17 июля 1941 года.

Белорусская ССР

476-й километр

Варшавского шоссе.

Раскалённый воздух дрожал от летнего зноя, заставляя механиков-водителей буквально задыхаться от жары. Они хватали уличный воздух открытыми ртами через распахнутые смотровые люки, но особого облегчения это не приносило – раскаленный двигатель превращал боевое отделение танка в настоящую душегубку.

Пыль, поднятая гусеницами и колёсами тяжёлой бронированной техники, висела вдоль всей дороги плотной серо-жёлтой взвесью, медленно оседая где только придётся: на казённике орудия, на открытой боеукладке, на форме. Она забивала поры кожи и оставляла на языке вяжущий вкус сухой глины и подгоревшего трансмиссионного масла.

Обер-лейтенант Фридрих Хёнфельд - командир роты 4-го мотоциклетного батальона, приданной передовому отряду 4-й танковой дивизии вермахта, пристроившийся на откидном сиденье командирского полугусеничника «Ханомаг»[1], так же, как и все остальные члены экипажа изнывал от жары и пыли. Мало этого, каждая колдобина этих чёртовых «russische Rollbahn» отдавалась в его пятой точке болезненными уколами не ко времени разыгравшегося геморроя.

Жесткая кожаная кобура «Вальтера» натёрла бок до жгучей красноты, а китель насквозь пропитался потом и мерзко лип к лопаткам. Фридрих сглотнул — во рту было сухо, как в пустыне. Даже глотать приходилось с усилием – горло продирало словно крупным наждаком.

«Эта война меня доконает! – горестно подумал Хёнфельд, прикладываясь к фляге с теплой водой, такой же отвратительной на вкус, как и всё вокруг. – Даже если она продлиться всего лишь несколько месяцев, как обещал с высокой трибуны сам фюрер».

Вслух, разумеется, он этого не сказал, хоть и был полностью уверен в надёжности и преданности своего экипажа. Но он всегда следовал проверенному временем правилу: «Hilf dir selbst, so hilft dir Gott» (Помоги себе сам, и Бог тебе поможет), поэтому в таких вот щекотливых моментах предпочитал держать рот на замке.

Рёв мощных моторов авангарда передовой группы Эбербаха[2] сливался в сплошной гул, сквозь который пробивались отрывистый лязг траков, металлический скрежет подвесок и хриплые обрывки команд по рации. Хёнфельд нервно поправил бинокль на груди, скользнув пальцами по пропотевшей коже, оставляя тёмные полосы дорожной грязи на шее.

Что творилось внутри закрытых боевых отделений «троек» и «четверок»[3], шедших в голове колонны, и в которых температура давно перевалила за пятьдесят градусов, обер-лейтенант старался вообще не думать. Если ему так хреново на воздухе – его бронетранспортёр был с открытым верхом – то каково приходится механикам-водителям танков? Только железный германский Ordnung позволял держать строй в этом пыльном раскаленном аду, и машины безостановочно шли вперёд.

Три недели непрерывного изматывающего марша по бескрайним русским просторам. Хёнфельд раньше даже не представлял, насколько велики и обширны эти просторы, по которым, не зная поражений, катилась железная машина вермахта.

Все три недели русские безостановочно отступали, зачастую оставляя технику, склады с боеприпасами и продовольствием. Их сопротивление было похоже на судорожные попытки остановить ударом кулака паровоз, летящий на всех парах. На сегодняшний день никто в Европе, да и во всем мире не способен остановить победное шествие Herrenrasse (Раса господ).

Хёнфельд видел буквально невооружённым глазом, насколько вермахт, работающий как хорошо отлаженный механизм, превосходит это сборище «Der rote Iwan» (Красный Иван), которое и армией назвать даже язык не поворачивается.

Фридрих чувствовал за Рейх даже не гордость, а прохладное скучающее превосходство. Могучая машина играючи перемалывала и пограничные рубежи, и жидкие неумелые армейские заслоны, оставляя позади лишь горы трупов и дымящиеся развалины городов.

- Скорей бы уж взять эту проклятую Москву и отправиться домой - в уютную Баварию с цветущими альпийскими лугами… - размечтался вслух Хёнфельд.

- Фюрер обещал, что зимовать мы точно будем в Москве, - отозвался унтер-офицер Грейзер, старший стрелок. – Но нам бы сегодня до вечера дотянуть – солнце жарит просто невыносимо!

- Согласен, Ульрих! – кивнул обер-лейтенант, продолжая тупо пялиться по сторонам.

Справа и слева от разбитой дороги тянулись нескончаемые поля ржи. Колосья, выжженные июльским солнцем, стояли сухие, ломкие, колыхаясь под лёгким горячим ветром, словно набегающая на песчаный пляж ленивая морская волна. Это мерное движение завораживало, и Хёнфельд с трудом отвел взгляд от этого гипнотизирующего движения.

Обочины дороги, вдоль которой протекала небольшая речушка, обозначенная на карте обер-лейтенанта как «Dobrost-Bach», были размыты недавними ливнями и превратились в вязкую коричневую жижу, куда колёса техники уходили едва не по ступицу, а гусеницы с чавканьем выворачивали комья глины.

Пойма речки после дождей и вовсе превратилась в непроходимое болото – при любой попытке съехать с дорожного полотна техника, будь то танк или бронетранспортёр, намертво застревала, останавливая движение всей колонны до момента её вызволения из топкой грязи. Уж слишком узкой была дорога.

Дальше по курсу, если судить по той же карте, эта коварная мелкая речушка пересекала дорогу. И небольшой деревянный мост был единственным местом, где бронетехника авангарда группы полковника Эбербаха могла переправиться и продолжить свой победоносный марш.

Обер-лейтенант поднёс бинокль к глазам - мост через реку Добрость уже хорошо просматривался даже в пыльной завесе, поднятой тяжелой техникой. А чуть поодаль, за холмом, густо засеянным рожью, виднелись первые деревянные избы деревни, обозначенной на той же карте, как «Sokolnitschi».

Передовой отряд 4-ой танковой дивизии вермахта имел четкий стратегический приказ командования: захват всех переправ и мостов по пути движения «с ходу», не втягиваясь в затяжные бои, и стремительным ударом овладеть городом Кричев, заперев советские войска в междуречье Прони и Сожа.

Чтобы не потерять победного темпа, танковым и моторизованным подразделениям категорически запрещалось останавливаться. Они должны были двигаться на максимальной скорости, преследуя отступающие части Красной армии, не давая врагу даже малейшей возможности организовать успешную оборону.

Мост у деревни Сокольничи был последним серьезным препятствием на пути к окраинам Кричева. Захватив переправу, авангард должен был сходу ворваться в город и захватить ключевой железнодорожный узел и мосты через крупную реку Сож. Согласно полученным разведданным, мост не был разрушен и совершенно не охранялся – русские бежали, поджав хвосты, от бронированного танкового кулака генерал-полковника Гудериана.

Колонна бронетехники вышла на пологий пригорок. Жара продолжала давить, вызывая болезненное пульсирующее покалывание за глазами. Хёнфельд убрал бинокль, успев заметить, что головная «тройка» командира батальона - майора Ханса фон Лаухерта - уже въехала на мост, и на секунду прикрыл веки, давая отдых уставшим глазам. Горячий ветер пахнул созревшими травами, вонючим выхлопом и надоевшей пылью. Ничто не предвещало беды.

Резкий хлопок, короткий и сухой неожиданно вклинился в ровный гул моторов. А за ним вспышка и взрыв – вражеский снаряд прошил бортовую броню танка майора фон Лаухерта, как лист лопуха. Русская пушка, скрытая где-то на северном склоне холма и не выдавшая себя ничем – ни огнём, ни дымом - ударила с поразительной эффективностью.

Головной танк командира батальона был выведен из строя. Мало того, от удара его развернуло заклинило прямо посреди узкой проезжей части моста, полностью перекрыв проезд для всей остальной колонны. Машина мгновенно превратилась в груду горящего металлолома, снаряд, вероятно, пробил бензобак и танк не просто заглох - он вспыхнул как факел.

Чёрный жирный дым и столб пламени вырвались из люков и щелей. А затем сдетонировал боекомлект, от которого у танка напрочь снесло башню. Ударная волна, докатившись до «Ханомага» Фридриха, долбанула по ушам и заставила Хёнфельда практически ввинтиться в откидное сиденье, забыв про чертов геморрой, а звон в ушах на секунду заглушил даже рёв моторов.

А вот майор фон Лаухерт, похоже, оказался счастливчиком - ему и еще одному механику удалось выбраться из подбитого танка, да еще и остаться в живых после взрыва боекомлекта. И теперь они метались по мосту, пытаясь выбраться из огненной ловушки.

По рации метнулся хриплый рык: «Halt! Panzer getroffen! Infanterie raus! MG in Stellung!» (Стоять! Танк подбит! Пехота, наружу! Пулемёты на позицию!).

«Ханомаг» обер-лейтенанта дёрнулся и встал. Хёнфельда швырнуло вперёд, и он крепко приложился о броню головой. Колонна замерла. Траки вгрызлись в землю, поднимая клубы пыли. Двигатели заглохли. Выругавшись, Фридрих продублировал приказ командиру взвода спешить пехоту, а пулемётчикам — открыть огонь по ржаному полю на северном склоне, откуда предположительно велась стрельба.

Затем Хёнфельд вновь приложился к биноклю, но видимой цели нигде не было. Только сухие ржаные колосья, колышущиеся от ветра, да дым от горящего танка. Русские ничем себя не выдали - ни вспышкой выстрела, ни силуэтом, ни дымом – высокая рожь скрывала всё.

Первые расчёты еще не успели спешится, прогремел второй выстрел. На этот раз звук взрыва донёсся уже с противоположной стороны - в самом хвосте авангарда. Снаряд угодил точно в борт полугусеничного бронетранспортёра, замыкающего колонну.

Из-под капота подбитой машины повалил густой дым, колесо, оторванное взрывом, отлетело в сторону, и машину развернуло поперёк дорожного полотна. Колонна бронетехники оказалась полностью заблокированной - узкая грунтовка с топкими обочинами и болотистой поймой реки превратилась в глухую западню.

Обер-лейтенат наблюдал в бинокль, как две «тройки», идущих следом за подбитым танком майора фон Лаухерта решили попытаться выдернуть его горящий остов с моста. Их экипажи спешно крепили стальные тросы к буксировочным крюкам. Хёнфельд, не отрываясь, наблюдал за действиями боевых камрадов, чувствуя, как холодок пробегает по спине, невзирая на чудовищную жару.

Как и боялся обер-лейтенант, выстрел прозвучал снова. Тот же сухой хлопок, и нахождение орудия русских так и не удалось отследить. Одна из «троек», пытавшихся тянуть подбитый танк, вздрогнула. Снаряд пробил борт в районе двигателя, из люков повалил серый дым.

Второй танк попытался сдать назад, но следующий снаряд разнёс ему в дребезги ведущее колесо и «тройка» мгновенно «разулась». Теперь мост перекрывали уже три неподвижных машины. Проезд был закрыт намертво. В колонне началась настоящая неразбериха, нарастающая, как снежный ком – хвалёный немецкий орднунг неожиданно дал сбой. Ведь русские сейчас расстреливали их непобедимые танки, как в тире - один за другим, с минимальным интервалом.

Хёнфельд подозревал, что их хвалёная разведка проглядела хорошо подготовленную и глубоко эшелонированную оборону целой артиллерийской батареи. Крики и стоны раненных, резкие команды и треск пулемётных очередей, причёсывающих свинцом ржаное поле, слились в одну сплошную какофонию боя. Порыв ветра донёс до Хёнфельда едкий запах гари, забившей лёгкие, а июльская жара и обострившийся геморрой уже не казались обер-лейтенанту такой уж серьёзной проблемой.

Командующий всей боевой группой оберст Эбербах, наблюдавший за происходящим из командирского танка, находившегося в середине колонны, отдал короткий и жесткий приказ по рации: «Прекратить попытки буксировки! Танкам рассредоточиться и подавить огневую точку!»

Через несколько минут Хёнфельд с горечью отметил, что его худшие опасения начинают сбываться: три средних танка, съехав с грунтовки на обочину, мгновенно сели на днища. Гусеницы бешено прокручивались, фонтанируя коричневой жижей. Однако, все попытки сдвинуть их с места были тщетны - они превратились в изумительные мишени для русской артиллерии.

И невидимый до сего момента противник немедленно воспользовался этой оплошностью - раздался очередной выстрел. Один из танков, увязших в болотистой земле, вздрогнул – снаряд, выпущенный противником с поразительной точностью, пробил тонкую кормовую броню, вызвав детонацию топлива, а затем и боекомплекта.

Не прошло и минуты, та же участь постигла и вторую машину, а затем и третью. Три средних танка замерли в болоте, окутанные огнём и дымом. Сообразив, что маневрировать в топкой низине невозможно, Эбербах решил подавить засаду огнем оставшейся на насыпи техники: несколько тяжелых «четвёрок» с их короткоствольными 75-мм пушками, а также спешившиеся с мотоциклов бойцы Хёнфельда с миномётами, открыли шквальный, методичный огонь по пологому холму, где по их предположениям и скрывалась артиллеристская батарея русских.

Ничего другого противопоставить врагу Эбербах не мог - из-за стремительного темпа наступления тяжелые артиллерийские подразделения поддержки просто отстали от танков авангарда километров на пятьдесят. Передовой отряд Эбербаха фактически оторвался от основных сил дивизии, рассчитывая, что разведка права, и путь на Кричев полностью свободен от советских войск.

Земля содрогалась от выстрелов тяжёлых танков, воздух свистел и рвался от падающих с неба мин. После такой атаки русским воякам точно не поздоровится - взрывы перепахивали поле огромными проплешинами, обрушив на позиции врага не только взрвыоопасную начинку, но и град металлических осколков, тонны земли и камней.

Хёнфельд щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом огненном аду. Но русские себя так и не проявили, не выдали себя ничем, словно растворились во ржи. И вдруг на насыпи вздрогнул еще танк, пытавшийся вести огонь с места. А следом за ним русский снаряд прошил насквозь тонкий борт легкого разведывательного бронеавтомобиля.

Еще выстрел – подбита ходовая часть очередной «четверки». Небольшая пауза и следующий выстрел – вспыхнула цистерна с горючим. Следующим выстрелом – разнесло полугусеничный тягач. Обер-лейтенант невольно сглотнул, потери стремительно росли.

Уже добрый десяток единиц бронированной техники было выведено из строя, а эти красные Иваны продолжали стрелять, игнорируя шквальный огонь. Вероятно, им приказали стоять до последнего. Оберст уже встречался с подобным проявлением мужества у русских бойцов, и сам, как настоящий солдат, высоко его оценил.

Пока танки и миномёты утюжили землю, немецкие солдаты, оставив технику на дороге, рассыпались цепью, пытаясь медленно и осторожно форсировать реку и продвинуться к позициям русских под прикрытием танковых орудий и миномётов. С начала обстрела прошло уже больше двух часов, солнце начало клониться к закату, но боевой накал так и не спал.

Наконец-то немецкие солдаты смогли переправиться через реку и взять позицию русских, обнаруженную почти на вершине холма, заросшего рожью, в полукольцо.

С этого момента минометные расчеты начали прицельно обстреливать этот квадрат, одновременно подавляя его непрерывным огнем пулеметов. Хёнфельду, присоединившемуся к своим бойцам, казалось, что никто живой не сможет выдержать этот плотный шквал огня. Но чертовы русские продолжали стрелять! И продолжали попадать, разбивая технику и калеча её экипажи!

Напряжение нарастало – бойцы Хёнфельда уже плотно окружили холм. Они продвигались изломанной цепью, короткими перебежками сквозь выкошенную взрывами рожь, ориентируясь на звук выстрелов. Только по звуку можно было определить, откуда стреляют. Но сколько там орудий? Два? Три? Целая батарея?

Хёнфельд был убеждён: им противостоит целая артиллерийская батарея. Иначе как объяснить эту методичность, эту точность, эту скорость и способность бить по целям под шквальным ответным огнём?

И вдруг русский перенёс огонь на его мотоциклистов, ползущих на вершину холма. Раздался очередной выстрел, и в десяти метрах от Хёнфельда взметнулся фонтан земли. Осколки просвистели над головой, по счастливой случайности не зацепив обер-лейтенанта. Ещё выстрел — и цепь мотоциклистов, шедших впереди, буквально скосило. Несколько солдат рухнули в рожь, корчась и крича от боли.

Автоматчики мгновенно сосредоточили плотный шквальный огонь по предполагаемому месту стрельбы и пошли вперед. Миномётчики дали ещё несколько залпов, и земля на склоне холма вздыбилась чёрными султанами, а затем прекратили обстрел, боясь накрыть своих.

А вражеская пушка неожиданно замолчала. Минуту, две, пять – выстрелов больше не было. Наступила звенящая, неестественная тишина, прерываемая лишь стонами раненых. Хёнфельд, не получивший даже царапины, судорожно сжимая в руке «Вальтер», медленно приподнял голову, а затем дал знак своим бойцам двигаться дальше.

Группа солдат, пригибаясь, поползла к краю перепаханного и выжженного взрывами холма. Фридрих - следом. Стебли ржи шуршали под коленями и кололи руки. Окружающий воздух был пропитан гарью, порохом и запахом свежепролитой крови.

Когда стало понятно, что выстрелы со стороны русских полностью прекратились, бойцы обер-лейтенанта, наконец-то ворвались на их позиции и замерли в полной растерянности. Они ожидали увидеть горы трупов и остатки целой артиллерийской батареи, которая два с половиной часа методично громила их элитный танковый авангард.

Но вместо этого перед Фридрихом открылась картина, повергшая его в шоковое состояние: среди груды стреляных гильз и перепаханной взрывами земли, стояла всего одна обгоревшая 45-мм противотанковая пушка с побитым осколками бронелистом. Рядом со спущенным колесом лежали еще три целых снаряда, которые противник так и не успел использовать.

А у покорёженной станины орудия неподвижно сидел советский артиллерист. Его продранная в нескольких местах гимнастёрка была чёрной от копоти и крови, а руки избиты и покрыты ожогами. В его руке лежал карабин, с разбитым осколками ложем. Лицо солдата было спокойным, а голубые глаза широко открыты. Но даже мёртвым, он так и не выпустил оружия из рук.

Солдаты обер-лейтенанта тоже застыли у бруствера соляными истуканами. Хёнфельд еще раз медленно и внимательно осмотрел позицию. Нет, он не ошибся, хоть это и было с его точки зрения просто невозможно. Один человек. Одна пушка. Два с половиной часа. Одиннадцать танков. Семь бронемашин. Десятки убитых и раненых солдат.

Высокомерное чувство расового превосходства, которое обер-лейтенант Хёнфельд испытывал ещё три часа назад, сменилось глубоким потрясением – он больше не считал эту войну увеселительной прогулкой. Обер-лейтенант понял, что вся мощь элитной передовой группы полковника Эбербаха была парализована одним-единственным человеком.

На всякий случай Фридрих проверил пульс на шее у этого красноармейца, чтобы точно убедиться в его смерти. Русский артиллерист был мертв и уже начал остывать, когда на захваченную позицию подошёл и сам оберст Эбербах. Командир отряда молча осмотрел мертвое тело, единственную пушку и три оставшихся снаряда.

А затем он сделал немыслимое: снял с головы фуражку, наклонился и закрыл погибшему бойцу глаза. За ним, не сговариваясь, сняли головные уборы и остальные офицеры, собравшиеся вокруг героически погибшего врага.

- Wennalle Soldaten desFührers sokämpfen würdenwie dieser Russe, - хорошо поставленным командирским голосом произнёс оберст, - dannhätten wirdie ganze Welterobert. So muss ein Soldat sein Vaterland verteidigen!» (Если бы все солдаты фюрера так дрались, как этот русский, тогда мы бы завоевали весь мир. Так должен солдат защищать свою Родину!)

После этого он распорядился подготовить для погибшего вражеского бойца достойные похороны и, надев фуражку, удалился вместе с остальными офицерами. Солдаты разбежались выполнять поручение, оставив погибшего русского бойца в одиночестве. Поэтому никто не заметил, как грудная клетка артиллериста дёрнулась, и раздался короткий судорожный вдох. Пальцы правой руки сжались, впиваясь в податливую землю. После этого боец обмяк и вновь неподвижно замер.

[1] Sd.Kfz . 251 ( Sonderkraftfahrzeug 251 ) — немецкий полугусеничный бронетранспортер времён Второй мировой войны. Разработанный компанией Hanomag для перевозки панцергренадеров (немецкой механизированной пехоты) на поле боя.

[2] Передовая группа Эбербаха (Vorausabteilung Eberbach) — это высокомобильный передовой отряд вермахта под командованием полковника (позже генерала) Генриха Эбербаха. Группа активно действовала на Восточном фронте в составе 4-й танковой дивизии (группа армий «Центр»), а затем применялась как тактический «бронекулак» для стремительных фланговых ударов.

[3]Танки Panzerkampfwagen III (Pz.III) и Panzerkampfwagen IV (Pz.IV).

Всё вокруг белое - сплошной густой туман, источающий мягкий свет. И больше ничего… Совершенно ничего… Есть только эта невыносимая давящая белизна, заполнившая абсолютно весь окружающий мир, и мою голову в придачу. Даже мысли лениво ворочались в этом белом тягучем киселе, никак не желая выстраиваться в единую логическую цепочку.

Они постоянно рассыпались на какие-то несвязные фрагменты, картинки и видения, не давая мне ухватить суть… Кто я? Где я? Что со мной произошло? Я пытаюсь вспомнить — и не могу. В памяти вновь вспыхивает очередной обрывок воспоминаний - резкий, как вспышка стробоскопа.

Я слышу стрекот… Сухой и частый, как треск цикад в раскалённый летний полдень. Автоматная очередь? Да, это она. Я лежу на чём-то твёрдом и неудобном, впивающимся в мои рёбра… В ушах звон... Мне кажется, будто внутри черепушки кто-то лупит тяжелой кувалдой в огромный колокол.

Я пытаюсь поднять голову, но мышцы не слушаются. Крик, рядом, буквально руку протяни... Но что кричат, мне не понять... И зло так орут... Явно что-то плохое, но откуда мне это известно - не знаю... Рук совсем не чувствую, как и ног... Похоже, контузило меня знатно... Мина или дрон? Как там мои пацаны? Все живы?

Снова вспышка стробоскопа… Я бегу? Нет, не бегу – двигаюсь еле-еле. А вернее ползу, раздирая колени и локти о битый кирпич, но ствол не бросаю – есть еще у меня, чем угостить... Передо мной оконный проём, красиво подсвеченный закатом. Но я уже точно знаю – это мой последний закат… Впереди враг - я прикрою, ведь за мной мои пацаны... а им еще жить да жить…

И опять этот белый туман. Ну, сколько можно? Давай уже, кто бы ты ни был! Похоже, что я своё отстрелял, но ни о чем не жалею. Я не могу вспомнить ничего – ни кто я, ни кем был. Но я знаю одно, правда не знаю почему: мои братишки выжили в тот день, а значит, я умер не зря! Ведь наше дело правое! Ну, давай уже, определяй меня куда-нибудь… Или мне вечно скитаться в этом светящемся тумане? Свет внезапно погас, погружая меня в кромешную темноту. Ну, вот, спасибо! Хоть какая-то движуха началась…

Сколько я пребывал в таком состоянии – не знаю. В этом мраке, казалось, не было даже самого времени. И вдруг - звуки. Голоса. Чужие, гортанные, с характерной жёсткой интонацией – наши люди так не говорят. Немецкий? Да, точно немецкий. Я его в школе учил. Когда-то давно… Хоть и хреново, но в голове что-то, да осталось…

Тогда выходит, что я... я воевал против немцев? Нет – это я помнил точно - с немцами воевал мой дед. Геройский старикан - до самого Берлина дошел в сорок пятом. Вот, и это я помню! Я же воевал против... Но на этот раз память не отвечает. Она словно закрыта на замок, а ключ потерян.

Но танки с белыми крестами на бортах и другими погаными фашистскими знаками я помню… Наёмники – открылся еще один кусочек моей памяти. Вот только на чьей стороне сражались эти потомки ненавистных нацистов? Ничего, распакую еще этот пыльный чуланчик памяти… Никуда он от меня не денется!

Голоса становились отчетливее. Один из них — жесткий, командный, хорошо поставленный – явно из старших офицеров. Знавал я таких. Он говорил что-то длинное и торжественное. Я прислушался, стараясь понять, чего это он там распинается?

— Wennalle Soldaten desFührers sokämpfen würdenwie dieser Russe... (Если бы все солдаты фюрера сражались так, как этот русский...»

Солдаты фюрера? Как такое может быть? Нет-нет, я точно помню, что после войны с немцами прошло больше восьмидесяти лет. И о каком русском он сейчас говорит? Не обо мне часом?

— ...dann hätten wir die ganze Welt erobert (...тогда мы бы завоевали весь мир), - пафосно продолжал вещать грёбаный немец.

Ага, завоюете вы хрена лысого, а не весь мир! Хотя странно всё это… Мне казалось, что я совсем не помню немецкого со времен средней школы. А тут само собой всё выскочило. А вот подробности моей взрослой жизни никак не хотят проявляться. Одни смутные обрывки, не позволяющие составить полной картины.

— So muss ein Soldat sein Vaterland verteidigen! (Вот так солдат должен защищать свою родину!)

Всё же интересно, о ком это он? Чтобы немец так распинался перед русским… Интересно, что же такое он совершил, что этого властного фрица так проняло?

— Bereitet ein ehrenvolles Begräbnis vor. Ein Held verdient ein Heldengrab. (Подготовьте достойные похороны. Герой заслуживает могилы героя[1].)

Я не знал немецкого настолько хорошо, чтобы свободно разговаривать – ну, не тот уровень был у нас в школе, но слово «Begräbnis» — похороны — я знал. И еще «Held» — герой. Понятно - они собираются похоронить какого-то русского. С почестями. Как героя. Я попытался открыть глаза, чтобы взглянуть на этого героя, но у меня так ничего и не вышло.

— Jawohl, Herr Oberst! — отозвался кто-то совсем рядом, и я почувствовал, как под чужими сапогами захрустели сухие стебли.

Голоса медленно удалялись и наконец затихли совсем. Я попытался пошевелить хотя бы кончиками пальцев на руках – безуспешно. На ногах — то же самое, никакого «привета». Вдохнуть воздуха тоже не получилось. Так что же: я и правда мёртв? Но я же мыслю! Значит, я – существую, как утверждал один из великих мыслителей. Но он ничего не говорил о том, что существовать можно и после смерти.

Когда немцы ушли, наступила звенящая тишина. Только ветер шевелил какой-то шуршащей растительностью. Ну, не может же так быть, чтобы из всех органов чувств у меня остался только слух? А если… И я тут же почувствовал запах гари и кислый аромат сгоревшего пороха. Его-то я точно ни с чем не перепутаю.

Значит, обоняние тоже появилось…

И вдруг я почувствовал, что под спиной у меня что-то твёрдое и неровное. И еще я, вроде как, сижу… Но тело всё равно не хочет подчиняться. Тогда, собрав всю волю в кулак, я сосредоточился и ударил этим «кулаком» по собственному парализованному телу.

«Давай! Ну! Давай же! - мысленно прорычал я, пытаясь разбить оковы неподвижности. - Я должен это сделать! И я это сделаю!»

И вдруг — судорога. Неожиданная, резкая и болезненная, как жёсткий удар током. Но в именно в этот момент я сумел сделать первый вдох. Короткий, хриплый, судорожный.

Воздух обжёг лёгкие, но я продолжал его глотать и никак не мог надышаться.

Попытка открыть глаза вновь проваливается. Но рука... моя правая рука шевелится! Пальцы сжимаются, а под ладонью — земля. Я - жив. И это – не мои отрывочные воспоминания! Я сижу на настоящей земле. Я сжимаю землю в кулаке. Я дышу.

— Ну, что, боец, с возвращением? — сипло шепчу я, пытаясь подчинить себе и остальные части тела.

Я вновь попытался шевельнуться — и тут же понял, что это была плохая идея. Потому что пришла боль. Настоящая, жестокая, такая, что мир вокруг поплыл и закружился. Похоже, меня знатно посекло осколками. Да так, что места живого не осталось.

Раны — жгучие, пульсирующие, ноющие. Да всё тело было одной сплошной раной. Я заскрипел зубами, стараясь не закричать. Пусть враги и ушли, но они еще вернутся. А боль не отпускала. Наоборот, она нарастала, становилась по-настоящему невыносимой.

«Держись, боец! — продолжал я скрипеть зубами. — Держись, тля! Не зря...»

И вдруг — опять темнота. Видимо сил у меня совсем не осталось. Последнее, о чём я подумал, только бы не опять в эту тихую светящуюся белую пустоту, пусть и дарящую покой, но погружающую в забвение, постепенно отнимающее память. Сколько я пробыл в этой темноте — не знаю. Может, минуту, а, может, несколько часов или дней.

А вот выдернул меня оттуда холод – поток ледяной воды обрушился на меня сверху, окатив с головы до пят. Я дёрнулся, как ошпаренный, и тут же застонал — всё тело ломало, словно меня пропустили через гигантскую камнедробилку.

— Ох, ты ж, Господи! Ох, ты ж, батюшки! — причитая, заголосил кто-то рядом скрипучим дребезжащим голоском, и я с трудом разлепил глаза.

Надо мной склонилось человеческое лицо — старое, морщинистое, с редкой седой бородёнкой, растрёпанной и мокрой от воды. Глаза у старика были круглые от ужаса, да и с лица старичок сбледнул. Как бы его удар сейчас не хватил.

— Покойник ожил! – когда я распахнул глаза, завопил он, плюхаясь на задницу прямо на мокрые половицы и начиная истово креститься. — Ох, святы-святы! Упаси Святая Богородица грешного раба твоего!

Я резко поднялся и сел. Перед глазами всё закружилось, в висках застучало, но я справился. И первое, что я сделал — это схватил старика за бороду и зажал ему рот ладонью.

— Тихо ты, дед! — прошипел я, наклонившись к старику. — Не ори, башка и без тебя трещит!

Старик выпучил глаза еще больше, но послушно заткнулся. Только креститься не перестал, продолжая судорожно молотить рукой по воздуху, словно отмахиваясь от невидимых мух. Я отпустил его бороду, убрал ладонь ото рта и огляделся. Куда же это я попал?

По всей видимости, это была баня. Маленькая, тёмная и убогая, с низеньким потолком, до которого я мог дотянуться рукой, не вставая с полка. Стены — из потемневших, закопчённых брёвен, пахнущих старым дымом и прелой берёзой. Полки — узкие, кособокие.

Ушат в углу, деревянный ковш на печке, веники на стене — сухие, прошлогодние, пыльные. Печь давно не топлена, а от банного духа остался только запах сырости и гнили. Свет в бане, пробивающийся сквозь маленькое, затянутое грязью оконце – серый и тусклый, как в пасмурный осенний день.

Старик всё так же сидел на полу, поджав под себя одну ногу — вторую он держал странно вытянутой и скрюченной. Похоже на старую травму или ранение. Одежда — чистая, но весьма залатанная рубаха на выпуск, поверх которой была накинута облезлая меховая безрукавка, темные портки и старые стоптанные сапоги со сморщенными голенищами. Волосы седые, редкие, сквозь которые просвечивала розовая лысина. Лицо — обветренное, кирпично-красного цвета, нос картофелиной с синими прожилками.

— Ты кто такой? — спросил я.

Старик раскрыл было рот, но я прижал указательный палец к своим губам:

— Только тихо, старый! Кто ты? – повторил я свой вопрос. – И где я?

Он сглотнул, кивнул, и я убрал руку.

— Я-то хто? – переспросил старик, мелко тряся головой. - Я-то, соколик, дед Трофим, — зашептал он, оглядываясь на дверь, словно боясь, что кто-то его услышит. — А ты... ты это, сынок, в бане. У меня в бане. Я тебя... – старик отчего-то замялся. — Я, ить, тебя здесь обмывал, - наконец произнёс он. - Мёртвого…

— Мёртвого? — Я нахмурился. — Как мёртвого? Я же живой… кажись…

Старик бодро перекрестился ещё раз, и меня, заодно, тоже осенил крестным знамением.

— Когда тебя ерманцы притащили, ты мертвее мёртвого был. Уж мне-то в своё время повоевать пришлось. И с ерманцем в Империлистическую, и потом – в Гражданскую… где ногу-то мою тю-тю… Точно не жилец ты был - у меня глаз-алмаз. Да и остыл уже мальца… Приказали, ироды, обмыть тебя, соколик, и могилу вырыть. Вот я тебя, значит, в баню-то и принёс, обмыть-одеть... Шоб на тот свет хотя бы в чистом исподнем ушёл… А ты... ты чего-то воскреснуть вдруг решил... – Нервно всплеснул руками старый, как будто я его в этом обвинял.

— Подожди, дед Трофим, какие ерманцы? – уточнил я у старика. — И вообще, год какой на дворе? Месяц?

— Так знамо какой – средина июля сорок первого, - произнёс старик. – Фриц, почитай, ужо почти месяц нашу землю топчет!

Я пораженно замер. Сорок первый? Июль? Это как же меня сюда занесло? Или… Я поднял руки к лицу и с изумлением уставился на них - руки были не мои. Эти, «новые», куда уже моих широких «лопат» и явно моложе. Пальцы длиннее, кожа светлая, почти белая, но местами покрыта тёмными пятнами — въелась какая-то гарь.

На тыльной стороне правой руки — большая родинка, которой я никогда не видел. Ногти обкусанные, неровные, под ними — чёрная грязь. Я дрогнувшей рукой провёл рукой по лицу - тоже не моё. Подбородок — острый, скулы — не торчат. Нос — прямой, тонкий, в отличие от моей мясистой «картошки».

Я опустил голову и посмотрел на себя. Тело, которое старик уже раздел — тоже не моё. Худое, жилистое, с выпирающими рёбрами и впалым животом. С ногами та же петрушка – не мои, и всё тут! Значит, я и правда... умер? А затем попал в чужое тело, да еще и в лето сорок первого? По всему выходило, что всё именно так.

Я уставился на старика.

— А я кто, дед? — спросил я, теперь внимательно прислушиваясь к звукам своего голоса, прозвучавшего чуждо и высоко, с несвойственной мне хрипотцой.

Дед Трофим снова перекрестился:

— А ты ничего не помнишь, сынок?

— Даже имени своего не помню, отец, - признался я. – И как сюда попал, и что вообще происходит? В голове совсем пусто…

— И что ерманец опять на нас напал тоже? – ахнул дедок.

— Совсем ничего… - виновато развёл я руками.

И дед Трофим поведал мне, как всё произошло. Что война началась двадцать второго июня — это я и без него знал. Кстати, такие моменты, не касающиеся меня лично, легко всплывали в памяти, словно никакой амнезии у меня не было. И как наши отступали – тоже знал. Поэтому и слушал вполуха.

А вот из рассказа старика о сегодняшних событиях, в которых я (а вернее тот красноармеец, в тело которого я вселился) был непосредственным участником, старался ни слова не упустить. К слову, находился я в Белорусской ССР, в деревне Сокольничи, что рядом с городом Кричев. До него отсюда рукой подать.

Сегодня фашистская танковая колонна пыталась пройти по мосту через речку Добрость, чтобы сходу взять город – крупнейший местный транспортный узел. Именно в Кричеве сходились железнодорожные линии, ведущие на Оршу, Могилев, Рославль и Унечу. Контроль над ним открывал немцам прямую дорогу для снабжения всей группы армий «Центр» по железной дороге.

И тут, неожиданно для фрицев, один-единственный артиллерист из одной--единственной маленькой пушки-сорокапятки, замаскированной во ржи, остановил всю колонну. Подбил головной танк, создав пробку на мосту, потом замыкающий – поймав всю колонну в капкан.

Целых два с половиной часа он сдерживал немцев в одиночку! Фрицы думали, что там спрятана целая батарея. Палили из всех пушек и миномётов – перепахали взрывами всё поле. А этот боец, прежде, чем погибнуть, сумел одиннадцать танков подбить и семь танкеток поменьше! А супостатов, как поведал мне дед, так чуть не с полсотни полегло в том бою.

И пока немцы пытались растащить пробку на мосту, их главный распорядился похоронить героя (то есть уже меня, перенёсшегося неведомым образом в его тело) со всеми военными почестями. Как раз его-то речь я уже слышал. Вот дед Трофим и принёс меня в баню — обмыть и переодеть в чистое перед погостом. А я — возьми и оживи против всех законов природы.

Я слушал деда, кивал, стараясь вникнуть во все детали — а старый всё время на меня косился. Сначала я думал, что старикан просто не может отойти от шока - но нет - дед Трофим всё чаще замолкал на полуслове, всё пристальнее меня разглядывая, буквально тараща свои подслеповатые глаза.

— Что ты на меня так смотришь, отец родной? — Не выдержал я наконец. — На мне узоров нету, и цветы не растут! – Выпрыгнула вдруг из памяти до боли знакомая цитата из «Ивана Васильевича», пришедшаяся как нельзя к месту. – Ты на мне дыру протрёшь.

Дед даже подпрыгнул на месте, словно я его укусил, а затем подскочил с пола и ткнул меня своим пальцем прямо в окровавленный бок.

— Ой, батюшки… — прошептал он, и перекрестился. — А где же… — прошептал он, и голос его основательно дрогнул. — А где же раны-то твои, сынок?

— Какие раны? — нахмурился я.

— Да все, какие были! — всплеснул руками дед, и голос его опять сорвался на сип. — Я тебя, соколик, когда раздевал-то — на тебе места живого не было! В клочья тебя осколками посекло. Дырьев, что в том решете…

Я провел руками по скользкому от размокшей крови телу - ни раны, ни даже царапины не нашел. Даже в боку, где, по словам деда, «дырка была, ладонью не закрыть».

— Ой, батюшки святы… — снова прошептал дед Трофим, и теперь в его голосе плескался такой восторг, что и не передать. — Чудо Господне в тебе явлено! Нам на защиту, супостату на погибель! Я своими глазами раны видел! — произнёс он, вновь тыча в меня пальцем. — Я свои персты в них вкладывал, когда тебя обмывал! - Дед осел на полок и, кое-как пристроив свою хромую ногу, снова начал истово креститься. — Чудо… — шептал он, и по его лицу текли слёзы. — Чудо, явлено… Чудо Господне… Не только воскрес, как Христос, но ещё и раны исцелил…

— Тихо, отец, не мороси! – прикрикнул я на старика, услышав, что кто-то приближается к бане. В мутное окошко ничего видно не было. – Вдруг фрицы идут проверить?

Так и вышло – едва я растянулся и замер на полке, размазав кровавые сгустки по телу, дверь бани распахнулась, и раздавшийся недовольный голос бросил по-немецки:

— Wie lange brauchst du noch, du alter Sack? (Как долго еще будешь возиться, старый пердун?)

[1]«Heldengrab» (могила героя) - в немецкой военной традиции это особое, официально признанное почетное захоронение воина, павшего в бою.

Старик, пока немец замешкался в дверях, схватил дрожащими руками с пола кучу одежды, которую не так давно стащил с мертвеца – драную гимнастёрку, чёрную от запёкшейся крови, портки, исподнее – в общем всё, кроме сапог. Затем он метнулся ко мне, и я ахнуть не успел, как он закрыл мою грудь и голову мокрой и тяжёлой тканью.

Дырявая гимнастёрка, пахнущая кислым потом, пороховой гарью и свежей кровью, шлёпнулась мне на лицо, практически перекрыв весь обзор.

— Лежи, сынок, не шевелись! — прошипел дед, тряся портками у моих ног, словно только что их стянул.

Потом он обернулся к двери — и притворно замер, будто обомлел, уставившись на фрица, замершего на пороге, испуганным взглядом. Переигрывает, старый черт, показалось мне. Как бы немец его не раскусил. И я осторожно посмотрел на вражину через прореху в гимнастерке, оставленную крупным осколком.

Фриц на пороге оказался молодым унтер-офицером с красным от жары, а, может быть, и от злости, лицом – вона как губы сжаты. Он заглянул в баню, окинул скользящим взглядом деда с тряпками в руках, а потом перевёл взгляд на меня – голого мертвеца на полке, прикрытого только мокрой окровавленной гимнастёркой, и презрительно сморщился.

Ну, да, могу его понять – вид у меня был весьма неприглядный, старикан, похоже, все правильно рассчитал, старясь вызвать у фрица чувство брезгливости. Теперь он точно ко мне не полезет - зрелище, надо сказать, не для слабонервных. Но на всякий случай я лежал неподвижно, стараясь даже дышать как можно реже. И дыхание задерживал, когда он бросил на меня взгляд.

Немец что-то тихо пробурчал себе под нос, а потом зло и раздражённо рявкнул:

— Warumso lange?! (Почему так долго?!)

Дед Трофим испуганно вздрогнул всем телом, словно его ударили. Затем выпрямился, как будто по стойке «смирно», насколько позволяла его хромая нога, и зачастил:

— Нихт ферштейн, герр официр! Нихт ферштейн!

Видимо, немецкое «нихт ферштейн» старик помнил ещё с Первой мировой, когда воевал против таких же вот «герр официр». Унтер нахмурился ещё сильнее. Он явно не ожидал, что старик знает хоть слово по-немецки. Но времени на разборки у него не было.

— Schnell! Schnell! — рявкнул он, ткнув пальцем в деда. Потом, видимо, сообразив, что тот может не понять, добавил на ломаном русском: — Бистро! Бистро!

Дед понимающе затряс головой:

— Я-я, герр официр! Шнель – это мы ферштейн! Сделаем всё быстро и в лучшем виде!

Он говорил сбивчиво и заискивающе, растянув губы в резиновой улыбке и преданно смотря фрицу в глаза. Немец ещё раз окинул взглядом баню: деда, меня, окровавленные тряпки.

После фриц раздражённо сплюнул на пол, бросив через плечо что-то вроде «Russisches Schwein», развернулся и вышел.

Дверь за ним закрылась, оставив небольшую щель. Дед Трофим стоял неподвижно, зажав в подрагивающих руках портки, и смотрел в щель между дверью и косяком — туда, куда ушёл немец. Дед смотрел долго, пока шаги унтера не стихли совсем, и фриц не исчез из его поля зрения. Потом старик медленно и осел на лавку, сгорбившись и поджав свою хромую ногу. Я осторожно отодвинул край гимнастёрки от лица — дышать стало абсолютно нечем, да и осмотреться хотелось. Дед Трофим сидел на нижней лавке, обхватив голову руками, и тихо что-то бормотал, но слова разобрать было невозможно.

— Успокойся, отец, - я положил руку ему на плечо, на этот раз, кажись, пронесло. Спасибо, старче, спас ты меня!

Старик поднял на меня красные слезящиеся глаза.

— А как же иначе, сынок? Ты же наш! А ерманец - чёрт в человечьем обличье! Да и Чудо ведь не зазря же нам явлено, а? Чудо Господне… — снова зашептал он.

— Чудо, так чудо, дед Трофим! - Я аккуратно уселся на полке, придерживая гимнастёрку на груди — пусть я и воскрес, но голому как-то не по себе мне было, да еще и в чужом теле. К нему еще и привыкнуть надо. — Слушай, дед Трофим, — сказал я, стараясь говорить тихо и спокойно. — Ты вот что мне скажи… Ты случайно моего имени не знаешь? Ну… и кем я был? До всего этого…

Старик моргнул, словно не сразу понял вопрос. Потом хлопнул себя по лбу:

— Ой, батюшки, и правда! Тебе же еще и память отшибло! Ох, горе-горькое…

Он засуетился, хлопая себя по груди и ляжкам, словно что-то искал. В конце концов, он вытащил откуда-то из кармана штанов что-то маленькое, прямоугольное, завёрнутое в чистую тряпицу.

— Держи, сынок. Глянь – твоё это...

Я развернул тряпицу, и из неё на ладонь выпал солдатский медальон — небольшая восьмигранная капсула из черного карболита с закручивающейся крышкой, и маленькая книжечка в тёмно-красной обложке, вся в кровавых пятнах.

Я открыл медальон. Внутри — чистый листок бумаги, свернутый трубочкой. Пустой. Ни строчки не заполнено.

— Ладанка-то[1], гляжу, пустая, — произнёс дед Трофим, заглянув в бумажку. — Не заполнил ты её, сынок. Вот только она, да книжица эта, шерая – вот и всё, что при твоем теле нашлось.

Я взял в руки книжечку в коленкоре стального цвета[2]. Ткань намокла от крови, но буквы на ней читались чётко.

В самом верху, тиснением, уже весьма потёртым: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ниже профиль Ленина, «Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи» и «Секция коммунистического интернационала молодёжи».

Неожиданно в моей памяти всплыл один любопытный факт начального периода Великой Отечественной: Советский Союз вступил в войну при полном отсутствии единых удостоверений личности у рядового и сержантского состава действующей армии!

Знаменитая красноармейская книжка была введена приказом Наркома обороны только в октябре 1941 года — через три с лишним месяца после начала войны. А сейчас — июль сорок первого. И в карманах гимнастёрки погибшего артиллериста, тело которого я каким-то образом занял, кроме пустого медальона, мог находиться только комсомольский билет.

Я открыл книжицу, на титульной странице которой располагались цветные изображения двух орденов ВЛКСМ: Боевого Красного Знамени и Трудового Красного Знамени. Со временем их станет больше – в моём комсомольском билете их, если память мне не изменяет, было шесть.

В левом углу, в специальном уголке, была вклеена фотография. Чёрно-белая, маленькая, чуть выцветшая от времени, но удивительно чёткая. На меня смотрел молодой парень — совсем ещё пацан. Открытое лицо, высокий лоб, прямые тёмные волосы, зачёсанные на косой пробор.

Глаза — светлые, чуть удивлённые, словно он сам не верил, что его фотографируют. Губы плотно сжаты, сразу видно, что паренёк хотел казаться взрослее, чем есть на самом деле.

Так вот ты какой, никому неизвестный герой… Не знаю, сумею ли до тебя дотянуться, но обещаю – не подведу! Ведь теперь я – это ты, а ты – это я.

— Дед… - хрипло произнёс я, проталкивая вдруг вставший в горле ком. – А зеркало у тебя в бане имеется? – Надо же сравнить - вдруг документ чужой? Маловероятно, но всё-таки. В таких делах мелочей быть не должно.

— Было где-то, - засуетился старикан. – Я кады броюсь – его достаю. А – вот оно! – Он снял с оконца небольшой зеркальный осколок и протянул мне.

Я взял стекляшку — неровную, с оббитыми краями, зеркальная поверхность которой местами отслоилась и пошла пузырями. Однако, смотреться в зеркальце еще было можно - из зазеркалья на меня смотрел тот самый парень с фотографии.

Ну, почти тот самый. На фото — чуть моложе и свежее, а в зеркале — осунувшийся, с запавшими щеками и заострившимися чертами лица. Я перевёл взгляд на фотографию в билете. Потом снова в зеркало. Нос — прямой, тонкий. На фото — такой же. Подбородок — острый, чуть выступающий. Совпадает. Брови — тёмные, прямые, с лёгким изломом.

Вот только глаза в зеркале были другие - мои. Не формой, не разрезом, нет. Через эти глаза на меня из зеркала смотрел поживший и много всего повидавший, умудрённый опытом пятидесятилетний мужик, а не двадцатилетний пацан. Ну, хоть что-то от меня былого осталось.

Я опустил зеркало и снова посмотрел на фотографию. Парень смотрел на меня — и я вдруг понял, что смотрю на себя. Не на него. На себя. Потому что теперь это моё лицо. Не только мои глаза. Мой нос, мои щеки, мои скулы. Это – я, и другой на сегодняшний день быть не может.

— Ну, здравствуй, братишка, — тихо произнёс я, обращаясь и к парню на фотографии, и к тому, кого видел в зеркале. — Теперь мы с тобой — одно целое.

— Неужто вспомнил чегось, сынок? – спросил дед.

— Нет, - мотнул я головой.

— Вот бяда-бяда! – вновь запричитал старый. – Но физиономиё твоё с фото на тугаменте совпадаеть! Сходство, так сказать, налице!

Ну, да, с этим не поспоришь, и я продолжил изучать информацию, непосредственно проливающую свет на мою «новую» личность:

- Фамилия: Сиротинин;

- Имя и Отчество: Николай Владимирович;

- Год и месяц рождения: 1921 год, 7 марта;

- Время вступления в ВЛКСМ: октябрь 1938 года;

- Место выдачи: г. Орёл, Железнодорожный райком ВЛКСМ.

Сиротинин Николай - вот как звали парня, в тело которого я попал. Всего-то двадцать лет было этому геройскому пацану. Мне-то в моём времени уже за полтос перевалило. Успел пожить... А ему — двадцать… Ненавижу тварей, из-за которых такие ребята гибли… А им бы еще жить и жить! Как же там мои пацаны сейчас без меня-то? Надеюсь, что я их хорошо всему обучил – справятся.

Рядом, в графах — аккуратные записи об уплате членских взносов. Последняя отметка — за июнь сорок первого. За июль Коля уже не заплатил. Не успел. Я перевернул ещё несколько страниц. На внутренней стороне задней обложки аккуратным почерком было написано от руки:

«г. Орёл, ул. Грузовая, д. 14. Отцу — Сиротинину Владимиру».

Я закрыл билет и сжал его в ладони. Ткань была ещё влажной и слегка липкой от крови — старик её не оттер до конца. Да и не смог бы…

— Выходит, я - Сиротинин Николай Владимирович? — тихо произнёс я вслух. — Двадцати лет от роду?

Дед Трофим кивнул, вытирая рукавом рубахи слезящиеся глаза.

— Выходит, что так, соколик. Коля ты.

Я скосил взгляд на гимнастерку, всё еще лежащую на полке. На воротнике чётко просматривались черные петлицы с алой окантовкой и красным просветом, вдоль которого крепились три треугольника, покрытые малиновой эмалью. По виду этой «пилы» мне стало ясно, что Николай был не простым красноармейцем, а старшим сержантом.

Золотистая латунная эмблема — два перекрещенных ствола старинных орудий - подтверждала, что он был именно артиллеристом, а не, например, сапёр из инженерных войск, имевших почти аналогичные петлицы черного цвета. Только почему петлицы были черными с красным, а не полевые, привычного защитного цвета?

И память тут же выдала мне инфу: а потому что официальный приказ, который отменил ношение цветных петлиц в действующей Красной армии и обязал всех перейти на знаки различия зеленого защитного цвета, был издан только в августе 1941 года.

А вот про себя, либо про Колю Сиротинина, память опять не выдала мне ни строчки, ни полстрочки. Вот ведь засада! Ну, ничего, и с такой амнезией можно успешно бить врага. А память, глядишь, и вернётся когда-никогда. А сейчас нужно срочно себя в порядок привести, пока фрицы опять не нагрянули.

Я сунул нос в ушат — вода была холодная, мутная, с плавающими бурыми ошмётками – моей кровью, значит. Но выбирать не приходилось – взял ковш с печки, зачерпнул воды и плеснул себе на грудь. Вода тут же окрасилась в розовый, потом в красный. Начал тереть ладонями — липкая запёкшаяся короста не хотела отходить, но дед Трофим сунул мне в руки какое-то старенькое лыковое мочало.

Ну, вот, откуда я это знаю? Что это именно лыковое мочало? Даже в моём детстве и юности такими уже не пользовались. Надеюсь, что это просыпается память Коли-артиллериста, тело которого я занял. И это было бы просто отлично, а то я со своими знаниями бытовухи сороковых, сразу спалюсь. И свои же меня за это к стенке поставят.

— Дед, — произнёс я, не прекращая мыться, — давай вместе подумаем: что делать-то дальше? Фриц ведь точно вернётся. Ему приказ оберста надо выполнять — меня с почестями хоронить. А я, считай, ещё и не обмыт толком, и не одет, - хохотнул я, стараясь разрядить гнетущую обстановку и приободрить старика.

Старик сидел на лавке, теребил свою жидкую бородёнку и морщил лоб. Было заметно, что мысли у него скачут галопом.

— Может, тебя спрятать? Есть у меня погребок один, заветный – там тебя ни одна собака не найдёт… Фрицы спешат, долго им здесь куковать недосуг. Как только с техникой своей разберутся, да тебя похоронят…

— Вот-вот, дед, а кого они хоронить-то будут? — фыркнул я, обливая себя водой из ковша. — Ты подумай, отец: они же за телом придут, а мертвеца-то нет. И что ты им расскажешь? Воскрес, дескать, покойник?

Я плеснул ещё ковшом, вода струйками стекала на пол, оставляя рыжие разводы.

— Знаешь, что я думаю? — продолжил я, намыливая шею каким-то обмылком, найденным на полке. — Надо было того унтера, что давеча приходил, придушить. Тихо и быстро, а в его форме и выбираться сподручнее.

Дед Трофим так и подскочил на лавке.

— Да что ты мелешь, соколик! Да ты ж весь из себя голый был! А у него автомат! Да и внутрь он не заходил… Не-е-е, не успел бы ты ему шею свернуть, - мотнул головой старик. - А ён бы такой хай поднял, что сбежались бы фрицы со всей округи. А ты ж, сынок, без ствола, и без портков — что ты им сделаешь?

Я тяжко вздохнул - так-то старикан был прав, за Супермена я конкретно не вывезу.

— Ладно, согласен, - признал я. – Только насчет ствола ты не прав, старый – кое-какой у меня имеется…

— А ты его, милок, побереги, энтот ствол-то, - старик мелко-мелко засмеялся, сразу сообразив, о чём речь. – Пригодиться еще – какие твои годы? Енто мне тот ствол уже только до ветру ходить…

А дед-то еще тот стендапер – умеет настроение поднять.

— Обязательно воспользуюсь твоим советом, старый, - хохотнул я. – Но, если опять кто придёт, ты в баню под любым предлогом затяни. Главное, чтобы он один был. А я уж тут с ним разберусь – без шума и пыли.

Дед внимательно слушал и кивал.

— Тебя, дед Трофим, я свяжу. И рот заткну, чтобы подозрения отвести. Понял? Мертвеца-то ты им предъявить не сможешь.

Старик часто-часто моргал, переваривая информацию.

— Не смогу, - согласился он с моими доводами.

— Скажешь, мол, напали на тебя «комиссары», чуть жизни, как пособника врага, не лишили. А вашего солдата - убили, и мертвое тело забрали с собой. Понимаю, что план так себе – шитый белыми нитками, но ничего путного больше в голову не приходит, - честно признался я.

Дед Трофим долго молчал, потом покачал головой.

— Ох, сынок… Мне-то все одно – сколько жизни той осталось? А тебе, авось, и повезет… Ты вон – с того свету вернулся, глядишь, и сейчас Господь не оставит. Согласный я на твою плану!

Не успел дед закончить свою речь, как с улицы опять донесся звук шагов.

— Ой, батюшки… — прошептал старик. — Опять идут…

Я вновь сиганул на полку и растянулся на спине, изображая покойника. Только еще ковш с собой прихватил, тяжёлый, на длинной рукоятке, выдолбленный из цельного куска дерева. Таким если по кумполу заехать – враз сознание из любого врага вышибешь.

— Лежи, сынок, не шевелись! — Дед вновь набросил на меня гимнастёрку, а я поправил, чтобы видна была входная дверь.

Кто-то остановился перед дверью, а затем потянул её на себя. Я затаил дыхание, но сердце всё равно заполошно колотилось где-то в горле. Как бы фриц не услышал. Дед Трофим застыл посреди бани, сгорбившись и неотрывно смотря на дверь.

— Не дрейфь, отец! — прошептал я, чуть слышно. — Прорвёмся.

И в этот момент дверь скрипнула, открываясь нараспашку...

[1] «Ладанка» — неофициальное название солдатского медальона, перекочевавшее еще из царской армии. Их носили на шее на шнурке, напоминая церковную ладанку.

[2] Обложка комсомольского билета стала красной только с 1956 года.

Дверь распахнулась — и я стиснул в кулаке рукоять ковша, готовый садануть фрица по кумполу в любой удобный момент со всей дури. В голове мелькнула запоздалая мысль: а что, если он будет в каске? Хотя приходящий до этого унтер был в обычной полевой пилотке. Ладно, разберусь по ходу пьесы.

Я приготовился, но в дверном проёме мелькнула не форма цвета фельдграу, а темная кофточка, длинная юбка и черный траурный платок, накинутый на голову и плечи, из-под которого выбивались седоватые пряди, - в баню, вместо ожидаемого фрица, вошла женщина.

Лет пятидесяти, может, чуть больше. Лицо — бледное, заплаканное, в руках — узелок из старенькой застиранной ткани. Женщина переступила порог, оглядела баню торопливым испуганным взглядом — и её глаза остановились на мне. Вернее, на мертвом теле, накрытом окровавленной гимнастёркой.

Это не фрицы – я выдохнул, унимая нервную дрожь, и тут вдруг осознал, что лежу на полке практически голый. Гимнастёрка, которой меня накрыл дед, прикрывала лишь голову, грудь и часть живота, а дальше... Ну, сами понимаете… Чтобы отвлечь внимание врага – самое оно, но сейчас…

А сейчас со мной случилось странное: по лицу словно жар разлился. Щёки вспыхнули, уши запылали, и я почувствовал, как краснею — словно сопливый школьник, которого застукали у дырки в баню, подглядывающим за девчонками. Стоп. Что?!

Я-то с какого перепуга краснею? Ведь совсем не пацан уже – за полтинник перевалило! Я ж такое в жизни видел, чего этой женщине даже в кошмарных снах не приснится. Не должно со мной такой оказии произойти… И тут до меня дошло: не я это краснею – это реакции моего молодого тела.

Я попытался взять себя в руки, но тело не слушалось, стараясь довлеть уже и над моими чувствами. Оно реагировало так, словно я действительно был двадцатилетним парнем, который впервые оказался в такой ситуации — голый, перед незнакомой женщиной, да ещё и в бане.

Я продолжал краснеть и смущаться, причём, одновременно понимая, что я — старый циник, совершенно не испытываю никакого стыда. Ощущения были такими, словно я разделился — моё сознание жило отдельной жизнью, а реакции тела существовали сами по себе со своими рефлексами, инстинктами, стыдом.

«А вот это уже непорядок, — подумал я, — эту проблему следовало срочно решать. Иначе, в один прекрасный момент, такой раздрай может закончиться очень плохо...»

Дед Трофим, до которого дошло, что это не немцы, зашипел на вошедшую бабу с облегчением:

— Олька, ты что ль? Фух, напужала-то как! Я ведь думал — опять они, ироды… - И старикан обессиленно плюхнулся на лавку. – Чего надыть?

Женщина, которую дед Трофим назвал Ольгой, замахнулась узелком на старика:

— Это ты меня напугал, чёрт старый! Я одёжу справную принесла… ему…

Она подошла ближе, и я увидел сквозь прореху, как у неё дрожат руки.

— Вот, — продолжила Ольга, сунув узел в руки старика, и голос её сорвался. — Переодеть его надобно. Это Степки - сынка мово одёжа… Его в июне призвали… Когда еще теперь поносит? А комплекцией они схожи… Пусть хоть на том свете парнишка в доброй…

Женщина замолчала, сдерживая рыдания, но я видел, как задрожали её губы, а по щекам покатились слёзы. Она промокнула глаза платком, наброшенным на плечи, но слёзы тут же навернулись снова.

— Такой ведь молоденький… — прошептала она, и в её голосе было столько боли, что у меня внутри всё сжалось. — Мой Степка-то и то постарше его будет… Да за что ж ему так-то, а? Чтобы они все сдохли! Все до единого! Псы немецкие, проклятые!

— Тихо ты, окаянная! – шикнул на неё дед, который, наоборот, собрался и выглядел сейчас весьма решительным и непоколебимым. – Не ори!

Женщина послушно замолчала и зашмыгала носом. Старик поднялся с лавки и, прихрамывая, подошёл к Ольге и обнял её.

— Ты это, Олька… — сказал он тихо, пристально глядя в её заплаканные глаза. — Ты это… сильно не пужайся сейчас, ладно? А?

Она моргнула, явно не понимая, чего он от неё хочет.

— Ты это о чём, Трофимыч?

— Ну, как бы тебе это сказать… - Старик шумно почесал затылок. – Покойник, он, вроде как и не совсем мёртвый… Вернее, совсем не мёртвый… Он… как бы это… воскрес штоль… как Христос…

Ольга отодвинулась немного и с тревогой посмотрела на старика. Потом перевела взгляд на меня, на окровавленную гимнастёрку, которой меня накрыл дед.

— Трофимыч, ты чего несёшь? Опять за воротник заложил? И где только находишь?

— Долго ли умеючи, - усмехнулся старик.

— Была бы жива баба Глаша… А ну дыхни, старый!

Я понял, что деду Трофиму сейчас основательно прилетит из-за меня (узнаваемый душок сивухи от него явственно шёл) и решил больше не тянуть. Я медленно сжал край мокрой гимнастёрки и стянул её с себя одним движением, закрыв себя ниже пояса.

Взгляд Ольги метнулся от старика ко мне, и она замерла. Да что там – остолбенела, словно громом ударенная. Она стояла, широко раскрыв глаза, и я видел, как в этих глазах проносится сложная гамма чувств: ужас, непонимание, надежда, снова ужас, и что-то дикое, первобытное, суеверное, которое не укладывается ни в какие рамки.

— Ой… — вырвалось у неё. Тихо. Как вздох. — Ой… батюшки… - И она схватилась обеими руками за сердце, словно хотела удержать на месте, чтобы оно не выпрыгнуло. — Трофимыч… Ой… Да как же… он же… - Колени у женщины подогнулись, и Ольга медленно начала завалиться на пол.

Дед Трофим, который, похоже, был готов к такому повороту, метнулся вперёд — и успел подхватить Ольгу под руки, прежде чем она рухнула. Затем он, кряхтя и ругаясь вполголоса, подтащил женщину к лавке и усадил её, оперев спиной о стену.

— Ну ты… ну, Олька, ты это… — суетливо бормотал он, набрав в ладони воды и брызнув ей в лицо. — Ты это, не того… Не вздумай помереть… Чудо, оно ведь как снаряд – два раза в одно место не попадает. Ты-то точно уже не воскреснешь…

Ольга сидела на лавке, вцепившись обеими руками в её край, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Не отрываясь. А я лежал на полке голый, прикрытый только драной гимнастёркой, и молчал. Потому что, честно говоря, сам не знал, что сказать. Донельзя дурацкая ситуация.

— Здравствуйте, Ольга! – произнёс я, чтобы хоть как-то разорвать затянувшуюся паузу, которая уже давно переросла даже знаменитую мхатовскую у. – Извините, не знаю вашего отчества…

— Б-борисовна… - немного заикаясь, произнесла женщина, не сводя с меня взгляда. – Но вы же…

— Вот и познакомились, Ольга Борисовна! – нарочно перебил я её. – А слухи о моей смерти сильно преувеличены, если вы об этом хотели спросить.

— Марк Твен[1]? – неожиданно произнесла она и улыбнулась.

— Конечно, Марк Твен! – ответно улыбнулся я. Похоже, первый ступор проходит. – И позвольте спросить, и откуда такие эрудированные люди берутся в обычной деревне?

— Так Олька-то у нас – учительша! – даже с какой-то гордостью произнёс старикан.

— И по какому предмету, Ольга Борисовна? – уточнил я.

— А ты не помнишь, Коля? – неожиданно спросила она меня, нимало этим озадачив. Имя-то своё я ей точно не говорил. – А должен?

Ольга Борисовна опять заплакала, промакивая глаза платком, но быстро взяла себя в руки.

— Немецкий язык, - ответила она, спустя пару секунд.

— А ты думаешь, как мы эту немчуру поняли, что тебя похоронить надобно? Вот она нам и растолковала, как справный толмач! – вновь встрял в разговор старик.

— Немецкий язык? — Я присвистнул, стараясь не выдать удивления.

И тут на меня накатило – похоже, что разархивировался небольшой кусочек памяти Николая. Картинки вспыхивали в моей голове резко, одна за другой, словно кадры старой кинохроники. Они были такими живыми, как будто это происходило непосредственно со мной.

Я вспомнил, как мы с Серёгой Петренко – моим другом и однополчанином неторопливо шли по пыльной улице деревни, покачивая пустыми флягами. Батарея уже вторую неделю стояла на берегу Добрости, прямо у околицы Сокольничей. За это время бойцы отдельного истребительно-противотанкового дивизиона 55-го стрелкового полка, в котором Коля и служил наводчиком орудия, успели перезнакомиться с местными, покупая у них молоко, яйца, хлеб и другие продукты.

Сёстры Вержбицкие держали хозяйство, и мы с Серёгой частенько заходили к ним за продуктами. Я вспомнил, как впервые переступил порог их низенького домика с резными наличниками, где и познакомился с Ольгой Борисовной – местной учительницей немецкого языка.

Я вспомнил, как таскал для одиноких женщин воду из деревенского колодца, когда выпадало свободное время, и всячески помогал им с тяжёлой работой по хозяйству: колол дрова во дворе, чинил забор, таскал мешки. Просто делал обычную мужскую работу - мужиков в деревне почти не осталось, только малые дети, да старики, типа деда Трофима.

В памяти всплыло, как Ольга Борисовна угощала меня молоком из большой глиняной кружки. Женщина смотрела на меня и тихо говорила, что я напоминаю ей родного сына – Степку, призванного в июне, отправленного куда-то под Могилёв. Я тогда опускал глаза, потому что не знал, что ей ответить.

И вдруг – последний кадр. Самый яркий и самый болезненный: я вспомнил поздний вечер накануне битвы, когда наша часть получила приказ спешно отступать к Кричеву. В деревне в тот вечер царила настоящая суматоха – танковый авангард Гудериана ждали у Сокольничей уже на следующий день.

Я вспомнил, как сидел на бревне через дорогу от дома Вержбицких. Сидел и тупо смотрел в одну точку, но на душе отчего-то было спокойно, как никогда. Я уже знал, что завтра утром останусь здесь с одной пушкой и с шестьюдесятью снарядами против колонны немецких танков, добровольно вызвавшись прикрывать отступление своего полка.

Ольга Борисовна вышла на улицу в тот вечер и увидела меня. Она ещё не знала, что я вызвался на верную смерть, только удивилась, что все уходят, а я сижу… Она подошла ближе и положила мне на плечо свою тёплую ладонь:

- Ты только береги себя, сынок. Ладно?

Я вспомнил, как кивнул, но не сказал ей всей правды...

Я моргнул – и картинки погасли. Я вновь сидел на полке в бане, но смотрел на Ольгу Борисовну уже совершенно другими глазами.

— Ольга Борисовна... — произнёс я, и голос мой дрогнул. — А я ведь вас вспомнил. Парное молоко... вода из колодца... забор…

Она вздрогнула так, словно её ударили.

— Коля... — прошептала она. — Это действительно ты, Коля! – И она бросилась мне на грудь, крепко обняв, как родного сына.

— Простите меня, Ольга Борисовна, - тихо произнёс я, — за то, что вам вчера всей правды не сказал. Не смог… Но я не жалею. Ни о чём. И если бы можно было всё вернуть – я бы снова поступил так же.

Она заплакала, тихо и беззвучно, только плечи сильнее задрожали. А дед Трофим снова перекрестился. И я понял, что буду драться с фрицами до последнего – за Ольгу Борисовну, за деда Трофима, за всех, кто ещё не знает, что их ждёт впереди. И за того двадцатилетнего геройского парня, который не дожил до своей победы.

— Трофимыч, — Ольга Борисовна перестала плакать и повернулась к старику, - но как? — прошептала она. — Это же... это же невозможно. Я сама видела… Коля умер… С такими-то ранами…

— Может, всё-таки ошиблись, Ольга Борисовна? — пожал я плечами.

— Я не могла ошибиться, — твёрдо произнесла учительница. — Я в Гражданскую сестрой милосердия была - знаю, как пульс проверять, и как мертвые выглядят. Ты был мертвый, Коля!

Повисла тишина, только дед Трофим перекрестился еще раз.

— Говорю ж, Олька – Чудо нам явлено Господне! — со знанием дела произнёс старик. — Защитника противу супостата ерманского Господь прислал!

— Ладно, товарищи, — произнёс я, хлопнув ладонью по голой коленке, — чудеса — это, конечно, хорошо. Но решить надо, что дальше делать?

— Ой, Коленька, - Ольга Борисовна вздрогнула, словно вспомнила, зачем пришла. Она потянулась к узелку, который так и лежал на нижней лавке рядом с дедом. - Вот, Степкины вещи. Рубаха, портки, исподнее. Всё хоть и ношеное, но чистое – ты не сомневайся…

Ольга натужно улыбнулась, развернула узелок и протянула мне чистую рубаху и портки. Ткань пахла хозяйственным мылом и чем-то ещё — чем-то домашним, уютным. Я взял одежду, и на секунду мне стало не по себе — эта была рубаха её сына, которого тоже, как и Коли, возможно нет уже в живых. Но рефлексировать сейчас времени не было.

Ольга Борисовна отвернулась, прикрыв лицо платком. Дед Трофим демонстративно уставился в угол, продолжая вполголоса бормотать молитвы. Я быстро натянул портки — они и вправду оказались впору. Рубаха тоже села нормально, хотя в плечах была чуть узковата. Степка, видимо, был слегка покомпактнее меня — то есть Коли.

— Ну, вот, — произнёс я, заправляя рубаху в портки, — совсем другое дело!

— Держи, боец! – Дед метнулся в предбанник и притащил мои же пыльные юфтевые сапоги. – Только они и уцелели – всё остальное в клочья…

Я намотал на ноги грязные портянки, пропахшие потом и кровью – такого предмета одежды Ольга Борисовна не принесла. Ну, не рассчитывала она, что я живым окажусь. А мёртвому портянки ни к чему. Ну, мне и такие сгодятся, благо, что опыт их наворачивания на ноги у меня имелся, а то вышел бы полный конфуз.

— Ну, что ж, товарищи, — произнёс я, наконец приведя себя в относительный порядок, — ситуация, сами понимаете, патовая. Мертвец вдруг оказался живым. Да ещё и без единой царапины, хотя дырьев в ем было, как сказал Трофимыч, что в том решете...

А дальше я вкратце изложил Вержбицкой план, который мы с дедом обсудили раньше: немцы вернутся за телом, а тела нет, значит, надо инсценировать нападение. Дед Трофим — связанный, с кляпом во рту. Он расскажет, что пришли «комиссары», убили немца и забрали тело своего погибшего товарища, а его, старика, оставили связанным в назидание остальным...

Ольга Борисовна молча меня выслушала, а потом покачала головой:

— Не знаю, Коля... Но другого плана и вправду не придумать. Как еще объяснить пропажу тела? А так... хотя бы версия есть. Хоть какая-то. И… может немца всё-таки не убивать? Мало нам смертей?

— Смерть ерманскому супостату! — неожиданно проскандировал старик, сжав свой сухой кулачок. – Так показательнее будет, Олька, что это именно «комиссары» за своим приходили. И рассказать он ничего уже не сможет, мало ли чего увидит...

— Вы не согласны, Ольга Борисовна?

Она помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом твёрдо произнесла:

— С убийством – не согласна. Не должны люди убивать друг друга.

— Да какие они люди? – возмутился дед Трофим. – Звери, и те так не поступают…

— Я только высказала своё мнение, - произнесла учительница. - Но помогу, чем смогу. Только... — она запнулась, подбирая слова. — А если немцы придут вдвоём, или втроём? И если на улице из них кто-то останется? Как тогда будете действовать?

Я нахмурился: да, в этом месте мой план давал «пробуксовку», и что делать в этом случае, у меня ответа не было. Можно, конечно, разоружить первого, а затем дать бой остальным. Если повезёт – отобьюсь и уйду «огородами». Но ведь тогда и деда зацепить может. А я хотел сохранить ему жизнь.

— Так что же делать? — спросил дед Трофим, неровно теребя бородёнку.

Ольга Борисовна вдруг выпрямилась – похоже, её посетила какая-то дельная мысль.

— Давайте так - я спрячусь в кустах за баней, — сказала она решительно. — Со стороны окна. Оттуда мне всё видно будет — и кто идёт, и сколько их. Если один фриц — стукну в окно один раз. А если двое, трое — соответственно. А ты, Коля, тогда знать будешь, сколько их.

Я посмотрел на неё с уважением: вот ведь какая женщина — с ходу такое тактическое дополнение придумала.

— Отлично! — кивнул я. — Тогда все по местам. Трофимыч, ты на всякий случай приготовь, чем мне тебя связать. Ольга Борисовна, вы — за баню. Действуем как договорились.

Ольга Борисовна поднялась с лавки. Подошла ко мне — и вдруг, не говоря ни слова, обняла. Крепко, по-матерински, прижав мою голову к своей груди. Я почувствовал, как пахнет она молоком и свежим хлебом. И от этого запаха у меня мгновенно сжало горло.

— Береги себя, сынок, — прошептала она. — Ладно?

Те самые слова, которые она говорила Коле вчера вечером, у калитки.

— Обещаю, Ольга Борисовна, — тихо ответил я. — И вы тоже себя берегите.

Она отстранилась, быстро вытерла слёзы платком, поправила его на голове и решительно направилась к двери. Открыв дверь, женщина оглянулась на меня в последний раз — и исчезла. Дверь за ней тихо закрылась. Мы с дедом переглянулись – напряжение нарастало.

— Была у меня где-то верёвочка… - Старик тяжело вздохнул и скрылся в предбаннике.

— Дед, а у тебя нож здесь есть? – спросил я старика, вернувшего в парную с каким-то мотком веревки в руке.

— Был где-то… - почесал в затылке старик и вытащил из-за печки «швайку» - длинный и узкий клинок, предназначенный для забоя свиней. – Такой сойдет?

— Лучше не придумать! – Я взвесил в руке самодельный свинокол, перекованный, похоже, из трёхгранного напильника.

Лезвие, хоть и основательно выщербленное, все ещё цепляло ноготь. Ручка — деревянная, заполированная долгими годами использования, удобно легла в ладонь. Самое оно для тесной бани — в горло, под лопатку или рёбра зайдёт как по маслу.

— Давай, вяжи меня, соколик, - произнес старик, распутав веревку. – Фриц, как войдёт, и увидит меня связанным на полке – обязательно башку высунет посмотреть... Тут ты его и прищучишь! Кляп только не забудь – вона у печки я чистую тряпицу приготовил.

Старика я связал и аккуратно положил на полку. Потом присел рядом с ним, и мы вместе принялись ждать. Прошло, наверное, минут пять. Может, чуть дольше. Как вдруг - тук - отчётливый одиночный стук в оконце. Один удар — один фриц. Ольга подала знак, как и договаривались. Больше она не стучала, значит, фриц пришёл проверить один, как и в прошлый раз.

Я мгновенно собрался. Ковш — в правую руку, свинoкол — в левую. Дед, услышав стук, прошептал:

— Кляп толкай, Колька!

Я засунул ему в рот приготовленную тряпицу, соскочил с полки и прижался спиной к стене — как раз рядом с дверью, в слепой зоне. Если немец войдёт, то увидит только деда, а меня - нет. Я прижался спиной к бревенчатой стене и затаил дыхание.

Я слышал, как фриц зашел в предбанник. Затем дверь в парную скрипнула, и он нарисовался в проёме – а понял я это по падающей на пол тени. Увидев связанного деда, немец явно завис, не понимая, что происходит.

— Was… Was es für die Scheiße?! (Что… что это за дерьмо?!) – воскликнул фриц, делая ещё один неосторожный шаг вперёд.

Я узнал унтера, который приходил раньше - та же недовольная красная харя. Фриц даже голову в мою сторону не успел повернуть, как тут же получил тяжёлым деревянным ковшом прямо по макушке. Приложился я отменно - звук удара оказался глухим, но весьма «сочным».

Пилотка слетела от удара. Немец дёрнулся, его глаза закатились, он обмяк и рухнул на пол, как куль с картошкой. Я тут же навис над ним со свинoколом в руке…

[1] Цитата - «слухи о моей смерти сильно преувеличены», ставшая крылатой, принадлежит Марку Твену. В 1897 году американский журналист случайно узнал, что писатель тяжело болен, и по ошибке опубликовал новость о его кончине. Узнав об этом, Твен отправил в газету New York Journal телеграмму с опровержением.

Я взмахнул дедовским свиноколом, наметившись ударить под лопатку упавшему ничком фрицу. Удар должен был выйти точным, коротким и резким - я знал, что делаю это не впервые в своей жизни.

— Не надо, Коля!

Лезвие уже почти пробило китель унтера, когда моя рука замерла в воздухе. Я обернулся — и увидел Ольгу Борисовну. Она стояла рядом со мной, дрожа всем телом. Платок на её голове сбился набок, а глаза были полными слёз. Когда она успела забежать в баню, я не заметил. Но она уже была здесь. И именно её крик остановил мою руку, подарив жизнь этому ублюдку в ненавистной форме фельдграу.

— Не бери грех на душу, Коля! - прошептала она, и голос её сорвался на всхлип. — Пощади... Он же без сознания... Нельзя так… Не по-человечески это!

Я посмотрел на неё — и понял, что не смогу ударить этого гада. И не потому, что пожалел ублюдка. А потому, что в её глазах было столько боли и столько мольбы - я бы просто не смог бы смотреть ей в лицо, если бы хладнокровно прирезал этого фрица прямо у неё на глазах.

— Ольга Борисовна... — начал я, пытаясь держать себя в руках. — Вы не понимаете. Не надо жалеть врага – они безжалостные убийцы! Сегодня я его отпущу, а завтра он отыграется на наших... А насчёт греха… таких вот тварей у меня на душе — уже не счесть. Думаю, что и он не последний. Нелюди они, Ольга Борисовна... Вы сами скоро в этом убедитесь.

Но внутри у меня спокойствия не было. Потому что я знал — она тоже права. С моральной точки зрения. С христианской. С человеческой, в конце концов.

Убить беззащитного врага - это было выше её понимания. И она не хотела слушать моих доводов. Она плакала, тихо и беззвучно, и её подрагивающая рука легла на мою, державшую нож — не давая ударить.

— Пощади, Коля... — шептала она. — Ради меня... Прошу...

И я решил не убивать этого гада, и не только из-за просьбы Ольги Борисовны, хотя и из-за неё тоже – не буду кривить душой. Но подумал я и еще кое о чем - если я сейчас убью этого унтера — немцы могут озвереть. И тогда невиновные деревенские жители могут пострадать. Я читал о таких случаях в своём времени.

А если оставлю живым — фрицы не будут озлоблены до такой степени, чтобы сжечь деревню или расстреливать её жителей. К тому же они очень спешат и просто уйдут дальше — на Кричев.

Я медленно опустил свинокол, а после положил его на лавку.

— Хорошо, Ольга Борисовна, — сказал я тихо. — Повезло этому фрицу сегодня. Просто несказанно повезло. Видеть он меня, вроде бы, не должен был. Значит, и вспомнить ничего не сможет.

Она выдохнула — так облегчённо, словно у неё целая гора с плеч свалилась. И тут же зашаталась. Я поймал её под руку и усадил на лавку. Женщина горько заплакала, вытирая слёзы платком.

— Спасибо тебе, Коля... За всё спасибо!

Но я уже её не слушал – немца перед уходом надо было еще обстоятельно «обработать». Поэтому я попросил её посматривать, не появится ли кто следом, а сам принялся за фрица. Мне повезло, что в баню пришел не обычный боец с громоздким карабином, а целый унтер с MP-40 – в просторечии «Шмайсером».

Хотя на самом деле никакой он и не «Шмайсер» - просто его контора владела патентами на устройство коробчатого магазина и систему подачи патронов. И именно его патенты была обязана использовать фирма «Erma» - настоящий производитель МР-38 и МР-40. Вот и стояло его патентное клеймо - «Patent Schmeisser» - на всех без исключения магазинах этих пистолетов-пулемётов.

И что все без исключения немцы были вооружены автоматами, нас приучили в многочисленных советских фильмах про войну. На деле же MP-40 был оружием дефицитным, и выдавали его строго командирам — от унтер-офицеров и выше. Итак, первым делом — автомат.

Я сдёрнул широкую брезентовую лямку с шеи немца, и MP-40 со сложенным металлическим прикладом оказался у меня в руках. Тяжёлый, воронёный, с характерным магазином снизу, и с тем самым приметным клеймом патента Гуго Шмайсера.

Я бросил взгляд на затвор - в заднем положении - отлично – автомат взведен! Хоть сейчас в бой, только рукоять затвора из специального паза ствольной коробки вывести! Затем стянул с фрица подсумки. Два брезентовых, слева и справа на поясном ремне. Я отстегнул их, проверив на ощупь — в каждом по три отделения, то есть шесть коробчатых магазинов по 32 патрона.

Отличная находка — почти двести патронов к автомату. Забрал всё – еще как сгодится. На левом подсумке имелся маленький кармашек с приспособлением для быстрого набивания магазинов. Я порадовался – очень удобная штуковина, весьма облегчающая жизнь.

Дальше я забрал у унтера пистолет, он болтался слева на поясе, в жёсткой закрытой кобуре из толстой чёрной кожи. Я расстегнул кобуру и вытащил «Вальтер» P-38 — новенький, чуть не в заводской смазке. Проверил магазин — полный. Ещё один магазин торчал в специальном кармашке на кобуре.

Магазин я сунул в карман штанов, а пистолет заткнул за пояс.

Туда же отправились и гранаты, две «колотушки» — знаменитые M-24 на деревянных ручках. Ну, и наконец ко мне перекочевал штык-нож. Забрал я у фрица и полевую сумку, и флягу, и даже портсигар с зажигалкой. Осталось только связать этого гада как следует.

Немец лежал на полу и не шевелился, оглушённый, но живой. Я снял с него ремни, скрутил унтеру руки за спиной, а потом и ноги. Рот заткнул кляпом, отхватив ножом кусок ткани от моей дырявой гимнастёрки. Когда я закончил, немец всё ещё лежал без сознания.

Дышал фриц тяжело и хрипло — основательный сотряс, скорее всего, он точно заработал. Очнётся часа через два-три, не раньше. А к тому времени меня тут уже и след простынет. Я поднялся, отряхнув колени.

— Ну, всё, — сказал я. — Теперь он не опасен. Когда очнётся — расскажет, что его связали какие-то неизвестные. Меня он не видел. Дед на тот момент уже был связан, так что к нему вопросов быть не должно. А вы Ольга Борисовна, можете сделать вид, что зашли сюда, увидели всё это и побежали за помощью к немцам. Тоже от себя подозрение отведёте.

Женщина подошла ко мне и снова обняла.

— Береги себя, сынок... — прошептала она. — А теперь беги...

Я кивнул, не в силах ответить — горло сжало. Потом повернулся к деду Трофиму, который всё это время лежал на лавке связанным, молча наблюдая за моими действиями.

— Дед Трофим, бывай! Спасибо за помощь! Век вас всех не забуду!

Старик кивнул, и я увидел, что у него тоже глаза на мокром месте. Он замычал что-то, и я вытащил кляп из его рта.

— Иди, соколик, — сказал он тихо. — Господь тебя не оставит, раз уж даже из мёртвых поднял. А я уж тут... я уж тут за всеми присмотрю...

Я ещё раз кивнул и незаметно выскользнул из бани. Затем в кусты, где пряталась Ольга Борисовна. Там имелась тропка, ведущая в огород. Кусты за баней оказались густыми и колючими — похожие на одичавшую без ухода малину. Я пробирался через них, стараясь не шуметь.

Сердце колотилось — не от страха, а от захлестнувшего меня с головой адреналина. Но опять же, это была не моя реакция на опасность, а Колина – меня такими приключениями давно уже не пронять. Но что-то с этими несвойственными мне реакциями нужно было делать – иначе в тот момент, когда мне нужна будет абсолютная хладнокровность, чужие чувства и ощущения могут меня подвести.

Через огороды я добрался до ржаного поля, а через него вышел к лесу. Здесь уже поймать меня немцам не удастся, даже если им сильно приспичит. Специальных ягд-команд, по крайней мере у этих танкистов, нет. Да и вообще, они, по-моему, еще не созданы.

Я выбрался из кустов и остановился на опушке, чтобы сориентироваться. Солнце уже клонилось к западу — значит, времени на раздумья оставалось немного. До темноты часа три-четыре, не больше. Я осторожно раздвинул ветки и выглянул на дорогу, ведущую к мосту через Добрость.

До переправы было километра полтора, но в закатном свете всё просматривалось отменно. И то, что я увидел, меня отнюдь не порадовало - немцы работали быстро и организованно — надо отдать им должное. От затора, который Коля устроил сегодня, практически ничего не осталось.

Подбитые «тройки» и «четвёрки», которые ещё несколько часов назад стояли на мосту, создавая глухую пробку, теперь были с него сдёрнуты и вытолкнуты на топкую обочину. Неподлежащие ремонту - сгоревшие, с оторванными колесами и гусеницами, пробитыми бортами и развороченными башнями, отправились прямиком в то же болото.

Уцелевшая техника и та, что ещё могла двигаться, уже выстроилась в колонну на проезжей части. Двигатели ревели, выплёвывая сизый дым в вечернее небо – больше терять времени немцы были не намерены. Колонна уже приготовилась к маршу. Ещё немного и они опять попрут на максимальной скорости к Кричеву. Обогнать их у меня не получится при всём желании.

И самое печальное, что Кричев они возьмут и как бы не сегодня. Точно я этого не знал, не зря же Коля старался остановить танковую колонну фрицев. Важен был каждый час. На первый взгляд, вариантов у меня, по большому счёту, всего два. Первый — уйти в глухие белорусские леса, найти партизан и воевать в их рядах.

Но партизан в июле сорок первого здесь ещё нет. Они только-только формируются, и появятся несколько позже, когда немцы окончательно оккупируют эту территорию.

Вариант номер два — прорываться к своим. Я присел на поваленное ветром трухлявое дерево и развернул карту, которую реквизировал вместе с планшетом унтера. Кричев — крупнейший железнодорожный узел на этом направлении. Через него проходят железные дороги на Оршу, Могилёв, Рославль. Значит, именно туда и отступили наши части, и полк Николая, соответственно.

Я провёл пальцем по карте, прикидывая дальнейший возможный маршрут. Деревня Сокольничи, где я сейчас находился, располагалась на западном берегу реки Сож, а Кричев — на восточном. Между ними — река, которую нужно будет преодолеть.

Исходя из логики событий, и обладая кое-какой информацией из будущего, я понимал, что соваться в город смысла никакого не было - танки 4-й танковой дивизии вермахта уже на подходе, и скоро войдут в Кричев. Наши части оставят город и, вероятнее всего, займут оборону восточнее. Вот туда-то мне и надо попасть.

Я еще раз внимательно изучил карту, водя по ней пальцем. Вот она — речка Добрость - «Dobrost-Bach» по-немецки – фрицы её даже за речку не посчитали, а на деле это правый приток Сожа. Сама же река Сож протекает чуть дальше на восток от Сокольничей. Значит, мне нужно добраться до Сожа., переправиться через него и двигаться дальше — на восток, к своим.

Но как незаметно добраться до Сожа?

Я прикинул варианты. Первый — идти напрямую, вдоль дороги. Но слишком высок риск попасться немцам на глаза, а в одного, как Коля, я сейчас немного навоюю. Второй вариант — двигаться вдоль русла самой Добрости. На север или на юг, подальше от шоссе - там болотистая долина, лес и кустарники - местность пересечённая, весьма неудобная для техники.

А значит, и немецких патрулей там будет на порядок меньше. Добрость впадает в Сож южнее Кричева — вот туда-то мне и нужно выйти. А уже там и переправляться. Но переправа через Сож — это тоже отдельная песня. Вдоль берегов немцы точно выставят дозоры — они же не дураки, понимают, что именно через эту реку будут переправляться окруженцы для соединения со своими.

Мосты уже под контролем немцев, либо взорваны отходящими частями Красной Армии. Броды будут простреливаться. Значит, нужно переправляться в стороне от населённых пунктов. И, желательно, в тёмное время суток. Вода в июле тёплая, не замёрзну.

Я свернул карту и сунул её в полевую сумку унтера. Идти я решил подальше от дорог — только по «зелёнке»: по лесам, по оврагам, по руслам ручьёв. Конечно, времени на движение в обход Кричева, судя по карте, уйдёт дня два-три дня. Может, и больше.

Зависит от местности, от погоды, от того, насколько часто будут попадаться по дороге немецкие патрули – по факту, я уже нахожусь в немецком тылу. А сейчас, в июле, фронт так стремительно движется на восток, что удержать его у наших бойцов не получится при всём желании.

История этих дней уже была «написана» в моём времени, и сам факт моего попадания в прошлое ничего в этой истории глобально не изменит. Уж слишком мелок я и незначителен для такого глобального механизма. Но, бывает и так, что одна мелкая песчинка, может сломать самый крепкий и точный механизм.

Так и я - приложу все силы, чтобы наша победа наступила хоть на день, да хотя бы и на час раньше. И если мои действия сохранят хотя бы одну жизнь и приблизят нашу победу – значит, я здесь появился совсем не зря.

Я двинулся на юг, вдоль русла Добрости, стараясь держаться подальше от дорог. Идти по лесу было приятно: воздух пах свежестью, прелой листвой и грибами. Даже нестерпимая июльская жара отступила в густой лесной тени, так что я наслаждался благословенной прохладой.

Я шёл быстро, уверенно - Добрость петляла между холмов, и я держался её русла, но не вылезал на открытые пространства — так было безопаснее. Вода в речке была мутная, и пить из водоёма я не рисковал — только поноса мне сейчас не хватало.

Пил воду из затрофеенной фляги фрица — тёплую, противную, с отчётливым привкусом алюминия, но хотя бы чистую. Для пополнения запаса надо было найти что-то получше мутной речной воды – идеально какой-нибудь лесной родник. Но пока по пути мне ничего не попадалось.

К вечеру я сделал привал в густом ельнике, подальше от речки. Устроил лежбище прямо на мягком опаде под самыми корнями шикарной ели с раскидистыми ветками, опускающимися до самой земли. Лег с автоматом под рукой, гранаты — рядом.

Но заснуть мне так и не удалось — адреналин всё ещё бурлил в моей молодой крови. Организм Коли после такого напряженного дня успокоиться так и не мог, мне никак не удавалось взять его под свой полный контроль. Но хотя бы полежать в тишине и спокойствии — и то дело.

Но не только бурлящий в крови адреналин мешал мне заснуть – желудку уже целые сутки ничего не перепадало. Так что жрать хотелось неимоверно, чудовищный метаболизм молодого тела только подстёгивал голод. С утра нужно было озаботиться поиском хоть какой-то пищи, чтобы через несколько дней не протянуть ноги. Думаю, что здесь, в белорусских лесах, это было вполне реально — лес кормил людей испокон веков.

Наутро, едва я тронулся в путь и прошёл всего-ничего, как наткнулся на первые признаки того, что по этим местам недавно прошли люди. Маленькая лесная дорога несла на себе многочисленные следы.

Следов было много - я присел на корточки, внимательно их разглядывая. Вот эти отпечатки, оставившие характерную ровную дорожку из мелких точек в два ряда по всему периметру подошвы - юфтевые сапоги - неожиданно опять проснулась во мне память Коли, ведь я об этом точно не знал. Такие носили младшие командиры. И именно такие сапоги были сейчас на мне.

Рядом — другие следы, кажущиеся короткими и широкими. Отпечаток выглядел более массивным и «неуклюжим». На земле остался четкий рисунок из плотных рядов выпуклых круглых «пупырышек» небольшого диаметра. В отпечатке каблука - круглая лунка ровно по центру.

Это армейские ботинки, подсказала память моего реципиента — самый массовый вид обуви для рядового состава в начале войны. А выше щиколотки нога плотно заматывалась длинной суконной лентой. Каблук и мысок такой обуви часто подковывался маленькими стальными подковками.

Я провёл пальцем по отпечатку — и нащупал глубокие чёткие полукруглые вдавленные следы от стальных подковок на носке и на каблуке. Не так давно здесь прошли наши бойцы. Сколько точно, сказать было трудно, но не больше десятка. Я поднялся и пошёл дальше, вдоль лесной дороги, внимательно вглядываясь в землю.

И вдруг я заметил кое-что странное в этой веренице следов - на влажной глине у самого края лесной дороги виднелся ещё один отпечаток. На первый взгляд обычный сапог, такой же, как у меня, с характерным узором по периметру. Но что-то в нём было не так. Что-то, что заставило меня нахмуриться и присесть на корточки, нависнув над отпечатком.

Я внимательно его рассмотрел - форма вроде бы та же – сапог и сапог. Но вот что-то не давало мне покоя. Я стянул сапог с ноги и сопоставил его с отпечатком. Есть контакт! И тут опять подключилось «Колино наследство» - и я неожиданно узнал, что подошва настоящих советских сапог крепилась к кромке деревянными шпильками.

Но деревянные гвозди держат кожу хуже металлических, поэтому их забивали очень часто и плотно — буквально «стежком» к стежку, на расстоянии трёх-пяти миллиметров друг от друга, часто в два или три параллельных ряда по всему краю подмётки. Вот и в подошве моего сапога использовалась именно эта технология крепления подмётки.

А след, случайно попавшийся мне на глаза, имел отпечаток гвоздей редкий, размашистый — они стояли раза в два шире друг от друга, чем у меня, да еще и в один ряд. Так-то всё просто - железные гвозди прочнее и лучше держат, но они дороже и их экономили.

Я пригляделся: на дне мелких лунок, оставленных гвоздями, проступал характерный рыжевато-бурый оттенок - ржавчина. Металл вступил в реакцию с влажной почвой, вот и появились эти ржавые «точки». Похоже, что не наши это сапожки…

И тут уже я вспомнил о существовании популярного кинематографического мифа о «квадратных гвоздях» на немецких подошвах против «круглых» советских. Что именно таким способ НКВД вычисляли немецких диверсантов, заброшенных в наш тыл. Однако, в реальности диверсантов, переодетых в форму РККА, выдавали совершенно другие технические и бытовые нюансы обуви. Вот прямо как сейчас.

Похоже, что в ряды наших окруженцев, идущих по лесу, внедрилась какая-то фашистская сволочь. И если не обезвредить его сейчас, в будущем это может обернуться куда большими жертвами. Я поправил ремень автомата на плече, проверил пистолет за поясом и двинулся дальше вдоль лесной грунтовки в том же направлении, куда вели найденные следы.

Я пошёл дальше, осторожнее и ещё внимательнее поглядывая по сторонам. Живот от голода громко урчал. Если бы я в этот момент сидел в засаде, он сразу выдавал бы меня с головой. И лес, словно почуяв мою нужду, начал подкидывать добряки.

Наткнувшись на кусты черники, я съел несколько пригоршней крупных тёмно-фиолетовых ягод, тёплых от летнего солнца. Кисловатые, но сочные — хорошо пошли. На нормальную еду они, конечно, не тянули, но желудок на какое-то время успокоился и перестал урчать.

Чуть дальше, на полянке, нашлась целая семейка белых грибов — крепкие, молодые, ещё не тронутые червями. Я знал, что в принципе, боровики можно есть и сырыми, но пока решил с этим не спешить. Я собрал их, и распихал по большим карманам своих широких штанов. Может быть, удастся их нормально приготовить на костре, зажигалка у меня имелась.

К обеду второго дня я вышел к небольшой лесной полянке, на которой виднелись примятые места — кто-то здесь ночевал. Похоже, это были именно те бойцы, по следам которых я шёл. Я быстро осмотрелся, отметив, что костров окруженцы не разводили, понимая, что находятся в тылу врага. Из находок – несколько брошенных окурков, свёрнутых из газетки с махрой, да пара смятых консервных банок из-под тушёнки, выскобленных едва ли не до блеска.

Я продолжил свой путь, двигаясь вдоль лесной дороги, постепенно превращающейся в заброшенную лесную просеку. Выходить на неё я до сих пор не планировал. А вот уже почти под вечер мне просто несказанно повезло – я наткнулся на маленькое охотничье зимовье, лежащее немного в стороне от дороги.

Маленькое, бревенчатое, со слегка покосившейся дверью и крошечным оконцем. Крыша — дранка, поросшая густым зелёным мхом. Рядом — аккуратная поленница сухих берёзовых дров, укрытых от дождя небольшим навесом. А чуть поодаль, прямо из-под корявого пня, бил родник — чистый, холодный.

Вода с тихим журчанием сбегала по камням, формируя небольшой ручеёк. И она была такая прозрачная, что видно было каждое зёрнышко песка и каждый камешек на дне. В пень был вбит большой гвоздь, на котором болтался ковшик из оцинкованного железа.

Недолго думая, я взял ковшик, зачерпнул из родника воды и с удовольствием напился. После дневной жары и скудного запаса воды в немецкой фляжке, который я экономил, как мог, ледяная жидкость показалась мне удивительно сладкой. Но она была такой студёной, что от неё сразу же заломило зубы.

Напившись вволю, я пошел проверить избушку. Толкнул дверь — та скрипнула, и отворилась. Внутри было темно, пахло старым дымом, прелой листвой и мышами. Пол — земляной, хорошо утрамбованный. В углу — печь-каменка, маленькая, но целая. На печке — чугунный котелок, с чёрными от копоти боками, и с крышкой и такой же закопченный чайник.

В углу охотничьей хижины в закрытом ящике, типа небольшого сундука с обитыми металлом углами, я нашел деревянную миску и ложку, простой самодельный нож и оловянную кружку. И — о чудо! — еще три банки консервов. Тушёнка! Настоящая, советская, с этикетками, на которых было написано «Свинина тушёная», «Наркомпищепром СССР», «Оршанский мясоконсервный комбинат».

В холщовом мешочке, обнаруженном там же, в ящике, хранилась перловка. Так-то оно понятно - перловка не боится перепадов температур, не обзаводится жучком так быстро, как другие крупы, и может храниться в сухом зимовье годами, совершенно не теряя вкусовых качеств. И ещё — пачка сухарей, завёрнутая в промасленную бумагу. Также там нашёлся большой желтый кусок сахара-рафинада, твёрдый как камень, и жестяная коробка из-под монпансье с солью и еще одна жестянка, но уже с чаем.

Я замер, глядя на это богатство. Это был не просто подарок судьбы — это сказка какая-то. Я выскочил наружу, сбегал к роднику и набрал полный котелок воды. Развёл огонь в печи — дрова были сухие, берёзовые, горели хорошо и почти без дыма.

Забросил перловку и поставил котелок на огонь. Ячменное зерно крепкое, не разварится быстро, но я не унывал – спешить мне было некуда. Сегодняшнюю ночь я решил провести здесь, в этом зимовье. Присев на корточки у печи, я подбросил пару поленьев – огонь весело потрескивал и дыма почти не давал.

Когда котелок начал тихонько побулькивать и над ним поднялся пар — белый, с лёгким хлебным запахом, я поворошил кашу деревянной ложкой, чтобы не прилипла ко дну, и снова закрыл крышкой. Пока перловка варилась, я решил заняться грибами. А что? Неплохая выйдет добавка к каше.

Вытряхнув белые грибы из карманов на стол, я даже залюбовался ими - крепкие, коренастые, с бархатными коричневыми шляпками и толстыми белыми ножками. Они были такие крепкие, что даже не помялись в карманах. А запах от них шёл такой, что у меня снова громко заурчало в животе.

Я протер каждый гриб чистой ветошью, найденной в ящике, а потом крупно нарезал — шляпки ломтями, ножки кружочками. Перловка уже начала разбухать. Зерно потяжелело, посветлело, стало мягким, но в котелке ещё плескалась кипящая вода. Самое время для грибов.

Я тут же вывалил их в котелок — и сразу по избушке пошёл такой запах, что я аж зажмурился и буквально захлебнулся слюной. Грибы тут же осели, пустили сок, и вода в котелке потемнела, стала янтарной. Я сдвинул котелок на край печки, где было не так жарко, и вновь накрыл крышкой. Теперь нужно подождать минут пятнадцать-двадцать, чтобы грибы полностью сварились и отдали перловке весь свой аромат.

Пока каша томилась, я открыл банку тушёнки, из которой пахнуло настоящим мясным духом — густым, жирным, с ароматом перца и лаврового листа. Сверху — белый слой застывшего жира, под ним — тёмное мясо в густом желе. Пустой желудок нетерпеливо рявкнул, но я ждал - грибы с перловкой должны были дойти «до нужной кондиции».

И вот когда воды в каше практически не осталось, а перловка стала мягкой, я вывалил в кашу содержимое банки. Жир и желе мгновенно растаяли от жара, пропитав каждую крупинку. Я аккуратно перемешал — запах непередаваемый! Я чуть не захлебнулся слюной от предвкушения.

Но на еду не накинулся - снял котелок с огня, плотно закрыл крышкой и сдвинул на самый край плиты — пусть постоит, настоится. Минут десять-пятнадцать душевных и физических терзаний, пока каша «дошла», а затем… Затем на какое-то время я стал самым счастливым человеком на свете.

Каша вышла — как на картинке, хоть сейчас её фотку в книгу «О вкусной и здоровой пище». Золотисто-коричневая, густая, с крупными кусками мяса, тёмными ломтиками белых грибов и разваристой, но не слипшейся перловкой. От каши шёл такой умопомрачительный аромат, что у меня на глаза навернулись слёзы.

Навалив полную деревянную миску каши — с горкой, я плюхнулся на нары, прислонившись спиной к бревенчатой стене и «снял пробу». Горячо, просто обжигающе горячо. Но я не обратил на это никакого внимания — каша просто таяла во рту, пропитана мясным бульоном и грибным соком.

Грибочки были упругими, ароматными, с тем самым неповторимым вкусом белого гриба, который ни с чем не спутаешь. Мясо — нежное, с лёгкой остротой перца и терпкостью лаврового листа. Я ел жадно, глотая не жуя. Обжигался, матерился, но никак не мог остановиться. Миска опустела за минуту. Вторая тоже залетела как по маслу, и третья, которую я ел уже медленно, смакуя каждую ложку.

Наконец я притормозил — живот уже был полон, а в котелке оставалось ещё немного каши — как раз подкрепиться с утра. Я закрыл котелок крышкой и поставил в угол — до утра не испортится. Пока я наслаждался кашей, вскипел чайник.

Я достал из сундука жестянку с чаем, и заварил его прямо в кружке — крепкий, до черноты, с кусочком отбитого сахара-рафинада — просто чудо! Я сидел у потрескивающей угольками печи, потягивая горячий напиток и глядя на огонь. В животе приятно тянуло от сытости.

Немного «помедитировав» с кружкой чая, кусочком сахара и сухариком, я вымыл миску песком из родника, вытер тряпкой и поставил сушиться. Потом нарвал основательную охапку травы и расстелил её на нарах — постель была готова. Но прежде чем лечь спать, я решил подстраховаться.

Всё-таки, как-никак, я нахожусь в тылу врага, и кто знает, кого может принести сюда ночью: заблудившегося окруженца, немцев или просто голодного медведя? Я вышел на улицу и огляделся. Солнце уже почти коснулось горизонта, но было ещё достаточно светло — летние сумерки в Белоруссии длинные. Времени на устройство простейшей «тревожной системы» у меня хватало.

Первым делом я обшарил округу и собрал все пустые консервные банки из-под тушёнки. Одна у меня была – её я обжег в печке, чтобы запах пищи не привлекал хищников, а еще пяток, уже основательно проржавевших, я нашёл возле поленницы.

Потом набрал у родника горсть камней — чтобы при ударе получилась громкая погремуха. Прихватив из зимовья моток тонкой бечёвки — видимо, охотник её для каких-то хозяйственных нужд хранил, я обошёл избушку по кругу. Начал с «ближнего рубежа» — прямо вокруг зимовья, в метрах десяти от стен.

Я вбил в землю колышки — просто заострённые палки, срезанные ножом у ближайшего куста. Между колышками натянул бечёвку — невысоко и из травы не торчит, сантиметров пятнадцать-двадцать от земли, чтобы незваный гость их точно зацепил. А к бечёвке привязал те самые консервные банки — так, чтобы при малейшем касании они загремели. Способ простой, как три копейки, но весьма эффективный.

Еще один рубеж я устроил в метрах в двадцати-тридцати от избушки — насобирал сухого хвороста - ломкого сухостоя, который, если на него наступить хрустнет так, что слышно за сто метров. Завалил им все подходы к зимовью — не пройдёшь тихо, обязательно затрещит.

Уже в сумерках я ещё раз обошёл весь периметр, проверяя свою работу. Если кто-то подойдёт ночью к зимовью, я услышу его заранее — сначала хруст сухостоя на дальнем подходе, потом звон консервных банок точно поднимут меня на ноги.

Обойдя зимовье, я зашёл внутрь, приготовив крепкий деревянный кол, которым подопру дверь, чтобы никто резко не вломился в избушку. Экстренных путей отхода у меня было два – из единственной комнатки имелся лаз на невысокий чердак, откуда я легко соскочу на землю. Ну и небольшое окошко, которое можно высадить одним ударом.

Подперев дверь, я подошёл к оконцу и выглянул наружу. Темнело быстро — июльские ночи короткие, но в лесу смеркается раньше, чем на открытом месте. Деревья стояли тёмными силуэтами, рядом тихо журчал родник, и тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко в лесу ухает филин, вышедший на охоту.

Я выпил чаю и улёгся на нары, погрузившись с головой в аромат свежей травы. Автомат прислонил к нарам, чтобы был под рукой, и пистолет положил рядом на нары. Закрыл глаза - сон пришёл быстро, успокаивающий, исцеляющий, дарующий новые силы, которые мне потребуются для дальнейшей борьбы с ненавистным врагом.

Проснулся я с первыми лучами солнца. Бодрый, отдохнувший, хоть и спать я старался вполглаза и вполуха. За прошедшую ночь меня никто не потревожил, ни люди, ни звери. Так что я встал, потянулся, доел холодную кашу, заморачиваться с разогревом времени не было.

Попил чаю, наполнил флягу кипяченой водой, оставшейся в чайнике. Остаток продуктов, да простит меня хозяин зимовья, я собрал в ветхий дырявый сидор, который обнаружил в избушке. Остатки крупы, две банки тушёнки, сахар, соль и чай – все сейчас сгодится. Спасибо тебе, неведомый охотник! Если доведётся мне когда-нибудь еще побывать в этих местах, обязательно пополню твои запасы с лихвой.

Я вышел из зимовья, чувствуя себя совершенно другим человеком - сытым, отдохнувшим, даже немного продуктов в сидоре имелось. Солнце только-только поднялось над лесом, пробиваясь сквозь листву золотистыми лучами, а воздух был прохладным, пахнущим росой и утренней свежестью.

Я двинулся по тому же курсу, стараясь идти по следам красноармейцев. Лес постепенно менялся — становился гуще, темнее. Деревья стояли плотной стеной, и солнце пробивалось сквозь листву лишь редкими пятнами. Просека совсем сузилась, превратившись в узкую лесную тропу, вдоль которой я и шёл. Она была хорошо заметна — и следы на ней никуда не исчезли.

Я шёл быстро, уверенно, но осторожно - постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Через пару часов я вышел к небольшой поляне, где они явно останавливались на ночной привал. Потухшее кострище было тщательно замаскировано — сверху набросаны ветки, листья, но я его сразу заприметил. «Сопутка» стоянки красноармейцев осталась неизменной — несколько окурков из газеты, три пустых банки из-под тушёнки и мелкий бытовой мусор. Всё это было неглубоко прикопано в земле. Следы вели дальше, и я пошёл по ним, прибавив ходу. По моим расчетам, я должен был догнать эту группу окруженцев и, предположительно, затесавшегося в их ряды диверсанта (а то и не одного), после обеда, либо ближе к вечеру.

Так и произошло – к вечеру второго дня пути я услышал впереди голоса. Тихие, приглушённые, но весьма отчётливые. Говорили по-русски, я точно уловил. Голоса звучали близко, я прибавил скорость, двигаясь по лесу и нагнал этот небольшой отряд.

В небольшой ложбинке по тропе шли красноармейцы. Усталые, пыльные, в пропотевших гимнастёрках. Лица — серые от усталости, глаза ввалившиеся, но живые. Встречались среди них и раненые с перебинтованными головами и руками. Но все шли самостоятельно – тяжелых среди них не было. Вооружение обычное — трёхлинейки Мосина, да и то не у всех.

Я мог бы выйти к ним сразу. Но — нет, решил подождать. Присмотреться, так сказать. Да и группа, честно говоря, выглядела максимально деморализованной — видно по лицам. Так что пока я незаметно крался параллельно тропке, высматривая и прислушиваясь к разговорам.

А еще я хотел вычислить обладателя тех самых нестандартных сапог с металлическими гвоздями в подошве. Но до сих пор у меня не очень-то это получалось. Так что пока я незаметно двигался за группой красноармейцев, скрываясь в густых кустах орешника.

Первым делом я их всех пересчитал: в группе - одиннадцать человек. Девять красноармейцев, один старшина с перебинтованной рукой, идущий в голове колонны и один младший сержант, шагающий рядом с ним. Старшина был худым, жилистым, с жёстким костистым лицом. На вид ему было лет под сорок-сорок пять.

Он шёл уверенно, несмотря на ранение, постоянно оглядывался по сторонам, и что-то тихо говорил шедшему рядом младшему сержанту. Видно было, что человек он бывалый — даже в таком состоянии уверенно держит всю группу в руках.

Младший сержант (в отличие от щуплого старшины) - здоровенный детина, в расстёгнутой гимнастёрке, неторопливо топал с автоматом ППД наперевес. Вообще, редкая «машинка» для окруженцев — видать, тоже не простой хлопчик. Ведь по штату на целый пехотный взвод, а это около 50 человек, полагалось всего два пистолета-пулемета.

Обычно ими вооружали командиров первых двух отделений взвода. Остальные сержанты и все рядовые красноармейцы были вооружены винтовками Мосина или самозарядными СВТ. Автомат младший сержант держал «по-хозяйски», было заметно, что обращаться с ним он умеет.

Я продолжил двигаться параллельно тропе, стараясь держаться в густых зарослях, но при этом не отставать. Лес постепенно начал меняться — деревья стояли всё реже, подлесок становился ниже, и передвигаться незаметно стало намного тяжелее. Стало понятно, что лес потихоньку заканчивается. Впереди, сквозь стволы, уже виднелось открытое пространство — лесная опушка. А за ней...

Я осторожно раздвинул ветки и выглянул - передо мной открылся великолепный вид. Лес заканчивался резкой кромкой, за которой начиналась широкая пойма. Блестела на солнце большая река — Сож, делая здесь плавный изгиб. Вода была тёмно-синей, с лёгкой рябью от свежего ветерка. На противоположном берегу виднелись зелёные луга и далёкая полоса леса.

А прямо по курсу, на пологом пригорке, чуть поодаль от реки, стояла небольшая деревня — десятка два изб и церквушка с покосившимся крестом. Красноармейцы тоже вышли на опушку и остановились, прикрывая глаза от слепящего вечернего солнца.

— Ложись! - Старшина поднял руку, давая команду залечь.

Группа нехотя рассыпалась по кустам у самой кромки леса. До меня доносилось недовольное ворчание и брюзжание – дескать, и так сил никаких, а тут еще на брюхе ползать.

— Разговорчики! – шикнул старшина, продолжая внимательно наблюдать за деревней, а младший сержант повернулся к недовольному бойцу и показал ему свой пудовый кулачище, размером примерно с его голову. Если таким кулачищем вдарить, то голову расплескает как гнилой арбуз.

— Прудников, еще раз вякнешь…

— Да понял я уже, товарищ младший сержант, - тут же «дал заднюю» уставший красноармеец.

— Товарищ старшина, — тихо произнёс здоровяк, подползая к командиру. — Что делать будем?

— Немцев, вроде бы, в деревне не видно, — наконец произнёс он хриплым голосом. — И нужно узнать, сможем ли мы здесь переправиться на другой берег. Лодки у местных всяко имеются.

— А может, брод найдём, товарищ старшина? — предложил один из красноармейцев, молодой парнишка с перебинтованной головой.

— Может, и найдём, — кивнул старшина. — Только все равно нужно сначала понять – есть в деревне немцы или нет? А то сунемся — и… поминай, как звали.

— Так надо на разведку смотаться, — предложил сержант. – Давай, я пойду, старшой.

Старшина поморщился, но здоровяк дело предлагал – соваться в деревню без разведки было опасно.

Старшина смерил здоровяка внимательным взглядом и остановился на его автомате:

— Тебя? Ты ж знаешь, Савелий — у нас семь винтовок на всех! А патронов — и вовсе кот наплакал. А у тебя – почти полный боекомплект! Можешь обижаться, но в разведку я тебя не пущу! Кому, кроме тебя, «Дегтярь» доверить? С ним никто обращаться толком не умеет – слишком капризный...

Повисла тишина. Красноармейцы переглядывались, ожидая решения командира. И тут из травы, прямо за спиной старшины, приподнялся один из красноармейцев — крепкий (но не такой здоровый, как младший сержант) мужик лет тридцати пяти, в аккуратно сидевшей на нём гимнастерке, хоть и пыльной, но выглядевшей куда новее и опрятнее, чем у всех остальных.

Да и выглядел он пободрее остальных красноармейцев старшины – те в основном были ранены, хоть и легко. А у этого – ни царапины. А еще – на ногах у него были сапоги. В отличие от основной массы простых красноармейцев, на ногах которых были обмотки.

— Товарищ старшина, разрешите мне сходить, — тихо, но твёрдо произнёс доброволец, подползая ближе к командиру. — У меня получится.

Я насторожился, прислушиваясь к разговору.

Старшина прищурился, впившись взглядом в бойца.

— Еремеев?

— Я, товарищ старшина. Я же из сапёрного – осторожности меня учить не надо. Доберусь потихоньку до деревни и всё разведаю.

Сапёр?! И тут мой взгляд, наконец, зацепился за то, что всё это время было у меня перед глазами, но я как-то не придал этому значения. Петлицы! У всех красноармейцев в группе были нашиты на воротник гимнастерки обычные пехотные петлицы малинового цвета. А у этого — чёрные, как были и у Николая, только кант синий, и эмблема другая — скрещённые лопата и кирка. Сапёры!

Вот оно что! Значит, этот подозрительный боец не из пехоты. Затесался, прибился к этой группе пехотинцев где-то по дороге. И никто не обратил на него особого внимания — в суматохе отступления это было обычным делом. Но почему-то именно сейчас это бросилось мне в глаза.

Может, потому что я искал любой повод. Может, потому что просто после всего произошедшего у меня паранойя. Да и следы тех сапог, которые «память Николая» признала подозрительными, не шли у меня из головы. И тут, пока я над всем этим размышлял, из травы поодаль поднялся еще боец.

Тоже крепкий, тоже без единой царапины, и тоже в аккуратной, хоть и пыльной гимнастёрке. И — я в этом уже не сомневался — тоже с чёрными саперскими петлицами. Да они были прямо как близнецы-братья. Нет, не похожи внешне – с разными чертами лица.

Но вот что-то в их манере… как двигались, держались – были очень похожи. Хотя, если они из одной части… всё может быть, и я просто зря загоняюсь.

— Товарищ старшина, — произнёс второй, подползая к командиру отряда. — Разрешите мне с ним. Мы давно вместе служим, знаем друг друга - вдвоём куда как сподручнее будет.

Первый сапёр кивнул, подтверждая слова напарника.

— Разрешите, товарищ старшина? — повторил он. — Вдвоём и быстрее, и надёжнее. Прикроет, если что.

Старшина опять поморщился – людей у него и так кот наплакал, да еще основная масса с ранениями, как и он сам. Терять двух крепких бойцов за раз не хотелось. Но какая-никакая логика в их словах имелась. Если одного вдруг прихватят или убьют – второй сможет вернуться и сообщить.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Идите вдвоём. Только на рожон не лезьте! Один идёт, второй поодаль – прикрывает. Если немцы — сразу назад! Понятно?

Оба бойца синхронно кивнули.

— Выполняйте!

— Слушаюсь, товарищ старшина! – ответил первый, и уже вдвоем они отправились в сторону деревни.

И тут меня опять что-то «кольнуло». Вот только что? Как там он ответил: «Слушаюсь, товарищ старшина»? А что, собственно, не так? Разве не так отвечают красноармейцы? Разве не «слушаюсь» должно быть ответом на приказ командира в 41-ом году?

Я нахмурился, пытаясь вспомнить — где я это слышал? В фильмах? В книгах? В сотнях советских кинолент про войну, которые я пересмотрел в своём времени? И тут в моей голове, словно кто-то опять включил старый кинопроектор – вспыхнула очередная частичка памяти. Не моя — Колина.

...Полковая школа[1]. Осень 1940 года. Молодой лейтенант безжалостно гонял по плацу взвод нескладных новобранцев, только-только оторванных «от сохи». Потные новенькие гимнастёрки, неумело выполненные команды… Но главным было не это…

— Смирно! Равняйсь! – крикнул лейтенант. - Слушай мою команду! Боец Иванов, если я тебе приказываю — что ты мне отвечаешь?

Молодой рыжий парнишка, весь красный и потный, вытягивается в струнку:

— Слушаюсь, товарищ лейтенант!

Лейтенант аж подпрыгнул от злости:

— Что?! Что ты сказал, недоумок деревенский?!

Парнишка моргает, явно не понимая, что от него хочет лейтенант:

— Ну... слушаюсь... Мне дед так рассказывал…

— Нет, болван! Надо отвечать командиру по уставу! А там четко прописан ответ - «есть»! Дед твой, небось, еще при царе солдатскую лямку тянул. А «слушаюсь» — это царское, белогвардейское, революционно чуждое! Понял?!

Рыжий новобранец судорожно кивнул.

«Картинка» резко погасла, но теперь я понимал, что в реалиях июля сорок первого года было неправильно. Настоящий советский боец никогда не ответит командиру «слушаюсь».Он ответит «есть». А этот «сапёр» Еремеев ответил «слушаюсь». Это уже не паранойя. Это — факты.

Однако никто из его окружения не обратил на это внимания, даже старшина? Возможно, что эти люди были сильно измотаны, вот и не обратили внимания на эту маленькую оговорку. А возможно – они все диверсанты… Нет, вот это уже точно паранойя. Нельзя в каждом видеть врага. Но эти двое…

Я проследил за ними взглядом: двигались «саперы» на удивление ловко - низко пригибаясь, почти сливаясь с травой, короткими перебежками от куста к кусту. На мой взгляд, даже слишком профессионально для обычных красноармейцев, не имеющих военного опыта. А эти двое — как будто учились этому, они двигались согласованно, прикрывая друг друга, как настоящая боевая пара.

Я, не раздумывая, незаметно двинулся за ними, оставив в траве сидор с едой и гранатами – они сейчас буду только мешать. С собой я прихватил только пистолет и «шмайсер». Гранаты тоже оставил в мешке. Тихо, стараясь не шуршать листвой, я выбрался из своего укрытия и пошёл параллельным курсом, используя каждую складку местности, каждый куст, каждую кочку. Расстояние между нами было небольшим — метров двадцать. Но «саперы» слежку пока не вычислили.

Сердце колотилось так, что, казалось, слышно было на всю округу. Как побороть подобные реакции на опасность молодого организма, я пока не разобрался. Но пока это мне не сильно мешало, пусть и с трудом, я наловчился временами отстраняться от них.

Крайние избы деревни постепенно приближались. Пока было тихо, и именно это меня и настораживало - собак не слышно. А какая деревня без собачьего лая? Вот то-то же! Я замер в траве, когда оба бойца-сапёра остановились у раскидистого куста калины, метрах в десяти от первой избы.

Первый — красноармеец Еремеев, как назвал его старшина — коротко кивнул напарнику и жестом показал: «Оставайся здесь». Второй остался у куста, залёг, пристроив винтовку на ветке так, чтобы в случае чего можно было сразу открыть огонь.

А первый, оставив свою трёхлинейку напарнику — с ней незаметно передвигаться невозможно, слишком длинная — двинулся дальше. Один. Без оружия.

Ну, а я незаметно скользнул за ним дальше. Двигался я по огородам, прячась за разросшимися кустами смородины и малины, за покосившимися заборами и старыми яблонями.

Еремеев тоже шёл настороженно, мягко - по-кошачьи. Двигался узкими проулками между избами, скрываясь в тени раскидистых деревьев, прижимаясь к заборам, заглядывая за каждый угол, прежде чем сделать следующий шаг. Профессионально шёл. Весьма и весьма профессионально для простого сапёра.

Я шёл параллельно, по соседнему огороду, стараясь не отставать и ничем себя не выдать. Автомат я держал наготове, но палец на спуск не клал.

Миновав несколько дворов, Еремеев вышел к проулку, который вёл прямо к центру деревни. Здесь заборы закончились, и ему пришлось перемещаться от дома к дому, прижимаясь спиной к бревенчатым стенам и выглядывая из-за углов.

Я же предпочёл остаться на огородах, пробираясь сквозь высокую крапиву и малинник, пока не упёрся в дощатый забор, за которым начиналась центральная улица. В заборе была широкая щель, и я осторожно приник к ней глазом: прямо передо мной, метрах в пятидесяти, стояло бревенчатое здание бывшего сельсовета - в куче мусора у стены валялся большой изуродованный фрицами портрет Сталина.

А над крыльцом бывшего сельсовета, лениво трепыхаясь на слабом ветре, болтался флаг – красный с жирной чёрной свастикой в белом круге. У крыльца стояли два мотоцикла с колясками и легкий внедорожник «Kübelwagen». Свое прозвище - «лоханка» или «машина-таз» он получил за характерную угловатую форму открытого кузова из штампованного жестяного листа.

Четверо вооруженных фрицев слонялись во дворе. Они курили, и о чём-то неспешно переговаривались, чувствуя себя в деревне в абсолютной безопасности, считая, что все русские уже давно перебрались за реку.

Еремеев этого пока не видел. Он замер за углом крайнего дома, выходящего торцом на площадь. Некоторое время он просто стоял, прижавшись к бревнам, и, похоже, прислушивался. Потом он осторожно высунул голову, оценивая обстановку.

Я напрягся, крепче сжимая оружие. Сейчас он увидит немцев, поймёт, что деревня занята, и рванёт назад, к своим, в том случае, если мои опасения окажутся беспочвенными. А я прикрою его отход, если фрицы всё-таки его заметят и попытаются преследовать.

Но Еремеев не рванул назад. Он ещё секунду постоял, отлип от стены и... неожиданно для любого нормального советского бойца, шагнул прямо на открытую и залитую вечерним солнцем деревенскую улицу. Больше он не крался, не перебегал от укрытия к укрытию - он шёл спокойным, уверенным шагом, высоко подняв обе руки над головой. Прямо к крыльцу сельсовета - к немцам.

Фрицы, заметив его фигуру, тут же замолчали и перестали смеяться, направив стволы карабинов в сторону Еремеева.

Один из них — высокий, в очках — сделал шаг вперёд, резко крикнув по-немецки:

— Halt! Keine Bewegung! (Стой! Не двигайся!)

Но Еремеев продолжал идти, словно не понимая, что там ему кричит немец. Он шёл спокойно, уверенно, словно так и было задумано. Его руки по-прежнему были подняты над головой.

— Halt! – повторил фриц и показательно передернул затвор. - Ich schieße! (Я стреляю!)

Но к этому времени Еремеев уже подошёл к крыльцу комендатуры и остановился в трёх метрах от немцев. Руки он по-прежнему держал высоко поднятыми.

— Nimm die Waffe weg, Soldat! Ich bin Hauptmann Weber von der Abwehrabteilung Zwei-A. Wo ist der Kompaniechef? – Сапер обернулся к лейтенанту, лицо которого после этих слов удивлённо вытянулось. - Rufen Sie ihn sofort her!

(Убери оружие, солдат! Я гауптман Вебер из второго-А[2] отдела Абвера. Где командир роты? Немедленно вызови его сюда!)

Твою ж медь! Еремеев свободно говорил по-немецки, шпарил, как на родном - без всякого акцента! Да и не Еремеев он вовсе, а Вебер. Мои подозрения оправдались на все сто процентов – даже больше: в группу старшины затесался целый гауптманн немецкой разведки! Уму непостижимо!

— Ich bin jetzt der Kompaniechef hier. Oberleutnant Schulz wurde vor einigen Tagen verwundet und ist im Lazarett. (Я теперь командир роты. Обер-лейтенант Шульц был ранен несколько дней назад и находится в госпитале.)

В ответ на это Еремеев что-то сказал лейтенанту, но что, я не услышал. После этого солдаты расслабились и закинули оружие за спину, а гауптманн из Абвера опустил руки. Офицер обернулся к своим солдатам и отдал какую-то команду. Один из фрицев забежал в здание, двое остались у мотоциклов.

Офицер жестом пригласил Еремеева-Вебера внутрь, и тот спокойно вошёл в двери бывшего сельсовета как полноправный хозяин, выпятив грудь колесом.

Сомнений никаких не осталось. Причём это был не просто диверсант. Фрицы не дураки и не стали бы разменивать хорошо подготовленного и обученного агента – из старших офицеров Абвера на всякую ерунду. Он шёл с этой группой окруженцев не просто для того, чтобы выдать их немцам. Нет, это было бы слишком просто.

Он явно шёл для чего-то большего. Но одно я знал точно — этого гада нельзя было выпускать из своего поля зрения. Ни в коем случае! И убивать его тоже было бы очень большой ошибкой. Идеальным вариантом было бы добраться до своих, а там уже сдать его в НКВД, возможно, он бы вывел контрразведчиков на какую-нибудь законспирированную шпионскую сеть.

Я понял, если останусь здесь - за забором, точно не услышу разговора, а значит нужно было срочно действовать. Я бесшумно скользнул по жгучим зарослям крапивы, стараясь незаметно обогнуть здание сельсовета. Сзади, за огородами, начинался старый заброшенный колхозный сад.

Яблони и вишни здесь одичали, их ветви переплелись в непролазные дебри, а землю укрыли сплошные заросли высокой крапивы. Но мне это было только на руку. Пробираясь сквозь заросли, стараясь не хрустнуть сухими ветками, я вышел практически к задней стене сельсовета.

Окна от летней жары были распахнуты, и до меня отлично доносились все звуки. Вебера я заметил у окна – он стоял спиной ко мне. Из окна доносился треск рации, видимо лейтенант запросил подтверждение полномочий гауптамана. Сквозь треск послышался голос, искажённый помехами:

— «Фальке-Два», вас поняли. Код принят. Ожидайте подтверждения.

Пауза длилась минут пять. Вебер стоял неподвижно, словно изваяние. Наконец рация вновь ожила:

— «Фальке-Два», личность гауптманна Вебера и его полномочия подтверждены. Командиру гарнизона оказать гауптманну Веберу всяческое содействие и предоставить любые необходимые ресурсы для выполнения задания командования. Конец связи.

— Спасибо, господа! — по-немецки произнёс Вебер, его голос звучал уверенно и властно.

— Чем можем вам помочь, герр гауптманн? – спросил подошедший к окну лейтенант.

— Я выполняю задание в составе группы русских, выходящих из окружения. Группа сейчас на границе лесополосы и готовится переправиться на ту сторону. Мне необходимо в составе этой группы добраться до основных частей Красной армии. Ваша задача – при обнаружении этой группы не открывать огонь на поражение. Вы должны просто создать видимость перестрелки.

— Видимость? — переспросил лейтенант.

— Именно. Когда они пойдут через поле к реке, ваши пулемётчики откроют шквальный огонь – всё должно быть натурально. Создайте шум, дым, суету. Но мы должны переправиться. Вам всё понятно?

— Яволь, герр гауптман! — хором ответили офицеры.

— Отлично, лейтенант! Я обязательно отмечу вас в своем донесении командованию! А теперь мне надо возвращаться…

Я бесшумно отполз в густую траву. Всё, теперь картинка окончательно сложилась – Вебер-Еремеев и его напарник целенаправленно стремились на нашу сторону, чтобы внедриться в ряды Красной армии. А вот с какой целью – об этом остаётся только гадать.

[1]Знакомого всем сегодня понятия «учебная часть» или «учебка» в предвоенном СССР официально не было. Подготовка младших командиров (сержантов и старшин) строилась по принципиально другой системе — через полковые школы (иногда их называли батальонными). Полковая школа — это и была та самая «учебка» довоенного времени, которую прошёл Николай Сиротинин. Полковая школа находилась внутри того же самого полка, куда новобранец прибывал служить.

[2] В структуре немецкой военной разведки (Абвера) под руководством адмирала Вильгельма Канариса Второй отдел (Абвер-II / Abwehr II) занимался исключительно организацией диверсий, саботажа, террора, психологической войны и специальных операций в тылу противника.

Я не стал дожидаться, пока гребаный гауптманн закончит свои дела в комендатуре и вернётся к своим «подопечным». Развернувшись, я бесшумно скользнул обратно в густые заросли одичавшего сада, а затем через огороды и луг ушел обратно в лес.

Попутно я проконтролировал второго диверсанта, все так же сидевшего в «засаде». Можно было тихо отправить его к праотцам, но тогда это насторожило бы Вебера. Так что пусть пока поживёт, ублюдок – отольётся ему еще за всё хорошее!

Через полчаса я вышел обратно к той самой лесной ложбинке, где оставил группу старшины, а неподалёку и свой сидор. Красноармейцы всё ещё находились на том же самом месте, с тревогой посматривая в сторону деревни. Ожидая вестей от разведки, уставшие бойцы старались отдохнуть: кто-то сидел, прислонившись спиной к дереву, кто-то лежал на траве, закрыв глаза.

Только младший сержант Савелий, не выпуская из рук своего ППД, внимательно поглядывал в сторону деревни. Да и умудрённый опытом старшина не терял бдительности. Я решил не тянуть кота за хвост и дать красноармейцам обнаружить моё присутствие. В связи с открывшимися обстоятельствами я решил присоединиться к группе.

Я шагнул из-за кустов орешника прямо на тропу, намеренно хрустнув веткой. Савелий мгновенно вскинул автомат, остальные красноармейцы так же резко подхватили винтовки с земли.

— Стой! — рявкнул здоровяк, беря меня на прицел. — Руки! Живо! Ты кто такой?

Я медленно поднял руки, оставив «шмайсер» болтаться на груди.

— Свой я, товарищ младший сержант, — произнёс я спокойным и твёрдым голосом, в котором не было ни капли страха. — Опусти ствол – а то во фрицев потом стрелять нечем будет. Руки опущу?

Савелий нахмурился, его пудовый кулак крепче сжал цевьё автомата.

— А ну стой на месте, гад! И руки не опускай! — рявкнул он.

— Кто таков? – раздался из-за спины голос старшины, повторившего вопрос младшего сержанта. - И откуда весь такой из себя вылез?

Я почувствовал, как с моей шеи старшина снимает автомат и перехватывает сидор.

– Только не дёргайся, паря, если не хочешь пулю схлопотать! – произнёс он, выдергивая у меня из-за пояса «Вальтер». – Вот теперь поворачивайся. Только медленно… Ну, а руки можешь опустить. Так кто ты, мил человек?

Я повернулся и без страха посмотрел в глаза старшины, воспалённые от бессонницы.

— Старший сержант Сиротинин Николай, — ответил я, - наводчик орудия 55-го стрелкового полка…

Старшина подозрительно прищурился:

— Артиллерист, что ли?

Я чуть было тоже, как ранее немецкий диверсант, не ляпнул «так точно», но вовремя спохватился:

— Да, товарищ старшина, — кивнул я, - артиллерист. Пробираюсь от Сокольничей, где принял бой с танковой колонной, чтобы прикрыть отход своего полка к Кричеву.

— И как успех? – скептически поинтересовался Савелий, продолжая держать меня на мушке автомата. – Сколько танков подбил?

— Во время боя возле деревни Сокольничи мной уничтожено 7 танков противника, 11 бронемашин и несколько десятков живой силы… сколько точно, сказать не могу – некогда было пересчитывать. Но для одного орудия и одного артиллериста – превосходный результат!

— Сколько?! – Савелий едва не подпрыгнул от такой информации. - Ты ври-ври, да не завирайся, паря! – рыкнул он. – Одной пушкой? Брехня!

— Кому брехня, а кому – эффективное уничтожение техники и живой силы противника. – Так-то я был готов, что мне не поверят. Коля действительно сделал невозможное, и я, как могу, постараюсь ему соответствовать, раз уж у нас так вышло…

— Документы есть? — коротко бросил старшина, не желая продолжать перепалку.

— Есть, товарищ старшина. В гимнастёрке, во внутреннем кармане. Разрешите достать?

— Доставай! - Старшина кивнул, не сводя с меня глаз.

Савелий так и держал меня на прицеле — палец на спусковой скобе, готовый в любой момент её нажать, хотя меня уже разоружили. Я медленно вытащил из кармана комсомольский билет и протянул старшине.

Тот взял документ и бегло его просмотрел. Сравнил мою физиономию с фотографией — совпадает. Фамилия-имя — соответствует найденному.

— Значит, Сиротинин... — протянул старшина, возвращая мне билет и делая знак младшему сержанту, чтобы опустил оружие. — А почему, боец, ты в гражданской одежде? Где гимнастёрка? Где петлицы? Как прикажешь своего от фрица отличать?

Ага, много вы по форме наотличаете! Скоро гауптманн Вебер подтянется, так вот у него и гимнастёрка, и петлицы в наличии, только он замаскированный под нашего фриц. Вслух, разумеется, я им этого не сказал.

— Контужен я был, товарищ старшина, — ответил я, и в голосе моём прозвучали искренние нотки. — Одежда после боя пришла в полную негодность, а очнулся я в бане, у деда одного. Он меня без сознания туда приволок, вот и снабдил рубахой и портками взамен моей.

— А «игрушки» у тебя немецкие, - качнув автоматом, произнёс старшина. – Тоже дед снабдил? – прищурил он один глаз.

Я сделал паузу, давая старшине переварить услышанное. Потом продолжил:

— Я, когда в себя пришёл, понял, что немцы уже деревню заняли. Выбираться надо было. А тут как раз один мотоциклист-фриц в сторонку по малой нужде отошёл... — Ну, я его и придушил. Тихо. Без шума. Автомат забрал, пистолет, гранаты. И документы его — карту, полевую сумку. А после в леса ушел. Вот так и с вами пересеклись, товарищ старшина.

Старшина молча смотрел на меня, затем перевёл взгляд на «шмайсер», который держал в руках. К нему подошел Савелий, уже с ППД на плече. Он взял мой автомат и, с интересом покрутив его в руках, произнёс.

— Придумают же фрицы… А патроны к нему имеются? — пробурчал он.

— Имеются, — ответил я, — в сидоре посмотри. Там еще пара гранат найдется.

Савелий отдал «шмайсер» старшине и полез в мешок.

— Так у тебя еще продукты имеются? – оценив содержание вещмешка, присвистнул он. – Если все, что ты нам тут наплёл, правда – то фартовый ты парень!

— Правда всё! – продолжал я стоять на своём, хоть и проверить это сейчас весьма проблематично. Но как выйдем к своим…

— К своим еще выйти надо… - Старшина хмыкнул, возвращая мне оружие. – Обращаться с этой «машинкой» умеешь, артиллерист?

— Обижаете, товарищ старшина… Автомат-то всяко не сложнее пушки.

— Ладно-ладно! – примирительно поднял он руки. – Но пистолет я тебе не верну – у меня будет. А то ведь у нас на всех оружия не хватает. Ну, и я тут старший по званию – приказы мои выполнять беспрекословно. Уловил?

— Да, товарищ старшина!

Я вытащил из кармана магазин, который при обыске старшина не изъял:

— Больше к пистолету ничего нет.

— Неплохо ты фрица «обработал», товарищ старший сержант, — наконец произнёс Савелий, вынув гранаты и возвращая мне сумку. — Сразу видно – наш человек! Если бы каждый так фрица бил – давно бы обратно их погнали.

— Повезло, наверное, товарищ младший сержант, — пожал я плечами.

— Всем бы так везло, - усмехнулся младший сержант. – Савелий! – протянул он мне свою огромную ладонь.

— Николай! – пожал я протянутую руку, чувствуя, как мои пальцы тонут в его мощной лапе.

Савелий, однако, не сразу разжал хватку — ещё секунду он смотрел мне в глаза, словно взвешивая. Потом усмехнулся, хлопнул меня по плечу так, что я пошатнулся, и отошёл в сторонку, вновь уставившись в сторону деревни.

— Старшина Дорохов, — произнёс старшина, - Сергей Матвеич. — На отдыхе можно просто Матвеич...

— Понял, товарищ старшина! — отрапортовал я.

— Да ладно тебе, не тянись, — махнул он здоровой рукой. — Подстрелили меня, видишь? — он указал на перебинтованную левую руку, висевшую на перевязи. — Так что не до церемоний сейчас. Ребятки! – окликнул он кучку своих бойцов, у нас пополнение – старший сержант Николай Сиротинин! – объявил он. – Из артиллеристов…

Какое-то время ушло на взаимное знакомство с группой Матвеича. После чего старшина произнёс:

- Еще двое сейчас в разведке – до деревни ушли, поглядеть, есть ли там немцы. А ты садись, Коля, отдыхай. Чай, не казённые ноги от самых Сокольничей бил.

Я присел на траву, прислонившись спиной к толстому стволу дуба. «Шмайсер» положил на колени – привычка – оружие всегда должно быть под рукой, от которой не так-то просто избавиться. Старшина присел рядом, нотут же вскочил, когда Савелий сообщил, что разведка возвращается.

Вскоре к группе старшины вышли «сапёры» - Еремеев, он же гауптманн Вебер и его напарник. Свои роли они отыгрывали просто блестяще — настоящие разведчики, только что выполнившие смертельно опасное задание.

— Товарищ старшина, разрешите доложить? — по-уставному произнёс Еремеев.

Его взгляд на мгновение метнулся ко мне — я это заметил. В глазах гауптмана мелькнуло что-то — удивление? настороженность? Он явно не ожидал, что за их недолгое отсутствие к группе еще кто-то присоединится. Но виду не подал.

— Ну, рассказывай уже, Еремеев, — старшина выпрямился, в его голосе зазвучала надежда. — Что там? Немцы? Или…

— Немцы, товарищ старшина. Но немного – не больше отделения мотоциклистов. Но они расслабились: пьют и считают, что уже выиграли войну. Охрана у реки слабая, всего пара часовых. Вполне возможен прорыв к переправе, если подгадать время – под утро… Пока мы крались по огородам, нам местный дедок попался. Старый, глуховатый, но толковый - он про брод рассказал. Буквально в полукилометре от деревни, ниже по течению. Глубина чуть выше пояса - там и нужно прорываться.

— Отлично! — кивнул старшина, его глаза загорелись. — Значит, утром и пойдём. Савелий, распредели караулы до утра – и всем отдыхать!

— Товарищ старшина, пожрать бы чего? – донесся знакомый мне голос – тот самый, который уже жаловался ранее на усталость. Красноармеец Жмуркин, как представил мне его старшина. – И так впроголодь который день… Пузо уже не просто урчит, а воет! Да меня скоро матёрые волчары в этом лесу за своего принимать будут.

Я посмотрел на этого бойца – худощавый, с ввалившимися щеками и серым от усталости лицом. Он лежал на траве, подложив под голову скрученную скатку[1], и жалобно смотрел на старшину.

— Держи, боец Жмуркин, – я пододвинул к нему свой сидор. – Там две банки тушняка завалялись и немного сухарей... Ешь, товарищ – набирайся сил.

— Братцы! - Ахнул Жмуркин, заглянув в мешок. – Да здесь еще крупа, сахар, чай! Он недоверчиво посмотрел на меня, потом на старшину – мол, можно ли? На всех можно пожрать приготовить!

Остальные бойцы тоже оживились, кто-то даже приподнялся с земли, заинтересованно поглядывая в сторону Жмуркина. Голод – он такое дело, что мигом лечит любую усталость, когда появляется надежда хоть немного набить живот.

— Товарищ старшина, – Жмуркин поднял глаза на Матвеича. – Сварить бы каши, товарищ старшина! Горячую, да с тушёнкой… – Он даже зажмурился от предвкушения.

Старшина привычно поморщился:

— Сварить, говоришь? А костёр как разводить будем? Дым столбом – все фрицы из деревни мигом сюда сбегутся.

Жмуркин осёкся, мгновенно растеряв весь свой энтузиазм:

— Так это… можно же как-то... чтобы без дыма? На углях, а, братцы?

— А ты умеешь, чтобы без дыма? – поинтересовался старшина. – Перловка-то она упрямая, её долго варить надо.

Бойцы снова приуныли, а Жмуркин с тоской посмотрел на мешок с продуктами, словно прощаясь с мечтой о горячей каше, да и вообще с возможностью перекусить. Он хоть и ныл всё время, но хомячить в одного, в отрыве от коллектива не решился.

И тут из-за спин бойцов поднялся один из красноармейцев – невысокий, крепкий, с узкими глазами и скуластым лицом.

— Товарищ старшина, – произнёс он с лёгким азиатским акцентом. – Разрешите?

— Давай, Джумангалиев, – кивнул старшина.

— Я могу такой костёр развести, – произнёс он, - что с пяти метров ни одна собака не учует. Ни дыма не будет, ни огня.

— Это как же так, Джумангалиев? – Покачал головой старшина. - Ты чего-то совсем на волшебника не похож. Не бывает дыма без огня.

Джумангалиев едва заметно усмехнулся:

— Нет, товарищ старшина. Не волшебник. Я из Джамбула, товарищ старшина, а у нас в степи костры разводить – это большая наука. Дед меня учил, а его - его дед. Можно так сделать, что огонь в ямке горит, а дым «в землю» уходит. А сверху – совсем ничего не видно и запаха нет.

Старшина задумался, внимательно посмотрел на Джумангалиева. Было заметно, что он взвешивает все за и против. Но пустое брюхо громко урчало и у него, даже если он сам и не показывал, что голоден.

— Точно сможешь? – спросил он наконец.

— Метров сто в лес отойду, – ответил Джумангалиев, - на всякий случай – никто и не заметит – мамой клянусь!

Старшина ещё немного помолчал, потом кивнул:

— Ладно. Попробуем. Джумангалиев, бери продукты. Жмуркин, ты с ним пойдёшь – поможешь.

Жмуркин аж подпрыгнул от радости:

— Есть, товарищ старшина!

Джумангалиев молча кивнул, принял от Жмуркина сидор с продуктами, и собрал остатки провизии, какие еще оставались у самих красноармейцев. А оставалось у них немного – тоже две банки тушёнки и кусок сильно просоленного сала, завернутого в серую бумагу, которые старшина не представлял, как делить на всех.

— Только аккуратно, хлопцы! – предупредил старшина. – Если что не выйдет – срочно тушите костер и возвращайтесь!

— Не волнуйтесь, товарищ старшина, – ответил казах. – Всё будет хорошо!

Они со Жмуркиным бесшумно скользнули в лес. Джумангалиев шёл впереди, а Жмуркин семенил за ним, прижимая к груди, словно величайшую ценность, закопчённый котелок. Я проводил их взглядом: ну, хоть каши горячей поедят ребятки. А там, глядишь, и силы появятся. Потому что силы нам ночью понадобятся – ой, как понадобятся.

— Что скажешь, товарищ старший сержант? — тихо окликнул меня старшина, вновь присев рядом. — Как думаешь, стоит нам рисковать и идти вброд?

Я увидел, как Вебер, сидящий со своим напарником неподалёку, навострил уши, а затем медленно повернул голову ко мне. Его взгляд был спокойным, даже доброжелательным, но я чувствовал, как он сверлит меня насквозь.

Но возражать диверсанту у меня сейчас никакого резона не было, ведь по его приказу немцы беспрепятственно пропустят наш немногочисленный отряд на ту сторону реки. Пошумят, постреляют, но только для вида – я это слышал своими собственными ушами. И для всех нас это был единственный шанс.

— Товарищ старшина, — произнёс я, — боец Еремеев прав: если немцев действительно немного, и они расслабились, то у нас должно получиться.

Я увидел краем глаза, как Вебер едва заметно выдохнул, а его напряженные плечи расслабились. Я не помешал его планам – этот ублюдок считал, что всё идёт как по нотам. Вот и пусть пока идёт, но только до поры, до времени, пока нам это тоже выгодно.

Прошло около часа, солнце уже почти село, окрашивая верхушки деревьев в золотисто-багряные тона и вытягивая тени на земле. Бойцы дремали, кто во что горазд: кто-то сидел, прислонившись к деревьям, кто-то просто лежал на траве, положив под голову скатку.

И вот, наконец-то, из леса вышел Джумангалиев, а за ним – довольный Жмуркин, несший в руках исходящий паром котелок, от которого шёл такой аромат, что буквально у всех красноармейцев забурчало в животах.

— Товарищ старшина, — доложил Джумангалиев, — каша готова!

Жмуркин поставил котелок на землю, а старшина поднял крышку.

— Ну, Джумангалиев, — произнёс Дорохов, — ну, молодец! И что характерно, ребятки – действительно никакого дыма и огня!

Казах едва заметно усмехнулся:

— Так дед учил, товарищ старшина.

Матвеич начал раскладывать кашу по подставленным котелкам бойцов. Досталось каждому, хоть и не по полной пайке, но утолить голод — хватило. Да еще и по кусочку сухаря из моего сидора.

Бойцы молча принялись за еду, а сам Жмуркин уплетал так, что за ушами трещало. Когда все поели, старшина распорядился:

— Всем отдыхать. Кроме часовых. Прорываться будем ближе к утру.

Бойцы рассредоточились по лесной ложбинке, устраиваясь на ночлег. Кто-то сразу провалился в сон, кто-то ещё немного посидел, глядя на загорающиеся огоньки звёзд, пробивающиеся сквозь листву, и думая о семье и доме.

Я пристроился у ствола дуба, положив «шмайсер» рядом. Вебер с напарником расположились неподалёку – я старался не выпускать их из поля зрения. Мало ли, какую они еще пакость задумают. Но они вели себя тише воды, ниже травы. Они и не догадывались, что я знаю о них всё, и что на том берегу их ждёт огромный сюрприз.

Я закрыл глаза, делая вид, что сплю, и на самом деле задремал. Обычно я сплю чутко, вполглаза – но, видимо, слишком много всего навалилось за предыдущие дни. И молодой Колин организм просто вырубило наповал. В караул старшина меня на ночь не назначил. То ли не доверял Матвеич мне до конца, то ли были у него на этот счёт еще какие-то свои соображения.

Как бы то ни было, но я хотя бы выспался. Разбудил меня сам старшина. Он тихо, но настойчиво тряхнул меня за плечо.

— Коля, подъём!

Я мгновенно открыл глаза и сел, хватаясь за «шмайсер».

— Когда выходим? – спросил я, протирая глаза кулаками.

— Сейчас - до рассвета ещё часа полтора, – ответил Матвеич, взглянув на часы. – Самое время!

Он лично обошёл всех красноармейцев, бойцы зашевелились, зевая и потягиваясь. Кто-то матерился вполголоса, кто-то клял ненавистных фрицев, а кто-то просто угрюмо молчал.

— Перед выходом – всем справить нужду! - распорядился старшина. – И быстро! Чтобы потом не обделались, когда припрёт. Понятно?

Бойцы закивали и разбрелись по близлежащим кустам – что припрёт, никто не сомневался.

— Оружие проверить ещё раз! – когда все вновь собрались, произнёс старшина. — Ну что, Еремеев, веди.

— Есть, товарищ старшина, – отчеканил «сапёр», теперь уже ответив точно по уставу. Похоже, он и сам заметил свою предыдущую оплошность, а теперь исправился – Брод в полукилометре, ниже по течению.

И мы двинулись в путь. Старшина шёл в голове колонны, рядом с Вебером. Савелий замыкал, держа «Дегтярёва» наизготовку. Остальные бойцы шли гуськом, стараясь не шуметь. Я шёл в середине колонны, внимательно оглядываясь по сторонам. Ночь была тёмной, но глаза постепенно привыкли, и я спокойно мог различать силуэты деревьев и кустов.

Минут через двадцать мы вышли к реке. Она здесь была не слишком широкой – метров сто, может, чуть больше. Течение медленное, вода тёмная, спокойная. На противоположном берегу виднелись густые камыши.

— Похоже, здесь, – тихо произнёс гауптманн, указывая на реку. – Глубина небольшая, должны перебраться.

Старшина остановился и внимательно осмотрелся. Было тихо – слишком тихо. Только плеск воды и шуршание камыша на том берегу.

— Немцев не видно, – прошептал Матвеич. - Можно переправляться.

Вебер с напарником первыми вошли в воду. Я следил за ними – гауптманн шёл уверенно, его напарник держался чуть позади, подняв винтовку над головой, чтобы не замочить.

За ними в воду вошли я и Савелий. Вода была приятной и тёплой – июль, как-никак. Дно оказалось песчаным, ровным, без ям и коряг. Глубина – постепенно дошла до груди и больше не увеличивалась. Мы шли медленно, стараясь не плескаться и не шуметь.

Но едва мы преодолели треть пути, в воздух взлетела сигнальная ракета. Ярко-красная, она повисла над рекой, осветив всё вокруг мертвенным светом. За ней – вторая, третья. Река, берега, камыши и мы – всё для фрицев было как на ладони.

— Ложись! – заорал старшина, но было уже поздно.

С берега, который мы только что покинули, застрекотал пулемёт. Трассирующая очередь прошла над нашими головами, взметнув впереди фонтанчики воды. За ним – еще одна и еще, перерубив безжалостными пулями тела Жмуркина и еще одного худосочного красноармейца в очках. И сразу же за этим нам в спину слаженно ударили автоматы…

[1]Скатка (или шинельная скатка) — это уставной, традиционный для Красной армии способ переноски суконной шинели в теплое время года. Бойцы скатывали шинель в длинный, плотный валик-колбасу, который потом сгибали в дугу, а концы шинели прочно связывали специальным матерчатым ремешком или обычной бечевкой. Скатку надевали через левое плечо на правый бок. Концы связанной шинели сходились у правого бедра, прямо над патронными подсумками.

После того, как в воздух взлетела первая сигнальная ракета, я не успел даже толком осознать, что происходит – я был уверен, что нам ничего не грозит - ведь гауптманн и его напарник с нами, и сейчас тоже брели в воде под пулями… Неужели эти твари что-то переиграли после моего ухода?

Ярко-красная ракета, зависшая над рекой, залила всё вокруг мертвенным, дёргающимся светом. За ней взлетела вторая, третья. Четвёртая. Небо над рекой превратилось в адское зарево, в котором был виден как на ладони каждый стебелёк камыша, каждый камешек на берегу и весь отряд Дорохова тоже.

— Ныряйте! — заорал старшина, но было уже поздно - с берега застрекотал пулемёт.

Первая очередь прошла над нашими головами, взметнув впереди фонтанчики воды. Пули, вонзаясь в воду, поднимали мелкие брызги, и пространство вокруг мгновенно наполнилось этим тошнотворным свистящим звуком — будто стая разъярённых ос на чудовищной скорости проносилась мимо.

Я всё еще надеялся, что всё это – показуха. Но немцы похоронили все мои надежды на корню: они не стреляли поверх голов, не стреляли просто для вида, не «создавали шум и суету», как договаривались с Вебером. Они стреляли на поражение. Методично и прицельно утюжа водную гладь длинными трассирующими очередями.

Воздух над рекой буквально стонал и рвался от летящих пуль, и этот адский концерт сливался в одну сплошную какофонию, болезненно давящую на виски. Где-то справа, совсем рядом, пуля ударила в воду — и брызги хлестнули мне в лицо, острые, как битое стекло.

— Ложись! В воду ложись! — благим матом орал старшина. Но вечно ведь под водой не высидишь – бойцы ныряли и выныривали, стараясь уйти от свистящей в воздухе смерти.

Слева от меня взвизгнули пули — и бежавший рядом Жмуркин дёрнулся всем телом несколько раз – его одновременно прошило несколькими пулями, одна из которых пробила голову, вышибив глаз из орбиты. Он обмяк, словно марионетка, у которой обрезали ниточки, и медленно и беззвучно повалился в воду.

Вода вокруг его головы мгновенно окрасилась густым чёрным цветом. Рядом с ним так же нелепо дёрнулся и повалился на бок какой-то худосочный красноармеец в очках — пуля попала ему в шею, перебив трахею, и он, хрипя, ушёл под воду, оставив на поверхности лишь медленно расплывающееся багровое пятно.

— Братцы! — заорал кто-то не своим голосом. — Не поминайте лихом...

А вот Вебер-Еремеев и его напарник не ныряли, не метались и не пытались укрыться - они уверенно пёрли вперёд прямо под градом пуль и по грудь в воде. И что меня поразило ещё больше — пули будто обходили их стороной.

Нет, конечно, пули их специально не обходили — просто фрицы стреляли... как бы это сказать... избирательно? Или они знали, куда надо бить, а куда — нет? Только на что они ориентировались?

И тут мой взгляд зацепился за одну деталь, от которой у меня внутри всё похолодело ещё сильнее. Фрицы-диверсанты держали оружие над головой, но не так, как все остальные. Красноармейцы несли винтовки как попало — кто над головой, сжимая обеими руками, перед собой на вытянутых вперёд руках, лишь бы не замочить.

А эти двое — они держали свои трёхлинейки... по-другому, но одинаково. В одной руке, левой, но со стволом — не вертикально вверх, а под углом градусов в сорок пять. И ещё — они не кричали, не ругались матом, как остальные, не паниковали, не звали на помощь. Диверсанты шли молча и сосредоточенно, с полным пониманием того, что делают. И те из бойцов, кто шёл рядом с ними, или позади, тоже оказались в относительной безопасности.

А эти твари знали! Точно знали, что немцы будут стрелять не поверх голов. Значит после моего ухода Вебер изменил план, договорившись с лейтенантом об условном знаке и «коридоре», который для них оставили свободным. Да, диверсанты тоже сильнее рисковали, никто не исключал «шальную пулю».

Но при удачном переправе, достоверность форсирования реки повышалась для них многократно.

Я не переставал себя корить за поспешный уход из-под окон бывшего сельсовета. Ведь знай я об изменившихся условиях - приложил все усилия, чтобы все наши красноармейцы шли четко за спинами диверсантов. И тогда немцы вообще не посмели бы стрелять. А сейчас дьявольский план гауптманна был исполнен на сто процентов.

Как же мне хотелось пристрелить их прямо сейчас! Утопить, разорвать, задушить собственными руками. Но тогда вышло бы, что наши парни погибли сегодня зря. Я сжал зубы так, что скулы свело. Но палец так и тянулся нажать на гашетку «шмайсера».

До берега оставалось всего-ничего - я рванул к уцелевшим бойцам, пытаясь вытолкать их в кильватер псевдо-сапёрам:

— Братцы, за мной! Не разбредайтесь!

Я схватил за ремень ближайшего красноармейца — молодого парнишку с перебинтованной головой, который, запаниковав, метался в воде, потеряв направление и рванул его за собой, стараясь поставить четко за спиной Вебера.

— Сюда! Сюда, сукины дети! — орал я, таща за собой то одного, то другого. — Поднажмите, братцы! Берег рядом!

Не скажу, услышал ли меня кто-то из бойцов в этом аду, в котором смешались свист пуль, треск пулемётных очередей, крики раненых и плеск воды. Но те из бойцов, кто последовал моему примеру, бросившись за мной - спасли свои жизни. Наконец мы добрались до спасительных камышей на противоположном берегу. Едва мы скрылись в густой растительности, немцы перестали стрелять, пустив последние очереди уже четко поверх голов – боялись зацепить диверсантов.

Я вывалился из камышей на мокрый песок, хватая ртом воздух. Рядом плюхнулся Савелий, за ним — ещё несколько бойцов. Кто-то полз, кто-то шёл, согнувшись пополам, кто-то просто лежал, не в силах пошевелиться, а кого-то выворачивало наизнанку речной водой.

— Сколько? — хрипло бросил старшина, тоже выживший в этой мясоруке. - Кого не хватает?!

— Четверых нет, товарищ старшина, — наконец выдавил Савелий, голос которого предательски дрогнул. — Жмуркин, Ефимчук, Джумангалиев, Сапрыкин...

Старшина закрыл глаза:

— А раненые есть? — хрипло спросил он.

— Двое, — ответил Савелий, вытаскивая из камышей красноармейца, зажимающего ладонью пробитое пулей плечо. — Прудникова зацепило в плечо – похоже навылет, а Костюку — в руку попало. Кость, кажется, не задета, но кровищи много, товарищ старшина.

— Перетяните чем-нибудь! — распорядился старшина. — И быстро уходим от реки в лес. С фрицев станется – они нас миномётами накроют!

Я поискал глазами диверсантов - Вебер с напарником первыми выбрались на берег. Гауптманн невозмутимо выливал воду из сапог и отжимал гимнастёрку. Встретившись со мной взглядом, чертов ублюдок незаметно усмехнулся, дернув уголком рта, а потом презрительно отвернулся.

Конечно, кроме меня этого никто не заметил, да и я вида не подал. Чтобы не наделать глупостей, я сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Ведь один выстрел из «шмайсера» — и гауптманн Вебер с подельником закончат свою так и не начавшуюся диверсионную деятельность в этих камышах.

Но нет! Нельзя! Да и старшина с бойцами не поймут подобной выходки. Ведь для них он такой же свой — сапёр Еремеев, с которым они несколько дней выходили из окружения, ели из одного котелка, перебирались через реку. А вот со мной они были знакомы всего-то несколько часов, большую часть из которых я проспал.

Так что мне нужно было держаться и «играть» дальше. И пока по их правилам.

Наспех остановив кровь у раненных, мы выдвинулись к темнеющему впереди лесу. Шли молча, только тяжёлое, хриплое дыхание, да хлюпанье воды в сапогах, нарушало тишину предрассветного леса. Старшина шёл впереди, хромая и поминутно оглядываясь — боялся, что фрицы тоже переправятся на эту сторону и будут нас преследовать.

Но он не знал того, что было известно мне - немцы, выполнив задачу, поставленную абверовским гауптманном, не будут нас преследовать. Я шёл рядом с Костюком — тем самым пареньком с уже перебинтованной ранее головой, которому сегодня ранили еще и в руку. Со вторым бойцом – Прудниковым - всё оказалось куда легче: пуля задела его лишь по касательной, не причинив особого вреда.

Паренёк с пробитой рукой держался из последних сил, стиснув зубы и не издавая ни звука, но я видел, как с каждой минутой он становится всё бледнее и бледнее. С пробитого пулей левого рукава мокрой гимнастерки стекала на землю тёмно-бурая кровь, перемешанная с речной водой.

— Держись, браток, — тихо сказал я, поддерживая его под здоровый локоть. — Скоро привал сделаем и тебя как следует перевяжем...

Красноармеец слабо кивнул, но я видел, что его глаза уже начинают закрываться. Он споткнулся, дёрнулся всем телом и рухнул бы на землю, если бы я его не удержал.

— Товарищ старшина! — крикнул я. — Костюку поплохело! Он сознание теряет!

Дорохов обернулся, его лицо в утреннем лесном полумраке казалось ещё более измождённым.

— Берем его на закорки! — распорядился Матвеич.

Здоровяк Савелий мигом подставил спину, и взгромоздил на неё потерявшего сознание пацана, продолжая его страховать. Мы продолжали двигаться дальше. Костюк висел на спине младшего сержанта как тряпичная кукла, а его голова безвольно моталась из стороны в сторону. Наконец старшина скомандовал привал, остановившись на небольшой полянке в густом ельнике, когда солнце уже осветило лес.

— Так, — хрипло произнёс Дорохов, опускаясь на мягкий опад хвои. — Костюка сюда кладите – надо внимательно посмотреть, что с ним!

Я, аккуратно придерживая безвольное тело, помог Савелию уложить его на землю. Молодой боец был без сознания, лицо - белое, как полотно, губы – синеватого цвета. Дыхание было поверхностным, частым.

— Санинструктор есть? — Я обвёл взглядом бойцов старшины.

Дорохов молча мотнул головой.

— Бинты хоть остались? Хоть что-то есть?

Снова мне никто не ответил - бойцы виновато опускали глаза. Похоже, что в отряде уже не осталось ни медикаментов, ни перевязочных пакетов — всё потратили раньше.

— Исподнее есть у кого? Запасное, чистое? - Я присел рядом с Костюком и осторожно осмотрел его левую руку, стараясь определить степень повреждения.

— У меня рубаха еще осталась, - отозвался один из бойцов, залезая в заплечный мешок. Только мокрая… - Виновато развёл он руками.

— Рви на ленты! – распорядился я. – Только аккуратно – в грязи не извозите!

— Кость хоть цела? — спросил старшина, внимательно наблюдая за моими действиями.

— Вроде бы цела, — ответил я, осторожно прощупывая предплечье. — Только жгут надо бы снять, да перебинтовать по-человечьи, иначе он тут точно загнётся…

В лесу уже основательно посветлело — первые лучи солнца пробивались сквозь еловые лапы, и можно было теперь хорошо разглядеть рану. Я выдернул из сапога немецкий штук-нож, который отнял в бане у фрица, и аккуратно, чтобы не причинить лишней боли, разрезал рукав гимнастёрки Костюка.

Рана была на предплечье, чуть ниже локтя — рваная, неправильной формы, размером примерно в два пальца. Края раны неровные, словно пуля, пройдя насквозь, вырвала кусок мяса. Из раны медленно сочилась тёмная кровь, а не била струёй — жгут из солдатского ремня, затянутый на руке Костюка выше раны, со своей задачей справлялся.

— Венозное, — пробормотал я, больше для себя, чем для Дорохова. — Значит нужно давящую повязку.

— Чего? — не расслышал старшина.

— Давящую повязку надо, товарищ старшина, — громче повторил я. — Кровь из вены идёт. Жгут долго держать нельзя — руку можно потерять. Надо плотно прижать.

Я огляделся, лихорадочно соображая, а затем вытащил флягу из своего вещмешка. Отвинтив крышку, я плеснул немного воды на рану — смыть кровь, чтобы рассмотреть внимательней повреждения, а также грязь и песок, что могли попасть туда при переправе. Пацан слабо застонал, но не очнулся.

— Спирта, йода, да хотя бы водки ни у кого нет? – озадачил я Дорохова.

— Да откуда бы им взяться? – качнул головой старшина.

— Дезинфекция нужна... – задумался я. – Есть один способ… Ну уж очень болезненный…

— Но лучше уж боль, чем гангрена, - произнёс Матвеич. – Давай, артиллерия – действуй!

— Сейчас будет больно, — пробормотал я, хотя Костюк и был без сознания. — Прости уж, братишка...

Я свернул чистый кусок нарезанной лоскутами ткани в плотный комок — получилась самодельная «вехоть». В деревнях такие вихотки из грубого льняного или конопляного холста использовали вместо мочалок в бане. Сейчас эта «вехоть» тоже мне послужит.

Я осторожно, но твёрдо ввёл край тампона в рваные края раны и начал вычищать. Остатки одежды, речной ил, мелкие песчинки, сгустки грязной, потемневшей крови — всё это нужно было убрать насколько возможно – рана должна быть чистой. Костюк даже без сознания дёрнулся, его лицо исказилось, а из горла вырвался тихий, жалобный стон.

— Держите его! — бросил я Дорохову и Савелию, стоявшему рядом.

Здоровяк со старшиной навалились на пацана, прижимая его к земле. Я продолжал работать вехотью, методично вычищая рану слой за слоем. Ткань мгновенно пропиталась тёмной жижей, я отбрасывал её и брал новый кусок. Кровь пошла снова, несильно — жгут я еще не снимал, но это было даже хорошо: часть грязи вымоется вместе с ней.

— Держись, браток, держись... — шептал я, чувствуя, как у самого дрожат руки. — Ещё чуть-чуть...

Наконец рана стала относительно чистой. Ну, насколько можно в подобных условиях. Теперь — самое главное.

— Патрон! — бросил я, не поднимая головы. — Винтовочный!

Один из бойцов протянул мне патрон от трёхлинейки. Я взял его в левую руку, а в правую — немецкий штык-нож. Поддел остриём край пули, ухватил покрепче и, поворачивая из стороны в сторону, потянул. Наконец, после нескольких секунд возни она вышла из дульца гильзы.

Я высыпал серовато-чёрный порошок бездымного пироксилинового пороха прямо в рану Костюка.

— А вот сейчас точно будет худо, — предупредил я старшину. — Держите парня покрепче!

Дорохов нахмурился, но послушно навалился на ноги парня, а Савелий удерживал плечи. Я достал из кармана зажигалку и крутанул колёсиком. Порох вспыхнул мгновенно. Сухой, резкий хлопок, ослепительная жёлто-белая вспышка — и едкий запах палёного мяса ударил в нос.

Порох моментально спек сосуды, прижёг рваные края, выжигая остатки бактерий в ране. Метод варварский, дикарский, «окопный» — но именно так спасались бойцы, когда медиков и даже простейших обеззараживающих препаратов рядом не было. Костюк дёрнулся так, что Савелий и старшина едва его удержали.

Даже без сознания его тело отреагировало на адскую боль — мышцы раненой руки резко дёрнулись в судороге, пальцы сжались в кулак, предплечье напряглось так, что проступили вены. Но на этом тело не успокоилось — судорога пошла дальше, охватив плечо, грудь, ноги. Костюк выгнул спину, оторвав лопатки от земли, его пятки застучали по мягкому опаду хвои.

Голова запрокинулась назад, а челюсти сомкнулись с такой силой, что, казалось, ещё немного — и эмаль зубов не выдержит - треснет. И всё это молча, с лицом, искаженным гримасой боли.

Вспышка погасла так же быстро, как и вспыхнула. От раны еще тянулся тонкий сизый дымок, и запах палёного мяса стал ещё гуще, ударяя в нос, вызывая тошноту. Тело бойца расслабилось, обмякло, и он снова провалился в беспамятство.

— Всё, — выдохнул я, — теперь перевязка…

Я подождал некоторое время, пока рана остынет, после чего внимательно осмотрел, образовалась ли на ране плотная темная корка и не пробивается ли сквозь нее кровь. Насколько я помнил, эта корка называется «термическим заслоном», который и должен был блокировать кровотечение.

И только убедившись, что «заслон» держится, я взял влажные тряпичные ленты, нарезанные из нательной рубахи, свернул из кусков ткани плотные тампоны, размером немного превосходящие сквозное отверстие, и приложил их к ране с двух сторон.

Затем начал туго, виток за витком, наматывать давящую повязку. Костюк к этому времени лежал неподвижно, только грудь его чуть поднималась и опускалась — дышал он сейчас ровно и глубоко. И это не могло меня не порадовать – может, повезёт парню, и мы успеем доставить его до какого-нибудь госпиталя.

Закончив бинтовать, я постепенно начал «отпускать» затянутый жгут из ремня, перекрывший кровоснабжение руки выше локтя. Действовал я осторожно - ведь если сильно его ослабить, резкий скачок давления крови может прорвать свежеобожженную корку, и кровотечение начнется заново.

Когда жгут был полностью снят, я еще несколько минут наблюдал за состоянием повязки. На белой ткани прямо над раной медленно расползалось бурое пятно. Оно медленно увеличивалось в первые две-три минуты, а затем остановилось. Я облегченно выдохнул - пороховой струп и давящая повязка сделали своё дело - боец спасен от потери крови!

Еще некоторое время я понаблюдал за цветом пальцев на раненной руке Костюка – они постепенно розовели, теряя меловую бледность после перетяжки. Значит, всё в порядке – рука не отмирает.

— Теперь руку на перевязь, — произнёс я. — А лучше прямо к телу примотать, чтобы не болталась. Тогда риск сорвать ожоговую корку будет минимальным.

Что я и проделал, привязав руку к туловищу остатками рубахи с помощью Савелия.

После проведённой операции старшина, да и не только он – все оставшиеся в живых бойцы молча смотрели на меня, как на какое-то чудо. После небольшого молчания Дорохов хрипло произнёс:

— Не ожидал от тебя такого… Ты не только пушкарь геройский, а еще и медик знатный. Надо же, рану порохом…

— Да какой я медик, товарищ старшина, — пожал я плечами. — Просто в полковой школе нас не только стрелять учили.

Старшина хмыкнул, но больше расспрашивать не стал. Он повернулся к бойцам:

— Братцы, носилки бы какие соорудить… А очухается Костюк, может, и сам пойдет.

Бойцы быстро выломали пару прямых и крепких жердей. Савелий, ловко орудуя штык-ножом, обрубил сучки по самый корень — тщательно, чтобы ни один не вонзился потом в спину раненого. Жерди получились длинные, метра по два с половиной, крепкие, из молодой осины.

— Так, братцы, пару шинелей не пожалейте, — попросил я. — Свою бы отдал, да не сберёг.

— Давай, братва - не жалей! – произнёс здоровяк, протягивая мне свою скатку.

Через мгновение две серые и тяжёлые от воды шинели из грубого армейского сукна оказались у меня в руках. Я кивнул — то, что нужно, разворачивая свернутые колбаски на земле.

Я застегнул все пуговицы на шинели и вывернул рукава наизнанку, заправив внутрь. Савелий, тем временем, проделал то же самое и с другой шинелью. После чего мы положили их на землю, одну к другой - подол к подолу. Получилось что-то вроде длинного суконного мешка.

— А теперь жерди, — скомандовал я. — Продёргиваем каждую сквозь пустые рукава обеих шинелей. Справа и слева.

Савелий подхватил одну жердь, я — другую, остальные бойцы помогали. Мы протолкнули деревянные шесты и между жердями образовалось ложе из армейского сукна — прочное, но в то же время достаточно мягкое. Настоящие носилки.

— Ну и дела, — присвистнул Савелий, разглядывая получившийся результат. — А ведь и правда — удобно.

Жерди держались крепко, рукава, вывернутые наизнанку и заправленные внутрь, создавали надёжные крепления.

— Осторожно, братцы, — предупредил я, опуская носилки на землю рядом с Костюком. — Руку ему берегите.

Савелий и ещё один боец — Петренко, кажется, — осторожно приподняли парня и уложили на носилки.

— Ну, как? — спросил я, глядя на старшину.

Дорохов одобрительно кивнул:

— Ладно получилось. Крепко. Тащите аккуратно, ребятки! Как устанете – заменим.

Савелий и Петренко взялись за жерди — один спереди, другой сзади.

Самодельные носилки немного прогнулись под весом пацана, но выдержали.

— Пошли, — скомандовал старшина.

Я шёл рядом с носилками, поглядывая то на Костюка, то на Вебера с напарником, которые шагали впереди, рядом со старшиной. Гауптманн Абвера вёл себя безупречно — ни единой фальшивой нотки. Он был всё тем же «сапёром Еремеевым» - своим в доску парнем. Ладно, радуйся пока можешь, гад – я с тебя глаз не спущу.

Лес постепенно густел, деревья стояли всё плотнее, подлесок становился выше. Солнце уже поднялось над горизонтом, и сквозь листву пробивались золотистые лучи, освещая наш жалкий, потрёпанный отряд. Шли молча. Только хруст веток под ногами, птичьи трели, да тихий стон Костюка нарушали тишину.

Старшина шёл впереди, слегка прихрамывая и временами придерживая здоровой рукой перебинтованную.

— Товарищ старшина, — спросил я, поравнявшись с Дороховым, — куда мы вообще идём?

Матвеич повернулся ко мне:

— К своим пора выходить, Коля. Думаю, что ближайшие наши части должны окопаться восточнее Кричева, где-нибудь под Рославлем. Вот туда и идём. По моим расчётам, мы где-то рядом.

— У меня карта имеется, - сообщил я старшине, - немецкая, можно будет точнее прикинуть направление.

— Давай оставим до привала, - попросил Матвеич. – А там уже и прикинем, что и как…

К обеду мы сделали короткий привал на небольшой полянке, скрытой от глаз густыми елями. Бойцы осторожно опустили носилки с Костюком на мягкий мох. За это время мы успели несколько раз сменить друг друга – всё-таки таскаться по лесу с такой ношей дело не из лёгких.

Грёбанным диверсантам, чтоб их разорвало, тоже пришлось попотеть, волоча носилки. Похоже, что Вебер уже пожалел, что переиграл ситуацию с переправой, а не дал нам всем выбраться без стрельбы.

Парнишка пока так и не пришёл в себя – я присел рядом с ним, проверил повязку — сухая, кровь не проступает.

Старшина распорядился:

— Бойцы - час отдыха, а потом топаем дальше!

Красноармейцы в изнеможении повалились на землю. Даже «сапёрам» пришлось не сладко, хоть на них и не было ни одной царапины. Разве что младший сержант оставался бодрячком – он оказался не только огромным и сильным, но еще и чудовищно выносливым.

Сержант подошел ко мне и уселся рядом.

— Ну, что артиллерия, показывай, чего у тебя за карта?

Я достал из сидора планшет, а из него — немецкую карту. Бумага хоть вымокла и разбухла, но еще не успела превратиться в кашу, сохранив все обозначения. Савелий придвинулся ближе, его массивная тень накрыла карту. Остальные бойцы тоже потянулись к нам — сколько еще идти, знать хотели все.

— Так, — пробормотал я, водя пальцем по карте. — Вот река и деревня, рядом с которой мы переправлялись. Значит, мы сейчас где-то здесь...

Я ткнул пальцем в точку примерно в десяти-пятнадцати километрах восточнее места переправы.

— А это что за речка? — Савелий указал на тонкую синюю линию, тянущуюся параллельно нашему курсу.

— Остёр, — ответил я, прочитав надпись по-немецки. — Правый приток Сожа. Течёт как раз с запада на восток, мимо Рославля.

— А наши где, товарищ старшина? — спросил Петренко, который тоже придвинулся ближе.

— По моим прикидкам, ближайшие наши части должны быть где-то здесь — под Рославлем, или южнее. Если мы будем двигаться вот так, - старшина «нарисовал» маршрут пальцем, - выйдем в районе Самолюбово.

— А далеко ещё? — хрипло спросил Прудников.

— Километров десять еще, — прикинул я расстояние по масштабу карты, - может, пятнадцать. К вечеру должны дойти.

Старшина помолчал, что-то усиленно обдумывая:

— Ладно. Идём на восток, параллельно реке. А там посмотрим.

Час, отпущенный на отдых старшиной, пролетел незаметно.

— Подъём! — скомандовал Дорохов, поднимаясь с земли.

Бойцы зашевелились, неохотно поднимаясь. Савелий и Петренко снова взялись за носилки — Костюк так и не пришёл в себя. Мы двинулись дальше - на восток: птицы перекликались в кронах, где-то вдалеке стучал дятел, шелестели листья.. Временами мне казалось, что войны нет.

Солнце уже клонилось к закату, а деревня, до которой мы должны были дойти, все никак не показывалась. Ноги гудели от пройденных километров, да и носилки с Костюком раз от разу становились всё тяжелее и тяжелее.

— Товарищ старшина, — тихо позвал Дорохова Савелий, шедший в голове колонны. — Впереди дорога показалась. И вроде как постройки какие-то дальше виднеются.

Дорохов поднял руку, давая команду остановиться.

— Коля, пойдёшь со мной, — распорядился старшина, жестом приказав остальным залечь. — Посмотрим, что там... Савелий, если что – отводи ребят в лес.

Я, перекинув автомат на грудь, двинулся за старшиной. Вебер с напарником остались с группой — гауптманн на этот раз даже не попытался вызваться в разведку. Может, что-то знал, а может не хотел нарваться на шальную пулю уже на нашей стороне. Теперь ему нужно было дойти живым и внедриться в ряды РККА.

Мы со старшиной крались меж деревьев, стараясь не шуметь. Дорога впереди действительно была — узкая, заросшая кустарником. Видать, слишком редко ей пользовались. А в конце её, метрах в трёхстах от нас, виднелись крыши домов.

— Похоже, это и есть Самолюбово, — тихо произнёс старшина.

Мы вышли к краю леса и залегли в высокой траве, внимательно наблюдая за деревней. Деревня и правда была крошечной — всего несколько изб, но в центре, чуть поодаль от остальных построек, возвышался старый двухэтажный особняк. Каменный, с колоннами у крыльца, он резко контрастировал с деревянными крестьянскими домишками.

Видимо, когда-то здесь находилось имение какого-нибудь местного помещика-барина, а теперь — просто большой дом с частично выбитыми окнами и покосившейся крышей.

— Немцев не видно, — прошептал я, до рези в глазах вглядываясь в даль.

— По идее, и не должно их тут быть… - задумчиво произнёс старшина. - Но немец шпарит будь здоров. Могли запросто нас обогнать, пока мы по лесам таскались.

— Дворы вроде жилые... Дым из трубы идёт — вон, из крайней избы. И собаки где-то лают.

Мы ещё минут двадцать лежали в траве, наблюдая за деревней. Ничего подозрительного не происходило. Где-то громко замычала корова, а из крайней избы вышла старуха в огород.

— Подойдём ближе, — решил старшина.

Мы поползли к деревне, стараясь не светиться. Бабка тем временем скрылась в избе. Вот к ней-то мы и направились. Дверь скрипнула, когда я её приоткрыл, пропуская в сени Матвеича. Внутри было темно, пахло кислыми щами и прелой соломой.

На лавке у печи сидела старуха — маленькая, сморщенная, с платком, сползшим на затылок. Она подняла на нас глаза — выцветшие от возраста, слезящиеся, но страха в них не было никакого.

— Ой, соколики... — прошептала она, и голос её дрогнул. — Свои!

— Свои, бабуль, свои, — тихо ответил старшина, опуская винтовку. — Немцев в деревне нет?

Старуха замотала головой:

— Сказывають, шо не дошли ишшо до нас ироды. Держат их пока ребятки.

— Много вас в деревне-то осталось? — спросил я.

— Да какое... — Махнула бабка морщинистой рукой. — Человек двадцать, может, двадцать пять... Не считала точно. Всё старики, да бабки. Молодёжь-то вся либо в армию, либо в вакуацию. А куды нам, старикам? Гроб, что ли, везде с собой таскать? Помрем, так в родной землице. Сколь нам осталось-то?

Дверь распахнулась и в избу вошёл старик — высокий, худой, с длинной седой бородой почти до пояса и клюкой в руке. Он прищурился, разглядывая нас, потом кивнул:

— Из окружения, робятки?

— Из окружения, дед, — подтвердил старшина. — К своим пробиваемся.

— К Рославлю тады вам надо, сынки... — протянул старик. — Там чичас наши стоять.

— Как бы нам туда побыстрее попасть? — спросил Дорохов.

— Есть короткая тропа через лес, — сказал старик, усаживаясь рядом с бабкой на лавку. — Старая, охотничья. Через болота, по гатям. Мы по ней ещё при бывшем хозяине поместья князе Друцком-Соколинском ходили — лес валили, смолу возили. Она выведет вас к Остру, а там уже до служивых рукой подать. Только аккурат по старым засекам идтить надо – Душатинская трясина спешки не любит.

— А далеко по ней идти? — спросил я, переглянувшись со старшиной.

— Если идти тихохонько, не спеша, а выйти к заутренней[1] - к полудню на месте будете.

— А если сейчас выдвинемся? – спросил старшина.

— А вот ночью в гать лучше не соваться, - качнул головой старик. – Оставайтесь у нас на ночёвку, передохнёте, а уж как рассветёт – и пойдёте. Я вам баньку истоплю, раны перевяжете, - продолжал уговаривать старик, и я понимал, что он прав. Отдых нам не помешает.

Старуха тем временем уже хлопотала у печи:

— Да вы присядьте, соколики, присядьте... Хоть похлёбки горячей похлебайте. У нас тут и хлебушек найдётся, зелень свежая… всё своё – с огорода...

Мы переглянулись со старшиной. Отказаться от горячей еды после нескольких дней впроголодь было невозможно. Но в лесу оставались еще наши ребята, о чём мы и сообщили старикам.

— Шесть человек еще, — сказал старшина. — Двое легкораненых, а одного на носилках тащим — он без сознания…

Старуха аж всплеснула руками:

— Ой, батюшки! Да вы что же стоите-то, робяты?! Макар, беги скорей, зови народ! Всем миром вам поможем! И накормим, и в бане вымоем, и…

Старик скоренько поднялся с лавки:

— Я мигом!

Он схватил клюку и, постукивая ей о половицы, вышел из избы.

— А я сейчас картошечки свежей отварю, яичек поджарю... - засуетилась старуха. — У нас и молочко свежее есть, и пирогов напечём...

Старшина повернулся ко мне:

— Коля, беги в лес, веди ребят сюда. А я тут останусь, - понизив голос, добавил он, - прослежу, чтобы всё чин-чинарём было.

Я кивнул и выскочил из избы. Бежал быстро, несмотря на усталость. Вскоре я уже вывел наш маленький отряд на дорогу, ведущую к деревне. Бойцы шли медленно, стараясь не трясти носилки с Костюком. Жители деревни, а их действительно оказалось совсем немного — все старики да бабки, высыпали на улицу. Одна из старух, увидев раненых, тут же начала громко причитать:

— Ой, голубчики, ой, бедненькие... Да вы проходите, проходите, родненькие...

Впереди всех суетилась уже знакомая мне старуха:

— Раненого — в избу, на кровать! – командовала она не хуже старшины Дорохова. - Остальных — за стол! Сейчас, сынки, сейчас всё будет!

Бойцы, шатаясь от усталости, занесли в избу носилки с Костюком и бережно переложили раненого бойца на кровать. Вокруг него сразу засуетилось пара бабок. Остальных усадили прямо на улице за длинный деревянный стол под навесом.

Жители деревеньки старались с нами поделиться всем, что имели. Как по мановению волшебной палочки, на столе появились миски с горячей похлёбкой и большие куски ржаного хлеба. Старухи спешили налить бойцам парного молока из глиняных кувшинов.

Я видел, как Прудников, держась за перебинтованное плечо, жадно хлебал наваристую похлёбку, а Петренко уплетал за обе щеки жареную картошку с салом. А Савелий просто сидел и смотрел на полную миску еды перед собой, словно был не в силах поверить, что это всё это ему не снится.

[1] Заутренняя служба (утреня) обычно начинается утром около 7:00–8:00, а в воскресные и праздничные дни часто проводится накануне вечером (около 17:00) в рамках всенощного бдения. Исключение составляет только Пасха, когда праздничная заутреня начинается строго в полночь.

После сытной еды старик Макар, которого все в деревне величали Борода, повёл нас в баню. Банька была небольшая, но крепкая и аккуратная. Было видно, что старик за ней следил. Никакой гнили и неприятного запаха в ней не наблюдалось.

Мы мылись по очереди — сначала, пока банька не раскочегарилась и не набрала настоящего жара - раненые, а уже потом все остальные. Вода смывала грязь, пот, кровь — всё то, что накопилось за дни отступления и блуждания по белорусским лесам.

После бани жители угощали нас чаем с пирогами, блинами, булками, медом и вареньем — несли всё, у кого что было. Нашу грязную одежду за это время успели постирать, заштопать и развешать сушиться – к утру будет готово. А пока же мы дули чаи, сидя в чистом исподнем, которое нам тоже собрали по домам всем миром.

У раненого Костюка старушки сменили повязку на чистую, добавили каких-то своих мазей, но парень всё так же не приходил в себя. Посовещавшись со стариками, мы пришли к единственно возможному варианту – оставить нашего бойца на попечении деревенских. По трясине мы с носилками не пройдем, а длительную дорогу в обход Костюк может не перенести.

А потом нас уложили спать, разобрав на постой по разным домам. Мне досталась широкая удобная лавка в избе деда Макара, накрытая матрасом, набитым свежей душистой соломой, на котором я с удовольствием растянулся и мгновенно провалился в сон.

Мне казалось, что я только-только сомкнул глаза, а вот уже кто-то трясёт меня за плечо.

— Коля, подъём! — раздался голос старшины.

Я открыл глаза — в избе было серо, рассвет только начинался.

— Который час? — спросил я, усаживаясь на лавке и протирая глаза.

— Шесть утра, — ответил Матвеич. — Старик говорит, если хотим к полудню выйти – пора перекусить и выдвигаться.

Я поднялся, размял затёкшие ноги, зевая и потягиваясь. После ночи на твёрдой лавке спина гудела, но зато силы вернулись — горячая еда и баня сделали своё дело. Мы вышли во двор, где под навесом был накрыт шикарный завтрак – всё, что мы не доели вчера и ещё приготовленное сердобольными старушками с утра.

— Ну что, ребятки, хорошо подкрепились? — спросил старик, когда мы вылезли из-за стола и начали собираться в путь, натягивая чистые и высохшие вещи.

— От души, дед Макар! — кивнул старшина. — Спасибо вам всем, родные! – произнёс он, поклонившись всем жителям деревеньки, собравшимся нас проводить. - Век вашей доброты не забудем!

— Ну-ну, не за что, — махнул рукой старик. — Вы за нас, сынки, кровь проливаете, а мы вас покормить досыта шо ли не смогём? Это ж какой стыд-то будет! Правда, бабоньки?

Старухи враз загомонили, соглашаясь с высказыванием старого Бородача.

— В общем, слухайте сюды, хлопцы, как по гати идтить надобно… Сам бы с вами пошёл, да ноги ужо не те… Гати старые, давно прогнили ужо. За раз только одного человека выдержат. Поэтому ступайте по ним осторожно, друг за дружкою, но никак не вместе. Перед тем, как в гать полезете – про слеги[1] не забудьте. С ними сподручнее будет…

Потратив еще некоторое время для выяснения подробностей пути до самой гати, мы, наконец-то, были готовы выступить. Но перед тем, как отправиться в дорогу, мы со старшиной зашли в избу, где лежал Костюк - попрощаться. Скорее всего, мы с ним больше никогда не встретимся.

Парень так и не пришёл в себя за ночь. Дышал ровно, но был бледен, как полотно. Старуха – жена Бороды - сидела рядом.

— Вы уж не горюйте, соколики, — сказала она тихо. — Мы за ним всем миром посмотрим. Выходим, не сумлевайтесь! Господь милостив — встанет на ноги ваш товарищ.

Старшина подошёл к кровати, внимательно смотря на своего подчинённого.

— Держись, боец! Чтобы поправился у меня! — тихо сказал он, после чего резко повернулся и вышел из избы.

Во дворе нас уже ждали остальные члены нашего уменьшившегося отряда, в числе которых находились и затесавшиеся диверсанты.

— Ну, что, братцы, — произнёс старшина, обводя взглядом бойцов, — пора выходить к своим!

Деревня провожала нас всем миром - на улицу высыпали все, кто мог держаться на ногах — в основном старые бабки в чёрных платках, да двое совсем уж древних стариков, кроме еще довольно-таки бодрого деда Макара. Стояли молча, только старухи тихо всхлипывали, утирая слёзы уголками платков, да мелко-мелко крестя нас дрожащими руками.

— Храни вас Господь! – шептали они.

Я просто не знал, что им сказать - горло сдавило так, что слова застряли где-то в груди. Дед Макар стоял чуть поодаль, опираясь на клюку. Старик молча и с гордостью смотрел на нас, но скрыть боль он не мог.

— Отец… — тихо сказал я, подходя к нему. — Спасибо… всем вам спасибо…

Старик криво усмехнулся, дёрнув плечом:

— Что ты, соколик – вам всем спасибо, что противу супостата насмерть стоите! Ступайте, сынки, ступайте… Долгие проводы – лишние слёзы…

Весь наш маленький отряд поклонился старикам — низко, в пояс, как родным. И эти твари, что затесались в наши ряды – тоже. И ведь ни один мускул на их лицах не дрогнул. Не знал бы точно, что они враги – ни в жизнь бы не поверил – так умело маскируются гады.

Когда мы выходили из деревни, я оглянулся. Всё Самолюбово стояло на околице деревни — маленькие тёмные фигурки на фоне розовеющего неба. Старухи крестили нас вслед и махали руками.

— Провожают, как родных, — тихо сказал Савелий, идущий рядом. Его пудовые кулаки сжимались и разжимались, и я понял, что в душе здоровяка творится то же самое, что и в моей.

— Так мы им и есть родные, — отозвался старшина. — И мы… мы их тоже не подведём – разобьём фашистскую гадину, и взашей погоним из нашей земли!

Вебер шёл чуть поодаль, плечом к плечу со своим напарником. Он тоже оглянулся на деревню — пробежав по ней холодным и расчётливым взглядом. Я отвёл глаза и крепко сжал рукоять автомата. Ничего, я потерплю – недолго тебе осталось.

Лес встретил нас прохладой и тишиной. Солнце только поднялось над верхушками сосен, и сквозь хвою пробивались косые золотистые лучи, ложась на мокрую от росы траву. Шли молча, каждый был занят своими мыслями. Раненые держались молодцом, хоть иногда и морщились. Я шёл в середине колонны, поглядывая по сторонам и стараясь не выпускать из виду «сапёров». Тропа, которую указал дед Макар, оказалась на удивление хорошей — старая, утоптанная. Вела она сквозь густой смешанный лес, петляя меж вековых сосен и кудлатых елей. Через два часа неспешной ходьбы лес начал меняться. Под ногами постепенно начала похлюпывать влага — земля становилась сырой.

Деревья стали ниже, чахлее, их стволы облепили седые космы лишайника. Под ногами вместо травы и мха начали появляться кочки, покрытые ржавым налётом. Воздух стал тяжёлым и влажным - в нем стала ощущаться вонь гнили и тины.

— Вот и до трясины добрались, — произнёс старшина, остановившись - сквозь чахлые берёзки и кривые осинки впереди проступила настоящая топь.

Она лежала перед нами, как бескрайняя бурая поверхность. Местами трясина казалась твёрдой, поросшей жёлтой осокой и низкорослыми кривыми деревцами. Но стоило внимательно присмотреться — и становилось понятно: под тонкой коркой зелёной ряски чернела бездонная жижа, которая временами пузырилась и вздувалась, словно живая субстанция.

От трясины шёл густой сладковато-тошнотворный запах — запах разложения, вековой гнили и болотного газа. Дышать им было тяжело, он забивал лёгкие, вызывая тошноту. Над поверхностью болота висела лёгкая дымка — ядовитые испарения. Даже в ярком свете утреннего солнца они казались весьма подозрительными.

Где-то в глубине трясины что-то «чавкнуло» — громко и пугающе, как будто огромная невидимая пасть чего-то схомячила, а затем сыто отрыгнула. Прудников вздрогнул и невольно попятился. А сквозь туманную пелену проступила старая гать.

Длинная узкая полоса потемневших от времени брёвен, уложенных друг к другу. Брёвна разбухли и почернели, местами уходя под воду почти целиком, а местами их вообще не было – рассыпались в труху. Да уж, эта «дорога жизни» действительно вызывала оправданные опасения. Но она существенно сокращала время пути.

— Так, бойцы – готовим слеги! — распорядился старшина. — Без них в трясине — как без рук.

Вскоре мы вооружились длинными прямыми жердями, нарубленными из молодых осин и берёзок.

— Выдвигаемся! — скомандовал старшина. — Двигаемся по одному. Близко не подходим - держим интервал в несколько метров. Иначе гать не сдюжит – уж больно гнилая. Если понятно – вперёд!

Первым пошёл Савелий — самый тяжёлый из отряда. Он ступил на первое бревно, и оно жалобно «булькнуло», уходя под воду на пару сантиметров. Савелий замер, перенёс вес на другую ногу, сделал ещё шаг. Гать выдержала – значит, выдержит и остальных красноармейцев – младший сержант был самым тяжелым в нашем отряде.

Когда Савелий прошел несколько метров, на брёвна ступил Петренко, за ним — Прудников. Я стоял на краю трясины, сжимая в руках жердь, и смотрел, как мои товарищи по несчастью идут по этой зыбкой дороге, балансируя со слегами как неопытные канатоходцы.

Дорохов пошел следующим, я – за ним, и только потом, с нарочитой осторожностью, ступили на гать «сапёры». Замыкающими их поставил старшина. Вебер шёл за мной, а его напарник — следом. Я обернулся и мельком взглянул на них - ступали диверсанты уверенно, не проявляя никакого страха.

Гать оказалась длиннее, чем казалось с берега. Брёвна тянулись вперёд, теряясь в туманной дымке болотных испарений. Под ногами всё время хлюпало, бревна постоянно погружались, вода поднималась до щиколоток, а местами и до колен. Брёвна опасно качались под весом, грозя разъехаться и спихнуть тебя в чёрную зловонную жижу.

С каждым шагом напряжение нарастало. Трясина под ногами дышала, булькала, иногда из неё вырывались пузыри болотного газа с тем самым тошнотворным сладковатым запахом. Мы шли уже около часа, не меньше. Савелий впереди неожиданно остановился и поднял руку, давая знак остальным.

— Что там?! — крикнул старшина.

— Дыра в гати! — донеслось в ответ. — Брёвен нет совсем! Провал метра три, может, четыре…

Я протиснулся вперёд, насколько это было возможно, и увидел — впереди, где-то в пяти-шести метрах от Савелия, гать действительно обрывалась. Брёвна просто заканчивались, сгнив или утонув, и дальше была лишь чёрная, неподвижная поверхность трясины, подёрнутая ряской.

А за прогалиной древесный настил вновь продолжался — виднелись темневшие в тумане брёвна. Но как до них добраться?

— Савелий! — крикнул старшина. — Попробуй слегой дно прощупать!

Савелий кивнул и, добравшись до края пролома, присел на корточки — гать опасно качнулась под его весом.

Младший сержант медленно опустил слегу в чёрную воду. Жердь ушла в трясину почти полностью. И только чуть дальше во что-то упёрлась. Потыкав палкой в трясину еще какое-то время, Савелий обернулся.

— Там есть что-то! — крикнул он. — Твёрдое! И не слишком глубоко — похоже, эти брёвна просто затонули! Только они начинаются чуть дальше…

Он подвинулся к самому краю прогалины, балансируя на последнем бревне, и снова опустил слегу. Потом ещё раз, и ещё, методично проверяя дно.

— Вот оно! — вдруг радостно крикнул он. — Тут кусок гати затонул! Где-то на полметра под водой лежит! Только не сразу, а через какое-то расстояние…

Он осторожно перенёс ногу на край последнего бревна гати, навис над чёрной водой. Под ним хлюпнуло, бревно ушло ещё на пару сантиметров, но выдержало. Савелий вытянул руки со слегой вперёд, навалился на неё, и медленно перенёс одну ногу на затонувший древесный пролёт.

Вода сомкнулась вокруг его сапога, поднявшись до колен. Гать за его спиной жалобно заскрипела — последнее бревно перед прогалиной треснуло и развалилось под солидным весом младшего сержанта на две части. Оно осталось на плаву, привязанное к остальной конструкции не сгнившими до конца веревками.

Деревянный настил заколыхался, бойцы, идущие следом, отпрянули назад, и гать снова выровнялась. А Савелий уверенно стоял по колено в чёрной жиже, никуда не погружаясь. Прощупывая дно слегой, он добрался до продолжения гати и выбрался на поверхность.

— Все нормально, мужики! — крикнул он. — Пройти можно, если осторожно! Наступайте ровно туда, где я ступал!

Первым после Савелия шёл Петренко. Он добрался до края прогалины и уселся задницей на её край, не боясь замочить штаны и набрать болотной жижи в сапоги. После - нащупал слегой затонувший пролёт и осторожно перенёс на него одну ногу. Затем, оттолкнувшись от края провала, он встал на обе ноги и медленно преодолел разрыв. Взобравшись на гать, он выругался вполголоса — и махнул рукой остальным – давайте.

За ним с провалом справились Прудников и Матвеич. Им было тяжелее – оба были ранены. Я ступил на край прогалины последним из «своих». Вода оказалась ледяной, несмотря на июль — болотная, застоявшаяся. Но я сосредоточился, нащупал слегой твёрдый участок — и пошёл. Через минуту и я уже стоял на другой стороне пролома.

За мной на край гати ступил Вебер. Гауптманн Абвера преодолел пролом легко, почти играючи — словно и не по бездонному болоту шёл, а просто прогуливался в выходной день в городском парке. Последним шёл напарник Вебера. Он встал на краю пролома, нервно сжимая в руке жердь и неотрывно смотря в чёрную болотную воду.

Я видел, как он судорожно сглотнул, а в его глазах мелькнуло что-то похожее на тщательно скрываемый страх.

— Давай, боец, не тяни! — крикнул ему старшина. — Все прошли – и ты пройдёшь!

Напарник Вебера кивнул, сделал глубокий вдох — и ступил на край последнего бревна, совершенно забыв или не заметив, что оно уже было переломлено Савелием. Одна его нога неожиданно ушла вниз, и диверсант ухнул в трясину с головой, подняв фонтан мутной воды.

На мгновение над поверхностью болота остались лишь пузыри да круги на чёрной воде. Потом показались руки — диверсант пытался зацепиться за что-то, за край бревна, за утерянную жердь, да за что угодно. Но трясина его уже ухватила и не собиралась отпускать. Она тянула его вниз, в тёмную холодную глубину.

— Держись! — заорал Вебер, метнувшись к краю пролома и протягивая свою слегу напарнику. — Хватайся! Хватайся, сукин сын!

«Сапер» потянулся к жерди, его пальцы судорожно сомкнулись на ней, а Вебера резко дёрнуло вперёд. Трясина тянула диверсанта с чудовищной силой, и гауптманн с трудом удерживался на скользких брёвнах гати, постепенно съезжая в болото сам.

Его ноги проскользнули, и он с размаха рухнул на помост. Гнилые бревна опасно затрещали, а сама поверхность опасно накренилась. Но этот гад умудрился обхватить мои ноги своими, и затормозить мгновенное съезжание в воду. Но теперь в болото мы поехали уже вдвоем...

[1] Для передвижения по болоту используется специальная длинная и прочная жердь, которую в разных регионах называют слегой, шестом, посохом или бадиком. Она является главным инструментом выживания и безопасности на топкой местности.

Настил предупреждающе затрещал, и старые, прогнившие брёвна, не выдержавшие нашего двойного веса, начали расходиться в стороны. Я инстинктивно дёрнулся, пытаясь устоять на ногах, но все мои ухищрения пропали даром. Вебер ехал по скользким брёвнам прямиком к провалу. Его руки, всё ещё сжимавшие слегу с повисшим на том конце «сапёром», дрожали от натуги.

Я видел, как побелели костяшки пальцев гауптманна, как вздулись вены на его шее, как он, стиснув зубы, пытался выдернуть своего напарника из трясины. Но сапер потихоньку подтягивал Вебера к себе, да еще и меня заодно. Разъезжающиеся в стороны брёвна гати продолжали крениться всё больше и больше.

Вебер окончательно потерял опору и должен был вот-вот свалиться в воду, утащив и меня за собой, но жердь он упорно не выпускал из рук. И тут на настил, не обращая внимания на треск и качку, бросился старшина. Матвеич прыгнул на прогнившие брёвна и лёг на них плашмя, раскинув руки и ноги, чтобы хоть как-то распределить вес. Настил к тому времени совсем уж опасно прогнулся, превратившись в горб.

— Держитесь, мужики! — заорал старшина, ухватив меня руками за ноги.

Вебер обернулся на крик — и в этот момент мокрая слега выскользнула из его пальцев, и с глухим «бульк» ушла под чёрную воду вместе с «сапёром». Гауптманн дёрнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но было поздно — ноги разъехались, и он с размаху рухнул на настил, утянув и меня за собой.

Мы оба покатились по прогнившим брёвнам гати. От удара мои пальцы разжались, и ремень диверсанта вырвался из рук. Меня от падения в болото удержал старшина, так и не выпустивший моих ног, а вот Вебер свалился в тухлую воду, подняв кучу брызг.

Но гауптманну повезло и на этот раз – он рухнул на кусок затонувшей платформы, чуть сместившийся в сторону в результате наших действий, но всё еще сумевший удерживать нагрузку. Он резко подскочил на ноги, и стал шарить взглядом по поверхности трясины в поисках напарника – но того нигде не было.

— Утоп?! – ахнул кто-то за моей спиной, по-моему, Петренко.

И вдруг «сапёр» на мгновение вынырнул и судорожно замолотил руками по поверхности болота, разгоняя ряску. Мне показалось, что в его глазах нет больше ничего кроме смертельного ужаса.

— Хватайся! – заорал Вебер, протягивая тонущему подобранный из воды шест. – Хватайся, дурень!

Но, похоже, «сапёра» оставил даже разум – он бессмысленно продолжал шлёпать руками по воде, не обращая внимания на протянутую ему жердь. Диверсант захлёбывался, бился, дёргался, не замечая ничего вокруг. Тогда Вебер прощупал слегой дно перед собой, и шагнул на самый край затопленной платформы, в расчете ухватить напарника руками за шкирку, как утопающего котёнка.

Гауптманн приготовился, выбрал момент, а затем резко наклонился вперед, пытаясь поймать момент… Но гнилая связка бревен, совершенно не рассчитанная на такие активные действия, именно в этот момент рассыпалась под ним на куски.

Вебер резко «просел» и начал стремительно погружаться: сначала по пояс, потом по грудь. Забыв про напарника, диверсант резко развернулся к настилу, пытаясь за него уцепиться. Но длины рук не хватало. Он не стал барахтаться – каждое движение тянуло его на дно, а широко раскинув руки, улёгся в холодной жиже.

Погружение приостановилось, чего нельзя было сказать о его напарнике, окончательно ушедшем под воду, оставив после себя лишь медленно расходящиеся круги на чёрной поверхности, да россыпь пузырей, лопающихся с весёлым «чпоком».

— Держи! — заорал старшина, протягивая слегу Веберу – свою я уронил в воду.

Матвеич, распластанный на настиле, как ящерица, продолжал держать меня за ногу одной рукой. Остальные бойцы тоже растянулись на прогнивших брёвнах цепочкой, держа друг друга за ноги, чтобы Вебер не утянул старшину в трясину.

— Держите крепче, хлопцы! Держи, сукины дети! — рычал Матвеич, вцепившись в жердь мертвой хваткой.

И гауптманн начал потихоньку выбираться из жидкого засасывающего капкана.

— Р-р-раз! — натужно выдохнул Савелий, перехватив шест из рук Матвеича и потянув его на себя. – И еще раз! Навались!

Бревна стонали и трещали, прогибаясь под нами. Я чувствовал, как погружаюсь в болотную жижу вместе с гатью, но тоже взялся за слегу, на которой мертвым грузом висел гауптманн.

— Тяните, мужики! – заорал Матвеич, и вся наша составная конструкция начала постепенно отползать от края трясины, вытягивая из неё Еремеева-Вебера. Последним чудовищно надрывным усилием мы выдернули его из трясины и затянули на относительно твердый настил. Вебер рухнул на бревна, жадно глотая воздух и надсадно кашляя – болотной жижи он успел нахлебаться сполна.

— Отползайте назад, братишки! – прохрипел старшина, с трудом разжимая сведённые судорогой пальцы диверсанта на слеге. – Хоть одного, да вытащили…

— А Мирон-то утоп… - произнес Петренко, имея в виду второго «сапера». – Жуткая смерть…

Я ничего не стал говорить на этот счет, ведь никто не из наших не знал, что никакой он не Мирон, а вовсе может быть какой-нибудь Макс или Магнус. Туда ему, в общем, и дорога. Хотя, как знать, может быть из него можно было выбить в особом отделе тонну полезной информации. Но у меня пока для этого имелся сам гауптманн Вебер, а он был в этой команде за старшего.

Вебер лежал на брёвнах, тяжело дыша. Сейчас он выглядел жалко и беспомощно — совсем не так, как должен выглядеть гауптманн Абвера, элитный офицер немецкой разведки.

— Сука... — хрипло произнёс он.

— Бывает, браток… - попытался утешить его старшина. – Ты сделал всё, что мог – чуть сам следом не отправился.

Вебер кивнул, не поднимая глаз. Но я видел, как дёрнулся уголок его рта — не от горя, а от злости. Он потерял напарника и теперь мог надеяться только на себя.

— Подъём, бойцы! — скомандовал старшина, поднимаясь на ноги. Нельзя было давать бойцам расслабляться, чтобы в голову не полезли всякие нехорошие мысли. — Мирону мы уже ничем не поможем!

Красноармейцы зашевелились, неохотно поднимаясь с брёвен. Происшествие всех выбило из колеи, но расслабляться и впадать в уныние, было нельзя.

— Идём в прежнем порядке! — распорядился Матвеич. — Бдительность утроить!

Здоровяк кивнул и двинулся вперёд, осторожно переступая с бревна на бревно. За ним — Петренко, потом Прудников, старшина, я и псевдо-сапер Еремеев.

Теперь Гауптманн двигался куда медленнее и осторожнее, чем до происшествия. Мы шли молча. Только хлюпанье воды да скрип брёвен нарушали болотную тишину. Трясина вокруг нас дышала, булькала, выпускала пузыри, и конца-края ей не было видно.

Еще несколько часов мы топали до противоположного конца гати, к счастью всё обошлось без приключений. Бойцы один за другим выбирались из трясины на твёрдую землю, обессиленно падали на траву – переход по болоту вымотал всех без исключения, даже грёбаного фрица. Но долго нам разлёживаться не дал старшина.

— Подъём! — скомандовал он через полчаса. — Некогда отдыхать!

И мы двинулись дальше — на восток, прочь от этой проклятой трясины. Обычный лес после затхлого болота показался чуть ли не раем, особенно наличие твёрдой почвы под ногами. Но выглядели мы как вывозившиеся в грязи поросята. Ну, и запашок от нас шел соответствующий. Вот только привести себя в порядок было негде.

— Вот набредем на какой-нибудь водоём, там и остановимся, - пообещал Дорохов. – А сейчас – топайте, ребятки, веселее!

Лес постепенно редел, деревья расступались, уступая место низкорослому кустарнику и молодым берёзкам. Мы шли уже несколько часов, а ничего похожего на нормальный ручеек, где можно было бы умыться и простирнуть одежду, которая к этому моменту высохла сама по себе, нам так и не попалось.

А вот ноги уже основательно гудели, о чём старшине и сообщил Петренко, рана которого, по всей видимости, воспалилась после купания в грязном болоте.

— Командир, - произнёс боец, - дай отдышаться! Совсем мочи нет! – взмолился он. – Еще и плечо это, он указал на перебинтованную руку, – дергает так, что челюсти сводит!

Его поддержали остальные бойцы, даже Савелий. А я уж думал, этого здоровяка ничем не пронять. Ан, нет, и у него, как оказалось, есть какой-то свой предел прочности – он просто сбил ноги до крови в мокрых сапогах и портянках, хотя остальные как-то умудрились этого избежать.

Один лишь Вебер ничего не сказал, продолжая молча топать в хвосте колонны, похоже, что подготовка у этого фрица была отменная. Да и трусом он не был – до последнего пытался вытащить из трясины своего напарника. И вообще, для того, чтобы находиться постоянно в кругу врагов, выдавая себя за своего, нужны стальные яйца…

Ну, и нервы тоже. За это я его, возможно, и уважал, но этот факт ничуть не изменил моего желания прибить эту тварь. Но слишком уж ценным могло оказаться содержание его «чердака», чтобы просто пустить его в расход. Пусть лучше уж особисты вывернут херра гауптмана наизнанку.

Постепенно где-то далеко впереди начал проявляться какой-то монотонный глухой гул: артиллерия? авиация? танки? Что? Нет, это точно не пушки – уж что-что, а этот звук «сенсорика» Николая ни с чем бы не спутала – это явно что-то другое. Ровный, монотонный гул множества голосов, лязг металла, рёв моторов.

— Слышите? — тихо произнёс Петренко, останавливаясь и прислушиваясь.

— Слышу, — через мгновение кивнул старшина, словно различив в этом звуке что-то знакомое. — Это наши. Далеко ещё, но точно наши!

Сердце у меня внезапно ёкнуло от давно не испытываемого чувства — облегчения. Неужели дошли? Мы прибавили шагу. Лес вскоре расступился, и перед нами открылась широкая грунтовая дорога, а за ней — поле, усеянное воронками от недавних бомбёжек.

С высокого пригорка, на котором мы выскочили из леса на краю этого большого поля, виднелись окопы, блиндажи, замаскированная сетками техника, несколько танков – в общем, было видно, что здесь приготовлен настоящий оборонительный рубеж. И мы вышли именно туда, куда и стремились.

— Стой! — неожиданно рявкнул часовой, вынырнув из кустов, и которого мы банально прохлопали, забыв обо всём на свете при виде своих. — Оружие на землю! Руки поднять!

Старшина снял с плеча трехлинейку и бережно положил её на землю. Затем поднял руки над головой. Все остальные, не сговариваясь, последовали его примеру.

— Свои мы, советские! Из окружения выходим, товарищи! — крикнул Матвеич. — Старшина Дорохов, 624-й стрелковый с группой бойцов!

Красноармеец, выглянувший из кустов, и продолжающий держать нас на мушке, недоверчиво прищурился.

— Хрен его знает, какие вы «свои»… — произнёс он, - особенно вон тот – с немецким автоматом. — Указал он на меня стволом «мосинки»... - Товарищ младший политрук, тут еще одни якобы «из окружения» нарисовались.

Из кустов на дорогу выбрался особист — молодой, худощавый, с перебинтованной головой. Он внимательно оглядел нашу группу оборванцев, грязных, измождённых, от которых за километр несло болотной тиной. И, судя по кислому выражению его лица, особо не впечатлился.

Я в этот момент кое-что вспомнил из своего времени, а именно: каким образом работала армейская система проверки вышедших из окружения. Ведь на сегодняшний день никакой особой системы и не было - она только-только начинала формироваться.

До конца 1941 года проверка велась силами Особых отделов дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Только в декабре этого же года выйдет соответствующее Постановление ГКО, которое централизует эту систему. Вышедших будут направлять на армейские сборно-пересыльные пункты, где и будет идти проверка.

Сейчас же нас тоже ждала проверка, только прямо здесь, в прифронтовой полосе.

Младший политрук жестом приказал нам отступить назад на несколько шагов от сложенного на землю оружия.

— Откуда же вы такие вылезли? — Покачал головой один из солдат, собравший винтовки и мой автомат.

— У чёрта из задницы! – неожиданно громыхнул Савелий во всю мощь своих исполинских лёгких, что солдатик аж подпрыгнул, рассыпав собранные винтовки.

— Оно и видно, что из задницы, - не остался он в долгу, - и запашок соответствующий!

— Филинов! – одёрнул его младший политрук. – Разговорчики с задержанными!

— Да, товарищ командир, оплошал, – ответил боец, закидывая винтовки за спину.

— Документы — сдать! – подойдя к нам поближе, протянул руку особист.

Я достал из кармана слегка покорёженный и попорченный кровью и водой комсомольский билет Коли Сиротинина и протянул его младшему политруку:

— Сиротинин Николай Владимирович, — представился я. — Старший сержант, наводчик орудия 55-го стрелкового полка…

— Позже всё расскажешь в подробностях, - прервал меня особист, внимательно рассматривая билет и сверяя фотографию с моей физиономией. – И почему без формы - расскажешь, и откуда взял немецкий автомат - тоже расскажешь… Следующий! Старшина Дорохов, если не ошибаюсь…

— Не ошибаетесь, товарищ младший политрук. – И старшина протянул особисту точно такой же замызганный документ, как и у меня – только это был не комсомольский, а партийный билет.

— Член партии? – даже с каким-то удивлением произнёс особист, принимая от Дорохова кирпично-красную книжицу.

— Член ВКП (б) с тридцать пятого, - сурово ответил Матвеич, а глаза особиста даже как-то потеплели.

Для меня это факт тоже был понятен, ведь для красноармейца и младшего командира это был самый весомый документ в 1941 году. Если старшина сохранил партбилет, находясь в окружении — для особиста это сильнейший аргумент в пользу его верности присяге. Предатели и дезертиры уничтожали партбилеты в первую очередь. Ведь стоило попасть с таким документом к врагу, и всё – финита ля комедия – коммунистов и комиссаров немцы уничтожали первыми.

— Ты сказал, старшина, что из 624-го полка, а Сиротинин - из 55-го. Как так?

— Вместе выходили, товарищ младший политрук, - ответил Матвеич. – Из моих бойцов – младший сержант Ковбасюк, - он указал на Савелия, - красноармейцы Прудников и Петренко.

Особист кивнул и указал на Вебера:

— А это кто?

— Красноармеец Еремеев, — спокойно ответил старшина. — Из сапёров он. Прибился к нам по дороге.

Младший политрук прищурился, внимательно посмотрел на «сапера»:

— Красноармеец Еремеев, — представился гауптманн. — 162-ой отдельный сапёрный батальон.

Командир заградотряда молча кивнул, протянул руку:

— Документы!

— У меня только вот, товарищ младший политрук… - Еремеев полез в нагрудный карман и достал из него почти пришедшую в негодность бумажку после форсирования реки и купания в болоте. – Больше никаких документов нет!

И тут в моей голове проявилась очередная порция знаний - на этот раз не из памяти Коли, а из моего собственного прошлого. Из тех сотен книг и документов по истории Великой Отечественной, которые я перечитал в своём времени, готовясь к... да чёрт его знает, к чему готовясь. Возможно, просто интересовался.

Немецкая разведка готовилась к войне с СССР весьма и весьма основательно. Что-что, а боши это умеют. Фрицы изучали наши уставы, законы и делопроизводство. По закону «О всеобщей воинской обязанности» каждый боец РККА обязан был иметь документ. Немцы прекрасно знали, что в Красной Армии существовали военные билеты, приписные свидетельства и красноармейские книжки, введённые ещё в далёком 1918 году.

Однако Абвер пропустил один критически важный момент - секретный внутренний приказ Наркома обороны СССР, выпущенный летом 1940 года. Приказом запрещалось выдавать красноармейские книжки бойцам, чтобы данные не достались врагу в случае плена. И немцы об этом запрете так и не узнали.

В результате в начале войны Абвер массово снабжал засылаемых диверсантов идеально сработанными поддельными красноармейскими книжками. Для немцев это было логично - раз у каждого красноармейца должна быть книжка, значит, и у их агента она тоже должна быть.

Но они не знали, что в реальности настоящие красноармейцы в прифронтовой полосе летом сорок первого эти книжки при себе не имели - их хранили в полковых канцеляриях. И вот сейчас Вебер стоял перед особистом, и в его руках была какая-то мятая и вымокшая бумажка.

А красноармейской книжки не было! И этот факт удивил уже меня самого – я-то рассчитывал, что Вебер как раз на этом и проколется. Получалось, что гауптманн был гораздо более подготовленным агентом, чем я о нём думал. И не допустил такого прокола.

— Что это за филькина грамота? – поморщился особист, брезгливо разглядывая бумагу.

— Удостоверение, товарищ командир! – четко отрапортовал Вебер.

— Сам вижу, что таким удостоверением сейчас даже подтереться нельзя… - буркнул младший политрук, аккуратно пряча бумажку в планшет. – Разберёмся. Медальон снимай! И все остальные тоже снимайте!

Собрав «ладанки», особист повернулся к своим бойцам:

— Увести задержанных для дальнейших разбирательств.

Под конвоем нас сопроводили к какой-то землянке, расположенной чуть в стороне от основного расположения части. Завели внутрь, закрыли за собой дверь и оставили подле неё часового. Землянка оказалась тесной, сырой и сделанной на скорую руку.

Убогий интерьер был мне до боли знаком, как, впрочем, и любому бойцу, кому довелось провести немало времени на передке. Хоть и пробежали десятилетия между этой войной и той, о которой я никак не мог вспомнить, но военные землянки так и не изменились.

Пахло здесь влажной землей, дешевым табаком-махоркой и легко узнаваемым кисловатым запахом человеческого пота и немного кровью. Теперь вот, с нашим здесь заключением, будет еще благоухать и Душатинской трясиной. Но, к счастью, мы к этим ароматам успели принюхаться.

Бойцы тут же без сил попадали на сколоченные вдоль стен широкие нары, только старшина уселся с самого края, привалившись спиной к стене и положив пустые руки на колени. Никто не роптал – все слишком вымотались, да и понимали, что так и должно быть с распростёртыми объятиями их никто встречать не будет.

Прошло минут сорок, когда дверь, сколоченная из толстых необструганных досок, со скрипом распахнулась. На пороге появился тот самый молодой особист с перебинтованной головой.

— Дорохов! На выход! – распорядился он.

Матвеич спокойно поднялся, поправил ремень, пилотку и, слегка прихрамывая, шагнул за порог. Дверь за ним зарылась с тем же мерзким звуком. Нервное напряжение в землянке нарастало - все прекрасно понимали: вот сейчас и начнется та самая «фильтрация». Память на этот счет мне была доступна, и я прекрасно помнил, как в моем времени в документалках и прессе рассказывали об этих процессах.

Проверкой занимались Особые отделы дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Обстановка была накалена до предела. Фронт рушился, немцы непрестанно давили, продвигаясь вперед, создавая котлы. Особисты работали на износ, выискивая шпионов, дезертиров и «трусов».

В такой нервной обстановке у них не было времени на долгие разбирательства - каждого бойца, вышедшего из окружения, по умолчанию, считали подозрительным, пока было не доказано обратное. Конечно, случались фатальные и трагические оплошности, ломавшие людям судьбы. Но я наделся, что в нашем случае всё будет иначе.

— Ну, Матвеича-то точно отпустят, — тихо сказал Савелий, вытирая потное лицо рукавом. — Не может такого быть, чтобы не отпустили…

Никто ему на это не ответил, и здоровяк принялся мерить шагами тесное пространство землянки. а мы продолжали ждать. Время взаперти тянулось предательски медленно. Кто-то из бойцов задремал, кто-то ворочался на жестких нарах с боку на бок. Я же не спал, пытаясь выстроить в голове четкую схему разговора с особистом.

Кое-что из Колиной жизни всплывало, но не всё и кусками. Моя легенда была крепкой, но не безупречной. Одежда, немецкий автомат, пистолет, гранаты — всё это вызывало вопросы. Ведь болтался же я где-то всё это время в одиночку? Болтался! Так где гарантия, что меня самого не завербовали?

И главное — Вебер. Как так умудриться его сдать, чтобы самому не вызвать обоснованных подозрений? Особисты в сорок первом основательно перестраховывались. Но у меня были факты – железные и неопровержимые. Так что прорвусь!

Еще через час дверь снова открылась.

— Ковбасюк на выход! – распорядился младший политрук.

— Ну, братцы, если что – не поминайте лихом, - произнёс Савелий, пожав всем руки.

Он вышел, а мы остались ждать дальше.

— Хоть бы пожрать дали… - пробурчал Петренко. – Или своё оставили… - вспомнил он о еде, которой нас снабдили старушки из Самолюбово. Хотя, если по-честному, большая часть этой еды после купания в болоте, пришла в полную негодность.

Прошло еще около получаса и на «беседу» дёрнули Прудникова, а еще через полчаса и Петренко. В землянке мы остались вдвоём с Вебером. Гауптманн выполз из своего тёмного угла и передвинулся поближе ко мне. От него ощутимо тянуло болотной тиной, как, впрочем, и от меня самого.

— Слышь, братишка, — тихо произнес он, — нам с тобой, похоже, тяжелее всего придётся. Так-то Матвеич за своих бойцов поручится, а вот с нами он всего-то несколько дней пробыл. Как пить дать, эти особисты могут нас за дезертиров принять. Сам же знаешь, как у них с этим – кого-то обязательно надо предателем назначить…

— А ты не предатель? — глядя ему в прямо глаза, так же тихо спросил я.

Вебер замер, буквально на какую-то долю секунды, впиваясь в меня взглядом. Но если я бы точно не знал, что он тот, кто он есть, я бы, возможно, этого и не разглядел.

— С дуба рухнул, пушкарь? – вполне натурально изобразил он возмущение. - Какой я тебе предатель? За это можно и в морду получить!

Ответить я не успел — дверь открылась снова.

— Сиротинин! На выход! – распорядился всё тот же особист.

Я поднялся и вышел из землянки. Лейтенант молча повел меня дальше, вглубь расположения полка – в один из устроенных блиндажей. Когда мы вошли, за столом, сколоченным из ящиков из-под снарядов, сидел мужчина лет сорока. Лицо у него было серым от недосыпа, глаза — тяжелыми, навыкате. На столе - полевая сумка, пепельница, набитая окурками, и раскрытая записная книжка.

Батальонный комиссар, определил я по «чистым» - без эмблемы рода войск - малиновым петлицам с чёрным кантом и двумя рубиновыми «шпалами», как называли покрытые эмалью прямоугольники, соответствующие по званию майору РККА.

Главным же отличием политрука от командного состава были нарукавные знаки — на обоих рукавах гимнастёрки, чуть выше обшлага, красовались красные пятиконечные звёзды с вышитыми золотой нитью серпом и молотом внутри. Рядом на столе лежала фуражка защитного цвета с малиновым околышем и красной эмалевой звездой.

— Садись, — коротко бросил комиссар, не поднимая глаз от записной книжки.

Я сел на ящик, стоявший напротив стола. Младший политрук остался стоять за моей спиной у входа.

— Сиротинин Николай Владимирович? — начал с простого вопроса особист, наконец подняв на меня взгляд и положив перед собой мой весьма потрёпанный комсомольский билет.

— Да, товарищ батальонный комиссар! – четко ответил я. - Старший сержант Сиротинин, наводчик орудия... – И я вывалил комиссару все свои установочные данные. Благо, память Коли это позволяла.

— А скажи-ка мне… - он нарочно сделал затяжную паузу, - гражданин… возможно Сиротинин… А почему я тебе верить должен?

— Так у вас же вон - мой комсомольский билет, товарищ батальонный комиссар… - пришлось как следует постараться, чтобы как можно натуральнее изобразить удивление. – Почему же я тогда… «возможно Сиротинин»?

— Да таких билетов у вас в Абвере по сто штук на дню штампуют, - пожал плечами особист.

— В каком еще Абвере? – «опешил» я, постаравшись как можно сильнее выпучить глаза.

— Amt Ausland/Abwehr im Oberkommando der Wehrmacht, - произнёс по-немецки комиссар. - Ist das klarer? (Управление иностранной службы и контрразведки Верховного командования вермахта. Так понятнее?)

— Не понимаю, о чем вы, товарищ…

— Ты мне тут придуриваться брось! – неожиданно заорал комиссар, саданув кулаком по столу. – Отвечать: кем был завербован! С какой целью пытался внедриться в ряды Красной армии! Или я тебя, сволочь фашистская, прямо тут шлёпну! Прямо вот сюда! – Он резко поднялся и ткнул мне указательным пальцем прямо в лоб. - Ну, говори, сука!

— Ну, это уже точно перебор, товарищ батальонный комиссар! – неожиданно вмешался в наше «живое общение» смутно знакомый мне голос, идущий от двери.

Вернее, знакомый не мне, а Николаю – проснулась еще одна частичка памяти моего реципиента. Я резко обернулся — в дверном проёме стоял мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, худощавый, но жилистый. Лицо — с резкими, волевыми чертами, типичными для выходца с Дальнего Востока: высокие скулы, прямой нос, тёмные, почти чёрные волосы.

Глаза — узкие, тёмные, с лёгким прищуром, весело поблескивали, глядя на меня. На голове повязка, из-под которой в районе лба проступало кровавое пятно, и рука на перевязи. Подбородок — волевой, на губах застыла радостная улыбка до самых ушей.

На нём была помятая, запыленная гимнастёрка капитана РККА, с петлицами черного цвета и перекрещенными пушками, воротник расстёгнут — видно, что человек не на параде, а на передовой – тут уж не до китайских церемоний.

Я узнал его сразу — это же «мой» батяня комбат — капитан Ким Николай Андреевич.

Это тот самый капитан Ким, с которым мы вдвоём (вернее с Николаем, но я старался полностью слиться с памятью своего реципиента, и по-настоящему почувствовать себя именно Колей Сиротининым) приняли на себя первый удар их танковой колонны у моста через Добрость.

Именно вдвоем из нашей замаскированной во ржи сорокапятки мы подбили первые машины врага, создавшие ту самую злосчастную для них пробку на переправе. И именно с ним мы пережидали первый минометный удар фрицев по нашей позиции.

Мне (Коле) повезло, а вот капитану осколками мины рассекло лоб и основательно распотрошило плечо. Кровь тогда залила ему пол-лица, но он даже не охнул, а лишь сплюнул на землю красную слюну и, цепляясь за станину орудия, поднялся на ноги.

— Сиротинин! — хрипло бросил он тогда, пытаясь вытереть кровь рукавом гимнастёрки. — Задача мы выполнили — мост заблокирован! Отходим к своим! Это приказ, старший сержант!

Но Коля тогда не ушёл, потому что в ящиках рядом с пушкой оставалось ещё несколько десятков снарядов. А немцы, судя по рёву моторов, только подтягивали резервы. И если сейчас отступить — весь их сегодняшний труд может пойти насмарку. Колонна просто разгребёт пробку и попрёт дальше, сметая всё на своём пути.

Наскоро перевязав комбата, Коля посмотрел Киму в глаза и твердо заявил:

— Товарищ капитан, рана серьёзная – вы идите! А то, того и гляди, кровью истечёте. А я еще пару снарядиков воткну фрицам в одно место и вас догоню… Жалко, что такое добро пропадёт! Разрешите, товарищ капитан?

Ким долго смотрел на своего старшего сержанта, временами переводя взгляд на ящик со снарядами. Потом он кивнул, хлопнув Колю по плечу здоровой рукой:

— Хорошо, Коля… только не затягивай тут! Пару снарядов – и всё – за мной! Себя береги - нам еще эту погань обратно в Берлин гнать!

Капитан, пошатываясь, ушел, а Коля остался. Вот только он не ушёл, выпустив по фашистам пару снарядов. Не ушёл и после - выпустив еще десяток - он бил по врагу два с половиной часа, пока не свалился, изрешечённый осколками у покорёженной станины своего орудия. докурив

— Совсем осатанел что ли, Федор Игнатьевич? - Капитан Ким решительно шагнул в землянку, подвинув плечом младшего политрука, всё так же стоявшего у входа. – Понимаю, работа нервная, так и у всех сейчас не сахар. Ты ж мне обещал просто с ним поговорить…

— Перегнул немного, Николай Андреевич… - признал особист, потирая затекшую шею. – По накатанной понесло – совсем отдохнуть некогда…

— Колька, черт живучий! – Кинулся ко мне комбат с распростёртыми объятиями, вернее с одной рукой – вторая у него почти не двигалась. Он стиснул меня здоровой рукой и выдохнул:

— А мы ведь с ребятами тебя уже похоронили… А он, вот он… Герой! Таких просто так не убьёшь…- Голос капитана прервался, мне даже показалось, что он шмыгнул носом.

— Товарищ капитан, а вы как здесь? – чтобы не стоять столбом и как-то поддержать разговор, спросил я.

Комбат меня отпустил и уселся на ящик рядом с комиссаром.

— Так остатки нашего 55-го полка сейчас к 6-ой стрелковой дивизии прикрепили, а она вон там, - он махнул рукой в одном, только ему известном направлении, - за березовой рощей стоит. Если бы чуть левее выходили, то как раз на наших бы ребят наткнулись… Повезло, что товарищ батальонный комиссар знал про наш 55-ый, и сразу гонца к нам заслал, чтобы твою личность подтвердили. Я, как услышал про тебя, так сразу и кинулся… Не верил, но надеялся… А ты вправду живой! Колька, живой, паразит! – И комбат опять полез ко мне обниматься.

— Разрешите доложить, товарищ капитан, про дальнейшее ведение боя…

— Да чего там докладывать, - отмахнулся Ким, - про твои художества мне всё известно – разведка уже всё доложила. Конечно, за нарушение приказа тебя бы под губу суток на трое… - Он погрозил мне кулаком. – Но за подбитых одиннадцать танков, семь уничтоженных бронемашин и несколько десятков живой силы …

— Сколько?! – Комиссар даже с места привстал, а его серое и усталое от недосыпа лицо вытянулось от удивления. — Брешешь!

— Там не все мои, товарищ капитан, - произнес я, - несколько штук мы вместе подбили.

— Да ты не прибедняйся, Коля – о твоих подвигах в полку уже настоящие легенды ходят! Так что вместо ареста буду на тебя представление к высокой награде писать…

— Вот только в то, что ты живым выбрался из этой мясорубки, до сих пор поверить не могу… – честно признал капитан. – Мне-то, считай, повезло - наткнулся на полуторку, у которой баллон пробило… Вместе с ними и выскочил. А своим ходом – вообще гиблое дело.

— Да кабы самому понять, - пожал я плечами. – Контузило меня сильно, товарищ капитан, — ответил я ровным голосом, стараясь смотреть прямо комбату в глаза. — А очнулся в бане, у старика из Сокольничей. Форма в клочья, а на мне ни царапины… - Я начал потихоньку выдавать комиссару легенду.

— Гражданским тоже у этого деда разжился, - уточнил особист, что-то записывая в блокнот, но скорее по привычке. – Как звали старика?

— Трофимыч, - ответил я. – Больше ничего о нём не знаю. А одеждой меня одна из жительниц снабдила – Вержбицкая Ольга Борисовна – мы с ней еще до танковой атаки познакомились, когда в Сокольничах квартировали.

— А немецким автоматом, «Вальтером», гранатами, и планшетом с картой тебя тоже старик из Сокольничей снабдил, или эта… - он заглянул в блокнот - записывает всё-таки, - Вержбицкая?

— А это я уже после у фрица отработал… - Я прикусил язык – так в этом времени никто не выражался. Но было поздно.

— Отработал, значит? – Особист усмехнулся и качнул головой, а затем потянулся за папиросой. – Слово-то какое придумал. Побольше бы нам таких отработчиков! – выпустив струю сизого дыма в потолок блиндажа, произнёс он. – Курите, товарищи! – предложил он, подвинув ко мне пачку «Дюбека».

Капитан без всяких расшаркиваний достал папиросу и тоже закурил. Я помедлил буквально мгновение, не зная, курил мой реципиент в жизни или нет. Но, к моему облегчению, память Коли открылась на этот раз вовремя – курил, как и большинство бойцов на фронте.

И отказавшись от офицерского «Дюбека», я вызвал бы ненужные вопросы у комбата, который об этом прекрасно знал. Ведь младшему начсоставу – сержантам и старшинам, как и обычным красноармейцам, полагалось всего двадцать граммов дешевой махорки в день.

И отказываться от более качественного табачка, положенного среднему и старшему начсоставу, обычный красноармеец, да хоть бы и старшина, не стал бы. К тому же, как подсказала мне память реципиента, на языке неформального фронтового общения подобный жест командира к младшему по званию означал высшую степень доверия и признание заслуг.

Так что я тоже вытащил папиросу из пачки и закурил. В той своей прошлой жизни я давно уже не курил, но помнил, как это делается. Ну, а в этой тоже никаких сложностей не испытал – организм Коли был привычным. Время такое было, курила большая часть мужского населения страны, а на фронте, так и подавно.

— В общем, Фёдор Игнатьевич, - докурив предложенную папиросу, произнёс капитан, - я вижу, ты уже понял, что старший сержант Сиротинин – свой до мозга костей! И за Родину готов один против танковой колонны выйти и жизни своей не пожалеть! Так что давай, отпускай уже этого героя – у меня просто катастрофическая нехватка опытных бойцов…

— А у кого их сейчас хватает? – хмыкнул особист. – Ну, и ты нас пойми, Николай Андреевич, сейчас столько всякой швали из окружения выходит с целью затесаться в наши ряды…

И я понял - лучшего шанса сообщить о Вебере уже не будет.

— Товарищ батальонный комиссар, - произнёс я, вставая, - разрешите доложить о наличии на территории вверенной вам части агента немецкой военной разведки…

В блиндаже повисла такая тишина, что было слышно, как жужжит под потолком залетевшая пчела и где-то далеко, на передовой, ухает тяжёлая артиллерия. Комиссар медленно отложил в пепельницу дымящую папиросу. Его тяжёлый, навыкате взгляд едва не просверлил меня насквозь.

Но в этом взгляде, к моему облегчению, совершенно не было удивления — только ледяная и профессиональная настороженность чекиста, который за свою жизнь видел столько предателей и шпионов, что перестал верить даже собственной тени.

— Ты понимаешь, старший сержант, — тихо и почти ласково произнёс особист, — что сейчас произнёс? Агент вражеской разведки прямо у нас в расположении?

— Понимаю, товарищ батальонный комиссар, — твёрдо ответил я. — Стал бы я попусту воздух сотрясать, если бы не был уверен.

Капитан Ким настороженно подался вперёд:

— Коля, ты сейчас серьёзно?

— Более чем, товарищ капитан.

Особист поднял из пепельницы отложенную папиросу, но она уже прогорела. Тогда он вновь потянулся к пачке и раскурил очередную.

— Прикинем логически, кто бы это мог быть? – выпустив в потолок струю дыма, произнёс батальонный комиссар. – За людей старшины Дорохова я уверен – наши. Остаётся только Еремеев - он же вместе с тобой и группой Дорохова из котла выходил… Других кандидатов у меня нет.

— Не Еремеев он, товарищ батальонный комиссар, — качнул я головой. — И не сапёр даже - это гауптманн Абвера по фамилии Вебер…

Особист глубоко затянулся и посмотрел на меня с прищуром:

— Даже так? А вот отсюда подробнее – с чего ты так решил?

Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. С чего бы начать? Да чего там - с самого начала и начну.

— Вы его сапоги видели? — Я сделал паузу, глядя прямо в глаза комиссару.

Особист поднял одну бровь:

— Сапоги? А при чём тут сапоги?

И, зацепившись за эти самые псевдо-советские сапоги абверовского засланца, я постепенно раскрутил всю цепочку своих приключений. По мере моего рассказа лицо батальонного комиссара «светлело», озаряясь радостной улыбкой, словно у ребенка, которому наконец, купили долгожданную игрушку.

А азарт в выпуклых глазах особиста превысил все мыслимые и немыслимые пределы – еще бы, только что я ему на блюдечке с золотой каёмочкой подал целого гауптманна немецкой разведки. Только вот как его умело выпотрошить, выбить необходимую информацию, я не знал.

Ну, и ладно, думаю, что особисты тоже не даром свой хлеб жуют – расколят этого засланца. Он не первый и не последний в их практике. Когда я закончил свой рассказ, Фёдор Игнатьевич медленно затушил в пепельнице папиросу, счет которым я уже давно потерял. Затем он побарабанил пальцами по столу и несколько секунд молча смотрел в потолок блиндажа, словно там были написаны ответы на все его вопросы.

— Значит гауптманн... — наконец тихо произнёс он, скорее для себя, чем для нас. — Целый гауптманн Абвера заслан к нам под видом рядового сапёра? Как-то не клеится всё это…

Капитан Ким настороженно подался вперёд:

— Фёдор Игнатьевич, ты что, не веришь Николаю? Да я за него, как за себя поручусь! Если он говорит – значит, так и было!

— В том-то и дело, что верю я ему… — после небольшой паузы произнёс комиссар. — Но вся беда в том, товарищи, что просто прищучить этого гада — это даже не полдела. Долго ли умеючи к стенке поставить? А? То-то же! А вот самое главное и самое сложное — понять, зачем он нам сюда так стремился?

Особист поднялся из-за стола и подошёл к карте, висевшей на стене блиндажа.

— Простой сапёр-красноармеец, говорите? — Комиссар резко повернулся ко мне. — А вы задумывались, товарищ старший сержант, зачем Абверу понадобилось целого гауптманна — кадрового офицера-разведчика, которые у них и без того на вес золота — обрядить в гимнастёрку рядового сапёра — и в грязь, в болото, под пули на переправе...

Я молчал, понимая его правоту и ожидая продолжения, а комиссар прошёлся по блиндажу, заложив руки за спину.

— Даже обычного завербованного и подготовленного предателя — и того стараются сберечь по возможности. Не суют его в самое пекло – прекрасно представляя, сколько времени занимает эта самая подготовка опытного агента. А тут — целый гауптманн! Капитан, по-нашему.

— Значит, перед ним поставлена такая задача, которую только он и сможет выполнить, - продолжил я его мысль, потому, что думал подобным же образом.

— И задача эта — может быть стратегическая! – выдохнул особист. - От чего весь фронт пошатнуться может…

Он остановился, посмотрел на капитана Кима:

— Но почему простой сапёр? Не понимаю…

— Так спрос с обычного красноармейца, выходящего из окружения, куда как меньше, чем с командира, - произнёс я.

— Считаешь, что так легче просочиться?

— Да.

— А почему сапёр?

— Ну, так мы сейчас вовсю мосты подрываем, дороги минируем, переправы за собой уничтожаем. Чтобы фрицы не могли быстро продвигаться.

— Вот именно! — кивнул комиссар. — Мосты, переправы, дамбы, склады боеприпасов... — Он снова задумался. — А если нет? Если их здесь уже целая группа? Тогда этот гауптманн мог бы стать её фактическим командиром...

Он снова подошёл к столу, сел на ящик — теперь в его взгляде читалась настоящая тревога.

— Ну, и вопросы ты нам задаёшь, Фёдор Игнатьевич? – усмехнулся комбат. – Не позавидуешь твоей службе… Слушай, мы, наверное, пойдем – не будем тебе мешать.

Комиссар вновь раскрыл записную книжку и начал что-то быстро писать.

— Да-да, идите – старший сержант Сиротинин свободен… Только это… - Он поднял голову и посмотрел на нас обоих. — Товарищ старший сержант, постарайся в ближайшее время никуда из части не отлучаться – возможно, у нас появятся еще вопросы.

— Есть никуда не отлучаться из части, товарищ батальонный комиссар! – отчеканил я, поднявшись на ноги.

— Не переживай, Фёдор Игнатьевич – я прослежу, - улыбнувшись произнёс капитан Ким и, надев фуражку, козырнул особисту.

Я хотел последовать его примеру, но вовремя понял, что в гражданском, да еще и без головного убора.

— Вот, держи свой комсомольский билет, товарищ старший сержант, - протянул мне серую книжечку батальонный комиссар, на том мы и расстались, можно сказать, полюбовно.

— Ну, что ж, товарищ старший сержант, — произнёс Ким, оказавшись уже на улице, — похоже, особисты теперь будут меня ещё долго дёргать. Готовься…

— Да ладно, товарищ комбат, — махнул я рукой, — Фёдор Игнатьевич, вроде, мужик справедливый. Видно, что за общее дело болеет. А что он меня так резко в оборот взял, так по-другому иного диверсанта и не пронять. Из иного говнюка, чтобы сведения выбить, так извернуться надо… Честно говоря, не завидую я ему. Вот ни разу не завидую!

— Вот тут я с тобой совершенно согласен. Для нас всё, как на ладони – вот они мы, а вот он враг. А у него матёрые волчары в овечью шкуру рядятся, да под наших ребят маскируются, твари! Возьми их, раскуси… - И он тяжело вздохнул. – Ладно, пойдем, наши тебя поди заждались уже.

Мы двинулись по дороге, ведущей от блиндажа особистов к месту расположения остатков 55-го стрелкового полка бывшей 17-й стрелковой дивизии, который теперь входил в состав 6-й стрелковой дивизии. Солнце уже почти село, уступив место длинным летним сумеркам.

Дышалось на удивление легко, несмотря на ветер, несущий откуда-то запах гари. Где-то вдалеке, за горизонтом, ухала артиллерия — глухо и размеренно, наши невидимые коллеги подкидывали фрицам смертельные подарочки. А то, что работают именно наши пушки, слух, оставленный мне «в наследство» реципиентом, безошибочно идентифицировал.

— А полк-то наш сейчас как? — спросил я. – Тяжело пришлось под Кричевом?

— Да какой там полк, — Ким обречённо махнул здоровой рукой. — Слёзы одни... — Он запнулся, и я понял, что ему тяжело об этом говорить. Но ты, Коля, теперь тоже с нами. Живой, чёрт возьми, живой!

Он хлопнул меня по плечу. Я молча кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Хоть я и не знал лично этих людей, чувства Николая вновь накрыли меня с головой – многие из тех бойцов, с которыми он нёс свою службу, с которыми вместе ел из одного котелка, вместе печалился и радовался… их уже нет.

Наконец мы добрались до березовой рощи. Сквозь белёсые стволы деревьев виднелись окопы, блиндажи и, конечно же, замаскированные сетками пушки. На опушке, под раскидистой берёзой, сидели прямо на вытоптанной траве несколько бойцов. Одни чистили оружие, другие курили, глядя на потрескивающий рядом костерок, а кто-то и вовсе спал, свернувшись калачиком у корней дерева.

Ким уверенно повёл меня сквозь берёзовую рощу, и через пару минут мы вышли к расположению нашего батальона, к которому в усиление и была когда-то придана моя артбатарея. Один из бойцов — чернявый и худощавый, с выдающимся «орлиным» носом настоящего горца — поднял голову и прищурился, разглядывая нас. Затем его глаза расширились, и он медленно поднялся на ноги.

— Товарищ капитан... — произнёс он, и голос его дрогнул. — Вы... вы кого привели?

Ким усмехнулся, отступая в сторону и жестом показывая на меня.

— А ты не узнаёшь, Григорян? Неужели он так изменился за несколько дней?

Боец, которого комбат назвал Григоряном, замер. Он смотрел на меня так, словно увидел настоящее привидение. Его губы шевелились, но слов не было слышно. Затем он медленно и неуверенно шагнул вперёд, не моргая вглядываясь в моё лицо.

— Товарищ старший сержант? Коля? — наконец прошептал он. — Коля Сиротинин?

— Я, Арам…

— Братцы! — неожиданно во всю глотку заорал Григорян, отрываясь от меня и разворачиваясь к остальным бойцам. — Товарищ старший сержант живой! Коля Сиротинин живой!

И тут началось такое, что я даже испугался. Бойцы, сидевшие у костра, вскочили на ноги. Кто-то заорал, кто-то засмеялся, кто-то оглушительно свистел, некоторые просто стояли, хлопая глазами.

— Колька?! — заорал крепкий мужик с лычками старшины, подбегая ко мне. — Колян, ты ли это?

— Я, Ваня, я! — Не успел я опомниться, как этот мужик схватил меня в охапку и сжал в объятиях.

— Живой, чёртов Сирота! Живой! — орал он, а мои кости хрустели. — Братцы, Колька живой! Качай его, братцы!

Меня подхватили другие руки, и я неожиданно оказался в воздухе, окружённый кричащими, смеющимися, плачущими от радости бойцами. Кто-то тискал меня, кто-то хлопал по спине так, что дух захватывало, кто-то просто стоял рядом и тупо улыбался во весь рот. Признаюсь честно, такого приёма я совершенно не ожидал.

Похоже, Коля, выживший там, где выжить было невозможно, поднял моральных дух бойцов на недосягаемую ранее высоту. Он, как будто, доказал своим однополчанам, что даже в таких, казалось бы, совершенно безвыходных ситуациях, можно бить врага, и бить успешно. Он одним своим присутствием воодушевлял своих однополчан на новые подвиги и свершения.

Рядом с толпой красноармейцев, подкидывающей меня в воздух, неподвижно стоял один человек. Я сразу его узнал.

— Серёга... — выдохнул я, чувствуя, как сердце сжимается от боли и радости одновременно.

Чувства моего нового тела сработали совершенно без моего участия, ведь лично я был не знаком с лучшим другом Николая. Да, это был он - Серёга Петренко, тот самый, с которым Коля ходил за продуктами к сёстрам Вержбицким. И он тоже выжил в круговороте боёв и отступлений первых дней войны. Он стоял передо мной — худой, нескладный, с перебинтованной головой, но живой. Я видел, как в его глазах борются между собой недоверие, шок и радость.

— Коля... — прочитал я по его шевельнувшимся губам. — Живой… Живой! — заорал Серёга, пробиваясь ко мне сквозь толпу. — Я ж тебя похоронил уже!

— Серёга, брат! — Меня, наконец-то, поставили на землю, и я бросился к другу.

Мы с ним столкнулись, а затем обнялись. Серёга что-то орал мне в ухо, но обступившая нас со всех сторон гомонящая толпа не давала ничего разобрать. Меня теребили, что-то спрашивали, я отвечал, как мог. Сначала я опасался, что меня раскусят, ведь я — не совсем Коля Сиротинин, только похож на него. Но никто этой подмены не заметил. Однополчанам было достаточно того, что я жив.

— Братцы! — заорал вдруг Ваня. — Спирт! Где спирт? Такое счастливое возвращение обязательно надо отметить!

— Я мигом сбегаю! — вызвался один из бойцов, встретивший меня первым – Арам Григорян. Он быстро унёсся куда-то в сторону блиндажей и палаток.

— Молодец, Серёга, — подойдя к другу, я хлопнул его по плечу, и мы обнялись. — Молодец, дружище, что тоже уцелел!

В этот момент из-за деревьев выскочил боец-гонец, который смотался за спиртом. В руках он держал несколько фляжек:

— Есть! — заорал он, подбегая к нам. — Спирт!

— Молодец, Григорян! — рассмеялся Ваня, выхватывая фляжку у него из рук. — Кружки товь!

— Эй, эй, эй! Ребятки! — раздался строгий голос капитана Кима. — А ну-ка стойте! Кто это вам разрешил выпивать?

Бойцы развернулись к комбату, про которого в суете все забыли.

— Това-а-арищ капитан… — протянул Ваня, — ну мы ж... мы ж по три капли всего – не в ущерб службе. Колька же живой... Эту радость надо отметить, как полагается…

— Я тоже рад, товарищ старшина, — улыбнулся Ким, посмотрев на меня, на счастливые лица бойцов, а затем махнув рукой. — Ладно, чёрт с вами! По чуть-чуть не грех!

— Ура! — заорал старшина. — Ура товарищу комбату! И притащите кружку командиру, черти полосатые!

Как по мановению волшебной палочки появились кружки, и Ваня ловко разлил по ним спирт.

— Ну, товарищ старший сержант, — произнёс Николай Андреевич, стукая краем своей кружки о мою. — За то, что живой! И за нашу победу!

— За победу!- Я залпом выпил спирт, он обжёг горло, но я даже не поморщился. В груди разлилось тёплое, приятное чувство.

После этого я немного помылся в наспех устроенной в землянке бане, простирнул вещички – «лишней» формы для меня в части не оказалось – обоз с обмундированием не добрался до нынешнего места дислокации. Так что пришлось пока ходить в штатском. Я натянул на себя мокрую, но выстиранную одежду – благо, лето на дворе, и вернулся к костру.

Посиделки у костра затянулись до самой темноты. Спирт, как водится, быстро закончился — нам хватило-то всего по чуть-чуть, по четверть кружки, но и этого оказалось достаточно, чтобы разговоры стали ещё оживлённее. Кто-то притащил из землянки котелок с остатками вчерашней каши, кто-то — кусок хлеба и пару луковиц. Словом, накрыли поляну, как говорится, кто во что горазд.

А разговоры, надо сказать, были о серьёзном. Бойцы, обступив меня со всех сторон, наперебой рассказывали, как они отступали от Кричева, как дрались в эти страшные июльские дни. Вспоминали, как тяжело пришлось в первые дни войны.

— А помнишь, Коль, как мы в обход Могилёвского котла прорывались? — Ваня-старшина, тот самый, что первым меня обнял, подбросил в костёр сухую ветку и задумчиво посмотрел на огонь.

— А как нас фриц под Усушеком чуть не зажал? — вставил Арам Григорян, ловко орудуя консервным ножом, вскрывая банку тушёнки. — Я тогда ещё подумал — всё, конец. Ан нет, отбились тогда. И под Кричевом прорвались…

— Прорвались-то прорвались, — хмуро отозвался Серёга, — да какой ценой? Половина полка там осталась. Половина, Колька!

Серёга замолчал, глядя в огонь. Я молчал тоже - чувства Николая снова накрыли меня с головой.Резала как по живому боль утраты боевых товарищей, щемила в груди горечь отступления и застилала глаза неистовая злость на грёбаных фрицев, что приперлись на мою землю. Ну, ничего, тут мы вас всех и закопаем - землицы нашей вам хватит на всех!

У костра шутили и звучал весёлый смех. Фронтовой юмор, без которого на передке и не выжить. Я слушал их, улыбался, изредка вставляя реплики — благо, память Коли подкидывала мне нужные имена, лица, смешные случаи из общей службы.

И я, совершенно незаметно для себя, почувствовал себя неразрывной частью этого спаянного войной солдатского братства. Не просто попаданцем, вселившимся в тело Коли Сиротинина, а настоящим однополчанином и боевым товарищем этих людей.

Когда костёр начал гаснуть, а разговоры — стихать, Ваня поднялся и потянулся: — Всё, братцы, расходимся! Смена часовых — по плану. Остальным — отбой. Хрен его знает, что нам завтра немцы устроят?

Бойцы послушно, хоть и нехотя, расходились. Одни побрели к землянкам и палаткам, другие устраивались прямо у костра, подстелив на землю шинели. Серёга тоже ушёл, указав на землянку, где я могу устроиться на ночь, а я остался ещё немного посидеть у догорающего костра.

Смотрел на огонь, слушал, как где-то вдалеке ухает артиллерия, и думал о том, как же странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я был совсем другим человеком, проживающим совершенно в другом времени, а теперь я здесь в 41-м…

Наконец я поднялся и побрёл к землянке, выспаться, действительно было необходимо.

Внутри было темно, а вокруг витал крепкий запах портянок. Но мне было на это плевать - найдя подходящее местечко, я устроился на нарах, завернувшись в чью-то оставленную шинель, и почти мгновенно провалился в сон.

Мне показалось, что я только-только смежил веки, как кто-то резко тряхнул меня за плечо.

— Сиротинин! Вставай!

Я мгновенно открыл глаза и сел. В тусклом свете керосиновой лампы надо мной склонился знакомый худощавый парень с перевязанной головой. Младший политрук. Тот самый, что «принял» меня вместе с группой Матвеича, когда мы вышли из леса.

— Вставай, Сиротинин, — повторил он. — Тебя полковой комиссар к себе требует.

Я быстро намотал портянки и натянул сапоги, которые сбросил перед сном, заправил рубаху в портки и вышел вслед за политруком на улицу. Ночь была тёплая, звёздная. Мы двинулись по тропинке, ведущей к штабным блиндажам. Политрук молча шёл впереди, я — следом.

Пока шел, размышлял, чего такого могло случиться, чтобы я понадобился аж целому полковому комиссару. Хорошо, хоть не под конвоем ведут – значит, в предатели меня не записали. Но то, что этот вызов так или иначе связан с Вебером – однозначно.

Не успел я толком додумать эту мысль, как сзади послышались быстрые шаги и знакомый голос окликнул нас с младшим политруком:

— Товарищи, подождите!

Я обернулся: по тропинке, на ходу застёгивая гимнастёрку, бежал капитан Ким. Лицо у него было сонное, но встревоженное.

— Товарищ комбат, а вы чего? — удивился я.

— Да меня бойцы разбудили, — запыхавшись, ответил комбат, поравнявшись с нами. — Сказали, что тебя в Особый отдел забирают… Что случилось, товарищ младший политрук?

— Ничего не могу вам сказать, — политрук чуть повернул голову, — приказано доставить к полковому комиссару.

— Не переживай, Коля, - попытался успокоить меня Ким, - товарищ полковой комиссар всё объяснит...

Я тоже на это надеялся, что товарищ полковой комиссар всё объяснит. Дальше мы пошли молча. Тропинка вывела нас к большому блиндажу, укрытому маскировочной сеткой. Мы спустились по крутым, сколоченным из бревен ступенькам вниз.

Когда входили в землянку, уже рассветало — сквозь щели в маскировочной сетке и входа пробивался холодный, серо-голубой свет утренней зари. Внутри было прохладно, пахло сырой землей, крепким табаком и керосином. Тусклый свет «летучей мыши», стоявшей на столе, выхватывал из полумрака грубую карту, полевые сумки и три фигуры в форме.

— Товарищ полковой комиссар! — отрапортовал младший политрук, останавливаясь у входа и вытягиваясь в струнку. — Старший сержант Сиротинин доставлен.

За столом сидели трое. В центре — майор Григорий Гордеевич Скрипка - командир полка, которого я сам видел впервые, а вот Николай встречался с ним не единожды. Лицо у него было суровое, обветренное, с глубокими морщинами и тяжелым взглядом. Было видно – мужик серьёзный.

Тот факт, что майор командовал полком, могло вызвать вопросы, ведь по штату военного времени стрелковым полком должен был командовать полковник или хотя бы подполковник. Но из-за колоссальных потерь первых недель войны, «чисток» среди военспецов в тридцатые и лавинообразного формирования новых дивизий, старших офицеров катастрофически не хватало.

На должности командиров полков массово выдвигали кадровых, толковых майоров, таких как Григорий Гордеевич Скрипка, и даже перспективных капитанов. Звание за должностью сразу не поспевало, уж слишком стремительно менялись условия.

Слева от комполка сидел уже знакомый мне батальонный комиссар Фёдор Игнатьевич, щурящийся от дыма папиросы, зажатой в его зубах. А справа сидел тот самый полковой комиссар, к которому меня и дернули, не дав выспаться как следует. Но дело, похоже, было срочным и не терпело отлагательств.

Полковым комиссаром оказался мужчина лет сорока пяти, может, чуть старше, подтянутый и сухой, словно выточенный из крепкого дерева. Волосы — густые, тёмно-русые, с едва проступившей сединой на висках, — были коротко острижены под машинку и зачёсаны назад, открывая высокий, крутой лоб, пересечённый двумя глубокими горизонтальными морщинами.

Лицо — худощавое, с резко обозначенными скулами и впалыми щеками, было выбрито начисто, но на подбородке уже синела лёгкая, едва заметная тень щетины. Глаза — серо-стальные, холодные, чуть раскосые, с тяжёлыми, нависшими над ними бровями — они смотрели на меня не мигая, словно оценивая.

Нос — прямой, тонкий, с горбинкой. Губы — тонкие, плотно сжатые, тронутые по уголкам двумя глубокими складками. На нём была чистая, отутюженная гимнастёрка защитного цвета, застёгнута на все пуговицы. На груди поблёскивал орден Красной Звезды.

— Здравия желаю… - синхронно начали мы с комбатом, но майор Скрипка остановил нас жестом руки.

— Здравия желаю, товарищи. Садитесь. А вас, товарищ капитан, никто, вроде бы, не вызывал, — произнёс он обращаясь к Киму. — Но раз уж пришёл, выгонять не буду – вижу, как переживаешь за своего бойца.

Младший политрук козырнул и вышел, прикрыв за собой тяжелую дверь. Мы с Кимом уселись на предложенные майором места за столом, напротив особистов.

Полковой комиссар медленно отложил в сторону карандаш, который держал в руках, и оглядел меня с ног до головы. Его взгляд был тяжелым, цепким и пронизывающим, словно рентген. Он долго и молча изучал мой нелепый прикид: застиранную крестьянскую рубаху, широкие портки и строевые юфтевые сапоги.

— Позвольте спросить, товарищ капитан, раз уж вы здесь… — наконец произнёс он. — Новая форма одежды появилась в вашем батальоне? У нас тут что, народное ополчение или армия? Чёрт пойми, что творится!

Майор нахмурился, и слегка раздраженно сам ответил комиссару вместо комбата:

— Егор Фомич, ты же прекрасно знаешь, где полковой обоз. Переодеть старшего сержанта пока просто не во что. А он такой вечером из леса вышел…

— Это не повод нарушать устав… - буркнул полковой комиссар.

Майор тяжело вздохнул и посмотрел на особиста долгим и тяжелым взглядом человека, который за последнюю неделю увидел слишком много такого, что не укладывается в обычные уставные рамки.

— А то, товарищ полковой комиссар, — медленно произнес он, — что перед вами сейчас сидит не просто старший сержант в гражданском. Перед вами сидит человек, который в одиночку, одной сорокапяткой, задержал почти на три часа передовую колонну группы Эбербаха! Именно он дал возможность нашему полку отступить в полном составе и не попасть под удар этой танковой группы!

Комиссар замер.

— Что-о? — протянул он тихо. – Один человек? Да еще оставшийся в живых? Это невозможно!

— Вы не ослышались, Егор Фомич, — майор достал из планшета листок, исписанный карандашом, и придвинул его к комиссару. — Вот сводка разведки - смотрите сами: одиннадцать танков, семь бронемашин! — отчеканил Григорий Гордеевич. — И несколько десятков фрицев! Ему только за это надо звезду героя дать! И я собственноручно напишу это представление к награде!

В землянке повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль «летучей мыши». Полковой комиссар медленно отложил листок в сторону и посмотрел на меня уже совсем другими глазами.

— Значит, это тот самый артиллерист, про которого в полку уже легенды ходят? — произнёс он.

— Тот самый, — кивнул майор. — Мы его уже похоронили, а оно вон как… И я вам скажу, товарищ полковой комиссар, — тихо произнёс Григорий Гордеевич, — после всего, что этот пацан сделал, мне плевать, в чем он ходит.

— Извини, братец… - неожиданно произнёс полковой комиссар, снова переводя взгляд на меня. — Геройский ты парень, старший сержант! Побольше бы нам таких!

— Так у нас в батальоне все такие, товарищ полковой комиссар, - ответил я, широко улыбнувшись. – А первые машины мы и вовсе с товарищем комбатом подбили. И если бы не его ранение…

— Товарищи, давайте о насущном, - предложил Ким, не желая развивать эту тему – ну, не считал себя «батяня» героем, и всё тут, - скоро рассветёт и фрицы опять зашевелятся. Вы же знаете, что у них всё по расписанию…

— Верно сказал, Николай Андреевич, — произнёс Фёдор Игнатьевич, сидевший до этого молча, — надо поторапливаться. Поэтому и дернули тебя, Николай, не дав выспаться.

Он поднялся из-за стола и неспешно прошёлся по блиндажу, заложив руки за спину.

— После моего доклада Егору Фомичу, о взятии, якобы, целого эмиссара Абвера, да еще и в чине гауптманна, мы задумались о целесообразности «работы» с ним, как с обычным «рядовым» диверсантом… Не того полёта эта «птичка»…

— Да чего с ним цацкаца-то? — нахмурился майор Скрипка. — Надо его так вывернуть, чтобы, сука, запел как соловей! Да, чего я вас учу, Фёдор Игнатьич…

— А вот как раз так, и не надо, Григорий Гордеевич, — покачал головой батальонный комиссар. — Как я уже сказал, этот абверовец — не рядовой диверсант. И к такому его точно готовили. Идя на задание, он знал, что, возможно, попадётся, а значит, знает, как держать удар. Тогда его будет проще шлёпнуть, чем добиться от него правдивых ответов.

— Ну, да, - Ким почесал в затылке, - логично. Не просто же так он пытался затесаться в наши ряды.

— Совершенно верно! – продолжил Фёдор Игнатьевич. - Не просто же так целый гауптманн Абвера в нашу форму рядового бойца рядился, под пули шёл, через болото полз... Вопрос: что такого важного он должен был сделать? И как выудить из него эту информацию? И, боюсь, что силой выбить из него ничего не удастся.

Батальонный комиссар снова сел за стол, придвинул к себе пепельницу и достал новую папиросу. Щелкнул зажигалкой, затянулся, выпуская струю дыма в потолок.

— И у нас с Егором Фомичом появилась одна идея, — произнес он наконец. — Идея хитрая, рискованная, но, я думаю, единственно верная.

— И в чём же она заключается? – поинтересовался комбат. – Если не секрет, конечно?

— Суть идеи сводится к следующему, — продолжил батальонный комиссар, обводя нас взглядом. — Диверсант сейчас сидит в землянке и думает. Думает, что его вот-вот поволокут на допрос. А его всё не ведут, и не ведут. Хотя остальных увели уже давно, и никто из них не вернулся. Он сидит, накручивает себя, треплет нервы – всё это выпадает из той картины, которую он себе нарисовал. Ведь он такой же, как и все остальные – ничем не отличается. Так почему же его держат и не ведут на допрос?

Он сделал паузу, затянулся папиросой и затушил окурок в пепельнице.

— И что потом? – заинтересованно спросил капитан Ким.

— А потом — неожиданно для него — мы возвращаем в землянку нашего героя-артиллериста.

— Меня? — переспросил я.

— Именно, — кивнул комиссар. — Ведь ты точно так же не принадлежал к вышедшей из окружения группе старшины Дорохова. То есть, ты пребывал в точно таком же положении, как и он сам.

— Пока еще не понимаю… - мотнул я головой.

— Разъясняю, - спокойно ответил батальонный комиссар, прикурив очередную папиросу. – Курите, товарищи, - указал он на полупустую пачку всё того же «Дюбека».

Мы с Кимом тоже закурили, а через минуту к нам присоединился и полковой комиссар. Воздух в блиндаже наполнился дымом, хоть топор вешай.

— Итак, мы возвращаем тебя в камеру, - продолжил Фёдор Игнатьевич, - в несколько некондиционном виде… — Он снова затянулся. —. Избитого и полуживого…

Майор Скрипка подался вперед:

— Егор Фомич, что-то не нравится мне твоя затея! Что вы задумали?

— А задумали мы, Григорий Гордеевич, вот что… — батальонный комиссар отложил папиросу и посмотрел на меня. — Твой старший сержант, кстати, меня на эту мысль натолкнул. Сиротинин, ты-то понимаешь, о чем я говорю?

Конечно я понял. И, надо сказать, идея мне понравилась. Она была простой и лежала прямо на поверхности, но одновременно гениальная в своей простоте. Классическая схема.

— Понимаю, товарищ батальонный комиссар, — кивнул я. — Вы хотите использовать меня как подсадную утку.

— Именно, — особист кивнул в ответ и обернулся к своему коллеге. — Я же говорил, что паренек сообразительный – именно то, что нам и нужно. Итак, абверовец сейчас сидит, ждет допроса и мается неведением. А мы ему вместо допроса подкидываем тебя — избитого, полумертвого, с разбитым лицом. И ты ему рассказываешь, что тебя весь день «ломали», пытаясь сделать перебежчиком, предателем и диверсантом. Что выбивали это признание из тебя всеми возможными способами. И им… то есть нам – всё равно, предатель ты на самом деле или нет… Им главное отчитаться перед командованием, сколько диверсантов выявили и поставили к стенке. И что ты, Сиротинин на эту роль подходишь идеально.

Комиссар снова затянулся папиросой.

— И вот тут, товарищи, начинается самое интересное: агент вражеской разведки видит перед собой не дознавателя, а своего — в каком-то роде — собрата по несчастью. Ведь следом придут и за ним. А если дознавателям нет разницы в том, диверсант ты или нет… Это должно подстегнуть вражеского агента к какому-либо действию.

Комиссар посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тот самый холодный расчет.

— И вот тут, товарищи, я в этом уверен, он может проговориться. Скажет что-то такое, чего нам не расскажет ни под какими пытками. Может быть, он даже предложит тебе, Коля, пытаться бежать вместе с ним из-под охраны… И тогда попытайся выдавить из него как можно больше информации: куда и зачем? Возможно, из этой затеи ничего путного и не выйдет, но мы должны попытаться.

— К тому же, из Особого отдела армии, куда мы передали информацию и свои соображения, пришло одобрение, - произнес полковой комиссар. – Теперь, товарищ старший сержант, всё зависит только от тебя…

В землянке повисла тишина, все взгляды присутствующих скрестились на мне.

— Согласен ты на участие в наших «оперативных играх» или нет? – продолжил Егор Фомич. - Не хочу, чтобы ты действовал только по приказу.

— Я готов, товарищ полковой комиссар, - не задумываясь, ответил я. – Только не знаю, сумею ли достоверно сыграть эту «роль»? Ну, и побои мне как изобразить?

Майор Скрипка хмуро посмотрел сначала на комиссара, а затем на меня:

— И как, Егор Фомич, предлагаешь изображать побои? — наконец произнес майор. — Чтобы он выглядел убедительно? Избить?

— Никто его серьёзно бить не собирается, Григорий Гордеевич, — покачал головой полковой комиссар. — Поверхностные ссадины можно легко нанести – даже больно не будет. Разбитую губу — тоже. Крови в медсанбате возьмем, рубаху на груди зальём, лицо помажем, синяк под глаз – и хрен подкопается! - Он неожиданно осёкся и повернулся ко мне:

— Да о чём я… Это всё, если только ты согласен, Николай…

Я и не раздумывал особо, ведь этот гад уже убил Жмуркина, Ефимчука, Джумангалиева, Сапрыкина. Пусть, и не своими руками, но без него не обошлось. А сколько еще наших погибло от его рук и еще погибнет, если нам не удастся узнать его планы?

— Я согласен, товарищ полковой комиссар, — произнес я твердо. — Если для дела надо - потерплю.

Комиссар кивнул, и на его лице появилась едва заметная улыбка.

— Коля, ты уверен? – обеспокоенно спросил Ким.

— Уверен, товарищ капитан. Если эту сволочь не расколоть, может быть намного хуже, чем разбитая губа, пара синяков, да залитая кровью рубашка.

— Тогда не будем терять времени, — произнес полковой комиссар, поднимаясь из-за стола. — Сергей! — крикнул он в сторону двери. — Зайди!

Дверь открылась, и на пороге появился знакомый мне младший политрук.

— Беги в медсанбат, — распорядился Егор Фомич. — Возьми там каких-нибудь тряпок, пропитанных кровью. Там этого добра должно быть достаточно. И бегом обратно. Срочно! Да и позови мне Филипчука...

Политрук козырнул и пулей выскочил из землянки. Минут через пятнадцать в землянку вошёл невысокий и коренастый боец с лицом, похожим на ноздреватый кирпич – таким же угловатым и красным. На петлицах - старшинская «пила», а нарукавные звезды выдавали политработника.

Только вот со званием я никак определиться не мог, поскольку с таким никогда не сталкивался. Благо, память Коли опять вовремя выручила – такое сочетание петлиц и звёзд называлось помполитрука или замполитрука[1].

— Товарищ полковой комиссар, — доложился вошедший, — помполитрука Филипчук по вашему приказанию явился!

— Отлично, — кивнул Егор Фомич. — Задача понятна?

— Так точно, товарищ полковой комиссар, — коротко бросил Филипчук, разглядывая меня тем самым профессиональным взглядом, каким мясник разглядывает приготовленную к разделки тушу. — Сделаем всё в лучшем виде!

[1] Помполитрука (помощник или заместитель политрука) — это штатная должность младшего военно-политического состава в Красной армии (РККА) и ВМФ СССР, введенная в 1938 году. Ее часто ошибочно называют званием, однако это была именно должность, которая по своему статусу соответствовала старшине.

Когда Филипчук даже без озвучивания приказа ответил, что задача ему понятна, я понял, что товарищи из политсостава ни капли не сомневались, что я соглашусь на эту авантюру. И задание помполитруку - аккуратно набить мне морду – было поставлено сильно заранее, до моего согласия. Ну, и ладно, если удастся вытрясти из Вебера хоть какие-то сведения, это будет не зря.

Егор Фомич поднялся из-за стола и подошёл ко мне.

— В общем так, Николай, - произнес он, - с этого момента ты считаешься агентом особого отдела. Работать будешь под псевдонимом…

— Мастер огня, - неожиданно брякнул «батяня». – После моста под Сокольничами лучшего оперативного псевдонима для Коли не придумать.

— А что? – так же неожиданно согласился полковой комиссар. – Пусть будет «Мастер огня».

— А зачем всё это? – решил я на всякий случай провентилировать ситуацию. – Зашел-вышел, делов-то?

— Это на случай, если операция, так скажем, несколько затянется, - пришел на помощь своему начальству Фёдор Игнатьевич. – Ну, не поведётся сразу на нашу «подсадную утку» этот гауптманн. Может, придётся его еще немного помариновать и на допросе хорошенько «проработать», чтобы он понял, что некуда ему деваться. И дорога у него одна – к стенке. А ты - рядом в этот момент окажешься. Такой же, которого тоже, возможно, скоро к стенке поставят.

— Задачу уловил, мастер? – усмехнулся Егор Фомич.

— Уловил, товарищ полковой комиссар!

— Егор Фомич, - произнёс комиссар, - не на плацу. Да и задача у тебя сейчас совсем не по уставу. Но ты парень крепкий, неглупый, волевой, да и вообще –настоящий герой! Не передумал?

— Нет, Егор Фомич, - мотнул я головой.

— Тогда сейчас будет… немного неприятно, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Но… - Он развёл руками, - по-другому никак. Эта тварь фальшь за версту учует. Театральным гримом его не проведёшь. Надо наверняка - по-настоящему.

— Товарищ полковой комиссар, - укоризненно протянул я, - Егор Фомич, ну чего вы меня как барышню-институтку уговариваете! Мы еще мальчишками в кровь бились из-за сущей ерунды, а тут такое ответственное задание.

— Отлично! – кивнул полковой комиссар. — Зато будет убедительно: синяк, разбитая губа, ссадины.

Я согласно кивнул, другого ответа от меня всё равно не ждали.

— Тогда начинай, Филипчук, — комиссар отошёл в сторону, доставая папиросу.

Помполитрука шагнул ко мне, засучивая на ходу рукава гимнастёрки.

— Встаньте, товарищ, — коротко произнёс он.

Я поднялся с табурета. Филипчук, прищурясь, оглядел меня с ног до головы, словно прикидывая, куда лучше бить. Потом резко, без предупреждения, саданул меня кулаком в скулу — коротко, хлёстко, но без размаха. Голова дёрнулась в сторону, в скуле разлилась тупая, горячая боль. Из глаза сразу потекли слёзы — не от обиды, а рефлекторно.

Второй удар — в бровь, чуть выше глаза. Кожа лопнула, по щеке потёк тонкий ручеёк крови. Третий — открытый ладонью по губе. Губа тут же припухла, во рту появился медный привкус. Я думал, что на этом все, но Филипчука, похоже, понесло: четвёртый удар — короткий, прямо под дых.

Я «на автомате» ушёл с линии атаки, развернув корпус, и блокировав удар рукой. Филипчук, видимо, ожидал, что я согнусь, и потому по инерции подался вперёд, намереваясь добавить еще и вторым кулаком. Но я ему этого не позволил - я вам здесь не мальчик для битья - и крепкий кулак помполитрука лишь просвистел мимо. А во мне реально проснулся тот самый рефлекс, который в моей прошлой жизни вырабатывался годами тренировок, спаррингов и реальных драк не на жизнь, а насмерть. А еще взыграли чувства молодого парня, который в жизни тоже никому спуску не давал.

Тело Коли было молодым, быстрым, послушным, и мой опыт идеально лёг на эту молодую плоть. Филипчук уже замахивался для очередного удара, широко, «по-деревенски». Я резко шагнул ему навстречу — внутрь замаха, и коротко пробил ладонью в солнечное сплетение - получи.

Филипчук охнул, воздух из него вышел со свистом. Не давая ему восстановиться, двойка в корпус — слева и справа, коротко и жёстко. Второй удар пришёлся точно в печень, и помполитрука дёрнулся, складываясь пополам.

А дальше — техничная подсечка: правой ногой за его опорную ногу, левой рукой — толчок в плечо. Потеряв устойчивость, помполитрука отлетел к бревенчатой стене, основательно приложившись к ней спиной. После этого он медленно осел на земляной пол. Установившаяся в землянке тишина нарушалась лишь нашим тяжелым дыханием.

Егор Фомич медленно отнял папиросу изо рта и посмотрел на меня с таким выражением, каким смотрят на что-то совершенно непредсказуемое. Остальные командиры подскочили на ноги – они тоже не ожидали от меня подобной прыти с применением системы рукопашного боя. А то, что я знаком с этими приёмами не понаслышке, они увидели своими собственными глазами.

— Быстро сели все по местам! — рявкнул полковой комиссар. — А ты, Коля, успокойся, и тоже садись!

Я разжал кулаки. В скуле всё ещё пульсировала тупая боль, из разбитой брови сочилась кровь, но всё это были сущие мелочи. Филипчук сидел на полу и тряс головой. Лицо у него было ошарашенным, но не злым — скорее, удивлённым. Он моргал, пытаясь сообразить, что это сейчас было.

— Товарищ помполитрука, — произнёс я спокойно, протягивая Филипчуку руку и помогая подняться, — без обид, но ты мне чуть челюсть не сломал. А она мне дорога. Да и что-то ты разошёлся…

— Согласен, что-то разошёлся ты Филипчук, - повторил мои слова полковой комиссар.

Филипчук поднялся на ноги, потирая бок, оправил гимнастёрку и… потупился.

— Оказия вышла, товарищ полковой комиссар, — пробурчал он, не поднимая глаз. — Забылся. Привычка…

— Привычка? — эхом повторил Егор Фомич. — Ты это брось, Филипчук! Забылся он... Чуть агента нам не покалечил к чертям собачьим!

— Да он и не покалечил бы, товарищ полковой комиссар, — неожиданно подал голос Ким, который уже успел оценить ситуацию. — Вы же видели, как он его положил? Интересная техника, я боксом занимался… Но это не бокс... Это что-то более эффективное, боевое…

— Ну ты даёшь, Сиротинин, — качнул головой Егор Фомич, пряча папиросу обратно в пачку. — Я думал, ты артиллерист. А ты, оказывается, ещё и боец-рукопашник.

— Так я ж говорил, товарищ полковой комиссар, — пожал я плечами, — мальчишками в кровь бились…

— Понял, товарищ полковой комиссар! — Понятливо кивнул помполитрука.

Он ещё раз виновато посмотрел на меня — теперь уже без тени агрессии, скорее, с уважением — и вышел из землянки, прикрыв за собой дверь.Егор Фомич подошёл ко мне ближе, внимательно осмотрел моё лицо.

— Ну что, боец, терпимо?

— Нормально, — ответил я, сплёвывая кровь в сторону на земляной пол. — Губа опухает, разбитая бровь течёт, скула ноет. По-моему, в самый раз для убедительности?

Вот теперь Егор Фомич не сводил с меня цепкого взгляда, в котором я разглядел «искры» сомнения и недоверия.

— Скажи-ка мне, «Мастер огня»… — тихо, почти ласково начал он, и от этого ласкового тона у меня по спине пробежал холодок. — Или лучше тебя теперь называть «Мастером кулака»? – Подозрения в голосе комиссара проявились куда ощутимее. - Откуда у простого артиллериста такие познания в рукопашном бою? Филипчук у нас малый не промах, а ты его уложил так, словно всю жизнь только этим и занимался. Я такое только на тренировках специальных агентов НКВД видел.

— Действительно, Николай, - подключился комбат, - даже я не знал, что ты так умеешь.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело – вот это прокол. Рефлексы, выработанные десятилетиями тренировок в моем прошлом, идеально наложились на физику Коли, но вот подобного опыта у самого парня быть не могло в принципе.

Я лихорадочно начал перебирать в уме варианты очередной «легенды», ныряя в архивы Колиной памяти, которые начали стремительно мелькать у меня в голове. Мне нужно было срочно придумать что-то, что не противоречило бы «анкетным данным» моего реципиента.

И история, снабженная дополнениями уже из моей памяти, начала постепенно оформляться в моём сознании в стройную картину. Детство и юность Коля провел в Орле. У его отца - Владимира Кузьмича - обычного рабочего вагоноремонтного завода, был друг - бывший военный, служивший долгое время на Дальнем Востоке.

И этот человек - дядя Степа, как якобы я его называл в тридцатых, лично знал Василия Ощепкова и занимался у него «приёмами рукопашного боя». В моем времени имя Ощепкова, создателя самбо, было на слуху, а вот уже в конце тридцатых про него предпочитали не говорить вслух, да и сама «японская борьба» в СССР находилась в опале.

Похоже, история сложилась. Я тяжело вздохнул, вытирая кровь с разбитой губы рукавом.

— Товарищ полковой комиссар... — начал я тихо, стараясь, чтобы в голосе зазвучали нужные нотки — стыд, страх и явная горечь. — Это... это действительно не армейская наука. И не бокс...

— Продолжай, товарищ старший сержант, - произнёс Егор Фомич, закуривая очередную папиросу.

Я быстро, четко и коротко озвучил только что придуманную «на коленке» версию про друга семьи – дядю Стёпу, ученика Василия Ощепкова, который и начал учить десятилетнего Колю «хитрым японским приемам». Сначала, как игре, а затем и серьёзнее.

Так продолжалось до тех пор, пока не пришел тридцать седьмой год, и дядя Стёпа исчез из жизни подростка Коли. Но заниматься Коля не бросил – несколько лет занятий не прошли даром – дальше он развивался как боец-рукопашник уже в одиночку. И тайно.

— Понятно… — произнёс батальонный комиссар Фёдор Игнатьевич и замолчал.

Тема тридцать седьмого года в сорок первом была... скажем так, не самой удобной для обсуждения. Любой намек на «ошибки руководства» мог аукнуться кому угодно. Егор Фомич переглянулся с Фёдором Игнатьевичем.

А я понял, что попал в точку – моя легенда была идеальной. Она не только объясняла мои навыки, но и делала любую проверку абсолютно невозможной на данный момент: «учитель» репрессирован в тридцать седьмом, а город Орел, судя по моему знанию истории, очень скоро окажется в зоне оккупации.

— Понятно, — наконец сухо произнес и Егор Фомич. —Знаешь, Коля, мне сейчас кажется, что нам с тобой очень и очень повезло…

Вошедший в этот момент младший политрук притащил тазик с окровавленным тряпьём. Но рубашка моя уже была и без того заляпана сочившейся из разбитой губы и брови. Рубаху на мне ловко порвали в нескольких местах, и через пять минут я выглядел так, словно меня действительно несколько часов «ломали» отмороженные особисты.

«Батя», покачав головой, произнес:

— Ну и рожа у тебя…

«Шарапов[1]», - мысленно добавил я на автомате.

— Теперь главное, чтобы Вебер тоже поверил, — отозвался я уже вслух, прикоснувшись пальцами к распухшей губе.

Егор Фомич встал, подошел ко мне вплотную и внимательно оглядел.

— Готов, «Мастер огня»? – спросил он, оставшись довольным от увиденного.

— Готов! – У меня не было ни капли сомнений.

— В общем, Коля, - он положил руку мне на плечо, - ты должен стонать, бредить, жаловаться и на чём свет нас всех проклинать. Скажешь, что тебя заставляли подписать признание, что ты немецкий шпион, и всё такое прочее… Ты умный парень, знаешь, как и что сказать. Не забудь сообщить, что красным комиссарам все равно — они расстреляют тебя завтра или послезавтра. Вебер должен понять, что нам плевать на доказательства, что нам нужны «козлы отпущения» и «галочки» для отчетов.

— Я всё понял, товарищ полковой комиссар.

— Если он заговорит, - подключился и Фёдор Игнатьевич, - если предложит бежать или еще что-то — поддерживай игру. Вытягивай как можно больше информации. Куда бежать? Кто встретить? Что нужно будет делать? Ну… удачи, тебе, Николай. Знаю, что могу на тебя положиться. И... прости за разбитое лицо.

— Ничего, товарищ полковой комиссар, — криво улыбнулся я, и из разбитой губы снова потекла кровь. — На войне как на войне.

— Конвой! – заорал батальонный комиссар. — Увести!

Дверь открылась, и двое крепких бойцов, появившихся в блиндаже, взяли меня под руки. Как только меня вывели из штабного блиндажа, я тут же повис у них на руках – для пущей убедительности. Утренний воздух ударил в лицо прохладой и запахом сосны, но мне было не до природы. Адреналин снова начал закипать в крови.

Меня притащили к той самой землянке, где я сидел вчерашним днём. Часовой открыл тяжелую дверь. Внутри было темно, рассвет только-только разгонял утренний полумрак, но я заметил гауптманна Вебера, он же «сапер Еремеев», валяющегося на нарах.

Он поднял голову, когда меня грубо толкнули внутрь, и я тяжело рухнул на земляной пол, издав тихий, хрипящий стон. Дверь захлопнулась, мы остались вдвоем. Я лежал, не шевелясь, уткнувшись лицом в землю, и ждал. Ждал, когда Вебера проймёт, и он, наконец, начнёт меня расспрашивать.

Едва дверь захлопнулась, гауптманн соскочил с нар и оказался рядом со мной. Он опустился на колени и тронул меня за плечо. Ну что, понеслась душа в рай?

— Братишка! — выдохнул он мне в ухо, и я услышал в его голосе неподдельную тревогу. — Ты живой, а? Чего они с тобой сотворили, изверги?

Он осторожно, почти бережно, перевернул меня на спину. Вид у меня, надо признать, был тот ещё. Филипчук со своим «визажем» постарался на славу: губа распухла, из разбитой брови всё еще подтекала кровь. А разорванная рубаха на груди была буквально пропитана тёмными бурыми пятнами.

— П-помоги... — простонал я, стараясь, чтобы голос дрожал и срывался. — Вдохнуть нормально не могу...

Вебер тут же подхватил меня под мышки и помог сесть, прислонив спиной к бревенчатой стене.

— Сейчас-сейчас, браток, — бормотал он, суетясь вокруг меня. — Сейчас я тебе помогу... Ты держись, слышишь? Не вырубайся! – слегка тряхнул он меня, когда я закатил глаза. - Держись!

— Не… могу… Плохо… мне… - Продолжал я отыгрывать свою роль.

— Слушай... — тихо произнёс гауптманн, наклонившись ко мне так близко, что я чувствовал его дыхание. — Слушай меня, старичок. Ты слышишь меня? – И он опять меня слегка тряхнул.

— С-слышу... — выдохнул я, старательно имитируя человека, которому каждое слово даётся с трудом.

— Что с тобой? — Его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Почему тебя так избили? Что им нужно было от тебя? А с бойцами Матвеича что? – Как из рога изобилия посыпались на меня вопросы диверсанта.

Я медленно, с видимым усилием, произнёс:

— С Матвеичем… всё… хорошо, как и с его… бойцами… Повезло… А мне, похоже, нет… Особисты не поверили… Били… Долго и больно били…

— И... — Вебер непроизвольно сглотнул, похоже, его начало постепенно пронимать. — И что они хотели?

— Чтобы я... — Я сделал продолжительную паузу – мне ж хреново, твою медь. — Чтобы я подписал... что я шпион. Немецкий.

— И ты... подписал?

— Не сразу… а к-куда денешься... — хрипло выдохнул я. — Иначе били бы еще… Они мне не верили… всему, что я рассказал – не верили... Им всё равно... Им главное перед начальством выслужиться, что они предателей-диверсантов ловят... А кто ты на самом деле – им плевать... Похоже, расстреляют меня не сегодня-завтра…

— Вот суки! — выругался он. — Нет простому солдату житья от этих комиссаров. Этак и меня они под пулю подведут.

— И тебя могут, браток... Мы же вместе… из окружения выходили... Значит, и ты... того... такой же… как я…

Вебер вскочил на ноги и начал нервно шагать по тесной землянке — три шага в одну сторону, три в другую. Больше тут не разгуляешься. Я наблюдал за ним краем глаза, стараясь не шевелиться — изображать полумертвого надо было до победного конца.

Он резко остановился и повернулся ко мне. Стало ясно – фриц поверил, что загнан в угол и нужно срочно принимать решение. Однако в его глазах, против моего ожидания, совершенно не было паники — там присутствовал лишь лихорадочный и отчаянный блеск.

— Слушай меня, братишка, — произнёс он быстро, тихо и очень серьёзно, присев рядом со мной на корточки. — Ты жить хочешь?

[1]На самом деле фразы «Ну и рожа у тебя, Шарапов!» в фильме Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя» не существует — Жеглов говорит: «Ну и рожа у тебя, Володя!» и «Ну и видок у тебя, Шарапов».

— Слушай меня, братишка, — произнёс гауптманн быстро, тихо и очень серьёзно, присев рядом со мной на корточки. — Ты жить хочешь?

Вот оно! Сейчас главное не спугнуть и не наделать ошибок – опыта агентской работы у меня не было, да и актёр из меня, наверное, так себе. Никогда себя в подобном амплуа не пробовал. Не доводилось как-то.

— Х-хочу... А кто ж… не хочет?

Я даже слегка зашевелился, показывая, что эта новость придала мне кое-каких сил.

— Ты же понимаешь, что если ничего сейчас не предпринять – то тебя… А, скорее всего, и меня тоже... — он сделал паузу, словно нагнетая и без того напряженную обстановку, — ...пристрелят. Понимаешь?

— П-понимаю... — кивнул я, подтягивая себя повыше.

Вебер с одобрением качнул головой, понимая, что силы у меня еще остались.

— Значит, нам надо отсюда сваливать! — наконец выпалил он. — Понимаешь? Уходить. И как можно быстрее... Пока нас здесь не кончили комиссары.

То, чего ждали Егор Фомич и Фёдор Игнатьевич, произошло - Вебер сам заговорил о побеге. Теперь нужно узнать конечную точку – куда он так стремился попасть.

— А к-куда мы побежим? — простонал я, старательно изображая человека, который уже ни во что не верит. — Да нас на любом посту без документов…

— Будешь меня слушать и помогать – выживешь! Есть у меня в Рославле несколько хороших знакомых, которые нам помогут. Такие же, как мы с тобой — которые понимают, что красные комиссары - зло. Они нам помогут - сделают документы. Настоящие. И спрячут до поры, если нужно будет залечь на дно.

Я внимательно слушал, стараясь не упустить ни слова. Если у Вебера есть «люди», которые «делают документы», значит, речь идёт о серьёзной сети. Однако, пока он не сказал ничего конкретного, кроме того, что этим «людям» ненавистен советский режим.

— И что я должен сделать? — хрипло спросил я.

— Помоги мне выбраться отсюда, — произнёс Вебер. — Хотя бы попробуй – тебе терять нечего! А когда мы доберёмся до своих — я устрою твою жизнь. В город мы сумеем проскользнуть незамеченными - везде сейчас такая неразбериха... А в мутной воде, братишка, легче всего ускользнуть. Главное из-под охраны выскользнуть.

— А если поймают? — хрипло спросил я, отводя взгляд, изображая смятение. — Расстреляют же…

— А тебе не один ли чёрт – за что тебя хлопнут? Но если получится - я устрою твою жизнь. Клянусь! Решайся, парень...

Он отстранился, давая мне время «на подумать». В голове лихорадочно крутились мысли. Перво-наперво - Вебер поверил, что я на его стороне. А вот конкретики пока никакой. Только то, что в Рославле есть некие «люди», способные «помочь» этому гаду. И всё. На все мои последующие расспросы, Вебер технично уклонялся, обещая, что решит все проблемы, едва оказавшись на воле.

Я медленно, с видимым усилием, кивнул. В моих глазах, по моей задумке, должны были читаться и страх, и отчаянная, цепкая надежда на спасение.

— Х-хорошо... — прохрипел я, цепляясь рукой за его гимнастёрку. — Я помогу. Только... только не обмани...

Вебер с облегчением выдохнул – он мне поверил. Только вот что дальше? Никаких конкретных сведений он мне не выдал.

— Держись, парень, — произнёс Вебер, помогая мне перебраться с земляного пола на нары. — Приходи в себя побыстрее, и мы отсюда свалим…

Он не успел договорить, как дверь открылась и на пороге появился уже очень хорошо знакомый мне младший политрук:

— Еремеев, на выход!

— Надеюсь, что меня сразу к стенке не поставят, - шепнул мне на ухо псевдо-Еремеев, - и я еще вернусь. После этого он вышел из землянки под конвоем особистов.

Минут через пять после того, как увели Вебера, дверь землянки снова скрипнула, и на пороге появился полковой комиссар Егор Фомич. Комиссар бегло оглядел тесное и темное помещение, а затем уселся на нары рядом со мной.

— Ну что, «Мастер огня», докладывай. Удалось что-нибудь вытянуть из этого гада? Понимаю, времени прошло всего ничего, но мы должны были сразу после тебя дёрнуть его на допрос, чтобы не порождать сомнений.

Я тоже уселся на нары – до возвращения Вебера играть роль полумертвого бедолаги больше не имело смысла.

— Поверил он мне, Егор Фомич, — произнёс я, стараясь говорить чётко, несмотря на распухшую губу, — полностью поверил. Сам предложил побег. Сказал, что в Рославле у него есть «люди», которые «помогут» — сделают документы, спрячут, если нужно будет залечь на дно. Но на этом – всё. Больше никакой информации вытянуть из него не получилось. И, скорее всего, не получится – слишком тёртый он калач.

— М-да… — произнёс он огорчённо. — В принципе, шанс действительно был весьма мал… Значит, в Рославле у него есть «свои» люди?

— Да, в Рославле, - подтвердил я. – И это люди, которые «понимают, что красные комиссары — зло», - процитировал я слова немца.

— А если в Рославле у него диверсионная группа? — предположил комиссар. — Ведь это, Коля, уже совсем другая песня… Это может быть целая агентурная сеть, которую немцы начали создавать заранее. Понимаешь, что это значит?

Я кивнул: Рославль — крупный транспортный узел. Если немцы успели там создать сеть, это может обернуться огромными проблемами для всего фронта, о чем я и сообщил Егору Фомичу.

— Точно! И поэтому останавливать операцию сейчас мы просто не имеем права! Так что слушай меня внимательно, Коля. Сейчас я отвлеку от допроса Фёдора Игнатьевича. Скажу ему, что есть более срочные дела, чем возня с одним дезертиром. Он отложит допрос этой вражеской сволочи на пару часов.

— А зачем? — не понял я.

— А затем, — усмехнулся комиссар, — мы уже дали понять шпиону – никто с ним возиться не будет. Всё, что его ждёт – расстрел по законам военного времени. Вас обоих расстреляют – это Фёдор Игнатьевич постарается до него донести, перед тем, как его вернуть сюда. Улавливаешь?

Я медленно кивнул, начиная понимать ход его мысли.

— Он поймет, что бежать надо прямо сейчас, и начнёт действовать.

— А мне что же, придётся бежать с ним? – Я уже понял, куда «клонит» комиссар.

— Именно! Ты умный парень, Коля. Всё правильно понял – ты бежишь с ним, втираешься в доверие, становишься своим человеком…

— Я не смогу! Я же неподготовленный агент – он меня вычислит…

— Сможешь! — отрубил Егор Фомич. — Пойми, Николай, это очень серьёзно! Нам неизвестно, на что способна эта группа диверсантов в Рославле, но если к ним направили целого гауптманна Абвера…

Он немного помолчал, а затем продолжил:

— В Рославле у нас есть свой человек. Глубоко законспирированный агент, на случай, если… если немцы, всё-таки, войдут в город… - Помявшись, наконец произнёс он.

Наконец-то комиссар не стал юлить, отлично понимая, куда катится фронт. Только войдут фрицы в город не «если», а «когда». Точной даты я не помнил, но где-то в первых числах августа.

— А теперь запоминай!

Я сосредоточился, готовый запомнить каждое слово Егора Фомича.

— В Рославле, на улице Советской, дом четырнадцать, — произнёс комиссар, — проживает некто Зубов Пётр Михайлович. На вид — лет сорок - сорок пять, худой, с проседью в волосах, носит пенсне. На данный момент работает учителем в местной школе. Это – твой контакт в городе.

Я кивнул, повторяя:

— Улица Советская, дом четырнадцать. Зубов Пётр Михайлович. Учитель.

— Теперь пароль, — продолжил комиссар, — «Я хотел бы у вас брать уроки немецкого. Вы же учитель?». Отзыв — «Я учитель, но преподаю математику». Запомнил?

— Пароль: я хотел бы у вас брать уроки немецкого. Вы же учитель? Отзыв — «Я учитель, но преподаю математику», — повторил я.

— Молодец, — кивнул Егор Фомич. — Как только у тебя появится весомая информация, срочно связывайся с агентом. Он найдет способ, как нам её передать. Мы его предупредим о твоем возможном появлении, но ты выйди на него, как только сможешь. Связь будем держать именно так.

— Уяснил, товарищ полковой комиссар.

Егор Фомич поднялся.

— Пора, — тихо произнёс он, — а тебе удачи. Держись, Коля. И помни — от тебя сейчас зависит очень многое. Нам надо обязательно разоблачить эту диверсионную сеть в Рославле. Тогда это будет огромная наша победа. А бежать мы вам поможем, так что – не подведи, мастер огня!

— Не подведу, товарищ полковой комиссар, — твёрдо ответил я.

Егор Фомич кивнул, ещё раз посмотрел на меня пронизывающим взглядом, а затем повернулся и вышел из землянки. Дверь за ним тихо закрылась, и я остался один, пытаясь осмыслить происшедшие со мной изменения.

Как-то очень быстро и стремительно я стал агентом особого отдела. Никогда бы не подумал, что мне придётся стать бойцом «невидимого фронта», да еще и с заданием внедриться к немцам и раскрыть их диверсионную сеть. Я обычный боец, а не контрразведчик, хотя память мне до сих пор этого не открыла, но оставалось чувство, что это именно так. И вот теперь я небезосновательно спрашивал себя: а справлюсь ли?

Честно говоря, я и сам не знал. Опыта агентурной работы у меня не было. Из всего, что я знал про шпионов — это фильмы, да книги, которых я перечитал в своей жизни немало. А тут — реальная война, сорок первый год, и на кону не моя жизнь даже, а жизни десятков, а то и сотен людей.

Если в Рославле действительно действует агентурная сеть немцев, и я её не раскрою — последствия могут быть страшными. Диверсии на железной дороге, подрывы эшелонов с боеприпасами, убийства командиров... Да мало ли что ещё может прийти в голову грёбаным фрицам.

Но и отступать было некуда. Егор Фомич прав — если целого гауптманна заслали в наш тыл, значит, задача у него стратегическая. И если мы его упустим… Я с хрустом сжал кулаки, настраивая себя. Я должен быть спокойным и уверенным - и тогда я обязательно справлюсь. Другого варианта просто нет. Я уже в этой игре, и выход из неё — только один - победить.

Прошло, наверное, с полчаса. Может, чуть меньше. Наконец дверь скрипнула, и в землянку, пошатываясь, вошел Вебер в сопровождении охраны и младшего политрука. Вид у него был тот ещё: гимнастёрка порвана на плече, из разбитого носа сочилась кровь, левый глаз заплыл. Когда дверь за ним закрылась, он медленно осел на нары рядом со мной.

— Ну что, братишка... — гнусаво произнёс гауптманн, осторожно трогая перебитый нос – под его пальцами что-то противно похрустывало. — Похоже, повезло мне сегодня.

— Повезло? — Я сделал вид, что не понял.

— Допрашивал меня один комиссаришка... — Вебер поморщился и оставил нос в покое. — Только начал со мной «работать» — а его тут же дёрнуло начальство. Сказал — через пару часов вернётся, и продолжим…

Он замолчал, тяжело дыша. Я молчал тоже, выжидая.

— Верно ты сказал, что бьют комиссары крепко, — тихо добавил он. — Если бы продолжили, не знаю, хватило бы у меня сил на побег…

Я внимательно взглянул на сокамерника - Вебер был профессионалом и понимал, что если за него возьмутся всерьёз, сил на побег может не хватить. Значит, как предполагал Егор Фомич, он должен сорваться, пока есть хоть какой-то шанс.

— Слушай меня, братишка… — произнёс он, наклонившись ближе. — Ты не передумал? Ты со мной?

— Готов, — хрипло ответил я. — Только... как мы отсюда выберемся? Часовой у двери... И сомневаюсь, что он откроет нам дверь и не будет стрелять…

Вебер злобно оскалился с хищным блеском в глазах.

— С часовым я разберусь – не твоя забота. Слушай внимательно: сюда скоро придёт тот политрук, что уводил на допрос и меня, и тебя, и Дорохова - всех. Зайдет он в землянку один — он всегда так делает... - Вебер сделал паузу, внимательно глядя мне в глаза.

— И?

— А мы его здесь встретим. Ты встанешь рядом с дверью – у стены. Как только он войдёт — ты его бьёшь. Будет отлично, если ты его вырубишь. Если нет – не страшно, главное дать мне шанс завладеть его оружием. Не думай – я это умею делать быстро… А затем через открытую дверь уберу охрану. Я тут пока один сидел уже все продумал. Они сейчас как мухи заторможенные – целую ночь на ногах. Носами клюют будь здоров.

— А дальше? — хрипло спросил я.

— А дальше — валим, братка! — продолжил Вебер. — Землянка наша на отшибе от основных сил, до леса недалеко. Должны прорваться!

Он замолчал, внимательно глядя на меня, ожидая ответа.

Я кивнул, старательно изображая испуг, но и решимость одновременно.

— Хорошо, — прохрипел я. — Я готов. Только ты тоже... не подведи, Еремеев. Если нас поймают — нам обоим крышка.

— А нам и так, и так крышка, Коля. Но я не подведу, — твёрдо произнёс Вебер. — Можешь на меня положиться. А сейчас давай прикинем, как ты действовать будешь, когда политрук явится.

Я сполз с нар и занял указанное гауптманном место у стены рядом с дверью:

— Готов.

— Хорошо, — кивнул Вебер, тоже поднимаясь с нар. — Я буду политруком, а ты покажешь, как будешь действовать. - Он подошел к двери, имитируя положение младшего политрука. — Смотри, — произнёс он, — он заходит вот так — открывает дверь, делает шаг внутрь, оглядывается...

— А если он сразу на меня посмотрит?

Вебер усмехнулся.

— Тогда действуем вот так...

Мы гоняли по кругу разные варианты, да еще и каждый отрабатывали по нескольку раз. Вебер был придирчив, требовал, чтобы я двигался быстрее, точнее, без лишних звуков. Я старался точно выполнять его указания. Наконец Вебер дал отбой, оставшись довольным.

— Хватит, — произнёс он, садясь на нары. — Ты понял, что делать. Теперь главное — не суетиться. Действовать спокойно, уверенно. Понял?

— Понял, — кивнул я, садясь рядом с ним.

Вебер поднялся и подошёл к маленькому окошку-амбразуре в стене землянки. Оно было узким, зарешеченным, но через него можно было видеть тропинку, ведущую к нашей землянке. Вебер прижался к стене рядом с амбразурой и стал смотреть наружу.

— Теперь ждём, — тихо произнёс он. — Политрук должен скоро прийти.

Я тоже поднялся и подошёл к амбразуре, встав поодаль от Вебера, чтобы не мешать ему наблюдать. Через узкую щель я видел кусочек тропинки, несколько деревьев и угол соседней землянки. Тишина.

Мы молчали, Вебер напряжённо смотрел в амбразуру, я — изображал напряжённое ожидание. Хотя, чего там изображал – меня действительно слегка подтряхивало – Колин организм щедро насыщал кровь адреналином. Поэтому погасить легкое подрагивание рук мне никак не удавалось.

— Коля... — тихо произнёс Вебер, не отрываясь от амбразуры. — Ты же понимаешь, что обратной дороги у тебя не будет?

— Что? — переспросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал растерянно.

— Ты понимаешь, — повторил Вебер, поворачивая голову ко мне, — если мы с тобой убьём политрука и охранников — обратно к красным ты уже не вернёшься. Никогда – красные тебе этого не простят. А если они тебя найдут... — он сделал паузу, — тогда тебе будет намного-намного хуже, чем сейчас.

Я понуро кивнул, опуская голову. Изобразил человека, который осознаёт, что его прежняя жизнь окончательно разрушена.

— Я... я понимаю, — хрипло произнёс я. — Но... но куда деваться-то? Если они меня всё равно расстреляют... а так… хоть шанс есть... выжить…

— Шанс есть, — кивнул Вебер, снова поворачиваясь к амбразуре. — Шанс всегда есть. Главное — не суетиться, и помнить, что я тебя не брошу. Я обещал тебе новые документы, новую жизнь - и они у тебя будут! - продолжал увещевать меня немец.

— Правда сделаешь документы?

— Правда, — твёрдо произнёс Вебер. — Держись меня, и жизнь твоя изменится в лучшую сторону.

— А... а куда мы пойдём? — спросил я. — В Рославль?

— В Рославль, — кивнул Вебер. — Там нам помогут. А о твоей дальнейшей судьбе мы поговорим уже на свободе.

Я кивнул, изображая облегчение. Младший политрук всё еще не шёл, и Вебер продолжал следить за тропинкой. Неожиданно какой-то гул коснулся моего слуха. Самолёты? Я подбежал к амбразуре, возле которой потеснился гауптманн, и выглянул на улицу.

На том небольшом пятачке неба действительно виднелись самолёты с крестами на крыльях. А затем раздался душераздирающий свист падающей с неба смерти и где-то рядом громко рвануло. Удар был такой чудовищной силы, что земля содрогнулась.

Похоже, бомба рванула буквально в нескольких метрах от входа. Дверь — тяжёлую, сколоченную из толстых досок — вышибло, и она, залетев в землянку, врезалась в противоположную стену. Следом обрушилась и часть перекрытия — брёвна, земля, и камни посыпались сверху.

Ударная волна шибанула, размазывая меня о бревенчатую стену. В глазах сверкнуло, и всё вокруг погрузилось во тьму. Последнее, что я увидел –как фигура Вебера мелькнула в воздухе и рухнула на нары, которые тут же сложились под ним.

Сознание возвращалось рывками, с трудом пробивая себе дорогу сквозь густую вязкую темноту и звон в ушах, болезненно давящий на перепонки. Я хватанул воздух раскрытым ртом, в который тут же посыпалась сухая и горькая земля, смешиваясь с медным привкусом крови. Голова раскалывалась, а перед закрытыми глазами плясали яркие пятна.

Я осознал себя лежащим на боку, да и еще придавленным сверху чем-то тяжёлым и шершавым, похожим на бревно. А я приоткрыл глаза, стараясь, чтобы их не запорошило мусором – действительно бревно. А вокруг, судя по всему, был полный завал: земля, камни, щепки, осколки досок и комья сухой утрамбованной глины.

Земля подо мной опять вздрогнула - ещё один взрыв. Где-то совсем рядом разорвалась очередная авиабомба. Потолок нашей бывшей землянки, теперь превратившийся в груду разномастных брёвен, угрожающе скрипнул, просыпав на меня мелкий и колючий песок.

Я пошевелился — похоже, что меня неплохо так придавило бревном. Игнорируя вспышки боли в отбитых рёбрах, я уперся в бревно руками, но сдвинуть не смог. Неудобно, да и силёнок не хватает. Тогда тихо матерясь, я начал постепенно из-под него выкручиваться. Земля сыпалась в глаза, забивалась за воротник, но я не обращал внимания на эти мелочи.

Кожа местами сдиралась, но я не прекращал попытки освободиться. Рывок — и мне удалось освободиться. Я жадно глотнул пыльный и пропитанный порохом воздух и поднялся на ноги.

Вокруг было сумрачно – поднятая взрывом пыль стояла столбом. Я поискал глазами Вебера - в паре метров, там, где раньше стояли нары, возилась какая-то фигура. Фрицу «повезло» куда меньше, чем мне. На него рухнул не просто обломок перекрытия, а целый пролёт бревенчатой стены, на который сверху насыпалась куча земли.

Гауптманн пытался откопаться, но его правая нога была намертво зажата. Он хрипел, пытаясь сдвинуть пролёт - но тщетно. Но чертов фриц не сдавался – от того, сумеет ли он освободиться, зависела его жизнь. Очередной удар сотряс землю - бомбёжка продолжалась.

— Стой, не дёргайся! — хрипло крикнул я фрицу, перекрикивая нарастающий гул снаружи. — Сейчас!

Хоть я желал от всей души, чтобы гауптманн сдох, но он был нужен живым. Без него вся операция теряла всякий смысл. Я нашёл в завале более-менее крепкий обломок доски и подсунул его под бревно, используя как рычаг. А затем всем весом навалился на импровизированный рычаг.

— Тяни ногу! — рявкнул я.

Вебер, превозмогая боль, рванул конечность на себя – нога освободилась.

— Цел? — спросил я, отпуская доску. — Идти можешь?

— Выдержу, — стиснув зубы, бросил он, опираясь на мою руку и поднимаясь.

— Тогда валим! — Я рванул к пролому, где раньше была дверь.

Вебер, прихрамывая, но держась огурцом, последовал за мной.

Мы вывалились наружу, и тут же инстинктивно прижались к земле. Небо было затянуто чёрным маслянистым дымом, а рёв «Юнкерсов» резал уши, заглушая даже звон в голове.

Вокруг — сплошные воронки, рвущаяся земля, столбы огня и дыма. А прямо перед нами лежали мертвые тела часовых. Я не стал заострять взгляд на растерзанных взрывом останках – ребят жалко, но таковы реалии любой войны. — За мной! — выкрикнул я, хватая Вебера за рукав гимнастёрки.

Он запнулся за вывороченную взрывом каменюку, пробежал несколько метров на четырёх мослах, но вскоре поднялся на ноги и догнал меня. Мы петляли как зайцы, пригибая головы, а вокруг стонала и рвалась земля – бомбежка не прекращалась.

Спасительный лес приближался, но слишком медленно. Мы вломились в ближайшие кусты как раз в тот момент, когда немецкие бомбардировщики пошли на второй круг. Но ждать, когда они вновь щедро сыпанут воющей смертью с небес, мы не стали.

Лес сомкнулся за нами плотной стеной, оставляя позади рёв пикирующих «Юнкерсов» и гул взрывов. Но мы продолжали резво бежать, стараясь уйти подальше от расположения частей Красной армии. Ветви хлестали по лицу, колючие сучки цеплялись за одежду, но мы не останавливались.

Вебер, несмотря на поврежденную ногу, бежал следом за мной, тяжело дыша и прихрамывая, но не отставал. Мы петляли по оврагам, продирались сквозь густой подлесок, забираясь всё глубже в чащу. Силы покинули нас окончательно, когда солнце уже высоко встало над лесом.

В какой-то момент, выйдя на небольшую лесную полянку, мы наткнулись на ручей, вода в котором была кристально чистой. Не сговариваясь, мы рухнули на землю одновременно, приникая к воде. Я жадно глотал эту живительную влагу, временами захлёбываясь. Немец тоже не отставал - опустив лицо в ручей, он пил большими глотками, фыркая и отплевываясь.

Когда первая жажда была утолена, я откинулся на спину, глядя в клочок голубого неба меж верхушек деревьев. Грудь всё еще ходила ходуном, а в боку кололо, но сердце постепенно переставало заполошно колотиться, а дыхание выравнивалось.

Я скосил глаза на Вебера, который привалился спиной к большому замшелому камню. И он менялся на глазах – его выражение лица, и даже его поза – всё изменилось. Спина выпрямилась, плечи расправились - «сапёр Еремеев» исчез безвозвратно.

— Ты молодец, парень, — наконец произнёс он, - теперь ты живой и на свободе.

Даже голос его теперь звучал иначе. Исчез простецкий говорок, речь стала чёткой и правильной, выдавая прекрасное образование.

— Думаю, что пришло время нам познакомиться еще раз, Коля, - продолжил он.

— В смысле? - Я сел, старательно изображая недоумение.

— Никакой я не красноармеец Еремеев и не сапер, - он щелкнул ногтем по воротнику с петлицами. - Я - гауптманн немецкой разведки Абвера – Макс фон Вебер.

Ну, вот и настал момент истины, которую я и без его признаний прекрасно знал. Но отыгрывать удивление мне все же пришлось.

— Так ты... ты немец? — просипел я, добавляя в голос дрожь. — Но как же... Ты же по-русски… что не отличить…

Вебер — нет, теперь уже Макс фон Вебер — криво усмехнулся и прямо взглянул мне в глаза.

— Я более русский, чем многие из ваших еврейских комиссаров, — с презрением в голосе произнёс он. — Мой отец — барон Фридрих фон Вебер — обрусевший немец, если хочешь знать. Потомственный офицер, а несколько поколений моих предков служили верой и правдой царю и отечеству со времен Екатерины Второй! Наше имение было здесь – в Рославле. Представляешь? Я учился в гимназии, читал Пушкина и Лермонтова, как и все молодые дворяне в России, и до семнадцатого года ни разу не был в Германии… Так кто я, ответь: русский или немец?

Он помолчал, глядя куда-то сквозь меня, в своё далёкое прошлое. Затем он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— В семнадцатом году пришли они… новые хозяева жизни… — Голос Вебера задрожал от ярости. — Они пришли в наш дом — в дом, который мой прадед построил ещё при Александре Втором! Пришли с револьверами и красными повязками. Отца едва не расстреляли во дворе, но нам удалось спастись каким-то чудом. Мы бежали из России, объятой огнём большевизма, как и тысячи других верных сынов Отечества. Сначала в Константинополь, потом в Мюнхен. Я вырос среди эмигрантов, среди тех, кто еще помнил великую Россию, и кто ненавидел большевиков всей душой. И я поклялся, что я вернусь, и комиссары, укравшие у меня всё – сильно пожалеют! Понимаешь, о чём я?

— П-понимаю… кажется…

— Нет, ты еще не понимаешь! - В глазах гауптманна загорелся фанатичный огонь. — Рейх непобедим! Всего за шесть недель мы почти дошли до Москвы - остались считанные сотни километров! Уже этой осенью Москва падёт, а ваш Сталин сбежит за Урал!

Ну-ну, было уже такое в нашей истории, достаточно вспомнить Наполеона, только вот закончилось все как обычно – нашими казаками на улицах Парижа. Так будет и на этот раз, уж мне ли не знать?

— Ты так думаешь? – произнёс я вслух.

Вебер присел на корточки передо мной, глядя прямо в глаза.

— Уверен! А ты посмотри на себя. Вон, хотя бы в воду – зеркала у меня нет.

Я наклонился к ручью, пытаясь разглядеть в бегущей воде своё отражение. Да, уж, вид у меня был весьма убогий: распухшая губа, запёкшаяся кровь из разорванной брови, багровый кровоподтёк на скуле, многочисленные царапины – но это уже последствия близкого разрыва авиабомбы.

— Тебя так отделали твои же распрекрасные «товарищи комиссары», — скривившись, с презрением произнёс немец. — Им на тебя плевать! Им на всех плевать! А все их красивые слова: «вся власть – народу», «заводы – рабочим», «земля – крестьянам», лишь звучные лозунги, задуривающие мозги обычным людям.

Я молчал, опустив голову, позволяя ему выплеснуть всю ту желчь и злость, которую он накопил за время эмиграции. Только надо не забывать делать вид, что на меня его слова действуют.

— Теперь слушай, и слушай внимательно! – он опять уселся на землю, прислонившись к камню спиной. – Предлагаю тебе уже осознанно мне помогать, перейдя на сторону великой Германии. А награда после победы над красными коммуняками будет высокой. Это я тебе обещаю. Ты пока подумай…

— А чего тут думать, - пожал я плечами, - снявши голову, по волосам не плачут.

— Так ты согласен? — спросил он.

— Яволь, герр гауптманн, — ответил я по-немецки. — Так, вроде, теперь надо?

Вебер едва заметно усмехнулся, удовлетворённо кивнул.

— Знаешь немецкий?

— В пределах средней школы, герр Вебер.

— Похвально. На этой земле за немецким языком будущее, - пафосно произнёс он. — Но пока – «герра Вебера» отставить. Общаемся только по-русски. И между собой, и на людях – город еще не взят нашими войсками. Я пока остаюсь Максимом Еремеевым. А как выправим новые бумаги – будет видно, как друг друга называть.

Мы ещё долго сидели у ручья, наслаждаясь прохладой и тишиной, которая казалась почти нереальной после утренней бомбёжки. Вебер сидел и молча смотрел на небо, лицо его было спокойным и невозмутимым – вражеский шпион отменно владел собой.

Я тоже отдыхал, стараясь выбросить из головы все мысли о собственной несостоятельности. Мне было поручено ответственное задание, и я в лепёшку разобьюсь, чтобы его выполнить. Голова у меня имеется, постараюсь не раскрыть себя раньше времени.

— А куда мы дальше? — осторожно поинтересовался я. – Сразу в город?

— Узнаешь, когда придём, — отрезал он, не глядя на меня. — Это не твоего ума дело, Коля. Твоё дело — слушаться и делать, что скажу.

Я кивнул, делая вид, что принял к сведению, где моё место. Где-то через час мы поднялись и двинулись дальше. Шли молча, Вебер уверенно ориентировался в лесу и двигался по одному ему известному направлению, даже не пытаясь советоваться со мной. Его нога, похоже, еще побаливала — он прихрамывал, но не останавливался.

— Скоро придём, — бросил он через плечо. — Ещё немного.

— Быстрее бы… — буркнул я вполголоса. — Жрать охота.

— Потерпишь! — отрубил он. – Сам уже которые сутки не жрамши! – перешёл он с высокого дворянского «штиля» на якобы понятный мне язык рабочих окраин.

Где-то через полчаса мы вышли к окраине леса. Впереди, в пологой низине, виднелась маленькая деревенька, в которой не было даже десятка изб.

— Что за деревня? – поинтересовался я. – На Рославль не очень-то похоже.

— Подол. Это самый пригород Рославля. Одна из деревень нашего родового поместья…

Я мельком взглянул в его глаза и увидел в них что-то странное – какую-то застарелую тоску и горечь.

— И что мы здесь потеряли? — спросил я.

— Я здесь многое потерял… — уклончиво произнёс он, так и не ответив на заданный вопрос. — Пока сиди тихо и наблюдай.

Мы залегли в густых кустах бузины, метрах в ста от деревни. Солнце уже садилось, и деревня постепенно погружалась в летние сумерки. Где-то мычала корова и залаяла собака. Местных жителей, как и домов в этой глуши кот наплакал, да и те в основном старики – они неторопливо копошились в своих дворах и огородах.

Обычная деревенская жизнь, словно войны и никакой нет. Мы наблюдали за жителями до самой темноты, но никакой опасности – военных, милиционеров или чекистов не увидели. Да и откуда им взяться в таком маленьком населённом пункте? У них, наверное, один участковый на десяток подобных деревень.

— Пошли! — наконец произнёс Вебер, выскальзывая из кустов.

— Куда?

— Вон к тому дому, — он махнул рукой в сторону деревни, - крайнему, с резным коньком. Видишь?

Я посмотрел — в самом конце деревни, чуть поодаль от остальных изб, стоял крепкий ухоженный дом за высоким забором. Резные наличники на окнах и фигурный резной конёк существенно выделяли его из остальных весьма убогих домишек.

— Что там? — спросил я.

— Узнаешь, — отрезал Вебер.

Я замолчал, понимая, что большего он мне не скажет - привык, видать, чтобы ему подчинялись беспрекословно. Мы дождались полной темноты. Луны этой ночью не было — небо было затянуто сплошными облаками. Мы крадучись двинулись к деревне, обходя избы огородами.

Вебер шёл впереди, уверенно прокладывая путь. Подойдя к забору указанного дома, немец остановился и приложил палец к губам.

— Не шуми! — прошептал он и ловко перемахнул через высокую ограду, я — следом.

Мы оказались в заросшем палисаднике, который хозяин слегка запустил. Вебер подкрался к окну дома и тихо постучал в стекло. Сейчас и узнаю, к кому мы пришли. Макс отошёл от окна и подошёл к двери, которая в этот момент резко распахнулась изнутри.

На пороге стоял старик - суровый, кряжистый, с взъерошенной густой бородой, основательно побитой сединой. В одной руке он держал старый обрез, в другой — керосиновую лампу, которая освещала его лицо, изрезанное глубокими морщинами.

— Какого хрена забыли у меня во дворе, господа хорошие? — хрипло произнёс он, не опуская обреза. — Шагайте отсель по-хорошему, пока не шмальнул...

Вебер шагнул вперёд, под свет лампы, и тихо произнёс:

— Здравствуй, Савелий… Не узнаёшь меня?

Старик замер, подслеповато прищуриваясь и подвигая свет поближе к лицу Вебера. А затем лампа в его руке дрогнула, а губы задрожали.

— Не может быть... — прошептал он, и голос его сорвался. — Не может быть...

Обрез в его руке опустился, едва не выпав, а старик продолжал смотреть на Вебера так, словно увидел привидение.

— Максимка… Максим Карлович... — выдохнул он наконец, и в этом обращении было столько благоговения, что я невольно насторожился. — Молодой барин... ваше благородие... Вы ли это?

— Я, Савелий, — тихо произнёс Вебер. — Я вернулся.

Старик вдруг дёрнулся всем телом, а по его морщинистым щекам покатились крупные слёзы.

— Батюшки... — прошептал он. — Не думал, что еще свидеться придётся… - Старик перекрестился. — А как же вы здесь... — прошептал он. — Ведь вас, если узнают…

— Значит, никто не должен об этом узнать, Савелий, — тихо произнёс Вебер. — А через несколько недель это уже не будет иметь никакого значения.

После этих слов старик выпрямился, насколько позволила его старческая сутулость, и вдруг, словно спохватившись, с подозрением оглянулся по сторонам:

— Ой, батюшки... Да вы не стойте на пороге – проходите-проходите, ваши благородия!

Он отступил в сторону, пропуская нас в дом, а я увидел, что руки его всё ещё подрагивают, а глаза не могут оторваться от лица Максима, словно старик боялся, что тот растает, как утренний туман.

— Савелий, — тихо произнёс Вебер, переступая порог. — С тобой еще кто живёт?

— Никого, Максим Карлович, — замотал головой старик. — Один я тут... С осьмнадцатого года как перст один… - Голос старика снова дрогнул, но он быстро справился с чувствами. – Ни одна душа не прознает, что вы здесь, молодой господин! А ежели кто из местных попробует вякнуть, так я сам тому шею сверну!

Савелий торопливо захлопнул за нами тяжелую дубовую дверь и закрыл её на задвижку. В избе было чисто, но бедно и не очень уютно – не чувствовалось здесь женской руки. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, покрытая домотканой дорожкой, и большой стол из массивных струганных досок.

Вообще вся небогатая мебель в избе была такой же массивной и тяжеловесной, как и сам старик Савелий, словно вырубленной на века. В углу, несмотря на советский строй, теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушеными травами, печным дымом и запахом одиночества и старости.

— Проходите, садитесь за стол, гости дорогие... — засуетился старик, бросаясь к печи. — Извините, ваше благородие, что не по-барски встречаю, время такое... – Виновато развёл он руками. – Но не побрезгуйте – заметно же, что давненько крошки во рту не было.

Вскоре на столе появились краюха ржаного хлеба, миска с вареной картошкой, присыпанной укропом, квашеная капуста, добрый кусок соленого сала и большой глиняный кувшин с молоком.

— Кушайте, Максим Карлович... И товарищ ваш, тоже… Видно, что досталось вам по пути сюда… — Старик неутешительно покачал головой – рожи у нас с Вебером действительно были нетоварными.

— Всякое было, Савелий, - ответил немец, приступая к угощению, выставленному стариком.

Я тоже не стал тянуть - желудок предательски урчал, срочно требуя пищи. Хлеб был грубым и слегка зачерствевшим, а вот картошечка с укропом – выше всяких похвал. Сало вообще таяло во рту – Савелий «нарубил» его тонкими прозрачными ломтиками.

Когда первый голод был утолен, Савелий налил нам молока и, опершись локтями на стол, с нежностью посмотрел на Вебера.

— Помнишь, Максим Карлович, как вы с батюшкой лошадей в шешнадцатом годе объезжали? — тихо спросил старик.

— Еще бы такое забыть! – воскликнул Вебер. — Жеребец там был, Гром, норовистый, всех кусал.

— А вы его усмирили…

Вебер замер с кружкой в руке. В его глазах, холодных и стальных, на мгновение мелькнула какая-то тень.

— Помню, Савелий, — тихо произнес он. — Помню запах цветущих яблонь... Помню маму на крыльце в белом платье... И её очаровательную улыбку...

Старик тяжело вздохнул.

— Как они сейчас, ваше благородие? Батюшка с матушкой-то? Живы-здоровы ли?

— Живы, Савелий. В Мюнхене сейчас…

— А как же вы здесь, Максим Карлович?

— А я поклялся, что вернусь, — глухо ответил Вебер. - И никакие красные комиссары меня больше не остановят!

Старик вытер слезу грязным рукавом рубахи. Потом он с тревогой и непониманием посмотрел на Вебера, потом на меня.

— Да что ж вы-то здесь делаете, ваше благородие? — произнёс старик. — В этой форме? В этом красном аду? Если попадётесь сейчас комиссарам…

— Успокойся, Савелий, скоро красным придет конец, — уверенно произнес Макс фон Вебер. — Форма - это так – маскировка, на самом деле я - офицер военной разведки Третьего Рейха. Через несколько недель Москва падет, а комиссаров уже мы будем вешать на столбах вдоль каждой дороги. А я... Я здесь не просто так - я возвращаюсь на землю своих предков!

Вебер обвел взглядом убогую избу Савелия, его губы искривила презрительная усмешка.

— Те, кто отнял у нас всё — имения, земли, заводы — они думали, что победили навсегда. И те, кто был за это в ответе, будут молить о смерти...

Савелий, нервно теребя густую бороду, произнёс:

— Максим Карлович, а что делать-то дальше собираетесь? Неужто прямо в город пойдете? Там же красными всё кишмя кишит – фронт уже близко.

— Мне ли не знать, что он уже близко, - Вебер усмехнулся, отставляя пустую кружку. В его глазах снова зажегся тот самый фанатичный, холодный огонь. — Я прибыл сюда именно для того, чтобы приблизить их конец, Савелий. И я его приближу. — Утром я уйду в город. Один. А за моим... помощником, — он кивнул в мою сторону, — нужно будет приглядеть. Пусть посидит у тебя – сил наберётся, а то его побитая рожа слишком много внимания к себе привлекает. У меня физиономия тоже, конечно не фонтан, но поприличнее выглядит.

— Пригляжу, Максим Карлович, как не приглядеть, - ответил старик. – Только, может, и вы пересидите? А там, глядишь, немцы сами город возьмут и без вашей помощи…

— Помолчи, Савелий, если не понимаешь, - устало произнёс Вебер. – Я сам этого хочу! Понял, Коля, что от тебя завтра требуется? Чтобы сидел в избе и носу на улицу не совал! НЕ должны тебя чужие видеть, а то еще донесут.

Я молча кивнул, изображая покорность и усталость

— Чужих у нас нету, - скрипуче произнёс старик, - все друг дружку как облупленных знают. Ежели кто чужой на околице покажется — так его быстро увидят. Так что ничего с парнем не случится, можете не волноваться, ваше благородие.

Вебер одобрительно кивнул и пододвинул к себе тарелку с остатками картошки. — Благодарю, Савелий - я знал, что на тебя можно положиться.

Мы снова принялись за нехитрую трапезу. В избе повисла более спокойная, почти домашняя атмосфера. Старик подливал нам молока, подкладывал сала и зелени и с жадностью ловил каждое слово Макса, словно пытаясь восполнить годы вынужденной разлуки.

— А скажите-ка, Максим Карлович, — спросил старик, — а как же ваш батюшка? Карл Фридрихович? Кем он теперь стал-то в ихней Германии?

— В нашей Германии, Савелий! – поправил его немец. – Привыкай! Не будет больше ни России, ни Советов, а будут только восточные провинции Третьего Рейха!

— Ох, ты ж! – покачал головой старик. — В рейхе, значит, доведётся помереть.

— Ты еще крепкий старик! – Вебер по барски похлопал Савелия по плечу. — Успеешь еще увидеть, как вернётся величие рода баронов Вебер. А батюшка мой теперь тоже в высоких чинах, Савелий. Тоже в Абвере — в управлении военной разведки. Он – мой непосредственный начальник.

— Как служили Веберы, так и служат, - понятливо произнёс старик.

Макс отломил кусок хлеба и задумчиво посмотрел на пламя керосиновой лампы. — Служба у нас в крови, старый. Кто, как не мы, знает эту страну изнутри? Знает эти русские нравы и что творится в головах русских людей? Эта же была и моя страна, Савелий… А наши знания и наша ненависть к большевикам — это тот самый ключ, который поможет быстрее открыть ворота Москвы и растоптать навсегда эту «красную заразу», пока она не отравила весь мир!

— Прости, Господи! – старик перекрестился, глядя на образа. — И церкви, поди, вернут?

— Конечно! Немцы – это не красные безбожники, - уверенно заявил Максим, - тоже под Богом ходят и Крест Святой почитают!

«Ну-ну, - мысленно произнёс я, - этим «почитающим Крест Святой» ничего не стоило сжигать людей заживо и морить их голодом в концлагерях, вешать и расстреливать женщин, стариков и детей. А после всего совершенного утверждать – «С нами Бог», это как написано на пряжке ремня каждого солдата вермахта».

— А с батюшкой моим, даст Бог, свидишься еще, - произнёс он. — Как только вычистим красных – тут же приехать обещался. На имение родное поглядеть…

— Так разграбили имение-то ваше, Максим Карлович, - отмахнулся старик, - еще в семнадцатом и разграбили. Ничего там окромя здания, в котором сейчас сельсовет заседает, и не осталось.

— Ничего, старина – всё с лихвой вернём! Благодарю, Савелий, — Вебер отодвинул пустую тарелку и тяжело поднялся с лавки. — Устал я с дороги – сил никаких не осталось.

— Конечно, ваше благородие, конечно! — засуетился старик. — Сейчас постелю вам на кровати. А мы с парнем тут, на лавках, уляжемся…

— Не надо, Савелий, я тоже на лавке лягу, — начал было Вебер.

— Не обижайте старика, Максим Карлович! — замахал руками Савелий. — Я же о таком и не мечтал даже…

Вебер лишь устало кивнул, не став спорить.

— Ладно, Савелий, как знаешь.

Старик подхватил со стола керосиновую лампу и повёл немца «в горницу» — небольшую, но чистую комнатку за перегородкой. В углу стояла широкая кровать с коваными спинками, укрытая выцветшим, но добротным одеялом.

— Вот туточки и почивайте, Максим Карлович… А может в баньку сначала?

— Не… - мотнул головой немец. — Нет сил, давай завтра с утра… - И он рухнул, не раздеваясь, мордой в подушку.

— Пресвятая Богородица! – Перекрестился старик, ловко стаскивая с ног гауптманна сапоги. Но тот уже ничего не чувствовал – он крепко спал.

Мы вернулись назад к массивным лавкам во всю стену. Савелий притащил из сеней пару старых овчинных тулупов на подстилку, вместо одеял — грубые домотканые покрывала.

— Тут ложись паря, — указал он мне на лавку у окна, — а я — на этой лягу.

Я молча кивнул и устроился на жёстких досках. Старик погасил лампу, и в избе стало темно и тихо, только за стеной громко храпел Вебер. Я лежал с закрытыми глазами и думал, кто он, этот Савелий? На чьей он стороне на самом деле? Мне отчего-то казалось, что старик не так прост на самом деле, как хотел казаться. За этими думами я и не заметил, как заснул.

Разбудил меня тихий скрип половиц. Я тут же открыл глаза — в горнице еще было серо от предрассветного света, пробивавшегося сквозь оконце избы. Вебер уже оделся — застёгивал на ходу гимнастёрку и поправлял ремень. Савелий стоял у печи, протягивая ему узелок с хлебом и салом.

— Возьми, ваше благородие, в дорогу. Там, в городе, может, и перекусить негде будет — сами знаете, какое нонче время голодное…

— Спасибо, Савелий, но не надо. Надеюсь вернуться к вечеру.

Потом Вебер повернулся ко мне:

— Все понял, что я тебе вчера говорил?

— Понял, Максим Карлович, — хрипло ответил я, садясь на лавке и протирая глаза. — Сидеть в избе. Носа на улицу не совать.

— Вот и сиди, а Савелий за тобой присмотрит. Если всё пойдёт по плану — завтра переберёмся в город. Всё, прощаться не будем.

— Храни вас Господь, Максим Карлович, — тихо произнёс старик, перекрестив «молодого господина».

Вебер усмехнулся и вышел на улицу, хлопнув тяжёлой дубовой дверью. Я остался сидеть на лавке, глядя в пол и шевеля голыми пальцами ног. Савелий тоже молчал. Старик долго стоял у печи, тяжело опираясь рукой на её побеленный бок, и смотрел в окно, за которым уже начинало светать.

Потом он тяжело вздохнул, подошёл к столу, насыпал в чугунок крупы, плеснул воды, поворошил кочергой угли в печи.

— Ну что, паря, — наконец произнёс дед, не оборачиваясь. — Проспался?

— Проспался, дед, — ответил я, поднимаясь и подходя к жестяному рукомойнику, висевшему в углу избы над деревянным тазом.

Я бы с удовольствием умылся и на улице, но Вебер приказал туда носа не совать. Поэтому я умыл холодной водой лицо и отёрся чистым полотенцем, висевшим на гвозде рядом. Савелий тем временем поставил чугунок в печь, закрыл его заслонкой и, вытерев руки о фартук, уселся за стол напротив меня.

— Есть будешь? — Он пододвинул ко мне миску с вчерашней картошкой, которую вечером предусмотрительно накрыл чистым полотенцем. — Каша только к обеду поспеет.

Меня два раза приглашать было не нужно - я сел, взял ложку и принялся за еду. Старик молча смотрел на меня, подперев подбородок жилистой, узловатой рукой. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.

— Ну что, паря, — наконец произнёс он, — рассказывай.

— Чего рассказывать-то, дед? — Я оторвался от миски и поднял на него глаза.

— Да про всё. — Савелий усмехнулся, но его усмешка вышла какой-то горькой. — Как под немцем жить думаешь? Ты ж неспроста вместе с барином сюда пришёл? Тоже считаешь, что ерманец для России благо?

Вот она, похоже, первая проверочка «на вшивость». Это Вебер, похоже, его попросил вывести меня на душевный разговор. И нужно ответить так, чтобы старик если и не поверил мне до конца, то хотя бы проникся.

— Даже не знаю, дед, что тебе ответить… - сделав кристально честные глаза, произнёс я. — Я просто жить хочу… Меня ведь комиссары вчера чуть не хлопнули. Ни за что, ни про что…

— Жить? — старик хмыкнул. — Думаешь, что под немцем жить легче будет?

— А под комиссарами тоже мне житья нет – под расстрел вчера подвели, только за то, что из окружения вышел. Ты ж как-то под немцем жил? Под этими своими, Веберами…

— Бароны хоть и природными немцами были, так своими, Рассейскими, - проскрипел старик. - За царя и отечество поколения свою кровушку лили, за то и уважал, и тоже верой правдой служил. – Я ведь с батюшкой его - Карлом Фридриховичем – ерманца немало штыком поколол. Егория мне за то дали, да не одного, а с бантом[1]. Я, паря, за Рассею-матушку воевал. Не за царя даже — за отечество, за землю нашу, за народ. А потом пришли они — красные. И перевернули всё с ног на голову...

Я молчал, понимая, что старикан мне сейчас изливает свою душу, на которой тоже нет никакого спокойствия. Слишком уж сложно для него сейчас всё закрутилось.

— А я ведь при бароне чуть не всю жизню провёл, - продолжал тем временем Савелий, — сына его – Максимку – чуть не с пелёнок опекал. У меня-то самого родни не осталось – вот я их своей единственной семьёй до поры считал…

Старик прошёл к буфету и вытащил стеклянный штоф с прозрачной жидкостью зеленоватого цвета и два стакана, которые поставил на стол. Наполнив стаканы по самый ободок, он подвинул один ко мне. По избе поплыл запах самогона, настоянного на каких-то душистых травах.

— Ненавижу я их, паря. Каждого красного ненавижу! – выпив, и занюхав самогонку куском зачерствевшего хлеба, произнёс старик. - И когда Максим Карлович говорит, что они конец свой близкий увидят — я искренне рад этому. Пора им получить по заслугам. Только вот какое дело, паря... — голос старика дрогнул. — И под немцами мне жить тоже не хочется.

— Почему, дед? — тихо спросил я. — Ты же сам сказал — красных ненавидишь. А немцы красных прогонят?

— Красных-то я ненавижу, — кивнул Савелий, - этого. — Но немцы-то кто? Чужаки! Они ведь не за Рассею воюют - им наша землица надобна. А как приберут нашу землицу к рукам – так всех нас под корень и вырежут.

Старик помолчал, потом усмехнулся — горько и безнадёжно. А ведь он по сути, угадал, какую участь русским готовили фрицы.

— Вот и думай теперь, паря: красные — свои, но кровопийцы. Ерманцы — чужаки, и кровушки русской прольют куда больше, помяни моё слово! И куды мне старику податься?

Я молчал, хотя мог много чего сказать ему на этот счет. Но тогда моя легенда рухнет. Может только этого старику и надо?

— Так что ты, паря, не думай, что я тебя не понимаю, — тихо произнёс Савелий. — Я всё понимаю. И за Максима Карловича я всей душой... И комиссаров бить готов… А вот смириться с тем, что ерманец на моей земле хозяйничать будет… Не по мне… - выдохнул он.

Старик поднялся, подошёл к печи и поворошил угли под чугунком.

— Так что думай сам, паря, за кого ты, — бросил он через плечо. — Только помни одно: на нашей земле только один хозяин настоящий. Не царь, не комиссар, не немец. А Бог. И перед Ним мы все — и красные, и белые, и немцы, и русские — равны. И спросит Он с нас по всей строгости...

На этом разговор и закончился. Мы молча выпили и закусили еще пару раз, и старик ушел во двор, предупредив, если хочу выспаться, чтобы шел на сеновал. Вход в него не виден с улицы, и меня никто не увидит. После еды и выпивки (дедов самогон оказался на редкость забористым) меня действительно разморило, и я поспешил воспользоваться советом старика – когда еще выдастся подобный случай?

После пары стаканов на мягком и душистом сене мир мгновенно поплыл и ушёл в спасительную темноту, где не было войны, только запах луговых трав и далёкий, едва уловимый перезвон церковных колоколов. Спал я крепко — последние дни вымотали так, как ни разу не выматывали в прошлой жизни.

А вот разбудил меня жестокий пинок по рёбрам. Я вздрогнул всем телом, но прежде чем успел сообразить, что происходит, чья-то крепкая рука ухватила меня за горло, а в висок уткнулось холодное дуло пистолета.

— Ну что, падла, добегался? — произнёс хриплый голос прямо у меня над ухом. — Встать! На колени! И руки… руки держи, чтобы я видел!

Я медленно, стараясь не делать резких движений, встал на колени. Сквозь щели в стенах сеновала пробивался солнечный свет, и в этом полумраке я разглядел двоих. Оба — в форме НКВД. Один — высокий, худощавый, с тонкими губами и холодными глазами. Второй — коренастый, с перебитым носом и рваным шрамом на скуле. Оба держали меня на мушках «ТТ».

Сердце пропустило удар. Вот оно — конец. Неужели Савелий сдал? Или просмотрел их появление? Или чекисты взяли в городе Вебера? Вопросов была масса, а ответов на них не было…

[1] «Егорий» (или «Георгий») — это самое популярное народное, разговорное название Георгиевского креста в Российской империи. В солдатской и казачьей среде эту награду любили, глубоко уважали и называли ласково: «Белый Егорий» (за цвет серебряного креста 3-й и 4-й степеней), «Егорий с бантом» (если крест был с ленточным бантом за повторный подвиг).

— Теперь медленно поднимайся! — произнёс худой – в звании сержанта ГБ, больно ткнув меня дулом пистолета в лоб. – И руки за голову!

Я поднялся, медленно отводя руки за голову. В голове лихорадочно крутилась лишь одна мысль: что делать? Бежать пока некуда – два ствола смотрят прямо в лоб.

— Иди к стене! — рявкнул коренастый, судя по нашивкам – младший лейтенант госбезопасности. – И мордой в бревна!

Я подчинился, подойдя к бревенчатой стене, и ткнулся в нее лбом. Отбитые сапогом чекиста рёбра ныли и никак не могли успокоиться.

— Фамилия, имя, отчество! — отрывисто выкрикнул младший лейтенант ГБ. – Почему не на фронте, сволочь? Дезертир?

Пока из него сыпались вопросы, я молчал, лихорадочно соображая, что говорить? Ясно было только одно, что про операцию – ни слова. Пока будет точно неизвестно, наши это или…

— Ну?! — Худой неслабо приложил меня рукояткой пистолета между лопаток. — Язык отсох?! Будешь молчать, мы тебя прямо тут в расход пустим по законам военного времени!

— Николай Владимирович Сиротинин, — хрипло произнёс я, стараясь, чтобы голос дрожал. — 55-й стрелковый полк… старший сержант... наводчик орудия… из окружения вышел... – несвязно забормотал я.

— Из окружения, говоришь? — усмехнулся коренастый. — Значит, точно дезертир! Форму бросил, гражданское натянул, и у подозрительного старика на сеновале затихарился, да? Думал всю войну у него на сеновале просидеть, урод? Люди на фронте кровь проливают…

Дверь сеновала скрипнула, и внутрь грубо втолкнули деда Савелия. Старик споткнулся о порог, но устоял - не упал, но его тут же толкнули в спину, и он рухнул на землю прямо у бревенчатой стены, в метре от меня.

— Вот и второй пособник врага, — усмехнулся худой, не опуская ствола. – Вставай, старый! Думаешь, если старик, так и от наказания уйти можно?

Младший лейтенант госбезопасности шагнул к нам и, дёрнув старика за шиворот, поднял на ноги и поставил со мною рядом.

— Ладно, — прошипел он зловеще, — шутки кончились! Даю вам последний шанс признаться… И тогда, возможно, будете жить…

Савелий медленно поднял голову. Его старые выцветшие глаза смотрели на чекистов без страха.

— Да об чём признаться-то, сынки? – произнёс он. - Ну, спрятал бедолагу, так пожалел же паренька…

— Ты мне тут не придуривайся, старый! – вновь рыкнул коренастый. — Нам всё известно, как вы тут немецких шпионов привечаете!

— Каких еще шпионов? – почти натурально изумился старикан. И если бы я не знал, что это не так, то однозначно бы ему поверил. Старик-то, оказывается, не так прост. — Ни про каких шпионов и знать не знаю!

— И я тоже, товарищ…

— Тамбовский волк тебе товарищ! – грубо оборвал меня младший лейтенант. – Повторяю, нам всё известно! Просто я даю вам шанс спасти свои никчемные жизни.

— Да что известно-то? – плаксиво воскликнул я.

— Нас интересует немецкий диверсант, которого утром видели здесь. Барон фон Вебер! Думали, что не узнают его люди, раз столько лет прошло? А классовая ненависть к эксплуататорам трудового народа неистребима.

Так, значит, кто-то все-таки успел сообщить. Только вот хоть убей, не пойму, как они так быстро здесь оказались?

— Вы его здесь укрывали! Где он? Если будете молчать — расстреляем обоих прямо сейчас!

Я сглотнул, стараясь, чтобы колени предательски не задрожали - тело Коли реагировало на смертельную опасность мощным выбросом адреналина. Но я решил твердо стоять на своём, ведь признайся я сейчас – мне могут точно так же не поверить. Если это действительно наши… А вот если нет...

— Никаких фон-баронов я не видел! Я просто из окружения вышел, а старик мне позволил переночевать. Его отпустите – он вообще ни при чём.

— И я никакого барона не видывал, — скрипуче, но твёрдо произнёс старик. — Парня спрятал. Так что же теперь, за это жизни лишать?

Коренастый показательно передёрнул затвор. Худой последовал его примеру. Щёлк.

— У вас минута… — лишённым эмоций голосом произнёс младший лейтенант. — Не признаётесь - сдохнете здесь, в этой вонючей соломе.

— Не знаю я никаких немцев, — тихо, но твёрдо сказал я.

Тут уж будь, что будет! Обидно, конечно, погибнуть от рук своих, но, похоже, отбегался. Савелий лишь молча кивнул, закрывая глаза и начиная шептать какую-то молитву.

Младлей ГБ разочарованно покачал головой и произнёс:

— Ну, так тому и быть. Раз... два...

Я напрягся, готовясь к боли.

— ...три.

Грохот выстрелов разорвал тишину сеновала, на какое-то время меня оглушив. Пуля вонзилась в бревенчатую стену буквально в нескольких сантиметрах от моего лица, брызнув острой щепой. Я инстинктивно дёрнулся, а колени предательски задрожали.

Но я всё еще был жив. Я замер, ожидая следующего выстрела — смертельного на этот раз. Но тишина, повисшая после грохота, тянулась неестественно долго. Сердце колотилось так заполошно, что казалось — его сейчас напрочь вынесет из грудной клетки.

— Ну что, — наконец произнёс коренастый, обращаясь, по всей видимости не ко мне, — достаточно, герр Вебер?

Я медленно повернул голову. Чекисты стояли на прежних местах, но уже с опущенными в землю стволами. Худой ухмылялся, а коренастый младлей смотрел на меня с каким-то странным выражением — будто оценивал.

— Молодец! — произнёс стоявший на пороге гауптманн, момент появления которого я и не заметил. На этот раз он одет в новенькую форму старшего лейтенанта ГБ[1]. Немец прошел внутрь, размеренно хлопая в ладоши. — Браво, Коля, ты с честью прошёл эту проверку! И теперь я знаю, что тебе можно доверять. Все свободны! – громко объявил он.

Чекисты — а вернее, переодетые пособники Вебера — молча развернулись и вышли из сеновала, даже не взглянув на нас. Дверь за диверсантами закрылась с тяжёлым скрипом.

— Спасибо, Савелий, что не отказал, - произнёс немец, поблагодарив старика за устроенное представление. – А сейчас оставь нас, пожалуйста.

Дед вышел, и мы остались с гауптманном наедине.

— Садись, Коля, — Вебер указал на пук соломы у стены. — Отдышись. Я понимаю, как тебе сейчас… непросто…

— Да я чуть в штаны не наложил! – зло отозвался я, медленно оседая на солому. Мне даже изображать ничего не приходилось - руки всё ещё ходили ходуном. Вышло так, что я сыграл свою роль идеально, и Вебер мне поверил.

— Да нет, ты держался очень достойно – можешь мне поверить. Я такого насмотрелся… И пойми – это было необходимо.

— А это были твои люди? — хрипло спросил я.

Вебер усмехнулся и сел рядом, скрестив ноги.

— Не совсем мои… — признался он. — Вернее, часть из них. Тех, кто тебя допрашивал, я отбирал и готовил лично. Их забросили и внедрили еще до войны. А вот остальная часть – это уже их люди, завербованные уже на месте. Это те, кто тоже ненавидит комиссаров и их социалистический строй, и пойдет с нами до конца. Теперь я уверен и в тебе.

— Зато я уже в себе совсем не уверен… Есть закурить, Максим Карлович? Мне бы успокоиться немного…

— Максим Константинович, — поправил меня Вебер. — Идём, — коротко бросил он, поднимаясь и направляясь к выходу. — Курить на сеновале – плохая примета, — пошутил он, но мне было совсем не до шуток.

Мы вышли из сеновала. Солнце уже клонилось к закату, а деревня казалась тихой и безлюдной. Вебер достал из нагрудного кармана пачку «Казбека». Я взял папиросу и протянутую немцем зажигалку, после чего нервно прикурил. После пары глубоких затяжек я с облегчением выпустил в воздух струю дыма и произнёс:

— А хорошо живут товарищи из НКВД – пачка-то «Казбека» три целковых стоит! Это в десять раз против «Прибоя» или «Труда».

Память Коли услужливо мне подсказала, что «Казбек» перед самой войной стоил три рубля пятнадцать копеек, а папиросы третьего сорта, которые в основном и курили обычные граждане страны Советов – около тридцати копеек.

— Звание обязывает, - пояснил Вебер. – Не может майор, если сравнивать чекистов и армию, курить всякое говно. Если проявишь себя, Николай, - Вебер усмехнулся и тоже закурил, - такие папиросы станут для тебя обычной нормой. Семья Вебер всегда ценила верных нам людей. Возьми того же Савелия, который большую часть жизни служил у нас – ведь не случись революции в России, и всего остального, уверяю тебя, у него была бы весьма и весьма зажиточная старость. Батюшка обеспечил бы ему полный пансион… Да он и обеспечит, когда мы вернёмся на свои родные земли.

«Ага, помечтай, урод, - пронеслось у меня в голове, - мы всех вас, тварей, обеспечим земелькой, размером два на полтора».

— Покури пока, отдохни, - произнёс Барон, - мы с тобой сегодня переночуем здесь. В баньке попаримся, выпьем немного. Но это будет нашим последним отдыхом до взятия города немецкими войсками. Сейчас я отпущу остальных – на сегодня они мне больше не понадобятся.

Он ушел к группе диверсантов, которые облюбовали местечко под большим навесом во дворе, и что-то им сказал. Буквально минут через пять псевдо-чекисты «растворились», словно их никогда и не было.

А вот баньку Савелий истопил знатно: пар стоял густой, пахло запаренным берёзовым веником и квасом, который старикан щедро плеснул на каменку. Я зашёл в парную первым, сбросил с себя грязную и заскорузлую одежку, рухнул на горячую липовую полку. Жар ударил в лицо, обжигая лёгкие, но это был приятный и целебный жар.

Вскоре ко мне присоединился Савелий - он тут же принялся ловко орудовать веником, нагоняя горячий пар с камней. А я все так и лежал неподвижно, чувствуя, как улетучивается усталость, как расслабляются мышцы и как уходит напряжение последних дней.

— Тяжело тебе будет, паря… — тихо произнёс Савелий, не прекращая махать веником. — И это я не про пар… Молись Господу нашему, и он тебя не оставит.

Я молча кивнул, ничего не говоря. Этот старик, переживший войну и революцию, знал, о чём говорит. Но он больше не лез мне в душу и не допытывался, вот за это я был ему благодарен. Ведь у него тоже была своя правда, и в чем-то я ему даже сочувствовал. Ведь тогда – в семнадцатом – разом рухнул весь привычный ему мир.

Последним в парилку зашел и сам Вебер. Баню, как оказалось, он тоже весьма уважал. Парились мы долго - с толком, с чувством, с расстановкой, временами выскакивая на улицу и окатывая себя ледяной водой из бочки, куда её заблаговременно натаскал старик из колодца.

Когда мы закончили банные процедуры, на столе под навесом нас уже ждали тарелки с нарезанным солёным сальцем и хлебом, солёные огурчики, большой горшок с домашним квасом, охлажденным в погребе, и запотевший графин с самогонкой.

— Ну что, Савелий, — произнёс барон, пока старик разливал прозрачную жидкость по стопкам, — надо выпить за встречу! Мы с тобой словно целый век не виделись…

— Согласен, - ответил старик, поднимая стопку.

Мы с Вебером тоже подняли спиртное, чокнулись и выпили. Самогон на этот раз оказался куда мягче предыдущего – он мухой пролетел по пищеводу, а разорвался ядерным зарядом уже в желудке, разливаясь по телу горячими волнами. Закусили салом — тонкие прозрачные ломтики таяли во рту, оставляя приятный пряный вкус специфического посола.

— Вот я вкус этого твоего сала, Савелий, с самого детства помню, - признался немец.

— А уж как батюшка ваш этот посол уважал… - Старик смахнул из глаза слезу, вспомнив былые времена.

— И ведь никто его повторить так и не сумел, - покачал головой Макс, показывая старику, чтобы наливал еще. – А как отец по нему за границей скучал… Обещай, Савелий, что как только батюшка себе имение вернёт, научишь нашего повара точно так же сало солить!

— Обещаю, ваше благородие! – клятвенно побожился старик. – Сколь мне годов-то осталось? А так будете сальце откушивать, да старого Савелия добрым словцом поминать.

— Ты подожди помирать-то! – расхохотался Макс. – Ты еще крепкий старик – рано тебе помирать! Ты должен своими глазами увидеть, как дворянский род Веберов вновь займет подобающее место.

— Жаль только, что под ерманцами, ваше благородие… - Покачал головой дед.

— А вот этого я чтобы больше не слышал от тебя, Савелий! – резко заткнул рот старику гауптманн. — Скажешь, где-нибудь, так и подведёшь себя по монастырь! А меня может рядом и не оказаться. Привыкай, что немцы теперь здесь полными хозяевами будут. Да и что мы с батюшкой чистокровные прусаки – Urpreuße – хоть и несколько поколений моих предков жили здесь, в России! Так что держи язык за зубами, Савелий! Понял?

— Понял, как не понять… - Кивнул старик.

— Давайте за родителей! – поднял стопку Вебер.

И мы выпили, потом еще и еще. Не скажу, чтобы я наклюкался до чёртиков, но молодой Колин организм, не привыкший к таким ударным дозам спиртного, основательно повело. Но вот головы я так и не потерял. Не знаю, может это было еще одной проверкой от Вебера, но, похоже, я и её выдержал.

Немец то и дело подбрасывал провокационные темы, касающиеся фашистского нашествия, но я на них не вёлся – талдыча гауптманну одно и то же, словно заезженная пластинка, что я теперь его человек. Только его и ничей больше – поскольку уже совершенно запутался и не знаю, кому доверять. Но с красными теперь мне точно не по пути.

— Максим Карлович, а что будет, когда немцы возьмут Рославль? – Я тоже решил потихоньку собирать информацию о дальнейших планах гауптманна. — Как мы действовать будем?

Вебер усмехнулся, в его глазах снова зажегся тот самый фанатичный огонек, который я заметил ещё в лесу у ручья.

— Рославль? — переспросил он, словно я задал ему какой-то детский и несущественный вопрос. — А что Рославль, Коля - это лишь одно звено в большой цепи. Да, он мне дорог, как родной, но Россия большая. Если думаешь, что когда наши танки войдут в город, мы с тобой сразу сядем пить чай на верандах, то ты глубоко ошибаешься. Дел у нас с тобой будет еще по горло.

Он поднялся с лавки и начал размеренно расхаживать по двору, заложив руки за спину.

— Сколько ещё не взятых городов? Смоленск, Вязьма, Брянск, Орёл, Тула... А за ними — Москва! Наша задача — не просто ждать, когда фон Браухич[2] постучится в ворота столицы, а действовать в тылу красных, сеять хаос, страх и ужас!

Я молча кивал, делая вид, что внимаю каждому слову. На самом деле я точно знал, чем закончится этот «победный марш до Москвы». Но пока что мне предстояло играть роль малюсенького винтика в отлаженном «механизме немецкой разведки», чтобы в нужный момент этот «механизм» намертво заклинило.

Солнце тем временем окончательно скрылось за верхушками сосен. Летний вечер принёс с собой не только долгожданную прохладу, но и полчища голодных кровососов.

— Чёртовы твари... — выругался Вебер, хлопая себя по шее и размазывая насосавшееся насекомое в кровавую кляксу. — Савелий! Давай уже перебираться в дом.

На моей лавке, где я провёл предыдущую ночь, лежал свёрток.

— Тебе, — сухо бросил Вебер, кивнув на него. — Старую одежду Савелий сжег в топке.

Я развернул - внутри оказалось новенькое, хрустящее и еще пахнущее магазинным ситцем исподнее — кальсоны и нижняя рубашка. Я сбросил простыню и облачился в чистое. Но это было еще не всё – в свертке оказалась еще и новенькая форма сержанта госбезопасности, поясной ремень, портупея и кобура с «ТТ». А еще фуражка с васильковым верхом и краповым околышем.

— Вот теперь, Коля, и посмотрим, сгодишься ли ты на что-нибудь серьёзное, - произнёс напоследок гауптманн, удаляясь в горницу старика.

[1] Специальное звание старший лейтенант государственной безопасности (2 прямоугольника [т. н. «шпалы»] в петлицах образца 1937 -1943 годов) в данный период условно соответствовало воинскому званию майора РККА.

[2] Генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич (нем. Walther von Brauchitsch) — это одна из ключевых фигур немецкого генералитета начала Второй мировой войны. В 1941 году он занимал важнейший пост Главнокомандующего Сухопутными войсками Вермахта (OKH).

Утро выдалось серым и прохладным. Туман, густой и тягучий, как кисель, висел над деревней, цепляясь за крыши изб и за верхушки деревьев. От земли тянуло прелой листвой и болотной сыростью — похоже, ночью прошёл короткий, но сильный ливень. Только я сегодня спал как убитый и ничего не слышал.

Проснулся я раньше всех. И вот что странно: голова почти не гудела, лишь во рту першило от недостатка влаги. Похоже, молодой Колин организм легко перенёс вчерашние непомерные возлияния. Лишь там, где вчера основательно приложился сапог псевдо-чекиста, оставив основательный кровоподтёк на рёбрах, ныло и тянуло.

Я осторожно поднялся с лавки, стараясь не скрипеть досками, и добрался до жестяного ведра в углу избы, наполненного водой. В нем плавал ковшик, за ручку которого я и ухватился. Пил долго, жадно, чувствуя, как наполняет мой иссушенный винными спиртами организм животворящая влага.

Вода окончательно прогнала остатки сна и вчерашнего самогона. Я умылся в рукомойнике и вытерся грубым домотканым полотенцем. В горнице, за перегородкой, тихо посапывал Вебер. В красном углу, перед потемневшей иконой, мигала лампада, отбрасывая на лики святых дрожащие золотистые блики.

Савелия в избе не было — старик, невзирая на вчерашние возлияния, уже поднялся и хозяйничал где-то во дворе. Я же первым делом облачился в новую форму. Ткань была добротной, плотной и ещё не разу не надёванной.

Два кубаря в петлицах - сержант ГБ, а на рукаве вышитая эмблема: щит, а на нём меч, серп и молот. Вскоре проснулся Вебер, и мы сели завтракать. Завтрак был скромным, но сытным: чёрный хлеб, миска густой овсянки и кружка парного молока.

После завтрака Вебер поднялся и вышел из-за стола:

— Пора.

Дорога в Рославль заняла около двух часов. Мы шли по заросшей травой грунтовке, петлявшей между перелесками и полями. Вебер шагал широко и уверенно, похоже, уже чувствовал себя здесь полным хозяином. Я держался чуть позади, стараясь лишний раз не мозолить немцу глаза.

Вскоре мы выскочили на дорогу, где движение было более интенсивным. Погода к полудню разгулялась: солнце пекло нещадно, а пыль от редких машин — полуторок, легковушек, телег, а иногда и грузовиков с бойцами — висела в воздухе белёсой взвесью. Чем ближе мы подходили к городу, тем оживлённее становилась дорога.

Беженцев стало в разы больше — на телегах, машинах, с узлами, с плачущими детьми. Кто-то шёл пешком, кто-то толкал перед собой велосипед, нагруженный до отказа всевозможным скарбом. Бабы в чёрных платках, старики с клюками, реже — молодые парни, которые, завидев нас, норовили раствориться - нырнуть в придорожную канаву или свернуть в лес.

До самого города мы не дошли – свернули на какую-то разрушенную бомбёжками промзону. Я тоже прекрасно понимал, что напрямую в Рославль сейчас сунуться — это значит нарваться на заградительные посты, патрули особых отделов и НКВД, которые в первые месяцы войны работали, не покладая рук.

И даже несмотря на форму и документы, которые, возможно, имеются у гауптманна, лучше не рисковать. Город, по словам немца, сейчас буквально нашпигован чекистами, военной комендатурой и контрразведчиками, которые лихорадочно пытались навести порядок в тылу, который стремительно превращался в прифронтовую полосу.

— Есть одна тропка, — ответил Макс на мой вопрос, когда я поинтересовался, куда мы идём, — через промзону, по старым дренажным штольням. Выводит прямо в город, в район вагоноремонтного завода. Как раз в районе тех цехов, которые уже демонтировали и вывезли. Там сейчас тихо. А от завода до центра города — рукой подать.

Мы осторожно пробирались среди руин какой-то фабрики. От огромного кирпичного корпуса остались лишь обгорелые стены с выбитыми окнами, зиявшими чёрными провалами. Крыша обрушилась, повсюду валялись обломки кирпичей, куски ржавого железа, осколки стекла. А в воздухе до сих пор витал запах гари.

Вебер уверенно повёл меня вглубь руин, петляя между обломками стен. Я шёл следом, стараясь не шуметь, но сапоги предательски хрустели по битому стеклу.

— Сюда, — тихо бросил Вебер, протискиваясь сквозь завал куда-то в подвальное помещение, в глубине которого имелся неприметный люк. – Открывай.

Когда я поднял тяжелую крышку, из тёмной глубины пахнуло затхлым воздухом канализации и плесенью.

— Дренажная штольня, — пояснил Вебер, доставая из кармана фонарик и ловко спускаясь в люк.

Я полез следом, и мои ноги по щиколотку погрузились в темную воду. Фонарик Вебера выхватывал из темноты низкий кирпичный свод, покрытый белёсыми подтёками солей. Штольня была невысокой — едва ли метра полтора в диаметре, и идти по ней приходилось слегка пригнувшись. Вода хлюпала под сапогами, где-то капало с потолка, и эхо наших шагов гулко разносилось по кирпичным стенам.

Штольня петляла, иногда разделялась на два-три рукава, и Вебер каждый раз на секунду замирал, припоминая, куда сворачивать. Я послушно шёл за ним и думал о том, что в этих катакомбах реально можно заблудиться. Но чертов фриц, похоже, ориентировался в этих подземельях не хуже, чем у себя дома. Он уверенно вёл меня то влево, то вправо, то переползая через какие-то обрушившиеся перегородки.

— Почти пришли, — наконец произнёс Вебер, останавливаясь у очередного люка, ведущего наверх.

Он толкнул его руками, осторожно сдвигая в сторону. Мы вылезли в каком-то тёмном помещение, заставленное поломанными деревянными ящиками. Наверх вела металлическая лестница, по которой мы поднялись на первый этаж, а оттуда — через какую-то дверь — выбрались на улицу.

Солнце ударило в глаза. Я прищурился, оглядываясь. Мы стояли в каком-то глухом переулке, между двух покосившихся кирпичных заборов. Впереди виднелись крыши домов, слышался гул города — далёкий, но отчётливый.

— Вот мы и в городе, — произнёс Вебер, отряхивая форму и, насколько это возможно, приводя её в порядок.

Я тоже последовал его примеру, вот только сапоги, заляпанные грязью, почистить так и не получилось. Но их удалось помыть водой у колонки, попавшейся нам по пути метров через сто.

— А теперь — самое главное! - произнес немец, расправив плечи. – Не забывай, что мы — сотрудники государственной безопасности. То есть и вести себя должны соответственно. Понял?

— Понял, товарищ старший лейтенант государственной безопасности!

— Отлично! Идём по улице открыто и уверенно. Ведь мы – представители власти! И это нас должны все бояться и обходить дальней дорогой.

Мы вышли из переулка и оказались на широкой улице. И тут я понял, что Вебер был прав — форма ГБ действовала безотказно. Навстречу нам попадались самые разные люди — рабочие, красноармейцы, беженцы разных возрастов и «калибров», милицейские и военные патрули.

И никто, завидев васильковые петлицы и краповые околыши, не подумал нас останавливать. Патруль отдавал честь, мы синхронно козыряли в ответ и продолжали идти туда, куда нам было необходимо.

— Видишь, Коля, — тихо произнёс Вебер, — как удобно маскироваться под власть. Никто не спросит, никто не остановит. А если спросит — сам пожалеет.

Мы свернули с главной улицы в узкий переулок, потом ещё в один, потом прошли через небольшой сквер, где на скамейке дремал старик с газетой «Правда» в руках. А вот по выходу из сквера, к нам навстречу из-за угла двухэтажного каменного здания, что стояло на перекрёстке, вывернула группа из трёх человек.

Двое — сержанты ГБ в такой же форме, как и у меня, а третий — чуть впереди, в форме младшего лейтенанта госбезопасности. Я мгновенно напрягся, правда, виду не подал. Накаркал, похоже, фриц.

— Товарищи, стойте! — окликнул нас младший лейтенант, а его сопровождающие преградили нам путь, вскинув автоматы ППД, которыми были вооружены. — Младший лейтенант государственной безопасности Колобков, - представился он, прикоснувшись к козырьку фуражки кончиками пальцев. – Что-то я вас не припомню, товарищи… Предъявите документы на проверку!

Вебер остановился и бросил на чекиста холодный уничижающий взгляд, как будто его оторвали от куда более важных дел.

— Товарищ младший лейтенант государственной безопасности, — произнёс он ровно, — вы хоть понимаете, кого сейчас остановили? Мы выполняем здесь специальное задание командования, прибыли вчера вечером по прямому указанию из Москвы.

Лейтенант прищурился, в его глазах мелькнуло сомнение, то ли настороженность. Он не стал спорить, но и не отступил.

— Специальное задание — это хорошо, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — медленно произнёс он, — но проверка документов в прифронтовой полосе — тоже специальное задание командования. Так что будьте добры, предъявите… - Он опять требовательно протянул руку.

Вебер усмехнулся уголком рта и демонстративно медленно достал из кармана удостоверение, протянув его лейтенанту. Следом он протянул еще какой-то сложенный вчетверо лист бумаги.

Старший патруля открыл удостоверение, пробежал глазами по строчкам, а затем сверил фотографию в нем с физиономией немца.

— Какое новое у вас удостоверение, товарищ старший лейтенант, — удивлённо произнёс командир патруля, поднимая глаза на Вебера. — Словно вчера из типографии вышло...

Сердце у меня пропустило удар. Я вспомнил, как вычисляли немецких диверсантов по новой необмятой форме, такой же как у меня, и нержавеющим скрепкам. Но Вебер даже не моргнул.

— Удостоверение действительно новое - буквально месяц назад очередную шпалу обмывали, товарищ младший лейтенант, — широко улыбнувшись, ответил он. — Да в дату выдачи посмотрите…

— Я-то посмотрю… — произнёс чекист, разворачивая бумагу, которую ему передал гауптманн. – Спецпредписание, - прочитал он вслух. - Дано сотруднику Центрального Аппарата Управления Особых Отделов НКВД СССР старшему лейтенанту государственной безопасности Вахрушеву Максиму Константиновичу в том, что он с группой сотрудников в количестве двух человек командируется в г. РОСЛАВЛЬ для выполнения специального оперативного задания Народного Комиссара. Начальнику гарнизона г. Рославль, руководству Школы погранвойск НКВД, заградительным отрядам, дорожно-комендантским патрулям РККА и Войск НКВД вменяется в обязанность оказывать тов. Вахрушеву всемерное содействие, обеспечивать беспрепятственный пропуск в любое время суток, выделять по первому требованию автотранспорт, проводников и средства связи. – закончил он читать. – Подписано Начальником управления особых отделов НКВД СССР Комиссаром Государственной Безопасности 3-го ранга Абакумов.

— Достаточно такого документа, товарищ младший лейтенант госбезопасности? – не переставая улыбаться, расслабленно поинтересовался Вебер. Его умению держать себя в руках можно было бы позавидовать.

Колобков закончил читать, и на его лице появилось сложное выражение. С одной стороны — уважение к «московскому» спецпредписанию, подписанному аж самим Абакумовым, а с другой — упрямство человека, который понимает, что в прифронтовом городе творится чёрт-те что, и перестраховка никогда не помешает.

— Документы у вас, товарищ старший лейтенант госбезопасности, более чем серьёзные, — медленно произнёс командир патруля, возвращая бумаги Веберу. — Но вы же сами понимаете обстановку…

— Конечно понимаем, товарищ Колобков, - Вебер получил назад свои документы и неторопливо вернул их на место. – Все-таки ведомство у нас одно – одну работу делаем. Спасибо за бдительность, товарищ младший лейтенант…

— А позвольте документы у товарища сержанта государственной безопасности взглянуть, - неожиданно опомнился начальник патруля. – Сами понимаете, положено так. – И он протянул ко мне руку.

Ну что, финита ля комедия, как говорят итальяшки – документов-то у меня никаких не было.

— Конечно, товарищи, о чём речь? – Вебер в лице так и не изменился. – Товарищ сержант государственной безопасности, - окликнул он меня, - чего стоишь? Покажи уже нашим коллегам свои документы, и мы пойдем – и так уже опаздываем…

Пока я делал вид, что пытаюсь достать удостоверение, которое, якобы, застряло в кармане, гауптманн действовал с пугающей скоростью и точностью. Он резко шагнул к младшему лейтенанту, сокращая дистанцию, и одним хлестким ударом вырубил чекиста. Колобков даже не вскрикнул — его глаза закатились, и он потерял сознание.

Оба сержанта мгновенно дёрнулись, направляя стволы ППД в сторону немецкого диверсанта. Но выстрелов не последовало — сработал страх зацепить своего командира, обмякшим телом которого словно живым щитом прикрылся гауптманн. Нужно было срочно действовать и мне, пока еще была возможность спасти жизни всем ребятам из патруля.

Пока внимание сержантов было приковано к Веберу и его «заложнику», я рванул к ближайшему чекисту. Техничным, взрывным прыжком я преодолел это расстояние, ударив сержанта госбезопасности ребром ладони в область на шее чуть ниже уха и челюсти, туда, где проходит сонная артерия. Тот дёрнулся, не успев среагировать, и беззвучно рухнул на землю.

Чекист – довольно молодой парень, оставшийся в одиночестве, замешкался. Всё произошло настолько быстро, что его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Я краем глаза увидел, как Вебер, не выпуская тело младшего лейтенанта, нырнул рукой в кобуру, выдергивая «ТТ».

Если я сейчас что-нибудь не сделаю, он обязательно убьёт парня, а допустить этого я не мог. Пока еще удавалось избежать жертв, а вырубленные энкавэдэшники скоро очнутся. Поэтому, я резко сместился к гауптманну и со всей дури толкнул его в бок, сбивая прицел.

И в этот же момент перепуганный, но всё же сообразивший, что к чему, чекист надавил на гашетку. Оглушительная очередь разрезала воздух, прошивая пустое пространство, где я стоял мгновение назад. Я реально услышал свист и дуновение ветра от просквозивших в опасной близости пуль.

От моего удара Вебер пошатнулся и упал, выпустив из рук тело младшего лейтенанта госбезопасности. Он технично перекатился по асфальту и вскочил на ноги только за углом ближайшего дома, выйдя из зоны поражения. Я влетел туда же буквально секундой позже.

— Уходим! — прохрипел я, хватая гауптманна за рукав.

Мы рванули вдоль стены дома, стараясь поскорее скрыться. Пули свистели над головами, впивались в штукатурку, поднимая облака белой пыли, но мы уже нырнули в узкий проход между сараями, перебрались через разваленную поленницу, а затем нырнули в густые заросли заброшенного сада.

Затем мы петляли между покосившимися заборами, перелезли через какую-то полуразрушенную каменную ограду и выскочили на узкую улочку, где тут же смешались с потоком беженцев, спешивших к вокзалу. Бабы в чёрных платках, старики с тележками, плачущие дети — всё это мелькало перед глазами разноцветным калейдоскопом.

На улице Вебер вновь расправил плечи и зашагал уверенно - наша форма госбезопасности снова работала безотказно — люди шарахались от нас в стороны, освобождая дорогу. Пройдя так с полкилометра, мы свернули в какой-то глухой двор, пересекли его насквозь, вышли к очередной улочке, потом ещё к одной.

Вебер ориентировался в городе, как крыса в родной канализации — видимо, не зря он тут когда-то рос. Наконец он остановился.

— Вроде оторвались, — выдохнул гауптманн, сдвигая фуражку на затылок и отирая рукавом пот со лба. Как мы умудрились их не потерять в этой круговерти – уму непостижимо.

— Не зацепило тебя? – поинтересовался я.

— Нет, - мотнул головой немец. – Но я не забуду, как ты меня спас. Барон фон Вебер такого не забывает.

— Не стоит благодарностей, Максим Константинович, - ответил я, старательно изображая смущение и облегчение одновременно. – На войне обычное дело…

Но на самом деле внутри у меня всё кипело и бурлило. Потому что я только что осознал одну простую и страшную вещь: мне сегодня дико повезло. Ведь я толкнул Вебера в бок, спасая от его пули чекиста, а фриц подумал, что я спасал именно его.

Но второй раз мне так уже не повезёт – такое бывает только раз в жизни. Больше мне не удастся спасти своих и не вызвать подозрений у Вебера. А что подобные происшествия еще будут, я не сомневался. И что тогда делать? Стрелять в своих, но мимо, чтобы сохранить легенду? Или плюнуть на неё, но при этом, скорее всего, погибнуть самому, а заодно и погубить всю операцию?

— Ладно, давай поторопимся - после такого шума скоро начнётся настоящая облава.

Наконец мы свернули в какой-то узкий и кривой переулок, застроенный частными домишками. Здесь, среди покосившихся заборов, палисадников с разросшейся крапивой и кур, роющих землю прямо на улице, война казалась далёкой и нереальной. Она напоминала о себе временами, когда вдалеке завывала сирена воздушной тревоги.

Вскоре Вебер остановился перед ничем неприметным домиком, утопающим в зарослях старых разросшихся яблонь. Фасад, выкрашенный когда-то давно в тускло-зелёный цвет, почти сливался с растительностью. Таких убогих избушек в этом районе были десятки.

Немец распахнул калитку и по-хозяйски зашёл во двор. Во дворе нас встретила сморщенная старуха в грязном фартуке, она скользнула по нам безразличным взглядом и удалилась в сторону огорода.

— Хозяйка дома, — ответил на мой невысказанный вопрос гауптманн. — Лишнего не треплет, комиссаров ненавидит – у неё муж и сын сгинули в лагерях. Правда, было за что – оба отъявленные рецидивисты.

Мы вошли в дом, прошли через сени, пахнущие прелой картошкой и мышами, и попали в горницу. Здесь было на удивление чисто, похоже, кто-то из людей Вебера лично следил за порядком. У стола сидели двое - я сразу их узнал - те самые «чекисты», что расстреливали меня на сеновале Савелия.

Худой, с холодными бесцветными глазами и хищным профилем. И коренастый, с перебитым носом и рваным шрамом на скуле. На этот раз они были в застиранных гимнастёрках без знаков различия, но опасность, которой веяло от этих уродов за версту, никуда не исчезла.

На столе стоял нехитрый обед: тушёнка, хлеб и чай.

— Итак, господа, — произнёс Вебер, снимая фуражку и бросая её на комод, — знакомьтесь - это теперь тоже наш человек. Устроенную нами проверку он выдержал, и с этого момента является полноценным членом команды.

— А на кой он нам, Максим Константинович? – произнёс худой, медленно поднимаясь. — Он ведь совершенно никчемный пушкарь. Ну, разве что нервы крепкие…

Его движения были плавными и текучими, выдавая в нём опасного противника в случае столкновения. Видно, что в разведшколе Абвера с ним основательно поработали инструкторы рукопашного боя.

— Не забывайся, Профессор! – Вебер тут же поставил худого на место. – Здесь только я решаю, кто нам нужен, а кто нет!

— Яволь, герр Вебер! – щелкнул каблуками Профессор, будто находился на занятиях в разведшколе.

— То-то же! – благосклонно кивнул головой гауптманн. – И кстати, - фон-барон повернулся ко мне, - отныне ты – Пушкарь.

— Профессор, - диверсант протянул мне сухую, но крепкую ладонь с длинными пальцами. — Извиняй, если что не так...

После этих слов коренастый ухмыльнулся, ведь это он, падла, врезал мне по рёбрам, которые до сих пор ныли.

— А почему Профессор? – надо было как-то поддерживать разговор с этими предателями.

— Мой отец из дворян. Он был профессором истории в Московском университете. Его забрали в ЧК в тридцать первом, а в тридцать восьмом – расстреляли… Мать умерла от сердечного приступа… Я спасся чудом - мне помог выскользнуть за границу один из высокопоставленных друзей моего отца… Но спасти его он был не в силах…

— Ой, слышь, профессор, не трынди! – хрипло произнёс второй подручный Вебера – коренастый мужик со шрамом. – Тошно уже от твоего нытья!

— А это – Айболит, или Доктор, - усмехнувшись, произнёс барон, указав на коренастого.

— Действительно доктор? – спросил я, уж очень говорящей была его кличка.

— Не, не угадал, фраерок, - мотнул головой Айболит. – Ну, какой из меня лепила?

— Медвежатником он был, - пояснил Вебер, - причём, мирового уровня! Всю Европу исколесил, пока в Рейхе, наконец-то, не попался.

— А почему Айболит? – не понял я.

— Так он с врачебным фонендоскопом сейфы вскрывал, что щелчки механизма лучше слышать. Тем и заработал себе прозвище в соответствующих кругах. Вот, вроде бы, и познакомились, - произнёс Вебер. – С остальными увидишься позже – но они мелкие сошки. А вот с Профессором и Айболитом придётся плотно работать.

— Да на кой нам этот дрищ, пахан? – теперь уже Доктор отчего-то полез в бутылку, хотя прекрасно видел, как Профессор получил нагоняй от Вебера. – Он же не годен ни на что путное! Если тебе еще люди нужны, так скажи, пахан, я мигом свистну…

— Какой я тебе пахан? – неожиданно окрысился немец. – Ты разговариваешь с офицером Абвера, настоящим дворянином и чистокровным арийцем, тварь!

— Виноват, герр гауптманн! – вскочил на ноги Доктор, вытянувшись по струнке и прижав руки к бокам.

— Распустились тут совсем! А от твоих друзей-уголовников, Айболит, меня уже тошнит! – фыркнул гауптманн. – Слишком много гонору, и совершенно не умеют подчиняться приказам.

— А этот, - презрительно сморщился Доктор, кивнув в мою сторону, - кроме того, что подчиняться, и не умеет ничего. Да его щелкни по носу – он и рассыплется!

— С чего ты это взял? – удивлённо приподнял одну бровь Вебер.

— Так видно же, - пожал плечами коренастый уголовник.

— Хочешь проверить? – поинтересовался немец.

— Да легко! Выйдем во двор – я его землю жрать заставлю. Ты как, фраерок, не зассышь?

— Он - Пушкарь, - поправил уголовника резидент, повернувшись ко мне. – А действительно, небольшая практика по рукопашному бою нам не повредит. Айболит в чём-то прав – надо посмотреть тебя в деле.

Я медленно поднялся со стула, на котором сидел - внутри меня всё кипело — не от страха, нет. Страх я оставил где-то там - в другой жизни. Просто молодое тело Коли гудело от переизбытка адреналина и требовало мгновенного ответа на подобный вызов.

А с моим опытом профессионального бойца, прошедшего через годы тренировок и десятки реальных боёв, и пусть и молодым, но довольно выносливым, быстрым и сильным телом Коли, я заломаю этого утырка Айболита за пару минут.

— Пойдем, — демонстративно пожал я плечами, - никогда ссыкуном не был.

— О-о-о! — протянул коренастый, гаденько ухмыляясь. — Сейчас я тебе зубы-то пересчитаю!

На это я не стал ничего отвечать – посмотрим, что он запоет через пять минут. Мы вышли во двор. Старуха по-прежнему копалась в огороде, даже не посмотрев в нашу сторону. Вебер уселся на завалинке крыльца, достал пачку папирос и закурил. Профессор прислонился к стене дома, скрестив руки на груди — его бесцветные глаза внимательно следили за мной.

Айболит скинул гимнастёрку и остался в нательной рубахе. Крутанул руками, разминая плечи, а затем, рисуясь, похрустел суставами пальцев. Движения у него были уверенные — сразу видно, что Доктор не новичок в этом деле. Да, он намного сильнее меня и тяжелее, но это не главное.

Он ведет себя как примитивный уличный боец, хотя я уверен, что в школе Абвера ему преподавали рукопашку. Против обычного человека он смертельно опасен. Но против меня ему не выстоять и пяти минут.

— Правила простые, — произнёс Вебер, с наслаждением выпуская дым – похоже, он с удовольствием предвкушал дальнейший поединок, — бьётесь, пока кто-нибудь не вырубится, либо не признает своё поражение. Никакого оружия. Больше никаких правил. Понятно?

— Вполне, — кивнул я, встав против коренастого диверсанта.

Я принял боевую стойку – чуть боком к противнику, открытая левая ладонь чуть впереди, правая — у подбородка, тоже не в кулаке, лишь со слегка согнутыми пальцами. Ноги согнуты в коленях немного сильнее обычного. Вес тела распределен равномерно, с небольшим смещением на выставленную вперед левую ногу. Пятка правой ноги чуть оторвана от земли.

Айболит нахмурился, оценив мою готовность. Что-то в моей стойке его насторожило — слишком уж она была похожа на стойку некоторых инструкторов в разведшколе. Краем глаза я увидел, что Вебер тоже заёрзал на завалинке. Чувствую, что после боя он на меня основательно насядет. Но у меня уже была легенда, которую успешно проглотили товарищи комиссары. Думаю, что он тоже прожует и не подавится.

— Молись, фраерок! — рявкнул Доктор и рванул в атаку.

Он был быстрым для своего веса — почти мгновенно сократил дистанцию между нами и выбросил правый хук в голову. Удар был тяжёлый, поставленный — если бы попал, я бы точно вырубился. Но я уже «просчитал» этот замах, уже зная, куда метит Айболит.

Я легко ушёл с линии атаки, нырнув влево, пропустив его кулак в сантиметре от своего виска. Одновременно с этим моя левая рука коротко и хлёстко заехала ему основанием ладони в солнечное сплетение. Удар прошёл чисто - диверсант охнул, воздух из него вышел со свистом, словно из дырявого воздушного шарика. Но уголовник оказался крепче, чем я рассчитывал — не сломался напополам, только отшатнулся, инстинктивно сгруппировавшись.

— О-о! — выдохнул Профессор с крыльца.

— Неплохо… - согласился с ним Вебер.

Айболит шумно вдохнул и затем выдохнул еще шумнее, словно взбесившийся бык. В его глазах уже не было насмешки, наоборот – они налились кровью и злобой.

Ну, что, съел, утырок? «Дрищ» оказался не так прост, как это виделось со стороны.

— Ладно, фраерок, — прохрипел он, сплёвывая на землю. — Поиграли и хватит!

Айболит не просто бросился на меня — он рванул с места, как сорвавшийся с цепи бешеный пёс. На этот раз он не стал тупо махать кулаками - уголовник пошёл на сближение, пытаясь ухватить меня за шею, чтобы свалить на землю и уже там задавить своим весом.

Но я среагировал быстрее, чем его мозг успел осознать, что происходит. Я не стал блокировать или отступать. Я шагнул навстречу, ныряя под его руку, и резко пробил в открытую подмышку. Удар пришёлся точно в нервный узел. Рука Айболита дёрнулась, словно от удара током.

Затем я технично перехватил его предплечье и со всей дури саданул коленом в печень. Получи, как говорится, фашист гранату! Глаза у Айболита полезли на лоб, а из его разинутого рта вырвался хрип. Пока он не очухался, я технично провел бросок через бедро.

Коренастое тело уголовника взмыло в воздух и с глухим стуком рухнуло на утоптанную землю двора. Удар о землю снова выбил у него воздух из легких. Но Доктор оказался неимоверно вынослив — он даже попытался вскочить на ноги.

Однако я не позволил ему этого сделать - придавил его грудную клетку коленом, правой рукой перехватил его запястье, левой — локоть, и «немного» потянул. Айболит взвыл, лицо исказилось от боли, побурев, а вот шрам, наоборот, побледнел.

— Сдавайся, — тихо произнёс я ему в ухо. — Пока сустав цел.

Он дёрнулся, попытался вывернуться — я чуть добавил давления. Мерзко захрустели связки.

— Всё! Всё, сука! Больно! Сдаюсь! – заорал Доктор.

Я отпустил его руку и поднялся, отступая на шаг. Айболит медленно сел, прижимая локоть к груди. Его лицо было перекошено от боли, но в глазах уже не было злобы — только шок. Ну, никак не ожидал уголовник, что субтильный, на первый взгляд, пацан, может ему основательно навалять.

— Ну ты даёшь, Пушкарь, — прохрипел он даже с каким-то уважением. — Не ожидал… Насчёт дрища беру свои слова обратно…

— Браво! – воскликнул с завалинки Вебер, хлопая в ладоши.

— Интересно… — тихо произнёс Профессор. — Очень интересно. Это явно какая-то школа, Максим Константинович… А вы уверены, что этот Пушкарь – именно тот, за кого себя выдаёт?

— Сейчас и посмотрим… — туманно произнёс Вебер, поднимаясь с завалинки.

Мы вернулись в дом и уселись за столом.

— Не скрою, ты меня весьма удивил, Пушкарь, — тихо произнёс Вебер. — Я не ожидал от тебя такой техники… И у меня опять начали закрадываться сомнения на твой счет, несмотря на проверку…

— Думаете, что я из НКВД? – Я пробежал глазами по настороженным лицам врагов. – Максим Константинович, но мы же с вами случайно… мы же вместе по лесам и болотам… Откуда я вообще мог про вас узнать? Да еще так точно вычислить место встречи?

— Согласен, все это странно… Но откуда тогда такой опыт? Причём, это твоя техника, она явно боевая… Насколько я знаю, такое открыто не преподавали в спортивных секциях СССР.

Я тяжело вздохнул, стараясь, чтобы в этом вздохе прозвучали горечь, тоска и давно запрятанная обида. Я опустил глаза, якобы подбирая слова, и медленно произнёс:

— У моего отца, Владимира Кузьмича, был друг. Дядя Стёпа, мы его так звали. Он долгое время служил на Дальнем Востоке. Там он и познакомился с одним человеком. Василием Ощепковым. Слыхали про такого?

Вебер чуть прищурился. Профессор, сидевший у стены, едва заметно подался вперёд.

— Ощепков? — тихо произнёс он. — Приходилось. Тот самый, что японскому дзю-дзюцу обучал?

— Именно, — кивнул я. — Дядя Стёпа был у него одним из первых учеников. Ещё до революции. А потом, когда вернулся в Орёл, начал и меня учить. Мне тогда лет десять было. Сначала — как в игре… А потом… серьёзнее.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Дядя Стёпа говорил, что это не спорт. Это — способ выжить. Что в настоящей драке нет правил, нет судей, нет второго раунда…

Айболит, сидевший на лавке и всё ещё прижимавший локоть к груди, хмыкнул, оценив смысл сказанного, ведь выживать ему приходилось постоянно.

— Красиво сказано, Пушкарь. И что потом?

— А в тридцать седьмом дядю Стёпу забрали. В один прекрасный момент его не стало. И никто не мог сказать, где он и что с ним. Может, расстреляли. Может, в лагерях сгинул… В общем, такая вот история… Заниматься я продолжил сам, только вот не показывал своих умений уже никому.

— Красивая история, Максим Константинович, - произнёс Профессор, наморщив лоб. – Но какова вероятность вашей случайной встречи?

— Ты чего, опять за своё нытьё, Профессор? Радоваться надо, что Пушкарь нормальным оказался!

— А покажи-ка мне ещё раз тот бросок, Пушкарь, — неожиданно произнёс Вебер. — Через бедро. Только медленно. Я хочу посмотреть, как ты его делаешь…

Я поднялся и попросил подойти ко мне Профессора - Айболит пока не пришёл в кондицию после нашей схватки. Я встал в стойку, показал захват, движение бёдер, разворот корпуса. Медленно, как на замедленной съёмке. Немец смотрел, не моргая.

— Дзю-дзюцу, — наконец произнёс он. — Но не чистое. Переработанное. Ощепков действительно так делал — адаптировал под европейского противника. Под более тяжёлого, под более высокого. Очень похоже на его технику и технику, которую преподают в НКВД[1]...

— Это именно то, что мне преподавал…

— Хорошо, Пушкарь, - перебил меня Вебер, - допустим, я поверил… Просто я глубоко сомневаюсь, чтобы у чекистов были настолько проработанные планы на мой счёт… Да я и сам не предполагал, как и с кем буду выбираться из котла… Это невозможно просчитать…

— Вы меня уже проверяли, Максим Константинович, — ответил я. — Если я еще не заработал ваше доверие...

— Я предоставлю тебе такую возможность. Доктор, срочно займись его документами.

— Сделаю… - Кивнул Айболит. Надо только будет его физиономию на карточку запечатлеть – так-то корочки у нас еще имеются.

— Делай… - распорядился Вебер. – Времени у нас мало.

[1]В 1940 году для оперативного состава НКВД и Высшей школы войск НКВД был издан закрытый, фундаментальный учебник «Курс самозащиты без оружия "САМБО"». Его автором значился В. П. Волков. Волков был преданным учеником и Василия Ощепкова (в Институте физкультуры), и Виктора Спиридонова (в обществе «Динамо»). В свой учебник для чекистов Волков включил всю практическую, жесткую боевую базу Ощепкова — удары, удушающие приемы, броски с захватом ног руками и защиту от ножа/пистолета. Текст и иллюстрации этой книги стали главным наставлением, по которому в первой половине 1941 года обучали младших лейтенантов и сержантов ГБ. Техника была ощепковской, но имя Ощепкова в книге не упоминалось ни разу.

Айболит хмыкнул, кивнул и вышел из горницы. Через пару минут он вернулся, неся в руках потёртый кожаный футляр. Открыв его, Доктор извлёк оттуда небольшую «Лейку» — немецкую малоформатную камеру, какие я в своём времени видел только в музеях и на старых фотографиях.

— Сейчас, Пушкарь, сделаем тебе портрет на памятник, — ухмыльнулся Доктор, устанавливая «Лейку» на самопальную треногу и настраивая объектив. — Ладно-ладно! Не кипишуй – шучу я! – Он примирительно поднял руки.

Затем он занавесил одну из стен дома, самую освещенную солнцем, белой простынёй, чтобы создать некое подобие студийного фона. И поставил возле неё табурет, на который посадил меня. Вебер с Профессором отошли в сторону — гауптманн закурил очередную папиросу, а худой продолжал сверлить меня своим бесцветным взглядом.

— Сиди смирно и не моргай, - скомандовал Айболит, прищурив один глаз. – Ща птичка вылетит!

Раздался короткий и сухой звук затвора. Потом ещё раз и еще, с разными вариациями освещения.

— Готово, — удовлетворённо кивнул Доктор. — Проявлю, напечатаю и выберу лучшую…

— Не спеши, Доктор — чекист пока под вопросом, — произнёс Вебер. — Но удостоверение сержанта госбезопасности сделать всё равно нужно… Еще пригодится…

Профессор чуть приподнял бровь в недоумении, а Айболит перестал возиться с камерой.

— Наша стычка с патрулём на улице, — продолжил гауптманн, — была глупой мальчишеской выходкой… К тому же красные остались в живых. Уже, неверное, известно всем постам, что по Рославлю ходят двое в форме сотрудников госбезопасности — старший лейтенант и сержант. В течение нескольких дней в этой форме нам в городе делать нечего. Надо менять маскировку, господа, и срочно! Профессор, делай на Пушкаря удостоверение младшего командира РККА и гражданский паспорт.

— А мне, значит, его фасад и на эти корочки мастырить? – уточнил Айболит.

— Да, будь так любезен, - утвердительно ответил Вебер.

— Пойдем, Пушкарь, будешь клифт новый примерять.

Я поднялся с табурета, и мы с Доктором направились в сени, к узкой лесенке, ведущей на чердак. Ступеньки жалобно скрипели под солидным весом уголовника, но держались. Чердак оказался неожиданно просторным. Там пахло пылью, мышами и... отчего-то нафталином и дёгтем.

Вдоль стен, от пола и чуть не до самого конька, громоздились аккуратные стопки свёртков, перевязанных бечёвкой. На широких деревянных нарах, устроенных вместо полок, лежали ряды сапог — юфтевых, хромовых, были и ботинки с обмотками. Рядом — фуражки и пилотки. На гвоздях, вбитых в стропила, висели портупеи, ремни, подсумки. А в углу стоял небольшой сундук, крышка которого была приоткрыта, и из него выглядывали уголки петлиц — малиновые, чёрные, защитного цвета и наборы петличных знаков различия, тоже разнообразных цветов и размеров.

Я невольно присвистнул: в своём времени я читал про то, как немецкая разведка готовилась к войне с Советским Союзом. Как они собирали информацию, как вербовали агентуру, как изготавливали поддельные документы. Но чтобы вот так — целый склад формы — это было что-то непередаваемое.

— Откуда такое богатство, Доктор? — не удержался я, подходя к одной из стопок и осторожно развязывая бечёвку. Внутри оказалась новенькая, хрустящая гимнастёрка старшего комсостава.

Айболит ухмыльнулся, доставая из кармана портсигар и закуривая.

— А ты думал, мы тут, фраерок, время даром теряли? — выпустил он струю дыма в пыльный воздух. — Мы здесь еще с тридцать девятого запасы делать начали. На армейских складах выкупали-выменивали, всегда можно найти нужного интенданта-кладовщика, кто руки погреть горазд…

Я молча слушал, развязывая свёртки и примеряя форму на себя. Вскоре я подобрал себе полный комплект младшего лейтенанта, прицепив на неё все полагающиеся знаки различия. И уже облаченным в эту форму я вернулся в избу.

Айболит, спустившийся следом за мной, снова взял в руки «Лейку», настроил объектив и указал на табурет:

— Садись, Пушкарь. Сейчас тебя в этой форме запечатлим...

Я сел, выпрямив спину. Айболит сделал несколько снимков, а затем произнёс:

— Хватит. Теперь давай гражданку.

Он ушел куда-то в избу и вернулся с белой ситцевой рубахой. Я переоделся - рубаха была немного великовата в плечах, но в остальном сидела нормально.

Айболит ловко собрал лишнюю ткань прищепками на спине и снова усадил меня на табуретку перед фотообъективом.

— Сойдет под пиво, — оценил он свою работу.

Я сделал серьёзное лицо, и Доктор щёлкнул затвором несколько раз.

— Всё, — произнёс он удовлетворённо. — Теперь проявлять пойду. А профессор тем временем тебе ксивы нарисует.

Я кивнул и остался сидеть на табурете, глядя, как Айболит откидывает крышку подпола и спускается вниз с камерой. Охренеть! Да у них тут целая лаборатория по изготовлению фальшивых документов! Подготовка диверсантов меня просто шокировала. Неужели они еще и корочки сами рисуют? О чем я и спросил вернувшегося с улицы Вебера, который уже успел переодеться в гражданку.

— Чистые бланки документов были изготовлены в Германии, а вот фотографии и печати приходится делать уже на месте. Этим Профессор у нас занимается – он еще тот педант-ювелир. Знал бы ты, сколько народу мне пришлось лично отфильтровать из курсантов в разведшколе, чтобы выбрать именно этих. Зато усилия не прошли даром, созданный мной «Meldekopf»[1] оказался почти идеальным.

Я не знал, что такое «Meldekopf», но переспрашивать не стал, догадавшись, что это база диверсантов, на которой мы сейчас и находились.

— Мне мама всегда говорила: хочешь что-то сделать хорошо – сделай всё сам, - произнёс я.

— Твоя мама была мудрой женщиной, - согласился со мной немец. – форму, гляжу, ты себе уже подобрал, - констатировал он.

— Подобрал и подготовил, - ответил я.

— Подготовил, но не до конца, — усмехнулся Вебер. – Так не подойдёт.

— Почему? – не понял я.

— Потому что она слишком новая, — ответил Макс. — Даже не обмялась и не стиралась ни разу. Я тут размышлял, почему к нам патруль прицепился… И одна из причин – форма у нас была канолевая[2]. Мой прокол.

— А ведь и правда, Максим Константинович. И что нам с этим делать?

— Отдадим хозяйке, чтобы она её хорошенько выстирала, потёрла на доске и выкрутила.

— Сделаю, — коротко ответил я, скидывая галифе и собирая форму в кучу.

— Мою тоже отнеси, - распорядился немец. – Сегодня мы точно с базы никуда – пусть в городе суета немного уляжется. Да и подумать хорошенько надо над дальнейшими действиями…

К вечеру Айболит разродился фотографиями, и отдал их Профессору, который их ждал.

— Профессор, а можно посмотреть, как ты их… ну, того…

Диверсант усмехнулся:

— Хочешь посмотреть, как сделать качественную липу?

— Ну, да, - пожал я плечами, - а вдруг когда-нибудь самому придётся…

— Согласен, полезный навык. Пойдем, покажу, как раз и лаборатория, - он кивнул в сторону подпола, - освободилась.

Мы спустились в подвал. Против моего ожидания, вместо тёмной земляной и сырой ямы, было полноценное и весьма оборудованное рабочее помещение. Стены — обшиты струганными досками, пол — тоже. В углу даже имелась небольшая чугунная печь-буржуйка с трубой, выведенной наружу.

На большом длинном столе — целая коллекция склянок, пузырьков, баночек и ванночек. Имелся фотоувеличитель и еще несколько непонятных мне приспособлений. Были наборы тонких резцов, стопки бумаги и бланков разных фасонов. В общем, устроились и подготовились диверсанты здесь весьма основательно.

— Смотри, Пушкарь, — произнёс Профессор, указывая на стол. — Вот это — наш арсенал «юного химика». — Он взял в руки флакон с прозрачной жидкостью. — Спирт. Для обезжиривания и для разведения чернил. Вот это — хлорная известь. Для выведения старых записей. Вот это — соляная кислота. Но самое интересное, лично для меня, это изготовление печатей...

Он достал из какого-то ящика обычный ластик – стирательную резинку, правда большую, и развернул на столе скатку с тонкими резцами.

— Узнал, что это? – покрутил он передо мной резинку.

— Ластик.

— Правильно, ластик, - кивнул Профессор, - только предварительно вымоченный в керосине. Так он становится эластичнее и меньше крошится. - Он достал из кармана какой-то документ, заверенный круглой печатью. — Теперь нужно перенести изображение, — продолжил диверсант. — Если печать свежая – можно просто приложить, хорошенько прижать. Можно даже смочить водой или растворителем, но печать может расплыться. Можно аккуратно перевести через кальку…

Он порылся в ящике и достал еще одну резинку, на которой уже имелось изображение печати. Затем он взял штихель из скатки и начал аккуратно вырезать. Движения у него были точные, уверенные — было заметно, что рука у него набита.

— Наша задача - оставить чёткий выпуклый оттиск, — объяснял он, не поднимая головы.

— Не каждый так сможет, — произнёс я.

— Да, тут нужна тренировка и крепкая рука, - согласился Профессор, откладывая ластик и инструмент. – Но есть и более простой метод, почти не требующий усилий, если надо все очень быстро провернуть.

Он достал из кармана сваренное вкрутую яйцо и очистил его от скорлупы. Затем прокатал влажной поверхностью яйца по печати – на ней остался синий оттиск.

— Теперь — на фальшивку.

Он приложил яйцо к чистому листу бумаги и вновь прокатал. Оттиск перешёл на бумагу — слегка размытый, бледный, но вполне различимый и узнаваемый.

— Надо же… - почесал я в затылке.

— Ну, всё - первый урок, считай, окончен. Теперь иди, не мешай. Дрогнет рука случайно – считай, вся работа насмарку. Через час будешь с новыми ксивами, - пообещал он.

Я вылез из подвала и задумался, как мне передать информацию связному? Сейчас это было невозможно – я всегда на виду. Да и одного меня никуда не отпустят. Вздумай я самовольно отлучиться, и диверсанты мгновенно почуют неладное, и потом ищи их по всему городу. Да и остальных членов группы я пока не видел. Ладно, надо ждать подходящего случая.

Вернувшись в избу, я заглянул в комнату, отделенную перегородкой и используемой диверсантами для отдыха. На одной из кроватей, которых было четыре, раскинувшись во весь рост, валялся Айболит. Уголовник громко храпел, и при моем появлении даже не почесался.

Я развернулся и вышел на крыльцо. В доме было душно, и мне захотелось подышать свежим вечерним воздухом. Обойдя избу, я вышел на задний двор. Здесь, в тени разросшихся яблонь, было прохладнее. А у стены ветхого дощатого сарая я увидел Вебера.

Макс фон Вебер сосредоточенно тренировался, упражняясь с метательным ножом. С глухим, сочным стуком лезвие раз за разом втыкалось в мягкое дерево сарая. Движения немца были отточенными, почти механическими, казалось, его руки действовали сами по себе.

Заметив меня, он на мгновение замер, затем плавным движением вытащил нож из доски, сунул его в сапог и направился к скамейке, сколоченой наспех – из двух толстых чурбаков и широкой доски, брошенной поверх. Вебер уселся, жестом указал мне на место рядом. Я подошёл и сел.

Немец полез в карман брюк, достал помятую пачку папирос, вытянул одну и протянул мне. Я взял, и мы одновременно прикурили. Первые несколько минут мы молчали. Слышно было только, как поскрипывает на ветру старая яблоня. Вебер докурил, бросил окурок на землю и раздавил его каблуком.

— Сегодня ночью ты мне понадобишься, — произнёс он, поднимаясь со скамейки. — Докуришь — иди отдыхай. Я разбужу.

Он развернулся и зашагал к дому, даже не оглянувшись. Я остался сидеть на скамейке, докуривая папиросу и глядя, как в темнеющем небе зажигаются первые звёзды.

Я добил папиросу, пока из гильзы не вывалился огонёк и бросил окурок в траву. Потом поднялся, отряхнул штанины и зашёл в избу. В горнице было темно, только Айболит всё так же храпел на своей кровати. Профессор еще не выбрался из подвала – рисовал мне документы.

Я выбрал одну из кроватей, на которой, похоже, никто еще не спал, разделся, оставшись в нижнем исподнем, и лёг. Сетка громко заскрипела, но я не обратил на это внимания - постоянная необходимость держать себя в руках, играть роль, просчитывать каждый шаг, вымотали меня основательно.

Стоило только закрыть глаза, как я тут же вырубился. А выдернул меня из этого забытья резкий толчок в плечо.

— Пушкарь, подъём!

Я мгновенно открыл глаза. В хате было темно, и только тонкая полоска лунного света, серого и холодного, пробивалась в окно. Рядом на кроватях спали Профессор и Айболит. Вебер стоял надо мной, уже одетый в гражданку, лицо его было серьёзным, собранным.

— Который час? — хрипло спросил я, садясь на кровати и протирая глаза.

— Три. Одевайся — и выходи.

Я кивнул, соскочил на пол и тоже принялся одеваться в гражданку, которую мне приготовили — застиранная ситцевая рубаха в мелкую клетку, тёмные брюки, старые, но крепкие ботинки и весьма поношенный пиджак. Всё это мне вчера принесла хозяйка дома, когда я уже забрался в кровать, молча сунув в руки узел. Я запихнул пистолет в карман, нацепил на голову кепку и вышел во двор.

— Бери, — тихо бросил он, протягивая мне холщовый вещмешок.

Я взял, он оказался неожиданно тяжёлым, а внутри что-то металлически звякнуло. Что там лежало, спрашивать я не стал — Вебер не любил лишних вопросов. Надо будет - скажет.

— Паспорт, - протянул он мне плотную книжечку, которую, похоже, слепил вчера Профессор. - Это бронь и удостоверение эвакуируемого, - в мою ладонь легло еще две бумажки. - На всякий… Но попадаться, как и оставлять свидетелей… Сам понимаешь.

Я открыл паспорт и быстро пробежал глазами по строчкам – теперь я Панкратов Иван Степанович, уроженец Рославля двадцати лет. Остальное смотреть не стал, спрятав документы в карман. Сам гауптманн навьючился точно таким же мешком, как у меня. Он поправил свою ношу и кивнул мне.

— Выходим огородами.

Мы перелезли через низкий плетень, прошмыгнули между грядок с картошкой и капустой, нырнули в узкий проход между двумя покосившимися заборами. Я шёл следом. Мы выбрались на узкую улочку, застроенную одноэтажными домишками. Вебер прижался к стене, жестом велел мне остановиться и сам заглянул за угол. Постоял так секунд десять, потом махнул рукой — идём.

Так мы и двигались — перебежками, от стены к стене, от забора к забору, от тени к тени. Один раз Вебер резко дёрнул меня за рукав и втянул в подворотню — по улице прошёл патруль – трое красноармейцев с винтовками. Мы замерли, прижавшись к какой-то стене.

Патруль прошёл, удаляясь, и его шаги постепенно растворились в утренней тишине. Вебер выждал ещё минуту, потом кивнул — пошли. Мы пересекли какую-то площадь — пустую, обогнули каменное двухэтажное здание с выбитыми окнами — похоже, бывшую школу или контору — и нырнули в очередной переулок.

Вебер шёл уверенно, не сбиваясь, словно хорошо знал эти места. Мы вышли на какую-то широкую улицу, по обеим сторонам которой стояли старые, ещё дореволюционной постройки, двух- и трёхэтажные дома с лепниной на фасадах и коваными решётками на окнах первых этажей.

Вебер свернул с улицы и нырнул в высокие, заросшие плющом ворота. Мы оказались в каком-то дворе — большом, запущенном, с разбитой каменной дорожкой, по которой давно не ступала нога человека. Травы тут было по колено, а кое-где и по пояс — крапива, лопухи, лебеда, одичавшая смородина.

Посреди двора возвышался старый фонтан — давно высохший, с отбитыми краями чаши, в которой скопилась дождевая вода и плавал прошлогодний лист. За фонтаном, в глубине двора, темнело старинное двухэтажное здание. Каменное, с колоннами у крыльца, с высоким цоколем и полукруглыми окнами подвала, частично замурованными, а частично — забитыми досками.

— Где мы? — тихо спросил я.

Вебер повернулся ко мне. В предрассветном полумраке его лицо казалось серым, каменным, а глаза — особенно холодными.

— Это бывший особняк моей семьи, — произнёс он. — Дом баронов фон Вебер. Мой прадед построил его в тысяча восемьсот пятидесятом году. Здесь я родился. Здесь я провёл детство. А сейчас в нем располагается городская библиотека. Но нам нужно попасть в его подвалы.

Вот оно что. Родовое гнездо барона.

— Как мы туда попадём? — спросил я. — Не через главный же вход?

— Пошли, — усмехнулся Вебер.

Он повёл меня в обход дома сквозь густые заросли сирени и жасмина, которые когда-то, видимо, были ухоженным садом. Теперь же это была настоящая чаща — ветки хлестали по лицу, под ногами хрустел валежник, где-то под кустами что-то пугливо шмыгнуло — то ли кошка одичавшая, то ли крыса.

Мы забрели в настоящие джунгли — одичавшие яблони, вишни, сливы, переплетённые между собой. Но Вебер уверенно продирался сквозь буйную растительность. Я шёл следом, стараясь не отставать и не шуметь — вещмешок на плече глухо позвякивал, и я придерживал его рукой, чтобы он не болтался.

Мы углубились в самую глухую, самую заросшую часть сада. Под ногами хлюпало — видимо, здесь было низкое место, и земля была насыщена влагой. Наконец Вебер остановился.

— Пришли.

Я протиснулся рядом и увидел — в густой тени старых яблонь, почти полностью скрытый разросшимся плющом и дикой малиной, стоял старый каменный колодец. Круглый, из серого камня, с покосившейся деревянной крышкой. Камень вокруг колодца был мокрым, покрытым зелёным мхом, а из самого колодца тянуло холодом и сыростью.

Вебер подошёл к колодцу, откинул гнилую крышку

— Нам туда, — произнёс он, сбрасывая с плеч вещмешок.

[1]Meldekopf — букв. «докладной пункт» или «пункт связи» — это передовой разведывательный или связной пункт. В историческом контексте этот термин чаще всего относится к полевым подразделениям немецкой военной разведки (абвера) в годы Второй мировой войны. Они могли располагаться и в советском тылу, как временные или хорошо законспирированные разведывательно-диверсионные базы.

[2]Слово «канолевый» (или «каноль») — это армейский и флотский жаргон, означающий «абсолютно новый». Основная версии его происхождения - военная (аббревиатура): Происходит от снабженческого термина «КАтегория хранения НОЛЬ» (КХ-0). Вещи этой категории лежат на складах неприкосновенного запаса (НЗ) в идеальном состоянии.

Я молча кивнул, заглянув в старый колодец, подсвечивая себе фонариком. Интересно, куда собрался спускаться Вебер, если на дне колодца вода?

— Сначала спустишь меня, — произнёс гауптманн, вынимая из своего вещмешка моток веревки. — Я посмотрю, уцелел ли еще проход… Там внизу, над самой водой должен находиться потайной тоннель, ведущий в особняк, — пояснил он, видя моё недоумение. - Понял?

— Понял, — кивнул я.

Вебер размотал веревку и сбросил один конец в колодец, а второй закрепил на вороте. Затем он нацепил мешок обратно на спину, перекинул ноги через край и начал спускаться. Через какое-то время снизу донёсся его голос — приглушённый, но вполне отчётливый:

— Спускайся, Пушкарь!

Я уцепился за веревку и последовал за немцем. Спускался медленно, в чёрной глубине плескалась вода, и каждый мой вдох отдавался гулким эхом от каменных стенок колодца. Сапоги предательски скользили по влажным камням, а вещмешок на плече норовил стащить меня в эту сырую бездну.

— Осторожнее, Пушкарь! — донёсся голос немца.

Свет, идущий от фонарика немца, освещал едва заметный проём, скрытый за нависающим каменным выступом. Сверху, с поверхности колодца, его было совершенно не видно — мешал изгиб стенки и темнота.

Места на уступе было немного — мы с Вебером едва поместились плечом к плечу – дальнейший проход перекрывала ржавая металлическая дверь, встроенная прямо в каменную кладку. Было заметно, что её давненько не открывали, лет, этак, двадцать, а то и больше.

— Замок не открывается, прикипел, сука! — выругался гауптманн, продолжая попытки провернуть ключ, который он уже засунул в замочную скважину. – Достань маслёнку из своего мешка.

Я развязал стягивающую горловину веревку, затем достал маслёнку, передав её Веберу. Он обильно смазал замок, заливая масло в замочную скважину и в петли двери.

— Свети сюда, — Вебер убрал свой фонарь в карман, ухватился за головку ключа обеими руками и с силой крутанул. Ржавый замок противно заскрипел, но поддался не до конца. Гауптманн выругался по-немецки, налег сильнее, вращая ключ туда-сюда, стараясь расшевелить прикипевший механизм.

Я стоял рядом, освещая ему работу. Наконец, после долгих мучений, раздался противный скрежет, и замок открылся. Вебер выдохнул, отёр пот со лба и толкнул плечом дверь. Ничего не произошло, дверь стояла мёртво.

— Навались! — бросил он мне.

И мы синхронно толкнули дверь плечами. На этот раз она поддалась с натужным скрипом, и из проёма пахнуло затхлым застоявшимся воздухом. За дверью начинался тоннель — узкий, низкий, выложенный диким, необработанным камнем. Стенки его были неровными, местами покрытыми белёсыми подтёками солей, а под ногами хлюпала вода.

— Идём, — коротко бросил Вебер, зашагав вперёд.

Мы двинулись по подземному ходу, пригнувшись, поскольку потолок был таким низким, что я то и дело задевал его головой. Тоннель петлял, вода под сапогами хлюпала, где-то капало с потолка, и эхо наших шагов гулко разносилось по каменным стенкам.

— Далеко ещё? – спросил я.

— Почти пришли, — отозвался Вебер, не оборачиваясь. — Тоннель идёт параллельно поверхности, и длина его примерно как расстояние от колодца до особняка. Мы сейчас как раз под садом.

И действительно, через несколько минут тоннель расширился. Мы вышли в большой, просторный зал с высоким сводчатым потолком. Здесь было суше — вода стояла лишь у входа, да и то неглубокой лужей в полметра. Вебер поднял фонарь повыше, и я увидел, что стены зала сложены из того же дикого камня, но более аккуратно, а в нескольких местах имелись ниши, в которых когда-то, видимо, стояли свечи или лампы.

С одной стороны зала виднелся старый проход — но он был наглухо заложен камнем. Кладка была грубой, но крепкой, и видно было, что сделали её давно и основательно.

— Здесь когда-то был выход в подвалы особняка, — пояснил Вебер.

Он повернулся и начал осматривать зал, водя лучом фонаря по стенам. Я стоял рядом, молча наблюдая, как гауптманн методично просматривает стены.

— Вот, — наконец произнёс он, останавливаясь у одной из них. — Здесь.

Вебер ухватился за один из камней и потянул. Камень подался — за ним открылась небольшая полость, и я увидел, как Вебер осторожно достал оттуда что-то тяжёлое, завёрнутое в заплесневевшую тряпку.

Он развернул её при мне, и я невольно присвистнул: в свете фонаря блеснули камни — крупные, тяжёлые, с глубоким, насыщенным цветом. Кольца, броши, какие-то старинные медальоны, цепочки. Многие из вещей были украшены одинаковым витиеватым вензелем. Даже моим неискушённым взглядом было видно — это не дешевая бижутерия. Похоже на фамильные драгоценности бежавших за границу фон-баронов.

— Фамильные драгоценности рода фон Вебер, — тихо произнёс гауптманн, подтвердив мою догадку. — Отец так и не смог их вывезти, спрятал здесь, чтобы его потомки, вернувшись, их забрали. И вот я здесь…

Он осторожно завернул драгоценности обратно в тряпку и засунул их в мешок.

— Скоро я верну и само поместье, Пушкарь, — произнёс он. — А теперь возвращаемся.

Я шел и думал, что если он со дня на день планировал вернуть и само поместье, нахрена была нужна вся эта спешка и суета? Пролежало двадцать лет, и еще столько же могло полежать - мог бы спокойно забрать своё барахло и после оккупации. Я ведь точно знал, что Рославль будет захвачен в начале августа, и будет оставаться под немцами несколько лет.

А вот Вебер этого точно не знал, хоть и говорил, что уверен в победе рейха в ближайшие месяцы. Но, похоже, своя рубашка ближе к телу.

Мы технично выбрались из колодца. В заброшенном саду по-прежнему было тихо и безлюдно. Небо на востоке постепенно начинало сереть, обещая скорое приближение рассвета

— Прибавим, — прошептал Вебер. — Скоро начнётся смена караулов - нам нужно успеть вернуться на базу, пока на улицах будет относительно спокойно.

Я согласно кивнул, и мы двинулись сквозь заросший сад, петляя между одичавшими яблонями и вишнями. Выбравшись из сада, мы пересекли заброшенный двор с разбитым фонтаном. Вебер уже направился к высоким, заросшим плющом воротам, когда я краем глаза уловил какое-то движение сбоку.

— Стой! — Я резко схватил немца за рукав.

Вебер мгновенно замер и прижался к стволу старой липы, но нас уже заметили – немного в стороне от крыльца библиотеки какой-то солдатик пристроился отлить по-тихому, а тут мы из кустов нарисовались, его спугнув.

— Кто здесь?! — рявкнул боец, забыв про расстёгнутую ширинку и хватаясь сразу за винтовку. — Выйти с поднятыми руками!

— Проклятие, — выдохнул Вебер.

— Романов, ты чего?! – донеслось с улицы. — Кого-то увидел?

— Стоять, я сказал! – заорал боец и неожиданно пальнул в Вебера.

Попасть не попал, а вот выстрел гауптманна свалил бойца с ног, и помешать этому я никак не мог.

— Твою же мать! – Донеслось из-за угла и раздался топот ног бегущего к нам патруля.

Они появились в поле нашего зрения, когда мы уже нырнули обратно в заросший сад. Прорываться с боем Вебер не собирался.

— Стоять! — надрывно орал тот же голос, а мы уже неслись во весь опор.

— Не отставай! – выдохнул Вебер, ломясь сквозь заросли, как взбесившийся лось.

В спину нам уже принялись палить из винтовок, а затем застрочил и автомат. Пули противно свистели над головой, впиваясь в стволы яблонь и срывая с них кору и ломая тонкие ветки. Я пригнулся ещё ниже, втянув голову в плечи, и рванул вперёд, стараясь не отставать от Вебера.

За спиной продолжали орать, перекрывая даже треск автоматной очереди и винтовочные хлопки:

— Держи их! Не дай уйти! Лови, тварей!

Патрульные вломились за нами сквозь кусты, было слышно, как они матерятся. Я прибавил ходу. Вещмешок на плече глухо звякал, подпрыгивая при каждом скачке, и я его, в конце концов, бросил. В висках стучало, в горле пересохло, а в ушах звенело от адреналина и свиста пуль.

Вебер бежал впереди, мелькая серым пятном в предрассветной мгле. Я старался не сводить с него глаз. Вдруг моя нога предательски зацепилась за что-то торчащее из земли. Я не успел даже ахнуть — мир кувыркнулся, и я со всего размаха рухнул лицом в мокрую прелую листву - по ноге разлилась тупая боль. Неужели подвернул?

Я поднял голову, плюясь землёй и листьями, но гауптманна уже не было видно.

— Твою ж мать! — выругался я. Лодыжка ныла, но нога, вроде бы, работала.

— Он сюда побежал! Я видел! – раздался чей-то голос в опасной близости, и я вжался в землю, прикинувшись ветошью.

Мимо меня, не заметив, проскочили двое патрульных, преследуя, видимо, потерянного мною Вебера.

Дождавшись, когда они пробегут, я рванул в противоположную сторону, куда глаза глядят, почти не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, но я не останавливался. Я петлял между яблонями, перелез через какую-то полуразвалившуюся каменную ограду, нырнул в густые заросли бузины и выскочил на узкую тропинку.

Тропинка вывела меня к покосившемуся забору, я перемахнул через него, приземлился на что-то мягкое — похоже, на кучу прошлогодней прелой соломы — и снова побежал. Я прибавил ходу и выскочил на какую-то узкую кривую улочку.

По обеим сторонам тянулись покосившиеся деревянные заборы, за которыми виднелись крыши частных домишек.

Я остановился, хватая ртом воздух, и прислушался: погони за мной не было. Похоже, от преследователей я оторвался. Но расслабляться было рано. Я огляделся и увидел старый, покосившийся сарай с полуразвалившейся крышей. Дверь была перекошена, но держалась. Я тихонько приоткрыл её, заглянул внутрь — пусто, только пахло прелым сеном и мышами. Юркнул внутрь и притворил дверь, подперев рассохшейся тяжелой бочкой.

Я забился в угол, закопавшись в кучу старого сена, и затаил дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Постепенно дыхание выровнялось, а сердце перестало заполошно стучать. Небо, которое я видел в щели между досками, начало светлеть. Где-то вдалеке запел первый петух. Затем второй. Город просыпался.

Я выждал ещё немного, пока не рассвело окончательно, и только потом осторожно отодвинул бочку и приоткрыл дверь сарая. Улица была пуста. Я привел себя в порядок, насколько это было возможно, и выскользнул из сарая, стараясь не привлекать внимания.

Я не дёргался и не бежал, шёл спокойно и уверенно, как человек, который идёт по своим делам. Какие-никакие документы у меня имелись. Я вытащил из кармана бумаги, которые так и не рассмотрел. Первым делом мне в руки попало удостоверение о брони — небольшой бланк размером с паспорт, сложенный вдвое. Я бегло пробежал глазами по строчкам:

«Удостоверение № 487. Настоящим подтверждается, что гражданин Панкратов Иван Степанович, 1921 года рождения, забронирован за Рославльским вагоноремонтным заводом Наркомата путей сообщения СССР согласно Постановлению ГКО от 20 июня 1941 года как специалист, работающий на оборонном предприятии. Адрес предприятия: г. Рославль, Смоленская область, ул. Заводская, д. 12».

Ниже — круглая печать завода с изображением паровоза и подпись директора, заверенная гербовой печатью.

Я присвистнул. Вот оно что. Бронь от ВРЗ — главного промышленного предприятия Рославля, которое как раз успели эвакуировать летом сорок первого. Этот документ заменял красноармейскую книжку в тылу и давал право не подлежать призыву в армию. Работник был обязан всегда носить его с собой и предъявлять по первому требованию военкомата или патруля.

Если меня остановят, я могу сказать, что иду на завод — мол, получил вызов, должен прибыть для получения нового задания по эвакуации оборудования. «Бронники» сейчас были на особом счету — их не трогали, наоборот, старались помочь, ведь они работали на оборону.

Второй документ был ещё интереснее — эвакуационное удостоверение. Одностраничный бланк, отпечатанный в типографии, с графами, заполненными чернилами от руки. Синие чернила, аккуратный почерк — Профессор явно старался.

«Справка на эвакуированного № 1247.Там тоже были все данные на Панкратова, которым я стал. Был указан конечный пункт эвакуации, предприятие, графы для отметок о питании на всём пути следования и для получения продовольственных карточек.

Я аккуратно сложил документы и сунул их во внутренний карман пиджака и пошёл дальше. Город просыпался. На улицах появлялось всё больше людей — рабочие шли на завод, красноармейцы маршировали колоннами, беженцы с узлами и тележками брели к вокзалу. Где-то вдалеке завывала сирена воздушной тревоги, но люди уже не обращали на неё внимания — привыкли.

Раз уж мне выдалась такая возможность остаться в одиночестве без пригляда диверсантов, я решил найти адрес связного. Другой возможности с ним встретиться в ближайшее время у меня может не появиться. На этот случай я хотел обговорить с ним возможные варианты, как еще можно обмениваться информацией – с помощью каких-нибудь тайников, что ли. Или как это у них делается, у разведчиков?

Я поспрашивал у прохожих, как мне добраться до улицы Советской, хорошо, что находилась она недалеко. И через полчаса я уже стоял у четырнадцатого дома, надеясь, что смогу застать Зубова дома. Утро было ранним, и по моим прикидкам, он не должен был еще уйти.

Дом - типичный для того времени – старый, двухэтажный, давно поделённый на коммунальные квартиры. Я вошел в подъезд и осмотрелся – на стене висел список жильцов, нарисованный от руки на куске ватмана, среди которых числился и Зубов П.М. И проживал он, судя по номеру квартиры, на втором этаже.

Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице, пахнущей сыростью, дешёвым табаком и жареной картошкой из чужих кухонь. Дверь нужной квартиры была обита потрёпанным дерматином, рядом висел мятый почтовый ящик из крашенной жести.

Я крутанул ручку механического звонка - где-то внутри квартиры глухо тренькнуло.

Ждать пришлось недолго. Минуты через две за дверью послышались шаги, затем щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В щель выглянул мужчина лет сорока пяти — худой, с проседью в волосах, в очках с тонкой металлической оправой.

Мужчина внимательно посмотрел на меня через увеличительные стёклышки очков, и я увидел в его глазах настороженность.

— Вам что-нибудь нужно, товарищ? — спросил он вежливо, но настороженно.

Я посмотрел ему прямо в глаза и внятно произнёс пароль:

— Я хотел бы у вас брать уроки немецкого. Вы же учитель?

Мужчина на секунду замер. Затем его лицо прояснилось, и он едва заметно кивнул:

— Я учитель, но преподаю математику.

Отзыв. Правильный. Я облегченно выдохнул — наконец-то хоть что-то пошло так, как я хотел!

— Заходите, товарищ…

— Панкратов, — ответил я. — Иван Степанович Панкратов.

Зубов отступил в сторону и распахнул дверь пошире:

— Добро пожаловать, товарищ Панкратов. У нас будет о чём поговорить.

Я шагнул в небольшой темный коридорчик, заваленный всяким хламом. После чего учитель внимательно оглядел подъезд и закрыл за мной дверь.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Вторая книга уже выкладывается: https://author.today/reader/623399/5961112