«Все-таки как хорошо в селе, подальше от городской духоты и едкого запаха расплавленного асфальта», – думала Соня, разглядывая обложки привезенных томов. Гюго, Флобер, Булгаков. Ее любимые писатели. «С кого начать?» – ломала она голову.

Она сидела на полу перед раскрытой дорожной сумкой и аккуратно вынимала книги. Свежий ветерок приятно задувал через открытое окно комнаты, развевая непослушные рыжие локоны девочки.

Соня всегда привозила с собой в село гору книг, надеясь за лето непременно прочитать их все. Но на деле ей едва удавалось осилить одну-две. И в конце каникул она так же аккуратно складывала их в сумку и волокла обратно домой.

– Сонь, это ты? – послышался за спиной заспанный голос подруги Вики.

– Я, – бодро ответила Соня.

– А чего вскочила? – спросила Вика, сонно приоткрывая глаза.

– И ты вставай, пора уже. У нас тут не принято долго спать.

Вика села на кровати и, взглянув на часы, простонала:

– О боже, рань же несусветная, нафига мне вставать? Ты делай что хочешь, я спать буду.

– Вставай, говорю! Бабушка этого не любит, – предупредила Соня.

Вика хотела было возразить, мол, бабкой ее не возьмешь, но не успела. Дверь в комнату распахнулась, и в проеме показалась бабушка собственной персоной. Широкая, тучная, с круглым румяным лицом, в легкой ситцевой кофте, подоткнутой за пояс, и синей юбке. Она бы не казалась грозной, если б не пронзительный колющий взор некогда голубых, а ныне выцветших глаз. Брови бабки сошлись на переносице, недобрый взгляд метнулся в сторону Вики.

– Здравствуйте, – произнесла та, выдавив улыбку, и, не получив ответа, быстро нырнула с головой под одеяло, не желая далее испытывать судьбу.

– Привет, бабулик, мы уже идем, – быстро сказала Сонька и тоже растянула губы в улыбке.

– Ну-ну, – отозвалась бабка, уперла руки в боки и, оглядев комнату, недовольно пробурчала: – Вы что это тут устроили? Почему все разбросано? И чего ты уселась на полу? Фу, ну и пылищу развела, – она брезгливо махнула рукой. – Опять макулатуру притаранила. Мы ее из дому, она – в дом!

Бабушка прошла вглубь комнаты, перешагивая через книги и тяжело вздыхая.

– Вот откуда в тебе такая тяга к собирательству? Прямо как у Семеныча. В дом к нему не зайти: банки, склянки, сам в сенях сидит – места нет. Но этот старый хрен головой поехал, Господи, прости. А ты-то…

– Бабушка, это все мои любимые, за лето хочу прочитать.

– Тьфу. Нашли себе развлечение! В доме дел невпроворот, а они сидят днем и ночью с книжками в руках, глазами тычут, что, спрашивается, выискивают… прямо меломаны какие-то.

– Бабуль, вообще-то меломаны – это те… – начала было Сонька, но наткнувшись на суровый взгляд бабки, осеклась. – Меломаны так меломаны, – тихо согласилась она, – какая уж тут разница.

С Серафимой Пантелеймоновной, бабушкой Сони, никто не решался спорить: не положено. Она была «старшей по званию», обладая в семье Сувориных авторитетом и абсолютной властью. Ее слова являлись законом для всех членов семьи. Так сказать, истиной в последней инстанции. Дочь генерала Орбана и вдова генерала Суворина – она была дважды генеральшей. И в свои 74 года с гордостью несла на своих немолодых плечах это звание вместе со всеми тяготами сельской жизни.

Снизу доносился запах свежевыпеченной сдобы, приятно заполнявший комнату девочек. Бабка насторожилась, принюхалась.

– Давай убирай свой хлам и маршируй за стол, – скомандовала она. – И ты тоже, как там тебя? – обратилась она к Вике. – Тоже мне, укрылась в бомбоубежище.

– А что на завтрак? – живо спросила Соня, вдыхая манящий аромат.

– Отставить вопросы, не в ресторан пришла. Что мать твоя наготовила, то и будешь есть. Хотя она та еще повариха, – недовольно заметила бабушка. – Дым столбом, чем пахнет, не поймешь. Дышать нечем. У меня тут с вами криз гипертонический случится, – тяжело вздыхая, сокрушалась она и снова принюхалась. – Абсолютно непонятный запах, прям душок. Господи помилуй, – она быстро перекрестилась.

Серафима все еще ворчала, покидая комнату девочек, но в голосе уже не звучали прежние жесткие нотки.

– Соник! – шепотом позвала Вика из-под одеяла. – Ушла?

– Ушла, – подтвердила Соня.

– Капец, ну и бабка у тебя, конь в пальто… Я ее боюсь!

– Ты? – прыснула Соня. – В ее возрасте ты хуже будешь…

– Я? – вытаращилась подруга. – Да я только с виду такая.

– Так и она тоже, – весело перебила Соня. – Вид у нее грозный, ей надо сразу всем показать, кто в доме хозяин, а так она крутая, с понятиями. Вот увидишь. Давай вылазь. На завтрак опоздать? Упаси боже!

Сонька изобразила выражение лица Серафимы Пантелеймоновны и быстро перекрестилась. Вика захихикала.

– Ладно, – она сладко потянулась, издав тихий стон удовольствия, и побрела в ванную комнату.

Сонька живенько заправила постель, сложила на полку книги, так и не выбрав ни одну. Она тщательно причесала свои длинные волосы и привычным движением собрала их в хвост. Затем подошла к старому зеркалу и с любопытством в него взглянула. Большие карие глаза отражения, обрамленные длинными пушистыми ресницами, встретились с пристальным собственным взглядом Сони. Темные густые брови машинально подпрыгнули вверх, добавляя лицу выразительности. Пухлые губы, чуть выпятившись вперед, дополнили образ весьма очаровательной девушки.

«Ну, что ж, хороша, – Сонька одобрительно кивнула и придала своему лицу томное выражение. – Девушка-мечта, а может даже вамп, кто знает». Она хихикнула и, высунув язык, скорчила рожицу, дразня саму себя. Теперь в зеркале отразилось странное рыжее существо с выпяченной нижней губой. Ее новый образ вызвал еще больше веселья. Девочка громко засмеялась, в глазах заискрились смешинки, а на щеках заиграли ямочки, выдавая задорную натуру.

Вика осторожно просунула голову в дверной проем. Прямые шоколадные волосы ее рассыпались по плечам, зеленые глаза посмотрели по сторонам.

– Ты с кем это разговариваешь? – настороженно спросила она.

– Да так, – Соня что-то невнятно пробубнила. – Выходи уже, Вик. Пошли вниз.

– Вниз, вниз… Скажи, что надеть-то?

– Да что угодно, Вик, это деревня, сельцо. Тут, кроме быков и свиней, мало кто на тебя посмотрит. Хотя нет, козлы еще есть, – припомнила она.

– Да ну тебя, а Милан тебе что…

– Что-что… Милан и подавно не посмотрит, сколько раз я тебе говорила. Он только на схемы и задачки смотрит, ну и на Марию свою иногда. Пойми же, Милан у нас однолюб, еще в первом классе влюбился в эту свою Марию Бенкович и обещал на ней жениться. Они даже ни разу не ссорились с тех пор…

– Мария, Мария… Что ты заладила? Где ты видела, чтобы школьная любовь переходила во что-нибудь серьезное, – Вика театрально закатила глаза. – Все это ерунда, – махнула она рукой, – просто ему другая еще не попалась, более предприимчивая.

– Такая, как ты, что ли? – подтрунивала над ней Соня.

– Не такая, как я, а я. Только брать его надо сейчас, горяченького, понимаешь, пока до института не дошел. Там Марии куда более опасные, – со знанием дела подметила Вика.

– Тебе виднее, – хихикнула Сонька и тут же добавила: – У тебя ровно две минуты, потом я уйду.

– Ну нет, мне выбрать нужно…

– Две минуты, – перебила Соня Вику и закрыла руками уши. – Время пошло!

– Окей, ладно… – недовольно буркнула девочка. – На фига я, спрашивается, сюда ехала и все это барахло с собой тащила? Если даже одеться времени нет… – Вика горько вздохнула, глядя на аккуратно развешанные в шифоньере[1] вещи.

Милан – двоюродный брат и ближайший друг Соньки. В детстве они проводили много времени вместе. Мама Сони и папа Милана были двойняшками, да такими – не разлей вода.

И хотя Горан, папа Милана, и Катерина, мама Сони, жили в соседних странах, они регулярно созванивались, ездили друг к другу на праздники, а лето Милан проводил в селе у Серафимы Пантелеймоновны.

Сонька с Миланом, как и их родители, были связаны особыми узами. Только ему Сонька могла доверить свои самые сокровенные тайны. Вике что ни скажи, все равно сболтнет. А Милан надежный, его хоть пытай.

А еще Милан был красив: зачесанные назад темные вьющиеся волосы открывали правильные черты лица под тонкой оправой очков. Задумчивый взгляд его ярко-голубых глаз заставлял сердца девчонок биться быстрее. Высокий, хорошо сложенный, он казался старше своих лет. Милан был серьезно увлечен техническими науками, и никто, кроме него самого, не удивился, когда он с легкостью поступил на физмат.

Вежливый, всегда отзывчивый и не гнушающийся любой работы Милан был всеобщим любимцем. Его уважала даже Серафима Пантелеймоновна, известная своим непростым нравом. Она его ценила и позволяла, как она выражалась, «бездельно читать», но в сердцах жалела, что такой парень за книжками гибнет.

– В военное ему надо, – сокрушалась бабка. – Характер и дисциплина у него – во! – говорила она, выпятив большой палец. – А ответственный какой… Вот из кого получится генерал, – но тот о военке и не думал, ему даже служба в армии не грозила с его астигматизмом.

Для Милана каждая поездка в село была приключением. Там была Сонька, а с ней не соскучишься, та еще егоза. Думая о своей младшей сестренке, Милан невольно улыбался. Сонька… Сонька чего только не придумает! То на забор залезет, а слезть не может. Он кричит ей: «Спускайся вниз!» А она: «Высоты боюсь». «А лезла зачем?» – спрашивает он. – «Отсюда вид красивый!» Вот что тут скажешь? Приходилось забираться на забор и спускать ее на себе.

А однажды она к соседям яблоки воровать наведалась. «Зачем тебе? – отговаривал ее мальчик. – У нас сад полон яблок». – «У соседки Вали всегда все вкуснее, – заверяла Сонька. – Одолжу пару…» Вкуснее, может, и вкуснее, но во дворе жил волкодав. При виде ребят он сорвался с цепи, и они еле ноги унесли.

Вообще, с соседкой Валей у Милана с Сонькой было связано много воспоминаний. Ребята регулярно наведывались к ней в гости, но далеко не всегда по приглашению. Нравилось им у Вали все: и фрукты, и овощи, а Соньке еще и домашний скот. Особенно привлекали ее индюк и индюшки… Окрестив каждого по имени, она могла за ними наблюдать часами, и даже не боялась их гладить.

– Отойди, – ругал ее Милан, – они клюнуть могут.

– Кого? Меня? Зита, Гита и Ганс меня не тронут, – хвасталась Сонька. – Я на Ганса даже верхом могу сесть, – и она поднимала ногу, стараясь оседлать птицу.

– Прекрати! – кричал Милан, оттаскивая ее от индюка. – Ненормальная.

– Нормальная, нормальная, – смеялась Соня, – смотри, Ганс даже обрадовался.

Радости в глазах Ганса Милан не замечал.

– Да ты куда смотришь? На голову смотри, – учила его Сонька. – Видишь, кожа какая бледная с синим отливом? Это значит, что они спокойны и довольны.

– Понятно, – он не спорил, все его знания об индюках сводились к Сонькиным рассказам.

– Сонь, а почему ты им дала такие странные имена? – однажды поинтересовался Милан.

– Долгая история. Но если быстро, фильм такой был во времена бабушкиной молодости, индийский, там две близняшки, которых в детстве разделили. Одна богатая, другая бедная, – рассказывала Соня. – Их звали Зита и Гита.

– Ясно, – отозвался Милан. – А индюки-то тут при чем?

– Как причем? – Сонька удивленно вскинула брови. – Фильм индийский. Индия – индюк. Да и на вид они на одно лицо.

Его прорвало от смеха.

– Подожди, а Ганс? Ганс там тоже был?

– Ганса не было, но он мог бы и быть, – с серьезным видом сказала Сонька.

Но приключения с Зитой, Гитой и Гансом на этом не закончились. Однажды Сонька вычитала в журнале, что индюки склонны к депрессии, и, чтобы улучшить качество их жизни, стала подкармливать птиц.

– По-моему, ты много еды им даешь, – переживал Милан. – Вдруг у них несварение случится?

– Не случится, – заверяла Соня. – У индюков два желудка. Если в одном поломка, другой переварит.

Индюшки оживились, обрадовались и вскоре стали сами к Соньке наведываться, перелетая метровый забор. И вот однажды произошел инцидент, о котором еще очень долго потом судачили в селе. Индюшки прилетели, а у Соньки ничего под рукой не оказалось. Поискав у бабки на кухне вкусные отходы, она нашла кастрюлю с какими-то ягодами, похожими на остатки после варки компота. Милан пробовал ее отговорить. Но Сонька, недолго думая, взяла кастрюлю и высыпала ее содержимое на траву.

– Надеюсь, им понравится, – сказала она.

Индюшкам действительно понравилось. Они торопливо клевали ягоды, стараясь ухватить как можно больше, а индюк, деловито их расшвыривая, тоже не отставал.

– Вот видишь, – восторженно кричала Сонька. – А ты, Милан, еще сомневался! Лучшее средство от депрессии – это еда. И не только для птиц.

– Ну да, – соглашался Милан, удивленно глядя сквозь очки на поглощающих ягоды птиц. – Я не знал, что им компот понравится.

Индюшки улетели, подростки ушли к себе. Но вскоре со двора вдруг послышался дикий вопль, переходящий в жалобный стон и причитания. Милан и Соня выскочили из дома и увидели Валю со слезами на глазах и бабушку, которая стояла возле нее и громко охала. А подле их ног сразу за забором лежали дохлые индюки…

– Кто же вас так, бедные вы мои. У кого рука на вас, безобидных, поднялась? – причитала соседка. – Померли-и! Все трое… – Валя заплакала навзрыд. – Отравили, Серафима Пантелеймоновна! Говорю вам, отравили!

– Это я… – заголосила Соня. – Я отравила, я скормила им ягоды из кастрюли… – девочка разрыдалась.

– Какой кастрюли?

– Той, что возле помоев стояла, – пояснил Милан.

– Рябина обычная и черноплодная, я наливку делала, – сообщила бабка.

На шум прибежал Сонин отец, Николай. Узнав о случившемся, тяжело вздохнул, а потом рассудительно заметил:

– Слезами горю не поможешь. Ощиплите дичь пока свежая, хоть мясо будет. Они ж не от болезни сдохли. Милан, тащи большой таз, – распорядился он.

Милан принес огромный таз, всхлипывающая Соня помогла ему собрать бедных индюков. Валя понемногу успокоилась, громкие причитания сменились тихим оханьем. Все расположились на кухне и принялись ощипывать индюшек.

– Может, ошпарить их? – все еще вздыхая, предложила Валя. – Дело быстрее пойдет, и грубые перья уйдут вместе с пеньками.

– Верно говоришь, – согласилась Серафима, вытирая рукавом пот с лица и укладывая Ганса обратно в таз. – У этого все перья жесткие, еле хвост выщипала.

– Ой, батюшки-светы, – снова запричитала Валя. – Выварка-то моя занята, я в ней яблоки с утра замочила, а другой большой кастрюли у меня нету.

– Милан, Соня, бегите домой, скажите Катерине, чтоб сюда шла и посуду с собой принесла.

Дети выскочили во двор и, не добежав до калитки, снова услышали громкий крик – на этот раз кричала бабка. Они ринулись на кухню, но тут же застыли. Посередине кухни на нетвердых ногах стоял наполовину ощипанный Ганс и тряс кораллом. В тазу, пытаясь вылезти, копошились голые Зита и Гита. Бедная Валя сидела облокотившись на стул и готовилась в любой момент упасть в обморок. А бабка, уставившись на птиц, тихо приговаривала:

– Слава тебе, Господи, что не ошпарили…

Птицы выбрались и, шатаясь, разбрелись по кухне. Ганс напугался видом голых индюшек и рванул в дверь. Те же обступили кадку с водой и жадно пили.

– Сушняк, – констатировал Николай, и все громко захохотали.

Об этой истории узнала вся деревня. Соседи с выпученными глазами стояли у забора, глазея на общипанных птиц.

Ганс большую часть дня просиживал в индюшатнике, пребывая в глубокой депрессии. Кожа у него на голове была ярко-красная. Лишь иногда он выходил к кормушке, избегая встреч со своим обнаженным гаремом. Видимо, вид Зиты и Гиты с единичными перьями на теле его травмировал еще больше. Зато Зита и Гита, стройные, как балерины, польщенные всеобщим вниманием, грациозно вышагивали по забору, величаво осматривая публику.

Много еще разных историй мог вспомнить Милан об их с Сонькой общих приключениях. Но бывали и обычные дни, когда они ходили по селу с местными ребятами, гуляли в лесу, удивляясь его красотам, и плавали в речке, наслаждаясь свежим воздухом и прохладой воды. И вот теперь Милан снова подъезжал к дому Серафимы Пантелеймоновны. В глазах его заиграли радостные огоньки с ноткой легкой грусти. Он понимал, эти каникулы – его последние беззаботные дни перед началом новой взрослой жизни.

По дому разносился запах свежеиспеченных пирожков, жареного сыра и травяного чая. В столовой звучали радостные голоса.

– Ну, наконец-то! – завидев девочек, весело сказала мама. – Здесь вам не дома, валяться в постели допоздна не положено.

– Это кто сказал? – вступился за них Николай. – Положено, не положено, каникулы…

– Ты это своей маме скажи, – понизив голос, проговорила Катерина.

Она положила на стол тарелку с кружевными блинчиками, сняла салфетку с еще дымящихся пирожков и, убедившись, что все на месте, поманила присутствовавших рукой.

– Так, садимся, садимся, все готово. – заметив, что свекрови в столовой нет, закричала: – Серафима Пантелеймоновна, мы сели.

Бабка в ту же секунду выросла возле стола.

– Че орешь как недорезанная? – возмутилась она. – Или у тебя парашют не раскрылся, иль глухая я, по-твоему?

От неожиданности Катерина подпрыгнула. Бабка с шумом отодвинула стул и встала во главе стола, возвышаясь, как столб. Свысока она оглядела свою семью и с вызовом спросила:

– Ну, вылезли из окопов?

Сидящие за столом молчали.

– В окопах не победишь… Так вот, завтра на этом же месте все как один ровно в восемь. – она набрала в легкие воздуха и командирским голосом добавила: – Всем понятно?

– Так точно, – эхом пролетело по комнате.

– Есть, маман, – отрапортовал Николай и стащил с тарелки горячий пирожок.

У бабки лицо пошло пятнами, но говорить она ничего не стала, только наградила сына тяжелым взглядом.

– Положи, – Катерина быстро стукнула по локтю Николая. – Не видишь, мама еще не села… а ты хватаешь.

Бабка опустилась на стул и, развернувшись лицом к невестке, иронично заметила:

– Это он такой стал безалаберный, потому что с тобой связался, кумушка. Глянь, жует и не подавится.

Николай машинально опустил пирожок на тарелку и почти обиженно спросил:

– Мать, ну че опять не так…

– Да все не так, – зацепилась за его слова Серафима, как будто того и ждала. – В доме кавардак, в огороде тьфу… – она презрительно прищурилась. – Спят до обеду. И ты! Когда здесь жил, четко соблюдал субординацию. А теперь что?

– Что? – возмущенно спросил Николай.

– Что?! Чего? – передразнила бабка. – Слава Богу, отец твой этого не слышит, а то… О, Господи, прости, царствие небесное Витеньке, – она стала быстро креститься и причитать со страдальческим выражением лица: – Бедная я, бедная, никому не нужная, одинокая. Ушел, оставил меня на этих юродивых любоваться. Меня на амбразуру, сам в кусты.

На глаза Серафимы навернулись слезы.

– Мамуль, ну че ты, – испугался Николай. – Какая ты одинокая, да я за тебя жизнь отдам…

– Да что мне твоя жизнь, она гроша ломаного не стоит… Ой дожила, дожила, – снова запричитала та.

Николай поднялся и нежно обнял мать.

– Мама, родная ты моя… Ну что мне сделать, чтобы ты не расстраивалась? – ласково спросил он. – Хочешь всю картошку перекопаю и забор починю… и покрашу?

Николай судорожно вспоминал, что еще нужно сделать по дому.

– И кладка осыпалась, – печально подсказала бабка, – а в сарае крыша прохудилась.

– Подумаешь, беда, все починим. Ты, маманя, даже не думай. Для нас никого дороже тебя нет. Ты и представить себе не можешь как мы тебя любим, – рассыпался в признаниях сын.

– Конечно, представишь тут, с моим воображением. Ну да ладно, будет тебе, – великодушно сказала Серафима и с лицом победителя смерила невестку взглядом, как бы напоминая: знай, голубушка, кто тут главный.

Катерина потупила взор и прикусила губу. Уже больше 20 лет она жила с Николаем и хорошо знала свою свекровь, но до сих пор тяжело воспринимала ее нападки. Серафима Пантелеймоновна в упор не замечала Катеринины обиды, а если и замечала, то попросту игнорировала. «Тоже мне нашлась… неженка, фифа, видали мы и таких, – говорила она Николаю. – Невестка, невесть кто». Вот и сейчас, не обращая ни на что внимания, она церемонно встала и официально обратилась к домочадцам.

– Дорогие мои родственники, – неестественно громко и слишком торжественно начала она.

Сонька хихикнула и толкнула под столом ногу Милана. «Началось, – думала она, счастливо улыбаясь, – летний сезон открыт. Бабуля в прежней форме!» А Серафима Пантелеймоновна продолжала:

– Я рада, что вы явились ко мне живыми, – почти сердечно проговорила она и, еще раз оглядев сидящих, добавила: – хоть вы и серые, и полудохлые. Работы на вас всех найдется… за зиму дел набралось невпроворот. После завтрака каждый получит наряд и сразу приступит к выполнению. Все понятно?

– Так точно! – хором ответили сидящие, не первый год слышавшие одну и ту же речь.

– Что ж, – одобрительно сказала бабушка, – приятного аппетита.

За столом возникло оживление, все заговорили одновременно, шутки и смех переплелись со звяканьем столовых приборов и посуды.

– Катюш, передай мне еще блинчиков с ягодами, – попросил Николай.

– А не объешься? – ласково спросила жена, накладывая новую порцию.

– Не-е, да я их хоть сто штук за раз съесть могу.

– Герой, – восхитилась Катерина, с удовольствием глядя, как муж поглощает блинчики, запивая их теплым молоком.

– Ты мне бурек[2] еще положи, – попросил он, – уж очень аппетитно он выглядит.

И не успела Катерина положить бурек, как он тут же исчез с тарелки.

– Господи, как у тебя все это только переваривается? – удивилась она.

– Да запросто. Это не просто пища, а как там ее, симфония вкусов. Во, точно! – и он выставил указательный палец.

– Ну да, – бабка громко рассмеялась. – Из тебя, сына, ни генерала, ни поэта, – беззлобно сказала она. На лице ее не было прежней строгости, морщины на переносице разгладились, а в глазах светилась радость.

Вика украдкой изучала Серафиму Пантелеймоновну. «Что за типша такая? – думала она. – Как ее понять? То строит всех, то рыдает, теперь радуется чему-то. Загадочная какая-то бабка». На ум девочке вдруг пришла услышанная где-то присказка: «Я и лошадь, я и бык… Я и баба, и мужик». Может, это про нее? А может, она просто того, чокнутая, возраст все же.

Соня тоже внимательно смотрела на бабушку. Она заметила новые, появившиеся за этот год, морщины, тоненькой паутиной переплетающиеся с глубокими широкими складками кожи, вырытыми годами. Сонька знала, что за каждой из них скрывались боль, потери, нужда.

Еще ребенком Серафима осталась без матери. Все детство и юность провела с отцом, скитаясь из одного военного гарнизона в другой. От отцовских женщин она не чувствовала ни теплоты, ни заботы. Своих подруг тоже не нажила, да и как тут дружить, когда все время переезжаешь?

Зато от ухажеров не было отбоя! Яркая, с круглым как солнышко лицом и большими голубыми глазами, она была мечтой всего младшего офицерского состава – подчиненных ее отца. Они ухаживали, баловали ее и, конечно, хотели жениться. Серафима присматривалась, выбирала – и выбрала. Подающий надежды лейтенант с васильковыми глазами и белозубой улыбкой, Виктор Суворин, родом из Славии, моментально покорил сердце девушки. Как потом рассказывала бабка: «Суворин мужиком был, перед папенькой не дрогнул. Пришел, увидел, победил. Увез меня, как восемнадцать стукнуло». И снова – гарнизоны, казенное жилье. Молодые любили друг друга, жили душа в душу и все тяготы переживали с легкостью и юмором.

Детей бог тоже сразу не дал, вымаливали. Через долгих восемь лет родился сын Илья, сразу решили: будущий генерал. Счастью не было предела. Малыш был крепким улыбчивым ребенком, родители в нем души не чаяли. Но пришла беда – отворяй ворота. Илюша заболел. Подумаешь, кто в детстве не простужается? Никто особо и внимания бы не обратил, но вдруг ребенок начал задыхаться. Все забегали. Специалистов в военном городке не было, а Илюше становилось все хуже. Дед, генерал Суворин, в срочном порядке вызвал вертолет, и малыша повезли в районную больницу. Врачи обнаружили круп, но их усилия оказались напрасны. Мальчик вскоре скончался.

– Как так, – рыдала Серафима, – за что? Что я сделала не так? – спрашивала она батюшку в церкви, тот объяснял, успокаивал.

Получалось, Бог дал – Бог взял. Серафима не была согласна ни с потерей, ни с батюшкой, ни с Богом. Она замкнулась в себе и перестала ходить в церковь. Для себя она сделала вывод: любить – это слишком больно.

В семье каждый справлялся с горем как мог. Муж Витенька заливал боль «горькой». Отец Серафимы не смог пережить смерть внука и вскоре сам ушел в мир иной. Вот тебе и бравый генерал, думала Серафима. Свекровь безжалостно пилила Серафиму, обвиняя в смерти внука и запоях сына. Но Серафима не сломалась, согнулась – да, листвы подрастеряла, но не сломалась. Собрав себя в кулак, она жестко встряхнула мужа и велела жить дальше. Зажили, родили Николашу, слабенького, болезненного. Без особой тяги к военному делу. Но ничего, вырастили, и даже до полковника дослужили. Но как только отец скончался, Николка женился и простился со службой – не хотел для Катьки гарнизонов. Серафима насупилась, но не лезла. Катерина ей нравилась – женственная, покладистая. Серафима в ней словно видела саму себя. Себя, выросшую в других условиях. Она б, наверное, тоже такая была, тепличная, если бы не жизнь ее полевая. А так что, Катерина – хорошая жена для Николаши. А ей, матери, чего больше надо?

Но мечта о сыне-генерале так и ушла в небытие несбывшейся. Сердцем Серафима понимала, что самой ей генеральство ничуть счастья не добавило, но разум протестовал. Не так она себе будущее сына представляла! Катерина оказалась тактичной и умной женщиной, видя крутой нрав свекрови, на рожон не лезла, уступала. Но и Серафима в дела их семьи нос не совала и смуты не вносила. Если случалось, что сын ругался с невесткой, брала ее сторону и отчитывала Николая, как школьника. А когда Катерина не могла забеременеть, не позволяла отчаиваться. Сыну и невестке тоном, не терпящим возражения, говорила:

– Будет, не время еще.

Катерина верила и успокаивалась. И время действительно пришло – с маленьким «клубочком» весом в 2,5 килограмма. Дочь Николай хотел назвать Серафимой, в честь матери, а как же еще? Но бабка не позволила.

– Нечего в честь меня ребенка называть. Ничего выдающегося не сделала, да и жизнь несладкую живу. Пусть у нее своя судьба будет, лучшая.

Катерина была благодарна свекрови, имя «Серафима» ей не нравилось, да и немодным оно было. Девочку назвали Соней. Софией Николаевной. По желанию Катерины.

И хотя со стороны могло показаться, что Серафима Пантелеймоновна ворчлива и бессердечна, но Сонька и все родные, знали, что нет для бабушки ничего важнее, чем ее семья, знали, как трепетно и горячо та любила своих. И как неумело и коряво она выражала свои чувства. Бабка сидела важная во главе стола, казалось, присматривалась к каждому сидящему, чему-то улыбалась, на что-то кряхтела. Это был ее дом, ее семья, ее мир, и она любила каждую его часть, каждый миг происходящего.

Серафима чему-то снова улыбнулась, вокруг глаз солнечными лучиками заиграли морщинки – напоминание о некогда веселом нраве свей хозяйки.

Часы пробили девять. Бабка огласила список работ по дому и саду-огороду и щедро разрешила выбрать каждому занятие по вкусу.

– Я забор починю, – сообщил Милан, – а как закончу – покрашу.

Бабка одобрительно кивнула.

– А я, как всегда, в огород: поливка, прополка, обрезка, борьба с вредителями, – затараторила Соня. – Вик, а ты со мной!

Вика не отвечала. Она смотрела на происходящее в недоумении, ее и без того выпуклые глаза выкатились еще больше. Перспектива работать сама по себе была отвратительна, а провести день в огороде с только что наращенными ногтями, покрашенными по последней моде, казалась и вовсе вопиющей.

– Нет, – вскочила она, пока бабка не успела вынести вердикт, – я… я… я… по дому, – запиналась она. – Или нет, я к забору, да, с Миланом. Он длинный…

Милан с любопытством посмотрел на Вику.

– Забор, не Милан… – бормотала Вика. – Ему помощь нужна, и красить я, наверное, умею.

Сонька фыркнула, но бабка не возражала.

Столовая опустела, все разошлись по делам. Сонька забежала к себе в комнату, засунула в карман телефон, надела наушники и направилась в сад-огород. Солнце уже высоко взошло и ярко светило в лицо. Она зажмурилась и почти вслепую пошла по тропинке. Соня знала этот сад до последней травинки. Она росла тут, вместе с посаженными отцом кустиками и деревьями и очень любила это место, для нее тут таились несметные богатства… Сладкая малина, душистая земляника, ароматная смородина, кокетливые шляпки цветов… Соня важно обходила свои владения и решала, с чего начать. Определив фронт работ, она включила погромче музыку и приступила.

Время близилось к полудню, когда Сонька забралась передохнуть на толстую ветку дерева. В ухо играла музыка, девочка подпевала себе под нос. Вдруг птицы с шумом вылетели из кустов, Сонька вздрогнула и, сняв наушник, прислушалась. Сквозь шелест листвы ей почудился странный звук. Что это, гадала она, зайцы, хомяки, вредители? Или еще кто? Она осторожно слезла с дерева, подняла с земли крепкую палку и, медленно крадясь, двинулась в сторону звука.

Чуть слышно хрустнула ветка. Сонька заметила, что кто-то куда крупнее зайца пробирается ей навстречу. Человек чужой? Точно! Один, вроде как. Зачем залез? Вор, осенило ее! Ну держись, подумала Сонька, поднимая палку над собой и стараясь незамеченной подойти поближе. Незнакомец, пригнувшись, продолжал шарить в земле и вдруг поднял голову, встретившись с Соней взглядом. Сонька от страха ойкнула, кинула палку в грабителя и пустилась бежать во всю прыть. За спиной послышалась нецензурная брань. Значит, попала, определила девочка. И, уже добежав до дома, оглянулась. Парень лет 20 сиганул через ограду и, повернувшись к Соньке, угрожающе показал кулак.

«Вот хам!» – возмутилась Сонька. «Ни стыда, ни совести… и глаза какие злющие… Фу!»

По ту сторону забора послышался мурлычущий голос Вики.

– Ох, Милашек, ты такой умный, – пела она. – Вот я, когда на уроке физики сижу, ничего не понимаю. Я даже не понимаю, чего именно не понимаю.

Милан что-то ответил, но Соня не расслышала, что именно. Судя по заливистому Викиному смеху, что-то очень смешное.

– А еще говорят, – не успокаивалась та, – что физиков к дурам тянет. Типа, пустота засасывает. Закон такой физический.

– Кто? – невозмутимо спросил Милан.

– Что «кто»? – не поняла Вика.

– Говорит кто?

– Да так, знакомые физики.

– Ясно, – понимающе кивнул Милан. – Они, наверное, знают, что говорят.

– Может, теперь я покрашу, – великодушно предложила Вика, – а то все ты да ты. А я на солнце сейчас растаю.

– А ты в дом иди, – посоветовал Милан. – Я почти закончил.

– Что ты, там бабка. Она мне быстро применение найдет. Я лучше тут позагораю, – игриво прощебетала Вика.

– Эй, – крикнула ребятам Сонька, – заходите уже, работнички! Обед.

Вика собиралась в центр основательно. Трижды укладывала волосы в разные прически, меняла платья на брюки, брюки на юбки, сандалии на туфли, туфли на шлепанцы. Соня с изумлением наблюдала за подругой.

– Вика, хватит уже, – одернула она ее. – Мы так никогда не выйдем. Милан нас уже сорок минут ждет.

– Ой, Сонь, я так волнуюсь… Стресс у меня.

– С чего это? – недоумевала девочка.

– Понимаешь, мне необходимо понравиться сразу троим, а это очень сложная задача.

– Каким еще троим?

– Милану – раз, – загнула Вика большой палец. – Он умный, надо одеться посерьезней, но он физик, надо позаметнее. Алику – два, – загнула она указательный палец. – Тот сплошной тестостерон… тут чем меньше – тем лучше. Ну и себе… а тут главное – не переборщить.

– Ясненько. Ну, тогда я пошла, а ты собирайся. Как соберешься, из калитки налево, а потом прямо, и ты в центре.

– Че? – возмутилась Вика. – Ты меня тут одну бросаешь? А если маньяк заявится?

– Какой еще маньяк? – не сразу сообразила Сонька.

– Огородный, – напомнила Вика.

– У тебя ж еще остались какие-то шмотки в шкафу? Так постарайся и ему тоже понравиться. Четыре! – и Сонька загнула безымянный палец.

– Стой, – взмолилась Вика. – Две минуты. И на, пока губы накрась, – она передала Соньке ярко-красную помаду.

– Не хочу, – запротестовала Сонька.

– Ах ты так! – не на шутку разозлилась Вика. – Хочешь быть замухрышкой на моем фоне? Нет уж, вместе пашем – вместе тусим.

Соня схватила помаду, быстро провела по губам, повернулась к зеркалу и… обомлела. Одно движение руки превратило ее в яркую девушку неопределенного возраста. Неброское платье на ней теперь казалось почти нарядным.

– Явились наши крали, – услышали девочки веселый голос Сонькиной мамы, как только переступили порог. – Мы тут.

Катерина махала им рукой с террасы. Вся взрослая часть семьи уютно устроилась за большим столом и с аппетитом ела Катеринины фирменные пельмени.

– Явились, и прямо к столу! – пошутила Сонька.

– А Миланку где потеряли?

– Он к Джорджевичам пошел, будет поздно, – ответила Соня.

Глаза у Вики при виде пельменей заблестели, под ложечкой засосало, и она, не дожидаясь приглашения, тут же села за стол.

– Садись-садись, девица! – одобрительно сказала Катерина, ставя перед Викой большую тарелку и выкладывая из расписной супницы дымящиеся пельмени. – Сейчас пальчики оближешь. Такая вкуснятина! Ты небось таких пельмешек никогда и не ела. На вот, сметанки клади, – подсказывала она. – Так вообще сплошное объедение будет.

– Ой, закудахтала, – осадила невестку бабка. – Уши сейчас завянут. Пельмени поди вкусные, но столько розмова[4] вокруг еды, несолидно.

Однако Катерина не замечала упреков свекрови и продолжала нахваливать свои пельмени.

– А мне можно? – попросила Сонька чуть обиженным тоном.

– Сама возьми. Не гостья, поди руки не отвалятся, – с легким укором сказала мать.

Сонька вздохнула, потянулась к половнику и положила себе три штуки.

– Тьфу, – фыркнула Катерина, но не настаивала. Ее взор был устремлен на Вику. Девочка, чувствуя волчий аппетит, без всякого стеснения заглатывала один пельмень за другим. Катерина с умилением смотрела, как она ест, и мягким голосом предлагала добавки. Вика не отказывалась. Она только сейчас поняла, как сильно проголодалась.

Девочки проснулись еще до того, как зазвенел будильник. Бодрые, с хорошим настроением, они включили музыку на всю мощь и, пританцовывая, принялись наводить порядок в комнате.

– Сонь, сделай потише, а то бабка нафиг прибьет, – волновалась Вика.

– Не прибьет, она музыку любит.

– У-у-у, она у нас еще и меломан…

– Не-е, – категорично замахала руками Сонька и, перекрикивая колонку, добавила: – Музыку любит, а меломанов нет…

Девочки залились смехом и направились вниз.

Утро пролетело незаметно. Сонька занималась привычной работой в саду, а Вика таскалась за Миланом. Около полудня ребята услышали зычный голос Николая, который объявил перекур. Сонька босиком зашлепала в дом. Там было прохладно – большие окна, прикрытые ставнями, не пропускали солнце. В столовой было приятно и свежо.

– Что, умаялась, кумушка? – ласково спросила бабка. – На вот, попей холодненького, – и она поставила перед Сонькой большую кружку с домашним квасом.

Та отпила и зажмурилась, в носу приятно щекотало.

– Ужас как вкусно-о-о, – смаковала Сонька.

– Ну, если прям ужас…

Бабка не успела договорить, как в дом завалились Милан и Вика.

– Ой, как тут у вас хорошо, – с облегчением выдохнула Вика и плюхнулась рядом с Сонькой. – Хоть дышать есть чем, а то мы с Миланом чуть не сварились.

– Не то слово, – согласился Милан. – Эта жара все соки из нас высосала.

– Сейчас остудитесь, – заверила бабка и поставила на стол запотевший графин. – Пейте на здоровье, – с чувством приговаривала она, разливая пенистый напиток. – Квас сейчас быстро к жизни вас вернет. А потом обедать будем.

Вика с жадностью опрокинула в себя полный стакан и, не сдержав отрыжку, издала громкий звук. Все дружно засмеялись. Напившись и насмеявшись, они единогласно отказались от обеда и разбрелись по комнатам.

Вика налилась квасом так, что раздуло живот. Она ходила по комнате, тщетно пытаясь втянуть его в себя.

– Вот как я теперь появлюсь на речке, – ворчала она. – Все подумают, что мне скоро рожать.

– Как раз и узнаешь, где у них это происходит, – пошутила Сонька, вызвав еще большее раздражение подруги.

– Вот почему всегда, когда мне плохо, тебе весело? – с вызовом бросила Вика.

– Что? – удивилась Сонька.

– А то… От тебя ни грамма сочувствия, как будто ты этому только и рада.

– Чему этому? Я в тебя, что ли, литр кваса вливала? И потом, ты разве кого слушаешь? Скажи я сейчас, что у тебя нормальный живот, ответишь, я специально, чтоб на твоем фоне выгодно отличаться.

– А вот и нет, тебе бы я поверила.

– Ты? – фыркнула Соня.

– Да, я! Я, если что, только тебе и доверяю, даже шлю фотки, на которых отвратительно выгляжу.

Крыть было нечем, Вика без конца фотографировалась и заваливала Соньку всякого рода изображениями.

– Ладно, – смягчилась Соня. – До речки еще два часа, сходишь пару-тройку раз в туалет. Там, глядишь, все встанет на свои места. Но больше не пей! – приказала она.

Вика что-то буркнула себе под нос и тут же отправилась в туалет.

Ровно в три Алик пришел к Сувориным и, отчитавшись перед генеральшей о здоровье всей своей семьи, отправился с ребятами к речке.

– Остальные уже на месте зависают, – сообщил он. – В такую жару только там спасение.

– А далеко идти? – спросила Вика, выходя на улицу и жадно, как рыба, хватая ртом воздух.

– Да нет, – хором ответили все трое.

– Загадывай желание[5], – засмеялась Соня.

– У меня одно желание: оказаться в воде.

– Минут через десять будем на месте, – уточнил Милан.

И действительно, очень скоро они увидели ребят, расположившихся в тени деревьев. Сонька поискала глазами Кирилла, но не увидела. Подруга тоже смотрела по сторонам.

– Этой нету, – удовлетворенно прошептала Вика, не терпевшая конкуренции.

– Ага, – поддакнула Сонька.

Майя помогла девочкам устроиться на расстеленном заранее покрывале и угостила цыпленком-гриль. Вика отказалась, переживая, что ее и так выпученный живот вылезет еще больше, а Сонька принялась грызть крылышко.

– Вы че так долго? – поинтересовался Хакер. – Мы тут уже с полудня балдеем.

– Так мы же сказали, что раньше не можем, – оправдывалась Вика. – У нас наряд.

Сонька пихнула подругу локтем, что означало «нечего много болтать».

– Наряд… – Хакер хихикнул.

– За что ржака? – спросил Алик, подмигивая девчонкам и демонстрируя свою самую яркую улыбку.

– За генеральшу, – доложил Боян.

– Понятно, – ухмыльнулся Алик. – А че вы к земле прилипли? Пошли в плаван, плохо мне уже!

Он вытер ладонью мокрый лоб.

Сонька вместо ответа указала взглядом на тарелку.

– Дай им поесть сперва, – вмешалась Майя.

– А Вика-то не ест, – резонно заметил Алик. – Викентий, пошли! – и он потянул ее за руку.

Вика замешкалась.

– Вы пока сами идите, мы сейчас, нам переодеться надо.

Милан с Аликом скинули футболки и, не снимая шорт, с разбегу влетели в реку, вызвав вокруг себя бурные всплески волн. Павле, Боян и Хакер побежали следом.

– Пойдемте и мы, – взмолилась Вика. – Если я сейчас не окунусь, то просто умру.

– Угу, сегодня прям пекло, – подтвердила Майя. – Хоть вообще из воды не вылезай.

– Окей, – согласилась Соня и отложила тарелку с недоеденным куском.

Девочки скинули одежду и, щеголяя в ярких купальниках, пошли к реке. Вика во все глаза таращилась на свой живот, а потом поглядывала на Соню. Та украдкой высовывала большой палец, заверяя подругу, что все окей. Когда в очередной раз они встретились глазами, Сонька не выдержала и зашипела:

– Еще раз ты на меня посмотришь, я покажу тебе другой палец.

Майя вопросительно смотрела на подруг, не понимая, что происходит. К счастью, девочки очень скоро оказались в воде.

– А-а-а-а-а-а! – завизжали они хором, ощутив ее бодрящую свежесть.

– Какая она холодная!

– Это только поначалу, – заверила Майя. – Сейчас пообвыкнем, вода еще горячей покажется.

Речка была небольшая, небыстрая, но местами глубокая. Для Соньки главное – что с песчаным дном. Ей было важно, что по дну можно с легкостью ступать, ведь плавать Соня не умела.

Увидев девчонок, мальчишки кинулись брызгаться, устроив настоящую бурю.

– Перестаньте! – орала Вика, пытаясь укрыться от струй воды. – Мне голову нельзя мочить!

– Сегодня тебе все можно! – засмеялся Алик и, не обращая внимания на ее протесты, еще пуще принялся брызгаться.

Вика взвизгнула и бросилась в контратаку. Майя присоединилась. Вода летела во все стороны, вызывая взрывы смеха и веселья. Соня держалась ближе к берегу, боясь потерять дно, но даже на мелководье умудрялась захлебывать воду. Уставшая и обессиленная, она вылезла на берег отдышаться. Вытряхнув воду из носа и ушей и обтеревшись полотенцем, она решила остаться на берегу. Какое-то время Соня следила за топящими друг друга ребятами и на расстоянии веселилась с ними вместе. Затем вынула из пляжной сумки книгу, раскрыла ее и уткнулась взглядом в страницу.

– Читаешь? – неожиданно услышала она чей-то голос.

Соня вздрогнула и подняла голову. Рядом с ней стоял Кирилл и что-то выискивал глазами.

– Ты тут зажигалку не видела?

– Нет, – пожала плечами Сонька.

– Блин, обратно надо ехать, – с досадой сказал он. – А ты че не плаваешь?

– Наплавалась, до сих пор воду сплевываю.

– Бывает, – понимающе кивнул Кирилл. – А ты случаем не обгорела? Вон, спина уже вся красная.

Сонька дотронулась до плеча и скривила лицо.

– Больно, – пожаловалась она.

– Ну вот. Подожди, я сейчас.

Кирилл взял полотенце и пошел к реке. Обмакнув его в воде и слегка отжав, он вернулся и заботливо накинул влажную ткань Соньке на плечи.

– Ой, щекотно, – хихикнула она, играя ямочками на щеках.

Кирилл внимательно посмотрел на нее.

– Слушай, а мы раньше не встречались? – спросил он.

– Шутишь? – ее левая бровь иронично поползла наверх.

– Да я не про это, – отмахнулся Кирилл. – Хотя ты, конечно, по мне тогда здорово зарядила.

Он оттянул футболку, оголяя свежую ссадину. Соня хотела возразить, но вместо этого непроизвольно ойкнула.

– Ладно, проехали. Предлагаю мир.

Соня покраснела и улыбнулась.

– Я поехал. Пацаны будут спрашивать, скажи, что за спичками.

Сонька закивала головой, не отрывая от него глаз.

– И все-таки я тебя уже где-то видел, – озадаченно еще раз отметил напоследок Кирилл.

Сонька пожала плечами.

Как только Кирилл ушел, откуда-то выпорхнула Вика и с тревогой спросила:

– Он что, предъявлял тебе что-то или угрожал?

– Да нет, – отмахнулась Сонька.

– А что тогда? – выпытывала Вика.

– Ничего. Сказал, что спина красная.

– И все?

– Ну, да.

– Понятно, – разочарованно сказала Вика, явно рассчитывавшая услышать о чем-то более захватывающем. – А эта Зефирина его где?

Сонька захихикала, сразу поняв, о ком речь.

– Не было ее вроде, – сквозь смех заметила она.

– Вот и ладушки. Обойдемся своими силами.

Накупавшись вдоволь, уставшие, но довольные ребята выбрались на берег.

– А Кирон куда девался? – спросил Павле.

– За спичками поехал, – сообщила Соня.

– А нафига, вон же зажигалка? – и он показал на пластмассовый брикет, валявшийся возле Сони.

Странно, подумала Соня, но ничего не сказала.

– Хоть бы он хавчик с собой взял, жрать не хрена, – бухтел Алик.

Тут ребята услышали шум мотора и увидели Кирилла, медленно объезжающего кочки. Вместо Стеллы за спиной была гитара. Завешанный пакетами с провизией, он легко спрыгнул с мотоцикла и подошел к ним.

– Ты спас нас, бро, – с чувством произнес Алик. – Только что о жрачке рассуждали.

Он забрал пакеты и, высвободив их содержимое, быстро разложил по тарелкам помидоры, огурцы, колбасу, сыр и хрустящий лаваш. Обнаружив бутыль с наливкой, равномерно разлил по стаканам еще холодный напиток.

– Как в аптеке, – похвалился Алик.

Удобно расположившись, ребята азартно принялись уничтожать еду, запивая самодельным напитком.

– Сладенько, – похвалила Сонька, отпив наливки.

– Да, вкусно, – подтвердила Вика.

– Дед сам делал, – не без гордости сообщил Кир. – Совсем забыл, я еще пиво привез. Павле, не в службу, а в дружбу, сгоняй к байку, притащи. Оно в кофре лежит.

Шурша пакетами, Павле вытащил запотевшие бутылки и кулек с раками.

– Ой, это что еще за дичь? – взвизгнула Вика.

– Сама ты дичь, – заржал Боян. – Ты че, раков никогда не видела?

– Ну не то, чтобы совсем никогда, но наши вроде побольше, посолиднее.

– Так то омары или лангусты, – объяснила Майя, – здесь они жуть как кусаются.

– Как кусаются? Даже вареные?

– Не всем по карману! – захохотал Павле. – Да и зачем нам омары? Наши рачки ничуть не хуже. Свежак! Мы их из этой речки вылавливаем. Из воды – прямо на стол.

У Вики глаза превратились в два блюдца.

– Там что, раки плавают? – с ужасом в глазах спросила она.

– И рыбы, и еще бог знает какие твари! – Павле не прекращал хохотать.

– Я в реку больше не зайду. Все.

– Во дает, – вмешался Хакер. – Думаешь, они вот так сидят и тебя поджидают? Мы на лодке в специальных местах со снастями и приманками их вылавливаем, и то не всегда удачно. Рак – животина такая, может в десяти метрах сидеть от раколовок, и плевать он хотел на все твои ухищрения.

Сонька слушала и украдкой разглядывала Кирилла, его лицо, ясное и спокойное, иногда задумчивое, иногда отчужденное. Интересно, какой он? Она поймала себя на мысли, что парень ей нравится. Даже тем, что неразговорчив и слегка высокомерен. Ну и что с того? И это ей нравилось тоже.

Кирилл взял гитару и тихо затренькал. Что-то подкрутил, настроил и начал перебирать струны. Мягкий звук гитары и бархатный с легкой хрипотцой голос Кирилла заглушили звуки леса. Они будто ушли на задний план, сделавшись каким-то отдаленным эхом. Шорохи листьев, скрип ветвей, даже пение поздних птиц – все растворилось в этой музыке, превратившись в почти неслышный шепот на фоне звучания шестиструнной.

Разморенная за день компания затихла, заслушалась, отдыхая от дневной суеты, наслаждаясь моментом. Кирилл умолк, и в воздухе повисла пауза. Говорить никому не хотелось.

– Красивая песня, – нарушил тишину Милан. – Покажешь аккорды?

– А ты на гитаре играешь?

– Немного.

– Кирилл, а иностранные песни ты знаешь? – поинтересовалась Вика.

Кирилл покачал головой.

– А зачем ему? – влез в разговор Павле. – У нас тут никто по-иностранному не говорит.

– Что, даже на английском? – с сомнением спросила Вика.

– Даже на английском.

– Точняк, – подтвердил Хакер. – Вон у Петровича на могиле венок хвойный висит с надписью «Мерри Кристмас». Вся селуха уверена, это от внучки из Германии.

В небо, как радужное зарево, устремился дружный взрыв смеха.

– Не может быть! – воскликнула Вика. – Вы это все придумали!

– Вот те крест… – побожился Хакер.

– А кто его повесил? – с глазами, мокрыми от смеха, поинтересовалась Сонька.

– Как кто? Дед Пихто!

И они снова захохотали.

– А английский вам все-таки следует выучить, – немного успокоившись, посоветовала Вика. – Вдруг вашим президентом станет этот ваш, канадец. Вы и не поймете, что он вам там говорит.

– Не станет. Нечего ему здесь делать, – сухо сказал Милан.

Соня заметила, как по лицу Кирилла пробежала тень.

– И все-таки, – не унималась Вика.

– Так этот канадец, по-ратцки лучше нас чешет. Но я тоже сомневаюсь, что народу иностранец зайдет. Нахрена нам чужак? Мы к ним не привыкшие, – пояснил Алик.

– А иностранцы сюда совсем не заглядывают? – продолжала выпытывать Вика.

– Почему нет? Я с одним познакомилась в интернете, – серьезно сказала Майя. – Встретились в Мириславе, я там живу. Он меня в кино пригласил и тут же сделал предложение. У меня чуть кола из носа не полилась. Мы знали друг друга сорок минут.

– Ты ему слишком сильно понравилась, – предположил Боян.

– А то, – засмеялась Майя.

– А откуда он был? – заинтересовался Павле.

– Из солнечной Грузии.

– А-а-а, ну тогда понятно. Горячий народ.

И все опять засмеялись.

– Да, был еще один, – припоминала Майя. – Швед, белобрысый такой, к кому-то ехал, да не доехал. Так вот Анна Станкович его к себе заманивала, хотела, короче, его как мужчину, но…

– Но он оказался женщиной, – закончил за нее Хакер.

Ребята дружно заржали.

– Да нет! – Майя замахала рукой. – Он просто ей отказал и сразу к себе смылся. Она потом себе другого нашла по интернету и в Румынию к нему переехала.

– Я тоже одно время с бабами по интернету знакомился, – рассказывал Павле. – Напишу одной, другой. Туды-сюды, переписываемся. Короче, одна из них была из Ратимиры. Я когда в столицу приехал, пригласил ее на свиданку, она пришла, а я имя ее нафиг забыл.

– И что? – дружно спросили ребята.

– Че, че… пришлось сначала вести ее в «Старбакс».

Смех эхом разнесся по темнеющему лесу.

– А че это за «Старбакс» такой? – не понял Хакер.

– Это кофейня такая. Там, когда заказываешь кофе, имя спрашивают и на стаканчиках записывают, – пояснила Майя.

– Вот так система! – удивился Хакер. – А ты, Павле, голова. Я б до такого никогда не додумался.

Довольный собой Павле заулыбался от уха до уха.

– Конечно, не додумался, если ты о существовании «Старбакса» не знал.

– Милан, а у вас в Белгограде «Старбакс» есть? – неожиданно поинтересовался Кирилл.

– Конечно.

– Надо же, докуда цивилизация дошла, – с легким сарказмом сказал он.

– Вообще-то Белгоград – это южная столица, у нас там все есть, как и в Ратимире.

– Надо и мне в это кафе сходить. Прям заинтриговали, – вставил Хакер.

– А почему тебя называют Хакер? – спросила Вика. – Ты что, компьютерщик?

– Он круче, – с гордостью сказал Алик. – Он в супермаркете райцентра долговую тетрадь спер, обнулив всей деревне долги.

– А еще раньше, – вмешалась Майя, – взломал сердце продавщицы и получил к тетради доступ…

– Национальный герой, – подытожил Боян.

– В воскресенье свадьба у Михайло, – напомнила Соня.

– Точно! Оттопыримся! – обрадовался Алик, протягивая слова и скаля зубы.

– А на ком он женится? – спросила Вика.

– Клара зовут, с соседней деревни, говорят, – пояснила Майя.

– Братва, может, кострик разжечь? – предложил Боян. – Сейчас видно ничего не будет, и комары нас сожрут, – и, не дожидаясь ответа, пошел собирать сухие палки.

Кирилл снова взял гитару. Ребята наперебой заказывали песни, хором подпевали. Потом играл Милан, и снова пели. Звук гитары гулял по лесу, проникая в самые его укромные уголки.

Сонька, прислонившись к теплому шершавому стволу дерева, слушала музыку. Ее мысли, как легкие пушистые облака, то и дело уносились к Кириллу. Она постоянно поворачивала голову в его сторону, как мотылек к свету. Он чувствовал, оглядывался, встречаясь с ней взглядом, и в этот момент казалось, что время замирает.

Подъезжая к своему дому, Кирилл увидел, что во всех окнах ярко горит свет. «Зашел, что ли, кто-то к деду?» – подумал он.

Парень загнал мотоцикл в сарай, спрятал ключи в карман и вошел в дом. В прихожей было тихо, слышалось только тиканье старых часов. На кухне за деревянным столом сидел дед, перед ним стояла бутылка водки и полный стакан. Подперев голову рукой, он уныло разглядывал ярлык на бутылке.

– Что празднуем? – сухо спросил Кирилл, с шумом отодвигая стул и садясь напротив.

– Пришел-появился, – покосился на него старик. – Пью за еще один прожитый день, – пояснил он. – Пресытился я этой жизнью, ох как пресытился.

Дрожащими пальцами он взял стакан и, запрокинув голову, залпом осушил.

– Хорошо пошла, – дед поморщился и занюхал хлебной корочкой. – Пришел и молчишь, – недовольно буркнул он, бросая на Кирилла быстрый взгляд. – Чего сотворил? Где шлялся?

– А ты в мои дела не лезь, – огрызнулся Кирилл. – Где хочу, там и шляюсь. Давай кончай пить, спать ложись, поздно уже.

Он убрал бутылку со стола.

– Языком ты бойкий. Поглядим, какой на деле…

– Не идет тебе белая, дед, а ты за свое, – голос внука был твердым, и в нем слышалась забота.

– Малохольный ты, Кирюха, еще не понимаешь. Доживешь до моих лет…

– Я до твоих лет не доживу, – перебил Кирилл.

– С чего вдруг?

– Да с того, что жизнь сейчас другая, скоростная. Старт – и сразу финиш.

Дед тяжело встал, подошел к окну и, распахнув его настежь, закурил. Кирилл с сочувствием смотрел на его худую, щуплую фигуру и уже жалел, что не сдержался.

– Дед, у тебя ширинка расстегнута, – заметил он, указывая на открытую молнию.

Дед равнодушно махнул рукой.

– Когда хозяин умер, ворота открывают.

– Все шутишь, – улыбнулся Кирилл.

– Мать твоя звонила, дозвониться до тебя не может. Волнуется. Ты там ей это, сообчению отправь.

– Хорошо, – пообещал Кирилл.

– Так где был? – снова спросил дед, застегивая брюки.

– На речке, с братвой раков ели.

– Хорошее дело раки, – одобрил дед. – А я так, огород решил вскопать, да какой там, силы – ноль, – он безнадежно махнул рукой. – Психанул, а потом опамятулся. Ровесники-то мои почти все давно уже покойники. А я все еще живой.

Он уже изрядно захмелел, но все еще соображал.

– Что ж ты мне не сказал? – расстроился Кира. – Завтра я поработаю.

– Я бы, может, и сказал, но тебя и след простыл. А с кем на речку ходил? – выспрашивал дед.

– Да с местными. Джорджевич, Беличи парни, да еще Суворины были.

– Это генеральские, что ли?

– Они.

– А кто там у них?

– Внучка генеральши, брат ее двоюродный по маме и сестра, кажется.

– Ну, и как они тебе?

– Я их толком не разобрал, – задумался Кирилл.

– А кто их разберет… сами себе на уме. Хотя ко мне они всегда благосклонны были.

– Невелика честь, – усмехнулся Кир.

– Не скажи… Когда я сюда с Ратимиры переехал, меня село не больно-то и жаловало. Чудились, на сближение не шли.

– Почему? – удивился Кирилл.

– Да множество было причин: бывший военный, с севера страны, короче, чужак, гол как сокол, один живу. Но не только это. Дурной у меня характер. Как выпью, сладу со мной нету. Пару раз побуянил на них, вообще обходить стали. А генеральский сын Николай ко мне захаживал, помогал. На работу жадный, впрягался в полную силу, во все вникал. И штукатурил он мне, и плотничал, золотые руки. Генеральша харчи разные через него передавала. Одним словом, поддержали. Но к себе не звали, не сближались. Но то и понятно, ранг не ихний. Соседи поглядели, что Николай ко мне таскается, и тоже смягчились, а потом и вообще дружно зажили. А там и родители твои наконец-то в Мирислав переехали, по выходным приезжать стали.

– А зачем ты из Ратимиры сюда приехал?

– Так из-за вас-то и приехал. Родителям твоим как сообщили, что переводят в эти края, так они меня в оборот. Мол, не оставим тебя. Я в город отказался, решили в село рядом. А в итоге я раньше вас тут оказался.

Кирилл в раздумьях слушал деда. Ничего из этого он раньше не слышал. А дед продолжал:

– Семеныча помнишь? Он к нам на той неделе заходил, тару унес.

– Это ты про Барахло с Весенней улицы? – уточнил Кирилл.

– Хе-хе-хе! – добродушно засмеялся старик. – Это кто же его так обозвал?

– Все так зовут, – пояснил парень.

– Эх, старость не радость. Болезнь у него, все в дом тащит – и железки, и стекляшки. И склероз, тут помнит, а тут не. Беда, – нахмурился дед.

– Так вот, он генеральшу очень хвалит, шефство, говорит, над ним держит, молодняк к нему засылает помочь. И угощения носит.

– А как генеральские сюда вообще попали?

– Орбаны, это девичья фамилия генеральши, родом отсюда, говорят, ихний дом еще прадед построил. А генерал покойный здесь много времени проводил. Любил, говорят, очень эти места. Дом они отремонтировали, этаж надстроили. Окна в пол поставили. Вон какой особняк получился. Хотя, я слышал, у них и дача в Хорватии есть.

Телефон Кирилла нервно задрожал и зазвонил. Он посмотрел на экран и что-то напечатал.

– Кто там? – поинтересовался дед. – Мать?

– Нет, Стелла, – прямо ответил Кирилл. – Она из города вернулась, к себе зовет. Пойду зайду, завтра некогда будет.

– Вот куда на ночь глядя… – начал было дед, но передумал. – Гуляй, пока молодой, а я пойду лягу.

Стелла встречала Кирилла в коротеньком халатике, небрежно завязанном на талии. Тонкая материя не способна была утаить ее пышные формы, а минималистичная длина открывала взгляду длинные стройные ноги.

– Я скучала, – грудным голосом произнесла девушка и обвила руками шею Кирилла.

Он отпрянул.

– Не дергайся, мать в городе осталась. Мы одни.

Стелла смотрела на парня горящими глазами. Ее рука скользнула по его затылку, нежно лаская. Кирилл напрягся, притянул ее к себе, их губы слились в долгом горячем поцелуе, дыхание соединилось в одно, и их накрыло жгучей волной страсти…

С самого раннего утра все село ожило, подготовка к свадьбе шла полным ходом. Звучали гулкие голоса женщин, командующих приготовлениями, в домах пахло свежей выпечкой, а на улице царили суета и веселье.

Ребята, одетые в праздничные наряды, вместе с другими жителями села вносили свой вклад в организацию праздика.

– Сонька, сюда больше цветов потребно[6]! – кричала Майя, пробегая мимо столов.

– Несу, – торопилась Сонька.

– Алик, Милашек, помогите мне с этими подносами, они слишком тяжелые! – визжала Вика, балансируя с огромной стопкой блюд.

– О, Боже, уже и обед скоро… Надеюсь, успеем все до церкви! – волновалась Майя.

– Мы все успеем, – с уверенностью в голосе сказал Петр, старший брат жениха, организуя молодежь вокруг себя. – Сонька, отлично украшаешь.

Сонька улыбнулась, на щеках вспыхнул румянец.

Утро только начинало пробуждать окрестности от ночного сна, когда Соня, Вика и Милан выкатили свои велосипеды из гаража.

– Прохладненько, – поежилась Соня.

– Может, кофту возьмешь? – предложила Вика, широко зевая.

– Да нет, скоро Солнце встанет, потом с кофтой таскайся.

Сонька попыталась залезть на велосипед, но вновь и вновь заваливалась на сторону.

– Сто лет на велике не ездила, – со смешком призналась она.

– Здорово, братва, – услышали они за спиной голоса ребят.

– Здорово, здорово, – ответил Милан.

– Физкульт-привет! – помахала рукой Соня.

– Ну что, едем? – нетерпеливо спросила Вика. Она уже оседлала велосипед и, вообразив себя амазонкой, величественно смотрела на остальных.

– Ух, какая, – с восхищением, нарочито растягивая слова, произнес Алик. И в своей привычной манере оголил зубы.

Вика расплылась в улыбке.

– А куда едем? – сонным голосом поинтересовался Боян.

– В Хольм, – сообщил Милан, ловко поправляя очки на переносице.

Сонька наконец поймала баланс и засмеялась:

– Я еще тот велосипедист! Боюсь представить, что из этого получится.

– Поехали! – воскликнул Павле, подпрыгивая от нетерпения на своем велосипеде, и двинулся вперед.

Вика помчалась следом, и остальные тоже прокрутили педали.

– Через Стеллу давайте! – услышали они голос Кирилла сзади.

Ребята впустили прохладный утренний воздух в свои легкие и устремились по дороге. Вокруг замелькали сельские домики.

Стелла не заставила себя долго ждать. Она примкнула к компании на своем элегантном белом велосипеде. Струи светлых волос развевались у нее за спиной. Стелла уверенно переключила скорость и с грациозной легкостью вырвалась вперед, оставив всех позади. Изумленные ребята смотрели ей вслед, а она все удалялась и удалялась, пока не стала лишь маленькой точкой на горизонте. «Выскочка», – подумала Вика, но вслух ничего не сказала. Настроение у Соньки разом испортилось, но ненадолго. Чувство свободы, беззаботности и восторга от ощущения скорости наполнило ее ярким чувством радости. Она улыбалась, забыв обо всем на свете. Ветер шелестел в ушах, и Соня чувствовала, как его прохладные порывы прикасаются к ее лицу, будто щекотливые поцелуи.

Деревенские домики вскоре сменились бесконечными полями. Их зеленые полотна составляли красочный контраст с ясным голубым небом, легкий ветерок шевелил колосья пшеницы, оживляя картину. Но Соня ничего не видела, она летела как птица, разрезая пространство и проживая один из самых счастливых моментов своей жизни.

– Эй, – услышали ребята голос Вики. – Еще далеко? Я есть хочу. Я со вчерашнего дня голодная!

– А че ты на свадьбе не ела? – спросила ехавшая рядом Майя.

– Ела, только это когда было?

– Давайте в Вецеках привал сделаем, – предложил Милан. – Это в десяти минутах отсюда, там и поедим.

– Ура! – взвизгнула Вика и сильнее закрутила педали.

Милан тоже поднажал, чтобы предупредить Стеллу.

Солнце уже ярко светило, когда они выбрали место для пикника: маленькую полянку, окруженную старыми дубами. Плотная тень их тяжелых ветвей защищала от палящих лучей, даря тишину и прохладу. Под ногами стелилась мягкая и теплая трава. Летний воздух был весь наполнен ароматами цветов. Где-то вдалеке слышалось жужжание насекомых.

Ребята расстелили плед, предусмотрительно прихваченный Майей, и начали вытаскивать из рюкзаков еду и напитки. На траве быстро появились бутерброды, фрукты, термос с чаем и пара бутылок лимонада. Куски хлеба были аппетитно смазаны различными джемами и пастами, а яблоки и груши блестели на солнце, словно маленькие сокровища.

– Ну, и как вам вчерашняя свадьба? – спросил Павле, обращаясь к Соне и Вике. – У вас такого, небось, не увидишь.

Он отхлебнул горячего чаю.

– Ну да, у нас чаще в загс ходят, чем в церковь, а потом ресторан и все такое, – подтвердила Вика.

– Не скажи, – возразила Соня. – Все больше и больше пар стали венчаться. Мы ж возле церкви живем, я их часто вижу.

– Вообще-то, да, – согласилась Вика, – это теперь модно.

– Я слышал, что в Греции без обряда венчания брак законным не считается, – поделился Милан. – Для них клятва перед Богом – это священно.

– А разводятся они как? – ехидно спросила Стелла. – Тоже в церкви? Пытался – не вышло, хотел – не сумел, – сострила она.

– Вот именно, – хихикнула Майя.

– Не знаю, – честно признался Милан.

– Мне свадьба очень понравилась, – сказала Соня. – Весело было, все кругом такие нарядные.

– Да ну, – не согласился Алик. – Ни одной красивой телки я не узрел. – И, осекшись, добавил: – Ну, я особо и не прицеливался.

Вика насупилась.

– А мне вообще кажется, что сейчас все люди на одно лицо… – выдал Павле.

– Ну, если выпить столько, сколько ты вчера, тебе и собаки, и кошки станут одним зверем.

– Да причем тут это? Че не так, пацаны? Все такие одинаковые, как под копирку. Как будто к одному парикмахеру сходили и в одном магазине оделись.

– Так все и сходили, – засмеялась Майя. – У Зринки-парикмахерши вчера и позавчера очередь была, она дома принимала.

– Да дело ведь не только в этом. И ужимки, и улыбки, и носы, и губы. Ох уж эти губы-шлепанцы, – и он выпятил губы вперед.

– Ну да, – подтвердил Хакер. – Кажется, что без накачанных губ в общественные места больше не пускают. Красота становится одинаковой. Главное – как все! Родился оригиналом, умер копией… – тяжело вздохнул он.

– Рассуждение двух стариканов, – ухмыльнулась Стелла.

– Толпа однотипных девок. Печальное время для парней, – сумничал Кирилл.

И все весело засмеялись.

– Ну а что ты хочешь? Мы в каком мире живем? – накинулась на него Майя. – Куда ни глянь – Тик-ток, Инстаграм[8] все вокруг топ-модели и с губами, и с ногами. И парней у них хоть отбавляй. Много треплетесь, а сами на таких и западаете.

– Да так всегда было, – заявила Вика. – У каждого поколения свой тренд. В мамино время все делали химку и плечики вставляли.

– А в шестидесятые – шиньоны и стрелки. Тоже все на одно лицо.

– Я на той неделе ехал в автобусе, видел бабу. У нее лицо такое, вытянутое сверху вниз, как дыня, глаза торчат наружу. Инопланетянка, блин, какая-то, – сообщил Алик.

– Это ты к чему вообще? – высокомерно смерив его взглядом, спросила Стелла.

– А че, разве не о том базар?

– Как бы там ни было, – вернулся к разговору Павле, – но свою единственную я вчера не встретил.

– А мне понравилась одна, – признался Боян. – Но я до нее вчера так и не добрался.

– Случайно не та, что в оранжевом была?

– Она… – Боян удивленно вытаращил на Павле глаза.

– Я так и знал! – щелкнул он пальцами и указательным ткнул в Бояна.

– Почему это? – прищурился тот.

– Да это ж твой любимый цвет и твой любимый размер, – заржал Павле.

– Это какой? – спросила Вика.

– Ослепительный и огромный.

– А-а-а, эту и я тоже заметил, – захохотал Хакер. – У ней зад ХХХХL!

– Точно, была там такая, – припомнил Алик.

– Нормальный зад, – буркнул Боян, уже жалея, что вступил в разговор.

– Ну да, – согласился Алик. – Так сказать, зимний вариант.

Ребята дружно захохотали.

– Ну че вы прикопались, – вступилась за Бояна Майя. – Человек влюбился, а вы ему аппетит портите.

– Ну да, прям так сразу и влюбился, – возразил Павле.

– Ты что, не веришь в любовь с первого взгляда? – с искренним любопытством спросила Сонька.

– Нет, – уверенно сказал он.

– А ты, Милан? – не упустила момент Вика.

– Я очень плохо вижу, – пошутил парень.

– Ну да, – вмешалась Сонька, – однако Марийку свою ты сразу разглядел.

– Не сразу, она со мной десять лет за одной партой сидела, – не растерялся Милан, и все засмеялись.

– А у меня было, – серьезно поведал Хакер. – Увидел ее на картошке[9] и втрескался по уши… – и он руками показал докуда именно.

– И что? – спросила Майя.

– Прошло…

– Почему?!

– Она мне месяц талдычила, что так не бывает.

– И что?

– Убедила.

Ребята громко засмеялись.

– Ну а ты, Кирюш, как думаешь, существует любовь с первого взгляда? – игриво спросила Стелла.

– Ну, на первый взгляд, да.

Ребята прыснули. Стелла, явно рассчитывавшая услышать другой ответ, шутку не оценила. Она резко встала, раздраженно бросив:

– Хорош чаи гонять, нам еще ехать и ехать. Сворачиваемся.

– Успеем, – спокойно сказал Милан.

Ребята доели свои бутерброды, сложили оставшуюся еду в пакеты и, запрыгнув на велосипеды, снова покатили по дороге.

Сытые и веселые, все бросились наперегонки.

– Кто последний приезжает, в ресторане угощает! – смеясь, крикнула Вика, и, оглянувшись, поманила Соньку рукой. – Суворина, ну ты и тормоз! Жми давай!

– Я не тормоз, – смеясь, протестовала Сонька. – Я медленный газ.

Сонька не участвовала в гонке, боясь не рассчитать силы и шлепнуться. «Тут бы удержаться», – думала она. Кирилл тоже не гнал. Неторопливо покуривая сигарету, он ехал позади нее, наслаждаясь прекрасным летним днем и поглядывая по сторонам. Погруженный в свои мысли, парень не заметил, как Соня замедлила ход на повороте. Не успев опомниться и затормозить, он въехал в нее, и они оба неуклюже рухнули на землю.

– Вот так всегда! Чего боишься, то и случается! – воскликнула Сонька, звонко смеясь. – Всю поездку только о падении и думала. И притянула.

– Так это все из-за тебя, – улыбнулся Кирилл, пытаясь подняться на ноги, но, споткнувшись о камень, снова полетел на Соньку.

– Ты что, решил меня добить? – давясь от смеха, спросила она.

– Это не я, – ответил Кирилл, тоже смеясь. – Это твое притяжение, оно слишком коварно.

Он наконец встал и помог Соньке подняться.

– Я так последний раз в детстве падал. От души, так сказать, – добавил он, отряхивая с одежды землю.

Соня вдруг поймала себя на мысли, что до этого момента ни разу не видела его смеющимся.

– Ты вроде ничего не сломала?

– Вроде нет, хотя… – она показала рукой на свой старенький велосипед.

– Ух ты, – присвистнул Кирилл, поднимая его с земли. – Уже никто никуда не едет, – вспомнив старый анекдот, констатировал он. – Заднему колесу капец. Согнулось восьмеркой, и шина лопнула.

– Что будем делать? – нисколько не расстроившись, поинтересовалась Сонька.

– Назад пойдем. Пешком. Попробуем докатить велик на одном колесе до дому. Звони Милану, надо их предупредить, – сказал Кирилл.

Сонька достала мобильник и сделала вызов, гудки пошли. Милан не отвечал. Она набрала Вику. Та тут же ответила, как будто держала телефон возле уха.

– Ты где? – кричала она в трубку.

– Я тут, в лесу, там, где мы были… – пыталась объяснить Сонька. – У меня велик сломался.

– Почему сломался? В каком лесу? Ты одна? – забрасывала ее вопросами подруга.

– Как называется этот лес? – закрыв рукой трубку, спросила Соня Кирилла.

– Дай-ка мне.

Кирилл забрал у нее телефон.

– Вика, это Кирилл, – сухо сказал он. – У Соньки погнулось колесо, дальше ехать не получится. Мы назад, в село, передай остальным.

И он отключился. Сонька представила, как вытянулось от удивления лицо подруги, и снова захихикала.

– А теперь что? – улыбнулся Кирилл, поддаваясь ее веселью.

– Просто представила, как Вика там обалдела. Наверное, решит, что я ее кинула.

– Подозреваю, она не единственная, кто так решит, – многозначительно заключил Кирилл. И они снова засмеялись.

– Ой, у тебя кровь, – заметила Сонька, указывая на его колено. – Ты его сильно разбил.

Ее веселье мгновенно сменилось беспокойством. Кирилл только махнул рукой в ответ.

– Подожди, не двигайся, – приказала Сонька. – Я сейчас.

Она огляделась вокруг, отбежала в сторону, наклонилась и стала что-то искать в траве.

– Ты что, землю носом роешь? Уже можно двигаться? – иронично спросил Кирилл, глядя на Соню.

– Нашла! – воскликнула та, примчавшись к Кириллу с листом подорожника в руках. Краем платья она аккуратно отряхнула пыль с растения, немного помяла его в ладонях, и хорошенько поплевав на листик, прилепила к раненому колену. Все это произошло так быстро, что Кирилл не успел опомниться и возразить.

– Так лучше клеится, – объяснила Сонька, увидев его растерянное лицо. – И еще, в слюне есть какие-то вещества, которые обезболивают.

– То-то, я смотрю, всю боль как рукой сняло, – с сарказмом произнес Кирилл. – Надеюсь, ты не заразна.

– Нет, можешь быть уверен, – обиженно сказала Соня. – Хотя…

Она многозначительно глянула на парня. Они оба не смогли сдержать улыбки. Кирилл покатил Сонькин велосипед, приподняв заднее колесо. А Сонька взяла его велосипед.

– А сколько до села идти?

Кирилл, подумав немного, ответил:

– С учетом всего этого груза, думаю, около двух часов. Дойдешь?

– Я-то дойду, а вот ты со своей ногой?

– До канадской границы добегу, – пошутил он.

– Ну, беги, больно вы стремитесь в эту Канаду, – прыснула Сонька. – А вообще, тебе надо больше на велике тренироваться, а то снова на кого-нибудь завалишься. Ты и на мотоцикле так ездишь?

– Слушай, я с детства за рулем, с закрытыми глазами водить умею. Это ты у меня всю дорогу под ногами болталась.

– Прямо-таки с детства, – хмыкнула Сонька.

– Именно. У нас раньше дача была недалеко от Ратимиры, – рассказывал Кирилл. – Я там ребенком все каникулы и выходные проводил. А там знаешь как… – он стер капельки пота со лба. – За руль садятся, как только ноги до педалей достают. В тех краях без машины как без рук. Туда съезди, сюда, то привези, се. На машинах без ремней безопасности, естественно. На мопедах без шлемов. И без прав. Для местных это норма.

– А у вас там хозяйство было?

– Ничего серьезного, дед только кур разводил. Был моложе, держал еще корову, потом умаялся – продал. Куры не так прихотливы, и на столе всегда есть мясо и яйца.

– А почему вы переехали?

– Так получилось. Родителям хорошее место в Мириславе предложили. У меня мама известный врач. А потом и я в военную академию туда же поступил.

– А-а-а, так ты сейчас там учишься?

– Нет, закончил уже.

– Вы уже давно переехали, – удивилась Сонька, – а я тебя никогда не видела, хотя мы здесь каждое лето.

– Так я особо и не приезжал сюда. Каникулы в Ратимире проводил, там у меня друзья, все дела. А сейчас из-за деда приехал, совсем немощный стал старик, а родители работают.

– А тебе где больше нравится? Там или здесь?

– Ты имеешь в виду Ратимиру?

Соня кивнула.

– Ну ты сравнила, это небо и земля. У нас там настоящая Европа. А тут… – он пренебрежительно махнул рукой. – И люди другие. Здесь… – он замолчал, подыскивая слова. – Что-то огромное и бестолковое, людям не нужно абсолютно ничего.

– Ага, так и живут тут как попало, трудятся на фабриках, на заводах. А у вас там, я слышала, все больше специалисты по природе.

– Воображаете вы много, – буркнул Кирилл.

– А мне как раз нравится, что здесь люди настоящие, не как кто-то.

– Не как кто-то, это кто?

– Ну они свои традиции берегут, свой язык.

– И что в этом хорошего? Живем в одной стране и говорим на разных языках.

– Ну и что? Это их родной язык.

– Но мы же говорим, как ты правильно заметила, на ИХ родном языке, – он сделал акцент на слове «их», – а они на нашем нет. Между прочим, государственном языке нашей страны. Это по меньшей мере странно. А если серьезно, какой ты нафиг рат, если официального языка не знаешь?

– Глупости. Если я выучу китайский, китаянкой не стану. Во многих странах это вообще норма жизни. Вон у Вики мама из Татарстана, это в России, ни слова по-татарски не знает, но культуру своего народа любит, традиции соблюдает. Считает себя татаркой, и все считают, и на ее родине тоже. А язык не знает, потому что среди славов выросла. И так многие, в любой стране таких полно.

Сонька скорчила гримасу.

– И все-таки где-то я тебя видел, – снова напрягся Кирилл, тщетно пытаясь вспомнить, где.

– Ремарк писал, что мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании. Наверное, я где-то там у тебя всплывала…

– Ну, если Ремарк так решил, то обязательно всплывала.

– А у тебя в Ратимире была девушка? – неожиданно спросила Сонька.

– Ага, и не одна, – равнодушно ответил Кирилл.

– А так, чтобы серьезно встречаться?

– Такая тоже была.

– Красивая?

Кирилл странно посмотрел на Соньку.

– А зачем мне страшилище?

– Ну да. Вам, мужчинам, главное – внешность.

– Патологоанатомы утверждают, что внутренняя красота человека сильно преувеличена, – бросил Кирилл, прикуривая сигарету.

Сонька фыркнула.

– И что, расстались? – не унималась она.

– Ну так я ж уехал, а на расстоянии все не то.

– Почему?

– Ну, кто его знает, что она там делает. Вокруг нее всегда ухажеры толпились… Короче, разъехались. У нее своя жизнь, у меня своя.

– А ты ревнивый?

– Не знаю. Нет.

Солнце заметно припекало, и каждый шаг давался все труднее. Кирилл открыл карту на телефоне, пытаясь понять, в каком направлении им двигаться.

– А я ревнивая, – важно сообщила Сонька.

– И кого ты приревновала? – устало спросил Кирилл, поворачивая в сторону леса.

– Например, Сашку Дергачева, одноклассника. Мы в шестом классе были, когда я в него втюрилась, в него все девчонки были влюблены. Так вот, Сашке я тоже нравилась, и он после школы провожал меня домой и портфель мой таскал. И однажды на перемене смотрю: он со Светкой Халиной стоит, что-то ей зачесывает, а она счастливо так улыбается! – Соня брезгливо сморщила нос. – В меня будто бес вселился, – понизив голос, сообщила она. – Ну, думаю, держись. После уроков он, как обычно, пришел за мной, а я на него нулями. Он стал портфель отнимать, я не даю. Короче, подрались.

– И? – уже с любопытством спросил Кирилл.

– Он сильнее оказался. Толкнул меня, я в грязь упала. Ну, я в долгу не осталась. Все лицо ему этой грязью перемазала, – с удовлетворением поведала девушка.

– Почему-то я не удивлен, – заметил Кирилл, не отрывая глаз от телефона.

А Сонька продолжала:

– Любовь на этом прошла, но я поняла, что делить своего мужчину ни с кем не смогу.

– Господи, так он ведь ничего такого и не сделал. Мало ли, что он там говорил…

– В том-то и дело. Ревность – это чувство неконтролируемое, раз – и накрыло… возле меня лучше вообще с другими девушками не появляться. Тем более не хвалить, я сразу найду их недостатки, – призналась она.

– Соня, ты страшная женщина…

– А то! Во мне поднимаются злость, раздражение, ярость, – вспыхнула она.

– Зато какое разнообразие чувств, – подтрунивал Кирилл.

– Да ну тебя!

Кирилл остановился и, положив велосипед на землю, сел на валявшееся толстое бревно. Сонька тоже присела. Она достала из сумки воду, сделала несколько глотков и передала бутылку Кириллу. Он тоже отпил и снова открыл карту в телефоне.

– Красиво… – тихо произнесла Соня.

Она уже успела заметить, что природа, где они вместе, почему-то кажется красивей.

– Что? – не расслышал он. – Ну да, красотища!..

– Болит? – спросила Соня, глядя на ранку.

– Терпимо.

– А может, снова подорожник приложить, или еще можно…

– А ну, помолчи… – утомленно попросил Кирилл и к чему-то прислушался. – Слышишь шум дороги?

Сонька вслушалась в окружающие звуки. Вокруг раздавались голоса птиц, шорох листьев и где-то за деревьями действительно слышался легкий шум проезжающих машин.

– Там, – подтвердила она, махнув в сторону источника звука. – Странно, я даже не заметила.

– Ничего странного, – многозначительно сказал Кирилл.

Он потянулся, повертел головой, разминая шею, и продолжил пялиться в экран. Сонька внимательно смотрела на его.

– Что? – спросил он, встретившись с ней глазами.

– Ты всегда такой?

– Какой?

– Молчаливый. Или тебе не интересны мои рассказы?

– Ну, почему не интересны? Просто хотелось бы сначала выбраться отсюда, пока мозги не расплавились. А потом мы могли бы должным образом обсудить все твои пристрастия вроде ревности, может, даже за ужином при свечах.

– Это приглашение на свидание? – ухватилась за его слова Сонька, не уловив иронии.

Кирилл смутился и неожиданно для себя сказал:

– Почему бы и нет?

– А как же Стелла? – серьезно спросила Сонька, ни на минуту не забывавшая про свою соперницу.

Кирилл с удивленной улыбкой посмотрел на девушку, но, поняв, что Соня не шутит, тут же снова вернулся к карте.

– Что ж, Стелла… будем надеяться, грязью она меня не измажет, – так же серьезно ответил он и через секунду произнес с заметным облегчением в голосе: «Я дорогу нашел. Короткую. Через минут пятнадцать будем на месте».

– Через пятнадцать? – разочарованно вздохнула Сонька. Ей хотелось, чтобы их путешествие никогда не заканчивалось.

– Да мы бы и раньше пришли, – неправильно истолковав ее вздох, сказал он. – Но ты трещишь как трещотка, с мыслями собраться не даешь, дважды не там свернули. Если б ты немножко помолчала, я бы, может, и раньше услышал шум автострады, мимо которой мы три раза прошли.

– Хреновому танцору… – парировала Сонька. – Я, если что, пытаюсь дорогу скоротать, – пояснила она. – А вообще, между прочим, немногословная. Кого хочешь спроси.

– Может и так, но свои немногие слова ты используешь беспрерывно.

Кирилл заметил, как вспыхнули ее щеки. Сонька быстро достала свои солнечные очки и, надев их, словно поставила между ними невидимую преграду. Парень усмехнулся, но ничего не сказал.

Всю дорогу до поселка она шла молча с застывшим лицом. За темными очками горели наполненные злостью глаза. Кирилл то и дело бросал украдкой на нее взгляд и невольно улыбался. «Может, зря я с ней так, – думал он. – Вон она как с ногой моей возилась, переживала». В сердце без спросу шевельнулась признательность к Соньке.

Ему вдруг захотелось исправить положение, даже извиниться перед ней. Но он не привык просить прощения у девчонок и, подавив свои угрызения совести, лишь примирительно произнес:

– Не устала?

– Я? И не думала, – отрезала она.

– Ну и ладно, – хмуро ответил он, пожалев, что спросил.

– Так вот вы где! – услышали они возмущенный голос Вики, появившейся из-за кустов. – Куда вы пропали? Уже весь район обошла в поисках!

Кирилл молча вручил ей Сонькин велосипед и, быстро запрыгнув на свой, уехал прочь.

– Что это с ним? – удивилась Вика. – И ты почему в очках? Ревела, что ли? – спрашивала она, обеспокоенно оглядывая подругу.

– Нет, – прошептала Сонька, пытаясь сдержать слезы, внезапно навернувшиеся на глаза.

– Пошли домой, там мне все и расскажешь, – мягко сказала Вика, взяв Соньку за руку в знак поддержки.

Они зашли в дом и сразу же поднялись к себе в комнату.

– Может, чайку? – предложила Вика. – Я принесу.

– Не нужно. Лучше воды, – попросила Сонька.

Вика вернулась с подносом, на котором были разложены разные угощения: печенье, орехи, нарезка свежих овощей, ароматные булочки и сладости. Посреди всего этого богатства величественно устроилась бутылка яблочного сока с двумя стаканами.

– Перерыла всю кухню. Принесла, что нашла, но воды, кажется, нет, даже в кране. Должно быть, отключили, – неуверенно проговорила Вика, наливая подруге сок. Себе взяла булку и, откусив кусочек, с довольной улыбкой пропела: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда… Так что там у тебя произошло?» – обратилась она к Соньке, не переставая жевать.

Сонька тяжело вздохнула и начала рассказывать о своем приключении с Кириллом. Соня старалась не упустить ни одной подробности, а Вика слушала с широко раскрытыми глазами и ни разу не перебила подругу.

– Странный он, короче, – подытожила свой рассказ Сонька, ожидая получить понимание и поддержку.

– Еще какой, – с трудом проговорила Вика. – Страннее на этом свете есть только ты.

– Почему? – удивилась Сонька.

– Да потому что! Зачем ты ему про Дергачева рассказала? – накинулась на нее Вика. – С ума, что ли, съехала? Грязью она его измазала. Было б чем гордиться…

Сонька растерянно смотрела на отчитывающую ее подругу, а та не унималась:

– Какому мужику такое понравится? Он тебя теперь за километр обходить будет, чтобы не нарваться на твой «прекрасный» нрав.

– Так это когда было? – защищалась Сонька. – Я ж изменилась за это время.

– Да? А ему ты об этом тоже сказала?

Сонька покачала головой.

– А про Стеллу зачем спросила? Сходу такое давление, чтоб наверняка запугать? – сердилась Вика.

– Да нет! – лихорадочно оправдывалась Сонька. – Я наоборот! Если он с ней, это как-то бессовестно, нечестно, и мне это незачем…

Вика аж поперхнулась от услышанного.

– Так ты поэтому на свидание сама напросилась? – откашлявшись, спросила она. – Ты, Суворина, атас какая честная. Чужого мне не надо, но свое я возьму, чье бы оно ни было.

Сердце у Соньки упало, щеки обдало жаром. Она удрученно посмотрела на подругу и тихо спросила:

– Что теперь делать?

– А что ты можешь? Ты уже все сделала, – констатировала Вика. – Расслабься и жди. Что будет, то будет…

– Пускай… Так даже лучше, – бросила Соня, расстроившись еще сильнее.

Вика быстро развернула конфету и передала Соньке.

– Съешь, помогает. Мне точно.

И, развернув еще одну, засунула себе в рот.

В душе Вика уже пожалела, что так накинулась на подругу. И жалела подругу, проявившую свои чувства так неумело, и теперь переживающую собственное фиаско. Злилась на Кирилла за то, что обещал свиданку Соньке, а сам уехал, не спросив даже номера. Винила Стеллу просто потому, что та была.

Девочки замолчали, углубившись каждая в свои размышления, заедая расстройство сладостями и запивая соком.

– Знаешь, Суворина, я тобой все-таки горжусь, – вдруг выдала Вика. – Все ты правильно и сделала, и сказала. Че парню голову зря морочить? Пусть принимает тебя такой, как есть, а нет – пусть катится.

– Ты думаешь? – с надеждой в голосе спросила Сонька.

– Конечно, – пылко заговорила Вика. – Таких, как ты, днем с огнем не сыщешь. С тобой все предельно ясно и просто. Ни хитрости у тебя, ни стыда, ни совести. Короче, ничего лишнего. Натур-продукт, так сказать. Пусть ценит.

Сонька, которая только отпила сока, прыснула от смеха, обдав Вику желтыми брызгами.

– Фу, не плюйся, – фыркнула Вика, вытирая лицо. – Или ты и меня своими слюнями полечить решила? – сказала она, вспомнив Сонькину байку о подорожнике. – «Так лучше клеится», – передразнила она. И, схватившись за живот, разразилась хохотом. – Ой, Сонька-Сонька. Ха-ха-ха! Ну ты даешь… Представляю себе лицо Кирилла. Другой мог в отместку плюнуть, – закатывалась Вика.

Она совсем сползла со стула, лицо ее тряслось от смеха, глаз не было видно.

– Ну Ви-и-и-ка! – попробовала остановить подругу Сонька, но, не выдержав, расхохоталась вместе с ней.

Отсмеявшись, они забрались на кровать и уставились в телефоны.

– Ничего? – спросила Вика.

– Тишина.

– А мне Броилко написал.

– Это который? – попыталась вспомнить Соня.

– Полицейский.

– А-а-а, этот… и че хочет?

– Помириться.

– А чего поругались?

– Потому что он дебик. Это уже по переписке было видно, но, подумала, ладно, посмотрю на него живьем.

– И как? – с интересом спросила Соня.

– Короче, пришла я на свиданку, а его нет. Сижу как дура одна, жду, вижу – наконец-то идет. Посмотрел на меня и прошел мимо.

– Да ну? – подняла брови Соня.

– Ну да, – подтвердила Вика. – Говнюк. Ну, думаю, как бы не так, от меня так просто не уйдешь. Я как гаркну на всю улицу: Броилко!!! Пришлось ему подойти. Че, говорю, не узнал? Он стал вглядываться, замялся… Я уже и сама засомневалась, я это или не я.

Сонька громко прыснула.

– Неужели, говорю ему, я так сильно отличаюсь от своих фоток? И знаешь, что мне этот козел выдал?

Сонька во все глаза пялилась на подругу.

– Сходство, конечно, есть, но не точное… примерно, как у преступника с фотороботом…

– Шутишь? – обалдела Сонька.

– Разрази меня гром!

И подруги снова закатились смехом.

– Послушай, а как так получилось, что ты раньше меня в деревне оказалась? – запоздало спросила Соня.

– Когда я сообщила, что с тобой случилось, все решили вернуться и искать вас, – глаза Вики вдруг загорелись насмешливым блеском. – Ты бы видела лицо Стеллы. Она как узнала, что Кирилл с тобой остался, побелела, губы ниткой… красоты как не бывало. Короче, моль в обмороке. И эта Майя, тоже припудренная, в рот Стелле смотрит и подпевает, даже не зная слов. В итоге мы поехали за вами, кружили-кружили и вернулись домой.

– А Алик как?

Вика хихикнула.

– На стрелку завтра позвал.

– И ты пойдешь?

– А с чего б мне не пойти, хоть какое-то развлечение… С утра опять на службу, – удрученно вздохнула Вика. – Я завтра с тобой в огород пойду, Милан в город зачем-то едет.

– Вик, ты думаешь, у Кирилла со Стеллой серьезно?

– Нет, – не раздумывая, ответила Вика. – Он на нее даже не смотрит, а вот на тебя да. Я, знаешь, сколько раз замечала, как он тебя разглядывал. Да вас с ней вообще не сравнить!

– Сравнить, наверное, можно, – задумчиво сказала Соня. – Объективно она красивее.

– Тьфу, с лица воды не пить… Сонь, мне знаешь, что Алик рассказал? У нее до этого роман с Петром был, с братом Михайло.

– С кем? – Сонька вытаращилась на подругу. – У него ж четверо детей!

– А ей-то что… задурила ему голову, чуть из семьи не увела… но жена с матерью Петра подсуетились, к родителям ее поехали, короче… сломали им это дело. Она поэтому в наш район особо не суется. Ее как Яся видит, на все село проституткой называет.

– Яся?

– Жену Петра так зовут. Ты, Суворина, в селуху каждый год мотаешься, а ничего не знаешь.

– Это точно. Ты уже здесь как местная.

– Так что, не пара Стелла твоему Кириллу, ну если только для того, чтобы перепихнуться… Но ты, слышь, никому об этом ни слова.

– Так ты ж говоришь, что все село знает!

– Именно так, но пусть не от меня.

– Окей, – улыбнулась Сонька, почувствовав странное облегчение в груди.

– Так, я в душ, надеюсь, воду уже дали, – решительно заявила Вика. – Пойду отскребать твои слюни…

И, снова хихикнув, спрыгнула с кровати.

Дверь в комнату Кирилла со скрипом распахнулась, и в нее, сильно шаркая, зашел дед.

– Что за дела? Заболел, что ли? – спросил он внука.

– Просто устал. Жара такая, – отозвался Кирилл.

– Понимаю тебя. Сам вот еле дышу… Твоя зазноба у калитки ждет, уже два раза приходила. Сказал ей, что тебя нет, а она утверждает, что твой велосипед стоит возле дома. Подумал, что, может быть, ты вернулся, пока я спал. И вот оказалось, что так.

Кирилл кивнул, глубоко вздохнул и потянулся, чтобы встать с дивана.

– Спасибо, дед. Сейчас выйду к ней.

– Ты ее в дом заведи, нечего на пекле маяться. А я у себя подремлю.

Стелла, опираясь на забор, выжидательно смотрела на входную дверь. Белое легкое платье подчеркивало ее формы. Увидев Кирилла, она с усмешкой произнесла:

– Я уж думала, ты меня и на порог не пустишь!

– Ты как скажешь, – буркнул Кирилл, открывая перед ней дверь. – Заходи.

– А че на звонки не отвечаешь? – спросила девушка с ноткой укора.

– Звук вырубил.

– А мои сообщения? Их тоже не заметил?

Кирилл замялся.

– Нет, – начал он, но, поймав на себе пронзительный взгляд Стеллы, сказал: – Видел, просто… был слишком занят. Только вот домой добрался.

– А зачем ты с ней вообще пошел? – все так же не отрывая от него глаз, спросила Стелла. – Сдалась она тебе? Сказал бы Милану, он бы и разбирался.

– Милан не поднял трубку, – попытался оправдаться Кирилл, но тут же пожалел об этом. – Пошел и пошел. Если бы что-то случилось с тобой, я бы тоже пошел.

– Подумать только! Так ты меня с Сонькой на одну ступеньку поставил? – ехидно заметила она.

– А что ты так взъелась? – злей, чем ему самому хотелось бы, огрызнулся Кирилл. – Тебе-то какая печаль? Ты ж вон до сих пор по женатому мужику сохнешь. Каждый четверг в город мчишься. Как у Петра дежурство, ты к сестре. Скажешь, не так?

Стелла нехорошо усмехнулась:

– А ты, Кирюша, не пытайся разобраться в моей жизни. Если у тебя виды на Соньку, так и скажи. Ты мне не так уж нужен, но голову мне морочить не надо. Не привыкла я, чтобы мною играли. А насчет четвергов… это ты тонко подметил.

Кирилл расслышал в привычно колких словах Стеллы затаенную обиду и пожалел о том, что наговорил ей сгоряча. И чего его дернуло? Он всегда знал, что она любила другого, и особо не заморачивался на этот счет.

– Ты вот что, Стелла, не заводись, – миролюбиво произнес он. – Не хотел я тебя задеть.

Она мельком глянула на него, и привычные насмешливые огоньки в ее глазах погасли.

– Я и не обижаюсь, – без прежней злости сказала она. – Мне бы только понять: на что ты там позарился? Женское любопытство! Ты меня прости, но и смотреть-то ведь не на что… или ты влюбился?

– Ничего я не влюбился! Откуда ты все это берешь? И Сонька тоже не страхолюдина, – объяснил он, желая оградить как Соню, так и свои пока неопределенные чувства к ней от колких замечаний Стеллы. – Просто интересная девчонка, я еще таких не встречал…

– Ну-ну. Вот ты, Кирюша, и попался!

Она сочувствующе глянула на Кирилла и поспешно отвернулась, чтобы не расхохотаться над его потерянным видом.

– А что смешного? – резко спросил Кирилл, чувствуя, что закипает.

– Я почему-то сразу поняла, что генеральша свое возьмет. Ей по статусу положено, а тебе почет, глядишь, и с карьерой помогут.

– Что ты несешь? – Кирилл снова начал злиться. – Я на нее как на женщину даже не смотрю, если что. Зеленая она еще, – добавил он.

– Ну да, поэтому ты ко мне таскаешься. Ждешь, пока дозреет.

– Господи, а ты-то тут при чем? – выпалил парень, удивляясь, как трудно говорить ему сегодня со Стеллой.

– Ладно, проехали. Мешать я тебе не стану. Живи. Но имей в виду, ты и глазом не успеешь моргнуть, как она уже верхом на тебе будет ехать. У них, у генеральских, такие порядки.

– Оставь ты уже ее в покое, – запальчиво ответил Кирилл.

– Посмотрите, защитник! – глаза Стеллы стали глубже и темнее. – Все вы такие! Со мной можно обходиться как угодно, а за своих баб горою становитесь. Только я и без вас обойдусь. Не рассыплюсь.

И такая глубокая боль прозвучала в ее голосе, что парню стало не по себе.

– Стелл, ну че ты… – совсем растерявшись, проговорил Кирилл. – Возможно, при других обстоятельствах я бы тебя полюбил, – с некоторой неуверенностью добавил он, – и прошлое твое оставил бы в прошлом, но ведь оно, как видишь, все еще в настоящем, – парень старательно подыскивал нужные слова. – Но в обиду тебя я никому не дам. Любого прибью. А Петра твоего первым.

Стелла невесело улыбнулась и посмотрела ему в глаза. Кирилла поразила какая-то новая, незнакомая ему грусть на ее лице. Стелла и красива была сейчас иначе, эта новая, более душевная, что ли, красота была еще привлекательнее ее прежнего жгучего блеска.

– Спасибо тебе, Кирилл, – тихо сказала она и вышла из дома.

Кирилл, сильно хромая, доковылял до своей комнаты. Облив рану перекисью, он опустился на постель. «Ну и денек выдался, – размышлял он, – столько всякой всячины приключилось».

Каждая мышца в его теле кричала от усталости. Боль в колене беспокойно пульсировала. Подумав о колене, Кирилл невольно улыбнулся, снова вспомнив, как заботливо Сонька обрабатывала его рану. «Кажется, что в ней особенного? – размышлял он. – Суматошная, импульсивная, однако так легко с ней. Не то что с другими. Ничего из себя не корчит. Все чувства налицо».

Глаза Кирилла закрылись от усталости. Сон заволакивал его мысли туманом… Он не сопротивлялся, наоборот, хотел скорее заснуть и забыть. Разговор со Стеллой оставил в душе ощущение глубокой пустоты. Уже засыпая, парень ощутил легкую вибрацию мобильника. Сонными глазами он увидел на экране сообщение с незнакомого номера: «Как нога?» Уголки его губ чуть приподнялись, и он уснул крепким сном.

После завтрака, окутанные теплыми лучами утреннего солнца, девочки направились к огороду. Вокруг стоял аромат цветущих растений и пробуждающейся земли.

Вика глубоко вздохнула и с чувством произнесла:

– После таких запахов я уже не смогу дышать городским воздухом.

Сонька подняла крючок на резной дверце, и девочки вступили на территорию сада.

– Вау! – воскликнула Вика, впервые узрев бабушкин сад. – Какой он красивый и большой, да еще и цветастый! Это что, малина? – удивилась она, трогая пурпурные ягоды.

Девушка перешла к следующему кусту.

– И смородина тут есть!

Черные бусы ягод смородины маняще блестели на солнце.

– Вкусненько, – улыбнулась Вика, попробовав одну. – Теперь понятно, почему ты тут целыми днями околачиваешься, пока мы чиним и красим. Это же огородный рай для сладкоежек!

– Ага, – засмеялась Сонька, – сейчас и ты пооколачиваешься. У нас сегодня по плану полотье, окучивание, поливка и сборка жуков.

– Таких слов не знаю, но я готова.

Однако, увидев деревья тутовника, Вика ринулась к ним.

– Обожаю тутовник! – она принялась срывать спелые ягоды, горстями запихивая их в рот.

– Ты поаккуратнее, сейчас лицо вымажешь, потом долго не отмоется, – предупредила Соня, глядя на чернильные руки подруги.

– Эй, Суворин! – услышали они зычный голос Сониной матери. – Чего отстал? Догоняй!

Катерина, туго обвязав платком голову, ходила между грядок и что-то высматривала. Николай стоял рядом, опершись на лопату, и, задумавшись о чем-то, рассеянно курил сигарету.

– Копай здесь и здесь, – с важным видом распорядилась Катерина, – а я пока схожу к матери, узнаю, где надо.

– Угу, – соглашаясь, кивнул ей супруг, но не сдвинулся с места.

– Ах ты, черт бы тебя побрал! – откуда-то раздался крик Серафимы Пантелеймоновны. – С утра курить вздумал, ирод ты окаянный! Язву заработать хочешь? Или ты прекратишь курить, или одно из двух!

Николай равнодушно затушил бычок, так и не поняв, что именно «из двух» предлагала мать. Но, не желая начинать свой день с препирательств, примирительно спросил:

– Что копаем?

– Траншею, – быстро скомандовала бабка. – От забора до… – она посмотрела на бесконечный огород и добавила: – «До обеда».

– Приказ понял, приступаю к выполнению! – Николай подмигнул девочкам и, мастерски воткнув в землю лопату, начал копать с поразительной легкостью.

– Сонька, дуй сюда! – кричала Вика. – Я сливы нашла. Сладкие как мед!

Она откусывала от сочного плода и жмурилась от наслаждения.

– Зачем мы вообще завтракать садимся, тут вон все есть. Прям сокровищница какая-то. У меня глаза разбегаются, – искренне восхищалась Вика.

Она металась между деревьями, кустами и грядками и ела все, что попалось под руку – и щавель, и огурчик, и крыжовник – причмокивая от удовольствия.

– Ишь, работничка привезли, – одобряющее улыбалась бабка. – Эта быстро огород в порядок приведет.

– Эх, вот оно счастье-то, – с чувством сказал Николай. – Пашешь тут, пашешь, хоть не зазря, хоть на радость детям.

– Пашешь это что, главное ведь с кем пашешь, – вставила бабка. – Где еще ты вот так семьей будешь окружен? Все одно дело делаем, весело и масштабно, настоящий клан, друг за друга горой. В городе вы сидите единолично, словно кроты, каждый в своей норе, а здесь общак – семья.

– А ведь ты права, мать, – задумчиво сказал Николай. – Смотрю я на жизнь и вижу, что только дома я был действительно счастлив. Раньше я этого не понимал.

– Так уж повелось, что самое ценное и дорогое подчас трудно разглядеть, – вздохнула бабка.

Вика, набив желудок дарами сада, примкнула к Соньке и, тяжело нагнувшись над грядкой, стала выдергивать невиданное ею ранее растение.

– Такая симпатичная зелень, – разглядев его, сделала вывод Вика. – Зачем мы его дергаем?

– Так это пырей, сорняк. Он такой агрессивный, в любой почве живет, от него не отделаться. Греки назвали его «агропирон», что означает «огонь полей», а у нас его «червь-трава» зовут.

– Так тем более! Чего его рвать, если все равно не отделаться? Пусть себе растет.

– Что ты, он овощи, как червь, насквозь пронзает, а сам растет себе дальше. Еще та зараза. Никакого урожая с ним не увидишь, – вздохнула Сонька.

– Ну раз так, зараза два раза, тогда получай, – воинственно сказала Вика и с рвением накинулась на сорняк.

Солнце начало сильно припекать. Девочки усердно трудились, стараясь закончить до обеда.

– Знаешь, Сонь, я вот думаю, как далека настоящая деревенская жизнь от той, которую изображали классики, – мрачно ворчала Вика, сражаясь с сорняками. – У них дворянство все чаи гоняло на террасах, да о судьбе Родины размышляло. А мы под палящим солнцем жуков собираем и дрянь всякую из грядок выдергиваем. Это, скорее, сюжет из романа Хильдрета «Белый раб».

Сонька кивнула, соглашаясь с подругой.

– Ой! – вдруг взвыла Вика. – Живот прихватило. Ой-е-о-о-ой, мне в туалет надо срочно!

– Так что ты стоишь, беги.

– Я до дому не добегу, – чуть не плача, сообщила Вика, взглядом прикинув расстояние. – Я так и знала, что-то случится! – начала причитать она. – Сегодняшний день еще вчера не заладился!

– Так это потому, что ты столько всего съела, – напомнила ей Сонька.

– Заткнись, Суворина! Нашла время меня упрекать, когда я вот-вот обосрусь. Ой-ой-ой! – ныла Вика.

– Что там у вас? – спросила бабка, услышав краем уха стоны девочки.

– Приспичило ей, а домой далеко, – сообщила Сонька, крича на весь сад.

– Че орешь? Еще птицам сообщи, – зашипела Вика.

– Так пускай в Пизанскую башню идет, туда ближе!

– Куда? – завыла Вика, сложившись пополам.

– Пошли, тут за забором старый туалет стоит.

Вика залетела пулей в деревянное строение с дырой в полу и стойким запахом человеческих нечистот и чуть не рухнула в обморок.

– Фу! – вскрикнула она, закрывая рукой нос и рот, пытаясь пристроиться, при этом не глядя в дыру.

Рой мух моментально облепил ее повсюду.

– Господи, спаси и сохрани, – взмолилась она, боясь потерять сознание.

К счастью, все обошлось, и, закончив свои дела, Вика вылетела из туалета так же быстро, как и зашла. Отбежав от него на приличное расстояние, она обернулась, чтобы повнимательней рассмотреть ранее невиданное сооружение.

Деревянное строение из досок, аккуратно выкрашенных белым цветом, заваливалось на одну сторону. На двери чинно висела табличка с надписью: «башня Пизанская». Вика громко прыснула и сделала фото на телефон, тут же выложив его в Инстаграм[10].

– Пусть мир узнает, где в действительности стоит Пизанская башня, – хихикала она.

Багровые лучи заходящего солнца окрасили небо кровавыми тонами.

Милан, Кирилл, Павле и Хакер возбужденно следили за игрой. Их команда перехватила мяч – вот он! Шанс забить гол! Парни с восторгом вскочили. Удар… промах. С явным разочарованием ребята тяжело опустились на свои места и дали волю эмоциям.

– Ни одного забитого мяча, – причитал Хакер. – Уже б хоть кто-нибудь забил.

Кирилл что-то раздраженно буркнул.

– Последняя минута, – с отчаянием взвыл Павле.

Кирилл и Милан нервно заерзали на сиденьях. Тренер «Соко» произвел замену, выпустив на поле нового игрока. Стадион разразился приветственными криками болельщиков и оскорбительным свистом соперников.

– Зачем? Зачем?! – возмущался Хакер. – Пока он войдет в игру, матч закончится!

– Слышь, закрой хайло! – подвыпившим голосом оборвал его сидящий рядом болельщик с красными глазами. – Нашелся мне, матчевед-предсказатель.

Пришедшая с ним компания громко заржала. Лицо Хакера залилось краской, волна гнева захлестнула грудь. Он крепко сжал кулаки и дернулся в сторону обидчика, но нарвался на твердую руку Кирилла.

– Не надо, – глухо сказал тот, удерживая разъяренного товарища.

Хакер с непониманием посмотрел на Кирилла, но сел и обмяк. Его охватило острое чувство унижения и желание исчезнуть. Сосед следил за ними со злобной улыбкой. Вдруг по трибунам прокатилась громкая волна криков, и Павле завопил: «Го-о-о-о-ол!» Толпа эхом повторила: «Го-о-о-ол!» И тут же последовал свисток, завершающий матч.

– Со-ко! Со-ко! – скандировали по всему стадиону.

Ребята вскочили и уставились на экран, показывающий повтор решающего удара этой игры.

– Вот так вдал! – восхитился Милан.

– Красивый гол, – согласился Кирилл, не пряча улыбки.

Еще минут 10 над стадионом разносились радостные и разочарованные возгласы болельщиков обеих команд. Затем зрители начали медленно покидать арену.

Среди беспорядочного потока людей Хакер снова столкнулся взглядом со своим обидчиком и в сердцах показал ему средний палец. Побагровев от злости, амбал что-то прошептал своим друзьям. Его братки ринулись сквозь толпу в сторону парня, позволившего себе такую дерзость.

Увидев это, Кирилл насторожился. Если они не ускользнут, то их ждет драка. Он быстро соображал. Противников шестеро, все здоровые, в то время как их всего трое. Милана он даже не рассматривал – ботан ни дать ни взять. И нога предательски ныла, напоминая, что и сам он не в лучшей форме. «Нужно избежать драки», – понимал парень. Но как?

«Если не получится, будем отбиваться, – прикидывал Кирилл, – или бить первыми». Чтобы их не застали врасплох, он внимательно смотрел вокруг, отслеживая беспорядочно проходящих людей, радостно гогочущих и размахивающих флагами «Соко».

Подойдя к выходу, Кирилл увидел шестерых хорошо подвыпивших парней, поджидающих Хакера. Милан тоже заметил стаю забияк. Кирилл сделал знак Павле и Хакеру, а сам приготовился встречать противников.

«Обиженный» баламут двинулся прямо на Хакера, зловеще бася:

– Ты мне, сосунок, палец показываешь? – карие глаза, искаженные яростью, пронзительно вглядывались в обидчика. Парень остановился и низким голосом приказал: «Сюда подошел, быстро».

Компания отморозков по-идиотски заржала. Хакер остолбенел и не двигался с места. Кирилл приготовился к драке и даже приподнял руку. Но тут вперед вышел Милан, спокойно приблизился к зачинщику ссоры. Аккуратно снял очки и, убрав их в задний карман, он выбил баламута в нокдаун одним точным ударом.

– Офигеть… – пробормотал Павле, напряженно всматриваясь в бесчувственное тело и ощущая, как на голове дыбом встают волосы.

– Он живой? – с пересохшим горлом спросил Хакер.

– Живой, – коротко ответил Милан.

Братва, увидев своего приятеля на земле, замерла на месте.

– Забирайте другана, пока его тут не затоптали, – посоветовал им Милан, надевая очки. Затем, обратившись к своим, невозмутимо добавил: – Нам пора. Ехать еще сколько.

Ребята загрузились в старенький «Форд», принадлежащий деду Павле, и двинулись в деревню.

– Эх, хотел бы и я так, – с нескрываемой завистью сказал Хакер.

– Что именно? Голы забивать? – подшучивал Павле.

– Нет, отморозков вырубать. Представляю его рожу, когда он придет в себя. Эх, я б так мог!

– Так иди, тренируйся.

– Все равно так не смогу, Милан – мастер спорта по боксу.

– Да ну? – воскликнул до этого момента сдерживавшийся Кирилл и вопросительно посмотрел на Милана.

Тот кивнул.

– Ну ты даешь, мастер спорта, – подивился Кирилл. – А я думал, что ты Электрон.

– Очень даже может быть, – улыбнулся Милан.

Все в голос рассмеялись.

Луна висела над самым домом Сувориных, заливая белым светом крыльцо. Сонька сидела на террасе и читала книгу. Внезапно над ней нависла огромная тень, и она услышала тихий шепот:

– Сoник, ты одна?

Испуганно подскочив, Сонька дернулась и отпрянула назад.

– Блин, Вика, это ты! Как ты меня напугала, черт бы тебя побрал.

Сонька стояла бледная и слегка дрожала.

– А че это ты так напугалась? – изумилась подруга. – Что, я такая страшная?

И она машинально поправила слегка растрепанные волосы.

– Еще какая страшная! Я как раз на таком месте была… – все еще под впечатлением говорила Соня.

– А что читаешь?

Вика захлопнула книгу и громко прочитала: «Мастер и Маргарита».

– Ну да, жуть, – согласилась она. – А что это ты одна? А где наше семейство «Ни Минуты Для Отдыха»?

– Родителей в гости пригласили, они в городе сегодня, а у бабушки отбой раньше времени случился.

– А Милан?

– На футболе. Еще не приехал. А ты-то как?

Вика весело хихикнула.

– После общения с Аликом у меня появляется ярковыраженный комплекс полноценности.

– Ну-ну, – засмеялась Сонька.

– Весь вечер рассказывал, как он набухивался и блевал, и чем больше было блевотины в его рассказах, тем громче он смеялся от собственных историй.

– Фу, – поморщилась Сонька.

– Угу, – согласилась Вика.

– А ты что? Так и просидела весь вечер одна?

– Да, я читала. Ой, ты, наверное, голодная, – опомнилась Сонька. – Пошли на кухню, бабушка пирог яблочный испекла. Пальчики оближешь.

– Не-е, – отказалась Вика. – Мы с Аликом поели. Он на свидание с пиццей пришел. Хотел, говорит, тебе цветы купить, но подумал, что пицца лучше. Хоть пожрем!

– Романтик, – прыснула Сонька.

– Ага, а спустя еще пять минут и два съеденных куска он уже придумывал имена нашим будущим детям.

Сонька разразилась смехом.

– Алик, Алик… Таких, как он, больше нет.

– И не надо, – добавила Вика, тоже покатываясь со смеха. – Сонь, – Вика понизила голос, – а ты с кем-нибудь целовалась?

– Чего? – не поняла Соня.

– Целовалась, говорю, с кем-нибудь? – Вика уже почти шептала.

– Ну, как? – задумалась Соня. – Скорее да, чем нет.

– Это как? – не поняла Вика.

– Со всеми понемногу. Немного тут, немного там.

– Расскажи!

– Да что там рассказывать. Помнишь Ромку из параллельного класса? – начала Соня.

– Того, что все время жрал конфеты? – уточнила Вика.

Сонька махнула рукой:

– Ну, с ним.

– Да ну?! Я не знала.

– Да все ты знала. Мы решили вместе прокатиться в комнату страха. Поезд въехал в темный тоннель, а он вдруг решил поцеловать меня. Но я не поняла, что происходит, и, когда кабинку тряхнуло, чуть не откусила ему язык! А ты что, не помнишь? Вся школа об этом гудела. Меня потом еще дразнили «Сонька-полиглот».

– А это тут при чем? – едва удерживая смех, спросила Вика.

Сонька пожала плечами.

– Ну, типа языки проглатываю.

Вика расхохоталась.

– Да уж, очень смешно. А еще с кем? – не успокаивалась она.

– С Серегой Дона. Он меня в нос поцеловал, хотел в губы, но промахнулся.

– Ха-ха-ха, – снова засмеялась Вика. – Сонька горе-поцелуй! – и вдруг, что-то вспомнив, возбужденно замахала руками: – Ты хорошо сидишь? Мне Алик сказал, что он одну девчонку так засосал, что носовую перегородку ей сломал.

– Как? – вытаращилась Сонька. – Так вообще бывает?

– Как видишь! Победитель по жизни.

Девочки дружно залились смехом.

– А по-настоящему поцелуя не было, ну, ты понимаешь, я про что? – заглядывая Соньке в лицо, выпытывала Вика.

– Нет, так ни с кем… ты бы знала.

– А хотелось бы?

– Чего?

– Целоваться?

– Да. Конечно, хочется. Я об этом только и думаю. Слушай, отвянь уже… Или ты это… С Аликом целовалась? – догадалась она, глядя на загадочное лицо подруги.

Вика взяла паузу. И снова заговорила полушепотом:

– Накинулся на меня, облапал.

– И что? Поцеловал?

– Нет. Я его отпихнула.

– А он что?

– Надулся.

– Это как? – стараясь представить обиженного Алика, спросила Соня.

– Перестал ржать. Потом отошел, покурил и опять разговорился. Сообщил, что по-гречески влагалище – «колпос». До сих пор не поняла, зачем мне эта инфа.

Сонька закатилась смехом.

– Так ляпнет, как в лужу пернет, – удивлялась Вика.

Дальше разговор подруг продолжался в том же русле.

– Слушай, Суворина, я знаешь, что вчера в интернете вычитала? Если на сигарете написать ФИ того, кто тебе нравится, и эту сигарету выкурить, то он тебя обязательно полюбит.

– Кудрявцева, ты себя слышишь? – захихикала Сонька. – Алик возле тебя скоро померкнет.

– Я знаешь сколько отзывов читала? Бабы пишут, сто процентов работает. Давай попробуем.

– Ты че? У меня сигарет нет, и курить я не умею.

– Сигареты есть у меня, я у Алика сперла, ты ручку и спички принеси.

Вика выложила две белые трубочки на стол.

– Вик, ты что, убери! Вдруг кто-нибудь увидит.

– Не увидит, мы быстро покурим. Давай, одна нога тут, другая…

– Тоже тут… – сказала Соня.

– Иди, говорю, пока никого нет.

Соня поднялась на террасу и вернулась с карандашом и зажигалкой.

– На вот, держи.

Вика схватила карандаш и с горящими глазами написала ФИ Милана, потом передала Соньке.

– Теперь ты пиши.

– Не буду, – неуверенно возразила Соня. – Я в эту туфту не верю.

– Верю не верю, вот и проверим.

Соня взяла карандаш и вдруг вспомнила:

– А я ж Кирилла фамилии не знаю.

– Шиманский он, – важно сообщила Вика.

Соня вопросительно посмотрела на подругу.

– Я у Алика спросила. Так и знала, что ты нифига про него не выяснила.

Соня аккуратно написала данные Кирилла.

Убедившись, что их никто не видит, девочки закурили. Соня не переносила запаха табака и, поднося сигарету ко рту, старалась не втягивать в себя тошнотворный дым. Вика же глубоко затянулась. Обе девочки моментально закашлялись. У Соньки выступили слезы на глазах, Вика покрылась красными пятнами.

– Вик, ну ее к черту, давай бросим эту затею. Мы сейчас отравимся.

Вика отрицательно качала головой, говорить она уже не могла, заходясь в удушающем кашле. С горем пополам вскоре с сигаретами было покончено, девочки выпили воды и с облегчением вздохнули.

– Я думала, что все так просто, а нет, за все радости жизни надо платить. Надеюсь, наши парни стоят таких жертв. После этих мучений Милан обязан меня полюбить, ну или хотя бы жениться.

Сонька согласно кивнула.

– О, сидят еще, подружки-хохотушки, – услышали они из темноты голос Милана.

– Кто выиграл? – весело осведомилась Сонька.

– Мы! Мы! Мы! – с гордостью повторял Милан, заходя в беседку. За ним последовали остальные ребята.

– О, вы в полном составе! – заметила Сонька, приветствуя друзей.

Увидев Кирилла, она густо покраснела и замолчала.

– Садитесь, садитесь, – засуетилась Вика. – Ой, Алик, и ты тут, давно не виделись, – хихикнула она. – Сонька, тащи бабкин пирог, угощать гостей будем.

– Да куда еще на ночь глядя, – вежливо отказался за всех Хакер.

– А я хочу, – сообщил Павле.

– Ну, вот видишь, – обрадовалась Вика.

Сонька убежала на кухню и вернулась, нагруженная разной провизией.

– А что насчет водки? По случаю победы можно и отметить, – предложил Павле.

– Водки нет, – ответила Сонька, – но вот наливка найдется! – с этими словами она опять отправилась на кухню.

Ребята подняли стаканы и выпили за «Соко».

– Милан, а что это у тебя пальцы разбиты? – Вика обратила внимание на свежие ссадины. – Подрался, что ли?

– Не-а, – уклончиво сказал Милан. – Грушу боксерскую в гараже без перчатки бил, вот и разбил.

– Вот оно что, – озадаченно сказала Вика. – А я голову себе ломала, что там происходит. Слышу стуки да вздохи, думаю, что ты задачу решить не можешь, об стенку головой бьешься, а потом стонешь.

– Хорошо ж вы все обо мне думаете, – подивился Милан.

Ребята засмеялись.

– Ну, – поднял стакан Хакер, – выпьем за сбычу мечт!

Ребята опустошили стаканы. Закусывали сладостями, запивая компотом.

– У меня сейчас все слипнется, – скривился Владо. – Давайте еще по наливке.

– Ну да, чтоб наверняка, – сострила Вика. – Послушайте, а у вас в селухе все мужчины пьют? – поинтересовалась она.

– Все, – гордо сообщил Хакер.

– Не может быть! – усомнилась она. – Наверняка тут есть женщины, которые не позволяют это своим мужьям.

– Вдовы, – согласился Хакер, в очередной раз развеселив компанию.

– Я предлагаю выпить за лося, – поднял тост Павле.

– А что не за оленя? – сверкнула зубами Вика.

– Потому что нам нужен Лось, чтоб хотеЛось и могЛось.

– На законе тост, – одобрил Алик и, подняв стакан, выкрикнул: «За хотеть и быть хотимыми!»

На террасе послышался громкий смех. Ребята чокнулись и выпили еще по одной. Сонька делала маленькие глотки из своего стакана и играла вилкой с едой, совершенно игнорируя Кирилла. В душе она уже не сомневалась, что Кириллу от нее больше никуда не деться. Ведь она только что выкурила его для себя.

Кирилл неожиданно подсел к ней и в необычной для него манере весело спросил:

– Ты что это в стакан уткнулась, а не пьешь?

– Я-я-я-я? – вздрогнула она.

– Угу, – подтвердил он улыбаясь. – Не нравится тебе наливка?

– Я в принципе не пью, – сухо сказала Сонька, одарив его презрительным взглядом.

– Ну, ясно.

Он приподнялся, собираясь отойти подальше от неприветливой девушки.

– Чего тебе ясно? – схватила Сонька его за рукав, испугавшись, что он исчезнет раньше, чем она успеет высказаться. – Ты что, не мог на мое сообщение ответить? – прошипела она, тут же сама ужаснувшись своего тона.

– Чего? – не понял Кирилл, вырывая руку.

– Ты почему мне не ответил? – чуть спокойнее переспросила она.

– Потому что ты мне не писала, – ухмыльнулся Кирилл.

– Зато Вика написала, мог бы и ей ответить, – сбивчиво бормотала Сонька.

– А вот ей я написал.

Сонька быстро посмотрела на подругу, Вика утвердительно кивнула, на ее виноватом лице читалось: «Забыла, только не убивай». Лицо Соньки моментально прояснилось, и на ее губах появилась слабая улыбка.

– Ну тогда ладно, – проговорила она.

Быстрая перемена в ее поведении обрадовала Кирилла – Сонька снова стала сама собой.

– Слушай, пошли завтра к речке пройдемся, – как бы между прочим сказал он. – Или ты весь день помощничаешь?

– Не весь, только до обеда, – сообщила Сонька.

– Зайду после обеда, когда солнце не так палит.

– Зайди, – миролюбиво согласилась она.

– Куда мы направляемся? – поинтересовалась Сонька, глядя на мотоцикл.

– К реке. Там, чуть повыше, есть живописное местечко. Ты не боишься мотоциклов?

– Не знаю, – честно ответила Сонька.

– Ну, сейчас узнаем.

Кирилл помог Соньке забраться на сиденье – то самое, где когда-то сидела Стелла, вызывая у нее жгучую зависть.

– Готова? – спросил он.

Вместо слов Сонька просто прижалась к нему, крепко обхватив руками. Кирилл завел двигатель, и байк рванул с места, раскидав в стороны мелкий гравий. Их мотоцикл пролетел мимо деревни Таково и внезапно остановился у поросли леса.

– Прибыли, – заявил Кирилл, ловко спрыгивая на землю.

– Это же Трикровский лес! – с восторгом произнесла Сонька, узнав знакомое место.

– Точно, – улыбнулся Кирилл.

– Как же я его люблю, – вздохнула девушка, опустившись на землю.

– Не страшно было ехать?

– Совсем нет, было здорово, – восторженно отозвалась она.

Они стояли друг напротив друга, и внезапно оба смутились.

– Ты сегодня… какая-то другая, – заметил Кирилл, не отводя от нее глаз.

– Чудеса косметики, – пояснила девушка.

– Теперь ясно, – улыбнулся Кирилл.

– Когда мы с Миланом были помладше, часто приезжали сюда на велосипедах, – вспоминала Сонька. – А однажды даже заблудились. Целый день кружили, потом выехали на озеро, а там рыбаки нам дорогу подсказали.

– А я недавно это место обнаружил, – признался Кирилл. – Теперь тоже приезжаю.

– Ты знаешь, этот лес – бывшее имение пана Стажинского, – поведала ему Соня. – Он родился тут, в Трикровах, и унаследовал от отца большое имущество, а сам посвятил себя лесоводству. Он высадил огромное количество дубов, около трехсот видов лиственных и столько же сортов плодовых деревьев, – восхищалась она.

– Прям какой-то фанат леса, – улыбнулся Кирилл.

– Еще здесь на скалах зимой растут фиалки. Говорят, что это явный признак незастывшего вулкана.

– Откуда ты все это знаешь?

– Из книг, я много читаю. Как говорит моя бабушка, я меломан.

– А это тут при чем? – удивленно посмотрел на нее Кирилл.

– А вот пойди и узнай.

Они оба рассмеялись.

– Жрать хочу, – буркнула Вика, когда Сонька нагнала ее.

– А что, Алик тебя не угощал сегодня?

– Увы, нет, – в голосе Вики прозвучала досада.

– А в пакете что было?

– Спрей от комаров, – с ухмылкой ответила она.

Сонька удивленно воскликнула:

– Что?!

– Да, ты все правильно услышала, – начала Вика. – Сели на лавку, он вынул ноги из мокасин, достал спрей и начал себе на ступни брызгать. А потом и меня спрашивает: «Тебя кусают? Может, и тебе немного?»

Сонька хмыкнула:

– Так это он к тебе так подкатывает!

– Ага, – подтвердила Вика.

– Ну а ты что?

– Прыскай, говорю… – хихикнула Вика. – Представь, он брызгает спреем, растирает и не-е-ежным голосом говорит: у тебя такая гладкая кожа, как… линолеум!!!

Сонька взорвалась смехом.

– О, Алик! Он весь прошлый год помогал тетке ремонт делать, отсюда и линолеум, и ламинат.

– А ты, подруга, что такая веселая? Давай, рассказывай.

Сонька, стараясь не забыть ни одной детали, быстро пересказала подруге свое свидание с Кириллом.

– Типичный летний роман, – прокомментировала Вика, когда Сонька закончила говорить.

– Какой роман? – возразила Соня. – Я думаю, это любовь!

Глаза ее сверкали.

– Все мы так думаем, когда встречаем кого-то. Вот оно, то самое, любовь до гроба. Не обольщайся, Суворина, так не бывает, даже у таких романтиков, как ты.

Она замолчала и открыла калитку.

– Проходи, что встала? – уловив задумчивый взгляд Соньки, спросила Вика. – И почему рожа стала кислая?

Сонька пожала плечами.

– Ну ты даешь! Ладно, уговорила. У тебя, Соник, все будет иначе, то есть… не так, как у людей, – ободрила Вика подругу.

В маленьком неуютном клубе молодежного центра гремела музыка. Подхватив коктейли у бара, друзья ловко прокладывали себе путь сквозь бурлящую толпу танцующих людей к последнему свободному столику.

– Успели, – с облегчением сказала Майя, плюхаясь на стул. – Еще чуть-чуть и остались бы стоять.

Клуб быстро заполнялся, свободных мест на всех не хватало, зал кипел энергией – молодежь прыгала и скакала. Диджей с пылом старался заводить толпу, его голос эхом отражался от стен. Но публика и так была уже в полном восторге, заполнив танцпол до отказа. Звуки музыки оглушали, ощущались каждой клеткой тела. Глубокие басы, проникая сквозь кожу, вибрировали в груди. Музыка была не просто слышна – она становилась осязаемой.

– Так у вас тут настоящая дискотека! – проорала Вика. – И откуда столько людей? Я и не знала, что деревня так густо заселена.

– Так тут не только местные. Здесь вроде центра, с соседских сел приезжают, – пояснял Боян.

– Ах, ну да, и все такие модные, – разглядывая танцующих, иронизировала Вика.

– У тебя красивый маникюр, – заметил Павле, разглядывая рисунки на Викиных ногтях. – Ты сама их так красишь?

– Да прям, – вмешалась Майя. – Это же шеллак, работа мастера.

– А ты откуда знаешь? – злей, чем хотела, брякнула Вика.

– Вижу, – с вызовом ответила Майя.

– Хорошая маникюрщица, значит, – похвалил Павле, пытаясь разрядить обстановку.

– Ну да, – согласилась Вика. – Только я и сама классный маникюр делаю, скажи, Сонь? – обратилась она к сидящей рядом Соньке.

Соня на Вику не обращала внимания, она что-то кричала Кириллу в ухо, размахивая руками. Не слыша ее, он переспрашивал, и она с новой силой принималось орать. Оба хохотали.

– А где Стелла? – озадаченно спросила Майя, глядя на Соньку с Кириллом.

– К сеструхе в город поехала, завтра вернется, – кричал Павле. – Она всегда по четвергам у нее.

По лицу Кирилла пробежала едва заметная судорога раздражения, но он тут же выбросил все мысли о Стелле из головы.

– Ну че, Вик, поднимем пыль на паркете? – с улыбкой кинозвезды спросил Алик.

– У меня на пыль аллергия, – буркнула Вика.

– Да ладно?

– Сто пудов.

За столом единодушно засмеялись. Алик с обожанием смотрел на Вику.

– Ну давай, Вик, тряхнем без пыли.

– Идем, тряхнем, танцор диско.

Она взяла его под руку и повела на танцпол. Остальные тоже повскакивали и двинулись за ними, только Кирилл и Сонька остались на своих местах.

– Что, тоже боишься пыли? – спросила Соня.

– И этой бешеной толпы, затопчут.

– А я думала, ты смелый.

– Смелый, но не безрассудный.

Сонька улыбнулась.

Они пили коктейль и смотрели на танцующих друзей. После нескольких глотков Соню порядком развезло, на лице заиграл румянец, в глазах зажглись веселые искорки.

– Твой брат постоянно поражает меня, – заметил Кирилл, уставившись на танцующего Милана. – Никогда бы не подумал, что увижу его в клубе, особенно танцующим, да еще так неплохо.

– Потому что он крутой, – с гордостью сказала Сонька. – Милан все умеет.

– Верю, – искренне ответил Кирилл.

– Здесь душно, – вдруг пожаловалась она, чувствуя, как накатывает слабость.

– Ты бледная, давай на свежий воздух, – быстро предложил Кирилл. Он махнул Хакеру рукой, указывая на выход, и проводил Соню наружу.

Подходя к дому Кирилла, Сонька невольно замедлила шаг. Ей не хотелось заходить внутрь, она знала, что Стелла приходила сюда. А может даже и не она одна. И Соньке казалось, если она сейчас вот так запросто зайдет на его территорию, то станет очередной девушкой в коллекции парня.

– Я возле калитки подожду, – решительно произнесла она.

– Хорошо. Я туда и обратно, – не стал уговаривать ее Кирилл и пошел в сторону сарая.

Соня вытащила телефон и набрала сообщение Вике: «Я с Кириллом, встретимся у нашего дерева в 22:00».

Кирилл и вправду не заставил себя ждать. Он вынырнул откуда-то из темноты, толкая перед собой блестящий велосипед.

– Ты любишь сливу? – спросил парень, предлагая Соньке гладкий золотистый плод.

– Обожаю, – улыбнулась та.

– Эти из нашего сада, только что с дерева, – пояснил Кирилл.

Сонька попробовала фрукт, медовый сок струйкой потек по ее руке. «Какая сладкая!» – восхитилась она.

– А моя что-то кисловата, – скривился Кирилл, выбрасывая недоеденную сливу в траву.

– Да ну, – не поверила Соня. – Попробуй мою – как нектар. Осторожно, она брызгается! – предупредила девушка, протягивая ему сливу.

Кирилл аккуратно откусил.

– Действительно, – признал он. – Странное дело, вроде с одного дерева…

– Точно, как в жизни, – заметила она, – родители одни, а дети разные. Смотря на них, порой и не скажешь, что родственники.

– Никогда об этом не думал, а ведь действительно так, – признался Кирилл. – Моя мама и ее сестра-близняшка как небо и земля. И внешне разные, и характеры, и вкусы. Мама, например, без ума от сырников, а тетя даже их запах не переносит.

– О, я просто обожаю сырники! – воскликнула Сонька.

– Особенно с фруктовым джемом? – добавил он.

– Ага! И с ароматной чашечкой кофе.

– Просто идеально!

Они оба засмеялись, радуясь тому, что их привычки и вкусы совпадают.

– У меня мама тоже двойняшка, – с улыбкой сообщила Сонька. – Ее брат, это папа Милана. Они правда поразительно похожи и внешне, и даже повадки.

– Интересно получается, – улыбнулся Кирилл. – Природа, кто ее поймет? А знаешь, – начал он, глянув на Соню, – что у нас с тобой повышенный шанс стать родителями близнецов?

Соня широко улыбнулась, чувствуя, как щеки розовеют.

– Да, это так…

– Интригующая перспектива, не правда ли? – подмигнул он.

Они вышли на дорогу, Кирилл легко запрыгнул на велосипед.

– Садись на багажник, – скомандовал парень.

– А ты меня не уронишь? – подозрительно спросила Сонька.

– Я думал, ты смелая, – он поднял бровь, выражая сомнение.

– Смелая, но не безрассудная, – засмеялась Сонька, взбираясь на велосипед. – Ладно, гонщик, вперед! И без виражей!

Ребята тихо зашли в дом, стараясь добраться до своих комнат незамеченными. Но в прихожей их ждал отец Сони.

– Ну и где вы были? – сухо спросил Николай, оглядывая вошедших.

Милан потупил взгляд, Вика смотрела на Соньку.

– Папуль, я с подругой заболталась, которую сто лет не видела, а Вика и Милан меня ждали.

– Не пили? – подозрительно принюхался отец.

– Па, ты че?

– Ладно, чтоб после десяти больше ни-ни.

Сонька повисла на шее у отца и громко чмокнула его в щеку.

– Иди уже, подлиза, – улыбнулся он.

Девочки молча зашли в комнату и быстро облачились в пижамы.

– Я первая в ванну, – безапелляционно заявила Вика, направляясь к двери.

– Вик, ну не дуйся, – остановила ее Соня. – У меня, кажется, любовь.

– Кажется? – усмехнулась девочка. – Не скромничай, смотришь на него выпученными глазами. Вот так… – и она выкатила глаза, подражая Соне. – Полное обожание. Смотреть тошно.

– У меня такого никогда не было, – честно призналась Сонька. – Сердце то начинает биться быстрее, то замирает, то вдруг наполняется счастьем и тоской, а то просто хочется прыгать от радости, а потом накрывает ревность.

– К кому? – спросила Вика, присаживаясь на кровать и подозрительно глядя на подругу.

Сонька замялась.

– К Стелле, она вон какая. Как представлю их вместе, как он гладил ее голову, играя с волосами, у него такая манера, – пояснила она, – жить не хочется. Ненавижу их обоих.

– Сонь, ты себя слышишь? – озабоченно нахмурилась Вика.

– Ага, – удрученно кивнула Соня.

– Из нас двоих нормальная была ты… а теперь что?

– Не знаю, – пожала плечами девочка.

– Послушай, успокойся и дыши ровно, – продолжила Вика. – Стелла Кириллу ничуть не сдалась, иначе бы он с ней был, а не с тобой. И чувства твои улягутся потихонечку, со временем.

– Что ты! Говорю тебе, это любовь! Любовь на всю жизнь! – воскликнула Соня и продекламировала: – Я его любить не перестану, / Даже через многие года. / Изменюсь я, кем угодно стану, / Лишь бы с ним остаться навсегда[11]!

Вика громко прыснула.

– Тоже мне, нашлась Расцветаева. Хотя все может быть, вы, когда сегодня шли вместе, от вас прям электрические волны исходили, я даже позавидовала. Никак не могу перестать думать о Милане, – вздохнула Вика. – Хотя мы стали чуть ближе, разговариваем уже не только о физике. Но все это не про то…

– Зачем ты с Аликом тогда встречаешься? – спросила Соня с любопытством.

– Ну, моя бабушка говорит, плохой жених показывает дорогу хорошему. И знаешь, срабатывает. Правда, не так быстро, как хотелось бы, но что есть, то есть.

– А меня Кирилл на море пригласил. Я так хочу поехать!

– И что? Езжай. Если ты из-за меня переживаешь, я найду чем заняться. Мы с ребятами на рыбалку пойдем.

– На море ехать – значит отсутствовать весь день. Пока туда, потом обратно. Дома могут заметить.

– А почему ты, собственно, его скрываешь? Почему не приведешь домой, не познакомишь с родителями?

– Ты что? – у Соньки глаза на лоб полезли. – Папа меня под замок посадит! Я для него еще дите. И вообще, ему главное – это учеба, универ… Мама тоже не обрадуется: одиннадцатый класс, а у меня любовь. Бабку так вообще может удар хватить. «Нечистая сила» в доме, она деда Кирилла так называет.

Вика хихикнула.

– Ну да, мои дома не лучше. Все родичи одинаковые…

– Нет, пусть все пока останется в тайне.

– Ладно, помогу тебе еще один раз, так уж и быть, уйду с Аликом на целый день. Но если ты в двадцать два ноль-ноль не вернешься, пеняй на себя.

– Викусик, – обняла подругу Соня, – даже не знаю, что бы я без тебя делала.

– Да уж, приходится платить цену за свою счастливую дружбу с тобой. И когда это твое море? Надеюсь, не завтра? – Вика громко зевнула. – Я с Аликом должна договориться.

– Нет, в воскресенье.

– А когда воскресенье?

– Ты что? Через шесть дней.

– А че так долго?

– На этой неделе Кирилл занят, его родители в деревню приезжают, они пристройку к дому начнут делать.

– Окей, в воскресенье так в воскресенье. Я в душ и спать, утомила ты меня сегодня своей любовью…

Вика выскользнула из комнаты. А Сонька вытащила из сумки мобильник и обнаружила сообщение.

Кирилл: Влетело?

Сонька: Нет, обошлось

Кирилл: Ну, слава богу, я постоянно забываю, что встречаюсь с малолеткой

Сонька:(

Кирилл: А мне нравится, хочется тебя от всех защищать

Сонька: Ну-ну:)

Кирилл: Спокойной ночи

Сонька: Спокойной ночи, мой защитник

Катерина с усилием толкнула перед собой деревянную дверь и быстро прошла на кухню. Из столовой слышался голос Николая и веселый смех девочек. «Значит, все встали, завтракают». Катерина присела на стул и удрученно уставилась на стену.

– Ты что такая хмурая? – спросила бабка, неожиданно появившаяся возле нее в своей привычной манере.

– Да так, – неопределенно сказала невестка. – У Семеныча была… совсем плохой старик стал.

– А что с ним не так? Вчера в окно его видела, огурцом был, хлам в дом волок.

– В том-то и дело. В дом зайти невозможно, все завалено, – расстроенно сообщила Катерина. – Раньше он хоть старье в дом таскал, а сейчас чистый мусор. Мух видимо-невидимо и вонь… Меня чуть не стошнило. Пироги на крыльце пришлось оставить. Сам он тоже во двор переехал, палатку брезентовую поставил, ветхую с дырами, там и спит. Я ему говорю, давайте приберусь у вас. Белье постираю, перину просушу, будете в чистоте, с условиями. Куда вам в вашем возрасте в палатке на земле спать? Наотрез отказывается. Свежо тут, Лилек, говорит, и звезды видно.

На глазах Кати навернулись слезы.

– Ох уж эта Лилек, – горько вздохнула бабка. – Говорят, что на своем пути мы встречаем людей трех категорий: тех, кто поменяет твою жизнь, тех, кто попытается ее сломать, и тех, кто станет твоей судьбой… Лилек объединила в себе все три.

– А кто она, эта Лилек? – поинтересовалась Катерина.

– Лиля Бабич, хорватка, с соседней улицы. Ох, красивая была, – погрузилась в воспоминания бабка. – У нас в деревне такой больше не было. Лицо круглое, белоснежное, глаза синие, бездонные. Ресницы как у куклы. А улыбнется, словно солнце выглянет. Сложена безукоризненно, все при ней… и голос мягкий такой, мелодичный. Одним словом, мечта. Полюбил ее Сема. Что ж, не мудрено. Все ее обхаживал, старался. И она его выделяла из толпы ухажеров. Он ведь тоже собой хорош был. Статный, работящий и не пьющий. Тоже мечта. Закрутился роман, любовь могучая, не хухры-мухры. Все время вместе, как ниточка с иголочкой. Глаза с поволокой, ее рука в его руке. Завидовали им дружно, всей деревней, и сглазили.

– Как? – удивилась Катерина.

Бабка тяжело вздохнула, взяла стакан и, набрав воды из-под крана, жадно выпила.

– Дело у них к свадьбе шло. Сваты были отправлены, договоренности сделаны. Семка уехал на шабашку на месяц в Грецию. Говорили, что Лиля свадьбу в городе сыграть хотела, по-европейски, как сегодня бы сказали. А это дорого. Вот и уехал он к свадьбе подготовиться. А через пару недель в деревню к Аничам приехал сын, капитан дальнего плавания. Увидел Лильку и обомлел. Долго ли умеючи, уплыла она с ним на корабле.

– А как же Семеныч, как любовь? – ошарашенно спросила Катерина.

– Как-как, не она первая и не она последняя, – ответила бабка.

– А дальше?

– Вернулся Семен, а невесты нет. Долго не верил в случившееся. Ждал… Жутко страдал. Больно было на него смотреть. Переживали тоже дружно, всей деревней. Успокаивали. Время шло, Лилька не возвращалась. Семен, казалось, смирился. Только вот переменился очень, стал мрачным и озлобленным. О девках и слышать не хотел. И взгляд его вовнутрь погрузился, в глубину своей пораненной души. А тем временем у Лильки тоже все наперекосяк пошло. У капитана оказалась семья. Жена о разводе и слышать не хотела, угрожала, во все инстанции писала. Ему начальство тут и объяснило, мол, негоже офицеру, да в таком чине, бросать жену и детей, пригрозило отставкой. А Лиля к тому времени уже беременная ходила. Он похорохорился, поартачился, потом помучился угрызениями совести, устал и отпустил. Отдал Лиле свою старую однушку, а сам вернулся к жене и детям. Откупился, стало быть. А Лилька наша, униженная и убитая горем, грехи замаливать бросилась. И давай Семке писать. Нина, почтальонша, рассказывала, что по письму в день к нему носила.

– А он что, не простил? – с надеждой спросила Катерина.

– Нет, – почти торжественно объявила бабка. – Вырвал из груди с мясом, дыра только и осталась. Лилька вскоре в деревню с сыном вернулась. Но Семен как ослеп, в упор ее не видел. Как будто ее в природе и вовсе не было. Но жениться так и не женился. Остался один.

– А Лиля как? Устроила свою личную жизнь?

– Нет, после отъезда в Дубровник она как-то быстро отцвела. Поблекла, как будто и не было в ней цвета, а одно лишь напыление. Так или иначе, в деревне больше не было желающих жениться на ней, все слишком хорошо помнили историю с Семенычем. А в прошлом году у нее рак обнаружили. Сын ее сразу к себе в Загреб забрал. Так она перед отъездом к Семенычу кинулась, прощения просила, умоляла… А он, говорят, ее не узнал. Деменция.

– Бедняжка, – с сочувствием произнесла Катерина. – Она всю жизнь, наверное, себя винила.

– Да, – сухо согласилась бабка. – В жизни иногда бывают плохие сделки. Поделом ей. Жизнь мужику изуродовала, отплатила за любовь.

– А после что? Вы, мама, про нее что-нибудь слышали? Сейчас она как? – спросила Катерина.

– Умиротворенно, – бесстрастно поведала бабка. – Месяц как похоронили.

Катя ахнула.

– А Семеныч знает?

– Боже милостивый, Семеныч сам себя уже не знает… Зачем ему это?

– Жалко их, – с грустью сказала Катерина. – Какая горькая судьба. И Семеныч такой потерянный, как ребенок. Горе.

– Катерина, это не горе, – строго сказала бабка. – Старость – это естественный процесс. Внутри каждого старика живет дите малое, недоумевающее, что, черт возьми, произошло? И прекращай-ка ты всех жалеть. Свой крест неси. Моя бабка говорила, сколько раз скажешь «жалко», столько раз тебя саму и пожалеют.

– А разве это плохо, когда жалеют?

– Жалеют слабых и несчастных. Чего уж тут хорошего? Бог нам всем по силам дает. Нам бы свое вынести. Ты вон за своими лучше смотри. Дети до полуночи где-то шарахаются. Муж твой вчера под утро явился, в стельку, точно алкаш. А ты сопли на кулак наматываешь.

Катерина тяжело вздохнула.

– Больно мне на Семеныча смотреть, – снова запричитала она.

– Ничего, он молодцом, держится, – отрезала бабка. – А вообще, Семеныч – человек хороший. Мой Витенька с ним дружил. Хвалил, уважал его. Настоящий мужик, говорил, сказал – сделал, не сказал – тоже сделал.

– А что ж, у него никакой родни не было? – спросила Катерина.

– Когда-то была, да померла.

– Какой ужас.

– Какой тут ужас, ему сто лет в обед… Он меня лет на десять старше.

– Ну, все-таки, чтобы так, совсем один на целом свете…

– Племянник у него в Ратимире живет. Но я его в деревне никогда не видела. Не ездит он к нам. Но Семеныча к себе звал.

– И что?

– Тот ни в какую. Я тоже уговаривала: кровинушка твоя, один не будешь, и племяннику поможешь, ты вон какой рукастый. А он только рукой махнул. Старики никому не нужны, говорит… Молодые все сами умеют, мы им только обуза… Ну, хоть, говорю, будет тебе кому стакан с водой перед смертью подать. А он: я, может, и пить не захочу. Вот пойди и разговаривай с ним. Дурак дураком.

– А вам, мама, все дураки.

Катерина хотела было еще что-то сказать, но на кухню вошла Вика, неся огромный поднос с грязной посудой.

– О, господи, зачем такую тяжесть схватила? – возмутилась Катерина, забирая поднос у девочки.

– Так быстрее, – отметила Вика и снова скрылась в столовой. Бабка последовала за ней.

Катерина аккуратно сгрузила посуду в мойку, открыла кран с теплой водой и, намылив губку, принялась за мытье. На сердце у нее было муторно. Она и сама не могла понять, чем встревожила ее сегодняшняя встреча. Обычное дело, больной старик, и вчера он тоже был болен. Этим летом она ходила к нему каждый день и ухудшений не замечала. Но что-то в его взгляде сегодня больно кольнуло Катерину, только что это было… она никак не могла уловить.

Расстроенная и раздраженная замечаниями свекрови, Катерина мрачно смотрела на растворяющийся под губкой жир на тарелках. То, что Серафима Пантелеймоновна не сочувствовала Семенычу, вызывало в Кате негодование. «Жесткая бабка, кремень. Конечно, ей-то что? Мы с ней всем семейством как с писаной торбой носимся. Подай, принеси, только скажи. А она ухмыляется, за ниточки дергает и оскорбления как ордена раздает. За лень, за дурость, за алкоголизм. Обидно. У нее их в запасе – на все случаи жизни. Вот если бы ей одной остаться, посмотрела бы я на нее, с нее бы быстро вся генеральская спесь слетела…» – думала невестка, в глубине души стыдясь своих злобных мыслей. Хоть мысли были и недобрые, однако представить Серафиму несчастной у Катерины не получалось. Не та женщина, не тот формат.

Катерина вдруг поняла, даже сойди все человечество на нет, старуха бы не отчаялась. Все равно бы нашла, кем командовать, и с ней непременно кто-нибудь бы носился. Серафима Пантелеймоновна обладала поразительной способностью приспосабливаться, умела полюбить любую свою реальность. Она шла через невзгоды напролом, счастливо улыбаясь судьбе.

Катерина домыла посуду и, приняв решение приготовить на обед таратор[12], отправилась в сад. Дед тоже любит холодный суп, вспомнила она. Обрадуется. Таратор на кислом молоке, Серафимин рецепт, объедение. Настроение у Катерины незаметно исправилось, и она тихонечко запела что-то себе под нос.

Бабка с интересом наблюдала за невесткой. «Ишь сердобольная выискалась. Увидела человеческую немощность, сконфузилась. Как она себе, интересно, идеальную старость представляет? Видимо, как у меня, все хором пашут на старую барыню, а она ими в свое удовольствие помыкает. Только мне их работы и даром не нужно. Много я с этого огорода одна съесть могу? Закатки все в Ростич с ними едут, и дом я с собой на тот свет не заберу. Все им и останется, для них и стараюсь. Сейчас привычку работать на земле не получат – потом, если даже захотят, не смогут. Зато хлопот с ними невпроворот, и душа все время не на месте».

Серафима горько вздохнула, думая о Николае. Ест что попало, много пьет, курит до одури, а потом сутками лежит с давлением. Старость никогда не бывает счастьем, в лучшем случае это покой. У Серафимы Пантелеймоновны покоя не было, а у Семеныча, по ее мнению, он был.

– Подъем, лежебоки, чайник уже трижды свою трель отсвистел, а вас не поднять, – звонко зазывала Таисия мужа и сына. Тоненькие морщинки весело играли в уголках ее васильковых глаз, светлые волосы были спрятаны под туго обвязанным цветастым платком. На лице сияла улыбка. – Кирюша-а-а! Не делай вид, что не слышишь, сейчас холодной водой окачу!

– Окатит она, – весело крякнул дед. – Ты ему, главное, завтрак в постель не отнеси. А то все бегаешь за ним, пылинки сдуваешь. А он мужик уже.

– Да ладно тебе, пап, я его за целый год пару раз вижу. Хочется и побаловать, а что взрослый уже, тут ты прав. Я и не поняла, когда он успел вырасти. Да ты ешь, пап, что ничего не трогаешь? Ох, как же быстро пролетело время. Еще вчера Кирюша мальчонкой был. А теперь мы с Иво одни кукуем.

– Мальчонкой, – передразнил дед. – Говорил тебе, рожай… Полна хата детей, так и счастливо в ней. А один в поле не воин.

– Это-то тут при чем? Какой еще воин, как что скажешь, пап…

– Да вот никакой не воин…

– Все спорите? – зычным голосом спросил Иво, заходя на кухню и усаживаясь с ними за стол. – А сын где?

– Спит, – сообщил дед.

– А что это он столько спит, поздно лег, что ли?

– Так обычное дело. До одиннадцати и не ждите, не встанет.

– Как так, – возмутился отец, – приехал помочь, а сам прохлаждается? И вы, Борислав, тоже хороши, что ж вы ему это позволяете?

– Не ищи виноватых. Вырос паренек – у него свой устав. Да я, собственно, и не против, ничего не горит, все успеется.

– Нет, это не дело, – возмутился отец и решительно поднялся со стула, но рука жены быстро остановила его.

– Сядь уж, командир выискался. Каша стынет. Встанет, тогда и поговорим. Может, он ночью плохо спит, мало ли что?

– Еще как плохо, – соглашаясь, кивнул дед. – Почти не спит. Я как ни встану по нужде, смотрю – в комнате ночник горит. И голос доносится. Сначала я думал, во сне разговаривает, заглянул – а нет, по телефону общается, – понизив голос, сообщил он.

– С кем? – в один голос спросили родители.

– И почему ночами? – добавила Таисия.

– А мне почем знать, не отчитывается. Но, сдается мне, с женским полом. Женится он скоро.

– Что? – снова в голос ахнула пара.

– А чего такого? Молодость в каждой мышце играет.

– Да, но что так сразу – жениться? Пап, а ты случайно не знаешь, кто она? Может, заметил что? – заговорщическим тоном заговорила Таисия.

– Почему не знаю, очень даже догадываюсь. Соседку Биляну, помните? Так вот, дочь у нее есть, имя такое иностранное, запамятовал, – начал рассказывать дед. – Красивая и фигуристая такая, попа как налитое яблочко, не пропустишь.

– Тьфу, па.

– А чего, как есть, так и говорю.

– Местная, что ли? – уточнила Таисия.

Дед кивнул.

– Так это так, пап, не серьезно, – с облегчением сообщила Таисия. – У Кирюши в городе такие девчата. Зачем ему деревенщина из юга, не его это уровень.

– Уровень, смотри на них! – крякнул дед. – Северяне-Белая кость. Так вот, Тайка, краля его тоже из этих из белых, городская, из Славии откуда-то.

– Как? – не понял Иво. – Вы же говорите, она Билянина дочь.

– Ничего подобного я не говорил! Не перебивайте отца без конца, может, и разберетесь.

Иво, как бы извиняясь, откашлялся, и они с Таисией с вниманием устремили свой взгляд на деда. Тот смачно отхлебнул чай из кружки, отломил от выпечки мякоть и беззубым ртом принялся жевать.

– Ну, па-а-ап, – капризно пропела Таисия. – Рассказывай.

Дед еще раз отхлебнул, запил булку и сообщил:

– С генеральской внучкой у него любовь. Говорить больше нечего, – сказал как отрубил он и снова отломил кусок от булки.

– С Сувориной? – озадаченно уточнил Иво.

– Ага, – дед коротко кивнул. – И там все серьезно.

– Пап, а почему сразу серьезно? Подумаешь, встретил девушку… курортный роман… в этом возрасте, ой, да что только не бывает… – Таисия зачастила, находя какие-то доводы, говоря банальные фразы и вдруг замолчала, не справившись с нарастающим волнением. – Ты правда думаешь, это серьезно? – растерянно спросила она.

– Вот тебе крест, – перекрестился в подтверждение дед. – Как с ней связался, сам не свой стал, ходит грустный, аппарат из рук не вынимает, ждет. А как отзовется его зазноба, на крыльях летает. И работа у него спорится, что-то под нос напевает, глаза светятся, как у совы в ночи. Любовь, к бабке не ходи.

– О, господи, только славийки нам не хватало, – безрадостно прошептала Таисия.

– А хорошая хоть госпожица? – поинтересовался Иво, не понимая расстройства жены, и стал намазывать масло на хлеб.

– Да какая нам разница, Иво, от этих подальше держаться надо. Еще и генеральские.

– А мне Николай по душе, хороший мужик, – заступился Иво. – Да и бабка у них, ух… такая…

– Какая такая? – с вызовом бросила Таисия.

– Настоящая.

– Что есть, то есть, – подтвердил дед, закручивая по старинке табак. – Не самые последние тут люди.

– Вы что? – почти вскрикнула Таисия. – Не вздумайте только это Кириллу говорить. Эту дурь нужно сразу выбить и под корень вырубить. Нам из этих ни хорошие, ни какие не нужны.

Дверь в кухню отворилась, медленно зашел Кирилл. На свежевымытом лице остались не вытертые капли воды.

– Ого! – присвистнул он, оглядывая обильно накрытый стол. – Мамань, да ты у нас просто фея. Что только ни наколдовала. А запах! Ох, какой же я голодный! А че это ты такая? – спросил он, заметив на румяном, почти девичьем лице матери недоброе выражение.

– Че-че… А ты на время посмотри, все остыло давным-давно. С каких это пор славный боец до полудня спит?

– Маманя, не бухти, – ласково остановил он мать. – У тебя морщины на лбу появляются. Тебе это ни к чему, ты ж у нас красавица.

Таисия машинально расправила лоб и невольно смягчилась.

– Садись уже, комплиментщик. Я тебе кофейку сварю, как ты любишь.

– Ой, запела, запела, – передразнил дед дочь. – Минуту назад как фурия была, а тут, гляньте, перевоплотилась… хи-хи.

Кирилл ел со вкусом, с толком и расстановкой, не отказываясь ни от чего и не забывая нахваливать мать.

– Ты, маманя, мой герой, – говорил он ей. – Лучшие вареники в Ратье, нет, на всем белом свете. Ты у нас самая-самая.

– Балабол, – отмахивалась довольная мать, не в силах сдержать улыбку.

– Ну почему сразу балабол? Вот честное слово, ни грамма лести. Что вижу, то и пою, как этот, как его там, Акын, кажется. Короче, лучше тебя никого на свете нет.

– Ну-ну, затараторил, – буркнул дед, – уши сейчас завянут. Ты, Акын, главное не забудь об этом, когда женишься.

– Слово офицера, – поклялся Кирилл и проглотил целиком еще один вареник.

На кухне раздалась короткая трель мобильного телефона. Кирилл взглянул на экран и тут же поднялся из-за стола, уронил вилку на пол и, не потрудившись поднять ее, исчез из кухни.

– Это что было? – ахнула Таисия, поднимая столовый прибор. – Куда это он?

– На зов любви… – со знанием дела сказал дед.

– Па-а-ап!

– А что, я тоже, как тот Акын, что вижу, то и пою.

– Иво, – кинулась Таисия на мужа, – с этим надо кончать, иди и поговори с сыном.

Иво не шелохнулся, в недоумении продолжая смотреть на дверь, за которой только что скрылся Кирилл.

– Хорошо, как скажете, я сама, – громко хлопнув дверью, она вышла следом за сыном.

– Закуришь? – предложил дед, протягивая зятю самокрутку. – Отличный табак.

Иво не отказался. Глубоко затянувшись, он прикрыл глаза, распробовал и выпустил густые клубы дыма.

– Борислав, – нарушил тишину Иво. – Я вот чего не пойму, у Кирилла роман с генеральской внучкой Сувориной, так?

– Так.

– А эта вот, с яблочком, тут при чем?

– В том-то и дело, что уже ни при чем, – вздохнул старик, как будто сожалея. – Кирюха с ней сперва крутил, она его шибко любила, все под окнами ждала… Красивая госпожица, любому по вкусу. А как генеральскую встретил, как отшептали. Ни ногой больше к Биляниной дочке. От таких красавиц так просто не отказываются, вот и понял я, серьезное дело там закрутилось. Вот так-то, – добавил дед и громко закашлял.

– А наша какая? – с интересом спросил Иво.

– Рыжая, как белка.

– Ясно, – многозначительно кивнул он.

Солнце уже шло к полудню, поднимаясь над крышами домов, когда девочки закончили мыть окна. Они насухо протирали стекла газетой, мысленно готовясь к отдыху.

– Что это за ноу-хау такое, стекла газетой протирать? Никогда такого не видела, – удивленно качала головой Вика.

– Это чтобы не оставалось разводов от высохшей воды и остатков чистящего средства, – начала было объяснять Соня, но вдруг замолчала, вглядываясь куда-то через окно. – Ма-а-ам, там к дому Семеныча скорая помощь подъехала, – крикнула она. – И какие-то люди стоят.

Катерина быстрыми шагами подошла к окну и заволновалась:

– Наверное, плохо Семенычу. Схожу, узнаю.

– И мы с вами, – заторопилась распираемая любопытством Вика и спрыгнула с подоконника.

У раскрытой настежь калитки собрались люди. Они спрашивали друг у друга, что случилось, заглядывали в сад, торопливо шли по боковой аллее туда, где стояла палатка Семеныча. Катерина схватила за руку дочь и, дрожа от волнения, бросилась за сельчанами. Но навстречу им попалась бабка… Она шла быстро, ничего не видя перед собой, и лицо у нее было очень бледное.

– Серафима Пантелеймоновна! – ахнула Катерина. – Что случилось?

Бабка подняла глаза и, увидев невестку с девочками, пошла им навстречу.

– Вика, Соня, идите домой, вам здесь делать нечего! Семеныч помер! – отрывисто прикрикнула она.

– Как? – растерянно спросила Катерина. – Он еще утром живой был.

– Был, да сплыл, – буркнула бабка, недовольная глупыми расспросами невестки.

– Вы видели его? – заикаясь, спросила Катерина.

Бабка быстро указала ей взглядом на девочек и строго повторила:

– Не стойте здесь!

Соня и Вика молча развернулись и пошли домой. В тягостном молчании они дошли до своей калитки.

– Семеныча сейчас в морг заберут, – быстро сообщила бабка. – Я пойду Николая найду, а ты в дом к Семенычу иди. Там прибраться надо до того, как Семеныча обратно привезут. Хочешь, позови соседок, они помогут.

Катерина отрицательно покачала головой.

– Я сама, – глухим голосом сказала она, зная, как не любил Семеныч принимать посторонних людей у себя, как стеснялся своей старческой болезни.

Катерина медленно пошла к дому. Во дворе возле палатки стояли люди в белых халатах и курили, чего-то выжидая. Вход в палатку был распахнут. Катерина на секунду остановилась, а потом решительно залезла внутрь, не обращая внимания на стоящих. Семен Семеныч лежал на голом матрасе словно живой. Широко открытые глаза казались устремленными вдаль. На бледном лице разгладились морщины и застыла удивленная улыбка. Он будто стал моложе.

– Семеныч, как же вы так? – прошептала Катерина, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. – А я таратор приготовила и хлеб ваш любимый с изюмом испекла… А вы вот так взяли… – она не договорила.

В палатку заглянул врач и недоуменно вытаращился на Катерину.

– Там носилки принесли, – сообщил он, – будем выносить…

– Секунду подождите, – грубо оборвала его Катерина.

Врач в ту же секунду исчез. Катерина снова развернулась к Семенычу и прошептала:

– Прощайте, мой дорогой… Мне вас так сильно будет не хватать.

Катерина быстро перекрестилась и осторожно закрыла покойнику глаза. За палаткой слышался шум приехавшей машины и мужские голоса. Катерина поспешно вышла и направилась в дом. Там она лоб в лоб столкнулась с мужем.

– Ты уже тут? – удивленно спросила она.

– Мы с Михайло сейчас хлам вынесем, иначе никак, – Николай развел руками. – А ты посмотри в шкафах, есть ли там чистое белье, одежда. И вообще, что там есть для случая. Если ничего нет, в город надо ехать, покупать.

Катя кивнула и прошла в дальнюю комнату Семеныча, которая когда-то служила ему спальней. Ей никогда не приходилось заходить туда раньше, и она обомлела, увидев светлую, аккуратно прибранную комнату. Катерина остановилась и огляделась вокруг. Две железные кровати с высокими ножками стояли рядом посреди спальни, заправленные светлым вышитым покрывалом, на котором высились пышные подушки. Над кроватью висели выцветшие иконы Божией Матери и Николая Чудотворца. Возле окна стоял грубо сколоченный стол с приставленным к нему красивым стулом с кожаной обивкой. Справа от стола высился большой платяной шкаф. В углу притулился старый деревянный сундук. Маленькая лампочка висела почти под самым потолком.

– Ничего лишнего, все самое необходимое и строго на своих местах, – охнула она вслух. – Вот тебе и Семеныч, вот тебе и Барахло. Как же это так? Что это за святыня такая, которую он не осмелился осквернить, даже будучи больным?

Катерина открыла дверцы шкафа. Полки оказались пустыми, на вешалке одиноко висел черный пиджак с отливом и этикеткой «Пьер Карден». «Не густо, – подумала Катерина. – Интересно, а где его остальные вещи, носки, белье наконец?» Взгляд ее остановился на сундуке. Повозившись со старым замком, она тяжело подняла крышку и тут же отпрянула. С внутренней стороны крышки на нее с фотографии пытливо смотрели большие глаза миловидной девушки. «Лиля, – сообразила Катерина, стараясь угомонить взволнованный стук сердца. – И что это я так напугалась?» – удивилась она сама себе. Немного успокоившись, она пригнулась, чтобы получше рассмотреть фотографию. «И правда красивая, – оценила Катерина. – Все черты правильные, длинная шея… какая-то греческая богиня». Внизу фото стояла подпись: «Лилек» и две даты. Первая вроде как совпадала с датой рождения, а вот вторая… «Как это? – недоумевала Катерина. – Серафима Пантелеймоновна говорила, ее не так давно похоронили, а здесь получается, она умерла в двадцать. Странно…»

Катерина заглянула вглубь сундука. На самом дне лежали новое нижнее белье, носки, лаковые черные туфли той же фирмы, что и пиджак, видимо, купленные вместе, темные брюки и белая сорочка с накладным карманом на груди. Карман сильно оттопырился, и Катерина догадалась, что в нем что-то лежит. «Деньги», – решила она и аккуратно достала. И действительно, в кармане лежали несколько новеньких банкнот с запиской «похоронные» и толстая пачка нераспечатанных конвертов. Отправителем значилась Бабич Лиля. «Боже, – охнула Катерина. – Как же так? Он даже не вскрыл их. Но почему? Неужели, ему не было интересно узнать, что писала ему любовь всей его жизни?»

Катерина вертела пачку пожелтевших от времени писем в дрожащих руках. «А может, он просто отложил их, чтобы прочесть позже? Может, ждал, когда чувство его уляжется, а потом забыл про письма? Да нет, Семеныч еще пару лет назад был в ясном уме и доброй памяти. Значит, он предпочел их не читать», – мысленно рассуждала она.

И вдруг Катерина все поняла. Семен Семеныч, так и не справившись с болью и горечью измены, решил похоронить для себя Лилю. Вытеснить ее из своей реальности и воспаленного мозга, сохранив при этом счастливое прошлое в сердце. А со временем он, похоже, и сам поверил в придуманную им историю и в то, что ее больше нет. А письма решил унести с собой туда, где ждала все эти годы его Лилек. «Видимо, это и есть настоящая любовь, – думала Катерина, – любовь, пронесенная через всю жизнь».

– Ну, что тут у тебя? – спросил Николай, заглядывая в комнату. Катерина вздрогнула и перекрестилась.

– Тьфу ты, – разозлилась на мужа она. – Ты чего как черт из табакерки выпрыгиваешь? Напугал.

– С чего это вдруг? – не понял он.

– Да так, – Катерина неопределенно махнула рукой.

– Надо же, тут так чисто, – изумился Николай, оглядываясь. – Видимо, давно не ступала сюда нога Семеныча. Не успел замусорить спальню.

– Не думаю, – задумчиво сказала Катерина. – Он эту комнату берег.

– Для кого? – не понял Николай.

– Для себя, – неопределенно сказала она.

– Ничего не понимаю, – пожал плечами он.

– Да ты и не поймешь. Иди давай, Коля, занимайся делами. Все у Семеныча есть, и одежда, и обувь. И даже деньги, вот, – и Катерина передала мужу жиденькую стопочку с запиской.

– Ну, надо же, – удивился Николай. – Значит, не совсем не в себе был старик.

– Он вообще не был не в себе, – с грустью сказала Катерина. – Просто жил, как умел.

– Ладно, я пошел, – буркнул Николай, начиная уже сердиться на непонятную ему сегодня Катерину.

– Подожди, – остановила она мужа. – Тут такое дело. Семен Семеныч в кармане письма оставил, видимо, хотел, чтобы с ним похоронили. Проследи, чтобы их никто не тронул. Они для него были очень важны.

– Что еще за письма?

– Письма от его первой любви, Лили Бабич.

– Так это когда было, – озадаченно свел брови Николай.

– У него – всегда… – тихо ответила Катерина.

Разговора у Таисии с Кириллом в тот день не получилось. Не вышло поговорить и в следующие несколько дней. С утра он мчался на стройку, помогать рабочим, а вечерами уходил и возвращался домой, когда она уже спала.

Таисия убирала, стирала, гладила и все крутила в уме слова, которые скажет сыну. «Кирилл характерный, его нахрапом не возьмешь и запретить не запретишь, – думала она. – Надо как-то поделикатнее». А как тут поделикатнее? И вообще, что тут скажешь? Таисия представила всю бессмысленность разговора. «Сынок, ты что, влюбился?» «Да, влюбился». «А у тебя это серьезно?» «Очень может быть». «Ты на ней женишься?» «Может, и женюсь».

И что дальше? Говорить, что «мы с Иво хотели бы свою, ратку-северянку, простую хорошую девушку, а не эту избалованную с генеральскими погонами»? Таисия представила недоуменное лицо сына. Что он ей на это скажет, вариантов было много, но все они оставляли желать лучшего. Тупик. Но ничего не сказать Таисия тоже не могла. Кто, если не она? Кто-то же должен предупредить его о надвигающейся беде. Что он о жизни знает? Заманит его Суворина генеральским пряником. Оторвет от родины, от матери, наиграется и выплюнет, как изжеванную жвачку. «А он?.. страшно даже представить… Бедный Кирюша, бедный мой мальчик». На глаза Таиси, наворачивались слезы.

– Мам, что с тобой? Ты плачешь? – Кирилл стоял перед матерью в белой от пыли рубашке и озабоченно изучал ее лицо. – Что-то случилось?

– Да нет, – Таисия быстро сморгнула слезы. – С утра еще глаза слезятся, когда лук резала – началось, может, аллергия у меня такая, – придумывала она на ходу. – А ты что такой чумазый? Иди рубаху смени, а то труха из тебя сыпется.

– Да, мне в душ надо, – согласился он.

– Давай, иди, а я ужин подогрею.

– Не-е, я есть не буду, умоюсь и к ребятам пойду, мы пиццу закажем. Ждут они меня.

– Ждут-переждут, – неприятным голосом сказала мать. – Нечего каждый день на ночь глядя по деревне шататься, еще и с пиццей во рту, будто дома тебя не кормят, – Таисия чувствовала, что закипает. Накопившаяся за это время нервозность стремительно вырывалась наружу, как убегающее молоко. – У нас ужин, семейный, будь добр поприсутствовать.

– Ма, ты че? Еще и пяти нет, и вообще, что я тебе, мальчик, что ли? Вот уж не думал, что ты меня из дому выпускать не будешь. Дожили, – обескураженно проговорил он. – А ты вообще здорова? Может, у тебя что-то болит? – забеспокоился вдруг Кирилл.

– Болит, еще как болит, и как не болеть! – «молоко» выплеснулось наружу. – Ты скажи мне, с кем ты тут связался?

– Ты чего? – с еще большей растерянностью спросил он.

– Нет, скажи уже! – почти кричала мать.

– Да с кем тут можно связаться? С курами да кроликами. Ма, ты меня пугаешь.

– Что это за девушка, с которой ты ночами висишь на телефоне?

– Господи, ты про это? – Кирилл даже обрадовался. – Хорошая девушка, мам, даже отличная, я бы сказал. Соней зовут, приехала из Ростича в деревню к бабке на лето. Тебе она понравится, вот увидишь. Я вас обязательно познакомлю. Ты только скажи, когда, и я ее приведу.

Таисия не отвечала. Раньше Кирилл никогда не таскал своих пассий домой. И говорил о них неохотно, а тут такое оживление, с чего бы это? Неожиданно пришло понимание: у него это серьезно. Вязкое такое, неприятное понимание… И было еще что-то во всем этом невыносимое для Таисии. Выражение лица сына! Таисия заметила, как загорелись глаза парня, когда он заговорил об этой девке. В тот же момент она возненавидела Соньку всем сердцем. Вот поганка, уже окрутила…

– Мам, ну что, успокоилась теперь? – победоносно сказал Кирилл, неправильно растолковав ее молчание. – А то сама не своя была.

На лице его блуждала довольная улыбка.

Таисия вздрогнула. Успокоилась? С какой такой радости? Он вообще соображает, что говорит? Она тяжело сглотнула слюну. Ей вдруг стало противно смотреть на сына. Дурак дураком. Ни дать ни взять. Такого нетрудно и охмурить, и женить на себе, а потом вертеть как угодно. Куда подевались военная выправка, стальной характер? Стоит, лыбится во весь рот. Фу, тошно как. В этот миг она уже не понимала, кого именно больше ненавидит, Соньку или собственного сына.

Таисия неожиданно ощутила огромную усталость, как будто все силы покинули ее разом. Она решила не продолжать этот бессмысленный разговор и направилась к выходу.

– Мам, так когда? – остановил ее Кирилл.

– Что когда? Иди куда хочешь, – бесцветно огрызнулась она.

– Нет, когда Соню привести? Я хочу ее с тобой познакомить.

– Ее со мной, даже не меня с ней… – Таисия резко остановилась, чувствуя, как кровь прилила к лицу. – А ты меня спросил, хочу ли я с ней знакомиться? Спросил? Ну и правильно, зачем? Разве имею я право на свое «не хочу»? Так вот, не хочу, ни знать, ни слышать о ней. Мой сын со славийкой связался. Кошмар на яву.

– Ого, даже так? Я вижу, ты уже осведомлена, – по лицу Кирилла пробежала тень.

– Невелика тайна, все знают.

– И че с того?

– А то, что нечего тебе со славами любовь крутить.

– А что не так со славами?

– Да все! Они, считай, те же южане. Только со своим диагнозом.

– В тебе говорит твоя профессиональная деформация. Ты всем диагнозы ставишь, – защищался он.

– Во мне говорит материнское сердце. Опутала она тебя, окрутила. Целыми днями где-то шляешься. Ни ответа нам, ни привета. Это только начало. У этих генеральских закон не писан, они людей за людей не считают. В бараний рог она тебя свернет, вот так! – Таисия крутила кулаками перед его лицом, изображая изгиб.

– Мам, перестань, – пытался остановить ее Кирилл, ловя себя на мысли, что где-то он все это уже слышал. – Мам, да поверь мне, она не такая, Сонька классная.

– Все они не такие! – продолжала кричать Таисия и вдруг остановилась, словно поперхнулась. – Послушай, может, приворожила она тебя?

– Мам, ты что, с дуба рухнула? – разочарованно охнул Кирилл.

– Хами, хами на здоровье, – до слез обиделась Таисия. – Матери можно. Эта твоя еще не появлялась в нашем доме, а уже какой разлад внесла.

– Да она-то тут при чем?

– Да при всем! – Таисия опустилась на стул и зарыдала.

– Что здесь происходит?

В комнату зашел дед, Иво стоял в проеме, облокачиваясь на косяк.

– Если бы я знал, – хриплым голосом ответил Кирилл и выскочил из комнаты.

– Тась, что стряслось? – спросил удивленный Иво.

Таисия подняла голову. Слезы моментально высохли, и на лице застыла гримаса злости.

– Дверь закрой, – приказала она мужу, – и не стой как истукан.

Иво безропотно захлопнул дверь и сел на кресло перед женой.

– Так вот, дорогие мои, доигрались. Наш болван влюбился в эту девку. Что будем делать? Как станем спасать?

В воздухе повисла тишина. Отец и муж озадаченно смотрели на Таисию, но ничего не говорили.

– Что будем делать? – уже более настойчиво спросила она. – Иво, твой сын влюбился непонятно в кого и может даже на ней жениться. Делать что, я тебя спрашиваю?

– А что тут сделаешь? – неуверенно сказал Иво. – Взрослый человек, пусть сам решает.

– А если он не в состоянии сам решать? Что тогда?

– А мне откуда знать? Не наше это дело.

Таисия снова испытала острое чувство ненависти, и теперь оно было направлено на мужа. Вспомнилось сразу все: и постоянные уступки сыну, поддакивание каждому его слову, главное, чтобы не тревожили, не лезли, а там хоть трава не расти. Все проблемы ложились на плечи Таисии, и решать их ей приходилось самой.

– Дочь, бог с тобой, оставь парня в покое, – строго сказал дед. – Хорошая девушка, богатая семья, глядишь, генералом сделают, а ты рыдаешь тут. Балда.

Вика раскачивалась на стуле и надувала огромные пузыри, которые с шумом лопались, и розовая жвачка прилипала к носу.

– Вик, а ну прекрати свое чавканье, противно, – возмущалась Соня. – И ты сейчас свалишься со стула, – она смотрела в телефон и краем глаза следила за подругой.

– Суворина, я тебе никогда не говорила, что ты молодое отражение своей бабки? Так вот, ты вылитая она, ни вздохнуть, ни пернуть.

И Вика снова лопнула пузырь.

– А я и не против, – парировала Сонька. – Моя бабушка – прекрасный человек, уважаемая и любимая.

– Звучит как надгробная речь. И вообще, сколько мы еще сидеть будем? Вечно с твоим Кириллом какие-то проблемы. Алик уже трижды написал, ждет внизу. Неудобно все-таки.

– Ой, это что-то новенькое, ей неудобно перед Аликом, – ухмыльнулась Соня. – А может, он тебе все-таки нравится?

– Нравится! Как все, недоступное моему пониманию. Он у меня эксклюзив.

– Ну да, – хихикнула Соня, – с этого все и начинается.

– Кстати, мы вчера с ним поцеловались.

– И-и-и? – Сонька оторвала взгляд от телефона и уставилась на Вику.

– Он был на высоте, если бы не эта его чрезмерная улыбчивость, то ему б цены не было. А то я сижу такая томная, – рассказывала Вика, – а у него рот до ушей. Секси.

Сонька расхохоталась.

– Ну, хоть не противный, и то дело.

Вика кивнула, соглашаясь, и возмущенно добавила:

– Мне надоело ждать. Сдается мне, что твой любимый тебя кинул…

Вика достала из кармана помаду и начала красить губы. Закончив краситься, она встала.

– Ты тут сиди сколько хочешь, а я пошла. Не привыкла я мужиков ждать, и тебе не советую.

– Викусь, ну еще пять минут, – взмолилась девочка. – Я же без тебя потом не выйду. Кирилл с четырех часов еще в сети не был. Может, что случилось?

– Ты сделала из меня заложника. Пять минут, и ни секунды больше, – Вика снова плюхнулась на стул, демонстративно взглянув на часы. – Время пошло, – громко объявила она.

«Что у них там происходит? – думала Катерина, наблюдая за девчонками через дверной проем кухни. – Куда-то собрались. Вырядились, навели марафет. Вика, как всегда, яркая, Сонька попроще, но щеки намазала. И не уходят, вроде ждут чего-то».

С тех пор, как Катерина увидела Соню с тем парнем, волнение не покидало ее. Сначала она собиралась прямо спросить у дочери, потом передумала. «Не скажет она, захлопнется, как книжка, и иди, читай». Лучше она, Катерина, сама попытается разузнать, так сказать, вынюхать. Если там действительно что-то серьезное, она непременно заметит, ну или расскажет кто. В деревне все на виду, тут-то дочь уже не отвертится. А если нет, так нечего и горячку пороть. Подумаешь, с парнем постояла, даже если и дружит. Лишь бы не обидел. А так, чего уж там, пусть гуляет.

Разве у нее у самой такого не было, думала Катерина. У нее тоже был паренек в Истрии у бабки. Даже предложение сделал в 16 лет, она согласилась. Целовались так, что сердце замирало! А как приехала с каникул, через денек-другой как не бывало… Стало ясно, что можно было вообще никогда не встречаться.

Катерина вспоминала, успокаивала себя, однако ко всему присматривалась, прислушивалась, выискивая подтверждения своей тревоге, но обе девочки вели себя как обычно. Работали в огороде, помогали по дому, даже гулять выходить стали реже. И всегда в назначенное время чинно возвращались домой. Да и Милан был с ними рядом.

– Вик, он тут, – радостно сообщила Соня. – Пишет, что с родичами поругался, ответить не мог. Пошли.

– Аллилуйя, – подняв глаза к потолку, пробормотала Вика. – Уже и не верилось.

Легко спрыгнув со стула, она решительно двинулась к входной двери.

– Куда это вы намылились? – услышали они позади себя звонкий голос Катерины. – Ужинать скоро.

– А мы с ребятами на пиццу, – сообщила Вика. – Ждут они нас, уже битый час, – с нотками упрека сказала она, сверля Соньку взглядом.

– А что за ребята? – как бы между прочим поинтересовалась Катерина. – Местные?

– Угу, свои. Майя, Алик, Павле, Кирилл, Боян и Владо, может и Стелла будет, ну и нас трое, – равнодушно перечисляла Вика. – Обычный набор.

– Ну, если обычный, идите, – засмеялась Катерина, довольная откровением девочки. Раз не скрывают, значит, нет никакой тайны.

– Сонь, а че он с родичами не поделил? – запоздало поинтересовалась Вика, когда они уже подходили к калитке.

– Не знаю, – Соня пожала плечами.

– Скандальный он у тебя, – сделала заключение Вика и повисла у Алика на шее. – Извини, любимый, – защебетала она. – Сонька не выпускала.

Алик засиял, засветился, как ясное солнышко, и стал похож на ребенка, которому только что дали конфету.

Сонька запрыгнула на заднее седло мотоцикла, обхватила Кирилла двумя руками и, не попрощавшись, исчезла в клубах пыли.

– Свинья! – сердито крикнула ей Вика, но Соньки и след простыл.

Сонька с трудом задернула тяжелые шторы и прыгнула под одеяло. Вика строчила что-то в телефоне и громко смеялась.

– Что у тебя там? – спросила Сонька и сладко зевнула.

– Не что, а кто… Алик, – и она снова захихикала.

– Ой, слушай, чуть не забыла. Мы с Кириллом на море в субботу поедем, скажи ему.

Вика оторвалась от телефона и вопросительно посмотрела на подругу.

– Ты ж говорила, в воскресенье.

– Ну, так получилось, – равнодушно ответила Соня.

– И что мне ему сказать? «Любимый, я теперь твоя на всю субботу?» В воскресенье мы вместе с ребятами на речку собирались, а теперь что?

– Ну, не знаю. Может, он тебя на рыбалку с собой возьмет или еще куда.

– На целый день?

– Вик, ну ты же обещала…

– Суворина, ты не представляешь, о чем просишь. Я после двух часов с Аликом сутки отхожу. Он ведь такой непредсказуемый.

– Викуль, один день… ну плиз, плиз, плиз, плиз!

– Ладно, но ты мне будешь должна.

– Что угодно… Договорились, окей?

– Сказала же, да. И отцепись уже, наконец, от моего рукава!

Вика снова взяла телефон и что-то быстро набрала. Через секунду раздался звук принятого сообщения.

– Ну, что он говорит?

– Пишет, что его от радости аж трясет.

Сонька засмеялась.

– Видишь, ты просто потрясающая женщина. Вы сегодня целовались?

– Да я с ним теперь только и делаю, что целуюсь, иначе его не остановить. Он же все время говорит, да тако-о-ое! «Вика, какие красивые у тебя ушки, жаль, что их только два»! Кстати, сегодня я у него обнаружила еще один талант.

– Какой? – Сонька непроизвольно улыбнулась.

– Мы, когда мимо дома Станковичей шли, – тихо, без выражения рассказывала Вика, – на нас залаяла маленькая злобная собачка. Так Алик залаял на нее в ответ, да так громко, что она чуть от страха не скончалась вместе со своей хозяйкой.

– Трындишь.

– Да если бы.

Они посмотрели друг на друга и захохотали во все горло.

– Вик, я тебе завидую, – еле выговорила Соня.

– А как я себе!

Вдоволь насмеявшись, они выключили свет и приготовились ко сну.

– Сонь, – снова позвала Вика. – Я все спросить забываю, а зачем Кирилл в огород к вам залез?

– Ерунда, у него кепку при езде ветром сдуло, прям к нам. Вот он ее и искал.

В комнате снова прозвучал сигнал телефона, и Вика взглянула на экран.

– Что пишет? – поворачиваясь на бок и закрывая глаза, спросила Соня.

Вика прочла: «Виктория, я тебя очень серьезно люблю!!! (много смайликов с поцелуями) И обожаю, конкретно!!! (много влюбленных смайликов)».

– Серьезный парень и конкретный! – засыпая, пролепетала Соня.

– Ах, как мне нравятся эти серьезные отношения, – прыснула Вика и выключила телефон.

Солнце пробивалось сквозь неплотно закрытые шторы, наполняя комнату оранжевыми лучами. Соня вскочила с кровати и распахнула окно. В лицо ей ударил свежий летний ветерок, лишь усилив ее чудесное настроение. В последнее время у нее оно всегда было таким, потому что впереди ее ждал прекрасный день – день, в котором был Кирилл.

Кирилл каждый вечер приезжал к дому Сони. Она прыжком влетала в седло мотоцикла, обхватывала его за плечи, и они мчались в рощу, на их любимое место. Там они целовались, ласкали друг друга. Затем говорили, долго и обо всем. Потом расставались. Кирилл ехал к себе. И за эти несколько минут дороги он успевал соскучиться. Приезжал домой и тут же звонил Соньке. И они снова говорили до глубокой ночи.

Они не существовали больше в одиночку. В одиночку означало – как без рук. Они были вместе, даже когда находились врозь. И сейчас, выглядывая из окна, Сонька тщательно прислушалась, в надежде уловить знакомый звук «стального коня», и тут же его услышала.

– Едет! Вик, пошли быстрее вниз.

Вика с унылым видом молча двинулась за Соней.

– Ты что такая? – вглядываясь в лицо подруги, спросила Соня. – Даже не накрасилась.

– Мое самолюбие говорит, что красоту ничем не испортишь, – равнодушно пояснила та.

Внизу они лицом к лицу столкнулись с Миланом, который только что вернулся с пробежки.

– Куда это вы в такую рань собрались? – удивился он.

– Навстречу жизни, – буркнула Вика, и они с Сонькой вышли из дома.

– Море, Кирюха, море! Смотри, вон там! – кричала Соня, показывая пальцем на голубую сверкающую полоску воды. – Мы уже совсем близко!

Мотоцикл свернул на проселочную дорогу, и через пару минут они оказались в маленькой безлюдной бухточке. Море раскинулось перед ними, тихое и спокойное. Прозрачная вода мягко плескалась у золотого песчаного берега. У Соньки аж дух захватило от изумления перед красотой мира.

– Кир, пошли в воду, – попросила она. – Не терпится уже. Так хочется окунуться!

Соня скинула сарафан и, утопая в мягком песке, медленно пошла к морю.

– Я сейчас.

Кирилл постелил в тени полотенца, выложил пакет с продуктами и быстро разделся.

– Соник, без меня не лезь, – скомандовал он, – подожди секундочку.

– Ага.

Сонька нарочно ускорила шаг.

– Ты куда пошла?

– В пучину моря, чтоб уплыть в неизвестные края.

– Я тебе уплыву! – Кирилл нагнал ее у кромки воды. – Дай руку, здесь в некоторых местах сразу глубоко. А ты плавать не умеешь.

– Ну, не то чтобы совсем не умею, – возразила Соня. – Держаться могу.

Они медленно погрузились в море.

– Ой, какое оно теплое, – обрадовалась Соня. – И не очень глубоко, я тут еще стою.

– Вот и хорошо, тут и будешь плавать.

– На одном месте?

– А ты ж по-другому не умеешь.

– С тобой сумею, ты меня спасешь.

Сонька нежно обняла Кирилла за шею, ощущая тепло его лица, их губы соединились в долгом горячем поцелуе.

– Сонь, нас в сторону сносит, – заметил он. – Давай ближе к берегу, из меня еще тот спасатель.

Сонька на носочках двинулась к берегу и встала на мелководье.

– Тут безопасно! – крикнула она Кириллу.

– Там и стой, я сейчас.

Кирилл нырнул и поплыл прямо к солнцу, в морской простор. Его голова то появлялась над поверхностью воды, то исчезала в солнечных бликах, как мелькающий поплавок.

– Не заплывай далеко! – закричала Сонька ему вслед, внимательно всматриваясь в сияющую морскую ширь.

Кирилл помахал ей рукой и повернул назад.

Вика тихо открыла дверь и на носочках стала подниматься по лестнице. Хоть бы не услышали, молилась она. Скорей бы уже закончился этот сумасшедший день… и этот грохот. Ужас какой-то. Небо гремит, как будто война началась. Вика без происшествий дошла до комнаты и, скинув с себя мокрую обувь, обнаружила, что ее итальянские замшевые туфли безнадежно испорчены. «Ух, Суворина, ты мне еще ответишь», – злобно подумала она.

Дверь неожиданно отворилась, и в комнату зашла Катерина, занося чистое постельное белье.

– Вы уже тут, как хорошо. Намокли?

– Немного, – промямлила Вика, убирая с лица налипшие мокрые волосы.

– А Сонька где, в ванной?

– Внизу где-то, сейчас поднимется, – краснея, сказала Вика.

– Вы тут белье себе поменяйте, а грязное в постирочную отнесите, завтра прокрутим.

Вика послушно кивнула и, дождавшись, когда за Катериной закроется дверь, бросилась набирать Соньку. Телефон подруги оказался вне зоны доступа. Кирилл тоже не отвечал. «Господи, Суворина, что ты со мной делаешь?» – гневно возмущалась Вика. После сотой неудачной попытки дозвониться она выскочила в коридор и зашла к Милану.

Еще через час они оба стояли перед Серафимой Пантелеймоновной и Сонькиными родителями, объясняя, куда делась Соня.

– Вика! – негодовала Катерина. – Как ты могла ее оставить! Вы же не разлей вода. Не ожидала от тебя.

Вика, раскрасневшаяся до пунцового цвета, не поднимала глаз от пола.

– Нечего перекладывать с больной головы на здоровую, – защищала Вику бабка. – Сама дочь свою проглядела, сама и отвечай.

– Прекратите так говорить! – закричала Катерина. – Вы все тоже здесь были. И вам она, поди, тоже не чужая.

Лицо у нее было красное и злое.

– Ты тише ори-то в моем доме! Смотри на нее, как разошлась. Витенька, наверное, сейчас в гробу переворачивается.

Катерина бросила на свекровь уничтожающий взгляд. Но уже через секунду переключилась на Милана.

– Милан, объясни мне, пожалуйста, кто этот тип и откуда он взялся.

– Ешкин дрын! – всплеснула руками бабка. – Да он уже полчаса тебе талдычит! Внук Борислава Новака – Шиманский Кирилл. Еще раз спросишь, думаешь, он кем-то другим станет?

– А давайте вы не будете вмешиваться.

– А давайте без давайте!

– Коля! – бросилась Катерина к мужу. – Скажи что-нибудь своей матери. Это просто невыносимо!

– Да если бы он умел говорить, генералом бы сейчас был!

– Сколько можно твердить одно и то же? – вызверилась Катерина.

– Если я стану говорить каждый раз разные вещи, буду представлять сугубо медицинский интерес, – парировала Серафима.

– А чем, скажите, ваш сын сейчас плохо живет? Я всегда знала, что он хорошо устроится, и долгие годы верила в него.

– Больше всего в мужика верит та, которой неохота работать, – ехидно заметила бабка.

– Я дочь растила! – начала оправдываться Катерина.

– Вот и вырастила! Детей учить – не лясы точить.

– Господи, какие вы все бессердечные! Может, этот ваш Шиманский замучил ее уже где-то, надругался, а может даже и убил, а вы все меня упрекаете! – Катерина принялась громко рыдать.

– Молчи, дура, еще накликаешь, – рассердилась свекровь. – Мысли у тебя как стая диких обезьян.

– Хватит! – загремел Николай. – Устроили тут истерику. Ничего с Сонькой не будет, нагуляется и явится домой.

Он распахнул дверцу буфета, налил в рюмку водку, опрокинул, не закусывая, и ушел спать. Катерина открыла было рот, чтобы что-то сказать, но звонкий сигнал автомобиля заставил всех четверых выбежать во двор. Красный внедорожник, прихрамывая на кочках, быстро подъезжал к воротам. Из водительского окна выглядывала довольная рожа Алика.

– Забирайте свою пропажу! – кричал он. – Нашлась она.

Автомобиль затормозил, и Сонька вылезла из машины. Кирилл последовал за ней, но она остановила его, тихо сказав:

– Не сейчас.

Мокрая, грязная, с серым лицом Сонька предстала перед домочадцами.

– О, Господи! – ахнула Катерина.

– Какое сказочное свинство![13] – уколола Вика.

– А ну марш все домой, – громко скомандовала бабка.

Сонька стояла посреди гостиной в чистой сухой одежде, высушенные наскоро волосы топорщились во все стороны. Она стояла, молодая и беспечная, не понимая, почему в доме произошел переполох. Смотрела мимо мамы, мимо бабки и не скажешь, что ушла в себя. Нет, она смотрела в некое событие, которое будоражило и окрыляло ее. Глаза горели невероятным блеском, на лице блуждала легкая улыбка.

– Ты пила? – дрожащим голосом спросила Катерина, не узнавая дочь. – С ним, да? Он тебя напоил? Что он с тобой еще сделал? Не молчи! – тормошила она Соньку. – Надругался? Использовал?!

Соня странно улыбалась. «Что это с мамой? – думала она. – Нельзя же такие глупости говорить всерьез».

– Скажи уже что-нибудь! – закричала Катерина.

– Мам, успокойся! – произнесла Сонька тихо. – Кирилл мне ничего не сделал, и я не пила.

– Тогда почему ты такая?

– Потому что я, мама, счастливая.

– Что? – растерялась Катерина, будто получила черпаком по лбу.

– Мама, мы с Кириллом любим друг друга… Сегодня он мне сделал предложение, и я согласилась. После школы я поеду к нему в военную часть.

Соня произносила слова спокойно, уверенно, и чем дольше она говорила, тем хуже становилось Катерине. «Это какой-то дурной сон, – думала она. – Согласилась замуж, военная часть. Это Сонька вообще?»

– Ты точно не пила?

– Да нет же!

– Что ты тогда несешь?! Какой Кирилл? Куда замуж? А институт? Журналистика? Это же бред сумасшедшего! Давай забудем обо всем этом сейчас же, как о страшном сне. Я ничего не слышала и слышать не хочу. И чтоб больше никакого Кирилла!

– Мама, ты и вправду ничего не слышишь! У нас с ним все серьезно. Понимаешь, это навсегда!

Катерину колотила дрожь. «Все ясно, она с ним переспала. Интересно, где, наверное, где-нибудь в огороде под яблоней, или в тракторе на сиденье. Господи, да какая разница? Моя дочь шлюха, дешевая уличная шлюха». Катерине стало до боли себя жаль. Столько было вложено сил и любви в воспитание Соньки. Сколько жертв было принесено, она отказалась от работы, развивала дочь, водила в кружки. Пылинки сдувала. Чтобы что получить – это? Бабка и тут оказалась права. Она, Катя, недоглядела, проспала дочь. В эту минуту Катерина ненавидела Соню жгучей ненавистью: предала мать, опозорила генеральский клан. Стоит, улыбается, счастливая она. Позор!

Катерина встала и тихо сказала:

– Из дома больше ни шагу, телефон оставь на столе.

И с гордо поднятой головой ушла к себе.

Вика держала в руках зеркальце и внимательно рассматривала свое лицо.

– Черт, у меня щеки вылезли, – с досадой сказала она. – Даже в зеркало не помещаются.

– А ты меньше булок ешь, – посоветовала Соня.

– Дело вовсе не в них.

– А в чем?

– В тебе. Это меня от твоего счастья распирает!

– Вика!

– Соня! Ты б себя вчера видела – долбанутая – и все. Я даже на тебя злиться перестала.

– А что бы ты делала на моем месте, когда на тебя все набросились?

– Ну, наверное, начала бы с извинений, так мол и так… простите, извините… А вообще, я тебе удивляюсь. Встретила парня и сразу замуж! Знаешь, их сколько там? – и Вика указала на открытое окно. – Море. И, между прочим, интересные. А может, у тебя с Кириллом все-таки что-то было?

– Да нет же!

– Тогда тем более не пойму. Это ж такой кайф – ловить мужские взгляды на себе, купаться в их внимании. Я, может, только из-за этого с Аликом встречаюсь – он смотрит на меня как на богиню.

– Я думаю, не только из-за этого.

– А из-за чего еще? – подозрительно спросила Вика.

– Он тебе нравится, и даже очень. Думаешь, я не видела, как ты на него запрыгнула вчера, когда он меня привез. «Алик, ты мой герой»! – передразнила Сонька Вику.

– Алик вчера был всеобщий герой. Он, между прочим, чтоб машину взять, на велике к дяде в Таково ездил, в такую-то бурю. А потом вас еще столько же искал. Да если б не он… – Вика махнула рукой.

– Это да, – согласилась Соня. – Мой телефон сел, а Кирилл свой вообще дома забыл. Алик действительно очень хороший. И знаешь, толковый. Кирилл рассказывал, что тетка у него есть, в Греции живет, богатая, хозяйка строительной фирмы. Так она его к себе насовсем зовет. Хочет, чтобы он потихоньку вникал в дела и занял ее место – старая она уже. Алик хваткий, то, что надо. А она одинокая, он у нее единственный наследник.

– Да знаю, – сказала Вика. – Он рассказывал мне про нее, хотел нас даже познакомить по видеосвязи.

– И Алик тебя действительно любит, мне даже Кирилл об этом сказал.

– Тоже мне тайна, он мне об этом по сто раз в день говорит. И, между прочим, с собой зовет. Греция ему нравится. Дом у этой тетки огромный, он мне фотки показывал. И квартира у него своя, машина «Джип» – короче, полный пакет.

– А ты что?

– Я еще пожить хочу, Суворина. Я ж не ты, не хочу на одном зацикливаться.

Вика снова посмотрела на свое отражение.

– Ну что? Будем из толстушки делать прелестное лицо худенькой девушки. Это мы умеем.

– Мне б твои проблемы, Вик. Как с мамой быть? – Соня тяжело вздохнула.

– Чего не знаю, того не знаю, – призналась Вика. Она никогда не видела Катерину такой разъяренной, как вчера. И советовать Соньке ей было ничего. – Ну, попробуй поговорить…

– Да она меня в упор не слышит.

– А ты Кирилла к ней отправь, может, его услышит.

– Она его с лестницы спустит.

– Ничего, не рассыплется. Ты ему вообще рассказала, что у тебя происходит?

– Да, он очень расстроился. Вик, ничего если он тебе теперь будет звонить? Мама утром и планшет из комнаты вынесла.

– Горе, – Вика густо нанесла тушь. – Сонь, а может, ты с отцом поговоришь, поплачешь ему, все дела. Он все-таки мужчина, глядишь и проникнется.

– Нет! – решительно заявила Сонька. – Не хочу я со взрослыми связываться.

– В смысле «со взрослыми»? А ничего, что эти взрослые – твои родители?

– Что с того, если они ничего не понимают. Я никогда не буду лезть в жизнь своих детей, пусть они сами ее устраивают. Хорошо или плохо, это их жизнь и их ошибки. Взрослые любят во всем копаться, всюду засовывать свой нос. Одна сплошная говорильня: это так, это не так, и их любимое «мы же тебе говори-и-и-или».

– Слушай, Суворина, я, кажется, знаю, что надо делать.

– Что? – с надеждой спросила Сонька.

– Ты к бабке иди! – Вика аж подпрыгнула от своей идеи. – Во-первых, она не взрослая, а старая, а во-вторых, и в-третьих, самая адекватная в вашем семействе. Подумай, Соник. По-моему, неплохо, очень даже неплохо! – довольная собой повторила она.

Таисия сразу заметила, что с Кириллом что-то не так. Он ходил по дому мрачный, унылый, ни с кем не разговаривал и почти не ел.

– Наверное, эта его какой-то финт выкинула, – делилась она своими мыслями с отцом и мужем. – Интересно, какой?

Иво пожимал плечами, дед глубоко вздыхал и говорил:

– А че гадать? У него спросить надо.

Однако Таисия решила ничего у сына не спрашивать, захочет – сам расскажет, а раз молчит, значит, знать ей не надо. После их последней ссоры она еще долго не могла прийти в себя, и первая пошла на примирение. А сама зареклась, что больше никогда в любовные дела сына лезть не станет. И ругаться с ним из-за каких-то там девок не будет. Пусть хоть с лягушкой встречается. Ему решать. Но, глядя на подавленного Кирилла, она, к своему стыду, обрадовалась, надеясь, что в истории его любви поставлена точка.

– Поссорился? – прямо спросил его дед.

– Со всем ее семейством, – погасшим голосом ответил Кирилл.

– Ого, – сочувственно вздохнул он. – А как так вышло?

– Долгая история.

– Че делать будешь?

– Не знаю…

– А ну давай выкладывай… там и решим.

С самого утра Николай сидел на террасе и пил с соседскими мужиками, Закуска подходила к концу, и он потребовал у Катерины принести еще.

– А может, все-таки хватит пить? – раздраженно отозвалась Катерина. – Уже третий час на жаре квасите.

– Иди, женщина, и принеси, что тебе говорят, – заплетающимся языком потребовал Николай. – Я сам решу, когда мне хватит.

Сдвинув у переносья темные брови, Катерина снова направилась в кухню. Ночью она подробно передала мужу разговор с дочерью, не забыв поделиться своими подозрениями. Но Николай никак не реагировал. Слушал и молчал.

– Может, пусть и вправду поженятся, – растерянно предложила Катерина, не получив от мужа никакого внимания. – Разговоров в деревне ходить будет меньше.

– А тебе все разговоры, – неожиданно разозлился на нее Николай. – Главное – что скажут люди, а на дочь можно и наплевать. Сонька – девчонка еще совсем, а ты чушь несешь.

– Я несу? – Катерину аж передернуло. – Сам у нее спроси. Люблю, говорит, его навсегда. Поженимся, только вот школу закончу.

– Вот пусть и закончит. И никакими глупостями ей раньше времени голову не забивай!

– Коля, ты, похоже, не понимаешь…

– Разберемся! – грубо оборвал жену Николай, поворачиваясь к ней спиной. – Не мешай спать. Полночи крутишь мне голову, крутишь! Устал я от тебя, как тысячу верст прошел. Сонька замуж – тьфу! Бредятина какая!

Катерина нарезала кусочками помидоры, с грустью думая о своей жизни. «Кто я в этом доме? Мальчик для битья или девка Палашка, или два в одном? Вот что это за жизнь: свекровь – грымза, муж – пьяница, и дочь…» В этом месте у Кати сердце подходило к горлу. Надо же было такому случиться… Катерина даже смотреть на нее не могла, всячески отводила взгляд. И тем не менее в душе женщина жалела Соню. Одна глупость – и вся жизнь коту под хвост. Одним словом, дура – четыре буквы, изломанная судьба. Эх, не о такой жизни для Сони мечтала Катерина. О богатой, интеллигентной семье мечтала. Военный муж – как загубленный проект. Фабула жизни расстроена.

– Чего нос повесила или оплакиваешь опять кого? – бабка налила себе из графина воды и жадно выпила.

– А что, у нас есть повод радоваться? – парировала Катерина.

– У тебя точно нет. Муж твой под деревом валяется, лыка не вяжет. Иди разберись, – не осталась в долгу Серафима.

Катерина, не говоря ни слова, покорно поднялась, но на кухню, сильно шатаясь, зашел сам Николай.

– Маманя… я тут.

– Иди туда, откуда пришел.

– А там уже никого нет, – Николай тяжело сел на табурет. – Дай водку.

– Не дам, – отчеканила бабка.

– А я говорю, дай! – он сделал попытку стукнуть по столу, но промахнулся.

– Надо же, – ухмыльнулся он сам себе, разглядывая непослушную руку. Затем перевел взгляд на бабку.

– Вот че ты такая? Ты же знаешь, я трезвенник, это только когда я выпью, во мне просыпается алкаш. Вот он, тварь, бухаeт…

– Иди проспись!

– Ма-му-ля, я тебя так люблю! – заикаясь, продолжал Николай. – Как… – он старательно подыскивал нужное слово, – как Родину!!! Ты у меня такая… великая! – он громко икнул. – Разве Суворин стал бы генералом без тебя… ни-ког-да! Нас бы без тебя вообще могло бы не быть на этой земле!

– Тебя точно.

– Вот! – Николай откровенно расчувствовался. – Ты, маманя, наше все. Ты баба-гром.

– Что ни слово, то золото.

– Дай водки, стресс у меня!

– У тебя каждый день стресс!

– Я ранимый… – с обиженным лицом сказал Николай.

– Ты в голову раненый, – разозлилась Серафима.

– Ну хоть одну рюмочку, мне очень надо…

– Хватит клянчить, надо – иди воруй.

– Воровать плохо.

– А пить хорошо? На вот тебе лучше молока, выпей залпом.

Николай осушил стакан и громко отрыгнул.

– Фу, тошнотворный порошок. Иди спать, чтоб глаза мои тебя не видели! – бабка с отвращением отвернулась от сына.

Медленно, держась за стенку, Николай послушно побрел к себе в спальню. Катерина закрыла лицо руками и беззвучно заплакала, мелкие слезы бисером рассыпались по столу.

– Господи, хватит реветь! Поводу, слава богу, нет.

– Как нет? – всхлипывала Катерина. – Одна только Сонька…

– А что Сонька? – перебила бабка. – Сонька как Сонька, как вся молодежь.

– Да не скажите…

– Нет, дай уж скажу. Сонька пробует себя во взрослой жизни, зачем ей мешать?

– Вы это серьезно? – от изумления Катерина даже перестала плакать.

– Абсолютно. А что, собственно, случилось? Соня выросла, обычное дело, больше ничего не произошло, – спокойно объясняла бабка.

– А этот, как его там, Кирилл? А замужество?

– Так это когда еще будет! К тому времени либо ишак умрет, либо падишах. Зачем бежать впереди паровоза.

– А эти гулянки под луной…

– Если ты про это, то ничего такого не было, моя внучка не крутизадка какая-нибудь.

– Вы уверены? – с сомнением уточнила Катерина.

– На все сто, разведка донесла.

– Слава Богу! – со стоном облегчения пробормотала она. – А я уж подумала…

– Знаю я все твои думы. Только дочери доверять надо. А ты сразу обделалась легким испугом.

– Но я не хочу, чтобы она встречалась с этим северянином. Я их на дух не переношу.

– Ну, милочка, первое, что нужно усвоить в воспитании детей – это то, что им нельзя мешать быть счастливыми так, как они того хотят… а не мы.

– Ну какое же это счастье?

– Шальное-молодое. И разве можно за молодость их винить?

– А ошибки? Мы ведь должны детей уберечь от ошибок!

– Может и должны, но не можем. А дров наломать – очень даже. Моя бабка всегда говорила: грех это тяжкий, чужие судьбы вершить. Не боги мы, Катя. Я в вашу жизнь с Николаем, заметь, никогда не лезла. Хотя, кто знает, если б я за него тогда взялась, может, он и не женился б на тебе, курице, и не валялся бы сейчас в стельку пьяный. Короче, дочке не мешай, само рассосется, а нет – значит, судьба.

– Да я же гарнизонов этих страх как боюсь.

– А на каком из гарнизонов ты такая зашуганная заделалась?

Катерина замолчала.

– То-то же, – фыркнула свекровь.

– Но я хочу, чтобы Сонька рядом всегда была, чтобы мы все вместе жили. Квартира, слава богу, просторная.

– С родителями остаются исключительно неудачники и пожизненные потребители. Не нужны Соне ваши костыли, она на себя опираться должна. Сонька у нас с характером, независимая. И вообще, ты только себя послушай: я хочу, я не хочу, я боюсь. Тут речь не о тебе, кумушка, и не твоих хотелках.

– Эх, Серафима Пантелеймоновна, не понимаете вы меня. Страшно мне за нее.

– Боишься смерти – умри заранее.

– Это как? – не поняла Катерина.

– А вот так. Представь самое худшее, что может случиться с Соней, – объясняла бабка. – Не понравится муж – развод, а понравится – почет и уважение, хоромы по высшему рангу, тоже мне беда. И вообще, бросай эту привычку постоянно дрожать. Страх всегда притягивает именно то, чего ты боишься. Логика – лучшее средство против него.

– Мне утром Барбара-соседка сказала, что Григорий Зильберман Соньку с каким-то мужиком в обнимку видел, – расстроено сообщила невестка.

– Прям сам Гришка-то? – бабка ухмыльнулась. – Он уже месяц как из деревни уехал, домашние не афишируют, но мне его мать рассказала. Вот народец, – фыркнула она. – Когда трактор уперли – так никто не видел и не слышал, а внучку генеральскую все село видело, даже те, кто в Израиле в эмиграции.

– Вот сволочи, – со злостью сказала Катерина. – Как бы их заткнуть всех?

– Да никак. На чужой роток не накинешь платок. Пусть болтают, всех сплетен не переслушаешь. Ты, Катюша, смири гордыню. Все дело в ней. Остынь. И с Сонькой помирись – посмотри, на ней же лица нет. И работник она стала никудышный. Два кустика польет и с Викиным телефоном к Пизанской башне бежит, вернется – еще кустик намочит и снова убегает.

– А что она там делает? – Катерина подняла брови.

– Что-что… Северное сияние в дерьме ищет. Короче, Катерина, хочешь жить в согласии – соглашайся. И не устраивай больше истерики, это примитивно.

Поздно вечером, когда Катерина выяснила отношения с дочерью, и все разбрелись по комнатам, Серафима Пантелеймоновна решила замесить тесто, чтоб наутро испечь любимый ее домочадцами яблочный пирог. Она смотрела на поднимающуюся в воздухе мучную пыль и в душе радовалась, что в доме опять воцарился какой-никакой порядок. Катерина не пренебрегла ее советом, поговорила с Сонькой, а затем, успокоенная и веселая, поднялась в гостевую спальню, чтоб не беспокоить спящего еще с обеда мужа. Девочки скрылись в комнате Милана, и оттуда до бабки доносился громкий раскатистый смех. «Ну, Слава Богу», – думала она, с удовольствием размешивая густую массу и напевая под нос прилипшую мелодию.

Дверь в кухню тихонько скрипнула, и в нее бочком зашел Николай.

– Пустишь? – вялым голосом поинтересовался он, стараясь не глядеть на мать.

– А когда я не пускала? – она вопросительно подняла белесые брови. – Проходи. Рассол в холодильнике, если что.

Николай благодарно кивнул и осторожно глянул на мать, угадывая ее настроение. Но бабушка уже отвлеклась и увлеченно месила тесто.

– А что печь будешь? – уже смелее спросил он, решив, что мать не в самом плохом расположении духа.

– Как что? Пирог для сына моего, охламона и пьяницы. Какое счастье, что Витенька не дожил до этих дней.

– Ой, мам, только не начинай… – взмолился Николай, выставляя перед собой руки, как будто укрываясь от удара. – Мне и так нехорошо. Еще одно твое слово, и я окажусь в реанимации.

– Ты не будешь в реанимации, – равнодушно сообщила бабка.

– Почему? – не понял Николай.

– Потому что ты сразу умрешь.

– Да? От чего это? От удара по голове?

– Именно так.

– Ну, убей уже тогда, мне жуть как плохо.

Бабка бросила тесто и поставила руки в боки.

– А от чего тебе плохо? Может, от того, что нажрался, на земле барахтался, ругательствами обзывался и мать родную готов был пропить?

– Не сочиняй, – хмуро защищался Николай.

– Это я-то сочиняю? У своей женушки спроси, если мне не веришь. И, спрашивается, с чего такая пьянка? Поводу вроде и не было.

– Да как с чего? Сперва Сонька пропала, потом Катька весь мозг вынесла. Дочка, говорит, наша – шалава. Как тут не запьешь? С бабами в доме, мать, всегда так.

– Слабак ты, Николаша. Размазня. В такие минуты мы все на тебя полагаться должны. А ты со стаканом в кусты… Твой отец всю войсковую часть по тревоге бы поднял.

Николай мрачно смотрел в банку от огурцов, внутренне соглашаясь с упреками матери.

– Че замер? Да пей уже, – позволила бабка и налила сыну холодного рассола в стакан.

Николай жадно выпил, но лучше себя не почувствовал.

– Ух проклятая горькая, голова трещит.

– Завязывай ты с этим делом, пока не поздно. Не идет тебе. Сопьешься, а там инсульт, инфаркт, морг и все.

– Мамань, ну что ты в самом деле? Разговариваешь со мной, как будто я и вправду алкаш.

– Так и есть. Ты за последний месяц сколько раз напился? Легче посчитать твои трезвые дни.

– Так ведь здесь как? Что ни день – свадьба, посиделки или поминки. Как не выпить?

– А вот так! – Серафима грозно посмотрела на сына. – Есть такое слово «воля», не от «вольности» оно, а от силы внутри человека. Прояви волю, не следуй за толпой. Деревенские забавы тебе не указ, ты сын генерала Суворина и почти сам генерал. А ведешь себя как забулдыга какой-нибудь. Ты идешь ко дну. Но слышать никого не хочешь. А чтоб начать всплывать, нужно как минимум понять, что ты тонешь.

– Ма-а-ам, – мрачно протянул Николай, – ну, не драматизируй.

– Доиграешься. Сначала дочь убежит, а потом и жена.

– Ну ты чего? У нас с Катькой взаимопонимание, она у меня терпеливая.

– Все, что женщина прощает, она тебе еще припомнит. Кушать будешь? – почти требовательно спросила бабка.

– Буду, – отчеканил Николай, точно младший ответил старшему по званию.

Он ел со вкусом, не оставляя ни одного блюда без внимания, причмокивал от удовольствия. В глазах его светилась неприкрытая радость. Серафима Пантелеймоновна сидела напротив, подперев рукой подбородок, и снова видела перед собой мальчонку, прибежавшего домой голодным из школы, уминавшего поставленные перед ним кушанья и с обожанием смотревшего на мать. Утренние обиды Серафимы тут же улетучились, и сильное материнское чувство любви захлестнуло, наполняя ее душу.

А Николай ел и думал, что сколько он себя помнил, всегда был перед матерью ребенком. Даже сейчас сидел возле нее большой, немолодой, но каким-то образом защищенный ею от всех невзгод на свете.

– А что там с Сонькой? – отламывая кусок от лаваша, поинтересовался он.

– Влюбилась во внука Шиманского, – поведала бабка. – Похоже, крепко.

– Это некстати, – задумчиво сказал Николай. – На носу одиннадцатый… Экзамены.

– Кирилл – хороший парень, – успокаивала его мать. – Я давно его заприметила. Серьезный и к тому же военный. Это лучше, чем нынешние бизнесмены или инфантилы. Не надо лезть в жизнь молодых. Все равно мы ничего не можем, а свое бессилие нужно хранить при себе.

Николай кивнул, соглашаясь. Слова матери в какой-то степени утешили его. Военный – значит дисциплина, ответственность. К тому же он совершенно ничего не понимал в любовных делах молодежи и предпочитал не заморачиваться. Ерунда все это, думал он. Какие наши годы!

– Ну, если так! То так, – проговорил он и с чувством добавил: – Эх, как же вкусно я поел.

Николай снова причмокнул и удобно откинулся на спинку стула.

Утром в дверь негромко постучали. В генеральском доме было тихо. Серафима Пантелеймоновна возилась в кухне, остальные домочадцы еще не вышли из комнат. Стук повторился громче, настойчивей. Бабка вытащила из духовки яблочный пирог, прислушалась, потом громко окликнула невестку:

– Катерина, глянь, кто там стучит.

По лестнице прошлепали осторожные шаги невестки, заскрипели ступеньки. Бабка краем уха услышала голоса, и еще через мгновение в кухню протиснулась бледная Катерина. Заспанное лицо ее было взволновано.

– Там эти, этот, как его… Новак-Шиманский. Пускать али нет?

– Ишь ты, – прошептала бабка, машинально поправляя платок на голове и снимая передник. – Пришли? Пусть зайдут, мы народ гостеприимный.

Катерина кивнула и быстро отправилась назад, бабка чинно прошествовала за ней. В дверях их ожидала хлипкая фигура Борислава Новака в сером мешковатом костюме, явно предназначенном для выхода в люди. Глаза его смотрели по сторонам, лицо казалось растерянным. При виде женщин гость преобразился, выпрямился и заулыбался. И неожиданно сильным голосом произнес:

– Здравствуйте, дорогие Сима и Катерина! Вы ведь Катерина? – обратился он к ней, удостовериться, что не обознался. Она утвердительно кивнула. – Пришел я к вам по делу, с утра, так сказать, пораньше, решил не откладывать. Разрешите?

И он решительно сделал шаг вперед.

– Заходи, тот, кого бы век не видать, – недобро отозвалась бабка, пропуская деда в дом.

Катерина густо покраснела, а дед весело крякнул.

– Смотрю, Сима, ты все такая же, – добродушно сказал он.

– А че со мною сделается? Люди в моем возрасте редко меняются. Сядешь? – она указала на стул. – Или стоя будешь докладывать?

– Да нет, присяду я лучше. Ноги стали глупые, не держат.

– Сколько тебя знаю, ты все на ладан дышишь.

– Так и есть, весь больной: печень, почки, слабость, – по-стариковски заныл Борислав.

– Вечно больной и вечно живой, – резюмировала бабка. – А пить, небось, меньше не стал. Зачем пожаловал?

– Тут такое дело, Сима, – начал дед. – Ты и сама небось уже прослышала. Внук мой единственный, Кирилл, госпожицу вашу полюбил. Чувство у них взаимное, с серьезными намерениями. Мы, конечно, народ простой, ваших чинов не имеем. Но люди хорошие, добропорядочные. Кого хочешь спроси, ни Новаки, ни Шиманские нигде себя низко не проявили, всегда услужим, поможем. Скромные, да, но так ведь это не порок. Я, например, хорошо служил и с большими начальниками на короткой ноге был, – с достоинством сказывал он. – Ты, говорили они, Борислав, человек особый, непритязательный, скромный. Таких мало.

– Я смотрю, ты о своей скромности можешь говорить часами. От нас че надо? – перебила бабка.

Дед громко прочистил горло.

– Так ведь внук мой, – с уже меньшим энтузиазмом снова начал он, – как его…

– Кирилл, – подсказала бабка.

– Ну да, он, сам не свой ходит, грустный. Как я понял, не пущаете вы его на порог. А он у нас во какой человек! – дед выставил большой костлявый палец вверх. – Весь в моего отца, тот тоже серьезный был, слово умел держать. И характер у внука во какой! – теперь дед сжал в кулак морщинистую руку. – Смелый. Не тряпка.

– А что этот смельчак сам не пришел? – ехидно спросила бабка. – А тебя, старую рухлядь, на эшафот отправил.

– Ух, Сима, ты как скажешь! Какой я тебе рухлядь, – с обидой в голосе возразил дед. – Я еще ого-го, как встряхну стариной…

– Ага, главное – чтоб старина не отвалилась!

Дед хмыкнул и закашлялся.

– Тяжело с тобой, кусачая ты. Кирилл со мной пожаловал, там, во дворе у вас, ждет. Заходить я его не пустил, решил произвести разведку боем.

– Какой такой бой? – фыркнула бабка. – Даже не размялись. Пошли давай, – скомандовала она, – чего расселся, покажешь своего хлопца.

Бабка решительно двинулась во двор. Кирилла они обнаружили возле беседки стоящим вместе с Сонькой, которая что-то быстро говорила, указывая рукой в сторону идущих. Бабка вплотную подошла к молодым людям и, подозрительно прищурившись, внимательно оглядела Кирилла.

– Это и есть тот самый молодец в трех поколениях? – строго спросила она, не спуская с Кирилла глаз.

– Он, – отозвался дед.

Кирилл смутился, тем самым в некоторой степени угодив бабке. «Редкое для нашего времени явление», – отметила про себя она.

– Так ты Кирилл? – переспросила Серафима Пантелеймоновна.

– Так точно, – глухим голосом отчитался он.

– Ты закончил учебу?

– Закончил.

– И чем собираешься заниматься в будущем?

– По следам деда пойду.

– Какого такого деда? – настороженно спросила бабка.

– Моего, – и он кивнул в сторону стоящего рядом старика.

– Блестяще! Стало быть, будущий алкаш.

Дед закашлялся и замахал руками.

– Ну бабуль… – вмешалась Соня. – Кирилл военный, – гордо сообщила она.

Она висла у него на локте и глупо улыбалась. Серафиме вдруг показалась, что она где-то уже видела эту картину. Ну конечно, вот точно так же много лет назад стояли перед ней новоиспеченная невестка с растерянным видом и сияющий как начищенный пятак ее балбес Николай.

– Вопросы тут задаю я и не тебе, – сухо осадила она внучку и снова обратилась к Кириллу.

– Ты зачем к нам пришел?

– Потому что я люблю вашу внучку.

– Ну и люби себе на здоровье, а от нас чего хочешь?

– Чтобы вы знали, что у меня это серьезно, и не сомневались во мне. Я Соню не обижу и никому в обиду не дам.

Кирилл говорил просто, без пафоса. И все больше и больше нравился Серафиме. Военная выправка, немногословный, и на Новака совершенно не похож, вполне себе будущий генерал.

– Вот и ладно, – неопределенно сказала бабка, заканчивая беседу, и подала ему руку. – Серафима Пантелеймоновна Суворина. Будем знакомы.

И, обращаясь к деду, добавила:

– В воскресенье праздник у нас, день рождения Николая. Приглашаю ваше семейство к нам в гости, будем рады.

– Спасибо, бабулик! – бросилась на шею бабки счастливая Сонька, как будто это приглашение предназначалось ей.

Глаза Кирилла засветились. Дед тоже улыбнулся.

– Эх, Сима, – с чувством сказал он, прощаясь, – удивительная ты женщина. Ум светится сквозь доброту.

– Иди уж, сват – миссия твоя закончена, – мягко сказала бабка, закрывая за ними калитку.

– Серафима Пантелеймоновна, а сколько литров молока дает ваша коза? – поинтересовалась Вика, изучающе рассматривая домашнее животное.

– Ни капли не дает, – ответила бабка, опрыскивая урожай отваром луковой шелухи.

– Надо же, а с виду такая дойная.

– Это с какого такого ракурса?

Бабка отложила опрыскиватель и теперь тоже с интересом смотрела на скотину, которая, не подозревая, что разговор идет о ней, монотонно жевала траву.

– Ну не знаю, здоровая такая, в теле, рогатая. А зачем вы ее тогда держите?

– А потому и держим ее, что она – Яшка-козел! – расхохоталась Сонька.

– Надо же, – искренне удивилась Вика, – никогда бы не подумала.

– Еще бы, Кудрявцева, с Яшкиной-то фигурой и не угадаешь.

– Заткнись, – огрызнулась Вика, – нашлась тут, сельский эксперт.

– Я не как некоторые, козла от козы отличить могу.

– Вот и хорошо, тебе это очень может пригодиться.

– На что это ты намекаешь? – с вызовом спросила Соня.

– Я?

– Хватит болтать! – остановила их бабка. – Больно шибко умные, обе. В дом пойдемте, пока солнце окончательно вам мозги не расплавило.

Серафима Пантелеймоновна напоила девочек холодным квасом собственного приготовления и принялась усердно стирать пыль с висящего в гостиной портрета покойного мужа.

– Откуда она только берется, – возмущалась она. – Каждый день драю, а она летит на Витеньку, как мухи на говно.

– Красивый он был, – сказала Вика, глядя на круглолицего, еще молодого офицера на снимке. – На Джеймса Бонда чем-то похож.

– Ага, как Яшка на козу, – прыснула Сонька.

– Еще какой красивый, – согласилась бабка, пропуская слова Соньки мимо ушей. – Женщины по нему с ума сходили.

– А вы? Вам он тоже нравился?

– Еще как. Он все для этого сделал.

– А что он делал? – с живым интересом спросила Вика. – Ухаживал?

– Добивался, – бабка аж присела, вспоминая. – Ни на шаг от меня не отходил, куда ни пойду, везде со мной. Внимательный такой, услужливый. Мое желание – закон. Любой каприз мой исполнялся.

– А цветы дарил? – выпытывала Вика.

– Ну, а как же без цветов? И цветы дарил, и подарки разные. Щедрый был и на дела, и на слова. Слова какие говорил, аж дух захватывало. И смотрел на меня так, что сердце заходилось… короче, не жених, а мечта! Хоть замуж за него никогда не выходи!

– А что, после свадьбы он изменился?

– Любить не переставал, но оказался требовательным.

– А вы что?

– А что я? Пришлось приспосабливаться к его требованиям, жить его жизнью.

– С чего бы это? – возмутилась Сонька. – А я бы не стала, поставила бы ультиматум: или по-моему, или никак.

– И получила бы никак, – уверенно сказала бабка и добавила: – Ни одна женщина на всем свете не сумела еще переделать мужчину, и советую тебе зарубить это себе на носу.

– Вам, наверное, трудно было, – продолжала любопытничать Вика.

– Трудно тоже было, – вздохнула бабка. – Вообще, всякое было. Я ведь думала, что мне достался в мужья однолюб, человек с высокими принципами, – вспоминала она. – Таким, собственно говоря, он и был, свой кодекс чести никогда не нарушал, хотя его принципы не во всем совпадали с библейскими заповедями…

– Он тебе что, изменял? – ахнула Сонька.

– Душой никогда, а все остальное не имело значения.

– Как это? – растерялась Сонька. – А разве это любовь? – разочарованно протянула она.

– Любовь, – эхом повторила бабка. – Кто может однозначно сказать, что такое любовь?

– Я могу! – лицо Соньки вспыхнуло. – Любовь – это когда ни секунды не можешь прожить без любимого человека. С тобой или без тебя, он всегда в тебе. И любишь ты его безусловно, вот просто так, потому что он есть, именно такой и не какой-нибудь другой. Об измене и речи быть не может, – с жаром объясняла девочка.

– Любовь бывает разная, – серьезно сказала бабка. – У каждого своя.

– А для вас, Серафима Пантелеймоновна, для вас что такое любовь? – спросила Вика, внимательно изучая бабку. Ей очень хотелось узнать, что думала о любви эта старая, прожившая жизнь женщина. Она, по мнению девочки, о любви должна была знать все.

– Для меня любовь – это прежде всего проявление заботы, – снимая с головы косынку, ответила Серафима Пантелеймоновна. – Страсть угасает, чувства затихают, а забота – как надежная гавань. Если есть, значит, любят тебя, и значит, что любишь ты.

Растерянные девочки не отрывали от бабки взглядов.

– Как бы это вам получше объяснить? – вздохнула та. – Вот, например, бывало: проснешься пораньше, чтоб сделать Витеньке завтрак. А завтрак уже на столе, меня поджидает. Понятно?

Девочки одновременно закивали.

– У нас, когда мама сломала ногу и не могла нагибаться, чтобы красить себе ногти на ногах, папа делал это для нее, – неожиданно поделилась Вика. – А сам говорил: «Ох, Оля, что только для тебя не сделаешь…» Это, наверное, тоже любовь, – задумчиво прикидывала она.

– А моя мама, прежде чем папе отнести чай, всегда отхлебывает глоток, чтобы убедиться, что он вкусный, – радостно сообщила Сонька.

– Отхлебывает, – проворчала бабка, – на весь дом слышно!

Она нахмурилась.

– Бабуль, это она его так любит…

– Любит, не любит… – перебила бабка. – Вот и весь фокус-покус. А вообще самое главное, чтобы человек был твой. Тогда все стерпится и слюбится.

– А как понять, что это твой человек? – упрямо выспрашивала Вика. – На нем ведь не написано.

– Поймешь, еще как поймешь. С ним ты будешь громче всех смеяться и горше всех плакать.

– Вы такая мудрая… – с чувством проговорила Вика. – Все знаете.

– Мудрая, – повторила бабка. – Старая, так и скажи… и, как все старики, болтливая. Плюс ко всему в мою голову ежедневно попадает такое количество информации, что если я не буду ею делиться, то умру от бессмысленности бытия.

Девочки засмеялись.

– Чего веселимся? – спросил Николай, открывая плечом стеклянную дверь и затаскивая в комнату кучу цветных пакетов.

– Коля, не туда! – закричала с террасы Катерина. – Это все идет на кухню.

– Что это? – опешила бабка. – Ты чего это, как Святой Николай, подарками обвешанный?

– Так к своему дню рождения готовлюсь. Катька сказала все брать.

– Ну, раз Катька сказала…

– Она хочет Шиманских удивить, – пояснил отец.

– Ну, раз хочет, – повторила бабка.

– Коля, ты где там? Икру в холодильник положить надо.

– Иду, – пробасил он и скрылся с покупками на кухне.

– Господи, какую еще икру, с ума посходили! – возмутилась Серафима Пантелеймоновна и пошла вслед за Николаем.

Девочки переглянулись и тоже решили посмотреть, что за суета началась в доме. Уже в коридоре они услышали громкий раздраженный голос бабки:

– Никакой икры на столах не будет!

– Ну, почему? – спорила Катерина.

– Может, не пойдем? – морщась, как от зубной боли, Сонька остановилась. Она не хотела оказаться в эпицентре всеобщего раздражения. Вика дернула подругу за рукав:

– Подожди, давай хоть отсюда послушаем. В вашем семействе что ни день, то разборки.

И она осторожно прислонилась к кухонной двери.

– Да потому что посмешище из Сувориных делать никому не позволю! – снова прогремел голос Серафимы Пантелеймоновны.

– Да чего ж там смешного? – упрямилась Катерина. – Во всех интеллигентных семьях подают на праздниках икру.

– Это ты мне говоришь? – голос бабки от возмущения, казалось, осип. – Как гостей угощать мне ведомо, всякие чины кормила. А показуху перед Шиманскими устраивать отказываюсь. Пусть радуются, что за стол со мной сядут. Еда будет домашняя и простая.

В этот момент что-то грохнуло, и девочки испуганно отскочили от двери и побежали к себе в комнату.

– Интересно, кто кого замочил, – бормотала запыхавшаяся Вика. – Бабка твою мать или все-таки твоя мама бабку?

– Тьфу, дура! У них что-то упало.

– Точно, – Вика глядела на Соньку широко раскрытыми глазами. – Икра, банка из рук выскользнула. Только вот на чью голову?

Суматоха началась с самого утра. Всю ночь Серафима Пантелеймоновна пекла пироги. Катерина и девочки убирали комнаты, гладили, помогали бабке.

Утром пришли соседские товарищи Николая, нагруженные покупками, среди которых выделялся ящик с водкой. С их появлением настроение Катерины моментально испортилось, краска досады проступила на ее щеках. Она бросилась к Серафиме Пантелеймоновне и взмолилась:

– Мама, к нам соседские алкаши пожаловали. Умоляю, выпроводите их отсюда, иначе беды не миновать. Еще не хватало, чтоб Николай напился.

– А сам-то он где?

– Еще не встал, – объяснила Катерина, – но в любую минуту может, тогда все пропало.

Бабка выглянула в окно. Под деревом в тени сидели мужики из соседних домов, ожидая именинника.

– А ничего, что эти алкаши – Николашины друзья? – она нахмурила светлые брови.

– В том-то все и дело, скажи мне, кто твой друг…

– У Иуды друзья были безупречны, – возразила бабка.

– Только не сегодня… пускай их сегодня не будет! – почти плача просила Катерина. – Что гости о нас подумают?

– Кому ты стараешься понравиться, Катя? Этим северянам? Так мы для них и так нарядные. Или ты забыла, что Суворины – генеральское семейство, дважды, между прочим? Или думаешь, что у них в доме сухой закон? Как бы не так! Я, может, Борислава трезвым всего однажды видела – позавчера. Успокойся, вон дрожишь вся. Займись делами, с этими оболтусами я разберусь.

Она достала из духового шкафа свежеиспеченный пирог и торжественно понесла угощать соседей. Когда Серафима вернулась в дом, Катерины нигде не было видно. Вика сидела на диване, со скучающим лицом смотрела перед собой.

– Что сидим? – поинтересовалась бабка.

– Да так, жизнь наблюдаю.

– Какую такую жизнь?

– Ту, что перед глазами мелькает, – безучастно отвечала девочка.

– И как?

– Любопытно.

– Иди на кухню, будешь за ягодами наблюдать, перемешивая, и за огнем следить. Как станет закипать, тише огонь делай. И запомни: любые действия должны приносить пользу.

– Какие еще ягоды? – возмутилась девочка.

– Лесные.

Вика нехотя встала, но перечить не решилась.

– А выключать когда? – крикнула она вслед уходящей бабке.

– Часа через два… К тому времени я сама приду.

– О Господи! – вздохнула Вика, глядя в медный таз, наполненный густой ароматной массой.

Внизу Серафима Пантелеймоновна обнаружила Николая. Он растянулся на кресле, заложив под голову руки, и тоскливо смотрел в потолок.

– Ты че, только встал? – удивленно спросила бабка.

– Нет, – не опуская глаз, ответил Николай.

– А почему раздетый?

– Я зарядку делал.

– В трусах?

– Это моя спортивная форма.

– Пошел бы уже оделся, скоро гости явятся… надеюсь, ты не забыл про них, спортсмэ́н.

– Как же, забудешь тут, – буркнул Николай недовольно.

– И смотри, много не пей.

– О Господи! – взвыл Николай. – Да у меня от вас с Катькой и капля в горле встанет. Вторые сутки одно и тоже, только расслаблюсь – и сразу голосок: «Смотри, Коленька, не пей много, а то что Шиманские о нас подумают…» Да мне не то что пить, мне жить уже не хочется. Зачем вообще вы все это затеяли? К чему нам эти Шиманские сдались?

– Нам, может, и не сдались, а вот дочери твоей – да.

– Да мало ли что ей нужно, я, я-то тут причем? Послушай, мать, я уже не в том возрасте, чтобы терпеть эти ваши женские штучки. Во, где это все у меня уже! – и он постучал по горлу ребром ладони.

– Возраст – это состояние души, а у тебя душа не на месте. Катька волнуется, нервная она. Первый раз таких гостей принимает. Ничего, со временем свыкнется, успокоится.

– Я не понял, мы что теперь, всех Сонькиных хахалей дома чествовать будем? – лицо Николая вытянулось и покраснело.

– Да, – подтвердила бабка невозмутимо. – Пока замуж не выйдет…

– Еще чего! – живо запротестовал он.

– А чего? Ты себя-то вспомни! Как девка тебе приглянется, сразу к нам тащишь. А мы и расстилались перед ней, чтоб тебе угодить.

Николай хотел возразить, но передумал, решив, что больше не скажет ни слова… все равно без толку, его никто не слышит.

– Ладно, пойду Катьку найду, – пробурчал он. – Она там мне мундир по случаю приготовила, хоть посмотрю, на что это похоже, – и он тяжело встал.

– Иди, сыночек, – ласково сказала бабка, гладя Николая по спине. – И с гостями полегче, а то у тебя на лбу прям надпись: «Здравствуй, новая родня, чтоб ты сдохла поскорее».

– Постараюсь, – Николай ухмыльнулся и поцеловал мать в макушку.

– Серафима Пантелеймоновна, где вы? – звенел из глубины дома голос Катерины.

Но никто не отзывался. Она заглянула в кухню и наткнулась на раскрасневшуюся Вику, которая старательно мешала варенье тяжелым половником.

– Ты что тут делаешь?

– Смотрю на вечный огонь, – измученным голосом ответила Вика.

– А Серафима Пантелеймоновна где?

Вика пожала плечами:

– Хотелось бы и мне знать.

– И Сонька куда-то пропала, – с беспокойством отметила Катерина.

– Я тут, мам, – послышался голос Сони, только что зашедшей на кухню. – Не могу никак решить, что надеть.

В eе глазах читалось волнение.

– Да уже надень что-нибудь. Гости с минуты на минуту явятся. И ты, Вика, тоже. Выключай газ, идите одеваться.

В коридоре послышались мягкие шаркающие шаги.

– Это бабуля, – определила Соня.

– Мама, где же вы! – Катерина выскочила навстречу бабке. – Я вас уже обыскалась, гости скоро будут, а мы еще не одеты! – всплеснула она руками.

– Так одевайтесь! Я вам зачем для этого? – бабка удивленно вскинула брови.

– Давайте, давайте быстрее! – заторопила девочек Катерина. – Я, наверное, синее платье надену… – неуверенно добавила она. – Торжество все-таки.

– Надень, – одобрила бабка, – оно тебе очень идет. И ты, Сонька, найди там у себя что-нибудь поприличнее, а то вечно в кедах и с удочкой.

– Я? – лицо девочки вытянулось.

– Вика, проследи, – скомандовала бабка.

– Уже проследила, – заверила девочка и предательски добавила: – Только она меня не слушает.

– Соня! – строго сказала бабка. – Никаких брюк.

Соня сверкнула на Вику глазами и недовольно поджала губу.

Еще с вечера девочки вытащили из шкафа все шмотки, развесив на стульях целый ворох ярких Викиных нарядов и черно-белых одежек Сони.

– Тебе совершенно нечего надеть, – перебирая Сонькины вещи, говорила Вика. – А из-за тебя и мне нечего.

– Почему это? – не поняла Соня.

– Да потому что я не могу отвлекать на себя внимание. Они должны на тебя смотреть, а не на меня. Сонька, вот эта блузка с юбкой подойдут, – выбрала Вика, доставая из кучи белую шелковую кофточку и темную юбку.

– Ага, буду как воспитанница института благородных девиц.

– И че с того? Скромненько, – пожала плечами Вика. – Пусть не думают, что ты из этих… – она взяла паузу. – Ну, не Стелла, короче.

– Да нет!.. Повесь, повесь, Вика! Это не подходит.

– Ну тогда остается дежурный набор – твой белый сарафан и бабкины красные бусы…

Вика безнадежно развела руками.

Самыми первыми приехали из Белгограда родители Милана – Савичи Горан и Наталья. Подъезжая к дому, Горан несколько раз посигналил, извещая о прибытии. Но никто не вышел их встретить. По-свойски, не дожидаясь приглашения, они зашли во двор, занося с собой подарки. На террасе красовался богато накрытый праздничный стол, но вокруг никого не оказалось. Горан заглянул в дом. В доме было очень тихо.

– Есть кто живой? – озадаченно крикнул Горан.

Дверь тихонько отворилась, и оттуда высунулось испуганное лицо Катерины.

– Горанчик, ты? – шепотом спросила она.

– Мы, – ответил он. – А почему ты шепчешь? Что тут происходит? Где именинник? Где все?

– Ой, Горанка, тут такое… – все так же шепотом затараторила она. – Мы гостей ждем. Они появятся с минуты на минуту. Знакомиться будем.

– Интересно вы их ждете… – недоуменно заметил Горан.

– Ой, сразу все не расскажешь.

– Дядя Горан! Дядя Горан! – раздался за спиной Катерины радостный голос Соньки, и она бросилась в широкие объятия Горана. – А тетя Наталья где?

– Все тут, на террасе, – засмеялся Горан.

Горан с семьей жил в Белгограде и работал в проектном институте. Увлеченный работой, он все свободное время проводил, дорабатывая и совершенствуя свои разработки. К Сувориным выбирался нечасто, во время редких отпусков и по праздникам, но, когда приезжал, радости в доме не было конца и края.

– О! А вот и именинник идет, – освобождаясь от Сонькиных объятий, обрадовался Горан. – Поздравляю, поздравляю! Красивый костюм, – оценил он.

– Слава Богу, это ты, – с облегчением выдохнул Николай, обнимая шурина. – А я думал, уже эти.

И он широко улыбнулся.

– Да что у вас тут происходит? – заглядывая в глаза сестре, спросил Горан. – По какому поводу прячемся, шепчемся?

– Потом, Горанчик, потом. Пойдемте во двор, я Наталью хочу увидеть.

На террасе бабка торжественно приветствовала жену Горана. В руках у нее был хрустальный бокал с холодным игристым и тарелочка с миниатюрными бутербродами, кулинарное изобретение Серафимы Пантелеймоновны.

– О-о-о, Серафима Пантелеймоновна! – радостно воскликнул Горан. – Как я рад вас видеть!

– Здравствуй, здравствуй, гость ты наш любимый, – на ходу снимая забытый передник и тепло обнимая Горана, затараторила она. – Явился наконец, долгожданный. Я нынче загадала, если Горуня к нам первый заявится, дела наши путем пойдут. А если кто другой, глядишь и боком. Так что ты не просто гость, а радостный вестник!

Бабка взяла его лицо в ладони и с чувством расцеловала.

– Ну, не знаю, какой из меня чудо-вестник, но я так всех вас рад видеть! Как вы? Живы-здоровы?

– Живем, вот Сонькиного хахаля с семейством поджидаем.

– А-а-а, так вот в чем дело! – Горан вдруг разразился громким хохотом. – А я-то думаю, что тут происходит, а они от жениха попрятались, – заливаясь смехом, проговорил он.

– А то! – бабка с трудом удерживалась, чтобы тоже не рассмеяться. – Потому что мы, Суворины, смелые.

На террасе раздался дружный хохот. Катерина принялась оправдываться. Николай, зараженный весельем Горана, громко гоготал. Тут в калитку неуверенно постучали. Родственники переглянулись. Воцарилась тишина.

– Ой, – взволнованно произнесла Катерина, – это они.

– Ложись! – скомандовал Горан.

В воздухе разнесся новый взрыв смеха. Дверь тихонько отворилась, и во двор зашел Алик с цветами и бутылкой коньяка.

– Можно? – спросил он, сконфуженный необычным весельем и всеобщим вниманием.

– Это он? – тихо спросил Горан.

– Не-е-е, – отозвалась Катерина.

– Тогда можно, даже нужно! – снова развеселился Горан, протягивая Алику руку.

Остальные тоже засмеялись.

Алик обрадовался, не понимая, чем вызвал такой переполох, и, улыбаясь своей коронной улыбкой, подошел к бабке.

– Это вам, – сказал он и галантно протянул ей букет.

– Ух ты, красота какая, и пахнут-то как! – растроганно сказала Серафима Пантелеймоновна. – Вот вам настоящий жених! – похвалила она Алика.

Глаза ее загорелись и стали яркими и молодыми.

За калиткой послышался веселый шум, громкие голоса, смех. Борислав Новак все в том же костюме на выход пропустил вперед невысокую женщину в цветастом платье. Волосы ее были распущены и красиво уложены назад, на плечи небрежно наброшен шелковый платок, в руках она держала маленькую сумочку.

– Молодая, – беглым оценивающим взглядом отметила Катерина, прикидывая примерный возраст гостьи.

– Прошу вас! – сказала бабка, широким жестом приглашая гостей к праздничному столу. – Заходите, садитесь, будем знакомы, с кем не знакомы еще.

– Здравствуйте, здравствуйте наши дорогие! – воскликнула Таисия, приветствуя хозяев дома. – С днем рождения, Николай. Здоровья, успеха! – тараторила она.

– Спасибо, – приветливо отозвался Николай и подошел поздороваться с мужской половиной семейства.

– Знакомьтесь, Таисия, это Горан, брат нашей Катерины, – представила бабка.

– Очень приятно, – улыбнулся Горан.

– Надо же, какое у вас удивительное сходство с сестрой.

– Мы двойняшки, – пояснила Катерина.

– Да-да, я слышала.

– А это Наталья, жена Горана, – продолжила знакомить гостей бабка.

Наталья, улыбаясь, помахала рукой.

– Это Милан, Алик, Николая вы тоже знаете.

Таисия кивала.

– Ну а это наши девочки, Вика и Соня, – бабка указала на каждую рукой.

– Здрасьте, – бросила Вика, держась нарочито высокомерно и с откровенным любопытством разглядывая мать Кирилла.

Соня же при виде Таисии совершенно растерялась. Она переминалась с ноги на ногу, глядя будто сквозь нее. Одета Сонька была просто: темная юбочка и белая кофта, из украшений – блеск глаз и сияние юности. «Хорошенькая», – подумала Таисия и приветливо улыбнулась.

Серафима Пантелеймоновна усадила всех за стол, от которого поднимались аппетитные запахи, и принялась угощать. Это бабка умела. Стараясь угадать вкусы каждого, она клала на тарелку то, что непременно должно было ему понравиться, и угадывала. Каждое блюдо было шедевром кулинарии. Гости ели молча, искренне наслаждаясь угощением.

– У меня тост, – громко провозгласил дед, поднимая рюмку. – Выпьем за именинника, будь здоров, дорогой Николай. И чтоб все у тебя всегда было.

В воздухе зазвенел хрусталь. Выпили за Николая.

– Отведайте мяса с черносливом, Борислав, – предложила бабушка, тут же выкладывая угощение на тарелку. – Пробуйте, мягкое, сочное, на любой зуб… вам понравится. И салатик вот этот берите. Это мой фирменный, с перепелиными яйцами. Капусту сама засаливала и огурчики тоже.

Дед не отказывался и ел все, что Серафима предлагала.

– Вкуснотища, – причмокивая, восхищался он. – В жизни так не питался. А это не шницла[14], это фурор! Высочайшее мастерство.

– Ешьте на здоровьечко, – приговаривала бабка.

– Сима, Сима, даже не знаю, что сказать! На одного человека сразу столько счастья.

– А ты много и не говори, медаль тебе за это не дадут. Ешь лучше.

Дед кивнул, соглашаясь, и тут же поднял бокал за Серафиму. Далее последовал тост за родителей, затем за детей. И пошла долгая череда торжественных речей и следующего за ними звона бокалов и стопок. Лица у всех порозовели. Скованность рассеялась. Гости за столом расслабились, разговорились.

Горан острил и дурачился. Милан, хохоча, уверял Алика, что теперь он пропал, и с этих пор за него все будет решать Вика. А та равнодушно слушала, отведывая поочередно все блюда. Таисия поглядывала на Вику, удивляясь ее аппетиту. «Любопытная девочка», – думала про себя она. Вика замечала ее взгляд, но от идеи поломаться отказалась наотрез, продолжая с удовольствием жевать. А сидящий рядом с ней Алик с не меньшим удовольствием накладывал ей добавки.

– Тася, посмотри, какая прелестная лужайка! – заметил Иво. – Дизайнерский ландшафт, так сказать. Все цветет. Ну, вы тут великолепно устроились! Дача хоть куда. У вас тут земля, конечно, не то, что у нас на севере.

Он достал сигарету и закурил, наполняя воздух запахом табака.

– Угощайся, – протянул он Николаю пачку, – отличный табак.

– Завязал, – признался Николай. – Месяц как не курю.

– Да ну, как тебе удалось? – удивился Иво.

Николай кивнул в сторону матери. И, понизив голос, поведал:

– Изничтожила. Не силой удара, а частотой падения. Выхода не было, либо повеситься, либо бросить курить.

За столом засмеялись. Серафима Пантелеймоновна сделала вид, что не слышит.

– Виктория, а ты уже решила, куда будешь поступать? – поинтересовалась Таисия, стирая салфеткой с губ остатки красной помады.

– Выбираю, – неопределенно ответила Вика.

– Между чем и чем?

– Вот думаю, прокурором стать или пластическим хирургом.

– Так это ж два совершенно разных направления! – удивилась Наталья.

– Ну, как сказать, – улыбнулся Горан. – И тот, и другой вершат судьбы.

– А ты крови не боишься? – продолжила расспросы Таисия.

– Своей нет, а так – не знаю. Мне, конечно, ближе прокуратура, но на пластике сейчас такие бабки делают! – девочка выразительно закатила глаза.

Взрослые захохотали.

– Это да, – подхватила Наталья. – Помните Алю Мозович, ту, что с нами в прошлый раз приезжала? Кстати, Николаш, она тебе передавала свои поздравления.

– Эта та старая девочка с короткой стрижкой? – уточнила бабка.

– Она. Так вот, Аля в банке кредит взяла, чтоб новый нос сделать.

– Правильно сделала. Новый нос ознаменует собой начало новой жизни, в которой все будет по-другому, не так, как сейчас, – с иронией высказалась бабка.

Катерина слушала, кивая, при этом внимательно следила за дочерью. Она заметила, как Кирилл и Соня смотрели друг на друга. И не только друг на друга – смотрели в одну сторону, смеялись над одним и тем же, и даже выбирали одни и те же блюда. Они совпадали во вкусах и интересах, как будто друг для друга были созданы. Единое целое в двух частях. Но, как и тогда, при первой встрече, в сердце ее вдруг возникло мучительное беспокойство.

Кирилл и Сонька тихонько засмеялись. Не над кем-то и даже не над чем-то, они и не слышали происходящего вокруг, полностью растворившись друг в друге. В мире Сони был только он, а в его – она…

«Неужели это так серьезно? – спрашивала себя Катерина. – Как же так?» Но разве кто-нибудь смог бы ответить на этот вопрос?

Бабка вынесла из дома семейный альбом, гости и хозяева вплотную придвинулись друг к другу и погрузились в историю семьи генерала Орбана и генерала Суворина. На террасу спустилась ночь, загорелись маленькие круглые фонарики, делая пространство еще более уютным.

Катерина принесла пышный торт из хрупких воздушных слоев теста, смазанных легким кремом, вызвавший у присутствующих полный восторг. Таисия помогла Кате его нарезать и по-родственному сама сварила для всех кофе.

Бабка внимательно наблюдала за ней. Хрупкая женщина, лицо постоянно меняет выражение, холеная и явно избалованная вниманием отца, мужа и сына, очень старалась понравиться. И у нее это даже получалось. Веселая, непринужденная за столом. Ласковая в разговорах с молодежью. Она могла казаться идеальной будущей родственницей. Но беглые, недобрые взгляды, останавливающиеся на Соньке, не ускользнули от опытного глаза генеральши. Становилось ясно, Таисия – чужой человек. А жаль. Хотелось искренних чувств, настоящего родства.

Торт был съеден, кофе выпит, разговоры закончились. И вдруг Таисия неожиданно запела:

– Кораблям не спится в порту / Им снятся моря, им снятся ветра /, / И, как человек, тоскует корабль / И гудят гудки, пора-пора[15]…

Катерина и девочки присоединились к ней, подхватив песню. Таисия пела хорошо, правильно выводя все ноты, Катерина старалась не уступать, но ее тихий голос был едва слышен, Соня общего фона не портила. А вот фальшивый, громкий голос Вики, взлетавший то вверх, то вниз, местами делал мелодию неузнаваемой, вызывая на лицах веселые улыбки.

Горан тоже не остался в стороне:

– Опять стою на краешке земли, опять несет по лесу лесовоз. Дурман тайги и белый снег берез, – укрепляя домашний хор своим красивым бархатным баритоном, затянул он…

Песня зазвучала громче, выплеснулась с террасы и разлилась по всей улице.

Провожали гостей душевно и тепло, как будто всю жизнь знали друг друга, но после их ухода все расслабились, вздохнули свободнее.

– Слава Богу все прошло хорошо, – сказала задерганная хлопотами Катерина.

– И не говори! – подтвердила бабка. – Все сделали, только что не подрались… – глаза у нее были усталые и лицо озабоченное.

– Натрудилась я очень, – вздыхая и тяжело присаживаясь на стул пожаловалась она. – Теперь вот шум в ушах стоит.

– Это не шум, маманя, это наши аплодисменты! – обнимая мать, пошутил Николай.

Сонька проснулась от негромкой трели мобильного телефона. Нащупав его, она заспанным голосом ответила:

– Але-е-е.

– Сонь, ты еще спишь? – спросил на другом конце Кирилл. – Я тут.

– А что, уже утро? – сонно моргая, пробормотала Соня.

– Уже скоро обед, – засмеялся Кирилл.

– Проспала, – с досадой поняла девочка.

– А сколько времени?

– Одиннадцать сорок.

– О, блин, я сейчас! – окончательно приходя в себя и вскакивая с кровати, пообещала она.

Сонька быстро умылась, схватила сумку и, застегивая на ходу сарафан, выбежала из дома. Кирилл ждал ее во дворе.

– Кирюш, я проспала, – извиняющимся тоном призналась она. – Мы вчера так поздно легли.

– Бывает, – сказал он, обнимая eе.

– А что ты раньше не позвонил? Зачем столько ждал?

– Дергать тебя не хотел. Мало ли, что у тебя там. Ну что, на наше место? – подмигнул Кирилл, запрыгивая на мотоцикл.

– Поехали, – согласилась Сонька, пристраиваясь сзади.

Они въехали в уже ставшую для них родной рощу и, обнявшись, пошли по знакомым тропинкам.

– Ты во сколько уезжаешь? – спросила Соня.

– В три, сначала родителей отвезу, а потом к себе.

– Это уже так скоро, – со скорбным видом сказала она, останавливаясь. – Я буду по тебе скучать.

– И я буду, но ведь это ненадолго, – приободрил подругу Кирилл. – Вы когда в Ростич?

– Скорее всего, послезавтра, родители еще не решили, – Соня тяжело вздохнула.

– Не кисни, я буду приезжать, ты и соскучиться не успеешь, – Кирилл нежно поцеловал ее в нос.

– А я уже скучаю, – призналась Соня. – Смотрю вокруг и понимаю, как мне всего этого будет не хватать.

– И мне, – серьезно сказал Кирилл. – Я нигде не был так счастлив.

Он сильнее прижал Соньку к себе, и они медленно побрели дальше. Теплый воздух скользил по их лицам. Сосны глядели на них с высоты. Летний ветерок качал разноцветные бутоны цветов.

Они дошли до реки молча, слова казались неуместными. Соня понимала, что завтра его не увидит. И через неделю не увидит. И было неясно, когда она его увидит вообще. Из-за Сонькиного еще недавнего безоблачного счастья вдруг выглянула терзающая душу тоска. Ей казалось, что без Кирилла она уже ничего не может. Ни видеть, ни слышать, ни дышать. «И кому нужна такая жизнь – неполноценная», – думала она.

Кирилл украдкой поглядывал на идущую рядом Соню. И вдруг крепко обнял и, прижав ее голову к своей груди, ласково сказал:

– Ты не грусти, Сонь, не надо. Мы очень скоро будем вместе. У меня в сентябре выходные, я сразу к тебе. Я буду часто приезжать, ведь это недалеко. Ростич, тоже мне, заграница.

– А тебя выпустят из казармы? – недоверчиво спросила Соня.

– Куда денутся, – он слабо улыбнулся.

Сонька подняла на него глаза и замолчала.

– И потом, я тебе все время буду звонить, мы сможем видеться по телефону. А в феврале у меня отпуск. Мы с тобой поедем куда-нибудь. Куда бы ты хотела? Хочешь в Ратимиру? Или Дубровник? Ты знаешь, там и зимой тепло.

Чем больше Кирилл говорил, тем сильнее сжималось у Сони сердце и тем мучительнее становились мысли о разлуке.

– Сонь, ты меня слышишь?

Сонька хотела ответить, но губы ее задрожали и слезы покатились по щекам.

– Соник, родная, ну ты чего? – взволнованно шептал Кирилл. – Не плачь, прошу тебя. Ну, хочешь, поехали вместе? К черту твою школу, у нас закончишь.

Сонька, всхлипывая, качала головой.

– Не плачь, – расстроенно уговаривал девочку Кирилл. – Ну, скажи, что мне сделать?

– Женись на мне побыстрее, – неожиданно попросила Соня, с надеждой в глазах. – Тогда я смогу уехать с тобой хоть на край света.

– Да хоть сейчас! – не раздумывая, согласился Кирилл. – Но тебе ж еще восемнадцати нет.

– Мне в январе будет, – напомнила она, робко заглянув ему в глаза.

– Женюсь в январе, – горячо пообещал Кирилл, нежно гладя по голове прильнувшую к нему девочку.

– Ты не шутишь? – с сомнением спросила она.

Кирилл уверенно кивнул.

– Выходит, это серьезное предложение?

– А ты что, передумала?

– Я за, только давай не в январе, а следующим летом.

– Заметано!

– Ты серьезно? – снова спросила она.

И он снова кивнул.

– Хорошо, – Сонька вытерла мокрое от слез лицо и счастливо улыбнулась. – Я, похоже, сама напросилась, – запоздало смутилась девочка.

– Эх Соник, Соник, – Кирилл подошел к ней вплотную, заглядывая ей в глаза. – Я и сам без тебя не могу, – грустно усмехнулся он.

Они в последний раз обошли рощу, прощаясь с ней. Но не с тяжелым сердцем, а с новой мечтой в глазах. В глазах, которые смотрели в будущее, в их общее полное надежд и любви будущее.

Кирилл уехал, а в Сонькином сердце поселилось новое чувство, что одна она уже никогда не будет.

Сонька вернулась домой. Во дворе было тихо и пусто, двери в дом открыты настежь. Дойдя по еще влажному свежевымытому полу до гостиной, она увидела Вику и Милана. Они сидели на диване и что-то вместе смотрели в телефоне, тихо переговариваясь.

Швабра с ведром торжественно стояли посреди комнаты.

– Ну че, проводила? – не отрываясь от экрана, спросила Вика.

– Угу, – вялым голосом подтвердила Соня.

– Иди, тоже собирайся. Тетя Катя сказала, что мы завтра уезжаем. Свою сумку я уже собрала, остались твои манатки. И да, свою половину я тоже убрала. Остальное на тебе. Вон швабра, – и она махнула рукой в сторону инвентаря для уборки.

Соня взяла швабру и ушла в комнату. Закрыв за собой дверь, она присела на краешек постели и обвела взглядом окружающее пространство. Комната казалась пустой и нежилой. На окнах отсутствовали занавески, у комода были выдвинуты пустые ящики. Викин багаж стоял у стены. Казалось, только вчера она с Викой распаковывала сумки, выкладывая книги. Они, кстати, все еще стояли на полке, так и не сменив свой статус на прочитанные. За целое лето Сонька осилила только роман Булгакова. И подарила книгу Кириллу. Кирилл… Интересно, где он сейчас?

Соня тяжело вздохнула и принялась укладывать вещи.

Сумерки окутали двор. На террасе загорелись фонари, мягко освещая летний дом Сувориных. Вика, подперев рукой голову, сидела за столом со скучающим лицом и читала глянцевый журнал «Стиляги».

– Ты что тут делаешь? – удивилась Соня, присаживаясь возле подруги.

– Гороскоп на 2012 год изучаю. Год дракона козерогам обещает успех и любовь. Поглядим, – скептически сказала она.

– А почему одна?

– А с кем мне сидеть? Все заняты, бегают. И ты третий час свой скудный скарб собираешь.

– А Алик не приходил?

– Не-а, я ему не сказала, что мы уезжаем. Завтра придет, а нас уже нет.

– Ты что, чокнулась? – возмутилась Сонька. – Так нельзя. Сейчас же позвони и скажи ему, что мы едем.

– Не хочу, – заупрямилась Вика. – Не люблю я эти прощания, они меня из равновесия выводят.

Она сморщила нос, будто съела что-то кислое.

– Эх, ты, – с укоризной сказала Соня. – Алик такого не заслужил. Неужели у тебя к нему нет никаких чувств?

– Не знаю, – бросая журнал, ответила Вика. – С Аликом весело, и он меня любит. Я привыкла к нему, знаешь. Он и нравиться мне стал. И вчера, когда он мне признался, что мои выпуклые глаза свели его с ума, я даже не разозлилась. Но сегодня, Сонь, когда я сидела с Миланом, вдруг поняла, что предложи мне Милан быть его девушкой, я б моментально забыла обо всех Аликах вместе взятых.

– Но Милан никогда не предложит тебе стать его девушкой, – перебила ее Сонька. – У него уже есть девушка. Если ты помнишь, конечно.

– Помню, – недовольно поморщилась Вика. – Он с ней при мне по видеосвязи общался. Овца овцой, и что он в ней, спрашивается, нашел? – она глубоко вздохнула. – Видимо, и вправду пустота затягивает.

– Ну Алик-то тут при чем? В конце концов тебе что, тяжело сказать ему «до свидания, все кончено» и тому подобное?

– И разбить ему сердце?

– А так ты что делаешь? – серьезно спросила Соня и, положив телефон в ее руку, ушла.

Алик стоял на террасе и растерянно слушал Вику, держа в руках коробку с горячей гибаницей[16].

– Ты что молчишь? – с вызовом спросила Вика, ожидая получить бурную реакцию. – Или тебе не ясно? Может, повторить?

Алик не отвечал.

– Да положи ты уже эту дурацкую коробку, – раздраженно сказала девочка, выдергивая ее у него из рук и уже жалея, что накинулась на Алика, – и не делай такое скорбное лицо! Ты же не думал, что у нас это серьезно?

Но Алик молчал, его охватило холодное отчаяние. Из всех сказанных слов он четко понял одно: Вика его не любит. Не любит. Не любит. Что-то неприятно сжалось у него в груди, и, так и не проронив ни слова, Алик медленно направился к выходу. Вика видела, как обычно веселый, с горделивой походкой Алик странно ссутулился и, казалось, стал меньше ростом. Он спустился с террасы, остановился, словно не зная, куда идти, потом свернул в сторону своего дома… Он шел, не глядя по сторонам, и ни о чем не думал. Мир опустел, в нем не было больше Вики…

Вика долго смотрела вслед исчезающему за открытыми воротами Алику, понимая, что с ним уходит счастливый кусочек ее беззаботной жизни. А потом перевела взгляд на запотевший короб, в котором лежала ее любимая выпечка и горько заплакала.

С рассветом машина Николая отъехала от летней резиденции Серафимы Пантелеймоновны Сувориной в направлении Белгоград – Ростич.

В окнах замелькали еще не проснувшиеся знакомые дома и пустынные улочки. Молодежь с легкой грустью смотрела на быстро исчезающую деревню, пребывая в полной уверенности, что уже следующим летом они снова вернутся сюда. Милан думал о незаконченном изобретении, оставшемся в гараже. Вика – об Алике и что скажет ему при встрече, чтобы на лице его заиграла улыбка. Сонька представляла себя в белом платье, а вокруг колокольный звон.

Но ничему этому не суждено было случиться. У судьбы на ребят оказались свои планы.

– Кудрявцева, не спать! – недовольно произнесла Валентина Владимировна, глядя на распластавшуюся на парте Вику, лицо которой едва проглядывалось из-под распущенных волос.

– А я и не сплю, – Вика приподняла голову, хлопая слегка накрашенными ресницами и не понимая, чем вызвала недовольство исторички.

– Тогда скажи нам, каким образом российская императрица Екатерина Великая укрепила свое положение на российском троне в начале своего правления?

Вздохнув, Вика неуклюже поднялась, смахнув локтем учебник на пол и с грохотом чуть не опрокинув стул.

– Много шума из ничего, – сострил Дима, староста класса. Ребята засмеялись.

Учительница забарабанила ручкой по столу и строго потребовала прекратить галдеж.

– Итак, Виктория, – снова обратилась она к девочке. – Мы тебя слушаем.

– Екатерина Великая, как настоящая женщина, использовала для укрепления своей власти чисто женский прием, – отвечала Вика.

По классу опять прошелестел смешок. В. В. вновь постучала по столу, требуя тишины. Вика тоже замолчала.

– Ну, продолжай, Кудрявцева, ты говорила, что Екатерина для укрепления своего…

– Я помню, что говорила, – перебила ее Вика.

Класс захихикал. Вика зыркнула на одноклассников, сделав такое лицо, будто хотела плюнуть на них всех разом. Это сработало, ребята замолчали.

– Так вот, этот прием в простонародье называется «найди покровителя». По сути, Екатерина Великая оперлась на графа Орлова. Надо отметить, очень влиятельного в те времена человека. Он так же был интересен, харизматичен и молод. Моложе российской императрицы, – Вика говорила вяло и монотонно. У нее не было настроения раскрашивать всем известную историю интонациями. – Короче, Екатерина Великая делила с ним себя и щедро его за это вознаграждала.

Класс загоготал, и одновременно с всеобщим хохотом раздался школьный звонок. Урок был закончен.

Вика и Соня уже выходили из школы, когда их окликнул одноклассник Сашка, тот самый, который когда-то нарвался на Сонькину ревность.

– Ку-ку, девчонки, вы домой?

Девочки одновременно кивнули головой.

– Я с вами. Мне сегодня по пути. Хочу Аарону учебник вернуть. Он же в ваших краях обитает?

Они снова разом кивнули.

– Прям в унисон, – подивился он. – Вам в синхронное плаванье надо, – он широко улыбнулся, оголяя красивые белые зубы.

Вика смотрела на Сашку, в очередной раз про себя удивляясь, как сильно он изменился за одно лето. Рост, фигура, улыбка. Глаза какие-то стали глубокие. Одним словом, красавец. Чудеса! Сашка нырнул между девочками и крепко взял каждую из них под локоть.

– Ну что, как жизнь молодая?

– Э-э-э, поосторожней, – фыркнула Вика, освобождаясь от его руки. – Сейчас это твоя Кирилкина увидит, да как выскочит, как выпрыгнет…

– А че мне Кирилкина? – не понял он. – Я ее не боюсь. Мы с ней просто друзья.

– Это ты, может быть, с ней просто дружишь, а у нее, Дергачев, любовь.

На улице неприятно дуло. Вика застегнула куртку до самого верха.

– Бывает… – непринужденно заметил парень. – Ну а твой Ромео как? – обратился он к Соньке. – Давненько его не было.

– Завтра приедет, – сообщила та, и глаза ее загорелись счастливым огоньком.

Вика тяжело вздохнула и неожиданно выдала:

– Смотрю на вас и завидую.

Соня и Саша удивленно уставились на нее.

– Че смотрите? Соньку любят, тебя тоже. А со мной что не так? Мне парень понравился – и опять мимо. Я уже и так, и сяк. А он словно и не замечает. Чувствую себя человеком-невидимкой. Криворылым, между прочим.

– Да брось, ты вон какая красотка, – убедительно заверил Сашка. – Ты, наверное, не тех парней выбираешь.

– Каких таких не тех. Умных?

– Ну, не знаю, – сконфузился он.

– Ко мне сплошное дурачье клеится, – продолжала возмущаться Вика. – Услышат мое имя и давай… «Виктория, О! Эта которая королева или Бэкхем?» Зашибись как смешно, – она легонько хлопнула себя рукой по лбу.

– Ну, это ж хорошо, ты их с первой минуты видишь. Отсеивай. Сразу отшивай. И никакого в будущем разочарования, – Саша поднял воротник, защищаясь от ветра.

– Последнего я отшила еще до того, как свое имя назвала. Он обещал позвонить, как только «покормит своего йошика». Я долго не могла понять, кого он отправился кормить, ну а когда до меня дошло, тут же его и заблокировала.

– Грамотеи нынче не в моде, – согласился Сашка.

– И туповатых сейчас много, – добавила Сонька. – Да хоть нашего Баранкина возьми. Он на прошлой неделе обнаружил, что все в нашем классе родились в год Деревянной Свиньи. И никак не мог поверить в такое совпадение. Хоть убейте не пойму, как он до 11 класса дошел? – поражалась она.

– Зато с ним всегда весело, – добавила Вика.

Ребята согласились.

– Короче, не горюй, Виктория, будет и на твоей улице праздник, найдется и для тебя нормальный чувак. Можно и подождать, в твои-то годы.

– Уже нашелся, – быстро сообщила Вика. – Умный, спокойный, приличный такой, на физическом учится.

Сонька закатила глаза.

– Так и тянет тебя, Вик, на этих физиков.

– Кстати, да, он чем-то на Милана похож, – согласилась та.

– Ну, и чего такого особенного в физиках? – Сашка с любопытством посмотрел на Вику.

– Как что? – глаза Вики приобрели густо зеленый окрас. – С ними же очень интересно разговаривать. Они умеют слушать.

– Ну да, они ж все время молчат, – хихикнула Сонька.

– А че, я читал в интернете, что женщины говорят в два раза больше слов, чем мужчины.

– Так это потому, что мы вынуждены без конца все повторять, чтоб до вас дошла хоть малая часть сказанного. А че не так? – набросилась на него Вика.

– Вам видней, – покладисто согласился Сашка, ускользая от надвигающейся бури. – Ну и холодрыга, – пробормотал он. – На этой неделе снег обещают.

– Слушай, Саш, – Вика остановилась. – Вот скажи мне как мужчина, что мне сделать, чтоб Эндрю меня заметил? Его Эндрю зовут, – пояснила она.

– Это тебе не меня, а Суворину надо спрашивать. Ей лучше знать. И пошли давай, сейчас задубеем тут.

– Нет уж, спасибки. Ее методы мне точно не подходят. И вообще, обойдусь без шекспировских страстей. Мне нужен твой мужской совет.

Они медленно двинулись дальше. Саша, польщенный доверием Вики, крепко задумался.

– Я думаю, тебе надо его удивить! – выдал он после долгой паузы.

– Удивить? Как? – теперь уже озадачилась Вика.

– Ну, какие у тебя есть таланты? Что ты умеешь делать, Кудрявцева?

– Я… – Вика соображала так напряженно, что и Саше, и Соне казалось, будто они видят, как шевелится ее мозг.

– Я умею плакать, не размазывая тушь по лицу, – победоносно сообщила она наконец.

Саша отрицательно покачал головой.

– Ну еще маникюр делать умею. Сонь, скажи!

– Точно! – подтвердила подруга, вытирая рукой влажные от ветра глаза.

Саша снова покачал головой.

– Ножи метать.

– Да ну? – две пары глаз уставились на Вику в упор.

– Ну да, как-то папа за городом показал. У меня получалось, ну, не на все сто процентов, но папа сказал: хороший результат.

– Ну ты, Кудрявцева, даешь, я теперь тебя еще больше зауважал, – кивнул Саша. Вика просияла. – Дальше, давай.

– Что дальше? А этого мало?

– Ну, как сказать, смотря для чего.

– Так и скажи, что не годится. Начал тут размусоливать.

В этот момент ребята услышали женские вопли. Повернувшись на крик, они увидели, как на набережной молодая женщина с фиолетовыми волосами отчаянно отчитывает подростка лет пятнадцати с зелеными дредами. Не выбирая выражений и поставив громкость на максимум, она поносила его прическу. Паренек отвечал смело и бесцеремонно. Прохожие смотрели на них и останавливались, ожидая, что будет дальше. Но парочке все было нипочем, перейдя на личные оскорбления, они поочередно выпускали пар.

– Вот че они базарят? – удивился Сашка. – Оба, блин, разноперые.

– Они по цвету не сочетаются, – объяснила Вика.

– Да, все чаще и чаще встречаешь странных людей, – вздохнула Соня.

– И военных тоже… – добавил Саша.

Они увидели группу военных в полной экипировке, приближающихся к скандалящей паре.

– Что-то их много развелось в городе, – констатировала Вика.

– Неспокойно нынче в мире, – сказал Саша. – Вон что творится у наших соседей. Пусть охраняют наш покой.

Соня увеличение числа военных тоже заметила, ведь в каждом из них ей мерещился Кирилл.

– Ой, я, кажется, знаю, чем могу удивить Эндика, – неожиданно выпалила Вика.

– Уже Эндик, – хмыкнул Сашка. Сонька хихикнула. – Ну и чем же?

– Я могу в рот кулак засунуть.

– Да ну, – обалдели ребята. – Покажи!

Вика туго свернула кулачок и пропихнула его в широко разинутый рот.

– Нифига себе! – с восторгом присвистнул Саша. – Виктория, ты победитель. Не знаю про Эндика, но меня ты сразила наповал. Если однажды тебе разонравятся физики, я к твоим услугам. Как ты это делаешь? – с искренним восхищением спросил он.

Вика гордо подняла подбородок.

– Секрет фирмы, – важно ответила она. – Ну, и что теперь? Как я этим своим талантом буду его очаровывать?

Саша озадаченно замолчал, потом все-таки признался:

– Извини, Кудрявцева, но это тоже не подойдет. Так сразу оглушить человека – не самая лучшая идея. Надо искать что-нибудь еще.

– Дергачев, ты издеваешься? – в глазах Вики сверкнул нехороший блеск. – Может быть, количество талантов у меня и велико, но не безгранично.

– Послушай, может ты испечешь ему свои королевские пирожки? – предложила Соня. – Перед ними точно никто не устоит.

Глаза Вики моментально оживились, и она вперила их в Сашку, ожидая вердикт.

– Идеально подойдет, – уверенно кивнул он. – Физик, пусть даже самый большой задрот, и в формулах найдет бутерброд. Дерзай, Кудрявцева, порази его своим кулинарным мастерством.

– А как? Как я ему их предложу? – снова озадачилась девочка.

– Ну, не знаю, технические моменты – это точно не ко мне. Пригласи его, например, к себе на чай.

– Точно, – оживилась Вика. – Ты гений. Он живет рядом с нами. Думаю, не откажет. Вот тут-то я ему покажу мастер-класс. Надену свой отпад-наряд и-и-и…

– Э-э-э, – перебил ее Сашка, – ты смотри, не перестарайся. А то получится как у меня, встретил одну, реальная секс-бомба. Теперь ищу бомбоубежище, – девочки засмеялись. – Мужчины любят скромность, – со знанием дела добавил он.

– А я и не против, – игриво произнесла Вика. – Буду скромно ловить на себе нескромные взгляды.

Они опять дружно засмеялись.

– Постойте, – снова забеспокоилась Вика, – а вдруг пирожки не сработают? Что тогда? А, Саш?

– Начнешь метать ножи, Кудрявцева, и желательно метко, – устало предложил он. – А если и это не прокатит, засунешь кулак. Тут уже без вариантов. Стопудово верняк.

Спустившись на набережную, ребята молча побрели вдоль реки. Холодный ветер щекотал их лица, принося с собой ощущение скорой зимы. Небо нависло серым покрывалом, воздух стал влажным и плотным. На набережной было тихо, и только пролетавшая над ними стая ворон пронзительным карканьем разрывала тишину, оставляя неясное тревожное предчувствие.

– Ой-е-ей, – неожиданно закричала Вика, проведя рукой по лицу и волосам. – Фу, фу, гадость!

Саша и Соня заметили птичий помет, стекающей по Викиному лбу.

– На тебя птица насрала, – просто сказал Сашка.

– Да что ты говоришь?! – взбесилась Вика. – А я думала, что это манна небесная спустилась.

– А че, примета такая есть: с утра в говно вляпался – весь день удача.

– Заткнись, Дергачев, – прошипела Вика. – Никогда бы не подумала, что в вороне может быть столько дерьма, – причитала она, вытирая лицо. – Ой, и на форму тоже попало, – увидела она белые пятна на юбке.

Сонька намочила в реке платок, помогая Вике оттереть помет. Руки ее онемели от холода.

– Проклятая ворона, с ног до головы меня обосрала.

– Вообще-то это был ворон, – уточнил Саша.

Вика уничижительно взглянула на него. Сашка замолчал. Отмыли все, что отмылось, остальное нуждалось в серьезной стирке с порошком. Ребята поспешили домой.

– Саш, а как ты различаешь ворону и ворона? – запоздало поинтересовалась Соня.

– Они разные, – просто ответил Саша. – Ворон крупнее почти в два раза, и окрас у него другой. Ворона меньше и чисто черная.

– Женщины всегда миниатюрнее мужчин, – пояснила Вика.

– Ну да, – поддакнула Соня.

– Только не в этом случае. Ворон и ворона – не муж и жена, это две совершенно разные птицы. И у той, и у другой есть женский и мужской пол.

– Надо же, – изумилась Соня. – Никогда не слышала.

– По мне, они все на одно лицо. И срут одинаково. Кстати, притягивать всякое дерьмо – тоже один из моих талантов.

Все дружно рассмеялись.

Сонька проснулась рано, с ощущением глубокого необъяснимого счастья, сердце билось быстро и радостно, в глазах светилась улыбка. Объяснение счастью тут же нашлось: сегодня должен приехать Кирилл. Она быстро вскочила с кровати и свежим взглядом окинула комнату, ощупывая глазами каждый уголок. «Идеальный порядок», – с удовлетворением отметила она.

Сонька вчера тут тщательно все вычистила на случай, если Кирилл вдруг решит заглянуть. Он уже был здесь однажды, когда застигнутые сильным дождем они укрылись в ее комнате. Ее «креативный беспорядок» тогда впечатлил его настолько, что он сразу не нашел, что сказать, выразив свои мысли тремя словами: «Вот это да!» Но она почувствовала: плюшевые мишки, вышитые подушки, картины собственного исполнения и книги, рассыпанные вокруг, особого восторга в нем не вызвали.

Сонька оделась, подкрасилась, распустила волосы и, облачась в свое новенькое полупальто, вышла из дома. Резкий ветер налетел, застав девочку врасплох, и наотмашь ударил eе по лицу. Но Соня даже не вздрогнула. Она шла вперед, легкая, ликующая и безмятежная, и, если бы не набитая учебниками сумка, взлетела бы на седьмое небо.

Из окна она увидела, как Кирилл стоял перед школой, переминался с ноги на ногу и курил. С трудом дождавшись звонка и бросив сумку Вике, она выскочила на встречу к нему, на ходу засовывая руки в рукава своего пальто.

Он смотрел, как она несется, летит, торопится. И что-то безгранично теплое разливалось в груди.

– Кирюха! – закричала Сонька на весь школьный двор и с разлету запрыгнула в его объятья.

Он прижал ее к себе, почувствовав легкий земляничный аромат ее волос и поцеловал: пылко, решительно, по-настоящему. А из школьных окон выглядывали Сонькины одноклассники, что-то кричали, идиотски хихикали, вымещая свою подростковую зависть.

– Соник, как я по тебе соскучился, – прошептал Кирилл. – Куда пойдем?

– В парк, там еще хорошо и не так дует.

Они дошли до парка, по дороге купив кофе с маковой булочкой, и, осторожно отхлебывая из стаканчиков, бродили, любуясь остатками осенней роскоши.

– Ну, как дела в школе? – отламывая кусок сдобы, спросил Кирилл.

Соня театрально закатила глаза.

– У нас сегодня ЧП произошло, Баранкин, ну, я тебе про него рассказывала, притащил связку петард и на перемене кинул их в раздевалку. Грохнуло так, что часть вешалок разлетелись в щепки. Хорошо, что там никого не оказалось, но пару-тройку вещей испортило.

– Он че, больной у вас? – опешил Кирилл. – Так и убить можно.

– Мы думали, его сразу же исключат из школы, но директор дал ему последний шанс. Ну и ущерб велел возместить.

– Офигеть, – возмутился Кирилл.

– А на прошлой неделе у нас вообще такое произошло. В 10 «A» один недоумок распылил во время урока перцовый баллон. Приколоться решил. Пришлось эвакуировать весь этаж.

– У вас не школа, а какой-то полигон. Ты там поосторожней с этими шутниками.

– Ну да, у нас что ни день, то прикол. Вчера мама нашего старосты в школу пришла и увидела прямо возле школьных дверей парня, прикуривающего сигарету. Она как даст ему подзатыльник, у него от неожиданности сигарета изо рта вылетела.

– Хорошо, не убила, – улыбнулся Кирилл.

– Нет, – хихикала Сонька. – А парнем этим наш физрук оказался. Она его никогда раньше не видела.

– Ну дает.

– Ага.

Они дошли до деревянной скамейки и сели. Сонька отщипнула кусочек от ароматной булочки и отпила кофе из бумажного стаканчика.

– А оценки у тебя какие? – поинтересовался он.

Сонька подняла вверх большой палец.

– Почти все пятерки, – дожевывая булку, похвасталась она. – Только химия хромает.

– А че с химией?

– Хромает. А знаешь, наша химичка заставила меня расписку написать. Что это, мол, полностью моя вина, что у меня трояк. Интересно, эта бумажка имеет юридическую силу?

– Нее, – уверенно сказал Кирилл. – Написана под давлением.

И они оба засмеялись.

Ветер усиливался, воздух становился все более прохладным.

– А как у тебя на службе? Есть какие-нибудь новости?

– Без изменений. Должны перевести в другую часть, но пока молчат.

– А ты хочешь переводиться?

– Нет, но кто меня спрашивает? Сейчас я с хорошими пацанами служу, и командир бригады мне нравится. Веселый мужик, – на лице Кирилла загорелась слабая улыбка. – Че только не выкинет! Недавно сидим с братвой, – припомнил он, – выходной был, телек смотрим. Комбриг ушел куда-то по делам. Потом звонит мне и кричит в трубу: «Возьми ключи от ТАТРЫ[17] и сигналь во всю мощь!» «Зачем?» – не понял я. «Я, – говорит, – тут недалеко заблудился, на звук пойду».

Сонька засмеялась.

– И что, выбрался?

– Выбрался, но мы еще долго ржали.

Соня поставила пустые стаканчики возле себя на скамейку и заметила вырезанную на ней надпись.

– Коля + Оля = LOVE, – громко прочла она.

– Романтично, – усмехнулся Кирилл.

– Странно, – возразила Соня. – Вот кто берет с собой нож на свидание?

Кирилл вытащил складной нож из своего кармана и с гордостью объявил:

– Я!

Он открыл его и заговорщически прошептал:

– Шалить так шалить! – аккуратно делая надпись: «Он + Она = Они».

Соня улыбнулась. Кирилл взял ее за руку, почувствовав прохладу ее пальцев.

– Слушай, да ты замерзла совсем.

Она покачала головой:

– Мне вообще не холодно.

Он поднес ее руки к губам, согревая. Соня смотрела на него, не отрывая глаз. Ни у кого нет таких серых внимательных глаз, таких требовательных губ, сильных рук и бросающего в дрожь голоса.

– Я люблю тебя, – просто сказала она.

Он весь просиял. В свете ее глаз он обретал уверенность и силу, ощущая себя непобедимым.

– Кир, а когда ты на меня обратил первый раз внимание? – неожиданно спросила Соня.

Кирилл задумался.

– Там, в лесу, наверное, когда мы с велосипедов слетели.

– Да? – она разочарованно вздохнула. – А я думала, сразу, как увидел.

– Ну, не обессудь, – Кирилл закурил.

– А я тебя удивила?

– Удивила? – не понял он.

– Ну, я тебя поразила чем-то, или ты из-за моей красоты?

– Из-за красоты, конечно, тоже, – неуверенно начал он. – Но поразила ты меня еще как, – щурясь от ветра подтвердил он.

– А чем?!

– Ну, слушай, сперва ты на меня плюнула, а потом запугивала, что по морде дать можешь. Честно скажу, такое у меня впервые. Так что и удивила, и поразила. А зачем спрашиваешь?

– Все вы, мужчины, одинаковые, – вздохнула она.

– Ты о чем?

– Да так.

Он обнял ее, их губы соприкоснулись, сначала медленно, спокойно, потом пылко и страстно, и наконец замерли в одном долгом головокружительном поцелуе.

Ветер дул сильнее и порывистее, раскачивая деревья. Стал накрапывать дождь.

– Пойдем в кафе, пока не намокли, – предложил Кирилл.

– Сегодня вообще бурю обещали, – вспомнила Соня.

Они спешно направились в пиццерию, расположенную неподалеку. Ветер продувал до костей, срывая последние осенние листья, и кружил в танце перед надвигающейся бурей. Небо сгущалось, темнело, облака сплетались в смутные клубы, готовясь разразиться силой стихии.

В пиццерии было много народу, все стремились укрыться от непогоды. Кирилл и Соня заняли маленький столик у окна. Уютно устроившись, они сделали заказ. Кирилл захотел пиццу, а Соня заказала салат и пирожок с капустой, попросив официанта сразу принести им горячего чаю.

Пока Кирилл и Соня ожидали заказ, они невольно подслушали разговор официанта с посетительницей, сидящей за соседним столиком.

– Я буду салат с телятиной, – капризно заказывала она.

– Да, конечно! – отвечал молодой официант.

– Только вместо зелени положи мне листья салата, понятно?

Парнишка кивнул головой.

– Вместо помидора – огурец, а телятина не нужна совсем, я ее не переношу, думаю, ты это понял, – заявила она, словно это было само собой разумеющееся. – И еще, я буду не одна, если увидишь кого-нибудь в черной куртке, пришлешь сюда.

– А кроме куртки, на что еще я мог бы обратить внимание? – деликатно поинтересовался официант.

– А мне откуда знать, я его сама еще ни разу не видела!

Парень снова кивнул и в замешательстве отошел.

Кирилл и Соня одновременно посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– Ищу того, не знаю кого, хочу то, не знаю что, – тихо съязвила Соня.

– Стресс, – объяснил Кирилл.

Ели они с удовольствием. Соня наслаждалась каждым глотком ароматного чая, а Кирилл быстро поглощал пиццу. Покончив с ней, он придвинул к себе Сонькин салат и начал его есть. Соня с удивлением посмотрела на парня. Он слегка приподнял брови, уловив ее взгляд.

– Что? – попытался уточнить он. И вдруг сильно подавился. С трудом откашлявшись и выпив пол литра воды, он снова спросил.

– Так что?

– Ничего… – улыбнулась она.

Вдруг небо рассекла ослепительная молния, и все вокруг озарило ярким светом. Соня и Кирилл посмотрели в окно. Оглушительный грохот раздался вокруг, настолько сильный, что столики завибрировали, а посетители содрогнулись. Затем – новая вспышка, небо вновь распорола молния, оставляя за собой след сверкающего огня. Огненный язык попал в старый дуб, и тот загорелся. Это была страшная картина. Дуб горел с треском, со стоном, глубоко страдая, словно живое существо, объятое пламенем, вырывающимся из самой глубины ада.

– Какой ужас! – воскликнула Соня, но ее голос потонул в окружающем грохоте. – Не смотри, Кирилл, не смотри, это плохая примета, – она закрыла лицо ладонями.

Но Кирилл не мог оторвать глаз от пугающе-завораживающего зрелища. Словно магнитом притянутый к окну, он чувствовал, как в его разум и сердце проникает нечто величественное, грандиозное, необъяснимое словами.

– Соник, ну че ты так расстроилась? Подумаешь, дерево. Сама видела, все потушили, и ветер улегся.

Они стояли возле ее дома, крепко прижавшись друг другу.

– Кир, а давай мы всегда будем вместе? – тихо попросила она.

– Мы и будем всегда вместе. Я думал, мы этот вопрос уже решили.

– Нет, даже если что-то случится. Мы никогда не оставим друг друга.

– Обещаю, – Кирилл гладил Соньку по голове, не понимая, чем вызваны ее страхи. – Соник, – прошептал он, – у меня никого нет ближе тебя на целой планете. Я люблю тебя.

– И я тебя.

– Ты что сюда, через весь город пилила? – набросилась на Соньку Вика. – У меня все из рук валится, а тебя не дождаться.

– А что случилось? К чему такая спешка? Чаепитие вроде на вечер запланировано, – Сонька скинула куртку, и вытерла бумажной салфеткой лицо.

– А что ты такая мокрая? – удивилась Вика, оглядывая подругу.

– Дождь вообще-то идет.

– Суворина, ты в соседнем подъезде живешь.

– Я еще за пирожными сгоняла, на вот, держи.

Она протянула ей розовую коробочку с прозрачной крышкой, из-под которой виднелись нарядно оформленные сладости.

– Спасибо, – уже с меньшим раздражением произнесла Вика и пошла на кухню. – А Кирилл где? – запоздало поинтересовалась она.

– Он вечером приедет. Так что приключилось?

– Эндрю не придет, – убитым голосом сообщила Вика.

– Как не придет? – опешила Соня. – Он же сказал, что будет.

– Сначала сказал, а сегодня, когда я ему напомнила, ни на одно мое сообщение не ответил.

– Ну, мало ли, может, он занят, или еще что, объявится, подожди.

– Нет, – уверенно заключила Вика. – Тут все ясно.

Она села на табурет и заплакала. А на столе горкой возвышались румяные пирожки.

– Вик, ну ты чего? – растерялась Соня. – Сдался он тебе, – успокаивала она подругу.

– Ну почему у меня никогда ничего получается? – всхлипывала Вика. – Целый день руку набиваю, столько напекла, и опять облом.

Сонька села рядом с ней, не зная, как утешить.

– Вик, ну подожди еще.

Вика махнула рукой, останавливая подругу.

– Судьба у меня такая, Соник, сверху предначертанная. Личное счастье не для меня.

– Что ты говоришь? И с чего ты это решила? Из-за какого-то Эндрю, которого ты еще толком не знаешь? Слушай, забудь его. Вон наш Сашка в сто раз круче, и ты ему нравишься.

– Дергачеву? – Вика вытерла слезы. – Так он на тебя как в шестом классе запал, так до сих пор и сохнет. И если б не Кирилл, он бы тебе давно уже признался.

– Глупости, – лицо Соньки вытянулось. – Ну, Бог с ним, с Сашкой, найдется еще кто-нибудь. Да ты всем нравишься!

– Ага, и Милану, и Эндрю, и сколько меня еще поджидает таких «обожателей», одному богу известно.

– Тебя не переубедишь.

– Нет, – Вика снова всхлипнула.

За окном громко стучал дождь, словно хотел напомнить о своем присутствии. Вика притихла и, облокотившись на подоконник, вслушивалась в его звуки.

– Слышишь, – прошептала она. – Это не дождь, это мои слезы. Они испаряются и поднимаются вверх, а потом возвращаются снова.

– Круговорот воды в природе, – пошутила Соня.

– Тихо, – шикнула Вика и потребовала: – Слушай! Небо знает, что мне плохо, и плачет вместе со мной.

Соня замолчала и прислушалась. Дождь звучал монотонно, уныло и безнадежно. Соньке уже и вправду стало казаться, что это льются Викины слезы.

Телефон на столе брякнул, заставив девочек вздрогнуть. Вика схватила трубку и моментально просияла.

– Эндрю пишет, что не забыл, – виновато сообщила она.

Сонька открыла рот, чтоб выругаться. Но Вика уже вскочила со стула и бешено заметалась по кухне, вытряхивая содержимое шкафов на стол.

– Что расселась? – в привычной манере возмущалась она. – Тащи продукты из холодильника. Салат нарезать будем!

Сонька встала и поплелась к холодильнику, решив сегодня не перечить подруге. А за окном продолжал барабанить дождь. Сплошной, успокаивающий и уютный, умывая улицы слезами нежданно нагрянувшего счастья.

Сашка размышлял о бытии, положив руки под голову и облокотившись на спинку кресла. Сегодня ему было велено наблюдать за Эндрю, выискивая признаки его интереса к Вике. Сашка не возражал. Он сидел в гостиной перед пышно накрытым столом и ждал остальных.

В комнату заглянули Кирилл и Соня.

– А что, еще никого нет? – удивилась Соня.

– До вашего прихода я думал, что я есть, – меланхолично отозвался Сашка.

– Остряк, – хихикнула она. – А остальные где?

Саша развел руками.

– Кирилл, Соня, садитесь, – радушно пригласила их Вика, появившаяся из кухни.

Ее волосы были аккуратно зачесаны назад, ресницы слегка подкрашены, а на губах сверкал прозрачный блеск. В тонком трикотажном платье, обвязанном тщательно подобранным к нему фартуком, она стояла, исправно выполняя роль идеальной хозяйки.

– Вик, еще долго ждать? Я жрать хочу! – в отчаянии пожаловался Сашка.

– Не жрать, а есть, – поправила она.

– Есть я хотел час назад!

В дверь позвонили, пришла Ира Кирилкина, а за ней в гостиную ввалился Игорь Баранкин. Эндрю не было.

Баранкин отсалютовал ребятам и, увидев Соню с Кириллом, бесцеремонно заявил:

– Может, сразу и свадьбу сыграем?

Ребята захихикали.

Баранкин внимательно оглядел стол, искусно накрытый Викой, и громко присвистнул.

– Кудрявцева, давай я на тебе женюсь.

– А ты будешь меня на руках носить и пылинки сдувать? – кокетливо спросила Вика.

– Ловко ты меня отшила, – он открыл принесенный с собой пакет и достал оттуда запотевшие бутылки с пивом. – Попросил в магазине «Гинесса», они меня спрашивают: пива? Нет, блин, книгу рекордов.

В комнате дружно заржали, приход Баранкина заметно всех взбодрил.

– Игорь, я ж просила никакого алкоголя, у нас чаепитие. Чай пить будем. Что не ясно?

– Вот вы и пейте, я с детства чай в рот не беру.

Раздался звонок в дверь. Вика замерла.

– Это он, – взволнованно предупредила она, а затем, словно по команде «пуск», вылетела из комнаты.

Из прихожей доносился слабый шум, какое-то шуршание, тихие голоса и, наконец, из глубины коридора появился он, объект Викиного особого интереса. Ребята уставились на него, как на явление Христа народу. Сонька внимательно рассматривала Эндрю: невысокий, бледный, темноволосый, весь обросший и помятый, одним словом – никакой. Но, видимо, все-таки что-то в нем было, Викина влюбленность добавляла ему баллов. Вика проплыла перед ним и усадила его напротив Сашки – с тем, чтобы тот ничего не упустил. А сама включила музыку и уселась рядом.

Сашка, не дожидаясь приглашения, схватил пирожок и принялся со вкусом жевать, с набитым ртом рассыпаясь в невнятных комплиментах Вике. Баранкин тоже счел нужным высказаться:

– Отпад башки, Викентий, – похвалил он.

Остальные подхватили тему и наперебой стали признаваться в любви к пирожкам. Эндрю молча ел, шумно отхлебывая горячий напиток. А Вика помпезно сидела, распыляя в воздухе магнетические флюиды.

– У нас сегодня отключили воду, – сообщила Ира, – я поставила кастрюлю греться и, проходя мимо, на автомате посолила, – и она засмеялась.

– А после душа получила ощущения, как после моря, – добавил Саша.

– Соня, Кирилл, а вы так и будете друг к другу мотаться? – обратилась к ним Ира. – Ратья все-таки не ближний свет.

– И не дальний, – ответил Кирилл.

– Я бы так не смогла, – призналась девочка. – Я вообще не очень верю в отношения на расстоянии. Это я не про вас, если что, – уточнила она. – В общем…

– Отношения на расстоянии – это лучше, чем расстояние от отношений, – скаламбурил Саша.

– Ага, когда тебя вечно спрашивают, где твой парень.

– А вы когда собираетесь съехаться? Кстати, родичи ваши не против? – спросил Баранкин, опустошая бутылку пива.

– Не твоего ума дело, – осадила его Вика.

– А че я, вон у нас случай был. Пацан с бабой два года встречались, когда ее отец узнал. Взбесился. Собирался в Грузию ее отправить к родственникам. Так эти двое решили жизнь покончить самоубийством. И что вы думаете? Она покончила, а он – нет.

Девочки ахнули.

– У бурных чувств неистовый конец, / Он совпадает с мнимой их победой[18]… – печально продекламировал Саша.

– Разрывом слиты порох и огонь, – закончила Соня.

– Дура она, – презрительно охарактеризовала Ира покончившую с собой девушку.

– Да и он тоже говнюк, – добавила Вика.

– Ага, его с тех пор так и зовут, Говнюк Ромео.

В комнате громко засмеялись. По лицу Кирилла пробежала тень.

– Игорь, откуда в тебе столько бредятины? – фыркнула Вика.

– Клянусь, так все и было.

– Столько развелось ненормальных, – вздохнула Ира. – Их уже не отличишь от прочих.

– Кстати, о ненормальных. Мой дядька на той неделе на дачу ехал, – принялся рассказывать Сашка. – На одном колесе автомобиля срезало все четыре болта. Хорошо, он не несся на большой скорости, успел остановиться. Оказался он прямо напротив дурдома. Короче, вышел из машины, ходит взад-вперед, думает, что делать. Растерялся. Отчаялся. И тут к нему псих обратился через забор, ты, говорит, от каждого колеса открути по одному болту, на трех болтах доедешь. Он так и сделал, а когда приехал, долго матерился, кто, говорит, этого гения в психушку засадил? У него до сих пор душа за того человека болит.

Сонька залилась смехом. Вика занесла новую партию дымящихся пирожков и поставила на стол.

– Эти с капустой, – торжественно объявила она.

Сашка потянулся за самым румяным. Сонька легонько стукнула его по руке.

– Обойдешься, я тоже люблю поджаренные.

– Ну, бери, – великодушно уступил он, и они улыбнулись друг другу.

– Кирилкина, а что у тебя сегодня с прической? – внимательно разглядывая девушку, спросил Баранкин. – Ты что, подстриглась?

Ира тяжело вздохнула.

– У меня мастер мужчина. Показала ему фото, говорю, хочу так же…

– Только грудь побольше, – вставил Игорь. Ира закатила глаза.

– Нет, только челку, говорю, покороче. Ну, вот вам и результат. Мужчинам говори – не говори, они ничего не понимают.

– Пацаны, че она сейчас сказала? – озадаченно спросил Саша.

Ребята засмеялись.

– Суворина, ты че по лабораторной получила? – вдруг вспомнил Сашка.

– Трояк.

– Я ж тебе предлагал свою работу, – удивился он.

– А ты сам-то как ее сделал?

– У Кирилкиной перекатал.

– Дергачев большой любитель у меня списать.

– Обижаешь, Ира, я не любитель, я профессионал.

И снова раздался взрыв смеха. Кирилл сидел молча, погруженный в свои мысли, краем уха слушая остальных и желая поскорее уйти. Его раздражали все эти ребята, включая Соньку, которая смотрела Сашке в рот и глупо хихикала. Она сидела рядом с Кириллом, бегло и рассеянно улыбалась ему, не чувствуя и не замечая, что он давно следит за ней ревнивым взглядом.

– Сонь, может пойдем уже? – тихо предложил он. – Мне поговорить с тобой надо.

– Сейчас, – беззаботно ответила Сонька и снова переключилась на Сашку.

– Шушукаемся, – пробормотал уже изрядно подвыпивший Баранкин.

Кирилл холодно посмотрел на него и отвернулся. Задетый таким пренебрежением, Баранкин повернулся к Соньке.

– Суворина, а ты в курсе, что твои дети будут гэкать? – беспардонно осведомился он. – Вот так: «га-га-га – у коровушки рога», – парень неприятно заржал.

Долго сдерживаемое раздражение Кирилла вдруг прорвалось. Он встал, решительно поднял Баранкина за грудки, и прошептал:

– Главное, чтоб не бекали, – с этими словами он отпустил парня, и тот тут же рухнул на пол.

Кирилл взял куртку и вышел на площадку. Сонька поспешила за ним.

Кирилл и Соня сидели в Сонькиной комнате и молчали. За окном моросил дождь. Родителей не было, они гостили у Горана.

– Прости меня, Сонь, – прошептал он.

– Я не сержусь, – так же тихо ответила Сонька. – Сама виновата, надо было раньше уйти.

Он обнял ее и поцеловал.

– Сонь, мне надо тебе кое-что сказать, – глухим тоном он попытался начать разговор, но Сонька его перебила:

– Кирилл, я правда не сержусь. Баранкин сам напросился.

– Я не об этом, – лицо Кирилла было бледным, брови сошлись на переносице. Парень как-то странно посмотрел на нее, и тут же отвел взгляд.

– Я больше не смогу сюда приезжать, – сдавленным голосом произнес он.

Сонька вопросительно подняла на него глаза. Он старательно избегал ее взгляда.

– Как? Совсем? – не поняла она.

– Пока не знаю, – честно ответил он.

– Это из-за сегодня? – сердце Соньки упало.

– Нет, Сонь, у нас с югом, похоже, будет война. Им, видите ли, не нравится новое правительство. Отсоединиться хотят. Мрак, – он ехидно усмехнулся. – Ты же уже наверняка слышала, повсюду об этом трубят.

– Это неправда!

– Правда. Я и сегодня уже не должен был быть здесь. Но мне надо было увидеть тебя, поговорить с тобой.

– Чтобы сказать, что ты больше не вернешься? – она встала и нервно заходила по комнате.

– Я, может, и не вернусь, но ты приедешь ко мне. Как только все утихнет. Я заберу тебя.

– Что утихнет? Еще ничего не началось.

– Начнется.

– Кир, а ты ничего не начинай. Война – это очень плохо. Брось ты эту дурацкую службу. Оставайся здесь. Или давай вместе убежим, – она бросилась ему на грудь, обхватив за шею и беспомощно тычась ему в рубашку.

– Ну куда мы убежим, глупенькая? – он нежно гладил ее по волосам.

– А неважно куда – туда, где будем ты и я, мало ли на свете мест?

– Я не могу, я присягу давал.

– А мне, мне ты обещания давал? – слезы уже душили ее, но она пыталась их сдерживать.

– Сонь, нам надо просто переждать этот момент. Я уверен, это ненадолго.

– Это как ненадолго?

– Мы ликвидируем самых активных, думаю, – и все. Другие сами разбегутся по домам.

– Кирилл, ты дурак? – невольно вырвалось у нее, и слезы хлынули из глаз.

– Почему?

– Потому что это не игра.

– А я и не говорю, что игра, мы все рассчитали.

– Если бы конфликты решались расчетами, миром правили бы математики. Брось службу, – взмолилась она. – Война – это разруха, горе. Как ты этого не понимаешь?

– А ты не мне это говори, а своим «героям». Твои родственнички, наверно, тоже хотят «независимость», – сухо ответил он.

– Своим? А ты, ты что – уже не мой? – слезы застилали ей глаза.

– Я буду защищать свою землю. Для меня это важнее всего.

– Какую свою? Это их земля! Мы живем в цивилизованном мире. Каждый в праве самоопределяться.

– Ага, чтоб от нашей страны ничего не осталось. Нашлись, тоже мне. Самоопределители. Артанская Южная Независимой республика. АЮНР, – он грубо усмехнулся.

– А почему они должны мириться с вашим заморским президентом?

– За него народ проголосовал.

– Никто за него не голосовал. Это была подтасовка, и ты это не хуже меня знаешь.

– Ничего я не знаю.

– Ты просто не хочешь знать. Ты просто хочешь напасть на своих же людей, на наш дом, на мою бабушку и своего деда.

– Это я нападаю? Это они наш дом распиливают! Но этому не бывать. Мы все заберем.

– Я смотрю, ты серьезно настроен, – Соня чувствовала, что задыхается. – Ну что ж, забирай, пусть мне ничего не останется. Только не подавись, как моим салатом.

– Каким салатом? – растерялся он.

– Ты должен оставить службу. Она погубит все, она погубит… – Соня замолчала, не в силах огласить свой самый сильный страх. – Ты не можешь так поступить.

– Сонь, давай не будем. Ты должна меня понять.

Соня замолчала. Ее щеки, облитые горькими слезами, горели. Слова Кирилла звенели в голове, шли кругом и повторялись, снова и снова.

– Сонь, я уверен, что это все быстро закончится. После победы я сразу заберу тебя к себе.

– Не будет никакой победы, – сухо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Не будет вообще ничего.

Она увидела, как загорелись искры ярости в его глазах.

– Интересно, почему? – холодно спросил он.

– Потому что так не бывает, не бывает убийц на полдня.

– Значит, я теперь, по-твоему, убийца?

– Война – это убийство, групповое убийство. И как бы ты его ни называл, это грех, самый тяжкий грех.

– Ерунда!

Он хотел еще что-то сказать, но Соня его перебила:

– Ты не должен ехать, ты убьешь всех нас, меня, себя, любовь, Бога в себе. И он тебе этого не простит, – глаза ее стали стеклянными и смотрели сквозь него.

Кирилл встал и быстро прошел в прихожую. Соня услышала, как хлопнула наружная дверь. В квартире стало тихо, только старенький настольный будильник издавал слабое тик-так. Сонька сидела и смотрела на пустое кресло, в котором только что сидел Кирилл, оставив вмятину на подушке.

А Кирилл шел на вокзал, обалдевший от ее напора, угроз, ее жестких и взрослых глаз.

– Оторванцы в земле, можем гулять! – солдат лет 18-ти, коренной мириславец выливал себе в глотку остатки горькой из бутылки, шатаясь по коридорам бомбоубежища фабрики. Альфа хотел отвесить ему леща, только малец уже свалился на койку своего соседа, но перед этим успел заблевать весь сортир. «Зараза! Завтра драить будет всю фабрику, дурень», – командир батальона только сжал челюсти и ничего не сказал.

В городе под покровом ночи гудели моторы бронетехники, лязгали железом танки и слышалась стрельба. Шла вторая неделя войны. Первый батальон морской пехоты «Буря» под командованием капитана Кирилла Шиманского, позывной Альфа, стойко сражался с силами Атранской Независимой Республики в городе Мирислав. За последние четыре дня боев «Буря» нанесла противнику большой урон, отодвинув основную массу техники от города. Но главное, они выбили врага из промышленного района, где находилась их главная оборонительная зона, бывшая фабрика – нынешняя крепость. Несокрушимая крепость.

Бои в Мириславе имели не только тактическое, но и большое моральное значение для обеих сторон. Повстанцы впервые ощутили такой сильный натиск. А в «Буре» почувствовали вкус победы. Бойцы уверовали, что в стенах этой крепости им не проиграть. Боевой дух зашкаливал: молодые глушили водку, как школьники на выпускном, клялись не оставить на их земле ни единого оторванца. А бывалые ухмылялись и пораньше расходились спать: знали, что силы надо беречь и восстанавливать.

В тусклом свете маломощной лампочки под заржавевшим металлическим плафоном, Альфа и Коп, его зам, согнулись над картой, внимательно изучая ее. Настроение у Кирилла было приподнятое, даже веселое. Старший лейтенант Максим Копач был его другом еще с военной академии. Повезло так повезло комбату Шиманскому: сражаться вместе с другом, с которым бычки на двоих курили в ожидании жалованья – все равно, что выиграть в лотерею. Кирилл и Максим были близкими друг другу людьми, братьями.

Крепкого телосложения, с обветренным от холода небритым лицом и острым сверлящим взглядом, Коп был опытным военным, с расчетливым и несгибаемым характером.

Альфа выпрямился и слегка потянулся.

– С рассветом выдвигаемся на позицию, – сказал он и поставил метку на карте.

Коп коротко кивнул и дал приказ по рации:

– Паша Маше шапкой машет.

Что для солдат означало: быть готовым к бою, а пока отдыхать. Удивительно, но пьянки не мешали дисциплине на войне. Звуки бомбежек магическим образом отрезвляли. Сколько не лей в себя спирта, а все равно через час будешь «стеклым, как трезвышко».

Альфа был доволен, если так и дальше пойдет, они выдавят врага довольно скоро. Как он и предполагал. Он сплюнул через левое плечо, чтобы не сглазить, и налил себе ароматный кофе из машинки. Кофе приятно взбадривал, мысль о победе над южанами откровенно грела.

Справа от себя он заметил молоденького сержанта. Тот неподвижно сидел на скамейке и смотрел в никуда. Пот капал со лба, руки тряслись. Он сцепил их, чтобы унять дрожь, но едва дышал от страха. Новобранец, только что заступивший на службу, и, конечно, это была его первая война. Вчерашний курсант-отличник с открытым и слегка наивным взглядом вдруг осознал серьезность ситуации. Коп тоже смотрел на него.

– Ты чего, Ромео? – Копач помахал рукой перед лицом лейтенанта. – Эй, Аркаш!

– Да я… – парень лишь нервно моргнул, не шелохнувшись телом.

– Может, тебе кофейку или водички, а? Или, может, водочки? Не годится так, надо в себя прийти.

– Да не… – посмотрел на Копа и Альфу, словно впервые в жизни увидел их.

– Нам тут такие бойцы не нужны, понимаешь? Ты ж только утром геройствовал. Куда запал девался-то?

– По мне стреляли! – ответил боец.

– Да ну? – Коп хлопнул руками. – Вот так дела!

Ромео побагровел.

– Братан, у тебя в руках оружие! Во какая вещь, – и он выставил вверх большой палец. – В следующий раз иди и убей их всех! Понял?

Ромео кивнул головой.

– Тебя чему в училище учили? – поинтересовался Альфа, с любопытством слушая их разговор.

Ромео сосредоточился, вспоминал.

– Ну, картошку чистить, снег разгребать.

– То есть, – остановил его Альфа, – придет враг, ты ему и дорогу расчистишь, и жрать дашь.

В бункере раздался хохот.

– Ты вообще зачем здесь? – терпеливо спросил Альфа.

– Как? С повстанцами воевать.

– Ты с повстанцами, а мы против, – Ромео заморгал еще чаще. – За Ратскую землю ты сражаешься, мать твою, понятно? Может, записать тебе на лбу? Или на хрен набить татуировку? – Кирилл начал выходить из себя.

В воздухе повисла тишина.

– Короче, уймись, трясешься тут как осиновый лист, славный боец Ратьи!

Ромео вскочил и моментально пришел в себя.

– Так это я не за себя трясусь, товарищ капитан!

– Не понял.

– Не за себя, говорю, трясусь.

– А за кого? – вздохнул Альфа, ожидая очередной ереси.

– За противника, который еще не знает, что я уже иду!

Батальон заржал. Кирилл поперхнулся, и пролил на себя обжигающий кофе. Хорошо, что привык к горькому, без сахара.

– Вот засранец, – сквозь слезы прокашлял он. – Иди давай, отдыхай.

– Так точно, – отрапортовал Ромео. Но остался на месте. Вытащив телефон, он стал что-то быстро писать. Через минуту плечи его свободно опустились, мышцы шеи расслабились и на лице засветилась улыбка.

«Анеси своей опять что-то строчит», – догадался Кирилл. Ах, любовь! И не скрывает же. Наоборот, все напоказ. Смелый. Эх, эту бы ему смелость в бою, думал Альфа, с жалостью глядя на Ромео. Сидел бы дома. Возись теперь тут с ним… Детский сад, а не батальон… Но мысль осеклась, ведь ежу понятно, что парень не сам выбрал свой путь. Пошел в военку ради хорошего жалованья и ранней пенсии. Хорошо военным. Если б только не война!

Внимание Альфы привлек еще один новобранец, который более получаса тщательно вытирал свою винтовку.

– Макс, – тихо обратился Кирилл к своему заму, – ты присмотрись-ка к новенькому, как его там звать?

– Орел, – подсказал тот.

– Странная у него привычка: каждый раз после стрельбы он стирает свои отпечатки пальцев с оружия.

– А че к нему присматриваться, он с зоны к нам прибыл. Так сказать, с корабля на бал. Мокрушник. Троих замочил, по заказу. Но снайпер он – супер.

– Понятно.

Уже собираясь к себе, пересмотрев карты еще раз, Альфа окликнул Ромео. Солдат подбежал и вытянулся в струнку.

– В штабе останешься, связистов охранять, – скомандовал Альфа.

– Так точно! – прокричал Ромео.

Коп неодобряюще глянул на друга, но тот сделал вид, что не заметил. «Пусть сидит уж, наш Ромео, – думал он, – пока мне всех врагов не распугал. Он хоть стрелять-то умеет?» Кирилл тяжело вздохнул.

Бойцы с преклонением смотрели на своего командира. С первых дней они полюбили его. Их восхищали его бесстрашие, стойкость, и непоколебимая вера в победу. Он ценил и берег своих солдат. Во время боя шел первым, не прятался за их спинами, а наоборот, прикрывал их. Альфа – волк, ведущий стаю, главный, но один из них.

На поясе у Кирилла завибрировал мобильный. Он вытащил его и посмотрел. «Жду», – высветилось на экране. Как по расписанию.

Быстро пролетали дни, сменяясь неделями и месяцами. С реки дул ветер, и время, идущее без отсрочек и опозданий, все дальше уносило Соньку вглубь eе новой жизни. Все меньше она думала и недоумевала, все сильнее любила и терпеливо ждала. Казалось, что с отъезда Кира прошла целая вечность. Кирилл не писал, но Соня чувствовала его любовь. Это грело и помогало двигаться дальше. Каждую ночь перед сном она отправляла ему сердечко. Его молчание загоралось двумя зелеными птичками. «Жду», – набирала она. И этот «диалог» в одно слово для нее означал целый мир.

– Я тебя люблю, – кричала она при помощи эмодзи-сердечка.

– Я живой, – успокаивал он ее двумя галочками, означающими прочитанное сообщение.

«Жду», – улетало в ответ.

– Я скоро вернусь, – возвещали «две птички».

Сонька улыбалась и засыпала. А ночами он приходил к ней во сне, и она ему страстно шептала:

– Я люблю тебя очень-очень, / Как никто никогда не любил! / Просыпаюсь от жара ночью, / Это сердце пылает в груди.

Он ей нежно отвечал:

– Не тревожься и не печалься, / Я живой и еще поживу. / Я люблю тебя! Больше, чем очень. / Только жди меня, только жди…

А вокруг продолжала кружиться жизнь: папа, мама, школа. Жизнь сама по себе, Соня сама по себе.

Война в Ратье шла уже второй месяц, Соня сидела на классном часе с воткнутым в одно ухо наушником и слушала музыку.

Тема классного часа: «Влияние рекламы на наш выбор» ее не интересовала. Нина Гавриловна, она же Гаврюша, решила провести необычный эксперимент.

– Ребята, сегодня мы проведем дегустацию, – загадочно улыбнулась она, достав из сумки несколько бутылок с водой. – Попробуйте и скажите, какая вода вкуснее.

На столе появились стаканчики с этикетками: «Альпийский источник», «Эвиан» и «Родниковая».

– «Альпийский источник» – самая вкусная! – уверенно заявила Ира Кирилкина, сделав несколько глотков.

– Точно! В ней минералов больше чувствуется, – поддержал Дима Васильев, отличник класса.

– А мне «Эвиан» понравилась, – поправив очки сказал Сережа Мальцев. – Такая мягкая, приятная.

– «Родниковая» какая-то обычная, – скривился Баранкин. – Как из-под крана.

Нина Гавриловна выслушала всех и рассмеялась: – А теперь самое интересное. Я налила во все стаканы обычную воду из школьного кулера. Просто наклеила разные этикетки.

Класс загудел.

– Получается, мы сами себе внушили разницу во вкусе? – ахнул Васильев.

– Именно! – кивнула учительница. – Так работает сила бренда и наши стереотипы. Мы часто считаем что-то лучше только потому, что оно называется иностранным словом или красиво упаковано.

– Ну конечно! – Кирилкина демонстративно закатила глаза.

– Ира, ты что-то хочешь добавить?

– А вы не меня спрашивайте, вы вон Суворину спросите. Она у нас эксперт по всему иностранному. У нее связь – прямой контакт с врагом артанского народа, героем северной Ратьи. Тоже, небось, купилась на красивую упаковку. А что там внутри… – она ехидно засмеялась.

– Дура, – огрызнулась на нее Вика.

– Сама дура!

– Успокойтесь, девчонки, – выкрикнул Сашка Дергачев, – вы обе правы!

В классе захихикали.

Соня взяла сумку и вышла из класса, Вика выскочила вслед за ней. Нина Гавриловна грустно обвела взглядом ребят.

– Зачем вы так? Это жестоко.

– А вы считаете, это правильно – крутить любовь с врагом, который ее родню убивает? У нее там бабушка, если что.

– И дядя с тетей… – с вызовом сказал долговязый Федя. – Это предательство!

– Так она с ним еще до их конфликта встречалась.

– И что с того, самое время бросать!

Класс загудел.

– Ребята, прекратите! – пыталась успокоить класс учительница.

Гул перешел в крик, но тут, к счастью, прозвенел звонок. Нина Гавриловна устало села на стул и сняла очки. «Как же все быстро произошло. Вчера был друг – сегодня враг».

– Так не бывает, – тяжело вздохнула она.

Уже дома Нина Гавриловна подумала: «Непростая девочка Соня. А какой он, ее парень?» Про их любовь она была наслышана, вся школа только об этом и трубила. Что теперь с ними будет? Война, конечно, потреплет, но чистые безоблачные отношения в наше время быстро умирают. Настоящая любовь требует жертв. И значит, у этой любви были все шансы на выживание.

Вернувшись в военную часть из той злополучной поездки в Ростич, Кирилл вздохнул с облегчением, почувствовав, как сильно он устал. И как рад был оказаться в знакомых стенах. Это было как возвращение домой. Все на своих местах, нет хаоса гражданки, именуемого свободой, объяснений с Соней, права выбора, есть точно и четко поставленные задачи. Это было успокоением, граничащим со счастьем.

Кирилл ни на секунду не сомневался, что все правильно сделал, война – единственно верная цель. Жизненно важная, самоутверждающая, конечная цель. Глупая Сонька, дальше своего носа ничего не видит, ей этого не понять. Никогда ему не забыть, с каким недоумением, с каким презрением она смотрела на него, когда он говорил о победе. Как на дурачка. Что ж, тем больше будет ее удивление, когда он победит. Да и не только ее, весь мир ахнет. В победе Кирилл не сомневался, хотелось только побыстрей.

Но сегодня ни мысли о победе, ни полученное звание, второе за этот месяц (такое было возможно лишь на войне), не вдохновляли его, не будоражили. Южане после первых неудач как с цепи сорвались. Выявили недостатки собственной тактики, провели инструктаж и поперли. В первые недели весны Мирислав оказался в полном окружении повстанцев. Ситуация была сложная, но подконтрольная, ждали подкрепления. А пока батальон «Буря» успешно оборонялся и даже контратаковал.

Этой ночью Кириллу не спалось, он лежал на койке и смотрел в потолок. За какие-то несколько дней привычный мир перестал существовать. А новый мир еще предстояло завоевывать. На душе было пакостно. Тревога все чаще и чаще нарастала внутри. Последние три дня на фронте стояло затишье. Пауза казалась неестественно долгой. Альфа физически ощущал готовность противника к броску. За время войны он привык доверять своей интуиции. Он закрыл глаза и попытался увидеть эту опасность.

– Ну же, открой личико… – просил он. Нет, не получалось.

Кирилл думал о своем враге. Чтобы победить, его нужно знать и понимать досконально. Южане оставались темной лошадкой, сплошные контрасты и противоречия. Это выбивало почву из-под ног и вынуждало принимать интуитивные решения.

Видел Кирилл вблизи и лица повстанцев: глаза усталые, воспаленные, а в глазах – Бог. Эта массовая жертвенность за дело, которое они считали правым, поражала его до глубины души, вызывала негодование и приводила в неистовую ярость. И когда он кричал: «За Ратью!», – а с другой стороны слышалось: «С Богом!», – он готов был разорвать их всех на части.

Думая о враге, он с новой силой ощутил чувство тревоги, тягучее, удушающее и необратимое. К горлу вновь поднялся ком. И его не выкашлять, и не сплюнуть.

– Повоюем еще, черти, повоюем! В бою без правил, на уничтожение.

Сонька и Вика сидели на скамейке на набережной Яса и молча смотрели на реку. Яс, «бродяга-брат», так его зовут в народе за постоянное движение… «Лечь бы на него, – думала Сонька, – закрыть глаза, да уплыть мимо меловых гор, лесов, холмов, степи, далеко-далеко… Повернет направо, повернет налево. Куда унесет ее Яс? В море. Эх, недалеко плыть отсюда. Да и зачем ей в море, ведь за морем сейчас такое…»

– Не злись на наших, – осторожно сказала Вика, подсовывая подруге пару последних конфет в упаковке. – Твои любимые, бери с кульком.

– Спасибо, в горло ничего не лезет. Сыта, блин, по самые гланды.

– Сонь, мы все оказались к этому не готовы. Там на юге у многих родственники. Крышу срывает даже у адекватных, а в нашем классе и раньше-то не ахти какие адекваты были.

– Да плевать на них с высокой башни, если честно. Мне просто и без них тошно.

Сонька подумала, что в таком настроении, наверное, начинают курить. Когда на душе мерзко, то отчего-то хочется сделать себе еще хуже. Сигарет у нее не было. У Кирилла были. Но он бы ее по рукам отшлепал. Невозможно не думать о нем. Что с ним сейчас?

– А гороскоп обещал нам удачный год, – вздохнула Вика.

Соня встала.

– Пошли, холодно.

И девочки поплелись домой.

– Я Альфа первый, Я Альфа первый. Внимание, Буря. Всем, кто слышит, Буря. Четвертый квадрат, до пятидесяти человек, веду бой. Я Альфа, прием.

– Коп на связи. Впереди «жестянки». У нас ни единого шанса.

– Прорвемся.

С утра день не задался, как говорится, от слова совсем. Бойцы «Бури» попали в окружение противника при попытке провести контратаку. Силы были неравны, а выбор невелик.

– Будем прорывать кольцо ударом. Оставить около каждого орудия наводчика и заряжающего, – командовал Альфа. – Бьем двумя орудиями по одному танку. Всем остальным вооружиться противотанковыми гранатами и приготовиться к прорыву. Я Альфа первый, я Альфа первый, пришлите подкрепление в четвертый квадрат.

Рация громко шуршала.

– Прием. Приказ понял.

Альфа глубоко вдохнул и скомандовал:

– Артиллерия заряжай! Открыть огонь!

Гаубицы и минометы принялись палить плотным огнем.

– Вперед! – нечеловеческим голосом прохрипел он.

Морпехи высыпали из укрытий и пошли сквозь пыль, взрывы и дым. Море пуль и осколков накрывало их горячими волнами. Солдаты шли и падали, ползли на четвереньках… многие не вставали. Альфа с ужасом смотрел на эту кровавую бойню.

– Твою мать, перебьют к черту всех…

Стрельба из пулеметов и орудий смешалась в этом адском котле. Стало трудно определить, где противник.

Выбранная тактика однако дала свой результат: один танк был сразу подбит и ярко горел. Остальные замедлились, прощупывая брешь в обороне. Подкрепление подошло вовремя и помогло отбить атаку. «Буря» вышла из окружения.

Измученные, оборванные оставшиеся в живых, вернулись в свои подвалы. В усталых глазах бойцов горела решимость вступить в новый бой.

Старший лейтенант Константин Мухинский сидел в кабинете своего начальника, слушал его и угрюмо молчал.

– Ты уже слышал, что эта гнида отказал мне? – гремел полковник Богомольский. – Где это видано, чтоб вчерашний курсант ослушался меня – начальника внешней разведки? Плохо работаем, ох, как плохо.

Он принялся нервно ходить по кабинету.

– Моей бабке 90, а тетка на инсулине, со дня на день он у нее закончится. Мать все жилы из меня вытянула. Спаси их, кричит, или умру. Ждать больше нечего.

Богомольский был человеком жестким, с суровым нравом и авантюрными наклонностями. Он славился лихостью раскручиваемых операций. Каждая поставленная перед ним задача в отделе воспринималась не как рутинное действие, а как последний бой с неожиданным подходом. Он вгрызался в противника, как бультерьер, и не отпускал, пока не достигнет цели. В этом бою нужно было идти против своих. Вариантов было мало, идеи иссякли, надо было принимать решение.

Уже вторую неделю он вел переговоры с командованием «Бури», державшим его родню в заложниках в мириславских подвалах. Процесс шел тяжело, военные торговались, выдвигая свои условия. Соглашались отпустить, только после их деблокады и всех вместе. Центр операцию по деблокации «Бури» не утверждал. «Буря» не являлась приоритетом. Но Богомольскому разрешили провести свою операцию по выводу заложников, так сказать, малой кровью. Ситуация была патовая, следовало действовать.

– Время вышло, – удрученно констатировал Богомольский. – С оторванцами я договорюсь, они дадут нам коридор для прохода группы туда и возвращения с заложниками обратно. Там их семьи, они не откажут. Без заложников «Буря» будет снесена оторванцами в течение 24 часов. Все концы в воду. Только где взять точные координаты бункеров, где держат заложников, чтоб их не накрыло?

Константин заерзал на стуле и стал копаться в папке, которую принес с собой. Богомольский выжидательно смотрел на своего старлея. Молодой, с блестящим умом и редкой сообразительностью, он был одним из лучших офицеров-разведчиков в отделе.

– Что нарыл? – нетерпеливо спросил начальник.

Константин аккуратно разложил листы с фотографиями на столе перед начальником. Богомольский взял в руки верхнее фото – на него смотрело улыбающееся лицо девушки-подростка, внизу была сделана запись: «Суворина Софья Николаевна».

– Что за птица?

– Невеста Альфы, то есть бывшая невеста. Были помолвлены, но он от нее отказался с началом боевых действий. Кинул, словом.

Богомольский закурил и одну за другой перебрал фотографии. На снимках была запечатлена счастливая молодая пара. Влюбленными глазами они смотрели друг на друга… Вот он какой, герой, надо же, его прямо не узнать. Мальчишка.

В глазах полковника загорелось любопытство.

– Выкладывай.

Катерина сидела на постели и тихо говорила по телефону с братом. После вчерашних посиделок все в доме еще спали.

– Как же так? – возмущенно шептала она. – На какую войну?! Ты в своем уме, Гораня? Забирай Милана и давайте сюда к нам! – свободной рукой она нервно теребила штору, невидящим взглядом уставившись в окно.

В трубке что-то отвечали. Катя спорила.

– Да какие из вас солдаты, какая Артанская Республика? – негодовала она. – Вы же пушечное мясо. Не дури, Горан, не до шуток сейчас.

На другом конце терпеливо объясняли, успокаивали. Катерина удрученно слушала, но не верила. Да, действительно, какие из них вояки, убеждала она себя. Увидят их и отправят обратно домой.

– Ну, будет, – почти успокоившись, попрощалась Катерина. – Держи меня в курсе и смотри мне!

Связь отключилась. Катерина встала, надела свой старый махровый халат и поплелась на кухню. Там стоял страшный беспорядок: под ногами хрустели сухие крошки, скорлупа от орехов. Вчерашние блюда, приготовленные для Юрия, были наспех прикрыты тарелками. Сидели допоздна и не успели прибрать. Закрыв за собой дверь, Катерина осторожно собрала посуду, стараясь не греметь, поставила в раковину и начала мыть.

«Все пошло наперекосяк, – думала Катерина, – и только ухудшается. Не приведи господь моим оказаться на фронте. Горан с оружием…» – Катя негодовала. Брат кроме книг вообще в руках ничего не держал, тот еще вояка. Да и Милан со своим зрением – ни к селу, ни к городу. Катя не могла поверить, что на ее родину пришла война, не понимала, что ей делать дальше. Как же так? Нормальная жизнь в радости и покое закончилась в один момент. Она помнила этот момент, свою растерянность и разочарование, возмущение и негодование. Все казалось сплошным безумием.

За пару недель до этого им писали родственники из Америки: «Знаете, что в Ратье будет война?» Она тревожилась, а муж говорил, что все это ерунда, и никакой войны не будет. Не посмеют северяне на южан с оружием пойти. Они отказывались вообще верить, что такое возможно.

В тот злополучный мартовский день она, волнуясь, обзванивала родственников и друзей, не забыла и про семью Кирилла. Таисия, только заслышав голос Катерины, жестко оборвала ее, даже объяснять ничего не захотела. А ведь они при других обстоятельствах могли бы породниться! Правду говорят, дружба от недружбы близко живет.

Катерина подумала о Соньке. А эта дурочка ждет и все надеется. Нет там больше будущего. Даже если Кирилл не откажется от нее. Никогда уже его семья не примет ее. Будут оскорблять и насмехаться. А Сонька будет молча страдать. Не отдаст она им Соньку, не отдаст. Не пустит она ее!

Катерина закончила уборку и села на табурет. В кухне было тихо и пусто… В душе – мрачно и горько. Хотелось действовать, но было непонятно как. «Пойду схожу в церковь, помолюсь», – решила она. Сейчас, кроме Бога, никто не поймет и не поможет. Она тяжело встала и пошла собираться.

Кирилл и Максим зашли в штаб и отпустили дежурного. Новостей не было и сна тоже. Ночь стояла тревожно тихая. Кирилл налил водки. Пили молча.

– Может, в картишки? – предложил Коп.

– Давай.

Он передал колоду Кириллу, а себе налил воды из ржавого крана.

– Завтра с рассветом к гражданским пойду, – тихо сказал Кирилл, – хочу сам проверить обстановку.

– Один не лезь, если вдруг что, ни помочь, ни сообщить будет некому.

– А что там сообщать, не вернусь, поминай как звали.

Телефон на столе неожиданно завибрировал. Кирилл глянул на экран, и слабый румянец проступил у него на бледных щеках.

– Она? – спросил проницательный Коп.

– Кто? – Кирилл сделал вид, что не понял. И, увидев пытливый взгляд друга, спокойно соврал: – Нет.

– А артанка долго ждать и не будет, на кой ты ей теперь, северный герой?

Кирилл молчал, тщательно тасовал колоду. Коп чувствовал, что после визита в Ростичи что-то произошло в отношениях Кирилла и Сони. Не было больше долгих телефонных разговоров, ее постоянных звонков и глупого выражения на лице друга. Но тогда, в эйфории начала войны, он не особо придавал этому значение. Сонька, Зринка, Златка – какая теперь была разница?

Война укрепила дружбу Кирилла и Максима. Кирилл советовался с ним, разделял свои тревоги и мечты. Мечтал он ярко, открыто рассуждая, какая будет у них жизнь после победы. Глаза Кирилла горели, вера в успех была непоколебима. О Соньке он Копу больше не говорил, а тот и не спрашивал. У него были другие печали. Видя, как его друг несется на огонь, Максим оберегал Кирилла. Собой прикрывал, где мог. Делал все, чтобы они оба дожили до победы.

Но в последние дни Коп заметил, что настроение Кирилла переменилось, не было больше первоначального запала. Да и у кого он сейчас был, когда зажатые оторванцами на промзоне, они десятками теряли бойцов? Кирилл все больше молчал, реже давал военные прогнозы и все чаще доставал свой личный телефон из кармана. Последний пункт больше всего нервировал Максима. «Этого еще не хватало. Нам достаточно одного влюбленного Ромео».

– Что ждешь, раздавай карты, – Коп прочистил горло.

Кирилл раздал по шесть и посмотрел на свои – выпало что надо. Он легко улыбнулся: надерет он сейчас задницу Копу.

– Вот скажи мне, Кирон, – Максим снова прокашлялся. – Сколько времени может длиться любовь? Только не говори: до гроба.

– Если что-то не длится вечно, это не значит, что оно того не стоит, – буркнул Кирилл, понимая, куда клонит друг.

Кирилл закурил и зашел с восьмерки треф.

– Ну, а все-таки?

– Зачем тебе, ты ж не веришь в любовь? – ухмыльнулся Кирилл.

Коп накрыл его карту своей. Кирилл тут же подкинул другую. Коп отбивался, Кирилл наступал. В этот раз он подкинул козырную карту.

– Ну почему же не верю, в любовь Ромео и Анеси очень даже верю, а в твою с Сонькой… нет.

Кирилл удивленно поднял на него глаза.

– А что это ты вдруг?

– Да так, навеяло, – снова отбился.

– А ты развей свой мусор в голове, – Кирилл подбрасывал.

– Послушай брат, – Максим тщательно рассчитывал ход. – Южная кровь течет слишком буйно и яростно, чтобы что-нибудь построить. Это бешеная сила, разрушает все на своем пути. Да ты и сам их видишь.

– Ты бьешь или взял?

Коп медлил, боясь ошибиться. Потом решился, выкидывая козырного туза.

– Забудь ее, вычеркни из памяти, – твердо сказал он, глядя Кириллу прямо в глаза.

– А сам-то ты, Макс, любил когда-нибудь? – спросил Кирилл с легкой иронической ноткой в голосе.

– Случалось, – Максим снова принялся изучать карты. – Да, еще как. Душу для нее наизнанку выворачивал, верил ей как себе, когда уезжал на учебу, думал, зачахнет без меня, исстрадается. Так я ее любовью, как ты свою, на расстоянии задаривал, – голос Копа неожиданно сел.

– А она что? – Кирилл подкинул карту и внимательно посмотрел на друга.

– А она, тварь, ее передаривала.

– М-да, – только и сказал Кирилл.

Максим, наконец-то, отбился. Теперь он пошел на Кирилла.

– И твоя, я уверен, не лучше. Наверняка уже крутит у себя там с другими.

Кирилл отбивался, но Коп продолжал закидывать его картами.

– Брось ее, Кирюха, вырви с корнем. Южанин рату нынче враг.

– Это ты брось. Че заладил, южанка-артанка. Она со Славии, если на то пошло.

– У нее вся родня отсюда, – злей, чем хотелось, сказал Коп. – Держи. Дама бубна, – он положил перед ним карту.

– Козырная?

– Ага… И ты остался в дураках.

– Как? – не понял Кирилл.

Ему казалось, что он не мог проиграть, он даже растерялся.

– Может, новую партию? – с досадой предложил Кирилл.

– Конечно, после войны и не с этой дамой.

Коп встал и ушел к себе. Кирилл удивленно продолжал смотреть на карты и прокручивать в голове слова друга. Долгий был день, подумал он, теперь каждый день казался долгим. Альфа стал терять былую хватку. Он закурил и глубоко затянулся, в горле появилась неприятная резь. Кирилл нервно вертел в руках телефон, привычное «жду» все еще горело на экране. Он открыл сообщение и увидел смешную рожицу Соньки. В его новой жизни места и времени для нее попросту не осталось. Кирилл не пытался ее забыть и не страдал по ней. Она автоматически выпала из жизни, как гильза из пистолета. А постоянство, с которым девушка отправляла сообщения, убедило его, что он вечен в ее сердце. Коп, однако, задел за живое, сумел нащупать брешь в обороне. Кирилл быстро представил Соньку с придурком Сашкой. Он запомнил, как она на того смотрела, слушая его хренотень. Кириллом овладел гнев. Гнев мужчины, которым играют. Играют, чтоб потом на хрен послать. И кто? Артанка – не артанка.

Ее забавная рожица теперь смотрела на него, насмехаясь. А смски казались ничем иным, как тактическим ходом его южного врага. С этим надо было кончать. Он еще раз посмотрел на Сонькино фото и заблокировал адресата. Его вдруг отпустило, сразу стало легче, как будто ноша упала с плеч. Он избавил себя от того, что еще не случилось, но могло причинить ему боль.

– Так-то лучше, – сказал он сам себе. – Таким, южанам, меня не взять.

На сонном экране мобильного уже четвертый час не появлялась вторая галочка. Спокойствие в душе Сони было сметено взрывной волной. «Он погиб! Его больше нет! О Боже…» Мозг лихорадочно бился в попытках найти другое объяснение, но тревога сводила на нет все усилия. Соня больше автоматически, чем осознанно включила ноутбук. Должны же быть какие-то новости о нем, он ведь важная птица в этом мертвом небе. Но интернет не знал о его гибели. «Переговоры продолжатся в ближайшее время», «Повстанцы успешно достигают поставленных целей», – все одно и то же, одно и то же – вот уже второй месяц. Сонька заплакала, судорожно запуская разные новостные ролики, уронила чашку с недопитым чаем и даже не заметила.

Она еще раз посмотрела на экран телефона – без изменений. Сообщение не дошло. Кирилла больше нет. Земля уплыла из-под ног. Время остановилось. Соню накрыло страшное горе. Она села на кровать обхватила руками голову и громко завыла. В комнату вбежали перепуганные родители.

– Что случилось?

– Он погиб, – шептала она. – Он погиб.

– Боже, доченька! В новостях написали?

Сбивчиво, захлебываясь слезами, она рассказывала, как она писала, а он молчал, как она ждала и верила, что все это скоро закончится. Рассказывала о школьных друзьях и их издевках, о травле в школе и не дошедшем сообщении.

Мать и отец слушали ее затаив дыхание не спрашивая ни о чем. Она сидела перед ними бледная, разбитая и глубоко несчастная. И по мере того, как раскрывалась перед ними тайная, взрослая жизнь их дочери, сердца их наполнялись горечью и болью. Отец вышел из комнаты, взял телефон и набрал номер родителей Кирилла.

Было начало второго. Но если их сын погиб, им точно было не до сна. В трубке долго не отвечали. Он ждал.

– Что надо? – услышал он заспанный голос Таисии.

– Доброй ночи! Как там Кирилл, здоров? – только и спросил он, не узнавая свой собственный голос. – Что слышно о нем?

– Не дождетесь, – прошипела она с нескрываемым отвращением и повесила трубку.

Николай, тяжело вздыхая, вернулся к жене и дочери.

– Жив Кирилл, – сухо сообщил он, бросил телефон на кресло и, громко выругавшись, ушел к себе спать.

Слезы у Соньки моментально высохли. На ее лице отразилась вся гамма чувств – от сумасшедшего счастья до удивления, переходящего в ярость, а потом в глубокую задумчивость.

– Мам, за что он со мной так? – только и сказала она.

Катерина порывисто обняла ее.

– Доченька, девочка моя.

Сонька уткнулась носом ей в грудь, и они обе расплакались. Никогда еще Катерина так не любила и не жалела Соньку, ей хотелось оградить, укрыть eе материнским крылом от этого жестокого мира. Еще никогда никого она так не презирала, как Кирилла. «Пусть он только покажется», – кипела внутри Катерина.

На ночном экране компьютера загорелось оповещение. Сонька выскользнула из материнских объятий и кликнула на него. Из ютуба на нее смотрело бледное лицо Кирилла, вещавшее миру о тяжелой судьбе батальона.

«Бросил…» – убеждалась Соня.

«Лучше б умер!» – мысленно проклинала мать.

Соня выключила монитор.

Утром шел снег. Такой же унылый, нескончаемый, досадный, как Сонькины слезы. Он все шел и шел.

– Сонь, ну что ты такая! – с беспокойством говорила мама. – Так или иначе, это не конец света. Не велика беда. Тебе трудно сейчас представить, но жизнь – это не Кирилл! У тебя есть мы – я, папа, бабуля, Милан, Вика. Мы все тебя любим, и нам очень больно видеть тебя такой.

Соня тоскливо смотрела в сторону.

– Девочка ты моя, девочка! – голос матери предательски дрогнул. – Чем же тебе помочь? – она нежно гладила Сонькины волосы. – Выкинь ты его из головы, не стоит он того.

– Да, – поддакивала Сонька, глядя на мать безразличным, отсутствующим взглядом. И вдруг снова заплакала, уткнувшись в подушку.

После обеда забежала Вика, промокшая насквозь, с красным кончиком носа.

– Сонь, я пирожное принесла, давай чай пить.

Увидев Соньку, она отпрянула.

– У тебя такое странное лицо… – испуганно сказала она, вглядываясь в неживые, словно каменные черты подруги. – Что-то случилось?

Соня рассказала про заблокированное сообщение.

– Вот сволочь, – ахнула Вика. – Я от него такого не ожидала! Хотя он всегда был темная лошадка, но тебя вроде любил, м-да. Вроде.

Она еще что-то говорила, но Соня не слушала. Чай пили в комнате, мысли были горькими, а пирожные безвкусными. На столе затрещал Викин телефон, та взяла его в руки и прочитала сообщение.

– Ребята в кино зовут, вечерний сеанс. Летс гоу?

– Не, – без интереса ответила Соня.

– Почему? – вспыхнула Вика. – Что, лучше здесь сидеть, в окно глядеть? А из нашего окна боль и пустота видна!

Соня помолчала, а потом вдруг спросила:

– А как у тебя с Эндрю?

– Тихо, – тяжело вздохнула Вика. – Он не ответил ни на одно мое сообщение! Ничего, я буду сама себя любить вечно и преданно, а потом умру с собой в один день! – решительно заявила она. – Зато мне Алик звонил, – вдруг вспомнила девочка. – К себе звал. Он в Грецию жить переехал.

– Алик-Алик, он оказался из них самым надежным, – задумчиво сказала Соня.

– Почему? – не поняла Вика.

– Он от тебя, как видишь, не отказался.

– Сонь, пошли в кино, – грустно попросила Вика. – А то сидим тут, как два одиночества.

– Пошли, – безучастно согласилась Соня.

Какая теперь разница, где и куда, все равно душа отдельно, тело отдельно.

Кинотеатр был переполнен молодежью. В фойе возбужденно обсуждали Ратию, делали прогнозы, спорили. Шел фильм «Враг». Свет погас, зрители погрузились в просмотр только что снятой ленты. Сидели локоть к локтю, плечо к плечу, с горячими сердцами и горящими глазами. Патриотический дух словно витал в воздухе, все чувствовали свою причастность к происходящему. В сердцах зрело и разрасталось огромное, как славские просторы, спокойное и ясное чувство Родины.

Ребята посмотрели фильм и вышли на улицу. Вика, сославшись на неотложное дело, куда-то упорхнула, а Соньку вызвался провожать Саша. Она не возражала. Они шли по заснеженному городу, ветер неприятно дул в лицо, пронизывая холодом.

– Как ты? – участливо спросил парень.

Сонька молча пожала плечами.

– Пишет?

Она покачала головой.

– Дура ты, – неожиданно вспылил Сашка. – Оставь его. Ты жизнь свою портишь!

– Не могу, – призналась Соня.

– Ты за новостями следишь? Он гражданских в заложниках держит, женщин и детей. Убийца и лох твой Кирилл!

– Мало ли что пишут, – неуверенно пожала плечами она.

– Забудь его, говорю тебе, он больной на голову! Понимаешь?

– Я, наверное, тоже того, – вздохнула девушка.

Сонька буквально болела Кириллом. Она думала только о нем, больше в ней ничего не помещалось. А болеть больно, она часто плакала и иногда совсем не вовремя.

– Сонь, ну что в нем такого? – допытывался Сашка. – Или это что-то из рода «люблю плохишей»?

– Кирка дурак, а не плохиш. У него обостренное чувство долга, а долгом привязывают, манипулируют. Вот он и попал.

– Ты ему не нужна, – безжалостно продолжал Сашка, – да и не положено ему теперь с вами водиться. Ты ж наполовину артанка. Так за что страдать?

Она вздохнула.

– Это как у Сальвадора Дали: «Страдая, я развлекаюсь. Это мой давний обычай», – она грустно улыбнулась.

– Да ну тебя, – он замолчал, но ненадолго. – Сонь, а что ты вообще думаешь о происходящем там… В Ратии.

– Судя по сводкам, война – это что-то вроде футбольного матча. Мы проиграли одну схватку, выиграли другую. Жаль только, жизни уносит.

– Победа будет за Югом! – уверенно сказал Сашка. – Потому что сила в правде! – и он по-братски похлопал Соньку по плечу.

– А я думаю, сила в любви, – задумчиво произнесла Сонька. – И это сражение я уже проиграла.

Сашка смотрел на Соньку и думал: редкая девчонка, он таких больше не знал. Хотел бы он, чтобы и его тоже так однажды полюбили. Они дошли до Сонькиного дома и встали, как вкопанные. На торце дома большими буквами было написано: «Сонька бл… террориста». Девушка опешила.

– Иди домой, – скомандовал Сашка, а сам отправился искать баллончик с краской, чтобы закрасить гадкую надпись.

Сонька зашла к себе в комнату и открыла ноутбук, пальцы быстро пробежались по клавишам хорошо знакомым маршрутом. Новое видео Кирилла появилось на экране. Кирилл предстал перед ней в военной форме, с каской на голове, лицо осунулось и посерело, брови сдвинуты к переносице. Он снова говорил о блокаде батальона, просил помощи у руководства и призывал северян сплотиться и жестко сражаться против повстанцев. Соня внимательно смотрела на него: Кирилл был по-прежнему красив, мужествен, форма шла ему, но что-то было новое в его лице. Глаза суженные, злые, даже жестокие. Они смотрели мимо Сони. «Этот Кирилл вполне может держать заложников, – вдруг подумала она. – А тот, мой, не мог».

Лежа в постели долгими бессонными ночами, Сонька ломала голову, стараясь понять, почему Кирилл вот так запросто отмахнулся от всего привычного, близкого для него, от своего прошлого, включая ее, Соньку. Что толкало его воевать, идти на верную гибель с таким рвением, азартом, граничащим с безумием? Он не был из тех, кто искал смерти, наоборот, в Кирилле было столько жизни. Любви. Пред ней предстало его лицо, холодное с резкими чертами, родное и незнакомое. В глазах Кирилла сегодня, казалось, пылала только одна любовь – всепоглощающая любовь к Ратии. Соне недавно попалась на глаза цитата Людвига Берне: «Любовь к родине не признает половинчатости; кто не делает для нее всего – ничего не делает; кто не все отдает ей – тот во всем ей отказывает».

Это был его случай – только в сердце Кирилла была не только Ратия, в нем жила и Артания. Сонька это точно знала.

Мухинский внимательно следил за выражением лица своего начальника. Он верил, что нашел правильный путь. Профессиональные агенты – это дохлый номер в текущей ситуации. А вот отправить к Альфе его подружку – в самое яблочко.

– Полагаю, – снова заговорил он, – у Альфы кризис в личной жизни. Очевидно, с Сувориной были связаны его планы на будущее. А тут крутой поворот, полностью меняющий судьбу, и жизнь, повисшая на волоске. Такой коллапс. И в этот момент опять возникает она – как глоток свежего воздуха, другая перспектива. Она как посланник спасения…

– А что у нас по ней?

– Она находится в моменте пересмотра ценностей. Ищет, как говорится, новый смысл жизни. При этом пока не находит, старое разрушено, новое еще не выстроено. Отвергнутая барышня, она не руководствуется разумом, вся во власти эмоций. Если мы подключимся сейчас, то можем помочь ей найти «суть бытия». Показать, что в ее руках судьба сотен людей. С таким психотипом должно сработать.

Богомольский слушал, и в голове его складывалась четкая, понятная картина. За несколько лет работы с Мухинским он привык к витиеватой манере того выражать свои мысли.

– Никаких контактов с ним не было? – поинтересовался полковник.

– Первый месяц она писала, он молчал, потом связь прервалась. С тех пор – ничего.

Богомольский задумался. То, что Шиманский отказался от девушки, мало о чем говорило, а вот то, что он от нее отказался в момент начала операции, могло кое-что означать. Он мог этим шагом защитить ее и самого себя… выждать окончания событий. Или же он был обычным фанатиком с радикальными взглядами, слепо следующим своим идеалам. Богомольский сел и тяжело облокотился на спинку кресла.

– Насколько подставляемый нами объект соответствует его внутреннему, как ты выразился, «образу посла-спасителя»?

Мухинский опять заерзал на стуле.

– Дело в том, что Альфа крепко связан с объектом. Более того, их личные пути пересекаются в ключевые моменты жизни. Таких людей обычно подпускают к сердцу. Да и, как говорил Македонский, «король послов не убивает». В любом случае все, что мы можем, это попытаться устроить им встречу. После мы перестаем контролировать ситуацию. Но ведь нам это и не так важно, – рассуждал Мухинский. – Главное, чтобы встреча состоялась… То, что гражданские находятся в отдельных подвалах, нам известно. Локацию Альфы мы знаем. Будем плясать оттуда. Как только маячок выйдет за радиус командного пункта, значит, объект пришел к цели. Маячком мы засечем точное местоположение заложников, а дальше – дело техники.

– А если они засекут маячок?

– Не должны. Он будет надежно спрятан.

– А если они ее не отправят к заложникам?

– Все может быть, – смиренно сказал Мухинский, – я поработаю с ней.

Богомольский внимательно слушал своего старлея. Тот знал, о чем говорил. Полковник ему доверял.

– Хорошо, – согласился Богомольский. – У нас мало времени. Иди работай. Карьеру делают на громких делах. Это твой шанс, понял?

Мухинский кивнул.

– И да, как ты вышел на Суворину?

– Да она одноклассница Ирки, племяшки моей.

Когда за Мухинским закрылась дверь, полковник еще раз посмотрел на фото Кирилла.

– На каждого мудреца… – сказал он вслух и закурил еще одну сигарету.

Никто не знает, откуда приходит горе, но все знают, что оно приходит, когда меньше всего его ждешь. В Сонькин дом оно постучалось в день рождения мамы, они только закончили печь торт, когда раздался звонок домашнего телефона.

– Иди, именинница, это наверняка тебя, – махнул жене рукой Николай.

Катерина сняла трубку и затихла. На другом конце что-то хрипело и громко кричало. Папа с Соней удивленно переглянулись, лицо мамы странно вытянулось и вдруг застыло, стало неживым. Дрожащей рукой она повесила трубку и убитым голосом еле выговорила:

– Милан погиб.

Соня застыла в ужасе. Николай крепко выругался. Квартира будто запылала огнем, телефоны зазвонили колоколами. Двери открывались и закрывались, кто-то приходил и уходил. Дышать становилось нечем, все горело. Открытые окна не помогали, пожар был слишком разрушительным. Соня машинально отвечала на звонки. Они делились на две категории: поздравления маме и соболезнование семье. Жизнь и смерть… две стороны одной медали.

Милана хоронили в Белгограде. Привезли в цинковом гробу и не открывали. Соня неподвижно сидела возле гроба и думала о брате. Не может быть, чтобы он умер. Милан был молод и полон жизни. Она и представить не могла, как это – жить без него. А, может, и нет его там, в гробу, а мы тут плачем? И ей вдруг так захотелось поверить в это. К Соньке подошла Мария, невеста Милана, лицо ее было бесцветным и злым.

– Это твой Кирюха его убил! – выплюнула она свой гнев Соне в лицо.

Соня растерялась, не зная, что на это сказать, глупо улыбнулась. Увидев эту улыбку, Мария вздрогнула и, испустив поток жестких, отвратительных ругательств, выбежала из комнаты.

Соня оторопела, ощущая душевную и физическую боль. Ей вдруг показалось, что это ее винят в смерти брата. Подняв глаза, она увидела всеобщую скорбь, смотрящую на нее с немым упреком. Сонька почувствовала унижение – такое сильное, будто она сама убила Милана, а теперь предательски оплакивала. Она старалась сдержать волнение, но оно мешало дышать, и не справившись с чувствами, она отчаянно зарыдала. Слезы текли и текли бесконечным потоком. Она и не знала, что в ней было столько слез. Гроб подняли и понесли. Родные и близкие прошествовали за ним. Вокруг рыдали, причитали, суетились. Сонька шла, не видя перед собой ничего, а рядом с ней шел… Милан. Красивый, сильный и самый родной, он шел себе медленно, с удовольствием. И на мгновенье ей стало легко и спокойно, как в детстве, когда все живы и вечны.

Солнце высоко стояло в небе, когда Альфа закончил разведку прилегающей к бункерам местности. В промзоне продолжалась зачистка, и слышались звуки разрывающихся снарядов. Альфа на слух определял плотность огня противника, его численность и расположение на местности. Реальной опасности не было.

До опорного пункта оставалось не более 300 метров. Согнувшись, он бежал от одной намеченной точки к другой, периодически ложась на землю. Чем ближе он подбирался к опорному пункту, тем больше попадалось трупов. Было ясно, что бойцы попали в засаду, и их перещелкали по одному. Голодные собаки терзали и обгладывали их мертвые тела. Зрелище было жуткое.

До слуха Альфы долетело непонятное жужжание, механическое, неживое. Он замер, внимательно прислушиваясь. Слева и справа снова и снова возникал странный звук. Ничего видно не было. Из полуразрушенного здания неожиданно вынырнула фигура молодого солдата. Он пилотировал дрон, не обращая внимания на присутствие вражеского огня. С завороженным лицом и глазами, полными восторга, он следил за полетом устройства, как ребенок, запускающий летучего змея. «Ромео! Опять двадцать пять», – закипел Альфа.

– Ты что стоишь тут, у всех на виду. Где твой пост?

Ромео даже не вздрогнул.

– Там, – он неопределенно махнул головой, стараясь аккуратно посадить дрон. Тот, медленно паря, опустился вниз и мягко коснулся земли. Ромео тут же вытянулся в струнку и посмотрел на командира с детской открытостью.

– А тут что делал? – рявкнул Альфа.

– Проверял. Согласно инструкции. Сейчас заканчиваю, пойду обратно.

– Бегом отсюда!

Альфа хотел сказать что-то еще пожестче, но язык не повернулся. «Сотворил же бог это чудо в перьях», – вздохнул он.

В бункере стоял аромат свежеприготовленной пищи. Альфа только понял, как он голоден. Он прошел прямиком на кухню.

– Что за стряпня? – полюбопытствовал он и поднял крышку огромной кастрюли. Ароматный запах приятно ударил в нос. Густой, наваристый Чорба с топчета[20] кипел на плите. Повар вертелся как белка в колесе, пытаясь все успеть к обеду. Двое помощников суетились рядом, но рук явно не хватало – у одного парня культя была замотана бинтом, что не помогало делу…

Альфе внезапно пришла в голову мысль. Он достал из кармана рацию и заговорил:

– База, ответь Первому! Первый, база, прием.

– База на связи.

– Пост на опорном пункте срочно сменить. Пришли Ромео на кухню.

– База принял.

«Пусть повару помогает, в жизни ему это больше пригодится», – решил Кирилл.

Заходящее солнце освещало темные волны широкой реки. Дул сильный ветер и гнул в парке деревья. Сонька смотрела в окно и ей казалось, что весна никогда уже не наступит. Рядом проходила жизнь, пустая, бессмысленная. Дома было слишком тихо. Потерю Милана переживали глубоко и горько. Соня больше не прятала слез, а дала им полную волю. Удобно плакать над самой собой, когда в доме горе. Никто не лезет в душу, не спрашивает о поводе. У этих слез была уважительная причина. Им имелось оправдание. Она почти ничего не ела, а если и пробовала что-нибудь, то машинально, не обращая на вкус никакого внимания. Она присутствовала, но в действительности не существовала. Мысли о Кирилле наводили на нее неистовую тоску. Хотелось ненавидеть его, но не получалось. Она сейчас любила его, как никогда, а точнее – как когда-то. Когда они, взявшись за руки, бродили по городу, останавливались и целовались. Он закружил ее, как ураган, увлек, как природная стихия. Она попала в его воздушный поток и погибла. И Сонька плакала, плакала за обедом, у себя в комнате, на улице и в гостях. Катерина жалела дочку и плакала вместе с ней. Отец в этом не участвовал, рассеянно смотрел на Соньку, на ее слезы, на жену. В последние дни он стал суров и молчалив.

Николай с Катериной сидели на кухне и вместе готовили суп, это был их первый обыденный день за последнее время. Начало возвращения к привычной жизни положено, это радовало и вселяло надежду.

– Кать, давай в Волоноводск на недельку махнем? Не могу я тут больше, – устало вздохнул Николай.

– А Сонька как? – озадаченно спросила Катерина.

– Не пропадет!

С улицы влетела Соня, уставшая и опять зареванная. Она бросила в прихожей школьный рюкзак и, пройдя мимо родителей прямо к крану, набрала себе в стакан воды. Напившись, она уже собралась к себе в комнату, как внезапно встретилась глазами с отцом. Николай смотрел на нее пронзительным холодным взглядом и вдруг заговорил. Заговорил громко, четко, будто расстреливал.

– Посмотри на себя! – по выражению его лица дочь ясно поняла, что была ему противна. – Ушел твой Кирилл. Ушел, потому что рядом с тобой ему делать нечего. Он из тех, кто воюет. Ты из тех, кто бежит, – гремел отец. – Милан умер за родину, Кирилл хочет чужую родину, а ты, ты за что страдаешь?

Соня оторопела и растерялась. Катерина не вмешивалась в разговор.

– Мне жаль тебя, слабую и безвольную. А ведь ты не такая. Ты наша. Ты сильная. Ты смелая. Ты в конце концов дочь военного. И хрен с ним, что кем-то там нелюбимая.

Он говорил резким, решительным тоном, не так, как отец со своим ребенком, а как командир со своим солдатом. У Соньки задрожали губы, и, к ужасу своему, она снова расплакалась. Рыдания сотрясали ее тело. Отец подошел и крепко обнял ее.

– Все пройдет, оставь прошлое в прошлом, забудь Кирилла, радуйся, что разошлись ваши пути. Его жизнь – это божья кара.

Он замолчал, сел за стол и как ни в чем не бывало принялся шинковать лук. Соня зашла к себе в комнату и, к собственному удивлению, перестала плакать. На смену хаосу неожиданно пришла определенность. А она, как строгая хозяйка, всегда наводит в душе порядок. Сонина тоска перетекла каким-то образом в новое чувство, сильное и гордое, и это новое чувство не позволяло ей стоять на месте. Надо было жить и исправлять ошибки. И пусть война все перевернула с ног на голову. Сонька твердо решила все поставить на свои места.

Из-за угла подвального коридора доносился сдавленный стон.

– Кто это? – удивленно спросил Альфа.

Коп как-то странно потупился.

– Пленный у нас, – нехотя признался он.

– Что? Я же сказал: никаких пленных, – закипел Альфа, – стрелять их, мразей, надо, а не кормить, тем более что нам и нечем.

– Это родной брат Лиса, малой.

Альфа нахмурил светлые брови.

– Он что, воюет против нас?

Коп утвердительно кивнул. Альфа непонимающе развел руками, взял сигарету и прикурил.

– Ничего, сейчас со страху он быстро поменяет мировоззрение. Перетрем с этим малым как надо.

В темном сыром подвале на сломанных ящиках молча сидели два брата. Вадим-Лис старший и Михаил-Миха младший. Два года не видел Лис родных и близких, два года был вдали от родного дома. Тогда их взгляды и дороги разошлись. Лис переехал в Ратимиру, а остальные домочадцы стояли горой за Артанию. Поначалу тяжело было без родных, долго осваивался. А потом ничего, привык, втянулся и думать перестал. Но сегодня при виде Михи встрепенулась душа у Лиса, неожиданно ожила. Да и что ж тут такого, родная кровь все же.

Лис с интересом разглядывал младшего брата. Он его подростком оставлял, а тот вон как вымахал, возмужал. Крепкий, жилистый даже, красивый, он всегда был пацаном со стержнем. Лис его уважал. «И на меня вроде стал похож, – растерянно подметил он. – Или мне это просто кажется?»

Лис сразу узнал брата в дыме огня и клубах пыли, он за долю секунды вычислил его, лежащего без сознания. Вычислил и Коп, который оказался рядом, потому что Лис не выстрелил.

Михаила легонько контузило, но он уже оклемался и перестал стонать. Смотрит в пол, глаза от Лиса прячет. Вот так встреча, вот так поворот судьбы! Кто бы рассказал ему, он бы не поверил… Брата малого встретил на поле боя. А ведь когда-то он ему почти что за отца был. Как это было давно, но будто вчера. Вот и сейчас, повзрослевший и истрепанный войной, Миха сидел напротив, и, как в детстве, сопел, бесстрашно ожидая нахлобучки от старшего брата.

– Дай закурить, – попросил Миха.

– И давно ты куришь, малой?

– Давно. С начала войны.

– Война только началась.

– Я с той еще. Нашей семейной.

– Ах ты ж, пес мелкий! Ты ж школьником тогда еще был. И закурил?

– Жизнь вынудила.

– А мамка что?

– Что мамка, тоже закурила.

– Да ну? – недоверчиво посмотрел на него Лис и, встретившись с лукавыми глазами брата, вздохнул. – Нашел время шутить…

– Как там она? – неожиданно для себя спросил Лис.

– Тебя ждет, – ответил брат и тоже вздохнул.

Медленно открылась дверь подвала, внутрь зашел Альфа. Лис подскочил и сделал шаг ему навстречу, Кирилл остановил его жестом руки. Лис снова сел, в его огромных глазах, устремленных на командира, тот прочел такую страстную мольбу и надежду, что ему стало не по себе.

– Ну и что тут у нас, брат против брата? – проговорил он, рассматривая Миху.

– Нет, тут или мы, или вы… – тихо ответил Михаил.

– Да ну? И что ж мы теперь будем делать?

– За содеянное придется отвечать.

«Хорохорится. Ну-ну, давай», – думал Кирилл.

– Ты что же это? За оторванцев стоишь или смерть выпрашиваешь?

– А че ее выпрашивать, никто еще из жизни не выбрался живым.

«Остряк» – по бледному лицу Кирилла скользнула усмешка.

– Чем они тебе так дороги? – он пристально смотрел на Миху.

– Страну мою они защищают.

– Страну? – переспросил Кирилл. Этот пленный начинал его раздражать. – А где твоя страна, малец? Артанская республика что ли? – Альфа грубо и громко рассмеялся. – Не знаю я такой. Нет ее на карте.

– На вашей карте.

– Слышь, щенок, – медленно произнес Альфа, чувствуя, что закипает, – хватит тут выкобениваться. Некогда мне лясы с тобой точить и уму-разуму тебя учить. Будешь за нас воевать, будешь жить. Родина у тебя с этой минуты одна – Ратья. А не хочешь – умрешь. Выбора другого у тебя нет. Как ты сам сказал, тут или мы, или вы. Оглянись вокруг – здесь только мы.

Альфа уже хотел выйти, когда Михаил поднялся и встал перед ним в полный рост. Голова предательски закружилась, но он смог удержаться. Он смотрел на Альфу дерзким взглядом, с откровенной брезгливостью – взглядом, который не оставлял пути назад.

– Сыскался решатель судеб, мне по хрену на тебя и на всех вас. Убить хочешь – убивай, нашел чем на войне запугивать. Сам сдохнешь раньше, чем думаешь. Оглянись вокруг, упырь, вы в яме сидите вонючей, в ней мы вас и порешим.

Альфу передернуло. Он поразился, сколько холодной ярости и бесстрашия прозвучало в голосе пленного. Безысходность тяжелой тушей навалилась на Кирилла, туго обвила шею и безжалостно начала душить. Следом пришел гнев, с силой хлестнув по лицу и на мгновенье вовсе лишив дыхания.

– Мразь! – едва выдохнул Альфа. – Тварь безродная!

Кирилл ощутил, как нечто страшное и уродливое овладевает им. Это нечто сжало его руку в кулак и изо всех сил ударило Миху в челюсть. Лицо пленного перекосилось, ноги подломились, и он упал. Альфа принялся месить его ногами. Он бил отчаянно, не разбирая куда. Бил от бессильной злобы на тупого врага. От тоски, от осознания, что он всего лишь винтик в управляемой кем-то машине. От унизительного срыва нервов.

Тело пленного перестало двигаться, нога была неестественно заломлена. Альфа вытер пот, руки мелко дрожали, он отпрянул от распростертого на полу трупа, не веря в то, что сделал. И тут он заметил Лиса, сидящего здесь же на корточках. Тот судорожно закрывал обеими руками прижатую к коленям голову, будто спасал от летящих смертельных ударов. Тело его сотрясалось от боли, он беззвучно рыдал.

Альфа вышел. «Что это было? – растерянно думал он. – Что со мной?» Внутри было мерзопакостно и пусто. Он дошел до своего бункера, упал на кровать и закрыл глаза. Перед ним снова возник образ пленного. Предстала картина происшедшего: потухший, разбитый и раненый, он в долю секунды видоизменился, превратился в уверенного смельчака, готового порвать своего врага и достойно принять смерть. Он смотрел на Кирилла горящими и бесстрашными глазами Лиса. А рядом Кирилл видел и самого Лиса, скорчившегося и раздавленного горем старшего брата… Кириллу стало плохо, он сел на кровать и его стошнило.

Ночью к нему постучал Коп. Кирилл моментально вынырнул из сна.

– Что случилось?

– Лис, – хриплым тоном сказал замком. – Его нашли наверху с простреленной башкой.

– Твою мать, – голос Кирилла сорвался, губы задрожали, холодный пот выступил на лбу.

Лис решил оторваться. Он всегда был честным.

– Какие необычные полотна! – воскликнула Вика. – Я ничего подобного раньше не видела.

– Ага, – согласилась Соня, улыбаясь.

Они бродили по областному музею, где проходила экспозиция картин «Славянский портрет из частной коллекции местного коллекционера Александра Брига». Девочки с живым интересом рассматривали картины живописной и графической работы, отражающие вкусовые и стилевые пристрастия эпохи от «сталинского ампира» и «сурового стиля» до разновидностей постмодернизма.

Вика разглядывала холсты с важным видом эксперта-искусствоведа, выражаясь по-пушкински, «с ученным видом знатока». Она одобрительно кивала, показывая, что они заслуживают ее внимания.

Соня смотрела на работы художников, затаив дыхание, она с детства обожала бывать в музеях и могла часами изучать картины. А вот Кирилл музеи не любил, зачем-то вспомнила она. Однажды Соня затащила его в Музей искусств. Он сначала отнекивался, но потом зашел. Возле скульптуры с названием «Победитель» Кирилл остановился. Он внимательно разглядывал фигуру воина, у которого отсутствовала нога, рука и часть черепа.

– Если это Победитель, – серьезно заметил он, – интересно, что осталось от побежденного?

При воспоминании о Кирилле Соньку опять затопила тоска. Не хотелось думать, вспоминать, реагировать.

На выставке царила необыкновенно оживленная атмосфера, посетители с любопытством разглядывали представленные работы, фотографировали и обсуждали. Мухинский стоял возле окна и внимательно смотрел на Соньку. Уже второй месяц он следил за ней, и всегда чему-то удивлялся… Вот и сейчас для него стало неожиданностью, что девочки пришли в музей по собственной инициативе. Он думал, что нынешнее поколение в музей не затянешь, а если придут, то только с училкой, так называемый культмассовый поход с классом. Мухинский всматривался в Соню и еще раз прокручивал в мыслях приготовленную речь. «Прокатит – не прокатит? – в который раз спрашивал он себя, изучая девочку. – Ох, как надо, чтоб прокатило!» Он сам занялся Сонькой, чтобы нигде не промахнуться, и теперь изрядно нервничал.

Подруги тем временем вышли в фойе и зашли в кофейню при музее. Заказав две чашки кофе и пиццу, они с аппетитом принялись ее поглощать, запивая ароматным напитком.

– Ой, мне лучше не обжираться, – вздыхала Вика, – вчера выясняла, в какие вещи я еще влезаю после зимы.

– И что? – с улыбкой спросила Сонька.

– Жесть, влезла только в туфли.

Сонька захохотала.

– Не сочиняй.

– Клянусь! Слушай Сонь, я, кажется, опять с Аликом начала встречаться.

Она загадочно посмотрела на Соньку.

– Кажется? А Эндрю твой как? – уставилась на нее Соня, – Вы же только вчера в кино ходили?

– Ой, и не спрашивай, – отмахнулась Вика. – Так всегда, находишь свою половину, а тут как на зло другие более крупные половины объявляются.

Сонька невольно хихикнула.

– Я вот подумала, зачем мне журавль в небе, когда у меня синица в руках? Все эти айтишники, физики – оторванные от жизни люди, – она вздохнула. – Короче, я перестрадала этой чепухой. А Алик, он меня любит, курсы нашел для меня в Греции. Хочет, чтоб я там училась. С родителями, сказал, поговорит. Серьезно это у него, и он все по-человечески сделать хочет. А это тоже талант!

– А ты, ты-то его любишь?

Вика задумалась.

– После Милана я решила вообще никого не любить. Но Алик, он другой, свой в доску. Это, наверное, тоже любовь. Короче, буду разбираться.

– Тяжелая у тебя жизнь, подруга, – грустно улыбнулась Сонька.

Они еще долго сидели, обсуждая горести жизни и громко смеясь. «С Викой всегда так, – мысленно отметила Сонька. – Придешь поплакать, ржешь до утра». Уже прощаясь, она вдруг вспомнила:

– Слушай, Вик, приходи ко мне завтра с ночевкой, родичи на воды вчера свалили, неделю одна буду.

– Круто, – обрадовалась Вика, – конечно, приду.

Когда Соня уже подходила к подъезду своего дома, ее окликнули. Она повернулась и увидела невысокого мужчину лет 30, приближающегося к ней. Широкоплечий, по-военному подтянутый, с яркими пронзительными глазами, он приветливо улыбнулся и представился:

– Капитан Томчик.

Он вытащил удостоверение и сунул ей в руку свою визитку.

– Это что? – пробормотала она.

– Мне необходимо с вами поговорить, – серьезно сказал он.

«Как в кино», – подумала Соня.

У несчастья свой особый запах. Что-то вроде кислого, едкого запаха пота. Как лошади чувствуют запах страха, так Альфа ощущал приближение беды. Было то тошнотворное состояние, когда опасность еще ни в чем не выражалась, но уже прочно обложила грудь, хотелось действовать или бежать куда подальше. Только было непонятно, в какую сторону, чтобы не столкнуться с ней лицом к лицу.

Альфа нервно ходил по своему отсеку, анализируя ситуацию. «Что мы имеем?» – рассуждал он. Первое – враг. Враг действовал как обычно, ничего не настораживало. Центр. С Центром он вчера говорил, обещали помочь. Гражданские, тоже без изменений. Продовольствие? Его количество он лично проверил. Все, казалось, предусмотрел. Даже макароны к обеду у Ромео выпросил… Вспомнив Ромео, он невольно улыбнулся. «Вы, значит, геройствовать, а я макароны варить, – с обидой бурчал тот, поднимая на Кирилла свои большие светлые глаза. – Да как же так?» Но, увидев суровое лицо командира, сразу же скрылся на кухне.

Тут все шло по плану, но что-то было еще… Альфа сделал затяжку, выпустил дым. Крепко зажмурился, снова напрягся, соображал. Нет, все казалось тихо, слишком тихо. Оставалось ждать.

Пару дней назад во время бомбежки завалило туннель, позволявший «Буре» выходить из бункера к берегу реки. Это был жизненно важный проход и один из последних, еще не обнаруженных врагом, оставляющий связь с внешним миром. Через него раненые бойцы малыми группами покидали окружение, а оставшиеся в бункере получали помощь извне.

С восходом солнца Альфа с группой бойцов, вооружившись подручным инструментом, стали разгребать завалы. Работали быстро и молча, до заката надо было расчистить путь. Ночью «Буря» ожидала медикаменты и канистры с соляркой для боевой техники. Саперы минировали прилегающую к туннелю зону, чтобы не подпустить близко противника. Группа прикрытия зорко стерегла периметр. Где-то в промзоне рвались снаряды, грохотали пушки. Трещали крупнокалиберные пулеметы БМП. Бойцы трудились в поте лица. Уставшие, голодные, готовые в любую секунду бросить кувалды и принять бой.

– Я Воин–12, прием, – зашуршало в рации.

– Первый на связи.

– Солнце на горизонте.

– Принял.

– Срочно отходим, – скомандовал Альфа.

Солдаты быстро собрались и двинулись к опорному пункту. За спинами что-то загрохотало. В воздухе поднялся оглушительный рев, от которого задрожала земля. Громадное зарево заполыхало над промзоной – горел целый квартал. У Альфы неприятно защемило сердце, по спине вниз пробежал холодок, и его снова накрыло чувство подступающей беды.

У входа в бункер они под густым серым покровом бетонной пыли смутно различили фигуру Копа. Тот сидел на корточках и смотрел перед собой невидящим взглядом. Альфа пулей влетел внутрь и увидел, что левое крыло бункера полностью разрушено.

– Кто-нибудь вышел? – хриплым голосом спросил он оказавшегося рядом бойца.

Тот отрицательно покачал головой. Глаза Альфы сузились, в лице не было ни кровинки. Второй взвод был одномоментно погребен под завалами. Бойцы из других отсеков выносили раненых. Альфа заметался по бункеру, тщательно обследуя углы, залезая в самые недоступные места, чтобы никого не пропустить ни одного. Убедившись, что никого не оставили, он с трудом поднялся с пола и привалился к стене. Теперь усталость догнала его и крепко скрутила мышцы. По лбу градом тек пот, руки мелко дрожали. Он закрыл глаза, стараясь расслабиться, и глубоко задышал.

В воздухе тянуло слабым запахом макарон. В голове щелкнуло: «Ромео». Пошатываясь и держась за стену, Кирилл побрел вглубь бункера, к кухне. Подходя ближе, он разом оценил обстановку вокруг. Проход свободен, стены не обвалены, вражеский снаряд не добрался туда. «Хоть так», – мрачно обрадовался он.

Альфа подошел вплотную к двери и дернул ручку, открывая ее. Густые клубы пыли мгновенно залепили глаза, в ушах раздался глухой стук упавшего предмета. Он отскочил назад, быстро протерев глаза, и уперся взглядом в образовавшуюся плотную стену из обломков. Стену, что так легко разделила жизнь на «быть» и «не быть». Под ногами валялся оторванный кусок бетона.

С минуту Альфа стоял неподвижно, выпав из реальности. Реальность вернулась острой болью в груди. Он пошатнулся, но удержал равновесие. Что-то внутри оборвалось, в глазах потемнело. «В меня, наверное, попали», – решил он, рука потянулась к несуществующей ране, но вдруг опала. Тело обмякло, не подчинялось. Чувствуя, что падает, он сполз на пол и зажмурился.

Альфа сидел долго не шелохнувшись и едва дышал. А перед ним в полной выправке стоял Ромео. «Да как же так?» – спрашивали его большие, растерянные глаза. Кирилл закрыл лицо руками, сквозь грязные пыльные пальцы катились крупные, чистые слезы и заливались в рукава.

– Я сейчас вам все объясню. Давайте где-нибудь присядем, – Мухинский оглянулся вокруг, – вон там, – указал он на лавочку в Сонькином дворе. Сонька нехотя доплелась до скамейки и плюхнулась рядом. Константин Олегович внимательно смотрел на девушку. Сонька сидела перед ним озадаченная, немного растерянная и слишком молодая. Она глубоко вздохнула, чем вызвала невольную улыбку у Константина.

– Софья Николаевна, – он назвал ее непривычным для нее полным именем. – Я не стану ходить вокруг да около, буду говорить прямо. Только вы дайте мне слово, что наш разговор останется сугубо между нами.

Соня пожала плечами.

– Дело в том, – начал он, чувствуя знакомую силу внутреннего голоса, который подсказывал: разговор будет успешным, – что наш отдел в настоящее время работает над освобождением заложников в Мириславе.

Соня вопросительно посмотрела на него.

– Работаете здесь, в Ростиче? – не скрыла она удивления.

Константин кивнул головой и продолжил:

– В данный момент в Мириславе террористы удерживают десятки заложников, в основном, женщин и детей. Ситуация критическая. Брать штурмом подвалы – огромный риск, при этом смертей среди мирных жителей не избежать. Множества смертей…

Соня слушала и внимательно смотрела на старлея, а он говорил размеренно и спокойно, в глазах его читалась грусть. Однако ничего нового для себя Соня не услышала. Она уже знала о заложниках и о плачевной ситуации в Мириславе. И искренне не понимала цели этого разговора.

– Софья, – аккуратно начал он, чувствуя ее напряжение. – А как вы относитесь к событиям в Ратье?

– Я? – растерялась она.

До боли знакомый вопрос почему-то застал Соньку врасплох.

– Да никак, – помолчав, сообщила она.

Константин помрачнел.

– Я думал, вы достаточно взрослая, чтобы иметь свое мнение о происходящем, – строго произнес он.

– Вы неправильно думали! И зачем вам вообще обо мне думать? Когда не можешь повлиять на ситуацию, отпускаешь ее, перечеркиваешь и продолжаешь жить дальше, – выпалила она.

– Согласен с вами, – мягко сказал Мухинский, – но мы же не можем, да и не имеем права оставаться равнодушными к тому, что там творится сегодня.

«Равнодушными – какое неудачное слово», – отметила про себя Сонька. Сколько времени понадобилось ей и сколько понадобится еще, чтобы прийти к ровному состоянию души?

Мухинский зажег сигарету, глубоко затянулся, мысленно посчитал до пяти, выпустил дым и снова заговорил.

– Послушайте, Софья, группировкой в Мириславе руководит Кирилл Шиманский, ваш бывший жених. Нам очень нужна ваша помощь…

Сердце у Сони бешено заколотилось, страшно заболела голова.

– Кирилл Шиманский, – выдавила она, – как вы правильно заметили, бывший. Он не общается со мной, более того, ненавидит меня, как и весь юг. Я не смогу вам помочь.

Она резко встала, чтобы уйти.

– У нас другая информация, – уверено и многозначительно произнес Константин.

Соня замерла.

– Да, Соня, – повторил он. – Шиманский никогда не отказывался от вас. В сложившейся ситуации он обязан был отойти в сторону, чтобы, прежде всего, защитить вас от себя.

От волнения перестав дышать, Соня опустилась обратно на скамью. «Объект заглотил наживку», – чувствовал Мухинский. Он облокотился на спинку скамейки и из внутреннего кармана достал военную фотографию Кирилла. Он был на ней запечатлен с другими военными, а на заднем плане на столе стояло маленькое фото Сони.

– Что вы хотите? – устало спросила она. – Чтобы я позвонила или написала ему?

– Нет, мы хотим устроить вам встречу. Сегодня только вы, Сонечка, можете спасти его и людей.

– Как? – непонимающе спросила она.

– Убедить отпустить их и сдаться.

– Сдаться… Он никогда на это не пойдет, – убитым голосом возразила она. – Вы его совсем не знаете.

– За эти два месяца много воды утекло. И ваш Кирилл уже тоже не тот, кем был прежде. Ему нужен толчок, просьба человека, которому он верит и которого любит. Вы и есть этот человек, – продолжал он, – подумайте, Соня. И помните, только вы сегодня можете спасти невинных людей, – его взгляд казался открытым и искренним.

Мухинский наблюдал, как менялось выражение ее лица. «Объект поплыл», – зафиксировал он.

– Подумайте. И еще раз прошу, никому ни слова.

Константин встал и удалился прочь. Он шел быстро, не оглядываясь, чувствуя на спине ее взгляд. «Эх, Софья Николаевна, Софья, Соня, Сонечка…» Ее бесхитростное, почти детское лицо вызывало в душе непривычный дискомфорт. «Внедрить Соньку» означало кинуть еще одну жертву в открытую пасть крокодила. Но если надо, то надо. Выбор у Мухинского был, увы, невелик.

Соня и не заметила, как оказалась дома, на диване, с чашкой чая в руках. Невыразимая радость переполняла сердце девушки. Значит, она была права! Кирилл любит ее, по-прежнему любит. Как давно она не чувствовала себя такой счастливой и свободной! Не нужно было больше бороться с самой собой и прятать свою любовь. В ушах гулко отдавался стук сердца.

Позвонили родители, сообщили, что благополучно добрались и устроились в «Словении». Она оторопела, не сразу сообразив, что «Словения» – это название санатория.

Ночь легла на сонный, уставший за день город, заглушив своим плотным телом и огни, и звуки. Соня тоже легла, но сна не было… Слишком сильно взволновала ее беседа с Мухинским. Она вылезла из постели, включила компьютер и, быстро набрав знакомое имя, принялась изучать посыпавшую на нее информацию. Соня давно не заглядывала на страничку Кирилла, новостей было много. Ночь она провела за просмотром выложенных им в интернет видеороликов. Увидела женщин и детей, заточенных в темных подвалах, объятых страхом и молящих об освобождении.

Ей вдруг остро захотелось сделать что-нибудь настоящее, нужное, помочь этим несчастным, вырвать их из клещей смерти, которые сжимались все плотнее и плотнее. Освободить Кирилла от самого себя и спасти их любовь. Ей стало жизненно необходимо ощутить свою нужность, оправдать свое существование. Она не хотела больше разбираться со своей собственной жизнью, это было слишком сложно и неинтересно. Куда привлекательнее творить большие дела, жертвовать собой во благо других. Быть жертвой, приносящей свою жизнь на алтарь ожиданий общества, казалось важнее, чем строить свое собственное счастье. Она вдруг вспомнила Толстого, написавшего однажды: «Самое высшее проявление эгоизма заключается в самопожертвовании». «Неужели это все говорит мой эгоизм?» – вспыхнуло в голове. Но как вспыхнуло, так и погасло… Невыразительная, не вдохновляющая искра. И Сонька с новой силой стала убеждать себя в необходимости действовать. У каждого в жизни бывает судьбоносный момент, поворот, когда жизнь может пойти совсем другим путем.

Для Сони этот момент настал.

Мухинского разбудил настойчивый звонок телефона. С тихими проклятиями, не открывая глаз, он нащупал мобильник. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось с кем-либо разговаривать, а больше всего – спать.

– Слушаю, – раздраженно сказал он.

– Доброе утро, – услышал старший лейтенант знакомый голос, – это Соня.

Мужчина резко сел. Сон как рукой сняло.

– Да-да, – масляным тоном пропел он.

– Я подумала и согласна.

– Давайте увидимся, – быстро предложил он и взглянул на часы. «Без четверти пять, рановато». – Как на счет в девять на Главной площади?

– Хорошо, – согласилась она и повесила трубку.

Мухинский посмотрел в окно – светало. «Она, наверное, не ложилась», – подумал он и пошел варить кофе.

Они шли по центру города. День стоял солнечный, почки набухли на ветках деревьев. И хотя по утрам еще было прохладно, в воздухе витала весна. Мухинский задавал Соне много вопросов – про детство, про то, чем она жила сейчас. Спрашивал про школу, про учителей и ребят. Они дошли до уютного уединенного кафе, он предложил зайти и выпить по чашечке кофе. Заказав горячий напиток и вкусные, румяные пирожки с вишней, они продолжали говорить. Разговор длился долго. Старлей объяснял, что Соня попадет на окруженную территорию тайком с помощью его людей. Там должна будет состояться ее первая встреча с бойцами «Бури».

– Соня, ты должна держаться стойко и уверенно, требовать встречи с командиром.

Далее он изложил легенду о том, как она проникла в промзону, зачем пришла… что она своя…

– Ну, а дальше уже как пойдет, – признался он. – Пока ты снаружи, ты защищена, те, кто к тебе подойдут, будут под нашим прицелом. Твоя задача – убедить встречающего завести тебя внутрь, иначе все сорвется. В бункере ты уже будешь во власти Кирилла.

Мухинский детально обсуждал с ней каждый ее шаг, подробно рассматривал разные варианты.

– По ту сторону дверей бункера – совсем другой мир, – все время повторял он.

Он еще и еще раз объяснял Соне, что и как она должна говорить и к чему должна быть готова.

– И будь предельно осторожна, – предупреждал он. – Если ты ошибешься, может случиться страшное. Ты понимаешь, о чем я?

Она непринужденно улыбалась. «Не верит», – думал он и продолжал свой навязчивый инструктаж.

– У тебя будет три дня, если на третьи сутки заложники не выйдут, начнется ад. Мы вынуждены будем дать повстанцам координаты расположения «Бури», что это означает, я думаю, ты сама понимаешь. Главное, чтоб в этот момент ты оказалась вместе с заложниками и не высовывалась. Оставайся внизу, пока за тобой, за вами, – исправился он, – не придут. Сегодня в шесть мы проведем контрольную работу. А пока держи, – он протянул ей свою папку. – Здесь вся информация, читай и запоминай. К вечеру должно от зубов отскакивать. И если все пройдет нормально, завтра же отправимся.

– Уже завтра? – опешила Соня, в глазах промелькнула неуверенность. – А мама? Что мне родителям сказать? – запоздало вспомнила она.

– Вечером решим.

– И Вика сегодня с ночевкой придет.

– Нет, вот этого как раз не надо. Ты должна выспаться и отдохнуть.

Видя колебания девушки, Мухинский мягко, но уверенно произнес:

– Соня, у тебя все получится. Я хорошо разбираюсь в людях и знаю, что говорю.

Он одарил ее одной из своих псевдо-искренних улыбок. Соня неуверенно пожала плечами.

Они вышли из кофейни и спустились на набережную, ведущую к Сонькиному дому. Майское солнце еще не вошло в полную силу, оно грело ласково. Легкий освежающий ветерок дул с могучей реки, развевая Сонькины волосы. Шли они молча, неспеша, бесцельно глядели вдаль, и думали каждый о своем. Недалеко от Сонькиного дома стояла церковь. Прихожане толпились возле ворот и ожидали начала службы.

– Зайдем? – неожиданно предложил Мухинский. Сонька удивилась, но виду не подала. Она часто бывала здесь с матерью, но не думала, что церковь посещают агенты спецслужб.

Мухинский толкнул перед Сонькой тяжелую дверь, и они оказались в притворе храма. Девушка, знающая обряды, достала из картонного ящичка косынку, предназначенную для прихожан, и повязала вокруг головы. Константин стоял на кассе и покупал свечки. В церкви пахло ладаном и воском. Сонька обожала этот запах и готова была вдыхать его снова и снова. Когда Мухинский подошел, она взяла у него свечку и направилась к иконе пресвятого Николая Чудотворца. Она приходила к ней перед каждым школьным экзаменом, в печали и радости и просто так. И всегда уходила с умиротворенным сердцем. Сонька встала перед иконой. Тихая и смиренная, она смотрела огромными молящими глазами на чудотворца и быстро шептала. Константин с неподдельным интересом наблюдал за ней. Его удивляли верующие люди. Эту людскую забаву он никогда не разделял. Старлей в Бога не верил с самого детства, как-то не задалось… Он помнил, как бабка таскала его мальчишкой в церковь и заставляла молиться во время службы. Он зло смотрел по сторонам и молил Бога только о том, чтобы служба скорее закончилась. Бабка, видя такое отношение внука к святому, дергала его за рукав или давала подзатыльник.

– Ничего, – приговаривала она. – Бог наставит и пастыря приставит.

Чуда не произошло, видно Богу Мухинский был неугоден.

Сонька поставила свечку, трижды перекрестилась и вышла из храма. Уже возле подъезда она не удержалась и спросила:

– А зачем вы вообще в церковь пошли?

– Как зачем? Чтоб Бог был с нами, – серьезно ответил он.

Она внимательно смотрела на него, раздумывая, сказать или нет, и все-таки произнесла:

– Моя бабушка говорит: «Не ищи Бога в церкви, просто позволь ему войти в твое сердце и поселиться в нем». Попробуйте в следующий раз, – и она смущенно отвернулась.

– Ой, кстати, – заговорил он, – чуть не забыл, я тебе крестик купил, освященный, сказали, – он достал маленький серебристый крестик на плетеном шнурке и положил Соньке на ладонь.

– Надень его и не снимай, он тебя защитит.

– Спасибо, но у меня свой есть, – и она показала висящий на шее крестик.

– Так твой золотой, скорей всего, отберут… Лучше этот надень.

– Ладно, – не стала спорить она.

– Ну что же, до вечера.

– До вечера, – крикнула она, скрываясь за дверью подъезда.

Альфа сидел в штабе и в сотый раз докладывал Центру о тяжелом положении батальона. Ответ был неизменным: «Вопрос решается. Держитесь. Уже недолго». Альфа обреченно смотрел на аппарат, откуда исходил голос. Такой внутренней опустошенности он еще не испытывал. Двое суток бойцы батальона «Буря» перебирались в новые, менее глубокие укрытия промзоны, чтобы хоть на время укрыться от летящих снарядов. Продукты заканчивались, уверенность и силы – тоже. Готовые в любой момент вступить в бой, голодные (зная, что при ранении в живот после еды редко кто выживает), бойцы тихо сидели и накуривались до одури.

Неожиданно зазвенел телефон экстренной связи. Альфа быстро ответил. Это был Он – свой человек Оттуда. Новость, которую получил капитан, только ухудшила его настроение. Альфа вызвал по рации Копа и, не успев отключиться, увидел его на пороге.

– К нам направляется «посланник», – лицо Альфы не выражало ничего. – Личность не установлена, но кто-то из наших, работающий на них. Предупреди дежурных.

– Источник надежный?

– Ни разу не подводил.

– Ну что ж, окажем этой дряни горячий прием… – зло процедил Коп.

– На подходе его уберите, нахрен с ним валандаться, – равнодушно сказал Альфа и, заметив красное от гнева лицо Копа, приятельски подмигнул.

В последнее время Максим не узнавал друга, и его поражала перемена, произошедшая в нем. Кирилл казался спокойнее и сдержаннее, на губах порой появлялась улыбка, но взгляд его потух, став мертвым, и, несмотря на все старания, он так и не смог придать глазам обычный живой блеск.

– А что от Центра? – переключился на другую тему Коп.

Альфа молчал. Коп напряженно смотрел на командира, но, поняв, что не дождется ответа, вышел.

Мухинский с Соней летели на вертолете под черным покровом ночи. В салоне было шумно, но спокойно, и четверо военных, летевших вместе с ними, дружно дремали. Соньке было не до сна, все происходящее с ней само по себе походило на сновидение. Она прокручивала в голове прошедший день, пытаясь вспомнить, все ли успела доделать. Маме Сонька соврала, что отправляется с классом в трехдневный поход, и там не будет нормальной связи. Подозрений новость, к счастью, не вызвала, ей даже показалась, что мама, обрадовалась. Вике она сообщила, что едет к родителям в Волоноводск, и подругу это тоже не удивило. Легенду и планы промзоны Сонька тщательно выучила. Теперь оставалось убедить Кирилла и вовремя вернуться домой. Не самая простая задача, но тоже выполнимая.

Мухинский смотрел в телефон, время от времени бросая взгляд на Соню. Она казалась совершенно невозмутимой. Конечно, девушка не знала о подоплеке схватки, в которую оказалась вовлечена, но все же она не могла не осознавать опасность. А может, посчитала это опасным, но увлекательным приключением?

Вертолет мягко приземлился на площадку, где их уже ждал микроавтобус. Ехали быстро, петляя и трясясь по плохой дороге. Фургон то и дело подбрасывало. Соня смотрела в окно, стараясь что-нибудь разглядеть, но было темно, и она ничего не увидела. Машина неожиданно остановилась.

– Приехали, – сухо констатировал Мухинский. – Отсюда пойдешь пешком. Тебя уже ждут.

Соня увидела в свете фар мужскую фигуру, стоящую на обочине.

– Ну, Соня, теперь твой выход, – бодро произнес он. – Ты обязательно справишься. Не бойся, мы рядом. Когда увидишь заложников, обязательно передай, что все будет хорошо. Им это очень важно знать.

Он крепко, по-мужски сжал ее руку. Она стояла тихая и хрупкая, глаза взволнованно блестели, на груди сверкнул крест.

Соня осталась одна на берегу маленькой речушки возле двухэтажного строения. Стало светать, пахло гарью и еще чем-то. Девушка осмотрелась и обомлела. Промзона выглядела как картина из Бабелевской «Конармии». Здания были разрушены, повсюду блестели разбитые стекла, валялись разорванные снаряды. Соню передернуло. Вот она, война, выжженная земля – место, где ничего не осталось.

Нервной неуверенной походкой она подошла ближе к строению. Машинально поправила непослушную прядь волос, упавшую на лицо.

– Объект один, под полным контролем, – голос рации прервал стоящую в машине тишину, Мухинский нервно вздрогнул. – Ходит. Прикрываем.

Мухинский безотрывно смотрел на экран, маячок горел и двигался. «О, черт, где она ходит, она должна стоять на месте. Говорил же я ей, там мины вокруг». Он действовал всегда четко, выверяя каждый шаг. А ее безрассудство граничило с безумием. Все могло закончиться, так и не начавшись. Сердце бешено забилось в груди, на висках выступила липкая испарина. Глаза больно жег утренний свет, просачивающийся сквозь лобовое стекло.

Соня шла, сама не зная куда, и все время оглядывалась вокруг. «Это, наверное, неправильное место, – думала она. – Кто-то ошибся и не туда привез. Здесь нет признаков жизни, ни гражданских, ни военных тут быть не может». Вдруг она заметила какое-то движение, будто что-то мелькнуло в кустах впереди от нее. Сонька с минуту вглядывалась в ту сторону, но больше ничего не увидела. «Наверное, померещилось…»

В этот момент хрустнула ветка.

Вика сидела за кухонным столом и щелкала семечки. «Интересно, куда подевалась Суворина, – думала она, – не на процедурах же сидит. Все утро телефон вне зоны доступа. У нее какой-то талант исчезать в самые неподходящие моменты».

Вика вчера официально сказала Алику «да». И после школы поедет учиться в Грецию. Родители ее отпустили, так что да здравствует новая жизнь! Ее прям распирало от желания поделиться с Сонькой новостью и обмусолить все детали.

Она лениво поднялась и на отсиженных ногах пошла в ванную. Сполоснула лицо и прополоскала после семечек рот. Солнце ярко светило в окно, впереди открывался новый день. Вика снова позвонила Соньке, но, услышав металлический голос автоответчика, набрала номер Сонькиной мамы.

– Теть Кать, это Вика, – сладко пропела она в трубку. – Сонька случайно не рядом с вами? Дозвониться никак до нее не могу. У нее телефон выключен.

В трубке воцарилось молчание.

– Вика, а ты где? – озадаченно спросила Катерина.

– Я? Я дома, – удивленная вопросом, ответила Вика.

– А ты разве не поехала с классом в поход?

Вика почувствовала неладное и замялась.

– Ну, вообще-то я – нет, – промямлила Вика. – Я болела и в школу не ходила, – на ходу врала она и сама слышала фальшь в своих словах.

– Вика, говори правду, – строго приказала Катерина. – Где Соня?

– Я не знаю, – испуганно призналась та, – она мне сказала, что едет к вам в Волоноводск.

– К нам? – сердце у Катерины упало куда-то вниз и там замерло от пока еще неопределенного страха. – Коля! – закричала она, дрожащей рукой нажимая на кнопку отбоя.

Вика смотрела на трубку, не понимая, что происходит. Ясно было, что Соньки с родителями нет. Только где она? Может, одна заперлась дома?

В домашнем халате, Вика бросилась в соседний подъезд. Дверь в квартиру была заперта, никто не открывал. «Сонька, где ты? – Вика с силой барабанила в дверь. – Открой, ну открой же».

– Что шумишь? – услышала она раздраженный голос соседки. – Нет Соньки дома, она ни свет ни заря с какими-то военными уехала.

– С какими военными? – оторопела Вика.

– А мне откуда знать? – пожала плечами женщина. – Молодежь, я решила, что подчиненные Николая.

Вику накрыла настоящая паника. Она выскочила из подъезда и побежала домой. «Господи, Соник, куда тебя дернуло? Там же война». Вика испугалась не на шутку. «Надо что-то делать, надо что-то делать». Ее трясло от напряжения, какая-то страшная неистовая тревога поднималась в груди и рвалась наружу. Вика закусила губу. Ее рот задрожал, и из глаз хлынули слезы.

– Внимание! – загремело в рации. – Внимание! – К объекту идут двое, боевики, приготовиться стрелять.

Рация замолчала. Мухинский перестал дышать. Воздух скопился в легких и сильно сдавил грудь. Выдохнуть не получалось, горло стянул спазм.

– Объект уводят, – сообщил тот же голос.

Маячок продолжал двигаться и гореть.

– Объект вышел из зоны контроля.

Маячок медленно продвигался к цели…

Старлей выдохнул, пытка закончилась, внедрение агента началось. Он внимательно смотрел за маячком и следил по карте за точкой, обозначающей его точный маршрут.

– Обыскали? – замком неторопливо набивал трубку табаком, наслаждаясь его ароматом.

– Да. Ничего нет. С собой только мобила, флешка, книга и мелкая женская дребедень. Расческа, помада что ли, хрен поймет их штучки.

– А что на флешке?

– Не поверишь! Конспекты по литературе. «Тихий Дон». Мы все скопировали.

– Ну-ну, как раз и почитайте! Конспекты… – Коп усмехнулся. – А телефон-то проверили?

– Да. Пустой.

– Ну, крошите и телефон, и флешку, от греха подальше – и за борт.

– Так точно.

– Давайте ее сюда.

Коп закурил и удобно откинулся на спинку стула. «Эх, хорошо, если б еще дома и без войны…»

Через пару минут дверь распахнулась, и на пороге возникла девушка. Белая кофта в цветочек. Синий рюкзак на плече. Коп вздрогнул и застыл. Оживший призрак с фотографии из телефона Кирилла смотрел ему прямо в глаза. Коп чуть было не перекрестился. Он опешил так, что не сразу сообразил, что к чему. Мертвой хваткой он вцепился в край стула, и давил и давил, пока окончательно не пришел в себя. «Интересное кино, – соображал он. – Вот так сюрприз. Кто-то сделал Альфe шах и мат». Коп снова затянулся и оценивающе взглянул на Соньку. Обычная и совсем зеленая, что, спрашивается, в ней Кирилл разглядел? Стоит растерянная и такая невинная, а ведь с чем пришла… вот паскуда.

Повезло, что разведка не подвела. Иначе Альфа бы ни в жизнь не поверил. А интересно, как долго она работала на южан? Что конкретно она для них делала? Его охватило такое чувство отвращения и ненависти, что лишь с огромным трудом удалось взять себя в руки.

Соня, потупившись, молчала, он тоже ничего не говорил. «Пускай сам с ней работает, – решил Коп. – Я здесь даже разбираться бы не стал… убил бы к черту. Может, и надо было ее там снаружи пристрелить, но, как услышал, что баба, любопытство, сволочь, взяло верх».

Максим Копач встал со стула, не говоря ни слова, медленно прошел мимо Соньки и закрыл ее в комнате на ключ. Ничего хорошего он не ждал от южанки, но это было слишком даже для него.

Альфу он застал в хорошем настроении. Командир сидел на койке по-турецки, пил чай с маковой булкой и громко прихлебывал, в отсеке витал легкий запах заваренного лимона.

– Посланник тут, то есть посланница, – отчужденно сообщил Коп.

– Кто? – не понял Альфа. – Она? А почему не убрали? – он удивленно вскинул брови.

– Потому и не убрали, что она… – сухо ответил замком.

– Наша?

– Не наша.

– А говорили, наша. Красивая?

Коп промолчал.

– Что молчишь, не в твоем вкусе что ли?

– Не знаю, не пробовал.

– Ну так за чем дело встало? Иди и пробуй, потом доложишь, а я как раз чай допью, – он весело хихикнул.

– С такими связи не вожу. Отравиться боюсь, – дерзко ответил Коп.

Альфа внимательно посмотрел на друга. Какая муха его сегодня укусила? Он, конечно, понял, что это камень в его огород, но не обиделся.

– Ладно, что у нас по ней есть?

– У нас – ничего…

Альфа начинал закипать.

– Так, хватит, – резко сказал он. – Веди эту мразь сюда, пообщаемся.

Он выпрямил затекшие ноги, положил на стол кружку и стал медленно ходить по комнате.

– Ну, что стоишь? – Альфа посмотрел на Копа с недоумением. Когда их взгляды встретились, Альфа почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

Соня, помедлив, переступила порог бункера. Она слышала, как за ней сзади захлопнулась дверь. Кирилл сидел на стуле, курил сигарету и в упор смотрел на нее. Она заметила, как он обмер и сильно побледнел. Вместо лица – маска. Неприятное чувство накрыло Соню, когда она встретила его упорный холодный взгляд. Она все-таки надеялась увидеть его другим. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу.

– Здравствуй, Кирилл, – тихо, но уверенно произнесла она.

Тот молчал и чувствовал себя примерно так, как чувствует себя человек, который получил внезапный удар по голове и не может сразу опомниться. Он не мог оторвать от Соньки глаз, изучая ее новую, с истинным лицом, ему не известным. «Когда же это началось? – думал он. – Когда случилось? Когда она успела стать предателем? А может, как сказал Макс, такой родилась. Какой я идиот, o, Господи».

Он еще раз всмотрелся в лицо незнакомки, которую и знал, и не знал. Она не дрогнула, стойко выдерживая его испепеляющий взгляд. Огромные карие глаза смотрели сквозь него и выражали полную отрешенность от происходящего.

– Зачем пришла? – грубо спросил он, проскочив все формальности допроса.

– Отпусти заложников, – твердо сказала она.

– Заложники-и-и, – скептически протянул он. – Допустим… А мне за это что?

Сонька помялась на месте.

– Меня.

– Тебя? – Альфа вытаращился на нее. – Одну тебя за них всех? А на кой ты мне?

Соня, переминаясь с ноги на ногу, растерянно смотрела на него. Ему вдруг стало смешно. Секретный посланник, крот, Сонька-малолетка. Кто это придумал? Внутри рождался смех, мелко сотрясая грудь, сперва легко, поверхностно, но чем больше до Кирилла доходила суть происходящего, тем сильнее его трясло, и в конце концов он зашелся истерическим хохотом. Кирилл смеялся, раскачиваясь на стуле, и в результате с грохотом упал на спину. В комнату моментально заскочили двое солдат. Командир, вытирая выступившие от смеха слезы и поднимаясь с пола, дал им знак уйти.

– Насмешила.

Лицо Соньки пылало. Он медленно подошел к ней и резко прижал спиной к стене. Она почувствовала его обжигающее дыхание.

– Страшно? – зловеще спросил он, до боли сжав ее руки.

Лицо его было желтым и некрасивым, Соня никогда не видала его таким.

– А тебе? – с вызовом, но тихо парировала она.

– А мне-то почему? – с усмешкой поинтересовался он.

– Мы южный народ, как вы говорите, страшные.

Он еще ближе притянул ее к себе.

– Люблю женщин с характером, они меня возбуждают.

Голос Кирилла стал хриплым. Соня ощущала его крепкое тело. Она не сопротивлялась.

– Нравится? Пришла сюда немного поразвлечься? Что ж, у нас тут есть кому тебя развлечь. Готов поспорить, тебя ни разу не трахал по-настоящему голодный мужик, а у нас их тут много.

Он навалился на Соню всем своим весом, ладони трогали ее бедра.

– Отвали! Я не для этого здесь! – она хлестнула по его лицу таким взглядом, что он оторопел. «И вправду не боится», – мелькнуло в голове.

– Это мне теперь решать, для чего ты здесь, – рыкнул он.

– Отпусти людей, – холодно повторила она.

Кирилл смотрел на нее и одновременно думал о ее ничтожестве и отваге.

– Ну, садись, потолкуем. Я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь отвечать. А потом я решу, что с тобой делать, – он отхлебнул из кружки и сел напротив. – Как ты сюда попала? – сухо задал он вопрос и посмотрел ей прямо в глаза.

– Меня привезли, – так же лаконично ответила она, машинально садясь на край стула.

– Подробней…

– Я здесь, чтобы уговорить тебя отпустить людей. Сотрудники спецслужб обратились ко мне, других выходов на тебя не было. Я, как мне объяснили, оказалась последней.

Сонька рассказывала и сама удивлялась своему спокойному, обычному тону. А он удивлялся ее прямоте.

– И ты вот так все бросила и явилась сюда?

– Я увидеть тебя хотела, поговорить.

Он нервно стал ходить по подвалу.

– И что тебе… вам, – исправился он, – нужно?

– Чтобы ты отпустил заложников.

– А что они тебе обещали взамен? – он внимательно следил за выражением ее лица.

Она задумалась, как будто хотела вспомнить. А разве ей кто-то что-то обещал? Сонька пожала плечами.

– Ты хочешь сказать, что пришла сюда, – он обвел руками сырые каменные стены, – за просто так?

Голос его сделался глухим, он с трудом сдерживал закипавшую внутри злость.

– Я думала, ты любишь меня, и я смогу тебя переубедить.

Кирилл на мгновение застыл, у него вдруг резко пересохло во рту и сердце забилось чаще. Ну, конечно, она решила воспользоваться его любовью к ней. Использовать, подставить и уничтожить. Но за какую плату? Цена этому поступку должна была быть высока. Зрачки его сузились. Он вскочил, и сильно ударил по ножке ее стула. Она покачнулась, но не упала.

– Для чего ты испытываешь мое терпение? – закричал он. – Оно имеет пределы. Если ты не скажешь зачем ты тут, я убью тебя.

– Да пошел ты! – она резко поднялась и, схватив стул, замахнулась на него. По глазам было ясно: ударит.

От неожиданности Кирилл отпрянул. «Смелая!» – восхитился он про себя, невольно любуясь взлохмаченной Сонькой. А потом красноречиво присвистнул.

– Давно я этого не видел, – вспоминая их первую встречу в саду, легким движением он отобрал у нее стул и снова поставил перед ней.

– Да если бы я могла попасть в прошлое, я бы тебя там же и прибила, – прошипела она.

– Ну да, как говорится, хорошо воспитанные женщины редко делают историю.

– А дураки – вообще никогда.

– Зачем ты здесь? – уже спокойнее снова спросил Кирилл.

– Я здесь, потому что хочу спасти людей, потому что хочу спасти тебя, потому что хочу любви. Но ее нет. Стало быть, я пришла ни за чем! – выпалила она и в ту же минуту ощутила неимоверную усталость. Она не хотела больше продолжать эту борьбу. Что-то предательски треснуло внутри. Железные тиски, в которые она зажала свое сердце, мгновенно вышли из строя. Ей вдруг остро стало жаль себя, заблудшую, обманутую и нелюбимую. Не в силах больше сдерживаться, она зарыдала.

Она рыдала взахлеб, всхлипывая и сотрясаясь. И перед Кириллом снова возникла Сонька, его Сонька, та, что плакала, провожая его на войну. Несмотря на то что Альфа ни на секунду не забывал, что Соньку «заслали», ее слезы словно перевернули сердце в его груди. И он им верил. Не хотел, но верил, есть такие слезы, которым невозможно не верить.

Старший лейтенант Копач выпроводил всех из коридора и остался ждать один, злой, как черт. Из подвала напротив раздавался женский плач. «Ну, прямо генеральное сражение, кто кого, – Коп беспокойно барабанил пальцами по стене. – Эта женщина пытается поймать Альфу в сети. Такая же хитрая, как и все они. Да и наш мачо хорош, нашел себе девицу!» Коп стал быстро ходить по коридору. «А я ведь его предупреждал. Знал, что влипнет. А может, это все не то, – вдруг осекся он. – Да нет, иначе зачем она пришла?» Он сглотнул слюну, во рту было сухо и липко. «Оружия у нее нет, яда нет, и мозгов, похоже, тоже нет. Умная жизнь свою так запросто на волоске не подвесит. Чем брать будет? Нет, эта ничем не возьмет. Ей одного вида Кирилла хватило. Пыжилась, пыжилась и размякла… Тоже мне засланный казачок. И не пожалели же…» Ему страшно захотелось курить, но трубки под рукой не оказалось. Он вспомнил, что оставил ее у себя, на столе.

Кoп заглянул в соседний отсек к бойцам и, стрельнув парочку сигарет, поплелся назад. Когда он приблизился к дверям штаба, то уже успокоился и немного примирился с прибытием Соньки. Осторожно приоткрыв дверь, он встал в проеме как вкопанный. Ни Альфа, ни Сонька, поглощенные своими чувствами, не обратили на него внимания. А он стоял и внимательно смотрел на пару. Сердце снова неприятно дернулось. Он видел и неуверенное настроение друга, и неподдельные страдания девушки. На обычно суровом и непоколебимом лице Альфы отражались поразившие его растерянность и покорность судьбе.

Эти двое смотрели друг на друга и оба знали о жизни что-то такое, о чем Коп и понятия не имел. И все, что он когда-то так знающе советовал Кириллу, можно было теперь свернуть в трубочку и скурить. Коп вдруг как-то разом догадался, что Кирилла с Сонькой связывало нечто большее, чем просто любовь. Они были похожи на разделенное целое, еще не успевшее соединиться, но уже тянущееся навстречу друг другу. «Это был не шах и не мат, – мысленно определил Коп, – это контрольный выстрел».

Он тихо отошел от двери и быстрыми шагами ушел прочь.

В подвалах стояла тишина, изредка нарушаемая скрипом и шорохами. Альфе теперь казалось, что если долго вслушиваться в эту тишину, то можно сойти с ума. Он шел по коридору, когда где-то рядом раздался громкий хлопок, за которым последовали взрывы – один за другим. Альфа вздрогнул и поднял голову. Эти бункеры еще никогда не бомбили. «Неужели нас тут засекли?»

В рации что-то орали, но это было бесполезно, за грохотом взрывов он ни слова не мог разобрать. И тут он увидел Соню, стоящую в проходе: мраморно-белое лицо, беззащитный, потерянный взгляд. Она стояла, как прикованная к месту, не шевелясь. Заметив Кирилла, удивленно спросила:

– Что-то случилось?

– Случилось? – Кирилл в бешенстве набросился на нее. – Случилось? А по-твоему, ничего не случилось? Или ты не заметила, что мир перевернулся, а теперь еще и ты тут случилась!

– Кир, – начала она, но он резко перебил ее.

– Нет здесь Кира! – вопил он. – Зачем ты пришла, зачем, а? Ты чокнутая?

Ответом на его крик, стал новый удар подземного грома. Они оба ощутили его всем нутром. Плотный воздух ударил, отразившись от стен, и сдавил грудь.

– Ложись! – заорал он. Соня по-прежнему не двигалась. Весь ужас происходящего не укладывался в ее голове. Одним шагом он допрыгнул до нее и толкнул на землю, закрывая от летящих пластов штукатурки.

Когда все смолкло, он тихо спросил:

– Ты в порядке?

Он чувствовал, как ее бьет сильная дрожь. Она встала. На лице читался испуг, на глазах выступили слезы.

– Явилась мне, героиня… – он смачно сплюнул. – Шагай обратно, там безопасно, я должен проверить, есть ли повреждения.

– Как? Ты уходишь? – в глазах ее уже стоял ужас, она схватилась за его рукав и не отпускала. – Я с тобой.

– Прости, дорогая, свидание закончилось, – раздраженно отрезал он.

– Я боюсь тут оставаться, – всхлипывая, призналась она.

– Назад, я сказал! – он вновь заговорил холодным, приказным тоном.

Соня покорилась и быстро не оглядываясь зашла в комнату. Альфа схватил лопату и, согнувшись, побежал по узеньким коридорам подвала.

– Живы? – кричал он, поворачивая то к правым, то к левым отсекам.

– Живы-живы! – отзывались солдаты.

Он добежал до самой высокой части бункера и у выхода увидел Бывалого, который сидел на полу возле открытой двери и курил папиросу.

– Ну что ты скажешь? – разводя руки в стороны присвистнул Кирилл. – Загораем?

– Ни пожить спокойно не дадут, ни помереть! – угрюмо пробурчал Бывалый. – Перекур у меня, надоело бегать. Какая теперь разница, где умереть, внизу или наверху.

Бывалый был самым опытным из старших офицеров батальона «Буря». На вид лет 50, невысокого роста, плотный, еще свежий и бодрый, но весь седой. И волосы на голове седые, и брови, и даже глаза у него были белесые.

– А что так мрачно? – Альфа сел на пол возле старого бойца, ловко вытащил зажигалку и прикурил. – Настроения что ли нет?

Он сжал сигарету между пальцев так, чтобы дым шел вниз.

– Настроение говоришь? – Бывалый ухмыльнулся. – Времени у меня нет. Не врать себе и не мудрить. Последние деньки доживаем, потом дружно на сковородке жариться будем.

– Ну, понесло тебя, брат! О вечном начал думать?

– О чем еще думать в ловушке? Молюсь, да маленькие радости смакую. Смотри, солнце как светит. И дышится тут легче, не то, что под землей. Как по мне, здесь бы и умереть.

– Ты, слышь, бросай-ка эти мысли. Давай быстро вниз. Вон как палят, гады. Опасно тут.

Бывалый не ослушался. Встал, стряхнул с себя прилипшую к штанам пыль. И медленно пошел к другим. Альфа двинулся вслед за ним и на лестнице лицом к лицу столкнулся с Копом.

– А я тебя ищу, живой? – спросил Коп.

– Ага, – Альфа отвел взгляд. Ему впервые было неловко смотреть в глаза другу.

– Держи, – Коп подал ему свернутый, тряпичный рюкзачок. – Артанкин.

– Проверили?

– А то! Все чисто. Сам посмотри. Налегке пришла, видимо, ненадолго.

– Увезти ее отсюда нужно, Коп. Да поскорее.

– Угу, и меня тоже, прям сейчас ехать готов. Куда ее сейчас увезешь, нам бы вон с гражданскими разобраться… Отпускать их надо, замучились они. И продуктов впритык, солдатам уже не хватает.

– Будем ждать, – глухо произнес Альфа.

– Сколько?

– Скоро.

Максим в упор посмотрел на него. Кирилл знал этот взгляд, но ничего не сказал.

– Ладно, – Альфа тяжело вздохнул и поплелся вниз.

«Поплыл Командир, – думал Коп, смотря ему вслед. – Рюкзак схватил, а лопату забыл. Спина ровная, удар держит. Черт бы побрал эту девку. Свалилась как снег на голову, похлеще любой бомбы рванула. Хренова посланница, не от мира сего».

Спустившись вниз к Соньке после обхода, Альфа обнаружил, что отсек пуст. «Вот тварь! Бегать тут вздумала!» – застучало в висках. Он кинулся в соседние помещения. Соньку он нашел в общей комнате, где она сидела с другими солдатами и пила чай.

– Встать! – заорал Альфа, солдаты подскочили. – Встать! – снова рявкнул он, глядя на все еще сидящую Соню. Она поставила чашку на ящик, служивший здесь столом, и не спеша поднялась, поправляя юбку. Прямо перед ней предстало посеревшее, искаженное злостью лицо безумца. Кирилл больно дернул ее за руку и подтолкнул к двери.

– Командир, – выскочил один из солдат к нему на встречу, – можно на два слова?

– Не сейчас.

– Это важно.

– Тебе по штатке не положено к командиру напрямую обращаться, салага! – Альфа недовольно посмотрел на солдата и сплюнул.

– По штатке комбатом должен быть подпол. А у нас вот капитан. И ничего, живем как-то, – дерзко отозвался боец.

Кирилл подошел вплотную к обнаглевшему солдату. Он плохо был знаком с этим парнем. Знал, что здесь зовут его Силой, и что он хоть и наводчик, но в рукопашных боях славится невероятным ударом. Проучить за такое поведение следовало, но не хотелось.

– Отведите ее на место, – приказал командир, – и не выпускайте.

Он сел на стул, на котором только что сидела Соня, ее чашка с чаем была еще полна, и кусок недоеденного печенья лежал рядом.

– Что у тебя, хамло?

– Софья, то есть задержанная артанка, – начал докладывать Сила, – помогла спасти старшего лейтенанта Капицу, позывной Воробей.

– Чего? – не врубился Альфа. – А что с Воробьем, и причем тут артанка? Я видел медиков, они не доложили про Воробья.

– Так его долго тут доставали и вот только что потащили в госпиталь… Когда тряхнуло, балки на верхнем этаже, кажись, сдвинулись, но сразу не упали, а потом грохнулись обе сразу и защемили Воробья, плечо придавило, ну и ногу тоже, – невнятно объяснял солдат. – Ну, короче, он того, сознание потерял, а Софья рядом была, и сначала помогла ему корпус и руки освободить, чтобы дышалось легче. А потом на помощь позвала, мы и прибежали. Если б не она, без ноги бы остался. Ну мы ее к себе и привели. Чаю попить, вот печенья последние достали. Отблагодарить, как бы. Прощевай, если что не так сделали, – добавил Сила.

Но Альфа уже ничего не слышал. Соня и Воробей, вот значит как.

– А че она с Воробьем делала? – неожиданно спросил он, чувствуя, что новое еще более неприятное чувство накрывает его.

– Как че? – не понял Сила. – Спасала. Она его уже зашибнутого нашла.

– Где нашла? Ты нормально объяснить можешь? – раздраженный абракадаброй солдата, рыкнул он.

– Да наверху, – пояснял Сила, не совсем понимая реакцию начальства. – Туалет дамский искала.

– Че? – переспросил Кирилл.

– Ну да, толчок нужен барышням, причем отдельный! – все дружно засмеялись.

– Чудная она, – добавил Сила, – примчалась к нам во весь опор и давай чего-то трещать, паны, паны, говорит, ничего не понятно, ужас в глазах, зовет вроде куда-то, так ей Воин говорит, что, мол, давай по-артански, а она такая, можно, да? Ну мы – ржать, а чего же, мол, нельзя, если ты безграмотная?

«Тут, похоже, все безграмотные», – думал Кирилл, слушая его, и вдруг почувствовал страшную усталость, как после тяжелого боя. Приступ ревности отступил. Он обратил внимание на скудно накрытый стол перед собой.

– А что, пожрать больше нечего?

– Экономим, – пожал плечами Воин.

– А выпить есть?

– На десять жизней хватит. Я вон рану водкой обрабатываю.

– Налей, – попросил Кирилл и залпом выпил полную кружку. – А что за рана?

– Да жопу пуля зацепила.

– Зачем высовывался?

– Гражданским хавчик тащил, а к ним отсюда далековато, и видно нас, зараза. Хотя и здесь, как видишь, тоже крошат.

– Хоть бы завтра пораньше прилетело, – тяжело вздыхая, пробормотал один из бойцов.

– Ты че? – не понял Альфа.

– Да отвязаться бы уже.

– С утра умер – весь день свободен, – захихикал Сила.

– А я анекдот сегодня прочитал, – вдруг вспомнил кто-то из солдат. – Звонок в дверь. Мужик открывает, на пороге стоит Смерть. Вся в оранжевом, с воздушным шариком и в кирзачах. Мужик: – Ты кто? – Смерть твоя. – А почему в таком виде? – Нелепая я.

Бойцы мрачно засмеялись.

– А я наконец-то понял, чего от жизни хочу, – серьезно сообщил Воин. Во-первых, мне не нужна война. А во-вторых, мне нужен мир и желательно весь.

– Ого-го и бутылка рома. Пуля производит удивительные изменения в голове, даже если попадает в задницу…

Солдаты громко заржали.

– А я в завещании напишу, чтоб меня кремировали. Очень, знаете ли, хочется развеяться, – услышали они голос снайпера из глубины отсека.

– Так ты побыстрее напиши, а то оторвет тебе руки, и тут уж ничего не попишешь…

– А вот правда, – озадаченно пробормотал Сила, – а что делать, если тут нас заваливать начнет?

– Ты, бл* прям как Ромео: что делать, что делать? На тот свет отправляться.

Напоминание о Ромео как-то разом отразилось на настроении бойцов. В подвале стало тише, смех постепенно утих.

– А интересно, есть ли жизнь после смерти? – серьезно спросил Воин.

– На том свете и узнаем, – вздохнул Сила.

– Бывалый, а ты как думаешь?

Бывалый лежал на своей койке и все это время молчал. Он и сейчас не сразу отозвался.

– Не люблю я тот свет, – сиплым голосом сказал он. – Хотя, казалось бы, такой шанс избавится от всей этой мерзости. Да вот боюсь, бл*. Смерть – нешуточное дело.

– Это точно, и каждый раз, когда она кого-то забирает, это не тот, кто в прошлый раз.

Альфа мрачно слушал своих солдат. Он не вступал в разговор, не успокаивал и не бодрил, другими словами, не врал. Сам не знал, что нужно делать. Он был недоволен собой и чувствовал стыд перед своими ребятами. А бойцы понимали и не спрашивали. О ходе дел вообще не говорили. Все молча ждали. Ждали, когда этому положат конец. Воевать уже не хотелось. Умирать – тоже.

– А где Колода, может, в картишки? – предложил командир, стараясь отвлечься от дурацких мыслей.

В полумраке подвала воцарилось тягостное молчание. Потухшие глаза смотрели на него.

– Что с Колодой? – упавшим голосом спросил он.

– Ушел друган мой, – буркнул Воин.

– Двухсотый? Почему мне не доложили? – Альфа нервно закурил.

– Пятисотый, – поправил Воин, – всей группой к оторванцам перешли.

– Твою мать, – Альфа выпил еще водки и вышел из отсека.

– Жаль мне Альфу, – тихо сказал Сила. – Нам хреново, а ему за всех нас хреновее. И еще эта баба. Он ее, кажется, любит.

– Да что ты? Капитан очевидность, – всплеснул руками Воин. – Только невовремя все это.

– А почему бы и нет, вот я завидую, – уже мечтательно продолжал Сила, – сколько ни искал, так и не встретил свою половину.

– Тихо искал, – съязвил Воин. – Вышел бы на улицу и гаркнул: где ты, моя полудурка? Сразу бы нашлась.

В комнате негромко заржали.

– Братва, а давайте мы выпьем, выпьем за любовь, – предложил кто-то из солдат.

– Да ну, уже столько раз за нее пили, что всю ее на хрен пропили…

Альфа плелся по длинным темным коридорам подвала к госпиталю. Водка разморила его, и ему становилось душно. Чем ближе он подходил, тем сильнее ощущался запах крови, гниющих ран и лекарств. На углу перед входом он встретил военного врача с сигаретой во рту.

– Еще двое, двухсотые, – бесстрастно сообщил тот.

– Кто?

– Тышка и Бубновский.

Альфа не помнил этих бойцов по фамилиям.

– И еще четверо тяжелых, в город их надо, срочно. Здесь мы только раны перевязываем.

Альфа зашел внутрь. Запах стал невыносимым. Кирилл остановился, стиснул зубы, стараясь сдержать позывы рвоты. Воробья он нашел в сознании, с забинтованной ногой. Он лежал в одном белье, лицо его было таким бледным, что цветом почти сливалось с белой подушкой.

– Живой? – Альфа протянул ему руку.

– Да вроде пронесло.

– И че поперся?

– А, – отмахнулся он, – барахло свое забрать. Нам же нихрена больше не поставят, ни пожрать, ни переодеться. Держимся за все: и за сухпайки, и за трусы с носками. В итоге-то завалило все к чертям, даже телефон теперь зарядить нечем… Повезло, что наша пташка рядом пропорхала. Не кинула меня, а могла – я ж без сознания был. Лежал бы сейчас, как они, – он кивнул головой в сторону раненых, находящихся в забытье и тихо стонущих.

– Повезло.

Воробей продолжал что-то чирикать, но Кирилл его не слушал. Ему во всем виделась смерть или приближение к ней. «Завтра же свяжусь с Центром, – решил он. – Дальше тянуть некуда. Здесь не укрытие для живых, здесь живое кладбище».

Железная дверь с лязгом открылась. Соня лежала, свернувшись калачиком, спиной к нему, Кирилл заметил, как она напряглась, а с его приближением буквально вжалась в деревянную койку. Он почувствовал острую боль, глядя на нее одинокую и брошенную. Она не должна была быть тут, но была.

– Сонь, – мягко позвал он, подходя к ней поближе.

Девушка не шелохнулась.

– Сонька, милая моя.

Она закрыла уши ладонями. Он сел возле нее, оторвал ее руки от головы, взял в свои. Девушка не реагировала.

– Поговори со мной, – с отчаянием просил он и, потянув ее к себе, приподнял. На него смотрели ее огромные застывшие глаза.

– Соник, – вырвалось из груди.

Он прижал девушку к себе, вдыхая знакомый аромат ее волос. Она не противилась его объятиям. Безучастная ко всему, она, казалось, даже не чувствовала его прикосновений. Потеряв терпение, он встряхнул ее.

– Сонь, ну ударь меня, ударь, вмажь как следует, а лучше сразу убей…

– Незачем, – отчужденно ответила она, – ты и так мертв.

Кирилла поразила какая-то новая, незнакомая печаль в ее лице. Она выпрямилась, и он отпустил ее.

– Ну что, что мне сделать? – выкрикнул он, нервно расхаживая по отсеку.

Соня не реагировала. Он подошел к ней расстроенный и растерянный, сел рядом и затих. В подвале воцарилась тишина. Только слышались шлепки капель плохо закрытого крана. Кирилл снова взял ее руки в свои и, что-то вспомнив, вдруг зашептал:

– Я подошел к этой девочке с бантом, / Мне уходить не хотелось. / Я пил «Пиво», она – «Фанту», / А планета вертелась… / Я говорил этой девушке тихо, / Чтобы ко мне пригляделась, / Но мне она отвечала так лихо, / Что планета вертелась… / Если б вы знали, какою ценою / Я поплатился за смелость, / Но эта женщина будет со мною, / Чтобы планета вертелась[21]…

Разбитый и слегка пьяный Коп вернулся в свой отсек. Последнее время бойцы то и дело курили до одури и хлестали горькую, дружно поднимая тосты за упокой. Холодное, гнетущее предчувствие близкого конца прочно вросло в души солдат и уже не покидало их. Коп прямо в одежде завалился на койку, но сна не было ни в одном глазу. Он закинул руки за голову и уставился в сырой потолок. На душе было гадко и противно, но стоило признать, что все честно. Игра оказалась слишком опасной и беспощадной, и они знали, на что шли… Почему-то верили, что раз на их стороне правда и справедливость, то не могут проиграть. Божьего суда еще никто не отменял. Только вот незадача – правда и справедливость были и на стороне врага тоже. Они кровью защищали свои дома и земли. И Бог у них был один на обе враждующие стороны. Как он теперь рассудит? И там своя правда, и тут, в итоге получается – две правды? Нет, правда всегда одна, а на чьей она стороне, время покажет.

Сегодня уже было ясно, что те, кто встали против них, сожгли за собой все мосты. Они уже не могли отступить. Ну, и как теперь быть? Чего ждать? Коп просчитывал все варианты. «Допустим, положим их тут и доберемся до реки, ободранные и полудохлые, куда пойдем дальше? Они поднимут вертушки и покрошат нас сверху. И никак иначе. Дела – хрeновей не бывает. Повисли на краю пропасти – и ни туда, ни сюда… – тут Коп вдруг подумал об Альфе. – Что творится в голове командира? Неужели он продолжает верить в святое дело и не видит, что их приговорили, или все-таки делает вид?» Коп считал Альфу образцом настоящего воина. Преданный, твердый, с честью. Но сейчас ситуация требовала гибкости и даже уступок. Альфа казался непоколебимым.

Сам Коп за эти месяцы войны переменился, созрел. Не было в нем прежних бравады, высокомерия и насмешливости, на смену им пришли бесстрастие и терпение, которые приобретаются годами.

«Альфа, Альфа, друг дорогой, – Коп тяжело вздохнул. – И еще эта Соня…» Он снова поймал себя на том, что все больше и больше проникается симпатией к этой артанке. Не красавица, ну что ж, случается, но что-то в ней было. Улыбка открытая, заразительная. В темных карих глазах играют смешинки, а заглянешь поглубже – такая бездна. Эх, раньше бы ее вычислить, тогда бы он лучше понял Кирилла…

Копу снова захотелось выпить. Он достал бутылку водки, зубами откупорил крышку и сделал большой глоток. Водка обожгла желудок, факелом вспыхнула в голове, выжигая все мысли.

Сонька, завернувшись в лоскутное одеяло, лежала возле спящего Кирилла и смотрела перед собой. За два дня пребывания здесь она освоилась с жизнью в подземелье, и ей казалось, что она к нему даже приросла или же оно приросло к ней. Здешний мир ее уже не пугал, даже если и был, как предупреждал капитан, совершенно иным. Она уже не замечала, что на стенах красовалась плесень, что еды и питья им едва хватало, что на головы летели бомбы и совсем рядом умирали люди. «Ко всему-то подлец-человек привыкает! – промелькнуло у Соньки в голове. – Кто же это сказал? – она мысленно перебирала писателей. – Ну да, конечно, Достоевский».

– Что, уже проснулась? – услышала она сонный голос Кирилла. – А что так рано? – спросил он, глядя на часы.

– Не спится. Какие планы на сегодня? – поинтересовалась она.

– Наполеоновские, – он сладко потянулся.

– Райская жизнь!

– А чем не райская? – он повернул ее к себе лицом. – Ты есть, я есть, чем питаться, пока тоже есть.

Сонька хихикнула и ласково провела ладонью по его небритой щеке. Всякий раз от ее прикосновения у Кирилла дух захватывало. Вот и сейчас электрический заряд пробежал от щеки прямо в сердце. Оно дернулось и запылало, руки непроизвольно прижали Соньку к груди, а его губы коснулись ее губ.

А над бункером двигались тени и громыхала война. Альфа воевал точно так же, как любил, – страстно и безусловно. Он не жалел себя, наоборот, растрачивал, бросая вызов судьбе с ехидной усмешкой. Когда он вступал в бой, смерть шептала ему на ухо: «Сегодня мой день», – не давая времени для мыслей и страха.

Он дерзко ей отвечал:

– Это мы еще посмотрим.

А в передышках от войны была любовь: нежная, чистая и воскрешающая. Любовь, что, отдавая, обретала и превращала бессмыслицу в нечто осмысленное.

– О чем призадумался? – спросила Сонька, глядя на погруженного в раздумья Кирилла.

– Что? – не расслышав, откликнулся он.

– Думаешь, о чем, говорю?

– А-а-а… да так, ерунда.

Накануне Кирилл представил отчет Центру о количестве оставшихся в подвалах продуктов питания и медикаментов. Гражданских нужно немедленно отпускать, иначе ни бойцам, ни заложникам не продержаться. Кормить людей было нечем. Он ждал приказа с минуты на минуту.

Альфа тяжело вздохнул.

– Ну, все-таки? – настаивала Сонька.

«Похоже, не отвертеться», – удрученно подумал Кирилл.

– Вот о чем я могу думать, Сонь, когда сижу рядом с тобой? – он вопросительно посмотрел на нее. – Только о тебе.

Лицо ее просияло и сделалось еще моложе.

– Сижу и думаю, что я в тебе нашел? – иронично добавил он.

– Как это? – опешила она, и открыла глаза так широко, как будто хотела его в них утопить.

– Ну да, – хмыкнул Кирилл, забавляясь неожиданной реакцией девушки. – Ну то, что ты не красавица, ни для кого не секрет. Ведь так? – как бы между прочим заметил он. – Вон, двое суток любуюсь, как твои волосы дыбом стоят.

Сонька машинально провела рукой по непослушным локонам, безуспешно пытаясь их пригладить и виновато вздохнула:

– Их так не уложишь.

– Да ты не переживай, Сонь, – великодушно успокоил он. – Я привык уже, выдержу. А другие, слава Богу, не видят. Да и потом, как говорится, с лица воды не пить. Не в красоте счастье.

Она растерянно смотрела на него и молчала. Ее смиренное поведение раззадорило Кирилла еще больше, и его понесло:

– Ну, и характер у тебя, конечно, тоже… – он кашлянул, – мама не горюй. Хотя теперь я даже думаю, что никогда не смог бы полюбить «нормальную». На кой она мне, тихая и спокойная. Мне теперь только такую подавай, – он сделал в воздухе неопределенный жест и серьезно посмотрел на Соньку. Она не вынесла взгляда его честных и безмятежных глаз и отвернулась. – Да и хозяйственной тебя не назовешь, смотри, во что ты штаб мой в считанные часы превратила. Хоть дверь не открывай, – он недовольно вздохнул и закурил. – А все равно люблю.

Сонька непроизвольно оглядела комнату, да, сегодня она еще не прибиралась, горкой на столе лежали ее скудный гардероб и бумажные поделки, которые она мастерила, чтобы украсить их убежище. Ей стало неловко, она почувствовала, как запылало лицо.

В глубине души она ждала, что после резкой критики ее недостатков Кирилл перейдет к восхвалению достоинств. Но он снисходительно молчал и будто сожалел о чем-то. На самом деле Кирилл, уже позабыв о Соньке, снова думал о распределении провианта. Не дождавшись ласкового слова и обескураженная его откровениями, девушка почувствовала, как вся закипает от злости. «Ну, держись!» – мстительно подумала она.

– Ты чего это расселся? – она свирепо глянула на Кирилла и двинулась в его сторону.

– Сонь, что с тобой? – ошарашенный переменой в ее лице, спросил он.

– Что расселся, я тебя спрашиваю! Накурил тут как в общественном сортире, а сам меня уму-разуму учишь.

Кирилл внимательно смотрел на нее, затушив сигарету и инстинктивно отодвигаясь подальше.

– Посмотрите на него! Не такая я, видишь ли. А ты-то что о себе вообразил? Писаный красавец!

– Да брось ты, – миролюбиво сказал Кирилл, уже жалея, что все это затеял.

Но Соню было не остановить.

– Ты себя в гневе когда-нибудь видел, «нормальный» ты мой? – с вызовом спросила она. Он молчал. – А жаль, незабываемое зрелище. Форменный урод, точнее, урод в форме, – она фыркнула с демонстративным отвращением. – И ума у тебя палата. Хоть отбавляй. Эрудит, да че уж там, гений. Могу ли я? Хочу ли я? Говно ли я? А-а-а, магнолия! – голос Соньки сочился ехидством.

– Со-онь?! – с отчаяньем в голосе пытался успокоить ее Кирилл.

– А что Сонь, тебе же вот такую подавай! – и она повторила тот самый жест, которым он ранее описывал Соню. – Держи!

Она злилась сейчас не столько на Кирилла, сколько на саму себя – за то, что так остро отреагировала на его глупую болтовню. Кирилл смотрел на нее и чувствовал угрызения совести.

– Дура я, – окончательно успокоившись, подытожила она.

– Это я дурак, – констатировал он.

– Значит, мы пара…

– Идеальная пара, – он бережно обнял ее и нежно поцеловал в беззащитный уголок губ.

В замочной скважине повернулся ключ. Кирилл зашел расстроенный и вымотанный до предела, глаза у него были красные, губы в трещинах.

– Привет, – сказал он и рухнул на кровать.

Соня с интересом смотрела на него.

– Похоже, что миссия по покорению южан пока не удалась, – съязвила она. – И почему тогда я так долго жду?

– Я медленно полз, – устало ответил он.

Соня прыснула и села рядом. Она убрала прядь, прилипшую к его покрытому испариной лбу, ласково провела рукой по небритой щеке и стала нежно целовать его запыленное лицо. Он расслабился и закрыл глаза.

– Кир, как там, снаружи? – неожиданно спросила она.

– Зеленка высыпала.

– А ты море видел?

– Пахло им вроде.

– А сирень была? – продолжала она расспрашивать.

– Только тюльпан.

– Рано для них, – удивилась она.

– Совсем невовремя.

– А ты скучал?

– Очень.

– Сколько очень?

– Много.

– Ну, много – это сколько?

– Очень много, – машинально отвечал он.

– А по тебе совсем не скажешь, вон, спишь на ходу, – обиженно бубнила она.

– Кто? Я сплю? Да с чего бы мне спать? Весь день на природе зависал.

– Вот видишь, говорю же, не скучал.

Кирилл тяжело вздохнул и устало пошутил:

– Тебе, Сонь, в войну надо было фашистов пытать! Кончай с разговорами, лучше целуй.

В бункере было полутемно и тихо, где-то из трубы капала вода. Кирилл лежал рядом Соней и не шевелился.

– Ты спишь? – тихо прошептала она, поворачивая к нему свое лицо. Он покачал головой.

– Скажи, тебе не страшно убивать? – напряженно спросила девушка.

Он перегнулся через кровать, взял с пола сигареты и зажигалку.

– Все страшно. И убивать, и умирать, – признался он. – Не испытывают страха только дураки и покойники.

Он сел и сделал глубокую затяжку.

– Кир, а представь, как им страшно.

Он удивленно приподнял левую бровь.

– Отпусти людей, – страстно зашептала она, – это жуткое место.

Ее глаза странно горели и смотрели ему в самое сердце. Альфа еще вчера получил приказ отпустить гражданских, но Соне еще об этом не сказал, ждал подходящего момента. И вот он настал…

– Хорошо, – после недолгой паузы ответил Кирилл. – Послезавтра Пасха, объявим о перемирии. Уйдут гражданские, но с одним условием… – он не успел договорить, как Сонька, издав радостный визг, оказалась у него на коленях. Обхватила за шею, прижалась так, что он почувствовал, как быстро бьется ее сердце. – Соня, ты уйдешь вместе с ними, – тихо добавил он.

– А ты? – не поняла она.

– Наша война еще не закончилась.

Сонька замерла, как громом пораженная.

– Сонь… – Кирилл попытался хоть как-то ее утешить… но все слова разом вылетели из головы.

– Скажи, Кирилл, – сухо начала она, – что нужно тебе такого сказать или сделать, чтобы твоя война закончилась?

Он молчал.

– То, что ради меня ты не выйдешь, я уже поняла. Но они, бойцы твои, они же не выйдут без тебя, их жизни находятся в твоих руках. Ты же знаешь, вас сразу же разбомбят. Ты их всех погубишь!

– Все не так просто, – начал он, – ты не понимаешь… Приказано было не сдаваться.

Она резко перебила его:

– Кирилл, а ты? Ты-то что понимаешь? Посмотри, где ты, и скажи, зачем ты тут, и главное – куда ты с этим дальше?

Кирилл напрягся, он не вникал в нюансы войны, это была прерогатива других, не его задача. Перед ним стояли конкретные цели.

– Я боец, я выполняю приказ.

– Ты командир, Альфа, ты сам можешь отдать приказ, – в ее голосе звучали стальные нотки.

Кирилл вдруг почувствовал какую-то нечеловеческую усталость. Ему внезапно стало трудно дышать. Неожиданная альтернатива выбора тяжело легла на грудь и больно сдавила ее. Он потерял какой-то важный ориентир в своей жизни, как капитан, потерявший корабль, или корабль, потерявший капитана.

Альфа быстро оделся и вышел за дверь.

Он бесцельно бродил по узким, извилистым коридорам. На сердце было беспокойно и муторно. Сонькины слова тяжелой гирей легли ему на душу. А по рации сообщили о тяжелых «трехсотых» после вечернего прилета. Оставаться в подвалах становилось смерти подобно. Кольцо сжималось. Обострившимся чутьем Альфа ощущал повисшую в воздухе смерть. Часы показывали за полночь, когда он заметил тусклое мерцание свечи, исходящее из маленького закутка. «Кто там так поздно?» – удивился он и поспешил на свет.

В маленьком низком помещении Кирилл увидел Копа, который одиноко сидел на деревянном ящике и сворачивал самокрутку.

– Ты? – не скрывая удивления, произнес Альфа.

– Собственной персоной, – замком развел в стороны руки.

– Не спится?

– Время жалко тратить на сон.

– Зря, завтра злой будешь как черт.

– Так убивать проще. Сам-то ты что не спишь?

Альфа махнул рукой.

– Ну да, скоро выспимся в братской могиле, – понимающе кивнул Коп.

– Тьфу ты бл… сплюнь.

– Да че уж там, все одного и ждем…

– А че ждем-то?

– Тебя. Когда прозреешь.

Альфа напрягся.

– Не нравишься ты мне сегодня, – задумчиво сказал он.

Коп тонко уловил появившуюся в его голосе отчужденность, но не отступил.

– Не о себе пекусь, – холодно бросил он. – Ребят жаль.

Альфа отвернулся, но Коп успел заметить, что командиру неловко и неприятно смотреть ему в глаза.

– Слышь, Альфа, ты меня знаешь, – снова заговорил Коп после небольшой паузы, – себе поблажек от жизни не жду. Наш брат своей смертью никогда не умирает. Да и пожил я досыта. Вон, скольких пережил, – он тяжело вздохнул и продолжил: – У меня, брат, свой принцип. Пришел твой час умирать, найди в себе мужество склонить голову и отдать дань всем тем, кого ты угробил… И прими смерть достойно. Только не думал я, что буду гнить, как крыса в помойке, заживо. Кинули нас, Альфа, кинули, – он видел, как содрогнулись и ссутулились плечи командира, – Мы рассчитывали, что все закончится дипломатическим преферансом, и дали загнать себя сюда. Но нас порешили. Нет нас для них уже больше.

– Ты думаешь, мы не победим? – спросил Альфа и посмотрел другу прямо в глаза.

– Победит тот, кто уцелеет. И это решать тебе. И если сегодня ты еще можешь сыграть, то завтра… – и он смачно плюнул. – Короче, моей басенки мораль весьма проста – зависит многое от малого винта!

Кирилла снова, как и во время разговора с Сонькой, накрыло неприятной волной сомнения. Он попытался взять себя в руки и быстро ответил:

– Мы солдаты, выбор наш невелик. Сказано держаться – держимся.

– А для чего? – резко спросил Коп, не подозревая, что последнее время Кирилл слишком часто тщательно гнал от себя этот вопрос.

– Мы выполняем приказ, – сухо повторил тот.

– Нет такого приказа – убивать своих. Хоть и остались от нас рожки да ножки, – он испытующе заглянул в глаза Альфе. – Ты видно этого еще не понял. А все поняли.

Последние слова особенно задели Кирилла за живое, складывалось впечатление, что все считали его недоумком, который не видел истинного положения вещей. Именно об этом говорила сегодня и Сонька. Коп внимательно следил за выражением лица своего командира, и увидел, как резко сузились и налились кровью его глаза, словно в них внезапно плеснули кислотой.

– Альфа, – тихо и даже успокаивающе снова заговорил он. – Мы за тобой пойдем до конца. Заднюю не врубим, что решишь, тому и быть.

Он нервно крутил в руках самокрутку так и не закурив.

Когда Альфа вернулся к себе, Соня уже спала. Она не пошевелилась, когда он лег рядом. Сам он в последнее время практически не спал, сон совершенно его не брал. Он лежал в полной темноте и прокручивал в голове снова и снова разговор с Копом. Разговор, который как холодный душ прояснял сознание. Все явственнее ощущалась незримая петля, медленно, тягуче и необратимо сжимающая шею. Он знал: за следующим натяжением этой символической веревки стоит смерть. Ему снова стало трудно дышать, мелкие бусинки пота выступили на лице и теле.

«Ну что, зверь, и ты попался, – внезапно услышал он свой внутренний голос. – Исчерпал свой волчий фарт. Что делать будешь? – голос звучал все громче и резче. – Только не вой. Прими все, как есть. Это капкан, и он захлопнулся».

Судороги внезапно сжали Альфе горло, сердце бешено заколотилось. Скорчившись и дрожа, он сел в кровати, стараясь схватить воздух ртом. «Вот теперь и ты сдрейфил, ох, как струхнул!» – внутренний голос безжалостно терзал и рвал его сердце в клочья. «Успокойся, не до тебя, – скомандовал он. – Мне нужно думать о своих людях».

Альфа наконец вздохнул, чувствуя, как кровь прилила к его лицу и запульсировала в висках. И вдруг его внезапно накрыло жуткой злобой. Он вел эту схватку с врагом так, будто она была частью его самого, и вложил в нее всего себя без остатка. Он четко следовал приказу и не отступал от него ни на шаг. Он терял и хоронил своих солдат, но был уверен, что так было нужно. А сегодня он понял: его использовали и бросили на произвол судьбы. Его и его солдат.

Альфа вдруг вспомнил Ромео, сердце невольно сжалось. Тот тоже выбрал правое дело, а не легкую, сладкую жизнь. Эх, не сумел уберечь он парнишку. Как ни старался и как ни юлил. Смерть на войне не перехитришь. Альфа давно перестал задаваться вопросом: «За что?» В голове стоял новый вопрос: «Зачем?» Зачем ему губить своих пацанов? «Выводи их, Альфа, из игры, – снова звенел голос в ушах. – Слишком много жизней лежит на чаше весов. А сам расхлебывай до конца, доигрывай с честью».

То был не внутренний голос, то был голос свыше.

Когда Сонька проснулась, Кирилл уже стоял полностью одетым, нестриженые волосы были аккуратно зачесаны назад. Лицо его казалось торжественно-отстраненным.

– Который час? – потянувшись, спросила Сонька.

– Рано еще.

Она машинально стала искать признаки наступающего утра. Комната освещалась маленькой тусклой лампой.

– Зимой и летом одним цветом, – вздохнула девушка. – А куда ты собрался? – она оценивающе взглянула на Кирилла.

– Дела, а ты поспи еще, я скоро вернусь, – он нежно чмокнул ее в нос.

Сонька не противилась и, повернувшись на бок, закрыла глаза.

Альфа вызвал Копа по рации и приказал собирать всех солдат. Коп внимательно смотрел на Кирилла: форма вычищена, чисто выбритый, невозмутимо спокойный, но его выдавали глаза. Не один год он был знаком с Кириллом и отлично знал, что это отрешенное выражение и есть вернейшей знак того, что решение им принято.

Альфа дернул дверную ручку и зашел к бойцам. Гул в бункере моментально стих, солдаты без приказа встали по стойке смирно. Раненых поддерживали другие товарищи.

– Я позвал вас сюда, – заговорил Кирилл твердым, грубым голосом командира, – чтобы сказать каждому из вас спасибо. Спасибо за то, что вы такие: мужественные, смелые и выносливые.

Каждый из вас проявил себя как настоящий воин – верный долгу. Мы выполняли приказ. Но сегодня нам приказали стрелять в себя, в свою совесть, в свой народ, – Кирилл сделал паузу, горящие глаза солдат смотрели на командира не отрываясь.

– Я, командующий морской пехоты Первой бригады батальона «Буря» капитан Шиманский говорю – НЕТ убийствам. И приказываю вам сложить оружие и приготовиться к выходу из бункеров. Мы должны жить, чтобы бороться за правду.

Батальон не шелохнулся.

– Я сказал вольно, вашу мать!

Кирилл быстро вышел, он торопился наверх, чтобы сделать глоток свежего воздуха.

Кирилл тихо открыл дверь и встал на пороге. Сонька, раскинувшись на койке, мирно спала. Он окинул взглядом царивший вокруг беспорядок. Сонькины балетки валялись в разных углах, на стуле висела ее кофта. Из полуоткрытого ящика торчала расческа, на столе красовались сплетенные ею из бумаги в клеточку корзинки для печенья и сухарей. Она была тут повсюду. Он снова подивился тому, как Соньке удавалась заполнять собой все существующее пространство, весь мир – и внешний, и внутренний. Девушка-хаос вдохнула жизнь в эту обшарпанную обитель и дала новый импульс потрепанной душе Кирилла. Он смотрел, и сам того не замечая, счастливо улыбался. «Сонька здесь, решение принято, теперь все будет хорошо, будем жить, все будут жить». Впервые за долгое время его посетило глубокое, неведомое до сих пор чувство покоя.

– Ты что это такой? – сонным голосом спросила Сонька, глядя на Кирилла и, не дожидаясь ответа, тут же добавила: – Как хорошо, что ты уже вернулся.

Он подсел к ней, взял ее руку и поднес к губам.

– Хорошо, говоришь? Ты даже не знаешь, как хорошо, – его глаза странно светились. – Лисенок ты мой рыженький, как хорошо, что ты есть. Если бы тебя не было, я бы тебя непременно выдумал, – переполненный нежностью, шептал он.

– Голь на выдумку хитра, – неожиданно брякнула она и весело прыснула. – Сомневаюсь, конечно, что у тебя что-нибудь бы вышло, я все же редчайший экземпляр, ну да ладно, – она сладко зажмурилась и пропела: – Ну давай, продолжай. Хорошие слова говорил, правильные! На чем ты там остановился? – Сонька щебетала весело, чуть посмеиваясь.

Кирилл обескуражено замолчал. Ее несерьезность возмутила его. Он вдруг представил, как смешно выглядит сейчас со стороны: воин, командир распыляется в чувствах вчерашней малолетке, а та над ним хихикает.

– Ну? – выпытывала она с детской требовательностью.

– Блин, Сонь, вот все выбила из головы.

– Выбивают из головы только дурь, – подметила она.

– Да ты вообще можешь помолчать? – вспылил вдруг он.

– Не могу, – виновато пожаловалась она, – мотор гудит, когда работает! – не сдержавшись, снова засмеялась.

Глядя в озорное лицо Соньки и ловя взглядом смешинки, горящие в ее глазах, он перестал сердиться. Заметив необычную перемену в выражении его лица, она вдруг осеклась.

– Что с тобой?

– Ты знаешь, я даже злиться на тебя не могу, – признался он.

– Ну да, – Сонька махнула рукой. – Видела я с какой злобой ты на меня смотрел, когда я пришла, – припомнила она.

– Так-то другое дело было, – оправдывался он. – Я даже не злился, я просто убить тебя хотел.

Она на секунду замерла.

– Хорошо, что не убил, а то сейчас пришлось бы «выдумывать» меня, – она сопроводила эту мысль звонким смехом.

– Смеешься, ну держись, – угрожающе сказал он и принялся ее щекотать.

Сонька завизжала и стала изо всех сил отбиваться. Но быстро выдохлась и, обессиленная, упала в его объятия. Кирилл страстно прижал ее к себе и через майку ощутил пулеметно быстрый стук сердца.

Альфа и Кoп сидели на корточках перед опорным пунктом и зачарованно наблюдали, как плывут ватные облака по синему небу. «Боже, сколько всего произошло за эти несколько страшных недель, – перебирая в памяти минувшие дни, думал Кoп. – Неужели прошло так мало времени со дня нашей первой битвы? Казалось, с тех пор я прожил сотни тысяч лет». Он глубоко вздохнул и задумчиво спросил:

– Мы же герои?!

Альфа утвердительно кивнул.

– Когда-нибудь я расскажу о нас своим внукам. Как ты думаешь, они поймут?

– Думаю, для начала тебе придется жениться.

Коп сморщился как от зубной боли и косо глянул на друга, после чего они оба разразились хохотом.

– Слушай, Макс, разговор есть, – серьезно начал Кирилл. Что-то в голосе друга насторожило Максима. – Людей ты поведешь.

Коп непонимающе посмотрел на него.

– Да, ты! – тоном, не терпящим возражений, повторил командир. – Я сообщил этим, что завтра мы выйдем с белым флагом. Они подгонят для нас транспорт, до восьми все должны выйти. Сегодня заберешь всех солдат к гражданским, выходить будете оттуда.

– А вы? – едва слышно спросил Кoп.

– Соньку я приведу к тебе сам, – Кирилл внезапно замолчал и уставился вдаль. – Брат, – его голос предательски дрогнул, – сбереги мне ее.

– Не вопрос, – быстро ответил Коп. – А ты? – спросил он с нескрываемым волнением.

– Когда все перейдут, я уничтожу оставленные здесь потроха. И сразу же уйду через туннель, пока меня не хватились. Один я там пройду. Нельзя мне в плен.

– Нет! – протестующе вскрикнул Кoп, с лица его схлынула краска. – Тебя убьют, застрелят как собаку! – первый раз в жизни Максима Копач охватила паника, в ушах гулко отдавался стук сердца. К такому повороту он не был готов. – Альфа, туннель – это тупик, та же самая крысоловка!

– Прорвемся, – с присущей ему легкостью ответил Кирилл. – Даже когда тебя проглотили, у тебя есть как минимум два выхода. Надеюсь, тебе не надо объяснять, какие именно.

– Ты должен уйти вместе с нами, – настаивал Кoп.

– Я должен попасть в Центр. Макс, я не могу оставить это так. Каждую ночь перед глазами пацаны, Лис, Ромео… – он сглотнул. – Эта иностранная тварь мне за все ответит.

– Это тухлый номер, – Максим сник. – Продали мы страну. Пойдем с нами, Кирюх, ты отсюда не выберешься.

Кирилл неожиданно улыбнулся, обнажив ровные белоснежные зубы.

– Ну и зануда ты, друг мой, дай мне немного поразвлечься. Душа просит приключений. Выберусь, ты меня знаешь.

Максим долго смотрел на Кирилла.

– Мы еще встретимся, – пообещал Альфа, пряча от него глаза. – Иди, командуй, теперь ты за главного.

Мужчины встали, крепко пожали друг другу руки и по-братски обнялись.

Кoп спускался в подвалы, спотыкаясь, не глядя перед собой. В глазах стояли слезы, в сердце зияла дыра, голову разрывала мысль: «Будь ты проклята, война».

В бункерах стояло необычное оживление. Из коридора то и дело доносился топот и голоса солдат. «Готовятся к выходу бойцы, – умиротворенно думал Кирилл. – Скоро здесь никого не останется, и слава богу».

Сонька, свернувшись калачиком, лежала, пристроив голову Кириллу на живот, и не обращала никакого внимания на непривычное оживление, царившее за дверьми.

– Необычная у нас с тобой жизнь, Кир, – неожиданно сказала она. – Про нас, но не наша.

– А давай станет наша, – так же неожиданно предложил он. – Хочешь, я тебе ее расскажу?

– А я и так знаю, – отмахнулась она, – «все у них было хорошо, пока он все не испортил».

Кирилл улыбнулся.

– Слушай! – он устроился поудобнее, закинул руки за голову и, словно отключившись от реальности, заговорил: – Как-то раз, летом в деревне, я увидел девочку. Она была рыженькая, как лисенок, страшная кривляка. Возилась в огороде и пела какую-то песню. А я перелез забор, чтобы рассмотреть ее поближе. Она меня заметила и запустила в меня палкой. А потом мы дружили. И она все выпытывала у меня: «Что ты любишь больше – мороженое или пирожное, зиму или осень, Пушкина или Гоголя?» А я шептал ей: «Тебя». Тогда она смеялась, бросалась на шею, и мы целовались.

– Когда я была маленькая, – подхватила Сонька, – у меня был друг Кирка, взрослый и сильный, одним словом, крутой. Он катал меня на мотоцикле на зависть всем деревенским девчонкам. Он смотрел на меня так, как никто раньше. А я им страшно гордилась и думала, что я особенная. А потом наступила зима, и он заболел болезнью новой, никем не изученной и искусственно созданной. И он меня спрашивал: «Что ты любишь больше: кислое или горькое, василек или гвоздики, град или солнцепек?» А я плакала и говорила: «Тебя». Нас травили и тыкали в нас пальцем, а мне так хотелось, чтобы он поскорее поправился. Потом он уехал туда, где кислое было горьким, гвоздики стреляли залпом, а град шел под солнцепеком…

– А я нам дом придумал. Красивый, трехэтажный, с зеленой крышей, витринными окнами с видом на море, с заросшей диким виноградом террасой и пышными кустами сирени. Это счастливый дом, с большим любящим сердцем и с крепкими стенами, с такими, чтобы даже муха не залетела. Внутри светло, тепло и уютно. И у нас родятся дети, смелые, открытые, и это будут не просто дети, а новое поколение, со своими ценностями и взглядами. Это уже будут совсем другие люди.

– Свободные артанцы, – мечтательно проговорила она.

Он грустно улыбнулся. А затем схватил подушку и кинул в нее.

Они дружно захохотали и от смеха свалились с кровати на пол.

Соня свернулась калачиком и положила голову на колени Кирилла. Он смотрел на ее бледное осунувшееся лицо и гладил волосы. Все встало на свои места. Теперь им обоим стало ясно, для чего Сонька нужна была тут.

«Все будет правильно, на этом построен мир», – вспомнила Соня строчки Булгакова, глядя на грязные сырые стены затхлого подвала. Интересно, что он имел в виду? И как все это можно назвать правильным? Сонька машинально поправила упавшие на лицо слипшиеся пряди и глубоко вздохнула. Последние дни она ни о чем другом, кроме смерти, думать не могла. А о чем еще можно думать в 18 лет в такой обстановке?

Можно было, конечно, подумать о прожитой жизни, было бы, наверное, немного веселей. Но что о ней думать, такой короткой и бестолковой? Даже посмаковать нечего, только жалеть себя. Нет, ничего не было правильного в этой ситуации. Булгаков ошибся, ведь он тоже был просто человеком.

Вдруг Кирилл услышал знакомый звук. «Летит», – машинально подумал он. В подтверждение этой мысли стены дрогнули от сильного удара, и бункер заполнил низкий вибрирующий гул. В ту же секунду все завыло, загрохотало и грянул гром, один, второй, третий, стремительно и напористо приближаясь к ним.

– Уходим! – незнакомым голосом прокричал Кирилл и схватил Соню за руку. Она не слышала его, оглушенная грохотом и страхом. Они быстро двинулись наверх, побежали по лестнице под звуки громыхающих снарядов, которые сыпались беспрерывно, то ближе, то дальше. Летели вдвоем, как бабочки летят на огонь.

Выскочив из подземелья и оказавшись снаружи, они замерли, пораженные. Среди ночи было светло, почти как днем. Бархатно-черное небо оказалось залито ярким золотым светом. Похожие на бриллиантовую россыпь звезды взлетали вверх и плавно, покачиваясь в такт магической музыке взрывов, медленно опускались вниз. Забыв обо всем, затаив дыхание, они во все глаза смотрели на этот огненный танец.

– Как красиво… – шептала завороженная Сонька. – Кир, что это?

– Дождь, Сонь, – не отрывая взгляда отвечал он. – Это наш с тобою звездный дождь.