Книга Грязный Цербер автора Виктория Сталь рассказывает о мужчине по имени Герман, который находится в сложном положении и выполняет роль цепного пса — цербера с намордником. Он надет этот намордник, чтобы контролировать свои действия и не причинять вреда окружающим. Герман связан с криминальным миром и выполняет контракт, целью которого является получение информации и месть за нанесённые ему травмы. Его лицо было серьезно изуродовано, и он ищет человека, который виновен в этом.
Главная женщина в сюжете — Эльвира, молодая девушка, которая оказалась в плену у мафии. Её держат в изоляции в особом помещении, готовя к продаже в качестве жены наследнику враждебного клана. Эля не хочет мириться со своей судьбой и пытается найти выход из ситуации. Герман назначен следить за ней и контролировать, чтобы с ней ничего не случилось. Между ними возникает напряжённое и сложное отношение, основанное на взаимном недоверии и ненависти.
Сюжет начинается с того, что Герман и Эля оказываются заперты в ограниченном пространстве, где Герман поддерживает порядок и следит за тем, чтобы Эля не сбежала. В процессе совместного пребывания они начинают обмениваться информацией и понимать цели друг друга. Эля использует свой ум и расчётливость, чтобы заключить с Германом своеобразную сделку, направленную на выживание и попытку выбраться из заточения, тогда как Герман использует её как инструмент для достижения своих целей — получения сведений о враге и мести.
Основными конфликтами выступают личные взаимоотношения между Германом и Эльвирой, а также внешние обстоятельства, связанные с криминальными кланами и угрозами, исходящими от них. Герман вынужден соблюдать правила и ограничения, наложенные на него, включая ношение намордника и строгие условия контракта. Эля, несмотря на сложное положение, не принимает свою участь пассивно и пытается использовать ситуацию для получения свободы.
В ходе развития событий Герман вынужден принимать решения, которые связаны с контролем над собой и защитой Эли. Он меняет своё отношение: от равнодушия и выполнения обязанности к более внимательному и осторожному отношению, хотя не испытывает явной привязанности. Эля, в свою очередь, использует свой интеллект и способность к манипуляции, чтобы выжить и подготовить почву для дальнейших действий.
В одной из ключевых сцен Герман ухаживает за больной и жаркой Элей, испытывая личные воспоминания, связанные с одиночеством и страданием в прошлом. Это заставляет его проявлять заботу, несмотря на прежние установки и правила. Важным моментом является то, что никто из них не испытывает иллюзий о верности или сострадании, их союз основан на взаимных интересах и необходимости.
Конфликт между внутренним состоянием Германом и внешними обстоятельствами заставляет его оставаться на стороне контракта и правил, но при этом он старается не допускать, чтобы Эля пострадала. Эля, находясь в ловушке криминальной структуры, борется за собственную свободу, используя Германом как ресурс и одновременно ограничение.
Грязный Цербер — это история о человеке, находящемся под контролем обстоятельств и собственных ограничений, а также о девушке, пытающейся сохранить волю в тяжелой ситуации. Основная тема книги связана с выбором между подчинением и сопротивлением в условиях угрозы и принуждения, а также с пониманием, что иногда защита и выживание требуют компромиссов и изменений в отношении друг к другу.
Подвал особняка Корсаковых пах крысиным помётом, сырым камнем и карболкой. Под высокими сводами гуляло эхо, каждый звук множился, дробился о стены и возвращался искажённым, будто насмешка.
Факел на стене чадил, выхватывая из темноты то ржавую цепь, свисающую с потолка, то бурое пятно на каменной крошке пола. Кровь. Старая, въевшаяся. Здесь не просто запирали. Здесь ломали.
Герман стоял на коленях.
Цепи впивались в запястья, выкрученные за спину. Грудь, голая, исполосованная старыми шрамами, свежими синяками и тюремными наколками, мерно вздымалась и опускалась. Он не дёргался. Не пытался освободиться. Просто ждал.
Перед ним стоял человек в дорогом пальто. Юрист Клана. Из тех, кто не марает рук, но чья подпись убивает быстрее пули. В руках он держал кожаную папку с серебряным тиснением, гербом рода Корсаковых.
— Итак, — юрист говорил сухо, скучно, словно зачитывал рецепт на слабительное, а не приговор. — Контракт типовой, но с модификациями. Учитывая твою специфику.
Герман поднял голову. Глаза, серые, почти бесцветные на свету, смотрели без выражения. Такие глаза бывают у волков в зоопарке: зверь смотрит сквозь тебя, потому что клетка лишила его интереса к людям.
Юрист продолжил, водя пальцем по строчкам:
— Параграф первый. Намордник. Носится постоянно в присутствии подопечной Элеоноры Белозёрской. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Спишь в наморднике. Ешь через трубочку. Моешься в нём. Исключение, пятнадцать минут в день на утренние процедуры. Ровно пятнадцать. Таймер на импланте. Как только время выйдет, намордник должен быть на месте. Не успеешь, разряд. Это не обсуждается.
Герман моргнул. Медленно. Пятнадцать минут. Щедро. В бойцовских ямах, где его выставляли зверем на потеху толпе, не давали и пяти. Впрочем, там намордник снимали перед боем, чтобы он мог пускать слюну и скалиться. Здесь наоборот. Здесь зверем его делал именно намордник.
— Параграф второй. Увольнительная. Вне территории особняка, в личное время, можешь снимать. Клуб, выезд в город, бордель, делай что хочешь. Но перед входом в особняк надеваешь обратно. Сам. Добровольно.
Юрист сделал паузу, словно ожидая реакции. Герман не дал ему такой радости. Тогда юрист продолжил, и в его голосе прорезалась едва заметная брезгливость:
— Параграф третий. Прикосновения. Любой контакт с кожей подопечной без перчаток, разряд. Имплантированный шокер активируется автоматически. Степень болевого воздействия, восемь из десяти по шкале Карра. Хватит, чтобы свалить с ног.
— Параграф четвёртый. — Юрист прочистил горло. — Эрекция в присутствии подопечной. Даже непроизвольная. Даже утренняя. Даже если она просто вошла в комнату. Разряд удвоенный. Двенадцать из десяти. Ты понял?
Герман чуть склонил голову набок. В этом жесте не было покорности, только холодный, звериный анализ. Он будто препарировал услышанное, раскладывал по полкам.
— И наконец, — юрист захлопнул папку, оставив её открытой на последней странице, — параграф пятый. Если навредишь ей. Ударишь. Толкнёшь. Допустишь, чтобы с ней что-то случилось по твоей вине. Смерть. Мгновенная. Имплант в основании черепа.
— А если она сама? — голос Германа прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. — Если прыгнет с окна? Если полоснёт себя по венам? Я тоже сдохну?
Юрист впервые за всё время посмотрел ему прямо в глаза.
— Ты должен будешь это предотвратить. Ты цербер. Твоя задача, охранять врата.
Он поморщился, поправил манжет. Затем сделал шаг вперёд, почти вплотную. От юриста пахло мятной жвачкой и старой бумагой. Он наклонился к самому уху Германа, понизив голос до едва различимого шёпота, так, чтобы даже охрана у дверей не расслышала:
— И ещё кое-что, пёс. Неофициально. Выполнишь контракт идеально. Не сорвёшься. Не налажаешь. Доведёшь девочку до свадьбы живой и невредимой, и тогда... — он сделал паузу, —...имя человека, который сделал это с твоим лицом, будет твоим.
Герман замер.
Впервые за всё время его пустые глаза ожили. Зрачки сузились. Пальцы, лежащие на коленях, медленно сжались в кулаки, побелели костяшки.
Юрист заметил это. Удовлетворённо хмыкнул. Отступил на шаг, снова став скучающим чиновником.
— Всё, хватит лирики. Решение принято. Ты приговорён к пожизненной службе без права обжалования. Ставь подпись.
Сзади подошёл охранник, отстегнул цепь на правой руке Германа. Тот медленно, с наслаждением размял пальцы, захрустели суставы. Затем взял протянутый нож. Лезвие было тонким, ритуальным, с гравировкой по стали.
Герман провёл лезвием по ладони, резко, без колебаний. Кровь выступила сразу, тёмная, почти чёрная в полумраке. Он приложил ладонь к бумаге. Отпечаток лёг криво, смазанно, будто клякса.
Он больше не размышлял.
Он выбрал. Выбрал намордник. Выбрал унижения. Выбрал маленькую сучку с ледяными глазами.
Потому что где-то там, за пределами этого подвала, ходил человек, который однажды взял его за горло и превратил лицо в месиво из рубцов. Который смеялся, пока он кричал. Которого он искал семь лет и не мог найти.
Теперь у него был шанс.
Жалкий, унизительный, собачий шанс, но шанс.
— Контракт вступил в силу, — юрист убрал папку в портфель и сделал знак охране.
В этот момент дверь подвала распахнулась.
Двое охранников вталкивали в помещение девушку. Она спотыкалась, цеплялась за косяк, пыталась вырваться, но держали её крепко, привычно, без лишней жестокости, но и без церемоний. Белое платье, мятое, в разводах грязи по подолу. Тёмные волосы заплетены в косу, но коса растрепалась, пряди выбились и прилипли к мокрым щекам. Глаза, огромные, серо-голубые, заплаканные, но сухие сейчас. В них не было слёз. В них был лёд.
Её толкнули вперёд, к нему.
Элеонора Белозёрская. Эля. Дочь убитого главы. Заложница. Товар. Живой трофей.
Она остановилась в трёх шагах от него и замерла. Смотрела. На сталь, закрывающую пол-лица. На грубые кожаные ремни, впивающиеся в бритую голову и шею. На звериные глаза над металлом, серые, пустые, чужие.
Тишина длилась секунд пять. Потом её голос, дрожащий, но полный такого холода, что юрист невольно отступил на шаг, разрезал воздух:
— Это животное... будет жить со мной?
Она обвела взглядом всех присутствующих, юриста, охрану, человека в цепях. Губы дёрнулись. Не плач. Усмешка. Горькая, ломаная.
— Вы все чудовища.
Охранник хмыкнул. Юрист промолчал. А Герман смотрел на неё снизу вверх, и впервые за долгое время в его пустых глазах что-то мелькнуло.
Маленькая сучка.
Ненавидит меня.
Он почти улыбнулся под намордником, одними уголками губ, спрятанных под сталью.
Отлично. Так проще.
Так будет легче её охранять.
Так будет легче не чувствовать.
Цепи звякнули, когда он переступил с колена на колено, устраиваясь удобнее. Теперь он мог разглядеть её получше. Дрожащие пальцы, сжатые в кулаки. Подбородок, вздёрнутый вверх, гордость, которой некуда деваться. Тёмные волоски на висках, прилипшие к коже.
И запах. Даже сквозь вонь подвала и металлический привкус собственной крови он чувствовал её запах. Не духи. Что-то другое. Ландыши? Вербена? Он не знал названий. Просто чистый, тёплый, живой запах.
От этого запаха в паху едва заметно потеплело. Имплант в позвоночнике предупреждающе пискнул.
Герман опустил глаза.
Нет. Даже думать не смей. Даже намёком.
— Увести, — бросил юрист охране.
Элю схватили под локти, потянули к выходу. Она не сопротивлялась. Только у самой двери обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.
Не юристу. Не начальнику охраны. Ему.
В этом взгляде было всё: ненависть, страх, брезгливость. И что-то ещё, едва уловимое, на самом дне. Будто вопрос. Будто она ждала, что он зарычит, бросится, разорвёт цепи, и тогда её ненависть станет простой и понятной.
Но Герман не дал ей такой роскоши. Он смотрел в ответ, пусто, бесцветно, безразлично.
Дверь захлопнулась.
В подвале остались только он, цепь и чадящий факел.
Герман опустил голову. Намордник врезался в скулы. Стальные прутья холодили кожу. Он провёл языком по внутренней стороне металла, почувствовал вкус крови из лопнувшей губы.
Сзади загремели ключами. Охранник отстегнул оставшиеся цепи, грубо, без слов.
— Вставай. Отведут в каморку. Завтра с утра заступаешь.
Герман поднялся, медленно, разминая затёкшие плечи. Ростом он оказался на две головы выше охранника. Тот инстинктивно отступил, положил ладонь на дубинку. Герман даже не взглянул.
Его провели узкими коридорами в каморку при кухне. Койка, рукомойник, крюк на стене. Над рукомойником маленькое мутное зеркало.
Он остался один.
Герман подошёл к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел зверь: стальной оскал, кожаные ремни, глаза-льдинки над металлом. Он поднял руку, коснулся застёжки на затылке.
Имплант в шее коротко пискнул, отсчитывая разрешённые пятнадцать минут.
Герман отстегнул намордник.
Сталь отошла от лица. Кожа под ремнями саднила, мокрая, раздражённая, с глубокими красными полосами. Он стянул конструкцию, положил на койку. Провёл ладонью по лицу. Шрамы. Глубокие, старые, перекошенный рот, в котором не хватало зубов. Половина лица, месиво из рубцов. Он знал это лицо на ощупь лучше, чем на вид.
Пятнадцать минут свободы.
Он набрал в ладони ледяной воды, плеснул в лицо. Вода потекла по шрамам, закапала на грудь. Он не вытирался. Просто стоял у рукомойника и смотрел на капли, разбивающиеся о фаянс.
Маленькая сучка.
Он повторил это ещё раз. И ещё. Как мантру. Как приказ самому себе.
Потому что если он забудет это, если хоть на секунду позволит себе увидеть в ней не врага, а кого-то ещё, всё станет в тысячу раз сложнее.
Он выдержит. Выполнит контракт. Доведёт её до свадьбы. Получит имя.
А потом убьёт того, кто сделал это с его лицом. Медленно. Долго. С наслаждением.
Ради этого стоило носить намордник. Ради этого стоило терпеть. Ради этого стоило стать зверем.
Имплант пискнул трижды, предупреждение. Пятнадцать минут истекли.
Герман взял намордник с койки. Приложил к лицу. Застегнул ремни на затылке, туго, до боли. Зверь вернулся в зеркало.
Наверху, в хозяйском крыле, хлопнула дверь. Это её запирали в покоях. Начиналась новая жизнь.
Герман сел на койку, откинулся к стене и закрыл глаза.
Их игра началась.
И правил в ней не было ни у кого.
В первую ночь её заперли в бывшей детской.
Эля поняла это сразу, по выцветшим обоям в мелкий василёк, по царапинам на дверном косяке (чьи-то детские пальцы отмечали рост год за годом), по заколоченному окну, из которого когда-то смотрели на сад. Теперь сад был чужим. Впрочем, как и всё остальное.
Комната оказалась большой, метров двадцать пять, не меньше. Кровать с балдахином, застеленная свежим, но чужим бельём. Шкаф, забитый платьями, все не её, с чужого плеча, но нужного размера (кто-то готовился заранее, продумывал каждую деталь её пленения). Туалетный столик с серебряным зеркалом. Камин, который не топили. Дверь в смежную ванную, приоткрыта, виден край чугунной ванны на львиных лапах.
И ширма. Высокая, обитая тёмно-зелёным шёлком с вышивкой, павлиньи перья, золотая нить. Элю передёрнуло, стоило представить, кто и для каких целей ставил её здесь раньше.
Она обошла комнату по кругу. Проверила окно, глухо, рамы приколочены намертво. Дёрнула дверь ванной, заглянула: крохотное окошко под потолком, в него и кошка не пролезет. Вторая дверь вела в коридор. Она приоткрыла её и тут же отшатнулась.
За дверью стоял он.
Тот самый. Из подвала. Цербер.
Он стоял неподвижно, прислонившись плечом к стене в узком коридоре. Всё тот же кожаный намордник, всё те же пустые серые глаза над металлом. Одежда сменилась: теперь на нём была чёрная водолазка, обтягивающая мощную грудь, чёрные брюки, высокие ботинки на шнуровке. Руки в плотных перчатках скрещены на груди.
Он посмотрел на неё. Спокойно. Без интереса. Без угрозы.
Эля захлопнула дверь.
Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Она слышала его дыхание, хрипловатое, затруднённое (сталь намордника давила на переносицу, не давала дышать свободно). Он не постучал. Не заговорил. Просто остался там, в темноте за дверью, с той стороны, где ему и было место.
Эля закрыла глаза. Досчитала до десяти. Потом до двадцати.
Ничего не изменилось. Он всё ещё был там. Она всё ещё была здесь. И это была её жизнь теперь.
_____
Первый час она сидела на кровати, поджав колени к подбородку.
Белое платье, то самое, в котором её выволокли из отцовского дома, безжалостно мялось. Коса окончательно растрепалась. Одна туфелька потерялась где-то в подвале, вторая сиротливо валялась посреди комнаты. Эля смотрела на неё и думала о том, что никогда больше не наденет их обе.
Отец мёртв. Мёртв, мёртв, мёртв.
Она повторяла это слово до тех пор, пока оно не потеряло вкус. Затем встала с кровати и принялась обследовать комнату заново, методично, как учил отец.
«В любой клетке есть слабое место, мышка. Найди его, и клетка станет дверью».
Она ощупала каждую половицу. Простучала стены в поисках пустот. Изучила замок на двери, английский, сложный, без ключа не открыть изнутри. Проверила вентиляционную решётку, узкая, даже детская рука не пролезет. Оконные рамы сидели в пазах так, будто их вбили туда кувалдой.
Слабых мест не было.
Эля остановилась посреди комнаты, запрокинула голову и глухо, сквозь зубы, выругалась. Те слова, которые отец запрещал ей произносить даже шёпотом, теперь показались единственно подходящими.
За дверью едва слышно скрипнули половицы.
Она замерла. Он переступил с ноги на ногу. Просто сменил позу. Но она услышала и вдруг осознала: он там. Он слушает. Он ждёт.
С ней в комнате. Всё это время. Слышит каждое её движение. Каждый вздох.
Эля медленно повернулась к двери. Её голос прозвучал тихо, но жёстко:
— Ты можешь войти.
Тишина. Затем дверь открылась, без скрипа, без колебаний, ровно на ту ширину, чтобы его плечи вошли в проём.
Он стоял на пороге.
— Слушай меня внимательно, — Эля заставила себя смотреть ему прямо в глаза. Подбородок вздёрнут. Пальцы сжаты в кулаки, чтобы не дрожали. — Ты животное. Пёс, которого посадили на цепь у моей двери. Твоё место снаружи. За дверью. В коридоре. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу тебя слышать. Я хочу забыть о твоём существовании.
Она глубоко вдохнула.
— Когда я ем, ты стоишь за дверью. Когда я сплю, ты стоишь за дверью. Когда я моюсь, ты стоишь за дверью. Ты не входишь сюда без моего разрешения. Ты не смотришь на меня. Ты не дышишь. Ты пустое место. Понял?
Он молчал. В его глазах ни злости, ни обиды. Вообще ничего. Как будто она разговаривала с чучелом.
— Ты понял? — повторила она громче.
— Да, — его голос прозвучал глухо, сдавленно, прутья мешали нормально говорить, искажали звук. — Я понял.
— Тогда пошёл вон.
Он вышел, не поворачиваясь к ней спиной, отступая шаг за шагом, пока не исчез в темноте коридора. Пёс, который знает, что нельзя поворачиваться к хищнику хвостом. Хотя хищником здесь была не она, и они оба это знали.
Дверь закрылась.
Эля выдохнула. Опустилась на край кровати. Руки дрожали, она спрятала их в складках юбки. Никто не должен видеть её слабость.
Особенно он.
_____
Принесли ужин.
Прислуга, щуплая, бесцветная женщина с испуганными глазами, вкатила столик на колёсах и так же бесшумно исчезла. Эля посмотрела на поднос: фарфоровая супница, серебряная ложка, ломтики белого хлеба на льняной салфетке, стакан воды. Ни ножа. Ни вилки. Даже супа налили ровно столько, чтобы не захлебнуться, если она решит утопиться в тарелке.
Клан продумал всё.
Желудок сводило от голода, её не кормили почти сутки. Но стоило Эле поднести ложку ко рту, как она снова услышала его дыхание. Хриплое. Размеренное. Живое. Он стоял за дверью, молча, как ему и было приказано, но ей казалось, он здесь. Рядом. Заглядывает через плечо.
Кусок не лез в горло.
Она жевала хлеб механически, не чувствуя вкуса, и думала: что делает сейчас этот пёс? Слушает, как она глотает? Считает, сколько раз звякнула ложка о фарфор? Смотрит ли он вообще на дверь, или ему всё равно?
Суки. Собаки. Псы.
Она не знала, кого ненавидит больше, его, Клан, отца за то, что умер и оставил её здесь.
Суп она выпила через силу, глотая неразогретым. Остальное не тронула. Откатила столик к двери, подальше от себя. Пусть убирают.
— Эй, — позвала она, не обращаясь к нему по имени. — Ужин закончен.
Тишина. Потом едва слышное движение за дверью. Не вошёл. Ждал, пока уберут посуду.
Эля закатила глаза. Дрессированный до тошноты.
_____
Ночь навалилась внезапно, душная, августовская, полная стрекота цикад за заколоченным окном.
Эля лежала в постели. Поверх покрывала. Раздеваться не стала, не перед ним. Даже через закрытую дверь она чувствовала себя голой, беззащитной, раздетой до самых костей.
Сон не шёл.
Она прислушивалась.
В доме было тихо, но не так тихо, как должно быть в пустом особняке. Где-то внизу хлопали двери, бормотал телевизор в комнате охраны, пахло табаком и мужским потом. Но громче всего его дыхание.
Хриплое. Неровное. Иногда он закашливался, глухо, в намордник, пытаясь не шуметь. Иногда переступал с ноги на ногу, и тогда скрипели половицы. Один раз, кажется, под утро, он прислонился спиной к её двери и сполз по ней, сев на корточки.
Эля лежала и смотрела в потолок. Она знала: он там. Слышит. Ждёт.
«Я не усну. Я никогда не усну больше».
Она уснула на рассвете, провалилась в тяжёлое, мутное забытьё без сновидений.
_____
Проснулась она от того, что в комнате было слишком светло.
Солнце, яркое, безжалостное, пробивалось сквозь щели в заколоченных ставнях и рисовало на полу золотые полосы. Эля села, моргая. Во рту пересохло. Голова была чугунной.
В дверь постучали.
Она дёрнулась, натянула покрывало до подбородка.
— Кто?
— Завтрак, — голос женщины-прислуги.
— Войдите.
Дверь открылась. Женщина вкатила столик, кофе, круассаны, масло, джем. Ничего острого. Ничего бьющегося. Даже ложечку для джема дали пластиковую.
И в тот краткий миг, пока дверь была открыта, Эля успела увидеть его. Он стоял на том же месте, что и вчера, прислонившись к стене, скрестив руки. Не спал всю ночь? Или спал стоя, как лошадь?
Дверь закрылась. Эля уставилась на круассаны.
Пятнадцать минут.
Она знала правила контракта, ей зачитали их сразу после подписания. Пятнадцать минут в день на его утренние процедуры. Значит, сейчас он уйдёт. Снимет намордник. Будет дышать свободно.
Почему-то ей стало гадко от мысли, что у него вообще есть эти минуты свободы. Она не хотела, чтобы он дышал свободно. Не хотела, чтобы он вообще дышал.
Эля отодвинула завтрак. Есть при нём невозможно. Но даже зная, что он на пятнадцать минут ушёл, кусок всё равно не лез в горло. Его отсутствие ощущалось почти так же мерзко, как присутствие.
_____
Прислуга вернулась через час, за подносом.
На этот раз Эля успела рассмотреть её получше. Женщина лет пятидесяти, с морщинистыми руками прачки, с сединой, убранной под тугой платок. Двигалась она бесшумно, как мышь, и так же бесшумно складывала посуду на тележку. Взгляд в пол. Ни слова без спроса.
Эля, сидя на кровати, наблюдала за ней. В груди закипало раздражение.
— Как тебя зовут?
Женщина вздрогнула, будто от удара.
— Марта, госпожа.
— Я тебе не госпожа. Я такая же пленница, как и ты. — Эля помолчала. — Или ты здесь по своей воле?
Марта ничего не ответила. Только пальцы, убиравшие салфетку, дрогнули.
— Понятно, — Эля усмехнулась. — Все мы здесь по чужой воле. Кроме одного.
Марта покосилась на дверь. Быстро, испуганно, и снова опустила глаза.
— Ты боишься его? — спросила Эля.
— Я... — голос Марты сорвался на шёпот. — Госпожа, мне не велено говорить с вами.
— Кем не велено? Им? — Эля кивнула на дверь.
— Нет. Им, — Марта едва заметно качнула головой в сторону окна, в сторону остального особняка, в сторону Клана. — А он... он просто пёс. Но даже пса лучше не злить.
Эля хотела сказать: «он не посмеет меня тронуть, он на поводке», но промолчала. Потому что вдруг поняла: она сама не знает, что он может, а что нет. Она знает только правила. Но правила можно нарушить. И что тогда?
Марта закончила с посудой, взялась за ручки тележки и уже собиралась уходить, когда замерла на мгновение. Обернулась.
— Госпожа... — она говорила едва слышно, одними губами. — Он не спит. Совсем. Я прихожу на кухню в четыре утра, он уже стоит у вашей двери. Ухожу в полночь, он всё ещё там. Пятнадцать минут утром, и всё. Остальное время у вашей двери. Я таких, как он, повидала. Их либо сразу убивают, либо... — она осеклась. — Простите. Мне нельзя.
— Либо что? — Эля подалась вперёд.
— Либо они ждут. Чего-то ждут. Терпят. А ждать и терпеть может только тот, у кого есть причина. — Марта опустила глаза. — У него есть причина, госпожа. И это не вы.
Она выкатила тележку и исчезла за дверью, оставив Элю сидеть на кровати с открытым ртом.
«У него есть причина. И это не вы».
Что это значит? Что он терпит всё это, намордник, унижения, приказы, не ради неё? А ради чего? Ради кого?
Эля снова посмотрела на дверь, с новым, странным чувством. Не страх. Не ненависть. Что-то другое. Что-то похожее на любопытство. Она тут же раздавила его в зародыше, вбила поглубже, засыпала сверху презрением.
Неважно. Какая разница, ради чего он терпит. Он всё равно враг. Он всё равно пёс. Он всё равно чужой.
_____
Ширма.
Она нашла её на третий день.
Старая, пыльная, стояла в углу чулана при ванной, задвинутая за шкаф. Высокая, в три створки, обитая всё тем же зелёным шёлком с павлиньими перьями. Когда-то ею отгораживали детскую кроватку от сквозняка.
Эля сама, без прислуги (она не хотела, чтобы кто-то входил в комнату, не хотела видеть его), вытащила ширму в спальню и установила так, чтобы она перегородила пространство от стены до стены. Теперь у неё было две комнаты: «спальня» с кроватью и туалетным столиком, и «чужая половина» с дверью в коридор.
Он мог стоять за дверью, мог войти (если бы она разрешила), но ширма отсекала его. Делала невидимым. Почти несуществующим.
Эля закончила расставлять ширму, отошла на шаг, полюбовалась делом рук своих. Затем достала из шкатулки (единственное, что ей позволили взять из дома, старая музыкальная шкатулка с балериной внутри) карандаш и написала на шёлке, прямо поверх вышивки, крупными печатными буквами:
«ПСАМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН».
Глупо. Детский сад. Но ей стало легче. Хотя бы на минуту.
______
Вечером, когда принесли ужин, Эля велела прислуге поставить столик за ширмой, на «собачьей половине». Женщина молча выполнила приказ. Эля поела в постели, суп, хлеб, вода. Теперь она не слышала его дыхание, или ей казалось, что не слышала.
Ложь. Она всё равно прислушивалась.
— Ты можешь войти.
Он вошёл. Остановился за ширмой. Эля видела только его силуэт сквозь тонкий шёлк: высокий, плечистый, неподвижный. Намокшая от дыхания сталь поблёскивала в полумраке.
— За ширму не заходить, — отчеканила Эля, сидя на кровати с прямой спиной. — Твоя половина, от двери до павлинов. Моя, от павлинов до стены. Ты не переступаешь границу. Ты не смотришь в мою сторону. Ты вообще не дышишь в мою сторону. Вопросы?
— Нет.
— Тогда иди. Стой там.
Силуэт за шёлком отступил к двери. Замер.
Эля откинулась на подушки. Уставилась в потолок. Полная тишина. Он стоял на своей половине и молчал. Она лежала на своей и ненавидела его. Ненавидела не за то, что он делал. А за то, что он ничего не делал. Просто был.
Чужой. В её комнате. В её жизни. В её тишине.
______
Он стоял за ширмой, прислонившись спиной к двери, и думал.
Это было его единственное развлечение, думать. Без книги. Без телефона. Без собеседника. Только мысли, и бесконечные часы тишины, в которые он погружался, как в тёмную воду.
Сейчас он думал о ней.
Маленькая сучка.
Первые дни он повторял это как заклинание, каждое утро, пока застёгивал намордник. Но с каждым днём заклинание работало всё хуже и хуже. Потому что она не была сучкой. Она была напуганным ребёнком, который пытается казаться сильным. Который ставит ширмы, пишет дурацкие записки, кричит по ночам и плачет, думая, что он не слышит.
Он слышал.
Он слышал всё. Каждый всхлип, каждый стук сердца, каждый шорох простыней, когда она ворочалась без сна. Он мог бы сказать ей: «Ты не одна, я здесь, я не дам тебя в обиду». Но это было бы ложью. Он и был её обидой. Он был частью её тюрьмы. Он был псом, которого натравили, и неважно, что самого пса посадили на цепь.
Она правильно написала: «ЧУЖОЙ».
Он повторял это слово чаще, чем «маленькая сучка». Чужой, значит, безопасный. Чужой, значит, неопасный. Чужой, значит, не человек. Если она будет видеть в нём человека, всё станет сложнее. И для неё, и для него.
А у него была причина терпеть.
Имя.
Он держал его в голове, как занозу под ногтем, мучительно, постоянно, невозможно забыть. Человек, который сделал это с его лицом. Который держал его за горло и смеялся, пока нарезал кожу на лоскуты. Который оставил его подыхать в канаве, но не рассчитал. Недооценил.
Герман выжил. Герман выбрался. Герман искал его семь лет и не находил. А теперь Клан дал ему шанс.
«Выполни контракт идеально, и имя будет твоим».
Ради этого он будет стоять за ширмой. Ради этого он будет терпеть её истерики, её приказы, её презрение. Ради этого он будет носить намордник и делать вид, что ему всё равно.
Хотя ему было не всё равно.
Вот что пугало его самого. Ему было не всё равно. Уже на третий день он поймал себя на том, что прислушивается к её дыханию не как охранник, а как... кто? Он не знал. Он запретил себе заканчивать эту мысль.
Имплант в позвоночнике предупреждающе пискнул.
Герман перевёл дыхание. Медленнее. Глубже. Мысли в сторону. Думать о ней нельзя. Даже так. Даже просто как о человеке.
Он переключился на другое. На шрамы. Их было много, старых, побелевших от времени, и свежих, розовых, ещё стягивающих кожу. Каждый шрам что-то значил. Тот, что шёл от виска к подбородку, нож в драке на ринге. Тот, что звёздочкой растянулся на левом плече, ожог от кислоты. Тот, что на рёбрах, цепь, которой его тащили по бетонному полу.
И лицо. Месиво, которое когда-то было лицом.
Он помнил каждую секунду той ночи. Помнил запах, железа и мочи. Помнил свет, одинокую лампочку под потолком. Помнил голос, скрипучий, довольный, напевающий что-то под нос, пока резал. И главное, глаза. Маленькие, тёмные, почти без ресниц. Глаза человека, который делал это не потому что должен был, а потому что любил.
Когда-нибудь Герман посмотрит в эти глаза снова. И тогда намордник будет не нужен. Потому что зверь, которого он держит внутри, вырвется наружу и сделает то, для чего его создали.
Ради этого стоило стоять здесь. С ней. За ширмой. Слушать её приказы. Терпеть.
_____
На пятый день Эля сломалась.
Внезапно. Без предупреждения. Просто стояла у туалетного столика, смотрела в зеркало и вдруг поняла, что больше не узнаёт своё лицо. Щёки впали. Под глазами тёмные круги. Губы обветрились. Белое платье, которое она так и не сняла (переодеться было не во что, а от принесённых чужих платьев тошнило), пожелтело на подмышках, помялось, покрылось пятнами.
Она была грязной. Пленной. Чужой самой себе.
Эля схватила с туалетного столика серебряную пудреницу, единственный тяжёлый предмет в комнате, размахнулась и швырнула в стену.
Пудреница глухо стукнула о деревянную обшивку и упала на пол, не разбившись. Не раскололась. Ни следа. Даже погром не устроить.
Тогда она закричала.
Не слова, просто крик. Высокий, звериный, полный ярости и бессилия. Она кричала и колотила кулаками по стене, пока костяшки не покраснели, пока голос не сорвался на хрип.
— Выпустите меня! Слышите?! Выпустите! Я убью вас! Я вас всех убью!
Шёлковая ширма дрогнула.
Она не услышала шагов, только внезапную, плотную тишину. И поняла: он стоит прямо за ширмой. Ближе, чем обычно. Вплотную к границе.
— Отойди, — прошептала Эля, давясь слезами. — Отойди, я сказала. Не смей. Не смей подходить ко мне.
Силуэт замер. Ни звука. Ни движения.
— Ты меня слышишь?! — она сорвала голос окончательно. — Я сказала, отойди!
— Я стою на своей половине, — глухо, спокойно, без вызова. — Я не переступал.
— Ты дышишь! Я слышу, как ты дышишь!
Он замолчал. А потом, она могла поклясться, что ей не показалось, он перестал дышать. Задержал дыхание. Там, за шёлком, стоял не человек, статуя, не издающая ни звука.
Эля опустилась на колени посреди комнаты. Из горла вырвался полузадушенный смех, истерический, злой.
— Ты даже дышишь по приказу... Кто ты такой? Что они с тобой сделали?
Молчание.
— Ответь мне! Я приказываю!
— Меня создали, — ответил он глухо. — Меня не делали. Меня создали.
Эля закрыла лицо руками. Плечи тряслись. Она ненавидела его. Ненавидела за это спокойствие, за эту тупую, звериную преданность правилам. Ненавидела за то, что он не давал ей срываться. Ненавидела за то, что он был единственным живым человеком в радиусе крика.
Она поднялась. Подошла к ширме, вплотную, так, что почувствовала шёлк щекой. Теперь они стояли лицом к лицу. Только два слоя тёмно-зелёного шёлка, прошитого золотом, отделяли её от него.
— Если ты войдёшь сюда хоть раз, — её голос дрожал, но был тих и страшен, — я тебя убью. Не знаю как. Не знаю когда. Но убью.
— Я знаю, — ответил он. — Поэтому я не войду.
И отошёл. Она слышала его шаги, три тяжёлых шага обратно к двери.
В комнате снова воцарилась тишина.
_____
Ночью Эля не спала.
Кошмары стали приходить каждую ночь, одни и те же, как заезженная пластинка. Отец. Кровь на ковре. Белые лилии (почему-то именно лилии, хотя в доме их никогда не держали). Чей-то смех за дверью.
Она просыпалась в поту и каждый раз видела одно и то же: силуэт за ширмой. Он стоял там. Всегда. Не уходил. Не спал. Просто стоял и ждал. Ждал, пока она заснёт? Ждал, пока она проснётся?
Иногда, в самые тёмные предрассветные часы, когда грань между сном и явью стиралась, Эля думала: а что, если бы его не было? Совсем? Она осталась бы в этой комнате одна. Совершенно одна. С кошмарами, с тишиной, с заколоченными окнами. И от этой мысли ей становилось ещё страшнее.
«Он твой враг. Он твой тюремщик. Он пёс, которого натравили на тебя. Думай о нём так. Только так».
Она повторяла это, уставившись в потолок.
За ширмой едва слышно скрипнули половицы. Он сменил позу.
Эля повернулась на бок, спиной к ширме, спиной к нему. Натянула одеяло до ушей. Закрыла глаза.
Она знала: он там. Слышит. Ждёт.
И от этой мысли невозможно было уснуть. Но ещё невозможнее, представить, что он уйдёт.
_____
На седьмой день она переписала надпись на ширме.
Старая, «ПСАМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН», показалась ей слишком мягкой. Слишком вежливой. Слишком человеческой.
Эля взяла карандаш, зачеркнула её жирными линиями и вывела ниже, печатными буквами, давя на грифель так, что он сломался:
«ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».
Потом подумала и дописала в самом низу, уже не печатными, прыгающим, злым почерком:
«Ты всё равно здесь. Ты всё равно дышишь. Ты всё равно ЧУЖОЙ».
Она отступила от ширмы, посмотрела на свою работу. Стало чуть легче. Совсем чуть-чуть.
А потом она услышала, сквозь шёлк, сквозь ненависть, сквозь страх, как он прочитал надпись. Она не видела его лица. Она не слышала его голоса. Но она знала: он прочитал.
Прочитал и ничего не ответил.
Потому что ему было всё равно? Или потому что он знал: это правда?
Эля не стала искать ответ. Она забралась в постель, повернулась спиной к ширме и закрыла глаза.
Чужой.
Он был чужим. И она поклялась себе, что он останется чужим навсегда.
_____
За ширмой, в темноте, Герман смотрел на свежую надпись. Буквы плясали перед глазами, карандаш рвал шёлк, оставляя зазубрины.
«ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».
Он прочитал. И ничего не ответил.
Потому что она была права. Потому что он сам так решил. Потому что оставаться чужим, единственное, что он мог для неё сделать.
Но когда она уснула, он слышал, как выровнялось дыхание, как затихли всхлипы, он позволил себе одну-единственную мысль. Запретную. Опасную. Ту, от которой имплант предупреждающе завибрировал где-то в основании черепа.
«Когда-нибудь она узнает. Когда-нибудь она поймёт, что я терплю это не ради неё. И тогда она возненавидит меня ещё сильнее. За то, что я использовал её. За то, что она была для меня только ступенью».
Он закрыл глаза. Имплант пискнул дважды, предупреждение.
Он усмирил мысли. Выровнял пульс. Снова стал пустым.
Так было проще.
Так было надо.
Так было правильно, для них обоих.
Окно было единственным, что осталось от прежней жизни.
Не само окно, заколоченное, с намертво вбитыми в пазы рамами, а то, что за ним. Небо. Ветка старого дуба, которая царапала стекло в ветреные ночи. Кусочек сада, запущенного и чужого, но всё ещё живого. Птицы.
Эля проводила у окна часы. Сидела на широком подоконнике, поджав колени к подбородку, и смотрела на птиц. В основном вороны. Крупные, наглые, с перьями цвета мокрого асфальта. Они облюбовали дуб ещё до неё и теперь возвращались каждый день, будто проверяли: не сдохла ли ещё та бледная девчонка за стеклом?
Сегодня был десятый день заточения.
Десять дней. Двести сорок часов. Четырнадцать тысяч четыреста минут. Она считала каждую. Сначала просто от скуки. Потом потому что это стало единственным способом не сойти с ума. Цифры. Чёткие, холодные, послушные. Не то что люди.
Утро началось как обычно. Пришла Марта с завтраком, овсянка, чай, два куска серого хлеба. Ни масла. Ни сахара. Похоже, Клан решил, что пленница не заслуживает разносолов. Эля съела половину. Остальное оставила, пусть думают, что она слабеет. Иногда полезно, когда враг тебя недооценивает.
Потом были пятнадцать минут его отсутствия. Она уже выучила этот ритуал: ровно в семь утра он уходил в свою каморку, а ровно в семь пятнадцать возвращался. Свежий. С мокрыми после умывания ремнями намордника. С всё теми же пустыми глазами. За десять дней они не сказали друг другу и двух десятков слов, не считая приказов.
Он вообще говорил так редко, что иногда Эля забывала звук его голоса. А когда он вдруг отвечал на какой-нибудь её резкий вопрос, она вздрагивала, как от удара.
Сегодня, в семь пятнадцать, когда за дверью послышались его шаги, Эля уже стояла у окна. Она провела пальцами по шершавой краске на раме. За десять дней она изучила эту краску до молекул: слой за слоем, от старого, пожелтевшего белого до свежего серого, которым замазали щели между рамой и стеной. Строительный герметик. Пахнет химией. На ощупь как резина.
Но кое-что изменилось.
Восемь дней назад она заметила это. Шесть дней назад убедилась. Четыре дня назад начала действовать. Сейчас закончила.
Нижний угол левой рамы. Там, где герметик был нанесён небрежнее всего. Где старая краска уже отслоилась от сырости, а новая не успела схватиться как следует. Эля ковыряла это место четыре дня. Сначала ногтями (сломала два, боль до сих пор пульсировала в подушечках). Потом серебряной ложечкой для джема, которую вовремя не забрала Марта. Потом кусочком проволоки, которую она вытащила из музыкальной шкатулки, разломав внутренний механизм. Балерина больше не танцевала. Это было грустно, но свобода стоила сломанной игрушки.
Сейчас герметик поддался.
Эля нажала сильнее. Проволока вошла глубже, в щель между рамой и стеной. Что-то хрустнуло. Не стекло, дерево. Старая, трухлявая рама крошилась под напором.
Сердце забилось чаще. В висках застучало. Она запретила себе радоваться раньше времени. Сначала проверить. Убедиться. И только потом...
Она налегла всем весом.
Рама подалась. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, не больше. Но Эля почувствовала, как в щель хлынул свежий воздух. Уличный. Холодный. С запахом прелых листьев, мокрой земли и близкой осени.
Свобода.
Она пахла именно так.
_____
Он стоял за дверью и слушал.
За десять дней Герман выучил все звуки этой комнаты. Шорох простыней, она проснулась. Босые ноги по полу, идёт к окну. Скрип подоконника, села. Тихий, почти кошачий стук, ковыряет раму. Последний звук появился четыре дня назад. Сначала он подумал, что ей просто скучно. Что она барабанит пальцами по стеклу.
Наивно.
Сегодня он понял: она не барабанит. Она работает.
Он слышал, как скребёт проволока по герметику. Как хрустит дерево. Как она коротко, сдавленно выдыхает от напряжения и снова налегает. Он знал этот звук. Так дышат, когда делают что-то запретное. Так дышат, когда боятся, что услышат.
Он слышал.
Но не входил.
Потому что, во-первых, она не звала. А во-вторых, ему было интересно. Далеко ли она зайдёт? Сломает раму? Вылезет наружу? И что тогда?
Он должен был остановить её. Параграф пятый контракта: «Если навредит себе, смерть». Побег, это риск. Риск сорваться с карниза, риск напороться на охрану, риск, что её схватят, накажут, сломают. А он сдохнет, даже не за свою вину, а за её глупость.
Но он не входил.
Он стоял и слушал, как она ковыряет герметик, и думал: «Давай, маленькая сучка. Попробуй. Только учти, я не дам тебе упасть».
Не потому что он сочувствовал ей. Не потому что она нравилась ему. А потому что контракт. Только контракт. И имя. И месть. И семь лет поисков, которые нельзя выбросить в окно вместе с одной глупой девчонкой.
Хруст дерева стал громче.
Герман отлепился от стены. Размял плечи. Проверил перчатки, плотно ли сидят.
Пора.
_____
Рама открылась.
Не сразу. Сначала она долго не поддавалась, держалась на честном слове и трёх гвоздях, которые Эля расшатывала почти час. Но потом, с отвратительным скрипом, который, казалось, был слышен во всём особняке, рама сдвинулась. На сантиметр. На два. На пять.
Эля замерла, прислушиваясь.
Тишина. Только вороны на дубе, каркнули, будто подбадривали. Только сердце, колотилось где-то в горле. Только кровь, шумела в ушах.
Она выглянула в щель. Второй этаж. Под окном козырёк над крыльцом, старый, деревянный, увитый диким виноградом. Если спуститься на него, можно добраться до водосточной трубы. Труба ржавая, но крепкая, она проверяла, дёргала за край, когда ещё только изучала вид из окна. По трубе вниз. А там сад, забор, улица. Город. Свобода.
План был безумен. План был отчаянный. План был единственный.
Эля отодвинула раму ещё немного, ровно настолько, чтобы пролезть плечам. Свежий воздух ударил в лицо. Она зажмурилась, глубоко вдохнула и начала протискиваться наружу.
Платье зацепилось за край рамы. Она рванула ткань, затрещало, но отцепилось. Теперь она сидела на подоконнике верхом, одной ногой в комнате, другой на карнизе. Внизу метра четыре до козырька. Не высоко. Но если сорваться, можно сломать ногу. Или позвоночник. Или шею.
«Отец, прости. Я не могу иначе. Я не могу сидеть в клетке. Ты бы понял».
Она перенесла вес на внешнюю ногу.
И в этот момент дверь комнаты распахнулась.
Герман вошёл без стука. Без разрешения. Без предупреждения.
Просто распахнул дверь и увидел её. Сидит на подоконнике. Одна нога на карнизе. Волосы растрепались. Платье порвано на плече. Глаза огромные, дикие, полные страха и решимости.
На секунду они замерли, оба.
Он смотрел на неё. Она на него. Между ними было метров пять и целая вечность несказанных слов.
— Стоять, — сказал он глухо.
Вместо ответа она рванулась наружу.
Он преодолел расстояние быстрее, чем она ожидала. Три широких шага. Четыре. Пять. Эля успела только перенести вторую ногу на карниз, когда его рука, в перчатке, грубая, огромная, сомкнулась на воротнике её платья.
Дёрнул.
Сильно. Безжалостно. Как котёнка за шкирку.
Эля взвизгнула, не от боли, от неожиданности. Пальцы сами разжались, отпуская раму. Она взмахнула руками, пытаясь за что-то ухватиться, но было поздно. Он уже тащил её обратно в комнату, молча, без усилий, будто она весила не больше мешка с тряпьём.
Она упала на пол. Ударилась коленями. Платье затрещало окончательно, рукав оторвался по шву, обнажив плечо.
Секунда тишины.
А потом она взорвалась.
— Отпусти! Отпусти меня, слышишь?! — она вскочила, бросилась на него с кулаками. — Ты не имеешь права! Ты пёс! Ты грязный, вонючий пёс!
Он стоял недвижимо. Она колотила его в грудь, раз, другой, третий. Без толку. Это было всё равно что бить каменную стену. Ладони засаднили. Она перестала колотить и вцепилась в его руку зубами.
Зубы сомкнулись на предплечье, прямо над краем перчатки. Ткань была плотной, пропитанной чем-то горьким, но Эля сжимала челюсти изо всех сил, пока во рту не появился металлический привкус. Не кровь, что-то другое. Какая-то пропитка.
Он даже не дёрнулся.
Просто стоял и смотрел на неё сверху вниз. В его глазах ничего. Ни боли. Ни злости. Ни удивления. Как будто она не руку ему кусала, а грызла ножку стула.
Эля разжала челюсти. Отступила на шаг. Грудь вздымалась. Волосы прилипли к мокрым щекам. Губа дрожала, но она закусила её, запретила себе плакать.
— Ненавижу, — прошептала она. — Ненавижу тебя.
Он ничего не ответил. Наклонился, поднял её, легко, одной рукой подхватив под мышки, как ребёнка, и понёс в комнату. Она брыкалась, пиналась, пыталась ударить его коленом в пах, но он держал крепко, на вытянутых руках, не давая приблизиться.
Два шага до кровати, и он швырнул её на матрас. Не грубо. Не больно. Но унизительно. Как мешок с бельём. Как вещь.
Пока она барахталась в одеяле, пытаясь встать, он подошёл к окну. Захлопнул раму. Вогнал гвозди обратно в пазы, голыми пальцами, без молотка, одним жутким нажатием. Теперь рама сидела крепче прежнего.
Затем он повернулся к ней.
— Окно закрыто. Больше не лезь.
— Пошёл ты, — выплюнула Эля, сидя на кровати. — Ты мне не указ. Ты никто. Ты пустое место.
— Возможно, — он направился к двери. — Но пустое место только что спасло тебя от переломанных ног. Козырёк гнилой. Сгнил ещё в прошлом году. Ты бы рухнула вниз вместе с ним.
Эля открыла рот и закрыла. Она не знала про козырёк. Она вообще не думала о том, что он может быть гнилым. Она видела только свободу. А он видел риск.
От этого было ещё противнее.
Он вышел в коридор и закрыл дверь снаружи. Эля услышала, как поворачивается ключ. Её заперли. Впервые за десять дней заперли физически. Раньше дверь просто была закрыта, но теперь она услышала звук замка. Он посадил её под замок.
Эля соскочила с кровати, подбежала к двери и заколотила кулаками по дереву.
— Ненавижу! Слышишь?! Ненавижу!!!
Тишина.
Она ударила сильнее, костяшки засаднили, на дереве остались розовые пятна.
— Ты животное! Ты грязная тварь! Ты думаешь, я не знаю, зачем ты это делаешь?! Ты не меня спасаешь, ты свой контракт выполняешь! Ты боишься сдохнуть! Боишься, что тебя прикончат, если со мной что-то случится!
Молчание.
— Ответь мне! Ответь, трус!
— Да, — раздалось из-за двери. Глухо. Спокойно. — Я выполняю контракт. И да, я боюсь сдохнуть, пока не закончил одно дело. Ты права. Ты во всём права, маленькая сучка.
Эля замерла с занесённым кулаком.
Он назвал её так. Не «госпожа». Не «подопечная». Даже не «Элеонора». Маленькая сучка. Те слова, которые она сама придумала для него. Которые она написала на ширме. Которые он, оказывается, знал.
Она опустила руки. Отошла от двери. Села на пол посреди комнаты.
Сил не осталось. Злость схлынула, осталась только пустота. И обида. И что-то ещё, гаденькое, липкое, что она отказывалась признавать.
Он не соврал. Ни разу. Он мог бы соврать. Мог бы сказать: «Я спас тебя, потому что ты мне небезразлична». Или: «Я сделал это, потому что так правильно». Или хотя бы: «Я просто выполняю приказ». Но он выбрал правду. Жёсткую, голую, унизительную правду.
Он не спасал её. Он спасал своё право на месть.
Эля сидела на полу, обхватив колени, и смотрела на запертую дверь. За ней он. Стоит. Ждёт. Дышит. Чужой. До тошноты чужой.
______
Он стоял в коридоре, прислонившись лбом к дверному косяку.
Намордник холодил кожу. Стальные прутья врезались в переносицу. В предплечье, там, где она укусила его, пульсировала тупая боль. Перчатка выдержала, зубы не прокусили, но синяк будет. Маленькая сучка кусалась как дикая кошка.
Герман закрыл глаза.
Он назвал её так. Вслух. Не в мыслях, вслух, ей в лицо. Точнее, через дверь. Но она услышала. И теперь он не мог взять это слово обратно.
С одной стороны хорошо. Она должна ненавидеть его. Должна видеть в нём врага. Так проще. Так легче. Так меньше шансов, что между ними возникнет что-то, кроме взаимного отвращения.
Но с другой...
Он не должен был называть её так. Не потому что это грубо. А потому что это ложь. Она не сучка. Она отчаянная, насмерть перепуганная девчонка, которая пытается выжить. Которая не сдаётся. Которая разломала музыкальную шкатулку, сломала два ногтя, исцарапала пальцы, только чтобы попытаться сбежать из клетки.
Он уважал это.
Он не имел права уважать. Но уважал.
Герман отлепился от косяка и выпрямился. В коридоре было темно. Где-то внизу бормотал телевизор, охрана смотрела футбол. Пахло табаком и жареным луком. Обычный вечер в обычном особняке. Только на втором этаже, в бывшей детской, сидела на полу девчонка, которая только что пыталась сбежать через окно.
Он поступил правильно. Он остановил её. Он запер дверь. Он защитил контракт. Всё по правилам. Всё по инструкции.
Тогда почему внутри скребло?
Герман размял плечи. Провёл языком по внутренней стороне намордника. Поморщился, один из прутьев натёр щёку до крови. Надо будет обработать в утренние пятнадцать минут. Если успеет.
Он посмотрел на часы. Шестнадцать сорок три. Четыре часа дня. До ночи ещё далеко. До рассвета вечность. Он будет стоять здесь и слушать, как она плачет (она не плакала, но он знал, что будет). Или как она молчит (что ещё хуже). Или как она снова попытается что-то сломать (что вероятнее всего).
Пусть ломает. Пусть кричит. Пусть пишет на ширме новые ругательства. Он выдержит. У него есть причина.
Имя.
Только имя. Ничего больше.
_____
Эля просидела на полу около часа.
За это время она успела прокрутить в голове всё, что случилось. Каждую секунду. Каждое слово. Каждое движение. Его руку на воротнике. Его пустые глаза, когда она кусала его. Его спокойный голос: «Козырёк гнилой. Сгнил ещё в прошлом году».
Откуда он знал про козырёк?
Она не задавалась этим вопросом раньше. Но теперь, сидя на полу и глядя на запертую дверь, она вдруг поняла: он знал. Не догадывался, знал. Проверил? Когда? Зачем? Почему ему вообще было дело до козырька под окном пленницы?
Ответ был простым и мерзким: контракт. Он должен был предусмотреть пути побега. Он должен был изучить местность. Он должен был знать каждую слабую точку, не для того чтобы помочь ей, а для того чтобы предотвратить её побег. Потому что если она сбежит, он умрёт.
Всё сводилось к этому.
Его жизнь была привязана к ней. Не любовью. Не долгом. Не честью. А простым, как гвоздь, имплантом в основании черепа, который взорвётся, если с ней что-то случится.
Она была его ходячей бомбой. Его живым аргументом. Его гарантией.
Эля поднялась с пола. Подошла к окну. Провела пальцами по раме. Гвозди, которые он вогнал голыми руками, сидели глубоко, не вытащить. Герметик затвердел намертво. Окно снова стало стеной.
Клетка захлопнулась.
Она повернулась к ширме. На зелёном шёлке до сих пор красовалась её надпись: «ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».
Чужой. Он действительно был чужим. Ни одной точки соприкосновения. Ни одной общей мысли. Ни одной искры.
Но было кое-что ещё. Что-то, что Эля поняла только сейчас, стоя у окна и глядя на раму, которую он закрыл. Он спас её. Не потому что хотел. Не потому что она была ему дорога. А потому что так требовал контракт. Но спас. Факт оставался фактом: если бы не он, она валялась бы сейчас на земле со сломанным позвоночником. Или её добила бы охрана. Или ещё что похуже.
Он спас её.
И назвал маленькой сучкой.
И запер дверь.
И всё это укладывалось в его картину мира. В его правила игры. В его проклятый контракт.
Эля взяла карандаш. Подошла к ширме. Нашла свободное место, рядом со старой надписью. И вывела новую, печатными буквами, давя на грифель до хруста:
«СПАСИТЕЛЬ. ТЮРЕМЩИК. ПЁС. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ».
Она отступила на шаг. Посмотрела. Затем добавила в самом низу, мелкими, прыгающими буквами:
«Но ты был прав. Козырёк гнилой. Я бы разбилась».
И бросила карандаш на пол.
_____
Вечером пришла Марта с ужином. Отперла дверь своим ключом (Эля услышала, как щёлкнул замок), вкатила тележку. Увидела запертую раму, вмятые гвозди, разорванное платье Эли и ничего не сказала. Только глаза её на мгновение расширились. Она всё поняла.
— Госпожа, — прошептала Марта, накрывая на стол, — не делайте так больше. Прошу вас.
— Почему? — Эля сидела на кровати, даже не глядя на еду. — Что он мне сделает? Ударит? Не посмеет. Убьёт? Нельзя. Что ещё?
— Не он, — Марта покачала головой. — Клан. Если узнают, что вы пытались бежать... — она осеклась. — Вас не убьют. Вы нужны живой. Но вас могут ограничить. Сильнее. И тогда даже окна у вас не будет. И ширмы. И меня. И... — она бросила быстрый взгляд на дверь, за которой стоял он, —...и его. Вам дадут другого цербера. Хуже.
Эля промолчала. Она не думала об этом. Не думала, что может быть хуже.
— Он вам хоть слово сказал? — спросила она, не глядя на Марту.
— Кто?
— Он. Цербер. Вы говорили с ним когда-нибудь?
Марта замерла с салфеткой в руках.
— Он не говорит с прислугой. Он вообще ни с кем не говорит. Только с вами. И то... — она запнулась. — Он странный. Все церберы странные, но этот особенный.
— Почему?
Марта долго молчала, убирая посуду. Потом, уже у двери, обернулась и сказала, тихо, быстро, будто боялась, что он услышит:
— Потому что он выбрал это сам. Ему предложили контракт, он мог отказаться. Мог уйти. Мог сдохнуть. А он выбрал намордник. Никто не знает почему. Но он выбрал.
Дверь закрылась. Ключ повернулся. Эля осталась одна, не считая того, кто стоял за дверью.
Он выбрал сам.
Эта мысль не укладывалась в голове. Зачем? Зачем выбирать клетку? Зачем выбирать намордник? Зачем выбирать унижения от девчонки, которую ты презираешь?
Ответа не было. Но теперь у Эли появилась зацепка, тонкая, как проволока из музыкальной шкатулки. Если он выбрал это сам, значит, у него была причина. И если она узнает эту причину, возможно, она найдёт ключ.
Не к двери. К нему.
_____
Ночью она не спала. Снова.
Кошмары вернулись, те же, что и всегда. Отец. Кровь. Лилии. Чей-то смех. Но сегодня добавилось кое-что новое: козырёк. Она видела, как он рушится под ней. Видела, как летит вниз. Видела землю, всё ближе, ближе, ближе. А перед самым ударом просыпалась.
В очередной раз проснувшись в холодном поту, она села на кровати и посмотрела на ширму.
Он стоял там.
Она знала это. Она слышала его дыхание. И впервые за десять дней ей захотелось, чтобы он вошёл. Не для разговора. Не для утешения. Просто чтобы не быть одной. Чтобы рядом было что-то живое. Даже если это живое чужое. Даже если это живое пёс в наморднике.
— Эй, — позвала она хрипло.
Тишина.
— Ты слышишь меня?
— Да, — глухо, спокойно.
— Почему ты выбрал это? Контракт. Намордник. Меня.
Долгая пауза. Такая долгая, что Эля решила: не ответит.
— У меня была причина, — раздалось наконец.
— Какая?
— Не твоё дело.
Эля усмехнулась в темноте. Грубо. Честно. И снова никакой лжи.
— Когда-нибудь, — сказала она, ложась обратно на подушку, — я узнаю. И тогда тебе конец.
— Возможно, — ответил он. — Спи.
И она уснула. Впервые за десять дней спокойно. Потому что за ширмой стоял чужой. Злой. Грубый. Но он был там. И он не врал.
_____
За ширмой Герман стоял, прикрыв глаза.
Она спросила. В лоб. Как она вообще догадалась? Прислуга? Марта? Больше некому. Надо будет поговорить с Мартой. Предупредить, чтобы не болтала лишнего. Хотя что толку? Эта девчонка всё равно докопается. Рано или поздно.
Он посмотрел на ширму. Надпись, которую он не видел, но знал наизусть. «ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ».
Сегодня она дописала что-то ещё. Он слышал, как скрипел карандаш. Он не видел что, но знал: что-то изменилось.
Маленькая сучка.
Он повторил это про себя и осёкся. Сучка ли? Или всё-таки смелая девчонка, которая полезла в окно, зная, что может разбиться? Которая не побоялась ударить его, укусить, расцарапать? Которая не сломалась, даже когда поняла, что проиграла?
Он запретил себе думать об этом. Запретил. Имплант предупреждающе пискнул. Сердце пропустило удар.
Нет. Не смей. Она подопечная. Ты цербер. Между вами контракт, намордник и её ненависть.
Но где-то глубоко внутри, куда не дотягивались импланты и правила, он знал: лёд треснул. Пока не сломался. Пока только треснул. Но трещина уже пошла.
И он ничего не мог с этим поделать.
Две недели, достаточный срок, чтобы возненавидеть тишину.
Эля выучила каждый звук этого дома: скрип половиц в коридоре (третий от двери самый громкий), кашель охранника с первого этажа (хронический бронхит курильщика), шаги Марты (шаркающие, осторожные, всегда с паузой у двери, проверяет, не спит ли госпожа). И его дыхание. Хриплое, размеренное, вечное. Оно стало частью интерьера, как обои в василёк или треснувшее зеркало на туалетном столике. Иногда Эля ловила себя на том, что прислушивается к нему, и тут же одёргивала себя: какая разница, жив он или сдох? Пёс есть пёс.
Но тишина была хуже.
Когда он молчал (а он молчал почти всегда), когда Марта уходила, когда телевизор внизу выключали на ночь, тогда наступала она. Густая, вязкая, как болотная жижа. Она заливалась в уши, в мысли, в сны. В ней тонули воспоминания об отце, о доме, о жизни до. В ней рождались новые страхи, иррациональные, липкие, от которых нельзя было отмахнуться.
Сегодня тишина была особенно невыносимой.
С самого утра всё пошло наперекосяк. Завтрак принесли позже обычного, Марта объяснила, что на кухне прорвало трубу, и Эля, сама не зная почему, разозлилась. Не на трубу. Не на Марту. На него. За то, что он стоял за дверью и всё это слышал. За то, что он вообще существовал.
Потом, в утренние пятнадцать минут, когда он ушёл, Эля попыталась открыть окно. Бесполезно. Гвозди сидели намертво. Она дёргала раму до боли в пальцах, пока не поняла: после прошлого раза он наверняка проверил каждый миллиметр, укрепил, забил, залил герметиком. Он не оставил ей ни шанса.
Сукин сын.
К полудню Эля дошла до точки кипения. Она мерила комнату шагами, от ширмы до окна, от окна до кровати, от кровати до ширмы. Десять шагов в одну сторону, десять в другую. Сто кругов. Двести. Она считала шаги, чтобы не думать. Но мысли всё равно лезли, злые, колючие, как проволока из сломанной шкатулки.
Он. Он. Он.
Везде. Всегда. За дверью. За ширмой. В её голове.
Эля остановилась посреди комнаты. Посмотрела на ширму. На павлиньи перья, прошитые золотом. На свои надписи, старые и новые. «ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ». «СПАСИТЕЛЬ. ТЮРЕМЩИК. ПЁС. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ». И внизу, мелкими буквами, которые она вывела после того побега: «Но ты был прав. Козырёк гнилой. Я бы разбилась».
Она смотрела на эту последнюю строчку с отвращением. Зачем она это написала? Признала его правоту? Дала ему очко в их безмолвной войне? Глупо. Она схватила карандаш и яростно зачеркнула эти слова, так, что грифель прорвал шёлк.
Всё. Нет больше никаких «ты был прав». Нет никаких уступок. Только ненависть. Чистая, незамутнённая, честная.
Эля повернулась к двери.
— Эй.
Мгновение тишины. Затем:
— Да.
— Зайди.
Дверь открылась. Он вошёл, как всегда, без стука, без колебаний, ровно на ту ширину, чтобы плечи прошли в проём. Остановился за ширмой. Силуэт, высокий, неподвижный, безликий за шёлком.
— Дальше. Сюда.
Он сделал шаг вперёд. Ещё один. И вышел из-за ширмы, на её половину. Впервые с того дня, как она установила эту границу.
Эля сидела на кровати, выпрямив спину. Она ждала, что имплант в нём пискнет, предупредит об опасной близости. Но нет. Расстояние было достаточным. Пока достаточным.
Он стоял перед ней, огромный, чёрный, стальной. Намордник поблёскивал в дневном свете. Глаза, серые, как февральский лёд, смотрели прямо, без страха, без интереса.
— На колени, — сказала Эля.
Пауза. Короткая, едва уловимая. Он будто переспрашивал её мысленно: «Ты уверена?». Но уже в следующую секунду опустился. Медленно, без звука, одним плавным движением. Левое колено на пол. Правое на пол. Руки на бёдра. Спина прямая. Пёс в стойке.
Эля смотрела на него сверху вниз. Она ждала хоть чего-то. Вспышки гнева. Унижения в глазах. Мольбы. Молчаливого протеста.
Ничего.
Пустота. Такая же, как всегда. Он стоял на коленях перед ней, но смотрел сквозь неё, как смотрел всегда. И от этого триумф превратился в пыль. Она приказала, он выполнил. Не потому что сломался. Не потому что признал её власть. А потому что ему было плевать. Колени, пол, её приказы, всё это ничего не значило. Он просто выполнял функцию.
— Ты знаешь, почему ты на коленях? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал холодно.
— Нет. Но ты скажешь.
— Потому что ты пёс. Собаки стоят на коленях. Собаки не имеют права смотреть в глаза хозяину. Собаки выполняют команды. Ты собака. Понял?
— Да.
— Громче.
— Да, — он повторил с той же интонацией. Ни громче, ни тише. Ровно.
Эля прищурилась.
— Ты будешь стоять на коленях, пока я пью чай. Если устанешь, мне плевать. Если заболят колени, мне плевать. Ты будешь стоять и ждать, пока я не закончу. Понял?
— Я понял.
Она дёрнула шнурок звонка. Марта явилась через минуту.
— Чаю, — бросила Эля, не глядя на прислугу. Она смотрела только на него. На его колени. На его пустые глаза. — Чёрного. Без сахара. Большую чашку. И заварку отдельно. Я буду пить долго.
Марта замерла в дверях, увидев картину: цербер на коленях, подопечная на кровати, три метра воздуха и целая пропасть чего-то невысказанного. Лицо Марты осталось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие дверную ручку, побелели.
— Сию минуту, госпожа.
Она исчезла.
В комнате снова стало тихо. Только его дыхание, хриплое, спокойное. Только её сердце, слишком громкое, слишком быстрое. От злости? От возбуждения? Она не разбиралась. Да и плевать.
— Тебе больно? — спросила Эля, не удержавшись.
— Нет.
— А если я прикажу стоять так час? Два?
— Будет больно. Я вытерплю.
— А если я прикажу стоять так всю ночь?
— Я вытерплю.
— Почему? — она подалась вперёд. — Почему ты всё терпишь? Что тебе нужно? Что они тебе пообещали?
Он посмотрел на неё, и впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то. Не эмоция. Тень эмоции. Отблеск. Как солнечный зайчик на стене, вроде есть, а поймать нельзя.
— То, чего ты мне не дашь, — сказал он.
— Чего именно?
— Не твоё дело.
Эля откинулась на подушки. Скрестила руки на груди. Ей хотелось ударить его. Хотелось заставить его почувствовать хоть что-то, боль, гнев, унижение, страх. Но он не давал ей этой роскоши. Он отнимал у неё даже право быть тираном. Потому что настоящий тиран наслаждается страхом жертвы, а он не боялся. Настоящий тиран ломает сопротивление, а он не сопротивлялся. Он просто был. И это бесило до скрежета зубов.
Марта принесла чай. Большой фарфоровый чайник, чашку тонкого костяного фарфора, заварку в серебряном ситечке. Поставила поднос на прикроватный столик. Бросила быстрый взгляд на коленопреклонённого цербера и так же быстро отвела глаза.
— Что-то ещё, госпожа?
— Нет. Убирайся.
Марта вышла. Ключ в замке не повернулся, дверь осталась приоткрытой. Но Эля знала: он не встанет, пока она не прикажет. Дрессировка у него в крови.
Она налила чай. Медленно, растягивая каждое движение. Поднесла чашку к губам. Чай был горячим, обжигал нёбо. Она сделала глоток. Второй. Третий. Поставила чашку. Налила снова.
Он стоял на коленях. Молча. Неподвижно.
Прошло пять минут. Эля пила чай и смотрела в окно, на ворон, которые дрались за ветку дуба. На самом деле она следила за ним боковым зрением. Ждала. Надеялась уловить хоть что-то. Дрожь в коленях. Нетерпеливый вздох. Сжатые кулаки.
Ничего.
Десять минут. Она допила вторую чашку, чай уже остыл, стал горьким. Налила третью. Пальцы дрожали, от злости. От бессильной, жгучей злости на этого каменного пса.
— Ты можешь злиться, — сказала она, не выдержав. — Я разрешаю. Можешь ненавидеть меня. Можешь представлять, как сворачиваешь мне шею. Я не накажу тебя за мысли.
— Я не злюсь.
— Почему?!
— Потому что злость, это топливо. А мне пока некуда ехать.
Эля едва не швырнула чашку в стену. Сдержалась в последний момент. Поставила фарфор на поднос, аккуратно, чтобы не разбить. Не хватало ещё показать ему, что он выбил её из колеи.
— Ладно. Тогда говори. Расскажи что-нибудь. Ты молчишь две недели. Я устала от твоей тупой тишины. Расскажи что угодно. Как ты стал этим. Кем ты был до. Что ты любишь. Что ненавидишь. Открой пасть, пёс.
Он поднял на неё глаза. Долго смотрел. Затем заговорил, глухо, сквозь прутья намордника, с трудом выталкивая слова:
— Раньше я любил запах бензина. Когда был ребёнком, жил рядом с заправкой. Каждое утро просыпался и чувствовал бензин. Он пах свободой. Дорогой. Тем, чего у меня не было, — он замолчал. Потом добавил: — Теперь я не чувствую запахов. Намордник отбил обоняние.
Эля замерла с чашкой в руке.
— Совсем?
— Почти. Только сильные. Твой чай, например. Чувствую.
— И что ты чувствуешь?
— Горечь. Ты его перезаварила.
Эля сжала челюсти. Она ждала злости, мольбы, угрозы. А получила очередную дозу его мерзкой искренности. Простой, как гвоздь. Неудобной, как камень в ботинке.
— Продолжай, — потребовала она, потому что остановиться сейчас значило бы признать, что его слова её задели.
— Что продолжать?
— Рассказывай про себя. Ты две недели молчал. Теперь говори. Выкладывай, пока я разрешаю.
Он чуть склонил голову набок, тот самый жест, который она заметила ещё в подвале. Звериный анализ. Препарирование ситуации.
— Что ты хочешь знать?
— Почему ты согласился на контракт? — выпалила Эля. — Марта сказала, ты выбрал это сам. Не был приговорён. Не был должен. Тебе предложили, и ты согласился. Зачем? Зачем ты выбрал намордник, унижения, меня?
— Чтобы получить то, что мне нужно.
— Что именно?
— Информацию.
— О ком?
— О человеке, который сделал это с моим лицом.
Эля подалась вперёд. В груди заколотилось, не от сочувствия, а от охотничьего азарта. Наконец-то. Наконец-то он сказал что-то настоящее.
— Ты ищешь его, — сказала она утвердительно. — Ты хочешь отомстить. И контракт со мной, это плата. Тебе пообещали имя.
— Да.
— И ты терпишь меня, чтобы получить это имя.
— Да.
— Значит, я для тебя просто инструмент. Средство. Ступенька.
— Да.
Эля откинулась на подушки. Усмехнулась, криво, недобро.
— Отлично. Просто отлично. Знаешь, это лучшее, что я от тебя слышала за две недели.
Он молчал.
— Ты не спросишь, почему? — она наклонила голову.
— Спрашиваю: почему?
— Потому что теперь я знаю правила. Ты используешь меня, чтобы добраться до своего врага. А я использую тебя, чтобы не сдохнуть в этой камере от скуки и страха. Мы друг другу никто. Просто два хищника, которые временно дышат одним воздухом. Нет ни верности, ни долга, ни жалости. Ты ждёшь имя. Я жду шанса выбраться. Вот и всё.
Он смотрел на неё. Долго. Затем сказал:
— Ты умнее, чем я думал.
— А ты тупее, чем кажешься, — отрезала она. — Если думал, что я не догадаюсь.
Повисла пауза. Тяжёлая, но уже не гнетущая. Что-то изменилось. Они оба это почувствовали. Не примирение. Не близость. Не искра. Просто ясность. Теперь каждый знал, зачем здесь другой. И это снимало лишний груз. Не нужно было притворяться. Не нужно было искать оправданий. Только холодный расчёт, с обеих сторон.
— Ладно, — сказала Эля, отставляя чашку. — Встань.
Он поднялся, без усилия, без скрипа суставов, будто и не стоял на коленях пятнадцать минут.
— Ты что, совсем не устал? — спросила она.
— Устал.
— Но не показываешь.
— Зачем?
— Действительно. Зачем показывать врагу, — она отвернулась к окну. — Хотя ты мне не враг. Ты функция. Я это поняла.
Он ничего не ответил.
— Можешь идти за ширму, — бросила она через плечо. — И сегодня ты ночуешь в комнате. Не за дверью. Здесь. На своей половине.
Пауза.
— Зачем?
— Затем, что мне снятся кошмары. В которых мой отец умирает снова и снова. Я просыпаюсь в темноте, и в этой темноте никого. Ты будешь за ширмой. Если я проснусь и закричу, ты будешь там. Не чтобы утешать. Чтобы я знала: есть кто-то живой. Даже если этот живой ты.
Он долго молчал. Затем:
— Хорошо.
— И не воображай себе ничего, — добавила она жёстко. — Ты функционально полезен, и только. Понял?
— Понял.
Он отошёл за ширму. Замер на своей половине.
_____
Ночью кошмары вернулись.
Эля проснулась резко, с криком, застрявшим в горле. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Она села на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось. Рубашка прилипла к спине. В ушах ещё звенел отцовский голос, она слышала его так ясно, будто он стоял рядом.
— Эй, — позвала она хрипло. — Ты здесь?
— Здесь, — раздалось из-за ширмы. Глухо, спокойно.
— Скажи что-нибудь.
— Что?
— Всё равно. Просто говори.
Пауза. Затем он заговорил, монотонно, без интонаций:
— В южном крыле живут три охранника. Они смотрят футбол по ночам. Один из них, толстый, храпит так, что дрожит люстра в холле. Марта спит в каморке при кухне. У неё есть дочь в городе, она пишет ей письма раз в месяц. Клан не разрешает ей видеться с дочерью. Так что она такая же пленница, как и ты.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Ты попросила что-нибудь. Я рассказываю.
Эля перевела дыхание. Сердце постепенно замедлялось.
— Продолжай.
— В подвале, где ты меня впервые увидела, раньше держали должников. Там до сих пор пахнет кровью, хотя её отмывали десятки раз. Особняку сто двадцать лет. Его построил прадед Корсаковых. Он сошёл с ума в этой самой комнате. Поэтому её и отдали тебе, в ней никто не хотел жить.
— Прекрасное место, — пробормотала Эля. — Комната сумасшедшего.
— Да. Но из неё никто не сбегал. Ты первая попыталась.
Она усмехнулась в темноте, криво, без веселья.
— Значит, я войду в историю этого чёртова дома. Уже кое-что.
Она легла обратно, натянула одеяло до подбородка. В голове крутились его слова: «Ты умнее, чем я думал». Она не знала, комплимент это или оскорбление. Да и плевать.
— Завтра ты снова будешь стоять на коленях, — сказала она в потолок. — Пока я завтракаю. Пока обедаю. Пока ужинаю. Ты пёс. Псы стоят на коленях.
— Да.
— И если я захочу, чтобы ты ползал, ты поползёшь. Если захочу, чтобы ты выл, ты завоешь.
— Да.
— И ты будешь это делать. Не потому что боишься меня. А потому что тебе плевать, что я приказываю, лишь бы в конце получить своё имя.
— Да.
— Отлично. Тогда мы поняли друг друга.
Она закрыла глаза.
Тишина. Только его дыхание, хриплое, ровное. Оно больше не раздражало. Оно было частью фона. Как тиканье часов. Как скрип половиц. Как вой ветра за окном.
Эля засыпала и думала: он просто инструмент. Она не жертва. Она хозяйка инструмента. И пока он делает свою работу, она будет делать свою. Выживать. Искать выход. Ждать момента.
Никакой жалости. Никаких тёплых взглядов в темноте.
Они друг другу никто.
_____
Утро началось с того, что Герман ушёл в свою каморку. Пятнадцать минут свободы, единственное, что у него было. Он отстегнул намордник, стащил ремни с головы. Кожа под ними саднила, натёртая до красноты. Он набрал в ладони ледяной воды, плеснул в лицо. Капли потекли по шрамам.
Зеркало показывало то, что он ненавидел больше всего. Перекошенный рот. Пустые дёсны. Шрамы, идущие от висков к подбородку. Лицо, которое когда-то было человеческим. Он помнил тот день. Помнил голос. Помнил смех. И он знал: тот, кто это сделал, всё ещё дышит. Ходит где-то. Ест, пьёт, трахается. Смеётся.
Ничего. Скоро он перестанет смеяться.
Герман вытер лицо, застегнул намордник и вышел из каморки. Имплант пискнул, пятнадцать минут истекли. Зверь снова был на месте. Он вернулся к двери Эли и замер. Ждать. Слушать. Охранять.
Вот только теперь всё было иначе. Она знала о нём больше, чем кто-либо в этом доме. Она знала про месть. Про имя. Про его истинную цель. И она не испугалась. Не стала ему угрожать. Вместо этого она посмотрела на него своими ледяными глазами и сказала: «Значит, мы друг другу никто. Просто два хищника».
Умная, опасная девчонка.
Он не имел права забывать об этом.
_____
Эля проснулась позже обычного. За окном моросил дождь, барабанил по карнизу. Вороны попрятались. Комната была серой, промозглой, неуютной. Она села на кровати, обхватила колени руками и уставилась на ширму.
Он стоял там. Она знала это.
В голове крутились обрывки вчерашнего разговора. Месть. Имя. Человек, изуродовавший его лицо. И контракт, плата за информацию. Всё сходилось.
Но теперь у неё было преимущество.
Она знала его мотив. Знала его слабую точку. Знала, что он готов терпеть любые унижения, лишь бы получить своё имя. А это значило, что она могла давить. Требовать. Торговаться. Использовать его месть как рычаг.
Если он хочет имя, пусть служит ей так, как она хочет. Не просто стоит на коленях. Пусть делает то, что ей нужно. Пусть станет её инструментом не по принуждению, а по расчёту.
Эля откинула одеяло, встала и подошла к ширме. Приложила ладонь к шёлку. Почувствовала, не тепло, нет. Просто знала: с той стороны, в нескольких сантиметрах от её пальцев, стоит он.
— Эй, — сказала она тихо.
— Да.
— Я придумала новые правила.
Пауза.
— Какие?
— Ты хочешь своё имя. Я хочу выбраться из этой клетки. Ты помогаешь мне, я не мешаю тебе. Даже больше: когда придёт время, я подтвержу перед Кланом, что ты выполнял контракт идеально. Но за это ты делаешь то, что я скажу. Не просто «на колени» и «за дверь». Ты будешь моими глазами и ушами в этом доме. Будешь приносить мне информацию. Будешь работать на меня.
Молчание.
— Ты хочешь, чтобы я шпионил против Клана? — спросил он глухо.
— Я хочу, чтобы ты работал на меня, а не на них. Ты всё равно их ненавидишь. Ты всё равно ждёшь момента. Так почему бы тебе не ждать его с пользой для нас обоих?
Долгая пауза. Затем:
— Ты опасна, маленькая сучка.
Эля усмехнулась.
— Я знаю. Так ты согласен?
— У меня нет выбора. Ты знаешь мой мотив. Ты знаешь, что я не откажусь.
— Вот именно, — она убрала ладонь с шёлка. — Тогда начнём. Первое задание: узнай, кто из охраны сменяется в полночь. И кто носит ключ от моей двери.
— Зачем тебе?
— Не твоё дело. Просто сделай.
Она отошла от ширмы, села на кровать и потянулась к остаткам вчерашнего чая. Чай остыл, стал горьким, но она всё равно сделала глоток.
Игра вышла на новый уровень.
Теперь у неё был не просто пёс. У неё был сообщник, вынужденный, но от этого не менее полезный. Она не доверяла ему. Она не собиралась с ним дружить. Но она собиралась его использовать, до последней капли, до последнего удара сердца.
А когда он перестанет быть полезен, она от него избавится.
Или он от неё.
Это не имело значения. Потому что в их мире никто никому не был нужен. Только цели. Только месть. Только выживание.
_____
Герман стоял за ширмой, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок.
Она предложила сделку.
Она, восемнадцатилетняя девчонка, запертая в детской комнате, в рваном платье, босая, только что завербовала его. Без угроз. Без истерик. Просто холодный расчёт. Просто точный удар в его слабое место.
Опасная. Очень опасная.
Он должен был злиться. Должен был чувствовать себя загнанным в угол. Но вместо этого, где-то глубоко, под намордником, под шрамами, под годами тренировок, он почувствовал странное, давно забытое ощущение.
Интерес.
Эта девчонка стоила того, чтобы за ней наблюдать. Чтобы с ней работать. Чтобы, возможно, когда-нибудь использовать её в своих целях так же, как она использовала его.
Но это потом.
Сначала имя. Сначала месть.
А всё остальное просто игра. Игра, в которой больше нет правил.
Увольнительная выпала на вторник.
Герман узнал об этом утром, когда вернулся из каморки после своих пятнадцати минут. На двери его каморки висел листок, распечатка с гербом Клана, пришпиленная кнопкой. «Церберу № 7. Увольнительная: вторник, 21:00 — среда, 05:00. Намордник снять за территорией. Надеть перед входом. Нарушение — разряд».
Он прочитал, смял листок и сунул в карман.
Восемь часов свободы.
Эля ещё спала, когда он занял пост у её двери. Он слышал её дыхание, ровное, спокойное. После их ночного разговора и её «сделки» она спала лучше. Он тоже, если можно назвать сном те полтора часа, что он позволял себе в сутки.
День тянулся долго. Завтрак, обед, ужин. Марта сновала с подносами. Эля молчала, смотрела в окно, что-то чертила карандашом на клочке бумаги. Он стоял за ширмой. Никаких приказов, никаких коленей. Передышка перед тем, что она задумала. Он не обманывался, её «сотрудничество» было такой же формой использования, как и вчерашние унижения. Просто более хитрой.
В восемь вечера он дождался смены охраны. Толстый охранник пришёл на пост, кивнул ему: «Вали уже, цербер. До утра». Герман не ответил. Он никогда не отвечал охране.
Он вышел из особняка через чёрный ход. Вечерний воздух был холодным, пах прелой листвой и выхлопными газами. Машина ждала его у ворот, старый седан с тонированными стёклами. Клан выделял церберам транспорт на увольнительные. Не из заботы, из контроля. Они должны были знать, куда он едет и когда вернётся.
Герман сел за руль. Дверь захлопнулась. Тишина.
Он поднял руки и отстегнул намордник.
Сталь отошла от лица с влажным, чавкающим звуком. Кожа под ремнями была мокрой от пота, раздражённой, с глубокими красными полосами. Он стянул конструкцию целиком, ремни, застёжки, намордный щиток, и бросил на пассажирское сиденье.
Вдох. Полный, свободный, без стальных прутьев, сжимающих челюсть. Воздух хлынул в лёгкие, холодный, с привкусом бензина и осени. Он откинулся на подголовник и закрыл глаза.
Челюсть ныла. Он размял её, выдвинул вперёд, в стороны, до хруста. Из-за отсутствия зубов челюстная кость тёрлась о кость, и каждое движение отдавало тупой болью. Но это была приятная боль. Знакомая. Его собственная.
Он завёл мотор.
_____
Клуб «Ад» находился в промзоне, сорок минут езды от особняка. Герман знал дорогу наизусть. За семь лет поисков он объездил все злачные места города, но «Ад» был особенным. Там не задавали вопросов. Там было темно. Там можно было купить всё, от выпивки до женского тела. И никто не смотрел на его лицо. Точнее, смотрели, но быстро отводили глаза. В «Аду» у каждого были свои шрамы.
Он припарковался на пустыре за клубом. Заглушил мотор. Посмотрел в зеркало заднего вида.
На него смотрел мужчина.
Не монстр. Не цербер. Просто мужчина со шрамами. Перекошенный рот, пустые дёсны, рубцы от висков к подбородку, кожа, стянутая старыми ожогами. Но мужчина. Без стали. Без ремней. Живой.
Он провёл ладонью по голове, короткий ёрш волос, отросших за две недели. Надо бы побрить. Не сегодня.
Герман вышел из машины и направился к входу в клуб.
Внутри было темно, душно и громко.
Басы долбили по грудной клетке. Красный свет софитов выхватывал из темноты лица, руки, оголённые плечи. Пахло потом, алкоголем, дешёвыми духами и чем-то сладковатым, марихуана, «пыль», может, что-то тяжелее. Герман прошёл к бару, расталкивая толпу плечами. Люди расступались, инстинктивно, как вода перед акулой.
Бармен, лысый мужик с татуировкой черепа на шее, кивнул ему.
— Виски.
— Лёд?
— Нет.
Стакан скользнул по стойке. Герман взял его, сделал глоток. Виски обжёг горло, провалился в желудок. Он не пил две недели. Алкоголь сразу ударил в голову.
Он развернулся к залу, облокотившись на стойку, и принялся изучать товар.
Женщин было много. Разных. Молодые, постарше, блондинки, брюнетки, тощие, полные. Кто-то танцевал на подиуме, извиваясь вокруг пилона. Кто-то сидел у барной стойки, лениво потягивая коктейли. Кто-то уже работал, тёрся о клиентов, шептал на ухо цену, уводил в тёмные углы.
Герман не торопился. Он допил виски, заказал второй. Потом третий. Алкоголь притуплял голод, тот самый, что нарастал в нём последние две недели. Не голод к еде. Другой. Тот, от которого имплант пищал в присутствии Эли. Тот, который он глушил тренировками, но не мог заглушить до конца.
Здесь, в «Аду», этот голод можно было накормить. Без последствий. Без разрядов. Без контракта.
Он допил третий виски и двинулся вдоль бара.
_____
Её звали Лина. Или она так сказала. Ему было плевать.
Она сидела в углу, в отдельной кабинке, отделённой от зала бархатной шторой. Высокая, худая, с крашеными блондинистыми волосами и уставшим лицом. Лет двадцать пять, двадцать семь. Глаза подведены чёрным, губы накрашены красным. Платье чёрное, блестящее, обтягивающее острые ключицы и плоскую грудь. На запястье следы старых уколов.
Она подняла на него глаза. Скользнула взглядом по лицу, шрамы, пустые дёсны, перекошенный рот. Не поморщилась. Профессионалка.
— Ищешь компанию? — голос хриплый, прокуренный.
— Да.
— Час, двести. Особые запросы дороже. Я не целуюсь. Не терплю боль. И не делаю то, что мне не нравится.
— Мне плевать на поцелуи. Мне плевать на то, что тебе нравится, — он положил на стол четыре стодолларовые купюры. — Час. Ты делаешь то, что я скажу.
Она посмотрела на деньги. Затем на него.
— Снимай штаны.
_____
Комната была крохотной, койка, застеленная серым бельём, тумбочка, лампа с красным абажуром. Стены обиты звукоизолирующим поролоном, чтобы не мешать соседям. На полу ковёр с пятнами, происхождение которых Герман предпочёл не выяснять.
Лина заперла дверь на щеколду, повернулась к нему и стянула платье через голову. Тело было поджарым, угловатым. Грудь почти плоская, с розовыми сосками, которые сморщились от холода. Между ног полоска светлых волос, аккуратно подстриженная. Рёбра проступали под кожей.
Герман стоял, привалившись спиной к стене, и просто смотрел. Она не смущалась. Профессионалка.
— Что ты хочешь? — спросила она, кладя руки на бёдра.
— Встань на колени. Лицом к стене. Руки за спину.
Она выполнила. Опустилась на колени, упёрлась лбом в поролон. Руки завела за спину, скрестив запястья. Герман шагнул к ней. Расстегнул ремень. Брюки упали на пол.
Член был уже твёрдым. Давно. С того момента, как она стянула платье. Алкоголь и двухнедельное воздержание сделали своё дело, он стоял, как кол, пульсируя от каждого удара сердца. Головка набухла, кожица оттянулась, обнажая багровую, влажную от смазки верхушку. Вдоль ствола проступали вены, толстые, синие, натянутые.
Лина не оборачивалась. Дышала ровно.
— Презерватив? — спросила она.
— Нет.
— Мне плевать, что тебе плевать, — отрезала она. — Без резины я не работаю. Здоровье дороже.
— Сдашь анализы, я заплачу.
Она выругалась сквозь зубы, потянулась к тумбочке, достала упаковку презервативов, выудила один пальцами. Привычным движением раскатала латекс по его члену. Тонкая резина обтянула ствол, сжала головку.
Герман схватил её за бёдра, грубо, сильно, оставляя следы пальцев на бледной коже. Раздвинул её колени шире. Лина не сопротивлялась. Он провёл головкой по её половым губам, они были сухими. Малые губы, тонкие и бледные, не набухли, клитор оставался скрытым под капюшоном. Она не возбудилась. Ему было плевать.
Он вошёл одним толчком.
Лина дёрнулась, втянула воздух сквозь зубы. Внутри она была узкой, тугой, горячей, но сухой, член двигался туго, с трением, которое причиняло боль скорее ей, чем ему. Стенки влагалища сжимались вокруг ствола, пытаясь вытолкнуть чужеродное тело. Но ему нужна была именно эта боль. Грубая, механическая, лишённая какой-либо близости. Трах без поцелуев. Трах без глаз. Трах без имён.
Он взял ритм, жёсткий, быстрый, безжалостный. Его бёдра бились о её ягодицы с влажным, шлепающим звуком. Ягодицы были костлявыми, с проступающими тазовыми костями. Кожа на них быстро покраснела от ударов. Койка скрипела. Поролон на стене приглушал её дыхание, частое, сдавленное. Она не стонала. Профессионалка.
Герман смотрел в стену над её головой и думал о другом.
Он думал о том человеке. О том, чьё имя ему обещали. О том, как он смеялся, пока резал его лицо на лоскуты. О том, как его руки, маленькие, с короткими пальцами и обкусанными ногтями, держали нож. О том, как он напевал какую-то мелодию под нос. Вальс? Танго? Он не помнил.
Он вбивал член в чужое тело и представлял, как вбивает нож в глотку тому человеку.
Лина вскрикнула. Он перегнул, схватил её за волосы, дёрнул голову назад, заставив выгнуть спину. Волосы были крашеными, жёсткими, как солома. Они хрустнули под пальцами. Шея выгнулась, обнажив бледное горло с голубоватыми венами.
— Больно, — выдохнула она сквозь зубы.
— Терпи.
— Ублюдок, — без злости, скорее устало.
Он ослабил хватку. Не потому что пожалел. Просто не хотел оставлять следов. Проблемы с охраной клуба ему были не нужны.
Он продолжил трахать её, размеренно, как машина. Член скользил внутри, натягивая латекс. Её влагалище постепенно увлажнялось, тело брало своё, выделяя смазку вопреки отсутствию желания. С каждым толчком член входил глубже, достигая шейки матки. Лина вздрагивала каждый раз, когда головка упиралась в плотное кольцо мышц. Он чувствовал это сжатие, тугое, пульсирующее.
Боль в паху нарастала, та самая, знакомая, граничащая с наслаждением. Мошонка поджималась, яйца тяжелели, готовые излиться. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Семенные протоки натянулись, предэякулят сочился из головки, смешиваясь с её смазкой внутри презерватива.
Он закрыл глаза.
В голове, против воли, всплыло другое лицо.
Эля.
Она сидела на кровати. Белое платье. Коса растрепалась. Заплаканные глаза. Она смотрела на него, не так, как Лина, не с усталым безразличием, а с ненавистью. С чистым, ледяным презрением. «Ты животное. Ты пёс».
Имплант в основании черепа пискнул, предупреждающе.
Герман открыл глаза. Выдернул мысли. Сжал челюсти так, что заныли пустые дёсны.
Нет. Не думать о ней. Не сейчас. Никогда.
Он перевернул Лину на спину. Она ойкнула, ударилась локтем о спинку койки. Он раздвинул её ноги шире, закинул себе на плечи и вошёл снова, теперь спереди. Её лицо было прямо перед ним. Уставшее, равнодушное, с размазанной тушью под глазами. Она смотрела в потолок. Не на него.
В такой позе он видел всё. Её плоскую грудь, вздрагивающую при каждом толчке. Её живот, впалый, с выступающими рёбрами. Её половые губы, растянутые вокруг его члена, покрасневшие, влажные от выступившей наконец смазки. Клитор набух, тело реагировало, даже если разум молчал.
Он трахал её глубоко, вбивая член до самого основания. Лобковые кости сталкивались. Её таз был острым, выступающим вперёд. Его лобок, жёстким, со шрамами. Кожа тёрлась о кожу, оставляя красные следы. Его мошонка ударялась о её промежность, ритмично, с каждым толчком.
Он наклонился ниже, упираясь руками в матрас по обе стороны от её головы. Капли пота падали с его лба на её ключицы. Дыхание сбилось. Темп ускорился. Он смотрел вниз, туда, где их тела соединялись. Член входил и выходил, блестящий от смазки, обтянутый мутным от трения латексом.
Оргазм накатил резко, без предупреждения, как всегда после долгого воздержания. Сперма ударила в латекс, горячая, густая, спазматическая. Первый выброс был самым сильным, он почувствовал, как головка раздулась, как уретра запульсировала, выбрасывая белёсую жидкость толчками. Раз, второй, третий, член сокращался внутри неё, выжимая остатки. Презерватив натянулся, наполняясь. Сперма скапливалась у кончика, горячая и липкая.
Герман замер в этой позе, нависая над ней, прижавшись пахом к её паху. Дышал тяжело, рвано. Сердце колотилось в груди. Пот стекал по вискам, смешиваясь со шрамами.
Лина лежала неподвижно, глядя в потолок. Её грудь равномерно вздымалась и опускалась. Ей было всё равно.
Через минуту он вышел. Её влагалище сжалось, отпуская его. Он стянул презерватив, латекс был полон, тяжёлый, с белёсой жидкостью, собравшейся в кончике. Внутри ещё плавали сгустки, остатки спермы, уже начавшей густеть. Завязал узел, бросил в мусорное ведро у тумбочки. Потянулся за брюками.
— Сигарету? — спросила Лина, не меняя позы.
— Я не курю.
— А зря. Помогает.
Он оделся. Молча. Она осталась лежать на койке, голая, равнодушная, с красными следами от пальцев на бёдрах и липкой влагой между ног. Когда он открыл дверь, она бросила ему в спину:
— Странный ты. Обычно они хотят обниматься. Или плачут. Или просят прощения.
— Я не обычный.
— Я заметила.
Он закрыл дверь и пошёл к выходу.
_____
В машине было тихо.
Герман сидел на водительском сиденье, откинув голову на подголовник. Дождь барабанил по крыше. Дворники мерно скользили по лобовому стеклу. Салон пах виски и чужими духами, дешёвыми, приторными, с нотой мускуса.
Он всё ещё чувствовал её запах. Лина пахла табаком, порошковым дезодорантом и ещё чем-то, железистым, сладковатым. Запахом секса. Он пропитал его кожу, его одежду, его волосы. Первая женщина за две недели. Первая после подписания контракта. Первая после Эли.
Он сидел в темноте и думал.
Секс вышел именно таким, каким он хотел. Грубым. Механическим. Без поцелуев. Без взглядов. Без имён. Он получил разрядку, физическую, животную, и этого было достаточно. Но где-то на грани сознания, там, куда он запрещал себе заглядывать, пульсировала мысль: он трахал Лину и думал о другой.
Не о мести. Не о том человеке с ножом.
Об Эле.
Это было неправильно. Опасно. Идиотски. Имплант пищал каждый раз, когда её лицо всплывало в голове. Но он не мог контролировать это. То, что он глушил две недели, намордником, тишиной, дисциплиной, прорвалось в момент, когда он потерял контроль. В момент, когда его тело взяло верх над разумом.
Он думал о ней. О её ледяных глазах. О её голосе, «Ты пёс. Собаки стоят на коленях». О том, как она сидела на кровати, прямая и злая, и смотрела на него сверху вниз. О том, как она спала, беззащитная, но всё равно чужая.
И от этих мыслей ему становилось тошно.
Не от стыда. Не от вины. От осознания: она пролезла в его голову. Пробралась. Зацепилась. А он даже не заметил когда.
Герман сжал руль обеими руками. Костяшки побелели. Он смотрел на дождь, на размытые огни парковки, на пустую промзону и пытался вытравить её образ. Не выходило.
Лина сказала: «Странный ты. Обычно они хотят обниматься. Или плачут. Или просят прощения». Он не был обычным. Но то, что с ним происходило сейчас, было хуже любой странности. Он терял фокус. Он позволял себе думать о той, которая была под запретом. О той, ради которой он носил намордник.
Он посмотрел на пассажирское сиденье. Намордник лежал там, стальной, холодный, безмолвный. Ждал его, как верный пёс ждёт хозяина.
Герман взял его в руки. Провёл пальцами по прутьям. Холодные. Всегда холодные.
Вот оно. Вот его спасение.
Намордник был не просто защитой для неё. Он был клеткой для него. Он не давал ему чувствовать. Не давал думать. Не давал желать. В нём он снова становился функцией. Зверем. Цербером.
Он поднёс намордник к лицу. Приложил к щекам. Застегнул ремни на затылке, туго, до боли. Сталь впилась в натёртую кожу, и эта боль была как ледяной душ. Отрезвляющая. Очищающая.
Имплант пискнул, подтверждение. Намордник на месте.
Он поднял глаза к зеркалу заднего вида.
На него смотрел зверь.
Сталь закрывала половину лица. Скрывала шрамы, перекошенный рот, пустые дёсны. Скрывала всё, что делало его человеком. В зеркале был цербер. Пёс. Функция. Чужой.
«Снова зверь», подумал он. И впервые за эту ночь почувствовал что-то похожее на облегчение.
Он завёл мотор и выехал с парковки.
_____
Возвращение вышло не таким тихим, как он планировал.
Когда Герман вошёл через чёрный ход, в коридоре горел свет. Не тусклая дежурная лампа, как обычно, а полное освещение, яркое, режущее глаза. И у двери кухни стоял человек.
Не толстый охранник с его поста. Другой.
Высокий, сухощавый, с крысиным лицом и сальными волосами, зачёсанными назад. Он курил, прислонившись к косяку, и стряхивал пепел прямо на пол. Когда Герман появился в коридоре, он поднял глаза и растянул губы в улыбке. Улыбка была неприятной, слишком много зубов, слишком мало тепла.
— О, цербер вернулся. Я уж думал, ты сдох где-то под забором.
Герман остановился.
Он знал этого человека. Виктор. Старший смены. Из тех, кто не марает руки, но с удовольствием смотрит, как марают другие. В особняке его не любили даже свои.
— Ещё нет, — ответил Герман глухо.
— Жаль, — Виктор затянулся, выпустил дым в его сторону. — От тебя несёт, знаешь? Шлюхи, выпивка. А я-то думал, церберы святые. Намордник, то, сё. А ты, оказывается, такой же, как мы.
Герман ничего не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на Виктора сквозь стальные прутья.
— Что молчишь? Язык проглотил? — Виктор отлепился от косяка и шагнул ближе. Он был на полголовы ниже Германа, но держался нагло, как человек, уверенный в своей безнаказанности. — Или твоя маленькая сучка не разрешает тебе разговаривать со старшими?
Герман сжал кулаки. Имплант предупреждающе пискнул, уровень агрессии повысился. Он заставил себя разжать пальцы.
— Я на посту, — сказал он ровно. — Пропусти.
— А то что? Укусишь? — Виктор рассмеялся, но шаг в сторону всё же сделал. — Ладно, иди. Стереги свою принцессу. Только знаешь что, цербер? Будь осторожен. Я слышал, ты ей понравился.
Герман замер.
— Что ты сказал?
— То, что слышал. — Виктор затушил сигарету о стену, бросил окурок на пол. — Она приказывает тебе стоять на коленях. Заставляет ночевать в комнате. Доверяет. Это нравится не всем. Кое-кто уже поговаривает, что цербер слишком близок к подопечной. А ты знаешь правила: если между цербером и подопечной что-то возникает, цербера убирают. Вместе с подопечной.
Он развернулся и пошёл по коридору, насвистывая какую-то мелодию. Шаги затихли. Свет погас, Виктор щёлкнул выключателем на другом конце.
Герман остался в темноте.
Он стоял неподвижно, переваривая услышанное. Кое-кто уже поговаривает. Это означало, что слухи ползут. Что Марта не умеет держать язык за зубами. Или охрана заметила что-то. Или... да какая разница. Факт один: то, что происходит в комнате Эли, перестало быть тайной.
Это было плохо. Очень плохо.
Если Клан решит, что между ними что-то есть, его уберут. Не убьют, контракт не позволит. Но отзовут. Уберут из особняка. Дадут другого цербера, того, кто не стоял на коленях, кто не делился секретами, кто не нюхал её волосы сквозь шёлк ширмы.
И тогда прощай, имя. Прощай, месть. Прощай, семь лет поисков.
Герман поднялся по лестнице на второй этаж. Остановился у двери Эли. Прислушался. Она спала, дыхание было ровным, спокойным. Без кошмаров.
Он тихо приоткрыл дверь и вошёл. Встал за ширмой.
В комнате пахло ею. Не духами, она не пользовалась духами. Просто её собственный запах: чистый, едва уловимый, как ландыши. Или вербена. Он так и не разобрался. Но он узнавал его среди сотен других. И это было проблемой.
Он должен был перестать замечать. Перестать слышать её дыхание. Перестать думать о ней, когда трахает проститутку. Перестать быть человеком.
Снова зверь. Только зверь. Иначе конец.
Герман закрыл глаза и заставил себя думать о главном. Не о ней. Не о Викторе. Не о слухах. О человеке, который держал нож. О его смехе. О его глазах. О том дне, когда он найдёт его и сделает с ним то, что тот сделал с ним. Медленно. Долго. С наслаждением.
Имплант пискнул, уровень агрессии понизился до нормы. Мысли вошли в безопасное русло.
Герман выдохнул.
Игры кончились. Намордник на месте. Зверь на посту.
Впереди был новый день. Новые приказы. Новые колени. И где-то за горизонтом имя. Только оно имело значение. Всё остальное, грязь, пот, запах дешёвых духов, колкие слова Виктора, было просто шумом. Фоном. Пылью.
Он справится. Он всегда справлялся.
Но в тишине ночи, когда Эля заворочалась во сне, он поймал себя на том, что снова прислушивается к её дыханию. Не как охранник. Не как цербер.
Как мужчина.
Он приказал себе остановиться. Имплант пискнул снова, предупреждающе.
Герман сжал кулаки и уставился в стену.
Ничего. Он выдержит. Он обязан. Ради имени. Ради мести. Ради всего, что у него осталось.
А всё остальное неважно. Совсем неважно.
Запах ударил в нос сразу, как только она проснулась.
Эля открыла глаза и замерла, ещё не успев сообразить, что именно не так. Свет в комнате был серым, утренним. За окном моросил дождь, капли барабанили по карнизу, стекали по стеклу. Она потянулась, разминая затёкшую шею, и вдохнула полной грудью. И тут же её передёрнуло.
Чужой запах. Резкий, приторный, с нотой мускуса и табака. Дешёвые духи. Такими душатся женщины, которые работают в борделях. Она знала этот запах, в прошлой жизни, до того как Клан убил её отца, она иногда проходила мимо таких заведений в городе. Отец всегда ускорял шаг и говорил: «Не смотри туда, мышка. Это грязное место».
Теперь грязное место пришло к ней в комнату.
Эля медленно села на кровати, обхватила колени руками и уставилась на ширму. Он стоял там. Она знала это. Она слышала его дыхание, хриплое, ровное, механическое. Запах шёл оттуда. От него. Он пропитал его одежду, его кожу, его волосы. И теперь этот смрад висел в воздухе, как облако, как предупреждение.
Вспомнилось: увольнительная. Вчера у него была увольнительная. Первая. Он ушёл вечером, а вернулся под утро, она слышала его шаги сквозь сон. И теперь он стоял за ширмой, провонявший чужими духами, и дышал так же спокойно, как всегда. Как будто ничего не случилось.
Эля сжала кулаки. В груди закипало что-то, не ревность, нет. Брезгливость. Чистая, концентрированная брезгливость. Он, пёс, цербер, грязное животное в наморднике, притащил в её комнату запах дешёвой шлюхи. В её клетку.
— Эй, — позвала она. Голос был хриплым со сна, но стальным.
Тишина. Потом:
— Да.
— Подойди.
Он вышел из-за ширмы. Остановился в трёх шагах от её кровати. Всё тот же: чёрная водолазка, чёрные брюки, плотные перчатки, кожаные ремни намордника, впивающиеся в бритую голову. Сталь поблёскивала в сером утреннем свете. Глаза над металлом, серые, пустые, как всегда.
Но запах стал сильнее. Теперь, когда он стоял ближе, Эля почувствовала его отчётливее. Духи, приторные, мускусные. Табак. И что-то ещё, под слоем парфюма, кисловатое, железистое. То, что не спутаешь ни с чем. Запах секса. Запах чужого тела.
Её передёрнуло снова, на этот раз заметно, всем телом.
— Ты был у шлюх, — сказала она.
Не спросила. Констатировала.
— Да.
— Проститутка?
— Да.
Эля смотрела на него, на сталь, на ремни, на пустые глаза, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от самого факта. Ей было плевать, кого он трахает. Ей было плевать на его грязные потребности. Но он притащил это сюда. В её комнату. В её воздух.
— От тебя несёт, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты грязный. Ты пришёл сюда, пропитанный её вонью, и стоишь передо мной. Дышишь моим воздухом. Пачкаешь мои вещи одним своим присутствием.
Он молчал.
— Почему? — она подалась вперёд. — Почему ты не помылся? Почему не переоделся? Почему ты вообще пришёл сюда в таком виде?
— Пятнадцать минут, — ответил он глухо. — Утренние процедуры. Они ещё не наступили. Я не мог снять намордник раньше. Не мог принять душ.
— Плевать на твои пятнадцать минут. Ты должен был сделать это до того, как войти сюда.
— Я вошёл в четыре утра. Ты спала. Утренние процедуры начинаются в семь. Я не мог нарушить график.
Эля откинулась на подушки. Её трясло, от злости, от отвращения, от бессилия. Он был прав. Формально прав. Контракт разрешал ему только пятнадцать минут свободы в сутки. Он не мог помыться в другое время. Он не мог снять намордник. Он был заперт в правилах так же, как она в этой комнате.
Но от этого было не легче.
— Ты грязный, — повторила она, уже тише. — Мне противно находиться с тобой в одной комнате. Противно знать, что ты там, за ширмой. Что ты трогал какую-то женщину. Что ты...
Она осеклась, не договорив.
Герман молчал. Она ждала, что он скажет что-нибудь в своё оправдание. Или промолчит, как обычно. Или отведёт глаза. Но он сделал другое.
Он поднял руку и постучал костяшками пальцев по стальным прутьям намордника. Звук вышел глухой, металлический, будто колокол на дне колодца.
— Я знаю, что я грязный, — сказал он. Его голос, искажённый сталью, был спокойным. Ровным. Без эмоций. — Поэтому и ношу это. Чтобы тебя не испачкать.
Эля замерла.
Вот оно. Впервые он ответил. Не просто «да» или «нет». Не отговорку. Он сказал что-то настоящее. Что-то, от чего у неё внутри всё перевернулось, не от жалости, нет. От осознания.
Намордник, не наказание для него. Не просто защита для неё. Это его собственный барьер. Его способ отделить себя от неё. «Чтобы тебя не испачкать». Он признал, что грязен. Признал, что она чиста. И принял это как данность, как закон, как единственно возможный порядок вещей.
Эля смотрела на него. На его пустые глаза над металлом. На сталь, закрывающую лицо. На ремни, врезающиеся в кожу. На перчатки, скрывающие руки. И впервые за всё время она увидела не монстра. Не врага. Не функцию. Она увидела человека, который сам себя запер в клетку. Который знает, что он зверь. И который не хочет, чтобы этот зверь кого-то ранил.
— Ты думаешь, это меня утешит? — спросила она, и голос её был холоднее, чем ей самой хотелось. — Ты думаешь, твой намордник, это оправдание? Ты трахал шлюху четыре часа назад. Ты пришёл сюда. Ты стоишь передо мной, провонявший её духами. И ты смеешь говорить мне про чистоту?
— Я не оправдываюсь, — ответил он. — Я констатирую факт. Ты сказала, что я грязный. Я согласился. Я грязный. Я был грязным задолго до того, как вошёл в эту комнату. И я останусь грязным, когда выйду отсюда. Намордник, не индульгенция. Он напоминание.
— О чём?
— О том, кто я. Чтобы я не забывал.
Эля опустила глаза. Она не знала, что сказать. Вся её злость, весь её праведный гнев, всё это разбивалось о его спокойную, почти философскую отстранённость. Он не защищался. Он не нападал. Он просто был. Грязный пёс в наморднике. И он знал это. И он принял это.
И от этого ей хотелось кричать.
— Марта! — крикнула она, дёргая шнурок звонка. — Марта, живо!
Прислуга явилась через минуту, запыхавшаяся, с мокрыми руками. Увидела Германа, стоящего посреди комнаты, увидела Элю, сидящую на кровати с побелевшим лицом, и замерла.
— Открой дверь настежь. Проветри. И принеси что-нибудь. Свечку. Ароматическое масло. Духи. У меня в шкафу есть платья, они пахнут лавандой. Достань одно и повесь здесь.
Марта перевела взгляд с Эли на Германа и обратно.
— Госпожа, что случилось?
— От него воняет шлюхами, — отчеканила Эля. — Я не хочу это нюхать. Проветривай.
Марта бросила быстрый взгляд на Германа. Тот стоял неподвижно, как статуя. Затем она кивнула и принялась открывать дверь настежь.
— Минутку, госпожа. Я сейчас.
Она исчезла в коридоре. Эля осталась сидеть на кровати, поджав колени, и смотреть на него. Он не двигался. Он ждал.
— Ты можешь идти за ширму, — бросила она. — Но не думай, что разговор окончен. Я ещё не закончила.
Он вышел, не поворачиваясь к ней спиной, отступая шаг за шагом. Скрылся за ширмой. Запах остался. Эля закрыла глаза и попыталась дышать ртом.
Ничего не вышло.
_____
Марта вернулась через несколько минут с охапкой вещей. Лавандовое платье, повесила на дверцу шкафа. Ароматическая свеча, зажгла и поставила на туалетный столик. И пузырёк с лавандовым маслом, капнула на подушку.
— Что-то ещё, госпожа?
Эля покачала головой. Марта замешкалась у двери.
— Госпожа... — она заговорила тихо, почти шёпотом. — Не судите его слишком строго. У них у всех есть увольнительные. Это часть контракта. Если цербер не будет выпускать пар, он может сорваться. И тогда пострадаете вы.
— Я не сужу, — отрезала Эля. — Мне плевать, что он делает. Мне не плевать, что он тащит это в мою комнату.
— Понимаю. — Марта помялась, затем добавила: — Но вы не думали, почему он вообще пошёл к проститутке?
Эля подняла на неё глаза.
— Потому что он животное. Животные хотят секса.
— Животные да. Но он не просто животное, — Марта покосилась на ширму. — Ему нельзя хотеть вас. Контракт запрещает. Имплант убивает за эрекцию. Он не может даже думать о вас в этом смысле. А он мужчина. Здоровый мужчина. И вы красивая девушка. Живёте в одной комнате. Дышите одним воздухом.
Эля замерла. Вот это был поворот.
— Ты хочешь сказать, что он пошёл к шлюхе, потому что... — она запнулась, —...потому что я?
— Я ничего не хочу сказать, госпожа. Я просто предполагаю, — Марта опустила глаза. — Но если цербер не будет получать разрядку где-то на стороне, он может сорваться здесь. И тогда контракт будет нарушен. А вы знаете, что бывает за нарушение контракта.
Эля знала. Разряд. Смерть. Или ему, или ей. Или обоим.
— Иди, — сказала она.
Марта вышла. Дверь осталась приоткрытой, для проветривания. Запах лаванды постепенно перебивал запах мускуса и табака. Но Эля всё ещё чувствовала его, и не только носом. Он остался в её голове. В её мыслях. В её гневе.
Он хотел её. Или Марта ошибалась. Или всё было проще: он просто хотел секса, и ему было всё равно с кем. Но в голову закралась мысль, ядовитая, цепкая, что его вчерашняя шлюха была суррогатом. Заменителем. Способом вытравить из себя голод, который он испытывал к ней.
От этой мысли её передёрнуло сильнее, чем от запаха.
Не от отвращения. От чего-то другого. От чего, она не знала. И не хотела знать.
_____
День тянулся мучительно.
Завтрак Эля не тронула. Обед тоже. Она сидела на подоконнике, глядя на дождь, на ворон, которые мокли на дубе, на серое небо, и думала. О нём. О себе. О том, как всё запуталось.
Две недели назад всё было просто. Она пленница. Он тюремщик. Она невинная жертва. Он зверь в наморднике. Чёрное и белое. Тогда было легко ненавидеть. Легко унижать. Легко приказывать стоять на коленях.
Теперь нет.
Теперь она знала, что у него есть цель. Месть. Имя человека, изуродовавшего его лицо. Она знала, что он терпит её не из страха, а из расчёта. Что она для него инструмент. Что он для неё инструмент. Что они заключили сделку. Что они два хищника в одной клетке.
И теперь это. Его запах. Его слова. «Я знаю, что я грязный. Поэтому и ношу это. Чтобы тебя не испачкать». Его намордник как барьер между ними. Его намордник как признание: я хочу тебя, но мне нельзя.
Или всё это было её воображением. Или Марта ошибалась. Или он просто играл с ней, очередной трюк, чтобы усыпить бдительность.
Эля не знала.
Она спрыгнула с подоконника и подошла к ширме. Остановилась вплотную, так, что почувствовала шёлк щекой. Теперь они стояли лицом к лицу. Только два слоя шёлка, прошитого золотом, отделяли её от него.
— Эй, — позвала она.
— Да.
— Та женщина. В клубе. Как её звали?
Пауза.
— Лина. Или она так сказала. Мне было плевать.
— Она была красивая?
— Мне было плевать.
— Ты целовал её?
— Нет. Я не целуюсь.
— Почему?
— Потому что поцелуй, это близость. А мне не нужна близость. Мне нужна разрядка.
Эля провела пальцами по шёлку. Золотые павлиньи перья щекотали кожу.
— Ты думал обо мне?
Пауза. Долгая. Слишком долгая.
— Да, — ответил он наконец.
У Эли перехватило дыхание. Она ждала чего угодно, отрицания, молчания, лжи. Но не этого. Не честного, глухого «да», которое разбило вдребезги остатки её ледяного спокойствия.
— И что ты думал? — её голос дрогнул, и она возненавидела себя за это.
— Твои глаза. Когда ты приказываешь. Когда ты злишься. Когда ты смотришь на меня как на грязь.
— Ты представлял меня? Там? С ней?
— Нет. Я не представлял. Я выдёргивал тебя из головы. Но ты возвращалась.
Эля закрыла глаза. Прижалась лбом к шёлку. Она не знала, что чувствует. Не знала, что должна чувствовать. Отвращение? Торжество? Страх?
Всё вместе. И ничего по отдельности.
— Ты знаешь, что это ненормально? — прошептала она.
— Знаю.
— Ты знаешь, что за это нас могут убить? Обоих?
— Знаю.
— Тогда почему ты не уходишь? Почему не требуешь другого цербера? Почему не...
— Потому что мне нужно имя, — перебил он. — И потому что другой цербер не будет стоять за ширмой. Он будет в твоей комнате. Он будет смотреть на тебя. Он будет дышать тебе в затылок. И он не будет носить намордник с той же целью, что я.
Эля замолчала. Он был прав. Снова прав. До тошноты прав.
Другой цербер мог быть хуже. Намного хуже. Без намордника. Без правил. Без этой странной, извращённой формы чего? Дисциплины? Контроля? Она не знала, как назвать то, что он делал.
— Ладно, — сказала она, отступая от ширмы. — Ладно. Ты остаёшься. Но я хочу, чтобы ты знал: я не твоя. Я не её замена. Я не та, о ком ты думаешь, когда трахаешь шлюх. Я твоя работа. Понял?
— Понял.
— И больше никогда не приходи сюда с её запахом. Мойся. Переодевайся. Делай что угодно. Но я не хочу это нюхать.
— Я не могу. Пятнадцать минут. В следующий раз я...
— Значит, найди способ! — рявкнула она. — Ты цербер. Ты решаешь проблемы. Реши эту.
Молчание. Затем:
— Хорошо. Я решу.
Эля выдохнула. Отвернулась от ширмы и пошла к окну. Дождь всё ещё барабанил по стеклу. Вороны всё ещё мокли на дубе. Мир за окном был серым, холодным и равнодушным. Таким же, как она сама.
_____
Вечером Эля вернулась к теме.
Она не планировала. Просто когда Марта принесла ужин и запах тушёного мяса смешался с остатками лавандовой свечи, а за ширмой всё ещё угадывался, нет, не запах, но его присутствие, его тень, его дыхание, она поняла, что не может больше это терпеть.
— Эй, — позвала она.
— Да.
— Зайди.
Он вышел из-за ширмы. Запаха духов уже почти не было, выветрился за день, перебитый лавандой и сквозняком. Но Эля всё равно чувствовала его. Воображала. Помнила.
— На колени.
Он опустился. Медленно, плавно, без звука. Левое колено. Правое. Руки на бёдра. Спина прямая. Пёс в стойке.
Эля взяла с прикроватного столика чашку с остывшим чаем. Сделала глоток. Поставила обратно.
— Ты понимаешь, почему ты снова на коленях?
— Потому что ты зла на меня.
— Не просто зла. Я в ярости, — она подалась вперёд, впиваясь в него глазами. — Ты трахал какую-то грязную девку в дешёвом клубе. Ты думал обо мне, пока был внутри неё. Ты признался в этом. А потом ты пришёл сюда и стоял передо мной, будто ничего не случилось. Будто ты не нарушил правила.
— Я не нарушал правила, — сказал он глухо. — Контракт запрещает прикосновения к тебе. Запрещает эрекцию в твоём присутствии. Он не запрещает увольнительные. Не запрещает секс на стороне. Не запрещает мысли.
— Плевать на контракт! — рявкнула она. — Есть правила, которые выше контракта. Ты не имел права думать обо мне. Ты не имел права желать меня. Ты не имел права вообще смотреть на меня так, как ты смотришь!
— Как я смотрю?
— Как будто я твоя. Как будто ты имеешь на меня право. Как будто ты только и ждёшь момента, когда намордник спадёт, чтобы...
Она осеклась. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах что-то изменилось. Не злость. Не обида. Что-то другое. Что-то тёмное и голодное, чего она раньше не видела. Имплант в его шее предупреждающе пискнул, раз, другой. Он задышал чаще. Намордник запотел.
— Ты права, — сказал он, и его голос стал ниже, глуше, опаснее. — Я жду. Не момента, когда намордник спадёт. Момента, когда я получу имя. А после этого... — он не договорил.
— Что после этого? — Эля замерла.
— После этого контракт закончится. Имплант отключат. Намордник снимут. И тогда я стану свободным. И ты тоже.
— Ты думаешь, я захочу иметь с тобой дело после всего этого? — она усмехнулась криво, зло. — Ты думаешь, я забуду, как ты стоял передо мной, провонявший шлюхой? Как ты смотрел на меня? Как ты...
— Я не думаю, что ты захочешь. Я вообще не думаю о том, что будет после. Я думаю только о том, что есть сейчас. А сейчас я на коленях перед тобой. И ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Но ты не можешь запретить мне думать. Этого даже контракт не может.
Эля замолчала. Смотрела на него, на его пустые глаза, на его намордник, на его колени на полу. И понимала: он прав. Она могла унижать его, приказывать, мучить, но она не могла контролировать его мысли. Она не могла залезть в его голову и вырвать оттуда свой образ. Она была заперта с ним в одной клетке, и он был заперт с ней в своей.
— Ладно, — сказала она устало. — Встань.
Он поднялся.
— Но ты решишь проблему с запахом. Я не шучу. Если ты ещё раз придёшь сюда после увольнительной и от тебя будет нести, я заставлю тебя спать в коридоре. И плевать на контракт.
— Я понял.
— А теперь иди за ширму. Я устала.
Он ушёл. Эля легла на кровать, уставилась в потолок. За окном дождь наконец стих. Вороны молчали. В комнате пахло лавандой, и ничем больше.
Но она всё ещё чувствовала его запах. И не могла от него избавиться.
_____
Она не знала главного.
Не знала, что вчера, в машине, перед тем как надеть намордник, он сидел и смотрел на стальные прутья и думал: «Если бы не эта сталь, если бы не имплант, если бы не контракт, я бы зашёл за ширму. Я бы сорвал с неё одеяло. Я бы раздвинул ей ноги и трахал бы её до тех пор, пока она не перестала бы меня ненавидеть. Или пока не начала бы ненавидеть ещё сильнее. Мне всё равно».
Вот что он думал. Вот что он не сказал.
И вот почему намордник был нужен. Не для неё. Для него.
Он сжал кулаки. Имплант в шее пискнул, предупреждение. Мысли свернули в опасное русло. Он заставил себя переключиться. На имя. На месть. На человека, который держал нож.
Остальное неважно. Совсем неважно.
Так он говорил себе. И почти верил.
Когда он впервые вошёл в клуб «Ад», это было семь лет назад.
Тогда у него ещё не было намордника. Не было импланта. Не было контракта. Были только шрамы, свежие, багровые, ещё не зажившие до конца. И был голод, не к женщинам, нет. К мести. К информации. К тому, чтобы найти человека, который изуродовал его лицо.
Он пришёл в «Ад» не за сексом. Он пришёл за связями.
Но связи не находились, информация ускользала, а голод, другой, животный, тот, от которого тяжелело в паху по ночам, становился невыносимым. И однажды он выбрал женщину. Первую попавшуюся. Рыжую, с обветренным лицом и следами уколов на венах. Он заплатил ей, отвёл в комнату и трахнул, грубо, быстро, не снимая перчаток. Она не сказала ни слова. Он тоже.
Потом он почувствовал себя грязным.
Не от неё, от себя. От того, что позволил телу взять верх. От того, что на несколько минут забыл о мести. От того, что был просто мужчиной, а не оружием, не инструментом возмездия.
Он поклялся, что больше не пойдёт.
Но через месяц пошёл снова. И снова. И снова. Пока это не стало рутиной. Пока секс не стал тем же, чем были тренировки, способом сбросить напряжение. Механическим актом без лиц, без имён, без поцелуев.
А потом появился контракт. Имплант. Намордник. И Эля.
И теперь, стоя за ширмой и слушая её дыхание, он думал: почему вчера, трахая Лину, он думал не о мести, а о ней? Почему её глаза преследовали его, как наваждение? Почему он не мог выкинуть её из головы, даже когда кончал?
Ответ был простым. И он ненавидел этот ответ.
Потому что она была первой за семь лет, кто посмотрел на него, не на шрамы, не на намордник, не на пустые глаза, а на него самого. Кто не боялся приказывать. Кто злился, ненавидел, презирал, но не отводил взгляд. Кто был достойным противником.
Он не хотел её. Он уважал её.
Но его тело не видело разницы.
И это было проклятием. Его личным адом. Его крестом.
Герман закрыл глаза. Имплант пискнул, предупреждение. Мысли снова свернули в опасное русло. Он заставил себя думать о деле. О том, как решить проблему с запахом.
И решение было.
_____
На следующее утро, когда истекли его пятнадцать минут, он не вернулся сразу в комнату. Он спустился на кухню, где Марта уже гремела кастрюлями, и встал в дверях.
Она вздрогнула, увидев его. Церберы никогда не заходили на кухню.
— Мне нужна вода, — сказал он глухо. — Холодная. И мыло. И полотенце. До начала увольнительных. Каждый раз.
Марта смотрела на него во все глаза.
— Зачем?
— Чтобы мыться. Перед входом в комнату. Чтобы не нести запах.
Она поняла. Кивнула, быстро, испуганно.
— Я буду оставлять ведро у чёрного хода. И мыло. И старое полотенце.
— Хорошо.
Он развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Марта стояла, прижав руку к груди, и смотрела ему в спину. Ей вдруг стало ясно: этот цербер был не таким, как другие. Он заботился. Не о себе, о ней. О девчонке, которая была его пленницей. Которая ненавидела его и приказывала стоять на коленях.
«Бедные дети», подумала Марта не в первый раз. «Они ещё не знают, во что ввязались. Но узнают. Обязательно узнают».
_____
В тот же день Эля, сидя у окна, заметила перемену. Запаха не было. Совсем. Только лаванда. Только дождь. Только его дыхание.
Она ничего не сказала. Но отметила про себя: он решил проблему. Быстро. Эффективно. Как и обещал.
Пёс становился всё более полезным.
Или всё более опасным.
Она пока не знала. Но собиралась выяснить.
Дожди кончились.
Октябрь в этом году был переменчивым: три дня лило без остановки, а на четвёртый небо очистилось, будто кто-то протёр грязное стекло. Солнце, бледное, низкое, уже почти зимнее, заливало комнату светом, и от этого она казалась ещё более пустой. Свет безжалостно выставлял напоказ каждую трещину на потолке, каждую царапину на полу, каждую пылинку, танцующую в воздухе.
Эля сидела на подоконнике.
Это было её место. Её пост. Её единственное окно в мир, заколоченное наглухо, но всё ещё окно. Она сидела здесь часами, поджав колени к подбородку, укутавшись в старую шаль, которую Марта принесла с кухни, и смотрела на птиц.
Сегодня их было особенно много. Вороны вернулись на дуб после трёхдневного отсутствия, мокрые, взъерошенные, злые друг на друга. Они занимали ветки, толкались, каркали, чистили перья. Одна ворона, крупная, с белым пятном на крыле, сидела на самой верхушке и смотрела куда-то вдаль, за забор особняка, за сад, за городскую черту. Туда, где не было ни стен, ни замков, ни церберов в намордниках.
Эля смотрела на неё и думала о свободе.
Настоящей. Не той, которую она пыталась добыть через окно три недели назад, с гнилым козырьком и переломанными ногами. А другой. Той, что была у птиц. У этих наглых, крикливых ворон, которые могли в любой момент расправить крылья и улететь. Куда угодно. Хоть на юг, хоть на север, хоть на край света.
Она не могла.
Она была заперта здесь. В этой комнате. С этим человеком. С его намордником, его пустыми глазами, его запахом, который до сих пор ей мерещился, хотя прошло уже три дня.
— Они свободны, — прошептала она, не замечая, что говорит вслух. — А я… даже умереть свободной не могу.
Слова повисли в воздухе. Тихие, горькие, безнадёжные. Она не ждала ответа. Она вообще забыла, что он стоит за ширмой. Что он слышит каждое её слово. Что он всегда слышит.
За ширмой было тихо.
Но что-то изменилось. Эля не заметила, не увидела, не услышала, но почувствовала. Как меняется воздух перед грозой. Как затихают птицы перед бурей. Что-то дёрнулось. Не в комнате. В нём.
Она медленно повернула голову к ширме.
— Ты слышал?
Молчание. Затем:
— Да.
— И что? Ничего не скажешь?
— Что ты хочешь услышать?
Эля усмехнулась, криво, невесело.
— Не знаю. Что-нибудь. Что я не права. Что я свободнее, чем думаю. Что всё наладится. Что мой отец не умер. Что ты не пёс в наморднике, а я не пленница в детской комнате. Соври что-нибудь, цербер. Ты же умеешь молчать. Может, умеешь и врать?
— Я не умею врать, — ответил он глухо. — И ты права. Ты не свободна. И умереть свободной не можешь. Контракт не позволит.
Эля закрыла глаза. Прислонилась затылком к холодному стеклу. Вот так. Он даже не попытался смягчить удар. Просто констатировал факт, как всегда. Чужой. Пустой. Функция.
— Спасибо за честность, — бросила она с сарказмом.
— Пожалуйста.
Она почти рассмеялась. Почти. Смех застрял где-то в горле и вышел коротким, лающим звуком, больше похожим на всхлип. Она закашлялась, прижала ладонь ко рту и заставила себя замолчать.
За окном ворона с белым пятном на крыле сорвалась с ветки и полетела. Медленно, лениво, будто показывая: смотри, как легко. Смотри, как просто. Взмах, и ты в небе. Взмах, и ты свободна.
Эля проводила её взглядом, пока та не превратилась в точку на горизонте.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — мой отец держал голубей. Не почтовых, декоративных. Белых, с пушистыми хвостами. У него была голубятня на крыше. Он говорил: «Птицы, единственные существа, которые не продаются и не покупаются. Они просто живут». Его убили из-за денег. Из-за территорий. Из-за того, что Клан хотел голубятню. Не нашу, свою. Но принцип тот же.
Она замолчала. Потом добавила:
— Когда его убили, голуби улетели. Все. Я стояла на крыше и смотрела, как они поднимаются в небо, белые, как снег. Они знали, что хозяина больше нет. Птицы всегда знают.
За ширмой по-прежнему молчали. Но Эле показалось, или она действительно услышала, как он переступил с ноги на ногу? Как скрипнули половицы? Как его дыхание стало чуть более частым?
— Ты слышишь меня? — спросила она.
— Да.
— И что думаешь?
— Думаю, что твой отец был прав. Птицы не продаются. Поэтому они свободны. А мы проданы. Ты за долги отца. Я за имя. Мы оба товар.
Эля повернулась к ширме. Он стоял там, она видела его силуэт сквозь шёлк. Высокий, неподвижный, безликий. Но теперь ей казалось, что она видит больше. Напряжённые плечи. Сжатые кулаки. Что-то в его позе изменилось, едва уловимо, но она заметила.
— Ты сказал «мы», — произнесла она медленно. — Ты впервые сказал «мы». Раньше ты говорил «ты» и «я». Как будто между нами пропасть. А теперь «мы оба товар». Почему?
Пауза. Долгая.
— Потому что это правда, — ответил он наконец. — Мы оба заперты. Просто по-разному. Ты в этой комнате. Я в этом наморднике. Ты не можешь выйти. Я не могу снять. Разница только в том, что ты хотя бы видишь небо.
Эля перевела взгляд на окно. Небо было бледно-голубым, выцветшим, как старая акварель. По нему плыли облака, редкие, рваные, похожие на клочья ваты. Небо. Она видела его каждый день. Она ненавидела это окно за то, что оно не открывается, но она видела небо. А он нет. Он видел только стены коридора. Только ширму. Только её.
— Когда ты в последний раз видел небо? — спросила она.
— Вчера. Когда мылся у чёрного хода. Пятнадцать минут. Я смотрел на облака, пока тёр спину.
Эля моргнула. Она не ожидала такого ответа. Она думала, он скажет «никогда». Или «не помнит». Или вообще промолчит. А он «вчера». И она вдруг представила его: огромного, голого, в одних перчатках, с ведром холодной воды, с обмылком в руке, стоящего у чёрного хода и смотрящего на облака. И от этой картины ей стало странно. Не жалко. Не смешно. Просто странно.
— И как они выглядели? — спросила она. — Облака.
— Как птицы, — ответил он. — Белые. Как те голуби, о которых ты говорила.
Эля отвернулась к окну. Что-то внутри неё дрогнуло. Она запретила этому чувству имя. Запретила ему существовать. Просто смотрела на ворон и думала: он сравнил облака с её голубями. Он запомнил. Он слушал.
_____
День тянулся медленно, как густой сироп.
В семь утра он ушёл на свои пятнадцать минут. Эля, оставшись одна, почему-то подошла к ширме и заглянула за неё. Она никогда не делала этого раньше, «собачья половина» была его территорией. Но сегодня любопытство пересилило.
За ширмой почти ничего не было. Голый пол. Стена. Дверь. И больше ничего, ни стула, ни койки, ни подушки. Он стоял здесь сутками, прислонившись к стене, и просто ждал. Даже не сидел. Даже не ложился.
Эля провела пальцами по стене, там, где он обычно стоял. Краска была чуть темнее, чем в остальных местах. Вытертая. Засаленная. От него. Она отдёрнула руку, будто обожглась, и вернулась на свою половину.
В семь пятнадцать он вернулся. Она услышала его шаги, тяжёлые, размеренные. Услышала, как хлопнула дверь. Как он встал на своё место за ширмой. И вдруг, неожиданно для самой себя, спросила:
— Что ты делаешь там? В свои пятнадцать минут. Кроме мытья.
Пауза.
— Смотрю в зеркало. Чищу намордник. Иногда просто сижу.
— Сидишь? Ты вообще умеешь сидеть?
— Умею. Просто здесь у меня нет стула.
Эля хмыкнула.
— Можешь попросить у Марты. Она принесёт.
— Я не прошу. Я жду приказов.
— Тогда я приказываю: попроси у Марты стул. Не стой как истукан. Это раздражает.
— Хорошо.
И всё. Коротко. Сухо. Но Эля заметила, он выполнит. Он всегда выполнял. И от этого чувство власти над ним было почти осязаемым. Почти приятным. Почти пугающим.
_____
Вечером Марта принесла ужин, картофельную запеканку с мясом и травяной чай. Эля ела молча, сидя на кровати. За ширмой стояла тишина, он ждал, пока она закончит. Это стало ритуалом: она ест, он стоит. Она пьёт чай, он ждёт. Она ложится спать, он слушает её дыхание. День за днём. Неделя за неделей.
Три недели. Она провела здесь три недели.
Эля отставила тарелку и вдруг поняла, что не хочет молчать. Слишком долго она молчала. Слишком много мыслей скопилось за эти дни. Ей нужно было выговориться, хоть кому-то. И единственным, кто мог её слушать, был он.
— Знаешь, что самое паршивое? — сказала она в темноту. — Даже если бы окно открылось, я бы не ушла. Мне некуда идти. У меня никого нет. Отца убили. Дом занял Клан. Деньги отобрали. Друзья отвернулись. Я никто. У меня даже фамилии больше нет. Белозёрская, это теперь клеймо. Товарный знак. Я не человек. Я актив.
Она говорила спокойно, без эмоций. Просто констатировала факты, так же, как он. Может быть, она научилась этому у него. Может быть, это было единственным способом не сойти с ума, превратить свою жизнь в список фактов. Пункт первый: отец мёртв. Пункт второй: она пленница. Пункт третий: выхода нет.
— Это не так, — раздалось из-за ширмы.
Эля замерла.
— Что не так?
— Ты не никто. Ты Элеонора Белозёрская. Дочь человека, который держал голубей и говорил, что птицы не продаются. Ты пыталась сбежать через окно. Ты заставила меня стоять на коленях. Ты заключила сделку со мной, хотя я цербер. Ты не пустое место. Ты опасный противник. И ты жива. Это главное.
Эля медленно повернулась к ширме. Она не видела его лица, только силуэт, только тень. Но ей казалось, что она слышит его голос яснее, чем когда-либо. Глухой, искажённый сталью, но живой. Настоящий.
— Ты сейчас пытаешься меня утешить? — спросила она, и голос её дрогнул, от удивления, не от слабости.
— Нет. Я констатирую факты. Ты не слабая. Ты не жертва. Ты та, кто выживет. Птицы улетают, когда хозяин умирает. А ты осталась. Значит, ты не птица.
— А кто я?
— Ты та, кто будет драться до конца. Даже если конец, это смерть.
Эля опустилась на край кровати. Она не знала, что сказать. Он только что дал ей больше, чем кто-либо за последние три недели. Не жалость. Не сочувствие. Признание. Он сказал: ты противник. Ты опасна. Ты та, кто выживет.
И это было лучшее, что ей когда-либо говорили.
— Спасибо, — сказала она тихо. А потом, спохватившись, добавила: — Только не воображай себе ничего. Ты всё ещё пёс. Я всё ещё тебя ненавижу.
— Я знаю, — ответил он. — И я всё ещё ношу намордник. Всё по-прежнему.
— Да, — она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. — Всё по-прежнему.
Но это было не так. И они оба это знали.
_____
Ночью Эле приснились голуби.
Они летели над городом, белые, как снег, как облака, как всё чистое, что ещё осталось в этом мире. Их были сотни. Тысячи. Они закрывали небо, заслоняли солнце, превращали день в белую метель. Она стояла на крыше отцовского дома и смотрела на них, запрокинув голову. Ей было не страшно. Ей было свободно.
А потом она увидела его.
Он стоял на соседней крыше, без намордника, без перчаток, без шрамов. С нормальным человеческим лицом, которого она никогда не видела. Он смотрел на неё, не пустыми глазами цербера, а живыми, тёплыми, серыми, как февральский лёд под солнцем. И он улыбался. Просто стоял и улыбался.
— Ты свободна, — сказал он. — Лети.
— Я не умею, — ответила она.
— Умеешь. Ты всегда умела.
И она полетела.
Проснулась Эля резко, с колотящимся сердцем. В комнате было темно. За окном ни луны, ни звёзд, только чёрное небо и чёрные ветки дуба. Она села на кровати, тяжело дыша. Сон всё ещё держал её, она чувствовала ветер на лице, видела белые перья, слышала его голос.
— Ты здесь? — спросила она в темноту.
— Здесь, — раздалось из-за ширмы. Глухо, спокойно. Как всегда.
— Мне приснились голуби. И ты.
Пауза.
— Что я делал?
— Улыбался. — Она помолчала. — Ты вообще умеешь улыбаться?
— Не помню. Давно не пробовал. Намордник мешает.
Эля усмехнулась, на этот раз почти по-настоящему.
— Логично. Пёс в наморднике не может улыбаться. Только рычать.
— Я не рычу. Я молчу.
— Это я заметила.
Она легла обратно, но сон не возвращался. Она лежала и думала о его словах: «Ты не жертва. Ты та, кто будет драться до конца». Она повторяла их мысленно, как заклинание, как молитву, как обещание самой себе. Она будет драться. Она не сдастся. Она выживет.
И когда-нибудь, она не знала как, не знала когда, она всё-таки станет свободной.
Как птица. Как те голуби с отцовской крыши.
Как облака, на которые он смотрел у чёрного хода.
_____
Утром что-то изменилось.
Не в комнате, в ней самой.
Эля проснулась раньше обычного. За окном серело, рассвет только начинался. Вороны ещё спали. В доме было тихо, даже охранники внизу угомонились. И в этой тишине она услышала его дыхание, хриплое, ровное, вечное.
Он стоял за ширмой. Как всегда. На своём посту.
Эля встала, набросила шаль и подошла к окну. На подоконнике лежал её старый блокнот, тот самый, в котором она чертила планы побега и писала письма отцу, которые никогда не отправит. Она взяла его, пролистала. Планы были глупыми. Детскими. Но среди них было кое-что ещё.
Список.
Она составила его пару дней назад. Пункт первый: «Выяснить, кто из охраны носит ключ». Пункт второй: «Найти способ связаться с внешним миром». Пункт третий: «Узнать, кому Клан продаст меня после свадьбы». Пункт четвёртый: «Не дать им сломать себя».
Она перечитала список и вдруг поняла: это не план побега. Это план войны.
И у неё был союзник. Пусть вынужденный. Пусть опасный. Пусть в наморднике. Но он был.
Эля отложила блокнот и посмотрела на ширму.
— Эй, — позвала она.
— Да.
— Ты говорил, что узнаешь, кто из охраны носит ключ. Узнал?
Пауза.
— Да. Толстый охранник. Его зовут Борис. Он носит ключ на поясе. Но он не отдаст его добровольно.
— Значит, нужно сделать так, чтобы отдал.
— Это опасно. Если нас поймают...
— Мне плевать, — она встала и подошла к ширме. — Ты сказал, что я та, кто будет драться до конца. Так вот: я начинаю. И ты мне поможешь.
Молчание. Долгое. Затем:
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Эля усмехнулась. Впервые за долгое время по-настоящему.
— Для начала расскажи всё, что знаешь о Борисе. Его привычки. Его слабости. Его график. Всё.
И он рассказал.
За ширмой, в сером утреннем свете, Герман говорил, глухо, спокойно, методично. Он перечислял факты, как на военном совете: смена Бориса начинается в полночь, он пьёт виски из фляжки, которую прячет в ящике стола, он хранит ключ на поясе, но иногда, когда напивается, оставляет его на столе. Он боится Виктора. Он в долгах. У него больная мать в пригороде. Он слабое звено.
Эля слушала, впитывала, запоминала.
— А Виктор? — спросила она. — Ты говорил о нём раньше. Он опасен?
— Да. Он подозревает, что между нами что-то есть. Он сказал мне об этом в ночь увольнительной. Если он узнает про наши планы...
— Не узнает. — Эля прижалась лбом к шёлку ширмы. — Мы будем осторожны. Мы два хищника, забыл? Мы умеем ждать.
— Да. Мы умеем.
Она отошла от ширмы и снова села на подоконник. За окном вороны просыпались, каркали, чистили перья, готовились к новому дню. Ворона с белым пятном на крыле была на месте, сидела на верхушке дуба и смотрела вдаль.
— Когда-нибудь, — сказала Эля тихо, — я выйду отсюда. Не знаю как. Не знаю когда. Но выйду. И когда это случится, я вернусь за тобой.
— Зачем?
— Не знаю. Может, чтобы убить. Может, чтобы поблагодарить. Может, просто чтобы посмотреть тебе в лицо без намордника.
Пауза.
— Ты не захочешь смотреть на моё лицо. Оно уродливо.
— Я сама решу, на что мне смотреть.
Герман ничего не ответил. Но что-то внутри него дрогнуло, сильнее, чем вчера. Сильнее, чем он позволял себе. Имплант пискнул предупреждающе. Он заставил себя думать о другом. О Борисе. О ключе. О плане. О мести.
Но мысли всё равно возвращались к ней.
К её словам. К её обещанию. К её голосу, сказавшему: «Я вернусь за тобой».
Глупо. Опасно. Невозможно.
Но он запомнил.
_____
Вечером пришла Марта, за подносом и с новостями. Она выглядела взволнованной, хотя старалась не подавать виду. Пока она собирала посуду, её пальцы дрожали, а взгляд то и дело уходил к двери, за которой стоял он.
— Что случилось? — спросила Эля, заметив это.
Марта замялась, потом наклонилась ближе и зашептала:
— Госпожа, сегодня приезжал человек из Клана. Проверял посты. Спрашивал про вас и про... — она кивнула в сторону ширмы.
— И что ты сказала?
— Что всё в порядке. Что вы тихая, послушная. Что цербер выполняет свою работу. Но он не поверил. Он сказал: «Слухи ходят разные. Мы проверим».
Эля сжала челюсти. Слухи. Опять слухи. Виктор. Точно Виктор. Он копал под Германа и под неё, и теперь его старания начали приносить плоды.
— Что ещё он сказал?
— Что скоро приедет смотритель. Ваш будущий муж. Он хочет познакомиться лично. Через неделю. Может, две.
Эля замерла. Будущий муж. Она знала, что контракт ведёт к этому, к свадьбе, к передаче актива, к финальной сделке. Но одно дело знать, а другое услышать, что это произойдёт через неделю или две. К горлу подкатила тошнота.
— Ясно, — сказала она ледяным голосом. — Спасибо, Марта. Иди.
Марта вышла, пятясь, будто боялась повернуться спиной. Дверь закрылась. Эля осталась одна, и не одна. Он стоял за ширмой. Он всё слышал.
— Ты знал? — спросила она.
— Знал, что он приедет. Не знал когда.
— И не сказал мне?
— Не хотел тревожить раньше времени.
Эля резко встала, подошла к ширме и ударила ладонью по шёлку. Ткань натянулась, павлиньи перья задрожали.
— Я не нуждаюсь в твоей защите! Я не фарфоровая кукла! Если есть опасность, я хочу знать о ней. Понял?
— Понял.
— Тогда рассказывай. Кто он? Этот будущий муж. Что ты о нём знаешь?
— Его зовут Романов. Александр Романов. Тридцать три года. Племянник главы Клана. Богат. Влиятелен. Опасен.
— Опасен чем?
— Он коллекционер. Коллекционирует редкие вещи. Картины, скульптуры, антиквариат. И женщин.
Эля медленно опустилась на кровать. В висках застучало. Коллекционер. Женщин. Она была для него не невестой, экспонатом. Ещё одним трофеем в его коллекции.
— Если он приедет, — сказала она тихо, — я не смогу избежать встречи. Он увидит меня. Оценит. И если я ему не понравлюсь...
— Понравишься, — перебил Герман. — Ты молодая, красивая, из хорошей семьи. Ты идеальный актив. Он захочет тебя.
— А если я не захочу его?
— Это не имеет значения. Контракт не спрашивает, чего ты хочешь.
Эля закрыла глаза. Вот оно. Вот её будущее. Муж-коллекционер. Свадьба. Постель. И никакого выхода. Только если...
— Мы должны ускорить план, — сказала она. — Ключ. Побег. Всё. У нас мало времени.
— Я знаю. Я работаю над этим.
— Работай быстрее.
Она отвернулась к окну. За стеклом вороны уже устраивались на ночлег. Чёрные комья на голых ветках. Птицы, которые могли улететь в любой момент, но почему-то оставались.
Как и она.
Пока.
_____
Ночь опустилась на особняк, тихая, холодная, безлунная. Эля лежала без сна, глядя в потолок. Где-то внизу храпел Борис. Где-то в своей каморке ворочалась Марта. Где-то за пределами особняка, в городе, жил человек по имени Алексей Романов, её будущий муж. Коллекционер. Охотник за редкими вещами.
Она не будет его трофеем. Она не будет экспонатом в его коллекции. Она скорее умрёт.
Или сбежит.
Или убьёт его.
Вариантов было мало, но они были.
— Эй, — позвала она в темноту.
— Да.
— Если я прикажу тебе убить его, ты сделаешь это?
Долгая пауза.
— Контракт запрещает мне вредить людям Клана. Но если будет угроза твоей жизни, я смогу.
— Тогда запомни: если он попытается меня тронуть, ты убьёшь его. Это приказ.
— Запомню.
— Хорошо. А теперь спи. Или не спи. Мне всё равно.
Она повернулась на бок и закрыла глаза. За ширмой стояла тишина, но теперь в ней было что-то новое. Не просто ожидание. Что-то другое. Что-то похожее на клятву.
Птица в клетке превращалась в хищника. И хищник искал выход.
А за ширмой стоял пёс в наморднике и ждал приказа.
Это случилось без предупреждения.
День начинался обычно: завтрак, принесённый Мартой, пятнадцать минут его отсутствия, возвращение, тишина. Эля сидела на подоконнике, смотрела на ворон, которые снова дрались за ветку дуба. Ворона с белым пятном на крыле куда-то исчезла, уже второй день её не было видно. Эля сказала себе, что это просто птица, что ей нет дела до какой-то вороны, но внутри что-то саднило. Ещё одна пропажа. Ещё одно исчезновение. Все, кто был ей дорог, исчезали. Даже птицы.
К полудню начался дождь, мелкий, противный, секущий по стеклу. Серое небо навалилось на особняк, как крышка гроба. В комнате потемнело. Эля зажгла свечу, ту самую, лавандовую, которую Марта принесла после случая с запахом, но пламя только подчеркнуло убожество обстановки. Выцветшие обои в василёк. Треснувшее зеркало. Ширма с павлиньими перьями, на которой красовались её надписи: «ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ». И ниже, свежая: «ФУНКЦИЯ. ПУСТОТА. НЕНАВИЖУ».
Всё это вдруг показалось ей невыносимым.
Она сидела в этой комнате почти месяц. Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи минут. И каждый чёртов день был похож на предыдущий. Завтрак. Окно. Вороны. Обед. Окно. Вороны. Ужин. Ширма. Его дыхание. Ночь. Кошмары. Снова завтрак.
И выхода не было.
Она думала, что справляется. Она строила планы, заключала сделки, приказывала ему стоять на коленях, чувствовала себя хозяйкой положения. Но сегодня что-то сломалось. Может быть, исчезнувшая ворона. Может быть, новость о будущем муже. Может быть, просто накопилось, месяц в клетке, месяц без неба, месяц с псом в наморднике, который дышал за ширмой и ничего не говорил.
Эля встала с подоконника. Подошла к туалетному столику. Взяла серебряную пудреницу, ту самую, которую когда-то швырнула в стену. Повертела в руках. Затем размахнулась и запустила в зеркало.
Стекло треснуло.
Не разбилось вдребезги, пошло паутиной трещин от центра к краям. Её отражение раскололось на десяток осколков: губы, глаза, подбородок, прядь волос, всё по отдельности, всё чужое.
— Ненавижу, — прошептала она.
За ширмой скрипнули половицы. Он переступил с ноги на ногу. Услышал.
— Ненавижу! — повторила она громче. Схватила с туалетного столика расчёску, швырнула в стену. Подсвечник туда же. Баночку с кремом в дверь. Вещи разлетались по комнате, ударялись о стены, падали на пол. Она хватала всё, что попадалось под руку, и швыряла, швыряла, швыряла, пока на туалетном столике ничего не осталось.
За ширмой молчали. Он ждал.
Это взбесило её ещё сильнее.
— Ты! — закричала она, разворачиваясь к ширме. — Ты, пёс! Ты стоишь там и молчишь! Всегда молчишь! Две недели, три недели, месяц, ты просто стоишь и дышишь! Ты не человек! Ты пустота! Ты даже не зверь, звери хотя бы рычат!
Тишина.
— Что, даже сейчас ничего не скажешь?! — она подлетела к ширме, схватилась за край и рванула. Шёлк затрещал, но выдержал. Тогда она просто обогнула ширму и оказалась на его половине.
Он стоял у стены, огромный, чёрный, неподвижный. Намордник поблёскивал в свете свечи. Глаза над металлом, серые, пустые. Он смотрел на неё и не двигался.
Эля бросилась на него.
Она колотила его в грудь, кулаками, ладонями, локтями. Она била его по плечам, по рёбрам, по рукам. Она кричала, не слова, просто крик, высокий, звериный, полный ярости и бессилия. Слёзы текли по щекам, но она не замечала их. Она просто била и била, пока костяшки не засаднили, пока голос не сорвался на хрип.
— Сделай хоть что-нибудь! — орала она, захлёбываясь слезами. — Засмейся! Ударь меня! Толкни! Ты же зверь! Ты должен быть зверем! Почему ты просто стоишь?! Почему ты ничего не делаешь?!
Он стоял. Принимал каждый удар. Не уклонялся. Не блокировал. Просто смотрел на неё своими пустыми глазами и молчал.
Тогда Эля замахнулась и ударила его по наморднику.
Сталь лязгнула. Костяшки взорвались болью, острой, отрезвляющей. Она вскрикнула, отдёрнула руку. На пальцах выступила кровь, тонкая струйка потекла по указательному пальцу, закапала на пол.
И тут он пошевелился.
Быстро. Резко. Его руки взметнулись и сомкнулись на её запястьях, жёстко, но не больно. Он зафиксировал её руки по бокам, не давая снова ударить. Эля рванулась, попыталась вырваться, но он держал крепко, как стальной капкан.
— Пусти! — закричала она. — Пусти меня, слышишь! Я приказываю! Я твоя хозяйка!
— Нет, — сказал он глухо.
Она замерла. Он впервые сказал «нет». За всё время впервые. Не «да», не «я понял», не «хорошо». Нет. Простое, короткое, как выстрел, слово.
— Что?.. — прошептала она.
— Ты не в себе. Ты поранилась. Ты сейчас успокоишься.
— Я не хочу успокаиваться! Я хочу, чтобы ты что-то сделал! Засмейся! Ударь меня! Заплачь! Сделай хоть что-нибудь, чтобы я поняла, что ты живой! Что ты не просто функция! Не просто пёс! Не просто пустота!
Его пальцы на её запястьях чуть сжались, самую малость, но она почувствовала. И его голос, когда он заговорил, был ниже обычного. Глуше. Тяжелее.
— Звери не бьют своих. Успокойся.
Эля затихла.
Не потому что он приказал. Не потому что испугалась. А потому что он сказал «своих». Он, пустой, бесчувственный, механический цербер, только что назвал её своей. Не подопечной. Не хозяйкой. Не активом. Своей.
Она подняла на него глаза. Его лицо было скрыто сталью, но над металлом, в серых глазах, что-то было. Не пустота. Не безразличие. Что-то другое. Что-то, чего она раньше не видела.
— Своих?.. — её голос дрожал, но теперь не от ярости. — Я тебе никто. Ты сам сказал. Мы друг другу никто. Просто два хищника в одной клетке. Я тебе не своя. Ты мне не свой. Мы чужие. Мы всегда были чужими.
Он смотрел на неё. Долго. Затем разжал пальцы и отпустил её запястья.
— Верно, — сказал он. — Никто.
И всё. Одно слово. Как пощёчина. Как ледяная вода. Как дверь, захлопнувшаяся перед носом.
Эля отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Её руки безвольно повисли. Кровь с разбитых костяшек всё ещё капала на пол, кап, кап, кап, но она не чувствовала боли. Она вообще ничего не чувствовала. Только пустоту. Такую же, как у него.
— Конечно, — сказала она тихо. — Никто. Ты прав. Ты всегда прав.
Она повернулась и пошла обратно, на свою половину. Обогнула ширму. Опустилась на край кровати. Свеча на туалетном столике догорала, пламя металось на сквозняке.
В комнате воцарилась тишина. Тяжёлая. Вязкая. Как болото.
_____
За ширмой Герман стоял, не двигаясь.
Она била его. Плакала. Кричала, пока не сорвала голос. Разбила костяшки о его намордник. А он, он стоял и ничего не делал. Не потому что не мог. Потому что не имел права. Потому что каждое слово, которое рвалось из горла, «тише», «не плачь», «я здесь», было под запретом. Ему нельзя было чувствовать. Нельзя было утешать. Нельзя было быть человеком.
Он посмотрел на свою правую перчатку. На ней осталась кровь, там, где он коснулся её пальцев. Тёмное пятно на чёрной ткани. Он поднёс перчатку к наморднику, туда, где под сталью прятался его рот, и замер. Ему показалось, что он чувствует запах её крови. Но намордник отбил обоняние. Это была иллюзия. Или память.
Он опустил руку и сжал кулак.
«Звери не бьют своих». Он сказал это. Вслух. Ей в лицо. И это было хуже, чем признание. Хуже, чем поцелуй. Хуже, чем любое другое слово, которое он мог произнести. Потому что теперь она знала. Знала, что он не просто функция. Не просто пёс. Что она для него своя. И от этого знания назад дороги не было.
Герман закрыл глаза. Имплант в шее пискнул, проверка. Пульс учащён. Уровень агрессии повышен. Но не до критического. Он выровнял дыхание.
Работа. Думать о работе. О Борисе. О ключе. О Романове, который скоро приедет. О мести. О всём, что имело значение до неё.
Но в голове звучал её сорванный голос: «Сделай хоть что-нибудь!».
Он сделал. Он назвал её своей. И теперь ему придётся жить с этим.
_____
Вечером Марта, пришедшая с ужином, ахнула, увидев разгром. Осколки зеркала на полу. Разбросанные вещи. Разбитая пудреница. И кровь, несколько капель на половицах.
— Госпожа! Что случилось?!
— Ничего, — ответила Эля, не поворачиваясь. Она сидела на подоконнике, закутавшись в шаль, и смотрела на дождь. — Убирай и уходи.
Марта поджала губы, но ничего не сказала. Молча собрала осколки, вытерла кровь, поправила сбитый ковёр. Уходя, она бросила быстрый взгляд на ширму, туда, где стоял он. Что-то в его позе изменилось. Он стоял не так прямо, как обычно. Его плечи были чуть опущены. Голова чуть наклонена. Цербер, который никогда не показывал усталости, сейчас выглядел вымотанным.
Марта прикрыла дверь и ушла.
_____
Ночью Эля не спала. Снова.
Кошмары вернулись, хуже прежних. Ей снился будущий муж: высокий, холёный, с холодными глазами коллекционера. Он ходил по комнате, разглядывал её, как экспонат. «Хороший экземпляр, — говорил он кому-то невидимому. — Молодая, породистая. Будет стоять в спальне. Только надо сломать. Сломанные лучше подчиняются».
Она просыпалась в поту и снова проваливалась в тот же сон. И так до рассвета.
Когда небо за окном начало сереть, она сдалась. Села на кровати, обхватила колени руками и уставилась на ширму.
— Эй, — позвала она хрипло.
— Да.
— Ты не спал?
— Нет.
— Почему?
— Я сплю полтора часа. Этого достаточно.
Эля помолчала. Потом сказала:
— Иди сюда.
Он вышел из-за ширмы. Остановился в трёх шагах, как всегда. Намордник блестел в сером утреннем свете. Глаза над металлом уставшие.
— Дай руку, — приказала она.
Он протянул ей правую руку в перчатке. Эля взяла её, повернула ладонью вверх и положила сверху свою, разбитую, с запёкшейся кровью на костяшках.
— Ты сказал, что звери не бьют своих. Это правда. Но ты так и не ответил: я тебе кто?
Он молчал. Она видела, как напряглись его челюсти под ремнями намордника. Как кадык дёрнулся, он сглотнул.
— Ты та, кого я не могу защитить, — сказал он наконец. — Та, с кем я заперт. Та, кто снится мне по ночам и не даёт покоя днём. Та, кто бьёт меня, а потом плачет. Та, кто называет псом, но при этом говорит «мы».
Эля смотрела на их руки, её, маленькую и разбитую, и его, огромную в чёрной перчатке. И думала: он сказал больше, чем за весь месяц. Он сказал всё.
— Этого недостаточно, — произнесла она тихо.
— Знаю.
— Ты всё ещё никто. Я всё ещё никто. Между нами контракт, намордник и моя ненависть.
— Знаю.
— Но ты сказал «своих». Ты не должен был этого говорить.
— Знаю.
Она отпустила его руку. Он убрал её и стоял, глядя на неё сверху вниз. Между ними было всего три шага, но всё расстояние мира.
— Иди за ширму, — сказала Эля. — Я устала.
Он ушёл. Его силуэт скрылся за шёлком. Тишина вернулась.
За окном вороны проснулись и начали свою обычную перебранку. Дождь кончился. Небо светлело. Новый день, такой же, как вчера. Почти такой же.
Только теперь между ними было произнесённое вслух слово. «Своих». И они оба знали, назад дороги нет.
_____
Утром следующего дня Эля проснулась с твёрдым намерением: стереть вчерашнее. Истерика была слабостью. Слабость ошибкой. Ошибку нужно было забыть и никогда не повторять.
Она умылась холодной водой из кувшина, переоделась в свежее платье, серое, шерстяное, которое Марта принесла на прошлой неделе. Платье было чужим, с чужого плеча, как и всё в этой комнате. Но оно хотя бы было чистым. Она расчесала волосы, заплела косу, туго, до боли, как любил отец. Посмотрела в треснувшее зеркало. Из осколков на неё смотрела чужая девушка с тёмными кругами под глазами и застывшим лицом. Она не улыбалась. Она вообще разучилась улыбаться.
В семь утра он ушёл на свои пятнадцать минут. Эля проводила его взглядом, она слышала, как хлопнула дверь, как затихли шаги в коридоре. Затем встала, подошла к ширме и заглянула за неё.
На стене, там, где он обычно стоял, появилось что-то новое. Она не заметила этого вчера, было темно, и она была не в себе. Но сейчас, в утреннем свете, она увидела: на краске, чуть выше уровня его плеча, были выцарапаны буквы. Неровные, глубокие, будто он водил по стене ногтем.
«Я ЗНАЮ».
Два слова. И всё. Ни обращения. Ни пояснения.
Я знаю что? Что она ненавидит его? Что она плакала? Что она считает его никем? Или что она врёт себе, когда говорит, что они чужие?
Эля протянула руку и провела пальцами по царапинам. Краска была шершавой, крошилась под подушечками. Она отдёрнула руку и вернулась на свою половину.
В семь пятнадцать он вернулся. Встал за ширмой. Ни слова.
— Я видела, — сказала Эля, глядя в окно.
Пауза.
— Что?
— Твою надпись. На стене. «Я знаю».
Молчание.
— Это не тебе. Это мне. Чтобы не забывать.
— Не забывать что?
— Что я не просто функция. Что я живой. Что мне есть ради чего терпеть.
Эля повернулась к ширме.
— И ради чего ты терпишь?
— Ради имени. Ради мести. Ради того дня, когда я найду человека, который сделал это со мной, и убью его. И ради тебя.
Последние слова упали в тишину, как камень в воду. Эля замерла.
— Я думал, ты знаешь, — сказал он глухо. — Я думал, это очевидно.
— Ничего не очевидно, — ответила она. — Особенно с тобой.
— Тогда слушай. Я терплю намордник. Терплю унижения. Терплю твои приказы. Терплю этот чёртов особняк. Не только ради мести. Ради тебя тоже. Потому что если я уйду, если меня заменят, ты останешься одна. С Виктором. С Борисом. С Романовым. С людьми, которые не будут стоять за ширмой. Которые не наденут намордник. Которые сломают тебя до того, как ты успеешь взлететь.
Эля молчала. Она смотрела на ширму, на шёлк, на павлиньи перья, на свои собственные надписи, и понимала: он только что сказал правду. Не всю. Но достаточно.
— Ты не мой защитник, — произнесла она медленно. — Ты мой тюремщик.
— Я и то, и другое. Так вышло.
— И ты думаешь, это что-то меняет?
— Ничего. Просто теперь ты знаешь.
Эля отвернулась к окну. Вороны дрались за ветку. Ворона с белым пятном так и не вернулась. Вместо неё на верхушке дуба сидела новая птица, поменьше, моложе. Жизнь продолжалась. Даже здесь. Даже в клетке.
— Ладно, — сказала она. — Я услышала. А теперь забудь этот разговор. Ты всё ещё пёс. Я всё ещё твоя хозяйка. Ничего не изменилось.
— Да, — ответил он. — Ничего.
Но оба знали, что это неправда.
_____
Вечером Марта принесла ужин и, оглядев комнату, заметила перемену. Разгром был убран. Треснувшее зеркало висело на месте, Эля не позволила его снять. Кровь с пола отмыта. На подоконнике лежал блокнот с новыми записями. И за ширмой, на его половине, теперь стоял стул, старый, деревянный, с потёртой обивкой. Он попросил. Она приказала. Марта принесла.
— Госпожа, — сказала Марта, ставя поднос, — вы в порядке?
— В порядке.
— А он? — она кивнула на ширму.
— А он пёс. Псы всегда в порядке, пока выполняют команды.
Марта покачала головой, но ничего не сказала. Она уже поняла: эти двое странная пара. Они ненавидели друг друга. Они использовали друг друга. Но они были нужны друг другу. И это было опаснее любой ненависти.
Когда Марта ушла, Эля взяла чашку с чаем, подошла к ширме и остановилась.
— Ты попросил стул, — сказала она.
— Ты приказала.
— Я приказала. Но ты попросил. Это прогресс.
— Прогресс в чём?
— В том, чтобы быть чуть менее псом и чуть более человеком.
Пауза. Затем:
— Я не хочу быть человеком.
— Почему?
— Потому что человеку больно. А зверю нет.
Эля прижалась лбом к шёлку. Закрыла глаза.
— Зверю тоже больно. Просто он этого не показывает.
За ширмой было тихо. Она знала: он слышит. Он понимает. Но он ничего не скажет. Потому что сказать значит признать. А признать значит стать ещё на шаг ближе. А этого они оба не хотели.
Или хотели, но не могли себе позволить.
Эля отошла от ширмы и села на кровать. Чай остыл, но она всё равно сделала глоток. За окном темнело. Вороны устраивались на ночлег. Новый день подходил к концу.
И где-то глубоко внутри, под слоем льда, под броней ненависти, под маской холодной расчётливой стервы, что-то росло. Что-то, чему она запрещала имя. Но оно всё равно росло.
А за ширмой стоял пёс в наморднике и ждал.
И он тоже чувствовал это.
И он тоже запрещал этому имя.
Но оно всё равно росло.
Ночь навалилась на особняк, как зверь на добычу.
Стены старого дома скрипели, оседая в темноте. Ветер выл в печных трубах, протяжно, жалобно, будто сам дом стонал от боли. Где-то внизу, в караулке, Борис храпел, уронив голову на стол, его фляжка с виски была пуста. Где-то в своей каморке Марта ворочалась без сна, перебирая чётки, которые она прятала от Клана под матрасом. Она молилась, не за себя, за них. За странную пару на втором этаже, которая, сама того не зная, была обречена. А наверху, в комнате с выцветшими васильковыми обоями, Эля спала.
И ей снился ад.
Это началось не сразу. Сначала был просто мрак, густой, вязкий, без единого проблеска. Потом из мрака проступили очертания: лестница, ведущая в никуда. Ступени, залитые чем-то тёмным и липким. И шаги за спиной, тяжёлые, размеренные, неотвратимые. Она знала, кто идёт. Знала и не могла обернуться. Ноги приросли к ступеням. Руки онемели. Голос пропал.
— Элеонора, — произнёс голос за спиной. Холодный. Скучающий. Коллекционерский. — Ты готова?
Она попыталась закричать, не вышло. Попыталась побежать, ноги не слушались. Ступени под ней начали таять, превращаясь в жижу, и она провалилась, вниз, в темноту, в ледяную воду, которая сомкнулась над головой. Она захлёбывалась, билась, царапала невидимые стены, а голос всё звучал, равнодушный, оценивающий: «Хороший экземпляр. Молодая. Породистая. Надо только сломать».
Эля закричала.
Крик вырвался из сна в реальность, высокий, звериный, полный ужаса. Он разорвал тишину комнаты, заметался между стен, ударился о закрытую дверь и вылетел в коридор.
_____
За дверью стоял Герман.
Он был там с самого начала. После вечерней смены охраны он занял пост в коридоре, не по приказу, не по контракту. Сам. Просто чувствовал: этой ночью что-то будет. Её дыхание перед сном было слишком частым. Её руки слишком сильно сжимали одеяло. Она была на пределе, он видел это ещё днём, когда она сидела у окна и смотрела на ворон, но не видела их. Она была где-то глубоко внутри себя, в том месте, где жили кошмары.
И теперь они вырвались наружу.
Герман стоял, прижавшись спиной к стене напротив двери. Когда крик прорезал тишину, он вздрогнул, не от неожиданности, от силы этого звука. Так кричат не от боли. Так кричат от ужаса, чистого, первобытного, того, что живёт где-то в подкорке мозга и не поддаётся контролю.
Он знал этот крик. Он сам так кричал, семь лет назад, когда его лицо резали на лоскуты, а он не мог вырваться.
Намордник нагрелся. Он дышал часто, рвано, и стальные прутья, прилегающие к щекам, впитывали тепло его дыхания. Пар оседал на металле, делая его влажным. Имплант в основании черепа пищал, не тревожно, предупреждающе. Пульс повышен. Уровень агрессии растёт. Мысли, опасные мысли, крутились в голове, как заезженная пластинка.
«Заходи. Просто зайди. Успокой её».
Он сжал кулаки. Кожа перчаток натянулась, готовая треснуть. Он представил, как открывает дверь, как заходит за ширму, как наклоняется над её кроватью. Вот она сидит, сжавшись в комок. Вот слёзы текут по её щекам. Вот она смотрит на него, не с ненавистью, а с тем отчаянием, которое он видел вчера, когда она била его в грудь и кричала: «Сделай хоть что-нибудь!».
Он мог сделать. Мог сесть рядом. Мог положить ладонь на её плечо, даже через перчатку, даже через боль, которая прошила бы его насквозь. Мог сказать: «Ты не одна. Я здесь. Я рядом».
Но он не зашёл.
Потому что не имел права. Потому что любой шаг в её сторону, любое прикосновение, любое слово, это трещина. А трещины имеют свойство расширяться. Сегодня он сядет рядом, завтра снимет намордник, послезавтра контракт будет нарушен. И тогда разряд. Смертельный. Ему или ей. Или обоим.
Он закрыл глаза и ударил кулаком по стене. Кирпичная кладка под штукатуркой ответила глухим гулом. Костяшки заныли. Штукатурка осыпалась крошкой на пол. Имплант пискнул громче, агрессия на грани. Он заставил себя замереть. Дышать. Считать. Раз, два, три, четыре. Как учили. Как всегда.
За дверью Эля кричала снова.
_____
Она металась по кровати, запутавшись в одеяле. Руки били по подушке, ноги скидывали простыни. Ей снилось, что её тащат, двое в чёрном, с пустыми лицами, как у церберов, но без намордников, без глаз, без ничего. Они волокли её по коридору, а она цеплялась за стены, за двери, за воздух. В конце коридора стоял Он. Не Герман. Романов. Он держал в руках клетку, маленькую, золотую, с прутьями, похожими на прутья намордника. И клетка была открыта.
— Иди сюда, птичка, — сказал Романов. — Твоё место здесь.
— Нет! — закричала она во сне и проснулась.
Темнота. Тишина. Собственное дыхание, частое, хриплое, чужое. Она села на кровати, прижала ладони к лицу. Сердце колотилось где-то в горле. Рубашка прилипла к спине. Пальцы дрожали. Костяшки, разбитые о его намордник, запульсировали болью, тупой, напоминающей.
— Эй, — позвала она хрипло. — Ты здесь?
Тишина.
— Эй! Ты где?!
Она резко обернулась к ширме. За шёлком было темно. Обычно она видела его силуэт, размытый, но различимый. Сейчас там была пустота.
Эля сбросила одеяло и, не думая, бросилась к ширме. Обогнула её и замерла. Стул, который ему принесла Марта, был пуст. Стена с надписью «Я ЗНАЮ» голая. Его не было.
В груди что-то оборвалось. Она не ожидала этой реакции. Не ожидала, что его отсутствие ударит сильнее, чем его присутствие. Что она, оказывается, привыкла. Что его дыхание за ширмой стало частью её мира, такой же неотъемлемой, как тиканье часов или вой ветра. А теперь его не было. И комната вдруг стала огромной. Пустой. Страшной.
— Герман? — позвала она. Не «эй». Не «пёс». По имени. Впервые.
Ответа не было.
Она стояла босиком на холодном полу, в одной рубашке, и чувствовала, как паника поднимается откуда-то из живота, заполняет грудную клетку, сжимает горло. Ей было восемнадцать. Она была дочерью убитого магната. Она диктовала условия церберам и плевала в лицо опасности. Но сейчас она была просто испуганной девчонкой, которая проснулась от кошмара и не нашла единственного человека, который, она только сейчас это поняла, был её якорем.
— Герман!!!
Дверь открылась.
Он стоял на пороге, огромный, чёрный, живой. Намордник блестел в слабом свете луны, пробивавшемся сквозь заколоченное окно. Он тяжело дышал, она видела, как вздымается его грудь. Имплант на шее пищал, она слышала этот звук, резкий, тревожный.
— Я здесь, — сказал он глухо.
Эля выдохнула. Выдохнула так, будто не дышала последние несколько минут. Прислонилась плечом к ширме, ноги всё ещё дрожали.
— Ты... ты почему не за ширмой? Ты должен быть за ширмой. Ты всегда за ширмой.
— Я был в коридоре. Слушал.
— Слушал что?
— Тебя.
Эля моргнула. Он был там. Всё это время. Стоял за дверью, пока она кричала во сне, и слушал. Слушал, как она звала его. Слушал, как она проснулась и поняла, что его нет. Слушал, как она впервые назвала его по имени.
— Почему ты не зашёл? — её голос дрогнул.
— Не мог.
— Почему?
— Потому что... — он замолчал. Сжал кулаки. Сталь намордника чуть сместилась, он стиснул челюсти.
— Потому что что?!
— Потому что если бы я зашёл, я бы не смог просто стоять, — его голос стал ниже, глуше. — Я бы сел рядом. Я бы... сделал что-то. А мне нельзя. Ты знаешь. Имплант. Контракт. Всё.
Эля смотрела на него. Он только что признался, второй раз за два дня. Сначала «своих». Теперь это. Он не мог просто стоять. Он хотел большего. Хотел сесть рядом, коснуться её, утешить. И он остался за дверью, потому что это было безопаснее. Для неё. Для него. Для них обоих.
— Ты дурак, — сказала она беззлобно. — Ты просто... дурак. Стоял за дверью и слушал, как я кричу. И ничего не сделал.
— Да. Я дурак.
— Зайди, — приказала она. — Зайди и встань за ширму. Я не хочу, чтобы ты был в коридоре. Я хочу слышать тебя. Твоё дыхание. Твои шаги. Что угодно. Просто будь здесь.
Он переступил порог. Медленно, будто входил в клетку к дикому зверю. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он обошёл ширму, встал на своё место, спиной к стене с надписью «Я ЗНАЮ». Эля вернулась на кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась на шёлк ширмы. Его силуэт снова был там. Размытый. Знакомый.
Она поймала себя на мысли: знакомый. Как старые обои. Как ветка дуба за окном. Как её собственное отражение в треснувшем зеркале. Часть ландшафта. Часть мира. Часть её самой.
Она тут же отбросила эту мысль. Чужой. Всегда чужой.
Но дышать стало легче.
— Что тебе снилось? — спросил он глухо.
Эля сглотнула. Она не хотела рассказывать. Не хотела снова переживать этот ужас. Но слова сами полились из горла, будто плотину прорвало.
— Лестница. Тёмная. Ступени в никуда. И он. Романов. Он шёл за мной, а я не могла убежать. Потом вода. Ледяная. Я тонула, а он стоял сверху и смотрел. И говорил... говорил, что я хороший экземпляр. Что меня надо сломать. А потом клетка. Золотая. Как для птицы. И он звал меня туда.
Она замолчала. За ширмой было тихо, только его дыхание, хриплое, рваное. Имплант пищал. Часто. Тревожно.
— Он не получит тебя, — сказал Герман.
Эля повернула голову к ширме.
— Ты не можешь этого знать.
— Могу. Я убью его. Если он попытается тронуть тебя, я убью его. Контракт разрешает защищать подопечную при прямой угрозе.
— Это будет означать твою смерть. Ты убьёшь племянника главы Клана, и тебя казнят.
— Мне всё равно.
Эля села на кровати. Смотрела на его силуэт, чёрный на чёрном. В груди кололо, то ли от страха, то ли от чего-то другого, чему она всё ещё не давала имени.
— Почему? — спросила она. — Почему тебе всё равно? Ты ждёшь имени. Ты ждёшь мести семь лет. Ты готов отказаться от этого ради меня?
Пауза. Долгая.
— Я не откажусь от мести, — сказал он наконец. — Я найду способ сделать и то, и другое. Защитить тебя и найти его. Но если придётся выбирать...
Он не договорил. Да и не нужно было. Эля поняла. Если придётся выбирать, он выберет её. Не месть. Не имя. Её.
Она снова легла и уставилась в потолок. Мысли путались. Она должна была торжествовать. Она получила над ним полную власть, он только что признал, что его месть, его главная цель, его смысл жизни, всё это уходит на второй план перед ней. Она должна была чувствовать себя победительницей. Но вместо этого ей было страшно. Страшно за него. Страшно за себя. Страшно от того, что что-то между ними сломалось, окончательно, бесповоротно, и теперь назад дороги нет.
— Не выбирай, — сказала она тихо. — Просто... не дай ему меня забрать. И сам не умирай. Это приказ.
— Я понял.
— И перестань пищать. Твой имплант меня нервирует.
— Я не могу. Он реагирует на эмоции.
— Тогда перестань эмоционировать.
— Это сложнее.
— А ты постарайся. Ты же цербер. Ты справляешься со всем. Справься и с этим.
Он не ответил. Но через минуту писк стал реже. Ещё через минуту тише. Эля закрыла глаза. Сон не возвращался, она боялась, что кошмары вернутся вместе с ним. Но хотя бы сердце перестало колотиться. Хотя бы дыхание выровнялось.
_____
За ширмой Герман стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел в темноту. Он всё ещё чувствовал её крик, он звенел в ушах, как затихающий набат. Он всё ещё видел её лицо, когда она обогнула ширму и не нашла его. Испуганное. Растерянное. Живое. Она назвала его по имени. Впервые за всё время. Не «пёс», не «цербер», не «эй». Герман. Его имя. И оно прозвучало в её голосе как музыка.
Он закрыл глаза. Имплант пищал, но теперь тише, спокойнее. И он позволил себе одну мысль. Только одну. Ту, которую он запрещал себе все эти недели.
«Я люблю её».
Он не знал, когда это началось. Может быть, в тот день, когда она заставила его стоять на коленях и назвала псом, а потом заключила сделку. Может быть, в ту ночь, когда она плакала о голубях, а он сравнил их с облаками. Может быть, вчера, когда она била его в грудь и кричала «сделай хоть что-нибудь». А может быть, в самый первый день, когда она посмотрела на него не с отвращением, а с ненавистью, и в этой ненависти было больше жизни, чем во всём этом проклятом особняке.
Неважно. Важно то, что это случилось. И теперь он нёс это в себе, как бомбу, как болезнь, как тайну, которую никогда не сможет раскрыть.
«Я люблю её. И я ничего не могу с этим сделать».
Он сжал кулаки. Костяшки на правой руке запульсировали, он разбил их о стену в коридоре. Имплант пискнул, агрессия на грани. Но он знал: это не агрессия. Это отчаяние.
_____
Ночь тянулась бесконечно.
Эля лежала без сна, глядя на шёлковую ширму. Ей нужно было подумать. Много подумать. То, что происходило между ними последние дни, выходило за рамки их сделки. Сначала «своих». Теперь «убью его». Что дальше? Куда это приведёт? В какой момент их странный, извращённый союз перестанет быть просто сотрудничеством и станет чем-то большим? И можно ли вообще это остановить?
Она вспомнила надпись на стене. «Я ЗНАЮ». Ей вдруг показалось, что она понимает, что он имел в виду. Не «я знаю, что ты меня ненавидишь». Не «я знаю, что ты используешь меня». А «я знаю, что это не навсегда. Я знаю, что однажды что-то изменится. Я знаю, что мы не просто цербер и подопечная. Я знаю». И от этого знания ей стало не по себе.
— Ты не спишь? — спросила она в темноту.
— Нет.
— Я тоже. Расскажи что-нибудь. Мне нужно отвлечься. Иначе я снова провалюсь в кошмар.
— Что рассказать?
— Что угодно. Что ты делал сегодня. Что ты видел. О чём думал. Всё равно.
Пауза.
— Сегодня утром, когда я мылся у чёрного хода, прилетел голубь.
Эля замерла.
— Голубь? Настоящий?
— Да. Белый. Он сел на перила и смотрел на меня, пока я тёр спину. Я подумал, что это знак.
— Какой знак?
— Не знаю. Просто знак.
Эля перевела дыхание. Голубь. Белый голубь. У чёрного хода особняка, где держали её, дочь человека, который разводил голубей. Это могло быть совпадением. Но она не верила в совпадения.
— Что было дальше? С голубем?
— Он улетел. Но я успел его рассмотреть. У него было кольцо на лапке. Значит, он не дикий. Домашний. Вернулся к кому-то.
Эля закрыла глаза. Отец. Отец держал голубей. И голуби возвращались домой. Всегда возвращались.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За голубя. За то, что рассказал.
— Пожалуйста.
Тишина снова опустилась на комнату. Но теперь она была другой. Не гнетущей. Скорее задумчивой. Двое в темноте. Двое, которые знали друг о друге слишком много. Двое, которые впервые за всё время просто говорили. Без приказов. Без коленей. Без намордника, мысленно.
И где-то глубоко внутри, под броней ненависти, под маской холодной расчётливой стервы, под слоем льда, что-то росло. И Эля больше не пыталась это остановить.
_____
Утро началось с серого света и моросящего дождя.
Эля проснулась первой, или ей так показалось. За окном висела мгла, вороны молчали, попрятавшись от непогоды. Она потянулась, разминая затёкшие плечи, и вдруг вспомнила ночь. Кошмар. Крик. Его голос за дверью. «Я убью его». Она резко села на кровати и уставилась на ширму. Силуэт был на месте. Он стоял там, как всегда.
В семь утра он ушёл на свои пятнадцать минут. Эля, повинуясь какому-то смутному импульсу, встала и заглянула за ширму. На стуле лежала его запасная пара перчаток, он менял их раз в несколько дней, когда ткань изнашивалась. На стене темнела надпись «Я ЗНАЮ». И на полу, у стены, она заметила то, чего раньше не видела. Капли крови. Свежие. Ещё не засохшие до конца.
Эля наклонилась, провела пальцем по одной капле. Кровь. Его кровь.
В семь пятнадцать он вернулся. Встал за ширмой. Она слышала, как он опустился на стул, впервые за всё время, вместо того чтобы стоять. И это встревожило её больше, чем кровь на полу.
— Эй, — позвала она.
— Да.
— Зайди.
Он вышел из-за ширмы. Остановился в трёх шагах. Намордник на месте, водолазка чёрная, брюки чёрные, перчатки... На правой перчатке, чуть ниже костяшек, расплылось тёмное пятно.
— Что с твоей рукой? — спросила Эля.
— Ничего.
— Покажи.
Он медлил. Она встала, подошла к нему и, не спрашивая, взяла его правую руку. Перевернула ладонью вниз. Пятно было свежим. Кровь ещё не просохла до конца, она проступила сквозь ткань, тёмная, почти чёрная.
— Это не «ничего». Отвечай.
— Я ударил по стене. В коридоре. Когда ты кричала.
Эля подняла на него глаза. Он ударил по стене. Когда она кричала. Он стоял за дверью, слушал её крик, и бил кулаком в кирпичную кладку, потому что не мог сделать ничего другого. Потому что не мог зайти. Потому что это был его единственный способ выпустить пар.
— Сними перчатку.
— Зачем?
— Я хочу посмотреть.
Он стянул перчатку. Под ней кожа была разбита в мясо. Костяшки, три сбитых сустава, опухшие, с запёкшейся кровью. В одном месте проступала белая крошка, каменная пыль от штукатурки, въевшаяся в рану.
Эля смотрела на его руку, огромную, изуродованную, сбитую в кровь, и чувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее. Не жалость. Не нежность. Ярость. Дикая, неконтролируемая ярость. На него. На себя. На весь этот чёртов мир, который довёл их до такого.
— Ты дурак, — сказала она. — Ты дважды дурак. Сначала стоял за дверью, как истукан. Потом разбил руку о стену. А теперь стоишь и делаешь вид, что ничего не случилось.
— Ничего и не случилось.
— Случилось! — она повысила голос. — Ты разбил руку! О мою стену! Потому что я кричала во сне! Как ты думаешь, что я чувствую, когда вижу это? А? Что я, чёрт возьми, должна чувствовать?!
Он молчал. Она смотрела на него, на его пустые глаза, на его намордник, на его руку, и гнев постепенно утихал, сменяясь чем-то другим. Чем-то похожим на усталость.
— Ладно, — сказала она тише. — Иди к Марте. Пусть обработает и перевяжет. Это приказ.
— Я не...
— Это приказ, — перебила она. — Не заставляй меня повторять.
Он натянул перчатку обратно, прямо на разбитые костяшки, не поморщившись. Развернулся и вышел за дверь.
Эля осталась одна. Она стояла посреди комнаты, смотрела на дверь, за которой он скрылся, и повторяла про себя одну и ту же фразу: «Неважно. Он всё ещё пёс. Я всё ещё его ненавижу. Ничего не изменилось». Но даже её внутренний голос звучал неубедительно.
_____
Вечером Марта принесла ужин и новости.
Она поставила поднос на прикроватный столик, расправила салфетку, поправила чашку, слишком медленно, слишком тщательно, будто оттягивала момент. Эля заметила это сразу.
— Что случилось? — спросила она.
Марта замялась. Потом выдохнула и заговорила, быстро, тихо, словно боялась, что стены услышат.
— Госпожа, сегодня приходил человек из Клана. Тот самый, с крысиным лицом. Виктор. Он сказал... он сказал, что господин Романов приедет через пять дней. В понедельник. Всё уже готовят. Комнату для него. Ужин. Вас просят быть готовой.
Эля замерла. Пять дней. Не две недели. Не «когда-нибудь». Понедельник. Пять дней, и он будет здесь. Коллекционер. Её будущий муж.
— Ясно, — сказала она ледяным голосом. — Что-то ещё?
— Да. — Марта покосилась на ширму. — Виктор спрашивал про цербера. Почему он попросил стул. Почему вы приказали ему мыться перед входом. Почему он ходил ко мне с перевязанной рукой. Он сказал... он сказал, что между вами что-то есть. И что он это докажет.
Эля сжала кулаки. Разбитые костяшки отозвались болью, тупой, привычной. Виктор. Снова он. Копал, рыл, вынюхивал. Хотел выслужиться перед Кланом. И у него были все шансы.
— Спасибо, Марта. Ты свободна.
— Госпожа...
— Я сказала, свободна.
Марта вышла. Дверь закрылась. Эля осталась сидеть на кровати, глядя в одну точку. Пять дней. Четыре дня. Три. Она считала дни, которые у неё остались, и с каждым ударом сердца их становилось всё меньше.
За ширмой скрипнул стул, он встал.
— Ты слышал, — сказала она, не спрашивая.
— Да.
— У нас пять дней. Что мы будем делать?
Герман вышел из-за ширмы. Он стоял в трёх шагах от неё, всё такой же: чёрный, стальной, неподвижный. Но на правой руке, поверх перчатки, теперь белела повязка. Марта обработала рану, как она приказала. Он выполнил приказ. Он всегда выполнял.
— У нас есть план, — сказал он. — Борис. Ключ. Ты не попадёшь к Романову.
— А если не получится? Если Борис не отдаст ключ? Если Виктор нас опередит?
— Тогда я убью Романова. И Бориса. И Виктора. И всех, кто встанет между тобой и свободой.
Эля подняла на него глаза. Он говорил спокойно, будто перечислял список дел на завтра. Убить того. Убить этого. Защитить её.
— Ты понимаешь, что это билет в один конец? — спросила она.
— Да.
— И тебе всё равно?
— Мне не всё равно. Я хочу жить. Хочу найти его. Хочу увидеть, как он умрёт. Но если выбирать между моей местью и твоей свободой, я выбираю твою свободу. Я уже выбрал.
Эля опустила глаза. В горле стоял ком. Она сглотнула его, жёстко, как училась глотать слёзы все эти недели.
— Тогда готовься, — сказала она. — Пять дней. Мы начинаем прямо сейчас.
— Я готов.
Он вернулся за ширму. Сел на стул. Надпись «Я ЗНАЮ» темнела на стене над его плечом. И в комнате снова стало тихо, только дождь за окном, только его дыхание, только её мысли.
Пять дней. Четыре ночи. И целая вечность, чтобы успеть.
За окном дождь усиливался. Вороны молчали. Где-то внизу, в караулке, Борис наливал себе новую порцию виски, не зная, что завтра один из этих двоих начнёт охоту. Где-то в городе, в своём особняке, Александр Романов просматривал каталог новых поступлений, и напротив имени «Элеонора Белозёрская» ставил жирную галочку красным карандашом.
А в комнате с васильковыми обоями двое запертых зверей готовились к прыжку.
Беда пришла не с Романовым. Не с Виктором. Не с Кланом. Беда пришла с дождём.
Четвёртый день лило без перерыва. Октябрьская морось превратилась в затяжной холодный ливень, небо прохудилось, и вода хлестала по стёклам, по карнизам, по старой крыше особняка, просачиваясь сквозь щели в черепице. В комнате Эли стало сыро. Обои пошли волдырями. Книги, оставленные на подоконнике, разбухли, страницы слиплись в бесформенную массу. Даже лавандовая свеча, которую Марта зажигала каждый вечер, гасла через полчаса, сквозняк задувал пламя, и комната погружалась в темноту раньше обычного.
Эля проснулась с головной болью.
Она не придала этому значения. Голова болела и раньше, от недосыпа, от кошмаров, от постоянного напряжения, которое не отпускало ни на минуту. Она встала, умылась ледяной водой из кувшина, выпила чай, принесённый Мартой. К полудню боль не прошла, наоборот, усилилась. В висках стучало. Глаза слезились от света. Каждое движение отдавалось в затылке тупым, пульсирующим эхом.
Она ничего не сказала. Не хотела показывать слабость, ни ему, ни Марте, ни себе самой. Просто легла на кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. «Полежу час», подумала она. «Час, и пройдёт».
Через час ей стало хуже.
К головной боли добавился озноб, мелкий, противный, пробирающий до костей. Она дрожала под одеялом, зуб не попадал на зуб. Пальцы онемели. Кожа горела, хотя внутри всё леденело. Эля свернулась калачиком, подтянула колени к груди и попыталась согреться. Не получалось. Холод шёл изнутри, как будто кто-то вынул из неё кости и залил вместо них ледяную воду.
За ширмой скрипнул стул. Он услышал.
— Ты дрожишь, — раздался его глухой голос.
— Ничего. Просто холодно.
— В комнате не холодно.
— Я сказала, ничего! — рявкнула она, но голос сорвался, и последнее слово вышло жалким, дрожащим.
Герман вышел из-за ширмы. Эля не видела его, она лежала лицом к стене, закутавшись в одеяло, но чувствовала. Он стоял в трёх шагах, как всегда. Смотрел. Имплант пищал, она слышала этот звук даже сквозь пульсирующий шум в ушах.
— Ты заболела, — сказал он. Не спросил. Констатировал.
— Я не болею. Я никогда не болею.
— Твоя кожа бледная. Губы серые. Ты дрожишь. Это не «ничего».
Эля хотела ответить, что-нибудь колючее, унизительное, в своём обычном стиле, но язык не слушался. Слова путались. Мысли расползались, как мокрый картон. Она вдруг поняла, что не может вспомнить, какой сегодня день. Вторник? Среда? Сколько дней до Романова, два или три?
— Который час? — спросила она заплетающимся языком.
— Полдень.
— А день? Какой сегодня день?
— Четверг.
Четверг. До понедельника три дня. Три дня, и приедет Романов. А она лежит здесь, дрожит под одеялом и не может связать двух слов. От этой мысли ей стало так страшно, что она засмеялась, коротким, лающим смехом, похожим на всхлип.
— Замечательно. Просто замечательно. Я заболела. Три дня до свадьбы. А я заболела.
Он ничего не ответил. Она услышала, как он отошёл, шаги к двери, скрип петель.
— Ты куда? — она резко повернулась, и комната поплыла перед глазами. Стены качнулись, потолок завертелся. Она вцепилась в край матраса, чтобы не упасть.
— За Мартой.
— Не надо. Я не хочу, чтобы она видела меня такой.
— Ей придётся. Тебе нужен врач.
— Врача нет. Ты забыл? Мы в клетке. В клетке не бывает врачей.
Он остановился в дверях. Эля видела его силуэт, размытый, двоящийся. Два цербера стояли в проёме, и оба смотрели на неё. У обоих пульсировали красные огоньки имплантов на шее. Или это у неё двоилось в глазах?
— Тогда я сам, — сказал он и закрыл дверь.
Он остался. Не ушёл. Не позвал Марту. Вместо этого он скрылся за ширмой и через минуту вернулся с миской воды и чистым полотенцем, тем самым, которое Марта оставляла ему для мытья у чёрного хода. Эля смотрела на него сквозь пелену жара и не могла понять: это происходит на самом деле или ей снится очередной кошмар? Он, цербер, пёс в наморднике, стоял над ней с миской воды, будто сиделка.
— Повернись, — сказал он.
— Зачем?
— Я сделаю компресс. Тебе нужно сбить жар.
— Ты не умеешь.
— Умею.
Она не стала спорить, сил не было. Повернулась на спину, закрыла глаза. Холодная ткань легла на лоб. Эля вздрогнула, холод обжёг, но это было приятно. Почти хорошо. Она выдохнула и позволила себе расслабиться, самую малость, на грани между сном и явью.
_____
Время потекло странно.
Минуты растягивались в часы, часы сжимались в секунды. Она то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно. Ей казалось, что она в отцовском доме, в своей детской, с белыми шторами и голубятней за окном. Отец сидел у её кровати и читал вслух книгу, что-то про корабли и дальние страны. Его голос был тёплым, успокаивающим. «Папа, — хотела сказать она, — папа, не уходи». Но слова не слушались.
— Папа... — прошептала она в бреду. — Не уходи... пожалуйста...
Герман замер. Он стоял над ней с мокрым полотенцем в руке и смотрел на её лицо, искажённое жаром, но беззащитное. Она звала отца. Того, кого больше не было. Того, кто не мог прийти.
Он знал это чувство.
Семь лет назад, после того как его лицо превратили в месиво, он лежал в подвале заброшенного дома и умирал. Инфекция, жар, галлюцинации, всё, как у неё сейчас. И рядом никого не было. Он звал, но никто не пришёл. Он умирал в одиночестве, и это одиночество было хуже боли. Он выжил тогда, сам, чудом. Но запомнил.
И теперь, глядя на неё, он понимал: он не допустит, чтобы она прошла через то же самое. Не потому, что она была ему дорога. Не потому, что он испытывал к ней что-то. Просто никто не заслуживал такого. Даже она.
Он сменил компресс и продолжил.
_____
Затем был жар. Настоящий, пылающий, как печь. Эля металась по кровати, сбрасывала одеяло, рвала рубашку на груди, ей казалось, что она горит заживо. Она стонала, била руками по подушке, пыталась встать. Герман шагнул ближе и, поколебавшись долю секунды, положил ладони ей на плечи, через перчатки, через ткань рубашки, максимально осторожно. Имплант предупреждающе пискнул, но не взвыл, прямого контакта не было. Он мягко, но настойчиво вернул её на подушку.
— Лежи, — сказал он. — Ты упадёшь.
Она не слышала. Она боролась с невидимым врагом, выкрикивала бессвязные слова, пыталась вырваться. Он держал её плечи, пока она не выдохлась и не обмякла.
Потом снова холод, ледяной, пронизывающий до костей. Она стучала зубами и сворачивалась в клубок. Он укрыл её одеялом. Подоткнул края, так, как когда-то, в другой жизни, укрывала его мать.
И всё это время он был рядом.
Он менял компресс каждые несколько минут, она чувствовала, как холодная ткань касается лба, висков, шеи. Он делал это молча, без слов, без лишних движений. Один компресс сменял другой. Миска с талой водой стояла на прикроватном столике. Полотенце, мокрое и тёплое от её жара, он отжимал и снова опускал в ледяную воду.
Один раз она открыла глаза и увидела его. Он сидел на стуле у её кровати, впервые не стоял, не за ширмой, а прямо здесь, рядом. Намордник блестел в тусклом свете. Свеча догорела, он зажёг новую. Огонёк отражался в стали, и от этого его лицо казалось не таким страшным. Почти человеческим.
— Ты... — прошептала она.
— Молчи. Спи.
— Ты должен... ненавидеть меня.
— Я должен выполнять контракт. Контракт предписывает охранять тебя. Болезнь, это угроза. Я охраняю.
— А если бы... не контракт?
Он не ответил. Но когда он менял компресс в следующий раз, его пальцы дрогнули, самую малость, едва заметно. И ей показалось, или это был бред, что он коснулся её волос. Едва-едва. Кончиками пальцев. Тень прикосновения.
_____
К вечеру ей стало совсем плохо.
Температура поднялась до критической. Эля больше не различала, где сон, а где явь. Она говорила, много, бессвязно, слова сыпались, как горох. Она звала отца, ругала Клан, приказывала кому-то стоять на коленях. Она плакала о голубях, которые улетели. Она смеялась над чем-то, жутким, лающим смехом. Она снова и снова повторяла: «Пять дней... четыре... три... я не успею...».
Герман слушал. Каждое слово. Каждый всхлип. Каждый бредовый шёпот.
— Марта, — позвал он, приоткрыв дверь.
Марта явилась через минуту, растрёпанная, испуганная. Увидела Элю, мечущуюся в бреду, и ахнула, прижав ладонь ко рту.
— Госпожа! Что с ней?
— Жар. Нужны лекарства. Жаропонижающее. Что угодно.
— Но где ж я возьму? Клан не разрешает...
— Мне плевать, что разрешает Клан, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь, та же, из которой был сделан его намордник. — Найди. Купи. Укради. Сделай что угодно. Она умирает.
Марта посмотрела на него, на цербера, который впервые за всё время говорил больше двух слов подряд, и кивнула.
— Я знаю человека в городе. Аптекаря. Он должен мне. Но нужны деньги.
Герман вытащил из кармана пачку купюр, те, что остались с увольнительной. Сунул Марте в руки.
— Этого хватит. Иди. Быстро.
Марта сжала деньги в кулаке, накинула плащ и выскользнула за дверь. Герман остался один, наедине с Элей и её лихорадкой.
_____
Ночь была самой тяжёлой.
Температура скакала: то поднималась до сорока, то падала до тридцати восьми, и каждый скачок выматывал её, как многочасовая битва. Эля больше не говорила, она стонала, металась, сбрасывала компрессы. Одеяло сбилось в комок. Простыни промокли от пота. Её волосы, длинные, спутанные, прилипли к щекам и шее.
Герман менял компресс в двадцать пятый раз.
Он наклонился над ней, осторожно снял старую ткань и потянулся за новой. И в этот момент она открыла глаза.
Эля смотрела на него, мутным, невидящим взглядом, но в этом взгляде было что-то осмысленное. Что-то, чего не было раньше. Она смотрела на него и видела, не цербера, не пса в наморднике, не функцию. Она видела кого-то, кто склонился над ней с компрессом в руке.
— Папа... — прошептала она. — Ты вернулся...
— Это не...
Он не договорил. Она схватила его за руку.
Её пальцы, горячие, влажные от пота, обхватили его запястье там, где перчатка кончалась и начиналась голая кожа. Она прижала его ладонь к своей щеке. Коснулась.
Разряд прошил его насквозь.
Это была не та боль, которую он испытывал, когда случайно задевал её раньше. Это было в сто раз сильнее. Тысячу. Электрический удар, горячий, слепящий, прокатился от ладони до плеча, от позвоночника до кончиков пальцев. Имплант на шее взвыл, предупреждение о прямой угрозе контракту. Мышцы скрутило судорогой. Перед глазами вспыхнуло белое. Он чувствовал, как кожа на запястье горит, в буквальном смысле горит, словно к ней приложили раскалённое железо.
Но он не вырвал руку.
Он застыл, наклонившись над ней, с её щекой в своей ладони, с болью, разрывающей каждую клетку тела, и терпел. Стиснул челюсти так, что намордник заскрежетал. Зажмурил глаза. Свободную руку сжал в кулак, разбитые костяшки взорвались новой болью, и это странным образом помогло. Одна боль перебила другую.
Секунда. Две. Три.
Эля затихла. Её пальцы ослабли. Она вздохнула, глубоко, спокойно, и провалилась в сон. Настоящий сон, без кошмаров. Её лицо разгладилось. Губы, обветренные от жара, чуть приоткрылись. Она выглядела почти умиротворённой. Как будто прикосновение, даже такое, даже через боль, дало ей то, чего она не могла получить ни от лекарств, ни от компрессов.
Герман осторожно убрал руку.
Кожа на запястье, там, где она касалась щекой, вздулась волдырями. Красное, воспалённое пятно расползалось вверх, к предплечью. Ожог. Самый настоящий. Имплант всё ещё пищал, часто, тревожно. Боль всё ещё пульсировала в костях.
Он посмотрел на свою руку, обожжённую, дрожащую, и лицо его исказилось. Не от боли. От злости. На самого себя. Он нарушил правило, не просто коснулся, а позволил ей коснуться себя. Держал руку, пока разряд выжигал ему кожу. И ради чего? Ради того, чтобы она затихла на пару минут?
Слабость. Непростительная. Опасная. Слабость.
Он не дал этому чувству названия. Он просто стоял, сжимал обожжённую руку и повторял про себя, как мантру: «Это ничего не значит. Это была необходимость. Она больна. Я выполнял контракт. Ничего больше. Ничего».
Он почти верил в это.
_____
Он встал, резко, едва не опрокинув стул. Вышел за дверь. Прикрыл её за собой. И только в коридоре, в полной темноте, дал себе волю.
Он не кричал. Не бил стены. Он просто стоял, прижав обожжённую руку к груди, и дышал, тяжело, рвано, с присвистом сквозь прутья намордника. Имплант пищал не переставая. Уровень агрессии зашкаливал. Контракт фиксировал нарушение, не критическое, но достаточное, чтобы отметиться в логе.
«Слабость. Ты слабак. Ты позволил ей коснуться тебя. Ты терпел боль, как пёс, который ждёт хозяйскую ласку. Ты цербер. Ты зверь. Ты не имеешь права на это».
Он зажмурился и заставил себя думать о другом. О мести. Об имени. О человеке с ножом. О том, ради чего он вообще подписал контракт. Но мысли возвращались к ней, к её лицу, затихшему после его прикосновения, к её дыханию, ставшему ровным и спокойным.
Он запретил себе думать. Запретил чувствовать. Запретил вспоминать.
_____
Марта вернулась под утро.
Она возникла из предрассветного сумрака, запыхавшаяся, с мокрым от дождя плащом, но с решительным блеском в глазах. В руках она сжимала свёрток: пакетики с порошками, бутылочку с травяной настойкой и старый ртутный градусник, завёрнутый в тряпицу.
— Достала, — выдохнула она, увидев Германа в коридоре. — Всё, что нужно. Аптекарь даже градусник дал, представляете? Сказал, вернёте, когда поправится.
Герман молча кивнул. Марта заметила его руку, он всё ещё прижимал её к груди, и даже в тусклом свете коридорной лампы было видно, что с ней что-то не так.
— Что с рукой? — спросила она, прищурившись.
— Ничего.
— Покажите.
— Я сказал, ничего.
Но Марта была не из робких. Она прожила в этом доме пятнадцать лет, пережила трёх церберов и знала: эти парни никогда не говорят правду о своих ранах. Она шагнула ближе, взяла его за локоть, он не отдёрнул, что само по себе было странно, и осторожно закатала рукав.
Увидев ожог, она ахнула.
Кожа на запястье вздулась волдырями, красными, воспалёнными, с желтоватой жидкостью внутри. Ожог расползался вверх по предплечью, захватывая участок размером с ладонь. Это было серьёзно. Очень серьёзно.
— Это она? В бреду схватила?
— Да.
— И вы не вырвали руку?
— Нет.
Марта покачала головой. Она достала из кармана ту же мазь, что приносила в прошлый раз, после его разбитых костяшек, и молча принялась обрабатывать волдыри. Герман стоял неподвижно, прижавшись спиной к стене. Терпел. Мазь холодила, и это было почти приятно, по сравнению с тем, что было раньше.
— Я не скажу ей, — сказала Марта, заканчивая перевязку. — Если вы не хотите.
— Не хочу.
— Но она всё равно узнает. Рано или поздно. Увидит бинты, спросит. А она не дура, догадается.
Герман ничего не ответил.
Марта завязала узел на бинте и отступила на шаг. Она смотрела на него, на цербера с обожжённой рукой, который сидел с умирающей девчонкой всю ночь, и что-то в её лице изменилось. Не страх. Не жалость. Понимание.
— Вы странный цербер, — сказала она. — Другие на вашем месте давно бы потребовали замену. А вы сидите с ней ночами, меняете компрессы, терпите ожоги.
— Контракт, — ответил он глухо. — Я выполняю контракт.
— Контракт не требует терпеть ожоги сверх необходимого. Контракт разрешает применять силу для самозащиты. Вы могли отдёрнуть руку. Вы не отдёрнули.
Он молчал.
— Господин Романов приедет через три дня, — сказала Марта, меняя тему или, наоборот, подводя к главному. — Что вы будете делать, когда он войдёт в эту комнату?
Герман поднял на неё глаза. Над сталью намордника они казались двумя кусками льда, серыми, холодными, лишёнными всего человеческого.
— То, что должен, — ответил он.
— Вы убьёте его?
— Если понадобится.
Марта перекрестилась, быстро, украдкой, привычным жестом, который она прятала от Клана. Она не спрашивала, зачем ему это. Она знала. Все в доме уже знали или догадывались. Между цербером и подопечной что-то было. Что-то, чему никто не давал названия.
— Будьте осторожны, — сказала она. — Виктор следит за вами. Он ждёт ошибки.
— Я знаю.
Марта подхватила свёрток с лекарствами и вошла в комнату Эли. Дверь закрылась. Герман остался в коридоре один.
Он стоял, прижимая забинтованную руку к груди, и думал о том, что сказала Марта. Три дня до Романова. Виктор следит. Ошибка будет стоить жизни. Ему. Ей. Или обоим.
Но он не думал об ошибке. Он думал о ней. О том, как она затихла, когда его ладонь коснулась её щеки. О том, как её лицо разгладилось, впервые за долгое время. О том, что он готов был терпеть эту боль снова и снова, если бы это помогало ей.
Он запретил себе эту мысль. Вырвал. Растоптал.
Но она вернулась.
_____
Утром Эля пришла в себя.
Она открыла глаза, и на этот раз всё было чётким. Не размытым. Не двоящимся. Стены стояли на месте. Потолок не кружился. За окном серело, дождь наконец стих. Вороны вернулись на дуб, мокрые и злые, и устроили свою обычную перебранку.
Эля медленно села на кровати. Голова всё ещё была тяжёлой, но боль ушла. Озноб отступил. Она чувствовала слабость, глубокую, как после долгой болезни, но уже не горела. Она обвела взглядом комнату и заметила перемены. Миска с водой на тумбочке. Полотенца, сложенные аккуратной стопкой. Пакетики с лекарствами. Градусник. И записка от Марты: «Госпожа, пейте порошки три раза в день. Заварены в чай. Я зайду в полдень».
Эля перевела взгляд на ширму. Его силуэт был там, неподвижный, как всегда. Но стул, который обычно стоял за ширмой, теперь был у её кровати. Он сидел здесь. Всю ночь.
— Эй, — позвала она хрипло.
— Да.
— Ты сидел здесь. Всю ночь.
Пауза. Затем:
— Да.
— Зачем?
— Ты умирала. Я не мог просто стоять за ширмой.
Эля смотрела на шёлк, за которым он прятался. Умирала. Он сказал, умирала. Не «ты болела», не «у тебя был жар». Умирала. Значит, всё было серьёзнее, чем она думала.
— Кто принёс лекарства? — спросила она.
— Марта. Я дал ей денег.
— Ты дал ей денег. Своих.
— Да.
Эля откинулась на подушку. Смотрела в потолок и пыталась переварить услышанное. Он сидел с ней всю ночь, менял компрессы, дал Марте денег на лекарства. Он, пёс в наморднике, которому было плевать на всё, кроме мести. Он спас ей жизнь. Опять.
— Ты нарушил правила, — сказала она.
— Контракт не запрещает оказывать медицинскую помощь подопечной.
— Я не о контракте. Я о наших правилах. Ты должен был стоять за ширмой и ждать. А ты сидел здесь. Рядом. Это неправильно.
— Ты хотела, чтобы я стоял за ширмой, пока ты умираешь?
Эля не ответила. Она не знала, чего хотела. Она знала только одно: он был рядом, когда ей было плохо. И это что-то меняло. Что-то, чему она не хотела давать имя.
— Ладно, — сказала она наконец. — Забудем. Я болела, ты выполнял контракт. Ничего не изменилось.
— Ничего, — эхом отозвался он.
И оба знали, что это неправда.
_____
За ширмой Герман сидел на стуле, прижимал забинтованную руку к груди и смотрел в стену с надписью «Я ЗНАЮ». Три дня до Романова. Три дня до того, как всё изменится. Он будет готов.
И он знал: если придётся выбирать между её свободой и своей местью, он уже выбрал. Но он не скажет ей. Никогда. Это знание останется здесь, выцарапанным на стене, скрытым за шёлком ширмы, за сталью намордника, за пустыми глазами цербера.
Там, где никто не увидит.
Марта поднялась на второй этаж затемно.
Она всегда вставала рано, привычка, въевшаяся за пятнадцать лет службы у Клана. Но сегодня её разбудил не будильник, не крик петухов, которых держали на заднем дворе, а тревога. Глухая, сосущая под ложечкой, которая не давала спать с тех пор, как госпожа заболела. Марта знала: с церберами шутки плохи. Они не сиделки, не няньки. Их дело охранять, а не лечить. И если цербер сидит у постели больной подопечной всю ночь, это не просто нарушение протокола. Это знак.
Она тихо поднялась по лестнице, стараясь не скрипеть половицами. В коридоре второго этажа было темно, дежурная лампа погасла, и никто не потрудился её заменить. Марта достала из кармана огарок свечи, зажгла его и, прикрывая пламя ладонью, подошла к двери Эли. Приоткрыла, осторожно, на пару дюймов.
Увиденное заставило её замерзнуть на пороге.
Герман спал на стуле. Не стоял на посту, не сидел за ширмой, выпрямив спину, спал. Его голова упала на грудь, плечи опущены, длинные ноги вытянуты вперёд почти до самой кровати. Одна рука лежала на подлокотнике, вторая, правая, забинтованная, была прижата к животу, будто он охранял её даже во сне. На белой марле проступали желтоватые пятна мази, а у запястья, где бинт сбился, Марта заметила край ожога, багровый, воспалённый, с волдырями.
Она перевела взгляд на Элю. Госпожа спала спокойно, впервые за трое суток. Её лицо разгладилось, дыхание было ровным, губы чуть приоткрыты. На лбу всё ещё лежал компресс, уже высохший, сбившийся набок. Рядом на тумбочке стояла миска с водой, градусник и пустая чашка из-под чая с лекарством.
Марта бесшумно вошла в комнату. Привычным движением поправила компресс на лбу госпожи, коснулась её щеки, жара не было. Затем подошла к Герману. Он не проснулся, цербер, который слышал мышиный шорох за три комнаты, сейчас не услышал, как она стоит в двух шагах. Значит, вымотался до предела. Марта взяла со спинки стула его куртку, старую, армейскую, которую он, видимо, накидывал на плечи ночью, и осторожно укрыла его. Он не шелохнулся.
Свеча догорала. Марта постояла ещё минуту, глядя на них, на цербера, который спал на стуле, и на девчонку, которая спала на кровати. Между ними было три шага и целая пропасть правил, запретов, имплантов и контрактов. Но сейчас, в предрассветной тишине, они выглядели просто двумя смертельно уставшими людьми.
Марта перекрестилась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
_____
Эля проснулась от тишины.
Не от кошмара, не от крика, не от грозы за окном. От тишины, глубокой, непривычной, почти оглушительной после трёх дней лихорадочного бреда. Дождь кончился. Вороны молчали. Даже половицы не скрипели. Весь особняк замер, будто затаил дыхание.
Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Трещина в углу, она знала каждую трещину в этой комнате. Паутина у люстры, Марта не доставала до неё, говорила, что у неё голова кружится на стремянке. Серый свет за окном, утро, но позднее или раннее, она не знала. После болезни время текло странно, и она потеряла счёт дням.
Она осторожно повернула голову.
Он сидел на стуле у её кровати.
Не за ширмой. Не у двери. Здесь. Рядом. Стул, который Марта принесла ему неделю назад, теперь стоял в двух шагах от её кровати. И он сидел на нём, огромный, чёрный, неуместный в этой детской комнате с васильковыми обоями. Его спина была прижата к спинке стула, плечи опущены. Голова чуть наклонена вперёд, он спал.
Эля замерла. Она никогда не видела его спящим. Он всегда был на посту, прямой, напряжённый, готовый к любой угрозе. А сейчас он выглядел вымотанным. Опустошённым. На его плечах лежала старая армейская куртка, он не накидывал её сам, когда засыпал. Кто-то укрыл его. Марта. Больше некому.
Намордник чуть сместился, ремень на левой стороне ослаб, и сталь сидела криво. Его дыхание было хриплым, но ровным, он дышал через рот, как дышат люди, которым трудно дышать носом.
Эля смотрела на него и пыталась вспомнить, что было ночью. Обрывки. Фрагменты. Компресс на лбу. Его голос: «Молчи. Спи». И ещё, она хватала его за руку. Прижимала к щеке. И разряд, она помнила разряд. Не свой, его. Как он дёрнулся. Как заскрежетал намордник. Как он не вырвал руку.
Она перевела взгляд на его правую руку.
Рукав чёрной водолазки был закатан до локтя. Предплечье обмотано бинтом, неровно, как будто бинтовали в темноте и наспех. На белой ткани проступали желтоватые пятна, мазь. И ещё что-то. У самого запястья, там, где бинт кончался и начиналась голая кожа, виднелся край ожога. Красное, воспалённое пятно, уходящее под марлю. Волдыри, некоторые целые, некоторые прорванные, с запёкшейся сукровицей по краям.
Эля смотрела на его руку, и внутри всё холодело.
Это она. Она сделала это. В бреду, в лихорадке, она схватила его за руку и держала, пока имплант выжигал ему кожу. А он не вырвался. Терпел. Чтобы она затихла. Чтобы ей стало легче.
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, что угодно, резкое, колючее, что вернуло бы их в привычное русло, но не смогла. Слова застряли в горле. Вместо этого из груди вырвался странный звук, не то вздох, не то всхлип.
Герман проснулся сразу.
Он открыл глаза, резко, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются люди, привыкшие к опасности. Серые радужки метнулись к ней, оценили, проверили, убедились, что она жива. Затем он заметил, что она смотрит на его руку. И замер.
— Что с твоей рукой? — спросила Эля.
— Ничего.
— Это не «ничего». Покажи.
— Я сказал, ничего, — повторил он, но голос его прозвучал глуше, чем обычно. Он отдёрнул руку, спрятал её за спинку стула. Движение было быстрым, почти испуганным, настолько, насколько цербер вообще мог быть испуган.
Эля села на кровати. Голова закружилась, слабость после болезни никуда не делась, но она заставила себя сосредоточиться. Она смотрела на него, на его спрятанную руку, на край бинта, который всё ещё был виден из-за спинки.
— Это я, — сказала она. Не спросила. Констатировала. — Я схватила тебя в бреду. И ты не вырвал руку. Разряд прожёг тебе кожу, а ты сидел и терпел. Как собака, которая ждёт, пока хозяин её ударит.
Он молчал.
— Это ведь так? — Эля подалась вперёд, вцепившись пальцами в край одеяла. — Скажи мне. Скажи, что это была я. Что я сделала это с тобой.
— Ты была в бреду, — ответил он глухо. — Ты не соображала. Это не твоя вина.
— Я не спрашиваю про вину! Я спрашиваю, почему ты не отдёрнул руку?! Ты мог отдёрнуть, контракт разрешает! Ты мог оттолкнуть меня, контракт разрешает! Почему ты сидел и терпел, пока твоя кожа горела?!
Он встал. Резко, стул отъехал назад, скрипнув по половицам. Намордник блеснул в сером утреннем свете. Он стоял к ней вполоборота, пряча правую руку за спиной.
— Контракт разрешает многое, — сказал он. — Но не всё.
— Что это значит?
Он развернулся и пошёл к двери.
— Стой! — крикнула Эля. — Я не разрешала тебе уходить! Я твоя хозяйка! Стой!!!
Он остановился. Замер на пороге, огромный, чёрный, напряжённый, как натянутая тетива. Она видела, как его плечи поднимаются и опускаются, он дышал тяжело. Имплант на шее пищал, часто, тревожно. Но он не обернулся.
— Ты не моя хозяйка, — сказал он глухо. — Ты моя подопечная. Контракт обязывает меня защищать тебя. Не подчиняться. Защищать.
— Тогда почему ты уходишь?! Ты должен быть здесь! Ты должен отвечать на мои вопросы!
— Потому что я не могу на них ответить.
Он открыл дверь и вышел. Дверь закрылась, не хлопнула, не грохнула. Тихо, аккуратно. Как будто он даже в гневе контролировал каждое движение.
Эля осталась одна.
Она сидела на кровати, сжимая край одеяла побелевшими пальцами, и смотрела на дверь. Внутри что-то клокотало, не гнев, нет. Что-то другое. Что-то горячее и острое, что она отказывалась называть. Она столько раз представляла, как унижает его, как приказывает, как заставляет страдать. Но сейчас, глядя на его обожжённую руку, она чувствовала не торжество. Она чувствовала боль.
И это пугало её больше всего.
«Нет. Нет-нет-нет». Она зажмурилась, прижала ладони к лицу. Пальцы дрожали. Костяшки, зажившие после той истерики, снова заныли. «Я не буду жалеть его. Он монстр. Он пёс. Он цербер. Он тот, кто держит меня в клетке. Он функция. Пустота. Никто».
Она повторяла это как мантру, как заклинание, как щит. Но перед глазами стояла его рука, обмотанная бинтом, с жёлтыми пятнами мази, с волдырями на запястье. И она знала: каждое слово, которое она говорит себе сейчас, ложь. Он не пустота. Давно уже не пустота.
Эля встала и подошла к окну. Вороны уже проснулись, дрались за ветку, как всегда. Ворона с белым пятном так и не вернулась. На её месте сидела другая, помельче, с тусклым оперением. Жизнь продолжалась.
Она прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась думать о деле. О Борисе. О ключе. О плане. О Романове. Но мысли возвращались к нему. К его руке. К его голосу. «Контракт разрешает многое. Но не всё».
Что он имел в виду? Что контракт не разрешает ему чувствовать? Не разрешает заботиться? Не разрешает быть человеком? Или что-то другое, то, о чём она не знала?
Она не находила ответа.
— Эй, — позвала она, не оборачиваясь.
Тишина.
— Ты уже вернулся, я знаю. Я слышала, как открылась дверь.
Пауза. Затем из-за ширмы:
— Да. Я на посту.
— Ты так и не ответил. Что ты имел в виду, «контракт разрешает не всё»?
Он помолчал. Потом сказал:
— Контракт разрешает применять силу для самозащиты. Разрешает отдёрнуть руку, если подопечная причиняет вред. Разрешает оттолкнуть. Даже ударить, если угроза серьёзная.
— Но ты не оттолкнул. Ты терпел.
— Да.
— Почему?
— Потому что ты была в бреду. Ты не соображала. Ты не угрожала мне осознанно. И... — он замолчал.
— Что, и?
— И я не хотел делать тебе больно.
Эля замерла. Вот оно. Сказано вслух. Не «контракт не разрешал». Не «это было нецелесообразно». «Я не хотел делать тебе больно». Простое, человеческое признание, которое стоило ему больше, чем все ожоги вместе взятые.
— Ты дурак, — сказала она. — Ты же знаешь, что я...
— Знаю. Ты ненавидишь меня. Ты считаешь меня монстром. Ты используешь меня. Мне всё равно. Я выполняю свою работу.
— Твоя работа, охранять. Не терпеть ожоги.
— Значит, я расширил должностную инструкцию.
Эля не нашлась, что ответить. Она стояла у окна, смотрела на ворон и думала: он расширил инструкцию. Взял и расширил. Без спроса. Без приказа. Просто потому, что не хотел делать ей больно.
«Нет. Я не буду жалеть его. Он монстр».
Она убеждала себя в этом весь день. За завтраком, когда заметила, что он опять не притронулся к еде. За обедом, когда Марта принесла ему новую порцию мази и он молча ушёл за ширму перевязывать руку. За ужином, когда услышала, как он тихо, сквозь зубы, выругался, задев волдырь.
Монстр. Пёс. Функция.
Но к вечеру она устала убеждать.
_____
Ночь опустилась на особняк быстро, октябрьские сумерки сгустились уже к шести. Марта принесла ужин, забрала посуду, зажгла свечу и ушла, бросив на Элю тревожный взгляд. За ширмой было тихо. Герман сидел на своём стуле, ждал.
Эля развернула его записку. Перечитала в десятый раз. «Если хочешь, дай знак. Я сделаю». Она знала, что сегодня лучший шанс. Завтра в дом начнут съезжаться люди Романова. Послезавтра он будет здесь. А сегодня пятница, полночь, Борис на посту с полной фляжкой виски.
— Ты готов? — спросила она.
— Да.
— Тогда иди. И будь осторожен.
Он вышел из-за ширмы. В темноте его силуэт казался огромным, чёрный на чёрном. Он прошёл к двери, взялся за ручку. На секунду замер, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Просто открыл дверь и вышел.
_____
Караулка находилась на первом этаже, рядом с кухней. Крохотная комната без окон, с продавленным диваном, столом и телевизором, который Борис включал на ночь, якобы чтобы не уснуть. Герман толкнул дверь и вошёл.
Борис сидел за столом, развалясь в кресле. Фляжка стояла перед ним, открытая, почти пустая. Ключ лежал на столе, в паре дюймов от его локтя. Увидев цербера, Борис расплылся в пьяной ухмылке. Он был уже хорош, глаза блестели, движения были размашистыми, неточными.
— О! Цербер! — он попытался изобразить приветственный жест и едва не смахнул фляжку со стола. — Собственной персоной! Заходи, заходи! Чего стоишь в дверях, как этот... как памятник? Садись, выпей со стариной Борей! Или тебе намордник мешает? Так сними! Я никому не скажу! Могила!
— Проверка постов, — сказал Герман глухо. — Виктор попросил.
— Виктор? — Борис фыркнул так, что слюна брызнула на стол. — Этот крысёныш? Да он дрыхнет в своей каморке и видит десятый сон про повышение! Не гони, цербер. Ты не проверять пришёл. Ты пришёл, потому что тебе скучно. Сидишь там наверху со своей... со своей подопечной, и взвыть не с кем, да?
Герман стоял в дверях, сканируя комнату взглядом. Ключ на столе. Борис пьян. Если повезёт, он отрубится через четверть часа.
Но Борису было весело. Пьяному, скучающему, обиженному на весь мир охраннику, ему редко выпадал шанс почесать языком с тем, кто не мог ответить. А цербер не мог, контракт запрещал. И Борис знал это.
— Слушай, — он подался вперёд, опираясь локтями на стол, и понизил голос до конспиративного шёпота, который на самом деле был слышен в другом конце коридора. — А расскажи мне, цербер. Вот ты с ней там, наверху, в одной комнате. День и ночь. Ночь и день. Она там ходит... в рубашке своей... ну, знаешь, когда спать ложится. Ты же мужик? Или тебе там, — он покрутил пальцем у горла, — вместе с лицом всё отрезали?
Имплант на шее Германа пискнул, коротко, предупреждающе. Он сжал кулаки, но промолчал.
— Она же молодая совсем, — продолжал Борис, наливая себе новую порцию. Виски плеснуло мимо стакана, он даже не заметил. — Двадцать лет, самый сок. Я помню, когда мне было двадцать... эх, что за времена были! Бабы сами на шею вешались. А эта... как её... Эльвира... она же породистая, да? Белозёрская. У них там, у богатых, всё по-другому. Их с детства учат, как мужику угодить. Ты как думаешь, её уже обучили? Или она ещё...
— Заткнись, — сказал Герман. Голос был тихим, но в нём зазвенела сталь.
Борис либо не услышал, либо ему уже было море по колено. Он загоготал, хлопнул ладонью по столу так, что фляжка подпрыгнула.
— О! Задело! Задело цербера! А я думал, ты бесчувственный! — он ткнул в Германа пальцем. — Значит, не всё отрезали. Значит, ещё шевелится. Слушай, а давай по-честному, по-мужски? Ты же хочешь её. Я же вижу. У тебя на лбу написано. Ну, то есть было бы написано, если бы не намордник. Ты хочешь завалить маленькую Белозёрскую. И я тебя понимаю! Я бы сам...
Он не договорил. Герман пересёк комнату в два шага.
Борис не успел даже вскрикнуть. Стальные пальцы сомкнулись на его горле, не до хруста, но достаточно, чтобы перекрыть дыхание. Борис захрипел, вцепился в его запястье обеими руками. Его глаза полезли из орбит, на этот раз от ужаса, не от злости. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сип.
— Ты сейчас слушаешь меня очень внимательно, — произнёс Герман, и его голос был ледяным, как сталь намордника. — Ты больше никогда не откроешь свой поганый рот в её сторону. Ты не скажешь о ней ни слова. Ты не посмотришь на неё. Ты даже думать о ней не будешь. Если я узнаю, не важно как, не важно от кого, что ты или кто-то ещё позволил себе вякнуть про неё хоть слово, я найду тебя. Где угодно. Хоть в этом особняке, хоть в городе, хоть под землёй. И то, что я с тобой сделаю, заставит тебя мечтать о разряде. Ты понял?
Борис судорожно закивал. Его лицо побагровело. Губы посинели. Он уже не пытался разжать пальцы цербера, просто молотил ладонями по столу в беззвучной мольбе.
Герман разжал пальцы.
Борис рухнул обратно в кресло, закашлялся, схватился за горло. Фляжка опрокинулась, виски потекло по столу, заливая бумаги. Ключ лежал в луже янтарной жидкости, но Борис этого не замечал. Он хватал ртом воздух, кашлял до слёз и смотрел на цербера с ужасом.
— Ты... ты ебанутый... — прохрипел он, растирая горло. — Ты же не можешь... контракт... тебя же поджарят...
— Контракт разрешает мне защищать подопечную. Ты только что устно домогался её. Угроза репутации и психологическому состоянию. Я действовал в рамках протокола.
— В рамках... чего? — Борис вытаращился. — Ты меня чуть не убил! Из-за бабы! Из-за какой-то...
Он осёкся, поймав взгляд Германа. Даже пьяный, даже напуганный до мокрых штанов, Борис понял: ещё одно слово, и протоколы протоколами, а цербер свернёт ему шею. Прямо здесь. И плевать на последствия.
— Ладно, — выдавил Борис, поднимая дрожащие руки в примирительном жесте. — Ладно, всё, молчу. Твоя взяла. Не было ничего. Я спал. Ты не приходил. Ключ... — он покосился на стол, —...ключ на месте. Никто не трогал.
— Ключ я возьму. Проверю и верну.
— Да забирай! — Борис махнул рукой. — Забирай что хочешь. Только уйди. Уйди, а? Дай старине Боре помереть спокойно.
Герман взял ключ со стола, маленький, латунный, с гравировкой «Э.Б.». Вытер его о штанину и вышел из караулки. Дверь закрылась. Телевизор продолжал бубнить, смех, аплодисменты, чужая, далёкая жизнь.
В коридоре он остановился, прижался спиной к стене и закрыл глаза. Имплант пищал часто, тревожно. Контракт фиксировал нарушение за нарушением. Агрессия. Угроза персоналу. Физический контакт. Если Клан проверит логи, отзыв, замена, возможно, разряд. Но ему было плевать.
Он не мог слушать это. Не мог стоять и слушать, как пьяный ублюдок обсуждает её тело, её возраст, её невинность. Смакует, как дешёвый портвейн. Представляет. Воображает. Он должен был заткнуть его. И он заткнул.
Единственное, о чём он жалел, что не сломал ему челюсть. Завтра Борис проспится и всё вспомнит. Но вспомнит и другое: цербер не шутил. Цербер был готов убить. И это знание будет жечь его сильнее любого разряда.
Герман разжал кулак и посмотрел на ключ. Маленький. Латунный. Холодный. Ключ от её двери. Он держал его в руке и думал: вот он, их шанс. Один шанс из тысячи. И он его добыл.
_____
Он вернулся в комнату через пятнадцать минут.
Эля стояла у двери, ждала. Когда он вошёл, она подалась ему навстречу, но тут же замерла. С ним что-то было не так. Не ранение, не кровь, что-то другое. Его глаза над намордником казались пустыми. Нет, не пустыми. Выжженными. Как будто внутри у него только что что-то сгорело дотла, и остался только пепел. Имплант на шее пищал, часто, с перебоями. Пальцы правой руки были сжаты в кулак, и на перчатке, там, где костяшки, Эля заметила свежие капли. Виски. Или что-то ещё. Он тяжело дышал, но не как после драки, как после того, что хуже драки.
Она всё поняла без слов. Борис был пьян. Пьяные говорят грязь. А этот пёс не умеет пропускать грязь мимо ушей, особенно когда она касается не его.
— Ты долго, — сказала она.
— Борис был разговорчив.
— И ты его заткнул.
— Да.
Коротко. Сухо. Никаких подробностей. Герман протянул ей ключ, маленький, латунный, с гравировкой «Э.Б.». Она взяла его. Металл был тёплым, он согрелся в его ладони. Эля сжала ключ в кулаке и прижала к груди.
Она не спрашивала, что Борис сказал. Не спрашивала, что Герман с ним сделал. Ей не нужны были детали. Грязные слова пьяного охранника ничего не значили, она слышала такое и раньше, в прошлой жизни, когда её отца ещё не убили и она бывала на приёмах Клана. Мужчины всегда говорили одно и то же о молодых девушках. Эля знала цену этим словам, ноль. Но он, он не знал. Или знал, но не умел пропускать мимо.
— Ты нарушил правила, — сказала она.
— Да.
— Опять.
— Да.
Эля отошла к кровати, села и долго смотрела на ключ в своей ладони. Он не сказал ей ни слова о том, что произошло в караулке. И правильно сделал. Ей не нужно было знать. Ей нужно было только это, маленький латунный ключ и уверенность, что план работает.
— Завтра попробуем открыть дверь, — сказала она. — Когда начнётся суета с приездом.
— Да. Завтра.
— Ты готов?
— Я всегда готов.
Она кивнула и легла на кровать, не раздеваясь. Ключ положила под подушку. Спать не хотелось, но она закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.
За ширмой Герман опустился на стул и прижал забинтованную руку к груди. Он смотрел в стену с надписью «Я ЗНАЮ» и думал: она не спросила. Ни о чём. Увидела его лицо, услышала писк импланта, заметила капли на перчатке, и не спросила. Потому что поняла без слов. Потому что знала цену таким разговорам. Потому что доверяла ему ровно настолько, чтобы не лезть в душу.
И от этого ему было легче. И тяжелее. И всё сразу.
Утро субботы началось с суеты.
Особняк, который месяц простоял в тишине, как склеп, вдруг ожил. Хлопали двери, гремели кастрюли на кухне, стучали молотки, охрана проверяла ставни на окнах и меняла замки. Марта носилась по коридорам с охапками постельного белья, ругалась с поваром, которого прислали люди Романова, и трижды за утро поднималась к Эле, проверить, не нужно ли чего. В доме пахло незнакомыми духами, чужой едой и тревогой.
Эля сидела на подоконнике, закутавшись в шаль, и наблюдала за происходящим с холодным спокойствием хищника, который ждёт момента для броска. За окном, во дворе, парковались две чёрные машины, охрана Романова. Из багажников выгружали ящики с провизией, коробки с вином, букеты цветов, белых лилий, от запаха которых Элю тошнило ещё с детства. Она помнила: лилии стояли в гробу матери, и с тех пор этот запах был для неё запахом смерти. Теперь лилии готовили для её собственных похорон, не физических, но гражданских. Свадьба с Романовым означала конец Элеоноры Белозёрской и рождение новой, чужой женщины с фамилией мужа.
— Готовятся, — сказала она вполголоса, ни к кому не обращаясь. — К моей свадьбе. К моей продаже. Как будто я уже не человек, а мебель, которую надо осмотреть перед покупкой.
За ширмой скрипнул стул.
— Ты не мебель, — раздался глухой голос.
— Для них мебель. Актив. Товар. Ты сам говорил.
— Я говорил, что ты актив для Клана. Я не говорил, что ты мебель для меня.
Эля повернула голову к ширме. Он сказал это просто, без эмоций, как всегда констатировал факт. Но от этого факта у неё внутри что-то дрогнуло. «Не мебель для меня». Значит, для него она была чем-то другим. Чем, он не уточнил. Но и того, что сказал, было достаточно.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что не считаешь меня мебелью. Это неожиданно приятно.
Он не ответил. Но стул скрипнул снова, он сменил позу. За этот месяц она научилась различать скрипы его стула. Этот был коротким, резким, он подался вперёд, ближе к шёлковой перегородке. Будто хотел что-то добавить, но передумал.
Эля спрыгнула с подоконника и подошла к столу. Два стакана уже стояли там, Марта принесла их утром вместе с чайником, заваркой и сахарницей. Это тоже стало частью ритуала: чайник, два стакана, никаких вопросов. Марта больше не спрашивала зачем. Просто приносила. Просто ставила на стол и уходила, пряча понимающую улыбку в уголках губ.
— Будешь чай? — спросила Эля.
— Сейчас?
— Да. Сейчас. На завтрак. Ты вообще ешь что-нибудь на завтрак?
— Я не завтракаю.
— А чай пьёшь. Я видела.
Он помолчал. Она уже научилась распознавать эти паузы, они означали, что он думает. Не над ответом, над тем, стоит ли отвечать вообще. И каждый раз, когда он всё-таки отвечал, это была маленькая победа.
— Пью, — сказал он наконец. — С недавних пор.
Он вышел из-за ширмы. В утреннем свете он выглядел иначе, не таким мрачным, как в темноте. Его водолазка была всё такой же чёрной, намордник всё так же блестел сталью, но в глазах над металлом было что-то почти человеческое. Усталость? Любопытство? Она всё ещё не могла расшифровать его взгляд до конца. Но она знала: он больше не пустой. Давно уже не пустой.
Эля налила чай. Один стакан себе. Второй ему. Пар поднимался над гранёным стеклом, и в этом паре было что-то почти умиротворяющее. Она села на кровать, обхватив стакан обеими ладонями. Он остался стоять у стола.
— Садись, — сказала она.
— Здесь нет второго стула.
— Садись на кровать.
Пауза. Затем он медленно опустился на край кровати, на максимально возможном расстоянии от неё, насколько позволяла мебель. Имплант пискнул, проверяя расстояние. Не критично.
— Горячий, — сказал он, сделав глоток через прорезь в наморднике.
— Чай всегда горячий. Я тебе уже говорила.
— Ты говорила, что я обожгу язык.
— У тебя половина языка. Ты рискуешь оставшейся половиной.
— Я осторожен.
Они замолчали. За окном вороны дрались за верхнюю ветку. Внизу кто-то уронил ящик с вином, бутылки зазвенели, но не разбились. Охранник выругался сквозь зубы, и его голос эхом разнёсся по двору. Эля проводила взглядом птицу, которая сорвалась с дуба и полетела в сторону города. Свободная. Никем не купленная. Никому не принадлежащая.
— Ты знаешь, что делать завтра? — спросила она, не оборачиваясь.
— Да. Стоять у двери. Смотреть. Если он попытается тронуть тебя, вмешаться.
— А если он просто будет разговаривать? Смотреть? Оценивать?
— Я буду стоять и ждать. Контракт разрешает вмешательство только при прямой угрозе. Разговор не угроза.
— Разговор тоже может быть угрозой. Ты же сам говорил, слова ранят.
— Говорил. Но контракт не считает слова угрозой. Контракт считает угрозой только физический контакт. Так что завтра, если он будет просто говорить, я ничего не смогу сделать.
Эля сжала стакан обеими руками. Чай обжигал ладони, но она не замечала. Она думала о Романове. О том, как он войдёт, как будет смотреть на неё, как начнёт говорить, мягко, вкрадчиво, с той особой интонацией, которой богатые мужчины говорят с вещами, которые собираются купить. Он будет улыбаться. Будет вежлив. Будет обходителен. Но за этой вежливостью она увидит то, что видела всегда: голод. Не к ней, к обладанию. К власти. К контролю над тем, что он считал своей собственностью.
— Тогда завтра я сама буду говорить, — сказала она, и её голос зазвенел льдом. — Я не буду молчать. Я не буду улыбаться. Я не буду играть роль послушной невесты. Если ему нужен товар, пусть получает товар с зубами.
— Ты можешь себе навредить.
— Мне плевать. Я устала бояться. Я устала ждать. Я устала быть жертвой. Завтра он увидит настоящую Элеонору Белозёрскую, а не ту куклу, которую ему обещали.
За ширмой повисла пауза. Долгая. Затем Герман сказал, тихо, но с той интонацией, которую она уже научилась различать среди всех его интонаций:
— Я запомню это.
— Что именно?
— «Настоящая Элеонора Белозёрская». Я хочу увидеть её.
Эля не нашлась, что ответить. Она просто сидела, смотрела на ворон и чувствовала, как внутри что-то растёт. Не страх. Не злость. Что-то другое. Что-то, похожее на гордость. На признание. Он хотел увидеть настоящую её. Не подопечную. Не актив. Не пленницу. Её. И от этого желания, такого простого, такого неожиданного, ей вдруг стало легче. Как будто кто-то впервые за долгое время посмотрел на неё и увидел человека.
— Тогда завтра ты её увидишь, — сказала она. — Обещаю.
_____
День тянулся медленно. Суета в доме то затихала, то вспыхивала с новой силой, приезжали и уезжали машины, грузчики таскали коробки, охрана проверяла окна. Марта принесла обед, потом убрала посуду. Эля почти не ела, кусок в горло не лез. Она пыталась читать, пыталась рисовать в своём блокноте, но мысли возвращались к одному и тому же: завтра. Завтра всё изменится. Завтра решится её судьба. И она будет не одна, рядом будет он. Пёс в наморднике. Цербер. Её враг и единственный союзник.
К вечеру суета улеглась.
Машины охраны уехали, они должны были вернуться завтра утром вместе с Романовым. Особняк снова погрузился в тишину, но это была другая тишина, не сонная, не кладбищенская, а напряжённая, как натянутая тетива. Все ждали.
_____
Марта поднялась в комнату Эли сразу после ужина. Она вошла с охапкой вещей, платье, бельё, какие-то баночки и склянки, полотенца, таз с горячей водой. И с выражением лица, которое Эля хорошо знала: так Марта выглядела, когда ей приказывали делать что-то, чего она не хотела, но не могла ослушаться.
— Госпожа, — сказала она, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной, будто боялась, что кто-то войдёт, — завтра важный день. Мне приказали подготовить вас. Тщательно. Очень тщательно.
— Я готова. Я вымылась. Я причесалась. Что ещё?
Марта тяжело вздохнула, глубоко, страдальчески, как вздыхают люди, которым предстоит сделать что-то глубоко неприятное. Она избегала смотреть Эле в глаза.
— Госпожа, вы простите меня. Вы простите меня, пожалуйста. Я не хочу этого делать. Мне приказали. Господин Романов прислал специальную инструкцию, список процедур, которым нужно подвергнуть невесту перед первой встречей. Я должна его выполнить. До последнего пункта. Иначе меня накажут. И вас тоже.
— Что за список? — голос Эли стал ледяным.
Марта достала из кармана фартука сложенный лист бумаги. Развернула его дрожащими пальцами. Бумага была дорогой, плотной, с водяными знаками Романовых, семейный герб, два скрещённых меча над раскрытой книгой. Пункты были написаны от руки, каллиграфическим почерком, и каждый звучал как приговор.
— Пункт первый, — зачитала Марта тихо, словно боялась, что стены услышат. — «Полное удаление волос с тела невесты. Зоны: ноги, подмышки, лобок. Инструмент: опасная бритва. Исполнитель: прислуга женского пола. Невеста не должна делать это сама во избежание порезов, которые испортят товарный вид».
Эля замерла. Товарный вид. Волосы на её теле были проблемой для товарного вида. Она медленно перевела взгляд на ширму. За шёлком было тихо, неестественно тихо. Герман не двигался. Не дышал, казалось. Но она знала: он слышит каждое слово.
— Дальше, — сказала Эля сквозь зубы.
— Пункт второй. «Обработка кожи смягчающим маслом. Зоны: всё тело. Невеста должна быть полностью обнажена. Исполнитель: прислуга женского пола».
— Дальше.
— Пункт третий. «Осмотр зубов, дёсен и ногтей на предмет гигиенического состояния. В случае неудовлетворительного состояния провести чистку. Инструменты прилагаются».
— Это всё?
— Да, госпожа. Три пункта. Но я... — Марта подняла на неё глаза, полные слёз. — Я не хочу этого делать. Вы мне как дочь уже. А они заставляют меня... как будто вы не человек, а лошадь на продажу. Но если я не выполню, меня выгонут. Или хуже. И к вам приставят другую прислугу. Ту, которой будет всё равно.
Эля смотрела на неё. Марта плакала. Марта, которая пятнадцать лет служила Клану, которая пережила трёх церберов, которая видела вещи и похуже, плакала из-за того, что ей приказали побрить пленницу. Потому что это было унизительно. Для них обеих.
— Делай, — сказала Эля.
— Госпожа...
— Делай. Я не хочу, чтобы тебя наказали. И я не хочу, чтобы ко мне приставили кого-то другого. Давай покончим с этим.
Марта вытерла слёзы краем фартука, кивнула и принялась готовить инструменты. Она разложила на тумбочке бритву в футляре, помазок, мыльную пену в баночке, стопку тёплых полотенец. Движения её были механическими, отработанными, как будто она делала это сотни раз. Но пальцы дрожали.
— Раздевайтесь, госпожа. Пожалуйста. Я постараюсь быстро.
Эля встала с кровати и начала расстёгивать пуговицы. Сначала платье, серая шерсть, которую Марта принесла ей на прошлой неделе. Затем нижняя рубашка. Чулки. Она стояла посреди комнаты, обнажённая, и смотрела в стену. Не на Марту. Не на ширму. Просто в стену. В трещину на потолке, которая тянулась от люстры к углу. В паутину, которую Марта так и не убрала, потому что боялась стремянки.
_____
За ширмой Герман замер.
Он сидел на своём стуле, положив руки на подлокотники, и смотрел в стену с надписью «Я ЗНАЮ». Но он не видел эту надпись. Он слушал. Слушал каждое слово, каждый шорох ткани, каждый вздох.
«Полное удаление волос с тела невесты». «Товарный вид». «Невеста должна быть полностью обнажена».
Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: она, обнажённая, лежит на кровати, а над ней склоняется Марта. Бритва скользит по коже. Масло втирается в плечи, в спину, в бёдра. И всё это по приказу человека, которого он никогда не видел, но уже ненавидел так, как не ненавидел даже того, кто изуродовал ему лицо семь лет назад.
Имплант на шее запищал, часто, тревожно, с перебоями. Он чувствовал, как внутри поднимается волна, горячая, слепая, животная. Ярость. Чистая, концентрированная ярость. Он представил, как завтра в эту комнату войдёт Романов. Как он будет смотреть на неё, на её тело, которое подготовили по его же инструкции. Как он будет оценивать, ощупывать взглядом. И представлять. И хотеть.
Герман сжал подлокотник. Дерево жалобно скрипнуло. Он почувствовал, как перчатка намокает, волдыри на разбитых костяшках лопнули, и кровь потекла по пальцам. Боль отрезвила, но не успокоила.
«Товарный вид». Она не товар. Она Элеонора Белозёрская. Девчонка, которая пыталась сбежать через окно. Которая заставила его стоять на коленях. Которая пьёт чай из гранёного стакана и говорит, что это не ему. Которая обещала показать ему «настоящую себя». Которая три дня назад лежала в бреду, а он сидел рядом и держал компресс. Которая схватила его за руку и не отпускала, а он терпел разряд, потому что не хотел делать ей больно.
И вот её готовят. Бреют. Мажут маслом. Как курицу перед запеканием. Как лошадь перед аукционом. Как вещь.
Он сжал подлокотник сильнее. Дерево пошло трещиной, длинной, от края до края. Имплант пищал не переставая. Контракт фиксировал нарушение за нарушением: агрессия, мысли об убийстве члена Клана, неконтролируемая ярость. Но он не обращал внимания. Он думал только о ней. О том, что она сейчас чувствует. О том, через что ей пришлось пройти, и через что ещё предстоит пройти завтра.
Он слышал, как Марта взбивает пену. Слышал звон бритвы о край таза. Слышал, как Эля задержала дыхание, когда холодная сталь коснулась её кожи, сначала на голенях, потом выше, на бёдрах. Он слышал, как она выдохнула, длинно, с присвистом, когда всё закончилось.
— Повернитесь, госпожа. Нужно обработать маслом.
Шорох простыней. Мягкий, влажный звук, масло втирали в кожу. Запах ромашки пополз по комнате, просочился сквозь шёлк ширмы. Тёплый, успокаивающий, почти издевательский в своей нежности.
— Всё, госпожа. Осталось только... там.
— Давай.
Герман сжал подлокотник так, что дерево хрустнуло. Он почувствовал, как щепка впилась в ладонь сквозь перчатку. Неважно. Больно, неважно. Он думал о том, что эта процедура, это унижение, этот список, всё это было лишь прелюдией. Завтра Романов будет смотреть на неё. Завтра Романов будет трогать её, может быть. Завтра всё решится.
И он будет стоять у двери и ждать. Ждать момента. Ждать сигнала. Ждать приказа.
— Готово, — сказала Марта. — Можете одеваться.
Шорох ткани. Шаги. Дверь открылась и закрылась.
В комнате воцарилась тишина.
Герман разжал пальцы. Подлокотник был сломан, деревянная щепка, острая и длинная, впилась в перчатку. Он вытащил её и отбросил в сторону. На перчатке расползалось тёмное пятно. Он посмотрел на него и почувствовал что-то странное. Не боль. Не ярость. Облегчение. Рана означала, что он жив. Что он чувствует. Что он всё ещё человек, несмотря на намордник, несмотря на имплант, несмотря ни на что.
— Чай готов, — раздался её голос.
Эля стояла у стола, уже одетая, и наливала чай в два стакана. Как будто ничего не произошло. Как будто её только что не унижали по списку. На её лице не было слёз, только лёд. Только та самая броня, которую они оба научились носить за этот месяц. Но он заметил: пальцы, державшие чайник, дрожали. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.
Он вышел из-за ширмы. Взял стакан. Их пальцы не соприкоснулись, между ними всегда было расстояние, предписанное контрактом, но он почувствовал тепло, исходящее от стекла. Чай был горячим. Она налила ему первому. Себе потом.
— Садись, — сказала она.
Он сел на край кровати. Она села рядом, не близко, но и не так далеко, как раньше. Между ними поместился бы ещё один человек. Но не больше.
Они пили молча. За окном темнело. Вороны устраивались на ночлег, переругиваясь сонными голосами. Где-то внизу хлопнула дверь, охранник вышел на обход. В комнате пахло ромашковым маслом, чаем и унижением. Но чай был горячим. И он пил его вместе с ней. И это было единственное, что сейчас имело значение.
— Ты слышал, — сказала она, не спрашивая.
— Да.
— Всё?
— Да.
Она кивнула. Поставила пустой стакан на тумбочку. Посмотрела на его правую перчатку, ту, где расползалось тёмное пятно.
— Ты сломал стул.
— Починю.
— И руку опять разбил.
— Заживёт.
Эля повернулась к нему. В полумраке её глаза казались огромными. Ледяными. Но в самой глубине, там, куда он редко заглядывал, что-то мерцало. Что-то, похожее на тлеющий уголёк.
— Завтра, — сказала она. — Ты будешь стоять у двери. Он войдёт. Будет говорить. Смотреть. Трогать, может быть. Ты ничего не сделаешь, до тех пор, пока он не переступит черту. Но когда переступит...
— Я убью его.
— Да. И ты знаешь, что это значит для тебя.
— Знаю. Контракт. Разряд. Казнь. Мне всё равно.
Эля смотрела на него. На его сломанный стул. На его разбитую, кровоточащую руку, которую он даже не потрудился перевязать. На его намордник, за которым пряталось лицо, изуродованное человеком, которого он искал семь лет. Он мог бы отказаться от всего этого. Мог бы уйти. Мог бы просто стоять и ничего не делать, контракт разрешал. Но он выбрал другое. Он выбрал её. Не месть. Не имя. Её.
— Ты дурак, — сказала она.
— Знаю.
— Ты разрушаешь свою жизнь ради меня. Ради девчонки, которая месяц назад заставила тебя стоять на коленях.
— Да.
— Почему?
Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она уже решила, не ответит. Но он ответил:
— Потому что ты единственный человек в этом доме, который посмотрел на меня и увидел не монстра. Не пустоту. Не функцию. Ты увидела врага. А враг, это тот, с кем можно драться. С кем можно заключить сделку. Кому можно налить чай. Остальные просто отводили глаза. Ты нет.
Эля молчала. Он сказал больше, чем за весь месяц. Он сказал всё. И она не знала, что с этим делать.
— Я всё ещё ненавижу тебя, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Ты монстр.
— Я знаю.
— Но ты пьёшь мой чай.
Он опустил глаза в пустой стакан.
— Да. Пью.
Она встала, взяла его стакан и отнесла на стол. Потом вернулась, села на кровать и укрылась одеялом.
— Завтра, — сказала она в темноту. — Завтра ты увидишь настоящую меня.
— Я запомнил.
— И я увижу настоящего тебя. Без намордника. Когда-нибудь.
Он не ответил. Но что-то в его молчании изменилось, она услышала это. Не скрип стула. Не вздох. Что-то другое. Что-то, похожее на надежду.
Она закрыла глаза. За ширмой скрипнул сломанный стул, он сел на своё место. Тишина опустилась на комнату, укрыла их обоих, как одеяло.
Их первый совместный ритуал завершился. Завтра будет второй, и он будет совсем другим. Но сегодня они пили чай. Вместе. В тишине. И это было важно.
Эля засыпала и думала: он назвал её единственным человеком, который не отвёл глаза. Он, который сам ни на кого не смотрел, он смотрел на неё. Видел её. Узнавал её настоящую. И от этой мысли в груди разливалось тепло, такое же, как от чая. Горячее. Обжигающее. Настоящее.
Она запретила себе называть это чувство. Но оно росло, несмотря ни на что.
Утро началось с электричества, пока ещё чужого, не его.
Герман стоял в кабинете смотрителя особняка. Сухой старик с лицом бухгалтера подвинул через стол бумагу. Не проронил ни слова. Только палец, жёлтый от табака, с обгрызенным ногтем, постучал по строчке внизу: «Расписаться здесь».
Герман прочитал приказ трижды.
Церберу объекта «Э». Сегодня, 14-го числа, в 16:00 особняк посетит смотритель Романов А.В., утверждённый жених подопечной. Приказывается: не вмешиваться в процесс сближения пары. Наказание за нарушение: разряд через ошейник, десятикратный. Повторное — удвоение.
Слова не менялись. Бумага не исчезала. Он обмакнул палец в чернила и прижал к листу. Отпечаток вышел смазанным, руки потели с самого пробуждения. Он знал об этом визите заранее. Знал и не спал всю ночь, слушая, как Эля дышит за дверью.
— Вопросы есть? — старик наконец поднял глаза.
— Никаких.
— Вот и славно. Романов, человек важный. Глава Клана лично утвердил его кандидатом. Девочке пора привыкать. А тебе пора научиться закрывать глаза.
Герман вышел в коридор. Прислонился спиной к холодному камню. Закрыл глаза. Под веками ничего. Только красная темнота и пульс в висках. Мысль пришла не сразу. Она вообще редко приходила словами, чаще образами, запахами, ощущениями. Но сейчас прозвучала отчётливо. Чётко. Как приговор.
Он будет её трогать.
Герман открыл глаза и пошёл к комнате Эли.
Я ношу намордник не для неё. Для себя. Чтобы не забывать, кто я. Зверь. Грязный цербер. Я убивал. Я жрал сырое мясо в ямах. Я брал шлюх, не снимая штанов до конца. Я грязный. Но она чистая. Белая. Как её платье.
А этот... этот Романов. Он думает, что имеет право. Потому что у него нет намордника. Потому что он человек. А я собака. Но я хотя бы знаю своё место. А он своё нет.
Или знает. И в этом всё дело.
Он постучал в дверь. Эля открыла не сразу. Когда открыла, Герман увидел: она тоже не спала. Глаза красные, веки припухшие. Но спина прямая. Подбородок вздёрнут. Она всегда так держалась перед ним, как маленькая королева перед цепным псом. Сейчас это выглядело отчаянно.
— Сегодня приедет Романов.
— Я знаю, — она отвернулась. Прошла к окну. Встала спиной к нему. — Мне вчера сообщили. Три раза. Чтобы я не забыла.
— В четыре.
— Ты повторяешься.
Молчание. Он смотрел на её затылок, коса растрепалась, выбились светлые пряди. Солнце из окна золотило их. Красивая. Слишком красивая для этого места. Для этого мира.
— Ты будешь стоять и смотреть? — она по-прежнему не оборачивалась. — Или тебя хотя бы в коридор выставят?
— Мне приказано не вмешиваться. Не уходить.
— Ах да. Ты же предмет интерьера. Живая мебель.
Она резко развернулась и пошла прямо на него. Остановилась в шаге. Запах чая, ромашки и чего-то ещё, горького, лекарственного. Капли, которые ей давали для сна. Не помогли.
— Ты знаешь, зачем он едет. Знаешь, что он будет делать.
— Знаю.
— И ты просто будешь стоять.
Герман смотрел на неё сверху вниз. Намордник нагревался от дыхания. Ошейник холодил кожу, пока молчал.
Я мог бы ответить: «Я убью его». Но у меня нет права. Нет права обещать. Нет права хотеть. Нет права вообще смотреть на неё. Я цербер. Я ошейник. Я намордник. Всё, что я могу, это помнить запах её волос и знать, что через пять часов чужой мужчина будет вдыхать его вместо меня.
— У меня нет выбора, Эля.
— Удобно. Очень удобно быть рабом. Можно ни за что не отвечать.
Она отошла к кровати и села. Руки сложила на коленях. Белое платье, то самое, в котором он впервые увидел её. Он помнил тот день: её втолкнули в подвал, она смотрела на него с ужасом и отвращением. «Это животное будет жить со мной?» Теперь она не спрашивала. Она знала ответ.
— В три я начну одеваться, — сказала она. — Придёшь помочь.
— Это не входит в мои обязанности.
— Теперь входит. Я приказываю.
Она впервые за утро посмотрела ему прямо в глаза. И Герман увидел: не только ярость. Не только страх. Что-то ещё. Что-то, чему он не знал названия. Или не хотел знать.
— Будет исполнено.
_____
Три часа дня. Эля стояла перед зеркалом.
Она достала два платья, серебристо-серое, наглухо закрытое, и белое, простое. Держала оба перед собой, переводя взгляд с одного на другое. Герман стоял у двери и ждал.
— Иди сюда, — сказала она, не оборачиваясь.
Он подошёл. Встал за её спиной. В зеркале отражение: она в белой сорочке, он тёмная глыба с металлом на лице. Красавица и чудовище. Старая сказка. Только в сказках чудовище в конце превращается в принца, а здесь наоборот.
— Какое?
— Что «какое»?
— Платье, — она раздражённо тряхнула обоими. — Какое выбрать?
Герман смотрел на серебристо-серое. Глухое. Закрытое воротом до подбородка. Длинные рукава. Ни клочка кожи, кроме лица и кистей. Потом на белое. Открытая шея. Тонкие бретели.
— Серое, — сказал он.
— Почему?
Потому что он не увидит твоей кожи. Потому что ему будет сложнее целовать твои плечи. Потому что я не вынесу, если его губы коснутся тебя там, где я даже смотреть не смею.
— Оно плотнее. Холодно сегодня.
Эля хмыкнула. Отложила серое. Взяла белое.
— Я выберу это. Назло тебе.
Она надела платье и повернулась спиной:
— Застегни.
Он подошёл. Поднял руки. Перчатки сделали пальцы неповоротливыми, он возился с каждой пуговицей. Крошечные, перламутровые, они выскальзывали. Его пальцы дрожали. Он ненавидел себя за эту дрожь.
— Ты дрожишь, — сказала она.
— Нет.
— Дрожишь. Я чувствую через ткань.
Эля повернулась. Его руки всё ещё держали пуговицы. Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её тела. Запах, мыло, ромашка, что-то тёплое, живое. Её дыхание касалось его шеи над ошейником, единственного открытого участка кожи.
— Скажи, — прошептала она. — Что ты чувствуешь? Прямо сейчас. Когда знаешь, что через час чужой мужчина будет трогать меня?
Я чувствую, как ошейник предупреждающе нагревается. Я чувствую, как намордник впивается в щёки. Я чувствую, как мои руки хотят сломать эти пуговицы, сорвать платье, закутать тебя в одеяло и унести отсюда. Я чувствую, что моё дыхание стало частым, как перед боем. Я чувствую, что если этот человек коснётся тебя, я, несмотря на приказ, на разряд, на смерть, разорву ему глотку зубами через намордник.
Я чувствую, что ты моя. Не по праву. Не по приказу. Просто моя.
— Ничего, — сказал он. — Я не чувствую ничего, что имело бы значение.
Эля выдохнула. Её глаза потухли.
— Убирайся. Жди в коридоре. Я закончу сама.
Он вышел. За дверью прижался лбом к холодной стене и стоял так, пока сердце не замедлилось.
_____
Ровно в четыре к воротам подъехал чёрный автомобиль.
Герман видел его из окна коридора. Лакированный бок, эмблема Клана, змея, кусающая хвост. Из машины вышел мужчина. Высокий, светловолосый, в дорогом пальто. Он не спешил. Он знал, что его ждут. Он оглядел фасад особняка с лёгкой усмешкой хозяина, который приехал осматривать новые владения.
Вот он. Тот, кто будет целовать её. Тот, кто будет спать в её постели. Тот, кто будет иметь право касаться её везде. Везде.
Герман спустился в холл и встал у двери. Его место. Его пост. Когда Романов поднялся на крыльцо, Герман заступил дорогу, ровно на секунду. Достаточно, чтобы их глаза встретились.
Романов посмотрел на намордник. Усмешка стала шире.
— А, цербер. Наслышан, — голос мягкий, ласковый, как у человека, разговаривающего с животным. — Красивая игрушка у Клана. Не больно носить?
Герман молчал.
— Не отвечаешь. Понимаю. Дрессировка, — Романов шагнул ближе и хлопнул его по плечу. Фамильярно, как хлопают прислугу. — Не бойся, пёс. Я не обижу твою принцессу. Я её осчастливлю.
Он прошёл внутрь. От него пахло дорогим табаком, кожей и чем-то сладким. Женские духи. Чужие. Свежие.
Он ехал от другой женщины. К моей. Он ехал к моей от другой.
Герман закрыл дверь и последовал за ним.
_____
Гостиная. Камин. Эля в кресле.
Когда Романов вошёл, она встала. Медленно. Слишком прямо. Как заводная кукла, которую дёрнули за ниточку. Герман видел, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих подлокотник.
— Эльвира, — Романов поклонился. — Вы стали ещё прекраснее.
— Александр Владимирович.
Он подошёл. Взял её руку. Поднёс к губам. Поцеловал, долго, на секунду дольше приличий. Герман смотрел. Ошейник молчал.
— Вы похудели. Вас плохо кормят? — он не отпускал её руку. Его большой палец поглаживал костяшки.
— Я в порядке.
— Надеюсь, цербер не слишком докучает? — Романов кивнул в сторону Германа, даже не обернувшись. — Эти звери могут быть навязчивыми. Особенно с молодыми девушками.
Эля высвободила руку.
— Он выполняет свою работу.
— О, я уверен, — Романов наконец обернулся к Герману. — Принеси чай. Быстро.
Приказ. Как собаке. Герман не двинулся, чай уже вносил слуга. Романов пожал плечами и сел напротив Эли.
Чай пили в молчании. Эля смотрела в чашку. Романов смотрел на неё. Герман смотрел на часы. Стрелка ползла. Каждая минута была длиной в час.
После чая Романов попросил показать дом. «Всё, — сказал он. — Я хочу видеть всё, что станет моим».
Они шли по коридорам. Романов рядом с Элей, слишком близко. Герман в трёх шагах позади. Он видел, как Романов кладёт руку на её талию, «помогая пройти в дверь». Видел, как его пальцы задерживаются на её спине. Видел, как Эля каменеет от каждого прикосновения.
_____
В спальне Романов остановился у окна. Провёл пальцем по подоконнику.
— Чисто. Хорошо. Слуги стараются.
Он подошёл к платяному шкафу. Открыл. Достал одно из платьев, тёмно-синее, шёлковое. Поднёс к лицу. Вдохнул.
— Ваш запах. Лаванда. Очень аппетитно.
Эля стояла посреди комнаты. Руки вдоль тела. Лицо белое.
Романов повесил платье обратно и приблизился к ней.
— Вы напряжены, — он взял её за плечи. — Расслабьтесь. Мы должны узнать друг друга ближе. Гораздо ближе.
Его руки гладили её плечи. Спустились к локтям. Вернулись. Задержались на шее. Пальцы отодвинули край ворота, совсем чуть-чуть, открывая ключицу.
— Красивая кожа. Белая. Я люблю белую кожу.
Эля зажмурилась. Её взгляд метнулся к Герману. В глазах мольба. Отчаянная, беззвучная. «Сделай хоть что-нибудь. Зарычи. Ударь. Посмотри на него так, чтобы он испугался».
Я смотрю на неё. Она просит. Она просит меня, зверя, монстра, грязного цербера. Она просит меня о защите. А я стою. Я, который убивал голыми руками. Я, который выжил в ямах. Я, который не боится смерти. Я стою и смотрю, как чужой мужчина лапает её. Потому что приказ. Потому что ошейник. Потому что если я дёрнусь, меня вырубит, и я даже не увижу, что он сделает дальше.
Но я вижу сейчас. Я вижу его пальцы на её ключице. Я вижу, как она дрожит. Я вижу, как её глаза умоляют меня.
И я ничего не делаю.
Господи, пусть она меня простит.
Романов наклонился. Его губы коснулись её виска. Затем скулы. Медленно, пробуя на вкус.
— Лаванда. И ещё что-то... ромашка? Вы пахнете как аптека. Невинно. Я люблю невинных.
Он отступил. Эля выдохнула. Первая атака закончилась. Но Герман знал: это только начало.
_____
Ужин. Столовая. Свечи.
Романов говорил много. О своих поместьях, три в разных регионах. О политике Клана, «старики теряют хватку, молодые должны брать своё». О том, как обустроит их будущий дом, «большая спальня, окна на юг, дети любят солнце». Эля кивала. Иногда отвечала «да» или «конечно». Её тарелка осталась почти нетронутой.
— Вы не едите, — заметил Романов.
— Не голодна.
— Вам нужно есть больше. Я не люблю слишком худых женщин. В женщине должна быть полнота жизни, — он протянул руку и накрыл её ладонь. Пальцы скользнули под манжету, погладили запястье. — И полнота страсти.
Эля не ответила. Романов поднёс её руку к губам и поцеловал ладонь, мокро, долго. Его язык коснулся её кожи.
Герман сломал карандаш пополам. Звук был тихим, но Эля услышала. Она вздрогнула и посмотрела на него. Их глаза встретились. Он увидел: она поняла. Она видела его сжатые кулаки. Видела желваки, ходящие под намордником. Видела, что ему не всё равно.
И всё же он стоял.
Раньше я ломал только чужие кости. Теперь канцелярские принадлежности. Вот до чего она меня довела. Я, цербер, убийца, зверь, я ломаю карандаши, потому что не могу сломать ему пальцы. Какая жалкая замена. Какая ничтожная.
Но если я сломаю ему пальцы, меня убьют. Не сразу. Сначала вырубят разрядом. Потом отволокут в подвал. Потом будут пытать, долго, изобретательно. А потом убьют. И она останется одна. Совсем одна. С ним.
Я не могу сломать ему пальцы. Пока не могу. Пока она не в безопасности. Пока у меня нет плана.
Но когда-нибудь. Когда-нибудь я сломаю ему не только пальцы.
_____
После ужина музыка. Романов попросил Элю сыграть.
Она села за старое фортепиано. Пальцы нашли клавиши. Полилась простая мелодия, колыбельная, детская, грустная. Герман слышал её впервые в жизни. Она была красивой.
Романов сел рядом на банкетку. Слишком близко. Его бедро прижалось к бедру Эли. Его рука легла на спинку стула позади неё. Затем на её плечо. Затем на талию.
Эля сбилась. Но продолжила играть.
Рука Романова гладила талию. Скользнула ниже, по бедру. Пальцы сжали ткань платья. Смяли. Разжали. Погладили снова, медленно, изучающе.
— Продолжайте, — прошептал он ей на ухо. — Я слушаю.
Он наклонился и поцеловал её шею. Открыто, влажно. Его губы двигались вниз, от уха к плечу. Его рука с талии поднялась выше, к груди. Остановилась у края декольте.
Я чувствую запах его слюны на её коже. Кислый. Чужой. Он пачкает её. Мою Элю. Мою чистую девочку. Он оставляет на ней свой запах, свои прикосновения, свои права. А я стою и смотрю. Я должен запомнить. Запомнить каждое его движение. Каждое место, которого он коснулся. Потому что когда-нибудь я за каждое из них сломаю ему по кости.
Его рука у её груди. Пальцы на грани приличий. Ещё секунда, и он залезет под ткань.
Эля перестала играть. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием камина и частым дыханием девушки.
— Пожалуйста, — сказала она. — Не здесь.
— Где скажешь, — Романов убрал руку. Медленно, нехотя. — У нас будет много времени. Вся жизнь впереди.
Он встал и отошёл к камину. Эля осталась сидеть у фортепиано. Её пальцы всё ещё лежали на клавишах. Плечи дрожали.
Герман видел: она плачет. Беззвучно. Слёзы катились по щекам и падали на клавиши. Она не утирала их.
_____
Десять вечера. Романов засобирался.
— Благодарю за прекрасный вечер, — он уже стоял в прихожей, застёгивая пальто. — Я навещу вас через неделю. Надеюсь, вы будете более расположены. Более раскованны. В конце концов, нам предстоит делить постель.
Эля стояла у лестницы. Молча. Красное пятно на шее, там, где он целовал. И ещё одно на запястье. Засосы. Метки.
— Проводи гостя, — бросила она Герману.
Он пошёл за Романовым к выходу. У двери тот обернулся.
— Знаешь, пёс, — его голос был тихим, интимным. — А я думал, ты сорвёшься. Честно. Ждал. Хотел посмотреть, как тебя вырубит. Говорят, это забавное зрелище. Но ты молодец. Выдрессированный.
Он похлопал Германа по щеке, по металлу намордника. Звук вышел глухим, как пощёчина.
— Передай Главе, отличная работа. Девочка просто прелесть. Я долго ждал этого приобретения.
Он вышел в ночь. Автомобиль заурчал и укатил.
Герман закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Постоял минуту. Две. Затем медленно сполз по двери на пол. Сжал голову руками. Из горла вырвался звук, низкий, глухой, похожий на вой. Он задавил его. Встал. И пошёл наверх.
_____
Эля ждала у двери спальни. Лицо белое, мокрое от слёз. Пятно на шее горело красным.
— Ты.
Она отлепилась от стены и пошла на него. Её голос сорвался на крик:
— Ты трус! Ты грязный, жалкий, безвольный трус! Ты стоял и смотрел! Он трогал меня везде! Везде!
Она хватала себя за плечи, за шею, за талию, там, где были его руки.
— Здесь! Здесь! Здесь! И здесь! — её пальцы впились в подол платья. — Он бы залез под платье, если бы я не попросила! И залезет! Через неделю! Ты это знаешь!
— Знаю.
— Ты стоял и смотрел! Ты цербер! Ты зверь! Ты должен был защищать меня! Ты сказал, «звери не бьют своих». А свои что делают?! Свои защищают! Ты не зверь. Ты просто животное. Безвольное, грязное, трусливое животное!
Герман сорвал перчатку с правой руки. Поднял обнажённую ладонь. Шрамы, мозоли, следы ожогов. Под кожей запястья темнело что-то, имплант.
— Видишь это? Ошейник вживлён. В позвоночник. В нервы. Десятикратный разряд, это паралич. Или смерть. Если бы я дёрнулся, меня вырубило бы в ту же секунду. И ты осталась бы с ним наедине. А я валялся бы на полу бревном.
Она смотрела на его руку.
— Ты этого хотела? Чтобы он делал с тобой что угодно, а я даже не видел?
— Я хотела, чтобы ты попытался! — она ударила его кулаком в грудь. — Хотя бы попытался! Зарычал! Посмотрел! Дал ему понять, что ты здесь! Что ты есть! А ты стоял как мебель!
— Я не мог.
— Ты не хотел!
Она била его снова и снова, кулаками по груди, по плечам. Он не двигался. Только смотрел на неё. Наконец она выдохлась и уронила руки.
— Ты мне противен, — сказала она тихо. — Не из-за шрамов. Не из-за намордника. А потому что ты позволяешь миру делать с собой всё что угодно. И со мной тоже.
— Знаю.
— Ты ничего не изменишь.
— Знаю.
— Зачем ты тогда здесь? Зачем живёшь?
Герман помолчал. Потом сказал:
— В детстве я слышал одну мелодию. Очень давно. Её играла женщина из богатого дома, где моя мать мыла полы. Я стоял в прихожей и слушал. А потом нас выгнали. Я больше никогда её не слышал. До сегодня.
Эля нахмурилась.
— Это детская песенка. Её все знают.
— Я не знал. До сегодня. Ты играла её. И это было красиво.
Я не скажу ей. Не скажу, что когда она играла, я представил не ту женщину из богатого дома. Я представил её. Элю. В доме, которого нет. Без Клана. Без намордника. Без ошейника. Где я просто сижу и слушаю, как она играет. И у меня нет шрамов на лице. И у неё нет страха в глазах. И никто не трогает её, никогда.
Я не скажу ей. Потому что этого не будет. Никогда.
Эля смотрела на него. Слёзы высохли. Осталась только горечь.
— Я не прощу тебе этого вечера, — сказала она. — Никогда. Ты мог хотя бы посмотреть на него так, чтобы он испугался. Ты не сделал ничего.
Пауза.
— Но я знаю, что ты не мог иначе. И от этого ещё тошнее.
Она повернулась и вошла в спальню. У двери остановилась.
— Герман.
— Да.
— Та мелодия. Она называется «Светлый дом». Так сказала моя мама, когда учила меня играть.
Она закрыла дверь.
Герман остался в коридоре. Стоял и смотрел на закрытую дверь. Затем прислонился к стене, сполз на пол и впервые за много лет почувствовал, как по щекам, изуродованным шрамами, текут слёзы.
Он не издал ни звука.
Через час он встал на пост.
Она не спала. Он слышал её дыхание. Слишком частое. Она тоже слышала его.
Они молчали до рассвета.
Три дня.
Ему дали три дня. Смотритель особняка вызвал его утром, на следующий день после визита Романова, и сухо сообщил: увольнительная. Семьдесят два часа. Приказ из Центра — церберу объекта «Э» предписано покинуть особняк на время отсутствия подопечной. Элю увозили на смотрины к родственникам жениха. Особняк запирали.
— Свободен до вторника, — старик подвинул пропуск через стол. — Ошейник не снимать. Оружие не брать. Алкоголь не запрещён. Женщины не запрещены. Всё.
Герман взял пропуск. Молча. Вышел.
Элю уже собирали. Две горничные таскали чемоданы, в воздухе пахло дорожными духами и нафталином. Сама она стояла у окна в холле, в сером дорожном платье, с жемчужной ниткой на шее. Подарок Романова. Наследство его матери. Надел вчера, перед отъездом, сам застегнул замок на её затылке, коснувшись пальцами кожи. Герман видел.
— Три дня, — сказала Эля, не оборачиваясь. — Ты будешь пить.
— Возможно.
— Ты будешь трахать шлюх.
Он промолчал.
— Это всё, что ты умеешь. Пить и трахать шлюх.
— Да.
Она повернулась. Лицо бледное, под глазами тени. Она не спала ночь, он слышал. Он тоже не спал.
— Меня повезут к его матери. Она будет смотреть на меня как на племенную кобылу. Оценивать зубы, бёдра, таз. Спрашивать о здоровье. А ты будешь в это время лежать в борделе и стонать.
— У меня нет выбора, Эля.
— У тебя никогда нет выбора.
Подъехал автомобиль. Романов вышел, в светлом пальто, с букетом белых роз. Он поцеловал Элю в щёку при всех. Рука легла на талию, пальцы чуть сжали. Герман смотрел в стену над её плечом.
Эля села в машину. Дверца захлопнулась. Автомобиль укатил по гравийной дорожке, поднимая пыль. Герман стоял на крыльце и смотрел, пока машина не скрылась за поворотом.
Затем он снял намордник. Прямо здесь. Стянул с лица, сунул в вещевой мешок. Холодный воздух коснулся изуродованной кожи. Впервые за неделю.
Он пошёл в город.
Клуб назывался «Ад». Буквально, вывеска с языками пламени, красный неон, лестница в подвал. Заведение для таких, как он. Для грязных. Для тех, кому некуда идти и не с кем быть.
Внутри было темно, душно и влажно. Пахло прокисшим пивом, дешёвыми духами, потом и чем-то сладковато-приторным, опиумная пыль, которую курили в дальних комнатах. Красные лампы. Бархатные диваны с проплешинами. Пол липкий. Музыка, расстроенное пианино в углу, играла толстая женщина с сигаретой во рту.
Герман занял место у бара. Положил пропуск на стойку. Бармен, старый, сутулый, с бельмом на глазу, прочитал, кивнул, налил стакан виски без слов.
Первый глоток обжёг горло. Второй уже нет.
Он сидел и пил.
Без намордника его лицо было видно полностью. Шрамы, от скулы до подбородка, перекошенный рот, отсутствие трёх зубов слева, рваная ушная раковина. Кожа стянута рубцами. Когда он пил, часть жидкости вытекала из угла рта, мышцы там не работали. Он вытирался рукавом.
На него смотрели. Здесь на многое смотрели, но на такое всё равно смотрели.
Первая подошла через час.
Молодая. Лет двадцать пять. Крашеные рыжие волосы, полные губы, тяжёлая грудь под дешёвым кружевом. Она села рядом, заказала себе коктейль за его счёт. Положила ладонь на его предплечье.
— Скучаешь, милый?
Герман повернул голову. Медленно. Дал ей рассмотреть лицо в красном свете.
Она не отшатнулась. Профессионалка.
— Пошла вон, — сказал он.
— Грубый, — она убрала руку, но не ушла. — Я Лиза. Ты здесь новенький? Не видела тебя раньше.
— Пошла. Вон.
— Может, тебе просто нужно расслабиться? У меня есть комната наверху. Чистая. Я недорого беру.
Герман повернулся к ней всем корпусом. Наклонился. Приблизил лицо, так, чтобы она видела каждую деталь шрамов, каждый рубец. Дыхание перегаром и виски.
— Ты глухая или тупая? Пошла вон, я сказал.
Громко. Так, что пианистка сбилась с ноты. Так, что бармен положил руку под стойку, туда, где лежал обрез.
Лиза побледнела и исчезла.
_____
Он пил до полуночи. Затем поднялся и пошёл вдоль диванов. Выбирал. Проститутки сидели в ряд, как товар на витрине. Старые и молодые, толстые и худые, красивые и не очень. Некоторые спали. Некоторые курили. Некоторые смотрели в пустоту.
Он выбрал старую.
Ей было за пятьдесят. Морщины, усталые глаза, расплывшаяся фигура. Она сидела в углу, отдельно от других, самая дешёвая, самая невостребованная. Когда Герман остановился перед ней, она подняла голову с удивлением.
— Я? Я старая. Возьми вон ту, — она кивнула на молоденькую брюнетку.
— Ты.
Комната была крошечной. Кровать с продавленным матрасом, умывальник с ржавым краном, зеркало в трещинах. Пахло сыростью и старым потом. Проститутка разделась деловито, без стеснения, тело дряблое, грудь висела складками, живот в растяжках. Она легла на кровать и раздвинула ноги.
— Давай, милый. Только не спеши.
Герман разделся. Снял рубашку, штаны. Остался голым, шрамы не только на лице. На груди, на спине, на бёдрах, везде. Старая карта боли. Проститутка смотрела на него без отвращения, навидалась.
Он лёг сверху. Вошёл, сухо, грубо. Она поморщилась, но ничего не сказала. Он начал двигаться. Быстро, механически. Без поцелуев, без ласк, без единого слова. Просто тело в тело. Просто трение. Просто физиология.
Я грязный. Я всегда был грязным. Она права.
Он закрыл глаза и представил белую кожу. Светлые волосы. Запах ромашки.
Нет.
Он открыл глаза. Под ним чужая женщина. Старая, уставшая. Она смотрела в потолок. Ждала, когда он закончит. Он кончил быстро. Скатился, лёг рядом. Дыхание частое. Пот на лбу. Проститутка встала, подошла к умывальнику, подмылась. Надела халат.
— Добавишь за ночь?
— Нет.
— Тогда я пойду.
Она ушла. Герман остался лежать в чужой постели, в чужом поту, в чужом запахе. Закрыл глаза.
Я грязный.
_____
Он проснулся в полдень. Голова гудела. Во рту вкус пепла и виски. Он спустился в бар, выпил стакан воды, затем снова виски. Есть не хотелось. Хотелось забыться.
Днём в клубе было пусто. Несколько пьяниц, дремлющих за столиками. Пианистка сменилась, теперь играл старик с трясущимися руками. Мелодия та же, что вчера.
Герман сидел и пил.
Три дня. Семьдесят два часа. Она сейчас у них. Романов показывает её матери. Мать оценивает. «Хороший таз, сможет рожать». «Узкие бёдра, надо откармливать». «Кожа бледная, но это благородно». Он стоит рядом и улыбается. Имеет право. Он жених. А я цербер. У меня нет права даже думать о ней.
Он выпил ещё.
Вечером клуб наполнился. Пришли матросы с портового района, пришли рабочие с фабрик, пришли такие же, как он, грязные, мятые, сломанные. Дым, шум, смех. Герман сидел в углу и смотрел.
В этот раз он выбрал молодую. Очень молодую, лет девятнадцать, может, двадцать. Худая, почти плоская, с синяком на запястье. Она назвалась Машей. У неё были испуганные глаза и привычка вздрагивать от резких звуков. Новичок. Недавно в этом бизнесе.
— Ты страшный, — сказала она, когда он подошёл.
— Знаю.
— Но я пойду. Только не бей меня, ладно?
— Не буду.
Комната была такая же, как вчера. Он разделся. Она смотрела на его шрамы с ужасом, ещё не привыкла. Разделась неуверенно. Легла, сжавшись в комок.
— Расслабься, — сказал он.
— Не могу.
— Я не сделаю больно.
Он не врал. Он был осторожен. Медленно вошёл, медленно двигался. Она постепенно расслабилась, даже обхватила его ногами. Её кожа была молодой, упругой, пахла дешёвым мылом и страхом. Герман закрыл глаза и снова увидел светлые волосы. Услышал голос: «Ты грязный».
Я грязный. Но я хочу её. Не эту. Ту. Единственную. Которая ненавидит меня.
Он кончил и сразу отстранился. Лёг на спину. Маша лежала рядом, тяжело дыша.
— Ты странный, — сказала она. — Не как другие.
— Как другие?
— Другие грубые. Им всё равно. А ты... как будто не здесь.
Герман повернул голову:
— Иди.
Она ушла. Он остался один.
_____
К третьему вечеру он потерял счёт выпитому. Виски кончился, он перешёл на дешёвый ром, мутный, вонючий, обжигающий горло. Бармен смотрел на него с опаской, но пропуск позволял пить в долг. Клан платил за своих церберов. Церберы должны быть в форме. Но Клану было плевать, в какой именно форме они возвращаются.
Герман сидел у стойки и смотрел в стакан. Жёлтая жидкость. Маслянистая. В ней отражался красный свет ламп. Он поднёс стакан к губам. Часть пролилась мимо, руки дрожали. Он вытер подбородок рукавом и тупо уставился на мокрую ткань.
Она сейчас спит. Может быть, одна. Может быть, с ним. В его доме. В его постели. Он имеет право. Он жених. А я никто. Я зверь. Я цербер. Я грязный пёс. Я не должен думать о ней. Но я думаю. Постоянно. Каждую секунду. Даже когда трахал ту старуху, я думал о ней. Даже когда трахал ту молодую, я думал о ней. Это неправильно. Это запрещено. Ошейник не наказывает за мысли, но должен бы.
Он выпил.
Вечером в клубе было людно. Матросы, портовые грузчики, какие-то тёмные личности в капюшонах. Пианист сменился снова, теперь играла та самая рыжая Лиза, которую он прогнал в первый вечер. Она сидела за расстроенным инструментом и наигрывала что-то бравурное, фальшивое. Посетители орали, смеялись, хлопали её по заднице, когда проходили мимо. Она улыбалась накрашенным ртом.
Герман сидел спиной к залу. Пил.
К нему подходили. Разные. Старые и молодые. Худые и толстые. Он брал всех. Ему было всё равно.
Толстая, в третью ночь. Лет сорок, грузная, с одышкой. Она пыхтела под ним, как кузнечные меха. Он молча делал своё дело. Смотрел в стену над её плечом. Кончил. Заплатил. Она ушла, благодаря за щедрость, он кинул лишнего, не глядя.
Страшная, час спустя. С оспинами на лице, с гнилыми зубами, с запахом болезни. Её никто не брал. Герман взял. Не из жалости, из равнодушия. Она была телом. Просто телом. Как и он. Два куска мяса на продавленном матрасе.
Я беру их всех. Старых, молодых, толстых, худых, красивых, уродливых. Я беру их и ничего не чувствую. Только физиологию. Только трение. Только разрядку. Потому что ту, которую я хочу, я не могу тронуть. Не могу даже посмотреть на неё без намордника. Не могу дышать с ней одним воздухом без боли. А он может. Он трогает её. Целует. Нюхает. Он будет спать с ней. Законно. По праву. А я буду стоять за дверью и слушать.
Он выпил ещё. Ром кончился. Он перешёл на водку.
_____
К полуночи он взял ещё одну. Последнюю.
Она была красивой. По-настоящему красивой, не проститутской, дешёвой красотой, а той, что бросается в глаза даже в красном полумраке «Ада». Высокая, статная, с тёмными волосами и бледной кожей. Большие серые глаза. Тонкая шея. Она была новенькой, он не видел её раньше.
— Меня зовут Анна, — сказала она.
Она не спрашивала, хочет ли он. Просто взяла его за руку и повела наверх. Он пошёл.
В комнате она разделась сама. Медленно, красиво, как танцовщица. Тело было идеальным. Упругая грудь, тонкая талия, длинные ноги. Герман смотрел на неё и представлял другую. Светлые волосы вместо тёмных. Голубые глаза вместо серых.
Анна легла на кровать и протянула к нему руки.
— Иди ко мне.
Он разделся. Лёг сверху. Она обхватила его ногами, руками, обвила, как плющ. Тёплая, мягкая, податливая. Он вошёл в неё и начал двигаться, сильно, глубоко. Она стонала, не наигранно, а по-настоящему, её ногти впивались в его спину. Он смотрел в её лицо. Закрывал глаза. Открывал. Снова смотрел.
Не она. Не она. Не она.
Он стал двигаться быстрее. Грубее. Анна вскрикнула, но не остановила его, только сильнее прижалась. Он закрыл глаза и позволил себе, впервые за три дня, не прогонять образ. Светлые волосы. Тонкая шея. Запах ромашки. Голос: «Ты грязный». И другой голос, позже: «Та мелодия называется "Светлый дом"».
Эля.
Он кончил с этим именем на губах, не произнёс его, но почувствовал, как оно обжигает горло, как разряд. Анна вскрикнула под ним, выгнулась и затихла.
Он лёг рядом. Тяжело дыша. Пот заливал глаза.
Сердце колотилось. Не от секса. От имени. От запретного имени, которое он даже мысленно не должен был произносить.
_____
Они лежали рядом. Анна курила, пуская дым в потолок. Её пальцы лениво гладили его грудь, обводили шрамы.
— Ты интересный, — сказала она.
Герман молчал.
— Я многих видела. Но ты... — она затянулась. — Ты дерёшься как зверь, но думаешь о ком-то другом. Я знаю этот взгляд. Мужчины часто смотрят сквозь меня. Но ты особенно. Ты был не со мной. Ты был с ней.
— Заткнись.
— Не заткнусь, — она выпустила дым в его сторону. — Кто она? Жена? Невеста?
— Никто.
— «Никто» не заставляет так трахаться. Я чувствовала. Ты не меня драл. Ты драл её. Или себя. Или вас обоих. Кто она?
Герман сел на кровати. Спина болела. Его спина всегда болела после секса, старые раны, сросшиеся неправильно. Он сидел, сгорбившись, опустив голову, и смотрел на свои руки. Шрамы. Мозоли. Сломанные ногти.
— Она... — начал он и замолчал.
Анна ждала. Она докурила и затушила сигарету о жестяную банку на тумбочке. Повернулась к нему.
— Она?..
В комнате было тихо. Слышно только, как внизу орёт пьяный матрос и фальшивит пианино.
Герман закрыл лицо ладонями. Просидел так минуту. Затем опустил руки и уставился в стену. Трещины на штукатурке. Ржавые потёки от протекшей крыши. Всё грязное, старое, прогнившее. Как он.
— Почему... — его голос был хриплым, глухим. — Почему я ревную её?
Он спросил это вслух. Впервые. И сам испугался звука этих слов.
Анна села рядом. Заглянула в его лицо, изуродованное, перекошенное, с провалами отсутствующих зубов. Она смотрела без отвращения. Скорее с профессиональным любопытством.
— Ревнуешь, значит, она твоя.
— Нет, — он мотнул головой. — Она не моя. Она ничья. Или... — он запнулся. — Или его. Жениха. Законного. Красивого. Чистого. А я грязный. Цербер. Зверь. Я не имею права.
— Права, — Анна хмыкнула. — Права, это для людей. А для таких, как мы, есть только то, что внутри. Ты ревнуешь, потому что она твоя. Не по праву. Не по закону. Просто твоя.
Он повернулся к ней. В красном полумраке лицо Анны казалось почти красивым.
— Ты её видел с ним? — спросила она.
— Да.
— И что ты чувствовал?
Герман закрыл глаза.
Я чувствовал, как что-то ржавое проворачивается в груди. Медленно. Со скрипом. Как старый нож, который забыли в ране. Я чувствовал, что мои руки хотят убивать. Я чувствовал, что мои зубы хотят рвать. Я чувствовал, что если останусь там ещё на минуту, я сдохну. Не от разряда. От того, что внутри.
— Я чувствовал... — прошептал он. — Как будто меня режут. Изнутри. Медленно.
— Это и есть ревность, — Анна погладила его по плечу. — Старая добрая ревность. Она не спрашивает про права. Про законы. Про намордники и ошейники. Она просто приходит и жрёт тебя.
— Я не хочу её чувствовать.
— А кто хочет? Никто не хочет. Но ты чувствуешь. И от этого ты живой.
Он рассмеялся. Коротко, хрипло, страшно. Смех звучал как кашель.
— Живой? Я живой? Посмотри на меня. Я кусок мяса с ошейником. Меня держат на цепи. Меня бьют током. Я сплю в наморднике. Я не живой. Я грязный.
— Ты ревнуешь. Грязные не ревнуют. Грязным всё равно. А тебе не всё равно.
Он замолчал.
Анна легла обратно на подушку. Потянулась.
— Знаешь, что я думаю? Ты влюбился, дурак. Влюбился в ту, кого охраняешь. Это старая история. Плохая история. Такие, как мы, не должны влюбляться в чистых.
— Она не чистая, — сказал он.
— Да?
— Она... — он искал слово. — Она настоящая. Она плачет. Она боится. Она ненавидит меня. Она бьёт меня в грудь. Она ставит мне чай. Она играет на фортепиано мелодию, которую я слышал в детстве. Она настоящая. А я нет.
Анна молчала.
— Я функция, — продолжил он. — Я ошейник. Я намордник. Я разряд током. Я не человек. Я то, что от человека осталось, когда всё вынули. А она есть. Целая. Живая. И я ревную её к тому, кто имеет право. И это смешно. Это жалко. Это...
Он не договорил. Закрыл лицо руками снова.
Анна лежала рядом. Её рука лежала на его спине, лёгкая, невесомая.
— Ты дурак, — сказала она тихо. — Но дурак живой. А это больше, чем можно сказать о многих.
Они лежали молча. Внизу затихло пианино. Клуб «Ад» засыпал.
_____
Рассвет застал его на улице. Он вышел из клуба, шатаясь. Голова гудела. Тело ломило. Во рту вкус меди и желчи. Он прислонился к кирпичной стене. Холодный воздух немного привёл в чувство.
Три дня кончились. Увольнительная закончилась. Сегодня вторник. Сегодня она возвращается.
Он достал из мешка намордник. Металл блеснул в сером утреннем свете. Холодный. Тяжёлый. Он держал его в руках и смотрел.
Семьдесят два часа я был человеком. Грязным, пьяным, блядливым, но человеком. Я спал с женщинами. Я пил. Я говорил вслух. Я спросил «почему я ревную её», и это был первый настоящий вопрос за много лет. А теперь я снова надену это. И снова стану зверем.
Он поднял намордник. Прижал к лицу. Металл холодил шрамы. Застегнул ремешки на затылке. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
В витрине напротив отразился силуэт. Мужчина с изуродованным лицом и стальной клеткой на челюсти.
— Зверь вернулся, — сказал он своему отражению. Голос из-под намордника звучал глухо, нечеловечески. — Добро пожаловать домой, цербер.
Он оттолкнулся от стены и пошёл. Вверх по улице, к особняку. С каждым шагом походка становилась твёрже. Спина распрямлялась. Взгляд тускнел, затягивался привычной плёнкой пустоты.
Он шёл к ней.
Он шёл, зная теперь то, чего не знал раньше. Зная слово. Ревность. Грязная, жгучая, безнадёжная. Она жила в нём теперь, как вторая кровь. Как разряд под кожей.
Он вернётся в особняк. Встанет у двери. Будет слушать её дыхание. Смотреть, как она ставит второй стакан чая. И ничего не скажет. Никогда.
Но теперь он знает.
Я ревную её. Я, грязный цербер. Я ревную чистую девочку, которая ненавидит меня. И это никогда не пройдёт.
Он остановился у ворот особняка. Нажал кнопку звонка. За стальной решёткой залаяли собаки.
Он вернулся.
Она вернулась во вторник, в сумерках.
Герман ждал с полудня, стоял у дверей особняка, как вкопанный. Утро он провёл в подвале, отмокая после трёх дней в «Аду». Смотритель встретил его на рассвете, едва он переступил порог.
— Явился, — старик оглядел его с брезгливостью. — Пьяный. Грязный. Провонял борделем. Приведи себя в порядок. Через четыре часа привезут объект.
Герман молча спустился в подвал. Там, в крошечной каморке с ржавым умывальником, он стянул пропотевшую одежду и встал под ледяную воду. Вода текла по шрамам, по свежим царапинам на спине, чьи-то ногти, он не помнил чьи. Он тёр кожу жёсткой мочалкой, пытаясь смыть запах чужих женщин. Запах дешёвых духов, пота, табака, опиумной пыли. Запах «Ада».
Не смывался.
Он тёр ещё. Кожа покраснела, старые рубцы побелели по краям. Вода стекала в слив ржавыми ручейками. Он смотрел на свои руки, шрамы, мозоли, сломанные ногти. Эти руки вчера лапали толстую проститутку. Позавчера старую. Ещё раньше молодую, с синяком на запястье. И ещё одну, красивую, которая говорила с ним после, которая спросила: «Кто она?»
Он не ответил тогда. Но имя звучало в голове. Постоянно. Как набат.
Эля. Эля. Эля.
Он закрыл кран. Вытерся грубой тканью. Надел чистую форму, чёрные штаны, чёрная рубашка, перчатки. Застегнул ошейник. Взял намордник. Подержал в руках. Металл холодил ладони.
Я грязный. Она возвращается. Я буду стоять и смотреть на неё. А она будет знать, где я был.
Он надел намордник. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Зверь вернулся на пост.
В полдень он уже стоял у дверей. Солнце поднялось высоко, но воздух оставался холодным. Ветер трепал голые ветки деревьев в саду. Герман стоял неподвижно. Он умел ждать. Ждать, это всё, чему его научили за десять лет службы. Ждать приказа. Ждать наказания. Ждать смерти.
Ждать её.
Автомобиль он услышал издалека. Низкий, тяжёлый гул мотора, который ни с чем не спутаешь. Машина Романова. Сердце ударило чаще, ошейник зафиксировал пульс, но промолчал. Пока.
Машина остановилась у крыльца. Первым вышел Романов, в том же светлом пальто, с той же хозяйскою усмешкой. Он обошёл автомобиль, открыл дверцу для Эли, подал руку. Она вышла медленно, серая тень, а не живая девушка. Серое дорожное платье измялось в дороге. Жемчужная нитка на шее поблёскивала в закатном свете. Волосы убраны в тугой узел, не её причёска, чужая. Так носят замужние женщины её круга.
Эля поднялась на крыльцо. Она не взглянула на Германа. Прошла мимо, как мимо предмета. От неё пахло не ромашкой и чаем, а чужими духами, тяжёлыми, сладкими, с мускусной нотой. Духи матери Романова. И ещё табаком. И ещё кожей автомобильных сидений. И ещё страхом. Её собственным, родным запахом, который Герман научился различать под любыми слоями.
Романов задержался у двери. Повернулся к Герману.
— Пёс. Ждал?
Герман не ответил.
— Она молодцом. Матери понравилась, — он говорил так, будто хвалил породистую суку. — Таз узковат, но это поправимо. Откормим. Рожать будет как миленькая.
Он хлопнул Германа по плечу и ушёл. Автомобиль укатил.
Герман закрыл дверь и пошёл в дом.
_____
Эля сидела в гостиной.
Она не зажгла свет. Только камин, угасающие угли бросали красные отсветы на стены. Она сидела в кресле, подобрав ноги, и смотрела в огонь. Жемчужную нитку она сняла, та лежала на столике рядом, скрученная змеёй. Платье расстегнула на верхнюю пуговицу. Волосы распустила, они рассыпались по плечам.
Герман вошёл и встал у двери. Она не обернулась.
— Вернулась, — сказал он.
— Как видишь.
Молчание. Треск углей. Часы в холле пробили восемь.
— Есть хочешь?
— Нет.
— Чай?
— Нет.
Он стоял. Она сидела. Между ними пять шагов и три дня.
— Ты пил, — сказала она. Голос ровный, без эмоций.
— Да.
— Все три дня.
— Да.
— И шлюх...
Она не договорила. Слово повисло в воздухе.
— Да, — сказал Герман.
Эля повернула голову. В красном свете лицо казалось вырезанным из мрамора, бледное, неподвижное, с чёткими тенями под скулами.
— Ты не отрицаешь.
— Нет.
— Почему?
— Церберы не лгут.
— Лжёшь, — она отвернулась к огню. — Все лгут. Ты лжёшь мне каждый раз, когда говоришь, что тебе всё равно.
Герман не ответил. Он смотрел на жемчужную нитку на столике. Тонкая цепочка. Старое серебро. Двадцать три жемчужины, он сосчитал. Одна надтреснута.
— Расскажи, — сказал он.
Эля не обернулась.
— Что рассказать?
— Три дня. Что там было.
Она помолчала. Затем заговорила, ровным, безжизненным голосом, глядя в камин.
— Они живут в большом доме. За городом. Три этажа, колонны, зимний сад. Я никогда не видела таких домов, только на картинках. Мать Романова, старая женщина с лицом как у ястреба. Она смотрела на меня и улыбалась. Всё время улыбалась. А глаза холодные. Как у оценщика.
Эля взяла жемчужную нитку со столика, повертела в пальцах.
— Меня осматривали. Как вещь. Как лошадь. Сначала мать. Она попросила меня раздеться. «Я должна видеть, что вы в порядке, милочка. Я должна видеть, что вы способны дать моему сыну наследников». Я стояла в одной сорочке, а она ходила вокруг и смотрела. Трогала мои бёдра. Просила повернуться. Наклониться. Поднять руки.
Герман стоял неподвижно. Лицо за намордником каменное. Кулаки сжаты. Карандаша в кармане не было, он не брал карандаши с тех пор, как сломал последний.
— Я чувствовала её пальцы везде, — продолжала Эля. — Холодные. Сухие. Как ветки. Она мяла мою грудь, проверяла упругость. Гладила живот, оценивала мышцы. Смотрела зубы. Как у лошади. Попросила открыть рот и считала пломбы. У меня их четыре. Она записала в блокнот, «четыре пломбы». Как будто это важно. Как будто я инвентарь.
Пауза. Жемчуг скрипнул в её пальцах.
— Потом она позвала сына. Он вошёл и сел в кресло. Просто сидел и смотрел. Курил. Улыбался. А она продолжала осмотр. Говорила ему обо мне в третьем лице, «у неё узкий таз, но это не страшно, первые роды будут тяжёлыми, зато вторые пойдут легче». Как будто я не человек. Как будто меня нет.
Эля положила жемчужную нитку обратно. Пальцы дрожали.
— Потом меня одели. Повели на ужин. Там были гости, друзья семьи, какие-то старухи в бриллиантах. Они тоже смотрели. Оценивали. Одна спросила, сколько мне лет. Другая, болела ли я в детстве. Третья, умею ли я играть на фортепиано и говорить по-французски. Четвёртая поинтересовалась, была ли в роду душевная болезнь. Я отвечала. Как кукла. Как дрессированная собачка.
Герман слушал. Смотрел на её затылок, на тонкую шею, на красные отсветы в волосах. И вспоминал «Ад». Красные лампы. Запах дешёвых духов и пота. Чужие женщины. Пять или шесть, он не считал. Лица слились в одно. Тела слились в одно. Он пытался вытрахать из себя эти три дня. Вытрахать мысли о ней. Не вышло.
— А потом был вечер, — голос Эли стал тише. — Последний вечер. Он пришёл в мою комнату.
Герман перестал дышать.
— Было поздно. Я уже легла. Он постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. Сказал: «Мы должны узнать друг друга ближе». Он сел на мою кровать. Взял меня за руку. Говорил о нашей будущей жизни. О том, как хорошо мы будем жить вместе. О детях. О доме, который он для нас построит. О том, что я должна быть послушной женой. Он говорил, а его рука гладила моё запястье. Потом выше. К локтю. К плечу. Он говорил: «Ты моя невеста. Я имею право».
Эля закрыла глаза.
— Он целовал меня. Шею. Плечи. Расстегнул платье. Я не плакала. Я просто окаменела. Как тогда, в прошлый раз, когда ты стоял и смотрел, а он трогал меня. Я думала: «Может быть, он остановится». Он не остановился. Его руки были везде. Грудь. Живот. Бёдра. Он трогал меня через бельё и говорил, что я красивая. Что он ждал этого долго. Что он будет нежным в первую брачную ночь. Что я должна привыкать к его прикосновениям. Что тело должно узнать хозяина.
Она замолчала. Герман ждал. В груди проворачивалось что-то ржавое, старое, покрытое кровью. Та самая штука. Та самая.
— Он не сделал этого до конца, — сказала Эля. — Сказал, что сохранит меня для первой брачной ночи. Что ему нужна чистая невеста. Он просто лежал рядом и гладил меня. Всю. Медленно. Его руки были везде. А я смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Их было четырнадцать. Я сосчитала.
Она открыла глаза и повернулась к Герману.
— И знаешь, о чём я думала, пока он гладил меня?
— О чём?
— Я думала: «Где сейчас мой цербер? Что он делает?» Я лежала с чужим мужчиной, с его руками на моём теле, а думала о тебе. О том, что ты сейчас в городе. Что ты пьёшь. Что ты с женщинами. Что ты там, а я здесь, и между нами километры. И мне было больно. Не от его рук, от этих мыслей.
Герман смотрел на неё. Ошейник молчал. Намордник нагревался от частого дыхания.
— Я не понимаю, — сказала Эля. — Ты цербер. Ты зверь. Ты грязный. Ты пьёшь. Ты убиваешь. Ты носишь намордник, потому что ты опасен. Я должна ненавидеть тебя. Я и ненавижу. Но когда он трогал меня, я думала о тебе. Почему?
— Не знаю.
— Ты знаешь. Ты просто не говоришь.
Она встала с кресла и подошла к нему. Остановилась в шаге. Запах чужих духов почти выветрился, остался только её собственный. Страх. Усталость. И что-то ещё, чему он не хотел давать имя.
— Я не могу, — сказал он.
— Чего не можешь?
— Говорить. Того, что внутри.
— Почему?
— Потому что если я скажу, ошейник...
Эля посмотрела на его шею. На стальную полосу. На красный огонёк датчика.
— Он наказывает за слова?
— За некоторые.
— За какие?
Герман молчал. Эля поняла.
— За слова обо мне.
Он не ответил. Это уже было ответом.
_____
Они не говорили об этом до вечера.
Эля ушла в свою комнату. Слышно было, как набирается ванна, она всегда мылась подолгу, смывая с себя всё. Сегодня особенно. Вода лилась двадцать минут, тридцать. Герман стоял у двери и слушал. Плеск воды. Тихие всплески. Иногда ему казалось, что он слышит всхлипы, но может быть, это просто вода.
Потом всё стихло. Он смотрел в стену напротив. Штукатурка. Трещина в форме молнии. Он гнал мысли. Мысли были опасны. Но одна всё равно пробилась.
Она думала обо мне. Когда он трогал её, она думала обо мне.
Эта мысль жгла сильнее разряда.
_____
В девять вечера она вышла. В простом домашнем платье, волосы влажные после ванны. Босиком. Села в кресло у камина, поджала ноги. Долго молчала.
— Герман.
— Да.
— Сядь.
Он сел на стул у стены. На своё обычное место.
— Нет. Ближе.
Он подвинул стул. Теперь их разделяло два метра, не пять шагов, не стена, не закрытая дверь. Эля смотрела в огонь, но её плечи чуть расслабились. Она стала дышать ровнее. Как будто его близость, даже такая, на расстоянии вытянутой руки, что-то меняла.
— Когда я была маленькой, — сказала она вдруг, — у меня была собака. Маленькая, белая, пушистая. Её звали Жемчужинка. Я её любила. Она спала в моей постели. Я рассказывала ей все секреты. А потом отец отдал её егерям. Сказал: «Ты уже взрослая. Хватит возиться с шавкой».
Герман слушал.
— Я плакала неделю. А потом перестала. Решила: я больше никогда не буду любить. Потому что всё, что любишь, забирают. Сначала собаку. Потом маму. Потом свободу. Всё забирают.
Она повернулась к нему.
— А теперь я здесь. И ты цербер, а не собака. Ты не пушистый и не белый. Ты страшный. Но я смотрю на тебя и думаю, ты тоже чей-то. Тебя тоже держат на цепи. Тебе тоже больно. И поэтому мне с тобой спокойнее. Не знаю почему.
— Меня не заберут, — сказал Герман.
— Что?
— Ты боишься, что заберут. Я здесь, чтобы охранять. Охрана, это обратное.
Эля долго смотрела на него. Потом кивнула.
— Да. Наверное.
Она помолчала. Затем сказала:
— Я хочу спросить. Можно?
— Спрашивай.
— Ты можешь не отвечать. Если ошейник...
— Спрашивай.
Она набрала воздуха.
— Почему ты носишь его? Намордник. Даже когда я сплю. Даже когда я не вижу. Ты снимаешь его только на выезде. А здесь никогда. Почему?
Герман молчал. Вопрос повис в воздухе. Простой вопрос. Сложный ответ.
— Я спросила.
— Потому что ты боишься меня без него.
— Я боюсь тебя и с ним.
— Тогда тем более.
Эля повернулась к нему. Их глаза встретились.
— Но сейчас уже меньше.
Он не ответил. Она не отводила взгляда.
— Раньше я боялась тебя всё время, — сказала она тихо. — Каждую секунду. Я ставила ширму. Я приказывала тебе стоять за дверью. Я плакала по ночам и знала, что ты слышишь. Я вздрагивала от каждого твоего шага. Я думала: «Он зверь. Он разорвёт меня, как только я ослаблю бдительность». А теперь...
Она запнулась.
— Теперь я боюсь меньше. Не знаю, когда это изменилось. Может быть, когда ты сидел со мной во время лихорадки и не убирал руку, хотя тебя било током. Может быть, когда ты смотрел на Романова и ломал карандаш, но ничего не делал, не из трусости, а потому что не мог. Может быть, когда слушал, как я играю «Светлый дом», и сказал, что это было красиво.
Она опустила глаза.
— Ты страшный. Ты грязный. Ты делаешь ужасные вещи. Это правда. Но ты не зверь. Звери не ломают карандаши от бессилия. Звери не слушают музыку. Звери не терпят боль только ради того, чтобы девочка во сне не кричала.
Герман молчал. Смотрел на неё.
— Сними намордник, — сказала она вдруг.
— Зачем?
— Я хочу видеть твоё лицо. Я хочу видеть, кому я говорю это.
Герман покачал головой.
— Не могу.
— Почему? Я же уже видела. В прошлый раз.
— В прошлый раз был приказ. И мне потом вкатили десять часов карцера. Смотритель сказал: ещё раз снимешь при подопечной без разрешения Центра, разряд через ошейник. Десятикратный.
Эля опустила глаза.
— Я не знала.
— Теперь знаешь.
— Прости.
— Не извиняйся. Это ты здесь пленница, а не я.
Эля подняла голову. Посмотрела на него долгим взглядом.
— Мы оба пленники, — сказала она. — Просто цепи разные. У меня жених и тётки в бриллиантах. У тебя ошейник и смотритель. Но мы оба заперты в этом доме. И оба не можем сказать то, что хотим.
Она протянула руку. Не к лицу, к его руке, лежащей на колене. Коснулась пальцев. Перчатка. Разряда нет. Но он чувствовал тепло её кожи через ткань. Она не убирала руку. Просто держалась за его пальцы. Легко. Как за перила.
— Ты говоришь, что носишь это, потому что я боюсь, — сказала она. — Но это неправда. Ты носишь это, потому что сам боишься. Не меня. Себя.
Герман молчал.
— Ты боишься, что если снимешь его, ты перестанешь быть цербером. Станешь человеком. А человеку больно. Человек хочет. Человек страдает. Человек привязывается. А цербер нет. Цербер выполняет приказы. Так проще. Так безопаснее.
— Так и есть, — сказал он.
— Но ты уже не цербер. Ты уже человек. Даже в наморднике. Даже с ошейником. Даже после всего, что с тобой сделали. Ты человек. Я это знаю.
— Откуда?
Она помедлила. Потом сказала, тихо, едва слышно:
— Потому что иначе мне не было бы больно думать о тебе.
Она убрала руку.
— Зверя не ревнуют.
Герман поднял глаза. Она сидела, снова глядя в огонь. Сказала это и замолчала, будто ничего не произошло. Будто это было самое обычное слово. Но оно повисло в воздухе, тяжёлое, горячее. Она не знала о его ревности. Она говорила о своей. И от этого ему стало ещё тяжелее. И ещё легче. Одновременно.
Треск углей. Часы пробили десять.
— Я не хочу, чтобы ты носил его, когда мы одни, — сказала она тихо. — Но я понимаю. Не снимай. Просто знай: я больше не боюсь. Тебя не боюсь.
Герман смотрел на неё. Намордник был на месте. Холодный. Тяжёлый. Но ему вдруг показалось, что прутья стали чуть шире. Чуть легче. Как будто между ними пробился воздух.
— Я знаю, — сказал он.
— Откуда?
— Ты ставишь мне чай.
Она не ответила. Но уголок её губ дрогнул, не улыбка, но почти. Она встала. Подошла к двери спальни. Остановилась.
— Герман.
— Да.
— Тот вопрос... почему ты носишь его. Ты ответил: «Потому что ты боишься». Это только половина правды. Вторая половина, потому что ты сам боишься. Я это поняла. И я больше не боюсь. Так что... может быть, когда-нибудь и ты перестанешь.
Она взялась за ручку двери. Потом добавила, не оборачиваясь:
— Я знаю, что ты делал в эти три дня. Ты пил. Ты был с женщинами. Много. Это твоё дело. Но я хочу, чтобы ты знал: я не спрашиваю, кто они были. Мне всё равно, сколько их было и как они выглядели. Это не имеет значения.
— Почему?
— Потому что ты вернулся, — она открыла дверь. — Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение.
Дверь закрылась.
_____
Он остался в гостиной. Смотрел на догорающие угли. Намордник нагрелся от дыхания. Он сидел неподвижно, держа в памяти ощущение её пальцев на своей руке. Тепло. Лёгкость. Почти невесомость.
Она сказала: «Я больше не боюсь».
Она сказала: «Ты человек».
Она сказала: «Зверя не ревнуют».
Она сказала: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение».
Он сжал и разжал кулаки. Встал. Подошёл к её двери. Опустился на пол. Прислонился спиной к косяку. Закрыл глаза. За дверью было тихо, она не спала, он слышал её дыхание. Слишком частое. Она тоже слышала его.
Они молчали. Она в своей постели. Он на полу у её двери. Между ними дерево и намордник. И три слова, которые он не мог сказать.
Я вернулся к тебе. Не в особняк. К тебе.
Он не сказал это вслух. Но подумал, впервые за долгое время. Ошейник молчал. Может быть, мысли ещё не были под запретом. Может быть, система дала сбой. А может быть, тот, кто создавал правила, просто не предусмотрел, что цербер способен на такое.
Оба делали вид, что этого разговора не было.
Но она больше не ставила ширму. А он больше не считал шаги до её двери. Он просто знал: она здесь. И она больше не боится.
Этого было достаточно.
Почти.
Три дня после её возвращения прошли в тишине.
Они не говорили о том разговоре. Ни о наморднике, ни о ревности, ни о том, что она сказала напоследок: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение». Днём они существовали по старому протоколу: он стоял у двери или у стены, она читала у окна или играла на фортепиано. Вечером чай. Два стакана. Один для неё, один для него. Она ставила их молча. Он пил через трубочку молча. Но стакан теперь выставлялся на стол одновременно с её собственным, не «лишний», не «случайно». Просто чай. Для него.
Он замечал и другие мелочи. Она перестала вздрагивать, когда он двигался. Перестала просить его выйти, когда ела. Один раз, проходя мимо, едва не коснулась его плеча, одёрнула руку в последний момент, но сам жест, сам порыв был новым. Неуставным. Человеческим.
Он ничего не говорил. Запоминал.
Смотритель особняка дважды вызывал его для проверки ошейника. Подключал приборы, считывал логи. Разрядов не было. Нарушений не было. «Чисто, — говорил он с ноткой разочарования. — Но расслабляться не советую. Церберы, которые расслабляются, долго не живут». Герман кивал и возвращался на пост.
Ночи были хуже.
Эля спала плохо. Он слышал это каждую ночь: она ворочалась, вздыхала, иногда вскрикивала во сне. После поездки к Романовым стало хуже. Кошмары. Она просыпалась по два-три раза за ночь, задыхаясь, и потом долго лежала без сна. Он стоял за дверью и слушал. Слушал, как она пытается успокоить дыхание. Как наливает воду из графина. Как шепчет что-то, молитву или проклятие, он не разбирал слов.
В первую ночь он ничего не сделал. Во вторую тоже. В третью сжал кулаки и остался на месте. В четвёртую не выдержал и подошёл к двери. Просто стоял ближе. Чтобы она слышала его дыхание. Чтобы знала: он здесь.
Это не помогало. Кошмары возвращались.
_____
На пятую ночь всё случилось.
Герман сидел на стуле у стены в гостиной. Дверь в спальню Эли была приоткрыта, она перестала закрывать её плотно после возвращения. Он не спрашивал почему. Просто принимал. В доме было тихо. Часы пробили два. Потом половину третьего. Потом три.
Он начал проваливаться в дрёму, когда услышал крик.
Не вскрик, крик. Полный ужаса, захлёбывающийся, детский. Он сорвался с места прежде, чем осознал, что делает. Три шага, и он уже в дверях спальни.
Эля сидела на кровати, прижавшись к изголовью. Глаза распахнуты, но ничего не видят, она была ещё во сне, ещё там, где её настиг кошмар. Одеяло скомкано, простыня смята. Она дышала часто, рвано. По лицу текли слёзы. Она не вытирала их. Она вообще не двигалась, только дрожала всем телом. Руки вытянуты вперёд, ладонями наружу, классический защитный жест. Как будто она отталкивала что-то. Или кого-то.
— Эля.
Она не ответила. Смотрела в пустоту перед собой.
— Эля. Ты в особняке. Ты в безопасности.
Она моргнула. Медленно. Взгляд сфокусировался. Она увидела его, тёмный силуэт в дверях, закрывающий собой свет из гостиной. И вместо того чтобы испугаться, она выдохнула. Длинно, прерывисто, со всхлипом.
— Ты... — её голос был хриплым. — Ты здесь.
— Здесь.
— Мне приснилось... — она зажмурилась. — Опять. Они пришли. Мать и сын. Они забрали меня. Они надели на меня ошейник, — её пальцы коснулись своей шеи, проверили, нет ли. — И ты стоял и смотрел. Как всегда. Ты стоял и ничего не делал.
Герман сжал зубы под намордником.
— Это был сон. Я здесь. Я не дам им забрать тебя.
— Ты не можешь. Ты сам говорил. У тебя нет выбора.
— У меня нет выбора, когда речь о контракте. Но здесь и сейчас никого нет. Только ты и я.
Эля посмотрела на него долгим взглядом. Затем её плечи опустились. Она перестала дрожать, не совсем, но крупная дрожь ушла. Осталась мелкая, подкожная. Он видел её даже в темноте.
— Посиди со мной, — сказала она вдруг. — Пожалуйста.
Герман замешкался. Дверь спальни. Ночь. Она в постели. Он цербер. Правила не запрещали этого прямо, но дух правил... дух правил кричал: «Не смей».
— Пожалуйста, — повторила она. — Я не хочу быть одна. После этого сна не хочу.
Он вошёл.
Медленно, как входят в клетку к раненому зверю. Взял стул, стоящий у туалетного столика, и отнёс его в угол спальни, самый дальний от кровати. Сел. Стул скрипнул под его весом. Комната была маленькой, и даже в углу он был близко. Слишком близко. В трёх шагах от неё.
Эля свернулась калачиком. Подтянула колени к груди. Одеяло натянула до подбородка. Её лицо в лунном свете из окна казалось совсем бледным, почти прозрачным. Глаза блестели, не высохли ещё.
— Ты сидел там, — прошептала она. — В моём сне. Ты стоял и смотрел, как они уводят меня. Я кричала тебе: «Помоги!» А ты не двигался.
— В реальности я двигаюсь.
— Я знаю. Но во сне нет. Во сне ты всё ещё тот цербер из первого дня.
Герман смотрел на неё. Лунный свет падал на его намордник, и прутья отбрасывали тени на лицо, клетка в клетке.
— Я не тот цербер, — сказал он.
— Я знаю. — Она помолчала. — Когда ты стал другим?
— Не знаю. Может, когда ты заболела. Может, когда ударила меня в грудь. Может, когда сказала, что я трус. После этого.
— Ты не трус. Я тогда злая была. Ты самый смелый из всех, кого я знаю.
Герман издал короткий смешок, глухой, похожий на кашель.
— Смелый? Я стою и смотрю, как тебя лапает чужой мужик. Я трахаю шлюх, чтобы забыть тебя. Я ношу намордник, потому что боюсь себя. Это не смелость. Это трусость.
— Смелость, это не отсутствие страха. Это когда боишься, но всё равно делаешь, — она смотрела на него из-под одеяла. — Ты боишься. Постоянно. Я вижу. Но ты всё равно здесь. Ты всё равно приходишь, когда я кричу. Ты всё равно сидишь в углу на стуле, хотя мог бы стоять за дверью. Это смелость.
Герман не ответил. Он смотрел в пол. Пол был деревянный, старый, с вытертыми дорожками. Сколько людей ходило здесь до них? Сколько церберов сидело на этом стуле? Сколько подопечных кричало по ночам?
— Расскажи мне, — сказала она. — Что тебе снится?
— Мне не снятся сны.
— Врёшь.
— Церберы не лгут.
— Ты не цербер. Ты сам сказал.
Он поднял глаза. Она смотрела на него, уже не со страхом, не с жалостью. С упрямством. С тем особым упрямством, которое он узнал за эти недели: когда она решала что-то узнать, она не отступалась.
— Мне снится яма, — сказал он. — Подпольная. Где я дрался до того, как меня взяли в Клан. Там нет света. Только факелы по стенам. Земля под ногами мокрая от крови. Не только моей. Я дерусь. Голыми руками. Иногда убиваю. Иногда убивают меня, но я не умираю, просто продолжаю драться. И так всю ночь.
Эля слушала молча.
— Это страшно? — спросила она.
— Нет. Страшно, это когда в яме появляешься ты.
Она замерла.
— Я?
— Да. В последнее время. Ты стоишь у края ямы и смотришь вниз. Ты в белом платье. Чистая. А я в грязи, в крови. И ты протягиваешь мне руку. А я не могу её взять. Потому что если возьму, испачкаю.
В комнате стало тихо. Только часы в холле, далёкие, глухие. И дыхание. Его. Её.
— И что ты делаешь? — спросила она. — Во сне?
— Я просыпаюсь.
Эля села на кровати. Одеяло сползло с плеча. Лунный свет лёг на её ключицу, на тонкую бретель сорочки.
— А если бы ты не проснулся? Если бы сон продолжался?
— Я не знаю.
— Знаешь.
Герман сжал кулаки. Перчатки скрипнули.
— Я бы взял твою руку. И испачкал бы тебя. И ты бы перестала быть чистой. И это было бы худшее, что я мог сделать.
Эля медленно покачала головой.
— Ты не понимаешь. Я уже не чистая. Меня трогали. Осматривали. Раздевали. Гладили. Целовали в шею и называли своей. Я не чистая. Я грязная. Может быть, даже грязнее тебя. Ты хотя бы сам выбираешь, с кем спать и когда. А за меня всё решили.
Герман смотрел на неё. Лунный свет на ключице. Тонкая бретель. След от жемчужной нитки, красная полоска на шее. Он заметил её только сейчас. Она тёрла её пальцем, пока говорила.
— Ты чистая, — сказал он. — Не телом. Не кожей. Внутри. Ты не позволяешь им забрать себя. Ты всё ещё злишься. Всё ещё бьёшь меня в грудь. Всё ещё ставишь чай. Ты не сдалась. Это и есть чистота.
Эля смотрела на него. Слёзы текли по щекам, беззвучно, без всхлипов. Она вытирала их тыльной стороной ладони.
— Ты первый, кто сказал мне это. Все остальные говорили: «Смирись». «Будь послушной». «Это твоя судьба». А ты говоришь: «Не сдавайся». Ты, цербер, который должен ломать меня. А ты говоришь: «Не сдавайся».
— Я говорю то, что вижу.
— Тогда посмотри на меня. Сейчас. И скажи, что ты видишь.
Она сидела на кровати, босая, заплаканная, с красной полоской на шее. Сорочка сползла с одного плеча. Она не поправляла её. Смотрела на него. Ждала.
— Я вижу, — медленно сказал Герман, — девочку, которая боится. Которая устала бояться. Которая хочет, чтобы кто-то сказал ей, что всё будет хорошо. Но я не могу сказать этого. Потому что я не знаю. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, как защитить тебя. Я знаю только, что я здесь. Сейчас. И пока я здесь, никто не войдёт в эту дверь.
Эля выдохнула. Длинно, с облегчением.
— Этого достаточно, — сказала она. — Я не прошу «всегда». Я не прошу «навсегда». Я прошу «сейчас». И ты даёшь мне это.
Она легла обратно. Свернулась калачиком. Натянула одеяло до подбородка.
— Я всё равно тебя ненавижу, — сказала она в темноту.
— Я знаю.
— Но одна я боюсь сильнее.
— Я знаю. Спи.
Она закрыла глаза. Он сидел в углу. Минуты текли. Её дыхание выравнивалось, замедлялось. Дрожь ушла. Пальцы, сжимавшие край одеяла, разжались. Она засыпала.
— Герман, — прошептала она уже сквозь сон.
— Да.
— Не уходи до утра.
— Не уйду.
Она уснула.
Он сидел в углу и смотрел на неё.
Лунный свет медленно полз по стене. Тени менялись. Стул был жёстким, спина затекала, но он не двигался. Он смотрел, как она спит. Как вздымается и опускается одеяло. Как иногда вздрагивают ресницы, ей снова что-то снилось, но уже не кошмар. Дыхание ровное, спокойное. Иногда губы шевелились, она что-то шептала во сне. Может быть, его имя. Может быть, ругательство. Может быть, просто обрывки фраз.
Он сидел и думал.
Я сижу в её спальне. Ночью. Я смотрел, как она засыпает. Она сказала: «Не уходи до утра». И я не ушёл. Это неправильно. Это нарушение. Не формальное, контракт не запрещает церберу сидеть в спальне подопечной. Но дух контракта... дух контракта кричит: «Не смей быть с ней. Не смей смотреть на неё так. Не смей чувствовать то, что ты чувствуешь».
Я чувствую. Я не хочу этого. Я не хочу хотеть быть здесь. Я не хочу считать её ресницы. Я не хочу запоминать, как она дышит во сне. Я не хочу думать о том, что она сказала: «Ты всегда возвращаешься. И это единственное, что имеет значение».
Я не хочу. Но я чувствую. И это сильнее меня. Сильнее ошейника. Сильнее контракта. Сильнее страха.
Он закрыл глаза. Открыл снова.
Я ненавижу себя за это. За слабость. За то, что я, цербер, убийца, зверь, таю от одного её слова. За то, что моё сердце бьётся чаще, когда она говорит моё имя. За то, что я, грязный, изуродованный, сломанный, хочу быть рядом с ней. Не трогать. Не обладать. Просто рядом.
Она сказала: «Я всё равно тебя ненавижу». И это правильно. Так и должно быть. Она должна ненавидеть меня. Я её тюремщик. Её цепной пёс. Она должна бояться меня и презирать. Но она говорит: «Не уходи до утра». И я не ухожу.
Почему?
Потому что не могу.
Он поднял голову и посмотрел на неё. Она спала. Лицо в лунном свете умиротворённое, почти детское. Волосы разметались по подушке. Рука свесилась с кровати. Он смотрел на эту руку. Маленькая. Белая. С обломанными ногтями, она грызла их, когда нервничала.
Он хотел взять её. Не поцеловать. Не погладить. Просто взять в свою, загрубевшую, в перчатке, в шрамах, и держать. Чтобы она знала: он здесь. Даже во сне.
Он не взял. Сжал кулаки. Остался сидеть.
Я грязный. Я не имею права. Даже если она попросит, я не имею права. Потому что одно прикосновение, и я испачкаю её. И она перестанет быть той, кого я охраняю. Станет той, кого я погубил.
Я лучше буду сидеть в углу и смотреть. Этого достаточно. Почти.
_____
Рассвет пришёл медленно.
Сначала небо за окном стало серым. Потом розоватым. Потом золотым. Лучи упали на её лицо, и она поморщилась во сне, но не проснулась. Герман сидел в углу. Глаза сухие, спина затёкшая, ноги занемели. Но он не двигался.
Около семи она открыла глаза.
Проснулась не резко, медленно, как всплывают из глубины. Заморгала. Увидела его, всё ещё в углу, всё ещё на стуле. Он выглядел как статуя. Только глаза живые.
— Ты остался, — сказала она. Голос хриплый со сна.
— Ты просила.
— Я думала, ты уйдёшь, как только я усну.
— Ты просила не уходить до утра. Сейчас утро.
Эля села. Оглядела себя, сорочка сползла с плеча, волосы спутались. Она поправила бретель. Не стесняясь, или делая вид, что не стесняется. В утреннем свете её лицо было бледным, под глазами тени, но взгляд ясный.
— Ты сидел всю ночь.
— Да.
— Тебе же больно. У тебя спина.
— Я терпел и хуже.
Эля спустила ноги с кровати. Посидела, глядя в пол. Затем подняла глаза.
— Спасибо.
Герман кивнул.
— Я скажу тебе кое-что, — сказала она. — То, что не говорила никому. Когда я была маленькой и мне снились кошмары, ко мне приходила мама. Она садилась на край кровати и гладила меня по голове. И кошмары уходили. Просто от того, что она была рядом. Никто не делал этого с тех пор, как она умерла. До сегодня.
— Я не гладил тебя по голове.
— Ты сидел в углу. Это то же самое.
Она встала. Подошла к нему. Остановилась в шаге.
— Я всё равно тебя ненавижу.
— Я знаю.
— Но теперь я ненавижу тебя иначе.
— Как?
— Как ненавидят того, без кого не могут заснуть.
Она повернулась и вышла из спальни.
Герман услышал, как в ванной льётся вода, утренний ритуал. Он встал. Ноги затекли, пришлось опереться о стену. Он покинул спальню и вернулся на свой пост у двери. Прислонился к косяку. Чувствовал каждую кость в спине. Чувствовал что-то ещё, странное, тёплое, почти забытое. Как будто он сделал что-то правильное. Впервые за много лет.
Я ненавижу себя за это.
Но ничего не могу поделать.
_____
Тем же утром Эля вышла из ванной в свежем платье. Проходя мимо него, она замедлилась. Её плечо почти коснулось его груди, замерло в сантиметре. Она не касалась, он не двигался. Но воздух между ними стал плотным, горячим. Так близко она ещё не стояла, добровольно, без приказа, без свидетелей.
— Завтрак, — сказала она. — Ты будешь есть со мной.
— Я не ем за столом.
— Теперь будешь.
— Это приказ?
Она остановилась. Повернулась. Посмотрела на него снизу вверх, ему пришлось опустить глаза.
— Нет. Это просьба.
Он помолчал. Она ждала. В её глазах ни страха, ни вызова. Просто ожидание. Спокойное.
— Хорошо, — сказал он.
За завтраком она поставила два прибора. Налила чай в два стакана, его с трубочкой, её обычный. Пододвинула тарелку с кашей в его сторону, не глядя. Они ели молча. Он через трубочку, неловко, роняя капли на намордник. Она не делала замечаний. Просто ела. Иногда поглядывала в окно. Иногда на него. Один раз их взгляды встретились, и она не отвела глаз. Просто моргнула и продолжила есть.
Новый ритуал. Такой же молчаливый, как чай по вечерам. Но теперь утром, за одним столом, лицом к лицу.
Днём она села за фортепиано.
Он стоял у стены. Она играла, сначала что-то из упражнений, гаммы, скучное, механическое. Разогревала пальцы. Потом перешла на «Светлый дом». Мелодия полилась мягко, грустно, как в тот раз. Герман стоял и слушал. Закрыл глаза.
— Герман.
Он открыл глаза. Она смотрела на него через плечо.
— Ты можешь сесть. Я разрешаю.
Он сел на стул у стены. Не в углу, не у двери. Ближе к фортепиано. Ближе к ней. Она кивнула и продолжила играть.
Вечером того же дня всё повторилось. Чай в два стакана. Молчание. Потрескивание камина. Она читала книгу, подобрав ноги в кресле. Он сидел на своём обычном месте, но уже не у двери, а ближе к камину. Она сама подвинула его стул днём, пока он стоял в коридоре. Ничего не сказала. Просто подвинула. Он заметил и ничего не сказал в ответ.
Они сидели в тишине, но это была другая тишина. Не та, что в первые дни, напряжённая, полная страха и отвращения. Теперь тишина была уютной. Герман не знал этого слова. Но чувствовал его.
_____
Ночь пришла быстрее, чем он ожидал.
Эля ушла в спальню в десять. Дверь снова оставила приоткрытой. Он занял свой пост в гостиной, сел на стул, откинул голову к стене. Закрыл глаза, но не спал. Ждал.
Кошмар пришёл около двух.
На этот раз она не кричала, стонала, задыхалась, бормотала: «Нет... нет... пожалуйста...». Он подошёл к двери. Заглянул. Она металась по подушке, сжимая одеяло.
— Эля.
Она открыла глаза. На этот раз быстрее. Увидела его.
— Ты здесь, — выдохнула она.
— Здесь.
— Опять. Тот же сон. Они пришли.
— Я помню.
Она села. Вытерла пот со лба. Посмотрела на него.
— Посиди со мной. Опять. Пожалуйста.
Он вошёл без колебаний. Взял стул, теперь уже знакомый, и отнёс его в угол. Сел. Она свернулась калачиком.
— Я не буду каждый раз просить, — сказала она. — Если ты можешь... просто приходи. Когда слышишь. Я не хочу просить каждый раз.
Герман кивнул.
— Хорошо.
— Спасибо.
Она закрыла глаза. Заснула быстрее, чем в прошлый раз.
Он сидел до рассвета.
_____
На третью ночь она не просыпалась. Спала спокойно, впервые за неделю. Герман стоял у двери и слушал. Тишина. Ни криков, ни стонов. Он простоял так до трёх, потом сел на пол у косяка. Прислонился головой к дереву. Закрыл глаза.
Кошмары ушли.
Утром она вышла из спальни и увидела его спящим на полу у двери. Он проснулся мгновенно, инстинкт цербера, но она уже увидела. Посмотрела на него долгим взглядом. Ничего не сказала. Просто перешагнула через его вытянутые ноги и пошла в ванную.
За завтраком она поставила перед ним тарелку с яичницей.
— Ты спал на полу.
— Я не спал. Я дежурил.
— Ты спал. Я видела. У тебя на щеке след от косяка.
Герман поднял руку к наморднику, как будто это могло помочь. Эля едва заметно улыбнулась. Почти.
— Я не хочу, чтобы ты спал на полу, — сказала она. — Если тебе нужно быть рядом... — она запнулась. — Если мне нужно, чтобы ты был рядом, то пусть это будет по-человечески. Стул. Угол. Не пол.
— Пол не хуже стула.
— Пол, это для собак. Ты не собака.
Герман посмотрел на неё.
— Я думал, ты считаешь меня зверем.
— Я считала. Но звери не сидят на стульях в углу спальни. Звери не слушают «Светлый дом». Звери не моются в наморднике, чтобы не пугать меня. Ты не зверь. Я это поняла.
— Когда?
— Вчера ночью. Когда ты вошёл без колебаний. Когда ты сказал «хорошо» на мою просьбу. Когда я поняла, что ты придёшь, даже если я не попрошу.
Она помолчала. Потом добавила:
— Я всё равно тебя ненавижу. Но теперь за другое.
— За что?
— За то, что ты заставляешь меня думать о тебе. Постоянно. Даже когда я не хочу. Особенно когда не хочу.
Герман смотрел в тарелку. Яичница стыла.
— Я тоже, — сказал он.
— Что тоже?
— Думаю о тебе. Постоянно. Даже когда не хочу. Особенно когда не хочу.
В столовой стало тихо. Часы пробили девять. Солнце залило стол. Эля смотрела на него. Он смотрел в тарелку.
— Тогда мы квиты, — сказала она наконец.
— Квиты.
Она встала и ушла в гостиную. Через минуту оттуда полилась музыка, не «Светлый дом», что-то новое. Более светлое. Почти весёлое.
Герман слушал.
Оба ненавидели себя за это.
Но ничего не могли поделать.
Новость пришла в четверг.
Романов приехал без предупреждения, как всегда, с хозяйским видом, с букетом белых роз и с тонкой кожаной папкой под мышкой. Герман стоял у дверей особняка, когда чёрный автомобиль подкатил к крыльцу. Было одиннадцать утра. Солнце стояло высоко, но воздух оставался холодным, ветер с севера гнал по гравийной дорожке сухие листья. Романов вышел из машины, поправил пальто, улыбнулся ему, как старому знакомому.
— Пёс. Всё стоишь? Молодец. Доложи хозяйке, жених прибыл.
Герман не двинулся. Романов хмыкнул и прошёл внутрь сам.
В гостиной их уже ждали. Эля сидела в кресле у камина, прямая, бледная, с застывшим лицом. На ней было серое домашнее платье, волосы собраны в простой узел. Когда Романов вошёл, она встала. Медленно. Как заводная кукла. Герман заметил, как побелели её пальцы на подлокотнике, как дёрнулся уголок губ, единственный признак жизни.
— Элеонора, дорогая, — Романов поцеловал ей руку, долго, влажно, на секунду дольше приличий. Его губы задержались на её коже, и Герман увидел, как он прикрыл глаза, вдыхая её запах. — У меня прекрасные новости. Матушка одобрила дату. Свадьба, двадцать пятого числа следующего месяца. Всё решено.
Он открыл папку. Достал бумаги, приглашения с золотым тиснением, списки гостей на пяти страницах, план церемонии с пометками. Разложил на столике. Эля смотрела на них, не двигаясь.
— Двадцать пятого? — её голос был ровным. — Это же меньше чем через месяц.
— Именно. Четыре недели и три дня, если быть точным, — Романов улыбнулся. — Матушка считает, что тянуть незачем. Вы готовы. Я готов. Клан одобрил. Осталось только ваше согласие, но оно, полагаю, формальность.
Он взял её за подбородок. Повернул лицо к себе.
— Вы же согласны, дорогая?
— Да, — сказала она. — Я согласна.
Слово упало как камень. Герман услышал его. Эля не смотрела на него, она смотрела в глаза Романову, прямо, не мигая.
— Вот и славно, — Романов отпустил её подбородок. — Через месяц вы станете моей женой. И тогда мы наверстаем всё, что упустили. Всё.
Он обернулся к Герману.
— Цербер, кстати. После свадьбы тебя переведут. Мне охрана не нужна, я сам справлюсь со своей женой, — он усмехнулся. — У меня есть методы.
Эля бросила взгляд на Германа. Быстрый, почти незаметный. Но он увидел. В этом взгляде был страх, не перед Романовым, не перед свадьбой. Перед тем, что его уберут. Перед тем, что она останется одна с этим человеком и его методами.
— Я думала, у меня будет больше времени, — сказала она.
— Время, роскошь, дорогая. Клан торопит. Нужны наследники. Вы же понимаете, ваша главная задача родить наследников, — он подошёл к ней вплотную, положил руки на талию. Пальцы сжали ткань платья. — Через месяц вы будете моей. А пока привыкайте.
Он наклонился и поцеловал её в шею. Открыто, влажно. Его губы двигались по коже, от уха к плечу. Эля замерла. Её глаза встретились с глазами Германа. В них стояла мольба, та же, что и в прошлый раз. «Сделай хоть что-нибудь».
Герман сжал кулаки. Ошейник нагрелся, предупредительно, игольчато. Он чувствовал, как пульс бьётся в висках. Чувствовал, как что-то ржавое проворачивается в груди. Чувствовал, как хочется оторвать руки Романова от её талии.
Он стоял.
Романов наконец отстранился. Провёл пальцем по её скуле.
— Через месяц, — повторил он. — Считайте дни, дорогая.
Он собрал бумаги в папку, кивнул Герману, «проводи», и вышел. Герман проводил его до двери. У порога Романов обернулся.
— Знаешь, пёс, я даже рад, что тебя уберут. Ты слишком пристально смотришь за моей невестой. В прошлый раз я заметил. И в этот раз заметил. Ты смотришь как мужик, а не как цербер. Это плохо. Для тебя плохо.
Он похлопал Германа по щеке, по металлу намордника. Звук вышел глухой, как пощёчина.
— Ничего. Через месяц ты будешь далеко. А она в моей постели. Всё будет правильно.
Он ушёл. Автомобиль укатил.
Герман закрыл дверь и пошёл в гостиную.
Эля стояла там же, где он её оставил. Смотрела в стену. В руке смятое приглашение. Она не заметила, как скомкала его.
— Через месяц, — сказала она в пустоту. — Он переведёт тебя.
— Знаю.
— Ты будешь где-то ещё. Охранять кого-то ещё.
— Да.
— А я буду здесь. С ним. В его доме. В его постели. С его методами.
Герман молчал. Эля повернулась к нему. Её глаза были сухими, ни слезинки. Только злость. Чистая, горячая, беспомощная злость.
— Ты опять стоял. Опять. Он целовал меня при тебе. Он сказал, что тебя уберут. Он сказал про методы. А ты стоял.
— Мне нечего сказать.
— Скажи хоть что-нибудь! — она швырнула смятое приглашение в него. Бумага ударилась о грудь и упала на пол. — Скажи, что тебе не всё равно! Скажи, что ты не хочешь уходить! Скажи хоть раз в жизни то, что ты чувствуешь!
Герман наклонился, поднял приглашение. Расправил. Положил на столик.
— Я не могу, — сказал он. — Ты знаешь, почему.
— Ошейник?
— Не только.
Она смотрела на него. Ждала.
— Если я скажу то, что чувствую, — продолжил он, — я не смогу стоять и смотреть, как он трогает тебя. Я сорвусь. Меня убьют. А ты останешься одна.
— Я и так одна.
— Нет. Пока я здесь, нет.
Эля замолчала. Смотрела на него долго. Потом отвернулась к окну.
— Уйди.
Он ушёл.
_____
Вечером того же дня смотритель вызвал Германа в кабинет.
— Увольнительная. Двое суток. С завтрашнего утра.
Герман поднял брови. Смотритель не смотрел на него, перебирал бумаги.
— Почему?
— Приказ из Центра. Объекту предписана подготовка к свадьбе. Примерки платья, консультации с портнихами, визиты к будущей свекрови. Ты не нужен. Свободен с утра до воскресенья.
Герман расписался в журнале и вышел. В коридоре остановился. Двое суток. В прошлый раз это означало «Ад», выпивку и женщин. В этот раз он не знал, что это означало. Женщин не хотелось. Пить, да, пить хотелось. И ещё хотелось тишины. И разговора. С тем, кто поймёт.
_____
Он пришёл туда затемно, в пятницу, около десяти. Взял виски. Сел в углу, спиной к стене, лицом к залу. Без намордника, снял его в переулке, сунул в вещевой мешок. Лицо открыто, шрамы, перекошенный рот, провалы зубов. Он не прятался. Здесь все были уродливы, кто снаружи, кто внутри.
Клуб «Ад» жил своей обычной жизнью. Красные лампы, липкий пол, расстроенное пианино в углу, сегодня играл старик с трясущимися руками, повторяя одну и ту же мелодию по кругу. Проститутки сидели вдоль бархатных диванов, старые и молодые, толстые и худые, все с одинаковым выражением скуки на лицах. Матросы из порта пили и орали. Двое грузчиков дрались в углу, их быстро растащили. Дым, шум, вонь дешёвого табака и опиумной пыли.
Герман пил час. Может, два. Проститутки подходили, он отсылал их коротким «нет». Бармен наливал молча, он уже знал этого посетителя. Виски был дешёвый, обжигал горло. Герман пил и думал.
Через месяц. Четыре недели. Двадцать восемь дней. А потом всё. Меня переведут. Её отдадут ему. И я больше никогда её не увижу. Никогда не услышу, как она играет на фортепиано. Никогда не получу от неё стакан чая. Никогда не буду сидеть в углу её спальни и смотреть, как она спит.
Через месяц всё кончится. А пока я должен стоять и смотреть. Как он целует её. Как он трогает её. Как он готовит её к брачной ночи. Я должен стоять. Потому что приказ. Потому что ошейник. Потому что если я дёрнусь, меня убьют.
Но если я не дёрнусь, убьют её. Не тело. Душу. Он сломает её. Он сказал, «у меня есть методы». И она знает. Она видела его мать. Она знает, что её ждёт. И всё равно говорит: «Я согласна». Потому что выбора нет. Потому что Клан. Потому что система.
Я ненавижу систему. Я ненавижу Клан. Я ненавижу Романова. Я ненавижу себя за то, что стою и смотрю.
Он выпил ещё.
В клуб ввалился Кирьян.
Герман узнал его сразу, по походке, по голосу, по тому, как он двигался: враскачку, как медведь, расталкивая всех плечами. Кирьян был здоровенным мужиком, с каштановыми волосами собранными в хвост, шрамы на лице от когтей, руки-кувалды. Они дрались вместе в ямах года три назад, до того как Герман попал в Клан. Кирьян выжил, выбрался, ушёл в наёмники, иногда брал заказы у тёмных дельцов из порта. Встречались они редко, случайно, всегда здесь, в «Аду». Пили, говорили ни о чём. Иногда этого было достаточно.
— Цербер! — заорал Кирьян через весь зал. — Сука! Живой!
Он подошёл, хлопнул Германа по плечу так, что стул скрипнул. Плюхнулся напротив. От него пахло перегаром, кожей, металлом и кровью, свежей, чужой. На костяшках свежие ссадины. Глаза блестели, пьяные, злые.
— Кирьян.
— Выглядишь как дерьмо. Пьёшь что? Виски? Давай сюда.
Он перехватил бутылку, налил себе в стакан Германа, выпил залпом. Крякнул. Вытер губы рукавом.
— Слышал, ты теперь при богатых. Особняк, девочка, всё такое. Как она? Хорошенькая?
Герман промолчал. Кирьян заржал.
— Молчишь. Значит, хорошенькая. Все вы, церберы, одинаковые. Приставят к юбке, и всё, мозги отшибает. Слышал, её замуж выдают? За Романова? Я знаю такого. Скользкий тип. Бабы говорят, он с ними такое вытворяет...
Он подался вперёд. Глаза блестели.
— Говорят, у него в поместье целый подвал для этого. Комнаты специальные. Девок туда водят, и не только шлюх, нормальных тоже, которые ему приглянулись. Он их привязывает. Ремнями. К станку. И делает что хочет. Часами. Говорят, он любит, чтобы они плакали. Чтобы умоляли. Чтобы кричали. Особенно невест. Особенно чистых.
Герман сжал стакан. Стекло хрустнуло, пошла трещина. Он разжал пальцы.
— А твоя-то, — продолжал Кирьян, не замечая, — говорят, совсем девочка. Беленькая. Тоненькая. Бёдра узкие, но для первой брачной ночи это не страшно, он их разрабатывать умеет. Ты не представляешь, что он с ней сделает. За месяц так обработает, ты не узнаешь. Будет шёлковой. Будет на коленях стоять и рот открывать по команде. Будет плакать и благодарить. Он умеет. Мастер. У него уже три жены было, все сбежали. Одна в психушке теперь. Другая в могиле. А третья...
— Заткнись.
— Чего? — Кирьян уставился на него мутными глазами. — Ты чего, цербер? Я же просто так. По-дружески. Предупреждаю. Не привязывайся к ней. Всё равно ведь заберут. Всё равно поимеют. А ты смотреть будешь. И ничего не сделаешь. Потому что ты цербер. Ты никто. Пёс на цепи. Красивая девочка не для таких.
Герман поднял глаза. Кирьян осёкся. Даже сквозь пьяный туман он увидел что-то в его взгляде, что-то такое, от чего старый боец инстинктивно отодвинулся.
— Ты чего? — спросил он тише. — Ты только не это... не смотри так. Я ж предупредить хотел. По-дружески.
— Я понял.
— Ну и ладно, — Кирьян налил себе ещё. — Давай лучше выпьем. За старые времена. Помнишь, как мы с тобой в яме Гнилого завалили? Помнишь?
Герман помнил. Подпольная яма в портовом районе. Грязь, кровь, факелы по стенам. Гнилой, здоровенный детина с титановыми зубами, он убил троих до них. Они с Кирьяном работали в паре: Кирьян отвлёк, Герман сломал ему шею. Три минуты. Рекорд.
— Помню.
— Вот это было время, — Кирьян мечтательно закатил глаза. — Никаких ошейников. Никаких приказов. Дерёшься, живёшь. Проиграл, сдох. Всё честно. А теперь что? Ты стоишь у двери и смотришь, как чужой мужик твою бабу лапает.
— Она не моя.
— Ага. Расскажи кому другому. Я же вижу. Я старый, цербер, я всё вижу. У тебя глаза как у волка, когда у него волчицу отнимают. Ты бы его порвал, если бы мог. Но не можешь. Потому что ошейник. Потому что система.
Кирьян выпил. Помолчал.
— Знаешь, что я думаю? Может, оно и к лучшему. Ты зверь. Она принцесса. Вы из разных миров. Даже если бы не было ошейника, ты бы её испачкал. Испортил бы. А так она достанется тому, кто её достоин. Романову.
Герман молчал. Кирьян пил.
— Хотя нет, — добавил он, икая. — Романов, гнида. Лучше бы тебе. Ты бы её хоть не мучил. Просто трахнул бы и всё. А этот, он душу вынет. Но такие, как ты, принцесс не трахают. Такие, как ты, смотрят.
Он допил бутылку и уронил голову на стол. Через минуту захрапел. Герман сидел и смотрел на пустую бутылку.
Он прав. Такие, как я, смотрят. Но я устал смотреть. Я устал стоять. Я устал быть зверем на цепи. Она сказала: «Скажи хоть раз, что ты чувствуешь». Я не могу сказать. Но я могу сделать.
Когда-нибудь сделать.
Он встал. Бросил деньги на стойку. Вышел в ночь.
_____
Он провёл субботу в городе. Спал в дешёвой гостинице, пил в портовом баре, сидел у реки и смотрел на воду. Без намордника. Без ошейника, ошейник был, но он не чувствовал его. Он чувствовал другое.
Я должен что-то сделать. До свадьбы. До того, как её заберут. Я не могу спасти её, Клан сильнее. Но я могу дать ей что-то. Правду. Себя.
Она просила показать лицо. Она приказала. В прошлый раз я снял намордник, и меня наказали. Но она сказала: «Плевать на карцер». Может быть, ей плевать. Может быть, ей правда важно видеть меня. Не цербера. Меня.
Она сказала: «Меня пугает твоя пустота». Но пустоты больше нет. Есть злость. Есть ревность. Есть что-то ещё. То, чего я не называю. То, что нельзя называть.
Он смотрел на воду. Вода текла, серая, холодная, равнодушная. Как Клан. Как система. Как всё, что держало его на цепи.
Я сниму намордник. Когда она прикажет, сниму. И будь что будет.
_____
Он вернулся в особняк в воскресенье утром. Намордник надел у ворот. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Зверь вернулся.
В доме было непривычно тихо. Прислуга суетилась, носили коробки, свёртки, вешалки с платьями. Подготовка к свадьбе шла полным ходом. В гостиной стояли два манекена с недошитыми платьями, белое, подвенечное, и серое, для церемонии в Клане. Эля сидела у окна. На ней было простое домашнее платье, волосы распущены. Она смотрела на улицу, но когда он вошёл, обернулась.
— Вернулся.
— Да.
— Пил?
— Да.
— Шлюхи?
— Нет.
Она подняла брови, удивилась.
— Почему?
— Не хотел.
— Хотел чего-то другого?
Он не ответил. Она встала. Подошла к нему. Остановилась в шаге. Солнце из окна падало на её лицо, и Герман видел тени под глазами, она не спала эти двое суток. Как и он.
— Герман. Я думала. Пока тебя не было. Два дня. Думала о том, что ты сказал. О том, что если ты скажешь, что чувствуешь, ты сорвёшься. Тебя убьют. А я останусь одна. Ты сказал: «Пока я здесь, ты не одна». А потом ты ушёл на двое суток. И я осталась одна. И я поняла: ты прав. Без тебя одна. С тобой тоже одна, потому что ты прячешься. За намордником. За ошейником. За приказами.
Она обошла его. Встала у окна. Говорила, не оборачиваясь.
— Ты говоришь, что пустота, это всё, что у тебя есть. Но это неправда. У тебя есть я. Есть этот дом. Есть чай по вечерам. Есть музыка. Есть ночи, когда ты сидишь у моей постели. Это не пустота. Это жизнь. Только ты не живёшь её. Ты прячешься.
Она повернулась.
— Я устала. Я устала быть куклой. Я устала, чтобы мной распоряжались. Я устала, чтобы ты стоял и смотрел. Я хочу видеть тебя. Настоящего.
— Ты видела. В прошлый раз.
— В прошлый раз ты снял намордник по приказу. А потом тебя наказали. Но я не жалею.
— Я тоже не жалею.
Эля посмотрела на него.
— Покажи лицо, — сказала она.
— Опять?
— Да. Я хочу видеть. Я приказываю. Как хозяйка. Сними намордник.
Герман смотрел на неё. Она стояла, прямая, с горящими глазами. В ней не было страха. Только решимость. Та самая, которую он видел в первый день, когда она сказала: «Вы все чудовища». Тогда это было ненависть. Теперь что-то другое.
Он поднял руки к затылку. Пальцы нашли ремешки. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Намордник упал в ладони. Он поднял лицо.
Изуродованное. Перекошенное. Левая сторона, сплошной рубец от скулы до челюсти, угол рта стянут вниз, три зуба отсутствуют, два сверху, один снизу. Ушная раковина, рваный обрубок. Кожа стянута, блестит на свету. Старые ожоги. Следы кастета на надбровной дуге. Лицо человека, который пережил ад и не до конца вернулся.
Эля смотрела.
Долго. Медленно. Она разглядывала каждую деталь, шов на щеке, стянутый рубец, провалы зубов, кривую линию губ. Герман ждал. Ждал отвращения. Ждал страха. Ждал, что она отшатнётся.
Она не отшатнулась.
— Почему ты прячешь это? — спросила она тихо.
— Потому что это уродство. Потому что люди пугаются. Потому что даже шлюхи в «Аду» отводят глаза.
— Я не шлюха из «Ада». Я не люди. Я Эля. И я не боюсь твоих шрамов. Я видела уродство. Настоящее уродство. У матери Романова, у неё идеальное лицо, а внутри гниль. У её сына, красивые руки, а он ими ломает женщин. Вот это уродство. А твоё лицо, это просто лицо. Шрамы, это прошлое. Прошлое не пугает.
Герман смотрел на неё.
— Что же тогда пугает?
Эля сделала шаг. Ещё один. Теперь она стояла так близко, что он чувствовал запах её кожи. Ромашка. Чай. И что-то новое, гнев. Решимость.
— Твоя пустота, — сказала она. — То, как ты смотришь иногда. Как будто тебя нет. Как будто ты уже умер. Вот это страшно. Не лицо. Лицо, это ты. Пустота, это смерть.
— Это не смерть. Это защита.
— От чего?
— От тебя. От того, что я чувствую. Если я перестану быть пустым, если я позволю себе чувствовать, я не смогу стоять и смотреть. Я убью его. Меня казнят. И ты останешься одна. По-настоящему одна.
— Я и так одна.
— Нет. Пока я здесь, нет. Даже с намордником. Даже с пустотой. Я здесь. Я охраняю тебя. Это всё, что я могу.
Эля молчала. Потом подняла руку. Медленно, как тогда, в прошлый раз. Коснулась его щеки, там, где шрам был глубже всего. Пальцы холодили кожу. Разряда не было, она коснулась его лица, не тела без перчатки. Формально нарушение? Может быть. Но ошейник молчал.
— Ты здесь, — сказала она. — Но тебя нет. Ты охраняешь меня, но не говоришь со мной. Ты сидишь у моей постели, но прячешь лицо. Ты пьёшь, но не рассказываешь, что у тебя внутри. Я не хочу так. Я хочу знать. Кто ты. Что ты. Не цербер. Ты.
Она убрала руку.
— Пустота, это всё, что у меня есть, — сказал он. — Я стал цербером, потому что человек во мне умер. В ямах. В Клане. Под ошейником. Я убивал. Я делал вещи, о которых ты не должна знать. Это выжгло всё. Остался зверь. Осталась пустота.
— Не верю.
— Это правда.
— Нет. Пустота не ревнует. Пустота не сидит три ночи у постели. Пустота не ломает карандаши. Пустота не говорит: «Если я скажу, я сорвусь». Это говоришь ты. Живой. Настоящий. Тот, кого ты прячешь.
Герман опустил глаза. Смотрел на намордник в своих руках.
— Я не знаю, кто я, — сказал он. — Я забыл. За десять лет забыл. Я знаю, кто такой цербер. Цербер, это функция. Охранять. Стоять. Молчать. Не вмешиваться. Я знаю, кто такой зверь. Зверь, это инстинкт. Убивать. Драться. Выживать. Но кто такой я, я не знаю. Я потерял это.
— Тогда найди.
— Как?
Эля посмотрела на него. Потом сделала то, чего он не ожидал. Она взяла намордник из его рук. Положила на столик. Вернулась. Встала напротив.
— Я помогу. Ты будешь разговаривать со мной. Без намордника. Не сейчас, постепенно. Когда сможешь. Когда захочешь. Я не буду приказывать. Я буду ждать.
— Это нарушение.
— Плевать. Смотритель не войдёт сюда без стука. А если войдёт, я скажу, что ты выполняешь мой приказ. Ты мой цербер. Ты подчиняешься мне. Я твоя хозяйка. И я разрешаю тебе быть человеком.
Герман смотрел на неё. Пустота внутри него дрогнула. Треснула. Из трещины полилось что-то горячее, острое, запретное.
— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он хрипло.
— Понимаю.
— Ты впускаешь зверя в свою жизнь.
— Это не зверь. Это ты. А ты не зверь. Ты Герман. Человек. Я это с первого дня знала.
— В первый день ты сказала: «Это животное будет жить со мной?»
— Я ошибалась.
Она стояла перед ним, маленькая, бледная, с тенями под глазами, но прямая. Он стоял перед ней, изуродованный, без намордника, впервые за долгое время не пытаясь спрятаться. Солнце из окна падало на них обоих.
— Надень, — сказала она. — Пока. Но когда мы одни, ты можешь снимать. Я разрешаю. Это приказ.
Герман взял намордник со столика. Подержал в руках. Поднёс к лицу. Застегнул ремешки. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Зверь вернулся. Но теперь зверь знал.
Она сказала: «Я помогу». Она сказала: «Ты человек». Она сказала: «Я разрешаю тебе быть». Никто никогда не разрешал мне быть. Только выживать. Только убивать. Только стоять. А она разрешила.
Я не знаю, что с этим делать. Но я знаю: я больше не пустой. Там, внутри, что-то есть. Что-то страшное. Что-то запретное. Что-то, чему нет названия.
И это она.
Он поднял глаза. Эля уже сидела в кресле у окна. Взяла книгу. Сделала вид, что читает. Но он видел, как дрожат её пальцы. Она тоже чувствовала это. То, чему не было названия.
— Герман, — сказала она, не поднимая глаз.
— Да.
— Через месяц меня заберут. Ты знаешь.
— Знаю.
— Я не хочу. Но я не могу остановить это. И ты не можешь.
— Знаю.
— Тогда просто будь здесь. Пока можно. Хотя бы это.
— Я здесь.
Она кивнула. Перевернула страницу. Он стоял у стены и смотрел на неё. Через час она поставила чай. Два стакана. Как всегда.
Но теперь между ними было что-то ещё. Не искра. Не пожар. Слово.
Неназванное. Запретное. Настоящее.
Романов приехал через три дня после того, как она впервые коснулась его лица.
Без предупреждения, без букета, без кожаной папки. Герман услышал автомобиль в десять утра, низкий гул мотора, шорох гравия под колёсами. Он стоял у дверей особняка, как всегда, когда Романов вошёл. Тот даже не взглянул на него, просто прошёл мимо, как мимо мебели, как мимо вешалки в прихожей, и направился прямо в гостиную.
Эля сидела у камина с книгой. Когда он возник на пороге, высокий, светловолосый, в дорогом сером пальто, с нехорошей улыбкой на холёном лице, она встала слишком резко. Книга соскользнула с колен и упала на пол страницами вниз. Она не наклонилась поднять.
— Дорогая, — Романов взял её руку и поцеловал, долго, на три секунды дольше приличий. Его губы были холодными с улицы, но дыхание горячим. — Я соскучился.
— Вы не предупредили о визите.
— Жениху не нужно предупреждать. Я приехал проверить, как идёт подготовка. Матушка волнуется, — он наконец выпустил её руку и стянул перчатки. — Ей доложили, что вы отменили примерку. Это правда?
Эля поджала губы.
— Я плохо себя чувствовала.
— Плохо себя чувствовали? — Он обошёл её, встал за спиной. Положил руки на плечи. Сжал, не сильно, но ощутимо, большие пальцы легли в ямки над ключицами. — Это не повод срывать график. Свадьба через три недели. Вы должны быть идеальны. А для этого нужно примерять платье. И не только платье.
Герман стоял у двери. Руки сцеплены за спиной. Перчатки скрипели, он сжимал кулаки слишком сильно. Он смотрел на пальцы Романова, вдавившиеся в плечи Эли, и чувствовал, как что-то ржавое проворачивается в груди. Медленно. Со скрежетом.
Романов наклонился к уху Эли и что-то прошептал. Герман не слышал слов, только влажный, интимный шёпот. Но он увидел, как Эля замерла. Как расширились её зрачки. Как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подол платья. Она попыталась отстраниться и не смогла, потому что Романов держал её за плечи.
— Пустите, — сказала она. Голос был тихим, но твёрдым. — Мне больно.
— Больно? — он сжал сильнее. — Вы должны привыкать. Я не люблю, когда меня отменяют. Я не люблю, когда мне перечат. Вы моя невеста. Моя. А мои вещи не отменяют примерки.
Он развернул её к себе. Взял за запястья, резко, грубо. Большие пальцы вдавились в тонкую кожу с внутренней стороны, туда, где проступают голубые жилки. Эля вскрикнула, коротко, сдавленно. Романов сжимал её запястья и улыбался. Ему нравилось. Герман видел это по его глазам, тот особый блеск, который появляется у людей, получающих удовольствие от чужой боли.
Герман дёрнулся.
Не осознанно, инстинктивно. Мышцы сработали раньше, чем мозг успел напомнить про ошейник. Он сделал полшага вперёд и замер. Ошейник нагрелся мгновенно, иглы предупреждения впились в кожу. Красный огонёк датчика замигал. Электричество гудело под кадыком, готовое сорваться в разряд.
Он стоял, дрожа от напряжения, и смотрел на руки Романова, сжимающие запястья Эли.
Романов обернулся. Его улыбка стала шире.
— Что, пёс? Хочешь что-то сказать? — он не отпускал её. Напротив, сжал чуть сильнее. Эля закусила губу, чтобы не закричать. — Давай. Скажи. Сделай шаг. Я с удовольствием посмотрю, как тебя вырубит. Говорят, это забавное зрелище, цербер на полу, с пеной у рта, с выпученными глазами. Хочешь устроить представление?
Герман молчал. Ошейник гудел. Он заставил себя отступить. Шаг назад. Ещё один. Снова к двери. Снова в позу статуи. Каждое движение давалось с трудом, мышцы не слушались, инстинкт требовал броситься вперёд.
— Вот и умница, — Романов наконец отпустил Элю. На её запястьях остались красные следы, глубокие, отчётливые, с чёткими контурами пальцев. Через час они станут синяками. Он знал это. Он рассчитывал силу. — А вы, дорогая, будьте послушнее. Я не люблю непослушных невест. У меня есть методы воспитания. Спросите у моей первой жены. Ах да, вы не сможете, она же в могиле.
Он улыбнулся и поправил пальто. Достал из кармана платок, вытер пальцы, те, которыми сжимал её запястья. Как будто испачкался.
— Примерка завтра. В девять. Я лично прослежу, чтобы вы не опоздали.
Он ушёл, даже не взглянув на Германа. Автомобиль заурчал и укатил.
В гостиной повисла тишина. Эля стояла посреди комнаты, прижимая запястья к груди. На коже уже проступали багровые полосы, скоро они станут фиолетовыми, потом жёлтыми, потом сойдут. Но до свадьбы не успеют. Она пойдёт к алтарю с синяками. Может быть, он этого и добивался.
— Дай посмотрю, — сказал Герман.
Она не ответила. Он подошёл ближе. Остановился в шаге.
— Эля. Дай посмотрю.
Она протянула руки ладонями вверх. На запястьях отпечатки пальцев. Чёткие, как клеймо. Кожа уже начала темнеть, наливаться синевой. Герман смотрел на них. Под намордником желваки ходили ходуном. Он представлял, как ломает пальцы Романова, один за другим, сустав за суставом. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. Хруст костей. Кровь на манжетах. Крик, на этот раз кричал бы Романов.
— Нужен холод, — сказал он. — Лёд. Или холодная вода.
— У меня нет льда.
— Тогда вода.
Он пошёл в ванную, набрал таз холодной воды, принёс в гостиную. Поставил на столик перед ней. Эля опустила руки в воду. Поморщилась от холода. Но через минуту плечи расслабились, боль утихала. Она сидела и смотрела на воду, на свои руки, на красные следы, которые медленно темнели под водой.
— Почему ты это делаешь? — спросила она.
— Что?
— Носишь воду. Спрашиваешь про синяки. Ты цербер. Твоя работа, стоять у двери. Это не входит в контракт.
— В контракте много чего не сказано.
— Например?
— Например, что я могу принести воду. Что я могу сидеть у постели, когда тебе снятся кошмары. Что я могу слушать, как ты играешь. Это не запрещено.
— А что запрещено?
Герман помолчал.
— Прикасаться к тебе без перчаток. Вмешиваться в процесс сближения с женихом. Вредить тебе. Снимать намордник без разрешения Центра.
— Ты снимал. Три дня назад. По моему приказу.
— Знаю.
— Тебя накажут.
— Возможно.
Эля подняла глаза. Посмотрела на него, на намордник, на тёмные круги под глазами, на жёсткую складку между бровей.
— Зачем ты это сделал? Если знал, что накажут?
— Потому что ты попросила.
— Я приказала.
— Ты попросила. Это было «пожалуйста». Я слышал.
Она опустила глаза. Вода в тазу пошла рябью, у неё дрожали руки.
_____
Смотритель вошёл через час.
Он возник на пороге гостиной бесшумно, сухой старик с лицом бухгалтера и глазами ростовщика. Оглядел сцену: таз с водой на столике, Эля с мокрыми руками, Герман рядом с ней, слишком близко.
— Цербер. В кабинет. Сейчас.
Герман переглянулся с Элей. Она смотрела на него с ужасом, она поняла. Он покачал головой: «Ничего не говори». Вышел.
В кабинете смотритель не сел. Стоял у стола, перебирал бумаги. Герман стоял навытяжку. Тишина длилась минуту. Две.
— Мне доложили, — сказал наконец смотритель, не поднимая глаз. — Ты снимал намордник. Три дня назад. При подопечной. Без разрешения Центра.
Герман молчал.
— В прошлый раз ты получил карцер. Десять часов. Это было предупреждение. Ты его проигнорировал. Итог: десять часов карцера и пятикратный разряд. В воспитательных целях.
— Она приказала.
— Она может приказывать что угодно. Правила написаны не ей. Правила написаны Центром. Ты это знаешь, — смотритель нажал кнопку на столе. Вошли двое охранников, крепкие ребята в серой форме Клана. — Десять часов. Пять импульсов. Чтобы помнил.
Его увели.
Карцер находился в подвале, в дальнем конце коридора, за железной дверью с засовом. Крошечная камера без окон. Бетонный пол, бетонные стены, ржавая раковина в углу. Ни кровати, ни стула. Только холод и темнота.
Германа втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась. Засов задвинулся с металлическим лязгом. Темнота была полной, ни щёлки света. Он сел на пол, прижался спиной к стене. Закрыл глаза. Ждал.
Разряд пришёл через час.
Ошейник предупредительно пискнул, короткий, противный звук, и тело прошило током. Мышцы свело судорогой. Он упал на бок, ударился головой о бетон. Боль была адской, пять импульсов подряд, каждый длиной в секунду, с паузами в три секунды. Три секунды, это много. Достаточно, чтобы осознать боль. Достаточно, чтобы понять, что следующая будет такой же. Достаточно, чтобы испугаться.
На первом импульсе он прокусил щёку. Во рту стало солоно от крови. На втором, мышцы спины свело так, что он выгнулся дугой. На третьем, перед глазами вспыхнули белые пятна. На четвёртом, он перестал чувствовать ноги. На пятом, темнота сомкнулась на секунду, и он провалился в небытие.
Очнулся на полу. Холодный бетон под щекой. Кровь из разбитого виска, та самая, что запеклась коркой на коже. Во рту металлический привкус. Мышцы дрожали мелкой дрожью. Он лежал и смотрел в темноту.
Я снял намордник. Она попросила, я снял. И я сделаю это снова. И ещё раз. И ещё. Потому что она хочет видеть моё лицо. Потому что она сказала: «Я помогу тебе быть человеком». Никто никогда не говорил мне такого. Никто не хотел видеть моё лицо. Никто не сидел у двери и не считал мои шаги.
Если за это бьют током, пусть бьют. Я терпел и хуже. В ямах было хуже. В Клане было хуже. Я выжил. Выживу и сейчас.
Но хуже всего не разряд. Хуже всего стоять и смотреть, как он ломает ей руки. Хуже всего знать, что через три недели это будет не визит. Это будет каждая ночь. Каждый день. Вся жизнь.
И я ничего не могу сделать. Пока ничего.
Он закрыл глаза и стал считать минуты. Считать он умел. Этому его научили в Клане, когда сидишь в карцере, полезно уметь считать. Отвлекает. Помогает не сойти с ума.
Тысяча двести. Тысяча двести один. Тысяча двести два.
_____
Эля не спала всю ночь.
Она сидела в гостиной у камина, смотрела на огонь. Прислуга принесла ужин, она не притронулась. Принесла чай, он остыл нетронутым. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на пламя.
Дом без Германа звучал иначе. Пусто. Гулко. Каждый скрип половиц отдавался в груди. Она встала и подошла к двери, за которой начинался коридор в подвал. Прижалась лбом к холодному дереву. Закрыла глаза. Слушала.
Ничего. Только тишина.
Она думала о том, что происходит в подвале. О разряде. О том, как электричество прошивает его тело. О том, как он падает на бетонный пол. О том, как он, она знала, не кричит. Потому что церберы не кричат. Но ей казалось, что она слышит его крик. Где-то внутри. Под рёбрами.
Я сделала это. Я попросила его снять намордник. Я сказала: «Плевать на карцер». И он снял. И теперь он там. Из-за меня. Он там, в темноте, на бетонном полу, и его бьют током, из-за меня.
Она отошла от двери. Села в кресло. Обхватила колени руками. Сидела и смотрела на огонь.
Я должна ненавидеть его. Он цербер. Он зверь. Он часть системы, которая превратила меня в товар. Я должна бояться его и презирать. Так сказали мне в первый день. Так говорит Клан. Так говорит Романов. Так говорят все.
Но я не ненавижу. Я не боюсь. Я не презираю.
Я... что?
Она не находила слова. Она знала его, но не позволяла себе произнести даже мысленно. Слово было запретным. Опасным. Как разряд. Как ошейник. Как всё в этом доме.
_____
В четыре утра она услышала шаги.
Тяжёлые, неровные. Дверь в коридор открылась. Она вскочила и выбежала в холл.
Герман стоял у входа, опираясь о косяк. Лицо бледное, даже в сером предрассветном свете это было видно. Под глазами чёрные круги. Одежда промокла от пота. На левом виске запёкшаяся кровь. Он едва держался на ногах, но стоял. И смотрел на неё.
— Ты... — она подошла ближе. — Ты живой.
— Живой.
— Что они с тобой сделали?
— Карцер. Десять часов. Пять импульсов. Воспитательный.
Он говорил хрипло, медленно. Голос срывался, видимо, сорвал связки, пока сдерживал крик. Эля подошла ещё ближе. Подняла руку, хотела коснуться его плеча, но отдёрнула. Не из страха перед разрядом. Из страха перед тем, что чувствовала.
— Иди в подвал, — сказала она. — Приведи себя в порядок. А потом возвращайся. Я буду ждать.
Он кивнул и ушёл, приволакивая ногу.
Через полчаса он вернулся. Чистая рубашка, мокрые волосы, он облился холодной водой с головой. На виске пластырь, который он сам кое-как налепил криво. Намордник на месте. Двигался медленно, заторможенно, мышцы ещё не отошли после судорог. Он встал у двери, как всегда. Но Эля покачала головой.
— Сядь. Пожалуйста.
Он сел на стул. Она осталась стоять у окна. За ним занимался рассвет, серый, тусклый, холодный. Моросил дождь. Капли стекали по стеклу, как слёзы.
— Я думала, — сказала она, не оборачиваясь. — Всю ночь, пока тебя не было. Я сидела здесь, у камина, и думала. О Романове. О том, как он сжимал мои руки. О том, что через три недели это будет происходить каждую ночь. Он будет приходить в мою спальню, законно, по праву мужа. И никто не остановит его. Никто не войдёт. Никто не спасёт.
Она помолчала.
— Я должна была думать об этом. Это моя судьба. Так говорит Клан. Так говорит Романов. Так говорит его мать. Я должна смириться. Должна быть послушной. Должна рожать наследников и молчать. Я должна ненавидеть их. И я ненавижу. Но...
Она прижала ладонь к холодному стеклу.
— Всю ночь я думала не о них. О тебе. О том, что тебя нет. Что тебя увели в подвал. Что тебя бьют током, из-за меня. Я стояла у этой двери и слушала. Мне казалось, я слышу твой крик. Но было тихо. Слишком тихо. И тишина была страшнее крика.
Она повернулась к нему.
— Ты не кричал?
— Нет.
— Почему?
— Церберы не кричат. Этому учат в первую очередь. Кричишь, теряешь контроль. Теряешь контроль, умираешь.
— Церберы не приносят таз с водой. Церберы не сидят у постели, когда подопечной снятся кошмары. Церберы не снимают намордник, зная, что их накажут. Ты не цербер. Ты человек. И ты кричишь. Я знаю. Просто не при мне.
Герман молчал. Она отошла от окна и села в кресло напротив него. Ближе, чем обычно. Их разделяло расстояние вытянутой руки. Утренний свет заливал комнату, серый, но ярче, чем час назад.
— Когда тебя уводили, — продолжила она, — я стояла и слушала твои шаги. Вот ты проходишь холл. Вот лестницу. Вот коридор. А потом стало тихо. И тишина звенела в ушах. Я стояла и думала: «А вдруг разряд убьёт его? А вдруг он не вернётся?» И мне стало страшно. Не за себя, — она подняла глаза. — За тебя.
— За меня?
— Да. За тебя. За цербера. За зверя. За мужчину с изуродованным лицом, который приносит мне воду, когда я не прошу. Который сидит в углу, пока я сплю. Который слушает, как я играю. Мне стало страшно, что ты не вернёшься. А потом я поняла кое-что. То, чего не понимала раньше.
Она встала и снова подошла к окну. Спиной к нему. Говорила, глядя на дождь.
— Я думала, ненависть, это когда желаешь смерти. Когда хочешь, чтобы человек исчез, сгнил, умер. Я так ненавидела Клан. Романова. Всех, кто превратил меня в товар. Я представляла, как они умирают, и мне становилось легче. Это была настоящая ненависть. Чистая. Понятная. С ней легко жить.
Она помолчала.
— А с тобой другое. Когда ты ушёл в увольнительную на двое суток, я не спала. Когда тебя увели в карцер, я стояла у двери и считала шаги. Я думала: «Только бы он вернулся. Только бы живой». Это не желание смерти. Это когда тебе не всё равно, жив он или нет. Понимаешь?
Герман смотрел на её спину, тонкую, прямую, напряжённую.
— Это другое, — сказала она. — Это не ненависть. Я не знаю, как назвать. Но это сильнее ненависти. Это сильнее страха. Это сильнее всего, что я чувствовала раньше. И мне страшно от этого. Потому что я не должна. Не должна чувствовать такое. К церберу. К зверю. К человеку с намордником на лице и шрамами под ним.
Она повернулась.
— И я презираю себя за это.
В комнате стало тихо. Дождь за окном усилился. Часы в холле пробили пять.
— Ты о ком? — спросил Герман.
Эля посмотрела на него.
— Ты знаешь о ком.
— Скажи.
— О тебе, — она произнесла это тихо, но без колебаний. Слово повисло в воздухе, короткое, острое, как лезвие. — Я чувствую это к тебе. И я презираю себя за это.
Герман смотрел на неё. Под намордником тяжело ходила челюсть. Он молчал долго. Потом сказал:
— Не презирай.
— Почему?
— Потому что ты не виновата. Никто не виноват в том, что чувствует.
— Это неправильно. Ты цербер. Я подопечная. Ты зверь. Я невеста другого. Это неправильно. Это запрещено. Это... — она запнулась. — Но я ничего не могу с собой поделать. Я пробовала. Пробовала не смотреть на тебя. Пробовала не думать о тебе. Пробовала ненавидеть по-настоящему. Не получается. Когда тебя нет, я думаю о тебе. Когда ты здесь, я думаю о тебе. Когда он трогает меня, я думаю о тебе. Ты везде. Ты заполнил всё. Мне не осталось места. Только ты.
Она отошла от окна. Подошла к нему. Остановилась в шаге.
— Я не могу забыть. Не могу перестать. Не могу сделать вид, что ничего нет. Есть. Оно есть. И я не знаю, что с этим делать.
— Ничего, — сказал он. — Ты ничего не делаешь. Я ничего не делаю. Мы просто есть. Этого достаточно.
— Недостаточно.
— Достаточно. Потому что если мы сделаем хоть шаг, нас убьют. Обоих. И тогда не будет ничего. Вообще ничего. А так есть хотя бы это. Ты и я. В одной комнате. Сейчас.
Эля смотрела на него. Слёзы текли по щекам, беззвучно, без всхлипов. Она не вытирала их. Они капали на ворот платья и оставляли тёмные пятна.
— Я устала бояться, — сказала она. — Устала прятаться. Устала молчать. Я хочу сказать. Хоть раз. Назвать вещи своими именами. Но не могу. Потому что если скажу, это станет реальным. А реальное опасно.
— Опасно, — согласился он. — Поэтому не говори.
— А ты? Ты бы сказал? Если бы не ошейник? Если бы не контракт? Если бы не страх, что тебя убьют? Ты бы назвал вещи своими именами?
Герман долго молчал. Затем поднял глаза и посмотрел на неё.
— Да. Я бы сказал. Но не здесь. Не сейчас. Сейчас я не могу. Я не имею права.
— Когда?
— Не знаю. Может быть, никогда. Может быть, когда-нибудь. Если мы выберемся.
— «Если выберемся», — повторила она. — Это «если», единственное, что у меня есть.
— У меня тоже.
Эля протянула руку. Не к лицу, к его руке, лежащей на колене. Накрыла его пальцы ладонью. Перчатка. Разряда не было. Он чувствовал тепло её кожи через ткань. Она не убирала руку. Держалась за него, как за якорь.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что вернулся. За то, что терпишь боль. За то, что сидишь у моей постели. За то, что слушаешь музыку. За то, что ты есть. Даже с намордником. Даже на расстоянии. Даже молча.
Он не ответил. Просто смотрел на её руку поверх своей.
— Я не скажу, — продолжила она. — Не сейчас. Ради тебя. Ради нас. Я буду молчать. Но ты знай. Ты всегда знай. Даже когда я говорю, что ненавижу тебя. Даже когда отворачиваюсь. Даже когда кричу, что ты трус. Это неправда. Правда другое.
Она убрала руку и пошла к двери спальни. У порога остановилась.
— Герман.
— Да.
— Через три недели меня заберут. Я не хочу. Я боюсь. Не его, хотя его я тоже боюсь. Я боюсь, что тебя не будет рядом. Что ты уйдёшь к другой подопечной. Что я больше никогда не увижу твоё лицо, даже в наморднике. Что всё это кончится.
Герман смотрел на неё.
— Я не уйду, — сказал он.
— Ты не можешь обещать. Контракт. Приказы.
— Я не уйду. Не знаю как. Но я не уйду.
Эля кивнула, медленно, будто не веря, но принимая.
— Хорошо. Я запомню это.
Она закрыла дверь.
Он остался в гостиной. Сидел и смотрел на дождь за окном. Намордник нагревался от дыхания. Внутри него пульсировало что-то запретное, то, чему они оба не дали имени.
Она сказала: «Ты везде. Ты заполнил всё». Она сказала: «Я буду молчать ради тебя». Никто никогда не молчал ради меня. Никто не ждал меня у двери. Никто не боялся, что я не вернусь. Никто не просил меня сесть. Никто не трогал мою руку, даже в перчатке.
А она боялась. Она стояла и считала мои шаги. Она сказала: «Ты заполнил всё». Я, грязный цербер, изуродованный зверь, сломанный человек, я заполнил её.
Я не знаю, что с этим делать. Но я знаю, что не отдам её. Не знаю как, но не отдам. Даже если для этого придётся нарушить контракт. Даже если для этого придётся убить. Даже если для этого придётся умереть.
Она того стоит.
Он встал. Подошёл к двери её спальни. Сел на пол, прижавшись спиной к косяку. Закрыл глаза.
За дверью было тихо. Она не спала, он слышал её дыхание. Слишком частое. Она тоже слышала его.
Оба молчали. Оба знали. Оба презирали себя за это.
Но ничего не могли поделать.
До свадьбы оставалось две недели.
Особняк гудел, как улей. Приезжали портнихи с образцами тканей, шёлк, атлас, кружево всех оттенков белого. Приезжали кондитеры с каталогами тортов, многоярусных, с сахарными цветами и марципановыми голубками. Приезжали флористы с альбомами цветочных композиций, розы, лилии, орхидеи, которые должны были украсить зал для церемонии. Прислуга сновала туда-сюда с коробками и свёртками. В гостиной появился манекен с недошитым подвенечным платьем, белый шёлк, кружево ручной работы, жемчужная вышивка по подолу. Эля смотрела на него с тем же выражением, с каким смотрела бы на виселицу.
Герман наблюдал за всем этим со своего поста у двери. Он видел, как она мечется между примерками, консультациями и визитами к будущей свекрови. Видел, как она возвращается из этих визитов, бледная, молчаливая, с затравленным взглядом. Видел, как она сидит у окна по вечерам и смотрит в сад, на голые ветки, на серое небо, на птиц, которые уже начали возвращаться с юга. Видел, как она ставит чай, два стакана, как всегда, и как её рука задерживается на его стакане на секунду дольше, чем нужно. Видел, как она играет на фортепиано, теперь только «Светлый дом», снова и снова, будто эта мелодия была единственным, что держало её на плаву.
Они не говорили о том, что случилось между ними. Не касались друг друга. Не оставались наедине без намордника, она больше не просила, понимая цену. Карцер и разряд научили её осторожности. Но что-то изменилось в воздухе между ними. Что-то стало плотнее, горячее, опаснее. Он чувствовал это каждый раз, когда она проходила мимо, её запах, её тепло, её почти-касание. Каждый раз, когда их взгляды встречались, и она не отводила глаз. Каждый раз, когда она ставила перед ним стакан чая, уже не «лишний», а его собственный, с трубочкой, заранее приготовленный.
Она ждала свадьбу как приговор. Он ждал вместе с ней.
_____
За две недели до свадьбы всё стало невыносимо.
Романов приехал с очередным предсвадебным визитом, на этот раз с матерью. Старуха выплыла из автомобиля, как дредноут, в чёрном платье с бриллиантовой брошью, и сразу начала распоряжаться. Она ходила по особняку, как хозяйка, трогала шторы, проверяла сервизы, заглядывала в шкафы, цокала языком, глядя на простую мебель. Эля следовала за ней тенью. Герман следовал за Элей.
— Девочка бледная, — сказала старуха сыну за обедом, не утруждая себя говорить в третьем лице. — Это плохо. Перед свадьбой нужно сиять. Ты уверен, что она здорова?
— Здорова, матушка. Просто волнуется. Все невесты волнуются.
— Волнуется, пусть пьёт капли. У меня есть рецепт. Проверенный. После свадьбы ей понадобятся силы. Много сил.
Она усмехнулась, и Герман увидел в этой усмешке что-то такое, от чего захотелось сломать ей челюсть. Он стоял у стены и считал вдохи. Раз. Вдох. Два. Выдох. Три. Вдох. Четыре. Выдох.
После обеда Романов улучил момент. Эля вышла в коридор, просто чтобы глотнуть воздуха, просто чтобы на минуту сбежать от старухиных глаз, и он настиг её там. Прижал к стене. Герман был в трёх шагах. Он видел, как Романов наклонился к её уху, как его рука скользнула по талии вниз, на бедро, как пальцы сжали ткань платья. Эля замерла, превратившись в камень.
— Две недели, — прошептал он достаточно громко, чтобы Герман слышал. — Считайте дни, дорогая. Я уже приготовил для вас спальню. Особенную. Звукоизолированную. Вам понравится.
Он ушёл. Старуха проследовала за ним к автомобилю. Эля осталась стоять у стены, прижимая ладонь к тому месту, где только что была его рука. Герман подошёл, впервые за долгое время сам, без её просьбы. Она подняла глаза. В них не было слёз. Только пустота. Та самая пустота, которую он так хорошо знал в себе.
— Две недели, — сказала она. — Ты слышал про спальню?
— Слышал.
— Ты что-нибудь можешь сделать?
— Нет.
— Тогда просто постой рядом. Просто постой.
Он стоял. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Между ними было полшага. Он чувствовал запах её волос, ромашка, чай, и ещё что-то новое, горькое. Обречённость.
— Мне нужно выйти, — сказал он.
Эля открыла глаза.
— Куда?
— В город. Мне нужно кое-что.
— Опять?
— Да.
— Ты вернёшься?
— Вернусь.
Она кивнула. Он ушёл.
_____
Он солгал. Ему не нужно было «кое-что». Ему нужно было забыться. Заглушить то, что рвалось изнутри. Сломать себя настолько, чтобы перестать чувствовать.
Клуб «Ад» встретил его красным полумраком и запахом опиума.
Герман вошёл, снял намордник у входа, сунул в мешок. Лицо открыто, шрамы, перекошенный рот, провалы зубов. Он не прятался. Здесь все были уродливы, кто снаружи, кто внутри. Бармен, тот же сутулый старик с бельмом на глазу, узнал его и молча налил виски. Герман выпил залпом. Попросил ещё. Выпил и это. Третий стакан он взял с собой в угол, сел за свой обычный столик и долго смотрел на янтарную жидкость, не притрагиваясь.
Он не хотел пить. Он хотел другого.
«Пыль» продавали в дальней комнате, за бархатной шторой. Герман знал эту комнату. Он бывал здесь раньше, до Клана, до ошейника, когда ещё дрался в ямах и глушил боль всем, что попадалось под руку. Он поклялся не возвращаться. Но сегодня, сегодня клятвы не имели значения. Сегодня он слышал голос Романова: «Звукоизолированную. Вам понравится». И этот голос звучал в голове громче любых клятв.
Толстяк за шторой, лысый, потный, с золотыми зубами, узнал его сразу.
— Цербер! Давно не заходил. Я думал, ты завязал.
— Обычную дозу.
Толстяк приподнял бровь.
— Обычную? Ты выглядишь так, будто тебе нужно больше.
— Двойную.
— Двойную? — толстяк присвистнул. — Это сильно. Очень сильно. Ты уверен?
— Деньги есть. Давай.
Он заплатил, бумажки лёгкие, грязные, мятые, заработанные кровью в ямах, взял пакетик и ушёл в дальнюю комнату, ту, что сдавали почасово. Комнатушка была крошечной: продавленный диван, ржавый умывальник, тусклая лампа без абажура, обои в бурых пятнах. Он сел на диван. Пружины скрипнули под его весом. Высыпал серый порошок на тыльную сторону ладони, туда, где кожа была чище, без шрамов. Поднёс к лицу. Втянул носом. Раз. Второй. Третий.
«Пыль» ударила не сразу.
Сначала только горечь в горле, едкая, химическая. Он закашлялся. Потом онемение: язык стал чужим, губы потеряли чувствительность, кончики пальцев покалывало. А потом волна.
Тёплая, мягкая, обволакивающая. Она поднялась откуда-то из живота, растеклась по венам, заполнила грудную клетку, поднялась к голове. Мысли замедлились. Боль ушла. Не только та, что всегда жила в изуродованной челюсти. Не только та, что гнездилась в шрамах на спине, в разбитом колене, в плече, которое плохо срослось после ямы. Ушла и другая боль, та, что поселилась внутри с тех пор, как он впервые увидел Элю. Ревность. Бессилие. Страх. Тоска. Всё ушло. Остался только покой.
Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Комната поплыла. Красный свет лампы стал мягче, глубже. Тени на стенах задвигались, задышали. Он слышал своё сердце, медленное, гулкое, как барабан где-то вдалеке. Он слышал музыку из зала, искажённую, растянутую, как будто пианино играло под водой. Он слышал голоса, обрывки фраз, смех, ругань. Всё это было далеко. Не с ним. Не здесь.
Я грязный. Я всегда был грязным. Я убивал руками. Я жрал сырое мясо в ямах. Я брал женщин, не глядя им в лицо. Я цербер. Я зверь. Я функция. Во мне нет ничего.
Но она... она смотрит на меня. Она ставит мне чай. Она говорит: «Я хочу видеть твоё лицо». Она говорит: «Ты заполнил всё». Она говорит: «Я считала твои шаги». Как я мог заполнить всё? Я пустой. Я оболочка. Я никто.
Кроме неё.
Он открыл глаза. Потолок качался. Трещины на штукатурке складывались в узоры, то ли в карту, то ли в лицо. Её лицо. Он моргнул, видение исчезло. Остался только грязный потолок.
Я люблю её. Я люблю её. Я люблю её.
Я никогда не говорил этого. Даже мысленно. Но сейчас говорю. Потому что «пыль» сломала замки. Потому что я больше не могу держать это в себе. Я люблю её. Светлую. Чистую. Живую. А она выходит замуж через две недели. И я ничего не могу сделать.
Он закрыл глаза.
_____
Дверь открылась. Он не заметил, когда она вошла, может быть, он задремал, может быть, «пыль» так растянула время. Но вот она стояла на пороге, высокая, худая женщина в дешёвом красном платье. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок. Усталые глаза, накрашенные синими тенями. Острые ключицы. Запястья тонкие, с синяками, не от клиентов, от жизни. Она была новенькой. Он не видел её раньше.
— Ты заказывал? — спросила она. Голос низкий, с хрипотцой.
— Нет.
— Бармен сказал, тебе нужно. Я Нина. Можно войти?
Она вошла, не дожидаясь ответа. Села на край дивана. Посмотрела на него, на шрамы, на перекошенный рот, на провалы зубов, на стеклянные от «пыли» глаза. Не поморщилась. Её лицо осталось спокойным, даже сочувственным.
— Ты под «пылью», — сказала она. — Я вижу. Глаза как стёкла. Я такое люблю. Под «пылью» мужики нежные. Не грубые. Не как обычно, — она провела рукой по его плечу. — Я сделаю хорошо. Мягко. Тебе понравится.
— Мне не нужно «хорошо». Мне нужно забыть.
— Все так говорят. А потом просят «хорошо». Я знаю.
Она расстегнула платье. Под ним было простое бельё, дешёвое, застиранное, с торчащей ниткой на бретели. Она была худая, рёбра проступали под кожей, ключицы торчали остро. Одна грудь чуть меньше другой. На животе шрам. Может быть, от операции. Может быть, от ножа. Она не стеснялась.
Герман смотрел на неё и думал об Эле. Об её руках, тонких, но не таких измождённых. Об её ключицах, изящных, а не выступающих. Об её коже, чистой, без шрамов. О том, как она касалась его щеки.
Нет. Не думай. Не сейчас. Ты для этого сюда пришёл. Чтобы не думать. Чтобы забыть. Чтобы вытрахать её из головы.
Нина легла на диван. Протянула к нему руки.
— Иди сюда, — сказала она. — Я тёплая.
Он разделся. Рубашка на пол. Штаны туда же. Она смотрела на его тело, шрамы на груди, шрамы на спине, шрамы на бёдрах, рваный рубец на боку. Её глаза чуть расширились, но лицо осталось спокойным.
— Ты красивый, — сказала она.
— Я страшный.
— Страшный, это когда внутри пусто. А у тебя внутри не пусто. Я вижу.
Он лёг сверху. Она была податливой, тёплой, пахла дешёвым мылом и табаком. Он вошёл в неё и начал двигаться. Медленно. Механически. Закрыл глаза. «Пыль» делала всё далёким, нереальным. Как будто это происходило не с ним. Как будто он смотрел на себя со стороны, на грязного цербера, который трахает проститутку, чтобы забыть женщину, которую не может тронуть.
Нина стонала, не наигранно, а устало, почти лениво. Её руки гладили его спину. Пальцы натыкались на шрамы, обводили их, не боясь. Он двигался и думал.
Я грязный. Я всегда был грязным. Я беру эту женщину, а думаю о другой. О той, которую не могу коснуться. О той, которая выходит замуж через две недели. О той, которая считала мои шаги. О той, которая сказала: «Ты заполнил всё».
Я заполнил всё. А теперь меня выпотрошат. Её увезут. И ничего не останется.
Он кончил быстро, без удовольствия. Скатился с Нины, лёг на спину. Пот заливал глаза. Дыхание было хриплым, частым. Нина потянулась, как кошка, и прижалась к его боку. Её пальцы легли на его грудь, туда, где сердце.
— Ты странный, — сказала она. — Я многих видела. Ты не такой, как они.
— Я такой же. Грязный.
— Грязные не плачут.
— Я не плачу.
— Не сейчас. Но ты плакал. Недавно. У тебя глаза красные.
Герман не ответил. Нина помолчала, потом приподнялась на локте и заглянула ему в лицо.
— Кто она? — спросила она прямо. — Та, из-за кого ты здесь?
— Никто.
— «Никто» не заставляет мужиков пить двойную дозу и трахаться без удовольствия. Я знаю этот взгляд. Ты смотришь сквозь меня. Ты видишь кого-то другого. Кто она?
Герман долго молчал. Потом сказал:
— Принцесса.
— Принцесса?
— Да. Светлая. Чистая. Настоящая. Она играет на фортепиано. Она ставит мне чай. Она считала мои шаги, когда меня вели в карцер. Она коснулась моего лица и сказала, что шрамы, это не страшно.
Нина слушала молча.
— Она выходит замуж через две недели. За чудовище. За человека, который сломает её. А я ничего не могу сделать. Я цербер. Я пёс на цепи. Я должен стоять и смотреть.
— Это дерьмово, — сказала Нина просто.
— Дерьмово.
Она легла обратно. Полежала минуту. Потом сказала:
— Знаешь, я работаю здесь десять лет. Я видела всё. Мужиков, которые бьют. Мужиков, которые плачут. Мужиков, которые кончают и забывают твоё имя через секунду. Но ты первый, кто говорит о своей женщине так. Как будто она святая.
— Она не моя.
— Ты любишь её. Это делает её твоей. Не по закону. Не по контракту. По факту. Ты любишь, значит, она твоя.
Герман смотрел в потолок.
— Я не могу её любить. Мне нельзя. Это запрещено.
— Кем?
— Кланом. Контрактом. Ошейником. Всем.
— А сердцем? — Нина приподняла бровь. — Сердцу кто запрещает?
— Оно само запрещает. Потому что если я позволю себе любить, я не смогу стоять и смотреть, как её увозят. Я сорвусь. Меня убьют. А она останется одна. Так что я лучше буду грязным цербером. Так безопаснее.
Нина вздохнула. Встала с дивана. Оделась, медленно, не спеша.
— Ты дурак, — сказала она без злобы. — Безопасность, это не жизнь. Ты думаешь, я безопасна? Я трахаюсь с незнакомыми мужиками за деньги. Это не безопасно. Это грязно и страшно. Но я живая. А ты нет. Ты мёртвый внутри. Из-за своей безопасности.
Она сунула деньги в карман. У двери обернулась.
— Скажи ей. Пока не поздно. Пока её не увезли. Глупо умирать, не сказав.
— Я не могу.
— Можешь. Ты уже сказал мне. А я никто. Скажи ей.
Она ушла.
Герман остался лежать. «Пыль» ещё действовала, тело было ватным, мысли медленными, мир плыл. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то острое, горячее, запретное.
Скажи ей. Пока не поздно.
Я не могу.
Но я хочу.
Он встал. Оделся, медленно, заторможенно. Вышел из комнаты. Прошёл через зал, не глядя на бармена, на проституток, на пьяных матросов, которые орали песни. У выхода надел намордник. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Зверь вернулся. Но зверь был под «пылью». И зверю было всё равно.
_____
В особняк он вернулся затемно.
Часы показывали два ночи. Дом спал. Прислуга разошлась по каморкам. Смотритель уехал в город. Только в гостиной горел камин, Эля, должно быть, забыла потушить. Герман поднялся по лестнице, ноги были ватными, ступеньки плыли. Он держался за перила. «Пыль» ещё не отпустила до конца, мир был зыбким, нереальным, как сон.
Он прошёл мимо своей каморки в подвале, но не остановился. Ноги сами несли его к её спальне.
Дверь была приоткрыта. Он заглянул.
Эля спала, свернувшись калачиком на своей кровати. Одеяло сползло на пол. Волосы разметались по подушке, светлые, спутанные. В лунном свете из окна её лицо казалось совсем юным, беззащитным. Одна рука свесилась с кровати, та самая, которой она касалась его щеки.
Он вошёл.
Медленно, стараясь не шуметь. Поднял одеяло с пола. Укрыл её, осторожно, едва касаясь. Она не проснулась. Только вздохнула и повернулась на другой бок, подтянув колени к груди. Он взял стул, тот самый, на котором сидел все эти ночи, и поставил его в углу. Сел.
«Пыль» почти отпустила. Осталась только лёгкая дымка в голове, как туман над рекой. И странная, неестественная ясность. Все барьеры рухнули. Все замки сломались. Мысли, которые он гнал от себя месяцами, вырвались на свободу и теперь кружили в голове, как стая воронов.
Он смотрел на Элю и думал. Думал отчётливо, ясно, будто кто-то нашёптывал ему на ухо.
Вот она. Спит. Завтра она проснётся, и до свадьбы останется тринадцать дней. Послезавтра двенадцать. А потом всё. Её увезут. Наденут белое платье. Поведут к алтарю. А вечером он отведёт её в спальню. Звукоизолированную. И сделает то, о чём говорил. И я ничего не смогу сделать. Я буду стоять и смотреть. Или меня переведут. И я даже смотреть не смогу.
Я больше никогда не увижу, как она играет на фортепиано. Никогда не услышу, как она ставит чай. Никогда не почувствую тепло её руки через перчатку.
Никогда.
Он наклонился вперёд. Облокотился на колени. Смотрел на неё, на спящую, беззащитную, ничего не знающую.
И заговорил.
Шёпотом. Не для неё, для себя. Просто чтобы выплеснуть то, что копилось месяцами. Месяцами. С первого дня.
— Я тебя ненавижу, — прошептал он. Голос был хриплым, тихим, почти неслышным. — Боже, как я тебя ненавижу. Ненавижу за то, что ты живая. Настоящая. Чистая. За то, что ты смотришь на меня и не отводишь глаз. За то, что ты трогаешь мои шрамы и говоришь: «Это не страшно». За то, что ты ставишь мне чай. За то, что ты считала мои шаги, пока меня вели в карцер. За всё.
Он замолчал. Дыхание перехватило. «Пыль» ещё действовала, она развязала язык, сломала внутренний замок, который держал всё это взаперти долгие месяцы.
— Ты не понимаешь, — продолжил он. — Ты смотришь на меня и видишь человека. А я не человек. Я цербер. Я зверь. Я грязный. Я убивал. Голыми руками. В ямах. Без правил. Я делал такое, о чём ты даже не слышала. Я брал шлюх, старых, молодых, толстых, худых, чтобы забыть тебя, и не забывал. Я пил, чтобы не думать о тебе, и думал ещё больше. Я смотрел, как он трогает тебя, и хотел убить его. Разорвать голыми руками. Зубами. Через намордник.
Он сжал кулаки.
— Я смотрел, как ты плачешь, и хотел убить себя. Потому что я ничего не могу. Я пёс на цепи. Я функция. Охранять. Стоять. Молчать. Не вмешиваться. Я не должен чувствовать. Но я чувствую. И это самое страшное наказание. Хуже разряда. Хуже карцера. Хуже всего, что со мной делали.
Он закрыл лицо руками. Посидел так минуту. Потом опустил руки и снова посмотрел на неё.
— Я даже коснуться тебя не могу без боли. Может, это и правильно. Может, так и надо. Чтобы я не забывал, кто я. Чтобы помнил своё место. Свою грязь. Свою пустоту. Ты говоришь, нет пустоты. Есть. Просто ты её заполнила. Ты вошла и заполнила всё. Каждый угол. Каждую трещину. Каждую дыру. А теперь тебя заберут. И пустота вернётся. И я не знаю, что я тогда буду делать. Может быть, просто лягу и сдохну. Может быть, пойду в яму и позволю убить себя. Может быть, напьюсь «пыли» до смерти. Я не знаю.
Он замолчал. В комнате было тихо. Только дыхание Эли, ровное, спокойное. Она спала. Или делала вид, что спит. Он не знал.
— Две недели, — прошептал он. — А потом всё. Меня переведут. Тебя увезут. Я больше никогда тебя не увижу. Может, это к лучшему. Может, так правильно. Ты забудешь меня. Выйдешь замуж. Родишь детей. Будешь жить. А я... я останусь здесь. Или в другой яме. Или в другом особняке. Охранять другую принцессу. Но другой принцессы не будет. Потому что принцесса только ты. Одна. Единственная.
Он опустил голову. Плечи дрогнули, не от слёз, от бессилия. «Пыль» уходила, оставляя после себя пустоту, ещё глубже, чем прежде.
— Я не могу тебе это сказать. Днём не могу. Ошейник. Контракт. Приказы. Страх. Но ночью... ночью, когда ты спишь... я могу. Ты не слышишь. Ты никогда не узнаешь. Как я приходил. Как сидел здесь. Как говорил с тобой. Это мой секрет. Мой единственный секрет. Единственное, что у меня есть.
Он замолчал. Поднял голову. Посмотрел на неё. Она спала. Веки не дрогнули. Дыхание ровное. Он встал, поправил одеяло, она не шелохнулась, и вышел.
_____
А Эля не спала.
Она лежала с закрытыми глазами, но слышала каждое слово. С первого до последнего. Она проснулась, когда он вошёл в комнату, почувствовала его запах, услышала его шаги, такие неровные, заплетающиеся. Он был не в себе, она поняла это сразу. Когда он укрыл её одеялом, она замерла, боясь выдать себя. Когда он сел на стул, она затаила дыхание. Когда он заговорил, она перестала дышать совсем.
И теперь она лежала, глядя в темноту под закрытыми веками, и слушала. Слушала, как он говорит, что ненавидит её, и понимала, что это значит. Слушала, как он говорит, что она заполнила его пустоту. Слушала, как он говорит: «Принцесса только ты. Одна. Единственная». Слушала, как он говорит: «Я люблю её», не этими словами, но она слышала их между строк. Они были в каждой паузе. В каждом вздохе. В каждой дрогнувшей ноте его хриплого шёпота.
Слеза скатилась по её щеке. Медленно. Горячо. Она впиталась в подушку, не оставив следа.
Она не открыла глаза. Не пошевелилась. Не сказала ни слова. Потому что если бы она заговорила, если бы призналась, что не спит, он бы замолчал. Он бы ушёл. Он бы закрылся снова, в намордник, в ошейник, в пустоту. И она никогда бы не узнала то, что узнала сейчас. То, что он прятал все эти месяцы. То, что он не мог сказать днём. То, что он доверил только ночи и «пыли».
Поэтому она лежала. Молчала. Слушала. И плакала, беззвучно, под закрытыми веками.
Она слышала, как он встал. Как поправил одеяло. Как вышел. Как сел на пол у двери, прижавшись спиной к косяку. Как закрыл глаза.
Тишина.
Они лежали, она в постели, он на полу у двери. Между ними дерево. И слова, которые он сказал. Думая, что она не слышит.
— Спи, — прошептал он из-за двери. Не ей, себе. Просто в пустоту.
Она закрыла глаза. Но не спала до рассвета.
_____
Утром они встретились за завтраком.
Он в наморднике, с красными от недосыпа глазами, с трясущимися руками. Она с припухшими веками, но с ясным взглядом. Чай. Два стакана. Молчание.
— Ты плохо спал? — спросила она, наливая чай.
— Плохо.
— Почему?
— Думал.
— О чём?
— О разном.
Она поставила перед ним стакан с трубочкой. Подвинула сахарницу.
— Я тоже плохо спала, — сказала она. — Мне снился сон. Будто кто-то сидел у моей кровати. Говорил со мной. Шептал. Я не разобрала слов. Но голос был... знакомый.
Герман замер. Стакан дрогнул в его руке. Он посмотрел на неё. Она смотрела в свою чашку, не поднимая глаз.
— И что ты сделала? — спросил он. Голос был хриплым.
— Ничего. Я слушала.
Пауза. Долгая. Натянутая, как струна.
— А потом? — спросил он.
— А потом я заплакала. Не от горя. От того, что голос был красивым. И говорил правильные вещи. Даже если сам этого не понимал.
Герман смотрел на неё. Эля подняла глаза и встретила его взгляд.
— Ты знаешь, кто это был? — спросила она.
— Нет.
— А я знаю.
Она встала, обошла стол и остановилась рядом с ним. Положила руку ему на плечо, то самое плечо, которого касалась раньше. Перчатка. Разряда нет. Только тепло.
— Спасибо за одеяло, — сказала она. — И за слова. Я слышала. Всё.
Она вышла из столовой. Герман остался сидеть. Стакан с чаем дрожал в его руке.
Она слышала. Всё. Каждое слово. Каждое проклятое слово. Каждую паузу. Каждый вздох.
И она не испугалась.
Она сказала: «Голос был красивым».
Она сказала: «Спасибо».
Он не знал, что с этим делать. Но впервые за долгое время в его груди, там, где раньше была пустота, что-то дрогнуло. Что-то тёплое. Живое. Запретное. То, чему он не давал имени, а теперь не нужно было. Потому что она знала.
Она вышла из столовой, оставив его одного.
Герман сидел за столом и смотрел на её нетронутый чай. Стакан остыл. Трубочка сиротливо торчала из жидкости. Он сжимал свой стакан, пустой, и чувствовал, как дрожат пальцы. Не от «пыли», она почти выветрилась за ночь. От неё. От её слов.
«Я слышала. Всё».
Она слышала каждое слово. Каждое проклятое слово. Он прокручивал в голове свой ночной монолог. Что он говорил? Что ненавидит её? Что она заполнила его пустоту? Что принцесса только она? Что он любит её, не этими словами, но она поняла. Она умная. Она всегда всё понимала раньше него. Она поняла в первый день, когда назвала его чудовищем. Она поняла в тот день, когда он сломал карандаш. Она поняла той ночью, когда он сидел в углу её спальни и смотрел, как она спит. Она поняла раньше, чем он сам осмелился подумать об этом.
И она не испугалась. Не отшатнулась. Не стала презирать. Она положила руку ему на плечо и сказала: «Голос был красивым». Как будто это было самое обычное признание. Как будто она не разбила вдребезги всё, на чём он строил свою жизнь.
Цербер не должен быть красивым. Цербер не должен говорить таких слов. Цербер не должен сидеть у кровати подопечной и шептать признания, как влюблённый мальчишка. Но он сидел. И шептал. И она слышала. И теперь они оба знали.
Он встал из-за стола и занял свой пост у двери гостиной. Двигался автоматически, тело знало свою работу, даже когда разум плыл. Встал у косяка. Руки сцепил за спиной. Лицо, неподвижная маска, поверх которой настоящая маска из стали. Он смотрел в стену напротив и ждал.
Ждал, что будет дальше. Ждал, что она скажет. Ждал, что она сделает. Страх и предвкушение смешались в груди в тугой узел. Страх, потому что теперь всё изменилось. Предвкушение, потому что он хотел этих изменений. Хотел так сильно, что сам себе удивлялся.
Он простоял так час. В доме было тихо. Прислуга получила выходной, подготовка к свадьбе на день замерла. Смотритель уехал в город по делам Клана. Они были одни в целом особняке. Впервые за долгое время по-настоящему одни.
_____
Эля вошла через час.
Она успела переодеться, теперь на ней было то самое белое платье, в котором она пришла в первый день. Простое, без украшений, с открытой шеей. То самое, в котором её втолкнули в подвал и она впервые увидела его. То самое, в котором она сказала: «Это животное будет жить со мной?» Теперь она выбрала его сама. Осознанно. Как символ. Как напоминание, себе и ему, о том, какой путь они прошли от того дня до этого.
Коса была распущена. Волосы свободно лежали на плечах. Она выглядела иначе, чем утром за завтраком. Более собранной. Более решительной. Как человек, который долго думал и наконец принял решение. Как человек, который перестал бояться того, что чувствует.
Она остановилась в дверях. Посмотрела на него, на статую у стены, на зверя в наморднике. Но она видела не это. Она видела мужчину, который прошлой ночью сидел у её кровати и шептал слова, которые она никогда не забудет.
— Ты здесь, — сказала она.
— Я всегда здесь.
— Знаю, — она сделала шаг в комнату. Ещё один. — Я думала. Весь час. После завтрака. Сидела у окна и думала о том, что ты сказал ночью. И о том, что я сказала. И о том, что мы оба знаем теперь.
— И что ты надумала?
— Что слова, это только половина. Ты дал мне слова. Много слов. Важных. Таких, которые я запомню на всю жизнь, какой бы короткой она ни была, — она говорила медленно, тщательно подбирая слова, будто каждое из них имело вес. — Но я не ответила тебе. Не так, как ты заслуживаешь. Я сказала «спасибо». Это неправильный ответ. Это вежливый ответ. А между нами уже нет места вежливости. Мы прошли через слишком многое. Через карцер. Через разряд. Через «пыль». Через ночные кошмары. Через синяки на запястьях. Через всё. Вежливость умерла где-то между всем этим.
— А какой ответ правильный?
— Не знаю. Я ещё не придумала. Может быть, его вообще нет в языке. Может быть, для этого не придумали слов, — она помолчала. — Но я знаю, что хочу сделать. Я думала об этом всё утро. С того самого момента, как ты сел на пол у моей двери и прошептал: «Спи». Я лежала и слушала твой голос за дверью. И думала: «Он там. Он всегда там. Даже когда я не прошу. Даже когда он не должен. Он там». И я поняла, что хочу ответить ему. Не словами. Чем-то другим.
Она подошла ближе. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. Он чувствовал запах её волос, ромашка, чай, свежесть после умывания. Она смотрела на него снизу вверх, ему пришлось опустить глаза. В её взгляде не было ни страха, ни жалости, ни сомнения. Только та самая решимость, тихая, спокойная, непоколебимая. Решимость человека, который перестал бояться.
— Ты сказал ночью кое-что, — произнесла она. — Несколько слов, которые застряли у меня в голове. Я не могла их выкинуть. Ты сказал: «Я даже коснуться тебя не могу без боли». И ещё: «Может, это и правильно. Может, так и надо. Чтобы я не забывал, кто я». Я думала об этом целый час. Лежала на кровати, смотрела в потолок и думала.
— И что?
— Это неправильно. Всё неправильно. То, что ты не можешь коснуться меня без боли, это неправильно. То, что ты считаешь это правильным, неправильно вдвойне. Ты не должен помнить, кто ты, через боль. Ты не зверь. Ты не грязный. Ты человек. И человек имеет право касаться. Не для того, чтобы взять. Не для того, чтобы причинить боль. Просто чтобы быть рядом. Чтобы чувствовать.
Она шагнула ещё ближе. Теперь их разделяло полшага. Он чувствовал тепло её тела. Слышал её дыхание, частое, но ровное. Видел, как бьётся жилка на её шее, быстро, трепетно, как крылья пойманной птицы.
— Ты говоришь, что не можешь коснуться меня без боли. Но ты касался. Много раз. Той ночью, когда я болела и ты держал мою руку, тебя било током, а ты не отпускал. Твоя ладонь была горячей. Я помню. Когда ты поправлял моё одеяло, я чувствовала твои пальцы через ткань. Когда ты сидел в углу моей спальни три ночи подряд, это тоже было прикосновение. Может быть, самое важное. Ты был рядом. Ты не ушёл. Ты остался. Это больше, чем просто коснуться. Это больше, чем просто быть.
— Это другое. Это не...
— Я знаю, что такое настоящая боль, — перебила она. — Я жила с ней всю жизнь. Меня трогали без спроса. Меня осматривали как лошадь. Меня лапал Романов, ты видел. Ты стоял и смотрел. Его пальцы на моих запястьях, его губы на моей шее, это была боль. Настоящая. А то, что чувствуешь ты, когда сидишь рядом, когда поправляешь одеяло, когда смотришь на меня, это не боль. Это плата. Ты платишь за то, чтобы быть рядом. Собой. Своим телом. Своей свободой. И я... — она запнулась. — Я не могу заплатить тебе тем же. У меня нет свободы. У меня нет ничего. Но у меня есть я. И я хочу, чтобы ты знал: я здесь. Я не боюсь. Я с тобой.
Она протянула руки. Медленно, давая ему время отстраниться, если он захочет. Он не отстранился. Он смотрел на неё, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, гулко и часто.
Она взяла его правую руку, ту, что в перчатке, ту, что висела вдоль тела. Взяла осторожно, двумя пальцами, как поднимают раненую птицу. Её пальцы были тонкими, белыми, особенно по сравнению с его грубой кожаной перчаткой. Он не сопротивлялся. Просто смотрел на неё, затаив дыхание.
Она поднесла его руку к своему лицу. Медленно. Торжественно, как совершают ритуал. Как будто это был самый важный жест в её жизни. Может быть, так и было.
Она прижала его ладонь к своей щеке. Закрыла глаза.
Разряд прошёл через перчатку.
Он был слабее, чем без неё, ткань немного гасила ток, но всё равно больно. Иглы впились в позвоночник, в нервные узлы. Мышцы предплечья свело судорогой. Ошейник предупредительно нагрелся и завибрировал, система зафиксировала контакт с объектом. Но полного разряда не последовало: перчатка смягчала касание, система распознала его как «непрямой». Пограничное нарушение. Терпимое наказание.
Боль пульсировала в руке, острая, жгучая, она волнами расходилась от ладони к плечу и дальше, к позвоночнику, к затылку. Он стиснул зубы. Под намордником желваки заходили ходуном. Каждая секунда длилась вечность. Но он не двинулся. Не убрал руку. Не отшатнулся.
Эля держала его ладонь у своей щеки. Её кожа была тёплой. Мягкой. Он чувствовал это тепло даже через ткань перчатки. Чувствовал, как бьётся её пульс где-то у виска, у запястья, во всей ней. Чувствовал, как она дрожит, не от холода, не от страха. От того самого, запретного, неназванного.
— Я знаю, что тебе больно, — прошептала она, не открывая глаз. — Прости меня. Прости, что делаю тебе больно. Прости, что я причина твоей боли. Но я хочу, чтобы ты чувствовал. Не только пустоту. Не только грязь. Не только то, что ты зверь на цепи. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня. Живую. Настоящую. Рядом. Хотя бы так. Хотя бы через перчатку. Хотя бы через разряд. Хотя бы через всё, что стоит между нами.
Он молчал. Разряд пульсировал в руке, боль уходила волнами, то сильнее, то слабее, как прилив. Но он не вырывал руку. Стоял и смотрел на неё, на её закрытые глаза, на дрожащие ресницы, на слезу, которая скатилась по щеке и попала на его пальцы. Слеза была горячей. Он почувствовал тепло даже через перчатку.
— Ты дура, — сказал он. Голос был хриплым, сдавленным, не от боли, от чего-то другого.
— Да, — она открыла глаза. Посмотрела на него. — Я дура. Я дура, которая не спала, пока тебя не было. Я дура, которая стояла у двери и считала твои шаги. Я дура, которая слышала всё, что ты сказал ночью, и запомнила каждое слово. Я дура, которая не может перестать думать о тебе. О цербере. О звере. О человеке с изуродованным лицом и красивым голосом. О мужчине, который приносит мне воду, когда мне больно. Который сидит в углу, пока я сплю. Который ломает карандаши, глядя на моего жениха. Я дура. И я ни о чём не жалею.
Она отпустила его руку. Медленно. Неохотно. Как отпускают что-то дорогое, что не могут удержать. Его ладонь упала обратно вдоль тела, тяжёлая, чужая, всё ещё дрожащая. Разряд прекратился. Боль отступила. Осталась только дрожь в мышцах и странное, тёплое эхо на том месте, где её щека касалась его пальцев.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Между ними полшага. И целая пропасть. Контракт. Ошейник. Свадьба через тринадцать дней. Клан. Романов. Всё стояло между ними, как стена. Но на одну короткую минуту, когда его рука касалась её щеки, стена исчезла. Остались только они двое. Мужчина и женщина. Без масок. Без правил. Без страха.
— Зачем ты это сделала? — спросил он.
— Потому что слова, это только половина. Ты дал мне слова. Много слов. Важных. Слов, которые я запомню навсегда. А я дала тебе это. Прикосновение. Не поцелуй. Не объятие. Просто прикосновение. Чтобы ты знал: я здесь. Я не боюсь. Я не отворачиваюсь. Я с тобой. Даже когда тебе больно. Даже когда мне больно. Даже когда весь мир против.
— Мне не было больно, — сказал он.
— Лжёшь.
— Церберы не лгут.
— Церберы не приносят таз с водой. Церберы не шепчут признания по ночам. Церберы не смотрят на подопечную так, как ты смотришь на меня. Ты не цербер. Ты человек. И тебе было больно. Я чувствовала, как ты дрожал. Я видела твои глаза. Я чувствовала твою боль через свою ладонь. Но ты не убрал руку, — она помолчала. — Почему?
Он долго смотрел на неё. Потом сказал:
— Потому что ты просила.
— Я не просила. Я просто взяла твою руку и прижала к щеке.
— Ты просила. Не словами. Глазами. Всем собой. Всем, что ты есть. Ты просила: «Будь со мной. Почувствуй меня. Не уходи». Я почувствовал.
Её губы дрогнули. Она не улыбнулась, но была близко. Очень близко.
— Спасибо, — сказала она. — Теперь ты знаешь. Не только на словах. На деле. Я с тобой. Даже когда больно. Даже когда запрещено. Даже когда весь мир против. Я прижму твою руку к своей щеке, и пусть нас бьёт током, я не отпущу первой.
Он смотрел на неё. В его груди что-то росло, горячее, огромное, невыносимое. То, чему он так долго не давал имени. То, что она знала. То, что он сказал ночью, не сказав.
— Я не достоин, — произнёс он. — Ты знаешь это. Я грязный. Я сломанный. Я убивал. Я брал шлюх. Я пил «пыль». Я...
— Ты Герман, — перебила она. — И я не хочу слышать про «не достоин». Ты сидел у моей постели три ночи. Ты терпел разряд, чтобы я не плакала. Ты слушал, как я играю «Светлый дом», и сказал, что это красиво. Ты говорил со мной ночью, и это были самые честные слова, которые я слышала в жизни. Ты сказал, что я заполнила твою пустоту. А ты заполнил мою. Если это не достоинство, я не знаю, что такое достоинство.
Она повернулась и пошла к двери. Он смотрел ей в спину, тонкую, прямую, напряжённую. У порога она остановилась.
— Герман.
— Да.
— До свадьбы тринадцать дней.
— Знаю.
— Я не хочу выходить за него. Но я не могу остановить это. Я никто. У меня нет власти. У меня нет ничего.
— Знаю.
— Ты можешь? — она повернулась. — Ты можешь остановить это?
Он помолчал. Посмотрел на неё. Потом сказал, тихо, но твёрдо:
— Я думаю.
— Думаешь о чём?
— О том, как вытащить тебя отсюда. Из этого дома. Из этого контракта. Из этой жизни. Я не знаю как. Пока не знаю. Но я думаю. Каждую ночь. Каждый день. Я не отдам тебя ему. Не знаю, как это сделать, но не отдам. Слышишь? Не отдам.
Эля смотрела на него долго. Очень долго. В её глазах что-то вспыхнуло, не надежда, нет, надежда была слишком опасна. Что-то другое. Что-то похожее на веру.
— Хорошо, — сказала она. — Я буду ждать. Я умею ждать. Ты научил меня. Ты научил меня стоять у двери и считать минуты. Ты научил меня терпеть. Ты научил меня надеяться, даже когда надежды нет. Я буду ждать.
Она вышла.
Он остался стоять посреди гостиной.
Намордник нагревался от частого дыхания. Рука, которой она касалась, всё ещё дрожала, мелкой, противной дрожью. Не от разряда. От неё. От её тепла. От её щеки. От её слов.
Он поднёс правую руку к лицу. Посмотрел на перчатку, обычную чёрную перчатку, кожаную, потёртую на сгибах. Ту самую, которой она касалась. Ему показалось, что ткань всё ещё хранит тепло её щеки. Что где-то между волокнами кожи застряла частичка её тепла. Или слёз. Или того, чему нет названия.
Он закрыл глаза. Представил её лицо, закрытые глаза, дрожащие ресницы, слеза на щеке. Представил, как она держала его руку, осторожно, двумя пальцами. Представил, как она сказала: «Я с тобой. Даже когда больно. Даже когда запрещено. Даже когда весь мир против».
Она прижала мою руку к своей щеке. Она знала, что мне будет больно. Знала, и всё равно сделала. Не из жестокости. Не из любопытства. Из другого. Из того, что она чувствует. Из того, о чём мы молчим.
Она коснулась меня. Первое добровольное прикосновение. Не по приказу. Не по необходимости. Не случайно. По желанию. Она хотела коснуться меня. Меня. Грязного цербера. Изуродованного зверя. Сломанного человека.
И я выдержал. Не убрал руку. Прошёл через боль. Ради неё. И ради себя. Ради того, чтобы знать: я могу. Могу быть человеком. Могу чувствовать. Могу быть с ней, даже через боль.
Он открыл глаза. Сжал правую руку в кулак. Медленно. Пальцы всё ещё дрожали, но теперь эта дрожь была другой. Не от слабости. От решимости.
Тринадцать дней. Я найду способ. Я должен. Потому что она верит. Потому что она ждёт. Потому что она прижала мою руку к своей щеке и сказала: «Я с тобой». А я сказал: «Я не отдам тебя». И я не отдам. Даже если для этого придётся разорвать контракт. Даже если для этого придётся убить. Даже если для этого придётся умереть.
Она того стоит.
Он подошёл к двери её спальни. Остановился. Прижал ладонь к дереву, ту самую, которой она касалась. Разряда не было. Дерево не было ею. Но ему показалось, что он чувствует её тепло через стену. Или это просто надежда.
— Я найду способ, — прошептал он. Не ей, себе. Просто в пустоту. Просто чтобы слова стали реальными.
Он выпрямился. Занял свой пост у двери. Руки сцепил за спиной. Поза статуи. Поза зверя.
Но теперь зверь знал, каково это, когда тебя касается принцесса. И он не собирался это забывать. Никогда.
_____
Вечером того же дня Эля села за фортепиано. Она играла «Светлый дом», снова, в который раз. Мелодия плыла по гостиной, мягкая, грустная, как воспоминание о том, чего никогда не было. Герман стоял у стены и слушал. Она играла иначе, чем раньше. Медленнее. Тише. Как будто прощалась с этой мелодией. Как будто знала, что играет её в последний раз.
Когда последняя нота затихла, она опустила руки на колени. Посидела молча. Затем сказала, не оборачиваясь:
— Моя мама играла эту мелодию каждый вечер. Перед сном. Она садилась за фортепиано, я ложилась на ковёр у её ног и слушала. Это было самое безопасное место в мире. Ковёр у маминых ног.
Герман молчал.
— Я думала, что никогда больше не почувствую себя в безопасности. А потом ты сел на стул в углу моей спальни и просидел до рассвета. И я поняла: безопасность, это не место. Это человек.
Она встала из-за фортепиано. Подошла к нему. Остановилась в шаге.
— Ты моя безопасность. Понимаешь?
— Понимаю.
— И ты единственное, что у меня есть. Единственное, что не продано, не куплено, не решено за меня. Ты моё. Не по контракту. Не по праву. По факту.
Она не коснулась его. Просто постояла рядом. Затем кивнула, будто подтверждая что-то самой себе, и ушла в спальню.
_____
Ночью он сидел на полу у её двери. Спать не хотелось. Мысли были ясными, даже слишком. Он перебирал варианты. Убить Романова до свадьбы? Бежать с Элей? Подкупить смотрителя? Подделать приказ? Ни один вариант не работал в одиночку. Но вместе...
Он закрыл глаза. План был зыбким, как туман над рекой. Но это был хоть какой-то план.
_____
На следующее утро он попросил у смотрителя увольнительную. Старик подозрительно прищурился, но пропуск выписал, на сутки. Герман взял бумагу и ушёл, не попрощавшись с Элей. Он не хотел давать ей надежду, пока не будет уверен.
В портовом баре он нашёл Кирьяна. Старый друг сидел за дальним столиком, пил пиво и орал на кого-то через весь зал. Увидев Германа, он разулыбался, но быстро осёкся, заметив его взгляд.
Они сели. Герман снял намордник и выложил на стол всё, что скопил.
— Мне нужно вытащить её. До свадьбы.
Кирьян долго молчал. Потом присвистнул.
— Ты рехнулся. Это Клан. Это Романов. Это верная смерть.
— Знаю.
— И ты всё равно хочешь?
— Да.
Кирьян покрутил кружку в руках. Потом взял деньги и сунул в карман.
— Ладно. Я дам тебе контакт. Но, цербер... если ты сдохнешь, я не приду на похороны.
— Не придёшь, — согласился Герман. — Потому что я не сдохну.
Он надел намордник и вышел из бара. До свадьбы оставалось двенадцать дней. Двенадцать дней, чтобы найти выход. Двенадцать дней, чтобы спасти её.
И он найдёт. Должен.
Тишина в особняке стояла такая, какой не было даже в самые первые дни.
Не та тишина, что наступает ночью, когда Эля забывается беспокойным сном, а Герман стоит за дверью, слушая её дыхание. Не та, что повисает между ними после резких слов, густая, звенящая, готовая лопнуть в любой момент.
Нет. Эта тишина была другой.
Она была окончательной.
Герман почувствовал её ещё до рассвета. Что-то изменилось в воздухе, в том, как скрипели половицы под ногами ночной стражи, в том, как перешёптывались слуги, пряча глаза. Он стоял на своём обычном месте, в коридоре у двери Эли, и знал: что-то случилось. Или случится.
Зверь внутри него, тот самый, которого он кормил болью и послушанием, проснулся раньше обычного. Заворочался под рёбрами, царапая когтями лёгкие. Герман глубоко вздохнул, и намордник привычно нагрелся от дыхания. Сталь, согретая его теплом. Смешно. Единственное, что всегда было с ним рядом, кусок металла на лице.
Он не знал тогда, что это последние часы, когда он стоит здесь. Последние часы, когда он слышит, как она ворочается во сне за дверью. Последние часы, когда он может убедить себя, что всё под контролем.
Ничего не было под контролем.
Уже давно.
Первые шаги он услышал в шесть утра. Тяжёлые, уверенные, так ходят люди, которые знают, что им не откажут. Не охрана. Не слуги. Кто-то выше.
Герман выпрямился. Перчатки скрипнули, когда он сжал кулаки. Намордник вдруг показался теснее обычного. Или это челюсть сжалась так, что металл впился в кожу?
Дверь в конце коридора открылась, и вошли пятеро. Четверо, охрана Главы Клана, элитные церберы, обученные убивать себе подобных. Пятый, Матиас, личный секретарь Главы, сухой как палка человек с вечной улыбкой, от которой хотелось вымыть руки.
— Доброе утро, Герман, — пропел Матиас, останавливаясь в трёх метрах. Охрана встала полукругом. Грамотно. Профессионально. — Чудесная погода, не находишь?
Герман молчал. Намордник делал его молчание абсолютным.
— Глава Клана желает видеть тебя. Сейчас. Безотлагательно, — Матиас поправил манжет. — Прошу проследовать за нами. Без инцидентов.
Всё было ясно. Кто-то донёс.
Герман не стал спрашивать кто. Это не имело значения. Имело значение только то, что сейчас он уйдёт, а она останется. Одна. Без него.
Он повернул голову и посмотрел на дверь Эли. Всего секунда. Всего один взгляд. Но этого хватило, чтобы Матиас понимающе улыбнулся, так, как улыбаются люди, которые только что получили подтверждение своим подозрениям.
— Она ещё спит? — спросил он почти ласково. — Это к лучшему. Меньше сцен.
Герман пошёл. Четверо церберов окружили его, и этот короб из живых тел был хуже намордника. Он шёл по коридорам особняка, который три месяца был его тюрьмой и, он понял это только сейчас, его домом. Единственным домом, где ему позволили быть рядом с ней.
Его вели не в кабинет Главы. Его вели вниз.
В подвал.
Там, где подписывают контракты кровью. Там, где инструктируют новичков. Там, где наказывают.
Дверь в подвал была открыта. Изнутри тянуло сыростью и чем-то ещё, металлическим, солёным. Герман знал этот запах. Запах старой крови, въевшейся в камень.
— Снимите с него верх, — распорядился Матиас, отходя к стене.
Рубашку срезали. Не расстегнули, именно срезали, вместе с ремнями, на которых держался намордник. Кто-то из охраны схватился за край стали, и Герман впервые издал звук, низкий, горловой рык.
— Оставьте намордник, — велел Матиас. — Глава сказал: он должен быть в нём.
Германа приковали к стене. Цепи вбили в камень давно, может, десятилетия назад. Может, здесь держали других церберов до него. Может, он не первый, кого наказывают за то, что посмел быть человеком.
Первый удар обрушился на рёбра.
Потом второй. Третий.
Били профессионалы. Не убивали, калечили. Так, чтобы боль была невыносимой, но сознание не гасло. Так, чтобы каждая секунда растягивалась в вечность. Так, чтобы он запомнил.
Герман не кричал. Он вообще не издавал звуков. Только дыхание через намордник, частое, свистящее. Только хруст собственных костей. Только вкус крови, стекающей по подбородку под сталь.
Он думал о ней.
Это было глупо. Идиотски. Непрофессионально. Он должен был думать о том, как выжить. О том, как минимизировать ущерб. О том, кто и что рассказал. Но он думал только о том, что она проснётся через час. Позовёт его. А его не будет за дверью.
Кто-то ударил его по лицу. Намордник звякнул, впившись в скулы. В глазах потемнело.
— Достаточно.
Голос Главы Клана. Герман поднял голову, насколько позволяли цепи. Глава стоял в дверях, худой, высокий, в идеально отглаженном костюме. Он не смотрел на Германа. Он смотрел сквозь него.
— Три месяца, — произнёс Глава, и голос его был спокоен, как вода в глубоком колодце. — Три месяца ты выполнял контракт. Три месяца ты был образцовым цербером. А потом... — он сделал паузу. — Что случилось потом, Герман?
Герман молчал. Кровь капала на пол.
— Мне доложили, что между тобой и подопечной возникла связь, — слово «связь» он произнёс так, будто это была болезнь. — Что она ставит тебе чай. Что ты сидишь у её кровати. Что она прикасалась к тебе. Это правда?
Герман молчал.
— Отвечай.
— Подопечная... — голос Германа был хриплым, искажённым намордником, — не нарушала правил.
— Я спросил не об этом.
— Я выполнял контракт. Охранял. Следил. Не прикасался без перчаток. Не причинял вреда.
Глава подошёл ближе. Остановился в шаге, так, чтобы не запачкать туфли кровью.
— Ты знаешь, что мне доложили? — спросил он почти дружелюбно. — Что ты смотрел на неё. Не как цербер. Как мужчина.
Герман поднял глаза. Впервые за разговор поднял глаза. И в его взгляде было то, чего Глава не ожидал. Не злоба. Не страх. Что-то другое.
— Я цербер, — сказал Герман. — Я не мужчина. У меня нет лица. У меня нет имени. У меня есть только намордник и контракт. Этого недостаточно?
— Недостаточно, — отрезал Глава. — Потому что она смотрела на тебя тоже. Не как на зверя.
Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился.
— Ты будешь переведён. Сегодня. Контракт расторгнут. Подопечная получит другого цербера. Ты списан.
И вышел.
Герман повис на цепях. Кровь стучала в висках. Списан. Это слово означало многое. Бойцовские ямы. Чёрный рынок. Смерть за пару грошей. Или, если повезёт, просто какая-нибудь дыра на периферии, где он будет гнить до конца своих дней.
Но всё это не имело значения.
Имело значение только то, что он больше никогда её не увидит.
_____
Эля проснулась поздно.
Солнце уже вовсю заливало комнату, и это было странно. Обычно она просыпалась рано, от шагов за дверью, от ощущения, что кто-то стоит там, в коридоре, и ждёт. От этого ощущения она спала тревожно, но сегодня, впервые за долгое время, спала спокойно.
Слишком спокойно.
Она села в кровати, прислушиваясь. Тишина. Не та, что была раньше. Другая. Пустая.
— Герман? — позвала она негромко.
Никто не ответил.
Она встала, накинула халат поверх ночной рубашки, подошла к двери. Постояла, прижавшись лбом к дереву. Может, он просто отошёл. Может, у него увольнительная. Может...
Она открыла дверь.
В коридоре стояли двое. Чужие церберы. Одинаковые, как манекены. Намордники, перчатки, пустые глаза.
— Где Герман? — спросила Эля, и голос её дрогнул ровно один раз, на его имени.
Церберы переглянулись. Один из них шагнул вперёд.
— Подопечная Эля, вам следует оставаться в комнате. Глава Клана скоро прибудет.
— Я спросила, где Герман.
— Он отстранён. Контракт расторгнут.
Эля почувствовала, как пол уходит из-под ног. В буквальном смысле, ей пришлось схватиться за дверной косяк, чтобы не упасть.
— Почему? — выдавила она. — Что он сделал?
— Нарушение условий контракта.
— Каких условий?! Он ничего не нарушал!
Цербер молчал. Эля поняла, что кричит, но не могла остановиться.
— Где он сейчас?! Я хочу его видеть!
— Это невозможно.
— Невозможно?! — она рванулась вперёд, но второй цербер преградил путь. — Я подопечная Главы Клана! Я требую!
— Глава Клана решит, что вам положено, — ровно ответил цербер. — А пока вернитесь в комнату.
Эля захлопнула дверь перед их лицами. Прислонилась спиной к дереву, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.
Расторгнут. Отстранён.
Кто-то донёс.
Она лихорадочно перебирала в памяти последние дни. Чай. Разговоры. Её рука на его руке. Его фигура в дверях по ночам. Кто видел? Кто мог видеть?
Слуги. Конечно, слуги. Они всегда всё видят. Они всегда всё знают.
Эля зажмурилась. Перед глазами стояло его лицо. То, что она увидела, когда приказала снять намордник. Шрамы. Перекошенная челюсть. И глаза. Его глаза, единственное, что было живым в этом изуродованном лице.
«Пустота, это всё, что у меня есть. Не лезь туда».
А она полезла.
Она полезла, и теперь он расплачивается за это.
Эля открыла глаза и посмотрела в окно. Птицы всё так же сидели на ветках. Свободные.
— Нет, — сказала она тихо. — Нет, я так не оставлю.
Она быстро оделась, то самое белое платье, в котором её привезли сюда три месяца назад. То самое, в котором она стояла перед ним в первый день. Заплела косу. Вытерла слёзы, она даже не заметила, что плачет.
Потом подошла к двери и снова открыла её.
— Я хочу видеть Главу Клана, — сказала она спокойно. — Сейчас.
_____
Её не пустили.
Прошло два часа. Эля не находила себе места. Она металась по комнате, как зверь в клетке, слушая шаги за дверью. Чужие шаги. Не его.
Она пыталась представить, где он сейчас. Что с ним делают. Бьют? Держат в подвале? Уже увезли?
От этой мысли её затошнило. Она согнулась пополам, обхватив живот руками. Нет, только не это. Только не сейчас. Только не без него.
В дверь постучали.
— Войдите, — выдавила она.
Вошёл Матиас. Скользнул в комнату, как змея, улыбаясь своей вечной улыбкой.
— Доброе утро, Эля. Простите за ожидание. Глава Клана передаёт свои извинения и просит вас не волноваться. Ситуация под контролем.
— Где он? — спросила она, не тратя время на приветствия.
— Кто? А, вы про цербера. — Матиас развёл руками. — Боюсь, это уже не ваша забота. Контракт расторгнут в связи с нарушениями. Вам будет назначен новый цербер. Более дисциплинированный.
— Я не хочу нового. Я хочу Германа.
— Понимаю ваше беспокойство. Привычка, сильная штука. Но поверьте, через неделю вы забудете о нём.
Эля подошла к нему вплотную. Она была ниже на голову, но Матиас отшатнулся, столько ярости было в её глазах.
— Что с ним сделали? — спросила она чеканно. — Где он?
— В подвале, — вдруг сказал Матиас, и его улыбка стала шире. — С ним проводят профилактическую беседу. Ничего личного, Эля. Правила есть правила.
Она побежала.
Оттолкнула Матиаса, выскочила в коридор. Церберы попытались её остановить, но она была быстрее, или они не ожидали, что хрупкая девочка в белом платье может двигаться с такой скоростью.
— Стоять! — заорал кто-то за спиной.
Она не остановилась.
Вниз по лестнице. Мимо кухни, повариха шарахнулась в сторону, выронив поднос. Мимо гостиной, кто-то из гостей проводил её изумлённым взглядом. К двери в подвал.
Там уже стояли двое. Настоящие громилы, не чета комнатным церберам. Один из них поймал её в паре метров от двери, схватил за руку.
— Пусти! — она рванулась так, что треснул рукав платья. — Пусти меня к нему!
— Подопечная, вам нельзя...
— Это всё я! — закричала она в сторону двери, надеясь, что он услышит. — Это я виновата! Слышите?! Я! Не он! Отпустите его!
Дверь подвала открылась, и вышел Глава Клана. Эля замерла. Она видела его всего пару раз, на приёмах, на церемониях. Высокий, худой, с лицом человека, который давно забыл, как выглядят эмоции.
— Эля, — он посмотрел на неё без удивления. — Я ожидал, что вы попытаетесь вмешаться. Это разочаровывает.
— Отпустите его, — сказала она, пытаясь говорить спокойно. — Пожалуйста. Он ничего не сделал.
— Он позволил себе чувства. Этого достаточно.
— Какие чувства?! — она почти смеялась. — Он ненавидит меня! Он сам мне это сказал!
Глава чуть прищурился.
— Вчера ночью вы прижимали его руку к своей щеке. Это видели. Этого достаточно.
Эля побледнела. Значит, видели. Кто-то видел.
— Это была моя инициатива, — сказала она быстро. — Я заставила его. Он терпел разряд и не двигался. Он выполнял приказ. Он всегда выполнял приказы. Он...
— Он не остановил вас, — перебил Глава. — А должен был. Цербер не позволяет подопечной прикасаться к себе. Ни при каких обстоятельствах.
— Но это же глупо! Что в этом такого?! Я просто... я просто... — она запнулась. — Я не знаю, зачем я это сделала. Но это не его вина.
— Его вина в том, что он позволил вам это захотеть.
Эля замолчала. Ей нечего было ответить. Потому что Глава был прав, в каком-то извращённом смысле. Герман позволил ей захотеть. Не специально. Не словами. Просто тем, что сидел у её кровати, когда она болела. Тем, что терпел разряды. Тем, что молчал, когда она оскорбляла его.
Тем, что был рядом.
— Я хочу его увидеть, — сказала она тихо. — Последний раз. Пожалуйста.
Глава Клана долго смотрел на неё. Эля не отводила глаз. Она чувствовала, как по спине течёт холодный пот, как дрожат колени, но не отводила глаз.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Пять минут. Потом его увезут.
Он кивнул громилам, и те открыли дверь в подвал.
Она вошла.
В первый момент глаза ничего не различали, только тусклая лампочка под потолком, только серые стены. А потом она увидела его.
Он висел на цепях, прикованный к стене. Голый по пояс. Всё тело, кровавое месиво. Рёбра, она не знала, как рёбра могут выглядеть так страшно. По лицу текла кровь, капала на намордник, на сталь, на пол.
Эля зажала рот рукой.
— Пять минут, — сказал кто-то за спиной, и дверь закрылась.
Она осталась с ним один на один.
— Герман... — выдохнула она, подходя ближе.
Он поднял голову. Медленно, с трудом. Глаза над намордником были залиты кровью, но она видела, он смотрит. Он видит её.
— Уходи, — прохрипел он. — Не смотри.
— Заткнись, — сказала она и сама удивилась тому, как жёстко это прозвучало. — Заткнись и не говори мне, что делать.
Она подошла вплотную. Протянула руку, коснулась его груди, там, где не было крови. Кожа была горячей. Он дёрнулся, цепи звякнули.
— Эля, разряд...
— Мне всё равно.
Разряда не было. То ли система была отключена на время наказания, то ли что-то сломалось. Она не знала. Ей было всё равно.
— Кто это сделал с тобой? — спросила она.
— Какая разница.
— Я спросила, кто.
— Приказ Главы. Это не важно.
Она провела пальцами по его плечу, по шее, туда, где намордник впивался в кожу. Он вздрогнул, но не отстранился. Или не мог.
— Я вытащу тебя, — сказала она. — Я поговорю с Главой. Я сделаю что угодно. Я...
— Не надо.
— Что?!
— Не надо, — повторил он, и в его голосе была такая усталость, что у неё сердце разорвалось. — Так лучше. Меня переведут. Ты получишь нового цербера. Нормального. Который не будет...
— Который не будет что?
— Который не будет тебе дорог.
Эля замерла. Слова повисли в воздухе, и ей показалось, что они светятся в темноте подвала, как раскалённая проволока.
— Ты мне не дорог, — сказала она глухо. — Ты мне никто. Помнишь? Ты сам сказал.
— Помню.
— Тогда почему...
— Потому что я соврал.
Он смотрел ей прямо в глаза. Впервые прямо, не отводя взгляда. И она увидела то, что он прятал всё это время. Не пустоту. Не злобу. Не животное. Она увидела человека. Израненного, изломанного, запертого в клетку из стали и правил. Но человека.
— Ты дурак, — прошептала она, и голос её сорвался. — Ты полный дурак, Герман.
— Знаю.
— Надо было бежать. Когда я болела. Когда я просила посидеть. Когда я взяла тебя за руку. Надо было бежать.
— Я не мог.
Она всхлипнула. Потом ещё раз. А потом слёзы хлынули, неудержимо, горячо. Она уткнулась лбом в его плечо, вжалась в избитое тело, не думая о крови, о грязи, о том, что кто-то может войти.
— Я не хочу другого, — сказала она сквозь слёзы. — Я не хочу никого другого. Я тебя... Я тебя...
— Не говори этого, — оборвал он, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Не говори.
— Почему?!
— Потому что если ты скажешь, я не выдержу.
Она подняла голову. Посмотрела в его глаза. И промолчала. Потому что поняла: он прав. Если она скажет это сейчас, он сломается окончательно. А ему ещё держаться. Ему ещё жить.
— Я вытащу тебя, — повторила она, и это прозвучало как клятва. — Не знаю как. Но вытащу.
Он не ответил. Только смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Что-то, похожее на надежду.
Дверь открылась.
— Пять минут истекли, — сказал Матиас. — Подопечная, прошу вас.
Вошли четверо. Не те, что охраняли коридор. Эти были крупнее, грубее. Один из них отцепил цепи, и Герман рухнул на пол, ноги не держали.
— Не трогайте его! — закричала Эля, бросаясь вперёд.
Её схватили за плечи, оттащили. Она вырывалась, брыкалась, пыталась укусить чью-то руку. Бесполезно. Её держали крепко.
Германа волокли к выходу. Он не сопротивлялся. Он вообще не двигался. Его тащили, как мешок, и из горла вырывался хрип, намордник мешал дышать.
— Подождите! — закричала Эля. — Дайте мне секунду! Одну секунду!
Она рванулась с такой силой, что вывернулась из захвата. Подбежала к нему в два шага. Схватилась за намордник, за его края, туда, где сталь впивалась в кожу.
— Снимите с него это, — потребовала она. — Он же задыхается!
— Намордник останется, — сказал Матиас. — Таков приказ.
— Вы чудовища...
Она наклонилась к нему. Коснулась губами стали, туда, где должен был быть его лоб. Металл был тёплым.
— Я найду тебя, — прошептала она так тихо, чтобы слышал только он. — Слышишь? Найду.
Герман поднял глаза. Она увидела в них улыбку, без слов, без движений, только взгляд. Улыбку, спрятанную за намордником.
— Увозите, — скомандовал Матиас.
Его потащили к фургону. Эля рванулась следом, но её снова схватили, теперь уже двое. Она кричала, вырывалась, плакала. Белое платье было в крови, его крови. Коса растрепалась, волосы лезли в глаза, в рот. Она ничего не замечала.
Фургон открыл задние двери. Чёрный зев. Германа грузили внутрь, как груз. Не как человека, как вещь.
И тогда она закричала. Так громко, как никогда в жизни. Так, что зазвенели стёкла в особняке. Так, что птицы сорвались с веток.
— Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ НЕНАВИЖУ!!!
Герман услышал.
Она видела, как он повернул голову. Совсем чуть-чуть, насколько позволяли травмы. Она видела, как его глаза нашли её в проёме дверей, как расширились, вбирая её образ.
— НЕ НЕНАВИЖУ!!!
Двери фургона захлопнулись.
Стало тихо.
Эля повисла на руках охраны. Ноги подкосились. Мир расплывался, терял очертания. Она увидела Матиаса, который приблизился к ней с шприцем в руке.
— Ничего личного, — повторил он, вкалывая успокоительное. — Правила есть правила.
Игла вошла в плечо. Эля дёрнулась, но даже не вскрикнула. Она смотрела на фургон, который разворачивался на гравиевой дорожке.
— Я не ненавижу тебя, — прошептала она, проваливаясь в темноту. — Не ненавижу...
_____
Фургон выехал за ворота.
Герман лежал на холодном металлическом полу, прикованный цепью к скобе. Каждая выбоина на дороге отдавалась болью в сломанных рёбрах. Но он не думал о боли.
Он думал о её крике.
«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ НЕНАВИЖУ!!!»
Он закрыл глаза. И впервые за три месяца, впервые с того дня, как он надел намордник, он позволил себе поверить. Не в чудо. Не в спасение. Просто в то, что есть на свете человек, который не ненавидит его.
Этого было достаточно.
Фургон увозил его в неизвестность. В бойцовскую яму. В новую клетку. В новую жизнь, которая, скорее всего, окажется короткой.
Но он улыбался.
Под намордником, в темноте, один, избитый и сломанный, он улыбался. Потому что впервые в жизни кто-то кричал ему вслед не проклятия. Кто-то хотел, чтобы он вернулся.
«Я найду тебя», — сказала она.
И он поверил.
_____
Эля очнулась в своей комнате. Белый потолок. Белые стены. Белая пустота. За окном смеркалось. У двери стояли новые церберы, она слышала их дыхание. Чужое. Не его.
Она села на кровати, обхватив колени руками. В голове гудело от успокоительного, но мысли были ясными. Кристально ясными.
Она помнила всё. Подвал. Кровь. Его глаза. Его хрип. Его слова: «Я соврал».
И свой крик.
«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!»
Это была правда. Самая страшная правда в её жизни. Она не ненавидела его. Она...
Она зажмурилась. Нет. Это слово пока нельзя. Пока рано. Пока он там, а она здесь.
Но она найдёт его. Чего бы это ни стоило.
Она встала, подошла к столу. Взяла чистый лист бумаги, ручку. Написала одну фразу, ту, которую никогда не посмела бы сказать в лицо. Свернула листок вчетверо, спрятала в книгу.
Когда-нибудь. Она передаст ему это. Когда-нибудь.
А пока она будет ждать. И готовиться. И копить силы.
Потому что Герман научил её одному: даже зверь в наморднике может быть человеком. Даже в клетке можно оставаться собой. Даже в аду можно найти что-то, ради чего стоит жить.
Она нашла.
И она его не отдаст.
Никому.
Три месяца спустя. Подпольная бойцовская яма на окраине портового района.
Воздух здесь был спёртым, влажным, пропитанным потом, кровью и дешёвым табаком. Факелы на стенах чадили, отбрасывая на бетон дрожащие тени. Толпа, человек пятьдесят, не меньше, орала, топала ногами, свистела. Они пришли смотреть на смерть. Они платили за это деньги.
Герман стоял в центре клетки.
Намордник снова был на нём, новый, с более толстыми прутьями, с двойным замком на затылке. Ошейник, без электроники, просто стальной обруч с цепью. Цепь тянулась к кольцу в стене, оставляя ему ровно столько свободы, чтобы драться, но не чтобы сбежать. Его тело покрывали новые шрамы поверх старых. Рёбра, сломанные два месяца назад, срослись неправильно и ныли в сырую погоду. Пальцы на левой руке после перелома сгибались не до конца. Спина, там, где дубинка оставила пятьдесят отметин, зажила грубыми рубцами. Но он всё ещё был жив. Всё ещё дрался. Всё ещё ждал.
Соперник был крупнее. Моложе. Быстрее. Новый боец, которого хозяин ямы выписал из южных провинций, говорят, он убил троих за последний месяц. Толпа ставила на него. Герман видел, как деньги переходят из рук в руки. Слышал, как выкрикивают не его имя.
Ему было всё равно.
Удар, он пропустил первый, скользящий, по скуле. Намордник смягчил, но голова всё равно дёрнулась. Второй удар, он ушёл в сторону. Третий, перехватил руку, вывернул, сломал локоть. Соперник взвыл. Толпа взревела. Герман не остановился. Он ударил ещё, в горло, в переносицу, в висок. Каждый удар был точным, выверенным, смертельным. Он не дрался, он убивал. Быстро. Методично. Без эмоций.
Через четыре минуты всё было кончено. Соперник лежал на бетоне с проломленным черепом. Кровь растекалась лужей, смешиваясь с грязью. Толпа орала. Кто-то выиграл деньги. Кто-то проиграл. Герману швыряли мятые купюры сквозь прутья клетки, награда победителю.
Он не подбирал их. Он отошёл в свой угол, сел на грязный матрас, прислонился спиной к стене. Цепь звякнула. Он подтянул колени к груди и стал смотреть в потолок.
Там, наверху, была только темнота. Бетонная плита, покрытая копотью от факелов. Трещины складывались в узоры. Он смотрел на них и думал только об одном.
«Я не ненавижу тебя. Слышишь? Не ненавижу!»
Её голос. Её последние слова. Он слышал их каждый день, в бою, во сне, в редкие минуты тишины. Они стали его молитвой. Его якорем. Его единственной причиной оставаться в живых.
Он закрыл глаза. И впервые за три месяца позволил себе улыбнуться под намордником.
Никто не видел этой улыбки. Прутья скрывали рот. Но он чувствовал её. Чувствовал, как уголки губ, изуродованные, стянутые шрамами, чуть приподнимаются. Это было странно. Это было непривычно. Это было хорошо.
«Не ненавижу». Она сказала это. При всех. Она призналась. Теперь я знаю. Я всегда знал, с той ночи, когда она прижала мою руку к своей щеке. Но теперь у меня есть слова. Её слова. И пока они звучат у меня в голове, я жив.
Толпа расходилась. Служители ямы убирали тело. Кто-то кинул Герману ещё пару купюр, он не шевельнулся. Он сидел в своём углу, смотрел в потолок и улыбался.
А потом в клетку вошёл Кирьян.
— Цербер.
Герман открыл глаза. Кирьян стоял в паре шагов, держа в одной руке флягу, в другой ключ. Настоящий ключ. Тот самый, что открывал ошейник.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Герман. Голос был хриплым, он давно не говорил. За три месяца почти не с кем.
— Я заплатил за тебя, — Кирьян присел на корточки, отстегнул цепь. — Хозяин ямы продал тебя. Ты стоил дорого, но я сторговался. Ты свободен. Ну, почти. Ошейник снимем, когда выйдем из города.
Герман смотрел на него непонимающе.
— Зачем?
— Ты спас мне жизнь. В той яме, три года назад, когда Гнилой должен был меня разорвать. Ты вытащил меня, — Кирьян сунул флягу ему в руки. — Я помню долги. Всегда помню. Пей.
Герман сделал глоток. Виски обожгло горло. Тепло растеклось по груди.
— Что с ней? — спросил он.
Кирьян помрачнел.
— Свадьба состоялась. Через две недели после того, как тебя увезли. Романов держит её в поместье. Охрана усиленная. Говорят, она не разговаривает. Совсем. Ни слова. С самой свадьбы.
Герман закрыл глаза. Перед ним встало её лицо, бледное, заплаканное, с расширенными от ужаса зрачками. Белое платье, порванное на плече. Босые ноги на холодном гравии. Руки, протянутые к нему.
— Он бьёт её? — спросил он.
— Не знаю. Никто не знает, что происходит в том доме. Но слухи ходят плохие.
Герман открыл глаза. Посмотрел на Кирьяна.
— Я вытащу её.
— Знаю, что вытащишь. Потому и заплатил, — Кирьян встал. — Но сначала вытащим тебя. Вставай. Лошади ждут.
Герман поднялся. Ноги затекли после боя, спина ныла. Он опёрся о стену. Кирьян накинул ему на плечи плащ, грязный, рваный, но достаточно широкий, чтобы скрыть ошейник. Они вышли из клетки. Прошли через туннель под трибунами. Через задний выход, где пахло мочой и тухлой рыбой. Через тёмный двор, заваленный мусором. Кирьян вывел его к лошадям.
— Куда? — спросил Герман.
— В порт. Там есть люди. Контрабандисты. Они переправят нас в соседнюю провинцию. Оттуда на север. У меня есть схрон. Лесной дом. Никто не знает.
Герман кивнул. Сел на лошадь, тело болело, но он держался в седле. Кирьян сел на вторую. Они тронулись.
Ночь была холодной. Ветер с моря пробирал до костей. Герман кутался в плащ и смотрел в темноту. Город оставался позади. Яма оставалась позади. Три месяца боли и грязи оставались позади. Впереди была неизвестность. И она.
— Кирьян.
— Чего?
— Я не знаю, как благодарить.
— Не благодари. Вытащи свою принцессу. Этого хватит.
Герман промолчал. Но внутри него что-то разгоралось, горячее, яркое, давно забытое. Надежда. Он не чувствовал её три месяца. А теперь она вернулась.
_____
Они ехали до рассвета. Когда солнце начало подниматься над морем, Кирьян остановил лошадь. Достал из сумки инструменты. Отстегнул ошейник.
— Держи.
Герман взял стальной обруч в руки. Тяжёлый. Холодный. Он держал его и смотрел на него. Ошейник. Символ его рабства. Он носил его десять лет. Сначала с датчиками, с разрядами, с постоянным страхом. Потом без датчиков, просто как цепь. А теперь он держал его в руках. Свободный.
— Выброси, — сказал Кирьян.
— Нет. Я сохраню.
— Зачем?
— Чтобы помнить. И чтобы когда-нибудь надеть на Романова.
Кирьян хмыкнул. Они поехали дальше.
_____
В схрон прибыли через два дня. Лесной дом оказался старой охотничьей хижиной, крепкой, тёплой, с печкой и запасом дров. Кирьян развёл огонь. Достал еду. Они сидели у печки, пили горячий чай, впервые за три месяца Герман пил чай не через трубочку.
— Что теперь? — спросил Кирьян.
— Теперь план. Мне нужны люди. Оружие. Информация о поместье Романова. Схема охраны. Расписание. Всё, что можно узнать.
— Это займёт время.
— У меня есть время. У неё нет.
Кирьян кивнул. Они сидели у огня и молчали. Герман смотрел в пламя и думал об Эле. О том, как она играла «Светлый дом». О том, как ставила ему чай. О том, как прижала его руку к своей щеке. О том, как кричала: «Я не ненавижу тебя!»
Я иду, Эля. Медленно. Но иду. Я выбрался из ямы. Я свободен. Теперь осталось только одно, освободить тебя. И я это сделаю. Клянусь.
Он допил чай. Поставил кружку. Улыбнулся, теперь уже без намордника, открыто, хотя изуродованные губы слушались плохо. Но улыбка получилась. Первая настоящая улыбка за три месяца. За десять лет.
Он был свободен. И он возвращался к ней.