ГЛАВА ПЕРВАЯ.

ПОД КОЖЕЙ ГОРОДА.

Фонарь на каске Егора качнулся, и тень от его плеча легла на мокрую стену тоннеля косой полосой, похожей на трещину. Я переступил через рельс, ощущая, как протектор берца скользнул по маслянистой плёнке на шпале, и машинально схватился за кабельный короб справа. Пальцы нащупали холодный металл, покрытый тонкой коркой ржавчины, и я выровнялся.

— Тише, — бросил Егор, не оборачиваясь. — Тут дренажка через три метра. Не навернись.

Он знал эти тоннели так, как я знал свой ноутбук. Каждый поворот, каждый технический проход, каждую нишу обслуживания. Два года он лазил по московской подземке, а я присоединился только в мае, когда он наконец перестал отмахиваться от моих просьб взять с собой.

Таня шла между нами. Я видел, как луч её налобника прыгает по стенам, выхватывая то переплетения силовых кабелей, то бетонные рёбра тюбингов, то ржавые потёки на своде. Она двигалась уверенно, ставила ноги точно в те же места, что и Егор, повторяя его шаг с задержкой в полсекунды. Привычка. Они ходили вместе уже больше года, и Таня давно перестала вздрагивать от гулкого эха, которое рождалось где-то впереди и накатывало тёплой волной вибрирующего воздуха.

Мы спустились через вентиляционную шахту по скобам на Чистых прудах около полуночи. Егор выбрал именно этот заход, потому что дежурный на ближайшей подстанции, по его словам, «нормальный мужик», а камеры на вентшахте не работали уже третий месяц. Октябрьская ночь снаружи пахла мокрой листвой и выхлопами, а здесь, в перегоне между «Чистыми прудами» и «Лубянкой», стоял свой, особый воздух, тёплый, тяжёлый, с привкусом железа, бетонной пыли и чего-то кислого, похожего на уксус. Этот запах не выветривался никогда. Он въедался в одежду, в волосы, оседая на языке.

Дренажная канавка, о которой предупредил Егор, оказалась полузасыпана щебнем. Тёмная вода лениво сочилась по дну, поблёскивая в свете фонарей. Я перешагнул через неё, стараясь не зацепить берцем край.

— Нормально? — спросила Таня, обернувшись.

Я кивнул. Потом сообразил, что в темноте кивок она вряд ли разглядит.

— Нормально.

Она улыбнулась. Я заметил это по тому, как сместились тени на её лице, когда свет моего фонаря мазнул по ней. У Тани вообще привычка улыбаться в ситуациях, где другие нервничали бы. Не бравада, не попытка казаться смелой. Скорее, какая-то внутренняя лёгкость, которую она умудрялась сохранять даже здесь, в кишках города, в третьем часу ночи.

Я немного завидовал Егору. Нет, не из-за Тани конкретно, а из-за того, что она ходила с ним. Что они делили это вместе. Аня никогда бы не полезла в вентшахту. Аня репетировала Баха по четыре часа в день, и её пальцы, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями, предназначались для грифа скрипки, а не для ржавых скоб и мокрых кабелей. Я не мог её за это винить. С тем же успехом она могла бы обижаться, что я не хочу разбирать с ней партитуры и слушать её объяснения про разницу между легато и деташе. Каждому своё. Но иногда, глядя, как Таня привычным жестом подтягивает лямку рюкзака и шагает в темноту за Егором, я чувствовал укол чего-то похожего на зависть. Или тоску. Не знаю даже.

Перегон между «Чистыми прудами» и «Лубянкой» тянулся чуть больше семисот метров. Мы прошли примерно половину, когда Егор остановился у технической ниши в правой стене и стянул рюкзак.

— Привал, — скомандовал он. — Пять минут. Антох, подсвети-ка сюда.

Я направил луч на стену. В нише стоял старый распределительный щит, покрытый толстым слоем пыли. Дверца висела на одной петле. Внутри темнели ряды рубильников, некоторые с оплавленными контактами. Егор присел на корточки, достал из кармана рации и проверил батарейку.

— Тань, у тебя вода?

— Держи.

Она протянула ему пластиковую бутылку. Егор отвинтил крышку, сделал два глотка, вернул. Потом посмотрел на меня.

— Как ощущения?

— В смысле?

— Ну, вообще. Ты же первый раз на этом участке.

— Нормальные ощущения. Тоннель как тоннель.

— Тоннель как тоннель, — повторил брат с усмешкой. — Философ.

Егор всегда подкалывал меня за немногословность. Ему казалось, что я просто стесняюсь, но дело в другом. Мне нравилось наблюдать. Слушать. Впитывать. Слова часто мешали этому процессу, особенно мои собственные.

Брат поднялся, отряхнул колени и жестом показал направление.

— Дальше по перегону до «Лубянки» метров триста. Но мы туда не пойдём. Справа через сто двадцать метров будет сбойка в служебный тоннель. Оттуда можно уйти вниз, на второй горизонт.

— Глубоко? — спросила Таня.

— Метров сорок от поверхности. Может, чуть больше.

— Д-2?

— Нет, не Д-2. Просто служебный. Там вентсистема, насосная, кабельный коллектор. Ничего секретного. Но красиво. Я там в прошлом году с Лёхой Жилиным лазил, покажу одну штуку.

При упоминании Жилина я насторожился. Лёха Жилин, в диггерских кругах просто Жила, считался одним из самых отмороженных сталкеров московской подземки. Ему перевалило за тридцать, и он лазил под землю лет с пятнадцати, и половина баек, которые ходили по форумам и телеграм-каналам, так или иначе были связаны с ним. Егор относился к нему с уважением, граничащим с благоговением, хотя никогда бы в этом не признался.

Мы двинулись дальше. Я считал шаги. Привычка, которую выработал за первые вылазки, считать шаги, запоминать повороты, отмечать ориентиры. Егор называл это паранойей. Я называл это здравым смыслом.

На сто четвёртом шаге справа действительно открылась сбойка. Узкий проём в стене, закрытый решётчатой дверью. Замок на двери отсутствовал. Вместо него кто-то намотал несколько витков алюминиевой проволоки.

Брат размотал проволоку за полминуты, оттянул дверь на себя. Петли скрипнули, звук прокатился по тоннелю и утонул в темноте. За дверью обнаружился узкий коридор с низким потолком, выложенный старым кафелем. Некоторые плитки отвалились и хрустели под ногами, как яичная скорлупа.

— Пригнитесь, — предупредил Егор. — Тут метр семьдесят до потолка, не больше.

Я наклонил голову. Каска с подбородочным ремнём чиркнула по какой-то трубе, и по спине прокатился гулкий удар, отдавшийся в зубах. Таня хихикнула.

— Не смешно, — буркнул я.

— Немного смешно, каланча, — возразила она.

Коридор тянулся метров двадцать и заканчивался крутой лестницей, уходящей вниз. Ступени бетонные, узкие, с металлическими уголками на краях. На стене рядом с верхней площадкой кто-то написал маркером: «Жила + Крот. 14.03.22». Я усмехнулся. Жилин и тут успел наследить.

Спускались осторожно. Ступени оказались мокрыми, местами покрытыми чем-то склизким, похожим на водоросли. Вода сочилась сверху, капала с потолка, и каждая капля, ударяясь о бетон, порождала звук, который в тишине подземелья казался оглушительным. Лестница сделала два поворота на сто восемьдесят градусов, и мы оказались на нижнем уровне.

Здесь стоял совсем другой воздух. Тяжёлый, влажный, с ощутимым давлением на барабанные перепонки. Температура поднялась градусов на пять по сравнению с тоннелем наверху. Я расстегнул куртку.

— Добро пожаловать на минус сорок, — объявил Егор.

Он обвёл лучом фонаря помещение. Мы стояли в просторном зале с арочным потолком. Стены выкрашены в тускло-зелёный цвет, краска местами вздулась пузырями и облупилась, обнажив серый бетон. Вдоль правой стены тянулись массивные трубы, обмотанные рваной стекловатой. Слева уходил широкий коридор, в котором терялся свет фонарей. Под ногами поблёскивала вода, тонкий слой, может, сантиметр-полтора.

— Ничего себе, — выдохнула Таня.

Она достала телефон и начала снимать. Егор поморщился.

— Тань, убери. Мы договаривались.

— Я для себя.

— Для себя тоже нет. Геолокация, метаданные, всё это дело. Сфоткаешь потом, где разрешу.

Она неохотно спрятала телефон с видом человека, у которого отняли любимую игрушку, но спорить не стала. Егор в таких вопросах не шёл на компромиссы. Правила безопасности он усвоил ещё в армии, и они намертво впечатались в его характер. Инструкции существуют не для того, чтобы их нарушать, а для того, чтобы потом не вытаскивали тебя за воротник из различныхх проблем.

Мы двинулись по коридору. Вода чавкала под ботинками. Луч моего фонаря выхватывал из темноты странные детали. Какой-то обрывок плаката на стене. Буквы расплылись до неузнаваемости. Крюк в потолке, на котором висел обрезок каната, металлический ящик с надписью «Комплект № 4» и выломанной крышкой.

— Егор, — позвал я. — Это какого года постройка?

— Пятидесятые, скорее всего. Может, конец сороковых. Тут при Сталине много чего нарыли. Половину потом забросили, когда деньги ушли на ракетную программу. Жила рассказывал, что где-то в этом районе, ближе к Мясницкой, его ребята нашли целый склад гражданской обороны. Противогазы в ящиках, плакаты, инструкции по дезактивации. Всё законсервировано, как будто вчера положили.

— И что они с этим сделали?

— А что с этим делать? Сфоткали, на форум выложили. Жила потом говорил, что через неделю туда кто-то пришёл и заварил вход. Может, совпадение. Может, нет.

— Ты думаешь, следят?

Егор пожал плечами. Я видел, как двинулись лямки рюкзака на его спине.

— Не думаю. Просто знаю, что аккуратность лишней не бывает.

Мы вошли в следующее помещение. Насосная. Два массивных насоса, обросших ржавчиной, стояли на бетонных постаментах, как памятники самим себе. Трубы от них уходили в стену и терялись. На полу валялись обрывки проводов, куски изоляции, пустая бутылка из-под «Балтики». Кто-то здесь побывал до нас и оставил следы своего присутствия.

Егор подошёл к дальнему насосу. Обошёл его, присел и посветил фонарём за постамент.

— Ага, — произнёс он удовлетворённо. — На месте.

— Что там? — спросила Таня.

— Иди сюда, посмотри.

Мы подошли. За постаментом, в узком пространстве между насосом и стеной, темнел проём. Не дверь, а именно проём, пробитый в бетоне, с неровными краями. Кто-то расширил его, отбив куски бетона зубилом или чем-то подобным. На полу у проёма белела кучка бетонной крошки.

— Жила нашёл это в прошлом году, — произнес Егор. — За стеной, я тебе покажу.

Он протиснулся в проём первым. Я услышал, как его ботинки шаркнули по бетону, потом тишина, а потом голос:

— Давайте за мной. Тут надо боком.

Таня пошла следующей. Я замыкал. Проём оказался чуть шире моих плеч. Рюкзак застрял, и пришлось снять его и протащить за собой в одной руке. По ту сторону стены открылось небольшое помещение, три на четыре метра примерно, с низким потолком и гладкими, непривычно плавными стенами. Пол сухой. Ни капли воды.

— Гляди, — повёл лучом по стенам брат.

Стены покрывала мозаика. Настоящая мозаика из цветного стекла, смальты, что ли. Синие, зелёные, золотистые фрагменты складывались в орнамент. Не рисунок, не сюжет, а именно орнамент, геометрический, сложный, с повторяющимися мотивами. Кое-где кусочки смальты выпали, оставив тёмные лунки в цементной основе, но в целом мозаика сохранилась удивительно хорошо.

— Это что? — спросила Таня.

— Никто не знает, — ответил Егор. — Жила думал, что тут планировали станцию, которую потом не достроили. Может, вестибюль какой-то, или вообще часть бункера. Но зачем в техническом помещении мозаика, вопрос.

Я провёл пальцами по стене. Смальта казалась тёплой на ощупь, хотя это, скорее всего, обманчивое ощущение после холодного бетона. Кусочки стекла сидели плотно, каждый размером с ноготь мизинца, подогнанные друг к другу с ювелирной точностью. Кто-то потратил на эту работу недели, может, месяцы. Потом помещение замуровали, и оно находилось здесь, в темноте, пока Жилин не выбил стену.

— Красиво, — проговорил я.

— Красиво, — согласился Егор. — Только никому не рассказывай. Жила прибьёт. Он хочет сам статью написать, с фотографиями, на английском. Говорит, иностранцам такое интересно.

— Я и не собирался.

— Знаю. Но на всякий случай.

Мы постояли ещё минуту, разглядывая мозаику. Таня всё-таки вытащила телефон и сделала несколько снимков, предварительно выключив геолокацию и показав Егору экран. Он кивнул, разрешив.

Я смотрел на орнамент и думал о человеке, который его создал. Работник, получивший задание. Или художник, которому предоставили стену и материал. Выкладывал кусочек за кусочком, в свете лампы, под землёй, в духоте. Знал ли он, что его работу замуруют? Или верил, что здесь когда-нибудь появятся люди, которые оценят?

Егор хлопнул меня по плечу.

— Ладно, пошли. Дальше покажу кое-что интересное. Тут коллектор рядом, можно по нему уйти в сторону Тверской.

Мы выбрались обратно через проём и двинулись дальше по коридору. Вода под ногами стала глубже, доходила до щиколоток. Температура снова поднялась. Я чувствовал, как под курткой на спине собирается пот.

— Егор, — окликнул я. — А Жила рассказывал про случай на Серпуховско-Тимирязевской?

— Какой именно?

— Когда они с Кротом нарвались на обходчиков.

Егор хмыкнул.

— Что за случай? — спросила Таня.

— О, это классика. Значит, дело в том, что у Жилы есть жёсткое правило: он никогда не ходит в незнакомый тоннель без разведки. Всегда сначала пробивает расписание техников, маршруты обходчиков, всё такое. А тут Крот, ну ты знаешь Крота…

— Не особо, — качнул головой я.

— Крот, Серёга Кротов, здоровый такой парень, бывший метростроевец. Он-то как раз и подбил Жилу пойти в перегон между «Бибирево» и «Алтуфьево» без подготовки. Говорит, мол, я там работал, знаю каждый метр, никого не будет, суббота, техническое окно. Жила повёлся. Спустились, прошли метров двести, и тут из-за поворота свет. Обходчик с фонарём. Один. Идёт навстречу.

— И что?

— Крот, как увидел свет, развернулся и рванул назад. Здоровый мужик, а побежал, как олимпийский спринтер. Жила остался стоять. Говорит, смысла бежать нет, обходчик уже увидел.

— И что дальше?

— Ну и всё. Обходчик подошёл, посмотрел на Жилу, на его каску, на фонарь, на рюкзак. И говорит: «Жилин, ты опять?» Оказалось, этот обходчик его знает, они уже пересекались раза три. Поговорили, мужик покурил, показал, куда лучше не ходить, потому что там кабели под напряжением. И отпустил. А Крот сидел наверху, у вентшахты, полчаса ждал, думал, что Жилу забрали.

Таня рассмеялась. Звук её смеха отразился от стен и рассыпался множественным эхом.

— А Жила потом на Крота обиделся? — спросила она.

— Не обиделся. Но две недели с ним не разговаривал. У Жилы это, считай, одно и то же.

Коридор вывел нас в кабельный коллектор. Высокий, метра два с половиной, с рядами кабельных полок по обеим стенам. Кабели, толстые и тонкие, тянулись в обоих направлениях, исчезая в темноте. Некоторые провисали между креплениями, другие натянуты, как струны. Пол здесь оказался сухим, покрытым слоем мелкой бетонной пыли, в которой отпечатывались наши следы.

Егор остановился и достал из кармана сложенный лист бумаги. Развернул, посветил на него. Схема, нарисованная от руки. Линии, обозначения, стрелки.

— Жилинская, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Он мне перерисовал кусок своей карты. Вот мы здесь, — ткнул пальцем. — Коллектор идёт параллельно Мясницкой, потом поворачивает к Тверской. Если пойдём прямо, через километр выйдем к развилке. Направо, к Охотному Ряду, налево к Тверской. Нам налево.

— Зачем нам к Тверской? — спросил я.

— Там есть выход в старый бункер связи. Пятидесятые годы, глубокого заложения. Жила говорил, что его рассекретили в девяностых, потом забросили. Сейчас формально закрыт, но входы никто не охраняет. Хочу глянуть.

Я не стал спрашивать зачем. Егор всегда хотел «глянуть». В этом заключалась суть того, чем мы занимались. Не поиск ценностей, не экстрим ради экстрима. Просто увидеть то, что скрыто. Заглянуть за занавес. Я понимал это стремление, потому что сам испытывал нечто похожее, только выражал иначе. Егор действовал, я наблюдал, таня следовала.

Мы пошли по коллектору. Идти стало гораздо легче. Сухой пол, ровные стены, никаких тебе неожиданностей под ногами. Фонари вырезали из темноты ровные конусы света, и в этих конусах медленно проплывали ряды кабелей, крепления, маркировочные таблички. На одной из табличек я прочитал: «Участок 7-К, обслуживание: цех № 3, Мосметро». Дата последней проверки: июнь 2019 года. Четыре года назад. Или три с лишним. Никому дела не оказалось.

— Егор, — заговорила Таня. — А расскажи про тот случай с затоплением. Ну, когда Димка чуть не утонул.

— Какой Димка? Димка Сова?

— Да.

— А, это.

Егор шёл впереди, не сбавляя шага. Его голос долетал ровно, без одышки.

— Это в прошлом году случилось, в марте. Сова полез в коллектор Неглинки один. Один, понимаешь? Без напарника. Март, снег тает, вода прибывает, а он полез.

— Зачем? — спросил я, хотя догадывался.

— Говорил, хочет снять видео для канала. У него тогда канал на ютубе только раскручиваться начал. Подписчики пошли, и он решил, что контент нужен позарез. Спустился в районе Трубной площади, пошёл вниз по течению. Всё нормально, вода по колено, течение слабое. Он снимает, комментирует, вообще расслабился. И тут, говорит, как будто кто-то открыл кран. Вода начала прибывать прямо на глазах. За пять минут с колена поднялась до пояса. Течение усилилось. Сову потащило.

— Господи, — выдохнула Таня, хотя наверняка слышала эту историю раньше.

— Он схватился за кабельную полку, подтянулся, вылез из воды. Сидел на полке, как обезьяна на ветке, два часа. Вода дошла ему до пят и остановилась. Потом начала уходить. Он дождался, пока спадёт, и вылез. Камеру утопил. Телефон утопил. Вышел на поверхность мокрый, замёрзший, без денег, без телефона, без документов. В три часа ночи. В марте. Поймал такси, попросил довезти до дома, обещал заплатить на месте. Таксист довёз, наверное, из жалости.

— И он потом опять полез?

— Через две недели.

Егор произнёс это таким тоном, в котором смешались осуждение и уважение в равных пропорциях. Я знал, что для него, человека, который в армии усвоил ценность правил и дисциплины, поведение Совы граничило с идиотизмом. Но сам факт, что Сова вернулся, что не испугался, что преодолел, вызывал в нём нечто вроде восхищения. Егор никогда бы не совершил такую глупость. Но тайно уважал тех, кто совершал.

Коллектор сделал плавный поворот. Я заметил, что кабели на полках стали тоньше и реже, а расстояние между креплениями увеличилось. Бетон стен изменил цвет, из серого став желтоватым, с прожилками, похожими на следы протечек. Мы уходили в более старую часть подземной инфраструктуры.

— Тут где-то должна быть развилка, — сверился со схемой брат. — Ага. Ещё метров пятьдесят.

Я чувствовал, как лёгкие привыкли к тяжёлому воздуху. Первые минут сорок под землёй каждый вдох требовал усилия, как будто воздух загустел и не хотел проходить в горло. Потом организм подстраивался, и дышалось уже почти нормально. Почти. Привкус железа на языке никуда не девался.

Развилка выглядела неожиданно цивильно. Этакая бетонная площадка, от которой расходились два коридора. На стене между ними висела металлическая табличка с облезшей краской: «Направо: участок 12-Д. Налево: участок 15-Б». Ниже кто-то нацарапал гвоздём: «Лево пиво».

— Остроумно, — прокомментировала Таня.

— Шутники, мать их так.

Мы свернули налево. Коридор стал уже, потолок ниже. Кабели исчезли, стены оголились. Голый бетон, кое-где с пятнами влаги, матово поблёскивавшими в свете фонарей. Пол наклонялся вперёд под ощутимым углом. Мы шли вниз.

— Глубже? — уточнил я.

— Немного. Бункер заложен ниже уровня метро. Так и планировали, чтобы даже прямое попадание не достало.

— Прямое попадание чего?

Егор обернулся. Свет его каски ударил мне в глаза, и я прищурился.

— Чего-чего. Атомной бомбы, Антох. Это ж пятидесятые. Бункеры строили на случай ядерной войны. Тут весь центр Москвы изрыт, как сыр. Метро глубокого заложения, бункеры, коллекторы, тоннели связи. Жила говорил, что есть уровни, о которых вообще никто не знает, кроме ФСО и пары генералов.

— Ну, это уже конспирология.

— Может. А может, и нет. Жила врать не будет. Он однажды наткнулся на дверь. Обычную стальную дверь в конце тоннеля, герметичную, с колесом задраивания, как на подводной лодке. Толкнул, дёрнул, ничего. Заперта. Через стену слышал гудение, какое-то оборудование работало. Действующее оборудование на глубине шестидесяти метров, в тоннеле, которого нет ни на одной карте.

Я промолчал. Конспирология или нет, но подземная Москва действительно хранила столько тайн, что хватило бы на целую библиотеку. Каждая вылазка приносила что-то новое. Надпись на стене, забытый инструмент, странный поворот, который не значился ни на одной схеме. Короче, да много чего.

Коридор закончился тяжёлой металлической дверью. Не такой, как описывал Жилин. Без колеса задраивания. Простая стальная дверь со штурвалом замка. Ржавчина покрывала её ровным слоем, придавая вид старинного щита. Егор надавил на штурвал. Тот не поддался. Он навалился сильнее, и я увидел, как напряглись мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев.

— Помочь? — предложил я.

— Давай.

Мы надавили вдвоём. Штурвал пошёл с протяжным скрежетом. Дверь качнулась и открылась внутрь, тяжело, нехотя, волоча по полу нижним краем. За ней обнаружился тамбур, совсем крошечное помещение два на два метра, с ещё одной дверью напротив. Между дверями на стене крепился щит с приборами. Стрелки на круглых циферблатах застыли на нулях.

— Шлюз, — пояснил брат. — Герметизация. На случай заражения.

Вторая дверь открылась легче. За ней оказался просторный зал, вытянутый прямоугольник, метров двадцать в длину и восемь в ширину. Потолок арочный, высокий, метра четыре. Стены покрыты кафелем, белым, местами пожелтевшим. Вдоль стен стояли металлические стеллажи, пустые. Посередине зала, два ряда бетонных столбов поддерживали свод. Пол выложен метлахской плиткой, коричневой с белым узором. Большая часть плитки уцелела, только в нескольких местах зияли провалы, из которых торчала арматура.

Здесь пахло иначе. Не железом и не бетонной пылью, а чем-то застарелым, сладковатым. Масло? Какая-то смазка? Я не мог определить.

— Вот это да, — протянула Таня.

Егор молча обходил зал, светя фонарём по сторонам. Я видел, как луч выхватывает из темноты фрагменты прошлого. Ржавый телефонный аппарат на стене, чёрный, с диском; кусок карты, прикнопленный к фанерному щиту; перевёрнутый стул с металлическими ножками. На дальней стене чернела ещё одна дверь, узкая, обитая чем-то вроде дерматина.

— Командный пункт, — произнёс Егор. — Или узел связи. Смотрите, вот тут, видите, на стене следы от креплений. Здесь стояли стойки с аппаратурой. Всё демонтировали, когда закрывали.

— А через ту дверь что? — я кивнул на дерматиновую дверь.

— Не знаю. Жила говорил, что не проверял. Времени не хватило.

Я подошёл к двери и потянул за ручку. Открылась почти без сопротивления. За ней обнаружился небольшой кабинет. Стол, привинченный к полу. На столе, толстый слой пыли и что-то ещё. Я наклонился и подул. Пыль поднялась облаком, и я закашлялся. Под ней обнаружилась газета. Пожелтевшая, ломкая, но читаемая. «Правда», 4 ноября 1962 года. Я взял её двумя пальцами, боясь, что рассыплется. Заголовок на первой полосе: «Мирное решение карибского кризиса». Ниже фотография: Хрущёв за столом, в окружении людей.

— Егор, — позвал я. — Иди сюда.

Он подошёл, посмотрел.

— Шестьдесят второй год. Карибский кризис. Ну, логично. Тогда бункеры приводили в боевую готовность. Наверное, кто-то сидел здесь и ждал. Потом кризис разрешился, все ушли, а газету забыли.

Я аккуратно положил газету обратно на стол. Шестьдесят один год она лежала здесь, в тишине и темноте, на глубине сорока с лишним метров под московскими улицами. Человек, который её читал, возможно, давно умер. А газета осталась. Свидетельство страха, который не сбылся, к счастью.

Мы провели в бункере около часа. Обошли все помещения, которые оказались открыты. Кроме командного зала и кабинета, нашли санузел с двумя унитазами и раковиной, которые не работали, разумеется. А ещё обнаружили кладовку со стеллажами (пустыми, если не считать нескольких банок из-под тушёнки, вскрытых и чисто вылизанных), и узкий коридор, который уводил куда-то дальше, но заканчивался завалом. Потолок обрушился, и бетонные обломки перекрыли проход.

Таня фотографировала, теперь уже с разрешения Егора. Он сам снимал на камеру GoPro, закреплённую на каске. Я просто ходил и смотрел. Трогал стены. Читал надписи. Запоминал.

В какой-то момент я присел на край бетонного столба и выключил фонарь. Просто хотел почувствовать темноту. Настоящую, абсолютную темноту, которой не бывает на поверхности. Город наверху никогда не спит, фонари, витрины, экраны, окна. А здесь, на глубине, стоит выключить фонарь, и темнота наваливается, как вода, заполняя всё пространство. Глаза открыты, но видишь точно то же, что с закрытыми. Ничего. Зрение становится бесполезным органом, и мозг начинает компенсировать, обостряя слух, обоняние, тактильные ощущения. Я слышал, как капает вода где-то далеко. Слышал шаги Тани в соседнем помещении. Слышал, как Егор бормочет что-то себе под нос, снимая на камеру.

И под всем этим, глубоко, на самом пороге восприятия, слышался тонкий, почти неразличимый гул. Не механический, не электрический, а какой-то органический. Как будто город наверху дышал, и его дыхание проникало сюда сквозь сорок метров земли, камня и бетона.

Я вновь включил фонарь.

— Ладно, — появился из дверного проёма брат и посмотрел на часы. — Половина третьего. Давайте ещё пройдём по коллектору в сторону Тверской, я хочу посмотреть один отвод, а потом начнём выбираться.

Мы вышли из бункера, закрыв за собой обе двери шлюза. Егор настоял на этом, сказав, что нечего оставлять после себя распахнутые двери, «мы же не вандалы какие-нибудь». Я улыбнулся. Вандалы, конечно, не лазают по заброшенным бункерам в три часа ночи.

Обратный путь по коридору показался короче. Так всегда бывает, когда незнакомая дорога растягивается, а знакомая сжимается. Мы вернулись к развилке и пошли дальше по левому коллектору, мимо таблички «Участок 15-Б», мимо нацарапанного «Лево пиво», в темноту.

Через пятнадцать минут Егор нашёл то, что искал, ответвление влево, закрытое решётчатой дверью без замка. За дверью, короткий тоннель, метров десять, и ещё одно помещение. Маленькое, с низким потолком, забитое какими-то ящиками. Деревянные, потемневшие, с трафаретными надписями.

— Это что? — подошла к ближайшему ящику Таня и попробовала поднять крышку.

Гвозди не поддались. Лишь слабо заскрипели, но держались.

— Жила говорил, что тут хранились запасы для бункера. Провизия, наверное. Или оборудование. Давайте не будем вскрывать, а оставим как есть.

— Почему?

— Потому что если вскроем и окажется, что там что-нибудь интересное, кто-нибудь обязательно сюда полезет и всё растащит. Пусть лежит. Не наше.

Я обошёл помещение по периметру. Ящиков насчитал двадцать шесть. Одинаковые, примерно полтора метра в длину, полметра в ширину и высоту. На каждом трафарет, номер, дата, буквенный код. Даты, 1958, 1959, 1960. Коды мне ничего не говорили. Егор сфотографировал несколько надписей и сказал, что покажет Жиле при встречи, может, тот разберётся.

Мы вернулись в коллектор и пошли дальше. Я начал чувствовать усталость. Не физическую, хотя ноги гудели, а ту особенную усталость, которую даёт постоянное напряжение внимания. Под землёй нельзя расслабляться. Каждый шаг, каждый поворот, каждая дверь, может преподнести сюрприз. Затопленный участок, обрыв пола, провод под напряжением. Мозг работал в режиме повышенной бдительности уже четыре часа, и это утомляло сильнее, чем ходьба.

— Время, — объявил Егор, снова глянув на часы. — Четыре тридцать. Надо выбираться. Скоро начнется движение технических составов, и пойдёт движуха.

— Где мы выйдем? — спросила Таня.

— Обратно к Чистым. Тем же маршрутом. Можно ещё через запасной выход у Лубянки, но там камеры работают, рисковать не хочу.

Мы развернулись. Обратный путь по коллектору прошёл в молчании. Все устали, и разговаривать не тянуло. Я шёл замыкающим и думал об Ане. Она сейчас спит в своей комнате, в квартире на Сокольниках. На стуле рядом с кроватью лежит скрипка в открытом футляре, Аня всегда оставляла его открытым, говорила, что инструменту нужно «дышать». Глупость, конечно. Утром встанет, выпьет кофе с молоком, сядет к пюпитру и начнёт с гамм. Она не знает, что я сейчас иду по кабельному коллектору на глубине сорока метров. Я не говорил ей о сегодняшней вылазке. Не потому, что скрывал. Просто знал, что она не одобрит, не из страха за меня, а из непонимания. Зачем? Зачем лезть под землю, в грязь, в темноту, рисковать нарваться на полицию или обвал, когда можно провести ночь нормально, поспать, почитать, послушать музыку? У неё свой мир, у меня свой. Эти миры соприкасались, иногда даже пересекались, но никогда не совпадали полностью.

Мы прошли развилку, свернули в коридор, ведущий к насосной. Вода стала мельче, потом исчезла совсем. По кафельному коридору с низким потолком пробирались пригнувшись, и на этот раз я не ударился каской, запомнив, где висит та труба.

В тоннеле перегона между «Лубянкой» и «Чистыми прудами» Егор остановился и прислушался. Тишина. Рельсы молчали. До запуска первых поездов оставалось минут сорок.

— Идём быстро, — скомандовал брат. — Не бежим, но быстро. Фонари на минимум, только под ноги. Разговоры потом.

Я кивнул в темноте, и понятное дело, никто моего жеста не заметил.

«Ладно. Осталось совсем чуть-чуть. Скоро буду дома. А поспать можно и на парах. Ничего страшного».

ГЛАВА ВТОРАЯ.

ЗЕМЛЯ СОДРОГНУЛАСЬ.

Мы по-прежнему шагали по шпалам. Я считал секунды. Двести тридцать секунд, и луч Егора упёрся в знакомую стену с кабельным коробом и техническим проходом к вентиляционной шахте.

— Стоп, — поднял руку брат.

Я остановился. Таня тоже. В тоннеле повисла привычная тишина, густая, обволакивающая, нарушаемая только далёким капаньем воды и нашим дыханием. Егор прислушивался. Его голова чуть наклонилась, как у собаки, уловившей звук за пределами человеческого слуха.

— Что? — шёпотом спросила Таня.

— Тихо.

Потом я тоже услышал. Даже не услышал, а почувствовал вибрацию. Лёгкую, едва заметную дрожь, прошедшую по рельсам, по стенам, по бетонному полу. Подошвы моих берц уловили её раньше, чем уши. Словно далеко, очень далеко, кто-то ударил в огромный барабан, и его гул прокатился сквозь толщу земли, утратив звук, но сохранив движение.

— Первый поезд? — предположил я.

Егор мотнул головой.

— Рано. Пять с чем-то. Поезда пойдут не раньше двадцати минут шестого.

— Тогда что это?

Он не ответил. Вибрация стихла. Секунду, две, три мы стояли неподвижно. Потом Егор выдохнул и опустил руку.

— Может, техники что-нибудь, — начала Таня.

Она не договорила.

Второй удар пришёл иначе. Не вибрация, а волна. Стены качнулись, и я увидел, как посыпалась бетонная крошка с потолка, белёсая пыль, закружившаяся в лучах наших фонарей. Рельс под моей ногой дёрнулся, словно по нему прошёл ток. Звук пришёл с запозданием, глухой, утробный рокот, ни на что не похожий. Не взрыв, не грохот. Скорее стон, прокатившийся по тоннелю от одного конца до другого. Воздух ударил в лицо, тёплый, пыльный, и тут же откатился назад.

Таня схватила Егора за руку. Я видел, как побелели её пальцы на его предплечье.

— Что за чёрт, — проговорил Егор.

Его голос остался ровным, но я заметил то, чего не заметила бы Таня, брат прижался спиной к стене. Не прислонился, а именно прижался, инстинктивно, всем телом, как учили в армии при обстреле. Его правая рука легла на ремень рюкзака и сжала его так, что ткань натянулась.

С потолка продолжала сыпаться пыль. Мелкая, сухая. Она оседала на плечах, на касках, забивалась в нос. Я чихнул. Звук моего чиха отразился от стен и показался неприлично громким в тишине, которая наступила после рокота.

— Землетрясение? — спросил я.

— В Москве? — поморщился брат. — Не бывает.

— А что тогда?

— Не знаю.

Он достал телефон. Экран осветил его лицо снизу, углубив морщину между бровями, которая появлялась у него, когда он сосредоточенно думал. Несколько секунд он смотрел на экран, затем убрал телефон.

— Связи нет.

— Совсем?

— Совсем. Ни сети, ни интернета. Впрочем, здесь и не ловило толком.

— У меня на поверхности ловило, — заметила Таня. — Когда мы спускались.

Я тоже проверил телефон. Значок сети отсутствовал. Экран показывал 05:09. Батарея сорок три процента.

— Ладно, — оттолкнулся от стены Егор. — Надо выбираться. Вентшахта рядом. Поднимемся, посмотрим, что происходит.

Мы прошли оставшиеся метры до технического прохода. Егор открыл дверь в вентшахту и посветил наверх. Колодец уходил вертикально, скобы блестели влагой. Всё как обычно. Но воздух, тянувший сверху, изменился. Обычно сквозняк в вентшахте нёс запах улицы, выхлопы, листву, дождевую сырость. Сейчас оттуда тянуло чем-то другим. Тяжёлым, горьковатым, с металлическим привкусом, который сразу лёг на язык и не хотел уходить.

Брат остановился у первой скобы и задрал голову. Потом потянул носом воздух. Ещё раз. Его лицо изменилось. Не испуг, нет. Что-то другое. Он как будто вспомнил нечто важное, давно забытое, и воспоминание оказалось неприятным.

— Подожди, — поставил он ногу обратно на пол. — Рюкзак.

Я не сразу понял, что он делает. Егор рывком стянул рюкзак с плеч, расстегнул верхний клапан и начал рыться внутри, выкладывая вещи на бетон. Фонарик, моток паракорда, аптечку, пакет с бутербродами, пауэрбанк. Потом извлёк небольшой жёлтый прибор, размером с крупный мобильный телефон, с маленьким экраном и кнопкой на боку.

— Дозиметр? — узнал я прибор.

Брат кивнул. Нажал кнопку. Экран зажёгся, мигнул, высветил цифры. Прибор тихо защёлкал, размеренно, как часы с секундной стрелкой.

Егор поднёс его к потоку воздуха из шахты. Щелчки участились. Не сильно, не как в фильмах, где дозиметр заходится истеричной трелью. Просто темп изменился. Вместо одного щелчка в секунду прибор стал выдавать три, четыре, пять. Брат смотрел на экран, и я видел, как свет дисплея отражается в его глазах, маленькими жёлтыми точками.

— Двести двадцать микрорентген, — прочитал он. — Нет. Растёт. Двести сорок. Двести шестьдесят.

— Это много? — звучал спокойно голос Тани, почти буднично, и именно это спокойствие выдавало, что она не понимает, не схватывает масштаб.

Егор медленно убрал прибор от потока воздуха. Щелчки замедлились. Он посмотрел на меня. Потом на Таню. Потом снова на меня.

— Наверх не поднимаемся, — произнёс он.

— Что?

— Наверх. Не. Поднимаемся.

Его голос стал другим. Не громче, не резче. Просто из него ушло всё лишнее. Интонации, оттенки, мягкость. Остался голый приказ, и я вспомнил, что Егор сержант запаса, и что этим голосом он в своё время командовал отделением.

— Егор, что происходит? — отпустила его руку Таня и отступила на полшага.

— Фон повышен. Значительно. Нам нужно уходить вниз. Глубже. Сейчас.

— Подожди, — поднял ладонь я. — Повышен фон. Авария на каком-нибудь предприятии? Утечка? Может, в Кучатовском что-то…

— Антон. Ты слышал удары?

— Слышал.

— Два удара. Земля тряслась. Фон растёт. Связи нет. Думай сам.

Я думал. Мозг выстраивал цепочку, звено за звеном, и каждое звено щёлкало, как тот дозиметр, становясь на место с тихой, жуткой неизбежностью. Удары. Вибрация. Воздушная волна в тоннеле. Запах сверху. Повышенный фон.

Мне показалось, что пол тоннеля накренился, хотя это, разумеется, иллюзия. Ноги ослабли. Я привалился к стене и почувствовал, как шершавый бетон упёрся в лопатки. Холодный, надёжный, неподвижный бетон.

— Ты хочешь сказать… — начал я.

— Я ничего не хочу сказать. Я хочу, чтобы мы ушли от этой шахты. Сейчас. Дальше будем разбираться.

— Егор, подожди, — шагнула к нему Таня. — Подожди. Ты думаешь, что это… что наверху…

— Тань, я не думаю. Я не знаю. Но фон двести шестьдесят микрорентген и растёт, и пока мы стоим здесь, мы получаем дозу. Давай уйдём от шахты, а потом поговорим. Хорошо?

Она посмотрела на него. Несколько секунд они глядели друг на друга, и я увидел, как между ними произошёл разговор без слов. Танины губы дрогнули, сжались, разжались. Егор чуть наклонил голову, едва заметно, и его взгляд смягчился на долю секунды. Потом он отвернулся.

— Идём обратно по перегону. К сбойке в служебный тоннель. Оттуда вниз, на нижний горизонт. Там глубина сорок метров, фон должен быть ниже. Двигаемся быстро. Фонари на максимум, смотрим под ноги. Антон замыкает. Пошли.

Мы пошли.

Я шёл последним и чувствовал за спиной тёмное дыхание вентшахты. Воздух оттуда тянул горьким, чужим, отравленным. Каждый вдох казался предательством. Лёгкие втягивали то, что тело умоляло не принимать, и я поймал себя на том, что стараюсь дышать реже и мельче, как будто это могло помочь.

Мысли скакали. Не складывались в последовательность, а метались, как мотыльки в свете фонаря. Аня. Где Аня? Дома, на Сокольниках. Пятый этаж. Пятый этаж обычного жилого дома, кирпичного, без подвала. Нет, подвал вроде есть, но обычный, с трубами и кладовками. Мама. Мама дома, в Медведково. Десятый этаж. Десятый этаж панельного дома. Отец же находился далеко, где-то на своей подлодке, на которой служил. АПЛ СН К-538 «Архангел», если мне не изменяла память.

Я не хотел думать дальше. Мозг подсовывал картинки, и я гнал их, одну за другой, как гонят назойливых мух. Не сейчас. Потом. Сначала идти. Сначала дойти.

Тоннель перегона между «Чистыми прудами» и «Лубянкой» тянулся в обе стороны, и мы шагали по нему обратно, к сбойке, через которую вошли несколько часов назад. Тогда это путешествие казалось приключением. Тогда мы искали мозаику из смальты и газеты шестидесятилетней давности. Тогда самой большой опасностью представлялся обходчик с фонарём.

Я считал шаги. Сто. Двести. Триста. На триста шестнадцатом Егор остановился у знакомой решётчатой двери с алюминиевой проволокой, которую он сам намотал час назад. Размотал снова, оттянул дверь.

— Внутрь. Быстро.

Мы нырнули в коридор с низким потолком. Кафель хрустел под ногами. Я пригнул голову, помня о трубе, и всё равно задел её каской, потому что шёл слишком быстро и не рассчитал. Удар отдался в зубах, но я не обратил внимания.

Лестница вниз. Мокрые ступени. Два поворота. Нижний уровень. Под ноги скользнула серая тень. Я ударил берцем попавшуюся крысу и та с визгом исчезла в темноте.

— Чёрт!

— Что там?

— Да так, ничего.

Здесь воздух стоял тот же, что и раньше, тёплый, тяжёлый, с давлением на перепонки. Никакого горького привкуса. Никакого металла на языке. Просто старый, застоявшийся воздух подземелья, в котором ничего не менялось десятилетиями.

Егор достал дозиметр и включил. Щелчки. Редкие, размеренные. Он посмотрел на экран.

— Двадцать два микрорентгена. Норма.

Он произнёс это слово, «норма», и я увидел, как его плечи опустились на сантиметр. Ровно на сантиметр. Для Егора это означало то же, что для другого человека означало бы сесть на пол и обхватить голову руками.

Таня прислонилась к стене и закрыла глаза. Её грудь вздымалась часто, неглубоко. На лбу блестела испарина. Она молчала, и это молчание казалось мне хуже любых слов, потому что Таня никогда не молчала. Она всегда говорила, комментировала, шутила, спрашивала, рассказывала. Молчащая Таня выглядела неправильно, как часы с остановившейся стрелкой.

— Что теперь? — спросил я.

Брат не ответил сразу. Он убрал дозиметр в карман, снял каску, провёл ладонью по коротким волосам. Потом надел каску обратно.

— Теперь мы стоим здесь и думаем, — произнёс он наконец.

— Думаешь, это то, о чём я думаю?

— Я не знаю, Антон. Я правда не знаю. Но мне не нравится совпадение. Удары, фон, связь. Если бы лопнула труба на каком-нибудь заводе, фон бы так не рос. И земля бы не тряслась.

— Может, взрыв газа?

— Два взрыва газа? С интервалом в минуту? С радиационным заражением?

Я замолчал. Он прав. Я цеплялся за объяснения, как утопающий за мусор, проплывающий мимо. Каждое объяснение разваливалось при первом же прикосновении логики.

— Может, — открыла глаза Таня, — может, это учения? Военные учения?

Егор посмотрел на неё. Не с жалостью, нет. С чем-то, похожим на благодарность, как будто она дала ему ещё одну соломинку, за которую можно ухватиться.

— Может, — ответил он. — Может, учения.

Мы все знали, что это не учения. Но произнести это вслух никто не решился. Слова обладают весом. Сказанное вслух становится реальным, а пока не сказано, остаётся предположением, допущением, ошибкой восприятия.

— Идём к бункеру, — решил Егор. — Тому, который нашёл Жила. Там стены толстые, герметичный шлюз. Подождём, пока фон наверху снизится. А потом поднимемся и разберёмся.

Мы двинулись по знакомому маршруту. Зал с арочным потолком, тускло-зелёные стены, трубы в стекловате. Вода под ногами, тонкий слой, чавкающая при каждом шаге. Насосная с ржавыми машинами и проёмом за постаментом. Егор первым протиснулся в проём, потом помог Тане, потом мне.

Мы стояли в помещении с мозаикой, и разноцветные кусочки смальты поблёскивали в свете фонарей, как драгоценные камни. Полчаса назад я любовался ими. Думал о художнике, который их выкладывал. Сейчас мозаика казалась чужой, далёкой, принадлежащей другому миру. Миру, в котором удары над головой оказывались поездами, а радиационный фон не поднимался выше нормы.

Егор снял рюкзак и сел прямо на пол. Таня опустилась рядом, прижавшись к нему боком. Я сел напротив, спиной к стене. Между нами лежало пространство, три метра бетонного пола, и в этом пространстве висел вопрос, который никто не задавал.

Минуту, а может, две мы сидели в тишине. Потом Таня тихо произнесла:

— Я хочу позвонить маме.

— Связи здесь нет, Тань.

— Я знаю. Но я хочу.

Она достала телефон. Экран осветил её лицо, и я увидел, что полоска бетонной пыли на её щеке размазалась. Таня набрала номер, поднесла телефон к уху. Тишина. Ни гудков, ни сообщения о недоступности сети. Просто тишина, как если бы она прижала к уху камень.

— Ничего, — прошептала она и опустила руку.

Я тоже достал телефон. 05:17. Сети нет. Последнее полученное сообщение, уведомление из новостного приложения, которое я смахнул, не дочитав. Я открыл его. По неподтверждённым данным, несколько крупных военных баз НАТО приведены в состояние повышенной боевой готовности…» Дальше текст обрывался, приложение не смогло загрузить полную статью.

Базы НАТО. Повышенная боевая готовность. Я читал эти слова и чувствовал, как они меняют смысл. Час назад они казались далёким шумом. Фоном. Белым шумом информационного потока, в котором каждый день кто-то кого-то предупреждал, грозил, осуждал, требовал. Сейчас эти слова встали перед глазами, как надпись на стене тоннеля, чёткая и недвусмысленная.

— Егор, — протянул я ему телефон. — Посмотри.

Он прочитал. Его лицо не изменилось. Совсем. Как будто он только что просмотрел прогноз погоды или расписание электричек. Только желваки на скулах обозначились резче.

— Когда это пришло?

— Перед тем как я спустился в метро, наверное.

— И ты не сказал.

— Я только что сам увидел.

Он вернул телефон. Потом встал, прошёлся по помещению, остановился у стены с мозаикой и положил на неё ладонь. Стоял так секунд десять. Потом повернулся.

— Хорошо. Допустим, это то, что мы думаем. Допустим, удар. По Москве. Или рядом с Москвой. Фон наверху повышен. Мы на глубине сорока метров. Здесь безопасно. Пока безопасно. Нам нужно дождаться, пока станет понятнее, и действовать по обстановке. Вода есть. Еда, немного, бутерброды и два батончика. Фонари заряжены. Рации есть, хотя здесь от них мало толку.

— Ты говоришь как командир, — заметил я.

— А кто должен говорить?

Я не нашёл ответа. Егор всегда становился командиром, когда ситуация выходила из-под контроля. Не потому, что рвался к власти, а потому, что кто-то должен, и он знал, что справится лучше других. В армии он усвоил простую вещь: паника убивает быстрее пули. И сейчас он делал то, что умел лучше всего: ставил задачу, определял приоритеты, отсекал лишнее.

Я поймал себя на странном ощущении. Отстранённости. Как будто всё происходящее случалось не со мной, а с кем-то другим, а я наблюдал со стороны, сквозь толстое стекло. Звуки приходили чуть приглушёнными, краски казались чуть бледнее, время текло чуть медленнее. Я знал это состояние. Психологи называют его диссоциацией, защитная реакция психики, когда реальность оказывается слишком тяжёлой, чтобы принять её целиком. Мозг отодвигает её на расстояние вытянутой руки и говорит: «Смотри, но не трогай. Пока не трогай».

«Аня».

Мысль о ней прорвала стеклянную стену, как камень. Аня. Сокольники. Пятый этаж. Футляр со скрипкой на стуле. Чакона Баха. «Хочу тебе сыграть при встрече».

Где она сейчас? Если удар пришёлся по центру, то Сокольники далеко, километров пять, может шесть. Но далеко ли это для ядерного оружия? Я не знал. Не имел представления. Всё, что я знал о ядерных ударах, сводилось к школьным урокам ОБЖ, которые казались анахронизмом, реликтом холодной войны, таким же мёртвым, как газета «Правда» от шестьдесят второго года, которая лежала на столе в кабинете за стеной.

Только газета ожила. Кризис, которого не случилось тогда, случился сейчас. И я сидел в бункере, построенном для того кризиса, во время этого.

Мама. Медведково. Десятый этаж. Далеко от центра, двенадцать километров, может, больше. Панельный дом. Окна на юг. Если вспышка…

Я закрыл глаза и сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль маленькая, острая, реальная. Она вернула меня. Стеклянная стена встала на место.

— Егор, — проговорил я. — Мы не можем тут просто сидеть.

— Я знаю.

— Надо идти к метро. К станции. Если что-то произошло наверху, люди побегут в метро. Там должна быть информация. Хоть какая-то.

— Я об этом думаю.

— И?

— И я думаю, что ты прав. Но сначала хочу проверить фон в тоннеле наверху. Если он вырос, идти придётся по нижнему горизонту. По коллектору. Дальше, дольше, но безопаснее.

Он замолчал. Потом добавил, тише:

— И если наверху действительно то, что мы думаем, станция метро глубокого заложения, единственное место, где можно переждать. «Чистые пруды», глубина тридцать пять метров. «Лубянка», двадцать четыре. Лучше на «Чистые».

— Тогда пойдём.

— Пойдём, — согласился он. — Тань, ты как?

Таня сидела, обхватив колени руками. Её фонарь светил в стену, высвечивая фрагмент мозаики, синие и золотые осколки, сложенные в подобие звезды. Она подняла голову.

— Нормально, наверное, — произнесла она, и голос не дрогнул. — Идём.

Мы выбрались из мозаичного помещения. Прошли насосную. Вышли в зал с арочным потолком. Егор свернул не к лестнице наверх, а в противоположную сторону, в широкий коридор, который мы раньше не исследовали.

— Этот коллектор должен идти параллельно тоннелю метро, — пояснил он на ходу. — По схеме, он соединяется с коммуникациями станции «Чистые пруды» где-то в районе вентиляционного узла. Если повезёт, выйдем прямо к станции, не поднимаясь на уровень путей.

Коридор оказался уже тот, по которым мы ходили раньше. Потолок низкий, стены сырые, под ногами вода, в некоторых местах по щиколотку. Трубы теплоснабжения тянулись вдоль правой стены, и от них шёл жар, ощутимый даже через одежду. Кабели на левой стене выглядели новее, чем те, что мы видели в верхнем коллекторе. Изоляция целая, крепления блестят.

Мы шли быстро. Не бежали, Егор не позволял бежать под землёй, слишком велик риск споткнуться, упасть, что-нибудь себе сломать. Но шаг выдерживал энергичный, и я чувствовал, как пульс ускоряется. Не от нагрузки, а от чего-то другого. От понимания, что наверху случилось нечто необратимое, страшное, и что каждая минута здесь, в безопасности, означает минуту неведения о тех, кто остался на поверхности.

Коридор сделал поворот. Потом ещё один. Потом разветвился, и Егор остановился, сверяясь со схемой. Я стоял рядом и смотрел на линии, нарисованные карандашом на мятом листе бумаги, и думал о том, что жизнь свелась к этому клочку бумаги, к этим карандашным линиям, к знаниям одного человека о лабиринте под городом.

— Направо, — решил брат.

Мы свернули. Коридор стал шире, потолок поднялся. Трубы ушли куда-то в стену, и стало холоднее. Наши шаги отдавались гулким эхом, и к этому эху примешивался другой звук, глухой, ритмичный стук. Не наш. Чужой.

Егор остановился и поднял руку. Мы замерли.

Стук приближался. Шаги. Чьи-то шаги, быстрые, уверенные, идущие навстречу. И голоса. Тихие, неразборчивые, сливающиеся с эхом.

Брат выключил фонарь. Таня и я сделали то же самое. Темнота. Абсолютная, знакомая. И в этой темноте, впереди, качнулось пятно света.

«Кто это?»

Егор шагнул вперёд, заслоняя Таню.

Свет ударил нам в глаза.

— Стой! — раздался голос из темноты, хриплый, резкий. — Кто здесь?

Секунда. Я не дышал. Потом Егор включил свой фонарь и направил его вперёд. Не в глаза, а чуть ниже, на грудь стоящего перед нами человека. Грудь в тёмной куртке, поверх неё обвязка с карабинами. Руки жилистые, крепкие, одна держит фонарь, другая, нож.

— Жила? — спросил Егор.

Пауза. Луч фонаря дрогнул, опустился, перестал слепить.

— Егор? Мать твою. Егор.

Лёха Жилин стоял в трёх метрах от нас. Коротко стриженный, сухой, с лицом, которое казалось вырубленным из чего-то твёрдого. Скулы, челюсть, надбровные дуги, всё углы и плоскости. За ним маячила массивная фигура Крота, Серёги Кротова, широкоплечего, на голову выше Жилы, с каской набекрень и чёрными от грязи руками.

Жилин опустил нож.

— Ты какого хрена тут делаешь? — спросил он, и в его голосе смешались облегчение и злость в пропорции, которую я не смог определить.

— Лазили. По твоей схеме. А вы?

— Мы тоже лазили. В коллекторе за Тверской.

Жилин посветил на Таню, на меня.

— Это кто? Твои?

— Брат Антон. Таня, моя девушка.

Лёха кивнул, мельком, не разглядывая. Его взгляд вернулся к Егору.

— Вы слышали?

— Слышали. Два удара. Фон наверху двести шестьдесят и рос, когда мы замеряли.

— Триста восемьдесят, — отрезал Жилин. — Мы замеряли у шахты, ближе к Тверской. Пятнадцать минут назад. И растёт, Егор. Сильно растёт.

Он помолчал. Потом произнёс слова, которые я ждал и которых боялся.

— Ядерный удар. По Москве. Как минимум два заряда. Может, больше.

Тишина.

Я слышал, как капает вода где-то за стеной. Слышал дыхание Крота, тяжёлое, с присвистом. Слышал, как тикают часы Егора, механические, которые он носил с армии. И больше ничего. Мир сузился до этих звуков, до этого круга света, до пяти человек в бетонном коридоре на глубине сорока метров.

Я открыл рот и не смог произнести ни слова. Горло перехватило. Не спазм, не комок, а что-то другое, как будто мышцы гортани забыли, как работать, как пропускать воздух, как формировать звуки. Я стоял с открытым ртом, и мир вокруг меня тихо и неотвратимо менялся, перетекая из одного состояния в другое, из «до» в «после», и я чувствовал этот переход каждой клеткой тела.

Таня вцепилась в Егора. Не схватила за руку, не обняла, а именно вцепилась, как вцепляются в край обрыва. Обеими руками, пальцы белые, костяшки выпирают. Егор стоял, не шевелясь, и его лицо напоминало маску. Ни одного движения, ни одной эмоции. Маска, за которой что-то происходило, что-то огромное и разрушительное, но наружу не проникало ничего.

— Откуда ты знаешь? — вернулся мой голос, сиплый, чужой. — Что это именно ядерный удар?

Жилин посмотрел на меня. Его глаза, серые, с сеткой красных прожилок от усталости, не мигали.

— Фон. Характер ударов. Воздушная волна по тоннелям. У меня пыль из вентшахты полетела с такой силой, что сбила каску. Это ударная волна, пацан. Не газ и не землетрясение. Плюс перед спуском, около одиннадцати вечера, я смотрел новости. Ситуация обострялась весь последний месяц. Я не думал, что дойдёт до этого, но…

Он не закончил. Крот за его спиной сделал шаг вперёд и заговорил, и его голос, низкий, гудящий, как труба, заполнил коридор:

— Жила, может, не надо сейчас? Может, потом разберёмся? Идти надо.

— Куда? — спросила Таня.

Голос её звучал ровно, и я поразился этому. Минуту назад она вцепилась в Егора, как в последнюю опору, а сейчас задаёт вопрос спокойно, по-деловому, как на совещании.

— К станции метро, — ответил Жилин. — «Чистые пруды» отсюда ближе всего. Если наверху произошло то, что я думаю, люди побегут в метро. Станции глубокого заложения, единственное массовое убежище в городе. Там должны закрыть гермозатворы, включить систему вентиляции с фильтрацией. Там должен быть персонал, информация, какая-нибудь связь.

— Должен, — повторил Егор, и в этом слове я услышал сомнение.

— Должен, — подтвердил Жилин, не уловив или проигнорировав интонацию. — Метро проектировали как убежище. Сталинские станции, глубокого заложения, рассчитаны на прямое попадание. Гермозатворы, ФВУ, автономные системы. Всё это есть. Вопрос, работает ли оно после стольких лет без обслуживания.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы гермозатворы закрывали? — спросил я.

— Лично? Нет. На учениях закрывали, лет десять назад.

Жилин прикусил губу.

— Ладно. Хватит болтать. Пошли.

Мы двинулись дальше по коллектору. Теперь Жилин шёл первым. Он двигался по этим тоннелям так, как обычный человек двигается по собственной квартире, не глядя, не задумываясь. Каждый поворот впечатан в мышечную память. Крот шагал за ним, потом Егор с Таней, я замыкающим. Порядок определился сам, без обсуждений.

Я смотрел в спину Крота и думал. Не о конкретном, а обо всём сразу. Мысли наслаивались друг на друга, как тектонические плиты, давили, тёрлись, и я не мог отделить одну от другой.

Аня, наверное, проснулась от ударов. Если проснулась. Если удар пришёлся далеко, она могла принять его за гром. Подумать: гроза в октябре, бывает. Повернуться на другой бок. Или проснуться от тряски, от грохота, от вспышки за окном…

«Нет. Не думать об этом. Не сейчас».

Мама. Звонила мне вечером. «Позвони, когда увидишь. Не важно во сколько». Что она хотела сказать? Просто волновалась? Или слышала новости, те самые новости о базах НАТО, и хотела предупредить? Вряд ли. Мама не следила за политикой, но у неё работал телевизор, постоянно, фоном, как привычка, оставшаяся от бабушки. Могла услышать.

«Не думать. Идти».

Коллектор вывел нас к узлу, где сходились несколько тоннелей. Бетонная площадка, от которой расходились четыре коридора, как лучи звезды. На стене висела старая схема коммуникаций под пожелтевшим оргстеклом. Жилин даже не взглянул на неё.

— Прямо, — скомандовал он. — Через двести метров будет переход в вентиляционный канал станции.

Двести метров. Я считал шаги. Двести тринадцать шагов. Мои ноги делали шаг чуть короче, чем обычные метры. Коридор закончился металлической дверью, покрашенной в серый цвет. На двери, табличка: «Вентиляционный узел № 3. Ст. „Чистые пруды“. Посторонним вход воспрещён».

Жилин потянул ручку. Дверь не поддалась.

— Крот, — позвал он.

Кротов подошёл, обхватил ручку обеими руками, упёрся ногой в косяк. Мышцы на его шее вздулись. Раздался скрежет, потом треск, потом дверь распахнулась, вырвав из косяка задвижку вместе с куском металла.

За дверью открылся небольшой зал с вентиляционными установками. Огромные короба воздуховодов уходили в потолок, покрытые толстым слоем пыли. Гудение, низкое, мерное, доносилось откуда-то из глубины. Что-то работало.

— Фильтрация, — произнёс Жилин, прислушиваясь. — ФВУ включили. Значит, кто-то наверху в курсе. Значит, станция функционирует.

Мы прошли через зал к ещё одной двери, на этот раз незапертой. За ней, лестница, ведущая вверх. Десять ступеней, площадка, ещё десять, ещё площадка. Потом коридор, ярко освещённый, и я зажмурился после часов в полутьме. Лампы дневного света на потолке гудели и мигали, но работали. Стены выложены бежевым кафелем. Пол из серого камня. Обычный служебный коридор московского метро, каких тысячи.

Потом до нас донёсся звук. Голоса. Не два, не три, а десятки. Сотни. Неразборчивый, сплошной гул, похожий на шум моря. Он нарастал по мере того, как мы шли по коридору, и к тому моменту, когда Жилин остановился у последней двери, гул превратился в стену звука, плотную, осязаемую, давящую на грудь.

Лёха открыл дверь. И мы вышли на станцию «Чистые пруды». И я увидел.

Станция, которую я знал как просторный зал с колоннами и сводчатым потолком, исчезла. Вместо неё передо мной развернулось нечто иное, живое, подвижное, стонущее существо, состоящее из сотен человеческих тел. Люди стояли, сидели, лежали на полу. Заполняли платформу от края до края, теснились у колонн, жались к стенам. Лавки, все до единой, заняты. Проходы между колоннами забиты так, что пройти можно, лишь протискиваясь боком.

Освещение работало, но тускло, на треть мощности. Часть ламп погасла, и полумрак лежал на лицах неровными пятнами. В этом свете люди выглядели одинаково. Какие-то серые, размытые, как фотографии, снятые не в фокусе. Но стоило задержать взгляд, и детали проступали, острые, невыносимые в своей конкретности.

Женщина у ближайшей колонны, в наспех накинутом пальто поверх ночной рубашки. Босые ноги на каменном полу, синеватые от холода. Рядом ребёнок, мальчик лет шести, в пижаме с динозаврами, прижимающий к груди плюшевого медведя. Глаза у него сухие, широко открытые, неподвижные. Он не плакал. Смотрел прямо перед собой, в одну точку, и его пальцы механически мяли ухо игрушки.

Мужчина в деловом костюме, с расстёгнутым галстуком и пятном крови на лбу, сидел на полу, привалившись к стене. Из кармана его пиджака торчал телефон с разбитым экраном. Он держал в руке бутылку воды, но не пил, а просто держал, как будто забыл, для чего она.

Пожилая пара на лавке. Он обнимал её за плечи, она уткнулась лицом ему в грудь. Их тела покачивались в такт, вперёд-назад, вперёд-назад, в ритме, который я не сразу распознал как беззвучные рыдания.

Группа молодых людей, человек пять-шесть, стояла кружком у колонны. Один из них говорил что-то, быстро, захлёбываясь словами, жестикулируя. Остальные слушали, и на их лицах читалось выражение, которое я не мог назвать ни страхом, ни гневом, ни отчаянием. Что-то среднее. Что-то, для чего, может быть, ещё не придумали слова.

Голоса сливались в единый гул, и из этого гула, как обломки из мутной воды, выплывали отдельные фразы, обрывки, осколки.

«…НАТО, я слышал, НАТО…»

«…куда звонить, никуда не дозвониться…»

«…говорят, центр весь…»

«…Таганка, на Таганке обвалилось…»

«…нет, не Таганка, это на кольцевой, какая-то станция…»

«…дети, у меня дети дома остались…»

Последний голос, женский, высокий, срывающийся, прорезал гул, как лезвие. Я непроизвольно повернулся на звук. Женщина стояла у закрытых дверей эскалаторного зала и колотила по ним кулаками. Двери, массивные, стальные, не шевелились. Рядом стоял мужчина в форме метрополитена, работник станции, и держал её за плечи, пытаясь оттащить.

— Нельзя наверх, — повторял он. — Нельзя. Опасно.

— У меня дети! У меня дети дома! Пустите!

Она вырвалась и снова ударила по двери. Звук металла разнёсся по станции, и несколько человек обернулись, но тут же отвернулись, вернувшись к собственному горю.

Я стоял и смотрел. Ноги не двигались. Мозг принимал информацию, как камера, кадр за кадром, без эмоций, без оценки. Записывал. Архивировал. Потом, когда-нибудь, я обработаю эти кадры и пойму, что чувствовал. Сейчас я ничего не чувствовал. Стеклянная стена стояла, и за ней всё это происходило, как на экране.

Егор взял меня за локоть.

— Антон. Ты здесь?

— Здесь.

— Держись рядом. Не отходи.

Я кивнул.

Мы двинулись вдоль платформы, держась стены. Жилин впереди, Крот расчищал путь одним своим присутствием. Люди инстинктивно отступали, когда его массивная фигура надвигалась на них. За Кротом шёл Егор с Таней, за ними я.

Люди не обращали на нас внимания. Пятеро в грязных куртках, с касками и рюкзаками. Мы ничем не отличались от остальных. Все здесь выглядели растерянными, помятыми, вырванными из нормальной жизни.

Гермозатворы. Я заметил их не сразу. Массивные стальные конструкции в тоннелях по обе стороны станции, перекрывающие путь. Закрыты. Я видел только край ближайшего затвора, серая сталь, толщиной сантиметров тридцать, с рёбрами жёсткости и массивными петлями. Перегон перекрыт. Станция стала замкнутым пространством, капсулой, отрезанной от остального мира.

Аварийное освещение мерцало. Обычные станционные лампы не горели, а работали только маленькие плафоны вдоль потолка, дававшие мутный желтоватый свет. В этом свете мраморные колонны казались восковыми, а лица людей, маслянистыми, нереальными.

По громкой связи что-то объявили, но динамики хрипели так, что разобрать удалось лишь обрывки: «…оставайтесь на… …паники… …информация…» Потом динамик щёлкнул и замолчал.

— Информации у них нет, — произнёс Жилин, ни к кому конкретно не обращаясь. — Связь накрылась. Электромагнитный импульс. Вся электроника на поверхности мертва.

— А метро работает, — заметил Егор.

— Метро под землёй. Экранировано. Но поверхностные системы связи, телефония, интернет, радио, всё посыпалось. Может, военные частоты уцелели. Может, нет.

Крот нашёл свободный участок стены рядом с техническим помещением, и мы остановились. Сели на пол, прижавшись спинами к холодному кафелю. Рюкзаки сложили в кучу. Жилин достал из своего флягу с водой, сделал глоток, передал Кроту.

Я сидел и смотрел на станцию. На людей. На их лица. До конца всё ещё не верилось в происходящее. Всё казалось фильмом, дурным сном.

Рядом с нами, метрах в трёх, сидела семья. Мужчина, женщина и двое детей-подростков, мальчик и девочка. Все четверо в верхней одежде, успели одеться. Мужчина тихо разговаривал с женой, наклонившись к её уху. Она кивала. Мальчик, лет тринадцати-четырнадцати, смотрел в телефон. Экран светился, но надпись «Нет сети» виднелась даже с моего места. Он всё равно листал что-то, может, фотографии, может, скачанные страницы. Девочка, помладше, лет одиннадцати, спала, положив голову матери на колени. Спала по-настоящему, с открытым ртом, с расслабленными руками.

«Детская психика, — подумал я. — Защитный механизм. Когда мир рушится, лучшее, что можно сделать, это уснуть».

Я завидовал ей.

— Как думаешь, сколько здесь людей? — спросил я Егора.

Он окинул станцию взглядом.

— Тысяча. Может, полторы. Трудно сказать. Они всё ещё прибывают.

Действительно, со стороны вестибюля, откуда-то из служебных проходов, продолжали появляться люди. По одному, по двое, маленькими группами. Некоторые в одежде, другие в том, в чём спали. Женщина в халате и домашних тапочках. Мужчина в спортивных штанах и зимней куртке, надетой на голое тело. Старик с палкой, медленно, шаркая, пробирающийся к лавке.

Кто-то их впускал. Значит, не все входы закрыты. Или открывали ненадолго, чтобы пропустить людей. Я не знал, как это работает, и мне казалось, что никто здесь не знал.

Слухи расходились по станции, как волны по воде. Каждый нёс свой фрагмент, услышанный, додуманный, искажённый, и передавал дальше.

«…говорят, трубы прорвало на „Сухаревской“, кипяток хлынул…»

Голос мужчины слева, полного, лысого, в кожаной куртке. Он рассказывал группе людей, и те слушали, открыв рты.

«…нет, не трубы, станция обвалилась, „Сухаревская“ обвалилась…»

Женский голос, перебивающий.

«…не „Сухаревская“, а „Красные Ворота“, там неглубоко, вот и обвалилась…»

Ещё один голос.

Я слушал и не мог определить, что правда, а что паника. Всё смешивалось. Факты, домыслы, страхи, всё перемалывалось в единую кашу и выплёскивалось из десятков ртов одновременно.

«…американцы, это точно американцы…»

«…НАТО, говорят…»

«…а может, не по Москве, может, по области, по военным базам…»

«…по Москве, точно по Москве, я видел вспышку, я на верхнем этаже живу, на двадцать втором, я видел…»

Мужчина, сказавший это, молодой, в очках с треснувшей дужкой, сидел у колонны и держал на коленях рюкзак, такой же, как у нас, туристический. Его руки дрожали. Он сжал их в замок, но дрожь не унималась, переходила на предплечья, на плечи, как будто внутри него работал маленький мотор.

— Вспышку, — повторил Жилин, подавшись вперёд. — Где? В какую сторону?

Мужчина в очках поднял голову.

— Что?

— Вспышку. Ты сказал, что видел вспышку. В какую сторону от твоего дома?

— Я… на юг. Или на юго-запад. Не знаю точно. Она осветила всё. Как будто солнце зажгли. Потом стекло полетело. Окна все вылетели. Я упал. Потом тряхнуло. Я схватил рюкзак и побежал вниз по лестнице. Лифт не работал. Побежал сюда.

— Сколько времени прошло между вспышкой и тряской?

— Не знаю. Секунды. Пять секунд? Десять? Я не считал.

Жилин откинулся назад. Посмотрел на Егора. Тот встретил его взгляд, и между ними произошёл молчаливый обмен, который я не до конца расшифровал, но уловил главное. Лёха вычислял. Расстояние, мощность, направление.

— Юго-запад от центра, — пробормотал Жилин. — Пять секунд задержки. Полтора-два километра до эпицентра. Может быть, по Кремлю. Может, по Генштабу. Или по Министерству обороны.

Я закрыл глаза. Кремль. Генштаб. Министерство обороны. Слова из учебника истории, из выпусков новостей, из другой реальности. Теперь эти слова означали что-то конкретное. Точку на карте, в которую ударило нечто такое, о чём я раньше читал только в книгах.

— Егор, — проговорил я, не открывая глаз. — Аня.

— Знаю.

— Сокольники от центра далеко.

— Пять километров.

— Этого хватит?

Он не ответил. Я открыл глаза и посмотрел на него. Его лицо ничего не выражало. Маска. Та же маска, которую он надел в тоннеле и с тех пор не снимал. Но я видел его глаза, и в них, на самом дне, плескалось нечто такое, от чего мне захотелось отвернуться.

— Антон, — произнёс он тихо. — Мы не знаем. Мы ничего не знаем. Давай не будем гадать. Давай доживём до момента, когда появится информация, и тогда будем думать.

— А мама?

— Медведково, двенадцать километров. Там… должно быть лучше. Панельные дома крепче, чем кажутся. Должна быть цела.

«Должна». Он повторил это слово, и оно повисло между нами, как мост без опор.

Таня сидела, обхватив колени, и раскачивалась, чуть-чуть, едва заметно. Её губы шевелились, но я не мог разобрать слов. Может, молилась. Может, повторяла чьё-то имя. Может, считала.

— Жила, — повернулся к Жилину брат. — Что дальше?

— Дальше ждём. Куда идти, не ясно. Наверх нельзя. Если ударили по центру, фон на поверхности сейчас такой, что десять минут на улице, и можно не беспокоиться о пенсии. Здесь глубоко, защита есть. Будем ждать, пока появится информация. Может, персонал метро свяжется с кем-то. Может, военные придут.

— А если не придут?

— Тогда будем думать сами. Но это потом. Сейчас главное, не паниковать и не совершать глупостей.

Крот молчал всё это время. Сидел, привалившись к стене, и его огромные руки лежали на коленях. На его лице не читалось ни страха, ни отчаяния. Скорее, сосредоточенность. Бывший метростроевец, он провёл под землёй столько лет, что, возможно, чувствовал себя здесь привычнее, чем на поверхности.

Я достал телефон. 05:47. Батарея тридцать восемь процентов. Сети нет. Открыл фотоплёнку. Последние снимки, вчерашний закат с балкона. Аня с чашкой кофе в кафе на Покровке, смеётся, волосы закрывают половину лица. Скриншот расписания занятий. Фото ботинок, которые я хотел заказать в интернете. Фрагменты прежней жизни. Обломки.

Я листал фотографии и понимал, что держу в руках музей. Всё, что на этих снимках, закаты, кофе, расписания, ботинки, всё это принадлежало миру, которого больше нет. Мир «до». Триста восемьдесят микрорентген провели черту, и теперь существовал только мир «после».

Я убрал телефон и прижался затылком к стене. Закрыл глаза. Голоса станции обтекали меня, как поток обтекает камень. Я слышал их, но не вслушивался. Плач. Голоса. Шёпот. Всхлипы ребёнка. Чей-то кашель. Чей-то смех, короткий, истеричный, оборвавшийся тут же. Шарканье ног по каменному полу.

Мне хотелось снова оказаться в том тоннеле, в темноте, в тишине. Там всё просто. Шпалы, рельсы, бетон. Там нет лиц. Нет босых ног на холодном полу. Нет мальчика с плюшевым медведем. Нет женщины, бьющейся в стальные двери. Там нет мыслей об Ане.

Егор тронул меня за плечо.

— Антон. Не уходи.

— Я здесь.

— Будь здесь. Слышишь?

— Слышу.

Я открыл глаза. Станция «Чистые пруды» гудела, стонала, дышала сотнями ртов. Аварийные лампы мигали. Гермозатвор в тоннеле блестел тускло, как панцирь жука. По ту сторону затвора лежал мир, в который мы не могли вернуться.

Мы сидели у стены, пятеро, плечом к плечу. Егор, Таня, Жилин, Крот и я. На нас никто не смотрел. Каждый здесь нёс свой груз, и чужой ему не интересен. Тысяча человек под землёй, каждый сам по себе и все вместе, в одном пространстве, в одном страхе, в одном неведении.

Я думал о газете «Правда» от четвёртого ноября 1962 года. О заголовке: «Мирное решение карибского кризиса». Тот кризис разрешился. Кто-то сидел в этом же бункере и ждал, и потом поднялся наверх, и мир остался прежним, и газету оставили на столе, потому что она стала не нужна. Потому что страх не оправдался.

Эта газета пролежала шестьдесят один год. Потом пришли мы. А потом пришло то, чего тогда не случилось.

Динамик на потолке щёлкнул. Захрипел. Голос, мужской, усталый, прерывающийся помехами, произнёс:

— Внимание. Просьба сохранять спокойствие. Подъём на поверхность временно невозможен. Повторяю: подъём на поверхность временно невозможен. Информация уточняется. Оставайтесь на местах. Персонал станции работает.

Динамик замолчал.

«Временно невозможен». «Информация уточняется». Слова-заглушки. Слова-пустышки. За ними не стояло ничего, кроме признания: мы тоже не знаем.

Женщина у дверей эскалаторного зала перестала стучать. Она сидела на полу, прислонившись к стальной створке, и обнимала себя за плечи. Работник метро присел рядом с ней и что-то говорил, тихо, склонившись к её уху. Она не слушала. Смотрела в потолок. Или сквозь потолок, сквозь тридцать пять метров земли и бетона, туда, где остались её дети.

Я смотрел на неё и думал:

«а вдруг Аня тоже сейчас где-то сидит и смотрит в потолок. В подвале дома на Сокольниках. Или на станции метро, ближайшей к ней».

«Сокольники», глубина девять метров, мелкого заложения. Достаточно ли девяти метров? Я не знал. Я вообще ничего не знал.

Крот достал из кармана шоколадный батончик, разломил на пять частей и раздал каждому. Я взял свой кусок, положил в рот. Шоколад таял на языке, сладкий, вязкий. Вкус из прежнего мира.

— Спасибо, — поблагодарила Таня.

Крот кивнул. Его лицо, широкое, тяжёлое, с крупным носом и маленькими глазами, казалось равнодушным. Но уголки его губ чуть дрогнули, когда Таня произнесла «спасибо», и эта микроскопическая дрожь казалась мне самым человечным, что я видел за последний час.

Жилин проверил дозиметр. Щелчки. Редкие. Двадцать четыре микрорентгена. Здесь, на станции, на глубине тридцати пяти метров, фон оставался в пределах нормы. Земля, бетон и мрамор защищали нас от того, что творилось наверху. Станция, построенная семьдесят лет назад как убежище, выполняла своё прямое предназначение.

«Ирония, — думал я. Жилин годами лазил по заброшенным бункерам, смеялся над паранойей холодной войны, фотографировал ржавые противогазы и инструкции по дезактивации. И вот бункер понадобился. И мы теперь в нём».

Динамик щёлкнул снова.

— Внимание. Просим сохранять спокойствие. Персонал станции предпринимает все необходимые меры. Питьевая вода будет распределена в течение ближайшего часа. Повторяю…

Голос утонул в шуме. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Кто-то требовал открыть двери. Кто-то молился. Кто-то молчал. И я молчал тоже.

Пять часов назад я спускался в вентшахту, чтобы увидеть мозаику на стене заброшенного помещения. Чтобы пощупать руками изнанку города. Чтобы почувствовать себя живым.

Теперь я сидел на станции метро в окружении тысячи человек и пытался осознать, что город наверху, возможно, перестал существовать. И мозаика, газета, ящики с трафаретными номерами, всё это обрело новый смысл. Не артефакты прошлого. Послание. Предупреждение. Свидетельство того, что это уже почти случилось однажды.

Таня положила голову Егору на плечо и закрыла глаза. Егор обнял её одной рукой. Другой сжимал дозиметр в кармане.

Жилин смотрел перед собой, и его серые глаза казались двумя осколками того же бетона, из которого сложены стены вокруг нас. Крот жевал свой кусок шоколада, медленно, методично, как будто это последний кусок в мире.

«Может, и последний».

Я прислонился к стене и стал слушать. Слушать станцию. Слушать людей. Слушать гудение фильтровентиляционной установки, которая прокачивала через себя воздух, очищая его от того, что несло смерть. Слушать тишину за гермозатвором, где в тёмном тоннеле лежали рельсы, по которым никогда больше не пройдёт поезд.

Может быть, «никогда» слишком сильное слово. Может быть, я ошибаюсь. Может быть, через час придут военные, скажут, что всё под контролем, что удар нанесён по окраине, что жертвы минимальны, что Аня цела, мама цела, мир цел.

«Может быть».

Но в глубине, под слоями надежды и отрицания, под стеклянной стеной, которую выстроила моя психика, я уже знал. Знал так, как знают вещи, которые невозможно принять, не умом, а телом, костями, кожей. Знал, как знал тот человек, который шестьдесят один год назад сидел в бункере и читал газету. Только вот ему повезло, а мне нет.

Свет мигнул. Погас. Вспыхнул снова. Станция ахнула, единым выдохом, тысяча ртов одновременно.

Свет остался. Пока остался.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

КАМЕННОЕ НЕБО.

Часы на телефоне показывали 07:52. Батарея двадцать девять процентов. Я выключил экран и убрал смартфон в нагрудный карман, поближе к телу. Зачем берёг заряд, сам не понимал. Звонить некому, сети нет, интернета нет. Но телефон оставался последней нитью, связывающей меня с миром «до», и отпускать эту нить я не хотел.

Станция «Чистые пруды» за прошедшие два с лишним часа изменилась. Не внешне, нет. Стены, колонны, потолок остались прежними, но внутренне, по содержанию. Первая волна паники схлынула, оставив после себя что-то более тягучее и тяжёлое. Люди перестали кричать. Перестали колотить в двери. Перестали метаться. Теперь они сидели, стояли, лежали, и на их лицах застыло выражение, которое я мог описать только одним словом: ожидание. Тысяча человек ждала. Чего именно, никто не мог сформулировать, но все ждали, и это ожидание наполняло станцию, как вода наполняет сосуд, медленно, до краёв.

Голоса никуда не делись. Станция гудела непрерывно, но тональность сместилась. Вместо криков и рыданий теперь звучал приглушённый говор, бормотание, шёпот. Иногда прорывался одинокий всхлип или резкий голос, но тут же глох, поглощённый общей массой звука. Как будто станция научилась приглушать сама себя.

Жилин сидел, скрестив ноги, и чертил пальцем на пыльном полу невидимые линии. Егор рядом, с дозиметром в руке, периодически включал прибор, слушал щелчки, смотрел на экран и выключал. Ритуал, повторяющийся каждые пятнадцать минут. Двадцать два микрорентгена. Двадцать три. Двадцать один. Здесь, на глубине, ничего не менялось. Менялось наверху, и об этом они сейчас говорили.

— Первые сутки, они самые тяжёлые.

Лёха не смотрел на нас, продолжая задумчиво водить пальцем по полу.

— Радиоактивные осадки выпадают в течение нескольких часов после взрыва. Самые опасные изотопы, короткоживущие. Йод-131, цезий-137. Йод распадается быстро, период полураспада восемь суток. Цезий, тридцать лет. Но основная активность приходится на первые часы. Правило «семь-десять».

— Что за правило? — спросила Таня.

Она сидела, обхватив колени, и покачивалась едва заметно, но голос её звучал ровно, собранно.

— За каждое семикратное увеличение времени после взрыва радиация падает в десять раз. Через семь часов после взрыва фон в десять раз ниже, чем через час. Через сорок девять часов, в сто раз ниже. Через двести сорок три часа, в тысячу раз.

— Это сколько в днях? — уточнил я.

— Сорок девять часов, двое суток. Двести сорок три, чуть больше десяти. То есть через двое суток фон наверху станет в сто раз ниже, чем сейчас. Не безопасным, но терпимым для коротких выходов. Через десять дней можно будет находиться на поверхности ограниченное время.

— В том случае, если ударили один раз, — добавил Егор.

Жилин кивнул.

— Если ударили один раз. Если будут повторные удары, отсчёт начинается заново. Но повторные удары по одной и той же цели маловероятны. Смысла нет. Разрушили, перешли к следующей цели.

Он произнёс это с интонацией, от которой у меня свело скулы. Деловитость. Сухая, прикладная деловитость человека, обсуждающего технические параметры. Разрушили. Перешли. Цель. Как будто речь шла о ремонте, а не о городе, в котором живут двенадцать миллионов человек.

«Точнее, уже жили».

— Вода, — продолжил Жила. — Техническая вода в метро не питьевая. Дренажные системы, грунтовые воды, всё это загрязнено, даже без радиации. Тяжёлые металлы, промышленные стоки, бытовая химия. Пить можно только из запасов, которые мы принесли с собой, или из систем водоснабжения станции, если они автономные и не повреждены.

— У нас литр, — сказал Егор. — Полтора, если считать то, что осталось в бутылке Тани.

— У меня два, — сообщил Жилин. — У Крота литр. Итого четыре с половиной литра на пятерых. При минимальном расходе хватит на сутки. Может, на полтора.

Крот, молчавший всё утро, вдруг подал голос:

— Через сутки фон упадёт?

— Должен. Если правило работает, а оно работает, это физика, не политика. Через двадцать четыре часа фон будет примерно вчетверо ниже, чем через шесть часов. Если сейчас наверху, допустим, пятьсот рентген в час, через сутки будет порядка ста двадцати. Всё ещё опасно, но передвигаться можно. Короткими перебежками. Минуты, не часы.

— Мы же не наверх собираемся, — заметил Егор.

— Нет. Но в тоннелях метро радиация тоже может быть. Зависит от того, где повреждены вентиляционные шахты. Если вентшахта открыта, тоннель рядом с ней станет каналом для заражённого воздуха. Поэтому идти нужно осторожно, с дозиметром, и обходить участки с повышенным фоном.

«А куда мы собрались уходить? Что-то я этого не помню».

Я слушал и одновременно наблюдал за станцией. Мозг работал в странном режиме. Одна его часть впитывала информацию, которую выдавал Жилин, другая фиксировала происходящее вокруг, как камера наблюдения, бесстрастно и методично.

У третьей колонны от нашей стены мужчина в спортивном костюме раздавал детям печенье из пачки. Пачка заканчивалась, и он делил последние печенья на половинки, на четвертинки, чтобы хватило всем. Дети брали молча, без «спасибо», без улыбок. Протягивали руки и брали. Мужчина улыбался каждому, но улыбка сидела на его лице криво, как плохо приклеенная этикетка.

Левее, у самой стены, пожилая женщина в вязаной кофте перебирала содержимое сумки. Вынимала предмет, смотрела на него, клала обратно. Вынимала следующий. Расчёска. Кошелёк. Связка ключей. Очечник. Она перебирала эти вещи снова и снова, по кругу, и я понял, что она не ищет ничего конкретного. Просто перебирает. Держится за осколки привычного. За расчёску, которой больше нечего расчёсывать. За ключи от двери, которая, может быть, уже не существует.

— А метро-2? — вдруг спросила Таня.

Её голос прозвучал неожиданно, вклинившись в паузу между фразами Жилина.

— Что, метро-2?

Все посмотрели на неё.

— Почему бы не попробовать найти вход в метро-2? Там же должны быть убежища. Настоящие убежища, не станция метро. С запасами, с вентиляцией, с генераторами.

Жилин взглянул на неё тем взглядом, каким опытный хирург смотрит на студента, предложившего лечить перелом пластырем. Не с насмешкой, скорее с усталой снисходительностью.

— Девушка, — произнёс он ровно, — метро-2, если оно существует, а оно существует, принадлежит военным. ФСО, Министерство обороны, структуры, к которым нас не подпустят на километр. Там сейчас, если там кто-нибудь вообще есть, сидят люди, у которых приказ стрелять в любого, кто попытается войти без допуска. Мы для них не беженцы. Мы угроза безопасности. Подойдём к двери, в лучшем случае развернут. В худшем — пулю в лоб.

— Но ведь ситуация изменилась, — настаивала Таня. — Ядерная война. Какие допуски?

— Именно потому, что ядерная война. Именно поэтому они будут стрелять не задумываясь. Ресурсы ограничены. Каждый лишний рот, угроза выживанию тех, кто внутри. Нет. Забудь.

Таня ничего не ответила. Её губы сжались в тонкую линию, и я увидел, как желваки обозначились на её скулах. Она не обиделась. Она думала. Прокручивала ответ Жилина, искала контраргумент. И не находила.

Егор положил руку ей на колено. Коротко сжал. Она накрыла его руку своей.

— Со станции нужно уходить, — проговорил Жилин, возвращаясь к прежней теме. — Тысяча человек в замкнутом пространстве, это катастрофа. Кислород, вода, санитария. ФВУ работает, но рассчитана на проектную мощность, а не на полную загрузку. Через двое суток здесь будет нечем дышать. Через трое, начнутся болезни. Если в канализационных системах станции что-то сломается, а оно сломается, — ещё раньше.

— Куда уходить? — спросил Егор.

— От центра. На окраину. По тоннелям. Сокольническая линия идёт на северо-восток. «Чистые пруды», «Комсомольская», «Красносельская», «Сокольники», «Преображенская площадь», дальше. Чем дальше от эпицентра, тем ниже фон.

При слове «Сокольники» у меня что-то дёрнулось внутри, коротко, болезненно, как будто задели оголённый нерв. Сокольники. Анин район. Анин дом. Станция «Сокольники», мелкого заложения, глубина девять метров.

Жилин продолжал:

— Проблема в том, что гермозатворы закрыты. Чтобы пройти по тоннелю, нужно либо открыть затвор, либо обойти через коллекторы, как мы пришли сюда. Затвор открыть можно. Там ручной привод есть, но это нарушит герметичность станции. Заражённый воздух из тоннеля пойдёт сюда.

— А через коллекторы? — спросил я.

— Можно. Дольше, сложнее, но можно. Я знаю маршруты. Крот знает. Егор, ты вроде тоже ориентируешься?

— На этом участке, да. Дальше «Красносельской» не ходил.

— Я ходил. До «Преображенки» и дальше. Есть варианты.

Жилин замолчал, и я увидел, как он покусывает нижнюю губу, левый уголок, быстро, мелко. Привычка, которую я заметил ещё в начале разговора и которая появлялась у него в моменты, когда он просчитывал варианты.

— Надо выждать, — сказал он наконец. — Часов шесть минимум. Лучше двенадцать. Дать фону наверху упасть. Тоннели между станциями не так глубоко, как сами станции. На перегонах глубина может падать до десяти-пятнадцати метров. Если рядом повреждённая вентшахта, там может быть горячо.

— Горячо? — переспросила Таня.

— В смысле радиации. Горячий участок, высокий фон. Сленг такой. Не я придумал.

Разговор прервался. Каждый замолчал, уйдя в собственные мысли. Я сидел, привалившись к стене, и чувствовал, как усталость, та самая, от постоянного напряжения внимания, навалилась с новой силой. Глаза горели. Мышцы ног ныли. Но хуже всего давила неподвижность. Мы сидели на одном месте уже почти два часа, и тело требовало движения, как будто физическая активность могла заглушить то, что творилось в голове.

Я поднялся.

— Ты куда? — вскинул голову брат.

— Ноги размять. Пройдусь по станции. Вернусь.

— Далеко не уходи.

— Не уйду.

Я зашагал вдоль стены, обходя сидящих людей. Старался не наступить на чьи-нибудь ноги, не задеть рюкзак, не столкнуться с кем-нибудь плечом. Пространство между колоннами напоминало перенаселённый лагерь. Люди расположились группами, семьями, парами, одиночками. Каждый застолбил свой кусок пола и держал его, как территорию.

Я шёл и смотрел. Впитывал. Запоминал.

У четвёртой колонны от края платформы мужчина лет сорока, в костюме без галстука, с закатанными рукавами рубашки, разговаривал по рации. Откуда у него рация, я не знал. Профессиональная, с штыревой антенной, скорее всего ведомственная. Он говорил тихо, прижав рацию к уху, и его лицо менялось с каждым словом. Надежда, разочарование, снова надежда, снова разочарование. Как маятник. Потом он опустил рацию и уставился на неё, словно она предала его.

Чуть дальше группа подростков, четверо, трое парней и девушка, сидела в кружок и играла в карты. Я остановился и несколько секунд смотрел на них. Они играли в дурака. Обычного подкидного дурака. Шлёпали картами по бетонному полу, и звук бумаги о камень отдавался маленькими хлопками. Один из парней ухмылялся, кидая козырного туза. Девушка закатила глаза и сбросила карты. «Опять проиграла». Обычная фраза, обычная интонация, обычная жизнь. Как будто ничего не случилось. Как будто они не на станции метро в разрушенном городе, а в подъезде, на лестничной клетке, тёплым летним вечером.

«Защитный механизм, — подумал я. — Только другой, чем у девочки, которая уснула. Эти не спят. Эти играют. Возводят стену из карт между собой и реальностью. Пока стена стоит, реальность не существует».

Я пошёл дальше.

У самого края платформы, за жёлтой ограничительной линией, стояла женщина и смотрела на закрытый гермозатвор. Просто стояла и смотрела. На ней домашний халат, тёплый, фланелевый, с рисунком из мелких цветочков. На ногах резиновые сапоги. Видимо, первое, что попалось у двери. Волосы собраны в хвост, растрёпанный, с выбившимися прядями. Она стояла неподвижно, и её силуэт на фоне массивной стальной плиты затвора выглядел маленьким, хрупким, неуместным.

Я не стал подходить. Не стал заговаривать. Каждый здесь нёс свой груз, и я не имел права лезть в чужой.

Свернул в центральный проход между колоннами. Здесь плотность людей увеличивалась. Сидели впритык, колено к колену, плечо к плечу. Запах стоял тяжёлый. Пот, мокрая одежда, дыхание сотен ртов, и что-то ещё, кислое, тревожное, запах страха, если страх вообще можно учуять. Может, и нельзя. Может, мне казалось.

Обрывки разговоров наплывали волнами, я ловил их и отпускал.

— …третья мировая, я тебе говорю, третья мировая. Всё, приехали…

Мужской голос, грубый, хриплый, откуда-то слева.

— …а я предупреждал. Я ещё в августе говорил, что это добром не кончится. Говорил или нет? Говорил…

Другой голос, тоньше, визгливее, с оттенком мрачного торжества.

— …мама, мамочка, мне страшно…

Детский голос. Девочка. Я не стал оборачиваться.

— …НАТО, определённо НАТО. Кто ещё? Они же давно готовились…

— …да при чём тут НАТО, откуда ты знаешь, может, это мы первые ударили…

— …заткнись, а? Просто заткнись…

— …воды нет. У кого-нибудь есть вода? Пожалуйста…

— …а «Комсомольская»? Кто-нибудь знает, что с «Комсомольской»?..

— …я тебе говорю, связи вообще нет, никакой, ни мобильной, ни…

— …Господи, Господи, Господи…

Последнее, женский шёпот, монотонный, непрекращающийся, как молитвенное колесо.

Я прошёл до середины станции и остановился. Отсюда вся платформа просматривалась в обе стороны, и я стоял среди людей, окружённый ими, часть этой массы и одновременно вне её, как наблюдатель, как свидетель, как камень посреди потока.

Именно отсюда я заметил движение у дальнего конца станции. Группа людей, человек семь или восемь, выстраивалась во что-то, напоминающее порядок. Не шеренгу, не колонну, а именно порядок. Люди вставали в определённые точки, как шахматные фигуры на доске, и двигались с некоторой целью. Среди них выделялся один, крупный, широкоплечий мужчина с огромной залысиной и красным, обветренным лицом. Он жестикулировал, отдавал указания, показывал направления. Двигался быстро, решительно, и люди вокруг него подчинялись, не из страха, а из облегчения. Наконец кто-то знает, что делать.

Мартынов. Я услышал эту фамилию чуть позже, когда проходил мимо двух женщин, обсуждающих происходящее.

— …Мартынов из МЧС, говорят. Случайно тут оказался. Выходной у него сегодня…

— …слава Богу, хоть кто-то…

МЧС. Выходной. Случайность, которая, возможно, спасёт не одну жизнь. Мартынов разговаривал с работниками станции, двумя мужчинами в форменных куртках метрополитена, и его голос, низкий, густой, перекрывал станционный гул без видимого усилия.

— …организовать раздачу воды. Сколько есть в техническом резерве? Ладно, сколько есть. Детям и пожилым в первую очередь. Нет, техническую не трогать, я же сказал. Только из запаянных ёмкостей, если найдёте. И нужно определить санитарную зону. Вон тот угол, за последней колонной. Огородите чем-нибудь. Нет, не «чем», а «чем-нибудь». Найдите. Ящики, верёвку, что угодно…

Рядом с Мартыновым стояли ещё двое в форме. Военные. Один совсем молодой, лет двадцати, в камуфляже, с растерянным лицом и красными ушами. Второй старше, может, тридцати пяти, с усталыми глазами и трёхдневной щетиной. Как они оказались здесь, я мог только гадать. Утренняя пересменка? Случайный маршрут? Возвращались откуда-то и застряли, когда закрыли станцию? Рядом с ними маячил полицейский, невысокий, плотный, с расстёгнутой кобурой на поясе. Он переминался с ноги на ногу и поглядывал на Мартынова с выражением щенка, ожидающего команду.

Я постоял ещё минуту, наблюдая, как Мартынов организует пространство вокруг себя. Он не суетился. Не повышал голос без нужды. Каждое его указание содержало конкретное действие, конкретного адресата, конкретный срок.

«Военная косточка», — подумал я.

Но потом поправился:

«нет, не военная. Спасательная. Люди, которых учат работать в хаосе, пока остальных учат из хаоса бежать».

Мне он сразу понравился. Бывают такие люди, по которым видно с первого взгляда: свой. Не в смысле «наш», а в смысле «настоящий». Без фасада, без второго дна. Что на лице, то и внутри. Мартынов смотрел на людей прямо, без виляния, и когда женщина с ребёнком подошла к нему с вопросом, он наклонился к ней и слушал, не перебивая, хотя за его спиной ждали ещё трое.

«Нужно, наверное, возвращаться».

Я развернулся и пошёл обратно.

По пути остановился у колонны, к которой прижимался старик в пиджаке и клетчатой рубашке. Он сидел на маленьком складном стульчике, и держал в руках транзисторный приёмник. Настоящий, с антенной и колёсиком настройки. Из динамика шло шипение, ровное, белое, без единого проблеска голоса или музыки. Старик крутил колёсико, медленно, терпеливо, миллиметр за миллиметром перебирая частоты. Шипение менялось по тону, но не по сути. Пустота. Эфир молчал.

Старик поднял на меня глаза. Бледно-голубые, водянистые, с красной каймой по краю век.

— Ничего, — произнёс он. — Ни одной станции.

Я кивнул и пошёл дальше. Что тут скажешь.

Когда я вернулся к нашему месту у стены, картина изменилась. Егор, Жилин и Крот стояли, а перед ними, руки в бока, ноги чуть шире плеч, стоял Мартынов. Таня сидела рядом, поджав ноги, и смотрела на них снизу вверх. Вокруг собралось ещё несколько человек. Мужчина в спортивном костюме, тот самый, что раздавал печенье; женщина средних лет в дублёнке; двое парней в одинаковых чёрных куртках; и девушка.

Блондинка. Я заметил её не сразу, потому что она стояла чуть в стороне, у края группы, и её силуэт частично скрывала колонна. Но когда заметил, мой взгляд задержался на долю секунды дольше, чем следовало.

«Хрупкая».

Это первое слово, которое пришло мне в голову. Не худая, не тонкая, именно хрупкая. Как будто собрана из материала, который красив, но легко ломается. Волосы длинные, пшеничного цвета, рассыпаны по плечам. Лицо овальное, бледное, с тёмными тенями под глазами, которые делали их ещё больше. Сами глаза голубые. Светлые, почти прозрачные. На ней, тонкий свитер и джинсы. Ни куртки, ни пальто.

Она смотрела на Мартынова, слушала разговор, и я видел, как её пальцы теребят край свитера, накручивая ткань на указательный палец. Потом она почувствовала мой взгляд. Голубые глаза повернулись ко мне, задержались на моём лице, скользнули по грязной куртке, по каске, торчащей из рюкзака у ног, по ботинкам, заляпанным бетонной пылью. Потом вернулись к моим глазам.

Я отвернулся. Тепло поднялось по шее, дурацкое, неуместное тепло, и я разозлился на себя. Город разрушен, Аня неизвестно где, мама неизвестно где, мир рухнул, а я пялюсь на незнакомую блондинку. Мозг, конечно, цеплялся за привычные реакции, за рефлексы мирного времени. Но от этого легче не становилось.

Я подошёл ближе и остановился рядом с Егором. Встал так, чтобы слышать разговор, но не вклиниваться.

— …не можете просто увести людей в тоннели, — говорил Мартынов.

Его голос звучал спокойно, но за этим спокойствием ощущалась упругость, как у сжатой пружины.

— Вы понимаете, сколько их? Тысяча с лишним. Женщины, дети, старики. Половина босиком. У четверти, судя по тому, что я вижу, шоковое состояние. Вы их поведёте по тоннелям? В темноте? По рельсам?

— Не всех, — ответил Жилин. — И не сейчас. Через несколько часов. Когда фон чуть просядет.

— Откуда вы знаете, какой фон в тоннелях?

— Дозиметр, — кивнул на Егора Жила, и брат поднял жёлтый прибор, показывая.

Мартынов посмотрел на дозиметр, потом на Егора, потом на Жилина. Его маленькие карие глаза, утонувшие в складках красного лица, оценивали быстро, цепко. Он сразу понял, кто мы. Касок, торчащих из рюкзаков, оказалось достаточно.

— Диггеры, — произнёс он.

Не вопрос, а утверждение.

— Диггеры, — подтвердил Жилин.

— Давно лазите?

— Давно.

Мартынов помолчал. Потом потёр залысину ладонью, жест, который, как я заметил позже, повторялся у него в моменты принятия решений.

— Допустим, вы знаете тоннели. Допустим, у вас дозиметр. Допустим, вы можете провести людей. Куда?

— На окраину.

Жилин говорил чётко, коротко, как будто отвечал на экзамене, хорошо зная свой предмет.

— По Сокольнической линии на северо-восток. «Красносельская», «Сокольники», «Преображенская площадь», «Черкизовская». Дальше по обстоятельствам. Чем дальше от центра, тем ниже фон. На «Черкизовской» или «Бульваре Рокоссовского» можно попробовать выйти на поверхность, если фон позволит.

— «Красносельская», неглубокого заложения, — возразил Мартынов. — Восемь метров. Если ударная волна повредила конструкции, тоннель может быть обрушен. Или затоплен. Грунтовые воды в том районе высокие.

— Знаю. Но есть обходные пути. Коллекторы, технические тоннели. Я ходил по ним.

— А ходили ли вы по ним после ядерного удара?

Жилин промолчал. Мартынов тоже. Они смотрели друг на друга, и воздух между ними загустел, как перед грозой. Два типа компетенции, практик подземелья и практик катастроф. Каждый знал свою область, и каждый понимал, что в одиночку не справится.

— Послушайте, — заговорил Егор, и его ровный, негромкий голос разрядил напряжение, как заземляющий провод. — Никто не говорит «прямо сейчас». Жила предлагает план. Не приказ, план. Через несколько часов, когда фон снизится, можно послать разведку. Двоих-троих. С дозиметром. Проверить тоннель до «Красносельской». Если проходим, вернуться, доложить. Потом решать.

Мартынов перевёл взгляд на Егора. Помедлил. Я видел, как он оценивает моего брата. Возраст, осанку, манеру держаться, голос. Егор выдержал его взгляд, не напрягаясь, не пытаясь казаться значительнее, чем есть.

— Армия? — спросил Мартынов.

— Сержант запаса.

— Какие войска?

— Инженерные.

Мартынов кивнул. Коротко, одобрительно, как кивают, когда ответ совпадает с ожиданием.

— Хорошо. Разведка, через шесть часов. Если условия позволят. Я пока займусь тем, чтобы люди здесь не поубивали друг друга.

— А они могут? — спросила Таня снизу.

Мартынов посмотрел на неё.

— Тысяча испуганных людей в замкнутом пространстве без воды, еды и информации. Да, могут. И начнут скорее, чем вы думаете.

Он развернулся и пошёл к своей группе. Полицейский двинулся за ним, придерживая кобуру на бедре. Двое военных остались стоять у колонны, переглядываясь.

Жилин смотрел ему вслед. Потом упрямо качнул головой, мотнул подбородком вправо, как делают, когда отвергают чужой аргумент, не желая спорить вслух.

— Я всё равно уйду, — произнёс он тихо. — С людьми или без. Оставаться здесь, ждать, когда кислород кончится или начнётся бунт, не собираюсь.

Крот кивнул. Тяжёлая голова на мощной шее качнулась вверх-вниз, один раз, медленно. Это означало полное согласие. Крот не нуждался в обсуждениях. Жила сказал, значит, так и будет.

Егор помолчал. Потом произнёс:

— Мартынов прав в одном. Сначала разведка. Нельзя вести людей вслепую. Но уходить нужно. Здесь тупик.

Я посмотрел на Егора и увидел в его глазах то, чего раньше не замечал. Или не хотел замечать. Решимость. Не показная, не бравадная, а глубокая, коренная, как фундамент здания. Он уже принял решение. Не сейчас, не в разговоре с Мартыновым, а раньше, может быть, ещё в вентшахте, когда дозиметр защёлкал быстрее. Он уведёт нас отсюда. Вопрос только когда.

А значит, нам предстояла дорога. Под каменным небом, по тоннелям, которые строили для поездов, а не для беженцев. По рельсам, по шпалам, по мокрому бетону. В темноте, с фонарями и дозиметром, мимо вентшахт, через которые в тоннель тянуло отравленным воздухом. Мимо станций, которые, может быть, обрушились. Мимо всего, что осталось от города.

Люди, стоявшие вокруг, начали расходиться. Мужчина в спортивном костюме вернулся к детям. Женщина в дублёнке ушла к лавкам. Парни в чёрных куртках отошли к стене и сели, привалившись друг к другу.

Блондинка осталась. Стояла у колонны, по-прежнему теребя край свитера, и смотрела на Жилина. Потом перевела взгляд на меня. Я поймал этот взгляд и на этот раз не отвернулся. Секунду мы смотрели друг на друга, и в её глазах я прочитал вопрос, который она не задала вслух. Не «кто вы?», не «что будет?», а что-то другое, что-то, для чего я не нашёл слов.

Потом она отвернулась первой и ушла. Я проводил её взглядом. Увидел, как она села на пол в нескольких метрах от нашей группы, подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом. Пшеничные волосы закрыли её, как занавес.

Я сел на своё место. Стена за спиной, холодный кафель через ткань куртки. Егор опустился рядом.

— Что Мартынов? — спросила Таня.

— Мужик нормальный, — ответил брат. — Но осторожный. Он прав по-своему. Нельзя просто взять и вывести тысячу человек в тоннель. Но и сидеть тут нельзя.

— Значит, уходим?

— Уходим. Через несколько часов. Нужно отдохнуть.

Жилин достал свою схему и разложил на полу. Карандашные линии расползлись по мятой бумаге, как корни дерева. Он водил пальцем по маршруту, бормоча названия:

— От «Чистых» по перегону до «Красносельской», примерно километр. Если перегон проходим, это лучший вариант. Если нет, обходим через кабельный коллектор, параллельный тоннелю. Он идёт южнее, на глубине сорока метров. Выходит к технической камере у «Красносельской». Оттуда наверх к станции или дальше по коллектору к «Сокольникам».

— А если и коллектор непроходим? — спросил Крот.

— Тогда возвращаемся и ищем другой маршрут. Через кольцевую, через Калужско-Рижскую. Варианты есть.

— Варианты есть, — эхом повторил Егор.

Он сложил дозиметр обратно в карман и откинулся на стену. Закрыл глаза. Но я знал, что он не спит. Егор никогда не спал в незнакомых местах. Просто закрывал глаза и дышал ровно, экономя силы, как учили в армии, отдыхать телом, оставаясь начеку головой.

Таня свернулась калачиком рядом с ним, положив голову ему на бедро. Он автоматически положил руку ей на плечо. Жилин убрал схему и лёг на пол, подложив рюкзак под голову. Крот сел в позу, которая казалась невозможной для человека его габаритов. Ноги скрещены, спина прямая, руки на коленях. Как будда. Закрыл глаза.

Станция продолжала жить. Гул голосов, шарканье ног, плач, кашель. Аварийные лампы мигали. В углу, обозначенном Мартыновым как санитарная зона, кто-то натянул верёвку между двумя колоннами и повесил на неё куртку, создав подобие ширмы. К этой ширме выстраивалась очередь.

Группа Мартынова продолжала работать. Я видел, как двое рабочих метро тащили откуда-то пластиковые канистры с водой. Мартынов встречал их, проверял, отдавал распоряжения. Молодой военный помогал нести. Полицейский стоял у «санитарной зоны» и следил за очередью.

Время тянулось. Минуты казались часами, часы, вечностью. Я смотрел на экран телефона: 08:31. 08:45. 09:02. Каждая цифра отсчитывала расстояние от прежней жизни. В 08:31 обычного дня я сидел бы на лекции или пил кофе в общаге. В 08:45 Аня разыгрывалась бы, водя смычком по открытым струнам, заполняя квартиру протяжными звуками. В 09:02 мама звонила бы мне с традиционным: «Ты позавтракал?»

Телефон показывал время, но время потеряло значение. Утро, день, вечер, всё смешалось в одну длинную, бесконечную минуту, растянутую, как резина, и такую же серую.

Я закрыл глаза и сразу увидел Аню. Не воспоминание, а образ. Она стоит у окна, свет падает слева, и тень от переплёта ложится на её щёку, как решётка. Скрипка прижата к подбородку. Смычок замер над струнами. Она всегда так делала перед тем, как начать играть. Застывала на мгновение, собирала себя, настраивалась. Потом опускала смычок, и комната наполнялась звуком.

Я открыл глаза. Образ не ушёл. Аня стояла перед глазами, наложенная на реальность станции, как двойная экспозиция. Я видел одновременно и её, и людей на платформе, и тусклые лампы, и грязный кафель. Два мира, два слоя, и ни один из них не мог вытеснить другой.

«Где она сейчас? Жива ли?»

Вопросы, на которые не существовало ответов. Вопросы, которые можно задавать бесконечно, и бесконечность эта сожрёт тебя изнутри, если позволишь. Я не позволял. Или думал, что не позволяю. Но вопросы не уходили. Они сидели на дне сознания, как камни на дне реки, и река текла поверх них, но камни оставались.

Я поймал себя на том, что снова ищу взглядом блондинку. Она сидела в нескольких метрах от нас, всё так же уткнувшись лицом в колени, и волосы закрывали её, как ширма. Неподвижная. Может, спит. Может, плачет беззвучно. Может, просто прячется от мира, который ворвался к ней в дом и разрушил всё, что она знала.

Заговорить с ней я не решался. Почему, не мог объяснить даже себе. Не застенчивость, хотя и она тоже. Скорее, ощущение, что любой контакт сейчас означает принятие на себя ответственности. Заговоришь, привяжешься, и ещё один человек повиснет на тебе, ещё одна судьба добавится к тем, которые уже тянут вниз. Аня. Мама. Егор. Таня. Хватит.

И всё-таки я смотрел.

Часы показывали 09:17, когда Жилин открыл глаза, сел и объявил:

— Нужно спать. Через пять-шесть часов выходим на разведку. Кто не отдохнёт, будет тормозить в тоннеле.

— Я не смогу уснуть, — мотнула головой Таня.

— Сможешь. Закрой глаза и лежи. Тело отдохнёт, даже если мозг не выключится.

Она посмотрела на Егора с сомнением, но спорить не стала. Брат погладил её по волосам, коротким жестом, почти незаметным, и она снова устроилась у него на коленях.

Жилин повернулся к Егору:

— Маршрут обсудим, когда проснёмся. Но вкратце, я пойду с Кротом на разведку. Ты остаёшься с ними.

Он кивнул на Таню и меня.

— Если мы не вернёмся через два часа, уходите через коллектор. Схему я оставлю.

— Жила, — покачал головой Егор. — Один дозиметр. Не разделяемся.

— У меня свой.

— Что, серьёзно?

— А ты как думал? Неужели у тебя одного только?

Жилин расстегнул карман куртки и вынул прибор, другой, не такой, как у Егора, поменьше, с круглым аналоговым циферблатом. Советский. Я узнал модель: ДП-5В, армейский дозиметр, серийное производство семидесятых годов. Откуда он у Жилина, я мог только догадываться. Возможно, нашёл в одном из тех заброшенных бункеров, которые обследовал годами.

— Рабочий? — спросил Егор удивлённо.

— Проверял в прошлом месяце. Калибровка в норме.

Брат помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Но два часа, это мало. Три.

— Три, — согласился Жилин.

Крот ничего не сказал. Открыл глаза, посмотрел на Жилина, закрыл обратно. Подтвердил молчанием, как подтверждал всё остальное.

Я прислонился к стене. Усталость навалилась, тяжёлая, густая, как тот воздух в бункере. Глаза закрывались сами. Мозг отказывался обрабатывать информацию, как перегруженный процессор. Задачи ставились в очередь, но не выполнялись. Аня, мама, радиация, маршрут, блондинка, Мартынов, вода, фон, тоннели, всё перемешивалось, сливалось, теряло очертания.

Я закрыл глаза. Станция «Чистые пруды» гудела. Гул этот, обтекая меня со всех сторон, постепенно менял тональность, из шума превращаясь в ровный фон, в белый шум, в подобие тишины. Мозг привык, адаптировался, отфильтровал. Крики, голоса, плач, всё ушло на второй план, а на первом остались только дыхание рядом и далёкое гудение вентиляции.

И в этом пространстве между явью и сном, в сумерках сознания, где мысли теряют логику и становятся образами, вновь появилась Аня.

Не воспоминание. Сон.

Она стояла в комнате, которую я знал. Её комната на Сокольниках, маленькая, с высоким потолком и старым паркетом. Свет падал слева, из окна, и окно не разбито, нет, целое, с занавеской в мелкий цветочек. Футляр на стуле открыт. Скрипка в её руках.

Она подняла смычок. Звук. Первая нота. Низкая, долгая, заполняющая комнату от пола до потолка. Чакона Баха. Та самая, которую она разучивала. Мелодия разворачивалась медленно, как свиток, строка за строкой, нота за нотой. Минорная тема, тяжёлая, как свод тоннеля, и одновременно прозрачная, как вода в подземном ручье.

Аня играла, и я видел её лицо. Сосредоточенное, отрешённое, с полузакрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами. Она всегда так выглядела, когда играла. Уходила куда-то, куда я не мог за ней последовать. В место, где существовали только она и музыка.

Смычок скользил по струнам, и каждое движение рождало звук, который я ощущал не ушами, а всем телом. Вибрация проходила сквозь грудную клетку, сквозь кости, сквозь позвоночник, прижатый к холодной стене станции метро. Музыка и бетон. Бах и радиация. Чакона и гермозатвор.

Аня играла. Я слушал. И в этом слушании, в этом сне, который не отличался от яви ничем, кроме присутствия надежды, мир ненадолго стал нормальным.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.

ПОДЗЕМНАЯ ДОРОГА.

Жилин и Крот ушли в четырнадцать двенадцать. Я засёк время на телефоне. Батарея девятнадцать процентов. Экран потускнел от экономного режима, но цифры ещё читались. Лёха забрал свой дозиметр, два фонаря, флягу и нож. Крот взял рюкзак и лом, который раздобыл где-то в техническом помещении станции. Они ушли через ту же дверь, через которую мы вышли на станцию несколько часов назад, и темнота за дверью поглотила их молча, без звука, как вода поглощает камень.

Мы остались ждать.

Егор перед их уходом отвёл Жилина в сторону и о чём-то коротко переговорил. Я не слышал содержания, но видел лицо брата. Оно выражало то сосредоточенное беспокойство, которое он обычно прятал под маской безразличия. Жилин выслушал, коротко кивнул и хлопнул Егора по плечу. Жест простой, мужской, означающий одновременно «понял» и «не дрейфь». Потом Лёха повернулся к Кроту, что-то буркнул, и оба исчезли за дверью. Егор постоял ещё секунду, глядя на закрывшуюся дверь, потом вернулся к нам и сел, ничего не объяснив. Таня вопросительно посмотрела на него, но он только покачал головой.

— Нормально всё, — проговорил он. — Подождём.

Таня не поверила. Я видел это по её глазам. Но она не стала давить, и за это я мысленно поблагодарил её. Иногда лучшее, что можно сделать, это не задавать вопросов, на которые нет ответа.

Я сидел на своём месте у стены и считал минуты. Не по часам, а внутренним счётчиком, который завёлся сам и тикал где-то в затылке, монотонно, безостановочно. Егор и Таня сидели рядом, плечом к плечу, и разговаривали тихо, почти шёпотом. Я не прислушивался. Не из деликатности, а потому что их слова существовали в отдельном пространстве, в том интимном пузыре, который возникает между двумя людьми, когда мир вокруг рушится. Они говорили о чём-то своём, и это «своё» не предназначалось для меня.

Но один обрывок я всё-таки уловил. Танин голос, чуть громче обычного, как будто она на секунду забыла о необходимости шептать:

—… а мои в Химках. Если удар по центру, Химки далеко. Должны…

Она осеклась. Егор что-то ответил, совсем тихо, и Таня замолчала. Я видел, как её пальцы переплелись с его пальцами и сжались. Короткое судорожное движение. Потом расслабились. Потом сжались снова.

Химки. Родители Тани. Я не знал о них почти ничего. Мать вроде бы учительница, отец инженер на каком-то заводе. Таня упоминала их редко, без подробностей, с тем осторожным равнодушием, за которым обычно прячется привязанность. Сейчас это равнодушие исчезло, и из-под него проступило голое, незащищённое беспокойство, такое же, как моё. Как у каждого на этой станции.

Часы тянулись бесконечной серой лентой. Станция жила своей мутной, тревожной жизнью, постепенно превращаясь из временного укрытия в самую настоящую подземную тюрьму. Воздух с каждой минутой становился тяжелее и плотнее. Системы вентиляции работали в слабом аварийном режиме, еле справляясь с дыханием тысячи человек. Запахи смешивались в густой тошнотворный коктейль. Пахло телами, влажной пыльной одеждой, дешёвым парфюмом, застоявшимся потом и неуловимым, но очень острым ароматом людской паники. Где-то в дальнем конце платформы, возле неработающих эскалаторов, устроили очередной импровизированный туалет, и оттуда постоянно тянуло резким раздражающим запахом аммиака.

Мартынов организовал раздачу воды. Пластиковые стаканчики, случайно найденные в подсобке уборщиков, наполнялись лишь наполовину. Очередь выстроилась от третьей мраморной колонны до самой середины платформы. Люди стояли молча, понурив головы, крепко сжимая в руках пустую тару. Эта мрачная терпеливость пугала меня значительно больше, чем истеричные крики, которые непрерывно звучали утром сразу после закрытия тяжелых гермозатворов. Утренние вопли означали протест, живую человеческую реакцию, попытку борьбы, открытое несогласие с происходящим кошмаром. Нынешняя немая терпеливость означала страшное смирение. Огромная толпа начала превращаться в безликое стадо, покорно ожидающее своей окончательной участи. Я долго наблюдал за пожилой женщиной в нелепой шерстяной шапке. Она медленно переступала с ноги на ногу, глядя прямо перед собой невидящим пустым взглядом, а её бледные губы беззвучно шевелились, повторяя одну и ту же неслышную молитву. Рядом с ней стоял грузный мужчина в дорогом, но уже безнадёжно измятом кашемировом пальто. Он постоянно потирал грязными дрожащими руками лицо, оставляя на впалых щеках тёмно-серые разводы въевшейся бетонной пыли. Никто не пытался заговорить с соседом. Каждый оказался заперт в собственной клетке страха.

Ближе к середине платформы вспыхнула короткая ссора. Двое мужчин не поделили место у стены. Один толкнул другого, тот ответил, и на мгновение показалось, что драка неизбежна. Но Мартынов вырос между ними, как из-под земли, положил обоим руки на плечи и сказал что-то негромко, но так, что оба замолчали и разошлись. Я не расслышал его слов, но расслышал интонацию. Спокойную, вескую, не допускающую возражений. Интонацию человека, который привык гасить конфликты до того, как они разгорятся.

Мартынов, видимо, умел это делать. Он двигался по станции, как санитар по палате, проверяя температуру, успокаивая бредящих. Вот только палата была размером с целую станцию метро, а больных насчитывалась тысяча с лишним.

Рядом со мной на полу лежал мужчина в спортивном костюме, свернувшись калачиком, прижав к животу пустую пластиковую бутылку. Он не спал. Его глаза были открыты, но смотрели в одну точку. Остекленевшие, пустые. Время от времени его губы вздрагивали, как будто он пытался что-то произнести, но звук застревал где-то на полпути между мыслью и речью. Я наблюдал за ним минут пять и понял, что он считает. Беззвучно, по движению губ. Считает секунды. Или минуты. Или что-то другое, известное только ему.

Девочка лет восьми, в красном пуховике, сидела у соседней колонны и рисовала фломастером на полу. Я пригляделся. Дом. Дерево. Солнце с лучами. Стандартный детский рисунок, который мог бы появиться на листе бумаги в любом детском саду мира. Но здесь, на грязном полу станции метро, под толщей бетона, отделяющей нас от уничтоженного города, этот рисунок выглядел так, что у меня перехватило горло. Девочка рисовала мир, которого, возможно, больше не существовало.

Четырнадцать сорок. Пятнадцать ноль-ноль. Пятнадцать двадцать три.

Я закрывал глаза и снова открывал. Каждый раз, когда веки опускались, перед глазами возникала вспышка. Не реальная. Я не видел взрыва. А та, воображаемая, сконструированная мозгом из обрывков знаний и страхов. Белое солнце над горизонтом, гриб, поднимающийся вверх, ударная волна, сметающая всё на своём пути. Картинки из учебников, из документальных фильмов, из компьютерных игр. Всё это казалось ненастоящим, кинематографичным, и в этом ненастоящем скрывалась самая большая жестокость. Мозг отказывался принять, что кинематограф стал реальностью.

Пятнадцать пятьдесят один. Я считал. Шестнадцать ноль четыре. Шестнадцать тридцать. Семнадцать ноль один.

Я не мог просто сидеть. Тело требовало действия, любого, хоть бессмысленного, лишь бы не оставаться наедине с мыслями, которые крутились по одному и тому же маршруту, как поезд в кольце. Аня. Отец. Мать. Город. Аня. Отец. Мать. Город. Круг замыкался, и каждый новый виток прокручивался быстрее, раскаляя тревогу до белого каления.

Я встал и пошёл вдоль платформы. Без цели, просто чтобы двигаться. Ноги несли меня мимо сидящих и лежащих людей, мимо детей, мимо стариков, мимо молодых пар, прижавшихся друг к другу. Я шёл и смотрел. И на середине платформы заметил нечто, что заставило меня остановиться.

Пожилая женщина сидела на полу, привалившись спиной к колонне. Рядом с ней на расстеленном платке лежал мужчина, очевидно, её муж. Лицо у него было серым, как бетон стен, а дыхание вырывалось из груди с хрипом. Женщина держала его за руку и гладила по лбу, механически, монотонно. Она не плакала. Она была за пределами слёз.

Я присел рядом.

— Ему плохо? — спросил я.

Глупый вопрос. Ответ лежал на лице мужчины, как надпись на стене. Но я не знал, с чего начать.

— Сердце, — ответила женщина, не поднимая глаз. — У него лекарства дома остались. Не успел взять.

— Какие лекарства?

— Нитроглицерин. И ещё таблетки. Белые, маленькие. Я названия не помню. Он всегда сам принимал.

Я посмотрел на мужчину. Бледные губы, синева вокруг рта, пот на лбу. Пульс, наверное, слабый. Давление, наверное, упало. Я не врач. Я понятия не имел, что делать с сердечным приступом в условиях подземной станции метро без медикаментов, без оборудования, без электричества.

Но и пройти мимо не мог. Физически не мог. Поэтому я поднялся и пошёл искать Мартынова. Нашёл его у технического помещения, где он разговаривал с полицейским.

— Там мужчине плохо с сердцем, — сказал я, указывая направление. — Нужен нитроглицерин. Или хотя бы аспирин. Что угодно.

Мартынов посмотрел на меня, потом в указанном направлении.

— У нас нет аптечки. Была одна, станционная, в ней пластырь и бинты.

— А среди людей? Может, у кого-то с собой?

Мартынов на секунду задумался, потом повернулся к полицейскому.

— Объяви. Нужен нитроглицерин, аспирин, любые сердечные препараты. Если у кого-то есть, пусть несут.

Полицейский кивнул и пошёл вдоль платформы, повторяя просьбу громким поставленным голосом. Я слышал, как его слова разносятся по станции, отражаясь от стен, от потолка, от мраморных колонн.

Минута. Две. Три. Никто не откликался. Я стоял и чувствовал, как надежда сжимается, сворачивается в точку.

Потом из толпы выбралась женщина средних лет, в очках, с растрёпанными волосами. В руке она держала маленькую пластиковую баночку.

— Вот, — протянула она. — Валидол. Не нитроглицерин, но может помочь. Я ношу с собой. У самой иногда прихватывает.

Я схватил баночку, поблагодарил и побежал обратно. Присел рядом с пожилой женщиной.

— Валидол. Не то, что нужно, но лучше, чем ничего. Пусть положит под язык.

Женщина посмотрела на лекарство, потом на меня. Её глаза, сухие, воспалённые, дрогнули. Она взяла таблетку, приподняла голову мужа и вложила ему под язык. Он не сопротивлялся. Челюсть сжалась рефлекторно.

Я сидел рядом и ждал. Через несколько минут дыхание мужчины стало ровнее. Не нормальным, нет, но ровнее. Хрип уменьшился. Синева вокруг губ чуть отступила. Или мне показалось. Я хотел верить, что не показалось.

— Спасибо, — прошептала женщина. — Спасибо, сынок.

Я кивнул и встал. Ноги подрагивали. Не от усталости, от чего-то другого. От осознания, что я сделал хоть что-то. Маленькое, ничтожное, возможно бесполезное, но что-то. В мире, где всё рушилось, я нашёл таблетку валидола и принёс её незнакомому старику. И этого оказалось достаточно, чтобы чувствовать себя чуть менее бесполезным куском плоти, сидящим у стены и считающим минуты.

Когда я вернулся на своё место, Егор посмотрел на меня вопросительно.

— Старику помог с сердцем, — коротко ответил я. — Нашёл валидол.

Егор кивнул. Без комментариев, без похвалы. Просто кивнул. Но в этом кивке я прочитал одобрение, и оно стоило больше любых слов.

Дверь технического коридора открылась. Жилин вошёл первым, за ним Крот. Оба грязные, мокрые до пояса, на ботинках Жилина серая каша из бетонной пыли и воды. Крот тяжело дышал. Его широкая грудь ходила вверх-вниз, и я заметил, что рукав его куртки разорван на плече, и ткань висит лоскутом, обнажая тёмную майку.

Жилин сел на пол рядом с нами, привалился к стене и несколько секунд молчал. Просто дышал. Потом открыл флягу, сделал два глотка, завинтил обратно.

— Ну? — спросил Егор.

— Прошёл до «Красносельской». Перегон тоннеля частично проходим, но в одном месте затоплен. Вода по грудь, метров тридцать. Можно пройти, но сложно. Фон в тоннеле сто двадцать микрорентген на участке около вентшахты. Повышен, но не смертельно, если пройти быстро.

— А «Красносельская»?

— Станция цела. Гермозатвор закрыт с нашей стороны. На станции людей мало, человек пятьдесят, может, семьдесят. Неглубокого заложения, восемь метров, фон выше, чем здесь. Шестьдесят микрорентген. Задерживаться там не стоит.

— Дальше?

— Дальше не ходил. Не хватило времени. Но от «Красносельской» можно уйти в коллектор, параллельный Сокольнической линии. Я его знаю, ходил в прошлом году. Коллектор глубже тоннеля, сорок метров, фон должен быть ниже. По нему можно дойти до «Сокольников» и дальше.

Он замолчал. Крот рядом молча стаскивал мокрые ботинки. Под ними оказались чёрные носки, насквозь пропитанные водой. Он выжал один, потом другой, и вода полилась на пол, грязная, с бурым оттенком.

— Затопленный участок, — продолжил Жилин, — скорее всего, результат повреждения дренажной системы. Ударная волна что-то сдвинула, трубы лопнули, грунтовая вода пошла в тоннель. Если течение не усилится, уровень должен стабилизироваться. Но гарантий нет.

— Коллекторами можно обойти затопление? — спросил я.

Жилин посмотрел на меня. Серые глаза, красные прожилки, усталость в каждой складке лица.

— Можно. Но коллекторы, не тоннель метро. Узкие, низкие, местами надо ползти. Трубы, кабели, перепады высот. Нормальному человеку тяжело.

— Нормальному?

— Тому, кто не привык. Женщине с ребёнком, например. Или старику.

Мартынов подошёл, заметив возвращение разведки. Стоял, слушал, заложив руки за спину. Его красное лицо поблёскивало от пота, и залысина тоже блестела, как полированная. Он не перебивал, дал Жилину закончить, потом спросил:

— Резюме?

— Пройти можно. Перегон тоннеля до «Красносельской» проходим с оговорками. Дальше коллекторами. Путь тяжёлый, долгий, для подготовленных людей. Стариков и маленьких детей я по этому маршруту не поведу.

Мартынов потёр залысину.

— Я так и думал.

— Есть и другой вариант. От «Красносельской» можно вернуться в тоннель метро и идти по перегону до «Сокольников». Но там я не проверял. Может быть завал, затопление, высокий фон. Неизвестность.

— Неизвестность, — повторил Мартынов. — Ладно. Сколько людей вы можете провести?

— Зависит от того, кто пойдёт. Физически крепких, мобильных, способных пролезть через узкий проход и пройти по пояс в воде, человек десять-пятнадцать. Больше замедлит движение до опасного минимума.

Мартынов кивнул. Повернулся к платформе. Посмотрел на людей. Тысяча с лишним человек, сидящих, лежащих, стоящих на станции метро, которая никогда не предназначалась для того, чтобы стать домом.

— Я не могу их оставить, — произнёс он. — Вы понимаете?

— Понимаю.

— Здесь дети. Старики. Раненые. Люди в шоке. Я не могу уйти и сказать: «Разбирайтесь сами».

— Не можете, — согласился Жила.

Ни тени осуждения, ни намёка на спор. Простая констатация.

— Тогда вот что. Я объявлю людям. Кто хочет и может, пусть идёт с вами. Остальные остаются. Я остаюсь с ними.

Он развернулся и пошёл к центру станции. Его широкая спина в мятой куртке удалялась, и я смотрел на неё с чувством, которое не мог назвать. Уважение? Жалость? Восхищение? Что-то среднее. Мартынов оставался на тонущем корабле. По своей воле. Потому что не мог иначе.

Он встал у колонны, на возвышении из нескольких ящиков, которые кто-то стянул из подсобки, и его голос, густой, несущий, прокатился по станции, перекрывая гул:

— Внимание, товарищи! Прошу внимания!

Голоса стихли. Не сразу, не все, но большинство. Лица повернулись к нему, бледные, серые, одинаковые в тусклом свете аварийных ламп.

— Среди нас находятся люди, которые хорошо знают московские подземные коммуникации. Диггеры. Они провели разведку тоннелей и считают, что можно пройти от нашей станции к окраине города, подальше от центра, где ситуация, предположительно, лучше. Путь трудный. Местами придётся идти по воде, пролезать через узкие проходы. Для пожилых людей и маленьких детей этот путь не подходит. Но те, кто способен и желает, могут присоединиться к их группе. Решение добровольное. Никого не принуждаю. Но прошу подумать.

Тишина. Секунда, две, три. Потом голоса вернулись, но другие, не шёпот, а ропот. Обсуждение. Споры. Вопросы, обращённые в пустоту, потому что Мартынов уже сошёл с ящиков и пошёл обратно к нам.

Я ждал. Думал, что поднимется половина станции. Что люди ринутся к нам, толкаясь, крича, требуя места в группе. Этого не произошло.

Минуты шли. Пять. Десять. Пятнадцать. Никто не подошёл.

Люди переговаривались, поглядывали в нашу сторону, но оставались на своих местах. Как будто приклеились к полу, к стенам, к колоннам. Страх перед неизвестностью оказался сильнее страха перед известным. Здесь, на станции, стены, свет, вода, пусть и по полстакана. Там, в тоннелях, темнота, радиация, затопления, обвалы. Здесь, надежда, что кто-то придёт, спасёт, возьмёт на себя ответственность. Там, только ты сам и бетон.

Жилин пожал плечами. Движение ленивое, равнодушное, как будто речь шла о выборе кафе на обед, а не о спасении жизни.

— Не хотят, как хотят. Заставлять не буду. Мне даже легче.

Его лицо не выражало ни разочарования, ни обиды. Просто констатация. Жилин давно перестал удивляться человеческим решениям. Он провёл пятнадцать лет под землёй и видел достаточно, чтобы понять простую вещь: люди делают то, что делают, и объяснить это логикой удаётся далеко не всегда.

Я подошёл к нему и спросил тихо, чтобы не слышали остальные:

— Лёха, а если фон наверху продолжит расти? Сколько они тут продержатся?

Жилин посмотрел на меня долгим немигающим взглядом.

— Станция глубокого заложения. Тридцать метров грунта и бетона. Если наверху не рванёт ещё раз прямо над головой, фон здесь останется терпимым. Другой вопрос, что вода, еда, воздух. Вентиляция работает на аварийных мощностях. Сутки продержатся. Трое суток, с трудом. Неделю, уже тяжело.

— А потом?

— А потом, Антоха, наступит «потом». И я предпочитаю не загадывать.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я стоял и переваривал услышанное. Сутки. Трое суток. Неделя. Цифры, за которыми прятались вещи, о которых не хотелось думать.

Правда, потом народ всё же начал подходить. По одному, по двое. Нерешительно, как подходят к краю обрыва.

Первой пришла женщина лет сорока, невысокая, жилистая, в тёплой куртке и кроссовках. Рядом с ней подросток, мальчик лет четырнадцати, худой, нескладный, с пушком над верхней губой и настороженными карими глазами. Мать и сын.

— Мы пойдём, — объявила женщина.

Голос ровный, решительный. Она не спрашивала, она сообщала.

— С вами.

Жилин лениво кивнул.

Женщина повернулась к сыну и положила руку ему на плечо. Мальчик смотрел на Лёху исподлобья, с тем настороженным любопытством, которое бывает у подростков, когда они встречают взрослого, не вписывающегося в привычные категории.

— Мам, а далеко идти? — спросил он.

— Не знаю. Далеко.

— Я дойду.

— Знаю, что дойдёшь.

Коротко, без сантиментов. Мать и сын, привыкшие понимать друг друга с полуслова. Я посмотрел на мальчика внимательнее. Худой, да, нескладный, но в плечах уже намечается ширина, и руки длинные, жилистые. Такие ребята бегают на физкультуре первыми и подтягиваются больше десяти раз. Дойдёт. Если мать не сломается, дойдёт.

За ней подошёл молодой военный, тот самый, в камуфляже, с красными ушами. Подошёл, встал, ничего не сказал. Просто застыл рядом и принялся ждать. Его лицо, гладкое, почти мальчишеское, выражало ту сосредоточенную пустоту, которая бывает у людей, когда они приняли решение и больше не думают, правильное ли оно.

Двое мужчин, оба лет тридцати пяти, оба в джинсах и куртках. Один повыше, с бородой, другой плотнее, с короткой стрижкой и шрамом на подбородке. Они подошли вместе, переглянулись, и бородатый произнёс:

— Мы с вами. Если берёте.

— Беру, — ответил Жилин. — Обувь крепкая?

— Нормальная.

— Воду несите свою, если есть. Фонарей нет?

— Есть фонарик в телефоне.

— Телефонный сядет через час. Держитесь за теми, у кого нормальный свет. Не отставайте.

И последней, к моему удивлению, от которого я вздрогнул внутри, подошла блондинка. Ксения. Я не знал ещё, что её зовут Ксения. Она просто отделилась от своей колонны, встала, поправила волосы и подошла. Молча. Встала рядом с военным и скрестила руки на груди. На ней всё тот же тонкий свитер и джинсы. Ни куртки, ни шарфа. Кроссовки или кеды, так сразу не поймёшь, белые, испачканные пылью.

Я поймал себя на том, что задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. Она стояла прямо. Подбородок чуть приподнят, и в её позе читалась решимость, которая не сочеталась с тонким свитером и белыми кроссовками. Как будто она приняла решение не просто идти с нами, а выжить. Именно так, с заглавной буквы. Не дождаться спасения, а выжить самой.

Егор тоже посмотрел на неё, потом на меня. И я увидел на его лице ту едва заметную усмешку, которую знал с детства. Братскую, ехидную, означающую «я всё вижу, и тебе от этого неудобно».

— Не пялься, — тихо буркнул я.

— Я ничего не говорил, — ответил Егор невинным тоном.

— И не говори.

Он усмехнулся шире и отвернулся к Тане. Вот засранец.

В этот момент плотная толпа зевак позади нас пришла в резкое движение. Люди недовольно расступались, пропуская высокого полноватого мужчину с острым, неприятным лицом. На нём был тёмно-синий костюм, порванный на левом локте, и белая рубашка без галстука. Воротник рубашки пожелтел от пота, но мужчина всё равно умудрялся держаться с высокомерной брезгливостью хозяина положения. Он протиснулся мимо коренастого парня со шрамом, грубо оттолкнув его плечом, и вышел прямо на Жилина.

— Я иду с вами.

Он не спрашивал разрешения, не пытался договориться. Тон звучал властно и самоуверенно. Это был голос человека, привыкшего ежедневно отдавать приказы подчинённым из уютного кожаного кресла.

Лёха медленно поднял на него уставшие глаза, смерил равнодушным взглядом с головы до ног и отвернулся.

— Нет.

— Почему, нет?

— Потому что я так сказал.

Мужчина раздражённо скривил тонкие бескровные губы.

— Вы, видимо, не поняли сути происходящего, молодой человек. Я занимаю высокую руководящую должность в городской администрации. Мое спасение имеет абсолютный приоритет. Вы обязаны немедленно обеспечить мне безопасный проход и личное сопровождение.

Я не знаю что нёс этот тип. Может, он был пьян, или под действием чего-то тяжёлого. Но поведение его явно было неадекватным.

— У нас нет абсолютно никаких обязательств ни перед администрацией, ни перед кем-либо ещё в этом бункере. Мы идём сами по себе. Группа полностью укомплектована, свободных мест больше нет.

Острый подбородок чиновника затрясся от неконтролируемого гнева, а на мокром виске угрожающе вздулась синяя вена. Лицо мгновенно побагровело.

— Да ты кусок вонючего дерьма! Я вас всех под военный трибунал пущу! Вы сгниете в тюрьмах до конца своих дней, как только спасатели восстановят связь!

Брызгая слюной, мужчина сделал резкий шаг вперёд и высоко замахнулся, намереваясь то ли схватить диггера за грудки, то ли ударить наотмашь по лицу.

Жилин даже не моргнул. Он сделал короткое, плавное и почти неуловимое движение корпусом, элегантно уходя с линии атаки. В ту же секунду его правая рука молниеносно выбросилась вперёд. Кулак с глухим, болезненным стуком вонзился глубоко в солнечное сплетение нападавшего.

Чиновник мгновенно задохнулся. Его глаза едва не выкатились из орбит, рот широко и жалко раскрылся, судорожно хватая спёртый станционный воздух. Он резко согнулся пополам, рухнул на колени, крепко обхватив живот обеими трясущимися руками. Через секунду из его глотки вырвался свистящий хрип, смешанный с нитками густой слюны, обильно капающей на грязный гранит платформы.

Лёха совершенно спокойно посмотрел на скорчившуюся у его тяжелых ботинок фигуру, поправил съехавшую лямку своего рюкзака.

— Правила изменились. Трибуналов больше нет. Законов тоже. Есть только мы и пустые тоннели.

Чиновник кое-как поднялся на ноги, согнутый, держась за живот. Лицо из багрового стало землисто-серым. Он открыл рот, то ли чтобы выругаться, то ли чтобы позвать на помощь, но увидел лица окружающих и промолчал. Ни один человек в толпе не смотрел на него с сочувствием. Несколько секунд он стоял, качаясь, обводя людей мутным взглядом побитой собаки, потом развернулся и побрёл обратно в толпу, сутулясь, прижимая локти к бокам. Люди расступались перед ним, но не из уважения, а из брезгливости, как расступаются перед человеком, от которого дурно пахнет.

Бородатый мужчина из нашей группы проводил его взглядом и негромко произнёс:

— Красиво.

Его брат, коренастый, со шрамом, хмыкнул.

— Мог бы и добавить.

— Хватит, — оборвал Жилин. — Не цирк.

Он обвёл внимательным взглядом нашу притихшую группу. Никто не проронил ни слова в защиту чиновника. Молодой военный лишь едва заметно усмехнулся, поправляя воротник своего камуфляжа.

— Тогда выдвигаемся, — скомандовал Лёха, поворачиваясь к технической двери.

Он провёл на станции меньше сорока минут. Успел попить воды, съесть половину батончика и выслушать доклад Крота о состоянии его ботинок. Мокрые, но целые. Этого хватило. Жилин обладал способностью, которую я видел только у профессиональных спортсменов, переключаться между расходом и накоплением энергии мгновенно, без раскачки. Полчаса отдыха, и он снова на ногах, собранный, готовый.

Я посмотрел на блондинку. Она стояла, обхватив себя за плечи, и её руки покрылись гусиной кожей. Тонкий свитер не грел. Станционный воздух, влажный, тяжёлый, забирался под ткань и тянул тепло. При том, как это было видно, под низом у неё ничего не было, если заметить очертания груди без бюстгальтера.

Я стянул куртку. Не задумываясь, не взвешивая, не рассуждая. Стянул и протянул ей. Движение получилось неловким. Рука дёрнулась, как на верёвке, и куртка повисла между нами, как нелепый мостик.

— Надень.

Она посмотрела на куртку. Потом на меня. Её голубые глаза задержались на моём лице, и я почувствовал, как тепло снова поднимается по шее.

«Идиот. Мир рухнул, а ты краснеешь».

Она улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ, но улыбка эта оказалась первой за всё утро, которая выглядела настоящей. Не защитной, не вежливой, а живой.

— Спасибо, — произнесла она, принимая куртку. — Я Ксения.

— Антон.

Она надела мою куртку. Рукава оказались ей длинны, и она подвернула их, обнажив тонкие запястья. Куртка висела на ней мешком, но Ксения, казалось, этого не замечала. Она запахнула полы, втянула носом воздух и чуть расслабила плечи.

— Ты правда диггер? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Так. Не настоящий. Не как Жила или мой брат. Я недавно начал. Больше смотрю, чем лазаю.

— Но ты знаешь, что тут, — обвела она взглядом станцию, — внизу? Тоннели, коллекторы?

— Кое-что знаю. Жила знает в сто раз больше.

— Жила, это тот, сухой?

— Да. Лёха Жилин.

— А вот тот, это твой брат?

— Угу. А здоровяк, это Крот. Та девушка, Таня.

— Понятно.

— А Крот, он всегда такой молчаливый? — спросила она, покосившись на здоровяка.

— Крот говорит, когда надо. А когда не надо, молчит. Полезное качество.

Я отвечал, будто знал Кротова триста лет, хотя это было далеко не так. Только по рассказам Егора.

— Хотела бы я так уметь.

— А ты болтливая?

Она чуть улыбнулась, и эта улыбка была уже другой, не защитной, а ироничной, направленной на себя.

— Бывает. Особенно когда нервничаю. Начинаю говорить и не могу остановиться. Сейчас вот держусь, потому что обстановка не располагает к светским беседам.

— Ну, как сказать. Под землёй в ядерный апокалипсис, чем не повод для светской беседы.

Она тихо рассмеялась. Короткий, негромкий смех, который тут же оборвался, как будто она испугалась его неуместности. Но на секунду, на одну короткую секунду, всё вокруг стало чуть менее страшным. Смех в темноте. Маленькое чудо.

Ксения кивнула и ничего не сказала. Повернулась к группе, ожидающей сигнала. Я смотрел на её профиль, прямой нос, высокий лоб. Линия подбородка, мягкая, но чёткая. Пшеничные волосы падали на воротник моей куртки, и мне показалось, что куртка стала выглядеть лучше, чем на мне.

Я отвернулся. Аня. Вспомнил Аню и почувствовал укол, острый, как иголка, где-то под рёбрами. Не вину. Что-то другое. Раздвоенность. Как будто меня разрезали пополам, и одна половина оставалась с Аней, с её скрипкой, с Чаконой Баха, а другая стояла здесь, рядом с незнакомой девушкой в чужой куртке, и чувствовала то, чего не должна чувствовать.

Я вспомнил последний наш разговор. Вчера. По телефону, вечером, перед тем как ехать к метро. Она рассказывала про репетицию, про дирижёра, который опять был недоволен вторыми скрипками, про кофейный автомат в консерватории, который начал выдавать кипяток вместо капучино. Обычный разговор, из тех, что забываешь через минуту после того, как нажмёшь «отбой». Я даже не сказал ей «люблю». Не потому, что не чувствовал, а потому, что торопился. Егор уже ждал внизу в машине, и я бросил ей «ладно, давай, созвонимся» и повесил трубку. Три слова, которые мог бы сказать и не сказал. «Люблю», «скучаю», «береги себя». Любое из трёх. Но ни одного.

И теперь эти несказанные слова стояли в горле, как кость. Не проглотить, не выплюнуть. Я таскал их с собой по тоннелям, по коллекторам, по переходам, и они становились тяжелее с каждым шагом. Каждый раз, когда я смотрел на Ксению, эта кость поворачивалась, царапая изнутри. Не потому, что я предавал Аню. А потому, что мир, в котором существовала Аня, мог уже не существовать, и моё сердце, подлое, трусливое, практичное, начинало искать новую опору, ещё не похоронив старую.

Мартынов стоял у двери технического коридора и смотрел на нас. Его красное лицо ничего не выражало, но глаза, маленькие, карие, спрятанные в складках, смотрели с выражением, которое я прочитал как «удачи». Или «прощайте». Или и то, и другое.

Мне стало жаль, что он оставался. Такой человек пригодился бы нам. В пути, в решениях, в минутах, когда нужен не навык, а характер. Но Мартынов принял своё решение, и спорить с ним означало оскорбить.

Перед самым выходом я вернулся к пожилой женщине и её мужу. Мужчина дышал ровнее, глаза были открыты. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитал понимание.

— Уходите? — спросила женщина.

— Да.

— Правильно. Идите. Мы останемся. Куда нам.

Я достал из кармана оставшиеся три таблетки валидола, которые мне отдала та женщина в очках, совершенно позабыв о них, и положил в ладонь старухе.

— Вот. Если снова прихватит.

Она посмотрела на таблетки, потом на меня. Её сухие губы сложились в подобие улыбки, горькой, благодарной.

— Дай бог тебе дойти, сынок.

Я выпрямился и направился обратно к группе, унося с собой её слова, как талисман. «Дай бог дойти». Я не верил в бога. Но в тот момент хотел поверить.

Жилин подошёл к двери, обернулся, пересчитал нас взглядом. Егор, Таня, я, Ксения, женщина с подростком, военный, двое мужчин, Крот. Одиннадцать человек.

— Правила, — произнёс он коротко. — Идём друг за другом. Дистанция не больше двух метров. Замыкает Крот.

Кротов кивнул из-за спин.

— Если кто-то отстаёт, ждём. Если кто-то не может идти, решаем на месте. Вода, только по моей команде. Фонари не выключать. Разговоры по минимуму. Вопросы?

— Сколько идти? — спросил бородатый.

— По времени? Часов шесть. Может, восемь. Зависит от условий. По расстоянию, километров двенадцать-пятнадцать, если прямо. Если обходами, больше.

Бородатый присвистнул. Его брат, коренастый, со шрамом, ничего не сказал, только поправил ремень на куртке.

— Всё? Тогда пошли.

Жилин открыл дверь и шагнул в темноту.

Мы двинулись за ним. Один за другим, как бусины на нитке. Егор шёл вторым, за ним Таня. Женщина с подростком, четвёртая и пятый. Военный, шестой. Двое мужчин, седьмой и восьмой. Ксения, девятая. Я, десятый. Крот, одиннадцатый, замыкающий. Порядок установился сам, и я не стал его менять, хотя оказался рядом с Ксенией не по расчёту, а по стечению обстоятельств.

Дверь за нами закрылась. Станция «Чистые пруды» осталась по ту сторону, с её тысячей людей, тусклым светом, запахом пота и страха. Мартынов остался. Полицейский остался. Старик с транзисторным приёмником, крутящий колёсико в пустом эфире. Женщина в халате у гермозатвора. Подростки, играющие в дурака. Все остались. А мы ушли.

Технический коридор знакомо блеснул бежевым кафелем в свете фонарей. Потом лестница вниз, десять ступеней, площадка, десять ступеней. Потом вентиляционный зал с гудящими коробами. Потом ещё одна дверь, и мы оказались в коллекторе, в том самом, по которому пришли ночью. Казалось, прошла вечность. На самом деле прошло всего тринадцать часов.

Жилин шагал впереди, и его фонарь вырезал из темноты ровный конус, в котором мелькали трубы, кабели, бетонные стены. Он двигался быстро, уверенно, и мне приходилось прибавлять шаг, чтобы не отстать. За мной шла Ксения, и я слышал её дыхание, частое, неглубокое. Она не привыкла к такому темпу. И к такой темноте.

— Осторожно, тут порог, — предупредил я, не оборачиваясь.

— Вижу.

Её голос звучал ровно, без одышки, хотя дыхание выдавало усилие. Крепче, чем казалась. Тонкая, хрупкая, но внутри, видимо, стержень.

Коллектор вёл нас параллельно тоннелю метро, на глубине сорока метров, ниже уровня путей. Жилин шёл по маршруту, который проверил во время разведки, отмечая повороты короткими комментариями:

— Поворот направо. Через пятьдесят метров будет затопленный участок. Вода по колено, не выше. Держитесь правой стены, там ступенька, можно пройти посуше.

Мы повернули. Вода появилась сразу, плеснула под ботинками, холодная, с тем же бурым оттенком, который я заметил на носках Крота. Я шагнул вправо, нащупал ступеньку, о которой говорил Жилин, и пошёл по ней. Вода доходила до щиколоток, не до колена.

— Сюда, — обернулся я к Ксении и протянул руку, показывая на ступеньку.

Она взяла мою руку. Пальцы холодные, тонкие. Перешла на ступеньку, отпустила. Прикосновение длилось секунду, может, полторы.

— Спасибо.

Я кивнул и пошёл дальше.

За нами шлёпала по воде женщина с подростком, слегка отстав. Мальчик тихо ахнул, когда вода залилась в кроссовки. Мать что-то шепнула ему, и он замолчал.

Затопленный участок закончился через тридцать метров, как и обещал Жилин. Пол снова стал сухим, покрытым слоем мелкой бетонной пыли. Наши следы отпечатывались в ней чётко, как на свежем снегу.

— Привал, — объявил Жилин. — Две минуты.

Мы остановились. Я привалился к стене и посмотрел назад. Крот замыкал. Его массивная фигура загораживала проход почти полностью. За ним ничего не видно. Только темнота и далёкое капанье воды.

Лёха достал дозиметр. Щелчки. Я считал. Два в секунду, может, три.

— Тридцать пять микрорентген, — сообщил он. — Повышено, но терпимо. Идём дальше.

Мы пошли.

Коллектор сделал поворот, потом ещё один. Потолок стал ниже, и Крот позади зашаркал, пригибаясь. Трубы вдоль стен загудели, где-то в них ещё текла горячая вода, и от труб шёл жар, ощутимый через одежду. Воздух стал суше, горячее. Я расстегнул рубашку на груди и почувствовал, как пот скатывается по рёбрам.

— Здесь теплотрасса проходит, — пояснил Жилин, не оборачиваясь. — Температура за тридцать. Через пятьдесят метров полегчает.

Кипяток в трубах совсем не от котельных. Нет. Да и самой воды… Скорее уж остатки.

Внезапно привычный монотонный гул труб перекрыл новый, совершенно чужеродный звук. Он зародился где-то глубоко во мраке неисследованного пространства впереди нас. Звук нарастал с невероятной, пугающей скоростью. Это походило на жуткий шелест сухой осенней листвы под сильным порывом ураганного ветра, смешанный с торопливым цоканьем тысяч крошечных твёрдых когтей по бетонному полу. Темнота впереди словно мгновенно ожила, зашевелилась и начала издавать тонкий многоголосый пронзительный писк.

Жилин резко остановился и выбросил вперёд руку с включённым фонарём. Яркий белый луч выхватил из сырого мрака сплошную серую пульсирующую массу.

Она текла прямо на нашу небольшую группу. Это был бесконечный живой ковёр из влажных мускулистых спин, лысых длинных хвостов и блестящих в свете диодов красных бусинок глаз. Крысы. Сотни, возможно, многие тысячи крупных подвальных крыс спасались паническим бегством от чего-то неведомого и ужасного. Опасность гнала их вниз. Радиация ли это была, смертельный ядовитый газ или быстро прибывающая грунтовая вода, нам оставалось только догадываться в слепом ужасе.

Они мчались стремительно, совершенно не обращая внимания на присутствие людей на их пути. Инстинкт выживания гнал животных вперёд слепой, неудержимой и безумной волной.

Первые грызуны с размаху ударились о наши ноги. Ксения издала оглушающий, пронзительный визг. Этот звук больно резанул по моим напряженным барабанным перепонкам. Он был полон первобытного животного ужаса. Женщина с подростком истошно закричали почти одновременно, инстинктивно пятясь назад и натыкаясь на идущих следом растерянных мужчин.

Живая волна накрыла нас мгновенно. Десятки крыс текли бурным потоком между наших ног, высоко перескакивали через ступни, отчаянно царапали плотные штанины жёсткими коготками, в панике пытаясь вскарабкаться выше препятствий. Я физически чувствовал глухие постоянные удары маленьких сильных тел, ощущал сквозь плотную ткань джинсов мерзкую скользящую мягкость их мокрых шкур. В застоявшемся горячем воздухе коллектора моментально повис тошнотворный, невыносимо кислый запах мокрой грязной шерсти, гнилого мусора и застарелых нечистот.

— Стоять на месте!

Командирский голос Жилина раскатисто прогремел под низкими бетонными сводами коллектора, с трудом перекрывая панические женские крики и непрерывный писк стаи.

— Никому не дёргаться! Пропустим и сами уйдут! Сохраняйте строй, иначе свалитесь!

Сам лидер нашей группы стоял абсолютно неподвижно, словно по мановению волшебной палочки превратившись в твёрдое гранитное изваяние. Огромный Крот позади нас тоже замер, превратившись в широкую непробиваемую скалу. Здоровяк лишь изредка стряхивал особо наглых особей со своей одежды небрежными и скупыми движениями массивной стопы. Их поразительное хладнокровие немного привело меня в чувство, хотя сердце бешено колотилось, мешая нормально сделать вдох.

Таня громко и истерично рыдала, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в куртку Егора, пока мой брат крепко обнимал её обеими руками, стараясь максимально закрыть собой от серого потока.

Ксения в слепой панике жалась ко мне. Её крик быстро перешёл в прерывистое, удушливое всхлипывание. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою футболку, сминая ткань, и сквозь этот захват передавался весь её ужас, первобытный, неконтролируемый.

— Ксюша, стой спокойно, — проговорил я прямо ей в ухо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от отвращения. — Они не нападают. Они бегут мимо. Просто стой. Стой и дыши.

Она не ответила, но хватка ослабла. Совсем чуть-чуть. Дыхание осталось рваным, но всхлипывания стали тише. Моя футболка на груди намокла от её слёз.

Ноги у меня казались налитыми свинцом, как какие-нибудь деревянные колоды. Мелкие мерзкие твари громко пищали, кусали друг друга в давке, лезли друг на друга в несколько живых слоёв, образуя копошащиеся кучи у бетонных стен, только бы быстрее миновать тесную преграду из наших оцепенелых тел. Я отчётливо видел, как одна особо крупная крыса с разодранным в кровь ухом проползла прямо по белому кроссовку Ксении, оставив на светлой ткани влажный грязный след.

Весь этот сюрреалистичный кошмар длился долгие три минуты, показавшиеся мне бесконечной изощрённой пыткой. Затем живой поток начал постепенно редеть. Мимо наших ног торопливо пробежали последние, самые слабые и покалеченные в давке крысы. Их суетливое цоканье быстро затихло в темноте позади нашей группы, безвозвратно растворившись в гулком сыром эхе длинного коридора. Воздух остался пропитанным поднятой пылью и осязаемым запахом животного страха.

Мы остались стоять в оглушительной звенящей тишине, нарушаемой только тяжёлым хриплым дыханием уставших мужчин и тихим нервным плачем перепуганных женщин.

— Ну и срань, — пробормотал я себе под нос.

— Ладно, хватит отдыхать, — подал голос Лёха. — Идём дальше.

Мы простояли ещё минуту, приходя в себя. Мать вытирала лицо подростку рукавом куртки, и мальчик не сопротивлялся, хотя в обычной жизни, вероятно, отмахнулся бы. Бородатый мужчина сплюнул на пол и длинно, витиевато выругался, используя конструкцию из семи этажей, которая в другое время и в другом месте вызвала бы у меня восхищение инженерной точностью. Его брат со шрамом стоял бледный, вцепившись обеими руками в какую-то трубу на стене, и его тоже ощутимо трясло, хотя он изо всех сил старался это скрыть.

Солдат единственный из всей группы выглядел почти невозмутимо. Армейская выучка, или природное хладнокровие, или и то, и другое вместе. Он спокойно осмотрел свои ботинки, стряхнул с одного из них что-то, на что я предпочёл не смотреть, и встал в строй, готовый двигаться.

Ксения отлепилась от меня, но не сразу. Секунда, две, три. Потом отступила на шаг, провела ладонями по лицу, вытирая слёзы, и посмотрела на меня. Её глаза были красными, мокрыми, и в них плескалось что-то, чего я не ожидал. Не стыд и не благодарность, а злость. Тихая, сосредоточенная злость на собственный страх. Она разозлилась на себя за то, что испугалась, и эта злость мгновенно превратилась в энергию.

— Я в порядке, — произнесла она твёрдо.

— Вижу.

— Не хочу, чтобы ты думал, что я размазня.

— Не думаю.

Она кивнула, поправила рукава моей куртки и повернулась лицом к тоннелю. Спина прямая, подбородок поднят. Та же решимость, которую я заметил на станции. «Выжить». С заглавной буквы.

***

Ксения шла за мной молча. Я слышал её шаги, ровные, размеренные. Она подстроилась под мой темп и держала дистанцию в метр, не больше. Иногда я ловил на себе её взгляд, когда оборачивался проверить, все ли на месте. Голубые глаза в свете налобного фонаря, расширенные зрачки, потому что темнота, и маленький огонёк отражения на радужке. Она не отводила взгляд. И я не отводил. На секунду наши глаза встречались, и между нами проходило что-то, что я не мог назвать, только почувствовать. Неуместное, невозможное в этих обстоятельствах тепло.

Как можно думать об этом? Я не понимал. Аня где-то наверху, живая или мёртвая, а я ловлю взгляды незнакомой девушки в тоннеле. Мозг, который должен думать о выживании, о маршруте, о радиации, вместо этого фиксирует, как Ксения поправляет волосы, заправляя прядь за ухо. Как её пальцы теребят молнию моей куртки. Как она чуть улыбается, когда я оборачиваюсь. Я давал себе обещания не смотреть. Не думать. Не подходить. И нарушал их с регулярностью, которая бесила меня самого.

Жилин остановился у развилки. Два коридора расходились в стороны, как рога. На стене маркером написано: «12-Д / 15-Б». Знакомая развилка. Мы проходили её ночью, когда искали бункер.

— Налево, — скомандовал Жилин. — Через триста метров выходим к сопряжению с тоннелем перегона. Оттуда вверх, на уровень путей. Перегон до «Красносельской», примерно восемьсот метров. Идём быстро, не задерживаемся. Фон будет выше.

Мы свернули. Коридор стал шире, потолок поднялся. Идти стало легче, но я чувствовал, как нарастает напряжение. Мы приближались к уровню, где радиация проникала через вентшахты, и дозиметр в кармане Жилина скоро начнёт щёлкать чаще.

Лестница вверх. Двадцать ступеней, площадка, ещё двадцать. Бетон под ногами сухой, но стены влажные, покрытые тонкой плёнкой конденсата. На площадке Жилин остановился и достал дозиметр.

Щелчки. Быстрее, чем внизу. Заметно быстрее.

— Семьдесят пять микрорентген, — произнёс он. — Терпимо. Но не стоим. Двигаемся.

Мы вышли в тоннель метро. Знакомая картина. Рельсы, шпалы, кабельные короба по стенам. Но в этот раз всё выглядело иначе. Тоннель, который ночью казался таинственным, манящим, местом для исследований и приключений, сейчас ощущался как пасть, как горло чудовища, через которое нужно пройти, прежде чем оно проглотит. Воздух здесь пах иначе. Не железом и бетоном, а чем-то горьким, химическим, и этот запах нарастал по мере того, как мы продвигались вперёд.

— Быстрее, — бросил Лёха, ускоряя шаг.

Я прибавил. Ксения за мной тоже. Её шаги участились, и я услышал, как она споткнулась о шпалу. Короткий вскрик, шарканье подошвы по бетону. Я обернулся. Она стояла, покачнувшись, держась рукой за кабельный короб. Её лицо, бледное в свете моего фонаря, скривилось на мгновение, потом разгладилось.

— Нормально, — сказала она, прежде чем я спросил.

— Давай руку.

Я протянул ладонь. Она взяла. Её пальцы обхватили мою руку, и я почувствовал, как они дрожат, мелко, непрерывно. Не от холода. От напряжения. Или от страха. Или от всего сразу.

Мы пошли дальше. Рука в руке. Я вёл её через шпалы, подсвечивая фонарём дорогу, и её шаг выровнялся, стал увереннее. Я чувствовал её ладонь в своей, маленькую, холодную, с тонкими пальцами, и обещал себе отпустить, как только пройдём опасный участок. Обещал. И знал, что не отпущу.

Впереди показалась вода. Затопленный участок, о котором предупреждал Жилин. Фонари высветили тёмную поверхность, неподвижную, матовую, похожую на чёрное стекло. Вода заполняла тоннель от стены до стены, и в ней отражались лучи, дробясь и мерцая.

Жилин вошёл первым. По колено, по бедро. Остановился, посветил вперёд.

— Глубже, чем утром. Прибыло. По пояс, местами выше. Идём цепочкой, держимся за кабели на стене. Не торопимся.

Егор вошёл следующим. Таня за ним, держась за его руку. Вода поднялась ей до пояса, и она коротко вздохнула, стиснув зубы. Мать с подростком, оба молча, сосредоточенно. Военный, двое мужчин.

Ксения остановилась у кромки воды.

— Холодная? — спросила она.

— Да.

— Ладно.

Она шагнула. Вода плеснула, обхватив её ноги, и я увидел, как её тело дёрнулось от холода, как напряглись плечи, как сжались челюсти. Но она не остановилась. Шла вперёд, придерживаясь за кабельный короб одной рукой. Другой держала мою руку.

Я шёл рядом. Вода добралась до пояса и забралась выше, до нижних рёбер. Ледяная, тяжёлая. Она давила на тело со всех сторон, замедляя движения, делая каждый шаг усилием. Дно тоннеля под ногами скользкое, покрытое чем-то илистым. Я ступал осторожно, проверяя каждый шаг, и вёл Ксению за собой.

— Осторожно. Тут порог под водой.

— Чувствую.

Она перешагнула. Вода качнулась и плеснула ей на грудь. Ксения зашипела сквозь зубы, но не остановилась.

Под мутной поверхностью скрывалось невидимое дно, усеянное кусками битого кирпича, ржавыми болтами и мотками старой проволоки. Каждый новый шаг требовал невероятной концентрации и осторожности. Я нащупывал путь ботинком, убеждался в прочности опоры и только затем плавно тянул Ксению за собой. Холодная вода безжалостно обжигала кожу тысячами невидимых ледяных игл, превращая нижнюю часть тела в нечувствительный онемевший обрубок. В воздухе витал густой запах застоявшейся ржавчины и машинного масла.

— Дыши глубже, — тихо посоветовал я, стараясь придать голосу уверенности. — Постарайся не задерживать дыхание, иначе спазм схватит.

Она лишь коротко кивнула, не тратя драгоценные силы на ответные слова. Вода с тихим хлюпаньем продолжала подниматься всё выше, достигая наших бёдер, обхватывая талию ледяными тисками. Я чувствовал, как пульс бешено колотится в висках, отсчитывая долгие секунды нашего медленного и мучительного продвижения по затопленному коридору.

Тридцать метров. Я считал шаги. Двадцать три шага по скользкому дну, в ледяной воде, с дозиметром Жилина, щёлкающим где-то впереди. Потом дно начало подниматься, вода опустилась до бедра, до колена, до щиколотки. Потом сухой бетон. Мы прошли.

— Стоп, — поднял руку Жила. — Проверяю фон.

Щелчки. Частые. Он посмотрел на экран.

— Сто десять. Идём быстро. Не останавливаемся.

Мы шли. Мокрая одежда прилипала к телу, ботинки хлюпали при каждом шаге. Ксения дрожала. Я видел это по вздрагиванию её плеч, и мне хотелось обнять её, прижать к себе, отдать хоть немного тепла, но я не мог, не имел права, и поэтому просто держал её руку. Крепче, чем нужно. Крепче, чем позволял себе.

— Сейчас мы под Каланчёвской улицей, — сообщил Лёха, не сбавляя шага. — До «Красносельской» метров четыреста. Фон снизится, когда пройдём зону вентшахты.

Действительно, через минуту щелчки замедлились. Жилин проверил: семьдесят микрорентген. Потом шестьдесят. Потом пятьдесят.

— Лучше, — сказал он. — Держимся.

Тоннель вывел нас к станции «Красносельская». Гермозатвор закрыт, как и говорил Жила, но рядом с ним, в стене, обнаружилась техническая дверь, незапертая. За дверью, узкий коридор, лестница вверх на три пролёта и служебный выход на станцию.

«Красносельская» выглядела призрачно. Мелкого заложения, с плоским потолком и прямоугольными колоннами. Освещение мёртвое, ни одна лампа не горела. Только наши фонари вырезали из темноты фрагменты. Кафельные стены, пол из гранитных плит, пустые лавки. Людей немного, десятки три, может, четыре. Они сидели вдоль стен, молча, как тени. Некоторые подняли головы, когда мы вошли. Некоторые не подняли.

— Не задерживаемся, — скомандовал Жилин. — Фон шестьдесят. Проходим насквозь и уходим в коллектор к «Сокольникам».

«Да чего они здесь сидят?» — подумалось мне.

— Может, их предупредить о фоне?

— Вряд ли они тебя послушаются, — ответил Егор.

Мы прошли через станцию быстрым шагом. Люди на «Красносельской» смотрели на нас, и в их взглядах я читал не надежду, а удивление. Откуда? Куда? Зачем? Вопросы, которые никто не задал вслух.

Один мужчина, пожилой, в пальто, с тростью, привстал и сделал шаг к нам.

— Вы куда? — спросил он.

— На окраину, — бросил Жилин, не останавливаясь.

— Там безопаснее?

— Должно быть.

Мужчина постоял, посмотрел нам вслед, потом сел обратно. Решение, принятое за секунду: остаться.

— И вам советую уходить отсюда, — всё-таки произнёс я, оборачиваясь. — На другую станцию. Или в любое другое место.

Никакого внимания. Только равнодушные лица с неподвижными глазами.

«Ну и хрен с вами».

В дальнем конце станции Жилин нашёл технический проход к коллектору. Спуск по лестнице, двадцать ступеней, и мы снова на нижнем горизонте, на глубине сорока метров. Дозиметр: двадцать шесть микрорентген. Норма. Мои плечи расслабились.

— Привал, — объявил Жилин. — Десять минут.

Мы сели. Кто где мог, на пол, на трубы, на выступы стен. Я опустился на бетон рядом с Ксенией. Она сидела, прижав колени к груди, и её зубы стучали, мелко, дробно, как пишущая машинка. Мокрая одежда под курткой, мокрые кроссовки. Холод.

Я хотел что-нибудь сказать. Что-нибудь утешительное, обнадёживающее. Но ничего не приходило на ум. Какие слова могут утешить в тоннеле на глубине сорока метров, когда мир наверху превратился в радиоактивную пустыню?

— Тебе холодно? — спросил я наконец.

Глупый вопрос. Ответ очевиден.

— Немного, — ответила она.

И улыбнулась. Как тогда, на станции. Уголками губ, чуть-чуть.

— Куртка помогает. Спасибо.

— Не за что.

Молчание. Но не тягостное. Просто молчание двух людей, которым не нужны слова, чтобы чувствовать присутствие друг друга.

— Ты из Москвы? — спросил я.

— Из Новосибирска. Приехала учиться. Живу… жила в общежитии на «Бауманской». Когда началось, побежала в метро. Ближайшая станция, «Чистые пруды», туда и побежала.

— Одна?

— Одна.

— Далековато.

— Я бежала не из общаги…

Она не закончила. Я не настаивал.

— А ты? — спросила она. — Ты был внизу, когда всё случилось?

— Да. Мы спустились ночью. Лазили по тоннелям. Когда ударило, мы были на глубине.

— Повезло.

— Повезло.

Слово «повезло» повисло между нами, странное, неподходящее. Повезло, что оказались под землёй, когда по городу ударили ядерным оружием. Повезло, что мир рухнул в ту ночь, когда мы решили полазить по коллекторам. Повезло.

Я почему-то считал, что обязан быть с ней. Помогать, вести, поддерживать. Хотя перед выходом со станции мысленно обещал себе этого не делать. Не привязываться. Не брать на себя лишнего. Обещание разбилось о первый же взгляд, о первое прикосновение пальцев, о улыбку уголками губ. Я не мог это объяснить. Не хотел объяснять. Просто принял как факт. Она рядом, и я рядом, и это правильно. Пусть неуместно, пусть нелогично, пусть Аня где-то наверху, живая или мёртвая, но это правильно. Здесь. Сейчас. В этом тоннеле.

Привал кончился. Жилин поднялся, отряхнул руки.

— Дальше по коллектору к «Сокольникам». Километра два. Коллектор сухой, я ходил по нему в прошлом году. Должен быть проходим. После «Сокольников» решаем, либо продолжаем по коллектору к «Преображенской площади», либо выходим в тоннель метро, если фон позволит.

— «Сокольники», станция мелкого заложения, — сказал Егор. — Глубина девять метров. Фон будет выше.

— Знаю. Поэтому на станцию не поднимаемся. Обходим коллектором.

Мы пошли. Коллектор здесь оказался шире, чем предыдущий. Два с лишним метра в ширину, потолок выше головы. Стены покрыты серой штукатуркой, местами облупившейся, обнажающей кирпичную кладку. Трубы тянулись по правой стене, толстые, обмотанные стекловатой, тёплые. Кабели по левой, тонкие, в пучках, закреплённые скобами.

Жилин шёл первым, и его силуэт раскачивался в свете собственного фонаря, как маятник. Темнота перед ним отступала, темнота позади смыкалась. Мы двигались в пузыре света, и этот пузырь нёс нас сквозь тьму, как подводная лодка, на которой находился мой отец, сквозь толщу воды.

«Живой ли он ещё?»

Брат шёл за Жилиным и помогал женщине с подростком. Мальчик устал, его шаг замедлился, и Егор взял у него рюкзак, который женщина несла на плече. Маленький, чуть ли не детский рюкзачок с принтом какого-то дурацкого супергероя, набитый чем-то мягким. Одеждой, наверное. Брат перекинул его через плечо, не прерывая шага, и пацан, освободившись от ноши, ускорился.

Таня шла за Егором, и я видел, как она периодически оборачивается, проверяя, все ли на месте. Её лицо, когда луч моего фонаря падал на него, выглядело спокойным, собранным, но усталость проступала в опущенных уголках губ и тенях под глазами. Как-никак, мы нормально не спали почти сутки.

Военный шагал молча, ритмично, машинально. Его камуфляж потемнел от воды ниже пояса, ботинки хлюпали. Двое мужчин, бородатый и коренастый, переговаривались вполголоса, и обрывки их разговора долетали до меня, неразборчивые, сливающиеся с эхом шагов.

Ксения шла передо мной. Я смотрел на её спину, на мою куртку, которая висела на ней мешком, на пшеничные волосы, собранные теперь в хвост. Она двигалась уверенно, держась ближе к правой стене, касаясь труб кончиками пальцев, как будто проверяя их на ощупь. Иногда она оборачивалась, встречала мой взгляд, и я видел отблеск фонаря в её голубых глазах. Короткая секунда контакта. Потом она отворачивалась, и я продолжал смотреть на её спину.

Я злился на себя. Злился и не мог перестать. Аня. Аня играет Чакону. Аня улыбается в кафе на Покровке. Аня расчёсывает волосы перед зеркалом, и свет лампы ложится на её руки, длинные, с пальцами музыканта. Аня.

И Ксения. Ксения в моей куртке, с мокрыми ногами, с дрожью в пальцах и улыбкой уголками губ.

Как можно думать об этом? Как можно чувствовать это? Я не понимал. Но чувствовал.

— Внимание, — раздался голос Жилина, впереди. — Сужение. Потолок полтора метра, длина участка метров пятнадцать. Пригнитесь. Рюкзаки снять, нести в руках.

Я снял рюкзак. Ксения, у которой рюкзака не оказалось, просто наклонила голову и пошла, согнувшись. Я шёл за ней, пригибаясь, и смотрел, как она поднимает руку, чтобы не задеть трубу, как её пальцы скользят по шершавому бетону потолка.

В самом узком месте, где стены сходились до ширины плеч, она остановилась. Впереди кто-то замешкался, и вся цепочка встала. Я оказался рядом с Ксенией, в полуметре, в тесноте узкого прохода, и вдруг почувствовал, как её плечо касается моего. Не нарочно. Случайно. Просто негде было стоять, и наши тела оказались рядом, разделённые только тканью куртки и десятком сантиметров воздуха.

Она не отодвинулась. Я тоже.

Мы стояли так несколько секунд, и я чувствовал тепло её плеча сквозь одежду, и оно казалось единственным настоящим теплом в этом мире из бетона и темноты.

Потом цепочка двинулась, и мы пошли дальше.

Сужение кончилось. Коллектор снова раздался, потолок поднялся. Жилин остановился у развилки.

— Мы сейчас под Краснопрудной улицей, — сообщил он. — «Красносельская» позади. До «Сокольников» чуть больше километра. Идём прямо. Через четыреста метров будет пересечение с дренажным коллектором, можем встретить воду. Если вода глубокая, обходим через левый рукав.

— Фон? — спросил Егор.

Жилин достал дозиметр. Щелчки. Ровные, нечастые.

— Двадцать восемь. Нормально. Идём.

Мы пошли. Четыреста метров по прямому коллектору, монотонных, одинаковых, как кадры зацикленной плёнки. Стены, трубы, кабели, пол. Стены, трубы, кабели, пол. Шаг, шаг, шаг. Я считал шаги по привычке и сбился на трёхсотом, потому что мысли уносились, а внимание возвращалось рывком, каждый раз с ощущением, что я пропустил что-то важное.

Пересечение с дренажным коллектором обнаружилось, как и предсказал Жилин. Поперёк нашего коридора тянулся широкий канал, облицованный потемневшим бетоном. Вода в нём текла, настоящий поток, не стоячая лужа, а движущаяся масса, мутная, с пенными разводами. Глубина, судя по звуку, серьёзная.

Жилин присел на край канала и посветил вниз.

— Уровень поднялся, — констатировал он. — Здесь по горло, может, глубже. Обходим.

Мы свернули влево. Обходной рукав оказался узким, низким и извилистым. Приходилось идти гуськом, согнувшись, местами протискиваясь между стеной и трубами. Ксения впереди меня задела моей каской о выступ на потолке, которую я отдал полчаса назад. Её тело дёрнулось. Она охнула.

— Осторожно, — положил я руку ей на плечо.

Рефлекторно, не думая.

— Голову береги.

Она обернулась. Мы оказались лицом к лицу, в сантиметрах друг от друга. Её дыхание коснулось моей щеки, тёплое, частое. Глаза, близко, так близко, что я различил крапинки на радужке, серые точки в голубом.

— Нормально, — прошептала она. — Голову не разбила.

— Точно?

— Точно.

Пауза. Полсекунды, может, секунда. Достаточно, чтобы что-то сместилось в пространстве между нами, какая-то граница, невидимая, но ощутимая, как перепад давления. Потом она отвернулась и пошла дальше, и я убрал руку с её плеча.

Обходной рукав вывел нас обратно в коллектор за дренажным каналом. Пол сухой. Жилин проверил фон: двадцать пять микрорентген. Нормально.

— Привал, — объявил он. — Пять минут. Вода и еда. Кому нечего пить, подходите.

Он открыл флягу и передал по кругу. Каждый делал один-два глотка. Егор отломил кусок батончика и отдал подростку. Мать поблагодарила кивком. Бородатый мужчина достал из кармана куртки мятую шоколадку, разделил на части. Коренастый жевал молча, уставившись в стену.

Ксения пила из моей собственной фляги, которую я таскал с собой. Я видел, как двигается её горло, как капля воды скатывается по подбородку и падает на воротник куртки. Моей куртки.

— До «Сокольников» ещё метров шестьсот, — сообщил Жилин, сверяясь с картой. — Станцию обходим снизу. Не поднимаемся. Фон на станции должен быть выше, мелкое заложение. Дальше коллектор идёт к «Преображенской площади». Там глубже, сорок семь метров. Можно будет отдохнуть нормально.

— Сколько до «Преображенской»? — спросил военный.

Первые слова, которые я от него услышал за весь путь. Голос молодой, чистый, с лёгким акцентом, может, южным.

— От «Сокольников» примерно полтора километра. Суммарно от «Чистых прудов», километров пять. Прошли чуть больше половины.

Половину. Я посмотрел на часы. 20:38. Мы шли третий час. Оставалось ещё столько же, если не больше.

— Нормально, — кивнул солдат и замолчал.

Привал закончился. Мы поднялись. Я протянул руку Ксении, помогая встать. Она приняла, поднялась, отряхнула колени. Не отпустила мою руку сразу. Секунда. Две. Потом разжала пальцы.

— Пошли, — скомандовал Жилин.

Мы пошли. Последний участок до «Сокольников» прошёл без происшествий. Коллектор вёл прямо, сухой, широкий, с ровным полом. Жилин молчал. Крот молчал. Все молчали. Только шаги, ритмичные, гулкие, отражающиеся от стен.

На подходе к «Сокольникам» Лёха замедлился и достал дозиметр. Щелчки участились.

— Сорок пять. Повышается. Станция наверху фонит. Проходим быстро, не задерживаемся.

Мы ускорились. Коллектор пошёл мимо станции, ниже уровня путей, и я знал, что где-то наверху, в девяти метрах над нашими головами, лежит станция «Сокольники». А ещё выше, на поверхности, район Сокольники. И в этом районе, на одной из улиц, стоит дом, а в доме квартира, а в квартире стул с открытым футляром, а в футляре скрипка.

Или не стоит. Или дома больше нет. Или есть, но без окон, без стен, без крыши. Или стоит, целый, невредимый, и Аня сидит внутри и ждёт, когда я приду.

Я не знал. И это незнание жгло изнутри, как кислота, разъедая все остальные мысли, все остальные чувства, оставляя только одно: неопределённость.

Жилин проверил фон за «Сокольниками»: тридцать два микрорентгена. Снижается. Хорошо.

— Дальше к «Преображенской», — объявил он. — Полтора километра. Коллектор глубже, безопаснее. Там отдохнём как следует.

Мы двинулись. Коллектор уходил вниз, полого, почти незаметно, но я чувствовал наклон по ощущению в ступнях. Глубже. Безопаснее. Дальше от поверхности, дальше от неба, которое, может быть, светится не солнцем, а тем, другим светом, от которого не загорают, а умирают.

Шаг, шаг, шаг. Темнота впереди, темнота позади. Пузырь света, несущий нас вперёд.

Ксения шла передо мной, и я видел, как она устаёт. Её шаг стал короче, плечи опустились, голова наклонилась. Куртка, мокрая снизу, висела на ней тяжело. Кроссовки хлюпали при каждом шаге, и я представлял, как чувствуют себя её ноги в мокрой обуви, набухшие, натёртые, ноющие.

— Ксюша, — позвал я.

Она обернулась. Я не заметил, когда перешёл от «Ксения» к «Ксюша». Оно вырвалось само.

— Можешь держаться за мой рюкзак. Будет легче идти.

Она посмотрела на меня. Потом взялась за лямку рюкзака на моём плече. Её рука легла рядом с моей шеей, я чувствовал её пальцы сквозь ткань, и от этого прикосновения по спине прошло что-то, чему я не мог подобрать название. Не дрожь. Не тепло. Что-то третье.

Мы шли так. Я впереди, она позади, её рука на моём рюкзаке. Между нами, нить, невидимая, но крепкая, как паракорд.

Коллектор тянулся вперёд, бесконечный, однообразный, безжалостный в своей монотонности. Стены, трубы, кабели, пол. Шаг, шаг, шаг. Темнота и свет. Звук дыхания. Стук ботинок. Плеск воды в очередной луже.

Жилин шёл впереди, и его фигура, сухая, жёсткая, прямая, казалась вырезанной из того же бетона, что и стены. Он не уставал. Или не показывал усталости, что в его случае означало одно и то же. Останавливался, оборачивался, ждал, пока подтянутся отстающие, потом шёл дальше. Ни слова нетерпения. Ни жеста раздражения. Просто ждал, смотрел и шёл. Профессионал, привыкший к тому, что подземелье диктует свой темп, и спорить с ним бесполезно.

Крот замыкал. Его шаги, тяжёлые, размеренные, звучали за моей спиной, как метроном. Время от времени он окликал тех, кто перед ним:

— Нормально?

— Нормально, — отвечал я.

— Нормально, — отвечала Ксения.

Нормально. Слово, потерявшее значение. Что нормально? Идти по подземному коллектору в мокрой одежде, спасаясь от радиации? Нормально.

Подросток, поравнялся со мной, когда коридор стал шире. Его мать шла чуть впереди, разговаривая с Таней, и мальчик оказался рядом, плечом к моему локтю.

— А вы правда были под землёй, когда бомбы упали? — спросил он вполголоса.

— Да.

— И ничего не почувствовали?

— Почувствовали. Тряхнуло. Как землетрясение.

— Круто.

Я посмотрел на него. Он не шутил. В его глазах горел тот особенный подростковый огонёк, смесь ужаса и восхищения, который бывает у мальчишек, когда реальность вдруг совпадает с сюжетом компьютерной игры. Только в играх есть кнопка «заново», а здесь её нет.

— Не круто, — ответил я. — Страшно. Очень страшно.

Он помолчал, обдумывая.

— Я тоже испугался. Когда на станции гермозатвор закрыли, мама заплакала. Я первый раз видел, как она плачет. Она никогда не плачет.

— Все плачут. Просто не все показывают.

— Я не плакал.

Он произнёс это с вызовом, с той хрупкой мальчишеской гордостью, которая трескается от лёгкого прикосновения. Я не стал проверять её на прочность.

— Молодец, — кивнул я. — Ты матери очень помогаешь. Она на тебя опирается.

Он ничего не ответил, но плечи расправились, и шаг стал чуть шире. Я подумал, что иногда одно слово, сказанное вовремя, может сделать больше, чем десять таблеток валидола.

Минуты тянулись. Я перестал считать шаги. Перестал считать время. Просто шёл. Ставил одну ногу перед другой. Дышал. Чувствовал руку Ксении на рюкзаке. Видел спину Егора. Слышал щелчки дозиметра, далёкие, ровные, успокаивающие.

Потом Жилин остановился.

— Привал, — объявил он. — Двадцать минут. Мы под Преображенской площадью. Глубина сорок семь метров. Фон двадцать один микрорентген. Здесь отдыхаем.

Мы сели. Точнее, рухнули. Егор на пол, привалившись к стене. Таня на него, положив голову на плечо. Женщина с подростком в углу, мальчик тут же закрыл глаза. Военный сел прямо, скрестив руки на груди. Двое мужчин рядом, бородатый достал помятую пачку сигарет, покрутил в руках и убрал, сообразив, что курить в замкнутом пространстве не стоит. Крот привалился к трубе и закрыл глаза.

Ксения села рядом со мной. Близко. Наши плечи касались. Она не отодвигалась. Я тоже.

— Далеко ещё? — спросила она тихо.

— Жила говорит, прошли больше половины. Ещё несколько километров.

— Я дойду.

— Знаю.

Она посмотрела на меня. В тусклом свете приглушённого фонаря её лицо казалось мягче, чем при ярком свете на станции. Тени сгладили черты, убрали усталость, спрятали тёмные круги под глазами. Осталось только то, что не пряталось. Глаза, голубые, прозрачные, смотрящие прямо.

— Антон, — произнесла она.

— Да?

— Ничего. Просто… спасибо, что рядом. Что помогаешь.

Я хотел ответить. Хотел сказать что-нибудь. Не нашёл слов. Просто кивнул.

Она закрыла глаза и положила голову мне на плечо. Лёгкая, невесомая. Пшеничные волосы коснулись моей шеи. Я замер. Не шевелился. Дышал тихо, стараясь не потревожить.

Коллектор гудел своим подземным гулом. Темнота обнимала нас со всех сторон. Где-то далеко, в сорока семи метрах над нашими головами, город лежал в руинах, и радиоактивная пыль оседала на обломки, и ветер нёс её дальше, на восток, на север, на юг.

А здесь, внизу, девушка с пшеничными волосами спала на моём плече, и её дыхание грело мне шею. А до конца пути оставалось ещё далеко.

Глава пятая

Под каменным сводом.

Станция встретила нас гулом голосов, плотным, вязким. Люди заполняли платформу плотнее, чем на предыдущей. Они сидели вдоль стен, лежали на полу, стояли кучками у колонн. Аварийное освещение горело неровно, мигая через каждые несколько секунд, отчего лица вокруг казались восковыми, трупными, подёрнутыми желтоватой рябью. Пахло потом, мочой, чем-то застоявшимся, как в больничной палате, где давно не открывали окна.

На платформе царило то особое оцепенение, которое наступает, когда паника выгорает дотла и оставляет после себя пустую серую золу равнодушия. Люди перестали кричать, перестали спорить, перестали задавать друг другу вопросы, на которые ни у кого не было ответов. Они просто сидели и ждали. Чего именно, никто уже не формулировал вслух.

Вдоль правой стены, под мозаичным панно с каким-то индустриальным мотивом, выстроились в ряд люди, укрытые чем попало. Пальто, куртки, картонные коробки, раздавленные и расправленные в плоские подстилки. Одна женщина накрылась рекламным баннером, сорванным с информационного стенда. Баннер рекламировал новую линию косметики, и с глянцевой поверхности улыбалось безупречное женское лицо с идеальной кожей и алыми губами. Под этим баннером скрючилась живая женщина с потрескавшимися губами и чёрными полукружиями под глазами, и контраст между ними вызывал физическую тошноту.

У ближайшей колонны сидел старик в клетчатом пиджаке и методично рвал газету на полоски. Одну за другой, аккуратно, по линейке, словно выполнял работу, от которой зависело нечто важное. Полоски он складывал рядом с собой, ровной стопкой. Когда газета закончилась, он взял стопку полосок и начал рвать их поперёк, на квадратики. Руки двигались механически, лицо оставалось неподвижным. Я понял, что он делает это уже давно, может быть, часы. Единственный способ не сойти с ума, занять руки чем-нибудь, пусть бессмысленным.

Рядом с ним, на расстеленной на полу мужской рубашке, лежали несколько предметов, выложенных с аптечной аккуратностью. Телефон с разбитым экраном, связка ключей, потёртый кожаный бумажник и фотография в рамке, маленькая, сантиметров десять на пятнадцать. Стекло треснуло наискось, но лица на снимке ещё различались. Семейный портрет. Двое взрослых и мальчик лет десяти, все улыбаются. Старик не смотрел на фотографию. Он рвал газету. Полоска за полоской. Квадратик за квадратиком.

Чуть дальше, ближе к центру платформы, группа мужчин разбирала завал из строительного мусора, который, видимо, обрушился откуда-то сверху, из потолочных конструкций. Куски штукатурки, обломки декоративных панелей, арматурные прутья, скрученные, как проволока. Мужчины работали молча, передавая обломки по цепочке и складывая в дальнем углу. Работа бессмысленная, потому что завал ничему не мешал, но они продолжали, потому что работа давала иллюзию контроля. Ту же иллюзию, которую старик в пиджаке получал, разрывая газету.

Жила вскарабкался на платформу первым и замер, оценивая обстановку. Потом протянул руку матери подростка, помогая ей подняться. Единственный раз за весь путь, когда он помог кому-то физически. Видимо, что-то в её измождённом лице заставило даже Лёху дрогнуть.

Мы расположились у дальней стены, ближе к техническому проходу, подальше от основной массы людей. Жила выбрал место с профессиональной точностью, спиной к стене, обзор на платформу, рядом выход в перегон, если придётся уходить быстро. Привычка, вбитая годами подземных вылазок. Или, может, просто инстинкт.

Я сел на холодный гранит, прислонился спиной к кафельной облицовке и стянул берцы. Пальцы замёрзли. Непослушные, распухшие, неуклюжие. Шнурки превратились в мокрые узлы. Пока я боролся с ними, то заметил, как Егор рядом делает то же самое, сдирает ботинки, стаскивает носки, выжимает. Вода текла грязными ручейками по гранитной плитке. Носки, когда-то серые, стали бурыми, неопределённого цвета.

Крот устроился чуть поодаль, деловито расшнуровывая свои берцы. Снял носки, отжал, расправил, разложил на полу рядом. Жила проделал ту же операцию молча, механическими, точными движениями, словно разбирал и собирал автомат, привычно, без лишних жестов. Его носки оказались в лучшем состоянии, чем у остальных. Плотные, треккинговые, с усиленной пяткой.

Ксения села рядом со мной, подтянув колени к груди. Посмотрела на мои ноги, на мокрые носки, на берцы, и, поколебавшись секунду, стянула свои кеды. Белые кеды, которые перестали быть белыми ещё в первом коллекторе. Теперь они выглядели так, словно их вываляли в болоте, прополоскали в канализации и высушили на помойке. Она стащила тонкие носочки, серые, с зелёным узором на щиколотке, выжала. Пальцы её ног оказались розовыми, сморщенными от воды, с побелевшей кожей на подушечках. На правой пятке проступало тёмно-красное пятно. Мозоль, набитая на первых же километрах.

— Больно? — спросил я, кивнув на её ступню.

— Терпимо, — ответила она привычным уже «терпимо», которое ничего не означало, кроме нежелания жаловаться.

Я достал из кармана бандану, чистую, сухую, упакованную в целлофан на случай пыли в туннелях. Протянул ей.

— Оберни пятку. Хоть какая-то прокладка.

Она взяла бандану, повертела в руках. Потом аккуратно оторвала полоску, обмотала пятку, заправила концы. Остаток протянула мне обратно.

— Оставь себе.

Я мотнул головой.

— Тебе этой полоски не хватит. Используй всё, а иначе…

— Спасибо, — произнесла она, и в её голосе что-то появилось.

Не просто вежливость, не просто благодарность, а нечто глубже, теплее, от чего мне захотелось одновременно и придвинуться ближе, и отодвинуться подальше.

— Не за что.

Крот достал из рюкзака полиэтиленовый пакет, развернул. Внутри оказались сухари, серые, твёрдые, похожие на куски засохшей глины. Он разломил один, попробовал, кивнул сам себе.

— Съедобные. Разбирайте.

Пакет пошёл по кругу. Каждый брал по одному сухарю, не больше. Я взял свой, откусил. Во рту стало сухо, так как сухарь впитывал слюну, как губка, и разжевать его удалось только через полминуты, когда зубы наконец продавили корку. Вкус, никакой. Просто солоноватая масса, заполняющая рот. Но желудок отозвался благодарным урчанием, и я вспомнил, что не ел уже довольно долго.

— Откуда? — спросил Егор, хрустя сухарём.

— Из запаса. Всегда беру, — ответил Крот. — На вылазку по двести грамм. Привычка.

— Полезная привычка, — заметила Таня.

— Жила научил. Он вообще параноик по части снаряжения. Всегда говорил, что под землёй надо быть готовым к тому, что не вернёшься вовремя.

Жила, слышавший разговор, не отреагировал. Сидел, прислонившись к стене, и жевал свой сухарь с выражением человека, который ест не ради удовольствия, а ради топлива. Как заливают бензин в бак, без эмоций, по необходимости.

Ксения грызла сухарь маленькими осторожными укусами, держа его обеими руками, как белка. Я поймал себя на том, что снова смотрю на неё, и отвернулся. Взглянул на свои руки. Грязные, с чёрными полукружиями под ногтями, с ссадиной на правой ладони, которую я не помнил, когда получил. В коллекторе, наверное. Или на шкуродёре. Или где-то ещё. Мелкие травмы накапливались незаметно, как усталость, и обнаруживались только на привалах, когда тело переставало двигаться и начинало жаловаться.

Егор сел рядом. Плечом к плечу, как сидели в детстве на диване перед телевизором. Только тогда мы смотрели мультики, а сейчас смотрели на станцию, заполненную людьми, которые ждали конца. Или начала. Или просто ждали.

— Как думаешь, — произнёс он тихо, — отец знает?

Я не сразу понял, о чём он. Потом дошло. Отец. Подводная лодка. Где-то в океане, на глубине, в своём собственном подземелье, только жидком.

— Если лодка на боевом дежурстве, они получили сигнал, — ответил я. — Наверняка получили. Они первые узнали.

— И что? Что он сейчас делает?

Я представил отца. Невысокий, плотный, с сильными руками и аккуратно подстриженными усами. В тесном отсеке, перед пультом, среди приборов и переключателей. Получает сигнал. Читает. Перечитывает. Понимает, что Москва, где остались его сыновья, его бывшая жена, его мать, его друзья, перестала существовать в прежнем виде.

— Не знаю, — ответил я. — Делает то, что должен. Он всегда делает то, что должен.

— А мама?

Мама. Двухкомнатная квартира, герань на подоконнике, кот Маркиз. Если ударная волна не дошла, если пожары не перекинулись, если ветер отнёс осадки в другую сторону. Слишком много «если».

— Не хочу гадать, — ответил я.

— Я тоже, — кивнул Егор. — Но не могу перестать.

Мы помолчали. Таня подошла, села рядом с Егором, взяла его за руку. Привычный жест, автоматический, как дыхание. Егор сжал её пальцы, не поворачивая головы.

— О родителях? — тихо спросила она.

— Угу.

Она ничего не добавила. Просто сидела, держала его руку и молчала. Иногда молчание говорит больше слов, и это был как раз такой случай.

Я натянул мокрые носки обратно, зашнуровал берцы. Ступни горели.

Мы сидели минут десять, приходя в себя, когда к нашей группе подошёл мужчина. Высокий, тощий, с вытянутым лицом и впалыми щеками. Русые волосы прилипли ко лбу, рубашка в клетку расстёгнута до середины груди, так что видны ключицы, острые, выпирающие. На ногах домашние тапки, войлочные, промокшие, растоптанные. Он переминался с ноги на ногу, разглядывая нас. Точнее, наше снаряжение. Фонари, рюкзаки, берцы, каски, подвешенные к лямкам.

— Вы откуда? — спросил он, обращаясь ко всем сразу.

Егор поднял голову, ответив неопределённо:

— С соседней станции. Идём на юго-запад.

— По туннелю?

— По туннелям. По коллекторам. Где получается.

Мужчина сглотнул. Кадык на тонкой шее дёрнулся вверх-вниз.

— А что там, на соседней?

— Люди. Много. Сидят, ждут.

— Чего ждут?

Егор помолчал, подбирая слова.

— Помощи. Спасателей. Кого-нибудь. Может, чудес.

— И что, придут?

Егор не ответил. А Жила, ковырявшийся в своём рюкзаке, перебиравший содержимое с сосредоточенностью хирурга, даже не поднял головы.

Мужчина потоптался, заложив руки в карманы мятых брюк. Посмотрел на Жилу, на Крота, снова на Егора.

— Я Анатолий, — представился он. — Толя, если проще. Мы тут с утра сидим. С жёнами с… то есть с женой и дочкой.

Он запнулся, поправился. Явно нервничал.

— Когда началось, мы спали. Грохот, дом трясётся, стёкла вылетели. Я схватил Лену, Дашку, и вниз. По лестнице, босиком. Во дворе люди бегут, крики. Кто-то крикнул: «В метро!» Мы побежали. Тут станция рядом, через два квартала. Двери открыты, люди внизу. Спустились, и вот…

Он замолчал, облизнув сухие губы.

— А что наверху, — продолжил он после паузы, — толком никто не знает. Сначала гудело, тряслось. Потом стихло. Кто-то говорил, ракеты, ядерная война. Кто-то, что просто взрыв, авария, газ рванул. Но какой газ, если весь горизонт…

Он оборвал фразу, провёл ладонью по лицу.

— Несколько человек поднимались по эскалатору. Один вернулся, сказал, что наверху всё горит. Дальше вестибюля не пошёл, побоялся. Остальные, которые ушли, не вернулись. Или вышли на поверхность, или…

— Или, — закончил за него Егор негромко.

— Да.

Анатолий снова потоптался. Посмотрел поверх наших голов, куда-то в темноту перегона, из которого мы вышли.

— Часа три назад группа людей собралась и ушла дальше по туннелю. Человек двадцать, может двадцать пять. Мужик один, бывший спасатель или пожарный, я не расслышал, повёл их. Говорил, что нужно двигаться на юг, подальше от центра. Мы не пошли, Дашка маленькая, семь лет, я боялся.

Он помолчал.

— Вы ведь тоже на юг?

— На юго-запад, — ответил Егор.

— А можно… — сглотнул Анатолий, и острый кадык снова дёрнулся. — Можно нам с вами? Мне, жене и Дашке?

Тишина. Егор посмотрел на Жилу. Жила продолжал копаться в рюкзаке, словно не слышал. Крот сидел, привалившись к стене, закрыв глаза.

Егор перевёл взгляд на меня. Я чуть пожал плечом. Мол, не мне решать.

Наконец Жила поднял голову. Посмотрел на Анатолия прямым, оценивающим взглядом, каким смотрят на снаряжение перед спуском, выдержит или нет.

— Дочке семь? — спросил он.

— Да.

— Идти будет тяжело. Очень. Коллекторы, подъёмы, вода. Узкие проходы. На руках её не пронесёшь, местами только на четвереньках. Она выдержит?

— Она… она крепкая девочка.

Жила смотрел ещё несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Егора, на Крота. Крот открыл один глаз, посмотрел на Анатолия, закрыл обратно. Что-то промычал, то ли «да», то ли «ну».

Жила кивнул. Коротко, сухо.

— Ладно. Собирайтесь. Через час выходим. Обувь какая есть?

Анатолий посмотрел на свои тапки.

— Только это.

Жила поморщился, но ничего не сказал. Анатолий тогда кивнул, развернулся и зашагал к дальнему концу платформы, где, видимо, сидела его семья. Походка у него стала легче, торопливее, словно решение идти с нами уже само по себе придало ему энергии.

Я проводил его взглядом и повернулся к Егору.

— Семилетняя девочка, — произнёс я тихо.

— Знаю, — ответил брат, потирая переносицу. — Но не оставлять же их здесь.

— Замедлит нас.

— Замедлит. И что?

Я промолчал. Он прав. И что. Что я предлагаю, оставить ребёнка на станции, где неизвестно сколько продержится освещение, где вода закончится через день, где нет ни еды, ни медикаментов, ни связи? Я мотнул головой, прогоняя мысль.

А потом какое-то время обдумывал согласие Жилы, взять этих людей. Он не хотел нянькаться с ними, но возможно… Только возможно на это повлияла семья Лёхи. Да, я слышал, что он был женат и у него была маленькая дочка. Вот только где они сейчас? Он об этом даже не заикался.

Пока мы ждали, произошла сцена, которая врезалась в память и осталась там, как осколок стекла в ступне.

К Жиле подошёл ещё один мужчина. Среднего роста, коренастый, в грязном синем пуховике и вязаной шапке. Лицо обыкновенное, из тех, что видишь в метро каждый день и забываешь через секунду. Но глаза выдавали. Красные, воспалённые, с тем особенным блеском, который бывает у человека, который не спал долгое время и уже не вполне контролирует себя.

— Слышь, командир, — начал он, остановившись перед Жилой. — Тут такое дело.

Жила поднял на него глаза. Спокойно, без интереса.

— Я в тоннеле нашёл кое-что. Когда те первые уходили, ну, та группа, с усатым. Они бросили рюкзак. Тяжёлый.

— И?

— Там банки. Тушёнка, каша. Штук двадцать. И вода, три бутылки. Из магаза местного. Вон оттуда.

Жила посмотрел на него внимательнее.

— Где рюкзак?

— Спрятал. В нише, за второй колонной, если в тоннель войти. Никто не видел.

— Спрятал, — повторил Жила. — Один.

Мужчина замялся. Переступил с ноги на ногу, поправил шапку.

— Ну да. Тут же, если раздать, на всех не хватит. А у меня жена и двое детей. Малые совсем, три года и пять.

— И что ты хочешь от меня?

— Возьми нас с собой. Меня, жену, детей. А я тушёнку поделю. Половину нам, половину вашей группе. А? По-честному.

Жила молчал. Смотрел на мужчину тем своим взглядом, от которого собеседники обычно начинали нервничать. Не злым, не осуждающим. Пустым. Как смотрят на предмет, решая, нужен он или нет.

— Детям три и пять, — произнёс Жила.

— Да.

— По коллекторам не пройдут. Шкуродёры, вода, перепады. Невозможно.

— Я их понесу. На себе.

— Двоих? По шкуродёру?

Мужчина сглотнул. Понимание проступило на его лице, медленно, как проступает вода через ткань.

— А если… — запнулся он, — если не по коллекторам? Другой дорогой?

— Другой нет. Есть тоннели метро, но они частично затоплены и фон выше. Коллекторы безопаснее, но сложнее.

Мужчина стоял, и я видел, как внутри него что-то ломается. Не с треском, не с грохотом. Тихо, как ломается тонкая ветка под снегом. Он понимал, что Жила прав. И понимал, что его дети не пройдут. И понимал, что он не может оставить их.

— Тогда… — начал он и не закончил.

Жила встал. Подошёл к мужчине, положил руку ему на плечо. Жест, которого я от него не ожидал. Короткий, сухой.

— Забери консервы. Все, не половину, а все. Раздай людям на станции. Детям в первую очередь. Потом матерям. Потом остальным. И держись здесь, здесь глубоко, фон низкий. Через несколько дней фон на поверхности снизится, и можно будет попробовать подняться. Не геройствуй, не лезь наверх раньше времени. Жди.

— Чего ждать?

— Не знаю. Может, спасателей, может, чудес.

Мужчина смотрел на Жилу. Его губы шевелились, но слов не было.

— Спасибо, — выдавил он наконец.

— Не за что. Иди.

Мужчина повернулся и пошёл обратно, к своей семье, в глубь станции. Его спина в синем пуховике удалялась, и я подумал, что этот человек только что принял решение, которое стоило ему дороже всего, чем он владел. Решение остаться. Не ради себя, а ради тех, кого не мог взять с собой.

А вот почему Лёха одну семью согласился взять, а другую нет, я понятия не имел. Скорее всего причина сразу в двух детях. С одним легче. Оба родителя могут помогать друг другу, а с двумя детьми, которые и по возрасту меньше, так не получится.

Жила сел обратно. Лицо непроницаемое, как обычно. Но пальцы, сцепленные на коленях, побелели в суставах.

Крот, наблюдавший со стороны, негромко произнёс:

— Лёх.

— Чего.

— Ничего. Просто.

И замолчал. Но в этом «просто» уместилось больше, чем в любом слове.

Час ожидания я провёл, просто наблюдая. Станция выглядела как муравейник после наводнения. Все привычные структуры поведения рухнули, но люди пытались выстроить новые, на ощупь, интуитивно. В одном конце платформы мужчина средних лет, в очках и свитере, организовал что-то вроде импровизированного медпункта. Он раскладывал на куске ткани пластыри, бинты, йод, собранные у людей по карманам и сумочкам. Рядом сидела женщина с рассечённым лбом, и мужчина обрабатывал рану осторожными, неумелыми движениями.

В центре платформы собралась группа человек из десяти. Стояли кругом, говорили. Я различил обрывки:

«… эвакуация должна быть, они обязаны…»

«… какая эвакуация, Боря, куда? Ты видел, что наверху? ..»

«… не знаем мы, что наверху, слухи одни…»

«… Сергей поднимался, сказал, всё горит, всё…»

«… Сергей мог преувеличить, он и раньше…»

«… да какое преувеличить, ты тряску чувствовал? Это не газ рванул, это…»

Голоса наплывали друг на друга, перебивали, спорили. Никто никого не слушал. Каждый говорил в пустоту, выталкивая из себя страх словами, как выталкивают воду из лёгких.

У эскалатора, замершего, мёртвого, неподвижного, стоял мальчик лет двенадцати и смотрел вверх, туда, где ступени уходили во тьму. Просто стоял и смотрел. Никто к нему не подходил. Матери рядом не было.

На скамье сидела семейная пара, обнявшись, молча, не шевелясь. Женщина положила голову мужчине на плечо, а он прижался щекой к её макушке. Со стороны они казались скульптурой, высеченной из камня.

В Нескольких шагах от нас, молодая женщина кормила грудью младенца, отвернувшись к стене, прикрывшись шалью. Младенец причмокивал.

Я смотрел на неё, и внутри что-то переворачивалось, тяжелое и холодное. Ребёнок ел. Просто ел. Ему не было дела до гула станции, до мигающего света, до того, что над нашими головами, возможно, догорает город, в котором мы жили ещё вчера. Для него существовала только эта грудь, тепло матери и ритмичное причмокивание, отмеряющее время точнее любых часов.

В этом, признаться, было что-то пугающее и одновременно величественное. Жизнь, как вода, находила щель даже в бетоне, зажатая между смертью и радиацией. Она не спрашивала разрешения, не требовала безопасных условий. Она просто была.

Я поймал себя на мысли, что пытаюсь вспомнить свои вчерашние проблемы. Пары, которые нужно было сдать, код, который не компилировался, ссора с Аней из-за какой-то ерунды, которая сейчас казалась космической хренью. Всё это рассыпалось в прах, обесценилось за один вечер. Там, наверху, остались наши социальные маски, дипломы, кредитные истории, планы на отпуск. Здесь, под землёй, осталась только биология. Голод, холод, страх, потребность в тепле другого тела.

Что ждёт нас там, за люками? Что ждёт этого ребёнка? Умрёт он завтра, или вырастет в мире, где небо светится по ночам? Станет ли он кротом, научится ли различать съедобные грибы в тоннелях и читать карту вентиляции лучше, чем азбуку? Или мы выберемся, отстроим стены заново и будем делать вид, что кошмар был всего лишь сном, который приснился городу?

Люди вокруг меня изменились. Я видел это в их глазах. Исчезла суета, исчезло притворство. Осталась голая суть. Кто-то становился сильнее, как Жила, замыкаясь в себе как в крепости. Кто-то ломался, как тот тощий в очках, чьи лёгкие уже сдавали. Кто-то, как эта женщина, просто делал то, что должен, вопреки всему.

Мы стали другими. Старый мир умер, и мы были его призраками, бредущими через могильник цивилизации в надежде найти живой остров. Но пока этот ребёнок сосал молоко, пока сердце матери билось в ритме с его дыханием, я понимал, что мы ещё не мертвы. Мы просто ещё не родились заново. А между этими состояниями лежала тьма тоннелей, по которой нам предстояло идти.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Смотреть на это чудо посреди ада было больнее, чем смотреть на трупы, которых, наверное, на верху очень и очень много. Потому что трупы — это конец. А ребёнок — это начало.

Я также заметил, что на станции появились самодельные знаки. Кто-то маркером на стене написал: «ВОДА» и стрелку, указывающую к канистрам. Ниже другой рукой: «ВРАЧ?» с вопросительным знаком. И ещё ниже, крупно, красным: «НЕ ПОДНИМАТЬСЯ НАВЕРХ! !!»

Через сорок минут Анатолий вернулся с семьёй. Жена, Лена, невысокая, круглолицая, в спортивных штанах и мужской куртке, наброшенной поверх ночной рубашки. На ногах кроссовки, видимо, единственное, что успела натянуть полезное. Глаза красные, припухшие от слёз, но держалась прямо. Дочка Даша, мелкая, худенькая, с тёмными косичками, торчащими в разные стороны. В детских джинсах и розовой кофте с капюшоном, на ногах резиновые сапожки, ярко-жёлтые, с нарисованными божьими коровками. Единственная в нашей группе с подходящей обувью для подземелий, и это оказалась семилетняя девочка.

Даша прижималась к матери, держась за её руку обеими ладонями. Смотрела на нас круглыми тёмными глазами. Нет, не испуганными, а скорее настороженными. Как зверёк, оценивающий новую стаю.

Жила окинул семейство взглядом. Задержался на тапках Анатолия, на кроссовках Лены, на сапожках Даши. Ничего не сказал. Поднялся, подтянул рюкзак.

— Выдвигаемся.

Мы собрались. Наша колонна выросла. К одиннадцати прибавились трое. Жила впереди, за ним Анатолий с Леной и Дашей, потом мать с подростком, коренастый и тощий, военный, Егор с Таней, я, Ксения и Крот замыкающим.

Я оглянулся назад, на людей, на мать с младенцем. Та смотрела в нашу сторону, провожая взглядом. На секунду наши взоры встретились, после чего я поспешно отвернулся.

— Всем нельзя помочь, — проговорила Ксения, заметив, куда я смотрел.

— Знаю. Но от этого не легче.

Мы спрыгнули с платформы на пути. Анатолий неуклюже спустился в тапках, поскользнувшись на рельсе. Лена подала ему дочь, сама спрыгнула. Даша приземлилась на шпалу и тут же схватилась за материнскую руку.

Люди на платформе смотрели нам вслед. Несколько человек подошли к краю, провожая глазами. Кто-то крикнул:

— Удачи!

Кто-то:

— Дураки…

Мы вошли в туннель.

Путь по перегону казался бесконечным, который, сказать честно, мне даже и не запомнился, пока впереди не забрезжил мертвенный свет следующей платформы. Жила первым замедлил шаг, поднял руку, призывая к тишине, и мы замерли, вслушиваясь в тяжелую, липкую тишину, которую нарушал лишь отдаленный капающий звук. Когда мы поднялись на платформу, в нос ударил резкий, металлический запах свежей крови, смешанный с ароматом табака.

У подножия первой же колонны лежали двое, раскинув руки в нелепых, изломанных позах. Один был совсем молодым парнем в разорванной толстовке, чье горло представляло собой сплошное красное месиво, а второй, мужчина постарше, сжимал в кулаке обломок заточки, вошедший ему под ребра по самую рукоять. Гранит пола вокруг них пропитался темной жижей, которая еще не успела свернуться, а в паре метров валялся распотрошенный рюкзак, из которого веером рассыпались сухари, перемешанные с осколками битого стекла. Видимо, здесь происходила настоящая поножовщина за ресурсы, быстрая, яростная и беспощадная, не оставившая победителей.

— Господи, — прошептала Ксения.

Мы постарались обойти это место, но из тени за киосками вышли четверо. Это были крепкие ребята в спортивных куртках, чьи лица в свете наших фонарей казались серыми масками с глубокими провалами глаз. Один из них, приземистый, с короткой стрижкой и бегающим взглядом, преградил нам дорогу, поигрывая массивным складным ножом.

— Далеко собрались, экипированные? — спросил он, оглядывая наши рюкзаки с жадным интересом.

Жила остановился, опустил фонарь чуть ниже, чтобы не слепить их, и заговорил спокойным, даже немного скучающим тоном.

— Проходим мимо, парни. Нам на юго-запад, задерживаться не планируем.

— Планы меняются, — ответил приземистый, подходя ближе и бесцеремонно трогая лямку рюкзака Егора. — Сначала покажите, что несете. Нам тут нужнее. У нас люди голодают, а вы такие нарядные, будто на прогулку вышли. Снимай мешки, по-хорошему прошу.

Егор напрягся. Его пальцы вцепились в грудную стяжку, но голос прозвучал твердо.

— Мы не ищем проблем и делиться нам особо нечем, у нас самих женщины и ребенок, так что лучше просто разойтись.

Ребята начали наглеть, они обступили нас полукольцом, а приземистый уже потянул замок на сумке Егора, скалясь в недоброй усмешке. Я почувствовал, как внутри все сжалось, ожидая удара или крика, но тут неожиданным образом вмешался Крот.

Движения его были настолько быстрыми и отточенными, что я даже не успел осознать начало драки. Крот шагнул вперед, перехватил руку с ножом, коротким и резким ударом в челюсть опрокинул первого парня на спину, а затем, не прерывая движения, всадил локоть в солнечное сплетение второму. Третий попытался замахнуться, но Крот просто подсек его ногу и приложил головой о гранитный пол с глухим, тошнотворным стуком. Все это заняло от силы секунды три. Парни остались лежать на холодном камне. Кто-то хрипел, кто-то пытался отползти, а Крот просто вернулся на свое место, поправляя ремень, словно ничего не произошло. Я смотрел на него и не узнавал того тихого мужика, который еще час назад молча выжимал носки.

— Идем дальше, — бросил Жила, даже не обернувшись на поверженных, и мы поспешили скрыться в темноте следующего тоннеля.

— Ого! — тихо воскликнула Ксения, поглядывая на Крота с некой опаской.

— Да уж, — согласился я.

Мы прошли ещё метров триста, когда Жила резко остановился и поднял кулак. Сигнал «стой», который мы уже выучили без объяснений.

Все замерли. Тишина. Потом я услышал. Тонкий, еле различимый звук, похожий на потрескивание. Не ритмичный, не механический. Органический, живой, как будто что-то медленно расходилось по швам.

— Что? — одними губами спросил Егор.

Жила не ответил. Посветил фонарём на потолок.

Я поднял голову и увидел. Бетонный свод над нами пересекала трещина. Она шла от одной стены до другой, тонкая, как волос, но чёткая, как линия на чертеже. Из трещины сочилась вода, мутная, бурая, стекая по стене тонкими ручейками. И потрескивание шло оттуда, сверху, из глубины бетона, из того места, где арматура держала тонны земли и камня над нашими головами.

— Назад, — тихо скомандовал Жила. — Медленно. Без резких движений.

Мы попятились. Шаг, ещё шаг. Трещина осталась впереди, над пустым участком тоннеля. Потрескивание продолжалось, и к нему добавился новый звук, глухой, низкий, как стон нагруженной балки.

— Быстрее, — прибавил шаг Жила, не оглядываясь. — Но не бежать. Вибрация от бега может спровоцировать.

Мы шли быстро, почти на грани бега, и я чувствовал, как воздух за спиной сгущается, как растёт давление чего-то невидимого и неизбежного. Даша захныкала, Лена прижала её к себе, зажав ладонью рот. Анатолий семенил рядом. Его тапки шлёпали по бетону с мокрым звуком.

Мы отошли метров на пятьдесят, когда сзади раздался звук. Не взрыв, не грохот. Тяжёлый, вязкий обвал, словно великан уронил мешок с песком. Пыль ударила в спину, горячая, плотная. Сразу забила нос и рот. Я закашлялся, зажмурился, схватил Ксению за руку и потянул вперёд, не разбирая дороги.

Мы бежали. Все бежали, забыв приказ Жилы не бегать. Пыль клубилась вокруг, фонари тонули в ней, превращая свет в мутные жёлтые пятна. Гул за спиной стих, но пыль ещё висела в воздухе, оседая на одежду, на волосы, на лица.

Жила остановился через сто метров. Повернулся. Его лицо было серым от пыли, глаза, единственное чистое пятно, блестели в свете фонаря.

— Все целы?

Перекличка. Все. Четырнадцать голов. Никого не придавило, никого не засыпало.

— Ударная волна от взрыва повредила несущие конструкции, — произнёс Жила ровным голосом, словно читал лекцию. — Бетон выдержал первый удар, но потом начал расходиться. Трещина пошла по арматуре, нагрузка перераспределилась, и свод рухнул. Классика.

— Мы бы там были, — сказал коренастый.

— Были бы, если бы не остановились, — согласился Жила. — Поэтому смотрим вверх. Всегда. Трещины, подтёки, выкрошившийся бетон. Любой признак нестабильности, и мы останавливаемся. Запомнили?

Все кивнули. Лица изменились. Усталость никуда не делась, но к ней добавилось что-то новое, острая, вибрирующая настороженность. Тоннель, казавшийся безопасным, вдруг показал зубы.

— Обходим участок через параллельный коллектор, — продолжил Жила. — За мной.

Он свернул в технический проход, и мы потянулись следом. Ксения шла рядом со мной, не отпуская мою руку. Её пальцы сжимались с силой, от которой ныли мои суставы, но я не высвобождался. Пусть держится. Пусть.

Пыль ещё стояла в воздухе, когда мы углубились в обходной коллектор. Я обернулся в последний раз и увидел, как серое облако медленно оседает в том месте, где минуту назад был тоннель. Теперь там груда бетона и арматуры. Дорога назад закрылась.

***

Первый километр дался относительно легко. Туннель шёл прямо, рельсы ровные, шпалы сухие. Аварийное освещение работало, тусклое, но достаточное, чтобы различать дорогу. Жила держал темп ниже, чем раньше, оглядываясь на Дашу, которая семенила между родителями, крепко цепляясь за их руки.

Но уже на втором километре начались проблемы. В принципе, этого следовало и ожидать. Люди неподготовленные, с плохой обувью, а некоторые почти без неё.

Ксения спотыкалась. Раз, другой, третий. Бандана на пятке промокла и сбилась, мозоль натиралась заново. Каждый раз, когда её нога подворачивалась на неровности шпалы, она коротко выдыхала сквозь зубы, то ли от боли, то ли от злости на собственное тело, и продолжала идти. Я шёл рядом, готовый подхватить, и ловил себя на том, что считаю её шаги, как считают удары метронома. Ровный, ровный, сбой, ровный, ровный, сбой.

Тощий мужчина в треснувших очках, имени которого я так и не узнал, отставал всё сильнее. Его дыхание перешло в сиплый, надсадный хрип, словно лёгкие не справлялись с влажным подземным воздухом. На каждом привале он садился последним и вставал дольше всех, с кряхтением, хватаясь за стену. Коренастый мужик в спецовке, его брат, как выяснилось по обрывкам их разговора, шёл рядом, придерживая за локоть на трудных участках. Сам он тоже устал. Тяжёлая одышка, побагровевшее лицо, пот, стекавший по вискам. Но пока держался за счёт физической крепости.

Мать подростка хромала всё заметнее. Левая нога, та, что начала беспокоить ещё в коллекторе, волочилась, и она ставила её осторожно, боком, перекатываясь с внешней стороны стопы. Сын шёл рядом, подставив ей плечо, и его лицо, смуглое, мальчишеское, застыло в выражении сосредоточенной решимости, слишком взрослом для пятнадцати лет.

Военный шагал ровно. Единственный из гражданских, не считая нас, кто не сбавлял ритм. Ноги переставлял размеренно, экономно. Корпус прямой, дыхание ровное. Армейская выучка, впечатанная в мышечную память. Марш-броски, полная выкладка, пятьдесят километров за день. По сравнению с этим наш подземный поход казался, наверное, прогулкой. Хотя я подозревал, что и ему несладко. Просто он умел не показывать.

Даша. Маленькая Даша в жёлтых сапожках с божьими коровками. Она шла, перебирая короткими ногами по шпалам, как по клавишам рояля. Шаг-шаг-шаг, прыжок через щель, шаг-шаг-шаг. Молчала. Не плакала, не ныла, не просилась на руки. Держалась за мать и шла, глядя под ноги. Только один раз подняла голову и посмотрела на потолок туннеля, и по её лицу скользнуло выражение, которое я не смог прочитать. Удивление? Страх? Любопытство? Что видит семилетний ребёнок, когда потолок его мира стал бетонным сводом метро?

Жила остановился, поднял руку.

— Привал. Десять минут.

Все сели, а точнее, упали. Кто на шпалы, кто прямо на рельс, кто привалился к стене. Ксения опустилась рядом со мной, стянула правый кед. Пятка кровоточила, бандана насквозь бурая. Она размотала ткань, поморщилась. Кожа вокруг мозоли покраснела, вздулась.

— Нужен пластырь, — проговорил я.

— Откуда?

— Подожди.

Я подошёл к матери подростка. Она подняла на меня глаза, усталые, воспалённые.

— У вас не найдётся пластыря? — спросил я.

Она покачала головой.

«Идиотский вопрос. Нашёл к кому подходить».

— Егор, а у тебя? Есть же аптечка.

— Извини. Был. Я Тани отдал.

Я обошёл ещё нескольких. Коренастый развёл руками. Тощий порылся в карманах и достал мятую упаковку жевательной резинки. Не то.

— Жила, Крот…

Но в этот момент военный молча расстегнул карман на штанине, достал маленький перевязочный пакет, протянул мне.

— Спасибо.

— Не за что, — ответил он негромко, и это оказались вторые слова, которые я от него услышал за всё время.

Я вернулся к Ксении, вскрыл пакет, достал бинт и кусочек марли.

— Дай ногу.

Она протянула стопу. Я осторожно обтёр кожу вокруг мозоли, наложил марлю, обмотал бинтом. Старался не прикасаться к ране, но один раз задел, и она зашипела сквозь зубы.

— Прости.

— Ничего. Только быстрее.

Я закрепил повязку, заправил конец бинта. Получилось кривовато, но плотно.

— Сойдёт? — спросил я.

Она пошевелила пальцами ноги. Натянула мокрый кед поверх повязки, осторожно завязала шнурок.

— Сойдёт. Спасибо.

— Перестань благодарить.

— Не перестану.

Она посмотрела на меня, и уголок её губ чуть дрогнул. Не улыбка, лишь намёк на неё. Но я почувствовал, как что-то внутри откликнулось, непрошенно, неуместно, как аккорд, взятый не в том месте пьесы.

Я отвёл глаза.

«Чёрт. Краснею, как пацан какой-то».

Жила поднялся.

— Идём.

Мы снова встали в колонну и двинулись. Перегон закончился, мы прошли пустую станцию, тёмную, без людей, с погасшим аварийным освещением. Фонари рассекали черноту белыми лучами. Станция выглядела декорацией к фильму ужасов. Пустые скамьи, мёртвые информационные табло, рекламные плакаты на стенах, кричащие о распродажах, путёвках, новых моделях телефонов. Плакат фитнес-клуба с подтянутой девушкой в спортивном топе. Надпись: «Начни новую жизнь!» Жестокая ирония, брошенная в пустоту.

Даша остановилась перед плакатом и посмотрела на девушку в спортивном топе. Лена мягко потянула дочь за руку.

— Пойдём, солнышко.

— Мам, а когда мы домой?

Лена не ответила. Просто потянула сильнее, и Даша послушно зашагала дальше.

Мы прошли станцию и спустились в следующий перегон. Жила свернул в технический проход, и мы снова оказались в коллекторе. Потолок ниже, стены уже, запах гуще.

Через десять минут воздух изменился. Я почувствовал это раньше, чем понял, что именно не так. Запах, тонкий, сладковатый, как перезрелые фрукты, только резче, химичнее. Он царапал горло и оставлял привкус, от которого хотелось сплюнуть.

Жила остановился. Поднял руку.

— Чувствуете?

— Что за дрянь? — спросил Егор.

— Сероводород. Газовый карман. Где-то впереди прорвало канализацию или грунтовые воды вынесли органику. Концентрация пока слабая, но если усилится, можем нахвататься.

— Насколько опасно? — спросил один из братьев.

— При слабой концентрации вонь и тошнота. При средней головокружение, потеря координации. При высокой потеря сознания и смерть. Быстрая. Минуты.

Лена прижала ладонь к лицу Даши, закрывая нос и рот. Девочка замотала головой, пытаясь высвободиться.

— Не закрывай ей лицо, — приказал Жила. — Так хуже. Если концентрация станет опасной, мы почувствуем задолго до критической отметки. Сероводород воняет, пока не убивает. Проблема в том, что при высокой дозе рецепторы отключаются и запах пропадает. Тогда уже поздно.

— Весело, — выдавил тощий в очках.

— Ходу, — скомандовал Жила. — Дышим неглубоко, через ткань, если у кого есть, чем закрыть нос. Не останавливаемся.

Я достал остатки банданы, которые Ксения вернула мне раньше. Разорвал надвое. Одну полоску прижал к лицу, вторую протянул Ксении. Она взяла, прикрыла нос и рот. Егор снял с шеи шарф, намотал на лицо, как маску. Таня обернула нос рукавом куртки. Остальные импровизировали, кто чем мог.

Мы пошли быстро. Запах усилился, стал гуще, плотнее. Я чувствовал, как першит в горле, как слезятся глаза. Ксения рядом закашлялась, глухо, сквозь ткань. Даша захныкала, тоненько, как котёнок.

Жила шёл впереди, не замедляясь. Его шаг стал шире, руки качались в ритме ускоренного марша. Он не оборачивался. Не нужно было. Мы все понимали, что задерживаться нельзя, что каждая секунда в этом кармане увеличивает дозу, и что единственное спасение, это ноги. Идти. Быстрее. Ещё быстрее.

Через четыре минуты, которые показались мне получасом, запах начал ослабевать. Через шесть почти пропал. Через восемь исчез, и в коллекторе снова пахло обычной подземной сыростью и бетонной пылью.

Жила остановился, повернулся к нам.

— Прошли. Все нормально?

Перекличка. Все на ногах. Тощий бледен, его покачивает, но стоит. Мать подростка тяжело дышит, опираясь на сына. Даша прячет лицо в куртке матери.

— Нормально, — подтвердил Крот сзади.

— Тогда идём. Впереди должно быть чисто.

Мы двинулись. Я убрал ткань от лица, вдохнул полной грудью. Воздух, прохладный, влажный, с привкусом железа, показался мне самым вкусным, что я пробовал в жизни. Лучше любого завтрака, любого кофе, любого блюда в любом ресторане. Просто воздух. Без яда.

Через двадцать минут пути коллектор раздвоился. Жила остановился, посветил в оба прохода. Левый уходил вниз. Оттуда тянуло сыростью и звуком капающей воды. Правый шёл горизонтально, сухой, с ровным бетонным полом.

— Направо, — сказал Жила.

Мы повернули направо. Ещё через десять минут проход расширился, и в луче фонаря мелькнуло что-то, от чего я замедлил шаг.

— Что там? — шепнула мне Ксения.

— Тело.

Мужчина лежал на полу коллектора, на боку, лицом к стене, подтянув колени к груди. Одет в тёмную куртку и джинсы, на ногах размокшие ботинки. Рядом рюкзак, раскрытый, с вывалившимися вещами. Фонарик, бутылка воды, пачка сигарет, зажигалка.

Жила подошёл первым. Присел на корточки, посветил. Обернулся.

— Мёртвый. Относительно недавно, тело ещё не окоченело до конца.

— Что с ним? — спросил Егор.

— Не видно. Крови нет. Ран нет. Может, сердце. Или надышался чем-то. Тут бывает, газовые карманы, метан, сероводород. Если не знаешь, где пройти, можно нарваться.

Лена прижала Дашу к себе, закрыв ей глаза ладонью.

— Не смотри, солнышко.

Даша не сопротивлялась. Прижалась к матери и замерла.

Мы обошли тело, прижимаясь к противоположной стене. Я старался не смотреть, но взгляд цеплялся за детали. Грязные подошвы ботинок, кисть руки, расслабленную, с полусогнутыми пальцами, клочок волос на затылке, тёмных, коротких. Обычный мужчина. Лет тридцать пять, может сорок. Пришёл сюда, в коллектор, зачем-то. Спасаясь? Ища путь? Или просто заблудился в подземном лабиринте, свернул не туда, и бетонные стены сомкнулись вокруг него, отрезав от мира?

Я не знал. И знать не хотел.

Ксения прошла мимо тела, глядя прямо перед собой. Лицо побледнело сильнее, чем обычно, губы сжались в тонкую линию. Я заметил, как её рука на мгновение потянулась к моей, но остановилась на полпути и опустилась.

Мы ушли. Тело осталось позади, в темноте. Правда, позади идущий Крот собрал всё необходимое из рюкзака, перегрузив себе. Правильно. Лишним не будет.

Я мотнул головой. Хватит.

***

Жила привёл нас в старый дренажный коллектор, построенный, судя по кладке, ещё до войны, до прошлой, Великой Отечественной. Кирпич красный, потемневший от времени, с белёсыми разводами солевых отложений. Свод арочный, красивый в своей инженерной точности. Каждый кирпич подогнан к соседнему, как в кафедральном соборе.

— Сталинский дренаж, — прокомментировал Жила, ведя лучом фонаря по стене. — Довоенная постройка. Качество видите? Восемьдесят лет стоит и хоть бы хны. Нынешние коллекторы сыплются через двадцать.

Крот хмыкнул.

— Лёх, ты бы ещё экскурсию провёл. С билетами.

— Могу и с билетами, — отозвался Жила без улыбки.

Под ногами хрустело. Я посмотрел вниз. Осколки старого кафеля, когда-то покрывавшего пол. Белые и голубые фрагменты, как кусочки мозаики, рассыпанные по бетонному основанию. Когда наступали на них, то всё это отзывалось тонким хрустом, словно идёшь по битому фарфору.

Через полкилометра в стене обнаружилась ниша, вроде небольшой камеры, квадрат три на три метра, с остатками деревянных полок вдоль стен. На одной из полок лежал ржавый металлический ящик с откинутой крышкой. Внутри пусто, если не считать остатков промасленной ткани и двух гильз, позеленевших от времени.

Жила посветил в ящик, и приподнял бровь.

— Военное наследство. Здесь, видимо, хранили что-то. Оружие, боеприпасы. Давно растащили.

Егор поднял одну из гильз, повертел в пальцах.

— Калибр семь шестьдесят два. Мосинка или ТТ.

— Мосинка, — определил Жила, мельком глянув.

Егор положил гильзу обратно. Мы пошли дальше.

Коллектор петлял, спускался, снова поднимался. На одном из поворотов, в углу, где стык двух стен образовывал маленький закуток, я заметил надпись. Чёрной краской, аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Курбатов И. С. , 1943 г. Мы здесь были. Помните нас.«Буквы сохранились удивительно чётко, словно написанные вчера. Восемьдесят лет под землёй, в сухости и темноте, без солнечного света, разрушающего пигмент.

Я остановился на секунду, прочитал надпись. Курбатов И. С. Кто ты? Солдат? Рабочий? Инженер, строивший этот коллектор? Что стало с тобой после сорок третьего? Дожил ли до победы? И если дожил, мог ли представить, что через восемьдесят лет другие люди будут идти по твоему коллектору, спасаясь от другой войны, от которой не будет победы?

Ксения тоже остановилась, прочитала. Посмотрела на меня. Ничего не сказала. Мы пошли дальше.

Чем дальше мы углублялись в старые коллекторы, тем больше казалось, что мы проваливаемся в какую-то иную реальность, где время остановилось и начало гнить. В одном из тупиковых ответвлений фонарь Жилы выхватил из темноты странное скопление белых объектов, которые при ближайшем рассмотрении оказались грудой костей. Это не были древние захоронения, на некоторых фрагментах еще сохранились остатки истлевшей современной одежды, а рядом лежал детский кроссовок, маленький, синий, покрытый толстым слоем пыли. Мы не стали гадать, как они здесь оказались и почему их никто не нашел раньше. Просто прибавили шагу, стараясь не слушать, как под нашими подошвами хрустит не только бетонная крошка.

На стенах следующего прохода мы увидели сотни, если не тысячи отпечатков ладоней, сделанных чем-то черным, похожим на мазут или краску. Руки были повсюду, они тянулись от самого пола до потолка, наслаиваясь друг на друга, создавая жуткую иллюзию того, что стены пытаются схватить нас. Никаких надписей, только этот немой, графический крик о помощи или попытка оставить след в месте, которое пожирает память. Жила шел вперед, не оборачиваясь, но я заметил, как он крепче сжал рукоять своего фонаря, стараясь не задевать эти стены плечами.

А через километр нашли ещё одну находку. В нише, прикрытой ржавой решёткой, лежали три стеклянные бутылки, тёмно-зелёные, с выпуклым рельефом на стекле. Пустые, без этикеток. Рядом окурок, настолько древний, что превратился в бурую трубочку, потерявшую всякую форму. Кто-то сидел здесь, пил, курил. Пятьдесят лет назад, шестьдесят, семьдесят?

— Диггеры, да? — спросил военный, кивнув на бутылки.

— Вряд ли, — ответил Жила. — Диггерское движение в Москве началось позже. Скорее всего, рабочие. Или обходчики. Раньше эти коллекторы регулярно проверяли, ходили, осматривали. Потом забросили.

Мы проходили через стыки коллекторов, через переходные камеры, где трубы разного диаметра сходились, как ветви дерева, образуя хитросплетение металла и бетона. В одной из таких камер на стене висела старая схема, выполненная на жести, с выдавленными буквами и линиями. Коррозия съела половину, но кое-что читалось. Названия улиц, номера шахт, стрелки направлений. Жила задержался перед схемой, сверяя свой маршрут.

— Правильно идём, товарищи, — заключил он. — Ещё три километра до пересечения с серой веткой.

Три километра. Цифра, которая утром показалась бы ничтожной, сейчас давила свинцовым грузом. Одно дело двигаться на поверхности, а совсем другое под землёй.

Привал. Жила объявил двадцать минут, и я подумал, что он проявляет неожиданное великодушие, пока не заметил, что и сам он сел тяжелее обычного, и фляга в его руке задрожала, когда он подносил её к губам. Даже железный Жила уставал. Просто умел это скрывать лучше остальных.

На привале мы с Ксенией сидели рядом, привалившись спинами к кирпичной стене. Стена отдавала холодом, но после долгого перехода этот холод казался почти приятным, успокаивающим, как прикосновение ледяного компресса к горящему лбу.

— Чем ты занимаешься? — спросила Ксения. — Ну, в обычной жизни. В той жизни.

«В той жизни.» Формулировка, от которой что-то сжалось внутри.

— Учусь, — ответил я. — Второй курс. Информатика.

— Программист?

— Вроде того. Пока больше теория, чем практика. А ты?

— Тоже учусь. Лингвистика, третий курс. Языки. Английский, французский, немного японский.

— Японский?

— Аниме в детстве, — чуть улыбнулась она. — Затянуло. Начала смотреть с субтитрами, потом захотелось без.

Повисла пауза. Обычный, нормальный разговор двух студентов, какой мог бы состояться в кафе, на лавочке в парке, на вечеринке. Только контекст превращал эту нормальность в нечто болезненно-хрупкое, как стеклянная ёлочная игрушка в руках ребёнка.

— А ещё? — спросил я. — Кроме учёбы?

Она помедлила. Я видел, как она решала, говорить или нет. Губы чуть сжались, разжались.

— Подрабатываю. В клубе. «Чёрная пантера».

Я знал. Стриптиз-клуб на Тверской, или рядом с Тверской, точно не помнил. Место с репутацией, которая не нуждалась в комментариях.

— Ясно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Ясно, — повторила она, и в этом повторении уловился вызов, лёгкий, как тень.

Она ждала реакции. Осуждения, любопытства, сальной ухмылки. Я не дал ни того, ни другого, ни третьего.

— Языки пригождаются? — спросил я вместо этого.

Она моргнула. Видимо, не ожидала такого поворота.

— Иногда. Иностранцев много. Проще общаться.

— Японский тоже?

Уголок губ дрогнул.

— Японский пока нет. Японцы в такие места редко ходят. Стесняются. По крайней мере, у нас в стране.

Я кивнул и замолчал. Не стал уточнять, кем именно она работала. Официанткой, барменом, танцовщицей. Не моё дело. И, если честно, в подземном коллекторе после ядерного удара по Москве категории «приличной» и «неприличной» работы потеряли всякий смысл, как потеряли смысл кредиты, ипотеки, экзамены и пятничные алкопланы.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

— За что?

— За то, что не спросил.

Я пожал плечами.

— Не за что, — и мы оба замолчали, но тишина между нами стала другой, мягче, ближе, как одеяло, которым укрываются двое.

Я поймал себя на этой мысли и мысленно выругался. Одеяло. Двое. Чёрт. Аня.

Рядом с нами Крот тихо разговаривал с военным. Я невольно подслушал обрывки. Не из любопытства, а потому что в тоннеле все звуки принадлежат всем.

— Ты кадровый? — спрашивал Крот.

— Срочник. Дембель через два месяца. Был через два месяца.

— Часть где?

— Подмосковье. Я в увольнении был. В Москву приехал, к другу. Вечером зашли в бар, потом это всё. Друг наверху остался. Не успел.

Голос военного не дрогнул. Он произнёс «не успел» с той же интонацией, с какой говорят «не пришёл» или «не позвонил». Обыденно. Как будто речь о мелкой бытовой неприятности, а не о гибели человека. Но за этой обыденностью, я чувствовал, стояла стена, толстая, крепкая, построенная за считанные часы из армейской дисциплины и инстинкта выживания. Стена, за которой пряталось всё, что он не мог себе позволить чувствовать. Пока. Может быть, потом, когда мы выберемся, когда будет безопасно, стена треснет, и всё хлынет наружу. Но не сейчас.

— Бывает, — кивнул Крот.

— Бывает, — согласился военный.

И они замолчали, каждый в своём молчании, разделённом и одновременно общем, как этот тоннель, по которому мы шли.

— У тебя есть кто-то там, наверху? — спросил я Ксению, понизив голос до шепота, чтобы наш разговор не разлетелся эхом по трубе.

Она покачала головой, глядя на свои сцепленные пальцы.

— Родители в другом городе, далеко. Я звонила им вечером. Мама говорила про рассаду на подоконнике, про то, что папа опять чинит кран на кухне. Обычные вещи, понимаешь. А потом просто…

Я хотел что-то ответить, подобрать слова утешения, но они казались пылью по сравнению с ее потерей. Вместо этого я просто осторожно коснулся ее плеча, чувствуя, как она едва заметно расслабляется под моей рукой.

Она помолчала, потом вдруг спросила, и вопрос застал меня врасплох:

— А ты боишься?

Я хотел ответить «нет» и соврать. Или ответить «да» и показаться слабым. Вместо этого подумал секунду и сказал правду.

— Боюсь. Постоянно. С того момента, как услышал первый удар. Просто научился ходить, когда страшно.

— Как?

— Не знаю. Наверное, просто иду. Шаг за шагом. Если думать о том, что будет через час, через день, через неделю, то ноги отказывают. А если думать только о следующем шаге, то получается.

Она кивнула, медленно, словно примеряла эту мысль на себя.

— Следующий шаг, — повторила она. — Звучит просто.

— На словах всё звучит просто. На деле стопы кровоточат, и хочется лечь на пол и никуда не двигаться.

— Но ты не ложишься.

— Пока нет.

— Почему?

Я задумался. Почему? Не из храбрости, точно нет. Не из долга. Не из принципа. Может быть, из упрямства. Того самого, тупого, животного упрямства, которое заставляет подранка ползти в нору, хотя лапы уже не держат. Или может быть, из-за людей рядом. Из-за Егора, который не сдавался. Из-за Жилы, который шёл впереди. Из-за неё, которая сидела рядом и смотрела на меня голубыми глазами в свете фонаря.

— Не знаю, — ответил я честно. — Может, потому что рядом есть те, ради кого стоит идти.

Она посмотрела на меня. Долго, несколько секунд, которые растянулись в минуту. Потом опустила глаза.

— Спасибо, — произнесла она тихо.

— За что?

— За честность.

Мы помолчали. Где-то над нами прогрохотал далёкий раскат, то ли гром, то ли отголосок чего-то другого, и потолок коллектора ответил мелкой вибрацией, от которой по стенам побежала рябь пыли. Мы оба подняли головы, посмотрели вверх. Потолок выдержал. Пыль осела. Жизнь продолжалась.

Рядом Егор пытался накормить Таню остатками шоколадного батончика. Она отказывалась, мотала головой, пытаясь отдать его Даше, но маленькая девочка уже спала, положив голову на колени матери. Лена тихо напевала какую-то колыбельную без слов, просто монотонный мотив, который странно диссонировал с гулом вентиляции и далеким рокотом, время от времени доносившимся сверху. Этот звук напоминал нам, что мир над нашими головами продолжает рушиться, сгорать и перемалываться в труху, пока мы здесь, в кишках города, пытаемся выгрызть еще один час существования.

Жила поднялся. Его коленные суставы громко хрустнули в тишине. Он посмотрел на часы, потом на нас, и в его взгляде не было сочувствия, а лишь только холодный расчет проводника, который обязан довести груз.

— Всё, хватит рассиживаться. Двигаем.

Мы начали медленно вставать, преодолевая сопротивление затекших мышц. Каждый подъем был маленькой победой над гравитацией и собственным страхом. Я подал руку Ксении, помогая ей подняться, и на мгновение задержал ее ладонь в своей. Она ответила коротким, крепким сжатием, прежде чем отпустить и шагнуть вслед за Жилой в зияющий зев следующего туннеля, где нас ждала неизвестность, пахнущая ржавчиной и застоявшейся водой.

***

Следующий участок пути оказался самым тяжёлым. Коллектор сузился до метра с небольшим в ширину и полутора в высоту. Приходилось идти согнувшись, почти в три погибели, а местами на четвереньках. Рюкзаки тащили за собой, как волокуши. Анатолий, в своих тапках, скользил на каждом шагу, ругался сквозь зубы. Лена ползла, придерживая Дашу перед собой. Девочка, к моему изумлению, ползла ловко и быстро, как ящерица. Её маленькое тело легко протискивалось через узости, недоступные взрослым.

Мать подростка ползла молча, стиснув зубы. Левая нога, та, что хромала, подворачивалась при каждом движении. Её сын полз рядом, касаясь плеча, словно удерживая.

Тощий в очках остановился посреди шкуродёра и замер. Я слышал его дыхание, частое, сдавленное, свистящее. Паника. Он начинал паниковать.

— Эй, — позвал Крот из хвоста. — Дыши. Ровно. Вдох через нос, выдох через рот. Давай. Вдох.

Тощий сглотнул. Вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Дыхание замедлилось.

— Вот так. Теперь ползи. Медленно, спокойно. Ещё два метра, и откроется.

Тощий пополз. Его коленки скребли по бетону, очки болтались на шее, куда он их повесил. Через минуту он выбрался и упал на пол уже в более широком участке, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

Коренастый выбрался следом, тяжело дыша.

— Всё, братан? — спросил он тощего.

— Всё, — просипел тот.

Ксения ползла за мной. Я слышал, как шуршит ткань куртки по бетону, как её колени скребут по полу, как она дышит, ровно, размеренно, заставляя себя не поддаваться панике. Один раз она тихо охнула.

— Что?

— Ногой зацепилась. Нормально. Иду.

За мной из шкуродёра выполз военный. Он протиснулся молча, экономными движениями, как будто ползал по таким местам каждый день. Отряхнул колени, проверил карманы, убедился, что ничего не потерял. Потом обернулся и подал руку коренастому, который застрял на выходе, упёршись плечом в выступ трубы.

— Тяни, — прохрипел коренастый.

Военный потянул. Ткань куртки затрещала, коренастый выдернулся из узости, как пробка из бутылки, и плюхнулся на пол. Его брат, тощий, лежал рядом, хватая ртом воздух. Лицо синюшное, очки запотели.

— Ненавижу, — просипел тощий, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ненавижу всё это. Тоннели, трубы, бетон. Ненавижу.

— Бетон тебя тоже не очень любит, — пробурчал его брат, растирая ушибленное плечо.

— Это не смешно.

— Я не шучу.

Они посмотрели друг на друга. Тощий снял очки, протёр рукавом, надел обратно. Коренастый протянул ему руку. Тощий взялся и поднялся, покачиваясь. Они стояли лицом к лицу, два разных тела с одной фамилией, один широкий и приземистый, другой длинный и худой, и между ними проходил ток, невидимый, но ощутимый. Братская связь, которая не нуждалась в словах.

За ними из шкуродёра выбралась мать подростка. Она ползла на одной здоровой ноге, подтаскивая левую за собой, и когда наконец выбралась, легла на бок и несколько секунд просто лежала, закрыв глаза. Её сын выполз следом, подсел к ней, положил руку на спину.

— Мам, ты как?

— Нормально, — ответила она привычным «нормально», которое у всех нас давно перестало означать что-либо. — Просто полежу минуту.

Она полежала минуту. Потом встала, опираясь на сына. Лицо белое, как штукатурка, губы бескровные. Но встала. И пошла.

Когда мы выбрались из шкуродёра. Коллектор расширился, потолок поднялся, и я выпрямился, чувствуя, как хрустит каждый позвонок.

Жила проверил дозиметр.

— Ноль-один. Стабильно. Хорошо.

Мы шли. Час за часом, километр за километром. Привалы каждые сорок минут, потом каждые тридцать, потом каждые двадцать. Люди выматывались. Ксения спотыкалась чаще. Тощий в очках дышал всё тяжелее. Мать подростка хромала уже на обе ноги, и сын по сути вёл её, обхватив за талию. Анатолий в тапках стёр подошвы до крови, я видел бурые отпечатки на бетоне там, где он проходил. Лена несла Дашу на руках на отдельных участках, когда девочка совсем выбивалась из сил, а потом опускала, потому что сама уже не могла.

Егор помогал. Он разрывался между Таней, матерью подростка и Леной с Дашей. Подставлял плечо, нёс рюкзаки, поддерживал на трудных участках. Я видел, как он устал. Лицо серое, землистое, губы обветрены, тёмные круги под глазами. Но он продолжал, потому что по-другому не умел. Или не хотел.

Военный также помогал, без лишних слов. Подхватывал Дашу, когда Лена уже не могла нести, сажал себе на плечи, и девочка ехала верхом, вцепившись ему в волосы маленькими ладонями. Он нёс её легко, словно она ничего не весила.

Жила не помогал никому. Он вёл. Останавливался на привалах, поворачивался, окидывал колонну взглядом. Ждал. Нетерпеливо, скулы сводило, пальцы постукивали по бедру. Но не торопил, не подгонял, не ругался. Просто ждал, пока последний подтянется, и двигался дальше.

Где-то на очередном стыке коллекторов мы нашли ещё одну находку. Жила остановился, посветил вниз. На полу лежала каска. Строительная, оранжевая, с трещиной поперёк. Рядом обрывок верёвки, карабин и пустая пластиковая бутылка из-под воды. Кто-то здесь побывал, и недавно, судя по состоянию вещей. Диггер? Рабочий? Спасающийся?

Жила поднял каску, повертел, положил обратно. Карабин взял, проверил механизм, сунул в карман. Расточительность в такие времена непозволительна.

Ещё через полчаса мы вышли к вертикальной шахте. Круглая, бетонная, с металлическими скобами, вбитыми в стену, уходящими вверх, в темноту. Сверху тянуло сквозняком, слабым, но ощутимым. Воздух другой, холоднее, суше.

— Вентиляционная, — определил Жила. — Не наша. Идём мимо.

Мы прошли мимо шахты. Даша запрокинула голову, глядя вверх, в чёрный колодец.

— Там небо? — спросила она.

Лена прижала дочь к себе.

— Нет, солнышко. Пока нет.

На одном из привалов, когда все расселись у стен и молча жевали то, что удалось найти, сухари из рюкзака Жилы, глоток воды из фляги, я наблюдал за нашей группой.

Мы изменились. Все. За эти часы подземного марша с людей слетела городская оболочка, та незримая плёнка привычек, манер, социальных масок, которая делает нас «офисными работниками», «студентами», «менеджерами», «мамочками с детьми». Остались тела, усталые и грязные, и лица, на которых проступило что-то первобытное, звериное, не в плохом смысле, а в изначальном. Воля к движению, к жизни, к следующему шагу.

Я видел это в мелочах. В том, как Анатолий, ещё несколько часов назад переминавшийся с ноги на ногу, теперь молча передавал флягу другим, прежде чем отпить самому. В том, как тощий в очках, несмотря на хрипящие лёгкие, нёс рюкзак матери подростка, который та уже не могла тащить. В том, как коренастый, здоровый мужик с руками грузчика, осторожно, почти нежно подсаживал Дашу через высокий порог, придерживая маленькую спину широкой ладонью.

Я тоже изменился, хотя не мог точно определить, в чём именно. Может быть, в том, что перестал думать. Не совсем, конечно, мозг продолжал работать, считать шаги, отмечать трещины на потолке, следить за дыханием Ксении рядом. Но та часть мозга, которая обычно занималась самоанализом, рефлексией, бесконечным пережёвыванием мыслей о прошлом и будущем, эта часть замолчала. Остался только настоящий момент. Следующий шаг. Следующий метр. Следующий вдох. Простота, которая граничила с пустотой и которая, как ни странно, приносила облегчение.

Егор, кажется, переживал то же самое. Мы не обсуждали это, у нас не было слов для такого разговора, и кроме того, произносить вслух означало бы разрушить. Но я замечал, как он смотрит. На Таню, на меня, на людей вокруг. Его взгляд стал проще и одновременно глубже, как будто с глаз сняли фильтр, который раньше смягчал и размывал картинку, делая её приемлемой для цивилизованного восприятия. Теперь фильтра не было, и он видел всё как есть. Грязь, боль, страх, усталость. И красоту, которая проступала сквозь всё это, необъяснимая, неуместная, но живая.

Анатолий шёл, стиснув зубы, оставляя кровавые следы на бетоне, и не жаловался. Лена, казавшаяся мягкой и домашней, несла дочь с упрямством вьючного животного, не позволяя себе даже стона. Тощий в очках, чуть не запаниковавший в шкуродёре, продолжал ползти, идти, переставлять ноги, хотя его лёгкие хрипели, как раздувальные мехи.

Да, определённо, люди оказались прочнее, чем выглядели. Или, может, мир до этого дня просто не давал им повода узнать собственную прочность.

Ксения. Она шла рядом, и с каждым часом дистанция между нами сокращалась. Не физическая, физически мы и так шли плечом к плечу. Другая. Та, что измеряется не метрами, а взглядами, полусловами, случайными прикосновениями, за которые потом стыдно и которых потом не хватает.

Когда мы перебирались через особенно узкий участок, где пришлось протискиваться боком между двумя трубами, раньше горячими, обмотанными лохмотьями теплоизоляции, наши руки столкнулись в темноте. Она не отдёрнула. Я не отдёрнул. Мы так и прошли эти несколько метров, рука к руке, и разъединились только когда проход расширился. И ни один из нас не прокомментировал.

Я мысленно пообещал себе отстраниться. Держать дистанцию. Помогать, потому что помогать необходимо, но не более. Обещание звучало правильно и выполнялось скверно.

***

Коллектор закончился. Мы вышли через очередной гермозатвор, который Жила открыл с привычной сноровкой, в туннель метро. Серая ветка, глубокая заложения, широкий перегон с рельсами, уходящими в обе стороны. Аварийное освещение здесь горело ярче, ровнее. Генератор работал стабильно, и это простое обстоятельство, ровный электрический свет, подействовало на людей как лекарство. Плечи расправились, шаги стали увереннее. Даша подняла голову и посмотрела на лампы с таким выражением, словно увидела звёзды.

— Серая ветка, — подтвердил Жила, сверившись с какими-то ему одному известными ориентирами. — Нам на юго-запад. Четыре станции.

— Четыре, — повторил Егор.

— Четыре. Километров восемь, может чуть больше. Но здесь идти легче. Ровный пол, прямой путь.

— Сколько по времени?

Жила посмотрел на нашу колонну. На хромающую мать подростка, на Анатолия в окровавленных тапках, на тощего с хрипящими лёгкими, на Дашу, которая стояла, покачиваясь от усталости.

— Часа три. Может четыре. С остановками.

Четыре часа. Ещё четыре часа. Я примерно прикинул время. Мы шли с вечера, с перерывами на привалы. Общее время в пути складывалось в цифру, от которой голова кружилась.

Мы двинулись по рельсам. Серая ветка оказалась иной. Не то чтобы легче, но предсказуемее. Прямые перегоны, ровные шпалы, стабильный свет. После извилистых коллекторов с их шкуродёрами, газовыми карманами и мертвецами на полу туннель метро казался просто бульваром.

Первую станцию прошли транзитом. Людей на ней почти не оказалось. Несколько человек, сидящих в дальнем конце платформы, подняли головы, посмотрели на нас, но не окликнули. Видимо, привыкли к проходящим. Или уже не хватало сил на общение.

Вторую станцию тоже миновали без остановки. Здесь народу побольше, может человек пятьдесят. Мужчина в форме сотрудника метро стоял на платформе, сложив руки на груди, и смотрел на нас с выражением, которое я не смог понять. Усталость? Безразличие? Облегчение от того, что мы проходим мимо и не добавляемся к его проблемам?

На третьей станции Жила объявил привал. Здесь оказалось совсем пусто, ни души, погашенное освещение, тишина. Мы расположились на платформе, наконец-то на ровной, гладкой поверхности, не на шпалах и не на бетонном полу коллектора.

Даша уснула. Мгновенно, как выключили. Свернулась калачиком на коленях у матери, сунув большой палец в рот, и отключилась. Жёлтые сапожки с божьими коровками торчали из-под её подогнутых ног.

Мать подростка сняла обувь. Левая стопа распухла, щиколотка вдвое толще нормальной, кожа багрово-синяя.

— Растяжение, — определил военный, присев рядом. — Или надрыв связок. Нужен холод и фиксация. Холода тут хватает, фиксации нет.

Он снял с себя поясной ремень, аккуратно, но плотно перетянул щиколотку. Женщина зашипела от боли, но не отдёрнула ногу.

— Спасибо, — выдохнула она.

Военный кивнул. Сел рядом, привалившись к колонне. Впервые за весь путь его лицо выглядело по-настоящему усталым. Запавшие глаза, серые тени под скулами.

— Как тебя зовут? — спросил я его.

— Дима, — ответил он.

— Антон. Спасибо, что помогаешь.

Он пожал плечом.

— Служба.

Я усмехнулся. Служба. Он уже не на службе. Он такой же беглец, как все мы. Но привычка помогать, видимо, не снимается вместе с формой.

— А ты, — спросил Дима, помедлив, — зачем полез в тоннели? До войны, я имею в виду. Зачем люди лезут под землю, когда наверху нормально?

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался. Действительно, зачем? Раньше я отвечал стандартно. Адреналин, приключение, любопытство. Но сейчас, сидя на платформе мёртвой станции после многочасового марша через коллекторы, эти слова казались пустыми оболочками, из которых выветрилось содержимое.

— Не знаю, — ответил я. — Наверное, хотел увидеть то, что спрятано. Город сверху все видели. А снизу нет. Другой мир, другие правила. Там, наверху, ты один из миллионов. А тут ты один. Или вдвоём, втроём. И всё зависит от тебя. Каждый шаг, каждое решение.

Дима кивнул. Медленно, как будто примерял мои слова к чему-то своему.

— В армии так же, — сказал он. — На посту ночью. Ты один. Тишина, темнота. Всё зависит от тебя. Если заснёшь, если прозеваешь, если струсишь. Ответственность.

— Да, — согласился я. — Что-то вроде.

— Только там тебе за это платят, — добавил он без улыбки. — А вы за свои деньги лезете.

— Верно. Идиоты мы, если подумать.

— Идиоты, которые знают дорогу. Сейчас это дорогого стоит.

Он отвернулся и замолчал, и я понял, что для него этот разговор был длинным. Может, самым длинным за весь день.

Привал длился полчаса. Жила разрешил дольше обычного, так как люди дошли до предела. Тощий в очках лежал на спине, раскинув руки, и его грудь поднималась и опускалась с пугающей неровностью. Коренастый брат сидел рядом, положив руку ему на плечо. Бессмысленный жест заботы, который не лечил, но поддерживал.

Анатолий стянул тапки. Подошвы стёрты до дыр. Обе ступни покрыты ссадинами, кровоподтёками, мозолями. Лена сняла свой носок, разорвала пополам и обмотала его ноги. Он поцеловал её в лоб, быстро, молча.

Ксения сидела рядом со мной, привалившись плечом к моему плечу. Не специально, просто так получилось. Усталость стёрла все границы, все условности. Она повернула голову, и её волосы, грязные, слипшиеся, коснулись моей щеки.

— Антон.

— М?

— Когда выберемся… если выберемся… ты будешь искать свою девушку?

Вопрос, заданный без интонации. Ровный, как стена коллектора. Но за этой ровностью пряталось что-то, чему я боялся дать название.

— Буду, — ответил я.

«Наверное, — добавил мысленно. — Если вообще она жива».

— Хорошо.

Она отвернулась. Её плечо отодвинулось от моего. Сантиметр, два, три. Маленькая пропасть.

Я хотел сказать что-то. Но не знал, что. Что-нибудь. Но промолчал, потому что любое слово сейчас стало бы ложью или предательством, а я не хотел ни того, ни другого.

Таня подсела ко мне, пока Егор ходил по нужде. Она редко разговаривала со мной напрямую. Обычно через Егора, и её внезапное присутствие рядом удивило.

— Антон, — начала она, и голос звучал непривычно серьёзно, без обычной лёгкости. — Можно тебя спросить?

— Спрашивай.

— Ты ведь не просто так рядом с ней ходишь.

Не вопрос. Утверждение. Я посмотрел на Таню. Её глаза смотрели без осуждения, но с той прямотой, которая свойственна людям, слишком уставшим для дипломатии.

— Я помогаю, — ответил я.

— Помогаешь, — повторила она. — Ладно. Просто… будь осторожен. С собой. Не потому что она плохая. Она нормальная. Но ты сейчас в состоянии, когда всё чувствуется в десять раз острее. Страх, близость, тепло. Это не настоящее. Это адреналин и стресс.

— Спасибо за заботу, — произнёс я, стараясь, чтобы голос не звучал резко.

— Не злись. Я не осуждаю. Я просто… Егор бы тебе этого не сказал. Он думает, ты взрослый и сам разберёшься. Может, так и есть.

Она встала и ушла обратно к Егору. Я сидел и переваривал её слова. Адреналин и стресс. Может, она права. Может, всё, что я чувствую к Ксении, это химическая реакция организма, цепляющегося за живое тепло посреди холода и страха. Может, через неделю, через месяц, если мы выживем, я посмотрю на неё и не пойму, что нашёл. Может быть.

Но может быть, и нет. И в этом «может быть, нет» скрывалось всё, с чем я не знал, что делать.

На привале Жила подозвал Егора и Крота. Они отошли на несколько шагов и разговаривали вполголоса, но акустика тоннеля играла против секретности, и я разобрал почти всё.

— Люди на пределе, — говорил Жила. — Тощий долго не протянет, у него лёгкие забиты. Женщина с ногой идёт на одном упрямстве, нога распухла вдвое, ещё час, и она ляжет. Мужик в тапках оставляет кровь на каждом шагу, инфекция — это вопрос времени. Девочка держится, но она ребёнок, может отключиться в любой момент.

— Предложения? — спросил Егор.

— Сократить маршрут. Вместо четырёх станций пройти три и подняться раньше. Фон будет чуть выше, но люди доберутся живыми. Если тянуть до запланированной точки, кого-то придётся нести, а это замедлит всех.

— Насколько выше фон?

— Ноль-пять, может ноль-шесть. Против ноль-три на конечной точке. Разница есть, но не критичная для кратковременного нахождения.

— Решай, — пожал плечами Крот. — Ты ведущий.

Жила помолчал. Потёр подбородок. Я видел, как его глаза двигались, изучая нашу группу, оценивая каждого, как механик оценивает состояние двигателя. Этот дотянет. Этот под вопросом. Этот не дотянет.

— Сокращаем, — решил он. — Три станции. Подъём через технический ствол за третьей. Если фон позволит.

— А если не позволит?

— Тогда пойдём дальше. Но я думаю, позволит. Мы достаточно далеко от центра.

Егор кивнул. Крот кивнул. Решение принято. Три простых кивка, от которых зависела жизнь четырнадцати человек.

Они вернулись. Жила не стал объявлять об изменении маршрута. Зачем? Люди и так знали только одно: впереди, и дальше, и выше. Детали маршрута были прерогативой проводника, и никто не пытался оспаривать его решения. Доверие, выросшее из безвыходности, но оттого не менее крепкое.

— Последний рывок. Одна станция. Километра три. Встаём.

***

Последние три километра оказались самыми длинными в моей жизни. Не потому что дорога стала труднее. Перегон шёл прямо, рельсы ровные, свет горел. Но тела наши исчерпали запас. Каждый шаг давался через «не могу», через ноющую боль в ногах, через судороги в икрах, через тупое онемение в ступнях. Ксения шла, глядя под ноги, сосредоточив всё внимание на следующем шаге, потом на следующем, потом на следующем. Я шёл рядом и считал шпалы. Одна, две, три, четыре. Пять. Шесть. Каждая шпала приближала нас к цели. Каждая шпала означала, что мы ещё двигаемся. Ещё живы. Ещё идём.

Мать подростка еле передвигалась, повиснув на сыне и на Егоре. Её левая нога волочилась по рельсу, издавая негромкое шуршание. Анатолий шёл босиком, сняв тапки и неся их в руке. Голые ступни шлёпали по холодному бетону. Тощий в очках передвигался, держась за стену. Его пальцы оставляли влажные следы на кафеле. Даша ехала на плечах Димы, вцепившись ему в волосы и глядя вперёд круглыми, сонными глазами.

Крот замыкал, как всегда. Я обернулся и увидел его лицо, спокойное, собранное, внимательное. Он считал нас. Четырнадцать голов. Все на месте.

Туннель дышал нам в спины холодным, застоявшимся воздухом. Лучи фонарей метались по стенам, выхватывая из темноты детали, которые сливались в сплошное пятно, стоило лишь моргнуть. Рельсы блестели маслянисто, как две параллельные реки чёрного металла, уходящие впереди в никуда. Шпалы лежали ровно, но между ними чернела грязь, смешанная с мазутом и какой-то серой пылью, осевшей за годы. За десятилетия.

По стенам тянулись кабели, толстые жгуты в изоляции, местами оборванные, свисающие мёртвыми петлями. Иногда свет выхватывал белую плитку, покрытую слоем пыли, словно пудрой, делая её похожей на больничную. Надписи на стенах, старые, ещё советские, номера путей, стрелки, предупреждения «Осторожно, высоковольтно», всё это мелькало в ритме наших шагов, как кадры испорченной кинопленки.

Воздух здесь чувствовался иначе, чем в коллекторах. Меньше сыростью, больше пылью и металлом. Звук наших шагов гулко отдавался под сводом. Каждый удар подошвы о бетон множился эхом, словно за нами шла ещё одна группа, точная копия нашей, но почти беззвучная и невидимая.

Темнота впереди казалась плотной, осязаемой. Она не просто окружала нас, она давила, пытаясь выдавить последний свет из наших фонарей. Жила шёл впереди, его луч плясал на поворотах, предупреждая о препятствиях, но сейчас путь был чист. Слишком чист. Пустота перегона давила сильнее, чем узкие лазы коллекторов. Там было тесно, но понятно. Здесь было просторно, и эта свобода казалась ловушкой.

Я смотрел на спину Жилы, на ритмичное покачивание его рюкзака, и ловил себя на мысли, что жду конца туннеля как избавления. Но туннель не кончался. Он тянулся, и тянулся, и тянулся, словно кишка исполинского чудовища, проглотившего нас целиком.

А потом, впереди, за очередным поворотом перегона, Жила остановился. Повернулся к нам. И на его сухом, жёстком лице, не знавшем, кажется, другого выражения, кроме сосредоточенности, промелькнуло нечто, похожее на облегчение. Секундное, быстрое, тут же убранное обратно за привычную маску. Но я увидел.

— Всё, — произнёс он. — Пришли.

Два слова. Самые важные два слова, которые я слышал в жизни.

Мы вышли к станции. Не к платформе, а к техническому узлу. Бетонная камера, из которой уходила вверх вентиляционная шахта. Металлические скобы в стене, лестница, ведущая к поверхности. Крышка люка наверху, круглая, чугунная.

Жила достал дозиметр. Поднял прибор к шахте, подержал. Экран мигнул.

— Ноль-три, — прочитал он. — Повышено, но терпимо. Для кратковременного пребывания на поверхности допустимо.

— Кратковременного, — повторил Егор. — Сколько?

— Минут тридцать, сорок. Потом лучше укрыться. Но здесь уже окраина, удар пришёлся по центру. Фон будет падать.

— А наверху что? — спросил Анатолий. — Что мы там увидим?

Жила помолчал.

— Не знаю, — ответил он.

Тишина. Мы стояли вокруг шахты, глядя вверх, на чугунную крышку, за которой скрывался ответ на все вопросы, которых мы боялись.

Я пытался представить, что там. Руины? Пожар? Пустыня из обломков и пепла? Или, может быть, почти нетронутые улицы, стоящие дома, деревья? Окраина далеко от эпицентра. Может, ударная волна лишь выбила стёкла, покорёжила крыши, повалила деревья? А может, второй удар пришёлся как раз сюда, и над крышкой люка нас ждёт лунный пейзаж?

Ксения стояла рядом. Я чувствовал, как она дрожит, мелко, часто. Не от холода, а от того же, что переживал каждый из нас. Страх перед неизвестностью, сжатый до размера чугунной крышки.

Мать подростка опустилась на пол, обхватив распухшую ногу, и тихо заплакала. Не от боли. От облегчения, от страха, от всего сразу. Сын сел рядом, обнял её за плечи, прижался лбом к её виску.

Даша проснулась на руках Димы и спросила:

— Мы дошли?

— Дошли, маленькая, — ответила Лена, и голос её дрогнул.

Тощий в очках привалился к стене и медленно съехал по ней, сев на пол. Его брат опустился рядом. Сидели плечом к плечу, молча. Два силуэта в тусклом свете аварийных ламп.

Таня подошла к Егору, уткнулась лицом ему в грудь. Он обнял её, положив подбородок ей на макушку. Стояли так, не шевелясь.

Крот сел на нижнюю скобу лестницы и достал из кармана мятую сигарету. Повертел в пальцах, сунул обратно. Курить в закрытом пространстве нельзя, он знал, но жест выдал привычку, которая жила в мышцах сама по себе.

Жила стоял под шахтой, задрав голову, изучая крышку люка. Его фонарь высветил края. Чугун, ржавчина, бетонная окантовка. Тонкая полоска серого света пробивалась по краю крышки. Дневной? Нет, слишком поздно. Значит, зарево. Пожары наверху? Или что-то ещё?

— Ноль-три, — повторил Жила, словно проговаривая вслух свои расчёты. — Если наверху столько же, то за полчаса наберём микрозивертов пятнадцать, двадцать. Не смертельно. Не критично. Но лучше ограничиться.

— А если наверху больше? — спросил Егор.

— Тогда вернёмся. Закроемся, переждём. Ещё сутки, и фон упадёт процентов на сорок. Правило «семь-десять». Каждое семикратное увеличение времени снижает уровень радиации в десять раз.

Егор кивнул.

— Кто пойдёт первым?

— Я, — ответил Жила. — Один. Осмотрюсь, замерю фон, вернусь. Потом решим.

Он убрал дозиметр в нагрудный карман, застегнул на молнию. Подошёл к лестнице, положил руки на скобы. Обернулся.

— Если не вернусь через десять минут…

— Вернёшься, — перебил Крот.

Жила усмехнулся. Кажется, впервые за всё время.

И полез вверх.

Мы остались внизу, глядя, как его подошвы поднимаются по скобам, одна за другой, удаляясь вверх, к тонкой полоске серого света, к чугунной крышке, к миру, которого мы боялись.

Я стоял и слушал. Лязг скоб. Удары его подошв по металлу. Эхо в шахте. Потом, наверху, скрежет чугуна по бетону. Жила сдвигал крышку. Скрежет длился несколько секунд, потом стих.

Тишина.

Потом звук, которого я не ожидал. Ветер. Обычный ветер, ворвавшийся в шахту сверху, холодный, с привкусом гари и чего-то незнакомого, металлического, горького. Ветер принёс запахи поверхности, и они ударили по ноздрям с физической силой. Горелый пластик, бетонная пыль, сырая земля, дым. И что-то ещё, тоньше, острее, что-то, чему я не мог подобрать название, но от чего по всему телу прошла волна холода.

Мы ждали. Ксения стояла рядом, закрыв глаза, подставив лицо ветру из шахты. Ветер шевелил её волосы, пшеничные пряди, грязные и спутанные, и на её лице проступило выражение, которое я видел у людей, выходящих из больницы после долгой болезни, смесь облегчения и ужаса перед тем, что ждёт снаружи.

Я тоже закрыл глаза. Ветер пах концом света. Ветер пах началом чего-то нового. Ветер пах неизвестностью, которая лежала за чугунной крышкой, над нашими головами, вокруг нас, впереди.

Минута. Две. Три. Наверху послышались шаги. Потом лицо Жилы показалось в проёме шахты, освещённое снизу нашими фонарями. Его глаза казались чёрными, зрачки расширились до предела.

— Ноль-четыре, — произнёс он. — Терпимо. Можно подниматься.

Он помолчал.

— Там… — начал и замолчал.

Провёл ладонью по лицу. Жест, которого я не видел у него раньше.

— Поднимайтесь. Сами увидите.

Мы стояли внизу, тринадцать человек, и смотрели вверх, на серый прямоугольник неба, открывшийся в проёме шахты. Небо, которого мы не видели много часов. Небо, которое перестало быть прежним.

Первым к лестнице шагнул Егор. За ним потянулись остальные.

Я подошёл последним. Положил руки на скобы, холодный металл обжёг ладони. Посмотрел вверх. Серое небо. Ветер. Запах.

Ксения стояла рядом, ожидая своей очереди.

— Вместе? — спросила она.

Я посмотрел на неё. На её лицо, грязное, уставшее, с засохшими дорожками от слёз, которых я не заметил раньше. На голубые глаза, покрасневшие от усталости и пыли. На мою куртку на её плечах.

— Вместе, — ответил я.

И мы начали подниматься.

Глава шестая

Серое небо.

Скобы кончились. Я вытолкнул себя из шахты, упираясь ладонями в края люка, и оказался на поверхности.

Первое, что ударило, это свет. Не солнечный, не электрический. Какой-то промежуточный, тусклый, разлитый по всему небу ровным серо-рыжим свечением, словно кто-то накрыл город матовым стеклом, за которым горела тысячесвечовая лампа. Я даже не сразу понял, откуда этот свет. Потом догадался, что пожары. Далёкие, но обширные, подсвечивающие низкую облачность снизу, превращающие ночное небо в багровый потолок.

Часы показывали довольно позднее время. Значит, с момента удара прошло около семнадцати часов. Семнадцать часов назад здесь стоял октябрьский рассвет. Сейчас стоял октябрьская ночь, но темноты не существовало. Небо тлело.

Я стоял и дышал. Просто дышал. Воздух наверху был другим. После подземелья, после коллекторов с их застоявшейся сыростью, после тоннелей с их бетонной пылью и запахом ржавчины, этот воздух казался одновременно чище и грязнее. Чище, потому что в нём было пространство, объём, движение. Грязнее, потому что к обычным городским запахам примешивалось нечто новое, горькое, тревожное, как привкус расплавленного металла на языке.

Грудная клетка расширилась, будто до этого момента её сжимали стены тоннелей, а теперь отпустили. Я сделал ещё один глубокий вдох, и лёгкие отозвались покалыванием, мелким, неприятным. Воздух был не просто грязным. Он нёс в себе частицы, невидимые, неощутимые, но смертельно опасные, если верить всему, что я когда-либо читал о ядерных взрывах.

— Боже мой, — прошептала Таня.

Егор ничего не сказал. Просто обнял её и стоял, глядя поверх её головы на горизонт, залитый нездоровым багровым светом.

Ксения выбралась следом, и я подал ей руку, помогая встать. Она выпрямилась, повернула голову и замерла.

Крот поднялся последним, вытянув за собой рюкзак. Встал, выпрямился во весь рост. Его массивная фигура на фоне тлеющего неба выглядела как памятник. Он повернул голову налево, направо, медленно, словно сканируя местность, и произнёс всего одно слово, тихо, себе под нос:

— Кранты.

Не вопрос, не восклицание. Констатация. Сухая, окончательная.

Мы стояли на обочине дороги, рядом с невысоким кирпичным зданием, то ли трансформаторная будка, то ли техническое строение. Улица. Асфальт. Бордюрный камень. Обычная московская улица с обычными московскими пятиэтажками по обе стороны, с деревьями вдоль тротуара, с припаркованными автомобилями. Но всё это теперь стало другим.

Стёкла. Ни одного целого окна, ни в одном доме, насколько хватало взгляда. Рамы торчали пустыми глазницами, а в некоторых ещё висели осколки, треугольные, острые, как зубы. Стекло усыпало тротуары, газоны, крыши машин. Под ногами оно хрустело при каждом шаге, тонко, словно идёшь по леднику.

Деревья. Октябрьские деревья, ещё не до конца сбросившие листву. Теперь они стояли голые, обломанные. Крупные ветви вывернуты и переломлены, мелкие сорваны начисто. Стволы наклонены в одну сторону, на юго-восток, указывая направление ударной волны, как флюгеры. Один тополь, массивный, старый, рухнул поперёк дороги, вывернув корни из земли. Корневой ком торчал вертикально, обнажив глинистую подложку с обрывками труб и кабелей.

Автомобили. Десятки машин, припаркованных вдоль обочин, на тротуарах, во дворах. Все мёртвые. Я подошёл к ближайшей, серебристому «Хёндаю», и посмотрел внутрь. Приборная панель тёмная, ни одного огонька. Ключ торчал в замке зажигания. Видимо, хозяин пытался уехать и не смог. Электромагнитный импульс. ЭМИ от ядерного взрыва выжигает электронику, от спутников до автомобильных блоков управления. Всё, что имело микросхему, превратилось в мёртвое железо.

— Мам, почему небо такое? — наконец спросила Даша.

Лена присела перед ней, взяла за плечи.

— Потому что далеко горит, солнышко. Огонь отражается на облаках. Как когда в камине горит, и потолок становится оранжевым. Помнишь?

— Помню. А когда потушат?

— Скоро. Потушат скоро.

Ложь, произнесённая с такой нежностью, что у меня перехватило горло. Никто не потушит. Нечем тушить. Некому. Город горит, и будет гореть, пока не выгорит всё, что может гореть. А потом останется то, что не горит. Бетон, камень, железо, кости.

Рядом стоял старый УАЗ,«буханка», песочного цвета, с грязными бортами. Я машинально отметил, что там карбюраторный двигатель, механическое зажигание, минимум электроники. Такие, возможно, ещё способны завестись. Мысль мелькнула и ушла. Бензин, ключи, дороги, завалы. Не сейчас.

Егор стоял посреди улицы, медленно поворачиваясь на месте, обводя взглядом панораму. Лицо у него окаменело, скулы заострились, губы сжались в тонкую полоску. Таня прижалась к его боку, вцепившись в рукав. Она не смотрела по сторонам. Она глядела в землю, и её плечи мелко тряслись.

Жила стоял чуть поодаль, держа дозиметр перед собой. Экран светился зеленоватым. Он медленно водил прибором по кругу, замеряя фон с разных сторон.

— Ноль-четыре, стабильно, — произнёс он. — С северо-востока чуть выше, ноль-пять. Ветер оттуда, несёт осадки. Нужно прикрывать рот и нос. У кого есть, чем замотаться, замотайтесь.

Я стянул с себя футболку, разорвал на полосы. Одну обвязал вокруг нижней части лица, вторую протянул Ксении. Она взяла, обмотала лицо. Егор сделал то же для Тани и для себя. Крот достал из рюкзака строительный респиратор, нацепил. Жила натянул бафф, спрятав рот и нос.

Мать подростка обмотала лицо шарфом, снятым с шеи. Сыну, Кириллу, как я видел, она оторвала второй край шарфа, и они стояли, связанные этой тканью, как сиамские близнецы.

Лена закутала Дашу в капюшон кофты, натянув его до самых глаз. Девочка смотрела из-под капюшона тёмными бусинами зрачков. Анатолий обвязал лицо рукавом рубашки, оторванным по шву.

Военный, Дима, достал из кармана платок, сложил треугольником, повязал на лицо.

Коренастый в спецовке натянул ворот до переносицы. Его брат, тощий, остался без защиты.

— Держи, — бросил ему запасную тряпку из рюкзака Крот.

Тощий поймал, кивнул, обмотал лицо.

— Э, брат, так не пойдёт.

Егор посмотрел на ноги Анатолия и нахмурился. Тряпичная обмотка на одной ступне, остаток развалившегося тапка на другой. А вокруг, насколько хватало взгляда, тротуары усыпаны битым стеклом, бетонной крошкой, кусками арматуры. Пройти по этому в тряпках означало изрезать ступни в первые же пятьдесят метров.

— Подожди, — бросил Егор и шагнул к ближайшему подъезду.

Дверь висела на одной петле, распахнутая настежь. На площадке первого этажа валялись вещи, выброшенные кем-то в спешке. Разорванный пакет с одеждой, обувь, как мужская, так и женская, детский самокат. Егор перешагнул через этот самокат, присел, порылся в куче. Через несколько секунд выпрямился, держа в руках пару мужских ботинок, тёмно-коричневых, на толстой подошве, потёртых и далеко не новых, но нормальных на вид, не порванных.

— Толя, лови.

Анатолий поймал. Повертел в руках, прикинул размер. Сел на бордюр, осторожно натянул на левую ногу, ту, что в тряпке. Ботинок налез с трудом, давя на распухшие пальцы, но зашнуровался и сел на ступню. Правый тоже. Анатолий поднялся, переступил с ноги на ногу, проверяя ощущения. Поморщился от боли, так как стёртая кожа горела при каждом шаге, но это было совсем другое дело. Подошва держала, стекло не проходило, камни не впивались.

— Жмут, — признался он. — Но терпимо.

— Терпимо, это наше всё, — невесело усмехнулся Егор.

Лена посмотрела на ботинки, потом на Егора, и в её взгляде мелькнула благодарность, быстрая, молчаливая. Она не стала благодарить вслух, просто кивнула и взяла Дашу за руку.

— Жаль у того жмура, внизу. Обувь раскисла, а иначе можно было бы снять, — заметил Крот.

Мы стояли на улице, четырнадцать человек в самодельных масках, и смотрели на мёртвый город.

Справа от нас, у подъезда панельного дома, лежала гора домашних вещей, которые кто-то в спешке вытащил наружу, но так и не решился забрать. Старый торшер с изломанным абажуром, стопки книг, перевязанные бечевкой, детская ванночка, уже наполненная пеплом. На фоне этого хаоса выделялось тело мужчины в спортивном костюме. Он лежал ничком прямо на пороге. Пальцы его правой руки судорожно сжимали связку ключей. Видимо, сердце не выдержало в тот самый момент, когда он пытался закрыть дверь в свою прошлую жизнь.

— Смотрите под ноги, — негромко произнес Жила, перешагивая через растекшуюся по асфальту лужу темной, почти черной жидкости, происхождение которой не хотелось уточнять.

Из-за угла дома показалась фигура. Это была женщина в выпачканном плаще. Она тащила за собой тяжелую дорожную сумку на колесиках. Одно колесо давно отвалилось, сумка скрежетала по бетону, выбивая искры и оставляя длинную борозду в слое осевшей пыли. Женщина не смотрела на нас. Ее взгляд был устремлен куда-то сквозь пространство. Губы постоянно шевелились, беззвучно произнося одни и те же слова.

— Эй, дамочка, — окликнул ее Крот, — впереди завал, сворачивай во дворы, там чище.

Она даже не вздрогнула, не повернула головы, продолжая свой монотонный путь к смерти или спасению, волоча за собой бесполезный груз из прошлой жизни.

— Сумасшедшая? — спросила Ксения.

— Шок, возможно, — пожал я плечами.

Мимо нас, прижимаясь к стенам, проскользнули еще двое подростков. Их лица были замотаны полотенцами, а в руках они сжимали арматуру. Они окинули нашу группу коротким, оценивающим взглядом хищников, но, заметив крепких мужчин, предпочли раствориться в тени разбитой арки.

— Начинается мародерство, — констатировал Егор, провожая их тяжелым взглядом.

— Начинается естественный отбор, — поправил его Жила, не оборачиваясь.

— Хорошо, что они ещё без огнестрела, — добавил Крот.

— Это дело времени.

Я обернулся, провожая подростков взглядом. Они исчезли в арке, как тени, быстро и бесшумно. Мне стало не по себе. Не от них самих, два пацана с арматурой не представляли для нашей группы серьёзной угрозы. От осознания скорости, с которой менялись правила. Прошло меньше суток. Меньше двадцати часов с момента удара. И уже подростки ходили с ломами, выбирая жертву. Что будет через неделю? Через месяц?

Егор, видимо, думал о том же, потому что произнёс негромко, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Помните, в Новом Орлеане, после урагана? Мародёрство началось через шесть часов. Через двенадцать стреляли по спасателям. Через двое суток национальная гвардия вводила комендантский час.

— У нас не Новый Орлеан, — возразила Таня.

— У нас хуже. Там был ураган. Здесь ядерная война. И национальной гвардии не будет.

Таня замолчала. Егор обнял её за плечо и прибавил шаг.

Жила шёл впереди, и я заметил, как он переложил нож из рюкзака в карман куртки. Рукоять торчала, поблёскивая в свете фонаря. Маленький жест, но говорящий. Жила тоже понимал, что дальше будет хуже. Что город, лишённый электричества, связи, полиции, превращается в джунгли с невиданной скоростью, и единственный закон в джунглях, это закон зубов.

Мы прошли мимо автобусной остановки, стеклянный павильон которой превратился в груду прозрачных лепестков. Внутри, на скамейке, сидел человек. Он выглядел абсолютно целым. Только голова была неестественно откинута назад, а на груди расплылось огромное мокрое пятно.

— Мам, а почему он спит на улице? — тихо спросила Даша, дергая Лену за край куртки.

— Он просто очень устал, маленькая, — ответила Лена, и ее голос заметно дрогнул.

Она сильнее прижала ребенка к себе, ускоряя шаг.

Тишина. Нет, не абсолютная. Далёкие пожары гудели, низко, утробно, как огромный зверь, дышащий во сне. Изредка доносился треск, сухой, хлёсткий. То ли ветка обламывалась, то ли что-то рушилось. Ветер нёс хлопья. Не снежные, а серые, похожие на пепел. Они оседали на волосы, на плечи, на капоты машин. Радиоактивный fallout. Я вспомнил это слово из книг и фильмов. Теперь оно перестало быть словом и стало веществом, физическим, осязаемым, оседающим на кожу.

— Не трогайте лишний раз лицо руками, — приказал Жила. — Руки в карманы, в перчатки, во что угодно. Пыль радиоактивная. Попадёт в глаза, в рот, в нос, будет хуже.

Я сунул руки в карманы штанов.

Мы прошли ещё десяток шагов, и Жила остановился у поворота во двор. Прислушался. Откуда-то слева, из-за панельной пятиэтажки, доносились голоса. Не крики, а разговор, громкий, напряжённый, с металлическими нотками угрозы.

— Тихо, — бросил Жила, подняв кулак.

Мы замерли. Лёха прижался к углу дома, осторожно выглянул. Потом отодвинулся и повернулся к нам.

— Четверо мужиков во дворе. Грузят вещи в «Газель». Старую, с карбюратором, судя по звуку двигателя, завелась. У одного ружьё, охотничье, двустволка. Двор проходной, нам через него надо. Или обходить.

— Обходить долго? — спросил Егор.

— Два квартала.

— А через двор?

— Метров шестьдесят. Если они мирные, пройдём. Если нет, будет весело.

— Ружьё, — напомнил Крот.

— Я помню.

Жила потёр подбородок. Посмотрел на нашу группу. На Дашу, на Ирину, на Ксению, прижимающуюся ко мне. Четырнадцать человек, из которых боеспособных, может, пятеро. Против четверых с ружьём, в темноте, на незнакомой территории.

— Обходим, — решил он. — Не стоит рисковать.

— Согласен, — кивнул Дима.

Мы развернулись и пошли в обход. Два квартала, значит ещё минут десять. Лишних минут, лишних шагов, лишних метров под открытым небом с его пеплом и радиацией. Но Жила прав. Двустволка в руках нервного человека в тёмном дворе, это не та лотерея, в которую стоит играть.

Обходя двор, мы слышали звук работающего двигателя. Натужный, кашляющий рёв старого дизеля. Потом хлопнула дверца, и «Газель» уехала, набирая скорость, увозя своих пассажиров и награбленное добро куда-то в ночь. Мы стояли за углом и слушали, как звук мотора удаляется, пока не растворился в тишине окончательно.

— Уехали, — констатировал Крот.

— Поехали грабить дальше, — добавил Лёня тощий, и его голос прозвучал без осуждения, просто с горькой усталостью человека, который перестал удивляться.

— Или спасаться, — возразил Егор. — Мы не знаем, кто они. Может, просто забирали своё из дома.

— С ружьём?

— А ты бы без ружья пошёл?

Лёня промолчал. Вопрос повис в воздухе, безответный, как большинство вопросов этой ночи.

— Ты слышишь, кто-то кричит, — подняла взгляд Ксения.

— Да.

— Кажется, зовёт на помощь.

Я настороженно осмотрел окна домов, но так и не обнаружил источника самого крика. Может кто-то кричал из квартиры, или вообще с другой улицы. Хотя, шума хватало, так что определить оказалось затруднительно.

— Вряд ли мы чем-то поможем, — ответил наконец я, ёжась от холода.

«Проклятье. Хоть бы куртку какую-нибудь найти. Здесь, на поверхности, совсем дубак».

Мы прошли несколько десятков метров по улице. Стекло хрустело, пепел оседал, далёкие пожары подсвечивали горизонт. Направо, на северо-восток, небо горело ярче. Этакая сплошная багровая полоса вдоль линии горизонта, словно восход солнца, застрявший на полпути. Там центр. Там эпицентр. Оттуда тянуло гарью, плавленым пластиком и тем самым горьким металлическим привкусом, который я ощутил ещё в шахте.

Налево, на юго-запад, небо темнее. Пожары тусклее, реже. Окраина. За городом, наверное, ещё темнее. Может быть, там ещё стоят дома. Может быть, там ещё живут люди. Хотя, вряд ли.

Егор остановился перед перекрёстком. Посмотрел налево, направо. Светофоры мертвы. Фонари мертвы. Ни одного источника электрического света. Только далёкое зарево пожаров и луна, проглядывающая сквозь рваные облака, красноватая, дымная.

На перекрёстке валялся человек. Я заметил его не сразу. Он лежал на тротуаре, у основания фонарного столба, на спине, раскинув руки. Мужчина средних лет, в светлой куртке, спортивных штанах, кроссовках. Лицо обращено к небу, глаза закрыты. Я сначала подумал, что спит. Или без сознания. Потом подошёл ближе, и ветер донёс запах. Не тот запах, к которому привыкаешь. Совсем другой.

— Не подходи, — негромко бросил Жила.

Я остановился. Посмотрел на тело. Видимых повреждений нет. Ни крови, ни ран, ни ожогов. Просто лежит. Лицо чуть опухшее, синеватое. Радиация? Ударная волна? Сердечный приступ от страха? Хрен его разберёшь.

Даша вывернула голову, пытаясь посмотреть. Лена прижала дочь к себе, закрыв обзор.

— Не смотри, солнышко. Идём.

Мы обошли тело. Ксения отвернулась, пряча лицо за воротником моей куртки. Я чувствовал, как она прижалась ко мне плечом, ища опору, физическую или любую другую, и не отстранился.

Через полквартала из подъезда панельного дома вывалилась группа людей. Пятеро, все мужчины, в тёмной одежде, лица закрыты какими-то тряпками. Двое несли набитые сумки, один тащил канистру, ещё двое шли с пустыми руками, но их позы, расслабленные, хозяйские, говорили о том, что пустые руки не означают беззащитность.

Они увидели нас раньше, чем мы их. Остановились. Пять пар глаз оценили нашу группу, быстро, профессионально, как оценивают товар на рынке.

— Стоять, — произнёс один из них, тот, что шёл с канистрой.

Голос глухой, хриплый, привыкший командовать.

— Куда?

Жила не остановился. Продолжал идти, ровно, без замедления, без ускорения.

— Проходим мимо, — ответил он. — К вам вопросов нет. К нам тоже.

Мужчина с канистрой шагнул на тротуар, перекрывая путь.

— Я спросил: куда?

Жила остановился. Не потому что подчинился, а потому что расстояние сократилось до трёх метров, и дальше идти означало столкнуться.

— На юго-запад, — ответил он. — Уходим из города.

— Все уходят, — усмехнулся мужчина с канистрой. — Вопрос, с чем.

Его глаза скользнули по нашим рюкзакам. Задержались на рюкзаке Крота, самом большом, набитом доверху.

— Что несёте?

— Личные вещи, — ответил Жила.

— Давайте по-нормальному поговорим, мужики. Без напряга. Времена сейчас такие, что делиться надо. Мы тут территорию держим. Кто проходит, оставляет долю. Считай, таможня.

— Таможня, — повторил Жила, и в его голосе появился тот особенный оттенок, тихий, ровный, который я слышал у него раньше и который обычно предшествовал чему-то неприятному для собеседника. — Быстро вы организовались.

— Жизнь учит.

Крот за моей спиной переместился. Я услышал тихий скрежет, как будто что-то металлическое скользнуло по ткани. Дима тоже сдвинулся, шагнув чуть вперёд и чуть вбок, заняв позицию на фланге. Егор встал рядом с Жилой, плечом к плечу.

Двое «таможенников» с пустыми руками переглянулись. Один достал из-за пояса что-то короткое, блеснувшее в свете далёких пожаров. Нож, складной, с широким лезвием.

— Мужики, не надо на принцип идти, — произнёс канистровый, и его голос стал мягче, увещевающим, как у продавца, который чувствует, что сделка срывается. — Бросьте один рюкзак, и идите. Никто никого не трогает.

Жила молчал. Секунда, две. Потом повернул голову к Кроту, едва заметно, чуть-чуть, но я понял, что это сигнал.

Крот сделал шаг вперёд. Один шаг. Его массивная фигура выдвинулась из-за наших спин и заполнила собой, казалось, весь тротуар. В правой руке он держал небольшой лом, тот самый, который тащил с «Чистых прудов» через все коллекторы. Полтора метра ржавого железа, тяжёлого, увесистого, способного проломить бетон.

Канистровый посмотрел на лом. Потом на Крота. Потом на лом снова. Что-то в его глазах изменилось, потухло, как гаснет спичка.

Дима сделал ещё шаг вперёд. Встал рядом с Кротом. Невысокий, на голову ниже, но в его позе, в развороте плеч, в постановке ног читалось то, что не подделаешь. Боевая подготовка. Умение причинять вред.

— Ребят, — произнёс Егор, и его голос звучал почти дружелюбно, — у нас женщины и ребёнок. Мы не хотим неприятностей. Но и отдавать вам ничего не собираемся. Предлагаю разойтись. Вы, своей дорогой, мы, своей.

Пауза. Долгая, натянутая, как струна. Я чувствовал, как Ксения вцепилась в мою руку, как её ногти впились в кожу. Лена прижала Дашу к себе и закрыла ладонью рот, будто девочка могла закричать и спровоцировать. Ирина стояла за спиной Кирилла, и мальчик, пятнадцатилетний пацан, расправил плечи, загораживая мать, готовый к чему-то, к чему не должен быть готов ни один пятнадцатилетний пацан.

Канистровый облизнул губы. Посмотрел на своих. Те стояли, напряжённые, неподвижные. Тот, с ножом, крутил лезвие в пальцах, нервно, быстро. Но не атаковал. Они считали. Пятеро их, из мужчин боеспособных у нас минимум четверо. Плюс лом. Плюс военный. Не самый выгодный расклад для нападения, тем более в темноте, где можно ошибиться.

— Ладно, — произнёс канистровый. — Идите. Сегодня добрые.

Он отступил на шаг, освобождая тротуар. Двое с сумками подались назад. Тот, с ножом, убрал лезвие, медленно, демонстративно, показывая, что решение принято.

Жила кивнул. Коротко, без благодарности, без угрозы.

— Двигаемся, — бросил он нам, и мы прошли мимо пятёрки, не ускоряя шаг, не оглядываясь.

Я слышал их за спиной, их шаги, их приглушённый разговор. Кто-то из них хохотнул, коротко, нервно. Потом звуки стихли, и мы остались одни на пустой улице.

Крот так и шёл с ломом в руке. Не убирал. Я заметил, что Жила тоже не убрал нож обратно в рюкзак. Он остался в кармане куртки, рукоятью наружу.

— Будет ещё хуже, — тихо произнёс Дима, поравнявшись со мной. — Сейчас они ещё в растерянности. Через день-два организуются. Банды, территории, вожаки. Кто с оружием, тот и прав.

— Ты откуда знаешь?

— Мой ротный рассказывал. Говорил, самое страшное не когда стреляют, а когда перестают. Потому что после стрельбы начинается дележ. А дележ без правил, это всегда кровь.

Я посмотрел на него. Его лицо в полутьме казалось старше, суровее.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать.

Двадцать. На год старше меня. И он говорил о ротном, о дележе с таким будничным спокойствием, с каким я рассказывал бы о лабораторной работе по физике в школе.

— Мы дойдём, — произнёс он. — Твоя девушка тоже дойдёт. Она крепкая.

Он имел в виду Ксению. «Твоя девушка». Я не стал поправлять. Не было сил объяснять, что она не моя, что у меня есть Аня, что всё сложно. Поэтому я просто кивнул.

За перекрёстком улица расширилась. Пятиэтажки уступили место девятиэтажным панельным домам. Картина та же. Выбитые стёкла, обломанные деревья, мёртвые машины. Но здесь появились новые детали. У подъезда одного из домов лежали вещи. Какой-то чемодан, раскрытый, с разбросанным содержимым, детская коляска, перевёрнутая набок, пакеты с продуктами, рассыпавшимися по асфальту. Люди убегали. Хватали, что могли, бросали, когда не могли нести, и бежали.

Куда? В метро? За город? Просто бежали, не зная куда?

Егор шёл рядом со мной, и мы молчали, каждый в своих мыслях, пока он не заговорил, тихо, так, чтобы слышал только я.

— Тоха.

— Что?

— Ты как вообще?

Вопрос простой, братский, из тех, что задают за кухонным столом. Но здесь, на мёртвой улице, он прозвучал иначе. Весомее.

— Нормально, — ответил я привычной формулой.

— Врёшь.

— Вру.

Он усмехнулся, горько, одними губами.

— Я тоже. Таня спрашивает, я говорю «нормально». Она знает, что вру. Я знаю, что она знает. И всё равно говорю. Потому что если скажу правду, то надо будет признать, что я боюсь. Что не знаю, живы ли мама и отец. Что не знаю, выживем ли мы сами. Что вообще ничего не знаю.

— Ты не обязан знать.

— Я старший брат. Я должен хотя бы делать вид.

— Ты отлично делаешь вид.

Он посмотрел на меня. Долго, несколько секунд.

— А ты нет. Ты смотришь на неё, на Ксению, и забываешь прятать взгляд.

Я открыл рот, закрыл. Он прав. Конечно, прав. Егор всегда замечал то, что я пытался скрыть. Старший брат, наблюдатель по природе, который знал меня лучше, чем я сам.

— Это не то, что ты думаешь, — произнёс я.

— А что я думаю?

— Что я забыл про Аню.

— Я так не думаю. Я думаю, что ты человек и что ты напуган, и что рядом оказалась живая девушка, которая тоже напугана, и вы цепляетесь друг за друга, как утопающие за бревно. Это нормально, Тоха. Нормально и опасно.

— Почему опасно?

— Потому что когда утопающие цепляются за одно бревно, иногда они топят друг друга.

Он хлопнул меня по плечу, коротко, крепко, и ускорил шаг, догоняя Таню. Я остался сзади, переваривая его слова, как переваривают горькую таблетку, необходимую, но невкусную.

«Филосов, мля», — подумалось мне без злобы.

У входа в магазин, стеклянная витрина выбита полностью, рама пуста, на полу внутри поблёскивали осколки и рассыпанные товары. Я различил банки консервов, пачки макарон, бутылки, ещё много чего различного. Кто-то уже побывал здесь до нас или содержимое разбросало ударной волной.

— Магазин, — произнёс Крот, кивнув.

Жила посмотрел. Прикинул.

— Быстро. Две минуты. Берём только еду и воду. Антон, Крот, со мной. Остальные ждут.

— Я скоро, — бросил я Ксении.

Мы перебрались через раму витрины. Стекло хрустнуло под берцами. Внутри магазин выглядел, как после землетрясения. Стеллажи покосились, часть обрушилась, полки вывалились, товары рассыпались по полу. Но не всё. Часть полок устояла. Я прошёл вдоль ряда, быстро хватая то, что попадалось. Две банки тушёнки, пачку крекеров, три бутылки воды, пластиковых, полуторалитровых. Крот набирал с другой стороны. Консервы, упаковку сухарей, банку сгущёнки, пакет с рисом. Жила взял четыре бутылки воды, шоколадные батончики, пачку соли.

Мы выбрались обратно, распределили добычу по рюкзакам. Егор принял у меня тушёнку, сунул в свой рюкзак. Военный забрал часть воды. Анатолий, Лена и мать подростка получили по бутылке.

— Экономим, — предупредил Жила. — Неизвестно, когда найдём ещё. — В каждый магазин не станем заходить.

Ксения стояла рядом, прижимая к груди пачку крекеров, которую я ей сунул. Посмотрела на меня поверх тканевой маски. Глаза усталые, красные, но в них теплилось что-то, похожее на благодарность, смешанную с чем-то другим.

Мы распределяли еду, когда из-за угла магазина появился человек. Мужчина, невысокий, кряжистый, в грязном камуфляжном бушлате и чёрной шапке, натянутой до бровей. В руке у него имелась арматурина, длинная, около метра, с загнутым концом. Он шёл нетвёрдо, покачиваясь, и я сначала подумал, что ранен, но потом уловил запах. Спиртное. Мужик был пьян.

Он увидел нас и остановился. Покачнулся, упёрся арматуриной в землю, как тростью.

— О-о, — протянул он, щуря мутные глаза. — Люди. Живые люди. А я думал, все уже того.

— Мы проходим мимо, — привычно ответил Жила.

— Мимо, мимо, — закивал пьяный. — Все мимо. Все бегут. Крысы с корабля. А я остаюсь. Я никуда не побегу. Это мой город. Мой район. Тридцать пять лет здесь живу. Родился, вырос, женился, развёлся. И помру здесь. А вы бегите, бегите.

Он взмахнул арматуриной, неуклюже, как дирижёр с палочкой, и чуть не потерял равновесие.

— Мужик, ты бы в подвал шёл, — посоветовал Крот. — На улице радиация.

— Да нассать мне на вашу радиацию! — вдруг заорал пьяный, и его лицо исказилось, перекосилось, и за маской хмельной бравады проступило то, что он прятал.

Ужас. Голый, нечеловеческий.

— Нассать! Жена моя в центре была, на работе! На Пресне! Поняли, на Пресне! А там прямое попадание! Прямое! Там ничего нет! Ничего!

Он замахнулся арматуриной, ни на кого конкретно, просто в воздух, и врезал по стене магазина. Кирпичная крошка брызнула в стороны. Ещё удар. Ещё.

Дима шагнул к нему, и я думал, он собирается отобрать арматуру, но нет. Он просто встал рядом и произнёс, негромко, ровно:

— Хватит. Хватит бить.

Пьяный повернулся к нему. Размахнулся и с криком бросил арматуру на асфальт. Она загрохотала, покатилась, замерла. Мужик сел на тротуар, прислонившись спиной к стене, которую только что бил, и заплакал. Не тихо, не сдержанно. В голос, в крик, раскачиваясь вперёд-назад, обхватив голову руками.

Мы стояли и смотрели. Что можно сказать человеку, который потерял жену в эпицентре ядерного взрыва? Какие слова существуют для этого? Я не знал. Никто не знал.

Дима постоял рядом ещё несколько секунд, потом, пожав плечами, повернулся и пошёл обратно к нашей группе. Лицо непроницаемое, как всегда. Но шаг чуть тяжелее, чем обычно.

— Идёмте, — тихо произнёс Жила.

Мы ушли. Плач мужика за спиной затихал с каждым шагом, пока не растворился в общем гуле ночного города.

Мы двинулись дальше по улице. Жила шёл впереди, сверяясь с дозиметром каждые несколько минут. Я заметил, что он держит прибор так, чтобы экран видел только он. Не хотел, чтобы остальные следили за цифрами? Или цифры менялись, и он не желал лишней паники?

Через два квартала мы увидели ещё тела. Трое, у подъезда панельной девятиэтажки. Женщина и двое мужчин. Женщина в халате, тапочках, скрюченная у бетонного козырька подъезда. Один мужчина сидел, привалившись к стене, голова свесилась на грудь. Второй лежал ничком на ступеньках. Одна рука вытянута вперёд, словно полз куда-то.

Я отвёл взгляд. Желудок сжался, поднялся к горлу. Я проглотил горечь и заставил себя идти дальше.

«Нет, здесь уж точно не радиация виновата».

Даша заплакала. Тихо, без рыданий, просто слёзы потекли по щекам, впитываясь в ткань капюшона. Лена подхватила дочь на руки, прижала, зашептала что-то в ухо. Анатолий шагал рядом, и лицо его над тряпичной маской застыло.

— Почему столько мёртвых? — спросила Ксения. — Ведь здесь фон не сильный, как я понимаю.

— Люди, — коротко ответил я. — Паника.

Кирилл, сын хромающей женщины, отвернулся и прибавил шаг, утягивая мать вперёд, подальше от тел. Она охнула от боли в ноге, но не возразила.

Дима шёл молча. Его лицо не выражало ничего. Абсолютный ноль эмоций, и именно это отсутствие выдавало то, что происходило внутри. Я видел такое у людей, которые обучены контролировать внешние проявления. Чем сильнее буря, тем неподвижнее маска.

Тощий в очках споткнулся о кусок бетона, упал на колени. Брат подхватил его, поставил на ноги.

— Целый?

— Целый. Идём.

Мы прошли ещё квартал. Картина не менялась. Разбитые окна, поваленные деревья, мёртвые машины, серый пепел, оседающий на всё. Изредка, между домами, открывался вид на северо-восток, и тогда багровое зарево пожаров вспыхивало ярче, заливая лица красноватым светом, как адский камин.

Между двумя девятиэтажками мы наткнулись на баррикаду. Кто-то перегородил проезд между домами, стащив вместе мусорные контейнеры, лавочки из двора, куски профнастила, сорванные с забора, и даже шкаф, тяжёлый, дубовый, советского производства, который, видимо, выбросили из окна первого этажа. За баррикадой горел костёр, и у костра сидели люди. Четверо мужчин, три женщины у подъезда, несколько детей. Дети спали, закутанные в одеяла, на расстеленных на земле матрасах.

Один из мужчин встал, когда заметил нас. Высокий, худой, с длинным лицом и запавшими глазами. В руке он держал топор, обычный хозяйственный, с потёртой деревянной рукоятью.

— Кто? — спросил он.

— Проходим, — ответил Жила. — Нам через двор надо.

— Через двор нельзя. Мы тут обосновались. Периметр контролируем.

— Периметр, — повторил Жила, и в его голосе мелькнула тень иронии. — Серьёзно подошли.

— А что делать? — подошёл ближе мужчина с топором, и я увидел, что его руки трясутся.

Не от холода, а от нервов.

— Полчаса назад трое придурков пытались влезть в подъезд. Ломали дверь. У Маринки сумку отобрали, с лекарствами, с таблетками для давления.

— Отобрали? — переспросил Егор.

— Отобрали. Повалили на землю, избили и отобрали. Взрослую женщину. Среди бела… ну, среди ночи. Поэтому мы и закрылись. Пока не придёт помощь.

Он произнёс «пока не придёт помощь» с тем же убеждением, с каким произносят слова молитвы, не потому что верят, а потому что не произнести невозможно.

— А через два дома, на том квартале, вообще изнасиловали мать с дочкой… Потом убили.

— Обойдём, — тихо решил Жила, отступая. — Не будем мешать людям.

Мы обошли баррикаду, свернув в проулок. За спиной потрескивал костёр, и его тёплый свет провожал нас, пока мы не скрылись за углом.

Ксения шла молча, и я чувствовал, как её рука в моей стала холоднее. Не от температуры, а от того, что увидела. Баррикада, топор, трясущиеся руки, дети на матрасах. Маленький островок сопротивления посреди хаоса, построенный из мебели и отчаяния.

— Они продержатся? — спросила она.

— Не знаю.

"Вряд ли, — мысленно проговорил я. – Придёт кто-то более сильный и жёсткий, и снесут их всех».

— А мы?

Я не нашёл, что ответить. Мы продержимся, пока Жила ведёт, пока Крот замыкает, пока Егор помогает, пока Дима несёт Дашу. Пока каждый из нас делает то, что может. Но что будет, когда силы закончатся? Когда закончится вода? Когда следующая группа с ножами окажется многочисленнее и решительнее?

— Продержимся, — уверенно кивнул я, потому что это единственное, что мог сказать.

Жила остановился на углу. Посмотрел на дозиметр. Посмотрел на небо. Посмотрел на нас.

— Нужно решать, — произнёс он. — Идём дальше по поверхности или спускаемся обратно и пережидаем.

Егор подошёл ближе.

— Куда дальше по поверхности?

— На юго-запад. Вдоль Профсоюзной или параллельно. За МКАД, потом на Калужское шоссе или в сторону Троицка, Подольска. Подальше от города.

— Сколько идти?

— До МКАД отсюда километров семь-восемь. Потом ещё столько же до чего-то похожего на безопасную зону. Итого пятнадцать, двадцать километров.

Егор посмотрел на нашу группу. На мать подростка, которая могла идти только с опорой. На Анатолия, в обуви, но с изувеченными ступнями. На Дашу, спящую на руках у матери. На тощего с хрипящими лёгкими.

— По поверхности, — проговорил Егор, — быстрее. Прямая дорога, никаких коллекторов. Часов за пять-шесть дойдём.

— По поверхности радиация, — возразил Жила.

— Ты сам сказал, ноль-четыре. Терпимо.

— Сейчас ноль-четыре. Ветер может смениться. Осадки усилятся. Пыль оседает, фон будет расти. К утру может подняться до единицы. Или выше.

— Может. А может, и не подняться. Мы не знаем.

— Вот именно, — повысил голос Жила, и я впервые услышал в нём раздражение. — Не знаем. А когда не знаешь, не лезешь вслепую.

— А что ты предлагаешь? — выпрямился Егор, и в его позе проступило напряжение. — Вернуться под землю? Сидеть ещё сутки? У нас женщина с травмой, ребёнок, мужик с ногами, люди на пределе. Если мы сейчас спустимся обратно, половина из них не поднимется во второй раз.

— Если мы сейчас потащимся по открытой местности и нарвёмся на высокий фон, все они получат дозу, от которой через неделю начнут выпадать волосы. А через месяц кровоточить дёсны.

— Откуда ты знаешь? Ты дозиметрист, что ли?

— Я начитанный, — отрезал Жила. — Когда лазаешь в районе Курчатовского института и по бывшим объектам ГО, начинаешь интересоваться темой. Поверь мне.

Они стояли друг напротив друга. Жила, сухой, жилистый, с прищуренными глазами над баффом, и Егор, шире в плечах, тяжелее, с раздувшимися ноздрями. Два лидера, столкнувшиеся на перекрёстке, каждый уверенный в своей правоте. Крот стоял чуть в стороне, наблюдая, но не вмешиваясь. Таня сжала руку Егора. Остальные молчали, переводя взгляды с одного на другого.

Ксения шагнула ко мне ближе. Её рука коснулось моего плеча.

— Они подерутся? — прошептала она.

— Нет, — ответил я, хотя уверенности не чувствовал.

Жила провёл ладонью по лицу. Отвернулся. Сделал три шага в сторону, остановился. Постоял, глядя на багровый горизонт. Потом повернулся обратно.

— Ладно, — произнёс он, уже спокойнее. — Вот что я предлагаю. Слушайте все.

Мы подтянулись ближе. Жила заговорил, коротко, чётко, по пунктам, как привык командовать в подземке.

— По поверхности идти можно, но не по открытой дороге и не напрямую. Идём дворами, между домами. Здания дают экранирование от радиации, стены гасят часть фона. Там, где приходится пересекать открытые участки, пересекаем быстро, бегом, если можем. Двигаемся на юго-запад, параллельно Профсоюзной, но не по ней, она широкая, открытая. Через каждые полчаса замеряю фон. Если поднимается выше ноль-семь, ищем укрытие: подвал, подъезд, любое закрытое помещение с толстыми стенами. Пережидаем. Если фон падает, идём дальше. Если растёт, спускаемся в первый попавшийся коллектор или подвал и ждём.

Он посмотрел с насмешкой на Егора.

— Устраивает?

Егор помолчал. Затем кивнул.

— Устраивает.

— Тогда двигаемся. Строй прежний. Я впереди, Крот замыкает. Между домами, не по открытой. Шагом, кто может, быстрым. Кто не может, обычным. Но не стоим.

Мы перестроились. Жила повёл нас через двор, мимо детской площадки с покосившимися качелями и засыпанной песочницей, между двумя девятиэтажками. Стены домов нависали с обеих сторон, создавая подобие коридора. Здесь ветер дул слабее, пепел оседал медленнее, и я чувствовал себя чуть защищённее, хотя разумом понимал, что кирпич и бетон от гамма-излучения спасают лишь частично.

Ксения хромала. Правая нога, та, с мозолью, подворачивалась на каждом неровном участке, и она всё чаще цеплялась за мой локоть, опираясь при шаге. Я перехватил её руку, закинул себе на плечо, обхватил за талию.

— Обопрись на меня. Так легче.

Она не спорила. Навалилась частью веса, и мы пошли в ритме, подстраиваясь друг к другу. Шаг, шаг, перенос веса, шаг. Её тело рядом с моим, худое, лёгкое, горячее сквозь ткань куртки. Запах пота, бетонной пыли, чего-то цветочного, шампуня, который не выветрился даже за столько часов подземного марша.

Я думал о том, что делаю. Помогаю незнакомой девушке идти. Нормально. По-человечески. Любой бы так поступил. Тогда почему каждый раз, когда её пальцы сжимают мою футболку на плече, что-то сдвигается внутри, как стрелка компаса, находящая новый полюс?

«Хватит. Не сейчас. Не здесь».

Двор кончился, и мы вышли к проезду между домами. Открытый участок, метров тридцать, до следующего двора.

— Быстро, — скомандовал Жила.

Мы ускорились. Кто мог, побежал. Егор подхватил мать подростка под руку, и они засеменили через дорогу, неуклюже, спотыкаясь. Кирилл бежал рядом. Дима нёс Дашу, Лена и Анатолий ковыляли за ним. Коренастый и тощий братья пересекли проезд плечом к плечу.

Я полувёл, полунёс Ксению. Она старалась бежать, но правая нога не слушалась, и получалось что-то среднее между ковыляньем и прыжками. Мы пересекли открытый участок и нырнули во двор.

Жила замерил.

— Ноль-четыре. Без изменений. Хорошо.

Двор. Пятиэтажка, кирпичная, с закопчённой стеной. Рядом детский сад, одноэтажное здание с весёлым фасадом. Нарисованные зайчики, мишки, солнышко. Стёкла выбиты. Солнышко улыбалось в пустоту разбитых окон.

У подъезда пятиэтажки сидели люди. Четверо. Двое мужчин, женщина, подросток. Закутанные, замотанные, в масках из тряпок. Увидели нас, насторожились. Один мужчина встал, шагнул навстречу. Невысокий, плотный, в рабочей куртке и резиновых сапогах. В руке он держал монтировку.

— Стойте, — произнёс он. — Кто такие?

— Проходим, — ответил Жила, не замедляя шаг. — Идём на юго-запад, из города. Вам не мешаем.

Мужчина посмотрел на нашу группу, на женщин, на ребёнка, на снаряжение диггеров. Монтировку опустил, но не убрал.

— Из центра?

— Из-под центра, — уточнил Жила. — Шли подземкой.

— Что там?

— Плохо. Пожары. Разрушения. Фон высокий.

— А здесь?

— Здесь терпимо. Ноль-четыре. Если ветер не сменится, продержится. Но лучше уходить.

Мужчина обернулся на своих. Женщина покачала головой. Подросток сидел, обхватив колени, не поднимая головы.

— Мы тут останемся, — проговорил мужчина. — Подвал глубокий, стены толстые. Переждём.

— Ваше дело, — равнодушно прошёл мимо Жила, и мы за ним.

Я обернулся через плечо. Мужчина с монтировкой стоял, провожая нас взглядом. Потом сел обратно к своим. Четыре фигуры у подъезда, маленький островок в океане серого пепла.

Мы шли дворами, петляя между домами. Жила вёл уверенно, хотя это была не его территория. Он знал подземку, а не жилые кварталы Юго-Западного округа. Но чувство направления у него работало безошибочно. Юго-запад. Подальше от эпицентра. Подальше от багрового зарева.

Каждый двор приносил новые картины, и каждая врезалась в память с фотографической чёткостью.

Двор с развороченной теплотрассой. Некогда здесь лопнула труба, и из-под земли вырывался поток горячей воды, залив половину двора. Правда, сейчас от фонтана ничего не осталось. Котельные не работали, давление в трубах отсутствовало. Мы обошли затопленный участок по краю, ступая по сильно раскисшему газону.

Двор с горящим автомобилем. Чёрный внедорожник,«Тойота», пылал у гаражного бокса, выбрасывая жирный чёрный дым. Огонь перекинулся на металлическую стену гаража. Краска пузырилась и лопалась. Жар доходил даже на расстоянии тридцати метров, и мы прошли, прижавшись к противоположному дому, закрывая лица от искр.

Между домами, на узкой дорожке, ведущей к следующему двору, мы столкнулись лицом к лицу с другой группой. Человек восемь, может десять. Впереди крупный мужчина в кожаной куртке, за ним несколько женщин и мужчин помоложе. У одного на плече спортивная сумка, из которой торчала рукоять бейсбольной биты. У другого в руке молоток.

Обе группы остановились. Несколько секунд мы стояли друг напротив друга, как два стада, столкнувшихся на водопое.

— Откуда? — спросил крупный мужчина.

— Из центра, — ответил Жила. — Через подземку. Идём на юго-запад.

— Мы тоже.

Жила кивнул. Напряжение чуть спало. Две группы беженцев, одинаково грязных, одинаково уставших, одинаково напуганных. Конкуренты за ресурсы, но пока не враги.

— Далеко до МКАД? — спросил крупный.

— Километра три, может четыре, — ответил Жила.

— За МКАД лучше?

— Фон ниже. Людей меньше. Но не знаю, что конкретно.

Крупный оглянулся на своих. Женщина за его спиной, в шубе, накинутой поверх ночной рубашки, тихо спросила:

— Миш, может, пойдём вместе? Вместе безопаснее.

Миша, крупный мужчина, посмотрел на Жилу. Жила посмотрел на Мишу.

— Можем идти параллельно, — предложил Жила, — но не вместе. Большая группа привлекает внимание.

— Какое внимание? Тут все бегут.

— Не все. Кое-кто уже начал охотиться на бегущих. Мы столкнулись с тремя такими группами за последний час. Четырнадцать человек, это уже толпа. Двадцать четыре, это мишень.

Крупный Миша задумался. Потёр затылок.

— Ладно. Тогда мы пойдём правее. Через Черёмушки.

— Удачи.

— И вам.

Они разошлись. Мишина группа свернула направо, а мы продолжили прямо. Я обернулся и увидел, как они уходят. Десять тёмных силуэтов на сером асфальте, удаляющихся в ночь. Женщина в шубе оглянулась, и наши взгляды на мгновение пересеклись, две точки в океане хаоса, и разошлись.

— Правильно, что не объединились, — тихо сказал Дима, поравнявшись со мной.

— Почему?

— Чем больше группа, тем сложнее управлять. Жила контролирует четырнадцать. Добавь ещё десять, начнутся споры. Кто главный, куда идти, кого ждать. А когда начнутся споры, начнутся проблемы.

Я подумал и согласился. В коллекторах, где Жила был абсолютным авторитетом, где его знание маршрута делало его незаменимым, споров не возникало. Здесь, на поверхности, где каждый мог предложить свой путь, авторитет Жилы ослабевал. Уже сегодня он столкнулся с Егором, и только здравый смысл предотвратил серьёзный конфликт. Добавь в эту смесь ещё одного лидера, и взрыв неизбежен.

Двор с собакой. Крупная дворняга, рыже-бурая, с порванным ухом, сидела у мусорных баков и скулила. Тонко, протяжно, монотонно. Увидела нас, и сразу же перестала скулить. Посмотрела. Потом поднялась и потрусила прочь, хромая на переднюю лапу. Даша вывернулась из рук матери и протянула руку.

— Собачка!

— Нельзя, Даша. Нельзя.

Девочка заплакала. Второй раз за этот вечер. Лена прижала дочь и несла, бормоча что-то ласковое.

Двор с телами. Пятеро. Лежали у подъезда, в разных позах, словно застигнутые врасплох. Один в трусах и майке. Голые ноги белели в сумерках. Женщина в пальто поверх нижнего белья, волосы разметались по асфальту. Трое мужчин, одетых, обутых, но неподвижных.

Жила прошёл мимо, не замедлив шаг. Крот тоже. Егор отвернулся. Дима теперь нёс Дашу, взяв у матери, лицом к своей груди, закрывая ей обзор.

Я смотрел. Заставлял себя смотреть. Не из мазохизма, не из любопытства. Из какого-то болезненного чувства долга. Если я жив, а они нет, то хотя бы запомнить их лица. Хотя бы знать, что они существовали. Глупо, конечно.

Ксения не смотрела. Уткнулась лбом в моё плечо и шла, ориентируясь только по моему шагу. Я чувствовал, как вздрагивает её тело при каждом выдохе.

Мы прошли шесть или семь дворов. Жила остановился в арке между домами, замерил фон.

— Ноль-пять. Чуть выросло. Продолжаем.

Через арку мы вышли на широкую улицу. Шесть полос, разделительная, тротуары. Открытое пространство. Жила поморщился.

— Бегом, — скомандовал он. — Кто не может бежать, быстрый шаг. Крот, помоги с женщиной.

Крот кивнул, подхватил мать подростка с другой стороны, и они с Кириллом повели её через улицу. Я потащил Ксению. Она цеплялась за мою шею, прыгая на одной ноге. Анатолий бежал, спотыкаясь в тесных ботинках, и лицо его кривилось от боли при каждом ударе подошвы об асфальт. Дима бежал с Дашей на руках.

Мы пересекли улицу и нырнули в следующий двор. Здесь я заметил кое-что новое. Следы. Свежие следы на припорошённом пеплом асфальте. Много. Десятки ног. Люди проходили здесь совсем недавно. Следы вели на юго-запад, в том же направлении, что и наш маршрут. Кто-то ещё уходил из города. Группа, большая, может, несколько десятков. Дети тоже. Среди больших отпечатков виднелись маленькие.

— Народ двигается, — заметил Крот. — Не мы одни умные.

— Умные, — хмыкнул Жила. — Посмотрим. Если они идут по открытой дороге, ума там немного.

Мы продолжали двигаться дворами, но следы на асфальте становились всё отчётливее, и вскоре мы стали замечать другие признаки. Брошенные вещи, пустые бутылки, обрывок полиэтиленового пакета на ветке куста. Люди шли и бросали то, что не могли нести.

Жила замерил фон.

— Ноль-четыре. Упало. Ветер сменился. Хорошо.

Мы прошли ещё два квартала. Картина менялась. Дома стояли целее, стёкла выбиты не все, некоторые окна оставались целыми, лишь покрытые трещинами. Деревья сломаны меньше. Ударная волна ослабла на расстоянии. Один тополь стоял почти прямо, и лишь верхние ветки обломаны. На лавочке во дворе лежал раскрытый зонт, целёхонький, чёрный, с деревянной ручкой. Нелепая деталь, словно кто-то готовился к обычному осеннему дождю.

Под ногами, помимо стекла, начали попадаться странные предметы. Обгоревшие страницы из детских альбомов, чьи-то фотографии, ключи, выпавшие из карманов бегущих. Я увидел на асфальте раскрытый паспорт, страницы которого вяло перелистывал ветер. На фото улыбалась молодая девушка с короткой стрижкой. Теперь ее лицо было засыпано серой крошкой бетона.

— Посмотри, — указала Ксения на витрину бывшего цветочного магазина.

Внутри, за треснувшим стеклом, в больших вазах все еще стояли розы. Красные, белые, желтые. Удивительно, но они казались живыми в этом мертвом мире, их лепестки сохранили сочность, хотя пол вокруг был усыпан осколками и землей из опрокинутых горшков. Эта вспышка цвета в сером городе казалась галлюцинацией, чем-то неуместным и пугающим.

— Скоро завянут, — пробормотал Анатолий.

Он шел уже совсем тяжело.

— Без света и нормального воздуха все завянет.

Мы прошли мимо небольшого продуктового магазина, в ветрине которого стоял мужчина и ел, глядя на нас. В одной руке находился батон, а в другой, то ли колбаса, то ли что-то ещё.

— Голод придет быстрее, чем лучевая болезнь, — негромко произнес Крот.

Внезапно сверху донесся грохот. В одной из девятиэтажек обрушилась балконная плита. Она рухнула вниз, подняв облако пыли и с металлическим звоном ударившись о крышу припаркованного внизу автомобиля. Мы все инстинктивно пригнулись, закрывая головы руками.

— Твою мать! — рявкнул КРот.

— Спокойно, — скомандовал Жила, хотя его рука тоже заметно дрогнула. — Дома начинают сыпаться, держитесь подальше от стен, идите по центру проездов.

Запах гари здесь стал более специфическим. К нему примешивался сладковатый, тошнотворный душок разложения, который обычно появляется в мясных лавках, оставленных без электричества. Но я понимал, что в городе с многомиллионным населением этот запах скоро станет единственным доминирующим.

Мы ускорились, стараясь не задерживаться на открытых участках. Ксения теперь почти висела на мне.

На детской площадке скрипели качели. Ветер раскачивал их, и скрип металла о металл казался голосом, тоненьким, жалобным, просящим.

Между кварталами, в тёмном проулке, нас ждала ещё одна встреча.

Трое парней, молодых, лет по двадцать пять, в спортивных костюмах и кроссовках. Они стояли у мёртвого «Лексуса», пытаясь чем-то поддеть багажник. Один ковырял замок отвёрткой, двое стояли на стрёме. Когда мы появились из-за угла, «стрёмщики» развернулись к нам, и в руке одного блеснул нож, а второй сжимал пневматику.

— Проходите, — бросил тот, что с ножом, хриплым голосом, агрессивно. — Не ваше дело.

— Мы и не лезем, — ответил Жила, не замедляя шаг.

Мы прошли мимо, и я почувствовал их взгляды на спине, цепкие, оценивающие. Они провожали нас, не двигаясь, и только когда мы свернули за угол, я услышал, как возобновился скрежет отвёртки по металлу.

— Машину вскрывают, — тихо произнёс Михаил. — Зачем? Она же мёртвая. Электроника выжжена.

— В багажнике могут быть вещи, — ответил Лёня. — Инструменты, запаска, аптечка. Может, канистра с бензином. Бензин скоро станет валютой.

— Уже стал, — заметил Жила.

Мы шли, и я думал о том, как быстро переключается человеческий мозг. Утром эти парни, возможно, сидели в офисе, пили кофе из автомата, обсуждали футбол. Вечером они вскрывают чужие машины, вооружённые битами и ножами. Не потому что плохие. Потому что мир, в котором существовали правила, исчез, и новый мир ещё не придумал свои. В зазоре между старыми правилами и новыми человек превращается в то, чем был всегда, в животное, которое ищет еду, убежище и безопасность. А кто-то и в хищника.

Через квартал мы услышали выстрел. Далёкий, глухой, одиночный. Откуда-то с северо-востока, со стороны центра. Потом ещё один, ближе. И ещё.

Жила поднял руку.

— Стоим. Слушаем.

Мы замерли. Тишина, нарушаемая далёким гулом пожаров и скрипом ветра. Потом ещё выстрел, отчётливее. И крик, короткий, оборвавшийся.

— Стреляют, — произнёс Крот очевидное.

— Далеко? — спросил Егор.

— Кварталов пять, может шесть. Не к нам.

— Пока не к нам, — поправил Дима. — Ускоряемся.

Мы ускорились. Не бежали, но шли быстрым, нервным шагом, оглядываясь на каждый звук. Выстрелы больше не повторялись, но их эхо продолжало звенеть в моей голове, как звенит будильник после того, как его выключили. Напоминание. Предупреждение. Обещание того, что ещё впереди.

Мы вышли к небольшому скверу. Лавочки, кусты, фонарный столб с разбитым плафоном. Жила остановился и поднял руку.

— Привал. Десять минут.

Мы расселись. Я опустил Ксению на лавочку, и она вытянула ногу, поморщившись. Бинт на пятке снова промок, но на этот раз не водой, а сукровицей. Мозоль лопнула.

Я присел перед ней, размотал бинт. Кожа содрана до мяса, розовая, влажная, с налипшими волокнами ткани. Ксения зашипела.

— Надо промыть, — проговорил я.

«Главное, чтобы не произошло заражение».

Но свои мысли я вслух не озвучил. Незачем пугать человека. Да и не только Ксению, а и других, кто шагал.

— Чем ты собираешься?

Я открыл бутылку воды, плеснул на рану. Она дёрнула ступнёй, стиснув зубы.

— Тише, тише.

— Легко тебе говорить.

Я перебинтовал заново, плотнее, подложив под бинт кусок ткани, оторванный от подола моей футболки.

— Ещё кусок футболки, — заметила Ксения. — Скоро ты останешься без одежды.

— Переживу. У меня ещё майка под низом.

— В октябре?

— Переживу. В крайнем случае забегу в магазин, возьму что-нибудь.

Она смотрела на меня, пока я бинтовал, и в её взгляде мешалось столько всего, что я не рисковал его расшифровывать. Боль. Усталость. Нежность. Вина. Всё сразу, как краски на палитре, не смешанные, положенные рядом.

Я отвернулся, закончив.

— Всё, вроде.

Я выпрямился, отряхнул колени. Холод пробирал до костей. Октябрьская ночь, футболка с оторванными рукавами и низом, ветер с привкусом пепла. Гусиная кожа покрыла руки от запястий до плеч. Я потёр предплечья, пытаясь разогнать кровь.

— Антон, — позвал Дима.

Он стоял рядом, расстёгивая куртку камуфляжа. Под курткой оказалась тёплая флисовая кофта, тёмно-зелёная, армейская. Он стянул её и протянул мне.

— Надень. У меня куртка тёплая.

— А ты?

— Я привык. В армии в минус двадцать стояли. Это октябрь, ерунда.

Я взял кофту. Тёплая, мягкая. Натянул через голову. Рукава чуть короткие, Дима пониже ростом, но в целом нормально. Тепло обхватило тело, и я выдохнул, чувствуя, как расслабляются сведённые холодом мышцы.

— Спасибо, Дима.

— Не за что. Ты свою куртку отдал. — Значит, и тебе положено.

Простая логика. Солдатская арифметика, где каждый считает не только свои ресурсы, но и ресурсы товарища. Я кивнул. Кофта грела, и мне стало немного легче, не только физически, но и внутренне, как будто чужая забота, маленькая, практичная, без лишних слов, залатала дырку, которую я не замечал.

Егор сидел на соседней лавочке, обнимая Таню. Она молчала, уставившись в землю. По её щекам текли слёзы, медленно, без всхлипов, просто текли, как вода из неплотно закрытого крана. Егор гладил её по голове и молчал.

Жила проверил дозиметр. Посмотрел на экран. Убрал. Достал снова, посмотрел ещё раз.

— Ноль-три, — сообщил он. — Падает. Ветер гонит облако на восток, от нас. Если продолжится, дойдём нормально.

Мне нужно было сделать кое-что. Уже давно нужно, но я откладывал, потому что вроде как не до того, потому что мир рушился и люди умирали, и заниматься собственными мелкими потребностями казалось стыдным. Но организм не интересовался моральными дилеммами. Он хотел пить, есть, спать и справить нужду. Последнее стало неотложным.

Я отошёл за кусты, на край сквера. Темнота, тишина, только далёкий гул пожаров. Стоял, глядя на багровый горизонт, и думал о странности происходящего. Мир закончился, а мочевой пузырь функционирует по расписанию. Биология не считается с геополитикой.

Вернулся. Ксения сидела на лавочке, подтянув колени, и жевала крекер. Маленькие кусочки, медленно, тщательно. Каждый крекер она разламывала на четыре части и ела по одной, растягивая. Разумно. Неизвестно, когда будет следующая еда.

Я сел рядом, достал свой крекер. Сухой, солёный, безвкусный. Но желудок принял его с благодарностью, отозвавшись урчанием, таким громким, что Ксения повернула голову.

— Извини, — пробормотал я.

— Ничего. У меня так же.

Мы жевали молча, сидя на лавочке в сквере мёртвого города, под небом, которое тлело.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не поворачивая головы.

— О чём?

— О том, что я ещё вчера злилась на подругу. Она взяла мой фен и не вернула. Фен, Антон. Я злилась из-за фена. А сейчас подруга, возможно, мертва, и фен расплавился вместе с общежитием, и мне так стыдно за ту злость, что хочется кричать.

— Не кричи. Сбережём силы.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Все мы злились из-за ерунды. Все. Я ругался с братом из-за того, кто будет мыть посуду. Ругался с девушкой из-за того, что забыл позвонить. Ругался с преподавателем из-за двойки на зачёте. Теперь это всё, пыль. Меньше пыли. Атомы.

— Атомы, — повторила она. — Забавно. Мир превратился в атомы, и наши проблемы тоже.

Мы помолчали. Крекеры кончились. Я открыл бутылку воды, сделал два глотка, протянул ей. Она выпила, вернула. Бутылка стала на треть легче.

— Антон.

— Да?

— Если мы выберемся… если всё каким-то чудом наладится… ты думаешь, мы будем помнить эту ночь?

— Каждую секунду, — ответил я, и это было правдой.

Крот грыз сухарь, сидя на земле, привалившись к фонарному столбу. Жевал медленно, методично, как механизм.

Анатолий пялился в пустоту. Лена сидела рядом, держа Дашу на коленях. Девочка уснула, свернувшись в клубок. Жёлтые сапожки торчали из-под полы материной куртки.

Мать подростка, Ирина, я услышал её имя, когда Дима тихо позвал:«Ирина Сергеевна, выпейте воды», лежала на лавочке, вытянув распухшую ногу. Лицо серое, измождённое, с синими тенями под глазами. Но сами глаза открыты, и в них упрямство. Твёрдое, несгибаемое, материнское.

Сам же Дима сидел на корточках, прислонившись к дереву. Закрыл глаза. Дышал ровно. Отдыхал, как обученный, используя каждую секунду привала для восстановления.

Тощий в очках лежал на траве, раскинув руки. Грудная клетка ходила ходуном. Хрипы стали громче. Его брат сидел рядом, положив руку ему на живот.

— Лёнь, ты как?

— Задыхаюсь.

— Опять астма?

— Ингалятор дома остался. На тумбочке. Рядом с будильником.

Голос у тощего, Лёни, тонкий, свистящий, с паузами между словами.

— Может, в аптеке найдём по дороге, — пробормотал коренастый.

— Может.

Я запомнил: аптека. Если попадётся, то нужен ингалятор. Я не знал точно, какой, но запомнил.

Привал кончился. Мы поднялись и пошли дальше.

Следующие несколько кварталов тянулись довольно однообразно. Дворы, арки, проулки. Однообразие нарушалось деталями, от которых хотелось зажмуриться и бежать.

Пожар в многоэтажке. Три верхних этажа двенадцатиэтажного дома горели. Огонь выбивался из пустых оконных проёмов, языки пламени лизали фасад. Внизу, у подъезда, валялся различный хлам. Мебель, коробки, одежда. Люди выбрасывали из окон, пытаясь спасти, или просто в панике кидали вниз всё подряд. Рядом лежал матрас, двуспальный, цветастый, как клумба.

На парковке около торгового центра стояли машины, штук тридцать. Все мёртвые. Одна «Газель», грузовая, с надписью «Свежие овощи» на борту, накренилась. Задние колёса провалились в яму, которой раньше не существовало. Асфальт просел, обнажив трубы водопровода.

Мы нашли аптеку. Точнее, то, что от неё осталось. Витрина разбита, дверь сорвана с петель. Внутри бардак. Полки опрокинуты, упаковки рассыпаны. Кто-то уже побывал здесь, но не всё взял. Жила кивнул, и мы с Кротом вошли.

Я шарил по полкам, выгребая всё, что мог опознать. Бинты, несколько рулонов. Йод, флакон. Анальгин, две пачки. Активированный уголь. Пластыри. И, в самом углу, за опрокинутым стеллажом, ингалятор. Сальбутамол. Я схватил его, проверил, что баллон не пустой. Распылитель работает.

— Крот! Ингалятор нашёл.

— Бери.

В нос бил запах лекарств, спирт и что-то приторное, разлившееся из разбитых флаконов. Ноги хрустели по стеклу и пластику. Я присел за перевёрнутым прилавком и принялся перебирать содержимое, попутно прислушиваясь к звукам снаружи.

Крот работал быстро, эффективно, как опытный мародёр. Хотя он не был мародёром, он был диггером, а диггер привык действовать в условиях ограниченного времени и пространства. Хватать нужное, игнорировать лишнее, уходить. Он набивал рюкзак, не разбирая упаковки, просто сгребая с полок всё, что выглядело полезным.

— Антибиотики ищи, — бросил он мне, не оборачиваясь. — Амоксициллин, цефтриаксон, что найдёшь. И перекись. Обязательно перекись.

Я нашёл перекись. Два флакона, пластиковых, по сто миллилитров. И упаковку амоксициллина, вскрытую, но почти полную, не хватало двух таблеток из двадцати. Сунул в карман.

В дальнем углу аптеки обнаружилась подсобка. Дверь заперта, но Крот дёрнул ручку, и хлипкий замок вылетел. Внутри, на стеллажах, стояли коробки. Бинты, шприцы, упаковки с ватой, йод, зелёнка. Нетронутый запас.

— Бинго, — пробормотал Крот, и принялся набивать рюкзак.

Я набрал столько, сколько влезало в карманы и рюкзак. Бинты, пластыри, упаковку ибупрофена, мазь от ожогов, ещё один ингалятор, на запас. Когда я выбрался обратно на улицу, Ксения посмотрела на мои оттопыренные карманы и чуть усмехнулась.

— Как хомяк.

— Хомяк, который ходит на двух ногах и несёт медикаменты. Самый полезный хомяк в постапокалипсисе.

Она фыркнула. Тихо, коротко. Почти смешок, и от этого звука что-то внутри потеплело, хотя на улице было два градуса и ветер нёс пепел.

Я подошёл к тощему Лёне, протянул ингалятор. Он посмотрел на баллончик, потом на меня. Его глаза за треснувшими стёклами очков расширились.

— Салбутамол, — прочитал он. — Боже.

Он схватил ингалятор, встряхнул, сделал два вдоха. Через минуту его дыхание выровнялось, хрипы отступили. Его брат, Михаил, посмотрел на меня и молча протянул руку. Я пожал.

Мы двигались дальше. Город менялся. Чем дальше на юго-запад, тем меньше разрушений, тем целее дома, тем реже тела на улицах. Ударная волна слабела с расстоянием, и здесь, в пяти-шести километрах от предполагаемого эпицентра, она уже не убивала напрямую, а только выбивала стёкла и ломала деревья.

Но следы паники никуда не делись. Брошенные машины. Открытые двери подъездов. Рассыпанные вещи на тротуарах. И тела. Реже, чем ближе к центру, но они попадались. Один мужчина лежал в луже у бордюра, лицом вниз, а вокруг головы тёмный ореол. Рядом разбитая бутылка водки. Я не понял, он упал, ударился головой и умер? Или его ударили? Или выпил и заснул, а потом радиация… Я не знал и не хотел знать.

Жила вёл нас через дворы и проулки, избегая широких улиц. Фон держался на ноль-три, ноль-четыре. Ветер дул с юго-запада. Чистый, если можно назвать чистым ветер, несущий пепел. Но осадки прекратились. Серые хлопья оседали реже, и дышать стало чуть легче.

Через час ходьбы мы вышли к парку. Небольшой, городской, с аллеями и прудом. Деревья здесь пострадали меньше. Крупные дубы выстояли, потеряв лишь верхние ветки. Кустарник полёг, но не вырван с корнем. Пруд мерцал в свете далёких пожаров, маслянисто-чёрный, с тонкой плёнкой пепла на поверхности.

На аллее, у скамейки, сидела женщина. Одна. Немолодая, лет шестидесяти, в длинном пальто, в берете, сдвинутом набок. На коленях у неё лежала кошка, серая, полосатая. Женщина гладила животное и тихо разговаривала с ним.

Мы прошли мимо. Женщина подняла голову, посмотрела на нас, как на призраков. Не окликнула. Не попросила о помощи. Просто смотрела и гладила кошку.

— Мать, шла бы ты в безопасное место, — посоветовал ей Крот.

Я обернулся. Она снова опустила голову и продолжила разговаривать с кошкой. Тихий, ровный голос, слова неразборчивы. Кошка мурлыкала.

Ксения сжала мою руку крепче. Я почувствовал, как её пальцы дрожат.

— Не могу, — прошептала она. — Не могу это видеть.

— Можешь, — ответил я, сам не зная, правда ли это.

Она замолчала. Шла рядом, прихрамывая, цепляясь за меня, и молчала. Я нёс часть её веса и шёл, и тоже молчал, потому что слова кончились. Все слова, какие существовали, кончились где-то между аптекой с ингалятором и женщиной с кошкой на скамейке.

Я хотел сказать ей что-то ещё. Что-то важное, настоящее, не утешение и не пустую фразу. Но слова не складывались. Они рассыпались в голове, как осколки стекла под ногами, острые, бесформенные, непригодные для использования.

Вместо слов я сделал то, что мог. Перехватил её руку крепче, так, чтобы она чувствовала моё присутствие не как абстракцию, а как физическую реальность. Тёплая ладонь, пульс, костяшки пальцев. Я здесь. Рядом. Иду. Никуда не денусь.

Она сжала мою руку в ответ. Короткое, судорожное пожатие, как спазм. Потом расслабила. Потом сжала снова. Пульсирующий ритм, как сердцебиение, переданное через пальцы.

Мы шли так, рука в руке, по пустой улице мёртвого города, и мне казалось, что этот жест, простой, детский, «держаться за руки», содержит в себе больше смысла, чем все слова, произнесённые за последние сутки. Больше, чем приказы Жилы, чем расчёты фона, чем обсуждения маршрута. Просто две руки, сцепленные вместе, идущие вперёд.

«Аня», произнёс голос внутри меня. Тихий, виноватый.

«Знаю», ответил я ему. «Знаю».

***

Через два с лишним часа пути, мы вышли к большому перекрёстку, за которым начиналась промзона, заборы, ангары, складские строения. Жила остановился.

— МКАД через полтора километра, — произнёс он, изучая ориентиры. — За промзоной.

Полтора километра. Граница города. За ней Подмосковье, поля, леса, деревни. За ней, может быть, что-то похожее на жизнь.

Мы пересекли промзону. Заборы из профнастила, частью поваленные, частью стоящие. Ангары, закрытые. Один горел, медленно, лениво, без языков пламени, просто тлел, испуская густой чёрный дым. Запах горелого пластика здесь стоял плотнее. Я кашлянул сквозь тряпку на лице.

Анатолий еле шёл. Ботинки, найденные в подъезде, давили на распухшие, израненные ступни, и он передвигался, покачиваясь, как пьяный, вцепившись в руку жены. Лена вела его, как ребёнка, другой рукой удерживая Дашу, которая шла сама, молча, серьёзно, в своих жёлтых сапожках. Девочка перестала плакать. Перестала спрашивать. Просто шла.

Ирина передвигалась на чистом упрямстве. Каждый шаг стоил ей гримасы, которую она пыталась скрыть, отворачивая лицо. Кирилл держал мать, и его собственное лицо побелело от напряжения.

Тощий Лёня дышал ровнее после ингалятора, но ноги его заплетались. Михаил шёл рядом, грузный, надёжный, как столб, о который можно опереться.

Егор нёс рюкзак Тани вдобавок к своему. Она шла пустая, без груза, и всё равно её довольно сильно шатало.

Дима шагал. Ровно, неутомимо. Единственный, кто, казалось, мог идти ещё столько же. Я заметил, как он периодически оглядывается, пересчитывая людей, точно так же, как Крот. Два профессионала, каждый со своей стороны колонны.

Промзона кончилась. Мы вышли к насыпи. Высокая, бетонированная, с металлическими ограждениями наверху. МКАД.

Жила полез первым, цепляясь за бетонные плиты. Добрался до ограждения, перебрался. Мы за ним, по одному. Помогая друг другу, подтягивая, подсаживая. Дашу передавали из рук в руки, как драгоценную ношу. Ирину поднимали вчетвером. Егор, Дима, Михаил и Крот.

Ксению я поднял сам. Она обхватила меня за шею, я подтянул её к ограждению, перевалил через перила. Теперь мы стояли на МКАД.

МКАД встретил нас не тишиной, а жутким, многоголосым звуком. Это был не шум машин, а гул тысяч человеческих голосов, перемежающийся плачем, выкриками и скрежетом металла. Когда мы выбрались на насыпь, перед нами открылась картина, достойная кисти Данте. Восемь полос движения были забиты стальным ломом. Машины стояли бампер к бамперу, образуя бесконечные лабиринты.

Между ними, словно муравьи, двигались люди. Тысячи людей. Большинство шли пешком, толкая перед собой тележки из супермаркетов, нагруженные узлами и канистрами. Кто-то пытался ехать на велосипедах, лавируя между зеркалами автомобилей. На разделительной полосе горели костры, люди грелись у огня, сжигая покрышки и обивку сидений. Черный, вонючий дым поднимался к небу, смешиваясь с багровым заревом.

— Держимся вместе! — прокричал Егор, перекрывая гул. — Крот, хватай Ирину! Дима, Таня — в центр группы!

Мы влились в этот поток. Здесь было тесно. Люди толкались, ругались, кто-то пытался прорваться вперед, работая локтями. Я видел мужчину, который тащил за собой огромный плазменный телевизор, обмотанный скотчем, он безумно озирался по сторонам, словно эта вещь все еще имела какую-то ценность.

— Дорогу! — кричал кто-то сзади. — Дайте дорогу!

Группа мужчин в камуфляже прокладывала себе путь, грубо отталкивая беженцев. У одного из них в руках был охотничий карабин. Они прошли мимо нас, обдав холодными взглядами.

— Видишь? — Жила кивнул в сторону вооруженных. — Скоро здесь начнут стрелять за глоток воды.

Мы пробирались через завалы машин. В одной из них, в шикарном «Мерседесе», сидела женщина. Она была идеально причёсана, на шее поблескивал жемчуг. Она просто сидела за рулем, глядя прямо перед собой в лобовое стекло, а ее руки были намертво сжаты на кожаной обивке руля. Женщина будто чего-то ждала. Может того, что неработающий светофор переключится на зелёный?

— Господи, — выдохнула Ксения, закрывая глаза.

Мы перелезали через капоты. Под ногами хрустел пластик разбитых фар. В кювете лежала перевернутая фура, а из ее разорванного борта высыпались сотни коробок с обувью. Люди копошились там, словно насекомые, подбирая кроссовки, споря из-за размеров, не замечая, что в кабине фуры все еще зажат водитель.

На другой стороне МКАД поток людей начинал растекаться по мелким дорогам и тропинкам, ведущим в область. Мы наконец спрыгнули с насыпи на мягкую, покрытую пеплом землю Подмосковья. Здесь стало тише. Голос огромной толпы остался позади, превратившись в глухое ворчание.

— Мы вышли, — произнес Анатолий. — Мы действительно вышли из этого ада.

Жила посмотрел на часы, потом на дозиметр.

— Мы только в предбаннике, Толя. Настоящий ад еще догоняет нас ветром с востока. Идемте, нам нужно найти укрытие до того, как начнется дождь. Если пойдет дождь — это будет конец.

На другой стороне начиналось Подмосковье. Поля. Деревья. Низкая застройка вдалеке. Воздух здесь пах иначе. Чуть меньше гари, больше земли, мокрой осенней травы, опавших листьев. Я вдохнул глубоко, и лёгкие обожгло холодным, почти чистым воздухом.

Жила замерил.

— Ноль-два. Почти норма. Хорошо.

Слово «хорошо» из его уст прозвучало как награда. Мы прошли пятнадцать километров по поверхности, через мёртвый город, через дворы, трупы, пожары, пепел. И вышли туда, где фон приближался к допустимому.«Хорошо» стоило того.

— Привал, — скомандовал Жила. — Двадцать минут.

Мы рухнули на обочину, на жёсткую октябрьскую траву. Я лёг на спину и посмотрел в небо. Облака здесь тоньше, и сквозь рваные прорехи виднелись звёзды. Настоящие звёзды, белые, холодные, равнодушные к тому, что произошло под ними.

Тело гудело. Не болело, уже не болело, перешло через боль в какое-то новое состояние, где каждая мышца онемела и существовала отдельно, как деталь механизма, работающего на последних каплях масла. Ноги превратились в деревянные протезы, ступни горели, несмотря на берцы и носки, а спина ныла от рюкзака и от того, что полдороги я нёс на себе часть веса Ксении.

Рядом со мной лежал Егор. Он тоже смотрел на звёзды, и его дыхание, глубокое, ровное, успокаивало, как звук прибоя. Таня свернулась калачиком рядом, прижавшись к его боку, и, кажется, мгновенно уснула, потому что её дыхание стало тихим и мерным.

Анатолий сидел на траве, держа ноги на весу, чтобы не касаться холодной земли ранеными ступнями, пускай и через подошву. Лена рядом, с Дашей на руках. Девочка спала, глубоко, крепко, как только дети умеют спать, проваливаясь в сон мгновенно и полностью, отключаясь от мира, который причинил столько боли.

Ирина лежала на спине, распухшая нога вытянута и чуть приподнята, подложен рюкзак. Кирилл сидел рядом, обхватив колени. Не спал. Смотрел в темноту, настороженно, как часовой. Пятнадцатилетний мальчик на посту, охраняющий сон матери. Я подумал, что он повзрослел за эти сутки больше, чем за все предыдущие годы.

Лёня лежал ничком, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Его дыхание, ровное после ингалятора, слегка посвистывало, но без хрипов. Михаил сидел рядом, прислонившись к столбику ограждения, и его тяжёлые веки то опускались, то поднимались. Борьба со сном, которую он проигрывал медленно и неотвратимо.

Жила не лежал. Он сидел чуть в стороне, на обочине, и смотрел на дорогу. Туда, откуда мы пришли. На далёкое багровое зарево Москвы, размазанное по горизонту, как грязный закат. Его лицо в этом свете казалось неподвижным, жёстким, без единой трещины. Но я заметил, как его правая рука лежит на земле, ладонью вверх, пальцы расслаблены, и в этой расслабленности читалась усталость, которую он не позволял себе показать никогда.

Я подумал о том, что Жила не упоминал свою семью ни разу. Ни жену, ни дочь. Ни разу за все эти часы. Он вёл нас, командовал, принимал решения, замерял фон, выбирал маршрут. Делал всё, что должен делать проводник. И ни разу, ни единым словом, ни единым жестом, не выдал того, что творилось у него внутри. Я не знал, где его семья. В Москве? За городом? В безопасности? Под завалами? Он не говорил, и никто не спрашивал, потому что спросить означало бы заставить его чувствовать, а чувствовать для Жилы сейчас было непозволительной роскошью. Он не мог позволить себе быть человеком. Он был проводником. Функцией. Инструментом спасения четырнадцати жизней.

И от этого осознания мне стало больнее, чем от содранных ног и ноющей спины.

Крот подошёл к Жиле, сел рядом. Они переговорили, тихо, неразборчиво. Крот что-то спросил, Жила ответил одним словом. Крот кивнул. Потом положил свою огромную ладонь Жиле на плечо, на секунду, не дольше. Жила не отстранился. Не посмотрел. Просто принял. И Крот убрал руку, и они сидели рядом, молча, два силуэта на обочине шоссе, под звёздами, которым было всё равно.

Ксения легла рядом, на бок, подтянув колени. Её дыхание постепенно выравнивалось.

— Звёзды, — прошептала она.

— Да.

— Красиво.

Я не ответил. Красиво. Да. Звёзды ничего не знают. Им всё равно. Они горели миллиарды лет до нас и будут гореть миллиарды после. Атомная война, гибель города. Сколько-то миллионов жизней, обращённых в пепел, а Сириус светит с прежней яркостью, и Полярная звезда стоит на месте, как всегда.

Егор подошёл, сел рядом.

— Что дальше? — спросил он, обращаясь к Жиле, который расположился в пяти шагах.

Жила приподнялся на локте.

— Дальше идём по Калужскому шоссе. На юго-запад. Троицк, Подольск, дальше. Чем дальше от Москвы, тем чище. Ищем укрытие, деревню, посёлок, любое поселение, где есть крыша, вода и люди.

— Сколько ещё идти?

— Километров двадцать до Троицка. Но не обязательно дотуда. Если найдём что-то раньше, остановимся.

Егор кивнул.

— Люди не выдержат ещё двадцать, — произнёс он тихо, глядя на нашу группу.

— Знаю, — ответил Жила. — Поэтому ищем ближе.

Привал кончился. Подъём дался тяжело. Каждый вставал по-своему. Дима пружинисто вскочил, как по команде «подъём», будто не лежал, а просто ждал сигнала. Крот поднялся грузно, разминая плечи. Егор встал и потянул за собой Таню, которая сопротивлялась сну, как ребёнок, которого будят в школу. Михаил растолкал Лёню, и тот поднялся, покачиваясь, щурясь в темноту.

Ирина не могла встать. Кирилл тянул её за руки. Она пыталась опереться на здоровую ногу, но тело не слушалось. Дима подошёл, молча подхватил её под мышки, поставил вертикально. Она охнула, схватилась за его плечо.

— Спасибо, сынок, — прошептала она, и слово «сынок», адресованное незнакомому двадцатилетнему солдату, прозвучало так естественно, что никто не удивился.

Анатолий поднялся, пошатнулся, схватился за Лену. Даша, разбуженная движением, захныкала, но тут же замолкла, когда мать подхватила её на руки.

Ксения встала сама, отказавшись от моей руки. Я видел, как она стиснула зубы, как побелели костяшки пальцев, сжавших кулаки. Каждый шаг на правую ногу стоил ей гримасы, которую она пыталась скрыть и которая всё равно прорывалась.

— Обопрись на меня, — предложил я.

— Сама.

— Ксюш.

— Сама, Антон. Я должна сама. Хотя бы немного.

Упрямство. То самое, хрупкое и глупое одновременно. Я не стал спорить. Шёл рядом, готовый подхватить, но не навязываясь. Она прошла метров двести самостоятельно, прихрамывая, стискивая зубы, шипя на каждом шагу. Потом правая нога подвернулась, и она покачнулась, и я поймал её, машинально, не думая.

— Всё, — вздохнула она тихо. — Ладно. Обопрусь.

И навалилась на моё плечо, и мы пошли дальше, и ночь обхватила нас со всех сторон, холодная, бесконечная, пахнущая пеплом.

Наша группа шагала по обочине шоссе. Асфальт ровный, без воронок, без обломков. Машины на шоссе стояли реже, чем на МКАД, некоторые полосы пусты. Ночь давила сверху, тёмная, настоящая, не подсвеченная пожарами. Зарево Москвы осталось позади, за спиной, рыжеватое пятно на горизонте, как закат, который не кончается.

Фонари у нас ещё работали, но Жила приказал выключить все, кроме одного, своего. Батарейки нужно беречь. Мы шли в полутьме, ориентируясь по серой ленте шоссе и по звёздам.

Ксения хромала всё сильнее. Я чувствовал, как она наваливается на меня с каждым шагом тяжелее. Её дыхание стало рваным, коротким, с паузами, как у человека, который собирает волю в кулак перед каждым шагом.

— Ксюш, — произнёс я тихо. — Может, остановимся?

— Нет. Идём. Только не из-за меня.

— Ты еле идёшь.

— Значит, буду еле идти.

Упрямство в её голосе, жёсткое, хрупкое, как скорлупа, за которой паника, усталость и боль, тронуло что-то глубоко внутри, что-то, чему я по-прежнему отказывался давать имя.

Я молча перехватил её удобнее, так чтобы она почти не наступала на правую ногу, и мы пошли дальше, неуклюжие, как трёхногий стул, но движущиеся.

Прошёл ещё час. А может полтора. Я перестал следить за временем. Шоссе тянулось, почти пустое, серое, бесконечное. По обочинам тёмные контуры деревьев, за ними поля, невидимые в темноте, но ощутимые по запаху. Сырая земля, прелая трава, осенняя горечь.

А потом, впереди, далеко, мелькнул свет. Не электрический. Живой. Огонь. Костёр.

Жила поднял руку. Все остановились.

— Видите? — спросил он.

— Вижу, — ответил Егор.

— Лагерь, — произнёс Крот.

Мы стояли на шоссе и смотрели на далёкий огонёк, мерцающий в темноте. Костёр. Кто-то жёг костёр. Может, беженцы. Может, местные. Может, военные. Может, мародёры. Может, просто люди, замёрзшие и напуганные, ищущие тепла.

Жила обернулся к нам.

— Идём осторожно. Тихо. Подходим, оцениваем. Если мирные, контактируем. Если нет, уходим.

Мы двинулись к огню. Медленно, осторожно, переступая по обочине. Свет становился ярче. Я различил контуры, несколько десятков фигур вокруг костра, машина рядом, грузовик, кажется. Навес из брезента.

Ксения прижалась ко мне крепче. Я чувствовал, как колотится её сердце, через куртку, через рёбра, частое и гулкое.

Мы приближались к свету. Другие люди, что шли по дороге, также двигались туда.

Ближе к лагерю мы замедлились. Жила шёл впереди, настороженный, как кот у незнакомой двери. Рука в кармане, на рукояти ножа. Крот рядом, с ломом. Дима чуть позади, собранный, готовый.

Глава седьмая

Новый дом.

Костёр оказался не один. За первым, тем, что мы увидели с дороги, горели ещё три, расставленные полукругом у обочины шоссе, скрытые холмом. Между ними, тёмные, угловатые, стояли военные машины, два БТР-80 с задранными вверх стволами, три «Урала» с тентами и санитарный «КамАЗ» с красным крестом на борту, едва различимым в свете пламени. Чуть дальше, на поле за обочиной, белели палатки, штук десять или двенадцать, армейские, с натянутыми растяжками. Над одной из них провисал брезентовый навес, под которым угадывались столы, котлы, дымящаяся полевая кухня.

Вокруг костров сидели люди. Много. Военные в форме, с автоматами за спиной, и гражданские, закутанные, грязные, с тем самым выражением измождённого облегчения, которое появляется, когда перестаёшь бежать. Я насчитал на глаз человек семьдесят, может восемьдесят. Некоторые лежали прямо на земле, подложив под головы сумки, куртки, свёрнутые одеяла.

Нас заметили, когда мы подошли на пятьдесят метров. Луч армейского фонаря, резкий, белый, ударил в глаза.

— Стой! Кто идёт?

Жила поднял руки, показывая пустые ладони.

— Гражданские. Четырнадцать человек. Из Москвы. Дети, раненые.

Луч скользнул по нашей группе, задержался на Даше, на Ирине, на забинтованной ноге Ксении. Потом опустился.

— Фон допустимый, — проговорил другой, с дозиметром.

— Проходите. К третьему костру, там свободнее.

Мы прошли мимо часового, молодого парня в каске и бронежилете, с автоматом наперевес. Он проводил нас взглядом, потом повернулся обратно, вглядываясь в темноту шоссе. За нами по дороге тянулись и другие, тёмные фигуры, одиночные и группами, выходящие из мрака, как призраки. Москва выплёвывала своих жителей, и они брели по шоссе, по обочинам, по полям, к этому огню, к этим палаткам, к этим людям в форме, которые означали хоть какой-то порядок.

Воздух в лагере был пропитан запахом горелой резины, тяжелым душком дизельного топлива и едва уловимым ароматом табака, который смешивался с запахом сырой земли и мокрой хвои. Солдаты передвигались между кострами быстро и почти бесшумно. Их ботинки глухо чавкали по раскисшей колее, а в свете костров лица военных казались вырезанными из желтого воска.

— Жила, ты глянь на них, — негромко проговорил Крот, кивая в сторону гражданских, которые сидели у самого края света, — они же как зомбари, только глаза светятся.

Жила ничего не ответил. Он лишь сильнее сжал лямки рюкзака. Его взгляд метался от одной группы людей к другой. Он явно искал кого-то знакомого или просто пытался оценить общую обстановку. Мы проходили мимо «Уралов», огромные колеса которых были по ступицы в грязи, а на бортах виднелись подтеки масла и какие-то странные, рыжие пятна, похожие на засохшую глину или ржавчину.

— Не отставайте, держитесь кучно, — бросил Егор через плечо, сухо и деловито, — если кто-то потеряется в этой каше, искать будем до утра.

Даша прижалась к матери. Маленькая ладошка вцепилась в край грязной куртки Лены так сильно, что пальцы побелели. Девочка смотрела на огромные БТРы с немым восторгом и страхом. Эти железные звери казались ей пришельцами из другого мира, который не имел ничего общего с их тихой квартирой.

Мы расположились у третьего костра. Огонь горел ровно, жарко, и тепло ударило в лицо с такой силой, что я зажмурился. После многих часов подземного холода, сырости коллекторов, октябрьского ветра на поверхности, это тепло теперь казалось чем-то чуть ли не запредельным, почти нереальным. Я протянул руки к пламени, и пальцы закололо, как иголками. Приятно.

Егор уселся рядом, вытянув ноги к огню. Сняв ботинки, он выставил их сушиться, носками к пламени, и пар повалил от промокшей кожи, густой и белый, как от утюга. Таня прижалась к нему, уткнувшись лицом в плечо, и почти мгновенно обмякла, не то уснув, не то просто провалившись в то блаженное полузабытьё, которое наступает, когда тело наконец перестаёт двигаться и осознаёт масштаб собственной усталости.

Крот расположился по другую сторону костра, привалившись спиной к колесу «Урала». Лом, который он тащил с «Чистых прудов» через все коллекторы, через все тоннели, через весь город, лежал рядом, в пределах досягаемости. Крот закурил, глубоко затянулся и выпустил дым вверх, в серо-багровое небо.

— Знаешь, Лёх, — обратился он к Жиле, который устроился чуть поодаль, прислонившись к бревну, — я вот думаю. Мы с тобой сколько раз лазали по подземке? Лет семь?

— Восемь, — поправил Жила, не открывая глаз.

— Восемь. И каждый раз, когда вылезали наверх, был этот кайф. Помнишь? Выходишь из люка, а вокруг город. Огни, машины, люди идут. И ты стоишь такой грязный, мокрый, с фонарём на башке, и тебе хорошо. Потому что ты увидел изнанку, а они нет.

— К чему ты?

— К тому, что кайфа больше не будет. Теперь изнанка стала лицевой стороной. А лицевой стороны больше нет.

Жила открыл глаза. Посмотрел на Крота. Не ответил. Просто посмотрел, долго, прямо, и в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на согласие, болезненное и тихое. Потом он отвернулся к огню.

Мимо нашего костра прошёл солдат, молодой, безусый, в каске, съехавшей на затылок. Нёс два ведра воды, расплёскивая на каждом шагу. Остановился, поставил вёдра, потёр поясницу.

— Мужики, далеко от Москвы шли? — спросил он, глядя на нас с тем смешанным выражением любопытства и сочувствия, которое я уже привык замечать.

— Из центра, — ответил Егор.

— Из самого?

— Из-под самого. Метро, коллекторы.

— Ого, — присвистнул солдат. — А что там? В центре?

Егор помолчал. Потом произнёс одно слово, вобравшее в себя всё:

— Ничего.

Солдат постоял ещё секунду, потом подхватил вёдра и ушёл, сгорбившись под тяжестью.

Рядом с нашим костром устроилась семья. Мужчина, женщина, двое мальчишек. Мальчишки, восьми и десяти лет, сидели рядом, прижавшись друг к другу, и смотрели в огонь расширенными, неморгающими глазами. Отец, плотный мужик в кожаной куртке, обнимал жену, тонкую, светловолосую, закутанную в одеяло. Она дрожала, мелко, непрерывно, хотя рядом с костром было тепло.

Мужик поймал мой взгляд. Кивнул, молча. Я кивнул в ответ. Ритуал. Два незнакомца, опознавших друг друга как живых, как выживших. Кивок означал «я тебя вижу, ты существуешь, мы оба здесь». Этого хватало.

Ксения тяжело опустилась на поваленное дерево, которое служило скамьей. Ее плечи наконец расслабились, а голова бессильно опустилась на грудь. Огонь жадно пожирал сухие ветки. Они стреляли искрами, которые взлетали вверх и растворялись в черном небе, похожем на перевернутую чашу с дегтем.

— Знаешь, я никогда не думала, что обычное пламя может быть таким красивым, — прошептала она, не открывая глаз, — оно ведь просто горит, но в этом сейчас больше жизни, чем во всей Москве.

Я посмотрел на ее лицо, которое в пляшущих отблесках казалось то молодым и нежным, то старым и изможденным, как у тех женщин на старых фотографиях времен войны. Анатолий сидел чуть поодаль. Он потирал лицо. Его движения казались замедленными и осторожными.

— У кого-нибудь есть вода, просто пара глотков? — спросила Ирина.

Голос её дрожал от сдерживаемой боли. Видно было, что она старалась не смотреть на свою ногу, которая теперь выглядела как бесформенный кусок мяса в грязном бинте.

Кирилл тут же полез в рюкзак. Он достал пластиковую бутылку, в которой на дне плескалась жидкость, и протянул матери, стараясь при этом не задеть ее колено. Мальчик выглядел старше своих лет. В его взгляде появилась та самая решимость, которая обычно свойственна солдатам после первого боя, когда страх уже ушел, а на его место пришло глухое безразличие к опасности.

Рядом с нашим костром сидели ещё люди. Семья, мужчина, женщина, двое детей, мальчишки лет восьми и десяти. Пожилая пара в одинаковых серых пальто. Трое молодых парней в спортивных костюмах. Женщина средних лет, одна, закутанная в одеяло, с пустым лицом.

И тут я спохватился.

Ксения сидела, вытянув вперёд ногу. Лицо бледное, под глазами тёмные полукружья. Бинт на ноге пропитался бурым насквозь.

— Пойдём, — поспешно проговорил я, вскакивая, взяв её за руку. — Медпункт вон там.

Она не спорила. Мы заковыляли к палатке с красным крестом, обогнув два костра и группу военных, которые курили, сбившись в кружок. Я заметил, что Ирина поднялась следом за нами, опираясь на Кирилла. Её левая нога волочилась по земле. Анатолий тоже двинулся за нами, на распухших, окровавленных ступнях, шаркая обувью по жёсткой траве, обернувшись, что-то бросив жене.

У палатки медпункта стояла очередь. Человек десять, может двенадцать. Люди сидели и стояли вдоль брезентовой стенки, дожидаясь приёма. Внутри горел фонарь. Тёплый жёлтый свет просачивался сквозь ткань, и по брезенту двигались тени. Кто-то работал, перевязывал, осматривал.

Я усадил Ксению на землю, у стенки палатки. Она села, вытянув ногу, откинувшись назад на локти. Посмотрела на меня снизу вверх.

— Иди отдыхай. Я подожду.

— Не. Подожду с тобой.

— Антон.

— Подожду с тобой, — повторил я, и она замолчала.

Ирина с Кириллом встали за нами. Анатолий последним. Очередь двигалась медленно. Из палатки вышел мужчина с перебинтованной головой, за ним женщина, прижимающая к груди руку в лубке. Вошла следующая, пожилая, хромающая.

Я стоял и ждал. Усталость навалилась, как бетонная плита, от которой не увернуться. Ноги подгибались. Глаза слипались. Я заставлял себя стоять, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на лагерь.

Пока мы стояли в очереди, к медпункту подошла женщина с ребёнком на руках. Мальчик, года три, может четыре. Он не плакал. Не двигался. Просто висел на руках матери тряпичной куклой. Голова откинута назад, рот приоткрыт. Женщина подошла к палатке и остановилась. Постояла. Потом повернулась к нам, и на её лице я увидел то, чего не хочу видеть больше никогда в жизни. Абсолютное, полное, окончательное отчаяние, выжженное дотла, как земля после пожара.

— Пустите, — произнесла она. — Пожалуйста. Он не дышит. Уже давно. Но может, ещё можно…

Я отступил в сторону. Ксения тоже. Все отступили. Женщина прошла в палатку, прижимая ребёнка к груди. Через минуту из палатки вышел фельдшер, молодой парень в камуфляже с закатанными рукавами. Его лицо было серым. Он постоял у входа, потёр глаза тыльной стороной ладони, потом вернулся внутрь.

Ещё через пять минут из палатки донёсся крик. Женский крик, от которого заледенела кровь. Не истерика, не рыдание. Вой, животный, утробный, идущий из глубины, из того места, где кончается человеческое и начинается что-то древнее, первобытное. Крик матери, потерявшей дитя.

Я зажмурился. Ксения вцепилась в мою руку, ногти впились в кожу. Очередь за нами молчала. Люди стояли, опустив головы, не глядя друг на друга, каждый наедине с этим звуком, который нельзя было не слышать и невозможно было вынести.

Крик прекратился. Наступила тишина, тяжёлая, как свинцовая крышка. Потом из палатки вышла женщина. Одна, без ребёнка. Её руки были пусты, опущены вдоль тела, и пальцы подрагивали, как лепестки на ветру. Она прошла мимо нас, не видя, не слыша, и растворилась в темноте лагеря.

Я стоял и смотрел ей вслед, и внутри что-то хрустнуло, как ветка под ногой, тихо и необратимо.

Через минуту внутрь вошёл солдат, и вышел уже вскоре, держа в руке чёрный пакет, где находилось тело… Маленькое тело. Куда он его отнёс, я понятия не имел. И знать не хотел.

— Следующий, — донёсся голос из палатки.

Усталый, ровный. Голос человека, который уже не может позволить себе чувствовать. Потому что если начнёт, то остановиться не сможет.

— Уже скоро.

Люди всё прибывали. Со стороны шоссе, из темноты, выходили фигуры. По двое, по трое, семьями, одиночками. Часовые окликали, фонари шарили по лицам, и люди проходили к всё новым кострам, садились, ложились, пили воду из армейских канистр, расставленных вдоль дорожки. Кто-то плакал. Кто-то разговаривал, громко, отрывисто, на грани истерики. Правда, большинство молчали.

Вдали, метрах в сорока, я заметил несколько тел. Мёртвые. Как оказалось, марадёры, которых просто пустили в расход. Сейчас не до сантиментов.

Очередь двигалась с мучительной медленностью. Каждый шаг давался Ксении с трудом. Она опиралась на мое плечо, и я чувствовал, как ее пальцы судорожно сжимают ткань кофты. Внутри палатки пахло спиртом, йодом и чем-то еще, приторно сладким и тошнотворным. Этот запах напоминал о подвалах и сырости, от которой мы так долго бежали. Медик сидел за шатким столом, на котором в беспорядке лежали окровавленные инструменты, ампулы с прозрачной жидкостью и какие-то заполненные от руки ведомости, края которых уже засалились.

— Проходи, садись, не тяни время, — буркнул врач, не поднимая головы. — Что беспокоит?

— Нога, — ответила Ксения, опускаясь на раскладной стул. — Мозоль. Содрана.

— Да. Одна из частых сейчас жалоб. Но хоть не лучевая, уже хорошо.

Когда Ксения сняла повязку, он поморщился, потом взял фонарик и посветил на рану. Его лицо при этом не выражало абсолютно ничего, кроме глубокой, свинцовой усталости.

— Грязи набилось много, поэтому будет щипать, — предупредил он, потянувшись за бутылкой с перекисью, — держи ее крепче, парень.

Я обхватил Ксению за плечи. Она уткнулась лицом в мой локоть, и когда жидкость зашипела на ране, превращаясь в грязную пену, она лишь глухо застонала. Врач работал быстро и уверенно. Его движения были отточены тысячами подобных случаев. Он наложил мазь, которая пахла хвоей и химией, а затем обмотал стопу чистым белым бинтом, который в этом грязном месте казался чем-то инородным.

— Следующий, — крикнул он, вытирая руки о подол халата, который когда-то был белым, а теперь превратился в серую тряпку.

Я вывел Ксению обратно. Она шла осторожнее, стараясь ступать на переднюю часть стопы, как балерина.

— Подожди здесь, — сказал я и вернулся к палатке, пропустив Ирину с Кириллом.

— Зачем?

— Хочу узнать. Просто.

— Ну ладно.

— Присядь на ящик. Вот так.

Ирину медик осматривал дольше. Я слышал через брезент:

— Связки, скорее всего. Надрыв. Нужен покой, фиксация, холод. Ходить нельзя минимум неделю.

— У меня нет недели, — ответила Ирина. — У меня сын.

— Ничего, мам, — сказал Кирилл.

Они вышли. Ирина на импровизированном костыле, который Кирилл соорудил из подобранной по дороге ветки, обмотанной тряпкой.

— Всё хорошо у вас? — поинтересовался я.

— Да вот… — неопределённо кивнула Ирина.

— Заживёт.

— Да куда же оно денется. Заживёт, конечно.

Анатолий зашёл последним. Вышел через десять минут с забинтованными ступнями и парой армейских ботинок, натянутых поверх повязки.

Я довёл Ксению обратно к костру, а потом выстоял очередь за едой. Она села рядом с Таней, подтянув колени, и закрыла глаза. Я смотрел на неё несколько секунд. Огонь играл на её лице, высвечивая скулы, тени под глазами, запёкшиеся губы. Грязная прядь прилипла ко лбу. Моя куртка на её плечах, тёмно-зелёная, испачканная, с оторванным карманом. Она казалась маленькой в этой одежде, хрупкой, как свеча на ветру.

Я отвернулся и подсел к Егору.

Брат сидел, вытянув ноги к огню, и молча смотрел на пламя. Рядом лежала Таня, уже уснувшая, подложив под голову его рюкзак.

— А где Лёха?

— Жила у майора, — сообщил мне Егор, кивнув в сторону командирской палатки, крайней слева.

— Откуда знаешь?

— Таня сказала. Видела, пока я отходил. Жила ушёл туда минут десять назад. Крот с ним.

Мы помолчали. Потом Егор добавил:

— Майор Богданов. Командир сводного отряда. Собрал людей из разных частей, кого нашёл. Поставил лагерь, организовал эвакуацию. Судя по всему, мужик толковый.

Я кивнул.

Через полчаса вернулся Жила. Подошёл к костру, сел, вытянул ноги. Лицо у него ничего не выражало. Привычная маска, но я заметил, как он потёр переносицу двумя пальцами. Жест, который я видел у него лишь однажды, когда он рассказывал о трещине в своде туннеля. Жест тревоги, которую он не позволял себе показывать.

Крот плюхнулся рядом, достал сигарету, закурил. Теперь можно. Открытое небо.

— Ну? — посмотрел на Жилу Егор.

— Что, ну?

— Рассказывай.

Лёха помолчал. Почесал подбородок, заросший суточной щетиной.

— Москва, — начал он и сделал паузу, словно подбирая слова. — Два удара. Первый по центру, второй по северо-западу, в районе Тушино. Мощность, со слов Богданова, от пятисот килотонн до мегатонны каждый. Центр уничтожен полностью. Кремль, Китай-город, Тверская, Арбат. Всё. Воронки, руины, пожары. Тушино тоже.

Я слушал и не чувствовал ничего. Совсем ничего. Слова входили в голову, как гвозди в доску, жёстко, точно, необратимо, но без боли. Боль придёт позже. Сейчас только факты.

— А остальные города?

— Питер тоже, — продолжил Жила. — Два удара. Новосибирск, один. Краснодар, один. Мурманск с Североморском, несколько, по базам Северного флота. Возможно, ещё Владивосток, Хабаровск, Челябинск, но подтверждения нет. Связь фрагментарная, спутники выбиты, кабели повреждены. Богданов получает информацию по военной радиостанции, КВ-диапазон, с перебоями.

— Наш ответ? — спросил Егор.

— Был, — кивнул Жила. — Побережье США от Нью-Йорка до Майами. Вашингтон. Чикаго. Лос-Анджелес. Базы НАТО в Европе, Рамштайн, Инджирлик, Авиано. Лондон. Предположительно Варшава. Богданов говорит, что удар наносился одновременно, обмен занял около двадцати минут. Двадцать минут, и цивилизация закончилась.

Тишина. Треск костра. Далёкий гул от голосов со стороны шоссе, по которому всё ещё шли люди. Они надеялись здесь найти защиту, надежду на будущее. Вот только было ли это самое будущее теперь?

Егор переварил информацию молча, глядя в огонь. Потом спросил:

— О чём ты с ним ещё говорил? С Богдановым?

Жила пожал плечами с тем равнодушием, которое я уже научился распознавать как защиту.

— Он хочет, чтобы мы с Кротом вернулись в Москву и попытались вывести людей. Со станций, из убежищ, из подвалов. Те, кто ещё жив и ещё может двигаться. Нам дадут с собой людей и медика. Оборудование, оружие.

— А ты что? — спросил я.

Жила посмотрел на меня. В свете костра его лицо, сухое, угловатое, казалось высеченным чуть ли не из камня.

Он достал из кармана зажигалку. Она щелкнула, но пламени не появилось. Тогда он просто стал крутить колесико, высекая снопы искр, которые на мгновение освещали его жесткое лицо.

— А знаешь, я ведь всегда хотел уехать из этого города, — вдруг заговорил он, обращаясь скорее к огню, чем к нам, — думал, накоплю денег, куплю домик где-нибудь под Рязанью, буду рыбу ловить, в лесу гулять. А теперь города нет, и ехать мне, по сути, некуда, потому что всё, что я знал, осталось в тех туннелях, по которым мы шли.

Крот хмыкнул, он выпустил струю дыма вверх, и тот смешался с серым туманом, который начал опускаться на лагерь, превращая фигуры людей в неясные очертания.

— Под Рязанью сейчас тоже не сахар, Лёха, — отозвался он, — там небось такие же факелы горят, если не похлеще, так что радуйся, что у тебя под ногами хоть какая-то твердь есть.

Егор посмотрел на них обоих. Его взгляд был тяжелым. Он словно взвешивал каждое их слово, пытаясь понять, насколько они искренни в своем желании вернуться назад, в то пекло, из которого мы только что вырвались.

— Зачем вам это? — спросил мой брат. — Там же смерть одна, радиация, завалы, крысы, которые скоро размером с собак станут. Вы ведь свободны, можете уйти с нами, начать всё с чистого листа.

Жила наконец бросил зажигалку и посмотрел Егору прямо в глаза. В его взгляде не было ни тени сомнения или страха, только странное, пугающее спокойствие.

— Свобода — это когда ты знаешь, что делать, — ответил он, — а я знаю только, как ходить во тьме. Если я останусь здесь, я просто сойду с ума от тишины и этого неба, которое на нас давит. Там, внизу, всё честно, там ты или выжил, или нет, а здесь… здесь нам еще предстоит узнать, что такое настоящий ад.

Фраза прозвучала просто, без пафоса, без надрыва. Констатация факта. Жила знал подземку, как собственное тело. Каждый коллектор, каждый туннель, каждую сбойку и вентшахту. Там, внизу, он полезен. Здесь, наверху, он просто ещё один беженец в грязной куртке.

— Так ты с нами дальше не пойдёшь? — уточнил я, и в своём голосе услышал нотку, которую не ожидал. Сожаление.

— Видимо, нет. Отдохну и завтра распрощаемся.

Я промолчал. Честно признаться, мне оказалось больно расставаться. С Жилой, с Кротом. Они вытащили нас. Провели через каменное чрево мёртвого города, через коллекторы и шкуродёры, через затопленные станции и газовые карманы. Без них мы бы не дошли. Ни один из нас, ни я, ни даже Егор, ни Ксения, ни маленькая Даша в жёлтых сапожках. Хорошие парни. Настоящие. Из тех, кого жизнь проверяет не экзаменами и собеседованиями, а туннелями и дозиметрами.

«И сидели мы сейчас где-нибудь на станции до сих пор».

— Но есть и хорошая новость, — подал голос Крот, выпуская дым через нос. — Утром сюда должны приехать грузовики и автобусы для эвакуации людей. Богданов связался с кем-то из военного округа, обещали транспорт.

— Куда повезут? — спросил Егор.

— На юг. Тула, Калуга, дальше. Там разворачивают временные лагеря. Палатки, еда, медицина. Что-то вроде.

— Что-то вроде, — повторил я.

— Ну, а что ты хочешь? — затянулся Крот. — Курорт? Пятизвёздочный отель? Радуйся, что хоть это есть.

Я не ответил. Лёг на землю, подложив под голову рюкзак. Земля холодная, жёсткая, октябрьская. Сухая трава колола сквозь ткань. Небо над головой затянуто облаками, но в прорехах мерцали звёзды, те же, что и вчера, что и тысячу лет назад. Рядом негромко переговаривались Егор, Жила и Крот. Голоса сливались в ровный гул, как вода в трубах, как ветер в вентшахте.

Я повернул голову. Ксения лежала в нескольких метрах, свернувшись на боку, подтянув колени. Моя куртка натянута до подбородка. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Спит? Или притворяется?

Лагерь гудел приглушённо. Шаги, голоса, треск костров, далёкий рокот генератора от одного из военных грузовиков. Люди подходили, размещались, ложились. Часовые перекликались. Зажигались всё новые и новые костры.

Я закрыл глаза и провалился в темноту, мгновенно, без перехода, словно кто-то выдернул штепсель.

***

Проснулся я от холода. Октябрьское утро, если это можно назвать утром. Небо серое, низкое, без единого просвета. Не обычная осенняя серость, а другая, тяжёлая, мутная, с желтоватым оттенком, словно облака пропитались дымом и пылью. Свет проникал сквозь эту пелену ровный, бледный, без направления, без теней. Воздух пах гарью, сыростью.

Я сел, потирая затёкшую шею. Рюкзак сбился набок, голова лежала на голой земле. Волосы и ухо в грязи. Я протёр лицо ладонью и осмотрелся.

Лагерь разросся за ночь. Людей стало вдвое, может втрое больше. Палатки, костры, группы сидящих и лежащих. За полевой кухней выстроилась очередь, длинная, человек сорок. Дымок из трубы кухни поднимался вертикально. Ветер почти отсутствует.

Жилы и Крота не оказалось рядом. Их рюкзаки исчезли. Место, где они лежали, пустое. Лишь примятая трава.

Они ушли. Не попрощавшись. Или попрощавшись с Егором, когда я спал. Ушли обратно, в Москву, в подземку, вытаскивать людей из каменных нор, потому что это единственное, что умели и единственное, в чём видели смысл. И отчего-то я подозревал, что мы больше никогда не увидимся. Хотя, может, через годы, если годы у нас будут. А может, нет. Подземка, даже без ядерной войны, забирала людей.

Егор сидел у потухшего костра и пил чай из одноразового стаканчика. Рядом стояли ещё три, с паром. Он поймал мой взгляд и кивнул на них.

— Принёс из кухни. Тебе, Ксюхе и Тане.

Я взял стаканчик. Чай, чёрный, крепкий, без сахара. Горячий. Я сделал глоток и почувствовал, как тепло проходит через горло, через грудь, опускается в живот. Простейшее удовольствие, горячий чай. Вчера всё это казалось недостижимой роскошью. А позавчера обыденностью.

— Жила? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Ушли. Часа полтора назад. С отрядом, восемь бойцов и фельдшер. Вернутся или нет, неизвестно.

Я кивнул. Помолчал.

— Он что-нибудь говорил?

— Пожал руку. Сказал:«Не глупите наверху». Всё.

Типично для Жилы. Ни лишнего слова, ни лишнего жеста. Пожал руку и ушёл в темноту. Лёха Жилин, диггер, хозяин подземки. Человек, который спас двенадцать жизней, не считая тех, кого спасёт ещё, и который, скорее всего, никогда не узнает, что я думал о нём с благодарностью, граничащей с восхищением.

Таня проснулась, села, приняла стаканчик от Егора. Отпила, обхватив обеими руками, грея ладони.

Лагерь к этому времени жил своей хаотичной, но уже обретающей структуру жизнью. Военные организовали раздачу еды. Каша из полевой кухни, хлеб, консервы. Очередь двигалась медленно, но двигалась. У медпункта тоже очередь, правда, длиннее, чем ночью. Богданов, грузный, широкоплечий мужик с короткой стрижкой и красным от ветра лицом, ходил по лагерю, отдавая распоряжения. Голос у него низкий, хрипловатый, командирский. Солдаты слушались чётко, без промедления.

Автобусы прибыли около полудня. Два «ЛиАЗа», старых, потрёпанных, но на ходу. Карбюраторные двигатели, без электроники. ЭМИ их не тронул. За ними грузовик,«ЗИЛ», с открытым кузовом, накрытым тентом. Ещё один «Урал» военный.

Вокруг автобусов мгновенно собралась толпа. Не агрессивная, не давящая, но плотная, нервная, с тем особым напряжением, которое возникает, когда слишком много людей хотят одного и того же, а этого одного катастрофически мало. Богданов встал у дверей первого автобуса и заговорил командирским голосом, перекрывая гул:

— Порядок следующий. Сначала матери с детьми до семи лет. Потом беременные. Потом тяжелораненые. Потом пожилые старше семидесяти. Остальные ждут следующий рейс. Попытка пролезть без очереди, недопустима. Без обсуждений.

Мужик в кожанке, тот, с семьёй и двумя мальчишками, шагнул вперёд.

— Моим восемь и десять. Они что, не дети?

— До семи лет, — повторил Богданов. — Критерий возрастной. Ваши сыновья пройдут следующим рейсом.

— Следующим? А когда следующий?

— К вечеру. Если транспорт придёт.

— Если? А если не придёт?

— Тогда ждём.

Мужик стиснул кулаки, побагровел. Его жена тронула его за рукав, качнула головой. Он выдохнул, отступил. Мальчишки стояли рядом, молча, глядя на солдат у автобуса.

Я смотрел на посадку и думал о том, как быстро простые вещи превращаются в роскошь. Место в автобусе, обычном городском автобусе, битком набитом, с грязными стёклами и скрипящими дверями. Раньше люди жаловались, что автобус опоздал на три минуты. Теперь за место в нём готовы стоять часами, а кто-то, я уверен, готов и драться.

Лёня, тощий, подошёл ко мне, пока мы наблюдали за погрузкой. Его очки, те самые, треснувшие, которые он протаскал через все тоннели, сидели криво на переносице. Дыхание ровное, ингалятор помогал.

— Антон, — позвал он тихо.

— Да?

— Мы с Михаилом, наверное, тоже уедем. Вторым рейсом. Если будет.

— Куда?

— У нас тётка под Калугой. Деревня Мосолово. Если дом цел, если тётка жива, то поживём у неё. Потом посмотрим.

Я кивнул.

— Спасибо тебе, — продолжил он. — За ингалятор. Без него я бы лёг в том коллекторе и не встал.

— Это в аптеке нашли, случайно.

— Случайно или нет, но я дышу. А мог бы не дышать.

Михаил, коренастый, стоял рядом, молчаливый, как глыба. Протянул руку. Я пожал. Хватка крепкая, основательная.

— Бывай, Антон, — произнёс он. — Может, ещё свидимся.

— Может, — ответил я, хотя не верил.

Они ушли к толпе у автобуса. Две фигуры, широкая и узкая, плечом к плечу, как всегда. Братья. Выжившие вместе, уходящие вместе. Я смотрел им вслед и думал о том, что из четырнадцати человек, вошедших в тоннель на «Чистых прудах», рядом со мной остались только четверо. Егор, Таня, Ксения и Дима. Остальные разошлись, разъехались, растворились в сером хаосе нового мира, как капли дождя в реке.

Богданов наконец объявил: первая очередь эвакуации. Женщины с детьми, старики, тяжелораненые. Я стоял и смотрел, как люди поднимались с земли, собирали вещи, скудные, мятые, перемещались к автобусам. Давки не произошло, но напряжение висело ощутимо, как провод под током. Солдаты стояли вдоль маршрута, обеспечивая порядок.

Анатолий с Леной и Дашей уехали первым автобусом. Не знаю, каким образом удалось пролезть Анатолию, но, тем не менее. Я видел, как они поднимались по ступенькам. Анатолий, в забинтованных ступнях и армейских ботинках, бережно нёс Дашу на руках. Лена шла следом, оглядываясь на нас. Она подняла руку, помахала. Я махнул в ответ. Даша из-за отцовского плеча смотрела на нас круглыми тёмными глазами. Потом автобус закрыл двери, и они уехали.

Ирина с сыном отправились вторым рейсом. Кирилл подошёл ко мне перед посадкой, худой, серьёзный, не по годам взрослый.

— Спасибо, — произнёс он. — За маму. Она бы не дошла.

— Ей Дима и Егор помогал, — ответил я. — А Жила вывел. Не мне спасибо.

— Всем спасибо.

Он протянул руку. Я пожал. Его ладонь тонкая, но крепкая. Рукопожатие мужчины, хотя ему пятнадцать. Ирина, стоявшая на костылях, кивнула мне и обняла Егора. Потом они поднялись в автобус и уехали.

Димка, военный, остался с нами. Просто стоял рядом, руки в карманах, наблюдая за погрузкой.

— Ты не едешь? — спросил я.

— Подожду. Мне на Кубань. Оттуда родом. Может, попутка будет на юг.

— Далеко.

— Далеко, — согласился он. — Но дома семья. Мать, сестра. Если живы.

Я кивнул.

Ксения тоже не села ни в один автобус. Стояла рядом со мной, с перевязанной ногой, в моей куртке, и смотрела, как уезжают люди. Я не спросил, почему она не уехала. А она не сказала.

На транспорт не хватало мест для всех. После двух рейсов автобусов и одного грузовика в лагере осталось ещё около полторы тысячи человек. Богданов пообещал следующий рейс к вечеру. Люди сидели, ждали, жевали кашу, пили чай.

Ожидание тянулось бесконечно. Второй рейс автобусов пришёл и ушёл, набитый до отказа. Третьего не обещали до утра. Мы сидели у потухшего костра, который уже никто не подкармливал дровами, потому что дрова кончились, и смотрели на шоссе.

Лагерь за день изменился. Стал грязнее, теснее, тревожнее. Люди, просидевшие сутки на голой земле, без нормальной еды, без тепла, без информации, начинали звереть. Я видел, как двое мужиков сцепились у полевой кухни из-за порции каши. Солдат растащил их, грубо, эффективно, одного толкнул, второго схватил за шиворот. Разошлись, матерясь, но в глазах у обоих горело то, от чего по спине бежал холодок. Не злость, а голод. Тот самый, первобытный, который не рассуждает и не договаривается.

У палаток, на дальнем краю лагеря, кто-то плакал. Не один человек, а несколько, и их плач сливался в тонкий, монотонный звук, похожий на скулёж собачьей стаи. Я старался не слушать, но звук проникал, просачивался, заполнял уши, как вода заполняет раковину.

Егор подошёл к Богданову и о чём-то разговаривал минут десять. Вернулся мрачный.

— Что? — спросил я.

— Богданов говорит, что лагерь нужно сворачивать. Завтра-послезавтра. Фон на этом участке стабильный, но ветер может смениться, и тогда всё облако пойдёт сюда. Он выводит войска южнее. Людей, которых не успеют вывезти, оставляет. Больше ничего сделать не может.

— Оставляет?

— У него приказ. Передислокация. Он не может ждать, пока все уедут. Транспорта нет. Бензина нет. Людей, которые нуждаются в эвакуации, тысячи, а у него четыре грузовика и двадцать три бойца.

Я посмотрел на лагерь. На людей, сидящих у костров, лежащих на земле, стоящих в очередях. Тысячи. Каждый со своей историей, своей болью, своей надеждой. И большинство из них останутся здесь, на обочине шоссе, когда военные уйдут.

Впрочем, забегая вперёд, Богданов никого не оставил, несмотря на приказ. Когда поползли об этом слухи, он объявил, что возьмёт каждого. Да, транспорта не хватает, и поэтому придётся идти пешком, колонной.

— Нам нужно валить отсюда, — произнёс я.

— Нужно. Вопрос, как.

Мы сидели, обдумывая варианты, когда по шоссе, со стороны юга, проехал тягач. Огромный, армейский, тянущий за собой платформу с чем-то, накрытым брезентом. За ним ещё один грузовик, и ещё. Колонна, четыре машины, двигающаяся на север, к Москве. Навстречу потоку беженцев. Мы проводили колонну взглядами.

— Войска, — пояснил Дима, который наблюдал рядом. — Идут к столице. Зоны отчуждения охранять. Или что осталось разгребать.

— Зачем?

— Порядок. Даже в руинах нужен порядок. Иначе там через неделю будет территория банд.

Он сказал это с той будничностью, от которой становилось не по себе. Порядок в руинах. Звучало как оксюморон, но Дима произносил это так, будто речь о привычной армейской процедуре. Может, для него так и было.

Нам удалось уехать только ближе к пяти часам следующего дня, и то не автобусом. По шоссе, из направления Москвы, громыхая и чихая мотором, выкатился УАЗ,«буханка», та самая, песочного цвета, которую я заметил ещё ночью на одной из улиц. Или, что скорее всего, похожая на ту. Карбюраторная, живая. За рулём мужик лет пятидесяти, коренастый, с седыми усами и обветренным лицом. Остановился у лагеря, вышел, потянулся.

Егор подошёл к нему, заговорил. Мужик оказался дачником из-под Тарусы, застрявшим в Москве у родственников. Когда ударило, очухался, протрезвел, схватил ключи от «буханки», которая стояла в гараже, и рванул из города. Электроника в старом УАЗе отсутствовала как класс, поэтому двигатель завёлся.

— Еду домой, — пояснил он. — Таруса, Калужская область. Подбросить могу, если по дороге.

Таруса. Сто сорок километров от Москвы. Маленький городок на Оке. Далеко от ядерных ударов, далеко от основных мишеней. Подойдёт.

Мы забрались в «буханку». Егор, Таня, я, Ксения. С нами Димка и ещё двое, пожилая женщина в очках и молодой парень с перевязанной рукой. Набились плотно, колени в колени, плечи в плечи.«Буханка» не рассчитана на комфорт. Довольно жёсткие лавки вдоль бортов, дребезжащие стенки, запах бензина и масла.

Мужик завёл двигатель, мотор чихнул, заурчал, и мы тронулись.

— Погнали.

Водитель, Петрович, как он представился, оказался разговорчивым. Руки крепко лежали на баранке, глаза цепко смотрели на дорогу, а рот не закрывался.

— Я когда ехал из Москвы, думал, конец всему, — рассказывал он, не отрывая взгляда от шоссе. — Вокруг пожары, дым, люди бегут. На МКАДе пробка, стою два часа. Потом съехал на обочину, через поле, через какой-то дачный посёлок. Там мужики шлагбаум поставили, не пускают. Я газу, пролетел, они камнями в борт кидали. Один в стекло попал, видите, трещина.

Он кивнул на лобовое. Действительно, в правом углу расходилась паутина трещин от круглой вмятины.

— Потом выехал на Симферопольское, а там тоже всё стоит. Но я по встречке, по обочине, через кусты. «Буханке» всё равно, она и по болоту пройдёт. Ну, почти.

— Сколько до Тарусы? — спросил Егор.

— Километров сто тридцать. Раньше за два часа долетал. Сейчас часов пять, может шесть. Дорога забита, плюс объезды.

— Бензина хватит?

— Хватит. Свояк в гараже канистру держал, двадцатилитровую. Плюс бак полный был. До Тарусы хватит, ещё и останется.

Пожилая женщина в очках, сидевшая напротив, молчала, сжимая на коленях маленькую сумочку, кожаную, потёртую, с золотой защёлкой. Она не выпускала сумочку из рук ни на секунду, прижимала к себе, как ребёнка. Я подумал, что в сумочке, наверное, документы, фотографии, что-то ценное. Ценное в прежнем смысле. Теперь ценность определялась иначе, но привычки умирали медленнее, чем мир.

Парень с перевязанной рукой сидел у борта и смотрел в мутное окошко. Рука на перевязи, пальцы распухшие, синеватые. Он не разговаривал, не представился, не смотрел на нас. Просто сидел и ехал.

«Буханка» дребезжала на каждой кочке. Подвеска у неё мягкая, как у кареты скорой помощи, но дорога компенсировала это с лихвой. Ямы, выбоины, куски асфальта, вздыбленные то ли ударной волной, то ли просто от времени. Петрович лавировал, объезжая препятствия, и каждый поворот руля отдавался скрипом металла и стоном пассажиров.

Ехали медленно. Почти всё шоссе оказалось забито брошенными машинами, приходилось лавировать, объезжать, иногда съезжать на обочину. Водитель ругался сквозь зубы, крутя баранку. За окнами тянулся пейзаж, поля, перелески, деревни. Всё серое, приглушённое, словно мир пропустили через фильтр, вытянувший цвета. Небо давило, низкое, мутное, без солнца.

На пятнадцатом километре мы наткнулись на первый серьёзный затор. Грузовик, большой, фурный, лежал на боку поперёк дороги, перекрыв обе полосы. Кабина смята, из-под неё вытекла тёмная жидкость. То ли масло, то ли что-то другое. Рядом стояли ещё несколько машин, уткнувшихся друг в друга, как домино. Столкновение, произошедшее, видимо, в первые минуты после удара, когда ЭМИ вырубил электронику и электроусилители, и машины на полном ходу потеряли управление.

Петрович остановился, вышел, осмотрел. Вернулся, почесал затылок.

— Не проехать. Надо через поле.

Он съехал на обочину, потом на поле. «Буханка» запрыгала по кочкам, как катер на волнах. Нас трясло, мотало, бросало. Ксения вцепилась в скамью обеими руками, стискивая зубы. Таня побледнела. Пожилая женщина прижала сумочку к груди ещё крепче.

Через поле, вдоль лесополосы, мимо каких-то строений, обратно на дорогу. Петрович вырулил ловко, привычно. Видимо, не первый раз проделывал подобное.

— «Буханка», зверь-машина, — прокомментировал он, хлопая по приборной панели ладонью. — Ни электроники, ни мозгов. Зато едет. Всегда едет.

На двадцать пятом километре мы увидели первое тело на обочине. Мужчина в пальто, лежащий ничком, руки раскинуты, как у пловца. Рядом, на траве, чемодан, раскрытый, с рассыпавшимися вещами. Рубашки, книги.

Петрович не остановился. Проехал мимо, чуть прибавив газу.

— Не первый, — пробормотал он. — По дороге сюда видел штук пятнадцать. Может, больше. Кто от радиации, кто от сердца, кто просто лёг и не встал. А кого и убили.

— Убили? — переспросила Таня.

— Ну а что, бывает и такое. Люди сейчас страшнее радиации. Я когда ехал, видел, как группа парней на развилке останавливала машины. С арматурой. Кто не останавливался, в того камнями кидали. Я газанул, проскочил. Но один «Жигуль» перед мной затормозил. Что с ним дальше было, не знаю. В зеркало видел, как двери открыли и водителя вытащили. Бабу его тоже вытащили. Начали срывать одежду.

Тишина в салоне. Только тарахтенье мотора и скрип подвески.

— А полиция? — спросила пожилая женщина, и в её голосе звучала не надежда, а горькая инерция привычки. Как будто она знала ответ, но всё равно спрашивала, потому что спрашивать, это то, что делают нормальные люди в нормальном мире.

— Какая полиция, мать? — мягко ответил Петрович. — Полиция кончилась. Армия есть, местами, очагами. Но полиции нет. И суда нет. И прокурора нет. Никого нет. Только ты и дорога.

И действительно, иногда попадались и неприятные вещи. Почерневшие от огня автомобили, тела на обочинах с огнестрельными. Ублюдки быстро активизировались, грабя бегущих от радиации людей.

На сороковом километре Петрович притормозил. Впереди, на обочине, стояла легковая машина, «Нива», с распахнутыми дверями. Рядом, на земле, сидела женщина, обнимая колени. Молодая, лет двадцати пяти, в тонкой куртке, без шапки. Волосы растрёпаны, лицо опухшее от слёз.

— Подобрать? — спросил Петрович, обращаясь к нам, хотя решение уже принял.

Он остановился. Вышел, подошёл к женщине. Заговорил. Она подняла голову, что-то ответила, показала на «Ниву». Петрович заглянул внутрь. Потом вернулся к нам.

— Одна. Ехала из Чехова. Машина встала, бензин кончился. Сидит три часа. Говорит, мимо проехали четыре машины, никто не остановился.

— Берём, — сказал Егор.

Женщину усадили в «буханку». Она села, сжавшись, между Таней и пожилой дамой с сумочкой. Не благодарила, не разговаривала. Просто сидела и дрожала.

Таня молча протянула ей бутылку воды. Женщина взяла, сделала глоток, другой. Рука тряслась, вода расплескалась по подбородку. Она вытерла рукавом и наконец произнесла, тихо, почти шёпотом:

— Спасибо. Я думала, никто не остановится.

— Остановились, — ответила Таня. — Пейте.

Женщина пила мелкими глотками, держа бутылку обеими руками, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с водой.

Мы поехали дальше. На пятидесятом километре дорога пошла через лес. Берёзы, голые, белые стволы как кости, торчащие из тёмной земли. Ели, тёмно-зелёные, но с побуревшими макушками, то ли от мороза, то ли от чего-то другого. Тишина, давящая, глухая. Ни птиц, ни шороха. Лес молчал.

Петрович включил фары, хотя было ещё светло, если можно назвать светлым этот мутный серый полумрак. Лучи фар упирались в туман, низкий, плотный, висящий между стволами, как занавес.

— Не нравится мне этот лес, — пробормотал Петрович.

— Чем? — спросил Егор, подавшись вперёд.

— Тихий слишком. Раньше тут дятлы стучали, белки прыгали. Сейчас ничего. Как на кладбище.

Мы проехали лес без происшествий, но ощущение тревоги осталось. Оно въелось в кожу, как пыль, и не смывалось.

За лесом открылось поле. Огромное, серое, уходящее до горизонта. Земля промёрзла, и на ней белел тонкий слой инея, первый в этом году. Рано. Слишком рано.

На краю поля стоял дом. Один, отдельный, фермерский. Крыша провалилась, стены закопчённые. Горел. Может, от пожара, может, подожгли. Рядом, во дворе, валялись опрокинутые бочки и разорванные мешки. Зерно, рассыпанное по земле, уже подёрнулось коркой инея.

— Ограбили, — констатировал Петрович. — И подожгли. Чтобы другим не досталось.

Мы ехали мимо. Я смотрел на чёрные стены, на провалившуюся крышу, на зерно, замерзающее в грязи, и думал о хозяевах. Где они? Живы? Убиты? Ушли? Я не знал, и это незнание, помноженное на тысячи подобных домов, тысячи подобных вопросов, складывалось в число, от которого кружилась голова.

Населённые пункты вдоль дороги выглядели по-разному. Одни стояли целыми, только стёкла выбиты в домах, обращённых к Москве. Другие опустели. Ни людей, ни скота, ни дыма из труб. Ушли? Спрятались? Умерли?

Мы проехали посёлок, в котором жизнь теплилась. Из труб шёл дым, во дворах маячили фигуры, собака лаяла за забором. На обочине стоял мужик с ведром и смотрел на нашу «буханку» с подозрительным прищуром. Мы проехали мимо. Он провожал нас взглядом, не шевелясь.

— Не любят чужих, — заметил Петрович. — И правильно делают. Чужие сейчас значит опасность. Раньше гостям радовались, чаем поили. Теперь гость может оказаться разведчиком банды, который приходит посмотреть, что можно взять, а ночью приводит своих.

— Так быстро? — удивилась пожилая.

— А чего тянуть? Жрать-то хочется. И не только жрать. Тёплую одежду, топливо, оружие. Кто первый захватил, тот и хозяин. Закон джунглей, милая. Мы в него не вчера вступили, мы в нём всегда жили. Просто раньше полиция и армия делали вид, что джунглей нет. А теперь и полиция, и армия сами стали частью джунглей.

Егор слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, но я видел, как работает мысль за прищуренными глазами. Он обрабатывал информацию, складывал в схему, формировал план. Мой брат превращался в кого-то нового, в того, кем его сделала ситуация. Лидера маленькой группы выживших, который должен думать не только о сегодня, но и о завтра, о послезавтра, о зиме, о весне.

— Петрович, — обратился Егор, — а в Тарусе как? Есть какая-то власть?

— Понятия не имею. Но глава администрации вроде должен быть на месте. Мужик он нормальный, не как те, что там. Но что он может? Без связи, без техники, без полиции.

— В деревнях лучше?

— В деревнях тише. Маленькие, не на виду. Кто запасы имеет, тот живёт. Кто нет, тому хуже.

Через километр мы увидели нечто, заставившее Петровича резко затормозить. Поперёк дороги лежало дерево. Толстый ствол берёзы, спиленный, судя по ровному срезу. Не ветром повалило, не само упало. Спилили намеренно.

— Засада, — тихо произнёс Петрович, и его руки на руле побелели.

Егор подался вперёд, вглядываясь.

— Где?

— Вон, справа, в кустах. Видишь?

Я посмотрел. В кустах, метрах в двадцати от дороги, стоял человек. Нет, двое. Нет, трое. Тёмные фигуры, неподвижные, сливающиеся с голыми ветвями. У одного что-то в руках, длинное, тонкое. Палка? Ружьё?

— Задний ход, — скомандовал Дима.

Его голос изменился, став резким, командирским, армейским.

— Петрович, задний ход, быстро.

Петрович врубил заднюю. «Буханка» взревела и попятилась, виляя. Фигуры в кустах шевельнулись. Одна шагнула к дороге. Я увидел лицо, заросшее, тёмное, с провалами глаз.

— Газу! — крикнул Егор.

Петрович крутанул руль, «буханка» развернулась на обочине, подпрыгнув на кочке, и рванула назад, откуда приехала. В заднее окно я увидел, как фигуры вышли на дорогу и стояли, глядя нам вслед. Трое. Одежда тёмная, рваная. У одного действительно что-то длинное в руках, но я не разглядел, ружьё это или палка.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — бормотал Петрович, выруливая на параллельную грунтовку.

— Объезжай, — распорядился Дима. — Через поле, через деревню, любым путём. Только не через ту просеку.

— Знаю, знаю.

Мы объехали засаду по просёлочным дорогам, трясясь по колее, по замёрзшей грязи, по краю какого-то оврага, от которого Петрович шарахнулся в последний момент. «Буханка» чуть не завалилась на бок, но выправилась и выползла на ровный участок.

Ксения сидела рядом со мной, бледная, с закушенной губой. Я обнял её за плечи, прижал к себе.

— Нормально, — прошептал я. — Проехали.

— Нормально, — повторила она, но её голос дрожал.

Женщина из Чехова, которую мы подобрали, тихо всхлипывала, прижав ладони к лицу. Пожилая дама с сумочкой сидела прямо, не шевелясь, сжав губы в тонкую линию. Парень с перевязанной рукой впервые за всю дорогу повернул голову и посмотрел на нас. В его глазах промелькнуло что-то, похожее на ужас.

Петрович вывел «буханку» на шоссе через полкилометра после засады. Остановился, вытер лоб рукавом.

— Вот так, — произнёс он. — Вот так теперь ездим. С приключениями.

— Дерево спиленное, — заметил Егор. — Значит, продуманная засада. Не случайные отморозки, а организованная группа.

— Ясное дело. Дорогу перекрыли, ждут, пока кто-нибудь остановится. Подходят, берут что хотят. Если машина не останавливается, могут стрельнуть. Слышал от одного, когда ехал, на Симферопольском так автобус обстреляли. Раненых трое.

— Автобус? С людьми?

— С людьми. Им всё равно. Им нужна машина, бензин, вещи. Люди, бабы.

Мы молчали. «Буханка» тарахтела по шоссе, и каждый поворот казался потенциальной засадой, каждое дерево у дороги, потенциальным укрытием.

На одной из развилок Димка попросил остановить. Петрович притормозил. Указатель, покосившийся, с облупившейся краской, показывал «Тула 80 км» налево и «Калуга 120 км» прямо. Развилка пустая, ни машин, ни людей. Только ветер гонял по асфальту сухие листья и серую пыль.

Дима сидел секунду, глядя на указатель. Потом повернулся к нам.

— Ну что, ребят, — начал он и запнулся.

Видимо, искал слова, а слова не находились. Для человека, который привык к армейским командам, коротким и чётким, обычное прощание оказалось непривычно трудным.

— Пора мне.

— Дим, — сказала Ксения, и он посмотрел на неё. — Ты дойдёшь.

— Дойду, — кивнул он. — Ноги есть, голова на месте. Доберусь.

Егор протянул ему руку.

— Удачи, солдат.

— И вам, диггеры.

Они пожали руки, крепко, с тем рукопожатием, которое бывает между людьми, прошедшими вместе через такое, чего не передать словами. Потом Дима повернулся ко мне.

— Антон. Береги свою девушку.

— Она не…

— Береги, — повторил он, и в его голосе слышалась веселье, которого на лице не было.

Я пожал его руку. Ладонь жёсткая, мозолистая.

— Кофта, — вспомнил я, дёрнув за ворот флисовки, которую он отдал мне ночью.

— Оставь себе. У меня куртка тёплая.

— Дим…

— Оставь. Это приказ.

Он усмехнулся, коротко, скупо, чуть дёрнув уголком рта. Первая улыбка, которую я увидел на его лице за всё время. Потом подхватил вещмешок, перекинул через плечо, открыл дверь «буханки» и спрыгнул на асфальт.

Таня вдруг подалась вперёд и произнесла:

— Подожди.

Она порылась в кармане, достала шоколадный батончик, мятый, деформированный, но целый. Тот самый, который она берегла с самого начала, отказываясь есть.

— Возьми. На дорогу.

Дима посмотрел на батончик, потом на Таню. Взял. Сунул в карман.

— Спасибо.

— Не за что. Береги себя, Дима.

Он кивнул. Повернулся и зашагал по шоссе, в сторону Тулы, ровным, размеренным шагом. Спина прямая, вещмешок на плече, камуфляж потемнел от пыли и грязи. Он не обернулся. Ни разу. Шёл, и расстояние между нами росло с каждой секундой, и его фигура уменьшалась, сливаясь с серой лентой дороги, пока не превратилась в точку, а потом и точка исчезла.

Я смотрел ему вслед и чувствовал то же, что чувствовал, когда Жила и Крот уходили в Москву. Потерю. Не острую, не рвущую, а тупую, глубокую, как боль в старой ране, которая ноет к непогоде. Ещё один человек, ставший частью моей жизни за эти безумные часы, уходил в неизвестность, и шансы увидеть его снова стремились к нулю.

— Поехали, — тихо произнёс Егор.

Петрович тронул «буханку», и мы поехали дальше, к Тарусе, к деревне, к тому, что ждало впереди.

Мы продолжали двигаться дальше. Километр за километром, час за часом. Мотор «буханки» тарахтел ровно, убаюкивающе. Ксения уснула, привалившись ко мне. Её голова на моём плече, пшеничные волосы щекотали подбородок. Я не шевелился, чтобы не разбудить.

Через час езды дорога испортилась окончательно. Асфальт кончился, началась грунтовка, разбитая, в колеях, местами размытая. Петрович ехал на первой передаче, мотор ревел, «буханка» переваливалась с боку на бок.

— За Серпуховом дорога будет получше, — обнадёжил Петрович. — Если не размыло.

Через Серпухов мы не поехали. Петрович объехал его по объездной, через какую-то промзону и дачные участки. Из города тянуло дымом, а на горизонте, за крышами, стояло мутное марево, как над горячей сковородкой.

— Серпухов горит, — констатировал Петрович. — Не весь, кусками. Промзона, торговые центры. Наверное, мародёры поджигают, чтобы скрыть следы. Или просто от безмозглости.

На объездной мы остановились, потому что дорогу перегородил блокпост. Два бетонных блока, поставленных наискось, между ними проезд на одну машину. У блоков стояли трое мужчин в камуфляже, но не военном, а охотничьем, гражданском. У одного карабин, у другого ружьё, третий с топором.

— Стой, — скомандовал тот, что с карабином. — Кто, куда, зачем?

— Транзитом, — ответил Петрович через приоткрытое окно. — Еду в Тарусу. Пассажиры из Москвы, беженцы.

— Документы.

— Какие документы, мил человек? Война была, если не заметил.

Мужик с карабином подошёл ближе, заглянул в салон. Оглядел нас, каждого. Задержался на Ксении, на её лице, на забинтованной ноге. Потом на Егоре, на его широких плечах и настороженных глазах. Потом на пожилой даме с сумочкой.

— Оружие есть?

— Нет, — ответил Петрович.

— Ничего запрещённого?

— Мужик, какое запрещённое? Мы еле живые. Пропусти, не томи.

Мужик с карабином переглянулся с напарником. Тот пожал плечами.

— Ладно, проезжай. Но в город не суйся. В Серпухове сейчас неспокойно.

— А чего так?

— Вчера ночью на Московской улице перестрелка была. Пятнадцать убитых. Местные ублюдки почуяли запах крови.

— Спасибо за предупреждение.

— Не за что. Бывай.

Шлагбаум подняли, мы проехали. Петрович прибавил газу, и «буханка» затарахтела дальше, оставляя блокпост позади.

— Самооборона, — объяснил Егор, обращаясь ко всем, но глядя на Таню. — Местные организовались, чтобы контролировать, кто въезжает, кто выезжает. Логично. В условиях, когда нет полиции, это единственный способ сохранить хоть какой-то порядок.

— Порядок с карабином, — пробормотала Таня.

— Другого порядка сейчас нет.

Мы ехали. Серпухов остался позади, и дорога пошла через холмистую местность, вдоль реки, названия которой я не знал. Берега заросшие, ивы свесились к воде. Река текла, серая, медленная, безразличная к тому, что творилось на её берегах. Вода не знала о ядерной войне. Она просто текла, как текла тысячу лет назад и будет течь ещё тысячу.

На мосту через реку «буханка» чуть не застряла. Мост, деревянный, старый, затрещал под тяжестью машины, и Петрович проехал его на полном газу, не останавливаясь, не раздумывая. Доски прогнулись, одна хрустнула и провалилась, но мы проскочили. За мостом Петрович остановился и вышел. Посмотрел назад, на мост.

— Повезло, — произнёс он. — Ещё бы чуток, и рухнули бы.

— Можно подумать, у тебя был выбор, — заметил Егор.

— Не было. Поэтому и повезло.

Последние километры до Тарусы тянулись мучительно. Дорога петляла, поднималась на холмы, спускалась в низины. Лес по сторонам стоял тёмный, молчаливый, неприветливый. Ни птиц, ни белок. Только ветер шелестел в сухой листве, оставшейся на дубах, и этот шелест был единственным живым звуком в мёртвом пейзаже.

В одном месте дорогу перебежала лиса. Рыжая, худая, с облезшим хвостом. Она выскочила из кустов прямо перед «буханкой». Петрович затормозил, и лиса на секунду замерла в свете фар, уставившись на нас жёлтыми глазами. Потом метнулась в лес и исчезла.

— Живая, — удивлённо произнёс Петрович. — Лиса. Живая.

— Животные выживут, — произнёс Егор. — Они адаптивнее нас. У них нет ипотеки и офисных кресел.

Таня хмыкнула, и это был первый звук, похожий на смех, который я слышал от неё за это время.

Таруса осталась позади. Водитель высадил нас на окраине, у поворота на деревню Ладыжино. Несколько домов вдоль просёлочной дороги, пруд, лесополоса на холме. Мужик махнул рукой и укатил дальше, к своей даче, к своей жизни, к своему спасению.

Мы стояли и смотрели, как «буханка» удаляется по грунтовке, подпрыгивая на кочках. Тарахтенье мотора затихало, растворяясь в тишине. Потом стихло совсем.

Тишина. Настоящая, деревенская, от которой звенит в ушах. Ни моторов, ни сирен, ни голосов толпы. Только ветер в голых ветвях, и далеко, очень далеко, крик петуха. Живой петух. Живая деревня.

Я стоял на просёлочной дороге, в грязных берцах, в чужой армейской кофте, без куртки, с рюкзаком на плечах и перебинтованными руками. Рядом Ксения, в моей куртке, с забинтованной ногой, в промокших кедах. Егор, осунувшийся, с синевой под глазами, но по-прежнему прямой, собранный. Таня, маленькая, хрупкая, в грязной куртке, с красными руками и растрёпанными волосами.

Четверо. Вчера нас было четырнадцать. Теперь четверо.

Я посмотрел на деревню. Дома, маленькие, бревенчатые, с покосившимися заборами и дымящими трубами. Огороды, голые, промёрзшие. Сараи, поленницы. Колодец с воротом, журавль над прудом. Картинка из учебника краеведения, из другой эпохи, из другого века.

Воздух здесь пах иначе. Не гарью, не пеплом, не смертью. Землёй. Мокрой, осенней, живой землёй. Дымом из печных труб, берёзовым и еловым. Навозом от чьего-то хлева. Простые, грубые, честные запахи, от которых на глаза навернулись слёзы, потому что они означали одно. Жизнь. Здесь ещё жили. Здесь ещё топили печи и кормили скотину. Здесь ещё было «нормально». То старое, потерянное «нормально», по которому тосковали все мы.

Ксения подошла ко мне, взяла за руку. Я сжал её пальцы, холодные, тонкие.

— Тихо тут, — прошептала она.

— Да.

— Красиво.

Я посмотрел на серое небо, на голые деревья, на промёрзшую грязь просёлочной дороги. Красиво? Может быть. Красота была в самом факте существования этого места, в том, что оно стоит, не тронутое ударной волной, не выжженное огнём, не заражённое радиацией. Стоит и ждёт. Ждёт нас, может быть.

Егор вскинул рюкзак на плечо.

— Пошли.

— Куда? — спросила Таня, оглядываясь.

Егор прищурился, оценивая деревню.

— Ищем крышу.

— Здесь?

— Нет. Только не возле дороги.

***

Прошли недели. Три, может четыре. Я перестал точно считать дни, потому что дни потеряли привычные ориентиры, без телефона, без интернета, без новостных лент время измерялось иначе. Рассвет, полдень, закат. Пасмурно, дождь, сухо. Понедельник или четверг, без разницы. Календарь стал ненужной роскошью, как галстук или запонки.

Деревня Ладыжино. Двенадцать домов, из которых жилых осталось пять. Остальные стояли пустыми. Заколоченные окна, заросшие участки, покосившиеся заборы. Дачники уехали или не приехали. Местных жителей осталось мало. Три пожилые пары, одинокий мужик-фермер с малолетними детьми и семья, также с двумя отпрысками, перебравшаяся из посёлка за неделю до удара. Повезло.

Мы заняли пустой дом на краю деревни. Бревенчатый, старый, но крепкий, с печкой, колодцем во дворе и огородом, заросшим, запущенным, но с остатками картошки в земле, которую мы выкопали в первый же день. Замок на двери Егор сбил молотком, найденным в сарае. Внутри две комнаты, кухня, сени. Мебель простая. Кровати, стол, стулья, шкаф. Пыль, паутина, запах нежилого. Но крыша цела, стены держат тепло, печка работает.

Первый вечер в доме я запомню навсегда. Мы вошли, осмотрелись, открыли окна, чтобы проветрить, и пока Егор возился с печкой, пытаясь разжечь, я обошёл комнаты. Пыль лежала толстым слоем. На подоконнике стояла засохшая герань в горшке, бурая, мёртвая, с осыпавшимися листьями. На стене тикали часы, ходики, с гирьками на цепочке. Остановились. Я машинально потянул за гирьку, и часы вдруг ожили, затикали, и маятник качнулся, и кукушка за дверцей шевельнулась, но не выскочила. Может, тоже засохла.

Таня нашла в шкафу постельное бельё, пожелтевшее, но чистое. Расстелила на кроватях, взбила подушки, набитые перьями, мягкие и комковатые. Ксения протёрла стол, стулья, полки мокрой тряпкой, найденной у рукомойника. Рукомойник, кстати, работал. Алюминиевый бачок над раковиной, наполнять нужно вручную, из колодца.

Егор справился с печкой. Не сразу. Дымоход забился, и первые полчаса дым шёл в комнату, мы кашляли, открывали дверь, махали полотенцами. Потом Егор залез на крышу, прочистил трубу какой-то палкой, и тяга наладилась. Огонь загудел, печка нагрелась, и по дому поплыло тепло, медленно, как патока, заполняя углы, прогоняя сырость.

Мы сидели вчетвером у печки, на полу, прижавшись друг к другу, и молчали. Огонь плясал за чугунной дверцей, отбрасывая оранжевые блики на стены. Тени шевелились, как живые, и в этих тенях мне мерещились силуэты тех, кого мы оставили. Жила, сухой и прямой, уходящий в темноту тоннеля. Крот, с рюкзаком на плечах. Мартынов, красный, с блестящей залысиной, стоящий на станции среди тысячи людей. Маленькая Даша в жёлтых сапожках. Дима, зашагавший по шоссе в сторону Тулы. Ирина с Кириллом. Михаил и Лёня. Анатолий в армейских носках.

Все они ушли. Каждый в свою сторону, каждый навстречу своей судьбе. А мы остались здесь, в бревенчатом доме на краю деревни, у печки, которая наконец-то начала греть.

Таня первой заговорила.

— Знаете, о чём я думаю?

— О чём? — спросил Егор.

— О том, что я впервые в жизни рада, что не умею готовить. Потому что теперь придётся научиться, и это будет занятие. Настоящее, полезное, конкретное. Не как в офисе, где ты целый день перекладываешь файлы из папки в папку и называешь это работой.

Егор обнял её.

— Ты уже научилась. Тот суп, что варила на прошлой недели, из пакетиков, был лучшим супом в моей жизни.

— Это был не суп. Это была горячая вода с приправой и макаронами.

— Тем более.

Они засмеялись. Тихо, устало, но засмеялись. Первый смех за двое суток. Он прозвучал странно в пустом доме, среди пыли и паутины, как цветок, пробившийся сквозь бетон. Неуместный, хрупкий и оттого бесценный.

Ксения улыбнулась, глядя на них. Потом повернулась ко мне и положила голову мне на плечо, привычным, уже ставшим своим жестом.

— Антон, — произнесла она.

— М?

— Мне нравится этот дом.

Я посмотрел на стены, на потрескавшуюся побелку, на кривой подоконник, на засохшую герань.

— Мне тоже.

Мы сидели у печки, и огонь горел, и тепло заполняло дом, и за окном серело небо, и ветер шелестел в голых ветвях, и где-то далеко-далеко, в семнадцати часах подземного пути и ста сорока километрах дороги, лежал город, который когда-то назывался Москвой.

А здесь, в маленькой деревне, в бревенчатом доме, начиналась новая жизнь. Не лучшая, не худшая. Просто другая. Единственная, которая у нас осталась.

Егор и Таня заняли дальнюю комнату, ту, что побольше, с окном на лес. Я с Ксенией расположился во второй, поменьше, с окном на дорогу. Это произошло само собой, без обсуждения. Я поставил рюкзак у стены, и мы посмотрели друг на друга, и не было нужды что-то проговаривать.

Первые дни ушли на выживание в буквальном смысле. Дрова. Егор и я пилили и кололи с утра до вечера, наполняя поленницу у стены. Вода. Колодец глубокий, вода чистая, без привкуса. Еда. Картошка с огорода, консервы из разорённого сельского магазинчика в трёх километрах, где мы обнаружили нетронутые запасы круп, соли и подсолнечного масла. Позже наладили обмен с фермером, Степанычем, который держал кур и козу. Молоко, яйца, иногда мясо, в обмен на работу, починить забор, наколоть дров, помочь с крышей сарая.

Дом, в котором мы поселились, видимо, когда-то принадлежал какому-то учителю. Об этом говорили полки, забитые пожелтевшими книгами, старый глобус с трещиной на месте океана и аккуратные стопки тетрадей в шкафу. На стенах висели выцветшие фотографии людей в летних шляпах. Они улыбались, махали руками в камеру и выглядели невероятно счастливыми в своем неведении о грядущем конце.

Печка стала сердцем нашего маленького убежища. Она требовала постоянного внимания. Её нужно было чистить от сажи, подкармливать дровами и ласково уговаривать, когда она начинала дымить. Таня научилась управляться с ухватами. Её руки стали грубыми, ногти потемнели, но она не жаловалась, а лишь иногда по вечерам подолгу смотрела на свои ладони, словно вспоминая, какими они были раньше.

— Знаешь, я сегодня нашла в подвале банку варенья, — проговорила она однажды, выставляя на стол сокровище, покрытое слоем пыли, — земляничное, домашнее. На этикетке написано «две тысячи двадцать четвертый год».

Мы ели это варенье по чайной ложке, смакуя каждый грамм сахара и аромат лета, которое больше никогда не вернется в эти края в прежнем виде. Ксения читала вслух те самые книги с полок. Голос её звучал нежно и ровно. Он помогал нам забыть о том, что происходит за окном, где небо продолжало наливаться свинцом, а птицы давно перестали петь.

— В этой книге написано, что люди всегда выживали, — говорила она, закрывая очередной том, — даже когда падали империи и горели города, кто-то оставался, чтобы посадить зерно и построить новый дом.

Егор в это время обычно точил ножи или чинил одежду. Мы все стали частью одного механизма, где каждый знал свою роль и понимал, что малейший сбой может привести к катастрофе, потому что помощи ждать было неоткуда.

Погода менялась. Октябрь перешёл в ноябрь, и небо не просветлело. Солнце не показывалось неделями. Облачность висела низко, плотная, серо-жёлтая, с каким-то нездоровым оттенком, напоминающим старый синяк. Температура падала быстрее обычного. Заморозки начались на две недели раньше срока. К началу ноября земля промёрзла, лужи покрылись коркой льда, не тающей до полудня. Старожилы качали головами: не бывало такого в октябре, не бывало.

Ядерная зима. Я читал об этом в книгах, смотрел документалки. Пыль и сажа, поднятые в стратосферу ядерными взрывами, блокируют солнечный свет. Температура падает. Урожаи гибнут. Зима приходит раньше и длится дольше. Теория, которая стала практикой.

Новости доходили обрывками. Степаныч держал старый приёмник, ламповый, доставшийся от отца. По вечерам мы собирались у него в избе, и он крутил ручку настройки, выуживая из эфира голоса.

Правительство эвакуировано. Куда, не уточнялось.

«Где-то на Урале» — так говорили.

Военное положение по всей территории. Крупные города, пострадавшие от ударов, объявлены зонами отчуждения. Эвакуация продолжается, но транспорта не хватает, людей, не хватает, всего, не хватает. Призывы сохранять спокойствие. Обещания помощи. Частоты менялись, голоса обрывались, и мы сидели в тишине, глядя на мерцающую шкалу приёмника, как на икону.

Из обрывков складывалась картина, мозаичная, неполная, пугающая. Радиоактивное заражение накрыло обширные территории, Московскую, Ленинградскую, Новосибирскую области. Зоны отчуждения расширялись. Люди уходили, бежали, ползли, кто как мог. Дороги забиты. Мосты перекрыты. Военные пропускные пункты, очереди, документы, которых ни у кого нет.

А тут ещё китайцы активизировались внезапно. Сражение произошло в каком-то посёлке Северном, Красноярского края, кажется. Пользуясь моментом,«партнёры» попытались захватить себе землю, но не получилось. Отбили.

А ещё один раз поймали передачу на английском. Егор перевёл, так как его английский лучше моего. Восточное побережье США, тотальное разрушение от Бостона до Вашингтона. Федеральное правительство, предположительно, на Аляске. Базы НАТО в Европе, выведены из строя. Лондон, Берлин, частичные разрушения. Голос диктора, мужской, усталый, монотонный, перечислял города и цифры, как бухгалтер, зачитывающий отчёт. Потом связь оборвалась, и из динамика полился белый шум.

Люди в деревне жили. Не существовали, а именно жили, в том базовом, корневом смысле, который скрывается за словом. Добывали еду, грели дома, чинили то, что сломалось, помогали друг другу. Степаныч делился молоком и яйцами. Пожилая пара, Николай Петрович и Зинаида Ивановна, приносили солёные огурцы из подвала, банками, щедро, не считая. Семья с двумя детьми, Вадим и Оля, делились сахаром и мукой, у них оказался запас, предусмотрительно привезённый из посёлка.

Мы отрабатывали. Егор, с его армейским опытом и руками, способными починить что угодно, стал неофициальным мастером деревни. Чинил крыши, восстанавливал заборы, ладил петли на дверях. Я помогал, учился, перенимал. Таня взяла на себя кухню. Она варила супы, пекла лепёшки, растягивала скудные запасы с изобретательностью, на которую я не считал раньше её способной. Ксения, несмотря на ногу, которая заживала медленно и плохо, помогала Зинаиде Ивановне. На ней стирка, уборка, работа по дому.

Вообще, стоит сказать, что деревенские приняли нас не сразу. Первые дни смотрели настороженно, с тем осторожным недоверием, которое свойственно людям, пережившим катастрофу и научившимся видеть в каждом чужаке потенциальную угрозу. Степаныч, мужик основательный, с цепким взглядом, пришёл к нам на второй день и стоял у калитки, разглядывая нас, как покупатель разглядывает товар.

— Значит, из Москвы, — произнёс он, и это звучало не как вопрос, а как приговор.

— Из Москвы, — подтвердил Егор.

— По подземке?

— По подземке, по коллекторам, по тоннелям. Пятнадцать километров под землёй. Потом по поверхности ещё двадцать.

Степаныч помолчал, пожевал губами.

— Работать умеете?

— Научимся.

— Научитесь. Тут иначе нельзя. Кто не работает, тот не ест. Закон простой, старше любой конституции.

Он развернулся и ушёл. Но на следующий день принёс ведро молока и десяток яиц. Поставил у крыльца, ничего не сказал и снова ушёл. Так началось наше принятие в деревню, молча, без церемоний, через молоко и яйца.

Николай Петрович и Зинаида Ивановна оказались бесценными. Им за семьдесят обоим, но они знали вещи, которые мы, городские, не знали и не могли знать. Как засолить капусту. Как хранить картошку, чтобы не сгнила. Как определить по дыму из трубы, правильно ли горит печка. Как заткнуть щели в окнах, чтобы не дуло. Маленькие, простые знания, которые в прежнем мире казались ненужным деревенским фольклором, а в новом стали вопросом выживания.

Зинаида Ивановна полюбила Ксению. Может, потому что у неё не было дочери, а Ксения, со своей мягкостью, с готовностью учиться, с привычкой слушать, заполнила эту пустоту. Я видел, как они сидят у Зинаиды Ивановны на кухне, и старуха учит Ксению месить тесто, показывая грубыми, артритными пальцами, как правильно складывать, как давить, как переворачивать. Ксения повторяла, сосредоточенно, с тем же упрямством, с которым шла по тоннелям на стёртых ногах.

— Ладони мягкие, — ворчала Зинаида Ивановна. — Городские руки, непривычные. Ничего, через месяц затвердеют.

— Через месяц? — переспрашивала Ксения.

— Через месяц. Или через два.

Мы не говорили о прошлом. Не потому что запретили себе, а потому что слова не находились. Иногда, по вечерам, когда огонь в печке трещал и тени плясали по стенам, Егор замирал, глядя в одну точку, и я знал, о чём он думает. О маме. Об отце. О Москве. О жизни, которая осталась по ту сторону рассвета, когда мы спустились в метро с фонарями и рюкзаками ради развлечения, ради адреналина, ради того, чтобы почувствовать себя немного другими. Мы стали другими. Только не так, как планировали.

Ксения. Она лежала рядом со мной, на узкой кровати, под тяжёлым ватным одеялом, найденным в шкафу, и дышала ровно, спокойно. Её тело, худое, горячее, прижималось к моему, и я чувствовал каждый вдох, каждое движение, каждое сонное подрагивание. Мы не обсуждали, что между нами. Не вешали ярлыков, не произносили слов, которые произносят в нормальной жизни. Нормальной жизни больше не существовало. Существовала эта комната, эта кровать, это одеяло, это тепло и эта тишина.

Иногда ночью она просыпалась и лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Я знал, что она думает о сестре, о родителях. О Новосибирске, которого больше нет. Я протягивал руку, находил её ладонь, сжимал. Она сжимала в ответ. Мы лежали так, не разговаривая, и темнота вокруг казалась чуть менее враждебной.

А где-то через две недели после нашего приезда, Ксения рассказала мне о «Чёрной пантере». Сама, без моих вопросов. Говорила тихо, глядя в стену, пока я колол дрова у сарая. Она сидела на крыльце, подтянув больную ногу.

— Я танцевала, — произнесла она. — На сцене. Приватные танцы иногда, да. Но дальше танцев не заходило. Деньги нужны, стипендия копеечная, родители… Родителям самим еле хватало. Я не стыжусь. Просто хочу, чтобы ты знал.

Я вогнал топор в полено. Оно раскололось с сухим треском.

— Я знаю, — ответил я.

— Знаешь? Откуда?

— Просто знаю.

Она помолчала. Потом спросила:

— И тебе всё равно?

Я поставил следующее полено на колоду. Замахнулся. Ударил. Треск.

— Мне не всё равно. Мне важно, что ты здесь. Что ты жива. Что ты рядом.

Я не повернулся. Продолжал колоть. Но слышал, как она встала и ушла в дом, и что-то в её шагах изменилось, стало легче, словно она сбросила с плеч не мою куртку, а что-то тяжелее. В конце концов, это просто танцы.

***

Ноябрь перевалил за середину. Температура упала ещё ниже. Утром лужи промерзали насквозь, земля звенела под ногами. Печку топили с утра до ночи, дрова уходили быстро. Егор подсчитал запас и нахмурился.

— До весны не хватит. Нужно валить деревья.

— Нужно, так нужно.

Мы с ним уходили в лесополосу за деревней и пилили. Двуручная пила, найденная в сарае Степаныча, тяжёлая, тупая, выматывала за час. Но деревья падали, мы распиливали их на чурки, кололи, складывали. Монотонная, изнуряющая работа, от которой болели руки, спина, всё тело. Но она давала результат. Поленница у стены дома росла.

Новости становились тревожнее. По радио передавали обрывочные сводки о «мародёрских группах» на дорогах. Банды, сколоченные из отчаявшихся, из уголовников, из просто потерявших рассудок. Грабили деревни, нападали на беженцев, отбирали еду, топливо, тёплую одежду. Один раз Степаныч рассказал, понизив голос, что в соседней деревне, километрах в пятнадцати, ночью вынесли три дома. Забрали всё. Продукты, одежду, инструменты. Хозяев избили, одного тяжело. Женщин попользовали.

Егор выслушал, переглянулся со мной. В тот же вечер мы с ним и Вадимом, отцом двоих детей, организовали ночное дежурство. По очереди, по два часа, ходили вокруг деревни с фонарём и топором. Не бог весть какая оборона, но хоть что-то.

Степаныч достал из сейфа охотничье ружьё, двустволку, и коробку патронов.

— Отцовское, — пояснил он. — Берите, если надо.

Егор взял. Проверил, смазал, зарядил. Повесил на стену в сенях.

Слухи множились. Где-то на севере, в Тверской области, банда в тридцать человек захватила деревню и объявила её своей территорией. Где-то под Рязанью расстреляли колонну беженцев и забрали грузовик с продовольствием. Где-то военный патруль столкнулся с вооружённой группой и потерял двоих. Правда это или нет, я не знал. Слухи в мире без интернета распространяются как вирус, искажаясь, обрастая деталями, пугая.

Однажды, через две недели после нашего приезда, слухи материализовались. Не здесь, не в Ладыжино, а в соседней деревне, Покровской, в семи километрах по просёлочной дороге. Туда забрела группа, шестеро мужиков, по виду городские, в грязных куртках, с рюкзаками и какими-то инструментами. Попросились на ночлег. Хозяйка дома, одинокая бабка, пустила. Ночью они ушли, прихватив с собой всё, что нашли. Еду из погреба, инструменты из сарая, одеяла, валенки. Бабку заперли в чулане, привязав к трубе. Нашли её только на следующий день, когда соседка забеспокоилась.

Степаныч рассказал нам об этом вечером, сидя у нашей печки с кружкой кипятка. Говорил медленно, тяжело, подбирая слова, как подбирают тяжёлые камни для кладки.

— Бабка жива, но в себя не пришла.

— Нужно организовать охрану, — произнёс Егор.

— Я об этом и говорю, — кивнул Степаныч. — У нас двенадцать домов, мужиков трудоспособных, считая тебя и Антона и Вадима, четверо. Ночное дежурство по двое, через ночь. Ружьё одно, моё. Топоры есть. Вилы.

— Вилы, — повторил Егор.

— А что? Вилы, оружие не хуже штыка, если знать, как держать.

Егор посмотрел на меня. Я кивнул. Мы оба понимали, что четверо мужиков с ружьём и вилами против организованной банды, это не оборона, а самоубийство. Но выбора не существовало. Уехать некуда, спрятаться негде. Деревня стояла на открытом холме, видная со всех сторон. Либо защищаем, либо теряем.

В ту ночь мы начали патрулирование. Егор и Степаныч первые два часа, я и Вадим следующие два. Ходили вокруг деревни, по тёмным тропинкам, между заборами, мимо сараев, спящих домов. Фонарь один на двоих, и тот включали только когда нужно. Остальное время шли в темноте, прислушиваясь.

Ничего не произошло. Ни в ту ночь, ни в следующую, ни через неделю. Но мы продолжали. Потому что тот один раз, когда не выйдешь на дежурство, может оказаться тем самым разом, когда придут.

Но, тем не менее, я видел, как деревня менялась. Двери стали запираться на ночь. Окна занавешивались. Люди ходили группами, не поодиночке. Степаныч перестал оставлять детей без присмотра. Николай Петрович, семидесятилетний, с больными коленями, заточил старый тесак и клал его под подушку.

Страх. Тихий, ползучий, не тот, что обрушивается разом, как ударная волна, а тот, что просачивается, как вода в подвал, медленно, неотвратимо, заполняя щели.

Я наблюдал. Это, пожалуй, единственное, что я умел по-настоящему. Наблюдать. Замечать детали, читать по лицам, по жестам, по интонациям. И я видел, как люди вокруг меня менялись. Не в худшую сторону, нет. Большинство, по крайней мере. Они становились проще, жёстче, конкретнее. Разговоры сводились к трём темам: еда, тепло, безопасность. Всё остальное, политика, новости, прошлое, обсуждалось вскользь, между делом, без той страсти, которая бывает, когда обсуждаемое ещё можно изменить. Нельзя изменить ядерный удар. Нельзя отменить радиоактивное облако. Нельзя вернуть Москву, Питер, миллионы жизней. Можно только колоть дрова, чинить забор и караулить.

Егор стал другим. Я видел, как в нём проступает то, что армия заложила, а гражданская жизнь присыпала. Некая командирская хватка, способность принимать решения быстро и без колебаний. Готовность нести ответственность. В деревне к нему прислушивались. Не потому что он самый сильный или самый умный, а потому что он действовал, когда другие раздумывали. Степаныч, который годился ему в отцы, однажды сказал, кивнув в сторону Егора:«Хороший мужик. Надёжный». Из уст Степаныча это звучало как орден.

Таня расцвела. Странное слово для такого времени, но другого я не нашёл. Она перестала плакать, перестала вздрагивать от резких звуков, перестала смотреть в пустоту. Вместо этого она варила, пекла, убирала, стирала, помогала соседям. Руки её, когда-то ухоженные, с маникюром и кольцами, стали красными, загрубевшими, с потрескавшейся кожей. Но в глазах появилось что-то, чего раньше не наблюдалось. Спокойная, упрямая сила. Сила женщины, которая знает, что от неё зависят другие, и находит в этом не бремя, а опору.

Ксения тоже менялась. Нога заживала. Она ходила уже без повязки, лишь слегка прихрамывая на правую ступню. Белые кеды, те самые, грязные, разорванные, давно заменены валенками, подаренными Зинаидой Ивановной. В валенках и моей куртке, великоватой ей на два размера, она выглядела совсем не так, как та блондинка на станции метро, которая обнимала себя за плечи и смотрела в одну точку. Та Ксения осталась где-то внизу, в подземке, вместе с мёртвыми эскалаторами и аварийными лампами.

Эта Ксения носила воду из колодца, двумя вёдрами на коромысле, научившись у Зинаиды Ивановны за три дня. Рубила мелкие дрова для растопки, неуклюже, но упорно. Помогала мне чинить крышу сарая, подавая инструменты и придерживая доски. Читала вслух по вечерам из книжки, найденной в шкафу, Пушкина,«Капитанскую дочку», и её голос, ровный, мягкий, заполнял маленькую комнату, вытесняя тишину и страх.

И между нами. То, чему я отказывался давать имя, обрело форму. Не декларацией, не клятвой, не разговором «о нас». Просто однажды ночью, через неделю после приезда, она повернулась ко мне в темноте, и её губы нашли мои, и я не отстранился, и она не отстранилась, и больше не требовалось никаких слов.

***

Вечер. Конец ноября. Или начало декабря. Я стоял на крыльце, глядя на деревню. Небо серое, низкое, как всегда. Солнце не показывалось третью неделю. Температура минус восемь, и это ещё ничего, прогноз, если можно назвать прогнозом слова Степаныча, который определял погоду по приметам, обещал минус двадцать к Новому году. Минус двадцать без центрального отопления, без газа, без электричества. Только печка, только дрова, только шерстяные носки и ватные одеяла.

Зима обещала стать суровой. Ядерная зима, пыль в стратосфере, блокирующая солнце, понижающая температуру на несколько градусов по всей планете. Сколько это продлится? Месяцы? Годы? Я вспомнил статьи, которые читал когда-то давно, в прошлой жизни, в мире с интернетом и поисковиками. Модели предсказывали от одного до трёх лет пониженных температур. Один-три года без нормального лета, без нормального урожая, без нормальной жизни.

Из дома вышла Ксения. Накинула мою куртку, встала рядом. Я обнял её за плечи, и мы стояли, глядя на серый горизонт.

— О чём думаешь? — спросила она.

Я думал о многом. О маме, о которой я так ничего и не узнал. Об отце, чей след затерялся на службе. О Жиле и Кроте, ушедших обратно в московскую подземку. О Мартынове, краснолицем спасателе, оставшемся на станции с людьми. Живы ли они? Вышли ли? О Димке, который отправился в Краснодарский край по пустой дороге, с вещмешком на плече. Добрался ли? Нашёл ли мать и сестру? О маленькой Даше в жёлтых сапожках с божьими коровками, уехавшей в автобусе. Где она сейчас? В палатке лагеря? В чужом доме? Спит ли спокойно?

Я думал о войне, о её чудовищной, бессмысленной арифметике. Двадцать минут обмена ударами. Двадцать минут, и десятки миллионов жизней перестали существовать. Города, строившиеся столетиями, превратились в радиоактивные пустыри. Культура, наука, искусство, всё, что человечество создавало тысячелетиями, обратилось в пепел. И для чего? Ради чего? Кто победил? Никто. Все проиграли. Все до единого. И мы, и они, и те, кто нажимал кнопки, и те, кто не нажимал.

Я думал о будущем. Нашем будущем, маленькой группы людей в бревенчатом доме на краю деревни. Зима впереди, длинная, тёмная, голодная. Запасов хватит, если экономить, если не случится форс-мажора, если не придут те, о ком рассказывают слухи, те, кто потерял человеческий облик. А потом? Весна. Если она наступит. Посевная, если земля не отравлена. Лето, если солнце вернётся.

Слишком много «если». Слишком мало определённости. Но я стоял на крыльце, рядом с Ксенией, и в доме за нашими спинами потрескивала печка, и Таня гремела кастрюлей на кухне, и Егор во дворе колол дрова, и мерный стук топора разносился по деревне, как метроном.

— Знаешь, — произнёс я, глядя на серое небо, — когда мы лазали ночью по метро, я думал, что это приключение. Самое крутое, на что я способен. Спуститься вниз, увидеть то, чего не видят другие, почувствовать себя другим. Особенным.

Ксения слушала, не перебивая.

— А потом оказалось, что настоящее приключение, это выбраться обратно наверх. И жить. Просто жить. Колоть дрова. Носить воду. Чинить крышу. Засыпать рядом с тобой и просыпаться утром, зная, что нужно сделать то же самое, что вчера. И послезавтра. И через неделю.

Я помолчал.

— Раньше я думал, что жизнь, это то, что происходит между событиями. Интервалы. Паузы. А события, это экзамены, вечеринки, поездки, подземка. Сейчас я думаю иначе. Жизнь, это и есть интервалы. Тишина между ударами. Тепло печки. Вкус чая. Звук твоего дыхания ночью. Всё остальное, шум. Важный, громкий, пугающий шум, но всё-таки шум.

Ксения сжала мою руку.

— Красиво говоришь для человека, который не особо разговорчивый.

— Я наблюдательный.

— Давно заметила.

Мы стояли на крыльце. Серое небо, серая земля, серый горизонт. Дым из печных труб поднимался вертикально, тонкими столбами, растворяясь в низких облаках. Тишина. Не абсолютная, а живая. Скрип дерева, стук топора, далёкий лай собаки, шорох ветра в голых ветвях.

Я не знал, что будет завтра. Не знал, что будет через месяц, через год, через десять лет. Не знал, вернётся ли солнце, отступит ли радиация, выстоит ли этот маленький бревенчатый дом на краю деревни, которую большинство людей в прежнем мире не смогли бы найти на карте. Не знал, удастся ли пережить зиму, вырастить урожай, защититься от тех, кто приходит ночью с недобрыми намерениями. Не знал, увижу ли когда-нибудь маму, Жилина, Димку, маленькую Дашу.

Но я знал одно. Мы здесь. Мы живы. Мы вместе. И пока стучит топор, и потрескивает печка, и кто-то рядом дышит ровно и спокойно, прижимаясь горячим телом ко мне, пока всё это есть, остаётся самое главное.

Надежда. Не слепая, не наивная. Тихая, упрямая, как огонёк в печке, который нужно поддерживать, подбрасывая поленья, раздувая угли, не давая погаснуть. Надежда, которая не обещает, что всё будет хорошо. Она обещает только одно, что мы попробуем.

Егор вышел из-за угла дома, с топором на плече. Посмотрел на нас, на небо, на деревню.

— Ужин скоро, — сообщил он. — Таня картошку варит.

Обычные слова. Обычный вечер. Обычная жизнь, единственная, которая у нас осталась.

Я кивнул. Ксения кивнула. И мы вошли в дом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Рубеж.

Первый снег выпал в конце ноября, ранний, сухой, колючий. Он лёг тонким слоем на промёрзшую землю и не растаял. За ним пришёл второй, третий. К началу декабря Сосновка утонула в белом, и деревья на опушке стояли неподвижно, как солдаты в карауле, с белыми шапками на ветвях и чёрными стволами, уходящими в серое небо.

Мороз держался ровно, без оттепелей, без передышек. Минус двадцать два днём, минус тридцать ночью. Воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе, и я научился дышать через шарф, намотанный на лицо в три слоя, оставляя только щель для глаз. Пар от дыхания тут же оседал на ткани инеем, и шарф к вечеру превращался в ледяную маску.

Печь топили непрерывно. Егор вставал в четыре утра, подкладывал дрова, потом ложился и вставал снова в шесть. Дров уходило вдвое больше, чем мы рассчитывали. Запас, который казался достаточным до весны, таял, и Егор каждый день уходил в лес с топором, возвращаясь к обеду с санками, нагруженными берёзовыми чурками. Я ходил с ним, и мы работали молча, синхронно, как механизм. Он рубил, я складывал, он тащил санки, я шёл рядом и расчищал тропу. А на следующий день всё наоборот.

Лес встречал нас мертвенной, оглушающей тишиной, в которой каждый треск лопнувшей от мороза коры казался выстрелом в затылок. Берёзы стояли, скованные ледяным панцирем. Их ветви при малейшем движении воздуха издавали тонкий хрустальный звон, напоминающий звон разбитой посуды в пустом доме. Егор работал истово, с каким-то мрачным ожесточением, вкладывая в каждый удар топора всю накопившуюся злость на этот новый, искалеченный мир. Щепа летела в стороны, вонзаясь в сугробы, а пар от его дыхания поднимался густым облаком, окутывая фигуру брата призрачным ореолом. Я смотрел на его широкую спину, на то, как бугрятся мышцы под старой штормовкой, и чувствовал, что эта работа является для него единственным способом не сойти с ума от ответственности за всех нас.

Иногда мы останавливались, чтобы перевести дух, и тогда тишина наваливалась с новой силой, заставляя прислушиваться к собственному сердцебиению.

— Слышишь? — спрашивал он, не оборачиваясь, опираясь на топорище.

— Что? — шепотом отзывался я, опасаясь спугнуть это странное оцепенение природы.

— Ничего. Совсем ничего. Ни птиц, ни ветра, ни звука мотора вдали. Словно мы остались одни на всей планете, а остальное просто стерли огромным ластиком.

Мы тащили санки по узкой тропе, и веревка резала плечо даже через плотную ткань ватника. Снег под ногами пел свою бесконечную скрипучую песню, а тени от деревьев становились все длиннее, приобретая к полудню зловещий синеватый оттенок. Дома нас ждали холодные стены и вечная борьба за каждый градус тепла. Мы научились ценить мелочи, такие как кружка кипятка с плавающим в ней сушеным листом малины или возможность просто посидеть у огня, не думая о том, сколько дров осталось в поленнице.

Деревня сжалась, как кулак. Пятнадцать дворов, семь жилых, тридцать два человека. К нашей четвёрке и местным присоединились ещё несколько беженцев, осевших в пустующих домах. Пожилая пара из Орехова-Зуева, мужчина с двумя сыновьями из Электростали, одинокая женщина откуда-то с юга. Все работали. Все ели мало. Все мёрзли.

Пожилую пару звали Петром Ивановичем и Анной Сергеевной. Они когда-то работали на ткацкой фабрике и теперь казались совершенно потерянными в этом суровом деревенском быту. Анна Сергеевна до сих пор носила городское пальто с облезлым меховым воротником, которое выглядело нелепо на фоне сугробов и почерневших изб. Она часто стояла у окна своего нового жилища, глядя в пустоту, и её руки постоянно теребили край платка, словно она пыталась нащупать нить, связывающую её с прошлой, уютной жизнью.

Одинокая женщина с юга, назвавшаяся Мариной, была полной противоположностью старикам. Она обладала резким голосом и удивительной способностью находить применение любой рухляди. Марина организовала в одном из домов подобие прачечной, где женщины по очереди кипятили белье в огромных баках, экономя мыло и воду. Её глаза, глубоко запавшие и окруженные сеткой морщин, всегда смотрели с вызовом, будто она вела личную войну с зимой и голодом. Впрочем, как и каждый из нас.

Степан, бывший сварщик из Электростали, стал для Егора правой рукой. Это был человек-глыба, молчаливый и надежный, чьи руки в шрамах от ожогов казались сделанными из того же металла, с которым он работал всю жизнь. Его сыновья, Костя и Лёша, быстро повзрослели, утратив юношескую угловатость и приобретя взамен суровую сосредоточенность солдат. Они редко играли или смеялись, предпочитая проводить время за чисткой оружия или заготовкой хвороста. Вечерами в деревне не горели огни. Только из труб шел густой дым, свидетельствуя о том, что внутри теплится жизнь. Мы стали похожи на тени, скользящие между домами в сумерках, объединенные общим страхом и общей надеждой дожить до весны.

Дежурство, которое организовал Егор ещё в ноябре, продолжалось. Два поста. Один на въезде в деревню, со стороны дороги из Коврова, другой на опушке, откуда просматривалось поле и лесная тропа. Четыре часа на смену, два человека. По ночам дежурили мужчины. Днём подключались женщины, включая Валентину Петровну с её двустволкой.

Вооружение деревни составляло пять единиц. Двустволка Валентины Петровны, охотничий карабин Михалыча, ещё одно ружьё, найденное в чулане пустующего дома, старое, но рабочее, и два ножа, которые Егор переделал из кухонных, насадив на самодельные рукояти. Не арсенал. Скорее, набор инструментов, которыми можно отпугнуть голодного зверя, но не остановить вооружённую группу.

О вооружённых группах мы слышали всё чаще.

Михалыч, ездивший в Ковров на лошади, которую одолжил у фермера из соседней деревни, привозил новости. Каждый раз всё хуже. В ноябре разграбили два продовольственных склада на окраине города. Военный патруль застрелил четверых мародёров, но остальные ушли. В начале декабря сожгли деревню Хохлово, в двадцати километрах от нас. Приехали ночью, на двух машинах, забрали продукты, скотину, одежду. Кто сопротивлялся, тех избили. Одного убили, мужчину, который вышел с ружьём. Застрелили. Дома подожгли.

Михалыч рассказывал это, сидя за столом в нашей кухне, и его руки, лежавшие на столешнице, чуть дрожали. Не от страха. От злости.

— Бывшие зэки, — говорил он. — Из ковровской колонии. Когда всё посыпалось, охрана разбежалась, и они вышли. Не все, конечно. Многие тихо разошлись по домам, у кого дома остались. Но часть сбилась в стаю. Человек двадцать, может, тридцать. Оружие у них есть, с поста охраны забрали. Автоматы. Пистолеты.

— Автоматы, — повторил Егор. Его голос не изменился, но я заметил, как сузились его глаза и как пальцы правой руки сжались в кулак и медленно разжались.

— Автоматы, — подтвердил Михалыч. — Калаши. Может, и что-то ещё. Хохлово взяли за пятнадцать минут. Приехали, постреляли в воздух, народ попрятался, они забрали что хотели и уехали. Мужика убили, потому что он палить начал. Остальных не тронули. В этот раз.

Михалыч потянулся к кружке с остывшим чаем. Его пальцы, узловатые и грязные, обхватили жесть так крепко, что костяшки побелели.

— Они ведь не просто грабили, — добавил он, понизив голос до хриплого шепота, — они смеялись. Тот парень, которого застрелили, он ведь на колени упал, просил за детей, а они ему в лицо плюнули перед тем, как курок спустить. В людях словно зверь проснулся, причем не благородный хищник, а какая-то падаль, радующаяся чужой боли.

Егор отошел от окна. Тень на стене качнулась, становясь огромной и угрожающей.

— У них есть лидер? — спросил он, глядя на Михалыча в упор.

— Говорят, есть какой-то тип по кличке Седой, — кивнул Михалыч, — бывший конвойный или что-то в этом роде. Знает порядок, знает, как людей строить. У него дисциплина железная. Никто без команды не дернется. Это и пугает больше всего. Это не банда мародеров, это маленькая армия, которая хочет жрать и греться.

— Если у них есть порядок, значит, они будут проводить разведку, — задумчиво потер подбородок Егор, — не попрутся всей толпой в незнакомое место. Сначала посмотрят, сколько нас, есть ли оружие, насколько мы злые.

Михалыч тяжело вздохнул. Его плечи поникли под тяжестью этой новости.

— Нас они уже срисовали, я уверен. Тот человек на холме неделю назад, помнишь? Я еще думал, что охотник из местных. Теперь понимаю, что он прикидывал, сколько дымов над крышами идет. Считал нас, как баранов перед убоем.

— Может быть.

— Да. Зима. Жрать нечего. Когда жрать нечего, люди перестают быть людьми. Ты это знаешь, сержант.

Егор знал. Я видел это по тому, как изменилось его лицо. Не выражение, а текстура. Кожа натянулась, как на барабане, и под ней проступили мышцы, скулы, желваки. Лицо человека, который перестал надеяться на лучшее и начал готовиться к худшему.

В тот вечер, после ухода Михалыча, Егор собрал всех мужчин деревни в нашем доме. Девять человек, включая нас с ним. Михалыч. Степан, мужчина из Электростали, крепкий, лет сорока пяти, бывший сварщик, с руками, которыми можно гнуть арматуру. Его сыновья, Костя и Лёша, восемнадцать и шестнадцать лет. Фёдор, местный, семидесятилетний, сухой, жилистый, охотник с пятидесятилетним стажем. Виктор, беженец, тихий мужик лет пятидесяти, бывший инженер, с мягкими руками и близорукими глазами за толстыми стёклами очков. И Пётр, ещё один местный, молчаливый, кряжистый, работавший когда-то лесником.

Девять мужчин в тёплой кухне, освещённой огнём из открытой печной дверцы. Пар от дыхания. Запах сырых валенок и сигарет.

— Значит, так, — начал Егор, стоя у стены, скрестив руки. — Все слышали про Хохлово. Двадцать километров от нас. Две-три деревни между. Если они идут по округе, мы следующие. Может, через неделю, может, через день. Может, не придут вообще. Но рассчитывать на это глупо.

— А на что рассчитывать? — спросил Виктор, и его голос, тихий, немного виноватый, как у человека, который сам понимает бессмысленность своего вопроса, прозвучал в тишине кухни неожиданно громко.

— На себя, — ответил Егор. — Военные в Коврове есть, но их мало, и они прикрывают город, а не деревни. Сюда помощь не придёт. Если придут те, кто сжёг Хохлово, мы должны их встретить.

— Встретить чем? — покачал головой Михалыч. — У нас три ружья. У них автоматы. Встретить. Ага.

— У них автоматы, — согласился Егор. — Но у нас территория. Мы знаем каждый угол, каждый забор, каждый сугроб. Они приедут по дороге, потому что по полю через сугробы машина не пройдёт. Дорога одна, с юга. Если мы контролируем дорогу, мы контролируем подход.

— А если они пешком? Через лес? — спросил Фёдор.

— По колено в снегу? По тридцатиградусному морозу? Можно. Но не группой в двадцать человек. Двое-трое, разведка, может быть. Основная масса поедет на машинах.

Егор достал из-за печи лист фанеры, на котором маркером нарисовал план деревни. Пятнадцать прямоугольников, обозначающих дома. Линия дороги, входящая с юга и уходящая на север. Лес с запада и востока. Поле на юге. Речка с севера.

— Дорога входит сюда, — ткнул он пальцем. — Между домами Валентины Петровны и Фёдора. Ширина проезда метров шесть. Если перегородить, машина не пройдёт.

— Чем перегородить? — спросил Степан.

— Деревья. Свалим две берёзы поперёк дороги, перед въездом. Засыплем снегом. Пока они будут разбираться, мы занимаем позиции.

— Позиции, — хмыкнул Михалыч. — С тремя ружьями. Против калашей.

— С тремя ружьями и преимуществом обороны. Стрелять будут трое. Фёдор, вы и я. Фёдор с карабином, у дороги, за сараем. Вы, Михалыч, с двустволкой, от дома Валентины Петровны. Я с ружьём, от нашего дома, с фланга.

— А остальные?

— Остальные, поддержка. Степан с топором, у забора. Костя и Лёша, на крышах, с кирпичами. Пётр, у северного выхода, следит, чтобы не обошли. Антон. Ты со мной.

— А я? — спросил Виктор.

— Вы, Виктор, в подвале. С женщинами и детьми.

Виктор не обиделся. Кивнул. Его руки, мягкие, инженерные, не предназначенные для того, что предстояло, лежали на коленях, и он смотрел на них, как будто извиняясь за их бесполезность.

— Женщины и дети прячутся в подвале нашего дома, — продолжил Егор. — Он самый глубокий, стены каменные, есть второй выход через погреб. Если что пойдёт не так, уходите через погреб и в лес, на север, к речке. Там по льду на ту сторону, и в лес. Точка сбора, охотничья избушка Фёдора. Фёдор, покажете дорогу.

— Покажу, — подтвердил Фёдор. — Завтра же и покажу. Всем.

— Хорошо. Завтра начинаем готовиться. Валим деревья. Распределяем позиции. Каждый учит свой сектор.

— Сектор, — повторил Михалыч. — Ты говоришь, как будто мы батальон.

— Нас девять мужиков, три ствола и десять топоров. Не батальон. Но если каждый будет на своём месте, шанс есть.

— А если их тридцать?

— Если тридцать, мы продержимся, пока женщины уйдут. Потом отходим сами. Задача не победить. Задача выжить.

Тишина. Печь потрескивала. Огонь бросал оранжевые тени на стены, и девять мужских лиц, освещённых этим огнём, как это не звучало бы пафосно, казались высеченными из камня. Разных пород, разных текстур, но одинаково неподвижных.

Степан поднял голову, его взгляд остановился на плане.

— А что, если они не остановятся у завала? — спросил он. — Если они просто спрыгнут с машин и начнут поливать из автоматов всё, что движется? Стены у нас деревянные, пуля шьет их насквозь.

— Для этого мы укрепим позиции, — ответил Егор, — завтра притащим мешки с песком из карьера, если он не промерз до основания. Обложим углы домов, создадим брустверы. Главное не стоять в полный рост.

— У меня есть идея насчет бутылок, — подал голос Виктор, — в гараже у Михалыча осталось немного бензина и отработка. Можем сделать зажигательные смеси. Не для того, чтобы сжечь машины, а чтобы создать световую завесу. Если перед ними будет стена огня, целиться им станет труднее.

Мужчины зашумели, обсуждая предложение. В этом шуме не было паники, только сухой расчет людей, которым нечего терять. Фёдор, старый охотник, выплюнул на пол окурок и вытер губы рукавом.

— Я свой карабин знаю, как свои пять пальцев. Со ста метров в глаз белке попаду. Но ночью, а если ещё метель, это все лотерея. Егор прав, надо их подпустить ближе. Чтобы каждый выстрел был в цель. У нас патронов кот наплакал. На затяжной бой не хватит.

Я смотрел на их лица, освещенные неровным пламенем печи, и видел, как в этих людях просыпается что-то первобытное. Виктор, который еще неделю назад рассуждал о чертежах и сопромате, теперь прикидывал пропорции горючей смеси. Степан проверял заточку своего топора, пробуя лезвие большим пальцем. Мы переставали быть беженцами и выживальщиками, мы превращались в гарнизон крепости, у которой не было имени.

— Мы не будем ждать их на улице, — продолжал Егор, — каждый дом станет точкой опоры. Если они прорвутся к центру деревни, мы будем бить из окон, из чердаков. Сделаем так, чтобы каждый шаг давался им кровью.

Он замолчал на пару секунд.

— Вопросы? — наконец спросил брат.

— У меня, — поднял руку Фёдор. — Собаки. У меня Полкан, у Петра Жучка. Привяжем на ночь у дороги. Они чужака за полкилометра учуют.

— Хорошо. Это хорошо. Привязывайте. Главное, чтобы не замёрзли.

— И ещё, — помедлил Фёдор. — Силки. Могу натянуть проволоку поперёк дороги, за деревьями. Низко, на уровне голени. В темноте не увидят. Споткнутся.

Егор посмотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Делайте.

На следующий день мы начали готовиться. Свалили две берёзы поперёк дороги, метрах в ста от первых домов. Деревья легли крест-накрест, образовав завал. Присыпали снегом, чтобы издалека выглядело как естественный бурелом. За завалом Фёдор натянул проволоку, три ряда, на высоте двадцати, сорока и шестидесяти сантиметров от земли. Проволоку присыпал снегом. Издалека незаметно.

Позиции определили чётко. Фёдор, лучший стрелок, с карабином, за поленницей у своего сарая, в тридцати метрах от завала. Прямой обстрел дороги. Михалыч, с двустволкой, от угла дома Валентины Петровны, с другой стороны дороги. Перекрёстный огонь. Егор, с ружьём, от нашего дома, чуть дальше, с фланга. Если пройдут мимо завала, попадут под его обстрел.

Степан и его сыновья заготовили кирпичи, выломав их из полуразрушенной печи в одном из пустых домов. Сложили на крыше сарая, рядом с позицией Фёдора. Не оружие, но с трёхметровой высоты кирпич в голову, аргумент серьёзный.

Пётр проверил северный выход, тропу через огороды к речке. Расчистил её, утоптал снег, отметил вешками в темноте. Если придётся отступать, каждая секунда на счету.

Я занимался подвалом. Спустился, осмотрел стены, потолок, пол. Каменная кладка, старая, но крепкая. Площадь, метров пятнадцать квадратных. Низкий потолок, так что приходилось пригибаться. Второй выход через погреб, узкий лаз, ведущий в сарай. Из сарая, через заднюю дверь, двор, потом огород, потом тропа к речке.

Я натаскал в подвал одеяла, воду, свечи. Положил нож у входа. Проверил, что лаз в погреб проходим. Пролез сам, вылез в сарае, вернулся. Нормально.

Ксюша смотрела, как я работаю. Стояла у лестницы в подвал и смотрела, и её глаза, голубые, серьёзные, следили за каждым моим движением.

Она спустилась ниже, и я почувствовал запах её волос, в который примешался аромат морозной хвои и мыла. В подвале было сыро, стены плакали холодными каплями, которые застывали на полу ледяными бугорками. Ксюша взяла одно из одеял и начала тщательно расправлять его на лавке, стараясь создать хоть какое-то подобие уюта в этом каменном мешке.

— Ты думаешь, они действительно придут? — тихо спросила она, не глядя на меня.

— Егор уверен в этом, — остановился я, опираясь на лопату, — а он редко ошибается в таких вещах. Лучше подготовиться и зря прождать, чем проснуться от того, что в доме чужие люди.

Ксюша выпрямилась. Её лицо в тусклом свете единственной свечи казалось восковым. Она подошла ближе и положила руку мне на грудь, туда, где под курткой быстро билось сердце.

— Я боюсь не за себя, Антон. Я боюсь за то, какими мы станем после этого. Мы ведь уже не те люди, что приехали сюда в октябре. Ты теперь постоянно сжимаешь кулаки. Этот холод, он не только на улице, он забирается внутрь.

— Мы просто хотим выжить, Ксюша. Это естественное желание.

— Выжить любой ценой? — грустно улыбнулась она. — Ладно. Я принесу из кухни сухари и теплую одежду для детей. Если придется сидеть здесь долго, нужно, чтобы им было чем заняться.

Я смотрел, как она поднимается по лестнице, и чувствовал, как внутри меня растет тяжелый ком. Она была права, мы менялись, становясь жестче, суше, равнодушнее к чужой боли, сосредоточившись только на своем маленьком круге света.

Вечером мы со Степаном таскали кирпичи, и каждый кирпич казался мне вехой на пути к окончательному превращению в солдата этой странной, нелепой войны. Мороз крепчал, и звезды на небе высыпали колючими искрами, холодными и безразличными к нашим земным заботам. Мы работали до тех пор, пока руки не перестали слушаться, а дыхание не начало вырываться из груди со свистом.

— Антон, — произнесла Ксения тем же вечером.

— Да?

— Ты будешь осторожен?

— Буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула. Потом занялась делами. Работала молча, сосредоточенно, и её руки, тонкие, с потрескавшейся от холода кожей, двигались быстро и точно.

Три дня мы готовились. Тренировались занимать позиции по тревоге. Егор засекал время, от момента, когда Полкан залаял, до момента, когда все на местах. Первый раз, двенадцать минут. Суета, путаница, столкновения в темноте. Второй раз, восемь минут. Третий, пять. Четвёртый, три с половиной.

— Три, — сказал Егор. — Нужно три минуты. Быстрее не получится. Значит, собаки должны дать нам хотя бы пять минут предупреждения.

Фёдор пообещал, что Полкан учует за десять минут. Старый пёс, дворняга с примесью овчарки, с рваным ухом и мутными глазами, обладал чутьём, которое Фёдор называл «звериным». «Полкан медведя за километр чуял. Человека, тем более».

Я спал урывками. Каждый шорох за окном поднимал меня, как пружину. Ветер в трубе, скрип дерева, хруст снега под лапой пробежавшего зайца, всё превращалось в сигнал тревоги, и я лежал, уставившись в потолок, слушая темноту, пока сердце не замедлялось и глаза не закрывались снова.

Ксюша рядом спала крепче. Или притворялась, что спит. Иногда, в темноте, я чувствовал, как её рука находит мою под одеялом и сжимает. Быстро, молча. Потом разжимает. Потом сжимает снова.

В ту последнюю ночь перед нападением сон не шел совсем. Я лежал, прислушиваясь к звукам дома, к тому, как потрескивают остывающие бревна стен, как где-то в углу скребется мышь, ищущая остатки тепла. Время тянулось томительно, превращаясь в густой кисель, в котором застревали все мысли. Я вспоминал нашу квартиру в городе, мягкий диван, свет торшера, шум машин за окном, и все это казалось картинками из чужой, давно забытой книги. Реальностью был только этот ледяной воздух, запах немытых тел и ожидание неизбежного.

Я встал, стараясь не разбудить Ксюшу, и подошел к окну. На стекле мороз нарисовал причудливые узоры, напоминающие папоротники или перья сказочных птиц. Я продышал небольшое пятнышко и прильнул к нему глазом. Деревня спала, утопая в сугробах, и только на окраине, у дороги, едва заметно двигалась тень дежурного. Это был Михалыч. Я узнал его по характерной походке и длинному карабину за плечом. Он остановился, посмотрел в сторону леса, и в его движении было много усталости.

Я вернулся в постель, но стоило мне закрыть глаза, как перед ними начали всплывать картины возможного будущего. Я видел горящие дома, слышал крики и грохот выстрелов. Страх был не резким, а каким-то тупым, ноющим. Он поселился где-то под ребрами и пульсировал в такт пульсу. Я пытался молиться, но слова не складывались в предложения, и я просто повторял про себя имена близких, словно заклинание, способное защитить их от пуль.

Они пришли на четвёртый день. Третье декабря, раннее утро, без четверти пять.

Полкан залаял первым. Не обычный лай, отрывистый, предупреждающий, а длинный, захлёбывающийся вой, который перешёл в рычание и снова в вой. Жучка подхватила, тонким, визгливым голосом. Два пса, в унисон, раздирая предрассветную тишину.

Я проснулся мгновенно. Не так, как просыпаешься от будильника, медленно, нехотя, выплывая из сна. А рывком, как будто кто-то дёрнул за верёвку, привязанную к позвоночнику. Тело село в кровати раньше, чем мозг осознал, что происходит. Рядом Ксюша, её глаза открыты, широко, и в темноте блестят белки.

— Антон…

— Тихо. Вставай. Одевайся. В подвал.

Через стенку голос Егора, низкий, командный:

— Подъём. По местам.

Три минуты. У нас три минуты.

Я натянул ватник, влез в валенки, схватил шапку. Ксюша рядом одевалась, быстро, молча, и её руки в темноте мелькали, как птицы. Таня за стеной, шуршание одежды, стук ботинок.

— В подвал, — повторил я. — Обе. Сейчас.

— Антон…

— Сейчас.

Я открыл дверь в коридор. Егор уже стоял у входа, одетый, с ружьём в руке. Его лицо в темноте, белое пятно с чёрными провалами глаз.

— Сколько? — спросил я.

— Не знаю. Полкан воет. Значит, много.

Таня и Ксюша прошли мимо нас к лестнице в подвал. Таня молча, сосредоточенно, как на тренировке. Ксюша остановилась на секунду, повернулась ко мне. Её лицо, бледное, напряжённое, с поджатыми губами. Она протянула руку, коснулась моей щеки, быстро, одним движением. Потом развернулась и ушла вниз.

Дверь подвала закрылась. Я задвинул засов.

Вышли на крыльцо. Мороз ударил в лицо, как кулак. Тридцать два градуса, по ощущениям, все сорок. Снег скрипел под ногами, жёсткий, утрамбованный. Небо тёмное, без луны, без звёзд, глухое, как потолок тоннеля. Только на востоке, у самого горизонта, еле заметная серая полоска рассвета.

Полкан надрывался. Его вой разносился по деревне, отражаясь от домов, от леса, от поля. К нему примешивался лай Жучки, тоньше, выше. Два голоса в темноте, два сигнала тревоги.

— По местам, — бросил Егор и шагнул с крыльца.

Я побежал за ним. Снег под ногами, белый, скрипучий. Забор. Калитка. Двор Валентины Петровны. Дальше, к нашей позиции.

Егор занял место за углом нашего дома, у поленницы. Присел на одно колено, положил ружьё на верхний ряд поленьев. Ствол смотрел на дорогу, в сторону завала.

Я присел рядом, за поленницей. Без оружия. В руках топор, тяжёлый, плотницкий, который я схватил у крыльца. Не оружие. Инструмент. Но в руке ощущался увесисто, надёжно, и рукоять, обмотанная бечевой, не скользила в мокрых от пота ладонях.

Глаза привыкали к темноте. Медленно, нехотя, зрачки расширялись, и из чёрного месива проступали контуры. Крыши домов, заборы, деревья, снежные холмы. Дорога, уходящая на юг, к завалу. За завалом, поле. За полем, лес, тёмная стена на фоне серого неба.

И на этой стене, на фоне леса, движение. Не видимое, скорее, угадываемое. Что-то перемещалось в темноте, что-то живое, многоногое, многоголовое.

Потом звук. Мотор. Натужный рёв дизеля, пробивающегося через снег. Тяжёлый, хриплый, перемежающийся скрежетом и лязгом. И второй мотор, тоньше, легче.

— Два, — прошептал Егор. — Две машины.

Звуки приближались. Свет фар. Сначала отблеск, расплывчатое свечение, мечущееся по верхушкам деревьев. Потом лучи, жёлтые, мутные, пробивающие темноту, как два пальца, шарящих по земле. Машины шли по дороге, медленно, тяжело, и снег хрустел под колёсами, как битое стекло.

Первая машина, грузовик. Военный, камуфлированный, с тентом. Краденый, наверное, или брошенный, или отнятый. За ним легковая, внедорожник, тёмный, с включёнными фарами. Обе двигались медленно, километров десять в час, и свет фар скользил по снегу, по деревьям, по заборам, как прожектор.

Грузовик добрался до завала и остановился. Фары упёрлись в переплетение стволов, засыпанных снегом. Мотор продолжал работать, выплёвывая клубы белого пара из выхлопной трубы.

Секунда. Две. Три.

Дверь грузовика открылась. Кто-то вылез, тяжело спрыгнув на снег. Силуэт, тёмный, громоздкий, в объёмной куртке. За ним второй. Третий. Из кузова послышались голоса, приглушённые, матерные.

— Чё за хрень?

Голос, хриплый, грубый, прорезал тишину.

— Деревья, что ли?

— Бурелом.

— Какой бурелом, тут берёзы через дорогу лежат. Кто-то свалил.

— Да ладно, ветром повалило. Тащи пилу.

— Нет у нас пилы.

— Тогда обходи.

Из кузова начали спрыгивать. Я считал. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Ещё двое из внедорожника. Итого, девять. Или десять, если кто-то остался за рулём.

Десять человек. Против наших девяти. Но у них автоматы. Я видел контуры оружия, угловатые силуэты на фоне света фар. АК-74, похоже. Может, другие, в темноте не разобрать. Главное, автоматическое. Против наших трёх охотничьих стволов.

Они столпились у завала, переговариваясь. Один полез через стволы, перекинул ногу, оседлал берёзу, как коня. Замер.

— Проволока, — сказал он. — Тут проволока натянута.

Тишина. Потом другой голос, тише, злее:

— Засада. Нас ждут.

Мгновение. Всё изменилось в одно мгновение. Фигуры у завала перестали быть толпой и стали группой. Рассыпались, пригнулись, оружие поднялось. Движения быстрые, привычные. Не новички. Люди, которые знали, что делать, когда чуют ловушку.

— Фёдор, — прошептал Егор. — Давай.

Фёдор услышал. Или решил сам. Карабин выстрелил. Звук, сухой, хлёсткий, расколол тишину пополам и покатился эхом по деревне, по полю, по лесу. Вспышка от ствола, оранжевый цветок, распустившийся и погасший.

Человек на берёзе дёрнулся и упал. Не назад, а вперёд, через ствол, лицом в снег. Тело ударилось глухо, и снежная пыль поднялась облачком.

Крик. Мат. Очередь из автомата, длинная, захлёбывающаяся, веером по деревне. Пули защёлкали по стенам, по заборам, по поленницам. Я вжался в снег за поленницей и почувствовал, как щепки от поленьев посыпались мне на спину.

— Лежать!

Голос Егора, резкий, командный.

— Голову вниз!

Михалыч ответил со своей позиции. Двустволка грохнула, двумя стволами, и звук оказался совсем другим, чем у карабина. Низкий, утробный, как удар кувалды. Картечь ударила по грузовику, и я услышал, как лопнуло стекло, как металл загудел от попаданий.

Ответный огонь. Очередь, ещё одна, ещё. Трассеры прочертили темноту, красные линии, ломающиеся о стены и рикошетящие в небо. Пули свистели над головой, тонко, злобно, как осы, и каждый свист заканчивался ударом, глухим или звонким, в зависимости от того, во что попадал.

Егор поднялся на колено и выстрелил. Ружьё дёрнулось, приклад ударил в плечо, гильза звякнула о замёрзшую землю. Перезарядил. Выстрелил снова.

Я лежал за поленницей и чувствовал, как холод снега пробирается сквозь ватник, сквозь свитер, сквозь майку, добирается до кожи. Топор в руке. Бесполезный топор против автоматов. Зачем я его взял? Что я буду с ним делать?

Стрельба стихла на несколько секунд. Потом возобновилась, но реже, прицельнее. Одиночные выстрелы. Они перестали палить веером и стали бить по позициям. Пуля ударила в полено над моей головой, и кора брызнула мне в лицо. Я откатился вправо, прижался к стене дома.

— Обходят, — крикнул Егор. — Слева, через двор!

Я повернул голову. Слева, за забором Валентины Петровны, мелькнули тени. Две фигуры, перебегающие от укрытия к укрытию. Они шли в обход, пытаясь зайти нам во фланг.

— Степан! — разнёсся голос Егора.

Степан выскочил из-за сарая, как медведь из берлоги. Его огромное тело, закутанное в тулуп, метнулось к забору. В руках, не топор. Лом. Стальной лом, который он раздобыл где-то при подготовке. Он перемахнул через забор, одним движением, как будто забор сантиметров двадцать, а не метр с лишним.

Звук удара. Глухой, мясной. Крик, короткий, оборвавшийся. Ещё один удар. Тишина.

Степан появился из-за забора, тяжело дыша. Лом в его руке потемнел. Он посмотрел на Егора, кивнул. Вернулся на позицию.

Стрельба продолжалась. Фёдор стрелял из-за поленницы, методично, одиночными, как на охоте. Каждый выстрел, пауза, перезарядка. Каждый выстрел, цель. Я слышал, как пули его карабина щёлкали по металлу грузовика, по деревьям, по снегу. Попадал ли он, я не знал. Темнота и расстояние превращали бой в хаос звуков. Выстрелы, крики, свист пуль, скрежет, треск.

Потом с крыши сарая полетели кирпичи. Костя и Лёша, сыновья Степана, швыряли их вниз, в темноту, и кирпичи ударялись о снег, о дерево, о что-то мягкое. Один раз послышался вскрик, и я понял, что попали.

Ответная очередь по крыше. Пули пробили шифер, и я слышал, как осколки посыпались внутри сарая. Лёша вскрикнул.

— Лёша! — раздался голос Степана, рвущийся.

— Нормально! Руку задело!

— Вниз! Оба вниз!

Парни скатились с крыши. Лёша зажимал левое предплечье, и между его пальцами проступало тёмное. Костя тащил его за собой, пригибаясь.

Егор выстрелил. Перезарядил. Выстрелил.

— Егор, — подполз я к нему. — Что делать?

Он посмотрел на меня. Его лицо, освещённое отблесками выстрелов, казалось высеченным из льда. Белое, неподвижное, с горящими глазами.

— Держи фланг. Если полезут через двор, не пускай. Топором, руками, чем угодно.

Я кивнул. Отполз обратно к стене. Встал на колено. Топор в руке. Руки дрожали, и я сжал рукоять сильнее, до боли в пальцах, и дрожь утихла. Не исчезла, а перешла внутрь, в живот, в грудь, в горло.

Я смотрел в темноту двора и ждал.

Время остановилось. Или растянулось, как резина. Каждая секунда длилась час. Звуки приходили издалека, как сквозь вату. Выстрелы, крики, лай Полкана, который продолжал надрываться где-то у дороги.

Потом во дворе появилась тень. Тёмная фигура, перебегающая от дерева к сараю. Низко пригнувшись, автомат прижат к груди.

Моё тело среагировало раньше мозга. Я встал из-за угла дома и шагнул навстречу. Тень повернулась. Я увидел лицо, белое пятно в темноте, раскрытый рот, блеск глаз. Автомат дёрнулся, поднимаясь.

Я ударил.

Топор описал дугу и вошёл в плечо. Не в голову, не в грудь, в плечо. Хруст кости, тихое бульканье, которое собиралось перерасти в вопль.

Лезвие вошло глубоко, рассекая ватник и дробя ключицу, и я почувствовал это сопротивление кости всем телом, от кончиков пальцев до самого позвоночника. Человек передо мной издал странный звук. Не крик, а скорее свистящий выдох, и его автомат выпал из рук, исчезая в рыхлом снегу. Вблизи он пах табаком, чесноком и потом. Его лицо, искаженное гримасой боли, оказалось совсем молодым, почти детским, и это осознание ударило меня сильнее, чем если бы он выстрелил в упор.

Второй удар я наносил уже не рассуждая, повинуясь какому-то древнему инстинкту выживания, который требовал довести дело до конца. Тяжелая сталь опустилась на его голову, и звук лопнувшего черепа напомнил мне хруст перезревшего арбуза. Я не отвел глаз. Я смотрел, как он оседает, как его ноги сучат по снегу в последней конвульсии, оставляя глубокие борозды. Кровь была горячей. Я прекрасно видел, как над ней поднимается пар в морозном воздухе, окрашивая белый наст в жуткий, пульсирующий багровый цвет.

Я замер, стоя над ним, и мир вокруг перестал существовать. Не было стрельбы, не было Егора, не было деревни. Был только я, этот мертвец и тяжесть топора в моей руке, который вдруг стал непомерно тяжелым. Мое сознание зафиксировало каждую мелочь. Оторванную пуговицу на его куртке, грязную полоску кожи на шее, блеск металла автомата в сугробе. Я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно сломалось, какая-то тонкая перегородка, отделявшая цивилизованного человека от существа, способного на убийство.

— Антон, забирай автомат! — пробился крик Егора сквозь пелену в моей голове, возвращая меня в реальность.

Я нагнулся, мои пальцы коснулись еще теплой руки убитого, и я резко отдернул их, словно обжегся. Затем, пересилив тошноту, я схватил холодный металл оружия. Автомат оказался скользким от крови, и я вытер его о подол куртки убитого, не осознавая, что делаю. В этот момент я почувствовал не раскаяние, а странную, ледяную пустоту. Этот человек пришел, чтобы убить нас, чтобы забрать наш хлеб и наше тепло, и я просто устранил препятствие. Так мыслил зверь, и этот зверь теперь жил внутри меня, ухмыляясь из темноты.

— Сюда! — протянул руку Егор. Я перебросил ему автомат. Он поймал, передёрнул затвор, присел за поленницу.

Теперь у нас четыре ствола. И один из них автоматический.

Егор открыл огонь. Не очередями, одиночными, каждый выстрел прицельный. Автомат стучал коротко, сухо, и от каждого выстрела дёргался, как живой. Брат прижимал его к поленнице и стрелял, стрелял, стрелял.

У завала закричали. Не от боли, от ярости. Голоса, несколько, перекрикивающие друг друга. Потом мотор грузовика взревел, и фары, те, что ещё горели, качнулись назад. Грузовик пятился. Задние колёса буксовали в снегу, выбрасывая комья. Внедорожник завёлся тоже, развернулся, едва не завалившись в канаву.

Они уходили.

Фёдор выстрелил ещё раз. Карабин сухо щёлкнул, и я услышал, как пуля ударила в борт грузовика, звонко, как колокол. Грузовик взревел и покатился прочь, набирая скорость. Внедорожник за ним. Фары метались по снегу, по деревьям, по полю. Потом удалились, потом превратились в точки, потом погасли.

Тишина.

Не сразу. Сначала ещё заливался Полкан, захлёбываясь лаем. Потом и он замолк. Тишина навалилась, оглушающая, плотная, как вата. В ней, как в воде, тонули все звуки. Хруст снега, тяжёлое дыхание.

Я опустил топор. Руки тряслись. Не дрожали, а именно тряслись, крупно, неконтролируемо. Я положил топор на снег и сжал кулаки. Разжал. Сжал. Тряска не унималась.

— Антон.

Голос Егора.

— Ты цел?

— Цел.

— Иди сюда.

Я подошёл. Егор стоял у поленницы, автомат в руках, ствол направлен в землю. Его лицо не изменилось. Та же маска, тот же лёд. Только руки, заметил я, чуть подрагивали на цевье. Чуть. Едва заметно.

— Все целы? — крикнул он в темноту.

— Цел, — отозвался Михалыч.

— Цел, — Фёдор.

— Цел, — Пётр, с северной стороны.

— Лёшку зацепило, — послышался голос Степана. — Рука. Кость цела, мясо. Перевяжем.

— Остальные?

Тишина. Все отозвались.

— Женщины, — произнёс я. — Надо сказать.

— Иди. Скажи, что можно выходить.

Я побежал к дому. Открыл дверь. Коридор. Лестница в подвал. Отодвинул засов, спустился.

Свечи горели. Жёлтый свет мерцал на каменных стенах, на лицах женщин, на детских глазах. Ксюша сидела у дальней стены, обняв дочку Фёдора, десятилетнюю Настю. Таня рядом, прямая, бледная, с нераспечатанной бутылкой воды в руках. Валентина Петровна стояла у входа с двустволкой, которую ей оставил Михалыч перед тем, как занять позицию. Жена Степана, Марина, обнимала жену Виктора, обе тряслись.

Ксюша увидела меня и вскочила. Настя отпустила её и прижалась к стене.

— Всё, — сказал я. — Уехали. Можно выходить.

Ксюша подошла ко мне. Посмотрела в глаза. Потом перевела взгляд на мои руки. Я посмотрел тоже. На правой ладони, на костяшках, кровь. Не моя. Того человека, которого я ударил топором. Кровь замёрзла и потемнела, и казалась ржавчиной.

Ксюша взяла мою руку. Сжала. Потом поцеловала меня. Молча.

Я стоял и чувствовал её губы, тёплые, мягкие, живые. И тряска прошла. Просто прошла, как будто кто-то выключил рубильник. Руки успокоились. Дыхание выровнялось. Мир, который качался и плыл последние двадцать минут, встал на место.

Мы поднялись наверх. Вышли во двор. Рассвет наступал, медленный, серый, как все рассветы последних недель. Снег на дворе истоптан, изрыт, перемешан с землёй. У стены дома лежал человек, которого я убил. Лежал на боку. Рядом стоял Степан и смотрел на него сверху вниз.

У завала обнаружились ещё двое. Один лежал неподвижно, лицом в снег, на том месте, где упал после первого выстрела Фёдора. Второй сидел, привалившись к берёзе, и зажимал бедро. Кровь пропитала снег вокруг него, и красное пятно расползалось, яркое, неправильное на белом.

За забором Валентины Петровны, там, куда перемахнул Степан, ещё двое. Один неподвижен. Второй дышал, но не двигался. Лом Степана оставил след, который я не стал разглядывать.

Итого пятеро. Трое убитых, двое раненых. Остальные уехали. Сколько их осталось в грузовике и внедорожнике, шестеро, семеро, мы не знали.

Михалыч обошёл позиции и вернулся к нам. Его лицо, красное от мороза, перекошенное.

— Фёдора зацепило, — сообщил он. — В бок. Неглубоко, рикошет, но кровит.

Фёдор сидел у своей поленницы и зажимал левый бок рукой. Его лицо, тёмное, морщинистое, выражало скорее раздражение, чем боль. Как будто он порезался при колке дров и злился на собственную неловкость.

— Царапина, — проворчал он. — Не лезьте. Сам перевяжу.

Марина, жена Степана, бывшая медсестра, перевязала и Фёдора, и Лёшу, и раненых нападавших. Раненых перетащили в пустой дом, привязали к кроватям и оставили. Не из жалости. Из расчёта. Мёртвые не говорят. Живые, да.

Егор допросил раненого с перебитым плечом, того, которого ударили ломом. Мужчина лет тридцати, худой, с наколками на пальцах и бегающими глазами. Говорил сбивчиво, захлёбываясь словами и матом. Группа, человек двадцать пять. Да, из ковровской колонии. Да, оружие со склада охраны. Да, Хохлово они. И ещё две деревни до этого. Жрать нечего. Холодно. Бабы нужны. Нормальная жизнь нужна. А какая нормальная жизнь в лесу, без еды, без тепла?

Егор слушал, не перебивая. Потом встал и вышел. У крыльца остановился, посмотрел на небо. Серое, низкое, беспросветное.

— Вернутся? — спросил я.

— Может. Может, нет. Мы им крепко дали. Потеряли пятерых, это четверть состава. Если умные, уйдут искать легче добычу. Если злые, вернутся. С подкреплением.

— И что тогда?

— Тогда будем решать. Может, стоит самим ехать в Ковров, поговорить с военными. Может, организовать оборону серьёзнее. Может, уйти.

— Куда?

— Куда-нибудь. Туда, где безопаснее.

Он помолчал. Потом посмотрел на меня, и в его глазах, впервые за всё время, я увидел не командира, не сержанта, не лидера. Брата. Старшего брата, который устал и хочет спать, и не может, потому что должен стоять на ногах ради тех, кто за ним.

— Антон, — произнёс он. — Ты хорошо сработал.

— Я убил человека топором.

— Да. И он мёртв. Но мы живы. Это хорошо.

Я не ответил. Посмотрел на свои руки. Кровь на костяшках. Чужая кровь. Я поднёс руки к снегу и вытер. Снег стал розовым. Я набрал ещё снега и тёр, тёр, пока руки не покраснели от холода.

Потом пошёл в дом.

В кухне Таня кипятила воду. Печь гудела, и тепло от неё обнимало, как живое существо. Ксюша сидела у стола и смотрела в окно, на серый рассвет, на истоптанный двор, на следы крови на снегу.

Я сел рядом. Она повернулась ко мне. Её голубые глаза, уставшие, покрасневшие, смотрели прямо, без вопросов, без слов.

Я обнял её. Просто обнял, прижал к себе, и она уткнулась лицом мне в шею, и её дыхание грело кожу, тёплое, ровное.

За окном Егор разговаривал с Михалычем и Степаном. Фёдор, перевязанный, курил у поленницы. Костя помогал Лёше перемотать повязку на руке. Пётр обходил периметр, проверяя следы. Валентина Петровна загоняла кур, которые разбежались от стрельбы, и её ворчание разносилось по деревне, привычное, нормальное, живое.

Деревня выстояла. Девять мужчин, три ствола, один лом и один топор. Против автоматов, против темноты, против холода, против людей, которые перестали быть людьми.

Выстояли. Не победили. Выстояли. Разница есть, и она важна. Победа означает конец. Выстоять означает продолжение. Мы продолжали. Завтра, послезавтра, через неделю. Каждый день, заново, как в первый раз.

День разгорался, если можно было назвать этим словом тусклое серое свечение, едва пробивающееся сквозь плотную пелену облаков. Жизнь в Сосновке входила в свое привычное, замедленное русло. Остальные женщины начали выходить из подвалов. Их лица были бледными, но в движениях уже не было той паники, что охватила их утром. Кто-то принялся латать простреленный забор, кто-то чистил снег, скрывая следы ночного кошмара. Мы продолжали существовать, запертые в этом ледяном пространстве, между лесом и дорогой, между прошлым и будущим. И пока в печи трещали дрова, а в кружках дымился кипяток, мы верили, что этот рубеж — не последний, который нам суждено удержать. Мы стали частью этого зимнего пейзажа, такими же твердыми и холодными, как лед на речке, и в этой твердости была наша единственная победа.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

ЖИВЫЕ.

Прошла почти неделя. Шесть дней, если считать по зарубкам, которые Фёдор делал на дверном косяке своего дома каждое утро, выходя на крыльцо. Старая привычка, охотничья, отмечать дни, чтобы не потерять счёт времени, когда календарей нет, а небо одинаково серое с утра до вечера.

Следы боя на снегу замело за двое суток. Ветер нагнал свежего снега, белого, сухого, и он лёг на кровь, на копоть, на стреляные гильзы, как простыня на грязное бельё. Спрятал, но не убрал. Под снегом всё осталось, и я знал это, и когда проходил мимо поленницы, где лежал за ночь боя, непроизвольно опускал взгляд, как будто мог увидеть сквозь белое, красное.

Раненых увезли на третий день. Михалыч запряг лошадь и отвёз их в Ковров, в военный госпиталь, который, по слухам, развернули в здании бывшей школы. Вернулся к вечеру, но с мешком муки и десятком банок тушёнки, которые выменял у интенданта за информацию о банде.

Жизнь в деревне тянулась по-прежнему, неспешно, монотонно, как течение той безымянной речки, что петляла за огородами. Утро: подъём, печь, вода из колодца, завтрак. День: дрова, хозяйство, дежурство. Вечер: ужин, разговоры, сон. Круг, замкнутый, непрерывный, день за днём, без выходных, без праздников, без пауз. Время измерялось не часами, а задачами. Наколоть дров, натаскать воды, проверить силки, покормить кур.

Егор продолжал укреплять деревню. После боя его авторитет среди местных и беженцев вырос до уровня, который он сам, кажется, не замечал. К нему приходили советоваться, спрашивать, просить. Михалыч, Степан, Фёдор, все обращались к нему «сержант», и в этом обращении не чувствовалось иронии. Только уважение. Егор принимал его спокойно, как принимал всё. Работу, холод, ответственность. Без благодарности, без гордости. Просто делал то, что нужно.

Таня работала с Валентиной Петровной. Они возились с запасами, пересчитывали, распределяли, растягивали. Муки хватит до середины января, если печь хлеб через день. Тушёнки, до конца декабря. Картошки, которую Фёдор хранил в погребе, до февраля. Дальше, неизвестность. Как и всё остальное.

Ксюша помогала всем. Носила воду, убирала снег, кормила кур, топила печь. Её ступня зажила полностью, и она ходила уверенно, быстро, и я иногда ловил себя на том, что слежу за ней взглядом, когда она пересекает двор, и мне нравится, как она двигается. Легко, прямо, с той особенной грацией, которая появляется у людей, прошедших через что-то тяжёлое.

По вечерам мы сидели на кухне, все четверо, и разговаривали. Или молчали. Молчание нас не тяготило. Мы научились молчать вместе, и это умение, приобретённое в тоннелях, в коллекторах, в темноте, оказалось ценнее многих слов.

На шестой день после боя, ближе к вечеру, приехал кум Фермера.

Фермер, Геннадий Иванович, тот самый, у которого Михалыч одалживал лошадь, жил в деревне Берёзовка, в семи километрах к югу. Крепкий мужик, пятидесяти с лишним лет, державший хозяйство. Три коровы, десяток кур, огород. Его кум, Сергей, рослый, рыжебородый, в потёртом армейском бушлате, приехал на лошади, привязал её у колодца и вошёл к Михалычу.

Через полчаса Михалыч пришёл к нам.

— Новости, — произнёс он, садясь за стол. — Хорошие, для разнообразия.

Мы ждали.

— Военные взяли Ковров. Не «взяли», конечно, город и так их, но, в общем, навели порядок. Подошла колонна из Нижнего Новгорода, рота мотострелков и сводный отряд полиции. Развернули комендатуру, ввели комендантский час, начали патрулировать окрестности.

— А банда? — спросил Егор.

— Банду разбили. Накрыли их на базе, в каком-то лесном посёлке. Автоматчики, бронетранспортёр, всё серьёзно. Тех, кто сопротивлялся, положили на месте. Остальных арестовали. Человек двенадцать, говорит Сергей. Потом ещё несколько дней прочёсывали окрестности, вылавливали тех, кто разбежался. Добили, в общем.

Я почувствовал, как что-то отпустило внутри. Не расслабление, нет. Скорее, ослабление давления, которое я носил в себе с ночи боя, даже не осознавая его. Давление страха, что они вернутся. Что приедут снова, ночью, с автоматами, и в этот раз нас будет недостаточно, чтобы их остановить.

— Значит, не приедут, — произнёс я.

— Значит, не приедут, — подтвердил Михалыч. — Некому приезжать.

Вечером мы обсуждали новости. Сидели на кухне, впятером. Егор, Таня, Ксюша, я и Михалыч. Печь гудела. За окном темнело, и сумерки, короткие, декабрьские, сгущались быстро, как акварельная краска в воде.

— Ситуация складывается не такой уж и плохой, — произнёс Егор, и я впервые за недели услышал в его голосе что-то, похожее на облегчение.

Не радость, нет. Егор не радовался. Просто чуть ослабил хватку, которой держал себя.

— Банды больше нет. Военные рядом. Зиму переживём.

— Переживём, — согласился Михалыч. — Если дров хватит. И если мороз не усилится.

— Дров заготовим. А мороз, что мороз. Деды наши и не такое видели.

— Деды наши ядерной зимы не видели, — заметил Михалыч.

Егор не ответил. Только посмотрел в окно, на серое небо, на деревья, на снег, и промолчал.

Ксюша сидела рядом со мной. Её рука лежала на моём колене, тёплая, лёгкая. Она слушала молча, как слушала всегда. Внимательно, не перебивая, впитывая. За эти недели я узнал о ней многое. Что она из Новосибирска, что мать растила её одна, так как отец бросил, что она поступила в РЭУ со второй попытки, что подрабатывала, чтобы платить за общежитие. И что улыбается она уголками губ, чуть-чуть, едва заметно, и эта улыбка означает больше, чем любые слова.

О том, что между нами, мы по-прежнему не говорили. Не потому что боялись. Просто не нуждались. Она спала рядом со мной каждую ночь, и утром, открывая глаза, я видел её лицо на подушке, и пшеничные волосы, разметавшиеся по ткани, и её дыхание, ровное, тёплое. Этого вполне хватало.

* *

На следующий день, около полудня, в деревню въехал УАЗ. Защитного цвета, с военными номерами и антенной на крыше. Остановился у дома Михалыча, и из него вышли двое. Офицер, лейтенант, молодой, лет двадцати пяти, с обветренным лицом и спокойными карими глазами, и сержант, постарше, плечистый, с автоматом на ремне.

Михалыч вышел к ним, за ним Егор, за ним я. Мы стояли у калитки, и лейтенант смотрел на нас, оценивая, быстро, цепко. Правда, потом представился:

— Лейтенант Сазонов. Сводная комендантская рота, Ковровский гарнизон. Объезжаем населённые пункты. Регистрация, оценка обстановки, информирование.

— Егор, — брат протянул руку. — Мы из Москвы. Здесь с конца октября.

Сазонов пожал руку. Крепко, по-деловому.

— Слышал про вашу деревню. Говорят, вы тут банду встретили.

— Встретили.

— И отбились?

— Отбились.

Сазонов кивнул. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на задумчивость.

Мы пригласили их в дом. Таня поставила чайник. Сели за стол, и Сазонов, отогревая руки кружкой, заговорил.

— Обстановка в регионе стабилизируется. Ковровский гарнизон усилен, подошли подразделения из Нижнего и Иванова. Комендатура работает. Продовольственные склады взяты под охрану. Начали организовывать централизованное снабжение, но пока не хватает транспорта. Бензин на вес золота.

— А по стране? — спросил Егор.

— По стране… — помедлил Сазонов. — Сложно. Центральное управление перенесено в Нижний Новгород. Военное положение на всей территории. Связь спутниковая, обрывочная. Радиосвязь восстанавливается, но медленно. Электростанции, которые уцелели, работают в аварийном режиме. Газоснабжение прервано частично, магистральные трубопроводы повреждены в нескольких местах. С востока, из Сибири, идут колонны с топливом и продовольствием, но расстояния огромные, дороги разбиты.

Он отпил чай. Продолжил:

— Владимирская область в относительно хорошем состоянии. Прямых ударов не получили. Радиационный фон повышен, но в пределах допустимого, тридцать-сорок микрорентген. К весне должен снизиться до нормы. Основные проблемы, это продовольствие, топливо, медикаменты. И люди. Беженцы из Москвы, из Подмосковья. Десятки тысяч. Размещаем, где можем. Школы, клубы, санатории. Не хватает всего.

— А Москва? — спросил я.

Сазонов посмотрел на меня. Потом в стол.

— Москва, зона отчуждения. Радиус тридцать километров от эпицентров. Фон в центре всё ещё несколько рентген в час. Смертельно. На окраинах, ближе к МКАД, можно находиться ограниченное время, но жить нельзя. Разрушения в центре тотальные. На окраинах, частичные, зависит от направления ударной волны. Северо-восток пострадал меньше всего, юго-запад, сильнее.

Он помолчал. Потом добавил, тише:

— Но в метро живут люди. Тысячи. На станциях глубокого заложения организованы убежища. Доставляют продовольствие, воду. Выводят понемногу, партиями. Долгий процесс.

«Жила, — подумал я. — Крот. Они сейчас там, внизу, в тех самых тоннелях, по которым мы шли. Ведут людей через затопленные участки, через завалы, через узкие коллекторы. Проверяют фон. Обходят „горячие“ зоны. Считают шаги».

— Медики? — спросила Таня.

— Фельдшерский пункт в Коврове. Раз в неделю выезд по деревням. Если что-то серьёзное, то доставляйте в город. Хирург есть, терапевт есть. Лекарств мало, но основные антибиотики и перевязочный материал имеются.

— Связь? — спросил Михалыч.

— Радиосвязь. Коротковолновая. Установим ретранслятор в вашем районе в течение двух-трёх недель. Пока, если срочное, посыльным в Ковров. Или к нам на заставу, мы в Берёзовке, семь километров.

— А насчёт безопасности? — спросил Егор.

Сазонов выпрямился.

— Комендатура обеспечивает патрулирование. Маршруты установлены, Сосновка включена. Раз в двое-трое суток проезд патруля. Если что-то происходит, то посыльным к нам. Мы приедем.

Он помедлил.

— Но оборону деревни не снимайте. Мы контролируем основные дороги, а лесные тропы, нет.

— Понял, — кивнул Егор.

Сазонов допил чай, поднялся. Его сержант, молчавший всё время, тоже встал.

— Мы дальше, по маршруту. В Дубки, потом в Петрово. Если нужно что-то передать, напишите, отвезём.

— Спасибо, лейтенант, — произнёс Егор.

Они пожали руки. Сазонов кивнул нам, сел в УАЗ. Мотор завёлся, машина развернулась и уехала по дороге на юг, оставляя на снегу глубокие колеи.

Мы стояли у калитки и смотрели, как удаляются красные огоньки задних фонарей. Потом огоньки скрылись за поворотом, и осталась только дорога, пустая, белая, уходящая к горизонту.

— Нормальные ребята, — произнёс Михалыч.

— Нормальные, — согласился Егор.

* *

Вечером я сидел на крыльце. Один. Закутавшись в ватник, в шапке, в валенках. Мороз стоял ровный, двадцать пять, и воздух казался стеклянным, неподвижным, звенящим. Каждый звук разносился далеко. Скрип двери у Фёдора, лай Полкана, стук топора, Степан колол дрова во дворе. Обычные звуки деревенской жизни. Жизни.

Я думал. О том, что произошло. Обо всём, что произошло с той ночи, когда мы спустились в вентшахту на Чистопрудном бульваре. Казалось, прошли годы. На самом деле, чуть больше двух месяцев. Два месяца, в которые уместилось больше, чем в предыдущие девятнадцать лет моей жизни.

Я думал о станциях. О «Чистых прудах», с их тысячей людей, с Мартыновым, который остался. О «Красносельской», тёмной, пустой, с горсткой теней у стен. О «Черкизовской», с Анатолием и его семьёй. О коллекторах, по которым мы шли, о мозаике из смальты в замурованном помещении, о газете «Правда» от четвёртого ноября 1962 года. О тех, кто строил эти тоннели, эти бункеры, эти станции. Они строили на случай, который не должен случиться. Но, к сожалению он случился. И их работа спасла тысячи жизней, включая мою.

Я думал о Жиле. О Кроте. Прямо сейчас, в эту минуту, они где-то под землёй. В тех самых коллекторах, в тех самых тоннелях. Ведут людей. Светят фонарями в темноту. Проверяют фон. Считают шаги. Жила со своим равнодушным пожатием плеч и серыми глазами, которые видели больше, чем большинство людей увидит за всю жизнь. Крот, молчаливый, как бетон, надёжный, как скоба, вмурованная в стену вентшахты. Они вернулись туда, откуда мы ушли. Не потому что им приказали. Потому что так решили. Потому что их жизнь, под землёй.

А мы, здесь. На поверхности. В деревне Сосновка, Ковровский район. Четверо. Егор, Таня, Ксюша и я. Плюс Михалыч, Фёдор, Степан с семьёй, Пётр, Валентина Петровна, Виктор и остальные. Маленькая община, сшитая из лоскутов. Местные и приезжие, старые и молодые, крепкие и слабые. Сшитая наспех, кривыми стежками, но держащаяся.

Я думал о войне. О той, которая случилась, и о той, которая продолжалась. Ядерные удары длились минуты. Последствия растянутся на десятилетия. Радиация. Ядерная зима. Голод. Болезни. Распад привычного мира и медленное, мучительное строительство нового. Мы, все мы, от Сосновки до Нижнего Новгорода, от Коврова до Владимира, стояли в начале этого строительства и не представляли, что получится в итоге.

Кто нажал кнопку? Кто отдал приказ? Я не знал. И, честно говоря, мне казалось, что это не имело значения. Не потому что виновные не должны ответить. А потому что вопрос «кто?» ничего не менял в вопросе «что дальше?». Москва разрушена. Питер разрушен. Нью-Йорк разрушен. Мир, каким мы его знали, кончился. Новый ещё не начался. Между ними, мы. Посередине. В промежутке.

Дверь за спиной скрипнула. Ксюша вышла на крыльцо, закутанная в мою куртку. Та самая куртка, с «Чистых прудов». Потрёпанная, заштопанная, с пятнами бетонной пыли, которые так и не отстирались. Она носила её каждый день.

Она села рядом. Плечо к плечу. Привычно.

— О чём думаешь? — спросила она.

— Обо всём.

— Это много.

— Много.

Мы помолчали. Снег блестел в серых сумерках, и деревья на опушке стояли неподвижно, чёрные скелеты на белом фоне. Дым из трубы нашего дома поднимался ровно, вертикально, и растворялся в сером небе, не достигнув облаков.

— Антон, — произнесла Ксюша. — Ты жалеешь?

— О чём?

— О чём-нибудь. Обо всём. О том, что мы здесь. О том, что случилось.

Я подумал. Долго. Минуту, может, две. Она ждала, не торопя.

— Нет, — ответил я наконец. — Не жалею. Не о чем жалеть. Мы живы. Это больше, чем имеют миллионы людей.

Она кивнула. Потом положила голову мне на плечо. Привычный вес. Привычное тепло.

— Знаешь, — проговорила она тихо, — я раньше думала, что самое страшное, это умереть. А теперь думаю, что самое страшное, это перестать жить, оставаясь живой. Вот те люди на станции, которые не пошли с нами. Они остались. Сидели и ждали. Может, их спасли потом. А может, нет. Но в тот момент, когда они решили остаться, они перестали жить. Перестали двигаться. Перестали выбирать. Отдали своё будущее кому-то другому.

Я слушал. Она редко говорила так много, и каждое её слово ложилось точно, весомо, как кирпич в кладку.

— А мы пошли, — продолжила она. — Не потому что смелые. Потому что не могли сидеть. Потому что сидеть, это тоже выбор. И этот выбор, сдача.

— Не все, кто остался, сдались, — возразил я. — Мартынов остался. Он не сдался. Он выбрал.

— Да. Мартынов выбрал. И Жила выбрал, когда вернулся. Каждый выбирает своё. Главное, что выбирает. Не ждёт, не надеется на чудо, не сидит сложа руки. Выбирает и делает.

Она замолчала. Я обнял её за плечи. Куртка под моими пальцами, жёсткая, холодная. Но под курткой, тепло. Её тепло.

За забором прошёл Фёдор с Полканом. Пёс трусил рядом, понурив голову, и его дыхание вырывалось белыми облачками. Фёдор кивнул нам, не останавливаясь. Вечерний обход. Привычка, которая стала ритуалом. Каждый вечер, в одно и то же время, он обходил деревню с собакой, проверяя дорогу, опушку, речку. Как часовой. Как хранитель.

Из соседнего дома вышла Валентина Петровна, закутанная в платок, с ведром в руке. Направилась к колодцу. Скрип ворота, плеск воды, звяканье цепи. Она набрала воду и пошла обратно, и её фигура, тёмная, сгорбленная, маленькая, казалась вырезанной из того же дерева, что и забор, мимо которого она проходила. Коренная. Врастающая в землю. Неуничтожимая.

Из нашего окна падал жёлтый свет. Таня внутри готовила ужин, и запах каши, пшённой, на воде, просачивался через дверь. Обычный ужин. Обычный вечер.

Егор вышел на крыльцо, встал рядом. Посмотрел на небо. На деревья. На снег.

— Холодает, — произнёс он.

— Да.

— Завтра в лес, за дровами. Пойдёшь?

— Пойду.

Он кивнул. Помолчал. Потом положил руку мне на плечо, коротко сжал и ушёл обратно в дом.

Я остался сидеть. Ксюша рядом. Темнело. Небо из серого становилось тёмно-серым, потом чёрным. Ни луны, ни звёзд. Только далёкое мерцание, то ли облака, то ли остаточное свечение, то ли отблеск того, что горело на западе и не могло погаснуть.

Прошло два месяца с тех пор, как мир, каким мы его знали, закончился. Два месяца, шестьдесят с лишним дней, полторы тысячи часов. За это время я спустился под землю и поднялся. Прошёл десятки километров по тоннелям и коллекторам. Видел мёртвые машины и мёртвых людей. Слышал плач тысячи человек на станции метро. Ударил незнакомого человека топором. Научился колоть дрова, таскать воду из колодца и засыпать голодным.

И научился одной вещи, самой важной, которую невозможно выучить по книгам или в аудитории. Жизнь измеряется не тем, что ты имеешь, а тем, что ты делаешь. Не вещами, а поступками. Не комфортом, а выбором.

Мы выбрали. Все, каждый из нас. Жила выбрал вернуться в тоннели. Мартынов выбрал остаться на станции. Егор выбрал защищать деревню. Ксюша выбрала идти с нами, в темноту, в неизвестность, в мокрых кроссовках, с перебинтованными ступнями. И я выбрал. Не один раз, а много, каждый день, каждый час. Выбирал идти, когда хотелось лечь. Выбирал смотреть, когда хотелось закрыть глаза. Выбирал жить, когда всё вокруг говорило: сдавайся. Но нет, мы не сдались.

Зима стоит над деревней, тяжёлая, серая, бесконечная. Мороз сжимает землю, и деревья трещат по ночам, как выстрелы, и собаки жмутся к дверям, и дымы из труб поднимаются в неподвижном воздухе ровными столбами, как колонны невидимого храма.

Впереди январь. Февраль. Март. Самые трудные месяцы. Самые холодные. Самые голодные. Мы не знаем, что принесёт весна. Не знаем, растает ли пелена в небе. Не знаем, вырастет ли хлеб на полях, засеянных радиоактивным пеплом. Не знаем, удержится ли порядок, установленный Сазоновым и его ротой. Не знаем, вернутся ли банды, или появятся новые, или мир найдёт другие способы проверить нас на прочность.

Не знаем. Но сидим на крыльце, плечо к плечу, и смотрим в темноту. И печь гудит за стеной. И каша остывает на столе. И Егор точит топор в коридоре, и звук стали о камень ровный, ритмичный, успокаивающий.

И мы живы. И этого вполне достаточно.

Те, кто внизу

Фонарь мигнул, и Жила щёлкнул по корпусу ногтем. Луч выровнялся, снова ударив в бетонную стену перегона белым конусом. Батарейки садились. Третий комплект за четыре дня, и запас в рюкзаке подходил к концу. Лёха мысленно прикинул, что два комплекта осталось, и каждый на шесть часов непрерывной работы, итого двенадцать. Двенадцать часов света. Потом темнота.

Диггер почувствовал, как под подошвой хрустнуло стекло. Мелкие осколки разлетелись по бетону, едва слышно звякнув в пустоте перегона. Он замер на секунду, прислушиваясь к затихающему звону, и вытер потную ладонь о штанину. Ткань комбинезона давно стала жёсткой от грязи, напиталась потом, высохла, снова намокла, превратившись в подобие наждачной бумаги, которая неприятно натирала кожу на бедрах.

— Экономь, — раздался сзади хриплый голос Крота.

Жила не оборачиваясь кивнул, хотя знал, что в этой густой каше из теней его жеста никто не увидит. Он погасил основной луч, оставив лишь слабый ореол рассеянного света, которого едва хватало, чтобы не вписаться плечом в выступающую арматуру. Пальцы на корпусе фонаря подрагивали от долгого напряжения, суставы ныли, напоминая о том, что последний раз они ели что-то горячее ещё на той неделе.

— Батарейки нынче дороже патронов, — пробормотал Жила, прочищая горло от скопившейся пыли.

— Патроны хотя бы можно найти, а щелочные элементы в мёртвом метро не размножаются почкованием.

Крот подошёл ближе. Плечо коснулось Лёхи, и этот короткий контакт в темноте подействовал лучше любого успокоительного.

— Где ты здесь найдёшь патроны.

Они постояли так минуту, вдыхая тяжёлый, застоявшийся воздух, который отдавал кислым привкусом металла и чем-то неуловимо органическим. В метро часто пахло смертью, но раньше эта смерть была законсервирована под слоями мрамора и кафеля, а теперь она вылезла наружу, пропитав собой каждую щель.

— Слышишь? — спросил Крот, едва шевеля губами.

Жила затаил дыхание. В ушах звенело от тишины, но сквозь этот звон пробивался тонкий, едва различимый скрежет. Будто кто-то очень маленький и очень настойчивый грыз железную жилу где-то глубоко в стене.

— Крысы, — выдохнул Жила, чувствуя, как на загривке шевельнулись волосы.

— Если бы крысы. Крысы сейчас сытые, им незачем железо грызть. Это тюбинги ведут себя так. Бетон устал нас держать.

Темнота в московском метро не похожа ни на какую другую. Она обладает почти физической плотностью, массой и осязаемой текстурой. Она давит на глаза, на уши, на кожу, забивается в ноздри вместе с запахом бетонной крошки и застарелого машинного масла. Обволакивает тело, словно холодная вода в заброшенном бассейне, и ты постепенно перестаёшь ощущать границы собственного тела. Наступает момент, когда ты уже не знаешь, где заканчиваются кончики твоих пальцев и начинается абсолютная пустота. Жила привык к этому чувству за годы вылазок, но привычка никогда не означала дружбу. Темнота оставалась для него противником, которого он уважал и никогда не недооценивал, зная, что она умеет прятать в своих складках не только физические препятствия, но и само безумие.

Каждый шаг давался с трудом. Подошвы берцев липли к густой маслянистой жиже, которая скопилась между шпалами. Жила старался не наступать на сами шпалы, так как старое дерево, пропитанное, могло оказаться предательски скользким или вовсе трухлявым. Он двигался по рельсу, балансируя телом, чувствуя, как лямки рюкзака врезаются в плечи через тонкую ткань майки и плотный воротник куртки.

— Ногу не подверни, — снова возник за спиной товарищ.

Его дыхание было ровным, почти механическим.

— Не учи отца делать детей, — огрызнулся Жила без злости.

— Я не учу, я констатирую, если ты здесь завалишься, я тебя не потащу, просто пристрелю из жалости и заберу твой фонарь.

— Добрый ты человек, Крот, за это тебя и ценят в узких кругах.

Они продвинулись ещё на сотню метров. Свет фонаря выхватил из темноты старый путевой ящик, раскуроченный, с вырванными кишками медных проводов. Изоляция висела длинными серыми полосами, напоминающими лохмотья кожи на обгоревшем теле. Кто-то пытался добыть здесь медь. Он действовал грубо, ломом или топором, оставив на бетоне глубокие зазубрины.

Крот с остальной группой теперь шёл в трёх шагах позади, бесшумно, как и положено замыкающему. Его фонарь, налобный, закреплённый ремешком поверх вязаной шапки, освещал потолок туннеля косым лучом. Крот ходил, чуть наклонив голову вперёд, и луч бежал по рельсам, по шпалам, высвечивая каждую неровность, каждую лужу, каждый камешек. Профессиональная привычка, что замыкающий смотрит под ноги, ведущий смотрит вперёд, а середина просто двигается.

Они шли молча. Разговаривать в перегоне незачем, так как голос разносится эхом на сотни метров, предупреждая о приближении любого, кто слушает. А слушать теперь могли многие. Метро перестало быть необитаемым. Десятки, может тысячи людей расползлись по туннелям, станциям, техническим помещениям, вентиляционным камерам. Кто-то спасался от радиации на поверхности, кто-то прятался от других людей, кто-то просто потерялся в бетонном лабиринте и не мог найти выход. Московское метро, более шестисот километров путей, превратилось в подземный город, хаотичный, неуправляемый, опасный.

Жила остановился. Поднял руку. Крот с отрядом мгновенно замер.

Тишина. Нет, не полная. Где-то далеко впереди, на пределе слышимости, капала вода. Ритмично, монотонно. Кап, пауза, кап, пауза. Самый обычный звук. Нормальный. Ничего подозрительного.

Жила двинулся дальше. Перегон тянулся прямо, без поворотов, без ответвлений. Серая ветка, глубокого заложения, между «Серпуховской» и «Тульской». Или уже ближе к «Нагатинской»? Жила считал шаги, но сбился. Слишком устал, слишком мало спал за последние дни. Голова работала на минимальных оборотах, как двигатель на холостом ходу, и привычная точность навигации размывалась на краях, как рисунок в запотевшем зеркале.

Он достал дозиметр. Экран мигнул зеленоватым. Ноль-два миллизиверта в час. Норма для глубоких станций, удалённых от эпицентра. Убрал прибор, застегнул нагрудный карман.

На поясе, в жёсткой кожаной кобуре, находился пистолет. ПМ, Макаров, выданный майором Богдановым семь дней назад, когда Жила и Крот вернулись в Москву с первым отрядом. Две обоймы, шестнадцать патронов. У Крота такой же, в набедренной кобуре.

Жила не любил огнестрел. Под землёй выстрел, это не просто звук, это катастрофа. Оглушающий грохот, многократно усиленный бетонными стенами. Рикошет в замкнутом пространстве, вспышка, выжигающая привыкшие к темноте глаза. Стрелять в туннеле, всё равно что бросать гранату в комнате, где стоишь сам. Но Богданов настоял, что «Там внизу уже не только заблудившиеся бабушки. Берите." И Жила взял, потому что Богданов знал, о чём говорил.

Три ходки они уже сделали. Три спуска в подземку, три выхода на поверхность. Первая ходка. Ранее вывели тридцать семь человек со станции «Тёплый Стан», через коллекторы к вентиляционной шахте у МКАД. Вторая ходка, восемнадцать человек с «Нахимовского проспекта», по перегонам серой ветки до «Пражской», а оттуда наверх. Третья, сорок два человека с «Чертановской». Довольно большая группа, медленная, с детьми, со стариками. Тащили их двенадцать часов. Крот нёс на спине шестилетнего мальчишку последние три километра, потому что ребёнок перестал идти. Он просто сел на рельсы и замолчал.

Каждая ходка забирала силы, которые не восстанавливались. Спали урывками, по два-три часа, на станциях, на полу технических помещений, прислонившись к стене в вентиляционных камерах. Ели то, что выдавали военные. Различные сухпайки, консервы, галеты. Пили воду из фляг, набранных на поверхности. Подземную воду Жила пить запрещал категорически. Фильтрация через грунт не гарантировала отсутствие радиоактивных частиц, а технические коммуникации метро, несущие воду для охлаждения и промывки, могли содержать что угодно.

Сейчас они шли на четвёртую ходку. Цель: станция «Серпуховская», где, по информации от людей, выведенных в прошлый раз, скопилось около ста пятидесяти человек. Среди них раненые, больные, дети. Продовольствие заканчивалось. Вода из технических кранов шла с перебоями, и кто-то из оставшихся начинал пить её, несмотря на предупреждения.

Жила прибавил шаг. Рельсы под берцами отдавали мерным лязгом, шпалы чередовались привычным ритмом. Рядом, на стене, тянулся кабельный короб, массивный, стальной, закрытый крышками. Над ним, через равные промежутки, тусклые плафоны аварийного освещения. Мёртвые. Генераторы на этом участке отключились три дня назад, и свет ушёл окончательно.

Впереди мелькнуло что-то. Жила остановился, направил луч. Стена перегона, кабельный короб, ниша с пожарным краном. В нише, на полу, лежал пустой рюкзак. Раскрытый, вывернутый наизнанку. Рядом пустая бутылка из-под воды, обёртка от шоколадного батончика, пара грязных носков. Кто-то останавливался здесь, ел, переодевался. Или кого-то обчистили.

Крот подошёл, посветил.

— Свежее, — проговорил он. — Сутки, не больше. Носки ещё влажные.

— Угу, — отозвался Жила.

Они переглянулись. Не нужно объяснять, что в подземке появились те, кто не ищет выход, а использует туннели как охотничьи угодья. Крысы. Двуногие крысы, обирающие мертвецов и живых. Жила сталкивался с ними на второй ходке. Трое мужиков в туннеле между «Нахимовским» и «Нагорной», с арматурой и ножами, пытавшиеся отобрать рюкзак у женщины, которую они вели к выходу. Жила тогда не стрелял. Достал Макаров, передёрнул затвор, и звук взведённого пистолета в тишине перегона подействовал лучше выстрела. Мужики растворились в темноте, как тараканы.

— Идём дальше? — спросила медик Наташа.

— Двинули, — кивнул Жила.

Они прошли ещё километр. Перегон принялся поворачивать. Плавная кривая, характерная для глубоких участков московского метро. Стены сузились, потолок опустился. Жила привычно пригнулся, хотя до свода оставалось ещё полметра. Инстинкт. Чем ниже голова, тем меньше цель.

За поворотом открылась прямая. И в конце прямой, далеко, едва различимо, теплилось пятнышко света. Рыжеватое, неровное. Огонь. Кто-то жёг костёр на станции.

Жила выключил фонарь. Остальные, за спиной, сделали то же. Темнота сомкнулась, и теперь единственным ориентиром осталось далёкое рыжее пятно.

— Серпуховская, — тихо произнёс Жила.

— Угу.

— Идём тихо. Слушаем.

Они двинулись в темноте, ступая осторожно, на ощупь, ногами чувствуя рельсы и шпалы. Расстояние сокращалось. Пятно света разрасталось, обретая форму. Не один костёр, а несколько, маленьких, разложенных на платформе. Дым поднимался вверх, к потолку станции, и висел там серым облаком, как туман.

Запах. Жила уловил его метров за двести. Дым, жжёная бумага, человеческие испражнения, пот, что-то кислое, протухшее. Запах скопления людей в замкнутом пространстве без вентиляции. Вентиляторы на станции мертвы, воздух стоячий, и всё, что выдыхают полторы сотни человек, остаётся внизу, загустевает, прокисает.

Сто метров. Жила остановился. Прислушался. Голоса. Негромкие, слившиеся в ровный гул. Плач ребёнка, монотонный, тихий, как мяуканье котёнка. Кашель, надсадный, захлёбывающийся. Чьё-то бормотание, неразборчивое. Может молитва, может бред.

— Включаю, — предупредил Жила и зажёг фонарь.

Луч вспорол темноту, и со стороны станции донёсся возглас, резкий, испуганный:

— Кто здесь? !

— Спасательная группа! — ответил Жила громко, чётко. — Идём на станцию. Не стрелять.

Последнее слово, «не стрелять», он добавил по привычке, хотя не знал, есть ли на станции оружие. Лучше перестраховаться. На прошлых ходках случалось всякое. На «Чертановской» мужик с охотничьим ружьём чуть не разрядил оба ствола в их сторону, приняв за мародёров. Успели крикнуть. Успели.

Тишина. Потом шуршание, шаги, перешёптывание. И голос, мужской, хриплый:

— Подходите. Медленно.

Жила шагнул вперёд, освещая себя фонарём снизу вверх, чтобы было видно лицо, руки, снаряжение. Отряд за спиной. Их фонари тоже включились.

Они вышли к краю платформы. Станция «Серпуховская» открылась перед ними в свете костров и фонарей. Колонны, облицованные серым мрамором, свод, потолочные плафоны, мёртвые, тёмные. На полу, на скамьях, на ступенях неработающего эскалатора, люди. Много. Жила окинул взглядом и оценил. Полторы сотни, может чуть больше. Как и говорили.

Костры горели в трёх местах. В основном жгли бумагу, картон, обломки деревянных скамеек. Дым ел глаза. На стене, маркером, крупно. «ВОДЫ НЕТ С 5.12». Ниже: «ВРАЧ НУЖЕН! !" И ещё ниже, другим почерком, кривым, злым: «ВЛАСТИ НАС БРОСИЛИ».

Человек стоял на краю платформы, смотрел на них. Невысокий, худой, в мятом пуховике, с бледным, осунувшимся лицом. В руке фонарик, маленький, светодиодный, почти севший, луч желтоватый, слабый. За ним, в нескольких шагах, ещё двое. Мужчина покрупнее, с палкой, и женщина, прижимающая к себе ребёнка.

— Кто вы? — спросил худой.

— Жилин. Спасательная группа, от комендатуры. Пришли вывести людей.

Худой посмотрел на него. Потом на Крота. Потом на Наташу и Палыча. Потом на кобуры с пистолетами на их поясах. Его глаза сузились.

— Спасательная? — повторил он с интонацией, которую Жила определил мгновенно: недоверие.

Не испуг, не радость, а жёсткое, отшлифованное днями подземного ожидания недоверие.

— Спасательная, — подтвердил Жила. — Четвёртая ходка. Три группы уже вывели. «Тёплый Стан», «Нахимовский», «Чертановская». Сто человек примерно. Вы следующие.

— А документ?

— Какой документ?

— Удостоверение. Что вы от комендатуры.

Жила помолчал. Потом медленно расстегнул нагрудный карман и достал мятый листок. Напечатанный на принтере, когда принтер ещё работал, от руки подписанный Богдановым и заверенный печатью, круглой, синей, с надписью «Городская комендатура». Жила протянул листок худому. По сути, можно написать всё что угодно. Сейчас документ не имел никакого значения, но народ цеплялся за формальности, поэтому майор и выдал.

Тот взял, поднёс к фонарику, вчитался. Прочитал дважды. Потом поднял глаза.

— Ладно. Заходите.

Жила и Крот забрались на платформу. Остальная группа медлила. Вблизи картина оказалась хуже, чем издали. Люди лежали и сидели плотно, почти вплотную друг к другу. Бледные, грязные, истощённые лица. Одежда мятая, рваная. Запах, невыносимый, густой, многослойный. Пот, моча, гниющий мусор, дым от костров, что-то сладковатое, приторное, от чего сводило желудок. Жила знал этот запах. Пролежни. Гангрена. Тела, начинающие разлагаться при жизни.

— Сколько вас? — спросил он.

— Сто шестьдесят два, — ответил худой. — Вчера было сто шестьдесят пять. Трое умерли за ночь. Лежат там, у стены. Не хоронили, некуда.

Жила посмотрел в указанном направлении. Три тела, прикрытые тряпьём, лежали вдоль стены, у крайней колонны. Одно маленькое, детское. Из-под ткани торчала восковая ручёнка с чуть сжатыми пальцами.

Он отвернулся.

— Вода?

— Закончилась два дня назад. Технические краны перестали давать. Кто-то пытался собирать конденсат со стен, но толку мало. Дети обезвожены. Старики тоже.

— Еда?

— Остатки. Пара банок консервов, сухари для пиво. На полторы сотни человек. Делим по ложке.

Жила стянул рюкзак. Раскрыл, достал шесть полуторалитровых бутылок воды. Тушонка, четыре штуки. Сухпайки, восемь комплектов. Галеты, три пачки. Мало. Катастрофически мало на сто шестьдесят два человека. Но для начала хоть что-то.

— Раздайте, — произнёс он, выкладывая всё на пол. — Детям в первую очередь.

Худой посмотрел на воду. Его лицо дрогнуло, и на секунду из-под маски недоверия и жёсткости проступило что-то другое, человеческое, надломленное. Он взял бутылку, прижал к груди, как ребёнка.

— Спасибо, — выдохнул он. — Господи. Спасибо.

Крот молча снял свой рюкзак и выложил вторую партию. Ещё четыре бутылки, три сухпайка, пачку активированного угля, бинты, йод.

— Медикаменты кому-то нужны? — спросил он.

— Всем, — ответил худой. — Но больше всего, антибиотики. У нас трое с воспалением лёгких. Кашляют кровью.

Крот покачал головой.

— Антибиотиков нет. Не дали.

— Тогда хотя бы жаропонижающее.

Крот порылся в кармане, достал пачку парацетамола.

— Последняя.

Худой забрал, сунул в карман пуховика. Потом повернулся и пошёл вглубь станции, раздавая воду. Жила видел, как люди тянулись к бутылкам руками, как дети пили, захлёбываясь, как женщина, сидевшая у колонны, прижала бутылку к губам и пила долго, жадно, закрыв глаза, и по её щекам текли слёзы, смешиваясь с водой.

Подготовка затянулась. Люди, услышав о возможности спасения, начали просыпаться, если это полузабытье можно было назвать сном. Станция наполнилась шорохами, стонами и всхлипами.

— Куда мы пойдём? — спросила старушка в вязаном берете, цепляясь за рукав Жилы. — Там, наверху, есть небо? Скажите, сынок, небо ещё осталось?

Жила посмотрел на её дрожащие губы, на бледную сетку морщин, забитых пылью.

— Осталось, мать. Серое только, но небо. Солнце иногда проглядывает.

— А хлеб? Хлеб там дают?

— Дают, — соврал диггер, зная, что сухари из пайка Богданова это лучшее, на что они могут рассчитывать. — Горячий, с коркой.

Старушка мелко перекрестилась и отошла, бормоча что-то под нос. К Жиле подошёл Палыч. Он проверил магазин автомата, аккуратно постучав им о ладонь.

— Слышь, Жила, — понизил вояка голос. — Нас слишком мало, если они толпой попрут. Ты видел того типа у колонны? С заточкой. Он на твой рюкзак так смотрит, будто там золото.

— Видел. Будет дергаться, бей прикладом. Стрелять не вздумай, тут эхо такое, что у всех перепонки лопнут.

— Я знаю, не первый раз в тоннеле. Просто предупреждаю. Люди здесь на грани. Один неверный жест, и начнётся свалка.

Наташа тем временем осматривала детей. Она приседала на корточки перед каждым, проверяла зрачки, слушала дыхание. Жила видел, как она отдала леденец маленькой девочке с огромными, испуганными глазами. Девочка взяла конфету медленно, не веря своему счастью, и тут же спрятала её в кулачок, оглядываясь по сторонам.

— Всё, — подошла к Жиле медик, вытирая руки влажной салфеткой, которая тут же стала черной. — Я отобрала тех, кто точно дойдет. У двоих температура под сорок, я вколола остатки жаропонижающего, но это мертвому припарка. Если не вынесем их сейчас, завтра выносить будет некого.

— Значит, берем их, — отрезал Жила. — Палыч, Тёма, поможете нести. Сделаем носилки из курток.

— Ты с ума сошел?

Тёма округлил глаза.

— Мы же тогда медленно пойдем! Если в туннеле кто-то нападет, мы даже автоматы вскинуть не успеем.

— Успеем, Тёма. Если мы их здесь оставим, зачем мы вообще сюда пришли? Чтобы просто прогуляться по метро?

Солдат хотел что-то возразить, но встретился взглядом с Кротом и сразу прикусил язык.

— Ладно. Понесут другие. Вон, мужиков хватает у них.

Жила отвернулся. Потом сел на край платформы, свесив ноги к путям. Достал из кармана сухарь, разломил пополам. Одну половину протянул Кроту. Тот взял, кивнул. Они жевали молча, глядя в темноту перегона.

— Сто шестьдесят два, — произнёс Крот через минуту.

— Слышал.

— Не выведем разом. Максимум шестьдесят, семьдесят. Остальные ходячие вообще?

— Узнаем.

— Три мертвеца у стены. Один маленький.

— Видел.

Крот замолчал. Дожевал сухарь. Достал флягу, отпил. Завинтил. Убрал.

— Лёх.

— М?

— Сколько мы ещё?

Жила не ответил. Вопрос повис в воздухе и растворился, как дым от костров, уходящий к потолку станции.

Сколько? Пока батарейки не сядут? Пока ноги не откажут? Пока дозиметр не покажет запредельное? Или пока не кончатся люди, которых нужно выводить?

Он знал ответ. Крот тоже знал. Они не обсуждали это, потому что обсуждать нечего. Пока есть люди внизу, они будут спускаться. Пока есть фонарь и дорога, они будут вести. Не потому что герои, не потому что приказ, а потому что умеют. Потому что знают каждый поворот, каждый стык, каждую сбойку. Потому что вся их жизнь, все эти годы подземных вылазок, все эти туннели, коллекторы, шкуродёры, вели к этому моменту. К единственному делу, для которого они были нужны.

— Пойду поговорю с людьми, — поднялся Жила. — Ты отдыхай. Через два часа начнём готовить группу.

Крот кивнул, а потом откинулся к стене, закрыл глаза. Через тридцать секунд он уже спал, ровно, глубоко, с навыком человека, способного засыпать в любых условиях. Диггерский навык. Солдатский навык. Навык выживания.

Жила прошёл по станции, осматривая людей. Не врач, но за недели подземки научился определять состояние быстро. По цвету лица, по дыханию, по глазам, по способности стоять и ходить. Классификация простая: ходячие, условно ходячие, лежачие. Ходячих набралось около восьмидесяти. Условно ходячих, способных идти с поддержкой, но медленно, около сорока. Лежачих, не способных передвигаться самостоятельно, тридцать с лишним. Плюс трое мёртвых у стены.

Худого звали Дмитрий. Бывший программист, тридцать два года, на вид все пятьдесят. Он оказался лидером стихийно, как это бывает. Не потому что хотел, а потому что кто-то должен. Когда станция заполнилась людьми в первые часы после удара, когда началась паника, он просто встал и начал говорить. Громко, чётко, по пунктам. Рассадил людей, организовал раздачу воды из технических кранов, пока те работали, установил очерёдность у единственного туалета, которым назначил тупик в конце перегона, отгороженный занавеской из простыней. Держал людей на плаву две недели. Две недели в темноте, в вони, в голоде, в страхе.

Жила уважал таких. Не словами, не комплиментами. Просто признавал: этот, свой.

— Сколько детей? — спросил он Дмитрия.

— Двадцать три. Самому маленькому полтора года.

— Полтора.

— Мать кормит грудью. Молоко заканчивается, она сама еле стоит.

— Стариков?

— Человек двадцать. Пять-шесть лежачих, остальные ходят, но медленно.

— Раненые?

— Восемь. Переломы, ушибы, один ожог. У мужика рука обварена кипятком. В первый день трубу прорвало на соседней станции. Он пытался перекрыть вентиль. Рана загноилась.

— Воспаление лёгких у троих?

— У четверых теперь. Ещё одна женщина захрипела вчера.

Жила кивнул. Картина ясная. Из ста шестидесяти двух человек вывести одной ходкой можно максимум семьдесят, и то если идти основным маршрутом, по перегонам серой ветки на юг, без коллекторов и шкуродёров. Остальных придётся оставить до следующего раза.

— Маршрут такой, — присел на корточки Жила, достал огрызок карандаша и начал рисовать на полу станции, на мраморной плитке. — По серой ветке на юг, через «Тульскую», «Нагатинскую», «Нагорную». От «Нагорной» сбойка к коллектору, он выходит к вентшахте у Варшавского шоссе. Оттуда наверх. На поверхности нас будет ждать транспорт. Если не подведут.

— Кто ждёт?

— Военные.

Дмитрий посмотрел на рисунок.

— Сколько идти?

— Около десяти километров. Четыре-пять часов, если без задержек. С детьми и стариками, часов семь-восемь.

— Восемь часов.

— Да.

— Не все выдержат.

— Знаю. Поэтому берём тех, кто может идти. Остальных, на следующей ходке.

Дмитрий сжал губы. Жила видел, как ему тяжело. Оставить людей, которых он две недели держал вместе, которым обещал, что помощь придёт. Помощь пришла, но не на всех. Извечная арифметика катастрофы. Спасти можно не всех, спасай кого можешь.

— Я останусь с теми, кто не пойдёт, — произнёс Дмитрий.

— Нет, — покачал головой Жила. — Ты пойдёшь. Мне нужен кто-то, кто знает людей и может организовать группу на марше. Ты единственный, кого они слушают.

— А оставшиеся?

— Я вернусь за ними. Завтра или послезавтра. С водой и едой.

Дмитрий посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом неохотно кивнул.

— Ладно.

Формирование группы заняло два часа. Два часа крика, слёз, проклятий и мольб. Люди, узнавшие, что уйти смогут не все, разделились на тех, кто принял решение молча, и тех, кто не мог. Женщина с грудным ребёнком рыдала, цепляясь за Дмитрия. Её мать, семидесятилетняя, лежачая, оставалась. Мужчина с обожжённой рукой кричал, что не пойдёт без жены, а жена не могла идти, так как сломанная нога. Подросток, лет четырнадцати, молча сидел у стены и не двигался, когда его звали. Его родители лежали у колонны, под тряпьём, среди троих мёртвых.

Жила не вмешивался. Стоял в стороне, скрестив руки на груди, и ждал. Это не его работа, утешать, уговаривать, решать семейные дилеммы. Его работа, вести. Когда группа будет готова, он поведёт. До тех пор пусть разбираются сами.

Крот проснулся, встал, размялся. Подошёл.

— Сколько набрали?

— Шестьдесят восемь. Тридцать взрослых, двадцать три ребёнка, пятнадцать стариков, кто на ногах.

— Много.

— Справимся.

Крот хмыкнул. «Справимся» в исполнении Жилы означало, что другого варианта нет, поэтому справимся. Не оптимизм, не бравада. Констатация.

Группу выстроили на платформе. Жила впереди, Крот замыкающий. Дмитрий в середине, координатор, связующее звено. С ними двое мужчин из отряда Богданова, приданных на эту ходку. Сержант Палыч, коренастый, молчаливый, из бывших спецназовцев, и рядовой Тёма, молодой, нервный, но исполнительный. Оба с автоматами, АКС-74У, укороченными, подходящими для тесных пространств. Четверо с оружием на шестьдесят восемь гражданских.

Фельдшер Наташа, маленькая, худая женщина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой, проверила лежачих, оставшихся на станции. Дала указания Дмитриевым заместителям как поить, как переворачивать, как менять повязки. Потом закинула сумку с медикаментами на плечо и встала в строй.

— Готовы? — спросил Жила, обводя группу взглядом.

Шестьдесят восемь пар глаз смотрели на него. Испуганные, усталые, надеющиеся.

— Двинули.

Они спрыгнули с платформы на пути и пошли.

Первый перегон прошли без происшествий. Рельсы ровные, свод целый, вода по щиколотку в одном месте, где лопнула труба конденсата. Дети шлёпали по воде, и звук разносился по туннелю, гулкий, неуместно весёлый. Старики шли медленно, но шли. Женщина с грудным ребёнком прижимала свёрток к груди и шагала сосредоточенно, глядя под ноги. Подросток, который сидел у стены и не двигался, всё-таки встал и пошёл. Молча, последним, перед Кротом.

Станция «Тульская». Пустая, тёмная. Аварийное освещение погасло. Жила провёл группу через платформу, не останавливаясь. На стене кто-то написал красной краской: «ПОМОГИТЕ», крупно, с восклицательным знаком. Краска стекала вниз, как кровь.

— Здесь были люди? — спросил Дмитрий.

— Были. Вывели на второй ходке. Восемнадцать человек.

— А кто написал?

— Не знаю. Может, те же. Может, позже кто-то приходил.

Дмитрий замолчал. Они прошли станцию и спустились обратно в перегон.

На подходе к «Нагатинской» Жила услышал звук. Не капли, не шаги, не голоса. Стук. Металлический, ритмичный, как будто кто-то бьёт по рельсу. Далёкий, но отчётливый.

Он поднял руку. Группа остановилась. Шестьдесят восемь человек замерли в темноте, и тишина, нарушаемая только стуком, сгустилась.

— Палыч, — тихо позвал Жила.

Сержант подошёл. Бесшумно, как тень.

— Слышу, — отозвался он. — Впереди, метров триста. На станции или перед ней.

— Идём вдвоём. Группа ждёт. Крот, держи тыл.

— Держу, — отозвался Крот из темноты.

Жила и Палыч двинулись вперёд, выключив фонари, на ощупь, по рельсам. Стук приближался, становился громче, отчётливее. Жила различил, что удары неровные, с паузами, как будто кто-то пытается что-то сломать или открыть.

Они приблизились к краю станции. Жила осторожно выглянул из-за стены перегона.

«Нагатинская». На платформе горел огонь, маленький, в жестяной бочке. Вокруг бочки, четверо мужчин. Один бил монтировкой по замку на двери технического помещения. Остальные стояли рядом, наблюдая. У одного в руках обрезок арматуры. У другого нож, длинный, кухонный, блестящий в свете огня.

Жила оценил. Нет, не мародёры в привычном смысле, скорее мародёры по необходимости. Одеты в обычную гражданскую одежду, грязную, мятую. Не вооружены серьёзно. Монтировка, арматура, нож. Не организованная банда, а четвёрка отчаявшихся, ищущих еду, воду, что-нибудь.

Но группу из шестидесяти восьми человек, с детьми и стариками, мимо них проводить нельзя. Предсказать реакцию невозможно. Могут отступить. Могут напасть. Могут попытаться присоединиться, а через полчаса начать выяснять, у кого рюкзак тяжелее.

— Берём? — шёпотом спросил Палыч.

— Нет. Обозначаемся.

Жила включил фонарь. Яркий, мощный луч ударил через платформу, как прожектор, высветив четвёрку. Мужики замерли, заслоняясь руками от света.

— На месте! — рявкнул Палыч, передёргивая затвор автомата.

Звук лязгнул по стенам, многократно усиленный.

— Оружие на пол!

Монтировка упала первой. Арматура следом. Нож мужик не выпустил, стоял, прищурившись, пытаясь разглядеть их за лучом фонаря.

— Нож, — повторил Палыч ровно. — На пол.

Мужик медленно положил нож на мрамор. Поднял руки.

— Мы не бандиты, — проговорил он хрипло. — Жрать хотели. Тут раньше буфет был, мы видели. Пытались открыть.

Жила вышел на платформу, держа фонарь в левой руке, правую на кобуре. Осмотрел четверых. Обычные мужики, тридцать-сорок лет, небритые, осунувшиеся, голодные. Не убийцы. Просто голодные.

— Откуда? — спросил он.

— С «Каширской». Сидели там, потом вода кончилась, пошли искать.

— Сколько на «Каширской»?

— Человек сорок. Было. Сейчас не знаю, ушли несколько дней назад.

— Сами ушли или увели?

— Сами. Группой. Кто-то вёл, мужик, вроде вас, в снаряге.

Жила кивнул. Значит, кто-то ещё водит. Не они одни. Хорошо.

— Мы ведём группу на юг, — произнёс он. — Шестьдесят восемь человек. Проходим через станцию. Вам предлагаю два варианта. Первый. Уходите отсюда, в любую сторону, и не мешаете. Второй. Присоединяетесь к группе, идёте с нами на поверхность. Но тогда подчиняетесь. Без разговоров.

Четверо переглянулись. Мужик, бросивший нож последним, посмотрел на Жилу.

— Какие гарантии, что выведете?

— Никаких. Три группы до вас вывел. Сто человек. Это всё, что могу предложить.

Мужик помолчал. Потом кивнул.

— Идём с вами.

Жила собрал монтировку, арматуру и нож. Убрал в рюкзак Палыча. Подозвал Крота по рации, маленькой, портативной, с ограниченным радиусом, выданной Богдановым.

— Подводи группу. Станция чистая.

Через десять минут группа, теперь семьдесят два человека, прошла через «Нагатинскую» и двинулась дальше.

***

«Нагорная». Жила рассчитывал пройти её транзитом, но пришлось остановиться. Мать с грудным ребёнком отстала, присела на рельс, прижала свёрток к груди и замерла. Фельдшер Наташа подбежала, осмотрела. Ребёнок спал, но мать, обезвоженная, истощённая, не могла встать.

— Ей нужна вода и отдых, — сказала Наташа. — Хотя бы полчаса.

— Двадцать минут, — ответил Жила.

— Тридцать.

Они посмотрели друг на друга. Наташа не отвела взгляд. Упрямая.

— Двадцать пять, — произнёс Жила. — Не больше.

Привал. Люди расселись вдоль стен перегона, между «Нагатинской» и «Нагорной». Жила раздал воду, по глотку на человека. Бутылки пустели. Из шести, находившихся у Палыча и Тёмы, осталась полторы.

Крот подсел к Жиле. Оба сидели на рельсе, плечом к плечу.

— Лёх.

— Чего.

— Дозиметр проверял?

Жила достал прибор. Экран мигнул.

— Ноль-три. Чуть выросло. Приближаемся к зоне, где фон просачивается через вентиляцию.

— На «Нагорной» сбойка к коллектору?

— Да. Там ноль-два, проверял на прошлой ходке. Коллектор глубже, экранирование лучше.

— А на выходе?

— На выходе, у вентшахты, ноль-пять. Терпимо для кратковременного пребывания.

— Дети.

— Знаю. Быстро проведём. Наверху пять минут, грузимся в транспорт. Если транспорт будет.

— А если не будет?

— Тогда обратно вниз и ждём.

Крот кивнул. Помолчал.

— Подросток, который последним идёт. Не разговаривает.

— Видел.

— Его родители, те трое у стены.

— Понял.

— Что с ним делать?

— Ничего. Идёт, и ладно. Наташа пусть присмотрит потом, наверху.

— Если наверху будет кому присматривать.

Жила не ответил. Крот тоже замолчал.

Двадцать пять минут прошли. Мать с ребёнком поднялась, шатаясь, но на ногах.

— Двинули, — скомандовал Жила.

На «Нагорной» их ждали. Жила почувствовал присутствие за пятьдесят метров до станции. Запах, другой, не тот, что тянулся за их группой. Свежий дым, табак, и что-то ещё, мясное, варёное. Кто-то готовил еду на станции.

Он поднял руку. Группа остановилась.

— Палыч, ко мне. Тёма, к Кроту. Гражданские, стоять на месте.

Палыч скользнул вперёд, автомат наизготовку. Жила за ним, фонарь выключен, рука на Макарове.

Они подобрались к краю станции. Жила осторожно выглянул.

«Нагорная». Платформа освещена. Несколько фонарей, привязанных к колоннам, плюс керосиновая лампа на полу. У ламп сидели люди, человек пятнадцать-двадцать. Не гражданские. Мужчины, крепкие, молодые, в разнобойной одежде, но с характерной повадкой. Расслабленные, но настороженные, как волки на привале. У троих Жила заметил оружие, два охотничьих ружья и что-то короткое, блеснувшее металлом, пистолет или обрез.

«Интересно, откуда у них стволы?»

В центре группы стоял мужик покрупнее остальных, широкоплечий, бритоголовый, в камуфляжной куртке и берцах. Он разговаривал с кем-то, жестикулируя, и его голос, низкий, хриплый, долетал до Жилы обрывками.

Жила отступил. Посмотрел на Палыча.

— Двадцать. Трое с оружием, как минимум. Организованная группа. Не голодные, еда есть.

Палыч оценил.

— Бандиты?

— Или бандиты, или самооборона. С виду не скажешь.

— Обходить?

— Нет. Единственный путь к сбойке, через станцию. Сбойка на дальнем конце, за платформой. Обхода нет.

Палыч сплюнул.

— Значит, переговоры.

— Переговоры.

Жила вышел на свет. Один, без фонаря, руки на виду. Палыч остался в тени перегона, с автоматом на изготовку, прикрывая.

— Эй! — крикнул Жила. — Станция! Спасательная группа. Нас семьдесят два. Проходим транзитом.

Мгновенная реакция. Мужики на платформе вскочили, схватились за оружие. Бритоголовый повернулся, уставившись в темноту перегона.

— Кто такие? ! — рявкнул он.

— Жилин. Спасательная группа. Ведём гражданских на поверхность. Нам нужно пройти через вашу станцию к техническому проходу на дальнем конце.

Бритоголовый прищурился. Посмотрел на Жилу, на его снаряжение, на кобуру.

— Один?

— Нет. Семьдесят два человека. В том числе двадцать три ребёнка, пятнадцать стариков. Вооружённое сопровождение. Не хотим конфликта. Просто пройти.

Бритоголовый переглянулся со своими. Шёпот, переглядки. Один из мужиков, с ружьём, подошёл к краю платформы и посветил в перегон. Луч высветил Палыча, стоящего с автоматом наготове.

— Военный, — произнёс мужик с ружьём.

— Автомат, — добавил другой.

Бритоголовый оценил ситуацию. Жила видел, как работают шестерёнки в его голове. Четверо вооружённых, охрана с автоматами, шестьдесят восемь гражданских. Стрельба в туннеле, рикошет, хаос. Невыгодно. Даже если он уверен в своих силах.

— Проходите, — бросил бритоголовый с неохотой.

— Без проблем, — ответил Жила.

Он махнул рукой в темноту перегона. Через минуту показалась группа. Крот впереди. Фонарь включён, за ним люди, цепочкой, дети, женщины, старики, мужчины. Тёма замыкал, автомат на плече.

Они поднялись на платформу. Мужики бритоголового расступились, образовав коридор. Стояли вдоль стены, наблюдая, как проходят гражданские. Жила шёл рядом с колонной, контролируя фланг, Палыч с другой стороны.

Никто не двинулся. Никто не заговорил.

«Почти».

Когда прошла уже половина группы, один из мужиков, невысокий, юркий, с бегающими глазами, шагнул к пожилой женщине, идущей с сумкой, и дёрнул сумку за ручку.

— Что несёшь, бабуля?

Женщина ахнула, вцепилась в сумку. Мужик рванул сильнее.

Жила оказался рядом в два шага. Не схватил мужика, не крикнул. Просто встал между ним и женщиной, вплотную, лицом к лицу. Расстояние, десять сантиметров. Мужик посмотрел ему в глаза и увидел то, от чего отступил: ничего. Никаких эмоций, никакого гнева, никакого страха. Пустота, холодная и деловая, как стена коллектора. Лицо человека, готового убить, не потому что хочет, а потому что это следующее логическое действие.

Мужик отпустил сумку. Отступил. Жила не двинулся. Стоял ещё три секунды, глядя юркому в глаза, потом повернулся и пошёл дальше.

Бритоголовый наблюдал. Ничего не сказал.

Группа прошла станцию. На дальнем конце Жила нашёл дверь технического прохода, ту самую сбойку к коллектору, которую использовал на предыдущих ходках. Дверь не тронута, засов на месте. Он открыл, пропустил людей, закрыл за собой. Задвинул засов.

За дверью наступила тишина. Другая тишина. Коллекторная, без людей, без костров, без бегающих глаз.

Крот подошёл.

— Мог достать Макаров.

— Мог. Не понадобилось.

— В следующий раз может понадобиться.

— Может.

— Ты им не предложил идти с нами.

— Нет. Проблемы могли бы быть.

Они помолчали. Потом Жила мотнул головой.

— Двинули. Три километра до вентшахты.

***

Коллектор. Знакомый, пройденный трижды. Кирпичные стены, сводчатый потолок, лоток с водой по центру. Жила вёл, не думая о маршруте. Ноги знали дорогу, как язык знает слова. Поворот, стык, ещё поворот. Метка на стене, старая царапина, которую он сам оставил два года назад, когда лазал здесь ради интереса.

Два года. Целая жизнь. Два года назад он спускался под землю для удовольствия. Для ощущения. Для фотографий, которые выкладывал в закрытый чат единомышленников. Для историй, которые рассказывал потом на кухне, за пивом, жестикулируя и привирая. Диггерство, как хобби. Как спорт. Как способ почувствовать себя живым в городе, который давил сверху миллионами тонн бетона, стали и человеческой усталости.

Теперь город лежал наверху мёртвой грудой. А он, Лёха Жилин, тридцати двух лет, бывший электрик, бывший диггер-любитель, вёл через его кишки семьдесят два человека к свету, которого, возможно, не существовало.

Коллектор сузился. Потолок опустился до метра семидесяти. Жила пригнулся, за ним Дмитрий, за Дмитрием остальные. Дети проходили свободно, взрослые горбились, старики кряхтели. Мать с грудным ребёнком шла, наклонив голову, прижимая свёрток ниже, чтобы не задеть потолок.

В одном месте лоток с водой расширился, разлившись по всему полу. Вода по колено, ледяная, ноябрьская, с привкусом ржавчины и хлорки. Дети заскулили. Одна девочка, лет пяти, заревела в голос, и звук её плача заметался по стенам коллектора, усиленный, искажённый, превращённый в вой.

— Тише, маленькая, тише, — подхватила девочку на руки Наташа. — Скоро пройдём.

Не скоро. Ещё два километра по воде, по грязи, по скользкому бетону. Люди падали, поднимались, шли дальше. Старик, семидесятилетний, оступился и рухнул в воду. Палыч вытащил его, поставил на ноги. Старик откашлялся, сплюнул и пошёл дальше, молча, стиснув зубы.

Правда, другой пожилой не смог дойти. Сердце. Наташа не смогла помочь. Поэтому тело оставили во тьме. Теперь корм для крыс.

Жила проверил дозиметр.

— Ноль-два. Норма.

Коллектор начал подниматься. Вода отступила, пол стал суше. Впереди, в стене, показалась дверь. Металлическая, с круглым штурвалом. Вентиляционная камера.

Жила подошёл, крутанул штурвал. Три оборота, тугих, скрипучих. Дверь открылась. За ней бетонная камера, квадратная, с вентилятором под потолком, мёртвым, неподвижным. И вертикальная шахта, уходящая вверх. Скобы в стене. Крышка люка наверху.

— Пришли, — произнёс Жила.

Дмитрий посмотрел вверх. Потом на группу. Шестьдесят восемь лиц, теперь семьдесят два с четвёркой с «Нагатинской», грязных, измождённых, мокрых, глядящих на шахту, как на лестницу в рай.

Жила полез первым. Скобы холодные, ржавые. Руки скользили, пальцы немели. Десять метров вверх, скоба за скобой. Люк. Чугунный, тяжёлый. Упёрся плечом, сдвинул. Скрежет. Серый свет. Холодный воздух, с привкусом гари и снега.

Поверхность. Жила выбрался, достал дозиметр.

— Ноль-четыре. Терпимо.

Осмотрелся. Обочина шоссе. Промзона, заборы, ангары. И, в пятидесяти метрах, два «Урала» с тентами, военные. Богданов не подвёл.

— Транспорт на месте! — крикнул он вниз, в шахту. — Поднимаемся!

И начался подъём. Один за одним, скоба за скобой. Сначала дети, которых передавали из рук в руки. Потом женщины. Потом старики, медленно, тяжело, с кряхтением и стонами. Потом мужчины. Последним, как всегда, Крот.

На поверхности их встретили двое бойцов от Богданова. Помогали выбираться, вели к грузовикам. Люди шли, щурясь от серого света, вдыхая морозный воздух, и по их лицам текли слёзы, бессознательные, непроизвольные, как конденсат на стёклах.

Жила стоял у люка и считал головы. Шестьдесят восемь с «Серпуховской», четверо с «Нагатинской». Семьдесят два. Один умерший, но и одного человека подобрали в подземки. Все.

Он закрыл люк. Сел на чугунную крышку. Закрыл глаза.

— Лёх, — тронул его за плечо Крот. — Грузовики ждут.

— Минуту.

Он сидел на люке, и мороз кусал лицо, и серое небо давило сверху, и далёкое зарево московских пожаров мерцало на горизонте, спустя две недели. Четвёртая ходка. Сто семьдесят два человека, выведенных за четыре спуска. Достаточно? Нет. Ничего не достаточно, пока внизу остаются живые.

Он открыл глаза. Встал.

— Минута прошла, — сказал Крот.

— Угу. Поехали. А завтра обратно.

***

«Обратно» наступило не завтра, а через два дня. Богданов задержал их на базе, приказав отдыхать. «Не приказ, а просьба,« — сказал он, но тон его голоса не оставлял пространства для интерпретаций. Жила подчинился, потому что тело само сказало то, что голова отказывалась признавать: он измотан. Не просто устал, а измотан до предела, до того рубежа, за которым начинаются ошибки, и ошибки в подземке убивают.

Два дня на базе. Казарма, койка с матрасом, подушка, одеяло. Еда, горячая, из полевой кухни. Каша, тушёнка, хлеб, чай. Сон, глубокий, провальный, без снов, без просыпаний. Двенадцать часов в первый день, десять во второй. Тело восстанавливалось, как механизм, в который залили свежее масло, медленно, со скрипом, но верно.

Крот спал ещё больше. Жила просыпался и видел его на соседней койке. Товарищ лежит на спине, рот открыт, храпит тихо, ровно, как сурок. Крот умел спать, как умел дышать, ходить и замыкать колонну, профессионально, полностью, без остатка.

На второй вечер Жила сидел на крыльце казармы и курил. Сигареты кончились, курил самокрутку из махорки, которую дал Палыч. Горько, жёстко, продирает горло до слёз. Зато согревает.

Крот вышел, сел рядом. Молча сидели минут пять. Потом Крот произнёс:

— Лёх. На «Серпуховской» оставалось человек девяносто.

— Знаю.

— Плюс «Каширская», если там ещё кто-то есть. Плюс другие станции, которые мы не проверяли.

— Знаю.

— Нам вдвоём не потянуть. Даже с Палычем и Тёмой.

Жила затянулся. Выпустил дым.

— Богданов обещал ещё людей. Проводников ищет. Кто-нибудь из бывших метрошников, может, найдётся. Или из наших. Диггеров.

— Из наших кто остался?

Жила помолчал. Перебрал в памяти имена. Сова, жил на Таганке. Зона поражения. Миха Длинный, Строгино. Тоже зона. Рэд, Марьино. Может, уцелел. Гриша Борода, Бутово. Может. Женёк, Крылатское. Неизвестно.

— Рэд, может. Борода, может. Не знаю. Связи нет.

— Если найдутся, справимся.

— Справимся и без них. Просто медленнее.

Крот хмыкнул. Посмотрел на небо, серое, тяжёлое, без звёзд.

— Завтра вниз?

— Завтра.

— Куда?

— Обратно на «Серпуховскую». Забираем оставшихся. Потом «Каширская», если успеем. Потом, если сил хватит, проверяю «Добрынинскую» и «Павелецкую». На тех станциях никто не бывал с первого дня.

— «Павелецкая» близко к центру. Фон может быть высокий.

— Проверю. Если запредельный, не полезу. Если терпимый, зайду.

— Один?

— С тобой.

— А Палыч?

— Палыч пойдёт на «Каширскую» с Тёмой. Самостоятельно. Маршрут простой, по серой ветке прямо. Справятся.

Крот кивнул. Достал из кармана огрызок карандаша и блокнот, маленький, потрёпанный. Записал что-то.

— Что пишешь? — спросил Жила.

— Считаю. Сколько вывели.

— И сколько?

— Сто семьдесят два. Плюс те, кого выведем завтра. Если девяносто с «Серпуховской», будет двести шестьдесят два.

— Нормально.

— Нормально? Лёх, это же двести шестьдесят два человека. Живых человека.

— Я в курсе, что они живые. Поэтому и лезу.

Крот усмехнулся. Убрал блокнот.

— Спать?

— Спать.

Они вошли в казарму. Легли. Крот уснул через минуту. Жила лежал ещё полчаса, глядя в потолок, слушая тихий храп напарника.

Двести шестьдесят два. Цифра, за которой стояли лица. Старик, упавший в воду коллектора. Мать с грудным ребёнком. Девочка, ревевшая в ледяной воде. Подросток, не произнёсший ни слова. Программист Дмитрий, державший сто шестьдесят человек на плаву две недели. Четвёрка голодных мужиков с «Нагатинской», ломавших дверь буфета.

И те, кого не вывели. Трое у стены, под тряпьём. Одно тело маленькое.

Жила закрыл глаза и провалился в сон.

***

Пятая ходка. «Серпуховская». Оставшиеся. Они спустились утром, в восемь. Жила, Крот, двое бойцов из нового пополнения, Серёга и Вова, молодые, крепкие, но без подземного опыта. Фельдшер Наташа, снова с ними, с увеличенным запасом медикаментов. Антибиотики наконец нашлись. Привезли из Калуги.

До «Серпуховской» добрались за три часа. Привычный маршрут. Серая ветка, перегоны, станции. На «Нагорной» бритоголовый со своими исчез, платформа пуста, только потухшая бочка и мусор. Ушли? Или их забрали? Жила не стал выяснять.

На «Серпуховской» их ждал сюрприз.

Когда они подошли к станции и Жила включил фонарь, вместо привычного «Кто здесь? !" из темноты донёсся голос, который он узнал мгновенно. Хриплый, командирский, с характерной интонацией человека, привыкшего отдавать приказы и видеть их исполнение.

— Жилин? Ты, что ли?

Жила замер. Луч фонаря скользнул по платформе и остановился на фигуре, стоящей у колонны.

Мартынов. Краснолицый, с огромной залысиной, в расстёгнутой куртке, с руками в боки. Тот самый Мартынов, спасатель с выходным, который остался на станции с полторы тысячью людей, когда Жила увёл первую группу, давным-давно, целую вечность назад.

— Мартынов, — произнёс Жила, и в его голосе, обычно сухом и деловом, что-то дрогнуло, едва заметно.

— Собственной персоной.

Мартынов шагнул к краю платформы.

— А я думал, ты сдох где-то в коллекторе, Жилин. Думал, не вернёшься.

— Я вернулся, — забрался на платформу Жила. — Какого чёрта ты здесь?

— Привёл людей. Со своей станции.

— Со своей? Так ты… — Я полторы недели сидел там. Потом вода кончилась. Потом еда. Потом терпение. Собрал тех, кто мог идти, и повёл по туннелям. Не таким красивым маршрутом, как у тебя, но дошли. Сюда, на «Серпуховскую». Объединились.

— Сколько ты привёл?

— Семьдесят восемь. Остальные остались. Не смогли идти. Или не захотели.

Жила посмотрел на Мартынова. Потом на станцию. Людей стало больше. К девяноста оставшимся от прошлого раза прибавились семьдесят восемь Мартынова. Итого около ста семидесяти.

— Сто семьдесят, — произнёс он вслух.

— Примерно.

— За одну ходку не выведу.

— Знаю. Поэтому я здесь. Давай вместе.

Жила посмотрел на спасателя. Потом на Крота. Крот стоял за спиной, молча, с выражением, которое можно было перевести как: «Ну, а что, нормальный мужик, пусть работает.»

— Ты туннели знаешь? — спросил Жила.

— Нет. Я мэчээсник, не диггер. Но людей организовать могу. Колонну вести, порядок держать, раненых тащить. Это моё.

Жила кивнул. Логичное разделение: он ведёт, Мартынов организует.

— Ладно. Работаем.

Мартынов протянул руку. Ладонь жёсткая, горячая, хватка крепкая. Та самая ладонь, которую Жила пожимал на станции, когда уходил в первый раз, уводя Антона, Егора, Ксению и остальных. Тогда Мартынов сказал: «Удачи." Теперь он не сказал ничего. Просто сжал руку и отпустил.

Они разделили людей на две группы. Первая, девяносто человек, самые ходячие, выходила сегодня. Жила ведёт, Крот замыкает, Мартынов в середине. Серёга и Вова, бойцы, по флангам. Наташа с медикаментами.

Вторая, восемьдесят человек, включая лежачих и тяжелобольных, оставалась на станции до следующей ходки. Антибиотики Наташа оставила на станции, обучив одного из оставшихся, бывшего ветеринара, как колоть и дозировать.

— Вернусь послезавтра, — пообещал Жила, обращаясь к оставшимся. — С носилками.

Они верили. Или делали вид. Что, в сущности, одно и то же.

***

Обратный путь с Мартыновым оказался другим. Не легче, не тяжелее, но другим. Мартынов умел то, чего не умел Жила. Работать с людьми как с коллективом. Не командовать, а вести. Не приказывать, а организовывать. Когда старуха падала, Мартынов оказывался рядом раньше всех, поднимал, ставил на ноги, говорил что-то короткое, бодрое, и старуха шла дальше. Когда ребёнок начинал плакать, Мартынов присаживался на корточки, смотрел ребёнку в глаза и говорил что-то, от чего ребёнок замолкал. Когда мужик из колонны начинал ворчать, что устал, что хватит, что сил нет, Мартынов подходил, клал руку на плечо и говорил тихо, так, чтобы слышал только ворчун, и ворчун замолкал и шёл.

Жила наблюдал. Не восхищался, не завидовал. Просто отмечал, что вот так работает профессиональный спасатель. Вот так выглядит человек, обученный вытаскивать людей из завалов, пожаров, наводнений. Не мускулами, не оружием, а голосом, взглядом и присутствием.

«Нагорная» станция по-прежнему пуста. Прошли быстро. В коллекторе Мартынов впервые запнулся. Узкий проход, низкий потолок, вода по колено. Он привык к открытым пространствам, к завалам из кирпича и бетона, но не к подземным кишкам.

— Тесновато, — пробормотал он, протискиваясь между трубами.

— Это ещё просторный участок, — отозвался Жила с лёгкой усмешкой, скрытой во мраке.

— Спасибо, утешил.

Они вышли к вентшахте. Транспорт ждал. Люди поднялись по скобам, выбрались, погрузились. Мартынов последним, после Крота. Выбравшись из люка, он выпрямился, вдохнул морозный воздух и посмотрел на небо.

— Серое, — произнёс он.

— Угу, — ответил Жила.

— Но небо.

— Угу.

Мартынов повернулся к нему.

— Жилин. Я пойду с тобой обратно. Послезавтра.

— Зачем? Ты своё дело сделал. Привёл людей, организовал группу. Оставайся наверху.

— Там ещё восемьдесят человек. Половина лежачих. Они меня знают. Доверяют. Без меня психанут, когда начнёте поднимать на носилках.

— Мы справимся.

— Не сомневаюсь. Но со мной справитесь быстрее.

Жила посмотрел на него. Мартынов стоял, красный от мороза и ветра, с залысиной, блестящей от конденсата, с расстёгнутой курткой, как всегда. Уверенный, спокойный, несгибаемый. Из тех мужиков, которых ломает только смерть, а до смерти они стоят.

— Ладно, — кивнул Жила. — Послезавтра. В восемь.

— В восемь.

Они пожали руки. Мартынов ушёл к грузовикам, где его ждали спасённые. Жила остался стоять у люка.

Крот подошёл.

— Нормальный мужик, — произнёс он.

— Нормальный, — согласился Жила.

— Пригодится.

— Пригодится.

Они стояли на обочине, двое, в грязном снаряжении, с пистолетами на поясах и пустыми рюкзаками за спинами. Два диггера, которые забыли, что такое поверхность, потому что их мир давно переместился под землю.

— Лёх.

— Да?

— Двести шестьдесят два плюс девяносто.

— Триста пятьдесят два.

— Плюс восемьдесят послезавтра.

— Четыреста тридцать два.

— Плюс «Каширская», «Добрынинская», «Павелецкая».

— Ещё несколько сотен, может.

Крот достал блокнот. Записал цифру. Убрал.

— Пошли спать, — сказал Жила.

И они пошли. К казарме, к койкам, к двенадцати часам тяжёлого, провального сна. А послезавтра снова вниз. Скоба за скобой, шпала за шпалой, шаг за шагом. Под каменным небом, в темноте, с фонарём, который мигает, и батарейками, которые садятся.

Потому что пока есть люди внизу, кто-то должен идти за ними. И Жила шёл. И Крот шёл за ним. Как всегда.