Самое главное, что я сейчас должен принять — отец подождёт. Да, вероятно, невежливо заставлять старика ждать. Особенно если учесть, какие взаимоотношения были у моего предшественника с отцом.

Но иных вариантов нет. У меня срочный пациент, шпаги на руках ещё нет. Придётся вернуться домой только после того, как разберусь со всеми делами.

Отец-то подождёт. А вот гной в груди Авдеева ждать никого не собирается.

— Никитин, — позвал я. — Нужен таз, свечей несколько сюда поближе и ланцетную иглу. Самую тонкую, что есть. И велите прокипятить её в вине, прежде чем нести.

Иронично в итоге вышло. Изначально старший лекарь Мейер поставил меня к Никитину, чтобы тот служил кем-то вроде моего куратора. Но ситуация быстро переменилась. Теперь мы оба официальные штатные лекари, но между нами всё же есть разница.

Он из разночинных, то есть дворянином по сути не является. В целом это позволяет мне распоряжаться им как подлекарем, но я так поступать не стану. Мы уже неплохо сработались как напарники. На том и остановимся.

Гришку я развернул с полдороги.

— Беги домой. Передай Петру Кузьмичу и… батюшке моему, — слово далось чужеродно, не привык я ещё им пользоваться, — что у меня в больнице умирающий. Вернусь сразу же, как только освобожусь. А теперь ступай. Бегом!

Гришка исчез, а я вернулся к койке. Авдеев глядел на меня с надеждой, но она стремительно угасала точно так же, как и его дыхание.

Он хотел задать вопрос, но так и остался немым. Однако я и сам понял, что он хотел узнать.

«Буду ли я жить, барин?»

— Терпи, Авдеев. Сейчас я погляжу, что у тебя в груди делается. Уколю разок, болеть особо не будет. Сочтёшь это за комариный укус.

Но я немного соврал. Намеренно, чтобы Авдеев ещё и переживаниями не страдал. Иглы тут толстые, неприятно будет парню, но этот укол он переживёт.

Иглу принесли. Я усадил его, велел Никитину держать за плечи, нащупал меж рёбер, справа и сзади особое место. То, где перкуссия — постукиванием пальцем — давала самый мёртвый звук. Вот с этим-то мне и надо работать…

Прокол нужно сделать по верхнему краю ребра, это даже мои руки прекрасно помнили. По нижнему краю идут жилы, там резать нельзя.

Пункцию я провёл на задержке дыхания, после глубокого вдоха, как и положено. Я ввёл иглу, коротко, на палец.

На конце полой иглы показалась капля. Густая, жёлто-зелёная, со сладковатым тяжёлым запахом.

Вот и ответ. Не вода стояла у него в груди. Тут у Авдеева гной, как я и думал. Полная пазуха гноя меж лёгким и рёбрами, и с каждым днём её будет становиться больше, покуда она не задушит лёгкое совсем или не прорвётся туда, откуда не выпускают.

Я вытянул иглу и тут же намертво прижал пальцем место укола, перекрывая доступ воздуху. А затем стал думать вслух, потому что Никитину это было полезнее любой лекции.

— Глядите сюда, Алексей Степанович. Воспаление в лёгком отгорело, однако уйти не решилось. Оставило после себя кое-что, и с этим нам придётся разбираться. Меж лёгким и рёбрами скопился гной, вот отчего справа внизу немо и пусто. Сам он оттуда не выйдет никогда, места такого нет. Не выпустим мы — к концу недели сгорит парень.

— А… выпустить-то как? — Никитин глядел на каплю в канюле, как на живую гадюку.

— Ножом. Меж рёбер, малым разрезом, и трубку в разрез, чтоб тёк наружу, — я говорил спокойно, а параллельно с этим мысленно готовил план предстоящей операции. — Только тут нужно учесть вот что… Спешка убивает вернее гноя. Выпускать надо помалу, с передышками. Выпустишь всё разом — нутро сместится, и сердце может остановиться.

Да, это действительно работает именно так.

При резком удалении большого объёма жидкости или гноя из грудной клетки происходит так называемый медиастинальный шифт. Резкое смещение средостения и сердца обратно на своё место. Это приводит к шоку, падению давления и рефлекторной остановке сердца.

— Стало быть, так. Нынче ему кору ивовую от жара, питьё тёплое, полусидя держать, на подушках. Бульон, сколько влезет. А режем завтра поутру, — сообщил я.

В этом веке в принципе все операции стремились проводить исключительно утром при солнечном свете. Отсутствие полноценного освещения — огромная проблема для хирургов девятнадцатого века.

— И вот что, — добавил я. — Робека предупредим и позовём. Дело небывалое, при таком деле главный врач в свидетелях дороже золота.

Об этой операции лекари знают, но боятся её из-за высокой смертности. Я всё равно её проведу. Сделаю то, что должен. Но ко мне определённо возникнет ряд вопросов.

Снова.

Штосс узнает так и так. Так пусть узнаёт о деле сделанном.

Авдееву я растолковал попроще. Хворь его спряталась в груди, как гной в нарыве, и завтра я этот нарыв открою, а нынче его дело пить, есть и спать полусидя.

— Барин… — прохрипел он и всё же смог задать тот вопрос, который произнести ранее не решился. — А я выживу?

— Выживешь, — сказал я. — Ты у меня уже сколько раз выживал? Дело привычное. Выживешь и ещё раз для ровного счёта.

Он слабо улыбнулся. А я вышел из палаты и остановился в коридоре, привалившись к холодной стене. Одно дело сделано, вернее, назначено. Теперь Скопин. Потому что явиться к отцу я мог с чем угодно, хоть с гноем на руках, но только не с пустыми ножнами.

Праздничный город гулял. От церквей тёк народ, сытый благовестием, у ворот победнее выносили нищим пироги, и над всем этим стояло высокое, чистое небо. Столь редкое для Петербурга.

Сегодня восьмое сентября. Рождество Богородицы. Начало церковного новолетия и Осенины. Время, когда земля заканчивает отдавать урожай, а осень окончательно вступает в свои права.

Я шёл сквозь праздник скорым шагом и ничего не замечал, поскольку был занят другими мыслями.

На Большой Мещанской, под вывеской с тремя шарами, ставни стояли всё так же запертыми. Я забарабанил в дверь, уже почти ни на что не надеясь, и вдруг внутри шаркнуло.

— Заперто! Не принимаю нынче!

— Силантий Поликарпович, это Салтыков. Отоприте. Я по уговору, и день мой ещё не вышел.

За дверью помолчали. Потом загремел засов.

Скопина было не узнать. За те недели, что мы не виделись, цепкий, сухой, глянцевитый процентщик постарел лет на десять. Небритый, в мятом сюртуке, с глазами, красными не то от бессонницы, не то от болезни. Он посторонился, впуская меня, и запер дверь обратно.

— С деньгами пришли, — тускло уронил он, и это был не вопрос. — Вижу. Вовремя вы, господин Салтыков. Да только опоздали.

— Это как понимать?

— А так, — он прошёл за конторку, но садиться не стал, опёрся на неё обеими руками, как стоят над могилой. — Продал я вашу шпагу. Вчерашним днём. Купцу одному, охотнику до старинных вещей. Задаток взял, вещь обещал нынче к вечеру свезти.

Внутри у меня начал подниматься гнев, но я его задавил. Криком тут было не взять. Тут надо было сначала понять, почему он так поступил.

— Силантий Поликарпович, — я положил на конторку свёрток с деньгами, и он глухо стукнул. — Здесь двести тридцать три рубля, до копейки. Уговор наш был до восьмого сентября. Нынче восьмое, и оно ещё не кончилось. Вы человек точный, точнее вас я в этом городе людей не встречал. Что стряслось, что вы свой же уговор вперёд срока порушили?

И тут его прорвало.

Сперва у него просто задрожал подбородок и он отвернулся к окну, к запертым ставням. А потом рассказал мне всю правду.

Как выяснилось, есть сын у него. Ефим. Единственный, поздний, от покойницы жены. Двадцать лет, при конторе счёт вёл, грамотный, тихий. Мещанское общество подало его в рекруты, в нынешний набор.

Причин на то было много. За недоимки ли, по жребию ли, по злобе ли чьей — теперь уже всё равно. Забирают. Три дня Скопин бегал по канцеляриям и по знакомцам, хотел выставить того самого охотника как замену. Это законом дозволено, да только охотники нынче, по военному времени, просят таких денег, каких и у процентщика враз не наберётся.

Он и заклады стал спускать, что поценнее, и шпагу мою в том числе, не до чести уже было. А партию отправляют через пять дней.

Что тут сказать? Могу только посочувствовать. Но шпага мне в любом случае нужна. И без неё я не уйду.

— Вы поймите, господин Салтыков, — вновь заговорил Скопин. — Я ведь знаю, кто я. Процентщик. Кровосос, все так за глаза говорят. Пусть! Я всю жизнь копейку к копейке для него складывал, для Ефимки. А теперь выходит, копейки есть, а сына не будет. Двадцать пять лет службы. Я до его возврата не доживу, да и он… Тихий он у меня, книжный. Таких там первыми…

Он не договорил. Я стоял и молчал, и внутри у меня две вещи укладывались рядом. Первая: вот отчего «пропал» Скопин, и никакой тьмы тут не было, было обычное человеческое горе. Вторая: я мог тут помочь. Не всем, но кое-что я мог.

— Силантий Поликарпович, — сказал я. — Давайте так. Сперва дело, потом моё слово. Дело такое. Уговор наш стоит, день не вышел. Деньги на конторке. Шпагу вы нынче же выкупаете у купца обратно, задаток воротите, а что сверх того встанет, я покрою. Это первое.

— А второе? — напрягся Скопин.

— А второе вот что. Вы уже давно знаете, что я лекарем тружусь. А я знаю, что грамотный рекрут в армии на вес золота, его к делу норовят приставить, а не в строй. В писаря, в цейхгауз, при лазарете служить. При лазарете, Силантий Поликарпович, и служба другая, и пуля дальше. Есть у меня знакомство по военно-медицинской части. Обещать не обещаю, врать не стану, но письмо напишу и словом похлопочу, чтобы Ефима вашего, как грамотного, определили при госпитальной части. А до отправки приведите его ко мне. Осмотрю, соберу ему суму лекарскую походную, обучу, как себя в походе беречь. На войну он всё равно отправится, но шансов ему это дело прибавит, и крепко.

Долго он стоял неподвижно. Потом вышел из-за конторки, и я уж было подумал, что он сейчас повалится. Уже приготовился ловить. Не повалился. Он только опустил голову и прошептал:

— Шпага будет у вас нынче же. До темна. Сам к купцу поеду, сей же час. Задаток ворочу, доплачу своё, и не спорьте, это мой грех, мне и покрывать. А Ефимку я вам завтра приведу. И вот что, господин Салтыков… — голос у него сел. — Я долги считать умею, вся жизнь моя такая. Этот долг я за собой записал. Он не в рублях. Такие не гасятся.

В доме Бутурлиных уже начался праздник.

По случаю дня Богородицы всё было как положено. У образов теплились лампады и горели свечи, полы натёрты, дворня в чистом. Из поварни тёк дух пирогов с капустой и с вязигой. У ворот с утра, как рассказал дворник, оделяли нищих. Дарья Гавриловна была в парадном шёлковом платье и наколке. Только двигалась она по дому тихо и глаза у неё были испуганные.

— Михайло, голубчик… — она перехватила меня в передней и зашептала, косясь на двери гостиной. — Приехал. С полудня сидит. Пётр Кузьмич уж и так к нему, и этак, и про больницу рассказывал, и про трубку твою, и про больных, что ты от смерти отвёл… А он слушает, молчит и пальцами по столу постукивает. Ты уж иди к батюшке, иди. И это… сдержан будь.

Я оправил сюртук и вошёл.

Отца увидел прежде, чем он меня, и успел хотя бы немного его разглядеть.

Он сидел у стола прямо. И что-то мне подсказывает, что он как раз их тех людей, которых в юности привязывали к доске для выправки. Сухой, широкий в кости, седой сплошь, стриженный коротко, по-старому.

Сюртук тёмный, почти мундирного покроя, и ни пылинки на нём с дороги, будто из Москвы он сюда разом переместился. Лицо такое, что по нему ничего и не прочесть. Длинное, с широкой челюстью. Пальцы правой руки мерно, негромко постукивали по столешнице.

Раз-два-три. Раз-два-три.

Пётр Кузьмич сидел напротив, красный и несчастный, и при виде меня вскочил с явным облегчением утопающего.

— А вот и он! Вот и Михайло наш! Я ж говорю, Алексей Петрович, он у нас нынче нарасхват, больные его…

— Оставь нас, Пётр Кузьмич, — сказал отец. Негромко, спокойно, но барон осёкся на полуслове. — Сделай милость. Нам с сыном есть о чём поговорить одним.

Странно он себя ведёт. Насколько я уже понял, так себя вести в гостях как минимум невежливо. Да чего уж там, это плохой тон даже в двадцать первом веке. Либо Пётр Кузьмич чем-то отцу обязан, потому они так и общаются, либо же они сговорились заранее, что говорить с отцом я буду наедине.

Барон вышел, и я услышал, как он притворяет за собой дверь с осторожностью. Готов поспорить, что он никогда в жизни ещё не закрывал дверь столь тихо.

Мы остались вдвоём.

Отец глядел на меня. Долго, не мигая, снизу вверх. Видимо, полагалось, что я под этим взглядом должен съёжиться. Но я стоял и глядел в ответ, и лишь секунд через десять в его глазах шевельнулось что-то, похожее на удивление.

— Садись, — велел отец.

Я сел напротив. Пальцы его продолжали стучать. Раз-два-три.

— Пётр Кузьмич тут рассказывал мне сказки, — заговорил он наконец, и голос у него был под стать лицу: ровный, сухой, ни единого лишнего звука. — Битый час рассказывал. Будто ты и в самом деле в лекари подался. В казённой больнице служишь, за жалованье. Мужиков от горячки лечишь, дудки какие-то строгаешь. Будто тебя, Салтыкова, начальство хвалит и учёные немцы за стол сажают, — он сделал паузу. — Я, признаться, слушал и думал: либо Пётр Кузьмич от наливок своих вовсе ослаб головой, либо сын мой за три месяца выучился обманывать людей куда искуснее, чем прежде. Прежде-то у тебя, Михайло, дальше «дайте денег, батюшка» выдумка не шла.

Злобы в его словах не было вовсе. И это хуже всего. Злоба, крик, стук кулаком — всё это выдаёт эмоции. А с эмоциями я работать умею. Но отец оказался сильным и холодным человеком, каждое слово которого звучит как неоспоримый факт.

Ладно. И с этой бедой я совладать смогу.

— Это не сказки, батюшка, — сказал я. — Служу. Лечу. Хвалят, случается такое. Могу рассказать подробно, коли будет охота слушать.

— Будет, — он кивнул, всё так же ровно. — Всему свой черёд. Сперва одно дело. Малое.

Пальцы его перестали стучать.

— Шпага где, Михайло? Дедова.

Проклятье… Я, конечно, предсказывал, что это случится, но и подумать не мог, что он запросит шпагу так скоро. Чуть ли не первым делом!

В комнате стало очень тихо. Было слышно, как за дверью, не выдержав от любопытства, скрипит половицами Пётр Кузьмич.

Отец глядел на меня, не мигая. Тут-то я и понял, что он всё знает. Именно знает, а не догадывается. Возможно, не всё. Может быть, только о части поступков моего предшественника откуда-то прознал. Но он практически на сто процентов уверен, что шпаги нет.

Возможно, он затем её и дал. Смысла в этом подарке было два: напоминание о том, к какому роду я принадлежу, и в то же время проверка. Потеряю шпагу или нет?

А весь этот ровный разговор был подводом вот к этому вопросу.

И в эту самую секунду в дверь ударили с разбегу, она распахнулась, и в гостиную влетел Гришка. Красный, запыхавшийся, со свёртком в рогожке, длинным, узким, перевязанным бечевой.

— Барин, Михаил Алексеич!.. — он осёкся, увидев отца, сдёрнул шапку и низко поклонился, но свёртка из рук не выпустил. — Посыльный принёс! Велено вам в собственные руки, безотлагательно!

Скопин! Успел всё-таки. До темна, как обещал, старый точный человек, и я мысленно поклонился ему ниже, чем кланялся кому-либо в этом веке.

— Давай сюда, — попросил я. — И ступай, Гриш. Благодарю тебя.

Гришка исчез. Я развязал бечеву, отвернул рогожку. На стол легли потёртые ножны. Золочёный эфес блеснул в свечном свете.

Эх, жаль только, что я впервые вижу эту шпагу именно сейчас. До чего же всё-таки красивое оружие. Хотя… Может, оно и к лучшему, что попала она ко мне в руки именно перед отцом?

Не верю я в приметы, но после попадания в новое тело склонен считать некоторые совпадения не случайными.

Отец глядел на шпагу. Потом на меня. Его лицо изменилось, но я не успел проследить за его реакцией.

— Вот, стало быть, как, — проговорил он медленно. Взял шпагу, привычно, не глядя огладил ножны, тронул эфес большим пальцем. — А скажи-ка мне, Михайло. Помнишь ли ты, зачем я тебе её дал?

— Чтобы я помнил, к какому роду принадлежу, — тут же ответил я.

Это я помнил. Как раз эти воспоминания от предшественника мне передались.

— Верно, но всё же я повторюсь, чтобы до тебя точно дошло. Шпагу эту носил твой дед, Пётр Михайлович. Он с ней через множество войн прошёл и… Слышишь? Ни единого разу не было ей стыдно висеть у него на боку. Я тебе её дал не для красоты и не в подарок. Я тебе её дал, чтобы ты помнил, к какой семье принадлежишь. Чтобы всякий раз, как рука твоя тянется к рюмке или к колоде, она задевала эфес. Дед твой этой шпагой честь добывал. А ты её в заклад снёс.

Да откуда же он мог об этом узнать? Кто мог рассказать? Бутурлины точно не знали. Может, кто-то из дворовых. Гришка? Вряд ли. Он бы не стал.

Что ж, главное, что шпага при мне, а дальше я уже со всем разберусь.

Хотелось бы мне сказать, что закладывал не я. Что тот, кто снёс её на Большую Мещанскую, умер, и я три месяца выгрызал её обратно. Но об этом придётся умолчать. Заместо этого я могу сказать только одно.

— Ей больше не будет стыдно, — заявил я.

Отец поглядел на меня долгим взглядом. Потом медленно, аккуратно положил шпагу на середину стола. И взгляд его изменился.

— Складно говоришь, — произнёс он, и впервые я почувствовал, что говорит отец без осуждения. — Коротко и складно мысли твои идут. Прежде ты, Михайло, говорил много и пусто, а нынче мало и по делу. И глядишь иначе. И сидишь иначе… — пальцы его возобновили свой мерный стук. — Пётр Кузьмич мне тут битый час толковал, что тебя болезнь переменила. Горячка, говорит, после той июльской истории. Сказал, мол, перепил, а потом переменился. Бывает, говорит, с людьми, читал где-то, — он прищурил взгляд. — Только я, сын мой, в перемены от горячки верю слабо. Я на своём веку видел, как людей меняет страх, как меняет нужда и как меняет стыд. И мне сдаётся, ты мне ещё не всё рассказал.

Да уж точно… Этот человек совсем не похож на того же Бутурлина. Петром Кузьмичом я немного манипулировал и, разумеется, исключительно по-доброму. Ради его же блага и во имя общего дела.

Но с отцом такое не пройдёт. Алексей Петрович Салтыков будет смотреть, слушать и считать, пока мои слова его не устроят. Пока он не решит мне поверить.

— Рассказывать мне есть что, батюшка, — сказал я ровно. — Извольте слушать. Только уговор: я рассказываю по порядку, а вы судите в конце, а не с середины.

Возможно, мне показалось, но по лицу его будто пробежала улыбка.

— Уговор, — сказал отец. — По порядку так по порядку. Времени у нас довольно. Я, Михайло, погостить приехал не на день.

Рассказывал я с полчаса. Про больницу и штат, про свою работу, про трубку и про барона с Робеком. Отец слушал не перебивая, только изредка ронял вопрос, короткий и точный.

Сколько жалованья. Кто таков Робек и каких кровей. Про июльскую историю он тоже знал, но лишь частично. И на этот вопрос тоже пришлось ответить, но коротко.

Дело кончено, стороны разошлись, долга за мной нет — вот и весь ответ. Отец благо переспрашивать не стал.

— Складно, — подытожил он, когда я закончил. — Что ж. Поживу, погляжу, что из тебя выйдет. Пока что вести в основном хорошие.

— Погостите ещё здесь, батюшка? — я решил перевести тему.

— Погощу, — он поднялся. — Только ты, Михайло, не обольщайся. Я в Петербург не к тебе приехал, у меня тут своё дело, служебное. К тебе оно касательства не имеет. Но это не мешает мне попутно и на тебя поглядеть.

Можно считать это первой победой. Я выстоял, пережил все его атаки. Остаётся только разобраться, кто ему передавал всю информацию обо мне… Но это чуть позже.

А пока…

Я поклонился и отворил ему дверь, и мы вышли к столу, где нас уже заждался праздник.

За праздничным столом я в кои-то веки почти не ел. Вместо этого я слушал.

Такого случая у меня ещё не бывало. Месяц я собирал знания по крохам. А теперь напротив меня сидел человек, который знал о моей семье всё, а я о ней не знал почти ничего. Спрашивать было нельзя.

Сын не спрашивает, где служит его отец! Оставалось только слушать.

Стол собрали на славу, по-праздничному. Кулебяка в аршин, гусь с яблоками, пироги с вязигой, наливки в гранёных штофах, до которых я не допустил барона дальше второй чарки. Во главе сидели два старика, и трудно было выдумать двух людей более разных.

Бутурлин гремел, наливался румянцем, махал вилкой. Отец сидел прямо, ел мало, говорил ровно, и всё же видно было, что этим двоим друг с другом легко. Похоже, они и в самом деле старые друзья.

— А помнишь, Алексей Петрович, как в былые годы?..

И тут барон опять принялся рассказывать про Очаков. Это была излюбленная его тема. Шёл рассказ, в котором отец, судя по всему, вытаскивал его из какой-то передряги.

Из их диалога я смог понять многое.

Отец служил. Воевал с турком. Вышел в отставку, когда я был мальчишкой, и с тех пор тянул лямку по статской части, в Москве, в каком-то департаменте, о котором говорил одним словом «служба». В Петербург прислан с делом, с каким — не сказал и Бутурлину, обронил лишь «бумаги в Сенат» и «примерно на месяц, а там как пойдёт». Останавливаться хотел на постоялом дворе. Но барон не пустил, чуть не побранились из-за этого.

Про братьев, сестру и матушку отец ничего не рассказал. Об этом я разузнаю позже.

— … а Михайло-то ваш нынче каков, а? Сам Сабуров его в штат определил, лично!

Вилка в руке отца остановилась.

— Сабуров? — переспросил он. — Иван? Он разве по богоугодной части нынче?

— А то! В Опекунском совете первый человек! Он над всеми больницами и сидит!

— Вон как… Что ж. Помню я его. Грех не навестить. Загляну, как появится возможность, — он поднял глаза на меня. — Заодно и о службе твоей спрошу, Михайло. Уж он мне насчёт тебя точно лгать не станет.

Понятно. Значит, решил он про мою жизнь разузнать, и максимально подробно.

Нехорошо. Мне лишнее внимание сейчас не нужно. Но я уж как-нибудь выкручусь.

Ужин докатился до конца мирно. Отца устроили в лучших гостевых покоях, дом затихал, дворня растаскивала со стола. Я шёл к себе со свечой, выжатый этим бесконечным днём до самого донышка, и мечтал об одном: упасть и не видеть снов.

У поворота к моей комнате от стены отделилась тень, и я едва не плеснул воском себе на пальцы.

— Господин Салтыков, — передо мной предстал едва знакомый мужчина. Но нахождение его здесь меня не удивило. Я видел его несколько раз, но близко не общался. Если не ошибаюсь, это месье Готье, домашний учитель, состоит при Мите и Николеньке второй год. — Прошу великодушно простить. Поздний час. Но я желал бы сказать вам два слова наедине, и лучше теперь, нежели никогда.

— Извольте, месье. Слушаю вас.

Француз помолчал, подбирая слова. Потом поднял на меня глаза, серьёзные и несчастные разом. И заговорил:

— Сударь, я прошу вас верно меня понять. Не имею намерения дерзить. Но я отвечаю за учение Дмитрия перед его родителями и перед собственной совестью, а совесть моя нынче неспокойна, — он глубоко вдохнул. — Мне горько это говорить, сударь, однако я полагаю… полагаю, что вы дурно влияете на моего ученика. И с этим нужно разобраться.

Первым моим желанием было ответить резко. День выдался длинный, тяжёлый. Так ещё и с отцом я пока окончательно не разобрался.

А тут ещё учитель этот всплыл!

Но желание это я всё же придавил. Человек, который в столь поздний час караулит тебя в тёмном коридоре с книгой у груди, заслуживает, чтобы его хотя бы выслушали. К тому же обвинение было слишком серьёзным, чтобы отмахнуться от него на ходу.

— Разобраться надо? Что ж, будь по-вашему. Давайте обсудим, — сказал я. — Только не в коридоре же. Прошу.

В моей комнате я зажёг вторую свечу и указал ему на стул. Он сел прямо, книгу положил на колени и держал её обеими руками, как держат щит.

У меня появилась возможность его рассмотреть.

Лет ему было около тридцати. Худой, тщательно выбритый, в сюртуке. Сюртук явно знал лучшие годы, но был вычищен до последней нитки. Нетрудно догадаться, как он тут оказался. Эмигрант, из тех французов, кого революция вымела из дому мальчишками и рассеяла по чужим гостиным учить чужих детей. Держался он гордо. Но у таких, как он, к сожалению, за душой кроме гордости ничего и не осталось.

Подозреваю, что во Франции он и сам был дворянином, но в душу к нему лезть не стану. Если захочет, сам как-нибудь расскажет. Общаюсь я в доме со всеми предельно вежливо, даже со слугами. Так что в обращении не ошибусь.

— Начнём с начала, месье. Мы с вами живём под одной крышей второй месяц, а я, стыдно признаться, не знаю толком ни вашего имени, ни вас самого. Исправим, — произнёс я. — Михаил Алексеевич Салтыков.

— Луи Готье, — он привстал и коротко поклонился. — Здешняя прислуга зовёт меня Лукой Осиповичем, и я привык. Отца моего звали Жозеф, так что они по-своему правы.

— А не встречались мы с вами отчего? Я, признаться, только за нынешним ужином вас толком разглядел, — подметил я.

— Оттого, сударь, что до сентября и встречаться было негде, — он позволил себе тень улыбки. — Всё лето я был… в отпуске. Вернулся на прошлой неделе, к началу настоящих классов. А вы, сколько я слышал, всё лето провели в своей больнице. Вот и вышло, что живём под одной крышей, а видимся впервые.

Отпуск, значит? Понимаю, о чём он говорит.

Летние месяцы для домашних учителей часто были временем «каникул», когда барон не нуждался в ежедневных уроках для детей. Чтобы не платить французу полное жалованье за месяцы безделья, или же наоборот, по просьбе самого француза, барон мог отпустить его на лето. Учитель нанимался на несколько месяцев к какому-нибудь богатому помещику, который вывозил свою семью на дачу на Каменный остров или в Петергоф, и подтягивал там французский язык местным детям.

Скорее всего, именно этим Лука и занимался. А теперь контракт закончился, и он вернулся назад, к Бутурлиным.

Всё сходилось.

— Что ж, Лука Осипович. Теперь к делу. Чем именно я дурно влияю на Дмитрия?

Готье открыл книгу. Там, между страниц, лежали сложенные листки, и я узнал Митину руку прежде, чем он развернул первый. Тетрадь по латинской грамматике.

Интересно… А это ведь верный признак того, что барон решил прибегнуть к старой дворянской стратегии разделения карьеры.

Старшему сыну, как воину, латинский ни к чему. Он пошёл по стопам отца. А вот одного из младших, судя по всему, берегут от пуль и готовят к совершенно иному поприщу. Зубрежкой латыни месье Луи выковывает для мальчика пропуск либо в университетский пансион, либо сразу на гражданскую службу — в тихие коридоры Сената или Министерства иностранных дел.

Бутурлин прекрасно понимает, что гусиное перо дипломата или судейского чиновника порой защищает и кормит фамилию вернее, чем самое лучшее железо.

— Извольте видеть. Это его тетрадь. Урок был проспрягать глагол «любить», — Луи повернул листок к свече. — Дмитрий вместо этого выписал столбцом двадцать слов. Коста, вертебра, феморис… Я сперва решил, что он бранится по-итальянски. Потом понял: это кости, сударь. Он выучил кости!

Я глядел на кривой Митин столбец, и мне стоило труда, чтобы не рассмеяться, но по-доброму, разумеется. Мальчишка перевирал половину окончаний, но это были они! Рёбра, позвонки и бедро — всё, что он выпытывал у меня за последний месяц по кусочку.

Бывало такое, что по вечерам мальчик расспрашивал меня о латыни. Особенно после того, как я пару раз помог ему и его брату.

Да чего уж тут! Я всем братьям помочь успел, даже старшему.

— Латинские слова, — сказал я осторожно. — Не худшее, что мальчик может выписывать вместо спряжений.

— Я ждал, что вы так скажете, — Готье кивнул, аккуратно, по-учительски. — И будь это всё, я не стоял бы нынче в вашем коридоре. Слушайте дальше. Дмитрий забросил все предметы, кроме тех, где может связать что-то с лекарским ремеслом. Он подслушал ваш разговор с бароном. Скрутил из бумаги трубку и теперь ходит с ней по дому. Я видел её у него дважды! Он слушал ею грудь у кухарки, у конюха и даже у кота, а третьего дня объявил Глаше, что у неё в груди хрипит и что она, вероятно, помрёт к Рождеству. Девушка ревела в голос полдня, у неё, изволите видеть, тётка померла грудной хворью. А вчера…

— Достаточно, Лука Осипович. Картина мне ясна, — перебил его я.

— Михаил Алексеевич, при всём уважении, вы уж дослушайте, пожалуйста, — взмолился учитель.

Отказывать я не стал. Самому стало любопытно, чего успел наворотить мальчик, вдохновившись моим примером.

— Вчера я застал в классной вот что, — продолжил учитель. — Дмитрий умудрился перетянуть Николеньке руку своим поясом. Рука у ребёнка была уже сизая. Он кричал, а Дмитрий держал и говорил, что так надобно, что это опыт, что Михаил Алексеевич так кровь останавливает. Я всё это, разумеется, пресёк. Следы у Николеньки сошли к вечеру, и я… не стал доносить Дарье Гавриловне. Пожалел их обоих. Но совесть меня с тех пор ест, сударь, потому что промолчать тут, может статься, хуже, чем донести.

Вот теперь всё понятно. Подслушивал мальчишка за тем, как урок свой Сергею читал. Запомнил картинку и повторил её на младшем брате.

Недоученное знание опаснее незнания.

— Лука Осипович, — сказал я. — Погодите. Прежде всего прочего. Вы всё сделали верно. И что кушак сняли, и что пришли ко мне, а не к Дарье Гавриловне. А теперь слушайте, что скажу я, и поправьте меня, если совру. Вы ведь не того боитесь, что Дмитрий выучит лишнюю кость. Вы боитесь, что он, наслушавшись меня краем уха, покалечит брата или себя. И ещё, подозреваю, опасаетесь, что спросят за всё это именно с вас.

Готье поглядел на меня долгим взглядом, и плечи его чуть опустились.

— Вы забыли третье, сударь. Я боюсь за самого Дмитрия. У мальчика ум живой и цепкий, я таких учеников имел двоих за всю службу. Такой ум, если его не выучить порядку, вырастает в беду. Он будет хвататься за всё блестящее, но ничего не доведёт до дела. Я видел, чем это кончается, — он помолчал. — Я потерял дом, сударь, потому что у нас во Франции слишком многие нахватались блестящих слов, не выучив порядка, — он резко осёкся. — Простите. Это к делу не относится.

Ещё как относится. Это очевидно.

Теперь я всё понимаю. Тут дело личное. Он ведь не жаловаться на меня собрался. Просто привязался к детям и оберегает порядок вокруг них. С этим воевать я не стану. Тут он полностью прав.

— Тогда вот вам моё слово, Лука Осипович, — дал ответ я. — Первое: про пояс и руку я с Дмитрием завтра же поговорю сам, и так, что он запомнит надолго. Не бойтесь, без розог, у меня для таких разговоров есть средства понадёжнее. Второе: никакой моей науки, покуда не сделаны ваши уроки. Скажу ему это прямо. Наука будет наградой за порядок, а не заменой ему. И третье… — я взял со стола Митин листок с костями.

И выдержал паузу. Вот уж не знаю, стоит ли говорить то, что я затеял? Однозначно стоит. Лучше обсудить это с учителем. Пусть поделится своим мнением.

— Третье вы, может статься, оцените! — заявил я. — Ему десять лет, и он сам, добровольно, выписал двадцать латинских слов. Вы много видали учеников, которые учат латынь без палки? Вот и я не видал. Давайте извлечем из этого пользу, а не станем гасить. Задавайте ему латынь через то, что ему любо. Кости, жилы, травы! Плиния с Цельсом пусть читает вместо басен. Грамматика та же, спряжения те же. А я со своей стороны обязуюсь следовать правилу. Всякое моё слово о лекарском деле он получает только через сделанный урок. Не раньше.

Готье задумался. Он явно спорил сам с собой, но наконец заключил:

— А ведь и в самом деле. У меня были тексты Цельса в Лионе, ещё отцовские… — он осёкся и докончил уже сухо, по-деловому. — Это может выйти толково, сударь. Латынь через предмет живее, чем латынь через розгу, тут вы правы. Но уговор я запомню слово в слово. Наука после урока. И ни единого опыта без вас.

— Ни единого, — я протянул ему руку, и он пожал её коротко, но крепко. — И вот ещё что, Лука Осипович. Захаживайте ко мне вечерами, когда дом уснёт. Я весь день среди больных и служителей, мне живого разговора не хватает хуже, чем сна. А у вас, подозреваю, та же беда, только наоборот. Целый день среди детей.

Впервые за вечер он улыбнулся по-настоящему.

— Беда та самая, сударь. Зайду, — уже в дверях он обернулся. — А за Дмитрия… За Дмитрия я вам, пожалуй, благодарен. Только пусть он об этом ничего не знает. Лет эдак десять!

Лука ушёл, а я сделал для себя интересный вывод.

Приятный человек. Мне действительно будет интересно с ним болтать время от времени. Тем более учитель, тем более француз! Ещё один источник полезной информации.

Вот как выходит… Постепенно я обрастаю окружением, которое может полезно влиять на меня.

И на которое могу влиять я.

Наутро я пришёл в больницу раньше обыкновенного, когда в окнах только-только забрезжил серый рассвет.

Спал я скверно. Не оттого, что боялся предстоящей операции. Уж чего-чего, а к хирургии я привык давно. Руки-то всё знали и без меня. Дело было в другом. Я всю ночь перебирал в голове порядок действий. Всё-таки не в своей операционной. Я в девятнадцатом веке.

Как усадить, где резать? Сколько выпустить за раз? Что делать, если пойдёт кровь? Как поступить, если больной начнёт заваливаться?

Хирург, который идёт к столу, не подумав, — это хирург, который потом стоит над трупом и додумывает. Поэтому я задавал себе вопросы задолго до операции.

Авдеева я застал сидящим на подушках, как и велел. За ночь ему полегчало самую малость, но жар держался, и дышал он всё так же коротко, по-собачьи, будто боялся набрать полную грудь.

— Ну что, брат, — сказал я, присаживаясь на край койки и щупая пульс. — Спал ли?

— Какой сон, барин, — прохрипел он. — Всю ночь думал. Резать ведь будете нынче. Страшно мне. Жить хочется!

— Всё пройдёт здраво, не бойся. Не думай лишнего, за тебя я уже всё передумал. Твоё дело нынче простое: сидеть смирно и мне довериться. А теперь слушай, что будет, чтоб тебе неведомого не бояться…

Я всегда так делаю. Больной, который знает, что с ним станут делать, терпит во много раз лучше того, кого просто хватают и режут. Страх неизвестного мучает сильнее самой боли.

— Дам я тебе сейчас питьё. Горькое, дурное на вкус, не обессудь. От него тебя разморит, в сон потянет, голова поплывёт. Так и должно быть, не пугайся. Потом сбоку, вот тут, — я тронул его под лопаткой, — уколю и надрежу. Малым разрезом, с ноготь. Будет жечь, будет тянуть. Терпеть придётся, но недолго. А как выпущу из тебя всю дрянь, что в груди набралась, — вздохнёшь свободно, впервые за две недели. Понял ли?

Авдеев сглотнул и кивнул.

Настойку опия или, как говорят здесь — лауданума — я отмерил загодя, ещё с вечера выпросив её у больничного аптекаря. И выверил её по каплям. Тут спешить нельзя ни в какую сторону. Дашь мало — толку не будет, больной станет рваться под ножом. Дашь много — уснёт так, что дыхание сядет вовсе, а при его-то полузадушенном лёгком это уж точно верная смерть.

Я рассудил взять иначе, строго посередине. Столько, чтоб притупить, но не свалить. Мне не сон его нужен, мне нужно, чтоб он терпел и дышал.

Настойки в этом веке боятся и правильно делают — травятся ею нередко. Я и сам к ней прибегал нечасто, всё больше вином да уговором обходился. Но резать грудь под одним уговором — это уже не мужество, а глупость. Тут без опия никак.

Я развёл отмеренное в тёплой воде, поднёс Авдееву.

— Пей до дна. Залпом, чтоб горечи меньше чуять.

Он выпил, скривился, помотал головой. Я сел рядом ждать. Опий берёт не сразу, ему надобно с полчаса, чтоб растечься по крови.

К назначенному часу собрались все, кому надлежало.

Никитин принёс таз, ланцеты, корпию и чистое полотно, всё прокалённое и промытое, как я приучил. Гусиные перья я отобрал сам ещё вчера — обрезал наискось, промыл в вине, проверил, чтоб полость шла свободно. Из них выйдет временная канюля. Я понимал, что перо размякнет к утру, что это не серебро и риск закупорки велик, но ничего другого под рукой не было. Держать открытым срезом, как делали обычно, означало занести заразу. Приходилось рисковать, а назавтра посмотреть, что придумать ещё.

Вскоре явился Робек. Пришёл, встал в изножье, скрестил руки на груди и объявил коротко:

— Смотрю. Не мешаю. Понадоблюсь — скажете.

Больше от него и не требовалось. Главный врач в свидетелях — это половина защиты от будущего доноса. Что бы ни вышло, он видел всё своими глазами.

А следом, будто по расписанию, в дверях объявился Штосс.

Я ждал этого. Штосс всегда объявляется там, где пахнет либо моим триумфом, либо провалом, и заранее не угадаешь, чего он жаждет сильнее. Он встал у стены и оглядел разложенный инструмент долгим взглядом знатока.

— Грудь резать надумали, — произнёс он. — Эмпиему, да?

— Её самую, — я не отвлёкся от работы. — Гной меж лёгким и рёбрами. Выпускать буду.

— Многие выпускали, — Штосс шагнул ближе, но голос его звучал спокойно, без обычного яда. — Мало кто досчитывал больного до вечера. Знаете, отчего они мрут, господин Салтыков?

Я поднял на него глаза. Вот это уже интересно. Он спрашивал не для того, чтоб уличить. Он спрашивал так, как спрашивает человек, который сам знает ответ и хочет проверить, знаю ли я.

— От спешки, — сказал я. — Выпустишь всё разом — нутро сместится, сердце остановится. Оттого выпускать буду помалу, с передышками.

Что-то в лице Штосса дрогнуло. Он ничего не ответил, только чуть склонил голову набок и остался стоять.

Я вернулся к Авдееву. Опий взял своё: парень обмяк, веки набрякли, взгляд плавал, но в себе он был.

— Слышишь меня, Авдеев?

— Слы… шу, барин, — язык у него ворочался тяжело. — Дурно как-то… кружит…

Пошла анестезия. Можно работать.

— Так и надо. Держись за это чувство, оно тебя от боли отведёт, — велел я. — Никитин, держите за плечи спереди. Твёрдо. Он поплывёт, но валиться ему нельзя.

Усадил я его боком, руку задрал ему на голову, чтоб развести рёбра. Место я нашёл ещё вчера — там, где перкуссия давала мёртвый, глухой звук, и куда вчера входила игла. Обмыл кожу вином, не жалея.

Обезболить местно мне нечем. Ни новокаина, ни шприца с полой иглой, которым такое вводят, здесь не придумали и придумают ещё не скоро. Кокаин Коллер применит в глазной хирургии только в тысяча восемьсот восемьдесят четвёртом. Всё, чем я располагаю — это опий внутрь и быстрота собственных рук.

Хирург этого века так и трудится. Режет быстро, пока больной ещё жив. Иначе никак.

— Терпи, Авдеев, — сказал я, беря скальпель. — Жечь будет сильно, но недолго. Дыши глубоко и помни, что позже тебе станет лучше. Обещание я дал.

— Терплю… барин… — выдохнул он.

— Михаил Михайлович, глядите за лицом, — попросил я Робека, беря скальпель. — Как побелеет до синевы или губы посинеют — кричите тотчас.

Я нащупал ребро, отступил по верхнему его краю. По нижнему нельзя, поскольку там борозда, а в ней артерия, вена и нерв. Задену — и зальёт тут всё так, что уже не важно, что там в груди.

Вдох. Короткий разрез. Поперёк, над ребром. Авдеев дёрнулся, застонал сквозь зубы, Никитин навалился, удержал. Кровь пошла скудно, как я и хотел.

Значит, попал в межреберье. Всё чисто!

— Держите. Ещё немного, — попросил я.

Я развёл края тупым концом зонда, прошёл глубже. Следовал осторожно, слоями, чувствуя каждую ткань подушечкой пальца.

Плевру — оболочку, окружающую лёгкие — размашисто резать нельзя. Там под ней лёгкое, спавшееся, поджатое гноем, но живое. Проткну его… и всё. Можно считать, зря трудились.

И вот оно — тот самый податливый упор, за которым пустота, набитая дрянью. Я ввёл кончик зонда, чуть надавил.

Хлынуло.

Густой жёлто-зелёный поток пошёл в подставленный таз, и по палате разлился тот самый сладковато-гнилостный дух, от которого Фрол отшатнулся, а Никитин побелел, но плеч не разжал. Молодец. Хоть и молод, неопытен, но трудится на славу.

— Пошло, — выдохнул Робек за спиной. В голосе его звучало неподдельное изумление. — Батюшки, сколько же его…

— Много, — согласился я, не отрываясь. — Никитин, считайте пульс. Вслух.

Никитин нащупал запястье больного свободной рукой.

— Идёт… ровно идёт… Частит малость, но ровно.

Я дал стечь. Посчитал на глаз, чуть меньше чашки. И остановил. Прижал, перекрыл ток пером-канюлей и зажал пальцем.

— Всё, передышка, — заключил я.

— Барин, так ведь ещё полно осталось! — не выдержал Фрол. — Стоит ли бросать на середине?

Я снова объяснил свою мысль о том, как может остановиться сердце. На этот раз поведал об этом всем коллегам. Но подал это так, будто мне это знакомый лекарь из Москвы посоветовал.

— Выпустим малыми долями. Сегодня часть уберём, потом трубку оставим и обвяжем. Завтра ещё выведем. И так, пока не очистим нутро его. Справимся!

— Пульс частит сильнее, — вдруг подал голос Никитин. — И бледнеет он, барин.

Я глянул на Авдеева. Точно…

Лицо серело, на лбу выступил липкий пот, глаза закатывались.

— Никитин, ниже голову ему… — начал раздавать команды я.

И тут произошло то, чего я не ждал.

Штосс тут же оказался рядом. Не дожидаясь оклика, он шагнул к койке, подхватил обмякшего Авдеева с другого боку, затем придержал его голову и коротко бросил:

— Ноги выше. Тюфяк под пятки. Живо!

Фрол, последовав указанию Штосса, сунул свёрнутый тюфяк под ноги больного. Кровь отхлынула обратно к голове, и через несколько долгих ударов сердца лицо Авдеева порозовело, взгляд прояснился.

— Отпустило, — выдохнул Штосс.

И только сейчас немец заметил, что стоит со мной плечом к плечу и держит моего больного. Однако он не отдёрнулся. Остался стоять и выполнять свою задачу.

Дальше мы работали молча и слаженно, будто и не враждовали никогда. Я обвязал канюлю, вывел конец в подставленную склянку, закрепил на груди полосой холста.

Штосс держал, Никитин считал пульс, Робек следил за лицом. Хорошая вышла работа. Командная, я бы даже сказал! Всё так, как и должно быть. Жаль только, анестезиолога не хватает…

Когда я наложил повязку и мы уложили Авдеева обратно на подушки в положении полусидя, он вдруг вздохнул. Вдохнул полной грудью и не смог слёз сдержать. Столько мучений пережил, и всё оказалось не зря.

— Дышу, барин, — пролепетал он. — Ей-богу, дышу…

— Дышишь, — я вытер руки. — Я ж обещал. Теперь спи. Завтра ещё разок потерпишь, и совсем полегчает.

Он закрыл глаза и почти сразу забылся, на этот раз спокойным сном, а не полуобмороком.

Робек крякнул, потёр загривок.

— Ну, Салтыков, вы не перестаёте удивлять. Читал я про такое, слыхал, что делают, а вот чтоб при мне, да чтоб живой встал… — он покачал головой. — Глядите только, не хвалитесь раньше срока. Рано ему ещё живым числиться. Загноится если опять вокруг трубки… Всё тогда. Помрёт. Сколько раз такое было? Мало кого удавалось вытащить.

— Знаю, Михаил Михайлович. Оттого и трубку промывать буду вином дважды в день и следить, чтоб чисто было. Но начало доброе.

— Доброе, — согласился он. — Ну, я к себе. Вечером загляну, погляжу на вашего воскресшего.

Робек ушёл. Фрол, бормоча себе под нос что-то про вино и про новомодные затеи, потащил таз выносить. Мы со Штоссом остались в палате вдвоём, если не считать спящих больных.

Странно, а куда делся Мейер? Уже который день Карла Фёдоровича не вижу. Может, отпуск взял или перевёлся куда-то? Да вот только я не слышал, чтобы местные лекари могли надолго удалиться отдыхать.

Штосс вытер руки, помолчал немного, а потом заговорил.

— У меня был такой больной. Я тогда ещё в полковых ходил. Солдат, грудь пробита пулей, — рассказывал он. — Зажило, да ненадолго. После встала в груди вода, как у вашего. Гнойная эта дрянь, — Штосс старался казаться спокойным, но я ощущал, что говорить ему об этом тяжело. — Я знал, что надо выпустить. Читал у Ларрея, как французы делают. И выпустил. Всё разом… Дурак! До дна всё выпустил, — он помолчал. — Умер солдат у меня под руками. Тут же, за минуту. Побелел, как ваш нынче, только я не знал тогда про то, что ноги выше поднимать надо, и про то, как спускать гной… Думал, что от боли он умер. Оказалось… Сам убил, спешкой.

Вот оно что… Теперь понятно, зачем он влез в операцию. И зачем стал обсуждать со мной больного.

Тяжёлая для него эта тема.

— Оттого вы и знали, куда ноги задирать, — заключил я.

— Оттого и знал, — он наконец поднял на меня глаза, и в них уже не было привычной вражды. — Двенадцать лет прошло, а я его лицо помню. Вы всё сделали верно, Салтыков. По долям, с роздыхом, ноги выше. Так, как я тогда не сумел. И мне… — он запнулся. — Мне отрадно было это увидеть. Хоть однажды увидеть, как это делается правильно!

Он двинулся к двери. У порога остановился, обернулся вполоборота, и на лице его вновь проступила знакомая жёсткая складка, словно он спохватился, что показал лишнее.

— Это не меняет между нами ничего, — тут же заявил он. — Мы с вами по-прежнему не друзья, и о прочем я своего мнения не переменил. Но нынче вы работали как лекарь, а не как выскочка. Нынче я перед вами снимаю шляпу. Но только нынче.

И вышел.

Странное дело. Из всех похвал, что я собрал в этом веке, эта, от врага, далась мне почему-то дороже прочих.

К вечеру, как я и предвидел, слух уже гулял по всей больнице. Сиделки шептались по углам, выздоравливающие пересказывали друг другу небылицы, и выходило, будто молодой лекарь Салтыков «отворил человеку грудь и выпустил хворь наружу, как воду из бочки».

Половина верила, половина крестилась. К такому вниманию я уже привык.

Я вышел во двор — выдохнуть.

После спёртого палатного духа хотелось хоть немного освежиться.

Тут за мной хлопнула дверь.

Никитин.

Странное дело, весь день он старался держаться. И был крепким. А теперь, во дворе, при мне одном, его будто подменили. Мял в руках шапку, переступал с ноги на ногу, глядел куда-то мимо меня, на забор, и даже багровел.

— Алексей Степаныч, — окликнул я. — Чего стоите? Случилось что-то? Всё там ладно с Авдеевым?

— С Авдеевым… да, ладно, — он сглотнул. — Спит.

— Так что тогда?

Руки у него подрагивали.

— Никитин, — я шагнул ближе, уже без шутки. — На вас лица нет. Стряслось чего? С родней? Дома?

— Дома… — выдавил он и умолк опять.

Плохо дело. Так мнётся человек, у которого беда, а сказать язык не поворачивается.

— Да говорите же наконец, — сказал я мягче. — Не на службе стоим. Что нужно? Помогу, чем сумею, вы меня знаете.

Он поднял на меня глаза. Измученные, полные такой искренней тоски.

— Христом-богом прошу, Михаил Алексеевич, — выговорил он сипло. — Не как лекаря… как человека. Выручите. Пропаду ведь совсем, с квартиры сгонят, идти некуда…

— Да что случилось-то⁈ — не выдержал я.

Никитин набрал воздуху, зажмурился, будто перед прыжком в прорубь, и выпалил:

— Свинью вылечить надо.

— Свинью? — переспросил я.

— Свинью, — убито подтвердил Никитин и пристыженно уставился на свои сапоги.

Я оглядел двор, потом Никитина, красного, как варёный рак, и понял, что смеяться нельзя. Человеку было не до смеха. Человек либо сошёл с ума, либо попал в крайне странную ситуацию.

Одно другому, к слову, не мешает.

— Так. Рассказывайте по порядку, Алексей Степанович. С самого начала. Кто, где и почему свинья⁈

История оказалась простой и старой. Жалованье штатного лекаря из разночинных было такое, что курам на смех.

Более того, у Никитина ничего не имелось. Только комнатка. Её он снимал на Песках, у отставной унтер-офицерской вдовы Степаниды Карповны, и за комнатку эту задолжал за два месяца. Вдова терпела, потому что жилец был тихий, непьющий и учёный, но нынче терпение её кончилось вместе с последней надеждой.

Пески… В двадцать первом веке это престижный центр Питера. Сейчас же это трущобы на отшибе. Десять безликих линий, застроенных деревянными срубами в три окна. Нищета, мещанство и огороды с капустой. Граница города. Из плюсов только геология, так как район сидит на древней песчаной отмели. Когда весь Петербург тонет, на Песках сухо. В остальном место глухое. Богом забытая провинция.

— У неё свинья, Михаил Алексеевич! Понимаю, что звучит странно. Дико, но… Эта свинья, считайте, кормилица всего двора. Степанида Карповна на ней год держится, приплод продаёт. А она третий день лежит и не ест. Хозяйка выла-выла, а нынче утром объявила: ты, говорит, лекарь или кто? Вылечишь свинью — живи хоть до Рождества Христова, долг обожду! А не вылечишь, съезжай к завтрему, учёный дармоед, моя комната кормильцам нужна, а не книжникам, — Алексей Никитин тяжело вздохнул. — А я, Михаил Алексеевич, свинью эту боюсь трогать. Я же не коновал какой-то. Я по людям. Куда мне идти-то, к зиме, с долгом…

Я слушал, и внутри у меня боролись два человека. Тот врач из прошлой жизни, честно говоря, ржал в голос. Нейрохирург с огромным стажем вызывается на консилиум у свиного корыта. Блестяще, вот это называется — сделал карьеру!

Второй, здешний, прикидывал холодно и быстро. Никитин мне нужен. Это лучшие руки из всех, что я тут видел, и единственный человек в больнице, который учится, а не служит. Съедет он с квартиры, залезет в долги к процентщикам, сломается или сопьётся, и я останусь один против Штосса, эконома и всей здешней медицины. Свинья, как бы дико это ни звучало, была нынче опорой моего тыла.

Да и просто Никитин сам по себе хороший человек. А хорошим людям я привык помогать, покуда они не кончились.

— Ну что ж, — сказал я. — Я, положим, тоже не коновал. Но отравление есть отравление, хоть у титулярного советника, хоть у свиньи. Нутро у всех устроено похоже. Поглядим вашу свинку, куда ж деваться. Вижу, что ситуация у вас трудная. В беде не брошу.

— Михаил Алексеевич… — Никитин задохнулся. — Да как же… Вы… к свинье?.. Правда поможете?

— Тихо, — я поднял ладонь. — Вот об этом теперь нужно обсудить самое главное, и слушайте внимательно. Я к свинье не пойду. Салтыков, осматривающий свинью… Это к вечеру станет лучшей историей в каждой гостиной. Дворянину со свиньёй возиться не по чину, и спорить с этим я не стану, себе дороже. Оттого сделаем так: нынче нам с вами по дороге, я провожу вас до Песков, разговор у нас лекарский, идём себе и идём. Во двор я зайду воды испить, с дороги-то. Погляжу через загородку, минуту, не больше. А лечить будете вы. Вашими руками, вашим именем. Хозяйке скажете, что сами помогли. Вся слава ваша, весь спрос тоже ваш. Согласны?

Никитин глядел на меня так, будто я на его глазах вправил вывих мирозданию.

До Песков мы дошли за полчаса, беседуя о вчерашней операции. Двор Степаниды Карповны оказался чистенький, с поленницей, с двумя грядками под зиму и с хлевушком у забора. Сама вдова, широкая, голосистая, в тёмном платке, встретила Никитина руками в боки, а меня, разглядев сюртук и осанку, поклоном в пояс и мгновенной сменой голоса.

По легенде был я здесь проездом и заглянул только лишь воды попить.

— Водицы барину? Да батюшки, да сей момент, да я вынесу кваску…

Покуда она гремела ковшом у кадки, я неспешно, со скучающим видом гостя, которому приходится ждать, прошёлся вдоль забора. Сделал такой вид, чтобы создать для себя же алиби.

У хлева постоял. Притворился, будто смотрю на свиней бегло, как глядит человек, которому всё равно, чем занять своё время.

Свинья лежала на боку в примятой соломе. Крупная, справная, но бока запали, и дышала она часто и мелко. К корыту она не тянулась, хотя пойла в корыте стояло вдоволь, и от него даже сюда, через загородку, несло кислым. Рядом с корытом громоздилась кадка, из которой это пойло, надо думать, черпали, и над кадкой вились мухи погуще, чем над всем остальным двором. Живот у свиньи был вздут как барабан.

Уши и пятак чистые, пятен по коже нет, значит, не свиная зараза, не рожа, при ней бы горела огнём и стояли багровые пятна. Просто отравленное брюхо.

Всего минута, как я и обещал себе. Допил квас, похвалил хозяйкин двор и уже от калитки, будто вспомнив, спросил скучным голосом:

— А скотину чем кормите, хозяйка? Дух от хлева тяжёлый.

— Дак бардой, батюшка! — охотно отозвалась вдова. — С винокурни привозят, за полцены почти. Свинья её страсть как любит, жрала, не оторвать…

— Жрала, — сказал я. — А теперь лежит. Ну, бог в помощь.

Барда — это водянистая кислая жижа, которая остаётся на винокурнях после выгонки спирта. Местные бедняки скупали её за копейки как дешевый корм. Свиньи обожают этот дрожжевой запах и жрут барду до отвала, моментально хмелея, но для их желудков свежие отходы брожения — чистый яд.

Я вышел, оставив Никитина во дворе. Всё, что было надобно, я уже видел и слышал.

Барда с винокурни, дешёвая, а по осени ещё и прокисшая в тёплой кадке, свинья её жрала от пуза, покуда брюхо не встало колом. Отравление сброженным кормом, вздутие, воспалённое нутро. Людей с тем же самым я видал каждую неделю, только у них это звалось «переел да перепил на праздники».

Никитин догнал меня за углом, и там, на ходу, я продиктовал ему лечение, загибая пальцы.

— Пишите в голове, Алексей Степанович. Первое: барду вон. Всю, и кадку выскоблить кипятком, в ней вся беда и киснет. Хозяйке скажете, корм дурной попался, у винокура спрашивать, не мешал ли чего. Второе: сутки не кормить вовсе. Совсем, как бы ни визжала.

— Как бы ни визжала кто? — уточнил Никитин.

— Да обе! И хозяйка, и свинья. Воды чистой больше давать, и только воды. Третье: уголь берёзовый истолочь мелко, две добрые горсти, разболтать в тёплой воде и влить. Хоть из бутыли в пасть, хоть в пойло, коли станет пить сама. Уголь дурноту из брюха в себя вбирает.

У людей так же работает. И это уже практикуется в этом веке. Но с объяснениями, почему уголь поглощает отравляющие вещества, лучше подождать. Ещё не время.

— Назавтра ещё раз повторить всё, что я сказал, — продолжил я. — Четвёртое: со второго дня жидкая болтушка из отрубей, тёплая, и давать помалу. Отойдёт брюхо, начнёт есть, тогда прибавлять можно. Дня через три свинка будет крепче нас с вами. Повторите.

Никитин повторил слово в слово, как повторял за мной назначения в палате. Потом помялся.

— А если… не встанет?

— Встанет, — я усмехнулся. — Отравленное брюхо, Алексей Степанович, лечится одинаково что в Мариинской, что в хлеву. Голод, вода и уголь. Проверено на купцах, а купец от свиньи по нутру отличается меньше, чем ему хотелось бы. Ступайте. И вот ещё что: хозяйке про меня ни полслова. Вычитали у немцев, и точка.

Через два дня Никитин явился на службу сияющий, как надраенный самовар. Свинка встала, свинка ела, Степанида Карповна простила долг за месяц вперёд, звала его теперь Лексеем Степанычем, а не дармоедом, и уже сосватала его лекарскую славу двум соседкам, у одной куры дохнут, у другой — поясница. Но поясница благо не у скота, а у самой женщины.

Радовало меня, что Никитин впервые за всё знакомство смеялся в голос. И всё это после лечения какой-то свинюшки. Человек, у которого за спиной перестало гореть жильё, работает вдвое лучше. А мне его руки ещё ох как понадобятся.

Быт мой среди Бутурлиных за эти дни изменился. И причина тому — мой отец.

Жизнь с ним под одной крышей оказалась наукой особого рода. Вставал он в шесть, в любую погоду шёл со двора пешком, час ходил по своим сенатским делам или просто по набережной. Воротясь, час сидел за бумагами.

Со мной он был ровен, скуп на слова, но внимателен. Вечерами они с бароном садились за стол, и из гостиной часами тёк неспешный стариковский разговор, который я слушал вполуха и из которого узнавал о собственной семье больше, чем из всех расспросов. А раз, проходя, я услышал и своё имя.

Расслышать было трудно, но, как мне показалось, отец всё-таки стал спокойнее относиться к моему ремеслу.

Однако работа над нашими отношениями ещё только начата. Самое трудное впереди.

На третий же день после операции, когда Авдеев уже дышал через трубку ровно и даже начал ворчать на кашу, в Мариинскую ко мне пришёл Скопин с сыном.

Ефим оказался ровно таким, каким я его себе рисовал. Высокий, узкоплечий, тихий. Он кланялся, глядел в пол и был похож на отца только одним: той же цепкостью, только у старика она была более отработана, нежели у сына.

Повторять с ним всё то же, что рассказывал Сергею, я не стал. Времени не было ни у него, ни у меня. Прошёлся скороговоркой по главному. Затем вручил собранную с вечера суму, ту же, что собирал Сергею. Корпия, глаженое полотно, фляга, игла, тысячелистник. Ефим слушал старательно, кивал и повторял слово в слово, ни разу не сбившись. Грамотная голова всё схватывала с первого раза.

А вот глаза его мне не понравились сразу.

Он щурился. Но проблема была не в освещении. Свет в приёмном покое был неплохой. Да и день выдался светлый. Значит, беда в другом.

Ефим щурился всякий раз, когда глядел дальше протянутой руки, и морщил при этом лоб. Такое можно часто увидеть у людей, которые в принципе уже устали вглядываться.

Когда я, проверяя, спросил его, что написано на доске у дальней стены, он честно потянулся вперёд всем телом, сощурился до слёз и прочёл с третьей попытки. И то лишь наполовину угадал.

— Давно так глядишь? — спросил я.

— Дак с детства, барин, — он смутился, будто пойман на дурном. — Вблизи-то я хоть блоху на бумаге сочту, счёт весь на мне был. А вдаль мутно. Я и не жалуюсь, привык.

Близорукость, и изрядная. Для конторы пустяк, для строя — беда. Солдат, который не видит мишени дальше полусотни шагов, в первой же перестрелке будет мёртв. Или, того хуже, своих же перебьёт.

— Слушай меня, Ефим, и запомни крепко, — сказал я. — Глаза твои для солдатской службы слабы, и скрывать это не вздумай. На приёмке будет лекарь. Скажешь ему прямо, мол, вдаль с самого детства плохо видишь. Пусть проверит хоть на пальцах, как угодно. Стыдного тут нет, а вот утаишь — попадёшь в стрелки и пропадёшь зазря. Зато вблизи глаз у тебя хорош, всякую букву видит. При бумагах да при лазарете это дорогого стоит. Понял, к чему клоню?

— Понял… — он поглядел на отца, потом на меня, и в глазах его появилась надежда.

— И глаза береги. В сумерках не читай, и в темноте при свечах не пиши подолгу. Твои глаза тебя кормить ещё будут. Запомни мои слова.

Скопин, всё это время простоявший у стены молча, при прощании вдруг вынул из-под полы плоский свёрток и положил на стол, отводя глаза.

— Не побрезгуйте, господин Салтыков. Из невыкупленного, десятый год лежит, а вещь мастерская. Вам по ремеслу.

В свёртке, в потёртом футляре лежал набор ланцетов аглицкой стали: тонких, звонких, ни пятнышка ржавчины. Инструмент, за который иной лекарь отдал бы месячное жалованье. Отказываться я не стал — обидел бы старика хуже пощёчины. Да и врать не буду, рука сама потянулась.

Как ни крути, это же настоящая роскошь. Мировой эталон качества! Понятное дело, что дёшев этот набор, поскольку пролежал у Скопина чёрт знает сколько и им уже пользовались, но всё равно.

Я доволен. И этой сделкой точно готов заключить со Скопиным благостные отношения на будущее.

Правда, я должен ему ещё кое-что. И это нужно сделать сегодня же.

Вечером, у себя, я сел за письмо Бессонову. Майору, которого я не так давно лечил.

Писалось оно легче, чем я ждал. Ещё месяц назад сама мысль просить за кого-то через знакомство отдавала бы для меня чем-то неловким. Но тут всё работает иначе, не как в моём веке.

Чины добывались письмами, места разговорами, судьбы решались за ужином между гусем и наливкой. Дворянин, который не хлопочет за своих, слывёт здесь попросту дурным человеком, всё равно что отец, не кормящий детей. И прося за Ефима, я не нарушал здешних правил. А впервые играл по ним.

Письмо вышло коротким и деловым. Кланялся, напоминал о себе, просил не за родню и не за себя — за грамотного рекрута нынешнего набора, тихого и старательного. Уточнил, что к строевой службе глазами он слаб, зато к письменной и лазаретной годен отменно.

Ежели найдётся возможность определить такого при госпитальной части, то польза казне выйдет вдвое лучше. Из плохого стрелка получится добрый лазаретный служитель.

Так я и написал.

Запечатывая, я поймал себя ещё на одной мысли, и мысль эту прятать от себя не стал. Бессонов обещал свести меня с человеком из медико-хирургической академии, с военным хирургом, и обещание это до сих пор висело в воздухе. Напомнить о себе письмом всё же стоило. Может, вспомнит. Может, шепнёт. Кто знает? В этом веке одно письмо умело везти два груза разом, и никто не считал это за хитрость.

Я отдал письмо Гришке, которому, между прочим, стало уже гораздо легче в плане кашля. Он передаст это в утреннюю почту, и тем сам я дам ход этому делу.

Новость про Мейера принёс Никитин, и по его лицу я понял всё раньше слов. С таким лицом не сообщают о хороших новостях.

Карл Фёдорович Мейер куда-то пропал, и я всё ждал, когда о нём появятся хоть какие-то новости.

Вот они и появились. Но добрыми они не были.

— Михаил Алексеевич… — он затворил за собой дверь перевязочной и понизил голос. — Я сейчас в конторе был, за жалованными ведомостями. Писарь проговорился. На Карла Фёдоровича бумага пришла. Из Совета. Дознание по нему открыто, и покуда оно идёт, к больным его велено не допускать. Вот отчего его который день нет. Ему сюда ходу нет, Михаил Алексеевич! Пишут, будто сомнение есть, может ли он вообще при больнице состоять! Вы только подумайте! Как же так?

Проклятье…

Мейер. Старший лекарь. Человек, который первым принялся помогать мне в этой больнице. Он же поставил меня к Никитину и ни разу, ни единого раза не сделал мне подлости, хотя возможностей у него было больше, чем у всех прочих, вместе взятых.

Сомнение, может ли он состоять при больнице…

Нет, чушь какая-то, быть того не может. Этот человек уже много лет лечит людей. Да, Мариинской ещё и год не исполнился, но не мог он здесь ничего наворотить. Это невозможно.

— Дознание по какой части? — спросил я. — В чём обвиняют?

— Писарь не знает. Бумага закрытая, у Робека лежит. Только… — Никитин замялся. — Михаил Алексеевич, вы ж понимаете, откуда такие бумаги растут. У нас в больнице их только один человек сеет.

Я прекрасно понимал, о ком идёт речь. Знаю одного доносчика. Очень хорошо знаю.

Штосса мы нашли в его каморке при аптечном покое. Он сидел за конторкой, над вечными его бумагами. Поднял голову на грохот двери и тут же произнёс:

— Салтыков. Стучаться в этой больнице уже не принято?

— Не до церемоний, — я подошёл к конторке вплотную. — На Мейера открыто дознание. Ему запрещено ходить к больным. Бумага пришла из Совета. Мне спросить вас, господин Штосс, или вы сами скажете?

Я ждал чего угодно. Привычного яда, казённой отповеди, ледяного «не ваше дело». Но уж точно не ждал того, что в итоге увидел.

Штосс переменился в лице. Глаза его замерли, а из лица ушла кровь разом, будто давление его резко упало. Шок. Никак иначе и не описать.

Перо выпало у него из пальцев и легло поперёк бумаги, брызнув кляксой, а он этого даже не заметил.

— Что вы сказали? — переспросил он тихо. — Дознание? На Мейера?

— Вы прекрасно слышали.

— И вы… — он медленно поднялся из-за конторки. — Вы пришли сюда, ко мне, потому что решили, что это я? Что я написал⁈ На Мейера!

— А кто в этой больнице чаще всех пишет доносы, господин Штосс? — не выдержал Никитин.

— Я пишу! — Штосс ударил ладонью по конторке так, что подпрыгнула чернильница. — Я пишу рапорты, господа. Рапорты по форме, о том, что вижу в палатах, и под каждым стоит моё имя, извольте прочесть хоть все. Я писал на вас, Салтыков, и напишу ещё, коли будет за что. И вы будете знать, что это я, потому что я не доносчик, а служу, как умею. Имя своё не скрываю. Но… но Мейер… — голос его сел, и он договорил уже почти шёпотом. — Карл Фёдорович меня в эту больницу привёл. Всему, что я умею, у него выучился. На Мейера мне писать нечего. И некому. Он последний в этом здании, о ком можно было бы написать хоть одно нехорошее слово.

Мы с Никитиным глядели на Штосса и оба понимали одно: так не играют.

Бледность не сыграешь, кляксу не сыграешь, этот севший голос тоже не сыграешь.

Передо мной стоял человек, которому только что сообщили о беде. И он встревожен. Отсюда я понял, что он не виновен.

— Тогда кто накликал беду на Мейера? — спросил я уже другим тоном.

— Не знаю, — Штосс опустился обратно на свой табурет. — И это, Салтыков, пугает меня больше вашего. Я думал: знаю всё, что пишется в этих стенах.

Договорить нам не дали. За окном каморы, во дворе, простучали копыта, и я увидел, как к крыльцу подали карету. По двору, придерживая шляпу, скорым шагом шёл Робек.

Я успел перехватить его у кареты.

— Михаил Михайлович! Два слова. Про Мейера…

— Не теперь, Салтыков, — Робек даже не замедлился. — Дела у меня. К нему и еду, с ним и буду говорить, — он уже поставил ногу на подножку, обернулся, и на секунду мне показалось, что он всё-таки скажет правду. Но всё же он решил смолчать. Только уронил: — Поздно спрашивать. Всё уже решено. К великому сожалению.

Робек уехал. Мы остались втроём: я, Никитин и Штосс.

Странная получилась картина. Ещё утром любой в этой больнице сказал бы, что мы втроём вместе никогда в жизни не соберёмся.

— Решено, — повторил Штосс, глядя вслед карете. — Слышали? Дознание идёт, а у них уже решено. Так не дознаются, господа. Так закапывают невиновного!

— Кому это может быть надо? — Никитин переводил взгляд с него на меня. — Кому Карл Фёдорович мог дорогу перейти? Он же мухи не обидел. Он настоящий лекарь… Хороший человек!

— Тихий человек на заметном месте, — подметил Штосс. — Место старшего лекаря, Никитин, — это подписи. Под закупками, под аптечными счетами, под всем, что течёт через эту больницу. Тихий честный человек на таком месте кому-нибудь да мешает. Всегда.

Я прогнал несколько вариантов. И тут неожиданно всё в моей голове сошлось воедино.

И тогда я заговорил.

— Господа! — бросил я. — Кажется, у меня есть мысль, как выяснить, что стряслось на самом деле. Мы ещё можем спасти господина Мейера.

Мысль моя, которую я решил озвучить своим господам компаньонам, была проста до неприличия, и в этом состояла вся её сила!

Пока что получается, что мы собираемся воевать вслепую. Кто написал, что написал, в чём винят — ничего из этого мы не знаем, а гадать на кофейной гуще лекарь не должен.

Лекарь обязан собирать информацию, анамнез. Этим и нужно заняться, чтобы помочь нашему коллеге Мейеру.

— Прежде чем лечить, господа, надобно прочесть эту историю как анамнез. Как скорбный лист, — сказал я им тем же вечером, в кабинете у Штосса. Сидели мы при одной свече и обсуждали план дальнейших действий. — Болезнь наша, господа, лежит в Совете. И зовётся она документом. Всякую казённую бумагу, прежде чем ей лечь в дело, переписывает письмоводитель. Переписчик знает её наизусть, до запятой. Вопрос один: есть ли у кого из нас свой человек среди людей, трудящихся в экспедиции Совета?

Экспедицией здесь зовётся отдел государственного учреждения.

Никитин развёл руками. Зато Штосс поглядел на меня исподлобья долгим взглядом, и в глазах его я впервые увидел что-то похожее на веселье.

— Все рапорты этой больницы, Салтыков, идут через меня с самого её открытия. А до того я занимался похожим ремеслом, а потому хорошо знаком с некоторыми людьми из этой сферы. Крылов из экспедиции мне по гроб жизни обязан, я его сына от золотухи спас, — он помолчал и добавил суше. — Только предупреждаю: Крылов труслив, как заяц. Я могу поговорить с ним. Слово дам, что бумага из моих рук не выйдет. Стало быть, прочту вам вслух один раз и списывать не дам. Завтра к полудню я буду знать её наизусть.

Так в итоге и вышло. Штосс не солгал. В десять утра на следующий день он уже мог пересказать, что было прописано в том документе.

Донос. Да, это был именно донос! Как мы и думали.

Безымянный, хорошо отписанный и бил ровно в одну точку. Месяц назад в палате Мейера умер отставной чиновник Полозов, лежавший с водяночной болезнью. Умер ночью, тихо, обыкновенная ситуация. Так с водяночными больными обычно и бывает.

В бумаге же выходило, что умер он «от небрежения старшего лекаря, отказавшего страждущему в должном пользовании». Простыми словами, Карл Мейер якобы даже не старался его лечить.

А также его обвинили в том, что скорбный лист вёлся «с пропусками, кои наводят на размышления» и что родня покойного «вопиет о разбирательстве».

Внизу, для весу, были приписаны и обобщающие обвинение. Там говорилось, что Мейер уже чересчур стар и ничего не соображает, порядка не блюдёт. А дальше следовало уточнение. Обвиняющий писал, что в больнице завелись новшества, и возможно, это как-то связано с Мейером.

Под новшествами, видимо, подразумевались мои труды. Обвиняющий просто свалил всё в одну кучу.

— Родня вопиет, — повторил Штосс, дочитав нам это вслух. Процитировал он документ с таким отвращением, что мы с Никитиным даже не поняли, в чём причина такой интонации.

Почему он вдруг насмехается над роднёй? Но вскоре всё стало понятно.

— Полозова хоронили роднёй в составе одной сестры, глухой старухи, — тут же пояснил Штосс. — Я был на отпевании, Мейер посылал венок. Кто-то эту старуху надоумил и прошение за неё составил, своей рукой она даже пару букв черкануть не сможет.

— Слог видите? — спросил я.

— Вижу, — Штосс поднёс лист к свече. — И вот что я вам скажу, господа. Писал не приказный. Приказный пишет «оное» и «поелику» через слово, а тут их ровно столько, сколько надобно, чтоб казаться приказным. Зато взгляните сюда. «Отказ в должном пользовании». «Скорбный лист с пропусками». Так пишет лекарь, господа. Человек, который знает, как называется наша кухня изнутри. И я, кажется, знаю эту руку. Не почерк, он перебелён. Руку. Есть у нас в больнице один любитель оборота «наводит на размышления». Я его рапорты уже правил.

Я мысленно проанализировал всё сказанное и принялся расставлять по полкам. Штосс сразу понял, что анонимное письмо — это искусная фальшивка. Автор письма пытался выдать себя за приказного канцеляриста, но лишь слегка присыпал текст старыми словами вроде «оными» и «поелику». Всё понятно. Это для отвода глаз.

Настоящую же личность сочинителя выдал профессиональный медицинский жаргон вроде «скорбного листа». Хотя почерк был намеренно изменён, Штосс узнал руку. А это значит, мы теперь можем двигаться дальше.

Пока что мой план реализуется как надо.

Штосс назвал фамилию, и Никитин присвистнул.

Званцев. Из наших же девяти лекарей, дворянин, из хорошей семьи, лет тридцати пяти. Гладкий, любезный, со всеми ровный, мне он за всё наше недолгое знакомство не сказал ни одного дурного слова, впрочем, и доброго тоже. Я пересекался с ним в лучшем случае один-два раза. Поэтому ничего не могу сказать о Званцеве как о человеке.

Зато видел его пациентов и потому мог бы со всей уверенностью заявить, что лекарь из него никакой. Поговаривают, будто он не столько больным внимание уделяет, сколько начальству.

— Какой у него может быть мотив? — спросил я, хотя уже понимал сам, что к чему. Но хотел узнать мнение недруга-коллеги, с которым пришлось объединиться.

— Место ему нужно, — пожал плечами Штосс. — Мейер стар. И должность старшего лекаря освободится так или этак, годом раньше, годом позже. А тут дознание. Мейера если и не выгонят… То всё равно помешают его репутации, и старшего лекаря придётся выбирать нового, а Мейер будет уже с пятном. Чистенькому и любезному супротив него стоять будет одно удовольствие.

Дальше мы разделились, и каждый пошёл своей дорогой, как и положено на облаве.

Мы решили спасти Мейера любой ценой. Каждому из нас он помогал. Мы знали, что он хороший лекарь. А потому были готовы потрудиться ради его репутации.

Никитин взял на себя людей. Сиделки, служители, банщик, все сотрудники, которых порой не замечаешь, но иногда о происходящих событиях они всё узнают раньше начальства.

К вечеру он принёс информацию. Сиделка Лукерья вспомнила, что недели три назад господин Званцев дважды расспрашивал её про смерть Полозова, всё выпытывал, кричал ли покойный, звали ли Мейера ночью и записал ли тот хоть что-нибудь в лист. Объяснил этот допрос тем, что так для порядка надобно.

А банщик божился, что видал, как помощник Званцева носил пакет к Воспитательному дому, на Мойку, аккурат в те самые дни. К тому дому, при котором заседает совет и в который стекаются такие бумаги.

Интересно получается…

Что ж, Никитин и Штосс уже сделали всё, что могли. Настал мой черёд.

Я взял на себя медицину. Скорбный лист Полозова я поднял из архива и просидел над ним вечер, а потом другой, сличая с журналом дежурств.

Картина выходила предельно ясная: водяночная болезнь в последней степени, отёки до паха, дыхание сидя, синие губы. Другими словами, хроническая сердечная недостаточность третьей стадии. Ситуация, из которой и в двадцать первом веке вытащить пациента было уже практически невозможно.

Сердце, изношенное шестьюдесятью годами службы и наливок, сдавало по всем правилам. И самое главное — Мейер тоже делал всё по правилам. Наперстянку давал, покой дал, лишнюю воду гнал. И что в итоге?

Понятное дело, что такого больного не вытащил бы ни он, ни я, ни вся медицина моего века с её аппаратами. Пропуски в листе точно были, ночная запись за последние сутки короткая. Оттого короткая, что писать там было уже нечего, кроме часа смерти.

Из всего этого я и сложил документ. Тот, который писать умею очень хорошо. Не жалобу, не оправдание. Медицинское заключение.

Сухо, по пунктам, с выписками из листа и журнала. Течение болезни расписал, указал, что лечение полностью соответствовало науке во всём. И добавил, что исход при водяночной болезни в сей степени неотвратим, что подтверждаю знанием и практикой.

И отдельной строкой про «пропуски» Мейера указал, что это лишь краткость записи. Исход был очевиден, поэтому расписывать в скорбном листе целое полотно при осмотре пациента уже не было смысла. Так что сокрытием его состояния это считать нельзя.

Нелеп тот, кто подал эту жалобу, но не Карл Мейер. Уж точно не он.

Дальше ход перешёл к третьему члену нашей упряжки. Снова к Штоссу. Он должен был закончить то, что начал. Сделал то, чего не сумели бы мы с Никитиным вместе взятые. Он составил к моему заключению сопроводительный рапорт. По всей форме, с оборотами, с поклонами, с точными ссылками на положения, о которых я и не слыхивал. Две бумаги легли одна к другой. Как лезвие к рукояти!

— Подписи, — сказал Штосс, перечитав. — Ваша и моя, Салтыков. Никитин, вам подписывать не советую, вы человек маленький. И, уж простите, вас сомнут первым, случись что. Не спорьте, это не благородство, а обычный расчёт.

Всё собранное мы понесли Робеку.

Главный врач уже воротился в больницу к тому времени серый. Весь серый, будто постаревший. Похоже, ему самому пришлось пережить много выволочек. Но этому скоро придёт конец.

Мы пришли на помощь.

Робек молча выслушал, молча прочёл обе бумаги, раз и другой. Потом поднял на нас глаза, и я увидел, как он впервые за всё время разборок с Мейером начал меняться. И в лучшую сторону.

— Ранее я вам уже сказал, что всё решено, — он положил ладонь на бумаги. — Так и было. Решено было тихо удалить старика на покой, чтоб сор из избы не выносить, а Карл Фёдорович со своей немецкой честью и сам уже прошение об отставке писал. Я к нему затем и ездил, отговаривать, да без вашего вот этого, — он постучал пальцем по заключению, — отговаривать мне было нечем. А теперь есть. Теперь, господа, это уже можно превратить в настоящую борьбу. И теперь я знаю, как организовать спасение Мейера с помощью ваших документов. И приложу своё мнение, а затем всё повезу сам. Благодарю вас, господа. Хорошо постарались!

Повёз он завтра же. А ещё через два дня по больнице, из конторы, тем же почтовым трактом, каким ходят все казённые сообщения, пробежала новость.

Та новость, которую мы так ждали.

Дознание по старшему лекарю прекращено. Мейеру поставлен небольшой штраф за неполноту скорбных листов. Только и всего!

Допуск возвращён.

Карл Фёдорович явился на службу в понедельник, к утреннему обходу. Ничуть не изменился за это время. А стоит отметить, с делом Мейера мы разбирались почти целую неделю. С тринадцатого по восемнадцатое сентября.

Он обошёл палаты, сделал Фролу замечание за пыль на подоконнике, а под конец обхода задержался возле нас троих, стоявших, по случайности, рядом.

— Господа, — сказал он, глядя куда-то между нами и по-немецки чеканя каждое слово. — Я старый человек и знаю цену таким чудесам. Чудес таких точно не бывает. Зато бывают люди, на которых можно положиться, — он коротко, по-военному наклонил голову. — Я помню долги. Никогда не забуду ваш поступок.

И пошёл дальше, ругаться с экономом за сырые дрова. Никитин глядел ему вслед, сияя, Штосс сухо усмехался, всё так же поглядывая в бумаги, а я думал о том, что этой тройке, ещё неделю назад немыслимой, нынче цены нет, и что в этой больнице у меня, кажется, впервые появился тыл.

Насчёт Штосса, конечно, уверен быть не могу. Человек он сложный, и между нами до сих пор многое не разрешено. Но поработали мы на славу.

Званцева по иронии судьбы я встретил в тот же день в коридоре. Он поклонился мне первый, ровно, и в светлых глазах его не было ничего, кроме приличной любезности.

Тот ещё гад! Я едва сдержался, чтобы не высказать ему всё это в лицо.

Доказать мы не могли ни строчки, и он это знал и знал, что мы об этом знаем. Я лишь поклонился в ответ.

И это нормально. В этом веке таким поклоном объявляют войны.

Под вечер меня перехватил Робек в хорошем настроении.

— Чуть не забыл за всей этой грязью. Мастер ваш прислал первые шесть трубок, у меня в кабинете стоят. К концу месяца, пишет, будет дюжина.

Да, договор с мастером заключён, и я договорился о том, чтобы он мог напрямую связываться с Робеком.

Фактически на данный момент мы образовали стартовый квартет, от которого далее пойдёт развитие медицины. Я, Робек, Бутурлин, и мастер Сила Гордеевич.

Позже я планирую подключить к этому делу ещё одного человека, но пока спешить с этим явно не стоит.

Итого дюжина трубок… Начало положено.

Я шёл домой пешком и катал в голове мысли о стетоскопах. К концу месяца дюжина, за ней вторая. Обе, по уговору, даром отдадим: одна в Мариинскую, другая — в военный госпиталь. С октября лекари начнут слушать, но предстоит ещё пересчитать и сравнить, что из этого выйдет.

Как изменится смертность, какие будут находки, ошибки — и всё это в цифрах. Столбец к столбцу.

Пока что остаётся только ждать, считать и…

Не помешает составить справочник. Текст, который поможет лекарям пользоваться трубкой. Вот этим в ближайшее время и займусь.

Лёгочный пациент Авдеев меж тем шёл на поправку так ладно, что любо было глядеть. Серебряная трубочка, заказанная мною у ювелира со Столярного и вставшая мне в четыре рубля, служила исправно. Отлично заменила трубки, через которые выводился гной ранее.

Теперь идёт на поправку, жар спал, и парень уже сидел, ел за двоих и клянчил у сиделок то кваску, то новостей. Через неделю я рассчитывал трубочку убрать вовсе.

И скромная моя слава сыграла со мной шутку. Не добрую и не злую. Скорее неожиданную.

За мной прислали людей. За полночь. И по одному тому, как колотил в ворота Бутурлиных купеческий приказчик, я понял, что дело нешуточное. У меня появился очередной частный пациент. И это хорошо. Этим надо пользоваться.

Меня доставили на хозяйской повозке. Всю дорогу приказчик твердил одно:

— Николай Мироныч помирает, отходит, уже и за попом даже послано! — бормотал он. — Но про вас сказывали, будто и саму смерть из груди выпустить сможете! Так уж, пожалуйста, барин, не побрезгуйте.

Отказываться я, разумеется, не стал.

Опять лечить купца… В который уже раз? Впрочем, удивляться нечему. Это точно не последний. Меня таких больных ещё сотни ждут.

В Петербурге сейчас благородные господа скорее помрут под присмотром заграничного шарлатана, чем доверятся русскому лекарю. Так уж в этой эпохе обстоят дела. А кого мне лечить? Нищих, которые заплатить ничем не могут?

Вот и остаётся только один вариант: мещанские купцы. Мало того, что их в столице пруд пруди, так они ещё больные все, потому что образ жизни у них далеко не здоровый. Ну, по крайней мере, купцы платят исправно. Не рублём, так товаром.

Помирающий обнаружился в спальне, но не в постели. Купец первой гильдии Николай Мироныч. Мужчина пудов на семь, в исподней рубахе метался по комнате, как медведь по клетке. Сгибался пополам, хватался за поясницу справа и ревел в голос. Рядом причитала жена, поп у дверей уже готовился отпевать.

В эти времена священника к тяжелобольному человеку вызывали вовсе не для отпевания, которое совершается строго над умершим, а для проведения Таинства Елеосвящения и последней исповеди с причастием. Для православного человека, особенно из купеческого сословия, умереть без покаяния считалось страшной духовной катастрофой, поэтому при первых признаках смертельной опасности семья спешила позвать человека из церкви, чтобы тот отпустил больному грехи ради исцеления души и тела.

— Давно его так? — уточнил я.

— С вечера, батюшка! — взвыла женщина. — То отпустит, то согнёт! Уж и грелку клали, и выпить давали…

Я поймал купца за плечи и усадил. Боль шла приступами, волнами, от поясницы вниз и вперёд, в пах, от неё он не мог ни лежать, ни сидеть, только метаться. На языке у меня вертелось слово, которого здесь никто бы не понял.

Колика почечная.

Камень тронулся из почки и полез по мочеточнику, и каждая его подвижка резала купца изнутри, как стеклом.

От такой боли не умирают. Но и жить с ней нельзя.

— Молитву отложите пока, батюшка, — сказал я попу. — Он ещё поживёт, слово даю. Баню топили нынче? Ванну мне сюда, лохань большую, и воды горячей, сколько есть. Живо!

Покуда таскали воду, я растёр в стакане хлебного вина немного сухой белены. Припас это растение заранее. Как знал, что пригодится. Самую малость растёр, на кончике ножа, и дал купцу выпить.

Белена — яд, но в малой доле она отпускает сведённое нутро. Снимает спазм. действует примерно как та же «но-шпа» из моего мира.

Купца усадили в лохань с горячей водой по самую грудь, и он поначалу ревел, что сварят, а через четверть часа притих. Тепло делало ту же работу изнутри. Разжимало спазмы.

— Теперь пить, — велел я. — Воды тёплой, кружку за кружкой, сколько влезет. Гнать надобно.

— Куды гнать-то? — простонал купец.

— Камень гнать, Николай Мироныч. Сидит в тебе камушек, из почки в пузырь дорогу ищет. Мы ему дорогу смочим и распахнём. Пей давай!

Он пил, стонал, требовал попа обратно, грозился. Но к четвёртому часу ночи его согнуло особенно люто. Он взвыл, а после разом обмяк и заморгал.

— Отпустило… — выговорил он с изумлением. — Вот те крест, отпустило враз, как пробку вынули…

К утру камушек вышел, с горошину, бурый, шершавый. Купец разглядывал потом его на ладони с таким удивлением и радостью, будто на память его собрался оставить. Поп, так и просидевший всю ночь у дверей, поглядел на это дело и сухо заметил, что теперь-то, после этакой милости, купец уж точно должен пожертвовать на новую пристройку к церкви.

Купец хмыкнул, но спорить не посмел. Мне было отсчитано двадцать пять рублей. Я дал ему советы перед уходом.

Воды пить поболе всякий день, квасом и кислым не злоупотреблять, а как заломит поясницу сызнова — слать за мной, не за попом.

— Одно скажи, лекарь, — купец держал меня за рукав уже в дверях. — Откуда в человеке камни? Я ж не мостовая какая-нибудь!

— От жирного стола, малого питья и сидячего положения, — сказал я. — Так что-либо стол, либо камни, Николай Мироныч. Выбирать тебе.

Домой я ехал на той же хозяйской повозке, сытый купеческим завтраком, с четвертной в кармане, и подводил в голове двойной итог.

Первый был денежный и приятный. Гильдия теперь слухи обо мне распространит, и сработает это не хуже газеты.

Второй итог был любопытнее. Ни ланцета, ни склянки я нынче, по сути, не открывал. Горячая вода, белена на кончике ножа да простая вода кружками. Тут я победил не скальпелем, но знанием!

И знание это я, если всё пойдёт по задуманному, рано или поздно начну раздавать. Печатно.

Наступит этот день.

В воскресенье случилось редкое. Отец ещё третьего дня отбыл по делам службы, на сколько и куда по своему обыкновению не сказав. И дом в его отсутствие дышал вольнее. У меня впервые за месяц выдался свободный день, который я ещё не решил, куда деть. Но мне нужен был отдых.

Выручил меня Луи Готье. Мы столкнулись после обедни во дворе, разговорились, и француз, помявшись, предложил вдруг то, чего я никак не ждал.

— А пойдёмте гулять, сударь. Погода стоит последняя тёплая, грех сидеть. Слышал, вы город толком и не знаете? Недавно прибыли. Хотите, покажу вам Петербург, которого вы не знаете? Знаю я одно место в Петербурге. Скромное, зато в нём варят настоящий шоколад!

Петербург Готье показал мне в трёх улицах возле Невского. Лавка книгопродавца-француза, где пахло кожей и клеем и где хозяин с Готье раскланялся, как с роднёй. Тесная цирюльня, из которой неслась картавая брань его земляков. Но шли мы не сюда. Двигались мы к кофейному дому близ Гостиного, где подавали шоколад в белых чашках и где половина гостей говорила по-французски, а вторая половина делала вид, что речь эту понимает.

Мы взяли столик у окна. Шоколад оказался густым, как патока, и горьким ровно настолько, насколько надо. За соседним столиком старый аббат читал газету. На поклон Готье он поднял глаза, поглядел долгую секунду и вернулся к газете, не кивнув. Готье это, кажется, решил проигнорировать.

Странно. Будто этот аббат не больно-то рад был видеть моего знакомого учителя. К чему бы это?

— Тут вся наша Франция, — сказал Готье вполголоса, поведя глазами по зале. — Та, что уцелела и добежала досюда. Аббат вон из Прованса. Мадам за стойкой держала модную лавку в Париже, на улице Сент-Оноре. Мы друг друга не всегда любим, сударь, но всегда узнаём. По глазам. У всех, кто добежал досюда, глаза особенные. Видно, что о прошлом вспоминают, но возвратиться не могут.

Случай был удобный, и я спросил осторожно:

— А ваши глаза, Лука Осипович, куда глядят? Вы обмолвились раз про Лион и про отцовские книги. Интересно было бы узнать о вашем прошлом. Но коли не хотите, не отвечайте. Я не обижусь, если вы не утолите моё любопытство.

Он помолчал, грея ладони о чашку, затем заговорил:

— Отчего же. Дело старое. Можно и рассказать. Отец мой был в Лионе адвокатом, человеком книжным и упрямым. Дом, библиотека, я у него один. В девяносто третьем году город поднялся против Конвента. Вы, может статься, слыхали?

Конвент — это высший законодательный и исполнительный орган Франции времён Великой французской революции. Понятно, о чём речь, поэтому в ответ я кивнул.

— Потом город пал, — продолжил Готье. — Затем пришли комиссары, и началось такое, о чём я рассказывать за шоколадом не стану — дурно для пищеварения. Отца взяли в декабре. Он ведь даже не воевал, сударь, а бумаги писал, прошения о помиловании для чужих людей. По тем временам этого доставало с лихвой, — Готье отпил и аккуратно поставил чашку. — Мне шёл восемнадцатый год. Матушка отдала мне отцовские часы, зашила в подкладку деньги и велела идти в Швейцарию, к её брату. Сама сказала, что догонит. Не догнала. Дорогою я эти часы продал, дядюшку в Женеве не нашёл, зато нашёл место при одном немецком семействе. И начал там читать детям вслух. С тех пор и читаю, сударь. Тружусь учителем. Двенадцатый год читаю чужим детям вслух, только семейства меняются да города. Германия, Митава, теперь вот ваш Петербург.

В рассказе его не было ни единой жалобной ноты. Он говорил сухо, почти весело. Я знал такую манеру. Так рассказывают о себе люди, которые своё отплакали давно и в одиночку. Смирились со своим положением.

— А Франция? — спросил я. — Нынешняя. С Бонапартом. Что о ней думаете?

— Нынешней Франции, сударь, я не знаю, — голос его не переменился. — Мне пишут, там теперь порядок. Порядок, империя… Только заведён этот порядок на той самой площади, где… — он оборвал сам себя, коротко улыбнулся. — Впрочем, я обещал вам прогулку, а не проповедь! Скажите лучше, как вам шоколад? Мадам утверждает, что такого нет и в Париже, и я слишком ей обязан, чтобы спорить.

Мы просидели в кофейном доме дотемна. Говорили о латыни, о здешних зимах. Готье оказался наблюдателен. Я многое узнал, ведь этот человек двенадцать лет живёт в чужих домах и выучился читать хозяев раньше, чем те откроют рот. С ним было легко. Легче, чем со всеми, кого я узнал в этом веке, и я, кажется, понимал почему. Мы оба были эмигрантами. Только он бежал из страны, а я из иного времени, и обоим было некуда возвращаться.

Мы расплатились и вышли. Невский к вечеру поредел, фонарщики уже лазали по лестницам. Мы прошли шагов двадцать, когда от дверей кофейного дома нас окликнули.

— Pardon! Un instant, messieurs!

«Простите! Одно мгновение, господа!», — перевёл я автоматически.

Нас догонял господин лет шестидесяти, из зала, я приметил его ещё внутри. Он сидел в углу и всё поглядывал на наш столик поверх газеты. Одет тщательно и старомодно, пудреные волосы, трость. Он подошёл вплотную, вгляделся Готье в лицо, близоруко и жадно, и вдруг просиял.

— Боже мой… — он прижал руку к груди и перешёл на французский, торопливый, задыхающийся. — Мсье де Ровьер! Анри! Вы!.. Живой!..

И тут я понял, что знаю о друге французе далеко не всё.

Ведь имя этот старик назвал иное. Не то, что сказал мне Готье.

— А мне говорили, что вся ваша семья… — причитал старик, обращаясь к Готье. — Боже мой, да что же вы молчите, Анри, это же я, ещё вас мальчиком на коленях…

Я стоял в шаге и видел то, чего не видел старик. А всё потому, что он смотрел через эмоции, а я старался оценивать ситуации трезво, как и привык.

Готье не удивился. Выглядело всё так, будто он просто сдержался, не стал показывать свои собственные эмоции, сокрыл их в себе.

И сделал это не без причины, как я понимаю.

— Вы обознались, сударь, — сказал он по-русски, ровно и учтиво. А затем повторил по-французски то же самое. — Vous vous trompez, monsieur. Моё имя Готье. Луи Готье. Честь имею.

Он поклонился, позвал меня жестом, чего не делал никогда, повёл прочь, и мы ушли. Причём довольно быстро. Луи явно хотел быстрее покинуть это место. Не желал быть узнанным, хоть это уже и случилось.

Старик остался стоять под фонарём. Я оглянулся один раз. Он глядел нам вслед, прижимая шляпу к груди, и губы его всё ещё шевелились, договаривая имя.

Де Ровьер. Анри де Ровьер.

Готье молчал до тех пор, пока мы не достигли угла. Я тоже не проронил ни слова. Не стал пока задавать лишних вопросов. Хотя вопросы у меня уже назрели.

Одно я знал теперь наверняка.

Человек, которого час назад считал самым понятным в этом городе, двенадцать лет носил чужое имя. Если верить тому, что я услышал, так оно и есть.

Более того, вопросов не задал, потому что знал — Готье сам всё расскажет. Но позже.

Я выждал время, и мои догадки подтвердились.

Готье пришёл ко мне следующим вечером, не дожидаясь, решу ли я сам предъявить что-то об услышанном. Постучал, вошёл со свечой, сел на предложенный стул. И по тому, как он себя вёл, я сразу понял — он сомневался всё это время. Готовился к разговору.

— Я пришёл говорить, сударь, — начал он с порога. — Вы вчера видели того человека и слышали имя… Вы не спросили ни слова — ни на Невском, ни нынче за завтраком. Я оценил. Но так не годится. Вы приняли мою дружбу, вы дали советы, как учить Дмитрия, и вы имеете право знать, с кем сидите за одним столом. Хотя бы в той мере, в какой я вправе рассказать.

— Лука Осипович, — сказал я. — Вы мне ничего не должны.

— Должен, — он упрямо покачал головой. — Молчание в долг не берут. Не хочу, чтобы из-за моих тайн у вас возникли вопросы. Особенно учитывая тот факт, что работаю я с детьми и такие тайны иметь… Ох, сейчас вы всё узнаете. Извольте слушать.

Он помолчал, потом заговорил тихо и спокойно, глядя на пламя свечи.

— Вчерашний господин не обознался. Имя, которое он назвал, я носил первые восемнадцать лет своей жизни. Семья, о которой он поминал, существовала, и её более нет. Это всё, что я о ней могу сказать. А Луи Готье… — он запнулся. — Луи Готье был живой человек, сударь. Конторщик из Лиона, тремя годами старше меня. Мы уходили вместе, через горы, зимой. Но по дороге он слёг. От горячки, грудь замучила. Я тащил его до Женевы восемь дней, добывал хлеб, старался выходить его, но в Женеве он умер у меня на руках. Родни у него не было вовсе. Бумаги остались. — Готье поднял на меня глаза. — Я не крал имени, сударь. Он сам отдал, в последнюю ночь. Сказал, что его имя меня прокормит, а моё настоящее — убьёт. Велел мне, чтобы я жил. Вот и взял его документы. Двенадцать лет ношу. И всякий раз, как меня окликают «мсье де Ровьер», я стараюсь сразу же отстраниться и забыть.

— А как так вышло, что он вообще смог вас встретить? Что за совпадение такое? — поинтересовался я.

— Община наша, сударь, мала. Несколько сот человек на весь город, и все ходят в одни и те же три двери. Здесь нельзя потеряться. Здесь можно только надеяться, что тебя не станут искать.

Есть у меня ещё пара вопросов, но я это уточню чуть позже.

— Спасибо, что рассказали правду, Лука Осипович, — кивнул я. — А что насчёт барона? Бутурлин этого не знает, верно?

В комнате стояла тишина, только трещала свеча.

— Нет, господин Салтыков. Не знает. Но это ещё не вся правда… — продолжил учитель. — Поймите, что не всё я вам могу рассказать. И оговорюсь сразу, что я скрываю. Не скажу, отчего моё настоящее имя опасно до сих пор, через двенадцать лет и через две тысячи вёрст. Не скажу, кому оно мешает. Это знание вообще лучше никому не отдавать, — он выпрямился. — Вы вправе счесть всё это выдумкой беглеца. Проверить вам меня нечем, бумаг у меня нет, свидетель мой лежит в женевской земле. Оттого я принёс вам единственное доказательство, какое у меня есть.

— Один вопрос всё же задам, и он не о вашем имени, — решил добавить я. — Отчего вы ходите туда, где вся ваша Франция сидит лицом к лицу? Двенадцать лет прятаться и самому явиться в единственное место в городе, где вас могут узнать? Не слишком ли это странно?

— Оттого, сударь, что лично мне это кажется логичным. Сами подумайте, — Готье невесело усмехнулся, — я бежал мальчишкой. И узнать меня могли человек пять на всём свете, и все они остались там, в старом мире. Казалось бы, кто меня может узнать, особенно спустя двенадцать лет. Но такой уж выдался год… Нынче Европа снова горит, и все, кто может, добегают сюда, в Российскую Империю. Этот господин, судя по внешнему виду, из недавних беженцев. Я ошибся в счёте, сударь. Первый раз за двенадцать лет. Один из тех людей, которые меня хорошо знали… — он помолчал, — всё же встретился. И этого стоило опасаться. Дорого ли встанет эта ошибка, я пока не знаю.

— Доказательств вы много описали, но, скажу прямо, все они сомнительные, — заключил я. — Только слова. Я могу вам поверить, но всё же мне трудно принять тот факт, что вас придётся допускать до детей. И скрывать эту правду от Петра Кузьмича.

Я сказал то, что должен был. А уж как он отреагирует… Посмотрим.

— Понимаю. Вам довольно завтра сказать два слова Дарье Гавриловне, и я к вечеру окажусь на улице, а к весне, вероятно, в долговой яме. Вы это знаете. Человек, который врёт, сударь, не стал бы рассказывать то, что сказал вам я. Поймите, прошу…

Читал этого человека я очень хорошо. Положение тела, руки… Нет. Он точно не лжёт. Как и его глаза, в них видно честь. Он просто исповедовался и рассказал всё то, что скрывал долгие годы.

Отчего поведал он это именно мне? Что ж, видимо, он, как и я, почувствовал, что есть между нами сходства. Только сам он их не понял.

Не понял, что напротив него сидит человек, который тоже живёт под чужим именем. Что «Михайло Салтыков» мной присвоен ровно так же, как им «Луи Готье».

Мы оба самозванцы, но уже начали новую жизнь. И стараемся в ней чего-то добиться.

— Лука Осипович, — я налил нам обоим квасу за неимением в моей комнате чего-либо приличнее. — Слушайте моё слово, и оно у меня одно. Кто вы родом, чьё имя носите и от кого его прячете, дело ваше, и допытываться я не стану ни завтра, ни через десять лет. Для меня вы человек, который протащил умирающего через зимние горы. Такой человек может сидеть за одним столом с кем угодно. А тайна ваша полежит где лежала. У лекарей это называется тайной больного, и держать её нас учат ещё до того, как мы учимся управляться с ланцетом.

Готье глядел на меня несколько долгих секунд. Потом взял квас, и рука его впервые за вечер задрожала.

— Знаете, сударь, что странно, — сказал он негромко. — Я двенадцать лет учусь изучать людей. Ремесло обязывает. Приходится такому, как я, знать хозяев наперёд. Но вас я прочесть не могу. Вы единственный человек на моей памяти, который, услышав такое, не задал главного вопроса. Все задают. А вы молчите так, будто знаете цену таким тайнам, — он поднял кружку и позволил себе слегка улыбнуться. — Не отвечайте. Я, как и вы, умею не задавать лишних вопросов. За это и выпьем. Кваса!

Мы выпили. И я подумал, что дружба, начавшаяся с обвинения и скреплённая двумя недосказанными тайнами, будет, пожалуй, покрепче иной, скреплённой полной откровенностью.

А ещё я подумал, уже провожая его со свечой до дверей, что где-то в этом городе ходит теперь пожилой француз с тростью, который видел живого Анри де Ровьера. И что вчерашняя встреча на Невском могла оказаться простой случайностью.

Но для того старика… Кто знает? Быть может, Готье ищут. Но рассказывать об этом я никому не стану.

По крайней мере, пока он не представляет никакой опасности для Бутурлиных.

Дня три после того вечера прошли тихо. Готье захаживал ко мне, как мы и договаривались. По вечерам мы играли в шахматы, в которых били друг друга нещадно. Побеждал то один, то другой.

Прекрасная игра! Как жаль, что в моём двадцать первом веке о ней многие уже позабыли. Шахматы прекрасно тренируют логику и мышление. И самое главное, помогают овладевать навыком «мыслить наперёд».

А уж этот навык, как по мне, один из самых важных в жизни.

То, что случилось на Невском, мы с Готье больше не поминали — ни во время игр, ни за пределами шахмат.

А жизнь моя тем временем обрастала новой практикой. И причиной тому послужил купец Николай Мироныч. Камушек свой, что вышел из почек, он умудрился оправить в серебро. И теперь, по слухам, показывал его всему Гостиному двору вместе с рассказом о лекаре, который «смерть из груди выпускает и камни из нутра выгоняет».

Купеческое радио работало исправно. Через него ко мне и пришёл коллежский асессор Пряхин.

Дворянин лишь по выслуге лет, из простых. Но в то же время выше, чем купцы. Полезный клиент.

Пряхин страдал желудком девять лет и, кажется, гордился этим как выслугой. Он явился ко мне на дом. Я заранее обсудил с Бутурлиным, чтобы тот позволил осмотр больного в моей личной комнате. Явился он в приёмный час, так ещё и с собственной аптекой в саквояже. Выставил на стол одну к одной дюжину склянок. Капли с полынью, эликсир на калгане, порошки в вощёных бумажках, микстура «от нутряного жара» и отдельно — оплетённый штофик перцовки.

— Это, — сказал он с достоинством, — моё вооружение, сударь. Девять лет воюю! Представляете?

— Боюсь даже представить, — не удержался от сарказма я. — И как война?

— Отступаю, — честно признался Пряхин. — По всем позициям.

Я усадил его и повёл расспрос. Расспрос при желудочной хвори стоит дорогого. По одному расспросу часто можно ставить диагноз. И слушать тут надо не хуже, чем стетоскопом.

— Где жжёт? Покажите рукой, — попросил я.

Он показал. Не размазанно по всему животу, как показывают при вздутии, а точно, двумя пальцами, под самую ложечку.

Уже указал на след. Это хорошо. Отсюда можно делать выводы.

— Когда сильнее всего у вас болит?

— К вечеру, сударь. К ужину так и разгорается. И ночью, бывает, часа в два, в три — хоть на стену лезь. Грызёт, сосёт, огнём палит! — воскликнул купец.

— А если поедите? — уточнил я.

Это очень важный момент. Связи боли с едой. Отсюда можно много информации извлечь.

— А поем — и отпускает! — Пряхин даже оживился. — На час, на два. Я уж и ночью сухарик у постели держу. Погрызёшь, и вроде утихнет!

Вот она, вся картина, нарисованная им самим. Он, можно сказать, сам себе диагноз поставил, но только не понимал этого.

Боль точечная, под ложечкой. Голодная, ночная, грызущая. Стихает от еды. В моём прежнем мире я бы уже писал направление, и слово в том направлении стояло бы короткое.

Язва.

А точнее — язва желудка.

Я расспрашивал дальше, для верности, чтобы уточнить диагноз. А мысленно уже размышлял.

Что у него там, я знал так ясно, будто глядел в его желудок через глазок.

В моём веке, к слову, так бы и поглядели, есть там гибкая трубка со светом на конце, её глотают, и врач видит всё своими глазами. Здесь заглянуть в живого человека нельзя никак, и глазком мне служит его же рассказ. А увидел бы я вот что…

На стенке желудка, скорее всего по малой его кривизне, сидит рана. Кругленькая, с ноготь, с подрытыми краями. Желудок варит пищу кислотой. Лютой кислотой, хоть и разбавленной. Но кислота эта способна растворить мясо, и от собственной этой кислоты желудок защищён слизистой бронёй.

А у Пряхина в броне пробоина! И девять лет кислота капает на живое. Оттого и боль голодная. Пустой желудок, кислоте нечего варить, и она варит хозяина. Оттого и легчает от еды и от ночного сухарика. Пища связывает кислоту, рана получает передышку. А потом всё начинается заново.

В моём веке его вылечили бы за месяц-полтора. Есть лекарства, которые уменьшают секрецию кислоты. И… Есть одна из главных проблем язвообразования. Была она уже открыта в моём веке.

В доброй половине таких язв виновато живое существо, что обитает в желудке. Бактерия «хеликобактер пилори». Убивается она простым курсом пилюль. Пить надо много, но убить заразу возможно.

И бактерию эту откроют через сто восемьдесят лет. А открывший, чтобы доказать своё, сам выпьет заразу и наживёт себе гастрит на глазах у изумлённых коллег. Я вспоминал эту историю всякий раз перед такими больными. Единственный человек на этой планете, который знает правду о болезни Пряхина, это я. И лечить его в полной мере мне нечем.

Но… Есть другие способы!

Нечем лечить только в смысле пилюль. Но у язвы, слава богу, есть и другой рычаг, и рычагом этим лечат всё время.

Режим. Убрать всё, что хлещет кислоту, дать ране покой, и она затянется сама. Медленно, с рецидивами, но затянется.

Сперва, правда, придётся изучить, чем он сам себя лечит… Чувствую, арсенал там не самый лучший.

— Ну-с, поглядим, чем вы воюете, — я брал и осматривал склянки по одной. — Полынная горечь. Это выкинуть. Она вам соки желудочные подстёгивает, для вашей хвори это как дрова в печь. Калган… Вяжет. Можно оставить. Погодите, а это что? «От нутряного жара», рвотное? Вы его пьёте⁈

— Дважды в месяц-с, для очищения. Прежний мой лекарь прописывал. Он же и кровь пускал, по весне и по осени, от приливов к желудку.

Я мысленно снял шляпу перед его желудком, который девять лет выносил и хворь, и лечение. Достойно. Не у каждого желудок способен пережить такие издевательства.

Рвотное при язве! Всё равно что рану острым ножом чесать.

— А перцовочка, — Пряхин перехватил мой взгляд на штофике и заторопился, — перцовочка, сударь, первое средство! Как разгорится, приму рюмочку, она жжение выжигает. Клин клином, стало быть! Огонь огнём!

— Она не выжигает, Дмитрий Саввич, — обратился я к Пряхину. — Она добавляет ещё больше проблем. Огнём огонь не зальёшь. Полегчало вам от неё оттого, что хмель боль глушит. Но поверьте, рана ваша под этим хмелем горит вдвое. Замечали, что назавтра после рюмочки грызёт ещё сильнее?

Пряхин моргнул. По лицу его я видел, что замечал, девять лет замечал и девять лет объяснял это чем угодно, кроме рюмочки.

— Теперь слушайте, что с вами, — сказал я. — Перескажу просто. У желудка внутри рана. Натёртая, вроде той, что сапог натирает, только сапога с ноги не снять, потому что сапог этот — ваш собственный желудочный сок. Он у вас едкий, и всякий раз, как желудок пуст, он эту рану ест. Оттого вам худо на голодное нутро и к ночи потому же хуже становится. А всё жгучее, кислое, копчёное и хмельное этот сок гонит вдвое. Оттого вам плохо после перцовки и пирогов с горчицей.

— Рана… — Пряхин с ужасом потрогал себя под ложечкой. — И что же, сударь, чем её лечат? Есть у вас средство? Говорили мне купцы, что вы чудеса творите. Но поможет ли?

— Средство есть, — сказал я. — Только вы, боюсь, обидитесь.

— Это отчего же?

— Оттого, что средство ваше — каша.

Он поглядел на меня с подозрением. Потом на свою аптеку в дюжину склянок. Потом опять на меня, и на лице его всё же проступила обида.

— Каша, — повторил он с грустью. — Я к вам, сударь, как к чудодею шёл. Николай Мироныч сказывал, вы смерть из людей выпускаете. А вы мне как маменька покойная. Кашки поешь, Митя! Да я этих каш…

Он даже привстал, собираясь, кажется, откланяться. Удерживать его руками было бессмысленно. Тут нужно действовать иначе. Я откинулся на стуле и сказал ему в спину, скучно, как говорят прописные истины.

— Нынче у вас на службе были пироги с вязигой и горчицей, квасу кислого пили две кружки. Стало быть, часам к девяти вечера у вас под ложечкой разгорится, а к одиннадцати будет грызть. Потом во втором часу ночи вы встанете к своему сухарику. Утром во рту будет кисло и мутно. Продолжите страдать. И будет вам хуже и хуже.

Пряхин остановился на полушаге.

— А завтра сделайте иначе, — продолжал я тем же скучным голосом. — Поужинайте жидкой овсяной кашей на молоке, тёплой, и на ночь выпейте стакан тёплого же молока. Увидите, что будет ночью. Вернее, чего не будет. Боли не будет! А послезавтра приходите ругаться на меня, раз вам так хочется. Если, конечно, найдёте, чем меня оклеветать.

Он ушёл. Унёс свою аптеку и свою обиду. А через два дня явился снова, и по лицу его я всё понял сразу же. Он был в восторге. И это я предсказал уже давно. Ещё в первый день лечения.

— Спал, — объявил он с порога торжественно, как сообщают о военной победе. — Всю ночь, сударь. Первый раз за год. Что ж это выходит, вся наука в овсянке⁈

— Вся наука в том, чтобы понять, отчего болит, — сказал я. — А овсянка — это уже мелочи. Садитесь, Дмитрий Саввич. Теперь, когда вы мне поверили, я смогу рассказать всю правду и устроить вашей ране настоящий покой.

И я расписал ему всё, как расписывал когда-то в своём времени, только слова брал здешние.

Есть пять раз в день по чуть-чуть, чтоб желудок пустым не стоял. Пустой он сам себя ест. Каши слизистые, молоко тёплое, кисели, яйцо всмятку, отварное мясо тощее.

Вон из жизни насовсем перец, горчицу, копчёное, кислое, кофе и всякий хмель, и особенно вино на перце убрать срочно! Спать вдосталь, гневаться вполсилы, потому что жёлчный человек жжёт сам себя.

На случай огня под ложечкой я отвесил ему жжёной магнезии, совсем чуть-чуть, на кончике ножа растворить в тёплой воде. Это помогает немного унять боль.

— И последнее, Дмитрий Саввич. Самое важное, важнее всего, что я описал. Рана ваша нынче смирная, но она много лет росла. Посему запомните два знака. Первый: ежели стул станет чёрным, как дёготь. Второй: ежели боль ударит вдруг разом, как ножом, так, что не разогнуться. При любом из двух — никаких капель! Сразу же слать за мной в тот же час, хоть ночью, хоть в Христов день. Это уже не хворь будет, Дмитрий Саввич. Это смерть в дверях, и счёт пойдёт на часы. Так что запомните сказанное мной навсегда.

Я не пугал его. Просто видел в прошлой жизни, чем кончаются многолетние язвы, когда рана проедает стенку насквозь или вскрывает сосуд. Видел и оперировал — в моей практике случалось и такое. Оттого советовал стелить соломку заранее.

Пряхин ушёл с записью в кармане.

А я сидел над его опустевшим стулом и думал о том, что нынешний приём стоил бы отдельной главы в учебнике, которого никто никогда не напишет. Болезнь одна в любом времени.

Вечером, разложив на столе бумаги, я подводил итоги рабочие и производственные. В очередной раз убедился, как много у меня в Мариинской больнице дворян. Вернее, не много, но бывают часто.

И есть на то причина.

То, что Мариинская больница звалась «Больницей для бедных», вовсе не означало, будто в её коридорах нельзя встретить благородного человека. В Петербурге хватало дворян, у которых из всего фамильного величия оставалась одна лишь фамилия.

Мелкие чиновники, выслужившие личное дворянство, обедневшие провинциальные помещики и застрявшие в столице вдовы титулярных советников. Все они были слишком горды, чтобы просить милостыню, но слишком нищи, чтобы платить частным лекарям.

Для них Мариинская больница, созданная милостью государыни Марии Фёдоровны, была единственным спасением, ведь здесь бесплатно лечили любое звание и сословие.

Но главной моей темой для рассуждений была не больница.

Передо мной, поверх записей, лежала буковая трубка, одна из первых шести, что прислал Сила Гордеич. Я забрал её себе на пробу.

Остальные пять стояли у Робека, дожидаясь сестёр. К концу месяца мастер сулил полную дюжину, за ней, не переводя дух, — вторую.

А трубка ведь — это только первая ласточка. Самая простая из всего, что можно поднять в этом веке здешними руками. В голове у меня, в дальнем ящике, лежали и другие. Снаряд, чтобы мерить напор крови в жилах числом, а не пальцами.

Стёкла для глаз, подобранные по строкам с доски, а не с лотка наугад.

Градусник для жара, чтобы слово «горит» перестало быть единственной мерой.

И многое ещё, чему покуда рано было даже имя называть вслух. Всему свой час. Трубка проложит дорогу, а дальше… Посмотрим!

Додумать эту приятную мысль мне не дали.

За окном, над крышами в стороне Песков, стояло зарево. Не закатное, закат отгорел час назад, а живое, рыжее, с рваным нижним краем, и по улице уже бежали, стуча сапогами, и кто-то кричал «горит», хотя это и так было видно всем.

Пески… Квартал Никитина!

Горит, чёрт его подери. Горит!

Я схватил сюртук и саквояж, велел Гришке сказать дома, куда ушёл, и через четверть часа уже был на месте. Причин рвануть к пожару у меня было несколько.

Во-первых, в тех краях жил мой приятель и коллега Никитин. Во-вторых, никакой скорой помощи в этом времени, разумеется, нет и быть не может. А потому, если вдруг там окажутся пострадавшие, я приду на подмогу первым.

У двора Степаниды Карповны благо стояла темень. Пожар этого здания не коснулся, горело двумя дворами дальше. Но на Песках это слабое утешение, деревянные дворы стоят там так тесно, что огонь ходит по ним, как хозяин.

Народ бежал туда и оттуда, навстречу мне тащили узлы, ревущих детей и одну орущую козу.

Хорошо, что Александр Первый пару лет назад создал профессиональную пожарную охрану. При Екатерине нас, обывателей, погнали бы тушить этот ад пинками, а сейчас солдаты с «трубой» действуют на удивление слаженно, профессионально отсекая огонь баграми от соседних крыш.

Но туда мне явно было не нужно.

Моя работа лежала у забора через улицу, где на разостланных армяках голосили погорельцы.

— Михаил Алексеевич! — Никитин вынырнул из толпы, взъерошенный и весь в саже. Опередил меня, принялся осматривать людей первым. И это уважаемо. — Сюда! Тут двое из-под кровли, я гляжу их уже да боюсь напортить!

Мужик средних лет отделался малым, у него тлело на спине, соседи вовремя сбили, кожа краснела, но была целая. А вот парнишку-подмастерья приложило горящей дранкой по плечу и руке, и рукав рубахи спёкся с кожей воедино. Он сидел, раскачиваясь, и выл сквозь зубы.

Возле него уже хлопотала сердобольная старуха и помочь ему собралась ровно так, как я боялся. Она тянула из корзины горшок с топлёным маслом.

— Стой! — я перехватил её руку. — Маслом нельзя.

— Да как же нельзя, батюшка! — она глядела на меня, как на дитя неразумное. — Испокон веков жжёное маслом мажут, маслице боль вынимает…

— Маслице жар запирает. Под маслом ожог сам себя допекает, как каша под крышкой, — я уже расстёгивал парнишке ворот. — Никитин! Воды. Холодной, чистой, из колодца, сколько есть. Вёдрами.

Воду принесли, ледяную, и я стал лить её на спёкшийся рукав. Лил долго, куда дольше, чем понимала толпа за моей спиной. Там уже ворчали, что барин студит горелого, вовсе доконать хочет. И какая-то баба тянула старуху с маслом обратно к парнишке. Никитин молча встал между ними и мной, широко, по-мужицки, и подавал вёдра.

А парнишка под водой затихал. На третьей минуте он перестал выть и только вздрагивал, на пятой задышал ровнее. Жар выходил из мяса в воду, и с каждым ведром я отвоёвывал у ожога по вершку живой кожи.

— Легчает?.. — спросил он так, будто сам свою боль не чувствовал. Хотел от меня утешение услышать.

— Легчает. Терпи, ещё лить буду, — ответил я. И это утешение было правдивым.

Рукав, отмокнув, отошёл почти весь. Там, где ткань всё же прикипела, я обрезал её ножницами по кромке и трогать не стал: приросшее оторвёшь — снимется и живое. Ожог нехороший, в полруки, в пузырях, но пузыри стояли целые, и я строго-настрого запретил их трогать.

— Пузырь ему не враг, — втолковывал я старухе, которая, лишившись масла, готова была теперь слушать что угодно. — Он его рану от грязи кроет, лучше всякой повязки. Лопнет сам, тогда чистую тряпицу, проглаженную утюгом, и менять всякий день. А маслом, мать, кашу мажь. На живое горелое ни масла, ни сметаны, ни дёгтя, только чистая холодная вода, и чем скорее, тем больше кожи спасёшь. Запомни сама и бабам перескажи, тебя послушают.

— Ишь как… — старуха поглядела на притихшего парнишку и на своё масло. — Водой, стало быть… А мы-то, дуры, маслом…

Простого человека, будучи барином, не так трудно переубедить. Спорить с равными по статусу куда сложнее.

Мужику со спиной я велел то же, холодных примочек до утра, и оставил обоих на Никитина, благо тот жил в двух шагах и вызвался доглядеть. Пожар тем временем сбили, дальше двора он не пошёл, и толпа расходилась, унося по домам новость о странном барине, который лечит ожоги водой.

Я шёл к мосту пешком, от меня парило на холоде, рукава были мокры до плеч. Совсем небольшой шаг, но всё же знания мои хоть кому-то да передались. Итог хороший: одна рука подмастерья да одна старухина привычка. Может, и разнесут слух получше печатного листка!

Кстати, о печатном… Памятка о горелом пойдёт уже третьим номером. Всё чаще я задумываюсь об этом труде, познавательной медицинской книге, которой пока что ещё не решился дать имя.

На другой день Пески дымились и считали убытки, а Никитин, забежав в больницу, доложил, что подмастерье спал всю ночь, пузыри стоят целые, и старуха стережёт его от доброжелателей с маслом. И сторожит причём как собака цепная! Значит, и вправду мою науку усвоила.

Октябрь уже стоял на пороге, и первым его днём приходился Покров.

Покров в старой России — это не просто религиозный праздник, а главный бытовой рубеж. Точка невозврата, после которой осень окончательно сдавала позиции зиме, а русские люди официально переходили к новому режиму жизни. Готовились к холодам.

Покров пришёл, как и положено ему, с первым инеем. Утром трава во дворе стояла седая, из щелей потянуло по ногам, и Дарья Гавриловна объявила военное положение.

С утра дом стоял вверх дном по случаю, который здесь почитался за важнейший в году. Вставляли зимние рамы.

Дворня таскала их с чердака, пыльные, в паутине, Гриша с лакеем прилаживали, столяр ходил вдоль окон с меркой и цокал языком. Меж двойных стёкол, на подоконный низ, укладывали валики из пакли, а поверх, для сухости и красоты, сыпали крупную соль и клали клочья белого мха. Дарья Гавриловна надзирала лично и самолично же раскладывала меж рам гроздья рябины, от которой, по её словам, стёкла не потели и в доме не заводилась лихорадка.

— А что, Михайло, — барон грел спину у печи и командовал оттуда, как с мостика, — у вас в Москве поди тоже в эту пору вставляют?

— Вставляют, Пётр Кузьмич. Только рябину не кладут, у нас всё больше соль.

— То-то у вас и лихорадки, — Дарья Гавриловна поджала губы, довольная своей наукой.

Спорить не стал. Хотя причины были. Про то, что рябина тут ни при чём, а потеют стёкла от сырого воздуха и худой пакли, я мог бы прочесть лекцию на час. Только лекция эта была здесь никому не нужна. Рябина меж стёкол так ярко горела красным на белом мху, что и сам залюбовался.

Иные вещи в этом веке делались бестолково, но красиво, и я уже выучился не трогать те из них, что хотя бы не вредили. Между тем, я отметил, какую странную вещь высказала Дарья Гавриловна. Будто в Москве всё время лихорадки. Странно слышать это от человека сего времени. Ведь всё на самом деле наоборот. Это Петербург — город лихорадок.

Но, кажется, я понимаю, к чему Бутурлина это высказала. Есть за ней избыточная бережливость, в то время как муж её, наоборот, излишне расточителен. Она экономила на всём внутреннем быте, контролируя каждую копейку, хоть большинство дворянок обычно этим не занимаются.

Поэтому, если Дарья Гавриловна замечает, что ей были допущены затраты, она старается всячески их оправдать.

Вот и сказала про лихорадки в Москве, чтобы показать лишний раз, что деньги на утепление потрачены не зря и всё сделано верно.

К вечеру дом сделался глуше и теплее. Я сидел у окна, глядел сквозь двойное стекло с рябиновой гроздью на первый иней по крышам и думал, что до весны это стекло теперь не откроют вовсе.

Форточек здесь не водилось. Дышать всю зиму предстояло печным духом, свечной гарью и чем бог пошлёт, и по весне полгорода будет ходить бледное, вялое и кислое. Здешние зовут это зимней немочью.

Я звал это по-своему и уже прикидывал, как бы исподволь приучить хоть свой дом проветривать горницы, не пугая Дарью Гавриловну сквозняками, кои здесь числились убийцами пострашнее чахотки.

Вечером весь дом собрался в гостиной. Отца моего к празднику мы так и не дождались. Сенатские дела держали его который день в отъезде, и Дарья Гавриловна, вздыхая, велела оставить ему рябины.

А Митя за большим столом, высунув язык, выводил в тетради латинские склонения, и Готье, стоя у него за плечом, изредка ронял «bene». То есть — «хорошо». Уговор наш работал вторую неделю. Латынь через изучение костей шла у Мити так, что Лука Осипович уже поговаривал, не пора ли подсунуть ему настоящего Цельса. Учитель был доволен тем, каков план мы с ним сочинили.

— Дядюшка Михайло, — Митя поднял голову от тетради, — а правда, что у человека рёбер как месяцев в году?

— Почти правда. Сосчитаешь по-латыни все двенадцать пар, и я тебе о других костях расскажу.

Митя взвыл от восторга, Готье поверх его головы поглядел на меня с укоризной, но глаза его смеялись.

Показал бы мальчику анатомический театр, но возраст пока не позволяет. Если не ошибаюсь, таких театров в Петербурге даже два, но есть загвоздка… Там не просто кости или анатомические препараты, а в том числе и вскрытые трупы. Туда мальчишку, разумеется, не сводишь.

Так, за инеем, рамами и склонениями дом Бутурлиных вкатился в зиму. А зима в этом веке, я уже знал это твёрдо, была временем лекарей!

Сам я Покров достаивал в больнице. Дежурство мне выпало по расписанию, и о том не жалел.

Мариинская в большой праздник показалась мне особенным местом. Полгорода у обедни, половина штата отпущена по церквям, коридоры под моим контролем тихие и чистые. Больница была свободна от людей и дышала по-праздничному. Служители-мещане сменили серые рабочие фартуки на чистые белые рубахи. Из полуподвальной кухни, где по случаю праздника затеяли праздничный обед для бедных, по коридорам тянуло сытным духом свежего хлеба и пирогов. Стало быть, Мария Фёдоровна выделила средства и распорядилась, чтобы люди без праздника не остались.

Авдеев встретил меня сидя, с куском пирога в руке, и вид имел самый разбойный.

— С праздничком, барин! Я тут это… хожу уже. До окна и обратно, три раза. Никитин дозволил. К Рождеству, стало быть, на волю?

— К Рождеству поглядим. Ходи, только не геройствуй. Грудь твоя зажила снаружи, а внутри ей ещё зарастать и зарастать.

Койка Панкрата у окна стояла уже под новым больным. Самого Панкрата мы выписали на прошлой неделе, честь по чести. Горло его зажило чисто, рубец встал крепкий, дёсны к концу сентября сделались как у молодого, и уходил он, кланяясь каждому встречному, с моей писаной памяткой за пазухой. Квашеное и кислое всякий день, хвойный отвар до весны и никакой солонины месяцами. Обещал приходить показываться. Но я всё же надеялся, что не понадобится.

А на его месте лежал теперь тихий чахоточный писарь.

Писаря я послушал трубкой, присев на край койки. Справа под ключицей дыхание шло глухо и жёстко, с сухим потрескиванием, будто кто-то мял за грудиной пергамент. Чахотка, ранняя, ещё не съевшая человека, но уже распространившаяся в его груди.

Туберкулёз. В моём веке его года два лечили бы длинным рядом препаратов и вылечили бы почти наверняка. Здесь у меня было для него только молоко, покой, сытный стол да зимний воздух в меру. Смешно и горько, но даже это здесь давали не всякому, и даже это порой вытягивало.

— Кашель к утру мягче? — спросил я.

— Мягче, барин, — ответил тот сиплым шёпотом. — И пирога я съел. Цельный кусок.

— Вот и служба твоя нынче вся. Есть, спать и не геройствовать. Писать тебе покуда запрещаю, от чернил твоих одна сутулость, а груди твоей сутулиться нынче нельзя.

Он слабо улыбнулся.

Но лечение на этом я не закончил. Совсем опускать руки не собирался. Да, стрептомицина у меня не было, но кое-какую войну палочке Коха я устроить мог. Первым делом велел подлекарю выдать писарю индивидуальную склянку с уксусом. Строго приказал плевать мокроту только туда, а не на пол и не в рукав, как тут привыкли.

Местные лекари про воздушно-капельный путь заражения слыхом не слыхивали, а мне лишний очаг инфекции в палате не нужен. Из аптекарских запасов я выписал ему исландский мох. Горький, противный отвар цетрарии. Здешние лекари считали его просто легким укрепляющим, а я знал, что содержащаяся в нём усниновая кислота работает как слабый, но всё же природный антибиотик. Напоследок я распорядился перетащить койку писаря поближе к окну. А то выходит, что заперли чахоточного в духоте. Чистый холодный воздух сужал сосуды и тормозил размножение бактерий. Закутаем больного потеплее, пусть дышит. И подальше будет от других пациентов.

Я покинул палату и обнаружил, что в коридоре теперь не так уж и безлюдно.

У дальнего окна, глядя во двор, стоял Мейер.

Карл Фёдорович по праздникам мог бы сидеть дома, никто бы ему слова не сказал, тем более теперь. А он пришёл, обошёл свои палаты, сделал кому-то замечание за небрежно свёрнутые тюфяки и теперь стоял у окна, заложив руки за спину.

— Салтыков, — он не обернулся, будто узнал меня по шагам. — Подите-ка сюда.

— Что такое, Карл Фёдорович? — поинтересовался я.

— Большой уж у меня срок работы, — сказал Мейер. — В разных больницах бывал. И вот что я вам скажу, Салтыков: в жизни не думал, что на старости лет мне будет любопытно приходить на службу. А мне любопытно! — он повернулся ко мне. — Скажите-ка мне, только без учтивостей. Зачем вам это?

Чувствую, вопрос с подвохом. Кажется, будто давно он хотел со мной переговорить на эту тему, но решился только сейчас.

— О чём речь, Карл Фёдорович? — переспросил я.

— Новшества, — он повёл сухой рукой, и жест накрыл разом все палаты. — Кипячение ваше. Дудки. Резаная грудь. Вы ломаете заведённое, Салтыков. И не подумайте, я не пытаюсь вас обидеть. Вы всё ломаете вежливо и с умом, но ломаете каждый божий день!

— Разве это плохо?

— Ни в коем разе. Однако я стар и видел таких, как вы. Тех, кто ломает привычный распорядок. Одни искали славы, другие денег, третьи просто не могли ужиться с любым порядком, хоть с дурным, хоть с добрым. Вы не похожи ни на первых, ни на вторых, ни на третьих, — заключил он. — Дворянин ведь. Откуда такое стремление создавать что-то новое?

Вопрос был задан прямо, и врать на него было нельзя, а сказать правду — невозможно.

— А помните Дженнера, Карл Фёдорович?

Мейер приподнял бровь.

— Оспопрививателя? Кто ж его нынче не помнит!

— Вот вам и весь мой зуд, — я усмехнулся. — Хочу как он.

Про себя я мог бы добавить, что из всех здешних коллег этот сельский англичанин мне милее прочих. Услышал деревенскую байку, что доярки, переболевшие коровьей оспой, людской не болеют. Сто лекарей до него слышали ту же байку и пожимали плечами. А он двадцать лет глядел, записывал, считал случаи, потом проверил на деле, и вышла первая в истории победа над смертельной хворью. Целиком, подчистую.

— Как Дженнер, — повторил Мейер, и в голосе его послышалось что-то новое. — Славы захотелось?

— Метода его захотелось. Он ведь, заметьте, ничего не ломал. Над ним смеялась вся учёная Европа, а он не спорил и не воевал. Он считал. Год за годом, случай к случаю. А когда выложил, смог всем доказать то, что удалось ему выяснить. Вот и я того же хочу, Карл Фёдорович. Не ломать, а исправлять да дополнять.

— Хм… — протянул Мейер. — А ведь вы, пожалуй, первый на моей памяти, кто ставит себе в образец живого человека, над которым ещё вчера смеялись. Другие сравнить себя любят с Гиппократом, — он покосился на меня. — Вдовствующая государыня наша, Мария Фёдоровна, к слову, сие Дженнерово прививание первой у нас и благословила, четыре года тому в Москве. Мальчонку сироту привили, Вакциновым нарекли. Так что вы, Салтыков, выходит, в её вкусе. Учтите это. Вам, как лекарю её новой больницы, очень даже пригодится.

— Благодарю, Карл Фёдорович. Учту.

— И вот ещё что учтите… Дженнеру повезло, у него против оспы была коровья оспа. А у вас против всякой дурости только цифры и ничего более. Оружие выберите потише. Стало быть, и счёт ведите вдвое строже его. Ломайте, Салтыков. Ломайте, покуда можете! — он позволил себе улыбку. — Но так и знайте, что будет это непросто. Против некоторых я ещё и сам воспротивлюсь, обязательно.

С этими словами он ушёл.

А у меня на душе остался приятный осадок. Почему-то из этой беседы я понял, что любого человека можно в своей правоте убедить. Главное — найти правильный подход и говорить здраво.

И начало этому в Мариинской больнице уже положено.

К Лемке я отправился следующим вечером, как уговорились мы ещё на прошлой неделе. И прошёл с чёрного хода.

Аптека спереди была прикрыта, люди новые больше не заходили, и всё притихло. Зато позади, в лаборатории, горели свечи, и Адам Васильевич ждал меня при полном параде. Фартук, нарукавники, весы протёрты, на длинном столе выстроились ступка, колбы, холщовые цедилки и мешок хинной коры, который он выторговал у поставщика ещё на той неделе.

Всё готов к реализации нашего с ним общего плана.

— Ну-с, — он потёр сухие ладони, и глаза его за очками горели, как у мальчишки, предвкушающего игру. — Приступим, Михаил Алексеевич? Признаюсь, я с воскресенья дурно сплю. Всё думаю про задуманный вами метод. Выйдет аль нет?

Метод мой был прост на словах и крайне сложен на деле. В этом заключалась первая проблема.

На словах выходило так. Хина в коре сидит связанная, в соединении с корьевыми кислотами. Просто так её оттуда не выманишь. Зальёшь кору спиртом — получишь бурую горькую жижу, где силы на грош, а грязи на рубль.

Весь нынешний аптечный отвар таков и есть.

Стало быть, хину надо сперва вытащить. А вытащить её может щёлочь. Известь или поташ, зольная соль, разрушают корьевую связку и отпускают хину на волю, чистым основанием. А уж вольную хину можно вытянуть из мокрой массы крепким горячим вином и, выпарив, получить на дне то самое, ради чего всё затевалось.

Это на словах. На деле каждая ступень этой лесенки была с гнильцой, и где именно подломится, предстояло узнать собственными боками.

— Начнём с малого, — сказал я. — Фунт коры, не больше. Нынче мы не хину добываем, Адам Васильевич. Нынче мы учимся её добывать. Это разные ремёсла.

Лемке кивнул с таким видом, будто я изрёк нечто из Писания, и придвинул ступку. На деле же я просто предупредил, что победы за один день мы не достигнем. Не химик я, а потому путь этот будет тернист.

Первый час мы толкли. Кора, даже честная её половина, толочься в мелкую пыль не желала, волокна пружинили под пестом, и Лемке, отдуваясь, ворчал:

— Да легче меня самого истолочь!

— Работаем, Адам Васильевич, работаем. Не сдаёмся. Мельче пыль — полнее выход.

Это правило я помнил накрепко, и мы толкли, сменяясь, покуда порошок не стал проходить сквозь частое волосяное сито.

Потом настал черёд извести. Лемке принёс её из кладовой в глиняной корчаге, мы развели её водой до состояния сметаны, замешали в неё корьевую пыль, и я велел оставить эту серую кашу доходить, изредка вымешивая. По моим прикидкам, часа за два щёлочь должна была разъесть связку и отпустить хину.

Покуда доходило, мы грели на песчаной бане хлебное вино, самое крепкое, какое нашлось у Лемке, и я, следя за свечами, в который раз проговаривал про себя вторую проблему, о которой Адаму Васильевичу пока знать было рано.

Вино для вытяжки — костыль. Настоящий мастер тянул бы эфиром, тем самым, из моей трактирной склянки. Эфир берёт вольную хину чище и полнее любого вина.

Да только пары его загораются от одного взгляда свечи, а рванувший в тесной лаборатории эфир разносит и посуду, и стены, и мастеров. Работать с ним можно только светлым днём, у распахнутого окна, и чтобы ни единого огонька на десять шагов.

А мы с Лемке могли встречаться лишь по вечерам, при свечах, в запертой лаборатории. Выходило, что лучший инструмент лежал у меня в кармане, и им-то как раз пользоваться было нельзя. Эту задачку я отложил на потом.

За полночь пришла пора «собирать урожай». Мы залили серую известковую кашу горячим вином, вымешали до седьмого пота, дали отстояться и слили верхний слой через холст, аккуратно, как снимают сливки. Мутную жёлто-бурую жидкость выпарили на бане до донышка.

На донышке фарфоровой чашки лежала смола. Бурая, липкая, пахнущая веником. Я поддел её на кончик ножа, лизнул. Горько, но горечь тупая, корьевая, вполсилы. Кристаллов, тех самых, желтовато-белых, что мне снились, не было и в помине.

— Пусто? — тихо спросил Лемке, заглядывая через плечо.

Я разглядывал смолу против свечи. Придётся расстроить Лемке.

— Не пусто, — ответил я. — Хуже…

Что-то пошло не так. Проблема даже не в том, что мы не получили нужный результат. У нас явно нарушился весь процесс.

Всё в корне неверно, а где ошибка… Сейчас выясним.

— Смолы и грязь мы вытянули, а хина, судя по вкусу, осталась в жмыхе, — заключил я. — Стало быть, щёлочь её не отпустила. Связка так и осталась цела. Известь не сработала, Адам Васильевич. Вопрос — почему.

В чём же мы ошиблись?

Я перебирал в голове всю лесенку, ступень за ступенью. Все этапы, которые мы проходили. Толкли мелко. Вино крепкое, и грели его верно. Может, с пропорциями что-то не так вышло?

Нет, пропорции я держал с запасом.

Оставалась сама известь.

Я взял щепоть из корчаги, растёр в пальцах, капнул воды. Известь впитывала воду «молча».

А так быть не должно.

Свежая, злая известь шипит и греется так, что палец не удержишь, это я знал ещё из прошлой жизни. Много раз видел, это ни с чем не перепутаешь. На той же стройке всегда можно увидеть.

— Адам Васильевич, назрел очень важный вопрос, — я поднял глаза. — А известь ваша откуда? Давно ли в уже хранится у вас?

Лемке поглядел на корчагу, где находилась известь. Потом перевёл взгляд на меня. И по тому, как медленно стало вытягиваться его лицо, я понял, что до него всё дошло ещё даже раньше, чем я договорил.

— Года три… — проговорил он упавшим голосом. — Она у меня ведь для присыпок, для полов… Открытая стояла. Mein Gott! — он выругался по-немецки. — Я должен был сказать вам об этом заранее. Не предупредил ведь… А она уже выдохлась. Это теперь не известь, а мел.

Вот и вся разгадка. Мы весь вечер честно варили кору с толчёным мелом. Мельчайшая ошибка, но из-за неё первая попытка провалилась. Причём на первой же ступени. Продолжить сегодня уже не получится. Свежую известь достать — это дело на целый день.

Но, глядя на бурую смолу в чашке, я впервые за вечер по-настоящему понял, во что мы ввязались. Дело задумали стоящее. Но организовать всё это будет трудно. Нас ждёт много ступеней и на каждой из них, полагаю, не обойдётся без такой вот маленькой проблемы.

Свежую известь Лемке добыл уже к следующему вечеру. Сам съездил на известковый двор за Лиговку и привёз оттуда бочонок негашёных комьев в рогоже, чтоб не отсырели дорогой. Я пришёл из больницы затемно, и в лаборатории передо мной предстал накрытый холстом бочонок и хозяин, у которого от нетерпения подрагивали руки.

— Что ж, Адам Васильевич, на этот раз всё получится! — подбодрил аптекаря я.

Гасить взялись сами, в чугунке на песчаной бане. Я опустил в воду первый ком и отступил на шаг. Известь помолчала, а потом зашипела, вода вокруг неё вскипела ключом, и над чугунком встал белый едкий пар. Комья лопались, разваливались в кипящее молоко, и жар от чугуна я чуял даже в двух шагах.

— Живая, — сказал Лемке с почтением. — Получается, Михаил Алексеевич! Живая и злая!

— Такая нам и надобна. Мел бы сейчас лежал на дне камнем и молчал. Всё идёт по плану.

Дальше дело пошло уже по знакомому плану. Мы развели гашёную известь до «сметаны», замешали корьевую пыль, что осталась у нас с прошлого раза, и оставили доходить. Уже на замесе я приметил разницу. Масса под пестом сделалась скользкой, мылкой, тянулась за деревом, и пахло от неё резче, сильнее прежнего.

Хороший признак. Вероятно, всё идёт по плану.

Через два часа я взял щепоть жмыха, отжал и лизнул. Вот теперь совсем другое дело! Горечь ушла. Раньше она сидела в самой древесине, теперь стояла в мутной жиже над гущей, и жижа эта драла язык так, что я сплюнул и потом ещё долго полоскал рот водой. Но никак иначе проверить результат было нельзя.

— Отпустила. Слышите, Адам Васильевич? Щёлочь связку разъела! Хина вышла из коры на волю.

— Поверить не могу… — Лемке склонился над корчагой и потянул носом. — Пошло. Пошло ведь, Михаил Алексеевич! Неужто и в самом деле получится?

Химия заработала. Но на этом дело не закончится. Впереди ждёт следующий этап.

Теперь выделенную вольную хину нужно ещё поймать.

Мы залили массу горячим хлебным вином, долго мешали, дали отстояться и сцедили верхний слой сквозь холст. Выпаривали молча, ни одним словом даже не перекинулись. Я поймал себя на том, что дышу в полгруди, точно у постели тяжёлого больного. До того мы с Лемке были напряжены и заинтригованы своим делом.

Очень хотелось, чтобы задумка удалась.

К полуночи на донышке фарфоровой чашки лежал осадок. Бурый, липкий. Я поддел его ножом и лизнул.

Горько. До того горько, что я аж поморщился. Доводилось в прошлой жизни пробовать хину на вкус. Есть с чем сравнивать.

Поэтому вывод напрашивался один: хина здесь, в этом я больше не сомневался. Да только вместе с нею в осадке сидела вся прежняя дрянь, те же смолы и тот же воск. Вино вытянуло хину заодно со всем остальным, скопом, и разбирать эту кучу было нечем.

— Ну? — Лемке напрягся, его аж всего потряхивало, а очки его сползли на самый кончик носа.

— Полшага вперёд, Адам Васильевич. Хина тут, вкус её, честный. Но при ней вся грязь разом. Вино тянет всё подряд, что горькое, что смоляное. Скажем так… Вино действует как решето. А нам с вами нужно сито.

— И где же взять такое сито? — поинтересовался он.

Я помолчал. Сито лежало у меня в кармане сюртука, в тёмной склянке. Эфир взял бы вольную хину чисто, отсёк бы смолы и отдал бы мне на донышко те самые кристаллы.

Да только эфиру подавай холод. Уж больно быстро он кипит. Распахнутое окно и без свечей. Об этом я ещё вчера думал. Дважды я уже отказался от эфира в пользу хлебного вина.

Но, чувствую, не сбежать нам от него. Если хотим добиться своего, придётся поиграться с этим опасным веществом.

— Средство есть, и мы с вами о нём уже говорили, — сказал я. — Только оно со свечами в одной комнате не живёт. О нём после, Адам Васильевич. Дайте срок.

Лемке кивнул, поглядел на чашку с бурой грязью, и плечи его на моих глазах осели. Он снял очки, протёр их фартуком и надел криво, набок.

— Сколько уже лет тружусь аптекарем, — проговорил он тихо. — Порошки да пилюли, декокты да тинктуры. Думал, всё аптечное ремесло насквозь знаю. А тут два вечера кряду, и оба раза на донышке грязь. Может, и не нашего это ума дело, Михаил Алексеевич? Зря мы всё это затеяли. Учёные люди в академиях такого ещё не сотворили. Куда же нам?

Отчаяться решил. Хотя сам же фактически подкинул мне эту идею. Нет уж, так дело не пойдёт. Сам бы, может, уже сдался. Но я, в отличие от Лемке, знаю, каковы ставки. Знаю, чего мы можем достичь.

Выделение чистого хинина в этом году — это сокрушительный удар на опережение истории. Людей сейчас выворачивает наизнанку от этой коры. Она помогает, но слабо, и потому большинству больных приходится уповать на чудо.

Хинин, чистый алкалоид, изменит всё. Это станет настоящей революцией. Вместо стакана горькой грязи пациентам будет даваться чистый концентрат, и действовать он будет отлично. Тот, кто первым научится отсекать балласт и кристаллизовать скрытую силу растений, совершит революцию. Он даст человечеству не очередное знахарское снадобье, а первое в мире настоящее лекарство.

— Адам Васильевич. А ну поглядите на стол! — велел я.

Он поглядел.

— Что у нас в корчаге? Жмых, из которого горечь ушла. Стало быть, связку мы вскрыли. Третьего дня этого не умел ни один человек в Петербурге. А может быть, и в целом мире. Нынче умеем мы с вами, вдвоём, в задней комнате аптеки. Известь мы победили. Первая ступень наша. Осталась одна: растворитель. Мы нынче не проиграли, а разведали дорогу. В войске это зовётся разведкой боем.

— Разведкой… — повторил Лемке, пробуя слово на язык.

— Дженнер к своей оспе шёл двадцать лет. Нам, Бог даст, хватит зимы. Глядите сами. Известь есть, живая. Способ работать с летучим эфиром я сыщу. К весне раздобудем ещё коры, и лежать у нас на донышке будет уже совсем другое.

Дженнера я поминал вслух второй раз за неделю. И неспроста. Как я уже заметил, фамилия его неплохо действует на людей из лекарской сферы. Прямо-таки вдохновляет их!

Лемке медленно распрямился, и глаза его начали загораться прежним мальчишеским огнём. Он взял чашку с неудачным нашим опытом, накрыл её часовым стеклом и отставил на полку, между весами и ступкой, бережно, по-хозяйски.

— До следующего раза, — заключил он.

Провожал он меня чёрным ходом, со свечой в руке, и у самой двери вдруг резко усмехнулся.

— Знаете, Михаил Алексеевич… Я ведь нынче опять буду дурно спать.

— Это отчего же?

— А от нетерпения, сударь. От нетерпения.

Мне уже начало казаться, что я окончательно освоился в этом веке. Да, неудобств в сравнении моим временем было столько, что и целой книги не хватит, чтобы всё описать. Но здесь, в этой новой жизни мной овладел азарт, который стал питать меня похлеще любой цели.

Утром и днём я трудился в Мариинской больнице, пытаясь излечить больных своими методами. В остальное время работал над созданием веществ и изобретений, которые могут изменить эту эпоху.

Но и отдыхать не забывал. Пока что заменой досугу из моего мира здесь служили книги да шахматы с Готье. Последним мы как раз занялись на следующий вечер после посещения Лемке.

Партии наши сделались в доме делом привычным. После ужина, когда Митю с Николенькой уводили спать, а барон с Дарьей Гавриловной усаживались в диванной толковать о хозяйстве, мы с французом занимали столик у печи. Иногда за нашей игрой наблюдала Анастасия, но долго в нашей компании она не присутствовала.

Играл Готье гораздо сильнее меня, бил обстоятельно, по всем правилам, и после всякого разгрома находил для меня пару утешительных слов о том, что оборонялся я нынче твёрже прежнего.

Правда, за утешениями я не гнался. У меня появилась маленькая цель: одолеть, наконец, своего оппонента. Ещё один элемент азарта в моей новой жизни, которому я решил посвятить вечера.

А почему бы и нет? Шахматы развивают мышление. А мозг — мой главный инструмент. Правда, в шахматы в моём веке и в этом играются несколько по-разному. Вот только я в этом деле любитель. Тонкости мне неизвестны, так что, вероятно, именно поэтому пока что и проигрываю своему оппоненту.

Этим вечером Готье расставил фигуры и повернул доску белыми ко мне.

— Играйте первым, — сказал он. — Нынче мне хочется обороняться. Если вы не против.

Я двинул королевскую пешку и ненадолго отвёл взгляд на окно. На улице холодало, печь дышала мне в спину теплом, и вечер обещал выйти мирным. Правда, обещание это Готье поломал уже на третьем ходу.

— Митя нынче спросил меня, кто сильнее, Суворов или Бонапарт, — сказал он и вывел коня. — Я ответил, что Суворов. Педагогика обязывает. А сам весь день думаю, что солгал ребёнку.

— Отчего же солгали? Суворов с ним так и не встретился. Вопрос открытый. Может, если бы смогли они сойтись, всё сложилось бы иначе.

— Всё равно ложь получается, сударь. Суворов умер. А Бонапарт жив и стоит в поле. Живой полководец всегда сильнее мёртвого.

В ответ я вывел своего коня и поглядел на учителя. Лицо его над доской не менялось, только пальцы свободной руки тихо постукивали по краю стола.

— Вы ведь его никогда не видали? — поинтересовался я.

— Бог миловал. Я уехал раньше, чем Франция о нём услыхала, — Готье снял мою пешку и поставил её подле доски. — Но я читаю всё, что о нём пишут. И от знакомых французов часто узнаю о нём весточки. Знаете, как его зовут во всех этих слухах? Капрал, укравший Францию.

— Крепко сказано, — хмыкнул я.

Первый раз слышу такую формулировку. Мне доводилось читать в своё время лишь о том, что солдаты Наполеона любя называли «маленький капрал».

— Мягко сказано, сударь. Он ведь республике присягал. Республика его выкормила, подняла из ничего, дала ему армию. А он у неё корону украл.

Спорить мне было не о чем, и я прикрылся ходом офицера. Про то, чем кончится вся эта история, я знал больше всех живущих на земле, и знание это полагалось держать за зубами. Но мне было интересно послушать мнение Готье.

— А про ров вам тут сказывали? — Готье поднял на меня глаза. — Про ров Венсенского замка?

— Сказывали. Герцог Энгиенский, — кивнул я.

Делу герцога Энгиенского в моём веке посвящали целые главы в учебниках, а для людей тысяча восемьсот пятого года это была незаживающая рана. Похитив и расстреляв ночью во рву молодого принца династии Бурбонов, Наполеон окончательно сжёг мосты между собой и старой Европой. Из гениального генерала он в один миг превратился для всех в кровавого узурпатора.

— Взяли на чужой земле, ночью, — продолжил Готье. — Судили час и расстреляли во рву, при фонарях! Внука Конде, сударь, — пальцы его легли на ферзя и замерли. — В марте прошлого года кончились все споры о Бонапарте. До того рва иные из наших ещё писали друг другу, что он усмирит смуту и однажды вернёт короля. После рва пишут одно: разбойник на троне.

— И однако смуту он усмирил. Порядок во Франции нынче есть, этого у него не отнять.

— Есть, — Готье двинул ферзя и забрал моего слона. — Порядок на кладбище тоже порядок, не находите? Тихо, ровно, никто не бунтует.

Готье был интересным собеседником. И порой я отвечал ему не так, как думаю сам. Лишь бы узнать его мнение. Всё-таки общаться с людьми из этого века для человека, который когда-то увлекался историей… Что ж, это подарок судьбы. Ведь историю изучать я и в самом деле любил.

Я поглядел на доску. Размен вышел кривой, ферзь его стоял уже в моём лагере, и центр держать мне было нечем. Снял его пешку, единственное, до чего дотягивался.

— Он жертвует пешками, не глядя. Я про Бонапарта. Читал, что людей он тратит как порох и всё ему мало.

— Мало, — согласился Готье. — И вот тут, сударь, самое страшное. Армия его дерётся так, как ни одна армия Бурбонов не дралась. Признаю это сквозь зубы, но признаю. Голодные, разутые и всё же идут за ним с песнями. Отчего так, объяснить я не умею.

— Оттого, что он им дорогу открыл, — поделился мнением я. — Любой капрал при нём может выйти в маршалы. Ради такой лотереи люди пойдут и разутыми.

Готье покачал головой и сделал ход ладьёй.

— Вы говорите о нём как лекарь о болезни.

— Я обо всём так говорю. Привычка уж такая выработалась. А коли как лекарь заговорил, то вот вам мой прогноз. Он гений войны, оттого и страшен. Гению всегда мало. Такие сами не останавливаются, Лука Осипович. Остановить его может только собственная ошибка. И ошибка в непомерной мании величия. Помяните моё слово, однажды он растянет фигуры по всей доске и не удержит ни одной.

Про себя я мог бы сказать куда точнее. Я знал эту партию до последнего хода. Через полтора месяца будет Аустерлиц. Полный разгром, дальше — годы побед, а потом Москва в огне. И в самом конце голый остров посреди океана, там и закончится история Бонапарта.

Сидеть с этим знанием напротив человека, у которого Франция отняла семью и закрыла дорогу домой, было мне странно. Лишнего и не скажешь. Я молча двинул пешку.

На этот раз партию я отыграл куда лучше, чем в прошлый раз. Однако…

Дожал меня Готье всего лишь в десять ходов. Ферзь и ладья зажали моего короля в углу, я поискал глазами лазейку и не нашёл ни единой.

— Мат, сударь, — Готье поправил на доске завалившегося короля. — А теперь заметьте. Положение у меня было выигрышное с пятого хода. Выиграл же я только сейчас. Выигрышное —ещё не выигранное. Запомните это про него.

Он принялся укладывать фигуры в ларец. Белую пешку, ту, что снял первой, подержал в пальцах дольше прочих и опустил на самое дно, под сукно.

Про кого он в эту минуту подумал, я спрашивать не стал.

Я и сам думал о том, кто шагал теперь со своим полком где-то к западу от нас. О Сергее Бутурлине, которому предстояло встретить эту небитую армию первым.

Утро выдалось первое по-настоящему зимнее. Лужи на Литейной взялись ледком. Я шёл в больницу, а голова моя сама собой считала, что несёт лекарю такая погода. Ледок нёс расшибленные затылки и ломаные запястья. Печи, затопленные впервые за осень, несли угар. А застуженные горла несли детские беды.

Проверять примету долго не пришлось.

Я не успел пройти к кабинетам, когда со стороны приёмной комнаты закричала женщина.

А сквозь её крик пробивался другой звук, ради которого я и прибавил шагу. Кашель. Сухой, лающий, по-щенячьи звонкий, а за каждым приступом тянулся свист. Долгий, натужный свист вдоха.

Ох и нехорошее же это дыхание! Слышал я такое, доводилось.

В покое я увидел мещанку в сбившемся платке. На руках у неё сидел мальчонка лет четырёх, вцепившийся ей в ворот обеими ручонками, и всем телом работал на один вдох. Ямки над ключицами у него западали при каждом свисте. Губы отдавали синевой, личико от натуги набрякло багровым.

Диагноз сложился у меня в голове от дверей.

Круп. Вот теперь точно круп! Как раз то заболевание, которое сначала заподозрили у Панкрата. Оставался главный вопрос этого века: истинный этот круп или ложный, и от ответа зависело, чем кончится нынешнее утро.

Обе болезни были одним смертельным кошмаром, но я-то знал: ответ кроется в горле. Если на миндалинах серые дифтерийные плёнки — мальчик обречён, в этом веке его не спасти. Если плёнок нет и это ложный круп — шанс есть.

Как ни странно, даже сейчас мне вспомнился Наполеон. Ведь именно он произведёт революцию в вопросе дифтерии. Примерно через два года, когда от крупа умрёт его любимый племянник, разъярённый император объявит огромную международную премию за лучшее исследование крупа, что заставит лекарей наконец-то разобраться в болезни.

— Батюшка, помирает! — мещанка кинулась ко мне с ребёнком на руках. — С ночи давится, с горлом его что-то! Соседка говорит, глотошная болезнь у него, а от глотошной, говорит, одна дорога…

— Тихо, — сказал я. — Не помирает. А будешь выть над ним, станет хуже. Не пугай ребёнка, на тебя же глядит.

И это была чистая правда, никакой педагогики. Дитя при таком горле дышит ровно только в спокойном состоянии. Страх сжимает гортань туже всякой хвори, мать воет, ребёнок пугается, петля затягивается. Эту петлю мне полагалось разорвать первой, до всяких лекарств.

Баба осеклась, зажала рот углом платка. Мальчонка тут же засвистел чуть ровнее, и я кивнул ей, чтоб видела связь.

— Никитин! — позвал я.

— Тут я, Михаил Алексеевич, — он уже шёл через покой, на ходу закатывая рукава.

— Самовар из кухни, самый большой. Лохань в малую палату, воды греть, сколько есть. Подлекарям скажи, пусть окна не отворяют и печь кормят.

План моего коллегу явно удивил. Но это лучший способ справиться с болезнью. Придётся мне ещё раз показать в больнице навыки, которыми здесь пока что никто не владеет.

Никитин убежал, а я взял свечу, усадил мещанку на лавку вместе с ребёнком и присел перед ними на корточки.

— Ну-ка, брат, покажи горло. Рот раскрой, я только погляжу.

Мальчонка глядел на меня во все глаза и рта не раскрывал. Тогда я вынул из кармана ложку, серебряную, из моего лекарского припаса, и дал ему подержать. Пока он вертел её в кулачке, я и прижал ему черенком корень языка, поднеся свечу.

Зев красный, рыхлый, отёчный. И чистый!

Я вглядывался в это горло так, как в прошлой жизни не вглядывался в иные снимки. Мне нужно было найти плёнки. Серые, грязно-белые наползающие плёнки, что сидят на миндалинах намертво и кровят, если их тронуть. Но их не было.

Выдохнул я, кажется, громче больного.

Плёнки означали бы истинный круп, дифтерию. Болезнь, что душит детей медленно и верно, и против которой весь мой арсенал в этом веке сводился к ножу. А полноценное лекарство появится лет через девяносто. А резать горло, как резал Панкрату, четырёхлетнему я хотел бы в самую последнюю очередь.

Благо тут у нас кое-что другое. Отёкшее от простуды горло. Ложный круп, какой ходит за детьми этого возраста по пятам. Страшен он больше всего голосом, исход же крупа останется только шёпот. Задыхаться перестанет.

— Не глотошная у него, — сказал я мещанке. — Горло застудил, оно и отекло. Отпарим. К полудню будет спать, и всё будет славно.

— Батюшка… — она вцепилась мне в рукав. — Так жить будет?

— Будет. Неси за мной.

В малой палате уже стояла лохань, Никитин лил в неё кипяток из самовара, и палата плыла тёплым сырым туманом, от которого запотевало окно. Я велел посадить мальчонку матери на колени поближе к пару, укутать по плечи в одеяло и поить с ложки тёплым молоком с мёдом, помалу, глоток за глотком.

— Пар, Михаил Алексеевич? — Никитин глядел на лохань посреди палаты с сомнением. — Нас учили, что при горловых болезнях сырость вредна.

— Сухая гортань свистит, мокрая молчит, — объяснил я. — Погляди на него через час и сам скажешь, кто прав.

Через час мальчонка кашлял реже, и лай в его кашле сменился сипотцой. Через два уснул у матери на коленях, приоткрыв рот, и свист его сошёл на ровное сопение. Мать сидела не шевелясь, затекшая, счастливая, и глядела на него так, что мешать ей я не стал. Подошёл только перед полуднем, когда она сама начала клевать носом.

— Слушай меня внимательно и запомни накрепко. Нынче ночью может опять засипеть, ночь такому горлу не подруга. Тогда в чугун кипятку, дитя над паром, и сидеть с ним. Что угодно делать, петь ему, сказки рассказывать, лишь бы не плакал. А вот ежели увидишь у него в горле плёнки серые, будто паутина грязная, или сглотнуть не сможет вовсе, тогда хватай в охапку и бегом сюда, хоть ночью, хоть в метель. Стучи, пока не отворят. А теперь повтори всё, что я сказал.

Всегда прошу и коллег, и пациентов повторить. А то некоторые порой кивают, а на деле ничего не понимают.

Она повторила, сбиваясь, три раза кряду, и на третий раз вышло чисто.

Когда я выходил из малой палаты, по коридору шёл Мейер. Карл Фёдорович заглянул в отворённую дверь, оглядел лохань посреди палаты, мокрое окно, спящего у бабы на коленях мальчонку. Постоял. Хмыкнул и пошёл себе дальше. Наверняка позже начнёт меня расспрашивать, что тут творилось. Да я и сам ему расскажу.

А пока следую его совету. Ломаю! И двигаю местную науку вперёд!

Домой я вернулся в сумерках и ещё от угла увидел у крыльца Бутурлиных дорожную коляску, забрызганную грязью по самые окна.

В передней пахло дорогой и мокрым сукном. Отец стоял у лестницы, ещё в дорожном платье, и стягивал перчатки. Я не видел его почти две недели, и за это время он, по своему обыкновению, не изменился ни на волос.

— Батюшка, с возвращением.

— Михайло, — он оглядел меня с головы до сапог, коротко, по-хозяйски. — Поздно ходишь.

— Больница держит.

— Знаю, что больница.

Гриша унёс его шинель, и мы остались в передней вдвоём, при одной свече.

— Как ваши дела разрешились? — спросил я.

— Складно, — он разгладил перчатки на перилах, одну поверх другой. — Бумаги мои в сенате прошли, дело кончено. Скорее кончено, чем я рассчитывал. Стало быть, съездил не зря.

Больше про сенат он ничего не сказал. Я и не спрашивал. Голос его был ровный, значит, доволен. Рабочий вопрос решён.

— Виделся я на неделе с Сабуровым, как и обещал тебе, — продолжил отец, и пальцы его простучали по перилам своё коронное «раз-два-три». — Говорили о тебе.

Он замолчал, чтобы посмотреть на мою реакцию. Я ничего не ответил и не показал волнения. Которого я, к слову, и не испытывал. Однако отец рассчитывал его во мне найти.

— Спорно о тебе говорит Сабуров. Не хвалит и не бранит. Дельный, сказал, лекарь, да покою от него никакого, — отец помолчал. — Я в его словах хвалы не расслышал. Но и худого не расслышал. За тобою такого прежде не водилось.

— Стараюсь, батюшка.

— Погоди стараться, — он взял свечу с поставца, и я решил было, что разговор кончен и он пойдёт к себе, отдыхать с дороги. Но он не пошёл. — Есть у меня к тебе ещё разговор, Михайло. Новость у меня одна появилась. Пока был в отъезде.

Свеча стояла теперь между нами, и лица его против огня я прочесть не мог. Только пальцы видел ясно. Теперь они стучать перестали, легли неподвижно.

— О брате твоём, — сказал отец. — О старшем.

Вот уж чего не ожидал, так это разговора о брате. По какой-то причине отец старался не упоминать ни братьев моих, ни сестру. А тут вдруг заговорил.

И я ждал беды. По неподвижным пальцам, по тому, как он выбирал слова, я успел мысленно насчитать с десяток несчастий. Создавалось впечатление, будто с братом моим что-то стряслось. Отец выдержал паузу ровно в два моих вдоха и добил меня новостью, которую я мысленно и не предполагал. Поскольку бедой она мне не казалась.

— Андрей в Петербург переводится, — объяснил он. — С повышением чина. К разгару зимы будет здесь, с женою и всем домом.

Андрей. Старший из братьев, тот, что по статской части. Из обрывочных воспоминаний предшественника я знал о нём немного. Служит исправно, отцу опора. Всё прочее память держала при себе, и до нынешнего вечера меня это устраивало.

— Вот как? — сказал я. — Стало быть, поздравить его можно.

— Можно, — отец поставил свечу обратно на поставец. — Я об этом переводе с августа хлопотал, Михайло. За тем, почитай, и ехал. В сенате по моему же департаменту всё и устроилось. Оба дела разом решил. Тут семье его лучше будет. Работу ему предлагают более престижную. Определили его в Канцелярию Министерства юстиции.

Вот теперь мне ясно, почему отец провёл целый месяц в Петербурге. Приехал он не ко мне, отец объявил мне ещё в первый вечер. Отлучки, визиты, обеды у людей, имён которых он не называл, разговор с Сабуровым. Я-то полагал, что он попутно проверяет меня. А он строил дорогу старшему сыну и попутно проверял младшего.

— Дом я ему приглядел на Сергиевской, — продолжил отец. — Осмотрел, сторговал, задаток дан.

Сергиевская… В начале века эту улицу можно назвать одной из самых аристократических, тихих и престижных улиц Санкт-Петербурга. С ней рядом и Летний сад, и Нева, и Таврический дворец.

Кроме того, от Бутурлиных четверть часа ходу.

И от Мариинской столько же. Я представил себе эту географию. Человек, который знал предшественника с колыбели, будет жить в четверти часа от моей больницы и от всей моей новой жизни. С одной стороны, пообщаться с братом было бы интересно, но с другой…

От этого могут возникнуть новые проблемы. Чем больше членов семьи наблюдаем за моими переменами, тем выше вероятность, что они что-нибудь да заподозрят.

Хотя… А что они могут подумать? Отец пока что спокойно относится к моим переменам. Стало быть, записывать приезд Андрея Салтыкова в проблемы пока что не стоит.

— Радостно слышать, батюшка, — сказал я ровно. — Семья ближе, оно и лучше.

Отец поглядел на меня долгим взглядом.

— Лучше, — согласился он. — Оттого я с тобою нынче и говорю, а не письмом извещаю, — и тут вдруг он понизил голос. — Что промеж вас с Андреем вышло, я ворошить не стану. Дело ваше, и быльём оно поросло. Но заруби себе, Михайло: при людях вы братья. В его доме и в доме Бутурлиных — чтоб о старом ни полслова, ни кривой усмешки за столом. Начнёшь прежнее, я тебе не заступник. Тогда сам первый от тебя отвернусь, и никто тебе уже не поможет.

Как чувствовал, что проблемы всё-таки намечаются…

Я держал лицо, но при этом старательно анализировал всё сказанное отцом.

И что же промеж нас вышло? Готов поклясться, что об этом происшествии знают все Салтыковы, кроме меня. Паршиво, и ведь память молчит наглухо. Ни лица, ни обрывка ссоры.

— Я старого не начну, — сразу же решил выкрутиться я. И это было чистейшей правдой. Трудно начать то, чего не знаешь!

— Хочется в это верить, — отец взял свечу. — Поглядим, как оно у тебя со словом сходится. Прежде не сходилось.

Он пошёл к лестнице. На третьей ступени он остановился, не оборачиваясь.

— Матушка твоя этому переводу рада, — сказал он в темноту перед собой. — Пусть радуется и дальше. Надеюсь, ты понял меня.

— Понял, батюшка, — спокойно ответил я.

Он ушёл наверх, а я остался в передней при одном лампадном огоньке из угла. Постоял, послушал, как наверху стукнула дверь. Потом сел на нижнюю ступень, по-мальчишески, как не сидят дворяне и лекари. Пока никто не видит.

И стал думать, как быть с этой ситуацией.

Задача передо мной стояла редкой красоты. Мне полагалось избежать ссоры с человеком, с которым я уже поссорился, но причины ругани не ведаю. Любой врач начинает с анамнеза, только собирать этот анамнез мне было не у кого.

Спросить отца нельзя, сын обязан помнить сам.

Гришку спрашивать пустое, он Бутурлинский, московских дел Салтыковых не видал.

Письма отца я перечитал ещё в августе, там об Андрее два слова, служит да кланяется. Остаётся память предшественника, но полагаться на неё не стоит. Вряд ли всплывёт что-то новое. Остальное придётся узнавать уже при встрече с братом.

А там кто знает? Увижу Андрея, и, может, толкнётся что-нибудь из чужого детства.

К зиме, значит… По здешним дорогам, считай, месяц-полтора сроку.

Полтора месяца на то, чтобы выведать чужую ссору, не задав ни единого вопроса. В моей прошлой жизни мне случалось ставить диагнозы больным, которых я даже не видел.

Похоже, пришла пора вспомнить, как это делается!

Утром меня разбудил кашель под окнами.

Гришка колол дрова у сарая, и по стуку топора я ещё сквозь сон понял, что дело нехорошо. Стук шёл с передышками. Три удара, тишина, надсадный рвущий кашель из самой груди, снова три удара. Летом он крошил колоду одним вздохом и ещё насвистывать умудрялся.

Я оделся и спустился во двор. Морось висела в воздухе, не падая, крыши стояли мокрые, и от поленницы тянуло прелой корой. Погода для его груди была худшая из возможных.

В моем двадцать первом веке в первых числах октября в Питере ещё вовсю желтела листва. Люди обычно ещё ходили в лёгких куртках да радовались бабьему лету.

Здесь же всё иначе.

Осень била наотмашь! Я и не сразу вспомнил, что попал в самый финал Малого ледникового периода, когда климат в Европе и России был куда суровее и злее. Глобальное потепление ещё не случилось, заводы не успели согреть планету дымом, и здешняя природа не шутила. Поэтому зима наступала на полтора месяца раньше срока.

Ночные заморозки уже сковали жидкую питерскую грязь, превратив колеи от карет в каменные хребты, лужи затягивало льдом.

И всё это для моего верного слуги Гришки станет явной катастрофой.

— Доброго утречка, барин! — Гришка воткнул топорик в колоду и заулыбался мне во всю курносую физиономию. — Ишь, сырость какая. К обеду, дворник сказывал, снег обещается.

— Пускай идёт. Ты лучше скажи мне вот что. Ночью спал?

— Как убитый, барин! — отрапортовал он бодро.

Я поглядел на него внимательно. Губы у него были сизее обычного, под глазами лежали тени, и на вороте рубахи, у самой груди, застыли две капли воска.

— Как убитый, стало быть. А рубаху тебе кто воском закапал? Домовой со свечкой приходил?

Гришка поглядел на свой ворот, и уши у него стали пунцовые.

— Это я… лучину смотрел, — пробормотал он. — Кхем… Показалось, мышь скребёт.

— Мышь? — хмыкнул я и присел на чурбак. — Гриша, ты запамятовал, что ли? Я лекарь. Мне врать грешно и бесполезно, я по губам твоим ночь читаю лучше. Сколько раз вставал?

Допрос я этот устраивал неспроста. Около месяца назад я уже взялся за лечение Гриши. И стало ему лучше, но ещё тогда я для себя отметил, что ситуация может измениться.

Пока что кажется мне, что у него обычный хронический бронхит. Но холода могут всё изменить. Одним стетоскопом все диагнозы не поставишь. Придётся уточнять.

Он помялся, потоптался, покосился на окна дома и сдался.

— Два раза, барин, — сказал он тихо. — Как задавит грудь, так и сижу. Сидя-то оно отпускает, а ляжешь — опять давит. Я и сплю теперь сидя. Обычно сенник под спину горой сбиваю. Только вы, Христом-богом прошу, Дарье Гавриловне не сказывайте! Скажут, чахоточный, и со двора долой. А куда я со двора?

— Говорили мы уже с тобой об этом. Нет у тебя чахотки. Погляди на меня и отвечай чётко. Кровью плюёшь?

— Нет, барин.

— Ночами потом обливаешься?

— Не. Замерзаю скорее.

— Ешь хорошо, насколько мне известно.

— Дык… — он даже растерялся. — Как всегда ем. Кухарка ругается.

— Стало быть, запомни и другим передай, коли болтать начнут. Чахоточный кровью харкает, потом исходит и тает как свечка. Ты жрёшь за двоих и колешь дрова. Не чахотка у тебя, я это ещё летом сказал и нынче повторяю.

Гришка просиял так, что мне сделалось совестно. Потому что вторую половину своих мыслей я оставил при себе.

А вторая половина была такая. Летом я записал ему в своём уме грудную болезнь от пыли и дыма, застарелую, с удушьем. Осень должна была её обострить, это я в свой расчёт заложил. Но не так круто. Сидячий сон через месяц сырости, синева с утра, два подъёма за ночь. Картина расползалась шире моего летнего диагноза, и мне это не нравилось.

— Сядь-ка. Дыши ртом, глубоко.

Я достал из-за пазухи трубку и приставил ему к спине. Гришка к трубке давно привык и даже гордился перед дворней, что барин его «слушает через дудку, как министра».

Правда, никаких министров через эту «дудку» пока никто не слушает. Так что не понятно, с чего он вообще взял такую присказку.

Выдох у него шёл дольше вдоха, с сухим высоким свистом по всей груди, а в свисте, если вслушаться, гуляли скрипы.

Часть картины ложилась в мою летнюю теорию. Часть не ложилась никуда.

В прошлой жизни я бы решил этот вопрос за неделю. Снимок да посев мокроты — и сразу чётко ясен диагноз. Здесь у меня были собственные уши да голова, и следовало выстроить из них то, что я строил всю жизнь из приборов.

Нужно подойти к делу обстоятельнее. Продумать порядок исследования. Потом и его занесу в книгу. Пригодится. А на Гришке отработаю последовательность действий.

Первое: счёт приступов и их причин. Писать Гришка не умел, значит, счёт я устроил ему по-крестьянски.

— Сделаешь себе три палочки, — сказал я, пряча трубку. — Ошкурь и держи за поясом. Закашлялся у печи или в дыму — режь зарубку на первой. Прихватило на улице, на холоде — зарубка на второй. В сеннике, в пыли, на сеновале — на третьей. Через неделю мне палочки покажешь.

— Это на что же, барин? — Гришка глядел на меня во все глаза.

— На то, чтоб узнать, кто твою грудь давит. У всякой хвори своя повадка. Одна дыма боится, другая мороза, третья пыли. Палочки твои мне её повадку и выдадут.

Второе: мокрота. Я велел ему ставить у изголовья черепок и всё, что откашляет за ночь и поутру, приносить мне на погляд. Гришка скривился, но кивнул. Мне же нужен был всего один взгляд. Ляжет она слоями, покажет гной, мазнёт кровью, и разговор у нас пойдёт совсем другой. Останется стеклистой и скудной — подтвердится старая теория.

Третье: проба нагрузкой. Я сосчитал его дыхание в покое, по своему пульсу заместо часов, потом велел расколоть десяток поленьев и сосчитал снова, и снова приложил трубку. Свист после работы густел. Это я тоже отложил в уме.

И четвёртое, самое любопытное. Проба лекарством!

В моём веке проводилось такое исследование, как спирометрия с бронхолитиком. Проверялось, как меняется проходимость бронхов с препаратом и без препарата. Так выявляются обструктивные заболевания вроде астмы или болезни, которую именовали в современном мире «ХОБЛ».

Препарата у меня никакого нет. Мы ещё даже хинин не извлекли. Но…

Появилась в моей голове иная хитрая затея.

— Завтра поутру, до дров, выпьешь кружку кофею. Крепкого, горячего. Я распоряжусь, кофей мой, не хозяйский. Господам Бутурлиным не говори. Понял?

— Кофею? — Гришка вытаращился. — Барин, да куда мне кофей! Напиток господский, меня дворня засмеёт.

— Скажешь: лекарство. Оно и есть лекарство, между прочим. Кофей грудь отпускает, средство старое, верное. Выпьешь, поколешь дрова, а я послушаю, как ты после него дышишь.

Про себя я добавил то, чего вслух добавить не мог. В кофейном зерне сидит вещество, родня тем порошкам, которыми в моём веке снимали удушье.

Кофеин. А удушье лечил в моём веке эуфиллин. Эффект от него будет не столь сильный, но всё же…

Отпустит его грудь после кружки, и я буду знать, что в его болезни есть проблема со спазмом бронхов. Не отпустит, стало быть, ищем дальше и глубже.

— Чудно вы лечите, барин, — Гришка покрутил головой, но топорик взял веселее прежнего. — Палочки, черепки, кофей. В такое и поверить трудно!

— А ты верь и работай. И сенник из-под спины не убирай, сидя спи, пока я иначе не разрешу. Сидя тебе дышать легче, значит, так тому и быть.

До больницы я шёл пешком, под всё той же висячей моросью, и голова моя, отработав Гришкину задачу, сама собой перескочила на вторую, аптечную. До воскресенья оставалось три дня. В воскресенье аптека заперта, посетителей нет, и дневного света у нас с Лемке будет вдоволь. Окно настежь и ни единого огонька: Адам Васильевич поклялся загасить всё вплоть до лампадки. Он же добудет к сроку вторую склянку эфира и поташ почище.

Моя же задача — с умом провести очередной эксперимент.

Под вечер, когда я уже собирался домой, в лекарскую заглянул сторож и доложил, что меня спрашивает какой-то отставной, с запиской, и уходить не желает.

Отставного я нашёл у самых дверей. Старик лет шестидесяти, седые солдатские усы, спина прямая. Он был жутко напряжён. Шапку мял в руках так, что мне стало её жаль. Записку он подал с поклоном, глядя при этом куда-то поверх моего плеча, по старой строевой привычке.

Рука на бумаге была Лемковская.

«Податель сего от больного из хорошего дома. Дело спешное и тихое. Я за вас поручился, сударь, а уж вы поручитесь за меня. Л.»

Тихое. Слово это Адам Васильевич подчеркнул, и я его услышал.

Осмотрел отставного. По одному виду сразу всё понятно. Солдат, честную четверть века отбарабанил, из рядовых или из унтеров, а нынче, по всему видать, в каком-то хорошем доме швейцаром или доверенным курьером служит. Гадать о его чине не стоило. Сразу было понятно, что не дворянин.

— Как звать тебя, служивый? — поинтересовался я.

— Фомичом все зовут, ваше благородие, — представился он. — Я при барине своём состою, при поручике Ртищеве. Извозчик у крыльца, коли милость ваша будет. Только барыня просила… чтоб тихо, стало быть.

Фамилия показалась мне знакомой, но не более того. Я взял саквояж, и мы поехали.

Дорогой Фомич сидел рядом со мной прямо, по-солдатски, и рассказывал, а я слушал и складывал его рассказ в картину болезни, слово к слову.

— Бьёт его, ваше благородие. Лихоманка. Через день, аккурат по расписанию, хоть часы сверяй! Поначалу озноб возникает, да такой, будто его в ледяную воду закинули. Зуб на зуб не попадает. Часа через два жар костром мечется. И говорит барин в такие моменты всякое несусветное. К ночи пот прошибёт, хоть рубаху выжимай. Наутро встаёт, вроде и здоров, день ходит. А на другой день опять…

— И давно так?

— Да почитай месяц, с лагерей ещё. Стояли летом у болот, там половина роты этой дрянью маялась. У других прошло, а его вот держит.

Через день, по расписанию. Картина очевидная.

Перемежающаяся лихорадка, классическая, по учебнику, трёхдневная.

Малярия. Неясно только, почему попросили по-тихому его осмотреть. Что ж, сейчас разберёмся.

Я поглядел на мокрые крыши. Город на болоте, город лихорадок. Такие пациенты тут неизбежны.

— Лекари были у него? — уточнил я.

— Были, — Фомич насупился. — Двое приходили. Кровь ему отворяли. Но только хуже стало. После крови он и вовсе с лица спал. Хину давали, из аптеки. Не берёт его хина, хоть ты тресни. Пьёт, плюётся, а толку на грош. Он их и погнал обоих. Теперь никого не велит звать.

Ясное дело, почему хина слабо берёт. Потому что её в этой коре и нет толком. Вот если бы мы с Лемке успели создать чистый хинин к этому самому моменту…

— А отчего ты, служивый, за лекарем украдкой отправился? — решил поинтересоваться я. — Барин твой дворянин, послал бы за любым лекарем с именем.

Фомич помолчал, пожевал ус.

— Огласки боится, — сказал он наконец, тяжело. — Полк-то ушёл, ваше благородие. На войну ушёл, все господа офицеры при деле. А он дома, под одеялами трясётся. Дойдёт до собрания, скажут, отсиделся Ртищев за печкой. Для него это хуже смерти, вот вам крест. Оттого и лекарей гонит, чтоб по городу не пошло. Меня за хиной посылал тайком, а аптекарь ваш, дай ему бог здоровья, заместо хины вас дал. Сказал, мол, этот лишнего не разнесёт.

Я кивнул. Картина складывалась ясная. Болезнь я лечить умел. Больному нельзя было в больницу, наша Мариинская для бедных, дворянину там лежать невместно. Можно положить, но вряд ли он туда отправится.

Дом оказался двухэтажный, в переулке за Фурштатской. Как я понял, он как раз из тех, что сдаются в наймы. То есть — в аренду.

Окна верхнего жилья светились сквозь занавеси тусклым свечным светом. Навстречу мне вышла со свечой немолодая дама в тёмном вдовьем платье, и по её лицу я прочёл разом и бессонные ночи, и страх.

— Вы от Адама Васильевича? Слава богу. Слава богу, сударь, — она говорила полушёпотом и не договаривала фраз. — Я матушка болеющего. Вы уж только… Не серчайте на него. Он в жару резок бывает. Он у меня хороший на самом деле, это болезнь его… Сюда, сюда пожалуйте.

Мы поднялись по скрипучей лестнице. За дверью спальни стояла духота, печь топили не жалея. На кровати, под тремя одеялами, лежал человек и дрожал, я слышал стук его зубов от самой двери. Озноб. Стало быть, приступ только начинался, и приехал я в самое время.

— Голубчик мой, — мать шагнула к кровати со свечой. — Я лекаря привезла. Хорошего, тихого, его Адам Васильевич…

Больной повернул голову на свет. Молодой, лет двадцати семи, исхудавший, с сухими блестящими глазами на красивом, но при этом озлобленном лице. Взгляд его прополз по матери, по свече, упёрся в меня и остановился.

Я видел этого человека первый раз в жизни. Однако…

Лицо его начало меняться. В глазах появился гневный блеск, и он рванулся из-под одеял, приподнимаясь на локте.

— Нет, — прохрипел он. И тут же сорвался в жуткий крик. — Нет! Нет!!! Уберите его! Вон! Кто угодно, матушка, слышите, кто угодно, только не он! Этот человек меня лечить не будет!

Матушка, полагаю, думала, что сын её бредит.

Но это было вовсе не так.

Лишь сейчас я вспомнил, где уже слышал фамилию «Ртищев».

Фамилию эту я слышал от Гришки.

Ещё летом, когда допрашивал его обо всём, что стряслось с моим предшественником. Слуга тогда, захлёбываясь от кашля, пересказывал мне историю «моего» загула, того самого, с которого началась моя здешняя жизнь. Тогда же из-за меня пострадал один из близких мне людей.

Один поручик сказал тогда при всех, что Бутурлины пригрели у себя московского пропойцу. Сергей Петрович вступился, вышла дуэль, и клинок этого поручика достал Сергея в бок. Гришка тогда и фамилию обронил, мельком, вполголоса.

Ртищев.

Мне в те дни было не до фамилий, я учился жить в чужом теле, и она проскочила мимо, на самое дно памяти. А нынче поднялась со дна вся разом.

Вот, значит, кого я приехал лечить…

Человека, который едва не убил Сергея. И я вовсе не преувеличиваю. Рана там была нехорошая. И если бы я не взялся за её лечение, ещё неизвестно, смог бы Бутурлин выкарабкаться или нет.

Выходит, Ртищев при всём собрании облил грязью дом, приютивший меня. И теперь я стою перед ним лично. И в моих руках, вероятно, находится его судьба.

— Вон! — хрипел он с кровати, приподнявшись на локте, но долго держать равновесие не мог. Трясло его жутко — и от лихорадки, и от гнева разом. — Фомич! Гони его! Матушка, да что же вы стоите!

— Голубчик, тише, тише… — мать метнулась к нему, попыталась уложить, он вырвал плечо.

— Вы знаете, кто это? Знаете, кого вы в дом привели? Это же Салтыков! Тот самый! Мне легче от цирюльника с ланцетом помереть, чем от этого… — он задохнулся, сглотнул застрявший в горле ком. — Он же не лечить меня пришёл. Он пришёл мстить. За своих Бутурлиных мне в питьё чего хочешь намешает!

Вот и первый пласт. Он боялся меня. Лежачий, беспомощный, он глядел на меня снизу и видел у своей постели врага с ядом в саквояже.

— И извольте не сомневаться, разнесёт ещё на всю округу! — Ртищева несло, зубы его стучали на каждом слове. — Завтра же весь город будет знать, как Антон Николаевич Ртищев воюет под тремя одеялами! Он же у Бутурлиных за столом сидит!

Пласт второй. Тайна. Его позорная лихорадка была теперь в руках человека, которому он сам дал право себя ненавидеть. Хотя изначально он жутко хотел скрыть тот факт, что валяется дома больной.

— Да и что он умеет! — это он уже бросил матери, со злым отчаянием. — Вы кого привезли? Пропойцу московского! Весь Петербург знает, чем он свой лекарский диплом добыл! Да он у Бутурлиных собак, поди, лечит! Не людей же!

А вот и третий пласт, самый простой. Он мне не верил. И вот что скверно: на его месте я бы себе тоже не верил.

И всё-таки до чего же неприятный тип… Поначалу я считал, что Сергей слишком вспыльчивый, раз ввязался в дуэль. А вот и нет. Признаться, мне и самому бы захотелось это сделать, будь Ртищев здоров.

Я стоял у двери со своим саквояжем и молчал. Правда состояла в том, что я и сам не горел желанием его лечить. Передо мной лежал человек, из-за которого Сергей месяц заново учился дышать. Человек, плюнувший в дом, где меня выходили. По всем счетам этого века мне полагалось поклониться и выйти, но что-то во мне противилось такому исходу. Однако всё к этому и шло.

Так я в каком-то смысле и отомстить бы смог за Сергея и прочие унижения. Но…

Было одно весомое «но».

Живу я уже вторую жизнь. Сначала был врачом, а теперь являюсь лекарем. И могу взглянуть на ситуацию с разных сторон.

В прошлой жизни я оперировал людей, которых привозили в наручниках, и руки мои не спрашивали, кто на столе. Болезнь не разбирает правых и виноватых. И лекарь, который начал бы разбирать, лекарем быть перестал. Этот устой во мне гораздо крепче какой-либо обиды или желания отомстить…

— Сударыня, — сказал я матери негромко. — Велите подать воды, простой и тёплой. И уксусу.

— Не сметь! — Ртищев рванулся так, что одеяла поползли на пол. — Я вас не звал! Я не приму… от вас… не приму…

Договорить он не успел. Озноб, который тряс его четверть часа, на моих глазах переломился. Лицо из серого стало наливаться тёмным румянцем, глаза заблестели сильнее, суше, и он вдруг заговорил быстро, горячо и мимо смысла, кому-то отдавая команды, кого-то окликая по фамилиям. Жар пошёл. Приступ вступал в полную силу, и через минуту больной уже не знал, есть я в комнате или нет.

— Господи… — мать прижала пальцы к губам. — Михаил Алексеевич, неужто он…?

— Живой, успокойтесь, сударыня. Просто бредит. К утру отпустит, а сейчас начнётся самое тяжкое, — я снял сюртук и повесил его на стул. Спорить стало не с кем, и я принялся за дело.

Работа мне предстояла простая, старая. Для неё не нужна хина, и век на дворе на неё никак не влияет. Я согнал с больного лишние одеяла, оставив лишь одно самое лёгкое.

Мать ахнула, но я объяснил, что в жару тело надобно остужать. Парить его в перинах — гибель, огонь съест его скорее болезни. А потому велел растворить уксус в тёплой воде и обтирал ему грудь и лоб, раз за разом, покуда полотно не начинало парить. Поил с ложки, в редкие минуты, когда он глотал. Считал пульс. Он летел, полный и частый, но ровный, и это меня порадовало.

Стоило мне увлечься работой и я напрочь забыл о том, кто лежит передо мной. Всё, как я и думал — это не важно. Возможно, когда-нибудь мы ещё выясним отношения, но уж точно не сейчас.

Пока больной не мог возражать, я осмотрел его как следует. Живот был мягкий, но под левым ребром пальцы мои упёрлись в плотный, гладкий, тугой край.

Селезёнка.

Она выступала на два пальца, а так быть не должно. Болезнь сидела в нём не первый месяц и успела обжиться. Я поглядел на его сухие губы и подумал, что времени у этого человека меньше, чем он полагает. И меньше, чем полагаю я.

Мать всю ночь просидела рядом, подавала и грела воду. Часу в третьем она спросила шёпотом, не отворить ли ему кровь, прежние доктора отворяли. Я сказал, как думал. Ещё одно кровопускание убьёт его вернее болезни. Мать закивала, мелко, послушно, и больше про ланцеты не заговаривала.

К пятому часу его прошиб пот. Обильный, ручьями, рубаху пришлось менять дважды. Жар спадал, бред стих, дыхание выровнялось, и под утро Ртищев уснул. И выглядел при этом так, будто постарел лет на десять. Будто даже старческие нотки в лице промелькнули.

Приступ кончился, как ему и положено. Знал цену этой передышки. Не я его отпустил, болезнь сама отпустила, до послезавтра. Я лишь не дал огню спалить лишнего.

Я мыл руки над тазом, когда он открыл глаза. Слабость его была такая, что даже ненависть в нём еле тлела. Но всё же тлела.

— Вы ещё здесь, — проговорил он тихо.

— Ухожу. Приступ вернётся послезавтра, к вечеру. Я оставлю вашей матушке наставление, что делать. Если понадобится, сам загляну.

Он молчал долго, глядя в потолок. Пальцы его перебирали край одеяла.

— Полк ушёл без меня, — сказал он наконец в потолок, ровно и глухо. — Вы понимаете, что это значит? Через две недели из Петербурга уходит команда, повезут лошадей и припас, с нею можно догнать своих. Дальше зимник, декабрь. Потом уже никак, — он повернул голову, и сухие глаза его остановились на мне. — Мне надобно быть в седле через две недели. Любой ценой. Слышите, Салтыков? Я на всё согласен. Хоть на яд ваш. Раз уж решили меня лечить… Вылечите. Но срок у нас две недели.

Я вытер руки и подошёл к кровати. Говорить с ним следовало сейчас, пока слабость держала его гордость за горло.

— Тогда условия ставлю я. Первое: слушаться меня, как приказа по полку. Питьё, кора, еда и сон — всё по моему слову и в мой час. Второе: никаких иных лекарей и никакого ланцета, они вас в могилу сведут скорее лихорадки. И третье: о доме Бутурлиных при мне не поминать. Ни словом.

Он глядел на меня, и на скулах его ходили желваки. Слабые, но ходили.

— А о том, что видел здесь, — добавил я, — я молчу. Не ради вас. Ремесло у меня такое — молчать.

— Условия… — он усмехнулся углом рта, криво и бессильно. — Ставит условия. Мне. Салтыков.

— Лекарь вам ставит условия, — поправил я. — Салтыков остался за дверью.

Он прикрыл глаза. Я уже взялся за саквояж, когда услышал за спиной тихое, выцеженное сквозь зубы:

— Согласен.

Руки он мне не подал. Но я этого и не ждал.

По дороге домой, на утреннем морозце, я упорно считал. Почему-то в морозную и дождливую погоду голова моя работала особенно хорошо.

Хинная кора, которой у Лемке лежит полмешка, приступы придавит, если варить и дозировать с умом. Но придавить и вычистить — это разные вещи. С придавленной лихорадкой он сядет в седло, и где-нибудь на третьей неделе пути она встанет из его селезёнки в полный рост, посреди чужого тракта. И там ему никто уже не поможет.

К сроку его может собрать только чистая сила коры, концентрат. Тот самый, что мы с Лемке пока умеем получать в виде горькой грязи.

Выходило, что у нашей воскресной работы появился первый больной и первый срок. Две недели.

Ртищев хочет вылечиться поскорее, а мы хотим испытать наш новый препарат.

Все звёзды сошлись, остаётся только успеть вовремя!

Дома я успел умыться и переменить рубаху, а спать не ложился. На это утро у меня была назначена проба, и откладывать её из-за бессонной ночи я не собирался.

Кофе кухарка сварила по моему наказу: крепкий, чёрный, целый кофейник. Гришка стоял перед ним посреди двора, как рекрут перед присягой, и оглядывался на людскую, откуда в окошко уже налипли смотреть.

— Барин… — страдальчески начал он.

— Пей. Лекарство, сказал же.

За спиной у меня скрипнула калитка садовой дорожки. Анастасия Петровна, в накинутом платке и с книжкой в руке, остановилась поодаль и наблюдала за нами с самым живым любопытством. Прятаться она не стала, да я и не просил. Тайн у нас с нею накопилось уже столько, что одной больше, одной меньше.

— Михаил Алексеевич, — она подошла ближе и понизила голос. — Вы поите Гришу кофеем. Это ведь опыт какой-то?

— Опыт, — согласился я. Врать ей было бесполезно: она, несмотря на юный возраст, читала меня почти так же скоро, как я больных.

Гришка тем временем выдохнул, перекрестился и стал пить, морщась на каждом глотке, точно ему подали полынь. Дворня в окошке давилась смехом. Он допил, утёр рот и с достоинством понёс кружку на кухню, всем видом показывая, что исполняет барскую причуду.

— Ох, какая же это дрянь, батюшки… И впрямь лекарство, раз такое горькое… — бормотал себе под нос Гришка.

— А для чего вы это? — обратилась ко мне Настя, глядя Гришке вслед. — Маменька говорит, кофе вреден. Папенька пьёт по три чашки и говорит, что полезен. Кто из них прав?

Эх, не были бы мы дворянами — дал бы её папеньке врачебный профилактический подзатыльник. Я его от давления лечу, а он кофе пьёт!

— Правы они оба, Анастасия Петровна, — я усмехнулся. — С лекарствами всегда так. Польза от кофе есть, и немалая. Он гонит сон и лень, проясняет голову. Сердце будит, когда оно ленится. И есть ещё кое-что. То, что я как раз нынче проверяю. Кофе отпускает стеснённую грудь. Есть у него такая тихая сила, про неё мало кто знает.

— А вред?

— А вред начинается там, где кончается мера. Как и всегда. Натощак он дерёт нутро, и человеку с больным желудком от него беда. У кого сердце слабое и колотится, тому он этот недуг только удвоит. Выпитый на ночь — крадёт сон. Детям он ни к чему вовсе. И последнее, самое коварное: кто пьёт его вёдрами, тот без него уже и не человек. Ходит смурной, покуда не нальют. Лекарство, взятое сверх меры, всегда оборачивается ядом.

— Стало быть… — Настя сдвинула брови, додумывая, — дело не в кофе. Дело в ложке.

— Дело всегда в ложке. Запомните это, и вы будете знать об аптеке главное.

Когда Гришка вернулся и взялся за топор, я велел ему колоть как обычно, а сам достал трубку и ждал. Вчера после десятка поленьев его грудь свистела на весь двор. Нынче он отмахал два десятка, разрумянился, и когда я приставил трубку к его спине, свист был тише и мягче, а выдох короче вчерашнего. Гришка и сам прислушивался к себе с растущим изумлением.

— Барин… — он поглядел на меня почти испуганно. — А ведь отпустило. Дышится как в летошнюю пору. Это что же, от кофея⁈

— От него, — я спрятал трубку и мысленно отметил для себя важный факт. Грудь его сжимал спазм, и спазм этот умел разжиматься. Всё-таки дело и вправду в тонусе бронхов. — Будешь пить кружку поутру, до дров. Скажешь кухарке, я велел.

— Это выходит… мне теперь господский напиток каждый день⁈ — Гришка просиял так, что стало ясно: страдания перед дворней он как-нибудь переживёт.

Настя дождалась, пока он отойдёт к поленнице, и спросила уже совсем тихо.

— Михаил Алексеевич, а что вы такое проверяли?

— Хотел узнать, можно ли его хворь разжать. Оказалось, можно. Остальное я вам расскажу, когда сам пойму до конца. Уговор?

— Уговор, — она кивнула с той серьёзностью, с какой принимала все наши тайны, и пошла к дому, но у калитки обернулась. — А себе вы отчего налили? Тоже грудь стесняет?

Я поглядел на кружку у себя в руке. От бессонной ночи в чужом доме, у чужой беды, кофе меня держал уже второй час.

— Себе я прописал по другой статье, Анастасия Петровна. По той, где про сон и лень.

В больницу я в то утро вышел позже обычного. Позволил себе немного опоздать. А по дороге завернул в аптеку.

Лемке отпускал какой-то старушке грудной сбор. Увидев меня, он засуетился, спровадил покупательницу и увёл меня в заднюю комнату, где на полке, между весами и ступкой, так и стояла под часовым стеклом наша чашка с горькой грязью.

— Адам Васильевич, — сказал я вполголоса. — У нашей зимней работы появился больной.

Аптекарь замер с полотенцем в руках.

— Как больной? Уже? Михаил Алексеевич, голубчик, да у нас же ничего нет, кроме этой чашки…

— Оттого и пришёл. Слушайте. Есть человек, офицер. Тот, которого вы ко мне прислали, если не забыли ещё. Перемежающаяся лихорадка, которая повторяется каждые три дня, застарелая, селезёнка уже прощупывается. Имени не спрашивайте, если вам его не назвали. Я его лечу тихо.

— Не назвали. И спрашивать не подумаю, — Лемке даже обиделся. — Чай, не первый год при чужих секретах состою.

— Знаю. Оттого вам и говорю. Теперь главное: через две недели этому человеку надобно быть в седле и выдержать дальнюю дорогу. Кора приступы придавит, я нынче же начну. Но в дорогу с придавленной лихорадкой его отпускать нельзя, в пути она встанет в полный рост. К сроку его соберёт только чистая сила коры. Та самая, за которой мы с вами охотимся эти вечера.

Он медленно опустился на табурет. Полотенце так и осталось у него в руках.

— Две недели, — повторил он. — Мы полгода собирались идти к этому шагом, Михаил Алексеевич. А теперь, выходит, бегом?

— Выходит, бегом. Воскресенье послезавтра. Успеете к нему добыть, что обещали?

Он поглядел на чашку под стеклом. Потом на меня. И глаза его за очками загорелись.

— Эфир будет, — сказал он и принялся загибать пальцы. — Вторая склянка, свежая, я знаю, у кого взять. Поташ переберу с вечера, возьму самый чистый, без соринки. И льду с ледника натаскаю полную лохань. Холод я вам обеспечу, сударь, такой холод, что эфир ваш и пикнуть не посмеет.

— Тогда за мной всё остальное. Отвесьте мне сейчас полфунта коры из отобранной половины.

Дальше пошла моя работа с назначениями. Лемке отвешивал и заворачивал кору, а я тут же, на углу его конторки, писал наставление для дома больного.

Писал просто, по-русски, для немолодой женщины, которая в латыни моей разбираться не сможет. Сколько коры добавлять и на какой объём воды. Как долго топить, должно ли кипеть, в какие часы давать и всё прочее, что может пригодиться.

К полудню за свёртком, как было уговорено ночью, пришёл Фомич и унёс кору с наставлением в переулок за Фурштатской.

Так у нашей зимней работы появилось расписание. Вечера мои теперь были рассчитаны до самого воскресенья, и в расчислении этом не осталось ни одного пустого часа.

Домой я вернулся уже в сумерках, и Гришка, принимая у меня шинель, подал два письма разом.

— Почта нынче была, барин. Одно письмо, сказывают, издалека шло.

Первое письмо было от Бессонова. Его я вскрыл первым.

Майор писал коротко, по-военному, прямыми словами. Добро моё он помнил и помнить обещался. О Ефиме Скопине — сыне процентщика — отписал в тот же день кому надобно, и дело, по его словам, было почти слажено.

Парня определят при госпитальной части, к бумагам и счёту. Чтобы глаз своих слабых не прятал. Я перечитал это место дважды и мысленно снял перед майором шляпу. Одним книжным рекрутом, забритым под пули, в этой войне будет меньше.

А вот дальше шло то, чего я ждал больше всего. О человеке, про которого я напоминал, Бессонов писал скупо. Он обещал свести меня с влиятельным лекарем, но пока что не сложилось.

Тот нынче в отъезде по военной надобности, при армии, и когда воротится, одному богу ведомо.

«А как судьба нас сведёт, о вас заговорю непременно. Слово моё вы знаете».

Я сложил письмо. Что ж, подождём. Человек военно-хирургической части в год войны и должен быть при армии, странно было бы застать его у камина. Придёт время, и, буду надеяться, я с этим человеком пересекусь. А пока мне есть, чем себя занять. Дел выше головы!

Второе письмо было на плотной бумаге, и я сразу отметил почерк: писарский, до ужаса ровный.

«Милостивый государь Михаил Алексеевич. До господ лекарей военного сухопутного госпиталя дошли слухи о некоей слуховой трубке, каковую вы полагаете полезною во врачевании. Общество желало бы выслушать ваши основания, буде таковые имеются, в субботу, седьмого числа сего октября, в два часа пополудни. На изложение вам отведено будет время до получаса».

Подпись я разбирал долго и не разобрал. Да она и не имела большого значения. Куда важнее было слово «с товарищи», приписанное под нею.

На здешнем бюрократическом языке это означало только одно: подписывался один, но за его спиной монолитом стояла вся госпитальная коллегия. И это тревожный сигнал.

Я перечитал письмо второй раз, уже медленно, по-рабочему. Врачебная привычка читать людей годится и для бумаг, а эта бумага говорила о своих сочинителях больше, чем они хотели сказать.

У них в госпитале лежали две трубки, розданные даром, из рук в руки. Это я знал точно. Они эти трубки держали, слушали через них больных. А в письме пишут, мол, до них дошли «слухи». Будто речь о какой-то базарной сплетне. Стало быть, признавать, что инструмент был у них в руках, общество не желает.

«Некоей трубке», «буде таковые имеются» и «на изложение вам отведено будет время до получаса».

Они не настроены всерьёз. По этим словам я всё прекрасно понял.

И последнее, самое красноречивое!

Трубки в госпиталь передавал Робек, главный врач Мариинской, человек с именем, которое в этом городе весит немало. По всякому учёному порядку писать полагалось бы ему. А написали мне, сверхштатному юнцу, через голову Робека. Позвали к себе, в свои стены, где их будет целая группа, а я один.

Я отложил письмо и принялся прикидывать сроки.

Завтра суббота. Послезавтра воскресенье, эфир и Лемке. И две недели Антона Ртищева, которые стремительно заканчиваются.

Что ж… Не стану отказываться! Я приду. Обязательно приду.

Только называть предстоящую встречу стоит своим именем.

Это будет не учёная беседа. Это будет суд.

Суд, на котором продвижение моего стетоскопа рискует упереться в тупик.

В субботу я проснулся ещё до рассвета и первым делом перебрал вчерашнее письмо и разложил намерения вызвавших меня лекарей.

Целей у господ лекарей было три.

Первая: осадить сверхштатного юнца, который возомнил, что дудка умнее уха.

Вторая: уколоть Робека, до которого им дотянуться не по чину, зато можно высечь его протеже.

И третья: отбить у меня охоту соваться в их стены с моими новшествами.

Очевидно, что никакой доклад мне читать не придётся. На доклады отводится куда больше времени. Они просто решили меня опозорить, а для позора полчаса вполне достаточно.

Стало быть, и цель моя на сегодня была одна, скромная. Не выиграть спор. Там его выиграть невозможно, это я уже точно понял.

Надо всего лишь отбиться, сохранить достоинство и не потерять позиции. Не дать им навредить моему делу. Пусть я не выиграю, но сделаю так, чтобы в будущем у меня появился шанс на победу.

Выехал я пораньше, с запасом. Извозчик провёз меня по Литейной до самой Невы, и дальше начался тот Петербург, которого в моём веке уже не увидишь.

Моста через Неву не было. Совсем никакого. Там, где в моей памяти стоял литой красавец на быках, по серой воде тянулась низкая цепочка барок с настилом поверху, шаткий наплавной мост.

Через месяц, к ледоставу, мост этот разведут и уберут до весны, и город на полгода разломится на части, между которыми ходят по льду. А ещё, помню, жаловались люди в моём веке, как неудобно им оттого, что мосты летом разводят.

Девятнадцатый век — вот где неудобно!

Выборгская сторона состояла в основном из одних заборов да огородов. Кругом грязь. Окраина.

А потом из-за голых лип поднялись длинные корпуса Военно-сухопутного госпиталя Петровской ещё постройки, со своей церковью. Сразу за ними высилось монументальное, совсем ещё новое каменное здание Медико-хирургической академии с колоннами. Ей не исполнилось и десяти лет.

Я поглядел на эти стены и едва заметно улыбнулся. В моём веке на этом самом месте будет стоять главная военно-медицинская школа страны, с клиниками и кафедрами, с именем, которое знает всякий врач. А пока тут пахло кислыми щами и сыростью из госпитальных подвалов.

В залу меня ввели ровно в два.

Коллег-лекарей оказалось поболее дюжины. Мундиры и седины, у двоих парики старого фасона. Молодых людей среди них, разумеется, не было.

Все они сидели за длинным столом. Во главе старший доктор, сухой, с постным лицом, а по правую руку от него письмоводитель с бумагой. Мне стола не полагалось. Мне полагалось место посреди залы, как рекруту на приёмке.

— Господин Салтыков, — старший доктор поглядел на меня поверх бумаги. — Общество наслышано, что вы врачуете посредством некоей трубки. Извольте изложить основания. Время ваше пошло.

— Основание одно, — сказал я. — Через трубку слышно то, чего ухом не услышать. Хрипы можно различить порознь, дыхание разделить по частям и добраться до самого стука сердца. Слышно, где сидит болезнь и где её нет. Кто слышит точнее, тот и лечит вернее. Вот и все основания, господа.

— Складно, — уронил кто-то справа. — Только мы вашу трубку, сударь, держали. И слушали. Слышно то же, что и ухом, лишь глуше да с деревянным гулом.

— Ухо лекаря учится годами, — поддержал сосед. — И к трубке его ещё приучить надобно. А что будет, когда приучим? Каждый выученный услышит в ней своё. Один хрип, другой скрип, третий домового! — он расхохотался, и коллеги поддержали его шутку. — Где же тут наука? Нет, сударь. Ясное ведь дело, что не может наука на догадках строиться.

— Бургав трубками не пользовался, — резко высказался третий старик в паричке. — И ван Свитен, помнится мне, такой ерундой не занимался. А лечили они государей! Понимаете, каков был уровень? А вы о чём?

А этот решил зайти с козырей. Бургав и ван Свитен. Я помнил оба имени по первым страницам старых учебников, им там кланялись мелким шрифтом. Полвека как оба в могиле, но для здешних стариков они главнее живых. Кто первым помянул Бургава, тот в этом собрании и прав.

На их учебниках и методах держалась вся европейская наука. Для здешних консерваторов эти имена звучали как непререкаемый закон.

— И потом, господа, сие просто неприлично, — четвёртый, румяный и гладкий, оглядел общество. Рассчитывал увидеть как можно больше улыбок. Трудно было не заметить, как же им было радостно потешаться надо мной. — Лекарь, припадающий к палке над солдатом, как кучер к квасу… Ну вдумайтесь вы в это! Больные смеяться станут.

По зале прошёл смешок. Видимо, они полагали, что устраивают мне что-то вроде показательной порки. Но меня их слова не задевали. Я прекрасно понимал, почему они себя так ведут.

Такой уж век. Иначе быть не может.

А потому выждал паузу и лишь потом добавил:

— Господа. Сколько там осталось от моего времени?

— Четверть часа с небольшим, — сухо сказал старший доктор.

— Тогда не будем тратить их на слова. Мои против ваших всё одно ничего не весят, и это справедливо. Пусть нас рассудит больной, — я обвёл залу глазами. — Дайте мне любого больного из ваших палат. Такого, которого вы знаете вдоль и поперёк. Я же его не знаю вовсе. Историю его мне не сказывайте. Не задам ему ни единого вопроса, покуда не назову болезнь. А там судите сами. Как вам такое предложение?

Зала переглянулась. Отказать при всех значило признать, что общество боится проверки. Председатель прикусил нижнюю губу, но всё же кивнул письмоводителю.

— Приведите Матвеева. Из четвёртой палаты.

По лицам я понял, что Матвеев у них больной с подвохом, из тех, о которых спорят лекари между собой уже который месяц. Тем лучше.

Привели унтер-офицера лет сорока, широкого в кости, но осевшего, с землистым лицом и странным румянцем на скулах. Он встал посреди залы рядом со мной, дыша часто и мелко, и по одному этому дыханию, ещё до всякой трубки, у меня в голове зашевелилась догадка.

— Дозвольте, послушаю, — сказал я ему. — Больно не будет.

Я слушал долго. Дольше, чем требовалось, потому что услышанное следовало проверить трижды. Под левым соском, там, где стучит сердечная верхушка, вместо чистого тона рокотало. Глухо, раскатисто, в такт, будто за ребром мурлыкал кот. Приложил ладонь, и рука поймала дрожь, мелкую, частую. Лёгкие же были чисты, только в самых низах дыхание было жестковато.

Я выпрямился.

— Этого больного, господа, вы лечите от грудной немочи. Полагаю, не первый месяц. Кровь пускали, грудные сборы давали, но ему всё хуже.

— Положим, так, — старший доктор сощурился. — Это вам и служитель в сенях мог сказать.

— Мог. А вот этого не мог, — я положил руку Матвееву на плечо. — Лёгкие у него целы. Болезнь сидит в сердце. Заслонка сердечная сузилась и обросла, кровь через неё цедится как сквозь прижатый палец, оттого сердце рокочет заместо того, чтобы стучать. И оттого, господа, всё остальное. На лестницу он подняться не может, задыхается на середине. Спит только высоко, на трёх подушках. Если ложится навзничь, то его начинает душить. К вечеру ноги отекают так, что сапог не лезет. По ночам кашель, и в мокроте, случается, прожилки крови. Но дело тут не в чахотке, как вы, вероятно, могли подумать. И да, вот ещё что. Румянец на скулах при синих губах вы и сами видите. Это тоже указывает на сердце.

А точнее, на проблемы с сердечным клапаном.

В зале стало тихо. Председатель медленно повернулся к больному.

— Матвеев. Правду он говорит?

— Истинную правду, ваше высокоблагородие, — унтер вытянулся, насколько мог. — На подушках сплю, лёжа никак. На лестнице хоть помирай. И сапоги к вечеру… того. Не лезут сапоги.

— Про подушки в скорбном листе есть? — спросил кто-то вполголоса. Письмоводитель зашуршал бумагами и не ответил. Стало быть, этого не было.

— И что же вы предложите, сударь, — румяный уже не улыбался, — коли заслонка, как вы изволите выражаться, обросла? Резать её прикажете?

Резать её научатся не скоро. А потому придётся об этом умолчать.

— Резать нельзя, разумеется. А облегчить можно нынче же, вашей же аптекой. Кровь ему больше не пускать, он и так еле тянет. Соль убрать из еды. Покой. И наперстянка, малыми долями, под счёт пульса. Сердцу станет легче качать, вода с ног сойдёт. Здоровым он не будет, служить ему нельзя. А жить сможет, и не один год, — ответил я.

Старик в парике снял очки и стал протирать их платком, очень тщательно. Румяный глядел в стол. А в заднем ряду, я отметил это краем глаза, кто-то быстро писал.

Старший лекарь поднялся.

— Общество благодарит господина Салтыкова за… любопытную демонстрацию, — слова он выбирал тщательно. — Однако единичный случай наукой не является, посему оснований менять заведённый порядок врачевания общество наше не находит. О чём и будет записано. Заседание наше объявляю закрытым.

Вот так вышло! Диагноз, который они не могли определить за месяцы, уместился у них в слово «догадка». Я поклонился обществу ровно настолько, насколько требовал этикет, и вышел.

Догнали меня уже на крыльце. Немолодой штаб-лекарь, из тех, что просидели всё заседание молча в заднем ряду, взял меня под локоть и отвёл к перилам.

— Оставьте мне трубку, — сказал он вполголоса, глядя при этом на госпитальный двор. — Для себя. Без огласки, сами понимаете. Не могу взять те, которые у всех на виду.

Я достал из-за пазухи свою и подал ему. Он принял её обеими руками, как принимают дорогую вещь.

Ничего страшного, я себе ещё одну возьму. На днях будет готова новая партия.

— Даром даю, — сказал я. — С одним условием: пользуйтесь в своём деле. Записывайте всякий раз, что услышали и что после подтвердилось. Через месяц покажете мне ваши записи.

— Это я могу, — он спрятал трубку в рукав. — Это, сударь, я очень даже могу.

Обратно через наплавной мост я ехал с пустой пазухой и со странным чувством. Может показаться, что нынче я проиграл. Общество не нашло оснований, бумага о том ляжет куда следует, и вскоре поползут слухи, что Салтыкова с его дудкой опозорили на Выборгской стороне. Слухи тут быстро распространяются.

Но я знал, что всё шло по плану. Потерпел мелкое поражение намеренно. Для того, чтобы потом выиграть решающую битву.

На заднем ряду во время заседания что-то писали. А в рукаве у одного упрямого старика ехала сейчас по палатам моя трубка.

План не рухнул. Наоборот.

Мои идеи получили распространение.

К Антону Ртищеву я поспел под вечер, когда над переулком за Фурштатской уже загустели сумерки.

Сегодня должен повториться приступ, как раз прошло три дня с прошлого, и я хотел застать самое начало. Мать встретила меня в передней той же свечой и тем же полушёпотом, но глаза у неё за эти два дня переменились. В них появилась надежда.

— Полегче ему, сударь, — заговорила она. — Со вчерашнего дня, как отвар ваш пить начал, совсем чуть-чуть, но полегче. И трясёт вроде не так люто. Али мне уж мерещится от радости?

— Не мерещится. Кора работает. Но чудес она творить не может. Всё по бумагам варится, как надо?

— По вашей бумаге, слово в слово. С часами над нею стоим, всё выверяем, — она помялась и всё-таки спросила о том, что мучило её, видно, не первую неделю. — Михаил Алексеевич, батюшка… А отчего она к нему привязалась, хворь эта? Другие в том же лагере стояли, а вернулись здоровы. За что ему-то напасть?

Вопрос был интересный. Возможно, обычное любопытство. А может, ей просто захотелось узнать, не наказал ли бог её сына за какие-либо прегрешения.

И тут я мог сказать ей правду, не всю, но правду, безо всякой лжи. Про эту болезнь я знал то, чего не знал в этом веке ни один лекарь.

— Присядьте, сударыня. В двух словах не скажешь, а знать вам полезно, вам за ним ещё ухаживать.

Она села на краешек стула, сложив руки, как прилежная ученица.

— Хворь эта, — начал я, — родится не от простуды и не от дурного глаза. Родится она от болотных мест. Слыхали, поди, что дурной болотный воздух здоровью вредит?

— Как не слыхать! Оттого и говорят, у болота селиться — грех.

— Вот. Народ приметил верно, а причину назвал не ту. Не воздух виноват, — я чуть было не сказал ей про комаров и осёкся. Правда про комара, переносящего заразу из крови в кровь, в этом веке звучала бы бредом хуже болотного духа, её открыли много позже. Пришлось дать половину правды, ту, что она могла принять. — Виновата сырость болотная, гнилая. Кто у болота в летнюю пору стоит, того эта хворь и метит. А метит не всех подряд, тут вы верно приметили. Кого покрепче, того минует. А кто ослаб, застудился, притомился, того и валит.

— Так он же молодой, крепкий…

— Крепкий. Да лагерь, сударыня, кого хочешь измотает. Жара, походы, недосып. Тело устанет, и ворота для хвори настежь открываются. Оттого и он слёг. Остальных, стало быть, везение спасло.

Мать закивала, глядя на меня во все глаза. Я же про себя заканчивал то, чего вслух не сказал.

Петербург стоял на болоте, и болезнь эта гуляла здесь как дома. Город лихорадок. Но в моём веке малярию тут не сыщешь, всю извели. Болота осушили, топкие берега одели в гранит, стоячую воду прогнали, и негде стало плодиться той мелкой болотной твари, что таскает заразу от больного к здоровому.

— Одно вам скажу в утешение, — прибавил я вслух. — Хворь эта хоть и злая, да не из тех, что валят разом. С нею можно совладать, коли лечить с умом и не мешать телу дурными средствами.

Я поднялся к больному. Наверху, в жарко натопленной спальне, Ртищев лежал под одеялом и уже подрагивал, но озноб его нынче был мельче вчерашнего, я это увидел от порога. Он повернул на скрип двери сухие, лихорадочные глаза и узнал меня.

— Явился, — проговорил он. Голос был слабый, но яда в нём стало меньше, на него не хватало сил. — Ваш отвар, Салтыков… горше самой лихорадки. Чем вы меня поите?

— Хинной корой. Той же, что вам аптека продавала. Только в аптечных мешках половина коры — труха, выдохлась от старости, её вам прежде и покупали. А я вам шлю отобранную, живую, и варят её теперь по уму. Кора та же, сила другая.

Ещё не чистый хинин, но то, что мы с Лемке смогли выделить недавно. Промежуточный продукт. И судя по всему, помогает он лучше старой коры. Мы на верном пути!

Я подошёл, взял его руку, нащупал пульс. Частил, но ровнее, чем в тот раз, и наполнение лучше.

— Трясёт слабее. Чувствуете сами? — уточнил я.

— Чувствую, — он прикрыл глаза. — Оттого и злюсь. Мне бы вашей коры вдвое, втрое, чтоб завтра встать. А вы цедите по ложке, как скупой аптекарь.

— И буду цедить, — я сел на стул подле кровати. — Слушайте, поручик, раз уж вы в разуме нынче. Кора эта лечит и она же калечит, вся разница в мере. Дам вам вдвое, и вот что будет. Зазвенит в ушах, будто колокол насадили на голову. Следом звон обернётся глухотой, там и в глазах поплывёт, можно и ослепнуть, случалось такое. Глухому да слепому в седле делать нечего, а вам надобно в седло. Так что цедить буду по ложке, и вы мне поверите, потому что выбора у вас нет.

Он молчал, глядя в потолок.

— Скупой из вас вышел бы аптекарь, — хмыкнул он тихо. Злости я в голосе не услышал, одну усталость. — А ведь мне спешить надо, Салтыков. Вы не знаете, как мне надо.

— Знаю. Полк.

— Дело не только в полку, — он прокашлялся. Жар вступал в силу и развязывал ему язык не хуже вина. — Готов поклясться, что обо мне уже пошли слухи. Все военные знают теперь, что я трус. Что отсиживаюсь. А я не отсиживался, слышите? Слёг. Разница есть, а докажешь её только одним: догнать своих и встать в строй. Иначе это клеймо на мне до могилы.

Каким бы он ни был человеком, но похвалить его всё же было за что. Боится за свою честь и желает биться за свою страну. Не все таким могут похвастаться.

Тут вдруг Ртищев заговорил совершенно о другом.

— Тот… которого я задел. Летом. Сергей Бутурлин, — говорить ему было трудно. — Он оправился? Жив, здоров?

Сам спросил, никто его за язык не тянул. Неужто и в самом деле беспокоится за него? Хотя… Вряд ли. Скорее уж опасается, что его ещё и за убийство Сергея будут осуждать.

— Оправился, — сказал я ровно. — Ушёл с полком. Воюет.

— Ушёл, — с досадой вздохнул Ртищев. — А я лежу. Он-то не отсиживается.

Я ничего на это не ответил, закончил осмотр и собрался уже уходить. И перед уходом Ртищев всё же признался.

— Салтыков… Отвар и вправду помогает.

Благодарности в этом не было.

Но я из этих слов извлёк для себя очень важный факт. Наша с Лемке авантюрная затея верно движется куда надо.

Таким образом я уже взялся работать сразу в двух направлениях и везде у меня есть намёки на успех.

Аптекарское дело и создание будущей фармакологии — этим мы занимаемся с Лемке.

Инструментарий лекаря — то, над чем я тружусь с Робеком и Бутурлиным.

Но было ещё одно направление, которое я давно откладывал. Этим я и решил заняться следующим утром.

До полудня в воскресенье я был полностью свободен. А потому направился в бумажную лавку на Литейную.

Приказчик, разглядев во мне человека пишущего, вывалил на прилавок товар и завёл песню про голландскую белую. Я взял полстопы серой, попроще, на черновики, четверть белой на чистое, склянку орешковых чернил, пучок очищенных гусиных перьев и песочницу с мелким песком, чтобы присыпать написанное. Стало мне всё это без малого в восемь рублей, и приказчик, провожая, кланялся так, что стало ясно: пишущие люди захаживают сюда нечасто.

Восемь рублей. В прошлой жизни я не задумываясь отдавал больше за обед в приличном ресторане. Здесь на эти деньги крестьянская семья жила бы почти месяц. Я нёс свёрток под мышкой и думал, что бумага в этом веке стоит дорого во всех смыслах разом.

Дома я разложил покупку на столе у окна, и стол сразу переменился. Был стол жильца, стал столом работника.

Начать я решил с простого, с того, что уже само просилось на бумагу.

Памятки.

Три из них жили покуда только у меня в голове да в обрывках, писанных для больных. Уксусная — о том, как разводить и куда годится. Угарная — о печах и той тихой смерти, что приходит с ранним закрытием заслонки. И третья — о горелом, рождённая пожаром на Песках. Теперь к ним просилась четвёртая, свежая, после давешнего мальчонки. О детском задыхании, о том, как отличить беду смертную от беды крикливой и что делать матери до лекаря.

И пятая уже стучалась следом, зимняя, об обмороженном, её время подходило со всяким днём.

Я расчертил серый лист и стал раскладывать. Писать решил так, как говорил с мещанкой в больнице. Короткими словами, попросту, безо всякой латыни.

Что делать. Чего не делать никогда. Когда бросать всё и бежать за лекарем.

Три столбца — и вся наука.

Такой листок сможет прочесть любой, кто выучен грамоте. И от этого чтения кто-то однажды не умрёт.

А за памятками, как я уже определился, стояла книга. Труд, с помощью которого я могу изменить будущее.

Мысль о ней ходила за мной который месяц, а нынче, после субботней дискуссии на Выборгской стороне, оформилась окончательно. В учёные ворота меня не пустят.

Что ж. В крепость, которую не взять через ворота, входят через щели. Моей щелью будет грамотный читатель. Не профессор, не штаб-лекарь. Уездный священник, купеческий сын, полковой писарь, барыня в имении за триста вёрст от ближайшего доктора. Люди, которые лечат и лечатся сами, потому что лекаря им взять неоткуда.

Вот только с книгой этой придётся мне действовать осторожно. Не только лекари, но и то же духовенство вполне может обвинить меня в распространении такой литературы.

Поэтому, создавая этот труд, нужно прикидывать и план его безопасной подачи людям.

Я обмакнул перо и стал набрасывать костяк.

Главы пойдут не по наукам, по бедам. «О болезнях лёгких» у меня станет зваться «если человек задыхается», «о лихорадках» обернётся в «если человека трясёт и жжёт».

И в каждой главе те же три столбца, что и в памятках.

И отдельной главой пойдёт самое трудное: чего не делать никогда. Не лить масло на ожог. Не пускать кровь по всякому чиху. Не поить младенца маковым отваром, чтоб спал, и не парить горячку в перинах.

Половина этой главы будет воевать с тем, что нынешние лекари прописывают всерьёз, и вот тут мне следовало ступать осторожно, как по эфиру. Спорить с академией нельзя, съедят вместе с книгой. Значит, никаких «учёные мужи ошибаются». Только «опыт показывает», и всё тут. На опыт в этом веке обижаться не принято.

Отсылаться на научные данные тоже придётся с большой осторожностью. Те же микроорганизмы ещё не открыли. Тут надо действовать с умом. Говорить на языке этого века.

К исходу второго часа серый лист был исчерчен вдоль и поперёк, и костяк стоял. Оставалось последнее, с чего обычно начинают, а я оставил на конец. Имя.

«Домашний лечебник»?

Таких уже писано с десяток, и все врут про кровопускание.

«Наставление о сбережении здравия»? Слишком официально.

«Друг страждущих»… Нет. Слащаво до оскомины. Я перебрал ещё с полдюжины и бросил. Имя не давалось. Видно, у всякой настоящей работы так заведено.

Сперва суть, имя потом.

Я присыпал исписанный лист песком, ссыпал песок обратно в песочницу и потёр занемевшую с непривычки кисть. Гусиное перо оказалось инструментом покапризнее скальпеля. Время подходило к полудню.

А в полдень меня ждала запертая аптека, распахнутое окно и склянка, с которой шутки плохи.

Однако…

До аптеки я не дошёл.

У крыльца, приплясывая на холоде, топтался мальчишка в куртке трактирного полового, простоволосый, с красными ушами. Дворник сказал после, что ждал он меня добрый час. Завидев меня, малый сорвался с места так, что поскользнулся на ледке.

— Ваше благородие! Вы ли будете лекарь Салтыков? Из Мариинской который?

— Я. Что стряслось?

— Беда у нас, — он прижал руку к груди и зачастил. — В Демуте, у Полицейского мосту. Барин у нас в зале бушует. Из казённых, из лекарей. С утра сидел тихо, пил себе и пил, а после полудня как сорвался! Зеркало расшиб, посуду бьёт, полового нашего за ворот таскал. Никого к себе не подпускает, кричит страшно. Хозяин полицию звать не велит, барин-то казённый, огласка выйдет — и ему конец, и заведению срам.

— А я тут каким боком?

— Так велел хозяин тихонько сыскать кого из его больницы, из своих. Авось свой уговорит. Побежали к Мариинской, а там воскресенье, заперто. Сторож на вас указал, вы ближе всех живёте. Христом-богом, поедемте, ваше благородие! Он же там стёклами весь пол усеял, порежется, или до городового добуянится. Тогда всё, пропал человек.

Зараза… Приготовился ведь идти к Лемке с эфиром работать. Лучшего дня и не сыщешь.

А в Демуте мой коллега беснуется. И чего же делать?

Выбора тут не было никакого, и я это знал ещё до того, как малый договорил.

— Гришка! — крикнул я в ворота. Тот высунулся мгновенно, на голос. — Бегом к аптекарю Лемке на своих двоих. Скажешь слово в слово. Задержан по лекарскому делу, буду как смогу, до меня ничего не начинать. Ничего, понял?

Гришка кивнул и умчался. Я повернулся к половому.

— Извозчика. Живо, — и уже на ходу спросил. — Барин этот каков из себя? Как звать, знаешь?

— Не могу знать, не назвался, — малый семенил рядом, дуя в кулаки, чтобы согреться. — Немец, сухой такой, немолодой. Из себя строгий, застёгнут на все пуговицы, а уж пьян, прости Господи. И всё чудно так бранится, ваше благородие. То по-русски, то по-немецки, то по-каковски и не разберёшь. Всё какие-то поминает… листы скорбные. И про лекаря заморского всё твердит. Который Ларреем прозывается, кажется. Наш Прошка думал, барина Ларреем зовут, перепутал! Назвал его этим именем, а тот в него графин тут же кинул!

Скорбные листы. Ларрей.

Проклятье, да как такое возможно? Этим барином может быть только один человек.

Фанат Ларрея. Человек-регламент, который за всю жизнь ни одной бумаги не подписал криво и ни разу не пришёл на службу позже колокола.

В Демуте. Средь бела дня. В воскресенье. Вдребезги пьяный, с графином наперевес!

Штосс.

В залу Демута я вошёл с особой осторожностью. Так, как обычно входят в палату к буйному пациенту. Двигался аккуратно, медленно и с пустыми руками.

Что тут сказать? Зала была загляденье! Опрокинутый стол, стулья по углам, на паркете искрилось стеклянное крошево, и в этом крошеве, у дальней стены, сидел на полу Иван Георгиевич Штосс. Мундир застёгнут на все пуговицы. Волосы прибраны. В руке графин, который он держал за горло, как какое-нибудь холодное оружие. Человек, который всегда показывал идеальный порядок, полностью развалился. Превратился в неузнаваемую личность.

И от этого становилось не по себе. Именно от таких людей реже всего ожидаешь, что они сломаются.

Половые жались у дверей, хозяин схватился за голову, стоя за моей спиной и шептал про зеркало, про репутацию и про городового. Я обернулся.

— Все вон, — велел я. — Это больной, и я его лекарь. Двери затворить, никого не пускать. Хозяину остаться за дверью. Если понадобится — кликну.

Слово «больной» подействовало волшебно, я на него и рассчитывал. Скандал был бедой, но болезнь была обстоятельством. И потому зала сразу же опустела.

Штосс следил за мной поверх графина. Глаза у него были стеклянные и совершенно белые от бешенства.

— A, Салтыков, — выговорил он с сильным, распустившимся акцентом, какого я прежде за ним не замечал. — Прислали. Смотреть прислали, как Штосс… как Штосс… — он не нашёл слова и махнул графином. — Подите вон, сударь. Кругом марш.

— Не уйду, Иван Георгиевич. Я пришёл к больному. А больных я не бросаю, — взял стул, поставил в трёх шагах от него и сел. Решил, что стоять не стоит, лучше уж сесть. И причина тому простая: с буйными нельзя стоять над душой, это я знал по обеим своим жизням. — Сидите, я тоже посижу.

Он сверлил меня глазами с минуту. Потом вдруг забыл про меня, поднял правую руку к свету и стал глядеть на неё, шевеля губами. Он считал. По-немецки, вполголоса, он отсчитывал, acht, neun, zehn, и пальцы его странно складывались при каждом счёте.

«Восемь, девять, десять».

Движение это я узнал раньше слов. Так держат иглу. Вдребезги пьяный человек-регламент вязал в воздухе хирургические узлы.

— Десять стежков, — сказал он погасшим голосом, уже по-русски. — На ладонь, поперёк, через сухожилие. Десять стежков, и рука у солдата живёт. Я такие клал за четверть часа, Салтыков. А нынче чем я занимаюсь? Вместо стежков подписи кладу. Так же ровно, но толку-то от этих подписей?..

Так вот оно что… Я молча слушал Штосса. Не знаю, что с ним стряслось, но выглядело всё так, будто в нём назрел какой-то эмоциональный нарыв.

И пришёл час всё выплеснуть.

— Я ведь резал, — он говорил это скорее самому себе. — Вы не знали? Никто здесь не знает. Полковым лекарем был, семь лет. С руками у меня… беда приключилась, Салтыков… В девяносто девятом, с Суворовым Альпы прошёл. И мы там ночевали на голом льду. Три ночи. Рукавицы я отдал раненому, у него и своих-то рук почти не осталось. Пальцы мои выжили, все десять, глядите! — он растопырил пятерню и поглядел на неё с ненавистью. — Только тонкость из них ушла. На холоде сводит, в тепле дрожат. Нитку не удержу, узла не положу. Думаете, я сам бросил резать? Нет. Пальцы сами перестали, всё решили за меня. И тогда я сел за бумаги. Сего дня… — он помолчал. — Ровно шесть лет назад я стоял у стола последний раз. А француз, Ларрей, мне ровесник, режет себе армию Бонапарта, и руки его при нём. Я его читал, каждую страницу, лучше всех в Петербурге знаю, как надо резать, — он засмеялся, коротко и страшно. — Знаю. Головой знаю. А выполнить нечем.

— А вчера пришло письмо, — догадался я.

Я слушал его и глядел на его руки взглядом из другого века. Взглядом нейрохирурга, которому показали старую холодовую травму. Картина складывалась ясная и крайне неприятная. Мороз тогда, в Альпах, пощадил у него и кость, и мышцу, и сухожилие.

Мороз убил самое тонкое. Мелкие сосуды в подушечках и тонкие нервные волокна, те, что несут от кончиков пальцев само чувство. У хирурга ведь глаза сидят не только во лбу. Вторые его глаза живут на подушечках, игла и живая ткань говорят с ним через них. Чувствительность — вот что помогает такому специалисту.

А Штосс в итоге лишился её. Оттого на холоде сосуды у него сводит судорогой и пальцы деревенеют. Оттого в тепле рука ищет опору и мелко дрожит. Головой он знал всё, тут он не лгал. Опыт при нём, но рука больше не слушается.

И кроме всего прочего, я знал один горький факт. Даже в моём веке застарелую холодовую беду лечили скверно. Тепло, упражнения, терпение — и вернуть выходило часть, но тонкость движений не возвращалась почти никому. А здесь… Здесь я, пожалуй, мог бы для него кое-что придумать. Пусть не скальпель, так место у операционного стола, где надобны его голова и чужие послушные руки.

Мысль эту я отложил до его трезвого дня.

Штосс поднял на меня глаза. В стеклянном их блеске впервые проступило что-то живое.

— Откуда вы знаете про письмо? Да, пришло письмо, но я никому об этом не… — принялся бормотать Штосс.

— Ремесло у нас с вами такое. Догадываться. Пять таких годовщин вы стояли на ногах, а шестая вдруг свалила? Не верю. Что было в письме?

Он долго молчал. Потом разжал пальцы и убрал графин, который всё это время так и норовил куда-нибудь закинуть.

— Полк мой ушёл. На войну ушёл третьего дня, мне старый товарищ отписал. А лекарем при полку теперь мальчишка, вчерашний ученик, он перевязки-то путает, — Штосс глядел на свои руки. — Соратников моих будет кроить недоучка. А я тут. Я, который знает, как надо. Ведомости считаю вместо того, чтобы людям помогать, Салтыков!

Теперь многое встало на свои места. Все эти конфликты, бумажная работа Штосса. Всё стало понятно.

Вот отчего он грыз меня с первого дня, с той встречи в коридоре. Не за рассечённую бровь. Та была поводом. Перед ним ходил лекарь, у которого руки делали то, что сам он теперь делать не может. Я вскрывал, шил, отворял горло Панкрату, а он писал об этом рапорты.

Ровным почерком. И ничего не мог изменить.

А ещё я понял, отчего пить он пришёл именно сюда. В эту залу, где когда-то мой предшественник разбил ему бровь бутылкой. Демут был его местом задолго до той истории. Двенадцать лет он обедал тут по воскресеньям. Весь из себя правильный, гордый и прямой. И здесь его уважали. Тут же он и решил отдаться горю.

Штосс вдруг обмяк, а я понял, что буйная часть кончилась. Начиналась моя работа.

— Иван Георгиевич. Который нынче час, знаете?

— Час… — он поморгал.

— Третий скоро. А в шесть у вас дежурство.

Идеально подобранное мной слово повлияло на моего коллегу лучше любого удара. Штосс выпрямился. Попытался продраться сквозь хмель и пересилить его.

— Дежурство, — повторил он, а затем выругался по-немецки. — Я не могу… в таком виде…

— В таком не можете. Значит, вид будем менять. Встать сможете? Обопритесь.

Дальше мне предстояло работать как обычно. Помочь пациенту — и делу конец. Отношения со Штоссом у нас долгое время были напряжённые, но я склонен вести себя как цивилизованный человек. Вытащить коллегу из передряги любой лекарь обязан. Такова деонтология, наука об отношениях между пациентами и врачами. Этому меня учили в моём времени.

Тем более спасение Карла Мейера ненадолго объединило меня со Штоссом и загладило возникший конфликт. Возможно, сегодня мне получится потушить его окончательно.

Вот только я понимал одну важную вещь: совсем трезвым к шести он стать не мог, тут себе и врать не стоит. Хмель уходит из человека со своей скоростью, час за часом, и никакая наука — ни здешняя, ни моя — подгонять его не выучилась. Печень не уговоришь. Но между «вдребезги» и «трезв» лежит длинная лестница, и поднять человека на несколько ступеней можно, если делать нужное и не делать дурного.

Первое — больше ни капли. Это уже сделалось само, графин мы отставили.

Второе — убрать из него то, что выпито недавно и ещё не пошло в кровь. Я спросил, когда он пил последний раз, получил честное «четверть часа», и потому велел хозяину нести много тёплой воды и таз. Три стакана воды внутрь, два пальца, и Демут услышал звуки, за которые я щедро прибавил половому на чай. Хозяин, топтавшийся за дверью, сунулся было с помощью и предложил рвотного камня, который у него имелся для гостей. Я отказался, и отказался резко. Сурьмяное зелье надёжно выворачивает нутро, тут аптека права, но оно же и сажает сердце. А сердце, что страдает от спирта, может воспринять сурьму с большим трудом.

Третье — теперь вода внутрь, и с мёдом. Хмель выжигает из крови весь сахар, витамины, электролиты и прочие полезные вещества. Оттого пьяного к утру трясёт и морозит и оттого же сладкое питьё ставит его на ноги скорее простого. Ложка мёда на стакан и пить много воды. Штосс пил и морщился, но всё же продолжал.

Приказ есть приказ.

Четвёртое — чай. Крепкий, сладкий, и непременно чай. Хозяин порывался варить кофей, я запретил. Кофей пьяного не трезвит, он его бодрит. Бодрый же пьяный обманчив, у него ясные глаза при мутной голове, такой наделает дел хуже сонного. Да и сердце его я нынче берёг. Чай мягче, а работу делает ту же.

Пятое — холод. Рукомойник с ледяной водой, десять раз в лицо, за ворот, на запястья. Мокрое полотенце на затылок и держать, покуда терпится. Из Демутовской аптечки я добыл склянку нашатырного спирта, смочил тряпицу и дал понюхать издали, с ладони, не суя под самый нос. Штосс дёрнулся, выругался по-немецки и поглядел на меня уже почти осмысленно.

Шестое — ноги и воздух. Мы вышли черным ходом на задворки, и четверть часа я водил его по двору туда и обратно, под руку, шаг за шагом. Он дышал, спотыкался, снова дышал. Октябрьский холод работал на меня.

И седьмое, о чём вечно забывают — еда и внешний вид. Горячих кислых щей ему в глотку. Полмиски, больше не пошло. Кислое тут необходимо, с хмельным потом из человека уходит соль, и кислое со щами возвращает её лучше всякой микстуры. Потом причесаться, обтереть мундир, и от хозяина, всё за тот же будущий счёт, горсть мятных лепёшек, жевать до самой больницы.

К половине второго передо мной стоял не трезвый человек. Передо мной стоял человек, способный доехать и не уронить себя. Для нынешнего дня этого было довольно, остальное доделает время, чай и Никитин. Ему, думаю, объяснить ситуацию можно.

— Счёт за зеркало пришлёте господину Штоссу на службу, — сказал я хозяину на прощание. — Он оплатит с благодарностью за молчание. Не было тут нынче ничего. Гостю сделалось дурно с желудка, лекарь пришёл и подлечил его. Вот и вся история.

— Конечно, так и есть. Дурно с желудка, — с облегчением закивал хозяин. — Оно и видно, господин.

До Мариинской мы ехали молча. Штосс сидел прямой, глядел перед собой и жевал мятную лепёшку с лицом мученика. У чёрного хода я взял его под локоть, и мы двинулись коридором к его конторке.

На беду или на счастье, навстречу нам попался Никитин с подносом склянок.

Увидел нас, и лицо его изменилось. Понять его я мог. Салтыков под руку со Штоссом сам по себе тянул на плохую примету. Но Иван Георгиевич, держась рукою за стену, поднял на него глаза и выговорил, старательно и почти ровно.

— Добрый вечер, голубчик.

Поднос звякнул. Никитин поймал верхнюю склянку у самого пола, прижал поднос к груди и проводил нас взглядом. Да таким, будто увидел привидение. Уже у конторки нас догнал его свистящий шёпот, обращённый к пустому коридору.

Кажется, Никитин настолько перепугался увиденного, что начал молиться.

В конторке я усадил Штосса в его же кресло, велел принести большой чайник и поставил перед ним стакан.

— До шести пить чай и воду, ходить по комнате и никаких бумаг, буквы нынче будут разбегаться. К дежурству будете в силе. Обход начните с лёгких палат, — велел я.

Штосс глядел на меня снизу, из кресла, и молчал. Потом поднялся, одёрнул мундир и встал прямо. Да так, будто перед ним не лекарь Михаил Салтыков, а сам государь.

— Господин Салтыков, — голос его был сер, но твёрд. — Я имел случаи говорить о вас несправедливо и действовать против вас с предубеждением. Нынче я имел случай убедиться, что был неправ. Вы осадили меня тогда за дело, и лекарь вы настоящий. Прошу принять мои извинения, — он перевёл дыхание, такая длинная речь стоила ему труда. — И ещё. Вы видели меня… в неприятных обстоятельствах…

— Я видел больного. А больных я не помню за пределами скорбного листа. Условимся так, — помолчал и добавил. — И ещё одно, Иван Георгиевич. О руках ваших мы с вами однажды поговорим. Трезвыми и в другой день. Не беда, что руки работать перестали. Есть ведь ещё и голова. Вот увидите, этот вопрос мы решим.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и коротко, по-военному, наклонил голову. А когда я уже был в дверях, сказал мне в спину, сухо и обыкновенно, прежним своим канцелярским голосом.

— Хотите, я буду счёт по вашим трубкам вести? Отмечать, кого лучше вылечили? Извольте передать её мне. В счёте вы, сударь, дилетант в сравнении со мной, видел ваши ведомости. Считать буду я.

Этим он не пытался меня оскорбить. Скорее наоборот. Решил предложить помощь.

Я обернулся. Штосс уже сидел за столом и наливал себе чай. Предложение дружбы, произнесённое единственным языком, каким этот человек владел в совершенстве. Языком ведомости.

— Договорились. Передам нынче же вам свои цифры, Иван Георгиевич. Уверен, вы справитесь с делом куда лучше.

А заодно это освободит меня от лишней работы.

И я вышел, торопясь. Времени у меня осталось мало. В аптеке у нас с Лемке был лёд. И он таял. Так что придётся поспешить.

К аптеке я добрался только в третьем часу пополудни.

О том, где я потерял эти часы, рассказал Адаму Васильевичу в двух словах, не называя имён. Лекарское дело, человека надо было вытащить. Лемке только рукой махнул. Он был не в обиде. Хуже! Он был в отчаянии.

— Сударь, я с одиннадцати часов как на иголках. Лёд! Я весь ледник перетаскал, а он тает, поглядите, он же тает! И свет уходит. В октябре, изволите видеть, солнце служит до пяти, а после хоть глаз выколи, а свечу нам с вами зажигать нельзя…

— Значит, у нас два часа, — сказал я, снимая сюртук. — Успеем, если не суетиться. Ведите, показывайте.

Хозяйство было готово. Аптека заперта ещё с утра, ставни передней закрыты, на двери записка «по случаю уборки». В задней комнате распахнуто окно, и октябрьский холод уже выстудил её до погреба. Печь с вечера не топлена, зола залита водой. На столе у окна лохань со льдом, в ней кувшин, чашки, стеклянная трубочка.

И склянка. Тёмная, стоит подальше от края стола. И ей уготовано отдельное блюдце со льдом.

Лемке перехватил мой взгляд и понизил голос, точно склянка могла услышать наш разговор.

— Принёс на заре, нёс как дитя малое. Всю дорогу молился.

Оставалось последнее, и это последнее я проверил сам. Обошёл комнату, потом сени, потом заглянул в печное поддувало. В поддувале серела мёртвая, залитая зола. В сенях на полке стояла лампадка, я вынес её во двор. Лемке следил за мной и на лампадке перекрестился.

— Тридцать лет горела, — сказал он. — Ну да бог простит. Он же видит, для чего гасим.

— И трубку вашу, Адам Васильевич. В сени выносите, вместе с трутом и огнивом. Всё, что искру даёт, за порог.

Любые источники огня надо убрать. Убедиться, что в доме не будет ни единой искры.

— Уже, сударь. Ещё с вечера снёс, — он вздохнул с шутливой скорбью. — Первый раз курительная трубка ночует в сенях, как провинившаяся собака.

Я оглядел комнату в последний раз. Голый стол, лёд в лохани, распахнутое окно и серый дневной свет. Ни огонька на десять шагов. Теперь надо повторить, зачем мы вообще всё это сделали. Обобщить перед началом.

— Слушайте и запоминайте, потому что от этого зависят наши жизни, — заговорил я. — Эфир кипит от простого тепла. Ладонью склянку согреете — он уже пойдёт паром. Это вы и сами знаете. Вот только нужно учесть, что пар его — не вода. Он тяжелее воздуха, стелется вниз, по столу, на пол, и течёт по полу как невидимая река. Глазом его не увидать, носом услышите, да поздно уже будет. И если эта река где-нибудь на своём пути сыщет хоть уголёк, хоть искру от кресала, полыхнёт всё разом, от искры до склянки. Порох хоть видно, где насыпан. Этого не видно. Оттого окно настежь, чтоб реку эту сквозняком рвало и уносило, и оттого ни единого огня в доме. Поняли меня?

Лемке слушал, приоткрыв рот, и под конец закивал.

— Понял, сударь. Река. Невидимая река. Проклятье, и с этим вы хотите работать…

— С этим МЫ хотим, — поправил его я. — Другого способа нет. Начали, свет не ждёт!

Работали молча. Горькую грязь из заветной чашки я соскрёб в кувшин и развёл, как считал нужным. Лемке держал, подавал, охлаждал. Потом настал черёд склянки. Я взял её со льда, и она обожгла ладонь холодом. И этому факту порадовался. Именно такой температуры мы и добивались.

Отмерил, долил, закрыл, взболтал. И поставил отстаиваться в лохань, в самый лёд.

Ждать пришлось четверть часа, и это была самая длинная четверть за мою здешнюю жизнь. Мы стояли по обе стороны лохани и смотрели, как в кувшине неспешно, нехотя расходятся два слоя.

Нижний, мутный, отработанный. И верхний, светлый, лёгкий, в котором теперь, если весь наш расчёт был верен, плавала растворённая сила хинной коры.

Первое чистое лекарство, выведенное из растения. Первое в истории человечества!

Сквозняк из окна тянул по рукам, пальцы у меня стыли, и я грел их под мышками, как это бывало в операционной между этапами.

— Пошло, — шептал Лемке, не отрывая глаз. — Расходится. Михаил Алексеевич, голубчик, расходится ведь…

Этого я и ждал. Чтобы слои полностью разошлись. Чтобы появилась чистота. Чистое вещество.

Сцеживать верхний слой я стал стеклянной трубочкой, по капле, в плоскую фарфоровую чашку. Работа была ювелирная. Рука на весу, дыхание в сторону, и капля шла за каплей, но всякую третью я терял, она срывалась не туда или тянула за собой муть. Треть добра ушла впустую, и с этим оставалось только смириться. Руки мои привыкли к совершенно другому ремеслу. К хирургии. Приходилось учиться лабораторным навыкам на ходу.

Ведь их я знал лишь в теории.

На середине работы ветер с двора рванул раму, и окно с треском пошло закрываться. Лемке кинулся, поймал створку у самого косяка и, сопя, приволок полено, подпёр. Я в это время стоял с трубочкой на весу и не дышал.

Рискуем. Эфир только этого и ждёт. Нашей оплошности. И эта была первая.

А вторую оплошность чуть было не совершил сам аптекарь. Когда чашка наполнилась и пришло время убирать лишнюю жидкость, он, хлопоча, привычным движением потянулся к полке, где у него жила спиртовая горелка, и рука его уже нашаривала рядом кресало. Сорок лет он выпаривал на огне всё, что требовало выпарки.

Я тут же перехватил его запястье. Жёстко. Наверное, резче, чем следовало.

— Адам Васильевич. Кресало, — процедил сквозь зубы я.

Он поглядел на свою руку, как на чужую. Побелел. И осторожно, двумя пальцами, отнёс кресало в сени, а вернувшись, встал в дальнем углу и от греха сложил руки за спиной.

— Сколько лет я уже этим делом занят, — проговорил он убито. — Руки сами к огню тянутся, сударь. Вы за мной глядите, ради всего святого.

— Гляжу. А выпаривать нам ничего и не надобно. В том и вся прелесть. Эфир сам себя выпарит, ему огонь не нужен, довольно сквозняка. В этом его милость. И от того же все проблемы.

Чашку с драгоценными каплями мы поставили на подоконник, на самый ток воздуха. И эфир начал уходить. Вещество потянуло в открытое окно. Мы даже толком не могли заметить, как это происходит. Просто край жидкости в чашке пополз вниз и тут же потянуло тем самым сладковатым духом, от которого я велел Лемке сразу же отступить на шаг.

Свет уже садился, когда на дне чашки осталось сухое вещество.

Мы склонились над чашей вдвоём, голова к голове. По белому фарфору лежал тонкий, желтовато-белый налёт, кое-где собравшийся в крупинки.

То, что три недели назад было мешком трухлявой коры, а неделю назад горькой грязью, лежало теперь на дне чашки крохами почти чистого лекарства.

Я поддел ножом одну крупинку и положил себе на язык.

— Сударь! — ахнул Лемке. — Да что же вы…

— Тихо. Пытаюсь понять… Проверяю.

Горечь была неимоверная. Даже описать трудно, никакой корьевой тупости и смоляной сладости. Одна голая сила. Я подержал её на языке, сглотнул, засёк время по пульсу. Если через полчаса в ушах явится лёгкий звон, значит, сила настоящая, работающая, и я знаю её в лицо. Испытывать её первым полагалось мне. Не Лемке, не больному. Это должен сделать человек, который знает, чего ждать.

Звон явился через двадцать минут, тонкий, будто комар жужжит, на самом краю слуха. Я с радостью усмехнулся этому дискомфорту. Старому знакомому факту, который мог знать только из учебников. А теперь и испытал на себе.

— Настоящая, — сказал я. — Поздравляю. Мы с вами первые люди, которые держат её в чистом виде.

Это был великий момент. Уверен, Лемке даже не осознавал, сколь много он означает не только для нас двоих, но и для целого мира.

Адам Васильевич взял чашку в ладони, поднёс к самым очкам. Руки у него дрожали.

— Крохи, — сказал он тихо. — Тут и на четверть дозы не хватит, сударь.

— Не хватит. Нынче мы добывали не лекарство, а доказательство. Дорога верная, вот что лежит в этой чашке. В следующее воскресенье возьмём не чашку грязи, а всю варку разом, и льду вдвое, и посуды вдвое. И тогда поглядим, сколько ляжет на дно.

Крохи мы ссыпали в сухую тёмную скляночку, и Лемке завязывал её горлышко так долго и бережно, что я не стал его торопить. Убирали и проветривали уже в полутьме, на ощупь, и только когда последний дух эфира вытянуло в окно, Адам Васильевич внёс из сеней свою лампадку и затеплил её от принесённого с улицы фонаря.

Огонёк встал ровно. Комната стала прежней. И где-то в ней, в тёмной скляночке, лежала щепоть будущего.

Это ведь только начало. Лишь первое чистое вещество. А сколько их ещё предстоит создать!

Домой я шёл пешком, не чуя ног, и склянку нёс во внутреннем кармане, у самого сердца. Щепоть на донышке весила меньше золотника. Большая варка будет в следующее воскресенье, льда надо добавить вдвое больше, посуды тоже вдвое, а к среде Ртищеву устроить первую пробу.

В передней меня перехватил Гришка. По его взгляду я сразу понял, что в доме что-то случилось.

— Барин вас дожидается, — шепнул он, принимая шинель. — В гостиной сидит. Смурной. Чай велели не подавать.

Пётр Кузьмич сидел у стола один, при двух свечах, и не читал, не курил, просто сидел.

— Присаживайся, — сказал он, не поворачивая головы.

Я сел. Барон помолчал, разглядывая свечное пламя, потом повернулся, и я увидел его лицо. Тяжёлое, незнакомое.

— Был я нынче у Загряжских, — заговорил он ровно. — Обед, люди, всё как заведено. И подходит ко мне под конец один человек. Имени тебе покуда не скажу. Подходит, стало быть, и спрашивает эдак, с усмешечкой. Правда ли, Пётр Кузьмич, что лекарь ваш домашний нынче того самого поручика лечить пытается? Того самого, говорит, что Серёженьку вашего летом чуть на тот свет не спровадил.

А вот это плохо. Проклятье… Значит, всё же откуда-то утекла информация. Не смогли Ртищевы скрыть тайну. И пришла она прямиком в этот дом.

— Я ему в лицо рассмеялся, — продолжал барон всё тем же ровным голосом, который был хуже всякого крика. — Сказал, брешете, сударь, и сплетню вашу пересказывать другим не советую. Сорок лет я людям в глаза правду режу и от людей того же жду, — он положил на стол тяжёлую ладонь и поглядел мне прямо в лицо. — А теперь у тебя спрашиваю, Михаил Алексеевич. Брешут? Аль нет⁈

Я сидел напротив человека, чьё жилище стало мне домом.

А во внутреннем кармане у меня лежала склянка, благодаря которой продырявивший Сергея человек должен был выжить.

— Не брешут, — твёрдо сказал я.

Скрывать правду нельзя. Честь мне этого не позволит. Пётр Бутурлин дал мне жильё в своём доме, и обманывать я его не стану. Но и обвинять себя не дам.

Барон не шелохнулся. Только пальцы его на столе медленно собрались в кулак.

— Повтори-ка, Михайло, — велел он.

— Не брешут, Пётр Кузьмич. Я лечу поручика Ртищева. Восьмой день.

Он поднялся так, что стол качнуло и огни свечей легли набок. Голос его едва сдержался от крика.

— В моём доме! Хлеб мой ешь, за моим столом сидишь, с детьми моими общаешься… — он задохнулся, ткнул рукой куда-то вверх, где спали Митя с Николенькой. — А сам ходишь к нему! К этому! Ты что же думаешь, Михайло? Раз я ничего не делал, значит, не знал правды? Знал я, кто поранил Сергея. Знал, почему мой сын так страдал. Но не вмешивался, потому что он такой же гордый, как и я. Ты лечишь этого гада, а в то время…

— А в то время, когда Сергей был здесь, именно я лечил его рану, — я позволил себе перебить барона. — Теми же руками, которыми лечу сейчас врага вашего Серёжи.

Барон осёкся. Постоял, тяжело дыша, и пошёл по гостиной, из угла в угол. Половицы стонали под ним.

— Зачем? — он остановился напротив. — Вот ты мне скажи. Лекарей в городе прорва. Отчего именно ты им занялся? Тебя-то каким ветром к его постели занесло? Уж больно странно всё это выглядит. Не похоже на простое совпадение.

— За мной прислали. Я не знал, к кому еду, имени мне не сказали. А когда узнал, было уже поздно.

Я не оправдывался перед ним, лишь излагал факты. Если вдруг решит изменить мнение обо мне… Что ж, так тому и быть. Но я ни о чём не жалею. Ведь поступаю как лекарь. Так, как давал клятву когда-то.

Иначе и не могу.

— Поздно⁈ — барон грохнул ладонью по столу, свечи подпрыгнули. — Встал да вышел, вот и вся недолга! Что тут позднего⁈ Плевать бы на этого гада! Ты бы мог спокойно уйти, и никто бы тебя не осудил, Михайло. О каком ещё «поздно» тут может идти речь?

— Он умирал у меня на глазах, Пётр Кузьмич. Вот что тут позднего.

— И пускай бы…

Он не договорил. Слово уже вышло на язык, я видел его, но барон стиснул челюсть и загнал его обратно. Он был прямолинейным человеком, но тут вдруг решил проглотить сказанное. Нечасто за ним такое замечалось, но за это я зауважал его ещё больше.

— Не пускай, — ответил я на несказанное. — Так у нас в ремесле не бывает. Лекарь, который выбирает, кого спасать, а кого бросать… Кто это? Это уже палач! Просто ленивый. Я не выбираю, кого резать, а кого на смерть бросать. Моё дело — лечить. Таков долг, Пётр Кузьмич.

— Долг… — барон выговорил это слово с некой неприязнью. — А передо мной у тебя долга нет? Я тебя, чужого, в дом взял. Поручился. Детей своих к тебе допустил, как к родному. И что же, я не заслужил знать, что мой лекарь врага моего дома с того света тащит?

— Заслужили. Оттого я вам и сказал правду в ту же минуту, как вы спросили. Но больше я не скажу ни слова. Ни как его лечу, ни что с ним, ни что он говорит. Я дал ему слово молчать. Такое же слово, Пётр Кузьмич, какое даёте вы. Судите меня за это как хотите.

Барон глядел на меня долго. Гнев в нём ещё ходил, я видел это по желвакам, но поверх гнева уже проступало адекватное мышление.

— Вот как, значит? — хмыкнул он. — Ловко ты меня, Михайло, за мои же принципы схватил! Я ведь всю свою жизнь слово привык держать. Никогда не нарушал, — он махнул рукой и сел в кресло. — Ответь мне одно, без ваших лекарских тайн. Он подыхал, когда ты вошёл?

— Подыхал, — кивнул я.

— И ты его вытащил.

— Вытаскиваю. Ещё не вытащил.

— Чёрт бы тебя взял, — сказал барон почти спокойно. — Чёрт бы тебя взял, Михаил Алексеевич, с твоим ремеслом вместе. Легче бы мне было, если бы ты соврал.

— Знаю. Оттого и не соврал, — кивнул я. — Ну разве ж я неправильно поступаю? При всём уважении к вам, Пётр Кузьмич, разве могу я поступить иначе? Кто ж я после этого? Не лекарь я тогда, и грош мне цена. Вот и всё.

Он помолчал, потирая грудь широкой ладонью слева, и я машинально отметил этот жест. Потом заговорил, уже другим голосом. Спокойным, но всё ещё властным.

— Стало быть, так. Лечи, коли клялся. Тебя не переломишь. Но в доме моём этого имени не поминать. Дарье Гавриловне ни звука. Она и так за Сергея тревожится. А уж про этого гада и вовсе поминать не стоит при ней. Детям тем паче. И Серёже в письмах ни полслова, слышишь? Ни намёком. Сам скажу, когда время придёт и как сочту нужным. Это моё условие, и оно не обсуждается.

— Принимаю. Всё до последнего.

— И ещё, — он поднял на меня тяжёлые глаза. — К столу об этом больше не возвращаемся. Спросит кто при мне, лечил ты его или нет, я скажу: брешут. Так оно и останется, покуда я сам не решу иначе. Понял меня?

— Понял. Пётр Кузьмич… Один вопрос, последний. Кто спрашивал вас у Загряжских?

Это выяснить мне было необходимо. Кто-то прознал про Ртищева. Фактически предал его.

А следом подгадил мне. И теперь эту проблему ещё только придётся разгрести.

Барон усмехнулся, невесело, одним углом рта.

— А вот это уже моя охота, сударь. Не твоя, — он тяжело поднялся, взял свечу. — Человечек тот не сам по себе любопытствовал, я таких насквозь вижу, меня не проведёшь. Кто-то его послал пронюхать. Вот я и погляжу, откуда ветер дует. По своим тропам погляжу, по охотничьим. А ты лечи да помалкивай, у тебя своих зверей довольно. Странно, что-то я про охоту сам для себя неожиданно заговорился… Видать, давно на ней не бывал. Надо будет нам с тобой, Михайло, как-нибудь там побывать. Надо бы…

Он пошёл к дверям и уже с порога, не оборачиваясь, бросил мне через плечо последнее.

— Серёжу зашивал, говоришь? Теми же руками, что и этого поручика, да? — пауза была длинной, свеча в его руке не дрожала. — Ну так пусть они у тебя не дрогнут и теперь! Оба раза чтоб чисто вышло. Пусть этот гад и болен, но и его не загуби, лекарь. Понял я твои принципы и принимаю их. Трудись, Михайло. Благословляю тебя.

Дверь затворилась. Я остался в тёмной гостиной один и какое-то время просто сидел, слушая свои мысли.

Сделалось яснее. Дом я не потерял, смогу удержать трещину, которая могла пройти между мной и старшим Бутурлиным. А поверх всего в голове моей уже стучала другая мысль.

Сплетня, дошедшая до Загряжских, до Антона Ртищева доползёт вдвое скорее. И когда доползёт, он сложит всё по-своему. Молчать обещал один человек. Значит, один человек и проболтался. Другими словами, Ртищев, скорее всего, решит, что предал его именно я.

Что рассказал обо всём я и именно мои слова являются источником слухов.

И что это значит? Значит, к нему надо ехать раньше слуха. Завтра же, с утра, до больницы.

В итоге к Ртищеву я поспел рано, раньше его завтрака и, судя по всему, раньше сплетни.

— Что-то стряслось, — сказал он вместо приветствия, едва я вошёл. Он полусидел в подушках, бледный после приступа, но глаза глядели цепко. — По вашему лицу вижу. Говорите.

— Стряслось. По городу пошёл слух, что я вас лечу. Вчера о том спрашивали барона Бутурлина. При гостях.

Он сел рывком, и подушки поехали в стороны.

— Вы!..

— Дослушайте, — я не дал ему разогнаться. — О вашей болезни знали четверо. Вы, ваша матушка, Фомич и я. Мне ваша тайна дороже, чем вам. Раскроюсь я, и вы прогоните меня со двора, и с вами уйдёт всё, ради чего я тружусь. Считайте сами, поручик. Кому выгодно?

Ртищев дышал зло, раздувая ноздри, и думал.

— Никому это не выгодно, — выговорил он наконец. — Из четверых никому. Стало быть…

— Стало быть, за вами глядел кто-то ещё. Возможно, за домом следили снаружи. Извозчики, соседи, чьи-нибудь услужливые глаза. Я приехал сказать вам это раньше, чем слух приедет сам. Услышите его — вспомните нынешнее утро.

Он молчал долго. Потом откинулся в подушки и закрыл глаза.

— Найду, кто глядел, — сказал он тихо. — Вот встану и найду.

— Сперва встаньте. Пейте отвар. К среде привезу обещанное. Вас ждёт лекарство, куда более сильное. Обещание я сдержу.

Больше мы не сказали друг другу ни слова, но уходя, я впервые унёс из этого дома что-то похожее на союзничество. Общий враг лечит быстрее хины.

В Мариинской меня ждала картина, от которой я остановился в дверях конторки.

За столом сидел Штосс. По правую руку от него находился Никитин, красный от усердия, и переписывал что-то под диктовку. А между ними, на казённом сукне, стояли два стакана чая. Никитин поймал мой взгляд и сделал большие глаза, показывая ими на стакан, на Штосса и снова на стакан.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Видимо, пытался показать, как поражён тем фактом, что он вместе с Иваном Георгиевичем бок о бок трудится над одним делом. Ведь ранее общая работа со Штоссом казалась нам обоим невозможной.

— А, Салтыков, — Штосс подвинул мне лист. — Извольте поглядеть, что вы называли ведомостью! Я переделал.

Поглядел. Вместо моих трёх колонок на листе стояло семь.

Больной. Что услышано трубкой. Что найдено простым ухом. Что подтвердилось. Чем кончилось. Кто слушал. И отдельно, узкой колонкой, «сомнения».

Я в своей бумаге «сомнения» не указывал. А ведь это была самая честная колонка из всех. С помощью неё можно показать самокритику. Так к моему изобретению будет больше доверия.

— Иван Георгиевич, это лучше моего, — согласился я. — Недурно поработали.

— Разумеется, лучше, — Штосс даже не поднял головы. — Никитин, не гоните строку, у вас «удовлетворительно» вышло в шесть букв. Казённая бумага любит полноту.

— Слушаюсь, Иван Георгиевич, — пропыхтел Никитин и шепнул мне, едва Штосс отвернулся. — Михаил Алексеевич, он мне чаю налил. Сам. Я всё понять не могу, к чему это. Может, это примета какая-то, которую я прочесть всё никак не могу. К чему?

— К зиме. Уж больно близка она, — сказал я серьёзно, и Никитин прыснул в кулак.

Я глядел на них двоих над одной бумагой и думал о том, какая невозможная компания собралась в этой конторке. Столбовой дворянин Салтыков. То есть я. Чей род старше иных губерний. Никитин, сын дьячка, разночинец, которому всякий чин впереди ещё выслуживать горбом и бессонницей предстоит. И Штосс, сын немецкого аптекаря, который за двадцать пять лет службы добился звания коллежского асессора, а с восьмым классом — и потомственное дворянство.

В гостиных таких зовут «дворянами из аптечной склянки». Сто лет назад нас троих не усадил бы за один стол никто, кроме как при острой нужде. А нынче нас усадила медицина.

Идиллию поломал сам же Никитин, вернувшись из палат через час, и мне хватило одного взгляда. Лицо у него сделалось белым.

— Михаил Алексеевич. Лохани не будет. Пропарить никого не выйдет.

— Как не будет? У меня в третьей палате ребёнок с гортанью, ему пар нужен к вечеру, никак не к Рождеству.

— А вот так-с! — Никитин от возмущения даже перешёл на фальцет. — Фома Игнатьевич уголь не выдаёт и самовар не даёт. Говорит, предписание. О бережении казённых дров говорит!

Фому Игнатьевича я нашёл при кладовой. Смотритель топтался, прятал глаза и тряс передо мной серой бумажкой.

— Не серчайте, батюшка Михаил Алексеевич, я что ж, я человек подневольный. Вот, извольте. «Впредь до разъяснения отпуск дров и угольев сверх положенного прекратить». И приписано, чтоб так и дальше было для любых новоизобретённых способов. Это про лохани ваши, стало быть.

— Кем подписано? — уточнил я.

— А вот тут не разберу-с. Закорючка. «По поручению» стоит. А чьему поручению, не сказано-с.

Бумажку я забрал и отнёс Штоссу. Тот поглядел на неё ровно три секунды.

— Писано в больнице, перо наше, казённое. Слог канцелярский, правильный до тошноты, — он поднял на меня глаза, и в них стояло что-то новое. — Я этот слог уже читал, Салтыков. Прошлым месяцем. В одной бумаге, которую нам с вами показывал Крылов.

Донос на Мейера. Слог «наводит на размышления».

А через четверть часа пришла и вторая весть, уже из местной аптеки. Подлекарь, разводя руками, доложил, что назначения мои «взяты на сверку» и до сверки исполняться не будут. Кем взяты, ему знать не по чину. И тогда я пошёл искать Званцева.

Того самого человека, который и начал войну против Мейера. Но подлекарь столкнулся с нами, и потому был вынужден остановиться.

Нашёл Званцева быстро, он и не прятался. Стоял в конце длинного коридора, у окна, гладкий, свежий, в новом сюртуке, и беседовал с двумя подлекарями. Увидев меня, он не переменился в лице. Наоборот, поклонился издали, любезно, всем корпусом.

— Господин Званцев! — я пошёл к нему через коридор. — Позвольте два слова.

— Всенепременно, любезнейший Михаил Алексеевич! — откликнулся он звучно, на весь коридор, и тут же вынул часы. — Ах, беда. Нынче никак-с. Больные ждут, служба-с!

И пошёл прочь, не торопясь, но так, что расстояние между нами не сокращалось. Я прибавил шагу. Он свернул на лестницу. Когда я сбежал во двор, Званцев уже сидел в карете, и карета, видно, ждала его наготове.

— Поговорим непременно, сударь! — крикнул он мне с сиденья, приподняв шляпу, и улыбка его была самая радушная. — Непременно поговорим. В своё время-с!

Пролётка выкатила за ворота. Я стоял посреди двора, и октябрьский ветер разбирал мне волосы.

Со Штоссом мы когда-то воевали, но он воевал так, как дерутся на плацу. Открыто, подписываясь именем, в лицо обещая «я с вас спрошу». Здесь пахло другим. Этот бил по больным, чтобы попасть в меня, бил из-за угла и убегал, улыбаясь. Не противник. Охотник, не иначе.

Только вот с чего? Дело Мейера закрыто месяц назад, и в том деле я стоял в тени, Званцев не мог знать наверное, кто разобрал его донос по косточкам. А разбирались с ним мы — Штосс, Никитин и я. Но никто об этом не мог ему доложить. Что-то тут не так…

Месяц он молчал и кланялся. Отчего теперь? Отчего с такой злостью, будто я у него отнял не место, а жизнь?

Ответа не было. Такое впечатление, что господин Званцев затаил на меня обиду. И не простую.

Он злится на что-то. Что-то, о чём я знать не знаю.

И чувствую, скоро это вскроется.

Из больницы я вышел уже в сумерках, и у ворот меня ждали.

Щегольская коляска на рессорах — лёгкий комфортабельный конный экипаж — стояла у самой обочины, и из неё, приподняв шляпу, мне улыбался Аполлон Гаврилович Жадовский собственной персоной.

Тот самый господин, с которым я спорил на званном ужине. Тот самый, кто должен был выступить в качестве моего врага, а по итогу мы лишь развеселили гостей, отыграв активный спор.

Но увидеть его здесь я никак не ожидал.

— Михайло Алексеич! Какая встреча. Садитесь, подвезу! — воскликнул он. Любимец дворянских вечеров.

— Нам разве по пути, Аполлон Гаврилович?

— С вами нынче по пути всему городу, — он подвинулся, освобождая место. — Вы, сударь, самый занятный человек сезона, а я коллекционирую занятных людей. Садитесь же, не морозьте коллекционера.

Я сел. Отказывать Жадовскому было делом бессмысленным, это я усвоил ещё с того вечера. Коляска тронулась мягко, по богатому.

— Ну-с, — он развернулся ко мне всем корпусом, глаза его блестели в сумерках. — Рассказывайте. Весь город судачит, что вас в субботу на Выборгской стороне лекари ругали. Целым собранием. Слов, говорят, не жалели. Чуть ли не розгами били!

Про розги, разумеется, он шутил. Это распространённая местная присказка. Если кого-то ругают, даже взрослого человека, то порой говорят, будто его порют!

— Пусть судачит, — сухо ответил я.

— А я вот слушаю город и не верю, — он прищурился. — Мне ведь пересказали подробности. Про унтера, которому сапог к вечеру на ногу не лезет. Про наперстянку. Про то, как одно почтенное общество четверть часа глядело в пол. И знаете, что я думаю? Высекли-то там вы, Михайло Алексеич. Вы их высекли, а не наоборот! — воскликнул Аполлон Гаврилович. — Просто они это поймут к Рождеству. А как поймут, так сразу на вас обиду затаят. Учёные люди прощают всё, кроме собственной неправоты. Если поймут, что вы их в такое положение поставили… Ух! Что же будет?

Вот ведь хитрый лис! Жадовский знает то, чего знать не должен. Тот разговор, на котором присутствовал я один и несколько опытных лекарей. Ничего от него не скроешь. Не могу даже предположить, откуда он всё это взял.

— За этим и подвозите? Сказать мне, что меня не простят? — поинтересовался я.

— Помилуйте, это вы и без меня знаете, — он рассмеялся, легко и звонко. — Подвожу я вас, потому что вы мне любопытны до чрезвычайности. Я вам это честно говорю. Хотите верьте, хотите нет. Судите сами. Но вы сами о себе посудите. Как тут слухи не составлять? Приезжает из Москвы гуляка, о котором никто доброго слова не скажет. Проходит полгода, и что же? Гуляка режет людей и они живут, гуляка бьёт меня моим же французским, гуляка ссорит между собой целый госпиталь. А теперь ещё болтают прелюбопытное… — он выдержал паузу, разглядывая меня, — про одного поручика, которого лечит некий молодой лекарь. Тайно-с.

Вот ведь зараза… Неужто это он всем разболтал?

— Болтают многое, — ответил я. — Вопрос только в том, откуда такие вести узнают и зачем распространяют.

— Вы не отпираетесь и не подтверждаете, — Жадовский почти промурлыкал это. — Восхитительно. С вами невозможно скучать, сударь. Другой бы забожился, третий покраснел бы. Вы же глядите на меня как на больного и молчите. За это я вас, пожалуй, и люблю.

Карета свернула на Литейную. Жадовский отвернулся к проплывающим фонарям, и я услышал совсем другой тон, почти деловой.

— А теперь к делу. Завтра ввечеру у Полторацкого собирается общество. Небольшое, без танцев и без карт, зато с разговорами. Дельный народ, из коллегий, из учёных, кое-кто с весом. Я вас зову с собой.

Полторацкого я вспомнил не сразу. Тот самый вечер у Загряжских, после нашей с Жадовским словесной дуэли. Солидный господин с умными глазами, из тех, кто весь вечер молчит, а потом задаёт один вопрос. И вопрос этот стоит всей застольной болтовни. Он тогда нашёл меня сам, расспросил о лекарском деле безо всякой светской пустоты и, прощаясь, звал заглянуть, когда буду свободен. Я обещал и, закрутившись между больницей, аптекой и всем прочим, забыл начисто.

А он, выходит, не забыл обо мне.

— Мне помнится, он и сам меня звал, — сказал я. — Ещё с того вечера.

— Звал, — с удовольствием подтвердил Жадовский. — И заметьте, о вас спрашивал. Не далее как третьего дня один господин у Полторацкого интересовался, будете ли вы. Очень настойчиво интересовался.

— Что за господин?

— А вот этого не скажу, — Жадовский поднял ладонь, отгораживаясь от вопроса. — И не глядите на меня лекарским вашим взглядом, не поможет. Скажу одно. Вечер обещает быть прелюбопытным. Я же прелюбопытные вечера не пропускаю и вам не советую. Ну? Едете?

Я прикинул. Трубкам да и прочим моим изобретениям нужны были союзники за стенами больницы. Книге, которой ещё нет, понадобятся подписчики и заступники, а человеку, который обо мне «настойчиво справляется», лучше поглядеть в лицо самому, чем гадать. Да и Полторацкому я был должен визит.

— Еду.

— Вот и славно! — Жадовский хлопнул меня по колену. — Заеду за вами в семь. И оденьтесь, бога ради, поприличнее, вы вечно выглядите так, точно вас подняли к больному среди ночи.

— Потому что обычно так и происходит. Больные поднимают в любое время, — отрезал я. — Но не бойтесь, господин Жадовский, — неожиданно для себя я заговорил на французском. — Костюм у меня есть.

Следующим вечером, в начале восьмого, карета Жадовского подкатила со мной к дому Полторацкого на Миллионной улице.

Дом стоял в огнях, у подъезда теснились экипажи, и по числу их я понял, что «небольшое общество» у здешних хозяев считается иначе, чем у меня. Народу тут будет очень много. И событий мне предстоит пережить немало. Это я уж точно знаю.

Жадовский выпорхнул из коляски первым, оправил манжеты и оглядел меня с ног до головы.

— Сойдёт, — заключил он милостиво. — Идёмте, Михайло Алексеич. И держитесь меня, я вас представлю кому надобно.

Мы поднялись по ступеням. Швейцар уже отворял перед нами тяжёлую дверь, из которой пахнуло теплом, воском и дорогим табаком, и в глубине дома слышался ровный гул голосов. Жадовский вдруг придержал меня за локоть и наклонился к самому уху.

— Да, чуть не запамятовал, сударь, — проговорил он вполголоса, и в голосе этом не осталось ни капли обычного его веселья. — Нынче здесь будет один человек, которого вам знать полезно. Враг ваш, Михайло Алексеич. Самый настоящий, всамделишный враг, каких у вас покуда и не бывало. Я для того вас и привёз, чтобы вы на него поглядели.

И прежде чем я успел открыть рот, двери перед нами распахнулись настежь.

Враг?..

Не знаю, о каком враге говорит мне Жадовский, полагаю, уточнять он не намерен. Возможно, он и вовсе мне врёт. Ради развлечения, как и всегда.

Но даже если он говорит правду, враг подождёт. Сперва полагалось поздороваться с хозяином.

Зала у Полторацкого оказалась на удивление домашней, несмотря на размер. Свечей вдоволь, однако люстры на сто огней тут не водилось, кресла сдвинуты кучками, у чайного стола несколько дам, и везде разговаривали. Тут не гудели светской скороговоркой. Тут разговаривали, по двое, по трое, со вкусом. Я насчитал десятка четыре гостей и ни одного карточного стола. Жадовский не соврал, когда описывал эту встречу.

Хозяин нашёл нас сам.

— Дошли всё-таки, господин лекарь, — Полторацкий пожал мне руку, коротко и крепко. — Я уж думал, придётся захворать, чтобы вас увидеть.

— Виноват без оправданий. Больница съедает время быстрее, чем я успеваю его считать, — отшутился я.

— Знаю. Оттого и не серчаю, — он поглядел на меня внимательно, безо всякой светской улыбки. — Сказывают, вы наставления пишете. Листки для простого народа, как с ожогом быть, как с угаром. Правда ли?

Вот так вопрос. В очередной раз поражаюсь, как быстро здесь распространяются слухи. Ведь на деле я ещё даже не начал раздавать эти бумаги. А лишь рассказал об этом Жадовскому, чтобы прощупать почву. Полагал, что он может распространить слух и люди заинтересуются моими бумагами.

И оказался прав. Не прошло и суток, как Аполлон Гаврилович уже всё разболтал хозяину дома. И когда он только успел?

Полторацкий не спрашивал о трубках, о которых судачила половина города, и о поручике, о котором шептались гостиные. Он спросил о том, о чём не спрашивал никто, и этим сказал о себе больше, чем иной говорит за вечер. Я ответил коротко, взвешивая каждое слово. Распространяться о задуманном не собирался, пока не пойму точно, где и как стоит раздавать эти листы. Всё это лишь моя проба. Проверяю реакцию людей ещё до того, как появятся мои записи.

Но Полторацкому следовало дать ровно столько, чтобы понять, союзник он или любопытствующий.

— Правда, господин Полторацкий. Так и есть, я готовлю бумаги с полезнейшими знаниями. Люди умирают до лекаря оттого, что лекарь далеко, а беда рядом. Листок доходит скорее лекаря. Вот и вся затея.

— Затея добрая, — он помолчал. — И дорогая, если делать её всерьёз. Бумага, печатня, дозволения. Зайдёте ко мне как-нибудь без общества, Михаил Алексеевич. Есть о чём поговорить.

И он тут же отошёл к другим гостям, оставив меня с этим приглашением, которое стоило дороже всего вечера. Я мысленно отметил для себя его имя. Этому человеку моя личность и моя работа показались любопытными. И раз у нас наметилась личная встреча, значит, к чему-то это да приведёт.

Запомню.

Не успел я допить чай, как рядом со мной произнесли негромко и очень ровно:

— А ведь вы меня не помните, господин Салтыков.

Я обернулся. Молодая дама, лет двадцати трёх, глядела на меня снизу вверх со спокойным, ничуть не светским любопытством. Платье на ней нынче было тёмное, но я вспомнил её раньше, чем додумал мысль. Вечер у Загряжских. Я общался со множеством людей после нашей с Жадовским перепалки. Вереница лиц, которые мне уже успели позабыться.

Но её я запомнил.

Голубое платье. Имени девушки я тогда не расслышал, переспросить же в той сутолоке не вышло. Хотя, вероятно, она его и не назвала.

— Помню, сударыня. Вечер у Загряжских, вы стояли у окна и единственная во всей зале не смеялись, когда смеялись все. А после подошли ко мне и задали пару вопросов.

Да, я видел куда больше, чем она думает.

Она приподняла брови, и по этому движению я понял, что попал прямо в точку.

— Надо же. А я была уверена, что вы глядели только на господина Жадовского. Все глядели на него, — она чуть наклонила голову. — Я тогда весь вечер гадала об одном и с тех пор так и гадаю. Вы ведь его победили, я слышала каждое слово. Победили и тут же подарили победу назад, обратили всё в шутку. Будто никакого спора и не было. Зачем?

Вопрос был умный. Об этом на вечерах обычно не спрашивают, тем эта дама и удивительна. Но мне хотелось ответить честно. А ещё хотелось ответить так, как я ответил бы в прошлой жизни. Легко, с прямым взглядом, с шуткой на грани, сократив дистанцию за две фразы.

Там это называлось «разговориться». Здесь это называлось совсем иначе и стоило бы даме репутации, мне же доброго имени, потому я мысленно взял себя за ворот и поставил на положенное место. Полшага дальше, глаза мягче, никаких вопросов о ней самой. Век требовал дистанции, и дистанция, к слову, имела свою прелесть.

— Затем, сударыня, что мне с господином Жадовским жить в одном городе. Побеждённый враг опаснее непобеждённого. А вот развеселённый враг, случается, становится приятелем.

— И стал?

— Судите сами. Нынче он привёз меня сюда в собственной карете! — улыбнулся я.

Она рассмеялась коротко и по-настоящему, и смех этот понравился мне больше всего вечера. И тут же рядом вырос сам Жадовский, возникший, по своему обыкновению, ровно там, где о нём заговорили.

— Елена Кирилловна, вы разоряете мою коллекцию интересных личностей, — объявил он с укором. — Я этого человека нашёл, привёз и ещё никому толком не показал. А вы уже беседуете с ним прежде всех. Михайло Алексеич, позвольте хоть представить вас по-людски, раз у Загряжских не свезло. Елена Кирилловна Гагина. Ум, каких мало, и характер, какого много. Вдовой является уже второй год. И кроме того, держит салон строже иного полкового командира.

— Аполлон Гаврилович аттестует как приговаривает, — она протянула мне руку спокойно, без жеманства. — Не верьте и половине.

— Которой половине прикажете верить?

— А вот это, — она поглядела на меня со своим ровным любопытством, — вам придётся выяснять самому, господин Салтыков. Говорят, вы умеете распознавать, что у человека внутри. Любопытно будет поглядеть, как вы справитесь без вашей знаменитой трубки.

Она отняла руку, кивнула Жадовскому и отошла к дамам у чайного стола, не оглянувшись. Я поглядел ей вслед ровно на секунду дольше, чем дозволял себе.

Контроль контролем, но глаза у неё были серые и смотрели так, как в этом веке смотреть было не принято. Прямо.

— Даже не думайте, — сказал Жадовский вполголоса, проследив мой взгляд. — Впрочем, нет. Думайте. С вами же всё равно спорить бесполезно.

О чём пытался мне сказать Жадовский, признаться, я не понял. Но это явно было чем-то вроде предостережения.

Вечер продолжился.

Жадовский таскал меня по зале, представляя направо и налево, и я уже начал путаться в лицах, когда он вдруг замолчал на полуслове и тронул меня за рукав.

— А вот, Михайло Алексеич, — сказал он вполголоса, и весёлость из его голоса ушла, как вода в песок, — и тот, ради кого я вас привёз. У камина. Любуйтесь.

У камина, окружённый дамами, стоял человек лет сорока пяти, и я понял, что видел его весь вечер, просто глаз скользил мимо. Он был красив не по годам. Возраст уже приличный, особенно для девятнадцатого века, но ухаживал мужчина за собой прекрасно, этого не отнять.

Бархатный сюртук, перстень с камнем, седина в висках уложена так, что казалась нарочной. Он что-то рассказывал, и дамы смеялись, наклоняясь к нему.

— Красовский, — сказал Жадовский мне на ухо. — Аристарх Модестович. Один из лучших лекарей этого города, ежели считать по доходу. Лечит всех, от Мойки до Фонтанки. И он, сударь, три дня кряду выспрашивал, будете ли вы нынче здесь.

— Зачем я ему? — осторожно спросил я.

— А вот это, — Жадовский нехорошо улыбнулся, — вы сейчас сами узнаете. Он уже идёт.

Всё ясно. Видать, именно конкурента Жадовский обозвал моим врагом. Но является ли этот человек мне неприятелем, предстоит только узнать.

Что ж, посмотрим!

Красовский шёл к нам через залу, и зала расступалась перед ним сама, привычно и охотно. Дамы потянулись следом. Он остановился в двух шагах, оглядел меня с любопытством и поклонился ровно настолько, насколько кланяются младшему коллеге.

— Господин Салтыков. Наконец-то, — голос у него был неприятный. Вернее, кому-то он мог показаться притягательным, но меня он, наоборот, отталкивал. Тёплый, низкий, обволакивающий. — А я, признаться, заинтригован. Весь город рассказывает мне про молодого лекаря, который слушает больных через палку и поит их кофеем. Про унтера рассказывают, которому вы по сапогу болезнь угадали. Прелестно, прелестно. Скажите же, это правда? Кофеем?

С каждым днём мне начинает всё чаще казаться, что за мной кто-то шпионит. Кофе я давал лишь трём людям. Сначала Гришке, а потом паре пациентов из Мариинской больницы.

До чего же скоро распространяются эти знания. Будто кто-то специально даёт им ход…

Дамы за его плечом уже улыбались. Экзамен начался, и экзаменатор знал своё дело. Каждое его слово было правдой, и каждое звучало насмешкой.

— Правда, — сказал я спокойно и уверенно. — Кофеем. Тем самым, который вы, Аристарх Модестович, прописываете от мигреней госпожам вдвое дороже.

По лицу дамы слева пробежала усмешка, но Красовский даже не моргнул.

— Может быть, так и есть, — признал он благодушно. — Только я, юноша, прописываю его с латынью и в капельках. В этом, изволите видеть, вся медицина. Больному надобно не средство, больному надобна вера. А вера не живёт в кофейнике, вера живёт в рецепте, — он повернулся к дамам, беря их в свидетели. — Вот отчего я тревожусь за наше ремесло. Молодые люди нынче объясняют больным их болезни. Раздают писаные листки. Скоро всякая кухарка будет лечить по бумажке, и куда мы тогда денемся, лекари? Зачем же мы тогда будем нужны?

— Кухаркины дети перестанут умирать от угара, — сказал я. — Зато у нас появится время заниматься другими больными, которых спасти можем только мы. Вот куда денемся. Туда, где нас не хватает.

— Как это благородно, — он выговорил «благородно» так, будто это слово должно звучать отвратительно. — И как расточительно. Послушайте стариковский совет, господин Салтыков, я ведь к вам со всей приязнью, — он шагнул ближе и заговорил тише, доверительно, но так, чтобы слышали все. — У вас золотые руки, о них говорят. Место золотым рукам в больнице, при страждущем простонародье, и это высокое, святое место. Дворня, мещане, солдатики. Оставьте их себе, и я первый скажу о вас доброе слово. А свет… — он повёл рукой по зале, по дамам, по свечам, — свет лечится иначе, юноша. Тут мало уметь. Тут надобно родиться с этим даром. Присылайте мне тех из ваших, кому ваша больница не по чину. Дворян, я ими займусь. Я же вам, так и быть, стану отсылать своих слуг и прочих низших чинов. Вот и уговоримся, и заживём душа в душу.

Вот как он заговорил… Это была не обычная грубость. Грубость я бы отбил играючи. Он пытается отбить у меня пациентов, унизить, да ещё и с улыбкой благодетеля, при свидетелях, в выражениях, к которым не придерёшься. Мне предлагали сдаться. Добровольно.

— Щедрое предложение, — хмыкнул я. — Только делить больных по чину я не выучен. Я их делю по болезни. Тяжёлые и лёгкие, вот и все мои сословия. У постели, Аристарх Модестович, чинов нет. Там все одинаково потеют.

— Ах, как это свежо, — Красовский улыбнулся дамам, и дамы улыбнулись ему. — Свежо и молодо. Я в ваши лета тоже так думал, а потом поглядел, как устроен мир. У постели чинов нет, тут вы правы. Чины начинаются за дверью спальни, юноша. И двери эти отворяю я, — он отступил на шаг и поклонился, светло и дружелюбно завершая разговор. — Рад был познакомиться. Искренне рад. Мы ещё увидимся, и не раз, я в этом совершенно уверен.

И пошёл прочь, унося с собой дам, смех и залу. Я остался стоять у колонны с недопитым чаем и странным чувством, которого не испытывал в этом веке ещё ни разу.

Я не проиграл ни одного слова. Отбился идеально. Но при этом и не выиграл ничего. Все мои удары ушли мимо, как и его собственные. Кажется, Жадовский оказался прав.

Этот человек и в самом деле решил возомнить себя моим врагом. И враг этот не такой, с какими я имел дело ранее.

Со Штоссом я раньше мог помериться бумагами и делом, с госпитальным судом — больным, с Жадовским — языком. С этим мериться было нечем. У него совершенно иной уровень связей.

Если нам предстоит бороться, а я подозреваю, что именно к этому он и клонит…

Что ж, это будет непросто.

Жадовский вырос рядом и подал мне свежий чай взамен остывшего.

— Ну-с, — сказал он почти сочувственно. — Вот вы и поглядели. Каков?

— С чего это он вдруг решил против меня ополчиться? Мы увиделись первый раз в жизни, — отпивая чай, поинтересовался я.

— Дешевизна его ваша задела, Михайло Алексеич, — Жадовский вздохнул. — Вернее, не ваша… Неправильно выразился. Смотрите, господин Салтыков, вы лечите дёшево и объясняете даром. А он двадцать лет продаёт дорого и молчит с латынью. Каждый ваш вылеченный мужик ему не страшен, лечите на здоровье. А вот каждый ваш листок, каждая ваша объяснённая болезнь… Вы у него не хлеб отнимаете, сударь. Вы у него отнимаете таинство его собственной деятельности. То, что он выстраивал годами, если не десятилетиями. Такое не прощают, — он отпил из моей чашки, поморщился и вернул её мне. — Живите теперь с этим знанием. Я для того вас и привёз.

Жить с этим, значит… Что ж, не беда!

Меня его слова всё равно не напугали. Я уже начал трудиться над совершенствованием медицины. И я не остановлюсь.

В среду вечером я исполнил обещанное.

Приступ к Ртищеву пришёл по расписанию, и в самом его начале, на первом ознобе, я растворил в тёплой воде две крупинки чистого хинина из заветной скляночки и напоил его с ложки. Он выпил, сморщился и обозвал моё сокровище горькой дрянью, с чем я спорить не стал. Дрянь и есть. Которой нет больше ни у кого на свете.

Дальше оставалось моё любимое и самое ненавистное занятие. Ждать.

Я сидел у кровати, считал его пульс, записывал время и спрашивал про звон в ушах, чем изрядно его злил. А про себя думал о том, что вот так, в наёмном доме за Фурштатской, при свече начались первые в истории клинические испытания чистого лекарства. Ни протоколов, ни комиссий. Один поручик, который меня ненавидит, одна склянка и один лекарь.

К полуночи стало ясно, что жар против прошлого раза сломался раньше и горел куда менее интенсивно. Утром будет видно остальное. Наука, которой я служил, началась когда-то ровно с такого. С одного больного и одного упрямого наблюдателя.

Радоваться пока что рано. Но предварительно…

Мы с Лемке смогли. Выделили чистое вещество. И как только Антон Ртищев вылечится…

Останется только закрепить за собой это изобретение.

И изменить мир.

Четверг выдался тихим, и вечером Готье привычно расставил фигуры.

Играли мы теперь чаще прежнего. После отъезда Сергея вечера в доме стояли длинные, и наша доска сделалась для обоих чем-то вроде печки, у которой греются. Я по обыкновению увёл королевскую пешку, прикрыл фланг и стал строить свою тесную оборону, за которую Готье бил меня уже которую партию.

Только нынче он меня бить не спешил. Сделал три хода, остановился и вдруг откинулся на спинку кресла, разглядывая доску так, точно видел её впервые.

— Странно вы играете, Михаил Алексеевич, — сказал он. — Я всё осенью думал, что мне это напоминает. А нынче понял.

— И что же?

— Ничего, — он поднял на меня глаза. — Ничего из того, что я видел за сорок лет игры. Вот в чём странность. Я играл в Лионе, в Митаве, играю здесь. Все начинают одинаково, сударь. Атака на короля, вперёд, фигуры в огонь, красота и гибель. Так учат, так принято, этим духом дышит игра. А вы… — он повёл рукой над доской, — вы дебютов наших не знаете вовсе, путаете начала, зеваете то, что знает всякий уездный игрок. И при этом бережёте короля так, как не бережёт никто из здешних. Оборона прежде всего, размен без нужды не даёте, красотой брезгуете. Вы играете, Михаил Алексеевич, будто выучились игре в каком-то другом месте. Не во Франции, не в России, не в Германии. Где-то, где играют совсем иначе.

Приехали… Вот уж не думал, что раскрыть меня смогут в шахматах. Самое спокойное и безопасное место в доме — шахматная доска. И даже тут нашли способ меня в чём-то обвинить.

Готье толком не знал прежнего Михайлу и сравнивать меня с ним не мог. Он сравнивал меня с целым светом, и целый свет со мной не сходился. Умный человек нашёл несоответствие там, где я меньше всего ждал. Не в медицине, не в речи, которые я стерёг днём и ночью. В игре, которую я считал безопасной забавой.

— Где же, по-вашему, я двигаю фигуры не так? — спросил я ровно, двигая коня.

— Не знаю, — Готье глядел на меня с живым, нескрываемым любопытством. — В том и загадка. Скажите сами. Кто учил вас играть?

Ответ у меня был заготовлен на многое, но не на это. Отец Михайлы в шахматы не играл, про учителей его я не знал ничего. Выдумывать же на ходу перед человеком, который коллекционирует несоответствия, было самоубийством.

Спас меня стук в дверь.

— Барин! — Гришкина голова просунулась в гостиную, сияющая и нетерпеливая. — Прощения просим… Неделя-то вышла! Вы велели палочки принесть, я и принёс. Все три, как приказывали!

— Велел. Неси наверх, сейчас приду, — я поднялся и развёл руками перед Готье. — Лекарское дело, Лука Осипович. Доиграем позже?

— Доиграем, — он не пошевелился, и глаза его улыбались. — Ступайте, ступайте. Только имейте в виду, сударь. Партию мы отложили. И вопрос мой тоже остаётся на доске.

Наверху Гришка уже разложил на моём столе три ошкуренные палочки, гордый, как артиллерист при орудии.

— Вот, барин. Эта вот печная, я на ней помету углём сделал. Эта морозная. А эта сенниковая, она у меня за поясом с той стороны ходила.

Я взял палочки к свече и стал считать зарубки.

Печная, дым и растопка. Четыре приступа.

Морозная, улица и колодец. Шесть.

Я повертел третью, сенниковую, и считать пришлось дважды, потому что в первый раз я себе не поверил.

Тринадцать.

— Гриш. Когда тебя на сенниковой прихватывало? Днём, на сеновале?

— Не, барин, на сеновал я почитай и не лазил, — он поскрёб затылок. — Оно всё ночью, в каморке. Лягу, час какой посплю, и давай давить. Я уж и сидя, как вы велели, а всё одно давит. Я и резал зарубку поутру, за ночь стало быть.

Ночью. В каморке. На сеннике, который днём его не трогает, потому что днём он на нём не лежит. Я поглядел на тринадцать зарубок, и картина, которая расползалась у меня с самого Покрова, вдруг собралась вся, разом, до последнего кусочка.

Хворь его жила в постели. Грудь только отзывалась. А ведь ответ всё это время лежал на поверхности!

Старый сенник, прелая солома, годами копившая пыль и труха, отсыревшая за осень насквозь. Летом, на сквозняке, при открытых дверях, она дремала. Осенью каморку законопатили, протопили, сенник отсырел и задышал, и Гришка каждую ночь ложился лицом в то самое, что сжимало ему грудь. В моём веке я назвал бы виновников по именам, всю эту невидимую мелочь, что живёт в старой соломе и в домашней пыли. Здесь имён не было. Здесь было только правило, простое, как зарубка.

Нужно убрать постель и поглядеть, что из этого выйдет.

— Стало быть, так, — сказал я. — Сенник свой с нынешней ночи не трогай. Совсем. Спать будешь неделю в людской, на лавке, войлок я тебе дам. Кофей поутру как пил, так и пей. И новые палочки заведи, те же три. Через неделю сочтём снова.

— На лавке? — Гришка захлопал глазами. — Барин, а сенник-то чем провинился?

— Тем, что не ты в нём спишь, а он в тебе. Делай, как велю, и через неделю сам всё увидишь. А палочки эти… — я взял сенниковую палочку, с тринадцатью зарубками, и положил в ящик стола, к своим бумагам. — Эти я оставлю. Это, Гришка, не просто палочка. Скорее уж называл бы её первой страницей твоей болезни. И писана она тобой самим.

Гришка ушёл спать в людскую, недоумевающий и польщённый разом. А я постоял над ящиком, где лежала теперь его палочка, и подумал, что внизу меня дожидается отложенная партия. И вопрос, который умный француз оставил на доске.

Но штурмовать меня этим вопросом он не станет. Ведь я тоже храню его тайну. Знаю, что ходит он под другим именем.

Однако… Чувствую, рано или поздно эти вопросы снова всплывут.

И нам обоим придётся отвечать.

В пятницу я принёс в больницу первые памятки.

Пять списков «Об угаре», переписанных моею рукой за два вечера, по три столбца в каждом.

Столбец первый: «Делай».

Столбец второй: «Не делай никогда».

Столбец третий: «Беги за лекарем».

Сезон подгонял, печи топились уже по всему городу, и тихая смерть с ранней заслонкой собирала первый оброк. Один лист я приколол в приёмном покое, на стену у лавок, где ждёт очередь. Второй отдал в мужскую палату. Остальные вручил подлекарям с наказом читать вслух неграмотным, медленно и по два раза.

Дело пошло само. Уже через час у листа в приёмном стояли двое и водили пальцем по строчкам, а третий слушал сзади, шевеля губами. Никитин сиял так, точно листок сочинил он.

— Михаил Алексеевич, а ведь читают! Ей-богу, читают. Может, нам и про горелое так же?..

Договорить он не успел. По коридору к нам шёл Штосс, и по его лицу я издалека понял, что несёт он не поздравления. В руке у него был мой лист, снятый со стены, и держал он его двумя пальцами, как держат чужой вексель.

— Кто дозволил? — спросил он без предисловий.

— Я и дозволил. Лист мой, слова мои, вреда в них нет ни на грош. Прочтите сами.

— Я прочёл, — голос у Штосса был ровный, но интонация мне его не понравилась. Он не спорить пришёл. А намеревался меня предупредить. — Слова ваши разумны, за них я готов расписаться. А теперь слушайте меня, Салтыков, и не перебивайте. Второй год как государь дал устав о цензуре в силу закона. Всякое сочинение, назначенное для народа, прежде распространения идёт на рассмотрение. Вы скажете, это листок, не книга. А я вам скажу, как это ляжет на бумагу у человека умелого. В казённом заведении лекарь без чина и дозволения самовольно распространяет среди простонародья писаные сочинения о врачевании, минуя цензуру и начальство. Каждое слово правда, согласен. Но в то же время каждое слово может стать для вас приговором. А то и ссылкой в Сибирь!

Никитин рядом со мной перестал сиять. Штосс был прав. И как раз это я и хотел протестировать. Реакцию людей. И Штосс дал мне ответ на мой вопрос.

Люди реагируют слишком резко.

Я окружил свою книгу осторожностью со всех сторон, продумал цензуру, слог и подачу. А теперь провёл проверку.

Но, как оказалось позже, по плану пошло далеко не всё.

— Сколько было листов? — Штосс уже считал, по своему обыкновению.

— Пять. Этот, один в палате, три у подлекарей.

Он послал Никитина, и через десять минут мы узнали, что счёт не сошёлся. Лист из мужской палаты вернулся. Подлекари вернули два.

Третий подлекарь, разводя руками, доложил, что его список ещё до полудня попросил поглядеть господин Званцев. Поглядел, похвалил и унёс с собою, сказавшись, что вернёт.

Не вернул. И в больнице его самого уже не было.

А это значит, что мои труды решили использовать против меня же самого.

Званцева нужно было догнать, и срочно. Сейчас важнее всего разобраться, зачем ему понадобились мои бумаги. Остановить его, пока он не успел подгадить.

Что ж, примерно такого расклада я и ожидал, заранее предсказал несколько сценариев. Я намеренно раздал эти бумаги в Мариинской больнице в небольшом количестве, чтобы проверить реакцию людей.

Ясное дело, что распространять их большим масштабом было нельзя без особой подготовки, а потому выходит, что я поступил правильно.

Проверка показала, что есть в этой эпохе люди, которые готовы повернуть мою работу против меня, и одного такого я уже вычислил.

Николай Андреевич Званцев. Тот же проходимец, что пытался очернить Карла Мейера. Репутацию старшего лекаря мы смогли отвоевать, защитили старика. Теперь настал черёд защищать себя самого.

Разбираться с коллежским асессором в тысяча восемьсот пятом году — удовольствие ниже среднего, но карты у меня на руках неплохие.

С одной стороны, этот доносчик является чиновником восьмого класса. «Ваше высокоблагородие», — так к нему обращаются. Закон и Табель о рангах стоят за него горой. Словами решить вопрос будет трудно, а до драки, разумеется, дело дойти не может.

На всякий случай я даже представил, чем это чревато для меня. Привык уже продумывать все возможные варианты. Набей я ему физиономию прямо сейчас, и меня укатают под суд за нападение на государственного служащего, невзирая на всю мою правоту.

С другой стороны, дворянство его — вчерашнее, выслуженное. Родом он из разночинцев, такой же, как мой новообретённый приятель Штосс. Своё дворянство он не унаследовал от предков, а вырвал зубами вместе с должностью штаб-лекаря. Для него это хрустальная ваза, на которую он молится. А я дворянин потомственный. Стоит мне шепнуть в правильном салоне, и фасад благополучия этого выскочки разлетится в щепки. Ломать его физически нельзя, у него чин. Ломать его нужно системно, через его же собственный страх потерять место. Он трус, раз пишет доносы тайно, тут и думать не о чем.

Значит, надо просто показать ему, что я готов с ним бороться и что место его и доброе имя сгорят быстрее, чем его кляузы в камине начальства.

Адрес Званцева мне добыл Никитин, причём крайне быстро, всего за четверть часа.

— Подлекари всё про него знают, — доложил он, понизив голос, хотя в комнате мы были одни. — На Гороховой квартирует, в доходном доме купчихи Сычовой. Третий этаж, со двора. Михаил Алексеевич, а может, не надо? Может, утром, при людях?

— Утром будет поздно. Его бумага уедет дальше, чем я успею дойти.

Вечер стоял ветреный, фонари мотало, и до Гороховой я добрался уже в темноте. Дом купчихи Сычовой оказался обыкновенным доходным муравейником, лестница со двора пахла кислыми щами и кошками. Чем-то напомнило самый обыкновенный подъезд в спальном районе прямиком из моего двадцать первого века.

Другими словами, небогато квартировал господин Званцев. Я поднялся на третий этаж и постучал.

Отворила мне дверь заспанная кухарка, и я, не дожидаясь её ответа, шагнул мимо неё в переднюю. Невежливо, да. Зато надёжно.

— Кто там, Марфа? — Званцев вышел на голоса в халате, со свечой, и на одно мгновение я увидел то, ради чего стоило врываться. Теперь он уже не притворялся. Он был в шоке из-за моего появления. Явно не думал, что я пойду до конца. Лицо растерянное, застигнутое врасплох, с быстрым испуганным расчётом в глазах. Мгновение кончилось, и маска тут же вернулась. Он снова начал болтать так, будто мы с ним старые друзья. — Батюшки! Господин Салтыков. Какая честь! Чем обязан в столь поздний час?

Ещё и притворяется, зараза, будто не понимает, зачем я вообще сюда пожаловал.

— Вы знаете чем. Листы мои. Те, что вы нынче унесли из больницы, пообещав вернуть.

— Ах, листочки ваши… — он покивал с искренним, почти отеческим сожалением. — Вернуть, увы, не смогу-с. Я их передал. Ещё засветло.

— Кому же? — сухо, но с укором спросил я.

— Людям, коим надлежит ведать, — он развёл руками, стараясь при этом не показывать мне своего напряжения. — Помилуйте, что вы так глядите? Я поступил, как велит долг всякого служащего человека. В казённом заведении объявилось самовольное сочинение. Я обязан был донести его до сведения. Понимаете? Это мой долг! Иначе поступить я никак не мог.

Он выговорил это по слогам, смакуя. Понимая, что я опоздал на полдня. Что бумага уже шла по инстанциям, и вернуть её было так же невозможно, как вернуть выстрел.

В передней было тесно, и, стоя в этой тесноте, я разглядел то, что не вязалось с лестницей и кислыми щами. На вешалке, поверх старой шинельки…

Я аж мысленно себя осёк. Да что ж такое! Даже в уме продолжаю называть эту одежду шинелью. Это моя личная ошибка. Так называть её неправильно, ведь шинель появится лет через десять.

По привычке связываю я местную одежду с книгами, которые читал. Знаменитая шинель Гоголя появится гораздо позже. Ну а что тут поделать? Не сразу я адаптируюсь ко всем местным понятиям.

Местные именовали эту длинную серую суконную хламиду рединготом, хотя от модного французского фасона там оставалось одно название. Так вот, поверх этой засаленной одежды висело новое дорогое пальто с роскошным бобровым воротником, ещё в складках от лавки. А под вешалкой стоял ящик, и из соломы в нём глядели сургучные головки бутылок. Хм… Да там дюжина, не меньше.

К ящику была приколота карточка. Читать её отсюда я не мог, да и не в карточке было дело.

Лекарское жалованье я знал до копейки. На него не покупают такую одежду. Уж это я давно понял, местные цены начали устаканиваться в моей голове. Постепенно, но всё же начали.

— Хорошо служите, господин Званцев, — сказал я. — Воротник вон какой выслужили.

Я «стрелял» наугад. Хотя прекрасно понимал, что правота на моей стороне. Есть у этого человека иной источник дохода. С него он и получил такую одежду.

Догадка? Нет. Чутьё. И оно редко меня обманывает.

Он проследил за моим взглядом, и на этот раз маска не дрогнула. Он улыбнулся.

— Экий вы приметливый. Оттого с вами и хлопотно.

— Тогда последний вопрос, и я уйду, — я поглядел ему в глаза и сказал теперь без всякой злости, только с усталым недоумением, которое копилось во мне неделю. — Что я вам сделал? Мейера спас? Так дело закрыто, вас пальцем не тронул. Место моё вам не нужно, вы метили выше. Я вас не знаю, вы меня не знаете. Откуда это всё, Званцев? С чего вы вдруг решили меня записать во враги?

И вот тут случилось то, чего я не ждал. Он не съязвил и не поклонился. Наоборот, Званцев бросил на меня долгий взгляд, и сквозь гладкую его любезность вдруг проступило что-то другое, старое и утомлённое.

— Записал во враги… — повторил он тихо себе. — Господи, да вы ведь и вправду не понимаете, — он усмехнулся, невесело, одним ртом. — Вы, сударь, вообще не понимаете, в чём участвуете. Ступайте домой. Ночь на дворе!

— Так объясните, — настоял я. — Что же вы как трус действуете? Даже не можете признаться в своих мотивах!

— Марфа! — проигнорировав мои слова, воскликнул он. И уже принялся отворачиваться. — Проводи господина лекаря. Доброй ночи, Михаил Алексеевич. Берегите себя. Нынче все хворают. А эта тема закрыта. Беседовать я больше с вами не стану.

Навязываться я не собирался. Хватит с меня. Всё и так ясно.

Дверь за мной закрылась, и я остался на тёмной лестнице, среди запаха щей, с двумя новостями вместо одной.

И первая была скверной. Листы мои ушли, а куда — я не знал.

А вторая не давала мне покоя до самого дома. Званцев вредил мне не от себя. За его усталым «не понимаете» стояло что-то другое. Создаётся впечатление, что сам он ходил всего лишь работником при чужом деле. Он — не враг. Получается, что выступает в роли инструмента, вредящего мне. Кто-то платил за бобровый воротник, и этому кому-то я перешёл дорогу так, что о том не догадывался сам.

Догонять бумагу было поздно. Зато у меня оставался ход, которого от меня не ждали. Законный.

Всё идёт по плану. Эта война мной предсказана.

И я ступил в неё осознанно.

В субботу с утра я сидел в конторке Штосса, и на столе между нами стояли два стакана чая и лежала моя последняя статейка «Об угаре».

Каяться мне было не в чем, и я не каялся. Про цензуру я знал с самого начала, оттого и раздал всего пять листов, и только в своей больнице, среди своих. Повторял это себе в уме, чтобы убедиться, не допустил ли я ошибки.

И нет, не допустил. Это была разведка. Мне требовалось поглядеть, как встретит рукописный лист живой человек, прежде чем городить печатню и прошения. Разведка удалась вполне, только цена её вышла выше сметы. Я ждал, что заворчит начальство или испугается смотритель. А выстрелил свой брат лекарь, и выстрелил в спину, не сходя с места.

Всё это я изложил Штоссу коротко, вместе с вечерним визитом на Гороховую. Он выслушал, не перебив ни разу, допил свой стакан и отставил его ровно на середину блюдца.

— Стало быть, вы пришли спрашивать не «что мне будет», — сказал он. — Вы пришли спрашивать «как сделать по закону». Верно я понял?

— Верно. Вы здесь единственный человек, который читает уставы, как я читаю пульс. Учите, Иван Георгиевич. Как мне издавать мои листки, чтобы ни одна Званцевская бумага их не взяла?

Мне показалось, что Штосса мой вопрос заинтересовал, и сильно. В нём даже проявился какой-то азарт. Такой же, которым я горю, когда пытаюсь создать прорывные технологии в веке, где им изначально не место. Штосс придвинул к себе чистый лист и заговорил:

— Извольте. Урок первый. Рукописное сочинение, пущенное в народ, есть беззаконие, и защиты ему нет никакой. Что бы в нём ни стояло, хоть «Отче наш». Посему правило первое, и заучите его накрепко: ни одного писаного листа из ваших рук. Никогда. Никому.

— А печатное?

— А вот печатное, сударь, это уже не бумажка. Это книга, хотя бы и в один лист, — он поднял палец. — Печатное прошло цензуру, и на нём стоит дозволение. С печатным всегда связан владелец типографии. Вы являетесь издателем, но владелец отвечает вместе с вами. Печатное, наконец, стоит денег, к деньгам же в этом государстве имеется особое почтение. Донести на писаный лист может всякий Званцев. Донести на дозволенную книжку — значит донести на цензора, который её дозволил. Чувствуете разницу? Никто не любит доносить на начальство.

— Чувствую. Дальше? — спросил я.

Пошёл тот поток информации, которого я так ждал. Штосс доверял мне важные знания.

— Дальше подача, — Штосс начал писать, ровно и быстро. — Не вздумайте подавать от себя. «Лекарь Салтыков поучает народ» есть дерзость, и её зарежут за одну гордыню. Подавать надобно так: «Наставление о предохранении себя от угарной смерти, изданное для общей пользы иждивением такого-то». Такой-то должен быть человеком с именем и весом, вы при сём деле только составитель, мелким шрифтом. Гордыне вашей больно?

— Переживёт моя гордыня, — отмахнулся я. — Дело не в ней. Я лишь хочу донести до людей свои идеи.

— Уже недурно. Теперь слушайте главное, это вам подарок от старика, — он отложил перо. — С чего вы начнёте? Какой листок понесёте первым?

— Об угаре. Надобно, чтобы люди знали, как опасно находиться в одном здании с печью, которая источает дым и расходует воздух. И как важно проветривание.

— Об угаре, — повторил Штосс с удовольствием. — А теперь поглядите на свой угар глазами цензора. Каждую зиму полиция считает угоревших и подаёт ведомости наверх, и каждую зиму ей за эти ведомости пеняют. Стало быть, сочинение, которое учит народ не угорать, есть сочинение в видах правительства. Оно полиции в помощь, начальство от этого порадуется. Такое резать цензору боязно. Будет опасаться, как бы самого его не спросили, отчего зарезал полезное! Понимаете, куда я веду? Выбирайте для начала только те листки, где ваша польза совпадает с казённой. Угар. Пожар. Утопший да обмороженный. А поучения, как младенцев поить да чем кровопускание дурно, придержите до тех времён, когда у «Лекарского листка» будет имя и заступники.

Я глядел на него и мысленно раскладывал услышанное. Всё сходилось в простую систему. Век не пускал правду с чёрного хода, зато у парадного она проходила беспрепятственно, если всё сделано верно и по форме.

— Иван Георгиевич, вы отчего в лекари пошли, а не в законники? — усмехнулся я. — Там вам было бы самое место. Не сочтите за оскорбление, это скорее комплимент.

— Оттого, что в законниках я был бы счастлив, — сухо сказал Штосс. — А счастье размягчает, — он подвинул мне исписанный лист. — Здесь порядок подачи, по пунктам. Комитет, прошение, образец листа набело. И запомните последнее, Салтыков, оно важнее прочего. Вас погубит не то, что вы пишете. Погубить вас может то, что вы раздаёте. Посему отныне печатайте. И раздавайте только печатное.

Я сложил его лист вчетверо и спрятал во внутренний карман, туда, где недавно ездила склянка с хинными крохами. Схема была готова, и в ней недоставало двух вещей: денег на печатню и имени на титул.

Однако… Я знал дом, где можно найти и то и другое.

К Полторацкому я поехал в тот же день, после полудня, со Штоссовским листом в кармане.

Он приглашал меня переговорить с глазу на глаз. И я был обязан воспользоваться его предложением, ведь это идеальный путь к свершению моей идеи.

Заодно и выслушаю, что этот человек хотел предложить мне сам.

Приняли меня по-свойски, не докладывая.

Кабинет у Полторацкого оказался под стать хозяину: ни бронзы, ни портретов, зато книги в два яруса и большой стол, заваленный бумагами в строгом порядке. Он выслушал меня стоя, у окна, ни разу не перебив, и когда я закончил, помолчал ровно столько, сколько ему требовалось.

— Занятно, — сказал он наконец, глядя на меня с едва заметной улыбкой. — Ко мне, господин Салтыков, обыкновенно приходят с нуждой и прошениями. Я ведь и сам позвал вас в этот кабинет, намереваясь сделать вам одно… весьма дерзкое предложение касаемо ваших медицинских памяток. Но вы, как я вижу, опередили меня и явились со своим готовым планом, где мне уже отведено место. Это, знаете ли, редкая и крайне приятная перемена.

Он сел за стол и широким жестом указал мне на кресло.

— Знаю, что вы давно обратили на меня внимание, Леонид Сергеевич. А потому не мог проигнорировать эту возможность, — ответил я. — Так что у нас выходит…

— Выходит, — он вежливо перебил меня, — мысли наши сошлись ещё до того, как мы сели друг против друга. Моя затея проста — ваши мысли нужно облечь в печатное слово и выпустить в свет под моим покровительством. Но теперь один вопрос, Михаил Алексеевич, прежде всякого дела. Чего вы сами хотите от этих листков? Славы, денег, или чтобы их просто читали?

Вопрос был его фирменный, и отвечать на него полагалось так же, коротко.

— Чтобы читали. Слава листку вредна, ведь на славу доносят. А деньги пусть окупают печатню, мне из них не надобно ни копейки.

— Годится, — он придвинул мой образец, пробежал глазами три столбца и постучал пальцем по среднему. — «Не делай никогда». Вот за этот столбец вас и будут бить, доктор, он у половины лекарей отнимает хлеб. Ну… Это забота завтрашняя. О ней пока переживать не стоит. Пока что… Печатня у меня есть, вернее, есть человек, которому я ссужал на неё деньги, он мне обязан и печатает чисто. В цензурном комитете сидит один мой старинный знакомец, человек боязливый, но честный, ваши тексты он не зарежет. Прошение подадим на той неделе. Иждивение моё, имя моё, вы составитель. Тираж для начала положим в тысячу.

— В тысячу? — я думал о сотне списков и уже считал это дерзостью.

— В тысячу. Меньше не стоит и печатню гонять, — Полторацкий поглядел на меня поверх листа. — И вот ещё что, о чём вы не подумали. А подумать следовало. Даром ваш листок раздавать нельзя. Даровой бумаге в народе цена известная, ею печку растапливают. Пустим по копейке, у лавок и у церквей, копейка вещь серьёзная, за копейку прочтут и соседу перескажут. А даром будете совать только в больницах, там народ подневольный, прочтёт и так.

Слушал и понимал, что присутствую при работе ума, который умеет то, чего не умею я. И это отлично. Такой человек мне и был нужен. Ещё на званном ужине я выяснил, что Леонид Полторацкий связан с типографией. И потому был готов, что вскоре нам предстоит встретиться.

Мне нужен был человек, который разбирается в вопросе, о котором ничего толком не ведаю я сам.

Знал, как спасти угоревшего. А Полторацкий знал, как сделать, чтобы моё знание купили за копейку и передали соседу. Порознь мы стоили вдвое меньше.

— Условия ваши каковы, Леонид Сергеевич? — спросил я. — Не бывает, чтобы совсем без условий.

— Не бывает, — легко согласился он. — Условие одно, и денег оно не касается. Когда-нибудь, доктор, я попрошу вас поглядеть одного больного. Без расспросов, без огласки и тогда, когда я сам о том попрошу. Вот и вся цена.

Тайный пациент. Меня это совсем не удивляет. К этому я готов целиком и полностью. Уже не первый раз в этом мире встречаюсь с чем-то подобным.

Полторацкий глядел на меня спокойно, и по этому спокойствию я понял, что за условием стоит что-то давнее и тяжёлое, о чём сейчас спрашивать бесполезно. Я мысленно занёс это условие в тот же мысленный ящик, где лежали загадки Званцева и Жадовского. И, признаться, ящик этот за осень стал тесен.

Много же тайн и загадок я скопил.

— Идёт. Лечить я готов кого угодно. Такова моя работа и моё призвание.

— Знаю. Оттого и прошу, — Полторацкий поднялся, подавая руку. — Образец оставьте. На той неделе жду вас с чистовиком. И вот что, Михаил Алексеевич. Листок мы отобьём, это дело почти решённое. Но тот, кто послал к вам человека, чтобы тот собрал листки… Поймите, на листке он не остановится. Поглядите по сторонам, Салтыков. Хорошенько поглядите.

Покидая Полторацкого, я анализировал всё, что произошло за последние дни.

Выходит, что взялись у меня враги, и действуют они крайне агрессивно. Через всё моё окружение. И сказать пока что трудно, кто конкретно взялся выживать меня из Мариинской больницы.

Одно я знаю точно: останавливаться не стану. Продолжу заниматься чем, что уже давно себе наметил.

Стану человеком, открывшим настоящую медицину для людей этого века. Таково моё решение.

Главный шаг я уже сделал. Сначала меня опередил Званцев, забрав мои бумаги.

Но теперь я опередил его, направив их в печать.

Посмотрим, кто в итоге окажется быстрее и правее!

Ночь с субботы на воскресенье выпала моя, дежурная.

Я люблю больницу ночью, хотя признаваться в этом странно. Днём она гудит и требует, ночью она дышит спокойно. Идёшь со свечой вдоль палаты и читаешь её ушами.

Вот ровный храп в два тона, это выздоравливающие, им сон нужен.

Вот сухое частое дыхание в углу, у чахоточного писаря опять к ночи температура поднялась, надо велеть обтереть.

Вот скрипнула койка, заворочался, застонал во сне больной с зудящей раной. Это можно проигнорировать, пока не возникла лихорадка. Заживает рана, вот он и мучится.

В дежурной коптила свеча, урчал самовар, и Никитин разливал чай на троих. Третьим сидел молоденький подлекарь, побаивающийся меня до немоты, и я полчаса пытался его разговорить как немого. И удалось! К чаю он оттаял.

— А правда, ваше благородие, что вы через трубку слышите, чем человек болен?

— Неправда. Через трубку я слышу, как он дышит и как стучит его сердце. А чем болен, приходится думать головой. Трубка думать не умеет, брат. И книжки не умеют. Думает только вот это место, — я постучал ему по лбу, и он расплылся. — Чему вас нынче учат?

— Латыни учат. Пиявкам. Бинтованию по фигурам, восьмёркой и колосом, — он загибал пальцы. — А спрашивать не велят. Спросишь, отчего да почему, так тебе говорят, мал ещё, делай, как показано.

— Запомни того, кто так говорит, и никогда не лечись у него сам. Вот тебе вся моя наука, — посоветовал я.

Пообещал я себе, что к неведению лекарей местных буду относиться спокойно. И до сих пор я верен своему слову. Но лекарские учителя, которые не велят задавать вопросы… Что ж, это чистые болваны, иным словом и не опишешь. Такие были в девятнадцатом веке, такие будут и в двадцать первом. Ленивцы, которые не хотят учить других.

Потому и дал такой совет.

Никитин рассмеялся над моим заявлением. Ночь шла своим чередом, со своими заботами, у которых нет имени в скорбных листах.

Свечей до утра оставалось в обрез, и я велел жечь по одной. Печь в женской палате дымила, пришлось будить сторожа и двигать вьюшку. В кладовой опять шуршало, и больничный кот, состоявший при Мариинской на негласном довольствии, отправился туда с видом чиновника, которого оторвали от бумаг.

Покой закончился в пятом часу. Четверо рабочих, мокрые от ночного труда, ворвались в приёмную комнату.

Как раз в это время ко мне и забежал подлекарь, чтобы сообщить о случившемся.

— Господин Салтыков! — воскликнул парень. — Там беда… Совсем беда с больным! Ругается мужик! Кровищи с него, как с борова, и…

И тут подлекарь рухнул без сознания.

А я понял, что получил разом двух пациентов.

Подлекаря я подхватил под мышки у самого порога, не дав ему разбить затылок о косяк. Парень обмяк весь разом, голова запрокинулась, и договорить про больного он так и не успел.

— Никитин, не суетись! — бросил я своему коллеге. Мы с ним уже перешли на «ты». Достаточно сблизились за последние месяцы. Правда, на работе он всё же ввиду своего статуса продолжал обращаться ко мне на «вы», так как того требовал этикет. — Он жив, просто обмер. Держи его ноги. Смотри не урони!

Мы уложили парня прямо на пол дежурной, и я задрал ему ноги на табурет, выше головы. Это было необходимо, поскольку именно так поднимается давление и увеличивается кровоток в головном мозге. Простейшим методом, за счёт оттока крови от ног. Делать так нельзя только в том случае, если человек страдает от гипертонии. Но подлекарь на повышенное давление явно не жалуется.

Никитина мучила сонливость, но в этот момент он тут же проснулся.

— Помер⁈ — воскликнул он, с опаской глядя на подлекаря.

— Заснул на минуту, только стоя, — ответил я и прощупал пульс. Частый, ниточкой, но ровный. — Гляди и запоминай, это тебе наука не хуже латыни. Обморок — не болезнь. Это кровь на миг ушла из головы, а голова без крови работать не желает и гасит свет, чтоб хозяин лёг. Уложи такого да задери ноги повыше, кровь и вернётся сама. А станешь его сажать да встряхивать, как бабки делают, только хуже станет.

Парень уже моргал и силился понять, отчего лежит на полу и отчего над ним два лица.

— Отчего свалился? — спросил я его, помогая сесть, медленно. — Ел нынче?

— С обеда не евши, ваше благородие, — просипел он, багровея от стыда. — И ночь не спал. А тут кровь эта… с мужика… я и…

— Голодный, невыспавшийся, а тут первая большая кровь. Трёх причин довольно, чтоб свалить человека и покрепче тебя, — я усадил его к стене. — И вот что запомни, брат. Стыда тут нет. Падали все, кто нынче режет не моргнув, все начинали с того, что валились в углу. Не каждый способен легко и просто перенести это, так уж мы устроены. Вопрос лишь в том, как ты этот приступ переживёшь и сможешь ли потом противостоять новому. Посиди, поешь хлеба и приходи. Больной наш и без тебя пока подождёт.

Никитин увёл его к хлебу, а я пошёл в приёмные помещения, к тому, из-за кого поднялся весь этот переполох.

Мужика мне привезли артельные, четверо, мокрые от ночной работы. Как оказалось, разгружали они при фонарях барку с лесом, спешили, покуда Нева не встала, и бревно у них пошло вкось. Пострадавшему мужику ещё повезло. Самого бы задавило, может быть, даже на смерть. Но он успел отвернуться. В итоге бревно только вскользь ударило по темени.

Виновник переполоха сидел на лавке, прижимал к голове чью-то шапку, бурую насквозь, и ругался, вполголоса и мастеровито.

— Савелий я, — представился он, скосив на меня глаз. — Плотник. Вы, барин, не серчайте, что я тут… того. Больно, зараза!

Рана на темени была длинная и рваная, крови из неё вышло много. Но с головой всегда так. Слишком уж много в её коже вен и мелких сосудов. Благо кость под моими пальцами лежала ровно: ни вдавления, ни хруста, ни той страшной податливости, от которой обычно хирург сразу же понимает, что без операции не обойтись, ведь кости черепа пострадали и состояние рискует ухудшиться.

Я выбрил вокруг раны, промыл, стянул шестью швами при двух свечах, которые Никитин держал с боков.

— Ловко шьёте, — одобрил Савелий, покуда я вязал последний узел. — Уж прости меня за просторечье, но даже как-то смешно… — он всхлипнул от боли. — Будто дырку на штанах зашиваете! Вы уж так за меня не тревожьтесь. Голова — она же кость, ей ничего не сделается. Мне бы до дому, барин. Артель без меня барку не разгрузит, а у меня баба с ребятишками в подвале мокнет.

Я проверил его, как только позволял этот век. Зрачки при свече сходились ровно, оба враз. Память ясная, назвал день, себя, государя и перекрестился. Стоял твёрдо, руки в пожатии равные, тошноты не было. По всем приметам выходило лёгкое дело, разбитая кожа да встряска, и держать его было не за что, да и негде, мест для госпитализации у нас не так уж и много.

А внутри меня зрел комок, который в этом веке пока что никак не распутать. В прошлой моей жизни такого больного я бы не отпустил ни за что. Уложил бы, приставил сестру, и всю ночь глядел бы на его зрачки, как глядят на угли, боясь проглядеть искру. И не из трусости. Просто я знал цену этой беде.

Удар по голове умеет лгать. Ни одна другая рана так обмануть не может. Разрубленную руку видно, простреленную грудь слышно, а тут снаружи ничего, шишка да ссадина, а внутри, под целой костью, уже началась беда.

Бывает, что от удара лопнет спрятанная жилка, и кровь тихо, по капле, копится в том тесном месте, где ей копиться нельзя, потому что рядом мозг и отступать жидкости некуда. И человек весел, твёрд, шутит и просится домой, ровно до той минуты, пока крови не станет слишком много. Тогда она давит, и всё летит под откос в час, а то и в четверть часа. Светлый промежуток, так это звалось в моих учебниках. Самая подлая ловушка ремесла, потому что рядится она в личину полного здоровья и обманывает даже хорошего лекаря.

Силой я его не удержал бы, и никто в этом веке не удержал бы. Зато я мог сделать так, чтобы за Савелием следили. И не упустили момент, когда ему станет хуже.

Точнее, если ему станет хуже.

— Слушай меня, Савелий, и запоминай, — я написал записку и вложил ему в кулак. — Это жене. Кто грамотен во дворе, пусть прочтёт. Нынче ночью пускай будит тебя дважды, спросит имя, если ответил правильно — спишь дальше. А теперь заучи три знака, при которых бросаешь всё и бежишь ко мне, хоть в полночь. Первое: если рвать станет без причины. Второе: если заснёшь так, что не добудятся. Третье: если один глаз сделается шире другого, пусть баба в зеркальце тебе поглядит. Повтори.

— Рвота… сон мёртвый… глаз разный, — проговорил он и хмыкнул. — Да что я, барин, дитё малое?

— Дитё, не дитё, а голова у тебя одна, и запасной я тебе не пришью. Скажи жене слово в слово. Ступай.

Покуда я вязал последний узел да толковал про три знака, к дверям приёмного бочком протиснулся мой обморочный подлекарь Матвей. Соболев, если мне память не изменяет. Всех подлекарей я ещё не выучил, но этого запомнил хорошо, поскольку он со мной дежурит чаще всего.

Парень вышел уже с хлебом за щекой и краской стыда на лице. Встал в сторонке, глядел на шитьё во все глаза и на этот раз даже не побледнел на кровь. Я кивнул ему, показывая, что зачёт принят, и парень просиял. Первый обморок он одолел. Теперь их будет всё меньше, а там и вовсе не станет, я это по студенческим годам помнил.

Савелий ушёл с артельными в темноту, унося мою записку, а я вернулся к столу дописывать скорбный лист. Вывел сверху «октября 15-го дня» и остановился, глядя на число.

Пятнадцатое. Середина октября.

Подошёл срок, о котором мы уговаривались с вдовой. Целый месяц её тело чистилось от ртутной отравы и копило силы, и теперь откладывать было нельзя, впереди ждал тот самый рискованный шаг, о котором я пока что старался лишний раз не думать. И сегодня впервые всё сошлось разом.

У меня был больной с лихорадкой по расписанию. И у меня была щепоть чистой силы, чтобы ту лихорадку после погасить.

Оставалось малое — решиться.

Рискнуть жизнью пациентки и одновременно с этим своей только зарождающейся репутацией.

К Лемке я пришёл в воскресенье, отоспавшись после дежурства, и на этот раз мы не таились и не жгли лампадку в сенях.

Первый наш опыт уже позади, мы рискнули и добились своего. Настало время перейти ко второй варке и отточить навык. Цель у нас сегодня иная.

В прошлый раз мы добывали крупицу, чтобы увериться, что она вообще добывается. Нынче требовалось иное. Взять всю варку разом, сделать много хинина и понять, всегда ли выходит одинаково или нам в тот раз просто повезло. Вот тут и начинается настоящая наука.

Выявление закономерности.

Оттого я и работал по-другому. Не хватал, что попадётся, а взвешивал. Лемке отсыпал кору на весах, а я вносил все данные в тетрадь.

Сколько воды, эфира, поташа используется и при какой температуре протекают все необходимые процессы. Всякий шаг ложился в тетрадь цифрой, чтобы в следующий раз ничего не угадывать. Чтобы дальше за нами мог повторить любой. Старик поначалу дивился этой моей писанине, а после притих и стал подавать точнее, поняв, к чему я клоню. К тому самому, о чём он мечтал вслух ещё летом.

Чтобы каждый раз бралась одна и та же доля. Чтобы было у нас чистое вещество, которое не нужно отмерять на глазок.

Будущее. Реалии моего века. Если бы мне пришлось объяснять пациентам из двадцать первого столетия, каково отмерять лекарства в тысяча восемьсот пятом году, я сказал бы так:

«Представьте, что вам нужно выпить таблетки от давления. Как и всегда. Вот только точную дозу вы предсказать не сможете. Иногда нужно выпить утром две таблетки, а иногда пять. И нельзя знать заранее, сколько потребуется. Полагаться приходится только на удачу».

Вот именно с этой удачей мы и боремся.

Работа заняла полдня, но сумерки ещё не наступили. И это хорошо, ведь мне нужен был дневной свет.

Да, свет покажет, справились мы или нет!

К тому моменту на дне чашки лежал не жалкий налёт, как в первый раз, а порядочная горка желтоватого порошка, и вот тут я решился на то, ради чего, сам себе не признаваясь, и затеял варить при уходящем свете.

— Адам Васильевич. Гасите свечу и несите воды в тёмном стакане.

Он погасил. В комнате стало темно и тихо. Настал момент истины. Я бросил в стакан щепоть нашего порошка, взболтал, и рука у меня чуть подрагивала, потому что не был уверен до конца, правильно ли мы всё делаем.

Но риск должен себя оправдать!

Голубое свечение хины я знал по книгам, читал о нём студентом, но одно дело прочесть, а другое — своими глазами увидеть, как оно родится в аптечной задней комнате из перетёртой коры. Солнце как раз пробивало серые питерские тучи, и я поднёс стакан с раствором к яркому квадрату окна. Порошок коры, сдобренный парой капель купоросного масла, сделал своё дело.

И жидкость засветилась.

Не отразила свет, а засветилась сама, изнутри, тихим призрачным голубым сиянием, какого нет ни у одной земной краски. Адам Васильевич ахнул и перекрестился.

— Свят, свят… Михаил Алексеевич, это что же деется? Оно горит!

— Не горит. Светится, — я глядел на голубой стакан, и внутри у меня всё пело. — Это, Адам Васильевич, у нашей силы примета такая, тайная. Чистая кора в кислой среде отвечает солнечному свету вот этим сиянием. Труха так не умеет, другой порошок так не умеет, одна она может! Стало быть, результат мы получили не случайно. Вот теперь всё по-настоящему. И вот вам верный способ впредь отличать наш порошок от подделки, без всякого языка на вкус. Показал солнцу, засветился голубым — значит, чистый!

Старик глядел на стакан, как глядят на чудо, и губы его беззвучно шевелились. Я дал ему налюбоваться, и голубой огонёк пропал, обернувшись обыкновенной мутной водой.

Порошок мы поделили. Большую долю, отвешенную и записанную, я отсыпал в дорожную склянку с наклейкой, где своей рукой проставил дозу и часы.

А меньшую, ничего не поясняя, ссыпал в отдельную тёмную скляночку и убрал во внутренний карман.

Лемке проследил, как склянка исчезает у меня за пазухой, явно отметил, что там больше, чем надо для нашего пациента, но спрашивать не стал. За эти недели он выучился не спрашивать. Вместо того он сел, снял очки и потёр переносицу, и я понял, что старика точит какая-то мысль.

— Михаил Алексеевич. Вот сделали мы порошок. И ещё сделаем, теперь-то знаем как. А дальше что?

— В каком смысле дальше? — уточнил я.

— А в таком, — он надел очки и поглядел на меня твёрдо. Мечтателя в этом взгляде не осталось: передо мной был торговый человек, каким Лемке являлся всю жизнь. — Испытаем мы его на вашем больном, выйдет толк. Дальше-то как? Молчать про него, лечить втихую двух-трёх? Или в люди нести? А коли в люди, так тут же набегут! Всякий аптекаришка станет варить свою бурду, назовёт её нашим именем и продаст втридорога. И спросить не с кого. Как своё-то удержать, вот чего я в толк не возьму.

Вопрос был в самое яблочко, и на него у меня, человека из века патентов и лицензий, чесались руки ответить по-своему. Только своего ответа тут не существовало.

— Скверно удержать, Адам Васильевич. В том и беда, — я сел напротив. — В моём… в иных землях, слыхал я, заводят на такое особую бумагу, привилегию. Изобрёл вещь, записал её за собой в казённую книгу, и никто, кроме тебя, лет десять делать её не смеет. Посмеет кто, тому платить. Придумка мудрая. Да только у нас с вами по этой части голо. Привилегии дают на махину какую-нибудь, на насос, на станок, что руками пощупать. А как записать за собой способ? Пар да холод? Всякий скажет, я, мол, сам додумался, поди проверь.

— Стало быть, никак? — Лемке огорчился по-настоящему.

— Отчего никак? Иначе, чем бумагой, — я и сам додумывал на ходу, но додумывалось верно. — Наше главное богатство вовсе не порошок. Его-то всякий сварит, дай срок. Сила наша в том, что мы знаем, как сварить его всегда одинаковым, и умеем доказать, что он честный. Вот этот голубой огонёк, счёт до грамма, тетрадь эта. Значит, идти надо не в казённую книгу за привилегией, а к имени. Пусть наш порошок будет один такой, при котором есть бумага с числами, есть проба светом и есть за него ручательство. Лемке и Салтыков варили и считали. Только мы на то способны. Кто делает не по нашей схеме, тот шарлатан. Не запрет, а доверие. За доверие в аптечном деле платят вернее, чем за любую привилегию.

Лемке слушал, и в глазах его понемногу разгоралось.

— Своё клеймо, стало быть. Как у мастеров серебряных. Проба!

— Проба, — согласился я. — Именно проба. Только сперва вылечим больного. Мёртвым доказательством никакое клеймо не подопрёшь.

— Это верно, — он поднялся, бережно завернул дорожную склянку в чистую тряпицу и подал мне. — Ох, Михаил Алексеевич… Тридцать лет я в этой конуре толку в ступке чужие лекарства. А на старости лет, гляди-ка, своё завёл. Вы уж больного своего не уроните. Очень мне охота дожить до нашего клейма.

Я спрятал обе склянки, большую и малую, и вышел от него в темноту, унося в одном кармане спасение для одного человека, а в другом, если всё сойдётся, спасение для другого.

К Антону Ртищеву я поехал в тот же вечер. Приступ заходил на поручика по расписанию, через день, и упустить его я не мог. Мне нужна была его кровь. И кровь для моего замысла годилась только на разгаре болезни, когда зараза в ней всего гуще.

Вдову я намеренно оставил напоследок. Время есть, меня к ней отвезут чуть позже. Всё успеваю. И самое главное — довезут меня быстро. И в этой скорости кроется вся моя затея.

Только так всё у меня удастся.

Ртищева я застал уже в ознобе.

— Салтыков… Поверить не могу, что мне приходится так часто с вами видеться, — процедил он сквозь дрожь. — Я последние дни лежал думал, до чего же всё-таки смехотворна судьба. Как же она с нами играет… Никогда бы не подумал, что после всего, что случилось, вы будете лечить меня и… — он осёкся. — А почему вы на этот раз с ножиком?

— Так надо. Не бойтесь, здоровью вашему я не угрожаю. Хоть и были у меня такие желания поначалу. Нынче поступим иначе, не как в прошлые разы. Сегодня я вас вылечу, слово даю. Но перед этим… Мне нужна ваша кровь. Немного, вот на эту склянку.

Он поглядел на меня как на помешанного.

— Кровь? Вы же сами запрещали пускать мне кровь! Сами кричали, что ланцет меня уморит!

— Пускать помногу — уморит. А взять малость на разгаре приступа — нет, — я присел к нему. — Слушайте внимательно, потому что дело странное. Помните, я говорил, что придавил вашу лихорадку, но не выжег до конца? Что она в вас ещё сидит и на большой дороге может подняться?

— Помню. Оттого и порошок ваш пью.

— Так вот. Хворь эту носит в себе сама кровь, не воздух и не дурной глаз, как думают многие. В крови живёт крохотное зерно, глазом не видать. В затишье оно прячется по укромным местам тела и тихо ждёт. А в приступе, вот в этот самый час, когда вас колотит, оно выходит в кровь всё разом, оттого и трясёт. Нынче кровь ваша полна им до краёв. И этим самым зерном я могу спасти другого человека, которому иначе не помочь ничем. Клин клином. Вашей болезнью — чужую.

Он долго молчал, дрожа под одеялом и глядя на меня лихорадочными глазами. Потом на сухих его губах проступила кривая усмешка.

— Стало быть, я на что-то сгодился. Ртищев-отсиделец на что-то сгодился, ха! — в голосе не было прежней злобы, была горькая насмешка над собой. — Кому кровь-то? Впрочем, молчите. Вы же не скажете.

— Не скажу. Человеку, который без неё умрёт. Довольно с вас?

Он замолчал, и я видел, как в нём борются двое. Один, прежний, дворянский, гордый, которому дать свою кровь на чужую нужду было унизительно, будто холопу. И другой, новый, что народился в нём за эти недели болезни, когда его, всесильного поручика, кормили с ложки и переворачивали, как дитя.

И произошло то, чего я ждал.

Второй пересилил.

— Довольно, — он выпростал из-под одеяла руку, худую, горячую. — Берите. Всё одно вы меня в седло ставите, так хоть отслужу чем могу, покуда лежу пластом. Режьте, Салтыков. Рука у вас твёрдая, я помню.

Я перетянул ему руку выше локтя, вскрыл вену над сгибом и нацедил в приготовленную склянку тёмной, горячей крови, ровно сколько было надо. Он глядел на это без страха, с любопытством даже, и, когда я перевязывал надрез, сказал тихо, уже без насмешки:

— Чудной вы человек. Врага лечите, из врага лекарство творите. У вас там, в Москве, все такие?

— Все, у кого ремесло вместо злопамятства, — я прижал склянку к груди, под сюртук, к самому теплу. Кровь остывает, а вместе с ней может погибнуть и малярийный плазмодий, который мне так нужен. А донести его я должен живым. — Спите, поручик. Скоро в седло.

Я оставил Ртищеву чистый хинин, а сам направился к оговоренному месту, где меня в очередной раз заберут в дом неизвестной дамы.

Ехать туда около получаса, но я заранее попросил извозчика поторопиться. И успели мы всего за десять минут.

Я спешил. Сильно спешил, иначе вся моя затея развалится. А это пока что единственный пришедший мне на ум способ, как можно спасти ту женщину.

На этот раз её слуги оказались куда менее осмотрительными. По дороге они переговаривались между собой, шёпотом.

И я услышал её фамилию. Только фамилию, без имени и отчества.

Веженская.

Вот только знание мне это ни к чему. Ведь никак манипулировать ей ради своей выгоды я и не думал.

Веженскую я застал у остывшего камина, под неизменной вуалью, и старуха-нянька крестила меня в спину, впуская внутрь.

— Решились? — спросил я с порога, не тратя слов.

— Решилась, — голос из-под вуали был тих и твёрд. — Вы одни со мной честны, вам и вручаю себя. Делайте.

Я заранее предупредил её о том, что пришло мне на ум. Передал ей письмо через Скопина. Это сэкономило время. Если я потрачу часы на то, чтобы объяснить ей свою методику и все риски, кровь Ртищева точно умрёт.

Зато теперь она уже заранее приготовилась и согласилась с моей идеей.

Так что время тратить не придётся.

И потому я не стал медлить. Откинул ей рукав, обтёр руку вином и приготовился к осуществлению своего плана. Работа была тонкая. Рука могла дрогнуть даже несмотря на весь мой опыт, потому что такого не делал ещё никто на свете, и я знал это твёрдо.

Плазмодии жили в крови поручика, и только в кровь вдовы их и следовало доставить. Лезть ланцетом напрямую в вену было чистым безумием, и дело даже не в том, что без шприца чужую кровь туда не протолкнёшь против естественного давления. Как врач из двадцать первого века я опасался конфликта групп крови. Влить Веженской пусть даже каплю несовместимой крови поручика — значит мгновенно запустить внутрисосудистый гемолиз, анафилактический шок и отказ почек. Без реанимации под рукой это гарантированный труп за пару часов, так что втирание через глубокие капиллярные царапины оставалось моим единственным безопасным шансом.

Пришлось действовать по старинке, как сам Дженнер.

Я взял чистый ланцет и сделал на её предплечье несколько глубоких, до хорошей крови, перекрестных царапин. Затем достал склянку и аккуратно, каплю за каплей, втёр тёплую кровь поручика в сочащиеся насечки. Капилляры приняли её охотно. Чужая хворь вошла в тело вдовы через этот короткий надрез, которого через неделю и видно не будет.

Когда закончил, прижал к ранке чистое полотно и подержал, покуда не унялась кровь. Всё это заняло едва ли минуту.

Дело было сделано.

То, о чём в моём веке писали в учёных журналах как о смелом опыте, я только что проделал в полутёмной комнате. Ни лаборатории, ни свидетелей, ни права на ошибку.

— И это всё? — Веженская глядела на свою руку с недоверием. — Я ждала чего-то куда более страшного.

— Оно ещё впереди. Нынче я лишь посеял. Дней через восемь, может, десять, вас затрясёт, как трясёт нынче того человека, что подарил вам кровь. Вот тогда и начнётся. Жар пойдёт волнами, через день. Я буду при вас всякий приступ, слышите? А как отсчитаю нужное число, погашу его вот этим, — я показал ей склянку с порошком и оставил няньке. — Одно от вас, сударыня, надобно. Как затрясёт, ни единой ложки из чужих рук. Только из моих и от своей служанки. Ни от родни, ни от друга, ни от чужого лекаря. Поклянитесь.

— Клянусь, — она помолчала. — А теперь и я вам кое-что дам взамен вашей честности. Дам вам добрую плату за этот риск. И скажу своё имя, поскольку считаю невежливым более скрываться. Меня зовут Елизавета Веженская. Больше вам знать покуда незачем, а это знайте, чтоб не лечить безымянную.

Имя старое. За ним стояли и деньги, и родня, и те самые улыбающиеся враги, что справлялись о её здоровье и слали в дом «заботливое» зелье.

— Благодарю за доверие, Елизавета… — я запнулся на отчестве, которого она не дала.

— Просто Веженская, — в голосе её послышалась тень усмешки. — Отчество приберегу до того дня, когда вы вернёте мне лицо. Будет вам награда.

Я вышел от неё в глухую ночь, и впервые за много недель на душе у меня было легко и звонко.

Получить мне удалось ещё пятьдесят рублей. А касаемо её здоровья…

Жребий брошен. Семя в земле. Теперь оставалось ждать, считать приступы и молиться тому, во что я не очень-то верил: чтобы жар оказался милостивее болезни.

Из дома Веженской меня привезли в город уже в предрассветный час. Покинув карету, я остановился, потому что в лицо ударил ветер.

Он был не осенний, злой и порывистый, а ровный, тяжёлый, сырой, и нёс большую воду. Я дошёл до угла, откуда видна была река, и встал.

Нева шла толчками, вздутая, бурая, в клочьях грязной пены, и лизала гранит много выше своей отметки. У съезда, в такую-то рань, темнели кучки людей, стояли молча, глядели на воду, как глядят на то, что уже началось, но ещё не назвалось по имени.

И со стороны крепости ударила пушка.

Гулко, врастяжку, и звук покатился над чёрной водой. Люди у съезда закрестились. Погодя ударило ещё раз.

Я стоял, и во мне медленно поднималось чувство, какого не знал в этом веке ни разу. Про петербургские наводнения читал в книгах и видел на старых картинках. В моём времени город давно заперли от моря глухой дамбой, и большая вода на моей памяти не приходила ни разу. Пожары я видывал, холеру учил по книгам, войну знал по рассказам.

Наводнения я не видел никогда в жизни. В моей памяти оно осталось строчкой в учебнике да старинной гравюрой, где вода несёт по площади карету. Красиво и не страшно, потому что было это давно и не со мной.

А тут была не гравюра. Тут стыла под ветром живая чёрная река, и стоял живой перепуганный народ, и била настоящая пушка, от которой закладывало уши. И выходило, что из всех людей, что жались этой ночью на набережной, я, столько повидавший и столько знающий наперёд, был единственным, кто не знал, что сейчас будет.

Пушка ударила в третий раз.

Пушки я не дослушал. Третий выстрел ещё катился над водой, когда я повернул от реки и почти бегом пошёл к дому, потому что в такую ночь моё место было под крышей, при своих, а не на пустой набережной.

Тут лучше собой не рисковать.

Про эти пушки я знал ещё из прошлой жизни. Много лет я прожил в этом городе и читал о нём всё, что попадалось между дежурствами. Историю Санкт-Петербурга я знал, но прожить её мне доводится только сейчас.

После страшного потопа семьдесят седьмого года государыня Екатерина завела на такой случай строгую инструкцию. Едва вода выходит из берегов, крепость начинает палить, и по числу выстрелов да по промежуткам между ними обыватель судит, насколько худо дело. Днём в упреждение вывешивают красные флаги на фонарях, а ночью жгут огни на соборах.

Я оглянулся на ходу. Высоко над чёрными крышами, там, где угадывалась колокольня, в самом деле теплились огни. В моём веке о большой воде упреждали бы сирены да рассылка на всякий телефон в городе. Здесь управлялись пушкой и фонарём. И управлялись, судя по не спящим улицам, толково. По дворам, мимо которых я шёл, народ уже таскал добро наверх.

В моём веке каждый школьник знал, что весенние паводки Петербургу не страшны — Ладожское озеро надёжно регулирует сток Невы. Истинным проклятием этого города всегда была осень. Именно в октябре и ноябре балтийские штормы гнали с запада мощную нагонную волну, которая запирала устье реки, как гигантская пробка. Неве просто некуда было деваться, море поворачивало её вспять, и бурая вода за считанные часы затапливала городские низины.

Дом Бутурлиных стоял высоко, на сухом месте, и большой воде до него было не дотянуться.

Моя интуиция и память подсказывали, что Литейная часть — один из самых высоких районов Питера, метра четыре с лишним над уровнем моря. Наводнение тысяча восемьсот пятого года хоть и считалось сильным, до этих высот добраться физически не могло. Вода сейчас заливала Васильевский, Коломну и Гавань, а здесь, на Литейном проспекте, мы оставались на безопасном сухом острове.

Но спать в ту ночь всё равно не лёг никто. Окна в доме дрожали от ураганного ветра так, что казалось, рябиновые гроздья меж рам вот-вот прижмёт выбитыми стеклами, со двора доносился испуганный шепот слуг, а барон с баронессой, уверен, теперь будут полночи на ногах ждать новостей о том, выдержали ли удар городские мосты и каретные сараи.

Перед этим я застал дом на ногах и при свечах. Дарья Гавриловна в накинутой шали обходила образа и теплила перед ними лампадки, одну за другой, творя молитву тихо и без слов. Настя сидела у тёмного окна, поджав ноги, и глядела, как по улице плыли фонари.

Барон в халате расхаживал по гостиной, заложив руки за спину, и казался тревожным. Но на деле же я знал, что он просто оживлён. Есть такие люди, которым всякие невзгоды нравятся, и события эти украшают им вечера. Вот примерно таким и был Пётр Бутурлин.

— А! Вот и наш лекарь явился. Ну что, Михаил? — он остановился. — Что там вода?

— Поднялась выше урочного. Пушки, думаю, вы слышали. Но, сдаётся мне, к рассвету вода встанет и пойдёт назад. Ветер уже не давит так, как с вечера.

— Твоими бы устами, — барон снова зашагал. — Я эту петербургскую воду знаю. Она коварна. В девяносто первом году, помню, вот так же с вечера пушки били, все спать легли, а к утру Галерная в лодках плавала. Я тогда молод был, при полку, нас подняли людей из воды тягать, — он усмехнулся каким-то своим воспоминаниям. — Насмотрелся. Как купчиха на крыше собственного дома сидит и перину к груди жмёт, будто перина эта ей теперь дороже жизни.

Каждый час он посылал Гришу на угол, глядеть, не подошла ли вода ближе, и Гришка возвращался, мокрый от шторма и важный от порученного дела, и докладывал, что вода стоит там же.

Я сидел у окна рядом с Настей и глядел на плывущие в темноте огни, и думы мои шли своим руслом. Даже эту ситуацию я оценивал именно с точки зрения лекаря.

Дом Бутурлиных был высок и сух. А город лежал низко, у самой воды.

Я думал о наплавных мостах на барках, что соединяли берега Невы. Как раз по ним я в последнее время много раз перебирался на другие острова.

Эти временные мосты к полноценной зиме и без того разводят и убирают до весны, а нынче их развели заранее, спасая от напора, и теперь половина города оказалась отрезана от другой половины, покуда вода не уймётся. Ни перейти, ни переехать, кроме как на лодке, рискуя головой.

Я вспоминал огромные каменные мосты моего века, перекинутые через ту же Неву раз и навсегда, и думал, что этот город ещё сто лет будет учиться держать свою реку в узде, платя за науку затопленными подвалами да утопленниками. Вспоминал о набережных, которых в моём веке одели в такой гранит и подняли так высоко, что большая вода стала городу почти не страшна. А здесь она всякую осень подступала и становилась опасной.

Думал я и о том, чего в этом доме не знал никто. Нынешняя вода была у этого города далеко не последней и далеко не самой страшной.

Самая страшная впереди. Через девятнадцать лет, в ноябре двадцать четвёртого года, Нева поднимется почти на сажень выше нынешней, вода пойдёт по Невскому, и погибших станут считать сотнями. Про ту беду напишет поэму Пушкин, мальчишка, которому нынче шесть лет от роду и который бегает сейчас где-то по Москве. Ту большую воду я помнил по учебникам и по музейным отметкам на стенах домов.

А про нынешнюю ночь не помнил ровным счётом ничего. Выходит, история её почти не удержала. Строчка в летописи, футы выше ординара да список залитых улиц.

Но пуще всего думал я о тех, кто жил не высоко и не сухо. О подвалах.

Подвалы бедного люда стояли сырыми и в погожий год. Нынче их зальёт, а завтра, когда вода сойдёт, оттуда вычерпают её вёдрами и станут жить дальше, в стенах, набухших влагой по самый потолок. И топить эти норы станут жарко, наглухо, в три полена сверх нужного, чтобы выгнать сырость, и спать в них будут вповалку, всей семьёй, в тёплом гнилом пару. А через неделю, через две ко мне в Мариинскую потянутся из этих подвалов лихорадки, грудные хвори, ломота в костях и детский кашель.

Вот в чём была подлость этой воды, и я один в спящем доме про неё знал. Бьёт она не тогда, когда идёт по улицам с пушками и лодками. Бьёт после, тихо, исподтишка, по самым бедным, и ни одна пушка об этом ударе не известит.

К рассвету, как я и говорил, вода постояла у своего края, будто раздумывая, и пошла на убыль. Ветер выдохся. Небо на востоке посерело, потом порозовело. Нева отступала к берегам, оставляя на граните бурую кайму да клочья мусора. Наша высокая сторона, не спавшая всю ночь, выдохнула спокойно.

К полудню звонили молебны, благодарили за отвод беды, а с молебнами пошли по домам и первые вести. Вода поднялась на семь футов с лишком выше ординара. Низкие места приняли удар сполна. Васильевский остров, Коломну, Гавань залило, по иным улицам там ходили на лодках, и подвалы стояли полны воды до самых сводов.

Я слушал эти вести и понимал, что ночью угадал всё с точностью, которой так всё и предсказывал. Дарья Гавриловна погасила лампадки и легла наконец спать. А я, покуда все отсыпались, завёл в своей памятной книжке чистый лист и надписал его коротко, для себя.

«Подвальные пациенты. Ждать через десять дней».

Беду, о которой не звонят в колокола, я привык встречать во всеоружии. Надо было лишь знать, когда её ждать.

Вода схлынула, город отряхнулся, и через несколько дней жизнь потекла прежним чередом, точно и не подступала беда. А ещё через день меня позвали на именины, что для меня было большой неожиданностью.

В Санкт-Петербурге я пока не стал знаменитостью, но некоторые люди меня уже знали даже отдельно от Бутурлиных, что не могло не радовать.

Звал статский советник Огарёв, чью супругу я лечил в частном порядке от застарелой печёночной хвори и, надо сказать, лечил с толком. По этой лекарской моей славе меня и позвали. От этой же славы у меня и родились проблемы в этот самый вечер.

Хозяйка усадила меня на видное место, подле себя, и весь вечер рассказывала соседям, как ловко «их лекарь» поднял её на ноги, когда прочие только руками разводили. Соседи кивали и поглядывали на меня с уважительным любопытством. А через стол, наискось, сидел молодой человек во французском костюме, из тех недорослей, что зиму живут светской жизнью. Или, как это здесь называют, «живут Парижем». А летом такие господа скучают.

Все светские мероприятия обычно проходят зимой, а летом дворяне в большинстве своём разъезжаются. А этот господин, за которым я теперь наблюдал, по сути своей являлся ярким примером местной золотой молодёжи.

Такие, как он, любят всё французское, считают модным презирать Россию. И в дополнение к этому жутко гордятся своим происхождением, но ничего не добиваются самостоятельно.

И вот такой человек слушал хозяйкины похвалы со всё возраставшей на лице кислотой. Иными словами, с глубокой неприязнью.

Я приметил его ещё в начале вечера. Франт скучал. Взгляд его лениво ползал по гостям, а пальцы всё поправляли то манжету, то перстень на мизинце. В этом почтенном купеческо-чиновном обществе ему было тесно, он мнил себя выше чуть ли не целой империи. Когда хозяйка в третий раз похвалила меня, франт ожил, и я понял, что забаву на вечер он себе сыскал.

И забава эта — я. В похожей ситуации недавно оказался, когда боролся на словах с Жадовским. Но Аполлон Гаврилович оказался человеком честным, хоть и эксцентричным. Он «дрался» со мной, чтобы помериться умственными силами и повеселить народ.

Этот же — чисто из вредности.

Он дождался перерыва между блюдами, когда разговоры за столом поутихли.

— А правду ли говорят, господин Салтыков, — начал он громко, — будто вы дворянин столбовой? Мне, признаться, не верилось. Столбовой дворянин, древней крови, и за казённое жалованье мужикам животы щупает! В больнице-с.

Стало слышно, как звякнула о фарфор чья-то вилка. Хозяйка застыла с улыбкой, которая на глазах делалась несчастной.

Я отложил нож.

— Правда, — спокойно ответил я, принимая его вызов. — И про столбового правда, и про животы.

Вот опять… Лекарь для дворян — это нечто грязное, недостойное. И снова мне на это намекнули. Будто я семью позорю, раз людей лечу!

— Стало быть, правда, — он покачал головой, изображая скорбь, и обвёл глазами стол, проверяя, все ли на него глядят. — Куда только катимся, господа! Деды наши кровь под знамёнами лили, чтобы потомству их с чернью не мешаться, а внуки в лекаришки идут. Дворянину шпага пристала, сударь, а не клистир, — под клистиром, разумеется, он подразумевал клизму. — Клистиры немцам оставьте, у них к сему дару природная склонность.

За столом хохотнули двое или трое. Прочие молчали и глядели на меня, ожидая, чем отвечу. Хозяйка сделалась пунцовой, и весь её именинный вечер повис на волоске.

Злость во мне поднялась и тут же улеглась, придавленная холодным расчётом. Таких я перевидал в обоих своих веках, и в обоих они были на одно лицо. Ему скучно, я для него забава на вечер, и единственный верный ответ один.

Я должен сделать так, чтобы смеялись над ним. Он хочет, чтобы весь стол унижал меня.

Но… Я сделаю так, чтобы случилось всё в точности до наоборот.

И это я устроить готов. Легко!

— Склонность, значит, — я неторопливо отложил столовые приборы и положил руки на стол. — А позвольте спросить, сударь. Знаете ведь, что государь Пётр Алексеевич собственною рукой и зубы рвал, и раны зашивал, тому и по сей день в Кунсткамере свидетельства лежат, инструменты его. Прикажете и Петра оскорбить? Великого человека счесть каким-то ничтожеством желаете? — я специально надавил на него через историческую личность. — Смелей, здесь все свои, кто вам запретит?

Смешок по столу прошёл уже в другую сторону. Щёголь дёрнул щекой.

Вспомнить Петра Первого был мой самый главный ход. Мой козырь. Пётр для этих людей не просто император, не просто известная личность. Его воспринимают чуть ли не как полубога.

И обернуть всё так, будто франт оскорбляет Петра…

Идеальный вариант.

— Государю всё пристало! — нервно ответил мой оппонент. — На то он и государь.

— Хорошо, зайду с иного конца, — я говорил ровно, без нажима, и эта ровность злила его вернее всякого крика. — Нынче осень пятого года. Армия наша в Австрии стоит, против Бонапарта. Спросите любого полкового командира, чего ему в походе недостаёт пуще всего. Шпаг? Шпагами Россия не скудна. Лекарей ему недостаёт, сударь. Под любым знаменем солдат вдесятеро чаще умирает от горячки да гнилой раны, нежели от вражьей пули. Выходит, из нас с вами к воинскому делу ближе тот, кто эту горячку унять умеет. А ваша парадная шпага вряд ли хоть раз в жизни использовалась по назначению. Я прав?

Тут от дальнего торца стола раздался хриплый рокот.

— Верно говорит! Сядь, юноша.

Говорил отставной генерал, свояк хозяина, старик с лицом бурым и обветренным, как старое голенище. Он отставил рюмку и уставил на щёголя тяжёлый взгляд.

На то и был расчёт. Я сразу отметил этого вояку. Опытный, одноногий. Уж он точно знает, что сказать.

— Мне под Очаковом лекарь ногу пилил, зубами велел тряпку закусить. И тем ногу спас, и меня с нею. Я по сей день за того лекаря Бога молю, а имени его не знаю. А таких вертопрахов, как ты, — он кивнул в сторону франта, — я на своём веку перевидал целые полки, и проку от вас не видал ни на медный грош, окромя порчи девок да карточных долгов, — он повернулся ко мне, и лицо его смягчилось. — Михаил Алексеевич. За ремесло ваше. Дай вам Бог руки твёрдой.

Он поднял рюмку, и стол потянулся за ним, шумно, с явным облегчением, радуясь, что тягостная сцена разрешилась не ссорой. Пил и щёголь, глядя в скатерть, и желваки на его щеках ходили ходуном.

Разъезжались за полночь. В передней, когда мне подавали верхнюю одежду, щёголь очутился рядом, близко, и проговорил тихо, в сторону, для меня одного.

— Ловко вы нынче отшутились, сударь. Погляжу я, как вы шутить станете в другом месте.

Слова его звучали как угроза.

— В другом месте я не шучу, — ответил я так же тихо. — В другом месте я режу. Занеможете — милости прошу. Приму без очереди.

Он вышел первым и хлопнул дверью так, что жалобно звякнули стёкла. А я стоял и думал, что нажил себе врага на пустом месте, за чужим именинным столом, из-за одной лишь его скуки. И что обида в этом веке живёт куда дольше правды и разносится вдесятеро быстрее.

Зато и союзника нажил, старого генерала, который теперь всякому расскажет про лекаря, что пресёк болтовню наглеца Петром Великим да пользой отечеству. В веке без газет и это чего-нибудь да стоило.

И лишь потом, по дороге домой до меня дошло, что я даже имени этого франта не знаю.

Любопытно, что же это был за человек?

Наутро я дежурил в Мариинской. Начало моего рабочего дня всегда шло на один лад. Фрол гремит вёдрами, разнося воду по палатам, где-то стонет тяжёлый, где-то переругиваются выздоравливающие, деля скуку. Я обошёл больных, отметил в скорбных листах, кому легче, кому хуже, и уже собирался присесть к чаю, когда день мой начался по-настоящему. С крика.

Позвал меня подлекарь Матвей.

— Барин! Тот самый, Латынский пришёл! — заявил он. — Замучил уже, честное слово. Точно он, я не перепутал. Вот те крест, он самый!

«Латынский».

Ох, вот ведь зараза… Лекари, подлекари и цирюльники — все знали этого пациента. И звали его теперь Латынским, потому что бормотал он всякий бред на медицинском языке, пытаясь остаться в больнице даже после своего выздоровления.

До одури чудной крестьянин, и знаю я его хорошо. Ведь лечил этого больного сам.

Голос этот я узнал раньше, чем обернулся. У дверей приёмного покоя стоял Карп Силыч собственной персоной, тот самый мужик, которого я летом выходил от больной ноги. Стоял румяный, гладкий, в новом армяке, и держал перед собой кулёк, увязанный бечёвкой.

— Здравствуй, барин! — возгласил он на весь покой и поклонился в пояс. — А я мимо шёл, дай, думаю, зайду, благодетеля проведаю. Вот, яблочек мочёных прими, сам мочил, антоновка, дух от неё!

Я сразу смекнул, что для свежего урожая сейчас не время. Стало быть, Силыч, скорее всего, раскупорил последнюю бочку из зимнего ледника, где мочёные яблоки умудрялись хранить чуть ли не до нового сбора. В моём веке без фреона и консервантов такое чудо и представить было трудно.

— Здравствуй, Карп Силыч. Помирать, гляжу, нынче не собираешься? — усмехнулся я.

Не мог удержаться. Уж больно этот пациент любит изображать из себя умирающего когда надо и когда не надо.

— И-и, барин, куда мне! Я в самой поре, хоть бревно ворочать!

Он сунул кулёк подвернувшемуся Матвею, огляделся хозяйским глазом и завёл разговор. Про погоду завёл, про цену на дрова. Помянул и кума Прохора, что тот кланяется, и ухо у него чисто после моей работы. Слушал я его болтовню не так уж и внимательно, кивал и ждал, когда он выговорится и уйдёт. А он не уходил. Топтался у дверей, мял шапку и заходил на третий круг про дрова.

И тут я заметил то, что заметить может только лекарь.

Стоял Карп Силыч вполоборота, весь свой немалый вес оперев на левую ногу. На лавку я ему указал дважды, и дважды он отказался — мол, постоит. Это он-то, который прошлым разом в эту самую лавку корнями врастал, только бы при больнице остаться. А когда он засмеялся собственной шутке и смех сорвался в кашель, ладонь его метнулась к правому паху, прижалась и тут же отдёрнулась, будто он обжёгся.

— Так, — сказал я. — Дрова, стало быть, дороги. Это ты мне уже десять раз сказал, я понял. А теперь сказывай, зачем на самом деле пришёл.

— Дак проведать же…

— Карп Силыч. Ты передо мной прошлый раз горячку изображал, я тебя насквозь видел. Неужто думаешь, что здоровым притворяться у тебя ловчее выйдет?

Что ж за человек такой? То больным, то здоровым притворяется!

Мужик вздохнул, покосился на Матвея, на дверь в палату, где переругивались выздоравливающие, и шагнул ко мне вплотную.

— Барин, — зашептал он. — Ты только это… никому. Мне хворать никак нельзя. Я ж у тебя здоровый числюсь. А тут такое дело, что и сказать срам…

Я потащил его осматривать чуть ли не через силу.

В каморке за ширмой дело раскрылось в два счёта. После большой воды Карп Силыч подрядился к купцу таскать добро из залитых подвалов. Платили хорошо, кули таскать приходилось тяжёлые, и на третий день, поднимая бочку с сельдями, он почуял, как в паху у него потянуло и хрустнуло. С той поры там, по его словам, завелась шишка. Покашляешь или потужишься — она выпирает, гладкая, с голубиное яйцо. Ляжешь на спину — сама уходит, как и не было.

— Я уж и заговаривал её у бабки, — каялся он, пока я мял ему живот. — Кила, говорит бабка. Присушила её ниткой, три дня носить велела. Ношу вот. А она, стерва, не присыхает.

Кила и есть. Так в этом веке называют паховую грыжу. И пока что, как посмотрю, она ещё вправимая. В моём веке такому больному назначили бы день, за полчаса ушили бы ворота грыжи сеткой, и через какое-то время он ворочал бы свои бочки дальше. Здесь грыжу тоже резали, и оттого я и слышать не хотел ни о каком ноже. Здешнее грыжесечение хоронило вернее самой килы. Оставалось то, чем лечили её со времён римлян: бандаж и голова на плечах.

— Слушай меня, Карп Силыч, и запоминай. Нитка твоя бабкина тут бессильна, снимай её. У тебя в брюшной стенке прореха, ворота такие, ты их бочкой надорвал. И в эту прореху выходит кишка. Та самая шишка и есть.

Карп Силыч поглядел на свой пах с ужасом, будто там завелась гадюка.

— Кишка? Нутряная⁈

— Она. Покуда она ходит туда-сюда, беды нет. А вот ежели её в воротах прищемит, кишка помертвеет, и тогда от лихорадки за три дня угаснешь. Тогда только нож, и то коли поспеешь добежать. Потому наказ тебе такой: тяжёлого не поднимать вовсе. Не тужиться, для того капусту ешь да чернослив, чтоб нутро мягко ходило. Кашель придёт — лечи сразу, он твою килу расшатывает хуже бочки. Я тебе нынче же закажу у шорника пояс с подушечкой, будешь носить с утра до ночи, он ворота держать станет. А как заметишь, что шишка вылезла и назад не идёт, тверда сделалась и болит, бросай всё и беги сюда. Хоть ночью, хоть в наводнение. Замешкаешь со стыда, и хоронить тебя станут всей Охтой.

— Понял, барин, как не понять, — Карп Силыч закивал часто и мелко, глядя мимо меня на дверь. — Тяжёлого — ни-ни. Разве уж совсем чего лёгонькое, бревно там…

— Карп Силыч.

— Молчу, барин, молчу!

На прощание он замялся у дверей, оглянулся на палату и попросил вполголоса сказать его хворь по-учёному. Для солидности, надо думать. Или для бабки, в укор.

— Hernia inguinalis, — сказал я.

— Ой… Какое-то нехорошее слово, барин. Ругательное, что ли?

— Латынь.

— О как… Выходит, у нас на латыни все крестьяне порой болтают! Особенно когда бревно на ногу падает. Вот там латынь так латынь!

Уходил он бочком, придерживая шапку у груди, и уже с крыльца доносился его голос. Кому-то во дворе Карп Силыч толковал, что хворь хвори рознь и что его собственная — из самых что ни на есть учёных.

Одно меня царапало, и царапало всерьёз. Наказ мой Карп Силыч выслушал, покивал и позабыл ещё на крыльце, это было по нему видать. А кила ждать умеет.

Нужно проявить к этой болезни особое внимание. Заодно научусь лечить грыжи в условиях девятнадцатого века.

Пригодится такой опыт!

Вечером у барона гостил мой отец. Вернее, гостил он давно, но появлялся редко. А потому это был один из немногих вечеров, когда мы могли собраться все вместе.

Оба старика сошлись у камина с трубками и графинчиком наливки. И это стало в доме событием. Меня усадили третьим, между двух отцов, и я скоро понял, что роль мне отвели подсудимого, а вовсе не собеседника.

Начали, как водится, издалека. Вспомнили прошлые зимы, общих знакомцев и даже государя. А после барон, разморённый теплом и наливкой, повёл речь на любимую свою тропу.

— Нет, Алексей Петрович, ты как хочешь, а молодёжь нынче измельчала. Порода не та, — он пыхнул трубкой. — В наши-то годы разве так было? Мы в осьмнадцать под пулю шли и не пикали, а нынешние? Нынешние во французские одежду затянулись и по-французски щебечут, а спроси такого, чем отечеству послужил, так он тебе про новый фасон жилета расскажет.

— Твоя правда, Пётр Кузьмич, твоя правда, — со вкусом покивал отец, грея в ладонях рюмку. — Изнежились. Мой-то старший, Андрей, слава Богу, в отца пошёл. По статской служит, хватку держит прямо как я! А насмотришься на иных — сердце кровью обливается. Ни почтения к старшим, ни страха Божия, одна вольность в голове да книжки дурацкие.

Я слушал это и помалкивал, потому что спорить с двумя стариками разом, да ещё когда один из них тебе отец, дело в этом веке безнадёжное и невежливое. Но барон повернулся ко мне.

— А ты что молчишь, лекарь? Ты у нас из молодых. Вот и оправдай своё сословие, коли сможешь.

— Отчего же не оправдать, Пётр Кузьмич, — я отставил стакан с чистой водой. — Только позвольте наперёд спросить: а деды ваши про вас в молодости что говорили?

Барон хохотнул.

— Ты не финти, ты отвечай!

— Я и отвечаю. Бьюсь об заклад, ровно то же самое и говорили. Что измельчали, что порода не та, что в их-то годы на войну иначе ходили, а нынешние, мол, только табак курят да в карты дуются. Всякий старик всякому веку одно поёт, точно по нотам. А мир меж тем стоит, и покуда стоять не перестал.

Вечная проблема отцов и детей. Всегда она была и никогда не переменится.

— Ишь ты! — барон прищурился, не поймёшь, сердится или забавляется. — Складно плетёшь. Стало быть, по-твоему, всё едино — что мы, что эти вертопрахи, помешанные на французах?

— Не едино, Пётр Кузьмич. Всё не так. Вы честь понимали через шпагу, а нынешний, может статься, поймёт её иначе. Через науку или ремесло. Порода не мельчает, батюшка. Она обличье меняет. Тот же щёголь, что нынче над лекарем куражится, случись война или пожар, глядишь, и покажет себя не хуже деда.

— Через ремесло, говоришь… — отец нахмурился. — А я тебе про Андрея скажу. Он честь свою службой несёт, порядком. И ни разу мне за него краснеть не довелось. А ты, Михайло, хоть и лекарь, хоть и хвалят тебя, а сидит в тебе какая-то вольность, которой я в толк не возьму. Другой ты стал, с той весны другой, точно подменили тебя.

Я промолчал. Знал бы отец, до чего он сейчас близок к правде, у него бы наливка в горле застряла. Про Андрея он помянул неспроста, и укол этот я почувствовал. Старшим сыном отец гордился и ставил его мне в пример, надо думать, всю жизнь. А между нами, братьями, пролегла какая-то старая ссора. Чужая память её не сохранила.

— Всякий человек с годами меняется, батюшка, — сказал я осторожно. — Хворь тяжёлую перенёс, вот и переменился. У постели рядом со смертью, знаете ли, о многом передумаешь.

Это был ещё один аргумент, который я любил использовать. Водил легенду, что чуть не умер с перепоя, оттого и переменился

Отец поглядел на меня искоса, с некоторым даже удивлением.

— Мудрёно рассуждаешь, Михайло. Не по годам, — он покачал головой. — В кого ты такой уродился — ума не приложу. Я в твои лета о таких материях не думал вовсе, а долги делал да за девицами бегал.

— Вот! — барон хлопнул ладонью по подлокотнику, обрадовавшись поддержке с неожиданной стороны. — Вот оно! И я, Алексей Петрович, о том же! Бегал! Долги делал! И ты бегал, и я бегал, и деды наши бегали, а выросли люди как люди. А отчего? Оттого, что кровь молодая играла и выход себе искала! А эти нынешние где кровь-то гоняют? По гостиным да по книжкам! От того и хилые, от того и бледные, что застоялись, как жеребцы в тесном стойле!

Отец только кивал.

— И заметь, Алексей Петрович, — гремел барон, входя во вкус, — я ведь не о баловстве толкую. Молодая дурь, она перебродит, как вино, и станет крепка. Худо не то, что молодой глуп, глупость лечится годами. Худо, когда он с молодости стариком становится. Кисел да книжен, когда в нём огня нет. Вот чего я в нынешних не терплю. Ни огня, ни удали. Всё бы им рассуждать да носы морщить.

— А по мне, Пётр Кузьмич, — вставил я, — иной огонь тише горит, да жарче греет. Не всякая удаль себя так яро показывает!

— Тьфу на тебя с твоими прибаутками! — барон замахал трубкой. — Ты мне зубы не заговаривай, лекарь. Огонь — он огонь и есть, его видать.

Он вдруг умолк на полуслове, и я увидел, как в глазах его загорелась какая-то мысль, живая и озорная, разом скинувшая с него лет двадцать. Пётр Кузьмич оглядел меня с ног до головы придирчивым хозяйским взглядом, будто прикидывал что-то, потом перевёл этот взгляд на отца, и оба они, кажется, поняли друг друга без слов, как понимают старые приятели.

— А знаешь что, Алексей Петрович, — барон медленно отставил трубку. — Довольно ему над скляницами чахнуть да по больницам сохнуть. Этак он у нас и вовсе в бумажную душу обратится. Мальчишке воздух нужен, простор, кровь разогнать!

— И то, — согласился отец, тоже оживляясь. — Засиделся он.

Барон ухмыльнулся, поднялся во весь рост, и в лице его не осталось ничего от давешнего благодушного ворчуна. Стоял старый охотник, учуявший зверя.

— Решено! — объявил он, и голос его раскатился по всей гостиной. — Едем на охоту!

Сборы начались ещё накануне, с вечера, и дом Бутурлиных я не узнал.

И мой отец, и барон Бутурлин разом помолодели лет на двадцать. Барон самолично перетряс на дворе всю охотничью снасть, перебрал арапники и сворные ремни, погонял Гришку на чердак и обратно раз десять, а под конец затрубил в рог, да так, что у кухарки, по её собственным словам, скисло молоко. Дарья Гавриловна ходила за мужем по пятам.

— Пётр Кузьмич, побожитесь, что Николеньку от себя не отпустите. Обещайте, молю! — беспокоилась мать семейства.

— Побожился уже, матушка. Дважды.

— Побожитесь в третий. Для верности, — настояла она.

Пётр Кузьмич божился в третий раз и трубил снова.

На охоту мы и в самом деле отправились. Я с отцом, барон и оба его сына. При детях поехал Готье, чтобы присматривал.

Анастасию решили оставить дома, поскольку та приболела. Ничего серьёзного, обычная простуда. С нею осталась Дарья Гавриловна, и от больной дочери её не оторвали бы теперь и пушки. Я перед отъездом отдал распоряжение, как её лечить.

Договорился с Мейером, чтобы меня на этот срок подменили в больнице. Лекарское дело важно, но пропустить такое мероприятие я не имел права. Столько читал и видел в фильмах, как дворяне отправляются на охоту. Разве мог я упустить такой шанс?

За ужином старики схлестнулись в первый раз. Из-за дороги.

— Поедем Московским трактом, а от столба просёлком на Клыковку, — объявил барон. — Я тот просёлок наизусть помню.

— Просёлком крюк, — отозвался отец. — Правее дорога лежит, короче вёрст на пять.

— Нет там дороги, Алексей Петрович. Тропа коровья.

— Дорога. Я по ней в восемьдесят девятом ремонтных лошадей гонял.

— То-то ты их тогда две недели гонял. Мы уж думали, ты с ними в Швецию ушёл! — рассмеялся барон.

Они препирались до самого чая, поминая друг другу разные передряги и какой-то мост, который один из них в молодости навёл не там. Дарья Гавриловна глядела на обоих с умилением. Я помалкивал и мотал на ус. Спорить эти двое умели завораживающе, со смаком, как умеют одни только старые друзья.

Наверху я собирал свою сумку. Корпия, вощёные нити и кривые иглы в жестянке, жгут, пара лубков, штоф хлебного вина для ран. Отдельно, в тряпице, склянка с каплями для барона, про которую в этом доме вечно забывали. Чаще всего о них вспоминал я, потом Дарья Гавриловна и лишь после — сам барон.

Перед выходом в дверях остановился отец.

— На охоту с лекарским коробом, — хмыкнул он.

— Поле, батюшка. На поле всякое случается, — пояснил я.

Он поглядел, как я увязываю ремень, и добавил негромко:

— Снасть-то охотничья у тебя своя была. Дедовская. Рог оправной, нож черкасский.

Я промолчал. Мы оба знали, куда девалась дедовская снасть. Вернее, отец знал, а я лишь догадывался. Но очевидно, что всё делось туда же, куда уходило у прежнего Михайлы всё, к чему он прикасался. Отец постоял ещё, побарабанил пальцами по косяку своё «раз-два-три» и ушёл, не сказав более ни слова. Разговор этот отложился сам собой, и додумывать его я оставил на потом.

Митя в эту ночь, кажется, не спал вовсе. Николенька храбрился и дважды приходил спрашивать, берут ли на охоту сабли. Луке Осиповичу велено было состоять при детях, и он принял это с поклоном, каменно вежливым, по которому я так и не понял, рад он или, наоборот, расстроен.

А я, задув свечу, ещё раз проверил свой расчёт. До первой лихорадки у моей тайной больной оставалось дней пять, никак не менее. Скопин знал, куда слать нарочного. Окно было выверено, и расчёт этот меня грел. Ровно до завтрашней ночи.

Выехали затемно, двумя экипажами и верхами, и к позднему утру, намесив грязи по колено, добрались до Клыковки.

Василий Фомич Клыков оказался мужчиной коротким, широким и красным, с голосом, каким впору командовать батареей. Барона он сгрёб в охапку прямо у коляски.

— Пётр Кузьмич! Какая радость тебя увидеть! Живой! — пророкотал он.

Через мгновение я услышал, как Клыков уже чуть тише назвал барона Петрухой.

И это меня поразило.

Петрухой барона при мне не звал ещё никто. Барон хохотнул, стерпел и обнял в ответ. Отца Клыков приветствовал по чину, с полупоклоном, а на мне остановился и оглядел всего, от шапки до сапог, как лошадь на торгу.

Меня ему уже представили заранее.

— Лекарь, стало быть. Псовой охоте разумеешь? — поинтересовался он.

— Нисколько, Василий Фомич.

— Хвалю! — он ткнул мне пальцем в грудь. — Кабы соврал, я бы тебя ещё до поля насквозь увидел. Поле вранья не терпит. Ну, пойдём, погляжу, чему тебя за день выучить можно.

Экзамен он устроил мне тут же, на ходу, между конюшней и псарней.

— С которого боку к борзой подходят? — спросил Василий Фомич.

— С головы, полагаю, — предположил я.

— С ветра! Чтобы дух твой прежде тебя дошёл, она и не всполошится. А зверя перевидишь, кричать что станешь?

— Молчать, очевидно.

— Молчать станешь, всё верно! — рявкнул Клыков так, что с крыши тут же улетели птицы. — Молча арапник подымешь и поведёшь, куда зверь пошёл. Ору на моём поле я один, и у меня это выходит лучше всех в губернии.

— Да вряд ли что-то толковое из этого выйдет, Алексей Петрович, — хохотнул Бутурлин и указал взглядом на меня. — Погляди на него, он же всё перепутает.

— Поглядим, — хмыкнул отец.

Учить меня взялись все трое разом, и уже на псарне сделалось ясно, что состязание у стариков идёт двойное. И со мной они желают потягаться, и между собой.

— На месте уже стой пнём, не шуми, — наставлял барон Бутурлин. — Пень видал? Вот и стой пнём.

— Не слушай его, — перебивал Клыков. — Ты на псов гляди. Ухо у гончей подымется — стало быть, зверь близко.

— Куда ему на псов глядеть, он борзую от гончей не отличит! — махнул рукой Пётр Кузьмич.

— А ты не путай человека. Пнём стой… — усмехнулся Клыков, а затем шёпотом добавил: — Сам ты пень, Петруха.

Сразу видно, что отношения у этих людей старые. Давно уже знакомы, и близко.

— Оба хороши, — негромко подвёл отец. — Михайло, гляди на поле, дыши ровно и молчи. Прочее приложится.

Каждый дал мне по одному совету, и все они противоречили друг другу.

Псарня у Клыкова была любимым детищем. Борзых он представлял по именам как гостей, а под конец подозвал сухого, тёмного лицом мужика со спокойным взглядом.

— Ерофей. Доезжачий мой. За него мне сосед деревню давал. Деревню! Хотел выкупить у меня его. Но, как видите, я на эту сделку не пошёл. Не отдал его.

Ерофей поклонился молча. Я тоже наклонил голову и подумал про себя, что цену человеку здесь называют в деревнях, и человек при этом кланяется. Иронично. Но вслух я говорить это не стал. При своре крутился ещё вихрастый мальчишка лет четырнадцати, у которого от близости борзых глаза делались шальные от счастья. Звали его Прошкой, и был он при гончих выжлятником, самым младшим.

За полдником уговорились о деле. Поля с русаками лежали в пяти верстах, при роще, и там же стояла Клыковская мыза, охотничий дом с печью и длинным столом. План был прост и хорош: отохотиться по чернотропу, попировать на мызе и к ночи воротиться в усадьбу. Тут же составились и заклады. Другими словами, старики принялись делать ставки на предстоящую охоту.

Барон привёз своих борзых, Заграя со Стрелкой, и Клыков немедля объявил, что им за его Ласкою не поспеть и что ставит он щенка от Ласки против дедовской бароновой пороховницы.

Слышал я, что именно так дворяне и договаривались. Забавно. Когда-то вычитал это в книге, а теперь сам оказываюсь живым наблюдателем подобных событий. Щенок и пороховница.

И ставки приняты.

Барон ударил по рукам так, что зазвенела посуда.

— А с тобою, Михайло, у нас свой уговор будет, — объявил он затем, и глаза у него сделались хитрые. — Коли ты нынче зверя перевидишь прежде меня, стану до самой усадьбы величать тебя по отчеству, как настоящего охотника. Михайлой Алексеичем! Нет… Маловато. Лучше вот как сделаем. Горишь ты идеей о своих трубках. Так давай в случае твоей победы я в них больше денег вложу! О как!

Отлично, а охота постепенно становится мне особенно выгодна.

— А коли пропущу зверя? — уточнил я.

— А пропустить, будешь мне до Петербурга снасть чистить. Всю.

— Пропустит, — заключил отец.

— А если нет, батюшка? — я решил ещё у отца что-нибудь выторговать. Такие споры людей сближают, да и выгоду я с этого поимею.

Отец подумал. Пальцы его тронули столешницу, раз-два-три.

— Тогда больше ни слова не скажу о том, что медицина твоя — занятие недостойное. И, быть может, даже помогу в чём-то. Видно будет, — кратко ответил он.

Так я оказался в закладе против двух стариков разом, не умея в этой игре ничего.

Детей Готье увёл на пригорок подле мызы, откуда поле лежало как на ладони. Николеньку барон сдал ему с рук на руки, вместе с данной жене клятвой, и младший остался при учителе, надутый, но покорный. Мите же Клыков, расщедрившись, дозволил ездить при Ерофее, стремянным. Митя от такой чести сделался бел и торжествен.

Меня поставили на лаз вместе с отцом, у кустов, там были и тень, и укрытие. Гончих Ерофей повёл в остров, и над полем повисла тишина.

— Озябнешь, шевели пальцами в сапоге, — сказал отец вполголоса. — Наружу не шевелись.

— Слушаюсь, батюшка, — спокойно ответил я, хотя с советом этим был знаком сам. Уж я-то знаю, как работает кровообращение в ногах. О своём здоровье позаботился заранее, всё продумал.

Мы помолчали. Где-то в роще коротко тявкнула и смолкла гончая.

— Дед твой, помнится мне, на охоте так тихо стоял, что на него даже птицы садились, — сказал вдруг отец. — Не понимали, что это человек. Видать, считали его деревом.

— А на вас садились? — поинтересовался я.

— Садились. Но куда реже, — ответил он.

Четверть часа спустя я услышал первую цель. Что-то зашевелилось в кустах. А затем медленно, как учили, повёл вверх арапник. Отец проследил мой взгляд.

И я вовремя остановился. Понял, что цель эта ложная.

— Верно, что остановился. Это ворона, — прошептал отец. — Знатный зверь. Свору погоди пускать.

— Уже понял, пока не спешим, — сказал я и опустил арапник.

— Молодец, что не пустил собак, — помолчав, шепнул отец. — Я в твои лета на кошку их натравил. Подумал, что на волка вышли. Мне потом эту кошку дядька твой покойный лет двадцать поминал.

Он покосился на меня, и в углах глаз у него собрались морщины. Мы стояли плечом к плечу, дышали в четверть дыхания, и я поймал себя на том, что впервые за все месяцы мне с этим человеком молчится легко.

Больше нет того напряжения, что было ранее. И пропало куда-то ощущение чуждости моей в этом мире. Кажется, будто Алексей Петрович всегда отцом мне приходился.

Потом вокруг нас поднялся шум. Гончие заголосили разом, взахлёб, гон покатился по роще. Мы рванули за зверем. И на меня накатила странная дрожь азарта, которой я от себя не ожидал.

Стоять неподвижно меня выучила операционная. Часами, не переступая, дыша ровно, охватывая взглядом всё сразу. Тем же манером я стоял и теперь, и потому серый комок я заметил ещё прежде, чем понял, что вижу.

Заяц русак шёл короткими перебежками, прижав уши, пробираясь как раз к нашим кустам. Я медленно, как учили, поднял арапник. Отец сработал в ту же секунду, борзых отпустили с двух свор, и дальше сделалось то, чего не передать словами. Скачка, свист, комья грязи из-под копыт. Пёс Заграй распластался над землёй. Поднялся общий звериный крик, в котором смешался и лай собак, и голоса охотников.

Русака взяли. Барон подлетел к кустам, осадил коня и уставился на меня.

— Быть того не может… Ты его увидел первым? Михаил, неужто ты⁈

— Михаил Алексеевич перевидел, ваше высокоблагородие, — степенно подтвердил подъехавший Ерофей. — И показал чисто. Отлично сработано, я восхищён!

Бутурлин тяжело выдохнул, весь побагровел, снял шапку и вытер лоб.

— Ну… С полем тебя, Михайло Алексеич! — поздравил он. — Вот и прошёл ты боевое охотничье крещение!

Отец не сказал ничего. Но виделось в нём что-то весёлое. Будто он и рад был мне проспорить. Хотел, чтобы сын доказал, что способен опередить стариков.

А через минуту случилась беда. Над затравленным русаком, пока Ерофей вываживал коня, сцепились два кобеля, Клыковский и баронов Заграй. Свились в рычащий клубок, только клочья полетели. И прежде, чем кто-то успел крикнуть, в этот клубок сунулся Прошка. Он ухватил кобелей за ошейники, рванул, раздался визг, потом его собственный вскрик, и свара распалась. Прошка остался сидеть на земле, держа правую руку в левой. Рукав его набухал тёмным.

— Псов разведите, молю! — крикнул он тонко. — Порвут же друг дружку!

Беспокоится о собаках больше, чем о себе. Эх, мальчишка! Сам ведь ранен!

Я оказался около него раньше, чем сообразил, что спешился. Даже не заметил, как преодолел это расстояние. Кисть и предплечье были рваные, в двух местах глубоко, кровь шла ходко, но не струёй. Я согнул ему пальцы один за другим. Все пять послушались.

Это хорошо. Значит, нервы и сухожилия не повреждены.

— Эка невидаль, псарёнка порвало, — пророкотал сверху Клыков. — Замотай тряпицей, малый, потом глянем. Зверя-то схватите, что стоите!

— Погодить придётся, Василий Фомич, — сказал я, не оборачиваясь. — Митя! Флягу мою. И вина господского спроси.

Рану я промыл сперва водой, потом, под общее онемение, полил напитком из господской фляги. Лил щедро, разводя края, вычищая пёсью слюну и грязь. Господа глядели на это молча.

— Ты что творишь, сударь! — взревел наконец Клыков. — Рейнское вино! На псарёнка тратишь!

— Собачий зуб грязен, Василий Фомич. Вино рану чистит. Дешевле выйдет, чем без помощника остаться.

Митя всё это время стоял на коленях в грязи, держал Прошкину руку, как я велел, и не отвернулся ни разу. Прямо-таки сбылась его мечта. Сколько раз мальчик расспрашивал меня про кости да про медицину в целом. И тут ему подвернулась возможность послужить мне в качестве помощника.

Прошка глядел то на свою руку, то на барчонка, и было ему, судя по лицу, стыдно до слёз. Но с раной я разобрался. Грозить парню теперь ничего не должно.

Однако охота на этом не закончилась.

Вскоре мы нагнали лису. И случилось это уже после полудня. И с этой лисой весь заклад стариков покатился к развязке. Рыжая мелькнула опушкой и тут же скрылась. Старики заспорили, с какого края её ждать.

— Верхом пойдёт, — гудел барон. — Ставь борзых на угол, к берёзам!

— Полем она пойдёт, к оврагу! Я её повадку знаю, она у меня третий год живёт! — спорил Клыков.

Я смотрел, как лиса уходила, и видел то, чего не заметили другие. Ход у неё был кособокий. Правую переднюю лапу она несла бережно, вполсилы, и на сыром месте у ручья вильнула, обошла его краем.

— Она низом выйдет, — сказал я. — Правой опушкой, где сухо.

Приятели обернулись ко мне разом.

— Молчи, лекарь, — отмахнулся Клыков. — Низом сроду не ходила!

— Барчук дело говорит, — негромко вставил Ерофей. — Походка у ней нынче порченая. Лапу сечёт.

Охотники меня не послушали. Каждый поставил свору по-своему, барон к берёзам, Клыков к оврагу, и лиса, выждав, вытекла из острова низом, правой опушкой, где сухо. Затем прошла между обеими сворами, как между спящими, и скрылась. Теперь уже навсегда!

С минуту над полем стояла тишина. Потом Клыков снял шапку и хлопнул ею оземь.

— Да что ж ты за человек такой, лекарь Салтыков? — воскликнул он. — Откуда знал⁈

— Походка, Василий Фомич. Она хромая, а хромой от сырого места бежит. Я хромых всякий день вижу. Походка и человека выдаёт, и зверя, разницы тут нет.

— Заклад, стало быть, вничью, — мрачно подытожил барон Бутурлин. — Оба в дураках. Один лекарь в прибыли!

После того, как обе своры гоняли пустое место, Пётр Кузьмич изменился. И перемены эти мне совсем не понравились. Он сидел в седле грузно, побагровел весь, а на лбу его стояла испарина. И нетрудно было заметить, как кулаком он украдкой тёр грудину. Я подъехал вплотную.

— Пётр Кузьмич. Пойдёмте коней поглядим.

— Каких ещё коней…

— Тех, которые нас домой повезут.

За мызой, в затишке, я накапал ему из своей склянки, усадил на бревно и отобрал у него трубку. Минут десять мы просидели молча. Багряный цвет с лица сошёл, дыхание выровнялось.

— Дарье ни слова, — буркнул он, поднимаясь.

— Ни слова. А в стременах впредь не привставайте.

— Молчи уж… Михайло Алексеич.

Вскоре мы остановились на мызе — в небольшом охотничьем домике. Внутри было жарко натоплено, пахло дымом и жареной дичиной. Прошку я усадил к окну, к свету, и пока накрывали на стол, занялся его рукой всерьёз. И тут за спиною у меня заскрежетало. Клыков, засучив рукав, тащил из печи кочергу с раскалённым концом.

— Посторонись, лекарь. От пёсьего зуба лекарство одно — калёным прижечь. Не то водобоязнь приключится, я эту страсть видал, не приведи господь! — заявил Василий Фомич.

Прошка сделался белей полотна и попятился вместе с лавкой. Я заступил ему дорогу.

— Василий Фомич, остановитесь, — велел я. — Псы ваши разве бешеные?

— Типун тебе на язык! Здоровей нас с тобой!

— Здоровей. Они над зверем сцепились, добычу делили. Бешеный пёс не делит, он всё подряд рвёт — и своих, и чужих, без всякой причины. У ваших причина была, и оба нынче воду пьют. Так?

— Пьют, — нехотя признал Клыков. — Ну?

— Водобоязни от здорового пса не бывает. А кочергой вы парню руку спалите до жилы, и будет у вас выжлятник сухорукий. Кто вам тогда свору поведёт? — рассуждал я.

Клыков стоял с кочергой, и видно было, как он не может определиться. Верить мне или нет.

— Сделаем так, — заговорил я. — Обоих кобелей нынче же на цепь и глядеть десять дней. Взбесится хоть один, воду пить перестанет — тогда мой грех, тогда жгите что хотите, и меня первого. А не взбесится — парень при руке останется. Рану я промою и уберу, только наглухо зашивать не стану, укушенное наглухо не шьют, ране дышать надобно. Так меня один лекарь учил, а он на своём веку укусов повидал поболе нашего.

Про себя я думал другое. Про анаэробную флору в колотых карманах, про столбняк, про то, что от бешенства и в моём веке спасала лишь вакцина, до которой отсюда восемьдесят лет. Но кобели были свои, риск ничтожен, а вот кочерга искалечила бы парня вернее собаки.

— Перевидел прежде Петрухи… И русака, и лису прочёл… — Клыков с лязгом сунул кочергу обратно в печь. — Быть по-твоему. Но псов на цепь сей же час! Ерофей!

Руку я вычистил, уложил корпию, повязал и подвесил на косынке. Прошка глядел на белую повязку как на генеральскую ленту.

— Барин… а рука-то заживёт? Мне без руки никак, я же при своре.

— Заживёт. Дней десять псов не дразни, повязку не мочи, вот и вся твоя служба. Через две недели будешь своих кобелей за уши таскать.

Он расцвёл так, что веснушки проступили.

За стол сели в сумерках. Была у нас и дичина, и наливка, и вышел даже пирог с зайчатиной, который Клыков резал сам, никому не доверяя. Первую чарку подняли за государево воинство. У Клыкова старший сын шёл с полком где-то там же, где Сергей Бутурлин, и на минуту оба старика помрачнели. Выпили молча, а потом уже отошли от этого разговора и принялись болтать на другие темы.

Меня же интересовала судьба моего второго брата. Я знаю, что он тоже в военное ремесло подался. Вышло так, что в семье Алексея Петровича Салтыкова было три совершенно разных сына.

Чиновник, военный и лекарь.

Но расспрашивать про второго брата я пока не стал. Ещё с первым не всё ясно — уж больно, видать, напряжённые отношения были у прежнего Михаила со своей семьёй.

Вторую чарку Клыков наливал уже, диктуя весёлый тост. Я вместе со стариками не пил, поскольку спиртное всегда привык избегать, но и портить им праздник своими лекарскими нравоучениями не стал.

— А вторую, господа, пью за лекаря! — прогремел Клыков. — Утром, грешен, думал, лекаришка столичный, комнатный. А в поле человеку цена видна. Зверя перевидел, лису прочёл, Прошку от кочерги моей дурацкой отбил. Василий Клыков ошибки признавать умеет!

Пили и за пороховницу с щенком, оставшиеся при хозяевах, и тут Клыков расщедрился окончательно. Он вынес из сеней за пазухой толстого, сонного кутёнка и сунул его Мите.

— Держи, кавалер. За то, что при крови не сомлел и товарища в беде не бросил. Из тебя охотник выйдет, попомни моё слово.

Митя обмер и держал щенка как нечто совершенно драгоценное. Николенька немедленно объявил, что жить кутёнок будет в детской, и они с братом тут же, за столом, переругались о кличке.

Старики тем временем делили меня так, как давеча кобели русака.

— Моя наука! — гудел Бутурлин. — Я ему сказывал, стой пнём. Он и стоял!

— Твоя? А про то, что молчать надобно, кто ему толковал? — хмыкнул Клыков. — Твоя наука у тебя самого вон какая, лису к оврагу ждал!

— А ты к берёзам!

— Наука тут ни при чём, — негромко сказал отец, глядя в свою чарку. — Глаз у него. Свой.

Старики разом смолкли.

Лука Осипович весь вечер сидел тихо, но и его внимание стариков не миновало. Клыков, разомлев, ткнул в него пальцем.

— А скажи-ка, мусью. Я весь день гляжу, посадка у тебя строевая. Кавалерийская посадка, меня не обманешь. Где выучка?

— В юности, сударь, — ровно ответил Готье и более не прибавил ничего.

Клыков открыл было рот, поймал взгляд барона и рот закрыл. А я в который раз подумал, что про юность нашего учителя я знаю ровно столько же, сколько про ссору Михайлы с братом. То есть ничего.

Засиделись. Спохватились, когда за окнами стояла уже сплошная чернота, и от низин к мызе тянуло сырым холодом.

— Оставались бы, — сказал Клыков, выглянув на крыльцо. — Ишь, затягивает с лугов. Или хоть Ерофея вам дам, он тут каждую кочку знает, проводит вас.

И вот тут старики оскорбились. Хором.

— Пять вёрст! — загремел барон. — Я тут, Василий Фомич, зайцев гонял, когда твоей мызы в помине не было!

— Дорогу я днём приметил, — поддержал отец. — Выйдем на большак, а там хоть с закрытыми глазами.

— Зачем на большак? — тут же воскликнул Бутурлин. — Напрямки через лог, версту срежем. Просека там!

— Через лог по такой сыри? Нет, Пётр Кузьмич, пойдём большаком, — продолжил спорить отец.

— Просекой! — не унимался Бутурлин.

Они сцепились снова, уже между собой, и спор решился так, как решаются все споры двух уверенных людей. Каждый остался при своём, а поехали в итоге так, как настоял Бутурлин. Отец, видать, решил сдаться ему, чтобы спор не вышел вечным. Я сунулся было со своим словом, что дети сонные и что провожатый лишним не будет, но оба меня проигнорировали.

— Молод ещё стариков учить! — буркнул Бутурлин. — Садись в седло, Михайло Алексеич.

Выехали весело, с фонарём, гуськом за бароновой лошадью. Дети дремали в коляске, Готье правил, я ехал верхом при задке.

Весёлости хватило на полчаса.

Туман поднялся из низин как вода в наводнение, только беззвучно. Сначала пропала роща. Потом большак, которого всё не было и не было. Фонарь высвечивал три шага бурой колеи, и колея эта на глазах делалась уже и незнакомее.

— Развилка, — сказал вдруг барон и остановил лошадь. — Тут отродясь развилки не было.

— Была, — сказал отец. — Левее держи.

— Правее!

Подержали левее. Колея нырнула в лог, захлюпала и упёрлась в старую порубку, где пней было больше, чем дороги. Молча развернулись, вернулись назад, и на прежнем месте развилок оказалось уже две. Огня не было видно ни в какой стороне. Крикнули раз, крикнули другой. Туман съедал крик в трёх шагах.

— По звёздам бы маршрут взять, — пробормотал Бутурлин, задирая голову.

— Какие тебе звёзды, Пётр Кузьмич. Тут туман вокруг, как молоко! — ответил отец.

— Тогда стой. Дай припомнить. Порубка была по левую руку, стало быть…

— По правую она была.

Барон не ответил. Первый раз смолчал, хотя весь день спорил.

Николенька перестал спрашивать, скоро ли дом. У Мити, прижимавшего к груди щенка, стучали зубы, мелко, дробью. Готье молча снял с себя плащ и укрыл обоих.

А я уже думал о своём, как и всегда. О лекарском.

Мокрая ночь, октябрь, вода в низинах. Двое детей в отсыревшем платье. Старик, которому нынче уже раз отпускало грудь. Часа полтора мы ещё могли кружить безнаказанно. Дальше будет худо.

Барон подъехал к отцу вплотную. Впервые за весь этот длинный день он заговорил тихо и совершенно трезво.

— Ну, Алексей Петрович. Кажись, доигрались мы с тобой. Заблудились!

Старики начали было спорить, причём изо всех сил. Решали, кто гнал нас правильно, кто напутал с порубкой и на кого стоит свалить все сегодняшние грехи.

Тут уже пора мне жёстко настоять на своём мнении. Пусть они его и не хотят слушать, но в противном случае их спору не будет конца. Здесь же мы и застрянем, если срочно ничего не исправим.

— Стоим, — сказал я громко. — Никуда не едем.

Оба обернулись ко мне разом. В другой день мне бы это дорого стало, но нынче за мной было поле, заклад и лиса. Я вышел победителем из охоты, а потому моё мнение они выслушают. Выбора я им не дам, иначе из-за их ссор мы окончательно потеряемся.

— Лошади потные, дети мокрые. Покружим ещё час, застудим всех до единого, — объяснил своё мнение я. — Сперва думаем, потом едем.

Барон засопел и смолчал. Второй раз за вечер. Это уже мой личный рекорд. Сегодня, видать, сильно я переменил его мнение о себе. Да и на отца повлиять успел.

Но радоваться рано. Ещё выбраться нужно отсюда. Да чем скорее, тем лучше.

Я прислушался. Туман глушил всё на свете. Ни собачьего бреха, ни колокола, ни скрипа чужого обоза. Тянуло сыростью и прелым листом, и дымом ниоткуда не пахло.

Худо. Вот как раз сейчас я был бы рад уловить дым. А так получается, что по запаху и звуку выходить было не к чему.

И тут ко мне вплотную подъехал Готье. Он наклонился с седла и заговорил по-французски, так тихо, что слова доставались мне одному.

— Ветер, сударь. С полудня он не переменился ни разу. К мызе он дул нам в спину, я приметил. Кавалерию в тумане водят по ветру, я об этом… слышал. И второе. Кобыла под Дмитрием здешняя, Клыковская. Бросьте ей повод. Лошадь к своей конюшне придёт даже в таком молочном тумане. В таких ситуациях, на мой взгляд, животные поумнее всех нас вместе взятых будут.

Я поглядел на него. В темноте лица было не разобрать, один силуэт. Слышал он, стало быть. Хитрит Лука Осипович. Опять здесь проклёвывается его прошлое, которое он столь тщательно ото всех скрывает. Знает он куда больше, чем обычный учитель. Потому и сказал он мне свои мысли тет-а-тет. Тайно, чтобы другие не прослышали.

Что ж, допрашивать его сейчас — верх глупости. Об этом я подумаю после, а сейчас мне годился любой умный совет, чей бы он ни был.

— Есть мысль, — сказал я громко. — Ветер с полудня тянет с одной стороны, я весь день его на себе ощущаю. К мызе он бил нам в спину, стало быть, теперь держим его справа. А поведёт нас Митина кобыла. Она Клыковская, здешняя, дом свой знает. Бросим ей повод и поедем следом. И слушать всем. Где собака забрешет, там жильё.

— Скотина дорогу выберет? — барон даже задохнулся. — Лошадь⁈

Странно, что он этому удивляется. Сам ведь знает наверняка, что лошадь не хуже человека ориентируется. Беда в том, что спор этот засел в головах Бутурлина и моего отца. Потому и не желает Пётр Кузьмич передавать бразды правления животному.

— Пусть ведёт, — сказал отец из темноты. — Михаил нынче удивляет своей сноровкой. Проверено уже. Стоит довериться ему.

Против этого барону возразить было нечего. Проигранный заклад придавил его надёжнее любых резонов.

Митю с кобылой пустили вперёд, я поехал рядом, держа руку у его стремени. Кобыла постояла, повела ушами, вздохнула глубоко и пошла. Сначала шагом, нехотя, потом веселее, забирая вправо и вправо, ровно туда, куда мы, видимо, и должны были вернуться.

Мы тянулись за ней гуськом, фонарь качался, туман расступался на три шага и смыкался за спиной. Митя сидел прямой, как гвоздик, прижимал к груди щенка.

— Срам, — бурчал барон позади. — Сорок лет по полям езжу. Чтобы меня, Бутурлина, лошадь домой водила…

— Тебя, Пётр Кузьмич, не лошадь ведёт, — отозвался из темноты отец. — Тебя сын мой ведёт и твой проигрыш ему. Так что молчи уж.

На первой же развилке кобыла встала. Стояла, водила боками и дышала.

— Ну? — торжествующе спросил барон. — Что же твоя скотина? Приехали?

— Думает. Не мешайте ей, Пётр Кузьмич.

— Лошадь думает! — воскликнул он, а затем добавил, обратившись к самому себе: — Дожил Бутурлин, дожил…

Кобыла вздохнула, переступила и взяла вправо, да так уверенно, что барон подавился концом фразы. Ветер при этом остался справа от меня. И я это отметил, ведь именно там ему и полагалось быть. Ориентироваться на местности я умел, и настал тот момент, когда у меня появилась возможность проявить этот навык в деле.

Мы двинулись дальше, и в тишине стало слышно, как в коляске шепчет Николенька.

— Лука Осипович. А волки в туман ходят?

— Волки, Николай, в такой туман сидят по домам, — ответил Готье со всей серьёзностью. — У них там тепло и сухо. Им нынче можно только завидовать.

— А я и не боюсь. Я спрашиваю.

— Конечно не боишься, — без иронии ответил учитель. — Это заметно всякому.

Через полчаса я поймал носом дым. Ещё через десять минут впереди забрехала собака, из тумана выплыла изгородь, а за нею знакомая крыша. Кобыла привела нас к мызе и встала у ворот с видом самым будничным, точно мы за тем и выезжали.

В доме ещё дышала печь. Я раздул угли, велел стащить с детей всё мокрое до нитки и растереть обоих хлебным вином из моего штофа. Николеньку тёр Готье, Митю я сам, докрасна, пока мальчишка не начал ойкать и смеяться разом. Потом обоих в тулупы, к печи, и горячего питья с мёдом. Барона, который порывался таскать дрова, я усадил силой.

— Да посидите же вы, Пётр Кузьмич. Дрова у нас есть. Второго такого приключения нам нынче не надобно. Согласны же? Или опять поспорим?

И он сел.

— Командир выискался, — проворчал он, устраивая ладони на коленях. — В моём полку тебя бы за такой тон…

— В вашем полку меня бы высекли, знаю, — перебил его я. — Пейте, Пётр Кузьмич. Мёд стынет.

Он фыркнул в усы, но выпил. Николенька, которого Готье докрасна оттирал у печи, стучал зубами и допытывался сквозь стук:

— А мы теперь заблудшие, да? Как овцы в Писании?

— Уже нет, — успокоил его я. — Уже нашедшиеся.

Оба старика слушались меня у этой печи так, как утром слушались Ерофея в поле, и никто из них, кажется, этому уже не удивлялся.

Час спустя туман просел, в стороне усадьбы замотались огни, и во двор въехал Ерофей с двумя верховыми и фонарями. Клыков поднял людей. Понял, наконец, что до Петербурга мы так и не доехали.

— Живы? — только и спросил Ерофей, оглядев нас всех разом.

— Живы и сухи, — сказал я. — Веди домой, Ерофей. С нас на сегодня приключений довольно.

Утром, перед отъездом, старики платили по закладам. Барон сделал это громко, при всех, как всё, что он делал.

— Слово моё твёрдое! — объявил он за столом. — В трубки твои, Михайло Алексеич, вкладываюсь вдвое против прежнего. И попробуй только с этими деньгами не прославиться.

Отец расплатился иначе. Вполголоса, глядя на лошадей.

— Бумаги свои готовь. Которые по лекарской части. Погляжу, чем помочь. Я сказал, видно будет. Вот и видно стало. Слова бросать на ветер я не привык. Поэтому поддержу твои начинания, Михаил. Иначе и не могу. Но будет от меня лишь одна короткая поддержка.

— Дальше я сам, как и всегда, — кивнул я. — Благодарю, отец. О большем просить и не стал бы.

Всю дорогу до города я думал о двух вещах. О том, что нынешняя ночь дала мне больше иного года, и о том, как ровно сидел в тумане наш учитель, как командовал детям коротко, в два слова, и как эти команды исполнялись прежде, чем бывали поняты. Гувернёров такому не учат нигде.

Кем же был Лука Осипович до своей юности? Простым дворянином? Нет уж, вряд ли. Что-то здесь не так. И это тайну я узнаю нескоро. И то не факт, что узнаю.

Хотя… Зная мой характер…

Да я ж до любой истины докопаюсь!

Рано или поздно.

Через день я стоял в знакомом переулке за Фурштатской, у наёмного дома, и глядел, как помощник Ртищева Фомич увязывает на возке дорожный сундучок.

Ртищев вышел ко мне на крыльцо сам. В дорожном платье, затянутый, ещё худой, но худоба его сделалась уже строевая, сухая. Щёки его взялись цветом, шаг сделался твёрд, и есть он, по словам матери, стал так, что кухарка крестилась. Я глядел на него и подводил про себя счёт. Молодое тело, сухая неделя после хинина, еда встала впрок. Он был здоров. Годен, как пишут в полковых бумагах.

Говорить ему было трудно. Он начал с лошадей, потом свернул на прогоны и осеннюю грязь, потом выругал ямскую контору. Я слушал и ждал, и он злился, что я жду, и от злости краснел шеей. Потом шагнул, как в холодную воду.

— Благодарю вас, — сказал он твёрдо и глядя мне в глаза. — За лечение. И за молчание. Того и другого я не забуду, сколько проживу, — он помолчал, и следующее далось ему тяжелее всего. — И ещё. Про старое. Я вас, Михаил, задел словом. И семью Бутурлиных задел. А Сергея Петровича ещё и железом задеть умудрился. Я всё помню, сударь. Простите, коли можете.

— Это вы не мне должны сказать.

— Знаю, — желваки его напряглись. — Сведёт война с Бутурлиным, повинюсь перед ним сам. Даю слово. Хотя… Честно скажу, помирать от лихорадки мне проще, чем просить у кого-то прощения.

Оттого это и ценно. Он говорит со мной искренне.

— Верю, — кивнул я. — Видел и то и другое.

Он коротко, неумело усмехнулся, и на минуту разговор у нас пошёл легче.

— Склянку вашу берегу пуще пороху, — сказал он. — В полку, сказывают, лихорадки злее француза.

— Так и есть. Порошок делите, как я расписал. И другим не жалейте, вам одной склянки на роту хватит, если с умом тратить будете.

— С умом… — он хмыкнул. — Первый раз в жизни еду на войну с умом. Чудно.

У повозки поручик вдруг остановился и обернулся на полдороге.

— Скажите прямо, лекарь. Болезнь воротиться может? Там, на войне, — голос он держал ровно, но пальцы его мяли перчатку. — Свалюсь в самый час, когда падать нельзя?

— Может, — сказал я так же прямо. — Болезнь эта умеет прикидываться ушедшей. Затрясёт с холода, через день в тот же час, и вы её узнаете. Тогда порошок по моей росписи, три дня кряду, и отлежать сутки. Сделаете так — встанете. Не сделаете — сляжете надолго и не в своей воле.

— Отлежать? В походе-то? — он усмехнулся углом рта. — Вы, я гляжу, войны не видали.

— Зато видал тех, кто не отлежал. Выбирайте сами, поручик.

Ртищев подумал и кивнул. По-настоящему кивнул, как приказу.

Его мать тронула меня за рукав, когда он пошёл к возку.

— Вы уж простите его, сударь, коли что было не так. Он у меня один. Характер у него трудный, но что же с ним поделать? Простите, если обидел он вас. Я очень им дорожу.

— Знаю, сударыня. Потому и лечил.

Она вышла на крыльцо, перекрестила сына, потом, помешкав, меня. Фомич подсадил барина в повозку. Большая склянка тёмного стекла ехала в сундучке, между рубах, и я знал, что Фомич будет беречь её пуще барского серебра.

— Прощайте, лекарь! — крикнул Ртищев уже с возка. — Даст бог, свидимся!

Возок тронулся, брызнул грязью и покатил к заставе. Я стоял и глядел ему вслед, покуда он не пропал за поворотом. Из всех, кто провожал нынче поручика Ртищева, я один знал, куда он поспевает. Армия сходилась где-то в Моравии, и календарь у меня в голове был неумолимее любого полкового приказа. Я вылечил человека точно к сроку. К тому самому сроку, к которому лучше бы всего опоздать.

Помочь тут было нечем. Оставалось делать своё дело и ждать вестей.

С этим делом я покончил, и тем же днём в Мариинской меня ждал Штосс со своей ведомостью, и по тому, как он разложил её на столе, углом к углу, стало ясно, что немец доволен.

— Несколько дней я вёл отчёт. Кроме того, учёл ещё, как пользовались вы своей трубкой в течение месяца, и как ею господин Робек распоряжался. И уже собрал многое, — сказал он вместо приветствия. — Семь столбцов. Извольте глядеть.

Я принялся изучать. Сухие цифры Штосса говорили лучше всякой хвалебной речи. С той поры, как трубки появились в палатах, грудные хвори у больных начали выявляться живо. На третий, на четвёртый день, когда ухом ещё слушать нечего. Дважды трубка нашла болезнь там, где её не ждали вовсе. Столбец находок против столбца упущений, и счёт был такой, что я бы сам не поверил, не веди его человек, с которым ранее у меня были крайне напряжённые отношения.

Даже несмотря на то, что со Штоссом мы в каком-то смысле сдружились, я знал точно, что он ни за что не станет приписывать мне славу просто так, без причины.

— Складно выходит, господин Штосс, — заключил я.

— Выходит то, что записано, — сухо ответил он. — Записано верно. Прочее меня не касается.

— А ведь месяц назад вы полагали трубку ерундой бесполезной. Блажью.

— Полагал, — он собрал листы в ровную стопку и выровнял её о стол. — Цифры показали иное. Я служу цифрам, господин Салтыков. Что я при этом полагаю, значения не имеет.

Лучшей похвалы от этого человека не добился бы и государь.

— Вот, извольте, — Штосс перевернул лист и провёл ногтем по строке. — Истопник с Гороховой. Ухом слушали, всё было чисто. Трубкою нашли на четвёртый день. Нынче выписан. Что тут ещё думать? Делает своё дело ваше изобретение!

Строка была как строка, восемь слов и цифры. А за нею стоял живой мужик, который ушёл отсюда на своих ногах и топит теперь чью-то печь. Ради таких строк всё и затевалось.

В коридоре меня перехватил сияющий Никитин, уже со своей трубкой за пазухой, и выпалил на ходу, что у роженицы со двора слышал нынче двойной стук. Два сердца заместо одного, и повитуха сперва бранилась на бесовскую палку, а после сама просила дать послушать.

— Двойня, Никитин. Готовьте повитуху к двойне, и пусть бранится на здоровье, — улыбнулся я.

Вот как выходит. Иногда трубка выявляет не болезнь, но счастье. Причём двойное!

Главный лекарь Робек перехватил меня после обхода, и вид у него был почти торжественный. Во-первых, Сила Гордеич прислал вторую дюжину трубок и сулил к Рождеству третью. А во-вторых…

Робек молча подал мне письмо.

Писано оно было рукой старой, с нажимом, и подпись стояла полная, с чином. Штаб-лекарь военного сухопутного госпиталя. Я вспомнил его сразу. На том судилище он сидел с краю, единственный за весь час не проронил ни слова, а после, в дверях, взял у меня трубку и сказал, что с нею сам лично поработает.

Он и поработал. Письмо было скупое, на полстраницы. У солдата гренадёрской роты он услышал через трубку то, чего ухом не слыхал, лечил наперекор общему мнению и оказался прав, в чём после удостоверился. Мнения своего общество не переменило, писал он. Но старик мнение своих коллег всё же переменил, а это в его лета случается нечасто. Просил же он для госпиталя дюжину трубок и наставление, если такое возможно.

А это…

— Ещё как возможно, — сказал я вслух. — Почти доделано уже.

— Дюжину я отправлю от больницы, — сказал Робек. — А платит пусть ваш барон, как и договаривались.

Суд в военном госпитале я тогда не выиграл, но дальше всё пошло строго по моему плану. Можно сказать, я взял реванш, и победил. Причём победил дважды, закрыв тем самым прошлую неудачу. Хотя… Можно ли назвать это неудачей? Нет. То было вынужденное поражение.

Поражение необходимое ради крупной победы!

И помог мне в этом деле старик, который смог всё же оценить качество стетоскопа. Так оно в нашем деле и делается. Целую залу не переубедить никогда. Переубеждается всегда один человек, которому больной важнее устаревшей науки.

Отец пришёл ко мне вечером, когда я сидел над бумагами, и первым делом отодвинул от себя чернильницу.

— Показывай, что насочинял, — попросил он. — Ты уже много раз упоминал про свой труд. Покажи. Ведь помощь в этих сочинениях я тебе и проспорил.

Насочинял я к тому дню немало. Наставление к трубке было дописано и снесено в цензурный комитет по всей форме, с дозволения начальства, и о листках моих я озаботился тем же порядком. Бумага в этом веке — щит, и щит я себе выправил заранее. Оставалось главное: закрепить за собою само дело.

Патентов здесь не водилось. Зато водились привилегии, жалуемые высочайшим именем, штучно, по прошению, и прошение такое надо было уметь писать. Я не умел.

Но!

Зато отец умел.

Он читал мой черновик долго, шевеля бровью, потом взял перо и принялся править, и я впервые в жизни глядел, как работает старый служака сенатского ведомства.

— Не так просишь, — говорил он, черкая. — Ты просишь денег, а просить надобно имени. Деньги казна жалеет, имя ей ничего не стоит. Пиши. Дабы слуховая трубка, лекарем Салтыковым измышленная, имя его носила и никем иным под своим именем делаема быть не могла… Вот так проси. Остальное приложится.

— А пойдёт бумага через кого?

— Через людей пойдёт, — отец поставил точку и поглядел на лист издали, щурясь. — Люди мне эти знакомы. Не все добрые, зато все должные.

— И долго ей ходить, бумаге? — уточнил я.

— Год проходит. Может, полтора. Бумага в России ходит шагом. Зато уж как дойдёт… так встанет накрепко! — он присыпал лист песком, стряхнул. — Трубку свою покажи.

Я подал ему буковую трубку. Отец повертел её в пальцах, заглянул в раструб, зачем-то постучал ногтем по дереву и вернул.

— Простая штука, — хмыкнул он.

— Простые дольше живут, батюшка.

— Это верно, — согласился он неожиданно легко.

Писал он ровно, старым писарским почерком, и в строке «лекарем Михайлой Салтыковым» вывел моё имя так тщательно, как выводят имена в родословных книгах. Ни слова про недостойное занятие сказано не было. Ни в тот вечер, ни после. У отца это и было платой по закладу, и цену этой платы мы оба знали. Объяснять её друг другу было незачем.

Уже поднявшись, он помолчал, глядя, как я убираю трубку в футляр, и сказал негромко, в сторону.

— Дед твой лошадьми очень уж любил заниматься. Понимал их как человека. И лечить даже их мог, можешь себе такое представить? Лучше всякого коновала. Вся округа к нему водила, а ему совестно было, при гостях запрещал о том поминать. Порода у нас Салтыковых, стало быть, такая. Руки в ней лекарские сидят. Только прежде мы этих рук стыдились. А вот оно как выходит… Дед твоей лошадям помогал, хоть и был очень важным человеком. А ты людям.

Я замер с футляром в руках. Про деда с рогатиной слышал от отца десять раз. А вот про деда с лошадьми услышал впервые.

— А вы, батюшка?

— А я бумагу подам. Сделаю то, что могу. Сам этим делом займусь прежде отъезда. На той неделе еду в Москву, загостился тут. Дела мои сделаны, Андрею, брату твоему, место устроено, прочее без меня дойдёт, — он свернул прошение трубкой и постучал ею по ладони, раз-два-три. Очень странная привычка. В своём веке я бы сказал, что это связано с нервами. А здесь могу лишь об этом подумать. — А ты лечи, Михаил. Лечи, раз умеешь. А прочее приложится.

Признаться, в аптеку Лемке я уже приходил как к себе домой. И с большим удовольствием наслаждался запахом трав и духом нашей с ним общей работы. Пахло там теперь свежим воском и хинной горечью, и на прилавке рядком стояла наша первая настоящая партия. Тёмное стекло, сургуч, и на каждой склянке клеймо, оттиснутое по сырому. «Лемке и Салтыковъ».

— Тридцать склянок, — Лемке огладил крайнюю ладонью. — К Рождеству сделаем сто. Спрашивают уже из трёх аптек, и все три норовят перекупить оптом.

— Перекупят и разбавят, — сказал я. — Потому в «Ведомости» дадим объявление. С пробой.

В главную местную газету, как мы и планировали. Отлично!

А проба была нашим щитом получше всякого клейма. По сути это обычный пробник, каким часто пользовались в моём веке. Часть товара. Достаточно, чтобы понять его ценность, а затем захотеть приобрести.

Крупинка на воду, капля кислого, поднести к свету, и подлинный хинин отзовётся голубым огоньком. Труха не отзовётся ничем. Всякий покупатель мог проверить нас сам, и подделать это было нельзя, хоть весь сургуч мира скупи. Лемке поохал над ценою объявления и сдался.

— А образцы, — сказал я, — отошлём в военное ведомство. С описанием и пробой. Армия в походе, а лихорадка ходит за армиями следом.

— За армиями следом ходит и казённый заказ, — Лемке поглядел на меня поверх очков, и в глазах его сверкнул чистый аптекарский расчёт. — А коли заказ придёт, господин Салтыков, нам с вами коры не хватит. Кора перуанская, идёт морем. А на морях нынче, изволите знать, война.

Об этом я и сам уже думал. Но это была забота будущего года, а нынешний требовал своего.

Однако пока что мы об этом задумываться не стали. И я после нашей заготовки вернулся домой.

Дома, у Бутурлиных, вечер вышел из тех, какие потом вспоминаются годами.

Пришло письмо от Сергея. Дарья Гавриловна читала его вслух, у свечи, дважды, и оба раза голос её запинался на одних и тех же местах. Письмо было бодрое, походное. Марши, грязь по ступицу, славные товарищи, кланяюсь батюшке и матушке, а к зиме ждите с викторией.

— С викторией, — повторила Дарья Гавриловна и прижала лист к груди. — Слава тебе господи. Живой, весёлый.

— А то как же! — гудел барон. — Бутурлины в грязь лицом не ударяют. Пиши ему, матушка, чтоб берёг себя! И страну нашу защищал. Пусть не сдаётся. Как и я когда-то!

Барон слушал письмо, держа ладонь на груди, и кивал каждой строке. Я сидел тише всех. Даты на конверте я разглядел ещё в передней комнате. Вот только я один понимал, что виктории не будет.

Пока что не будет. Ждать победу ещё долго.

Следом за письмом в дом вкатился обоз от Клыкова. Дичина и записка, писанная размашистой рукой. Кобели хоть ещё и не отсидели свои десять дней, но выглядят здоровыми и злыми, как оно и должно быть. Прошка при руке и кланяется барину-лекарю, а щенка велено кормить с толком, ибо кровь у него великая. Щенка Митя к тому дню уже окрестил, и от клички этой хохотал весь дом.

Туман.

Правда, мне было не до смеха. Лучше названия и не придумать.

— А что, — защищался Митя, прижимая к себе сонного кутёнка. — Он нас из тумана вывел? Вывел. Пусть помнит! Был с нами до конца. Значит и быть ему Туманом!

Вывела нас, положим, кобыла, но спорить с таким доводом я не стал. Хорошее имя выбрал мальчишка.

За чаем отец обронил новость, которой я ждал.

— Уточнилось всё насчёт брата твоего, Михаил. К зиме Андрей будет в Петербурге. Перевод решён, служить станет здесь. С семьёй едет. А я к Рождеству ворочусь в Москву, нечего мне тут высиживать. Сдам тебя, Михайло, брату с рук на руки, как караул сдают.

Вот это уже не самая утешающая новость. Следить за мной не надо, но семья меня в покое не оставит. Отцу я уже доказал свои способности.

Но, чувствую, придётся и с братом повозиться. Ведь с ним у нас сокрыты особые счёты…

Дарья Гавриловна обрадовалась и тут же принялась рассуждать, как хорошо молодым Салтыковым был подобран дом. Совсем рядом!

Зимой мне предстояло знакомство с родственником. И я понятия не имел, кем он для меня выступит: родным братом или суровым судьёй.

Засиделся я в тот вечер допоздна. Дом спал, свеча нагорела, бумаги мои лежали передо мной ровными стопками, и я, признаться, позволил себе четверть часа простого довольства.

Трубки шли в две больницы и в госпиталь. Хинин стоял на прилавке под клеймом. Прошение лежало переписанное набело, отцовской рукой. За какой конец этой жизни ни возьмись, всё было увязано, выправлено и пущено в ход по всей форме.

Одни победы. По крайней мере, пока что.

И тут в дверь поскреблись. Гришка, заспанный, подал мне письмо.

— У ворот оставили, барин. Человек какой-то сунул дворнику и ушёл. Дворник говорит, лица не видал, воротник поднят.

Конверт был простой, серой бумаги, и подписи на нём не было никакой. Внутри лежал лист, сложенный вчетверо. Писано было печатными буквами, старательно. Создавалось впечатление, что автор письма намеренно скрывал свой почерк.

«Милостивый государь. Сочтено нужным уведомить вас, что третьего дня господин Красовский и господин Званцев обедали вдвоём в доме, который вам называть не стану. Беседа их длилась два часа. Поминалось в ней ваше имя. Более не скажу ничего. Доброжелатель».

Я перечитал записку трижды. Потом отложил.

Бумага серая, дешёвая, из мелочной лавки. А вот буквы, хоть и печатные, но выведены рукой скорой и привычной. Такие люди пишут явно много. Вероятно даже, что каждый день.

Перо доброе, очинено умело. Слова про третий день и про два часа беседы говорили сами за себя. Писавший либо сидел близко к тому столу, либо имел за тем столом свои уши.

И подпись. Доброжелатель.

За обе свои жизни я не встречал ни одного доброжелателя, который стал бы присылать такое письмо.

Вот ведь загадка…

Красовский и Званцев. Один является салонным львом, отворяющим любые двери в городе. А второй — канцелярской крысой с чернильными пальцами.

Люди из миров, которые не пересекаются нигде. Им не было никакой причины обедать вдвоём. Кроме одной, и причина эта сидела сейчас над их запиской при нагоревшей свече.

То есть причина эта — я.

Что ж. Выходит, войны у меня вовсе не две. Она одна, и это, как ни странно, упрощало дело. Одна война — значит один замысел. И один просчёт на двоих.

Два врага, но действуют они вместе. И одолеть их я могу одним разом.

Повертел конверт в пальцах, собираясь бросить его в ящик стола, но тут вдруг почувствовал, что он не пуст. Внутри оставалось что-то ещё. Маленькое, плотное, забившееся в самый угол.

Я перевернул конверт над ладонью и тряхнул.

И то, что выпало мне в руку, я узнал.

Предмет этот натолкнул меня на новые мысли…

Пуговица.

Вот, что выпало из письма. И здравый смысл подсказывал мне, что попала она туда не случайно.

Ливрейная, латунная, крупная пуговица. Такие обычно сидят на груди у выездных лакеев в богатых домах. Как ни странно, в этом деле я за последние месяцы уже частично разобрался, а потому узнал её раньше, чем разглядел чекан.

А чекан стоил того, чтобы его разглядывать…

Птица с поднятым крылом, тонкой работы, и позолота, стёртая. Будто по ней пальцам слишком уж часто водили. Пуговицу эту носили годами и спороли недавно, нитки на ушке остались свежие.

И эта пуговица может рассказать о многом, ведь в эту эпоху на них всегда чеканили родовой герб владельца. Другими словами, если узнать, что это за герб, можно предсказать, слуга какой семьи прислал мне это сообщение.

Я положил её на стол рядом с запиской и долго рассматривал и послание и находку.

Пуговицы не заползают в конверты сами. Её вложили нарочно и с расчётом. Будто выдали след для гончей. Вот только я — не гончая. И зачем мне такая подсказка — чёрт её знает!

Но в этой пуговице я проследил ещё одно послание. Понял, что пытался сказать мне отправитель.

«Вот вам обед, вот вам два имени, а вот и дом, где всё это было, ищите, сударь, по ливрее, город невелик!»

Услужливо. Слишком услужливо.

Кому это понадобилось? Сказать сейчас невозможно. Но я это выясню. Обязательно.

Гришку я с утра всё же снарядил к дворнику, порасспросить о вчерашнем человеке. Вернулся он ни с чем.

Человек как человек, росту среднего, воротник поднят, говора не слыхать, сунул письмо и ушёл в сторону Литейной. По таким приметам в Петербурге можно сыскать тысяч сто народу, и дворник это понимал не хуже моего.

По следу с пуговицей я тоже не пошёл. Я убрал её в дальний ящик стола, под бумаги, и запер на ключ. Придёт час, я узнаю этого человека сам.

Доброжелатель, значит, да? А вот и не факт. Я уже понял твёрдо, что ведёт он себя крайне странно. Возможно, это ещё один человек, который желает меня подставить. Исключить я такого не мог. Он ведь подал мне такую подсказку, будто желал, чтобы я побежал, принялся скрываться от врагов.

А бегать я не намерен.

Утром пришёл пакет из цензурного комитета, и утро от этого сделалось лучшим за месяц.

Дозволение. Круглая печать, подпись цензора, и моё наставление, поданное туда по всей форме, возвращалось ко мне с правом печатать. Я прочёл бумагу дважды и не удержался, хмыкнул вслух. Враги мои готовили удар по листкам самовольным, недозволенным.

А этот листок с нынешнего дня был дозволен, подписан и шёл в типографию с моим именем на обороте. Доносить на то, что разрешила цензура, значит доносить на цензуру. Пусть попробуют!

Победа за мной. По крайней мере, пока что. А если меня перегонят потом… Что ж, я придумаю, как перейти в очередную контратаку.

Соломку эту я стелил загодя, ещё не зная, где придётся падать. Вот и пригодилась.

После полудня меня посетил неожиданный гость. Аполлон Жадовский. Заехал ко мне, не предупредив, по своему обыкновению. Он вообще первый раз прибыл в дом Бутурлиных. И тому я особенно удивился. Он, конечно, любит готовить сюрпризы. Но такое удивительно даже для его стиля.

Хотя… Как раз наоборот. Просто стиль я его ещё не так хорошо изучил.

Он вошёл в мою комнату, оглядел меня, бумаги на столе, дозволение с печатью, и взгляд его изменился.

Будто ему уже было известно о том, что я получил это письмо.

— Уже знаете, — заключил он с удовольствием. — А я-то летел первым рассказать.

— Ну надо же, до чего же хорошо вы осведомлены, — подметил я, а затем решил прощупать почву. — Быть может, вы ещё и про обед…

— Про обед ваших недругов? — Жадовский ухмыльнулся. — Знаю. Рассчитывал, правда, что вы не в курсе. Очень уж хотел рассказать вам лично. Но раз уж новости вам напели раньше меня… — Он уселся, закинул ногу на ногу. — Тогда слушайте, чего не знаете. Кампания Аристарха Модестовича Красовского захлебнулась, не начавшись. Подписей под его учёным мнением собралось четыре, и две из них он, подозреваю, купил. Никогда не догадаетесь, кто отказал ему первым.

— Не стану гадать, говорите прямо, — попросил я. — Вы ведь для того и заехали ко мне. Чтобы посмотреть, как я удивляюсь.

— Господин Красовский собирал подписи по гостиным. И так уж вышло, что заглянул он к владелице одного салона… Другими словами, к Елене Гагиной. Она-то первой и дала отказ на его сообщение.

Елена Гагина… Помню её. И помню наш с ней разговор. Мы пересеклись уже дважды. Сначала на званном ужине у Загряжских, а потом у Полторацкого. И оба раза она сама подходила ко мне, намеренно уделяя своё внимание.

Любопытно… Выходит, и за спиной она оказалась готова выступить на моей стороне? Интересно, почему?

— Очень рад слышать, что госпожа Гагина поступила именно так, — кивнул я.

— Она сказала, что наука в её доме неподсудна. Тем более вы её искренне заинтересовали своими трубками. А уж с вашей печатной бумагой, — он кивнул на дозволение, — и вовсе смешно выйдет. Против цензуры не поспоришь, сударь. И даже Красовский тут ничего сделать не сможет.

— Аполлон Гаврилович, — я решил перейти к главному вопросу. — А записку мне не вы прислали? Представившись доброжелателем.

Уж больно много он знает. Не могу это не уточнить.

Жадовский поднял бровь. Удивление его бывает сыгранным. Это же было настоящим, от неожиданности он даже забыл сострить.

— Записку? Я, сударь, записок не пишу. Я приезжаю сам, это куда эффектнее. И потом, помилуйте, какой из меня доброжелатель. Я злопыхатель с добрыми намерениями, это совсем иной жанр. — Он рассмеялся, а затем уже поглядел на меня уже без улыбки. — Стало быть, у вас завёлся доброхот? Поздравляю! И не ломайте голову, кто таков, всё равно не поймёте, так часто бывает в местных кругах. Вы за короткое время вылечили много людей и успели прилично нашуметь.

— Другими словами, теперь у меня больше союзников, чем я думаю? — спросил я.

— И да, и нет. У вас, Михайло Алексеич, глаза и уши в городе появились. Я бы на вашем месте гордился. И на всякий случай побаивался. Ведь многие пытаются казаться доброжелателями, — он поднялся. — Но не все таковыми являются.

И я с ним согласен. Одним из таких «доброжелателей» казался мне сам Жадовский. Странный тип, и расспрашивать его о мотивах нет смысла. Я даже не стал озвучивать этот вопрос. Он мной заинтересован — это факт.

Но что ему нужно?

Остаётся лишь держать ухо востро и ждать, когда он сам покажет свои мотивы.

Аполлон Гаврилович уехал, и как только он отбыл я сразу же отметил для себя, что Жадовский был прав в главном. Перебирать лица бессмысленно, их слишком много. Кто-то из этих многих сидел близко к чужому столу, писал печатными буквами и спарывал пуговицы. И чего он хотел на самом деле, я не знал.

На медицинском поле идёт война. Но на этой войне у меня, выходит, был лазутчик, и я не знал, на кого он служит.

Отец уезжал в четверг, и в среду вечером они с бароном сидели за наливкой последний раз.

Я сидел с ними третьим, больше слушал. И не зря. Как раз в этот раз мне удалось узнать ответ на вопрос, который меня уже очень давно беспокоил.

— А второй-то твой как, Алексей Петрович? Военный который. Всё собираюсь спросить, да ты о нём молчишь, — произнёс Бутурлин.

Вот! Тот вопрос, который я сам не мог задать отцу. Мой второй брат. Я даже имени его не знаю, а потому не мог вызнать у отца, как обстоят дела у ещё одного Салтыкова.

Не мог же я спросить: «Как там дела у твоего среднего сына?»

Прозвучало бы нелепо.

— Павел, — сказал отец ровно. — Он сейчас Москве. Капитаном при гарнизонном полку. Женат, дети. Служба сытая. Караулы, склады, рекрутские партии.

— Гарнизон, — барон покрутил рюмку. — Что ж. Служба и служба.

— Служба и служба, — согласился отец, но в голосе его промелькнули странные печальные нотки. И чтобы понять их природу я продолжил слушать.

— Зато при жене, при детях, — барон вздохнул в усы. — Мой-то вон где-то в Моравии грязь месит. Пишет, мол, весело им. Веселье их знаю я, сам таким весёлым хаживал… Было дела. Хотя, чего я тебе рассказываю… Ты и сам всё знаешь.

— Твой при деле, Пётр Кузьмич, — сказал отец. — Об его службе тебе перед людьми говорить не совестно.

Барон хмыкнул и спорить не стал, а отец перевёл разговор на Андрея.

Тут-то я всё сразу же и понял. Вот почему отец чаще вспоминает старшего сына, трудящегося в качестве чиновника.

Сын в мундире у него был, да мундир этот стерёг московские склады, и для старого вояки такая служба стояла ниже сенатской бумаги. Гарнизон, похоже, отец не больно-то жаловал, поскольку хотел, чтобы сын проявил себя на войне.

Странно, на мой взгляд. Все устроены — и хорошо! Но спорить на эту тему я точно не стану. Отец гордился Андреем и молчал о Павле. А про меня до сего месяца и вовсе старался лишний раз не вспоминать.

К сыновьям он строг, поскольку оценивает их строго через призму своих взглядов. Но даже такого человека мне удалось частично переманить на свою сторону.

Я смог ему доказать, что способен на многое. И это только начало.

Утром к восьми подали карету. Отец простился с Дарьей Гавриловной, с бароном обнялся, детей оглядел. Мите велел беречь щенка, Николеньке здоровье. Потом подошёл к моей стороне крыльца.

— Бумагу твою я снёс куда надобно. Сам, вчерашним днём. Дальше она пойдёт своим ходом, ты в неё не лезь и никого не торопи. Торопливых просителей в России не любят. — Он натянул перчатку, поглядел мимо меня, на улицу. — Трудись дальше, раз уж взялся за это дело. И ещё… Мать пишет, чтоб ты писал. Пиши.

— Буду, батюшка, — кивнул я.

Он сел в карету, устроился, положил руки на трость.

— С Андреем… — начал он и не договорил. Помолчал, глядя перед собой. — Сам увидишь.

Дверца хлопнула, кучер тронул. Я стоял на крыльце, покуда карета не свернула за угол.

Отцовский надзор меня больше не побеспокоит. Но скоро появится старший брат.

И к этому я должен быть тоже готов.

За мной прислали в тот же вечер, в девятом часу, как и было оговорено со Скопиным. Через него мне передали записку той няньки, что следил за вдовой с сифилисом.

Настало время узнать, как повлияло на Елизавету Веженскую моё особенное лечение.

По записке я сразу понял, что приступ случился день в день, как я и думал. Малярия взяла своё. Принялась выжигать и болезнь и саму вдову.

Я схватил саквояж, меня подобрала знакомая карета и через двадцать минут я уже был у того самого дома.

Тут же я заметил, что у крыльца стояла чужая карета. Хорошая, с фонарями, с гербом на дверце, который я не успел разглядеть в темноте. И почему-то я посчитал это нехорошим признаком.

В передней меня встретили двое.

Первый, господин лет пятидесяти, сухой, в тёмном, поднялся мне навстречу с полупоклоном и заговорил прежде, чем я успел назваться. Голос у него был мягкий, но крайне неприятный.

— Вы, надобно полагать, тот самый лекарь. — Слово «тот самый» он подал так, что в нём уместилось сразу несколько смыслов. — А мы родня, сударь. Ближайшая. Прослышали, что бедняжке хуже, и сочли долгом явиться… Она ведь так одинока. Мы уж ещё одного знакомого лекаря звать хотели, человека с именем, но потом вспомнили, что вас же наняли, и чуть об этом не забыли!

Какая глупость… Я ведь прекрасно понимаю, как оказался в этом доме. Кто-то в семье хочет вдову спасти, а другие — убить. И теперь они, видимо, запутались. Никак не могут понять, на чьей я стороне выступаю.

— Не нужен другой лекарь. Моей помощи достаточно, — подтвердил я.

— И что вы можете сказать о бедняжке? — Он сложил руки на животе, резко перевёл тему. — Столько уже мучается. Иной раз глядишь на неё и думаешь, грешным делом, что и отмучиться ей было бы легче.

— Придержите язык, — глухо сказали от окна.

Там стоял другой мужчина. Тоже, видимо, родственник. Спорить с ним мой собеседник не стал.

Из тени показался человек лет тридцати пяти, крепкий, лицо мрачное, руки за спиной. Он глядел на дверь спальни, и на скулах у него ходили желваки. На меня он оглянулся один раз, коротко, и в этом взгляде я прочёл не любопытство.

Он меня взвешивал.

Нянька выскочила ко мне со свечой, и по лицу её я понял всё раньше слов. В коридоре, у самой спальни, она принялась шептать:

— Барин, не смела я их не пустить, родня же, воля ихняя… Барин, милый, совсем ей плохо стало. Что же делать?

Приступ шёл тяжкий, намного тяжелее, чем я себе рассчитывал. Она горела.

— Лёд весь, какой есть в леднике. Колотый, в холстину, — бросил я няньке через плечо. — И воды кипячёной, остудить. Живо.

Сорок один градус, если не больше. Я чувствовал жар ладонью через рубашку, не касаясь. Дрожь уже отошла, шёл сухой злой огонь, дыхание частило, и пульс под моими пальцами сильно менялся, становился быстрым и мелким.

Я делал что положено. Обтирание, лёд из погреба к голове, питьё с ложки. Нянька держала свечу, в дверях спальни стояли оба родственника, и старший всё говорил, мягко, не умолкая, что на всё воля Божья и что бедняжка очень устала.

— Не пора ли, сударь, за священником послать? — осведомился он в какую-то минуту, сладко и скорбно.

— За льдом пошлите, — ответил я, не оборачиваясь. — Священник подождёт.

Кто-то из наблюдавших за нами родственников хмыкнул. Причём одобрительно.

А потом пациентка моя замолчала. Выдала последнее слово в бреду и затихла. Тут же обмякла, и рука её, которую я держал, сделалась чужой. Я попытался нащупать пульс на шее, но…

Пульса не было. Грудь не поднималась.

Неужто сердце остановилось?

А вот теперь пошёл обратный отсчёт. Я принялся мыслить и действовать на чистых инстинктах медика.

Сердце может сорваться на высоте такого жара, это правда, я знал это из опыта. Может.

Но почему-то мне кажется, что случилось это отнюдь не из-за малярии. Есть другая причина. И причина эта как-то связана с появлением тех самых родственников…

Проклятье!

У меня оставалось четыре минуты, и я один в этом веке знал, что с ними делать. Качать сердце. Руками, через грудь, тридцать нажатий, два вдоха, и не останавливаться. Простая наука моего столетия, которой здесь не знает никто, которую здесь не поймёт никто.

Правда, вдохи лучше не делать вовсе. В моём же веке было доказано, что в первые минуты после остановки сердца в крови ещё достаточно кислорода, и важнее всего именно качать. И это мне в плюс, поскольку, проводя искусственное дыхание, я всё же рискую и сам заразиться от неё сифилисом.

Но есть и более серьёзная проблема.

Для всякого, кто стоит сейчас в этих дверях, сердечно-лёгочная реанимация будет выглядеть, как что-то оскорбительное. Чужой в доме мужчина, наёмный лекарь, рвёт одеяло, кладёт руки на грудь беспомощной даме и давит, налегая всем весом, раз за разом. При родне. При свидетелях. За такое в этом веке не жалуются. За такое стреляются, судятся и стирают человека в порошок.

А если я этого не сделаю, через четыре минуты её не станет.

Выбора здесь невелик.

Либо дать ей умереть, либо спасать. Спасать, рискуя собой

В комнате, где находился человек, который с самого начала желал ей смерти.

Закончив эту мысль, я сдёрнул с неё одеяло.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.