Несколько дней спустя. Где-то рядом с городком Магнитный.

Столица. Личные покои Императора…

Личные покои Императора лежали в самой глубине дворца, дальше парадных залов и приёмных, дальше длинных галерей, по которым с утра до ночи текла придворная толпа, и доходил сюда лишь тот, кого Пётр Четвёртый сам желал видеть рядом в те поздние часы, когда корона ненадолго отпускала его и позволяла отдохнуть от собственного веса.

Здесь не было ни хрустальных люстр в человеческий рост, ни холодного мрамора с золотыми прожилками, которым полагалось подавлять всякого, кто входил в тронный зал. Вместо этой тяжёлой, парадной роскоши тут жила мягкая и обжитая теплота, какая бывает в домах, где человеку и вправду хорошо. Толстый южный ковёр гасил любые шаги, в широком камине ровно и сыто горели дрова, а вдоль стен тянулись низкие книжные полки, к которым, как был убеждён весь двор, хозяин этих покоев не прикасался ни разу за всю свою жизнь.

Сам Император полулежал в глубоком кресле у самого огня, утонув в нём так основательно, словно собирался провести здесь не остаток вечера, а весь остаток отпущенных ему лет. Полы домашнего халата, шитого тяжёлой золотой нитью, разошлись на круглом животе, в пухлой руке мерно покачивался серебряный кубок с вином, а на лице играло то самое благодушное и чуть осоловелое выражение, по которому вся Империя без труда узнавала своего государя.

У него были румяные щёки, мягкие, словно стёртые временем черты и бегающие глазки, что не задерживались ни на чём дольше одного удара сердца. Стоило взглянуть на него один раз, и всякому становилось ясно, что перед тобой сидит добрый и совершенно безобидный человек, который по какому-то невероятному недоразумению каким-то образом оказался на троне.

Напротив отца, по обе стороны от камина, расположились двое его старших сыновей, и трудно было бы сыскать во всей Империи людей более несхожих между собой, хотя кровь в их жилах текла одна и та же.

Дмитрий, его старшенький, сидел прямо и спокойно, держа на колене раскрытую книгу, которую всякий раз бережно прикрывал ладонью, едва отец принимался говорить, чтобы не упустить ни единого слова из отцовской болтовни и ничем не выказать невнимания. Ему недавно сравнялось двадцать пять, лицо у него было открытое и приятное, из тех, что располагают к себе сразу и без всякого усилия, а в серых глазах жил ровный и внимательный ум, что замечает чужую беду прежде, чем человек успеет о ней сказать вслух.

Лучшего наследника престола нельзя было и пожелать — по крайней мере, так казалось со стороны. Дмитрий держался с достоинством, которое не приобретают, а получают от рождения, говорил мало и всегда по делу и располагал к себе любого иностранного посла или аристократа одной своей открытостью. Как лицо Империи, как человека, которого не стыдно усадить во главе стола перед чужими правителями, его можно было считать безупречным.

Загвоздка была в другом. Хороший наследник и хороший правитель — это, как давно усвоил Пётр, далеко не одно и то же. Чтобы достойно представлять Империю, довольно благородства и открытого сердца. Чтобы удержать её в руках, нужно нечто прямо противоположное.

А Дмитрий был слишком мягок и слишком прям. Он верил людям прежде, чем те успевали дать к тому повод, и замечал опасность лишь тогда, когда отбиваться было уже поздно. На троне такого человека сожрут в первый же год, а он до последнего будет искать оправдания тем, кто его предал.

Вот и получалось так, что придворные искренне любили Дмитрия, и в этой всеобщей, ничем не омрачённой любви таилась его самая большая беда, о которой он сам пока даже не догадывался.

Александр, второй сын, напротив, почти не находил себе места. Он то поднимался пройтись вдоль камина, то снова падал в кресло, барабанил пальцами по подлокотнику, без конца снимал и надевал тяжёлый родовой перстень, и во всём его теле жило беспокойное, дёрганое нетерпение человека, для которого всякая минута покоя оборачивается мукой.

Он был младше брата всего на полтора года, но рядом со спокойным, уравновешенным Дмитрием казался не столько моложе, сколько вылепленным из другого, куда более грубого теста.

Всё в нём было резким — и черты лица, и тёмные горячие глаза, и дурная привычка перебивать собеседника на полуслове, принимая решение прежде, чем дослушает до конца. В нём ясно проступал покойный Пётр Третий, его родной дед, тот самый, что правил открыто, громко и сильно, и оттого продержался на троне всего восемь лет, пока Двенадцать Домов не свели его в могилу.

Сам же Пётр в это время неспешно и бессвязно жаловался не пойми кому, не то сыновьям, не то собственному кубку, на нерасторопность нового повара, на упрямый осенний сквозняк, что никак не желал выветриваться из дворца, и на посла из Франкии, не умеющего по-человечески съесть фазана. Слова текли из него ленивым ручейком, ни к чему не обязывая и никуда не ведя, и под этот мерный, убаюкивающий говорок Александр всё мрачнел, а Дмитрий, напротив, согласно и мягко кивал, словно отец говорил вещи, достойные самого пристального внимания.

В дверь покоев коротко стукнули, и, не дожидаясь дозволения войти, на пороге вырос Громобой. Появление командира Длани всегда неуловимо меняло самый воздух в комнате, и личные покои Императора не сделались исключением. Ступал он тяжело и ровно, и даже толстый южный ковёр не мог приглушить в его шаге той скрытой земляной мощи, от которой пламя в камине на миг приседало, а вино в кубках подёргивалось мелкой дрожью.

Бритая голова, тёмно-бурые линии земляной печати, что тянулись у него от скулы через лоб и уходили за самый затылок, и огромные плечи, заслонявшие собой едва ли не половину дверного проёма, делали его слишком большим для этой тёплой, обжитой комнаты.

Дмитрий при виде вошедшего почтительно склонил голову. Александр невольно подобрался и выпрямился, как подбирается молодой пёс при появлении матёрого волкодава. А Пётр радостно всплеснул пухлыми руками, едва не выплеснув вино себе на халат.

— Громобоюшка! Вернулся! Ну наконец-то, а я уж весь извёлся, всё думаю, куда ж мой верный защитник запропастился, кто мне расскажет, что там на белом свете творится. — Он заёрзал в кресле, тщетно пытаясь усадить гостя взглядом. — Садись, садись… ах нет, ты же не помещаешься в мои кресла, вечная с тобой беда. Ну стой тогда, раз такой большой уродился. Рассказывай. Ты ведь с юга вернулся, правильно? Там, говорят, страшно. Мёртвые земли, твари всякие, ходоки эти немытые. И как там, тепло ли хоть, не простыл?

Громобой коротко поклонился и остался стоять у двери, сложив руки за спиной. Из всех живущих он один знал, чего стоит этот ласковый, дурашливый тон и кто прячется за ним на самом деле, — и за долгие годы выучился не выдавать своего знания ни словом, ни тенью на лице.

— На юге спокойно, Ваше Величество. Я был в Сечи.

— В Сечи! — Пётр произнёс это название так, будто слышал его впервые в жизни, хотя за последние месяцы оно звучало в его покоях чаще любого другого. — Это ведь та самая дыра у Мёртвых земель, куда ссылают всякое отребье и всех, кому при дворе не нашлось места. Помню, помню. И что же там, в этой Сечи, нашлось любопытного? Уважь старика, развлеки.

— Молодой Морн, Ваше Величество. Старший сын графа Родиона, тот самый, что был сослан туда после Церемонии Пробуждения.

— Ах, этот! — Пётр оживился, заёрзал и едва не опрокинул блюдо с виноградом. — Который с даром оценщика, правильно? Я ведь, помнится, и графа тогда на приёме утешал, славный человек граф, держался молодцом, а у самого, поди, сердце кровью обливалось. И что же сталось с нашим бедным мальчиком? Совсем зачах в этой дыре?

Громобой выдержал короткую паузу, ровно такую, чтобы дать Императору доиграть, и заговорил спокойно, тем ровным низким басом, от которого у всех сидящих слегка подрагивало в груди.

— Не зачах, Ваше Величество. Совсем напротив. За неполные полгода молодой Морн неофициально подмял под себя весь Нижний город. Ходоки, которые за всю историю Сечи не шли ни за комендантом, ни за Академией, теперь идут за ним целыми ватагами. Он навёл в городе такой порядок, какого там не видали со дня его основания, поставил своё дело, начал отстраивать новые здания. А чуть больше недели назад у него неожиданно пробудилось родовое пламя Морнов.

Дальше он говорил долго и обстоятельно, ничего не упуская и ничего не приукрашивая. Рассказал, как мальчишка ввёл в городе порядок, какого там сроду не водилось: за товар, испорченный по дороге, и за человека, не вернувшегося из Мёртвых земель, теперь отвечали не одним лишь горем семьи, а общим уговором, по которому каждому полагалась своя доля возмещения.

Рассказал, что ватаги по-прежнему лютуют и бьют друг другу морды по кабакам, но всё чаще по пьяни и заметно реже, чем год назад, а поножовщины, на которой держалась добрая половина здешних похорон, почти сошли на нет. Город ещё не стал тихим, но из него медленно, упрямо уходила та злая, голодная бестолковость, что копилась там несколько веков.

Шло всё это не быстро, и Громобой не стал делать вид, будто всё уже сделано. Мальчишка молод, людей у него мало, опереться по-настоящему не на кого, и оттого порядок наводился не наскоком, а исподволь, шаг за шагом.

Но именно эта неспешность Громобоя и насторожила сильнее всего. За ней стоял ясный, холодный расчёт. Мальчишка терпеливо, шаг за шагом, увеличивал своё влияние в городе. Такая выдержка приходит с годами и с опытом, а у этого она была уже сейчас, в семнадцать лет, и вот это настораживало куда больше неожиданного пробуждения родового пламени.

В покоях повисла тишина, и в этой тишине отчётливо слышно стало, как потрескивают, оседая, дрова в камине.

Александр поднялся первым, рывком, едва не опрокинув за собой кресло. Горячая, знакомая нотка, которую Громобой слышал в его голосе ещё с тех пор, когда нынешний принц был колючим мальчишкой, прорвалась наружу прежде, чем он успел её удержать.

— Ссыльный мальчишка прибирает к рукам целый город, будит родовое пламя, и всё это преспокойно проходит прямо у нас под носом? — Он остановился у камина и резко обернулся к отцу. — И ты думаешь, мальчишка делает это сам, без чьей-либо помощи? Сечь — нейтральный город, отец, так уже было несколько сотен лет, с момента заключения договора между Великими Домами. А теперь Морны тихо, без спроса, прибирают её к рукам, будто никакого уговора и не было. Это не дерзкий ссыльный, который выбился в люди. Это старый граф Родион решил, что можно не считаться со старыми договорённостями, и проверяет, сойдёт ли ему это с рук.

Он перевёл дыхание, и голос его зазвучал жёстче.

— И другие Дома очень скоро начнут задавать вопросы. Если граф переступил черту, а трон смолчал и проглотил, для них это будет значить только одно: император постарел и обмяк, раз не может осадить зарвавшегося графа. А стоит им однажды в это поверить, то удержать их всех будет уже нечем. Так начинаются не мятежи на окраине, отец, а большие войны, когда Дом идёт на Дом, а трон смотрит на это и ничего не может поделать. И всё из-за одного мальчишки, на которого мы вовремя не нашли управы. Таких давят сразу, в самом зародыше, пока они не вошли в полную силу. Один твой приказ, отец, и к утру от главы рода Морнов не останется и пепла.

Тем временем Дмитрий спокойно закрыл книгу, отложил её на колено и посмотрел на Александра без тени вызова, с тем терпеливым и внимательным участием, с каким смотрят на любимого, но не в меру горячего родственника.

— Кого ты собирался давить, Саша? — проговорил он негромко. — Мальчишку, которого родной отец вычеркнул из рода и отослал умирать на самый край света, а он не умер, не спился и не озлобился на весь свет, а вместо этого навёл порядок там, где порядка не бывало целое столетие? Ты точно слушал, о чём именно говорил Громобой? Этот мальчик не взял город силой и не залил его кровью. Он дал людям дело и защиту, и люди сами, по доброй воле, пошли за ним. За такими не посылают убийц глухой ночью. Таких приближают к себе и держат рядом, пока их не приблизил кто-нибудь похитрее нас с тобой.

— Приближают, — желчно усмехнулся Александр. — Чтобы он приблизился, осмотрелся, освоился да и перерезал нам глотки в благодарность за ласку. Эта твоя всепрощающая доброта, брат, однажды тебя погубит.

— А твоя горячность погубит тебя куда раньше, — без малейшей обиды отозвался Дмитрий.

Пётр всё это время неспешно переводил мутный, благодушный взгляд с одного сына на другого, точно праздный зритель на ярмарочном представлении, который не вполне разбирает, что творится на помосте, но на всякий случай заранее всему радуется. Когда же перепалка между братьями стала слишком уж горячей, он жалобно сморщился и всплеснул руками.

— Ну вот, опять поссорились, и часу не просидели смирно, — заныл он. — А я ведь не за тем вас сюда позвал. Я-то думал, посидим по-семейному, винца выпьем, Громобоя послушаем, он у нас мастер рассказывать… А вы сразу спорить, да друг на друга шипеть. Один сразу резать бежит, другой миловать всех предлагает — оба хороши. Вечно вы так, никакого сладу. Дети должны жить дружно и кушать как следует. Кстати, фазана-то мне так и не принесли. Куда они там все запропастились, а?

Александр открыл было рот, чтобы ответить, но осёкся, поймав на себе мягкий и предостерегающий взгляд старшего брата, и тяжело опустился обратно в кресло. Дмитрий снова раскрыл свою книгу. А Пётр, как будто разом потеряв всякий интерес к разговору, который сам же только что и затеял, опять принялся жаловаться — то на нерасторопного повара, то на новую свою фаворитку, которая за последний месяц набрала пару килограмм и тем несказанно его огорчила, и под эту нескончаемую стариковскую воркотню остаток вечера незаметно растёкся в ничто.

Когда свечи в высоких подсвечниках прогорели до половины, Император наконец отпустил сыновей спать, расцеловав на прощание обоих в лоб с такой умильной и слезливой нежностью, что Александр едва сумел сдержать недовольную гримасу.

Дмитрий ответил отцу искренней тёплой улыбкой и вышел первым, а следом за ним, буркнув что-то приличествующее случаю, выскользнул и Александр, и быстрые, злые его шаги ещё долго отдавались эхом в дальней галерее, пока не стихли совсем.

Когда дверь закрылась за наследниками, Пётр начал меняться. Беготня в глазах унялась, взгляд застыл и сделался твёрдым, грузное тело подобралось и налилось скрытой силой, а с румяного лица медленно сползло благодушие, и проступили другие черты — холодные, с ясными неподвижными глазами, в которых не было ничего, кроме выверенного и беспощадного ума.

— Ну, — произнёс Пётр, и от прежних капризных, тягучих интонаций в его голосе не осталось решительно ничего. Голос сделался ровным, негромким и точным. — Как тебе их реакция?

Громобой ответил не сразу, потому что хорошо знал, что этот человек спрашивает не затем, чтобы услышать в ответ что-нибудь приятное.

— Каждый ответил ровно так, как от него и ждёшь, Ваше Величество. Годы идут, а они всё те же. Старший услышал про мальчишку и первым делом разглядел в нём человека, а младший — угрозу, которую надо извести под корень. Старший добр и умён, тут ничего не скажешь. Он сразу же разглядел в Морне не врага, а возможного мощного союзника. Но доброта его открыта всякому, кто захочет ею воспользоваться, и Дома почуют эту открытость очень скоро.

— В первую же неделю, — спокойно поправил его Пётр. — А младший?

— Младший быстр, смел и не знает меры в своих порывах. Он бросится в драку прежде, чем успеет разобраться в причине конфликта.

— Он бросится в драку прежде, чем конфликт вообще успеет начаться, — негромко поправил Пётр, и в его ровном голосе впервые за вечер проступила усталость, которой он никогда не позволял себе при сыновьях. — Дмитрия они сожрут заживо за его доброту, и года не пройдёт. Александра заманят в ловушку его же собственной горячностью, и он влетит в неё с гордой улыбкой на лице, до последнего мгновения веря, будто побеждает. Точь-в-точь как мой отец.

Он поставил кубок на низкий столик подле кресла, тяжело поднялся и медленно прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и в этой неторопливой, грузной поступи не осталось уже ничего от рыхлого толстяка, который четверть часа назад ронял виноградины себе на халат.

— А теперь расскажи мне про мальчика.

Громобой помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил прямо, как привык говорить всегда.

— Ваше Величество… этот мальчик не похож ни на одного семнадцатилетнего, какого мне доводилось встречать за всю мою жизнь. Он не рвётся в драку очертя голову, но и не бежит от неё. Он смотрит на человека всего минуту, а видит его насквозь, и уже из того, что разглядел, строит свой следующий ход. Вокруг него собрались люди, и каждый из них пойдёт за ним хоть в самые Мёртвые земли, и пойдёт не за деньги, а потому что он дал им то, чего прежде не давал никто.

— То есть он строит вокруг себя свою собственную империю… — негромко проговорил Пётр, всё так же глядя в огонь.

— Это так, Ваше Величество, да только не в том смысле, в каком опасается ваш сын, Александр. Я внимательно приглядывался к нему и не нашёл в нём ни тени протеста против трона. Он не точит зуб на Империю, не мечтает её перекроить и не собирает вокруг себя армию отвергнутых. Ему попросту мало быть тем, кто он есть. Он хочет расти сам и тянет за собой всех, кто оказался рядом, и от этого людям подле него становится лучше, чем было раньше.

Пётр слушал, не оборачиваясь, и огонь всё так же ровно бегал по его неподвижному лицу.

— И вдобавок пробудил родовое пламя. — Он повернулся к Громобою. — Насколько оно сильно? Ты видел его в деле?

— Видел, Ваше Величество. И скажу прямо: мальчик без труда дорастёт до ранга А, что, учитывая его начальные позиции, случается крайне редко. Но вы же и сами знаете, что люди с двойным даром очень плохо поддаются официальной градации.

— Это верно, — усмехнулся Император, который в своё время прошёл ровно тот же путь и пробудил второй дар уже взрослым.

Скрыть это от двора стоило ему тогда немалых трудов. Они с Громобоем на пару сочинили нелепую байку о том, будто государь без памяти увлёкся новой фавориткой и на несколько месяцев заперся с нею в дальних покоях, пока на деле приходил в себя и осваивался с проснувшейся силой. И девицу подобрали под стать выдумке — пустоголовую хохотушку, которая была только счастлива, что весь двор считает её свежей утехой самого Императора, хотя на деле они и спали-то всего пару раз.

Жаль её, конечно: так глупо подставить себя под гнев Паутины — это надо уметь. Но свою задачу она выполнила идеально, а до того, что сталось с ней дальше, Петру, если уж говорить начистоту, не было ровным счётом никакого дела.

Долгое время Пётр молчал, всё так же неотрывно глядя в огонь, и отблески пламени неровно бежали по его застывшему, точно вырезанному из камня лицу.

— Мало быть тем, кто он есть, — повторил он наконец. — Видит человека насквозь, и выжил там, где должен был сгинуть без следа. — Он медленно обернулся к Громобою, и в светлых, холодных его глазах читался трезвый расчёт. — Я искал себе такого наследника всю свою жизнь, Громобой. И вот он наконец нашёлся, да только кровь в нём чужая, не Романовская. Что ж. Это дело поправимое.

Он подошёл к столику, взял было кубок, но пить не стал, а долго и задумчиво смотрел на тёмную, недвижную поверхность вина.

— Виктория спокойно приняла задание во Вьюжном?

Громобой усмехнулся. Ему всегда нравилась эта вздорная девчонка, и вспоминать о ней без теплоты он попросту не умел.

— Само задание ей пришлось по душе, Ваше Величество. А вот то, что вы задумали свести её с Морном, Викторию… как бы это сказать… слегка раздосадовало.

Теперь пришёл черёд улыбаться Императору.

— Всегда знал, что дочь у меня на редкость проницательна. Ну ничего. Опасная дорога да общая беда сближают кого угодно куда вернее любых сватов. Ты уверен, что там им ничто не грозит?

— С ними гепарда Мира, Ваше Величество. А этой химере я доверяю, как себе самому.

— Прекрасно, — кивнул Император. — Просто прекрасно. Значит, пока что всё идёт ровно так, как мы и задумали.

Громобой молча склонил голову, но десяток секунд спустя всё же задал вопрос, который не давал ему покоя с самого начала.

— Ваше Величество. Я не смею оспаривать ваши замыслы, но… как вы возведёте Морна на трон, пока живы ваши сыновья? Дмитрий, положим, отречётся сам, мне порой и вовсе кажется, будто он только этого и ждёт. Но Александр престола без драки точно не отдаст, и драка эта будет страшная.

Пётр несколько мгновений перебирал ягоды в вазе, не глядя на собеседника, потом поднял на Громобоя тяжёлый взгляд и ответил.

— Что ж. Тогда Морну придётся ещё раз доказать, что он стоит моего выбора и способен принимать самые жёсткие меры.

Брови Громобоя дрогнули.

— Вы… вы хотите сказать, что ему придётся убить Александра?

Пётр снова отвернулся к камину и посмотрел в огонь, с которым иногда… совсем редко… вёл долгие беседы.

— Всё во благо Империи…

Лагерь мы свернули быстро, без суеты, и в этой скорости не было ни капли паники. Да и откуда ей взяться: каждый в нашем отряде вполне мог постоять за себя, а Мира и вовсе считалась убийцей высшего ранга, так что суматошная беготня смотрелась бы здесь попросту нелепо.

И вот именно поэтому у меня в голове не укладывалось, какого чёрта мы вообще делаем ноги. Я хотел узнать у Миры, что её так напугало, но не успел: она уже растворилась где-то между стволов, проверяя, не ждёт ли нас засада впереди.

Так что расспросы пришлось отложить на потом и заняться сборами. Руки делали привычную работу сами, а голова тем временем была занята другими мыслями: я гадал, какая именно сволочь из Серого Приказа надумала слить наши планы Бездне. Получается, что Жилин был прав, когда твердил, что у них везде свои люди.

Из раздумий меня выцепил недовольный голос Сизого.

— Братан, я не понял, мы чего, реально бежим? — он сматывал чей-то ремень, и когтистые пальцы мелькали так быстро, что ремень сворачивался сам собой, пока хозяин был занят куда более важным делом — возмущением. — Мы же крутые! У нас Мира! У нас ты! У нас, на минуточку, я! От кого мы бежим-то?

— Судя по всему, от тех, с кем даже Мира не захотела связываться, — отозвался я и кивнул в сторону тропы, мол, хватит болтать, грузись. — А когда гепарда предлагает отступить, я предпочту пойти вместе с ней и не задавать лишних вопросов.

Сборы заняли считанные минуты. Одеяла и мешки полетели к сёдлам, ремни затянулись, и каждый закинул себя в седло без лишних слов — все, кроме Сизого, который направился к своему пони.

И это животное досталось ему не случайно. Дело в том, что большие лошади пугали нашего голубя до дрожи в перьях, но признаться в этом он не согласился бы даже под пыткой, а потому всякий раз заводил одну и ту же песню: породистый конь, мол, слишком нервный, слишком резвый и тонкой птичьей души не понимает, тогда как пони — животное серьёзное и основательное.

На деле же всё упиралось в простую мелочь: рядом с конём Сизый доставал макушкой тому до брюха, а с пони они хотя бы глядели друг другу в глаза.

Глаза эти, правда, особой симпатии не выражали. Сизый косился на своего скакуна так, будто подозревал его в тайном сговоре с врагом, а пони отвечал ему тяжёлым, философским взглядом старого работяги, которому опять навязали в напарники свежего болтливого практиканта. Доверия между ними не было с первого дня, и начинать строить его они, похоже, не собирались.

Так что Сизый забрался в седло, повозился, устраиваясь поудобнее, и пони под ним обречённо вздохнул, раздув бока.

«Мудрое решение, господин Морн», — промурлыкал в голове Себастьян, с уютом устраиваясь на моём седле. — «Но, признаюсь, мне и самому интересно, кто там за нами гонится такой…».

— А мне-то как интересно, — ответил я и обернулся к Виктории. — Готова?

Виктория недовольно фыркнула, бросила на меня такой взгляд, что им впору было гвозди заколачивать, и, не удостоив ответом, первой направила коня к тропе.

— Чего-то она не в духе, — заметил я вслух, провожая её глазами. — Наверное, потому что так и не позавтракала.

— Это да, братан, — со знанием дела подхватил Сизый. — Голодная женщина — это дикая женщина. А дикая женщина — это, между прочим, опасная женщина. И что-то вокруг меня в последнее время становится критически много таких женщин. Не к добру это…

— Это дааа, — со вздохом согласился я и тронул коня следом.

Темнота под вывороченными корнями оказалась не такой беспросветной, как чудилось снаружи. Впереди, за поворотом узкого земляного хода, теплился слабый рыжеватый свет, и мы двинулись на него гуськом, пригибаясь под свисающими отовсюду корешками, которые щекотали затылок с непозволительной фамильярностью.

Девушка шла первой, и я, пристроившись ей в спину, поневоле смотрел на неё, потому что больше в темноте смотреть всё равно было не на что. И чем дольше я смотрел, тем больше понимал, что идёт она как-то странно.

Там, где мы все спотыкались, пригибались под корнями и шарили ладонью по сырой стене, чтобы не потерять в полумраке направление, она скользила между земляных выступов легко и плавно, ни разу ни обо что не запнувшись, будто исходила этот лаз вдоль и поперёк столько раз, что могла бы пройти его и с закрытыми глазами.

Рыжеватый отблеск, тянувшийся откуда-то спереди, скользил по ней неровно, рывками. То выхватывал из темноты плечо, то светлую прядь у виска, то линию щеки, то снова отпускал её во мрак, и в этих коротких вспышках я никак не мог толком разглядеть, кого же перед собой вижу.

В одну секунду, когда свет ложился ей на скулу и подчёркивал тонкую сетку морщинок возле глаз, я готов был дать ей лет сорок, не меньше. А в следующую, стоило отблеску качнуться в сторону, эти морщинки бесследно исчезали, и рядом со мной шагал уже почти подросток, угловатый и хрупкий, без единой чёрточки на гладком лице. Угадать её возраст было тем ещё квестом.

Фигура, по счастью, оставалась самой обыкновенной, без чего-либо выдающегося, ни роста особого, ни стати. А вот наряд жил какой-то своей, отдельной и весьма бурной жизнью.

Это было даже не платье, а целая охапка лёгких лоскутов, листьев и складок, которые держались друг за друга на честном слове, словно одежду эту не сшили, а вырастили прямо на хозяйке. В подобное на картинках в детских книжках любят наряжать лесных дриад да эльфов из старых сказок, тех самых, что заводят доверчивых путников в чащу, чтобы те уже никогда оттуда не вышли.

Беда была только в том, что от каждого её шага вся эта живописная листва норовила уехать куда-то вверх и вбок и с завидным постоянством показывала мне ровно то, что приличной лесной отшельнице гостям показывать вроде как не положено.

Я вздохнул и культурно уставился в потолок, на переплетение корней над головой. Подглядывать за собственной спасительницей было бы как-то совсем некрасиво, а портить отношения с единственным человеком, который за весь этот безумный день протянул нам руку помощи, из-за пары случайно мелькнувших подробностей не хотелось тем более. Так что я мысленно махнул рукой и решил, что разглядывание корней на потолке тоже по-своему увлекательное занятие.

Впрочем, и загадочный возраст, и норовистое платье были бы ещё полбеды. Куда сильнее меня беспокоило другое. Оценка, зараза такая, рядом с этой девушкой снова начала ощутимо сбоить, и вот это уже не списывалось ни на игру света, ни на причуды лесной моды.

Лаз тем временем забирал всё ниже и уводил куда-то в сторону, и чем дальше мы спускались, тем теплее и суше становился воздух вокруг, хотя под землёй, на такой глубине, по всем приметам должно было тянуть промозглым холодом и сыростью.

Вместо этого здесь было тихо и тепло, пахло сухой землёй и древесными корнями, и от этого спокойного, какого-то обжитого духа делалось так уютно, что я и сам не заметил, как едва не забыл, в какую серьёзную передрягу мы все только что угодили.

И вот это, как выяснилось через пару мгновений, было зря.

Метров через сто ход внезапно раздался вширь, потолок ушёл куда-то вверх, идти стало свободнее и легче, и вот тут, стоило мне самую малость отпустить напряжение в затёкшей шее, меня и накрыло запоздалым осознанием.

Сизый… Себастьян…

Я встал посреди хода как вкопанный, так что шедшая позади Виктория едва не уткнулась мне в спину. Эти двое ведь остались там, наверху, у лошадей, в полукилометре от того самого места, где нас перехватила девушка. Остались совсем одни, без всякого прикрытия, недалеко от тех молчаливых всадников, которых не брали ни огонь, ни гравитация.

— Стой! — Я в два шага нагнал девушку. — Мне нужно наверх. Там, возле лошадей, остались двое моих друзей, голубь и кот, и я не могу их там бросить. Ты можешь отвести меня обратно?

Девушка остановилась, обернулась ко мне и улыбнулась, тепло и спокойно, словно ей было известно что-то, чего я пока не знал.

— Об этом не стоит беспокоиться, — отозвалась она мягким, певучим голосом. — Я позаботилась о них ещё до того, как пришла к вам на помощь. И с лошадьми вашими тоже всё в порядке.

А в следующее мгновение ход сделал последний поворот и вывел всех нас в просторную землянку. Под низким потолком из переплетённых корней горело несколько масляных ламп, и в их тёплом свете я сразу увидел у дальней стены Сизого с Себастьяном, целых и совершенно невредимых.

Я выдохнул. Друзья были здесь, целые и невредимые, и это было главное.

Облегчение, правда, продержалось недолго, так как по всему выходило, что девушка увела Сизого с Себастьяном с тропы ещё до того, как вышла к нам навстречу. А для этого ей нужно было заранее знать, где мы встали с лошадьми и кого оставили без присмотра.

Знать это она могла только в одном случае: если какое-то время следила за нами из укрытия. Других объяснений я попросту не находил.

— Братан, ну наконец-то! — встрепенулся со своего места Сизый, едва завидев нас. — Ты представляешь, эта странная девка заявила, будто ты сам велел идти за ней! Наплела с три короба! Я-то ей сперва не поверил, чуял же, что дело нечисто, но Себастьян возьми да и пойди за ней как миленький, а его чуйке я доверяю. Ну и куда мне деваться? Не одного же его с этой ненормальной отпускать!

Девушка чуть виновато опустила глаза.

— Простите меня, господин голубь, — сказала она, обращаясь к Сизому. — Действовать нужно было быстро, а вы упирались и ни в какую не хотели идти, вот и пришлось вас немного обмануть. Вы уж не сердитесь на меня…

Сизый аж приосанился. Его, кажется, впервые в жизни назвали «господином», да ещё таким мягким, почтительным голосом, и от этого вся его обида испарилась без следа. Перья на груди распушились, клюв довольно щёлкнул, и стало совершенно ясно, что прощение выдано, причём безоговорочно.

— Ну, раз такое дело… — важно протянул он. — Так и быть, прощаю. По первости. Но ты это, в следующий раз без обмана, поняла? Я существо гордое, моё доверие заслужить надо.

Я мысленно усмехнулся и осторожно толкнулся к коту.

«Себ, ты как вообще?»

«В полном порядке, господин Морн», — отозвался Себастьян, и в его мысленном голосе не было ни капли беспокойства. — «Здесь… на удивление уютно. Согласитесь?»

В целом-то я был с фамильяром согласен, но с выводами всё равно не спешил. Слишком уж много за сегодняшний день накопилось вещей, которым я при всём желании не находил никакого разумного объяснения, и каждая новая странность послушно ложилась поверх предыдущей.

С другой стороны, выбора у нас всё равно особо не было. Мы уже здесь, в относительной безопасности и все вместе. А где-то там, наверху, бродят два всадника, секрет магии которых нам пока не удалось разгадать.

Так что я решил пока придержать свои подозрения при себе и довериться той, кто только что вытащил всех нас из очень скверной передряги.

А вот Виктория ждать и присматриваться не стала. Воспитание дочери Императора не позволяло ей тянуть с благодарностью: раз человек оказал услугу, его положено поблагодарить сразу, а уже потом, на свежую голову, разбираться, что он за птица и можно ли ему доверять.

Так и оставаясь взъерошенной и злой после боя, с тёмными разводами гари на щеке, Виктория шагнула к девушке и протянула ей руку тем выверенным, отработанным жестом, которому её явно учили с самого детства.

— Спасибо, что вытащила нас, — произнесла она. — Я Виктория. И если бы не твоё появление, нам всем бы пришлось очень туго.

В ответ девушка отшатнулась.

Получилось это так резко, что красивый жест Виктории сразу растерял всю свою выверенность, а протянутая рука повисла в пустоте, нелепая и никому не нужная. По лицу нашей спасительницы мелькнул короткий испуг, она вся словно сжалась, но тут же справилась с собой и спрятала руки за спину.

— Прости, — проговорила она тихо. — Я очень давно живу одна и совсем отвыкла от прикосновений. Не обижайся, пожалуйста, дело вовсе не в тебе.

Виктория медленно опустила руку, и на её лице раздражение боролось с растерянностью. Отказ от обычного рукопожатия выбивался из всех известных ей правил, а правила дочь Императора уважала даже там, где сама же их и нарушала. Она открыла было рот, собираясь сказать что-нибудь колкое, но в последний момент передумала и просто отступила, решив, видимо, разобраться со странностями лесной отшельницы как-нибудь потом.

Пока они приходили в себя после этой неловкой сцены, я воспользовался паузой и наконец рассмотрел нашу спасительницу как следует. В тёплом свете ламп это удавалось куда лучше, чем в полумраке лаза.

И чем дольше я смотрел, тем меньше пугающего в ней находил. На вид я дал бы ей лет двадцать пять, хотя поручиться за это не взялся бы ни за какие деньги: лицо у неё было из тех редких лиц, которым с равным успехом можно дать и шестнадцать, и все сорок. Бывают такие люди, чей возраст просто отказывается читаться.

Одежда, которая в темноте чудилась мне нарядом не то дриады, не то лесной нечисти, вблизи тоже оказалась самой обыкновенной. Просто кто-то сшил её своими руками из того, что нашлось вокруг: из лоскутов, листьев и каких-то стеблей. Неумело, зато старательно. Так что и девушка целиком производила теперь впечатление не загадочного лесного духа, а скорее одичавшего в глуши Маугли, немного диковатого, но вполне безобидного.

Чтобы разрядить повисшую неловкость, а заодно понемногу прощупать почву, я решил перевести всё в обычный разговор и первым делом представил наших.

— Меня зовут Артём, — сказал я. — Вот это Мира, это Сизый, а моего фамильяра зовут Себастьян.

— Зоряна, — негромко представилась девушка и чуть склонила голову.

После чего обвела рукой обрубки бревен и охапки сухой травы вдоль стены, предлагая располагаться.

— Вы присаживайтесь, — добавила она. — Я очень давно не принимала гостей, так что с угощением совсем беда, да и обычной еды у меня никакой нет. Но есть сок огненных елей. Он, правда, чуть отдаёт перчинкой и с непривычки немного удивляет, зато потом очень нравится, вот увидите.

Она достала откуда-то из угла глиняный кувшин и принялась разливать по выщербленным чашкам что-то густое и тёмно-оранжевое.

Мира тем временем поймала наши взгляды и едва заметно повела лапой: мол, сидите спокойно, первой попробую я. Я не стал спорить и мысленно согласился, что так оно правильнее. Пару дней назад гепарда между делом обмолвилась, что устойчива почти ко всем известным ядам. Химеры и сами по себе переносят отраву куда легче людей, а таких, как Мира, к этому готовят отдельно, так что лучшего дегустатора в нашей компании было не найти.

Мира приняла чашку, спокойно поднесла к морде и сделала маленький глоток.

Несколько секунд ничего не происходило. А потом она вдруг закашлялась, резко и надсадно, так что Сизый дёрнулся на месте, а Виктория привстала.

Гепарда, впрочем, тут же вскинула свободную лапу, призывая нас не дёргаться.

— Всё нормально, — просипела она, отдышавшись. — Не в то горло пошло, только и всего. А сок и правда отличный.

Я выдохнул, взял свою чашку и наконец опустился на ближайшее бревно. Сделал осторожный глоток и едва не присвистнул от неожиданности. Вкус был как у апельсинового сока, в который кто-то от души сыпанул молотого перца: сначала сладко, а следом по языку расходилась самая настоящая острота. По всем законам такая штука жажду утолять не должна была вовсе, а вот поди ж ты, утоляла, да так хорошо, что я и не заметил, как в мгновение ока осушил чашку.

Девушка устроилась напротив, на низком бревне у стены, сложила руки на коленях и какое-то время молчала, словно собиралась с мыслями. Я не торопил её, дал устроиться, а потом всё-таки задал вопрос, который вертелся у меня на языке с той самой минуты, как мы сюда спустились.

— Слушай, а что ты вообще делаешь здесь одна, в такой глуши?

Зоряна ответила не сразу. Сначала опустила взгляд на свои руки, сложенные на коленях, потом тихонько вздохнула, словно решая, с чего начать и стоит ли вообще рассказывать свою историю.

— Глушь эта только с виду глушь, — произнесла она наконец негромко. — На самом деле место здесь не простое. Тут неподалёку, в часе ходьбы отсюда, стоит храм Бога Огня. Несколько лет назад я в нём служила.

Виктория, которая до того стояла с подчёркнуто безразличным видом, при этих словах удивлённо вскинула брови.

— Послушница Бога Огня? — переспросила она. — Я думала, таких уже почти не осталось. Отец как-то говорил, что за последнюю сотню лет большинство этих храмов погасло, один за другим, и никто толком не знает почему.

— Твой отец прав, — Зоряна опустила глаза, и пальцы её на коленях чуть заметно сжались. — Их и правда почти не осталось. Огонь уходит из мира тихо, без шума, и с каждым годом его всё меньше. Погас и мой храм. Он и сейчас стоит на своём месте, целый, не разрушенный, только тёмный, пустой и… очень холодный, потому что все его давно покинули. Одна я решила не уходить. Живу тут, приглядываю за ним как могу. Кто-то ведь должен…

При словах про угасающий огонь моё собственное пламя вдруг колыхнулось где-то глубоко внутри, будто услышало про что-то родное и нехорошее. Я и сам не заметил, как подался вперёд.

— А почему погас твой храм? — спросил я. — Как вообще такое могло случиться? Насколько я знаю, священный огонь погасить очень тяжело. Даже почти невозможно.

И вот тут с девушкой произошла странная перемена. Она открыла рот, чтобы ответить, но вдруг запнулась, и на лицо её набежала тень растерянности.

— Если честно, я почти не помню последние дни в храме, — проговорила она медленно. — Так, осколки какие-то, обрывки. Помню только, что однажды очнулась посреди главного зала, а вокруг уже никого нет, огонь не горит и тишина такая, какой там раньше никогда не было. А что было до этого, и как вообще до такого дошло, я не помню. Всё как в тумане.

Я хотел было расспросить поподробнее, потому что провал в памяти именно вокруг такого события смахивал уже не на простую забывчивость, а на что-то куда серьёзнее. Но не успел.

Снаружи, над толщей корней и земли, глухо зашуршало, а потом по лесу ровным шёпотом покатился дождь. Поначалу это был просто шум, мягкий и убаюкивающий, но длился он недолго. Где-то совсем близко небо вспороло резкой белой вспышкой, на миг пробившейся даже сюда, под землю, сквозь щели в потолке, а следом ударил гром, такой тяжёлый и раскатистый, что с корней над нашими головами посыпалась струйка сухой земли.

И в этот самый миг, едва ударил гром, Зоряна сорвалась с места.

Она метнулась через всю землянку с быстротой, которой я в ней никак не подозревал, вжалась в меня и спрятала лицо у меня на груди, вцепившись пальцами в куртку. Гром напугал её до полусмерти: она дрожала мелкой частой дрожью, точно перепуганный зверёк, и явно не отдавала себе отчёта, что вообще делает. Я машинально обхватил её за плечи, больше от неожиданности, чем осознанно.

А в следующую секунду понял, что она ледяная.

Не просто прохладная, как бывает у человека, продрогшего под осенним дождём, а ледяная насквозь, до самой сердцевины, таким мёртвым стылым холодом, какого у живого тела не бывает даже в самый лютый мороз. От неё веяло стужей, как тянет из распахнутого настежь погреба среди жаркого лета, и держать её в руках было всё равно что обнимать сугроб, который зачем-то нарядили в платье и научили дышать.

Я попробовал найти этому хоть какое-то разумное объяснение. Списал на то, о чём она и сама говорила: на долгую жизнь в одиночестве, в холодной землянке, без огня в очаге и без единой живой души рядом. Звучало так себе, но это было хоть что-то, за что цеплялась голова. Однако ощущение никуда не делось, и я постарался его запомнить, чтобы позже, на свежую голову, спокойно разобраться, что всё это значит.

— Прости, — пробормотала девушка, отстраняясь и отводя глаза. — Я ужасно боюсь грозы. Особенно молнии. Никак не могу с собой совладать.

И тут подала голос Виктория. Прозвучал он подчёркнуто любезно, вот только под этой любезностью отчётливо чувствовалась колкость.

— Надо же, — протянула она, разглядывая Зоряну с куда более пристальным интересом, чем раньше. — А кто нам тут совсем недавно заявлял, что на дух прикосновений не переносит? Выходит, ещё как переносишь. Только мужские, да?

Зоряна на эту шпильку никак не ответила, будто и не услышала вовсе. Спокойно поднялась с бревна и расправила складки на платье.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала она, обводя нас тем же тёплым, ровным взглядом. — Я пока выйду, осмотрюсь вокруг и заодно выясню, куда подевались эти двое всадников. Лучше знать наверняка, ушли они или всё ещё рыщут поблизости. Отдыхайте, здесь вас никто не потревожит.

И прежде чем кто-то успел возразить, она скользнула к лазу и растворилась в темноте прохода так же бесшумно, как до того появилась на тропе.

Стоило ей уйти, как в землянке немедленно повисло то особое молчание, которое наступает, когда несколько человек одновременно прикусывают языки, дожидаясь, пока чужие уши отойдут подальше. Первой не выдержала, разумеется, Виктория.

— Не нравится мне она, — заявила дочь Императора, скрестив руки на груди. — Не нравится, и всё тут. Слишком правильная, слишком добрая, слишком вовремя подвернулась. Так не бывает. Да ещё и с храмом какая-то мутная история…

— Тебе вообще мало кто нравится, подруга, — флегматично заметил Сизый, который к этому времени окончательно освоился и вернул себе обычное расположение духа. — А девчонка, между прочим, ничего так. Да, со странностями, не спорю, и обманула меня нагло, было дело. Но при этом утащила нас с лошадьми с холода в тепло, ещё и напоила. По мне, так отличная хозяйка, что бы ты там себе ни напридумывала.

— Тебя бы кто спросил, — фыркнула Виктория.

Я перевёл взгляд на Миру, потому что её мнение в таких вещах стоило десятка чужих. Гепарда стояла у самого лаза, чуть склонив голову набок, и янтарные глаза её были сощурены, а хвост за спиной не находил себе места, выписывая в воздухе медленные нервные дуги.

— Что скажешь? — спросил я. — Ты у нас лучше всех чуешь, когда дело пахнет жареным.

— В том и беда, что ничего не чую, — отозвалась Мира, не оборачиваясь, и в голосе её прозвучало неприкрытое недовольство собой. — Совсем ничего, Артём. Ни угрозы, ни злого умысла, ни даже самой обычной опасности, которую я обычно ловлю задолго до того, как она себя проявит. От неё не тянет ничем дурным, понимаешь? А меня это пугает сильнее, чем если бы тянуло. Потому что не бывает так, чтобы живой человек, проведший годы один в лесу у погасшего храма, был настолько… пустым. Должно же хоть что-то чувствоваться. А там пустота.

«А я вот вынужден не согласиться с нашими спутницами», — лениво вплёлся в разговор мысленный голос Себастьяна, и я скосил глаза на кота, который успел свернуться клубком у одной из плошек и щурился на огонёк с откровенным наслаждением. — «От нашей загадочной хозяйки исходит тепло, господин Морн. Знакомое, родное тепло, до того приятное, что я, признаться, давно не чувствовал себя настолько уютно. И что бы там ни говорила наша вечно подозрительная гепарда, существо, от которого веет таким теплом, при всём желании не может желать нам зла».

Я слушал их всех и молчал, потому что мнения разделились ровнёхонько пополам, и каждое по-своему имело смысл. Виктория видела угрозу, Сизый видел спасительницу, Мира не чуяла ничего и оттого тревожилась, а Себастьян нежился в тепле и был всем доволен, как кот на печке. А я был где-то посередине, так как тоже не чувствовал от неё угрозы. Но при этом ощущение холода на её ладонях продолжало меня напрягать.

Долго гадать нам, впрочем, не дали. Где-то через час, когда дождь снаружи уже отшумел и стих, в лазе снова послышался шорох, и девушка вернулась, такая же спокойная и улыбчивая, какой ушла.

— Можете выдохнуть, — сказала она с порога. — Всадники покинули лес. Я проследила за ними почти до опушки, они повернули и двинулись обратно, в сторону Магнитного. Не знаю, что ими двигало, но больше они вас не побеспокоят. Дорога свободна, можете идти, куда собирались.

Новость была хорошая, и отряд заметно расслабился, а Сизый даже издал ликующее «курлык» и заявил, что всегда верил в эту замечательную девушку. Мы начали собираться, проверяя оружие и одёргивая одежду, и я уже прикидывал, сколько светового времени у нас осталось, когда девушка вдруг шагнула ко мне и заговорила, чуть понизив голос.

— У меня будет к вам одна небольшая просьба, — произнесла она, и в глазах её мелькнула какая-то затаённая надежда. — Если, конечно, она вас не слишком обременит. Тут недалеко, как раз на вашем пути, стоит маленькая деревенька. В ней живёт моя мать. Я была бы вам безмерно благодарна, если бы вы передали ей от меня весточку.

— Весточку? — переспросил я. — И что нужно передать?

— Скажите ей, что-то, что она ищет, лежит в тайнике, — ответила девушка, и каждое слово она выговаривала медленно и отчётливо, словно боялась, что я перепутаю. — Она поймёт. В печи, во второй печурке справа, той самой, где я в детстве сушила варежки. Задний кирпич там лежит без раствора, его нужно просто поддеть и вынуть, а за ним, в самой толще печи, спрятан свёрток. Мать знает эту печурку, она сразу догадается, о чём речь, и поверит, что весть и вправду от меня.

Виктория, которая прислушивалась к разговору с нескрываемым недоверием, не утерпела и вмешалась.

— А чего ты сама к ней не сходишь? — спросила она в лоб, без всяких церемоний. — Деревня под боком, мать родная. Что тебе мешает дойти и сказать всё это самой?

Девушка опустила глаза, и по лицу её скользнула та же тень застарелой боли.

— Мы с матерью давно не разговариваем, — проговорила она негромко. — Она была против того, чтобы я уходила служить Богу Огня. Мы расстались тяжело, наговорили друг другу много лишнего, и с тех пор так и не помирились. Я не могу прийти к ней сама, не могу, и не спрашивай почему, это слишком долго и слишком больно объяснять. Но если весть передадите вы, посторонние люди, ей будет проще её принять. Прошу тебя, Артём. Для меня это очень важно.

В голосе её было столько тихой, придавленной мольбы, что отказать ей у меня попросту не повернулся язык, тем более что просьба и впрямь была пустяковая. Так что я кивнул и пообещал, что мы непременно заглянем в деревню и передадим её матери всё слово в слово. Зоряна благодарно склонила голову, а в глазах у неё что-то блеснуло, подозрительно похожее на слёзы.

Мы выбрались наружу через лаз, один за другим, и я невольно зажмурился, так как после полумрака землянки даже мутный послегрозовой свет показался глазам непривычно ярким. Гроза отгремела и ушла дальше, оставив после себя умытый, набрякший влагой лес, в котором с каждой ветки капало, под ногами хлюпала раскисшая земля, а воздух был густой и сырой, как простыня, которую забыли на верёвке под дождём.

Лошади и впрямь обнаружились тут же, в загончике за стеной, под навесом, целые и сухие. Перед тем как мы взялись за сборы, Зоряна подошла к ним, достала откуда-то из складок одежды несколько яблок и оделила каждого, и вот это, признаться, зацепило меня сильнее всего.

Дело в том, что наши лошади были животными с норовом. Чужаков они не жаловали и запросто могли цапнуть за плечо или приложить копытом, так что подходить к ним без опаски решился бы не каждый. А тут стояли смирно, тянулись к ладони Зоряны мягкими губами и косили на неё тёплым, доверчивым глазом, будто знали сто лет. Не каждый конюх мог похвастаться таким обращением, а уж незнакомая лесная отшельница и подавно.

Я добавил эту мелочь к остальным сегодняшним странностям и взялся за сборы. Возни вышло немало: мы все успели вымокнуть в первые же минуты, пока приторачивали поклажу, и только Сизый ворчал, что его пони воняет мокрой псиной, хотя псиной там и не пахло.

Пони, словно расслышав это оскорбление, неторопливо повернул голову и попытался цапнуть Сизого за крыло.

— Ты что творишь, чудовище⁈ — взвился Сизый, шарахаясь в сторону. — Я тебя везти на себе позволяю, а ты меня кусать⁈ Да я тебя самого сейчас клюну, понял⁈ Неблагодарная ты животина!

Пони от этой пламенной речи ни капли не впечатлился. Он всё так же меланхолично дожёвывал яблоко Зоряны и смотрел на возмущённого Сизого с таким непробиваемым спокойствием на морде, что становилось ясно: видал он этого голубя в гробу, причём не раз.

Наконец всё было готово. Я подошёл к коню, взялся за луку седла и одним движением забрался наверх. И уже оттуда, сверху, какой-то внутренний толчок заставил меня в последний раз обернуться к нашей странной хозяйке.

Зоряна стояла у самого входа в лаз и смотрела нам вслед, всё с той же мягкой улыбкой на губах. Вокруг неё капало с каждой ветки, лес стоял умытый и продрогший, лужи рябили под капелью, а сама она оставалась сухой, будто весь этот ливень обошёл её стороной, постеснявшись коснуться. Земля под её босыми ногами тоже была сухой, светлой и тёплой на вид, словно дождь так и не добрался до этого пятачка.

И в этот самый миг в глубине её глаз мелькнул огонь.

Я невольно моргнул, а потом, чтобы рассмотреть всё получше, обернулся ещё раз. Но у входа в лаз уже никого не было…

Лес выпустил нас из своих сырых, промозглых объятий ближе к полудню, и я невольно зажмурился от ударившего в глаза дневного света. Впереди, за полосой засохшего, прибитого первыми морозами кустарника, открылась широкая равнина, а на ней, километрах в двух от нас, приткнулась небольшая деревенька. Видимо, та самая, про которую говорила Зоряна. До неё было ещё шагать и шагать, так что время на последние приготовления у нас, по счастью, имелось.

— Так, граждане путешественники, привал, — объявил я, осаживая коня. — Прежде чем соваться к людям, давайте-ка решим, кто мы вообще такие.

А подумать тут было над чем. Если бы кто-то задался целью собрать отряд, который невозможно забыть при всём желании, у него получились бы ровно… мы. Два человека, две химеры и кот, на морде которого крупными буквами написано, что всех вокруг он держит за полных идиотов. Нет, я в курсе, что такое выражение от природы выдано каждому коту, но Себастьян за долгие годы жизни довёл его до уровня высокого искусства.

Так что нас запомнят при любом раскладе, тут уж ничего не поделаешь. Вопрос только в том, как именно. Либо как скучный бродячий отряд, про который уже через десять минут все забудут, либо как дикую банду, о которой будет знать последний деревенский дурачок.

Самое обидное, что дошло это до меня только сейчас, у самой деревни, а не парой дней раньше, когда было время подготовиться.

Хотя чему удивляться. Мира всю жизнь работала одна и привыкла, что её либо не видят вовсе, либо видят последние пару секунд перед смертью. У Сизого незаметность в принципе не входила в базовую комплектацию. А у Виктории, подозреваю, вообще никогда не стояло такой задачи.

Вот и выходит, что думать за всех приходится именно молодому наследнику Морнов. Эх… и что бы они без меня делали.

— А чего тут решать-то? — пожал плечами Сизый, для которого любой план длиннее одного действия был уже непосильной интеллектуальной нагрузкой. — Едут себе люди, мало ли таких по дорогам шастает. Кому какое дело, кто мы, да откуда?

— Ты не поверишь, Сизый, но люди, особенно в глухих деревнях, обожают чесать языками про всё необычное, — терпеливо объяснил я. — Поэтому нам нужна легенда настолько скучная, чтобы про нас забыли раньше, чем мы выйдем за ворота. — Я оглядел свой импровизированный отряд. — Ну, идеи есть?

— Может, назовёмся наёмниками? — предложила Мира. — Скажем, что сопровождаем знатную госпожу по опасным землям. — Она кивнула на Викторию. — Химеры в охране событие редкое, но в целом дело обычное, и вряд ли кого-то прям сильно удивит.

Я подумал и всё-таки покачал головой.

— Идея неплохая, но боевые химеры — удовольствие не из дешёвых. Значит, и госпожа при них выходит ого-го какая важная птица. А чем важнее птица, тем больше вокруг неё крутится охотников пощипать перья. Будем потом каждый вечер отгонять желающих лёгкой наживы.

— И что с того? — равнодушно бросила Виктория. — Кому станет хуже, если мы немного проредим местных разбойников?

— В принципе — никому. Беда в том, что после такой прополки за нами потянется длинный шлейф из трупов. А мне, честно говоря, шлейф из трупов сейчас нужен меньше всего.

Мира пожала плечами, мол, как знаешь.

— Тогда представимся бродячими артистами, — Виктория повела рукой в сторону химер, будто уже видела нас на ярмарке. — Ты сам сказал, что боевых химер здесь встречают нечасто. Вот и пусть телепортирующийся голубь и смертоносная кошка станут для местных лучшим развлечением за весь год.

Я невольно представил эту картину и чуть не расхохотался.

А ведь если вдуматься, труппа из нас вышла бы убойная. Мира с её ножами — лучшая метательница, какую только видел свет: завязывай глаза, ставь живую мишень, публика визжит от ужаса и восторга. Сизый — жонглёр, балабол и конферансье в одном флаконе, такого хлебом не корми, дай покрасоваться перед толпой. Себастьян — факир с загадочным взглядом, который одним своим видом убеждает зевак, что знает все тайны мироздания и парой из них, так и быть, поделится за пару серебряных монет.

И гвоздь программы — Виктория. Одно небрежное движение руки, гравитация на пятачке посреди площади исчезает, и вот над толпой уже парит человек. Не хочешь человека — пожалуйста, запустим в небо возмущённого голубя, эффект тот же.

С такой программой мы бы гремели на всю Империю и собирали площади под завязку — от столичных подмостков до последней дыры у мёртвого леса. Только вместо этого нам приходится гнать на край Империи, чтобы раскрыть действия тайной организации…

— Задумка отличная, — признал я, всё ещё посмеиваясь про себя. — Из Сизого, между прочим, вышел бы прекрасный жонглёр, прямо чувствую, как пропадает его безграничный талант. Но мы вроде как хотим проскользнуть тихо, а не собрать вокруг себя всю деревню. Так что план с бродячими артистами оставим на другой раз.

— Это мне-то⁈ Перед людьми кривляться⁈ — голубь подскочил так, будто его кровно оскорбили. — Да ни за что! У меня, вообще-то, гордость имеется!

— Вот тебе и ответ, — хмыкнул я, повернувшись к Вике. — Представление ещё даже не объявили, а ведущий артист уже устроил забастовку. Нет уж, мы с вами пойдём другим путём.

Виктория чуть приподняла бровь, признавая, что крыть нечем.

— Мы с вами небольшая артель. Гоним химер во Вьюжный, на заработки. Там, в горах у самой кромки Мёртвых земель, людей вроде нас ценят на вес золота. В копях полно дорогой руды, вот только добывать её — опасное дело. Рудокоп лезет в штольню, а на него то со скалы тварь сорвётся, то из тёмного забоя выползет какая-нибудь зубастая дрянь. В одиночку там долго не живут, поэтому без надёжной охраны в горы за рудой никто и не суётся.

Я кивнул на химер.

— А вот химерам всё это нипочём. Кошачьи лазают по отвесным скалам не хуже горных коз и встречают любую тварь ещё на подходе, не давая ей добраться до людей. Летающие тем временем кружат над копями и сторожат сверху: чужак ещё только подбирается к руднику, а они уже его заметили и подняли тревогу. Потому хозяева рудников и нанимают артели вроде нашей. Одних нанимают охранять рудокопов в горах, других — сопровождать караваны с рудой по дороге, третьих ставят на любую другую опасную работу, до которой у обычных гвардейцев духу не хватает.

Я ткнул пальцем поочерёдно в каждого, раздавая роли.

— Я, стало быть, наниматель. Мира с Сизым — рабочая сила. Виктория — помощница при мне. Себастьян… — я немного подумал, после чего пожал плечами. — Просто кот. Тут и придумывать ничего не надо в принципе. Ты главное огнем поменьше плюйся, и тебя никто не раскусит.

«Какое неслыханное облегчение, господин Морн,» — немедленно отозвался у меня в голове ленивый голос Себастьяна. — «А то я уже начал опасаться, что и мне в этом представлении выпишут какую-нибудь роль. Лицедей из меня, признаться, никудышный — провалил бы всю затею на первой же проверке».

А вот Сизый, в отличие от довольного кота, моей легендой не проникся совершенно. Точнее, проникся, но исключительно глубоким возмущением.

— Стоп-стоп-стоп. Это я, значит, обычная сторожевая птица⁈ — он аж задохнулся от такого неприкрытого святотатства, и перья на загривке встали дыбом, как иголки у напуганного ежа. — Братан, ты сейчас про кого вообще? Про меня? Про Сизого⁈ Да я боевая химера, между прочим! У меня за плечами два десятка крупных сражений! А ты меня в какого-то обычного сторожа определяешь⁈ Может, мне ещё мешки с рудой на горбу таскать прикажешь, а⁈

— Если попросят — таскай, — невозмутимо отозвался я. — Хорошая легенда тем и хороша, что в неё веришь сам, всем нутром. Так что на людях ты никакой не великий и ужасный Сизый, а простая рабочая химера по кличке… а, чёрт с ним, Сизым и останешься. Откликаешься на свист, умных слов не говоришь, а ещё лучше вообще держишь клюв на замке.

Судя по тому, как Сизый молча открыл и тут же закрыл клюв, не сумев выдавить из себя ни звука, последнее условие он считал заведомо и решительно невыполнимым, и тут, надо сказать, я был с ним полностью согласен.

— Ладно, посмеялись и хватит, — я спрыгнул с коня и принялся отвязывать от седла объёмистый тюк. — Теперь переодеваемся. Наши дорожные костюмы для простой работящей артели совсем не годятся, так как слишком чистые и дорогие. Хорошо, что я ещё в Сечи сообразил прихватить одёжку попроще.

Я распустил завязки и запустил руку внутрь, где плотным комом была утрамбована вся наша будущая маскировка. Простая, грубая, дешёвая — ровно такая, в какой ходит полстраны. Я доставал вещь за вещью и раздавал по кругу: Виктории — холщовую рубаху и серую юбку, Мире — деревенский сарафан, себе — латаную куртку, видавшую куда лучшие времена.

И пока Сизый молча переваривал крушение всех своих представлений о собственной значимости, девушки занялись делом. И вот тут мне открылась картина, ради которой, пожалуй, стоило затеять весь этот маскарад.

Виктория переодевалась с таким безразличием к чужим взглядам, какое встречается только у людей, с самого детства привыкших, что вокруг них вечно крутится толпа прислуги. Ей было совершенно всё равно, кто и куда смотрит. Она стягивала и натягивала одежду с тем холодным спокойствием, будто вокруг стоял не отряд живых мужчин, а пара деревянных столбов у дороги.

А вот сама одежда вызывала у неё столько неподдельного отвращения, сколько иная брезгливая особа не выказала бы и к дохлой крысе на обеденном столе. Она держала выданную рубаху двумя пальцами, и разглядывала с таким страданием на лице, словно я протянул ей не одежду, а драный мешок из-под гнилой картошки. Наконец она процедила сквозь зубы, ни к кому конкретно не обращаясь:

— И это, по-вашему, одежда? Да в этом даже нищие на паперти не ходят. Ткань жёсткая, как наждак, вся в каких-то узлах. У меня от одного прикосновения уже всё тело чешется.

— Зато не жалко, — сказал я с самым серьёзным видом. — Случись что, порвётся или в грязи изваляешь — а нам и не жалко совсем. С шелками так не походишь, над каждым пятном будешь трястись. А тут полная свобода. Цени!

В ответ Виктория одарила меня таким взглядом, что в нём ясно читалось моё ближайшее будущее: а именно тихая, мучительная и обязательно медленная смерть где-нибудь в придорожном овраге, подальше от лишних свидетелей. Я мудро рассудил, что испытывать судьбу дальше не стоит, и предусмотрительно прикусил язык.

А вот с Мирой вышло куда занятнее, и я, чего скрывать, наблюдал за ней с тем тихим, почти детским удовольствием, какое испытываешь, когда у несокрушимого с виду человека вдруг обнаруживается неожиданная, до смешного обычная слабость.

Дело было вовсе не в стеснении. Раздеться при всех для неё было не сложнее, чем поправить ремень — профессионалу её закалки на такие мелочи попросту наплевать. Проблема была в самой одежде.

Привыкшая к боевому снаряжению, в простом деревенском сарафане Мира чувствовала себя до того непривычно и неуютно, что-то и дело одёргивала подол и поводила плечами, словно платье ей мешало и сковывало движения. Грозная убийца, способная вырезать отряд головорезов, в этом платье вдруг становилась похожа на нескладную деревенскую девчонку, и эта мысль явно не давала ей покоя.

А следом обнаружилась вторая беда, уже более серьёзная. Хвост. Длинный и гибкий, метра в полтора, он торчал сзади и задирал подол кверху, выставляя на всеобщее обозрение упругую попку. Мира пристраивала его и так, и эдак, но платье всё равно задиралось, и со спины открывался вид, после которого её точно запомнила бы вся деревня.

Она не стала с этим долго возиться, а просто спустила лямки, спокойно развернула платье на себе задом наперёд, достала кинжал и одним коротким движением распорола ткань там, где приходился хвост. Затем продела его в свежую прорезь, вернула лямки на место и повела плечами, проверяя, держится ли. Платье село ровно, подол опустился куда положено, и проблема исчезла так же буднично, как и появилась.

— Я, конечно, не специалист, — заметила она, оглядев себя, — но что-то мне подсказывает, что боевые химеры-наёмники обычно не ходят в одежде местных доярок.

— Согласен, — отозвался я. — Но другой одежды пока что всё равно нет, так что будем обходиться тем, что есть.

Покончив с переодеванием и ещё раз прогнав легенду, мы тронулись к деревне.

Вблизи Ольховка выглядела ещё благополучнее, чем издалека. Дома стояли ровными рядами, крыши крепкие, заборы свежие и недавно покрашенные, по дворам бродила сытая, ухоженная скотина, а над трубами поднимался ровный домашний дым. Обычная зажиточная деревня, каких много, и ничего особенного в ней вроде как не было.

Разве что та девушка в лесу оставила после себя странное послевкусие. Но я тут же напомнил себе, что мир вокруг магический, и мне его ещё познавать и познавать. Может, жрицы огня все немного странные? Гадать сейчас не было смысла, так что я выкинул эти мысли из головы. Дело наше простое: передать весточку и идти дальше.

Нас заметили задолго до того, как мы подошли к первым домам. Сначала на дороге показался мальчишка лет десяти, который гнал хворостиной двух гусей. Увидев нас, он замер на секунду, а потом бросил своих гусей и со всех ног рванул обратно в деревню, выкрикивая что-то на ходу. Я даже не успел понять, тревога это или радость, но уже через пару минут получил ответ.

Народ начал стягиваться нам навстречу — постепенно, один за другим. Сначала подошли несколько мужиков, что работали ближе к дороге, за ними потянулись женщины, отложившие свои дела, а следом высыпала детвора, которую всегда тянет поглазеть, стоит в деревне случиться чему-то интересному. Так что к тому моменту, как мы поравнялись с крайними дворами, нас встречало уже человек двадцать, и я слегка напрягся, прикидывая, чем всё это может обернуться.

Как ни странно, нас смотрели с откровенным, почти детским любопытством. Люди разглядывали химер, перешёптывались, показывали пальцами, и во всём этом не было ни капли угрозы — только живой интерес тех, к кому гости заглядывают хорошо если пару раз в год.

— Глянь, глянь, кошка какая огромная!

— Да не кошка это, дурёха, а химера. Получеловек-полуживотное!

— А голубь-то, голубь! С человека ростом! И красивый такой…

Сизый, естественно, тут же раздулся от важности и принял позу настолько героическую, насколько это вообще возможно для существа, которому полчаса назад велели изображать молчаливую птицу. Хорошо хоть, рта не раскрывал, и на том спасибо.

Из общей массы вперёд вышел крепкий мужик средних лет, вытирая руки о холщовый фартук, и оглядел нас с головы до ног спокойным, оценивающим взглядом.

— Здорово, путники, — сказал он без враждебности, но и без особого тепла. — Издалека идёте? И куда, если не секрет?

— И тебе не хворать, — отозвался я, входя в роль простого работяги из артели. — Идём во Вьюжный, на заработки. А к вам завернули по дороге, обещание одно выполнить. Но если приютите усталых людей на пару часов да накормите, в долгу не останемся.

Эти простые слова словно сняли с людей последнее напряжение. Мужик кивнул, лицо его разом подобрело, а вокруг сразу загалдели все разом.

— Да чего там в долгу, какие счёты! Заходите, конечно!

— Алёна, ставь чугунок, гости же!

— А правда, что во Вьюжном за химер хорошо платят?

Нас повели в деревню, наперебой расспрашивая обо всём на свете: откуда мы, что видели в дороге, кусается ли кошка, говорит ли птица, и сколько стоит такого зверя прокормить. Я отвечал общими словами, не вдаваясь в детали, и всё ждал удобного момента, чтобы перейти непосредственно к делу.

Момент подвернулся, когда нас вывели на небольшую площадь в центре деревни, где вокруг нас сам собой собрался почти весь местный люд.

— Помощь нам и правда не помешает, — сказал я, повернувшись к мужику в фартуке, который так и держался за главного. — Дело в том, что мы ищем одну женщину, потому что её дочь просила кое-что ей передать. Эту девушку мы встретили в лесу по дороге к вам, и назвалась она Зоряной.

Гомон резко оборвался. Будто кто-то наверху повернул рычаг и выключил в деревне все звуки. Улыбки застыли на лицах, а потом начали медленно сползать. Женщина, которая только что звала какую-то Алёну ставить чугунок, прижала ладонь ко рту. Мужик в фартуке отступил на шаг, и его взгляд, ещё секунду назад спокойный и доброжелательный, налился чем-то тяжёлым и нехорошим.

Воздух, мгновение назад тёплый и радушный, сделался ледяным.

— Чего ты сказал? — тихо переспросил кто-то из задних рядов. — Как, говоришь, назвалась?

Не успел я ответить, как из толпы вперёд выскочил молодой парень, лет восемнадцати, жилистый, с разом вспыхнувшими глазами. Он подлетел ко мне почти вплотную, сжав кулаки, и едва не сорвался на крик.

— Кто тебя подослал⁈ — выкрикнул он мне в лицо. — Услышали про погасший храм и приехали поиздеваться над чужим горем, да? Совести у вас нет, сволочи!

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но тут сквозь толпу прозвучал спокойный, негромкий голос, и этого голоса хватило, чтобы парень осёкся:

— Тихо, Митяй. Остынь.

Люди расступились, пропуская вперёд немолодого кряжистого мужика, в котором за версту угадывался местный староста. Лет шестидесяти с лишним, широкий в кости, с густой седой бородой и таким открытым, светлым лицом, что рядом с ним напряжение само собой шло на убыль.

— Простите парня, добрые люди, — сказал он, остановившись передо мной. — Жизнь у него непростая, горя пережил много, оттого и кидается. Меня зовут Тихоном, я тут старостой значусь не первый десяток лет. А теперь повторите-ка, кого вы, говорите, в лесу встретили?

— Зоряну, — спокойно ответил я, глядя ему в глаза. — Она просила передать матери пару слов. Сказала, что она живёт здесь, в деревне. Разве это проблема?

Тихон выслушал меня, ни разу не перебив, и реакция его оказалась совсем не такой, как у остальных. На его лицо легла тихая, светлая печаль, и он медленно покачал седой головой.

— Эх, сынок, — вздохнул он. — Боюсь, кто-то вас крепко и очень нехорошо обманул… Не могли вы встретить Зоряну. Никак не могли. Ведь её уже десять лет как нет в живых…

Десять лет как нет в живых…

Где-то на задворках сознания ещё трепыхалась ленивая мыслишка, что дед меня просто разыгрывает. Пусть глупо, пусть жестоко, но всё-таки разыгрывает. Удобная, понятная версия, в которую отчаянно хотелось верить, потому что она избавляла от необходимости принимать всерьёз всё остальное.

Вот только девушка точно была. Мы видели её своими глазами, говорили с ней, и я даже к ней прикасался. Да, рука оказалась ледяной, да, вела себя Зоряна так, что любой нормальный человек на моём месте уже сверкал бы пятками, но кого, в самом деле, волнуют такие мелочи? Мало ли как одичает человек, проживший в лесу в полном одиночестве невесть сколько лет.

Будь я сейчас дома, в родном мире, я бы просто посмеялся над неудачной шуткой или принялся выискивать глазами скрытую камеру, до того кинематографично выглядела вся эта история. Так и тянуло дешёвым фильмом ужасов, из тех, что крутят глубокой ночью по бесплатным каналам, где добрый словоохотливый помощник главного героя в один прекрасный момент оборачивается к камере и оказывается давно сгнившим в могиле призраком.

Я бы честно досмотрел такое до конца, хрустя попкорном и заранее зная, в какой именно сцене дурак-герой полезет в подвал, которого следовало бы обходить за версту.

Вот только смеяться над таким дураком хорошо из мягкого кресла, по ту сторону экрана. А меня занесло прямиком внутрь этой декорации, в мир с настоящей магией, с химерами, с проклятиями, которые работают, и с мёртвыми землями, по которым бродят твари, появившиеся неизвестно откуда и неизвестно зачем.

В этом мире любая бабкина сказка имела прескверную привычку рано или поздно оказываться чистой правдой. И если дома детскими страшилками про чудищ в темноте только пугали друг друга у костра, то тут их стоило слушать внимательно и запоминать — как инструктаж перед выходом в опасную взрослую жизнь. Ну а если плохо слушал, то пеняй на себя.

Так почему бы в таком месте не водиться ещё и призракам? Ну а что, они отлично бы вписались в общую картину. Одной диковиной больше, одной меньше — в моём личном списке невозможного, который здесь приходилось переписывать чуть ли не каждый день, давно уже не осталось свободного места для удивления.

И всё-таки кое-что проверить стоило. Я провёл Оценкой по старосте, чтобы понять, не водит ли меня добрый дед за нос.

«Тихон, староста деревни Ольховка. Возраст: шестьдесят два года. Дар: отсутствует. Эмоциональный фон: радушие — 52%, искреннее тепло к гостям — 27%, тихая хозяйская гордость за своё хозяйство — 16%, настороженность — 5%. Скрытых мотивов не обнаружено».

Чистый, как родниковая вода. И читался легко, без малейшего сопротивления, потому что закрыться от Оценки старику было попросту нечем. Будь он магом, и знай о моих способностях, то смог бы почувствовать чужой взгляд и попробовать закрыться. Но тут ни дара, ни артефактов — простой деревенский дед без капли магии, которого я считывал куда глубже, чем любого мало-мальски ушлого мага.

За широким плечом Тихона маячил ещё один человек, которого я за хозяином поначалу и не заметил. Высокий, костлявый, с грубо вытесанным лицом. Кожа на нём была тёмная и задубелая, как у человека, что всю свою жизнь проводил под открытым небом. Что, скорее всего, было правдой.

Стоял он молча, заложив руки за пояс, и буравил нас тяжёлым немигающим взглядом, в котором не было ни капли того тепла, что шло от седого старосты. Смотрел так, словно прикидывал, кого именно будет валить первым, если ситуация выйдет из-под контроля. И мне это совершенно не нравилось, потому что именно с такими вот типами вечно потом проблемы возникают.

— А это Ермил, помощник мой, — спохватился староста, перехватив мой изучающий взгляд. — Правая рука, можно сказать. Надёжный, как кремень, на нём вся деревня держится.

Он покосился на угрюмого помощника, на его сведённые брови, и добавил мягче, словно извиняясь:

— А что глядит так сурово, вы не серчайте. Он у нас от рождения такой, неразговорчивый да нелюдимый. Душа-то добрая, просто к чужим с опаской относится.

«Ермил, помощник старосты. Возраст: сорок восемь лет. Дар: отсутствует. Эмоциональный фон: глухая, придавленная тоска — 48%, застарелая боль — 33%, холодное недоверие к чужакам — 19%. Скрытая мотивация: отсутствует».

Староста, видно, и сам почувствовал, что разговор посреди улицы затянулся.

— Да что мы всё на ветру топчемся, — спохватился он и всплеснул руками. — Гости с дороги, голодные, а я вас баснями у плетня держу. Идёмте-ка ко мне во двор, гости дорогие. И накормим, и напоим, и про Зоряну я вам всё как есть расскажу. История тут долгая, впопыхах такую не рассказывают.

Спорить я не стал. Отказываться было невежливо, а портить отношения с человеком, под чьей крышей мы собирались дождаться нужную нам женщину, в мои планы не входило. Да и, чего греха таить, мне самому до зуда хотелось послушать, что за историю припас этот дедуля. Уж больно необычной получалась история…

Вот это поворот.

Я ещё раз прокрутил в голове Ермила, попробовал примерить на него роль жреца тёмного бога, и эти два образа никак не сходились.

Мрачный — это да, тут без вопросов. Взрывной — тоже, я только что в этом убедился, когда он голыми руками чуть не свернул парню шею. И характер дрянной, с таким человеком общаться — никакого удовольствия. Вот только какой из него, к чёрту, жрец?

Был у меня в прошлой жизни ученик. После того как завязал со спортом, он пошёл работать в отдел по борьбе с экстремизмом и за пару лет нагляделся там сектантов всех мастей: от безобидных чудаков, которые ждали конца света по расписанию, до совсем уж мутных типов, что резали по подвалам всякую живность во славу очередного тёмного божка.

Как-то за пивом я спросил его, как с виду опознать человека, который сколачивает вокруг себя секту. В голове у меня уже сидела готовая картинка: безумец с горящими глазами и пеной у рта. А он только посмеялся.

Безумец, говорит, поорёт про конец света на площади, соберёт вокруг себя десяток таких же чокнутых, и кончится всё либо обычной дракой, либо больничной палатой для буйных.

Настоящий вожак другой. Тихий, обаятельный, из тех, кто посмотрит тебе прямо в глаза, скажет пару правильных слов, и через пять минут ты будешь в полной уверенности, что он единственный человек, который тебя по-настоящему понимает.

А дальше всё идёт по накатанной. Сперва он окружит тебя заботой и вниманием, потом незаметно подкинет мыслишку, что весь остальной мир тебя в грош не ставит и только он понимает тебя по-настоящему.

Потом по ниточке, по волоску отрезает тебя от родни, от друзей, от всех, кто способен сказать поперёк хоть слово, и делает это так мягко и осторожно, что ты сам ничего не замечаешь. А в один прекрасный день вдруг обнаруживаешь, что увяз в секте по самые уши.

И вот тогда, когда деваться уже некуда, он показывает настоящее лицо.

Так вот, под это описание Ермила не подходил совершенно. Грубый, как обух топора, и всё, что у него внутри, тут же без утайки лезло наружу и читалось на лице. Так что заговаривать зубы и заглядывать в глаза он умел примерно так же, как медведь — танцевать вальс.

Хотя, с другой стороны, кто я такой, чтобы судить с наскока? Этого Ермила я видел от силы час, да и то по большей части со спины, когда тот тихо напивался со своими друзьями. А Митяй прожил с ним бок о бок всю жизнь, в одной деревне, и явно не от хорошей жизни ткнул пальцем именно в него.

Так что прежде чем списывать его догадку в утиль, стоило бы разобраться, на чём она вообще держится.

Я промолчал, не перебивая, и парень, словно прорвав в себе какую-то плотину, зачастил дальше:

— В ту ночь, когда храм погас и пропала Зоряна, я своими глазами видел, как Ермила уходил в лес, по направлению к храму. А наутро всё и открылось, ну я и кинулся к людям, кричу: Ермила там был, Ермила ночью к храму ходил! А мне никто и не поверил. Он же охотник, ему по лесу шастать что днём, что ночью дело привычное, вот он и отбрехался, будто зверя всю ночь выслеживал. Ему тогда поверили. А он с того самого дня нас с матерью и взялся изводить, проходу не давал, будто мы ему чем насолили.

Парень сглотнул, перевёл дух и поднял на меня глаза.

— Это он жрец Пепла, понимаешь ты или нет? Он, и больше некому! Не сестра, она же светлая была, чистая, она в своего Бога Огня всей душой верила. А этот, злой, он там был в ту ночь, он храм и погасил, он Зоряну и сгубил. А его все покрывают, потому что при старосте правая рука, потому что охотник, потому что мужик уважаемый. Один я правду знаю. Один на всю деревню!

Я внимательно слушал и пытался сложить в голове всё, что выложил передо мной парень. И получалось, если честно, негусто, потому что всё его обвинение держалось исключительно на личной неприязни да на том, что в ту ночь Митяй заметил охотника в лесу. Причём заметил даже не у самого храма, а просто бредущим в ту сторону, что при всём желании ничего не доказывало.

Понятно, почему тогда поверили Ермилу, а не девятилетнему пацану, который только что лишился сестры и вдобавок услышал, что та якобы спуталась с тёмным богом. На месте деревенских так поступил бы любой: с одной стороны взрослый уважаемый мужик, с другой обезумевший от горя мальчишка. Тут и выбирать не из чего.

Но при первой же возможности надо будет спросить Тихона, проверяли ли они тогда охотника всерьёз или отмахнулись и забыли. Впрочем, это позже. Сейчас передо мной стояла задача поважнее: успокоить парня, потому что внутри у него бурлил такой котёл, что он запросто мог наломать дров.

Поэтому я взял его за худое плечо, поймал взгляд и негромко произнёс:

— Послушай меня. Я верю, что ты и вправду видел той ночью Ермила. — Парень вскинулся, словно не поверил собственным ушам, но я слегка придавил ладонью, не давая ему снова сорваться в крик. — Но сейчас тебе нужно успокоиться и взять себя в руки. Ступай-ка домой, дождись мать, но про нас пока не говори — не стоит тревожить её раньше времени. Мы тут спокойно всё разузнаем, а потом сами к вам заглянем и обо всём потолкуем. Договорились?

Парень смотрел на меня недоверчиво, исподлобья, но в глазах у него впервые за весь вечер мелькнуло что-то живое. До этого там стояли только злость и глухая тоска, а теперь сквозь них проступила слабая, почти задавленная тень надежды.

Он молча кивнул, и от этого кивка мне сделалось как-то… гадко, что-ли.

Ведь пацан искренне решил, будто наконец отыскался человек, который ему поверил и готов помочь, а на деле я всего лишь не хотел, чтобы он сделал что-то необдуманное. Просто другого способа увести его со двора и удержать дома у меня сейчас не было, поэтому пришлось немного обнадёжить парня.

Митяй ещё немного потоптался на месте, зыркнул на меня в последний раз, словно проверял, не передумаю ли я, и растворился в темноте между домами.

А я постоял ещё с минуту, остывая и приводя мысли в порядок, и только потом вернулся обратно к столу.

Тем временем над деревней совсем стемнело. Двор тонул в густых синих сумерках, и только огоньки фонарей и жаркие отблески из приоткрытой двери выхватывали из темноты лоснящиеся, разморённые лица. Застолье вовсю продолжалось, и моего короткого отсутствия, кажется, никто не заметил. Кроме, разве что, Тихона.

Староста проводил меня внимательным взглядом, в котором на одно короткое мгновение не осталось ни капли давешнего тепла, а потом снова, как ни в чём не бывало, расплылся в радушной улыбке.

Я опустился обратно на своё место за столом, выждал пару секунд и заговорил, будто между делом:

— Тихон, а ведь матери Зоряны до сих пор нет. Может, послать за ней кого-нибудь?

Тихон неспешно огладил бороду, словно прикидывая, что ответить.

— А вот этого, мил человек, я делать не стану, — он развёл руками. — В лес на ночь глядя у нас суются всего двое: Аглая да Ермила. Только охотник наш сейчас злой, как сто чертей, ты сам всё видел, такого посылать без толку, он сейчас и родную мать пошлёт куда подальше. А прочие нипочём в темноту не сунутся, особенно после того, как ты нам про неупокоенную душу Зоряны рассказал. Народ у нас тёмный, суеверный, их теперь до самого утра из домов не выковыряешь.

Он чуть склонился ко мне через стол и сказал уже более расслабленно:

— Да ты не тревожься попусту. Аглая всегда заполночь возвращается, годами так ходит. Ничего с ней не сделается, дорогу она знает лучше всякого. Так что скоро дома будет, живая и здоровая, вот увидишь.

Тихон хлопнул ладонями по коленям, разом отметая всю эту тему как решённую.

— А вы пока располагайтесь, отдыхайте. Ночевать определим в пустой дом на отшибе, у самой воды. Держим его как раз для таких гостей, чтобы заезжему человеку было где выспаться. Там и озеро под боком, и банька своя при доме. Я уже велел и затопить, и на стол накрыть. Банька у нас знатная, не пожалеете.

Четыре дня в седле берут своё. Тело ныло от долгой дороги, одежда задубела от пыли и пота, и принюхиваться к самому себе мне совсем не хотелось, чтобы лишний раз не расстраиваться. Так что горячая вода и нормальный сон были сейчас не роскошью, а насущной необходимостью.

Но усталость я бы ещё потерпел, это ничего. По-настоящему мне просто нужна была свободная и тихая минутка, чтобы сложить все пазлы, которые я собрал за вечер и хорошенько всё обдумать.

Так что я глянул на Викторию, на Миру, на осоловевшего от сытости Сизого и согласился.

Двор тут же пришёл в то же ладное, отработанное движение, что и в начале вечера, когда из пустоты собрался накрытый стол. Женщины ловко составляли в стопки опустевшие миски, мужики растаскивали лавки, кто-то уже волок к колодцу гору посуды, и застолье на глазах рассыпалось, а народ потихоньку расходился по избам, на ходу зевая и переговариваясь вполголоса.

Сам староста поднялся, кряхтя и упираясь ладонями в колени, и поманил нас за собой широким хозяйским жестом.

— Пойдёмте, гости дорогие, провожу. Дом для вас на другом конце деревни, тут недалеко.

Я встал следом, и вместе со мной из-за стола выбрались Виктория с Мирой. Сизый завозился было, прикидывая, не выгоднее ли остаться там, где ещё не всё убрали, но быстро сообразил, что без меня его всё равно скоро прогонят. Так что он тяжело вздохнул, нехотя оторвался от еды и побрёл за нами, бросая через плечо тоскливые взгляды на так и не доеденные блюда.

Тихон вёл нас через всю деревню, узкой тропкой между тёмных, вросших в землю домов. Под ногами поскрипывала прихваченная морозцем земля, кое-где в окошках ещё горел слабый жёлтый огонёк, и над деревней стояла плотная тишина, какая бывает только в глухом захолустье.

Где-то на дальнем конце ещё догуливали припозднившиеся, оттуда долетали обрывки песни и пьяные радостные выкрики, лениво лаяли потревоженные собаки, но всё это звучало глухо и далеко, будто за толстой стеной.

— Дом, в котором заночуете, у нас особый, гостевой, — рассказывал Тихон на ходу, не оборачиваясь. — Деревня его сообща держит. Прежде-то к нам нет-нет да заглядывали: купцы, наёмники, мало ли кого дорога занесёт. Нынче, понятно, реже, но дом стоит, прибранный и протопленный.

Дом и вправду стоял на отшибе, у самого края деревни, чуть в стороне от остальных. Крепкий приземистый сруб, тёмные окна, низкое крыльцо в две ступени. Тихон толкнул дверь, и нас обдало тёплым нутром жилья: пахло протопленной печью и сухими травами.

Мы прошли внутрь, и я бегло огляделся, отмечая, что к нашему приходу тут и впрямь подготовились. Печь дышала ровным теплом, стол был протёрт, у стены стояли застеленные лавки, а в углу темнел таз с водой. Мы скинули с плеч поклажу, составили оружие к стене, и от одной мысли, что можно наконец стянуть с себя пропылённую дорожную одежду, по телу прошла тёплая, ленивая волна.

Баня нашлась тут же, в нескольких шагах за домом. Чёрный приземистый сруб едва угадывался на фоне такого же чёрного озера. Из всех щелей под крышей уже сочился наружу пар, а от нагретого дерева крепко тянуло берёзовым листом.

Мужик, который топил баню, выглянул на наши голоса, вытер ладони о штаны и доложил старосте, что каменка дошла и можно заходить.

— Вот и ладно. — Тихон огладил бороду и повернулся к нам. — Только не серчайте, банька у нас маленькая и протоплена несильно, надолго тепла не хватит. Так что идите все разом. Вместе зайдёте — все и помоетесь. А станете ходить по одному, так пока дойдёт черёд до последнего, баня уже остынет. Заново топить не стану, дров заготовлено мало, а зима ожидается долгой и холодной.

Мужики потянулись прочь от сруба, и староста двинулся за ними, бросив через плечо, что зайдёт за нами утром. Я кивнул ему вслед, а потом спохватился и окликнул:

— Тихон, последнее. Дом матери Зоряны где?

Старик обернулся, на мгновение задумался и махнул рукой куда-то в темноту.

— Да рядом тут. Пройдёшь пару домов обратно, у колодца возьмёшь влево, и третий дом справа — твой. С воротами, на которых огонь намалёван. Не промахнёшься, в общем. — С этими словами он растворился в темноте вслед за мужиками, и скоро ни шагов его, ни голосов уже не было слышно.

Мы остались одни возле тёплого, дышащего паром сруба. Я ещё раз, теперь уже про себя, повторил дорогу до нашего дома, чтобы потом не плутать в темноте, и перевёл взгляд на баню.

И вот тут возникала загвоздка. Растопили её на один заход, а нас четверо, причём одна — дочь Императора, а вторая свирепая убийца с неизвестным запасом стеснительности. Кто их, химер, разберёт: вдруг они по-тихому устраняют всех, кто их хоть раз смутил.

Ну его нафиг, короче.

— Идите вдвоём, — сказал я, кивнув на дверь. — А я в озере ополоснусь.

Мира фыркнула, и в её глазах мелькнуло что-то откровенно насмешливое. Она неторопливо повела плечами, потянула завязки, и сарафан скользнул вниз, собравшись у её ног мягкой грудой.

— А что такое, Морн? — она стояла передо мной в полный рост, нисколько не смущаясь. — Стесняешься?

Обнажённой гепарда держалась с той же ленивой звериной уверенностью, что и в одежде, будто собственная нагота её ничуть не трогала. Что ж, мне эта уверенность была только на руку: я прошёлся по ней неспешным мужским взглядом, без смущения и без спешки.

Насколько я знал, Мире было уже за сорок, но выглядела она от силы на двадцать. Годы над химерами просто не имели той власти, что над людьми, и в самом расцвете Мира оставалась гибкой и литой хищницей без единого лишнего грамма. Жёлтые отблески из приоткрытой двери стекали по смуглой коже, как по звериной шкуре, выхватывали высокую крепкую грудь, обводили поджарый живот и круто очерченное бедро, тянулись вниз по длинной сильной ноге. В каждом изгибе дремала мягкая хищная мощь кошки, что свернулась клубком, но в любой миг готова распрямиться в прыжке.

И это по-настоящему цепляло. Передо мной стояла не просто красивая женщина, а зверь в женском теле, и такая смесь била по нервам крепче любой обычной наготы.

Мира видела, какое впечатление производит, и это её откровенно забавляло. В уголках губ держалась всё та же ленивая кошачья усмешка. Она неспешным текучим шагом подошла к бане, сняла с гвоздя простыню, перекинула через плечо так, что та почти ничего не прикрыла, и скрылась за низкой дверью, оставив меня переваривать увиденное.

Виктория проводила гепарду долгим взглядом, и в ней явно закипало знакомое упрямство. Похоже, её задела та лёгкость, с какой Мира избавилась от одежды, спокойно и без малейшей запинки, будто раздеться при постороннем мужчине было для неё не сложнее, чем снять перчатки. Ни вызова, ни бравады, просто полное безразличие к тому, смотрят на неё или нет.

Вот это безразличие и зацепило Викторию сильнее всего. Спасовать там, где какая-то химера и бровью не повела, тем самым признавая, что простая зверюшка оказалась смелее и свободнее, для гонора дочери Императора было попросту немыслимо.

— Похоже, тут только ты один и стесняешься, — бросила она мне, уже берясь за завязки платья.

Платье поддалось не сразу, и Виктория провозилась с завязками чуть дольше, чем собиралась, но лицо при этом держала каменное, глядя строго мимо меня, в одну точку на тёмной стене. Гонор не позволял ей ни поморщиться, ни поторопиться, и оттого вся её невозмутимость отдавала чем-то наигранным, как у актрисы, которая забыла текст, но упрямо доигрывает сцену.

Тело у Виктории оказалось полной противоположностью Мириному: там, где гепарда брала смуглой кошачьей хищностью, дочь Императора светилась в полумраке прохладным фарфором, из того дорогого сорта, что держат за стеклом и достают по большим праздникам. Высокая упругая грудь, тонкая талия, мягкая линия бёдер.

И весь этот аристократический мрамор разом дал трещину, стоило мне задержать взгляд чуть дольше: щёки Виктории заметно вспыхнули, и предательский румянец выдал, чего ей стоило всё это представление.

— Вроде аристократ, а манер никаких, — резко бросила она, сдёргивая с гвоздя простыню. — Мог бы и не пялиться так откровенно.

— Мог бы, — кивнул я. — Но зачем?

Виктория фыркнула, набросила простыню на плечи и, не сбившись с горделивой осанки, скрылась за дверью следом за Мирой. Створка стукнула, отрезав меня от тепла, пара и вида, ради которого стоило бы задержаться подольше.

— Банька, озеро, две голые красавицы, — хмыкнул я, стягивая через голову пропылённую рубаху. — А ведь этот поход начинает мне нравиться.

Я бросил рубаху на лавку и повернулся к Сизому. Тот торчал в паре шагов от меня и обеими руками стыдливо прикрывал низ живота, а взгляд держал строго кверху, буравя ночное небо с таким сосредоточенным видом, будто заметил звёзды впервые в жизни и теперь спешно пересчитывал все до единой. Картина была настолько красноречивой, что я с трудом сдержал ухмылку.

— Сизый, ты там живой? — поинтересовался я как можно невиннее. — Идём париться. Чего в сторонке встал?

— Я⁈ Да я не встал… то есть встал, но не просто так! — затараторил он, по-прежнему не глядя в мою сторону. — Я, э-э, баню не люблю, понял? Жарко там, душно, пар опять же. Перья от него секутся, потом линяю неделю. Не, лучше я тут постою, воздухом подышу, о жизни подумаю. Самое время, между прочим, а то всё дела да дела, поразмыслить некогда. Кто я, зачем я, куда вообще иду по этой жизни…

— Какие глубокие размышления… — согласился я, неторопливо складывая рубаху. — И главное, как вовремя они тебя настигли. Прямо как девчонки разделись, так сразу и потянуло на мысли о вечном.

— Это совпадение! — он подпрыгнул на месте, едва не забыв, чем заняты руки, и тут же спохватился. — Чистой воды совпадение! У меня… у меня график такой! Я всегда по вечерам думаю!

— А руками что прикрываешь?

— Так холодно же! — выпалил Сизый с отчаянием утопающего. — Зябко мне, ясно тебе⁈ Грею что грею, не пялься! И вообще, иди уже парься, нечего тут… надо мной… стоять и… это… анализировать!

Ох уж эти подростки с их размышлениями о вечном. Я мог бы, конечно, сжалиться и оставить беднягу в покое, но удержаться было выше моих сил.

— Ну не хочешь — как хочешь, — я примирительно поднял ладони. — Дело молодое, понимаю. Нас не будет где-то с полчаса, так что времени тебе хватит. На размышления о вечном и… сопутствующие процедуры. Только ты это, отойди подальше, что-ли. Куда-нибудь за угол, хорошо? Чтоб без свидетелей.

Несколько мгновений Сизый просто смотрел на меня, хлопая глазами, пока смысл сказанного медленно доходил до его птичьих мозгов. А когда дошёл, глаза его расширились до размеров чайных блюдец, перья встали дыбом, и от возмущения у него на пару секунд отказала речь.

— Я… ты… да как ты… братан, ты вообще… да я никогда…! — наконец прорвало его, правда, исключительно междометиями, потому что на связные слова возмущения уже не хватало.

— Тихо-тихо, чего ты разошёлся, — я успокаивающе выставил перед собой раскрытую ладонь. — Все мы тут мужики, всё понимаем, дело житейское. Стесняться нечего. Правда, Себастьян?

«Всецело поддерживаю,» — невозмутимо мурлыкнул кот у меня в голове. — «Лично я, к примеру, уже присмотрел себе очаровательную особу с роскошным трёхцветным окрасом. Вы наверняка заметили, как она строила мне глазки весь вечер».

Я порылся в памяти, перебирая всех кошек, что попадались на глаза за ужином, и вспомнил ровно одну трёхцветную. Ту самую, которая при виде Себастьяна выгнулась дугой и зашипела так, что едва шерсть не повылетала. Что ж, видимо, в богатой внутренней вселенной моего кота это считалось зелёным светом и недвусмысленным приглашением.

«И ты, конечно, сейчас побежишь к ней?» — уточнил я.

Себастьян мягко спрыгнул с лавки и повёл носом, оглядывая тёмный двор.

«Не сразу. Для начала я хотел бы пройтись по деревне и кое-что проверить. Что-то здесь не так, господин Морн. Какой-то запах витает, едва уловимый, но мне он совершенно не нравится. Так что пока вы отдыхаете, я бы прогулялся по округе и осмотрелся. Вы же не против?».

«Не против,» — отозвался я. — «Только будь осторожен. Мы тут в гостях, про местных не знаем ровным счётом ничего, так что не лезь на рожон и ничего не трогай. Учуешь что-то серьёзное — сразу разворачивайся и беги обратно, без геройства».

«За геройством — это вы к нашему пернатому другу,» — Себастьян стрельнул в Сизого насмешливым взглядом. — «Я же куда выше ценю осторожность и благоразумие».

И чёрная тень беззвучно скользнула за угол сруба, растворившись в темноте.

Сизый проводил кота недовольным взглядом, потоптался на месте, перевёл глаза на дверь бани, потом на тёмную гладь озера за спиной, и наконец принял решение.

— А пойду-ка я искупаюсь, — заявил он с таким видом, будто только что изобрёл нечто гениальное. — Холодненькая водичка, чистый воздух, никакого тебе жара. Самое то для здоровья. Вот это по-нашему, по-птичьи!

И, гордо вскинув клюв, зашлёпал к воде, всем своим видом показывая, что выбрал этот вариант не от безысходности, а исключительно по велению крепкого птичьего духа.

Я только хмыкнул ему вслед и потянул на себя дверь.

За ней оказался тесный предбанник: лавка вдоль стены, таз с запаренными вениками на полу, пара войлочных шапок на крючках. Сбросив остатки одежды и кинув её на лавку, я отодвинул вторую дверь, низкую и разбухшую от сырости, и шагнул в саму парную.

В лицо тут же ударило плотной горячей волной, такой, что первый вдох обжёг ноздри и тяжёлым комом осел в груди. Под низким потолком неподвижно плавал густой пар, в углу багрово тлела каменка, и сквозь белёсую дымку я не сразу разглядел девушек. Виктория устроилась на средней лавке, Мира — внизу, у самой двери, и обе уже разрумянились от жара, разморённые, расслабленные, растерявшие половину своей всегдашней колючести.

Я залез на верхнюю лавку, под самый потолок, где жара была самой сильной, растянулся на горячих досках и почувствовал, как вместе с потом из меня понемногу выходит вся накопившаяся за день усталость. Родовому огню эта парилка была нипочём, я и сам грелся изнутри не хуже здешней каменки, но греть себя самому — это одно, а вот так лежать, когда тепло лениво обволакивает со всех сторон, и можно наконец вообще ни о чём не думать, — совсем другое.

Думать, правда, всё равно не получалось, и виной тому была Виктория, устроившаяся прямо подо мной, на средней лавке.

И дело было даже не в том, как липли к её шее влажные пряди и сползала с разрумянившегося лица привычная надменная маска. Цепляло совсем другое. Передо мной сидела дочь самого могущественного человека в Империи, и эта особа как ни в чём не бывало парилась в крошечной деревенской бане, на покосившейся лавке. Честно говоря, я и предположить не мог, что так в принципе может быть.

Память почему-то услужливо подсунула Алису. Уж она бы обошла эту баню за километр, брезгливо подобрав подол, и ещё неделю морщилась бы при одном упоминании о том, что ей пришлось целую ночь провести в захудалой деревне.

А Виктория сидела насупленная, явно не в восторге, и нет-нет да косилась на Миру, рядом с роскошной статью которой любая почувствовала бы себя серой мышкой. Но не возмущалась, не требовала ни особого места, ни особого отношения — парилась наравне со всеми. И вот это, чёрт побери, подкупало куда сильнее любой красоты.

Я лежал, поглядывал на них из-под полуопущенных век и думал о своём. Потом повернулся, оглядел обеих и нарушил тишину:

— А по-настоящему вы хоть раз парились? С веничком?

Виктория молча покачала головой, а Мира прищурилась, и в глазах отчётливо мелькнуло что-то хищное.

— Я что-то об этом слышала, — медленно протянула она. — И только не говори, что ты собираешься сейчас отхлестать меня мокрым веником.

— Поверь мне, тебе понравится, — пообещал я и поднялся.

В прошлой жизни баня была у меня делом святым. Раз в неделю, по выходным, мы собирались своей компанией, парились, отводили душу, орали всякую чепуху в клубах пара, а потом выходили оттуда будто заново родившимися. Сейчас, по сути, всё повторялось — та же баня, те же веники, та же компания, только вместо бородатых приятелей рядом сидели две девушки, на которых смотреть было куда приятнее.

— Доверься профессионалу, — добавил я и шагнул в предбанник.

Там, в ведре с водой, мокли два крепких дубовых веника. Я подхватил один, встряхнул, прошёлся пальцами по листу — лист держался плотно, не сыпался. Хлестнул пару раз по ноге, проверяя, не дерёт ли. Веник был что надо. Прихватил второй, вернулся в парную и кивнул на полок:

— Кто первый? Ложись на живот.

Виктория глянула на Миру, Мира на Викторию — и, к моему удивлению, дочь Императора сдалась первой. Перевернулась на живот, придерживая на себе простыню, и затихла, явно не зная, чего ждать. Я без лишних церемоний откинул края простыни в стороны, и Виктория тут же дёрнулась и вскинула на меня глаза, не ожидала такой наглости.

— Спокойно, — сказал я. — Лежи и наслаждайся.

Она недоверчиво хмыкнула, но всё же отвернулась обратно к стене, и спина её чуть напряглась, словно она готовилась к чему угодно, только не к приятному.

Я плеснул на каменку ковш воды, и печь тут же зашипела, ухнула, выдохнула вверх волну сухого жара, прижавшую к доскам, — вот теперь это была настоящая баня. Подняв веник, я погонял им над спиной, нагоняя горячий воздух и давая коже привыкнуть, и только потом коснулся — мягко, в самый верх лопаток, откуда повёл вниз, вдоль позвоночника, не хлеща, а будто приглаживая.

— Дыши, — сказал я. — И не зажимайся, целее будешь.

Прошёлся ещё раз, увереннее, набирая ритм. Веник пошёл туда-сюда, поднимая жар и опуская его на распаренную спину; листья липли к коже, отлетали, в воздухе встал густой дубовый дух. Виктория сначала держалась, как на плацу, а потом что-то в ней отпустило: плечи разом опали, дыхание сделалось ровным и глубоким, и с губ сорвался тихий, явно непрошеный выдох.

— Вот так, — хмыкнул я. — А ты боялась. А теперь брысь в холодную воду.

Викторию долго упрашивать не пришлось. Она подскочила, начисто забыв про простыню, и пулей метнулась к двери — только и успел я напоследок отвесить ей веником лёгкий шлепок по сочной заднице.

— Я тебе это припомню! — донеслось уже из темноты.

— Жду с нетерпением, — крикнул я вслед и повернулся к Мире.

Эта в подсказках не нуждалась. Поднялась, сама стянула простыню — легко, без всякого стеснения, — аккуратно расстелила её на полке и улеглась на живот, уложив хвост вдоль тела.

Парить её было одно удовольствие. Она понимала, что к чему, с первого касания, и уже на втором заходе тихо, утробно заурчала — будто внутри у неё завёлся маленький мотор. Веник ходил туда-сюда, поднимал жар и опускал его на смуглую спину, а она только жмурилась и урчала всё громче, как большая довольная кошка.

А потом я зацепил веником у самого основания хвоста, и довольное урчание мигом сменилось злым шипением. Мира выгнулась, прижалась к полке грудью и вздёрнула таз. Поза вышла бы откровенно соблазнительной, если бы не оскаленная морда и взгляд через плечо, от которого без всяких слов становилось ясно, что ещё один такой заход будет стоить мне руки.

— Поня-ятно, — протянул я. — Здесь не парим.

Жар к этому времени стоял уже такой, что хватало с лихвой, и, когда я наконец отложил веник, мы оба были красные, разморённые и едва живые от навалившейся истомы. Сидеть в этом пекле дольше не было никаких сил.

— А теперь, — выдохнул я, — самое интересное. На выход!

Я толкнул разбухшую от пара дверь и, как был, выскочил наружу, прямо в чёрную ночь. Холод набросился сразу, со всех сторон, жадно вцепился в распаренную кожу и на секунду перехватил дыхание. Под босыми ногами хрустнула прихваченная первым морозцем трава, в лицо дохнуло стылой озёрной сыростью, а впереди, всего в нескольких шагах, ровной чёрной гладью лежало озеро, и в нём дрожали редкие звёзды, выступившие в прорехах между туч.

Раздумывать на таком холоде было себе дороже, так что я, не тратя времени на философию, с разбегу влетел в воду.

Озеро обожгло почище любого кипятка. Тысяча ледяных игл разом вошла в тело и выбила из лёгких весь воздух, и на один долгий, оглушительный миг не осталось вообще ничего — ни деревни, ни старосты, только обжигающий холод да бешено колотящееся сердце.

А когда вынырнул, отфыркиваясь и горланя что-то невнятное в чёрное небо, внутри уже всё пело. Кровь неслась по жилам как сумасшедшая, а в голове сделалось так ясно и звонко, будто её старательно промыли изнутри. Вот ради этого всё и затевалось.

Накупавшись и нагревшись по новой, мы сунулись было за добавкой, но банька к тому времени уже выдохлась. Ну и ладно. Плюнули и перебрались в гостевой дом, где уже всё было готово к ночлегу.

В печи ровно дышали присыпанные пеплом угли, а на выскобленном добела столе ждал большой пузатый чайник, обмотанный полотенцем, чтобы подольше держал тепло. Рядом стояла глиняная плошка с тёмным тягучим мёдом и лежала целая гора сушек на длинной бечёвке. Кто-то из деревенских всё это приготовил заранее и тихо ушёл, не потревожив гостей. За такую молчаливую заботу я был ему искренне благодарен, хоть и не знал, кого именно благодарить.

Мы расселись вокруг стола, разморённые, чистые, переодетые в длинные холщовые рубахи, которые выдали хозяева, и какое-то время просто молчали, отогреваясь и приходя в себя. Виктория обхватила горячую кружку обеими ладонями, грея озябшие после озера пальцы. Мира мелкими глотками тянула пахучий травяной отвар. А Сизый, кое-как обсохший и оттого взъерошенный вдвое против обычного, сосредоточенно хрустел сушками и макал каждую в мёд с таким серьёзным видом, будто решал важнейшую государственную задачу.

Чай и в самом деле оказался непростой, заваренный на каких-то местных травах, душистый и чуть терпкий, а мёд к нему шёл такой густой и тёмный, что ложка в нём едва не стояла торчком. Я размешал ложечку мёда в кружке, отхлебнул обжигающего сладкого отвара, пахнущего летним лугом, закусил хрусткой сушкой и неожиданно поймал себя на том, что вот именно сейчас, в эту самую минуту, мне впервые за много дней по-настоящему хорошо. И именно поэтому расслабляться было нельзя ни в коем случае.

Я неторопливо обвёл взглядом своих, убедился, что в доме мы и вправду одни и за тонкими стенами не слышно ничьих шагов, и негромко заговорил:

— Пока мы тут одни, давайте-ка начистоту. История с этой деревней куда более скверная, чем кажется на первый взгляд.

Виктория тут же отставила кружку и подобралась, активировав режим дознавателя. Мира едва повела ухом, не отрываясь от своего отвара, но я и без того знал, что теперь она ловит каждое моё слово, а уж Сизый и вовсе перестал хрустеть и замер с недогрызенной сушкой в руке.

— Начнём с девчонки, — сказал я. — Что вообще думаете о Зоряне?

— Странная она, — сразу отозвалась Виктория, поморщившись. — Смотрит сквозь тебя, говорит загадками, как будто знает больше, чем показывает. Мне такие не нравятся. — Она помолчала и нехотя добавила: — Но вот история с поклонением богу Пепла и последующим тушением храма — очень мутная. Концы с концами не сходятся.

Мира на это ничего не сказала, только чуть прикрыла глаза, давая понять, что слушает. Зато в разговор включился Сизый:

— Да Зоряна вообще нормальная, хоть и призрак! — выпалил он, едва не уронив сушку. — Вы на местных-то посмотрите! Морды у них у всех такие, будто каждый второй кого-то в погребе прикопал! Мутные они все — я нутром чую!

— Твоё нутро чует в основном еду, — заметил я.

— И людей! — оскорблённо уточнил Сизый.

Я усмехнулся и продолжил:

— Митяй, младший брат Зоряны, кое-что мне рассказал. Он клянётся, что в ту самую ночь, когда погас храм, видел Ермилу, уходившего в его сторону.

— Помощника старосты? — Виктория недоверчиво прищурилась. — То есть мальчишка считает его жрецом Пепла? Может, ему показалось?

— Нет, — я покачал головой. — По крайней мере, в эмоциях у пацана не было ни капли сомнения.

— Ну, видел и видел, — пожала плечами Виктория. — Мало ли куда мужик пошёл ночью. Может, охотился. Тёмный жрец из него такой же, как из Сизого орёл.

— Э! — оскорблённо вскинулся Сизый.

Я молча поднял ладонь, не дав ему развить мысль, и он, набрав было воздуха, обиженно сдулся и захрустел сушкой.

— Может, и охотился, — продолжил я. — Мы ведь не знаем, что он там делал. Знаем только, что в ту самую ночь его понесло именно в сторону храма. Странно все это…

Виктория задумчиво остужала отвар, не перебивая.

— И вот ещё что, — продолжил я. — За день до того, как храм погас, местный жрец вдруг засобирался в дорогу. Якобы в соседний храм, на подмогу для какого-то там ритуала. Да ещё и забрал с собой всех послушников, оставив здесь одну Зоряну.

— Как удобно… — медленно проговорила Виктория.

— Очень удобно. — Я отпил из кружки. — А когда храм погас, жрец всё-таки вернулся. Вот только разбираться, что стряслось с его храмом и его людьми, особо не стал. Походил, поглядел, развёл руками и уже через пару дней уехал насовсем.

Мира, до этого молча тянувшая свой отвар, наконец подала голос.

— Я слышала, что жрецы одного бога могут легко переходить под руку другого… — глухо проговорила она, не поднимая глаз от кружки. — Но, если честно, впервые с таким сталкиваюсь.

— Слушайте, а я вот чего не пойму, — Сизый отложил сушку и нахмурился, что случалось с ним нечасто. — Чего они к нам такие добрые? Кормят, поят, баньку истопили, в дом пустили, да ещё и денег не просят. И это с абсолютно чужих людей! Да и девчонка эта, Зоряна, на злодейку точно не похожа. — Он почесал затылок. — Да и вообще, послушники-то эти куда подевались? Их же из местных набирают, из деревни, всегда так было. Храм погас — значит, по домам разошлись, к себе. А о них сегодня почему-то ни слуху ни духу.

В доме повисла тишина.

Мы с Викторией медленно переглянулись, и по её лицу я понял, что она подумала ровно о том же, о чём и я.

Сизый, сам того не заметив, ткнул пальцем в ту самую дыру, мимо которой мы оба преспокойно прошли. После той ночи послушникам не было смысла оставаться при погасшем храме, и они, как и положено, должны были разойтись по домам, в родную деревню. Вот только за сегодняшним столом ни один из них так и не объявился, а если кто и был, то почему-то предпочёл промолчать и ничего не говорить про Зоряну.

— А ведь птица дело говорит, — проговорила Виктория, и в голосе её прозвучало нечто среднее между удивлением и уважением.

— Я всегда дело говорю, — гордо сообщил Сизый. — Просто вы не всегда слушаете.

— Вот за это и зацепимся, — сказал я, пропустив его реплику мимо ушей. — Завтра попробуем разыскать бывших послушников и заодно порасспросим подробнее про Зоряну и самого жреца. А на сегодня, пожалуй, хватит. Голова уже не варит, а на свежую соображается всяко лучше.

Возражать никто не стал. Долгий вечер, баня, ледяное озеро и чай с мёдом сделали своё дело: всех клонило в сон, и даже неугомонный Сизый клевал носом над опустевшей плошкой, время от времени вздрагивая и удивлённо озираясь, словно не понимая, где находится.

Кроватей в доме оказалось всего две, и тут думать было особо не над чем.

— Лежанки ваши, — кивнул я девушкам. — А мы с этим пернатым где-нибудь приткнёмся. Не впервой.

Мира приняла это как должное, молча, по-кошачьи. А вот с Викторией вышло иначе. Она вдруг замешкалась, опустила взгляд и принялась накручивать на палец влажную ещё прядь волос — жест до того девчоночий и несвойственный обычно собранной дочери Императора, что я невольно задержал на ней взгляд.

— Если хочешь, — тихо проговорила она, не поднимая глаз, — то можешь…

Что именно я могу, я так и не узнал. Потому что в этот самый момент в голове у меня резко, без всякого предупреждения, дёрнулось чужое чувство — острое, колючее, совершенно не похожее на ленивое присутствие Себастьяна, к которому я успел привыкнуть. Я качнул головой в сторону, не дав Виктории договорить.

— Тихо!

Виктория вспыхнула, разом подобралась, и от смущённой девчонки, накручивавшей прядь на палец, не осталось и следа.

— Знаешь что? — процедила она, и щёки у неё пошли красными пятнами. — Да пошёл ты, коз…

— Да помолчи ты секунду, — отмахнулся я и весь ушёл внутрь, нащупывая колючую нить чужой тревоги. Что-то в этом моём движении заставило Викторию всё-таки замолчать и проглотить остаток злой фразы, хоть и далось ей это явно нелегко.

«Себастьян?» — позвал я мысленно.

Ответ пришёл сразу, без обычной паузы.

«Господин Морн!» — От привычной ехидной растяжечки в его голосе не осталось и следа. — «Поднимайтесь, немедленно. И будите остальных!».

«Что стряслось? Ты цел?»

«Послушники Бога Пепла». — Кот выговорил это коротко и зло, явно срываясь на бег. — «Их много! И они идут!!!».

Я отставил кружку.

— ' Ты где сам? В безопасности?'

— «Обижаете…» — В мысленном голосе прорезалась та ленивая усмешка, которую он умудрялся передавать даже без единого мускула на морде. — «Бегу практически рядом с ними. Для этих людей я обычный деревенский кот, вышедший по своим кошачьим надобностям. Один даже нагнулся и почесал меня за ухом. Я милостиво позволил. Доверие толпы, господин Морн, обходится удивительно дёшево, когда ты пушистый.»

Себастьян ещё не договорил, а я уже стоял у окна и отгибал край занавески — аккуратно, без резких движений, чтобы не спалиться перед теми, кто, возможно, уже следил за нашим домом.

От деревни к нам ползла цепочка факелов, штук пятнадцать-двадцать, и в их рваном дымном свете я разглядел толпу, которая двигалась прямо на нас — не растянутой гурьбой, как ходят пьяные или зеваки на пожар, а плотной кучей, локоть к локтю, так, будто держаться друг за друга было единственным, что не давало этим людям развернуться и разбрестись по домам.

Любопытная деталь. Я отпустил занавеску.

— У нас гости, — бросил я через плечо, не оборачиваясь. — Собирайтесь. Судя по темпу, минут пять есть, может, чуть больше.

Мира бесшумно поднялась со своего места, и глаза её сузились до двух янтарных щелей, в которых не осталось ничего от разморенной ужином и баней химеры — лишь один холодный расчёт.

Сизый же, который секунду назад с упоением доедал сушки, будто от этого зависела судьба Империи, выскочил из-за стола так резко, что едва не отправил всю посуду в короткий, но запоминающийся полёт.

— Что? Кто? Где⁈ — затараторил голубь, и в голосе паника мешалась пополам с самым натуральным, ничем не прикрытым предвкушением. — Братан, нападение⁈ Я готов! Я, вообще-то, давно готов, я ещё за ужином внутренне готовился, пока доедал третью порцию кабанятины, я всегда готов, я вот прямо щас готов, спроси у меня — готов! Ты только цель покажи, кого бить-то будем⁈

Перья на загривке встали дыбом, глаза горели, и весь он подобрался и подрагивал, как перетянутая тетива, которую вот-вот сорвёт с зацепа. Многовато огня для гостей, о которых мы пока не знаем ровным счётом ничего.

— Не торопись, — сказал я, не повышая голоса. — Никого пока бить не будем. Мы не знаем, ни кто они, ни чего хотят, а ты уже готов кидаться на первого встречного. Так что остынь, хорошо, и без отмашки вперёд не лезь.

Сизый набрал воздуху, явно собираясь возразить, но напоролся на мой взгляд и с усилием выдохнул обратно, что в его исполнении было почти подвигом.

Впрочем, ему всё равно надо было куда-то девать нахлынувшую энергию, поэтому голубь тут же сгрёб с лавки свою биту, и принялся её осматривать с дотошностью ювелира, оценивающего краденое колье. Провёл когтем по шипам, проверяя, все ли на месте, качнул биту в руках, ловя баланс, а под конец пару раз рубанул воздух, примеряясь, будто уже прикидывал, чью голову она приласкает первой.

— А кто там вообще идёт? — Виктория рванула завязки одной из походных сумок и вытряхнула прямо на пол свою тёмную боевую одежду.

— По словам Себастьяна, послушники бога Пепла.

— Культисты? — Мира на середине фразы уже поймала клинок, соскользнувший с рукояти ей в ладонь. — Как здесь всё запущено…

— Не думаю, что они опасны, — я пожал плечами. — Но держите ухо востро, такие могут преподнести пару сюрпризов.

Виктория тем временем стянула через голову ночную рубаху одним движением, не заботясь о том, кто и что успеет разглядеть, — просто отшвырнула её на лавку и на пару секунд осталась стоять как есть, пока тянулась за штанами. Грудь при этом качнулась так, что мысль о культистах на мгновение потеряла всякую актуальность, и я, как человек в целом воспитанный, честно велел себе смотреть в окно.

Вот же провокаторша. Ведь знает, что делает…

Сизый среагировал куда решительнее: голубь мгновенно развернулся к стене всем корпусом, задрал клюв к потолку и с преувеличенным усердием засвистел какую-то кабацкую мелодию, всем своим видом изображая существо, которое оказалось здесь совершенно случайно и вообще ничего не видело.

Виктория на эти телодвижения не обратила ни малейшего внимания — уже через секунду натянула штаны, а следом взялась за куртку.

— Значит, наши подозрения не так уж и беспочвенны, — сказала она, продевая руки в рукава и застёгивая куртку сверху вниз. — Прекрасно. Хоть разомнусь перед сном.

Три браслета один за другим щёлкнули на запястье, пара кулонов легла на шею, а под конец она достала из сумки четыре мелких тёмных камешка, подбросила их разок на ладони, взвешивая, и рассовала по карманам куртки.

Мира к тому времени затягивала на бёдрах ремень с метательными ножами, вгоняя клинок за клинком в петли, а её острые уши уже ловили за окном то, что остальным пока было недоступно.

Я поправил на поясе меч, привычно проверяя, легко ли он выходит из ножен, и оглядел нашу пёструю компанию, едва удержавшись от смешка. Трое из нас выходили навстречу гостям ровно в том виде, в каком нас застали, то есть босиком и полураздетые, так что со стороны мы напоминали не грозный боевой отряд, а бродячую цирковую труппу, которую подняли посреди ночи и погнали на сцену, не дав даже натянуть штаны.

И только Виктория стояла во всеоружии, будто готовилась к по-настоящему серьёзному сражению.

— Выходим.

На крыльцо я вышел первым, остальные потянулись следом. Ночной воздух ударил в лицо прохладой и гарью — где-то за домами уже чадили те самые факелы, хотя саму толпу пока скрывали дома.

Из темноты вынырнула серая тень и в три бесшумных прыжка взлетела на перила рядом со мной. Себастьян. Шерсть гладкая, поза расслабленная, и только кончик хвоста ходил из стороны в сторону, выдавая, что кот всё же немного нервничает.

— «Не хочу вас расстраивать, господин Морн, но большинство из тех, кто к нам направляется, — маги. И, судя по всему, не самые слабые.»

Маги. Я прокрутил в голове весь вечер, но не вспомнил ни одной магической татуировки на руках у местных. Обычный деревенский народ, ничего необычного.

— «Ты уверен? Откуда столько магов в богом забытой дыре?»

— «Да в том-то и дело.» — Себастьян повернул ко мне морду. — «Жреческая магия совсем другого рода. Ей татуировка ни к чему, оттого таких и распознать почти невозможно, пока они сами себя не покажут.»

— «Превосходно. А раньше предупредить было нельзя?»

Кот чуть прищурился, склонил голову набок и ответил с иронией в голосе:

— «Ну… если честно, я по наивности полагал, что вы всё же посещали школу и худо-бедно знакомы с теорией магических разновидностей.»

Вот же зараза. Как же вовремя пришлись бы сейчас воспоминания прежнего Артёма, услужливо подсунувшие нужную страницу из учебника. Но нет, память покойного хозяина тела на такие мелочи была на редкость скупа, и всё приходилось выучивать заново, порой попадая в такие вот неловкие ситуации.

Впрочем, причин для волнения всё равно не было. За спиной у меня стояла боевая химера-убийца, в крови дремал родовой огонь, а рядом застёгивала последний ремень обладательница редчайшего дара гравитации. Что нам сделает горстка деревенских фанатиков с вилами?

Ответ на этот вопрос как раз выходил из проулка.

Толпа вытекла между домами двумя рукавами и растеклась широким полукругом перед крыльцом, аккуратно отрезав нас от деревни.

Я насчитал человек двадцать, и зрелище скорее озадачивало, чем пугало. Это был разномастный сброд, вооружённый чем попало: у кого вилы, у кого топор на длинной рукояти, у кого просто увесистая дубина или кол, наспех выломанный из ближайшего плетня и ещё торчащий щепками на срезе.

Так в глухом захолустье и сколачивают ополчение на скорую руку, когда из леса повадился таскать овец медведь-шатун. Такое ощущение, что они не драться шли, а чисто припугнуть. Взять на понт, как говорили в моём прошлом мире.

Вот только я точно знал, что под видом перепуганных крестьян с вилами к нам приближалась толпа магов, да ещё и служителей Бога Пепла. И оттого весь их маскарад смотрелся тем страннее.

Они ведь прекрасно знали, кто мы такие, — я сам, разыгрывая легенду, представился главой артели, что гоняет химер во Вьюжный на заработки. То есть в их глазах мы были бандой наёмников, каких на этих трактах пруд пруди: публикой тёртой, битой и привычной защищать свои интересы силой. Поэтому выходить против такой с вилами да кольями — затея, мягко говоря, странная.

Так на что был расчёт? Прикинуться безобидным сбродом, подойти вплотную и с двух шагов ударить магией? Или чем там обычно бьют послушники Пепла. Дешёвый маскарад, да и только.

Разгадка, впрочем, нашлась быстро.

Я повёл взглядом по первому ряду, быстро оценивая одного за другим.

Долговязый с топором. Дар зачаточный, почти пустой, а в эмоциях — не ярость, а самая обыкновенная растерянность пополам со страхом.

Дальше. Мужик рядом, что вцепился в вилы. То же самое. Ни искры настоящего боевого дара, ни решимости, одна только ненависть, и та как будто чужая. Похоже, он и сам подсознательно не понимал, за что именно нас ненавидит.

Следом шли тётка с колом и парень с перекошенным лицом. Ещё один, ещё. Я перебирал их одного за другим, и с каждой новой информацией картинка складывалась всё отчётливее, пока не сложилась окончательно и не перевернула всё, что я успел себе навоображать, пока разглядывал факелы из окна.

Ни ледяной фанатичной воли, ни горящих глаз сектантов, готовых по одному слову идти за тёмным богом хоть в огонь, хоть в воду, хоть в соседнее измерение. Ничего из того джентльменского набора, что я себе уже нарисовал.

Передо мной стояла толпа перепуганных, растерянных людей, которые и сами толком не понимали, что они тут делают и зачем сюда притащились посреди ночи. Их злость была чужой, будто кто-то аккуратно вложил её им в головы. А собственного запала хватало разве что на то, чтобы стоять плотной кучей и не разбегаться.

И, что самое интересное, среди них не было ни одного знакомого лица. Странно.

Вперёд выступил долговязый детина с факелом в одной руке и топором в другой. Руки у него подрагивали, и пламя дёргалось в такт этой дрожи, будто само нервничало вместе с хозяином. Он набрал в грудь побольше воздуху и заголосил, срываясь на петуха уже на второй фразе:

— Зря вы… это… сюда! Зря пришли, вот! Не надо было вам… в общем, оно вам не надо, чего вы полезли-то? Зоряна… она это… виновата она, сама! А вы…

Он внезапно завис, словно забыл заученный текст.

— А мы? — подсказал я участливо, когда пауза затянулась.

— А вы уходите! — обрадовался он подсказке. — Пока… это… пока целые!

— Информативно, — кивнул я. — Особенно вот это «это». Три раза. Прямо чувствуется, что готовились.

За спиной у меня радостно заёрзал Сизый.

— Братан, а можно я? — Сизый шагнул вперёд, поигрывая своей утыканной шипами битой, и ткнул ею в сторону оратора. — Слышь, гроза деревенская, а ты чего такой серьёзный? Стоишь тут, топором угрожаешь. Ты свою речь-то хоть репетировал или прямо так, экспромтом решил нас напугать? Потому что если так, то я тебе как профессионал говорю: не сработало. Вот совсем.

Долговязый беспомощно оглянулся на своих, но не нашёл там ни поддержки, ни даже намёка на то, что делать дальше. Речь, которую ему явно вложили в голову перед выходом, иссякла, а импровизировать беднягу жизнь не научила.

Я уже почти проникся к нему сочувствием и собирался сам вытянуть разговор в нужную мне сторону, но не успел, так как всё резко переменилось.

Толпа выпрямилась. Ещё секунду назад они горбились, переминались и жались друг к другу, а теперь все как один стояли навытяжку, расправив плечи и вскинув подбородки.

А следом почернели глаза. У всех разом, в один и тот же миг, и чернота залила не зрачки и даже не радужку, а весь глаз целиком, от края до края, словно каждому плеснули под веки по горсти жидкой смолы.

Я машинально скользнул по ним Оценкой, и больше не увидел ни растерянности, ни страха, ни наведённой ненависти. Вместо всей этой пёстрой человеческой каши дар выдавал у каждого одно и то же безумное желание убивать. Это была холодная, бесконечная и ничем не разбавленная жажда чужой смерти.

Долговязый заговорил снова. Только теперь его голос звучал совершенно иначе.

— Вы влезли туда, куда влезать не следовало… — сказал он ровно, без единой запинки, которыми он давился минуту назад. — В дела, которые вас не касаются и касаться не могут. Бог Пепла не прощает подобного любопытства.

Ага. Вот теперь стало по-настоящему интересно.

— Зоряна мертва, — продолжал голос чужими губами, и остальные стояли за спиной говорящего немым чёрноглазым строем. — Она мертва, и так тому и быть. Уходите. Забудьте это имя. Забудьте дорогу сюда. Второго предупреждения не будет.

Я обвёл взглядом толпу, застывшие лица, черноту вместо глаз, и понял, что сейчас буду говорить с кем-то другим. Кто-то сидел за их спинами, дёргал за ниточки и вещал через первого попавшегося, как через рупор, сам при этом оставаясь в тени.

— Жрец, — тихо, одними губами выдохнула Мира у меня из-за плеча. — Артём, это жрец.

— Знаю… — так же вполголоса отозвался я, не переставая улыбаться толпе. — И хочу его немного спровоцировать.

А потом я заговорил уже в полный голос, весело и громко, чтобы слышали и эти, и тот, кто прятался за ними в темноте.

— Жрец… а жрец, — протянул я, неторопливо озираясь по сторонам. — Ты ведь где-то здесь, верно? Но вместо того чтобы выйти и поговорить по-мужски, ты передаёшь нам записочки через подружку, будто стеснительная барышня перед первым свиданием. Выходи уже. Я даже бить тебя не стану. Наверное. Просто задам всего пару вопросов, и разойдёмся.

Тишина не спешила отвечать, и я развёл руками, изображая искреннее огорчение.

А потом долговязый резко, неестественно быстро повернул ко мне голову и растянул губы в широкой улыбке. Только вместо обычных человеческих зубов во рту у него торчал ряд тонких кривых иголок, посаженных вкривь и вкось, как гвозди, что вбивал пьяный плотник.

Виктория рядом вздрогнула и отшатнулась на полшага, а кто-то в задних рядах довольно, утробно загудел, обрадованный произведённым впечатлением.

Меня же, к их явному разочарованию, это совершенно не проняло.

— Мужик, тебе бы зубы полечить, — я оглядел его пасть с ленивым сочувствием. — Это же кошмар просто. И как ты вообще живёшь с этим? Больно, наверное?

Толпа смотрела на меня чёрными глазами и, кажется, совершенно не понимала, что вообще происходит и почему жертва, которой полагалось трястись от ужаса, вместо этого читает лекцию.

— И вообще, если уж вы задумали меня напугать, стоило придумать что-нибудь посерьёзнее, — продолжал я, входя во вкус. — Оформить на меня ипотеку. Да не простую, а в валюте. Или вон налоговую натравить. Вот это, дружище, по-настоящему страшно, тут любой храбрец поседеет, уж поверь.

Краем глаза я поймал, как Виктория покосилась на меня с откровенным недоумением, будто всерьёз усомнилась, всё ли у меня в порядке с головой. Мира глядела примерно так же. Оно и понятно: для них все эти слова были пустым набором звуков и связать их с чем-то страшным не выходило при всём желании.

Ну да ничего. Главное, что мне самому было смешно, а остальное подождёт.

Но вот Вике было явно не до шуток. Она шагнула вперёд, встала рядом со мной, и от неё потянуло знакомым холодком, тем самым, что появлялся всякий раз, когда дочь Императора переставала себя сдерживать.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — проговорила она негромко и очень ровно. — Ты ведь там, за их спинами. Прячешься…

Марионетки молчали. Молчал и жрец, но я заметил, как долговязый чуть склонил голову набок, прислушиваясь.

— Ты оговорил девчонку, — продолжала Виктория, и голос пока держался ровным, только в глубине его уже натягивалась струна. — Свалил на неё то, что сделал сам, лишь бы уйти от расплаты. А теперь пригнал сюда ещё и этих несчастных. — Она повела рукой вдоль чёрноглазого строя. — Влез им в головы, стёр волю и выставил вперёд, под удар, чтобы отсидеться за их спинами.

Пока она говорила, я едва заметно повёл двумя пальцами у бедра, вниз и в сторону, туда, где начиналась темнота. Себастьян понял меня без слов. Серой тенью он бесшумно стёк с крыльца, скользнул в ночь за спинами толпы и пошёл по широкому кругу, осматривая округу в поисках того, кто дёргал за ниточки весь этот чёрноглазый хор.

Тем временем Вика закипала на глазах, и, казалось, вот-вот готова сорваться. Поэтому я решил ещё раз попробовать использовать дипломатию:

— Слышь, жрец, — бросил я в темноту. — Ты бы выходил по-хорошему, а то моя спутница скоро перестанет себя сдерживать.

Но Виктория уже шагнула вперёд, обрывая меня на полуслове.

— Знаешь, я много чего ненавижу, — голос её начал опускаться. — Ненавижу лжецов. Ненавижу трусов, которые бьют исподтишка. Ненавижу тех, кто прячется за чужими спинами, потому что кишка тонка ответить за себя самому. Но больше всего на свете я ненавижу, когда за чужую подлость расплачиваются невинные…

Она подняла руки, собрала с плеч тяжёлые светлые волосы и стянула их в тугой узел тонким кожаным шнурком, который явно держала под рукой как раз для таких случаев.

— Ну всё, волосы убрала… хана вам, — сказал я вполголоса, шагнув следом. — Вик, ты только помягче с ними. Эти бедолаги ни в чём не виноваты. Так что не калечь, если получится.

Она обернулась ко мне вполоборота, и в глазах у неё стоял звенящий холод.

— Тогда помоги…

Я усмехнулся и встал рядом с ней, плечом к плечу.

— А куда я денусь.

С другого бока, вразвалку и поигрывая своей утыканной шипами битой, выдвинулся Сизый, всем видом показывая, что уж он-то этого момента ждал весь вечер.

— Наконец-то! — выдохнул голубь с чувством. — Я думал, мы тут до утра болтать будем.

И только Мира отступила чуть назад, в тень крыльца, и качнула головой.

— А я, пожалуй, просто понаблюдаю…

И в этот самый миг долговязый вскинул руки. Следом, будто по беззвучной команде, то же самое сделала вся толпа, и между пальцами у каждого набухло и заклубилось мёртвое серое пламя.

Воздух разом сделался тяжёлым и холодным, будто кто-то распахнул дверь в остывший на морозе склеп. Факелы разом присели, съёжились до синих огрызков, а серая муть на ладонях всё росла, наливалась, тянулась друг к другу, сплетаясь над толпой в одну сплошную клубящуюся стену.

Двадцать ударов слились в один. Земля дрогнула, воздух взвыл, и на нас, сминая всё на пути, покатился вал мёртвого пепельного огня, от которого не осталось и следа недавней жалкой искорки.

Кажется, пришло время размяться!

Пепельный вал катился на нас, пожирая двор, и по дороге убивал всё, к чему прикасался: трава под ним седела и осыпалась трухой, забор по левую руку побелел и осел, как сугроб под весенним солнцем, только сугроб тает из мёртвого в живое, а здесь всё шло в обратную сторону. Даже звук у этой дряни был чужой. Огонь ревёт, трещит, дышит, а этот пепельный туман полз с сухим шелестом, с каким пересыпается песок в разбитых часах.

И тут, как ни странно, проснулось родовое пламя. Похоже, сама эта дрянь, враждебная всему живому, и сработала для него спусковым крючком. Огонь мгновенно поднялся из глубины, и я даже не успел понять, что вообще делаю: просто резко выдохнул, разжал ладонь, и он рванулся навстречу всей своей рыжей, живой яростью.

Стена пламени встала поперёк двора, и две противоположности сшиблись с таким звуком, с каким раскалённую добела сковороду суют под струю ледяной воды. Двор накрыло шипением и паром, в лицо ударила волна сухого жара, от которой заслезились глаза и затрещали волоски на руках.

А потом всё кончилось, причём быстрее, чем я ожидал, и совсем не так, как я ожидал. Мой огонь даже не стал отталкивать их пепел, он его попросту съел. Жадно, будто всё это время только и ждал, когда ему наконец подадут именно это блюдо. Серая стена опала, съёжилась, стянулась в ничто, и на утоптанной земле между нами и толпой осталась только дымящаяся кучка пепла, которую лениво разгонял ночной ветер.

Огонь во мне довольно заурчал и улёгся обратно, как пёс, которому наконец дали укусить старого врага. Похоже, у пламени Морнов с Пеплом были свои счёты.

— И это всё? — спросил я, глядя на горстку пепла у своих ног. — Всё, на что способен жрец хвалёного бога Пепла? А разговоров-то было…

Я размял шею, повёл плечами и выбросил в воздух быструю двоечку. Старая тренерская привычка: перед работой тело надо будить, иначе оно проснётся от первого пропущенного удара, а это уже поздновато.

— В любом случае, сами напросились.

И я пошёл вперёд.

Они не стали ждать, пока я дойду, и качнулись навстречу всей толпой, так что двор разом наполнился звуком: топотом двух десятков ног, хриплым дыханием в одном общем ритме, свистом оружия в темноте.

Первым до меня добрался здоровяк на голову выше остальных, с плечами грузчика и дубиной, которую нормальный человек поднимал бы двумя руками. Он её крутанул одной. Потом перебросил в другую, описал восьмёрку со свистом, и по дереву побежали серые языки пепельного пламени.

Красиво.

А потом он занёс дубину над головой и раскрылся. Я сделал полшага вперёд и коротко, с разворотом корпуса, вложился в хук. Голова здоровяка мотнулась вбок, колени подломились, и вся эта гора мяса с горящей дубиной рухнула мне под ноги, как шкаф, у которого разом отвалились ножки.

— Хорооош! — восхищённо заорал Сизый откуда-то сбоку.

А толпа замерла. Девятнадцать пар чёрных глаз опустились на своего поверженного собрата, секунду разглядывали его так, будто сверялись с какой-то внутренней инструкцией, потом разом поднялись на меня.

И тут они резко сорвались с места, и уже через пару ударов сердца двор превратился в одну сплошную драку, где уже не разберёшь, кто кого и почему избивает.

Виктория встретила свой край толпы первой. Она коротко и зло шагнула навстречу замаху, ушла от летящей дубины так, что та со свистом прошла над стянутыми в узел волосами, и в тот же миг я почувствовал, как воздух вокруг неё потяжелел.

Гравитация пошла в дело. Дочь Императора работала со своим весом тонко, без размаха: на уклоне делала себя лёгкой, почти невесомой, и уходила с линии атаки быстрее, чем глаз успевал за ней следить, а в момент удара возвращала себе всё до грамма и добавляла сверху.

Кулак с тяжёлым серебряным кольцом вошёл под дых долговязому запевале, тому самому рупору, через который жрец зачитывал нам свои угрозы. По звуку это было, как будто в борт телеги въехало бревно. Воздух вышел из парня с утробным «кхэ», он сложился пополам, и Виктория тут же добавила локтем по затылку, коротко и жёстко, без замаха. Рупор уткнулся лицом в холодную землю, мгновенно выбыв из боя.

Сам я работал иначе. Мериться силой с двумя десятками здоровых мужиков было бы долго и глупо, зато тренерский глаз ловил чужой замах ещё до того, как тот начинался: по развороту плеча, по переносу веса с пятки на носок, по тому, как набегающий детина чуть приседал, готовя свой удар.

Поэтому я уходил с линии за долю мгновения до того, как там просвистит дубина, подхватывал нападавшего за запястье или локоть, добавлял к его замаху немного его же инерции, и здоровяк по широкой дуге улетал в собственных товарищей, сшибая разом двоих или троих, как кегли. Магию усиления тела я активировал фоном, чисто для страховки.

И страховка пригодилась почти сразу. Один из чёрноглазых достал-таки меня колом сбоку, по рёбрам. Укреплённая кожа приняла удар с глухим стуком, как принимает его хорошо набитая груша, по боку разошлась тупая ноющая боль и на этом… всё.

Я даже не сбился с шага: просто перехватил кол под чужой ладонью, рванул на себя, и мужик, не выпустивший оружие, сам полетел мне навстречу. Оставалось только чуть наклонить голову и подставить лоб под его переносицу.

Послышался хруст, на лицо плеснуло чужой кровью, и он согнулся, зажимая разбитый нос ладонями. На секунду мелькнула мысль добить, но я только цокнул языком, взял его за затылок и отшвырнул в сторону, освобождая себе дорогу к следующим противникам.

А вот дальше началось то, что заставило меня пересмотреть правила игры прямо по ходу партии.

Мужик со свёрнутым набок носом отлетел, полежал секунды три и начал подниматься. Причём не так, как поднимается человек после нокдауна, цепляясь за землю и ловя уплывающий горизонт, а как поднимается механизм: ровно, деловито, даже не потрудившись утереть кровь, которая капала с подбородка на рубаху.

Я скользнул по нему Оценкой и снова увидел одно голое желание убить. Ни боли, ни страха, ни единой другой эмоции— лишь команда, которую организм стремится выполнять, пока держат ноги.

Поэтому на этот раз я уложил настырного без всякой деликатности, коленом в челюсть, и, уже глядя, как он оседает, крикнул своим:

— Полумеры не работают! Они не чувствуют боли! В отключку каждого, иначе будут вставать до упора!

— Да я уже заметила! — зло отозвалась Виктория.

Перед ней как раз во второй раз поднималась тётка с распоротой щекой: кровь заливала ей пол-лица, а она молча перехватывала дубину поудобнее, будто это не её кровь вовсе.

— Да что с ними сде…

Договаривать Виктория не стала. Вместо этого она сделала себя лёгкой, одним касанием взлетела тётке на плечо, крутанулась и обрушилась вниз уже со всем своим весом, впечатав её лицом в грязь так, что брызги долетели до крыльца. Тётка больше не встала, хотя Оценка, которой я мазнул по ней на автомате, подтвердила, что она ещё дышит.

В таком духе всё и продолжилось: хруст ломаемых костей, кровь и множество падающих в грязь тел.

Со стороны это наверняка смотрелось как избиение. Да чего уж там, это оно и было. Только вот альтернативу нам никто не предложил: или жёстко вырубать этих бедолаг, причём так, чтобы гарантированно не поднимались, или рано или поздно кто-то из них сам напорется на собственный нож или словит смертельный удар в висок в этой свалке. Так что мы работали без злости и куража, методично перетаскивая толпу из состояния «стоит» в состояние «лежит».

И на этой методичной работе, к моему тренерскому удовольствию, наша пёстрая компания впервые за весь поход заработала как команда.

Началось с того, что я перестал раскидывать противников куда попало и стал подавать их Виктории: перехват за локоть, доворот, лёгкий толчок, и очередной чёрноглазый, потеряв равновесие, влетал ровно в её зону, где его уже ждал кулак с довеском гравитации.

Она поняла схему с первого раза, даже не переглянувшись со мной: сместилась на полшага и дальше встречала каждого, кого я к ней отправлял. Я ловил противника за локоть, доворачивал и толкал в её сторону, уже без скорости и равновесия, а ей оставалось только ставить точку.

Сизый тем временем в одиночку разносил дальний фланг.

— КУРЛЫК, ЁПТА! А НУ ИДИ СЮДА, ДЫЛДА! — заорал он так, что заложило уши даже мне, и врубился в самую гущу, волоча за собой утыканную шипами биту.

На смертельный замах ему не хватало ни роста, ни веса, зато по коленям, голеням и прочим несущим конструкциям бита работала безотказно. Хрясь, и очередной чёрноглазый складывался. Хрясь, и второй валился на первого.

— БРАТАН, Я УЖЕ ЧЕТВЕРЫХ ВЫРУБИЛ! НЕТ, ПЯТЕРЫХ ДАЖЕ!

— Ты дерись, а не считай! — крикнул я, отправляя очередного детину Виктории под руку.

— ОДНО ДРУГОМУ НЕ МЕШАЕТ! — обиделся голубь и с оттяжкой засветил битой под колено мужику, который как раз замахивался на Викторию сзади. Мужик рухнул, Сизый вскочил ему на спину и с чувством добавил сверху: — Вот и шестооой! А этому отдельно — за то, что со спины! Исподтишка бьют только трусы и налоговая! Не знаю, кто они такие, но братан говорил, что типы очень жуткие и могущественные!

Я быстро заметил, что Сизый не просто сеет хаос, а гонит врагов в нужную сторону: обходит толпу по дуге и своими наскоками сбивает крайних к центру, где их подбирал я и передавал дальше Виктории.

Пару раз с чужих ладоней в нас всё-таки летели тусклые серые сгустки пепла размером с яблоко. Первый шёл в меня, и я на всякий случай пропустил его мимо.

Но оказалось, что я зря волновался, так как второй такой снаряд поймал на себя Сизый. Голубь влетел в него грудью на полном ходу, кувыркнулся через голову, проехался по грязи, и я даже успел слегка испугаться и начать прикидывать, как его реанимировать. Однако уже в следующую секунду мой боевой товарищ вскочил на ноги и озадаченно разглядывал собственную грудь, где по перьям расползалось седое пятно, будто его мазнули извёсткой.

— Он мне перья покрасил! — взвыл Сизый с таким искренним, бездонным возмущением, что мне его даже стало жалко. — Братан, ты видел⁈ Холодной какой-то дрянью! В серый! Да я и так серый, придурок! Хоть бы цвет другой выбрал! А ну иди сюда, я тебя сейчас в красный перекрашу!

И тут метатель сполохов сделал то, чего эти куклы за всю драку не делали ни разу. Он попятился. Мелкими шагами, не сводя с надвигающегося голубя чёрных глаз. Значит, где-то под пеплом ещё сидел живой мужик, и страх этого мужика только что оказался сильнее вложенной в него команды. А это, в свою очередь, означало, что хватка кукловода слабеет: жрец либо терял силы, либо терял контроль.

Сюда же ложилось и то, что я успел прикинуть про сам сполох: влепившись в живое существо на полном ходу, он не убил, не обжёг и даже толком не оглушил — всё ограничилось онемением, холодом и седым пятном. После той магической волны пепла, которую они слепили сообща, эти одиночные плевки выглядели объедками чужой силы, которые жрец бросал марионеткам с барского стола.

Получается, что вся настоящая мощь ушла в первый удар, который сожрал мой огонь. Дальше кукловод либо экономил, либо просто выдохся. И то и другое играло нам на руку.

Мира в драку так и не вступила. Она стояла на крыльце, привалившись плечом к столбу, и наблюдала за побоищем с видом человека, который пришёл на любительский спектакль и в целом не жалеет о потраченном вечере.

За всё время драки до неё добрался один-единственный чёрноглазый, каким-то чудом просочившийся мимо нас. Мира даже не пошевелилась. Только хлестнула хвостом ему по ногам, когда он занёс ступню над верхней ступенькой, и мужик, потеряв опору, пересчитал затылком все три ступени и остался лежать внизу. Гепарда зевнула, на мгновение показав клыки, которым позавидовал бы любой волкодав, и вернулась к наблюдению.

А потом всё неожиданно закончилось. Чернота в одно мгновение исчезла из глаз, и вместе с ней ушла чужая воля, которая всё это время держала людей на ногах. Оставшись без опоры, тела разом вспомнили про сломанные носы, отбитые колени и разбитые головы, люди начали оседать, хватаясь друг за друга, и по двору прокатился общий многоголосый стон.

А когда самые крепкие из них проморгались и начали осматриваться, до них стало доходить, что двор превратился в самое настоящее побоище: повсюду лежали их соседи, кто скрючившись, кто неподвижно, у кого-то из-под головы расползалась тёмная лужа, а у ближайшего к крыльцу мужика рука была жутко вывернута.

И вот теперь они закричали.

Точнее нет, скорее даже завыли. Дико, по-животному, как воет человек, который только очнулся и сразу же увидел под ногами лужи крови.

Но надо отдать этим послушникам должное: сориентировались они быстро. Уцелевшие, с полдюжины или чуть больше, побросали своё оружие прямо в грязь, будто то жгло ладони, и ломанулись в темноту проулка, падая, поднимаясь и толкая друг друга. Так что уже через полминуты перед нашим домом никого не осталось.

Стало тихо, до звона в ушах.

Я стоял посреди этого натюрморта и ждал, пока этот звон осядет. Дышалось ровно, мы даже не запыхались толком, и вот это было по-настоящему показательно. Виктория брезгливо стряхивала с пальцев чужую кровь, и оглядывала двор с таким лицом, будто прикидывала, с кого спросить за этот беспорядок. Сизый же гордо восседал на поверженном противнике, как полководец на холме, и шумно переводил дух.

— Братан, двенадцать в отключке, а ещё двое просто лежат и притворяются мёртвыми, — деловито подытожил Сизый, пересчитав тела когтем. — Мне их растолкать, или пусть и дальше валяются?

Услышав это, оба притворщика вскочили как ошпаренные и рванули к проулку. Только далеко не убежали: Сизый исчез и тут же возник прямо у них на пути, уже с занесённой битой, и с оттяжкой мазнул ею понизу. Подсечка вышла на загляденье, обоих смело с ног, и они покатились по грязи.

— Аккуратнее давай, — окликнул я его. — Не калечь никого впустую, они нам ещё живыми пригодятся.

— Да я нежно! — оскорбился голубь, уже усаживаясь на спину одному из беглецов.

А я тем временем присел над ближайшим вырубленным телом. Мужик лет тридцати, нос свёрнут, но дышит ровно, будет в отключке как минимум несколько часов. Рубаха разошлась по вороту до самого плеча, и в неверном свете догорающего факела я разглядел на этом плече тёмное пятно.

Я наклонился ближе, чтобы рассмотреть, и с удивлением увидел татуировку. Старую, выцветшую, вбитую в кожу лет пятнадцать, а то и двадцать назад, но рисунок читался безошибочно: язык пламени, вписанный в круг. Знак Бога Огня, который я несколько раз видел намалеванным на домах в Сечи. Местные так просили защиту у своего бога.

Я медленно выпрямился, перешёл к следующему и сдёрнул ворот с его плеча. Снова пламя в круге. Третий — то же самое, только знак посвежее и почётче. Четвёртый был чист, зато у пятого метка нашлась на предплечье.

— Вик, — позвал я негромко. — Посмотри.

Она подошла, глянула на плечо, потом на второе, на которое я молча указал, и я увидел, как у неё каменеет лицо.

— Послушники, — сказала она тихо. — Это же послушники бога Огня. Какого чёрта они на нас напали? — Она посмотрела по сторонам. — И ещё этот пепел…

А у меня в голове тем временем со щелчком встал на место ответ на вопрос Сизого, который тот задал ещё после бани: куда делись люди из погасшего храма. Переметнулись, сволочи. И, судя по их количеству, в полном составе.

Осталось только понять, замешаны ли в этом остальные жители деревни…

Я уже открыл рот, чтобы озвучить свои размышления, но в эту секунду мой череп словно пронзили острой иглой. Мир схлопнулся до одной раскалённой точки, и в голове послышалось слабое:

«…Господин… Морн…»

А потом наступила тишина.

— Себастьян, — услышал я собственный голос будто со стороны.

Я закрутил головой, ловя направление. Телепатия не компас, но последний всплеск пришёл слева, из-за домов, оттуда, где чернел дальний край деревни, и я побежал. Босиком, по грязи, через брошенное оружие, мимо тел. Уже на бегу я понял, что бегу не один: слева от меня бесшумно стелилась Мира, обходя меня на полкорпуса, потому что гепарда больше не изображала скучающего зрителя и перешла к охоте, а сзади глухо бухали сапоги Виктории и захлёбывался собственными воплями Сизый.

Он лежал за последним забором, у самой кромки бурьяна. В темноте я сначала принял его за маленький серый камень и чуть не пробежал мимо, но потом камень шевельнулся.

— Себастьян!

Я упал рядом на колени, позабыв про грязь и холод. Бок у кота был разодран: три глубокие борозды через рёбра, шерсть слиплась от крови, и в темноте эта кровь казалась чёрной, как смола. Задняя лапа подломилась под неправильным углом.

Вокруг ран шерсть отливала мертвенной сединой, точно такой же, какая осталась на груди у Сизого, и от неё тянуло тем же могильным холодом, что и от вала пепла. Кот дышал часто, мелко, со свистом, и когда я осторожно, двумя пальцами, коснулся его головы, приоткрыл один глаз.

«…господин Морн…» — голос в голове был очень слабым. — «… я его почти… Ермила…»

— Молчи, — сказал я. — Молчи, дурак старый. Потом расскажешь.

Голос погас, и кот обмяк у меня под ладонью.

Я осторожно, не тревожа лапу, прошёлся пальцами по боку, по рёбрам, послушал дыхание. Борозды глубокие, крови много, выглядело всё это страшно, зато лёгкие целы, живот тоже, и сердце стучало зло и упрямо, как у боксёра, который требует реванша. Жить будет. Отлежится, отъестся, обрастёт и будет ещё лет двадцать отравлять мне жизнь своими комментариями. Я выдохнул, и только по тому, каким длинным получился этот выдох, понял, насколько сильно успел испугаться.

Потом очень бережно, как поднимают ребёнка, я взял его на руки. Кот был лёгкий, горячий, и кровь сразу потекла мне по запястью.

А внутри стало тихо. Родовой огонь ворочался в крови, просился наружу, тёплой волной поднимался к самым ладоням, и я его не гасил. Пусть готовится к бою, потому что совсем скоро он мне пригодится.

Я поднял глаза на спящую деревню, на тёмные мирные окна, за любым из которых мог сейчас сидеть тот, кто дёргал за нити, и негромко сказал в темноту:

— Знаешь, а ведь до этого момента я ещё думал решить дело миром. Найти тебя, скрутить и сдать имперским дознавателям, чтобы они дальше сами разбирались с этим делом.

Себастьян на моих руках слабо шевельнул ухом, будто соглашаясь.

— Но вот за моего котика, сука, ты теперь точно ответишь.

Обратно я шёл медленно, хотя хотелось сорваться на бег. Но бежать было нельзя: каждый шаг отдавался в маленьком теле у меня на руках, так что я переставлял ноги плавно и осторожно, как человек, который несёт через тёмную комнату кружку, полную кипятка.

Мира шла рядом и внимательно осматривала периметр. Вика где-то подобрала магический факел и аккуратно светила мне под ноги. Сизого я отправил во двор сторожить наш улов, и голубь, надо отдать ему должное, выполнил приказ молча, что было для него почти подвигом.

В доме было натоплено. Мира смахнула со стола сушки вместе с недопитым чаем, бросила чистую ткань, и я осторожно опустил на неё Себастьяна. При свете раны выглядели ещё хуже, чем в темноте: три глубокие борозды с рваным краем через весь левый бок, сломанная задняя лапа и странные пепельные отметины, от которых тянуло холодом.

Я прошёлся по фамильяру Оценкой, но вместо привычных строк и процентов дар на пару секунд выдал ощущение чужого холода. Эта дрянь сидела глубоко в ране и медленно расползалась дальше, доставая Себастьяна болью даже сквозь беспамятство.

Мне нужно было понять, с чем предстоит справляться, поэтому я потянулся по внутренней нити, которая соединяет хозяина и фамильяра. Она отозвалась сразу и развернула передо мной куда более полную картину. Холод грыз Себастьяна изнутри, но кот даже в отключке продолжал сопротивляться и из последних сил удерживал заразу на границе ран. Настоящий боец. Только надолго его не хватит.

Я вынырнул из связи и взялся за дело.

— Вика, для начала дай мне побольше света. Потом неси воду, горячую и холодную, лучше сразу с запасом. Мира, доставай из моего мешка рубаху и рви на полосы, а из бокового кармана вытащи зелья: два флакона с зелёным ободком и один с золотым. Поставь рядом, чтобы были под рукой.

Вика на секунду растерялась, и я её понимаю: дочери Императора вряд ли хоть раз в жизни приказывали принести воды. Но она молча кивнула и начала со света: прошлась вдоль стен и поднесла факел к каменным чашам, которые я поначалу принял за обычные подставки. В них занялся ровный белёсый огонь, совсем не похожий на живое пламя, и комната превратилась в сносно освещённую «операционную».

С водой тоже вышло просто. Горячую Вика принесла из бани, а холодную зачерпнула из бочки у крыльца. Мира тем временем выпотрошила мой мешок, с треском разодрала рубаху на полосы и выставила на стол флаконы, два зелёных и золотой.

Наследница вернулась к столу, наклонилась над котом и только теперь по-настоящему разглядела его раны.

— Ужас какой… — выдохнула она и прижала ладонь ко рту.

— Потом будешь пугаться, — спокойно сказал я, не отрываясь от изучения ран. — А сейчас мне нужна твоя холодная голова, поэтому становись напротив и делай всё, что я буду говорить.

Она нервно кивнула и до конца работы не проронила ни слова. Характер у Её Высочества всё-таки имелся.

Начали с простого. Я аккуратно промыл борозды тёплой водой, снял по краям грязь и запёкшуюся кровь, а Мира подавала чистые тряпки и забирала грязные, работая со мной в одном ритме, будто всю жизнь простояла у операционного стола. Полевая выучка боевой химеры пришлась как нельзя кстати.

Мои руки в подсказках тоже не нуждались: за прошлую жизнь они собрали не одну сотню поломанных бойцов. А там, где старого опыта не хватало, выручали интуиция и особая связь с фамильяром. Состояние Себастьяна отдавалось во мне почти как своё, и стоило пережать, как по связи простреливало чужой болью.

Вот только промывка обернулась дурной новостью. Пепельные отметины на чистой плоти проступили ещё отчётливее, серые прожилки уходили от краёв вглубь мяса, и над ними даже воздух казался холоднее. Что делать с этой гадостью, я пока решительно не понимал, а разбираться было некогда.

Зато вторая беда бросалась в глаза и без дара. Кот потерял слишком много крови, и она продолжала уходить.

— Вика, зелёный флакон.

Девушка вложила мне в ладонь холодное стекло. Флакон в её пальцах мелко дрожал. Я пролил по капле вдоль первой борозды и стал ждать. Зелье зашипело, схватилось тонкой плёнкой, края раны потянулись друг к другу. А потом плёнка посерела, расползлась, как гнилая нитка, и рана раскрылась обратно.

— Чёрт…

Я плеснул ещё раз, погуще, но стоило зелью коснуться серых прожилок, как оно сворачивалось и слезало, а рана оставалась открытой.

— Так вот оно что, — протянула Мира у меня над плечом. — Видела я такую пакость. Пока она в ранах, они не затянутся, хоть весь флакон вылей. У нас дома её выжигали очищающими составами, они любую заразу вычищают под ноль. Был бы алхимик под рукой…

— Но у нас нет ни алхимика, ни времени, — оборвал я гепарду. — Погоди, дай подумать минуту.

Я перебирал варианты и всё возвращался к одному вопросу: чем вообще можно выжечь эту заразу из раны?

И тут до меня дошло. Выжечь!

В самом начале боя моё родовое пламя сожрало общую пепельную атаку послушников и даже не поморщилось. И если оно осилило такую магию, то уж пару прожилок в ранах как-нибудь переварит.

— Ладно, рискнём, — сказал я. — Выжгу эту пепельную заразу огнём.

— Артём, твоё пламя не создано для лечения, — ровно сказала Мира. — Я видела, что оно сделало с той атакой. И если у тебя дрогнет рука, то от кота останется одна головешка. Может, поищем другой способ?

— Его нет, — коротко ответил я. — Так что действуем. Придержи ему плечи, чтобы не дёрнулся.

Я поднёс ладонь к первой ране и потянулся к родовому пламени, что тлело где-то глубоко внутри.

«Ну давай, родной, покажи, что ты умеешь не только уничтожать. Помоги мне немного…»

Пламя отозвалось на призыв и плавно потекло по каналам, сначала от груди к правой руке, потом по предплечью, и собралось на ладони.

«Так, уже неплохо. Теперь попробуем небольшой язычок…»

Вот эта команда далась куда тяжелее. Огонь рванул вверх широким рыжим языком, да таким жарким, что по руке до самого плеча прокатило горячей волной.

«Ну нет, приятель, куда собрался. Давай-ка назад…»

Я погнал его обратно, стал поджимать со всех сторон, пока расползшийся язык не вытянулся в тонкую нить не толще спички. Пламя упиралось и лезло из пальцев, и держать его в такой узде было всё равно что зажимать ладонью напор из шланга.

И только тут я сообразил, что прямо сейчас ставлю опыты на собственном фамильяре и любое неверное движение может его убить.

«Чёрт… Спокойно, Артём, всё под контролем. В конце концов, делать невозможное как раз по твоей части.»

Наконец нить перестала гулять и пошла ровно, и я осторожно подвёл её к первой ране, к самым прожилкам, так близко к живому мясу, как только хватало смелости. Огонь поплыл над серостью, и та стала съёживаться и отходить от здоровой плоти, а следом из раны уходил и холод, будто в промёрзший насквозь дом возвращалось тепло. Себастьян под руками Миры вздрагивал, но не просыпался.

«Кажется, работает…»

На второй ране меня чуть не наказали за самоуверенность. Себастьян дёрнулся сильнее обычного, нить прыгнула, и кончик огня мазнул по краю здоровой плоти. В нос ударило палёной шерстью. Сердце пропустило пару ударов, я замер и потянулся по связи: живой, боли не прибавилось, шерсть приняла удар на себя. Повезло. Дальше я вёл нить, дыша через раз, и на каждое движение кота убирал огонь раньше, чем тот успевал дотянуться до живой плоти.

К концу третьей борозды рубаха на спине взмокла насквозь, а в голове гудело так, что тянуло сесть на пол и отрубиться. Зато серых прожилок в ранах не осталось, и холодом от них больше не тянуло. Живой.

— Вика, зелёный флакон. Открой и лей по капле, куда покажу.

На этот раз её руки не дрожали. Быстро учится. Я вёл пальцем вдоль первой борозды, она капала следом, и лечебное зелье Нади шипело на выжженных краях, схватывалось плёнкой и стягивало рану на глазах. Так мы прошли все три борозды, и только когда плёнка застыла, я разрешил себе заняться лапой.

— Теперь держите оба. Мира, корпус. Вика, ладонь вот сюда, на здоровую лапу, и не отпускай. Вправляю.

Кость встала на место с тихим щелчком. Себастьян, не приходя в себя, дёрнулся и пискнул, как обычный уличный котёнок. Я зафиксировал лапу двумя щепками и полосой ткани, проверил повязку и кивнул Вике на следующий флакон.

— Золотой. Три капли на язык, больше нельзя.

Восстанавливающее зелье ушло в кота, и через пару минут его дыхание стало глубже и ровнее. Я ещё раз прогнал по нему дар и убедился: холода в ранах нет, пепел выгорел дочиста. Оставались обычные раны и сломанная лапа, а с такой ерундой организм Себастьяна и сам без труда справится.

Напоследок я тронул нить. Она отозвалась слабо, еле-еле, но на том конце вместо чужого холода снова было живое тепло. И с самого края этого тепла, сквозь сон, до меня долетело едва различимое:

«…господин… Морн…»

— Отдохни, Себастьян… — пробормотал я. — Потом поговорим.

Кот послушался и отключился обратно, теперь уже в обычный сон.

В этот момент снаружи в окно вжалась сизая морда. Голубь расплющил клюв о стекло, разглядел, что кот дышит, оттопырил мне большой палец в серых перьях и убрался обратно на пост. Дисциплина в отряде явно шла в гору.

Теперь, когда за Себастьяна можно было не бояться, я наконец вернулся мыслями к тому, кто его так отделал.

Кто этот жрец и где его искать, я пока не знал. Зато точно знал, с чего начать: во дворе лежало несколько человек, которые наверняка что-то да знают. И вот именно с ними я и собирался сейчас побеседовать.

Первые сто шагов от двора она бежала пригнувшись, будто ждала, что её вот-вот прихватят за задницу. Но на опушке выпрямилась и пошла совсем иначе, спокойно, без суеты, и паника, что гнала её через огороды, куда-то мгновенно испарилась.

Меня это и насторожило, и обрадовало одновременно. С одной стороны, её спокойствие говорит о наличии каких-то неизвестных нам козырей. С другой, так больше шансов, что в итоге она приведёт нас к жрецу.

Мира скользила слева, шагах в двадцати, и я в который раз поразился её бесшумности. Вот серьёзно: смотрю прямо на неё, вижу, как она переставляет лапы, а не слышу ровным счётом ничего. Будто гепарда весила не больше собственной тени.

Мне же досталась задачка попроще: идти тихо и не напороться в темноте на что-нибудь по-настоящему шумное. Мешок консервных банок, к примеру, или чью-нибудь барабанную установку, выставленную на улицу за ненадобностью. Учитывая, что здешний мир застрял в технологическом развитии где-то на уровне девятнадцатого века, это было в принципе не сложно.

Да и сама беглянка помогала нам, чем могла. Ни разу не притормозила прислушаться, ни разу не обернулась через плечо. Тут я видел только два варианта: либо она в целом туговато соображала, либо ей даже не приходило в голову, что за ней может увязаться хвост.

Наконец она выбралась на узкую тропу и дальше потопала прямо по ней. Мы с Мирой взяли выше, по краю оврага, прячась в кустах так, чтобы между нами и тропой всё время оставались деревья.

Работали мы слаженно, без единого слова. Стоило беглянке сбавить шаг, Мира вскидывала кулак, и я тут же замирал на месте. Послушница снова трогалась, Мира коротко махала вперёд, и мы шли следом. На поворотах она показывала мне раскрытой ладонью, куда забирать, чтобы обогнуть открытое место и лишний раз не отсвечивать. Так и двигались за ней всю дорогу, не подходя ближе и не отпуская.

Тропа оборвалась у старой ели, расщеплённой молнией надвое. Одна половина ещё цеплялась за жизнь, вторая давно засохла, и у самых корней, в мёртвой древесине, чернело дупло. Беглянка опустилась на колени, сунула туда руку, что-то повернула или положила, я толком не разглядел, и осталась сидеть на пятках, спиной к нам.

Я ждал, что она вот-вот поднимется и двинет дальше. Но она не поднималась. Прошло минут пять, потом ещё десять, а она всё сидела перед дуплом всё в той же позе, будто вросла в землю.

И вот когда пауза совсем перестала мне нравиться, рядом бесшумно выросла Мира. Так тихо, что я невольно вздрогнул. Сколько раз уже она так делала, а я всё никак не мог привыкнуть: только что рядом никого, пустое место, и вот она уже стоит вплотную и дышит мне в самое ухо.

— Свежих следов нет, — выдохнула она еле слышно. — Сюда неделями никто не приходил, но она зачем-то пришла. Как думаешь, что она делает?

— Думаю, она подала какой-то знак, — так же тихо ответил я. — Активировала артефакт или что-то в этом роде, а теперь сидит и ждёт, когда за ней придёт хозяин. И вот это уже нам на руку.

Версия звучала складно, вот только одно меня в ней смущало: слабо верилось, что жрец окажется настолько глупым, чтобы лично припереться вытаскивать свою послушницу из передряги. Скорее наоборот. Сдаётся мне, он списал всю эту компанию ещё в тот момент, когда послал их нас убивать, и на её судьбу ему было ровным счётом наплевать.

А чего ему переживать, если сам он в любом раскладе оставался в выигрыше? Допустим, эти олухи уложили бы нас всех до единого, а дело потом всё-таки всплыло. Кто сюда приедет разбираться? Гвардейцы из ближайшего города. И что они увидят? Кучку деревенских дурачков с жреческими татуировками, которые ночью зарезали постояльцев. Повязали бы всех как выживших из ума фанатиков, да и делу конец. Мы-то для всех обычные наёмники, копать под нас никто бы не стал, а значит, и следа к самому жрецу никто бы не нашёл.

А может, он и вовсе не собирался никого подставлять. Может, по его задумке послушники должны были потом просто прибрать за собой: вынести тела, затоптать следы драки и обставить всё так, будто неблагодарные наёмники посреди ночи снялись и сбежали, лишь бы не платить за постой. И ведь местный староста проглотил бы такое за милую душу. Кто в этакой глуши станет разыскивать безымянных вояк, которых и в лицо-то толком никто не запомнил.

Короче, как ни крути, выходило, что план выйти на жреца через послушницу провалился и мы сейчас попросту тратим время.

Мы с Мирой посмотрели друг на друга.

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — сухо спросила она.

— Скорее всего, — я прищурился. — Зря мы перед погоней чай с мёдом и сушки с собой не прихватили. Во время слежки зашло бы на ура.

Мира закатила глаза, всем видом показывая, как ей повезло работать с таким юмористом, и снова перевела взгляд на послушницу.

— Сидим тут уже двадцать минут, и всё без толку. Сколько ещё тут торчать? За это время можно было всю деревню вдоль и поперёк обойти. Думаю, что не придёт сюда жрец…

— Не придёт, — согласился я. — Но раз уж мы всё равно пришли, давай хоть посмотрим, что она там прячет у себя в дупле.

Мира удивлённо округлила глаза, но сказать ничего не успела, я её опередил.

— Я про дерево, извращенка, — вздохнул я. — И вообще, что с вами, химерами, не так? У одного настроение поднимается при виде голой наследницы престола, вторая на задании о всякой похабщине думает. Как мне с вами работать вообще?

Щёки у Миры мгновенно вспыхнули.

— Я вовсе не…

— Да понял я, понял, — я поднялся с места и кивнул в сторону послушницы. — Пойдём забирать нашу красавицу.

Но не успели мы и шагу ступить на открытое пространство, как воздух над корнями дерева шевельнулся, а по коре мёртвой половины ели поползла та самая седина, знакомая мне по ранам Себастьяна. Тётку выпрямило, будто её резко дёрнули за волосы, голову запрокинуло назад, и я на чистом рефлексе хлестнул по ней Оценкой.

Строки посыпались вниз одна за другой. Ледяное спокойствие, решимость, вся та каменная жёсткость, что ещё час назад делала эту бабу крепче любых верёвок, обнулялись прямо у меня на глазах. Будто кто-то методично стирал файл за файлом, освобождая место в её разуме.

А через пару секунд всё было кончено. Женщина осела на пятки и мягко завалилась набок.

Мы сорвались с места и подскочили к ней. Живая, дышит. Мира опустилась рядом на колени, взяла её обеими руками за лицо, повернула к себе и заглянула в глаза.

— Что это было? — процедила она. — Что ты за магию тут творила? Отвечай, что ты здесь делала?

Женщина смотрела на неё снизу вверх, и в глазах у неё не было ничего, кроме мутного испуга.

— Я… я не понимаю, — прошептала она. — Кто вы? Где я?

— Не придуривайся! — Мира сжала пальцы сильнее, и в голосе у неё прорезалось рычание. — Ты уже двадцать минут сидишь у этого дерррева. Что ты туда положила?

— У какого дерева? — Женщина захлопала глазами, и по щеке у неё покатилась слеза. — Я не помню… господи, я ничего не помню…

— Мира, отойди, — сказал я.

Гепарда зыркнула на меня зло, но пальцы разжала и поднялась. Я присел на её место, поймал взгляд женщины и мягко прошёлся по ней Оценкой.

Страх на максимуме, растерянность ей под стать, а вот лжи не было ни на грамм. Она и правда не понимала, кто перед ней, как её сюда занесло и что она делала минуту назад. В голове у неё было чисто, будто кто-то прошёлся там мокрой тряпкой и стёр всё подчистую.

— Твою мать, — выдохнул я и сел прямо на землю. — А жрец-то хорош. Красиво придумал, сука.

— Ты о чём? — Мира встала надо мной, всё ещё злая, но уже сбитая с толку.

— О том, что нас развели, — я кивнул на женщину, которая тихо всхлипывала, обхватив себя за плечи. — Смекаешь, как это работает? Он говорит своим послушникам: если совсем прижмёт, бегите вот к этому дереву и подайте знак. И я, мол, приду на выручку. А на деле никто на выручку не собирался. В этом дупле у него спрятан либо артефакт, либо руны, я так думаю. Послушник добирается сюда, суёт руку внутрь и своими руками их активирует, а те бьют по ментальной закладке, которую жрец заранее оставил у него в голове. И всё, взятки гладки. Такой человек уже никого не сдаст, потому что и сам не помнит ни жреца, ни храма, ни даже собственного имени.

Я снова посмотрел на женщину. Ещё недавно она плевала мне в лицо и рвалась перегрызть глотку, а теперь сидела в грязи и не могла вспомнить собственного имени.

Мира тем временем запустила руку в дупло, пошарила внутри и вдруг замерла, будто наткнулась пальцами на что-то неприятное.

— Тут руны, — сказала она, осторожно ощупывая внутреннюю стенку. — Вырезаны прямо в древесине. И свежие совсем, края ещё острые.

Она вытащила ладонь и с досадой посмотрела на неё.

— Час от часу не легче. Ты понимаешь, что это вообще за уровень? Вырезать руны, которые сами дотянутся до чужой памяти и вычистят её начисто. Это тебе не порчу на скотину наводить. Такое под силу магу ранга B, никак не ниже. А то и повыше.

Вот это уже никуда не годилось. Гоняться за деревенским фанатиком с парой дешёвых фокусов это одно, а выступить против полноценного мага ранга B, заряженного жреческой магией, это совсем другое. Тут надо быть предельно осторожным.

Но тут я вспомнил про Фрола. Его ведь тоже ментально обработали, но сделали это совершенно по-другому. И что-то мне подсказывало, что этому была конкретная причина.

Я шагнул к женщине, присел на корточки и без всяких церемоний сдёрнул ей рубаху с плеча, заодно оголив половину груди.

— Артём, ты совсем? — Мира рванулась было ко мне, но на полуслове осеклась, потому что увидела то же, что и я.

На плече у женщины, чуть ниже ключицы, темнела наколка. Я уже видел похожую, у Фрола на плече был такой же знак: язык пламени, заключённый в круг, символ бога Огня. Только у Фрола наколка была старая, выцветшая до синевы, потёртая годами так, что линии почти слились с кожей.

Здесь же всё было немного иначе. Круг тот же, а вот пламя внутри кто-то старательно перечеркнул, будто присыпал сверху пеплом, чтобы задавить и погасить его. И по всему ободу шла плотная вязь мелких символов, каких у Фрола не было и в помине. А главное, наколка была свежая, недавно обновлённая. Кое-где кожа вокруг линий ещё толком не затянулась, оставаясь розовой и слегка поблескивающей.

— Пепел… — тихо сказала Мира, и вся её злость на меня разом куда-то делась. — Это знак бога Пепла.

— И что это значит?

— Что ей за сам факт наличия этой татуировки положена виселица.

Я присвистнул.

— У нас настолько не любят послушников этого бога? — удивился я.

— Да, — она запнулась, подбирая слова. — То есть не совсем. Дело даже не в самом боге, а в том, кто именно ему поклоняется.

И дальше она провела мне краткий экскурс насчёт того, как именно вполне себе рядовой бог всего за пару столетий получил образ чуть ли не тёмного властелина.

Оказалось, лет триста назад Пепел был самым обычным богом, одним из пятерых равных. Рядом с ним стояли Огонь, Море, Молния и Природа, и паства между ними делилась примерно поровну, без особой грызни между друг собой.

А потом культ Огня пошёл в гору. Тут ведь какая штука: из всей пятёрки боевых богов, по сути, было трое, Огонь, Молния да Пепел. Молния крепко засела в Азии, там её чтили и чтят до сих пор, а вот до наших краёв она так толком и не добралась. Оставались, считай, двое.

И вот из этих двоих человек шёл защищать себя либо к Огню, либо к Пеплу, а выбор тут очевидный. Огонь понятен и привычен: очаг в доме, горн в кузнице, свет в окне поздним вечером. Пепел же это то, что от этого самого огня остаётся, когда он сожгёт дом дотла. То есть смерть, зола, разрушение. Немудрено, что народ потянулся к Огню, а Пепел остался почти без паствы.

Можно сказать, у бога Огня просто пиарщики были получше.

И раз уж дело пошло, дальше всё покатилось по нарастающей: жрецы Огня гребли последователей десятками тысяч, храмы набивались под завязку, а прочие культы один за другим сползали на второй план.

Вот тут-то последователи Пепла и выкрутились по-своему. Раз количеством паству уже не перебить, они зашли с другого конца и решили брать не числом, а силой. Пусть прихожан горстка, зато каждый жрец и послушник будет стоить десятерых. Силу такую давал особый ритуал, и работал он паскудно. Вместе с наколкой новый послушник приносил человеческую жертву, и делал это ровно в тот миг, когда клялся своему богу в верности.

Эта кровь культу в итоге и аукнулась. Ведь за триста лет таких вот жертвоприношений, набралось столько пропавших без вести, что мириться с культом, а их начали называть именно культистами, больше никто не хотел.

Сперва на послушников Бога Пепла начали коситься, потом бояться, а после и вовсе поставили вне закона, так что теперь за одну жреческую татуировку человека вели прямиком на виселицу. Дошло даже до того, что и сам Пепел из рядового божества превратился в страшилку, а его послушники и жрецы, кого ещё не успели отловить, попрятались, да ушли в глубокое подполье.

Исходя из этого выходило, что перед нами сейчас сидела не бедолага с промытыми мозгами, а хладнокровная фанатичка, которой кто-то заботливо подчистил память. И то, что она не помнила, кого убила ради своей наколки, её, как говорится, совершенно не оправдывало.

Я поправил на ней рубаху и поднялся на ноги.

Учитывая новую информацию, у меня появилось больше вопросов, чем ответов. Среди тех, кого мы вырубили, больше не было послушников бога Пепла — я их татуировки ещё во дворе проверил. Получается, что эта сволочь была единственной, кто работает с жрецом напрямую. По-крайней мере из тех, кто на нас сегодня напал.

Но вот что делать с остальными? Как жрец вообще перехватил над ними контроль? Они сами переметнулись, или как Фрол внезапно перестали контролировать своё тело? И кто вообще сказал, что после пробуждения они снова не попробуют ударить нам в спину?

Пу-пу-пу… как всё непросто.

— Хотя бы с тобой разобрались, — сказал я послушнице.

Ночь стояла глухая, из деревни за деревьями не доносилось ни звука, только где-то наверху ветер таскал ветки, и с них то и дело срывалась ледяная морось. Меня-то холод не брал, родовое пламя грело изнутри не хуже печки, так что промокшая одежда и стылый воздух телу были без разницы. Другое дело, что торчать посреди ночи в мокром чёрном лесу над связанной фанатичкой удовольствие всё равно сомнительное. Знобить не знобило, но неуютно было до чёртиков.

Послушница тем временем понемногу приходила в себя. Замотала головой, дёрнулась было встать, но Мира придавила её к земле, и та затихла. Темнота вокруг пугала её, похоже, сильнее, чем мы с Мирой. Взгляд у неё метался по чёрным стволам, нигде не задерживаясь, а губы всё повторяли одно и то же, тихо и без остановки.

— Отпустите… отпустите меня домой.

Я присел рядом на корточки, поймал мутный, плавающий взгляд и придержал за плечо, чтобы не заваливалась.

— Домой, говоришь? — спросил я, надеясь получить ещё одну зацепку. — И где твой дом находится?

Она уверенно открыла рот, будто ответ уже вертелся на языке, и… неожиданно запнулась. То, что секунду назад казалось ей проще простого, вдруг куда-то делось, и было видно, как она сама это почувствовала. Губы ещё шевелились, а сказать было уже нечего.

— Забыла, — подытожил я. — Тогда давай по-другому. Закрой глаза и попробуй вспомнить место, куда тебя тянет сильнее всего. Первое, что придёт в голову.

Она заозиралась, дёрнулась в хватке Миры, будто собиралась вскочить и бежать, сама не зная куда. Я ждал. Потом до неё как будто дошло, что от неё хотят, и она зажмурилась, обмякла и ушла куда-то в себя.

Секунда, другая. А потом она выдохнула и произнесла:

— Я… я хочу вернуться во Вьюжный…

Мы с Мирой переглянулись.

— Ну надо же, — сказал я в пустоту, глядя, как изо рта уходит пар. — И почему мне кажется, что это не совпадение?

Во дворе нас встретили Сизый, Вика и тринадцать связанных пленников. Пока нас не было, почти все пришли в себя и теперь сидели вдоль забора плечом к плечу. В отключке лежало только двое, остальные же вели себя смирно, не пытались бежать или качать права, а просто молча смотрели в землю и ждали, когда им расскажут, что с ними будет дальше.

Кое-кого из них потряхивало. Один уткнулся лбом в колени и мелко трясся, а крайнего в ряду колотило так сильно, что было слышно, как у него стучат зубы.

Так не годится. Нам-то холод особо не страшен, а вот местные при такой погоде совсем скоро окоченеют и слягут с горячкой. И ладно бы они были плохими парнями, тогда мне на их удобства было бы искренне наплевать. Но нет же, они просто марионетки, которых использовали втёмную. И морозить их тут после этого было бы как-то… бесчеловечно, что ли.

— Сизый.

Голубь мгновенно материализовался по правую руку, будто только и ждал, что я его позову.

— Веди всех в баню. Там тесно, зато тепло. Посади поплотнее, дай людям отогреться, а кому совсем плохо, тех сажай поближе к печке. Организуй горячего чаю, но развязывать пока никого не вздумай.

— В баню так в баню. — Сизый хрустнул пальцами и по-хозяйски оглядел двор. — Только там тринадцать рыл разом нипочём не усядутся, там от силы половина влезет. И это, братан, я не понял. Чаю им, значит, горячего, в тепло их отправляешь. А спинку им не потереть? Может, ещё и сказочку на ночь рассказать, чтоб спалось слаще?

— Обойдутся без сказок.

— Ну хоть на том спасибо. — Он приосанился, повернулся к связанным, и продолжил уже командирским голосом: — Так, глубокоуважаемые почитатели пепельной плесени! Слушай мою команду! Кто может стоять, тот встал. Кто не может, тот всё равно встал, это уже не мои проблемы, а ваши личные отношения с ногами. Идём культурно и красиво: по одному, за соседа не хватаемся, под ноги себе смотрим. Кто будет хорошо себя вести — получит горячий чай. Остальных я ещё разок познакомлю со своей битой. Но не думаю, что вам это понравится, потому что она у меня очень ЛАСКовая…

Тринадцать взрослых человек посмотрели на говорящую птицу, которая тыкала в их сторону шипастой дубинкой и явно наслаждалась моментом, и молча начали подниматься. Оно и понятно: когда на тебя наезжает боевая химера, спорить как-то не особо хочется.

Сизый повёл колонну к бане, и всю дорогу над двором стоял его довольный голос. Он растолковывал пленным, что порядок в любом деле — первое дело, что он в свои лучшие годы водил целые торговые караваны, и вообще пусть держатся за него, черви, тогда точно не пропадут. За что именно им предлагалось держаться со связанными за спиной руками, он, впрочем, уточнять не стал.

Виктория ждала нас на крыльце и всё поняла раньше, чем мы поднялись по ступеням.

— Дай угадаю. Твоя уловка не сработала?

— Увы.

Она кивнула, будто ничего другого и не ждала, и перевела взгляд мне за спину. Туда, где Мира усаживала у стены Настасью и укрывала её снятым с плеч плащом.

— А эта почему не с остальными? — спросила Вика.

— Потому что она единственная из нападавших, кто служил Пеплу по своей воле.

— Откуда знаешь?

— У неё характерная татуировка на плече, которую сложно с чем-то спутать.

Вика на мгновение замерла, после чего медленно начала меняться в лице.

— Так эта тварь из пепельных… — проговорила она тихо. — Я насмотрелась на этих тварей во время стажировки в Приказе. Отмороженные фанатики, каких ещё поискать. Такие ради своей цели пойдут на что угодно и через кого угодно. Ты хоть представляешь, что они творят, лишь бы заслужить эту наколку?

— Приносят кого-то в жертву?

— Да… — Вика запнулась. — То есть нет. Всё не так просто. То, через что проходит их жертва, не похоже на обычную смерть. Это… это…

Она сжала кулаки и посмотрела на спящую послушницу с такой ненавистью, что я невольно прикинул, успею ли среагировать, если она решит её прикончить.

— Дай мне поговорить с ней. Несколько минут, не больше.

Я ещё раз глянул на пленную и, прикинув её состояние, покачал головой. Но Вика мой отказ восприняла по-своему.

— Артём, я иногда вообще не понимаю, как к тебе относиться! То ты держишься как взрослый глава Великого Дома, то напоминаешь безобидного котёнка, которому хочется всем вокруг понравиться! Я, может, открою тебе секрет, но мир не такой уж солнечный и приветливый, как его рисуют в столице! Это очень опасное и жестокое место! И если ты только дашь слабину, он опрокинет тебя с такой силой, что больше уже не встанешь!

Вот тут она меня по-настоящему удивила, потому что последние слова показались до боли знакомыми.

— Да-да, — задумчиво протянул я. — И совсем не важно, как ты бьёшь. Важно, какой силы ты держишь удар…

Теперь уже Вика прищурилась.

— Откуда ты знаешь эти слова? Мне их когда-то сказал наставник из далёкой южной страны. Вы же не могли с ним видеться… — она немного зависла, пытаясь что-то в голове сопоставить. — Нет, просто не могли.

— Да не важно. — Я отмахнулся. — Я к тому, что речь ты, в общем, толкнула правильную, и уж поверь, церемониться с последователями Пепла я точно не собираюсь. Просто конкретно с этой послушницей говорить бессмысленно. Она активировала какие-то руны, и те начисто выжгли ей память. И теперь всё, что она про себя помнит, это имя Настасья и что она родом из Вьюжного.

Виктория на секунду примолкла, глянула на послушницу и досадливо цокнула языком. Как ни странно, эта новость её совершенно не удивила.

— Так и знала, что эта зараза уже расползлась на наши земли.

— Не понял. Ты о чём сейчас?

— О том, что за Уралом этих пепельных пруд пруди, и ничего странного, что в приграничных городах тоже полезли ростки их веры. Если это вообще можно назвать верой.

Вика наконец оторвала взгляд от Настасьи и посмотрела на меня.

— Говоришь, память стёрли рунами? — уточнила она уже деловито.

— Да. И Мира говорит, что нанесли их совсем недавно.

Романова задумалась, после чего начала рассуждать вслух:

— Значит, их действие можно откатить. Есть у меня человек в Сером Приказе, который как раз специализируется на жреческой и рунной магии. Он всю жизнь отложенными заклинаниями и занимается, так что наверняка сможет обратить его действие. Надо только передать ему весточку и, что самое главное, передать эту сволочь надёжным людям.

А вот это уже была задачка со звёздочкой, так как до ближайшего «надёжного человека» было несколько дней пути. Причём в обратную сторону.

Тем временем Вика спустилась с крыльца и подошла к Настасье. Та подняла на неё мутный взгляд, в котором не было ни испуга, ни какого-либо интереса. Казалось, что она уже понимала, что влипла по полной программе, и теперь в её действиях появилась определённая отрешённость.

— Сиди смирно, — сказала Вика.

И, не дожидаясь, пока та послушается, коротко ткнула её двумя пальцами под ухо. Настасья успела только моргнуть — глаза закатились, и она мягко осела на плащ, привалившись щекой к брёвнам.

— Часа два проспит. — Вика поднялась, отряхнула колени.

Я не стал с ней спорить, так как «пепельная фанатичка», пусть и с выжженной памятью, явно не тот свидетель, при котором стоит обсуждать дела. А обсудить нам было что. К примеру, тех шестерых, что сбежали с поля боя.

— Что делаем со сбежавшими? — спросил я, когда Вика поднялась ко мне на крыльцо.

— Да ушли и ушли. — Она вальяжно скрестила руки на груди. — Сейчас забьются по домам и до нашего отъезда носа не высунут. Да и толку с них? Они же наверняка такие же пустые, как остальные. Мы с этими не знаем, что делать, а ты о тех.

Я хмыкнул.

— Это если среди них не было ещё одного послушника бога Пепла. Такой может пойти к старосте и слегка переписать историю сегодняшней ночи.

Вика не поняла, к чему я клоню.

— А зачем ему вообще об этом заикаться?

— Чтобы сделать ход первым. Не дожидаясь, пока мы придём к старосте со своей версией про толпу зомбированных мужиков, которых мы отметелили.

Вика на секунду зависла.

— Зомби… чего? — Она покачала головой. — Давно я не была в столице. Ты вечно выдаёшь фразы, которых я наполовину не понимаю.

Тебе, родная, не в столицу надо, а ко мне на родной мир заглянуть. Там бы тебя очень много удивило.

— Неважно. — Я обернулся, отыскивая глазами Миру, которая что-то высматривала во дворе. — Мира, не обидишься на вопрос? Ты сможешь взять след и найти сбежавших? Мы их крепко приложили, далеко уйти они не могли.

Мира подняла с земли какую-то бляшку, повертела и посмотрела на меня с иронией.

— Я что, по-твоему, на собаку похожа? — Она оглядела двор, после чего обреченно вздохнула. — Найти-то их можно, но не сейчас. Ночью след читается плохо, так что лучше дождаться утра.

Вика нахмурилась.

— И что нам тогда делать?

Я посмотрел на деревню, откуда не доносилось ни звука, и в голове начал складываться план.

Ситуация была откровенно мутной и непонятной. Я не знал, на что способна жреческая магия. Не представлял, насколько в этом мире реальны боги и насколько опасно переть против них в открытую. И тем более понятия не имел, идёт ли то, что мы затеяли, на пользу самому Богу Огня. Который, если верить местным, вроде как неплохой парень. И который, если верить уже Мире, когда-то и одарил всех огненных магов их способностями.

Спасибо, дружище. Крылья мне очень к лицу.

Так или иначе, с местным жрецом предстояло разобраться. И дело было уже не в Зоряне, хотя девушку было по-настоящему жаль. Тут меня волновало другое.

Я почти на сто процентов был уверен, что вся эта каша заварилась не просто так. Сначала пророчество Искры и её слова про выбор между богами (хотя я до сих пор не въезжаю, как тут вообще можно выбирать). Потом тайная организация во главе с мутным типом в артефактном плаще, которые отправляют на убой десятки зверолюдов, лишь бы попытаться устранить ненужных свидетелей. А теперь ещё и дорога во Вьюжный, где обе истории так удобно сходятся в одной точке.

Совпадение? Не думаю.

Значит, вопрос надо было решить как можно быстрее. А заодно заглянуть в храм Огня и посмотреть, как мой огонь отзовётся на присутствие божественного… духа. Или энергии? Я так до сих пор и не разобрался, что именно там сидит.

Вот только устраивать разборки прямо сейчас было бы откровенной глупостью. Мы вымотаны, у нас толпа пленников и Себастьян, который до сих пор не пришёл в себя. Так что пришлось бы разделяться, а так люди поступают только в плохих фильмах ужасов.

— Значит, дождёмся утра, — сказал я. — И посмотрим, какой ход сделает жрец.

Вот тут Вика на меня и уставилась с явным раздражением человека, которого держат на месте вопреки здравому смыслу.

— Дождёмся утра? — переспросила она. — Артём, ты меня извини, но мы вообще об одном человеке говорим? Это всего лишь мелкий жрец, который прячется по лесам и науськивает на нас забитых мужиков с вилами. А мы трое сидим и гадаем, какой он там сделает ход, будто он не пепельная шавка, а гениальный стратег. Пойдём и хорошенько встряхнём деревню! Чего ждать-то?

В целом-то я был с ней согласен, если бы не одно но. Я по-прежнему не совсем представлял, на что способны жрецы со своей божественной магией. И действовать в таких случаях нужно осторожно. Иначе в один момент можно по собственной глупости лишиться жизни.

— Слушай. Я не спорю, что мы тут все не пальцем деланы и с одним деревенским жрецом уж как-нибудь да справимся. Но давай начистоту. Мы на его земле, где он орудует уже несколько десятков лет. И одна только ловушка, стирающая память, ясно говорит: пару сюрпризов в запасе у него ещё найдётся.

Я бросил взгляд на спящую послушницу и продолжил:

— К тому же ты уверена, что толпа деревенщин была основной атакой? А если он просто нас выманивал? Ждал, что мы сорвёмся на эмоции, кинемся его искать посреди ночи и наделаем глупостей.

Вика нахмурилась.

— Артём, мне кажется, ты усложняешь…

— Может, да. А может, и нет. Тебя саму не смутило, что послушница родом из Вьюжного?

— Ну… немного смутило. Но это ещё не повод повсюду видеть двойное дно.

— Согласен. И всё-таки сегодня я бы перестраховался. И если мы пойдём искать местного жреца, то только вместе, на свежую голову и при свете дня. Пусть он пока понервничает и сделает следующий ход. А мы дождёмся, когда он ошибётся, и вот тогда как следует ударим в ответ.

Мира, всё это время молча слушавшая нас от угла двора, шагнула ближе.

— Я согласна с Артёмом, — сказала она. — Кидаться за тем, кто знает этот лес как свои пять когтей, идея так себе. Так что я бы тоже подождала.

С этим, кажется, разобрались. Поэтому я перешёл к следующему вопросу.

— Тогда предлагаю разбиться на дежурства. Один охраняет пленных, второй следит за периметром, ещё двое отдыхают.

Вика и Мира посмотрели на меня так, будто я сморозил лютую глупость.

— Артём… — вздохнула гепарда. — Если ты вдруг не в курсе, то при необходимости химеры могут раскрыть внутренний магический резерв и спокойно не спать до двух суток. Потом, ясное дело, лучше плотно наесться и как следует отоспаться, но проблемы для нас в этом нет. А вот вам двоим выспаться надо по-человечески. Так что Сизый пусть остаётся с пленными, а я послежу за вашей безопасностью. Договорились?

Крыть было нечем, так что мы с Викой оставили двор на неё и пошли в избу. Внутри нашлись две вполне приличные одноместные кровати у разных стен, что по местным меркам было уже почти роскошью.

Я стянул сапоги и уже примерялся лечь, когда за спиной зашуршала ткань. Обернулся.

Вика стянула рубаху через голову и осталась стоять как есть, не спеша прикрыться. Тёплый свет магической свечи скользил по её силуэту, выхватывал упругую тяжесть груди, узкую спину и плавную линию от талии к бёдрам. Сейчас в паре шагов от меня стояла чертовски красивая обнажённая девушка, с которой мы впервые оказались наедине, да ещё и в такой интимной обстановке.

Она перехватила мой взгляд и с вызовом вздёрнула подбородок, будто не желала уступать даже в этой ситуации. Потом всё так же неторопливо потянулась за ночной рубашкой.

Во рту у меня, к некоторому удивлению, пересохло.

— Могла бы и попросить меня отвернуться, — сказал я, когда справился с голосом.

— Могла бы. — Она натянула рубашку через голову и одёрнула подол. — Только я почти два года училась и жила в отряде из одних парней, где совершенно отвыкла стесняться. К тому же ты меня видел голой ещё пару часов назад. Да и проделал со мной такое, что я, — она картинно понизила голос и порозовела, — получила совершенно невозможное удовольствие…

Повисла напряженная пауза.

— Это ты про то, что я тебя веником отхлестал?

— А ты о чём подумал, Морн? — Она наконец опустилась на кровать, устраиваясь поудобнее, и посмотрела на меня с самым невинным видом, на который была способна. — Так что не напрягайся. Всё в полном порядке.

В полном порядке, ага.

Я собрался ответить что-нибудь, но Вика уже отвернулась к стене и подтянула покрывало. И пока я подбирал слова, со стороны её кровати послышалось тихое, ровное посапывание. Вот так просто взяла и вырубилась, зараза!

Я хмыкнул, подошёл и поправил ей сползшее с плеча покрывало, подтянув повыше. А потом добрёл до своей кровати и рухнул не раздеваясь, отрубившись раньше, чем в голове сложилась хоть одна связная мысль.

А потом пришёл сон. Рваный, без склейки, как нарезка кадров, которую кто-то перетасовал и пустил не по порядку.

В следующий миг Вика подскочила и рванула одеяло к самому горлу.

— Морн… — произнесла она ледяным голосом. — Только попробуй что-нибудь сказать…

— Для человека, который вчера говорил про отсутствие стеснительности, — сказал я в потолок, — ты как-то очень уж резво схватилась за одеяло.

— Это другое!

— Ну разумеется.

Она задохнулась от возмущения, дёрнулась встать — да наступила босой ногой на край собственного одеяла. Нога поехала, вторая не удержала, и наследница престола со всего маху грохнулась на пол.

— Ауч… — донеслось жалобно.

Рубашка при этом задралась до пояса, открыв и стройные бёдра, и круглую крепкую попку, на которую я с интересом и посмотрел.

— Знаешь, — я неспешно закинул руки за голову, устраиваясь поудобнее, — для человека с твоим боевым опытом ты как-то слишком легко теряешь равновесие. Тренироваться надо больше.

Вика вспыхнула, рывком одёрнула рубашку вниз и, придерживая подол, поднялась с пола — медленно, с подчёркнутым достоинством, будто не она секунду назад сползала с лежанки под собственный жалобный писк, а сходила с трона к своим подданным.

— Хватит на меня пялиться! — процедила она, вздёрнув подбородок.

— Да что я там не видел, — ответил я, даже не думая отворачиваться и продолжая разглядывать её с ленивым любопытством.

Вика залилась краской до самой шеи, рванула подол вниз и кое-как утвердилась на ногах, придерживая рубаху обеими руками.

— И вот ещё что. — Я закинул руки за голову и устроился поудобнее. — Когда в следующий раз соберёшься перебираться мне под бок, постарайся так сильно не храпеть, договорились?

Она застыла на середине движения, с одной рукой уже в рукаве.

— Я… Никогда… Не… Храплю…

— То есть насчёт «в следующий раз» ты не споришь? — Я приподнял бровь. — Учти, я парень порядочный. Хочешь спать в моей постели — изволь по-людски: сперва ужин, вино, разговоры за жизнь. А ты меня даже шоколадку не подарила, а уже под одеяло лезешь. Нехорошо.

Секунду Вика соображала, на чём именно её поймали. А когда сообразила, залилась краской так, что впору было прикуривать.

— Да я тебя! — Рука наконец продралась в рукав, но никакой достойной кары на языке не подвернулось, и Вика просто задохнулась от возмущения. — Ты…! Приличный он!

— Да-да… настоящий образец добродетели, — согласился я.

Рубаха села как надо. Вика развернулась ко мне, уперев кулаки в бока, открыла было рот — и, не найдя ничего достаточно сокрушительного, зашипела сквозь зубы и отвернулась одеваться дальше. При этом её ушки горели ярче утренней зари.

Забавно. Только сейчас поймал себя на мысли, что с куда большим удовольствием понаблюдал бы вот так за Серафимой и её милыми длинными ушками. Надо будет смотаться с ней в отпуск, когда вернусь. Интересно, что тут вообще принимается за курорт? Белозёрск? Надя вроде говорила, что у них и море есть, и погода приличная… Бароны, правда, шалят да беспредельничают, но не думаю, что нас это как-то заденет.

Ладно. Для начала надо вернуться, а там уже разберёмся.

Вика тем временем справилась с остатками одежды, привычным движением одёрнула ворот — и, скользнув взглядом по окну, застыла.

— Артём, там… — Она подалась к мутному стеклу. — Там людей полный двор. И ещё идут, с улицы.

Я нехотя поднялся, сунул ноги в сапоги, подошёл к окну и глянул через её плечо. Двор был как на ладони. Вдоль забора сидели вчерашние пленные — Сизый уже выгнал их из бани и теперь возвышался над связанным рядком, опершись на биту. А к воротам продолжал стягиваться народ, держа в руках вилы, топоры и прочие железки, что в деревне принимается за оружие.

И настроена эта толпа была, скажем так, не очень дружелюбно.

Ну надо же. А ведь я был почти уверен, что наш жрец даст по тапкам и нам придётся вылавливать его по здешним лесам, как зайца по первому снегу. Ан нет — оклемался, собрался с духом и погнал на нас деревню во второй раз, лишь бы дожать. Что ж, дело хозяйское. Хочешь драки — будет тебе драка.

— И что мы будем делать? — Вика обернулась ко мне, и в голосе, ещё минуту назад язвительном, проступила деловая собранность дознавателя. — Лично я обычных людей бить не собираюсь.

— Тут уж как пойдёт. — Я потянулся так, что хрустнули плечи, и накинул рубаху. — На худой конец объявишь им, что ты дознаватель Серого Приказа. Или дочь Императора. Думаю, любого варианта будет достаточно, чтобы они поостыли.

Вика закатила глаза и покачала головой, но спорить не стала.

Я застегнулся, толкнул дверь — и в лицо ударило мокрым утром и далёким гулом голосов. На крыльце, привалившись к столбу, нас поджидала Мира. Она смерила меня взглядом, затем Вику за моим плечом, и в раскосых глазах мелькнуло что-то отчётливо ехидное.

— Как спалось, господин Морн? — промурлыкала она. — Вдвоём-то оно, наверное, намного теплее.

— В целом, неплохо. Но мало. — Я шагнул мимо неё к ступеням. — И не надо так громко завидовать. Если хочешь, в следующий раз можешь к нам присоединиться.

— Вот наглый, — беззлобно фыркнула Мира.

— Знаю.

И, оставив последнее слово за собой, я спустился с крыльца — прямо в гул, который висел над двором и не обещал ничего хорошего.

Есть такой особый звук, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз его слышал: десятки ног топчутся вразнобой, десятки голосов бубнят друг через друга, и всё это сливается в одно низкое ворчание, как будто где-то рядом разогревается очень старый и очень недовольный двигатель. В прошлой жизни я слышал его на трибунах, когда судья засчитывал спорный нокдаун не в пользу местного любимчика. И ничем хорошим это, обычно, не заканчивалось.

Пока мы спускались, народу за воротами ощутимо прибавилось. Толпа стояла плотной стеной, напирала на ограду, и задние ряды всё подтягивались с улицы, вливаясь в общую массу.

Я неторопливо прошёлся взглядом по рядам, прикидывая расклад. Тут было человек сорок, может, чуть больше. В основном вилы, топоры да жерди — похватали, что под руку попалось, значит, собирались второпях и на эмоциях.

Но вот у парочки мужиков в передних рядах были рогатины, с какими ходят на медведя, у одного на плече взведённый старый арбалет, а бородач у самых ворот держал широкий двуручный меч. До ближайших имперских гвардейцев отсюда далеко, так что деревенским часто приходилось защищаться самостоятельно.

И самое главное — лица. По этим лицам было ясно, что стадия переговоров давно позади: всё, что хотели, эти люди уже обсудили между собой по дороге сюда, вынесли приговор и явились приводить его в исполнение.

— Вот сволочи! Мы к ним всем сердцем, а они беспредел устроили!

— Отдайте наших людей, душегубы!

Мира отделилась от столба и с полным спокойствием расположилась между толпой и пленниками.

— Живы ваши люди, — сказала она ровно, ни на кого конкретно не глядя. — Вон, у забора сидят, чаем отпаиваются.

— А ну развязали их, быстро!

— Ироды, людей как скотину повязали!

— Отпускайте наших, добром просим! А не то бить вас придётся!

Мира быстро поняла, что слова тут совершенно не помогут, поэтому замолчала, отступила на шаг и только повела ухом в мою сторону, мол, твоя очередь, дипломат, я попробовала.

А толпа тем временем вытолкнула вперёд своих главных свидетелей, побитые лица которых показались мне до боли знакомыми.

Ну да. Эти двое точно были из тех, кто сбежал ночью. Бледные, помятые, у одного рука на перевязи. Свалили, бросив своих товарищей на произвол судьбы, а к утру, смотри-ка, вернулись. Да не одни, а притащив за собой половину деревни.

— Ты давай, Прошка, не робей, расскажи им всё как было, — подтолкнул его в спину кто-то из задних рядов. — Пущай при всех ответят.

Прошка, тот, что с перевязью, переступил с ноги на ногу, зыркнул на меня исподлобья и заговорил, поначалу неуверенно, а потом всё бойчее, потому что своя же толпа за спиной придавала храбрости.

— А чего рассказывать. Сидели мы вечером, выпивали, а потом решили прогуляться. Идём, никого не трогаем. А тут эти стоят. — Он мотнул подбородком в мою сторону. — Ну, слово за слово, потолкались маленько. А потом ихняя тварь пернатая налетела с дубиной и давай нас охаживать почём зря. Кого повязали, а мне вот еле убежать удалось.

— Ты кого пернатой тварью назвал, ушлёпок⁈ — Сизый оскорблённо подобрался и двинулся к воротам, поудобнее перехватывая свою дубину. — А ну повтори, кто пернатая тварь! Да я тебе сейчас так навешаю, что тебе уже никакие лекари не помогут!

— Вот! Вот, глядите! — Прошка шарахнулся назад, в спасительную гущу толпы, и торжествующе затыкал в Сизого здоровой рукой. — Снова кидается! Все видели, что он неадекватный⁈

Толпа поддержала его злым, согласным гулом, кто-то сзади крикнул «слыхали, чего творят⁈», и обстановка, которая и без того держалась на ниточке, качнулась в совсем нехорошую сторону.

— Сизый, назад, — бросил я, не оборачиваясь. — Он того и добивается.

Химера ещё раз выразительно повёл дубиной, давая понять, что вопрос кровной вражды с одним конкретным вруном считает открытым, но послушно отступил. Я дал гулу улечься и повернулся обратно к Прошке.

— Занятная у вас деревня, — сказал я. — Двадцать человек, разного пола и возраста, глухой ночью дружно решили прогуляться. Звучит как-то… неправдоподобно.

— А тебе-то что за печаль⁈ — тут же вскинулись из толпы, не дав Прошке и рта раскрыть. — Хотим и ходим! Своя деревня, где хотим, там и гуляем!

— Приехали невесть откуда и порядки свои устанавливать вздумали!

— Может, у нас так заведено! Тебе-то какое дело, чужак⁈

Толпа взвилась ещё до того, как Прошка успел раскрыть рот, и не потому, что вопрос попал в больное место, а потому, что задал его чужак, тычущий пальцем в кого-то из своих, а такому в деревне сперва дают в морду и только потом, если руки дойдут, разбираются, что он там вообще говорил.

По-человечески я их даже понимал, потому что на их месте тоже сперва вступился бы за своего, а с виноватым разобрался бы после, отдельно и без свидетелей. И даже извинился бы, окажись, что зря наехал на чужака. Вот только всё это потом, а сейчас в них говорил инстинкт «наших бьют», который начисто вырубает критическое мышление.

Значит, ломиться напролом смысла не было. Толпу, которая завелась, голыми фактами не остудишь, ей сперва надо дать выдохнуть и увидеть, что с ней говорят по-человечески, а не как с быдлом.

— Так! Давайте успокоимся… — Я поднял обе руки открытыми ладонями вперёд, показывая, что не собираюсь идти на конфликт. — Никто никого не собирается обижать. Давайте нормально всё обсудим. Выберите старшего, кому доверяете, или старосту позовите, и я всё спокойно объясню: кто мы, зачем тут и что именно стряслось ночью.

Гул осел на пару тонов, и кто-то в задних рядах уже оборачивался, прикидывая, кого выдвинуть в переговорщики. Казалось, дело пошло на лад, но тут всё испортил Прошка, которому совсем не улыбалось, чтобы разговор соскользнул с кровожадных чужаков на что-нибудь менее для него приятное.

— Какой ещё староста, чего ты нам зубы заговариваешь⁈ — Он торопился вернуть разговор в нужное русло и тыкал рукой на перевязи в сторону крыльца, с которого спускалась Вика. — А вот эта вообще странная! Скакала по земле, как оглашенная, будто и не весила ничего! Она мне руку и сломала!

И вот тут у меня в голове тихо, но очень отчётливо щёлкнуло.

Гравитация. Он видел, как Вика применяла свои способности, чтобы уменьшить собственный вес, а значит, прекрасно помнил всё, что происходило этой ночью. А значит, не был под контролем тёмного жреца и не потерял память, когда контроль спал. Получается, что этот чудак на букву «м» пришёл сюда по своей воле.

Толпа тем временем подхватила Прошкин крик и загудела с новой силой, и я понял, что пришло время их немного угомонить.

— А НУ ВСЕ ЗАТКНУЛИСЬ!

Рявкнул я так, что где-то шарахнулись куры, а передние ряды инстинктивно качнулись назад. Толпа поперхнулась собственным гулом и замолчала.

— Пожалуйста, — добавил я уже тихо и почти вежливо, в наступившей тишине.

Пауза сыграла как надо, и дальше я заговорил спокойно, тем самым тоном, каким объясняют очевидные вещи людям, которым очень не хочется их слышать.

— Не могу рассказать вам всех подробностей, но здесь идёт расследование. И у нас есть точные сведения, что в вашей деревне завелись послушники Бога Пепла. Одну из таких мы уже взяли этой ночью, — я кивнул на недавно проснувшуюся Настасью. — Вон она лежит.

— Дак она тут без году неделя! — крикнули из толпы.

— Чужачка она! Мы её и не знаем толком!

— Пару недель как объявилась!

— Может быть, — не стал я спорить. — Только Пеплу служат и некоторые из местных. Взять того же вашего Прошку. Уверен, что если он сейчас покажет нам своё плечо, то мы увидим там мутку Богу Пепла.

Толпа мгновенно смолкла, будто ей разом зажали рот. Даже Прошка на секунду перестал дышать, а потом задёргался и часто-часто заморгал.

— Да с чего это я тебе что-то показывать должен⁈ — Он затравленно оглянулся на второго беглеца, и они на миг встретились глазами, а потом Прошка резко отвёл взгляд. — Кто ты вообще такой, чтоб я перед тобой раздевался⁈ Пришёл в чужой дом и указывает! Ничего я тебе не обязан доказывать!

Толпа поняла его по-своему. Не как увёртку, а как законную гордость деревенского мужика перед обнаглевшим чужаком. И потому дружно и весело загудела, будто подначивала Прошку перед хорошей дракой.

— Дак покажи ты ему, Прошка! — крикнули из середины толпы, и не зло, а задорно, будто подначивая своего перед дракой. — Оголи плечо да утри нос чужаку, чтоб знал, как на честных людей наговаривать!

— И то верно! Покажи, Прош, пущай подавится!

— Чего мнёшься? Оголись да посрами его при всех!

Толпа завелась, предвкушая, как он сейчас предъявит чистое плечо и опозорит наглого пришлого. И вот это было мне на руку, потому что чем громче они за него болели, тем заметнее делалось, что сам-то Прошка их азарта совсем не разделяет. Не рвался он утирать мне нос. Жался, багровел, зыркал по сторонам, и всё его поведение кричало о том, что я попал куда надо.

А значит, надо продолжать давить.

— Ну так что, покажешь? Или мне за тебя постараться?

Прошка понял, что деваться некуда, и под напором своих же наконец сдался.

— Да пожалуйста! Нечего мне скрывать, слышишь⁈ Гляди, и вы все глядите! — Он зло рванул ворот здоровой рукой, содрал рубаху с плеча и развернулся боком ко всем, тыча пальцем в голую кожу. — Ну⁈ Где тут твоя метка⁈ Где⁈

Твою же мать… Плечо было как плечо. Загорелое сверху, белое ниже, с парой старых царапин. И что самое хреновое, оно было абсолютно чистым.

Отлично сработано, Артём! Продолжай в том же духе и тогда махач с местными гарантирован.

Прошка тем временем торжествующе зыркнул по толпе, поймал взглядом второго беглеца, и они на долю секунды переглянулись. Короткий обмен глазами, ничего больше, но такие переглядки я за свою жизнь видел тысячу раз: так двое сообщников проверяют друг друга, когда опасность прошла мимо. И вот тут до меня наконец дошло, где я промахнулся.

Метка определенно была. Только на совсем другом человеке.

— Любопытно, — сказал я, переводя взгляд с Прошки на его приятеля. — А давай теперь ты покажешь плечо. Раз пошла такая проверка, чего одному отдуваться.

Второй беглец вспыхнул так, будто его кипятком окатили.

— Да вы поглядите на него! — Он крутанулся к толпе, тыча в меня пальцем, и голос звенел уже не страхом, а звонким праведным гневом. — У Прошки на плече пусто, все своими глазами видали! Ошибся, чужак, обмишулился, а признать кишка тонка! Теперь за меня взялся, а там и до вас доберётся! Всех подряд раздевать будет, пока хоть на ком-нибудь не отыграется!

И толпа взревела.

— Чего смотрим, мужики⁈ Ломай ворота!

— Отпускайте наших людей, живо!

— Хватит с ними цацкаться! Наваливайся!

Передние ряды навалились на ограду всем весом, доски застонали и затрещали, у столба заголосила баба, кто-то уже перехватывал вилы поудобнее, разворачивая их зубьями вперёд. Мира рядом беззвучно осела на полшага и ушла в ту низкую текучую стойку, из которой за один вдох превращалась из красивой девушки в работу для могильщиков.

— Никого не калечить, — бросил я ей вполголоса, не оборачиваясь. — Это не враги, а дурни, которых накрутили. Валить, вязать, обездвиживать, но чтобы все были живы. Сизый, слышал? Дубину в ход не пускать.

— Как скажешь, — недовольно рыкнула Мира, и по голосу было слышно, до чего ей эта установка не по душе: одно дело работать в полную силу, другое нянчиться с толпой, которая рвётся тебя убить.

Расширять конфликт с местными было последним, чего я хотел. Эти люди ни в чём не виноваты, их просто обманули и натравили на нас. И калечить их за то, что они поверили своим соседям, а не чужакам, значило сделать ровно то, чего добивался жрец.

Я прикидывал, как разгрести эту кашу малой кровью и никого при этом не покалечить, когда сквозь толпу, работая локтями с неожиданной для своих лет прытью, протолкался седой мужик в накинутом на один рукав тулупе.

Тихон.

И толпа, только что готовая снести забор вместе с нами, при виде него сбавила напор. Не вся разом, но передние подались назад, кто-то тронул соседа за локоть, рёв поутих. К старику потянулись со всех сторон, наперебой жалуясь и тыча в меня пальцами.

— Тихон! Тихон, гляди, чего творят!

— Наших повязали, а теперь и рубахи рвут!

— Заступись, отец, управы на них нет!

— Тихо. — Он даже не повысил голоса, просто поднял руку, и толпа послушно сбавила гвалт. — Тихо, кому говорю. Дайте только оглядеться, разберёмся сейчас со всем по-людски.

И этого, как ни странно, хватило. Толпа притихла, попятилась, освобождая ему место, и стало окончательно ясно, кого в этой деревне слушают по-настоящему.

Двое беглецов у ворот тем временем скисли и начали пятиться назад, в толпу, потому что с приходом Тихона разговор уплывал у них из рук и оставаться на виду им больше не хотелось. Я проследил, куда они отходят, и коротко показал Мире, чтобы она не упускала их из виду. А она в ответ повела ухом, давая понять, что намк поняла.

Тихон между тем прошёлся вдоль связанного рядка, оглядел своих, покачал головой и только после этого повернулся ко мне, подошёл вплотную и заговорил вполголоса, чтобы не слышала толпа за его спиной.

— Ты уж прости их, мил-человек, народ у нас горячий. — Он покосился туда, где скрылся в толпе Прошка. — Прошка-то наш парень шебутной, ему соврать что высморкаться, доверия ему на грош. А ты вроде человек серьёзный да обстоятельный, глазами не бегаешь, так ты мне и скажи без утайки: что тут ночью взаправду стряслось, отчего люди наши связанные сидят?

Тихон показался мне самым здравомыслящим из всех, кто толпился сейчас во дворе, поэтому я решил, что с ним можно говорить начистоту.

— Мы полагаем, что в вашей деревне не первый год живёт жрец бога Пепла. Это он десять лет назад погасил ваш храм Огня и убил Зоряну, а потом назначил её виноватой: мол, это она перешла к Пеплу и сама же спалила огонь. Удобно — мёртвая не оправдается. — Я говорил спокойно, внимательно наблюдая за его реакцией. — На самом деле Зоряна тут ни при чём. Ни к какому Пеплу она не уходила, храм не трогала, её просто подставили и прикрылись, как ширмой. А теперь, когда мы начали копать эту историю, жрец понял, что подобрались близко, и решил убрать нас вашими же руками. И вот тут он крупно ошибся, потому что не понял, с кем связался.

Тихон отшатнулся, лицо пошло пятнами, а губы задрожали так, что он не сразу совладал с голосом.

— Да что ты такое говоришь, сынок, — забормотал он, мотая головой часто-часто, словно этим мотанием мог отогнать от себя мои слова. — Жрец Пепла, да ещё и у нас… Да я тут каждого с малых лет знаю, всех до единого, кто в какой избе родился да у кого на глазах вырос, нет у нас таких, не может такого быть, слышишь?

— Жрец один, отец. Всего один человек. Все остальные — жертвы, и твоих людей я ни в чём не обвиняю, их использовали втёмную. — Я кивнул в сторону пленных у забора. — Обрати внимание: под контроль попали не абы кто, а те, кто когда-то был послушником в храме Огня. Насколько я знаю, при посвящении каждому набивали на плече особую татуировку, знак храма. Похоже, эта наколка так и держит связь со своим святилищем всю жизнь, а жрец занял опустевшие стены и научился через них до неё дотягиваться. Есть на тебе такая метка — значит, он может тебя позвать, и ты пойдёшь, хочешь того или нет.

Старик слушал, вцепившись обеими руками в полу сползшего тулупа, и по лицу было видно, что каждое слово даётся ему тяжело. Наконец он собрался с мыслями и первым делом спросил о своих людях.

— И что ж теперь с ними будет, сынок? — Он глянул на связанных, и в голосе прорезалась осторожная, почти отеческая тревога.

— Да ничего страшного. — Я качнул головой. — Разместим их в отдельном доме и будем внимательно за ними присматривать. А как разберёмся со жрецом, так сразу и отпустим.

Тихон охнул, оглянулся на деревенских и спросил:

— А может, лучше по домам их развести? Оно и народу спокойнее было бы…

Я понимал, что он хочет поскорее загасить конфликт, но отпускать их сейчас было слишком опасно.

— Да не могу я пока, отец. Сам посуди: отпущу я их по домам, а жрец возьмёт да вернёт контроль обратно, и они тут же снова пойдут убивать. — Я качнул головой. — Пока этот жрец гуляет на свободе, любой из них в любую минуту может обернуться оружием против своих, так что пусть лучше посидят все вместе под присмотром, где при всём желании никого не тронут. А вот прижмём жреца — тогда и разойдутся по домам, все до единого. — Короткая пауза. — Кроме одной.

— Это вы про кого? — насторожился Тихон.

— Вон той. — Я кивнул на Настасью. — Она хоть и потеряла память, но точно была послушницей Пепла. Так что её ждет честный суд.

Тихон вгляделся в женщину, и на лице его медленно проступило узнавание.

— А, эта… Настасья, — протянул он. — Так она ж не наша, пришлая. Приехала по осени, месяца два как, да и то ненадолго. Ермил говорил, будто родня она ему, седьмая вода на киселе, приехала откуда-то издалека погостить, поживёт пару месяцев и дальше поедет. — Он пожал плечами. — Мы особо и не вникали, мало ли к кому какая родня заезжает.

Родня Ермила, значит…

И вот тут у меня начало всё складываться. Настастья была единственной на всю деревню, кто доказано служил богу Пепла. И она жила именно у Ермила, которого брат Зоряны считал виноватым в смерти своей сестры.

Какое-то подозрительное совпадение…

— Тихон, — сказал я, глядя на него в упор. — А тебе Митяй рассказывал, что видел Ермила в день смерти Зоряны?

Старик непонимающе моргнул, а потом до него начало доходить, и я увидел, как недоумение на его лице медленно сползает и сменяется сначала догадкой, а за ней испугом, потому что одно дело сорок лет прожить с человеком бок о бок и доверять ему всю деревню, и совсем другое — вдруг услышать, что он-то и есть жрец Пепла.

— Так вы… вы думаете, это он? — Тихон завертел головой, зашарил глазами по толпе, выискивая помощника, которого там не было. — Ермил… Кто-нибудь видел Ермила???

Толпа загудела, головы поворачивались, кто-то божился, что видел его ночью, уже после попойки, и на этом новости заканчивались. Кто-то махнул рукой: да отсыпается небось дома, набрался вчера знатно. Другой поддакнул: или в лес ушёл, на охоту, — он всегда так, как расстроится, так и уходит один, неделями потом не видно. Деревня и не думала волноваться. Мужик загулял, эка невидаль.

Вот только меня такие расклады совершенно не устраивали.

— Где бы он ни был, — сказал я Тихону, — его надо найти и во всём разобраться. И начать я хочу с его дома.

Старик прикусил губу и медленно кивнул.

— Правда ваша, господин. Только я вас сам провожу, хорошо? Иначе мои не поймут…

Договорить он не успел, так как за нашими спинами началось шевеление: пленные, которые всё утро сидели смирно, как школьники перед директором, сообразили, что дело оборачивается не так, как они планировали, и загудели.

— Тихон! — крикнул мужик с разбитой бровью. — Тихон, ты чего⁈ А мы⁈ Нас-то за что⁈

— Развяжи, Тихон! — подхватила баба рядом с ним. — Мы ж свои! Нас же силком тут держат!

Ряд загудел на тринадцать глоток, и все говорили только об одном: не губи, не виноватые, пощади. И только откуда-то с краю, перекрывая общий страх за собственную шкуру, прорезался одинокий голос, которого куда больше заботило другое:

— А мне скотину покормить надо!

Вот этого прям захотелось отпустить.

Общий вой тут же подхватили деревенские.

— Отпустите людей! — гаркнул кто-то из задних рядов.

— Хватит уже! Наигрались!

Толпа качнулась к забору, гвалт пошёл с двух сторон разом, и запахло вторым штурмом. Тихон поднял руку.

— Тихо!

Голос у старика оказался неожиданно сильным для его лет, и толпа осеклась.

— Тихо, я сказал. — Он обвёл взглядом сперва деревенских, потом пленников у забора, и обе стороны под этим взглядом присмирели. — Идёт разбирательство. Серьёзное. Люди набедокурили, спору нет, но никто с ними ничего худого не сделает, за это я вам ручаюсь. Поживут пока тут, под надзором, покуда во всём не разберёмся.

Он повернулся к своим и начал раздавать команды:

— Дарья, неси хлеба и воды, да побольше, накормить их надо. Фёкла, тащи тюфяки, что в амбаре свалены, и одеял, у кого лишние есть, — им в доме сидеть, а ночь была холодная, половина зуб на зуб не попадает. Степан, поможешь занести. И знахарку покличьте, Пелагею, — пусть ссадины поглядит, перевяжет, кому досталось. Ну?

Названные зашевелились и потянулись к дворам — кто за хлебом, кто к амбару за тюфяками. Остальные же продолжили стоять. Староста снова поднял руку:

— А вы чего встали? Всё! Расходитесь по домам!

Понадобилось ещё минут пять. Старику пришлось трижды повторить и лично развернуть одного особо упёртого мужика с рогатиной, но сорок вооружённых человек, ещё час назад лезших через забор, начали расползаться по улице. Ворчали, издалека грозили нам кулаками, оглядывались на связанный рядок у забора — своих так и не отбили, — но расходились.

Удобная штука авторитет. Мне на такой фокус понадобился бы час и сорванная глотка, и то без гарантии. Ему хватило голоса и поднятой руки.

Двое ночных беглецов к этому моменту уже растворились где-то в задних рядах. Брать их сейчас, на глазах у всей деревни, означало устроить второй штурм, поэтому я просто отметил, в какую сторону просочилась перевязанная рука Прошки, и отложил на потом. Деревня маленькая. Никуда не денутся.

Тихон тем временем подошёл к пленным, и остатки гвалта притихли сами собой.

— Сидите и ни о чём не беспокойтесь, — произнёс он негромко. — Вас накормят, напоят, раны залечат. А пока сидите и не позорьтесь.

Потом обернулся ко мне и добавил уже мягче:

— Десять минут, — попросил Тихон. — Людей своих успокою, накажу, чтоб никто сюда не совался и глупостей не наделал. И пойдём к Ермилу.

— Договорились.

Своих я собрал у крыльца, пока староста возился с деревенскими. Расклад в голове уже сложился, оставалось раздать роли, и одна из них кое-кому заранее не нравилась — это я видел по лицу Вики ещё до того, как открыл рот.

— Значит, так. Мы с Мирой идём к дому Ермила. Посмотрим, куда он мог деться, а заодно осмотрим вещи Настасьи. Сама она нам уже ничего не скажет, но может хоть там найдётся что-то полезное. Вика, Сизый — вы остаётесь здесь, следить за пленными и Себастьяном.

— Я с вами, — мгновенно выпалила Вика. — Артём, обыск дома подозреваемого — это буквально моя работа. Я дознаватель. Я знаю, куда смотреть, что искать и как отличить спрятанное от просто заваленного барахлом.

Аргумент был хороший, но только не в нашей ситуации.

— Да я и не спорю, что ты отличный профессионал, — сказал я. — Но согласись, след Мира прочитает лучше тебя, тут даже обсуждать нечего. Звериный нюх, глаза, слух — она учует то, что мы с тобой в упор не заметим. А нам сейчас главное — понять, куда делся Ермил.

Я раскрыл ладонь, и по ней пробежал знакомый жар.

— А вот это уже причина, по которой туда пойду именно я. Мы уже знаем, что мой родовой огонь расправляется с пеплом лучше другой магии. Так что если жрец, уходя, оставил у себя дома парочку сюрпризов на прощание, то встретить их лучше мне. К сожалению, твоя гравитация в этом бою не очень поможет.

— Ясно. — Вика прищурилась. — А я, значит, останусь нянькой для пленников.

— Не совсем… — Я кивнул в сторону забора, где вповалку сидели связанные деревенские. — Ты забываешь, что эти люди всё ещё опасны. Пока нас не будет, жрец вполне может снова дотянуться до них через жреческие татуировки и вернуть контроль. И если это случится, кто их удержит? Сизый?

— А что сразу Сизый⁈ — немедленно возмутился химера. — Обижаешь, братан. Я, между прочим, четырнадцать таких дохляков одной левой разложу и не вспотею!

— В том и проблема, что разложишь, — согласился я. — Но так как голой силой жреческую магию не возьмёшь, вариант у тебя будет только один — бить на поражение. А вот это нам сейчас совершенно не нужно.

Сизый прокрутил в голове мои доводы.

— Ну… если так, то да, — буркнул он, без прежнего запала.

— А вот Вика удержит их, никого не убивая, — продолжил я. — Применит гравитацию и припечатает всю компанию к земле до нашего возвращения.

Наследница открыла было рот, но я не дал перебить.

— И для тебя, Вик, у меня будет особое задание. Пока нас не будет, попробуй разговорить пленников. Они были послушниками бога Огня, а значит могут вспомнить что-нибудь подозрительное о событиях перед погашением храма. Ты дознаватель, в конце концов, так что поработай со свидетелями. У тебя для этого уйма времени.

Она молчала. Я почти видел, как внутри неё дознаватель, который рвётся на обыск, спорит с дознавателем, который понял, что я прав, — и второй потихоньку берёт верх.

— Ненавижу, когда ты так делаешь, — сказала она наконец.

— Как?

— Раскладываешь всё так логично, будто бывал в таких переделках уже десятки раз… — Она скрестила руки на груди. — Ладно, уговорил, остаюсь. Но только при одном условии: всё, что вы там найдёте, ты потом перескажешь мне в мельчайших деталях, а не в своём коронном стиле «дом как дом, ничего интересного, пошли дальше». Каждую мелочь, слышишь, даже такую, которая тебе самому покажется полной ерундой.

— Обязательно, — заверил я. — Распишу всё в лучшем виде. Но давай ночью, когда ты опять переберёшься ко мне под бок.

Для Сизого это было свежайшей новостью. Химера прикрыл клюв кончиком крыла, округлил глаза до размера чайных блюдец и беззвучно, одними губами, вывел долгое, изумлённое «оо-о-о», переводя взгляд с меня на Вику и обратно с таким видом, будто у него на глазах разворачивалась самая интересная история за последний месяц.

Секунду она непонимающе моргала, а потом до неё дошло, и щёки стремительно залило краской.

— Я…! Я…! Да никогда…!!!

— Кто знает, кто знает. — Я задумчиво глянул на затянутое тучами небо. — Погода нынче шалит. Ночью, может, опять гроза будет…

Я развернулся и пошёл к дому, спиной чувствуя, каким взглядом меня буравят между лопаток. За спиной раздалось тихое, полное яда шипение:

— Мо-о-орн!

Я усмехнулся, но оборачиваться не стал. За последние дни я поймал себя на том, что злить наследницу престола нравится мне всё больше, и уже почти записал это в законные дорожные развлечения: путь неблизкий, а других поводов улыбнуться подворачивалось немного.

С этой мыслью я и поднялся в дом, прикрыв за собой дверь и отрезав утренний двор с его шумом.

Внутри было тихо. Себастьян спал на лежанке у печи, там же, где мы оставили его вечером. Забинтованный бок поднимался и опускался ровно, лапа в лубке торчала в сторону с той царственной небрежностью, с которой этот кот делал вообще всё, включая восстановление после ранения. Я присел рядом и аккуратно прикоснулся к внутренней связи.

Ответа не было. По нити текло только сонное тепло, будто кот не ранение вчера получил, а объелся сметаны и завалился дрыхнуть. Ну да этот пройдоха и на смертном одре нашёл бы способ выглядеть так, будто делает одолжение. Так что я и без слов понял, что всё идёт как надо, а лучшее, чем я могу помочь, это дать бойцу спокойно отсыпаться и не лезть под лапу.

— Спи, боец, — сказал я вслух и почесал его за ухом.

Ухо дёрнулось. Даже в глубоком сне этот кот следил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Дом Аглаи стоял на отшибе, на самом краю деревни. Он врос в землю почти по окна, завалился набок, и забор вокруг него давно покосился и держался, похоже, на одной силе воли. Во дворе я не увидел ничего живого, кроме козы на привязи, и та прошлась по мне равнодушным взглядом охранника в супермаркете.

Пока я шёл к калитке, деревня за спиной как-то сама собой стихла, и было слышно только ветер в сухом бурьяне у забора.

У ворот я притормозил. На верхней доске, прямо на уровне глаз, кто-то вывел красной краской знак. Я узнал его сразу: оберег бога Огня. В Сечи такие рисовали над входом, чтобы пламя хранило дом и тех, кто под живёт под его крышей. Краску положили недавно и щедро, свежая лежала поверх старой, а старую кто-то соскоблил почти до голого дерева. И, судя по всему, не один раз: доска под знаком была исцарапана вдоль и поперёк, будто одно и то же место счищали месяц за месяцем.

И тут до меня начало доходить. Оберег над воротами не подновляют по десять раз от нечего делать. Кто-то в этом доме упорно рисует знак бога Огня, а кто-то снаружи так же упорно приходит и его стирает. Немой спор через ворота, который тянется уже не первый месяц, вроде склоки в комментариях, где двое годами строчат друг другу, а договориться так и не получается.

Дальше логика услужливо подсказала возможную причину происходящего.

Дом принадлежит Аглае, матери Зоряны, а саму Зоряну тут уже десять лет считают предательницей бога Огня. Мать рисует над воротами его оберег, то ли за себя, то ли за дочь, а кто-то из деревни приходит и счищает его. И, похоже, дело тут не в злости на саму старуху. По их вере семье предательницы этот знак попросту не положен, вот они его и убирают. Она красит снова, они снова стирают, и конца этому не видно.

Наверняка это делает кто-то из бывших послушников.

Я тронул знак пальцем. Краска сухая, но свежая, недели две от силы. Значит, круг ещё не замкнулся, и рано или поздно кто-нибудь опять придёт с ножом и всё начнётся по новой.

На стук никто не ответил. Я подождал, прислушался. За дверью было тихо, будто в доме сто лет никто не жил.

Коза во дворе меланхолично жевала траву и смотрела на меня пустыми глазами. От скуки я прошёлся по ней Оценкой. Коза. Просто коза. Равнодушие сто процентов, страх и интерес по нулям. Хоть у кого-то тут в жизни всё было просто.

Я постучал ещё раз, погромче. И снова ничего. Ну ладно, похоже придётся зайти вечером.

Я уже развернулся уходить, и вот тут за дверью зашаркало. Медленно, нехотя, будто хозяйка сто раз пожалела, что вообще поднялась с кровати.

— Кто? — голос из-за двери был сухой и колючий.

— Меня зовут Артём Морн. Я к вам, Аглая. Насчёт Зоряны.

Зря сказал. Голос за дверью мгновенно затвердел.

— Опять, — выдохнула она с усталой злостью. — Из Жаровска прислали? Опять Гордей отправил заставить старуху за дочку покаяться? Так вот, не дождётесь. Не виновата она! Идите с богом, добрый человек, и дорогу сюда забудьте.

Щеколда громыхнула обратно, и разговор кончился, толком не начавшись.

Зато встал на место кусок, который до этого болтался без опоры. Вот кто, значит, счищает оберег. Послушники, да ещё такие ретивые, что за десять лет не остыли, а некоторые, судя по всему, специально тащатся сюда из других областей, чтобы потребовать у слепой старухи покаяния за грех, которого она не совершала. У местных божков, оказывается, тоже бывают фанаты выездных матчей.

Я мог просто уйти. Умный человек так бы и поступил: развернулся, дал бы старухе немного поостыть и зашёл бы попозже, когда решился бы вопрос с тёмным жрецом. Только вот у меня было слишком много вопросов, ответы на которые могла дать мне только Аглая.

Потому я решил пойти с козырей.

— Я видел Зоряну, — сказал я в закрытую дверь. — В лесу. И говорил с ней.

Тишина.

Я стоял, слушал собственное дыхание и понимал, что, кажется, переборщил. Ну молодец, Артёмка. Заявился к матери и с порога сообщил, что беседовал с её дочерью, которую десять лет как похоронили. Отличное начало разговора, ничего не скажешь.

За дверью было тихо, никакой реакции, и я уже развернулся уходить, когда щеколда за спиной снова звякнула и дверь приоткрылась. В щель протиснулось лицо маленькой сухой старухи. Белый платок сполз на бровь, глаза затянуты белёсой мутью, и смотрела она чуть мимо меня, куда-то на свет.

— Ну, заходи, раз пришёл, — проговорила она и отступила в темноту сеней. — Нечего на пороге торчать.

Ни слёз, ни крика. Минуту назад она через дверь гнала меня, как приблудную собаку, а теперь пускала в дом так спокойно, будто я заглянул одолжить соли. Интересно…

Внутри было тесно и небогато. Одна комната, низкий потолок, под который я едва не задевал макушкой, и единственное окошко, пропускавшее ровно столько света, чтобы гость не переломал ноги о мебель. Мебели, впрочем, было немного: стол, пара лавок, да кровать в углу. Зато всё стояло по местам, вычищенное и прибранное так, будто в этот порядок хозяйка вложила всё, что у неё ещё оставалось. Пахло внутри сухими травами и остывшей печью.

Аглая усадила меня за стол.

— Чаю будешь? — спросила она, уже возясь у печи.

— Да, спасибо.

Она поставила передо мной кружку, а свою обхватила обеими ладонями, но пить не стала. Постояла молча, будто собиралась с чем-то внутри.

— Теперь говори, — велела она. — Всё говори, как было. И не юли. Я слепая, зато брехню за версту чую.

Ну я и рассказал. Коротко, без прикрас. Про засаду в лесу, из которой нас вывела незнакомая девушка. Про землянку, где она попросила передать весточку для своей матери, с которой у неё были сложные отношения. Сказал и о том, что мы приняли её за живую, а про смерть узнали уже здесь, в деревне.

Аглая слушала молча. Не перебивала, не ахала и не пыталась со мной спорить. Только пальцы на кружке слегка подрагивали.

— А теперь скажи… — проговорила она, и голос у неё впервые дрогнул. — Раз ты её видел, то можешь описать её внешность. Какой она была?

Я прикрыл глаза и мысленно вернулся в ту землянку.

— Молодая совсем, лет двадцати пяти на вид, хотя лицо такое, что можно дать и шестнадцать, и все сорок. Светлые волосы, одна прядь падала на висок. Невысокая… худая… — я ещё немного подумал, — вроде бы всё. Мы не так долго общались, если честно.

Её руки дрогнули, кружка выскользнула из пальцев и глухо стукнула о стол. Чай плеснул на пол, но Аглая этого будто и не заметила. Она осела на колени прямо там, где стояла, закрыла лицо ладонями, и по всему её телу прошла дрожь.

— Доченька, — голос у неё сломался пополам. — Роднулечка моя…

Я подхватил её под локоть. Весила она не больше воробья, одни кости да платок, так что я без труда поднял её, довёл до кровати в углу и усадил, а потом поправил сползшую с плеч шаль.

— Да как же так, сынок? — Старуха вцепилась мне в рукав. — Десять лет как Зорянушки уже нет, а ты её живой увидел. Как такое возможно?

Я и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос. Почему мы оказались именно на той дороге, почему неупокоенный дух живёт в обычной землянке и насколько во всем это замешан бог Огня. Только вот ответов у меня не было. Только предположения, одно из которых вчера вечером озвучил Тихон.

— Ваш староста предположил, что это был неупокоенный дух Зоряны. Что бог Огня всё-таки простил девушку и, перед тем, как забрать к себе, позволил передать последнюю весточку родным. Ну а нас, получается, использовали как посланников.

Аглая закивала, часто-часто, цепляясь за эти слова, как за верёвку.

— Тихон, да… суждениям Тихона можно верить. Он один нас не бросил. — Она вытерла лицо краем шали. — Десять лет, сынок. Вся деревня отвернулась, а он всё приходил и приходил. И хлеба принесёт, и Митяю по хозяйству подскажет, и со мной, старой, посидит. Всё повторял: не верю, Аглая, чтоб твоя Зоряна на такое пошла. — Она горько усмехнулась. — А может, и верил на самом деле. Просто жалел нас с Митяем, да врал по доброте. Только на той доброте мы двое и выжили.

Я кивал. Было приятно думать, что в этой деревне нашёлся хотя бы один порядочный человек.

— Ты сказал, весть, — Аглая подняла на меня слепые глаза. — Какую весть? Что просила передать Зорянушка?

— Она просила кое-что найти, — сказал я. — И просила передать вот так, дословно: «Загляни во вторую печурку справа. В ту, где я варежки сушила. Ты вспомнишь».

Аглая замерла на полувздохе, будто с разбегу налетела в темноте на стену, которой минуту назад тут не было.

— Печурка… — выдохнула она, и по лицу сразу стало видно, что тут, в комнате, от неё осталась одна оболочка, а сама она провалилась куда-то на тридцать лет назад, к мокрым варежкам на тёплых кирпичах.

Она сидела так с минуту, неподвижно, слепые глаза смотрели сквозь меня.

А потом её будто толкнули в спину. Старуха, которую я только что нёс на руках, как воробья, поднялась с кровати куда прытче, чем я от неё ждал, и, придерживаясь за стену, почти побежала к печи. Там опустилась на корточки и сунула руку в нужную нишу по локоть.

Я подошёл и присел рядом. В глубине её пальцы уже нашли, что искали: два задних кирпича лежали без раствора и чуть подавались, стоило поддеть. Аглая тянула их на себя сухими пальцами, срывая ногти, но силы не хватало. Я осторожно отвёл её руки и вынул кирпичи сам, один за другим. За ними открылся проём поглубже, в самую толщу печи.

Там стоял небольшой деревянный сундучок, потемневший от времени, размером с две ладони. Я достал его и вложил старухе в руки. Аглая прижала находку к груди, как прижимают младенца, и только потом, дрожа, откинула крышку.

Внутри было немного вещей. Только горстка потускневших серебряных монет, простенькое колечко и нитка стеклянных бус, из тех, что девчонки носят по праздникам. А поверх всего лежали сложенные вчетверо листки, исписанные ровным аккуратным почерком.

Она провела по листкам ладонью, будто могла прочесть их кожей, и по лицу опять покатились слёзы, тихие, без единого звука.

— Письмо… — произнесла она подрагивающим голосом. — Скажи мне, сынок. Скажи, что это её письмо.

Я знал это лицо. В прошлой жизни у меня было такое же, когда после смерти отца в руки попал его старый телефон с дурацкими видео, которые он снимал «на память внукам». Внуков он не дождался, а я потом пересматривал эту ерунду до дыр. Так что чувства Аглаи, гладящую бумагу, которую она даже прочесть не может, я понимал без перевода.

— Прочти… — сказала Аглая и опустилась на лавку напротив. — Прочти, пожалуйста…

Я развернул листы и быстро пробежался по первым строчкам:

'Мама.

С огнём в храме уже который месяц творится что-то неладное. Он слабеет. Ты знаешь, я чувствую это, как ты чувствуешь, когда у Митяя жар, ещё до того, как лоб потрогаешь. Пламя в алтаре тает, по капельке, по чуть-чуть, и оно тревожится, как живое. Оно боится, мама. Я не знала раньше, что огонь умеет бояться.

А по утрам я стала находить на алтаре золу. Холодную. Зола как зола с виду, только она не пахнет дымом. Совсем ничем не пахнет. Так не бывает, мама. Наша зола пахнет теплом даже остывшая, а эта как снег… или смерть… да. Именно так себе я смерть и представляю'.

Я поднял глаза. Аглая сидела очень прямо, губы шевелились беззвучно, будто она читала письмо вместе со мной.

— Дальше, — прохрипела она.

Я продолжил.

'Я сперва на себя думала, да на других послушников. Что служим нерадиво, что где-то недоглядели, что молимся без души. Чистила алтарь до блеска, дров молельных подкладывала, ночей не спала. А всё без толку. Огонь будто занемог и никак не выправится. И вот что меня пугает пуще всего: сдаётся мне, что кто-то помогает ему угасать. Кто-то, кому мы верим. Свой, близкий.

Чужой в храм не войдёт, ты это знаешь. Огонь чужого к алтарю не подпустит, он и меня-то целый год привыкал подпускать. Стало быть, свой. Из наших, из тех, кого пламя знает и помнит. Оттого мне и страшно по-настоящему: перебираю в уме лица, все с малолетства родные, и не пойму, на кого думать.

А коли не пойму, так и сказать никому нельзя. Обмолвишься не тому человеку, и всё, конец. Потому и молчу, мама. Даже тебе не сказала, прости меня за это. Стану сама ночами караулить. Ходит ведь кто-то к алтарю, покуда мы не видим…'

Аглая уже не вытирала слёз. Просто сидела и давала им течь, а руки бессильно лежали на коленях.

— Бедненькая моя… — голос у неё сорвался. — Носила такой камень на душе и словом ни с кем перемолвиться не могла… Читай дальше, сынок. Читай.

Я перевернул последний лист.

'А ещё, мама, вот что. С недавних пор мне мнится, будто за мной приглядывают. Пойду ли к колодцу, вернусь ли из храма затемно, всё чую спиной чужой взгляд. Может, и чудится с усталости да со страху, а может, и нет. Оттого и написала это письмо, покуда рука твёрдая: коли не станет меня, пусть хоть слово моё останется, и попадёт оно в те руки, каким я верю. А верю я, мама, одному человеку на всём белом свете. Ермилу.

Ты не удивляйся и не серчай, дай досказать. Про нас с ним я тебе никогда не говорила, никому не говорила, а теперь скажу. Люблю я его, мама. Давно люблю и по сей день. Он ведь только с виду бирюк, колючий да неласковый, а внутри добрее многих, кто улыбается тебе в лицо. Жизнь его крепко помяла, оттого он и ощетинился на весь свет, и только одну меня к себе подпустил. Звал замуж, всю прошлую зиму звал. Говорил: брось служение, огонь тебя ночью не обнимет и детей с тобой не сделает.

Но я выбрала огонь. Не сумею тебе объяснить почему, мама, сама до конца не понимаю. Тянет он меня к себе с малых лет, и супротив этого я не пошла. Выбрала пламя, а его оттолкнула, и до сих пор не знаю, простит ли он мне ту боль. Наверняка словом недобрым по мне прохаживаться будет. Так ты словам его не верь, а ему верь.

И если вправду со мной стрясётся беда, отдай это письмо Ермилу. Никому больше, слышишь. Ему одному.

Пусть знает, что я…'

Я осёкся.

Не на последней строке, хотя она обрывалась на полуслове, почерк съезжал вниз и бросал фразу недописанной, будто писавшую позвали, и она вышла на минуту, собираясь вернуться. Я осёкся раньше, на «отдай это письмо Ермилу», потому что где-то в затылке негромко и очень отчётливо щёлкнуло.

— Чего замолчал, сынок? — Аглая подалась вперёд. — Что там дальше?

— Дальше ничего, — ответил я ровно. — Письмо не дописано.

Аглая медленно откинулась к стене, закрыла глаза и по щекам снова полились слёзы.

— Дурочка, — прошептала она с такой нежностью, что у меня заныло где-то в районе сердца. — Дурочка моя… Могла бы жить. Внуков бы мне… А мы его столько лет… Ермила-то… Всей деревней, как собаку…

Я сидел, а мозг уж сам принялся за работу, пытаясь прикинуть возможные варианты.

Зоряна написала прямым текстом, что огонь травит кто-то свой, кого пламя само подпускает к алтарю. А подпускает оно, насколько я успел разобраться в здешних порядках, только своих служителей, то есть жрецов да послушников.

Только почему кроме Зоряны никто этого угасания не замечал?

На ум пришёл образ Фрола, который говорил, что многие деревенские шли служить только потому, что в храме было мало работы и отлично кормили. А Зоряна, насколько я понял, была истинно верующей послушницей бога Огня.

Видимо поэтому она и была единственной, кто сразу почувствовал изменение в поведении храма.

С этим вопросом мы разобрались. Теперь дальше.

Как я уже понял, местные послушники из себя ничего не представляли, так что их скорее всего можно отбросить. А вот бывший жрец начинал вызывать всё больше и больше вопросов. Его связь с храмом намного сильнее и довольно странно, что он не заметил никаких изменений.

Было бы неплохо с ним побеседовать.

Вот только Тихон ещё вчера рассказал, что жрец из здешнего храма давно сгинул. Уехал, пропал и поминай как звали. Ловко получилось, ничего не скажешь, раз жреца нет, то и спросить не с кого.

Найти бы его как-нибудь… и поговорить по душам.

— Аглая, — я подался к ней. — А кто служил жрецом в вашем храме Огня? Ты помнишь этого человека?

Старуха подняла на меня слепые глаза и наморщила лоб.

— Жрец-то? — Она пожевала губами. — Из чужих был, издалека приехал. Мужичонка тихий, неприметный. Годика два всего и прослужил, а как храм погас, так и подался обратно, откуда явился. — Она помолчала. — А до него за храмом Тихон приглядывал. Он ведь у нас сызмальства при огне, наш Тихон. А что такое, сынок? Ты чего?

Я не ответил, потому что в эту самую секунду всё, что копилось у меня в голове с рассвета, сошлось в одну простую логическую цепочку.

Я обвёл глазами избу. Пустой стол, на нём две остывшие кружки. За окном только-только распогодилось, утро на дворе раннее, а взрослого парня почему-то в доме нет.

— Аглая, — я держал голос ровным, как мог. — А где твой сын?

— Так Тихон заходил на самом рассвете, — откликнулась она с прежней тёплой благодарностью. — Заботливый он у нас. Отправил Митяя к Ермилу, подсобить нынче на охоте. К вечеру, говорит, воротится.

Тихон… твою же мать…

На то, чтобы придушить панику, у меня ушло секунды три. По моим меркам позорно долго: своих бойцов я гонял укладываться в одну.

Дальше надо было быстро и, главное, хладнокровно разобрать расклад. Как в углу ринга между раундами, когда у тренера есть секунд тридцать, чтобы вбить бойцу пару коротких, но важных мыслей.

Что знаю я?

Жрецом почти наверняка является Тихон. Он погасил храм, подставил Зоряну и, скорее всего, убил её. И он же в своё время проследил, чтобы последний жрец Огня как можно быстрее убрался из деревни, поджав хвост.

Что думает он?

Что мы клюнули на подсунутый след и вот-вот свалим. Передадим Аглае весточку от дочери и отправимся по своим делам. Что логично, так как в его «картине мира» мы всего лишь наёмники, которым жреческие разборки нужны как штангисту балетная пачка.

Но тут возникает вопрос. Какого хрена этот любитель «тёмненького» погнал на нас толпу зомбированных послушников, если можно было спокойно дождаться утра и, соответственно, нашего отъезда? Вопрос.

Думаю, дело во вчерашней попойке, где мы слишком внимательно расспрашивали про обстоятельства смерти Зоряны. Думаю, Тихону не понравилось, что мы начали копать и он решил избавиться от нас самым надёжным способом. Прикончить.

И как же ему не повезло, что мы, падлюки такие, наотрез отказались умирать.

Думаем дальше. Если жрец — это действительно Тихон, то к чему это представление утром? Зачем было баламутить деревенских, чтобы потом самому же их успокаивать?

А вот тут как раз предельно просто. Логика простая — сначала он максимально накаляет обстановку, чтобы вот-вот началось кровопролитие, а потом быстро решает проблему, попутно подкидывая нам цель в виде Ермила.

Красиво сработал, сволочь. И, стыдно признать, я бы наверняка повёлся. Копать дальше не стал бы: своих дел выше крыши, а тут всё сходится одно к одному. Ну свалил жрец Пепла, и чёрт с ним. Дело раскрыто, весточку передали, честное имя Зоряны вернули. Можно с чистой совестью топать во Вьюжный.

Да. Такой расклад звучит правдоподобно.

Вот только письмо Зоряны переворачивало его вверх дном.

Я поднял глаза на Аглаю. Ей сейчас предстояло услышать, что человек, который десять лет был для них с Митяем единственной опорой, кормил, помогал, не давал сгинуть, этот самый человек убил её дочь. А заодно является тем самым жрецом бога Пепла.

Твою же мать. Ненавижу приносить плохие новости.

— Аглая. Похоже, жрец Бога Пепла, тот, что погасил храм и убил Зоряну, все последние годы продолжал жить в вашей деревне. Это Тихон.

Она стояла у печи, прижимая сундучок к груди, и не могла поверить в мои слова.

— Да что ж ты такое говоришь, милок… — Пальцы её нашарили край стола и вцепились в него. — Тихон-то? Да он нас десять лет кормил. Кабы не он, мы с Митяйкой в первую же зиму…

Она осеклась. И вдруг вскинулась, как от удара.

— Да как же так… а Митенька⁈ Он же его нынче с утра к Ермилу услал! Батюшки, милок, сынок мой там!

Вот теперь дошло. И, к сожалению, не только до неё, но и до меня.

— С Митяем всё будет в порядке, — сказал я максимально уверенно. — Я его вытащу. А вы сейчас останетесь дома, запрёте дверь и никуда не выйдете. Слышите? Я скоро за вами вернусь и всё подробно объясню.

Она вцепилась в сундучок и часто закивала. Было видно, что старушка всё ещё не до конца мне верит, не понимая, что вообще происходит, но всё же дверь плотно прикрыла: за спиной у меня стукнула дверь и брякнуло железо.

Я перемахнул через низкий забор аглаиного огорода и зашагал по улице, на ходу собирая отряд по кусочкам, как тренер прикидывает состав перед матчем, когда половина основы в лазарете.

Расклад был так себе. Мира ушла к храму, и быстро её не вернуть. Сигнальную монету, которую Гепарда когда-то дала мне «попользоваться», она забрала ещё перед выездом. Мол имущество казённое, изволь вернуть, а свои сигнальные монетки покупай сам, они в любой приличной артефактной лавке продаются.

Вот только я не купил. Хотя, положа руку на сердце, и не смог бы: приличные артефакторы водятся только в больших городах, а до ближайшего нам топать дня три, не меньше.

Так. Дальше.

Вика и Сизый на дворе, сторожат пленных. Митяй с Ермилом почти наверняка у Тихона, где-то заперты. Живые ли, вопрос отдельный, и думать о нём сейчас точно не стоит.

План?

План простой. Сперва собрать свою команду, чтобы не лезть в пекло поодиночке. Потом навешать старику с манией величия. Потом вытащить пленных и уйти из этой чудесной деревни красавчиками.

Такой расклад мне определённо нравился.

Я двинул обратно к деревне. Быстро, но не бегом. Бег в деревне, где каждый второй с утра приклеился к окну, это флажок «у чужака что-то стряслось», а давать подсказки Тихону я пока что не собирался. Так что шёл я деловым шагом человека, который спешит по скучным хозяйственным делам и ни о чём таком не думает.

Улочка петляла между заборами, ныряла в проулки, огибала чью-то поленницу и покосившийся хлев. Я срезал где мог, держа в голове карту деревни, которую отпечатал ещё вчера, пока нас вели к дому старосты. Двор наш был на другом конце деревни и, что самое паршивое, дорога к нему вела ровно мимо дома Тихона.

Я поднял взгляд поверх заборов и наткнулся на взгляд старосты.

Он стоял у верстака и смотрел прямо на меня, спокойно и без удивления, будто ждал этой секунды всё утро и заранее знал, откуда я выйду. Время послушно замедлилось до вязкой капли, как всегда бывало у меня перед дракой, когда мозг вдруг начинает успевать обрабатывать больше информации, чем положено.

И в этой растянутой секунде я смотрел на седого доброго деда, который десять лет помогал слепой старухе, ставил на ноги её сына, и окончательно убеждался в том, что это сделал он.

По привычке я потянулся к нему Оценкой, ожидая обычную простыню из процентов и скрытых строк. И почти ничего не поймал. Только пару бледных, еле проступающих строчек, будто дар продирался сквозь мокрое одеяло. Паршиво.

Получается, он как-то понял, что я умею читать людей насквозь. И заранее закрылся.

И смотрел он на меня уже не как ещё час назад. Утром это были тёплые, чуть усталые глаза старика, у которого душа болит за каждого жителя деревни. Сейчас в них появился едва заметный прищур, словно он пытается понять, что я буду делать дальше.

Мы стояли и оба держали морду кирпичом. Я подозревал, что он уже понял, что я всё знаю. Он подозревал за мной ровно то же самое. И ни один из нас не был уверен в другом до конца.

Улыбаемся и машем, Артёмка. Улыбаемся и машем.

— Господин Морн! — Тихон разогнулся над верстаком у забора и приветственно поднял рубанок, и голос его был тёплый, домашний, без единой трещинки. — Ну что, пустила тебя Аглая-то?

Выглядел он как реклама здоровой старости. Рукава закатаны, на предплечьях стружка, борода волосок к волоску, глаза снова добрые и внимательные, будто прищура и не было. Актёрище.

Ну что ж. Подыграем.

— Пустила, — сказал я и оперся на забор с ленью человека, которому спешить решительно некуда. — Думал, расскажет чего про дочку, чего я ещё не знаю. Но, получается, зря сходил. Аглая только поплакала немного, повспоминала, какой та в детстве была, и всё. Так что дело, считай, раскрыто. И нам пора уезжать.

— Это как же, мил человек, раскрыто?

Спросил он как будто взволнованным голосом. Но пауза перед «мил человек» была на полтакта длиннее, чем нужно. Он не поддерживал разговор. Он пытался понять, много ли я успел нарыть и к каким в итоге пришёл выводам.

Что ж, и здесь тоже можно подыграть.

— Думаю, ваш Ермила и есть жрец бога Пепла, — сказал я скучным голосом. — Всё это время этот… ублюдок… продолжал жить рядом с вами, хотя именно он виновен в смерти Зоряны. А как мы начали под него копать, так он засуетился и, в итоге, дал по тапкам.

Всего на мгновение по лицу деда пробежало удивление.

— А тапкам-то за что досталось?

— Это у нас, городских, так говорят про сбежавших, — ухмыльнулся я.

Старик слегка ухмыльнулся и покачал головой. Рубанок прошёл по доске и снял длинную ровную стружку. Руки у старика не дрогнули. Хорошие руки, крепкие. Такими руками либо строгают, либо душат, и по самим рукам не поймёшь, чем именно они занимались последние сорок лет.

— Ишь ты, — уронил он. — Ермила, значит.

— Ермила… — Я развёл руками, мол, се ля ви. — Так что завтра на рассвете мы уходим во Вьюжный. Как доберёмся до города, доложу кому надо, пусть присылают дознавателей и ловят вашего беглого жреца по всем оврагам. Это их хлеб. Я в охотники за головами не нанимался.

Врагу нет музыки слаще, чем услышать от тебя его собственную сказку, в которую ты будто бы поверил. Спи спокойно, дорогой Тихон. Чужаки купились, чужаки уходят.

Рубанок замер над доской.

— Дознавателей, говоришь. — Тихон повёл плечом, будто ему вдруг поддуло в спину. — Оно, конечно, тебе виднее, мил человек. Только вот что скажу, по-стариковски. Ты подумай, надо ли. Дело-то старое, десять лет ему. Пришлёшь ты своих людей из города, а они ж не разбираться приедут, они трясти местных. Каждого перещупают, в каждый погреб залезут. А там, глядишь, и барону нашему доложат, что в Ольховке неспокойно. А барону только повод дай. Он мужик лихой, налетит с гвардией, кому в зубы, кому плату втрое повысит. А нам тут потом жить ещё…

Смотри, как складно лопочет. Дознавателей ему, вишь ты, не надо.

А ведь про дознавателей я ляпнул не просто так. Просто закинул удочку, чтобы проверить реакцию Тихона. И она получилась очень даже красноречивой.

Оно и понятно. С момента погашения храма и смерти Зоряны прошло уже десять лет, а старик так никуда не уехал. Какой из этого можно сделать вывод? Правильно. Его что-то здесь крепко удерживало. А началась бы проверка, то скорее всего пришлось бы на самом деле бежать. Причём как можно быстрее и как можно дальше.

Надо будет ещё разобраться, чего это он так вцепился в этот храм. Наверняка для этого есть какая-то конкретная и очень весомая причина. Но это потом… А пока дадим старику немного расслабить булки.

— А ведь вы правы… — Я задумчиво поскрёб подбородок. — Мне-то оно и правда без надобности. Имя Зоряны очистили, жреца из деревни выкурили, дело закрыто. Остальное не моя забота.

Плечи у него немного опустились.

— Вот и я о чём, — покивал он. — По уму надо всё делать, без шуму.

Он снова склонился над доской, и рубанок пошёл гулять по дереву, снимая тонкую стружку. Спокойно, размеренно, с удовольствием мастерового, которому спешить некуда. Я успел досчитать до трёх, дав старику как следует поверить, что разговор окончен и чужак вот-вот уйдёт восвояси.

— Ладно. Никаких дознавателей. — Я оттолкнулся от забора. — Только просьба к вам. Если Ермила ваш вдруг объявится, сами не геройствуйте, а лучше пошлите весточку в город. Он всё-таки жрец Пепла, а с такими шутки плохи, полдеревни спалит и не поморщится. Обещаете?

И вот тут староста ошибся.

— Не воротится он, — сказал Тихон слишком уверенно. И, будто спохватившись, тут же добавил: — Ну то есть куда ему ворочаться? Раскрыли ведь злодея. Кто ж по своей воле полезет туда, где его уже ждут.

Секунду мы смотрели друг на друга. Он понял, что сболтнул лишнего, я это услышал, и оба сделали вид, что ничего такого не произошло.

— Ну, надеюсь, вы правы, — легко согласился я. — Спокойнее спать будете.

Я оттолкнулся от забора, но уходить пока не спешил.

— Тихон, ещё вот что. Мы бы у вас переночевали, а с рассветом ушли. Химера моя к вечеру только вернётся, да и людям отдых не помешает, ночь, как понимаете, была очень весёлая.

Старик поскрёб бороду, и на добром лице снова проступила забота.

— Ты не серчай, мил человек, но лучше бы вам сегодня уехать. — Он вздохнул. — Народ-то у нас взбаламученный. С утра вон толпой к тебе шли, я насилу утихомирил. Ты пойми, они ж на твоё слово про Ермила не поглядят. Чужак сказал, а чужаку у нас веры нет. Тут надо, чтоб сперва улеглось, отошли люди, а после я уж сам с каждым потолкую, по-нашему, по-соседски. Растолкую тихо-мирно. А пока ты тут маячишь, толку не будет, только пуще разъярятся. Полезут опять, чего доброго, с вилами. Так что уходите сегодня, так для всех лучше будет.

Резонно. И, что забавно, на этот раз старый чёрт почти не врал: народ он взбаламутил сам и сам же теперь боялся, что тот выйдет из-под контроля. Одно «почти» портило всю идиллию. Разговор по душам он затевал не затем, чтобы обелить сбежавшего Ермила, а затем, чтобы поглубже закопать его вместо себя, пока чужаки не мешаются под ногами.

— Понял вас. И не хочу доставлять вам хлопот. — Я кивнул. — Соберёмся и через пару часов уйдём. Дождусь только химеру и тронемся.

— Вот и славно. — Он вроде как успокоился, но с места меня не отпустил. — Господин… А если не секрет, что Зорянушка матери передала? Она же мне тоже как дочь была. Хотел бы знать, какого ей на другой стороне…

Вот же му… хитрец. На всякий случай решил разузнать что такого Зоряна передала матери. А вдруг там, к примеру, было что-то такое, что понял только приближенный к храму огня человек? Почему нет. Кто этих призраков знает, в конце концов.

Я обернулся, не вынимая рук из-за пояса.

— Да ничего особенного. — Я пожал плечами, всем видом показывая, что пересказываю скучную бабью сентиментальность. — Просила передать матери, что не держит на неё зла. Зоряна ведь рассказала, что мама была против её служения, и что они часто из-за этого ругались. Ну вот дочка и просила сказать, что ни о чём не жалеет и чтоб мать её отпустила наконец. Что любит, скучает и хочет, чтобы она жила дальше и перестала по ней убиваться. Аглая поплакала немного, я посидел рядом для приличия и пошёл обратно. Не люблю такие сцены, если честно. Всю душу переворачивает.

— Да уж, тяжело… — Он покачал головой. — А химера-то твоя чего к храму подалась? Одна ведь пошла. Место там дурное, наши туда десять лет ни ногой. Мало ли зверь какой лютый, или лихой человек. Тот же Ермила, коли не сбежал ещё, а в лесу засел. Совладает она, ежели чего?

Старик явно прощупывал, насколько опасна моя химера, которая в одиночку топает прямиком к его храму. Прикидывал, стоит ли её бояться и во что ему обойдётся, если она там что-то найдёт. А раз щупает, значит, у храма и правда есть что искать.

Ну что ж. Дам ему ровно ту картинку, которую он хочет увидеть.

Я поморщился, будто он ткнул в больную мозоль.

— Да ну её… — Я махнул рукой. — Молодая, бестолковая и жутко недисциплинированная. Но я ей чётко сказал далеко не отходить и ни во что не лезть. Походит по опушке, ворон посчитает и прибежит обратно. А насчёт зверя или Ермила… — я вздохнул, — надеюсь, у нее хватит мозгов не лезть на рожон.

Старик слушал, покачивая головой, и я готов был поклясться, что с каждым словом ему становилось спокойнее. Так что надо было укрепить это ощущение.

— Я её, если честно, в отряд её взял исключительно за смазливую мордашку. — Тут я позволил себе усмешку бывалого мужика. — Во Вьюжном, говорят, тигр-химера живёт, здоровенный, а пары нет. Вот думаю свести. Если сладится, такие связи заведём, что ого-го. За это ей мелкие огрехи и прощаются.

— Дело хорошее, — оживился Тихон, и в голосе прибавилось искреннего тепла: разговор про сватовство и выгоду был ему куда приятнее разговоров про жрецов. — Пристроить девку, оно завсегда правильно.

Купился. Или сделал вид, что купился, тут уж не разберёшь.

А хорош, чёрт. Ни одного лишнего движения, ни одной суетливой нотки в голосе. Другой на его месте давно бы вспотел, а этот просто продолжал работать и вёл беседу так ровно, будто мы про урожайность в этом году разговариваем. Опытный, спокойный, битый. С такими нельзя расслабляться до последнего гонга.

— Ладно, Тихон, заболтался я с тобой. — Я оттолкнулся от забора. — Если будут новости, ты знаешь, где нас искать.

— И то верно. — Он поднял на меня добрые глаза и улыбнулся в бороду. — Доброго пути, господин. Славно, что всё разрешилось.

Мы посмотрели друг на друга. Ровно секунду, но в эту секунду между нами не осталось никаких недомолвок. Только два человека, которые знают друг о друге правду и оба делают вид, что не знают.

«Я урою тебя, старик». — Тихо пообещал я это, не разжимая губ, глядя в добрые слезящиеся глаза.

За Зоряну, которую ты убил и чьё имя вывалял в грязи. За деревенских, которых ты на нас натравил. За слепую Аглаю, чью нормальную жизнь ты, по факту, перечеркнул десять лет назад. За храм Огня, будь он трижды неладен.

Урою.

Я развернулся и зашагал к своему дому.

Пары шагов хватило, чтобы унять поднявшуюся ярость и взять себя в руки. Ещё пары, чтобы разложить в голове ближайшее: собрать Вику с Сизым, снять Миру от храма, вычислить, где старик держит Митяя и Ермила. Успею. Должен успеть.

У поворота я оглянулся. По привычке, отработанной годами, никогда не оставлять противника за спиной, не проверив.

Верстак стоял пустой. Рубанок валялся на недостроганной доске, там, где его бросили. А над верстаком, там, где секунду назад стоял добрый староста Тихон, медленно оседала в траву серая пепельная дымка.

Ах ты ж… он действительно всё понял. И сейчас готовится нанести свой удар.

Я ухмыльнулся. А значит… всё происходит именно так, как я и планировал.

Старая тропа, по которой Мира шла от деревни к храму, вывела её на склон и оборвалась, не дотянув до макушки холма сотню шагов. Дальше она пошла по запаху, вверх, между редеющих сосен, и через двадцать шагов остановилась.

Чутьё мгновенно просигнализировало об опасности.

Мира сделала шаг назад и снова почуяла прелую листву, мокрую кору, гнильцу трухлявого пня слева. Шагнула вперёд, и всё как отрезало. Она прошлась вдоль этой черты в обе стороны, поводя носом, и граница держалась ровно, будто её провели через весь склон одним движением.

Мира поднялась ещё немного, кусты вокруг поредели, и склон вывел её на поляну.

Землю на поляне покрывал пепел. Он лежал на траве, на кустах, на палой листве, въелся в них до самых корней, и всё это держало форму до последнего стебля. Только было оно серым и мёртвым. Мира повидала горелые пустоши и поля после боевой алхимии, и там всегда была видна работа силы — всё было разрушено, обуглено и перепахано.

Здесь же ничего подобного не было. Как будто всё умерло в один момент и осталось стоять в виде некоторой… пепельной аккуратности. Мира, конечно, слышала, что после угасания храма огня вокруг образуется много пепла, что вроде как логично, но не думала, что масштабы настолько большие.

Посреди мёртвой поляны стоял храм.

Он был больше, чем она ждала со слов старосты, и старше всего, что она видела в этих краях. Тяжёлый серый камень, длинные стены в два человеческих роста, явно построенные на века. Крыша над дальним концом провалилась внутрь, и в проломе виднелись обломки балок, чёрные от времени. Над входом когда-то было высечено солнце, и от него уцелели несколько лучей, обломанных до половины. Створок в проёме не осталось, только чернота, которая начиналась сразу за порогом.

Небо над лесом было пасмурное, серое от края до края, а над самим храмом висела чёрная грозовая туча.

Мира подняла голову и начала внимательно следить за странной тучей, пытаясь заметить что-то подозрительное. И в следующую секунду в крышу храма неожиданно ударила молния и… как будто впиталась в стены храма. Ни грохота, ни вспышки, ни искр. Мира ждала раската, потому что после такого удара раскат бывает всегда, но вокруг продолжала стоять тишина.

Следом из тучи ударила ещё одна молния и так же впиталась в камень. Сразу за ней и третья.

Всё выглядело так, словно храм целенаправленно их поглощал.

Зверь внутри сел на задние лапы и заскулил в голос, требуя убираться отсюда. Вниз по склону, к живым деревьям, к запаху прелой листвы, и бежать без оглядки, пока под лапами снова не окажется обычная земля. Но Мира удержала этот порыв в узде, опустилась на четыре лапы и начала плавно подкрадываться к храму, останавливаясь через каждые десять шагов, чтобы снова прислушаться к внутреннему голосу.

Артём велел только разведать и не входить в контакт, если появится что-то подозрительное. Но во-первых, она привыкла работать в одиночку и не слушать ни чьих приказов. А во-вторых… даже с учётом неизвестной ей жреческой магии, гепарда просто не представляла, что сможет здесь столкнуться с противником, который может оказаться ей не по силам.

Поэтому она решила действовать по-своему и собрать побольше информации.

Мира обошла храм по дуге. Пепел под лапами проседал и тут же затягивался обратно, будто по нему и вовсе никто не ходил. Она прижалась боком к стене, замерла и прислушалась, и только тогда до неё дошло, что не так с этим местом.

Здесь не было ни единого звука.

Ни пенья птиц, ни звона мошкары, ни шороха травы. Даже собственное сердце Мира слышала едва-едва, будто ей заложило уши, хотя на охоте оно всегда било в них так, что по нему можно было отсчитывать время. Она провела когтем по камню. Коготь скрипнул, но скрип оборвался на полпути и звук до неё уже не дошёл.

И тогда зверь внутри дёрнулся так, что Мира едва не подскочила.

Из чёрного дверного проёма тянуло кровью. Запах шёл слабый, забитый пеплом почти до конца, но он был живой, тёплый, и Мира разобрала его сразу, а следом разобрала и два человеческих запаха, шедших вместе с ним. Она замерла у стены и стала слушать. За камнем, шагах в двадцати от неё, были два человека. Мира слышала их сиплое, рваное дыхание с долгими провалами, какое бывает у избитых людей, которые до сих пор валяются без памяти.

Гепарда ещё раз подумала, что правильно было бы вернуться обратно и прийти сюда с подмогой, в конце концов именно огонь Артёма сейчас был их главным оружием. Но она прикинула сколько это займёт времени — минут сорок обратно, затем поговорить, вернуться со своими людьми — и поняла, что теряющие кровь раненые столько явно не протянут.

Надо было действовать самой.

Она подобралась к проёму и заглянула внутрь, оставшись за порогом.

Зал оказался куда просторнее и выше, чем можно было решить со двора. Свет падал через пролом в крыше длинными серыми полосами, и в этих полосах стояла неподвижная пыль, будто её приморозило прямо в воздухе. Вдоль стен тянулись лавки, а на лавках лежали чьи-то старые вещи: смятая рукавица, глиняная плошка, свёрнутый жгутом пояс. Лежали они на удивление опрятно, разобранные и разложенные чужой рукой, и пол под ними был выметен дочиста. Видимо мать Зоряны расстаралась.

В середине зала стояла чаша.

С порога Мира разглядела только тёмный каменный горб на низком основании да двоих людей, лежавших у него с дальней стороны. Она втянула воздух ещё раз и наконец шагнула через порог.

Внутри звук пропал окончательно

Вблизи стало видно, что чашу вытесали грубо и просто, и что когда-то в ней подолгу и жарко горело пламя. Камень внутри прокалился до рыжины, край оплавился, а по основанию застыли потёки, какие остаются на свече, если жечь её годами и ни разу не гасить.

Огонь в этой чаше погас давным-давно.

Теперь до самых краёв её наполняла зола, ровная и гладкая, будто её насыпали по мерке и подравняли ладонью. Мира наклонилась над ней и потянула носом. Зола была холодная и мёртвая, и от неё не поднималось ни тепла, ни дыма, ни того горького запаха, который стоит над старым кострищем и через неделю, и через месяц.

Зверь внутри лёг и закрыл голову лапами, сигнализируя о смертельной опасности. Но Мира заставила себя смотреть дальше.

У подножия чаши, с дальней стороны, лежали два человека, и Мира узнала обоих ещё от порога.

Молодой, лет двадцати, худой, в рубахе не по погоде, с рассечённой и залитой кровью бровью. Это был младший брат погибшей послушницы — Митяй.

Рядом с ними не очень удобно расположился помощник старосты, Ермила. Лицо у него было разбито, губа рассечена, борода слиплась от крови. Руки за спиной стягивала не верёвка, а что-то тонкое и тёмное, врезавшееся в кожу до мяса.

Оба были живы, но оба без сознания.

Только лежали они странно. Обоих уложили на равном расстоянии друг от друга и на таком же равном расстоянии от чаши, ровно, головами к камню, будто их не бросили здесь, а разместили для определенной цели.

И тут шерсть на загривке у Миры встала дыбом. Она поняла, для чего их так разложили, и меньше всего на свете рассчитывала когда-нибудь увидеть это своими глазами. Агенты Союза Свободных Стай, бывало, натыкались на ритуалы пробуждения храмов, но случалось такое где-то в Азии или в Африке. А теперь всё это готовилось прямо у неё на глазах, и Мира понятия не имела, как такой ритуал остановить. Разве что убить жреца, да и то без всякой уверенности, что это поможет.

Мира сама не заметила, как подобралась и присела на задние лапы, готовая к рывку. Мыслями она уже думала, что делать с пленными: перерубить путы, Митяя закинуть на плечи, Ермила тащить волоком, тяжело, но выполнимо, а дальше через порог и вниз по склону, обратно к деревне.

Но она заставила себя замереть, потому что всё нутро вопило: они здесь не одни.

— Смотри-ка, — прозвучал голос у неё за спиной. — А ведь всё-таки решилась залезть сюда, дура…

Мира медленно развернулась, стараясь держать обстановку под контролем.

Тихон стоял в десяти шагах, у самой стены. Та же одежда, та же седая борода, те же сухие натруженные руки, сложенные на животе, как их складывает деревенский старик, вышедший поглядеть на чужую работу. Спрашивать, какого чёрта он здесь забыл, было незачем: пепел, круживший у его ног, сам отвечал на этот вопрос.

Мира прикинула расстояние до жреца Пепла. Всего десять шагов, которые она сможет преодолеть всего за пару мгновений. Только вот бездумно бросаться на врага было не в её стиле. Сперва надо было понять, что он вообще задумал.

— А ведь твой командир, сам того не понимая, сдал тебя, — сказал старик тёплым голосом. — Так славно проговорился, что ты мало на что годишься и что в отряд тебя взяли за смазливую мордашку. Что, кстати, недалеко от правды. Уж насколько я не люблю химер, а всё равно готов признать, что ты действительно очень даже ничего.

Мира слушала старика и косилась на стену за его плечом. Посмотришь прямо, и стена как стена, серый камень. Но стоило перевести взгляд на Тихона, и с краю снова начинал ползти пепел, тонкой струйкой, снизу вверх.

Она переступила с ноги на ногу, чуть ссутулилась, будто устала стоять, и склонила голову набок.

— Артём правда сказал, что у меня симпатичная мордашка? — Мира округлила глаза и на всякий случай тронула кончиком когтя прядь у виска, как трогают её девочки, которым сказали что-то приятное. — Ой… надо же. Как мило.

Хорошо, что вчера на пиру она весь вечер хлопала ресницами и хихикала невпопад. Старик видел её именно такой, поэтому сегодняшнему спектаклю ни капли не удивился. Он даже голову склонил, разглядывая её с той ленцой, с какой на базаре разглядывают чужой товар, который покупать не собираются.

Значит, он повёлся и можно работать дальше.

— Тихон, — она вильнула хвостом и кивнула на связанных, — я тут заплуталась совсем, вышла к храму, а тут ваши лежат. Помогите донести их обратно, а? Мне одной тяжело.

Старик посмотрел на неё. Потом хмыкнул. Плечи у него затряслись, он запрокинул голову и захохотал, громко, в голос, и в этом хохоте не осталось ни капли осторожности, с которой он начинал разговор.

— Ох, милая. Заплуталась она. — Он утёр глаз. — И вот таких нынче везут во Вьюжный. Ужас просто. До чего Империю довели.

Мира стояла и считала. Десять шагов. Два прыжка по прямой, полтора, если оттолкнуться от колонны. Горло у старика было сухое, жилистое, открытое, и она уже знала, куда направит первый удар.

Старик отсмеялся, покачал головой и посмотрел на неё уже иначе, внимательно, без прежней ленцы.

— А следопыт из тебя хороший… Я ведь специально сказал вам неправильное направление, чтобы вы заплутали в ельнике и до вечера там возились. А ты всё равно дорогу к храму отыскала. Еще и дальше пошла, не струсила. — Он поцокал языком. — Мне даже немного тебя жалко.

Мира отыграла испуг. Отступила на полшага, прижала уши, оглянулась на пролом за спиной, туда, где серело утро, и снова посмотрела на старика. Будто бы почуяла неладное и поняла, что надо отсюда убираться.

— Тихон, я… я, наверное, пойду. Меня командир хватится, он строгий, он ругаться будет. Я потом с ним вернусь, и мы ваших заберём, и всё…

— Не будет никакого «потом», — его голос оставался тёплым. — Не повезло тебе, красавица. Отсюда ты уже не уйдёшь.

Пепел у его ног закружился быстрее. Он пополз вверх по одежде старика, дошёл до плеч и там пропал, будто его впитали. По стенам храма снова прошло движение, и теперь Мира разглядела его целиком: от камня к старику тянулись серые нити, отовсюду, со всех сторон, и медленно перетекали в сухое стариковское тело. Жреческая сила. Он пил её всё это время, пока она хлопала ресницами.

Значит, тянуть больше нечего. Чем больше он впитает энергии, тем сложнее будет с ним справиться.

Мира выпрямилась, и вместе с ней ушла вся сутулость, а глупая улыбка сползла с морды сама собой. Плечи развернулись, уши встали торчком, и она подняла голову и посмотрела на старика прямо, не мигая, тем самым взглядом, от которого её враги обычно накладывали в штаны. Взглядом, в котором ясно читалось, что говорить он будет уже не с девчонкой из низкоуровневого наёмного отряда, а с боевой химерой ранга А.

Хвост у неё за спиной перестал ходить из стороны в сторону и вытянулся.

— Знаешь, дед, а я ведь подозревала тебя с самого начала. — Голос у неё стал ровным и тихим. — Только поверить не могла, что человек способен десятки лет сидеть в захолустной деревне ради одной фанатичной цели.

Старик выпрямился, и вся его стариковская сутулость ушла вслед за её собственной. Он больше не притворялся деревенским дедом, и горделиво ухмылялся, будто она сказала ему комплимент.

— Дура. Ты ничего не смыслишь в божественном ремесле и не способна понять, что такое настоящая ВЕРА! Бог Пепла вознаградит меня за преданность! Он оценит то, что я собираюсь сделать, и подарит мне частичку своего могущества! А ты, глупышка, станешь той самой жертвой, которой мне не хватало для завершения ритуала пробуждения храма!

Пепел за его спиной поднялся выше, и нити на стенах потянулись гуще. Значит, разговор постепенно подходит к концу.

Мира склонила голову набок и хищно улыбнулась.

— Вот только с выбором жертвы, старик, ты совсем не угадал.

Она сорвалась с места на последнем слове. Ушла вбок, оттолкнулась от стены храма, потом ещё раз, выше, и обрушилась на старика сверху и сзади, из мёртвой зоны, куда человеку не хватает поворота шеи. От толчка до удара прошло меньше вздоха.

За годы её службы никто не успевал среагировать на этот прыжок.

Не успел и Тихон. Когти вошли туда, куда она метила, только рвать оказалось нечего: под лапой мазнуло сухим теплом, как над остывающей печкой, и старик на глазах рассыпался в пепел, а Мира прошла насквозь через серое облако и рухнула на пол там, где он только что стоял.

Тихон появился в четырёх шагах от неё, целый, со сложенными на животе руками.

— Ловко, — сказал он. — Быстрая ты.

Ответить она не успела. Пепел взметнулся из-под пола сплошной серой стеной, сразу со всех сторон, и прыгать было некуда: куда ни повернись, всюду одно и то же. Мира ушла единственным путём, который у неё оставался, вверх, оттолкнулась от плиты и вымахнула на каменный выступ под самой кровлей, но пепел рванул за ней по стене и лизнул заднюю лапу прежде, чем она успела её подобрать.

Мира дёрнулась, ожидая, что сейчас прошьёт болью, и вжалась спиной в холодный камень. Но боли, как ни странно, не было.

Она осторожно вытянула лапу на свет и посмотрела. От самой пятки и выше, до середины голени, шерсть стала белой, как у столетней старухи, и мёртвой на вид. Мира согнула лапу. Лапа согнулась, послушалась, но чувствовала она её так, будто к телу приставили деревяшку от чужого тела.

И вот тут её накрыло.

Она не боялась ни ран, ни вида собственной крови. На подобные мелочи она бы даже не обратила внимания. Но вот магия пепла вызывала в её животной половине настоящий ужас. Ей хотелось рычать. Хотелось спрыгнуть вниз и бежать отсюда без оглядки. Но вместо этого гепарда вцепилась когтями в камень и заставила себя оставаться на месте.

Она соскользнула с кровли на дальнюю сторону, ушла перекатом и на бегу выхватила из подсумка небольшой артефакт. Мира раздавила дымовой шарик когтями, из которого сразу же повалил густой и вязкий дым, который встал стеной от пола до самой кровли. Теперь Тихон её не видел, а больше ей ничего и не требовалось.

А в следующее мгновение из-под её шерсти проступил рисунок. Он потянулся от загривка вдоль хребта тонкими линиями, разгорелся глубоким синим светом, просвечивая сквозь мех, и по телу разошлось знакомое покалывание. Мира пустила в ход свой дар.

Из дыма выскочили четыре гепарды, одинаковые до последнего волоска, все с белой мёртвой лапой, и живой среди них была одна, третья слева. Остальные три были иллюзиями, созданными для отвлечения внимания, и этот приём не раз выручал её в сложных ситуациях: противник начинал метаться, пытаясь найти настоящую цель, а ей этого времени хватало, чтобы зайти ему за спину и поставить в их бою финальную точку.

Но Тихон даже не посмотрел на них.

Серая масса поднялась с пола и разом двинулась на настоящую Миру, полностью игнорируя её иллюзии, будто их и вовсе не было. Получалось, что таким образом обмануть магию пепла невозможно. И Мира, кажется, даже понимала почему — видимо жрец чувствовал тепло её тела, поэтому без труда распознал настоящую гепарду.

Значит, её дар здесь бесполезен, и придётся сражаться в рукопашную.

Мира снова сорвалась с места, обогнула старика по широкой дуге, зашла ему за спину и ударила снизу вверх, под подбородок, коротким рубящим движением от плеча.

И снова прошла сквозь.

Она развернулась и ударила опять, на этот раз в бок, метя под рёбра. Когти вошли в пустоту. Старик рассыпался в пепел за долю мгновения до касания и собрался в трёх шагах справа, всё такой же целый, со сложенными на животе руками. Мира достала его в третий раз, в четвёртый, в пятый, била сверху, снизу, в спину. И каждый раз её рука находила только серую взвесь, а старик уже стоял в стороне и смотрел, как она приземляется.

Вот только между её рывками старик успевал бить и сам.

И вот здесь Мира наконец заметила главное. Каждый раз, когда его ладонь тянулась к ней, Тихон переставал быть пеплом и на короткий миг становился обычным живым человеком, из мяса и костей. Иначе у него ничего бы не вышло: пепел прошёл бы сквозь неё точно так же, как её когти проходили сквозь него.

Значит, доставать его надо ровно в тот момент, когда он бьёт сам.

И Мира пошла на него в лоб, открыто, не пряча ни единого движения, потому что теперь ей было нужно, чтобы старик её достал. Она нарочно раскрылась и подставила бок так глупо, что не ударить её Тихон попросту не мог, и он ударил: его ладонь прошлась ей по рёбрам вскользь, а Мира в тот же самый миг, пока он был плотным, полоснула его по лицу.

Когти вошли в кожу и достали до кости. Тихон отшатнулся, впервые за весь бой, голова его мотнулась, и на сухой стариковской щеке от виска до подбородка легли четыре борозды, из которых медленно поползло что-то тёмное и густое, меньше всего похожее на кровь.

Мира отскочила назад, разрывая дистанцию, и остановилась.

И вот тут ей стало по-настоящему плохо. Полбока онемело и налилось тяжестью, рёбра в том месте, где прошлась ладонь старика, перестали гнуться, а вдохнуть полной грудью уже не получалось. Раненая задняя лапа подламывалась, и ей приходилось переносить вес на три остальные.

Тихон поднял руку, потрогал щёку и посмотрел на пальцы.

— Надо же, — сказал он, разглядывая кровь на подушечках пальцев. — Достала таки. А я ведь уже и не помню, когда у кого-то в последний раз получалось меня ранить…

Он опустил руку, и Мира увидела, как борозды на его щеке затягиваются прямо на глазах. Края их поплыли, поползли навстречу друг другу, и через пару секунд от четырёх глубоких полос на лице старика не осталось и следа.

— А ведь у вас получилось меня обмануть, — протянул он с ухмылкой. — Вы ведь не простые наёмники, правда? — Мира промолчала, но старику, кажется, ответ и не требовался. — Впрочем, не важно. Здесь тебе всё равно не победить. Это моя территория!

И вот тогда Тихон перестал играться со своей жертвой. Пепел разом поднялся по всему храму, встал серой стеной вдоль стен, отрезал её от выхода наружу и медленно двинулся внутрь, сужая круг.

Мира рванула к выходу. Пепел встал перед ней выше её роста. Она вильнула вбок, но серая масса оказалась и там, и тогда Мира бросилась к стене, чтобы прикрыть хотя бы спину, а пол под лапами вспучился ей навстречу. Она прыгнула через него, но на середине прыжка пепел лизнул её брюхо, и правый бок ниже рёбер онемел так же, как задняя лапа. Приземлилась она тяжело, на здоровую сторону, и всё-таки устояла.

Кольцо постепенно сжималось, загоняя её вглубь храма, поближе к чаше и к пленникам.

И только сейчас до Миры дошло, в чём именно она ошиблась. Дело было вовсе не в способностях, тут она дала бы старику фору. Ошиблась она в другом: очень уж неудачно выбрала место для драки.

Здесь, в храме, который десять лет копил в себе пепельную силу, тёмный жрец чувствовал себя всемогущим. А может, таким он тут и был. И если Мира собиралась его победить, то сделать это можно было только снаружи, за стенами, на чужой для него земле.

А значит, надо было выбираться.

Выманить его наружу, за стены, вниз, в живой лес, где пепел ему уже не поможет и где он будет драться как обычный жрец, без большей части своей силы. Артём бы наверняка придумал, как это сделать, но его здесь не было, и думать приходилось самой, а думала она сейчас вовсе не о том, как выжить.

Куда важнее было донести до своих то, что она успела узнать: жрец не сгинул десять лет назад, жрец это Тихон, Митяй и Ермил живы и лежат у чаши, а силу старик тянет из храма, и стоит вытащить его наружу, как он станет обычным человеком. Это были очень важные сведения, которые должны были дойти до её отряда.

Поэтому Мира пошла на прорыв.

Она прогнала силу по каналам, и рисунок под шерстью снова вспыхнул синим, разгоняя по телу колючую волну, от которой даже мёртвая лапа отозвалась чем-то похожим на жизнь. А потом Мира рванула вперёд, к разрушенному проёму, за которым серело утро и начинался живой лес.

Гепарда бежала низко, стелющимися прыжками, почти не отрываясь от пола, и пепел вставал у неё на пути раз за разом. Мира уходила вбок, обманывала, ныряла под серые языки, которые тянулись к ней со всех сторон, крутилась, отталкивалась от стен, и мёртвая лапа подламывалась на каждом втором прыжке, но она гнала себя дальше, потому что останавливаться было нельзя.

Последнюю стену пепла она проломила собой и вылетела в проём.

Только за проёмом её ждала не свобода, а всё та же мёртвая земля: серая трава, седые кусты, голые стволы вокруг храма. До живого леса оставалось шагов двадцать, и Мира рванула через них так, как не бегала ещё никогда в жизни.

Но она не пробежала и трёх шагов, потому что пепел поднялся прямо из-под лап в середине прыжка, когда тело висело в воздухе и деться было уже некуда, и Мира влетела в серую массу грудью, на полном ходу.

Серая масса сомкнулась у неё над головой, и Мира сразу перестала понимать, что происходит вокруг. Она забилась, но лапам не за что было зацепиться, и каждый вдох давался тяжелее предыдущего. Она рванулась изо всех сил, и пепел подался, но следующий рывок вышел уже вдвое слабее, а третий она едва вытянула. Дрянь высасывала из неё силы.

А потом шерсть на груди начала белеть.

Мира видела, как медленно и ровно седина ползёт от груди вверх, к самому горлу, и понимала, что стоит ей добраться, и всё кончится. Она лежала в самой гуще, считала свои вдохи, пять, четыре, три, и этот счёт был единственным, что у неё ещё держалось в голове.

И вот тогда печать на тыльной стороне левой лапы вспыхнула голубым светом.

Вспыхнула сама, без её воли, и седина у самого горла остановилась, будто упёрлась в стену. Разбираться с причинами было некогда. Пепел на один короткий миг ослабил хватку, и в этот миг Мира вложила всё, что у неё оставалось.

Она вырвалась из серой массы и рухнула на мёртвую землю в восьми шагах от живых кустов.

Восемь шагов.

Мира поползла, загребая передними лапами и вбивая когти в пепел, и борозды за ней тут же затягивались обратно.

Шесть шагов.

Кусты стояли прямо перед ней, и на нижнем листе дрожала обыкновенная дождевая капля.

Четыре шага.

Сухая стариковская рука легла ей на загривок. Легла мягко, без нажима, как берут за холку маленького котёнка.

— Ну куда ты… — сказал Тихон. — Куда ты, глупенькая…

Он поднял её одной рукой, легко, будто она ничего не весила, забросил себе на плечо и спокойно понёс обратно к храму. Мира висела вниз головой, смотрела, как удаляются живые кусты, и сделать что-либо уже не могла.

Старик донёс её до чаши и уложил рядом с пленными.

Мира лежала на боку. Прямо перед ней оказалось лицо Митяя с разбитой бровью и закрытыми глазами, а где-то за его спиной тяжело, с хрипом дышал Ермил. Из всего тела ей теперь подчинялся один только кончик хвоста, и она смотрела, как он подрагивает, будто он был вовсе не её. За девять лет службы она ни разу не задумывалась, чем закончится её жизнь. Видимо, зря.

Тихон опустился рядом на корточки, упёршись рукой в колено, и принялся спокойно её разглядывать.

— Было интересно посмотреть, на что ты по-настоящему способна, — медленно произнёс он. — И я увиденным доволен. Вы идеально подойдёте для моего ритуала. Надо только заманить сюда оставшихся.

Он потянулся к её подсумку и вывалил всё, что там лежало, прямо на пепел. Пара дымовых шариков, сигнальный свисток, свёрнутая карта, склянка с мазью, огниво. Старик перебрал добро сухими пальцами, брезгливо, будто рылся в чужом мусоре, и не взял ничего.

А потом снял с её лапы кольцо.

— Вот это, пожалуй, сгодится. — Тихон повертел его перед глазами и убрал за пазуху. — Передам весточку вашему командиру. Пусть знает, что ты у меня, и сам сюда явится.

Он поднялся и повернулся к чёрному проёму, за которым лежала мёртвая земля и беззвучно вспыхивала гроза.

Мира смотрела ему вслед, и кончик хвоста у неё всё ещё подрагивал. В голове по-прежнему крутилась одна и та же мысль: надо предупредить Артёма про храм, надо сказать, что здесь старика не взять, что драться с ним можно только снаружи.

Только вот сообщить об этом было некому.

Калитка скрипнула, и во дворе меня встретил гул голосов. Пленных перевели в избу ещё до моего ухода, и оттуда доносилось всё то, что доносится из дома, куда набили полтора десятка мужиков и баб, накормили и укрыли одеялами: кто-то жевал, кто-то препирался из-за места у печки, кто-то просто радовался, что вообще остался жив, после этой странной ночи.

Сизый оторвался от двери, у которой стоял с битой на плече и видом начальника караула, которому за этот караул хронически недоплачивают.

— Братан, — сказал он, не оборачиваясь. — Они там едят. Второй раз. Я им: черви, вы вообще-то под стражей. А они мне: «дык каша стынет». — он вздохнул. — Никакого раскаяния и понимания своего положения…

— Сизый, не сейчас.

Вика сидела на крыльце, подобрав ноги, и что-то писала в тетради, пристроив её на колено, а на кончике пера у неё темнела капля густых чернил, с красноватым отливом. Я такие уже видел в Академии. Вокруг них постоянно разводили великую тайну, хотя вся тайна сводилась к тому, чтобы подмешать в чернила собственной крови.

Работало это в паре — заговорённая тетрадь плюс чернила с кровью хозяина. Кровь для тетради вроде подписи: она признаёт того, кто ей писал, и открывает страницы либо самому хозяину, либо тому, в ком течёт та же кровь, то есть ближайшей родне. А любой другой человек, будь он хоть архимаг, хоть Император, откроет магический дневник и увидит перед собой чистые листы, и никакая магия этого не исправит. Хотяяя… и тут возможны были варианты.

В целом, удобная штука. Особенно когда ведешь тайную переписку с собственными родственниками.

Она подняла голову ещё на скрипе калитки, глянула мне в лицо и закрыла тетрадь, не дописав строчку.

— Есть разговор, — произнёс я, уходя в сторону бани. — Отойдём.

— Братан, а пленные? — Сизый оглянулся на дверь так, будто оттуда вот-вот полезут, отталкивая друг друга локтями. — Я, между прочим, при исполнении. Отойду на два шага, а они разбегутся, и кто потом виноват? Правильно, Сизый виноват. Так всегда и бывает.

— Да оставь ты их в покое, ничего с ними не будет.

Он подумал секунду, признал расклад и направился вслед за мной. Что примечательно, биту с плеча он так и не убрал.

Рассказ занял минуты три. Обыск дома Ермила, письмо Зоряны, её подозрения, Митяй, которого на рассвете услали «к Ермилу на охоту», разговор со старостой и серая дымка на том месте, где только что стоял добрый дедушка Тихон. Я говорил коротко и по делу, потому что на лишние подробности у нас не было времени.

— А где Мира? — Вика огляделась по сторонам.

— Ушла разведать дорогу к храму.

Вика отошла от нас на пару шагов и встала спиной, глядя куда-то в сторону бани.

— Да чтоб ты сдох, мерзость седая! Медленно, долго, чтоб тебя наизнанку вывернуло и обратно завернуло! Чтоб у тебя в брюхе черви завелись и грызли тебя лет двадцать, а ты всё жил и жил, тварь пепельная, и каждое утро просыпался и понимал, что сегодняшний день будет намного хуже предыдущего!

Через двор как раз семенила бабка с накрытой полотенцем корзиной — из тех, кого Тихон отрядил кормить пленных. На словах «мерзость седая» она прибавила шагу, на «червях в брюхе» перешла на рысь, а до двери избы добралась таким аллюром, что ей позавидовал бы гонец имперской почты. Корзину она при этом не выронила. Народ в Ольховке был закалённый.

Надо же. А я и не знал, что наследниц престола учат ещё и таким изощрённым ругательствам. Видимо, отдельный факультатив, сразу после танцев и магического искусства.

Впрочем, одними словами дело не кончилось, потому что Вика развернулась и от души врезала ногой по пустому ведру, стоявшему у стены. Ведро улетело в забор, отскочило, погнулось и осталось лежать, вдавленное в землю по самую дужку, а я в очередной раз убедился, что гравитация у дочери Императора довольно охотно откликается на её эмоции.

— Обычный жрец! — Она обернулась ко мне. — До чего я докатилась, Артём? Меня обвёл вокруг пальца деревенский старик!

— Ну, не такой уж он и обычный, как мы теперь понимаем.

— Да какая разница! — Вика мотнула головой так, что коса перелетела через плечо. — Я на стажировке с такими матёрыми тёмными магами работала, что казалось — дальше некуда, страшнее не бывает. А потом меня отправили на первое серьёзное дело, и что? Агента я упустила. Не без твоей помощи, конечно, но упустила. Приехала сюда — и позволила обвести себя вокруг пальца провинциальному жрецу давно забытого бога.

Она загнула третий палец и на секунду замерла, будто прикидывала, что ещё туда можно записать.

— Отец, конечно, будет мною доволен. Задание идёт наперекосяк, свидетеля потеряла, зато перед наследником Великого Дома голышом попрыгала. Богатый послужной список для первой командировки.

— Вика.

— Что «Вика»? Я разве где-то неправду сказала?

Плечи у неё опустились, и следующие слова прозвучали уже без всякого запала, ровно и очень тихо.

— Кажется, я себя сильно переоценила…

Я подошёл к ней вплотную, так что ей пришлось задрать голову. Картина была знакомая до последней мелочи: за тридцать лет тренерской работы я насмотрелся на бойцов, которые первый раз получали по зубам и решали, что на этом карьера закончена. И о том, что творилось у них внутри, знал куда лучше, чем они сами.

— Вик… посмотри на меня.

Она нехотя подняла взгляд.

— Тебя развёл человек, который долгие годы водил за нос всю деревню, а заодно и проверяющих, и гвардейцев, которые нет-нет да и приезжали разбираться, отчего погас храм. Так что тебе просто не повезло нарваться на настоящего мастера своего дела.

— Это не оправдание.

— Оправдания нужны тем, кто виноват, а ты сейчас просто учишься. На своих ошибках, на чужих — неважно, главное, что учишься. И вот что тебе стоит усвоить прямо сегодня: проигрывать битвы не страшно. Всегда найдётся кто-то сильнее или умнее тебя, это неизбежно, и с этим ничего не сделаешь. Значение имеет только одно — какие выводы ты из этого вынесешь. Ты меня понимаешь?

Она молчала. И впервые за всё время нашего знакомства смотрела на меня не как наследница престола, а как расстроенная девчонка, у которой впервые в жизни что-то по-настоящему не получилось и которой позарез нужно, чтобы рядом оказался кто-то сильнее и мудрее её.

К счастью, такой человек у неё был. Так что направить её как раз не проблема, а вот со всем остальным ей предстояло справиться самой.

Я взял её за плечи, притянул чуть ближе и посмотрел прямо в глаза.

— Ничего страшного пока не случилось, — сказал я негромко. — Поэтому соберись и прекрати себя грызть. Ты мне нужна собранной. Поняла?

Что-то в её лице поплыло. Взгляд метнулся с моих глаз ниже, к губам, и торопливо вернулся обратно, будто она сама себя на этом поймала. Дыхание сбилось. Она сглотнула, попыталась отвести голову — и не отвела, потому что руки у неё сами легли мне на предплечья, а пальцы сжались.

Секунду наследница престола ещё боролась. Потом сдалась, закрыла глаза, приподняла подбородок и подалась вперёд.

Твою же мать. Видимо, вообще не поняла.

— Але, наследница. — Я отстранил её обратно на вытянутые руки. — У нас по деревне тёмный жрец бегает, а ты об устройстве своей личной жизни думаешь?

Глаза у неё мгновенно распахнулись.

— Что⁈ Да что ты себе там навыдумывал, Морн⁈ Я вообще ничего такого не собиралась делать! Я… я просто задумалась!

— Ага.

— Задумалась! — Уши у неё горели так, что ими можно было растапливать печь. Она отдёрнула плечи, поправила одежду и сделала вид, что всё это время внимательно изучала забор. — Так. Что мы будем делать с Тихоном?

Хороший вопрос. И ответ на него я нашёл ещё по дороге от Аглаи.

В прошлой жизни я то и дело упирался в одну и ту же задачу: что делать с противником, который ушёл в глухую защиту и чувствует себя там прекрасно. Он не рискует, работает на холодную голову, ждёт твоей ошибки, и пробивать такого — умучаешься. Зато его можно вывести из себя. Подразнить, раскачать, задеть за живое, чтобы он сам пошёл вперёд. А тот, кто идёт вперёд, рано или поздно ошибается и раскрывается.

— Вообще-то я уже поработал над этим вопросом, — сказал я. — И слегка мотивировал нашего жреца прогуляться до храма.

Вика нахмурилась.

— Зачем? Там же Мира.

— Которую он держит за посредственного бойца, взятого в отряд исключительно за внешние данные. Благо наша химера и правда красотка, так что в эту легенду Тихон поверил.

Услышав это, Сизый оживился так, будто ему только что предложили бесплатно поесть.

— Вот! Красотка! — Он воздел палец к небу. — Братан дело говорит! Я ж не слепой, я ж вижу: усы, хвост, стать — порода! У них с Лаской это семейное, между прочим.

— Семейное? — Вика приподняла бровь. — Сизый, её сестра — это химера-ласточка…

— И что?

— Ничего. Просто про породу как-то… не очень складывается.

— Моя Ласка, — сообщил Сизый с достоинством, — та ещё кошечка. Я знаю, о чём говорю. И вообще, не надо так громко завидовать чужой внешности, это некрасиво.

— Что⁈ — Вика развернулась к нему всем корпусом. — Я⁈ Завидую⁈ Да я тебе сейчас перья…

— Замолчали оба, — сказал я. — Вы куда-то не туда ушли снова.

Вика выдохнула через нос, отвернулась от Сизого и продолжила, будто ничего и не было.

— Артём, а ты не думаешь, что жрец может оказаться куда сильнее, чем мы считаем? Божественная магия за последние сотни лет ослабла, но оружие это всё равно… своеобразное. Я слышала, как-то в Азии один из тамошних императоров решил взять храм Бога молний. Так жрецы и послушники на своей земле положили несколько десятков его бойцов ранга B и выше.

А вот это было неожиданно.

— Это как вообще?

— На своей территории жрец черпает силу, которую храм копил годами. А это, сам понимаешь, в любом бою немаленькое подспорье.

— И чем всё кончилось?

Вика повела плечом.

— Император нашёл другой выход. Собрал всех магов земляного уклона, какие были, и начал просаживать под храмом фундамент, чтобы выкурить жрецов наружу. Ну а дальше дело было решённое.

Я задумался, и картина складывалась паршивая. Если это правда, то недооценивать Тихона глупо. С Себастьяном он справился, а мой фамильяр, между прочим, боец очень серьёзный.

— Братан, — Сизый переводил взгляд с меня на Вику и обратно, — а нам-то чего бояться? Храма Пепла тут нет, значит, наша кошатина скрутит старикана в бараний рог и принесёт нам на блюдечке. Давайте лучше поедим, а? Я с утра ни крошки во рту не держал. А голодный Сизый — это большие проблемы для окружающих. Вам оно надо?

Ответить ему мы не успели, так как по нити, которая связывала меня с фамильяром, вместо ровного сонного тепла, тянувшегося всё утро, вдруг пришла злость и раздражение.

— Сизый, есть будешь потом, — сказал я, разворачиваясь. — Кажется, Себастьян очнулся.

— Да ладно⁈ — Сизый рванул за мной, разом забыв про свои голодные страдания. — Ну наконец-то! А я уж, братан, всерьёз боялся, что больше не увижу эту его вечно недовольную морду. Прикинь, я даже скучал! Я! По коту! Ты никому не говори только, ладно? А то засмеют.

За этой болтовнёй мы и дошли до крыльца.

Внутри стоял гул. Пленные устроились в нём с удобством людей, которые смирились со своей судьбой и решили выжать из ситуации максимум: двое доскребали кашу, трое резались в щелбаны, у печки грелась баба и вполголоса жаловалась соседке на поясницу. При виде меня разговоры ненадолго притихли.

Себастьяна я с самого утра держал отдельно. Дверь мы заперли на ключ, который я носил в кармане, а Вика поверх замка наложила охранное заклинание. И если бы кто-то захотел вскрыть дверь или окно и забраться внутрь, наследница узнала бы об этом первой и ему, вероятнее всего, сильно бы не поздоровилось.

— Погоди, — сказала она и коснулась пальцами косяка.

Что-то в воздухе тихо щёлкнуло, как отпущенная тетива, и Вика кивнула. Я повернул ключ.

Себастьян лежал на лежанке, там же, где мы его оставили. Лапа в лубке, по чёрной шерсти на боку широкая седая прядь, будто мазнули извёсткой. Глаза кот открывать не стал, только повернул в мою сторону ухо.

«Избавьте меня от вашего сочувствия, Господин Морн», — слабым голосом произнёс кот. — «Так смотрят на покойников. А я, к вашему сведению, жив. И даже почти цел».

— Ворчит, — перевёл я для остальных.

— Так это ж отлично! — обрадовался Сизый и тут же засуетился. — Братан, ты ему скажи, что я скучал. Только скажи с достоинством, а то он ещё решит, будто я тут рыдал в перья.

«Передайте пернатому, что его причитания я услышу даже с того света…».

— Он говорит, что тронут, — сообщил я.

Сизый расцвёл. Себастьян приоткрыл один глаз, посмотрел на меня долгим взглядом и закрыл обратно, но комментировать не стал, и я счёл это молчаливым согласием.

Вика опустилась на корточки у лежанки, и я заметил, как у неё дёрнулась рука. Она явно хотела погладить фамильяра, но на полпути замерла и вернула ладонь на колено. И правильно, кстати, сделала, так как кот был явно не в духе и вполне мог цапнуть за такую фамильярность. Чисто из принципа, чтобы народ вокруг не расслаблялся.

Я присел рядом с ней.

— Расскажи, что помнишь. С того места, как я отправил тебя на разведку.

Кот помолчал, собираясь с силами, и заговорил медленно, замолкая через каждые несколько слов, чтобы отдышаться.

«Со двора я побежал в сторону леса, потому что оттуда тянуло чужой силой. Странно тянуло», — кот приоткрыл глаза. «Знаешь, я за свою жизнь всякого нанюхался, но такого не встречал. Магия должна быть живой, а эта была какая-то… неправильная. Противоестественная. Вот я на неё и пошёл. А у самых деревьев наткнулся на Ермила».

— Ермила, — повторил я вслух, и Вика подняла голову.

«Он ломился к нашему дому как одурелый и меня даже не заметил, хотя я был у него прямо под ногами. Дышал, как загнанная лошадь, и бормотал себе под нос. Про толпу. Что собираются, что много их, что предупредить надо, пока не началось».

— Дальше.

«А дальше из темноты поднялся пепел», — голос в голове стал глуше. «Он стоял столбом, держал форму и двигался сам, как будто внутри у него сидел кто-то живой. И холод от него шёл незнакомый. Не как от мороза, тут было что-то другое. Меня только мазнуло по боку, а бок сразу онемел до самых рёбер. Это очень серьёзная магия, господин Морн. Будьте с ней осторожны».

— Обязательно, — пообещал я. — Так что случилось с Ермилом?

«Пепел нагонял его и вот-вот накрыл бы с головой, поэтому я вмешался и попробовал отбить», — кот замолчал на мгновение, и по этому молчанию было понятно, чего ему стоят следующие слова. — «Но меня просто смяли, господин Морн. Я даже не успел понять, откуда мне прилетело и чем, настолько быстро всё случилось».

Я пересказал это Вике, и с каждым словом лицо у неё каменело всё сильнее.

А у меня наконец сошлось то, над чем я ломал голову. «…Я его почти… Ермила…» Тогда я вертел этот обрывок и так и эдак, и складывал неправильно, потому что видел в Ермиле подозреваемого. А на самом деле Себастьян просто хотел сказать, что он пытался спасти Ермила от пепла.

— Ты видел там Тихона?

«Старосту?» — удивился фамильяр. «Как же много я пропустил… Однако нет, его там не было. Это было нечто другое. Мистическое, будь оно неладно», — Себастьян мысленно вздохнул. «Никогда не любил связываться с храмами. Вечно с ними всё наперекосяк».

А у меня в голове тем временем сошлось то, что не сходилось с самой ночи боя.

Марионетки тогда повалились разом, посреди свалки, и мы решили, что жрец выдохся и понял, чем для него пахнет дело. Ошиблись. Выдохся он не больше, чем я после разминки: просто в эту самую минуту на него бросился Себастьян, и старику пришлось потрудиться, чтобы уложить кота с одного удара. На толпу сил уже не осталось.

А после того удара он рассмотрел, кого именно уложил, и понял, что зверь не деревенский, что за таким зверем стоит хозяин, и хозяин этот вот-вот прибежит на шум. Поэтому и убрался, не дожидаясь подмоги.

Но кое-что хорошее из этого следовало. Держать своих послушников он может, только пока стоит с ними рядом, иначе не бросил бы их так легко. А раз так, то полтора десятка человек, которые сейчас отдыхали в нашем доме, никакой опасности для нас не представляли.

Впрочем, пусть посидят здесь до конца. Мне так спокойнее.

— Братаа-ан!!!

— Не сейчас, Сизый.

— Братаа-а-ан.

И вот тут я сообразил, что за стеной стало тихо. Полтора десятка человек, которые минуту назад галдели как на ярмарке, разом перестали шуметь.

Я повернул голову.

В дверном проёме стоял Прошка. Одна рука на перевязи, зато в ладони второй руки лежало тусклое колечко, которое я прекрасно помнил.

— Ну что, наёмник, — сказал он. — Теперь ты уже не такой смелый?

Сизый сорвался так, что я едва уловил движение. Казалось, только что топтался у меня за спиной — а в следующий миг был уже в другом конце комнаты. И не один, а вместе с Прошкой.

Лапа впечатала деревенщину в стену, как гвоздь по самую шляпку, аж ставни задрожали и с полки посыпалась какая-то утварь. Здоровая Прошкина рука беспомощно скребла по бревну, каблуки скребли по полу в поисках опоры, а по лицу медленно расползалась синева.

Таким я Сизого ещё не видел. За всё наше знакомство он побывал и балаболом, и обжорой, и комиком-недотёпой, но вот таким взбешённым — пожалуй, ни разу. От обычного трёпа не осталось и следа. Только вздыбленные перья, вжатая в плечи голова да пустые глаза, в которых плескалась дикая ярость.

Что, в общем-то, было понятно. Мира — сестра его Ласки. Той самой, которую он искал по всему свету и ради которой, собственно, ко мне и прибился. А пока Ласки нет, Мира ему — единственная родная душа в этом мире. И вот теперь жизнь этой девушки висела на волоске.

— Где… Она… — процедил Сизый.

Прошка захрипел, задёргался, и до него наконец дошло, что молчать — не лучшая мысль, когда тебя держат за горло.

— Я от ж-жреца!.. — просипел он. — Не тронь!.. Если я не вернусь — он их порешит!.. Всех!.. И девку вашу первой!..

Пальцы у Сизого едва заметно дрогнули. Казалось, ещё немного и он прикончит этого недопослушника. Что было бы ошибкой, поэтому я подошёл и положил ладонь ему на плечо.

— Сизый. Отпусти его.

Он не отпустил. Мышцы под ладонью были как натянутый канат, который вот-вот лопнет и хлестнёт по всему, что рядом.

— Если хочешь вытащить Миру — он нужен нам живым, — сказал я тихо. — Мёртвый Прошка не скажет, чего хочет жрец. А без этого мы к Мире и не подступимся. Понимаешь?

Секунду он не двигался. А потом пальцы медленно, через силу, разжались, и Прошка сполз по стене на пол, хватая воздух ртом и держась за горло здоровой рукой.

— Молодец, — сказал я Сизому. — А теперь отойди на пару шагов. Просто отойди, хорошо?

Голубь отступил — на шаг, не больше. Но при этом продолжил покачивать битой, явно демонстрируя свои недобрые намерения.

Прошка тем временем ощупывал грудь, кривясь на каждом вдохе, и, видно, эта возня придала ему храбрости. Он вскинул голову и просипел, глядя на Сизого:

— Что, тварь пернатая, руки чешутся? Давай, попробуй ещё раз ко мне подойти. Тогда девку вашу точно на кусочки порежут!

— Ещё одно слово без моего позволения, — проговорил я холодно, глядя ему прямо в глаза, — и я сломаю тебе вторую руку. Потом ногу. Так что до своего жреца тебе придётся очень долго ползти. Понял меня?

Прошка перевёл взгляд с Сизого на меня, и то, что он увидел у меня на лице, понравилось ему ещё меньше, так что вместо ответа он торопливо, часто-часто закивал.

Я присел перед ним на корточки и подождал, пока его хрип не превратится хотя бы в подобие ровного дыхания.

— Утром я решил, что ошибся, — сказал я. — Оголил тебе плечо, а метки нет. А теперь смотрю на тебя и не совсем понимаю, как это. Все твои дружки, которых мы повязали, отмечены Пеплом, пусть и через татуировку бога Огня, а на тебе ни единой отметины. И при этом ты не марионетка, которой жрец управлял против её воли. Ты всё помнишь. Как так?

Прошка сглотнул.

— Заслужить надо, — выдавил он. — Метку. Её просто так не дают. Её… заработать надо.

— Заработать, — повторил я. — А ты знаешь вообще, чем её зарабатывают? Что надо убить человека, к примеру? Тебе об этом рассказали?

Прошка округлил глаза и испуганно сглотнул. Кадык дёрнулся вверх-вниз.

— Всё обратится пеплом, — пробормотал он, глядя куда-то мимо меня. — И плоть, и имя, и я сам… а пепел вернётся к Нему. Так положено.

Заученно пробормотал, нараспев, как затверженную с чужих слов молитву, в которую сам-то до конца и не вник.

— Идиот ты, — сказал я устало. — Ладно. Чего хотел жрец?

Прошка облизнул губы и заговорил — быстро, заискивающе, как школьник у доски, который боится, что за забытое определение ему влепят двойку.

— Он сказал… он сказал, что не хочет проблем. Он тут сорок лет живёт. Тихо живёт, никого не трогает. Ни разу деревню не обидел, всегда помогал, кому надо. И вот пришли чужаки и всё переворошили, а зачем? Он же вам ничего не сделал. Он говорит: оставьте меня в покое, и разойдёмся по-хорошему. Езжайте себе дальше, куда вы там направлялись.

— По-хорошему, — повторил я.

— Ага! По-хорошему! — Прошка вцепился в это слово, как утопающий. — Он даже встретиться готов. Всё обсудить. В храме. Всем составом, говорит, приходите, честь по чести, и договоримся. Он зла не держит.

— А кольцо, стало быть, передал, чтоб мы поверили в его добрые намерения?

Прошка не ответил. Просто положил колечко на пол между нами и, цепляясь здоровой рукой за стену, кое-как поднялся на ноги.

— Всё, я передал, — просипел он. — Мне велено было передать и сразу назад. Отпустите, а? Мне обратно надо, мне… мне страшно…

— Вали, тебя никто не держит, — сказал я. — Но запомни одно. Увижу тебя в храме или рядом с ним — живым ты оттуда не выйдешь.

Прошка побледнел, кивнул — и зачем-то сиганул в открытое окно. Мелькнули пятки, снаружи глухо шлёпнуло по земле, и торопливый топот покатился через двор к воротам.

Я посмотрел на распахнутую дверь в двух шагах от окна. Вообще-то можно было и через неё. Ну да ладно.

Я поднял кольцо. Лёгкое, холодное, до последней царапины знакомое. Мира носила его на левой руке и однажды, когда я спросил, обмолвилась, что это одна из немногих вещей, оставшихся у неё от сестры. А теперь эта вещь лежала у меня на ладони, и это означало ровно одно.

У Тихона и вправду каким-то образом получилось пленить Миру.

— Это ловушка, — озвучила общую мысль Вика.

Она стояла, скрестив руки, и на лицо к ней снова вернулось прежнее жёсткое, собранное выражение дознавателя, без недавней растерянности.

— Он пытается заманить нас на свою территорию, Артём. И не будет там никаких переговоров. Нас просто прикончат, и всё.

— Да какая своя территория? — Сизый мотнул головой. — Это же храм Огня! При чём тут вообще жрец пепла?

— В том и дело. — Вика повернулась к нему. — Раз он одолел такого сильного бойца, как Мира, значит, каким-то образом научился пользоваться силой храма. — Она задумалась. — Может, обратил огонь в пепел, не знаю. Но по-другому справиться с химерой ранга А он бы попросту не смог. И если мы сунемся следом — нас ждёт то же самое.

— И что ты предлагаешь? — Сизый развернулся к ней всем корпусом. — Сидеть сложа руки?

— Послать за помощью. До города день пути, там есть маги земляного уклона. Помнишь, я рассказывала, как в азиатской империи выкуривали жрецов из храма Бога Молний? Просадили под ними фундамент — и им пришлось выбираться из разрушающегося храма. Вот и здесь можно провернуть что-то подобное. Надо думать тактически!

— Да её к тому времени сто раз убьют! — Сизого будто подбросило. — Пока мы туда, пока обратно, пока твои маги раскачаются — от Миры одна зола останется! Ты вообще понимаешь, что предлагаешь⁈

— Понимаю… — ответила Вика вполголоса. — И понимаю не хуже тебя. Но если мы полезем в храм на его условиях, то погибнем, и Мире это никак не поможет.

— Значит, бросить её⁈ Так, что ли⁈

— Я этого не говорила!

— А что ты говорила⁈ Ты уже полдня только и делаешь, что рассказываешь, какой этот старик страшный да сильный! Может, ты просто трусишь⁈

— Что ты сказал⁈ — Гравитация в избе колыхнулась, и у кого-то из пленных со стуком поехала по столу миска. — Я тебе сейчас перья-то повыдёргиваю…

— Хватит, — сказал я.

Но они уже завелись и не услышали — Сизый огрызнулся что-то про трусость, Вика вскинулась в ответ, и гравитация снова колыхнулась, вдавила пленных в пол, пригнув им головы.

— Я сказал, ХВАТИТ!

В дом моментально стало тихо. Оба замолчали и уставились на меня.

Кольцо жгло мне ладонь. Сейчас все мои мысли были только о том, что мой человек находится в опасности. А значит, всё остальное уходило на второй план.

— У него Мира… — медленно произнёс я. — Мать вашу… У него Мира!

Слова звучали ровно, без нажима, но Сизый вдруг съёжился и отвёл взгляд, а Вика замерла и больше не сказала ни слова.

— Я уничтожу эту тварь.

Три шага разгона швырнули меня вперёд, за спиной развернулись крылья, огонь пробежал по перьям от плеч к остриям, загудел и сорвался с концов длинным языком — и направился чётко старику в грудь.

Только вот Тихон даже не подумал уйти с дороги. Стоял, как стоял, руки вдоль тела, будто на него катилась не струя живого огня, а соседская телега, которую он тысячу раз пропускал мимо ворот. Только лениво повёл ладонью снизу вверх, и между нами в то же мгновение, от плит до самых сводов, поднялась стена пепла.

Огонь встретил её на середине зала. Зашипело так, будто в кузнечный горн с размаху опрокинули ведро воды; рыжие отблески заметались по колоннам, добежали до дальней стены, где рядком лежали пленные, и на секунду мне показалось, что кто-то из них шевельнулся.

Хотя нет, шевелился тут только свет.

Пламя жадно грызло стену пепла, срывая с краёв серые лохмотья и сжигая слой за слоем, но та всё стояла: за каждым сгоревшим краем нарастал новый, и сколько я в неё ни бил, пепла меньше не становилось. От стены тянуло сухим мёртвым холодом и запахом остывшего кострища, будто я толкал огонь в распахнутую настежь зимнюю дверь.

Стена держалась. Огонь не гас. Ни он меня, ни я его. Пат, мать его.

Внезапно стена по его воле распалась, и вся её серая масса разом покатилась на меня одной волной во всю ширину зала. Уходить было некуда, так что на всё про всё у меня осталось одно движение: я свёл крылья перед собой, как створки ворот, и влил в перья столько огня, сколько они смогли принять.

Волна вошла в этот заслон с оглушительным шипением и на нём же кончилась. Пепел вспыхивал, едва коснувшись пламени, съёживался и опадал уже мёртвым, и не прошло толком секунды, как от всей накатившей громады осталась на плитах жалкая горстка золы.

Занятно. Тот же огонь, который только что бессильно грыз эту стену слой за слоем, сожрал её целиком, стоило ей самой пойти в атаку. И, судя по тому, как медленно сползла улыбка с лица Тихона, для него это оказалось такой же новостью, как и для меня.

Пепел пошёл со стен пластами — сверху, сбоку, наискось, один за другим, и каждый следующий наваливался тяжелее и холоднее прежнего. Плоским щитом тут было уже не обойтись, так что я свернул крылья коконом и спрятался в огненную скорлупу целиком. Снаружи заскребло, застучало, навалилось глухими толчками, будто кто-то мерно бил в стену мешками с песком. Перья пока что держали.

При этом я ощущал, как с каждой волной пепла, из зала постепенно уходило тепло: ледяной воздух полз по плитам, поднимался от ступней к коленям, и огонь в скорлупе приходилось подкармливать всё щедрее, просто чтобы он не гас.

Тихон даже не думал сбавлять напор и продолжал методично давить. И я чётко понимал, что начинаю понемногу проседать…

Каждый удар я гашу с помощью своего резерва, который у меня явно не бесконечный. А вот ему такой расход магии стоит буквально ничего: чёрт знает сколько времени он копил эту энергию в храме. Получается, что в глухой обороне такой бой просто не вытянуть. Ещё пару минут, если повезёт, и мой внутренний огонь погаснет, а дальше откинусь и я.

А значит… надо переходить в атаку. И для начала — уйти с направления основного удара.

Хлоп.

Мир мигнул, и я стоял уже метров на пять правее, а пепел всё месил плиты там, где меня больше не было. Тихон поворачивался следом, на полтакта медленнее, чем надо, — и в этот зазор я выбросил ему в бок веер огненных перьев.

В упор, да с пяти метров. Тут было сложно промахнуться.

Ну я и не промахнулся. Перья вошли Тихону под рёбра и… вышли с другой стороны, не встретив по дороге никакого сопротивления: пепельное тело разошлось перед ними, пропустило огонь сквозь себя и сомкнулось обратно.

Да чтоб тебя!

Нет, ну везёт же мне на противников. Сначала Тень, теперь вот этот дед из пепла! Хоть бы раз, для разнообразия, попался кто-нибудь простой и понятный, из мяса и костей, которого достаточно ткнуть чем-нибудь острым.

Но злиться было некогда, да и незачем: залп-то не прошёл впустую. Как бы Тихон ни держал морду кирпичом, эту морщинку у переносицы он спрятать не успел, а такие морщинки просто так не появляются. Достал я его. Сквозь весь его пепел, сквозь серую пыль, сквозь что там у него ещё… Обжёгся, ублюдок!

Обжёёёёгся.

И вот это уже дорогого стоило. Пепельная оболочка на мой огонь чихать хотела, а тот, кто сидел внутри неё, — нет. Родовое пламя доставало до него сквозь всю серую труху, в которую он себя завернул.

Значит, дотянуться до старика можно. Осталось понять чем.

Подумать над этим Тихон мне не дал. Пока я прикидывал, чем бы его достать, он уже прикинул, чем достать меня, — и, надо отдать старику должное, придумал куда быстрее и умнее.

Пепел перестал ходить пластами и пошёл отовсюду разом — с колонн, со сводов, из трещин в полу, — мелко и густо, как метель, у которой нет наветренной стороны. Я хлопнул вправо, и серое марево встретило меня уже на выходе из прыжка, у самого лица, так что кокон я захлопнул в последний момент. Хлопнул влево — то же самое, метель ждала и там.

Быстро учишься, дед.

Но больше пепла меня сейчас волновали собственные руки, которые начало медленно наливать свинцом. И я прекрасно узнавал эту тяжесть — именно так тело сигнализирует о трате половины магического резерва. Сперва тяжелеют предплечья, потом ноги, а потом поток огня начнёт ослабевать.

А Тихон при этом даже не вспотел. Стоял себе за чашей ровно, как и стоял, — ублюдок ты пепельный.

Что я проигрываю, я понял ещё минуту назад, когда прикидывал расклад в уме. А теперь я это просто почувствовал: ноги стыли, руки тяжелели, огонь уходил из меня быстрее, чем я успевал его подбрасывать. Одно дело — знать, что размен не в твою пользу. Другое — ощущать это собственной шкурой.

Так. Стоп.

И тут до меня наконец дошло, что всё это время я занимался не тем. Я гасил пепел. Волну за волной, слой за слоем, тратя на это свой огонь, — а надо было не гасить, а понять, откуда этот пепел вообще берётся. Сам по себе он из воздуха не появляется. Значит, его что-то подаёт, и у этого «что-то» есть источник.

Прыжков у меня оставалось штуки три, каждый жёг резерв, которого и так не хватало. Потратить один просто на то, чтобы оглядеться, было глупо. Но сидеть в глухой обороне и ждать, пока погасну, — ещё глупее.

Хлоп.

Я переместился за одну из колонн, вжался спиной в холодный камень, погасил перья до тлеющих полос, чтобы собственный свет не бил в глаза, — и наконец посмотрел не на волны пепла, а сквозь них, туда, откуда они шли.

И вот тут я увидел.

Жилы. Десятки серых жил, натянутых от стен к середине зала: от колонн, от сводов, от треснувших плит — к чаше, а от чаши вверх, в самого Тихона. В темноте их было толком не разглядеть, но при каждой вспышке моего огня они проступали и снова гасли, как провода над дорогой в свете молнии.

А ведь пепельная магия-то шла не от Тихона. Он даже не впитывал эту энергию и не прогонял через себя, а просто направлял её в мою сторону. Выходит, самого старика сейчас колотить без толку. Бить надо туда, откуда к нему течёт сила.

Над головой зашуршало, и с колонны потёк пепел. Раздумывать было некогда. Резерва у меня осталось всего ничего, и весь его надо было потратить с толком.

Крылья я полностью убрал, что далось мне откровенно непросто.

Ведь всё нутро буквально вопило, что снимать единственную защиту — чистое самоубийство: кокон был всей моей бронёй, и стоило его убрать, как любой удар пепла может стать для меня смертельным.

Но выбора не было. Крылья жрал мой огонь быстрее всего остального, а магической энергии у меня оставалось на самом донышке. Прятаться в глухой обороне стало роскошью, которую я себе больше позволить не мог.

Огонь стёк с перьев, и голые лопатки обжёг мёртвый холод зала.

Освободившейся рукой я на бегу выдернул меч и провёл ладонью по клинку, от рукояти к острию. Метка под пальцами отозвалась сразу, будто ждала этого с самого начала боя, и по стали побежало истинное пламя Морнов.

Ну что, дед. Поиграли по-твоему — теперь пришёл мой черёд.

Первую жилу я перерубил, не сходя с места, — ту, что тянулась к чаше от ближней колонны. Клинок прошёл её насквозь с одного маха, огонь тут же прижёг срез, и обрубок, лишившись подачи, повис серой култышкой. В глубине стены что-то тяжело лопнуло, будто оборвали натянутый канат, и по всей колонне пошёл низкий гул.

Тихон впервые за бой вздрогнул. Ровное лицо перекосило, он рявкнул что-то короткое и злое, чего я не разобрал, и вскинул руку.

Зал ответил ему. Слева на меня пошла пепельная масса, на подлёте сбиваясь плотнее, темнея и тяжелея, и к боку мне прилетело уже не рыхлое облако, а плотный кулак размером с человеческое туловище. Я успел уйти. Кулак вспорол воздух там, где я только что стоял, и с маху вошёл в плиту — та лопнула, брызнув каменной крошкой мне по голеням.

Вот оно что. Всерьёз эта дрянь бьёт, только когда сгущается в плотный кулак. А у всего плотного есть вес, есть инерция, есть замах, который видно за полшага. Против такого я понимаю, как сражаться. Считай, всю жизнь только этим и занимался.

А дальше пошла рутинная работа.

Удар шёл за ударом, но теперь я заранее читал его направление, по тому, как перед ударом пепел сбивался плотнее. Первый пропустил над собой в перекате и на выходе, не вставая, достал клинком жилу у дальней колонны: сталь прошла, огонь прижёг срез, жила обвисла. Под второй ушёл подкатом и на нём же перерубил ту, что тянулась у самого пола. Третью снял на развороте, не глядя. Рука уже сама знала, где её искать.

С каждой перерубленной жилой храм терял ещё один канал, по которому гнал в старика пепел, и удары шли всё реже и слабее. А те, что всё же шли, в меня не попадали. Тихон привык, что жертва приходит к нему сама, ложится смирно и ждёт своей участи. А вот я уворачивался: катился, нырял, менял направление через шаг, и пепел за мной не поспевал.

Пепел за мной не поспевал. Чтобы ударить всерьёз, ему каждый раз приходилось сгущаться в плотный кулак, а на это уходило чуть больше времени, чем нужно было мне, чтобы уйти с линии удара. Даром это, правда, не давалось: свинец в руках дополз от предплечий до плеч, замах пошёл тяжелее, клинок будто сам прибавил в весе.

На шестой жиле старик меня на этом и поймал. Удар подгадал ровно под замах: руки заняты, клинок в жиле, уйти можно только бросив её недорубленной. Чего я делать не стал.

Дорубил — и тут же расплатился. Пепел хлестнул слева под рёбра, и весь левый бок мгновенно отказал. Не заболел, а именно отказал: онемел от подмышки до пояса, как отсиженная нога, и воздух теперь входил только в правую половину груди. Цену эту я знал заранее, ещё когда убирал крылья.

А старик наконец перестал играть. До сих пор он бил лениво, вполсилы, будто отгонял муху и ждал, пока я выдохнусь. Теперь он понял, что не дождётся, и это ему очень не понравилось.

С каждой перерубленной жилой пепел вокруг него редел, а сам Тихон серел лицом, будто силу теперь тянули прямо из него. Храм под ним пустел, и старик знал это не хуже меня.

А потом перерубленные концы поползли.

Они не умерли, когда я их отсёк. Серые обрубки отрывались от стен, тянулись по плитам к середине зала и один за другим вливались в чашу, как ручьи в воронку. Стены за ними гасли, зато чаша разгоралась: зола в ней больше не шипела, а кипела, и с каждым втянутым обрубком гул под полом делался ниже и гуще.

Тихон не латал пробитые бреши. Он сливал в чашу всё, что ещё оставалось в стенах, — и с каждым обрубком чаша наливалась силой, а храм вокруг гас.

Рубить жилы дальше смысла не было. Их оставалась ещё дюжина, но дело даже не в счёте: на месте каждой перерубленной храм отращивал новую, и так он мог тянуть хоть до утра — а меня, по самой честной прикидке, хватило бы минуты на полторы. В этой гонке я проигрывал: он восстанавливался быстрее, чем я успевал резать.

Значит, надо было бить не по жилам, а по той самой посудине, в которую он сейчас стягивал всё до последней капли. Одна цель вместо дюжины, и вся сила храма в ней. Если вложить в удар весь мой магический резерв разом — может, и хватит.

Одна беда: если не доберусь до чаши, до меня можно будет добивать голыми руками, так как сил на сопротивление попросту не останется.

Значит, бить надо было отсюда — одним ударом, и вложить в него всё, что ещё осталось.

Меч для этого не годился. Узким лезвием хорошо резать жилы по одной, а мне надо было ударить разом и широко, накрыть всю чашу сразу. И я последний раз развернул за спиной крылья.

Дались они тяжело. Правое встало как надо, левое, с онемевшей половины тела, поднялось косо и не до конца, но и такого хватило бы. Я согнал в них весь остаток резерва, до самого дна, вместе с осадком и мутью. Метка полыхнула так, что по стенам метнулись отсветы, а огонь над перьями поднялся не рыжий, как весь бой, а белый и злой, раскалённый до предела. Больше за душой у меня не осталось ничего. Всё было тут, в крыльях. Восемь метров до чаши, один удар, и второго уже не будет.

Я свёл крылья вперёд, и весь огонь сорвался с них разом — не веером из отдельных перьев, как в начале боя, а одной сплошной волной, широкой во всю чашу, и с гудением пошёл через зал.

Тихон понял, куда я бью, раньше, чем огонь оторвался от крыльев. И сделал то, чего я от него совсем не ожидал: сорвался с места и бросился наперерез, между моим огнём и чашей, закрывая её собой.

— Не-е-ет!

Но поздно. Огонь накрыл его вместе с чашей.

А потом храм взорвался. Ударил из чаши светом и звуком, тугой волной во все стороны разом, смёл золу, пыль и меня заодно. Меня оторвало от пола и швырнуло через ползала спиной вперёд. Тело по старой привычке начало было группироваться, но сделать я толком ничего успел: приложило меня о стену спиной и затылком, свет полоснул по глазам добела, из груди разом вышибло весь воздух.

А потом звук пропал, и следом пропало всё остальное.

Тепло мощными толчками вливалось в грудь. Так по выстывшему за зиму дому расходится жар от только что затопленной печи: накатит, отступит, соберётся с силами и накатит опять, уже дальше прежнего. Каждый такой толчок напоминал телу, что оно, вообще-то, моё и что у него тут были кое-какие обязанности, которые оно последние четверть часа злостно прогуливало.

Первыми отозвались пальцы правой руки. Под ними чувствовался обычный каменный холод, без той пепельной мертвечины, что весь бой расползалась по мне и гасила всё, чего касалась. Я сидел и впервые радовался тому, что чувствую холод. Так, как ничему не радовался в последнее время. Ведь всего минуту назад я совершенно не чувствовал свои руки.

Я упёрся ладонью в пол и встал. Не картинно, без пафоса… куда там. Скорее по-стариковски, в два приёма, придерживаясь за стену, кряхтя не хуже деда, которому на огороде прихватило поясницу. Но всё-таки встал. Сам.

Тихон смотрел на меня чёрными провалами вместо глаз и будто не верил, что я держусь на ногах.

— Ну всё, старик, — сказал я и сплюнул кровь на плиты. — Кажется, ты по-настоящему кое-кого разозлил.

Я посмотрел на Тихона, и в глаза плеснуло жаром. Тёплая волна, что секунду назад собрала меня по кусочкам, поднялась выше, к самому взгляду, и старик вдруг попятился. По его лицу я и прочитал, что видок у меня сейчас не особо приветливый.

А потом я почувствовал в этом жаре чужую злость. Моё пламя узнало того, кто стоял напротив, и весь подобрался, как подбирается старый пёс, учуявший во дворе того самого волка, что таскал ягнят ещё при его щенячестве. Он помнил эту серую пакость с давних пор, когда ещё не существовало ни рода Морнов, ни, возможно, даже людей. Помнил, как она откололась от него в незапамятные времена и утащила с собой краденое тепло, чтобы потом целую вечность гасить чужие храмы и выдавать это за собственную силу.

Это было истинное пламя бога Огня. И оно было в ярости.

Тихон тоже это почуял. По серому лицу впервые за весь бой прошёл настоящий страх. Но длился он недолго. Старику было стыдно бояться, и он тут же перекрыл свой испуг яростью, как человек, наступивший в темноте на что-то живое и мягкое, сперва отшатывается, а потом со злости бьёт по нему каблуком, чтобы не так стыдно было за собственный страх.

— И ты думаешь, — выговорил потусторонним голосом, — что твой жалкий огонь остановит истинного бога? Жалкий мальчишка…

И в следующую секунду со всех сторон в него потянулись струи пепла: из пола, из свода, из мёртвой золы в разбитой чаше, даже из воздуха, в котором, казалось, уже не осталось ничего живого.

Тихон рос на глазах. Серая мощь вливалась в него быстрее, чем он успевал её вмещать, распирала изнутри, поднимала над полом, и человеческого в старике оставалось всё меньше. Ещё немного — и от него не осталось бы ничего, кроме серого лица на верхушке пепельного столба, дотянувшегося уже до самых сводов.

А потом он ударил.

Вся сила, что храм копил десять лет и разом слил в него, пошла на меня сплошной стеной от пола до самых сводов. Глухая, серая, без единой щели, куда можно было бы отскочить, она надвигалась медленно и неотвратимо, съедала на своём пути свет, звук, самый воздух, и краем угасающего сознания я успел отметить, что сейчас мне, скорее всего, будет очень больно.

Но на этот раз я был не один.

Справа от меня стояла Зоряна. Десять лет как мёртвая, а сейчас живее всех живых, и от неё ко мне тянулось ровное, ласковое тепло. Слева стояла Искра. Моя прародительница, кровь от крови рода Морнов, и её пламя было совсем иным: древним, тяжёлым, помнящим древние времена, когда на земле существовала только первобытная природная магия.

А из моей собственной груди навстречу им поднялось третье пламя. Моё. То, что всю жизнь тлело где-то на самом дне и ждало этой минуты, чтобы наконец встать в полный рост. И когда все три огня сплелись в один и встали вокруг меня живым кольцом, я вдруг понял простую вещь: бояться больше нечего.

Стена пепла дошла до кольца и разбилась о него.

Тихон давил, гнал в неё всё новую и новую силу, и серая громада напирала, вжималась в живой свет, ползла по нему, искала хоть одну щель. Но не нашла. Огонь держал, и там, где пепел касался пламени, он вспыхивал и сгорал дотла, осыпаясь вниз мелкой моросью. Кольцо стояло, а от стены с шипением отваливался слой за слоем, вся серая громада истончалась, оседала, таяла на глазах.

Тихон этого не понимал. Или не хотел понимать. Он бил и бил, храм гудел под ногами, отдавал ему последнее, и чем яростнее старик напирал, тем быстрее его же поток обращался в ничто у самой границы света. Он жёг себя. Сам, своими руками, скармливал огню всё, что копил десять лет, и огонь принимал это с ленивой благодарностью сытого зверя.

Так что к моим ногам не долетело ни единой пылинки.

А потом я почувствовал, что могу двинуться вперёд. Не потому, что стало легче, нет. Скорее… потому, что мощь, стоявшая вокруг меня кольцом, оказалась больше страха, больше усталости, больше всего, что этот старик мог в меня швырнуть. Я сделал шаг. Пепел передо мной вспыхнул и разошёлся, освобождая место. Ещё шаг. Стена, что давила на кольцо огня, дрогнула и подалась назад.

— Тебе помочь? — тихо спросила Зоряна.

Она стояла справа и робко смотрела, будто не была уверена, что вообще вправе вмешиваться в мой бой.

— Спасибо, — сказал я осипшим, но твёрдым голосом. — Дальше я сам.

Слева коротко хмыкнули.

— Слыхала? — В голосе Искры впервые проскочило что-то помимо ворчания. — А он и правда неплох.

Но я их уже не слушал, так как шёл вперёд, и с каждым моим шагом Тихон бил всё слабее.

Пепельные плети, что беспрерывно колотили по мне последние минут двадцать, теперь едва доползали до кольца света и опадали на подлёте. Старик рванул на себя ещё энергии, попробовал согнать пепел со стен в новый вал, но… пепел неожиданно перестал слушаться. Он сыпался вниз, тихо, сухими ручейками, стекал по камню на пол и оставался лежать. Своды над чашей, всю дорогу набрякшие серым, вдруг проступили голым камнем, и по залу пополз сквозняк, которого час назад тут не было.

— Нет. Нет! — Тихон обернулся к стенам, вскинул руки. — А ну назад! Слышите меня? Ко мне, кому сказано!

Но стены храма его больше не слушались. Тихон драл глотку, тянул к ним руки, звал пепел обратно всеми словами, какие знал, а храм стоял глухой и пустой, как заколоченный на зиму дом. Пепел не спеша сползал со сводов, оседал у подножия колонн серыми сугробами и там застывал. И с каждой упавшей горстью струи, что ещё летели в меня, делались реже и жиже, пока не осталась одна, тонкая и дохлая, тыкавшаяся в кольцо света без всякой злобы.

И только тогда я начал понимать, что вообще происходит.

Я всем нутром чувствовал, как храм принимает меня. Как ему надоело служить не тому богу. Как он годами упирался, не желая становиться обителем пепельной магии… как он всеми силами оттягивал момент финального обращения как можно дальше. А теперь, когда в его сводах появилось истинное пламя, он воспрянул и устроил показательный акт неповиновения.

Старик всё это время орал на стены как на инструмент, который вдруг перестал работать. Только вот он не понимал, что храм был живым. Он чувствовал всё, что с ним происходило последние годы. И сейчас торжественно встречал старого хозяина.

Тихон тоже почуял это. По серому лицу метнулась тень, и впервые за всё это время в ней читался обычный человеческий испуг.

Но старик и не думал сдаваться. Серая корка сползла у него с плеч, с рук, с груди, почернела на лету и собралась в ладонях чёрным комом. Это было всё, что у него осталось. Он размахнулся и швырнул этот ком мне в лицо.

И в этот момент за моей спиной развернулись огненные крылья.

Спина вдруг сделалась шире и тяжелее, плечи развело в стороны, и за ними поднялись два широких крыла живого огня, рыжие и гудящие, и отсвет их лёг на своды до самого купола. А следом за крыльями в голову пришло слово. Чужое и моё разом. Я слышал его впервые в жизни, ему не учил меня ни отец, ни книги, ни Искра, и всё равно оно легло на язык округлым и готовым, будто я повторял его каждое утро тысячу лет подряд и оно всё это время ждало во мне своей минуты.

Я разомкнул губы и выговорил его вслух, и от собственного голоса по хребту прошла дрожь:

— Огненный шквал Морнов.

И небо под сводами вспыхнуло.

С каждого крыла разом сорвалось пламя. Оно шло сотнями, тысячами перьев, и каждое на лету вытягивалось в узкий длинный клинок, раскалённый добела. Огненный поток хлынул через весь зал и обрушился на Тихона со всех сторон разом, насквозь и наотмашь. А те перья, что прошли навылет, разворачивались в воздухе и заходили снова, стежок за стежком, прошивая пепельное тело огненной нитью и не оставляя в нём живого места.

Старик закричал.

Крик был страшный, в нём не осталось ничего живого, один голый ужас и боль. Тихон выл, а перья жалили его снова и снова, выжигая куски пепла. Старик оседал и таял на глазах. Пепел на нём вспыхивал искрами и уходил дымом, чёрное выгорало до серого, серое до пыли, пыль до пустоты. Крик истончился, надломился и там, где только что стоял жрец Бога Пепла, качнулся последний завиток сизого дыма, поднялся к сводам и растаял.

На голый каменный пол ничком свалился тщедушный седой старик, в драной холщовой рубахе, из-под которой торчали острые лопатки. Я смотрел на него сверху и видел, как часто и загнанно ходят у него бока. Живой.

Крылья за спиной дрогнули, опали и погасли. Вместе с ними ушёл и жар. Я всегда думал, что большой огонь оставляет после себя тепло, а этот выгреб из меня всё до последнего уголька и оставил один чистый холод, какой стоит зимой на дне колодца.

Всё… Кончилось…

Старик повержен, храм вернулся к своему хозяину и больше от меня ничего не требовалось. Тело сразу поймало момент, когда можно расслабиться, и ноги моментально подломились.

Но упасть мне не дали. Я снова почувствовал жаркое прикосновение двух огненных сущностей.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Зоряна. — За то, что защитил мой храм.

— И не расслабляйся, потомок, — проворчала Искра с другого бока. — Это только начало.

Начало. Ну конечно. У этой женщины даже похвала выходила похожей на подзатыльник.

Я устало покачал головой, собрал остатки сил на кривую ухмылку и повернулся к ним:

— Слушайте, это всё, конечно, прекрасно… Но у кого-нибудь есть водичка?

За несколько минут до этого.

Само собой, водички мне никто не подал.

Зоряна с Искрой синхронно изобразили, что этот вопрос немного не по их части, и, в общем, я их понимал. Просить у двух огненных сущностей стакан воды — затея того же полёта, что просить грозовую тучу полить грядку. Может, оно ей и раз плюнуть, да только у неё явно свои виды на этот счёт.

Ну и ладно. Обойдусь.

Держали меня крепко, под локти, с двух сторон, и только на этой хватке моё тело пока и стояло. Ноги подламывались, спина ныла, а где-то на самом дне стыл тот колодезный холод, что остался в теле после воздействия пепла. Пепельная магия, к слову, оказалась самой поганой из всего, с чем меня до сих пор сводила судьба. Одно касание — и ты будто разом и живой, и уже наполовину покойник: тело ещё твоё, а внутри уже кто-то деловито отключает твои органы.

Жуть, короче.

Я бы, честно говоря, куда охотнее обошёлся стандартными ранами: разбитое лицо, отбитые почки, пара гематом в полщеки и много-много пролитой крови. Это хотя бы понятно и привычно. Но нет, обычных противников мне почему-то принципиально не поставляют — видимо, где-то наверху решили, что это было бы для меня слишком просто.

Хорошо хоть голова работала как надо, и это уже кое-что. А работать ей было над чем. Надо было понять, что вообще случилось со мной, что случилось с Тихоном, что стряслось с моим родовым пламенем, какого лешего сюда занесло Зоряну с Искрой — и почему мне всё настойчивее кажется, что в этот храм меня попросту заманили.

И проще было потянуть за ту ниточку, которая стояла прямо рядом со мной.

— За нами ведь не было никакой погони? — я повернулся к Зоряне. — Поэтому на тех двоих в лесу и не действовала никакая магия?

Зоряна испуганно глянула на Искру, потом опустила голову и залилась краской.

— П-прости… — пролепетала она. — Нам нужно было, чтобы вы свернули в лес, а как ещё вас туда завернуть, я не придумала. Вот и пришлось немножко припугнуть… — она вдруг встрепенулась и ткнула пальцем в Искру. — Это всё она посоветовала!

Искра закатила глаза и сложила руки на груди.

— Ну что за молодёжь пошла. Язык за зубами подержать — никак?

Зоряна смутилась ещё сильнее.

— Я врать никогда не умела. Прости…

Я вздохнул.

Вообще-то по-хорошему на эту парочку стоило крепко разозлиться. Одна вписала меня в мутную историю с пророчеством и выбором между Огнём и Пеплом. Вторая отправила прямиком в лапы жреца, который оказался далеко не деревенским дурачком, — и даже словом не обмолвилась, кого мне тут стоит опасаться.

Иными словами: подстава на подставе, и подставой погоняет.

— А сразу сказать, что жрец — это Тихон, нельзя было?

Зоряна растерянно покачала головой.

— Так я же говорила, что совсем не помню последние несколько дней своей жизни. Да и остальное… — она нахмурилась, — как-то обрывками. Мутно. Ясно отложилось только то, что было мне… дорого. Что я чувствовала. А имена и лица — всё как-то расплылось.

— Да чего ты перед ним лебезишь, — фыркнула Искра. — Подумаешь, жрец. В мои годы мы таких на завтрак ели.

— Меня не интересуют ваши кулинарные предпочтения, — сказал я. — А вот подставлять моих людей в следующий раз не советую. Иначе мы с вами очень крепко поссоримся, и я лично отправлю вашего бога Огня в далёкое пешее путешествие по известному маршруту.

Повисла пауза. Зоряна тихо ахнула и покосилась куда-то вверх, будто ждала, что за такие мне немедленно прилетит откуда-то с потолка.

Но не прилетело.

Искра смерила меня долгим взглядом — так тренер смотрит на дохляка, который пришёл в зал первый раз и сразу навесил на штангу больше, чем весит сам, — и вдруг ухмыльнулась.

— Ты ему определенно понравишься…

А Зоряна тем временем отпустила мой локоть и пошла вглубь зала. Меня качнуло ей вслед — без её руки тело держалось куда хуже, чем мне казалось, — но я устоял и просто смотрел ей в спину.

Шла она к чаше. Точнее, к тому, что от неё осталось: к чёрной оплавленной воронке посреди зала. Шла медленно, не оглядываясь, и мне почему-то не хотелось её окликать. Бывают такие моменты: смотришь человеку в спину и почему-то понимаешь, что сейчас ему лучше не мешать.

Перед воронкой она опустилась на колени, села лицом к чаше и медленно повела ладонями по оплавленному камню — будто прикоснулась к чему-то родному.

И тут по её рукам побежал настоящий живой огонь — сначала вспыхнули кончики пальцев, потом кисти, потом пламя поползло выше, к плечам, и вся Зоряна медленно разгоралась изнутри, будто под кожей у неё кто-то раздувал и раздувал угли.

— Какого чёрта, — я качнулся вперёд.

— Подожди. — Искра поймала меня за плечо, и хватка у неё оказалась неожиданно крепкой для сущности, у которой вроде бы и тела-то физического нет. — Просто смотри.

А смотреть было на что.

Зоряна разгоралась всё жарче, рыжий огонь наливался белизной, слепил всё сильнее, и я поймал себя на том, что жмурюсь, а глаз всё равно не отвожу. А потом резко и беззвучно полыхнуло. Так, что в зале на миг пропали все тени до единой, и, когда я проморгался, Зоряны уже не было.

А оплавленная воронка под её ладонью тем временем начала оживать. Чёрный камень пополз обратно, рваные края потянулись друг к другу, чернота стягивалась к центру, будто время в одной отдельно взятой точке зала передумало и пошло гулять вспять. Через пару вдохов передо мной снова стояла целая прокалённая чаша, тяжёлая от сотен лет живого огня, а в самой её середине качался рыжий огонёк размером с ноготь. На вид дохлый, но упрямый и живой, из тех, что греют ладони и портят зрение, если пялиться слишком долго.

Хренасе. Вот это я понимаю оперативная реставрация. Ни сметы, ни раздутого вдвое бюджета, ни подрядчика-шурина, ни переносов срока на следующую пятилетку. Попади такое дело к имперским чиновникам, они бы из ремонта одной чаши раскрутили стройку века и всё равно ничего бы не построили, зато озолотились бы поголовно. А тут женщина ладонью по камню провела, и весь распил накрылся медным тазом. Непорядок.

Правда, на полноценное пламя бога Огня этот мелкий фитилёк пока что точно не тянул. Качался себе в чаше, чадил помаленьку и грел разве что воздух прямо над собой. И ради этого огрызка я тут чуть богу душу не отдал?

— Он ещё не проснулся.

Искра будто услышала мои мысли. Стояла слева, смотрела на огонёк в чаше так, словно у неё в доме после долгой разрухи наконец снова затопили печь.

— В смысле — не проснулся? — я кивнул на чашу. — Горит же. Вон, коптит вовсю.

— Горит. — Она чуть склонила голову, разглядывая пламя. — Но пока это не божественное пламя, а тлеющий уголёк на месте кострища. Дай ему воздуха, дай тепла, дай того, кто будет за ним ухаживать, и лет через десять он снова станет тем, кого будут по-настоящему уважать. А бросишь как есть — задохнётся к следующему месяцу, и всё, что ты сегодня сделал, пойдёт прахом.

— И как его надо подкармливать? — я нахмурился. — Дровишками?

— Служить ему… — спокойно ответила Искра — Храму нужны служители. Нужны послушники. Нужен жрец. Живой, из плоти и крови. Тот, кто останется при огне, когда нас с Зоряной здесь уже не будет.

Я обвёл взглядом зал. Пустой, выстуженный, с одинокой чашей посреди пола, в которой едва теплился отвоёванный огонёк.

— И где я вам его возьму? — я обвёл рукой зал. — Я в этой деревне второй день. Местных толком не разглядел, а из тех, кого разглядел, половина этой ночью пыталась меня убить. — я сделал вид, что задумался. — Хммм… и кого же мне выбрать… того, кого захватил жрец бога Пепла, или просто кого-то покрикливее…

— Это не моя забота.

Сказано без тени сомнения, и из-за чего мне захотелось хорошенько так выругаться.

— Удобно устроились, — заметил я. — Задачу поставили, а решать мне.

— Я посланница пламени, а не сваха. Кого искать и где, думай сам, голова тебе для чего-то дана. Но одно запомни накрепко: храм бросать нельзя. Пустой храм долго пустым не стоит. Стоит служителю уйти, а огню погаснуть, и на освободившееся место приходит другой хозяин. Ты сегодня видел, какой именно.

Крыть было нечем. Тихона я как раз видел во всех подробностях.

— Ну допустим, — кивнул я. — А мне-то с этого что? Не сочтите за меркантильность, но я всегда считал, что любая работа должна быть оплачена. И уж тем более — смертельно опасная.

— А с того, — Искра наконец повернулась ко мне, — что чем больше погасших огней ты вернёшь к жизни, тем сильнее станет пламя твоего рода.

Вот теперь она заговорила на языке, который я понимал без переводчика.

— Морны слабеют не первое поколение, — продолжила она, и в её голосе прибавилось сухости и злости. — Твой отец слабее деда. Дед был тенью прадеда. А прадеда вы уже и по имени толком не вспомните. И вы решили, что так и надо. Что кровь просто слабеет со временем, как вино в бочке, которую поленились как следует закупорить.

Она помолчала.

— А кровь тут ни при чём. Всё началось тогда, когда один за другим стали гаснуть храмы, а вы даже не заметили связи. Были слишком заняты тем, чтобы остаться приличным боевым Великим Домом. — «Боевым Домом» она выговорила брезгливо, точно выплюнула попавшую на язык шелуху. — Морнам отпущено было куда больше, чем махать огнём по чужим приказам за жалованье да за место поближе к трону. Но об этом уже не сегодня.

Не сегодня. Ну разумеется. Все великие семейные тайны в моей жизни почему-то назначаются на «не сегодня».

Вот только одно не давало мне покоя, и на «не сегодня» это откладывать не хотелось.

— Погоди, — сказал я. — Когда мы виделись в прошлый раз, ты наговорила мне про какой-то выбор между Огнём и Пеплом. Что рано или поздно придётся выбирать, и выбор будет не из лёгких. А сегодня послушать тебя — так и выбирать нечего. Огонь даёт силу нашему роду и защищает. Пепел убивает всё живое и плодит вот таких Тихонов. Ну и где тут выбор? Любой адекватный человек даже не посмотрит в сторону Пепла.

Искра посмотрела на меня долго и как-то незнакомо, без обычной своей насмешки.

— Как же ты ещё молод и глуп… — медленно произнесла она. — Ты действительно думаешь, что в этом мире есть злые или добрые боги? Или что им есть какое-то искреннее дело до людей? Ты хоть понимаешь, насколько все мы ничтожны для них?

Вот такого ответа я точно не ждал.

— Знаешь… — выдавил я наконец, — это было последнее, что я ждал услышать от посланницы бога Огня. Обычно, когда одна сторона говорит про другую, всё звучит немножко иначе.

— Огонь хорошо относится к Пеплу, — произнесла она спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном. — Всё-таки Пепел его младший брат. И Огонь совсем не против, чтобы младший поднялся и занял место рядом с ним, по праву. В Пепле заложена большая сила. Но раскрыть её можно только правильно — при верных жрецах, при честных послушниках, при тех, кто станет разбираться, чему он на самом деле учит. А такие, как Тихон, ничего в нём не раскрывают. Они тянут его вниз, к себе, — к власти над смертью да к чужому погашенному огню. И чем больше у Пепла таких служителей, тем ниже он падает.

Я слушал её, и до меня медленно доходило, что всё это мне до боли знакомо.

Был у меня когда-то в зале один парень, звали Костей. Умница, каких поискать: учился на отлично, всё схватывал на лету, а боксёром был от бога. Ему была прямая дорога наверх, в сборную, а там и дальше, куда угодно. Любой другой на его месте вцепился бы в такой шанс зубами.

А он вместо этого связался с какими-то отморозками. Была во дворе компания постарше, со своими понятиями о том, как надо жить, и Костю туда затянуло с головой. Сначала пошли приводы по мелочи, потом драки уже всерьёз, а потом и первый срок. Мы тащили его оттуда всем залом, и тренеры, и нормальные пацаны, из тех, что стали людьми. Тащили как могли: уговаривали, протягивали руку, звали обратно. И всё без толку.

А всё потому, что для самого Кости чужими были как раз мы. Настоящей тюрьмой ему казались зал, ринг и учёба, всё то, что мы наперебой ему предлагали. А те, кто вёл его на дно, были для него своими, родными, и держался он за них до последнего.

В общем, так мы его и не вытащили. А последнее, что я про него слышал, — это что зарезали Костю на какой-то разборке, из-за одного сказанного не так слова.

Вот и тут выходило то же самое, только с поправкой на масштаб. Там был дворовый пацан, тут целый бог. Там дурная компания со двора, тут местные фанатики вроде Тихона. А суть одна: есть кто-то сильный и способный, кого утащили не туда, и есть те, кто хотел бы его оттуда вытащить, пока не поздно.

— Так вы что же, — медленно проговорил я, глядя на дохлый огонёк в чаше. — Вовсе не сжечь его хотите. Вы хотите его отбить. Забрать у своих же фанатиков, пока они его совсем не угробили.

Искра посмотрела на меня так, будто я наконец сказал что-то не совсем глупое.

— Отбить, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Пожалуй, так и есть. Только дело это долгое, в одиночку его не сделать, да и рано тебе пока за него браться. Придёт время — поймёшь всё: и про выбор, и про братьев. А сейчас запомни хотя бы одно. Не спеши записывать во враги всё, что выглядит мёртвым и мерзким. Иногда это не враг, а просто тот, кого ты сейчас совершенно не понимаешь.

Я хотел было спросить ещё что-нибудь, но по её лицу понял, что эту дверь она передо мной уже закрыла. Ну и ладно. Мне и без разборок в огненном семействе сегодня было над чем поломать голову.

— Ты, наверное, гадаешь, с чего вдруг это свалилось именно на твою голову. — Она смотрела не на меня, а на огонёк в чаше, и голос её впервые за весь разговор потерял ту снисходительную ровность, за которой она всё это время пряталась. — Храмы, равновесие, братья. По-хорошему это никогда не должно было стать твоей заботой. С этим надо было разобраться мне.

Я промолчал. Иногда, чтобы человек рассказал больше, довольно просто ему не мешать.

— Мне это поручили очень давно, задолго до того, как на свет появился ты. Хранить огонь, удерживать весы, не дать младшему сорваться вниз. — Она помолчала. — Я не справилась. Почему — тебе знать не нужно; причины у меня свои, и они останутся при мне. Скажу лишь одно: за то, чего я не сделала, однажды придётся ответить. И спросят с меня очень строго.

Впервые за весь разговор мне стало её почти жаль. Сильнейшая из Морнов, каких только помнит род, а говорила сейчас как человек, который однажды крупно подвёл всех, кто на него надеялся, да так и не сумел ничего исправить.

— И теперь разгребать всё это мне, — сказал я, подводя итог вслух.

— Тебе, — не стала спорить она. — И поверь, я бы рада была тебя не впутывать. Но выбора уже нет ни у тебя, ни у меня.

Я потёр лицо ладонью. Ноги держали всё ещё скверно, в голове гудело, и меньше всего на свете мне хотелось связываться с разборками между богами. Но раз всё равно придётся, стоило хотя бы понять, с чего начинать.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда с чего мне стоит начать? Прямо сейчас, пока я не разобрался в ваших высоких материях.

Искра какое-то время смотрела на огонь, потом чуть пожала плечами.

— Расти. Тренируйся так, будто война начнётся завтра, потому что рано или поздно она начнётся. И собирай вокруг себя людей. Верных и сильных. Тех, кто встанет рядом, когда станет по-настоящему плохо, а не когда будет весело и сытно. — Она помолчала. — Только выбирай с умом. Одни пойдут за тобой до конца. А другие будут улыбаться в лицо и всё это время примеряться, как бы половчее употребить твою силу себе на пользу.

— И как прикажешь их отличать? — спросил я.

Ответить она не потрудилась. Вместо этого её взгляд скользнул мне за плечо и остановился на чём-то позади.

Я обернулся.

В проломе стены, где ещё утром был нормальный вход, стояла Вика. Мокрая, растрёпанная, с ободранной о камни ладонью. Та самая, которую я лично отправил увести отсюда Миру и ни в коем случае сюда не возвращаться. Она стояла, вжавшись плечом в косяк, и переводила ошалелый взгляд с меня на ожившую чашу, а с чаши на то место, где только что стояла Зоряна.

Я снова повернулся к Искре.

Только никакой Искры рядом уже не было. Ни её, ни потрескивания, ни следа на пепле, где она вроде бы только что стояла. Огонёк в чаше качнулся разок, будто прощаясь, и снова замер.

Да чтоб тебя, родственница! Опять напустила туману, надавала загадок на десять лет вперёд и растворилась не прощаясь, а разгребать всё это, как водится, мне. Причём начинать предстояло прямо сейчас, с наследницы престола в дверях, у которой на лице был написан один-единственный вопрос: что здесь, во имя всех богов, только что произошло.

И ответа на этот вопрос у меня, к слову, тоже не было.

Несколько дней спустя…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.