Тяжёлые сходни легли на берег. Народ уже предвкушал и гадал, какие товары должны были привезти, галдеж разрастался. После недавних тревожных событий приход купеческого судна стал для станицы настоящим праздником.

Едва сходни закрепили, на пристань стали сходить важные пассажиры. Среди них был и дядя Аркадий.

Рядом с ним шёл чиновник лет сорока, крепко сбитый, в парадной форме Министерства путей сообщения. Тёмно-зелёный двубортный мундир сидел на нём как влитой. На воротнике и обшлагах чернел бархат с серебряным шитьём, на блестящих пуговицах виднелись скрещённые топор и якорь. Из-под полы мундира, на портупее, выглядывала рукоять шпаги. Загорелое лицо обрамляли густые борода и усы, а на фуражке темнел бархатный околыш с серебряной кокардой.

— Аркадий Игнатьевич! — окликнул я, делая шаг навстречу.

Дядя обернулся, спокойно сошёл на берег и дождался, пока я подойду.

— Живой, чертяка! — сказал он и похлопал меня по плечу. — А я уж, признаться, наслушался всякого. Ну, здорово был, племяш!

Он слегка приобнял меня, осторожно, чтобы не разбередить рану.

— Слава Богу, Аркадий Игнатьевич, — ответил я.

Признаться, я и сам не ожидал, что так буду рад его видеть обрадуюсь, родная кровь как-никак.

Аркадий Игнатьевич повернулся к чиновнику, тот в это время рассматривал нашу станицу.

— Александр Иванович, познакомьтесь. Это мой племянник, Андрей Громов. Недавно переселился в эти края. Андрей, это господин Александр Иванович Урсати, начальник Южно-Уссурийской изыскательской экспедиции.

— Доброго здравия, ваше высокоблагородие, — постарался вытянуться я.

Александр Иванович ответил легким, сдержанным кивком.

— Наслышан о вас, молодой человек. Аркадий Игнатьевич кое-что успел поведать о вашем переходе из Одессы, а потом и из Адена.

Дядька покосился на мою руку.

— А с рукой что, Андрей? Опять куда-то вляпался?

— Да так, дядя, в лапту под дождём играли, — отшутился я.

Рассказывать сейчас, где именно получил травму, было не время и не место. Да и по всему видно: Урсати с дядей прибыли сюда вовсе не из-за меня.

— Ладно, Андрей, сейчас дела решим и поговорим, — Аркадий Игнатьевич поправил фуражку. — Стоянка у нашего катера короткая. Где тут у вас станичное правление? Нам с атаманом переговорить нужно.

— Провожу. Тут всё рядом.

Мы поднялись от реки к центру станицы. У правления было людно, но, завидев парадный мундир инженера, казаки расступались. На крыльце стоял крестный. Увидев дядьку, он на миг замер, словно глазам не поверил. Потом лицо его расплылось в широкой улыбке.

— Аркадий!

Они крепко обнялись. У дяди даже фуражка съехала на затылок.

— Ох, Степан! Сколько лет! Гляжу, седина уже в усах! — хохотнул Аркадий Игнатьевич. — Да и я, как видишь, не молодею.

— Энто да. А ты, гляжу, и вовсе столичным франтом стал! — похлопал крестный его по спине.

Было видно: двум землякам, выросшим бок о бок, не терпелось поговорить вдоволь, им было что вспомнить. Но дядя быстро вернулся к делу.

— Степан, рад видеть, но времени в обрез, — он кивнул на Урсати, стоявшего чуть поодаль. — Это Александр Иванович. Нам к вашему атаману нужно.

— Денис Иванович у себя. Пойдёмте, ваше высокоблагородие, провожу.

Они скрылись за дверью, а я остался на улице. Делать мне внутри было нечего, и я решил пройтись до пристани, где уже вовсю разгружали катер.

У воды увидел Ильку и Сашу. Они почему-то до сих пор не поднялись на борт. Чуть поодаль баба Серафима сидела на узлах и ворчала себе под нос, прижимая к боку корзину.

— Что стряслось? — спросил я, подходя ближе. — Чего на борт не идёте? Гудок, наверное, скоро дадут.

Саша раздражённо кивнула на катер.

— Стоим как неприкаянные. Капитан сказал: пока казённое добро не выгрузят, да начальство большое не подымется, остальных пассажиров не пускать. Вот и ждём.

Я перевёл взгляд на судно. На палубе кипела работа. Матросы вместе с казаками таскали на берег мешки, длинные ящики и тюки.

— Вот и добре! — услышал я знакомый голос.

Здоровяк сгрузил на землю тяжёлый мешок, вытер пот со лба и широко улыбнулся.

— Ну что, Абиссинец?! — радостно гаркнул Сашка Моренченко. — Иди хоть поздоровкаемся по-людски!

Я рассмеялся и шагнул к нему. Мы крепко обнялись.

— Легче, Саня, раздавишь. Рука, вишь, поломана, — скривился я.

— Да сказывали нам уже, что у вас тут случилось.

— Есть такое. Ничего, заживёт. Ты-то в Лончаково какими судьбами?

— А вот такими, Андрюха. Нас после «Костромы» ещё неделю во Владивостоке мариновали, в карантине. Всё думали да гадали, куда нас таких красивых отправить. Потом отрядили в Большой Камень, там казачий гарнизон стоит. Вот я и тянул лямку до поры. Мы все ждали указа о создании нового войска. Вы-то тут, поди, уже знаете?

— Как не знать. Недавно праздновали. Теперь наша станица к Уссурийскому казачьему войску относится.

— Ну вот! — просиял Моренченко. — Как указ вышел, нас десяток охочих набрали да сюда отправили. Граница у вас, говорят, неспокойная, а изыскателям господина Урсати охрана в тайге потребуется. Дальше уж не знаю. Скорей бы осесть на одном месте, а то надоело это все мотание.

Он махнул рукой в сторону выгруженного скарба. Там стояли прибывшие казаки, всего девять человек. Десятым выходит и был Моренченко. Чуть дальше, на узлах, сидели в ожидании три женщины с ребятишками. Значит, и семейные прибыли.

— Нам сейчас к вашему атаману надо, — Сашка оглядел станицу. — Чтобы как положено оформили, ну и узнать, куда нас на первое время определят. Пока пай выделят, пока курени свои срубим… Лето короткое, работы невпроворот.

— К атаману в правление, — показал я рукой.

— А ну, братцы! Хорош лясы точить! Стройся! — раздался голос их десятника.

Сашка подмигнул мне.

— Ладно, Абиссинец, ещё свидимся.

Он развернулся и побежал к своим. Казаки разобрались по ранжиру, подравняли строй, звякнули амуницией и двинулись к станичному правлению.

Я проводил их взглядом и вернулся к Ильке с Сашей. Они всё так же томились у сходней.

Саша смотрела на меня с улыбкой.

— Андрей, а чего этот казак тебя Абиссинцем кличет?

— Да как-то прилипло, когда мы ещё на «Костроме» шли.

Илька прищурился.

— Андрей, а этот здоровый казак с тобой тогда в Новой Москве от французов отбивался?

— Нет, Илька. Мы с Саней уже на «Костроме» сдружились. Я к ним в Адене сел, и потом морем несколько месяцев до Владивостока шли. Пару баек про Африку рассказал, казаки похохотали, вот и прилипло ко мне: Абиссинец. Теперь уже и не помню, кто первым назвал. Плыли-то мы тогда, как сельди в бочке.

Илька посмотрел на сопки за рекой и задумчиво произнёс:

— Абиссинец… А что, звучит.

Мы с Сашей переглянулись и рассмеялись.

— А тот важный, в мундире, это кто был? — спросила Саша, отсмеявшись.

— Мой родной дядька, Громов Аркадий Игнатьевич, брат отца моего. Он торговый агент Добровольного флота. Это он меня сюда, в эти края, и сговорил. Я после Абиссинии да Адена домой, на Кубань, хотел возвращаться. Но там родни не осталось, а тут крестный есть. Вот дядя Аркадий и предложил сюда перебираться.

Саша лукаво прищурилась.

— Ну и как, доволен выбором?

— Как видишь, — усмехнулся я и помотал сломанной рукой. — Тут не соскучишься.

Мы снова рассмеялись. Легко, почти беззаботно. На миг даже показалось, будто всё плохое осталось позади: хунхузы, смерти, бесконечные дожди. Но боль в руке быстро вернула меня на грешную землю.

— Обождите меня тут немного, — сказал я. — Сбегаю к правлению, хоть парой слов с дядькой перекинусь. Он сейчас выйдет, сядет на катер, и поминай как звали. Сами видели, какая с ним птица важная. Долго ждать не станут.

— Беги, Абиссинец, подождём, — махнул рукой Илька, улыбнувшись.

Я поспешил вверх по улице.

Дядька с инженером и атаманом ещё заседали. На крыльце никого не было, зато в тени раскидистого кедра возле правления ожидали прибывшие казаки. Они уже знакомились с нашими, делились новостями и присматривались к станице, в которой им предстояло жить.

Ждать пришлось минут двадцать. Я прислонился плечом к нагретым солнцем брёвнам и стал слушать разговоры.

В центре внимания оказался Сашка Моренченко. Он размахивал руками и что-то в красках рассказывал Албазову и братьям Трофимовым. Здоровяк обернулся, заметил меня и радостно крикнул:

— О! Андрей! Подойди, чего ты там один стоишь, как бобыль?

Я подошёл. Сашка тут же хлопнул меня по здоровому плечу и продолжил, уже для всех:

— Ну и вот, слушайте дальше. Выхожу я от своего денника, слышу: шум, гам, кони бьются. Глядь, а Андрюха уже одного матроса в переборку припечатал, аж доски трещат. И к нему ещё трое с кулаками бегут. Ну я, ясное дело, стоять не стал. Раскидали мы эту матросню, а потом начальство сбежалось. Думали, всё, точно в карцер обоих определят. Могли ведь и под трибунал отдать. Да, Абиссинец?

Албазов, внимательно слушавший кубанца, удивлённо вскинул брови.

— Абиссинец? Это ты, что ли, Андрей?

— Ну да! — с удовольствием подтвердил Сашка. — На «Костроме» его все так звали. А он вам разве не говорил?

— Нет, — Албазов почесал подбородок и с улыбкой посмотрел на меня. — Он нам, похоже, много чего не рассказывал. Что ни день, то про Андрюху новые вести. То от хунхузов сбежать умудряется, то режет их пачками, то награды ему на грудь вешают, а теперь выясняется, что он ещё и Абиссинец.

Казаки заулыбались, разглядывая меня словно в первый раз. А Моренченко, воодушевлённый произведённым эффектом, уже продолжал:

— А-а, так вы ещё не знаете! Тогда послушайте, как мы с Андрюхой лошадиный ремонт с «Костромы» во Владивостоке на плашкоуты сгружали…

— Андрей! — раздался голос с крыльца.

Я обернулся. На крыльце стояли Степан Анисимович и дядя Аркадий. Я кивнул казакам и отправился к ним.

— Да, чугунка нужна. Как без неё? — услышал я голос крестного. — Войска при нужде быстро перебросить, продовольствие, переселенцев, да и для торговли опять же. А уж если через наши земли она ляжет, тогда совсем хорошо будет. Эх, заживём тогда.

— Поглядим, Степан, поглядим. Пока изыскания пройдут, дело это небыстрое, — ответил дядька.

Потом заметил меня и похлопал крестного по плечу.

— Степан, ты извини, мы с Андреем на пару минут отойдём. По-семейному поговорим перед отплытием.

— Конечно, Аркаша, — понимающе кивнул Кравцов и ушёл в правление.

Мы с дядей отошли подальше от гомонящих казаков.

— Ну как ты тут устроился, племяш? — негромко спросил он. — Степан о тебе хорошо отзывается. Хвалит.

— Всё своим чередом, дядь Аркадий. Обживаюсь.

Дядька скользнул взглядом по моей руке и усмехнулся.

— Говорят, ты и повоевать успел? Ну да с такими соседями по-другому трудно.

Улыбка ушла с его лица. Аркадий Игнатьевич стал серьёзным.

— Возвращаясь к нашему делу, Андрей. То, что я под легендой торгового агента Добровольного флота иду в Хабаровку, правда. Под строительство чугунки выделяются большие, даже огромные деньги из казны. А где большие деньги, там и желающие карман набить в очередь встают. Подрядчики, чиновники, посредники… За ними глаз да глаз нужен. Но это только одна сторона.

Он достал из кармана портсигар, повертел в пальцах, но закуривать не стал.

— А вторая уже по моей части. И, выходит, теперь по твоей тоже. Помнишь, я в Адене рассказывал про Большую игру?

Я кивнул.

— Тут, Андрей, кажись, ее новая партия разворачивается. Железная дорога англичанам как кость в горле. Россия с ней получит прямой ход к Тихому океану, а с ним и влияние в здешних краях крепко усилится. И наоборот роль Суэцкого канала станет менее важной. Вот они и начинают пакостить, откуда могут. Думаю, у последнего налёта на станицы по Уссури, включая ваше Лончаково, ноги могут оттуда расти. Это ж надо было бандитам как-то платить, кормить, оружие покупать. Самим такое организовать очень трудно. Почти невозможно. Да и сами нападения были хорошо продуманы, все по науке сделали черти. И это, Андрей, только начало.

Дядя оглянулся, проверяя, не греет ли кто уши, и шагнул ближе.

— Ещё один момент. Недавно во Владивостоке, на Миллионке, взяли двух манз. С виду-то они обычные артельщики. Только перепили и деньгами разбрасывались большими, каких у них быть никак не должно. Местные их тряхнули, ведь подумали, может, украли или еще где начудили. А вышло и того интереснее. При них нашли карты, вернее, рисунки. На них отметки русел, глубины, броды, повороты почтовых трактов, станции и много чего еще. Разобрались и поняли, что японцы нанимают манз для картографической работы, и вообще разведку ведут. Да и здесь, на нашей стороне, кто-то воду мутит. Пока в основном банды из беглых каторжан сколачивают, уже несколько случаев было по Амуру.

Я слушая его, вспомнил недавнюю встречу на берегу.

— Знаешь, дядь, были у нас тут одни манзы-отходники. Станичники говорят, каждое лето они приходят на работу в Лончаково наниматься. Им даже русские имена почти всем дали, чтобы не путать. Ушли они аккурат перед дождями. Накануне нападения, кстати.

Я помолчал и добавил:

— И ещё приметил, как двое из них по мелководью с шестами лазали, записи делали. Мне тогда объяснили, что рыбачить собираются. Я о том крестному говорил, а потом нападение это…

— Где они сейчас?

— Божились, что после дождей вернутся. Вон там, за излучиной, их лагерь стоял.

Аркадий Игнатьевич кивнул и убрал портсигар.

— Хорошо, Андрей. Вот такие мелочи подмечай и в уме держи, а лучше записывай. Как эти рыбаки вернутся, ты не спугни их. Понаблюдай тихо, узнай, что делают, куда ходят, с кем из местных чаще встречаются. Погляди, не уходит ли кто из них на тот берег.

— Понял, дядя. Пригляжу.

— Я с Александром Ивановичем в Хабаровку схожу, дела там обустрою. На обратном пути обязательно остановлюсь в Лончаково на пару дней. Тогда мы и с тобой, и со Степаном хорошенько посидим, а не как сейчас второпях. Ну и, если выдастся, с этими манзами-рыбаками по душам поговорим.

— Аркадий! — донёсся голос крестного.

Степан Анисимович подошёл со стороны правления. За его спиной маячил капитан катера и то и дело поглядывал на карманные часы.

— Аркадий Игнатич, к атаману в кабинет зайди. Господин Урсати требует твоего присутствия. Там у них по картам с местностью что-то не сходится.

Дядя кивнул, поправил мундир и пошагал к Огороднику.

Капитан за спиной крестного не выдержал:

— Степан Анисимович, помилуйте! Это же надолго. Мы и так по графику отстаём, отчаливать пора!

Крестный повернулся к нему.

— А ты, Андрей Викторович, не суетись. Тут дело государственной важности. Твой купец потом за эту задержку ещё в ножки поклонится. Сказано обождать, значит, обождите.

Капитан махнул рукой и двинул к пристани. Дядька кивнул мне, мол, позже договорим, и направился в правление, откуда уже доносились громкие голоса Урсати и атамана.

Когда они ушли, крестный повернулся ко мне.

— Значит так, Андрей. Как катер отчалит, поедем с тобой в Козловскую. Земельный пай станем оформлять.

— Прямо сегодня? — удивился я.

— А чего тянуть? С землёй сразу разбираться надо. Я для тебя один хороший кусок присмотрел. А новые станичники, что прибыли, быстро осмотрятся и вмиг тебя обставят. Оглянуться не успеешь, лучшие паи разберут. Будешь потом где-нибудь на буераках куковать.

— А куда кубанцев этих определят? Казармы-то у нас нет.

— По дворам такую ораву не пристроишь. Пока в станичный амбар поселим, места там хватит. Быт себе сами помаленьку сладят. Даст Бог, за лето поможем новые дворы срубить. Леса кругом вдоволь. Сначала семейным поставим, потом и холостым.

Он покосился на меня с хитрецой.

— Хотя смотрю я на Сашку и думаю: а что? Ладная бы из вас семья вышла. Девка бойкая, правильная, казачка опять же.

Я только качнул головой, уходя от ответа.

— Ладно, дело молодое, — усмехнулся крестный. — Пошли в курень, седлать коней будем. Пока суть да дело.

На подходе к дому Степан Анисимович вдруг свернул с тропы.

— Давай-ка забор обойдём.

Мы углубились туда, где станица переходила в густую чащу, и вскоре вышли на просторную поляну, заросшую папоротником.

— Видишь? — крестный обвёл рукой участок. — Тут земля выше моей. Паводком её не достанет. А если дальше к кромке тайги пройти…

Мы сделали ещё несколько десятков шагов. Деревья расступились, открывая вид на глубокий широкий овраг. На дне его вилась небольшая речушка.

— Получается, ты тут, на краю оврага, сможешь крепким заплотом ощетиниться. С тыла ни один лиходей не подберётся. И рыба будет считай под рукой. Речка летом мелкая, по колено, а по весне разливается, но не шибко, морды ставить можно. Зато вода чистейшая. Послушай меня, — ткнул меня пальцем в грудь крестный,

— Этот участок, Андрей, надо брать. Прямо соседями будем, ведь от моего забора до твоего рукой подать. Строиться можно не торопясь, пока всё равно у нас живёшь. Но думать уже пора начинать.

Я окинул взглядом место. Оно и правда было ладное. На небольшом подъёме овраг за спиной, вода рядом, лес опять же. Для хорошего куреня лучше и не придумаешь.

— Дело хорошее, Степан Анисимович, — проговорил я, прикидывая расстояния. — Только вот что подумал. Когда мы от хунхузов по куреням сидели и отстреливались, связи между дворами почти не было. А если бы можно было перебегать от одного дома к другому? Под землёй, например, да или хотя бы по защищённому ходу.

Крестный задумался, а я указал от воображаемой границы своего участка к его забору.

— Что, если от моего будущего куреня до вашего проложить крытый коридор? Траншею выкопаем, укрепим толстыми брёвнами, сверху дерном обложим. А в стенах скрытые бойницы прорубим. Выйдет серьезный такой оборонительный рубеж.

— Хорошее дело говоришь, Андрей, — медленно произнёс крестный. — Хлопотно, конечно. Но так, почитай, всю станицу можно в единую крепость связать. Надо с атаманом обмозговать.

Он хлопнул меня по спине и улыбнулся.

— Ну что, Андрей? Берём землю?

— Берём.

Мы вернулись во двор.

— Кстати, Беркута твоего пора забирать, — сказал Степан Анисимович. — Атаман бумаги уже приготовил, конь теперь за тобой числится. А кобылу Александры давай пока в станичную конюшню переведём на постой.

Мы выехали со двора и рысью направились к правлению. За закрытыми окнами кабинета атамана спор был в самом разгаре.

Степан Анисимович натянул поводья, останавливая коня.

— Не закончили ещё, — усмехнулся он. — Ладно, Андрей, ступай пока к своим на берег, проводи Сашку. А как катер отчалит, дуй сюда.

Я оставил Грома у коновязи.

Тут снова появился капитан. Он настойчиво постучал в окно, оттуда выглянул дядька. Капитан уже набрал воздуха, чтобы ругаться, но дядя его опередил:

— Сейчас, Андрей Викторович. Господин Урсати с атаманом по бумагам почти закончили. Ещё пять минут, и отчалите. Можете пока машину запускать.

Крестный заметил меня и крикнул:

— Беги к причалу, Андрей, я сейчас подойду.

На берегу утомлённые Илька с Сашей сидели на бревне. Баба Серафима устроилась неподалёку, приглядывала за узлами и уже поглядывала на катер так, будто собиралась брать его штурмом.

— Ну что, не сгорели тут на солнышке? — спросил я.

Илька посмотрел на стоящий у причала катер и вздохнул.

— Пока ждём, я бы на своей лошади уже до Хабаровки доскакал.

— А я уже пожалела, что вообще собралась, — проворчала Саша.

В этот момент со стороны правления показалась процессия: мой дядька, Денис Иванович, крестный и Урсати.

Капитан заметно оживился, выскочил к сходням и скомандовал:

— Так, народ! Готовьтесь грузиться! Времени на всё про всё десять минут!

И тут я понял, что за разговорами о шпионах и картах забыл спросить у дядьки самое главное. Когда его ждать обратно? Как подать весть, если он задержится? Кому писать, если манзы-рыбаки вернутся раньше?

Я сорвался с места и побежал ему навстречу. Илька с Сашей поднялись, подхватили вещи и неспешно пошли следом, готовясь наконец попасть на борт.

— Аркадий Игнатьевич! — крикнул я.

Но дядька меня не услышал. Гомона на пристани хватало.

Как раз в этот миг капитан отдал команду, огласив всю пристань:

— Заводи машину!

Из глубины катера донёсся металлический лязг. Машина издала первый рык, готовясь провернуть плицы.

В следующую секунду оглушительный грохот ударил по ушам. Над рекой взметнулся ослепительный столб огня, чёрного дыма и воды. Катер у всех на глазах разнесло в щепки.

Ударная волна швырнула меня назад. Земля, небо, дым и пристань смешались в чёрную кашу. А в ушах устойчиво стоял ревущий гул этого безумия.

Я лежал на спине. Надо мной плыли серые облака. Почему серые, я в тот миг не понимал. В ушах звенело, тело ломило так, будто меня тащили по камням и довольно далеко.

Попытался приподняться и тут же зашипел от боли. Когда в голове чуть прояснилось, я повернулся к реке.

Взрывом катеру разворотило корму и машинное отделение. Швартовы лопнули, искореженный дымящийся остов отбросило на стремнину. Его протащило ниже по течению, пока более-менее целая носовая часть не врезалась в отмель дальше за станицей. От судна уцелела только шкиперская рубка на носу, да торчал заваленный обломками шпиль.

Сквозь звон в ушах пробились крики, ржание перепуганных лошадей, топот ног. Я с трудом сел и огляделся.

Илька и Саша были недалеко. Их спас штабель ящиков. Сашка сидела на земле, обхватив голову руками, а гольд, шатаясь, пытался поднять ее за локоть.

Тем, кто стоял ближе к сходням, не повезло. Люди лежали вповалку. Из пассажиров, толпившихся у самой воды, трое уже не подавали признаков жизни.

Чуть поодаль лежал и инженер Урсати. Над ним, опустившись на колени, суетился дядька, нащупывая пульс. Лицо крестного было залито кровью от мелких рассечений, но сам он держался на ногах.

Атаману Денису Ивановичу досталось тяжелее всех. Он оказался совсем близко к катеру в момент взрыва и теперь лежал ко мне спиной. Из-под правой ключицы у него торчал скрученный кусок металла.

Со стороны правления к реке уже бежали станичники.

— Стой! Ничего не трогать! Назад! — срывая голос, кричал дядька, пытаясь оттеснить толпу от места взрыва.

Но его не слушали.

— Аркадий, ты чего, полицмейстером себя возомнил? — подлетел к нему Степан Анисимович. — Ты же торговый агент. Куда ты лезешь?

— Степан, что тебе непонятно во фразе «торговый агент»? — холодно процедил дядька, выделив последнее слово.

Крестный на миг осекся, вглядываясь ему в глаза.

— Понял, Аркадий. Понял.

Он рывком выдернул револьвер из кобуры Огородника и вскинул руку. Выстрел в воздух мигом отрезвил толпу. Люди шарахнулись в стороны.

— А ну стоять, мать вашу! Без команды не лезть! Сначала выносим живых! Убитых оставить там, где лежат! Обломки, железо, всё вокруг не трогать!

Теперь его услышали. Инженера Урсати, атамана и ещё нескольких покалеченных начали осторожно переносить наверх. Кто-то сообразил и погнал к берегу телеги.

В станичном амбаре на ходу разворачивали лазарет. Командование взял Юдинцев. По его приказу тащили кровати, простыни на бинты, карболку, спирт и самогон для обработки ран.

Закатав рукава по локоть, он оперировал на двух сдвинутых столах. Оценив запасы, выскочил на крыльцо и нашел взглядом Ильку.

— Илларион! Бери людей, дуй в тайгу. Мне нужна сосновая живица и мох. Много!

Илька кивнул, прихватил пару малолеток и ушел в лес. Женщины, среди них Саша с Нюркой, вызвались помогать Юдинцеву.

Инженер Урсати очнулся примерно через час. Сильная контузия у него, ушибы, но благо жив остался. Решили не держать его в общем амбаре, слишком уж важная птица, да и обстоятельства трагедии выходили мутные. Урсати перенесли в кабинет атамана, под охрану.

Юдинцев провел сложную операцию Денису Ивановичу. Вытащил железяку, зашил рану, а когда вышел на крыльцо глотнуть воздуха, по лицу его я понял, что дело худо.

— Сделал что мог, — сказал он крестному. — Но шансов у Иваныча мало.

Все это время дядька Аркадий ходил по берегу с блокнотом, зарисовывая и описывая каждую деталь. Степан Анисимович выставил у воды оцепление, чтобы туда не пролезли любопытные и страждущие.

Я стоял у реки и прикидывал, чем могу помочь.

И тут опыт Добрецова, не раз уже выручавший меня в этом беспокойном году, опять проснулся. Я повел носом и понял, что пахнет не только углем и горелым деревом. В воздухе держался резкий кисловатый душок. И сила взрыва была слишком велика. Паровой котел так не рванул бы. Здесь сработала взрывчатка.

Я ещё раз втянул воздух носом, прикрыл глаза.

Динамит. Пахло динамитом.

Вгляделся в толпу, снующую между правлением и рекой. Взгляд зацепился за неприметного человека. С виду обычный мастеровой, явно не из станичников. Одежда вся в грязи, словно его вываляли в пыли. А лицо чистое: ни царапины, ни копоти, ни рассечения.

Все, кто стоял рядом с катером, пострадали. Особенно у сходней. А этот, похоже, держался в стороне. Взрывом его просто швырнуло лицом в землю, вот и грязь.

Пока я крутил эти мысли, мимо быстрым шагом прошел дядька.

— Андрей, ты как? Цел?

— Цел.

— Иди за мной.

— Дядя Аркадий, я тут подумал… Это не котел.

— Разумеется, не котел, — перебил он. — Взрыв, Андрюха. На траве и остатках сходней следы динамита. Ещё нашел обломки часового механизма.

Он говорил быстро, не сбавляя шага.

— Тот, кто его ставил, наверняка рассчитывал, что рванет уже на реке, когда мы отойдем от Лончаково. Бомба сработала при запуске машины. Либо совпадение, либо подрывник напортачил с задержкой и сам отправился к праотцам. Но если он был умнее…

— Если он был умнее, то он вон там, — я кивнул в сторону площади. — Обратите внимание на мастерового. Лицо чистое. Он не из наших, и у сходней при посадке его точно не было.

Дядька проследил за моим взглядом. Потом резко повернулся к подошедшему крестному.

— Степан! Вон того мастерового видишь? Возьмите его под стражу.

Крестный, вытиравший окровавленное лицо платком, удивленно моргнул.

— Аркадий, а если не он?

— Извинимся и отпустим. Степа, брать немедленно, пока не ушел!

Крестный подал знак троим казакам. Те зашли с разных сторон, подскочили, заломили мастерового и, не слушая возмущенных криков, потащили в холодную.

Дядька повернулся к реке. На миг задумался, глядя туда, где на отмели застрял остов катера.

— Рубка уцелела, Андрей. Если капитан держал бумаги там, нам позарез нужна судовая роль. Сверим списки с выжившими и задержанным.

Он подошел к крестному.

— Степан! Нужны добровольцы на лодке. Надо проникнуть в разбитую рубку и достать капитанские бумаги, пока остов окончательно не ушел на дно. Его в любой момент может снести с мели.

Степан Анисимович хотел было кого-то кликнуть, но не успел. За его спиной появился Моренченко, а с ним ещё четверо кубанцев из новоприбывших.

— Дозвольте нам, Степан Анисимович, — сказал он. — Слышал, что нужно. Мы сдюжим.

Крестный оглядел их.

— Дело опасное, братцы. Течение Уссури здесь быстрое, непредсказуемое. На веслах ходить доводилось?

— По Уссури нет, — ответил Моренченко. — Зато по Лабе и Белой в весенний паводок хаживали. Там вода с гор так несется, что валуны ворочает. Уссури рядом не стояла. Веревка крепкая найдется?

— Добре. Сейчас найдем!

На берег притащили толстую пеньковую веревку. Саня Моренченко скинул пояс с кинжалом, черкеску, сапоги, шаровары. Оставшись в одном исподнем, он перехватил один конец и обвязал вокруг торса, второй бросил товарищам, которые уже сталкивали лодку на воду.

Моренченко сел на носу. Двое кубанцев взялись за весла, ещё двое устроились ближе к корме и держали свободный конец веревки.

Стремнина подхватила плоскодонку и понесла вниз, к торчащему остову. Когда лодка поравнялась с катером, течение стало тащить ее мимо. Гребцы развернулись носом против воды и налегли на весла.

Наконец лодка ткнулась в обгоревшую обшивку. Один кубанец ухватился за выступ, удерживая ее, а Моренченко прыгнул на скользкую палубу.

Катер скрипнул. Рубка уже наполовину ушла под воду. Окна выбиты. Моренченко, осторожно ступая по битому стеклу, добрался до перекошенной двери. Дернул. Не поддалась. Тогда ударил плечом, высадил створку и исчез внутри.

Прошла минута. Течение било в остов пенными бурунами.

Раздался металлический скрежет. Катер сорвался с отмели, накренился и стал сползать на глубину.

— Держи его! — заорал крестный с берега.

Плоскодонку качнуло. Веревка, уходившая из лодки в рубку, натянулась струной. Катер уходил под воду, утягивая за собой Саню Моренченко.

Кубанец, державший веревку, уперся ногами в борта лодки. Гребцы налегли на весла, выгребая против течения. Остов погрузился почти целиком. Над водой осталась одна обломанная мачта.

Моренченко не появлялся.

— Тащи! Тащи, мать вашу! — крикнул дядька.

Казаки рванули веревку на себя. Раз. Другой. Что-то скрипнуло, и на поверхность вынырнул Моренченко, отплевываясь и хватая воздух.

Кубанцы подтянули его к плоскодонке и перекинули через борт. Лодка накренилась, черпнула воды, но устояла. Гребцы развернулись к берегу.

Когда лодка ткнулась в гальку, мы с дядькой уже были рядом. Моренченко ещё не продышался. Руки и ноги у него были иссечены стеклом. Он опустился на песок, откашлялся, потом сунул руку за пазуху и вытащил кожаную папку, перетянутую ремешком.

— Держите, ваше благородие, — выдохнул кубанец, протягивая папку дядьке. — Еле успел.

Дядька взял папку, расстегнул ремешок. Вода внутрь почти не попала. Плотная кожа спасла. Листы с печатями отсырели по краям, но записи читались.

— Молодец, казак. Благодарю за службу, — сказал дядька.

Он повернулся к крестному.

— Степан! Всех, кто был на берегу, кто сошел с катера или хотел на него взойти, немедленно собрать в одном месте. Никого не выпускать из станицы. Виновник взрыва ещё здесь.

Мы направились в холодную, куда отволокли первого подозреваемого. Аркадий Игнатьевич на ходу развернул папку.

— Встать, — скомандовал он.

Задержанный вскочил. Видно было, что перепуган до смерти.

Дядька сверился со списком.

— Евстафьев Кузьма Силантьевич. Так?

— Так точно, ваше благородие. Мастеровой я.

— Где был во время взрыва?

Мужик затрясся сильнее, прижимая руки к груди.

— Ей-богу, не виноват! На пароход садиться должен был, да живот прихватило. Решил перед отплытием до ветру сходить. Обратно бежал, спешил, думал, уйдут без меня. И тут как грохнет! Я с перепугу в землю лёг, аккурат в пыль лицом. Потом вскочил и гляжу, беда. Раненых носить помогал.

Степан Анисимович шагнул вперед.

— Руки покажи.

Евстафьев протянул грязные ладони. Крестный взял его за запястья, наклонился, принюхался к пальцам и рукавам чуйки.

— Нет, — бросил он дядьке. — Ничем таким не тянет.

Аркадий Игнатьевич смерил мастерового тяжелым взглядом и махнул казакам.

— Ладно. Отпускайте. Пусть идет на площадь, но из станицы ни ногой. Сейчас будем сверять всех, кто тут есть.

Мы направились в амбар.

Дядька встал посреди прохода с судовой ролью и начал перекличку. Сначала записал раненых станичников, сверяясь со Степаном Анисимовичем и мной. Потом стал зачитывать фамилии пассажиров.

Раненых получилось четверо. Теперь надо было понять, кто среди убитых.

— Может, кто хорошо знал погибших?

Отозвался купец Тимофей Трифонов, которого уже сверили со списками.

— Там точно был лейтенант и двое гражданских. Чиновниками служили, вроде.

— Фамилии знаешь? — тут же подошел к нему дядька.

— Фамилий не помню, врать не буду. Но одного звали Аристарх, а второго, кажись, Нестор.

— Откуда знаешь?

— Так мы от самого Камня-Рыболова с ними всю дорогу в картишки перекидывались. Офицера они Павлом звали.

Дядька уткнулся в отсыревшие листы, ведя пальцем по строчкам.

— С офицером просто. Лейтенант Павел Глебович Завадский. Он?

— Точно! Завадский! — оживился купец.

— Хорошо. Теперь гражданские. Смотрим, кто садился в Камне-Рыболове. Аристарх… Есть такой. Титулярный советник Аристарх Романович Белозеров.

— Да-да, он.

— Белозеров. — Дядька сделал отметку и повел пальцем ниже. — А второй… Нестор. Ага. Коллежский асессор Нестор Ильич Смирнов.

— Они самые и есть, — кивнул купец. — Упокой Господи их души.

Дядька переглянулся с крестным. Трое погибших благородий были опознаны. Четверо раненых найдены.

Когда в амбаре с процедурой покончили, Аркадий Игнатьевич закрыл папку.

— Степан, теперь по своим пройдись. Кто мог на борту оказаться?

Я вмешался:

— Дядя Аркадий, из наших никто на катер не поднимался. Капитан запретил сходни переступать, пока благородия не поднимутся. Вас с Александром Ивановичем все ждали.

— Вот как? Хорошо. Это изрядно сужает поиск.

Мы вышли на площадь. Крестный махнул рукой толпящимся людям.

— А ну, станичники, расходись! Нечего тут глазеть!

Но народ уходить не спешил.

Дядька поднял голос:

— Погибшие установлены. Но на всякий случай сверимся. Если назову вас, ваших родственников или знакомых, дайте знать.

Он зачитал имена троих убитых пассажиров. Над площадью повисла тишина. Никто не проронил ни слова.

— Значит, тут верно, — кивнул дядька. — Теперь раненые, кто находится в лазарете.

Снова зазвучали имена. Толпа молчала.

— И тут сходится. Теперь пассажиры, которые остались целы и находятся здесь. Их восемь человек.

Он повел пальцем по списку.

— Ульяшенко Анна Васильевна!

— Я! — отозвался женский голос.

— Документы имеются?

— Да уж куда там, ваше благородие, — всхлипнула женщина. — Всё на катере осталось.

Дядька продолжил. Один за другим пассажиры откликались. У всех одно и то же: билеты при себе не у каждого, паспорта и подорожные в основном остались в багаже.

— Викентий Мартынович Наумов!

Никто не отозвался.

— Наумов! Викентий Мартынович! — повторил дядька.

Наконец голос подал щуплый сутуловатый чиновник лет под пятьдесят. На носу у него криво сидели круглые очки, одно стекло было разбито. Видно, и его хорошо приложило.

— Прошу прощения, ваше благородие, — отозвался он, протискиваясь вперед. — После контузии совсем на ухо туг стал.

— У вас что с документами?

— Сейчас, сейчас… Вот билетик чудом в жилетном кармане застрял. — Он дрожащими пальцами протянул смятую бумажку. — А остальное тоже в саквояже на пароходе осталось.

Дядька глянул на билет, кивнул, сделал пометку в судовой роли и дочитал список до конца.

— Мирослав Спиридонович Кузьмин!

— Я! — откликнулся последний из восьмерки.

— С документами то же самое?

— Да, ваше благородие.

— Ладно. Тут тоже сходится, — пробормотал дядька и захлопнул папку.

Он повернулся к крестному, убирая документы за пазуху.

— Я уже поговорил с Юдинцевым на предмет ранений, теперь, Степан, нужно доклад составить в Хабаровку.

— Аркадий, ты же сам видел, — развел руками крестный. — Наш писарь в лазарете лежит.

— А у нас Викентий Мартынович есть. Он как раз писарем служил. — Дядька обернулся к толпе. — Викентий Мартынович!

Человек в разбитых очках стоял и безучастно смотрел перед собой.

— Степан, народ распускай, — бросил дядька крестному и снова крикнул: — Викентий Мартынович!

Ноль внимания.

— Ты посмотри, как его контузило, — покачал головой Аркадий Игнатьевич. — Совсем глухой.

Он подошел к щуплому писарю вплотную и наклонился к самому уху.

— Викентий Мартынович!

— А? Что?!

— Вы бы не могли нам бумаги оформить, как полагается для начальства в Хабаровке? — так же громко спросил дядька. — Чернила и бумага в правлении найдутся.

— Да… да, конечно, ваше благородие. Сочту за честь.

— Вот и славно.

Дядька, я и этот писарь направились к крыльцу правления. Степан Анисимович, отдав распоряжения казакам, пошел следом.

Поднявшись на крыльцо, Аркадий Игнатьевич взялся за ручку двери.

— Прошу вас.

Викентий Мартынович кивнул и шагнул через порог.

В ту же секунду дядька вцепился ему в затылок за волосы и с силой приложил головой о дверной косяк.

Писарь рухнул на пол без сознания.

Подошедший сзади Степан Анисимович выругался:

— Твою ж бога душу мать! Аркадий, ты чего удумал?!

— Да закройте вы уже дверь наконец! — крикнул дядька, подхватывая обмякшее тело под мышки.

Мы втащили писаря в кабинет правления. На диване лежал Александр Иванович Урсати с кружкой в руке. Увидев, как дядька волочит человека по полу, инженер чуть не подавился водой.

Бросив тело на пол, Аркадий Игнатьевич принялся его обыскивать. Из-под одежды появились два метательных ножа в кожаных ножнах. Потом дядька поднял оброненную трость, крутнул набалдашник. Щелкнул замок, и из деревянного чехла вышло лезвие стилета.

Но и это было не всё. Дядька сдернул с пальца писаря массивный серебряный перстень.

— А вот это уже интересно, — пробормотал он. — Андрей, дай ремень.

Я стянул ремень. Они со Степаном Анисимовичем связали «писарю» руки и ноги, а потом примотали его к стулу. Только после этого дядька плеснул ему в лицо водой из графина.

Затем повернулся к дивану.

— Вот, Александр Иванович. Знакомьтесь. Ваш писарь, Викентий Мартынович Наумов.

Инженер, опираясь на локоть, посмотрел на человека на стуле, потом на дядьку.

— Это не смешно, Аркадий Игнатьевич. Где Наумов?

— Вот и я говорю, что не смешно. Наумов погиб на катере похоже. А этот господин решил присвоить его имя.

Крестный скрестил руки на груди.

— Аркадий… К чему весь этот хоровод на улице? Если ты еще по спискам понял, что это та самая гнида, которую мы ищем, чего сразу на площади не скрутили? Зачем в правление тащить?

Дядька выпрямился, поигрывая перстнем.

— А к тому, Степан, что, во-первых, казаки, узнав, кто это, могли разорвать его прямо там, еще до допроса. А он нужен живым.

Дядя кивнул на ножи и трость.

— Во-вторых, эта тварь свою жизнь просто так бы не отдала. Посмотри, как он экипирован. И всем этим наверняка умеет пользоваться. Полезли бы брать его в открытую среди людей, он бы пару-тройку человек успел прирезать. Я эту породу знаю.

Дядька поднял руку с перстнем, поддел ногтем неприметную защелку. Верхняя площадка откинулась, обнажив крохотное углубление с белым порошком.

— Ну и, в-третьих, здесь цианистый калий. Носил так, чтобы всегда под рукой. Понял бы, что отступать некуда, заглотил бы, и тогда концы в воду, ищи ветра в поле.

Дверь распахнулась, оборвав объяснение дяди. В кабинет влетел обеспокоенный Юдинцев.

— Братцы, атаман умер.

— Так что ещё и Денис Иванович добавится в ваш рапорт, Аркадий Игнатьевич, — вздохнул Юдинцев и опустился на свободный стул.

Наш фельдшер обхватил голову руками, испачканными почитай по локоть в крови, и уставился в пол.

В кабинете стало так тихо, стали хорошо слышны голоса казаков во дворе правления. Я глянул на крёстного, а тот разом побледнел, желваки пошли ходуном. Он хрустнул шеей и рванул с места.

— Ах ты ж гнида! — прорычал он, роняя стул.

Степан Анисимович кинулся прямиком к связанному писарю. Ещё пара мгновений, и он бы вцепился этому прыткому очкарику в горло.

Дядька среагировал мгновенно, бросился наперерез и оказался между крёстным и связанным. К нему тут же подскочил очнувшийся от оцепенения Юдинцев. Да и я, забыв про сломанную руку, шагнул помогать.

— Стёпа, стой! Остынь, кому говорю! — рявкнул дядька, упираясь обеими руками в грудь крёстного.

Втроём мы едва его удержали. Степан Анисимович тяжело дышал, его трясло от злости. Атаман, его близкий друг, боевой товарищ. Для станицы это трагедия. За меньшее здесь могли прикопать в тайге, не глядя на законы и циркуляры.

Когда крёстный перестал рваться вперёд, Аркадий Игнатьевич чуть отстранился, но рук не убрал.

— Степан, я всё понимаю, — заговорил он тише. — Но его в Хабаровку надо доставить живым. Понимаешь? Живым эта паскуда должна доехать, а не по частям. Надо провести расследование.

— Какие к лешему расследования, Аркаша?! — бросил крёстный. — Он Иваныча нашего убил! Сколько людей покалечил, сука!

— Мы не знаем, сколько таких по нашему краю ещё бегает, очками прикрываясь, — отрезал Аркадий Игнатьевич. — Не знаем, на кого он работает. А должны знать, иначе как врага бить станем, Стёпа? Охолони!

— А ты уверен, что это точно он? — Степан Анисимович повернул голову к пленнику и прищурился. — Почему тогда после взрыва на тракт не ушёл, пока на берегу суматоха была? Чего здесь-то тёрся, дурной, что ли?

— Всё просто, Степан. — Дядька кивнул на диван, где лежал инженер. — Александр Иванович, как видишь, цел. Царапины, контузия, но жив. По всему выходит, он и был главной целью этого писаря. Вот тот и остался, ждал ночи, чтобы завершить начатое.

Аркадий Игнатьевич повернулся к фельдшеру:

— Роман Васильевич, кто знает, что атаман умер?

— Пока никто, — устало отозвался Юдинцев, не поднимая головы. — Он у меня дома. Туда его перенесли как самого тяжелораненого. Думал, смогу вытащить, но…

— Ладно. — Дядька коротко кивнул. — Надо потянуть время.

Степан Анисимович поправил сбившийся чекмень, подошёл к столу и опёрся на него пудовыми кулаками.

— Аркадий, я вот что тебе скажу. Этот крендель отсюда никуда не уйдёт. Хоть режь меня, но он теперь наш. Нужны показания — выбивай прямо тут. Иначе вы даже до тракта не дойдёте. Я тебя, может, ещё как-то пойму. А станичники за убийство атамана слушать про следствия не станут. Это казаки, Аркаша. Ты сам всё знаешь.

— Знаю, Степан, — сухо сказал дядька. — А кто вообще в курсе, что он здесь, в правлении?

Крёстный пожал плечами:

— Да особо никто, кажись. Казаков я отослал, раненым надо помогать, новопоселенцев размещать.

— Если сейчас выведешь его из кабинета, сроку ему полчаса, много час, — сказал Степан Анисимович и глянул на пленника. — Порвут за Иваныча голыми руками. И ни ты, ни я их не остановим.

Я смотрел на дядю и крёстного и понял: они начали свою игру, поняв друг друга, с одного взгляда. Дениса Ивановича уже не вернуть, а вот узнать, кто играет против нас такими картами, было нужно. Крёстный это тоже понимал.

— Аркадий, чего из мухи слона делать? — продолжил он уже другим тоном. — Давай его моим ребятам отдадим. У нас умельцы отменные, ещё никто не жаловался. А когда узнают, что этот очкастый натворил, с пристрастием поработают. Как миленький всё выложит.

— А что… мысль, — протянул дядька.

Он подошёл к привязанному убийце.

— Значит так, любезный. У тебя два пути. Либо выкладываешь мне всё как есть, и я вытаскиваю тебя отсюда под охраной. Либо отдаю Степану Анисимовичу, а они уж потом сами всё на блюдечке мне принесут.

Пленник сглотнул, перевёл взгляд с дядьки на крёстного. Видно было, что задумался. Я ждал, что он пойдёт в отказ. Экипировка серьёзная, яд тот чёртов. Походил он на умелого, хоть с виду и хлипковат. Но я ошибся.

Писарь заговорил, видно, трезво оценив положение. Когда эта паскуда открыла рот, я чуть не присвистнул. От прежнего сутулого глухаря не осталось и следа. Голос звучал твёрдо.

— Я так понимаю, вы Аркадий Игнатьевич?

— Верно понимаете, — невозмутимо ответил дядька.

— Дайте мне слово офицера, что я выберусь отсюда живым. И что не отдадите меня на растерзание этим дикарям.

Степан Анисимович за моей спиной шумно втянул воздух. Пленник продолжал смотреть только на дядьку.

— Слово офицера, — без раздумий ответил Аркадий Игнатьевич.

Крёстный поджал губы, но промолчал. Понял, для чего это всё.

— Степан, — сказал дядька, не отрывая взгляда от пленника, — надо поговорить наедине. — Он глянул на крёстного и меня. — Вот только этого без присмотра тоже оставлять здесь не след. А казаков я пока бы не ставил, мало ли кто горячий попадётся.

— Мне тоже торопиться нужно, перевязки ещё делать, — вздохнул Юдинцев.

— Ильку можно просить! — с ходу предложил я.

— Кто это такой? — нахмурился дядька.

— Гольд, местный охотник, Илларион Морозов, — пояснил крёстный. — Парень надёжный. А казаков сейчас сюда ставить нельзя, тут я с тобой согласен.

— Хорошо. Зовите своего гольда.

— Я его на площади видел, когда в правление шёл. Сейчас он там, — бросил Юдинцев и быстро вышел.

Через пару минут фельдшер вернулся с настороженным Илькой. Тот сразу оглядел кабинет и задержал взгляд на привязанном к стулу человеке.

— Доброго здравия, — поздоровался Илька.

— Здрав будь, Илларион, — подошёл к нему дядька. — Помощь твоя нужна. Покарауль вот этого. Не разговаривай с ним и не слушай. Если начнёт дёргаться или ещё чего удумает, можешь приложить разок для понимания. Только не до смерти.

— Сделаем, ваше благородие, — кивнул Илька. — Долго стоять нужно? А то мне уж в гасян пора.

— Недолго, скоро уж сменим. Да и его в другое место переведём.

— Добре, — подтвердил гольд и встал с ружьем возле двери, напротив пленника.

Мы вышли из кабинета в сени, потом на крыльцо правления. Степан Анисимович был напряжён. Весть про атамана выбила его из колеи. Рядом шёл дядька, за ним Юдинцев, ну и я.

От правления мы отошли шагов на двадцать. Аркадий Игнатьевич остановился и повернулся к фельдшеру:

— Роман Васильевич, спасибо. Хорошо вы мне подыграли.

— Чего? — замер Степан Анисимович. — Что значит подыграли?

— Погоди, Степан, послушай и не кипятись, — поднял ладони дядька.

Но до крёстного уже дошло, что его использовали втёмную. Он нахмурился и стал надвигаться на Юдинцева.

— Рома…, — словом тот сверлил фельдшера взглядом.

— Рома, что с атаманом?

Юдинцев виновато отвёл глаза, поправил очки.

— Жив он, Степан Анисимович. Тяжёлый, рана худая, но жить Денис Иванович будет. Так надо было, для дела надо.

Что тут началось.

За свою жизнь я много чего слыхал: и в Одессе, и на «Костроме» в шторм. Но такого боцманского загиба от Степана Анисимовича слышать не доводилось. Могет крёстный! Помянул всех и никого не упустил.

Мы стояли, слушали и обтекали. Дядька сперва попытался его успокоить, но быстро бросил это дело и только виновато покашливал. Узнал он о себе много нового.

Наконец крёстного попустило. Он шумно выдохнул и вдруг усмехнулся.

— Ну ты и артист, Аркаша. Эка всё развернул.

— Прости, Степан, — облегчённо сказал дядька. — Зато теперь он у меня точно заговорит. Этим я сейчас и займусь, а у вас своих дел полно.

— А чего сразу не сказал? Неужто я бы тебе не подмог?

— Да понимаешь, артист из тебя никудышный, — усмехнулся дядька. — Я это ещё со времён бабки Томки помню, когда вы с Василием у неё гусака спёрли. Она ж тебя тогда первого и расколола. А мне нужно было, чтобы ты разозлился по-настоящему. И получилось, видел бы ты себя. Там и мёртвый заговорит.

— Да уж, — буркнул крёстный.

— А скажи, Степан, казаки бы взаправду самосуд учинили?

— Аркаша, когда Юдинцев рассказал про атамана, я сам готов был писаря этого придушить. Но до самосуда, конечно, не дошло бы. Дурных нет, такие на границе долго не живут. — Крёстный задумался. — Ты мне вот что скажи: как ты вообще понял, что это он? И с писарем так ловко придумал?

— Мы в Большой Камень из Владивостока по тракту за полночь прибыли, — начал дядька. — Я, Александр Иванович и Викентий Мартынович Наумов. Чтобы ночью нигде не искать постоя, договорились в каюте до утра переночевать. Викентий Мартынович ещё в дороге прихворал, поэтому почти всё время в каюте и провёл. Те, кто поутру на катер погрузились, его не видели. А в Лончаково инженер Урсати велел ему отлёживаться. Царство небесное рабу Божьему Викентию…

Дядька перекрестился.

— Когда по спискам в лазарете прошлись, я ещё надеялся увидеть Наумова на площади среди выживших. Но восемь пассажиров рассмотрел и понял: его нет. Вот тут всё и начало складываться. Оставалось понять, кто занял его место. Ну, я и попросил откликнуться Викентия Мартыновича.

— И тот господин, — Аркадий Игнатьевич кивнул в сторону правления, — тоже смекнул, что он лишний и в списках не значится. Потому и отозвался на Наумова. Не сразу. Сначала контуженного изображал, помнишь? Но не вышло.

— А на катере он как без записи в судовой роли оказался? — удивился Степан Анисимович.

— Это мы тоже узнаем. Думаю, взятку дал. Может, боцману, может, капитану.

Уже поднимаясь по ступеням вместе с Урсати, Аркадий Игнатьевич обернулся:

— И, Степан… пришли всё-таки пару крепких казаков. Ильку я сейчас отпущу, а сам займусь допросом.

— Добре, будут тебе казаки, — кивнул крёстный.

Проводив его взглядом, Степан Анисимович повернулся к Юдинцеву:

— Роман Васильевич, Иваныч говорить может?

— Может. В сознании он, только недолго.

— Что-то меня гложет после всего этого, Рома. — Крёстный повернулся ко мне. — Пойдём, Андрей, к атаману.

Мы втроём поспешили к дому Юдинцева.

Перебинтованный Денис Иванович лежал на широкой кровати. В комнате сильно пахло карболкой и спиртом. Рядом с атаманом хлопотала Саша, поправляла влажную тряпицу на его лбу.

— Как там… Степан? — Атаман приоткрыл глаза.

— Из лончаковских все живы, Денис Иванович, — ответил крёстный. — Некоторых посекло, тебе больше всех досталось. Трое пассажиров с катера погибли, да судовая команда, та, кажись, вся полегла. Кого-то уже нашли, кого течением унесло.

— Да… Где наша не пропадала, Стёпа. Как-нибудь выкарабкаемся. — Он попытался улыбнуться. — Есть хоть предположение, что это было?

— Есть, Денис Иваныч, динамит это рванул. Даже часовой механизм нашли, вернее, что от него осталось. Уже выяснили, что целью был инженер Урсати. И того, кто всё провернул, тоже нашли. Да так искали, что на время пришлось тебя, атаман, в покойники записать. Но это примета верная, значит, долго жить будешь.

— Не понимаю, о чём ты, Степан…

— Потом поведаю, история долгая. Сейчас лучше скажи, какие будут указания?

Денис Иванович прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Степан… ты мой заместитель, станичным кругом в товарищи атамана выбранный. Так что заступай на моё место. Бери правление станицей на себя.

Пострадавшим помочь, новопоселенцев оформить и разместить. Хотели мы их в станичный амбар, но там теперь лазарет. Пару дней перекантоваться надо, пока Юдинцев со своим хозяйством не разберётся. Так что сам подумай, куда их. По службе сам всё знаешь. Пикеты не забудь, дозоры я бы усилил. Вроде всё из первостепенного.

Говорить ему было тяжело. Долго мучить атамана мы не стали, пожелали скорейшего выздоровления и вышли на улицу.

Крёстный первым делом занялся людьми. Хромого Семёна, который кашеварил в тайге на заготовке коры, отрядил организовать питание для всех: и для поселенцев, и для застрявших в Лончаково пассажиров с катера. В помощь ему отправил трёх смышлёных подростков. Кухню начали разворачивать в соседнем дворе у Медведовского. Стряпка у него была добротная.

К нам подбежал запыхавшийся Албазов.

— Степан Анисимович! На реке троих погибших матросов достали. Остальных, похоже, унесло течением.

— Снесите их пока в холодную, Денис Павлович. Там решим, здесь хоронить станем или в Хабаровку отправлять.

— Степан Анисимович, — подошёл к крёстному урядник Гордеев. — Сразу после взрыва, как только всё немного улеглось, я отправил Мельникова и Меренского в Козловскую. Велел телеграфировать в Хабаровку о случившемся.

— Добре, Семён Афанасьевич, — выдохнул крёстный. — А то за всей этой суетой я про то забыл.

Мы направились обратно к станичному правлению. Когда поднялись на крыльцо, дверь кабинета открылась. На пороге появился Аркадий Игнатьевич, закончивший допрос.

— Степан, нам нужно как можно скорее добраться в Хабаровку.

— Наши уже в Козловской, телеграфировать должны.

— Хорошо. Но купеческий катер или та же «Сунгача» придут сюда не раньше, чем через двое суток, — покачал головой дядька. — А до тех пор надо куда-то пристроить нашего чёртова писаря. И караул приставить надёжный.

— Кто он, Аркаша? Выяснил?

Дядька огляделся по сторонам.

— Увы, Степан, таких сведений я тебе предоставить не могу. Не обессудь.

Крёстный нахмурился, но спорить не стал. Забот и без того хватало. Он распорядился перевести пленника в холодную и приставить к нему усиленный караул.

— Теперь другой вопрос. Куда мне вас определить, Аркадий?

Он задумался.

— А, погодь. Есть мысль. Обождите здесь.

Крёстный вернулся минут через двадцать.

— Атаман дал добро определить вас на постой в его курень. Живёт он один уже как два года, а теперь у Юдинцева надолго застрял. Места вам с Урсати хватит.

Степан Анисимович подозвал Албазова и распорядился, чтобы тот выставил охрану у дома Огородника, а заодно проводил туда дядьку и инженера.

— Вы, Аркадий, пока устраивайтесь, а мы как закончим с делами, придём за вами. У нас вместе повечеряем.

Дядька ушёл с Урсати, а крёстный повернулся ко мне:

— Ну а теперь, Андрей, пойдём в правление. Надо решить вопрос с вновь прибывшими. Будешь моим писарем на сегодня, опыт у тебя уже имеется.

Он подмигнул.

Следующие несколько часов слились в бумажную волокиту. Я сидел за столом и скрипел пером: заполнял временные пропуска, вписывал в станичные книги имена, звания и приметы прибывших кубанцев. Рядом Степан Анисимович распределял людей. Дело шло медленно: семьи, документы, постой, приметы, жалобы.

На крыльце появился Олег. Уставший, в пыли, с чёрными от копоти руками. После взрыва он весь день таскал обломки и помогал при лазарете.

— Батя, когда вас ждать?

— Надеюсь, часа за два управимся. Ты вот что, скажи матери, пусть стол соберёт. Гости у нас сегодня будут.

Когда с регистрацией было покончено, крёстный распределил кубанских казаков и уцелевших пассажиров катера по куреням станичников. Семерых оставшихся кубанцев определили на сеновал, пару дней там переночуют, лето как ни как.

Дело близилось к вечеру. Мы только начали собирать бумаги, когда с улицы донёсся стук копыт. В дверь правления ввалились запылённые Прохор и Сашка Меренский.

— Степан Анисимович! — вытянулся Прохор, вытирая лоб рукавом. — Докладываем! Телеграмму в Хабаровку отправили. Дежурный офицер подтвердил получение. Велели ждать, и передали, что «Сунгача» выйдет при первой возможности.

— Добре. Спасибо за службу, братцы.

Мы направились к куреню Огородника. За высоким забором во дворе уже рассредоточились трое казаков во главе с Албазовым. Их поставили охранять важных персон.

— Как тут у вас, Денис Палыч?

— Слава Богу, Степан Анисимович, — отозвался Албазов. — Периметр закрыли, караул ночью сменим. Надолго это, Степан?

— Пара дней, пока «Сунгача» не придёт за ними.

На голоса из дома вышел дядька.

— Аркадий, собирайтесь.

— Александр Иванович уже спит. Намаялся он за день, — ответил дядька, спускаясь с крыльца. — Так что я один и готов.

Мы попрощались с казаками и двинулись к нашему куреню. Во дворе нас встретил Олег, крёстный тут же познакомил его с дядей Аркадием.

Едва мы ступили в сени, нос уловил ароматы, и живот сразу заурчал. Акулина Никитична суетилась у печи. Сперва она дядьку не заметила и бросилась с расспросами к Степану Анисимовичу:

— Степан, как там на берегу? Разобрались?

— Всё уладилось, матушка, — ответил крёстный и посторонился.

Акулина Никитична подняла глаза, увидела высокого гостя в мундире и замерла.

— Батюшки мои… Аркашка?

Старушка бросилась к нему и обняла. Аркадий Игнатьевич тоже просиял, бережно прижал её к себе.

— Здравы будьте, тётя Акулина! Почитай два десятка лет не виделись.

Акулина Никитична пустила слезу. Дядька тепло поприветствовал Пелагею Александровну, познакомился со смущённой Татьянкой, и только после этого мы сели за стол.

Пелагея Александровна выставила соленья, горячее, пироги. Степан Анисимович налил по чарке. Вечер пошёл своим чередом. Дядька рассказывал о службе и переездах, не вдаваясь в подробности. Крёстный говорил про наше обустройство и бой с хунхузами.

— А мы ведь сегодня с Андреем должны были в окружное правление ехать, — сказал он. — Земельный пай ему оформлять и коня его, Беркута, забрать нужно из нашей конюшни. Ты знаешь, Аркадий? Коня ему какой-то купец с «Костромы» подарил.

— Того Беркута? — улыбнулся дядька. — По дарственной от Назарова прошёл?

— Да, дядь, вот такая оказия вышла, — ответил я.

— Ну поздравляю, племянник. Хороший подарок, владей.

— Благодарствую, дядь Аркадий.

— Летом думали уж строиться начать. Андрюхе помаленьку надо своим хозяйством обживаться, — продолжил крёстный. — Но теперь, с последними событиями, даже не знаю, когда за это возьмёмся. Дел невпроворот.

Олег, уплетавший пирог с края стола, вдруг перебил отца:

— Бать, а ведь Лёшка сегодня приходил. Опять на работу просился. Говорит, пока один пришёл, но на днях остальные возвращаются, на том же месте лагерем встанут.

Дядька насторожился.

— Что ещё за Лёшка?

— Да это мы так манзу-отходника зовём, — отмахнулся крёстный. — Вообще-то его Ли по-ихнему кличут, но нам привычнее Лёшка, да Лёшка. Они каждое лето к нам нанимаются, рыбачат тут бывает, по хозяйству помогают за плату малую.

— И где он сейчас, Олег? — Дядька чуть подался вперёд, не сводя глаз с брата.

— Да шут его знает, — пожал плечами Олег. — Как взрыв на реке раздался, мы все побежали к правлению да на пристань. Потом я почти весь день в лазарете и на берегу помогал чем мог. Затерялся он где-то в суматохе той.

— Ясно, — сказал Аркадий Игнатьевич.

Он постучал пальцами по столу, поднялся и машинально одёрнул мундир.

— Ладно, Степан, Акулина Никитична, Пелагея Александровна, благодарю за хлеб-соль. А мне пора. Ты Степан, не провожай, я сам дорогу хорошо запомнил.

Мы смазано попрощались. Аркадий Игнатьевич вышел в сени. Хлопнула дверь и за столом повисла тишина.

— Чего это он так подорвался? — спросила Пелагея Александровна, недоумённо глядя на мужа. — Будто ошпаренный выскочил.

Степан Анисимович тоже был удивлён, но быстро взял себя в руки.

— Да пойми этих торговых агентов, — произнёс он, нарочито выделив последние слова. — Завтра, поди, узнаем.

Утро выдалось хлопотным. Началось оно с того, что мы с Олегом таскали воду: женщины затеяли большую уборку, вот и мы подсобили чем могли.

У крестного с утра еще и берданка закапризничала. Он сперва сам ковырялся в затворе, сопел, хмурился, потом махнул рукой.

— Оружейнику покажу. Неча злиться на железяку, если сам толком не разбираешься.

Берданку он убрал, достал револьвер Смит-Вессон и повесил на портупею. Когда с домашними делами управились, Пелагея Александровна, по просьбе крестного, собрала в узелок краюху хлеба, вареное мясо, яйца и дала крынку молока. Завтрак для дядьки Аркадия и инженера Урсати.

До правления решили идти пешком. День обещал быть жарким, а впереди у нас маячила канцелярская работа.

Перед самым выходом Степан Анисимович окликнул Олега, возившегося у бани:

— Если сегодня этот китайский Лешка, все-таки объявится, определи ему работу по бане. Надо восстановить, пока дожди опять не зарядили.

— Сделаю, бать, — кивнул Олег.

По пути крестный свернул к Юдинцеву, проверить, как там Денис Иванович.

— Ты, Андрей, на крыльце побудь, подыши, а я сам зайду.

Ждать пришлось недолго. Дверь скрипнула, и на крыльцо вышла Саша. Вид у нее был уставший, под глазами залегли тени, на фартуке темнели засохшие пятна крови.

Саша держалась прямо, но пальцы мелко подрагивали, устала девка, чего уж тут.

— Доброго здравия, Саша.

Она устало прислонилась к деревянному столбу.

— Доброго, Андрей… Всю ночь у постели атамана провела, не поспала толком. Жар был у него сильный, метался в бреду. Я только воду меняла да повязки на лоб прикладывала. К утру слава Богу попустило, жар прошел. Роман Васильевич сказал, что самое страшное позади.

Она попыталась улыбнуться, но вышло слабо.

— Отправил меня доктор отдохнуть. Хоть пару часиков покемарить. А потом велел в амбар, в лазарет идти. Там тоже забот хватает, раненых перевязывать надо.

— Поберегла бы ты себя.

— Ничего, как-нибудь с Божьей помощью справимся. Ладно, Андрей, свидимся еще, — кивнула Саша и побрела в сторону Нюркиного двора.

Вскоре вышел крестный.

— Держится атаман, слава Богу, — выдохнул он.

Мы отправились дальше.

— Сегодня, Андрей, при мне будь безотлучно. Писарь наш не скоро еще оклемается, а бумаг накопилась уйма. Еще и пакеты из Хабаровки разобрать надо. По нашему войску порядки меняются, от этого голова кругом идет. Но сперва зайдем к Аркадию с Урсати.

У калитки переминался невыспавшийся Албазов.

— Здорово ночевал, Денис Палыч!

— Слава Богу, Степан Анисимович, — козырнул тот. — Смену вот жду.

— Ночью тихо было?

— Тихо. Только вот... слушай, Степан, Аркадий Игнатьевич у тебя остался на ночь?

— В смысле остался? Он что, не приходил? — Крестный нахмурился.

— Нет. Как вчера вечером с вами ушел, так и не возвращался. Я думал, он у вас на ночлег остался. Инженер-то спит без задних ног, а вашего Игнатьевича не было.

— Да твою ж за ногу, — выругался Степан Анисимович. — Ночью ничего подозрительного не слышали? Пальбы, криков, чужих шагов?

— Никак нет. Всю ночь глаз не смыкали.

— И где его теперь искать, нашего лешего столичного? — Крестный потер переносицу. — Так, Денис. Поднимай людей, надо прочесать станицу.

— Кого потеряли-то? — раздался вдруг спокойный, с легкой хрипотцой голос. — Что прочесывать собрались?

Скрипнула калитка, и во двор неспешно вошел дядька. Вид у Аркадия Игнатьевича был, мягко говоря, не парадный. Лицо осунулось от недосыпа, на щеках пробилась щетина, мундир измазан, а на сапогах засохла грязь.

— Аркадий Игнатьевич, вы что тут вытворяете?! — зло прикрикнул крестный, шагнув к нему. — Где вас черти носили всю ночь?

Дядька виновато развел руками, даже наигранно вышло.

— Да полно тебе, Степан. Воздухом я дышал, вдоль реки прошелся, на луну любовался, эх и красиво у вас тут, скажу я тебе!

Я смотрел на него и понимал, что тот врет. Откровенно, даже не особо стараясь это скрыть. Судя по тому, как дернулась щека у крестного, он тоже все понял. Были у «торгового агента» такие дела, о которых он умолчал.

— Гулял он, — процедил Степан Анисимович. — Ладно. Вот вам поесть Пелагея собрала, держи, — протянул он узелок и молоко дяде, — как управитесь с завтраком, мы с Андреем будем в правлении, заходи.

Он повернулся к Албазову:

— Денис, распорядись, чтобы охрана с них глаз не сводила, если куда идут, то чтобы сопровождение было. Скоро уж думаю отправим их в Хабаровку. — Вздохнул крестный.

— Добре, сделаю.

Дядька забрал узелок, лукаво прищурился и спросил:

— Анисимович, а баню к вечеру организуем? Соскучился я по хорошей баньке.

— С твоими пируэтами, Аркадий Игнатьич, нам бы до вечера этого дожить для начала, — буркнул крестный. — Пойдем, Андрей, там небось станичники уже пороги обивают.

Мы повернулись было к выходу, но Албазов окликнул:

— Степан, погодь. Мне бы с Андреем пару слов.

— Только недолго. Андрей, закончишь, догоняй.

Албазов отвел меня чуть в сторону.

— Я вот что думаю, Андрюх. У тебя тот француз без патронов остался получается?

— Какой француз?

— Револьвер твой.

— А, ну да. Пустой почти.

— И что думаешь с ним делать?

— Думаю, где бы к нему припас раздобыть, больно редкое оружие в наших краях.

— Вот и я о том же, — усмехнулся Денис Палыч. — Приходи сегодня вечером ко мне, где мой курень, знаешь?

— Знаю.

— Вот и славно. Мысль у меня одна имеется, я тебе расскажу, токмо револьвер прихвати.

— Добре Денис Палыч!

Нагнал крестного уже на полпути к правлению, перед которым толпился народ. Первым в глаза бросились те самые отходники-манзы. Артель их с вечера выросла едва ли не вдвое. Когда мы поднялись на крыльцо, к нам подскочил Лешка-Ли. На левой скуле, прямо под глазом, у него наливался синий бланш. Дядька, похоже, успел-таки с ним побеседовать.

— Лешка, ты где это приложился? — удивился крестный.

Манза закивал и принялся кланяться:

— Степана Анисимович, здрав будете! Тайга упал, темно был. Ничего, ничего. Нам работа нужна, разрешить тут. Атамана нет?

— Атамана пока не будет, то я за него.

— Мы лагерь поставить хотим, — Ли махнул рукой в сторону берега, где раньше стояла их артель.

— Добре. Ставьте, вот только дело такое: за это по станичным работам помочь придется. Уговор?

— Уговор, хозяин! Все сделаем!

— Тогда обустраивайтесь. И еще: где и у кого на работу найметесь, мне лично докладывать. Чтобы я знал, у кого вы батрачите.

Ли выкрикнул что-то гортанное своим, и манзы быстро потянулись к излучине разбивать лагерь.

Оставив меня на крыльце, крестный ушел в холодную, где сидел вчерашний пленник. Переговорил с караульными, заглянул внутрь и через несколько минут вернулся.

— Живой, стервец. Только покормить надо, чтобы до Хабаровки в сохранности довезти.

К этому времени к правлению подошли вчерашние кубанцы. Впереди шагал их десятник, коренастый казак с густыми черными усами.

Степан Анисимович кивнул ему и открыл дверь:

— Заходи братец в кабинет, разговор есть, сейчас еще вахмистр Миронов подойдет.

Через пару минут в кабинете собрались крестный, десятник кубанцев Макар Остапенко, наш вахмистр Егор Миронов, ну и я с пером и чернилами.

— Значит так, братцы, — Степан Анисимович сидел на месте атамана, — Макар Евсеевич, знакомься это вахмистр Егор Антипович Миронов, ты со своим десятком поступаешь под его руку.

Он повернулся к Миронову:

— Егор, у меня тут пока работы не в проворот, ты уж познакомься с кубанцами. Займись их обустройством. С земельными паями опят же тянуть не след. Вот гляди, — он протянул ему схематичный набросок, — тут примерно расчерчено какие паи можно им выделить под обустройство. Покажи им угодья опять же, пусть посмотрят, решат меж собой, кто где ставиться будет, лес прикинут. Только вот этот участок у оврага, близ моего куреня, не трогайте. — Ткнул он пальцем в очерченный участок, что мы с ним смотрели, — он уже за Андреем будет. Принимай в общем казаков под свою руку. На днях улучим время, в Козловскую пойдем, чтобы дела с паями закрыть. А пока часть можешь задействовать в дозорах. Только одних не отправляй, обязательно с нашими, чтобы они местность показывали, да особенности наши разъясняли.

Степан Анисимович перевел взгляд на Остапенко.

— Пока «Сунгача» не придет и не заберет гражданских, полевая кухня работает на базу Медведовского. Кормитесь там, чтобы время на готовку не тратить. Потом уж как со всеми хлопотами закончим, тогда и решим.

— Сделаем, Степан Анисимович, — ответил Остапенко.

— Добре. Ступайте.

Когда они вышли, крестный подошел к моему столу, на котором высилась стопка почты. Нацепил очки, аккуратно срезал сургучные печати с одного пакета и развернул плотный лист бумаги. На бланке стоял жирный штамп: «Временное Управление Уссурийского казачьего войска, Камень-Рыболов».

Степан Анисимович вгляделся в строки, пошевелил губами, разбирая текст.

— Так... гляди сюда, Андрей. Из Камня-Рыболова циркуляр пришел. Отделяют нас от амурцев окончательно, переходим под начало Унтербергера теперь. Штабной рутины на нас свалилось немало, гляди чего нужно.

Я придвинул чернильницу, поправил перо и приготовился записывать.

— Первое, — крестный снова уткнулся в бумагу. — «Предписывается сего июля провести подробнейшую ревизию строевого имущества...» Тьфу ты, язык сломаешь. В общем, пиши: за три дня составить новые арматурные списки по всему Лончаково. Шашки, седла, берданки, патроны. Кто в строю, кто в приготовительном разряде. Каждого казака пересчитать, чтобы Унтербергеру во Владивосток точную цифру подать.

— Записал, Степан Анисимович. А по лошадям как?

— По лошадям и финансам тут отдельная статья, — сказал он, переворачивая лист. — Гляди, чего удумали: «...отныне все казенные сборы и пошлины удерживать в станичной казне до особого на то повеления». От Благовещенска нас отрезали и теперь копейки, что с китайцев-манз за аренду земли да рыбную ловлю на Уссури идут, в Амурское правление уже слать не нужно. Все под замок и оставляем в станичной казне, но то думаю ненадолго будет. Новую приходную книгу выходит заводить надо.

Он снял очки.

— Записал?

— Да, Степан Анисимович.

— С этих бумаг сегодня и начнем, — подвел итог крестный, хлопнув ладонью по столу. — А ты пока дуй на конюшню, Беркута своего наконец забери. Хотя погодь... бумага на это нужна.

Он порылся в стопке на столе атамана, выудил бланк, быстро черкнул пару строк и протянул мне.

— На, конюху отдашь. Пусть отметку поставит, что передал тебе коня со всем причетом. Бумагу потом в правление вернешь. Все, дуй. Управишься и сразу назад, тут писанины еще много.

Выйдя на залитую солнцем улицу, я направился к конюшне. На полпути нос к носу столкнулся с Сашкой Меренским.

— Здорово, Андрюха!

— И тебе не хворать, Сань. Как съездили, без приключений у вас обошлось?

— Да какие приключения. Доскакали, телеграмму отбили, назад вернулись, — отмахнулся он, огляделся по сторонам и заговорил тише. — Слушай, просьба у меня к тебе есть.

— Говори давай свою просьбу.

— Соболя того помнишь? Шкурку, что вы мне на сватовстве подарили?

— Помню. И что?

— Вчера, когда мы в Козловскую мотались, я к будущим родственникам заскакивал. Агафонов, Любкин батя, меня в оборот взял. Спрашивал, смогу ли я еще пяток таких же отборных шкурок достать. Говорит, в Камне-Рыболове кого-то нужного умаслить хочет.

Я усмехнулся. Куда ветер дует, понял сразу.

— Кого-кого... Самого Унтербергера, поди. В наказные атаманы твой будущий тесть что ли метит?

— Того я не знаю, мне не докладывали, — пожал плечами Сашка, хотя по глазам было видно: попал я в точку. — Ты скажи, поможешь с Илькой переговорить? У гольда глаз верный, плохой пушнины он не таскает.

— Разберемся. Поговорю с Илькой, спрошу, что у него по запасам.

— Благодарствую, бывай, Андрей.

Конюх долго крутил в руках бумагу Степана Анисимовича, сопел, прикидывал, где расписаться, потом все же вывел закорючку и повел меня к денникам. Оформив Беркута, я вывел его на улицу и направился к нашему куреню.

А во дворе кипела работа. Манзы разбирали развороченный взрывом угол бани, таскали бревна, за ними приглядывал и помогал Олег.

Я привязал Беркута к коновязи и вывел из нашей конюшни Сашкину кобылу.

— Олег!

— А? Ого, забрал все-таки! — восхищенно крикнул брат, глядя на жеребца.

— Забрал. — улыбнулся я, — будь добр, там денник почистить, ну и Беркута завести. Я сейчас Сашкину кобылу на конюшню пристрою и мне бежать надо Степану Анисимовичу с бумагами помочь.

— Сделаю, Андрей, не переживай.

Когда управился, то вернулся в правление, где дежурили казаки из десятка Албазова, значит дядя тут. В кабинете и правда был Урсати и Аркадий Игнатьич. Завидев меня, дядька тут же поднялся, шагнул навстречу и, не дав даже рта раскрыть, сказал:

— А, Андрюха! Отлично. Пойдем-ка со мной, пройдемся да веников для бани свежих приготовим, — Степан Анисимович, опустишь племянника.

— Аркадий, какие еще веники? — нахмурился Степан Анисимович, отрываясь от бумаг. — У Андрея дел невпроворот, да и баня у меня пока на ремонте, взорвали бомбу ведь недавно, говорил тебе про то.

— Степан, когда я с племянником в следующий раз увижусь? Дай хоть часок нам с ним поговорить.

Крестный недовольно крякнул в усы, но махнул рукой, мол ступайте.

— Через час верну, — обрадовался дядька. — А баньку мы, если что, у Огородника истопим, не велика наука, идем, Андрей.

— Ну, веди, Сусанин. — Едва вышли со двора подмигнул мне дядя Аркадий.

Мы направились к ближайшему перелеску.

— Пихтовых нарежем, — пояснил я на ходу. — Пихта сейчас молодая, в самом соку. Лучше брать ту, что в тени растет, у нее ветки мягче, кожу не саднят. А запах какой, м-м-м.

Но едва мы углубились в заросли и скрылись от чужих глаз, благодушие с лица дядьки слетело. Он огляделся, прислушался и заговорил другим голосом.

— Так, Андрей, запоминай каждое слово.

От его тона я аж напрягся. Он больше не играл добродушного дядюшку, соскучившегося по баньке. Передо мной стоял другой человек, снова появился жесткий Исмаил из Адена.

Он подошел к молодой пихте, надломил веточку, и посмотрел на меня.

— Манзы ваши, отходники, не рыбу тут высматривают. Обмеры собирают, карты составляют. Это я из вашего Лешки вытряс. Как от вас ушел, сразу направился за излучину. Смотрю: он там один у костерка лежанку себе устроил. Ну я подошел к нему, заговорили. Но стоило прижать его, так он дал деру. Шустрый, зараза, полночи по тайге за ним гонялся. Догнал, утихомирил слегка и развязал язык.

Дядя понизил голос почти до шепота.

— Дело дрянь. На той стороне какие-то хунхузы крепко прижали их семьи. Грозят вырезать. Велели им тут тихо собирать сведения про реки, ручьи, броды, тропы, телеграфную просеку. За лето они должны отрисовать окрестности Лончаково и Козловской от реки и вглубь на двадцать верст. Ты и сам видел, сколько их сюда набежало.

— Карты для хунхузов? — нахмурился я.

— Не только. Самое интересное, что забирает эти бумаги на нашем берегу не китаец. Лешка божится, что это русский человек. Он раз в две недели ночью выходит из леса и вновь растворяется.

Дядька сломал ветку, повертел ее в пальцах.

— С Лешкой, раз он у манз за главного, у меня теперь свой уговор. Будет работать на нас. Все, что его земляки смерят да зарисуют, они передают ему. А тут понадобится твоя помощь, чтобы сведения подменять. В общем он будет приносить тебе те листы, Ты станешь перерисовывать на липовые данные, ну и передавать.

— А остальные манзы?

— Остальных впутывать нельзя. Им за семьи свои страшно, и сдадут китайца Лешку при первой же возможности. Поэтому делать все придется тихо.

— Еще, Андрей, когда я с Урсати уеду в Хабаровку, то вернусь сюда со своими людьми. Мы будем вокруг станицы по тайге рыскать и выслеживать того ходока, что за документами приходит. Если тебе срочно понадобится связь со мной... — Дядька достал из кармана кусок темной ленты и протянул мне. — Вот на эту пихту повяжи, прям на ствол.

— А китаец нас точно не сдаст?

— Ли не сдаст, — усмехнулся дядька. — На том берегу у нас тоже свои люди есть. Я ему пообещал, что, если будет строго следовать указаниям, вывезем их семьи во Владивосток и поселим на Миллионке. Работы там для них хватит, а хунхузы туда не сунутся. У него теперь выбор простой: или мы дадим его людям шанс, или хунхузы вырежут их вместе с семьями под корень. И главное, Андрей, пока Степану ни слова.

— Почему так?

— Потому что можем спугнуть Ли. Он и так трясется, потому знать про то будем только мы с тобой.

Я молча кивнул.

— Добро, а теперь давай веников навяжем, не с пустыми же руками возвращаться.

Мы вернулись в правление, наполнив кабинет ароматом пихты. Я скрипел пером, заполняя наряды по пикетам и дозорам, Александр Иванович Урсати склонился над картой, как я понял это была топографическая карта нашего края.

— Господа, подойдите-ка сюда, — позвал он дядю и крестного.

Когда они склонились над столом, Урсати взял карандаш.

— Я утром еще раз прошел по берегу и осмотрел станицу. Ваш атаман Денис Иванович мыслит верно, нельзя вести чугунку прямо вдоль Уссури. Весной и летом вода подмывать насыпь будет, нам нужно с запасом прокладывать дорогу, немного в тайгу углубившись.

Он уверенно провел жирную карандашную линию.

— Смотрите сюда. В пятнадцати верстах на восток, дорога пойдет по сухим возвышенностям, в обход болот и пойм.

Степан Анисимович одобрительно кивнул, а Урсати продолжил.

— Но предупредить хочу о другом. Само строительство начнется через год, может и два. А подготовительные работы будут уже скоро. Послушайте моего совета, чтобы потом локти не кусать. Сами к тому подготовьтесь заранее, пока вас кто более ушлый не обставил.

— К чему готовиться-то, Александр Иванович?

— Причал вам лучше сместить подальше от станицы. Выделить для него отдельное место, на отшибе, — инженер очертил карандашом круг ниже по течению. — По реке скоро пойдет прорва строительного материала. А следом за ним потянутся наемные рабочие, ссыльнокаторжные, китайцы-кули. Они будут постоянно кочевать через вашу станицу и мороки у вас с ними будет много.

Крестный вздохнул и скрестил руки на груди.

— Не нужно нам этого сброда в Лончаково. Пьянство да воровство начнется, казаки такого терпеть не станут.

— Вот о том и речь, — оживился Урсати. — Поэтому выносите все за пределы поселения. Землю под склады казенных материалов сможете сдавать в аренду управлению дороги. Там же поставите бараки или постоялые дворы для транзитных, человек на тридцать-пятьдесят. Лес на шпалы, сено для лошадей, провиант, — все это дорога будет закупать у местных жителей. Тут уж кто расторопнее окажется, если сами вы не будете готовы, то быстро пришлые дельцы сыщутся.

Он улыбнулся, видя, как у крестного меняется лицо.

— Вот глядите как у вас сейчас быстро организовали питание после этого чертового взрыва. Никого голодным не оставили. Вот и там тоже поставьте трактир хороший, ну и для простого люда можно что попроще. Вы только на одной кормежке и постое станичную кассу пополните. Если все с умом делать, то и сами заработаете и бардака в своем Лончаково не допустите.

Я слушал и понимал, что Урсати, как опытный в этом деле человек говорит правильные вещи, и если не зевать, то польза станице может быть от этого предприятия очень большая.

— Дело говорите, Александр Иванович, — произнес крестный. — Андрей! Ты все записал?

— Слово в слово, Степан Анисимович.

— Добре, я еще завтра об этом с Денисом Ивановичем поговорю.

С писаниной управился только к вечеру. Перемазанный чернилами, забежал домой, наскоро умылся, сунул за пояс свой трофей с Метеора, тяжелый французский офицерский револьвер Шамело-Дельвиня, и направился к Албазову.

Десятник ждал меня во дворе. Сидел на чурбаке и дымил трубкой, а увидев , кивнул, выколотил ее о каблук и поднялся.

— А, Андрюха, пришел-таки. Ну, показывай свой заморский трофей.

Я достал револьвер. Албазов взял его бережно, со знанием дела. Крутанул барабан, откинул, прищурился, разглядывая клейма сумерках. Фабричное воронение тускло отливало даже в вечернем свете, скрывая мелкие царапины на стали.

— Ишь ты. Семьдесят четвертый год, офицерский. Гляди, как подогнано все: ни люфта, ни зазора. Француз из благородных видать был, не иначе. Вещь надежная, но беда в другом, Андрюх. Калибр одиннадцать миллиметров, патрон короткий. Наш-то Смит-Вессоновский, сюда не залезет. В Петербурге или во Владивостоке ты бы патроны, может быть еще и раздобыл, а в нашем медвежьем углу это больше орехокол, а не оружие. Пойдем-ка со мной.

Он махнул рукой. Мы миновали курень и пошли через двор к неприметному покосившемуся строению, что примыкало к довольно высокому холму. С виду обычный дровяник, заросший бурьяном.

Албазов отворил скрипучую дверь, пахнуло прелой соломой. Он шагнул в полумрак, отшвырнул сапогом старую рогожу у задней стены и навалился плечом на грубо сколоченные доски. Стена без скрипа подалась внутрь.

Это была тяжелая, обитая войлоком дверь в скрытую штольню, вырытую прямо в холме. Видимо у него все тут рассчитано, и даже в половодье вода не попадает, иначе и смысла рыть никакого нет. Внутри было прохладно, пахло дегтем и ружейной смазкой.

— Заходи, не робей.

Он чиркнул спичкой и зажег керосиновую лампу.

Внутри все было обшито деревянными плахами. Оглядевшись, я аж рот приоткрыл от восхищения. Это ж настоящий скрытый цейхгауз. Вдоль стен стояли оружейные пирамиды, на полках лежали коробки, подсумки и свертки. И ни намека на сырость. Под ногами сухие доски, по углам мешочки с известью, на оружии тонкий слой смазки. Албазов тут не хлам прятал, а обустраивал все на совесть.

Денис Палыч вмиг преобразился в его глазах загорелся азарт коллекционера, и большого любителя всего стреляющего.

— К оружию я трепетно отношусь, Андрей. Всякое повидал, всякое в руках держал. Вот, гляди. Взял ее в стычке на границе. Японская винтовка Мурата, калибр одиннадцать миллиметров. Императорская хризантема на затворе спилена, видать, контрабандой шла.

Он указал на длинную винтовку, потом перевел лампу на другую полку.

— А вот «англичанка», Мартини-Генри. Тяжеленная дура, но бьет так, что медведя навылет прошить может. Такую в Афганистане или Индии сыскать проще, чем у нас, а поди ж ты, занесло, теперь вот сюда глянь.

Он достал из деревянной коробки вороненый револьвер странной формы, с пропилами на барабане.

— Немецкий Маузер «Зигзаг». Механика у него как в швейцарских часах. Очень дорогая и редкая вещь.

Албазов положил немца на место и повернулся ко мне.

— Я к чему все это начал, Андрюха. Рука твоя еще не скоро заживет так, чтобы берданку толком держать. А пока ты перевязанный ходишь, тебе хорошо бы револьвером обзавестись. А твой трофейный Шамело-Дельвиня без патронов штука бесполезная. Как видишь я собираю разные стволы, нравится мне это дело, и тебе обмен предлагаю.

Он подошел к дальнему углу, покопался в холщовом мешке и достал тяжелый сверток в промасленной тряпице. Развернул и протянул мне массивный револьвер, потертый на гранях.

— Американский Смит-энд-Вессон третьей модели. Ихний сорок четвертый калибр равен нашему 4,2 линии, так что патроны подходят от армейского револьвера. Машинка не самая новая, зато убойная и надежная. Взял три года назад в схватке с хунхузами, снял с их главаря. У меня такой второй имеется, да и не большая это редкость. Вот и предлагаю тебе махнуть. К нему в довесок две коробки патронов дам.

Я взял револьвер в руку, проверил баланс, вес. Был он и правда массивный, но в руке сидел хорошо. Взвел курок. Механизм щелкнул сухо, люфта я не приметил.

— А мой француз тебе, Денис Палыч, зачем? — спросил я.

Отдавать добытый в схватке ствол было немного жаль. Добротная штука, и больше памятная. Только вот про отсутствие патронов к нему Палыч верно сказал.

— Для коллекции, — улыбнулся в усы Албазов. — Почищу, смажу, будет пока храниться. — Он добродушно улыбнулся, да у нас в Лончаково все знают, что если кому диковинный ствол попадает, то у меня можно сменять.

— По рукам, Денис Палыч.

— Вот и славно.

Албазов забрал Шамело-Дельвиня, а мне протянул две коробки патронов по пятьдесят штук и кобуру.

Попрощавшись с Денисом Палычем, я направился к куреню Огородника. Еще на подходе почуял запах дыма, баню дядька раскочегарил на совесть.

Толкнул калитку и вошел во двор. Возле предбанника, прямо на деревянной лавке, расположилась компания. Дядька Аркадий, красный как рак, сидел, откинувшись к бревенчатую стену. Рядом крестный с явным удовольствием тянул из глиняной кружки узвар. Тут же сидел и Александр Иванович, разрумянившийся и довольный.

— О, Андрюха! Явился! — обрадовался дядька. — Давай, заходи, сейчас попаримся с тобой от души.

Он смахнул пот со лба и кивнул на крестного.

— Степан по мне уже так пихтовыми вениками прошелся, что кажись всю хворь выгнал, аж до печенок пробрало. Александр Иванович тоже погреться успел. Давай, Андрюха, скидывай справу. А пока я Степана попарю.

Крестный отставил кружку с узваром и зашел в парную.

Я снял портупею с новым револьвером, положил ее на скамью и начал стягивать чекмень, когда из бани услышал шипение воды на раскаленной каменке. А после раздались вопли крестного. Почти сразу дверь предбанника с треском распахнулась, едва не слетев с петель, и Степан Игнатьевич выскочил наружу.

— А-а-ах ты ж, Аркаша, твою ж…! — он прыгал, растирая покрасневший бок и тяжело вдыхал свежий воздух. — Чуть не сварил меня заживо!

Следом вынырнул и дядька. В руке он растерянно сжимал пихтовый веник. Похоже, Аркадий Игнатьевич перепутал шайки, и веник в кипятке замочил.

— Аркадий! Вот ты ведь всего-то второй день в станице, а бед от тебя…Теперь и меня сварить решил, ирод?

Мы с Александром Ивановичем переглянулись и не выдержав, грохнули со смеху.

— Ну извини, Степан, — виновато сказал дядька. — Ей-богу, перепутал, бывает. Совсем я отвык от нормальной бани, в городе все сначала, а потом и на Ближнем Востоке… Давненько в хорошую баньку не хаживал.

Крестный глянул на него, махнул рукой и, ругнувшись, потянулся за кружкой с узваром. А после двор атамана Огородника наполнился раскатистым смехом, разносящимся далеко за пределы засыпающей станицы.

Утро началось с раскатистого гудка. Над Уссури показалась чёрная труба парохода «Сунгача». Плицы шлёпали по воде, судно подходило к уцелевшей после взрыва части пристани Лончаково.

Станица сразу пришла в движение. На борт помогали зайти раненым. На носилках осторожно несли и нашего атамана Огородника. Юдинцев ехал с ним, чтобы в дороге следить за раной и передать Дениса Ивановича врачам в Хабаровке с рук на руки.

Дядька Аркадий и инженер Урсати тоже поднялись на палубу. Дядька увозил бумаги, списки погибших, донесение и того самого «писаря». Связанного, под конвоем, его провели на нижнюю палубу, подальше от чужих глаз.

У сходней Аркадий Игнатьевич отвёл меня в сторону. Ещё раз напомнил про манз-отходников. Я кивнул. Намёк понял и без лишних слов.

— И вот ещё что, Андрей, — сказал дядька. — Касаемо куреня твоего на Кубани, в Червлёной. Как тут всё угомонится, выбери время и доберись до Хабаровки. Нужно оформить доверенность на продажу. Я уж бумаги куда надо потом отправлю. Как сделка пройдёт, деньги переводом вышлют. Про это не забывай, племяш.

— Благодарствую, дядя. Всё сделаю, — кивнул я и крепко пожал ему руку.

Пароход дал прощальный гудок и отошёл от пристани. Станичники потянулись к кладбищу. Всех погибших при взрыве хоронили в этот день.

Когда народ начал расходиться, Степан Анисимович подозвал десятника Макара Остапенко, меня и Олега. Из-за пазухи достал казённый конверт и кожаный кошель. Внутри звякнули монеты.

— Значит так, орлы, — крестный посмотрел на десятника. — Макар, бери своих кубанцев и езжайте в Козловскую. Надо участки в поселенную книгу вписать.

— Сделаем, Степан Анисимович, — кивнул кубанец.

Крестный перевёл взгляд на нас с Олегом.

— Андрей, ты с ними. Я прошение написал, чтобы тебя на учёт поставили и пай земельный отписали у оврага, как уговаривались. Со справой казачьей тоже решать надобно. Письмо отдашь уряднику Семёну Ивановичу, он в канцелярии должен быть.

— Понял, крестный.

— Поедете с Олегом на телеге. — Он протянул кошель Олегу. — После правления зайдёте в скобяную лавку. Возьмёте пуд кованых гвоздей, тяжёлые петли для бани да соли пуда полтора. Потом на почтово-телеграфную станцию. Спросите, нет ли депеш или почты для Лончаково. Всё уразумели?

— Слово в слово, — ответил я.

— Андрей, погоди! — раздался девичий голос.

К нам торопливо шла Саша.

— Саш, ты чего не отдыхаешь?

— Какой там отдых, — отмахнулась она. — Юдинцев Дениса Ивановича в Хабаровку сопровождает, а наши раненые теперь на мне. Перевязки каждый день, мази менять, воду греть… Андрей, сделай милость.

Она достала из кармана передника несколько серебряных монет.

— Будешь в Козловской, зайди к торговцам или к портному. Мне бы хороший отрез ткани. Ситец или батист. Что-нибудь яркое, красивое. Хочу платье себе сшить к Ильину дню.

— Сделаю, Саш. Найду время.

Я спрятал деньги за пазуху. День обещал быть длинным.

Через час наш небольшой отряд выехал из Лончаково. Впереди на трёх подводах тряслись Остапенко со своими кубанцами. Мы с Олегом ехали следом на телеге, в которую была запряжена Вьюга.

Дорога до Козловской заняла несколько часов. Кубанцы глазели по сторонам, знакомились с уссурийской тайгой. Сашка Моренченко свесился с соседней подводы и крикнул:

— Значит, у оврага нам земли резать будут, Андрей?

— Там, Саня, новая улица в станице появится, — кивнул я. — Места хорошие. Лес рядом, вода тоже. На мужскую душу до пятидесяти десятин полагается: часть под пашню, часть под сенокос, остальное под лес да выгон. Курени поставить станица поможет.

— Хорошо бы, — мечтательно улыбнулся Саня.

В Козловской жизнь кипела. У правления стояли телеги, сновали казаки, скрипели двери. Оставив Олега присматривать за подводами, мы с кубанцами вошли внутрь.

Семёна Ивановича я высмотрел сразу. Он сидел за крайним столом, обложившись журналами и бумагами.

— Здорово дневали, Семён Иванович. Прибыл из Лончаково, от Степана Анисимовича Кравцова, — сказал я и положил перед ним конверт.

— Слава Богу, Громов, — урядник вскрыл письмо.

Со списками кубанцев он разобрался быстро. Всё было согласовано заранее: внести номера участков в поселенную книгу, поставить подписи. Макар Остапенко, получив бумаги, выдохнул с облегчением.

— Благодарствуем, Семён Иванович.

Когда кубанцы вышли, урядник обмакнул перо в чернильницу и открыл поземельную книгу.

— Теперь насчёт твоего пая. Запишу тебя пока в станичную шнуровую книгу, в общий юрт, к востоку от база Степана Кравцова, ближе к мари. Июль на дворе, казённых чиновников ждать некогда. Хочешь, наверное, до зимы успеть построиться. Поэтому правление делает тебе предварительный отвод под топор.

Он отложил перо и постучал пальцем по столу.

— Как вернешься в Лончаково, то возьми двух стариков от схода, кого с Кравцовым согласовать сможешь, и уже с ними ступайте на место. На глаз отмерите кусок, по углам колышки вобьёте, на берёзах затёсы сделаете, чтоб соседи знали, чья тут земля. И можешь лес валить.

Семён Иванович поправил очки.

— А по осени, когда из Владивостока прибудет войсковая межевая комиссия с землемером, твои колышки проверят. Землемер на карту внесёт, план начертит, мы подписи поставим. Главное, в чужие наделы не залезай. Меряй по совести.

— Благодарствую, — кивнул я и спросил: — Семён Иванович, а жалование какое-нибудь мне нынче положено?

Урядник отложил перо и рассмеялся.

— Жалование? Экий ты быстрый, братец. Казак, Андрей, с земли кормится! Жалование идёт, когда ты в реестр вписан, на действительной службе находишься. А покуда в станице да в учебной команде, всё только своим горбом. Разве что пошлют в пограничный разъезд или на особый наряд от правления, тогда выпишут кормовые да фуражные на коня. А так паши, охоться, рыбу лови. Земля-матушка твоё главное жалование.

С бумагами на руках я вышел на крыльцо. Остапенко со своими уже отъехал к реке, а Олег скучал на телеге.

— Олег, двигай к скобяной лавке. Присмотри, что там по списку. А я на телеграф заскочу и в швальню. Управишься раньше, жди меня у коновязи на площади.

Брат кивнул и уехал. Я направился к почтово-телеграфной конторе.

Внутри было темновато. За деревянной перегородкой шуршала намотанная на колесо бумажная лента. Телеграфный аппарат мерно постукивал. Я подошёл к высокому столу у стены, взял перо и начал писать письмо, которое давно собирался отправить.

«Кубанская область, станица Пластуновская, уряднику Фёдору Николаевичу Чугунову.

Здорово был, Фёдор Николаевич! Добрался я до Дальнего Востока благополучно. Крестного своего, Степана Анисимовича Кравцова, нашёл. Живу теперь у него в станице Лончаково, на реке Уссури. Жив-здоров, обзавёлся конём и землей. Надеюсь, и вы с Сёмой добрались до родных станиц. Крепко обнимаю, Андрей Громов».

Запечатав конверт, я уже собирался идти к стойке, когда заметил щуплого человека в потёртом городском сюртуке. Он быстро, нервно диктовал текст конторщику, сам при этом то и дело оглядывался на дверь.

— Так и пишите: «Товар отправлен, жду подтверждения от Ивана. Тюки номер пять, семь, сорок два, восемнадцать». Написали? Сколько с меня выходит?

Чиновник равнодушно сосчитал слова карандашом и назвал сумму. Щуплый торопливо рассчитался, надвинул на глаза картуз и вышел, скользнув по мне взглядом.

Конторщик забрал бланк и повернулся к телеграфному ключу.

Я слегка прикрыл глаза, вспоминая услышанное. Память Добрецова откликнулась сразу. Обычная фраза и набор цифр. Шифр? Условная весть? Тюки могли означать всё что угодно: людей, ящики, место встречи, время. Способ простенький, но рабочий.

Я подошёл к конторщику и положил письмо для Чугунова.

— Доброго здравия. Примите письмо на Кубань. И ещё скажите, в Лончаково для атамана Огородника или вахмистра Кравцова ничего не было?

Телеграфист убрал моё письмо в лоток и перебрал стопку входящих депеш.

— Нет, пусто.

— А человек до меня… Коммерсант какой-то?

— Тебе какое дело, служивый? Купчик он из приезжих, с утренним пароходом прибыл, — нахмурился чиновник.

— Показалось, что знакомый. В Хабаровке, кажись, виделись.

— Не из Хабаровки он. В Камень-Рыболов телеграмму отправил. Всё, не мешай работать.

Я запомнил приметы щуплого и цифры. При первой же встрече расскажу дядьке Аркадию.

Швальню нашёл быстро. Заправлял там колоритный портной Моисей Абрамович. Приняв мой ордер от Семёна Ивановича, он вытащил сантиметр, перекинутый через шею, и окинул меня цепким взглядом.

— Таки что мы имеем, молодой человек? Чекмень, шаровары. Всё по уставу Амурского войска: тёмно-зелёное сукно, жёлтые лампасы. Снимайте свой чекмень, будем мерить. И глядите осторожно со своей рукой!

— Не Амурского, а Уссурийского войска.

— Молодой человек, не делайте мне путаницу. То, что вас теперь назвали Уссурийским войском, на лампасах пока не пишут. Повернитесь и руку не дёргайте.

Пока он снимал мерки, я думал о справе. Уставная нужна, конечно. Но нужна и другая, повседневная, полевая. Пока начнём с первой, а там, как деньгами разживусь, закажу остальное. Но и по уставной кое-какие мысли имелись.

— Моисей Абрамович, — начал я осторожно, — а чисто из любопытства… Можно ли в уставную справу внести изменения? В шароварах сбоку сделать скрытые карманы с клапаном? Или на чекмене под мышками прорези с марлей, чтобы летом не так жарко было?

Портной замер и возмущённо вздёрнул подбородок.

— Изменения?! Молодой человек, я шью казачью форму больше тридцати лет! Чтобы я, Моисей Абрамович, в уставной форме шил карманы и дырки для сквозняка? Вы хотите справу казачью или костюм для балагана?

— Просто интересуюсь. А если на тёмном холсте сделать светлые и тёмные размытые пятна? Чтобы в лесу сливаться с листвой. Такое возможно?

Моисей Абрамович страдальчески закатил глаза, но профессиональная гордость взяла верх.

— Ой, я вас умоляю! При хорошей щёлочи и кислоте можно сделать всё что угодно. Хоть пятна, хоть кляксы. Цвет разъест до серого или бурого, это не проблема. Но на кой вам это сдалось, Андрюша? Вы что, собрались в такой форме, аки леопард, по станице ходить?

— На смотр я уставное надену, — улыбнулся я. — Это на будущее. Может, закажу у вас особую накидку для охоты. Хотел знать, сможете ли вы такое сделать.

— За ваши деньги, молодой человек, я сделаю вас невидимым! — фыркнул портной.

— Договорились. И ещё одно дело. Мне бы отрез хорошей ткани. Батиста или ситца, поярче. Девушке на платье.

Портной цокнул языком, подошёл к тяжёлому шкафу и бережно достал рулон тонкой ткани с нежным цветочным узором.

— То, что вы просите, — баловство. А вот это песня, я вам скажу. Настоящий французский муслин. Ваша девушка, когда наденет платье из него, забудет, как дышать.

Он посмотрел на серебро в моей руке и вздохнул.

— Стоит, правда, немного дороже.

— Значит, придётся ситец брать.

— Ша, кто таки вам сказал, что с Моисеем Абрамовичем нельзя договориться?

Он ловко отмерил нужный отрез.

— Вы мне нравитесь, Андрюша. У вас голова работает не только для того, чтобы папаху на ней носить. Берите. А как будете забирать свою пятнистую накидку, зайдёте и долг вернёте. Запишу на ваш счёт.

— Благодарствую, очень выручили.

Я свернул ткань. Взгляд зацепился за портновское чучело в углу. На нём мастер собирал богатую зимнюю шубу.

— Хорошая работа. Моисей Абрамович, а вам мех нужен? Соболиные шкурки, лисьи?

Портной оторвался от муслина и посмотрел внимательно.

— Мех, молодой человек, нужен всегда. Но одна драная белка раз в полгода мне неинтересна. А вот если будет хорошая выделка, без дырок от дроби на самом видном месте, да приносить станете часто, тогда у нас с вами будет такой гешефт, что на ткани для платья экономить не придётся.

— Понял. Благодарствую за помощь.

Я вышел на улицу и направился к коновязи. Нашу подводу увидел сразу. Вокруг неё крутились местные казачата, примерно мои ровесники. Они спорили с Олегом, перекидывая из рук в руки тяжёлый кожаный мяч.

— Что, козловские, опять бока чешутся? — усмехнулся брат. — Забыли, как мы вас в прошлом году на Успение прокатили?

Коренастый парень со сбитой на затылок папахой подбросил мяч и ловко поймал.

— Это вы тогда отскочили, лончаковские! Испугались нынче? Слыхали мы, что ваш Прохор ватагу для килы больше не собирает. Зато наш Демьян теперь в силе, он вас по одному раскатает!

— Это кто тут кого раскатает? — спокойно спросил я, подходя ближе.

Местные обернулись, смерив меня взглядом.

— А, так у вас бойцы-то вона калеченые! — загоготал парень с мячом.

— Рука заживёт, сыграем. Посмотрим, чего ваш Демьян стоит.

В этот миг из-за угла вырулил Сашка Моренченко со своими хлопцами.

— Всё в порядке, парни? — нахмурился Сашка.

— Всё хорошо, Саня. Козловские в килу зовут силами помериться.

— В килу?! А я-то думал, что в неё только у нас на Кубани играют. А ну-ка, дай гляну.

Он взял мяч, взвесил, помял кожу.

— Легковат чуток. Мы дома песком плотнее набивали. Но и этот сгодится.

— Ну так что, по рукам? — спросил местный заводила.

— По рукам, — кивнул я. — На Успение встретимся. Рука как раз зажить успеет. Там и посмотрим, чья возьмёт.

Местные, довольные уговором, двинулись вдоль улицы.

— Для вашей команды я, конечно, староват, — подмигнул Моренченко, — но пару приёмчиков покажу. У себя в станице я в ватаге главным был, и мы ни разу не проигрывали.

— Добре, Сань. Благодарствую.

В скобяной лавке нас встретил приказчик. Он уже подготовил соль и отсчитывал кованые петли для бани. Пока Олег следил за покупками, я прошёлся вдоль прилавков.

У полки с корабельным ломом и инструментом я остановился. На куске ветоши лежал старый морской бинокль. Корпус в царапинах, левая зрительная труба смята, линзы выбиты. Зато правая часть выглядела целой.

Я кивнул приказчику, получил разрешение, взял бинокль, прикрыл один глаз и посмотрел через уцелевший окуляр на улицу. Оптика оказалась отличной. Заграничная, скорее всего немецкая. Увеличение примерно в четыре раза. Если сделать из него прицел для винтовки, может выйти полезная вещь.

— Почём отдашь битый бинокль? — спросил я.

Приказчик смерил меня взглядом.

— Бинокль хоть и битый, но линзы аглицкие, дорогие. Три рубля серебром, и ни копейкой меньше.

— За полтора заберу. Он же поломанный. Кому такой нужен?

— Молодой человек, вы в лавке, а не на паперти. Три рубля. День-другой, и уйдёт.

— Отложи на пару дней. Я выкуплю.

— Никак не могу. Хочите купить, платите, а если нет, то кладите товар на место.

Я подошёл к Олегу, который как раз собирался расплачиваться.

— Олег, сколько денег остаётся?

Он назвал сумму.

— Мне позарез нужен этот бинокль. Давай возьмём гвоздей не пуд, а полпуда. Соли тоже меньше.

Олег округлил глаза.

— Ты белены объелся? Батя с нас обоих живьём шкуру спустит.

— Поверь, так надо. Я с крестным поговорю, всё верну до копейки. С ним дичи набью, пушнины добуду, заработаю.

Олег тяжело вздохнул.

— Вот умеешь ты, братец, так сказать, что потом будто я сам виноватый.

Он подошёл к приказчику.

— Уважаемый, соли отсыпь обратно, да и гвоздей половину оставь. Надо, чтобы вот на эту железку брату хватило.

Приказчик недовольно цыкнул, но занялся делом. Когда разбитый бинокль оказался в моем ранце, в голове уже крутились крепления и всё, что нужно сделать, чтобы довести задумку до ума.

Солнце цеплялось за верхушки сопок, окрашивая тайгу в багровые тона, когда Остапенко натянул вожжи и прижал телегу к обочине. Мы с Олегом тоже придержали Вьюгу.

Из-за поворота тракта, сквозь жёлтую пыль, донёсся странный звук. Металлический лязг, смешанный с шарканьем множества ног.

— Этап погнали, — тихо сказал Олег.

— Откуда и куда? — спросил я, вглядываясь в марево.

— С Хабаровки, на прииски. Тут недалеко золотишко моют. Будут теперь каторжане кайлом махать от зари до зари.

Из пыли вынырнула колонна ссыльнокаторжных. Человек сорок в грязных серых халатах. На спинах жёлтые суконные ромбы, арестантские бубновые тузы. Наполовину выбритые головы, осунувшиеся лица, тяжёлые кандалы на ногах, звенящие в такт шагам. По бокам шли солдаты конвоя с винтовками.

Мы молча сидели на телеге, провожая процессию взглядом. Уссурийский край встречал разных людей. Одни ехали сюда за новой жизнью. Других гнали силой, отрабатывать свои грехи.

Вдруг в третьем ряду арестант споткнулся о глубокую колею. Взмахнул руками и рухнул в дорожную пыль возле нашей телеги, едва не утянув за собой и соседа.

Конвойный тут же оказался рядом.

— Встать! Шевели ногами! — заорал солдат, ещё не решив, бить прикладом или дать подняться.

Каторжанин хрипло выдохнул и, цепляясь пальцами за наше колесо, поднял голову.

Наши взгляды встретились в этот момент.

Лицо заросло клочковатой бородой. Череп наполовину выбрит. На скуле багровел свежий шрам. Но эти бегающие глаза я узнал бы и в темноте.

И он меня узнал.

Сначала в глазах мелькнуло изумление. Потом ужас. Следом бессильная злоба.

У меня перехватило дыхание. В памяти вспыхнул расстрел десяти кубанцев на африканском берегу. Будто они снова встали за моей спиной и смотрели на каторжанина моими глазами.

— А ну пошёл вперёд, курва! — замахнулся конвойный, перехватывая винтовку. — Шагай, Домбровский!

С нашего возвращения из Козловской минуло уже несколько дней. Жизнь в станице понемногу входила в привычную колею, хотя осадок от встречи с каторжанами и взгляда Домбровского все еще остался. Но дела по хозяйству брали свое и не давали долго предаваться размышлениям.

Первые два дня после поездки с утра до вечера я пропадал в станичном правлении. К счастью, уже на второй день к вечеру писарь, немного оклемавшийся после происшествия на пристани, явился и обрадовал тем, что готов вернуться к своим обязанностям. Я сдал ему дела и наконец улучил время на решение своих накопившихся забот.

Сначала занялся земельным паем. Сделал все так, как и велел урядник Семен Иванович: договорился с двумя уважаемыми стариками-видаками, и мы отправились к оврагу. На глаз отмерили мой надел, по углам вбили крепкие колышки, а на березах топором сделали глубокие затесы, чтобы соседи видели границы моего участка. Теперь можно было на законном основании начинать валить лес под будущий курень.

Кубанцы все это время тоже не сидели сложа руки. Они обживали свои паи, намечали границы новой улицы и сбивались в артели. В одиночку строиться сложнее, чем сообща. С утра до вечера со стороны новой улицы доносился перестук топоров.

Хватало забот и на базу крестного. Там под присмотром Олега нанятые манзы продолжали восстанавливать баню.

В один из дней я проснулся раньше обычного. Вышел на крыльцо и услышал недовольное бурчание со стороны пасеки.

Степан Анисимович, накинув на голову сетку, возился у ульев, то и дело отмахиваясь от кружащих вокруг пчел.

— Здорово ночевали, Степан Анисимович! — окликнул я. — Все воюете?

— Слава Богу, Андрей, — проворчал он, отступая от улья и снимая сетку с головы. — Да вот что-то взбесились полосатые. Гудят, как оглашенные, в леток сами не идут, снаружи бородой клубятся. То ли матка у них захворала, то ли роиться не в пору удумали. Липа вовсю цветет, а тут такая напасть. Эх… был бы жив Семен Петрович, Царствие ему Небесное, он бы вмиг разобрался в чем дело. Он же мне эту пасеку и ставил, пчелиной науке обучал. А я теперь в этих хороводах без него, как слепой котенок.

Я подошел ближе, стараясь не делать резких движений.

— Так давайте Сашу позовем, — предложил я. — Она же при дедушке на выселке выросла, всю жизнь среди колод да ульев. Наверняка и науку деда переняла.

Крестный вытер пот со лба и улыбнулся.

— А ведь верно говоришь. Как же это у меня из памяти-то вылетело? Сходи-ка за ней, Андрей. Если у нее не выйдет, тогда вечером сам полезу разбираться, дымарем их окурю хорошенько что ли. А мне в правление пора.

— Сделаю, крестный. И еще дело у меня есть, — добавил я. — Хочу сегодня в тайгу сходить, в гасян к гольдам. Ильку проведать надо да переговорить кое о чем. К ночи обернусь.

— К гольдам? — Степан Анисимович кивнул. — Дело хорошее, только револьвер прихвати.

Получив добро, я умылся у рукомойника и быстрым шагом направился к куреню бабы Серафимы.

Калитка была приоткрыта. Анна Григорьевна возилась во дворе, кормила кур, рассыпая зерно из подола фартука.

— Доброго здравия, Анна Григорьевна! — поздоровался я, заходя во двор.

Она обернулась.

— И тебе не хворать, Андрюша. Никак к Сашке нашей свататься прибежал в такую рань?

Я усмехнулся.

— Да куда мне свататься с одной-то рукой? Я по делу, по важному. Степан Анисимович прислал.

— По делу он, — Нюрка всплеснула руками и покачала головой. — Ох, смотри, Андрей. Пока ты со своими делами бегать будешь да с хунхузами воевать, уведут девку-то из-под носа. Вон сколько казаков справных с Кубани прибыло. Да и среди наших лончаковских парней хватает, много кто уж заглядывается. Девка-то у нас видная. Так что думай, Андрей. А то не успеешь оглянуться, как Сашка с другим свадьбу сыграет, а ты все по делам своим бегать станешь.

— Мотаю на ус, Анна Григорьевна, — с улыбкой ответил я. — Так, где она?

— Да у Юдинцева она, где ж еще. С самого утра ускакала.

Поблагодарив ее, я развернулся и зашагал к дому фельдшера. Анна сказала вроде бы с шуткой, а в голове у меня ее слова засели накрепко.

У дома Юдинцева стояла тишина. Я поднялся на крыльцо и заглянул в сени. Навстречу вышла Саша. Она вытирала руки полотенцем, рукава простого темного платья были закатаны выше локтей.

— Андрей? Что-то случилось? Рана болит? — сразу насторожилась девушка.

— Нет, Саш, с рукой все в порядке. Я от крестного. У него на пасеке беда приключилась. Пчелы взбеленились, в улей не идут. Вот мы со Степаном Анисимовичем и вспомнили, что ты с дедушкой с детства пчелами занималась, науку его переняла, может получиться разобраться?

— Клубятся, говоришь? — Саша сразу стала серьезной. — Может, клещ завелся, а может, мышь в колоду пробралась, вот они и волнуются. Пойдем, посмотрим.

Мы быстро дошли до нашего двора. Степана Анисимовича уже не было.

Саша подошла к ульям. Никакой сетки надевать не стала. Просто встала рядом, прислушалась к гулу, потом осторожно приоткрыла крышку одного короба. Пчелы вились вокруг нее, но совсем не жалили.

— Так и есть, — сказала она через минуту, аккуратно возвращая крышку на место. — Муравьи повадились. Вон, смотри, дорожку снизу проложили. Они пчелу тревожат, расплод таскают. Ждать Степана Анисимовича не будем, а то пчела совсем изведется. Надо прямо сейчас улей обработать.

Она обернулась ко мне:

— Зови Олега, пусть посмотрит да поучится. Степан Анисимович постоянно в правлении пропадает, ему не до того, а за пасекой глаз да глаз нужен. Пусть Олег эту заботу на себя и берет, а я покажу, как надо.

Я кивнул и крикнул в сторону строящейся бани:

— Олег! Бросай топор, спускайся, дело есть!

Брат спрыгнул с лесов и подошел к нам.

— Чего стряслось? — спросил он, с опаской косясь на гудящий улей.

— Муравьи внутри, — сказала Саша. — Надо их наружу выкурить. Андрей, сходи на огород, нарви побольше петрушки, да дикой мяты у ручья прихвати. Прямо с корнем тащи.

Я быстро выполнил наказ. Саша взяла пучки зелени, слегка размяла в пальцах, чтобы пошел сок, осторожно приоткрыла холстик под крышкой улья и положила траву поверх рамок.

— Вот, глядите. Муравей от этого запаха бежит как от огня. Сейчас из летка кувырком посыплются.

И точно. Не прошло и пары минут, как из щелей улья начали выползать ошалевшие муравьи, торопливо устремляясь вниз по деревянным ножкам.

— А теперь твоя работа, Олег. Неси деготь, кисть пожестче и золы из печи.

Олег сбегал к сараю. Под руководством Саши он обмазал ножки короба дегтем, а затем толстым слоем рассыпал под ульем золу.

— Вот так, — кивнула Саша, осматривая работу. — Сквозь золу и деготь муравей обратно не проберется. К вечеру пчела успокоится, она дух мяты любит. Ты, Олег, за ульями посматривай и остальные так же обработай. Если что не понятно то, зови меня.

— Понял, Саш, благодарствую. — улыбнулся брат.

— Спасибо тебе, — посмотрел я на девушку, выручила. Слушай, я сегодня в гасян к гольдам собираюсь ехать. Ильку проведать надо, до вечера обернусь. Не хочешь со мной? Ильку повидаешь, он рад будет.

Саша улыбнулась.

— Очень хочу, Андрей. Только у Романа Васильевича отпрошусь. Он на ночь глядя вернулся, я его толком еще и не видела, спал он. Сейчас сбегаю и спрошу.

Она упорхнула со двора, а я направился под навес.

Вытащив из ранца разбитый бинокль, я уселся на чурбак, достал из ящика с инструментами ножовку по металлу и небольшой напильник. Дело предстояло ювелирное.

Зажав бинокль коленями, я начал аккуратно спиливать искореженную левую трубу, стараясь не повредить центральную ось и правую, целую часть. Мягкая латунь поддавалась легко, сыпля мелкой желтой стружкой. В голове я уже прикидывал, как из кожи и металлических хомутов сообразить крепление на ствол берданки, а может быть и на Лебеля выйдет. Крепить придется со смещением влево, набок, иначе перезаряжать не получиться. Если удастся выставить ось, оптика даст огромное преимущество. Охотничий прицел в этих краях вещь небывалая.

Я как раз закончил с распилом и принялся зачищать острые края напильником, когда за воротами послышался цокот копыт. Во двор въехал всадник, в котором я не сразу признал Сашу.

Для поездки в тайгу она снарядилась по полной программе. Вместо привычной юбки на ней были широкие шаровары, заправленные в сапоги, и плотная рубаха, застегнутая под самое горло. Голову и плечи полностью скрывал марлевый полог накомарника, пахнущий дегтем. В таком облачении Саша выглядела очень непривычно. Увидев мое удивленное лицо, она приподняла край сетки и рассмеялась:

— Что, Андрей, не признал? Это меня Нюрка так снарядила, чтоб гнус в чаще не заел. Ну что, Юдинцев отпустил меня. Сказал, мол на сегодня я свою работу сделала, ты сам-то готов?

— Почти. — Я смахнул латунную стружку с колен, спрятал оптику в ранец и крикнул в сторону бани: — Олег, подсобишь Беркута заседлать? С одной рукой долго возиться буду.

— Сделаем! — Олег спрыгнул со строительных лесов, отряхнул руки от опилок и направился в конюшню.

Пока он накидывал потник и затягивал подпруги, я приторочил скатку и проверил кобуру со Смит-Вессоном на портупее.

— Ну, с Богом, — сказал брат, передавая мне поводья. — Бате вечером сам про пасеку расскажу.

— Давай, мы к ужину постараемся вернуться.

Выехали со двора и направились в сторону тайги.

— Андрей, давай возьмём чуть правее, — предложила Саша, уверенно правя своей кобылой. — Пойдем теми тропами, по которым мы с дедушкой к Илькиному гасяну хаживали. Покажу, где мы с ним раньше промышляли. — вздохнула девушка.

Уссурийская тайга для меня все еще оставалась загадкой, а лучшего проводника, чем выросшая на выселке Саша, было не сыскать.

Мы свернули с набитой дороги на узкую, едва приметную звериную тропку, проходящую через густой лес. Вскоре Саша придержала лошадь возле толстого ствола, густо увитого гибкой лозой с мелкими белесыми цветами.

— Понюхай-ка, — сказала она, отгибая ветку в мою сторону.

Я наклонился к цветам. В нос ударил резкий и совершенно неожиданный в этой глуши аромат. Пахло настоящим лимоном.

— Чудеса, — искренне удивился я, отстраняясь. — Откуда здесь лимоны-то?

— Это лимонник, — рассмеялась девушка. — Уссурийская лоза. Дед говорил, растение это силу дает. По осени цветы спадут, и на их месте красные ягоды гроздьями повиснут. Кислющие, что аж все лицо перекосит. Но если их насушить да в чай заварить, усталость как рукой снимает. Осенью сюда обязательно приедем, заготавливать их будем.

Мы двинулись дальше. Вскоре тропа вывела нас в небольшой распадок, поросший странными деревьями со светло-серой, глубоко изрезанной корой. Саша спешилась, подошла к одному стволу и поманила меня пальцем.

— А ну, Андрей, фокус покажу. Упрись пальцами в кору да нажми посильнее.

Я слез с Беркута и ткнул пальцами в ствол. Кора неожиданно подалась под рукой, промялась, словно гнилая губка. Я отдернул ладонь, ожидая, что пальцы сейчас провалятся в труху, кишащую древесными жуками.

Саша снова звонко рассмеялась.

— Испугался? Думаешь, гнилушка? А вот и нет. Это амурский бархат, пробковое дерево.

Вытащив нож, она сделала несколько надрезов на стволе и подцепила толстый кусок коры. Срезала пару пластин и сунула их в свою суму.

— В хозяйстве очень полезная вещь, — пояснила она, возвращая нож на место. — Древесина у него твердая, а вот сама кора мягкая. Рыбаки из нее балберы режут, поплавки для сетей.

На воде она хорошо держится и не намокает. А дед мне из такой пробки постилки в ичиги вырезал. Положишь в сапог, и нога не отсыреет, а зимой тепло хорошо держит.

Я только головой покачал, поражаясь, сколько тайн скрывает этот лес и как легко Саша здесь ориентируется.

Когда мы снова сели в седла, я приметил густые заросли впереди. Причудливые кусты, с растопыренными листьями были сплошь усеяны длинными острыми шипами.

— Огонь-трава какая-то, — пробормотал я, направляя коня чуть в сторону.

— И правильно делаешь, что сторонишься, — кивнула Саша. — Наши его чертовым кустом кличут. Ученые всякие, кажется, еще элеутерококком зовут. Если зацепишься, то одежду в клочья изорвет, а шипы в коже обламываются, потом нарывают долго. Будь с ним аккуратнее.

Не успела она договорить, как прямо из-под колючих кустов, чуть не из-под копыт Беркута, выпрыгнул зверь. Небольшой, размером с крупную собаку, безрогий, но с длинными изогнутыми клыками, торчащими из верхней челюсти.

От неожиданности я дернулся, рука рванулась к кобуре. Беркут всхрапнул и прянул ушами. А зверь сделал два прыжка и исчез в зарослях. Только ветки качнулись.

— Не стреляй! — сквозь смех крикнула Саша, видя, как я замер, сжимая рукоять револьвера в ладони. — Ой, Андрей, видел бы ты сейчас свое лицо!

— Это что еще за вампир такой таежный? — выдохнул я, отпуская оружие и успокаивая коня. — Олень не олень, клыки с палец длиной.

— Это кабарга, местный оленек, — отсмеявшись, объяснила она. — Они пугливые, близко редко подпускают. А клыки только у самцов растут, они ими в брачную пору дерутся. За кабаргой, кстати, китайцы охотятся. Платят за нее большие деньги.

— Зачем им такой зверь, тощий же? Мяса в нем кот наплакал.

— Им не мясо нужно, — Саша поправила поводья. — У самцов на брюхе есть особая железа такая, мускусная. Манзы эту струю сушат и перекупщикам сдают, а те уже из нее дорогие снадобья делают и духи знатные. Говорят, на вес золота ценится железа эта.

За разговорами время пролетело незаметно. Вскоре лес начал редеть, запахло приближающейся речкой и дымом.

Едва тропа вывела нас на широкую поляну, где раскинулся гольдский гасян, навстречу с яростным лаем вылетела свора местных псов. Беркут нервно всхрапнул и закрутился на месте. Кобыла Саши тоже пугливо попятилась, прядая ушами.

— А ну, пошли вон! — раздался знакомый голос.

Со стороны гасяна шел Илька.

— Здравствуй, брат! — улыбнулся гольд, подходя ближе. — Здравствуй, Саша, рад, что вы приехали.

За ним подошла и его сестра Аси. Узнав нас, она приветливо поклонилась.

— Илька, где Анда? — спросил я, сгорая от нетерпения.

— Какой ты шустрый, Андрей, — рассмеялся Илька. — Давай хоть сначала коней привяжем у дымокура. А потом иди обниматься.

Спешившись и отведя лошадей под защиту густого дыма, мы двинулись на задворки гасяна.

Там, в высокой траве, возились два зверя. Анда так вырос, что теперь размером не уступал собаке. Сейчас он с упоением боролся с одним из Илькиных волкодавов, шутливо покусывая его за холку.

Услышав шаги, тигренок замер. Повернул голову в нашу сторону и втянул воздух своим черным носом. Буквально секунда, Анда сорвался с места и в несколько стелющихся прыжков преодолел разделявшее нас расстояние. Я даже сгруппироваться не успел, как его туша взмыла в воздух и ударила меня лапами в грудь, пытаясь обнять по-кошачьи.

Не удержавшись, я повалился прямо в траву, смеясь.

Тигренок навалился сверху и принялся шершавым, как наждак, языком вылизывать мне лицо и голову, довольно урча.

— Ну все, все, Анда! Задавишь ведь! — смеясь, отбивался я.

С трудом поднялся на ноги и отряхнул одежду, но он и не думал успокаиваться. В нем проснулся игривый азарт: тигренок хватал меня лапами за сапоги, покусывал голенища и норовил снова повалить на землю.

Вдруг его желтые глаза метнулись в сторону. Он заметил Сашу, которая все это время стояла поодаль, напряженно застыв.

Анда оставил мои сапоги в покое и, настороженно переступая широкими лапами, двинулся к ней.

— Ой… Андрей… — тихо выдохнула Саша, непроизвольно делая шаг назад.

— Не бойся, Саша, стой смирно, — негромко сказал Илька. — Ему просто нужно тебя обнюхать, не бойся.

Саша замерла, опустив руки. Анда подошел вплотную, ткнулся носом ей в ноги. Потом издал короткий кошачий рык и вдруг завалился на бок, подставляя полосатое брюхо.

— Ну вот, видишь, — улыбнулся я. — Просит погладить.

Саша неуверенно протянула руку и провела по густой шерсти. Тигренок зажмурился от удовольствия. Через минуту страх девушки окончательно испарился, и она смело чесала его за ушами, пока Анда терся мордой о ее ладонь.

Илька подошел ко мне.

— Пусть Саша с Аси тут остаются, поиграют. А нам с тобой, Андрей, поговорить надо. Дело к тебе имеется.

— Да я и сам к тебе по делу, — отозвался я. — Помнишь Сашку Меренского, которому на сватовство соболя подарили? Он просит еще пять таких шкур, если есть. Говорит, что заплатит щедро, не обидит.

— Подожди, Андрей, — лицо Ильки стало серьезным. — Успеем про соболей поговорить, я ведь и сам собирался к вам в станицу.

— Что стряслось?

— Пойдем, сам увидишь.

Он повел меня к скальному выходу у подножия сопки. В граните чернел зев небольшого грота. Мы пригнулись и вошли внутрь.

На дне грота, заваленные камышом, лежали глыбы речного льда. Но вместо рыбы или дичи на них покоились два человеческих тела.

Одеты они были в добротную походную одежду, это были явно не соплеменники Ильки. Рядом лежали жестяные тубусы и сложные приборы на деревянных треногах.

— Инструменты при них были, — сказал Илька, — показывая рукой.

Он говорил тише обычного.

— Сегодня утром наши охотники нашли их в пяти верстах отсюда. Там у них стоянка была. Вон с этими трубами по лесу ходили, что-то мерили. В прошлом году похожие люди из Петербурга у нас пушнину скупали, говорили, что железную дорогу через тайгу тянуть будут. Эти, видать, из тех же. Но ты не на трубы смотри, Андрей, а сюда.

Илька подошел к первому телу и указал на голову. Аккуратное отверстие зияло ровно посередине лба.

— Это не берданка, Андрей. Я таких ран еще не видел. Пуля маленькая, а бьет наповал. Этому прямо в лоб попала. А второй… — Илька кивнул на соседнее тело. — Второй, видать, понял, что смерть пришла, и бросился бежать. У него ранение в затылок. Нашли шагах в двадцати от костра, не успел далеко уйти.

Он понизил голос:

— И знаешь, что самое странное? На поляне, кроме их следов, больше никого не было. Наши охотники нашли лежку стрелка шагах в трехстах от лагеря.

— Триста шагов? — я невольно присвистнул.

— Вот и я о том же, — кивнул гольд. — Из простой берданки так не выстрелишь. Тем более точно в лоб и в затылок бегущему человеку. Но и это еще не все. Там, где лежка была, следы просто обрываются. Будто стрелок по воздуху ушел. Ни одной гильзы не бросил, все за собой подобрал, все подчистил. Тот, кто стрелял, очень хорошо знает свое дело, Андрей, слишком хорошо.

Я рассматривал тела, а сам пытался сообразить, кто бы это мог быть. Ну то, что в этих местах могут быть какие-то инженеры, то понятно. Странно почему они без охраны, и что за такой меткий стрелок в тайге выискался, что с трех сотен шагов может положить пулю аккурат в лоб?

— Мы их сами к вам в станицу доставим, — продолжил Илька. — Завтра к утру будем, с этим разбираться надо, вашему атаману показать. Дед мой, как увидел их, сразу сказал, что большая беда в наши края пришла. Надо тебе его навестить, Андрей, он спрашивал про тебя, ждет.

Мы выбрались из ледника на свежий воздух.

Оставив Сашу под присмотром Аси и увлеченного игрой Анды, мы направились к краю гасяна, где стояла фанза шамана. Старик сидел на циновке, скрестив ноги, и перебирал связку амулетов, как и в день нашего первого знакомства.

— Здравствуй, дедушка, — почтительно склонил я голову.

— Появился, значит, анда моего внука, — проскрипел старик, не поднимая глаз. — В тайгу пришел плохой человек, Андрей. Бьет издалека, следов не оставляет. Не одну жизнь он заберет, многих отправит в Буни. Медлить нельзя, а ты будь готов, твой путь скоро с ним пересечется.

Старик тяжело поднялся, подошел к берестяному туеску в углу и достал небольшую глиняную баночку, туго перевязанную кожей.

— Вижу, рука у тебя перебита. Здесь медвежье сало, желчь и змеиный корень. Втирай в перелом каждый вечер. Быстро срастется, кость станет крепче железа.

— Благодарствую, дедушка, — я принял снадобье.

Пасса впервые за все время поднял на меня глаза.

— Духи чуют не только кровь, Андрей. Сердце твое сейчас весенней водой наполнено, через край льется. Добрый выбор сделал, говорят духи. Да только мысли твои путаются. Пока не свяжешь свою жизнь, чувства эти будут тебе мешать.

Я даже на миг растерялся. Старик словно видел меня насквозь. Я поклонился ему на прощание, и мы с Илькой вышли из полутемной фанзы.

Отойдя на десяток шагов, я остановился.

— Илька, послушай. Саше про убитых ни слова. Незачем ей это знать.

— Твоя правда, Андрей, — кивнул гольд.

Мы вернулись к девушкам. Саша вовсю смеялась, пытаясь отобрать у Анды палку, в которую тигренок вцепился намертво, не желая уступать добычу. Оставшееся время мы провели за разговорами у костра, пили чай с лесными ягодами, и на какой-то миг мне даже удалось забыть о страшной находке в леднике.

Но солнце начало клониться к западу. Пора было собираться в обратный путь. Пока Саша прощалась с Аси и чесала за ухом разомлевшего Анду, Илька скрылся в одном из сараев.

Он вернулся с холщовым мешком в руках и протянул его мне.

— Держи, Андрей.

— Что это?

— Тут все, что я хотел снести купцу Фролову в Хабаровку. Пять соболиных шкурок да лисьих три. Если у тебя есть возможность сбыть их в станице, бери.

— Сашка Меренский щедро заплатит, не сомневайся, — я взял увесистый мешок, представляя, как он обрадуется.

— Верю, — просто ответил Илька.

— Увидимся, брат, — я крепко пожал ему руку.

Саша сама легко взобралась в седло, я вскочил на Беркута. Анда провожал нас до самой опушки, смешно подпрыгивая в высокой траве, пока мы не скрылись за поворотом тропы, ведущей обратно в станицу.

В Лончаково мы вернулись ближе к полуночи, без происшествий.

Я довел Сашу до двора бабы Серафимы. В окнах куреня уже было темно, все спали. Саша устало поблагодарила за интересную поездку, забрала свою суму и скрылась за калиткой.

Взяв ее кобылу под уздцы, я не спеша пошел к станичной конюшне. У коновязи в карауле стояли двое из новоприбывших кубанцев. В свете фонаря я узнал Сашку Моренченко и Трофима из его десятка.

— Здорово ночевали, Абиссинец! — негромко окликнул меня Моренченко.

— Слава Богу, Саня, — ответил я и передал поводья Сашиной кобылы Трофиму. — Будь добр, заведи ее в денник, братец, я сейчас сам обихожу.

Спешился и подвел Беркута к бадье. Конь жадно потянулся к воде и, фыркнув, принялся пить.

Моренченко подошел ближе и тихо спросил:

— Я тут приметил, Андрюха, ты все к одной девице захаживаешь. Статная такая, видная, как ни поглядишь. Ох и хороша!

Внутри у меня неприятно кольнуло. Сразу подумалось, что он про Сашу. Моренченко палец в рот не клади, как заприметил красивую девку, то держи его семеро.

— Занята она, Саня, — резко сказал я, проводя ладонью по мокрой шее Беркута. — Так что даже не думай.

— Ты смотри, какой прыткий! — хохотнул он. — Ты себе тут что, гарем решил завести, Абиссинец? Одну, значит, в тайгу на лошадях выгуливаешь, а у второй козьим молоком кормиться удумал?

До меня наконец дошло, что говорим мы о разных девицах.

— Погоди. Ты сейчас про кого спрашиваешь?

— Ну так про ту, что с козами на выгоне возится да кур по двору гоняет! — развел руками Сашка.

— А-а, — я выдохнул и рассмеялся. — Так это Нюрка. Анна Григорьевна, если по чести. А ты чего про нее выведываешь?

— Да так, узнать хотел, что за девица такая, — здоровяк пригладил усы, выпятив грудь. — Глядишь, может, и меня молочком парным напоит.

— Нюрка баба непростая. Вдова она и на язык острая. Слышал, многие к ней клинья подбивать пытались, да все как-то пообломались. Отшить может так, что мало не покажется.

— Ну, то многие, а то я, — самодовольно ухмыльнулся Моренченко. — Добре, Андрей, бывай. Но ты это… может, как-нибудь словечко за меня шепнешь при случае? — подмигнул он.

— Может, и шепну, Сашка, — улыбнулся я в ответ. — Направляясь обихаживать Сашину кобылу.

Все сделал, и попрощавшись с кубанцами, я повел Беркута к нашему куреню. Несмотря на поздний час, во дворе горел фонарь. Степан Анисимович еще не спал, он сидел на чурбаке возле сарая и что-то мастерил из ремней.

— Вернулись? — спросил он, наблюдая, как я завожу коня под навес и снимаю седло.

— Вернулись, крестный.

— Сашкина наука на пасеке помогла хорошо. Олег рассказал, как ловко она с золой и дегтем управилась. Семен Петрович мне о том говорил, да, видно, пасечник из меня покуда никудышный. А Олег молодец, все ульи обработал, как она велела. Говорит, сам теперь пасекой займется, и мед продавать хочет.

Крестный усмехнулся, подтягивая ременную петлю.

— И откуда в нем эта жилка купеческая? На все глаз кладет с денежного интереса. Почитай, лук уже для Прохора сладил. До Ильина дня еще один хочет сделать, чтоб в Козловской на ярмарке продать. А самое интересное, он еще чего удумал, говорит, мол, лук я один раз продал, вот стрелы к нему снова и снова покупать станут. Вот тут и будет у меня главный приварок. Ну и ладно, пусть пока развлекается. Через два года в подготовительный разряд попадет, там уже о другом думать придется. А Сашу надо будет как-то отблагодарить за помощь.

— Она как раз сама просила помочь, — вспомнил я, укладывая седло. — На ее выселок сходить надо. Порядок там навести да несколько дедовских колод перевезти, чтобы у Нюрки пасеку поставить. Просила телегу на день дать.

Крестный отложил ремень и усмехнулся в усы.

— Ох и ушлая эта баба Нюрка. Смотри-ка, как девку в оборот взяла. И хозяйство свое расширяет, и чужими руками жар загребает. Ладно, дело то полезное, да и Сашке так легче. Телегу бери, конечно, вопросов нет. За день-то управитесь там?

— Управимся, Степан Анисимович.

— Добре. Как в стойбище сходили? Ильку повидать получилось?

Я закончил с конем, похлопал Беркута по крупу и присел на соседний чурбак с крестным.

— Повидал Ильку, да и тигренка тоже. Анда вырос, размером уже с собаку, сегодня с ног меня свалил от радости. Только ходил я за одним, а вернулся вот с дурными новостями.

— Что стряслось? — Степан Анисимович нахмурился.

— Кто-то в тайге двоих человек прибил. Судя по всему, двое эти были из партии изыскателей. При них трубы да приборы разные.

— Варнаки, — сразу отрезал крестный и сплюнул на землю. — Точно беглые каторжане. Бродят по тайге, душегубы, за кусок хлеба или сапоги убить готовы.

— Не похоже на варнаков, Степан Анисимович, в том-то и дело. Оружие и приборы не тронуты. Стрелок бил шагов с трехсот. Одному пулю точно в лоб положил, второму, когда тот бежать кинулся, в затылок попал. Гильзы за собой подобрал, следов не оставил, будто по воздуху ушел. Гольды таких ран отродясь не видели. Пуля небольшого калибра, у нас такие большая редкость. Утром они тела в станицу привезут, можно будет поглядеть.

Крестный долго молчал, переваривая услышанное.

— Значит, с трехсот шагов… Ладно. Как привезут, Юдинцев пули извлечет и поглядим, что вы там с Илькой увидели такого, чего мы раньше не примечали. Но ты, Андрей, вот что. Когда с Сашей на выселок пойдешь, револьвер свой не забудь.

— Само собой, без него и не хожу.

— И берданку тоже возьми, патроны знаешь, где лежат? Пусть Саша при себе держит, хоть какое-то подспорье в дороге будет. Девка-то всяко стрелять умеет?

— Говорит, дед научил.

— Вот и добре. Не думаю, конечно, что эти варнаки или кто там по тайге шастает, так близко к станице сунутся, но береженого Бог бережет. Все, ступай спать, завтра день долгий.

Утро началось не с петухов, а с громкой ругани в сенях. Я подскочил, протирая глаза. За стеной бушевал Степан Анисимович.

— Поля, ну едрена колотушка! Ну вот куда я это теперь надену?! Я ж товарищ атамана, а не пугало огородное?!

— Да кто ж знал, Степа, что оно так сядет! — причитала Пелагея Александровна. — Я ж как лучше хотела, пятно злосчастное отстирать. В кипяточке проварила, со щелоком…

Я быстро оделся и выглянул из комнаты. Посреди горницы стоял растерянный крестный. В руках он держал свой чекмень. Вернее, то, во что он превратился. Сукно скукожилось, пошло буграми, а цвет из темно-зеленого стал бурым каким-то, грязным. Чекмень сел так, что теперь влез бы разве что на малолетку.

— В кипяточке! — передразнил крестный. — Ты бы его еще в печи запекла! Сукно она варить удумала! Как мне теперь по станице ходить? Я, почитай, атамана замещаю, а вид будет, как у голодранца какого.

Пелагея Александровна виновато стояла, опустив голову, и теребила край фартука. Степан Анисимович положил испорченную вещь на лавку и потер переносицу.

— Так, — вздохнул он, — ладно, по-всякому бывает, шибко не кручинься. Сегодня обоз в Козловскую пойдет, поезжай, Поля, с ними. — Он полез за пазуху и достал деньги. — Купи отрез сукна на чекмень. Надо новый теперь справить.

— Сделаю, Степан, не гневайся уж, — закивала она, забирая деньги.

— А мне-то сегодня что надеть? — крестный огляделся. — Давай парадный, что ли, коли больше нечего.

Пелагея Александровна метнулась к сундуку и достала парадный мундирный чекмень. Степан Анисимович с тяжелым вздохом начал скручивать с груди медали, чтобы не звенеть ими в будний день.

— Ну вот что я казакам скажу? — бурчал он. — Все люди как люди, а я при полном параде, будто на смотр к Унтербергеру собрался.

Я незаметно выскользнул во двор, сдерживая улыбку. Олег уже был там, возился у сарая. Мы с ним быстро запрягли Вьюгу в телегу, и брат проводил меня немного завистливым взглядом, его-то батя не отпустил.

Пока я проверял упряжь, на крыльцо вышла Акулина Никитична. На ней был нарядный платок, а в руках дорожная корзинка.

— Матушка, а вы куда это снарядились? — удивился вышедший следом крестный, одергивая парадный чекмень.

— Тоже до Козловской прокачусь, — невозмутимо ответила старушка. — С Полей поеду, чтобы ей в дороге не скучно было. Да и прикупить кой-чего надо к Ильину дню, праздник-то уже на носу.

— Ну, ступайте, — махнул рукой Степан Анисимович, смирившись с тем, что женщин сегодня дома не будет.

Я уселся на телегу, свистнул Вьюге, и мы не спеша покатились со двора. Краем глаза заметил, как крестный вместе с Пелагеей Александровной и его матерью двинули пешком к правлению, откуда должен был отправляться обоз.

День обещал быть ясным. Я уже отъехал на приличное расстояние, когда издали донесся зычный голос Макара Завьялова, ехавшего навстречу крестному:

— Ого! Степан Анисимович! Ты никак на праздник собрался? Чего при параде-то?

— Макар, не донимай! — огрызнулся крестный. — Вот видишь, Поля? — Повернулся он к жене. — Как в воду глядел. Как мне теперь по станице ходить?!

Я усмехнулся, поправил лежащую на сене берданку и направил Вьюгу ко двору бабы Серафимы, где меня уже ждала Саша.

Утренняя свежесть пропала, солнце начинало припекать, на небе не было ни одного облачка.

У калитки меня ждала, к моему удивлению, не одна она. По двору носилась Анна Григорьевна, то выносила на крыльцо пустые мешки, то мотки веревок, и еще что-то. Саша стояла у ворот с узелком в руках и виновато улыбалась.

— Андрей, ты ведь не против, если Нюра с нами поедет? Вдвоем мы там куда быстрее управимся. Тебе-то с поломанной рукой тяжелые колоды грузить никак нельзя, поберечься надо. А мы с Нюрой крепкие, как-нибудь сладим.

— Да я разве против? — улыбнулся в ответ. — Вместе-то веселее. Места в телеге на всех хватит.

— Нюра! Готово, поехали! — Саша обернулась к дому.

Анна Григорьевна выскочила за калитку, закинула в телегу веревки и, поправив сбившуюся косынку, подбоченилась. Глаза у нее озорно блестели.

— Ну что, казак! Запрягай свою колымагу, вези нас за сладким медком!

Мы дружно рассмеялись. Женщины устроились на сене, я дернул вожжи, и Вьюга потянула нас к выезду из станицы, на тракт в сторону Хабаровки.

Дорога шла мимо станичной конюшни. Из-за угла вырулил Сашка Моренченко.

Он шел вразвалочку, винтовка на плече, папаха сдвинута на затылок. Видать, только сменился с ночного караула. Увидев нашу повозку, он заулыбался и вскинул свободную руку.

— Тпру-у-у! Приехали! — гаркнул здоровяк, преграждая дорогу.

— Здорово, Саня, — кивнул я.

— И тебе слава Богу, Абиссинец! Доброго утречка, красавицы! — Моренченко приложил руку к груди, окинув взглядом моих пассажирок. — Это куда ж ты, Андрей, самых красивых казачек с утра пораньше увозить удумал? Никак сбежать решили?

— Да какое там сбежать. На Сашин старый выселок едем. Надо там порядок навести да дедовские пчелиные колоды забрать.

Сашка заинтересованно почесал подбородок.

— Колоды, говоришь? И долго туда ходу?

— С час туда, там полдня провозимся, ну и час обратно. К обеду даст Бог, управимся.

Моренченко подмигнул мне:

— А как же ты, братец, с одной рукой такие тяжести тягать удумал? Колода же тяжелая.

— А мы на что? Чай, не из киселя слеплены, — встряла в разговор Нюрка.

Моренченко даже в лице переменился, услышав такое. Не спеша подошел вплотную к телеге.

— Да чтобы такая красота руки себе тяжестями портила? Не бывать этому, пока я жив!

Он закинул винтовку на телегу и ухватился за борт.

— Двигайтесь, девчата, у меня сегодня выходной. Пока до места доедем, я на сене вздремну, а там все сам вам и погружу. Тоже охота таежного медку испробовать, сейчас, наверное, и липовый пойти должен.

При последних словах он так выразительно зыркнул на Анну Григорьевну, что намек не понял бы только слепой. Нюрка за словом в карман не полезла. Чуть подалась вперед и с усмешкой ответила:

— Смотри, кубанец. Наш таежный медок густой да липкий. Набросишься с голодухи, увязнуть недолго. Как бы вместе с усами ни оторвали, да пчела в нос не ужалила.

Сашка хохотнул, ничуть не смутившись.

— А я, Анна Григорьевна, парень привычный. Где пчела злей, там и мед слаще.

Он запрыгнул в телегу и развалился на сене. Спать, конечно, и не думал. Всю дорогу, пока мы тряслись по тракту, а потом по лесной дороге к выселку, Моренченко без умолку травил байки: про Кубань, про лихих коней, про то, как на «Костроме» в шторм попали. Женщины то и дело заливались смехом, а я только улыбался, поглядывая на дорогу.

Так незаметно мы добрались до выселка. Высокий забор и крепкие ворота стояли так же, как мы их и оставили в прошлый раз. Саша отворила калитку, Моренченко помог распахнуть ворота.

То, что предстало глазам, радости не прибавило. Забор выстоял, но место, где во двор перемахнул незваный гость, видно было невооруженным глазом. Верхние жерди, с одной стороны обломаны, и все вокруг исцарапано когтями.

Дедовская пасека была разорена подчистую. Толстые бревна-колоды валялись на земле. Саша подошла к растерзанным ульям и тяжело вздохнула.

— Ну вот… Почитай, дедовой пасеки больше и нет, — тихо произнесла она. — Косолапый все разорил, ни одной пчелиной семьи не осталось.

— Не кручинься, Саша, — Нюрка подошла и обняла ее за плечи. — Главное, колоды целые. Их и заберем, а пчел разведем, лучше прежнего будет.

— Ваша правда, Анна Григорьевна, — поддержал ее Моренченко, спрыгивая с телеги. — Так, девчата, ступайте-ка в дом, наводите свои порядки. А бревна эти я сам перетаскаю. Нечего вам тут пыль глотать.

Женщины кивнули и ушли в курень, а мы с Сашкой остались во дворе. Я подогнал телегу поближе к ульям. Моренченко скинул черкеску, остался в одной рубахе, потер ладони и взялся за дело.

Силы в нем было немерено. Он подхватывал тяжеленные колоды и легко закидывал их в телегу. Одну, вторую, третью. Так, играючи, погрузил пять штук.

Когда Сашка нагнулся за шестой, самой крупной, из темной щели вдруг вынырнула шальная, чудом оставшаяся тут пчела. Потревоженная и злая, она с гудением метнулась прямо в лицо кубанцу.

Сашка с грохотом бросил колоду на землю и схватился обеими руками за глаз.

— А-а-а! Ах ты ж зараза полосатая! Чтоб тебя разорвало!

На шум из дома пулей выскочила Саша, а за ней Нюрка.

— Что случилось у вас?!

Саша подбежала к Моренченко, убрала его ладони от лица. Пчела угодила точно под правый глаз. Место укуса уже краснело и успело припухнуть.

— Стой смирно! Не три! — скомандовала Саша.

Она присмотрелась, аккуратно подцепила ногтем жало и вытащила его. Потом метнулась к колодцу, зачерпнула ледяной воды.

— Нюра, неси из телеги узелок, там луковица была!

Пока Моренченко стонал и умывался холодной водой, Александра разрезала луковицу пополам и прижала срезом к зреющему отеку.

— Держи крепко. Сок луковый яд вытянет, иначе к вечеру глаз вообще открыть не сможешь.

Остальные две колоды Сашка догружал уже осторожнее, заглядывая в каждую щель, не уселась ли там еще какая зверюга. Всего в телегу поместилось восемь ульев. Когда он закончил и подошел к колодцу умыть руки, глаз его изрядно заплыл, превратившись в узкую щелочку на багровой пухлой щеке.

Нюрка вышла на крыльцо с мешком утвари, остановилась как вкопанная. Посмотрела на распухшее лицо кубанца, прикрыла рот ладонью, но не выдержала и звонко расхохоталась.

— Ой, не могу! Ну как, герой? Испробовал все-таки таежного медку? Сладкий? Я ж тебя предупреждала!

Моренченко, несмотря на боль и комичный вид, духом не падал.

— А я тебе так скажу, Анна Григорьевна: мед без пчелиного укуса, что казак без шашки.

Нюрка только покачала головой, продолжая улыбаться.

Вскоре девчата вынесли из куреня последние вещи. Саша погрузила на телегу несколько туго набитых мешков. Потом с особой осторожностью, завернув в чистые рушники, вынесла дедовские старообрядческие книги. Следом уложила иконы из красного угла.

Я помог увязать все добро веревками, чтобы не потерять на ухабах.

Когда мы выехали за ворота, она долго смотрела на удаляющийся курень и, вздохнув, повернулась ко мне.

— Знаешь, Андрей, — задумчиво проговорила она, сидя рядом со мной на облучке, — а ведь я хочу продать этот выселок.

— Продать? — удивился я.

— Да. Жить здесь одна все равно не смогу. Страшно, да и тоскливо больно. А земля тут хорошая, курень крепкий, дедом на совесть рубленый. За него хорошую цену дадут. А на вырученные деньги я бы в Лончаково свой небольшой дом поставила. Чтобы среди людей жить, ты как думаешь?

Я огляделся вокруг. Широкий плес Уссури совсем рядом. Дорога наезженная, ведет прямиком к дому Горючкина, а оттуда и до станицы рукой подать.

Вспомнилось, что говорил Урсати: выносить все за пределы станицы, землю под склады сдавать, постоялые дворы для транзитных, лес на шпалы, сено…

Место было золотое. Если чугунку начнут строить, здесь можно поставить пристань, харчевню, склады. И станице прибыль, и чужаки в самом Лончаково глаза мозолить не будут.

— Ты пока не торопись, Саша, — серьезно ответил я. — Место тут хорошее. Я об этом со Степаном Анисимовичем поговорю. Есть у меня одна мысль, которая и станице, и тебе лично большую пользу принести может. Глядишь, продавать и не придется.

Обратный путь прошел тихо. Моренченко, не спавший всю прошлую ночь, убаюканный скрипом телеги и разморенный пчелиным ядом, откинулся на пустые колоды и захрапел. Нюрка сидела рядом, изредка поглядывала на его распухшее лицо и поправляла съезжавшую на лоб папаху.

В Лончаково мы въехали уже ближе к вечеру.

Телегу подогнали прямо ко двору Анны Григорьевны. Моренченко принялся сгружать тяжелые колоды у забора. Когда с разгрузкой было покончено, девчата окинули взглядом фронт предстоящих работ. А дел тут хватало с избытком.

— Завтра с утра щелок разведем, полынью с можжевельником колоды хорошенько вымоем и окурим, — по-хозяйски рассуждала Саша. — Надо медвежий дух вытравить, иначе ни одна пчела туда не пойдет. Гнилушки вычистим, трещины глиной замажем.

Она повернулась ко мне:

— Андрей, я завтра к вам на баз приду. Степан Анисимович ведь не откажет? Если в ульях молодь завелась или рой отделиться надумает, мы их соберем и в эти колоды заселим. Вот и будет начало новой пасеке.

— Не откажет, конечно, — кивнул я. — Приходи.

Моренченко тем временем подошел к Нюрке, склонился к ней и о чем-то негромко пошептался. Анна Григорьевна поправила косынку и легонько пихнула кубанца в плечо, но улыбку не спрятала. Видно было, что общий язык эти двое нашли.

Сашка подмигнул мне своим единственным рабочим глазом.

— Ну, бывайте, станичники! Пойду я до своего постоя. Отсыпаться буду, а то глаз ноет, мочи нет.

Я попрощался с девушками, развернул Вьюгу и погнал телегу к нашему куреню.

Двор встретил меня тишиной. Ни нанятых манз, ни Олега видно не было. Я распряг кобылу, задал ей овса и подошел к забору, выглянул в сторону леса.

Вдалеке Олег, вооружившись длинным хлыстом, гнал с выпаса наше свиное стадо, а за ним бежала Татьянка и тоже размахивала небольшой веткой. Время шло к вечеру, и хрюкающая братия нехотя трусила к загону.

— Упахался, — выдохнул Олег, утирая лоб рукавом.

— А китайцы где? — спросил я, оглядывая недостроенный угол бани.

— Отпросились они сегодня у бати, — ответил Олег. — Сказали, рыбалка у них да охота по плану. Припасы свои пополнить хотят. Обещали, кстати, свежей рыбкой побаловать.

Словно в подтверждение его слов, скрипнула калитка, и во двор вошел Лешка-Ли. В руках он с трудом волок две огромные рыбины. Темные, с широкими спинами, они были чуть ли не в половину роста самого китайца.

— Хозяин! Как обещал, рыбка! — произнес китаец, опуская тяжелую добычу на траву и облегченно выдыхая.

Олег аж присвистнул.

— Вот так удивил! Это ж таймень, царь-рыба. Ну, Лешка, удружил. Пойду-ка я их сразу выпотрошу да солью перекину, чтобы не испортились.

Брат подхватил рыбу и потащил ее по одной к летней кухне.

Как только Олег скрылся, Ли огляделся по сторонам. Убедившись, что мы одни, сунул руку за пазуху грязной куртки, вытащил свернутые в тугую трубку желтые листы бумаги и передал их мне. Следом в ладонь лег огрызок химического карандаша.

Все было понятно и без слов. Это были те самые метки, которые его соплеменники собирали по округе все эти дни. Я спрятал листы под чекмень. Лешка-Ли, так и не проронив ни слова, развернулся и исчез за воротами.

А мне предстояла ночная работа.

Спустя час во двор вошли Степан Анисимович, Пелагея Александровна и Акулина Никитична. Поездка в Козловскую явно удалась. Тетка Поля несла сверток темно-зеленого сукна, а в плетеной корзине Никитичны лежали куски копченого мяса и круглая головка сыра.

— Поля, матушка, ступайте в дом, на стол собирайте, — скомандовал крестный, с облегчением расстегивая ворот парадного чекменя.

Оставшись во дворе, он подошел к колодцу.

— Андрей, плесни-ка на руки.

Я зачерпнул воды и стал лить ему на ладони.

— Значит так: новости у меня скверные. Юдинцев пули извлек из тех двоих, что гольды привезли. Я таких отродясь не видел. Маленькие, оболочечные. Показал Албазову. Денис Палыч тоже репу чешет, говорит, в наших краях таких стволов еще не видывал, а он, знаешь ли, в них хорошо понимает.

Крестный взял протянутое мной полотенце и вытер лицо.

— Бумаги по убиенным составили. Нарочного с пакетом в Козловскую я уже отправил, чтоб телеграмму срочную отбили. Так что, чую, скоро у нас гости будут: либо с Камня-Рыболова начальство пожалует, либо из Хабаровки следователи.

Степан Анисимович посмотрел в сторону реки.

— Почитай, сначала на Урсати покушались. Теперь еще двое из изыскательской партии убиты. Кто-то очень сильно не хочет, чтобы тут чугунка строилась, Андрей. Крепко за нас взялись. Я сегодня же конный разъезд отправил в сторону гольдов, велел все тропы прочесать. Может, гильзу какую просмотрели или след стрелка сыщут.

— Будем надеяться, — отозвался я.

— Ладно, пошли в дом. Снедать пора. Сил нет, как вымотался сегодня.

Наскоро поужинав, я поднялся из-за стола.

— Крестный, я пойду в сарай. Пока время есть, со своим биноклем повожусь.

Олег посмотрел на меня виновато:

— Андрей, ты уж не обессудь. Я сегодня так умаялся с этими пятаками, что ног не чую. В мастерскую не пойду, спать завалюсь.

— Все нормально, Олег, отдыхай.

— Ты там в ночи сильно не засиживайся, мастер, — сказал Степан Анисимович. — Завтра с утра дел невпроворот. Я артель подсобрал на твой пай. Будем поляну под курень зачищать.

— Понял, Степан Анисимович, я недолго.

Прихватив керосиновую лампу, я ушел в сарай.

Скрутки развернул на верстаке. Как дядька Аркадий понял, что я смогу в этом разобраться, ума не приложу. Если бы не память Добрецова, эти закорючки так и остались бы для меня птичьими следами на песке. Но сейчас китайские иероглифы складывались в голове во вполне себе осмысленные слова и обозначения.

Ли молодец, додумался и вместе с исписанными подложил пяток чистых листов желтой бумаги.

Я вгляделся в карты. Надо отдать манзам должное, информацию они собирали исчерпывающую. Изгибы реки, протоки нашего участка, береговая линия — все было отрисовано с поразительной точностью. По цифрам глубин я судить не мог, сам с шестом фарватер не мерил, но схема получалась идеальной для тех, кто захочет перебросить людей или грузы через реку скрытно.

Я взял огрызок карандаша и принялся за работу. Перерисовывая карту на чистые листы, вносил правки.

Цифры глубин менял. Там, где манзы отмечали глубокий фарватер, ставил отмели. Там, где были безопасные броды, рисовал глубокие ямы. Добавил пару несуществующих изгибов берега, убрал на бумаге действующие протоки и перенес их в другие места, аккуратно подписав все китайскими иероглифами, старательно подделывая почерк Ли. Если хунхузы сунутся по этим картам, переломают лодки на мелях или застрянут на бродах.

Работа была кропотливая. Глаза от тусклого света керосинки начали слезиться, пальцы устали держать тонкий карандашный огрызок. Закончив с последним листом, я аккуратно свернул фальшивки в трубочку, чтобы завтра передать обратно Лешке-Ли, а оригиналы бросил в печурку.

Зевнув, я потянулся, собираясь затушить лампу и идти спать. И тут где-то вдалеке послышался металлический звон. Один, за ним еще раз.

Я замер, потому как узнал его точно. Звук доносился со стороны Гнилого Лога. Это определенно была наша сигнальная линия, доведенная до ума после последнего налета.

Я задул керосиновую лампу, чтобы не выдать себя светом. Выхватил из кобуры Смит-Вессон и мягкими перебежками добравшись до заплота, приник к бойнице.

Луна бледно заливала кромку тайги и кустарник у Гнилого Лога. Там опять что-то шевельнулось. Я ждал крадущегося человека, но из кустов вынырнул огромный тёмный силуэт.

Медведь.

Даже отсюда было видно, что зверь здоровенный. Он остановился, повёл массивной головой, втягивая воздух. Ветер тянул от станицы к нему, донося человеческий дух, дым и запах поросячьего загона. Медведь фыркнул и двинулся прямиком к нашему базу.

Я прикинул высоту заплота: для такого великана брёвна почти как простой плетень. Перемахнёт в два счёта. Мой палец лёг на спуск, но я одёрнул себя. Сорок четвёртый калибр штука серьёзная, только против такого медведя Смит-Вессон всё равно что рогатка. Разозлю, а толку будет чуть да маленько.

Я сорвался с места и бросился в курень. Влетел в сени, распахнул дверь горницы и в темноте кинулся к кровати крёстного.

— Степан Анисимович!

— А? Что? — крёстный проснулся мгновенно. — Что стряслось, Андрей? Хунхузы?

— Медведь там! Здоровенная зверюга! Прямо сейчас к нам на баз полезет. Поросят, видать, учуял!

Он вскочил с кровати в одном исподнем, схватил берданку и лязгнул затвором. Через миг мы уже выскочили во двор.

Со стороны свиного загона доносился испуганный визг. Свиньи метались, чуя приближение хищника. В лунном свете над верхним краем заплота показалась лохматая башка и здоровенные лапы с кривыми когтями. Медведь подтягивал тушу, собираясь перевалиться во двор.

Степан Анисимович не колебался, он вскинул берданку к плечу.

Выстрел разорвал ночную тишину. Из ствола вырвался сноп пламени, и медведь громко взревел, кувырком свалившись обратно, ломая при этом кусты.

Крёстный перезарядил винтовку, сделал мне знак, и мы, пригнувшись, подошли к заплоту. Я держал свой револьвер наготове. Степан Анисимович прильнул к бойнице, а я заглянул в соседнюю.

Медведь был жив. Огромная туша, тяжело хромая на переднюю лапу и рыча при этом, уходила от станицы, растворяясь в лесной чаще.

Степан Анисимович опустил винтовку.

— Вот же дьявол какой… Теперь подранок, а это хуже некуда.

— Ушёл ведь, Степан Анисимович, — попытался я его обнадёжить.

— В том-то и беда, что ушёл. Раненый медведь не зверь, а лесной бес. От боли он ошалеет, вокруг станицы шататься станет и бед натворит. Добивать надо, и немедля.

На крыльцо уже выбежали Пелагея Александровна с шалью на плечах и заспанный Олег.

— Олег! Бегом седлай Абрека! — скомандовал крёстный. Потом повернулся ко мне: — Андрей, ты мухой к Завьялову. Буди Макара. Без него и собак мы этого зверя по тёмному лесу не сыщем, только сами на рожон напоремся.

Я сунул револьвер в кобуру и рванул со двора.

До куреня Завьялова добежал быстро. Едва приблизился к калитке, во дворе поднялся яростный лай лаек. Я забарабанил кулаком по воротам.

На пороге появился Завьялов. Он уже был почти собран: в сапогах, поверх рубахи старенький чекмень, через плечо патронташ, в руках берданка.

— Что за пальба у вас там? — спросил он, оглядывая тёмную улицу. — Никак хунхузы опять пожаловали?

— Нет, дядька Макар. Медведь к нам на баз полез. Степан Анисимович стрелял, но не завалил его. Зверь подранен, ушёл обратно в тайгу. Крёстный говорит, добивать надо срочно, просит тебя помочь.

Завьялов шумно выдохнул.

— Подранок… Да уж, дело скверное. Беги обратно, скажи Степану, скоро буду. Собак на сворки возьму, пару капканов прихвачу. А вы факелы готовьте.

Я кивнул и помчался обратно.

Ночной выстрел перебудил станицу. У ворот нашего куреня уже толпился народ. Двое казаков из ночного дозора стояли с винтовками наизготовку, вглядываясь в темноту Гнилого Лога. Со всех сторон подтягивались станичники с оружием.

Степан Анисимович, уже в рабочем чекмене, стоял у распахнутой калитки. В руках берданка, на поясе длинный охотничий нож.

— Да говорю же, отбой! — осаживал он готовых к бою казаков. — Не хунхузы это, а медведь. Здоровенный, гад, за поросятами через заплот полез. Я ему пулю всадил, да только подранил, видать. Свалился тот за ограду и в тайгу ушёл.

Тревожность у станичников стала спадать.

— Значит так, братцы, — командным голосом сказал Степан Анисимович. — Всем разойтись по дворам. Ворота крепко запереть, собак на цепях держать, баб и детвору до утра на двор не выпускать. Оравой мы его в ночном лесу не возьмём, только шуму наделаем да друг друга в потёмках перестреляем.

Казаки закивали и начали расходиться. Крёстный оглядел оставшихся.

— Денис Палыч! — окликнул он сидевшего верхом Албазова. — Пойдёшь со мной. Больше людей не надо. Ждём только Завьялова с собаками.

Я протиснулся во двор. Олег уже вывел оседланного Абрека. Я хотел передать наказ Завьялова насчёт факелов, но осёкся: брат уже наматывал тряпьё на палки и смачивал их керосином.

— Ты с нами пойдёшь, Андрей? — спросил крёстный, проверяя подпругу на Абреке.

— С одной рукой от меня в чаще толку мало будет, Степан Анисимович, — ответил я, с досадой глядя на перевязь. — Из винтовки не выстрелю, а с револьвером только под ноги полезу.

— Верно мыслишь, — кивнул крёстный. — Но помощь твоя всё равно потребуется. Зверь, сам видел, пудов на двадцать потянет. На горбу мы такую тушу не дотащим, да и бросать мясо со шкурой негоже. Запрягай телегу.

Он махнул рукой в сторону леса.

— Мы с Макаром и Денисом в чащу уйдём, а ты подгоняй подводу к самому подлеску и жди нас там.

За воротами послышались топот копыт и лай собак. Во двор верхом въехал Макар Завьялов. Одной рукой правил жеребцом, другой на сворках удерживал трёх рвущихся лаек. К седлу была приторочены тяжёлые капканы.

— Ну что, Степан? — Макар кивнул крёстному, забирая у Олега факел. — Где он переваливался?

— Вон там, у крайних жердей.

Завьялов развернул коня и обошёл заплот. Собаки тут же взяли след и рванули к Гнилому Логу. Олег чиркнул спичкой, поджёг факелы и передал их крёстному и Албазову.

Они пришпорили коней вдогонку за собаками. Вскоре свет факелов замерцал среди деревьев, и трое охотников скрылись в чаще.

Я поспешил в конюшню, выводить Вьюгу.

У подлеска ждать пришлось долго. Тьма понемногу серела, низины затягивал зябкий предрассветный туман. От реки потянуло холодом. А охотников всё не было.

Вдруг из глубины Гнилого Лога донёсся собачий лай. Сначала едва различимый, он быстро нарастал. Я напрягся. Судя по звуку, собаки шли прямо в мою сторону. Неужели не добили и теперь гонят подранка на меня?

Вьюга, почуяв неладное, захрапела и стала переступать копытами, позвякивая сбруей. Я выхватил револьвер, взвёл курок и встал за телегой, вглядываясь в укрытые туманом заросли.

Кусты затрещали. На поляну выехали всадники. Степан Анисимович и Макар Завьялов волоком тащили огромную тёмную тушу на толстых верёвках, привязанных к сёдлам. Лайки крутились рядом, захлёбываясь лаем и пытаясь рвануть мёртвого медведя за шерсть. Следом ехал Албазов, отгоняя собак.

Медведь был убит.

— Фух, ну и туша! — выдохнул Завьялов, спешиваясь и утирая пот со лба. — Степан ему знатно всадил. Пуля лёгкие пробила.

Он повернулся ко мне:

— Мы его, Андрей, верстах в трёх отсюда нашли, в самом буреломе. Он уже отходил к тому времени. Но пока эту гору мяса из чащобы на просеку лошадьми выволокли, семь потов спустили.

Зверь и впрямь был огромен: матёрый самец с лоснящейся бурой шерстью, пудов на двадцать пять, не меньше.

— Теперь самое весёлое, — сказал крёстный, слезая с Абрека. — На телегу его надо закинуть. Давай, Андрей, Вьюгу выпрягай. Глаза ей мешком завяжи плотно, чтобы медведя не углядела, и заводи с другой стороны телеги. Ею тянуть станем.

Я выпряг кобылу, накинул ей на глаза мешковину и отвёл на другую сторону.

Казаки принялись за дело. Завьялов с Албазовым срубили две крепкие лесины, очистили от сучьев и содрали кору. Телегу подкатили к медведю, под задние колёса подложили чурбаки. Лесины прислонили к заднему борту под наклоном.

Албазов связал медведю лапы крест-накрест пеньковой верёвкой, чтобы не болтались. Под мышки зверю пропустили толстый канат, перекинули его через кузов телеги и привязали к постромкам Вьюги.

— Ну, с Богом! — скомандовал Степан Анисимович.

Я взял слепую Вьюгу под уздцы и цокнул языком. Лошадь, не видя зверя, но чуя кровь, с силой потянула вперёд. Канат натянулся струной. Крёстный, Макар и Албазов подталкивали тушу жердями. Медведь пополз по скользким лесинам и наконец перевалился через борт, заполнив почти всю телегу.

Вьюгу отвязали и впрягли обратно в оглобли, мешок с глаз пока не снимая.

Казаки уже потянулись за кисетами с табачком, как в десятке шагов затрещал орешник.

Степан Анисимович вскинул берданку к плечу. Я выхватил револьвер.

— Кто таков?! — крикнул крёстный. — Выходи на свет, а то стрелять буду!

Ветки раздвинулись, и на поляну вышел человек. Он сразу поднял дрожащие руки. Выглядел скверно: лицо распухло от таёжного гнуса, глаза воспалённые, одежда изорвана. По виду напоминал тех двоих, которых накануне гольды привезли со стоянки.

— Не стреляйте… казаки, — прохрипел незнакомец срывающимся голосом. — Свой я… Четвёртые сутки по тайге блукаю. Думал, всё, не выйду живым. Услыхал собак и на лай вышел…

Албазов в два шага оказался рядом, развернул мужика, похлопал по карманам и проверил голенища сапог.

— Пустой. Оружия нет.

— Кто таков будешь? — спросил Степан Анисимович.

— Я из изыскательной партии… инженерной, — незнакомец достал из внутреннего кармана изодранного пиджака пакет. — Вот… документы мои.

Он протянул пакет крёстному. Степан Анисимович передал берданку Завьялову и взялся за бумаги.

Я заглянул ему через плечо. На листе с чёрным двуглавым орлом значилось: предписание Южно-Уссурийской изыскательской экспедиции, выданное младшему технику топографического отряда Илье Матвеевичу Соколову. Военным, гражданским и станичным властям предписывалось оказывать ему содействие, давать проводников и подводы. Ниже стояли печать и подпись начальника экспедиции.

— Действительно инженер, — кивнул крёстный, возвращая документы Соколову. Тон его сразу смягчился. — Слава Богу, что на нас вышел, а не на хунхузов или вот… на хозяина тайги. Прыгай на телегу, служивый, в станицу пойдём.

Соколов поднял глаза, увидел окровавленную пасть, нависшую над бортом, и побледнел ещё сильнее.

— Нет-нет… Я лучше сам. Пешком дойду.

Обратный путь много времени не занял. Когда мы добрались до нашего куреня, было уже совсем светло.

— Значит так, Степан, — сказал Макар Завьялов, останавливая лошадь у ворот. — Давай телегу сразу ко мне во двор отгоним. Я зверя там освежую, шкуру сниму да разделаю по уму.

— Добре, Макар, — согласился крёстный. — Дели как положено.

Всем было понятно, как ляжет пай. Шкура медведя и желчь, самое ценное, принадлежали Степану Анисимовичу: его пуля нанесла зверю смертельную рану. Медвежье сало разделят поровну между крёстным и Завьяловым. Медвежатину по чести раскидают на всех участников: равные паи получат крёстный, Макар и Албазов за добор, и даже мне полагался кусок за то, что телегу сторожил.

Албазов спешился.

— Давай, Макар, я подмогну, — сказал он, беря под уздцы своего жеребца, а другой рукой перехватывая подводу.

Завьялов и Албазов повели лошадей и гружёную телегу.

— Так, Илья Матвеич, давайте-ка к нам на баз.

Во дворе уже хлопотали. У колодца стоял Олег, на крыльце возилась с чугунками Акулина Никитична. При виде бродяги, которого мы ввели в калитку, она всплеснула руками и перекрестилась.

— Свят-свят-свят… Что ни день, то новая беда!

— Олег, сходи в дом, принеси полотенце чистое, — сказал Степан Анисимович. — Да чего поснедать собери. И кувшин с молоком не забудь.

Возле колодца Илья Матвеевич стянул изодранный пиджак. Крёстный плеснул ему из ведра на руки и шею. Соколов зашатался от ледяной воды, но взбодрился.

Олег вынес краюху свежего хлеба, крынку молока, варёные яйца и кусок сала. Соколов едва держался на ногах, но, обтеревшись, накинулся на еду. Ломал хлеб трясущимися руками, глотал, почти не жуя и запивал молоком.

— Что у вас стряслось-то? — спросил крёстный, дав ему утолить первый голод.

Соколов, продолжая жевать, начал сбивчиво рассказывать:

— Мы… мы ведь основные работы по трассе уже закончили. Квартировались в Козловской. Но старший инженер велел вернуться: уклоны ещё раз промерить да грунт под возможный мост проверить. Обычно мы с охраной из казаков ходили. А тут старший сказал, что делов немного, за полдня управимся. Дошли сами. Меня оставили на точке профиль доделать, а сами к лагерю спустились. Стою я, и вдруг там стрельба! Крики! Я прибор бросил и дёру в чащу. Потом по тайге, почитай, дня три плутал… или четыре, я уж и счёт времени потерял.

— Так-так, Илья Матвеевич, погоди, — Степан Анисимович поднял руку. — Ничего толком не понятно. Сейчас Андрей тебя до станичного доктора проводит. Там тебя осмотрят, раны обработают.

Крёстный повернулся ко мне:

— Андрей, ступайте к Юдинцеву. И скажи Роману Васильевичу, пусть ему что-нибудь для спокойствия выдаст, а то его всего трусит. После доведёшь в правление и сам дуй домой отдыхать. А мы с тобой, Илья Матвеевич, в правлении рапорт с твоих слов оформим по всем правилам и отправим тебя с нашим конным разъездом в Козловскую.

— Степан Анисимович, а как же артель? — спросил я. — Мы ведь сегодня пай рубить и корчевать собирались.

— Без тебя разберутся. Там есть кому работать. Завтра к ним присоединишься.

— Понял. И ещё одно дело. Сегодня Саша хотела зайти, просить пчелиные семьи для новой пасеки.

Крёстный махнул рукой в сторону колодца.

— А это пусть она к Олегу идёт. Брат твой у нас теперь главный пасечник, к пчёлам крепко прикипел. Вот пусть сами и договариваются. Всё, дуйте к Юдинцеву. Я себя в порядок приведу и буду ждать вас в правлении.

Я взял Соколова под локоть, и мы пошли по утренней улице. Инженер нёс в руке недоеденный кусок хлеба и всю дорогу бормотал:

— Господи… как же хорошо, что я на вас вышел. Он же по мне тоже стрелял. Заметил, как я в кусты сиганул, и пальнул вслед. А я начал петлять, потом в яме под вывернутым корнем до ночи сидел. Даже дышать боялся.

— Чем же вы питались все эти дни?

— Корешки какие-то жевал… папоротник драл, ягоду кислую прошлогоднюю искал. Воду из луж пил.

Навстречу нам, поднимая дорожную пыль, вывернула группа китайцев.

— А это… это кто такие?! — Соколов дёрнулся и едва не выронил хлеб. — Хунхузы?!

— Нет, Илья Матвеевич, успокойтесь. Хунхузы по нашей станице средь бела дня так вольно не расхаживали бы. Это манзы-отходники. С того берега Уссури приходят на заработки. Видать, общество их тоже лес рубить подрядило, на новые наделы они идут.

Роман Васильевич Юдинцев встретил нас без удивления. Фельдшер сидел на крыльце, грелся в первых лучах солнца и раскуривал трубку. Увидев нас, встал, осмотрел моего спутника с ног до головы и сразу выдал:

— Эко вас, батенька, по тайге носило. Сколько дней? Три, небось?

— Роман Васильевич, это… — начал я.

— Андрей, тут обожди, — перебил Юдинцев. — Разберёмся сами, кто это и что это.

Он взял Соколова за плечо и повёл в дом, по пути задавая вопросы:

— Вывихи, ушибы серьёзные есть? Падали высоко?

— Да вроде нет… — слабо отвечал Соколов. — Вот только не ел три дня и толком не спал.

— Ну, то дело поправимое.

Дверь за ними закрылась.

Я присел на лавку у забора, прикрыв глаза. Минут через двадцать они вышли на крыльцо. Лицо Соколова блестело жёлтой пахучей мазью, но выглядел он уже спокойнее.

— Главное, не забывайте мазаться, Илья Матвеевич, — говорил ему Юдинцев. — Корка скоро сойдёт, зуд спадёт.

Потом он повернулся ко мне:

— Андрей, устал он сильно, истощён. Ему бы поспать сейчас, а из еды лучше горячего, наваристого, но понемногу. Успокоительных капель я ему дал, а то трясёт Илью Матвеича. А теперь давай твою руку поглядим, заходи-ка в сени.

Я прошёл за ним. Юдинцев размотал бинты и снял деревянные плашки.

— Роман Васильевич, — вспомнил я, доставая из кармана глиняную баночку. — Мне тут дед-шаман на гольдском стойбище мазь одну дал, велел мазать.

Юдинцев открыл её, принюхался, растёр немного между пальцами.

— Хм… Знаю я эти их снадобья. Вещь хорошая, заживляет на славу. Давай ею и обработаем.

Он наложил шаманскую мазь на руку, заново приладил деревянные плашки и перебинтовал свежим холстом.

— Благодарствую, Роман Васильевич.

— Ступай, Андрей.

Я довёл Соколова до станичного правления, где нас уже ждал крёстный. Сам направился домой, еле волоча ноги. Бессонная ночь давала о себе знать.

На подходе к нашему двору я увидел Сашку Меренского. Заметив меня, он свернул навстречу.

— Здрав будь, Андрей! — Сашка усмехнулся, оглядывая моё помятое лицо и перевязанную руку. — Ну и видок у тебя, конечно.

— Слава Богу, Сань. И не говори, умотался.

— Слышал, медведя вы ночью гоняли?

— Было дело. У Завьялова во дворе лежит, можешь сходить посмотреть.

Сашка понизил голос:

— А с лапами что удумали? Или ещё делите?

— Не знаю, как Макар со Степаном Анисимовичем решат. Неужто будущему тестю еще подарок сделать хочешь?

Сашка усмехнулся, но ничего не ответил.

— Ладно, Сань, пойдём до меня. Привёз я тебе из тайги кое-чего.

Саня сразу оживился.

Мы зашли во двор. Я вытащил из сеней мешок, который передал Илька, и развернул на крыльце. Сашка присел на корточки, со знанием дела разложил соболиные и лисьи шкурки, подул на мех, проверяя подпушек.

— Вот так удружил, Андрей! — с неподдельным восторгом выдохнул он. — Товар первосортный, выделка-то какая знатная.

— Да я-то что. Это Илькиных рук дело, так что забирай всё.

— Сколько просишь? — Сашка прикинул в уме. — Рублей шестьдесят за всё хватит?

Тут дверь сеней скрипнула, на крыльцо вышел Олег. Осмотрел внимательно пушнину, покачал головой и твёрдо сказал:

— Э, нет, Саня. Ты давай-ка не хитри. Такие шкуры, да при такой выделке, сейчас не меньше ста целковых стоить будут.

Саня чуть смутился, но быстро улыбнулся:

— Так я же не выбираю, Олег, а сразу всё заберу. Оттого и прошу по минимальной цене.

— А мы никуда и не спешим, — невозмутимо ответил брат, скрестив руки на груди. — На Ильин день на ярмарке в Козловской они ещё дороже разойдутся. Там купцы хабаровские будут, те и вовсе с руками оторвут.

Саня почесал затылок. Понял, что дёшево взять не выйдет, а товар гожий упускать нельзя.

— Ну и проворный ты, Олег! Добре, договорились! Сто так сто, деньги к вечеру занесу.

— По рукам, — кивнул я.

Сашка, довольный сделкой, зашагал к воротам.

Когда за ним закрылась калитка, я с удивлением посмотрел на брата.

— Олег, ты где так торговле навострился? Откуда цены-то знаешь?

Олег мне хитро улыбнулся.

— А тебе батя разве не рассказывал?

— Не припомню что-то.

— Так ведь до нашего переезда сюда, в Лончаково, бабушка Акулина в Пашковской на ярмарочной площади постоялый двор да трактир держала. Ни один там купец без её поклона торговать не начинал, все у неё лучшего места у забора просили.

— Да ну?

— Истинный крест, — перекрестился Олег. — До сих пор старые казаки ту ярмарку Кравцовской зовут, стало быть, по нашей фамилии.

Хоть крёстный и велел мне идти отдыхать, но я по себе знал, что если сейчас просплю весь день, то ночью и вовсе глаз не сомкну. Сбивать режим дело гиблое, а потому решил перетерпеть на ногах, чтобы уже ночью по-человечески отоспаться и следующим утром быть в форме.

Скинув чекмень, я подошёл к колодцу. Олег зачерпнул ледяной воды и окатил мне голову и шею. Сонливость как рукой сняло.

Скрипнула калитка, и во двор вошла Саша, в руках она несла глиняную крынку, прикрытую чистой тряпицей.

— Здорово ночевали, — улыбнулась она, подходя ближе. — Вот Нюра просила передать. Отблагодарить за вчерашний поход на выселок. Молоко козье, с утра я доила, только крынку опосля вернуть не забудьте.

— Слава богу, Саш, обязательно вернём, — улыбнулся я, вытирая лицо полотенцем.

— Я уж наслышана, что вы ночью медведя огромного взяли. Почитай, вся станица о том гудит. Ты-то хоть не пострадал, Андрей?

— Да мне-то что? Я его толком и не видел, пока не притащили к перелеску. Только на телеге до станицы вёз. Степан Анисимович с Макаром и Албазовым всё без меня сделали.

— Кстати, Олег, — вспомнил я про уговор, — Саше пчелиные семьи для новой пасеки нужны. Батя твой сказал, что теперь по этим вопросам к тебе обращаться, мол ты по пчёлам главный в доме.

— Конечно, подмогну. — Олег сразу приосанился. — Дело-то нехитрое.

— А пчелиные семьи эти… их вообще продавать можно? Берут ли? — брат повернулся к Саше, на что та рассмеялась.

— Берут, ещё как. Пасечники на этом тоже хорошо зарабатывают, если рой сильный.

Олег заметно приободрился.

— А научишь, как правильно собирать, чтобы не погубить?

— Научу, Олег. Чего ж не научить-то?

Они направились к пасеке. По дороге Олег засыпал её вопросами:

— А сбор мёда на Медовый Спас когда делать будем? Поможешь соты заламывать?

— Помогу, Олег, куда я денусь, — донёсся до меня удаляющийся звонкий голос Саши.

Я заскочил в дом сменить рубаху. В горнице Пелагея Александровна возилась с сукном, выкраивала новый чекмень для Степана Анисимовича. Увидев меня, отложила ножницы и кивнула на стол.

— Сядь, поешь нормально. В печи каша, на столе варенье малиновое. Молочка в сенцах возьми.

— Да у меня и своё есть, Пелагея Александровна, — я поставил крынку на стол. — Саша от Нюрки передала.

Пелагея Александровна по-доброму усмехнулась:

— Ох и балует Саша тебя, Андрей. Смотри, кабы молочко-то не скисло.

— Вы о чём, тёть Поль?

— Да всё о том же. Будешь долго молоко томить, оно либо убежит, либо испортится.

Она улыбнулась так, что и без пояснений стало ясно, к чему клонит.

— Не переживайте, Пелагея Александровна. Под это молочко сруб уже начинаем ставить.

— Вот и славно, Андрей. Успение не за горами, а сватов у тебя, почитай, уже полстаницы наберётся.

После плотной трапезы меня снова начало морить в сон. Глаза слипались, но нужно было продержаться. Чтобы развеяться, я решил сходить на свой пай, глянуть, как идут дела. Уж сильно не терпелось поскорее приступить к строительству собственного куреня.

Только вышел во двор, как за калиткой раздался стук. Я открыл, это был Лёшка Ли со своими помощниками.

— Хозяина, доброго дня, — с поклоном сказал Ли. — Баню делать идём.

— Да-да, проходите, — я пропустил их во двор. — Олег сейчас с пчёлами закончит и к вам подойдёт.

Ли махнул своим людям, чтобы шли к бане, а сам задержался.

— Инструмент надо, — тихо сказал он.

— Ах да. Пошли в сарай.

Убедившись, что нас никто не видит, я достал сложенные листки, что рисовал ночью, и передал их Ли. Тот спрятал бумаги за пазуху, подхватил топоры, рубанок, тяжёлый мешок с коваными гвоздями и вышел во двор.

Я направился к своему наделу.

Ещё на подходе услышал стук топоров и визг пил. Работа на будущем базу кипела вовсю. Казаки валили строевой лес, распиливали его на мерные брёвна. Нанятые китайцы-манзы сноровисто обрубали сучья и очищали стволы.

Навстречу мне, отирая пот со лба, подошёл десятник артели Георгий Степанович Конев.

— Здорово ночевал, Андрей! — громко, перекрывая перестук топоров, сказал он и протянул мозолистую ладонь. — Пришёл владения проведать?

— Слава Богу, Георгий Степанович. Пришёл подмогнуть.

Конев окинул взглядом мою подвязанную руку и усмехнулся.

— С одним крылом ты тут вряд ли управишься. Работа пока только тяжёлая. Больше мешать станешь, а то ещё под лесину, не дай Бог, попадёшь. Лучше через пару-тройку дней приходи. Нам тогда мох для сруба заготавливать нужно будет. Вот там вы с Олегом очень даже сгодитесь.

— Понял.

— А вот что было бы неплохо, — оживился Конев, — так это если б ты завтра поснедать для артели чего сообразил. Сварганил бы свою знаменитую «Громовскую саломаху», как на заготовке корья казаков потчевал.

— А чего ж не сварить? Сделаю еще вкусней!

— Вот и добре. А сейчас ступай, Андрей. Не суетись под топорами.

Поблагодарив Георгия Степановича, я направился в правление.

Инженер-топограф, или как там его правильно, посапывал на лавке, прислонившись головой к стене. Степан Анисимович скрипел пером за большим столом. Перед ним стоял вахмистр Егор Миронов.

— Значит так, Егор, — сказал крёстный, посыпая исписанный лист песком и передавая его Миронову. — Это наряд на ночные дозоры. Пикеты у Гнилого Лога усилить вдвое. Со стороны реки пустить конный разъезд. Завтра поутру лично мне доложитесь об обстановке.

Миронов козырнул и вышел, а крёстный поднял на меня уставшие глаза.

— Андрей? А ты чего не дома? Я же тебе русским по белому сказал, чтобы отдыхать шёл.

— Подумал, Степан Анисимович, если днём завалюсь, то режим собью. Потом как сова ночью колобродить стану. Вот и решил до вечера перетерпеть на ногах.

Крёстный усмехнулся и махнул рукой.

— Воля твоя, молодой еще! Садись тогда за стол, писать будешь. Писарь наш как ушёл с час назад к Юдинцеву на перевязку, так до сих пор и не вернулся.

Я устроился за столом, придвинул чернильницу и чистый лист.

Степан Анисимович подошёл к спящему инженеру и аккуратно потряс его за плечо.

— Илья Матвеевич… Подымайтесь.

Соколов вздрогнул, захлопал глазами и сел. Крёстный тут же подал ему стакан воды. После отдыха и еды инженеру стало полегче. Руки больше не дрожали, искусанное гнусом лицо немного посвежело.

— Так, Илья Матвеевич, — крёстный уселся напротив. — Теперь спокойно и по порядку расскажите для рапорта, что у вас там приключилось. Андрей, записывай слово в слово.

— Значит так, — начал Соколов, отпив воды. — Как я уже говорил, прибыли мы в Козловскую месяц назад для изыскательных работ. В партии нас было трое.

— Погодите-ка, — перебил его крёстный. — А что, ещё партии были?

— Да. Нас много. Мы, почитай, от самого Владивостока до Хабаровки по тайге растянулись. Где по трое работают, где по пятеро. В Козловской мы втроём были, а потом должны были до вашей станицы дойти и уже здесь измерениями заняться.

— Добре, продолжайте, Илья Матвеич.

— Там мы основные работы закончили. А утром Пётр Николаевич Климов, наш старший, сказал, что надо ещё раз нивелировку на одном уклоне сделать, высоты для надёжности сверить.

— Это я помню из вашего прошлого рассказа, — кивнул Степан Анисимович. — Дело плёвое, вот вы и пошли без казачьего сопровождения.

— Именно так. Пётр и Михаил оставили меня на точке с прибором, а сами пошли вперёд, к открытой поляне. Мы до того под сильный дождь попали, вот они и решили костёр развести, просушиться да перекус какой-никакой сварганить. А я, когда закончил работу, собрался к тропе, чтобы выйти к ним на поляну.

Соколов снова занервничал и отпил воды.

— И тут услышал выстрелы. Совсем рядом, шагах в тридцати. Я замер и увидел стрелка сбоку. Он стоял на одном колене и бил в сторону поляны. Я стал тихо пятиться, но споткнулся и с треском упал на сухую ветку. Тут же вскочил и бросился бежать по тайге, петляя за деревьями. Вслед услышал два хлопка. Мне показалось, одна пуля ударила прямо в ствол за моей спиной. Климов с Мишкой были на открытом месте, как на ладони. А меня, видать, тайга спасла. Ну а дальше вы и сами знаете. Плутал, пока на вас не вышел.

Крёстный задумчиво потер подбородок.

— Да уж, дела… Описать стрелка сможете?

— Да что там описывать, — вздохнул Соколов. — Тёмный плащ с капюшоном, лица не разглядеть. Винтовка чёрного цвета, не блестела даже. Больше ничего не припомню.

— Илья Матвеевич, — крёстный посмотрел инженеру прямо в глаза. — Климов и Мишка, как вы говорите… В общем, они у нас в холодной лежат. Гольды их нашли. Надо бы вам сходить, опознать: они это или не они.

Соколов опустил голову на руки, но всё же кивнул.

В этот момент за открытым окном послышались топот копыт, звяканье упряжи и громкий голос:

— Эй! Громова Андрея где нам найти?

Степан Анисимович нахмурился, выглядывая в окно.

— Это ещё кого нелёгкая принесла? Андрей, выйди-ка, посмотри.

Я отложил перо и вышел на крыльцо.

У коновязи, перетаптываясь, громко фыркали два добрых коня. Верхом сидели казаки явно не из лончаковских. Оба в дорожной пыли и при оружии.

— Здорово были. Я Громов, — сказал я, останавливаясь на верхней ступеньке.

Один из всадников, с густой русой бородой, переспросил:

— Андрей?

— Он самый.

Следом за мной на крыльцо вышел крестный.

— О, Архиповы! Здорово дневали!

— Слава Богу, Степан Анисимович! — в один голос отозвались казаки.

Я переводил взгляд с крёстного на приезжих и не понимал, кто это такие. Заметив моё замешательство, Степан Анисимович положил мне руку на плечо.

— Андрей, знакомься. Это братья Архиповы из станицы Венюкова. Сестрёнку ты их у хунхузов спас. Настю.

Казаки спешились, привязали коней и поднялись к нам на крыльцо. Бородатый оглядел меня с ног до головы, задержал взгляд на перевязанной руке.

— Не так мы тебя, конечно, представляли, брат. Думали, тут косая сажень в плечах, — по-доброму усмехнулся он. — Ну, давай знакомиться. Архиповы мы. Я Ермолай. — Он протянул широкую, как лопата, ладонь. — А это младший мой, Дмитрий.

— Здравы будьте, Ермолай и Дмитрий.

Я крепко пожал им руки, отметив железную хватку.

— Приехали лично отблагодарить тебя за сестрёнку нашу, Андрей, — сказал Ермолай. — Мы не раз с казаками на тот берег вылазки делали, все сопки и пади там излазили, а стойбище этих бандитов так и не нашли. Как сквозь землю провалилась она. Уж, почитай, попрощались со Настей. Мать вся почернела от горя… А тут весть из вашей станицы.

Дмитрий шагнул вперёд, стягивая с плеча холщовый мешок, а Ермолай отстегнул от пояса кавказский кинжал в чёрных кожаных ножнах, красиво украшенных серебром. Оружие было старым, явно с богатой историей.

— Мы отблагодарить тебя хотим, — сказал Ермолай, протягивая мне бебут. — Это отцовский. Работа кубачинских мастеров, сам послушай, как сталь звенит. Может, слыхал про такие?

— Как не слыхать, я же с Кубани родом, — улыбнулся я, принимая подарок.

— Теперь он твой. Пользуйся.

Я от неожиданности даже замялся. Понимал, насколько ценен он для Архиповых, но отказаться значит обидеть.

— Благодарствую, братья. От всей души, благодарствую!

— И вот ещё, — Дмитрий поставил на настил крыльца небольшой мешок, внутри что-то звякнуло. — Слыхали мы от вашего урядника Албазова, что ты тут обживаться надумал, и курень свой ставить собираешься. Дело это затратное, вот тут сто целковых серебром. Все станичное общество Венюкова собирало, все хотели поучаствовать. Бери, на гвозди да на лес пригодится, на хорошее дело пустишь.

Я аж рот приоткрыл, ведь сто рублей были большими деньгами. На них можно не только курень поднять, но и хозяйством обжиться, может и скотину какую прикупить.

В этот момент дверь скрипнула, и на крыльцо вышел Илья Матвеевич, потирая заспанное лицо, он прищурился от ярких солнечных лучей.

Братья Архиповы оглядели Соколова, переглянулись, и Дмитрий, чуть подавшись вперёд, тихо попросил:

— Степан Анисимович, Андрей, отойдём-ка на пару слов.

Мы спустились с крыльца к коновязи, и Дмитрий кивнул в сторону Соколова, стоявшего у перил, спросив вполголоса:

— А этот господин… он часом не из изыскательской партии будет? Одежда уж больно приметная у него.

— Верно, из неё самой, — нахмурился крёстный. — А вы откуда знаете?

— Дык вот, два дня назад у нас в тайге троих таких же прибили. Насмерть.

— И у нас двоих, — протянул Степан Анисимович, нахмурив брови. — Он единственный остался. Четыре дня по тайге плутал, пока на нас чудом не вышел. Получается, тот стрелок от нас уже и до вас добрался…

— У нас и кончился, — отрезал Ермолай.

— Взяли мы того стрелка, — пояснил Дмитрий. — С той партией изыскателей в охранении наш Терехов Ванька был. Когда пальба началась, Ванька хотел было в ответ стрелять, да, говорит, больно уж далеко тот засел, не достать его. Велел инженерам энтим за деревьями сидеть, не высовываться, а сам по дуге в обход пошёл.

Он поморщился и сплюнул в сторону.

— Да только не послушали они его. Решили сами отстреливаться. Куда там… Пока Ванька тайгой стрелка обходил, тот уж всех троих и кончил. Ванька подобрался незаметно да шлёпнул гада со спины. Но поздно было, инженеры-то уже того…

Крёстный начал засыпать Архиповых вопросами:

— Погодь! А пули у него тоже мелкие были? И стрелял издалека?

— Да, всё так, — кивнул Ермолай. — Пуля небольшого калибру. Ванька сказал, что винтовка при убитом была диковинная. Таких он и не видывал ранее. Убитых, самого стрелка и оружие уже перевезли в станичное правление, в Казакевичеву. Теперь ждём, что начальство скажет.

— Да что скажут, — махнул рукой крёстный. — Скажут, что из Хабаровки следователей дождаться надо. Но хорошо, что Ванька ваш этого гада взял. Одной бедой меньше.

Братья Архиповы стали собираться в обратный путь. Я ещё раз пожал им руки и поблагодарил за серебро и кинжал.

— Ты, Андрей, знай, — сказал на прощание Ермолай, усаживаясь в седло. — В станице Венюкова ты гость завсегда желанный. В любое время приезжай, встретим как брата.

Проводив их взглядом, мы со Степаном Анисимовичем вернулись в правление. Крёстный прошёл к столу и с ходу огорошил Соколова:

— Ну что, Илья Матвеевич, собирайтесь. Сейчас отправлю разъезд в Козловскую, они вас туда и доставят.

Соколов начал отпираться, нервно теребя пуговицу на сюртуке:

— Степан Анисимович, помилуйте! Может, я пока тут, у вас побуду? А то вдруг этот стрелок ещё в тайге рыщет? Выйдем за околицу, а он…

— Выдохните, Илья Матвеевич, — успокаивающе поднял руку крёстный. — Венюковские казаки сейчас приезжали, сказали, что взяли того стрелка. Застрелили они его.

Соколов облегчённо выдохнул.

— Но, к сожалению, та партия изыскателей, что в их краях работала, тоже вся сгинула. Подчистую.

— Да как же так… — прошептал Соколов, и на глазах у него выступили слёзы. Он перекрестился. — Господи, упокой их души… Там же совсем молодые ребята были, только после училища.

— Да уж, беда, — вздохнул крёстный. — Но нам, Илья Матвеевич, ещё одно дело закончить надо. Пойдёмте в холодную, ваших опознать нужно для порядка. А ты, Андрей, посиди тут пока.

Вернулись они минут через десять. Дав инженеру время прийти в себя, крёстный повернулся ко мне:

— Андрей, выйди проверь. Там Евгений Богорош уже должен с разъездом на площади быть. Я ему наряд выписывал. Позови его сюда.

Я вышел на улицу, нашёл Евгения. Он как раз проверял подпруги на лошадях. Позвал его в кабинет.

— Богорош, запрягайте телегу и двигайтесь в Козловскую, — распорядился крёстный. — Илью Матвеевича повезёте под охраной. Головой за него отвечаешь.

— Сделаем, Степан Анисимович. Доставим в лучшем виде.

— Ну всё, бывайте, Илья Матвеевич, — крёстный протянул инженеру руку. — Везучий вы человек. В рубашке, считай, родились.

Соколов ответил на рукопожатие, но вдруг замялся.

— Степан Анисимович… А с Климовым что? И с Мишкой? Как же они?

— У нас на станичном кладбище их завтра схороним, — ответил крёстный. — Не переживайте, всё по-христиански сделаем, батюшка отпоёт. А документы и вещи ихние я сейчас в Козловскую передам.

Степан Анисимович достал из ящика стола небольшой свёрток с документами погибших и скреплённый печатью рапорт.

— Держи, Жень. Это передашь в станичное правление.

Наступило время прощания. Соколов подошёл ко мне, потом к Степану Анисимовичу.

— Благодарствую за спасение. Я обязательно отблагодарю вас, как только до Хабаровки доберусь и в себя приду. Обязательно. Я не забуду.

Кивнув на прощание, Соколов вместе с Богорошем вышел из кабинета.

Не прошло и минуты, как на пороге правления появился станичный писарь.

— Ну и где тебя черти носят, Парамон? — спросил крёстный.

— Дык… это, Степан Анисимович, — замялся писарь. — Роман Васильевич мне укол какой-то сделал. А я, как иголку увидел, так прямо там и сомлел. Сознание, значит, потерял. Потом очнулся, а меня уж, видать, сном сморило.

Крёстный раздосадованно вздохнул.

— Вояка из тебя, Парамон! Иголки он испугался. Ладно, страдалец, принимайся за работу. Вон бумаг целый ворох одного тебя дожидается.

Степан Анисимович повернулся ко мне:

— А ты, Андрей, сходи к Албазову. Телегу нашу с Вьюгой отгони домой. Денис Палыч как раз должен был с медведём управиться.

Я хотел подхватить деньги и кинжал, но крёстный остановил:

— Это пока тут оставь.

Он убрал подарки в железный сейф.

— Вечером сам домой принесу.

По пути к Албазову навстречу мне попался Прохор Мельников. Шёл не спеша, лузгал семечки.

— Здорово, Абиссинец! — улыбнулся Прохор. — Как рука?

— Слава Богу. Заживает помаленьку. Слушай, я тебе сказать хотел. Давеча в Козловскую ходили, так там местные казаки зовут с ними в килу сыграть.

Прохор сразу перестал жевать.

— Да? И что говорят?

— Говорят, раскатают нас в блин. Хвастались, что ихний Демьян нынче в силе, а ты, мол, ватагой уже и не управляешь. Бают, сдулись лончаковские.

Глаза у Прохора заблестели, он оскалился.

— Кто это там такой смелый выискался? Демьян ихний? Ну-ну…

— Да я его по имени не знаю, — пожал я плечами. — Самый борзый среди них, коренастый такой. В общем, договорились мы. На Успение наша станица против ихней выйдет.

— Добре. Ты к тому времени уже заживёшь, надеюсь? В строй встанешь?

— Если ничего нового не приключится, — усмехнулся я, покосившись на перевязь, — сыграем с большим удовольствием.

— А где играть решили?

— Пока про это не сговаривались.

— Это хорошо, — кивнул Прохор. — Надо их к нам в станицу затащить. А то мы два года подряд у них на поле играем. Пора бы и честь знать. Пущай на нашей земле пот проливают. Добре, Андрей, ближе к делу соберёмся, обсудим ещё.

— Бывай, Прохор.

У двора Албазова я увидел нашу Вьюгу, жующую траву у коновязи. Телега стояла при ней. Я толкнул калитку и зашёл во двор.

Там вовсю кипела работа. Денис Палыч, засучив рукава окровавленной рубахи, как раз занимался разделкой медвежьей туши.

— О, Андрей! А я как раз управился, — поприветствовал меня Албазов, вытирая нож о тряпицу. — Давай сейчас всё по мешкам разложим, а дальше вы там со Степаном сами разберётесь.

Он отделил медвежьи лапы и сложил их в отдельный мешок.

— Сала тут, конечно, немного. Не успел косолапый за лето жирок нагулять. Но то, что есть, позже сам вытоплю и Степану передам. В хозяйстве сгодится. Желчь перевязал аккуратно, пускай в тряпочке подсыхает. Ну и мешки с мясом вот эти. Давай помогу сгрузить, тебе с одной рукой несподручно.

Албазов сходил к скирде, принёс охапку соломы и накидал её в телегу.

— Это чтоб кровь доски не сильно залила, а то потом замучаешься отмывать.

Вдвоём мы погрузили тяжёлые мешки, и с этим богатым трофеем я направился к нашему двору.

Дома меня уже ждал Олег. Завидев телегу, он подскочил и принялся таскать мешки на ледник. Затем мы вместе распрягли Вьюгу и обиходили лошадку.

Управившись с хозяйством, я пошёл в сарай, достал из ранца свой распиленный бинокль, напильник и снова ушёл в работу. Хотелось довести крепление до ума.

За этим занятием меня и застал крёстный, вернувшийся из правления. В руках он держал подаренный мне кинжал и серебро.

— Значит так, Андрей, — сказал он. — Кинжал прибери, а серебро я в сундук под замок уберу. Ключ у Пелагеи будет. Пусть в сохранности полежит. А ты заканчивай тут, ужинать пора.

Жевал я уже из последних сил. Сказывалась накопившаяся усталость.

— Ну всё, Андрей, — сказал крёстный, отодвигая пустую тарелку. — Отправляйся спать. Ты уж больше суток на ногах.

Сам он поднялся, взял кисет и вышел на крыльцо. Я хотел было на боковую, но один вопрос не давал покоя. Откладывать на завтра не хотелось, и я вышел следом за ним.

Крёстный пускал дым, глядя на тёмные силуэты деревьев.

— Степан Анисимович, — начал я, присаживаясь на ступеньку рядом. — Поговорить надо.

— Говори, коль не спится, — усмехнулся он.

— В общем… хочу я к Саше свататься.

Крёстный повернулся ко мне, посмотрел внимательно, потом добродушно хмыкнул и хлопнул меня рукой по спине.

— Ну наконец-то. А то я уж думал, ты до седых волос вокруг неё хороводы водить будешь. Девка она хорошая, казачка опять же. Одобряю я твой выбор, Андрей, благословляю тебя.

— Да вот только незадача, — вздохнул я. — Родни-то у неё нет. Дед помер, родители давно уж, и к кому мне свататься идти? У кого ее руки просить? Я же не могу просто прийти и сказать: «Саша, пошли под венец».

— Это ты верно подметил, — Степан Анисимович затянулся и расплылся в улыбке, — обычай блюсти надо. В таких случаях, Андрей, когда девка сирота, за неё станичное общество отвечает или те, кто её приютил да воспитывал. У нас это баба Серафима. Она ей, почитай, теперь как бабка родная. Ну и Роман Васильевич Юдинцев. Саша же при нём теперь в лазарете трудится, он за неё ответственность тоже вроде как-никак несёт. К ним сватов и зашлём.

— А кто сватом пойдёт? — спросил я, глядя на него. — Вы, Степан Анисимович, можете моим сватом быть?

Крёстный даже бровь приподнял.

— А кто ж ещё? Я тебе крёстный отец, перед Богом за тебя ответ держу. Я сватом и пойду. Возьму с собой Пелагею, да ещё кого из уважаемых стариков попросим, не откажут в таком деле. Всё чин по чину сделаем. С хлебом да солью.

У меня аж от сердца отлегло.

— Я бы хотел это на Успение сделать.

— На Успение? — улыбнулся крёстный. — Время подходящее, страда на спад пойдёт. Добре, на Успение и пойдем.

— Только вот, Степан Анисимович… — я снова замялся. — Вести-то мне невесту пока некуда. Лес для куреня только валить начали.

— Эка беда! — рассмеялся крёстный, стряхивая пепел. — Ты, Андрей, сватовство со свадьбой не путай. Сватовство — это уговор, а свадьбу позже сыграть можно. До зимы мы тебе сруб поднимем, печь сложим. Деньги теперь имеются, Венюковские казаки знатно подсобили. На это серебро тебе хороший курень отгрохаем. После выстоится немного, а там на Покров можно будет и свадьбу сыграть. Ну, или если не успеем малость, то после Крещения, как раз после святок. Так что не переживай, всё устроим.

Я с облегчением выдохнул. Разговор сложился как нельзя лучше. На душе стало как-то легко.

Мы посидели ещё немного, слушая стрекот цикад. Я уже собирался пожелать крёстному доброй ночи, как тишину разорвал топот копыт.

Лошадь осадили прямо у наших ворот. Захрапев, она забила копытами. Следом раздался стук.

— Степан Анисимович! — донёсся с улицы голос Богороша.

Крёстный быстро подошёл к калитке и откинул засов.

— Что стряслось, Женя?!

— Степан Анисимович… Инженера… Соколова, которого мы в Козловскую везли… Убили его.

Крёстный замер.

— Убили? — переспросил Степан Анисимович.

А потом рявкнул так, что конь под Богорошем шарахнулся:

— Как убили, твою ж мать? Под охраной разъезда! Как такое допустили?

— Степан Анисимович, видит Бог, мы всё по уму делали! — Голос у Евгения аж сорвался. — Уже половину пути до Козловской отмахали. Тайга там выходит на широкую падь, поросшую кустарником. Дорога открытая, всё как на ладони. Тихо было, солнце садилось, лошади шли спокойно. Ничего дурного мы и не заметили.

— Дальше сказывай! — процедил крёстный.

— Выстрел сбоку раздался, со стороны леса, — продолжил Богорош. — Один хлопок всего-то, негромкий. Илья Матвеевич тогда сидел на телеге. Даже охнуть он не успел, повалился на мешки. Мы дали несколько выстрелов по кустам, на звук палили. Я, Трофимов и Сизов развернули коней и пошли в чащу наметом. Остальные прикрывали телегу.

— Кого-нибудь зацепили? Следы нашли?

— В том-то и дело, что пусто! — Евгений развёл руками. — Ни выстрела в ответ, ни хруста веток каких. Будто лесной дух стрелял. Мы прошли саженей двести, спешились и обратно цепью. Кусты прочесали, траву осмотрели. Ни лёжки, ни гильзы, ни следа. Даже трава не примята.

Крёстный шумно втянул воздух, сдерживая ярость.

— Как двигались? Кто где шёл в дороге?

— По всем правилам, Степан Анисимович. Двое в передовом дозоре, шагах в полста, смотрели по сторонам. Двое сзади. Я ехал бок о бок с телегой, со стороны тайги, инженера собой закрывал. Пуля передо мной прошла, только свист я услышал. Стрелок бил под углом, между мной и передком.

— С чего стреляли-то, разобрались? Рану осмотрели?

— Осмотрели, конечно. Такая же, как у тех двоих изыскателей, которых гольды привезли: небольшая пуля вошла в висок.

Крёстный отвернулся и посмотрел в ночное небо.

— Если венюковские и вправду положили одного стрелка, значит, убийца был не один. Их двое, а то и больше. Где тело Соколова?

— В Козловскую его отвезли. Половину пути уже прошли, решили с телом сюда не возвращаться. Там и врач, и начальство. Сдали Илью Матвеевича в станичное правление. Ребята остались там, а я сразу развернул коня и к вам, с докладом рванул.

— Что там делается сейчас?

— Буча поднялась. Пётр Петрович Эпов сразу отбил телеграмму в Камень-Рыболов, Унтербергеру. Потом всю Козловскую в ружьё поднял, велел цепью прочесать окрестности до Лончаково. И вам пакет передал, со строгим наказом.

Богорош достал из-за пазухи конверт. Степан Анисимович сорвал печать, подошёл к фонарю и быстро пробежал по письму глазами.

— Чего и следовало ожидать, — хмыкнул крёстный, складывая бумагу обратно в конверт. — Велит поднять казаков и прочесать весь периметр вокруг Лончаково, двигаясь навстречу козловским. Замкнём кольцо от реки до тракта. Значит так, Евгений: поднимай наших. Общий сбор у правления через полчаса. Конно и оружно, по два факела на брата чтобы было. Похоже, выспаться нам сегодня не судьба.

Богорош козырнул и скрылся на тёмной улице. Я направился к конюшне, прикидывая, что взять с собой в дорогу.

— Ты куда собрался? — окликнул меня крёстный.

— Так с вами в тайгу.

— Стоять. Ты, Андрей, остаёшься дома.

— Но, крёстный...

— Никаких «но». Через бурелом коня вести, винтовку держать и в кусты смотреть — две руки нужны. Ты и в седле намётом не удержишься. Вторые сутки на ногах, глаза красные, сам шатаешься.

— Так вы тоже вторые сутки не спите.

— Я доеду до правления, организую разъезды, сведу маршруты по карте, чтобы в темноте друг друга не перестреляли. Потом пару часов вздремну в кабинете. А ты ступай и ложись сейчас же, это приказ. Поутру принесёшь мне чего-нибудь поснедать.

Степан Анисимович пошёл седлать Абрека, а я побрёл в дом. И едва голова коснулась подушки, как я вырубился.

— Андрей! Проснись! Кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

Я с трудом разлепил глаза и увидел склонившегося надо мной Олега.

— Что такое? — пробормотал я.

— Батя где? Я весь двор обошёл, нет его.

Я сел и потёр лицо ладонями, вспоминая ночные события.

— В правлении он, Олег. Ночью инженера Соколова по дороге в Козловскую пристрелили издалека. Батя твой поднял казаков тайгу прочёсывать. Время уже сколько?

— К семи подходит.

— Вот же чёрт!

Я вскочил и начал натягивать сапоги.

— Ты чего подорвался?

— Бате твоему обещал с утра еду в правление принести.

— А... Сейчас соберём!

Олег выскочил в горницу и на ходу начал объяснять Пелагее Александровне и Акулине Никитичне, что батя всю ночь в правлении и его надо срочно покормить

Бабушка уже складывала снедь в узелок, а Пелагея Александровна сидела у окна с иглой в руках. На коленях лежал новенький чекмень.

— Андрей, ступай-ка умойся, — сказала она, не поднимая головы. — Мне тут пару стежков на воротнике осталось. Как раз Степану обнову отнесёшь, а то он уже весь извёлся.

Я окатил лицо колодезной водой.

По калитке нетерпеливо забарабанили. Накинув полотенце на шею, я пошёл открывать. За воротами стоял запыхавшийся Меренский, помятый, в грязных сапогах.

— Саня? Ты разве не в разъезде сегодня?

— Да всё уже, Андрей, — Сашка тяжело выдохнул. — От Гнилого Лога до старой протоки прочесали, потом нас козловские сменили, а я сразу сюда.

— Нашли что-нибудь?

— Пусто. Ни черта не нашли. Давай потом, Андрюх, расскажу. Я сейчас за соболями прибежал, вчера-то зайти не успел.

Он достал из-за пазухи кожаный мешочек.

— Держи сто рублей серебром, как уговаривались.

Я взвесил деньги на ладони.

— Чего торопишься так? Мог бы днём прийти, сперва отоспаться.

— Какое днём! — Сашка нервно оглянулся. — Любкин батя у правления. Деньги на меха он дал, теперь ждёт. Козловские почитай все подтянулись, и он с ними.

— А-а, понятно, — усмехнулся я.

— Не зубоскаль, Андрей. Давай меха, и я побегу.

Я вынес мешок со шкурками. Саня пожал мне руку, прижал добычу к груди и рванул к правлению.

Вернувшись в дом, я быстро оделся. Пелагея Александровна положила свёрнутый чекмень рядом с узелком еды на лавку, кивнув мне. Олег помог оседлать Беркута, и я поехал к правлению.

На площади было шумно. Лончаковские перемешались с козловскими, у коновязей не хватало места, лошадей держали в поводу. Одни казаки возвращались из тайги, другие еще только туда собирались. Уставшие лица в копоти от факелов. Над толпой висел дымок самокруток, пахло конским потом и ружейным маслом.

Я кое-как пристроил Беркута и заметил Прохора Мельникова. Тот сидел на бревне и чистил свою винтовку.

— Здорово, Прохор. Взяли стрелка?

— Да какой там, — он зло дёрнул шомполом. — Всю ночь с факелами шерстили, каждый куст по два раза проверили. Вокруг места убийства вообще всё перерыли. Пешие дозоры ещё не вернулись, козловские протянули цепь к реке. А стрелок, паскуда, как сквозь землю провалился.

— Кто сейчас в правлении?

— Кравцов, Агафонов и ещё несколько урядников. Карты они разложили, отмечают, кто где прошёл и какие распадки остались проверить. Чую, теперь денно и нощно тайгу шерстить будем. Пока лесного духа не поймаем, покоя нам не видать.

Я оглядел площадь и заметил знакомое лицо.

— Глянь туда, Прохор. Вон тот из козловских грозился нас в килу раскатать.

— Где?

— Рядом с Костей, Любкиным братом. Костю-то помнишь?

— Его помню, а второго не знаю.

Прохор пригляделся и расплылся в улыбке.

— Погодь, Андрюха, узнал я этого голубчика. В прошлом году ещё сопляком бегал, мячи нам подавал. Митькой, кажись, зовут. Неужто он нас раскатать обещался?

— Угу, — улыбнулся я.

— А ну погодь. — Прохор набрал воздуха и крикнул через всю площадь: — Митька!

Коренастый казачонок обернулся. Увидев нас, на миг замялся, окликнул двоих приятелей, и козловская молодёжь двинулась к нам.

Митька шёл впереди, выпятив грудь и ступая вразвалочку, как взрослый казак.

— Ну что, лончаковские? Ватагу-то на килу собрали? Или только языком чесать горазды?

Костя Агафонов положил Митьке руку на плечо и осадил того взглядом.

— Ты с каких пор таким говорливым стал, Митяй? Ну-ка охолони.

Митька стушевался и отступил, а Костя кивнул нам.

— Здорово дневали, Андрей, Прохор.

— И ты здрав будь, Костя, — ответили мы.

Он заметил перевязь на моей руке.

— А тебя где зацепило?

— Во время налёта хунхузов. Рука уже заживает, ещё седмица — и буду здоров.

— Мне тогда тоже досталось.

Костя расстегнул ворот рубахи и показал свежий шрам ниже ключицы.

— Так что насчёт килы? Вправду сойтись хотите?

— Хотим, — ответил Прохор. — Только вы опять у себя играть станете. Два года подряд мы в Козловскую ездим.

— Не без того, — усмехнулся Костя. — У нас поле ровнее, зрителей поболее. Да и дома, чего скрывать, играть сподручнее.

— Так давайте жребий кинем, — предложил я. — Как выпадет, так и сделаем.

— Давай, так по-честному выходит, — подумав, кивнул Костя.

Прохор выудил из кармана медный пятак.

— Орёл — играем у нас, решка — едем к вам. Годится?

Прохор щёлкнул пальцем. Пятак сверкнул, взлетел и шлёпнулся на ладонь. Он накрыл его второй рукой, выдержал паузу и открыл.

С пятака на нас смотрел двуглавый орёл.

— Наша взяла, — довольно сказал я.

— Быть, по-вашему, — усмехнулся Костя. — На Успение ждите в гости. Зададим вам трёпку прямо в Лончаково.

Мы ударили по рукам.

— Расступись! — со стороны тракта раздался крик.

Нам пришлось отскочить. Сквозь толпу на площадь влетел всадник, едва не задев Митьку крупом. Люди ругались и шарахались с дороги, но приезжий даже не оглянулся. Сбавил ход он лишь у крыльца правления.

Первым бросился в глаза конь: высокий золотисто-рыжий дончак, широкогрудый, сухой в ногах. Шерсть блестела, сбруя добротная, хоть и запылённая немного с дороги. Такой стоил целое состояние, а особенно здесь.

Всадник был под стать ему: широкоплечий офицер лет тридцати пяти, с военной выправкой.

В седле сидел уверенно, повод держал легко, и дончак слушал каждое движение хозяина. На нём была тёмно-зелёная фуражка с жёлтым околышем; на погонах — один просвет и две звёздочки хорунжего. На портупее висела шашка в ножнах, украшенных серебром, к седлу были приторочены скатка шинели и запылённые перемётные сумы. Видно, скакал издалека, почти без остановок. Осадив коня у крыльца, хорунжий обвёл площадь хозяйским взглядом.

— Кто здесь за старшего?

Гомон стих. Из толпы выступил урядник Гордеев, вытянулся, вскинул руку к козырьку, но замер, всматриваясь в лицо офицера.

— Батюшки святы... Глеб, что ли? Никак Овсянников?

Всадник улыбнулся.

— Здравия желаю, Семён Афанасьевич. Узнал, стало быть.

— Да это же Овсянников! — заголосили в толпе.

— Глебка, ух ты, каков!

— Какими судьбами?

Офицера обступили лончаковские и козловские. Старшие узнавали его сразу, молодые спрашивали соседей. Глеб кивал знакомым, называл некоторых по имени, но с коня не слез. Он явно не просто домой приехал.

— Кто это? — спросил я Прохора.

— Сам-то его толком не помню, — тихо ответил Прохор. — Сын тётки Натальи Овсянниковой. Когда он уехал, я совсем малым был. Слыхал, поступил в Иркутское юнкерское училище, потом служил в Амурском войске. То ли в Посьете, то ли в Новокиевском, на корейской границе. Лет пятнадцать в Лончаково не бывал. Тётка Наталья сама к нему ездила.

Хорунжий поднял руку, призывая к тишине.

— Здорово дневали, станичники!

— В отпуск приехал? — спросил Лёшка Орлов, протискиваясь ближе.

— Служить приехал, — громко ответил Овсянников. — После образования Уссурийского казачьего войска подал прошение о переводе сюда из Амурского. Его превосходительство Унтербергер прошение удовлетворил и определил меня в Лончаково. Службу теперь дома нести буду. А то слыхал, неспокойно здесь у вас. Вон сколько народу среди бела дня с оружием.

Он повернулся к Гордееву:

— Семён Афанасьевич, кто сейчас в правлении?

— Кравцов с козловскими над картами корпят. Степан Анисимович теперь заместо Огородника.

— Это я знаю.

— Откуда тебе про то знать?

— Оттуда, откуда положено, — сухо ответил Глеб. — Я уже много чего знаю. И про людей из Петербурга, которых в тайге постреляли, и про хунхузские налёты. Не узнаю нашу станицу. В былые времена старики не допустили бы, чтобы разбойники под носом у казаков хозяйничали, а государевых людей били, словно дичь.

— Скажешь тоже, Глеб, — не выдержал Петька Минюхин. — Раньше одно было, теперь другое. И оружие у супостата новое, и в тайге его поди сыщи.

Овсянников посмотрел на него сверху вниз.

— Петя, ты, может, училище закончил? Или сотней командовать доводилось? — лениво спросил он. — С чего решил мне объяснять, как службу нести?

Минюхин покраснел. Перед односумами отступать не хотелось, но спорить с офицером при всех он не решился. Быстро свернул разговор:

— Зато ты, гляжу, в люди выбился. Хорунжий теперь, и конь у тебя какой справный.

Овсянников на это погладил дончака по шее.

— Всё это за беспорочную службу на границе, — сказал он, свысока глядя на Петьку. — Когда действуешь по уставу, результат соответствующий. А когда по старинке и тяп-ляп, тогда... Сам видишь, что случается.

Он осёкся: лица вокруг уже изменились. Радость от возвращения земляка сменилась настороженностью.

— Ладно, спорить покуда не время. Но скоро здесь многое переменится. А сейчас до матушки съезжу, вещи оставлю. Не прощаемся, братцы.

Он тронул поводья и рысью поехал к куреню Натальи Овсянниковой, оставив земляков в недоумении.

Раздался гудок: к новому причалу подходила «Сунгача». На крыльцо правления вышли Степан Анисимович, урядник Агафонов, Албазов и двое незнакомых козловских урядников.

На мостике стоял лейтенант Сапожников. Рядом у лееров — двое в тёмных двубортных мундирах, с одинаковыми кожаными папками. Видно, из Хабаровки прибыли следователи по делу об убийстве инженеров.

Крёстный с урядниками направился к причалу. Я поспешил наперерез, подняв перекинутый через руку чекмень.

— Степан Анисимович!

Он не остановился, только махнул:

— Занеси всё в кабинет, оставь там!

В правлении было накурено, хоть топор вешай. На столе лежали карты Козловского округа: одни свёрнуты, другие распластаны и прижаты кружками и чернильницами. По полям тянулись карандашные отметки ночных поисков. Я положил узелок со снедью и чекмень на лавку.

Тем временем станичники потянулись к причалу. Я выглянул наружу и опешил. Навстречу им, опираясь на плечо крёстного, шёл атаман Огородник.

Каждый шаг давался Денису Ивановичу с большим трудом. Он сильно похудел, лицо осунулось, правую руку прижимал к груди. Но шёл сам, упрямо отказываясь от коляски.

— Здравия желаем, Денис Иванович!

— С возвращением, атаман!

Следом шли два прибывших чиновника, внимательно оглядывая станицу.

Денис Иванович остановился перевести дыхание.

— Степан, вечером зайди ко мне. Дело безотлагательное есть.

— Зайду, Денис Иванович.

— А пока господам внимание удели.

Он всё же сел в коляску, и она медленно покатилась к его двору.

Проводив атамана взглядом, крёстный повернулся к Агафонову:

— Сам справишься, Игнат?

— Сделаем, как уговорились.

Агафонов поднялся на крыльцо и встал рядом с Албазовым.

— Десятники, ай да к крыльцу!

От толпы отделилось несколько казаков. Агафонов и Албазов разложили карту на перилах и стали распределять людей. Они определяли кому идти вдоль проток, кому проверять заимки, кому замыкать цепь у тракта. Получившие приказы казаки разбирали лошадей, проверяли оружие. Вскоре первые группы потянулись к тайге.

Крёстный поприветствовал следователей и провёл их в правление.

Я остался ждать, решив не путаться под ногами. «Сунгача» не отходила: видать, должна была доставить следователей дальше, в Козловскую.

Примерно через час дверь отворилась. Следователи со Степаном Анисимовичем спустились с крыльца и пошли осматривать тела инженеров Климова и Елькина, привезённые гольдами. Через четверть часа уже вернулись. Один что-то дописывал на ходу, придерживая папку на ладони.

— Благодарим за службу, Степан Анисимович, — сказал он. — Материалы собраны досконально, это облегчит нам дело. Убитых можете хоронить, протоколы уже составлены. Извлечённые пули мы заберём с собой.

Они козырнули и направились к причалу. Вскоре «Сунгача», дав короткий гудок, отчалила.

Степан Анисимович подошёл ко мне.

— Пошли в кабинет, Андрей. Закончим с бумагами и потом домой. За двое суток я всего пару часов покемарить успел.

— Это следователи были?

— Они. Идут от станицы к станице, сверяют раны, пули и показания. Сейчас в Козловскую, потом в Казакевичеву и Венюкову. Через несколько дней вернутся. Как я и думал, стрелков было несколько, не только у нас отметились. Разбираются, сколько их и кто за ними стоит. Уж больно слаженно выбивают изыскательские партии по всему пути будущей чугунки.

В кабинете крёстный снял парадный мундир, бросил на лавку и надел новый повседневный чекмень.

— Ай да Пелагея! — Он расправил плечи, застегнул крючки и повернулся боком к мутному стеклу шкафа. — По мне сшила, сидит как влитой. В плечах не тянет, рукав как надо вывела. Только ворот переделать придётся.

Он провёл пальцем по шее.

— Высокий больно. Три четверти вершка положено, а тут поболе. Не по уставу.

Дверь распахнулась. На пороге появился Глеб Овсянников.

— Здравия желаю, Степан Анисимович!

Крёстный поднялся из-за стола, и я тоже вскочил.

— Здравия желаю, ваше благородие.

— Здравия желаю, — повторил я.

— Вольно, — небрежно бросил хорунжий и прошёл в кабинет, осматриваясь по-хозяйски. — Так это вы, Степан Анисимович, теперь здесь? — спросил он, хотя всё прекрасно и так знал.

— Так точно.

— Овсянников Глеб Маркелович, — начал представляться тот. — Переведён из Амурского казачьего войска в Уссурийское и направлен для прохождения службы в Лончаково.

Он перевёл взгляд на меня.

— Можно поговорить наедине? И где ваш станичный писарь?

— Писарь занемог, — спокойно ответил крёстный. — После хунхузского налёта от ран не оправился. Его обязанности временно исполняет Андрей Громов. Он же вёл протоколы по убийствам изыскателей.

— Тогда, Андрей Громов, займите место за столом. Перо и бумагу приготовьте.

Я разложил чистые листы и обмакнул перо в чернильницу.

— Сперва не для протокола. — Овсянников снял перчатки, положил их на стол и опёрся ладонями о край. — Огородник объяснил цель моего перевода в Лончаково?

— Никак нет, ваше благородие.

— Я так и думал. — Хорунжий выпрямился. — Даже в простых делах у вас тут беспорядок.

— Что именно вы называете беспорядком? — Голос крёстного стал тише.

— А то и называю, Степан Анисимович! — резко повысил голос Овсянников. — Хунхузы по дворам ходят как у себя дома, пароходы взрывают, государевых изыскателей в тайге постреляли. Думали, раз сидите на отшибе, из штаба вас не видать и спросить некому?

— Мы ничего подобного не думаем, Глеб Маркелович, — жёстко ответил Кравцов. — Службу несём со всем прилежанием. Людей мало, кругом тайга, а противник приходит с китайского берега и прячется среди мирных отходников. Но граница под присмотром.

— Вижу, Степан Анисимович. Устав вы здесь последний раз открывали, когда я ещё в малолетках бегал. Воротник у вас, господин товарищ атамана, полтора вершка вместо положенного. Ничего, скоро и форму поправим, и порядок в Лончаково наведём.

Крёстный побагровел. Овсянников нарочно его задевал, показывая, кто будет командовать.

Степан Анисимович набрал воздуха, но хорунжий поднял перед ним палец.

— Нет-нет. Субординацию никто не отменял. Есть что сказать — обращайтесь по уставу.

Желваки на скулах Кравцова заходили, но он взял себя в руки.

— Есть обращаться по уставу.

— Вот и отлично. Теперь, Громов, можете записывать.

Овсянников достал из-за пазухи плотный пакет с сургучной печатью и бросил на стол. Пакет скользнул по карте и остановился у чернильницы.

Степан Анисимович сломал печать, развернул бумагу и начал читать вслух, чеканя каждое слово:

— «От атамана Козловского окружного правления Петра Петровича Эпова. Ввиду тяжкого ранения станичного атамана Лончаково Огородника Дениса Ивановича, продолжительного его излечения, а также открывшихся в полосе изысканий Южно-Уссурийской железной дороги беззаконных убийств и для охранения порядка, Козловское окружное правление предписывает: в пятидневный срок созвать казачий круг для избрания нового станичного атамана. О времени сбора сообщить. Окружной заседатель, есаул М. В. Медведев».

В кабинете повисла тишина. Денис Иванович ещё не успел вернуться домой, а окружное правление уже требовало выбрать ему замену.

— Значит, выборы, — задумчиво произнёс крёстный и поднял глаза на довольного Овсянникова.

— Именно, Степан Анисимович. До Ильина дня успеете станичников подготовить? Или мне самому этим заняться?

Крёстный посмотрел на него исподлобья.

— Да куда уж вам, ваше благородие. Вам по уставу не положено.

Хорунжий словно пропустил насмешку мимо ушей.

— Ну что ж, времени почти не осталось. До Ильина дня всего ничего. Надеюсь, успеем сговориться о достойных людях и провести выборы по закону, как того требует предписание.

— Успеем, Глеб Маркелович, — ответил крестный. — Если вы ещё и на сенокосе подсобите, тогда точно управимся.

Овсянников усмехнулся.

— А отчего не подсобить? Это дело я люблю. Заодно со станичниками поближе пообщаюсь. Кто-то ведь должен выдвинуть меня в атаманы. Не вы же, Степан Анисимович, это сделаете?

— Отчего же? Могу и я. Только станичники такой шутки не поймут.

— Ну-ну. — Овсянников хмыкнул. — Посмотрим, как они заговорят, когда поймут, что пограничной станице нужна твёрдая рука опытного офицера, а не просто справный хозяин.

— Это уж круг решит. А пока давайте, ваше благородие, ваши проходные бумаги. Раз прибыли к месту службы, надо внести вас в списки.

Овсянников неторопливо достал из внутреннего кармана предписание и подорожную. Степан Анисимович развернул, пробежал глазами и нахмурился.

— Постойте-ка, Глеб Маркелович. Ведь здесь чёрным по белому прописан отпуск по случаю перевода из Амурского войска. Аж до конца июля.

— Именно так. Имею право на законный отдых и обустройство на новом месте. Поэтому нарядами, разъездами и прочей служебной рутиной прошу меня пока не обременять. Не станем терять время. — Хорунжий надел перчатки, козырнул, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я посмотрел на закрывшуюся дверь. Выходило занятно: командовать станицей хорунжий рвался уже сейчас, а нести обычную службу собирался только после отпуска. Я промолчал, глядя, как скривился крестный, провожая Овсянникова взглядом.

— Давай, Андрей, пиши.

— Что писать-то?

— Пиши: «Согласно предписанию атамана Козловского окружного правления есаула Петра Петровича Эпова выборы нового станичного атамана Лончаково назначаются на Ильин день сего года. Совет стариков для обсуждения и выдвижения кандидатур собирается за два дня до выборов в станичном правлении». Написал? Повесь на двери правления, и до всех станичников донести о том надо.

Остаток дня прошёл в ожидании. Крестный выбился из сил: сел за стол, подпёр голову кулаком и сам не заметил, как уснул. А я тревожить его не стал.

Разбудили его к вечеру топотом сапог на крыльце и стуком в дверь. Это начали возвращаться разъезды. Степан Анисимович встрепенулся, протёр красные от недосыпа глаза и снова был готов к работе.

Как он и предполагал, стрелков в тайге не нашли. Десятники один за другим докладывали одно и то же: бурелом, промокшая земля, старые звериные тропы и ни одного свежего следа. Убийца, а может, убийцы словно растворились в тайге. Мы составили рапорт, подшили донесения разъездов и только после этого вышли из правления.

Молча сели верхом и направились к дому Огородника. Крестный ехал, задумчиво поглядывая по сторонам. Я первым не выдержал такой тишины.

— Степан Анисимович, а если хорунжий и впрямь станет атаманом? Для нас это многое изменит?

Кравцов покачал головой, не оборачиваясь.

— Всяких я видал, Андрей. Офицер он, может, и справный. Военную науку знает крепко, всё-таки служил на границе. Только сам видишь: больно тщеславен. А тщеславие человека изнутри жрёт. Опасаюсь, как бы он службу в одну показуху не превратил. Начнёт шагистикой маяться, уставщиной да крючкотворством. Видал я уже такую породу командиров.

— А враг у нас нынче другой. Открыто казачью лаву на него не отправишь, а в тайге от устава толку мало. Ну да поживём, так и видно будет.

Вскоре мы подъехали к подворью Дениса Ивановича, спешились и привязали коней у ворот.

У колодца хлопотала Саша, мыла в тазу плошки и поварёшки. Завидев нас, выпрямилась и вытерла мыльные руки о передник.

— Здорово дневали, Степан Анисимович, Андрей!

— Слава Богу, Александра. Как там Денис Иванович? — спросил крестный.

— Гораздо лучше. Юдинцев с час назад ушёл. Наказал присматривать за ним.

Дверь сеней скрипнула. На крыльцо, опираясь на палку, вышел Огородник.

— Проходите. Чего на дворе истуканами встали?

Мы вошли в избу и перекрестились, повернувшись к красному углу. В горнице сильно пахло лекарствами.

— Ну, сказывайте, как там дела, — велел атаман, тяжело опускаясь на лавку.

Степан Анисимович коротко доложил о поисках убийц инженеров, прибывших следователях и новых разъездах.

— О том знаю, докладывали уже, — кивнул Огородник. — Да и со следователями на «Сунгаче» поговорить успел. Я тебе, Степан, другое хотел сказать. По распоряжению Эпова в Лончаково будут выбирать нового атамана. Сам видишь: неизвестно, когда я в строй вернусь. Да и вернусь ли вовсе. Отвоевал видать своё. — Он посмотрел в окно и махнул рукой. — Ну да ладно.

— Знаю, Денис Иванович. Овсянников уже принёс бумагу в правление.

— Эко он быстро поспел. — Атаман постучал палкой по половице. — Скажу прямо, Степан: он в атаманы метит. Что-то у него на Амуре не задалось, вот и решил через Лончаково свою карьеру строить.

Огородник помолчал, переводя дыхание.

— Нельзя ему насеку вручать, Стёпа. Год-другой будет выдумывать себе заслуги, Эпова да Унтербергера рапортами заваливать, а казакам нашим покоя от его показухи не будет никакой. Знаем мы таких героев, проходили ужо.

— Так-то оно так, — протянул крестный. — Но тут ещё одно. Урсати говорил, что на изыскания и строительство железной дороги через наши места большие деньги пойдут. Не за этим ли кушем Овсянников сюда явился?

— Ровно о том и толкую! — оживился Огородник. — По всему видать, он и карманы набить хочет, и дальше по чинам продвинуться. Ничего хорошего станице от такого атамана не будет. Пустим козла в огород, потом сами же и завоем. Поэтому я со стариками поговорю, и мы тебя, Стёпа, выдвигать станем.

Крестный шагнул вперёд и даже в лице переменился.

— Денис Иванович, ну какой из меня атаман? Ты же знаешь, не по душе мне вся эта бумажная волокита.

Но Огородник оборвал его:

— Знаю, Степан, только время сейчас другое. Нам нужен крепкий хозяин, свой человек. Такой, что станицу в порядке держать станет, достаток людям обеспечит и хунхузам спуску не даст. Ты каждый двор знаешь, нужды каждого хозяйства. Станица-то у нас небольшая, а Овсянников в том ни сном ни духом. А с бумагами тебе и писарь поможет разобраться, не так страшен черт, как его малюют.

Денис Иванович посмотрел на меня, затем снова на крестного.

— Послужишь лет десять в этой должности, а там и замену себе достойную подберёшь. Вон у тебя смена подрастает, — улыбнулся он, кивнув на меня.

Степан Анисимович долго молчал. По лицу было видно: не шибко он в атаманы рвался, но спорить с Огородником не стал.

— Добре, Денис Иванович. Как со стариками решите, так и будет.

Распрощавшись, мы поехали домой. По дороге крестный заговорил о завтрашнем дне:

— Я с Олегом на дальние покосы схожу, посмотрю, как наши с сенокосом там управляются. А ты бы свой пай навестил.

— Был я там вчера. Договорился с артельщиками, что сегодня по кухне подсоблю. Лес валить с моей рукой они меня пока не подпускают. Да сами видели, какой день вышел. Завтра отработаю сполна.

— Добре, Андрей.

* * *

Утром крестный с Олегом отправился на дальние заливные луга. Сенокос шёл уже вторую седмицу. Там работала артель человек в пятнадцать: отставные казаки, бабы и молодые казачата. Трудились сообща, заготавливали сено на станичный табун.

Я загрузил телегу мясом, крупой, салом, прочей снедью и направился к своему паю.

— Андрюха, здорово ночевал! — на подъезде окликнул меня Георгий Степанович Конев. — Мы тебя вчера поджидали, уж думали, что и забыл про нас.

— Слава Богу, Георгий Степанович. Сами знаете, что вчера творилось.

— Знаем, потому и обиды не держим. Располагайся, а мы покуда работу продолжим.

Как и договаривались, я собирался сварганить на всю артель «Громовскую саломаху». Дядька Ефим ещё вчера сложил из камней хороший очаг. Мы вбили рогатины, подвесили чугунный котёл и натаскали воды. Когда та закипела, я забросил куски солёной изюбрины, следом крупу. Сало отдельно растопил с луком и вылил в котёл под самый конец, чтобы запах не выварился. Вскоре над поляной поплыл такой дух, что ближайшие лесорубы то и дело оборачивались и принюхивались.

Казаки уже потянулись к котлу, когда из-за кустов тальника неизвестно как появилась Овсянникова, мать новоприбывшего хорунжего. На меня, коптившегося у казана, она сперва внимания не обратила и прямиком направилась к артельщикам, остановившимся передохнуть на обед.

Я прислушался и в очередной раз убедился: этой бабе палец в рот не клади.

— Так что, станичники, не зевайте! Мой Глебушка офицер опытный, боевой. Он порядок знает, всё правильно устроить сумеет.

Казаки переглянулись, вытирая пот со лбов.

— Какой ещё порядок, Наталья? — спросил Конев. — Ты о чём это сейчас?

— Так выборы атамана скоро! К правлению сходите, там объявление на дверях уже висит. А на круге за Глеба моего голосуйте. Он-то за нашу станицу горой встанет, справедливость тута наведёт!

Она повернула голову и, увидев меня, скривилась.

— Ба! А вот и кравцовский отпрыск! Что, Степан уже послал тебя казаков потчевать, чтобы они за него голоса отдавали? Салом народ подкупить решили? Ничего у вас не выйдет. Теперь мой Глеб тут порядок наведёт! Где это видано: я, казачья вдова, третий год даже захудалую кобылу от правления получить не могу. Всё себе в карманы тянете!

Из артели выступил дядька Ефим.

— Побойся Бога, Наталья. Правление уже выделяло тебе кобылу. Ты сама же её в первый год и продала. Да и сейчас у тебя справный конь во дворе стоит. Чего ты всякий раз прибедняешься?

Овсянникова задохнулась от возмущения, лицо пошло красными пятнами.

— Того коня я на свои кровные купила! А кобылу не продавала. Больно много ты знаешь, Ефимка! Сгинула она в лесу, волки задрали. И мне по закону от общества другая положена. Я же вдова!

Казаки уже посмеивались. Поняв, что сочувствия здесь не найдёт, тётка Наталья вскинула подбородок и направилась прочь, видать, рассказывать другим станичникам про своего Глеба.

Как потом с улыбкой рассказал Мельников, сам Овсянников тоже долго на сенокосе не задержался. Поутру выехал на дальние покосы со свежей сменой, но, не дождавшись вечера, вернулся в станицу. Косой помахал от силы час, больше для виду. Зато с три короба наговорил о преобразовании станичного хозяйства, после чего сослался на неотложные дела, сел на своего дончака и ускакал.

На следующий день хорунжий развернул такую кипучую деятельность, что не заметить её мог разве только слепой.

Все четыре дня до праздника Овсянников в мундире и начищенных до блеска сапогах обходил двор за двором. Говорил складно, сыпал умными словечками, к месту и без надобности вспоминал Иркутское юнкерское училище, намекал на знакомство с Унтербергером и господами офицерами из Владивостока. Тётка Наталья бегала впереди сына, словно глашатай, и уговаривала казачек, чтобы те, видать, на мужей подействовали. Голосовать-то могли только казаки.

Крестный же в эти дни света белого не видел. На нём, как на товарище атамана, висели дозоры, охрана границы, сенокос и поиски убийц инженеров. Агитировать ему было некогда, да он и не собирался ходить по дворам и бахвалиться.

За два дня до выборов в станичном правлении собрался совет стариков. Народу было немного — пятеро самых уважаемых, убелённых сединами казаков, но именно к ним прислушивались все без исключения. И оказалось, что на совете мнения разделились.

Первым слово взял дед Силантий, давний друг покойного Маркела Овсянникова.

— Казаки! — прошамкал он, тяжело опираясь на посох. — Войско наше Уссурийское только народилось. Нам в атаманы свой офицер нужен, чтобы с начальством в округе и областном правлении на равных говорить мог. Глеб Маркелович плоть от плоти нашей: местный, грамотный, и звание имеет. Кого же ещё в атаманы, как не его?

— Чин он имеет, верно ты подметил, Силантий, — вступил другой старик, дед Архип. — Да только пятнадцать лет его в станице не было! По гарнизонам да штабам он всё больше служил. Служба там непростая, но другая. А Кравцов Степан шесть лет тут с нами пуп надрывал: лес валил, пни корчевал, с хунхузами бился. Он каждый двор и нужды всех хозяйств знает. Свой он, куда уж более, в деле проверенный!

После долгого спора в список внесли обоих: вахмистра Степана Анисимовича Кравцова и хорунжего Глеба Маркеловича Овсянникова.

Одновременно с этим готовились и к празднику. Ильин день для казака был особым. Печи белили, полы скоблили, ставили тесто на пироги и расстегаи. Казаки заканчивали срочные работы, приводили в порядок справу и сбрую. Правление тоже стояло на ушах. Ждали из Козловской окружного заседателя есаула Михаила Валерьяновича Медведева, которому предстояло следить за законностью выборов.

Медведев и отец Филарет прибыли накануне праздника, ближе к вечеру. На площадь выкатил рессорный тарантас. Их сопровождал разъезд из пяти козловских казаков при полном параде.

Степан Анисимович встретил важных гостей по форме, откозырял и доложил обстановку. Медведева и отца Филарета Денис Иванович Огородник со всеми почестями принял в своём курене, сопровождавших накормили. Саша и Нюрка помогали по хозяйству, чтобы гости спокойно отдохнули перед завтрашним днём.

Утро двадцатого июля выдалось ясным. Над станицей плыл медный звон часовенного колокола. После праздничного молебна народ стал собираться на площади.

Казаки-домохозяева, имевшие право голоса, выстроились кругом. Все в парадных чекменях, при шашках. У многих на груди блестели кресты и медали за боевые заслуги. Солнце играло на погонах Овсянникова и есаула Медведева, стоявших у крыльца правления.

Крестный же оставался в строю вместе со всеми. К полудню на крыльцо, опираясь на клюку, вышел Денис Иванович Огородник. Медведев тоже шагнул вперёд.

— Смирно! На молитву!

Площадь стихла. Отец Филарет повернулся к лончаковской часовне, перекрестился и затянул:

— Царю Небесный, Утешителю, Душе истины...

Круг слаженно подхватил молитву.

— Здорово ночевали, станичники! — Взял слово Медведев.

— Слава Богу! — грянуло над площадью.

— Согласно предписанию атамана Козловского окружного правления есаула Петра Петровича Эпова и по распоряжению наказного атамана Уссурийского казачьего войска генерал-майора Павла Фёдоровича Унтербергера объявляю станичный казачий круг для выборов нового атамана открытым. Слово предоставляется действующему атаману Денису Ивановичу Огороднику.

Огородник, превозмогая боль, подошёл к перилам и медленно поклонился на четыре стороны.

— Три года я вёл наши дела, казаки, — начал он глуховатым голосом. — Три года мы обустраивали этот край. Немало сделано, слава Христу, станица на ногах стоит крепко. Да только раны меня одолели. Не могу боле нести эти заботы так, как долг того требует. Простите, кого обидел. Полномочия свои слагаю перед всем обществом.

Он повернулся к столу и положил на сукно атаманскую насеку. По толпе прошёл глухой гул: Дениса Ивановича все уважали.

Есаул Медведев снова вышел на край крыльца.

— Казаки! Прежний атаман полномочия свои сложил. Кандидаты у нас известны, совет стариков определил двоих. Степан Анисимович Кравцов, Глеб Маркелович Овсянников — прошу на место!

Крестный и Овсянников вышли из строя и сели на поставленную рядом с крыльцом скамью. Сидели оба на виду, порознь, чтобы видеть и слышать всё, что общество о них скажет.

— Говорите, казаки, кому есть что сказать! — скомандовал Медведев.

Круг забурлил.

— Степана Анисимовича в атаманы! Кравцова! — первым выкрикнул Макар Завьялов, шагнув вперёд. — Он три года товарищем атамана служил. Знаем мы его! Наш человек, проверенный!

— Любо! Любо! — загомонил круг.

Из рядов подался тридцатилетний Лёшка Орлов.

— Полно вам! Время новое, Уссурийское войско только народилось, сам генерал Унтербергер за нами глядит. Станице на границе нужен образованный командир, офицер. Выбираем хорунжего Глеба Овсянникова!

— Ишь, грамотей выискался! — крикнул кто-то из сторонников крестного.

— Офицерское слово весомо, да только Глебка пятнадцать лет здесь у нас и не бывал!

— Тихо! Не шуметь в кругу! — осадил казаков Медведев.

Он велел писарю внести оба имени в протокол.

— Правила вам ведомы! Начинаем!

Первым вызвали крестного. Степан Анисимович вышел в середину круга, снял фуражку, поклонился Медведеву, Огороднику и обществу на все четыре стороны.

— От службы никогда не бегал и не собираюсь. Буду я атаманом али нет, для меня не столь важно. Служить верой и правдой продолжу, пока сила в руках будет.

Он надел фуражку и вернулся на лавку.

Потом вызвали Овсянникова. Глеб поклонился, держа ладонь на эфесе шашки, козырнул есаулу и кругу.

— Братцы! — звонко выкрикнул он. — Сделаю нашу станицу первой на всей Уссури и Амуре. Порядок будет железный! Забудете, как хунхузов бояться. Офицерское слово на то даю!

Он развернулся через левое плечо и вернулся на место.

— Начинаем голосование. — Скомандовал Медведев. Голосуем открыто. Кто за вахмистра Кравцова Степана Анисимовича!

Над площадью взметнулись руки, обнажая казачьи головы. Станичный писарь, прищурившись, пошёл по кругу, громко считая поднятые фуражки и папахи. Дойдя до конца, он тщательно занёс цифру в протокол.

— Кто за хорунжего Овсянникова Глеба Маркеловича — папахи долой! — снова скомандовал есаул.

Писарь снова прошел вдоль рядов, шевеля губами, и вписал вторую цифру.

Медведев заглянул в бумагу, выпрямился и громко огласил:

— По результатам станичного общества из сорока семи голосов за вахмистра Кравцова подано двадцать восемь. За хорунжего Овсянникова — девятнадцать!

Площадь взорвалась криками.

— Любо Кравцову! Любо!

Казаки подбрасывали фуражки, и папахи, хлопали соседей по плечам. Кто-то уже потянулся к крестному, но Медведев поднял ладонь, напоминая, что приговор ещё предстоит утвердить. Степан Анисимович вышел к обществу, скупо улыбнулся и перекрестился на часовню.

С лица Овсянникова мигом слетела спесь. Он промолчал, сохраняя видимость спокойствия перед старшим по званию.

— Погодите радоваться, казаки! Круг не закрыт! — перекрывая шум, крикнул Медведев. — По закону вслед за атаманом надлежит избрать его первого заместителя, товарища атамана! Кого назовете?

— Завьялова! Макара! — дружно выдохнул круг. Проголосовали за него быстро, почти единогласно.

Казаки один за другим подписали приговор круга. Медведев прошил документы, залил узел горячим сургучом, прижал печать и убрал пакет в кожаную папку. Потом они с отцом Филаретом поздравили крестного и Завьялова.

— Везу приговор в Козловскую. Оттуда отобьём телеграмму его превосходительству Павлу Фёдоровичу Унтербергеру на окончательное утверждение. До получения войскового приказа вы, Степан Анисимович, выполняете обязанности товарища атамана, а уж после вступаете в должность. Так что ждите ответа.

Официальная часть закончилась, есаул и батюшка уехали, а Ильин день был в самом разгаре. На выгоне развернулось настоящее гулянье. Казаки седлали коней, готовились к джигитовке.

Молодые парни на полном скаку поднимали с земли монеты, стреляли из берданок и рубили шашками выставленную в ряд лозу. Старики сидели на лавках, оценивали выучку молодёжи и ворчали на промахи.

Ближе к вечеру я встретил у площади Сашу. Она стояла среди других девчат в новом платье из синего муслина, который я привёз из Козловской. На плечах лежала лёгкая шаль, тяжёлая коса была уложена вокруг головы. Саша немного смущалась пристальных взглядов, но выглядела так хорошо, что я на миг опешил и забыл, о чём собирался с ней поговорить.

Заметив меня, она вспыхнула румянцем и шагнула навстречу.

— Спасибо, Андрей. Вот, успела сшить к празднику, — сказала она и слегка повернулась, показывая наряд.

— Тебе очень идёт этот цвет, — только и сумел ответить я.

Саша опустила глаза, разгладила пальцами складку на юбке и улыбнулась. Её простая застенчивая улыбка, пожалуй, стала для меня лучшей наградой в этот светлый праздник.

Вскоре прямо на площади появились длинные столы. Загремела тальянка, заиграли песни. Мы с Сашей ушли гулять по станичным улочкам. Говорили о джигитовке, прошедших выборах и о том, как Степан Анисимович станет ладить с окружным начальством, если его утвердят.

Домой я проводил Сашу задолго до полуночи.

На следующий день, ближе к полудню, мы с крестным разбирали бумаги в правлении. Рабочие будни начались сразу, словно вчерашнего праздника и не было.

Приближающийся топот копыт заставил нас выйти на крыльцо. Под окнами, хрипя и взбивая пыль, осадила взмыленная тройка. Из тарантаса выскочил есаул Медведев.

— Степан Анисимович, объявляйте общее построение. Немедленно.

Через час на площади стояли рядами все казаки, кто в это время находился в станице. Медведев поднялся на верхнюю ступень и развернул бланк телеграммы.

— Волею наказного атамана Уссурийского казачьего войска генерал-майора Павла Фёдоровича Унтербергера! — выкрикнул есаул, и площадь замерла. — Рассмотрев приговор схода станицы Лончаково, его превосходительство постановил: в утверждении вахмистра Кравцова Степана Анисимовича на должность станичного атамана — временно отказать!

По строю прокатился глухой ропот. Кто-то не сдержался и выругался, старики переглядывались, словно не верили услышанному. Отменить волю круга Унтербергер не мог, но вот не утвердить атамана имел полное право. Крестный стоял неподвижно, только пальцы его руки медленно сжались в кулак.

— В связи с вновь открывшимися обстоятельствами по делу об убийстве государственных изыскателей, — чеканил Медведев, перекрывая гул голосов, — и обострением обстановки на вверенном участке границы, станице Лончаково немедленно требуется строевой командующий офицер.

Овсянников расправил плечи. Глаза его торжествующе блеснули.

— Посему приказываю! — продолжал читать Медведев. — Назначить временно исполняющим должность станичного атамана хорунжего Овсянникова Глеба Маркеловича — впредь до разрешения кризисной ситуации! Остаток предоставленного ему отпуска считать оконченным.

Ропот стал громче, но Медведев повысил голос:

— Учитывая выраженную волю станичного общества, вахмистра Кравцова Степана Анисимовича оставить в должности товарища атамана. Приказ вступает в силу немедленно!

Есаул свернул телеграмму.

— Поздравляю вас, господин хорунжий. И вас, Степан Анисимович.

Овсянников козырнул, затем повернулся к крестному. В уголках его рта пряталась усмешка. Воля станичного общества оказалась для него пустым звуком. Своего он, хоть и частично, но всё-таки добился.

— Ну что ж, господин товарищ атамана. Завтра жду вас в правлении с рапортом о состоянии хозяйственных дел и станичной казны.

Овсянников уже повернулся к строю, чтобы отдать следующую команду, но вперед шагнул Михаил Валерьянович.

— Так, господа атаманы, — обратился Медведев к Овсянникову и крестному, заложив руки за спину. — Вы, Глеб Маркелович, прежде чем указы писать да рапорты с товарища атамана требовать, должны присягу принести. Поэтому завтра к десяти часам жду вас обоих в Козловском окружном правлении.

— Ваше высокоблагородие, — Овсянников нахмурился. — В приказе его превосходительства ясно сказано, что он вступает в силу немедленно. Я обязан принять командование станицей ввиду сложившейся обстановки.

Медведев даже голоса не повысил.

— Приказ уже действует: вы назначены станичным атаманом. Но к обязанностям в полном объеме приступите после присяги и принятия знаков власти. Посему завтра прибываете в окружное правление, а затем мы отправимся в храм к отцу Филарету. Он предупрежден. Вы же, Степан Анисимович, — Медведев повернулся к Кравцову, — привезете насеку Огородника, станичную печать, приговор круга, книгу постановлений, отчет о хозяйстве и последние бумаги по убийствам изыскателей. До передачи новому атаману все это остается под вашей ответственностью.

— За целость можете не тревожиться, Глеб Маркелович, — ответил крестный, глядя Овсянникову прямо в глаза. — Три года хранили, еще денек похраним.

Овсянников коротко кивнул.

— После присяги и будете командовать, господин атаман, — продолжил Медведев. — А пока строй распустит товарищ атамана.

Степан Анисимович шагнул к краю крыльца.

— Строй, слушай мою команду! Прежние наряды сохранять. Дозоры по реке и на тракте не ослаблять. Вольно! Разойдись!

Казаки начали расходиться, разбиваясь на кучки, закуривая и вполголоса обсуждая случившееся. Овсянников посмотрел на пустеющую площадь.

— Смею напомнить, Степан Анисимович: после недавних убийств господ инженеров ночные пикеты следует усилить. Неровен час, стрелки еще бродят в наших пределах.

— Никто их ослаблять не собирался, — отозвался Кравцов.

Овсянников задержал на нем взгляд, но спорить при расходившихся казаках не стал. До завтрашней передачи хозяйства ключи, печать и наряды оставались у крестного. Глеб Маркелович получил назначение, однако власть в станице пока держалась не на приказе Унтербергера, а на плечах Степана Анисимовича.

Мы спустились с крыльца. Надо было решить, кто поедет в окружную станицу. Дорога недальняя, но по тайге могли бродить стрелки с дальнобойными винтовками, и отправлять начальство без надежной охраны не следовало.

— Громов поедет с нами, — сказал Кравцов, кивнув в мою сторону.

Овсянников посмотрел на мою левую руку, зажатую лубками и висевшую на перевязи.

— Калека в сопровождении мне не нужен. При нападении он даже винтовку не вскинет.

— Он едет не для охраны. Последние описи, рапорты по изыскателям и часть приходных бумаг составлялись его рукой. Если Петр Петрович начнет спрашивать по цифрам, Парамон только глазами захлопает. Андрей помнит все дела, которые вел.

Овсянников подошел ближе.

— Сколько на сегодняшний день в Лончаково числится строевых казаков?

— Семьдесят четыре, ваше высокоблагородие. Не считая стариков и малолетков.

— Прибывших кубанцев?

— Десяток.

— Сколько манз находится в наших пределах и чем они заняты?

— По последней переписи восемнадцать человек, — невольно подобрался я. — Работают на паях, убирают сено по найму, часть занята на огородах у вдов и стариков.

— Хорошо, пускай едет с нами.

Конвой Кравцов поручил Денису Павловичу Албазову и его десятку. После убийства Соколова осторожность уже никому не казалась излишней. Потерять на одной дороге назначенного атамана и товарища атамана никто не хотел.

Выезд назначили на раннее утро, а остаток дня ушел на канцелярскую работу. Мы с крестным сидели в правлении. Я разбирал черновики и раскладывал бумаги, а Парамон, потея от усердия, переписывал набело опись станичной казны, оружейные ведомости и сведения о земельных паях.

Ближе к вечеру явился Овсянников. За стол он не сел, а ходил рядом, заложив руки за спину, и сыпал вопросами. Сколько зерна в станичных амбарах, сколько строевых лошадей в табуне, сколько дворов может выставить людей при обороне и сколько денег можно потратить без нового приговора общества. Спрашивал дотошно, въедливо, но по делу. Как ни относись к Глебу Маркеловичу, пустого чинушу он не изображал. Старался поскорее понять, что досталось ему вместе с атаманской насекой.

Когда речь зашла об оружии, Кравцов подал ему ведомость. Овсянников пробежался по ней взглядом и вернул на стол.

— Меня не интересует, сколько берданок проходит по бумагам. Нужно знать, сколько из них готово к бою, случись тревога.

Парамон поперхнулся и уронил перо. Крестный поднялся, опершись ладонями о столешницу.

— Казаки, Глеб Маркелович, свои винтовки исправными держат и сами за ними следят.

— Оставьте эти сказки для проверяющих, Степан Анисимович. Часть оружия сейчас на дальних покосах вместе с хозяевами, часть в ремонте. Сколько винтовок мы сумеем выдать немедля, случись тревога?

Ответа не было. Крестный злился, но понимал, что Овсянников прав.

Когда за новым атаманом закрылась дверь, Степан Анисимович тяжело опустился на стул и вытер лоб.

— Язык у него поганый, — проворчал он. — Но тут Глеб дело говорит. Как вернемся, устрою внезапный смотр и полную проверку.

Особое внимание Овсянников уделил манзам. Немедленного обыска, которого я опасался, он не потребовал, но велел обновить список: точная численность, имена, место работы и кто из станичников за каждого отвечает.

Учет был полезен. Но если Овсянников начнет перетряхивать артель отходников напролом, с обысками и допросами, тайная игра дяди Аркадия может закончиться раньше времени. Неизвестного сборщика карт, приезжавшего к Ли каждые две седмицы, мы до сих пор не вычислили. Я был причастен к этой операции, однако предупредить не мог ни крестного, ни тем более Овсянникова.

Солнце уже клонилось к западу, когда Степан Анисимович захлопнул последнюю амбарную книгу.

— Все, Андрей, хорош на сегодня бумагу марать. Глаза у тебя красные. Ступай к Роману Васильевичу, пущай руку посмотрит перед дорогой. Завтра целый день в седле трястись.

Дом Юдинцева встретил привычным запахом лечебницы. Роман Васильевич снял лубки. Кожа под ними побледнела, местами натерлась и чесалась. Юдинцев протер предплечье, велел пошевелить пальцами, сжать и разжать их. Пальцы уже слушались, хоть и не полностью.

— Срастается хорошо, Андрей. Кость уже не гуляет, но лубки еще седмицу носить придется. Потом заменим тугой повязкой.

— А из берданки стрелять можно?

— Можно. Один раз. Потом снова прибежишь ко мне с повторным переломом. А там, батенька, одному Богу известно, как срастется. Может статься, и ложкой в рот попадать не будешь. Так что думай, надо ли оно тебе.

Он потянулся к банке с гольдской мазью.

— Завтра в Козловскую едешь? — спросил Юдинцев, втирая мазь в кожу. — Верхом можно, но аккуратно. И Боже упаси лезть в замятню, драку или скакать во весь опор. Спокойнее пока надо, Андрей, спокойнее…

— А к Успению повязку снимете? Мы с козловскими в килу играть договорились. Обещались на поле выйти.

Роман Васильевич замер с бинтом в руках.

— В килу? С несросшимся переломом? Да там здоровым людям ребра ломают! Если узнаю, что вышел на поле, будешь у меня в лубках до самого Покрова ходить. Еще и дома посажу для верности.

Я примирительно поднял здоровую руку. Юдинцев недоверчиво хмыкнул и снова закрепил лубки, затянув бинт. Спорить с эскулапом было бесполезно.

— Ну что лекарь сказал? Долго тебе еще так ползать? — спросил Олег, когда я вернулся домой. Брат сидел на перевернутой колоде и чинил подпругу, протягивая дратву сквозь толстую кожу.

— Еще неделю в лубках похожу, а там поглядим.

Я присел рядом. Крестный уже согласился на Успение заслать сватов к бабе Серафиме. Дело будто бы уже решено, но мне не нравилось, что Саша узнает об этом последней. Хотелось получить ее согласие, а не решение опекунов, покровителей и прочих доброжелателей, какими бы хорошими людьми они ни были.

— Слушай, Олег, поможешь мне в одном деле?

— В Козловскую опять съездить надо? — В глазах у брата вспыхнул азарт.

— Нет. К Саше пойду, папаху кидать.

Олег моргнул. Боевой задор пропал, но потом он перевел взгляд на мою черную смушковую папаху и расплылся в улыбке.

— Ого… Серьезное дело задумал, брат. А я-то зачем? Папаху из-за забора принести, если обратно выкинет?

— Свидетелем будешь. По обычаю одному идти не положено. Станешь моим дружкой.

— Это ты верно говоришь. Я завсегда помогу. — Олег вскочил и отряхнул штаны. — А то вдруг передумаешь. Но я уж не дам тебе свернуть.

Долго рядиться не стали и двинулись по улице. Чем ближе был двор бабы Серафимы, тем сильнее накатывало волнение. Перед боем, кажется, и то было легче.

Обычай был простой. Если Саша перебросит папаху обратно через забор, значит, отказывает. Если поднимет и унесет в дом, можно засылать сватов. Мне прежде такого проделывать не доводилось и, даст Бог, больше не придется.

На подходе ко двору бабы Серафимы Олег отстал на несколько шагов, прислонился к дереву и стал смотреть с улыбкой.

Я заглянул поверх калитки. Саша стояла под навесом у большого деревянного стола и перебирала пучки сушеных трав.

— Здорово дневала, Саша! — окликнул я.

Она вздрогнула, обернулась и улыбнулась.

— Слава Богу, Андрей. А я вот травы лечебные заготавливаю впрок.

Я ничего не ответил. Набрал полную грудь воздуха, снял папаху и перебросил через калитку. Папаха шлепнулась в пыль у Сашиных ног.

Стало тихо. Я замер с непокрытой головой. Саша сразу залилась румянцем, посмотрела на папаху, потом на меня и на миг растерялась.

Скрипнула дверь. На крыльце появилась баба Серафима, вытерла руки о передник, оглядела папаху и меня за калиткой.

— Ну вот, Сашенька, решай теперь, — негромко сказала она и вернулась в избу.

Саша опустила глаза. Медленно наклонилась, подняла папаху, отряхнула и прижала к груди.

— Не выкинешь? — только и смог спросить я.

— Не выкину, — тихо ответила она.

Слова простые, а ничего лучше я в жизни, наверное, и не слыхал. Я расплылся в улыбке, наверняка выглядел по-дурацки. Саша улыбнулась в ответ, развернулась и ушла в дом, прижимая папаху к груди. Мою папаху!

Из-за угла вынырнула вездесущая Нюрка.

— Ну что встал, жених? Ступай домой. Теперь сватов ждать станем, чтобы все по-людски справить.

Я отступил от калитки. Рядом уже сиял Олег.

— Ну, брат, поздравляю. Папаха, кажись, теперь должна в ее доме переночевать?

— Верно, переночевать, — сказал я, не сводя взгляда с крыльца бабы Серафимы.

— А то я уж подумал, ты теперь мою заберешь.

— Не переживай. И справу твою скоро верну. Моя, думаю, вот-вот готова будет.

Дома Олег не выдержал. Едва мы вошли, он многозначительно кашлянул, привлекая внимание женщин. Пелагея Александровна накрывала на стол. Увидев меня без папахи, она удивленно моргнула и вопросительно приподняла бровь.

— Андрей, ты ничего не потерял?

— Не потерял, Пелагея Александровна. Саше во двор только что кинул.

Акулина Никитична, возившаяся у печи, поняла первой. Выпрямилась, утерла руки полотенцем.

— Во баз Александре, что ли?

— Да. А она к груди прижала и в дом унесла.

В избе поднялся радостный гомон. Женщины наперебой заговорили, какой хлеб печь, какую икону брать, кого позвать, и принялись обсуждать сватовство на Успение. Крестный сидел во главе стола и прятал довольную улыбку в усы.

— Ну вот, — сказал он, когда голоса немного стихли. — Теперь все честь по чести. А то все кругами возле Сашки ходил, будто вокруг медвежьей берлоги.

Вечером собрались в дорогу. Степан Анисимович еще раз проверил атаманскую насеку, станичную печать, приговор круга, книгу постановлений и пачку рапортов. Все сложил в небольшой ящик и запер на ключ.

Я почистил свой «Смит-Вессон», пересчитал патроны, пристегнул к поясу подаренный Архиповыми бебут и взял деньги для окончательного расчета с Моисеем Абрамовичем. Вместо папахи, оставшейся у Саши, крестный выдал мне старенькую фуражку.

Из Лончаково мы выехали рано. Трава еще серебрилась от росы, над дорогой стлался туман. Отряд был небольшой, но зубастый: Овсянников, крестный, я и Албазов со своим десятком.

Едва мы миновали крайние дворы, как Глеб Маркелович осадил коня и обернулся.

— Значит так, казаки. Идем походным порядком. Албазов, выдвигайтесь в передовой дозор. Держитесь в пределах видимости, за повороты заходите осторожно. Трофимов, на вас тыл. На открытых местах интервалы увеличить, в кучу не сбиваться. К лесной кромке не жаться. Каждый подозрительный куст осматривать.

— Дорога хоженая, — Албазов поправил поводья. — Глеб Маркелович, в такую рань здесь редко кого встретишь. Чего казаков мытарить?

— Богорош тоже вез Соколова по этой дороге, Денис Палыч. И охрана при нем была не из лапотников. Поэтому хватит разглагольствовать. Выполняйте приказ.

Албазов спорить не стал и махнул двум казакам. Передовой дозор вытянулся по дороге. Трофимов с напарником отстал от главной группы на несколько десятков шагов.

Я ехал, стараясь не тревожить левую руку в лубках. На одном из ухабов Беркут оступился, и предплечье заныло, отчего я невольно поморщился. Овсянников, шедший чуть впереди, обернулся. Я ждал от него насмешки, но тот лишь придержал дончака:

— Не рви руку, Громов. Повод длиннее отпусти, пусть конь сам дорогу выбирает.

Я ослабил повод. Беркут сразу пошел мягче, сам выбирая, куда ставить копыто между колеями. Не нравился мне этот человек, но здесь он был на своем месте. Его взгляд то уходил в подлесок, то проверял передовой дозор, то возвращался к хвосту колонны. Глеб Маркелович не играл в командира. Он им был.

В Козловскую въехали, когда солнце уже поднялось над сопками. Окружная станица встретила нас скрипом телег и людским гомоном. Возле правления ждал Медведев.

Мы оставили коней у коновязи и внесли ящик в здание. Михаил Валерьянович дотошно проверил бумаги, станичную печать и атаманскую насеку.

Овсянников стянул перчатки и нетерпеливо постучал ими по ноге.

— Бумаги в порядке, Михаил Валерьянович. Полагаю, можем следовать в храм?

— Всему свой черед, Глеб Маркелович. Сперва вас ожидает Петр Петрович. Прошу в кабинет.

Кабинет окружного атамана Эпова, как и в прошлый раз, был сильно прокурен. Есаул сидел за массивным столом, а со стены на нас смотрел Государь.

Овсянников и крестный, переступив порог, вытянулись во фрунт. Глеб Маркелович, как старший чином, взял под козырек.

— Господин есаул! Хорунжий Овсянников, назначенный станичным атаманом, и товарищ атамана Кравцов по вашему приказанию прибыли!

Эпов поднялся из-за стола.

— Здравия желаю, господа.

— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — слаженно ответили они.

Петр Петрович кивнул. Я остался у двери с папкой, готовый дать справку или ответить на вопрос. Медведев прошел к окну и опустился в кресло.

Эпов сразу перешел к делу.

— Присаживайтесь, буду краток. Решение лончаковского круга об избрании Кравцова никто не отменял. Приговор составлен законно. Но его превосходительство не утвердил Степана Анисимовича и своим приказом назначил вас, Глеб Маркелович. Причиной тому чрезвычайная обстановка на границе и убийства в полосе изысканий. Не примите назначение за право творить что вздумается. Если в Лончаково снова прольется кровь инженеров или казаков, первый спрос будет с вас. И снимут с должности быстрее, чем успеете написать рапорт.

Овсянников вскинул подбородок.

— Я намерен доказать, что приказ его превосходительства был правильным, Петр Петрович.

— Доказывать будете не красивыми речами. Людей надо сохранить, их у нас немного, а потому за каждого в своем ведении вы теперь в ответе. И за новые партии изыскателей, которых снова отправят в тайгу. Не вздумайте сводить счеты или ущемлять тех, кто голосовал против вас. Большинство казаков выбрало Кравцова, и приказ наказного атамана этого не отменяет. Помните об этом.

— Так точно, господин есаул. Решение казачьего круга я уважаю.

— Это касается и вас, Степан Анисимович. Второй власти в Лончаково создавать не надо. Теперь подчиняетесь Глебу Маркеловичу. Брожение в такой обстановке нам ни к чему.

— Так точно, Петр Петрович. Я в атаманы и не рвался, признаться.

— Добре. Теперь к главному. Нужно обеспечить охрану новых партий изыскателей.

Следующие полчаса прошли в напряженном споре. Овсянников подошел к делу обстоятельно: предложил приставить постоянный конвой к каждой партии, менять маршруты и время выхода, высылать передовой и боковые дозоры.

— Более того, — чеканил он, расхаживая перед картой, — следует устраивать ложные стоянки. Запретить инженерам разбивать лагерь на открытых полянах. Маршрут сообщать охране только перед выходом. Людей, документы и приборы перевозить раздельно.

Крестный выслушал, не перебивая.

— Гладко на бумаге, Глеб Маркелович. Во-первых, строевой порядок в нашей тайге не всегда работает. Пошлете боковой дозор через бурелом, стрелок за версту услышит, как там ветки ломают. Нужны местные проводники. Гольды, к примеру, читают следы лучше многих казаков. Но им платить придется.

— Во-вторых, людей не хватит, чтобы обеспечить полный конвой и все, что вы описали. Придется оголять станицу, а дозоры и пикеты никто с нас не снимает. Казаков в Лончаково мало, это тоже надо учитывать.

— Тогда сперва перекроем утечку сведений, — ответил Овсянников. — Манз следует проверять жестче, особенно тех, кто ходит к реке и работает возле трактов.

— Мирных манз нельзя без разбора объявлять врагами, — уперся Кравцов. — Напугаем, они либо к хунхузам переметнутся, либо в тайгу уйдут. Станице без рабочих рук тяжко: много хозяйства на них держится.

Эпов переводил взгляд с одного на другого.

— Довольно! — Он ударил ладонью по столу. — Один хорошо знает устав, другой местность и особенности службы в округе. Если сработаться сможете, цены вашей связке не будет. Но тут все зависит от вас обоих.

Потом окружной атаман принялся расспрашивать меня по рапортам: даты убийств, извлеченные пули, расположение тел и следы на месте засады. Я отвечал, не подглядывая в бумаги, ведь только недавно сам все это переписывал.

Эпов посмотрел на настенные часы.

— До службы около часа. Приведите себя в порядок, господа.

На крыльце крестный кивнул мне в сторону торговых рядов.

— Ступай к своему портному, Андрей. Успеть должен обернуться.

Я козырнул и быстрым шагом направился к лавке Моисея Абрамовича.

Над дверью звякнул колокольчик. Мастер встретил меня в жилетке, с портняжным сантиметром на шее.

— А, вот и наш уссурийский леопард! — Он всплеснул руками и поправил очки. — Я уже решил, молодой человек, что вы получили землю, нашли прекрасную девушку и до самой свадьбы станете ходить в старом чекмене.

— Девушку я как раз нашел. Только вы обещали с оказией сообщить, чтобы я на примерку явился. Не дождался, вот сам за справой и приехал.

— Неужели я, Моисей Абрамович, обещаю и не делаю? Такого быть не может.

Он уже собрался уйти за ширму, но заметил мою старую фуражку и лукаво прищурился.

— О, я вижу. Голову вы тоже успели отдать этой девушке вместе с папахой?

— Верно. Примерно так и было, — улыбнулся я.

Портной исчез в подсобке и вынес аккуратно сложенную справу. Темно-зеленый чекмень и шаровары с яркими желтыми лампасами радовали глаз.

Я тут же переоделся и подпоясался. Чекмень сел отлично, широкий пояс тоже пришелся к месту. Моисей Абрамович обошел меня кругом, проверил плечи, воротник и длину пол.

— Идеально! Вы-таки вылитый унтер-офицер. Вам, Андрей, хоть сейчас на смотр отправляй.

Он отступил и еще раз придирчиво оглядел работу, подняв указательный палец вверх:

— Кстати, о ваших выдумках…

В его руках появился бесформенный ком темной ткани. Портной развернул маскировочную накидку. Плотная, но легкая ткань была покрыта неровными серыми, бурыми и зеленоватыми пятнами. Ни блестящих пуговиц, ни пряжек.

Я провел по ней рукой. Идея такой накидки пришла из памяти Добрецова, а портной сумел превратить ее в настоящую вещь.

Невидимым она меня не сделает, но в тайге разобьет силуэт и поможет при скрытом движении, а особенно в засаде.

— Добре. Только капюшон добавить бы, чтобы голову скрывал.

Моисей Абрамович возвел глаза к потолку.

— За ваши деньги, молодой человек, я сделаю вас невидимым. Но если в этой тряпке вас примут за болотного черта и свои же казаки подстрелят, надеюсь, вы не придете с претензией к бедному портному.

— Договорились.

Я отдал остаток долга за французский муслин для Сашиного платья и оставил задаток за маскировочную накидку.

Убирая деньги в шкатулку, портной спросил:

— И как муслин? Девушке он понравился?

— Очень понравился, — признался я, вспомнив Сашу в синем платье у реки. — И мне ее платье тоже.

Из лавки я вышел уже в собственной справе. Она сидела непривычно плотно, требовалось еще обносить. Но чувствовал себя в ней совсем иначе. Осталось вернуть папаху. Одежду Олега Моисей Абрамович помог завернуть и увязать в сверток.

К церкви я добрался, когда там все уже было готово. Присоединился к крестному, Медведеву и Эпову. Пришли несколько стариков из Козловского совета. Сам Овсянников ждал в парадной форме.

Глеб Маркелович был серьезен и собран. Самодовольная усмешка исчезла, желание покрасоваться тоже. Может, для него это была не только ступенька в карьере, но думаю скоро это поймем.

Мы вошли под своды храма. Сквозь узкие окна внутрь падали полосы солнечного света.

Овсянников подошел к аналою. Отец Филарет прочитал молитву. Глеб Маркелович осенил себя крестным знамением.

— Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед святым Его Евангелием и Животворящим Крестом исполнять возложенную на меня должность станичного атамана по закону, долгу и совести. Блюсти службу государеву и непреложные интересы станичного общества. Не чинить пристрастия, корысти и неправого суда. Охранять вверенных мне людей, не щадя живота своего, и отвечать за всякое данное мною распоряжение перед начальством и перед Богом…

Закончив давать присягу, Овсянников перекрестился и приложился к кресту и Евангелию. Писарь поднес присяжный лист. Хорунжий расписался, а отец Филарет осенил его крестным знамением, благословляя на службу.

Крестный бережно достал атаманскую насеку и передал ее Эпову. Окружной атаман повернулся к Овсянникову.

— Насека эта не награда и не украшение, Глеб Маркелович, — произнес он, протягивая древко хорунжему. — Пока она в ваших руках, за всякого казака, переселенца, вдову и сироту в Лончаково отвечаете вы. Власть атамана — тяжелая ноша. Несите ее с честью.

— Понимаю, господин есаул. Служить буду, по совести, — ответил Овсянников, принимая насеку.

Когда мы вышли из храма на площадь, хорунжий повернулся к крестному.

— Я помню, Степан Анисимович, кого на самом деле выбрал станичный круг.

— Пустое, Глеб Маркелович, — ответил крестный. — Петр Петрович про тяжелую ношу верно сказал. Служите так, чтобы жалеть не пришлось ни вам, ни станице. Помощь понадобится, обращайтесь. Одно дело делаем.

Крестный протянул руку, и Овсянников крепко ее пожал.

Не успели мы дойти до правления, как со стороны владивостокского тракта послышался скрип колес. На площадь въехали две подводы, нагруженные ящиками с оборудованием и инструментами, связками мерных реек, брезентовыми тюками с провизией и личным багажом.

Прибыла новая партия инженеров-изыскателей, пять человек. Возглавлял ее высокий сутуловатый мужчина в дорожном пыльнике и очках с толстыми стеклами. Выглядел он изрядно уставшим, а пальцы, которыми держал платок, заметно подрагивали. Спрыгнув с телеги, он торопливо протер линзы и приподнял картуз перед Эповым.

— Здравия желаю, господин есаул. Начальник изыскательской партии, старший инженер Михаил Юрьевич Брежнев. Прибыли согласно предписанию строительного управления.

Эпов козырнул в ответ.

— Рад знакомству, Михаил Юрьевич. Документы занесите писарю в правление, чтобы вас оформили как положено.

Брежнев вернул очки на переносицу.

— Сделаем, Петр Петрович. Но я должен спросить прямо. Правда, что на этой дороге инженера Соколова застрелили под охраной ваших казаков?

Овсянников шагнул вперед, не дав Эпову ответить.

— Правда, господин Брежнев. Именно поэтому охранение изыскательских партий будет усилено.

Эпов удовлетворенно кивнул и повернулся к новому лончаковскому атаману.

— Вот вам и первое дело, Глеб Маркелович. Доставьте людей до Лончаково живыми и готовыми к работе. За оборудование и снаряжение тоже отвечаете лично.

Овсянников взял под козырек, подошел к подводам и начал осмотр.

— Людей разделить поровну. Эти футляры укрыть рогожей, на солнце бликуют. Карты, документы и рабочие журналы у вас, Михаил Юрьевич?

— Да, в саквояже. — Брежнев указал на добротную кожаную сумку.

— Переложите в ящик на второй подводе и заприте.

Овсянников повернулся к казакам.

— Албазов, вы в передовой дозор, шагов на триста. Трофимов, идете справа вдоль лесной кромки, но тракт из виду не терять. Двое козловских казаков — в тыл. На открытых падях не останавливаться, проходить рысью. Подводы время от времени менять местами.

Крестный выслушал его и спросил:

— А если все-таки стрельнут, Глеб Маркелович? Стрелок даст один выстрел и уйдет.

— Если так, то всем скопом в лес не бросаться, — повысил голос Овсянников, чтобы казаки его слышали. — Подводы не оставлять, инженеров укрыть за телегами. Наша первая задача не стрелка взять, а людей довезти. В погоню если понадобиться пойдем мы с Завьяловым. Остальные держат оборону. Понятно?

— Толково, — признал крестный. — А там поглядим.

Овсянников едва заметно усмехнулся.

— Нас в училище не только плац шагами мерить учили, Степан Анисимович.

— Вот это дело, Глеб Маркелович.

До полного согласия этим двоим было далеко, но в целом лед тронулся, что называется.

Я занял место возле второй подводы, и мы двинулись обратно. Инженеры сидели тихо, настороженно. После гибели Соколова каждый понимал, на какую работу он едет.

Двигались медленно, вглядываясь в подлесок и темные провалы меж стволами. Солнце припекало, слепни лезли одолели, ей Богу. Колеса вязли в старой колее, поскрипывала упряжь. Каждый резкий звук заставлял хвататься за оружие.

Возле места, где несколько дней назад застрелили Соколова, Овсянников велел инженерам лечь на подводы.

Албазов, ехавший впереди, неожиданно вскинул руку и осадил коня. Поднял винтовку и указал стволом на заросли маньчжурского ореха саженях в пятидесяти от тракта. В качнувшихся ветвях мелькнул темный силуэт.

— К бою! — скомандовал Овсянников, снимая винтовку с плеча.

Ездовые свернули подводы к обочине. Инженеры скатились на землю и укрылись за колесами. Казаки спешились, заняли места у телег и отвели лошадей ниже, в ложбинку. В лес никто не рванул.

Я сжал в правой руке свой Смит-Вессон. На такой дистанции толку от него было чуть да маленько.

В кустах снова зашуршало. Треснули ветви, и на прогалину выскочил здоровенный сохатый. Лось с огромными бархатистыми рогами ошалело уставился на людей, громко фыркнул и растворился в чаще.

Тишину разорвал сдавленный смешок Трофимова. Следом выдохнули и инженеры. Овсянников опустил винтовку, но лицо его осталось непроницаемым.

— Отставить тревогу, всем по местам, продолжаем движение.

Я убрал револьвер в кобуру, поглядывая на нового атамана. Глеб Маркелович мне не нравился, но теперь я понимал, за что он получил погоны хорунжего. В военном деле Овсянников знал толк.

На подходе к Лончаково, когда солнце уже клонилось к закату, он снова осадил коня. Его взгляд зацепился за тонкую проволоку, протянутую над травой к подвешенным стреляным гильзам.

— Что это, Степан Анисимович?

— Сигнальная линия. Андрей после боя с хунхузами сперва вокруг нашего двора натянул. Потом казаки опоясали всю станицу.

Овсянников перевел взгляд на меня.

— Завтра покажешь всю линию и набросаешь схему. Если по уму сделано, то поставим такую же у ночных пикетов.

В станице инженеров разместили на постой, а груз под охраной заперли в амбаре. Овсянников направился к правлению. Крестный, я и еще несколько казаков вошли следом.

Глеб Маркелович установил атаманскую насеку в гнездо у стола и положил перед собой станичную печать.

— Громов, занеси в журнал время прибытия.

— Ну вот и все, ваше благородие, — сказал крестный. — Станица Лончаково и вверенный участок границы переданы под ваше управление.

— Управление принимаю, — сухо ответил Овсянников.

Он велел позвать вахмистра Миронова, десятников и Завьялова, а меня попросил остаться писарем. Пока все собирались, я приготовил бумагу для записи распоряжений.

— Наперво разберемся с оружием. Завтра с утра проверить все винтовки до единой. Неисправные изъять и сдать в ремонт. Пересчитать патроны. В каждом курене должен быть запас на случай тревоги. К вечеру мне нужен точный список того, что сможем поставить в строй.

Казаки переглянулись и кивнули.

— Второе. Определить основные и запасные пути разъездов. Назначить сменный резерв для немедленного выезда по тревоге. Время выхода секретов менять ежедневно. Полное расписание будем знать только я и Кравцов. Инженеров за пределы станицы без боевого охранения не выпускать. В пути использовать передовой и тыловой дозоры.

Он загнул третий палец.

— Проверить сигнальную линию. При правлении назначить дежурного казака, чтобы пост находился здесь неотлучно.

Овсянников подошел к окну и заложил руки за спину.

— И последнее. Китайские отходники. На рассвете поднять десяток Албазова, пересчитать всех манз и проверить лагерь. Найденное огнестрельное оружие изъять. После заката без разрешения лагерь они покидать не должны.

— Если прижать их без меры, то разбегутся, Глеб Маркелович, — предупредил крестный. — Они и так за гроши работают. Станица без рабочих рук завоет.

Овсянников шагнул к столу.

— Пусть лучше уйдут несколько обиженных работников, чем останется один осведомитель. Стрелки не случайно находят изыскателей в тайге. Кто-то следит за партиями и передает им сведения. Вот этих людей и надо найти. Тут мелочей нет, Степан Анисимович.

Он сам того не знал, но почти дословно описал роль Лешки Ли. Беда была в том, что Овсянников прав. Оставалось надеяться, что дядя Аркадий скоро вернется и закончит начатое.

— Любые китайские записи доставлять мне, — продолжил атаман. — Даже непонятные клочки. Теперь все. Свободны.

Казаки потянулись к выходу. Крестный ушел вместе с ними, а я остался дописывать распоряжения в журнал.

На рассвете лагерь манз перевернут вверх дном. Если у Ли сохранились черновики, промеры или новые карты, его возьмут. А если он принесет их мне этой ночью, под стражей окажемся оба. Овсянников дядю Аркадия не знает, да и мои прошлые заслуги для него ничего не изменят. Увидит карты и китайские записи, значит, решит, что перед ним шпионы. Операция провалится, связной поймет, что русские ведут свою игру, и исчезнет прежде, чем мы узнаем, на кого он работает.

До утра я должен был найти Ли и предупредить его, не раскрыв тайну ни крестному, ни новому атаману.

Я поставил последнюю точку, посыпал чернила песком и закрыл журнал.

— Записал? — спросил Овсянников, стоявший у окна. — К рассвету распоряжения должны быть в приказной книге. В семь утра жду тебя у Гнилого Лога. Покажешь сигнальную линию.

— Так точно, Глеб Маркелович.

Я поправил перевязь и вышел. На крыльце столкнулся с крестным.

— Ты чего такой смурной, Андрей?

Лгать ему было тяжело, но прямой запрет дяди Аркадия не оставлял выбора.

— Умотался, Степан Анисимович. С утра в седле, потом писанина эта чертова. Пойду домой да завалюсь спать.

— Ступай. Завтрашний день тоже легким не будет.

Я шел, обдумывая, как найти Ли, но у нашей калитки увидел Сашу. Она держала в руках мою папаху.

Заметив меня, девушка шагнула навстречу. В сумерках лицо ее казалось особенно красивым, она старалась выглядеть серьезно, вот только в уголках губ пряталась улыбка.

— Долго же вас новый атаман в правлении держал, — сказала она и протянула папаху.

Я смотрел на темный мех и не решался взять в руки. По обычаю папаха переночевала в ее доме. Но теперь, когда Саша вернула ее сама, в груди снова поднялось то самое волнение, с которым я вчера стоял у ее калитки.

— Это... отказ?

Саша чуть заметно улыбнулась.

— Если бы отказ, Андрей, я бы ее за калитку еще тогда выбросила. А я сберегла и принесла. Негоже казаку чужую фуражку носить.

Она сама вложила папаху мне в руку, улыбнулась еще раз и быстрым шагом направилась ко двору бабы Серафимы.

Дома было тихо. Олегову одежду я еще не успел вернуть, поэтому снял новую справу и переоделся в его старый чекмень. В темноте он меньше бросался в глаза, да и обмят уже был.

В сенях едва не столкнулся с Олегом. Брат, зевая, вышел попить воды.

— Ты куда намылился на ночь глядя?

— Сигнальную проволоку у Гнилого Лога проверить. Овсянников утром велел ее показать. Спи, я быстро обернусь.

Обойдя наш забор, я свернул к реке и вскоре добрался до излучины, где стоял лагерь манз. Между натянутыми для просушки сетями тлели два костерка. Возле одного вповалку спали люди. Один китаец сидел на корточках и помешивал угли прутиком.

Я подошел почти бесшумно. Он вздрогнул, но, узнав меня в свете огня, расслабился.

— Ли где? Утром мне люди понадобятся. Хотел уговориться.

— Ли туда. — Китаец ткнул прутиком в сторону реки.

Я пошел по примятой траве, обходя густые кусты. Со сломанной рукой двигался я медленно. Память Добрецова включилась без всякой вспышки. Взгляд сам начал цепляться к мелочам.

Тут на сырой земле отпечатался китайский лапоть. Чуть дальше, у края лужи, темнел след городского сапога с узким каблуком. Ли шел не один. Трава была примята к кустам, на тальнике белел свежий излом. В воздухе держался слабый запах табака, совсем не похожего на тот, что курили манзы.

Следы вывели ниже по течению Уссури. Здесь река шумела тише, берег зарос тальником, а огней станицы не было видно. Сквозь кустарник проступил старый лодочный навес, заброшенный после весеннего паводка. Место тихое, скрытое и от станицы, и от тракта.

Я пригнулся и подобрался к задней тесовой стене. Через щели пробивался тусклый свет фонаря. Послышались голоса.

— Ты кого обмануть удумал, косая твоя морда?

Голос был сиплым. Я заглянул между досками. У перевернутой лодки стоял Ли, а напротив него щуплый человек в городском сюртуке и надвинутом на глаза картузе. Тот самый коммерсант, которого я видел в почтово-телеграфной конторе Козловской. Он отправлял странные депеши про «тюки».

Связной разложил на лодке мои поддельные карты и водил над ними фонарем. В другой руке держал лист кальки.

— Я тебе за что деньги плачу? За эту мазню? — Он ткнул пальцем в кальку. — У меня точная выкопировка с инженерной съемки. А у тебя что? Здесь протока на полверсты вправо уходит, а нарисована прямой. Брод у Камня отмечен глубиной в полторы сажени. Фарватер показан отмелью!

Он шагнул к Ли.

— Одна ошибка могла быть случайностью. Но здесь их десяток, и все во вред. Пошли бы наши люди по твоей карте, сели б на мель, а то и разбились вовсе. Кто это рисовал?

Ли попятился, испуганно мотая головой.

— Моя не знать, господин! Мои люди мерить. Дождь был, вода высоко. Плохо рисовать. Моя сам не мерить!

— Врешь, собака!

Связной сунул руку в карман и вытащил короткоствольный револьвер, судя по виду, бульдог.

— Либо скажешь, чья это работа, либо твоя семья не доживет до новой луны. Всех вырежут, Ли. А уши пришлют тебе в мешке с рисом. Говори, паскуда!

Ли сжался, но моего имени не назвал.

Долго он не выдержит. Я достал револьвер, обошел навес и вышел из-за угла.

— Оружие на землю. Шаг назад.

Связной вздрогнул и обернулся. Свет фонаря скользнул по моему лицу. Коммерсант хищно прищурился.

— Вот, значит, и картограф объявился. Я тебя еще в Козловской запомнил. Послушай, казак, понимаю: не за спасибо манзам помогаешь. Сколько тебе платят? Дам втрое больше. Просто отойди с дороги.

Его взгляд задержался на моей левой руке в лубках.

— Брось револьвер.

Связной дернул плечом, разворачивая ствол, но его намерения я понял раньше, чем он нажал на спуск, и отпрыгнул в сторону с линии огня.

Пуля врезалась в подпорку рядом с моим плечом. Я выстрелил в ответ.

Связного развернуло. Он выронил оружие, схватился за правое плечо и, хрипло ругаясь, осел у перевернутой лодки.

Я удерживал его на мушке, подошел ближе и ногой отбросил бульдог. В ночной тишине выстрел моего сорок четвертого калибра разнесся далеко. В Лончаково его должны были услышать.

— Лешка, бумаги. Быстро!

Ли бросился к лодке и сгреб листы. Я поднял выпавшую из рук связного кальку. Настоящая инженерная съемка. Откуда он ее взял?

— Спрячь все. Потом я заберу.

Я сунул кальку и карты в трясущиеся руки Ли. К рукаву прилип обрывок одного из моих желтых листов. Я машинально сунул его в карман, чтобы не оставлять под ногами.

Минуты через две со стороны станицы донесся топот копыт. Затрещали кусты, между деревьями замелькал свет факелов. Ночные дозорные сработали быстро.

Связной, зажимая раненое плечо, поднял голову. Услышав лошадей, он сразу понял, как вывернуть дело в свою пользу.

— Караул! — заорал он на весь берег. — Измена! Держи предателя!

Пристрелить его, чтобы заткнуть рот, я не мог. Живым он был нужен куда больше. Бежать тоже бессмысленно.

Из кустов на поляну вылетели всадники. Для них все выглядело скверно: я с револьвером стоял над раненым человеком, рядом Ли держал пачку карт с глубинами и бродами. Часть этих листов я только что сам вложил ему в руки. Второй револьвер валялся в траве, на лодке горел фонарь.

Вперед выехал золотисто-рыжий дончак. Овсянников осадил коня и одним взглядом охватил поляну. За ним спешился Степан Анисимович, следом соскочили Албазов и Трофимов.

— Оружие на землю! Не двигаться! — скомандовал атаман.

Я на миг замешкался, все еще сжимая Смит-Вессон.

— Громов, ствол на землю. Медленно и не дури, — повторил Овсянников, положив ладонь на эфес шашки.

Я разжал пальцы. Револьвер упал в траву.

— Андрюха... ты чего натворил? — растерянно пробормотал Трофимов, освещая факелом окровавленного связного.

Крестный молчал. Хмурясь, он переводил взгляд с меня на Ли и на лежащие в траве стволы.

— Албазов, оружие подобрать. Трофимов, перекрыть тропу, — распорядился Овсянников. — Раненого осмотреть, бумаги у китайца изъять. Без моего приказа ничего не трогать.

Связной застонал и повернулся к нему.

— Ваше благородие... Я Иван Васильевич Столяров, торговый поверенный. Следил за китайцем от самого тракта. Увидел, как этот казак встретился с ним ночью и передавал карты. Хотел их задержать, а он выстрелил!

— Он продает хунхузам ваши секреты! — добавил Столяров, кривясь от боли.

Овсянников подошел ближе.

— Полное имя, род занятий и причина пребывания ночью возле станицы?

— Столяров Иван Васильевич. Документы в левом кармане. Я увидел измену и не мог пройти мимо.

Албазов вынул из кармана сюртука сложенный бланк и передал хорунжему. Овсянников развернул его при свете фонаря. Это был пропуск торгового поверенного на проезд между Козловской и речными пристанями.

— В правлении разберемся. Завьялов, перевяжите раненого и доставьте к Юдинцеву под охраной. Одного не оставлять. Как доктор закончит, привести в правление. Головой за него отвечаете.

— Меня-то за что? Я государственную измену пресек!

— Выполнять, — отрезал Овсянников.

Албазов поднял мой Смит-Вессон, открыл защелку и осмотрел барабан.

— Одна стреляная гильза, Глеб Маркелович.

Он избегал смотреть мне в глаза. Оружие, которое Албазов недавно дал мне для защиты, теперь стало уликой.

Овсянников повернулся к казакам, изъявшим бумаги у Ли.

— Что там?

— Карты, ваше благородие, — доложил один, развернув листы. — Наши протоки, глубины и броды. Тут китайские закорючки, а на этом куске русские пометки.

Овсянников шагнул ко мне.

— Обыскать.

Мои карманы вывернули. Из левого достали сложенный вчетверо обрывок желтой бумаги, который я сам туда и сунул.

Лист передали атаману. В свете фонаря на нем проступили изгиб русла и корявые китайские знаки.

— Откуда это у тебя, Громов? — тихо спросил Овсянников, но услышали все.

Отпираться было бессмысленно. Мой почерк, мои чернила, бумагу нашли в моем кармане.

— Лист мой. И записи делал я.

Среди казаков повисла тишина.

Ли, которого уже держали двое, вдруг залопотал:

— Гломов не плохой! Бумага мой! Я просить рисовать! Он помогать манзам!

Замолчи, Лешка.

Своим оправданием он заколачивал последний гвоздь. Теперь все выглядело так, будто я по заказу рисовал карты для хунхузов.

Степан Анисимович шагнул к Овсянникову.

— Глеб Маркелович, я Андрея знаю. Он за нашу станицу кровь проливал. Не пойдет он на предательство. Пусть объяснится. Убежден, что мы неверно поняли случившееся.

Овсянников повернулся к крестному.

— Я верю вашему слову, Степан Анисимович. Но факты говорят другое. Громов тайно ушел ночью из станицы, встретился с китайцем, у которого найдены карты наших рек, и стрелял в Ивана Васильевича Столярова. В его кармане обнаружен черновик с промерами глубин и китайскими пометками. До разбирательства оставить его на свободе я права не имею.

Крестный повернулся ко мне.

— Андрей... Какого черта происходит? Объяснись, скажи при всех!

Мне достаточно было назвать дядю Аркадия, рассказать о поддельных картах и о связи Столярова с хунхузами. Но связной стоял рядом и услышал бы каждое слово.

Неизвестно, один он действовал или с сообщниками. Если правда откроется, семьи китайских отходников вырежут, а я нарушу слово, данное дяде.

Я посмотрел крестному в глаза.

— Все расскажу. Чуть позже и не здесь.

Я едва заметно кивнул на Столярова.

— Прости, но придется обождать.

Оставалось надеяться, что Степан Анисимович меня понял.

— Довольно разговоров. Громова взять под стражу! — приказал Овсянников.

— Степан Анисимович, — Овсянников повернулся к крестному. — Прикажите людям строиться. Задержанных и вещественные доказательства нужно немедленно доставить в станичное правление. Там и проведем дознание.

Крестный перевел взгляд с меня на связанного Лешку Ли, потом на скулящего Столярова, зажимавшего простреленное плечо.

— Стройся! — скомандовал Степан Анисимович. — Завьялов, за раненого отвечаете вы. Ни на шаг от него.

— Албазов, в передовой дозор. Задержанные идут в середине колонны. Остальным прикрывать с боков и с тыла. Трофимов, замыкаешь. При нападении или попытке бежать стрелять без предупреждения по ногам.

— Ваше благородие, — подал голос Трофимов, указав на меня. — Громова вязать будем? У него левая рука в лубках, и так переломана. Как его свяжешь-то?

— Никак. С одной рукой он все одно не уйдет. Да и бежать ему резона нет, если жить хочет. — Хорунжий шагнул ко мне вплотную. — Предупреждаю, Громов: любое резкое движение, шаг в сторону с тропы или попытка заговорить с китайцем могут плохо кончиться. Понял?

— Понял, Глеб Маркелович, — спокойно ответил я.

Ли уже скрутили, и теперь он испуганно озирался. Столярова подняли на ноги. Коммерсант зашипел от боли и повис на руках казаков.

— Осторожнее, ироды! Я человек гражданский, торговый поверенный! И к тому же ранен. Вы не имеете права обращаться со мной как с задержанным. Я лишь хотел остановить предателя!

— Помалкивай, поверенный, — оборвал его Трофимов, крепче перехватывая под локоть. — Ногами перебирай. Не нанимались мы тебя на горбу таскать, а там разберемся, будь покоен.

Колонна двинулась. Казаки растянулись по тропе так, что нас с китайцем все время держали под прицелом несколько стволов.

Тропа от речной протоки вела через густой подлесок и понемногу поднималась к открытому месту. Я шел, стараясь не задевать ветки, и прикидывал, как выбраться из этой передряги.

Рассказать правду при Столярове я не мог, а без нее, с какой стороны ни глянь, выглядел изменником. Оставалось молчать и ждать. В правлении постараюсь объясниться.

— Ваше благородие! — вновь заскулил Столяров, споткнувшись о корень. — Я требую защиты! Этот малолетний казак опасен и действует не один. У них тут целая сеть, они давно продают китайцам государственные секреты! Вы не видели, как он в меня стрелял? Не увернись я, он бы меня убил и спрятал концы в воду!

— Заткнись, — бросил шедший сбоку Степан Анисимович.

— А что я такого сказал? Я, как честный подданный, пресек измену! По прибытии в правление требую составить протокол с моих слов и оказать мне медицинскую помощь. Вы еще не понимаете, с кем связались!

Я шел молча. Вступать сейчас в перебранку смысла не было. Крестный, шагавший чуть позади, поравнялся со мной.

— Андрей... — В его голосе смешались гнев и надежда. — Ты хоть слово скажи. Чего молчишь, как в рот воды набрал? Что это за китайские бумажки? Зачем ночью к реке поперся? Скажи, что это ошибка, что ты...

— Степан Анисимович! — резко одернул его Овсянников. — Отставить разговоры с задержанным. Допросы на ходу запрещаю.

Мы вышли из подлеска. Тропа расширялась, образуя небольшой открытый участок. Справа нависал лесистый гребень сопки, густо поросший старыми кедрами и непролазным кустарником. Слева земля резко уходила вниз, к старой пересохшей протоке. На ее дне белели обкатанные водой валуны и лежало несколько поваленных ветром стволов. Впереди, сквозь утреннюю дымку, уже виднелись первые курени станицы.

Албазов с дозорными пересек открытое место и остановился на подступах к Лончаково, поджидая нас.

Столяров, тяжело опиравшийся на Прохора, поднял голову и посмотрел на небо.

— Господи... Слава тебе. Дошли, — пробормотал он, переводя дух. — Ваше благородие, вы уж велите там своему докто...

Раздался выстрел.

Звук был другой, короче и тише, чем у берданки.

Столяров договорить не успел. Голова его дернулась вперед, картуз слетел в траву.

Завьялова, помогавшего раненому идти, обрызгало кровью.

Ноги Столярова подкосились. Он осел на колени, а следом повалился лицом в мокрую от росы траву.

Прошло всего мгновение. Потом тишину разорвал голос Овсянникова:

— Всем на землю!

Я рухнул в траву, стараясь не повредить незажившую руку.

— Не сбиваться в кучу! — орал Овсянников, распластавшись на земле и выхватывая револьвер. — Рассредоточиться! Влево, к протоке! Завьялов, Громов и китаец на тебе!

Казаки сработали быстро.

Оказавшись в мокрой траве, я быстро прокрутил случившееся в голове. Пуля ударила раньше, чем докатился звук. Стреляли издалека. Судя по тому, как Столяров дернулся, били сверху и справа, с лесистого гребня. Стрелок заранее выбрал лежку и ждал, пока колонна выйдет из-под деревьев.

Почерк напоминал тех самых стрелков, которые убивали инженеров.

— Не стрелять! — рявкнул Овсянников, заметив, как один из молодых казаков целит в кусты. — Куда палить собрался? Ты же цели не видишь!

Атаман оценил обстановку верно. Мы лежали на открытом месте, а стрелок засел наверху.

— Задержанных прикрыть! Кравцов, вы с Завьяловым охраняете Громова и китайца. Глаз с них не спускать! Албазов!

От кустов впереди донесся приглушенный голос десятника:

— Здесь я, ваше благородие!

— Смотри выше по склону! Бьют с гребня. Следите за вспышками и движением веток. Без команды не стрелять!

Я лежал шагах в пяти от убитого. Похоже, стрелок контролировал связного и теперь обрубал концы.

Следующими могли стать я или Ли.

Лешка откатился к тонкой березе и вжался в землю. Связанные руки не давали лечь как следует, и он оказался прекрасной мишенью.

— Лешка! В протоку! — заорал я.

Китаец не шелохнулся, словно оглох от страха. Моя чуйка твердила: следующим будет он. Думать было некогда, и я вскочил.

— Андрей! Лежать! — крикнул Степан Анисимович.

Я не послушал. Двумя прыжками оказался рядом и всем телом врезался плечом в оцепеневшего Ли. Схватил его за шиворот, дернул вниз, и мы вместе покатились к старой протоке. В тот же миг прозвучал выстрел. Пуля ударила в тонкий ствол березы. Сомнений, кому она предназначалась, не осталось.

Мы очутились на дне ложбины, в зарослях папоротника. При падении я держал больную руку у груди, но все равно приложился и скрипнул зубами от боли. Ли трясся и мычал что-то сквозь зубы.

— Тихо лежи, — прохрипел я. — Если жить хочешь, не шевелись.

Казаки по мне не выстрелили, хотя приказ и нарушили. Зато по гребню ударили, видать, заметив вспышку.

— Отставить огонь! Прекратить стрельбу! — заорал Овсянников.

Пальба сразу стихла.

— Я кому сказал не палить вслепую, черт бы вас побрал? Стрелок поди сейчас позицию сменит или уйдет. Трофимов, Мельников, держите гребень. Стрелять, только если заметите движение.

— Есть, Глеб Маркелович! — донеслось из-за кустов.

— Албазов, бери двоих. По дну протоки уходите вправо. Попробуйте выйти стрелку во фланг, а лучше в тыл.

Со стороны леса больше не стреляли. Неизвестный выжидал или уже отходил.

Прошло долгих десять минут. Движения на гребне никто не заметил. Стало так тихо, казалось даже птицы смолкли.

Грянул новый выстрел, но теперь била уже другая винтовка. Почти сразу из чащи донесся треск веток, затем над лесом разнеслась забористая ругань на двух языках.

— Ах ты ж гнида, лежи смирно!

— Bloody hell! Get your hands off me, you savage!

— Не стрелять! — приказал Овсянников, приподнимаясь над укрытием. — Эй, в лесу! Кто такие? Назовитесь, или откроем огонь!

— Не стреляйте, братцы! Свои!

— Выходите медленно, по одному! Оружие держать в вытянутых руках, стволами вниз!

— Нас двое! И с нами пленный стрелок.

— Пленного вести впереди, между собой. Руки на виду держать! — скомандовал атаман.

Кусты зашевелились. Из них вышел человек в длинном темном плаще, которого вели под руки. Правый рукав потемнел от крови, рука висела плетью вдоль тела.

Его конвоиры походили на промысловиков, несколько недель не выбиравшихся из тайги: заросшие щетиной лица искусаны гнусом, выцветшая одежда покрыта грязью. Но снаряжение подогнано безупречно, оружие ухожено. У младшего в руках была тяжелая незнакомая винтовка.

— Отставить, хорунжий. Я достаю документы, не пальните ненароком, — произнес один из бородатых.

Он свободной рукой расстегнул отворот парусиновой куртки и достал бумаги.

Овсянников поднялся, не опуская револьвера, направился к незнакомцу. Ознакомившись с документом, убрал оружие в кобуру и отдал честь.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! Хорунжий Овсянников.

— Шлыков Дмитрий Егорович, — негромко представился незнакомец, забирая предписание. — Выполняю особые поручения. Суть задания разглашению не подлежит. Этой бумаги для вас достаточно?

— Так точно! — Овсянников кивнул на пленного, которого второй таежник крепко держал за ворот. — А это...

Стрелок был высоким, со светлыми, чуть рыжеватыми волосами и короткими усами.

— Один из тех стрелков, что держат в страхе изыскательские партии вдоль границы, — пояснил Шлыков. — Наша группа за ним две недели по тайге гонялась. Хитрый, зараза, и в этом деле ученый: шел по воде, каменистым руслам и старым звериным тропам. Засечь его было непросто. Сегодня он наблюдал за встречей у лодочного навеса, а потом пошел за вашим отрядом. В кустах стрелять не стал, дождался, пока вы выйдете на открытое место.

Шлыков окинул взглядом убитого Столярова, потом нас с Ли.

— Сначала застрелил связного, потому как тот провалился. Потом собрался убрать китайца как свидетеля. И убрал бы, не сориентируйся ваш казак вовремя. Вы нам хорошо помогли: удержали его на гребне и не дали спокойно отойти. Иначе могли снова упустить.

Албазов подошел ближе, не сводя глаз с винтовки в руках помощника Шлыкова.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте взглянуть.

Шлыков кивнул. Его помощник разрядил винтовку и протянул ее десятнику. Албазов провел ладонью по вороненому стволу.

— Клейма аглицкие... Корона и буквы «V.R.». Энфилдская фабрика. Многозарядная, да и калибр-то какой мелкий!

— «Ли-Метфорд» образца тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, — пояснил Шлыков. — Новейшая английская армейская винтовка. На вооружение ее приняли в прошлом году. Пуля мелкого калибра, в мельхиоровой оболочке. Такие же извлекли из тел убитых инженеров.

Албазов тихо присвистнул.

— Так это что же, англичане у нас тут хозяйничают? — спросил Овсянников.

— Поспешных выводов делать не будем. По нашим сведениям, это Томас Уэллер, отставной сержант британской пехоты, служивший в Индии. Возможно, он всего лишь наемник. В Хабаровке разберутся.

Овсянников принялся отдавать распоряжения:

— Трофимов, тело Столярова доставить в станицу. Вещи изъять и описать. Китайца не развязывать, глаз с него не спускать. Англичанина поставить в середину колонны, охрану удвоить!

Я поднялся со дна протоки, придерживая сломанную руку.

— Глеб Маркелович, дозвольте встать в строй. С меня теперь подозрения сняты?

— Никак нет, Громов. Ты по-прежнему задержан, а вопросов стало только больше. В правлении разберемся.

До станицы дошли без новых происшествий. Навстречу высыпали люди, но Овсянников одним окриком разогнал любопытных и запретил приближаться к колонне. Англичанина под усиленным караулом заперли в пустом амбаре, вызвав Юдинцева осмотреть его рану. Ли поместили в холодную. Тело Столярова накрыли рогожей и унесли.

На крыльце станичного правления Шлыков остановился и кивнул конвойным на меня:

— Этого тоже ведите в кабинет.

Овсянников шагнул наперерез.

— Дмитрий Егорович, при всем уважении, Громов задержан и подозревается в государственной измене. Ему не место в кабинете.

— Именно поэтому он мне там и нужен.

Атаману пришлось уступить.

В кабинете Шлыков и его молчаливый помощник расположились за столом. Напротив сели Овсянников и Степан Анисимович. Меня усадили на табурет у стены.

— Итак, господа, — Шлыков обвел нас взглядом. — Все, что вы сейчас услышите, за порог кабинета выйти не должно. Человек, которого мы взяли на сопке, Томас Уэллер, подданный британской короны. И действует он в этих краях не один. Цель их группы — задержать или вовсе остановить строительство железной дороги. Сейчас они мешали изысканиям, отстреливая наших специалистов.

— Мы шли по следу Уэллера почти две недели и вышли на Столярова, связного в их сети. Сведения он получал от китайца Ли, а затем передавал дальше. Сам Столяров действовал в районе Лончаково и Козловской, возможно, охватывал и другие приграничные станицы. В этом еще предстоит разобраться.

Шлыков посмотрел на атамана:

— Глеб Маркелович, бумаги, изъятые у Громова и китайца, при вас?

— Так точно. — Овсянников достал из планшета сложенные листы. — Вот они.

— Разложите их на столе.

Помощник Шлыкова положил рядом записную книжку Столярова и выкопировку, найденную у него во внутреннем кармане. Сам Дмитрий Егорович достал из сумки штабную карту. Несколько минут он сверял линии, глубины и пометки, затем удовлетворенно кивнул.

— Как я и думал. Взгляните сюда, господа.

Овсянников и крестный подвинулись ближе.

— Вот подлинная инженерная выкопировка, которую нес Столяров, а рядом листы, переданные китайцем. Сравните. На ваших листах глубокий фарватер обозначен отмелью. У Кривой пади безопасный брод заменен ямой с водоворотом. Протоки перенесены, изгибы берега выдуманы. Такие сведения врагу не помогут, а скорее навредят. Громов передавал Ли заведомо ложные карты. — Шлыков выпрямился.

— Андрей раскусил китайца и решил через него выявить связного, подсовывая карты с ложными отметками. Столяров, видать, догадался, что его водят за нос. Тут и появился Громов. Этот пострел у вас везде поспел. Действовал он самовольно, крайне рискованно, но никакой изменой тут не пахнет. Скорее наоборот.

Я выдохнул. В измене меня больше не обвинят, а за самовольство Овсянников спросит. Ну и пусть. Хотя бы так.

Шлыков говорил спокойно, почти не глядя на меня. Ясно было одно: он человек дяди Аркадия, но имя самого дяди намеренно не называет.

— Самовольно, значит, — процедил Глеб Маркелович. — Выходит, ты шпионское гнездо выявлял, а от нас все скрыл?

— Дозвольте объяснить, господин атаман...

— Молчать! Ты понимаешь, что натворил? Жизнью рисковал, да еще мог подставить всю станицу!

Степан Анисимович тоже заметно выдохнул: самые страшные подозрения отпали. Но суровость с его лица не исчезла.

— Прав Глеб Маркелович, Андрюха.

— Я боялся спугнуть связного. К тому же семья Ли на том берегу в заложниках. Не знал, сколько таких Столяровых здесь действует и есть ли у него сообщники. Потому вышло как вышло. Прощения прошу.

— Прощения он просит, черт тебя дери! — рявкнул атаман. — Значит так, Громов: из станицы ни ногой. И раз ты у нас такой хитровыдуманный, временно прикомандировываю тебя к станичному правлению. Будешь состоять при мне. Понял?

— Так точно, Глеб Маркелович.

Шлыков кивнул помощнику. Тот открыл записную книжку Столярова и достал сложенный клочок бумаги.

— При осмотре убитого нашли вот это, — сказал он, протягивая мне исписанный лист.

— Пять, семь, сорок два, восемнадцать... — прочитал я вслух.

Шлыков внимательно посмотрел на меня:

— Знакомые цифры?

— Я слышал, как Столяров отбивал на телеграфе в Козловской что-то похожее. У них, видать, какая-то шифровка. Сведения маскируют под торговые депеши.

— Вот как. Хорошо, по журналу станции установим время и на чье имя ушла телеграмма. Теперь есть хоть какая-то зацепка.

— А с китайцем что делать? — спросил Овсянников. — Он хоть и подневольно, но сведения передавал.

— Ли сейчас наш единственный выход на людей по ту сторону Уссури. Официально он останется обычным отходником и будет работать, как прежде. Сегодня же его отпустите, но сначала я сам с ним поговорю. Его сотрудничество с нами останется тайной. Если о ней узнают на том берегу, всю семью вырежут подчистую, а затем доберутся и до него.

— Понял вас, — нехотя согласился Овсянников. — Как будем оформлять дело?

— Двумя отдельными бумагами. Вы, как атаман, составите официальный рапорт на имя наказного атамана Унтербергера и укажете все, что можно провести открытым порядком. Я подготовлю отдельное донесение Приамурскому генерал-губернатору со служебными подробностями.

Шлыков поднялся.

— Распорядитесь о конвое и проверьте посты. Завтра утром ожидаем «Сунгачу» и на ней отбываем в Хабаровку.

Овсянников и Кравцов направились к выходу. Помощник Шлыкова вышел вместе с ними. Я тоже поднялся, но Дмитрий Егорович остановил меня жестом.

— А ты, Громов, останься. Садись, составим черновик рапорта.

Когда дверь за атаманом и крестным закрылась и шаги стихли, Шлыков отложил карандаш.

— Молодец, малой, — негромко сказал он, глядя мне в глаза. — Хорошо держался. Спасибо, что китайца спас. От Исмаила привет.

— Аркадий Игнатьевич тоже здесь?

— Сейчас нет, Андрей.

— Тогда откуда вы...

— Пока без подробностей. Он выполняет важное поручение, и этого довольно. А сейчас сходи, позови атамана.

Я взялся за дверную ручку, но дверь распахнулась сама, едва меня не задев. На пороге возник помощник Шлыкова.

— Дмитрий Егорович, при арестованном нашли еще одну вещь.

На его раскрытой ладони лежала маленькая стеклянная трубочка, один конец которой был залит сургучом.

— Где она была? — резко спросил Шлыков, вскакивая.

— В каблуке. Он у него оказался с секретом.

Шлыков осторожно взял трубочку двумя пальцами и поднес к окну. В мутном стекле поблескивали белесые крупинки.

— Держи. Не вскрывай ни в коем случае. Заверни в вату и убери так, чтобы не разбить.

Следом вошли Овсянников и Степан Анисимович.

— Что случилось? — спросил атаман.

Шлыков молча показал трубочку.

— У британского стрелка был при себе яд, видать, на крайний случай. Распорядитесь, Глеб Маркелович: обыскать его тщательно. Проверить каждую складку одежды, подкладку, пряжки и шнурки. Попортить не бойтесь.

— Пищу и воду давать только после полной проверки. У дверей поставить двух часовых, окна закрыть ставнями, караул менять каждые два часа. После досмотра привести его сюда.

— Сделаем, — ответил Овсянников и удалился.

Уэллера ввели в кабинет примерно через полчаса. Раненую руку Юдинцев уже перевязал и подвесил на косынке. Англичанин был бледен, но держался спокойно и уверенно.

— Зачем вы так со мной возитесь? — произнес он по-русски, тщательно выговаривая слова. Сильный акцент никуда не делся.

— Не обольщайтесь, — ответил Шлыков.

— Я все понимаю. — Англичанин чуть усмехнулся и пожал плечами. — Но это уже не имеет значения. Все только начинается, господа. Скоро вы сами в том убедитесь.

Он отказался подписывать протокол, на вопросы не отвечал и постоянно требовал встречи с британским консулом.

Изъятые вещи разложили на столе: английская винтовка со сбитым заводским номером, двадцать семь патронов, четыре стреляные гильзы, револьвер, охотничий нож, компас в латунной оправе, две подробные карты местности с пометками и стеклянная трубочка из каблука. Я составил опись имущества стрелка, и Шлыков с Овсянниковым скрепили ее своими подписями.

— Значит, решено, — сказал Дмитрий Егорович, застегивая полевую сумку. — Завтра утром на «Сунгаче» отбудем с арестованными в Хабаровку. Глеб Маркелович, выделите в усиление пятерых казаков, от греха, так сказать.

— Сделаем.

На улице послышался шум. В дверь постучали, а потом в кабинет ввалился запыленный нарочный из Козловской.

— Ваше благородие... — Он протянул Овсянникову запечатанный пакет. — Срочная депеша из окружного правления.

Атаман сломал сургуч и развернул бумагу. По мере чтения лицо его становилось все мрачнее.

— Что там, Глеб Маркелович? — напряженно спросил крестный.

Овсянников поднял глаза.

— Сегодня ночью напали на прииск. Налетчики расстреляли караульных на наружных постах. Восемь человек убиты, освобождены семнадцать ссыльнокаторжных. Захватили оружие охраны, и что-то у самих налетчиков было. Некоторые могли переодеться в форму убитых солдат.

Овсянников усадил запыленного нарочного на скамью, велел подать воды и принялся расспрашивать о побеге.

— В котором часу, говоришь?

— Около двух ночи, ваше благородие. Перед самой сменой караула.

— Сколько нападавших было? Откуда они подошли?

— Точно сказать не могу. До нас верхами добрался один из уцелевших надзирателей. В потемках он толком ничего не разобрал. Говорит, из чащи вышли сразу с нескольких сторон. Наружные посты у ворот сняли почти одновременно. Стреляли издалека и метко. Семеро караульных полегли в первые минуты, восьмого уже у оружейки порешили. А Якимову Савелию удалось добраться до лошадей. Понял, что один ничего не навоюет, и рванул в Козловскую.

Я слушал, пытаясь сложить все в одну картину. На стихийный побег или обычный налет хунхузов это не походило.

— Команды на каком языке отдавали, известно? — спросил Кравцов.

— На русском, кажись, Степан Анисимович.

— Куда ушли? К реке?

— Тут неизвестно. Якимов-то чудом удрал, так что после могли двинуть куда угодно: к реке или в тайгу. В Козловской атаман уже поднял людей, разослал по соседним станицам вестовых, велел перекрыть тракты и тропы. Вот и меня к вам отправил.

Овсянников кивнул и приказал определить гонца до утра на постой. Когда дверь за ним закрылась, атаман развернул на столе карту.

— Значит, так. На бунт не похоже. Налет готовили заранее. Солдатская одежда нужна, чтобы пройти мимо пикетов под видом своих или захватить обоз, разжиться едой и припасами, а потом двигаться дальше.

— Глеб Маркелович, надо сменить пароль и отзыв на всех постах, — сказал крестный. — И предупредить про варнаков в солдатской одёже, чтобы близко не подпускали. Не знают отзыва — пусть кладут оружие на землю. Не подчинятся, можно и по ногам стрелять.

Овсянников повернулся к Шлыкову, все это время молча стоявшему у окна.

— Дмитрий Егорович, на прииск напали до того, как мы взяли вашего англичанина. А по почерку работать могли те же люди.

— Нам бы толково поспрошать Уэллера, — добавил крестный.

— Сведения секретные, Глеб Маркелович, — снова завел прежнюю песню Шлыков. — Сейчас вы и так знаете достаточно. Остальное будет доложено начальству, а там уж как в Хабаровке решат.

Овсянников уперся кулаками в стол и подался вперед.

— Вы предлагаете мне до утра держать в Лончаково английского лазутчика, не зная, сколько его сообщников бродит по округе и чем они вооружены? Вы же подставляете станицу под удар. Сами это понимаете?

— Уэллер — государственный преступник. Его надлежит доставить в Хабаровку живым для допроса. А вы, согласно предписанию, обязаны оказать всю необходимую помощь, — повысил голос Шлыков.

— При всем уважении, Дмитрий Егорович, мы говорим об убийце, взятом с оружием в руках. Его подельники могут находиться поблизости и угрожать людям, за которых я отвечаю. Мертвого вызволять никто не полезет. Тогда станица останется вне опасности.

— За это вы пойдете под трибунал, — жестко сказал Шлыков.

— За убийцу русских инженеров? Ну-ну. Вы завтра уедете, а мне здесь жить. И хоронить своих людей я не намерен. Мы не знаем, кто освободил варнаков на прииске. Если эти стрелки сунутся вызволять Уэллера, без новых жертв не обойдется.

Овсянников не блефовал. Глеб Маркелович мог быть сколь угодно заносчивым и неприятным, но сейчас я видел человека, который встал грудью за Лончаково.

— Хорошо. Этого разговора между нами не было, — сказал Шлыков и, дождавшись кивка атамана, подошел к карте. — С китайского берега перешло не меньше десяти человек. Отличные стрелки, возможно, среди них есть подрывники. Они умеют действовать поодиночке и вместе. Уэллер работал один, остальные могли разделиться. Столяров был не единственным источником. Кто-то передает им инженерные выкопировки. Возможно, свои люди у них есть в телеграфных конторах или даже в самой экспедиции. Выявить их пока не удалось.

— Сколько их осталось? — спросил Овсянников.

— Одного убили казаки из Венюковой, Уэллер взят, еще один подрывник отправлен в Хабаровку. Сколько уцелело, не знаю. От остальных наших групп сведений пока нет. Эти люди хорошо подготовлены для действий в тайге, и снаряжение у них под стать.

— А теперь они разжились пушечным мясом, — криво усмехнулся Овсянников. — Погонят варнаков отвлекать нас, а сами займутся главным.

— Вслепую в тайгу идти нельзя, — сказал Кравцов. — Даже если бросить на поиски всех, людей не хватит. Недавно мы вместе с козловскими уже прочесывали местность и ничего не нашли. Это не шайка китайских бандитов.

— Погодите, Степан Анисимович. Не опережайте события, — остановил его атаман.

Он велел позвать Завьялова, Албазова, вахмистра Миронова и десятника Остапенко.

Когда они собрались в правлении, Овсянников начал распределять людей.

— Степан Анисимович, вы остаетесь за старшего в Лончаково. На вас станица, десяток кубанцев Остапенко, люди Дмитрия Егоровича и пленный англичанин. Укрепите амбар, готовьтесь к нападению. На случай пожара запасите воду. К англичанину по одному не входить.

— С вашего дозволения, Глеб Маркелович, за пленным я прослежу лично, — добавил Шлыков.

— Хорошо, Дмитрий Егорович. Теперь, Степан Анисимович, что вы говорили про поиски в тайге?

— Без хороших проводников мы там будем как слепые. Своих следопытов не хватит. В прошлый раз англичане обвели вокруг пальца и нас, и козловских.

— Есть мысль, что делать?

— Попросить помощи у гольдов. У них следопыты хорошие, тогда хоть какой-то шанс появится.

— Сколько времени понадобится, чтобы привести их?

— Часов пять на дорогу туда и обратно. Может, еще час-другой на сборы. Андрей знает путь к гасяну, проведет.

— Винтовку ты сейчас, Громов, все равно не удержишь, — Овсянников посмотрел на мою левую руку в лубках.

— В цепи от него и правда толку мало, — вмешался Кравцов. — А к гольдам проведет. Можно отправить с ним десяток Албазова. К тому же в гасяне Андрей не чужой.

— Добре, — после недолгого раздумья решил Овсянников. — Громов, идешь с Албазовым. Денис Павлович, верните ему револьвер. Через шесть часов жду вас здесь с проводниками.

Получив разрешение, я выскочил из правления и направился домой седлать Беркута. Времени было мало, а с левой рукой, притянутой к груди, управляться несподручно, потому и спешил.

— Андрюха, стряслось что? — встревоженно спросил брат, сбегая по ступенькам.

Тетя Поля, кутаясь в шаль, тоже смотрела настороженно.

— Ночью напали на прииск. Сбежали семнадцать варнаков, — коротко ответил я, направляясь к конюшне. — Степан Анисимович остается в правлении до особого распоряжения атамана. Я с людьми Албазова еду к гольдам за следопытами. Олег, подсоби с Беркутом, не то я одной рукой долго провожусь.

Брат без лишних слов кинулся помогать. Беркут почуял спешку, нетерпеливо переступал и косил на меня глазом. Пока Олег затягивал подпруги, я проверил кобуру.

Пелагея Александровна вынесла два холщовых узелка, и сама сунула их мне в седельную суму.

— Возьми. В одном тебе на дорогу, второй Степану передай. Он со вчерашнего дня почитай ничего не ел, дома не появлялся.

— Благодарствую, Пелагея Александровна. Передам.

Когда я вернулся на площадь, станицу уже подняли по тревоге. Казаки конно и оружно ожидали приказа атамана. Кубанцы из десятка Остапенко укрепляли амбар, где держали британца.

Ли вывели из холодной. Шлыков перекинулся с ним несколькими словами, после чего Овсянников громко, чтобы слышала вся площадь, отчитал китайца за ночное шатание по станице и велел убираться к своим. Ли беспрестанно кланялся и засеменил прочь. Его легенда вроде бы осталась не раскрыта.

Оставив Беркута у коновязи, я заскочил в правление передать крестному узелок.

— Вот, Степан Анисимович. Пелагея Александровна передала.

— Андрей, — он принял сверток и посмотрел на меня, — когда пойдете к гольдам, без нужды на открытые места не суйтесь. Ты сам видел, как действуют эти стрелки. И еще… Какое отношение ко всему этому имеет Аркадий? Он втянул тебя в эту авантюру?

Я замялся, подбирая слова, но крестный сам остановил меня, что-то поняв по лицу.

— Ладно, и так ясно, что без него не обошлось. Ступай с Богом, Андрей.

Он крепко пожал мне руку, обнял и по-отечески хлопнул по спине.

Отряды стали расходиться. Атаман повел часть людей к Гнилому Логу, Завьялов ушел к речным протокам.

— Ну что, Громов, веди, — подъехал ко мне Албазов.

Из станицы мы вышли, когда солнце почти скрылось за сопками. Первые версты прошли в сумерках. Я вел отряд той же тропой, по которой недавно ходил с Сашей. В темноте ориентироваться было гораздо труднее, но приметы я помнил.

Сначала поваленная лиственница, затем развилка у каменистого ручья, колючие заросли, откуда тогда выскочила кабарга. Дальше долгий подъем по переплетенным корням, старый охотничий затес на сосне и глубокий распадок, возле которого следовало забирать правее.

Пока тропу можно было различить, огня не зажигали. Когда темень стала непроглядной и лошади начали спотыкаться, Албазов велел зажечь три факела: у головного дозора, в середине колонны и у замыкающих. В опасных местах переходили на шаг.

Меня несколько раз клонило в сон прямо в седле, а левая рука начала ныть от тряски.

— Дорогу узнаешь? — негромко спросил он после очередного подъема.

— Узнаю. За тем ручьем будет развилка, там возьмем налево.

— А если не будет?

— Значит, мы уже сбились, Денис Павлович. Но, кажись, обойдется.

— Обнадежил, Громов. Нечего сказать.

До гольдского гасяна, по моим прикидкам, оставалось около версты, когда впереди грянул первый выстрел.

Мы разом натянули поводья. Следом прозвучало еще несколько редких выстрелов, а потом пальба стала нарастать.

По звукам было ясно: со стороны жилищ отвечали одиночными выстрелами из старых ружей. С опушки били чаще и увереннее.

Сквозь пальбу донеслись лай волкодавов, женские крики и громкие команды на русском.

Начали виднеться языки пламени, видать, подожгли какие-то строения.

— Факелы тушить! Спешиться! — мгновенно скомандовал Албазов.

Огонь погасили, лошадей отвели за еловый перелесок и оставили под присмотром Антона Слядникова. Дальше двинулись пешком, пригибаясь под ветвями и стараясь не шуметь.

Денис Павлович не бросил людей вперед очертя голову. Присел, расчистил от хвои клочок земли и подозвал меня.

— Рисуй, что там и как. Ты недавно был в гасяне.

Я взял ветку и быстро начертил схему.

— Вот главная тропа. Здесь крайние фанзы и открытое место между ними. Тут жилище Пассы. За ним тропа спускается к реке и лодкам.

Я провел еще одну линию.

— С этой стороны лес поднимается на гряду. Там скрытая тропа, по которой гольды в случае опасности уводят женщин и детей.

— Овраг рядом есть? — спросил Албазов.

— Дальше старая протока. Но ночью я бы туда не сунулся. В буреломе ноги переломаем раньше, чем к гасяну подберемся.

Албазов еще раз оглядел схему и начал раздавать приказы.

— Трофимов, берешь двоих. Обходите справа, со стороны реки. Выйдете к лодочному спуску и перекроете тропу.

— Сизов, берешь двоих и заходишь слева, через лесистую гряду. Обойдете их позицию и закроете путь в тайгу. В сторону жилищ не стрелять, чтобы своих и гольдов не зацепить. Сигнал к общей атаке — двойной свист. До него действуйте тихо.

Албазов провел пальцем по моей схеме.

— Мы впятером идем по центру, попробуем зайти стрелкам в спину. Громов, доведешь нас до ближайшей фанзы и останешься в укрытии. И глядите, братцы: нападавшие, скорее всего, варнаки, но могут быть в одёже солдат с прииска. Не ошибитесь. Кажись, все, с Богом.

Тройка Трофимова двинулась к реке. Сизов с двумя казаками начал обход слева.

Мы пошли вперед, пригибаясь. Чем ближе подбирались, тем яснее в отсветах пожара проступали тени нападавших и защитников.

Трое стрелков засели в кустах прямо перед нами и не ждали удара со спины. Один был в солдатской рубахе и фуражке, двое в арестантских робах. У всех — винтовки Бердана. Единого строя не было, но огонь они вели грамотно, по очереди, не давая защитникам поднять головы. Другие нападавшие пробирались к лодочному спуску и лесной тропе, пытаясь окружить гасян.

Албазов жестами распределил цели и сунул два пальца в рот. Раздался двойной свист, следом почти одновременно ударили наши винтовки.

Трое стрелков завалились в траву, не успев даже обернуться.

Справа загремели выстрелы группы Трофимова. Слева Сизов с товарищами перерезал путь в тайгу. Нападавшие заметались, сами угодив в ловушку.

Мы рванули к крайним жилищам. Кто-то из гольдов заметил движение и пальнул в темноту. Пуля выбила щепу из бревна над головой Албазова.

— Илька! Пасса! — заорал я во всю мочь. — Это Андрей!

Из-за укрытия раздался окрик Ильки на своем языке. Гольды поняли, что пришла подмога, и перестали палить в нашу сторону.

Я глянул к дальнему краю гасяна. Ближе к реке стояла фанза Пассы. В отблесках пожара успел разглядеть старика, пробиравшегося к своему дому.

Пасса скрылся в дверях. Через миг следом за ним показался человек в солдатской рубахе, с винтовкой и примкнутым штыком.

Я рванул через двор, петляя между постройками и держа наготове Смит-Вессон.

— Брось оружие! — крикнул я, когда до варнака оставалось шагов пятнадцать.

Тот обернулся и сходу выстрелил от бедра. Я успел нырнуть за поленницу. Пуля вошла в дерево, осыпав меня трухой.

Высунувшись из-за укрытия, я выстрелил в ответ и попал ему в правую ногу. Варнак качнулся, но удержался и, прихрамывая, нырнул в открытую дверь фанзы. Стрелять в темный проем я не стал и кинулся следом.

До двери оставалось несколько шагов, когда варнак с истошным воплем вывалился обратно спиной вперед, обеими руками пытаясь что-то отодрать от груди.

Это был Анда!

Тигренок, который еще недавно играючи валил меня с ног, теперь вцепился в варнака. Тот выронил винтовку и рухнул на спину, судорожно пытаясь оторвать зверя. Но Анда уже сомкнул зубы на его горле. Человек хрипел и почти не сопротивлялся, когда в дверях появился Пасса.

В руках старика блеснуло охотничье копье. Короткий выпад, и стальной наконечник вошел варнаку в грудь.

— Дедушка Пасса! — крикнул я, подбегая.

Анда мгновенно отпустил мертвеца, припал к земле и перегородил мне дорогу. Прижал уши, обнажил клыки и низко зарычал.

— Анда… Свои, — негромко сказал я, убирая револьвер и протягивая здоровую руку.

Тигр замер, втянул воздух. Рычание оборвалось. Анда фыркнул, перемахнул через тело и с размаху ткнулся перепачканной кровью мордой мне в колени, едва не сбив с ног.

Я присел и погладил его по загривку.

Пасса оперся на копье. На его морщинистом лице мелькнула улыбка.

— Тайга помнит свою кровь, Андрей. Духи привели тебя вовремя. Ночной огонь звал на помощь, и ты услышал.

Вскоре стрельба в гасяне стихла. Нападавших оказалось семеро: шестеро убиты, один тяжело ранен.

— Всем оставаться на местах! — разнесся над поляной голос Албазова. — Проверить жилища и помочь раненым!

Я поднялся и пошел к центру гасяна. Анда двинулся следом, прижимаясь боком к моей правой ноге.

Когда мы вышли на освещенную факелами поляну, казаки шарахнулись в стороны. Сизов вскинул берданку.

— Матерь Божья, Громов!

— Не стрелять! — крикнул я, заслоняя тигренка собой.

Анда тут же оскалил клыки.

Албазов застыл, переводя взгляд с меня на зверя.

— Громов… Это тот самый котенок, про которого Завьялов рассказывал?

— Он и есть, Денис Павлович. Своих не тронет, если не задирать и не пугать.

Казаки, ошарашенные увиденным, не спешили опускать оружие.

Пасса, наблюдавший от дверей фанзы, негромко прищелкнул языком. Анда боднул меня головой в ногу, мягко отошел к старику и уселся под навесом у его ног.

Албазов опустил берданку.

— Чудны дела твои, Господи… Братцы, тушить надо, пока весь гасян не выгорел! Сизов, проверь кусты, где ваша группа встретила нападавших. Трофимов, веди коней из подлеска.

Казаки вместе с гольдами принялись бороться с огнем. Горящую фанзу забрасывали землей и заливали водой. Женщины таскали ее от реки. Дым застелил все вокруг, щипал глаза и забивал горло.

Без потерь не обошлось. Один гольдский дозорный погиб, еще двое были тяжело ранены. Несколько фанз посекло пулями, хозяйственный навес выгорел дотла. Убитого накрыли шкурой. Родичи молча сидели рядом.

Наш десяток, слава Богу, уцелел весь.

Люди Сизова обшарили заросли и выволокли из кустов раненого в бедро варнака. Тот потерял много крови, но еще был в сознании.

Его положили перед Албазовым. При свете факела стало понятно, кто перед нами. Солдатская рубаха сидела мешком, сапоги были явно не по ноге. На запястьях темнели старые мозоли от кандалов.

— Не стреляйте… Я же свой… С прииска мы пришли, — хрипел он. — Служил я там.

— С прииска, говоришь, мил человек? — Албазов присел рядом. — В какой роте служил? Как командира зовут?

Пленный замолчал и отвел взгляд. Албазов расстегнул ворот солдатской рубахи и вытянул наружу край арестантской робы с выцветшим номером.

— Свой, говоришь?

Варнака обезоружили, перетянули простреленную ногу и связали ему руки за спиной. Подошедший Илька держал ружье наготове.

— Денис Павлович, дозволь пристрелю эту собаку!

— Остынь, Илларион, — жестко ответил Албазов. — Он нам живым нужен. Сначала проверим гасян, соберем оружие, потом поговорим.

У опушки, недалеко от позиций нападавших, казаки обнаружили еще два тела.

Оба были в солдатской одёже и лежали так, словно погибли в перестрелке с гольдами. Рядом валялись фуражка и кожаная сумка, в траве белели стреляные гильзы.

Албазов подошел, осветил тела факелом и покачал головой.

— Гляди внимательно, Громов. Тела уже окоченели, кровь на мундирах запеклась и потемнела. А на землю почти ничего не натекло.

На одежде виднелись следы волочения. Одного солдата застрелили в затылок с близкого расстояния. На запястьях остались следы веревки.

— Эти двое не здесь преставились, — заключил Албазов. — Их убили в другом месте и привезли уже мертвыми.

Осмотр шестерых убитых нападавших подтвердил догадку. Под солдатскими рубахами обнаружились каторжные робы. Головы были неровно обриты, у двоих на предплечьях синели наколки. На солдатской одёже темнели старые пятна крови, кое-где зияли дыры от пуль.

— Зачем им понадобились ваши солдаты? — спросил Илька.

— Догадываюсь, но сейчас узнаем точнее, — ответил Албазов.

Пленного оттащили подальше, допрашивал его Албазов, Илька стоял рядом.

Сначала варнак юлил, просил воды, умолял не отдавать его гольдам. Клялся, что просто пошел за остальными, ничего не знал и оружие в руки брать не хотел.

Албазов его не бил. Только кивнул на погибшего дозорного, накрытого шкурой. Рядом сидели родичи и недобро смотрели на пленника.

— Видишь убитого вами? Его родня требует твоей крови. Хочешь жить — говори. Некогда нам с тобой любезничать. Будешь юлить, уйдем и оставим тебя в гасяне. Пускай они сами решают, что делать с убийцей своего родича.

Варнак поймал взгляд Ильки и сразу заговорил. По всему видать, сломался.

После побега с прииска их отвели к заранее приготовленному месту в тайге. Там ждал хорошо одетый человек с незнакомым оружием. Говорил по-русски, но со странным выговором. Лица в темноте пленник не разглядел.

Незнакомец предложил беглым заработать. Когда те согласились, то велел переодеться в одежду убитых солдат, идти к поселению гольдов, обстрелять его, поджечь фанзы и непременно оставить на месте два привезенных с собой тела.

— Еще сказал, что у этих дикарей… у гольдов то есть, денег и пушнины вдоволь. Мол, добыча легкая, все забрать можно. И дал сверху двадцать рублей серебром на всех.

— А остальные десять беглых где? — спросил Албазов.

— Не знаю! Христом Богом клянусь! Он их в другие стороны отправил. Они тоже тела солдат с собой потащили.

— Стравить нас решили, собаки, — Илька сжал кулаки и навис над пленным. — Не приди вы, Андрей, мы могли решить, что на нас русские солдаты напали. Пришлось бы брать в руки оружие.

— На то и расчет, — кивнул Албазов. — Правильно Илларион говорит. Начнись такое, немало крови пролилось бы с обеих сторон.

Илька перевел взгляд на меня.

— Но почему вы пришли на ночь глядя?

— Нам нужны следопыты, брат. Эти варнаки ночью ушли с прииска и растворились в тайге с оружием. Атаман поднял казаков на поиски, но без вас справиться будет трудно. Похоже, все устроили люди, которые хорошо знают свое дело.

Илька отошел с дедом в сторону. К ним присоединились еще трое взрослых гольдов. Совещались недолго, и минут через десять Илька вернулся.

— Нас здесь немного, Андрей. Если еще несколько охотников уйдут с вами, остальным опасно оставаться в разоренном гасяне. Раненых положат на носилки, и все вместе с женщинами и детьми уйдут в тайгу. Есть куда.

В Лончаково Илька решил ехать сам и взял с собой двух лучших следопытов, оба были постарше него. Еще троих гонцов отправили в другие гасяны: предупредить о варнаках и задуманной ими провокации. Если кровь еще не пролилась, ее можно было остановить.

Собирались быстро. Нам выкатили две телеги. На первую погрузили тела убитых варнаков и посадили связанного пленного. На вторую уложили убитых солдат с прииска и оружие, снятое с нападавших.

— С таким обозом к сроку не поспеем, — сказал Албазов, оглядев подводы. — Трофимов!

— Здесь я, Денис Павлович!

— Берешь свою тройку и двоих гольдов-следопытов. Идете вперед рысью, где сможете, только лошадям ноги не переломайте. Доложишь Овсянникову, что здесь случилось. Скажешь, мы задерживаемся из-за подвод.

Трофимов козырнул, и через несколько минут пятерка всадников растворилась в ночной тайге.

К станице мы подошли уже под утро. Еще на подходе к Лончаково нас окликнул из подлеска секрет. Часовой потребовал новый отзыв. Албазов ответил по форме, которую накануне утвердил Овсянников, и только тогда нам позволили продолжить путь.

Станица не спала. Ночные караулы сменились, на тракте и у причала заступили свежие, а неприметные лесные подходы и тропы прикрывали секреты. У правления дежурил конный резерв из пяти верховых. Чувствовалось общее напряжение и наведенный Овсянниковым армейский порядок.

Атаман ждал нас у правления. Главное он уже знал от Трофимова, но доклада Албазова дожидался лично.

— Глеб Маркелович! Десяток вернулся без потерь, — доложил Албазов, козырнув. — На гольдский гасян напали семь беглых варнаков. Шестерых убили в бою, одного доставили с тяжелым ранением. Крови потерял много, но говорить может.

— Что с солдатской одеждой? Трофимов докладывал.

— Нападавшие надели солдатскую одёжу поверх арестантских роб, — ответил десятник. — На опушке нашли тела двоих солдат. К стойбищу их привезли уже мертвыми, а может, убили по дороге.

Беглые оставили тела так, чтобы расправа над гольдами выглядела делом наших служивых. У защитников гасяна один убитый и двое раненых. С нами прибыли Илларион Морозов и два гольдских следопыта. Трофимов должен был привезти их еще раньше.

— Значит так, Денис Павлович. Раненого варнака поместить отдельно, под караул. Пусть Юдинцев его осмотрит, пленный нужен нам живым. Тела беглых и солдат перенести в пустой сарай до освидетельствования. Оружие, солдатскую одежду, патроны и личные вещи нападавших сдать под опись. Вам с десятком отдыхать. К шести часам жду подробный письменный рапорт о ночном бое.

Албазов козырнул и принялся раздавать команды.

Овсянников проводил десятника взглядом, затем повернулся ко мне и кивнул на Ильку:

— Громов, а это?..

— Илларион Морозов. Из гольдов я, — представился Илька, выступив на шаг вперед.

— Добре. Проходите в кабинет.

Привязав коней, мы вошли в правление. В сенях на лавке, привалившись к стене, посапывал помощник Шлыкова.

Проходя мимо, Овсянников пробормотал:

— Как же в Лончаково не хватает постоялого двора. Приедет чиновник какой, изыскатели или конвой из штаба, и ломай голову, по каким дворам их определять. Давно пора поставить его при правлении или рядом.

В кабинете атаман подошел к развернутой на столе карте окрестностей и подозвал Ильку.

— Нападение на ваше стойбище было здесь. Откуда они пришли, как думаешь?

— Если со стороны Козловской, — Илька склонился над картой, — то дорога там одна, — сказал он, указывая место.

— Понятно. А если остальные беглые сунутся сюда, где еще они могут пройти?

Илька подумал, затем ткнул пальцем в два места:

— Вот здесь. И здесь, думаю.

— Туда я уже послал казаков перекрыть тропы. Где еще?

Илька переместил палец к участку с болотной штриховкой.

— Тут пройти можно.

— Там же топи, — нахмурился Овсянников.

— Весной топи, — покачал головой Илька. — К лету подсыхают. Если идти со слегами и промерять глубину, можно проскочить.

— Провести туда наших сможешь?

— Сумею. Чего ж не провести?

— Добре. Тогда пойдешь с разъездом.

Овсянников вышел на крыльцо и отдал приказ дежурившим при правлении казакам. Через несколько минут Илька с двумя следопытами и разъездом двинулся по тракту к Козловской.

Со стороны реки донесся протяжный пароходный гудок. «Сунгача» подходила к пристани Лончаково. Едва матросы перекинули сходни, на берег начали сходить утомленные переходом пассажиры.

Среди первых я приметил расторопного молодого парня. Он оглядел встречавших пароход казаков и громко спросил:

— Кто здесь Андрей Громов?

Я вышел ему навстречу.

— Я Громов.

Парень подбежал ко мне и достал из дорожной сумы мягкий сверток.

— Велено передать лично в руки. От Моисея Абрамовича.

Я принял посылку и по весу сразу догадался, что внутри. Маскировочная накидка, которую портной обещал справить по моему заказу. Вскрывать сверток на людях не стал, хотя несколько станичников уже таращились на него с любопытством.

— Благодарствую. Сколько я должен?

— Не ведаю. Моисей Абрамович больше ничего не велел. Мое дело доставить, а остальное уже с ним. Доброго вам дня.

— И тебе доброго. Благодарствую.

Парень развернулся и вернулся на палубу. За накидку я оставлял только задаток, так что окончательно рассчитаюсь с Моисеем Абрамовичем при встрече.

Тем временем у правления Шлыков с помощником готовили к отправке двух арестантов. Уэллера заковали в кандалы, рядом сидел связанный варнак, которого мы ночью привезли из гасяна. Юдинцев успел осмотреть и перевязать пленного и признал, что речной переход тот выдержит.

— Глеб Маркелович, — обратился Шлыков к атаману, — для конвоирования потребуется надежная охрана. Сколько сможете выделить?

— Остапенко! — крикнул Овсянников.

— Слушаю, ваше благородие!

— Назначаетесь старшим конвоя. На время перехода от Лончаково до Хабаровки и до передачи арестантов властям поступаете в подчинение Дмитрия Егоровича Шлыкова. Отберите из своих кубанцев двух крепких казаков. За дело отвечаете головой.

Остапенко взял под козырек и на мгновение замялся.

— Дозвольте обратиться, Глеб Маркелович. Наш вопрос по лошадям решается? Скоро месяц, как мы в станице, а все еще пешие. Я третьего дня подавал Огороднику прошение о выделении строевого ремонта.

— Видел то прошение, — кивнул Овсянников. — Приложу собственное ходатайство и постараюсь ускорить дело. Но сроков обещать не могу. Сами знаете, «Доброфлот» не поспевает за нуждами нового Уссурийского казачьего войска.

Пока собирали конвой, капитан «Сунгачи» Сапожников уже готовился к отходу и раздавал распоряжения матросам. Шлыков подошел к сходням и остановил работу.

— Послушайте, сударь! — возмутился Сапожников, торопливо спускаясь на берег. — Что за самоуправство? Кто позволил распоряжаться моими людьми?

Шлыков шагнул навстречу и достал из-за пазухи документы. Сапожников бегло изучил бумаги и вытянулся перед ним во фрунт.

— Виноват, ваше высокоблагородие, — произнес капитан.

— Государственная безопасность расписаниям не подчиняется, — ответил Шлыков.

— Пока судно, пассажиры и багаж не осмотрят, пароход никуда не пойдет. И приготовьте две отдельные каюты для особо опасных арестантов. Они отправятся в Хабаровку под конвоем.

Досмотр затянулся. Шлыков лично сверил судовую роль и проверил каждого на борту. Казаки Остапенко перетряхнули ручную кладь, заставили открыть сундуки и ящики, осмотрели пассажирские каюты и служебные помещения.

Затем спустились в трюм, проверили коммерческий груз и машинное отделение. Возле раскаленных котлов заглянули в каждый закуток, а угольные ямы прошли длинными стальными щупами.

Только убедившись, что на судне ничего подозрительного нет, Шлыков разрешил посадку. Уэллера и варнака провели на борт порознь и разместили в каютах на разных концах парохода. У каждой двери встал вооруженный часовой. Остапенко, Шлыков и его помощник расположились на палубе.

Наконец Сапожников приказал отдать швартовы. Машина заработала, колеса вспенили воду, и «Сунгача» медленно отошла от пристани.

Когда пароход скрылся за излучиной, Глеб Маркелович повернулся ко мне.

— Вид у тебя, Громов, ненамного лучше, чем у того варнака. Ступай домой и отдохни. Но к шести вечера будь в правлении как штык.

— Глеб Маркелович, а Степан Анисимович где? Что-то не видал его у правления.

Овсянников достал карманные часы.

— Вот и я думаю, где он. Скоро должен вернуться с разъездом. Ночью Степан Анисимович немного покемарил в правлении, потом подменил меня, пока я разбирался с бумагами, а после ушел проверять дальние подходы. Ступай. Мне тоже надо передохнуть. Кравцов доложится, и его отправлю домой.

Я кивнул, отвязал Беркута и направился к нашему куреню, но по дороге завернул к Юдинцеву. Доктора не оказалось. Одна Саша хлопотала у примуса: кипятила хирургические инструменты и раскладывала чистую корпию. Увидев меня, она сразу отложила щипцы.

— Здорово ночевала, Саша.

— Слава Богу, Андрей, — ответила девушка и шагнула навстречу.

— А Роман Васильевич где?

— К Огороднику пошел. Ему с утра худо стало, рана беспокоит. Садись, показывай, что у тебя.

Саша пододвинула табурет, осторожно размотала перепачканный бинт и сняла лубки. Кожа под ними сильно натерлась. Она промыла ссадины, нанесла мазь, которую я привез от деда Ильки, перебинтовала руку чистой холстиной и снова наложила лубки.

— Ты все равно обязательно покажись Роману Васильевичу.

— Обязательно, — пообещал я, следя, как ловко она управляется с бинтом. — А насчет другого все уже решено.

Саша замерла, не поднимая глаз. Бинт остался у нее на ладонях.

— Ты про осмотр, Андрей?

— Я про сватовство, Саша. Пятнадцатого августа, на Успение. Уже скоро.

Ее пальцы дрогнули, и она улыбнулась краешком губ.

— Нюрка грозится извести тебя испытаниями, — улыбнулась Саша уже шире. — Говорит, бабка Серафима так поговорит с твоими дружками, что ты и свататься передумаешь.

— Не дождутся. Я от своего не отступлюсь, что бы они там ни учудили. И дружки, и сваты у меня будут такие, что нахрапом их не возьмешь.

— Иди уж, отдыхай. Опять со всеми этими делами сутками не спишь.

Я собрался уходить, но Саша подошла ближе, огляделась и легко коснулась губами моей щеки. Тут же отпрянула и вернулась к столу с инструментами.

— Ступай уже, Андрей. И до сватовства больше не приходи.

На залитую солнцем улицу я вышел усталым, но счастливым. Во дворе столкнулся с Олегом, коловшим дрова.

— Здорово ночевал, Олег! — окликнул я, подходя к колодцу и стягивая через голову рубаху.

— Слава Богу, Андрей! — Он воткнул топор в колоду. — Ну как там? Рассказывай!

Я крутанул ворот, вытягивая ведро с ледяной водой.

— Гасян отбили, брат, слава Богу, — ответил я, плеская воду на лицо и грудь. — Тигренок наш, Анда, вымахал уже больше собаки. Не знаю, чем они там его кормят, но растет как на дрожжах. Дрался как взрослый тигр и спас Пассу, деда Ильки.

На крыльцо вышла Пелагея Александровна.

— Доброго здравия, тетя Поля, — поздоровался я, утираясь.

— Слава Богу, Андрюша. А Степан-то где? Неужто опять что стряслось?

— Не тревожьтесь, скоро будет. Ночью оставался в правлении, потом ушел с разъездом. Овсянников сказал, что, как вернется, сразу отправит его домой.

Я накинул рубаху и подошел к крыльцу.

— Тетя Поля, я вот что сказать хотел. Пятнадцатого августа, на Успение, как пост закончится, будем засылать сватов к Саше.

Лицо Пелагеи Александровны озарила улыбка, и я тоже невольно улыбнулся.

— Только Саша говорит, — продолжил я, — Нюрка с бабкой Серафимой готовят нам какие-то хитрые испытания.

Тетка Поля уперла руки в бока.

— Ишь ты! Ну и пусть готовят. Мы им тоже кой-чего приготовим. Не лыком шиты.

Из сеней вынырнула Акулина Никитична. Видать, прислушивалась к нашему разговору.

— Чего это Серафима удумала? — возмутилась она с веселым задором. — Каверзные испытания, говоришь? Да как мы заведем кубанские припевки, все ее испытания коту под хвост пойдут!

Мы дружно рассмеялись.

— Будь другом, истопи к вечеру баню, Олег, — попросил я. — Умаялся за последние дни, хочется отмыться и кости прогреть.

— Сделаю, Андрей, — кивнул он.

Меня усадили за стол и поставили полную миску наваристых щей. Хорошенько поев, я забрал из сеней посылку и прошел к своей кровати.

Моисей Абрамович превзошел самого себя. Накидка вышла такой, как мы и договаривались. Совсем не стесняла движений, глубокий капюшон скрывал голову и плечи. Ткань была плотной, но легкой. По темно-зеленому полю шли неровные бурые и серые пятна. Видать, Моисей как-то вытравил их кислотой или еще какой хитростью. Ни одной блестящей пуговицы, только скрытые завязки. По спине и плечам тянулись ряды петель, в которые можно было вплести траву и мелкие ветки. Сбоку портной оставил прорезь для быстрого доступа к револьверу.

Из свертка выпала сложенная вдвое записка. Мелким почерком Моисей Абрамович советовал стирать вещь только в холодной воде и без щелока, чтобы пятна не полиняли. В конце значилось: «Сделал вас невидимым, как вы и просили. Только сделайте одолжение бедному портному, не напугайте в таком виде никого. А ежели какого начальника перепугаете, то не говорите, что это работа Моисея из Козловской. Ваш М.А.»

Я усмехнулся над запиской Моисея Абрамовича и накинул обновку на плечи.

В комнату заглянул Олег. Увидев меня, он вытаращил глаза и рассмеялся.

— Ну ты и леший, Андрюха! Не рановато ли колядовать собрался?

— А ну пошли за баз, хохотун ты наш, — хмыкнул я.

Я вывел его к дальнему краю двора, где за оградой начинался подлесок, заросший высокой травой.

— Стой здесь. Отвернись к забору. Когда крикну, досчитай до пяти, поворачивайся и ищи меня.

Пока Олег стоял спиной, я скользнул в заросли, натянул капюшон и присел в тени куста.

— Считай!

Олег что-то пробубнил и обернулся. Прошелся вдоль травы, крутя головой. Мазнул по мне взглядом, но не заметил и сделал еще два шага в сторону. Я тихо поднялся, зашел ему за спину и ткнул пальцем меж лопаток.

— Руки вверх.

Брат вздрогнул и резко обернулся.

— Да как так-то?! Я ж тут все осмотрел!

— Вот так, Олег. Выходит, работает моя накидочка.

Он пощупал пятнистую ткань.

— Андрюха, а мне такую справить сможем?

— Справим, как подрастешь малость.

Я снял накидку, отнес в сарай и уложил в свой трофейный французский ранец. Вернувшись в дом, попросил Олега разбудить меня ближе к вечеру. Сам едва доплелся до кровати, сбросил сапоги и, коснувшись головой подушки, сразу провалился в сон.

Проснулся оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

— Андрей! Да проснись ты, вечер уже! — Голос Олега пробивался сквозь плотную пелену сна.

— Который час? — хрипло спросил я, с трудом разлепляя глаза и садясь на кровати.

— Без четверти шесть. Батя недавно вернулся, на скорую руку умылся, сменил коня и снова ускакал в правление. Велел тебя будить.

— Понял.

Ледяная вода окончательно прогнала сон. Накинув чекмень, я быстрым шагом направился к правлению. Жара уже спала, от реки тянуло вечерней прохладой.

В кабинете атамана над развернутой картой стояли Овсянников и крестный. Напротив них находился Денис Павлович Албазов. В проходе ждал Илька, у окна сидел Макар Завьялов.

— Здравия желаю.

— Проснулся, Громов? Проходи, — кивнул Овсянников, не отрываясь от карты. — Садись, бери перо. Будешь записывать. Албазов как раз принес рапорт.

— Вот, Глеб Маркелович, — подтвердил Денис Павлович. — Расход патронов, перечень изъятого имущества и показания пленного после допроса.

— С прииска сбежало семнадцать человек. Семерых обнаружили у гасяна: шестеро убиты, один взят живым. Значит, к утру на свободе оставалось десять. Степан Анисимович, что у вас по поиску?

— С утра было десять, — ответил крестный. — Теперь меньше. Из Козловской прискакал вестовой.

— Тамошние разъезды обнаружили еще шестерых. Вот тут, — он указал место за Козловской, — варнаки шли к другому гольдскому гасяну, в стороне от тракта. Видать, тоже хотели разжиться лодками, продовольствием и оружием. Только козловские успели раньше.

— До гасяна они не дошли? — спросил Албазов.

— Не дошли. Их перехватили возле старой вырубки. Троих убили на месте, четвертого взяли с тяжелым ранением, но до станицы он не дожил. Еще двое сдались.

Овсянников сделал пометку.

— От пленных что-нибудь узнали?

— Пока ничего путного. После побега их группа сразу ушла на восток. Кто предложил идти к гасяну непонятно, двое сдавшихся все валят друг на друга. О стрелках, напавших на прииск, будто ничего и не знают.

— Может, и вправду не знают, — заметил Завьялов.

— Проверят в Козловской, — ответил Овсянников. — Выходит, где-то бродят еще четверо.

— Их след тоже нашли, — продолжил крестный. — Вышли они на Владивостокский тракт и некоторое время шли по дороге. Потом свернули в тайгу возле телеграфной просеки.

— Давно?

— Предположительно сегодня после полудня.

— Значит, козловские еще могут их нагнать.

— Уже идут по следу. Конные двинулись по тракту, десяток с проводниками пытается нагнать их тайгой. Броды и удобные тропы должны были перекрыты. Посты на тракте и соседние станицы предупреждены.

— Может, направить им в помощь кого-нибудь из наших? — Завьялов поднялся со стула. — До Козловской рукой подать.

— Нет в этом большого смысла, — сказал Овсянников.

— Почему?

— Козловские уже взяли след и гонят четверку со своей стороны, — он провел карандашом по северному краю карты. — Нам надо не пропустить беглых на своем участке, если они повернут к Лончаково или попробуют выйти к реке через наши земли.

Карандаш поочередно коснулся тракта, переправы и двух лесных троп.

— Илларион, что скажешь?

— Далеко уйти четверо могут, — ответил Илька. — Но быстро по тайге не пойдут. Все зависит от припасов и годной одежи.

— Если не разделятся, — заметил Албазов.

— Вряд ли, — возразил крестный. — Да и одиночек ловить будет проще.

— Добре. Положение проясняется, но тревогу снимать рано.

Овсянников отложил карандаш и посмотрел на присутствующих.

— Главное, нельзя сбрасывать со счетов стрелков, которые, похоже, и устроили нападение на прииск. Уж больно подготовленные черти: стреляют хорошо, снаряжение дай Бог каждому.

Он немного помолчал и продолжил:

— Людей в Козловскую не направлять. Усиленное наблюдение на тракте и реке сохранить. Все сообщения от соседей немедленно доставлять в правление. Громов, записал?

— Так точно.

— Текущую службу передаю вам, Степан Анисимович. Сам уже еле на ногах держусь.

— Принял.

— Оставайтесь в правлении, пока я отдыхаю. Да вот еще, — Овсянников вскрыл пакет, — в Хабаровке наконец вспомнили о нашем существовании. Теперь нас открыто уведомляют, что в приграничной тайге действуют вооруженные иностранные агенты.

— Быстро они, — усмехнулся Завьялов.

Овсянников бросил на него взгляд и продолжил:

— Для их поиска из Хабаровки направили несколько особых розыскных партий. Судя по описанию, таких же, как группа Шлыкова.

— И сколько таких групп сейчас в тайге? — спросил Албазов.

— Об этом, как и об их составе, не сообщается. Видать, секретность.

Овсянников перевернул лист.

— Некоторые могут действовать под видом промысловиков, торговых людей или проводников. У каждой партии должны быть документы с казенной печатью и широкими полномочиями. При встрече нам предписано оказывать помощь.

— Вот же придумали, — сказал Завьялов. — Теперь любой человек с винтовкой в тайге может размахивать важной бумагой и командовать нами.

Овсянников постучал пальцем.

— Примерно так. У каждой партии документ с печатью и номером. Кроме того, установлен особый способ проверки. Его передадут отдельным донесением.

— Наверное, это будут пароль и отзыв, — предположил крестный.

— Вероятно. Содействовать велено только после проверки. По требованию мы должны предоставить продовольствие, сменных лошадей, проводников и сведения о местности.

— А если встретим их в лесу? — нахмурился Албазов. — Документ издали не разглядишь.

— Потому и запрещено судить по одному внешнему виду, — ответил Овсянников. — Русская речь, военная выправка и одежда сами по себе ничего не доказывают. Дозор окликает, требует держать оружие на виду и предъявить бумаги.

Овсянников отложил конверт.

— Андрей, позови Брежнева.

Я вышел в соседнюю комнату. Михаил Юрьевич сидел над журналами промеров. Услышав, что его зовет атаман, снял очки и пошел за мной.

— Вызывали, Глеб Маркелович?

— Вам по-прежнему запрещены выходы в тайгу до особого разрешения.

— Помилуйте, у нас утвержденный график. Если остановим нивелировку, рискуем не успеть до осенних дождей. Министерство потребует от экспедиции объяснений.

— Получите объяснения от меня. Я не выпущу вас в тайгу, пока там шастают профессиональные стрелки.

— Но мы не можем сидеть без дела!

— И не будете. Обрабатывайте карты и журналы, сводите результаты промеров, проверяйте расчеты. Займитесь подготовкой приборов и снаряжения. Работы возле станицы разрешаю, но только под наблюдением.

Брежнев помолчал.

— Мне нужно письменное распоряжение.

— Сделаем. Приложите к своему отчету.

Инженер кивнул и вышел. Овсянников снова развернул карту Лончаково.

— Общую тревогу снимаем. Всех казаков при правлении держать незачем, но усиленные караулы сохраняем.

Карандаш переместился к лесным подходам.

— Секреты оставляем у Гнилого Лога, старой гати и северной тропы.

— Связь между ними прежняя? — спросил крестный.

— Нет. Дозоры пойдут от трактового пикета к северному секрету, затем вдоль леса к берегу и обратно. Время выхода менять, чтобы к расписанию не привыкали.

Овсянников провел линию вдоль Уссури.

— За берегом наблюдать постоянно. Перед приходом каждого парохода выставлять дополнительное охранение у пристани. Никого без проверки не пускать ни на берег, ни с берега на судно.

— Моих людей куда? — спросил Албазов.

— После отдыха все возвращаются к обычному служебному расписанию.

Овсянников положил карандаш на стол.

— Прочесывать всю тайгу мы не станем. Наша задача не позволить никому приблизиться к Лончаково незамеченным. Ни по тракту, ни по реке, ни через лес.

— Понятно, — сказал крестный. — Распоряжения передам по постам.

— Тогда, кажись, закончили. Албазов, Завьялов, можете идти. Громов, останешься. Подготовишь выписки и распоряжение для изыскательской экспедиции.

Албазов и Завьялов вышли. Крестный, приняв дежурство, забрал книгу и пошел распределять людей по постам.

Когда дверь за ними закрылась, Овсянников повернулся к Ильке:

— Илларион, позови сюда своих следопытов. У меня к вам отдельный разговор.

Овсянников придвинул чистый лист. По тому, как он посмотрел на следопытов, я понял: обычным расспросом дело не ограничится.

Через несколько минут Илька вернулся в правление с двумя гольдами. Оба остановились у порога, настороженно поглядывая то на атамана, то на разложенные на столе бумаги. Овсянников указал им на лавку.

— Садитесь. Разговор имеется не только к Иллариону, но и к вам.

Гольды переглянулись и сели, Илька остался стоять рядом.

— Из случившегося следует один важный вывод, — начал Овсянников. — Для подобного поиска в тайге одних казаков мало. Пластуны Албазова дело свое знают, но до вас им далеко, и надо учиться. А границу охранять нужно уже сейчас. Вы не первый раз приходите Лончаково на помощь, за что вам благодарность от всей станицы. Только помощь эта часто запаздывает. Нынче, когда понадобились следопыты, пришлось посылать в ваш гасян десяток Албазова с Громовым. На дорогу ушло шесть часов. За такое время и след простыть может.

— Что вы предлагаете, Глеб Маркелович? — спросил Илька.

— Предлагаю, чтобы при станичном правлении постоянно находился один проводник из гольдов. Он будет ходить с разъездами, участвовать в поисках и учить наших следопытов, когда наступит тихое время. Во время тревоги выходит по первому приказу. В остальном волен заниматься своими делами: охотой, рыбалкой или иным промыслом.

— В солдаты нас определить хочешь, атаман? — насторожился один из гольдов.

— Нет. Ни казаком, ни солдатом проводник считаться не будет. За службу получит паек и плату. Жилье тоже выделим, оружие носить разрешим, в том числе нарезное.

— Один человек долго здесь жить не сможет, — сказал Илька. — У каждого семья, да и промысел без пригляда оставлять нельзя.

— Потому и предлагаю служить по сменам. Отбыл уговоренное время, вернулся в гасян, вместо него пришел другой. Сами решите, как часто меняться.

Илька заговорил со спутниками по-гольдски, а Овсянников ждал и не торопил.

— Каждый месяц меняться надо, — наконец сказал Илька. — Дольше от семьи и промысла нельзя. А так мы согласные.

— Раз в месяц меня устраивает. Кто останется первым?

— Я останусь.

— Добре. На том и уговоримся.

Через спутников Илька передал деду и сестре, что остается на службе в Лончаково и у него все хорошо. Через месяц из гасяна должен был прийти сменщик.

— Где жить буду? — спросил Илька.

— Пока определим тебя в станичный амбар, — ответил Овсянников. — Скоро, думаю, станем строить постоялый двор. Там для проводников отведем отдельное место, со временем туда и переберешься.

Атаман распорядился выписать для Ильки муку, соль и крупу.

— До гасяна засветло уже не дойдете, — предупредил он гольдов. — Переночуйте в станице, а на рассвете выступайте.

Когда гольды с Илькой вышли, Овсянников несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь.

— Вот и нашелся первый постоялец для двора, которого пока даже на бумаге нет.

Он послал меня за крестным. Степан Анисимович уже раздал распоряжения по постам и вернулся недовольный тем, что его опять дергают в разные стороны.

— Что опять стряслось, Глеб Маркелович?

— Выдохните, Степан Анисимович. На сей раз ничего страшного. Но ваш совет будет к месту.

Овсянников развернул схему станицы и указал свободное место за правлением.

— Предлагаю построить постоялый двор для приезжающих в Лончаково. Там станут останавливаться командированные, конвойные, приезжие чины, проводники и небольшие команды усиления. А внизу устроим трактир. Его в станице тоже не хватает.

— Мысль правильная, но кто ставить будет? — спросил крестный. — Почитай все заняты, рук и так не хватает. Кубанцы едва приехали, а почти каждый уже стройку затеял.

— От каждого десятка выделим по казаку на общественную работу. В Козловской наймем двух-трех плотников, да и манзы имеются. Лес возьмем с делянки выше старой гати. Андрей составит распоряжение, определим рубщиков и подводы для вывоза. Стройка кубанцев из-за этого встать не должна.

— Если построим его всем миром, то как с доходом от него быть?

— Я об этом уже думал, — сказал атаман. — Двор можно поручить тому, кто по ранению строевую службу уже не несет. Есть у нас такие. Часть прибытка хозяин будет оставлять себе, остальное пойдет в станичную казну. Эти деньги станем тратить на нужды всего общества.

— Угу, можно и так. — Крестный почесал затылок. — Думаю, Глеб Маркелович, стоит предложить Евпатию Трофимову. Ему четвертый десяток пошел, сила в руках есть, голова тоже варит. Только в прошлом году ранили его нехорошо, хромота осталась. Службу нести не может, а тут при деле будет. Я с ним поговорю.

— Поговорите. Может, еще с начала стройки в дело включится.

Овсянников передвинул карандаш к дальнему углу двора.

— Еще надо поставить караульный дом хотя бы с двумя камерами и станичный цейхгауз. Сейчас запасные винтовки лежат в правлении, фонари у караульных, а шанцевый инструмент приходится собирать по всей станице.

— Все это там хранить станем? — спросил я.

— Ну да. Запасные винтовки, патроны, патронташи, ремни, холодное оружие, часть седельного снаряжения. Туда же фонари, веревки, лопаты и топоры. И боеприпасы следует держать в отдельном сухом помещении, за второй дверью.

— Кстати, Степан Анисимович, — Овсянников свернул наброски, — до взрыва катера вы занимались учебной командой?

— Занимался, да со всеми этими делами пришлось оставить. Сейчас казачат временно учит Рыжов, но надо что-то решать.

— С завтрашнего дня возобновите занятия. Я приду посмотреть. На сегодня все.

* * *

На рассвете тела варнаков и солдат отправляли в Козловскую на двух подводах. Старшим обоза атаман поставил урядника Белозерова, дав ему в помощь четырех казаков.

— В Козловской должны установить личности погибших, — сказал Овсянников, запечатывая пакет. — Солдат опознают по полковым спискам, каторжан сверят с ведомостью прииска. Все имущество сдайте в правление и не забудьте получить расписку.

— Пойдем, Громов, — сказал Овсянников, когда небольшой обоз тронулся. — Посмотрим, чему твой крестный молодежь учит.

Учебную команду мы нашли на поляне возле Гнилого Лога. Малолетки разбились на тройки, перебегали от канавы к поваленным стволам, залегали, прикрывая товарищей, и по условным знакам продвигались к опушке.

Овсянников остановился в тени крайних деревьев и несколько минут молча наблюдал за занятием.

Прохор Мельников вел правую тройку. Он первым добрался до валежины, лег за ней и жестом послал Меренского вперед. Тот пересек открытое место, занял канаву и поднял над травой два пальца. Лишь после этого двинулся третий.

На левом краю Митька Медведовский поторопился и вскочил одновременно с товарищем.

— Оба убиты! — тут же гаркнул Кравцов. — Лежать на месте! Лепехин, принимай команду и думай, как один отходить станешь!

Митька с досадой ткнулся лицом в траву. Миша Лепехин не растерялся: отполз к кустам, перебрался в ложбину и по ней вышел к соседям.

— Не на плацу их гоняет, гляжу, — заметил Овсянников.

— Степан Анисимович считает, что строем ходить мы и зимой научимся, — ответил я. — А пока погода позволяет, то вот так.

— Правильно он считает.

Атаман направился к поляне, и я пошел следом. Степан Анисимович заметил нас, махнул рукой, но занятия не остановил. Поднял палку с красным лоскутом, и малолетки замерли за укрытиями.

— Мельников! Твоя тройка полностью выбыла! Меренский принимает правый край! Остальным продолжать задачу!

Прохор с товарищами остались лежать. Сашка Меренский коротким свистом привлек внимание соседей, показал новое направление и сдвинул своих вправо. Освободившийся промежуток закрыл Бортеньев. Цепь перестроилась и продолжила движение перебежками.

Овсянников подошел к Степану Анисимовичу.

— Замену старшего отрабатываете?

— Отрабатываем, — ответил Кравцов, не оборачиваясь. — В бою первым делом стараются выбить того, кто командует. Если остальные после этого растеряются, грош цена всей учебе.

— Разумно.

Когда малолетки достигли канавы у дальней стороны поляны, Степан Анисимович дал два протяжных свистка.

— Прекратить занятие! Оружие проверить! Команде построиться!

Пыльные, перепачканные казачата поднялись из травы. Пятнадцать человек выстроились в две шеренги.

Прохор увидел атамана, вытянулся и скомандовал:

— Команда, смирно! Равнение направо!

Он вышел навстречу Овсянникову и доложил:

— Господин атаман! Учебная команда приготовительного разряда станицы Лончаково проводит полевое занятие. По списку пятнадцать человек. Старший команды Мельников.

Овсянников приложил руку к козырьку.

— Здравия желаю, казаки!

— Здравия желаем, господин атаман! — грянули малолетки.

Прохор уже собрался вернуться в строй, но Глеб Маркелович остановил его.

— Доклад не окончен, Мельников.

Тот замер, пытаясь понять, что упустил.

— После доклада следует испросить разрешения продолжить занятие.

Прохор покраснел.

— Господин атаман, разрешите продолжить занятие!

— Разрешаю. Встать в строй.

Овсянников прошел вдоль шеренги, осматривая оружие и справу, и остановился перед Митькой Медведовским.

— Почему в первой перебежке выбыл?

— Поднялся одновременно с товарищем, господин атаман. Поторопился, — признался Митька.

— Нет. Ты за товарищем не следил, а спешка была уже следствием. В бою один движется, остальные наблюдают и прикрывают.

— Понял, господин атаман.

Глеб Маркелович повернулся к Кравцову.

— Продолжайте занятие, Степан Анисимович, будто меня здесь нет.

— Не выйдет, — усмехнулся крестный. — Если вы будете рядом стоять, то у них на затылке глаза отрастут.

По строю пробежали улыбки.

— Тогда дайте им такое задание, чтобы по сторонам глядеть было некогда, — ответил Овсянников.

Степан Анисимович велел сложить винтовки у поваленной сосны и подозвал Прохора.

— Видишь у дальней опушки сухую лиственницу?

— Вижу.

— От нее вправо до большого пня расположился условный враг. Передашь приказ: первой и второй тройкам обойти поляну слева, третьей страховать их из канавы, четвертой наблюдать за тропой, пятой оставаться в запасе. Сигнал к движению: два коротких свистка. Повтори приказ.

Прохор повторил слово в слово.

— Теперь передай его шепотом крайнему в шеренге. Дальше приказ пойдет по цепочке. Последний, когда его получит, выйдет и доложит, что до него дошло.

Малолетки растянулись вдоль кустарника, оставив между собой по несколько шагов. Прохор шепнул приказ соседу, тот передал дальше. Последний дождался, вышел вперед и доложил:

— Первая и вторая тройки обходят справа, третья остается в канаве, четвертая идет к тропе, пятая за ними. Движение начать после двух свистков.

— Выходит, половину отряда ты отправил прямо под пули, — сказал Кравцов. — Где приказ исказили?

Парни стали переглядываться.

— Чего гадать? — вмешался Овсянников. — Каждый повторит то, что услышал.

Ошибку нашли быстро.

— Зимин, шаг вперед, — велел Степан Анисимович. — Зачем добавил от себя?

— Ослышался, Степан Анисимович.

— Если не уверен, переспроси. Отсебятину городить нельзя. Приказ должен дойти в точности, иначе до беды недалеко.

— Виноват, — понурился Зимин.

— Встать в строй. Повторяем.

Во второй раз приказ дошел от Прохора до последнего без искажений. Кравцов дал два свистка, и тройки рассыпались по своим местам.

— Теперь убери Мельникова, — предложил Овсянников.

Степан Анисимович поднял красный лоскут.

— Мельников выбыл! Команда продолжает задачу!

Прохор замер там, где стоял. На миг порядок движения смешался. Двое повернули головы, ожидая распоряжений. Меренский привстал из-за валежины, показал рукой на себя и коротко свистнул. Парни снова двинулись, уже под началом Сани.

Глеб Маркелович следил внимательно.

— Меренский принял верно. А вот в пятой тройке замешкались.

— Потому что все на Прохора смотрят, — ответил Кравцов. — Он у них заводила и старший.

— Значит, слишком привыкли к его командам. Меняйте старших. Каждый должен уметь хотя бы тройкой управиться.

— Не каждый годится командовать, Глеб Маркелович.

— Каждый и не нужен. Но если в бою отряд останется без командования, кто-то обязан отдать приказ и взять ответственность на себя. Хотя бы велеть залечь, отойти или вынести раненого.

Крестный помолчал и кивнул.

— Тут спорить не стану.

Следующее упражнение Степан Анисимович подготовил заранее. На пне поставил пустую гильзу, зацепил светлый лоскут за ветку, положил седельную суму под кустом и фуражку возле тропы. За валежиной спрятался Олег, согласившийся изображать неприятеля. С места построения виднелись лишь его плечо и край рукава.

Малолеток по одному подводили к условной черте и давали полминуты осмотреться. Затем каждый отходил и перечислял замеченное.

Прохор увидел Олега, лоскут и суму, но пропустил гильзу. Меренский заметил все, кроме фуражки. Бортеньев перечислил четыре предмета, зато перепутал, с какой стороны от тропы лежит сума.

Лучше всех справился Митька Медведовский. Он обнаружил все предметы, но неправильно определил расстояние до условного врага.

— Сто пятьдесят шагов, господин атаман, — доложил он.

— Там двести с небольшим, — ответил Овсянников. — Откуда взялось сто пятьдесят?

— На глаз прикинул.

— Плохо. Учись сравнивать со знакомыми ориентирами: ростом человека или деревом, высоту которого знаешь. В чистом поле и в сумерках предмет нередко кажется ближе, чем есть. Такая ошибка может дорого стоить.

— Запомню.

— Тут не запоминать надо, а постоянно тренироваться. Оценил расстояние, потом проверил шагами. Нас этому крепко учили, и вам навык такой пригодится.

После наблюдения перешли к выносу раненого. Меренскому перевязали ногу красной тряпкой и уложили за канавой.

— Ранен в бедро, идти не может, — объявил Кравцов. — Противник у той лиственницы. Доставить сюда с оружием.

Прохор с Бортеньевым поползли к Сашке с разных сторон. Один остался прикрывать, второй подхватил «раненого» и потащил к канаве. Они продвинулись едва на десяток шагов, когда Кравцов свистнул.

— Стой! Вы чего задницами третесь за одним бугром? В бою вас обоих положили бы в два счета, и спасать пришлось бы уже не одного Меренского.

Теперь Бортеньев прикрывал из-за пня. Прохор оттащил Сашку до первой ложбины, после чего они поменялись. Медленно, зато один из них все время наблюдал за условным противником, а в настоящем бою еще и стрелял бы.

Следующая тройка соорудила носилки из двух жердей и чекменя. Вышло хорошо, но времени ушло много.

— В бою выбирать придется по месту, — подвел итог Овсянников. — Если до укрытия двадцать шагов, тащите на руках. Если нести далеко, нужны носилки. И не толпитесь вокруг раненого, иначе сами станете мишенью.

Последним Кравцов устроил внезапную тревогу. Команда уже возвращалась к дороге, когда он трижды коротко свистнул и крикнул:

— Противник со стороны Гнилого Лога!

Парни бросились врассыпную. Прохор с двумя товарищами занял канаву. Меренский отвел свою тройку к поваленному стволу. Бортеньев лег у дороги и развернул своих в сторону тыла. Один Митька по привычке кинулся к Прохору, хотя возле канавы и без него собралось достаточно народу.

— Медведовский! — окликнул его Овсянников. — Где твоя тройка?

Митька резко остановился и оглянулся. Двое его товарищей остались у кустов без старшего.

Он вернулся, уложил их за бугром и лишь потом занял место сам.

Меньше, чем через минуту поляна опустела. С дороги почти никого не было видно. Между ветвями лишь поблескивали стволы винтовок да мелькали лица наблюдателей.

Овсянников достал часы и захлопнул крышку.

— Пятьдесят две секунды.

— Медленно? — спросил Кравцов.

— Для первого раза сойдет. Но один участок дороги остался без наблюдения, а у канавы собралось семеро. Будь там настоящий враг, без потерь не обошлось бы.

Степан Анисимович поднял красный лоскут.

— Отбой, строиться!

Малолетки с раскрасневшимися лицами вышли из укрытий и выстроились.

— Господин атаман! — начал Прохор. — Отряд построен, оружие разряжено и проверено. Разрешите завершить занятие!

— Разрешаю. Встать в строй.

Овсянников медленно прошел вдоль шеренги.

— Большинство из вас уже бывало под огнем. Настоящий бой учит быстрее десятка упражнений, но не дает права считать себя готовыми казаками. Чем усерднее будете заниматься, тем больше шансов выжить. Повоевать вам, парни, еще придется, может, и немало. Так что науку мотайте на ус.

Глеб Маркелович остановился перед Прохором.

— Мельников командует уверенно, но остальные привыкли ждать его приказов. Случись с ним что в настоящем бою, не все будут готовы его заменить. Над этим надо работать. Меренский способен принять команду, Бортеньев, думаю, тоже. А Медведовский слишком спешит.

Овсянников повернулся к Кравцову.

— Степан Анисимович, каждому надо дать покомандовать своей группой. Раз в неделю меняйте старших в тройках. Еще добавьте ночные занятия: движение в темноте и тишине, приказы шепотом, пароли и отзывы.

— Сделаем.

— И еще. Патроны выдавать только на стрельбище, под счет. После занятий собирать гильзы. Перед каждым выходом лично проверять оружие и вести журнал.

— Может, хоть тут без бумагомарательства обойдемся?

— Не обойдемся, никак не обойдемся, Степан Анисимович.

Малолетки потянулись к дороге, на ходу отряхивая справу. Митька Медведовский начал мерить шагами расстояние до дальней опушки.

— Упрямый, — сказал Овсянников, проводив его взглядом.

— Торопится Митя, но то по молодости. Думаю, толк с него будет, — ответил Кравцов.

Меня отпустили, и я двинулся к своему наделу. Над расчищенным участком стучали топоры, а возле сложенных бревен меня уже ждал Олег.

Надел заметно изменился. Выкорчеванные пни лежали у края, корни и хворост собрали в две большие кучи. На расчищенной земле колышками и бечевой обозначили основание будущего куреня. Чуть поодаль отвели места под сарай, навес и хлев. Возле дороги лежали первые бревна, привезенные Олегом с манзами.

Брат сидел на одном из них и правил топор оселком.

— Наконец-то явился, — сказал он, подняв голову. — Я уж думал, атаман тебя насовсем к правлению прикрепил.

— Сам бы вырвался раньше, да вот не вышло.

Я обошел разметку, проверил углы и заглянул под навес, где сложили инструмент. Работа шла с умом: бревна уложили на поперечины, чтобы они сохли и не тянули влагу из земли.

Я помог кашевару Ермилу, и за пару часов мы приготовили наваристую саломаху для работников.

— Когда уж снимут твои деревяшки? — кивнул Ермил на лубки.

— Доктор обещает на днях. Сам уже замаялся с ними.

***

Следующие несколько дней прошли спокойно. Днем я по-прежнему помогал Овсянникову и крестному с бумагами, а по вечерам возился с прицелом. Трубка от бинокля давно была готова, но никак не получалось сделать надежное крепление. Я ставил ее сбоку, подкладывал тонкие медные пластинки и раз за разом подтягивал зажимы.

С первого взгляда все выглядело исправно. Но при открывании затвора правый зажим мешал руке. Пришлось переделать крепление и снова подгонять детали. Потом я смастерил кожаный чехол, чтобы беречь оптику в дороге.

Память Добрецова подсказывала: до настоящего оптического прицела моей поделке далеко. Я и сам видел недостатки.

Поле зрения оставалось узким, по краям изображение темнело. Хуже того, крепление могло сбиваться от отдачи, а это никуда не годилось.

Прицел требовалось испытать. Утром ко мне зашел Илька, увидел трубку на берданке и сразу загорелся.

— Ничего себе биноклю ты к винтовке приделал! — охнул он, приложив глаз к окуляру. — Теперь через нее целиться можно. Пошли на охоту, в деле и проверим. Я как раз к старой вырубке собирался. Там косули бывают.

— Тебе у атамана отпроситься надо.

— Думаю, отпустит. Вроде пока тихо, — пожал плечами Илька.

Нас отпустили до темноты. Мы отметились на пикете и двинулись к старой вырубке. Прицел с берданки я снял, чтобы не вызывать лишних вопросов.

Для пристрелки выбрали овраг с высоким земляным откосом. Я снова закрепил прицел, вырезал из бересты прямоугольник, начертил на нем крест и прикрепил к сухому пню. Отмерив сто пятьдесят шагов, Илька лег за поваленным стволом.

— Крест видишь?

— Вижу. Только по краям темно.

Илька зарядил берданку и выстрелил. Пуля легла ниже и левее центра мишени. Я довернул поправочные винты. Второй выстрел пришелся почти в середину, третий лег рядом.

— Для дальней стрельбы хорошо, — признал Илька. — А вот близко, пока поймаешь зверя, его уже и след простынет.

Будто подтверждая его слова, из осинника шагах в тридцати выскочил заяц, видно, испуганный выстрелами. Илька вскинул винтовку, но поймать бегущего зверя не успел.

— Вот и я о чем, — сказал он, опуская берданку. — На близком расстоянии не годится.

— По такой цели без него лучше.

— Пока с трубки на мушку перейдешь, заяц уже уйдет.

— Понял уже. Сырая пока задумка, — признал я.

Потом я показал другу маскировочную накидку. Испытать ее решили у края осинника. Я набил петли пучками травы, натянул капюшон и спрятался возле поваленного ствола.

— Гляди ты, совсем не видно, — сказал Илька, подойдя ближе. — Если бы не знал, что ты здесь, мимо бы прошел.

Стоило мне пошевелиться, как ткань, трава и ветки начали цепляться за сучья, а капюшон закрыл боковой обзор.

— На открытом месте хорошо. А в лесу, если двигаться, все сучья за собой соберешь.

— Так она для засады и нужна, братка. Бегать в ней несподручно, тут ты прав.

Я свернул накидку, убрал в ранец и стал вместе с Илькой искать свежие следы.

За старой вырубкой Илька наконец нашел след косули. Вдоль ручья он вывел нас к дальней прогалине. Оставалось найти самого зверя.

Косулю Илька заметил первым. Она стояла возле молодых осин, вытянув шею. До нее было не меньше двухсот шагов. Друг прильнул к окуляру.

— Вижу.

— Целься за лопатку.

Грохнул выстрел. Косуля дернулась и скрылась в кустах. Мы, не сговариваясь, рванули следом.

На траве осталось много крови. Косуля прошла всего шагов пять и упала у края осинника.

Мы принялись осматривать тушу.

— Ты куда целил?

— Куда-куда, Андрей, под лопатку и целил.

— Прицел все-таки сбился. Гляди, пуля ушла правее.

Мы перетащили косулю ближе к земляному откосу. Илька занялся разделкой добычи, а я снова взялся за пристрелку. Два выстрела показали, что прицел немного косит вправо. Я затянул винт до предела. Дальше можно было сорвать резьбу.

— Ненадежная штука вышла, — заключил Илька. — Если после каждого выстрела проверять надо, такое никуда не годится. Даже на охоте, а уж в бою и подавно.

— Стало быть, крепление придется переделать.

Я разобрал конструкцию и сложил прицел в трофейный рюкзак. Илька срубил жерди для волокуши, и мы отправились обратно. На пикете отметились, как положено.

Солнце уже опускалось за сопки, когда впереди показались крыши станицы и блеснула Уссури. Лончаково готовилось к празднику.

— Завтра Медовый Спас, — сказал я Ильке. — И Успенский пост начнется.

Ранним утром первого августа, когда в низинах еще держался туман, мы с Олегом приготовили две кадушки и понесли их к пчелиным колодам. Пелагея Александровна расставляла на столе возле стряпки чистые туески и глиняные плошки.

Во двор вошла Саша. Поверх парочки из светлой легкой ткани она надела темный фартук, а волосы убрала под платок.

— Доброго здравия, Саша, — улыбнулся я. — Ты же сама велела мне до Успения не показываться.

— А ты и не приходил, — лукаво ответила она. — Да и я не к тебе пришла, а к тетке Поле и Олегу. Им подсобить нужно. Тебя вон вообще к пчелам пускать опасно.

Я усмехнулся, а Саша тут же взяла дело в свои руки.

— Олег, снимай первую крышку. Только не дергай и держи ровнее, а я сметать буду.

Брат осторожно приподнял тяжелую деревянную крышку колоды. Саша гусиным пером смахнула сонных пчел с запечатанных воском сот и стала срезать крупные пласты ножом. Пелагея Александровна следила, чтобы мы не выбрали лишнего и не оставили семью без зимнего запаса, хотя Саша и сама прекрасно понимала, что делает.

Левая рука у меня все еще была в лубках, поэтому мне достался дымарь. Я взял его правой, качнул меха и пустил в колоду струю дыма от тлеющих гнилушек. Гудение сразу стало тише, но одна обозленная пчела все-таки ужалила меня в запястье.

Я дернулся, дымарь выскользнул из руки и упал в траву. Выругался, а Саша тут же оказалась рядом. Отложила нож, перехватила мое запястье, подцепила жало ногтем и ловко смахнула его.

— Надо же, — улыбнулась она. — Хунхузов да варнаков всяких ты, Андрей, не боишься, а перед пчелой, гляди-ка, оторопел.

— Дык с ними понятнее. Там хотя бы знаешь, чего ждать. А эти заразы маленькие и кусаются больно, — проворчал я, разминая запястье.

Олег опустил крышку колоды. Мы подхватили две кадушки, доверху набитые увесистыми пластами, и отнесли их в сторону. Аромат шел такой, аж слюнки текли.

— Ну, будет, — сказала Пелагея Александровна. — На сегодня хватит. Идите умываться и переодевайтесь. Поторапливайтесь, не то к часовне последними поспеем.

Пелагея Александровна с Сашей нарезали соты брусками и разложили по глиняным плошкам. Их и понесли освящать. Остальной мед собирались вечером процедить через решето в берестяные туеса. Пока же кадушки закрыли крышками и убрали в сарай.

Солнце уже поднялось высоко, когда мы вышли на площадь. Отец Филарет прислал из Козловской иеромонаха Сергия, чтобы Лончаково не осталось без праздничной службы. Часовня была невелика и всех не вмещала, поэтому большая часть станичников стояла снаружи.

Люди несли горшочки с первым медом, соты на рушниках и крынки для воды. После молебна иеромонах совершил малое освящение воды в большой дубовой бочке возле часовни, затем окропил принесенный станичниками мед.

На площади стало шумно и весело. Пасечники раздавали соты детворе, угощали вдов и стариков. В этот день мед достался каждому желающему. Липовый аромат стоял такой, что словами не передать.

Но даже в церковный праздник служба не прекращалась. У пристани стоял вооруженный караул, секреты на лесных подходах не снимали. По распоряжению урядника Гордеева малолетки разносили освященную воду и соты тем, кто находился в наряде.

Пелагея Александровна угощала медом подоспевших ребятишек.

— На Первый Спас и нищий медку попробует, — произнес кто-то из стариков.

Саша стояла неподалеку, у столов с постными угощениями. Рабочий фартук она сменила на нарядную светлую кофточку и строгую темную юбку. Помогала старшим казачкам резать хлеб. Заметив мой взгляд, чуть улыбнулась и тут же отвернулась, поправляя платок.

Илька тоже наблюдал за освящением воды и меда.

— За первый мед Бога благодарят, — объяснил я ему. — И воду освящают.

— Правильно делают, — отозвался гольд. — Тайга тоже не любит, когда ее дары без доброго слова берут. Тем паче со злым умыслом.

Казаки, свободные от работы, тут же взялись обсуждать дела. Возле правления плотники из артели Архипа, дымя самосадом, спорили, как лучше заложить будущий постоялый двор. Изыскателей из партии Урсати, стоявших чуть поодаль, тоже угостили свежими липовыми сотами. У крыльца Глеб Маркелович о чем-то толковал с крестным и Албазовым. Я к ним не полез: признаться, роль писаря мне уже порядком надоела. Скорее бы сняли лубки, да и местный писарь окончательно оправился, да вернулся к службе.

К вечеру шум стих. Солнце коснулось верхушек сосен, и станичники стали расходиться по дворам. Дома мы собрались за постным столом. Начался Успенский пост, поэтому на столе были овощи, грибы да свежий мед.

На следующее утро я пришел в правление. Там уже кипела работа. За столом сидел Глеб Маркелович, напротив него Степан Анисимович, а на лавке у окна расположился урядник Семен Афанасьевич Гордеев. Перед атаманом лежал вскрытый пакет с печатью Козловского окружного правления.

— А, Андрей, проходи, — кивнул Овсянников. — Садись за бумаги, готовь приказ по учебной команде. Вчера вечером пакет из Козловской пришел. В связи с образованием самостоятельного Уссурийского войска велено проверить подготовку станичных учебных команд.

Он пробежал глазами исписанный лист.

— На Яблочный Спас назначен окружной смотр приготовительных разрядов. Будут учебные стрельбы и полевые состязания. Принимать смотр станут окружной атаман и офицер из Хабаровки. От Лончаково предписано выставить пятерых. Пиши: Прохор Мельников, Александр Меренский, Илья Бортеньев, Дмитрий Медведовский и Андрей Громов.

Крестный удивленно поднял брови.

— Глеб Маркелович, а Громова-то куда? У него левая рука после перелома едва срослась, Юдинцев до сих пор лубки снимать не дает. Какая ему сейчас винтовка?

— В рукопашной и рубке он пока не сможет, о том знаю, — спокойно ответил Овсянников. — Зато наслышан, как он из револьвера бьет да ножи мечет. И главное, там нужен грамотный человек, способный управиться с бумагами. Вы посмотрите, сколько отчетов требуют. Кто их писать станет? Так что Громов едет. На нем будут журнал команды, ведомость выданных патронов и остальные документы.

Атаман повернулся к Гордееву:

— Старшим поедите вы, Семен Афанасьевич. Степана Анисимовича от службы оторвать не могу. Для охраны и в помощь вообще нужд возьмете Белозерова и Чернова. И гольда Иллариона тоже берите с собой.

Гордеев поднялся с лавки.

— Не извольте сомневаться, господин атаман, сделаем в лучшем виде.

— И последнее. — Голос Овсянникова стал строже. — Четверо беглых каторжников так и не найдены. Поэтому двигаться будете походным порядком, с охранением по всем правилам. Если наткнетесь на чужой след, в преследование не вступать. На рожон самим не лезть.

Я внес состав команды в журнал. Гордеев подошел к столу и расписался в ознакомлении.

— Общий сбор шестого августа на рассвете, — сказал он.

Я закрыл журнал. До Яблочного Спаса оставалось всего четыре дня.

Вернувшись домой, застал женщин за обедом. Уселся за стол и объявил, что на Спас отправляюсь в Козловскую на окружной смотр.

— Вот те на! — всплеснула руками Акулина Никитишна. — Это ж когда ты вернешься? Седьмого? А Успение уже пятнадцатого! На подготовку всего неделя останется. Ты, Андрюша, к делу-то приготовился? Дружек выбрал? Выкуп собрал?

Я поперхнулся узваром. За суетой в правлении и прочими хлопотами о сватовстве как-то не думал, полагая, что все само устроится. Теперь выяснилось, что толком ничего не готово.

Акулина Никитишна взяла дело в свои руки.

— Значит так. Степан, как крестный, первым сватать пойдет. Мы с тобой, Пелагея, вместе с ним, втроем как старшие. Андрей с дружками следом. К калитке подойдем чин чином, с поклоном. Мужчины шашки в сенях оставят, в дом без оружия войдут, как положено. У порога встанут, глаза в пол, пока Степан с бабой Серафимой про купца и товар рядить будут.

Пелагея Александровна кивнула:

— Все верно, матушка. Ударим по рукам, выставим магарыч, сядем за стол да сыграем нашу, про станицу Лончаково. Вон как Меренского сватали. Чего тут мудрить?

— А вот тут стоп! — припечатала Акулина Никитишна. — Я на Амуре да Уссури почитай полжизни прожила, здешние порядки знаю. Но и бабу Серафиму знаю как облупленную. На каждую вашу местную уловку у нее ответ приготовлен. И песню про Лончаково играть строго-настрого запрещаю. Сколько можно одно и то же тянуть?

Она обвела нас торжествующим взглядом. Видать, уже что-то задумала.

— Как только Степан по рукам ударит и магарыч на стол поставит, тут мы их врасплох и застанем. Сразу ударим кубанскими припевками, чтоб было с огоньком! Ну-ка, сказывай, Андрюша, кто со стороны невесты стол оборонять будет?

— Вроде баба Серафима, — начал загибать пальцы я. — Роман Васильевич Юдинцев, думаю, тоже будет. Ну и Нюрка, куда без нее.

— Ох, матушки, — покачала головой Акулина Никитишна. — Серафима твоих дружков до нитки обдерет, Юдинцев заговорит, а Нюрка еще и на смех поднимет. Тебе, Андрюша, люди надежные нужны. Так что не тяни, собирай свою команду.

Вечером во дворе собрались все, кого я позвал в дружки: кубанец Моренченко, Прохор Мельников, Сашка Меренский, Олег и Илька.

Моренченко первым делом поинтересовался, кто станет оборонять стол со стороны невесты. Услышав про Нюрку, заметно приободрился и хлопнул меня по плечу.

— Не тревожься, Громов! Уж Нюрку-то я на себя возьму.

— Смотри, как бы она сама тебя за ухо не взяла, — хмыкнул Прохор под общий смешок.

Тут подал голос Сашка Меренский. Недавно сам прошедший через сватовство, он со знанием дела принялся раздавать советы.

— Главное, братцы, монеты сразу не отдавать. И в дом первыми не соваться…

— Саня, чья бы корова мычала, — перебил его Прохор. — Ты на собственном сватовстве в Козловской во все ловушки братьев да родственничков попался.

— Потому теперь и знаю, как поступать не следует! — ничуть не смутился Меренский.

Я повернулся к Ильке, стоявшему чуть в стороне.

— Пойдешь ко мне в дружки?

Он задумчиво потер подбородок.

— А что делать надо? Драться или песни играть?

— Драться точно не потребуется. А вот играть, скорее всего, придется.

Когда состав утвердили, Акулина Никитишна вынесла на крыльцо кувшин с узваром и уперла руки в бока.

— Значит так, орлы. За столом будем петь кубанские припевки. Андрей, бери бумагу, чернильницу и записывай. Учить будете.

И мы принялись сочинять, ухохатываясь. Акулина Никитишна мерила шагами двор, напевала мотив и диктовала строки прямо на ходу:

— Пиши для застолья, это сразу как по рукам ударят.

«Мы кубанские припевки

Привезли за Уссури.

Коль не выдадите Сашу,

Играть станем до зари!»

— А теперь про жениха нашего! — Она хитро прищурилась. — Пиши:

«Наш Андрей речист и боек,

Знает множество потех.

Шутит, песни он играет

И стреляет лучше всех!»

Я чуть перо не выронил.

— Ну, Акулина Никитишна, откуда вы такое навыдумывали?

Бабушка спокойно усмехнулась, поправляя платок.

— Ты запоминай да помалкивай. Тебе их скоро на все Лончаково играть. Пиши, не отвлекайся. Теперь про оборону ихнюю сочиним.

«Серафима, не хитри,

Магарыч с дружков бери.

Фельдшер, градусник не прячь,

Наш жених и так горяч!»

— О! — оживился Прохор. — Андрей, вот эту мне на отдельный листок запиши. Я ее лично Юдинцеву исполню.

Моренченко, заслышав родной мотив, расплылся в улыбке и шагнул вперед:

— Дозвольте, Акулина Никитишна! Вот что моя душа просит:

«Мы с Андреем с “Костромы”,

Оба парни хоть куды.

Ты бери, пожалуй, Сашу,

Нюрку мне прибереги!»

По двору прокатился хохот.

— Она за такое тебе точно уши оторвет! Наша Нюрка может, — выдавил сквозь смех Олег. — И про Ильку надо. Он же с нами пойдет. Илька, а ну выдай чего-нибудь вашего.

Гольд посмотрел в вечернее небо. Лицо его стало совершенно серьезным.

Тихий след на влажной траве.

Девушка прячется в доме.

Но глаз охотника найдет ее.

Повисла тишина. Прохор озадаченно почесал затылок.

— Илька, смысл-то имеется. А петь такое как? Рифма где?

— Зачем рифма? — искренне удивился тот. — След есть, дом есть. Это, Прохор, правда, а она завсегда важнее рифмы.

Моренченко покатился со смеху. Акулина Никитишна, пряча улыбку, похлопала гольда по плечу:

— Правда — это хорошо, Илларион. Но для гармони ритм нужен, не то нас за столом в сон свалит. Пиши, писарь, как надо.

«С нами Илька, зоркий глаз,

Примечает все зараз.

Можете невесту спрятать,

Он ее отыщет враз!»

Илька внимательно выслушал переложение своего стиха и удовлетворенно кивнул:

— Так тоже можно. В тайге точно найду.

Акулина Никитишна подвела итог:

— Ну а под конец я сама выйду и спою!

«Пляшет, пляшет вся полянка,

Дай огня, гармонь-кубанка!

Выдавай на всю катушку

Под притопы и частушки!»

Я переписал припевки на несколько листов и раздал их дружкам.

— До Успения научу вас этот мотив играть, медведи косолапые, — пообещала Акулина Никитишна, собирая пустые кружки.

— Мне бы сначала из Козловской со смотра вернуться, — вздохнул я.

— Вернешься, куда денешься. А от сватовства теперь все равно не отвертишься.

Я посмотрел на галдящих друзей, споривших, кто что будет играть. Смотр в Козловской теперь казался делом куда проще предстоящего сватовства.

Оставшиеся до отъезда дни пролетели незаметно. За правлением артель Архипа уже укладывала первые венцы будущего постоялого двора. Я разрывался между делами в правлении и своим наделом, где тоже требовалась помощь.

Крестный проводил с учебным разрядом полевые занятия. Илька ходил с разъездами. Изыскатели из партии Урсати по-прежнему маялись в станице, не получая разрешения уйти в тайгу.

Накануне выезда я зашел к Юдинцеву. Он снял с левой руки лубки. Кость срослась, но кисть еще плохо слушалась. Теперь предстояло каждый день разминать ее и понемногу увеличивать нагрузку.

— Езжай на свой смотр, раз уж по-другому никак, — сказал Роман Васильевич. — Из револьвера с правой руки стрелять можешь. Но про винтовку, рубку и рукопашные состязания пока забудь. Рано еще.

На рассвете шестого августа наша команда собралась у правления. Все девять человек были верхом: Гордеев, Белозеров, Чернов, Илька и наша пятерка. Документы, полученные от Овсянникова, я упаковал в трофейный ранец. Туда же положил прицел. В Козловской хотел заглянуть в скобяную лавку. Шансов немного, но вдруг удастся подобрать другое крепление или сыщется что-нибудь путное.

Шли походным порядком, как приказал Овсянников. Илька держался впереди, проверяя обочины и подозрительные места. Белозеров с Черновым по очереди замыкали колонну. До Козловской добрались спокойно.

К станице вышли за два часа до полудня. Колокола Николаевской церкви звонили к службе, в торговых рядах красовались аккуратно сложенные пирамидки яблок.

На выгоне возле окружного правления уже собирались конные учебные команды из других станиц. Для нас Яблочный Спас начинался не с гулянья, а с построения.

Но сперва была торжественная и многолюдная служба в Николаевской церкви. Станичники держали плетеные корзины и деревянные блюда, доверху наполненные яблоками, сливами и мелким местным виноградом. Священник окроплял дары природы святой водой.

После службы площадь незаметно превратилась в небольшой шумный торг. Местная детвора хрустела первыми в этом году освященными яблоками.

А нас ждали испытания. Едва служба завершилась, раздался свисток, и съехавшиеся из нескольких станиц команды малолеток потянулись на широкий выгон.

Окружной смотр приготовительных разрядов принимали атаман Петр Петрович Эпов и присланный из Хабаровки офицер Виталий Николаевич Желланов. Наставники и урядники выстраивали своих подопечных. Семен Афанасьевич Гордеев выехал вперед, приложил руку к козырьку фуражки и доложил о прибытии лончаковской команды.

Одно за другим начались испытания. По словам Гордеева, с прошлого раза требования заметно выросли.

На полевом задании Прохор Мельников уверенно вел нашу группу в учебный поиск. Внезапно хабаровский офицер, исполнявший роль посредника, поднял руку и указал на него:

— Убит!

Меренский не замешкался и сразу принял командование.

— Слушай меня, братцы! Залечь! Опушку держать под прицелом!

Мы закончили охват цели без суматохи. Желланов одобрительно кивнул и сделал пометку в журнале. Сразу вспомнились недавние занятия в Лончаково, где Овсянников крепко вбивал нам в головы о том, что старшего при нужде должны уметь заменить.

В определении расстояния на глаз Митька Медведовский удивил всех. После того как Овсянников велел ему тренироваться, Митька не упускал ни одной свободной минуты. Теперь он лишь окинул взглядом одинокую сосну у оврага и уверенно сказал:

— Триста сорок пять шагов.

Проверяющий урядник отмерил дистанцию. Вышло триста сорок восемь. Митька расплылся в улыбке и с гордостью посмотрел на меня. Жаль, крестного и атамана рядом не было. Они бы его успех оценили.

При отработке отхода под огнем отличился Илюха Бортеньев. Ему досталось вывести тройку, в которой один считался раненым. Илюха прикрывал отход и короткими перебежками менял позицию, а Меренский вытащил Медведовского, не отклячивая зад выше положенного.

После обязательной программы начались состязания в джигитовке. Козловские парни выступали азартно, да и наши не отставали. Станичники поддразнивали друг друга без злобы. Из-за недолеченной руки я в конных и рукопашных забавах не участвовал, смотрел со стороны. С едва сросшимся переломом рубить лозу на полном скаку было рановато.

Зато в стрельбе из револьверов поучаствовать довелось. Я вышел на рубеж со своим «Смит-Вессоном», левую руку прижал к груди и оглядел деревянные щиты с мишенями на разных расстояниях. Лучший стрелок из козловских отработал быстро. Я за скоростью не гнался: целился и плавно выбирал спуск.

Пули ложились кучно. Хабаровский офицер, стоявший за спиной с журналом, отметил спокойную манеру моей стрельбы. Весь барабан я уложил в цели без единого промаха, хотя по очкам, как мне показалось, немного уступил козловскому стрелку.

Ближе к вечеру команды выстроили и объявили предварительный состав сводного учебного отряда от Козловского округа. Этим ребятам предстояло осенью отправиться на большой войсковой смотр в Хабаровск.

От Лончаково отобрали всех пятерых.

Гордееву вручили письменную ведомость и распорядились продолжать усиленную подготовку в станице. Ребята отреагировали по-разному. Прохор старался держаться невозмутимо, Меренский радовался открыто. Бортеньев лишь пожал плечами, будто другого и не ждал. Медведовский тут же начал приставать к уряднику с вопросами.

После оглашения результатов Гордеева вызвали в окружное правление.

— Громов, за мной, — бросил он. — Остальным ждать у коновязи, не расходиться.

Я вошел в канцелярию вслед за ним. На широком столе лежало несколько папок, две были открыты. Из одной вывалились бумаги. Взгляд мазнул по строкам, и я понял, что дело касается беглых с прииска.

Хотелось узнать, чем закончились поиски. Насколько я помнил, поймали не всех. Но в кабинете, кроме нас с Гордеевым, находились окружной чиновник Михаил Федорович и писарь, скрипевший пером в углу, поэтому заглянуть в бумаги не получалось.

Сначала покончили с текущими делами. Гордеев получил ведомость отобранных парней. Я забрал пакет на имя Глеба Маркеловича, расписался в книге и принял станичный журнал, куда уже вписали результаты смотра. Нам велели возвращаться в Лончаково.

Михаил Федорович откинулся на спинку стула и посмотрел на Гордеева.

— Семен Афанасьевич, Белозеров ведь с вами приехал?

— С нами, Михаил Федорович. А что?

— Да так. Это же он недавно доставил нам тела солдат и варнаков, которых вы с гольдами постреляли. Только вчера закончили сверять их по полковым спискам и ведомостям с прииска. Всех установили, стало понятно, кто еще по тайге шастает. До сих пор ведь четырех не изловили.

Михаил Федорович взял со стола ту самую папку, за которую зацепился мой взгляд.

— Передайте вашему атаману пока на словах. Скоро, думаю, и официальное извещение по станицам округа разошлем. На свободе остались трое китайцев. Все приговорены к каторге за преступления на нашей территории: разбой и связь с хунхузскими бандами. А четвертый проходил по другому делу. Человек крайне опасный, образованный, хитрый и способный на многое. Наши поисковые партии потеряли след четверки у реки. Есть основания полагать, что беглецам помогают с той стороны. Может, они уже и вовсе перебрались за границу.

Гордеев нахмурился.

— Имена известны? Давайте позовем Иллариона Морозова, он тут за дверью. Может, слыхал чего.

Через минуту Илька неслышно вошел в кабинет.

— Не знаю, много ли дадут вам имена узкоглазых, но слушайте: Ли Гуй, Чжан Бао, Ван Шэн.

— Очень распространенные имена, ни о чем не говорят, — Илька пожал плечами. — Надежнее знать особые приметы.

— Приметы, говоришь? — прищурился Михаил Федорович. — Хорошо. Один высокий, со шрамом через бровь. Второй коренастый, без левого уха. Третий самый молодой, лицо рябое.

— Это лучше, — кивнул Илька. — Увижу где, дам знать.

— Про китайцев вы рассказали, Михаил Федорович, — напомнил я. — Но беглецов же четверо. Вы же говорили про какого-то шибко умного и опасного.

— А, ну да. Этот-то как раз и выделяется из всей группы. Домбровский. Станислав Викентьевич Домбровский.

Козловская осталась позади, скрывшись за поворотом пыльного тракта. Вместе с нами шли две тяжело груженные подводы. Овсянников поручил Гордееву попутно доставить в Лончаково казенный припас: крупу, соль да два ящика с патронами. Правили лошадьми двое немолодых казаков, уже не годных к строевой службе: Дмитрий Владимирович Горностаев и Егор Трофимович Зырянов.

Солнце клонилось к западу, окрашивая верхушки кедров багрянцем. До темноты оставалось часа три, и Семен Афанасьевич рассчитывал довести обоз в станицу засветло. Подводы шли тяжело, колеса поскрипывали в сухой колее, над трактом стояла пыль, от которой мы все то и дело чихали.

Обсуждали прошедший окружной смотр.

— А я вам говорю, братцы, не зря Степан Анисимович нас по канавам гонял! — разошелся довольный Сашка Меренский, поправляя папаху. — Видали, как козловские на перебежках кучились? А мы словно по ниточке прошли. Аж все пятеро в сводную команду попали! То-то Глеб Маркелович удивится.

— В Хабаровке, поди, задачи посложнее дадут, — задумчиво произнес Митька Медведовский. — Я у сосны всего на три шага промахнулся. Еще потренируюсь, глядишь, и вовсе без ошибки стану расстояние брать.

— Конечно, сложнее, — отозвался Прохор Мельников.

Он держался как подобает старшему в команде, будто ничего особенного не случилось, но глаза у самого блестели от гордости.

— Главное, нынче в грязь лицом не ударили, — сказал Илюха Бортеньев. — Андрюха, а ты чего молчишь? Радоваться надо, а у тебя лицо такое, будто мы опозорились.

Я ехал чуть в стороне и радости остальных почти не разделял. Домбровский не выходил у меня из головы. С тех пор как я узнал, что он вместе с китайцами остался на свободе, чуйка свербела все сильнее. Один поляк через тайгу точно не уйдет. Значит, снюхался с людьми на той стороне. А если вспомнить его выкрутасы на Ближнем Востоке, связи с англичанами и французами да прибавить стрелков с Туманного Альбиона, картина выходила поганая.

Побег был кем-то заранее устроен, и после столкновения с казаками уцелел именно Домбровский. Не ради него ли затевалась вся эта чехарда? Если так, зачем он понадобился здесь? Ответов не было, а мысли все возвращались к этому пшеку.

— Ты чего, Громов? — Мельников подъехал ближе. — Случилось что?

— Да так, голова от бумаг гудит, — отмахнулся я. — Не обращай внимания, Прохор. Скорей бы с меня эту писарскую лямку сняли.

Прохор отстал, но поглядывать на меня не перестал. Шли прежним порядком. В передовом дозоре держался Илька. За ним ехали Гордеев и Белозеров, следом наша пятерка. Потом мерно поскрипывали подводы, а замыкал колонну Чернов.

Проехали еще с версту, когда Илька резко вскинул руку и осадил коня.

— Стой! — Гордеев поднял ладонь.

Впереди, саженях в пятидесяти, на обочине стояла оседланная лошадь без всадника. Конь нервно переступал, щипал траву и пугливо косил в сторону леса. Оборванный повод волочился по пыльному тракту.

— Близко не подъезжать, следы не затаптывать, — вполголоса приказал урядник. — Илларион, глянь, что там.

Илька спешился, передал повод Белозерову и, немного пригнувшись, двинулся вперед. Мы замерли, держа оружие наготове.

Гольд обошел коня по широкой дуге. Тихо поцокал языком, подхватил с земли оборванный повод, осмотрел седло. Потом присел у обочины, долго разглядывал пыль, примятую траву и кусты. Вернулся через пару минут.

— Дело худо, Семен Афанасьевич. Лошадь казенная, похоже, Антипа Семеновича, лесного объездчика. Пост у него неподалеку, он в лесной страже служит. Стременной ремень в крови, правая сума сорвана. На боку свежая ссадина, будто о толстую ветку ударилась.

— Всадник сам где?

— С седла его стащили. — Илька указал на кусты. — Крови на земле мало. Был ранен, но оставался жив, думаю. Волокли его двое, третий вел коня, но он вырвался, повод оборвав. След уходит к старой просеке, прямо к посту лесной стражи. Лошадь, видать, потом назад вернулась, хозяина искать.

— Не иначе варнаки шалят, — сплюнул Белозеров, перехватывая берданку. — Те самые беглые. Догнать бы их, пока не ушли.

Гордеев покачал головой.

— Приказ атамана помнишь? В погоню не вступать, на рожон не лезть. Наше дело команду и припас в станицу доставить.

— Так они Антипа Семеныча сейчас прибьют! — не выдержал Прохор. — Может, еще успеем спасти.

Семен Афанасьевич молчал, озираясь по сторонам. Приказ был ясен, но бросить человека в беде тоже чести нам не делало.

— В погоню не пойдем, — наконец решил он. — Проверим пост и попробуем выручить объездчика, если он еще жив. Илларион впереди. Остальные не скучиваются, глядим в оба.

Мы спешились и отвели коней в подлесок, подальше от дороги. Горностаев с Зыряновым остались у подвод с казенным припасом и патронами. Они засели по разные стороны тракта, чтобы не пропустить чужаков, если те вздумают вернуться.

Старая дорога заросла молодняком и высокой травой. Телеги здесь давно не ходили, но Илька читал следы как открытую книгу. Двигался неслышно, изредка останавливался и указывал то на темные капли крови, то на свежий слом ветки, то на отпечаток сапога.

— Гляди, Андрей. — Илька присел возле корней. — Пуговицу медную обронили. Или оторвали.

Я шел рядом и тоже смотрел под ноги. Кое-чему в тайге уже научился у Ильки, кое-что подсказывала память Добрецова. Отдельные приметы понемногу складывались в цельную картину.

Двое и правда тащили раненого, третий шел рядом. Но под их следами проступал более старый, оставленный другим человеком. Значит, до беглецов здесь уже кто-то прошел.

Тропа вывела к мелкому ручью. Тут люди старались ступать по камням и сухой хвое, осыпавшейся с сосен на пологие берега. Кое-где следы заметали лапником. В одном месте протоптали ложный уход к болоту, потом вернулись на прежнюю тропу.

— Илька, сюда глянь. — Я показал на смазанный отпечаток возле лужи.

— Вижу. Пятка на обувке сбита, подошва каши просит. А дальше уже след добротного сапога с узким носком.

Беглецов здесь ждали. Им передали одежду, обувь и снаряжение.

Насторожило и другое. Примятая трава выдавала короткие остановки на местах с хорошим обзором. Те, кто готовил путь, ожидали погоню. Не исключено, что нас уже заметили.

На березе белел свежий косой срез коры. Дальше ветка рябины была надломлена в одну сторону, на сосне темнели три неглубокие зарубки. У корней вывороченного дерева лежал прижатый камнем лоскут серой ткани, словно оставленный нарочно.

Это было не бегство наудачу. Путь подготовили заранее. Сам Домбровский не мог за несколько дней изучить тайгу до таких мелочей. Кто-то разведал протоку и подходы к ней, приготовил одежду, лодку и людей для прикрытия. Пост лесного объездчика, похоже, выбрали как место встречи. Я тронул Гордеева за рукав.

— Семен Афанасьевич, беглецов явно встречали. Дорогу к посту подготовили загодя. Впереди вполне может быть засада.

Урядник кивнул.

— Оружие к бою. Идем цепью. На открытые места без разведки не суемся.

До поста оставалось шагов триста, когда тайга вдруг притихла. Умолкли сойки, пропал стрекот кузнечиков. Илька замер, вглядываясь в густую зелень.

— Птицы молчат, — шепнул он. — Вон ветка качнулась, а ветра нет. И тропа впереди слишком чистая, словно ее недавно обмели.

Сквозь листву показался пост лесной стражи: бревенчатая сторожка с покосившейся крышей, сарай и длинный лодочный навес у самой протоки. Возле стены лежал человек. Руки и ноги стянуты веревками, во рту кляп. Слава Богу, жив, видно было, как он время от времени шевелился.

У коновязи находились четверо.

Троих я узнал по приметам, услышанным в окружном правлении. Китайские каторжники торопливо переодевались. Самый высокий уже натянул шаровары и солдатскую рубаху. Коренастый, без левого уха, вбивал ноги в сапоги. Молодой, с рябым лицом, сидел на чурбаке и перекладывал патроны в брезентовую суму.

Четвертый стоял чуть в стороне, спиной к нам.

Даже со спины я узнал его сразу. Домбровский спокойно оглядывал лес и отдавал короткие распоряжения подельникам. Потом медленно повернул голову. Осунувшееся лицо заросло щетиной. Несколько мгновений поляк всматривался в кромку леса, пока не остановил взгляд на мне.

Он узнал меня.

Домбровский что-то сказал. В тишине мне послышалось собственное имя, а может, я прочел его по губам.

Страха в его глазах не было. Пшек все рассчитал и коротко взмахнул рукой, подавая кому-то сигнал.

— Ложись! — заорал я и рухнул в траву.

В тот же миг грохнул выстрел.

Гордеев не успел. Его развернуло боком, и урядник рухнул в папоротник, выронив винтовку.

Вторая пуля врезалась в ствол лиственницы в дюйме от головы Прохора. Третья ушла куда-то в сторону, попадания я не увидел. Стрелки отрезали нам путь назад.

— Семен Афанасьевич! — Митька рванулся к раненому.

— Лежать! Не скучиваться! — голос Прохора перекрыл звон в ушах.

К посту мы подходили готовыми к стычке. Нас застали врасплох, но посеять панику не смогли. Не зря Степан Анисимович и Овсянников гоняли учебную команду до седьмого пота.

Илюха Бортеньев не полез к уряднику напрямик. Скатился в неглубокую ложбину и пополз, прижимаясь к земле. Прохор выстрелил по кустам на противоположной стороне поляны, прикрывая его.

Пока стрелки с гряды не давали нам поднять головы, Домбровский уводил своих людей от поста. Он что-то крикнул китайцам. Те подхватили набитые поклажей сумы и, пригибаясь, бросились за сарай, к протоке.

Гордеев тяжело дышал, но оставался в сознании. Илюха уже прижал к ране свернутый кусок рубахи.

— Белозеров... — прохрипел урядник. — Матвей Савельич... принимай ребят, выводи.

Белозеров приподнялся за стволом.

— Огонь по готовности! Головы не поднимать! Отходим влево, за каменную осыпь. Там нас с гряды не достанут. Чернов, прикрывай!

Низина за осыпью и вправду казалась спасением. Крутой берег закрывал ее от гряды, по дну густо рос кустарник.

Один стрелок держал дорогу, другой гряду. Между их секторами оставался удобный проход в низину. Слишком удобный.

— Матвей Савельич, туда нельзя! — крикнул я.

— Чего мелешь, Громов?

— Нас заманивают. В низине сидит третий стрелок!

Белозеров бросил на меня гневный взгляд, но на миг задумался. Спорить под пулями дураков не было.

— Савельич, гляди! — крикнул я, стягивая папаху.

Сунул внутрь ком сырой земли с травой, приподнялся на локте и швырнул папаху за осыпь. Едва она мелькнула над краем, из низины ударили.

— Третий. Сидит и ждет, собака.

— Твою ж мать... Абиссинец, — выдохнул Белозеров.

— Матвей Савельич, дозвольте зайти на гряду с тыла. Попробуем выдавить верхнего стрелка. Тогда вы Семена Афанасьевича вытащите.

Белозеров огляделся, сплюнул и начал командовать:

— Чернов, держи низину, чтобы тот гад головы не поднял. Я, Бортеньев и Медведовский остаемся с раненым, держим гряду. Громов, Морозов, Меренский и Мельников обходят справа. С Богом братцы. Пошли!

Мы отползли назад и спустились в неглубокую промоину, не связанную с простреливаемой низиной. Илька повел нас по заболоченному дну, петляя между кустами. Перед подъемом на обратный склон гряды мы остановились перевести дыхание.

— Парни, слушайте, — сказал я тихо. — Идем цепью, между собой держим по три-четыре шага. Общаемся жестами, как на учениях. Помните?

Все трое кивнули, подтверждая. А я еще раз внимательно осмотрел склон. Мой взгляд зацепился за узкий просвет между сухой сосной и каменным выступом. С верхней лежки к болоту можно было уйти только через него.

— Прохор, остаешься здесь, твоя задача держать вон тот просвет. Мы выдавим стрелка сверху, и он должен пойти прямо на тебя. Только не торопись, бей наверняка, эти заразы очень опытные.

Прохор кивнул и лег за корнями сосны. Мы втроем начали подниматься по обратному скату, скрытому от вражеских глаз.

Сырая земля уходила из-под сапог, приходилось цепляться за ветки. Стрелки нас пока не замечали. Оставалось надеяться, что все их внимание приковано к группе Белозерова.

На небольшой площадке мы залегли. Я осторожно вытащил из ранца недоделанный прицел. Для стрельбы он пока не годился, зато через него можно было осмотреть склон.

Прижавшись щекой к влажному камню, я приложился к окуляру и медленно повел им по гряде.

Сначала видел только зелень, тени и стволы. Потом возле белой березы проступила слишком ровная темная линия. Показался край рукава, на солнце блеснул винтовочный затвор.

Стрелок устроил лежку между камнями и толстыми корнями. Снизу его было не взять. Правее в траве тянулся узкий лаз к запасной позиции у валунов. Выход из него пересекал просвет, который держал Прохор.

Высовываться на гребень было нельзя. Противник заметил бы движение раньше, чем мы успели его снять. Следовало заставить его уйти самому.

— Саня, найди два камня потяжелее. Первый закинешь в лещину слева, второй сразу бросай ниже, в папоротник. Нам нужно пошуметь с разных сторон. Пусть думает, что его обходят несколько человек.

Меренский подобрал голыши. Я снял чекмень, накинул его на рогатину и пополз к соседнему валуну.

Первый камень врезался в лещину, встряхнув куст. Второй покатился вниз по склону, ломая сухие стебли. Я тут же выставил из-за валуна рогатину с чекменем и сразу убрал.

Для стрелка выходило, что слева двинулись кусты, справа затрещал папоротник, а прямо перед ним мелькнул силуэт человека.

Я снова приник к окуляру.

Темная фигура покидала позицию. Противник не стал ждать ближнего боя и быстро пополз к запасной лежке, как раз через просвет у сухой сосны.

Он пригнулся и пересек открытый участок, уверенный, что там его никто не видит.

Хлопнул выстрел, стрелок дернулся, взмахнул руками. Винтовка вылетела, а сам он перевалился через край гряды и кубарем полетел вниз, ломая кусты.

— Готов, — выдохнул Меренский.

Радоваться было рано. Другой стрелок перенес огонь на нас. Пуля врезалась в ветку над моей головой, осыпав щепками.

Сашка откатился влево, вскинул берданку и выстрелил в сторону вспышки. Снова залег, перезарядил, на миг высунулся и послал вторую пулю, прижимая противника к земле. Потом откатился, не дожидаясь ответа.

Стрелок уже понял, что нас мало. Он начал спускаться по склону, заходя во фланг. Еще немного, и мы оказались бы между ним и тем, кто контролировал низину.

Из чащи, куда смещался противник, дважды хлопнуло. Стрелок вскрикнул, выронил винтовку и завалился за валежину, зажимая простреленное бедро.

Между деревьев появились новые люди. Сначала один, потом еще двое. Вскоре я насчитал пятерых. Они двигались тихо, перебегая от ствола к стволу. Повадки показались знакомыми.

— Твою ж... Ну кто бы еще это мог быть? Дядя Аркаша собственной персоной.

На дядьке была мешковатая куртка, рукава измазаны чем-то черным, лицо перепачкано грязью. Его люди действовали грамотно и сразу напомнили мне группу Шлыкова.

Аркадий Игнатьевич скользнул к нам за валуны, окинул взглядом меня, Ильку и Сашку, потом посмотрел вниз, где за корнями сосны лежал Прохор. Откуда дядька взялся в этой глуши и что за люди были с ним, я спрашивать не стал.

— Ну, здравствуй, Андрей.

— Доброго здравия, дядюшка, — вздохнул я.

— Раненого мои уже обезоружили. Командование принимаю. Двое остаются здесь проверить стрелков. Остальные со мной, на пост.

— Домбровский может уйти, дядя!

— Знаю, поторопиться надо.

Аркадий Игнатьевич указал двоим своим людям, в сторону низины, где засел третий снайпер. Те скользнули в кустарник, заходя противнику в тыл, и вскоре снизу донесся одиночный, хлопок выстрела — путь к сторожевому посту был свободен.

— Надо бы обозначиться перед нашими. Не то Чернов или Белозеров сгоряча пальнут.

Дядька кивнул. Мы перебежками двинулись к сторожевому посту. На подходе к Белозерову я громко крикнул, предупреждая, что с нами свои.

Чернов все равно выругался и едва не открыл огонь по людям дядьки. Благо палец со спуска убрал вовремя.

До лодочного сарая оставалось чуть больше сотни шагов, когда из-за него выскочил рябой китаец. С криком рванул к Белозерову, заставив нас снова залечь. Хлопнул выстрел. Беглеца переломило пополам, и он покатился по траве.

Я почти сразу понял, что свои вытолкнули его под пули, дабы прикрыть отход, глупо как по мне.

Еще один китаец тащил к протоке мешок, прижимаясь к земле. Краем глаза я заметил, как Илюха Бортеньев выстрелил. Беглец покатился к воде, бросив поклажу и выкрикивая что-то на своем языке.

Мелькнула спина поляка. Он даже не обернулся, спускаясь к лодке.

Мы рванули следом. Сбоку ударил выстрел. Последний китаец прикрывал отход, стоя уже в воде. Пришлось снова лечь, но винтовка у него, похоже, была однозарядная. И пока тот перезаряжался, мы получили несколько мгновений.

Перед глазами встали десять казаков, оставшихся лежать за тысячи верст отсюда, на африканском берегу. Домбровский тогда уцелел, пока французы расстреливали остальных. Неужели эта тварь снова уйдет?

Я выскочил на тропу к протоке. До Домбровского и последнего китайца оставалось шагов тридцать. Пшек уже ступил в лодку. Обернулся, и наши взгляды встретились.

— Курва... — процедил он, вскидывая винтовку.

Мы выстрелили почти одновременно, но я оказался на миг быстрее. Пуля поляка просвистела возле головы, моя ударила его и отбросила на дно лодки. Китаец, стоявший по колено в воде, с силой оттолкнул посудину и запрыгнул следом.

Он подхватил винтовку и выстрелил, заставив нас пригнуться. Кто-то из людей дяди Аркадия ответил и попал китайцу в плечо, от чего он повалился на дно, чуть не выпав за борт.

Но было поздно. Бурное течение подхватило лодку и понесло прочь. На дне лежал Домбровский, убитый он был или раненый, черт его разберет.

Лодку подхватило бурное течение, стрелять по бортам уже не имело смысла. Дядька Аркадий опустил винтовку, подошел к воде и долго смотрел ей вслед:

— Если жив, паскуда, то еще обязательно свидимся…

— Все, закончили. Отходим к сторожевому посту. Живо! — Он резко развернулся, на ходу досылая патрон в патронник.

Когда мы подошли, Илька уже развязывал Антипа Семеновича. Гольд резал ножом веревки на запястьях и лодыжках пленника.

— Жив, Антип Семеныч? — спросил Илька, выдергивая изо рта грязную тряпку и помогая объездчику приподняться.

— Жив… Слава Богу. Думал, все, сегодня и закончится моя дорожка. Спасибо, братцы.

Чуть поодаль Белозеров с Прохором хлопотали над Гордеевым. Семен Афанасьевич сидел, привалившись спиной к бревнам. Лицо побелело, но сознание он не потерял. Повезло уряднику: пуля прошла навылет, кость, похоже, не задела. Ему перетянули бок и плотно прижали к ранам корпию, останавливая кровь.

Люди дядьки быстро обошли позиции стрелков, прикрывавших Домбровского. Собрали оружие, снаряжение, бумаги — все, что могло послужить уликами, ну и выживших супостатов.

— Матвей Савельич, — обратился Аркадий Игнатьевич к Белозерову. — Что там с вашими подводами?

— Горностаев и Зырянов на тракте, в секрете сидят. Мы же не знали, сколько тут этих будет. — Он повел подбородком в сторону стрелков.

— Дело такое, Матвей Савельич. Пленных и все захваченные бумаги я забираю с собой. Вести их в Лончаково не с руки, отправимся в Козловскую. Там окружное правление и телеграф, вызовем конвой из Хабаровска. Пешком не дойдем, поэтому одну подводу придется у вас забрать. Сможете уместить груз на второй?

— Не выйдет, точно не влезет, — почесал затылок Белозеров.

— Что за груз-то у вас?

— Соль, крупа, патроны. Все по бумагам проходит, в Лончаково доставить обязаны.

— Тогда соль и крупу перенесем на сторожевой пост. Завтра пришлете людей и заберете. Я напишу вашему атаману записку, за это он ругаться не станет.

Пока перетаскивали продукты, я порылся в тальнике, где ползал во время боя, и нашел свою папаху. В черной смушке зияли два отверстия, хоть палец пихай.

Стоя чуть в стороне, я услышал, как Аркадий Игнатьевич наставлял Белозерова:

— Матвей Савельич, в рапорте укажешь, что разбойников обезвредили при содействии группы «ИСМАИЛ». Этого достаточно. Начальству доложишь только то, что видел сам, остальное я передам по своей линии.

— Бывай, Андрей. Береги себя, — сказал дядька, повернувшись ко мне.

Вскоре отряд дядьки, погрузив связанного стрелка и раненого китайца на подводу, ушел к Козловской. Мы устроили в оставшейся телеге Гордеева и Антипа Семеновича, оседлали лошадей и продолжили свой путь.

Бой отнял у всех немало сил. От прежней веселости не осталось и следа. Гордеев лежал на подводе рядом с патронными ящиками. Под голову ему подложили скатку шинели. Кровь удалось остановить, и оставалось надеяться, что Юдинцев поставит урядника на ноги.

— Правее бери, — хрипло наставлял он Горностаева. — Там колдобина.

— Вижу я, — ворчал тот с облучка.

Рядом с урядником сидел Антип Семенович, придерживая его за плечо. Сам объездчик отделался легче и уже немного оклемался. До станицы оставалось не больше версты, когда впереди из темноты нас окрикнули:

— Стой! Кто едет?

Передовой дозор встал, за ним Горностаев натянул вожжи, подвода остановилась, а следом и мы.

Из придорожных кустов вышел казак с берданкой на изготовку. Второй, похоже, прикрывал товарища из секрета.

— Учебная команда из Лончаково! — Белозеров выехал вперед. — Обоз сопровождаем.

— Матвей Савельич? — узнал его Минюхин.

— Я.

Казак опустил ствол и подошел ближе, разглядывая нашу процессию в тусклом свете фонаря.

— Господи ты Боже мой… Что с вами приключилось?

— Пострелять пришлось.

В Лончаково кое-где еще горел свет, несмотря на поздний час. Первым делом мы направились к нашему эскулапу, который, похоже, спать и не собирался.

— Осторожно снимайте! — распорядился он, едва подвода остановилась.

Гордеева перенесли в дом. Белозеров хотел остаться, но Юдинцев выставил всех за дверь: зрители ему сейчас были без надобности.

Антип Семенович остался на крыльце.

— Вам бы тоже к лекарю, — сказал я.

— Царапины, чего с ними станется, — отмахнулся объездчик. — Сперва Семена Афанасьевича пусть залатает.

Сюда же подоспел крестный, которого уже известили о возвращении учебной команды со смотра.

— Все вернулись? — спросил он.

— Все, — ответил Белозеров. — Гордеев только ранен, остальные целы, слава Богу.

— Целы они… На вас смотреть страшно. Вы же на двух подводах вернуться должны были?

— Одна ушла в Козловскую, Степан Анисимович. Вот. — Белозеров протянул записку дяди Аркадия. — Это Глебу Маркеловичу. А провизию мы сгрузили на сторожевом посту. Поутру хорошо бы за ней обернуться.

Овсянников ждал доклада в правлении: его тоже подняли по такому случаю. Мы отвели лошадей к коновязи и направились в кабинет. Антип Семенович пошел с нами. Белозеров попытался оставить объездчика у Юдинцева, но тот уперся.

— Вы из-за меня под пули полезли, а я и слова сказать не могу?

— Где Гордеев? — первым делом спросил атаман.

— У Юдинцева, — доложил Белозеров. — Пуля прошла навылет. Доктор сказал, жить будет.

Доклад с расспросами затянулся почти на час. За нарушение приказа досталось всем, но за нас вступился объездчик лесной стражи. Он рассказал, что случилось бы с ним, поступи мы иначе. Матвей Савельич доложил о Домбровском и людях дядьки Аркадия, назвав их, как было велено, группой «ИСМАИЛ». Сообщил о пленных стрелках, раненом китайце и найденных бумагах, отправленных в Козловскую.

— Откуда взялась эта группа? — Атаман мрачнел с каждой минутой.

— Не знаю. Но люди умелые, документы у старшего больно серьезные. Старшего Аркадием Игнатьевичем звать.

— Умелые они, твою ж…

Сопоставив все услышанное, Овсянников некоторое время мерил кабинет шагами.

— Уряднику Гордееву за нарушение приказа объявить строгий выговор. До выяснения всех обстоятельств от командования учебной командой отстранить. Пока пусть лечится. — Он дождался кивка крестного и продолжил:

— Вместе с тем личную храбрость Гордеева и его участие в спасении лесного объездчика представить в рапорте окружному начальству. Пусть там решают, было это храбростью или безрассудством.

Овсянников перевел взгляд на нас.

— Вы действовали по приказу урядника Гордеева, поэтому главная вина не на вас. — Он задержал взгляд на мне. — Громов, как прошел смотр?

Я достал из ранца ведомость и положил на стол.

— По итогам смотра всю нашу пятерку включили в сводную команду Козловского округа. Осенью предстоит смотр в Хабаровке. До того велено продолжать подготовку.

Овсянников пробежал глазами по ведомости и передал ее Кравцову. Степан Анисимович внимательно просмотрел на бумагу.

— Стало быть, не зря по канавам ползали.

— Не зря, — согласился Овсянников.

— Но не вздумайте решить, будто окружной смотр и одна стычка сделали из вас боеспособную команду. Учебу продолжить со всем тщанием.

— Есть, господин атаман, — ответил Прохор. — Все понимаем.

— Хорошо, если понимаете. Оружие привести в порядок. Завтра после полудня, как отдохнете, отправитесь на сторожевой пост за солью и крупой.

На этом разговор закончился. Овсянников оставил Белозерова в кабинете, остальных распустил. После такого дня мне хотелось одного: умыться и лечь спать.

* * *

До Успения жизнь шла своим чередом, если так вообще можно назвать жизнь на границе. Жители Лончаково привыкли всегда ждать опасности, а может, просто разучились жить иначе.

О киле пока пришлось забыть. Овсянников запретил снимать людей с пикетов и разъездов ради забавы и написал окружному атаману. Эпов его поддержал.

— Ничего, — сказал Прохор. — Кила от нас не убежит. Разберемся с этими лесными духами, тогда и козловским бока намнем.

На третий день после возвращения со смотра я впервые после ранения вышел на занятие вместе со всеми. Юдинцев разрешил понемногу нагружать руку, и задачи мне давали соответствующие.

Приходил и Овсянников. По его настоянию в подготовку добавили ночные занятия: пароли и отзывы, передвижение в темноте и кое-что еще.

Дважды нас поднимали по внезапной тревоге, и мы занимали заранее назначенные места у Гнилого Лога.

От дел в правлении меня освободили лишь частично. По-прежнему приходилось переписывать приказы, сводить донесения разъездов и вести ведомость патронов учебной команды. Парамон уже оправился, но Овсянников отчего-то продолжал держать меня при себе.

В редкие свободные часы я убегал на свой пай. Очертания будущего двора уже обозначились, сруб куреня поднялся почти до окон. Работали артелью, по очереди: сегодня у меня, завтра у Остапенко, послезавтра у Моренченко. Часть задатка мастерам уже выплатили, благо деньги имелись.

Я обходил стены, прикидывал, где сложить печь и какие сделать окна. От будущего крыльца до кравцовского заплота было рукой подать. И я снова вспомнил наш разговор с крестным, в голове опять ожил замысел хода между куренями.

— Ты сперва крышу над головой получи, а уж потом думай дальше, — наставлял Степан Анисимович, когда я снова сунулся к нему с этой задумкой. — У тебя вон что на носу, а ты землю рыть собрался.

О сватовстве дома говорили каждый вечер, словно вокруг больше ничего и не происходило.

Акулина Никитична распределяла обязанности, подойдя к делу со всей серьезностью. Пелагея собиралась печь каравай, гладила ручники, откладывала подарки. Один крестный казался невозмутимым, хотя я заметил, как он каждый вечер проверяет бутыль, предназначенную для рукобития.

Дружки тоже готовились. Прохор, Меренский, Олег, Илька и Моренченко почти каждый вечер собирались у нас во дворе и учили кубанские припевки.

Однажды вечером Илька подозвал меня и протянул десять рублей.

— Ты чего это, брат? — спросил я.

— Пять за помощь в продаже пушнины, так по правде будет. Еще пять от меня на подарок Саше.

— Много, Илька. — Сумма и впрямь выходила серьезная.

— Моя пушнина, моя цена, — отрезал Илька. — Бери, анда.

Отговориться не вышло. На эти деньги я купил у приезжего торговца серьги с маленькими голубыми камнями.

Накануне Успения Овсянников вызвал меня в правление.

— Завтра, говорят, свататься собрался? — спросил он, не отрываясь от рапорта.

— Да, собираюсь, Глеб Маркелович.

— Добре, добре. — Он поставил подпись и отложил перо.

— На Успение и следующий день свободен, можешь в правлении не появляться. Занимайся своими делами. Но товарищам передай, чтобы все прошло чинно: никакой стрельбы и рукомашества.

— Понял, господин атаман.

— Тогда ступай с Богом, жених. — Овсянников улыбнулся шире.

Утро пятнадцатого августа выдалось ясным и прохладным. Над Уссури лежала легкая дымка, таявшая под лучами восходящего солнца.

Проснулся я задолго до рассвета. Лежал, глядя в потолок, и слушал, как в горнице хлопочут женщины.

Дверь приоткрылась, и ко мне заглянул Олег.

— Не спишь?

— Какой уж тут сон, братец?

— Вставай тогда. Бабушка велела тебя в баню сгонять, а потом одевать станут.

— Я и сам оденусь, не калечный чай.

— Это ты ей скажи, — ухмыльнулся Олег.

Баню истопили еще затемно, и к утру она уже почти остыла. Я обмылся, причесал волосы и вернулся в курень, где ждала праздничная справа. Сапоги я начистил до блеска еще с вечера.

— Не вертись, — ворчала Акулина Никитична, проверяя каждый крючок на чекмене и поправляя ворот. — Жених ты или где? Должен выглядеть справно, а не как прости Господи кто.

— Матушка, оставьте вы его уже в покое, — пришел на помощь Степан Анисимович. — Продохнуть Андрюхе дайте.

Крестный уже облачился в парадную справу. Пелагея Александровна надела праздничную парочку и темный шелковый платок. Акулина Никитична тоже принарядилась.

На столе лежали подарки.

Отдельные свертки приготовили для бабы Серафимы, Анны Григорьевны и Юдинцева.

Для Саши Пелагея Александровна сложила в ларец тонкую шаль, ленты, гребень и серебряный образок Богородицы. Рядом лежали мои серьги с маленькими голубыми камнями.

— Думаете, достаточно, бабушка? — спросил я, оглядывая приготовленное.

— Невесту один раз сватают. Все тут по уму, Андрюша, — успокоила меня Акулина Никитична.

Каравай лежал на красивом вышитом рушнике. Ждала своего часа и бутыль для рукобития.

После праздничной молитвы станичники разошлись по домам. Большого гулянья в этот день не устраивали. Мы наскоро пообедали в семейном кругу, но мне кусок в горло не лез.

— Поешь, Андрюша. — Акулина Никитична придвинула ко мне миску. — На пустой живот свататься нельзя, примета дурная. Потом всю жизнь из пустой чашки хлебать станете.

Пришлось собраться и доесть все, что было мне в тарелку положено.

К полудню начали сходиться дружки. Первым явился Илька в праздничном гольдском халате-кафтане, расшитом узорами. За ним пришли Мельников и Меренский. Последним появился Моренченко при полном параде, в нарядной черкеске.

Степан Анисимович оглядел собравшуюся ватагу.

— Слушайте порядок, братцы, и на ус мотайте. До двора идем чинно, не орем, песен не играем. У нас нынче сватовство, а не свадьба. У ворот остановимся, говорить буду я. Вперед не лезть.

— Не переживай, Абиссинец, — Моренченко хлопнул меня по плечу. — Ежели в отказ пойдут, в ту же ночь сами невесту тебе умыкнем.

Акулина Никитична только кулаком перед носом кубанца помахала.

— С Богом, крестник.

До подворья бабы Серафимы шли, как уговорились. Из окон и из-за плетней выглядывали казачки, за нами увязалась детвора. Такое событие в Лончаково было не утаить.

— Жениха ведут! — крикнул кто-то.

— Гляди, гляди, кабы не сбежал!

На подначки я не отвечал. Идти было недалеко, и вскоре крестный остановился у ворот, велев дружкам ждать.

В дом сперва вошли только сваты и я.

Мы поднялись на крыльцо, оставив оружие в сенях. Степан Анисимович поправил фуражку, постучал в притолоку: — Молитвами святых отцов наших — Аминь, — прозвучал ответ "изнутри". Крестный первым переступил порог. В горнице нас уже ждали.

Под образами сидела баба Серафима в праздничном платье и строгом темном платке. Рядом устроился Юдинцев. Анна Григорьевна стояла у накрытого стола, где дожидались хлеб, пироги, мясо и прочие угощения.

Я снял папаху, остановился у порога и опустил глаза. Пелагея Александровна и Акулина Никитична встали рядом с крестным, держа корзины с подарками.

— Доброго здравия честному дому, — поклонился Степан Анисимович.

— И вам не хворать, гости дорогие, — ответила баба Серафима. — С чем пожаловали?

— Есть у вас девица на выданье, у нас жених справный. Пришли просить Александру Семеновну за Андрея Васильевича Громова.

Серафима посмотрела на меня, потом снова на крестного.

— Девка у нас больно пригожая. Абы кому ее не отдадим. Чем ваш жених похвалиться может?

— Он старого казачьего рода, к службе пригоден, к работе приучен, — начал перечислять Степан Анисимович. — Земельный пай имеет, коня справного, курень свой ставит всем на загляденье. Работы не боится, от врага не бегает. Медалью награжден, и это в его-то годы.

— Про храбрость его мы слыхали, — сказала баба Серафима. — Только храбрость семью не прокормит. Да и беспокойный он больно: то в тайгу уйдет, то под пули полезет. Девке потом у окна сидеть да гадать, вернется ли?

— Казачья доля такая. Али девка ваша купца в женихи желает? — не уступил крестный. — А за Андрея я перед Богом и всем обществом ручаюсь. Он мне крестник и сын покойного побратима. Близкого не бросит, слабого не обидит, работы не пугается.

Юдинцев сложил руки на груди.

— Свадьбу когда думаете играть?

— Если со стройкой поспеем, после Покрова, — ответил крестный. — Не успеем, тогда после Крещения. Молодых торопить не станем. После свадьбы им в своем доме жить надобно, род Громовых продолжать.

— А дедово добро? — спросил Юдинцев. — У невесты выселок имеется, пасека, книги. Как с ними быть?

— Все останется за Александрой Семеновной, — сказал Степан Анисимович. — Андрею это добро без надобности. А ежели сама Александра рассудит иначе, так тому и быть.

Роман Васильевич перевел взгляд на меня.

— Сам жених что скажет?

— Отвечай, Андрей, раз спрашивают, — обернулся крестный.

— Люба мне Саша, дюже люба. И не ради дедова добра я ее в жены беру. Обидеть никому не позволю, в нужде пребывать не заставлю.

— А если служба? — спросила баба Серафима.

— Пойду служить, как казаку положено, как служили мои пращуры. Сделаю все, чтобы вернуться к семье. А там уж как Бог даст.

— Складно говорит, — произнесла баба Серафима. — Только жениха вашего не одни вы знаете. Пускай дружки войдут, поглядим, каковы они у него.

Анна Григорьевна вышла на крыльцо и позвала ожидавших во дворе парней.

Мельников, Меренский, Моренченко, Илька и Олег оставили оружие в сенях, вошли в горницу, перекрестились и поклонились хозяевам.

— Стало быть, это вы за жениха ответ держать будете? — спросила баба Серафима.

— Мы, — выступил вперед Прохор. — А как иначе?

— Тогда говорите честно. Андрей работящий или только языком молоть горазд?

— Работящий, — ответил Меренский. — Вот те крест, баба Серафима. Я это давно приметил.

— Умен, шустер, боек. Стреляет так, дай-то Бог каждому, и в бою уже проверен, — сказал Прохор.

Баба Серафима посмотрела на Ильку:

— А ты что скажешь, Илларион?

— Андрей мой побратим, анда по-нашему. Он меня от смерти дважды спас. Что тут еще говорить?

Серафима остановила взгляд на Моренченко.

— А ты, кубанец, чего молчишь да только улыбаешься?

— Мне добавить нечего, — развел руками тот. — Андрея Громова с самой «Костромы» знаю. Упрямый, смелый, друг верный. За него я на поруки стану.

— Надо же, надо же, — покачала головой Анна Григорьевна, прищурившись на кубанца.

Баба Серафима перекрестилась.

— Добре. Жениха и его товарищей выслушали. Теперь невесту спросим. Сашенька, выходи.

Занавеска отодвинулась, и Саша появилась в синем муслиновом платье, сшитом к Ильину дню. Волосы были уложены вокруг головы, поверх них лежал легкий платок.

Она перекрестилась и поклонилась старшим.

— Сашенька, — Серафима взяла ее за руку, — пришли просить тебя за Андрея Васильевича Громова. По сердцу ли тебе этот жених?

Саша подняла на меня глаза.

— По сердцу, бабушка Серафима.

— Никто ли тебя не принуждает?

— Никто. Я сама на то согласная.

— Знаешь ли, что характер у него больно беспокойный?

Саша едва заметно улыбнулась и пожала плечами.

— Ну, коли молодые согласны, старшие поручились, а дружки слово подтвердили, грех нам поперек дороги становиться.

Степан Анисимович подошел к Юдинцеву и протянул руку.

— По рукам, Роман Васильевич?

— По рукам.

Звонкий хлопок разнесся по горнице.

Рукобитие состоялось.

Только теперь Пелагея Александровна и Акулина Никитична принялись доставать подарки.

Я отдельно протянул Саше серьги с маленькими голубыми камнями.

Саша взяла их и прижала к груди, а мне подала рушник, вышитый собственными руками.

После этого Степан Анисимович выставил бутыль, а хозяева пригласили всех к столу. До рукобития к угощениям никто не притрагивался.

Меренский развернул гармонь. Дружки грянули припевки, которые готовили заранее. Я сидел рядом с Сашей на положенном расстоянии и раз за разом ловил ее взгляд.

До свадьбы оставалось далеко, курень еще стоял без крыши, но после рукобития что-то переменилось. Друзей и близких у меня и прежде хватало, а теперь впервые появилось ясное чувство: я больше не один.

Рука сама легла на крест под чекменем. Теплый металл напомнил об отце и его последних словах, сказанных пятого февраля на африканском берегу. Похоже, сегодня я сделал первый настоящий шаг к тому, чтобы исполнить его наказ.

За этими мыслями я не услышал ни топота копыт, ни скрипа калитки. Заметил лишь Глеба Маркеловича, стоявшего на пороге. За его спиной находились двое незнакомцев: чиновник в гражданском мундире и казачий хорунжий. Еще дальше, у крыльца, маячили два жандарма.

— Глеб Маркелович? — Крестный поднялся из-за стола. — Что стряслось?

— Громов здесь? — спросил атаман.

Веселье разом смолкло.

— Здесь, — сказал я, поднимаясь.

Чиновник, стоявший до этого, молча шагнул в горницу.

— Имеется предписание военного губернатора Приморской области. Министерством иностранных дел получена нота от французских дипломатов. В ней заявлено о незаконных деяниях российских подданных, участвовавших в событиях при Сагалло, вооруженном захвате военного судна «Метеор» и пленении его команды. Французское правительство требует установить местонахождение вышеупомянутых лиц и произвести надлежащее дознание. Предписано задержать для дальнейшего разбирательства Федора Николаевича Чугунова, Семена Игнатьевича Бирюкова, Федора Анциферовича Лапшина и Андрея Васильевича Громова....

Особо отмечается, что настоящее дело производится по требованию Министерства иностранных дел, выраженному министром, статс-секретарём Николаем Карловичем Гирсом, ввиду необходимости соблюдения международных обязательств Российской империи и предотвращения дальнейших осложнений в отношениях с Французской Республикой.

_________________________________________________

Конец книги. Продолжение АБИССИНЕЦ 1889 том 4.

https://author.today/work/623724