Олеся

Раздраженно поглядываю на дверь директора школы, куда собираюсь отдать дочь. Мы еще две недели назад прошли с дочерью вступительные экзамены, и нас приняли, но не в тот класс, куда нам нужно. Хотя и я, и моя подруга просили, чтобы наших дочерей зачислили в один класс.

— Ты там еще долго? — спрашивает муж в трубке. На фоне жужжит фен, что вызывает у меня легкую улыбку.

Оставь Андрея с дочерью одних дома, и дом превратится в салон красоты.

— Жду еще! — устало вздыхаю.

— Так у тебя еще сорок минут назад встреча должна была состояться, — напоминает он, будто я забыла. — Я тебя специально записал так, чтобы ты потом успела в автошколу!

— Там какая-то важная шишка у него в кабинете, — раздраженно рассказываю. — Попросил немного подождать. Но я уже почти час здесь сижу! Еще немного, и опоздаю!

— Надо было мне с тобой ехать! — недовольно отвечает муж. — Я бы быстро им показал, что к чему.

— Ладно уж! Оставь! — бросаю, взмахнув рукой. — Главное, чтобы директор пошел на уступки, и Илю перевели в один класс с Ирой. Иначе будет трагедия! И у нас, и у Айдаровых!

Моя дочь еще не сильно капризничать будет, а вот Ира устроит родителям апокалипсис.

— Если не выйдет, я сам съезжу и все решу, — заявляет муж со всей готовностью.

— Андрей, не стоит, — прошу, потому что знаю его методы воздействия на людей. Заплатит. А потом и без того дорогущая школа будет тянуть из нас деньги.

— Я сам решу, надо или не надо, — обрывает меня, отчитывая. — Это комфорт моей дочери. Кто, если не я?

Его ответ вызывает улыбку, особенно если учесть тот факт, что Иля ему не родная дочь. Ильяна — моя дочь от первого брака. Правда, бывший муж даже не знал, что я беременна, когда мы развелись.

С Андреем мы поженились, когда малышке было три года. Но Андрей полюбил ее всей душой, и порой мне кажется, что больше, чем меня.

Она его маленькая принцесса, которую он готов баловать каждую секунду. Его избалованная папина дочь.

Да и Кудряшка, как мы называем дочь из-за ее кудрей, в нем души не чает. Первым делом утром всегда обнимает его, а уже после замечает меня.

Я не ревную дочь к нему. Я счастлива, что в ее жизни есть такой человек. Папа, который ради нее готов горы свернуть.

— Олесь, — муж переходит на шепот, — а твои гели все отмываются? Кудряшка мне что-то нанесла на волосы, бараньи закорючки на голове сделала, чтобы я на нее был похож… Водой же смоется, да? У меня завтра важная встреча.

— Ну не знаю, — тяну с улыбкой. — Смотря какой гель… Возможно, будешь ходить барашком неделю…

Андрей — удивительный человек. Илю любит так, что ни в чем ей отказать не может. Однажды он с розовыми ногтями ходил на работу, как-то с заколками, и теперь пришла очередь гелей.

Гели все отмоются, но не поиздеваться над супругом — нельзя. Грех!

Несдержанно хохочу, представляя Андрея с кудрями и бантиками.

— Олесь, купи что-нибудь, чтобы срочно отмылось! — панически просит муж. — У меня завтра важные переговоры. Если я приду туда как барашек кучерявый, меня никто всерьез воспринимать не будет.

В ответ продолжаю смеяться.

И ведь даже не учится на своих ошибках. Если Кудряшка завтра попросит вновь гель нанести — он согласится.

Андрей — лучший отец для моей дочери.

— Подумаю, как решить твою проблему, — отвечаю ему, с трудом прекратив смеяться.

Надо будет дочери еще лаки для волос показать. Пусть пробует новую процедуру в своем домашнем салоне красоты.

Увожу взгляд в сторону кабинета директора, чтобы проверить, вышла важная шишка оттуда или нет, но замираю. Мой взгляд упирается в мужчину, который смотрит на меня.

Секунду вглядываюсь в знакомый силуэт и пораженно замираю, узнав в мужчине своего бывшего мужа.

Максим…

Отец моей дочери…

Тот самый мужчина, от которого я сбежала в свое время…

Максим

— Долго еще? — ворчит Ксюша — впервые с того момента, как мы пришли сюда, оторвавшись от листания ленты.

— Не знаю, — равнодушно бросаю, изучая документы, которые мне предоставили.

— Зачем вообще это нужно, Максик? — ноет она, надув свои и без того пухлые губы. — Не понимаю! За этих детей отвечает государство! Зачем тратить на них деньги? Тем более на какую-то там школу…

А я не понимаю, зачем иду на поводу у отца и женюсь на тебе.

Бросаю в ее сторону раздраженный взгляд, и невеста тут же выпрямляется и цепляет на лицо улыбку, поняв, что перегнула палку.

— Ну, то есть… — пытается она оправдать свою эгоистичную натуру и привычку думать лишь о себе. — Не понимаю, почему они в обычной государственной не могут учиться? Зачем им эта навороченная? Все равно ведь и там, и там научат и считать, и читать, и прочее.

— Потому что даже среди детдомовских детей есть одаренные, — сдержанно тяну, скрывая свои истинные чувства к невесте. — И благотворительный фонд моей семьи дарит гранты на образование таким детям. Или, по твоему мнению, они не заслуживают такого? — с вызовом бросаю ей.

— Ты… ты злишься на меня, Максим? — состроив невинную мордашку, спрашивает Ксюша. — Я не хотела, просто я думала, что мы сегодня свадьбой будем заниматься, а мы здесь и…

Тошнит от ее наигранности.

Я женюсь на ней такой. Зачем она и дальше продолжает фальшивить? Одно дело, когда ее задачей было охмурить меня, но сейчас-то уже все бессмысленно.

Она станет моей женой в любом случае.

Я отвечаю за свои ошибки.

— Привыкай к этому, Ксюша, — строго чеканю. — Вся женская часть моей семьи занимается благотворительным фондом. И моя мать, и моя сестра. И даже ты отныне будешь этим заниматься.

Наказываю и ее за ее ошибку. Более чем уверен, что она подстроила все. Ведь три года ничего не было, а здесь раз — и беременна.

Ксюша заметно старается унять свое негодование, но держит улыбку, чтобы не показать свою истинную натуру.

Ксюша из хорошей семьи. Единственная и любимая дочь бизнес-партнера моего отца. Избалованная куколка с единственным желанием удачно выйти замуж и продолжить дальше жить в свое удовольствие.

Не люблю таких девушек. Без целей. Без амбиций. Без собственного мнения. Но скоро Ксюша станет моей женой. Спутницей жизни, той, кто подарит семье долгожданного наследника.

Отец возлагал надежды о наследнике на мою младшую сестру, но ее муж четко дал понять, что его детям есть что наследовать. Эстель, моя сестра, позицию мужа поддержала. И все свалилось на меня.

Более двух лет отец давил на меня с этим браком, но я отказывался. А три года назад я сдался и предложил компромисс. Публичный роман. Для галочки.

Но Ксюша знает, как управлять мужчинами, и вскоре наш публичный роман превратился в настоящий. Хотя я никогда не воспринимал это как роман. Мы вместе появлялись на публике, подтверждая альянс наших родителей. И я периодически приезжал к Ксюше, когда моему организму это требовалось. Мы всегда предохранялись, но неделю назад Ксюша объявила о своей беременности. За столом с нашими родителями. Так моя любовница стала невестой.

Ребенок мой. Это я точно знаю. Ксюша не так глупа, как хочет казаться. Она не стала бы мне изменять. Ее измена означала бы конец наших отношений и пути к сумашедшему богатству, каким ее семья никогда не обладала и не сможет обладать.

Нет, я не жалуюсь на свою жизнь. Я более чем доволен. Ребенка я всегда хотел. Да и Ксюша привлекательная девушка. Знает, как себя вести в обществе. Когда лучше промолчать, а когда можно высказать свое мнение. Опять же в плане близости меня вполне устраивает.

Я почти всегда на работе, поэтому времени с ней общаться и наблюдать ее эгоистичность и избалованность у меня мало.

То, что нужно для меня! Ребенок, красивая жена для картинки и довольный отец.

Этот брак — выгодная сделка моих родителей и родителей Ксюши.

А тот брак, который я выбрал сам — я сам же и разрушил…

— Извиняюсь за ожидание! — директор школы возвращается в свой же кабинет в компании тучной, но внешне приятной женщины. — Познакомьтесь, это Светлана Викторовна! Она любезно согласилась выделить несколько дней и съездить в детский дом, чтобы провести тесты. Для пятиклассников в один день, а для первоклассников в другой. По результатам будем распределять места, — произносит, опускаясь в свое кресло. — Наша школа также подумала, и мы согласны поспособствовать и организовать дополнительный класс для ваших детей!

— Нет! — резко отвергаю его предложение. — Я бы хотел, чтобы дети из детских домов были перемешаны с другими детьми. Не стоит сразу же отделять. Для таких детей важна социальная адаптация.

— Да, как скажете!

Они согласны на все. Лишь бы моя семья лично проспонсировала школу. Мне уже намекнули на обновление спортзала, и я любезно согласился.

— А вот от дополнительных мест мы бы не отказались, — с нажимом произношу.

— Да, конечно! — восклицает директор. — Светлана Викторовна, что скажете?

— Предлагаю в понедельник провести тест для пятиклассников и в среду для первоклассников, так как они требуют больше внимания, — мягко произносит женщина. — Устроит?

— Я должен буду присутствовать? — уточняю, мысленно достав свой ежедневник и попытавшись найти окно в эти дни. Ни одного… Сегодня единственный более-менее свободный день.

— Желательно, — тянет она.

Так-с, и что делать?

Бросаю взгляд на свою невесту, оценивая на предмет помощи, но быстро замечаю, что она вновь в своем телефоне. Вздыхаю и возвращаю свое внимание на женщину.

— Моя сестра будет, — говорю Светлане Викторовне. — Она является учредителем благотворительного фонда.

Эстель сейчас занята своими делами, но думаю, что сможет выделить время для тестов. А если и она не сможет, то что-нибудь придумаю.

— Хорошо! — кивает женщина.

— Спасибо вам за встречу! — благодарю всех, собрав предварительные документы обратно в папку. Встаю на ноги и бросаю взгляд на невесту. Та не реагирует на меня. — Ксюша, мы уходим! — отвлекаю невесту от ее телефона.

— Да? — вскакивает радостно. — Пойдем! Наконец, — первой несется на выход, вылетев словно пробка. Даже меня не ждет.

Что я там говорил про то, что она знает, как себя вести? Это явно относилось к многочисленным светским вечерам, где она любит блистать, а не тех мест, где ей неприятно быть.

Когда у нас появится ребенок, ему явно нужна будет нянька. Ксюше будет на него плевать.

Пф-ф! Родит ребенка — и пусть катится куда хочет. Готов ей пожизненное содержание на островах оплачивать.

— Еще раз до свидания, — прощаюсь с директором и Светланой, после чего покидаю кабинет.

По пути застегиваю свой портфель, куда засунул документы, которые нужно будет отдать матери и директору детского дома.

Оглядываю уже пустой коридор и смотрю в сторону выхода, закатив глаза, когда не обнаруживаю Ксюшу.

Сбежала.

— Ну не знаю. Смотря какой гель… Возможно, будешь ходить барашком неделю, — звучит за спиной женский голос, который заставляет мое сердце остановиться. А затем счастливый мелодичный смех, разрывающий сердце.

Это не может быть она!

Меня оглушает. Воспоминания обрушиваются ливнем, подталкивающим меня к пропасти.

Оборачиваюсь в сторону звука и замираю при взгляде на ту, что покорила мое сердце много лет назад, а потом ушла… по моей вине.

Делаю шаг к ней.

Девушка с волнистыми волосами вскидывает взгляд, и наши глаза встречаются, ломая нас двоих, как две спички, что уже сгорели… Заставляют пепел гореть дальше.

Моя Олеся… Здесь… Передо мной…

Делаю еще один шаг и Олеся словно ошпаренная вскакивает со скамейке, на которой сидела. Судорожно подхватывает свою сумку и отворачивается от меня. Трясущимися руками, она стряхивает с плеч свою густую волнистую копну волос. Она словно бы пытается скрыться за этими волнами. От меня. От нашей встречи и собственного волнения.

Никогда не видел ее с такими волосами. Она обычно всегда выпрямляла, считая кудри неухоженными и некрасивыми. Но она явно ошибалась. Ей так идут эти волны…

Метры, что разделяют нас и мгновения, что я изучаю ее — кажутся бесконечно длинными. Перед глазами проносятся все что мы пережили вместе. Все ссоры, печали, и сразу же их перекрывает то, счастье и любовью, что были между нами всегда…

Пока я не совершил роковую ошибку. Обвинил жену в том, что не может держать язык за зубами. А сам то? Не смог тогда промолчать…

Внутри все сжимается от чувства жалости, злости и бессилия.

Олеся кажется нимфой, что исчезнет с секунды на секунду.

Дверь кабинета директора вновь открывается. Светлана Викторовна уходит, минуя меня, будто меня здесь нет. Сразу же за ней выглядывает директор. Мужчина осматривает коридор и останавливает свое внимание на Олесе.

— Олеся Игоревна, извиняюсь за ожидание! — расплывается он в улыбке. — Проходите! Поговорим!

Олеся медленно оборачивается к нему. Несколько секунд смотрит на него, затем на меня и гордо вскидывает подбородок.

— Я спешу, Михаил! Вы задержали нашу встречу на целых сорок минут! Завтра муж зайдет и решит все проблемы лично, — бросает он властным, уверенным тоном с легкой ноткой вызова.

Одним лишь ответом она отвечает директору и одновременно мне. Дает сигнал, чтобы и не думал лезть к ней. Чтобы и не думал подходить.

В ее взгляде горит огонь. Всем своим видом она показывает, что ей не нужны мои объяснения и оправдания.

— Я очень извиняюсь, Олеся Игоревна…

Олеся ничего ему не отвечает. Разворачивается и уходит в противоположную мне сторону, оставляя мне лишь одну возможность наблюдать за тем, как подпрыгиваю ее кудри при каждом шаге. И понимание, что это больше не моя Олеся.

— Максим Александрович? — директор переводит взгляд на меня, словно бы только сейчас заметил меня и не понимает, почему я еще не ушел.

Его голос слегка напряжен и осторожен, как и улыбка на его лице.

— Кто была эта женщина? — спрашиваю его в лоб.

— Мама одной из первоклассниц, — отвечает он растерянно. — Вчера меня набрал ее супруг и попросил о встрече. Но причины я не знаю.

В его глазах появляется любопытство, но вряд ли он что-то из меня вытянет. После развода с Олесей я привык держать рот на замке.

— Спасибо, — сухо отвечаю, развернувшись и направшись на выход.

— Максим Александрович, выход в той стороне, — указывает мужчина в ту сторону куда ушла Олеся.

Кивнув ему в знак благодарности повторяю путь Олеси.

Может попробовать ее догнать?

Ускоряю шаг и лечу на выход, оглядываясь во всевозможные стороны, словно бы Олеся могла спрятаться от меня. Но ни по пути, ни на парковке я свою бывшую жену не нахожу. Только раздражающую будущую, сидящую рядом с машине.

— Максик, — противно тянет невеста, пока я завожу двигатель. — Смотри вот такое платье хочу. Как думаешь, мне пойдет? — тычет мне своим телефоном в лицо.

Морщусь и легко толкаю ее руку обратно, лишь мазнув взглядом по экрану.

— Нет, — качаю головой. — Тебе нельзя живот пережимать. А это в талии будет жать.

— Почему? — наивно спрашивает, словно бы не понимает особенностей своего положения.

— Сама подумай, — стараюсь сдержать в голосе свои эмоции и объяснить все спокойно и терпеливо. — Ты беременна. Лишнее давление может спровоцировать выкидыш.

— Из-за этого ребенка одни проблемы! — вскакивает она, чуть не задыхаясь. — Ты даже не прикасаешься ко мне теперь! Боишься, что повредишь малышу. Это ненормально!

Не прикасаюсь я к ней по другой причине, но это уже мелочи.

Все внутри переворачивается от одного лишь слова. Ребенок…

Ребенок… У Олеси есть ребенок? Олеся мама? Уже?

Стоп! Если ребенок первоклассник, то ее ребенку должно быть семь лет где-то. Ну может шесть! Но…

Замираю от неожиданно стрельнувшей в голове мысли.

А что если у Олеси ребенок от меня? Что если она ушла тогда беременной?

Тихо нашептывает голос в голове.

Да бред! Была бы беременной мне бы сказала!

Хотя…

Не, Олеся адекватная женщина! Она бы мне сказала, если бы мы разводились, когда она в положении.

Но эта мысль о том, что у Олеси может быть ребенок от меня всё равно остаётся, как мутная тень в моем разуме, и я не могу избавиться от неё полностью…

— Максик, я что-то устала… — противно хнычет моя беременная невеста на соседнем сидении, кажется, уставшая от листания ленты. — Может, поедем отдохнем?

Бросаю взгляд на нее и отчего-то становится еще противнее. Это притворно уставшее лицо. Но от чего ей уставать? Вся ее жизнь заключается в шопинге, листании ленты и светских мероприятиях.

Понимаю, что беременность тоже вносит свой вклад в ее самочувствие, но она такой была всегда.

— Завезу тебя домой, — предлагаю ей, заводя двигатель. Говорю ровно и спокойно, пряча раздражение в голосе.

Это твоя невеста, Максим! Ты должен смириться и принять то, что сделал.

— Я о море, — отвечает она, расплывшись в улыбке, которая еще недавно могла и правда растопить меня. — Я что-то уже устала от Москвы. Может, на море поедем?

— Я поехать не смогу, — коротко отвергаю ее следующее предложение о том, чтобы мы поехали вдвоем. — Выбери подругу, с которой полетишь. Я оплачу вам билеты. Лучше будет, если полетишь со своей мамой, чтобы она приглядывала за тобой.

Ксюша глубоко вздыхает и надувает губки от притворной досады.

— А с тобой? — спрашивает она тихо, заглядывая мне в глаза. — Я хочу с тобой. Со своим женихом!

— У меня полно работы, — отвечаю сухо, без оправданий. — Я пока не могу отлучиться.

Мой ответ невесту злит. Не на шутку, злит. И хоть она старается сдержаться, но недовольство выливается через край.

— Ты вообще никогда не отдыхаешь! Такое чувство, что кроме работы, у тебя в жизни ничего нет.

Хочу съязвить в ответ, но помня о ее беременности, сглатываю все и лишь коротко бросаю:

— Такова жизнь, — пожимаю плечами, поворачивая на очередном перекрестке. — Едем по организационным вопросам? Свадьба?

Ее лицо в секунду озаряется улыбкой и счастьем. Одно лишь предложение заставляет ее забыть о своих обидах.

— Да! Наконец! — восклицает она, хлопнув в ладоши, как маленький ребенок.

— После я хочу заехать в клинику. На УЗИ. Посмотреть, как наш малыш, — буднично оповещаю ее.

— Хорошо, — кивает она, а в глазах появляется теплота. Ксюша опускает руку на свой живот. — Я в прошлый раз даже головку видела! Врач показывала. Сама бы даже не поняла. Малыш еще кроха! И вообще, это так необычно… во мне ребенок!

— Дети — это счастье, Ксюша…

А что если у Олеси все же от меня ребенок? Что если она была обижена до такой степени, что решила не говорить мне? Или она вышла замуж сразу после моего развода?

Мне нужны справки. Нужна информация. Иначе я так и буду сомневаться.

Завтра заеду к мужу сестры. Попрошу его узнать о Олесе.

И почему не сделал этого, когда Альберт вернулся в нашу семью?

Да, сглупил. А сейчас мне лучше подготовиться к любому ответу. Даже тому, что бывшая жена скрыла от меня сына? Или дочь?

Олеся

Сердце колотится так бешено, будто хочет вырваться из груди. В такси я села словно в тумане. Мысли путались. Дыхание сбилось. Руки дрожали, и идея ехать в автошколу показалась чем-то сюрреалистичным в моем состоянии.

Уже подъезжая к дому, более-менее прихожу в себя и звоню инструктору, попросив отменить занятие. Вру, что плохо себя чувствую. Благо мой муж платит ему достаточно, и один пропуск занятия мне разрешают.

Захожу домой, сразу окунаюсь в атмосферу тепла, смеха и домашнего уюта. Мой маленький мирок, в котором я готова всю жизнь прятаться. Вся гостиная наполнена звонким, непрерывным смехом моей Кудряшки и её любимого папочки.

— Ну пап, ты же красавчик! — хохочет дочь, а в её глазах — счастье и радость.

— Я барашек, а не красавчик! — с тем же хохотом отвечает ей Андрей.

— Кудряшки — это красиво! Ты же сам мне так говорил! — напирает и напоминает ей она в ответ.

Волосы у нашей дочери — нечто! Кудри такие, что любой позавидует. Это у нее от меня. Правда, у меня волосы длинные, и мои кудри больше похожи на красивые волны.

Всю свою жизнь я выпрямляла волосы, считая их ужасными, но во время беременности у меня не было ни сил, ни денег — я смирилась. Потом всегда ходила с хвостом или косой, а став женой Андрея, дала волю своим волосам.

Андрею нравятся мои волосы и кудряшки. Он готов тратить все свои деньги, лишь бы мы и не думали скрывать свою природную красоту.

Максим

Созвонившись с племянником, узнаю адрес, где он и его родители находятся, и выезжаю к ним. Последние, к слову, целый день меня игнорируют, не отвечая на звонки.

Появилась у них такая привычка несколько лет назад. Стабильно пару раз в месяц они отходят от всего мира и не разговаривают ни с кем. Ни с нашими с сестрой родителями, ни со мной.

Странные люди, но родственников не выбирают.

Вхожу в ресторан и называю администратору свое имя, после чего меня тут же провожают к столику моей сестры и Лапина, моему наказанию и проклятию.

Альберт — неплохой человек, чудаковатый, сейчас немного, но несмотря на все мое доверие к нему и уважение, я не могу ему простить смерть Маши, моей младшей сестренки.

Он мог хотя бы — если не спасти ее, то хотя бы — отправить в психиатрическую больницу.

Вначале Лапин был женат на моей родной сестре, а после ее смерти он женился на родной дочери моих приемных родителей. Обрел счастье, малышей, а я все так же… один.

Сломанный. Без семьи…

Точнее, семья есть, но я чувствую себя в ней чужим. Особенно сейчас, когда нет Маши, и нашла Эстель.

Пока иду к их столику, оглядываю Лапина, Эстель, племянников, заметив с ними за столом еще и девочку — маленькую, хрупкую куклу с красивыми кудрявыми волосами на голове. И глазами… такими знакомыми. Горящими. Еще не знающими бед и печали.

Иногда я завидую детям… Они могут жить и не бояться смотреть назад. Любая их ошибка исправима. Любая их проблема решаема.

— Всем привет! — приветствую сидящих за столом, остановившись перед ними.

— Максим? — растерянно шепчет моя сестра, подняв на меня взгляд и тут же бросив взгляд на девчонку. В ее взгляде появляется некий страх.

Перевожу взгляд на девушку, вновь подтверждая свое первоначальное мнение. Настоящая куколка. Фарфоровая.

Ох и красавицей вырастет. Уже сейчас одним взглядом сводит с ума мужиков.

Не знаю, что в ней за сила, но от одного ее вида, этих огромных глаз и милой улыбки хочется подарить ей весь мир. Отдать все богатства мира.

И что она делает с Лапиными? Кто это вообще? Кто этот безумец, что отпустил дочь одну к этой безумной парочке — моей сестре и Альберту?

Им явно не светит награда «Родители года».

— До вас не дозвониться, — бросаю сестре и ее мужу. — Со вчерашнего дня, причем, — возмущенно оповещаю их.

Могли бы хоть перезвонить, видя от меня столько пропущенных. Но ни Эстель, ни Альберт даже не подумали об этом.

— Мы были заняты, — отвечает Лапин коротко, махнув на меня рукой.

Даже не шутит, как обычно.

В чем дело? Что с ним?

Адекватный Лапин? Нет, бред какой-то!

— Эстель? — зову сестру, словно бы она может ответить на все мои вопросы.

— Ничего не знаю! Меня не трогай! — выставляет она руки перед собой. — Я сижу и все! Ничего не знаю!

— Что случилось, Макс? — спрашивает Альберт, кинув на стул рядом с собой и предложив сесть рядом.

— Мы можем отойти? — прошу его, бросив взгляд на кудрявую куколку, что с интересом слушает меня.

И все же какая у нее интересная внешность. Красивая безумно. Глаза такие, что околдовать может.

— Да, пойдем! — соглашается Лапин, встав со своего места.

Отходим и занимаем один из дальних свободных столиков.

— Что нужно, Макс? — выдыхает он свой вопрос, покачав головой.

— Олесю помнишь? — сразу же перехожу к делу.

— Помню, — кивает напряженно, что еще больше настораживает. — И что?

— Можешь мне найти ее? — прощу его.

— Зачем?

— Нужно.

— Не могу, — также коротко отвечает мне, как я ему.

— Чего?

— Не хочу я тебе ее находить, — равнодушно пожимает плечами, бросив взгляд на столик, за которым сидит его семья. После возвращает мне внимание ко мне. — Ты упустил девушку, дурак. Она сейчас счастливо замужем. У нее все есть, — хмыкает. — Не стоит туда лезть и портить жизнь бывшей жене..

— То есть ты знаешь про Олесю? — пораженно тяну. — Ты знаешь где она и как?

— Знаю, — подтверждает мои мысли. — Она счастлива, Макс. У нее хороший, заботливый и любящий ее муж! Оставь Лесю в покое. Ты сам сделал то, что разрушило ваши отношения.

— У нее дочь! — восклицаю я, прикрикнув на него. Он словно бы не понимает в чем дело. — Девочка может быть моей дочерью!

— И что с того? — фыркает деверь. — Ты несколько лет не интересовался бывшей женой и ее жизнью. Даже если ты сделал Олесе ребенка — девочка не твоя. Понимаешь? У девочки своя семья. Ты ей никто!

— Альберт!

— Оставь ее, Макс! Ты заделал ребенка другой! Воспитывай ребенка с невестой, а Олесю не трогай!

— Я же сам ее найду! — рычу на него. — Да дольше, но найду!

— Ну вперед! — с легкостью отправляет меня. — Я обещал Олесе, что не буду лезть в это дело! Прости, но обещание ей я дал раньше. Да и знаешь, несмотря на все мое уважение к тебе, я не хочу тебе помогать в этом деле.

Вскакиваю из-за стола и решительным шагом направляюсь к сестре. Прошу её сказать мне, если она что-то знает или как-то повлиять на своего мужа.

Я могу поднять каналы, но мне потребуется около недели, чтобы всё разузнать. Альберту же — всего несколько часов.

— Эстель! — кричу сестре.

— Оставь её! Детей не пугай! — бросает мне Альберт, догнав меня.

— Альберт, пожалуйста, это моя дочь? — молю его о ответе, который решит всё.

— Это её дочь, Максим. И её мужа, — отвечает он, но я ему не верю.

— Лапин, как ты не дорог, — выплёскиваю и вылетаю на улицу. Несколько минут успокаиваюсь и пытаюсь прийти в себя, а потом возвращаюсь, понимая, что Альберт мне не обязан помогать. Да, мы родственники, и он никогда мне не отказывал, но он не обязан.

Подхожу к столику Лапиных. Ловлю на себе обеспокоенный взгляд сестры.

— Извините! — говорю ей и её мужу. — С вами можно здесь перекусить?

— Садись! — спокойно выделяет мне место Альберт. — Но эту тему мы закрыли и не поднимаем. По крайней мере — не за столом, — выставляет условия, на которые я соглашаюсь кивком.

— Дядя, вы на злого волка похожи! — неожиданно бросает куколка, лаская уши милым голоском. — Рычите, как паровоз!

— Как паровоз? — переспрашиваю, ловя на себе взгляд Эстель. Любопытный. Взволнованный. Она смотрит то на меня, то на девочку.

— Мы с папой смотрели кино про старые паровозы, и они также рычали и грохотали, — говорит она. — Очень громко и зло! Мы даже звук уменьшали!

На моём лице появляется улыбка.

— Там дядя в конце сказал, что старые паровозы, которые так рычали, быстро сломались, — продолжает она. — Вы тоже сломаетесь, если будете рычать так.

Ох, куколка. Знала бы ты, что я уже сломан…

— Не буду, — обещаю ей. — Не сломаюсь. Тебя как зовут?

— Меня зовут Лапина Ильяна Андреевна, — полностью называет своё имя, с гордостью и улыбкой.

— Дочка Андрея? — удивляюсь.

Андрея я видел всего несколько раз: один раз на свадьбе моей сестры и Альберта, а затем — несколько раз после свадьбы. От сестры я знаю, что он болен и пожизненно принимает таблетки. Там с головой не всё в порядке.

— Да! Мой папа — Андрей, — кивает девочка. — Он самый лучший папа на свете! Правда, сегодня он меня сильно обидел!

Желание прибить Андрея появляется, как только её губки надуваются. Отчего-то в этот момент хочется весь мир сжечь, чтобы на её лице вновь появилась улыбка.

— Кудряшка, — зовёт Эстель девочку. — Он не хотел тебя обижать.

— Но я весь вчерашний день крутила ему кудряшки, а он взял и смыл! — жалуется девочка. — Я же старалась!

— Вообще я согласен с Кудряшкой! Ребёнок старалась, а он… баранчик, — с двойным подтекстом бросает Лапин, хохоча.

— Альберт, не начинай! Я тебя дома накручу, и будешь у меня тоже баранчиком! — обещает сестра.

— А мне можно крутить с тобой? — хватается девочка за идею. — Я ещё такие волосы не крутила, как у Альберта! Можно?

— Да, пожалуйста, Кудряшка! — без раздумий соглашается Лапин.

— Кудряшка, — тихо произношу на языке прозвище куколки, которое так ей идёт.

— А вас, дядя-паровоз, можно тоже накрутить? — прилетает мне вопрос от Кудряшки. — Я белые волосы тоже раньше не крутила! Только папины делала!

— Почему бы и нет? — пожимаю плечами, представляя себе этот момент и почему-то улыбаясь.

Не могу объяснить это чувство в груди. Но Кудряшка вызывает у меня такое тепло и уют, которого я давно не чувствовал. С момента, как умерла сестра, а после — Олеся ушла от меня…

В этой девочке словно есть что-то родное. Неуловимое. Кажется, что её присутствие может склеить мою душу, которая разорвалась на куски после всего, что пришлось пережить.

Перед тем как вернуться домой, решаю заехать к родителям. На носу у нас важная сделка, и мне нужно уже сейчас к ней подготовиться. Отец обычно до последнего мучает документы, а за подготовку берется, когда времени остается меньше суток, и всё происходит торопливо и не всегда так, как планировалось.

И пусть в работе мы схожи по взглядам и темпу, но в планировании совершенно разные. Поначалу отец даже пытался убедить меня расслабиться, позволить идти по течению, но вскоре махнул на меня рукой, полностью переложив подготовку на меня, прекрасно зная, что я всё сделаю идеально.

Не люблю, когда что-то идёт не по плану. Когда не держу руку на пульсе. Лучше всё сделать пусть и долго, но чётко, идеально и по пунктам.

Меньше сюрпризов — меньше рисков.

На один риск я уже пошёл и скоро получу киндер-сюрприз от невесты. И признаюсь честно… не рад я этому сюрпризу. Нет, ребёнок — хорошо, но его мать и брак с ней — нет!

Но ответственности с себя не снимаю. Сам виноват. Надо было головой думать, а не одним местом.

Вхожу в родительский дом и шагаю по пустому дому, оглушённый звуками собственных шагов.

Эстель как-то сказала, что это дом наших родителей — замок. И отчасти я с ней согласен. Слишком большой дом для одних родителей. Они планировали, что и я, и Эстель со своими семьями будем жить с ними, но все их планы оказались нереализуемыми.

Мы с Олесей ещё несколько недель прожили с ними, чтобы поддержать родителей после смерти Маши, а затем съехали в городскую квартиру. Эстель так и никогда здесь не жила.

— Максим! — окликает меня голос мамы со спины.

Останавливаюсь и оборачиваюсь к ней, расплываясь в улыбке. В своё время эта женщина подарила нам с Машей семью. Была мамой от и до. Да, не идеальной, но для меня она — моя прекрасная мамочка. Женщина, которой я всю жизнь буду благодарен и которой вряд ли когда-либо откажу.

Как бы я ни ошибался, она всегда на моей стороне. И хоть она меня ругала за то, что случилось у нас с Олесей, всё равно не отвернулась от меня, дурака такого.

— Мама, — дожидаюсь, пока она подойдет ко мне ближе, и мягко обнимаю её. — Ты куда? — оглядываю её совсем не домашний наряд и даже не выходной.

— Саженцы новые привезли, — радостно произносит она, тут же засеявшись от счастья. — Хочу посадить в оранжерее. Такие красивые розы, Максим! Я тебе не могу передать словами! Ждала их два месяца! Представляешь? Два! Весь мозг уже вынесла из-за долгой доставки!

— Поздравляю!

— Хоть бы прижились! — выдыхает она и вновь возвращается ко мне, а точнее к новой детали моей внешности. Одна из причин, почему я решил заехать за документами именно сегодня, а завтра с утра. — Я тебя сразу не узнала, Максим! Только по костюму и походке! Это из-за взрыва макаронной фабрики на твоей голове?

— Да, с Эстель встретился, — улыбаюсь. — У них была в гостях дочь брата Альберта — дочь Андрея Лапина. Вот девочка и сделала мне прическу, — провожу рукой по своему полю одуванчиков.

Если причесаться, то сам сойду за одуванчик. По крайней мере Эстель сказала, что я буду похож со своими светлыми волосами.

— Ужасно! — тянет мама, поморщившись.

— А мне нравится, — хмыкаю, вспоминая своё отражение в зеркале. Аполлон, не иначе! — Отец будет в шоке!

— Как бы его инфаркт не хватил, — прыскает она со смеху. — Ты же знаешь, как он строг к внешнему виду.

— Ребёнок же старался, мам! — прононсирую, наклоняя голову набок. — И это не на всю жизнь.

Мама поднимает руку и касается моих кучеряшек.

— Ну рука у ребёнка и правда хорошая, — говорит, изучая стиль. — Какие красивые локоны накрутила! Мама у девочки, небось, парикмахер, да? От матери научилась?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Я только сегодня узнал, что Андрей женился. О том, что у него есть такая взрослая дочь, тоже сегодня узнал, — мысленно рассуждаю. Хмм… а я ведь даже не спросил, сколько девочке лет. Может, и ровесница дочери Олеси. — А девочка какая, мам? Куколка! Кудри просто загляденье! Глазки огромные. Улыбка лучистая. Сама она смелая. Умненькая. Прелесть, а не ребёнок!

— Ох, я бы тоже внученьку хотела! — вздыхает мама. — Чтобы понянчится с крошкой. И как куколку её наряжать!

— И я хочу дочь, мам, — произношу, а мысли возвращаются к Олесе.

После общения с Альбертом я теперь на девяносто девять процентов уверен, что ребёнок у Олеси от меня. Будь девочка дочерью её мужа, стал бы Альберт обещать что-то Олесе? Нет.

А это значит, что у меня есть ребёнок. Ребёнок, которого я обязан найти.

В идеале нужно заехать в школу, надавить на директора и узнать данные Олеси, а дальше — дело одной поездки. Но завтра выходные, поэтому идея со школой осуществится только в понедельник.

Ну и ладно! Пару дней — и я встречусь со своей дочерью!

А дальше что?

Дальше я пока не решил.

Дальше всё так сложно, что сегодня об этом думать вообще не хочется.

— Ну, может, у вас с Сашенькой будет малышка! — мечтательно бросает мама. — Точно будет красивой…

— Не уверен, мам… — поджимаю губы от досады. — Я даже не знаю, как моя невеста выглядела до всех пластик.

Вот с Олесей у меня точно дочь красавица! Более чем уверен. Там и моя порода, и Олесина. Если в меня дочь, то статная, с четкими чертами лица, местами даже острыми. А если в Олесю — то милая, как Кудряшка.

— Всё у вас будет хорошо! — пытается меня ободрить, хотя ей не очень нравится идея моего брака с той, кого я не люблю. — Ксюша хорошая девочка! Полюбишь её… наверное. В любом случае она не сбежит от тебя, как Олеся.

— Ты ведь знаешь, что я сам виноват, — одергиваю маму. — Не надо так о Олесе говорить.

— Знаю-знаю! Прости! — кивает она согласно, но всё же, как любая мама, пытается выгородить и меня. — Но знала ведь, что у тебя горе. Могла бы простить твою несдержанность. Вернуться. А она на развод подала! И даже ни на одно заседание не явилась!

Потому что была беременна.

Но это я понял лишь сейчас.

Если бы она явилась беременной, никакого развода бы и в помине не было. Я ведь тянул до последнего. С адвокатом ее бодался. Ждал, что она появится, и мы помиримся. Что всё для неё сделаю.

А если бы узнал, что у нас ребенок — то на сто процентов бы вернул. Даже шантажом.

— Мамуль, я сам всё решу, — одариваю её сдержанной улыбкой.

Но что я могу решить? Ксюша беременна сейчас. Олесе было тогда…

С одной стороны — уже рожденный ребёнок, а с другой — та кроха, которую я видел вчера на экране УЗИ.

И этот выбор невозможен!

С одной стороны — бывшая любимая жена, с другой — нелюбимая будущая…

Здесь выбор прост и понятен. Хоть и тоже невозможен для исполнения.

— Я с тобой пойду! — заговорчески шепчет мама. — Постою тихо у двери. Хочу послушать, как Саша будет психовать при виде тебя! Ох и прочитает тебе лекцию!

— Мам, ты садистка.

— Тоже мне новость придумал, — фыркает она и толкает меня вперед, а сама идет следом. — Я вечером с Эстель поговорю! Пусть пригласит к нам как-то Андрея с семьёй. Может быть, мне тоже волосы завить? Пусть меня накрутит девочка. Я посмотрю, а потом запишусь на химию!

— Не легче ли в салон сходить? — бросаю недоумённый взгляд в её сторону.

— Не люблю эти салоны!

Общество она не любит. Отвыкла. Лишь пару раз в год появляется на людях. В остальное время заточена в своём замке добровольно.

— На дом пригласи, — предлагаю ей.

— Вот и приглашу ту девочку!

— Делай, как знаешь, — отмахиваюсь, но при воспоминании о девочке не могу сдержать улыбку. — И меня тоже пригласи. Мне очень понравилась девочка. Я даже не могу тебе описать, как сильно после неё захотел именно дочь.

Интересно, а какая всё же у нас с Олесей малышка?

Эти выходные обещают быть очень долгими.

Открываю дверь в кабинет отца и решительным шагом вхожу, стараясь держать лицо и сразу засмеяться с выражением лица отца.

Тот отрывает взгляд от бумаг, переводит его на меня и останавливается на волосах. Его ноздри раздуваются, и взгляд становится многоговорящим.

Он так и кричит: «Что с моим сыном? Какая психушка примет его сегодня и срочно?»

— Боже! — не удерживает он и от словесных комментариев. — Это кто на тебя напал? Надеюсь, это можно убрать? Смыть водой? — бросает он, пальцем указывая на свою голову, где у него, в отличие от меня, красуется короткий ежик.

— Не смывается, отец, — бросаю с притворной грустью и опускаюсь на кресло перед отцом. — Химию сделал. Решил имидж сменить. Мне кажется, что мне идет! Моложе стал выглядеть…

Моложе, словно клоун, но честно признаться, мне это нравится. Безумно. Думаю, всё дело в том, что сделал мне эту красоту ребёнок, воспоминания о котором греют душу.

— Мда уж, — выдыхает он. — Ты вроде ещё молод для кризиса среднего возраста. И в жизни у тебя всё хорошо… С чего вдруг тебя бахнуло?

— Разве хорошо? — хмыкаю.

— Разве плохо? — отзеркаливает он, сложив руки на груди. — Скоро женишься. Будет ребёнок. В деньгах не нуждаешься. Что ещё нужно?

— Счастье? Любовь? — подсказываю ему.

— Всё это неважно, сынок, — с грустью выдыхает он. — И жену свою полюбишь. А уж ребёнка точно будешь любить. Родиться. Увидишь кроху и сразу полюбишь, — произносит так, словно сам прошёл через всё это, но я знаю, что с мамой у него была красивая история любви. — Не думай, что я бесчувственный чурбан. Всё знаю. Всё понимаю. Но любовь в жизни даётся всего один раз. Ты свою… спустил в унитаз. Олеся была хорошей девушкой и очень мне нравилась, но хватит тебе уже по ней страдать. Сколько лет уже прошло! Семь? Хватит! Строй семью с Ксюшей и забудь уже о том, что когда-то было лучше! У меня тоже когда-то зубы были лучше и своя была большая часть. И что теперь — страдать по прошлому?

Вздыхаю и закрываю тему, заговорив о работе.

— Я за бумагами приехал, — объявляю ему, потеряв настрой шутить насчёт кудрей. — Дома изучу.

— Я сделал тебя уже копией, — тянет и достает из выдвижного ящика папку. Протягивает мне. — Надеюсь, твоя химия смывается. Не хотел бы заставлять тебя перед свадьбой всё под ноль состригать.

— Не знаю, — качаю головой, предпринимая слабые попытки поднять настроение. — Если смоется, то придётся делать заново.

Отец недовольно качает головой, но, кажется, инфаркт ловить не собирается.

— Я пойду, — поднимаюсь на ноги, направляюсь на выход.

Больше шутить не хочется совсем.

— Давай поужинаем и поедешь, — предлагает отец, поднявшись следом. — Ксюша у родителей или дома?

— С подругами сегодня, — произношу, обернувшись. — Хорошо, поужинаем.

— Пусть отдыхает Ксюшенька. Ребёнок родиться — будет некогда.

Не думаю, что Ксюша с появлением ребёнка откажется от развлечений. Наоборот, выдохнет, ведь сейчас многое ей я запрещаю. Многое из того, что она делала не в положении. Например, гулять в клубах по ночам, находиться рядом с подругами, когда те курят. Сама Ксюша не курит, к счастью.

Воскресенье жду, как свой день рождения в детстве. С нетерпением и волнением, потому что в этот день должна была приехать моя Ляйсан. Сразу же после рождения Или Ляйсан для меня стала словно сестра. Она от такой беды меня спасла, и по сути только благодаря ей я жива, здорова, счастлива в браке и моя дочь со мной. А ведь не заговори она со мной в тот день в роддоме — то не было бы у меня моей Кудряшки…

У Ляйсан и её мужа бизнес за границей, и они часто мотаються в Штаты, но каждый раз, когда они приезжают, то Андрей и Захар, муж моей почти что сестры, забирают детей и оставляют нас с Лясей одних.

И в этот раз не делают исключения. Забирают детей в термо-комплекс и даже не попрощавшись, исчезают. Но, думаю, мужчинам самим такой отдых нравится. Они спокойно сидят в бане, пьют ромашковый чай, обсуждают бизнес без конца. Оба трудоголики ещё те. А за детьми присматривают аниматоры.

Не успевает Ляйсан даже сесть на диван, как я начинаю ей рассказывать всё, что случилось у меня, делюсь самыми сокровенными мыслями, ожидая от неё решения моей проблемы — как перестать думать о бывшем.

— Да и пошел он! — выносит вердикт Ляйсан.

— Я тоже так думаю, — киваю, нервно покусывая губы.

— Даже не думай уходить от Андрея, Олесе! Я тебе этого не прощу! Он для меня уже почти как брат! — строго мотает передо мной пальцем.

— Я и не думаю… — растерянно произношу.

Уж от кого, от кого, а от неё такого я не ожидала.

Почему все думают, что я собираюсь уходить от мужа, стоит заговорить о Максиме?

— Потому что Андрей лучший из мужчин, — продолжает подруга. — Кудряшку как любит! Дом этот огромный для вас купил. Ты ни в чём не нуждаешься. Да и в постельных делах он неплох, ты говорила.

Ни одной причины уйти от него я не вижу.

— Я не собираюсь! — громче произношу, но она, кажется, меня не слышит, потому что продолжает дальше уговаривать не бросать моего мужа.

— Ну и молодец! — восклицает. — Ладно бы, если бы Андрей был, как Захар мой. Я его каждый день почти что прибить хочу. Но твой…

— Да что вы заладили о том, что я собираюсь уходить? — не выдерживаю, сорвавшись на Ляйсан. — Что ты, что свекровь? Я вам хоть слово сказала о том, что люблю Максима? Что мужа не люблю? Я тебе говорю, что Макса увидела, и мне больно, а ты мне твердишь, мужа не бросать! Я хоть намёк давала на разлад в наших отношениях?

— Потому что чаще всего так и происходит, Олесь! Даже я вернулась к бывшему!

— Я не люблю его!

Ляйсан вдыхает тяжело и недовольно, взглянув на меня, как на нерадивое дитя.

— Может, не любишь, но чувства остались, — пожимает она плечами.

— Я жена Андрея! — твержу строго по слогам. — С ним и буду! И ребёнок у нас будет!

— А вот насчёт ребёнка — молодец! Ребёнок вас с Лапиным ещё больше объединит. Он и так в тебе души не чает, а если ещё и ребёнка ему подаришь — так вообще станет тебе поклоняться. Хотя он и так тебе поклоняется, — хмыкает она, вспоминая безотказность моего мужа. Если я попрошу его достать мне с неба луну — он достанет, чтобы меня не расстраивать.

Мужчины с детьми возвращаются поздно, но довольные и уставшие. Поэтому Андрей великодушно предлагает всем остаться у него, чтобы не будить детей, которые уснули в детской палатке — только войдя в неё и разложив игрушки. При этом все сразу уснули, бедняжки.

— Олеся, — муж обнимает меня сзади, притягивая к себе ближе и утыкаясь носом в мою макушку.

— Да, дорогой? — я отвечаю с грустью в голосе.

Я думала, что Ляйсан меня поддержит, поможет справиться с чувствами, а по итогу я ещё больше утонула в этом болоте.

— Я сегодня весь день нянчился с младшими Айдаровскими, — делится Андрей с теплотой в каждом слове. — А ты бы хотела двойню?

— Оф, не знаю, — вздыхаю, представляя себя мамой двух сорванцов. — Так не сложно, но как вспомню бессонные ночи, то хочется одного. Пока одного. Лучше по очереди и несколько раз, чем сразу двойню!

— Ну если будет двое, то няню наймём, — рассуждает муж, планируя наше будущее в этом ключе. — Да и мои родители есть. Но я бы хотел двойню. В идеале королевскую. Чтобы и мальчик, и девочка, — мечтательно выдыхает он.

— Может, ЭКО сделаем? — предлагаю мужа, развернувшись в его объятиях. — У нас не выходит. Но мы оба здоровы. Это не так ужасно, если воспользоваться услугами современной медицины.

— Даже не знаю, — задумчиво тянет. — Я слышал, женщинам это даётся сложнее. Уколы всякие. Подсадки. Нервы.

— Я не боюсь, — решительно соглашаюсь на такой вариант. — Я с подругой, бывшей Альберта, проходила всё это. Да, не сама. Но… мне не страшно. Я уже знаю, каким и какие ощущения. Маша рассказывала. Мой организм не молодеет, Андрей. У нас буквально ещё лет пять, а затем беременность может быть и с осложнениями. А я хочу и сына, и дочь… Две беременности нужно как-то умещать в наш короткий график.

— Давай тогда займёмся ЭКО, — соглашается муж, мягко улыбнувшись. — Но после Нового года. Сейчас Кудряшка пойдёт в школу. Нужно помочь ей адаптироваться, привыкнуть к новому режиму жизни, не обделять её вниманием. А после Нового года, думаю, можно начать узнавать и подготовиться.

— Как скажешь, — киваю.

У нас будет ребёнок! У нас есть планы на будущее. Планы, которые нравятся нам двоим.

И в этих планах нет места Максиму.

— А если у нас получится до Нового года привычным способом? — тянет муж, ухмыляясь. — То тоже хорошо.

— Ага, — соглашаюсь, уже представляя себя с малышом на руках.

— Хочу ещё одну дочь, похожую на тебя, — мечтательно признаётся муж. — С этими же завитушками и огромными глазами.

— А я представляю мальчика, похожего на тебя, — со смешком говорю, потому что в моей голове картинка того, как я держу мини-копию мужа. — Такой же серьёзный и заботливый.

— Но ты ведь понимаешь, что у него будут мои генетические проблемы, — уточняет он со всей серьёзностью.

— Да, — киваю, потому что меня его отклонения совсем не смущают. Ну, у человека мозг устроен слегка иначе. Мыслит он необычно. И почему это сразу недостаток? Здесь порой с «нормальными» мозгами голова кругом. — Но ты же справляешься. Таблетки пьёшь. Альберт не пьёт и вроде живёт полноценно и счастливо. Я не вижу в этом никакой проблемы. К тому же у меня тоже есть генетические отклонения. У моей бабушки, матери и прабабушки был диабет. Меня миновало, Кудряшку минует, но кто знает, что будет дальше.

— Извини, просто переживаю, — отзывается он. — Я даже загорелся идеей, — бросает он и целует в плечо, а затем, подняв голову, ловит мой взгляд. Отстранённый.

Я должна ему ответить. Это мой муж. Мой мужчина. Отец моих будущих детей. Любимый папочка моей Кудряшки.

Но… не могу.

Что такое?

— Не сегодня? — спрашивает с понимающей улыбкой на губах.

Он всё видит. Всё понимает. Не говорит прямо о Максиме, но он прекрасно понимает, что бывший муж не выходит из моей головы.

Но его не должно там быть! Не должно!

— Сегодня, — решительно произношу и сама целую мужа, чтобы забыться.

В конце концов, я не изменю никому. Я исполняю супружеский долг.

Я люблю своего мужа! Я уважаю его! И я хочу быть с ним, потому что… потому что он тот, кому я доверяю на все сто процентов.

Никогда не обидит. Никогда не осудит. Никогда голос не поднимет.

Он — идеальный мужчина! И он — мой муж!

Проснувшись утром, за завтраком все приняли решение устроить ещё один выходной для всей нашей огромной компании. Идея исходила от женской части — меня, Ляйсан и наших дочерей. Мужчины были явно недовольны, но под взглядами своих очаровательных дам сдались и отменили все дела.

Куда ехать нашей бандой, решили быстро: загородный домик родителей Андрея. Там есть баня, бассейн и даже небольшая зона для игр для детей. Но меня больше всего привлекла мысль о шашлыке. Лето на днях заканчивается, и мы должны красиво его провести.

Перед тем, как уехать за город, заезжаем в школу, чтобы Андрей и Захар наконец-то разобрались, как девочки попадут в один класс. Захар и Ляйсан даже предложили Иришку в тот же класс или перевести её. Плевать, кого и куда, лишь бы были вместе, иначе будет конец света.

Рассадку по машинам выбрали не по семьям, а по интересам, если так можно сказать. Иля с Иришкой ехали с Андреем и Захаром, а мы с Ляйсан и её младшими сорванцами. Судя по танцам в пробке, малышкам было очень весело с отцами. Мы же ехали спокойно, мягко убаюкивая двойняшек.

Занимая свободные места на парковке у школы, мужчины направились решать вопросы внутри. Девочки же, достава мелки, рисовали около машин, играли в классики и наслаждались детством.

— Мам, — подходит Иришка к окну матери и быстро шепчет ей что-то на ушко.

— Зайка, — вздыхает Ляйсан, оглядевшись по сторонам и остановив взгляд на младших. — Малыши только что уснули… Если я уйду, а они проснутся, устроят такой скандал, что Олесе не сдобровать!

— Что случилось? — вмешиваюсь в их разговор.

— В туалет хочет, — отвечает подруга одними губами.

— Тогда я схожу! — говорю и отстёгиваю ремень. — Ты за Кудряшкой присмотри, — прошу её, аккуратно открывая дверь, чтобы не разбудить мелкие ураганы на заднем сидении. — Кудряшка, не хочешь?

— Нет! — качает она головой, оглядываясь на подругу. — Папа сказал перед дорогой сходить, я сходила, а Иришка не захотела. А я теперь не хочу!

— Тогда оставайся и помоги Ляйсан, — прошу свою послушную дочь. Правда, слушается она только, если Андрей ей что-то говорит. Если скажу ей перед дорогой зайти в туалет — тоже не захочет. — Хорошо?

— Хорошо, мама! — отвечает она и, бросив мелки, занимает моё место в машине.

Я же взяв Иришку за руку, веду её в школу.

— Помнишь, как мы раньше играли? — спрашивает меня малышка по дороге.

— Как? — уточняю.

— Что у нас с Илей две мамы, — вспоминает, вызывая у меня улыбку. — Я так скучаю по Иле сейчас. Когда мы не вместе — очень очень скучаю. Она же моя любимая сестричка!

— Она тоже по тебе скучает.

— Можно я завтра у вас ещё останусь? — задаёт вопрос, к которому я уже подготовлена её словами. — Мама и папа всё равно малыши заняты, а мы с Илей будем играть. Дядя Андрей сказал, что на лошадках нас покатает. Но сказал, что тебе спросить надо, потому что тебе за нами смотреть, а он на работе.

— Я не против!

— Спасибо, мама Олеся! — радостно подпрыгивает. — Ты самая лучшая!

— Вот же подлиза! — с хохотом выдыхаю, ведя егозу по коридору.

Я никогда не возражала против Иришки в нашем доме. За те три года, что мы жили все вместе, я начала считать эту девочку своей дочерью тоже. И даже уже в браке с Андреем я радовалась её успехам в спорте, как своим собственным. На шпагат Иришку посадила я, вспоминая свои занятия по растяжке, играла с девочками в балет. Так и заметила, что Иришка тянется к спорту.

В нескольких шагах от туалета, бросаю взгляд вперед, чтобы взглянуть в сторону кабинета директора. Вдруг Андрей и Захар уже всё решили. Но я замираю, когда глаза задерживаются на фигуре в нескольких метрах от нас — пораженно смотрящей на… Иришку.

Максим.

Что он здесь делает? Опять?

У него есть ребенок? Альберт не говорил про детей. Да даже про брак его ничего не говорилось.

Не мог же он меня бросить и тут же с кем-то сойтись? И сразу завести ребенка.

Хмм…

Нет, не мог.

Тогда что он делает в школе? Не сам же там учится!

— Олеся? — Максим делает шаг к нам с Иришкой, и я понимаю, что девочку лучше спасать. Психологических травм ей еще не хватало. Ляйсан потом Максима убьёт. Меня пожалеет, как подругу, а вот моему бывшему мужу непоздоровится.

Я открываю дверь туалета и собираюсь сбежать туда с Иришкой, но вовремя вспоминаю, что это учительский туалет и без разделения по полу, а значит, Максим может зайти вслед за нами.

А значит, выход один.

— Олеся! — повторяет он, оказавшись еще ближе.

Этого мне ещё не хватало!

— Зайчик, ты сама справишься? — спрашиваю Иришку, указав ей рукой на вход в туалет.

— Да. Я быстро! — отзывается она и заходит.

Прикрываю за ней дверь и бросаю взгляд на бывшего мужа — недовольный, намекающий на моё раздражение взгляд.

— Чего тебе? — с вызовом спрашиваю.

— Эта девочка — моя дочь?

— Нет.

— Олеся, я умею считать! — рычит он.

— Видимо, не умеешь. Но Ира — не твоя дочь, — хмыкаю я, разведя руками.

— Ира — значит… — он говорит имя дочери Ляйсан. — Ирина Максимовна. Звучит.

— Она — Ирина Захаровна, — и я ведь не вру. — И она точно его дочь!

— Она — моя дочь! — ещё и спорит со мной дурак. Слепой дурак! — Я уверен в этом на сто процентов! Иначе бы Альберт вас не скрывал!

О божечки!

Логика есть, но глаз нет!

— Альберт? — переспрашиваю я. — Скрывал… Ты говорил с Альбертом?

Надеюсь, он ничего лишнего не сказал.

Обещал ведь.

— Да, — с вызовом отвечает он и делает шаг ко мне. Нависает. — Он отказался мне помогать, что значит лишь одно.

Означает, что Альберт не предал меня.

— Плевать мне, что это значит, — перебиваю его, пальцем упираясь в его грудную клетку. — Ира — не твоя дочь, и точка, — произношу я и отхожу от него, ровно в тот момент, когда Иришка выходит из туалета, поправляя свою футболку.

Надеюсь, он отстанет от меня.

Не будет при ребенке устраивать сцену.

— А в машине есть влажные салфетки? — спрашивает малышка, подняв свои ладошки и показав мне. — Там нет мыла в этой штуке. Я просто водичкой помыла. Но без мыла всех микробов не убьёшь!

— Есть, — киваю и одариваю Иришку улыбкой. — У меня в сумочке. С цветочным запахом и обычные с антисептиком.

— С цветочками, — делает она выбор, заулыбавшись. — У тебя всегда вкусные, с цветочками!

— Договорились!

— А вы уже поговорили? — оглядывает она меня и Максима. На последнем задерживает чуть более любопытный взгляд, изучая его. Он же в ответ на неё смотрит так же. Проходится глазами по всему её лицу, ища… схожесть с собой? Забавно будет, если найдёт. — Мы можем идти? Нас же ждут!

— Можем, — хватаю Иришку за руку и уже собираюсь тянуть на выход. Подальше от того, кто считает себя отцом этой крошки.

— Девочка, — Максим привлекает внимание Иришки, коснувшись её плеча и тут же убрав руку, когда ловит её недовольный взгляд. — Как тебя зовут?

— Иришка, — отвечает она и делает шаг от него, как бы прячась за меня. — Но мама учила с незнакомцами не разговаривать! — восклицает она, скривившись воинственно.

— Боевая, — хмыкает этот идиот. — В меня, — с гордостью бросает.

Ошибается! Эта боевая девочка вся в свою мать! Когда нужно — милашка, а когда нужно — голову оторвёт своему обидчику и защитит всех, кто ей дорог.

Иля у меня нежнее. Но вместе с Ирой они словно бы дополняют друг друга. Мы с Ляйсан знаем, что Иришка защитит их двоих, а Иля сможет остановить подругу.

— Не в тебя, — бросаю ему, но запротестовать бывший муж не успевает, потому что Иришка срывается и с криком бежит к своему настоящему отцу.

— Папочка! — радостно визжит, несясь к Захару, словно не видела его год.

Айдаров ловит её, подхватывает и поднимает в воздух, громко и счастливо рассмеявшись при виде мини-копии своей жены.

— Не лезь к нам, Максим, — говорю ему тихо, тотчас направившись к Айдаровым.

— Всё хорошо? — мрачно уточняет у меня Захар, грозно зыркнув на Максима.

Прекрасно вписывается в роль ревнивого мужа.

Сам того не осознавая, помогает мне избавиться от него и его приставаний насчёт ребёнка.

Сегодня удача явно на моей стороне. И дочь не моя, и муж не мой.

— Да, — киваю, улыбнувшись. — Пойдём к машине?

— Точно всё хорошо? — всё же настаивает на ответе, медленно опуская дочь на пол и не сводя взгляда с Макса. — Не нравится мне, как этот мужик на тебя смотрит. Вы, девчонки, наверное, идите. Я поговорю с человеком.

Знаю я эти разговоры!

— Пойдём, — настаиваю и, обхватив за локоть, тяну на выход.

Взглядом прошу Иришку мне помочь, и та послушно берёт папу за вторую руку.

— Пошли, папочка! — цокает она язычком. — Трогать злых людей нельзя. Заразишься.

— У меня после твоей матери иммунитет, Иришка, — фыркает Айдаров, но, благо, позволяет нам себя увести.

Максим

Сжимаю в руке резинку для волос, что упала с головы моей дочери. На ней всего несколько волосков, но этого будет достаточно, чтобы сделать тест ДНК. Тогда Олесе некуда будет деваться. И даже этот шкаф, которого моя дочь называет отцом, не поможет.

Ещё и смотрел так собственнически!

Ничего! Скоро я заберу у него свою дочь… и жену…

М-да уж… И куда я заберу их? Второй семьёй?

Вот же влипнул!

И как быть?

Буду разбираться с проблемами постепенно. Сейчас важно сделать тест, затем предъявить Олесе, а уже потом думать, что делать дальше.

И всё же сегодня я удачлив. Не успел к директору зайти, а Олесю уже нашёл. И дочь увидел. Но их адрес мне по-прежнему нужен — и лишь директор может мне его дать.

Хмыкнув вслед Олесе и её семье, продолжаю путь к кабинету директора. По пути заворачиваю резинку в салфетку от очков, чтобы наверняка не потерять ни одного волоска.

— Да, Андрей Николаевич, конечно! — доносится до меня раскатистый голос директора из-за полуоткрытой двери. — Почему вы мне сразу не сказали? Я бы всё устроил! Я же не знал, что ваша дочь хочет в один класс с этой девочкой!

— Спасибо за понимание! Это важно для моей дочери, — отвечает мужчина, открывая дверь кабинета ещё шире. — Всего доброго! — полностью покидает кабинет директора, и его взгляд встречается с моим.

Лишь взглянув на него, сразу же узнаю в нём Андрея Лапина — отца милой Кудряшки.

Кудряшка тоже в эту школу ходить будет? А вдруг с моей дочерью в один класс? А если подружатся?

Мне очень нравится эта идея!

Улыбнувшись, делаю шаг к нему, потому что одна мысль о дочери этого человека вызывает у меня улыбку. Хочу расхвалить ему её, хоть думаю, он и сам знает, что она у него — прелесть.

— Андрей! — окликаю его, но тот и без этого уже заметил меня и отчего-то недоволен.

Он опускает взгляд и закусывает губу, словно бы сдерживает себя от чего-то или… или пытается вспомнить, кто я. Помню, Маша говорила, что у него с этим проблемы.

— Не узнал? — подхожу к нему. — Максим. Брат бывшей жены Альберта! Мы на их свадьбе виделись с тобой!

— Я помню тебя, Максим. Прекрасно помню, — отзывается он. Мрачно и недовольно. Ещё и смотрит так, словно я его подставил или подвёл.

Чего это с ним? Какой-то он агрессивный.

— И прекрасно знаю, какой ты козел, — продолжает он, а мои глаза становятся всё шире и шире. — Но я тебе даже благодарен за то, что ты такой.

— Чего?

— Живи счастливо, мужик!

— Что? — искренне недоумеваю. — Ты вообще что несёшь?

— Не будь мы в стенах школы, я бы тебе даже врезал, но не буду, — окончательно добивает меня. — Моей жене это не понравится. Но прошу тебя, исчезни из этой школы. Не появляйся больше в жизни нашей семьи!

Что у него в башке вообще? О чём он думает?

Что я ему сделал?

— Господа, у вас всё в порядке? — разносится голос директора школы, который выходит к нам.

— Да! — отвечает ему явно больной на голову Лапин, бросив на меня последний уничтожающий взгляд и пройдя мимо.

Молча смотрю ему вслед, пытаясь понять, что случилось с этим человеком. Внешне вполне себе нормальный мужик, но с башкой там явно не в порядке.

Нет, он точно больной!

Взял и ни с того ни с сего на меня быканул.

А что я ему сделал?

И что за бред он нёс?

Мы с ним лично никогда не пересекались. Когда я мог ему что-то сделать? И ведь даже бизнес у нас никак не соприкасается.

— У вас всё хорошо, Максим Александрович? — обеспокоенно подходит ко мне директор.

— Да, — отзываюсь, переключив внимание на него. — Кто это был?

— Андрей Николаевич Лапин, — выдаёт без запинки. — Отец одной из наших учениц. Довольно приятный человек. Не знаю, отчего он на вас среагировал…

— Мы старые знакомые, — безразлично бросаю. — Не обращайте внимания. Может, встал не с той ноги.

Точнее, родился не с той ноги!

Нет, но правда! Что я ему сделал? Где мы могли хоть случайно пересечься?

— Ладно… — выдыхаю и перехожу к сути своей проблемы. — Можете мне дать данные на одного из родителей ваших учениц?

— Нет! Это запрещено! — тотчас восклицает, отпрыгнув от меня так, словно я предлагаю ему кого-то убить. — При всём моём уважении к вам, я не могу так поступить. Да и… нет у меня таких данных. Личные дела на детей хранятся у моего заместителя.

— А адрес можете дать? — продолжаю, не реагируя на его отказ. Все они в самом начале ломаются, а затем сдаются. Натура у этих чинуш такая.

— Адрес проживания? — уточняет.

— Да.

— Он есть в личных делах детей, но… большую часть информации мы собираем по началу обучения детишек. У нас лишь официальные данные, без фактических.

— Мне очень нужно дело! Пожалуйста! — молю его, хотя не в полную силу. По глазкам вижу, что сдастся.

— Не могу.

— Лишь адрес, — повторяю. — Это бывшая подруга моей покойной сестры. Мы потеряли связь после её смерти. На днях я увидел её. Хочу пригласить на поминки. Но ни телефона, ни адреса не знаю. Прошу вас.

— Подруга вашей покойной сестры? — повторяет, и в его глазах появляется сочувствие и понимание.

Всё же не до конца прогнил.

Этот факт радует.

— Ладно, — сдаётся. — Приходите в четверг. Мой зам вернётся, и вместе с ним посмотрите. Но лишь адрес и из моих рук!

— Спасибо большое!

Покидаю стены школы в удовлетворённом состоянии. Целые выходные ждал — и до четверга подожду. К тому же к этому времени будет готов тест ДНК. И тогда мне будет что предъявить Олесе.

Но… уже в среду я получаю результат теста ДНК, который шокирует меня, разбивая моё сердце.

Ира не моя дочь…

Ира — дочь мужа моей жены.

Получается, Олеся вышла замуж и забеременела сразу после нашей размолвки.

Быстро же она, однако, отошла от нашего разрыва! Очень быстро!

Ну и плевать!

На эмоциях звоню своей невесте и предлагаю ей вместе выбрать ресторан для свадьбы и прочее.

Эта девушка под сердцем носит моего ребёнка. И я должен заботиться о своём будущем ребёнке, а не о человеке из своего прошлого, который изменил мне — судя по срокам, ещё будучи в процессе развода.

В четверг за данными Олеси не прихожу. Пропускаю, настойчиво отгоняя от себя любые мысли побороться за Олесю!

Я каждый раз выбираю своего ребёнка! Того, который скоро родится и которого я буду любить.

И так будет всегда.

У Олеси своя семья. У меня — своя.

Месяц спустя

Олеся

— Я займу нам места, — говорю Ляйсан, которая не идёт, а несётся в сторону туалета.

Самое ужасное в Москве в это время суток — пробки. Во сколько ни выезжай, всё равно встанешь в пробку, и обязательно кофе накалит обстановку.

— Я быстро! — отзывается она, испаряясь за дверью.

Кивнув ей, спешу в класс на первое школьное собрание в учебное время. Первое было тридцать первого августа. Мы забирали книги, голосовали за членов родительского комитета и распределяли всевозможные обязанности.

Многие родители сразу же отказались, и в итоге в родительском комитете — я, Ляйсан и ещё одна мамочка на опыте. Но брать на себя обязанности главы или её зама она не согласилась. Предложила быть на подхвате и, если что, подсказывать.

Вхожу в ещё пустой класс и, пользуясь возможностью, занимаю нам с Ляйсан места за партой, где сидят наши дочери. Вообще, девчонок хотели рассадить — посадить мальчик-девочка. Но Иришка такую лекцию выдала классному руководителю и директору! Столько аргументов привела, что в итоге педагоги сдались и оставили их вместе за второй партой у окна — поближе к учителю, чтобы она в случае чего смогла утихомирить эту парочку болтушек.

— Олеся Игоревна, добрый вечер! — приветствует меня классный руководитель дочери.

— Добрый вечер, Татьяна Николаевна, — отзываюсь и, оставив вещи, подхожу к ней. — Что-то случилось? Иля что-то натворила?

— Нет, что вы! Ильяна — прекрасный ребёнок, — отзывается она с улыбкой. — Я хотела бы предложить родительскому комитету экскурсию. Поехать всем классом в экспериментальный музей. Деткам весело в таких местах. Нужно как-то скоординировать: собрать средства, узнать всё. В прошлом году мы ездили — детки из класса постарше были в восторге. До сих пор вспоминают.

— Экскурсия? Можно! Обсудим эту идею с классом, и тогда начну узнавать насчёт цен и прочего.

— Конечно! — отзывается, неловко уведя взгляд. — Но у нас в классе, как вы знаете, учатся три мальчика и шесть девочек из детского дома, и…

— На прошлой встрече вы говорили, что их спонсирует фонд, — перебиваю, поняв, о чём она. — Они могут давать согласие на такие выезды? Кто-то из представителей будет сегодня?

— Да, обещали быть, — кивает головой. — Но понимаете, детки там хорошие. Если фонд откажется, то… будет неловко перед детками. Что, если вначале обсудить с фондом, а затем уже выносить этот вопрос на голосование? Или же…

— Не переживайте! — вновь перебиваю. — Если фонд откажется, то я готова оплатить им билеты. Моя дочь подружилась с двумя девочками, и я не вижу в этом проблемы. Как и мой муж. Мы оплатим билеты из своего кармана, если фонд откажется. В конце концов, счастье детей не может стоить денег.

У меня Андрей за раз на «Кудряшку» больше тратит, чем будет стоить этот музей на нескольких детишек.

— Ну если так, то… давайте обсудим, — смущённо отзывается она, одарив меня улыбкой.

Кивнув ей, возвращаюсь на своё место и жду Ляйсан, чтобы обсудить с ней экскурсию.

Класс медленно наполняется родителями, поэтому, когда Ляся появляется, помимо меня и Татьяны Николаевны в классе присутствуют и другие родители.

— Как у вас здесь? — опускается на стул и оглядывается по сторонам. Мало ещё народу.

— Мы рано приехали, даже с учётом пробок, — бросаю, напоминая ей. — Классная предложила экскурсию для детей.

— Да! Отлично!

— Дети из детских домов, — коротко рублю фразами. — Там фонд может не оплатить.

— Ой, заплачу я, — взмахивает она рукой. — Большая проблема, что ли? Да у нас половина родителей готова скинуться. Не помнишь, как в начале года собирали боксы с канцелярией для этих детишек? У нас в классе, благо, хорошие родители! Одни предложили, другие поддержали! Думаешь, кому-то будет лень скинуть лишние пятьсот или тысячу на этих детишек? Не думаю!

— Ну я примерно так же и сказала, — поддерживаю её, соглашаясь. — Вызвалась сама оплатить.

— Я в доле!

— Но вначале надо с фондом обговорить, — останавливаю её. — Представитель фонда сегодня должен будет прийти.

— Да. У меня тоже есть вопросы к этому фонду, — отзывается она.

Мой взгляд взметается к двери в ожидании третьей из нашего родительского комитета. Она обещала тоже пораньше прийти и принести варианты боксов для подарков учителям на День учителя.

Но вместо Лизы в проходе я замечаю ту, что не видела уже давно. Очень давно.

Моя бывшая свекровь. Постарела, изменилась очень, но всё же узнать её можно с лёгкостью.

Она входит в класс с улыбкой и в хорошем настроении. За эти годы изменилась не только её внешность, но и настрой. После смерти Маши она практически потеряла себя, превратилась в свою тень. Но сейчас это вновь цветущая, элегантная женщина.

Сразу же за ней входит Максим.

Твою же бабушку! Их мне здесь ещё не хватало!

Зачем они здесь? Разве у них дети-первоклассники есть?

Хватаю подругу за руку и, развернув её, прячусь за ней, хоть и знаю, что рано или поздно себя выдам.

— Что случилось? — недоумённо спрашивает она.

— Бывшая свекровь и муж! — шиплю.

— Где?! — спрашивает она, вертя головой и привлекая к нам внимание, потому что я слышу, как моя бывшая семья подходит к нам. Останавливаются перед нашим столиком.

— Олеся! — восклицает Ольга радостно и слегка вопросительно.

— Добрый день! — вылезаю из своего укрытия, проклиная подругу, которая спалила нас. — Максим, привет! Я здесь… пуговицу смотрела.

— Привет, — отвечает Максим, глядя на меня и, кажется, даже не моргает.

— Ляйсан, глава комитета, — представляется моя подруга. — Олеся — мой зам. А вы? Не видели вас на первом собрании!

Ну куда? Куда её несёт?

Зачем она завязала разговор?

— Ольга, владелец фонда «Второе дыхание», — бросает моя бывшая свекровь. — Мой сын Максим — главный спонсор фонда и периодически меня подменяет, решая некоторые вопросы. Мы здесь в качестве представителей детского дома. Отвечаем за сирот, которые учатся в этом классе, и их интересы.

Твою мать!

Только мне так могло повезти!

Только я могла так влипнуть!

— Планируется экскурсия, — подаю голос нервно и неуверен gef. — Фонд сможет выделить средства?

— Выделит, — бурчит Максим.

— Замечательно! — берёт слово Ляйсан, которая делает вид, что всё в порядке. И, с одной стороны, правильно делает, но мне с нервами справиться сложно. — А ещё у моей дочери день рождения! Она хотела пригласить некоторых одноклассниц, в числе которых девочки из детского дома. Мне нужно непосредственно в детский дом обратиться или вы можете нам помочь? Подарок не нужен! Просто присутствие. Будут аниматоры, торт, праздник и…

— Я могу помочь! Я курирую этот детский дом. У меня хорошие отношения с директором! — отзывается моя свекровь. — Они с радостью отпустят детишек! Считайте, уже пригласили!

— Догнала! — восклицает Эстель и появляется около Максима. Касается его руки, и ровно в эту секунду она замечает меня. Её глаза расширяются. Она переводит взгляд на брата и…

— Я ничего не знаю! — отпрыгивает от него, виновато глядя на него. — Я здесь ни при чём!

— Эстель? Ты что здесь делаешь? — недоумевает Ляйсан.

— Это моя мама… мой брат… — растерянно отвечает она, прекрасно понимая, что её появление только больше всё усложняет и без того сложную ситуацию. — Мы здесь как представители фонда. За детдомовских детишек отвечаем.

— Я это… пойду, наверное. В магазин надо! — выдавливаю первое, что приходит в голову. — Расскажешь потом, что было!

Сбегаю, потому что прекрасно понимаю, чем всё может закончиться.

Если Андрей сейчас придёт и увидит Максима, то опять будет злиться. Мне свою злость не покажет, но запрётся в своём кабинете.

— Ага… — кивает подруга.

Перевожу взгляд на Эстель, понимая, что влипла. Мысленно прошу её сделать хоть что-то, чтобы уладить ситуацию. Пусть отвлечёт брата, заболтает его! Всё что угодно! Главное, чтобы не шёл за мной, потому что я не хочу этого разговора.

Подхватываю пальто, сумку и спешу на выход.

Громкие, торопливые шаги за мной намекают на то, что Максим пошёл следом. И сейчас он вновь начнёт выяснять отношения.

За последний месяц, что мы не встречались, я думала, что он успокоился, принял ситуацию и больше не будет меня беспокоить. Я даже вернула себе гармонию, но, видимо, рано радовалась.

— Не иди за мной! — говорю, не оборачиваясь.

— Подожди, — просит он, продолжая следовать за мной по коридорам.

— Зачем?

— Я хочу извиниться! — произносит он, и я останавливаюсь. Оборачиваюсь к нему, но жестом руки прошу его остаться там, где он сейчас находится — в двух метрах от меня.

— Слушаю, — заявляю, скрестив руки на груди.

— Хочу извиниться вначале за то, что тогда наговорил, — начинает он, поджав губы. — В тот день, когда ты ушла. Я не считаю тебя виноватой. И хочу извиниться за то, что недавно донимал. Я знаю, что Ира не моя дочь…

— Прощаю, — коротко произношу. — Это всё? Ну пока! — прощаюсь и, развернувшись, продолжаю путь на выход. Андрей в машине. Попрошу его уехать отсюда, вместо того чтобы он присоединялся к собранию.

— Постой, — Максим в несколько шагов настигает меня и хватает за руку. — Правда прощаешь за то, что наговорил тогда? Я был на эмоциях… Год, как Маша умерла. Выпил с горя и… Прости!

— Максим, закрыли тему, — с вызовом произношу. — У меня уже другая жизнь…

— Но ты меня прощаешь?

Ответить ему я не успеваю. Вначале я отлетаю, а затем вижу, как Максиму прилетает в челюсть.

Чёрт!

А ведь именно этого я и боялась!

С ужасом смотрю на то, как Андрей наносит Максиму один удар за другим. Он успевает несколько раз припечатать моего бывшего мужа в голову и один — в область печени, прежде чем Максим берёт себя в руки и начинает ему отвечать.

Сердце бешено колотится в груди, а дыхание перехватывает. Кажется, что я разучилась говорить.

Хочу их остановить, но не могу даже пошевелиться или окликнуть одного из них.

Как бы ужасно это ни звучало, но больно каждый раз, когда кому-то прилетает. Кажется, что они бьют не друг друга, а меня — всё сильнее и сильнее.

Хочу остановить их, защитить… Но не могу! Не выходит. Стою как статуя и с ужасом смотрю на разбитую губу Максима, на кулак Андрея, весь в крови.

— Не трогай мою жену! Я тебя предупреждал! — рычит Андрей, но последнее слово глохнет в звуке сильного хлопка о пол.

Боже!

Они катаются по полу, нанося друг другу удары.

— Стойте! — с трудом беру себя в руки и влезаю в их драку, пытаясь разнять их.

Сердце готово выпрыгнуть из груди.

Страшно!

За них!

Решительным шагом следую в кабинет директора, чтобы потребовать данные об Олесе и моей дочери. Я не намерен оставлять всю эту ситуацию на самотёк.

Да, возможно, я виноват в том, что был несдержан и обвинил свою жену в причастности к смерти Маши. Да, виноват — и признаю! Готов понести наказание!

Но разве наказывать ребёнком — это нормально? Разве моя вина настолько велика, что можно из-за этого скрывать дочь? Лишать меня и её семьи?

Да даже если и так! Я понёс наказание! Я не видел, как растёт моя дочь, а она сейчас называет папой другого и… и любит его. Любит чужого, неадекватного мужика, а не меня! Она даже не знает о моём существовании!

Всё! Хватит! Теперь Олеся заплатит за то, что лишила меня дочери.

Но разве могу я причинить ей боль? Не смогу… Просто поговорю с ней — и попробуем как-то решить эту проблему. Но для этого мне сначала нужно найти бывшую жену.

Врываюсь в кабинет директора, даже не постучав и пренебрегая прочими правилами приличия.

— Максим Александрович! — восклицает мужчина, которого я застаю за сборами.

— Мне нужен адрес Лапиной Ильяны Андреевны! — заявляю, плюхнувшись в кресло напротив его стола.

— Макси…

— Сейчас же! — перебиваю его и добавляю: — Новая библиотека! Шторы или что угодно! Любой ваш каприз — за адрес.

— Ох, — вздыхает он нехотя и, сдавшись, направляется к выходу. Я следую за ним. Проходим несколько дверей и заходим в небольшую комнатку, которую он открывает своим ключом.

— Повторите мне имя.

— Лапина Ильяна Андреевна. Первый класс. Собрание у её класса сейчас проходит, — стараюсь выдать как можно больше информации.

— Понял. Сейчас, — отвечает он и, подойдя к одному из ящиков, несколько минут в нём роется, а затем достаёт папку. Листает её содержимое и протягивает мне. — Надеюсь, это останется между нами.

— Да, — отвечаю, вчитываясь в строки. — Это всё? — поднимаю на него требовательный взгляд.

— Есть личное дело девочки… — тянет он растерянно. — Но вы говорили только про адрес.

— Личное дело — давайте.

— Извиняюсь за вопрос, но зачем вам? — спрашивает он, натянув что-то похожее на вежливую улыбку.

— Она моя дочь, — отвечаю без утайки, потому что смысла в этом нет. Я планирую дать дочери свою фамилию и имя. Сделать так, чтобы все знали: Кудряшка — моя дочь. Моя наследница. — Я хочу узнать о ней больше, прежде чем возьмусь за дела.

— Максим Александрович… Извините, но я вынужден вам отказать, — произносит мужчина и убирает папку. Но я уже запомнил адрес. — Извините, но нет! Я ничем вам помочь не могу! При всём моём уважении к вам!

Киваю ему в знак того, что принимаю его позицию, и, развернувшись, иду обратно в класс.

Этот час ничего не решит. Я должен быть на этом собрании: Олесе и её «психопату» нужно остыть. А затем… затем я займусь своей дочерью.

Но для того чтобы у меня всё получилось, мне нужна моя сестра — та, которая в курсе всего.

Эстель нахожу около кабинета, где с минуты на минуту должно начаться собрание. Сестра сидит на подоконнике и старательно прячет то, что плачет.

Боже! И эту до слёз довёл!

Ну и козёл же я!

Вздыхаю, принимая ситуацию, и подхожу к ней. Притягиваю к себе этот крошечный комочек вредности и силы. Эстель совсем не похожа на мою родную сестру, но за несколько лет, что мы с ней знакомы, я полюбил эту девочку всей душой.

Иногда мне кажется, что она сильнее многих, кого я знаю. Но одновременно с этим — самое хрупкое создание, которое я хочу уберечь от всех проблем. И уж винить в чём-то сестру я не имею права. Эстель явно ни в чём не виновата. Она не была знакома со мной, когда я с Олесей расстался.

— Прости, — шепчу, гладя её по голове. — Эмоции. Ты же знаешь, какой я ужасный, когда дело касается несправедливости.

— Я не хотела, Максим! — тянет она, виновато глядя на меня. — Мы с Альбертом, когда узнали про Кудряшку, говорили с Олесей. Пытались соединить вас. Молили её поговорить с тобой. Я даже… неожиданную встречу вашу организовывала, но ты в тот день не приехал ко мне, потому что устал на работе. И было ещё несколько попыток… А потом они с Андреем сошлись. И… и мы с Альбертом уже не хотели рушить семью. Кудряшка и Олеся привязались к нему. Да и у тебя с Ксюшей… В общем, мы решили не лезть.

— Расскажи, как всё было? — молю её со вздохом.

— Один урод натравил на Олесю и Ляйсан опеку, — начинает она, поудобнее усевшись на подоконнике. — Им нужны были мужья. Обеспеченные и способные защитить их. Ляйсан с бывшим сошлась. А Олеся… Её с Андреем свели. Это был фиктивный брак: ей — ради дочери, ему — ради бизнеса. Но вскоре их брак стал настоящим. И вот так… Несколько лет они вместе. Счастливы.

— Кудряшка — моя дочь, — не спрашиваю, а утверждаю. — Отвезёшь меня к ней?

— Максим, — сестра тяжело вздыхает и решительно отвечает, — нет. И дело не в том, что я выбрала сторону Олеси или что-то ещё. А в том, что Олеся гордая и упрямая. Я не буду лезть в ваши разборки, чтобы хоть кто-то из нас имел возможность общаться с Кудряшкой. Олеся же может и мне запретить. Понимаешь?

— Понимаю, — шепчу. — Понял. Но помогать же будешь?

— Могу на днях взять Кудряшку к себе, чтобы вы поболтали, но ты не говори ей о том, что ты её отец, — просит, выставив палец передо мной. — Не ломай ей психику. Она счастливый, беззаботный ребёнок. Ваши с Олесей разборки не должны коснуться ребёнка. Для неё Андрей — отец, и так будет продолжаться, пока вы с Олесей не придёте к решению. Договорились?

— Договорились, — соглашаюсь с этой мелочью, которая, кажется, в жизни понимает больше, чем кто-либо.

— У меня много фотографий Кудряшки есть, — заявляет, улыбнувшись. — Тебе скинуть?

— Конечно! — восклицаю. — Зови Кудряшку на днях. Буду пока чужим дядей для неё. Но недолго. Я планирую забрать дочь!

— Не надо!

— Надо! — перебиваю. — Пожила с ними — теперь со мной!

— Максим!

— Не переживай! Тебя втягивать не буду. Дочери психику не сломаю. Разберусь сам. И поговорю с Олесей вначале. Предложу ей совместную опеку. Чтобы и со мной, и с ней жила периодами. Я тоже её отец, в конце концов. Я и так несколько лет её жизни пропустил!

— Хорошо, — нехотя соглашается, но лишь чтобы не спорить. Знаю я эту вредину. — И прости, что сразу не сказала. Я хотела, но… — замолкает, грустно пожав миниатюрными плечиками.

— Ребята, ну вы долго? — возмущённо врывается мама в наш разговор, выйдя из класса и тотчас заметив нас. — Только вас двоих и ждём! — ругает она. Останавливается около нас и оглядывает меня. — Что вообще происходит? Максим, ты догнал Олесю? — закидывает меня вопросами, доставая влажные салфетки из сумки и протягивая мне. — Приведи себя в порядок, сын! С кем вообще поцапался? Олеся побила, что ли? — с интересом рассматривает меня и с лёгким беспокойством во взгляде.

Мама всегда мама. И поругает, и позаботится. И переживать будет, хоть и не покажет, потому что знает: жалость к себе я не люблю.

Лишь однажды ей позволил плакать от переживаний за меня — после смерти Олеси, когда не мог в себя прийти и… творил безумие. Такое, что, если бы мой ребёнок сотворил подобное с собой, я бы лично его убил.

— Муж её ненормальный, — отвечаю, недовольно поджав губы при воспоминании об этом больном. А как его ещё назвать? Накинулся ни с чего!

— Муж? — удивлённо повторяет мама. — Олеся замуж вышла во второй раз? Да ты что? Ой… И ребёнок есть? Ну если она на собрании была? Или нет? Максим? — требует у меня ответа. — Эстель? — ищет второго ответчика.

— Потом расскажу, мам, — обещает Эстель, хотя, думаю, не расскажет. Лезть не будет, как и мне сказала. — По пути домой. Не трогай сейчас Максима, — спрыгивает с подоконника, обнимает маму и ведёт обратно в класс.

— Ой, много я спросила? — продолжает мама возмущаться. — Как подошла — сразу перестали болтать! А я, может, тоже хочу знать! Секреты какие-то! А мне же интересно!

— Мам… — одёргивает её сестра.

Но она лишь безразлично взмахивает рукой, обидевшись, что ей сразу не сказали ничего. Долго будет дуться. Но я ещё пока сам не расставил всё по полочкам, чтобы маме о чём-либо говорить.

Хмыкаю и возвращаюсь в класс на родительское собрание. Хоть и присутствую там физически, мыслями я далеко — в воспоминаниях о Кудряшке.

И всё же моя дочь милая. Олеся её хорошо воспитала. На себя похожую. И внешне — куколка. Так и знал, что из наших с Олесей генов получится не ребёнок, а чудо. Так и вышло.

Прямолинейностью моя дочь в меня. Сразу видно. Но прямолинейность у неё с хитростью — смесь меня и её матери.

Боже! Я отец! У меня есть дочь! Прекрасная дочь!

Ревниво ломаю ручку в своих руках, когда вспоминаю о том, как моя дочь называет ненормального Андрея Лапина лучшим папочкой на свете.

Врезать хочу.

Андрею.

И себе.

Родительское собрание заканчивается, и, не дожидаясь матери и сестры, я сажусь в машину и еду по адресу Олеси и её семьи.

Я должен увидеть свою бывшую жену и дочь!

Но, подъехав, не могу ничего сделать. Потому что не знаю, что могу предпринять в своём положении, чтобы ничего не разрушить.

Зная Олесю, если я устрою скандал или пойду напролом, то сбудутся предсказания Эстель. Даже сестра не сможет мне помочь увидеть дочь.

Поэтому долго стою у ворот огромного дома, пытаясь разглядеть хоть что-то из машины. Но территория слишком велика, чтобы я смог что-либо разглядеть в окнах — кроме света.

Решившись на разговор и успокоив себя, звоню сестре. Спустя несколько минут уговоров она идёт на компромисс. Телефон Олеси не даёт, но обещает написать ей, что я жду её у дома для разговора.

Поговорим. Спокойно поговорим! Буду стараться держать себя в руках, чтобы ничего не испортить!

Решим вместе, как быть со всем случившимся.

Олеся

Нервно поглядываю на экран телефона и на мужа с Кудряшкой, которые сидят на диване и, как всегда, мило и по-семейному щебечут между собой, не отвлекаясь от игры в доктора. Лечат собственного Андрея, который в драке повредил руку и немного расшиб бровь.

Вначале Кудряшка хорошо отчитала своего любименького папочку за то, что он ведёт себя как глупый мальчишка из её класса и дерётся, как маленький. А затем она всё же принялась лечить его. Весь бинт из аптечки потратила, мазей столько нанесла, что удивляюсь: если завтра там хоть след от ранки останется?

«Максим ждёт тебя у дома. Я адрес не давала. Не знаю, как узнал», — перечитываю в который раз за последние пять минут сообщение Эстель.

Бросаю взгляд в окно. Из-за забора не видно, но я чувствую Максима. Ещё до сообщения Эстель почувствовала, что Максим где-то рядом. И последние несколько часов не могу унять сердце, которое гулко стучит в груди. Ощущения такие, словно у меня паническая атака, но слабая.

— Олеся? — окликает муж.

— Да? — резко оборачиваюсь к нему, словно меня поймали на измене.

— Что-то случилось? — спрашивает, послав мне улыбку.

— Что?

Боже, спаси меня! Хочу провалиться сквозь землю от стыда.

— В окно смотришь, — поясняет он, кивнув в сторону окна. — Ждёшь кого?

— Ляйсан, — почти не вру. — Она после собрания обещала заехать. Экскурсию обсудить. Я же сбежала… кхм… сам понимаешь.

— Ладно, — кивает, кажется, не заподозрив меня ни в чём.

Докатилась! Боюсь, что муж узнает об измене, которая не измена. Я просто не хочу конфликта. Ещё одной драки или разборок. Ещё от прошлой не отошла. Куда мне новую?

— Андрей, я пойду прогуляюсь, — произношу неловко, избегая смотреть на мужа. Стыдно. Ужасно стыдно. — В саду, — уточняю. — Нервы успокою.

— Мне с тобой?

— Не надо, — отказываюсь поспешно. — Хочу сама.

— Хорошо, — соглашается спокойно. — Кофту накинь. Прохладно уже. И долго не гуляй. Скоро ужинать будем.

— Ага, — киваю и натягиваю его кофту, которая валялась на диване. — Телефон, если что, со мной, — предупреждаю, указав на смартфон в своей руке.

— Точно всё хорошо? — уточняет, явно заметив, что меня потряхивает от нервов.

— Ага.

— Я сплю на диване?

— Не наш случай, — хмыкаю, улыбнувшись. Обвожу рукой гостиную. — В этом доме слишком много комнат, чтобы ты спал на диване, Андрей.

— И то верно… — вздыхает, но мой ответ понимает.

Драка ничего не изменила. Супружеская спальня остаётся местом для сна обоих супругов, что бы ни случилось.

— Ты можешь у меня поспать, — предлагает Кудряшка, хватаясь за возможность. — В моей палатке. С медведем и зайцем. Я тебе даже подушку дам, папуля!

— Спасибо! — благодарит он её, хохотнув. — Боюсь, ноги торчать будут из твоей палатки.

— А ты свернись, как котёнок, — предлагает ему беззастенчиво.

Улыбнувшись их лёгкой беседе, выхожу на улицу.

В голове всё ещё слова Эстель из сообщения. Не отпускают ни на секунду. Не дают даже вздохнуть свободно.

Поэтому я делаю то, что, может, и будет когда-то моей ошибкой, но не сейчас, когда я чувствую, что это мне нужно.

Я набираю свою свекровь, которая может дать мне дельный совет. И не как мама моего мужа, а как моя мама — как человек, который принял меня как родную дочь. Может поругать, может сделать замечание, может дать совет, а главное — может помочь разобраться в себе.

Ляйсан я не наберу. Она, как истинная подруга, поддержит любое моё решение, а я не знаю, какое решение принять и как разрулить всё, что навалилось на мою голову.

И надо было этому Захару появиться в моей жизни?

— Алло, — обеспокоенно отвечает она. Судя по голосу, она явно уже готовилась ко сну. — Олеся, что-то случилось? Что-то с нашей девочкой? С Андреем?

— Нет, всё хорошо, — успокаиваю её. — Они в доме вдвоём. Общаются, как всегда, — хмыкаю, пожав плечами. Иля и Андрей — как птенчики-неразлучники. — Просто я не знаю, как поступить, и хочу попросить совета.

— Подожди, я на кухню зайду, — просит она, поняв, что разговор у нас тет-а-тет. — Что произошло, Олеся?

— За нашими воротами мой бывший муж, — произношу, глубже кутаясь в кофту Андрея. — Я не хочу говорить Андрею, потому что они уже сегодня подрались, дураки. И охране не могу сказать, чтобы его прогнали, потому что они расскажут Андрею. И… Я не хочу скандалов.

— Андрей — балбес! — восклицает она.

— Как мне его прогнать? Бывшего мужа? — спрашиваю её. — Так, чтобы Андрей не узнал и не начался очередной скандал.

— Поговорить с ним, чтобы уехал, сама не можешь? — предлагает она.

— Если выйду, то охрана Андрею скажет, — вздыхаю. — Да и не хочу я видеться с Максимом. Я Эстель написала, чтобы попросила брата уйти, но он отверг её просьбу.

— Ты сейчас на улице? — уточняет она, несколько секунд задумчиво хмыкая в трубку.

— Ага, — киваю.

— Чтобы Андрея не волновать, это сделала? Или потому что всё же хотела пойти к мужу?

— Чтобы Андрея не волновать и вам набрать, — признаюсь ей.

Хоть и хотелось пойти к Максиму поначалу, чтобы лично прогнать, но я остановила себя сразу же из-за прошлой реакции Андрея на Максима. Поэтому свекрови не вру.

— Возвращайся в дом, — командным тоном приказывает она. — Я сейчас позвоню кое-кому, — бросает, чем слегка пугает. И ещё больше шокирует, добавив: — Но ты должна понимать, Олеся, что после этого звонка пути назад не будет!

— Вы… вы его убить хотите? — шепчу, поражённая происходящим.

— Тьфу на тебя! — восклицает она. — Я тебе что, киллер? Или знаю киллеров? Девочка моя, я, по-твоему, кто?

— Простите, Дина, — виновато тяну. — А что тогда хотите сделать?

— Поговорить, — оставляет тайну за собой. — Но знай, что после моего звонка к бывшему мужу ты уже не вернёшься.

— Договорились! — произношу и, попрощавшись, возвращаюсь в дом к мужу и дочери.

И всё же… Что запланировала сделать свекровь? Как решит проблему?

И совет не получила, и теперь мучаюсь тем, что не знаю, что происходит!

— Мам, ну скажи ему! — втягивают меня в разборки домочадцы, стоит мне появиться в поле их зрения. — Скажи!

— Что сказать? — уточняю, опустившись напротив них.

— Что котик в доме — это круто! — восклицает дочь. — Скажи папе, что это круто.

— Круто, — не отрицаю, добавив и то, что думаю. — Но когда он приучен к лотку и ничего не дёргает.

— Вот-вот! — поддерживает меня муж.

— Коготки стричь будем, папочка! — ласково тянет Кудряшка, хлопая ресничками, глядя на папу. — И поищем такого, чтобы в лоток ходил! Ну пожалуйста! Ты же сам спрашивал, что я хочу на день рождения! Я очень хочу котёнка!

— Может, лучше что-то, не мяукающее с утра пораньше? — предлагает он ей. — А хочешь собаку лучше? Большую? Мы ей в конюшне огромный дом сделаем!

— Ну, папуличка, собака — это страшно! А котик — это мило.

Стягиваю с себя кофту мужа и поудобнее устраиваюсь на диване, с улыбкой наблюдая за тем, как Кудряшка пытается уговорить Андрея на котёнка.

Он не против живности и сам притащит брошенку домой с лёгкостью. И на уговоры дочери бы повёлся, если бы не одна история. У родителей Андрея был котёнок, и Кудряшка, две недели жившая у них, привязалась к крохе. Да и котёнок привязался к Иле. Мы уже думали забрать малыша себе. Свёкры согласились, но у малыша нашли инфекцию, и он умер. Даже лечение не помогло.

Кудряшка очень сложно перенесла его смерть, и это стало травмой не только для моего мужа. Он страдал, глядя на Илю, так, что даже мне было больно.

После этого он готов завести кого угодно, но не в доме. Не хочет, чтобы дочь привязывалась к животному.

Странная логика, по моему мнению: ведь даже если животное будет на улице, дочь к нему привяжется. Но с мужем не спорю. Я вообще стараюсь не лезть в отношения этих двоих.

— А можно тогда собачку, но маленькую? — просит дочь.

— Рыбки? — предлагает в ответ.

— Заведите просто новую лошадь, — советую им я. — Но такую, чтобы могла участвовать в скачках. Для Кудряшки подберём школу верховой езды и…

— Точно! — восклицают оба. А дальше все их разговоры перетекают в обсуждение нового этапа их жизни. Планирования… Слово «мама» там всего пару раз мелькнуло, когда решали, кто будет возить Илю на занятия.

Я уже устала ревновать дочь к мужу. Честное слово, устала!

Иногда мне кажется, что их привязанность — ещё одна причина моего брака с Андреем!

Абстрагируюсь от их беседы и жду, когда Дина отпишется о том, как обстоит вопрос с Максимом. И вскоре мне правда приходит сообщение от свекрови:

«Он уехал. Я всё решила!»

«Что вы сделали?» — нервно печатаю и, закусив губу, жду ответа.

«Поговорила с ним сама. Больше он вас не потревожит», — коротко отвечает. Без подробностей.

«А что вы ему сказали?» — требую деталей, потому что искренне не знаю, что можно сказать мужчине, чтобы он послушал её. Тем более такому упёртому, как Максим.

«Правду. Жестокую правду, которая должна ему вставить мозги. А если дурак и будет лезть дальше, то нет у него самоуважения. Но мне он сейчас обещал уехать».

«Спасибо, Дина!» — отписываюсь.

И что это за правда?

Но надеюсь, сработает, и он больше к нам лезть не будет.

Просыпаюсь утром и, тихо, чтобы не потревожить ещё спящего мужа, иду на кухню. Вчера я обещала домашним блинчики на завтрак. Нужно успеть всё сделать, потом позавтракать, завести Кудряшку к Айдаровым и поехать на вождение.

У меня уже третье занятие по вождению. И, к своему ужасу, я всё ещё путаюсь в том, что нужно делать и как. Андрей пытался показать мне на своей машине: учил, объяснял, заставлял самой ему всё после пересказывать — и я справлялась на отлично! Я всё запомнила!

Но стоит оказаться в машине инструктора — и я опять теряюсь. Забываю, что должна делать. Волнуюсь просто ужасно. Все мысли в голове вылетают.

Признаться честно, боюсь аварии. Боюсь не просто обычной аварии, а какой-нибудь со смертельным исходом или…

Понимаю, что страх пройдёт со временем, но пока ничего с собой сделать не могу. Как черепаха езжу, а учусь со скоростью улитки.

Включив себе на фон сериал, готовлю завтрак, всячески пытаясь отстраниться от мыслей о вождении и о Максиме, который всю ночь не выходил из головы.

Может, сегодня лучше отменить вождение?

И так мысли путаются в той машине, а сейчас и вовсе!

Уже два блинчика выкинула… Сгорели безбожно.

Но нельзя пропускать занятия! У меня и так мало времени до сдачи экзамена. Нужно, наоборот, больше практики.

Нет, пойду на занятия! Буду слушать инструктора и отвлекусь.

Так и сделаем!

Про Максима нужно забыть!

К моменту, когда Андрей и Кудряшка просыпаются и появляются на кухне, я успеваю приготовить блинчики и даже вымыть за собой посуду.

— Кто это у нас здесь такой красивый и хозяйственный? — Муж подходит сзади и быстро чмокает меня в щёку. — Да ещё и блинчики мои любимые приготовил! Лучшая женщина!

— Лучше угадай, кто сегодня опять доведёт инструктора до нервного тика, — бросаю ему, коротко хохотнув.

— Женщины для того и созданы, чтобы доводить мужчин до нервного тика, — хмыкает муж, пожав плечами.

— И я? — подаёт голос Кудряшка, забираясь на стул.

— Нет, — Андрей отпускает меня и оборачивается к дочери. — Ты создана, чтобы я мечтал о покупке ружья.

— Зачем? — недоумевает дочь, а я уже как-то видела, как он рассматривал сайт с оружием.

— Поговорим об этом к твоим шестнадцати, — бросает он ей, решив не пугать раньше времени.

— Вообще-то встречаться с мальчиками она может уже и сейчас, — произношу как бы невзначай. — Один одноклассник пригласил её завтра погулять…

— В смысле?! — вскрикивает Андрей, в секунду оказавшись перед Илей. — Какой это мальчик?! Зачем? Зачем гулять с мальчиками, Кудряшка?! Тебе что, Иры не хватает?

— Но Ира не дарит мне шоколадки и цветочки, — отвечает она, накладывая себе блинчик в тарелку.

— Я тебе могу дарить шоколадки и цветочки! Не нужны тебе мальчики! — восклицает ревнивый папочка.

— Ты не то, папа!

— Это твой одноклассник не то, — фыркает в её сторону Андрей. — Никакой завтра прогулки с мальчиками, Ильяна! Никакой! — Называет её имя полностью, что указывает на степень его недовольства и возмущения. Опасный момент. — Завтра… завтра мы поедем в аквапарк! — заявляет, пока я накладываю добавки к блинчикам в тарелочки и пытаюсь откровенно не хохотать в голос.

— Но ты говорил, что завтра занят, пап… — растерянно напоминает ему Кудряшка. — И сказал, что в аквапарк только через недельку…

— Но ты очень хотела, и я отменил все дела! — восклицает он, а я уже на последних издыханиях держусь. — Завтра с самого утра поедем в аквапарк! Будет семейный день! Без никаких мальчиков!

Боже, бедная моя девочка!

Ей достался не только любящий её отец, но ещё и ревнивый контролёр.

Надо было всё же послушать Ляйсан и начать работать с мужем чуть раньше. Начать его готовить к тому, что в жизни нашей дочери будут и другие представители мужского пола.

— Давайте есть, — приглашаю их за небольшой кухонный стол, потому что сегодня мне хочется именно так.

Порой я устаю от этой помпезности. Огромный дом. По комнате на все случаи жизни. А так хочется домашней тесноты, когда приготовил — и уже можно есть на кухне. Когда все рядом и пространство наполнено голосами.

Да, когда прислуга в доме — это плюс. Но скучаю по дням, когда мы с Илей жили вместе с Лясей и её дочерью в небольшом доме. У нас не было прислуги, у нас не было лишних комнат.

Хотя кто-то может сказать, что я просто капризничаю. И отчасти он прав.

Опускаю на стол тарелочки с топпингами — на выбор — и сажусь за стол сама.

Пью кофе и наблюдаю за сладкой парочкой.

Андрей ест блинчики со сгущёнкой, всё ещё пытаясь смириться с мыслью, что Кудряшка растёт и у неё есть мальчики. Иля делает вид, что не замечает ничего. Спокойно ест свои блинчики со сметаной и фруктами.

Как и Максим. Тот туда ещё и творога обычно добавлял. Кудряшке тоже так нравится, но сегодня творога не было. И слава богу, иначе бы я не выдержала этого сравнения.

А может, стоит поговорить с Андреем насчёт Максима?

Да, от мужа я не уйду, но рано или поздно Иля узнает, что Андрей — не её родной отец, и захочет познакомиться со своим настоящим папой.

Да и Максим скоро точно опять появится. Начнёт нас донимать.

Может, лучше не воевать? Дать им видеться иногда?

В конце концов, он как отец имеет право.

В его глазах виновата я, а дочери он ничего не скажет.

Многие ведь бывшие так живут — общаются ради ребёнка.

Выжидаю момент, когда муж встаёт из-за стола, и, оставив Кудряшку допивать своё какао, поднимаюсь вслед за ним и следую в нашу спальню.

— Андрей… — зову его взволнованно.

Я всё ещё не уверена, что стоит затевать с ним этот разговор сейчас, но чем раньше, тем лучше.

— Что? — отзывается, пройдя к шкафу. — Я не могу сегодня остаться. Поставка будет. И даже не знаю, сколько это времени займёт. Сама ведь знаешь все эти тонкости.

— Я не об этом, — нервно закусываю губу. — Поговорить хочу, — объявляю и указываю ему на кровать. Жестом руки предлагаю сесть. Кивнув, муж садится, а я — следом. Несколько секунд даю себе на то, чтобы собраться, и начинаю: — Я знаю, что тебе не понравится этот разговор, но должна спросить.

— Давай.

— Давай позволим Максиму увидеться с Кудряшкой? — выпаливаю и замолкаю. Андрей застывает, и я нехотя продолжаю: — Он её отец, в конце концов. Да, мы можем бороться с ним. Мы в состоянии это сделать! Но он в конце всё равно получит право с ней видеться, даже если через суд.

— Ты этого хочешь? — спрашивает он сухо.

— Не очень, — признаюсь. — Но я не хочу, чтобы были проблемы. А они будут, если мы начнём эту войну.

— Олеся, — муж берёт меня за руку, — не буду отрицать. Я против этого. Я категорически против того, чтобы моя дочь называла ещё кого-то папой. Я не хочу делить свою крошку ни с кем, — отвечает, тяжело вздохнув.

Грустно опускаю взгляд в пол. Не вышло.

— Но я не могу тебе запретить это делать. Во-первых, Иля — твоя дочь, и только ты можешь принимать такие решения. А во-вторых, если бы у меня была дочь и мне запрещали с ней видеться… Я бы сжёг весь мир. Поэтому отчасти мне жаль твоего бывшего, и из мужской солидарности я соглашусь, если ты решишь, что так будет лучше.

— То есть ты не будешь возражать? — уточняю.

— Будет сложно, но я постараюсь принять этот факт, — произносит он честно и уверенно. — Но Кудряшка будет ночевать дома! Единственное моё условие. Никаких ночёвок в его доме. У нашей дочери есть своя кровать и свой дом!

— Спасибо! — искренне благодарю его. — Но я не буду к нему сама лезть с этим предложением. Если придёт спокойно поговорить — предложу такой вариант. Мы просто сейчас обсудили план «Б».

— Не встречайся с ним без меня… — бросает муж, но тут же добавляет: — По крайней мере намеренно.

— Хорошо, ревнивый мой! — чмокаю его в щёку и, поднявшись с кровати, подхожу к шкафу, принявшись выбирать галстук для мужа.

— Кстати, ты ничего не ела, — поднимается следом. — Я видел.

— Тошнит от нервов, — признаюсь ему, поморщившись. — Всё не могу из головы выкинуть вашу вчерашнюю драку и все эти думки насчёт Или и Максима. Крутила, вертела и… от нервов, — не скрываю от мужа ничего. Протягиваю галстук ему — он принимает.

— Хорошо, — кивает Андрей согласно. — Чтобы успокоить твои нервы, попрошу одного из помощников записать тебя в СПА после вождения. Илю от Айдаровых сам заберу. Твои нервы и голодовки нам не нужны.

— Ты успеешь? — выгибаю бровь. — Работы ведь много? Ещё и завтра в аквапарк…

— Время для дочери я найду всегда! Заберу и со мной поработает. В конце концов, она моя единственная наследница. Нужно приучать её к семейному бизнесу!

— Выходим и проверяем, — бросает мне инструктор и первым покидает салон автомобиля.

Дергаю ручник, расстёгиваю ремень и выхожу из машины. Осматриваю транспорт и линии на земле.

— Ну… лучше, чем в прошлый раз, — тянет инструктор с лёгкой грустью и усталостью.

И, по сути, я должна грустить, что не сделала парковку идеально, но сегодня я собой крайне довольна. Никаких нареканий от инструктора не было. И даже парковка лучше, чем позавчера.

Думаю, делаю успехи! Небольшие. Мелкими шагами, но для себя я настоящий герой.

— А что нужно было сделать, чтобы ровнее? — с готовностью уточняю у мужчины, который, в отличие от меня, моим успехам не так сильно рад.

— Выкрутить руль и сдать чуть назад, — отвечает, вздохнув. — Давай сделаем с тобой сейчас ещё один круг, потом светофор и опять парковку? — предлагает он, взглянув на часы.

— Да! — быстро соглашаюсь, потому что от небольших, но успехов у меня такая энергия в груди горит, что хочется практиковаться и практиковаться. Андрей будет мной доволен.

— Пару минут только, Олеся, — отзывается мужчина, указав на небольшое здание. — Схожу за телефоном. Жена на восьмом месяце. С утра чувствовала себя неважно и… в общем, две минуты! Я быстро!

— Да-да, конечно! — отзываюсь, понимающе кивая ему. — Я пока сяду.

— Ничего не нажимайте! — предупреждает он.

— Хорошо-хорошо! Ничего не буду нажимать!

Залезаю в машину, закрываю дверь и пристёгиваю ремень. Прохожусь взглядом по салону, мысленно напоминая себе, что и где. Повторяю вслух все названия. Пытаюсь максимально выжать из этого урока. И не сразу замечаю, как в машину садятся.

— Едем? — полная готовности ехать, интересуюсь у инструктора и снимаю ручник.

Зажимаю педаль и… и в нос ударяет аромат духов.

Духов — не моего инструктора.

Оборачиваюсь в сторону пассажира и встречаюсь взглядом с Максом, который без спроса залез в чужую машину.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, покрепче сжав руль, чтобы не трястись от нервов.

Я понимала, что рано или поздно эта встреча произойдёт, но не сегодня же! Не на следующий день после того, как моя свекровь с ним поговорила.

— Иначе тебя не поймать! — бросает он, пожав плечами.

— Мой инструктор… Он… — судорожно пытаюсь придумать причину для того, чтобы Максим вышел из машины. Чтобы оставил меня.

— Он отдыхает, — произносит он, ухмыльнувшись. — Я оплатил ему кофе. Несколько подряд. Пообещал позаниматься с тобой сам. Он с радостью отдал мне это право.

— Выйди из машины, Максим!

— Как? На ходу? — хмыкает он, указывая на картинку за окном.

Чёрт! А как так вышло, что мы поехали? Я же вроде ничего не нажимала…

— Сейчас я остановлюсь! — восклицаю, нервно пытаясь вспомнить, какая педаль — тормоз.

Мне ещё рано за руль!

Рано!

Надо успокоиться! Надо успокоиться!

— Максим… Иля… она…

— Я не хочу слушать твою ложь! — перебивает он, не дав мне договорить то, что я хотела. Признаться ему. — Мне нужна лишь правда! И моя дочь!

— Максим, Кудряшка — дочь Андрея, — делаю вторую попытку донести то, что хочу сказать.

Что для нашей дочери Андрей всегда будет её папой. И единственное, о чём я его прошу, — не ломать ей психику. Я готова дать ему общаться с ней, но с условием, что всё в моей семье останется как есть.

— Его?

— Да, она называет его папой! Она любит его…

— По срокам Иля — моя дочь, — тянет Максим гневно и рассерженно. — Я буду настаивать на тесте ДНК! И если она моя дочь, то… тогда я заберу свою дочь! Я не оставлю свою дочь в руках этого ненормального и той, кто доверяет моего ребёнка этому человеку!

— У Кудряшки есть отец! И мой муж нормальный! Он любит Илю! — рычу на него, увеличивая скорость.

— Моя дочь не останется с левым мужиком!

Гневно разворачиваюсь в его сторону, и это становится ошибкой, потому что я не справляюсь с управлением — наша машина вылетает с дороги и с грохотом врезается в забор.

Несерьёзная авария, но… если бы в ту секунду я знала, чем всё обернётся…

С трудом разлепляю глаза. В висках — пульсирующая, острая боль, пронзающая всё тело. В голову словно бы гвозди забили. Шея не двигается. Даже маленькое движение отдаётся жгучей волной, заставляющей скулить и стискивать зубы.

— Тихо-тихо! — просит чей-то знакомый голос, но отдалённый. Словно бы принадлежащий человеку, стоящему вдалеке.

Чьи-то тёплые, нежные руки касаются моего лба. Маленькие. Женские.

Девушка убирает прядь волос с моего лба.

— Где я? — хриплю, с трудом фокусируя взгляд на белом потолке.

Пытаюсь повернуть голову, чтобы взглянуть на девушку, стоящую рядом, но стоит лишь на пару градусов повернуть — и с губ срывается болезненный всхлип. Тело словно бы парализовало.

В голове всплывают последние воспоминания: вождение, инструктор уходит, Максим, ссора, авария. Я ударяюсь головой о панель, а Максим… Боже! Он был не пристёгнут! Он полетел… Божечки…

— Олеся, лежи! — голос девушки становится чётче, пробивается сквозь пелену ужаса и боли.

— Эстель? — узнаю девушку. Вглядываюсь в её обеспокоенное лицо, которое теперь нависает надо мной. — Это ты?

— Я! Я! — подтверждает она. — Ты в порядке?

— Голова болит, — выдавливаю, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло.

В глазах периодически темнеет, словно в моей голове перебои с электростанцией.

— У тебя лёгкое сотрясение и что-то там в шее, — торопливо объясняет она, описывая то, что случилось со мной. — Ремень тебя спас… Правда, синяк у тебя на плече мощный от него.

— Синяк? — повторяю. Но я жива — и уже хорошо. И волнует меня сейчас совершенно другое.

— Ага… — кивает она.

— Максим… — имя бывшего срывается с моих губ почти шёпотом. Несмотря на злость по отношению к нему, я безумно волнуюсь. — …Он?

Эстель замолкает. Её пальцы на моём лбу замирают. В глазах — что-то неуловимое: смесь жалости и… вины? Она медленно опускает взгляд, и этого молчания хватает, чтобы внутри всё оборвалось.

— Он хорошенько в стекло въехал. Разбил его, — голос Эстель дрожит и я понимаю, что за ее слова кроется что-то больше, чем просто “въехал”.

— Но он же в порядке? — повторяю, тяжело сглотнув. — Жив?

Только бы он был жив!

Только бы…

— Мама с ним. Только одному разрешили зайти, — отвечает она, найдя мою руку и сжав. — Я к тебе пришла, чтобы не была одна, пока Андрей едет.

— Эстель, он же будет жить?.. — мой голос звучит тонко. Почти еле слышно.

Страшно.

Страшно так, что хочется заснуть и не просыпаться.

— Да, — девушка отводит взгляд, продолжая что-то скрывать. — Но… тебя домой отпустят, а его, скорее всего, нет.

— Все настолько плохо? — спрашиваю, а внутри все уже разрушается. Рассыпается на мелкие осколки, которые режут меня и делают еще больнее.

Так и знала, что не стоило идти на права учится.

Не успела даже права получить, а уже человека покалечила.

— Он еще не пришел в себя и… он в реанимации, — тяжело и нехотя признается Эстель. В ее глазах смесь радости и страха, от которых мне становится еще хуже.

Реанимация… Божечки…

— Я…

— Все будет хорошо! — торопливо добавляет Эстель, рукой касаясь моей щеки и вытерев слезы, которые я даже не почувствовала. — В любом случае никаких обвинении мы не предьявим! Инструктор рассказал как все было… Альберт ремонт машины уже оплатил. Так что не переживай! Все живы! Но… но пока твои занятия отменяются.

— Божечки! Помоги подняться! — пытаюсь приподняться, чтобы сесть, но тело меня не случается.

— Нельзя! — Эстель прижимает меня к подушке.

Вроде мелкая, а сил так много.

Или это я так ослабела?

— Я хочу поговорить с Ольгой! — восклицаю. — Я не хотела! Он сел ко мне в машину и… Я должна!

— Тише! Тише!

— Эстель… — мое горло сжимается от страха и истерики.

— Не вставай!

— Я должна! — трудом приподнимаюсь, цепляясь за край кровати.

Каждое движение отдаётся в голове новой волной боли, но я не обращаю внимания. Всё, что имеет значение сейчас — узнать, как он. Увидеть его. Убедиться, что он дышит.

Эстель смотрит на меня долго, будто взвешивая что-то в уме. Потом кивает, сдаваясь:

— Хорошо. Но только в инвалидном кресле. Я довезу тебя, но дальше… И воротник не снимай! — указывает на фиксатор на моей шее.

Она подкатывает кресло к кровати и помогает мне перебраться.

Каждое движение как испытание. Тело не слушается, голова кружится, перед глазами мелькают тёмные пятна. Но я стискиваю зубы, цепляюсь за подлокотники, заставляя себя не упасть.

Эстель катит меня по клинике. Колёса тихо шуршат по линолеуму, мимо проплывают белые стены, двери с табличками, силуэты медперсонала. Всё кажется чужим, нереальным. Не вижу ничего… кроме таблички “Реанимация”

А если он не выживет? А если…

Нет, все будет хорошо!

Это же Максим! Он и не такие передряги переживал!

Все будет хорошо!

Но почему я тогда так переживаю?

Оставив меня в коридоре по моей же просьбе, Лапина присоединяется к семье, чтобы узнать новости и сообщить их мне.

Мысленно молюсь о том, чтобы всё обошлось. Чтобы я не оказалась виновной в чьей-то смерти и инвалидности. А особенно… в случае с Максом. И так за него переживаю.

— Ну что там? — вскакиваю со скамейки, как только Эстель выходит из палаты. Бросаюсь к ней, чувствуя волнение и переживания.

— Всё плохо… — мрачно тянет сестра человека, которого я чуть не убила. — Он хорошенько ударился головой.

— Но… Но всё будет ведь хорошо? Он не умрёт? — взволнованно уточняю.

— Тьфу на тебя! Не умрёт, конечно же! — восклицает она. — Но… у него сотрясение…

Замолкаю. Боюсь спросить лишнего — того, из-за чего Эстель решит, что я излишне переживаю за того, кого не стоит. У меня есть муж. Я его люблю. Мне нельзя так переживать… за бывшего.

— Вы будете писать заявление? — спрашиваю её, чтобы отвлечься. Знаю, что Эстель так со мной не поступит, но её родители могут. — Он сам подсел ко мне, Эстель! Его не должно было там быть! Он инструктора выгнал из машины и сам сел! Мы ругаться стали, и… Я же не умею водить! Не справилась с управлением и…

— Я поговорю с родителями, — сразу же понимает мой страх. — Мы не будем выдвигать обвинения! Не переживай! Ты сама как?

— Нормально! — доброжелательно отзываюсь. — С моей стороны подушка безопасности сработала… Шею только немного… — указываю на свой воротник. — Всё хорошо! С ним точно всёбудет хорошо?

— Да! Всё будет хорошо, — по слогам произносит она. — Не переживай!

Дверь палаты Максима вновь открывается. Мрачный, словно туча, оттуда выходит муж Эстель — Альберт. Закрывает дверь и бросает мрачный взгляд на меня.

— Я не хотела… — оправдываюсь, виновато глядя на него.

— У него амнезия, — объявляет Лапин, поджав губы.

— Что?..

— Амнезия, — повторяет Альберт. — Он не помнит аварию. И несколько лет до неё…

Значит, он не помнит о нашей дочери… Значит, не заберёт её.

Ура!

Хоть в чём-то мне повезло!

— Я… я пойду… — восклицаю, обернувшись к выходу.

— Олеся, он не помнит, что вы расстались, — звучит мне в спину. — Он зовёт тебя… Ты… не моглабы подыграть? Врач говорит, что это быстрее поможет ему всё вспомнить.

— Нет, — качаю головой. Поворачиваюсь к нему, чтобы в лицо сказать всё, что думаю. — Я, конечно, виновата в аварии, но я не собираюсь играть в эти игры! Ни за что! У меня настоящий, любимый муж дома… И дочь… Я… Я не хочу… Деньги Андрей тебе вернёт! Лечение Максима — тоже. — Разворачиваюсь и иду к выходу из больницы. Сбегаю позорно.

— Олесь, он не помнит, что Маша умерла… — бросает он мне в спину словами, и я замираю.

Маша — единственная кровная сестра Максима. После смерти родителей она — всё, что у негоосталось. Но несколько лет назад Маша умерла, и это стало концом для всех: для него, для меня, для наших отношений.

И я помню, что было с Максимом, когда она умерла…

Второй раз он этого не переживёт…

Я второй раз не переживу, глядя, как сильный мужчина рассыпается…

— Мне плевать на него! — бросаю, направляясь обратно к себе на этаж, в свою палату.

У меня другая семья.

У меня муж и дочь!

Я взрослая женщина!

Я не буду играть в игры!

Не буду притворяться!

Не буду его жалеть!

Он же меня не пожалел тогда, когда обвинил в смерти Маши…

Сдерживая волнение и все переживания, бреду обратно в свою палату. По пути встречаю врача, который оставляет меня в больнице ещё на несколько дней. Эта новость совсем не радует. Наоборот, хочу быстрее домой. Дома и стены лечат, и семья рядом.

И… и подальше от Максима, а тем более — от планов Альберта.

Когда я возвращаюсь в палату, Андрей уже там. Разбирает принесённые пакеты.

Подхожу к мужу и забираюсь в его объятия — без объяснений и стеснений.

В этой жизни лучше мужа меня никто не понимает. И, думаю, для него не секрет и даже не неожиданность то, что я сейчас переживаю.

— Ты была у него? — спрашивает тихо, но без упрёка и ревности.

— Да, — выдыхаю и поднимаю на него взгляд. Делать это в воротнике довольно сложно. — Переживала. Это же я была за рулём, Андрей! Я во всём виновата!

— На кой чёрт он вообще сел? — восклицает супруг недовольно.

— Поговорить хотел… — растерянно тяну, и эмоции выливаются наружу. Со слезами на глазах продолжаю: — Я виновата, Андрей! Вообще не надо было двигаться! Я…

— Тише-тише! Всё решим! — аккуратно гладит меня по плечу и предплечью, не выпуская из своих объятий. — Он жив! Твоей вины нет! Только инструктора, который позволил сесть, и твоего бывшего, который сел в машину с неопытным водителем.

Слова Андрея успокаивают. В них есть логика. В них — моё утешение.

И всё же я виновата. Виновата в том, что не стояла на месте, а поехала, хоть сама того и не осознавала.

— Он память потерял, — шепчу Андрею. — Последние несколько лет не помнит, как я поняла.

— Правда? — хмыкает. — Ужасно… Не хотел бы я такого испытать.

— Ага… — соглашаюсь с мужем. Тяжело вздыхаю, озвучивая самое ужасное во всём этом: — Он не помнит даже смерть сестры…

— Придётся вновь переживать это? — догадывается он без подсказки. Мы особо никогда не говорили с мужем об этом периоде — о том, как страдал мой бывший муж, потеряв Машу. Но, кажется, он и без этих историй всё понимает.

— Ага… — киваю. — Знаешь, мне так жаль его. Я помню, как он через это проходил в прошлый раз, и… даже несмотря на всю мою злость к нему, по-человечески мне его жаль. Очень жаль! Он не перенесёт это во второй раз… И мне так хочется ему помочь. Извини, если мои слова задевают тебя.

— Всё нормально, Олеся. Я понимаю тебя. На твоём месте я бы испытывал те же чувства и желание помочь, — качает он головой, продолжая гладить меня. — Это нормально. Ты человек. И не все твои желания могут быть нормальными…

— Альберт хочет, чтобы я подыграла, — произношу тихо. — Чтобы… то есть, Максим помнит, что мы с ним вместе ещё. И Альберт…

— Нет! Ни за что! — резко высказывает. — Я против!

— Я отказала, — успокаиваю его. — Единственное, в чём я могу помочь им — это попытаться с ним поговорить. Попробовать сказать о смерти Маши мягко… Но притворяться его невестой?..

— Олесь, пусть это сделают его родители, — всё ещё недовольно тянет супруг. — И это совсем не ревность с моей стороны, а совет. Так будет лучше для него… Когда он всё вспомнит…

— Может, ты и прав, — соглашаюсь с ним, потому что спорить с мужем сил нет.

Да и всё же правда в его словах есть.

Вдруг, вспомнив всё, Максим решит, что я решила ему сказать о Маше сама, потому что всё ещё питаю к нему чувства и хочу вернуться.

Нет, пусть лучше это делают бывшие свёкры.

Всю ночь не могу уснуть. Беспокойство скручивает внутренности. В голове не мысли, а какой-то рой пчёл. Не только лежать, но и стоять спокойно не дают.

Встаю с кровати, накидываю халат и бесцельно брожу по палате, надеясь, что прогулка поможет. И сама не замечаю, как оказываюсь в палате Максима — на его этаже и в его отделении.

Максим лежит неподвижно: лицо в ссадинах, под глазами тёмные круги. Сердце сжимается от боли и вины за то, что я с ним сделала.

Подхожу ближе, останавливаюсь у его кровати. В воздухе витает запах антисептиков и лекарств, но я почти не замечаю его — всё внимание приковано к человеку передо мной.

Осторожно, едва касаясь, убираю пряди волос с его лица. Движения аккуратные, еле ощутимые — будто боюсь нарушить хрупкий сон, потревожить его покой.

«Ему сильно досталось… Слишком сильно», — мысленно повторяю, и комок подступает к горлу.

— Бедный, — шепчу, сама не слыша своего голоса.

В тот же миг он шевелится. Хочу отдёрнуть руку, но не успеваю: Максим ловит мою ладонь — неожиданно крепко и шустро, несмотря на его состояние. И в эту же секунду его глаза резко открываются. Взгляд затуманен, но в нём читается узнавание.

— Лисёнок, напугала, — голос хриплый, будто после долгого молчания. Сонный. От одного только этого ласкового обращения сердце наполняется любовью и тёплыми воспоминаниями.

Внутри что-то ёкает.

— Максим, отпусти мою руку, — стараюсь говорить ровно, но голос предательски дрожит.

— Почему ты так долго? Я ждал тебя, — он не отпускает мою ладонь, сжимает чуть сильнее. — Мама сказала, что я попал в аварию… представляешь… — делится, блуждая взглядом по мне и остановившись на моём «аксессуаре». — Ой, что это у тебя? Включи свет, — просит вдруг, ослабляя хватку.

Медлю секунду, потом нахожу выключатель на стене рядом с его кроватью. Нехотя включаю слабый свет от лампы над ним.

— Что за воротник? — Максим внимательно разглядывает мою шею, его взгляд скользит по медицинскому приспособлению. — Ты была в машине со мной?

— Ага, — киваю, избегая смотреть ему в глаза.

— Чёрт, Олесь, прости! Я аккуратно вожу! Ты же знаешь! Я не хотел! Прости! — в его голосе искренняя тревога, почти отчаяние.

— За рулём была я, — перебиваю, наконец встречаясь с ним взглядом. — Мы здесь из-за меня.

— Ты? — он удивлённо тянет, брови ползут вверх. — Ты же всегда мне говорила, что боишься водить. Я не настаивал. Настоял? Заставил? Прости, я не помню последние несколько лет… Не знаю, что я сделал, чтобы тебя заставить… Прости! Но в любом случае ты не виновата! Я должен был понимать, на что иду, когда позволял всему этому случиться.

Он думает, что он виноват…

— У меня было занятие с инструктором, — начинаю тихо, подбирая слова. — Ты подсел в машину. Мы поссорились. Я не справилась с управлением, и вот…

Замолкаю. В комнате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным писком медицинского аппарата.

— А-а-а, — протягивает он, и на лице появляется что-то похожее на улыбку. — Но ты не расстраивайся. Никто ведь не умер в конце концов!

В его словах — привычная беспечность, попытка сгладить остроту момента. Но мне от этого не легче. Внутри всё сжимается от чувства вины, от осознания, что именно мои действия привели нас сюда.

Смотрю на него — на этого человека, которого когда-то любила, с которым делила мечты и страхи. Сейчас он кажется одновременно таким знакомым и таким чужим.

Мы друг другу больше никто, но почему моё сердце тогда не унимается?

— Мне пора, — произношу наконец, отступая на шаг. Голос звучит глухо, будто издалека.

— Постой, — он пытается приподняться, но боль тут же заставляет его поморщиться.

— Нет, не уходи! Не оставляй меня! — его голос звучит отчаянно, почти панически. — Полежи со мной. Поспи рядом. Я не могу уснуть без твоего сонного дыхания. Ты же знаешь, что я к нему привык. Не могу без него заснуть… Даже их таблетки не помогают.

Я замираю у двери. В груди что-то сжимается — то ли жалость, то ли давняя привычка откликаться на его просьбы. Медленно оборачиваюсь.

В глазах бывшего мужа — почти детская беспомощность. Он стал таким из-за меня!

Я должна хоть что-то сделать. Не могу его видеть таким.

Всё ещё крохотная частичка меня, которая ещё не забыла любовь к нему, которая не впустила в себя ненависть, хочет бросить все дела, подбежать к нему, обнять и без конца шептать, что всё будет хорошо.

— Я не могу… — мой голос звучит глухо, будто сквозь вату. Слова застревают в горле, но я заставляю себя продолжить: — Мне нельзя здесь оставаться.

— Воротник? Из-за него, да? Чёрт! Тебе больно? Сильно? — в его взгляде вспыхивает искренняя тревога.

— Сильно, — признаюсь, невольно касаясь шеи. — А ты? Сильно больно?

— Ни капли. Да и ты же знаешь, что на мне всё заживает как на собаке! Бывало и хуже! — он пытается улыбнуться, но гримаса боли тут же искажает его лицо.

Делаю шаг к двери.

— Я пойду, Максим. Мне надо…

— Нет, пожалуйста! — он порывается вскочить вслед за мной, но попытка встать отдаётся таким болезненным рыком, что я замираю на месте — не то от крика, не то от вида его, скорчившегося на кровати, сцепившего пальцы в кулаки, с каплями пота на висках.

— Да ляг ты, дурак! — рявкаю, сама не замечая, как срываюсь на привычный командный тон.

Подхожу, осторожно опускаю его обратно на подушки. Его кожа горячая, почти обжигающая. Руки дрожат, но он пытается сопротивляться.

И что мне с ним делать? Баран упёртый! Жалко ведь!

— Я не лягу с тобой, Максим, — говорю твёрже, но уже мягче. — Но я посижу… Только воды выпью и вернусь к тебе…

Он ловит мою руку, сжимает пальцами запястье.

— Точно вернёшься?

Не отвечаю. Просто киваю, не доверяя собственному голосу. Разворачиваюсь и выхожу из палаты, оставляя его.

В коридоре прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза.

«Он не помнит… совсем не помнит», — пульсирует в голове. И от этого осознания становится ещё страшнее. Страшнее сделать ему больно… оттолкнуть…

Возвращаюсь к его палате и захожу. Максим лежит неподвижно, глаза закрыты, но я вижу, как подрагивают ресницы. Он не спит. Ждёт.

Придвигаю стул к кровати и сажусь. Бывший муж тут же открывает глаза, бросает взгляд в мою сторону.

— Я здесь, — наконец произношу.

Он медленно протягивает руку. Не сопротивляюсь, когда его пальцы находят мою ладонь.

Молчим. Вдвоём. Смотрим друг на друга.

В палате тихо. Только тиканье часов и мерное дыхание аппарата. Где-то за окном шумит город, но здесь, в этой маленькой комнате, время будто остановилось.

Смотрю на него — на его ссадины, на бинты, на тень усталости под глазами. И понимаю: несмотря на всё, что было между нами, несмотря на боль и обиды, сейчас он нуждается во мне. А я… Я не могу отвернуться.

Его пальцы сжимают мою ладонь чуть крепче.

— Спасибо, — шепчет он.

И я не знаю, что ответить. Просто продолжаю сидеть, чувствуя, как его тепло постепенно проникает сквозь кожу, как его дыхание синхронизируется с моим, как тишина вокруг нас становится чем-то большим, чем просто отсутствие слов.

Я не могу оставить его…

Знаю, что это ошибка, но я не могу поступить иначе.

Я нужна ему. Хотя бы для того, чтобы помочь справиться с потерей Маши…

— Олеся, Лисёнок, — чей-то голос пробирается сквозь сон.

Чья-то тёплая рука осторожно, но настойчиво трясёт меня за ладонь.

Распахиваю глаза. Несколько раз моргаю, пытаясь сообразить, где я.

Кривлюсь, зеваю, прикрывая рот второй рукой. Постепенно мир обретает чёткость. Белые стены, приглушённый свет ночника, запах антисептиков… и лицо Максима в полуметре от меня.

Вздрагиваю, резко выдёргиваю руку из хватки Максима, когда до меня доходит, что я уснула в палате бывшего мужа. Склонившись набок, с неудобным изгибом шеи.

Хотя в моём воротнике сейчас любая поза неудобная.

— Может, лучше лечь? — голос Максима звучит тихо, неуверенно. Он смотрит на меня с какой-то робкой надеждой. — Неудобно ведь сидя спать.

Провожу ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. Привести себя в чувство.

И как я вообще уснула?

Из-за таблеток?

— Да, я пойду… — начинаю, поднимаясь со стула.

Ноги слегка подкашиваются. То ли всё ещё слабость сохранилась, то ли от волнения.

— Со мной ложись, Лисёнок. Куда ты пойдёшь? — он тянется ко мне, но тут же морщится от боли и опускает руку.

— Максим, — выдыхаю, закрываю глаза на несколько секунд. В груди появляется ощутимая вина и жалость к бывшему.

Но я не виновата!

Всё вышло случайно.

Решительно распахиваю глаза и бросаю взгляд на него.

— Я пойду к себе в палату, Максим, — заявляю ему безжалостно. — Утром, после обхода, я приду к тебе. Я тоже не очень здорова, и мне нужно отдохнуть.

Он молча смотрит на меня.

Терзает меня своим болезненным видом.

— В свою палату? Далеко от меня она? — наконец спрашивает печально и грустно.

— Другой этаж, — коротко отвечаю, стараясь не смотреть ему в глаза.

Тишина.

Тяжёлая, тягучая.

— Ладно, — сдаётся Максим глухо, а после — тихое, но с надеждой: — Поцелуешь перед сном?

Замираю. Внутри всё сжимается.

Это простое «поцелуешь» бьёт по нервам сильнее, чем я ожидала.

Нельзя!

Я замужем!

Но… он не знает.

Да и я решила, что…

— В воротнике не очень удобно, — уклончиво отвечаю, избегая прямого отказа.

Вместо поцелуя я медленно поднимаю свою ладонь, слегка касаюсь губами тыльной стороны. Затем осторожно прикладываю тёплую кожу к его щеке.

Передаю поцелуй через прикосновение.

На секунду его глаза загораются. Он закрывает их, словно пытаясь удержать это мимолетное тепло.

Это ведь не измена!

Мысленно убеждаю себя, отступая на шаг.

Просто… игра. Просто способ не ранить его ещё сильнее.

Но где-то глубоко внутри понимаю, что это не просто игра. Я на грани… грани пропасти…

— Спи, — шепчу я, уже стоя у двери. — Завтра увидимся.

Не дожидаясь ответа, выхожу в коридор.

Прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Сердце колотится как бешеное.

Что я делаю? Почему мне так трудно уйти?

Почему это простое прикосновение отозвалось в груди такой острой, почти забытой болью? И почему я чувствую себя такой грязной, словно изменила, но при этом где-то внутри горит маленький огонёк, говорящий, что я всё делаю правильно?

И кому верить?

Как жить, когда тебя разрывает на две противоположные части?

Максим

— Поставьте вторую кровать! — недовольно кричу на доктора. Терпение уже на исходе. — Для моей жены!

Врач, сухопарый мужчина с бесстрастным лицом, лишь качает головой, не поднимая глаз от бумаг.

— Мы не можем… — спокойно бросает.

— Это моя жена! — срываюсь на крик и тут же жалею. Горло саднит, голова кружится. — Ладно, назовите мне сумму! Я заплачу любые деньги!

— Мы не можем, — повторяет он монотонно, словно заведённая пластинка. — Правила больницы…

Злости не хватает. Буквально физически чувствую, как внутри закипает всё.

Я бы на них накричал, швырнул что-нибудь, если бы…

Если бы в этот момент дверь не распахнулась и в палату не вошёл Альберт.

— Переведи меня в другую больницу! — бросаюсь словами к нему. К сожалению, физически не могу: капельница. Да и вставать сложно — сразу всё кружится и болит адово. — Меня и Олесю! Они не разрешают ей лечь со мной в одну палату!

Альберт вскидывает брови, молчит. Его невозмутимость всегда бесила. Сейчас — особенно.

— Переведи! — повторяю, сжимая кулаки. — Почему моя жена вынуждена после травмы ходить ко мне? Пусть лежит у меня! Вместе! Это логично, это правильно!

Деверь хмурится, изучающее смотрит на меня.

— Олеся была у тебя этой ночью? — тихонько уточняет.

— Да! Уснула сидя! — почти кричу, но тут же осекаюсь, сглатывая. — Непорядок! Она и на другом этаже лежит, Альберт! Ты понимаешь? На другом! Как я могу за ней следить? Как могу быть рядом? Как могу о ней заботиться?

— Приснилась, может?

Его вопросы звучат странно.

— Нет, правда была! — восклицаю. — Воротник этот ещё… Ну ладно, справимся! Но найди другую клинику! Сразу скажи о моей просьбе — двухместная палата. Для нас двоих.

Альберт молчит. Долго. Так долго, что я начинаю закипать снова.

— Я попробую что-то придумать, Максим, — наконец говорит он, но без особого энтузиазма.

— Придумай! — Я хватаю его за руку, сжимаю крепко. — И когда уже придёт Маша? Я в больнице, а она ещё ни разу не была! Что за сестра, в конце концов?! Выйду отсюда — даже в гости не приду!

Он в секунду становится белым и напряжённым.

— Я пойду… к Олесе зайду… — словно бы сбегает.

— А Маше-то передашь? — Я не отпускаю его взгляда.

— Передам, — мрачно бросает он и, развернувшись, идёт к двери.

Чего это он?

Поссорились с Машей?

Хотя эти двое редко ссорятся. Альберт — спокойный, рассудительный. Легко переносит капризы моей сестрёнки. Всегда находил подход, всегда умел сгладить острые углы.

Но… всякое может быть.

Альберт тоже не железный.

Да и мне не до него сейчас. В голове — хаос. Мысли скачут: Олеся, Маша, больница, правила, которые не поддаются логике.

И эта амнезия… Я даже не знаю, чего не помню…

Закрываю глаза, пытаюсь дышать ровно. Но внутри всё горит от бессилия и тревоги. И от того, что я не могу контролировать даже самые простые вещи.

Мне нужно видеть Олесю. Нужно знать, что она в порядке. Нужно чувствовать её рядом — хотя бы так, через прикосновение, через взгляд, через дыхание.

А Маша… Что с ней? Почему не приходит? Неужели ей всё равно?

В груди — тяжесть. В висках — стук.

Я не привык просить. Не привык умолять. Но сейчас… Сейчас я готов на всё, лишь бы вернуть хоть каплю нормальной жизни.

Лишь бы снова почувствовать, что я — не один.

Олеся

Нервно кручу в руках найденную где-то ручку.

Кажется ее врач забыл в моей палате после осмотра. Или вместе с утренним журналом принесли… А может она всегда была здесь

Не знаю.

Да и без разницы.

Сейчас она мой антистресс.

Кручу ее туда-сюда, снова и снова, пытаясь привести мысли в порядок, успокоиться и придумать, что скажу мужу, а главное, как скажу.

Сегодня я должна сообщить Андрею, что согласна с планом Альберта.

Должна сказать. Так будет лучше.

Но как?

Как произнести эти слова вслух?

— Я буду прикидываться женой бывшего мужа, мой действующий муж! — фыркаю вслух и тяжело вздыхаю.

От одной мысли перехватывает дыхание.

Андрей — самый понимающий человек на свете. Он не станет кричать, не устроит сцен, не обвинит. Но я-то знаю, что это ранит его. Глубоко, незримо, там, куда он никого не пускает.

И от этого ещё страшнее. Видеть боль, которую он не покажет, но которую я всё равно почувствую.

Может отказаться все же? Подумать еще?

Но я не могу отказаться! Никто не поможет Максиму справится с потерей, лучше, чем я.

Бросаю ручку о стену на нервах, и ровно в этот момент дверь палаты издает тихий скрип, а после в проёме появляется Альберт.

Пытаюсь встать, но дается это с трудом. Болит безумно шея и голова. Кружится без конца.

Взгляд Лапин цепляется за мои суетливые движения.

— Не вставай, — бросает он резко, но без злости. — Тебе нельзя напрягаться. Я подойду.

И все же пытаюсь подняться. Хоть как-то обозначить уважение, но жёсткий воротник сковывает движения. Даже повернуть голову — целая история.

— Нормально, — выдавливаю из себя, опускаясь обратно на кровать, решив, что буду сидеть, а не лежать перед Лапиным.

Альберт молча садится на стул рядом. Его поза напряжённая и собранная. Он не тратит время на любезности.

— Сразу к делу, Олеся, — говорит он, впиваясь в меня испытующим взглядом. — У Максима галлюцинации или ты правда была в его палате этой ночью?

Молчу секунду. Всего одну, но она растягивается в вечность.

Вспоминаю лицо Максима: бледное, измученное, но всё ещё такое знакомое.

— Была, — отвечаю тихо, но твёрдо.

— Зачем?

И вот оно. Момент, когда нужно произнести то, что перевернёт всё.

— Я согласна подыграть, — выпаливаю, пока не передумала. — Нужно только с Андреем поговорить… И… — замираю, чувствуя дрожь по всем теле. Протяжно выдыхаю и уже спокойнее спрашиваю: — Что мне нужно делать?

— Уверена? — спрашивает Альберт, чуть наклонив голову.

— Да, — киваю, глядя на осколки бывшей ручки. — Но сначала поговорю с мужем. Это важно.

— Я могу поговорить с Андреем. Объясню ему всё, — предлагает Лапин.

— Нет, — резко обрываю его. — Я сама. Не надо. Будет лучше если с ним поговорю я. Что именно мне нужно делать?

Он вздыхает, будто взвешивая каждое слово.

— Быть с ним рядом. Соблюдать рекомендации психолога, который будет работать с вами. Но в основном — говорить, Олеся. Просто говорить. Если сразу вывалить на него всё: смерть Маши, ваше расставание… Понимаешь, что будет?

Закрываю глаза, тяжело вздохнув.

Понимаю.

Конечно, понимаю.

Резкая правда может сломать его окончательно.

— Понимаю, — киваю. — Хорошо.

— Спасибо, Олесь, — в голосе бывшего мужа Маши звучит что-то похожее на облегчение.

— Я делаю это ради него, — говорю я, глядя в окно. — Несмотря на всё, что между нами случилось, он всё ещё важный для меня человек. И я не хочу, чтобы ему вновь было больно… Я до сих пор помню, что с ним было тогда. И… в общем, лучше я буду рядом.

— Да… — протягивает Альберт, опуская взгляд. Он не в лучшем состоянии был, когда умерла Маша. Она была его женой… Его беременной женой…

Делаю глубокий вдох и решительно беру на себя ответственность за то, что будет дальше.

Нужно узнать всё!

До конца!

— Есть ли что-то, что мне нужно знать? — спрашиваю Альберта решительно. — Какие-то особенности его жизни без меня? Может, аллергия на что-то появилась? Или…

Альберт поджимает губы. Молчит слишком долго.

— Есть… — наконец произносит он. — В общем, Максим женится. На девушке, которая сейчас ждёт ребёнка. От него…

Мир на секунду теряет фокус, а мои глаза округляются от того, что теперь мне известно.

— Что? — шепчу я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — У него есть невеста, а ты просишь меня… — мой голос дрожит, но я заставляю себя закончить фразу. — Просишь меня быть его любимой?

— Олесь, он её не любит, — быстро говорит Альберт. — И больше связи, поддержки у него с тобой. Ты сможешь аккуратно ему всё сказать, а она — в лоб. Ксюша такой человек… Там только на ребенке все завертелось…

— Но она ждёт ЕГО ребёнка… — повторяю я, словно пытаясь уложить это в голове.

— Ксюша вчера заявила мне и матери Максима, что в больницу к жениху не придёт. Ей здесь «аура не нравится», — в голосе Альберта сквозит горькая усмешка. — Изобразила грусть, и… мы с Эстель поговорили. Отправили её «восстанавливать силы». Улетела этой ночью на острова. И ей плевать на Максима! Она ему все скажет и скорее сбежит из больницы, ты же… Ты же даже находясь в счастливом браке, хочешь помочь Максиму. Понимаешь? — заглядывает мне в глаза. — Как бы ты поступила на моём месте? Позвонила Ксюше все сказать или той, кто сделает все хорошо?

Закрываю глаза. Перед внутренним взором — Максим, беспомощный, одинокий. И Андрей, мой муж, который никогда не упрекнёт, но чьё молчание будет резать глубже любых слов.

— Думаю, также… — выдыхаю.

— Невесту Максима мы пока подержим на отдыхе, — продолжает Альберт. — Неделю Макс точно проведёт в больнице. Ты с ним здесь.

— Неделю? Всего неделю — переспрашиваю я. — Там же травма серьёзная…

— Дай бог неделю! — фыркает Лапин возмущенно. — Ты что, Макса не знаешь? Как только «петух клюнет» — выпишется.

Слабо улыбаюсь.

Да, это на него похоже.

Упрямый, неукротимый.

— Побудешь с ним в больнице весь этот срок. Может выйдет задержать его здесь подольше. Потом думай: поедешь с нами домой или закончишь всё здесь, — говорит Альберт. — Но сказать о Маше нужно будет здесь в больнице. Под присмотром врачей.

— Хорошо, — киваю я, чувствуя, как тяжесть решения ложится на плечи.

— Но сейчас есть вопрос серьёзнее, — он слегка наклоняется вперёд. — Макс хочет, чтобы вы в одной палате лежали. И это правда будет лучше. Хоть будешь контролировать этого упёртого барана. Чтобы не вставал, не сбежал раньше времени.

Одна палата. С бывшим мужем.

Андрею это точно не понравится, но сейчас правила игры другие.

Приставать в таком состоянии Максим не будет. И дело в моем состоянии. Пока мне больно, он меня не тронет.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Но сначала поговорю с Андреем!

— Да! — кивает Альберт. — Я тогда договорюсь насчёт палаты, а ты с Андреем реши!

— Хорошо, — повторяю я, перед тем как вступлю в эту пропасть.

Андрей появляется в дверях моей палаты ближе к одиннадцати. И сразу за ним врывается Кудряшка. Моя милая, прекрасная и самая любимая девочка, ради которой я готова на все. При виде, на которую у меня прекращает все болеть, а все переживания уходят на задний план.

Её глаза сияют, а кудряшки подпрыгивают в такт торопливым шагам.

— Мама! — восторженно выкрикивает она и стремглав бросается ко мне, раскинув руки для объятий. Но уже в паре шагов от кровати вдруг замирает, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Её взгляд цепляется за медицинский воротник на моей шее, и в голосе звучит неподдельное изумление: — Ой, мамочка, а почему у тебя эта штука?

Я открываю рот, чтобы объяснить, но слова застревают где-то в горле.

— Ты что, раны себе вылизывала? — выдаёт она совершенно неожиданно.

— Чего? — даже теряюсь на мгновение.

— Ну, бабушка, когда котёнку делала операцию, ему примерно такую же штуку надели. Чтобы не вылизывал ранку! — поясняет, и я выдыхаю.

Мягко улыбнувшись, тяну к ней руку.

— Нет, малыш, это совсем другое, — поясняю аккуратно. — Это для шеи — чтобы снять с неё нагрузку. А у котёнка действительно было нужно, чтобы не вылизывал и не сделал себе плохо.

— А долго носить? — в её голосе слышится искренняя тревога.

— Как врач скажет, — отвечаю, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы не напугать дочь.

— Папа сказал, что ты заболела и тут немного полежишь, — продолжает она, кивнув в сторону Андрея.

— Есть такое, — киваю я, нежно проводя рукой по её пушистым кудряшкам.

— А мы тебе цветочки с папой купили! — вдруг радостно восклицает она, указывая на букет в руках Андрея. — Я сама выбирала, а папа заплатил! Так что это от нас двоих!

Её лицо светится гордостью, и я чувствую, как к глазам подступают слёзы.

Что было бы, если в свое время, меня не вытащили из того ада… Что было, если бы Ляйсан меня не остановила.

— Спасибо, — шепчу я, сжимая в руках букет, который мне передает муж.

— Я ещё тебе еды домашней привез, — вступает в разговор Андрей, ставя на тумбочку пакет с контейнерочками. — Точнее, мама моя помогла. Приехала, привезла. Сказала, что от ее супа тебе станет легче.

— Бабушкин суп волшебный! — тут же подхватывает Кудряшка. — Он даже простуду лечит!

— Спасибо! — повторяю я, глядя на них обоих с безграничной благодарностью. Позволяю им немного позаботится обо мне, а затем понимая, что время идет, обращаюсь к дочери: — Кудряшка, а ты можешь погулять за дверью? Я с папой должна поговорить.

— Секретики ваши? — прищуривается она с лукавой улыбкой.

— Есть такое, — соглашаюсь я.

— Ну ладно, — вздыхает она с наигранной покорностью. — Папа, а можно твой телефон? Я поиграю или бабушке позвоню. Скажу ей, что хочу на ужин. Ты меня отвезёшь к бабушке и дедушке?

— Отвезу, если захочешь, — улыбается Андрей, достав смартфон из кармана.

— Хочу! — восклицает она и, схватив телефон, с весёлым топотом покидает палату, оставляя нас наедине с ужем.

Тишина, наступившая после её ухода, кажется особенно густой и насыщенной, с учетом того, что я собираюсь сказать.

— Что-то случилось? Врач что-то сказал? — голос Андрея звучит встревоженно.

Его глаза впиваются в моё лицо, словно пытаются прочесть в них ответ.

— Нет, — медленно качаю головой, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Присядь, пожалуйста, — шепчу, протягивая к нему руку.

Он нерешительно опускается на край кровати. Напряжённый, словно струна.

Беру его ладонь в свою.

— Андрей, в общем… я решила согласиться, — слова вырываются тихо, почти беззвучно.

— Согласиться с чем? — он хмурится, пальцы непроизвольно сжимаются в моей руке.

— С предложением Альберта. Я сыграю роль жены Максима. Притворюсь его женой, пока он не вспомнит всё, — выпаливаю на одном дыхании, боясь дать себе передумать.

— Олеся… — голос мужа ломается, а в глазах мелькает что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Я не могу поступить иначе! — восклицаю, чувствуя, как внутри всё дрожит.

Вижу, как меняется его лицо: взгляд темнеет, губы сжимаются в тонкую линию.

— Я нужна ему сейчас. Чтобы поддержать… чтобы помочь ему вернуться к жизни. Понимаешь?

— Понял, — произносит Андрей глухо, словно каждое слово даётся с трудом.

— Я не уйду к нему, Андрей! Я с тобой… — торопливо добавляю, пытаясь поймать его взгляд.

Он аккуратно высвобождает свою руку. Движения медленные, будто каждое требует невероятных усилий.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему. В конце концов, это твоё решение. Я принимаю его, — говорит ровно, но в этой ровности слышится такая боль, что у меня щемит сердце.

Он аккуратно поднимается на ноги.

— Андрей? — зову его, пытаясь ухватиться за последнюю ниточку.

— Ты не против, если мы с Ильяной уедем на два-три дня? В Сочи? — игнорирует разговор. — На пару дней? У меня по рабочим делам туда нужно. Хочу дочь взять с собой. Тебе сейчас явно не до нее будет, — произносит он, глядя куда-то в сторону.

— Ты будешь работать… — шепчу растерянно.

— Возьму кого-то из гномов или… маму, — равнодушно озвучивает решение. — Она присмотрит. Может, съездим куда-то, — он говорит быстро, словно боится, что если остановится, то не сможет продолжить.

— Ладно, — киваю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Тебе ещё что-то нужно привести? — спрашивает будничным тоном, но я вижу, как дрожат его пальцы.

— Нет, спасибо… Ты как? — пытаюсь заглянуть в его лицо, но он отворачивается.

— Немного приду в себя и наберу тебя, — отвечает, направившись к выхожу.

— Андрей, я не уйду… — пытаюсь удержать его, но слова застревают в горле.

Он наклоняется ко мне и мягко, почти невесомо целует в лоб. Этот поцелуй — как прощальная печать.

— Единственное, чего я хочу, — чтобы ты была счастлива. А со мной или нет — решит судьба, — шепчет он, и в его голосе столько нежности и боли, что мне хочется закричать.

— Вчера ты говорил, что примешь моё решение, — всхлипываю, цепляясь за его рукав.

— И я его принимаю. Я буду ждать тебя дома. Дверь нашего дома для тебя всегда открыта, — произносит твёрдо, но глаза его говорят совсем о другом.

Андрей уходит, оставляя меня в палате одну.

Тишина оглушает. Сердце стучит, как безумное, отдаваясь пульсацией в висках.

Хочется крушить всё вокруг и плакать. Плакать от осознания, что я причинила боль тому, кто поддерживал меня всегда, кто ни разу не обидел, кто любил меня такой, какая я есть.

Больно.

Так больно, что кажется, будто внутри всё разрывается на части. Чувствую себя грязной, предательницей, хотя знаю — это решение было неизбежным.

Поднимаюсь с кровати, дрожащими руками хватаюсь за ручку двери. Хочу выбежать, догнать его, сказать, что передумала…

Но успеваю лишь увидеть их спины. Андрея и Ильяны, уходящих к выходу, крепко держащихся за руки.

Ладно.

Ильяне и правда будет лучше с Андреем. Он позаботится о нашей девочке. Будет любить её так, как никто другой. Он — её надёжный тыл, её крепость.

Альберт появляется в моей палате уже через час. К этому времени я кое-как собрала самые необходимые вещи.

Руки дрожат, мысли путаются, но я заставляю себя действовать.

Взяв сумки, Альберт направляется в палату Максима, а я следую за ним, словно тень.

Перед самой дверью он останавливается и поворачивается ко мне.

— Ты точно уверена? — в его голосе звучит не просто вопрос, а последняя попытка остановить меня.

— Не очень, но… — шепчу, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в кожу.

— Олесь, пути назад не будет, — предупреждает он серьёзно, пристально глядя мне в глаза.

— Знаю… — выдыхаю, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

— Мы можем вернуться? — его голос звучит почти умоляюще.

— Пойдём… Сейчас я ему нужнее, — отвечаю, делая первый шаг в неизвестность. — В конце концов, может наконец поставлю точку во всем этом…

Толкаю дверь палаты. Внутри всё сжимается от ощущения того, что я предаю мужа, но я выпрямляю спину, сглатываю ком в горле и делаю шаг вперёд.

Максим лежит на кровати. Бледный, но с озорной, радостной победой искринкой в глазах.

Увидев меня, он оживляется. Слегка приподнимается на кровати.

— Лисёнок? — зовет меня и от этого прозвища, тёплого, домашнего, запретного, по спине пробегает дрожь.

Сжав пальцы в кулаки, прячу волнение за деловитой интонацией.

— Да, я с тобой теперь лежу, — отвечаю ему, вздохнув и оглядевшись по сторонам. — Сейчас кровать привезут дополнительную.

Он морщится, будто я сказала что-то нелепое.

— Зачем дополнительная? — с легким возмущением бросает. — Со мной ложись! Кровать-то огромная!

Качаю головой, стараясь не смотреть ему в глаза. Если загляну — пропаду. Знаю это наверняка.

— Нет, — решительно подаю голос. — Мне нужна своя кровать. Мы оба больны, и сейчас важнее комфорт каждого, чем прихоти.

Молчание. Всего секунда, но даже она звучит напряженно. Словно затишье перед бурей.

— Как скажешь, — неожидано отзывается он, и в его голосе сквозит лёгкая досада.

Указываю Альберту, куда положить мои вещи: сумку, халат, пачку книг, которые, скорее всего, не открою. Все то, что утром мне принес Андрей.

Сама же медленно подхожу к кровати Максима. Остаюсь стоять в шаге от неё, будто между нами невидимая черта, которую нельзя переступать.

Этот шаг может стать изменой. Не физической — душевной. Изменой мужу, клятвам, себе.

Держу дистанцию.

— Как себя чувствуешь? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Всё хорошо! Нормально! Завтра буду совсем огурцом, — бодро отвечает он, но я вижу, как он морщится, когда пытается повернуться. — А ты? — И тут же рукой — той, что без капельницы, — хлопает по краю кровати, приглашая сесть.

Невольно смотрю на это место.

Всего полшага и я окажусь рядом. Так близко, что смогу почувствовать его тепло, уловить запах кожи, услышать биение сердца.

— Огурцом ты завтра не станешь, — говорю резко, почти грубо, чтобы отогнать наваждение.

— Ну а что здесь лежать? Лучше дома… — вздыхает он, откидываясь на подушку. — Ты же знаешь, я не люблю эти больнички.

— Я буду здесь лежать столько, сколько скажет доктор, — отвечаю твёрдо.

Он смотрит на меня долго, внимательно, будто пытается прочесть мысли. Потом улыбается. Чуть криво, но по-прежнему обезоруживающе.

— Ты конечно оставайся! — вспоминает, взглянув на мой воротник. — Тебе нужно прийти в себя… а я? Что со мной станет?

Я не отвечаю. Вместо этого оборачиваюсь к Альберту, чтобы не смотреть на Максима, чтобы не поддаваться этому странному, пугающему притяжению.

— Всё в порядке? — спрашиваю его.

— Ага, — отзывается Альберт, проверяя сумку. — Скоро привезут кровать, и я поеду. Меня жена дома ждёт… Нужно еще по пути купить подгуз… — он замирает, взглянув на Максима испугано.

— Тьфу, а не жена! — резко бросает Максим, с досадой ударяя ладонью по краю кровати. — Хоть бы раз пришла эта твоя жена! Сестра ещё называется! Попади она в больницу — я бы дежурил у её двери, а она…

Я невольно сжимаю пальцами край халата. Альберт рядом едва заметно переминается с ноги на ногу, избегая смотреть на Максима.

Мы оба знаем, что сказать правду сейчас — всё равно что ударить его ещё раз, только уже без наркоза.

— Максим, — начинаю я, прокашлившись, чтобы голос не дрогнул. Слова будто застревают в горле, тяжёлые, как свинец. — Маша не может прийти.

Он резко поворачивает голову, брови сходятся к переносице:

— Почему это?

Я молчу. Альберт делает вид, что поправляет сумку на плече.

— Заболела, что ли? — в голосе Максима нарастает тревога.

Мы с Лапиным продолжаем молчать.

Тишина становится осязаемой. Густой, давящей, наполненной невысказанным.

— Что-то серьёзное? — Максим напрягается, садится ровнее, несмотря на капельницу. — Что с ней? Может, нужны врачи лучше? Лекарства или…

Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами. Нужно аккуратно подвести его к правде. Но так, чтобы не обрушить мир в одно мгновение.

— Что ты последнее помнишь? Про Машу? — спрашиваю как можно мягче, стараясь не выдать волнения.

Он замирает, взгляд становится рассеянным, будто он погружается в мутные воды памяти.

— Ох… — выдыхает наконец, проводя рукой по лицу. — Она ребёнка завести хотела… По клиникам ходила. С ума слегка сходить начала… — в его голосе проскальзывает тёплая, ностальгическая нотка. — Забеременела! — радостно восклицает, и на секунду его лицо озаряется такой искренней радостью, что у меня перехватывает дыхание. — Она не может прийти, потому что ребёнок у вас, да, Альберт? Ну так пусть берёт с собой!

Альберт бледнеет, делает шаг назад. Я же чувствую, как внутри меня всё сжимается в ледяной комок.

— С детьми в это отделение не пускают, — бросаю резко, отворачиваясь к окну.

Стекло холодное, запотевшее от дыхания. Смотрю на серый двор больницы, на редкие огни вдалеке. Лишь бы не видеть его лица.

— Лисенок?

— Ты ел? — перебираю его. — Я голодна! Будешь? Я схожу…

— Я с тобой… — тут же подхватывает Альберт и выскальзывает из палаты сразу за мной.

В коридоре тишина оглушает. Мы останавливаемся у окна, за которым моросит дождь, размывая очертания деревьев.

— Я не смогла… — шепчу, прижимая ладони к стеклу. Холод пробирает до костей. — Не смогла сказать.

— Я тоже… — голос Альберта звучит глухо. Он опирается на стену, закрывает глаза. — Как ему это объяснить? После всего…

— Сложно… — заканчиваю.

Альберт кивает, но в его взгляде такая же пустота, как и у меня внутри.

Это сложнее, чем кажется…

Кровать в палату привозят уже через полчаса. С глухим стуком колёс по линолеуму, будто подчёркивая окончательность происходящего.

Медсёстры ловко маневрируют между оборудованием, устанавливают её в противоположной стороне от кровати Максима.

К моему счастью.

Расстояние между нами мой личный спасательный круг.

Достаю телефон, делаю снимок, где видны две кровати, стоящие далеко друг от друга. Никаких намёков на близость.

Отправляю Андрею.

Каждый раз, когда я пишу мужу, внутри теплится надежда на тёплый отклик, но в ответ лишь сухие, выверенные фразы. Словно мы чужие.

Сердце сжимается от тоски…

Но стоит спросить о Кудряшке, и всё меняется. В чате вспыхивают фотографии её смешных гримас, приходят голосовые с заливистым смехом, а слова вдруг наполняются такой нежностью, что на глазах выступают слёзы.

«Мама, смотри, как я умею!» — звучит из динамика, и на секунду я словно ощущаю её тёплые ручонки на своей шее.

Кудряшка… единственное, что нас сейчас держит с мужем — наша девочка.

— Что ты там смотришь? — раздаётся голос Максима. Он лежит неподвижно, прикованный к постели запретом врача, но его взгляд пронзительный, будто пытается прочесть меня насквозь.

— Переписываюсь, — отвечаю, не поднимая глаз. Экран телефона вдруг становится спасительным щитом.

— С кем? — настаивает он. В его тоне мешается любопытство и едва уловимая тревога.

— С подругой, — вру легко.

— С какой? Я её знаю? Точнее, помню? — он приподнимает бровь, и в этом движении всё тот же Максим, которого я когда-то знала. Тот, кто помнил каждую мелочь.

— Нет, — качаю головой, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты с ней не знаком.

Пауза. Тяжёлая, как свинцовая гиря. Он всматривается в моё лицо, словно ищет трещины в маске безразличия.

— Олесь, что происходит? — наконец произносит он. В голосе нет гнев, но есть тихая, почти детская растерянность.

— В каком смысле? — делаю вид, что не понимаю, хотя сердце колотится так, что, кажется, он может услышать.

— Я чувствую между нами холод. Даже какую-то отстранённость. Ты будто… не здесь.

Вздыхаю, провожу пальцем по краю телефона.

Как объяснить то, что рвёт меня на части?

— Всё в порядке, — говорю, но сама слышу фальшь. — Но да, есть вещи, которые изменились, Максим, — хмыкаю, пытаясь придать голосу лёгкость. — Ты прав.

— Твои кудри, например? — вдруг улыбается он. И эта улыбка как солнечный луч сквозь тучи. Та самая, от которой когда-то замирало сердце.

— Ага. Они в том числе, — киваю, невольно касаясь волос.

— Мне нравятся. Очень. Ты как кружинка с ними. Лёгкая такая, даже моложе привычного выглядишь.

Его слова на секунду пробивают броню.

Но я тут же отступаю:

— Моложе я из-за косметолога выгляжу.

— Ботокс и… — начинает он, но я перебиваю:

— Нет, — качаю головой, глядя прямо. — Никакого ботокса. Но другие процедуры, помогающие коже. Нашла хорошего специалиста. Наконец.

Он молчит, обдумывая. В глазах смесь восхищения и грусти.

А потом вдруг:

— Лисёнок? — зовёт так, как называл только в самые нежные моменты.

— А? — поднимаю взгляд, чувствуя, как внутри что-то дрожит.

— А у нас дети есть?

Вопрос врезается в тишину, как нож. Я замираю. В горле ком.

Как ответить?

Что сказать?

Взгляд невольно падает на фото Кудряшки на заставке. Её улыбка, её ямочки…

Это моя тайна.

Моя жизнь, которую он не помнит.

— Какие дети? — переспрашиваю, и голос дрожит, будто я сама не уверена в ответе.

— Наши, — отвечает Максим, поджав губы. В его глазах горит надежда. — У Машки и Альберта есть. А у нас?

Молчу.

В горле ком.

— А ты чего бы хотел? — наконец выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос не сорвался.

Он улыбается широко, по-мальчишески, и на секунду мне кажется, что мы снова там, в прошлом, где всё было проще, яснее, светлее. Где мы вместе и мечтаем о будущем.

— Хотел, чтобы были. Пацан, а потом дочь. Дочь, чтобы на тебя была похожа. С кудрями. Этим твоим носиком, — он делает паузу, словно рисует её в воображении. — Но характер, чтобы мой. Чтобы я не за неё переживал, а за тех, кто у неё на пути попадётся.

В духе Макса о таком мечтать.

— А сын? — шепчу, не глядя на него.

— А за сына что переживать? Отдам его на борьбу и всё! Пацан крепкий у нас будет! Весь в меня, богатырь! — смеётся он, но замирает. — Или он уже есть?

Закрываю глаза. Всего на секунду. Но этого хватает, чтобы перед внутренним взором вспыхнули карие глаза Кудряшки, её звонкий смех, её ручонки, обвивающие мою шею.

— Нет, нету, — отвечаю, уводя взгляд.

Не хочу ему про Кудряшку говорить.

Ильяна — наша с Андреем дочь. А Максим лишь её биологический отец. Тот, кто дал свои гены. Остальное неважно. Папа Кудряшки — Андрей.

Сына же у нас и правда нет.

— Жаль, — вздыхает Максим с грустью.

— Ничего. Скоро у тебя будет ребёнок, — бросаю, вспоминая о его невесте. О той, что сейчас носит под сердцем его дитя. О той, с кем он строит новую жизнь.

И зачем он ко мне полез с выяснениями, если у него уже есть и невеста, и ребёнок? Зачем бередит старые раны, вытаскивает на поверхность то, что я так старательно прятала?

Дурак какой-то!

Баран.

Каким был, таким и остался.

— Ты… ты беременна? — вдруг спрашивает он, и в его голосе вновь появляется надежда. Такая яркая, что мне становится больно.

— Нет. Не я, — произношу тихо, почти шёпотом.

Встаю, не дожидаясь его реакции. Ноги подкашиваются, но я иду к двери, к спасительному убежищу туалета.

Убегаю от Максима.

Но если быть честным — от себя.

От воспоминаний.

От вопросов, на которые нет ответов.

От мечты, которая никогда не станет реальностью. Уже никогда.

Это всего лишь игра.

Спектакль.

Я сыграю свою роль и вернусь домой.

И на этом точка.

Максим

Я изменил Олесе?

Да не!

Бред какой-то!

Мысль вспыхивает в голове, словно молния, и тут же рассыпается искрами паники.

Разве мог я изменить жене?

Нет!

Точно нет!

Но тогда… что значили её слова?

Её ледяной взгляд. Отстранённость. Эта непроницаемая стена между нами.

Нет, измены точно не было!

Мне не интересны другие женщины, кроме Олеси.

Сердце колотится так, что боль от травмы кажется второстепенной.

Что-то не сходится.

Что-то я упускаю.

Телефон на тумбочке подаёт сигнал о звонке.

Скрипнув зубами от боли, тянусь к аппарату. Каждый мускул протестует, но я должен ответить. Кажется будто этот звонок может расставить всё по местам.

— Алло, Максик, — раздаётся в динамике женский голос, сладкий, как сироп, но от этого ещё более тревожный.

— Алло… — отзываюсь, вслушиваясь в интонации, пытаясь уловить хоть намёк на знакомость.

— Максик, любимый, ты как? — продолжает она, и каждое слово бьёт по нервам.

Любимый?

— Любимый? Девушка, вы кто? — голос звучит хрипло, будто я только что выбрался из песчаной бури.

— Ксюша! — в её тоне обида и удивление. — Звоню тебе, чтобы сказать, что добралась до островов уже! Правда, Альберт сказал не звонить, потому что ты жёстко там заболел…

Ксюша… Альберт…

Имена крутятся в голове, как осколки разбитого зеркала. Пытаюсь сложить их в единую картину, но фрагменты не сходятся.

— Альберт? — переспрашиваю, пытаясь схватиться за ниточку и хоть что-то понять.

— Ну да… Сказал, что у тебя с головой проблемы, — её голос звучит беспечно, будто она говорит о погоде, а не о моей жизни.

У меня что, и правда любовница?

И Альберт знает об этом?

Панические мысли пронзает, как остриё. В глазах темнеет.

А Олеся?

Что если она узнала?

Что если авария произошла из-за этого?

Что если её холодность — не просто случайность, а итог моей… измены?

Воображение рисует картины: Олеся, читающая сообщения, видящая доказательства, разбитая, разъярённая.

Тогда это многое объяснит. Её отстранённость. Её молчание. Её взгляд.

— Максик, — вырывает меня из вихря мыслей голос Ксюши, — а ты можешь мне ещё денюжку кинуть? А то Альберт и твоя сестра мне лимит поставили. Я только платье, купальник купила. Ну ещё и поела, и всё… лимит.

Денежку… лимит…

Что же происходит?

У меня что и правда любовница на содержании?

— Скину… — выдавливаю из себя, чувствуя, как голос тонет в океане противоречий.

В голове настоящий хаос. Образы Олеси, Ксюши, Альберта мешаются, как карты в колоде, которую кто-то яростно перетасовал.

Пытаюсь ухватиться за нить правды, но она ускользает, оставляя лишь вопросы. Острые, болезненные, безжалостные.

— Спасибо, любимый, — голос Ксюши звучит так сладко, будто она и вправду верит в то, что говорит. В то, что любит, но я чувствую ложь. Всем своим нутром чувствую.

— Ксюша? А ты беременна, да? — спрашиваю, сам не зная, зачем. Будто боюсь услышать ответ, но не могу не спросить.

— Ну да! Ты что, забыл? — в её голосе ни тени сомнения, ни капли неловкости. Как будто это самая обычная вещь — сообщать мужчине о беременности по телефону, словно о покупке нового платья.

Забыл…

Я действительно забыл…

— Давно? — выдавливаю из себя, чувствуя, как пересохло в горле.

— Прилично, любимый. Ну ты денюжку кидай. Я жду. Потом наберу. Я сейчас немного занята, — бросает она будничным тоном, словно мы обсуждаем планы на вечер, а не судьбу нерождённого ребёнка.

И тут же — щелчок.

Тишина.

Она просто положила трубку, оставив меня наедине с хаосом в голове.

Долго кручу телефон в руке, словно он может дать ответы. Экран погас, а я всё смотрю на него, будто жду, что из темноты проступят буквы, объясняющие всё.

Пытаюсь разблокировать, но пароль не подходит. Снова и снова ввожу комбинацию, но телефон упорно молчит.

Почему я сменил пароль?

Зачем?

Вопросы бьются в черепе, как птицы в клетке.

В этот момент дверь ванной открывается. Олеся выходит, слегка заплаканная, но с натянутой улыбкой, как будто пытается убедить не только меня, но и себя, что всё в порядке.

— Лисёнок? — зову её, и голос звучит хрипло, будто я только что пробежал километр по пустыне.

— Да, — отвечает она, останавливаясь. Улыбка держится, но глаза… в них океан невысказанных слов.

Нет, не могу. Больше не могу притворяться, что ничего не случилось.

— Прости меня, — вырывается само собой. Слова падают тяжело, как камни в колодец.

— Всё в порядке, — отвечает она. Слишком быстро. Слишком ровно. И эта ровность режет сильнее крика.

— Я тебе изменил? — выпаливаю, глядя ей прямо в глаза.

Мне нужно знать. Нужно понять, где я потерял себя.

Она вздрагивает. Улыбка сползает, как маска, обнажая боль, которую она так старательно прятала.

— Что? — шепчет, будто не верит своим ушам.

— Мы попали в аварию из-за моей измены? — продолжаю, хотя каждое слово будто режет меня изнутри.

— Нет, из-за моей неопытности. Я пойду погуляю. Душно здесь… — её голос дрожит, но она старается говорить спокойно.

Разворачивается, идёт к двери.

— Олесь! — окликаю её у самой двери, и она замирает. Оборачивается ко мне. — Ты знаешь пароль от моего телефона?

— Нет, — отвечает коротко и уходит.

Дверь тихо щёлкает, оставляя меня одного.

Осознание бьет больно.

Я точно ей изменил…

Я бы никогда не сменил пароль просто так. Тем более не сказав жене код. Это не случайность. Это сознательный шаг. Шаг, чтобы спрятать что-то. Что-то важное.

Значит, я что-то от неё скрывал. Измену… Любовницу…

Телефон в руке кажется чужим. Он — как зеркало, в котором отражается незнакомый мне человек. Человек, который мог предать всё, что было дорого.

— Кто я? — спрашиваю себя, но ответа нет.

Только тишина палаты, только биение сердца, только вопросы, которые рвут меня на части.

Неужели я докатился до такого?

До предательства жены?..

Хочется врезать себе и задушить…

С огромным трудом дожидаюсь вечера, а точнее того момента, когда начнутся приемные часы и я увижу маму, отца, а главное Альберта. Того, кто сможет мне приоткрыть занавесу тайн происходящих в моей жизни.

Маша вновь не приходит, но приходит Эстель.

Эстель…

Её лицо словно скрыто за дымкой в моей памяти. Я не могу чётко вспомнить её, но глубинное, почти инстинктивное чувство подсказывает, что она невероятно важна для меня.

Это странное ощущение разрывает душу на части. С одной стороны — она словно незнакомец, чей образ не удаётся уловить. С другой — в ней есть что-то до боли родное, близкое, будто даже духовное.

Нужно непременно поговорить с родителями о этой девушке. В прошлый раз их ответы были сбивчивыми, уклончивыми. Они суетились вокруг меня с такой тревогой, словно я уже стоял на пороге смерти. Их взгляды, дрожащие руки, порой логично брошенные фразы. Всё это напоминало подготовку к похоронам. Моим похоронам

Но сейчас есть вопросы, что важнее Эстель.

Первый — почему Маша снова не пришла?

Признаться честно уже по детски обижаюсь на сестру. Даже не звонит.

И я позвонить не могу… Пароль от телефона не помню.

Мама, как всегда, пытается окружить меня заботой. Она суетливо расставляет на столике домашние блюда, словно хочет накормить меня всей любовью.

Отец, едва переступив порог, коротко здоровается, а затем уходит поговорить с врачами.

Эстель тихо встаёт рядом с моей мамой, заботливо помогая ей во всем.

Альберт сначала держится в стороне, словно не решаясь нарушить моё уединение. Но постепенно он приближается, скорее всего уловив вопросы в моем взгляде.

— Где Олеся? — его голос звучит глухо, а взгляд упирается в пустую кровать, где обычно лежит моя жена.

— Её после обеда увели медсестры. Какие-то процедуры, — отвечаю.

— Голоден? — спрашивает он, пытаясь сменить тему.

— Нет, Олеся заставила есть, — я невольно улыбаюсь, вспоминая её настойчивость.

Упрямая…

Ух…

За то и полюбил ее.

— Молодец она, — кивает Альберт.

Молчание.

Оно давит, но я не могу не задать вопрос, который жжёт мне язык:

— Машка не передавала привет?

Альберт вздыхает, смотрит на меня с какой-то горькой нежностью:

— Макс, выпишись — поедем к ней. Обещаю, что поедем. И тогда… В общем, выздоравливай, старик, — хлопает меня по плечу.

Сжимаю кулаки под одеялом.

Мне нужно больше, чем обещания.

Мне нужно понять.

— Альберт, поговорить можем? — мой голос звучит твёрже, чем я ожидал. И все же стараюсь говорить негромко, ведь не хочется, чтобы и другие услышали о том, что у меня возможно есть беременная любовница.

— Ага, — коротко отвечает он, но мрачно и даже как-то нехотя.

Оглядевшись по сторонам с почти болезненной внимательностью, я тщательно убеждаюсь, что нас никто не слышит.

Медленно, почти незаметно, я тянусь ближе к деверю, чувствуя, как все внутренности тотчас начинают напоминать о травмах.

— Мне звонила Ксюша, — произношу я тихо, но отчётливо, наблюдая за его реакцией.

— Какая Ксюша? — переспрашивает он, и в его голосе сквозит неподдельное недоумение.

Я делаю паузу, собираясь с духом, а затем выпаливаю:

— Та, что от меня беременна.

Его лицо мгновенно напрягается. Глаза сужаются, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Он словно пытается найти слова, но они застревают где-то в горле.

— Ты всё вспомнил? — наконец спрашивает он, и в его тоне слышится не просто вопрос, а почти шаг до того, как он провалится в пропасть.

Я прищуриваюсь, всматриваясь в его черты, пытаясь уловить малейшую тень лжи. В груди клокочет ярость. Не столько на него, сколько на собственную беспомощность.

— Ага. И что ты мне скажешь на это? — мой голос звучит твёрдо, почти вызывающе.

Недолго думая, решаю поймать его в ловушку, выжать из него правду любой ценой. Если уж родные молчат, придётся идти на хитрость.

Что, чёрт возьми, происходит?

— Что ты мне скажешь?

Он медлит, словно взвешивая каждое слово. Затем, выдохнув, произносит с напускной небрежностью:

— Скажу, что отправил твою Ксюшу на острова. Зачем она здесь? Чтобы под ногами мешалась?

Его ответ обрушивается на меня, как ледяной душ.

— Олеся знает про Ксюшу? — спрашиваю я, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Ага. Я сказал. Иначе бы потом всем прилетело, — отвечает он, глядя в сторону.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Слова вырываются сами, громче, чем я планировал:

— То есть ты сказал моей жене, что у меня есть любовница?

— Жене? — он на мгновение теряется, словно не понимая, о ком речь.

— Олесе, — резко уточняю я, сжимая кулаки.

— А-а-а, — протягивает он, застыв на месте. — Ну сказал, да. Ей.

Молчу, пытаясь осмыслить услышанное.

Что черт возьми происходит?

Олеся… Ксюша… Любовница… Измена?

Как? Почему? Когда?

Всё это время я лежал здесь, боролся с амнезией, пытался собрать воедино осколки своей жизни, а они… они знали. Все знали.

— Что-то не так? — наконец выдавливаю я, чувствуя, как голос дрожит от напряжения.

— Что ты вспомнил, Максим? — его вопрос звучит почти отчаянно.

— Многое, — отвечаю я, но тут же поправляю себя: — Нет, ничего я не вспомнил! Я лежу здесь! Со своей женой! И откуда-то узнаю, что у меня есть любовница! Любовница, о которой знает вся моя семья, но которую не помню я! — мой голос срывается на крик.

Я больше не могу сдерживаться.

Эмоции захлёстывают, словно волна, сметающая всё на своём пути.

— Из-за этой амнезии после аварии я уже не знаю, кто я. Что это за жизнь, где я — лишь тень самого себя? Просто скажите, что происходит! Хватит! Это моя жизнь! Я в праве знать правду!

— Максим… — начинает мама.

Её голос звучит мягко, почти умоляюще, но она тут же замолкает, бросив тревожный взгляд на дверь палаты.

В этот момент дверь медленно открывается, и в помещение входит моя супруга в сопровождении врача. Её лицо бледное, но спокойное, а в глазах читается смесь беспокойства и решимости. Врач что-то тихо говорит ей, но я не слышу слов — всё заглушает бешеный стук сердца в ушах.

Олеся

Медленно открываю дверь палаты, и в тот же миг меня окатывает волна напряжённой атмосферы.

Стоя у палаты вместе с психиатром Максима, до меня доносился приглушённый гул голосов, резкие интонации, обрывки фраз.

И самое ужасное во всем этом, что я слышала ссору и переживала… За Максима… За его состояние.

Первое, что бросается в глаза это Максим. Взъерошенный, с раскрасневшимся лицом и горящими глазами. Его грудь тяжело вздымается, кулаки сжаты, но… он жив. И судя по тому, что еще лежит на кровати — про Машу он еще не знает.

Оглядываю остальных, присутствующих в палате: бывшая свекровь Ольга, Альберт и Эстель. Все напряжены и выглядят беспокойными.

— Олеся? — растерянно тянет Ольга, её голос дрожит, а глаза широко раскрыты от удивления. — Что ты здесь делаешь? После всего… что ты…

Её слова повисают в воздухе, словно она сама не решается закончить эту фразу.

— Мама, Олеся не виновата в аварии. Не смей ругать мою жену, — голос Максима звучит твёрдо, почти резко.

Я невольно улыбаюсь — несмотря на всё, он защищает меня. Даже сейчас, когда сам едва держится в сознании.

— Жену? Вы что… — Ольга запинается, её взгляд мечется между нами, пытаясь уловить хоть каплю сомнения в наших словах.

— Да, мам! — резко перебивает её Эстель. Её голос звучит уверенно, но я бы даже сказала очень испугано. — Мы договорились, чтобы они лежали в одной палате. Они ведь муж и жена…

Она делает шаг вперёд, словно защищая нас обоих.

— Но ведь… — Ольга пытается возразить, но её голос тонет в настойчивости Эстель.

— Пойдём, мам! — Эстель мягко, но решительно берёт мать за руку и тянет к выходу.

Альберт молча следует за ними, но перед тем, как выйти, бросает на меня виноватый взгляд.

В его глазах читается немая просьба и вина.

“Прости” — шепчет его взгляд.

Дверь тихо закрывается, оставляя нас с Максимом вдвоём. Медленно поворачиваюсь к бывшему мужу, и наши взгляды встречаются.

— Ты пришла, — шепчет он, с нежностью глядя на меня..

Делаю шаг к нему, протягиваю руку, и он тут же сжимает её в своей. Его пальцы холодные, но хватка крепкая. Как будто он боится, что я исчезну, растворюсь в этой тишине.

— Олеся, что происходит? Я не понимаю… — шепчет он, качая головой. — У меня сейчас мозг взорвется…

— Если мы все сразу тебе расскажем, то взорвется, — бросаю, вспоминаю слова психиатра. — Мы расскажем все постепенно. Ты просто позволь нам это сделать в подходящий момент. Иначе не выдержишь…

— Эстель назвала её мамой? Эстель кто она? — приняв мою мольбу, Максим, к счастью выбирает, безопасную тему. По крайней мере, если не рассказывать всего.

Он хмурится, пытаясь осмыслить услышанное, и я вижу, как в его глазах мечутся тени вопросов, на которые у него пока нет ответов.

— Да, — киваю, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожит. — Эстель — родная дочь твоих родителей.

Он замирает, словно эти слова обрушиваются на него лавиной. На мгновение в палате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов за дверью. Затем он тихо, почти шёпотом, произносит:

— Выходит, я всё же нашёл её? — с надеждой выдыхает, а на его лице появляется счастливая улыбка. — Я исполнил желание родителей?

Делаю глубокий вдох, подбирая слова. Мне хочется смягчить удар, но увы…

— Не ты. Альберт, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.

— Альберт? — его голос звучит резко, почти раздражённо. — Зачем он искал её? Это же семейное дело…

— Кое-что произошло, и он посчитал своим долгом найти Эстель, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

И все же Эстель тоже опасная тема…

— Что случилось? — настаивает он на истории. — Скажи мне!

Молчу.

Слова застревают в горле, словно колючки.

Как объяснить ему то, что он пока не готов принять?

Как рассказать о событиях, которые перевернули всё с ног на голову, не ранив его ещё сильнее?

— Не сейчас, Максим, — наконец выдавливаю я, чувствуя, как голос дрожит.

— А когда? — его голос срывается на крик. — Что, чёрт возьми, происходит! Я вообще ничего не понимаю! Скажи как есть!

Его отчаяние режет меня насквозь.

Вижу, как он сжимает кулаки, как на виске пульсирует вена, как в глазах мелькает гнев и беспомощность.

И мне хочется закричать в ответ, выплеснуть всё, что накопилось, но я сдерживаюсь.

— Сказать, как есть? — восклицаю я, и в моём голосе звучит горечь, которую я больше не могу скрывать. Я уже хочу сказать ему о нашем разводе — хотя бы это, хотя бы малую часть правды, — но, глядя в его глаза, понимаю: это разобьёт его.

Мысленно я возвращаюсь к утренней ссоре с Андреем. Двадцать минут криков, обвинений, разбитых иллюзий. Я впервые ссорилась со своим идеальным мужем. Впервые видела, как его лицо искажается от гнева, как слова, которые он произносит, ранят сильнее ножа.

Ему совершенно не понравился мой переезд в палату бывшего мужа.

Как будто мне это нравится…

Андрей не понимает, почему я должна быть здесь, рядом с Максимом, когда наша жизнь — там, в нашем доме, где всё так спокойно, так предсказуемо.

И мне, честно говоря, тоже не нравится. Хочу вернуться к себе, к той Олесе, которая знала, чего хочет, которая жила по плану, без этих бесконечных загадок и боли.

И буквально минут пять назад я приняла решение.

Я поговорю с Альбертом. Предложу ему сегодня обо всём рассказать Максиму. А потом… потом я вернусь к своей жизни. Даже выпишусь из больницы. Дома стены лечат. Там нет бывшего мужа, нет этих бесконечных вопросов, нет чувства, что ты застрял между прошлым и будущим.

Но сама рассказать Максиму обо всем я точно этого не смогу. Потому что, глядя на Максима, я понимаю, что он нуждается во мне.

Даже если это разрушает меня.

Даже если я сама не знаю, кто я теперь.

Боже… И как поступить? Меня разрывает…

Семья Максима возвращается в палату спустя каких-то десять минут. Но по одному лишь взгляду моей бывшей свекрови я понимаю, что она не просто в шоке, она в глубоком, неподдельном шоке от того, что здесь происходит и от той странной игры, которую мы с ее семьей затеяли.

— Олеська… — начинает она, растягивая губы в натянутой улыбке.

— Не надо, — прошу её одними губами, без звука, надеясь, что она поймёт. Но женщина уже берёт меня за локоть и мягко, но непреклонно уводит.

— Давай выйдем, — тихо, но твёрдо просит она.

Вздыхаю и киваю.

Что ещё остаётся?

— Ребята, мы на пару минут! Быстро! — отзывается Ольга, оглядев всех в палате.

— Мам… — пытается возразить Максим, но она лишь отмахивается.

— Всё будет хорошо, сынок! Не съем я твою… жену, — бросает она с горькой усмешкой и выводит меня из палаты.

Мы останавливаемся неподалёку. Всего в паре шагов от двери, но достаточно далеко, чтобы нас не услышали.

— Оправдываться не буду, — начинаю я, глядя прямо перед собой. — Меня попросили, я помогаю.

— Зачем? — её голос звучит резко, почти обвиняюще. — Хочешь вновь ему сердце разбить?

Сжимаю кулаки. Эти слова бьют по самому больному.

— Это ваш сын меня преследовал, — говорю я, и голос дрожит от сдерживаемых эмоций. — Из-за него, по сути, случилась эта авария. Да, я не справилась с управлением, но ваш сын стал причиной того, что я не сосредоточилась. Я… не только я виновата в этой аварии.

Она молчит. Лишь глаза её наполняются болью, но не за меня, а за своего сына.

— Олеся… Он страдал без тебя, — наконец произносит бывшая свекровь. В её голосе звучит отчаяние.

— А мне без него, думаете, было легче? — с вызовом спрашиваю, чувствуя, как внутри поднимается волна обиды. — Вы хоть знаете, что мне пришлось пережить? И лишь мой муж…

— Ты вышла замуж? — перебивает она меня изумленно.

— Да. За Андрея Лапина, двоюродного брата Альберта. У нас есть дочь, — отвечаю я, и на мгновение мне становится легче от этих слов. Как будто произнося их вслух, я напоминаю себе, что у меня есть опора за стенами этой больницы. Есть жизнь, которая не связана с прошлым.

— У тебя семья? — переспрашивает она, словно не может поверить.

— Да, — киваю, глядя ей прямо в глаза. — Есть семья.

— И что ты тогда, дурёха, здесь делаешь? — ее голос становится мягче.

Молчу.

Что сказать?

Как объяснить то, что даже для меня остаётся загадкой?

— Я… — начинаю, но слова застревают в горле.

— Олеся, не надо всё это делать из жалости к Максиму, — говорит она, перебивая меня. — Он же вспомнит всё, и тогда станет ещё хуже. Гораздо хуже.

На мгновение закрываю глаза.

Она права.

Абсолютно права.

— Знаю… — киваю, чувствуя, как все внутри сжимается от мыслей, что будет, когда Максим обо всем вспомнит. — Я пойду.

— Да. Иди. Я сейчас тоже подойду… — вздыхает она. — Нужно переварить все это… Ох, детки… наворотили вы бед…

Киваю, разворачиваюсь и медленно иду обратно в палату. Но уже у самой двери слышу её голос — тихий, но отчётливый:

— Олеся, а сколько твоей дочери?

Медленно оборачиваюсь к Ольге. Каждое движение даётся с трудом, словно воздух вокруг сгустился, превратившись в вязкую субстанцию, сквозь которую приходится продираться.

Сердце колотится как бешеное. Гулкие удары отдаются в ушах, в висках, во всём теле.

Дыхание перехватывает, и я делаю судорожный вдох, пытаясь собраться с силами.

Огромными, почти остекленевшими глазами смотрю на женщину, не зная, как ей ответить. Слова застревают в горле, превращаются в колючий ком, который невозможно проглотить.

— Олеся? — её голос звучит мягко, но настойчиво.

— Это имеет какое-то значение? — наконец выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но в нём всё равно слышится дрожь. Слабая, но заметная.

— Подозреваю, что имеет, — тянет она, прищурившись. В её взгляде четкое понимает, что она сопоставила дважды два и обо всем догадалась. — Мы встретились на собрании для первоклассников. Это значит, что твоя дочь — первоклассница. Ей лет шесть-восемь… Напомни, сколько лет назад вы расстались с Максимом.

Я опускаю взгляд вниз, уставившись на свои сцепленные пальцы. Они дрожат, и я пытаюсь скрыть это, сжимая их крепче.

Время словно замедляется, растягивая каждую секунду в вечность.

— Олеся, ты что, родила от Максима? — произносит бывшая свекровь. Не спрашивает. Утверждает. В её голосе — не обвинение, а скорее горькое осознание.

— Это не имеет значения, — шепчу я, всё ещё не поднимая глаз.

— От Максима… Как зовут-то? — её голос становится тише, почти ласковым.

— Ильяна. Иля или Кудряшка, — отвечаю тихо.

— Иля… Покажешь? — просит она, и в её взгляде проскальзывает тепло.

— Хорошо, — киваю я, доставая телефон из кармана.

Пальцы едва слушаются, пока я открываю галерею и нахожу нужный альбом в телефоне.

Она берёт телефон, начинает листать снимки. На её лице мягкая, почти материнская улыбка.

— Красивая, — тихо произносит она. — Я хочу её увидеть.

— Она сейчас с моим мужем в командировке, — отвечаю я.

— Она знает, кто её отец? — спрашивает Ольга, отдавая мне телефон обратно.

— Нет. И не узнает, — говорю я твёрдо, почти резко. — Для Илы Андрей — её единственный отец. И так останется.

— Максим знает? — её вопрос звучит осторожно, будто она боится ранить меня ещё сильнее.

— Да. Но не помнит сейчас, — шепчу, и эти слова словно режут меня изнутри.

— Ох, — вздыхает она, закрывая глаза на мгновение. — Он же вспомнит.

— Но это ничего не изменит, — я стараюсь говорить уверенно, хотя внутри всё дрожит. — Я с мужем. И для Илы Андрей был и будет отцом. Мы с мужем не собираемся им запрещать общаться, но с условием, что Максим не будет втягивать Илю в разборки.

Молчание. Тяжёлое, густое, наполненное невысказанными мыслями.

— А я? Я тоже хочу с внучкой общаться, — наконец произносит Ольга, и в её голосе слышится искренняя, почти детская просьба.

Я смотрю на неё бабушку, которая хочет быть ближе к своему внуку.

— Тогда, когда она приедет, я привезу её к вам, — отвечаю я тихо. — Но пока Иле рано знать правду. Это единственное мое условие. Не хотелось бы уже в таком возрасте наносить травму дочери.

Ольга кивает.

Она не спорит, не настаивает. Просто принимает мои слова, как есть.

Делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках.

Всё это — слишком.

Слишком много правды, слишком много боли, слишком много вопросов без ответов.

Но я знаю одно, что я должна защитить свою дочь. От прошлого, от ошибок, от боли, которую когда-то пережила сама.

Максим

— Ну и куда они? — вырывается у меня.

Голос звучит резче, чем я хотел.

Впиваюсь взглядом в закрывшуюся дверь, за которой скрылись Олеся и мама. Внутри всё кипит от бессилия.

— Поговорить, — коротко бросает Альберт, не отрываясь от экрана телефона.

— О чём?! — не сдерживаюсь я, повышая голос. — Разве здесь нельзя было?! — резко дёргаю рукой, но тут же замираю от вспышки боли в рёбрах. — Вставать мне не дают. И сами уходят! Как я могу защитить жену, когда из меня делают инвалида?!

— Успокойся, старик! — Альберт наконец поднимает на меня глаза, и в его взгляде читается тревога, которую он старательно пытался скрыть.

Напряжённо выдыхаю, пытаясь взять себя в руки.

Перевожу взгляд на Эстель. Девушка стоит в стороне, почти сливаясь с тенью у окна.

Такая тихая, скромная… и всё же в ней чувствуется что-то родное.

— И чего ты не сказала мне, что сестра моя? — спрашиваю ее, вздохнув.

— Врач сказал без сильных потрясений, — она пожимает плечами, опуская глаза. Её пальцы нервно перебирают край свитера.

— Садись, потрясение, — хмыкаю я, указывая на край кровати. — Рассказывай. Ничего не помню, но чувствую, что мы с тобой близки.

Она медленно подходит, осторожно садится на край постели. В её движениях неуверенность, будто она боится сделать что-то не так.

— Близки, — кивает она, и на её лице появляется слабая улыбка. — Я для тебя младшая сестрёнка. Мы с тобой и правда близки. Хочешь, фотографии покажу? Видео?

— Верю. Но показывай. Хоть немного, может, вспомню, — отвечаю я, стараясь скрыть волнение.

Эстель бросает короткий взгляд на Альберта. Тот молча кивает, и она достаёт телефон. Начинает листать альбом, поворачивая экран ко мне.

Фотографии мелькают перед глазами: мы с ней на пляже, смеёмся; она обнимает меня за плечо на фоне осеннего парка; мы вместе печём печенье, и её лицо испачкано мукой… Каждый снимок как осколок забытой жизни, который больно режет сознание.

— А это кто? — я останавливаю её, указывая на фотографию с двумя детьми, которые радостно улыбаются в камеру.

— Дети мои… — виновато шепчет она, опуская взгляд. — Ты, кстати, их тоже любишь.

— И у тебя дети… — я вздыхаю, чувствуя, как в груди что-то сжимается. — Альберт, вот скажи, почему одна моя сестра с детьми приходит, а твоя жена нет?

— У неё есть обстоятельства, — отвечает он сухо, и в его голосе звучит что-то, похожее на боль.

— А почему у нас нет общих фоток? Есть ты, я, Альберт, а Маша? — я снова обращаюсь к Эстель, но она лишь опускает глаза. — Почему ее нет с нами?

— Потом, Максим. Не смущай девочку. Ей и так сложно из-за того, что ты её единственной не помнишь. А ты — брысь! Почувствовал в ней слабость и давай её пытать. Оставь её, — резко вмешивается Альберт.

— А кого мне ещё мучить?! Вы же ответов не даёте! — я срываюсь на крик, и сам пугаюсь этого звука. В ушах шумит, в глазах темнеет от напряжения.

— Хочешь ответов? — с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос звучит твёрдо, почти жёстко. — Тогда слушай.

— Хочешь ответов? — с вызовом спрашивает Альберт, поднимаясь со стула. Его голос звучит твёрдо, почти жёстко. — Тогда слушай.

— Конечно! — восклицаю я, резко поднимаясь на локтях. Больно. Но больнее от кокона незнания.

— Я женился второй раз. Эстель — моя жена. У нас с ней дети и…

— Чего?! — мой голос обрывает Альберта на полуслове. Оезко выпрямляюсь, глаза широко раскрыв от шока.

— Да вот такие дела…

— То есть поэтому Машки нет на фото? Не простила вам? — я продолжаю, но мои слова повисают в воздухе, потому что никто не отвечает.

Да что такое?!

Почему все молчат?

Почему смотрят на меня с этой странной смесью жалости и тревоги?

В этот момент дверь палаты открывается, и в комнату входят Олеся с моей мамой. Их появление словно разрывает натянутую тишину.

— Что происходит? — спрашивает Олеся, медленно оглядывая нас всех. Её взгляд мечется между мной, Альбертом и Эстель, пытаясь уловить суть происходящего.

— Эстель — жена Альберта. Они развелись с Машкой. Надеюсь, ты ей не изменил с Эстель, гаденыш? — выпаливаю я, не в силах сдержать поток вопросов, которые рвутся изнутри.

— Нет! — резко отвечает Альберт, и в его голосе слышится не просто отрицание, а настоящая боль.

Машка ему изменила?!

— И я принял то, что вы вместе? Что муж моей одной сестры с другой сестрой? Или Эстель не сестра? — продолжаю я, чувствуя, как голова идёт кругом от противоречивых мыслей.

— Сестра… — тихо подтверждает Эстель, опустив глаза.

— Как ты мог променять Машку? Она же с тобой с самого начала пути была! Или она тебя изменила? Что произошло?! — мой голос срывается на крик.

Я не понимаю ничего.

Всё вокруг кажется каким-то безумным сном!

— Максим, — Олеся аккуратно подходит ко мне. Её движения плавные, осторожные, будто она боится спугнуть меня. Она садится на край кровати — туда, где только что сидела Эстель. — Альберт, позови докторов. Пусть принесут…

— Сейчас, — коротко бросает Альберт и стремительно выходит из палаты.

Несколько минут в палате звучит тишина. Моя жена собирается с силами.

— Максим, — вновь обращается ко мне Олеся. Её голос звучит мягко, но в нём чувствуется напряжение. Она берёт мою руку, сжимает её, словно пытается передать мне часть своей силы. — Никто никому не изменял. Эстель и Альберт сошлись не после развода с Машей, а… — она тяжело сглатывает, и я вижу, как её глаза наполняются слезами. Она бросает короткий взгляд на вошедших докторов и на Альберта, который возвращается в палату. — Максим, Маша… она… её больше нет. Она умерла восемь лет назад…

Её слова обрушиваются на меня, как лавина.

Время останавливается.

Воздух в палате будто сгущается, становится тяжёлым, почти непроницаемым. Я чувствую, как внутри всё рушится — словно мир, который я знал, рассыпается на осколки.

— Умерла? — шепчу я, и этот шёпот звучит так тихо, что, кажется, его никто не слышит. Но все смотрят на меня с болью, с сочувствием, с невысказанной печалью.

Пытаюсь осознать сказанное, но мысли путаются, разбегаются, как испуганные птицы. Воспоминания — или то, что я считал воспоминаниями — смешиваются с новой реальностью, которую мне только что открыли.

— Восемь лет… — повторяю я, и эти слова звучат как приговор. Как нечто, что невозможно принять, невозможно понять.

В палате повисает тяжёлая тишина. Слышу лишь своё прерывистое дыхание и далёкий гул голосов за дверью. Всё остальное — размыто, неясно, будто я смотрю на мир сквозь мутное стекло.

А затем… затем пропасть. Куда я улетаю.

Пара дней спустя

Олеся

— Ну как он? — мой голос дрожит.

Едва сдерживаю слёзы.

Сжимая телефон так, что костяшки пальцев белеют.

Тишина в трубке кажется бесконечной. Я почти физически ощущаю, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

— Без изменений, — наконец отвечает Эстель, и её шёпот режет слух отсутствием надежд. — Врачи говорят, что это психологическое.

Резко втягиваю воздух, будто меня ударили в грудь.

— Он уже третий день не приходит в себя! — выкрикиваю, не в силах сдержать нарастающую панику. Слова рвутся наружу, словно пытаясь пробить стену ужасной реальности. — Как такое возможно? Он же был в сознании, разговаривал…

— Он жив, Лесь. И это главное, — повторяет Эстель, будто заучившую мантру, которую сама не до конца верит. Повторяет это изо для в день, словно это может хоть кого-то успокоить. — Его сердце бьётся. Мозг вполне себе активен. Просто… не в сознании.

В горле встаёт ком.

— Рано мы ему сказали. Рано… — шепчу, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы.

— Мы же ещё сутки выждали, — тихо тянет Эстель. — Врач говорил, что нужно было сразу всё сказать. Может, если бы…

— Да… но надо было еще! Еще немного потянуть!

Мысленно даю себе подзатыльник! Это из-за меня! Это я решилась сказать про Машу так рано!

Это я во всем виновата!

Не зря Ольга на меня кричала после того, как Максим отключился.

Заслужила!

— Лесь, — мягко прерывает меня Эстель, и в её голосе слышится усталость, смешанная с попыткой сохранить спокойствие. — Всё будет хорошо. После травмы головы такое бывает. Не очень хорошо, но бывает.

Опускаюсь на край стула, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— А вдруг мы что-то сломали? — шепчу, боясь даже произнести это вслух. — В нём. В его психике. Что, если это необратимо?

— У Максима? Не думаю, — отвечает Эстель, но в её голосе нет прежней уверенности. — Просто психика тоже штука серьёзная. Мама рассказывала, как он был привязан к своей сестре. Один раз потерять её было ударом по психике, а второй… — она затихает, и я чувствую, как её слова повисают в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири.

Молчание. Я слышу её дыхание. Неровное, прерывистое.

Мы обе знаем, что это не просто удар по его психики, а разрушение всего, что он строил годами после смерти Маши. Все труды за эти годы обрушились из-за меня.

Из-за аварии, из-за моего эгоизма.

Я… прав был Максим. Всегда и во всем виновата я.

— Папа уже договорился с каким-то крутым врачом, — продолжает Эстель, словно пытаясь вдохнуть в нас обе надежду. — Как придёт в себя, его отправят к этому психологу. Лучшему в стране.

Киваю, хотя она не может этого видеть.

Киваю, потому что это единственное, что я могу сделать.

— А вдруг память вернётся? — спрашиваю, цепляясь за эту мысль, как за соломинку. — Вдруг он вспомнит всё? И станет прежним? Ну вдруг все же сможет вернуть себе себя, который уже смирился с потерей Маши?

— Врачи говорят, что должна вернуться по сути, — отвечает девушка. — Но я даже не знаю к добру это или нет.

— Хорошо, — выдыхаю, вставая и подходя к столу. Руки дрожат, когда беру стакан, наливаю воду. — Хорошо.

Ставлю стакан на стол, достаю из ящика горсть таблеток. Воротник мне уже сняли, но голова раскалывается так, что кажется, будто череп вот-вот треснет. Боль такая, словно тупой, пульсирующий молот бьет в висках.

Обезболивающие.

Успокоительные.

Всё, что помогает хоть немного удержаться на плаву.

Эти два дня дома я словно не в своём теле. Всё вокруг размыто, звуки приглушены, а мысли хаотичные и рваные.

Я то и дело ловлю себя на том, что стою у окна, глядя на улицу, но не вижу ничего. Перед глазами лишь образ Максима. Бледного, неподвижного, с закрытыми глазами.

— Я позвоню, если что-то изменится, — говорит Эстель.

— Да, конечно, — отвечаю, но слова звучат отстраненно, будто не мои. — Держи меня в курсе, — прошу так, словно бы она этого и не делает все эти дни.

— Ты сама-то как? — тихо спрашивает Эстель. В её голосе слышится забота, от которой на мгновение сжимается сердце.

Видно, что она не просто бросает фразу из вежливости. Она действительно чувствует, что за моей сдержанной «нормально» скрывается куда больше.

— Нормально, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Делаю паузу и глотаю таблетки, вспомнив о том, что собиралась сделать еще минуту назад. — Медленно иду на поправку. Но иду. Это уже что-то, правда?

Она молчит секунду, словно взвешивая мои слова, а потом осторожно продолжает:

— Твои ещё не приехали?

Я невольно улыбаюсь, и на душе становится теплее.

— Должны через четыре дня, — произношу это и в мыслях возникаю фотографии, которые муж, свекровь или сама дочь. присылает почти каждый день.

Иля в широкополой шляпе на фоне старинного замка. Иля, восторженно разглядывающая морских разводные мосты. Иля, уплетающая мороженое с таким счастливым лицом, что сердце замирает.

— Она там с моей свекровью во всю отдыхает, — радостно делюсь. — Они уже столько всего посмотрели! Андрей иногда присоединяется, но в основном с Илей бабушка. Говорит, что им очень весело и круто.

— Может, заеду сегодня к тебе? — предлагает сестра Максима. — Привезу что-нибудь, если нужно.

Хочу отказаться привычно, по инерции, но вдруг осознаю, как сильно мне хочется увидеть её, услышать её голос не через телефон, а рядом, почувствовать это живое, тёплое присутствие.

— Приезжай, — говорю я не колеблясь. — Просто чай выпьем. А в остальном… гномы за мной присматривают. Приезжают вечерами, тащат пакеты с продуктами, расспрашивают, как самочувствие. Свекор вчера заезжал. Целый час сидел, рассказывал какие-то байки из молодости, пока я пыталась не заснуть. В общем, всё хорошо. Правда хорошо. Ничего не нужно. Просто приезжай поболтать.

— Ничего не нужно? — все же уточняет. — Может, что-то особенное?

Ззадумываюсь. В принципе, всё есть.

— Нет, спасибо. Если что-то понадобится — есть доставка. Или могу Ляйсан попросить. Или… на крайний случай скажу тебе.

— Почему на крайний? — в её голосе звучит искреннее недоумение.

Вздыхаю. Мне хочется объяснить, чтобы она не чувствовала себя обделённой, не думала, что я отталкиваю её заботу.

— Потому что я всё понимаю, Эстель, — заговариваю со вздохом. — Вы с Альбертом и так двадцать четыре на семь с Максимом в больнице. У вас свои дети, свои тревоги… Я не хочу добавлять вам ещё и свои.

— Ну, они сейчас с моими свекрами. Так что всё в порядке. Получают диатез, становятся баловниками-манипуляторами. В общем, ведут себя как самые обычные дети, — бросает, хохотнув.

В клинику к Максиму вечером нас уже не пускают. Стрелки часов перевалили за установленное время посещений, и охрана стоит на своём с отчасти даже коварной непреклонностью. Мы с Эстель пытаемся уговорить их.

Сначала вежливо, потом с нарастающей отчаянием настойчивостью. Я даже просила вызвать врача, чтобы хотя бы узнать, как Максим, но в ответ лишь равнодушное:

— Правила едины для всех!

И плевать им было на то, что от моего визита отчасти зависит жизнь пациента их клиники.

Упертые бараны!

Расстроенные, опустошённые, мы выходим на улицу, думая как поступить дальше. Сестра Максима предлагает даже карабкаться по стенам, как человек паук, но мы обе прекрасно понимаем, что все это шутка.

По итогу, решаем, не разъезжаемся по домам, а поехать к Эстель. Их с Альбертом квартира, куда они временно перебрались из-за обследования младшего ребёнка, находится ближе к клинике. Здесь будет проще собраться утром. Бывший свекор пообещал, что договорится, и нас пропустят к Максиму рано-рано, до начала суматошного больничного дня.

Всю ночь я не сплю. Лежу в гостевой комнате Эстель, уставившись в потолок, где пляшут тусклые блики от уличного фонаря.

Мысли крутятся в голове, как лезвия бритвы.

Что он скажет?

Что я должна ответить?

Что если он не согласится на операцию?

А что если согласится?

А если операция пройдёт неудачно?

Каждое предположение тянет за собой новый виток тревоги.

Я то накрываюсь одеялом с головой, пытаясь спрятаться от реальности, то вскакиваю, чтобы налить воды, то снова ложусь, но сон не идёт.

В висках стучит: «Максим… Максим… Максим…»

Утром даже кофе не лезет в горло. Один глоток — и желудок тут же протестует. Я бегу в туалет, сдерживая тошноту, а когда возвращаюсь, Эстель молча протягивает мне плитку шоколада.

— Съешь хоть кусочек. Тебе нужно держаться.

Я отламываю дольку, кладу в рот.

Шоколад кажется безвкусным, словно воск, но я заставляю себя проглотить.

Лучше, чем ничего.

В клинике нас встречают без лишних вопросов. Свекор действительно всё устроил.

Медсестра кивает, провожает по коридору, где пахнет антисептиком и свежевымытым полом. А еще страхом. Моим страхом.

— Всё будет хорошо, — шепчет Эстель перед дверью палаты Максима и сжимает мою руку.

Киваю, готовясь принять то, что будет.

Родные Максима открывают дверь, пропускают меня внутрь, а сами остаются за порогом. Дают нам с Максимом поговорить наедине.

Тишина давит, пока я делаю шаг в палату. Дверь за мной закрывается с громким щелчком. Звук резонирует в ушах, привлекая внимание больного.

Поднимаю глаза и ловлю его взгляд. Максим лежит на кровати, бледный, но глаза — те же, знакомые до боли. В них нет ни гнева, ни нежности — только холодная пустота.

— Почему ты ушла? — его голос звучит тихо, но каждое слово бьёт, как пощёчина.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь найти слова, которые не разорвут меня на части.

— Потому что так будет лучше, — произношу голосом, который сама не узнаю.

— Разве жене не положено оставаться с мужем? — он говорит это без эмоций, словно читает чужой текст.

— Максим… — мой голос дрожит, но я заставляю себя продолжить.

Он медленно поворачивает голову, бросает взгляд в окно, где рассвет окрашивает небо в розовые и золотые тона.

— Мы развелись… — шепчет он, и в этих двух словах ни горечи, ни обиды. Только безразличие.

Он все вспомнил..

Замираю.

Сжимая кулаки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не смею их выпустить. Потому что сейчас не время для слёз.

Нужно быть сильной.

Сглатываю. В горле стоит горький ком, словно я только что проглотила осколок стекла, который медленно идет вниз, разрезая всю меня.

Опускаю взгляд, разглядывая свои сцепленные до белёсых костяшек пальцы.

В палате пахнет лекарствами, стерильностью, безысходностью. Моей безысходностью.

А чего я собственно ожидала? Что он не вспомнит?

— Ты всё вспомнил… — начинаю едва слышно, но он резко перебивает:

— Почему мы развелись, Олеся?

Я вздрагиваю.

Он не все вспомнил? Или как?

— Что? — переспрашиваю, хотя прекрасно слышу. Просто пытаюсь оттянуть момент, когда придётся говорить правду.

— Я частично помню… — его голос звучит ровно, почти бесстрастно, но я вижу, что он страдает от того, что память не вся вернулась. Ему сложно справится с амнезией. — Почему мы развелись?

Мои губы дрожат. Я заставляю себя пожать плечами, изображая равнодушие, которого нет и в помине.

— Потому что… случился такой период? — произношу, и сама слышу, как жалко звучит эта отговорка.

Внутри ад. Кошки не просто скребут, они рвут меня на части, оставляя кровавые следы. Но я стою. Держусь. Потому что если упаду сейчас уже не поднимусь.

Но и язык не поворачивается сказать ему, что стало причиной развода.

— Какой? — настаивает он. — Какой период?

— Максим, может, не будем? — мой голос срывается на шёпот. — Пожалуйста…

Но он не отступает. Его взгляд как скальпель, вскрывающий старые раны. Он ищет правду.

— Я хочу знать, — твердо заявляет. — Почему? Я помню, что мы ссоримся. Помню, как я злюсь. Как ты уходишь… Мы после этого развелись? Да?

Я закрываю глаза на секунду, собираясь с силами.

Когда открываю вижу только его лицо, бледное, измученное, но непреклонное.

— О чём мы ссорились? — повторяет он.

— После смерти Маши мы часто ссорились… — выдыхаю я, понимая, что отступить он мне не даст.

Если он хочет знать правду — я ему ее дам.

Дам, а потом вновь исчезну из его жизни.

Как тогда…

— Почему? — его голос твёрдый, как камень.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает лёгкие.

— Ты считал, что я виновата в смерти Маши.

Он хмурится, будто пытается вытащить из памяти то, что там похоронено.

— Почему?

— Это долгая история… — я запинаюсь, но продолжаю: — Однажды мне показалось, что Альберт изменяет Маше. Я сказала ей об этом. Поделилась с тобой… Маша решила, что лучший способ удержать Альберта…

— Завести ребёнка, — он кивает, и в его глазах вспыхивает отголосок воспоминаний. — Я помню. Это я помню. И она долго пыталась.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Боль — ничто по сравнению с тем, что творится внутри.

— Пока один из методов не стал для неё смертельным… — мой голос звучит как чужой, будто кто-то другой произносит эти страшные слова.

— Да, — он снова кивает, медленно, словно каждое движение требует невероятных усилий. — Почему я обвинил тебя?

Я смотрю на него, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец прорываются.

— Не знаю… — шепчу я. — Наверное, потому что думал, что если бы я промолчала, Маша не сошла бы с ума. Не стала бы рисковать всем ради призрачной надежды на ребенка и счастье с Альбертом…

Тишина.

Тяжёлая.

Давящая.

Только тиканье часов на стене.

— Бред… — наконец произносит он. Его голос звучит тихо и ужасно недовольно.

Я не отвечаю. Просто киваю.

Потому что да. Это бред.

Но это наша реальность.

Та, которую мы создали своими руками, словами, решениями.

— Ну так и вышло… — добавляю я, и эти слова падают, как камни в бездну.

— Не мог я бросить тебя из-за такой ерунды! — его голос звучит резко, почти возмущенно.

Максим выглядит растерянным несмотря на все свое возмущение. Он словно сам пытается убедить себя, что всё было не так.

Сглатываю, чувствуя, как в груди сжимается тугой узел.

— Максим, это произошло… Что ещё ты помнишь? — спрашиваю тихо, чтобы понимать какие пробелы стоит заполнить.

Он хмурится, проводит рукой по лицу, будто пытаясь смахнуть пелену, скрывающую воспоминания.

— Почти ничего… Отрывки. Аварию помню… Как ссорился с тобой — помню… Но ничего толком не помню. Всё как в тумане… Просто кусочки пазла, но единой картинки толком не могу сложить. Ни одной.

Делаю шаг ближе к нему, но останавливаюсь, не решаясь прикоснуться.

— Но часть уже восстановилась. Может, медленно восстановится, — говорю, стараясь вложить в слова надежду. Пытаюсь его взбодрить, потому что не могу смотреть на него такого. Словно на побитого щеночка, который не помнит где его дом.

— Восстановится, — не отрицает. — Из-за боёв в молодости у меня сотрясение было. Недолечил. Там нарость появилась в голове. Она давит на некоторые отделы мозга. Память от этого барахлит. Операцию нужно сделать, — заканчивает со вздохом. — Зря я тебя не слушал и без конца себя обезболом пичкал, когда голова болела. Надо было идти проверяться.

Киваю, соглашаясь с упрямцем. Был и есть такой.

— Да. И ты должен согласиться на операцию, — говорю твёрдо, хотя голос дрожит. — Иначе все может кончится еще хуже. Надеюсь, в этот раз ты меня послушаешь.

— Эстель рассказала? — спрашивает Максим, хмыкнув на мои слова.

— Ага, — шепчу я. — Подпишешь?

Он молчит. Долго. Так долго, что я начинаю бояться, что он снова уйдёт в себя. Или заупрямится и откажется от всего.

— Ты вернёшься ко мне? — вдруг спрашивает он по-детски и наивно.

Замираю.

— Что? — переспрашиваю, хотя прекрасно слышу. Просто не верю.

— Поженимся. Опять, — повторяет он, глядя на меня с такой надеждой, что мне становится больно.

Закрываю глаза на секунду, собираясь с силами. Когда открываю — вижу надежду в его взгляде. Надежду, которую мне нужно разбить.

— Я замужем, Максим. У меня семья. Да… и у тебя скоро будет. Твоя невеста беременна.

Он морщится, будто от боли.

— Чёрт… Точно… Ксюша… — цокает недовольно. — Так вроде её зовут. Невеста моя, да?

— Ага, — киваю я, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

Ревную ли я?

Если честно, то да…

— Беременная? — он спрашивает это так, будто пытается вспомнить что-то важное, но не может.

— Тебе лучше знать. Я её не знаю, — отвечаю тихо, стараясь не выдать, как больно мне говорить об этом.

Он снова молчит, а потом вдруг резко спрашивает:

— Если отменю помолвку — сойдёмся вновь? — предлагает вариант, который звучит дико.

— Нет, — качаю головой. — Я замужем. Я счастлива, Максим. А твоя невеста ждет ребенка! Твоего ребенка!

Разворачиваюсь и иду к двери. Каждый шаг даётся с трудом, но я не сдаюсь. Нужно уходить. Свою задачу я выполнила.

— Олесь? — его голос звучит тихо, почти беззвучно.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— А?

— Хочу очнуться после операции и увидеть тебя. Всего одна просьба. Хочу, чтобы ты была рядом, — говорит он, и в его словах столько тоски, что у меня перехватывает дыхание.

Медленно поворачиваюсь. Смотрю на него, на его бледное лицо, на глаза, полные невысказанных слов.

— Ладно. Я всё равно не собиралась уходить, — шепчу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я дождусь окончания операции. Но потом я вернусь к своей жизни, а ты к своей.

Он улыбается.

Слабо, едва заметно.

— Спасибо.

Уже через несколько минут Максим подписывает согласие на операцию. Его тут же начинают готовить. Медсестры суетятся, проверяют приборы, что-то уточняют по спискам. Я стою в стороне, сжимая в руках край халата, и чувствую, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

Всё время до операции я провела в его палате вместе с его семьёй. Мы не разговаривали. Слова казались лишними, тяжёлыми, будто камни, которые невозможно поднять. Но я постоянно ощущала их взгляды на себе. Они следили за мной — то украдкой, то открыто.

Иногда я оборачивалась и встречалась с ними глазами. Во взгляде его матери читались невысказанные вопросы, боль, страх… и что-то ещё, от чего сердце сжималось.

Операция длилась около тринадцати часов. Тринадцать бесконечных часов, в течение которых время будто остановилось.

Каждый звук — шаги, звонок телефона, скрип тележки — заставлял нас вздрагивать. Мы ждали новостей.

К полудню я уже едва держалась на ногах. Ноги дрожали, в голове гудело от напряжения. Альберт и Александр, заметив, что я вот-вот рухну от усталости, решительно повели меня в палату Максима.

— Ложись, — строго сказал бывший свекор, указывая на кровать.

— Я не могу… — попыталась возразить я, но голос звучал жалко, беспомощно.

Они не стали слушать. Уложили меня, а потом Альберт подошёл к медсестре и что-то тихо попросил. Через пару минут мне вкололи успокоительное. Я хотела сопротивляться, но тело уже не слушалось. Веки тяжелели, мысли путались, и я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.

После операции Максим ещё несколько часов провёл в реанимации. Мы все ждали, не отходя далеко от дверей отделения. Каждый раз, когда кто-то выходил оттуда, мы бросались к нему с вопросами, но ответы были односложными: «Стабильно», «Пока без изменений», «Ждём».

Лишь утром его привезли обратно в палату. Врачи, уставшие, но сдержанно-спокойные, объявили:

— Сейчас ему нужен покой. Остаться может только один человек.

Я уже собиралась выйти, как вдруг Максим, едва слышно, но твёрдо произнёс:

— Пусть Олеся останется.

Врачи переглянулись, но спорить не стали. А вот Ольга, его мама, попыталась зайти, но Максим снова повторил:

— Нет. Только Олеся.

— Я же не твоя жена, — шепчу ему, пока врачи настойчиво выпроваживают Ольгу из палаты. В моем голосе смесь вины и растерянности. И понимания, что мне устроят сцену ревности. Ее любимый сын выбрал не маму, а бывшую жену.

— Мама будет плакать, — с трудом говорит Максим. Его голос слабый, прерывистый. — Не хочу сейчас. Потом. Сейчас тяжело. Нет сил успокаивать.

Я подхожу ближе, осторожно беру его руку. Она холодная, влажная.

— Ты как? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он закрывает глаза, морщится.

— Ужасно…

— Что-то болит? Что дать? — я оглядываюсь в поисках кнопки вызова медсестры, но он ловит мою руку, сжимает её.

— Голова болит… посплю.

— Хорошо! — я киваю, стараясь улыбнуться. — Отдыхай.

— Не уходи, — вдруг шепчет он, и его пальцы сжимают мою ладонь ещё крепче. В этом жесте мольба.

Я не отвечаю. Просто киваю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он медленно закрывает глаза, дыхание становится ровным, и через мгновение он уже спит.

А я остаюсь на месте, не отпуская его руку.

В палате тихо, только тиканье часов и приглушённые звуки больницы за дверью. Смотрю на его бледное лицо, на тени под глазами, на едва заметные морщинки, которых раньше не было.

И понимаю — я не уйду.

Не сейчас. Не тогда, когда он так нуждается в том, чтобы рядом был кто-то, кто не будет плакать, не будет давить, не будет требовать ответов. Кто просто будет здесь.

Я знаю, что скоро меня ждет буря. Он все вспомнит и перевернет мою жизнь.

Но ничего с собой сейчас сделать не могу.

Все еще люблю и жалею.

Все еще хочу, чтобы ему было хорошо.

И если я здесь и ему хорошо — пусть так будет.

Врач всё-таки разрешает мне остаться с Максимом в палате на ночь.

Но какой ценой!

После долгих уговоров, настойчивых просьб и не менее упорного сопротивления самого Максима медик устало сдался, заявив, что мы можем делать все что хотим, лишь бы его не трогали.

Видно было, что доктор был уже на пределе.

Наверное, устал от этого неуступчивого, упрямого человека, который ни в какую не хочет признавать права доктора в отказе.

Как был упрямым, так и остался…

Ничего не изменилось.

Мою старую кровать приносят обратно и аккуратно устанавливают в палате, рядом с кроватью бывшего мужа, но не вплотную. Врачи строго настаивают на расстоянии.

Необходимо обеспечить полный доступ к пациенту со всех сторон. Это вопрос безопасности и удобства оказания помощи.

К нашему с доктором счастью, на это Максим согласился. Не сразу, но всеж.

Сон приходит урывками. Короткие, беспокойные дремы, из которых я выныриваю, словно из тёмной воды, чтобы вновь проверить состояние Максима. Почти не сплю. Каждое мгновение настороже, каждое движение под пристальным наблюдением. Время от времени его тело вздрагивает. То рука судорожно сжимается, то нога начинает нервно подрагивать. В такие моменты сердце замирает, и я спешу вызвать медсестру. Малейшее промедление кажется преступлением.

Это нормально после его операции, но все же стоит каждый раз сообщать врачам. Они фиксируют время, переодичность и завтра по этим результатам сделают прогноз относительно состояния и восстановления.

Разговор между мной и бывшим почти не происходит. Максим в основном дремлет, обессиленный от операции и лекарств. Я же молча сижу рядом, впитывая каждую черту его лица, каждую мелочь, которую раньше могла не замечать.

В тишине палаты слышно лишь приглушённое биение сердца, шум приборов и моё прерывистое дыхание.

Я знаю, что мне нельзя так на него смотреть, но ничего не могу с собой сделать. Переживаю и… и все же я скучала по нему все эти годы.

Утром, когда первые лучи рассвета пробиваются сквозь плотные шторы, я просыпаюсь после очередной дремы и обнаруживаю, что Максим уже не спит. Он лежит, слегка приподняв голову, и внимательно смотрит на меня. В его взгляде что-то, что заставляет сердце сжаться.

— Ты чего? — спрашиваю я, медленно приподнимаясь и проводя руками по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. Зеваю, прикрывая рот ладонью, чувствуя, как усталость наливает тело тяжестью.

— Ты так мирно спала, — его голос звучит тихо, почти шёпотом, но в нём нежность, тоска, невысказанные слова.

— Задремала, — отвечаю я, снова зевая. Стараюсь улыбнуться, но улыбка получается вымученной. — Эстель и твоя мама должны скоро приехать. Писали ночью. Я поеду домой, когда они приедут.

Он молчит несколько секунд, словно собираясь с силами, а потом тихо произносит:

— Может, останешься? Со мной?

В его голосе звучит надежда. Хрупкая, как стекло, надежда. Но я знаю, что это невозможно.

Глубоко внутри всё сжимается от боли, но я твёрдо говорю:

— Прости, но нет. У меня семья, Максим. Муж… Дочь…

— Дочь… — повторяет, ухмыльнувшись. — Наша дочь, Олеся… Не его… Не твоего мужа. Моя дочь…

— Что? — тихо срывается с моих губ.

Он вспомнил?

Так быстро?

— Наша дочь, — повторяет Максим, и время словно замирает.

Воздух сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. Каждое слово теперь как удар сердца, от которого перехватывает дыхание.

— Ты… — начинаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Голос дрожит, слова застревают в горле.

— Ага, — кивает он, и в его глазах мелькает боль вперемежку с легким счастьем. — Отрывками, — поясняет тихо, будто боясь спугнуть хрупкое мгновение.

— Максим… — шепчу я, резко поднимаясь на ноги.

Тело действует раньше разума.

Нужно уйти!

Сбежать!

Разорвать эту нить, которая тянет меня обратно в прошлое.

Мысль о том, что он может начать войну за мою девочку, пронзает насквозь, словно острый клинок. Она убивает. Буквально. Сердце обливается кровью, а в голове крутятся страшные картины: суды, споры, раздел жизни, в которой нет места для компромиссов.

Я не отдам ему Илю!

Ни за что!

И хоть он не смотрит на меня со злостью, хоть в его взгляде нет ни капли агрессии или желания причинить боль — мне страшно. Страшно до дрожи в коленях, до холодного пота на спине. Потому что за этим тихим голосом, за этими словами скрывается нечто, что может разрушить всё, что я построила за эти годы.

— Я не намерен забирать у тебя дочь, — произносит он вдруг, и его слова, как тёплое одеяло, на мгновение окутывают меня, снимая напряжение.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя, как плечи немного расслабляются. Но это облегчение длится лишь секунду.

— Я намерен забрать вас двоих, — добивает он одним лишь словом.

Его фраза врезается в сознание, как молния, разрывая все иллюзии спокойствия.

Стою, словно пригвождённая к месту, не в силах пошевелиться.

В ушах шумит, а перед глазами мелькают образы: Иля, муж, наша маленькая семья. Всё, что я так бережно выстраивала, всё, что даёт мне силы просыпаться каждое утро.

Зачем?

Зачем он хочет все это разрушить?

— Максим… — повторяю я, но голос звучит глухо, безнадёжно.

— Ты всё ещё любишь меня. Иначе бы не осталась. Иначе бы не согласилась на все эти игры, — говорит он, и в его тоне нет вызова. Только тихая уверенность, от которой становится ещё страшнее.

— Нет! — выкрикиваю я, и это единственное слово рвётся из самой глубины души, как крик раненого зверя. Оно звучит отчаянно, почти истерично, потому что где-то внутри я знаю, что он прав. Прав настолько, что это пугает до безумия.

Я отступаю на шаг, потом ещё один, пока не упираюсь спиной в холодную стену. Мне нужно пространство, воздух, время, чтобы собраться, чтобы снова надеть броню, за которой я прячусь от него — и от самой себя.

— Но дочь с этим ненормальным я не оставлю! — голос Максима звучит жёстко, почти металлически, и от этой интонации по спине пробегает ледяной озноб. — Либо заберу вас двоих, либо одну лишь дочь. Тебе решать. Запрещать общаться я вам не буду!

Его слова повисают в воздухе, словно тяжёлые гири, готовые рухнуть на меня в любой момент.

Чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел, как дыхание становится прерывистым, а в горле встаёт горький комок.

— Максим, не надо! — мой голос дрожит, срывается, но я пытаюсь собраться, найти хоть каплю твёрдости. — Пожалуйста, не делай этого…

— Она моя дочь! — он резко встаёт с кровати, и в его глазах вспыхивает огонь, которого я не видела уже много лет. — И моя дочь должна жить со своим отцом!

Отступаю на шаг, словно пытаясь уйти от этих слов, от их разрушительной силы.

Нет, я не позволю Максиму разрушить идеальный мир моей дочери.

У нее уже есть отец!

Тот, кого она любит безоговорочно.

— А твоя невеста беременная? — вырывается у меня, как способ защиты.

— Разберусь! — отрезает он, и в этом коротком слове столько упрямой решимости, что мне становится страшно.

— Вот разберись, а потом лезь со своими «заберу»! — мой голос звучит громче, отчаяннее. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но сдерживаю их, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — В твою Санта-Барбару я дочь тоже не отдам. Сейчас она, по крайней мере, в привычной и нормальной семье.

— В семье, где мама по первому зову бежит к другому папе! — его голос дрожит от гнева, от боли, от невысказанных обид. — Чудесная семья! А папочка бьёт морду другому.

— Ты тоже Андрею врезал! — выкрикиваю я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Ты тоже не святой!

— Я со всем разберусь! — повторяет он, словно заведённая пластинка.

— Разберись! — кричу я, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы. — Разберись, прежде чем ломать чужие жизни!

— Зачем ты вообще замуж за этого Андрея пошла? — его вопрос звучит раздраженно.

— А ты зачем другой ребёнка заделал? — отвечаю я его же тоном. И все же мой голос звучит холодно, отстранённо, хотя внутри всё горит, всё рвётся на части.

— По глупости! — выдыхает он, и в его взгляде появляется то ли раскаяние, то ли отчаяние.

— А я замуж по уму вышла! — говорю я, и эти слова звучат как защита, как броня, за которой я прячу свои страхи и ужасы своей жизни.

— Это как? — он смотрит на меня.

В его глазах растерянность, непонимание, словно он пытается разглядеть за этой маской настоящую меня, ту, которую он когда-то знал.

Я молчу. Потому что не знаю, как объяснить.

Как рассказать, что «по уму» — это не про любовь, не про страсть, не про те безумные ночи, когда сердце бьётся в унисон с чужим. «По уму» — это про стабильность, про безопасность, про будущее для дочери, про крышу над головой и уверенность в завтрашнем дне. Это про то, как я научилась жить без него, как научилась дышать, когда он ушёл, оставив после себя лишь пустоту и осколки воспоминаний.

Но в глубине души я знаю, что это ложь. Ложь, которую я сама себе внушила, чтобы выжить. Потому что правда, она здесь, перед глазами. Правда в том, как дрожит его голос, как сжимаются кулаки, как в глазах мелькает то самое, знакомое до боли выражение то, что когда-то заставило меня влюбиться в него без памяти.

И от этого осознания становится ещё страшнее. Потому что если я признаю правду — значит, придётся признать и то, что всё, что я построила за эти годы, может рассыпаться в прах от одного его взгляда.

Я медленно опускаюсь обратно на кровать, чувствуя, как ноги подкашиваются от нахлынувших воспоминаний. Сердце колотится где-то в горле, а в груди разрастается тугая, болезненная пустота.

Нужно сказать.

Сейчас.

Пока ещё есть силы смотреть ему в глаза.

— Я не знаю, что ты помнишь… и что вспомнил, — начинаю я, и голос дрожит, словно натянутая до предела струна. — Но развелись мы не просто так. Помнишь, как всё закончилось? Ты обвинил меня в том, что я виновата в смерти Маши…

В палате повисает тяжёлая тишина. Даже дыхание кажется оглушительно громким. Я смотрю на его лицо, и вижу, как в глазах вспыхивает боль, которую он так долго прятал.

— Да… — тихо произносит он. — И ты подала на развод.

— Я ушла, — продолжаю я, и слова вырываются сами, будто давно ждали этого момента. — А знаешь, что самое страшное? Я думала, что ты меня остановишь. В тот день, когда я пришла к тебе в офис с документами… я стояла перед твоим кабинетом и дрожала, как ребёнок. Думала, что вот сейчас ты скажешь «нет», не подпишешь, обнимешь, скажешь, что это не считаешь меня виноватой в смерти твоей сестры…

Голос срывается. Я сжимаю пальцами край одеяла, чтобы не развалиться на части прямо здесь.

— Но мы опять ссорились, — шепчу я. — Опять кричали друг на друга, опять бросали в лицо самые жестокие слова…

— Да, — он закрывает глаза, словно пытаясь стереть то воспоминание. — На эмоциях я подписал. И потом… потом пожалел об этом. Каждый день.

— А я была в шоке, — говорю я, и слёзы наконец прорываются, катятся по щекам, оставляя горячие следы. — Я стояла там, смотрела на подпись… и не могла поверить. Плакала без конца. Чувствовала себя… просто ужасно. Как будто меня разорвали пополам и выбросили остатки.

Он резко поднимает голову, взгляд горит.

— Олесь, я не хотел развода. Честно. Я даже… даже старался тянуть. Эти баталии за имущество — думаешь, мне оно было нужно? Без тебя?

— Ты на заседания даже не приходил! — вырывается у меня.

— Чтобы их переносили, — признаётся он тихо. — Каждый раз надеялся, что ты передумаешь. Что позвонишь, скажешь: «Хватит, давай всё исправим». А ты… ты меня даже на порог не пускала.

Я замираю.

— Тянул? — переспрашиваю, не веря своим ушам.

— Ага, — он горько усмехается. — Думал, передумаешь. Сдашься. Что поймёшь, что без меня тебе тоже плохо. А ты… ты взяла и согласилась. Ушла, подписав отказ от всего. Глупая.

— Я просто хотела… — пытаюсь объяснить, но слова застревают в горле.

— На кой чёрт мне наша квартира, когда в ней нет тебя?! — вдруг выкрикивает он, и в этом голосе столько боли и отчаяния, что меня пронзает насквозь.

Я прячу лицо в ладонях, чувствуя, как мир рушится вокруг. Ошибки. Столько ошибок. Глупых, болезненных, необратимых.

И самое страшное — я чуть не потеряла из-за этой ошибки дочь.

— Лесь, ты чего? — голос Максима дрожит от тревоги.

Он наклоняется ко мне, пытаясь заглянуть в глаза, но больничная кровать мешает. Он упирается в её край, но не отступает. Его пальцы осторожно касаются моей руки. Тёплое, живое прикосновение, от которого я вздрагиваю.

Медленно убираю ладони от лица. Щёки мокрые. Слёзы стекают по коже, оставляя холодные дорожки. В

ытираю их тыльной стороной ладони, стараясь сделать это незаметно, будто если скрою следы, то исчезнет и боль.

— Максим, — выдыхаю, и голос мой звучит хрипло, надломлено. — Я чуть не потеряла Ильяну…

Он бледнеет. В его глазах появляется паника, растерянность, страх.

— Угроза выкидыша? — шепчет он, сжимая мою руку крепче.

— Хуже… — мой голос едва слышен. Я делаю глубокий вдох, собираю остатки мужества и решительно оборачиваюсь к нему. — У меня не было ничего. Ни дома. Ни работы. Вообще ничего.

Слова вырываются, как из прорвавшейся плотины. Я не хочу их говорить. Они тяжёлые, липкие, пропитанные стыдом и горечью. Но теперь, когда начала, остановиться уже невозможно.

— Я ведь уволилась, помнишь? — напоминаю ему на случай, если этого он не помнит. Максим кивает, подтвержая, что помнит. — Ты тогда сказал: «Не работай. Найди себя. Ты заслуживаешь этого». Я поверила. Думала, всё будет хорошо. Но… — я сглатываю, чувствуя, как комок в горле становится всё больше. — Беременной на работу никто не брал. Пока живота не было — брали. А потом… потом уволили. И никуда больше не брали.

Молчу несколько секунд, собираясь с силами. Максим не перебивает. Он просто смотрит на меня, и в его взгляде смесь ужаса и непонимания.

— Жила с запасов, — коротко обозначаю. — Копила, экономила, считала каждую копейку. Когда начались роды, поехала в клинику. Рожала бесплатно. Не было денег на контракт. Ни на что не было денег… — я замолкаю, потому что эта часть моей жизни как открытая рана. Я даже Андрею про неё толком не рассказала. Только подруга знает всё. Именно она спасла меня тогда.

Максим молчит. Его пальцы всё ещё сжимают мою руку, но я чувствую, как дрожит его ладонь.

— И что?.. — наконец спрашивает он. Голос тихий, будто боится спугнуть правду.

— Главврач увидел моё состояние. Он… предложил мне отказаться от Ильяны. Якобы временно. Сказал, что это лучший выход. Потом верну ее. Что потом всё можно будет исправить. Что я смогу забрать её, когда встану на ноги… — я закрываю глаза, вспоминая тот день. Холодный кабинет. Безразличный взгляд. Бумажки, которые мне подсовывали подписать. — Я отказалась. Хоть и была сломана. Меня положили на сохранение. Потом ко мне прислали психолога. Главврач подсуетился. Он должен был со мной работать. Убеждать, что отдать Илю лучший вариант. Я не хотела отдавать ее. Клянусь, не хотела! Но к моменту родов… в общем…

— Ты хотела отдать нашу дочь? — его голос звучит глухо. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

Я молчу. Не могу выговорить это. Не могу произнести вслух. Но правда рвётся наружу, обжигает изнутри.

— Я её отдала… — еле слышно шепчу.

Тишина. Тяжёлая, давящая. Она заполняет палату, проникает в каждую щель, давит на грудь. Я чувствую, как слёзы снова катятся по щекам, но уже не пытаюсь их скрыть.

Максим…

Его рука скользит по моей, словно он не может больше касаться меня.

В его глазах — боль. Не гнев. Не ярость. А именно боль. Такая же, как у меня.

И от этого становится ещё хуже.

— Я её отдала… — повторяю чуть громче. Мой голос дрожит, слова даются с трудом, будто каждое острый осколок, который приходится выталкивать из себя. — Подписала документы. Всё подписала. Как в тумане. А потом… потом попросила попрощаться с дочерью. Мне принесли её… такую крошечную, тёплую… она даже не плакала — просто смотрела на меня своими огромными глазами, и я… я…

Я замолкаю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Пытаюсь сдержать рыдания, но они рвутся наружу. Тяжёлые, надрывные, сотрясающие всё тело.

— Олеся… — Максим тянется ко мне, но я отворачиваюсь.

Не могу сейчас смотреть на него.

Не могу видеть в его глазах то, что вижу, что смесь жалости и ужаса.

— Не перебивай, — выдыхаю, с трудом собирая мысли. — В общем, со мной в палате лежала девушка. Ляйсан. Ты видел ее на собрании. Она… она заметила, что врачи слишком часто заходят ко мне. Что я всё время плачу. И однажды просто подошла, села рядом и спросила, что происходит… Я рассказала ей и…

Вспоминаю тот момент. Её прямой взгляд, твёрдый голос, ни капли сочувствия, только жёсткая правда:

— «Ты думаешь, они тебе помогут? Они просто хотят забрать твоего ребёнка. Ты понимаешь, что подписываешь? Это не „временно“. Это навсегда».

Я тогда не хотела её слушать. Закрывалась, огрызалась, говорила, что у меня нет выбора. Но она не отступала. Не отходила от меня ни на шаг, читала мне истории про других матерей, про то, как детей продают, про то, как потом никто ничего не может доказать…

— В общем… она промыла мне мозги обратно, — усмехаюсь горько. — Я не отдала им свою дочь. В последний момент отказалась подписывать окончательные бумаги. А Ляйсан… она предложила вместе воспитывать детей. Сказала: «Я буду работать, а ты присматривать за девочками. У меня небольшой бизнес, хватит на всех. Вместе будет легче и тебе и мне. Я тоже одна и только вместе мы справимся…». Ей тоже было сложно и страшно.

Голос срывается, но я продолжаю:

— Так мы и жили. В её доме. На деньги от её бизнеса. У меня тоже были подработки, то тут, то там, но в основном… в основном я просто была рядом с Иляной, Ляйсан и Иришкой. Занималась бытом, семьей и всячески старалась… Старалась не упасть в грязь в лицо…

Максим молчит. Его лицо — маска недоумения и боли. Он не знает, что сказать. Да и что тут можно сказать?

— Зачем они так сделали? — наконец выдавливает он. — Почему?

— Они продавали детей, — отвечаю тихо, но твёрдо. — Не только со мной такое провернули. Ляйсан тогда подняла такой шум… Она не просто кричала она действовала. Собрала доказательства, нашла других матерей, которые тоже чуть не подписали отказ. И… в общем, мне дочь оставили. Некоторые девчонки тоже одумались после скандала. Отказались от своих отказов.

Делаю паузу, вспоминая тот хаос. Крики, слёзы, полицейские, репортёры. И Ляйсан в центре всего этого — спокойная, собранная, будто знала, что делает.

— А недавно, когда Ляйсан уже встала на ноги, вышла замуж, укрепилась в связях… она разобралась с этой компашкой. Полностью. Устроила целое расследование, пока была в декрете. Сказала, что тогда не только медсестёр уволить должны были, но и главврача.

— Твоя подруга разобралась… — повторяет Максим, словно пытаясь уложить в голове всё, что услышал.

— Да, — киваю. — Она не остановилась. Довела до конца. Она очень упертая и целеустремленная.

— Твой муж знает? — спрашивает Максим, и в его голосе звучит что-то вроде надежды.

— Нет. То есть… частично. Он знает, что я чуть не отказалась от Иляны. Знает, что Ляйсан помогла мне. Я долго боялась ему об этом рассказать. Боялась, что он осудит меня и это все испортит. Что скажет: «Как ты могла?» Но… когда я наконец решилась, он просто обнял меня. Крепко-крепко. И сказал: «Ты молодец. Ты вовремя одумалась». Злился правда на медиков долго. С Ляйсан это обсуждал долго… Но на меня не злился… Думаю мы оба понимаем, что от меня ничего не зависило. Они просто нашли уязвимость во мне и с помощью психолога давили.

Слёзы снова текут по щекам, но на этот раз они легче. Не жгучие, а тёплые, очищающие.

— Я думала, что одна, — шепчу дальше. — Что никто меня не поймёт. Но оказалось… оказалось, что рядом всегда были люди, которые готовы помочь. Даже когда я сама не верила, что заслуживаю помощи.

— А мне? Мне не боялась рассказать? — его голос дрожит, словно натянутая до предела струна, готовая лопнуть.

Я замираю. Слова впиваются в сердце острыми осколками. Медленно поворачиваюсь, будто каждое движение отнимает последние силы. Наши взгляды встречаются, и в этой короткой секунде я вижу всё. Его боль, надежду, отчаяние… и собственную нерешительность, которую так долго прятала.

— Нет, — качаю головой, чувствуя, как дрожат губы. — Хотела рассказать. Правда хотела… — делаю паузу, с трудом подбирая слова. — Хотела, чтобы ты понял, что мы с тобой натворили.

Фраза срывается с языка резче, чем я планировала.

В воздухе повисает тяжёлая тишина. Я резко встаю. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти. Каждый шаг отдаётся глухим эхом в пустой груди.

Сглатываю горький ком в горле и направляюсь к двери. В висках стучит.

Уходи. Не оглядывайся.

— Олесь? — его оклик пронзает насквозь, заставляет замереть на полпути.

— Что? — оборачиваюсь, но взгляд упрямо держу опущенным. Если посмотрю в его глаза — всё рухнет. Знаю это наверняка.

— Я всё ещё люблю тебя, — режет словами мое скреено сердце, которое еще пару лет назад было горой осколков. — Давай попробуем всё исправить.

Его слова повисают между нами, как хрупкий мостик над бездной. Где-то внутри что-то отчаянно тянется к этому мостику, хочет ухватиться, поверить… Но разум уже всё решил.

— Нечего исправлять, Максим, — голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Мы на двух разных островах сейчас. Мост между нами не построить.

Тишина. Только шум крови в ушах.

— Но можно поселиться на другом общем островке, — он протягивает мне руку. В этом движении вся его надежда, вся невысказанная мольба.

Я смотрю на его ладонь. На секунду представляю, как вцепляюсь в неё, прижимаюсь к нему, забываю обо всём… Но тут же поднимаю глаза и тихо, почти шёпотом, произношу:

— Можно. Но мне хорошо на моём острове.

Разворачиваюсь и выхожу за дверь. Шаги звучат глухо, будто сквозь толщу воды. В коридоре полумрак, стены словно сужаются, давят на меня.

По пути замечаю Эстель с мамой Максима. Они оживлённо беседуют, смеются. На мгновение останавливаюсь, смотрю на них — чужие люди, чужой мир. Их лёгкость, их беззаботность режут глаза. Сейчас у меня нет сил говорить ни с ними, ни с кем-либо ещё.

Ухожу в сторону, сворачиваю в пустой коридор. Здесь тише. Прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза. Дыхание сбивается, в груди клубок противоречий.

Пытаюсь справиться с тем, что узнала от Максима.

Мы упрямцы. Упрямые, слепые, эгоистичные. Мы чуть не потеряли всё. Себя, друг друга, шанс на счастье. И теперь, когда кажется, что пути назад нет, я понимаю: спасения тоже нет.

Но в этом странном, горьком осознании есть что-то освобождающее.

Мы начали новую жизнь. Не ту, которую планировали. Не ту, о которой мечтали. Но она — наша и… она больше не связана. И, возможно, это единственный путь вперёд.

Где-то вдали раздаётся смех Эстель. Я делаю глубокий вдох, вытираю невольные слёзы и иду дальше. Вперёд. На свой остров.

К своей семье.

Олеся

Бесцельно брожу по дому. Из комнаты в комнату, по кругу, словно загнанный зверь в клетке. Каждый шаг отдаётся глухим эхом в пустоте огромного особняка. Жду. Жду мужа и дочь. Они уже должны были прилететь пару часов назад. Но рейс задержали. Опять.

Взгляд невольно метнётся к окну. За стеклом серое небо, тяжёлые тучи, будто придавившие город к земле. Смотрю на двор, на кучу мусора у ворот… Точнее, на то, что я называю мусором.

Огромная гора роз. И подарков. От Максима.

Сотни, тысячи лепестков. Алых, белых, кремовых. Коробки с ювелирными украшениями, шкатулки с безделушками, корзины с фруктами… Всё это прибывает ежедневно, как немой укор, как навязчивый шёпот из прошлого: «Я здесь. Я не сдался».

Сначала я пыталась сохранить хоть что-то, чтобы не пропадало просто. Оставляла не себе. Несколько роз раздавала прислуге — «Возьмите, если хотите». Но подарков становилось всё больше и больше. Гораздо больше, чем можно унести, сохранить, вынести.

Теперь это просто мусор.

Цветы вянут, лепестки осыпаются, коробки мокнут под дождём. Аромат роз, некогда нежный, превратился в тяжёлую, сладкую вонь разложения.

Если Андрей увидит…

Эта мысль врезается в сознание, как нож.

Андрей — мой муж. Мой нынешний муж. Человек, который подарил мне стабильность, покой, семью. И счастье для меня и моей дочери.

Он не поймёт. Не сможет понять. Для него эти цветы не романтика, не ностальгия. Для него это — предательство. Даже если я ничего не делаю, даже если не отвечаю на звонки Максима, даже если каждый день выбрасываю его дары. Он увидит гору роз и решит, что я всё ещё там. В прошлом. С бывшим мужем.

Но что я могла сделать?

Я пыталась. Честно. Отправляла обратно. Отказывалась. Просила прекратить. Но Максим не слушает. Или не хочет слушать.

Единственное, что мне осталось — выкидывать.

Правда, мусор не вывозят…

Взгляд падает на вазу с клубникой и виноградом на столе. Я не удержалась. Увидела — и сердце ёкнуло. Так захотелось. Просто живой еды. Не той, от которой тошнит, не той, что кажется безвкусной и противной.

Эти ягоды красные, сочные, блестящие выглядели как кусочек лета в этом сером дне. Я съела. Всё до последней ягодки.

Но думаю за это муж не осудит.

С едой у меня до сих пор жуткие проблемы. Тошнит от всего. Даже от запаха кофе, даже от мысли о еде.

Странная штука со мной происходит.

Нервы… Все это нервы.

Онизабирает у тебя силы, аппетит, спокойствие. И оставляет только тревогу.

— Мария, ты не узнавала, когда мусор вывезут? — мой голос звучит ровно, но внутри всё дрожит.

Мария, помощница по дому, поднимает глаза. В её взгляде сочувствие и беспомощность.

— Не дозвонилась, — разводит руками, продолжая разбираться с семейным столом. — Но я сейчас вновь наберу.

— Хорошо, — киваю, направившись к ней. — Я стол сама досервирую. Вы наберите и поторопите их. Пожалуйста.

— Будет сделано! — бодро отзывается она и уходит.

Остаюсь одна. Подхожу к столу. Начинаю расставлять тарелки, бокалы, салфетки. Движения механические, привычные. Но внутри хаос.

Почему именно сегодня? Почему именно в этот день службы решили нас подвести?

Обычно мусоровоз приезжает каждые два дня. Без сбоев. Как часы. А сегодня…

Что не так?

Смотрю в окно. Розы гниют. Мусор растёт. Время тянется бесконечно.

Андрей и дочь уже где-то близко к дому.

И самое страшное — я не знаю, что будет, когда они наконец вернутся.

Когда увидят всё это.

Когда зададут вопрос:

Что это?

А у меня не будет ответа.

Андрей и Илья приезжают ровно в тот момент, когда мы с Марией наконец-то заканчиваем наводить порядок на столе.

Я выпрямляюсь, разминаю затекшую спину и бросаю взгляд в окно. Солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в тёплые янтарные тона.

Но даже спустя час после звонка коммунальщикам мусор так и не вывезли. А вместо этого… вместо этого мне привезли ещё целую охапку букетов. Огромных, пышных, с головокружительным ароматом, от которого уже начинает слегка кружиться голова. Но которые присоединились к своим вчерашним друзьям.

Денег Максиму, что ли, не на что тратить?

Мысленно вздыхаю я, глядя на очередную корзину белоснежных лилий, красных роз, ромашек, пионов и гипсофил. Каждый из букетов — как молчаливый упрёк. Как напоминание о том, чего я не хочу, но что упорно преследует меня.

— Мамочка! — звонкий голосок дочери разрезает воздух, и в следующее мгновение она уже летит ко мне в объятия.

— Иля! — я разворачиваюсь, раскрываю руки, и вот она уже прижимается ко мне, маленькая, тёплая, родная.

Обнимаю её так крепко, как только могу, зарываюсь лицом в мягкие волосы, вдыхаю этот неповторимый аромат. Смесь детского шампуня и чего-то неуловимо родного, того, по чему я скучала все эти дни.

В этот момент всё остальное словно растворяется. Переживания, тревоги, нелепые букеты, хмурый взгляд мужа — всё уходит на задний план. Остаётся только она, моё сокровище, моё дыхание, моя жизнь.

Когда наконец немного отпускаю её, поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Андреем. Он стоит в стороне, скрестив руки на груди, и в его глазах ледяная сталь.

Я сразу понимаю, что скандал неизбежен. Он заметил цветы. Все эти нелепые, навязчивые букеты, которые словно кричащая декорация к нашей семейной трагедии.

— Андрей? — тихо зову его, пытаясь вложить в голос хоть каплю тепла, хоть намёк на примирение.

Он не отвечает. Вместо этого поворачивается к Иле, которая всё ещё крутится рядом, сияя от радости.

— Ильяна, пойди посмотри лошадей. Справься о их здоровье, — его голос звучит ровно, но в нём слышится непреклонная твёрдость.

— Хорошо, папочка! Я сама по ним очень соскучилась! — радостно восклицает дочь и, подхватив любимую мягкую игрушку, убегает прочь.

Дверь тихо щёлкает, закрываясь за ней, и мы остаёмся наедине. В комнате повисает тяжёлая, давящая тишина, которую можно резать ножом.

Будет скандал. И это точно…

Чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Взгляд Андрея скользит по букетам, которые видно через окна. Он задерживается на самой крупной корзине, затем снова возвращается ко мне. Его губы сжимаются в тонкую линию, а в глазах вспыхивает нескрываемый гнев.

Вот же Максим! Зачем он так?

И в этот момент, я понимаю, что сейчас придётся отвечать за то, в чём я даже не виновата. За чужие поступки, за чужие решения, за чужую навязчивую щедрость, которая превратилась в мою головную боль.

— Андрей? — делаю осторожный шаг к мужу, буквально физически ощущая, как воздух вокруг него пульсирует от напряжения. Его плечи напряжены, кулаки сжаты, а взгляд холодный, пронзительный, и не отрывается от меня.

— Откуда цветы на заднем дворе? — резко спрашивает он, и в его голосе звучит то, чего я никогда прежде не слышала. Жгучая, необузданная ревность.

Я замираю, пытаясь подобрать слова, но они словно рассыпаются в голове, не желая складываться во что-то вразумительное.

— Это…

— Это он, да? — перебивает Андрей, и в его глазах вспыхивает такой огонь, что мне становится по-настоящему страшно.

— Нет! — выкрикиваю я, но тут же осекаюсь, понимая, что слишком резко. — Точнее, да! Но нет! Я всё выкидывала! Сам же видишь, где они! У мусорки!

Он делает шаг вперёд, и его тень накрывает меня, словно тёмная волна.

— Что они делают в нашем доме, Олеся?

— Они не в доме! — почти кричу я, чувствуя, как внутри всё дрожит от несправедливости. — Они на улице! У мусорки! Ждут, пока их увезут!

— Ты ждала последнего дня, чтобы выкинуть? — его голос звучит жёстко, безжалостно.

— Нет! — я отчаянно мотаю головой, пытаясь донести до него правду. — Ну… он присылал и присылал… скопилось! За пару дней…

Андрей смотрит на меня, и в его взгляде ни капли доверия. Ни капли понимания.

Впервые…

— Олеся… — произносит он тихо, но в этом тоне вся тяжесть его разочарования.

— Что Олеся?! — срываюсь я, не в силах больше сдерживаться. — Что я могла сделать?

— Не принимать? — его слова режут, как лезвие.

— Я не принимала! — мой голос дрожит, но я продолжаю: — Я не принимала!

— Если бы не принимала, то их бы не было на территории моего дома… — он произносит это медленно, чётко, словно вбивая гвозди в крышку моего самообладания.

Его слова ранят.

Его дома… Уже не нашего…

Эта мысль пронзает меня, как молния.

Хватаю со стола телефон, резко разворачиваюсь и иду к выходу. Каждый шаг отдаётся в голове глухим стуком.

— Олеся, ты куда? — его голос доносится сзади, но в нём уже нет прежней жёсткости. Только растерянность.

— Остыть! Подумать! — бросаю я, не оборачиваясь.

— К нему, да? — в его вопросе звучит такая боль, что мне хочется закричать: «Нет! Я верна тебе!»

— К нему! — выкрикиваю я, устав от этой бессмысленной перепалки.

Да, может, я не идеальна, но я не изменяла!

Я была рядом, пока Максиму делали операцию, и немного до, но я верна мужу.

Я знаю о верности.

Я ни разу не позволила себе ничего, что даст усомниться во мне.

А быть рядом?.. Я просто была рядом с человеком, которому это было нужно.

А слова мужа ранят.

Я всегда знала, что это его дом, но не думала, что однажды он меня этим упрёкнет.

Выхожу на улицу, и свежий ветер бьёт в лицо, словно пытаясь остудить пылающие щёки. Глаза застилают слёзы, но я упрямо смотрю вперёд, выискивая хоть что-то, что поможет мне вырваться из этого кошмара.

И тут — удача. Через несколько секунд замечаю такси, медленно подъезжающее к перекрёстку.

— Стойте! — кричу я, размахивая рукой.

Машина тормозит. Я открываю дверь, сажусь на заднее сиденье и… просто плачу. Не знаю от чего. Не могу остановиться.

Слёзы льются ручьём, я всхлипываю, задыхаюсь, вытираю лицо рукавом, но они всё равно текут. Чувствую себя такой униженной, какой не чувствовала даже во время развода с Максимом. Тогда было больно, но сейчас… сейчас боль глубже, острее.

Это Андрей.

Мой муж.

Водитель молча смотрит в зеркало, не решаясь что-либо сказать. А я просто реву навзрыд, чувствуя, как каждая клеточка моего тела кричит от несправедливости, от обиды, от отчаяния.

Вскоре машина такси плавно тормозит, и тихий щелчок разблокированных дверей вырывает меня из водоворота мыслей.

— Девушка, мы приехали, — мягко произносит водитель, прерывая моё безмолвное переживание.

— А? — я растерянно оглядываюсь по сторонам, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь пелену невыплаканных слёз. — Ой, а где это мы?

— По адресу назначения, — спокойно отвечает он, кивком указывая на дисплей навигатора. — Ваш муж заказал вам такси.

— Андрей? — недоверие смешивается с робкой надеждой. Я вытираю влажные щёки, открываю дверь и выхожу из машины.

Холодный воздух бьёт в лицо, заставляя вздрогнуть. Оглядываюсь, пытаясь осознать, где нахожусь. Передо мной величественный силуэт огромного дома, окутанного сумеречной дымкой. К парадному входу ведут изящные дорожки, выстланные лепестками роз. Нежные розовые и алые пятна создают причудливый узор на сером камне.

Вот ведь…

Сердце сжимается от горькой нежности.

Он, кажется, хотел устроить мне сюрприз. А я…

Улыбка, робкая и неуверенная, медленно расползается по лицу. Я делаю первый шаг по лепесткам, и они чуть шелестят под ногами, словно шепчут: «Всё будет хорошо».

А с кем он Илю оставил?

Сам успел приехать?

Приедет ли теперь?

Глубокий вдох.

Ну ничего… подожду.

Если что просто поеду домой. Извинюсь. Попробую с ним поговорить. Андрей ведь у меня спокойный. Рассудительный. Не станет без причины ругаться. Мы помиримся. Я всё ему объясню, и всё будет хорошо.

Мы ведь никогда не ругались прежде…

Твёрдо сжимаю пальцами холодную ручку двери и переступаю порог.

Внутри тёплый полумрак и музыка. Моя любимая. Мелодия, которую Максим как-то сам выбрал, зная, как она меня успокаивает. Звуки рояля льются плавно, обволакивая, даря хрупкое ощущение покоя.

Улыбка становится теплее, искреннее. Я иду на звук, позволяя музыке вести меня сквозь тихие комнаты. Каждый шаг отдаётся эхом в груди, но теперь это не боль — это надежда.

Уже протягиваю руку к двери, из-за которой льётся мелодия, когда экран телефона вспыхивает.

Сообщение.

«Я забрал Илю, и мы останемся у моей мамы. Приеду завтра вечером. Поговорим. Думаю, нам нужно принять какое-то единое решение».

Сердце замирает.

В горле встаёт ком.

Я медленно опускаю руку, так и не коснувшись двери.

Если он уехал, то, что я здесь…

И в этот миг, будто удар током, сзади меня касается мужская рука. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно обжигает кожу, пронзает насквозь.

— Олеся, — голос, от которого кровь стынет в жилах. Голос, который я надеялась никогда больше не услышать так близко. Голос Максима.

— Максим? — шепчу я, медленно оборачиваясь. Голос дрожит, словно лист на ветру, а в груди всё сжимается в тугой комок.

Он стоит в полумраке прихожей. Такой знакомый, до боли родной силуэт. Но теперь в нём что-то изменилось. Нет той надменной самоуверенности, нет холодного блеска в глазах. Только тень прежней силы и… уязвимость?

— Я, — просто отвечает он, и этот короткий звук отзывается во мне тысячей противоречивых эмоций.

— Ты… — я теряюсь, слова рассыпаются, не желая складываться в осмысленные фразы.

Что он здесь делает?

Почему не в больнице?

Как нашёл меня?

Почему именно сейчас?

Мысли мечутся, сталкиваясь, как волны в шторм.

— Пойдём, — мягко, но настойчиво он берёт меня за локоть и направляет вглубь дома. Его прикосновение обжигает, будто электрический разряд.

Мы входим в гостиную. Перед глазами невероятная картина. Стол, накрытый белоснежной скатертью, свечи, мерцающие тёплым светом, бокалы, наполненные рубиновым вином. Всё это, как сцена из забытого сна.

— Садись, — он подводит меня к столу и с почти забытой галантностью отодвигает стул.

Я опускаюсь на сиденье, всё ещё не веря в реальность происходящего. Руки дрожат, сердце колотится где-то в горле.

— Почему? — наконец выдавливаю из себя, глядя на него сквозь пелену слёз.

— Что? — он слегка наклоняет голову, словно не понимает моего вопроса.

— Мы здесь? — повторяю, чувствуя, как голос срывается. — Зачем всё это?

— Я устроил тебе сюрприз, — говорит он просто, но в его глазах буря невысказанных чувств.

— Зачем? — мой голос звучит почти шёпотом.

— Я хочу тебя вернуть, Олеся… — каждое слово, как удар молота по наковальне моей души.

— Я… Я не понимаю… — пытаюсь собраться с мыслями, но они разбегаются, как испуганные птицы.

— Я люблю тебя… — его голос звучит твёрдо, уверенно, без тени сомнения.

— У тебя есть невеста… — напоминаю я, сама не зная, защищаю ли себя или его.

— Разберусь. Просто скажи, что будешь со мной, и…

— Нет, Максим… Я не буду с тобой… — слова вырываются сами, хотя внутри всё кричит от боли.

— Из-за того, что ты замужем? — в его голосе горькая усмешка.

— Да! — отвечаю твёрдо, хотя сердце рвётся на части.

— Так зачем он тебе? — хмыкает, пожав плечами. — Он выгнал тебя после малейшей сцены ревности.

— Что? Он не выгонял меня! — возмущение вспыхивает во мне, как искра.

— Сама ушла? — он прищуривается, словно пытается прочесть мои мысли.

— Ну… — я запинаюсь, вспоминая недавнюю ссору.

— Ты ушла сама от него, Олеся. Ты его не любишь… — его слова режут, как лезвие.

— Зато я счастлива! Он любит и ценит меня! — выкрикиваю я, чувствуя, как слёзы катятся по щекам.

— А я тебя не любил? Не ценил? — в его голосе звучит искренняя боль, которую невозможно подделать.

— Ты был эгоистом! Обвинил меня в смерти сестры! Я не виновата! — мой крик эхом отражается от стен.

— Я знаю… Прости… — он опускает глаза, и в этот момент я вижу перед собой не надменного Максима, а человека, который тоже страдал.

— Прости?! Ты знаешь, насколько мне было больно?! — я вскакиваю, подлетаю к нему, сжимаю кулаки, чтобы не дать себе ударить его. — Знаешь, как я страдала? Я же правда думала, что виновата после твоих слов! Думала, что…

Но договорить мне не дают.

Максим резко притягивает меня к себе, его губы находят мои и… и мир взрывается.

Поцелуй. Страстный, отчаянный, всепоглощающий. Он словно возвращает меня к жизни, к той Олесе, которую я давно похоронила. В этот миг всё остальное исчезает. Обиды, боль, сомнения. Остаётся только он, его тепло, его дыхание, его сила.

Казалось, до этого я не жила… замерла, превратилась в тень самой себя. А сейчас… сейчас я вновь вдохнула. Ожила. Почувствовала.

Каждое прикосновение его губ, как вспышка, как возвращение домой. Я тону в этом поцелуе, забывая обо всём, что было, что есть, что будет.

В этот миг — только мы. Только он и я. Только любовь, которая не умерла, несмотря ни на что.

Этот поцелуй словно молния, пронзающая каждую клеточку моего тела.

Он сводит меня с ума, захлёстывает волной невыразимого восторга, наполняет до краёв неведомым прежде чувством.

В этот миг мир сужается до его губ, до его дыхания, до биения наших сердец, сливающихся в едином ритме. Это не просто поцелуй. Это новое дыхание, новая жизнь, вспыхнувшая вопреки всему…

Но тут же, как ледяной душ, обрушивается реальность.

Он неправильный.

Неправильный!

Он не с тем!

Я замужем.

Мысль бьёт наотмашь, вырывая из сладостного забытья.

Я замужем.

Не за Максимом.

Мы давно развелись. Разорвали все нити. Перечеркнули все.

У меня новая жизнь!

Я замужем за Андреем.

И это не просто штамп в паспорте. Это обязательства, это долг, это жизнь, которую я построила.

И целоваться с бывшим… Нет! Нельзя!

Я не имею права позволять Максиму целовать меня так. Не имею права отвечать на этот поцелуй, растворяться в нём, терять голову.

Но… ничего не могу с собой поделать.

Мои руки сами тянутся к нему, губы ищут его губы, а сердце кричит: «Ещё! Ещё!»

У меня просто нет сил сопротивляться. Нет воли, нет твёрдости, нет той железной стены, которая должна отделять меня от него.

Кажется, что только его поцелуи держат меня сейчас на плаву, спасают от бездны отчаяния, в которую я медленно погружалась все эти недели.

С трудом, буквально вырывая себя из этого омута страсти, прерываю поцелуй, когда воздух между нами становится густым, почти осязаемым, а лёгкие горят от нехватки кислорода.

— Остановись… — шепчу едва слышно, пытаясь собраться с мыслями, вернуть себе хоть каплю самообладания.

— Не могу… — его голос дрожит, глаза горят неистовым огнём. — Я люблю тебя. Люблю так, как никогда никого не любил. Лишь тебя я так могу любить. Любил и буду любить всегда!

— Я замужем, — повторяю, словно мантру, пытаясь достучаться до собственного разума.

— Я решу вопрос с твоим браком, — уверенно заявляет он, сжимая мои руки.

— Ты вначале со своим реши, — вырываюсь, но он не отпускает.

— Я уже всё с Ксюшей решил, — произносит твёрдо, без тени сомнения.

— Что ты решил? — в груди сжимается ледяной комок тревоги.

— Мы не будем вместе. Всё кончено.

— Но у вас ребёнок… Ты… ты отправишь её на аборт? — отшатываюсь от него, ужас сковывает моё сердце.

— Ты в своём уме? — его глаза вспыхивают гневом. — Я похож на того, кто убьёт своего ребёнка? Этот ребёнок не нужен Ксюше, а мне не нужен этот брак. Я предложил ей то, что она хотела получить. Деньги взамен на свободу.

— Ты… ты решил купить у неё ребёнка? — голос дрожит, слова даются с трудом.

— Я решил подарить ей свободу, — спокойно, почти холодно отвечает он. — Деньги, которые она будет тратить на себя, без оглядки на мужа и родителей. Взамен она отдаст мне то, что ограничило бы её свободу. Ребёнка. Я стану отцом-одиночкой. Она свободна и счастлива без обязательств, а я свободен, счастлив со своим сыном или дочерью.

— Так нельзя… — шепчу, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Можно. Это полностью делает меня открытым для отношений с тобой. Да, у меня будет ребёнок. Скидывать на нянек я его не собираюсь. Он будет жить в нашем доме. В этом доме. Вместе с нами…

— Максим, я не уйду от мужа, — говорю твёрдо, хотя внутри всё кричит от боли и противоречий.

— Зачем? — его взгляд пронзает меня. — Что тебя держит рядом с ним? Явно не любовь. Иначе бы не целовала так меня. Благодарность? Отблагодарим как-нибудь иначе.

— Прости, но нет. Я ему должна…

— Никому ты ничего не должна! — его голос звучит резко, почти яростно. — Живи так, как хочется тебе! Забудь про долги, про обязательства. Просто живи.

— С тобой? — спрашиваю, сама не зная, чего жду от этого вопроса.

— Со мной! — его ответ молниеносен, уверен, безоговорочен. — Представь. Ты просыпаешься в нашем доме, солнце заливает комнату, ты слышишь смех нашей дочери… А потом появится ещё один ребёнок. Надеюсь, ты его примешь, но в любом случае я найму ему няню. На тебя не скину! Понимаю, что он тебе никто и ты не должна воспитывать чужого ребенка.

— А его мама? Мама этого ребёнка? Семья матери? — пытаюсь найти хоть какую-то опору в этом вихре эмоций.

— Я не буду запрещать им общаться. Это их наследник. И он скрепит союз между нашими семьями. Этого родители Ксюши и хотели. Все остаются в плюсе. Ксюша свободна, я с тобой, ее родители получают влияние моей семьи… Все довольный!

— Нет, Максим… Прости, но нет… — выдыхаю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Разворачиваюсь и иду к двери. Каждая секунда даётся с неимоверным трудом. Ноги словно налиты свинцом, сердце рвётся назад, к нему.

А он меня не останавливает.

И слава богу.

Иначе бы я не смогла уйти…

Иначе бы рухнули все барьеры, все доводы разума, и я оказалась бы в его объятиях, забыв обо всём на свете.

Но сейчас… сейчас я должна уйти. Должна попытаться сохранить то, что осталось от моей прежней жизни. Хотя внутри меня бушует ураган, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова обрести покой.

Весь остаток вечера и всю ночь я не нахожу себе места. Хожу из угла в угол, словно загнанный зверь в тесной клетке. Шагами отмеряю бесконечный путь между стенами, а мысли ещё более бесконечный лабиринт сомнений. Я пытаюсь убедить себя, что поступаю правильно. По совести. Мудро. Повторяю эти слова как заклинание, но они звучат пусто, фальшиво, будто чужие.

Где-то глубоко внутри, в самой тёмной и уязвимой части души, маленький червячок неустанно грызёт меня, впрыскивая яд сомнений. Он шепчет, царапает, не даёт покоя.

Ты лжёшь себе. Ты знаешь правду.

Да, я знаю.

Я правда люблю Максима. Люблю так, что сердце замирает при одном воспоминании о его голосе, о прикосновении, о взгляде, в котором тонет весь мир. Это не мимолетная страсть. Это глубокое, всепоглощающее чувство, которое я пыталась задушить, спрятать, но оно рвётся наружу, как весенний побег сквозь асфальт.

А Андрей… К нему я испытываю нечто другое. Не любовь. Благодарность. Огромную, безграничную благодарность за то, что он вытащил меня из бездны, когда я была на грани. За то, что дал крышу над головой, тепло, стабильность. За то, что был рядом, когда никто другой не захотел бы. Но благодарность это не любовь. И я понимаю это с болезненной ясностью.

Как мне быть сейчас?

Максим предлагает вариант, который кажется почти идеальным. Все будут счастливы. Почти все. Кроме Андрея. Мой муж, человек, который столько для меня сделал, окажется тем, кого я раню сильнее всех.

Могу ли я сделать несчастным того, кто вытянул меня из бездны?

Не могу.

Эта мысль врезается в сознание, как лезвие. Я должна остаться с мужем. Должна отблагодарить его за всё, что он для меня сделал. Должна быть верной, преданной, благодарной женой. Должна…

Но что, если «должна» это не то же самое, что «хочу»?

Утром Андрей заезжает за документами из своего кабинета. Я пытаюсь сделать вид, что всё хорошо, что ничего не изменилось. Улыбаюсь, говорю ровным голосом, стараюсь двигаться естественно. Но мои усилия рассыпаются в прах в тот же миг.

— Олесь, не надо, — тихо говорит он, обнимая меня и нежно гладя по спине. Его голос звучит устало, без раздражения, без гнева — просто с глубокой, выматывающей грустью. — Ты когда что-то делаешь искусственно, это заметно. Подумай ещё до завтра. Пойми, что тебе нужно. Я тоже не железный, чтобы принимать все удары без вмятин. Ты либо разок уже ударь так, что останется вмятина, либо забудь бывшего и выкинь его из нашей жизни.

Его слова пронзают меня, как стрелы.

Я чувствую, как дрожат губы, как слёзы подступают к глазам.

— А если я не понимаю? — шепчу, едва сдерживая рыдания.

— Тогда завтра обсудим. А сейчас мне пора… — он отстраняется, но я не могу отпустить его вот так.

— Андрей! — кидаю ему в спину, и мой голос дрожит от отчаяния.

Он оборачивается:

— Что?

— Ты думаешь, что я могу выбрать его?

Он молчит несколько секунд, смотрит на меня долгим, пронзительным взглядом, в котором смешались боль, смирение и что-то ещё то, что я не могу назвать.

— Я думаю, что ты выберешь сердцем. А оно… — он замолкает, не договаривает, поворачивается и уходит.

Дверь закрывается с тихим щелчком, но этот звук отдаётся во мне, как удар колокола.

Весь день я мучаюсь. Перебираю в голове его слова, пытаюсь проанализировать, принять, понять. И постепенно осознаю то, от чего так отчаянно бежала. Андрей уже смирился с тем, что я не с ним. Он даже не поцеловал меня сегодня. Ни слова упрёка, ни попытки удержать. Только тихая, безнадёжная грусть в глазах.

Настойчиво игнорирую все звонки Максима. Добавляю его новые номера один за другим в чёрный список, словно пытаюсь отрезать эту часть своей жизни. Но каждый раз, когда телефон вибрирует, сердце сжимается в надежде и страхе.

К утру я принимаю решение.

Собираю чемоданы. Наши с Илей.

Я не буду никого выбирать. Мы с Илей уедем. Начнём новую жизнь. В одном Андрей и Максим правы. Яне люблю мужа. Я просто ему благодарна. А благодарность это не повод строить жизнь, не повод оставаться там, где нет любви.

Я начну новую жизнь. Обдумаю всё. Разберусь в себе. И тогда уже приму решение. Но с Андреем я буду честна. Скажу ему всё как есть. Не буду прятаться за полуправдой, не буду тянуть время.

Только новая жизнь мне пока лишь снится.

Потому что впереди меня ждёт сюрприз.

Сюрприз на две полоски…

Прохожу в ванную, чтобы забрать свои шампуни, бальзамы и прочие мелочи, без которых не обойтись в новой жизни. Движения автоматические, будто я уже тысячу раз проделывала этот путь. Но едва взгляд падает на ящик с тестами на беременность, всё внутри замирает.

Застываю на месте, словно время вдруг остановилось.

Последний раз я делала тест недели три назад… Тогда всё было спокойно. Но сейчас…

Хмм… А когда у меня по графику должны были начаться эти дни? Мысленно перебираю даты, и холодок пробегает по спине. Их ведь тоже давно не было. Слишком давно.

Не может быть!

Не сейчас. Только не сейчас».

Но мысль уже впивается в сознание, как заноза.

Я медленно протягиваю руку, достаю тест и, сама не веря в то, что делаю, иду выполнять процедуру. В голове сплошной туман.

Ну не сейчас же. Не в тот момент, когда я решила уйти от мужа. Не тогда, когда всё так сложно.

И всё же…

Когда на тесте высвечивается вторая чёткая полоска, мир вокруг словно теряет фокус.

Я смотрю на неё, не моргая, будто пытаюсь разглядеть в этом простом знаке какой-то скрытый смысл.

Я беременна… От мужа…

И я не знаю, как на это реагировать. С одной стороны я рада, ведь у меня будет малыш, но с другой… как же все невовремя.

В этот момент в дверь аккуратно стучат.

— Олеся, ты в ванной? — голос Андрея звучит мягко, почти осторожно.

— Да… Сейчас выйду, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Внутри буря, но я уже принимаю решение. — Сделай пока чай, пожалуйста!

— Хорошо. Жду тебя, — отзывается он и уходит.

Несколько минут стою перед зеркалом, глядя на своё отражение. Глаза блестят от слёз, губы дрожат, но я заставляю себя собраться.

Ты сможешь. Ты должна!

Умываюсь холодной водой, глубоко вдыхаю и выхожу к мужу.

Меня всю колотит. Сердце бьётся так, что, кажется, его стук слышен на всю квартиру.

Этот ребёнок — знак свыше!

Знак, чтобы я осталась с мужем. Знак, что я должна остаться!

Выхожу из ванной, бросаю взгляд на чемоданы в коридоре. Андрей точно их заметил. Но теперь они бессмысленны. Всё, что я планировала, рушится в одно мгновение.

Спускаюсь на кухню. Андрей уже заканчивает заваривать чай. Его движения спокойные, привычные, будто ничего не изменилось. Я подхожу к нему, молча кладу тест на стол перед ним.

Благо в этот момент у Андрея ничего в руках не было. Иначе бы точно уронил.

— Поздравляю… Мы станем родителями, — произношу тихо, но чётко.

— От меня? — его голос дрожит, в глазах смесь недоверия и робкой надежды.

— Я не изменяла тебе. От тебя, — отвечаю твёрдо, глядя ему в глаза. — У нас с Максимом ничего не было. Даже не думай об измене! — немного даже злюсь на него, хоть и понимаю, что он имеет право на ревность.

— Мой ребёнок? — он всё ещё не может поверить.

— А может, и двойня, — пытаюсь улыбнуться, хотя внутри всё сжимается. — Сама только минут десять назад как узнала. Нужно съездить в клинику и…

Договорить мне не дают. Андрей резко обнимает меня так крепко, что на мгновение становится трудно дышать. Его радость искренняя, всепоглощающая. Он целует меня в макушку, шепчет что-то невнятное, а потом, отстранившись, смотрит с таким счастьем, что у меня комок подступает к горлу.

Уже через полчаса мы сидим в кабинете у гинеколога. Врач проводит УЗИ, внимательно изучает экран, а затем объявляет:

— Четыре недели. Одноплодная беременность.

Она даёт кучу наставлений и рекомендации. Что можно, что нельзя, какие витамины принимать, как следить за самочувствием. Андрей впитывает каждое слово, как губка, сияя от счастья.

Вечером свекор со свекровью привозят Ильяну домой. Мы сообщаем им радостную новость о пополнении. Их лица озаряются улыбками, они обнимают нас, поздравляют, говорят, как ждали этого момента.

Я улыбаюсь в ответ, киваю, поддерживаю разговор. Но внутри меня настоящий шторм.

К своему ужасу, я понимаю, что… что была бы рада, если бы не оказалась беременной. Я уже смирилась с тем, что ухожу от мужа. Уже мысленно шагнула в новую жизнь, где есть место сомнениям, страху, но и надежде.

А теперь… теперь всё снова перевернулось.

Я смотрю на Андрея, на его счастливое лицо, на родителей, которые так искренне радуются, и чувствую, как внутри меня растёт пропасть между тем, что я должна чувствовать, и тем, что чувствую на самом деле.

Ребёнок…

Он не виноват.

Он — новая жизнь, которая только начинается.

Но почему-то в этот момент я ощущаю не радость, а тяжесть. Тяжесть выбора, который, кажется, уже сделан за меня.

Я не хочу этого ребенка и… была бы рада, если бы его не было.

Но лучше бы я засунула эти мысли куда подальше. Не позволяла им даже шепотом звучать в своей голове.

Но несмотря на собственные чувства, наши отношения с Андреем налаживаются. Муж становится еще внимательнее ко мне, еще заботливее и периодически пропускает работу, чтобы побыть со мной и малышом.

Я растворяюсь в супруге и его любви ко мне и нашему будущему ребенку. И на секунду мне даже начинает казаться, что я влюбляюсь в собственного мужа, но… но ночами я остаюсь одна со своими мыслями и… и они медленно меня съедают изнутри.

— Мамочка, телефон! — звонкий голос дочки врезается в мои мысли, словно луч солнца в пасмурный день.

Моя маленькая принцесса протягивает мне трубку, её глаза светятся любопытством.

— Тебе кто-то звонит, — указывает на экран моего телефона, который взяла поиграть, пока ее собственный на зарядке. — Я не ответила.

— Это врач, — мягко подсказывает Андрей, не отрываясь от своих документов, который взял изучить домой. — Помнишь, она сказала, чтобы ты прислала ей документы по первой беременности?

— Да-да, — рассеянно отвечаю, понимая, что из-за беременности стала много чего забывать. Благо у мужа хорошая память и он мне напоминает.

Встаю из-за стола, машинально беру трубку и направляюсь в спальню, где заранее приготовила папку с документами.

Ноги будто ватные, каждый шаг даётся с трудом. Ночью плохо спала… Начиталась мамских форумов и переживаю насчет плохих анализов, которые получили вчера. Врач говорит, что ничего страшного и это может быть просто моя особенность, но разве можно просто не переживать?

На полпути, не глядя на экран, подношу телефон к уху:

— Алло!

И в ту же секунду мир вокруг замирает.

— Олеся, — звучит голос Максима. Низкий, дрожащий, пронизывающий до самых глубин души.

Всё внутри меня обрывается. Воздух застревает в горле, слова не идут.

Я стою, прижав трубку к уху, и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Собрав всю волю в кулак, выдавливаю из себя то, что должна была сказать ему еще раньше.

— Я выбрала мужа, Максима. Я остаюсь с мужем.

Тишина. Тяжёлая, гнетущая, будто сама вечность замерла в ожидании его ответа.

— Почему? Из благодарности? — наконец спрашивает он. В его голосе боль, недоумение и отчаяние.

Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь в руках.

— Я беременна… У нас будет ребёнок, — произношу тихо, но чётко, будто вбиваю гвозди в крышку собственного счастья.

Снова тишина. Долгая, невыносимая. Время растягивается в бесконечность, каждая секунда — как нож в сердце.

— Поздравляю… — его голос звучит глухо, почти безжизненно.

А потом… гудки. Короткие, резкие, как удары молота.

Внутри меня всё обрывается. Одно лишь его «поздравляю» и всё. Никаких «я люблю», никаких «не уходи», никаких «давай попробуем ещё раз». Только это холодное, формальное «поздравляю», от которого становится ещё больнее.

Ноги подкашиваются. Я опускаюсь вдоль стены, сползаю вниз, пока не оказываюсь на полу. Сжимаю трубку в руке, будто она последняя нить, связывающая меня с реальностью.

Слезы льются ручьём, я не могу их остановить. Рыдания вырываются из груди, разрывая тишину спальни на тысячи осколков. Кажется, что сердце на куски разрывается, что каждая клеточка моего тела кричит от боли.

— Олесенька? Олесенька, всё хорошо? — чей-то голос прорывается сквозь пелену отчаяния.

— А? — я едва слышу себя. Чувствую, как чьи-то руки осторожно бьют меня по щекам, пытаются привести в чувство.

— Олесенька! — голос становится громче, настойчивее.

Я открываю глаза и вижу над собой встревоженное лицо свекра. Его глаза полны тревоги, брови нахмурены.

— Олесенька, ты чего? Что случилось?

— Я? Я… Что со мной? — шепчу, пытаясь собраться с мыслями.

— Тебя долго не было. Пошёл проверить, может, помощь нужна, а ты здесь валяешься… — он оглядывает меня с беспокойством.

— Валяюсь… — повторяю, словно эхо. Оглядываю себя и понимаю, что да, я действительно лежу на полу у стены.

Что произошло?

Почему я здесь?

И тут я чувствую, что низ живота противно ноет. Боль, тихая, но настойчивая, пробирается сквозь пелену шока.

Пытаюсь приподняться, но свекор останавливает меня:

— Олесенька… у тебя кровь… Не двигайся! Андрей, звони в скорую!

Его слова звучат как приговор. Я опускаю взгляд и вижу алое пятно на юбке. Кровь. Она стекает по ногам, оставляя следы на полу.

Кровь, ставшая точкой…

Точкой во мне…

Выкидыш…

Из-за меня…

Свекор что-то говорит, зовёт на помощь, но я уже не слышу. Всё вокруг растворяется в тумане, а в ушах стучит только одно.

Он не родится…

Наш с Андрей малыш не родится…

Из-за меня…

Из-за того, что я его не хотела…

Два следующих дня я провожу в больнице. В стерильной тишине палат, где каждый звук кажется оглушительно громким, а время тянется бесконечно медленно. Белые стены давят, запах лекарств проникает в каждую клеточку сознания, напоминая о том, чего больше нет.

Родные навещают меня. Приносят сладости, цветы, пытаются улыбаться сквозь собственную боль. Андрей приходит каждый день, заботливо поправляет одеяло, приносит свежевыжатый сок, спрашивает о самочувствии. Но между нами ледяная стена. Я чувствую её физически. Она растёт с каждым его прикосновением, с каждым взглядом, который он отводит в сторону.

Я стараюсь не замечать этого. Стараюсь убедить себя, что так и должно быть. Каждый справляется с потерей по-своему. Возможно, это его способ пережить утрату того, к чему мы шли весь наш брак. Того, что должно было стать венцом нашей семьи.

В день выписки из больницы за мной приезжает только Андрей. Это сразу напрягает. Я ведь помню, как Кудряшка с горящими глазами обещала встретить меня у ворот больницы, как репетировала речь, которую скажет маме.

— А где Кудряшка? Она должна была меня забрать… Она говорила… — мой голос дрожит от тревоги.

— Она ночевала у моих родителей, — сухо отвечает Андрей, паркуя машину у дома. — Её скоро привезут.

Я всматриваюсь в его лицо. Холодное, отстранённое, будто высеченное из камня.

— Андрей, всё в порядке?

— Всё в порядке. Дома поговорим, — повторяет он тем же чужим, ровным тоном.

Мы входим в дом, и первое, что бросается в глаза — непривычная тишина. Из прислуги в доме лишь один человек. Тот самый, что обслуживает Максима…

Моё сердце замирает.

— Что? Что происходит? — я бросаю на мужа растерянный взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок.

— Мария, спустите чемоданы, — спокойно приказывает Андрей.

— Что?!

— Максим приехал за тобой, — поясняет мне муж равнодушно. — Заберёт вас с Ильяной домой.

Слова обрушиваются на меня, как лавина. Я не могу поверить, не могу осмыслить.

— Чего? Максим, зачем? Андрей…

— Это я его пригласил, — отвечает Андрей. — Максим, поможешь Марии? У Олеси много вещей. Я пока поговорю с ещё пока женой.

Максим поднимается со своего места. Кивает послушно и молча уходит помогать с чемоданами. А я остаюсь стоять посреди комнаты, оглушённая, растерянная, не способная пошевелиться.

— Что происходит? — шепчу, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Андрей подходит ближе, его взгляд твёрд, но в глазах бездна боли.

— Я отпускаю тебя. Олеся. Отпускаю к тому, кого ты любишь.

— Но я твоя жена и…

— Насчет этого, — он подходит к серванту, достаёт папку. — Подпиши документы на развод.

— Что?!

Он кладёт папку на стол, открывает её, достаёт ручку.

— Олесь, я не буду отрицать, что люблю тебя и мне больно. Но ты не любишь меня так, как любишь своего бывшего. Мы вчера с ним… встретились, поговорили, и я понимаю — он тоже любит тебя. Он узнал, что ты в больнице, и чуть не снёс там всё, пытаясь добраться до тебя. Был готов отказаться от всего, лишь бы увидеть тебя, убедиться, что ты в порядке. Он был готов исчезнуть из твоей жизни, если бы я просто позволил ему увидеть тебя… Он любит тебя, а ты его…

Замечаю на его брови ранку и понимаю, что разговор прошел не гладко, но все же…

Я опускаю голову, не в силах смотреть ему в глаза. Слова застревают в горле, слёзы катятся по щекам.

— Нам лучше разойтись, — продолжает он тихо, но твёрдо. — Каждому пойти по дороге, которая приведёт нас к счастью. — Он подходит ближе, протягивает ручку. — Нас разведут на неделе. Там из-за имущественных вопросов лёгкие проблемы. Я всё решу. Тебя напрягать не буду.

— Мне ничего не нужно. И у нас брачный договор, — шепчу едва слышно.

— Нет, Олеся. С голой попкой я тебя не оставлю. Подписывай.

Дрожащей рукой беру ручку. Взгляд мечется по строчкам, но я не вижу их. Перед глазами пелена слёз. Подписываю там, где показывает Андрей.

— На твоё имя в банке открыт счёт, куда я перевёл крупную сумму. Компенсация от отказа от имущественных претензий. Это документы на квартиру в центре. Помнишь, мы её смотрели для Кудряшки, чтобы ей было ближе к городу и институтам.

— Андрей, не нужно…

— Квартира не тебе, — перебивает. — Она для Кудряшки. На её имя. Да и… неизвестно, что будет дальше в твоей жизни. Лучше пусть будет. Есть она не просит, а вам будет куда уйти в случае чего. Да и если что я всегда рядом и помогу..

Я пытаюсь что-то сказать, но слова не идут. Горло сдавило так, что дышать больно.

— Единственное, о чём прошу… я хочу по-прежнему оставаться папой для Кудряшки. Она будет с вами, но привози её иногда или позволяй мне приезжать к ней. Хочу проводить с дочерью время. Я люблю эту милую девочку и, кажется, никогда не смогу отказаться от неё. От тебя могу, а от нее… нет… Извини, если мои слова ранят…

— Конечно, Андрей… — наконец выдавливаю из себя, и слёзы льются уже безудержно.

Не выдержав, бросаюсь к нему, обнимаю изо всех сил, прячу лицо у него на груди.

— Прости! Прости, что не уберегла малыша…

Он мягко гладит меня по голове, но голос остаётся спокойным, почти безжизненным:

— Значит, так и должно было, Олеся.

— Мама! — Кудряшка вбегает в гостиную с живым блеском в глазах.

В её голосе слышится волнение и искреннее любопытство.

— Целуетесь тут, да? Не успели выйти из больницы, а уже целуетесь! Вот я когда вырасту, тоже буду целоваться! — заявляет она, даже не подозревая, что при папе или папах такое лучше не говорить.

— А с кем это ты там решила целоваться? — мгновенно и почти в один голос спрашивают Андрей и Максим, созвучно друг с другом.

Она переглядывается с ними, чуть нахмурившись, и вдруг на лице появляется хитрая, озорная улыбка.

— А вот и не скажу! — заявляет она с серьёзным видом. — А куда мы едем? Или это все мамины вещи с больницы? — взгляд Кудряшки падает на чемоданы, которые аккуратно стоят у стены.

— Переезжаете, — мягко и с теплом отвечает ей Андрей. — Теперь ты будешь жить в новом доме, вместе с папой Максимом. В новом месте.

— Папой Максимом? — переспросила дочь, созерцая Макса с немым недоумением и возвращает взгляд на Андрея. — Но у меня же есть ты! Зачем мне с другим папой жить? Я не хочу! — восклицает она вдруг, рвется к ним и крепко обнимает того, кто всегда был для нее папочкой. И застывает в сильнейшем объятии, как будто боясь потерять его. — Уходи! Пусть он уйдет, пап! Не надо мне другого папу! — шепчет она полным страха голосом. — Я буду с тобой! Я с папой останусь!

— Кудряшка… — тихо произносит Андрей, не в силах сдержать волнения, в его глазах сострадание и понимание.

— Малыш, послушай… — начинаю я.

— Олесь, — обращается уже бывший муж ко мне. Мягко и спокойно. — Позволишь нам поговорить на пару минут?

Киваю в знак согласия, принимая его просьбу. Как бы ужасно это не звучало, но к Андрея с Илей больше понимания и связь глубже. Лучше него, с Кудряшкой никто не обьсниться.

Ухожу чуть в сторону, чтобы оставить их на минутку наедине, притворяясь будто я отнесла чемоданы, но на самом деле — остаюсь за углом, прислушиваясь к их тихому разговору.

— Папочка, я хочу с тобой жить… — со слезами в голосе обращается дочь к отцу, словно перед ней вся вселенная, и её сердце полно надежды и любви лишь к нему одному.

— Я бы тоже этого очень хотел, милая. И ты можешь остаться сегодня — если хочешь, — предлагает он ей, и я мысленно соглашаюсь. — Но знай, что если вы с мамой переедете в другой дом и у тебя будет другой папа, это не значит, что я исчезну. Просто, у тебя будет ещё один дом, где ты тоже будешь очень желанна.

— Почему? — тяжело вздыхает она. — Почему у меня теперь два дома?

— Понимаешь, — неспешно объясняет Андрей. — Взрослые люди очень сложные. Они порой не знают, чего хотят, ошибаются на пути к тому, что им действительно важно. Твоя мама очень любит папу Максима, а он её. Это настоящее чувство, которое трудно понять порой…

— А ведь вы же с мамой тоже любите друг друга, — тихо говорит она, немного запинаясь. — Почему тогда всё — так сложно?

— Любим. Но не так сильно, как мама и папа Максим, — с грустью отвечает Андрей. — Их любовь — настоящая, сильная. И я не могу мешать этому, понимаю? Мне не хочется быть Урсулой из мультика про Русалку, которая мешает двоим быть счастливыми. Помнишь, ты ругалась, когда была маленькой, что она мешает Эрику и Ариэль быть вместе?

— Да, помню, — шепчет она, всматриваясь в его глаза. — Но я ведь люблю тебя, папочка!

— И я тебя очень люблю, — нежно прижимает он её к себе. — Ты всегда будешь моей любимой Кудряшкой, независимо от всего. Этот дом навсегда для тебя. Врата этого дома всегда откроются для моего маленького счастья.

— Любят сильнее? И ты не хочешь мешать?

— Да, Кудряшка… К сожалению, так…

Кудряшка вскакивает с решительным видом, в её голосе звучит надежда:

— А если мама уйдёт? Кого ты тогда будешь любить? Кто станет твоей женой?

Андрей задумывается на мгновение, а затем мягко говорит:

— Я тоже найду свою любовь скоро. Девушку, которую буду любить всем сердцем. И она станет частью моей жизни.

— А хочешь я стану твоей женой? — вдруг неожиданно спрашивает она с надеждой.

— Нет, Кудряшка… — смеётся он, развеселившись и хохоча. — Спасибо тебе, мое солнышко. Я очень тебя люблю, но ты моя дочь. Жену я хочу постарше. Не расставай маму сейчас. Скажи, что согласна переехать, а я буду приезжать к тебе. И присмотрись к нашему новому папе... Он тоже неплохой.

— Ой, не знаю… — вздыхает она, задумчиво поджимая губы.

— А знаешь, что? — улыбаясь, говорит Андрей. — Теперь подарков будет вдвое больше. Два папы, значит два раза больше счастья!

— Точно! — восклицает она, и я чувствую, как внутри разливается тепло и радость. Несмотря ни на что, в их голосах и взглядах свет, надежда и любовь.

Чтобы не случилось в жизни, у этих двоих был и будет свой особенный мирок.

Я очень рада, что в жизни моей девочки есть такой человек.

Вытерев дрожащими руками горячие слёзы с глаз, я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и направляюсь к выходу.

У самой двери я резко замираю. Прямо передо мной стоит свекровь, которая вероятнее всего и привезла Кудряшку.

Наши взгляды встречаются лишь на мгновение, но мне хватает этого, чтобы почувствовать жгучий стыд.

Я не могу смотреть ей в глаза. Кажется, в них я увижу лишь разочарование и осуждение. Опустив голову, едва слышно шепчу:

— Простите…

— Прекрати ныть! — её голос звучит резко, но в нём нет злости. Только твёрдая, почти железная решимость. — Подними голову и смотри вперёд уверенно! Это твоя жизнь, и я тебе уже говорила! Пусть лучше сейчас будет несчастен один временно, чем несколько человек всю жизнь! Ты сейчас идёшь туда, где и должна быть.

Её слова бьют, как хлыст, но в них странная, обжигающая правда. Я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается лишь сдавленный всхлип:

— Дина…

— Не ной! — она делает шаг ко мне, берёт за плечи и слегка встряхивает. — Это сложно и больно, но это пройдёт. А сейчас иди к своему будущему мужу и будь счастлива. Ты сильнее, чем думаешь.

Внутри всё сжимается от страха и неуверенности. Я делаю робкую попытку ухватиться за последнюю ниточку надежды:

— Вы… вы от меня откажетесь? Я очень привязалась к вам… и…

Она вдруг улыбается тепло, по-матерински, и это разбивает последние остатки моего самоконтроля.

— Разве я могу отказаться от дочери, Олесенька? — хмыкает она, и в её глазах мелькает нежность. — Оставь Кудряшку нам до завтра. Поговорите с Максимом. Вам явно есть что обсудить… Я завтра лично привезу внучку тебе. Пусть и девочка привыкнет к переменам. И вы… с этим… Но если обидит тебя — приду по его душу и лично все там вытрясу из черепушки!

Сердце на мгновение замирает, а потом начинает биться чаще. В груди расцветает робкая, почти невесомая надежда. Кивнув, я отпускаю её взгляд, словно выпуская из рук последний якорь, и делаю шаг на улицу.

Уверенным шагом подхожу к Максиму. Вижу что на его лице пара вмятин, но кроме увечии замечаю в его глазах смесь вины, любви и тревоги.

Чувствую, как слёзы снова подступают к глазам, но сдерживаюсь. Голос дрожит, слова даются с трудом:

— Я… я не хочу говорить сейчас. Мне… мне чертовски больно.

Он не отвечает. Просто делает шаг навстречу, обнимает крепко-крепко, так, что становится чуть легче дышать. Его тепло проникает сквозь ледяную корку, окутывает, как мягкое одеяло.

— Всё пройдёт, — шепчет он, прижимая меня к себе. — Я люблю тебя, Олеся… Прости, что причинил тебе столько боли… Я всё исправлю… У нас на это ещё целая жизнь… Надеюсь, в самом конце ты меня простишь… Когда-нибудь…

Я закрываю глаза, вслушиваюсь в его сердцебиение, пытаюсь уловить в этом ритме обещание лучшего будущего. И пусть сейчас мир кажется разбитым на тысячи осколков, где-то в глубине души теплится вера: мы сможем собрать его заново. Вместе.

Медленно мы придем к любви и взаимопониманию.

— Поехали домой, — тихо шепчу. — Кудряшка сегодня останется с Андреем…

— Поехали…

Я знаю, что впереди нас ждет еще немало испытании, но в этот раз мы не будем бежать друг от друга. Мы все обсудим. Все обговорим. И будем вместе…

Но для себя я сделала вывод… Слушайте своего партнера… Его слова могут ранить, но кто знает какие последствия могут быть, если вы уйдете, так и не сказав, где болит…

— Ты меня простила?

— Я предлагаю забыть то, что было и начать все заново… Как в тот день, когда мы познакомились…

— Второй шанс?

— Меня зовут Олеся… — протягиваю ладонь незнакомцу передо мной.

— Я — Максим. И я твой будущий муж…

Будет сложно, но мы справимся…

Пять лет спустя

— Одна… — шепчу я обреченно. Взгляд прикован к бело-розовому пластиковому прямоугольнику в моих руках.

Опять одна полоска…

Опускаю тест на край раковины так осторожно, будто он — хрупкая бабочка, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения. Пальцы немеют, а в груди разрастается тупая, щемящая боль.

Снова.

Опять не вышло.

Опять я не беременна.

В голове вихрем проносятся слова врачей. Сухие, бесстрастные, как рентгеновские снимки. Они говорили мне, что после выкидыша мои шансы невелики… Только ЭКО. Максиму, что травма головы… Длительное лечение… Шанс один на миллион.

Одно решение: ЭКО. ЭКО, на которое мы согласились.

Два года надежд, анализов, уколов, бесконечных лечении, и всё равно этот маленький прибор в очередной раз говорит «нет».

— Лисёнок, ну что там? — раздаётся за спиной мягкий, тревожный голос Максима.

Он заходит так тихо, будто боится спугнуть даже воздух вокруг меня. Видит меня сидящей на краю ванны, сгорбившейся, и всё понимает без слов.

— Не вышло… — выдыхаю я, и эти два слова звучат как приговор.

— Всего немного прошло с ЭКО, — он опускается рядом, берёт мою ледяную ладонь в свои тёплые руки. — Врач же предупреждал, что тест может так быстро не показать. Лучше не делать их каждое утро.

Но я не слушаю. Внутри бурлит вихрь чувств из вины, отчаяния и горечи.

— Я хочу ребёнка, Максим. Я всё ещё не могу себе простить тот выкидыш. Наш с Андреем малыш погиб из-за меня…

Голос срывается, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не разрыдаться.

Максим глубоко вздыхает. В его глазах отражается моя собственная. Он знает. Он прошёл через то же самое. Даже похуже…

— Олеся, значит, так было суждено, — говорит он тихо, но твёрдо. — Мы живы. Мы вместе. Это главное.

Их с Ксюшей малыш тоже погиб. Во время родов. Ксюша совсем не заботилась о беременности. Скакала, пила и совсем не соблюдала рекомендации врачей. На восьмом месяце беременнности случились преждевременные роды. Они длились больше двадцати часов. Мы даже успели прилететь туда.

Мальчик прожил минуту. Потом — тишина. Сердце перестало биться.

Врачи боролись. Мы молились. Но не вышло.

Максим тогда едва не сломался. Я видела, как он угасал. Но время действительно лечит. Медленно, болезненно, но лечит.

— До сих пор неловко смотреть Андрею в глаза, — признаюсь я, уткнувшись в плечо мужа. — Пять лет прошло, а я чувствую вину, что не уберегла его малыша.

— Любимая, Андрей счастлив сейчас в браке, — Максим мягко берёт моё лицо в ладони, заставляет посмотреть на него. — У него прекрасная жена, очаровательные детишки. Он счастлив! И мы счастливы! Разве нет?

Свою жену Андрей встретил уже через полтора года после нашего развода. Его супруга юная, яркая, с характером, от которого он без ума. Она — его Белоснежка. Он смотрит на неё так, как никогда не смотрел на меня. С обожанием, с восторгом, с той любовью, которая наполняет тебя целиком.

А Максим смотрит на меня так же…

Думаю, мы с Андреем наконец получили свое счастье, оставшись при этом друзьями. Ведь для Ильяны он так и остался ее папой.

Мы рассказали ей правду об отцах, но дочь сказала, что от папы Андрея никогда не откажется и он для нее всегда будет любимым человечком. Мы не стали ее переубеждать. Это ее жизнь и ее решение. К тому же Андрей и Рита, его новая жена, с радостью и любовью принимают Кудряшку в своей семье. Их дети считают ее их старшей сестренкой.

— Счастливы, — отвечаю я, прильнув к нему. — Просто мне грустно из-за того, что я больше не могу тебе родить.

— У нас уже есть дочь. Этого больше, чем достаточно, — он обнимает меня крепко, словно пытаясь защитить от всех бед мира.

— Достаточно, — хмыкаю я, но в голосе горечь. — Но я вижу, как ты смотришь на всех, кто нас окружает. На то, что у них несколько малышей, а мы…

— А что может изменить твоя грусть, Лисёнок? — он целует меня в макушку. — Только хуже делаешь. Твои переживания могут спровоцировать выкидыш, когда ты забеременеешь. Расслабься… Просто позволь всему прийти в своё время.

Прав… Врачи тоже говорят меньше нервничать.

Вздыхаю и бросаю последний, расстроенный взгляд на тест, и вдруг замираю.

Что это?

Приближаю прибор к глазам. Всматриваюсь. Там, на границе реальности и надежды, проступает… вторая полоска. Слабая, едва заметная, но она есть.

— Беременна! — выкрикиваю я, и слёзы хлынули по щекам, но теперь от счастья.

Всматриваюсь снова. Гипнотизирую его взглядом, пока вторая полоска не становится чёткой, яркой, неоспоримой.

Обнимаю Максима, смеюсь, плачу, не верю своему счастью.

Понимаю, что беременность поздняя, опасная. Но я буду беречь малыша как зеницу ока. Буду следить за каждым ударом сердца, за каждым движением. Буду молиться, чтобы всё прошло хорошо.

И всё прошло хорошо.

В назначенный срок у нас с мужем рождается ещё одна малышка. Светловолосая, кудрявая, с глазами-звёздочками, которые смотрят на мир с таким удивлением и радостью, что сердце замирает.

Мы называем её Ангелиной.

Наш маленький ангелочек. Или, как говорит старшая сестрёнка, — Одуванчик. Все из-за того, что светлые непослушные короткие кудряшки на ее голове и правда делают ее похожей на одуванчик.

С появлением второй малышки наша жизнь с мужем полностью меняется. Если раньше он казался мне строгим, железным человеком, то теперь Максим — любящий, заботливый папа, который ловит каждый первый шажочек младшей дочери. Он учится заново видеть мир через её глаза, радоваться мелочам, смеяться громче, любить сильнее.

Отчасти я понимаю, почему он так поглощён Ангелиной. Первые шаги Ильяны он не видел и теперь он хочет наверстать всё с младшей.

Ильяну он тоже любит. Заботится, но все же Кудряшка больше привязана к Андрею и Лапиным. Хотя… с Ангелиной у Максима особенная связь.

Может, потому что она безумно похожа на Машу, его сестру? И чем старше дочь становится, тем сильнее это сходство.

Но главное — не причины. Главное — что дочь любима.

Любима так, как она и должна быть любима.

Как и все мы.

Как и я…