Barbara Vido

Рыцарь и Цыган

Полная версия книги с иллюстрациями и дополнительными материалами доступна на сайте автора https://barbaravido.ru и в издательстве «У Никитских Ворот».

От автора

Это не совсем обычная книга.

Иллюстрации к ней рисовали 10 художников, и каждый вдохнул жизнь в ту сцену, которая была ближе ему по стилю и настроению. В результате у нас получился артбук, на страницах которого история обретает краски. Но не воспринимайте иллюстрации как прямое копирование текста. О нет, по моей хитрой задумке ни один из художников не видел работ своих коллег, а от меня получал краткую характеристику героев, описание сцены и полную свободу выражения своей фантазии. Каждая иллюстрация индивидуальна и уникальна, вы увидите различия в чертах лица персонажа, его росте, элементах одежды, и только вам решать, как же он выглядел на самом деле: каким представил его один из художников или каким он соткался в вашем воображении после прочтения книги.

В этой книге, помимо самого художественного текста и иллюстраций, есть два специфических раздела: “Примечания” и “Дополнительные материалы”. В старых, советских еще изданиях было принято при публикации произведения включать в напечатанную книгу комментарии от исследователя творчества автора. В этих комментариях — настоящие сокровища. Там можно найти не только детали из жизни писателя, но и то, как он писал, как работал над книгой, с какими трудностями сталкивался. Создавая книгу, я вдохновляюсь любимыми своими учителями, на чьих произведениях выросла и благодаря кому оформился мой авторский слог: Рафаэль Сабатини, Вальтер Скотт, Алексей Толстой, Дмитрий Мережковский, Михаил Булгаков, Валентин Распутин. Благодаря таким комментариям работ своих любимых авторов я узнала много интересного, что поддержало меня на моем писательском пути. Подобные пояснения и комментарии я решила включить и в свою книгу.

Раздел “Примечания” состоит из кратких исторических справок и пояснений непосредственно к тексту. Во время своей исследовательской работы я почерпнула много нового о жизни людей в Средние века. Неизмеримым подспорьем оказалась работа, проделанная историками, археологами и реконструкторами, изучавшими нужный мне временной промежуток. Отдельно благодарю Антона Ковалева за консультации в процессе написания книги. Все это ни в примечания, ни в саму книгу, конечно же, не уместилось бы, поэтому я завела рубрику “Что я узнала, пока писала книгу” в своей группе вконтакте. Интересующихся — милости прошу.

Раздел “Дополнительные материалы” включает в себя описание процесса работы над книгой, некоторые авторские секреты, разбор характеристик персонажей, референсы людей и локаций, взятые из реальной жизни, описание лора (фоновой информации о мире книги, его истории и существах, населяющих его), использованные мной источники, а также эскизы иллюстраций, скетчи.

У этой книги есть саундтрек – моя песня «Knight & Gypsy”.

А теперь о главном. О том, зачем эта книга издана и напечатана.

С моим отцом у меня давний спор. Он считает, что ни один творческий человек не может работать "в стол", что каждому творцу нужно признание и похвала. Я категорически не согласна и неизменно отвечаю, что примеров писателей, художников и композиторов, которые годами писали свои произведения и никому не показывали, много.

Все творческое, что я делаю, я создаю для себя. Сочиняю истории, которые самой хочется прочитать. Пишу песни, которые самой хочется слушать. Снимаю клипы, которые самой хочется смотреть. Рассказывать об этом в соцсетях, публиковать свои произведения — это не творческое, это для вас.

Кто-то чувствует необходимость нести людям свет, кто-то — успокоение и поддержку, кто-то — добро, знание, радость и развлечение.

Я рассказываю о своих достижениях и неудачах, о внутрянке писательства, съемок и написания песен для вас, потому что хочу показать вам, что это возможно. Для того, чтобы увидеть свою песню на музыкальной площадке, не нужно известности и множества связей: сегодня любой может выложить свою музыку через онлайн-агрегатор. Для того, чтобы снять классный клип, не обязательно иметь миллионы в кармане, достаточно найти несколько энтузиастов, которые загорятся вашей идеей. Для того, чтобы сделать что-то, чего вы никогда раньше не делали (песню/книгу/мероприятие/кастинг/мерч/что угодно), достаточно поверить в себя и немного поискать информацию в открытом доступе.

Когда-то я думала, что все это невозможно и недоступно для большинства, только для избранных, кому страшно повезло. Теперь я знаю, что это неправда. Что все это возможно для всех, а не только для узкого круга селебрити. И в этом я вижу свою миссию: рассказывать вам, что все это возможно, показывать вам, что вы все сможете.

Книга, которую вы держите сейчас в руках, не для меня. Она для вас, мой дорогой читатель. Пусть этот артефакт передаст вам то, что я вложила между его строк: если эта книга смогла появиться на свет, если мне удалось от первой строчки до утяжеляющего руку переплета донести ее до вас, вы тоже все сможете, вы справитесь, какие бы трудности не встретились вам на пути.

Создавая эту книгу, я, как никогда прежде, прочувствовала, насколько важны поддержка единомышленников и умение делегировать. Хочу сказать спасибо всем, кто вместе со мной работал над этой книгой и благодаря кому вы держите ее в руках: сотрудникам издательства “У Никитских ворот”, корректорам и художникам. Без сомнений заявляю, что над этой книгой работала команда мечты, с которой не страшно и в огонь, и в воду.

Также благодарю писательницу Дарину Стрельченко, чьи советы по составлению аннотаций и синопсисов, подбору и отправке материалов в издательства и неоценимая поддержка очень мне помогли.

Спасибо и вам, дорогой читатель, за любопытство и внимание. Доверяю вам эту историю как самое ценное сокровище, что у меня есть.

Желаю вам увлекательного чтения. В добрый путь!

Глава 1

Набеги разбойников на сельские поселения были в этих краях редки благодаря защите Великой Церкви, но ежели и случались, то были разрушительнее смерча. Отвергнутые обществом, гонимые властью, они старались отыграться за свои лишения сполна.

Деревня полыхала. Горели хлева и жилье, всполохи пламени окрашивали красным обычно величественно-синий небосвод над наместничьим домом, из которого со свистом разбойники тащили последние сундуки с золотом. Худощавый юноша, покрытый копотью и сажей, не сводя глаз с грабителей, опустился на корточки у порога когда-то богатого дома. В ухе блеснула золотая серьга. На пороге лежала темноволосая женщина лицом вниз. Темно-серое длинное платье¹, призванное скрывать даже ноги, было распорото до спины, подол его потяжелел и окрасился в красный. Юноша дотронулся до еще не остывшей руки, скрипнул зубами. Марту-то за что? В жизни своей не держала в руке ничего тяжелее ковша, слова никому плохого не сказала. Гадины, сволочи, чтоб их церпент подрал… Где-то надрывно плакал маленький ребенок. С обуглившейся крыши с треском упал один раскаленный кусок дерева, затем другой. Плач прекратился.

— Эй, а это еще что? Глядите-ка, парни, еще один поросенок!

Грубый окрик привел юношу в чувство. Он подхватил с земли брошенный кем-то в пылу безумия палаш и обернулся. Разбойники, забыв про сундук, уставились на семилетнего мальчонку, который пытался оттащить в сторону от горящего дома бездыханное тело девочки чуть постарше. Сестра, догадался юноша. Он знал всех в этой деревне: каждого крестьянина и торговца, каждого пахаря и каждую кухарку — и все теперь мертвы. Дети, старики, женщины — никого не осталось больше, кроме него самого и этого маленького ребенка.

Один из разбойников, криво ухмыляясь, двинулся к мальчику, удобнее перехватывая зазубренный топор. Цыгана не удивила бы смерть ребенка, видел он на своем веку вещи и похуже, но разбойник держал топор так лениво и небрежно, так гадко ухмылялся. Вспыхнула мысль: не убивать собирается, нет. Отрежет уши, может, ноги до колена тоже, чтоб не сбежал, и в рабство. Много в этих землях охотников до прелюбодеяний, и все равно им, будь то ребенок или калека.

Охваченный яростью, юноша стремительно и бесшумно преодолел разделявшее их пространство. Выражение ужаса на лице мальчика сменилось удивлением — он никогда не видел, чтобы люди не ходили по земле, а будто парили над ней. Разбойник услышал, развернулся на шум шагов, но поменять направление тяжелого орудия не успел. Палаш погрузился в живот и с чавкающим звуком вышел с обратной стороны. Проскользив по земле еще пару метров, юноша вскочил на ноги и схватил мальчика за плечо, отталкивая его от трупа.

— Нет! Аника! Я не оставлю ее! — мальчонка снова зарыдал.

— Беги. Иначе останешься с ней навсегда. Беги, я сказал! — зарычал на него юноша и с такой силой толкнул мальчика, что тот упал на землю, но резво вскочил и побежал прочь, оглядываясь да утирая слезы. Цыган детей не любил. Они были глупы и наивны как звери, только вот животине доверять можно, а эти только и ждут, чтобы какое бесовство сотворить.

— Так-так-так…

Промедление чуть не стоило ему жизни. Юноша обернулся и подставил лезвие палаша как раз вовремя для того, чтобы остановить удар такой силы, что колени подогнулись. Рыжебородый великан, от которого несло кровью и потом, скалил зубы, смеясь ему в лицо.

— И кто же этот храбрец, что уложил пьянчугу Витольда?

Налитые кровью глаза скользнули по цветастой одежде, небогатой и поношенной, но чересчур яркой для бедняка, смуглому лицу, кудрявым и черным как смоль волосам, уставились на испачканные грязью серьги и связку рун на шее, в разгар боя выпавших из-за ворота.

— Ба, да это ж цыган. Парни, видали? Чтоб вонючее фараоново племя* спасало жизнь своим хозяевам! — он снова захохотал. Пользуясь заминкой, цыган выхватил из-за пояса кинжал и вонзил в плечо противника. Лучше б в шею, вон какая крупная вена змеилась, но не достать.

— Ах ты подонок, — разъяренный верзила неповрежденной рукой ударил юношу по лицу, пинком ноги в грудь отшвырнул на землю.

— Они не хозяева мне, — сплюнув кровь вперемешку с сажей, прохрипел цыган. Тяжелый, явно снятый с пальца убитой жертвы перстень распорол кожу на острой скуле, второй удар сбил юношу с ног, но парень оказался крепче, чем выглядел — короткий меч в руке удержал. Превозмогая боль в грудной клетке, цыган поднялся. Партия была очевидно проигранной: пятеро рослых мужиков против него одного. И это еще не подоспели остальные.

Одно плохое решение за другим: приходить в эту деревню, оставаться здесь на несколько сезонов, сближаться с этими людьми, которым он ничего не должен, а теперь пытаться сохранить хотя бы память об этом поселении. Но он так устал убегать и прятаться, терпеть насмешки и унижения, смотреть, как убивают других и бездействовать ради спасения своей шкуры. Кому нужна такая жизнь, если чувство вины все равно загонит тебя в могилу. Уж лучше встретить смерть лицом к лицу и надрезать ей пару жил.

Нападавшие двинулись вперед, юноша крепче сжал рукоять меча, нащупал пальцами второй припрятанный кинжал. Стук сердца, казалось, был громче треска пламени вокруг. Но все же свист летящего по воздуху лезвия он вовремя услышал и инстинктивно пригнулся. Изумленно охнув, один из разбойников, коренастый, с рассеченной губой, смотрел на своего товарища, который с хрипом развалился на две части, поделенные ровным надрезом как из-под пилы врачевателя. Из полутьмы обуглившейся лачуги вышел высокий мужчина в серебряных латах. В свете огня они сверкали так сильно, что юноша даже зажмурился, так заболели глаза. Приглядевшись, он увидел, что рыцарь, не надевший шлема, был коротко стрижен. Его светлые, почти в тон доспехам, волосы, не тронула грязь и сажа. Значит, его не было здесь, когда начался пожар. Откуда же он взялся? Почему опоздал?!

— Проваливайте, — образ светлого рыцаря с треском развалился, ибо такой низкий, презрительно-насмешливый голос свидетельствовал о непростых отношениях этого мужчины с теми, кого он считал ниже себя. Буквально и фигурально.

Новая расстановка сил внесла свои коррективы в планы разбойников. Предводитель их отряда был убит, других командиров, способных послать их в бой, рядом не было. Пошептавшись и злобно зыркая глазами на соперника, они отступили ко въезду в деревню, где их ждали кони и повозки с награбленным.

На улице остались двое: хмурящий лоб рыцарь и цыган, не опускавший оружия. Две фигуры стояли неподвижно среди танцующего пламени в мертвой деревне. Молчание затянулось. Поняв, что рыцарь не собирается нападать, цыган развернулся и зашагал вглубь улицы. Но его планам по поиску оставшихся в живых не суждено было сбыться. Рыцарь догнал его и крепко схватил за плечо.

— Не смей трогать меня! — вскричал юноша, поднимая меч.

— Успокойся. И не будь тупицей, — поморщился мужчина, второй рукой без труда останавливая замах. — Отсюда надо уходить, пока все шайки не собрались вместе. В одиночку ты не выстоишь.

— Так я не один, — насмешливо протянул юноша. — Храбрый рыцарь спешит на помощь жалкому простому ромá*.

— Я не затем сюда приехал, чтобы помогать сумасшедшему. Хоть одному, хоть вдвоем — против Гильдии не выстоять. Понадобилась бы армия таких как я, чтобы с ними совладать.

— Размечтался, армия в этих краях есть только у Церкви, да только наплевать ей на грабежи и убийства, пока разбойники с награбленного платят этим святошам дань, — цыган сплюнул на землю.

Рыцарь нахмурился, хотел было что-то сказать, но передумал.

— Не мне судить о владениях Церкви, ты, видно в этом осведомлен куда больше меня, — угрюмо усмехнулся он. — А сам-то что здесь забыл? Вы, цыгане, живете, отгородясь от всех, промышляете мелким воровством и трюкачеством на празднествах. Какое тебе дело до этих людей?

— Я жил здесь уже много лун, рыцарь, — юноша посерьезнел лицом, даже стал казаться старше и умудреннее. — Вот эта покосившаяся дверь за твоей спиной раньше вела в трактир, где вечерами уставшие после пахоты крестьяне пили эль, пели, танцевали. А вон там, где сейчас догорают последние головешки, была кладовая, в которой жило семейство мышей, ежедневно прогрызавшее в мешке с зерном дырки. Старик Брудвен был ох как недоволен, но другое помещение строить было негде, да и не на что. Это были простые люди, бедные, но добрые, открытые сердцем, не боящиеся чужаков и тяжелой работы. Они не заслужили своей судьбы. И знаешь, кто виноват в их смерти? Ублюдская Церковь, которая прикормила всяких отбросов, давала им оружие и посылала против своих недругов. Кто их приструнит теперь?!

— Гильдия давно путается у Великой Церкви под ногами. Терпение Настоятеля не бесконечно. Я слышал, что на воров Гильдии объявлена охота. Облавы в городах одна за другой. Те, кто порасторопнее, уходят в леса, в горы, но это путь в никуда. Такая жизнь отщепенцев им не по нраву, и они решили мстить.

Цыган помотал головой: то ли отказывался верить, то ли снова хотел сказать что-то супротив.

— Убийства и грабежи не вернут им прежней вольности. Не крестьяне повинны ведь в том, что произошло. Пока они грабят, насилуют и убивают простой люд, Церковь пользуется гневом, горечью и злобой, чтобы натравить всех друг на друга. Разделяй и властвуй, черт бы их побрал.

Рыцарь только хмыкнул, крепче сжав тонкое запястье поверх обмотанной вокруг ткани:

— Не ты один это видишь. Все однажды заплатят свою цену. Идем.

— Но…

— Никаких но, — рявкнул рыцарь и потащил цыгана за собой. Особого сопротивления последний уже не выказывал.

Рыцарь вывел юношу к окраине деревни, не со стороны дороги, а ближе к реке и высокому камышу. Траву жевал мощный, мускулистый конь в уже знакомой серебряной броне. Он равнодушно покосился на подошедших, но от лакомства не отвлекся.

— Я не нашел здесь никого, кроме трупов и крыс, — хмыкнул рыцарь, подтягивая подпругу у седла. — Впервые вижу цыгана, который бежит спасать горожан ценой своей шкуры.

— И не увидишь, — мрачно усмехнувшись, юноша исчез в высокой траве. Звякнули в кармане монеты из сундука, оставленного разбойниками на разоренной улице.

*фараоново племя — пренебрежительное название этнической группы, отражающее ранние представления о них как о выходцах из Египта

*ромá — наиболее распространенное самоназвание европейских цыган

Глава 2

Минула четверть года, и вновь пришла пора объезжать подвластные Ордену территории: проверять, наставлять, судить. Преклонив одно колено, рыцарь слушал речь Настоятеля. Сей раз ему достались не плодородные земли на Востоке, а густонаселенные, надменные города Севера. Наместники строили их, расширяя вглубь, к центру страны, поближе к владениям Великой Церкви. Не только в строительстве, но и на словах выказывали они неповиновение. Ни разу еще ни одному строптивцу не удавалось бросить вызов высшей власти и выйти победителем, но наместники этих земель как заговоренные лезли и лезли на рожон. Рыцарь воспринимал их нахальство снисходительно, так отец смотрит на баловство малыша, который может кукситься и кричать во всю глотку, но своего все равно не получит.

В отличие от восточных угодий, где земля была такой густой и сочной, что дороги существовали лишь в солнечную погоду, а в дожди размывались в чавкающие болотца, земля Севера была сухой, плотной, вперемешку с серовато-бурыми камешками. Каждый шаг гнедого коня сопровождался звонким цокотом серебряных подков. Рыцарь с угрюмой насмешкой рассматривал указатели. Они разрастались как грибница, каждый наместник стремился перещеголять другого, делая указатель на свой город выше, пестрее, роскошнее. Рыцарь натянул поводья, останавливая коня у развилки. Его внимание привлек указатель, который давно отстал от своих соседей. Флаг на нем истрепался холодными северными ветрами, поблек, а удерживающее его копье было гораздо ниже остальных.

— Давненько здесь не ходили слуги Сарода, — пробормотал он, вглядываясь в дымку меж острых вершин.

Город Сарод (каждый наместник называл свое детище в честь себя — ох и путаницу это наводило при смене власти) стоял в глубоком ущелье в окружении короны горных вершин. Молва закрепила за ним название «Венец Сарода». Единственный пеший проход к нему простреливался лучниками из бойниц, а с других сторон массивную крепость, вырубленную прямо на скале, защищали отвесные провалы, по которым могли лазать разве что горные даманы. Минеральные жилы и копи драгоценных камней усеяли недра этих неприступных вершин, и пока большинство мужчин трудились в шахтах до полусмерти, Сарод украшал свой город и дворец золотом, топазами, сапфирами и гранатами². Говорят, покои его дочери были ослепительной красоты, и каждый входящий рисковал потерять зрение.

По левую руку в светлом мареве показались очертания холма и черной громады, восседавшей на нем. Как жаба, подумал рыцарь, жирная жаба. Город Кируна³ принадлежал алчному правителю, который повозками закупал у Сарода черный маслянистый камень⁴ для возведения собственной крепости. На открытой предгористой местности, покрытой сухими травами и мхом, этот черный замок с острыми башнями выглядел жутковато.

Чем ближе рыцарь подъезжал к горам, тем холоднее становилось. На неприветливой земле не растаял еще последний слой снега. Говорят, раньше и сами эти скалы, неестественно гладкие, были белыми, но почернели от людской злобы. Где-то между грудами упавших давным-давно камней и низкорослых елей вилась узенькая и опасная тропка, которая служила единственным проходом на север, в край вечного холода. Там могли существовать лишь маги воздуха да коренные племена⁵, но и те и другие давно перевелись, и никому в здравом рассудке не пришло бы в голову сунуться в те безжизненные земли.

В городские ворота Сарода рыцарь въехал в розовых лучах закатного солнца. Сияющий диск уже цеплялся за покрытые снегом скалистые пики, но городская жизнь и не думала стихать. Люди бегали, суетились, со всех сторон был слышен стук молотков и лязг металла. Горожане заколачивали окна и двери, разбирали и подтачивали оружие. Рыцаря же изумило то, что никто даже не обратил внимание на новоприбывшего.

— Эй, отец, — обратился он к старику, сидевшему на крыльце дома. Старик затачивал поблекший за многие годы обоюдоострый топор.

— Кто осаждает город? Вижу, вам не впервой готовиться к нападению. Где, черт возьми, стража наместника Сарода?

— Ты, видать, нездешний, — старик усмехнулся, зазмеились морщины на его лице. — Уже две луны как каждую ночь на город спускаются каменные чудища и крушат все на своем пути. Сарод со своей свитой первыми пытались дать отпор. Все сгинули, — старик махнул рукой.

— Кто же правит городом? — рыцарь придержал поводья коня, нетерпеливо гарцевавшего на месте и обеспокоено водившего ушами. — И кто защищает его?

— Кого убили, кто сбежал, кхе-кхе, — переждав приступ кашля, старик продолжил. — Только бастард Сарода Тодж имел мужество остаться с нами. Он открыл двери в оружейную и позволил нам, простому люду, взять оружие. Храни его Властитель…

Рыцарь хмыкнул, услышав молитву. Он прекрасно знал цену, которую платят те, кого охраняет Церковь.

— Тодж, говоришь? Странно, не слышал о том, что у Сарода был сын, — задумчиво проронил он. — Если ж он так великодушен, почему не обратился за подмогой?

— Так посылали ведь! — прогудел рослый мужчина с раскрасневшимся лицом. Он тащил на себе копья и крюки, перевязанные как хворост. — Посылали гонцов и в соседние города, и в Рониравон к Настоятелю. Никто не вернулся, никто.

— Помолись еще раз, отец. Властитель услышал ваши горести, ибо мое появление здесь неслучайно, — рыцарь откинул в сторону край плаща, на груди блеснул золотой знак: острие копья, пронзающее солнце.

Старик повалился ниц вместе с ремесленником, бросившим свою ношу.

— Встаньте, — приказал рыцарь. — Кто командует обороной?

— Умдо, милорд, городской инженер. Вон там его наблюдательный пункт.

Стоило рыцарю ослабить натяжение повода, и конь рванул с места в указанном направлении. Попадавшиеся на пути горожане шарахались в стороны. Дорогу к дозорному лагерю преграждали то перевернутые повозки, то разбросанные тюки с песком и камнями. Мощный конь без труда перемахивал через заграждения, не сбавляя хода. Возле самого наблюдательного пункта столпился народ, назначенные старшие раздавали им указания и оружие. Вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо. Приглядевшись, рыцарь узнал цыгана, с которым встретился в сгоревшей деревеньке. Юноша был одет не в прежние цветастые лохмотья, а в черный, облегающий стройное тело, плотный плащ, даже, кажется, подбитый мехом у плеч. Густые черные волосы волнами падали на плечи, сливаясь с длинным плащом. Рыцарь моргнул, и видение исчезло. Среди широких спин знакомой фигуры уже не было.

— Что за дьявольщина здесь творится, — проворчал он, спешиваясь с коня. Рыцарь показал знак Ордена охраняющим вход в палатку и, приподняв полог, вошел в шатер, откуда доносились оживленные голоса.

В маленьком шатре, возведенном прямо на развалинах жилых помещений (еще подъезжая к наблюдательному пункту, рыцарь узнал в обрушившихся строениях парадный вход во дворец и балкончик, с которого Сарод обращался к жителям города), собралось человек десять. Но разговаривали только двое: крепкий скуластый мужчина, словно вытесанный из камня, и мальчишка с кудрявыми вихрами.

Мальчишка был росту невысокого, худенький, но глаза так и сверкали. Не из трусливых, подумал рыцарь, это хорошо. Одежка на нем была явно переделана из какой-то дорогой (халат, что ли?) в походную. Алое платье было обвязано ремешками, на которых крепилась серебряная ребристая броня. Кожаный пояс, повязанный в два обхвата, удерживал небольшой меч, который, судя по гладкости лезвия, еще ни разу не применялся по назначению. За спиной у мальчишки висел колчан со стрелами.

— Приветствую, сэр рыцарь! — мальчишка протянул рыцарю левую руку, на пальце сверкнул хризолитовый⁶ перстень. Правая рука была занята тисовым луком⁷ с изящным изгибом. — Отрадно, что Орден услышал наши молитвы и пришел на помощь.

Рыцарь усмехнулся, помедлив, пожал протянутую тонкую руку:

— Орден не посылал меня. Я увидел покосившийся знак на границе с Борлэнге и решил проверить, в чем дело. Горожане сказали мне, что вы отправляли гонцов, но о том мне было неведомо.

— Эк нам повезло, — хмыкнул скуластый мужчина, подходя ближе. Глаза его так и впились в новоприбывшего. — Прямо перст Властителя указал вам на наше бедствие.

— Умдо, верно? — рыцарь едва дернул бровью, проглатывая насмешку. К Церкви простой люд относился настороженно, некоторые даже озлобленно. Рыцарь не мог их в этом упрекнуть. Церковь обещала много, а давала мало. Выразить недовольство в открытую мало кто осмеливался, зная, что это будет стоить ему и его семье жизни, поэтому рыцарь был снисходителен к таким скромным колкостям. Пусть хоть так люди облегчат свои горести.

— Да, это городской инженер Умдо, я назначил его командующим, ибо он лучше всех знает город и потайные лазы в горы, — кивнул малец, явно стараясь смягчить слова Умдо. — Меня зовут Тодж.

— Да, я… наслышан, — уголки губ рыцаря дрогнули, но улыбка на его лице так и не появилась. — Расскажи мне, что происходит?

— Нашу крепость атаковали чудовища из горных пещер, и те твари несут нам гибель. Их атаки становятся безжалостнее с каждым днем, мои люди живут в страхе. Мы успеваем восстановить укрепления при свете дня, но каждую ночь эти чудища несут разрушения. И смерть, — тихо добавил Тодж.

Через плечо нового наместника города рыцарь оглядел набросанный чертеж карты города:

— Они всегда спускаются с гор?

— Да, в одном и том же месте, — Умдо подошел к карте и ткнул пальцем в скалу рядом с городскими воротами. — Поначалу мы пытались делать вылазки, но все тщетно, там сам черт ногу сломит.

— Признаюсь, мы уже теряли надежду, — промолвил Тодж, лицо его озарила радость. — Но с вами у нас есть шанс отразить эту тьму, что нависла над нашим городом!

Рано радуешься, подумал рыцарь, посмеиваясь над опрометчивостью наместника, а вслух лишь сказал:

— Мой меч и моя душа принадлежат защите тех, кто нуждается в помощи Церкви.

Глухой треск послышался снаружи. Перекрывая его, затрубил горн.

— Началось, — Тодж закинул на плечо колчан со стрелами, схватил в руку лук. — Сэр рыцарь, помогите моим людям у ворот. Если пустить этих монстров в черту города, потери будут слишком велики, мы не оправимся до следующей атаки.

Хорошо, что мальчишка был дальновиден и умен, но рыцарь предпочел бы действовать иначе. Его целью было не помочь городу как можно дольше противостоять натиску, а истребить богомерзких тварей.

Путь вниз, к черте города был затруднен насыпями и заграждениями. Верхом не проедешь, эх, жаль. Рыцарь похлопал своего коня по шее, вытащил из ножен длинный меч, вполголоса произнес молитву. Лезвие клинка источало теперь холодный белый свет, освещая пространство шагов на пять вокруг. В ночной тьме то тут, то там вспыхивали факелы, проносились мимо люди, даже, кажется, животные, но разобрать было нельзя. Протискиваясь через бегущих в разные стороны людей, рыцарь добрался до крайних домов.

У ворот дела были неважными. Силы были неравны, черные тени ломали ворота, лезли через стены, а в городе не хватало защитников, способных противостоять им. Приложив ладони к воротам, рыцарь оставил на них защитную печать: светящиеся в темноте изогнутые символы, переплетенные друг с другом.

Сверху у бойницы послышался скрежет. Рыцарь рассек светящимся в темноте мечом воздух, рядом свалился бесформенный труп. Приглядевшись, рыцарь нахмурился. Чудовища были горсткой горных пород, которую держала вместе переплетенная нить из человеческих жил и плоти. Между каменным каркасом и подгнивающим мясом струилось что-то черное, склизкое. Острием меча рыцарь ткнул в слизь, раздалось шипение, к небу поднялся пар.

— Чертовы некроманты, — рыцарь брезгливо поморщился и сплюнул на землю.

Любая магия, кроме той, что принадлежала Церкви, была под смертным запретом. Отступники в Книге Закона делились на касты по виду практикуемой магии и полагавшемуся им наказанию. Самым суровым было наказание для тех, кто оживлял мертвых и вдыхал жизнь в неживое. В учениях рыцаря всегда изумляло, как могут самые страшные противники Церкви быть такими наивными, что за столько веков не научились скрывать свои приметы. Творение некроманта легко было отличить. Вся магия, не подчинявшаяся Церкви, считалась черной, но некроманты творили такое колдовство, которое даже среди нечестивцев считалось издевательством над природой.

Ворота затрещали под натиском, на мостовую уже начали падать щепки. Эх, сюда бы еще хоть парочку наших, подумал рыцарь. Защита одного церковника⁸ была несоразмерно мала количеству атаковавших.

— Отступайте в город, скорее! — крикнул он горстке вооруженных жителей, с ужасом застывших и, видно, уже готовящихся к смерти. — Караульте их в подворотнях, заливайте святой водой с балконов. Ну!

Горожане сбросили с себя оцепенение, ринулись в город — и вовремя. С оглушающим грохотом полетели куски металлического каркаса и дерева. Каменные чудища лезли в город как пчелы на мед, ведомые чьей-то злой волей. Меч летал в руках рыцаря, рассекая противников из камня и плоти, но и ему пришлось отступить. Противно скрежетащий каменный великан сделал выпад, едва не сбив рыцаря с ног. Кабы не броня Ордена, валяться ему тут с пробитой грудиной. Рыцарь мысленно поблагодарил брата Иоанна, который не жалел средств на прочные доспехи и острые мечи для церковников. Пришлось отступить под крыши домов, в узкие, круто поднимающиеся вверх улочки. Противник был крепкий, ни первый, ни второй удар не брал его. Подпрыгнув, рыцарь зацепился рукой за карниз, обрушил сверху свой меч на каменную глыбу. С шипением повалились на мостовую обломки скалы. Один есть, да вот только что делать с остальными?

Небо прорезал яркий столп пламени. Затем другой, третий. Огонь обрушивался на чудовищ разъяренным зверем, оставляя за собой лишь груды раскаленных камней. От такого врага спасения не было.

Рыцарь крутил головой в поисках источника магии. Огонь появлялся сверху, значит, маг должен быть где-то на крыше или возвышении…

Небо снова вспыхнуло оранжево-красным, и рыцарь не поверил своим глазам.

— Вот же гаденыш! — воскликнул мужчина, вперившись взором в своего старого знакомого — цыгана.

Юноша стоял на крыше торгового дома, ловко балансируя на покатой черепице. Тонкие пальцы его на вытянутых вперед руках словно плясали, направляя огонь по своему велению. Из ступора рыцаря вывела стрела, стукнувшаяся о черепицу под ногами цыгана. Вторая едва не угодила ему в плечо, но колдун увернулся и с чувством выругался.

— Черт возьми, парни, вам заняться больше нечем?! Вы еще успеете разделаться со мной на рассвете, если доживете до него, так что начните уже целиться в тех, кто не собирается спасать ваши шкуры! — заорал он на стражников, пускавших в него стрелы.

Рыцарь уже был возле них.

— Он прав, защищайте город. С колдуном я разберусь.

Сверху послышался язвительный смех.

Убедившись, что стражники уже далеко, рыцарь задрал голову и прорычал, смакуя каждое слово:

— Даже представить себе не можешь, мелкая ты тварь, что я с тобой сделаю, когда доберусь…

— Пригнись! — закричал цыган.

Рыцарь, не задумываясь, бросился на землю. Над его головой пролетело пламя, остатки каменного чудища с грохотом свалились на булыжники. Подняв голову, рыцарь чертыхнулся. На крыше уже никого не было.

Город пришлось зачищать до самого рассвета. Каменные исполины с шипением разваливались под ударами светящегося в темноте клинка или от опрокинутых из окон уцелевших зданий кувшинов со святой водой.

То и дело на глаза попадались еще теплые груды обожженного камня, но колдуна рыцарь больше не видел.

Последнее творение некроманта пало под натиском воодушевленных стражников уже под апельсиновыми лучами солнца. Только сейчас, когда сражение кончилось, рыцарь заметил, как опустели улицы, как тихо и безжизненно стало вокруг. Долго же придется отстраивать город, прежде чем он снова наполнится запахом свежего хлеба, стуком молота о наковальню, жизнью.

Вернувшись к развалинам дворца, рыцарь заметил, что у наблюдательного пункта было многолюдно. Горожане перешептывались, тянули шеи, силясь увидеть то, что происходило у самой палатки. Протиснувшись сквозь толпу, рыцарь увидел, что на пригорке установили высокий шест, используемый обыкновенно для поднятия флага. Вокруг шест был обложен ветками, соломой и тряпками. Вблизи копошились люди, перевязывая и поправляя подстилку. Цыган, привязанный к шесту, который был лишь чуть тоньше него самого, щурился на солнце с безмятежной улыбкой.

— Дурачье же, силы небесные, — рыцарь тяжело вздохнул и крикнул. — Эй, остановитесь! По чьему указанию казните вы этого мага?

Умдо, державший в руке факел, обернулся на голос, хотел было ответить, но едва он успел раскрыть рот, полог палатки распахнулся.

— По моему приказу, сэр рыцарь, — сказал Тодж. — Он должен понести наказание. Мои люди пострадали из-за него.

— При всем уважении, наместник, пытаться сжечь мага огня — все равно, что топить рыбу в реке, — хмыкнул рыцарь.

— Эх, испортил мне все веселье, — со скучающим видом промолвил цыган и плюнул на огромный факел в руках Умдо.

В ту же секунду факел погас. От неожиданности Умдо даже выронил его из рук и неверящим взглядом уставился на пленника. Тодж отшатнулся. В толпе заахали.

— Давно вы не держали в руках Книгу Закона, Тодж, — усмехнулся рыцарь. — И все же я не припомню, чтобы этот колдун вам вредил.

— Он заколдовал наш город, напустил на него этих каменных чудовищ! Столько людей погибло из-за него!

— Это был не я, — цыган закатил глаза. — Я не создавал этих тварей. Но знаю, кто наслал на город порчу. Так криво собрать этих уродцев — это еще постараться нужно. Кажется, отличительная черта местного населения — смотреть и не видеть. Мага огня приняли за некроманта, а девчонку — за мужчину. Тодж вовсе не сын Сарода, а его дочь.

— Как ты смеешь оскорблять наместника! — вскричал Умдо, замахиваясь рукой в тяжелой перчатке. Тодж зажмурился, на щеках проявились красные пятна.

— Стой! — властный окрик остановил инженера.

— Колдун прав, — продолжил рыцарь. — Ты умна и хитра, Тодж, и смогла обмануть горожан, но каждый церковник узнает женщину по отсутствию страха и преклонения, ведь вас не учат обращению к служителям Церкви. Скажи людям правду. Ты защитила их от опасности, проявила себя достойным правителем.

— Да, это правда, — обратилась дочь Сарода к людям. Поняв, что Церковь одобряет ее поступок, Тодж осмелела. — Когда мой отец погиб, жители города остались без защиты. Я остригла волосы и притворялась мужчиной, но не ради власти, а из стыда. Мой отец был человеком жадным и жестоким, злая молва ходила о его семье. Как смогла бы я предложить свою помощь тем, кто пострадал от руки моего отца и считал меня его избалованной копией?

В толпе послышались возгласы одобрения. Тодж повернулась к шесту и привязанному цыгану:

— Но если то были не твои чары, то чьи?

Тонкие губы на смуглом лице цыгана расплылись в ехидной улыбке:

— Ох и красивая женщина твоя мать, Шаза Фешхи. Красивая и ревнивая. Потому, когда твой отец нашел себе другую женушку, помоложе, да поладнее в постели, а твою мать изгнал из города, она решила отомстить ему и сравнять этот город с землей.

— Моя матушка сделала это с нами?! — воскликнула Тодж, хмуря острые брови. — Умдо, прошу, собери людей, тех, кто может еще сражаться. Мы должны найти ее и остановить, пока она не задумала новое.

— Это уже не ваша забота, — сказал рыцарь. — Я представляю Орден Инквизиторов в этих землях. Твоя мать понесет наказание за свое преступление. Орден найдет ее, где бы она ни скрывалась. Колдуна же я забираю в Рониравон, его будет судить Церковь.

Глава 3

Конь ступал по мягкой траве неторопливо и осторожно. Когда-то здесь проходила широкая тропа, по которой ползли телеги и повозки, нагруженные товаром. Теперь же все заросло мхом и травами. Прошло уже больше часа с тех пор, как закрылись за ними ворота Тоджа, а рыцарь не проронил ни слова. Молчал и цыган, лежавший ничком позади седла на крупе лошади со связанными руками. Вокруг рук и шеи светились сплетенные символы, как те, что на защитной печати, только теперь сковывающие огненное колдовство. По мощеной дороге путь их сопровождался лишь цокотом копыт и щебетанием редких пташек, но в густом лесу, все плотнее смыкавшемся вокруг путников, встречались покрытые паутиной листья и острые ветки. Изогнутые, крепко вросшие в землю, покрытые толстым слоем ядовито-зеленого мха деревья тянули свои бархатистые щупальца к самой тропе, а если задрать голову, можно было разглядеть, что из мха торчат голые белые верхушки словно обглоданные кости⁹.

— Ай, ай, ой, ай, черт, развяжи ты меня уже, все лицо эти проклятые ветки искололи, — проворчал цыган.

— Так ты давно уж освободился, — насмешливо бросил через плечо рыцарь. — Брось этот маскарад, на жалость давить бесполезно.

Сзади послышался шорох, цыган бесшумно спрыгнул на землю и пошел рядом с неприветливо косившимся на него конем.

— Не боишься, что сбегу?

— Нет. Ты солгал мне, — рыцарь поморщился как от зубной боли.

— Я просто не все тебе рассказал. А ты, ты тоже не так прост. Ты принадлежишь Ордену и можешь сражаться с магическими существами. Почему ты не сказал мне правду?

— Просто не все тебе рассказал, — усмехнулся рыцарь. — И все ж я вот чего не понимаю. Допустим, что Тодж — переодетая девка, я и сам увидел. Что чудовищ некромант сотворил — тоже. Но откуда ты узнал про первую жену Сарода?

— Догадался. Учились с ней в Чхаге.

В грудь цыгана уперлось острие меча.

— Ну-ка повтори, что ты сказал, — спрыгнув с коня, рыцарь угрожающе надвигался на мага. Тот поднял вверх руки, но на лице был не испуг, а лишь удивление.

— Неужели ты не знаешь? Всякому колдовству обучают в башнях Чхага, что за пустынями Юга.

— Чхаг — забытое Властителем пристанище зла, самый мерзкий и черный край во владениях Церкви, — прошипел рыцарь.

Цыган стукнулся спиной о ствол дуба, к горлу прижался холодный клинок, поблескивавший белым светом.

— Это ложь, — усмехнулся он, будто не смущало его положение дел.

— Владения Церкви заканчиваются у цитадели Завета. Южные земли принадлежат вольным чародеям. Сколько лет там провел, ни разу не видел, чтобы хоть один служитель Церкви туда сунулся.

— Ужам и навозным жукам только и место, что в выгребной яме. Никому из Ордена нет дела до вашего безумия, покуда вы не распространяете его на наших подданных.

— Ты думаешь, люди рады служить Церкви? Неужто ты правда веришь, что своими делами ты и подобные тебе дарят людям успокоение и радость? Да таким колдунам, как я, люди молятся! В гробу они видели алчных священников и недотеп-церковников. Вы лезете в чужие судьбы, по своему разумению разлучаете семьи, губите жизни. И на все то воля Властителя! — саркастически рассмеялся цыган.

— Хватит! — внезапно рассвирепел рыцарь. — Я, по-твоему, слепой? Не вижу, как люди боятся при виде меня, как головы опускают и недобро шепчутся? Многие служат Церкви, но не все веруют. Из братства с охотой выполняют приказы лишь четверо церковников, и они славились своей жестокостью еще до Посвящения. И, поверь, даже наши их сторонятся.

— А ты умнее многих святош, которых я встречал, — в глазах цыгана читалось одобрение, но язвительности он не оставил. — Да только раз в стенах Церкви так неприветливо, что ж вы лезете туда как мотыльки на свет?

— А куда еще? Если семье нужны деньги, куда ты пойдешь? У нас не было выбора, как у вас. Если нет семейного дела, в торговцы путь закрыт. Правление города, как и все консульские посты в советах, передаются лишь по наследству. Только Церковь дает работу каждому и щедро за эту работу платит.

Колдун усмехнулся, отвел от себя меч мягким движением руки:

— Это иллюзия. Тебе нравится думать, что все уже было решено за тебя, что ты ни на что не мог повлиять, а на самом деле ты этот выбор сделал, ты предпочел плыть по течению, как и все остальные. Выбор есть всегда, рыцарь. Именно это мы говорим крестьянам, оруженосцам, строителям, писарям и врачевателям. За эти слова нас преследует Церковь. Да, рыцарь, не за магию, а за слова, за то, что мы показываем людям, что есть другой путь и есть выбор. Твой Настоятель проповедует спасение любой души и искупление за каждый совершенный грех, только, вот незадача, сама Церковь толкает людей на эти грехи, на ложь, предательства, убийства, воровство.

— Как замкнутый круг, — задумчиво промолвил рыцарь.

— Скорее, спираль, — юноша улыбнулся. — Мне нравится думать, что нарастающее напряжение и недовольство однажды выведет даже тех, кто годами склонялся под гнетом Церкви.

— Тебя могут казнить за такие слова, — рыцарь покачал головой, но уже не мог сдержать ответной улыбки.

— Да? Какое счастье, что рядом нет никого из церковников, иначе не сносить мне головы! — воскликнул цыган и рассмеялся. Звонкий смех переливался то высокими нотками, то хрипловатыми овертонами, отскакивал от листвы и травинок, заразительными солнечными зайчиками рассыпался в душе. Рыцарь даже ухмыльнулся, посмеиваясь над комичностью обстоятельств.

— Не знал, что ты умеешь улыбаться, — лукаво заметил юноша.

— У тебя обезоруживающий смех, — рыцарь вложил меч в ножны, похлопал коня по шее и двинулся вперед по тропе. — Невозможно удержаться.

— Да, мне такое часто говорят, — колдун хитро сощурился, ступая следом.

Шагов через тридцать рыцарь резко свернул с тропы в чащу. Цыган пролез сквозь кусты за ним и удивленно присвистнул. Взору открылась уютнейшая лужайка с притоптанной травой и выложенным камнями кострищем.

— Да ты тут частый гость!

— Это кратчайший путь до Рониравона. Мы почти дошли до юго-западной границы леса. Выйдя из него, мы попадем в город Солефтиа, а там и до ворот Ордена недалеко, - рыцарь снял с коня мешок с припасами и положил на землю.— Уже смеркается, заночуем тут.

— Ты бы мог освободить меня, я разведу костер, — миролюбиво предложил цыган.

— Ага, а потом спалишь меня и весь лес к чертям, — хмыкнул рыцарь. — Придумал бы что-нибудь поубедительнее.

— Ты такой недоверчивый, рыцарь, — цыган сморщил нос и театрально вздохнул. — Из лучших и самых искренних побуждений...

Рыцарь уже не слушал его, собирая подходящий хворост для костра. Ветки в лесу были подгнившими, слишком влажными, пришлось подсушить их светом и святым словом. Огонь разгорался медленно, нехотя, ворчливо перекатывался внутри пирамиды из хвороста, лишь изредка дотрагиваясь до сложенных квадратом поленьев, напоминающих простенький деревянный сруб. Рыцарь усмехнулся, подкинул в костер пару сосновых шишек. Огню шишки пришлись по вкусу: костер разгорелся ярче, пламя выровнялось, запахло хвоей и смолой.

Скрылись за горизонтом последние лучи вечернего света. Черные верхушки деревьев прорезали темно-синее небо, покрытое тысячами ярких светлячков. Рыцарь был достаточно образован, чтобы знать о звездах, но каждый раз дивился тому, сколько их на небе, больше, чем пылинок под ногами. Церковник придвинул припасы поближе к согревающему костру. Цыган стоял поодаль и молча наблюдал за ним, скрестив на груди руки.

— На, поешь, — рыцарь надрезал стянутую тугими веревками колбасу из косули и протянул ему вместе с ломтем хлеба¹⁰.

Цыган усмехнулся и покачал головой:

— Зачем мне есть, если меня казнят?

— Чтобы дожить до суда, — рыцарь пожал плечами, положил еду на камень рядом с собой. — Глупо морить себя голодом. Только выставишь меня посмешищем, представ перед Орденом изможденным и чахлым, не велик подвиг.

Поморщившись, цыган подошел и сел рядом на корточки, потянувшись к еде. Колбаса была темно-красная с белыми прожилками, прокопченная на костре, сухая и солоноватая. Когда с едой было покончено, цыган облизнулся, посмотрел на потрескивающее пламя, потом покосился на рыцаря, занятого ужином.

— Можно еще?

— Можно, — усмехнулся рыцарь и кивком указал на нарезанные куски хлеба, колбасы и светло-желтого сыра. — Вас, видно, не только осторожничать не учат, но и наперед думать тоже. Допустим, я бы тебя не поймал, но на что ты собирался жить в этих неприветливых землях? Это тебе не простые крестьяне, которым покажи парочку фокусов, и вот они уже поят тебя молоком и медом.

Цыган ухмыльнулся, разгрызая сухую колбасу:

— Я умею доставать деньги и еду иначе.

— Воровством промышляешь, значит? — насмешливо уточнил рыцарь.

— Могу и так, — спокойно ответил цыган. — Но обычно мне достаточно взять в руки кусок металла и поместить его в огонь. Благодаря жару пламени металл становится мягким и послушным, я могу сделать из него любые монеты.

— Хитро, — восхитился рыцарь, добавляя веток в костер. — Странно, что Настоятель не догадался нанимать вас вместо кузнецов.

— Настоятель скорее даст руку себе отрезать, чем станет платить колдунам за работу, — цыган покачал головой. — Да и невыгодно это, муторно. Магия огня — непослушная, беспокойная. Куда проще магам воды — вытащили со дна монетки с затонувшего корабля или из карманов матросов. Или магам земли. Хех, знал бы ты, как их разбойники ненавидят, никакое добро награбленное не будет в безопасности, если его закопать. Магам животных и того легче — отправишь сороку в деревню, она тебе и хлеба стащит, и кошелек украдет. Но, говорят, самые богатые маги — некроманты. Они с любого покойника богатство стрясут, хоть с торговца, хоть с чиновника. Что, рыцарь, не рассказывают о таком в Церкви? — спросил, посмеиваясь, цыган.

— Нет, не рассказывают, — медленно произнес рыцарь. Все то время, что цыган говорил, он внимательно слушал, склонив голову к плечу. — Некоторых магов мы ловили за воровством, но иногда диву давались, откуда у них столько денег. У одного мы нашли монеты чудные, не местные.

— Заморские, — со знанием дела сказал цыган, шарясь по карманам штанов. Найдя, что искал, он выудил темно-зеленый мешочек, достал оттуда квадратную золотую монетку с непонятными символами. — Вроде такой?

Рыцарь взял монету в руки, поднял к свету костра:

— Да, точно такие. Говоришь, из-за моря?

— Ага. С теми странами раньше богатая торговля шла, а как Церковь взяла власть в свои руки — забоялись, не торгуют больше, — цыган забрал из руки рыцаря монетку и бросил в зазвеневший мешочек.

Рыцарь рассмеялся:

— Зачем тебе деньги? Сам же говорил, что скоро помирать.

— Чтобы дожить до суда, — передразнил его цыган, сверкая своими хитрющими глазами.

— Вот сукин же ты сын, — хмыкнув, рыцарь покачал головой.

— Ну, не ругайся, на, возьми, — цыган еще порылся в карманах и протянул ему что-то плоское и светлое. Рыцарь недоверчиво посмотрел, но отравой не пахло, кажется, это было что-то съедобное.

— Что это? — спросил он, разглядывая рыжеватый плотный кругляшок.

— Это персик, — сказал цыган. — Вяленый. Их кладут на солнце и так высушивают.

Персики, рыцарь, конечно, видел. Фруктовые деревья часто выращивали богачи, да и некоторым братьям Ордена они нравились, но их ели свежими, сырыми. Он осторожно надкусил сушеный фрукт и удивился: внутри он был мягким и сочным.

— Нравится? — цыган усмехнулся. — Там, откуда я родом, много таких.

Он переменил позу, чтобы вытянуть к костру ноги. Свет костра теперь освещал его смуглое лицо, и рыцарь заметил, что цыган снова болезненно морщится.

— Ну-ка, сними плащ, — приказал он.

Цыган даже не стал спорить, расстегнул ремешки и стащил верхнюю одежду с плеч. Судя по выражению его лица, даже это движение причиняло боль. Под плащом обнаружилась черная льняная ткань, повязанная накрест вокруг торса. Рыцарь подсел ближе, уверенными движениями прощупал грудь, живот и бока. Стоило его рукам коснуться того места, где под кожей перекатывались ребра, маг зашипел и начал вырываться.

— Так я и думал, натер, неженка, — усмехнулся рыцарь. — Погоди, сиди тут.

Он встал и ушел в темноту, в ту сторону, где жевал траву конь. Цыган снова поморщился, одернул складки на жилетке, помял в руках плащ, но надевать не стал. Сзади послышались шаги. Рыцарь вернулся и протянул цыгану небольшую склянку.

— Это снимет боль, — он сел на прежнее место, держа в руках кожаную флягу с родниковой водой. — Устраивайся и ложись спать, на рассвете двинемся дальше.

— Ты сказал, что не веришь Церкви, хоть и служишь ей. Почему? — нанеся мазь на синяки, цыган отпустил край одежды и наклонился, передавая склянку.

— Чем дольше сидишь в болоте, тем лучше его узнаешь и запоминаешь. Но это все равно болото, вонючее и гиблое, — рыцарь повел плечом, бередить старые раны было неприятно. — Много лет назад у меня была семья. Церковникам нельзя хранить душевную близость, поэтому чаще всего Орден принимает сирот. Но у меня были мать и младшая сестра. Я отдавал им больше половины своего жалования. А потом началась война.

Рыцарь помолчал, проглотил подступающую горечь. Колдун не встревал, не торопил рассказ.

— Им пришлось переезжать. Дважды. Я предлагал укрыться в Рониравоне, но Церковь их не приняла, — он бросил склянку в мешок и резким движением затянул узел. — Они умерли. Обе. Не от оружия или голода, а от болезни, вызванной войной, которую начала Церковь.

— Мне жаль, — раздалось за спиной, рыцарь даже вздрогнул. Он так глубоко погрузился в воспоминания, что на секунду речь цыгана напомнила ему голос матери, тихий и сострадательный.

— Возможно, ты тоже найдешь в себе смелость рассказать мне больше о своих замыслах. Что побудило тебя обратиться к магии? — рыцарь поднял глаза на собеседника и не без удовольствия отметил, как задумчивость красит это точеное смуглое лицо.

Цыган долго обдумывал, всматриваясь в костер, прежде чем ответить:

— Магия — это лишь инструмент, как твой меч, способный служить как свету, так и тьме. Ты так легко доверяешь своему мечу, но можешь ли ты быть уверен, что твоя рука правосудна? Многие готовы вынести торопливый вердикт колдунам и ведьмам, но не могут набраться смелости и заглянуть в тайны своей души. Как я говорил тебе, этому мы и учим. Магия помогла мне лучше понять себя и свое место в мире. Это знание я несу и другим.

— Слова твои разумны, но, увы, не могут оставить след в каменных стенах правосудия. Ты виновен в запретных чарах. Твоя судьба зависит от суда Ордена, и твою участь определит Книга Закона.

— Пускай, — с искренним равнодушием ответил цыган. — Я не сожалею о делах своих. Я все сделал правильно.

— Ты не боишься смерти? — вскинул брови рыцарь. Маги огня часто были вспыльчивы и безрассудны, но немногие готовы были расстаться с жизнью за свои убеждения.

— Нет, — цыган улыбнулся, и хотя улыбка его была открытой и радушной, рыцарю от нее сделалось жутко. — Смерть равноценна жизни. Только жизнь суетна и взбалмошна, а смерть — это тишина и спокойствие. Не страшно перестать существовать, уступив свое место другим.

— Такие речи я слышал лишь однажды, когда Халфрид поймал некроманта, — в голосе рыцаря зародилось сомнение.

Цыган не выказал смятения, лишь понимающе кивнул:

— Моя мать была черным магом. От нее передалось мне знание и принятие.

— И руны? — рыцарь кивнул на три предмета, висящих на шее колдуна. — Я заметил их еще в нашу первую встречу. Ты носишь их не снимая?

— Да. Это память о ней. Хоть я и не обладаю ее силой, я храню у сердца то, что мне от нее осталось, — цыган коснулся одной из рун, сжал ее в ладони. — Знаешь, я верю, однажды ты обнаружишь, что магия может быть исцеляющим огнем, а не только порчей.

— Для всех? — не без иронии спросил рыцарь. Он наклонился вперед, протянул правую руку к костру. Ладонь обдало теплом, но рыцарь опускал руку все ниже, пока жар не стал обжигающим, заставляя отдернуть.

— Ложись спать, — усмехнулся цыган и отодвинулся, подсев ближе к костру.

— Конечно, а ты удавишь меня и сбежишь, — насмешливо заметил рыцарь.

— Куда? С твоими рунами на шее и руках, без магии и защиты я не протяну и часа в этих лесах. А если убью тебя, вовек мне их не снять, — цыган пожал плечами. Рыцарь снова отметил, как он был удивительно спокоен. — Здесь, внутри твоего священного поля я в безопасности. И ты тоже. Спи.

Легко сказать, да вот только снилось рыцарю всякое тревожное, беспокойное. Виделось ему, будто раздвинулись деревья и появилась узкая тропа. Вдоль нее стояли невысокие факелы, освещая путь, и чем дальше шел по ней рыцарь, тем больше загоралось путеводных факелов. Куда вела та тропа — неведомо, но рыцарь нутром чуял, что нужно идти, нужно верить этим огонькам, лишь они выведут его из тьмы леса.

Из глубокого сна рыцаря пробудил треск догоревшего полена: щепки провалились вниз, подняв в воздух серебристую золу. Солнце только встало, не дотянулось еще до верхушек деревьев и игриво проглядывало сквозь пышную листву. Искрились в лучах поблескивающие росой травинки, таял на глазах рассветный туман. В лесу было тихо. Подозрительно тихо. Рыцарь резко сел, огляделся по сторонам. Мерцающее защитное поле было на месте, а вот от колдуна остался лишь примятый плащ.

Выругавшись, рыцарь вскочил, но конь был здесь, внимательно навострил уши и смотрел на хозяина. Если цыган не украл его лошадь, то и не имел намерений сбежать. И хорошо, связывать цыгана ему не хотелось.

— Стой тут, за главного будешь, — рыцарь потрепал коня меж ушей, вытащил меч из ножен и шагнул за защитное поле. Куда же он мог пойти? Леса эти были нехорошие, густые, с непроходимыми дебрями, тянулись до самых Келлерийских высот.

Поговаривали, что в этих лесах стояло однажды богатое родовое поместье. Стояло, да сгорело вдруг в один день. Господа, жившие тут, были радушными и щедрыми хозяевами, потому никто не мог в толк взять, какая гниль совершила такое преступление. Давно это было, и найти следы пепелища было трудно. Но злые чары, погубившие тот дом, до сих пор окутывают эти чащи.

Орден не любил этот лес еще со времен первого Настоятеля: и вырубить пытался, и сжечь, да все без толку. Деревья не поддавались ни огню, ни мечу, угрюмо стояли стеной, защищая своих обитателей. Братья-церковники обходили этот лес стороной, редкие смельчаки, преследуя чародеев, заходили в этот лес группами и часто возвращались ни с чем.

Рыцарь не знал страха перед лесом, открылось ему с годами то, что не писано в Законе: не вмешивайся в колдовские дела, не вреди, ступай дорогой своей и не навредят тебе. Но стоит прихватить с собой в путь дурачка, который не знает этого, лезет, куда ни попадя, и все пропало.

Рыцарь помотал головой, отгоняя неуместные мысли, и внимательно осмотрел траву вокруг их пристанища.

Каждого колдуна узнают по приметам. Скрывай — а все равно видно будет. Рыцарь обогнул большой ствол дерева, приглядываясь к разноцветному, покрытому ягодами и малахитовой травой покрову. Зоркий глаз различил примятый и слегка обгоревший мох — следы огненного мага. По этим следам рыцарь пересек тропу и углубился в чащу.

Влажный от полуночной росы и утренней мороси лес окутывал одурманивающим ароматом, пышный, как юбки куртизанки, туман приятной прохладой целовал щеки. С левой стороны звенел, перекатываясь на гладких камушках, полноводный ручей. Рыцарь подивился тому, каким обманчиво спокойным мог выглядеть этот лес, будто и не грозила опасность на каждому шагу. Набери воды в резвом ручье, усаживайся под раскидистым деревом и вдыхай, слушай, сливайся с лесом. Так и пропадали многие путники. Рыцарь знал о таких глупцах, поддавшихся чарам леса. Стук их сердец замедлялся вровень с журчанием воды, дыхание соединялось с шелестом деревьев, и они сами становились частью леса. Их уже нельзя было отличить от темно-зеленых кустов, покрытых сочными ягодами (конечно, ядовитыми), мощных корней деревьев и мшистых кочек.

Тихо плеснула вода. Рыцарь вышел к берегу болотистого озера, поросшего камышом и водорослями. Туман, похожий на спящее большое животное, клубился над серединой озера, рассеиваясь к берегам. Цыган сидел на корточках у кромки воды и даже голову не поднял на звук шагов.

— Что, рыцарь, испугался остаться в лесу один? — раздался насмешливый голос юноши.

— Очень смешно, колдун, — скривился рыцарь, огляделся по сторонам, держа руку на рукояти меча. — Я бы и тебе не советовал отходить от меня далеко.

— Да брось, я просто ловил кроликов нам на завтрак. Что может случится? — цыган широко улыбнулся, распрямляясь во весь рост, и поднял перед собой связку мертвых животных. С ушей одного зверька капнули в воду багровые капли. Сердце застучало так быстро, что кровь прилила к лицу, рыцарь раскрыл было рот, но предупредить не успел. За спиной юноши вода беззвучно забурлила, поднимая из своих недр почуявшего вкус крови монстра.

— Уходи оттуда, сейчас же! — закричал рыцарь, обнажая меч. Цыган обернулся, пробормотал что-то сквозь зубы и отпрыгнул в камыши как раз вовремя — когтистая лапа пронеслась аккурат в том месте, где секундой ранее находилась его голова.

Рыцарь уже двинулся вперед, торопливо произнося молитву, чтобы усилить клинок священным светом. Существо было головы на три его выше, бледное как сама смерть, с бугристо-серой кожей, на которой тина, плесень, черная гниль и водоросли образовали причудливый узор. Черные жесткие пряди человекоподобного монстра тяжело колыхались от каждого движения, разбрызгивая вокруг ледяную воду. Самым мерзким же были глаза — водянистые, бледно-зеленые, с каким-то замогильным свечением.

— Это утопленник! — заорал цыган, выпутываясь из камышей.

— Сам вижу, - с досадой ответил рыцарь, создавая себе дополнительную броню в виде щита, сплетенного из защитных символов, в левой руке. — Значит, мы лишь немного опоздали. Та черная колдунья, о которой ты говорил, видно, укрывалась здесь до нашего появления.

Существо захрипело, забулькало, обнажая неровные, сколотые желтые зубы, змеиным броском кинулось на противника. Рыцарь пригнулся, зазвенел под ударом щит, сотрясся, но выдержал. Чертовы утопленники, одни из самых живучих и сильных. Вместо крови у них вода да слизь, сколько ни руби, все напрасно.

— Освободи меня, я могу тебе помочь! — крикнул цыган.

— Даже не думай об этом, — хмыкнул рыцарь, переходя в атаку. Помощь ему, разумеется, была бы очень кстати, но помощь от колдуна? Лучше голову на отсечение.

Один удар, другой, третий — существо стремительно уворачивалось, лишь единожды рыцарю удалось зацепить его клинком. Он отскочил назад, пережидая ответный удар, и сделал колющий выпад в покрытый водорослями живот.

Утопленник раскрыл широко рот, напряглись жилы на чешуйчатом горле, но звука рыцарь не услышал, он почувствовал его, когда вдруг перед глазами все помутнело, заволокло кровавым маревом, земля ушла из-под ног. Выронив меч, рыцарь схватился за уши. Впереди метнулось что-то, неразличимое, расплывающееся. Рыцарь наугад махнул рукой, промазал. В боку стало горячо, мокро, как кипятком облили. А потом пришла боль, острая, жгучая, такая, что рыцарь закричал, потерял равновесие.

Зрение вернулось. Он упирался коленями в мох, зажимая ладонью левый бок. Меж пальцев на мох текло горячее, темно-красное, липкое. Кривые клювовидные¹¹ когти утопленника вспороли броню в том месте, где передняя часть доспеха сужалась и переходила в поясное крепление. Кольчуга, предназначенная для другой защиты, тоже не смогла уберечь, только смягчила ранение. Жить буду, подумал рыцарь, хотя не то чтобы он был убежден в этом, больше себя подбадривал.

Утопленник над ним визжал, изо рта у него лилась дурно пахнущая пена, но почему-то не добивал. Рыцарь успел разглядеть опутывающие шею и плечи утопленника длинные темные стебли.

— Жу его! — голос цыгана раздался невнятно, как из под земли. Рыцарь помотал головой, каждое движение отдавалось болью, из рваной раны на боку сочилась кровь. Надо встать, слышишь, надо встать. Стиснув зубы, он уперся в землю, только сейчас смог заглянуть за спину утопленника и поперхнулся воздухом от удивления.

Сдерживающие утопленника спасительные стебли натянутыми канатами росли из рук цыгана, словно являлись их продолжением. Чертяга утопленник был здоровым, сильным, у цыгана от напряжения вздулись мышцы на руках, лицо блестело от пота.

— Добивай, я держу его! Скорее! — донеслось наконец до рыцаря.

Утопленник вновь захрипел, вскидываясь, рыцарь замахнулся и рубанул поперек лба, вкладывая последние силы в этот удар. С чавканьем меч вошел до середины головы, утопленник обмяк и повалился на бок. Из раскроенного черепа хлынула на землю почерневшая вода.

Рыцарь лежал неподвижно и смотрел вверх. С неба валил снег. Он падал беспокойными пышными хлопьями, густым слоем укрывал еловые лапы и непослушные вихры дубов, собирался уютной периной в развилке сосновых ветвей. Откуда-то выплыло лицо цыгана, почти такое же белое. Кажется, он что-то говорил, но рыцарь не слышал. Снег залеплял ему уши, тяжелым грузом давил на грудь. Цыган тоже исчез в белоснежных хлопьях, все исчезло, и стало совсем тихо.

Глава 4

Рыцарь лежал неподвижно и смотрел вверх. На имя и оклики не отзывался. Цыган подошел поближе, сел на корточки, пощупал пульс. Сердце билось, но теперь он увидел, что глаза рыцаря посерели, стали совсем пустыми, как у мелководных рыб. Неужели перестарался?

Цыган собрал тот не примятый мох, который еще остался после сражения, покатал его в ладонях, уплотняя, приложил к ране¹². Скатал еще один шарик, другой, положил себе в карман. Когда первый напитается кровью и набухнет, будет чем его заменить.

Поблескивали на ветках капли, мягко шелестел моросящий дождь, почти не ощутимый, незаметно утяжелял влагой одежду, завивал волнистые пряди волос. Туман перекатывался за деревьями. Другой бы на его месте помирал от страха — не ходит ли кто в белесой дымке? Но цыган был не из пугливых, и в этом зачарованном лесу он чувствовал себя спокойнее, чем в толпе шумных людей.

Ломая ветки, цыган выволок рыцаря на опушку, где они переждали ночь. Конь беспокойно фырчал, раздувал ноздри. Стоило цыгану приблизиться, как тот сразу прижимал назад уши и недружелюбно скалился. Что ж, придется договариваться с ним иначе.

Животную магию цыган не любил. С одушевленными ему всегда было сложнее, чем с неживой материей. Юноша сложил ладони у лица наподобие клюва, тихо подул в отверстие сквозь сжатые губы. Воздух вылетал равномерной струей, вибрировал, гудел. Конь уши приподнял, направил вперед на источник звука, даже голову наклонил пониже, присматриваясь. Хорошо, теперь он его слушает, можно продолжать.

Цыган разомкнул губы, и гул рассыпался щелчками языком, ритмичным стуком зубов. Юноша повторил рисунок дважды: щелк, щелк, т-т-т, т-т. Конь развеселился, пофырчал, зашевелил губами, согласился подставить спину. Переговоры прошли успешно.

В своих доспехах и намокшей под дождем одежде рыцарь был тяжелый¹³, не поднимешь. Пришлось возиться с ремешками, отстегивать каждую пластину и закреплять вместе с припасами. Привыкший к опасностям, осторожный рыцарь не снимал на ночь с коня седло, только ослабил ремень на подпруге, чтобы не сдавливал коню нутро. Цыган подтянул ремень, зашипел, втаскивая полегчавшее тело на мокрое от дождя седло, ловко вскочил на круп и свистнул. Конь сорвался с места, помчался уверенно сквозь чащу. Деревья расступались перед ними, коряги и пни истончались.

Лишь единожды пришлось коню перейти на шаг, чтобы обойти преграду. Остатки крепостной стены¹⁴, выложенные потемневшим серым камнем, поросшие мхом и сиреневыми колокольчиками, угрюмо возвышались над кустарником.

Рыцарь глухо застонал, приходя в сознание от резкой смены аллюра, цыган приподнял его голову. Выглядел рыцарь неважно, хоть мох и останавливал кровопотерю.

— Как ты это сделал? Ты же маг огня, — с трудом разлепив пересохшие губы, спросил рыцарь.

— Каждого колдуна учат всей магии, что есть на этом свете. К чему лежит твоя душа, ты выбираешь сам. Это и будет твоим призванием. Кому-то лучше даются целебные заклинания, кто-то с ветрами шепчется. Используя силу, данную от рождения, ты будто по течению плывешь. Применять другую магию можно, но тяжелее, гораздо тяжелее для того, кому она чужда.

— Тогда оживишь меня, если помру, — даже сейчас рыцарь был способен на насмешку.

— Во-первых, не смогу. Черная магия подвластна лишь тем, кто с ней родился. Других она калечит. У некромантов душа навеки чернеет, нельзя сойти с этого пути, раз ступив, — цыган покосился на остов крепости. — Во-вторых, не умрешь.

Рыцарь снова провалился в небытие, а потому не увидел, как цыган приложил руку к основанию шеи, накрыв ладонью руны, прошептал что-то почтительное, обращаясь к руинам, и лишь после поднял лошадь в галоп. Конь был явно рад убраться из этого жуткого места — припустил так, что цыгану пришлось нагнуться к холке, чтобы листья и ветки не били по лицу.

Лес кончился. Конь перемахнул через набирающий силу ручеек, вынес их на открытую местность, поросшую сухими степными травами, и вскоре они уже мчались по широкой дороге к городским воротам. Славный город Солефтиа был центром торговли. Близкое нахождение к Рониравону обеспечивало благосклонность Церкви. Широкая река, берущая истоки из Келлерийских заснеженных гор и разделяющая город на две части, соединяла Солефтиа с другими городами Севера. Казалось бы, разве не вдоволь уже этих преимуществ? У Солефтиа, одного из трех городов Севера, был собственный порт и выход к морю. Да, соседство с западными чумными землями могло бы подпортить впечатление, но хитрый, вечно улыбающийся и шутливый толстячок Солефтиа любил говорить, что такие соседи хороши своим спокойствием и стабильностью. Он умел угодить всем, с каждым найти общий язык и выторговать для себя лучшие условия.

Цыган прихватил покороче поводья, перевел лошадь в шаг. В Солефтиа следовало въезжать неторопливо, не привлекая лишнего внимания. Местные горожане были бы рады любому новому представлению, избалованные богатством, кое даровала непрерывная торговля, диковинными предметами, яствами и животными, привезенными купцами, частыми празднествами, которые Солефтиа устраивал со своей широкой руки. Цыган бывал однажды в такой день в этом городе. Улицы, и без того пестрые, украшенные флажками и фонариками, в день праздника была усыпаны цветами и заполнены шутами, менестрелями, звездочетами, танцовщицами и прочими увеселителями толпы. Цыганский табор часто заходил сюда со своими представлениями. Юноша помнил, что, передохнув после целого дня плясок и разговоров, можно было схватить яблоко или кусок пирога, залезть на крышу свежевыбеленного дома и долго-долго глядеть на то, как рассыпаются над городом фейерверки, как отражаются искры в воде залива.

Оставив коня на привязи, цыган натянул плотнее плащ, чтобы скрыть светящиеся оковы, и толкнул дубовую дверь под раскачивающейся на ветру деревянной вывеской постоялого двора¹⁵.

Внутри было немноголюдно. Солнце, скрытое за густыми тучами, было в зените, а значит, люди соберутся здесь только к вечеру, чтобы обсудить итоги дня, поужинать и посплетничать. Хозяина цыган заприметил сразу — по связке ключей на поясе и деловитым указаниям, которые тот раздавал прислуге.

— Этот церковник ранен, ему нужен отдых, — окликнул его цыган, указывая на заметного в окне коня с тяжелой ношей на спине.

— Да-да, конечно, — засуетился хозяин. — Я позову лекаря.

— Не нужно, — быстро сказал цыган и неприязненно повторил: — Он поправится сам, ему нужен отдых.

Всех, кто пытался излечивать любыми методами, кроме волшебных, цыган недолюбливал и обходил стороной. Знакомый маг часто говорил ему, что люди быстро научились разделять человеческую плоть на кусочки, но чтобы они смогли грамотно собрать ее обратно не покалечив, должно пройти не одно столетие.

Парочка слуг, приглашенные заботливым (и осторожным — кто захочет, чтобы церковник пожаловался на тебя Ордену) хозяином, помогли отнести раненого в выделенную им лучшую комнату на жилой половине — хозяйскую¹⁶, хотели положить на кровать, но цыган остановил их, указав на стол.

Рыцарь дышал тяжело, сквозь невидимую преграду, которая сжимала его легкие.

— Освободи меня, — повторил цыган свою просьбу после того, как за простолюдинами закрылась дверь. — Я не могу тебе помочь иначе. Ты умрешь.

— Я бы понял твое беспокойство за свою жизнь, но какое тебе дело до меня? — усилие, с коим рыцарь произнес эти слова, дорого ему обошлось. Он закашлялся, на губах проступили капли крови.

Цыган промакнул уже давно не белоснежной салфеткой его губы и тихо произнес:

— Ты мне нужен. Позволь помочь тебе.

Рыцарь вздохнул хрипло, закрыл глаза. Цыган уж подумал, что тот снова теряет сознание, но рыцарь вдохнул еще раз, другой, наполнив легкие воздухом, и на выдохе пробормотал невнятную скороговорку. Тихо зазвенели рунические оковы, растворяясь светящейся пыльцой.

Цыган оглядел свои руки, поддел ногтем большого пальца подушечку указательного как будто чиркнул огнивом¹⁷. На кончике пальца разгорелся огонек. Колдун улыбнулся, пламя стало ярче. Он развернулся, направил руку к очагу, тот вспыхнул с хлопком. Комната быстро согревалась.

Вернувшись к рыцарю, маг поспешно стащил с него тунику и рубаху, бросил на пол. Тенью метнулся куда-то в сторону, вернулся с пропитанной водой салфеткой, обтер запекшуюся кровь и приложил ладони к лихорадочно горячей коже: одной зажал рану, другую прижал к груди ровно над сердцем.

— Ничего не бойся, расслабься и потерпи немного, — сосредоточенно сказал он. Между пальцев засветилось теплое, красноватое. Рыцарь зарычал, рану обожгло, словно вливали туда раскаленный металл.

— Потерпи. Расслабься.

Он зажмурился, потянулся мысленно за голосом, и обжигать вдруг перестало, осталось только тепло, согревающее сердце, заполняющее его тело.

Цыган знал, что сейчас на смену тупой выкручивающей боли придет приятная нега и расслабление.

— Теперь тебе нужно отдохнуть, — он выпрямился и подошел к сундуку¹⁸, на котором стояли кувшины. — Воду или вино?

— Вино, — почти не размыкая губ, просвистел рыцарь.

Цыган поднес к его рту кубок, наполненный темно-красной жидкостью, источающей запах фруктов, дождался, пока чужая рука перехватит чашу, и сел напротив.

Воцарилось молчание. Цыган задумчиво смотрел в камин, на танцующие языки пламени, изредка делал глоток из своего кубка, перекатывая во рту сладковато-терпкое. Пока все складывалось даже лучше, чем он мог предположить, но загадывать, обольщать себя призрачной надеждой не хотелось. Цыган не любил это ощущение, чувствуя себя в такие минуты собакой, пускающей слюни на кость в руках хозяина. Он сам себе хозяин и сам вершит свою судьбу.

Из глубоких раздумий колдуна вывел жалобный треск. Огонь догорал, цеплялся из последних сил за тлеющие угольки, которые остались от деревянных поленьев. Должно быть, много пролетело времени. Цыган наклонился, положил еще пару поленьев и держал над ними раскрытую ладонь до тех пор, пока пламя не захватило ее до запястья. Ласковым движением он погладил огонь - верный друг будет согревать его и рыцаря до самого утра.

Глава 5

— Я не могу этого сделать. Это безумие.

Грохот опрокинутой скамьи и раскатистый смех заглушили голос рыцаря. Он сидел за деревянным столом в полумраке таверны, подальше от давно немытых окон и избытка постороннего внимания. Цыган, расположившийся напротив него, сморщил нос, опрокинул в себя остатки меда из буковой кружки.

— Почему не можешь? — видать, уже не в первый раз повторил он.

— Это предательство. Я не могу так поступить с…

— Теми, кто предал тебя? — неприятно засмеялся цыган. — Не будь болваном, оглянись вокруг. Все эти люди хотят одного — чтобы Церковь слезла с их шей и кошельков. Такие же, как ты, нужны лишь для того, чтобы делать грязную работу. Ты никогда не задумывался, почему церковников всегда отправляют на выезды в одиночку? Только послушник или старший по сану брат может позвать себе на помощь других, а вооруженный до зубов церковник — никогда.

— Над чужими приказами я не размышляю, я подчиняюсь Закону, — буркнул рыцарь.

— Врешь, — быстро заметил цыган, перегибаясь через стол. — Вижу, что ты догадывался об этом и сам знаешь, что Церковь боится бунта. Боится, потому что знает, что он грядет.

— То, что ты задумал, еще хуже, — рыцарь покачал головой, выдержал паузу, пока мимо протиснется краснощекая девка с подносом яств. — Церковь не терпит неповиновения. Ты не сможешь сокрушить ее, зато обречешь себя и других на гибель.

— Да я и так ходячий труп, — беззаботно усмехнулся цыган. — И я не думаю, будто смогу победить Церковь, я хочу разрушить дворец. Физическое воплощение силы и богатства Ордена.

— В одиночку у тебя ничего не получится.

— Поэтому мне нужен ты, — цыган обезоруживающе улыбнулся. — Я разрушитель, ты освободитель. Ты впустишь меня, я разрушу дворец, а ты займешься тем, чтобы невинные не пострадали.

Рыцарь сердито нахмурился, почувствовал, что его загоняют в угол этими хитрыми речами.

Он вспомнил, как пробрались в кладовую вчерашним вечером и наелись досыта сухарями, вяленой рыбой да остатками похлебки, как цыган будил его посреди ночи, чтобы показать цепляющийся за крыши серповидный месяц, как гуляли весь день по городу. Цыган разговаривал с горожанами, заглядывал в лавки, торговался, шутил. А вечером, когда на город начали опускаться сумерки, цыган вывел его в порт. Сиреневый закат переливался на волнах. Последние корабли заходили в гавань на ночевку. Во всех домиках уже зажглись фонари, и суда (большие и малые) шли на этот теплый свет. Рыцарь запомнил, как цыган спрыгнул, минуя ступеньки, вниз, добежал до края мостика и остановился, раскинул в стороны руки. Солоноватый беспокойный бриз трепал его волосы, бил в лицо стоящего позади рыцаря. Рыцарь запомнил на всю жизнь, как хорошо сделалось ему в эту минуту, словно он нашел дорогу домой, которую давно уже не мог отыскать.

— Ладно, я помогу тебе пробраться в Рониравон, — с удрученным вздохом согласился рыцарь.

Маг просиял, и рыцарь поспешил образумить его:

— Но что дальше? Единственный способ — привезти тебя как пленного мага, а это значит — суд и казнь.

— О, оставь это мне, — довольный цыган отпил еще меда, закинул в рот небольшую поджаренную рыбешку. — Скажешь, что я некромант, и тебя такими почестями наградят, так обрадуются, что и подмены не заметят.

— Не вздумай даже, — внутри у рыцаря все похолодело. — Ты хоть знаешь, как Церковь поступает с черными магами?

— Знаю, — И снова рыцарю широкая улыбка цыгана показалась устрашающей. — После вынесения приговора их долгое время держат в темницах, в специально отведенных комнатах, куда любой богач может купить себе проход. Заключенные под стражу некроманты становятся куклами, в которые играют те, у кого туго набит кошелек. Какая ирония для тех, кто сам привык управлять телами, верно? — он усмехнулся. — А когда куколки теряют последние капли рассудка, им сворачивают шеи как цыплятам на бойне.

— И тебя это не пугает? — осторожно спросил рыцарь.

Цыган беспечно пожал плечами:

— Мне это не грозит, я же маг огня. К тому же, когда наш обман вскроется, им уже не достать меня.

— Ребята, подвиньтесь-ка! Агнесса¹⁹, дай этому бедняге выпить, я угощаю, — послышался громкий голос.

— Эк тебя потрепало, — сочувственно сказал другой.

Пострадавший, жадно булькая дарованной выпивкой, рассказывал, что на его деревню напали разбойники Гильдии, всех обобрали до нитки, кто противился — так тем глотки перерезали как свиньям, а сам он еле выжил и прошел столько миль, что едва не стер ноги в кровь.

— Что-то они совсем распоясались, — проворчала хозяйка таверны, наполняя до краев вторую кружку.

— Церковь бы, конечно, этого не допустила, а разбойники бы не решились сами грабить одну за другой деревни под пристальным взором Ордена, — поддакнул пострадавший и доверительно добавил. — Вы же не думаете, что разбойники действуют в одиночку?

Он сделал многозначительную паузу и торжественно произнес:

— За этими нападениями стоят маги. Это провокация!

Что тут началось… Поднялся шум и крик, посетители таверны так яростно спорили друг с другом, что тарелки и кубки летали в разные стороны.

Цыган побледнел, бросил быстрый взгляд на рыцаря: верит этим россказням или нет? Рыцарь заметил взгляд, покачал головой:

— Это были не вы, я знаю. Простые люди верят в любые заговоры, лишь бы успокоить свою тревогу.

Он встал, высматривая того, кто затеял спор. Этот человек должен был быть у крайнего стола, если, конечно, не удрал… Вот! Взгляд зацепился за копну рыжих волос, широкие плечи (крестьянин был высокого роста), хитрые глаза. Рыцарь стиснул зубы и процедил ругательство. Это был разбойник, которого он видел в сожженной деревне в первую встречу с цыганом. Ошибиться было невозможно, но рыцарь надеялся, что лишь он один опознал убийцу. Мужчина покосился влево, туда, где сидел цыган, и надежды его рухнули. Узнал.

Цыган сверлил взглядом рыжебородого разбойника, пригнулся даже по-звериному, будто к прыжку готовился.

— Нет, не вздумай. Он сильнее тебя, да и все эти люди встанут на его защиту, — рыцарь попытался образумить мага.

Цыган ответил желчной, такой холодной насмешкой, что рыцарь аж отшатнулся:

— Я, по-твоему, идиот, зачинать драку при свидетелях?

Всего-то раз рыцарь моргнул, а колдуна уже и след простыл. Рыцарь шагнул в толпу, выискивая юношу взглядом. Но цыган сам обнаружил себя: вскочил на стол и громко, перекрикивая шум, провозгласил:

— Церковь подослала разбойников грабить деревни!

Дождавшись, когда стихнут голоса и горожане замолкнут, потрясенные услышанным, цыган добавил, улыбаясь прямо в лицо рыжему:

— Так я слышал. Люди говорят.

Рыжий бородач, чью снова наполненную до краев кружку едва не задел мысок сапога, побагровел от злости, дернулся было, да одумался, вспомнил про свой спектакль.

— С чего бы это сопляку навроде тебя… — в налитых кровью глазах блеснуло озарение. — Э, да я помню тебя! Ты — тот цыган, который…

— И я тебя помню, сволочь, — тихо проговорил цыган, спрыгнул со стола и прошептал что-то рыжему. Услышать сказанное было нельзя, но после этого оба устремились к выходу из таверны, толпа расступалась перед ними, удивленно перешептываясь.

Расталкивая людей, рыцарь еле выбрался из переполненной таверны. На улице было пустынно и тихо. Рыцарь огляделся, снял с держателя у двери факел²⁰, сделал несколько шагов вверх по улице. Черт, куда же они могли деться?

Из подворотни послышался странный звук, словно кто-то затеял среди ночи месить виноград. Рыцарь положил ладонь на рукоять меча и пошел на звук, двигаясь вдоль стены.

В тусклом свете факела выплыла знакомая фигура. Цыган методично работал кулаками. Рыжебородого рыцарь узнал лишь по одежде, на месте лица было кровавое месиво.

— Что ты творишь? Откуда в тебе жестокость? — рыцарь силой оттащил цыгана от трупа, вздернул за шиворот, развернул лицом к себе.

Цыган оскалился, лихорадочно блестели глаза:

— Это во мне-то жестокость? Эта мразь порубила стольких невинных, не испытывая ни малейшего сомнения. Я оказал ему огромную услугу. Слишком гуманная смерть для такого выродка.

— Нельзя уподобляться им, — рыцарь покачал головой, крепче сжал рукой плечо. — Понимаешь, нельзя. Иначе чем ты тогда отличаешься от них?

— Справедливостью. Он заслужил свою смерть, ибо был не достоин жизни, которую вел.

— Ты не Властитель, чтобы решать, кто чего заслуживает, — рыцарь повысил голос. Он бы продолжил нравоучения, если бы не голоса и топот ног со стороны таверны.

— Надо уходить. Потом будешь меня отчитывать, — цыган запустил руки прямо в горящий факел. Не успел рыцарь вскрикнуть от ужаса, как колдун встряхнул руки, целые, невредимые и очищенные от крови.

— Экий ты пугливый, святоша, — ухмыльнулся цыган и фукнул на пламя. Факел погас, скрывая их в ночной темноте.

Смрадными подворотнями и кривыми переулками добрались до постоялого двора.

— Ты хвастался, что можешь гнуть металл по своей воле. Почини, — сдерживая свое раздражение от глупой выходки цыгана, рыцарь указал на покореженную кирасу и кольчугу.

— Ох, не знаю даже, пригодится ли тебе, — с насмешливым сомнением протянул цыган. Взял в руки кольчугу, присмотрелся внимательнее. — Может, сделать тебе из нее перстень? Знавал я одного модника, ослеплявшего врагов камнями на пальцах.

— Лучше уж тогда тебе новые серьги, — хмыкнул рыцарь.

Цыган улыбнулся, отнес поближе к очагу кольчугу и доспех. Рыцарь пошел за ним и за желанием увидеть, как юноша будет колдовать. Цыган уже сидел на полу, скрестив ноги как хорасанские²¹ послы. Кольчуга, поблескивая при свете пламени, лежала у него на коленях.

— Тонкое плетение, хорошая работа, — цыган потрогал пальцами металл, затем запустил руку прямо в огонь. Рыцарь затаил дыхание. Смуглая рука поднялась невредимой, только в ней теперь тоже горело пламя. Нахмурившись, цыган растер огонь меж ладонями, опустил на кольчугу да сжал крепко. Поврежденные кольца скрылись в его кулаках. Какое-то время (рыцарю показалось — вся ночь пронеслась) цыган сидел неподвижно, глаза даже закрыл, потом вдруг встрепенулся, зашевелился резко, убрал руки. Кольчуга была цела. Удивленный возглас вырвался у рыцаря, он и сам присел рядом на корточки, ощупал плетение. И правда, каждое кольцо к другому, как прежде.

— Теперь нагрудная пластина²². Подай, — приказал цыган, будто не совершил только что чуда.

Рыцарь подумал, что колдун, наверное, так привык к своему умению, что и не видит уже в нем ничего чудесного, не замечает, как дивятся другие.

— Все же не пойму никак: коли ты так ратуешь за справедливость, почему оставил жителей той деревни на погибель? Уж мог бы с огнем управиться, — спросил рыцарь, передавая колдуну кирасу.

— Я не успел, — лицо цыгана исказилось неприкрытой горечью. — В тот день я был на пахоте вместе с крестьянами. К вечеру они вернулись к своим домам, а меня попросили приглядеть за скотом. Видишь ли, зачастили степные лисы красть молодняк.

Он поморщился, заскрипел ногтями по металлу.

— Лисы. Мда.

— Ты увидел дым и огонь из полей, — догадался рыцарь.

— Да. Когда я прибежал в деревню, я уже ничем не мог помочь. Умерив пламя, я лишь обеспечил бы разбойникам безопасный грабеж.

Печаль, омрачившая юное лицо, была так сильна, что захватила и рыцаря. Он пропустил момент, когда совершено было новое чудо — цыган положил перед ним целехонькую нагрудную пластину, еще теплую от воздействия колдовского пламени.

— Есть ли что-то, способное поправить твое горе, как ты залатал мои доспехи?

Цыган поднял голову, заворожил своими черными бездонными очами и усмехнулся.

***

Пробуждение было не из приятных: кто-то выламывал дверь в комнату с такой силой, что заволновались даже птицы в курятнике, заголосили беспокойно. Рыцарь вскочил с постели, схватился за оружие. Цыган уже был на ногах, одет и собран.

— Я же говорил тебе, что зря ты… — начал было рыцарь.

— А ну открывай, проклятый фокусник, мы знаем, что ты здесь! — заорали из-за двери и снова затарабанили кулаками по жалобно трещавшему дереву.

— Я не думаю, что их беспокоит смерть рыжего, — задумчиво произнес цыган. — Скорее, те деньги и кольца, что он прятал за пазухой, а я одолжил себе.

— Ты совсем спятил? — обомлел рыцарь, но с нравоучениями пришлось подождать. Сильный удар ноги пробил-таки дверь аккурат посередине, и в образовавшемся проеме уже шарила рука в поисках дверного засова. Цыган рванул с места и с задорным улюлюканьем сиганул в окно.

— А ну стой, зараза! — рыцарь подбежал к окну, глянул вниз.

Цыган уже гарцевал верхом на буланом коне, явно принадлежавшем одному из преследователей. Дверь распахнулась, и вместе с этим звуком рыцарь спрыгнул из окна вниз. Такой ловкостью, как цыган, он не отличался, да и тяжелее был в доспехах, поэтому пожалел спину своей лошади, приземлился на стог сена. Выкарабкавшись из пахнущей теплом и полем мягкой подстилки, он вставил ногу в стремя, а цыган только того и ждал — развернул коня и пришпорил пятками, понесся ураганом по улице. Рыцарь вскочил в седло, помчался следом.

— Остановись! Стой, кому говорю! — безуспешно рыцарь окликал его и грозился, цыган отвечал лишь заливистым смехом. Это безудержное и абсолютно неуместное сейчас веселье еще больше злило рыцаря.

Он нагнал цыгана далеко за пределами города, когда заболоченные озера и звонкие речные протоки сменились вереницами кучерявых деревьев и полями с высокой травой.

— Что ты творишь? За нами теперь погоня будет, они решат, что я…

— Бросился в погоню за подлым колдуном и выполняешь свою работу, — посмеиваясь, ответил цыган, переводя лошадь в широкую рысь. Смоляные волосы его растрепались на ветру, на щеках заиграл румянец от быстрой скачки.

— Они ничего не поняли, рыцарь, и давно отстали. Ловко мы их провели, а? — юноша запрокинул голову и снова засмеялся, засверкали на солнце белые зубы. Рыцарь вдруг ощутил, как разжимает тревога свои тиски, отпускает его.

— Ты точно сумасшедший, — он покачал головой, а губы против воли растягивались в улыбку.

Глава 6

Затрубил горн. Стая сизых откормленных почтовых голубей, потревоженная этим мощным зовом, вспорхнула в небо, понеслась в сторону торговых рядов. Рыцарь проводил птиц задумчивым взглядом.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал он цыгану, который шел рядом с его конем. — Теперь отступать уже поздно.

— Отступать, когда я так близок к цели всей своей жизни? Ну уж нет, я на полпути не струхну, — цыган надменно повел плечом.

— Что ж, — едко усмехнулся рыцарь, дернул конец веревки, обвязанной вокруг запястий цыгана. — Добро пожаловать в Рониравон, город света и лицемерия.

В центре всех владений Церкви возвышались башни дворца, вокруг которого был выстроен город-крепость, поражавший своим изыском и инженерной мыслью. Рониравон обладал несколькими уровнями круговой защиты. Счастливчиком был бы тот, кто смог преодолеть хотя бы второй, но само проникновение в город явилось бы чудом. С трех сторон стены Рониравона выходили в открытое поле — никому не подобраться незамеченным. С четвертой же стороны находились опустошенные чумные земли. На западной стене давно уже не было ни наблюдательных пунктов, ни стражников — как огня боялись и люди, и маги последствий страшной болезни, не ходили в те гиблые места со времен мора.