Парикмахерша Кобылкина Светлана Юрьевна в последнее время выглядела не совсем здоровой, какой-то удрученной и растерянной, как будто потеряла сто рублей или к ней на постоянное жительство переехала свекровь. Взгляд ее голубых прекрасных глаз был отрешен от жизненной суеты, а сама она витала где-то далеко в белых облаках. Всякому было видно, что женщину гложет какая-то внутренняя боль и невысказанная тоска, проявляющая себя в неадекватном поведении.

А неадекватность заключалась в том, что она часто невпопад отвечала на задаваемые ей вопросы, стала невнимательной и рассеянной и однажды солидного клиента, вместо того чтобы сделать ему модельную прическу, постригла под ежика, чем, естественно, вызвала его возмущение и негодование. Он кричал, что является директором какой-то базы — то ли овощной, то ли автомобильной, — в общем, шишка на ровном месте, но Свете от этого было не легче. Она попросила у важной персоны извинения, которого тот не принял и написал жалобу начальнику областного управления бытовых услуг. В итоге Кобылкина к празднику 8 Марта вместо премии и поздравлений получила выговор и после работы вся в слезах ушла домой.

А собака была зарыта около дороги семейных перипетий. Просто Света подошла к последней черте, за которой начиналась будничное, серое, лишенное всякого смысла существование. Парикмахерше недавно исполнилось тридцать лет, и хотя о возрасте женщин не принято вспоминать, о таких дамочках, как Света, говорят: «Женщина бальзаковского возраста». Дама в самом расцвете, в самом, как говорится, соку. Но именно в этом возрасте у супружеских пар могут возникнуть проблемы в интимной сфере.

В семейной жизни Светы как будто бы все выглядело гладко и хорошо. До недавней поры. Однако в последнее время муж парикмахерши Кобылкин Вадим Петрович, известный журналист городской газеты, по неведомой причине стал терять всякий интерес к своей жене, а потом и вовсе уклоняться от исполнения супружеских обязанностей.

Светлана, как и всякая здравомыслящая женщина, давно почувствовала перемены в интимных отношениях с мужем. Она заметила, что во время близости погасло пламя всепоглощающей страсти и умопомрачительной любви. Постепенно исчезла сладость супружеских ласк, погасла острота и новизна ощущений. Неожиданно появилась какая-то неудовлетворенность от половых контактов с супругом, чувства вдруг притупились, счастье куда-то испарилось, а любовь пропала. Костлявой бабой-ягой заедала рутина, с мужем стало неинтересно заниматься сексом, ходить в гости и просто находиться рядом. Светлане начало казаться, что кроме удовлетворения плоти ее уже ничто не связывает с этим человеком, которого совсем недавно безумно любила и не могла прожить без него ни дня. Всегда думала только о нем, с ощущением всепожирающей страсти ждала встречи с ним, чтобы отдать ему свою любовь и всю себя. А теперь муж стал похож на старый скрипучий диван, из которого вылезли пружины и мешковина и который уже вроде бы и не нужен, но выбросить жалко.

Вадик совсем перестал обращать на нее внимание, забывал говорить комплименты, не говоря уже о поцелуях. А ведь совсем недавно он всегда целовал ее, уходя на работу, крепко обнимал. Когда возвращался со службы, ласково называл рыбонькой или солнышком. Почему же муж так сильно изменился? Света искала ответ, но не находила его. Разве она такая старая? Разве не следит за собой? А может, она сама охладела к супругу и безразличие бумерангом возвращается к ней?

Чаша терпения переполнилась, когда впервые за все время муж не поздравил жену с Международным днем 8 Марта. Он не только не принес цветы и подарок, не только не поздравил с праздником, но как будто вообще забыл о существовании такового, запамятовал о существовании самой Светы. Что еще для женщины может быть обиднее такого невнимания к себе? А тут еще вдобавок ко всему неприятности на работе — постриженный под ежа директор какой-то базы и, как следствие, выговор от начальства.

«Наверное, мой благоверный нашел себе женщину помоложе, вот в чем причина», — подумала Светлана и как бы невзначай завела разговор с Вадимом на щекотливую тему, когда он, придя с работы, завалился на диван с газетой в руках. Около крутился четырехлетний сынишка Вовка, бил ладошкой то по газете, то по папиному лицу, как бы выражая свое возмущение: «Не надоели эти газеты тебе на работе? Лучше поиграл бы со мной!» Но папа лишь отмахивался от сынишки, как от надоедливой мухи:

— Иди, Вовик, к маме. Папа устал.

— Вот тебе, вот тебе! — тараторил ребенок, продолжая работать ручонкой и не давая отцу ознакомиться с последними новостями.

— Вадик. Может, у тебя кто-то есть?.. Ну... Другая женщина? — наконец выговорила Света.

— Что ты ерунду городишь, Светик? Какая женщина? Мне кроме тебя никого не надо. Что ты возомнила? Выбрось эту чушь из головы.

— Это не чушь, Вадик.

— К чему ты, Света, завела этот разговор? — недовольным тоном спросил журналист.

— А к тому, что в последнее время ты не интересуешься мной, как женщиной. Или я тебе надоела, или у тебя завелась другая, — упрекнула парикмахерша мужа.

— Света, брось говорить глупости. Это у меня возрастное. Это у всех мужчин бывает.

— Дорогой мой, тебе не пятьдесят лет, а всего тридцать пять. О каком возрасте ты говоришь? А потом, милый мой, ты не помнишь, какой сегодня день?

— Обычный рабочий. А что?

— Это у тебя рабочий, а у меня праздник — Международный женский день Восьмое Марта, — произнесла Светлана. — А ты меня даже не поздравил. Какой внимательный у меня муженек!

— Вот дела! А я-то думаю, почему это все журналистки после обеда домой смылись? Я и забыл совсем, что сегодня женский день.

— Ты что, не участвовал в поздравлении своих сотрудниц?

— Я с утра уехал на задание. В Советском районе пропал грудной ребенок вместе с детской коляской, а к обеду в милицию позвонил поп и сообщил, что какая-то женщина привезла в коляске в церковь грудного младенца. Оказалась душевнобольной. Совсем замотался я с этим необычным делом. Какие поздравления? Приехал в редакцию, а там уже никого нет. Один главный сидит, как сыч, надутый. Жена у него ведьма. Домой идти не хочет. Работает. А мне говорит: «Дуй, Петрович, домой к своей жене». А то, что сегодня Восьмое Марта, у меня из головы вылетело. Прости, Светик. Сейчас за цветами и за шампанским сбегаю. Одна нога здесь, другая там.

— Ладно уж. Не надо никуда бегать. В холодильнике и шампанское, и закуска давно тебя ждут. А без цветов как-нибудь обойдусь.

Супруги сели за стол. Вадим поцеловал жену. Выпили вина. Мир вроде бы был восстановлен. Озорник Вовка разрисовал красным карандашом обои на кухне, привязал кошке Муське белый бант на шею, а потом стал таскать ее за хвост. Кошка вырвалась из детских ручек и спряталась под стол. Потом малыш подошел к родителям и, увидев налитое в бокалы вино, деловито заявил: «Пейте водку, а то плокиснет!» Родители рассмеялись и последовали совету сына, который полез под стол ловить Муську.

Однако Света решила, что разговор еще не завершен и отношения не выяснены:

— Почему, Вадик, ты ко мне охладел? Ты хоть помнишь, когда последний раз занимался со мной любовью?

— Опять ты за свое! Конечно, помню. В том месяце... Вроде бы...

— Вот именно — вроде бы! А положено два раза в неделю свой супружеский долг исполнять.

— Кто это такие нормы установил? А если меня не тянет, желания нет? Тогда что делать?

Вопрос остался без ответа, хотя Света хотела разъяснить непунктуальному супругу: «Снять штаны и бегать!» Однако тактичная женщина просто промолчала.

В эту ночь, видимо в честь 8 Марта, Вадим все же ухитрился исполнить свой супружеский долг. Однако все опять получилось буднично, пресно, как будто по принуждению, и никто из супругов никакого удовлетворения не получил. Ни морального, ни физического. Осталась какая-то горечь и душевная боль от такой интимной близости. К тому же журналист, удовлетворив свою похоть, отвернулся к стенке и беспечно захрапел, а неудовлетворенная женщина проплакала в подушку всю ночь, так и не поняв, что происходит с ней, с ее мужем и с их непростыми отношениями. Света смотрела на своего спящего супруга и с ужасом думала о том, что этот некогда любимый мужчина стал ей неприятен. Ядовитой змеей мелькнула в голове мысль о разводе, но Света тщетно старалась прогнать эти неприятные думы прочь. Почувствовав неприязнь к благоверному, которого она раньше обожала и боготворила, Светлана испугалась своих чувств. Поэтому утром она не стала будить Вадима, собрала Вовку и отвела его в садик, а сама пошла в парикмахерскую, решив по пути навестить свою школьную подругу Клаву Перепелкину и поплакаться той в воротник, как это обычно делают обиженные женщины.

В семидесятых годах еще не было психотерапевтов и сексопатологов. Решать проблему молодой семьи было некому, да и сами люди стеснялись обращаться по таким деликатным вопросам к врачам или еще к кому-то, полагаясь на авось и на будь что будет. Но лишь с близкой подругой можно было поделиться сокровенными мыслями и поговорить о наболевшем, как женщина с женщиной.

Клавдия работала массажисткой, детьми не обзавелась, хотя дважды выходила замуж, но оба раза неудачно. По характеру она была веселой и общительной дамой, имела кучу любовников и понимала толк в интимных отношениях между мужчиной и женщиной. Последнее время Клава дружила с начальником телефонной станции, который был старше своей подруги на десять лет, да к тому же женат и имел троих детей. Несмотря на это, друзья никаких проблем в интимной сфере не испытывали и регулярно встречались то на даче у начальника, то на квартире у любовницы.

Когда Перепелкина на звонок открыла дверь квартиры и увидела Свету, то искренне обрадовалась визиту школьной подруги. Хозяйка была одета в цветастый китайский халат, лицо в макияже, на голове бигуди, на ногах тапочки на босу ногу.

— Ой, Светочка! Какими судьбами? Давно не виделись! — приветливо проворковала массажистка. — Проходи на кухню. Тебе чай или кофе?

— Мне все равно. Давай кофе. Только без молока.

Выслушав жалобы подруги, Клава безапелляционно заявила:

— С жиру твой муженек бесится. Не знаешь, что делать? Заведи себе любовника. Все так делают. Я на твоем месте своему мужу, будь он у меня, уже давно бы рога наставила, и дело с концом.

— Нет, Клавочка. Этот вариант мне не подходит. Я же люблю Вадима, и другой мужчина мне не нужен.

— А зачем же тогда страдать и ходить неудовлетворенной хрюшкой? Скоро начнутся женские болезни и неврозы. А может, твой благоверный погуливает на стороне? Завел себе пассию помоложе, а на тебя ноль внимания.

— Что ты, Клавочка. В том-то и дело, что у него никого нет. Это я точно знаю. Я бы, как женщина, это давно почувствовала. И Вадим говорит, что у него никого нет.

— Не говори, подруга. Все они так говорят, а сами, как кобели, задерут хвосты и бегают, бегают. То за одной, то за другой. А насчет чувств я тебе вот что скажу, милочка. Жена об изменах мужа узнает последней. Но предположим, что ты права и Вадим тебе не изменяет. Тогда с тобой все ясно. Ты от жизни отстала и не знаешь простых вещей. Первым делом надо привлечь внимание мужика, потом возбудить его и вертеть им, как игрушкой, — наставляла бойкая хозяйка неудачницу.

— Я уже пыталась и внимание привлечь, и возбуждать — все без толку, как о стенку горох, — обреченно молвила гостья.

— Я знаю один неотразимый способ завлечь мужчину, — хитро подмигнула Клавдия Светлане. — Вечером, перед тем как лечь с мужем в кровать, пойди и прими горячую хвойную ванну, расчеши волосы, надень красные шелковые трусики и лифчик такого же цвета. Красные капроновые чулочки прикрепи к поясу резинками. На одну ногу выше колена надень белую ажурную повязку. И продефилируй перед Вадимом туда-сюда, туда- сюда, чтобы он обратил на тебя внимание. Успех гарантирую. Мужики на красный цвет кидаются, как быки на тореадора с красной тряпкой. Это, видно, природой заложено. И еще не забудь надушиться французскими духами. На запах мужчины тоже очень даже реагируют, — уверенно произнесла парикмахерша и понюхала духи, стоявшие на столике.

— Клавочка! А где я красные трусики и чулочки достану? Ты их видела в наших магазинах? — спросила озадаченная парикмахерша. — И духов у меня нет.

— Это не проблема. У меня есть знакомый Борик. Он тебе не только трусики, но и гондоны с усиками достанет. Но для первого раза они тебе не понадобятся. Контрацептивы могут лишь помешать усилению необходимого эффекта от полового сношения. А потом, пользоваться презервативом — это то же самое, что лизать сахар через стекло, — наставляла школьную подругу всезнающая массажистка. — Духи я тебе дам, это не проблема. Пошли за трусиками.

— Что, прямо сейчас?

— А зачем кота за яйца тянуть. Откладывать на потом такое дело никак нельзя.

Борик оказался сорокалетним мужчиной неказистого вида с плешью на голове. Он формально по документам отдела кадров числился дворником при домоуправлении, а фактически работал... прохиндеем. Вместо него метлой махал алкаш Федор, которого в прошлом году за систематические пьянки выперли из коммунальной конторы, где он работал слесарем-сантехником, а Борик, он же Самохвалов Борис Игнатьевич, один раз в месяц исправно получал зарплату и расписывался в ведомости у бухгалтера. В жилуправлении по всем правилам были оформлены уборщицами также жена Борика, Самохвалова Варвара Ивановна, и дочь Лариса. Но супруга дельца мыть заплеванные и захарканные полы в подъездах домов считала ниже своего достоинства, валялась целыми днями дома на диване, грызла тыквенные семечки и смотрела телевизор. А дочь и того паче — жила с мужем и ребенком на другом конце города, у родителей появлялась лишь по праздникам и к уборке общественных помещений не имела никакого отношения.

Уборку производили пьянчужка Люська Переделкина, по прозвищу Недоделка, и ее хахаль-алкаш Петя, недавно освободившийся из мест лишения свободы. В бухгалтерию им тоже дорога была заказана, они на работе не числились ни с какого боку припека, а деньги по доверенности за жену и дочь получал тот же Борик.

Начальству жилуправления было до лампочки, кто убирает дворы и подъезды, желающих работать дворниками и уборщицами за маленькую зарплату было немного, а потому руководство на все проделки Самохвалова закрывало глаза. Главное — везде чистота и порядок, а что еще нужно?

В шесть часов утра трое алкашей — Федор, Петя и Люся — приходили в подвальчик «хрущевки», открывали небольшой замок, трясущимися руками разбирали метлу, грабли, ведро, швабру и с больной головой, страдая от похмелья, приступали к работе. Федя с Петром добросовестно убирали и подметали двор, а Недоделка мыла лестничные пролеты и подъезды пятиэтажного дома.

Ровно к девяти часам они заканчивали работу, относили рабочий инструмент на место и, уставшие от трудов праведных, усаживались на лавочку около подъезда, в котором на четвертом этаже жил их работодатель. Они поминутно поглядывали вверх на балкон Самохвалова и с нетерпением чего-то ждали.

Через десять минут выходил Борис Игнатьевич и давал алкашам бутылку технического спирта, называемого в народе деревяшкой, или бутылку самогона. Это была плата за проделанную работу. Закуску рабочие приносили свою: плавленый сырок, городскую булку и бычки в томате. Затем наступал ответственный момент опохмелки. Федор доставал из кармана фуфайки граненый стакан, засиженный мухами, аккуратно протирал его куском газеты, которую потом стелил на лавочке. На газету Петя резал булку и сырок и перочинным ножом открывал консервы. Люся внимательно следила за мужиками, с вожделением смотрела на бутылку в ожидании трапезы.

Разливал спиртное Федор ровно по пол стакана, по «булькам», никогда не переливал лишнего, а за недолив мог и схлопотать по уху, поэтому точность была как в аптеке. Первыми опохмелялись мужчины, а потом наступала очередь женщины. Полностью поллитру никогда не выпивали — оставляли на обед. И еще впереди у всех предстояла работа. После опохмелки Недоделка забирала у мужиков недопитую бутылку, чтобы те не опорожнили ее раньше времени, заворачивала в газету остатки закуски и уходила домой немного вздремнуть, а затем варить мужикам на обед суп из куриных голов.

Борис Игнатьевич уходил домой. До обеда он звонил по телефону по разным адресам, а кто-то звонил ему. Борик что-то просил сделать, его просили что-то достать или с кем-то познакомить. У Борика было много знакомых и друзей. Всех надо обзвонить и узнать, кому что надо, других клиентов уведомить о выполненном заказе и попросить о чем-то для кого-то согласно записям в толстой записной книжке. Борис Игнатьевич никакого, кроме десятилетки, образования не имел. Йо зато обладал талантом прохиндея: умел заводить нужные знакомства, умел поддержать в компании беседу, мог без проблем достать дефицитную вещь, устроить ребенка в детский сад, посодействовать в продвижении по службе, отсрочить долг и еще много чего полезного. При общении его все уважительно называли Борисом Игнатьевичем, а за глаза звали просто Бориком. Однако все клиенты считали, что он работает в торговом управлении на должности никак не ниже начальника отдела снабжения.

Бесконечные звонки и скрипучий голос мужа выводили из себя дремавшую после завтрака на диване Варвару Ивановну:

— Все звонишь, звонишь. Лариске югославские сапоги достал, а я все в старых хожу. Обещал ведь еще в том месяце принести. Где сапоги? И пружина из дивана вылезла. Заделать надо.

— Как ты диван целыми днями своей задницей мнешь, то скоро все пружины повылазят! Диван-то почти новый.

— Какой там новый? В комиссионке сам же по дешевке покупал. Лет пять назад. Надо уже другой покупать, а лучше софу.

— Денег у тебя много? Покупай! И софу, и сапоги. Лучше бы работать пошла. А то совсем обленилась, палец о палец не ударишь! — наступил на больную мозоль супруги Борик и, затронув неприятную для нее тему, продолжил высказывать упреки: — Я как белка в колесе кручусь целыми днями, а ты валяешься, как кобыла на сене.

— Я?! Кобыла?! Сам мерин необъезженный. Я тебе всю молодость отдала, а ты меня попрекаешь. Я же болею!

— Чем болеешь-то? Воспалением хитрости?

— Голова у меня болит. Наверное, мигрень.

— Хрень у тебя, а не мигрень! Вставай, да посуду помой и на обед что-нибудь приготовь. Вечно всухомятку питаемся. Скоро язву желудка с тобой заработаю.

— Сам ты язва!

Пока супруги Самохваловы выясняли отношения, Федор с Петром дежурили на лавочке. Дело все в том, что жители близлежащих домов днем с огнем не могли найти ни сантехника, ни электрика из жилуправления. У кого-то прохудился кран, у кого-то забилась труба, у кого-то погас свет. Все знали, что помогут Федя с Петей и что их всегда можно найти на одном и том же месте, на лавочке у первого подъезда. Федя чинил сантехнику, а Петя соображал в электричестве, так как раньше работал электриком.

В детстве Петя сунул вилку в розетку, и его сильно ударило током. После этого он назло всем и самому себе твердо решил выучиться на электрика, чтобы усмирить блуждающие токи. Окончив ПТУ и получив свидетельство электрика, Петя долгое время работал по специальности в больнице. Потом ее закрыли на ремонт, и рабочие установили там электрический водяной котел — на случай автономного аварийного отопления. Петя, подсоединяя котел к электрической сети, перепутал клеммы и неправильно присоединил провода. Произошло короткое замыкание, и электрика шандарахнуло током высокого напряжения так, что он едва не отправился на тот свет. Однако его вовремя доставили в больницу, и врачи отсрочили кончину бедолаги.

Все бы было ничего, но от короткого замыкания в больнице загорелась электропроводка, а потом деревянное здание запылало и за считанные минуты сгорело дотла. Сам Петя после этого случая стал заикаться, а на его ладонях остались уродливые шрамы от поражения электрическим током. Дотошный следователь вытащил на пожарище из золы и пепла водяной котел с обрывками обгоревших проводов и установил причину пожара. На виновника неосторожного уничтожения государственного имущества завели уголовное дело, а потом суд отправил заику на лесоповал на пять лет, которые осужденный добросовестно отбыл от звонка до звонка.

Выйдя на волю, бывший зэк не мог найти работу, так как, узнав о судимости, отделы кадров гнали его в три шеи. Петр приткнулся к доброй Люське Недоделке, подружился с Федором, постепенно спился и стал дежурить у подъезда в качестве нештатного электрика вместе со своими друзьями. В заказах от жильцов отбоя не было. У всех постоянно что-то протекало и перегорало, и к обеду у приятелей в карманах приятно шелестели рубли и трояки, дававшие им возможность выживать в этом непростом и неприветливом мире. Денег хватало не только на хлеб.

В обед они шли к Люське, где втроем допивали «деревяшку», заедали ее петушиными гребешками и макаронами, а вечером, как и положено шабашникам, покупали в магазине бутылку водки и коляску ливерной колбасы. Люська, продав у дороги сумку жареных семечек, покупала сайку черного хлеба, килограмм щучьих хвостов и торопилась домой готовить ужин со спиртным.

Калымщики долго ждать себя не заставляли и вскоре, ничуть не запылившись, являлись к обеденному столу.

У Недоделки жил привередливый кот Тарзан, который брезгливо воротил морду от ливерной колбасы, но, беспрестанно мурлыча себе под нос, с удовольствием пожирал петушиные головы и щучьи хвосты. Он, хрустя косточками, неприязненно поглядывал на мужиков и как бы говорил им: «Сами пьете беспробудно, на водку деньги переводите. Купили бы мне сметанки. А то от этих клювов и плавников уже в горле першит!» Водка выпивалась, съедались ливерка и жареные хвосты щуки. Потом начинались разговоры о том о сем, а часов в восемь вечера вся честная компания ложилась спать. Завтра все опять начнется сначала, а значит, будет пища и водка.

А Борис Игнатьевич, отчитав жену за тунеядство и не дождавшись обеда, проглатывал яичницу с салом, приготовленную им самим на скорую руку, заводил свой старенький «Москвич» и ехал на встречи с нужными людьми. Он посещал склады, магазины, милицию, нарсуд, кладбище, скотобойню и еще десяток различных учреждений. Договаривался, развозил, давал, забирал, обещал. Мимоходом с кем-то знакомился, закладывал за воротник с нужным человеком, чтобы потом в теплой компании похвалиться: «Я выпивал с самим Петром Ивановичем!» А кто выпивал с Петром Ивановичем, тот мог ногой открывать двери в любое учреждение и в кабинеты любых начальников. К концу дня у Борика кружилась голова, пересыхало в горле, он начинал путаться в адресах и фамилиях, но такова судьба прохиндеев и проныр. Домой пройдоха возвращался поздно вечером совершенно измотанный и выжатый как лимон. Жена мирно похрапывала на любимом диване, а на газовой плите стояли чугунная сковородка с остывшей жареной картошкой и пустой алюминиевый чайник с приплюснутым носиком.

До обеда Борик всегда находился дома, проверял алфавит от «А» до «Я» по записной книжке, держа возле уха телефонную трубку. Поэтому подруги жены ранним утром без труда застали его на месте. Двери им открыл сам хозяин.

Варвара Ивановна еще не поднималась и дрыхла на своем любимом диване.

— Борис Игнатьевич, мы на минутку. Срочное дело, — заявила Клавдия, едва переступив порог.

— Проходите, девочки. Чем обязан в столь ранний час? — любезно встретил их вопросом снабженец широкого профиля. — Пройдемте на кухню. В зале супруга еще в постели нежится.

— Борис Игнатьевич, нам срочно нужно женское нижнее белье, только обязательно красное. И подвязочку беленькую. За нами не заржавеет — вы же знаете.

— Понимаю. Вопросов не задаю. Ржавеют только гвозди — денежки коррозии не подвержены. Моя такса десять процентов сверху. Так, мелочь, кошкины слезы, детишкам на молочишко, знаете ли. Один момент.

Гостеприимный хозяин набрал номер телефона директора магазина «Одежда» и елейным голосом запел в трубку:

— Здравствуй, Петенька! Здравствуй, голубок! Это Борик!.. Нужно дамское белье: трусики там, чулочки, лифчик, подтяжечки. Только красного цвета... Почему только красного? Так красное дураки любят! Ха-ха-ха!.. Есть?.. Красных нет? Какая жалость... Остались белые и черные? Нет-нет. Мне необходимы красные, белую только подвязку. Напряги извилины, поройся в своем белье. Очень надо!.. Что? Оставил последний красный комплект для Верочки? Кто такая? А, вспомнил: твоя мышка, твоя зайка. Размерчик, кажется, будет подходящий... Жена еще не знает? Нет? Ну и хорошо! Может скоро узнать! Нет, я тебя не пугаю. Верочке подари другой комплект, а мне отдай красный... Ты что, забыл, кто твою Верочку два дня тому назад к гинекологу Марку Абрамовичу возил? Кто тебя выручил в трудный момент?.. Согласен отдать?!.. Вымогатель?! Кто вымогатель? Я?! Петюня, голубок сизокрылый, я не вымогатель! Я твоя палочка-выручалочка! Покеда! После обеда заеду... Точнее? Ровно в два! Что тебе надо?.. Французские презервативчики? Сделаю непременно, а то опять Верочку к Марку Абрамовичу везти. Слишком часто аборты делать для женщины вредно. Все! Пока, пока!

Проныра повесил трубку и, обращаясь к просительницам, произнес:

— Все, девочки. Вопрос решен. Завезу тебе, Клавочка, комплектик на работу. Заодно массажик мне сделаешь, а то что-то спина побаливать стала.

— Хорошо. Сделаю массаж по первому классу. Буду ждать.

Во время этой аудиенции Света не проронила ни слова и лишь удивленно поглядывала то на подругу, то на хозяина квартиры.

Вечером после работы Клавдия забежала в парикмахерскую к школьной подруге и передала Светлане сверток:

— Наденешь все перед как ложиться спать. Надеюсь на успех, — чмокнула товарку в щеку и убежала на свидание с главным телефонистом.

Кобылкина, закончив стрижку и бритье обросших волосами и щетиной клиентов, забежала в садик за сыном, прикупила в магазине продуктов на ужин и пришла домой в приподнятом настроении. Наконец-то она соблазнит мужа и получит положенное ей по статусу жены необыкновенное удовлетворение плоти и умиротворение исстрадавшейся души.

Вадим, как обычно, с работы явился поздно, в плохом настроении и слегка под мухой, но это обстоятельство не смутило обольстительницу. Накормив мужа и сына ужином и уложив Вовку спать, Света подкараулила, когда супруг стал готовиться ко сну. Она сделала все так, как велела Клава: быстро приняла душ, распушила волосы, сделала шикарную прическу, накрасила губы, подвела брови и ресницы, натянула на себя красные обновки. Не забыла обрызгать себя духами, которые дала Клавдия. Посмотрев на себя в зеркало, Кобылкина осталась довольна собой. Сама себе понравилась, что для женщины является существенным и важным элементом ее внутреннего состояния. Потом включила в спальне свет и стала прохаживаться перед Вадимом, демонстрируя ему свои прелести.

Света надеялась, что муженек клюнет на ее приманки, заключит ее в свои объятья и положит на кровать, чтобы заняться с ней любовью. Однако женщина глубоко ошиблась в своих ожиданиях. Бык не бросился на тореадора сломя голову, не замычал вожделенным ревом. Он лишь удивленно уставился на женщину безразличным взглядом и угрюмо изрек:

— Свет, ты что, сдурела? Зачем в красное вырядилась и мельтешишь, как сорока на подиуме? Какую-то фигню к ноге привязала. На кой хрен? До Первого Мая еще далеко.

Бедная Света чуть не задохнулась от возмущения и обиды, не зная, что ответить своему благоверному. Придя в себя от несбывшихся желаний и утраченных иллюзий, она лишь тихо буркнула себе под нос:

— Я — сорока?! А ты чурбан неотесанный. Ворон бесчувственный.

Обольстительница решила не сдаваться и пустить в ход безотказное оружие — запах.

Она подошла ближе к мужу, чтобы тот унюхал сногсшибательный чудесный аромат французских духов, и поцеловала его для начала в щеку, надеясь, что этот поцелуй не будет последним.

Однако муж заплетающимся языком сонно произнес:

— Фу! Надушилась! Вонь, как от освежителя в туалете... И к чему эти телячьи нежности?.. — не договорил Вадим, отвернулся к стене и захрапел.

Обескураженная и отвергнутая женщина, скривив лицо от внутренней нестерпимой душевной боли и разочарования, прошла на кухню и залилась горькими слезами. Потом мельком глянула на себя в зеркало и пришла в неописуемый ужас. На нее смотрела не испанская красавица, соблазнительница тореадоров, какой она была несколько минут назад, а страшная кикимора. От слез потекли и тушь, и губная помада, лицо сделалось серобурмалиновым. От горя и страданий на нем мелкой сеточкой проступили морщинки, прическа растрепалась, и волосы лохмами повисли на плечах, как у бабы-яги.

Ажурная белая подвязка сползла по ноге к ступне и болталась там, как ненужная тряпка, а красные трусики и лифчик выглядели вычурно и двусмысленно. Все опять вернулось на круги своя.

Кобылкина пошла в ванну, раздраженно стащила с себя красное шелковое белье, бросила его в бак, а сама накинула на себя халат и вернулась в спальню. Муж наверняка объелся груш и спал непробудным сном, отвернувшись к стенке. Света задумалась. Она не раз слышала о том, что неудовлетворенная женщина может сделать все, что угодно: бросить мужа и завести себе любовника, подать на развод, запить с горя или даже сойти с ума, а то и покончить жизнь самоубийством. Да! Да! Именно так — уйти из этой постылой жизни. Такое бывает. И не так уж и редко.

Или, наоборот, всю жизнь нести тяжкий груз для того, чтобы сохранить семью, отказавшись от земных радостей и земных благ, довольствуясь редкими минутами женского счастья.

Первая попытка обольстить мужа не удалась. Искушение не состоялось. Однако Света не была бы Кобылкиной Светой, если бы упала духом и смирилась с поражением. «Все равно добьюсь своего. Никуда ты от меня не денешься, голубок. Не все потеряно. Найдутся и другие способы заставить тебя зашевелиться», — думала отвергнутая фурия, стоя под душем в струях воды. Но прежде всего неудачница решила посоветоваться с подругой и позвонила Клавдии. Услышав голос школьной товарки, Перепелкина первым делом поинтересовалась:

— Ну, как дела?

— Спит.

— Кто спит?

— Бык!

— Какой бык?

— Который должен был на тореадора в красном лифчике наброситься.

— Что с тобой, Света? Ты что, заговариваться начала? У тебя крыша поехала, что ли?

— Ты что, Клава! Забыла? Сама же говорила, что на красное Вадим набросится, как бык на тореадора.

— A-а. Поняла. Значит, не помогло? Опять пролетела, как фанера над Парижем?.. Ну, не кисни! Давай завтра вечерком в нашей кафешке встретимся и все обсудим... В семь часов. Устроит?

— До семи я работаю. Давай в семь пятнадцать!

— Хорошо. Договорились. Пока-а-а! Держи хвост морковкой!

Назавтра вечером в кафе «Приют», расположенном на живописном берегу Волги, вездесущая Клавдия внушала Светлане:

— Попробуй другой способ. Если твой не клюет на красное, то покажи ему свои прелести живьем. Нет такого мужика, который не возбудился бы при виде женского полового органа.

— А как это сделать, Клавочка? — робко спросила подруга.

— Когда твой чурбан уляжется на кровать, срочно снимай с себя все, останься в чем мать родила, надень коротенький халатик и около кровати начинай протирать пол мокрой тряпкой. Нагнись пониже задом к мужу и верти пятой точкой туда-сюда. Успех обеспечен на сто процентов.

Вечером Света все сделала так, как посоветовала ей подруга. Взяла мокрую тряпку и стала тереть в спальне пол, вертя перед носом супруга аппетитной попкой, демонстрируя ему детородный орган.

— Света! Зачем ты на ночь глядя пол моешь и по квартире голая ходишь? Как тебе не стыдно. Ребенок уже большой, все понимает. Ты когда-нибудь видела, чтобы я по комнатам телешом разгуливал и перед тобой концом махал? Надень сейчас же трусы и перестань вертеть задницей. Я уже сто раз ее видел, как и все остальное, — недовольным тоном произнес журналист.

Светлана, ничего не говоря, молча огрела Вадика мокрой половой тряпкой по наглой роже и убежала на кухню.

— Ты что, совсем сдурела? Что я тебе такого сказал? За что бьешь? — завопил муженек, размазывая по лицу грязную влагу.

Бить Свету он не стал. Вадим не имел привычки распускать руки и действовал лишь внушением. Он наорал на жену, обозвал ее распутницей и хулиганкой, а потом пошел в ванну смыть с лица грязь, а заодно помыть голову и искупаться. Набрав горячей воды, Вадим разделся догола и, стоя у края ванны на кафельном полу, стал намыливать голову. Клочья мыльной пены при этом падали вниз. Дверь в ванную комнату Вадик не закрыл, и туда зашел любопытный Вовка. Он внимательно осмотрел голого отца, а потом выпучил глаза и с воплями побежал к матери. Света спросила строго:

— Вовочка! Что случилось?

— Мама! Там... Там...

— Что там? Говори быстрее!

— У папы писька с болодой!

— С какой бородой? Не говори глупости. Это у всех дядей там волосики растут.

— И у меня выластут, когда я большой стану?

— И у тебя вырастут.

— И будет у меня писька с бол одой, как у папы! — восторженно сделал заключение ребенок и, успокоившись от неожиданного открытия, занялся делом и стал собирать конструктор. В это время в ванную комнату зашла любопытная кошка Муська, которая увидела между ног хозяина мошонку. Муська была бы не кошкой, если бы не потрогала лапкой хозяйство человека. Вадим подумал, что это жена с ним заигрывает, и стал отмахиваться:

— Света! Ты что опять вытворяешь? Отстань! Дай голову помыть!

Мошонка при этом заколыхалась. Муська, подумав, что с ней играются, продолжала лапкой трогать яички и случайно задела коготком.

— Ты что, дура, делаешь? Когда наконец уймешься? Больно же! — заорал дурным голосом Вадим, по-прежнему полагая, что это жена заигрывает с ним. При этом поскользнулся на мокром мыльном полу и повалился в заполненную водой ванну. Поднялся веер брызг, море вышло из берегов и залило окружающее пространство, а купальщик нахлебался воды, при этом злое мыло усердно ело ему глаза. Испуганная кошка с воем «мяяяу» стрелой шмыгнула из купальни, налетела на Вовика и на собранный им из кубиков домик, отчего ребенок тоже перепугался и заголосил, как недорезанный поросенок.

Услышав грохот в ванной комнате и поддавшись общему переполоху, Кобылкина бросилась к мужу и увидела его барахтающегося и вопящего в ванне. Ничего не понимая, недоуменно и встревоженно спросила:

— Вадик, что происходит? Что случилось?

Очухавшийся журналист, лежа на спине в воде, смыл с лица пену, уничтожающим взглядом посмотрел на жену и сказал:

— Она еще спрашивает! Достала уже меня! Зачем своими когтями за яйца хватаешь? Делать, что ли, больше нечего? Совсем сдурела баба!

— Вадик! Ты что? Я тебя не трогала и в ванну не заходила. Мы с Вовочкой домик строили.

— А кто тогда меня щекотал, а потом царапнул?

— Наверное, Муська, кому же больше! Не барабашка же в доме завелся. Когда ты упал и закричал, кошка из ванной как ошпаренная выскочила.

Худо-бедно конфликт был улажен, и семья легла отдыхать. Естественно, Свете и в эту ночь ничего не светило, и она, как всегда, осталась на бобах.

На следующий день Вовочка, сидя на стульчике игровой комнаты детского садика рядом с Танечкой, девочкой шустрой и разговорчивой, наклонился к уху соседки и произнес:

— Хочешь секлет сказу? Только никому не говоли! Ладно?

— Ладно. Говоли свой секлет. Никому не сказу!

— Точно не сказесь?

— Точно, точно. Давай сколей. Говоли.

— У моего папы писька с болодой. Вот.

— Влес. Писек с болодами не бувает. Болода на лице ластет.

— А вот и бувает. Я вчела сам видел. Смотли, не говоли никому.

То, что стало известно одной женщине, скоро будет известно всему миру. Это старая истина, и ничего уж тут не поделаешь. Так устроена женская натура. Она будет страдать и мучиться до тех пор, пока не поделится с кем-нибудь новостью или не заявит ее во всеуслышание.

Так случилось и на этот раз в детском садике «Малышок» в средней группе на занятиях по родному языку.

— Кобылкин Вова! Ты чего там шепчешь Тане? Может, и нам расскажешь? — спросила строгая воспитательница Любовь Александровна.

— Не могу. Это секлет! — сказал Вовочка.

— А мозно, я сказу? — спросила Танечка.

— Можно, говори Таня!

— А у Вовиного папы писька с болодой! Вова мне сам сказал.

Все дети, услышав эту новость, весело рассмеялись, а некоторые от удивления даже стали бить в ладоши и притопывать ножками.

Воспитательница не смутилась, не схватилась за голову. За долгое время работы с детьми она слышала от них и не такое. Чтобы замять возникшее недоразумение, Любовь Александровна сделала серьезное выражение лица и пояснила малышам:

— Дети! Борода у мужчин растет на лице, а не там, где говорят Вова с Таней. А там просто волосики, как на головке.

— А у моей мамы там ластет не болода, а мочалка! — радостно сообщила коллективу девочка Лена, вернувшись к щекотливой теме.

Дети снова засмеялись, а Леночка поставила в тупик педагога, которая уже не знала, что ответить любознательному подрастающему поколению.

Вечером Кобылкина забирала свое чадо из садика, и воспитательница, смеясь, рассказала Светлане Юрьевне о сенсации, сообщенной ее сыном Вовочкой. Мамаша от стыда покраснела и ответила:

— Дети. Они такое могут ляпнуть, что у взрослых уши завянут.

Ведя за руку маленького болтунишку, парикмахерша легонько шлепнула его по затылку:

— Болтаешь, Вова, все что ни попадя. Забудь про папину письку и бороду, а учи лучше стишок, который задали в садике.

— Это не я болтаю. Это Танька разболтала. Я ей по секлету сказал, а она, солока, всем сказала.

— Далась тебе эта писька с бородой! Вот наказанье. Давай: «Мишка косолапый по лесу идет...»

— Сиськи сабилает, песенки поет, — закончил куплет малыш.

— Не сиськи, а шишки. Скажи — шишки.

— Сиськи... Письки... Ха-ха-ха!

— Ну, договоришься у меня! Дома в угол поставлю!

— Мама! Мама! А папа болоду будеть блить?

— Ты замолчишь или нет?! Домой придем — рот зашью!

— Не засьес! Не засьес! Я тебе мочалку засью!

— Какую еще мочалку?

— Какую, какую? Где у папы болода, там у тебя мочалка. Так Лена сказала. У ее мамы мочалка есть, значит, и у тебя есть. У всех мам мочалки есть, — рассудил малыш и стал дергать мать за руку. — Давай папе болоду ножничками облезем. Пусть с лысой писей ходит!

— Я с ума от тебя сойду. Достал уже!

Света отшлепала сорванца по попке, а тот закатился ревом, размазывая кулачком слезы по наивной глупой мордочке.

На следующее утро Кобылкина вела Вову в садик и увидела на скамейке у подъезда, где жил Борик, троицу забулдыг, закончивших работу раньше обычного, Федю, Петю и Люсю. Они иногда заходили в парикмахерскую сделать стрижку и знали Светлану Юрьевну, поэтому вежливо поздоровались с ней и продолжили разговоры, поглядывая на балкон четвертого этажа в ожидании магарыча за свои труды.

Петя, как мы с вами помним, был заикой, а Федя — немного глуховат. Лет десять тому назад он по пьяни в лютый мороз' потерял шапку, в результате чего отморозил внешние уши, а внутренние застудил, в результате чего стал плохо слышать.

Люся, в противовес мужчинам, никакими физическими недостатками не страдала. Правда была очень худой, до такой степени, что ее трезвую ветер качал из стороны в сторону. Что уж говорить о «тонкой рябине», когда она была под градусом. Переделкина раньше работала на кондитерской фабрике сатураторщицей, месила в больших чанах шоколадное варево. В шоколадные конфеты в небольших количествах добавляли коньяк, который привозили в цех в молочных флягах. Воровать спиртное было опасно. Задержат — посадят. Зато на фабрике этот коньяк можно было пить свободно и сколько хочешь. Люся пристрастилась к спиртному, а женщины, как известно, спиваются быстрее мужчин и становятся алкоголичками.

Мастер Владимир Васильевич стал бояться, что нетрезвая Люська свалится в кипящий чан с шоколадом и заживо сварится там, а поэтому настоял на увольнении Переделкиной. Хотя формально прогулов у работницы не было, но пьянки на рабочем месте тоже считались прогулами. Уйдя с фабрики, Недоделка стала опускаться все ниже и ниже, нигде не работала, вела паразитический образ жизни, пока окончательно не спилась и не превратилась в натуральную пьянчужку.

А Кобылкина Света в этот день, не откладывая семейную проблему в долгий ящик, отпросилась у заведующей с работы пораньше и заявилась в поликлинику в массажный кабинет к Клаве Перепелкиной, которой рассказала о неудачной вторичной попытке совращения мужа и о произошедших затем событиях.

Школьная подруга внимательно выслушала неудачницу, по старой дружбе стала делать ей массаж воротничковой зоны и одновременно приговаривать:

— Не бери в голову, Светик. Начнем действовать с другого направления. Если твой не клюнул на живую плоть, то болезнь зашла слишком далеко. Будем искоренять зло нетрадиционными методами. У меня есть знакомая знахарка-ворожея. Специалистка экстра-класса. Любую болезнь заговорит, предскажет будущее и вернет тебе мужа в исправном состоянии. Она одна знает такие привороты, что ни один мужик от нас не уйдет, тем более твой муженек. Эта колдунья даст тебе рецепт такого зелья, что твой супруг из инфантильного импотента превратится в горячего ненасытного Казанову.

Клавдия дала Светлане адрес знахарки и проводила ее до дверей кабинета со словами:

— Я надеюсь, что на сей раз осечки не будет и вновь наступит медовый месяц!

— Твоими бы устами да мед пить! — ответила Кобылкина и заторопилась сегодня же попасть на прием к ведунье, благо подруга кроме адреса черкнула рекомендательное короткое письмо с просьбой принять клиентку безо всякой предварительной записи, которая, по словам Клавдии, была уже на месяц вперед.

Найти дом ведуньи не составило большого труда, так как та жила недалеко от редакции, где работал Вадим.

Дверь Свете открыла дама, внешностью похожая больше на мужчину, чем на представительницу прекрасного пола. Черты ее лица были грубые, мужеподобные, на верхней губе топорщились короткие черные усики, а на подбородке торчало несколько длинных рыжих волосинок. Одета ведунья была в атласный яркий халат, подпоясанный широким алым поясом, на ногах туфли на высоком каблуке. На голове высилось такое сооружение, которое трудно назвать прической: то ли шиньон, то ли парик, то ли воронье гнездо — сразу не поймешь. Знахарка курила сигарету, пуская кверху дым кольцами, и внимательно смотрела на гостью.

Светлана вдруг с недоумением подумала: «Случаем, не гермафродит ли эта ведьма в халате?» — но тут же прогнала навязчивую мысль и протянула хозяйке письмо. Та вальяжным движением руки двумя пальцами взяла бумагу, прочитала ее и жестом пригласила пришедшую в комнату.

— Я — Сивашинская Ада Львовна, предсказываю будущее, лечу любые болезни травами и заговорами, могу навести порчу, а могу и снять ее, — не дав Свете открыть рот, заговорила басом знахарка, бросив веером на стол колоду игральных карт. Потом взяла две крайние карты — даму пик и бубнового туза, — внимательно посмотрела на них, а затем на посетительницу своим проницательным, холодящим душу взглядом и продолжила разговор: — Но ты не за этим ко мне пришла. Я знаю. Садись за стол и внимательно слушай меня. Не перебивай. Из твоих глаз идут невидимые лучи, которые мне говорят о том, что тебя зовут Светлана. У тебя есть муж и маленький ребенок, скорее мальчик, чем девочка. У тебя тревожно на душе, тебя гложет какая-то боль — по всей видимости, у тебя не все благополучно в семейной жизни и в отношениях с супругом. Не так ли, моя хорошая?

Ошарашенная услышанным сообщением, Кобылкина удивилась проницательности ведуньи, и это обстоятельство возвысило Аду Львовну в ее глазах. Света в шоке только открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег щука, и не могла вымолвить ни слова. Наконец она пришла в себя и ответила гадалке:

— Да, это так. Вы совершенно правы.

— Теперь сама расскажи о своих проблемах, а я послушаю, — попросила усатая чародейка.

Кобылкина начала рассказывать ведьме о своих проблемах в интимной жизни с мужем, но та ее неожиданно перебила:

— Ты с ним спишь?

— А с кем же мне спать? Сплю, конечно!

— Я не в этом смысле, а в другом. Как женщина с мужчиной спишь с мужем?

— Сплю!

— Сколько раз?

— Каждую ночь!

— А что же ты мне голову морочишь? Говоришь, что муж не выполняет супружеских обязанностей?

— Ада Львовна! Вы не поняли меня или я вас. С мужем я сплю и в то же время не сплю.

— Как это, милочка? Ты совсем мне мозги заморочила?

— Спим-то мы вместе в одной кровати, но муж меня не использует, как женщину.

— Ну, ты, Света, нашла слово. Использовать можно бумагу в туалете, а потом выбросить. Скажи проще и яснее — не имеет тебя муж. Ведь так, милочка?

— Грубовато как-то, но, в принципе, так.

— Ну вот. Теперь мне все ясно. Но это лишь требовалось подтвердить. Я об этом сразу же догадалась, когда тебя увидела.

— А как вы узнали?

— Это нетоптаная курица от топтаной ничем не отличается, а у женщин это на лице написано. У меня глаз острый — все видит!

— И что же мне делать?

— Я тебе дам один рецепт. Результат гарантирую. Срежь ножницами по пучочку волос со своего лобка и с лобка мужа, потом сожги их в ступке. В пепел добавь немного помета белой мыши. Тщательно растолки все ступкой до порошка и добавь немного смеси в чай. Дай выпить супругу полученное приворотное средство и жди результата.

— И сколько ждать?

— Ну, полчаса или час. Такое же время, какое проходит после выпитой таблетки до наступления облегчения. Смотри, Света, много снадобья не сыпь, не переборщи, а то оно будет действовать очень долго. А слишком хорошо тоже нехорошо!

— Все понятно. Срезать волосы у себя — не проблема. Как их взять у мужа? Что-нибудь придумаю. Но где я возьму какашки белой мыши, которая в природе встречается очень редко. Может быть, подойдут от серой?

— С этим не беспокойся. От серой не годятся. Только от альбиноса. В том секрет и сила снадобья. Я тебе дам помет белой мыши. У меня немного есть. Только за отдельную плату. Должна предупредить, что это довольно дорого.

— Игра стоит свеч. Не в деньгах счастье, — глубокомысленно заключила пациентка.

Надо сказать, что никакого помета белой мыши у колдуньи сроду никогда не было, как никогда не водилось и самих белых мышей. Но ведь все колдуньи и ведуньи в какой-то степени мошенницы, злоупотребляющие доверием граждан, которые искренне верят во все бредни и не гнушаются никакими средствами, чтобы приворожить любимого, навести порчу на соперницу или вылечиться от неизлечимой болезни. Не была исключением и ворожея Ада Львовна, похожая на гермафродита, которой в силу физических аномалий, обманывать народ и морочить людям мозги сам бог велел.

Но вот каким образом она угадала имя, семейное положение и все ее проблемы, Светлана объяснить не могла, так же как ученые не могут объяснить необыкновенные способности прорицательницы Ванги или той же целительницы Джуны. А значит, называть Аду Львовну отпетой мошенницей как-то не поворачивался язык.

Я же предполагаю, что имя было написано в записке, отличить рожавшую женщину от нерожавшей опытной ведунье не составляет труда, угаданные еврейкой неурядицы имеют место в любой семье, а наличие ребенка у молодой женщины вполне естественный факт. Вполне понятно, что если не мальчик, то девочка. Среднего не бывает.

За печкой в спичечном коробке ворожея хранила экскременты обыкновенных серых мышек, которые расплодились в большом количестве в подвале и оправлялись возле норок прямо на полу.

Не зря существует поговорка о том, что еврей из дерьма конфетку сделает. Хитрая еврейка Сивашинская додумалась из экскрементов грызунов делать деньги, полагая, что в высушенном виде в небольшом количестве вреда от них не будет. Притом она как-то слышала, что на мышином помете казаки настаивают самогонку, а значит, от него больше пользы, чем вреда.

Ада Львовна отсыпала немного какашек в другую коробочку из-под спичек и как великую драгоценность передала клиентке со словами: «За прием и консультацию пять рублей. За помет белой мыши десять. Смотри, Света, не переборщи. Сыпь порошок по чуть-чуть».

Кобылкина рассчиталась с колдуньей и заторопилась домой применить новое волшебное приворотное средство. По пути Света забрала из детского садика Вовку и зашла в магазин купить продуктов на ужин.

Войдя в квартиру и раздевшись, Светлана первым делом для приготовления чудодейственного средства отыскала в кладовке чугунную ступку, затем в ванной комнате ножницами отчекрыжила у себя с лобка небольшой пучок волос, который положила в ступу. Туда же на время сунула коробочку с мышиными катышками и спрятала все в надежном месте.

После этого Светлана приготовила на ужин куриные желудки с гречневой кашей. Это блюдо Вадим с Вовкой очень любили. Вскоре пришел с работы журналист и стал делиться с женой последними новостями, шутил, а потом рассказал анекдот про Вовочку и учительницу Марию Ивановну.

— У нас вон свой ходячий анекдот за столом сидит и пупки уплетает, — сказала Света, кивнув головой на сына, после чего рассказала мужу историю с бородатой писей. Отец и сын весело засмеялись. Вадим погрозил мальчишке пальцем:

— Больше об этом никому не рассказывай. Это будет наш мужской секрет.

— Ланьсе бы сказали, что секлет. Я бы Таньке ничегосеньки не сказал. А тепель я только бабуске с дедуской ласкажу. И больше никому. Мозно?

— Бабушке с дедушкой мы сами расскажем. Сейчас иди мой руки и ложись в постельку, а я тебе книжку почитаю, — сказала мама.

— Пло телемок и пло Бабу Ягу?

— И про теремок и про Бабу Ягу. И про мальчика-болтуна, которому мышки язычок отъели.

— Пло мальчика не хочу. Я больсе не буду болтать, — понял намек смышленый малыш.

Пока Вадим смотрел по телевизору футбол, Света зашивала Вовке рубашонку и занималась другими мелкими домашними делами.

Часов в десять Светлана обратила внимание на то, что муж лежит с закрытыми глазами, и подумала, что Вадим уснул. Кобылкина выключила телевизор и для надежности позвала: «Вади-и-им?». В ответ молчание. «Точно, спит. Пора», — подумала Света. Журналист же на самом деле только дремал и притворялся спящим. И не откликнулся на зов супруги, так как подумал: «Опять приставать начнет. Или мораль читать. Я сплю».

Женщина тихонько взяла ножницы, подкралась к супругу, осторожно откинула одеяло и, приспустив семейные трусы, с лобка мужа быстро отстригла клок волос.

Вадим открыл глаза, увидел в ее руках ножницы и то, что она сделала, и не на шутку перепугался: «Она что, мне член отрезать ножницами хочет, что ли?» — удивился он.

— Света! Что случилось? Что ты делаешь? Совсем рехнулась? Зачем ты волосы срезала? — И добавил: — Убери ножницы. Точно, с ума сошла!

Кобылкина вздрогнула, не ожидая такого развития событий и того, что муж проснется, растерялась и, заикаясь, ответила то, что первым пришло ей в голову:

— Вадик, родной. Не беспокойся. Ничего не случилось. Просто я решила взять у тебя немного волос и положить в конверт на память. Так многие делают.

— Зачем?! Я на тот свет не собираюсь. На кой черт тебе какая-то память? И волосы срезают обычно у детей с головки, а не у мужиков с причинного места. Что-то я об этом ничего не слышал. Точно, Света, у тебя крыша едет. Последнее время я за тобой стал замечать странности. То проституткой вырядилась во все красное, то полы моешь на ночь глядя и задом перед носом вертишь, а теперь вот волосы около хрена черт знает зачем состригла. Все! Мое терпение лопнуло! Завтра поедем к психиатру. Что ты волосы ухватила, как реликвию? Иди и выбрось их в мусорное ведро, а ножницы положи на место! — приказал разгневанный супруг.

Света была упряма и решила довести начатое дело до конца, а по-ому волосы с лобка мужа в ведро не выкинула, а бережно положила в ступку вместе со своей растительностью.

На следующий день, придя пораньше с работы, Кобылкина на балконе сожгла в ступке волосы, добавила в пепел сухой мышиный помет, все тщательно растолкла пестиком, высыпала приготовленную смесь в коробочку и спрятала ее в шкаф.

Во время ужина хозяйка заварила крепкий чай и добавила немного приворотного порошка в бокал мужа.

_ Что-то чай нынче горчит и чем-то паленым воняет? — отхлебнув пойло и отодвинув от себя бокал, заметил Вадим.

— Так такой плохой чай продают... нашего производства, — ответила Света, испугавшись, что ее планы сорвутся.

— Надо индийский со слоном достать. Вот тот чай настоящий. Сделай мне, пожалуйста, кофе покрепче.

Светлана сварила в турочке молотый бразильский кофе, добавила в него снадобье, плеснула немного коньяку, положила сахар и подала мужу. Журналист обожал кофе с коньяком.

Вадиму напиток понравился. Видно, коньяк отбил горечь мышиного кала и жженых волос. Однако ожидаемого результата не последовало, муж ворочался, от кофеина долго не мог уснуть, но никаких поползновений на честь жены не делал и, как коряга, выброшенная на берег реки, никакой активности не проявлял. В конце концов уставшую, ничего путного не дождавшуюся Светлану сморил сон, и она уснула. Во сне ей привиделся голый Вадим, который размахивал огромным половым членом и орал дурным голосом: «Подходи — подешевело!» Рядом прыгала Муська и пыталась укусить Аполлона за мужское достоинство. Между ног у красавца развевалась большая борода, которую тащил Вовка. Потом бог солнца накинулся на Свету и стал ее насиловать. Она от ужаса закричала, проснулась, разбудила своим криком Вадима, который спросонья сказал:

— Света, утром едем к психиатру...

Женщина после странного сна и сама подумала, не съезжает ли она с катушек, но упрямо возразила:

— Что я не видела у психиатра? Ты что? В дурдом меня хочешь отправить? Там же смирительную рубашку наденут, к кровати привяжут и заколют болезненными уколами.

— Никто тебя привязывать не будет. Ты же не буйная... И ни в какой дурдом я тебя везти не собираюсь. Успокойся. У меня есть знакомая женщина-психиатр, которая помогала мне в одном журналистском расследовании о серийном сексуальном маньяке. Она тебя посмотрит, поговорит, выпишет таблеточек, даст больничный лист. Посидишь пару неделек дома, отдохнешь, попьешь лекарства, успокоишь нервы. Я ведь люблю тебя и терять не хочу.

Последние слова для несчастной женщины были лучше всякого лекарства и всяких уговоров. Согласившись с мужем, Света сказала:

— Ладно, поедем. Только в больницу я не лягу.

Сама Света подумала: «Ничего страшного. Можно и провериться. Хотя бы для собственного успокоения. Зачем Вадиму перечить и ссориться с ним? Еще бросит с ребенком. Что я одна делать буду?»

Вначале в кабинет врача зашел сам Кобылкин, о чем-то поговорил, а потом, выйдя из помещения, предложил жене зайти к психиатру.

Специалист высокой квалификации в области психиатрии Кудрявцева Ольга Васильевна внимательно посмотрела на пациентку и стала задавать, по мнению Светы, глупые вопросы, такие например: «Озеро круглое или квадратное? Сколько у кошки лап и где находится Занзибар?» Врач расспросила пациентку о семейной жизни, об отношениях с супругом, о проблемах в интимных отношениях. Поинтересовалась, как Света спит, какие ей снятся сны: черно-белые или цветные. Про последний страшный сон парикмахерша рассказывать постеснялась. Наконец Ольга Васильевна улыбнулась и сказала: «Ничего страшного. Я вам выпишу успокоительные таблетки. При возможности вместе с мужем съездите на море или в деревню. Больше гуляйте на свежем воздухе. Можете идти. Нет! Подождите минутку. Ответьте мне еще на один вопрос. С вашим маскарадом с красными одеждами и мытьем полов я вас понимаю, как женщину. Но зачем стричь у мужа на лобке волосы? Не могу взять в толк».

«Вадим ей все сообщил», — подумала Светлана и вынуждена была объяснить свое странное поведение с прополкой волосяного покрова в интимном месте супруга дотошному доктору.

Ольга Васильевна ради приличия не стала смеяться над Светиными причудами, а только посоветовала:

— Меньше этим гадалкам доверяйте. Вы уже сами убедились, что их советы бесполезны. Деньги только зря выбросили. И поверьте мне, как врачу, что мышиный помет и жженый волос на потенцию мужчин никак не влияют.

Вадиму психиатр сообщила:

— Ваша жена абсолютно здорова. Никаких отклонений в психике у нее нет. В ее возрасте на почве женских переживаний могут возникать эротические фантазии, но они не связаны с какой-либо душевной болезнью. Уделяйте, Вадим Петрович, своей жене больше внимания, не обижайте ее по пустякам, найдите общий интерес к чему-нибудь. Вы уже давно женаты, и у вас притупился сексуальный интерес к супруге. Это бывает у половины семейных пар. Но это со временем должно пройти. Как я поняла, вы с женой любите друг друга, а потому ваша жизнь со временем наладится. Обычно мы сталкиваемся с фригидностью женщин. А у вас наоборот. Постарайтесь, Вадим Петрович, не забывать о своем супружеском долге. Для чего-то ведь вы женились?! Иначе ваша супруга начнет болеть женскими болезнями и неврастенией. И в конечном итоге вы можете ее потерять!

— Неужели так серьезно, доктор? — спросил Кобылкин, ошеломленный словами психиатра.

— Да, серьезно, но не смертельно. Я почему-то надеюсь на лучшее.

Через некоторое время зайдите вместе с женой ко мне. Я вас понаблюдаю. Случай немного неординарный.

Дома все пошло своим чередом, и в отношениях Светы и Вадима мало что изменилось. Правда, муж стал вежливее и внимательнее относиться к своей половине, но в постели был так же пассивен, как и раньше. Нарыв продолжал созревать, грозя в любую минуту прорваться, что повлекло бы за собой нежелательные последствия, вплоть до разрыва отношений и распада семьи. Казалось, что печальный конец близок и неизбежен.

Как-то вечером Света подсела к сынишке, лепившему из пластилина различных зверушек. Вадим, лежа на диване, смотрел футбол. Мама о чем-то задумалась, машинально взяла кусок пластилина и стала мять его в руках. Неожиданно из стрессового состояния ее вывел радостный крик сына:

— Мама! Мама! У тебя глибок получился!

Света посмотрела на свои руки и с ужасом увидела, что они держат вылепленный из пластилина большой мужской фаллос. К ваятелям, проявив кошачье любопытство, подошла Муська, потрогала лапкой головку пластилинового полового члена, недовольно мяукнула и убежала на кухню. Вова закричал:

— Мама! А почему глибок такой длинный? Папа! Папа! Посмотри, какой мама глиб вылепила!

Журналист нехотя отложил газету и посмотрел в сторону скульпторов. Увидев в руках жены эротическое произведение искусства, Вадик пришел в неописуемое волнение, глаза его заблестели, и тело стала бить предательская дрожь. Муж возбудился до такой степени, что, уже почти не владея собой, запер бедного ребенка в ванной комнате, подхватил Свету на руки, перенес в спальню, бережно положил на кровать и стал срывать с нее одежды. Света не сопротивлялась, потому что давно ждала от мужа таких неистовых порывов, сама помогла ему раздеться, еще до конца не понимая, почему так на супруга подействовал пластилиновый член.

Под вопли Вовика, не понимающего, за что его наказал отец и посадил в ванную комнату, родители стали заниматься любовью с такой страстью, какой уже давно не испытывали со времен медового месяца.

«Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» — говорил когда-то великий комбинатор. В семье Кобылкиных началась новая жизнь, закончились страдания и сомнения, супружеская пара стала исполнять супружеские обязанности не по принуждению, а в порывах страсти, причем по нескольку раз на день, и уже стали побаиваться: «Как бы не переборщить?» Пришлось Вовика на время переселить в ванную комнату. Там соорудили небольшой шалаш-вигвам с игрушками в виде индейцев с луками в руках и перьями в волосах.

Но любовь требовала эстетической подпитки, а потому Света и Вадим прикупили в магазине десять коробок пластилина. Продавщица удивилась:

— Зачем так много?!

— Мы лепим бюст Мао Цзе Дуна, — нашел, что ответить любопытной торговке, журналист.

По вечерам родители лепили из пластилина мужские половые члены разных форм и размеров и в перерывах занимались любовью, а сын в ванне воевал с краснокожими. Муська металась то к ваятелям, то к бледнолицему воину из рода Кобылкиных, не понимая, что происходит в доме.

Дальше — больше! Вадим стал вырезать пенисы из дерева и лепить из глины, а Света зациклилась на пластилине. Когда в магазине добирали ящик этого мягкого податливого материала, продавщица не утерпела и спросила:

— Ну что? Вылепили вождя китайцев?

На это Света ответила:

— Уходит много материала, закажите еще ящик.

Вскоре в квартире Кобылкиных была создана уникальная коллекция искусственных пенисов, которую супруги внимательно рассматривали перед тем, как лечь в постель. Любовные игры требовали разнообразить прелюдии. Поэтому Вадим стал прикладывать фаллосы к интимному месту жены, долго разглядывал коллажи, а потом принес с работы фотоаппарат и стал фотографировать Свету в обнаженном виде.

При этом муж обязательно прикладывал к женскому половому органу пластилиновый или деревянный член, который иногда даже, предварительно протерев спиртом, вставлял во влагалище женщины. Но и этого показалось супругам мало. Вадим принес с работы штатив, стал применять автоспуск, и супруги начали фотографироваться вместе в разных позах, запечатлевая на пленку моменты полового сношения, свои половые органы с приложением под разными ракурсами искусственных фаллосов.

Как-то вечером забежала в гости Клава Перепелкина. Увидев подругу, она всплеснула руками и удивленно заявила:

— А ты, Светик, похорошела. Цветешь и пахнешь. Тебя не узнать. Что, ворожея помогла?

— Нет, не ворожея.

— А что же тогда?

Пришлось Светлане рассказать школьной подруге и о мышином помете, и о походе к психиатру, и, наконец, о чудодейственной силе пластилиновых членов.

— Покажи! — заинтересовалась массажистка.

Хозяйка вытащила из шкафа картонный ящик из-под пылесоса, полный муляжей фаллосов, различных форм и размеров, изготовленных из разных материалов.

— Вот это да! Целый склад. Какие красавцы. На подосиновики похожи. Подари хоть один. Вот этот я возьму. Из глины. Надо же, как настоящий! И по цвету подходит! А я тебе взамен французские духи дам.

— Тебе-то зачем? У тебя же с этим делом проблем не было?

— Что-то мой почтальон в последнее время стал халтурить. Надо ему показать. Может быть, подействует, как на твоего Вадима?

Довольная Перепелкина завернула фаллос в газету и отправилась восвояси, чмокнув подругу на прощанье в щеку:

— Ну вот видишь? Я же тебе говорила, что все уладится.

Занятия сексом и лепка «грибков» так понравились Кобылкиным, что они забыли об осторожности. Мы же порой забываем о том, что рядом с нами кроме хороших людей живут и плохие: завистники, кляузники и прохиндеи.

На одной лестничной площадке с Кобылкиными проживала немолодая учительница математики Перегудова Тамара Петровна, которая иногда заходила к Свете то за солью, то за спичками, а то и просто так поболтать о житейских делах. Перегудова раньше никогда замужем не была, и соседи поговаривали, что она еще девочка, несмотря на свои тридцать пять лет, а проще говоря, старая дева. Своей внешностью математичка была похожа на высушенную грушу, а когда надевала очки, то груша становилась копией мартышки из местного зоопарка. Вдобавок ко всему Тамара Петровна была очень строгих правил, почти пуританка, и считала себя идеалом моральных устоев семьи и школы.

Однажды вечером Света возилась на кухне с курицей, с намерением порадовать мужа и приготовить на ужин чахохбили, а Вовик играл с игрушками в зале. Досужий ребенок залез в шкаф и вытащил оттуда коробку с искусственными фаллосами. В представлении ребенка это были просто грибки, которые он повытаскивал из коробки и расставил по всему полу.

Вдруг раздался роковой звонок. Света открыла двери и, увидев соседку Тамару Петровну, растопырив пальцы мокрых рук, сказала ей:

— Проходи, Тамарочка, в зал — я сейчас.

Учительница прошла в зал и онемела от ужаса. На полу рядом с мальчиком она увидела такое, что волосы встали дыбом. Пуританка подумала, что она попала в вертеп или в притон для не совсем нормальных людей. Старая дева, в жизни никогда не зревшая живую мужскую плоть, увидев половые члены, в таком большом количестве и таких невероятных размеров, чуть не потеряла сознание и, как ошпаренная кипятком кошка, выскочила из квартиры Кобылкиных.

— Куда же ты, Тамарочка? — успела крикнуть ей вслед хозяйка, но той уже и след простыл. Только слышно было, как громко хлопнула дверь в ее квартире.

В дежурной части Дзержинского отдела милиции города Волгограда в 19–00 тревожно зазвонил телефон. Капитан Хабаров Михаил Федорович торопливым движением руки снял трубку. Визгливый женский голос, не представившись, доложил:

— Милиция! Тут такое! Такое! Срочно приезжайте по адресу Дубовая, восемнадцать, квартира двенадцать.

— Что случилось? Пожар? Или убили кого? Успокойтесь, гражданка. Назовите себя и скажите толком, что произошло? Убийство?

— Хуже! Говорит Перегудова! Здесь это... это... Как его? Порнография!

— Что-что? Какая еще порнография? Притон проституток, что ли? Может, насилуют кого-то?

— Я говорю, приезжайте скорей, сами все увидите!

В трубке раздались короткие гудки. Заявительница отключилась.

Хабаров недовольно положил трубку и выглянул в окошечко. На крыльце топтался, дымя сигаретой, участковый Сидоров Федор Матвеевич.

Дежурный капитан крикнул:

— Матвеевич! Иди сюда! Машина с опергруппой на выезде на квартирной краже. Прогуляйся пешочком. Тут недалеко. Вот адрес. Разберись там, что почем.

— И что случилось?

— А хрен его знает? Звонила какая-то женщина. Сказала про какую-то порнографию. Будь другом, сходи! Может, опять кому-нибудь член оттяпали? Хочешь, возьми моего помощника.

— Не надо. Сам управлюсь. Если что — соседей подключу.

— Ну ладно. Как знаешь. Иди быстрей, не тяни резину! Возможно, там насилуют кого-то, а ты здесь сигаретки куришь.

Участковый на своих двоих потопал на место происшествия, а там в это время Кобылкина, увидев на полу армаду пенисов, всплеснула руками:

— Вова, ты зачем это взял? Кто тебе разрешил? Шкода!

— Вот, мама, глибоськи какие больсие. Как у папы писька. Я иглаюсь.

— Я вот тебе поиграюсь, непослушный ребенок!

Света шлепнула шалунишку по попке, торопливо собрала «подосиновики» в коробку и спрятала в шкаф. Один гриб из пластилина солидных размеров случайно остался лежать незамеченным под стулом.

В это время пришел участковый и позвонил в квартиру. Кобылкина открыла дверь. Сидоров представился, поздоровался с хозяйкой, погладил по голове подвернувшегося под руку мальчугана, снял форменную фуражку, разгладил ладонью волосы, после чего спросил:

— Что у вас тут случилось?

— Ничего не случилось, — недоуменно ответила хозяйка, взволнованная неожиданным визитом милиции.

— А почему соседи звонили?

— Не знаю!

— Атам глибоськи, дядя. Я иглал, а мама заблала! — сообщил участковому ребенок и потянул дядю за руку в зал.

— Пойдем посмотрим, что там у вас, — сказал Федор Матвеевич.

В зале Вова полез под стул, взял «глибок» и подал его дяде. Сидоров взял в руки пластилиновый фаллос внушительных размеров, повертел его в руках, а затем молча сунул его в левый карман брюк. За долгие годы работы в органах он еще не встречался с такими поделками местных умельцев. Видел он ложки, чашки, вазы, фигурки разных животных, вылепленные из глины или вырезанные из дерева, но такого предмета ему видеть ни разу не приходилось.

Рыться в шкафах Сидоров не стал. Он не имел к этому никакого желания, да и по закону не имел права это делать. Он вежливо предложил гражданке Кобылкиной Светлане Юрьевне пройти с ним в милицию:

— Там следователь разберется. Ребенка на время оставьте у соседей.

Сидоров привел Свету в райотдел к дежурному Хабарову, который первым делом посмотрел на оттопыривающийся левый карман брюк участкового, из которого выглядывала головка мужского полового члена:

— Матвеевич! Почему у тебя хрен из кармана торчит? Карман худой что ли?

Супруги Кобылкины свои изделия научились мастерить очень искусно, а потому отличить искусственные фаллосы от настоящих членов было практически невозможно.

— Миша! Это не мой хрен! — ответил участковый.

— А чей же? Снова ревнивая жена у мужа отчекрыжила? — посмотрел Михаил Федорович на бледную, ничего не понимающую Свету. — Я так и предполагал. А зачем ты, Матвеевич, в карман его засунул, а не в полиэтиленовый пакет. Негигиенично как-то. Брюки себе запачкал, небось?

— Миша? Что ты мелешь? Это не настоящий член, а вылепленный, — сказал Сидоров, доставая из кармана мужское достоинство, которое тут же передал дежурному.

— Смори-ка! Как настоящий! Где ты его взял, Матвеевич?

— Вот, в квартире этой гражданки, — указав на Кобылкину, ответил участковый уполномоченный.

Света стыдливо опустила глаза, готовая вот-вот расплакаться.

Михаил Федорович позвонил начальнику следственного отделения Хахалеву:

— Борис Николаевич! Тут такое дело. Сидоров женщину привел, Кобылкину Светлану Юрьевну, и половой член принес.

— Что?! Опять членовредительство?!

— Нет! Член искусственный. Муляж.

— Как это? Что она искусственный половой член у мужа отрезала? Это что-то новое!

— Нет же, просто участковый у нее в квартире нашел этот сделанный из пластилина половой член. Это же пахнет порнографией. Не мне тебя учить. Ты лучше меня всю уголовную казуистику знаешь.

— Веди гражданку ко мне!

— А член?

— Пришей себе. Второй будет. Конечно, вещественное доказательство, тоже мне неси!

— А я обмишурился! Увидел, что у Матвеевича из кармана головка члена торчит. Подумал, что хрен настоящий, что у Сидорова карман прохудился, а его партизан наружу вылез.

— А зачем он его в карман засунул?

— Почем я знаю? Спроси у него!

Начальник следственного отделения разбираться с фаллосом искусственного происхождения не стал, решив, что это дело интимное и деликатное, в нем лучше разберется женщина, и поручил вести расследование следователю Мелиховой Раисе Ивановне.

Работница следственного аппарата, осмотрев вещественное доказательство и побеседовав с Кобылкиной, усмотрела в ее действиях состав преступления и возбудила уголовное дело.

В семидесятых годах в Советском Союзе не было проституции, и в то же время на Тверской улице столицы нашей Родины Москвы днем и ночью стояли толпы полуобнаженных девиц разных возрастов и национальностей, торгующих своим телом. Среди жриц любви шустрыми котами сновали вездесущие сутенеры, предлагавшие живой товар по сходной цене многочисленным покупателям, от которых не было отбоя.

В стране Советов не было секса, а на многочисленные танцплощадки девочки почему-то приходили без трусиков и лифчиков. В городском саду ночью, после танцев, под каждым кустом вошкались парочки. Чем они занимались? Родное государство не желало знать. В средних школах в старших классах регулярно проводились медосмотры. Найти девственницу среди учениц для врачей было большой удачей. Ранние беременности среди малолеток были делом обычным. Часто такие пикантные ситуации заканчивались абортом, приводившим прекрасную половину человечества к бесплодию. Иногда следовали принудительные браки. Упирающегося сопливого жениха родители, получив разрешение на ранний брак в райисполкоме, силком тащили в ЗАГС. Невеста, в подвенечном платье, с выпирающим животом, стыдливо опускала глаза. Как правило, через год или раньше такие браки распадались, пополняя миллионную армию матерей одиночек. Разбитые сердца, сломанные судьбы, безотцовщина, неполученные алименты, нищета, упадок морали и нравов.

Не было у нас и пресловутой порнографии, как явления чисто буржуазного. Однако была статья 228 в Уголовном кодексе за изготовление и сбыт порнографических предметов. В то же время не было четкого понятия порнографии. Это считалось происками капиталистов, спустившим моральные ценности в унитаз. Сами законодатели и разработчики кодексов и уставов не имели четкого понятия, что это за зверь порнография и с чем ее едят.

И пока ученые мужи писали монографии и спорили о том, чем отличается порнография от эротики, правительство отдало этот вопрос на откуп следователям и судьям, полагаясь на их правосознание и профессиональную интуицию. А между тем ответственность за порнографию, как за разбой и грабеж, была весьма суровой, и санкция статьи предусматривала лишение свободы.

Слово «порнография» происходит от греческих слов «порно» — разврат и «графия» — пишу. Вначале рассматривалась как вредная непристойная литература, в которой смакуются сцены разврата либо непристойные рисунки, фотографии, предметы и т. д. А что отнести к непристойному? И что понимать под развратом? Обнаженную женскую натуру? Половой акт? Показ половых органов мужчины и женщины? Или еще что-нибудь? Четких ответов на эти вопросы не было.

Позже под порнографией стали понимать крайнюю циничность в изображении половых отношений. А кто определил эту крайность? И где циничность, а где простое бесстыдство? И где дозволенное изображение прекрасного соития мужчины и женщины? На мой взгляд, и до сих пор нет четкого определения порнографии и каждый человек понимает ее по-своему, в меру своего интеллекта, воспитанности и восприятия окружающей действительности.

Следователь Мелихова воспитывалась советской школой, в моральном отношении была устойчива, а поэтому изготовление полового члена мужчины из детского пластилина посчитала верхом цинизма и махровой порнографией. Но это были невинные цветочки в облике «подосиновика». Ягодки будут еще впереди, и от этих ягод добропорядочная Раиса Ивановна придет в неописуемый ужас, который приведет ее чуть ли не к нервному расстройству. Первым делом сыщица выехала на место происшествия, чтобы сделать осмотр и обыск на квартире Кобылкиных. Это полагалось производить в присутствии хозяйки, и следователь взяла с собой Свету, весьма расстроенную и обескураженную своим задержанием. Вадим еще не пришел с работы, а Вовку от соседей забрала бабушка.

На лавочке около подъезда дома, в котором жила Кобылкина, с унылым видом сидели слесарь Федор и электрик Петр. Сегодня калыма не было, поллитру взять не на что, а дома их ждала Люська, которая маялась от известной всем болезни так же тяжело, как и ее друзья. Хозяйка варила щучьи головы и нетерпеливо поглядывала в окно: «Не идут ли мужики и не несут ли заветную бутылку?»

Увидев двоих бездельников, Раиса Ивановна сказала им:

— Будете понятыми. Пойдемте с нами! Я — следователь.

— А ку-ку-да? — спросил электрик.

— Коту под м-му-да! — поддразнил его слесарь. — Говорят пошли, значит, пошли! Видишь, людям надо. Значит, надо идти.

— Ч-что с-случилось? С-светлана Юрьевна? — не унимался Петя.

— Много будешь знать — скоро состаришься. Пошли, тормоз! — приказал Федор, и алкаши последовали за женщинами.

— А н-на б-бутылку дашь? — спросил заика тетю из милиции.

— Всем давать — не успеешь вставать! — ответил за сыщицу слесарь-сантехник.

Света, войдя в положение алкашей, незаметно сунула Петюне трояк.

— С-спасибо, — сразу повеселев, прошептал мастер по розеткам и патронам и вознамерился сию минуту бежать в магазин, но его остановил строгий окрик начальницы:

— Куда? А ну, вернись! За отказ — сядешь!

— P-раньше сядешь — раньше в-в-в... — от волнения не смог выговорить последнее слово заика.

— Выйдешь! — помог товарищу глуховатый Федя. Пока разговор шел на повышенных тонах, он все хорошо слышал и все понимал.

Электрик, у которого горели трубы, нехотя вернулся назад и побитой собакой поплелся за всеми.

— А тебе, — обращаясь к Федору, сурово пригрозила милиционерша, — я покажу, как вставать. Грамотей нашелся!

Так, за разговорами и словесными перепалками поднялись по лестничным пролетам до дверей квартиры Кобылкиных, потом всей толпой зашли вовнутрь.

К Мелиховой неторопливо подошла пушистая кошка и потерлась о ногу. Раиса Ивановна кошек не любила, но ради приличия не отшвырнула ее, а лишь строго сказала: «Брысь»!

Обиженная киска Муська, поджав хвост, шмыгнула под диван.

Раиса Ивановна, разобравшись с кошкой, стала производить осмотр места происшествия, но ничего существенного не обнаружила и приступила к обыску. Она открыла дверцу шкафа, из которого вытащила большой ящик, полный предметов, похожих на грибы. Все присутствующие ахнули от удивления. У следователя даже расширились зрачки глаз. За долгую практику она еще таких чудес не встречала. Света стыдливо потупила глаза, переминаясь с ноги на ногу. Алкаши с изумлением смотрели на содержимое ящика. Наконец Федя подал голос:

— Что это?

— Да это же ху-ху-ху...

— Художественные произведения, — помогла заике закончить фразу Раиса Ивановна, не дав тому при дамах сказать нецензурное слово. — Только порнография. Выполнены мастерски. Вон видны даже вены.

— Вот и я думаю, что это половые члены, такая география, — оправившись от шока, сказал Федор. От пережитого стресса он опять стал плохо слышать.

В книжном шкафу следователь наткнулась на альбом с порнографическими фотографиями, на которых позировали голые супруги Кобылкины при совершении половых актов в таких замысловатых позах, каких не было даже в Камасутре. В полной красе были изображены также предметы лепного и резного искусства, принимавшие непосредственное участие в интимных действиях мужчины и женщины.

Раиса Ивановна не хотела показывать альбом мужикам, но по закону не имела на это права. Все, что будет изъято, должны видеть понятые, чтобы потом подтвердить это на суде. Два алкаша с неописуемым удовольствием рассматривали альбом. Раньше им такой крутой порнухи видеть не приходилось. У них даже заблестели глаза, как у мартовских котов, и они похотливо поглядывали на хозяйку, которая сгорала от стыда и неудобства. Следователь решила закончить представление:

— Посмотрели — хватит! — Она решительно захлопнула альбом и закрыла ящик с вещественными доказательствами. — Подписывайте, соколики, протоколы, и пошли в милицию.

— A-а н-нас з-за что? — возмутился электрик.

— Вы ящик поможете донести.

— За бесплатно? — поинтересовался Федор.

— А музейные ценности смотрели за плату? Вот и донесете. Ящик не очень тяжелый.

— В-вообще-то интересно б-было! Сроду такого не в-видал! — заключил Петр, поднимая с пола ящик с предметами народного творчества.

— А ты, дурочка, не хотела, — подытожил разговор Федор.

Алкаши донесли ящик до милиции и стремглав бросились в магазин, ведь он с минуту на минуту мог закрыться. А трояк уже прожег карман брюк Петра, которого начинало дергать, как паралитика. Денег на бутылку «Московской» хватало. Шестьдесят две копейки добавила сыщица, оторвав от своей скудной зарплаты и не купив на ужин мужу заказанную им малосольную селедку, но не расплатиться с носильщиками и не спасти бедолаг от «Кондрата» ей не позволила совесть.

Раиса Ивановна задержала Кобылкину Свету на трое суток и поместила ее в камеру предварительного заключения. Мелихова уже собралась идти домой, решив мужа Светы вызвать на завтра. Но в это время дверь ее кабинета распахнулась, в комнату влетел возбужденный взъерошенный Кобылкин Вадим, который стал кричать:

— Как вы смеете?! За что мою жену задержали? Почему обыск без санкции прокурора проводили?! Сейчас не тридцать седьмой год! Это вам так не сойдет. Завтра о вашем самоуправстве весь город узнает!

— Обыск я имею право проводить без санкции прокурора в случае, не терпящем отлагательств, и уже об обыске уведомила прокуратуру. А когда будете писать статью, то не забудьте приложить весьма пикантные фотографии.

— Какие фотографии?

— Те, что мы при обыске изъяли у вас дома.

— Это наше личное дело. Вы не имеете права вмешиваться в личную жизнь! Это беззаконие! Это самоуправство! Это...

— Порнография, — продолжила следователь. — Дорогой мой журналист, это преступление. И за него вы будете отвечать вместе с женой.

— Какое преступление?! Это наши личные дела! Вы, гражданка, следователь, суете нос не в свой огород. Я найду на вас управу! Сейчас же выпустите жену!

Мелихова сняла трубку телефона и позвонила дежурному:

— Хабаров. Тут у меня один гражданин права качает. Муж задержанной гражданки Кобылкиной. Приди с помощником и забери этого крикуна. Куда девать? В камеру!.. К какой жене? Ты что? С ума спятил?! В другую камеру. В мужскую. Протокол через пять минут занесу. Все.

Через минуту появились дежурный с помощником, взяли бедного Вадима под белы рученьки и потащили почивать на нары. Бедняга успел лишь крикнуть Раисе Ивановне на прощанье:

— Вот у вас как?! Пять минут, и невиновный человек в камере! Это вам дорого аукнется!

На следующий день Раиса Ивановна пришла на работу в обычное время и с удивлением обнаружила, что к ее кабинету выстроилась очередь из любопытных сотрудников, пожелавших посмотреть необычные вещественные доказательства. Впереди всех стояла уборщица баба Катя, которая пришла на работу раньше всех и раньше всех узнала о необычном деле от дежурного Миши Хабарова.

— Сегодня показа не будет. Идите все по рабочим местам, — заявила следователь сотрудникам милиции.

Те недовольно загудели пчелиным роем, но потихоньку стали расходиться. По просьбе Мелиховой начальник следственного отделения Хахалев Борис Николаевич выставил перед ее кабинетом пост в лице сержанта Котова, который благодаря своему статусу надеялся попасть в кабинет и посмотреть то, что недоступно было лицезреть другим. Однако ему вышел полный облом. Строгая Мелихова дальше порога своего кабинета часового не пустила, велела стоять на страже и никого не пускать, дабы не мешали ей работать.

Однако шустрая техничка баба Катя под предлогом уборки все же проникла в кабинет и заявила следователю:

— Раечка, дай краем глаза поглядеть на енти причиндалы. Жуть, как антиресно. Отрезанный писюн видала, кады ранее Боря в спирту яго держал. А вылепленные из пластилину и глины отродясь не видала!

— Оно тебе это надо, баба Катя? У своего мужика смотри, а здесь не выставка. Не положено. Иди от греха подальше.

— У свого мужика обрыдло глядеть. Хочется чего-нибудь новенького. Боря — так всем показывал. Не выгонял. А табе жалко, — обиделась уборщица и, скривив губы, не солоно хлебавши пошла в коридор мыть пол.

— Боря допоказывался, что чуть инвалидом не стал, — проворчала Раиса Ивановна, а затем стала выписывать повестки свидетелям и готовить постановления на арест супругов Кобылкиных.

На третьи сутки истекал срок задержания любителей порнографии, и Мелихова, предъявив им обвинение, повезла их к прокурору затем, чтобы взять санкцию на арест. Супругов рассадили по разным клеткам обезьянника на колесах, именуемого в народе «Черным вороном», дабы они не могли общаться между собой и не дай бог о чем-либо договориться. Ящик с вещественными доказательствами следователь с собой брать не стала, посчитав, что для убеждения блюстителя закона достаточно будет весьма шокирующих фотографий.

Прокурор района Исаев Юрий Семенович встретил следователя и конвой весьма радушно:

— А-а-а! Серые шинели приехали?! Проходите. Каких злодеев на сей раз привезли?

— Вот приехала просить санкцию на арест супругов Кобылкиных...

— Что? Убили кого-нибудь или ограбили?

— Нет. Обвиняются в порнографии. Изготавливали предметы непристойного циничного характера. Вот посмотрите, товарищ прокурор. — Раиса Ивановна решила зайти со старшего козыря и протянула Исаеву пачку фотографий.

Прокурор внимательно, даже с нескрываемым интересом просмотрел позитивы и сказал:

— М-да... Любопытные снимки... Что-то такого в своей практике не припомню. И что? Кобылкины эти предметы на рынке продавали, а фотографии в поездах через немых сбывали?

— Нет, Юрий Семенович! Эти... как бы это помягче сказать, штучки тлетворного влияния Запада обвиняемые делали для себя, любовались ими, как предметами искусства, и применяли как вспомогательный материал при совершении половых актов. Однако имел место один случай сбыта...

— Какой же?

— Свидетель Перепелкина Клавдия, школьная подруга Светланы Кобылкиной, на допросе показала, что обвиняемая сбыла ей один искусственный половой член за флакон французских духов.

— И что из этого? Школьная подруга заболела венерической болезнью? — строго спросил прокурор.

— Нет! Но она вводила фаллос в свое влагалище!

— Какой ужас! И что? После этого Перепелкина забеременела?

— Юрий Семенович! Вы все шутите, а дело серьезное. Полнейший разврат и исключительный цинизм.

Прокурор внимательно прочитал уголовное дело, побеседовал с задержанными и пришел к выводу, что в их действиях формально содержится состав преступления. Но по сути дела Кобылкины никому вреда не причинили, порнографические предметы делали исключительно для собственных нужд, а единственный случай обмена фаллоса на флакончик духов не может расцениваться как сбыт порнографии и являться основанием для ареста супругов. К тому же гражданка Перепелкина по своей инициативе забрала у подруги понравившийся ей искусственный половой член.

Юрий Семенович размашистым почерком написал на постановлениях о заключении под стражу: «В санкции на арест отказать». Прокурор в отличие от следователя читал Камасутру, бывал в Эрмитаже и имел несколько иное представление о порнографии и эротике. Посадить за решетку молодую супружескую пару за невинную лепку интимного органа человека и за фривольные фотографии представитель закона посчитал нецелесообразным.

— Юрий Семенович! Раньше не замечала вас в таком либерализме! — съязвила Раиса Ивановна. — Куда прикажете мне эту дрянь девать? — показала следователь на фото, где был изображен ящик с муляжами половых органов.

— Дорогая Раиса Ивановна! Это не дрянь. Это божий дар. Природное начало. Благодаря этой дряни, как вы выразились, мы все появились на свет, существуем в этом мире и радуемся жизни. И, как ни прискорбно сознавать, только эта порнография спасла семью от разрушения, не изломала судьбу молодых людей и не оставила маленького ребенка без отца. Только она вернула им благополучие, семейное счастье, взаимопонимание и любовь. А мы привыкли со своими несовершенными законами плевать людям в душу, лезть в их постель, заглядывать к ним под одеяло, копаться в их грязном белье и навязывать им свою мораль. А люди хотят свободы и раскованности в интимных отношениях. К сожалению, у нас отсутствует половое воспитание молодежи. Зачастую молодые женятся, не зная о том, откуда берутся дети! Хотя самой природой пары предназначены делать этих детей. А сколько мы теряем в осознании блаженства интимных человеческих отношений?!

— Вам бы, Юрий Семенович, не в прокуратуре работать, а в институте лекции читать! — опять съехидничала следователь.

— Придет время — почитаю, а пока сюда поставили следить за исполнением законов. И задача прокурора не в том, чтобы побольше людей в тюрьму посадить, а в том, чтобы объективно разобраться во всем и найти истину. Следить за тем, чтобы ни один преступник не ушел от ответственности и ни один невиновный не был привлечен к суду.

Озадаченная и слегка обескураженная Раиса Ивановна отвезла задержанных обратно в милицию и, согласно указанию прокурора, выпустила их на свободу, избрав мерой пресечения подписку о невыезде.

Подавленные задержанием и начатым следствием, испытав унижение в камере среди воров и грабителей, супруги Кобылкины вышли из районного отдела милиции.

Когда они вернулись в свою квартиру, навстречу им с радостным криком бросился Вовка, который совсем заскучал в отсутствие родителей. На кухне чинно сидела и прихлебывала из блюдечка горячий чай теща журналиста Ираида Карповна. Она не бросилась с объятьями к зятю и дочке, но, по всему видно было, обрадовалась их появлению:

— Отпустили? Ну и слава богу, а то я совсем расстроилась. Думала — не отпустят, — и тут же без предисловий стала упрекать их: — Вы до чего это додумались, бесстыдники?! Такую срамоту учинили! Мы с Мишенькой, твоим отцом, Света, царство ему небесное, об этом и подумать не могли, не то чтобы такими художествами заниматься.

Света смущенно поджала губы, опустила глаза и тихо сказала:

— Клавка уже разболтала, дрянь такая!

— Так я же все глаза выплакала. Не знала, за что вас забрала милиция. Думала — убили кого! Клава успокоила меня, сказала, что ничего страшного не случилось, и рассказала про ваши изобретения. На кой ляд оно вам понадобилось? Ума не приложу!

— Мама! Это раньше людям ничего не надо было. А сейчас хочется чего-то нового, необычного. Раньше вы ни о чем не думали да по сеновалам детей строгали... — заметил Вадим.

— Мы, зятек, детей строгали, а ты чего настрогал? — перебила его теща. — За свою строганину в тюрьму угодил, и еще неизвестно, чем дело кончится. Законопатят вас со Светкой лет на пять туда, где Макар телят не пас, — будете знать, что лепить, а что строгать можно!

— Не законопатят. Я найду управу на милицию, — возразил журналист.

— Уже нашел! Покормил клопов в кутузке? Смотри, зятек, будешь управу искать — они тебе быстро хвост укоротят. Они — власть! А ты кто? Борзописец местного розлива. Сожрут с потрохами и не подавятся.

— Выбирай выражения, мамаша! — обиделся труженик бумаги и пера. — Я до Москвы дойду. В газету «Известия» напишу!

— И свою строганину там, в Москве, покажи. Для убедительности, а то не поверят тебе, друг любезный, — съязвила теща и погладила по головке ничего не понимающего в разговоре взрослых Вовку. — И чему ребенка учите? — продолжила Ираида Карповна. — С вас пример берет. Воспитательница жаловалась, что он за девочками в туалете подглядывает. Мне ваш сыночек рассказал... Фу! Аж стыдно говорить! Так вот, он сказал: «Баба, у моего папы болода на писе вылосла!» Куда еще дальше ехать? Результаты вашей самодеятельности и воспитания. Ребенок, он все видит и все, как губка, в себя впитывает.

— Мама! Ну что ты к Вадику привязалась? А по поводу Вовки? Так дети все такие любопытные и фантазеры. Что-нибудь скажут — нарочно не придумаешь, — вступила в разговор молчавшая до этого Светлана.

— Все, да не все! К девочкам он один нездоровый интерес проявляет, и про бороду только он один выдумал, — настаивала на своем бабушка.

— Какой интерес, мама? Он еще ничего не понимает! — всплеснула руками дочь.

— А посему у мальсиков писи есть, а у девосек нету? — вдруг неожиданно задал вопрос малыш и при последнем слове развел ручонками в разные стороны. — Таня сказала: «Не вылосли», а я думаю отолвали. Аты, баба, какдумаес?

— Ну! Вот вам и доказательство. Ничего он не понимает! Все он понимает, а то не задавал бы таких вопросов, — сказала бабуля. — Вова! Не задавай глупых вопросов! Любопытной Варваре нос оторвали!

— А посему носик отолвали... Валвале? Потому сто ей писю отолвали? Да, баба?!

— Да! Да! Будешь ерунду городить, и тебе оторвут. А я тебе рот зашью! — раздраженно пригрозила бабушка.

— Мама! Не нервничай. Все дети задают такие вопросы. Разве я, когда была маленькой, не интересовалась, откуда берутся дети? — заступилась за сына Светлана.

— Интересовалась. Еще как интересовалась! Такие мне вопросы задавала «про это», что у меня голова кругом шла и я не знала, что ответить. Вот твоя любознательность и привела тебя туда, откуда вы только что пришли. И сынок твой весь в тебя, бесстыдницу!

— Хватит пустые разговоры вести. Давайте обедать! — приказным тоном произнес хозяин и начал вытаскивать припасы из холодильника.

Тем временем следователь Мелихова решила не сдаваться и довести начатое дело до конца. Пока обвиняемые улаживали свое отсутствие на работе, и худо-бедно это им удавалось. У Вадима были отгулы, а Свете второй выговор был как мертвому припарка. А Раиса Ивановна продолжала проводить следственные действия. Спустя месяц она направила уголовное дело прокурору с обвинительным заключением для передачи в народный суд.

Юрий Семенович прочитал все материалы и хотел направить дело в товарищеский суд. Однако подумал: «Какой суд? Это цирк будет. Порноспектакль. Дело-то очень деликатное. Даже если рассматривать его в народном суде, то только в закрытом заседании. Но стоит ли игра свеч? С работы Кобылкиных выгонят, а у них сын растет. Позор на всю оставшуюся жизнь. Для общества эти лица никакой опасности не представляют, все больше смахивает на казус, недоразумение. От их действий больше пользы, чем вреда. Семья дружная, советская, не диссиденты какие-нибудь и не враги народа. Женщина успокоилась и не пойдет налево искать приключений, а муж получил второе дыхание и воскресил интерес к супруге, как к женщине. Что нам даст этот суд? Не слишком ли мы рьяно вмешиваемся в чужую интимную жизнь? Вместо того чтобы сохранить семью, мы по-медвежьи разрушим ее, издевательски выставим на обозрение обывателей и зевак самое сокровенное, что есть у человека, — любовь. Имеем ли мы на это право? Чисто формально — да! А по-человечески? Наверное, нет! По существу — это будет издевательство над людьми и их чувствами».

Прокурор решительно взял авторучку и размашистым почерком написал на обвинительном заключении: «Не утверждаю. Дело прекратить вследствие изменения обстановки».

Раиса Ивановна, получив назад дело Кобылкиных, внутренне возмутилась упрямством и недальновидностью прокурора и тут же позвонила ему:

— Юрий Семенович. Почему я должна дело прекращать? Состав преступления налицо. Обвиняемые сознались. Улик целый вагон. Что еще надо?

— Я не говорю, что состава нет, Раиса Ивановна. Формально преступление есть. И не предлагаю вам прекращать дело за отсутствием состава преступления.

— Так пусть бы суд рассмотрел. Не обязательно лишать Кобылкиных свободы. Суд может и условную меру применить.

— А какой смысл балаган устраивать в этом случае? Мне кажется, что обвиняемые уже достаточно наказаны и раскаялись в содеянном.

— А куда мне фото и ящик с этими х... извините, членами девать? Кобылкиным, что ли, вернуть?

— Не утрируй, Рая! Мы не возвращаем порнографические предметы. А Кобылкины себе еще налепят.

— Тогда — в криминалистический музей?

— Но мы не рекламируем мужские половые органы! Чему мы молодых сотрудников учить будем? Уничтожь все, и дело с концом.

— Понятно. Так и сделаем. А почему дело прекратить вследствие изменения обстановки? Что, у нас уже произошла сексуальная революция?

— Революция еще не случилась, но она уже не за горами. Жизнь, Раечка, меняется. Нутром чую — чепухой мы с тобой занимаемся, как будто у нас более важных дел нет. Сегодня мы вроде бы законы блюдем, а завтра над нами смеяться будут. Вот такая, понимаешь, Рая, получается порнография.

Большая часть моих приключений опубликована, вы уже кое-что обо мне знаете, и потому я могу рассказать еще больше. Раньше, когда вам было известно только мое имя — Иона Шекет, — приводить некоторые факты из моей биографии было бы опрометчиво, вы наверняка решили бы, что я, как минимум, преувеличиваю, а как максимум — просто выдумываю.

Но сейчас-то, полагаю, вы готовы поверить любому моему слову!

В Патруле времени я прослужил три современных года и около двадцати пяти своих, биологических, и, честно говоря, мне стало это надоедать. Конечно, служба была почетна, интересна, иногда даже просто интригующа, но согласитесь, очень неприятно, возвращаясь с задания, ощущать себя постаревшим на полный срок — от месяца до полугода, в зависимости от обстоятельств, — в то время как в реальности прошло всего десять-двадцать секунд, ровно столько, сколько нужно оператору, чтобы нажать на клавишу пуска, проверить контрольный отсчет и вытащить патрульного из колодца времени. Я знаю, что кое-кто из патрульных повредился в уме от такой работенки — отправляешься на задание, полгода ищешь в каком-нибудь XVI или X веке скрывшегося там террориста, спишь в навозе и ходишь, будто оборванец, возвращаешься, а жена говорит тебе как ни в чем не бывало: «Ты почему, милый, опоздал сегодня с работы на полчаса? Видимо, завел любовницу?» А от тебя, между прочим, пахнет не дорогими духами, а навозом. Поневоле свихнешься.

Я-то сохранил бодрость духа и тела, но потому лишь, что не имел в те годы не только жены, но даже подруги сердца. В конце концов, как я уже сказал, все заканчивается. Впрочем, все имеет и начало. Когда меня спрашивают любопытные, почему я оставил службу в патруле и перешел в звездные рейнджеры, обычно я отвечаю: «Наскучило! Все одно и то же». На самом деле это не совсем так. Просто случилось то, что всегда когда-нибудь случается с мужчинами, даже закоренелыми холостяками.

Я влюбился. Хорошо, если бы в женщину из плоти и крови. Сложность была в том, что влюбился я в богиню. Точнее говоря — в мраморного идола.

Произошло это так.

Голографическое изображение господина Брументаля, моего непосредственного начальника в патруле (живьем я его, кстати, ни разу не видел), призвало как-то меня под свои светлые очи и потребовало:

— Новое задание, Шекет: обнаружить и обезвредить Абруццо, диверсанта с планеты Биллизария. Настоящее его имя вам знать не нужно, тем более что произнести его вы все равно не сможете.

— Биллизария, — сказал я, поднапрягши память, — это, кажется, планета, на которой существует единственный в Галактике Институт экспериментальной ксенофобии?

— Совершенно верно, Шекет! И агенты этого института — в их числе Абруццо — шастают по всем планетам во все времена и провоцируют разборки на религиозной почве.

— Это у них такая тема для исследований? — поинтересовался я. — Я слышал, что их агент выдал Синедриону проповедника по имени Христос...

— Да тот же Абруццо и выдал! Внедрился под именем Иуды...

— Ага. Куда смотрел Иисус? — опечалился я. — Меня эта проблема с юности волновала. Он же был сыном Бога...

— Вы так думаете? — пробормотало изображение господина Бру-менталя, скептически окидывая меня своим всепроникающим взглядом.

— Неважно, что я думаю при исполнении служебных обязанностей, — отрапортовал я, понимая, что любой другой мой ответ будет расценен как указание на неполное служебное соответствие.

— Отлично, — приободрилось изображение начальства. — Кстати, чтоб вы знали: было проведено тайное расследование для выяснения именно этого вопроса — имел ли место заговор Иисуса с Иудой-Абруццо...

— И... — сказал я, потому что изображение господина Брументаля неожиданно замолчало, устремив взгляд к потолку.

— А? Нет, заговора не было. Иуда-Абруццо повел себя именно как Иуда... Впрочем, это неважно. Из-за Абруццо мы имели проблемы с изгнанием евреев из Испании, с... Не стану перечислять, — оборвало начальство собственный монолог. — Вам, Шекет, достаточно знать, что, по агентурным данным, его видели на празднике богини Афины неподалеку от Салоник в шестьдесят пятом году до новой эры. Вот вам фотография Абруццо, отправляйтесь.

Обычно я получал именно такие задания: точные и неопределенные в равной степени. Точно — кого нужно убрать, и очень неопределенно — как и когда это сделать. На мое усмотрение.

Я отправился в Древнюю Грецию с легким предчувствием того, что задание окажется не таким простым, каким выглядело вначале. Из колодца времени я вылез в реальность на каком-то холме, вдали виднелось море, а между мной и берегом вилась тропинка, по которой я пустился навстречу собственной судьбе. На краю оливковой рощи, тянувшейся вдоль берега на некотором отдалении от прибоя, стояло человек сто — типичные древние греки, здоровенные мужики в туниках с привязанными к поясу мечами самой разной длины; за одним типом совершенно зверского вида меч волочился, царапая острием землю.

Должен сказать, что и у меня вид был в тот момент не лучше — тунику и меч подобрал мне Иосиф Дар, большой знаток эллинизма. Я подошел, и меня встретили как своего — радостным ржанием.

— Ты принес жертву, незнакомец? — спросил меня толстячок. Он выглядел в этой компании белой вороной и потому наверняка был предводителем.

— Принес, — нагло объявил я и вытащил из-под туники тушку кролика, клонированного в лаборатории патруля. Я напряженно всматривался в лица мужчин, выискивая среди них лицо негодяя-диверсанта Абруццо.

Два события произошли одновременно: я увидел нужного мне человека, но стоял он в непосредственной близости от статуи богини Афины, и потому взгляд мой вынужден был скользнуть и по этому женскому лицу, и по этой женской фигуре...

Я понял, что больше мне ничего на свете не нужно для полного счастья.

Вам знакомо это ощущение — влюбленность в холодный мрамор? Причем, заметьте, я не был скульптором по имени Пигмалион, и мой творческий дар не мог вдохнуть в статую никаких жизненных сил. Но я был патрульным, и я мог сделать другое. Да, мог, но только после выполнения боевого задания, ибо, как вы понимаете, долг — превыше всего.

Я приблизился к статуе, опустив глаза, чтобы не встретиться взглядом с Абруццо, тушку кролика я держал в левой руке, а правую запустил под тунику, доставая парализатор. Но и наемник был не лыком шит, в комплекте его снаряжения наверняка имелось устройство для обнаружения всяких там пришельцев из времени. Как бы то ни было, не успел я подойти к Абруццо на нужное для захвата расстояние, как негодяй завопил: «Самозванец!» и бросился на меня с очевидным намерением сбить с ног.

То, что происходило на поляне в течение последующих десяти минут, можно охарактеризовать единственным словом: свалка. Все колотили всех, и больше всего досталось, по-моему, тушке кролика, которая, когда все успокоилось, оказалась разорванной на два десятка неравных частей и в качестве жертвы великой богине была, конечно, непригодна.

А у моих ног лежали два тела, туго стянутые бечевой. Одно тело принадлежало негодяю Абруццо, оно выгибалось дугой и страшно ругалось на ливийском диалекте итальянского. А вторым телом был тот самый грек, который при моем появлении спрашивал, принес ли я жертву. Можно было смело утверждать теперь, что таки да, принес, причем невинной жертвой оказался он сам.

Остальные мужчины столпились вокруг, а взгляды были направлены на меня с тем уважением, которое бывает вызвано безудержной храбростью и немыслимой физической силой. Они-то не знали, что сила была не моей, а храбрость — точно рассчитанной и отработанной месяцами тренировок в спецлагерях.

В тот момент меня, однако, не занимали ни эти очень древние греки, ни даже плененный негодяй Абруццо. Я протянул руку к статуе и спросил:

— Кто?

Согласитесь, вопрос был задан коротко и точно: я хотел знать, какая именно женщина позировала скульптору, когда он ваял это чудесное произведение. Однако меня никто не понял правильно, ответ, прозвучавший коротким выстрелом из полусотни глоток, был:

— Афина!

— Понимаю, что Афина, — буркнул я. — Не дурак. Я спрашиваю: чей земной лик послужил... э-э... прототипом для изображения?

Мужчины переглянулись. В иное время они непременно послали бы меня искупаться в море, применив для этого меры физического воздействия. Но сейчас я был победителем, и нужно было отвечать. Толстый предводитель, так и лежавший связанным у моих ног, сказал тонким голосом:

— Андромаха из Салоник, жена бондаря Диомеда.

— Очень приятно, — улыбнулся я. — Счастливо оставаться!

Я взвалил на плечо тело негодяя Абруццо, извивавшееся подобно ужу, и понес к колодцу времени, скрытому на вершине холма. Никто не пошевелился — кажется, меня приняли за одного из богов, явившегося на Землю, чтобы самому выбрать себе жертву.

Отправить преступника в XXI век было делом секунды. Абруццо исчез в колодце, а я остался. Согласитесь, у меня было на это полное право: задание я выполнил, все остальное — мое дело.

Никогда в жизни я не ощущал такого душевного подъема, как в тот момент, когда входил в Салоники по старой раздолбанной дороге мимо колонн, которые, должно быть, символизировали единение человечества с небесными силами.

— Эй, — спросил я у мальчишки, игравшего в пыли, — где здесь дом бондаря Диомеда?

— Там, — махнул рукой мальчишка, показывая то ли на противоположный край города, то ли вообще на небо. — Только его сейчас нет дома, наши воины приносят жертву богине Афине.

— Ага, — сказал я глубокомысленно. Значит, Диомед тоже был на поляне и слышал мой вопрос, равно как и ответ предводителя. А может, он и был предводителем, почему нет?

Я не стал углубляться в эту проблему — судя по всему, Андромаха была сейчас дома одна, и мне следовало проявить оперативность, пока противник не вернулся защищать свой тыл. Я припустил по улице, думая о том, что скульпторы любят приукрашивать свои творения, и что мне делать, если Андромаха окажется не юной женщиной, а бабой средних лет с выводком детей?

Это была бы катастрофа.

Во двор Диомеда я влетел, как поэт на крыльях Пегаса. Первое, что я отметил: тишина. Не было слышно детского крика, никто не бегал по двору и не гонял кур. Кур, впрочем, не было тоже.

Дом был небольшим, что-то вроде виллы. Я не успел постучать в дверь, она открылась сама, и на пороге возникла женщина.

Богиня Афина. Идол, созданный самой природой. Живая Андромаха оказалась прекраснее, чем мраморная. Все-таки скульптор не сумел правильно передать пропорции. Я тоже не сумею их передать, описывая то, что описанию не поддается.

— Господи, — сказала живая Андромаха, жена бондаря Диомеда, — Шекет, наконец-то! Ты не мог прийти раньше?

Можете представить мое состояние? Столбняк — слишком мягкое слово.

Андромаха подошла ко мне вплотную, протянула руку и вытащила у меня из-под туники шарик передатчика, прилепленный скотчем. Поднеся передатчик ко рту, она сказала:

— Агент Далия Гринфельд докладывает. Нахожусь в Салониках, спасена сотрудником патруля Ионой Шекетом.

— Далия, — только и смог прошептать я прежде, чем грохнуться в обморок.

Домой, в 2096 год, мы вернулись вдвоем. Вернулись, естественно, ровно в ту же минуту, в которую я отправился в Древнюю Грецию три часа назад по моему личному времени. Далия успела только сообщить мне, что, выполняя задание (я так и не узнал, какое — в патруле подобные вопросы просто неприличны), потеряла капсулу и оборудование, вынуждена была остаться в Салониках и для прикрытия даже выйти замуж за самого уважаемого в городе человека. Но она всегда знала, что в один прекрасный день на горизонте появится алый парус... То есть во двор войдет патрульный, и она, как честная женщина, отдаст ему всю свою любовь, как тот джинн, который обещал то же самое, сидя на дне бутылки.

— Разве ты меня знала? — спросил я Далию на второй день после свадьбы. — Ты меня видела раньше? Ты успела меня полюбить?

— Господи, Иона, — засмеялась жена. — Ты совсем потерял голову! Ты что, забыл, что имя у тебя было написано на лбу темпоральными красками? Никто не мог его видеть, но я-то, я-то тоже патрульная, я прочитала, как тебя зовут, когда ты вошел во двор!

Я даже сплюнул с досады. Верь после этого женщинам. И полагайся после этого на собственную память.

Бросив биллизарского агента в колодец времени и доложив начальству о результатах работы в Древней Греции (личные дела упомянуты не были, конечно), я крепко задумался о том, какие меры предпринять, чтобы раз и навсегда пресечь разрушительную работу Института ксенофобии. Как-то я даже набрался наглости и попросил аудиенции у изображения господина Брументаля, бессменного шефа Патруля времени.

— Проблему нужно решить раз и навсегда, — сказал я, стараясь придать голосу уверенность, которой на самом деле не испытывал, — иначе нам предстоит еще много веков исправлять последствия действий этих горе-ученых. То они создают ислам, то насаждают антисемитизм в России, то провоцируют резню армян в Турции...

— Вы правы, Шекет, — рассеянно ответило изображение господина Брументаля, читая одновременно какой-то очень пространный документ, занявший почти весь объем комнаты. — Вы правы, но вы ошибаетесь.

— Э-э... — сказал я, подняв брови.

— Вы правы, — терпеливо объяснило начальство, — когда говорите о малой эффективности наших действий. Это так. Но ошибаетесь, предлагая сбросить на Биллизар и этот чертов институт темпоральную бомбу. Я ведь правильно понял — вы это хотите предложить?

— Э-э... — повторил я. — Пожалуй. Нет института — нет проблемы.

— Вот типичное рассуждение практика! — воскликнуло изображение, расшвыряв по углам несколько сотен еще не прочитанных страниц. — Поймите, дорогой, там ученые работают, настоящие теоретики, гении, можно сказать! Наука, понимаете ли, стоит вне морали. А каждая наука должна иметь предмет исследований, вы согласны?

— Конечно, — кивнул я. — К примеру, если бы не было звезд, то не появилась бы и астрономия.

— Чушь! — воскликнуло изображение. — Вы переворачиваете все с ног на голову! Астрономия появилась бы все равно — раньше или позже, — но, не обнаружив звезд на небе, чем бы занялись первые астрономы, как по-вашему?

— Удавились бы с тоски, — ляпнул я, не подумав.

— Я был лучшего мнения о ваших мыслительных способностях, — холодно сказало изображение. — Не имея предмета исследований, астрономы вынуждены были бы его создать, вот и все.

— То есть вы утверждаете, — сказал я с глупым видом, — что сначала мог появиться интерес к изучению звезд, а только потом — сами звезды как плод деятельности астрономов?

— Это же очевидно! В мире, где идеи первичны, а материя вторична, иначе и быть не может!

— Да, — вынужден был согласиться я, — но ведь в нашем мире все наоборот: первична как раз материя...

— Шекет! — в ужасе воскликнуло изображение. — Не говорите при мне подобную чепуху, иначе вас придется уволить в запас. Мне нужно напоминать вам прописные истины? Скажите, разве дом, в котором вы живете, появился раньше, чем идея дома в голове архитектора?

— Ну... То дом...

— А государство Израиль разве не возникло сначала в мыслях Герцля?

— Ну... То государство...

— А мироздание? Разве оно не появилось после того, как...

— Хорошо-хорошо, — торопливо сказал я, не желая вступать с начальством в теологический спор. — Пусть так. Но какое все это имеет отношение к вредной для человечества деятельности Биллизарского института ксенофобии?

— Прямое, — буркнуло изображение и, видимо, решив, что уже потратило на меня слишком много своего драгоценного времени, заключило аудиенцию словами: — Поговорите с Мирбикипом, это академик-биллизарец, он сейчас гостит в Иерусалиме.

Изображение погасло, и мне не оставалось ничего другого, кроме как отправиться на поиски биллизарского ученого.

Я ожидал увидеть существо, похожее на агента Абруццо, отбывавшего наказание в тюрьме для особо бесперспективных преступников на Весте, а обнаружил подтянутого старика, которого можно было бы даже принять за человека, если бы не досадные отклонения: лишняя рука, торчавшая посреди живота, и два носа, расположенные на длинном лице симметрично друг другу где-то в районе ушей. Милое существо, в иных системах я впоследствии встречал и пострашнее.

— Это вас зовут Шекет, — агрессивно встретил меня биллизарец, — и это вы засадили в тюрьму одного из лучших наших агентов?

— А это вы, значит, послали его создавать для нас гадости в истории? — отпарировал я. — И после этого еще являетесь в Иерусалим и...

— И пользуюсь гостеприимством ученых, — подтвердил Мирбикип. — Шекет, вы вообще понимаете, что такое наука?

— Наука, — сказал я, — изучает явления природы и находит им объяснения.

— Гм... — буркнул он. — А если явления природы еще нет? Тогда наука обязана это явление создать, чтобы было что изучать! Так вот, когда мне было только двадцать биллизарских лет, я задумался над такой проблемой: почему в природе все одноименное отталкивает друг друга, а разноименное — притягивает?

— Не понял, — осторожно сказал я.

— Вы же изучали физику! — возмутился Мирбикип. — Одноименные заряды отталкивают друг друга? Да, отталкивают. Можно ли создать атом из одних протонов? Нельзя, он распадется. Мир без альтернатив немыслим! Для того чтобы понять, что такое добро, нужно иметь перед собой зло. Чтобы описать свет, нужно знать, что такое тьма. Это элементарно.

— Хорошо, — согласился я. — Но при чем здесь ксенофобия?

— Сразу видно, Шекет, что вы никогда не занимались академической наукой, — пожал средним плечом биллизарец.

— Это верно, я полевой патрульный.

— Оно и видно. А я с юности задумывался над главными вопросами мироздания. Вы знаете, что у нас на Биллизаре никогда прежде не было войн, а убийства происходили только случайно?

— Да? — поразился я. — Хорошо же вам жилось!

— Хорошо? — возмутился Мирбикип. — Мы видели только одну сторону бытия и ничего не знали о другой! Когда мне было двадцать лет, я, будучи гением от рождения, задумался. «Почему, — подумал я, — одноименные заряды в природе отталкивают друг друга, а разумные существа — нет? Почему один электрон, встретив другой, спешит прочь, не желая иметь с ним ничего общего ни в пространстве, ни во времени, а два разумных существа, напротив, стремятся сблизиться?»

— Потому что они разумны и понимают, что...

— Ничего они не понимают! — раздраженно сказал биллизарский ученый. — Они не понимают, что если в неживой природе существует нечто, оно может существовать и среди разумных существ.

— Может, но — зачем? — пожал я плечами.

— Затем, что это интересно! — воскликнул Мирбикип. — Когда мне было двадцать два, я собрался с силами и двинул в челюсть своему научному руководителю. У меня не было иного выхода! Я задумал создать новую науку и должен был иметь предмет исследований.

— Если нет звезд, их нужно создать... — пробормотал я.

— А, вы начали понимать! — возбужденно воскликнул Мирбикип. — В тот же день я ушел из института — ведь мне нужно было продемонстрировать, что и в обществе разумных одноименные заряды способны отталкивать друг друга. А потом я объявил о создании новой науки на ученом совете. Науку я назвал контрологией — изучением того, что противоречит общепринятому.

— Могу представить, как коллеги отнеслись к вашему докладу, — сказал я.

— Разумеется, положительно! В то время на Биллизаре никому и в голову не приходило, что можно выступить против чего бы то ни было! Я стал заниматься контрологией, но у меня, вы ж понимаете, не было предмета исследований — никто не желал поступать так, чтобы другому было плохо, никто не желал поступать вопреки мнению соседа... В общем, кошмар. А когда я предложил открыть лабораторию практической контрологии и прежде всего уволить половину сотрудников, чтобы я смог на их примере изучить действие отталкивания, то ученый совет со мной, конечно, согласился, но провести в жизнь такое постановление так и не смог. И что мне оставалось делать?

— Действительно, что? — только и смог сказать я, хотя понимал уже, куда клонит мой собеседник.

— Создать институт ксенофобии и ставить опыты на представителях других цивилизаций!

— И ученый совет с таким предложением, естественно, согласился, — вздохнул я.

— Конечно! Разве он мог отказать? Так я стал первым и бессменным директором института ксенофобии, набрал штат сотрудников и начал готовить из них полевых агентов для засылки на другие планеты.

— Погодите, — насторожился я. — Вы хотите сказать, что на других планетах, как и на Биллизаре, в то время никто не вступал друг с другом в конфликты, никто не воевал...

— Никто, — с сожалением сказал Мирбикип, — начинать пришлось практически с нуля.

— Когда же это было? — продолжал недоумевать я. — Насколько я знаю, на Земле, к примеру, люди испокон веков убивали друг друга. Неандертальцы, например...

— В этом году, — гордо сказал Виндикип, — наш институт отметил свое первое миллиардолетие.

— Сколько? — поразился я. — Институту ксенофобии — миллиард лет?

— Ровно миллиард, — подтвердил биллизарец.

— А... сколько же вам лично?

— Вы что, считать не умеете? Миллиард и двадцать три года, разумеется.

— Вы так долго живете? — вырвалось у меня.

— Мы живем вечно, — сказал Виндикип. — Почему бы нам не жить вечно, если на Биллизаре изначально не было никаких противоречий, в частности, противоречий между клетками организма? Наши клетки живут в мире друг с другом, и следовательно...

— Эх, — сказал я с сожалением, — почему я не биллизарец?

Но тут до меня дошло окончательно, и я воскликнул:

— Значит, это вы научили первое живое существо на Земле убивать своего соседа?

— Да, в то время я только начал создавать предмет для исследований контрологии.

— И на других планетах в Галактике...

— Практически на всех!

— Черт побери! — воскликнул я. — Вы из целой Галактики сделали предмет для исследований вашей дурацкой науки — контрологии!

— Почему дурацкой? — насупился биллизарец. — Наука не хуже других.

— Понятно, — сказал я, вставая. — Прощайте, не хочу пожимать вам руки, да и видеть больше не желаю.

— Замечательно! — воскликнул Виндикип. — Вы учитесь на ходу, Шекет! Именно так и должен поступать настоящий ксенофоб!

Я из принципа пожал ему все пять рук и вышел из гостиничного номера.

— Вы были правы, — мрачно сказал я изображению господина Брументаля, напросившись на очередную аудиенцию. — С институтом ксенофобии мы справиться бессильны. Иначе придется разрушить Вселенную и создать ее заново. То, что насаждалось миллиард лет, невозможно исправить за год-другой...

— Идите, Шекет, и работайте, — сказало изображение. — И не нужно думать о проблемах, которые вас не касаются. Вы согласны пойти в очередной рейд или нуждаетесь в отпуске? Дело в том, что в Атлантиде — двенадцать тысяч лет назад — два биллизарских агента пытались устроить государственный переворот. Мы должны им помешать.

— А зачем, — вырвалось у меня, — если Атлантида все равно погрузилась на дно океана?

Изображение господина Брументаля смерило меня пронзительным взглядом, и я сказал:

— Согласен. Атлантида так Атлантида. С биллизарцами у меня теперь свои счеты.

Когда я работал патрульным времени, мне иногда приходилось заниматься так называемым «отхожим промыслом» — то есть делами, прямо не связанными с моими профессиональными обязанностями. Вы ж понимаете: не каждый день служба безопасности раскрывает очередной страшный заговор, посягающий на основы существования Соединенных Штатов Земли. Обычно патрульный становится жертвой рутины: скажем, сбежал от Ханы Т. муж, и она обращается в полицию с просьбой — «найти и вернуть!». В полиции понимают, что отыскать след мужика, не желающего жить со своей дражайшей половиной, — дело нелегкое, если не сказать безнадежное при нынешней разветвленной и непредсказуемой сети межгосударственных транспортных линий. И тогда в Патруль времени поступает просьба: «А нельзя ли вернуться в такое-то время, когда Лео Т. лишь задумывал свой побег, и проследить, в какую именно сторону он навострит лыжи?»

«Разумеется, можно, — отвечает обычно мой непосредственный начальник господин Брументаль, чье голографическое изображение я имею честь лицезреть всякий раз, получая очередное пренеприятное задание. — И более того, мы это непременно сделаем, если вы заплатите...» И далее следует сумма цифрами и прописью, из которой сам патрульный обычно получает ровно столько, сколько ему следует по контракту за сверхурочную работу.

Так вот, вернувшись из Атлантиды после выполнения очередного задания, я услышал, как изображение господина Брументаля говорит с ехидцей в голосе:

— А теперь, Шекет, вам придется проявить максимум воображения, потому что задание, которое вы получите, совершенно необычно.

Когда такие слова произносит руководитель службы охраны времени, любому патрульному становится не по себе.

— Дело в том, — продолжало изображение господина Брументаля, — что у президента Ильи Сапира пропал любимый кот, и есть подозрение, что он отправился погулять в Колодец памяти.

— Сам? — поразился я кошачьей смелости.

— Нет, конечно, — пожало плечами изображение. — Президент Сапир разрезал ленточку в новом ответвлении Колодца, а кот, как обычно, бродил сам по себе неподалеку. Но когда президент вышел из помещения, кот за ним не последовал, а охрана так и не сумела обнаружить несчастное животное. Вы понимаете?

Чего тут было не понимать? Колодец памяти — это, по сути, музей, где собраны записи личностей великих людей прошлого, настоящего и будущего. Одни личности восстановлены по историческим документам и оставшемуся биологическому материалу, другие — по собственным многочисленным мемуарам, третьи скомпонованы из записей патрульных, которым доводилось заниматься своей деятельностью не в прошлом, а в будущем. Если кота не нашли, значит, ему удалось проникнуть в чью-то память, где он сейчас и обитает, не зная, какой переполох вызвало его исчезновение из реальности.

Новое задание показалось мне простым и неинтересным. Как я ошибался!

Огромный небоскреб, с надписью «Колодец памяти» над последним, сто пятнадцатым этажом, располагался около перекрестка Гивати по дороге из Тель-Авива в Ариэль. Я прибыл на место и для начала потребовал все сведения о коте господина президента. Оказалось, что звали его (кота, разумеется, а не президента) Шмулик, но домашние обычно обращались к нему: «Шмулик-жулик». Шмулику было от роду три года, и он, как оказалось, довольно часто пропадал из дома — потом либо возвращался сам, либо его находили на одной из свалок в обществе кошек легкого поведения.

Учитывая это обстоятельство, я решил попробовать счастья в Колодце номер 2, где хранилась память госпожи Ниры Стеллман, голливудской звезды первой трети нашего века, женщины весьма фривольного нрава, но талантливой, как Софи Лорен и Лиз Тейлор вместе взятые.

— Вы только осторожнее, — напутствовал меня оператор Колодца, выдавая универсальный Ключ памяти. — Нира была еще та штучка.

Я ничего не ответил — напоминать патрульному о необходимости соблюдать осторожность попросту невежливо.

В Колодец памяти обычно бросаешься как в омут — вытянув вперед руки и задержав дыхание. Так я и сделал. Память Ниры Стеллман находилась на третьем уровне хранения — это означало, что операторы полагали несущественной для будущих поколений личную жизнь великой актрисы, и потому сведения о ее многочисленных романах были из блока хранения изъяты, остались лишь воспоминания о работе на съемочной площадке. Почему-то операторы были уверены, что уж эти воспоминания не содержат ничего, способного поколебать нравственные устои общества.

Они ошибались так же, как ошибся я, воображая, что новое мое задание станет легкой прогулкой.

Обнаружив вход в память Ниры Стеллман, я отпер его универсальным ключом и немедленно оказался перед камерой на съемках супербоевика «Агамемнон-4». Хорошо, что нервы у меня крепкие, закаленные многочисленными экспедициями как в прошлое, так и в иные миры. Видите ли, все рассказы о великой актрисе, как о женщине очень раскованной, оказались детским лепетом по сравнению с тем, что я обнаружил на самом деле. Направленный на нее объектив кинокамеры она видела в образе... м-м... как бы это помягче выразиться... А уж кого Нира Стеллман видела перед собой вместо самого оператора!

Я человек привычный к любой неожиданности, но мне захотелось немедленно вывалиться из памяти актрисы в коридор и просить изображение господина Брументаля, чтобы меня избавили от выполнения задания.

Усилием воли я сдержался и даже заставил себя сосредоточиться, что неимоверно сложно, когда находишься в чужой памяти, и тем более — в памяти Ниры Стеллман.

Чтобы найти Шмулика, я должен был разобраться: есть ли в памяти актрисы нечто кошачье. Не повлияла ли на поведение Ниры Стеллман личность кота Шмулика?

Вот тут-то я и попался в ловушку, о которой не подозревал вначале.

Когда Шмулик влез в чужую память, он, как вы понимаете, не думал о сохранении ее структуры в неприкосновенности. Он вообще не думал, ибо разве коты способны мыслить? Своими когтями он расцарапал всю ткань памяти, которая стала похожа на материю, разодранную на полосы. А я влез в эти разрывы, не подумав о том, что и мои собственные воспоминания теперь поневоле впечатываются в эту структуру, поскольку она уже необратимо нарушена.

Наделе это выглядело таким образом. Стоя перед камерой и разыгрывая эпизод из супербоевика «Агамемнон-4», Нира Стеллман неожиданно повела себя, как мог бы повести кот Шмулик, попавший в тело патрульного, получившего задание уничтожить вражеского агента, проникшего в руководство Моссада в первые годы его существования.

А поскольку память, вообще говоря, структура неуправляемая, то мне ничего не оставалось делать, как наблюдать, не имея возможности вмешаться в ход событий, которые на самом деле, конечно, никогда не происходили.

Я протянула (не забудьте, что я была... был... ну, неважно... в памяти Ниры Стеллман и видел... видела... тьфу, черт... себя ее глазами) руку и схватила за нос оператора, зашипев при этом, как кот, поймавший мышь.

— Отвечай, — потребовала я, — кто заслал тебя в это время и от кого ты получил задание уничтожить Моссад!

Бедняга оператор уронил пульт управления камерой, и аппарат стоимостью в два миллиона долларов (полная трехмерность, круговой обзор и все такое) брякнулся об пол. А я, между тем, обернувшись, увидела глядевшего на меня во все глаза актера Нила Мейсона, моего партнера по съемкам, и немедленно попыталась вступить с ним в интимные отношения. Но поскольку память Ниры уже была нарушена, выразилось это в том, что я начала рассказывать Мейсону подлинную историю Моссада, представляя при этом его главу котом, желавшим уничтожить всех мышей на планете.

Память Ниры Стеллман была, как я уже сказал, испорчена безвозвратно, но память актера Нила Мейсона оставалась в первозданной неприкосновенности! Он решительно не помнил подобного эпизода в своей артистической карьере и потому пришел в страшное возбуждение. Размахивая руками наподобие ветряной мельницы, он вышел из роли и принялся доказывать мне, что я не права, ничего такого с ним никогда не происходило, и вообще, по его понятиям, интимные отношения — нечто совсем иное, не имеющее к Моссаду никакого отношения.

Я продолжала наступать, и некая частица моей памяти, понимавшая, что является отголоском воспоминаний какого-то патрульного по имени Иона Шекет, раздумывала над тем, что можно предпринять в подобной ситуации.

Сказать по чести, нам — всем троим (я имею в виду себя, Ниру и кота Шмулика) — помог случай. Впоследствии это обстоятельство я скрыл в своем отчете, начальству ни к чему знать, как на самом деле проходила операция, пусть воображает, что агент был на высоте и сделал все, что мог.

Когда я отвернулась, оператор (воспоминания его немедленно восстановились) поднял испорченный уже пульт и не нашел ничего лучшего, как воспользоваться им не по назначению. Я почувствовала жуткий удар по макушке, копна дивных волос, по которым вздыхали мужчины всего мира, смягчила удар, но в результате воспоминания Ниры Стеллман на миг отделились от памяти Ионы Шекета, и я смог взять на себя управление мыслительным процессом.

Я схватил в охапку кота и, не желая искушать судьбу, немедленно вывалился из съемочного павильона, из мемуаров Ниры Стеллман и из Колодца памяти, захлопнул все двери и...

В общем, задание-то я выполнил, кот Шмулик терся о мои туфли и что-то мурлыкал, но...

Видите ли, я действовал очень быстро и потому не успел полностью разделить наши со Шмуликом воспоминания. Теперь бедный кот время от времени, по словам президента Сапира, пытается рассказать ему о взятии Итаки, а мне постоянно вспоминаются ласковые кошки на карнизе виллы в Кейсарии.

Если вы думаете, что я получаю от этого большое удовольствие, то вы ошибаетесь.

Странное дело: время от времени мне сообщают о том, что видели меня, скажем, на планете Эльдара, хотя я там не был ни разу в жизни. А потом я вдруг встречаю человека, который утверждает, что меня не было на заседании Второго конгресса по клаустрофобии, хотя я точно помню, как спал в первом ряду во время доклада председателя Хостинского. Конечно, возможны накладки — например, я находился в этот момент во вселенной номер 45, а мой собеседник — во вселенной номер 84. Когда скачешь из одной вселенной в другую, всегда есть возможность ошибиться и оказаться где-то в двух экземплярах, а где-то вообще отсутствовать.

Кстати, вас не смущает, что я нумерую вселенные, будто книги в библиотечном каталоге? А как иначе, если мне приходится шастать из одной вселенной в другую? Я запутался бы, если бы однажды не решил пронумеровать вселенные. Знаете, как я это сделал? Очень просто. Выбрасываясь из белой дыры в очередной вселенной, я немедленно записываю ее номер с помощью газовых облаков, освещенных светом множества ярких звезд. Распылитель у меня всегда с собой, и в обращении он очень прост. А результат налицо: в любой вселенной, где я когда-либо побывал, видно теперь на фоне звездного неба огромное светящееся число, выведенное межзвездным газом: так во время воздушных парадов самолеты выписывают в небе числа и поздравления.

Кстати, это сравнение заставило меня вспомнить об одной очень неприятной истории. Во вселенную номер 26 я вылетел, помню, в совершенно растрепанных чувствах. За несколько часов до того мне удалось буквально в последнюю минуту освободиться от тяжелого креста, к которому меня пы. гь прибить мои еврейские соплеменники, давшие, видите ли, честное слово римлянам, что расправятся со мной по римскому обычаю, а не по традиционно еврейскому. Впрочем, быть побитым камнями я тоже не испытывал никакого желания. Спасшись от неминуемой гибели, я, естественно, покинул вселенную 25 без малейшего сожаления и в двадцать шестой вселенной оказался, очень надеясь на то, что вернулся наконец домой. Я даже готов был (на время, конечно) оказаться в цепких объятиях Далии — в конце концов, спасшись от креста, можно спастись и от женщины. Однако двадцать шестая вселенная не оправдала моих ожиданий. Увидев местные звезды, я поразился: они были так малы, что ими, казалось, можно было играть в футбол. Конечно, это преувеличение, вы ж понимаете, но все-таки — я обнаружил, к примеру, что любимая моя звезда Бетельгейзе, полностью сохранив свой внешний вид, стала почему-то раз в двести меньше размером.

Я отыскал Солнце и совсем приуныл: моя родная звезда сжалась до размеров Юпитера. Бывшего Юпитера, конечно, потому что планета Юпитер в здешней Солнечной системе имела размер чуть больше Луны. А Земля... Родная планета по величине оказалась не больше астероида, и, разглядев ее в телескоп, я решительно не мог понять, как посажу звездолет — ведь его посадочная платформа оказалась больше, чем весь Город Большого Яблока! Не мог же я сжечь половину планеты ради удовлетворения своей прихоти!

К тому же диспетчерская Главного космопорта на мои настоятельные вызовы не отвечала, и я кружился на высокой орбите, не зная, что делать, и не понимая, что, собственно, произошло в этом мире с планетой Земля.

— Ничего не произошло, — твердо сказал компьютер, когда я обратился к нему с вопросом. — Просто в этой вселенной постоянная тяготения в двести раз больше, чем во Вселенной номер один, где ты имел несчастье родиться.

Понятно, подумал я. Должно быть, сбой произошел еще в те мгновения, когда эта вселенная только-только взорвалась и законы здешней природы еще не сформировались окончательно. Двести раз, подумать только! Это означает, что здешнее Солнце в двести раз меньше, чем то, к которому я привык. Здешняя Земля... А уж о людях и говорить не приходится! Свифтовский Гулливер был больше лилипутов всего в дюжину раз, а какие из-за этого происходили неудобства! Я же в этом мире больше любого местного придурка в две сотни раз — как мне с ними разговаривать, если даже увидеть их я смогу только в сильную лупу?

Я понял, кстати, почему не слышно сигналов диспетчера космопорта — ведь и длина электромагнитных волн здесь уменьшилась в двести раз, мои приемники просто не способны принять такую частоту передачи!

Пришлось переходить на ручное управление. Конечно, я не мог отказать себе в удовольствии и посмотреть, как выглядит Израиль, уменьшенный природой до размеров мошава.

Сажать звездолет я не стал — мало ли, вдруг ненароком раздавлю небольшую страну типа Сан-Марино или Лихтенштейна! Но болтаться на орбите тоже было мало удовольствия, и я спустился на Землю в рабочем скафандре. Пролетел сквозь атмосферу, плюхнулся в море — подальше от греха! — и до берега добирался вплавь.

Из воды я вылез там, где на карте «моего» Израиля значилась Газа. В «моем» Израиле и в мое время это была пустынная местность, поскольку еще в начале XXI века почти все население этого города сбежало в Египет и Саудовскую Аравию от бесчинств собственных руководителей. Точно не помню, что тогда произошло, кажется, преемник Арафата поссорился с мэром Газы, тот пригрозил отделиться, преемник великого раиса не стерпел наглости и обработал Газу пестицидами, будто это был не город, а плантация с сорняками.

Я вышел на берег и снял скафандр. С высоты моего роста я видел Тель-Авив — будто карту на зеленом фоне с голубой каймой берега. Как вы понимаете, у меня не было и быть не могло никаких враждебных намерений — я всего лишь хотел узнать, как развивалась история этого мира. Может быть, здесь, где все такое маленькое, зло тоже оказалось невелико? Я пристроил к глазам сильный телескопический бинокуляр и принялся вглядываться в сеть далеких улиц.

Первое, что я увидел, было жерло танкового орудия, направленного мне прямо в левый глаз. Сейчас неведомый танкист нажмет на гашетку... Я дернул головой как раз вовремя, чтобы снаряд, выпущенный мне в лицо, пролетел мимо. Вряд ли он сумел бы причинить мне вред — он был меньше булавочной головки, — но сознание, что в меня стреляют, было очень неприятным.

Нужно было срочно налаживать контакт, и единственное, что мне пришло в голову, — написать на собственном лбу: «Я — свой. Мое имя Иона Шекет. Я — из другой вселенной». Я бы написал и больше, но мой лоб оказался нс столь большим, как мне представлялось, когда я глядел в зеркало.

Видели бы вы, что тут началось! Булавочные головки засвистели мимо, как комары в жаркий день. Стрелявшие, видимо, хотели только напугать меня, потому что ни один снаряд не попал в цель — если конечна, целью был я.

Минуту спустя я увидел два десятка блох, которые кружились перед моими глазами. На самом деле это были бомбардировщики, и, если они несли в бомбовых отсеках по два-три мощных фугаса, то могли даже доставить мне кое-какие неприятности. Я взмахнул рукой, и блохи пустились наутек.

Я ткнул себя пальцем в лоб, привлекая внимание к надписи, не увидеть которую мог бы разве слепой дервиш. И что вы думаете? Мне ответили!

Самолеты закружились над Тель-Авивом будто на военно-воздушном параде, выписывая в небе с помощью трассеров слова, повергшие меня в состояние шока. Вот что я прочитал:

«Иона Шекет! Через минуту будешь подвергнут атомной бомбардировке! Предателю — смерть!»

Вот так раз! Мое имя им известно — это естественно, наверняка я и здесь существую или существовал прежде. Но что я мог сотворить, чтобы меня сочли гнусным предателем, достойным смерти? Атомная бомбардировка, подумать только. Меня не спасет никакой скафандр. Нужно убираться!

Но я не мог так просто вернуться на орбиту — меня снедало любопытство. Что я, в конце концов, сделал плохого?

Я стер ладонью надпись с собственного лба и начертал другую: «В чем моя вина? Я — из другой вселенной, мне ничего не известно о вашем Ионе Шекете!»

Самолеты перестроили звенья, и в небе начала вырисовываться надпись:

«Иона Шекет — предатель! Ты воспользовался доверчивостью дирекции Института времени, проник в кокон Вселенной и изменил мировые постоянные! Из-за этого человечество не может выйти на пределы Солнечной системы. Человек не может покорить Галактику! Смерть Ионе Шекету!»

Поскольку, пока я читал всю эту чушь, минута истекла, я не стал искушать судьбу и включил ранцевые двигатели. Должно быть, я снес половину Синая, но меня это уже не волновало.

— Послушай, — пожаловался я корабельному компьютеру, когда вернулся на борт, — что происходит? Я понял, что местная Вселенная так мала потому, что местный я забрался в то время, когда Большой взрыв еще не произошел, и что-то там учудил. Ну и что? Чем им плохо?

— Думать головой надо, — буркнул компьютер. — Изменились не только постоянная тяготения, но и скорость света. До ближайшей звезды нужно добираться несколько тысяч лет — по своему счету времени. Галактика для них закрыта. Неудивительно, что они на тебя так взъелись.

— Вот оно что... — протянул я. — Что ж, нужно исправлять ошибку, хотя вовсе не я ее совершал. Ты можешь вернуться во времени к моменту Большого взрыва?

— Я тебе не извозчик, — возмутился компьютер. По-моему, ему просто не хотелось ввязываться в историю, ведь прошлое, в отличие от будущего, непредсказуемо.

«Назад, — хотел приказать я, — к моменту Ноль!» К счастью для мироздания, я вовремя вспомнил, что уже бывал в Коконе Вселенной.

Злые языки говорят, что в Кокон Вселенной я сбежал от преследовавших меня особ женского пола. Я намеренно не употребляю слово «женщины», поскольку в число упомянутых особ были включены (сам слышал!) Эпиромена, предсказательница с Дельты Волка, Рбанка, повариха с Беты Кормы, и даже Пупридагония, жившая в космическом вигваме на полдороге между Солнцем и Тетой Южного Креста. Только человек с исключительно извращенным воображением мог распространять слухи о моей якобы интимной связи с госпожой Пупридагонией — попробуйте сами совокупиться с существом длиной три с половиной километра, обладающим семьюстами конечностями и таким же количеством болтающихся на привязи желудочков. Если после такой попытки вы еще будете пригодны к употреблению даже в качестве дневного сторожа в борделе на Каппе Телескопа, то я должен сказать, что преклоняюсь перед вашими сексуальными возможностями.

Короче говоря, я хочу изначально отмести все эти гнусные инсинуации — в моей экспедиции не было ничего, кроме научного любопытства. Я понимаю, что в наши дни, когда люди думают, в основном, о собственном благополучии, научное любопытство выглядит нелепым анахронизмом, и никто не хочет верить, что исключительно из-за жажды знаний нормальный человек способен отправиться туда, куда не только Макар телят не гонял, но даже сам Великий Ругатель Беня Бенгальский не посылал своих любимых врагов.

В дни моей молодости все было иначе. Помню, когда я служил в Патруле времени, любой из салаг способен был в обеденный перерыв из любопытства смотаться на часок-другой в Грецию времен Архимеда или Рим эпохи Кесарей. А сейчас первый вопрос, который задает молодой человек, если предложить ему поездку на Олимп времен Зевса и Юноны: «Сколько зеленых мне за это отвалят?» Под зелеными он, ясное дело, имеет в виду редкие по нынешним временам эвкалиптовые листья, а вовсе не то, о чем вы, я уверен, подумали.

За всю свою долгую жизнь я заработал немало зеленых, а потратил еще больше, и потому честно могу сказать: деньги — тлен. А вот узнать что-нибудь новое или, тем более, самому это новое создать — вот истинное счастье для космопроходимца! Если человек испытывает наслаждение, создавая новую жизнь, то можете представить, в какой экстаз можно впасть, создавая новый закон природы!

Впрочем, нет, вы себе этого представить не можете, потому что никогда не были со мной в Коконе Вселенной.

Идея зародилась в моем мозгу давно и была проста, как коровья лепешка, пролежавшая на солнце две недели. Судите сами. Работая в Патруле, я, бывало, забирался в прошлое на тридцать-сорок тысячелетий, а однажды в погоне за аргентинским диверсантом Бадашем отправился аж на триста миллионов лет назад, во времена динозавров. Мог бы, в принципе, сунуть нос в прошлое и на миллиард лет — вопрос тут только в подзарядке батарей и в том, чтобы диспетчер сидел спокойно и не пытался вытащить меня из прошлого с помощью аварийной системы возврата. Я лично знал человека, видевшего своими глазами, как на месте планеты Земля бурлил в космосе жидкий раствор протовещества — было это, как вы понимаете, пять миллиардов лет назад, а впечатлений этому свидетелю хватило на всю его оставшуюся жизнь.

Но если можно отправиться на пять миллиардов лет в прошлое, то почему не на десять? А если можно на десять, то почему не на все двадцать пять?

Вот тут-то и возникает противоречие. Невозможно (что за жуткое слово!) опустить машину в Колодец времени на двадцать пять миллиардов лет, потому что в то время нашей Вселенной еще не существовало. А был Кокон, который взорвался двенадцать миллиардов и триста миллионов лет назад. В то время еще просто не было никакого времени, и потому машины времени были так же непригодны для путешествий, как непригодны для полетов по воздуху велосипеды и мотороллеры. Может, поэтому до меня никто и не пробовал проникнуть в самую заповедную точку мироздания — самую странную, самую неизученную и самую привлекательную.

Как-то я сказал себе: «Иона, ты уже побывал чуть ли не на всех звездах Галактики! Не пора ли совершить наконец свой геркулесов подвиг?»

«Пора!» — ответил я на этот вопрос и принялся готовиться в дорогу.

Перво-наперво я сказал всем знакомым, что ухожу в отпуск и искать меня не нужно даже по сотовой галактической связи, потому что я все равно не отвечу. Потом я заявил своей жене Далии, что намерен недели две поработать в библиотеке Кнессета, поскольку хочу в начале осенней сессии внести законопроект о налоговых льготах для космических путешественников. У меня вылетело из головы, что я, в отличие от моего знакомого Нисима Кореша, не являюсь депутатом, и потому предлагать законопроекты могу лишь стоя перед зеркалом. Далия, будучи женщиной здравомыслящей, мне об этом напомнила, испортив настроение на все время путешествия.

Итак, решив отправиться в прошлое на двенадцать миллиардов и триста миллионов лет, я прежде всего переоборудовал машину времени таким образом, чтобы автоматика прервала эксперимент, если Вселенной начнет грозить реальная опасность. Мне не хотелось, чтобы из-за моего любопытства перестал действовать, скажем, закон всемирного тяготения!

Потом я запасся самой лучшей записывающей аппаратурой, чтобы оставить потомству точные данные о моем путешествии. И наконец, я не пренебрег и продуктами питания, поскольку не имел ни малейшего представления о том, сколько времени придется мне проторчать в таком месте, где самого понятия времени не существовало. Как, кстати, не существовало и понятия пространства. Действительно, господа, о каком таком пространстве-времени можно говорить во Вселенной, сжатой в математическую точку без длины, ширины и высоты?

Что будет при этом с телом космопроходимца Ионы Шекета, я не хотел даже думать. В конце концов, Амундсен, отправляясь на Северный полюс, тоже понятия не имел о том, что его ждет в этой удивительной точке земного шара. Не говорю уж о Владимире Ульянове-Ленине, который, устраивая в тысяча девятьсот семнадцатом году революцию в России, знать не знал, чем это грозит всему человечеству. Чем я хуже, скажите на милость? Я не знал, что ждет меня в Коконе Вселенной — ну и ладно, для того и отправляюсь, чтобы испытать это на собственной шкуре.

Говорят, что, когда я нажал на кнопку старта, на половине Земли (от Метулы до Иоганнесбурга) полетели пробки. Не из бутылок шампанского, которые никто и не подумал открыть в честь моей экспедиции, а из распределительных энергетических щитов. И в результате на добрых два часа половина Земли осталась без электроэнергии. Впрочем, это мелочи, наука требует жертв.

Я об этом не знал — моя машина проваливалась в прошлое со скоростью два миллиона лет в секунду. Падать во времени мне предстояло почти три часа, и я принялся перечитывать «Введение в общую теорию относительности» Альберта Эйнштейна, бестселлер начала прошлого века. Книга давно устарела, и я взял ее с собой только потому, что иначе пришлось бы прихватить «Умри со страстью» Долы Штеккер — почему-то только эти две книги лежали на моей тумбочке, когда я собирал вещи для путешествия.

Зачитавшись (особенно увлекательным было описание тензоров четвертого порядка, свернутых по диагональным осям), я не заметил, как машина пронеслась через все века истории Земли, вывалилась в протопланетное облако, провалилась сквозь газовую туманность, еще не ставшую Солнцем, а потом оказалась в серой пустоте, поскольку ни звезд, ни галактик еще не существовало. Дурное предчувствие охватило меня, когда машина достигла момента взрыва, положившего начало расширению Вселенной. Я поднял глаза от книги и понял, что все — дальше ехать некуда.

Мы были в Коконе Вселенной.

За бортом не было ничего. То есть совсем ничего: ни пространства, ни времени, ни материи, ни духа, ни даже объявления: «Проезд запрещен!» Не было света, тьмы, прошлого, настоящего и будущего. На какое-то мгновение (внутри машины время, естественно, текло своим чередом) я ощутил себя всемогущим Богом, парящим над бездною. Разумеется, я немедленно отбросил эти кощунственные мысли, мысленно попросив прощения у того, кто, возможно, создал Кокон Вселенной и собирался распорядиться этой своей игрушкой по собственному усмотрению. А я тут, понимаете, расселся и мешаю претворению замыслов.

Странное томление охватило все мои члены без исключения. Я понимал: оттого, что я сейчас сделаю, что скажу и даже что подумаю, зависит будущее моего мира. Щелкну пальцами, и, когда Кокон взорвется, электроны окажутся заряжены положительно, а не отрицательно. Или — я, к примеру, скажу «Эх, хорошо!», и это приведет к тому, что в будущей Вселенной у женщин окажется три груди вместо двух. Достаточно мне просто подумать «ну и духота», и много лет спустя на очередных выборах к власти придет левое правительство.

Осознав неожиданно собственную значимость для судеб мироздания, я застыл в кресле, стараясь не совершать ни единого движения. Я прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего. И я уставился в какую-то точку на потолке, чтобы мысли мои застыли в положении «смирно».

И будь что будет!

Вы пробовали неподвижно сидеть, глядя в пространство и не думая ни о чем? Если это удавалось, то вам прямая дорога в индийские йоги. А я простой космопроходимец — человек действия и буйной фантазии. У меня немедленно зачесались все члены без исключения, но в неопределимом пространстве Кокона я не понимал, какой мой член где находится. А тут еще и в носу зачесалось. Я сдерживал себя сколько мог, но все же не выдержал, чихнул и...

В этот момент Кокон взорвался, будто моего чиха ему недоставало, как недостает бомбе искры в детонаторе.

Возникло пространство, и моя машина начала куда-то стремительно падать. Возникло время, и моя машина устремилась в будущее, нарушая все еще не сформировавшиеся законы природы. Ая и подумать не успел о том, что надо, вообще говоря, о чем-нибудь подумать. Сработало реле возврата, и машина грохнулась на свою площадку в лаборатории Патруля, откуда я не так давно начал свое путешествие.

Я вылез из кабины, преисполненный сознания собственной значимости.

— От какой малости зависит судьба мира! — сказал я подоспевшему дежурному оператору. — Если бы я не чихнул, Кокон Вселенной, возможно, никогда бы не взорвался!

— Да? — философски заметил тот. — Но тогда и нас с вами не было бы, и вы не смогли бы отправиться в Кокон и чихнуть, и что тогда?

Я посоветовал ему обсудить эту проблему в кругу семьи, а сам отправился в ближайшее кафе, чтобы за чашкой капуччино восстановить в памяти это удивительное приключение. В кафе я встретил своего старого приятеля, и мы с ним наломали немало дров, отправившись вдвоем на планету Единорогов.

Когда я женился на Далии, то после первой же брачной ночи потребовал, чтобы моя супруга немедленно уволилась из патрульной службы времени. Я не мог представить себе Далию наложницей у какого-нибудь султана Брунея — а ей наверняка пришлось бы играть эту роль, выполняя не только служебные, но и несколько иные обязанности.

— Вот еще! — воскликнула Далия. — Я профессиональный патрульный. Мой стаж — три местных месяца и пять темпоральных лет!

— Вот именно, — сказал я. — При таком образе жизни завтра окажется, что ты старше меня на три года, а через неделю — что я старше тебя на десять лет. Невозможно жить с женой, если не знаешь ее возраста! Не говорю о жизненном опыте, — добавил я, многозначительно глядя на супругу.

— Ах, вот что тебя волнует! — вскипела Далия, и я подумал, что наш брак грозит развалиться в первый же день своего существования. — Ты собственник. И вот что я тебе скажу, милый: я хоть сегодня уволюсь из Патруля, но при одном условии.

— При каком? — насторожился я.

— Если ты сделаешь то же самое! Или ты воображаешь, что я буду спокойно ждать тебя вечерами со службы, не зная, кто ко мне вернется: тот же Иона, что ушел утром, или постаревший на год или десять лет незнакомый мужчина?

Представив эту картину, я вынужден был согласиться.

— Ты права, милая, — сказал я. — Сегодня же подадим рапорты.

Изображение господина Брументаля сказало нам с Далией, когд мы предстали пред его светлые очи:

— Знаю, знаю... Не вы первые, не вы последние. Почему-то патрульные, женившись или выйдя замуж, немедленно покидают службу. Я ждал вашей просьбы, и потому мои секретари подготовили контр предложение. Почему бы вам не перейти в звездный патруль? Работа интересная и достаточно опасная, чтобы вы на нее согласились, гос подин Шекет. И в то же время не связанная с изменениями времени, и потому у вас, госпожа Шекет, тоже не должно быть возражений.

— У меня нет возражений, — выпалила Далия, даже не посмотрев в мою сторону. Возражений не было и у меня, но почему я должен был идти на поводу у женщины?

— Нужно подумать, — сказал я. — Насколько я знаю, это довольно скучное занятие: мотаешься между звездами, ждешь, когда что-нибудь случится, и так можно ждать годами, это ведь не то, что ловля диверсантов в колодцах времени...

— Эту реплику я тоже предвидел, — сказало изображение господина Брументаля. — И потому вы сразу получите конкретное задание. По сведениям спутников наблюдения, в сторону Земли движется астероид номер семь-четыре-пять-один-один. Если не принять мер, он упадет в районе Северной Африки через полтора года и весь Магриб станет продолжением пустыни Сахары. Почему бы вам с женой, господин Шекет, не заняться этой проблемой, пока за нее еще не ухватились журналисты? Не нужно доводить дело до паники.

— Согласны! — воскликнула Далия прежде, чем я успел раскрыть рот.

— Послушай, — сказал я жене несколько минут спустя, когда мы, подписав бумаги, необходимые для перехода из Патруля в МСБ (Межзвездную службу безопасности), — послушай, не могла бы ты оставлять все-таки за мной, как за мужчиной, последнее слово?

— Так именно твое слово и было последним! — удивилась Далия. — Ты что, не помнишь? Именно ты сказал «до свидания», когда мы выходили из кабинета. Я еще подумала, что нужно тебя поправить — ты должен был сказать «прощайте», — но решила оставить последнее слово за тобой, как ты хочешь...

Наш звездный катер «Лолита», на котором нам с Далией предстояло провести не один год супружеской жизни, стоял на стапеле космопорта и со стороны выглядел висевшим без всякой видимой поддержки полушарием. Будто половинка Луны взошла над летным полем. Внутри была всего одна каюта, и я сразу подумал о том, что, если мы вдруг поссоримся (всякое бывает в семейной жизни!), то единственным местом, где я смогу уединиться, окажется наружная поверхность. Надо будет сделать ремонт и соорудить в каюте хотя бы временную переборку...

Взлетели мы в тот же вечер, получив из Главной обсерватории необходимую документацию. «Лолита» оказалась на редкость маневренным суденышком, особенно если учесть, что от меня, как от капитана, требовалось всего лишь давать четкие команды с указанием, чего я, собственно, хочу. Все остальное выполняла судовая автоматика. Думаю, что робот-навигатор с удовольствием взял бы на себя и командование, но кто бы ему это позволил?

Астероид с длинным номером только подлетал к орбите Марса со стороны Юпитера, и потому у нас с Далией еще оставалось достаточно времени для того, чтобы устроить себе небольшое свадебное путешествие.

— Давай заглянем на Марс, — предложила жена.

— Лучше на Венеру, — возразил я. — Это небольшой крюк, но зато там замечательные грязевые ванны, лучше, чем на Мертвом море.

— Тебе бы только вывалять кого-нибудь в грязи, — возмутилась Далия. — К тому же на Марсе нам будет легче следить за приближением астероида.

Пришлось согласиться, хотя последнее слово я все же оставил за собой. Я сказал: «Старт!» — и «Лолита», скрипнув стабилизаторами, будто протезами, поднялась в воздух.

Вы когда-нибудь были на Марсе? Я имею в виду не виртуальный Марс, по которому любят путешествовать дети в возрасте от семи до семнадцати, но Марс настоящий, с его песчаными бурями и полным отсутствием каких бы то ни было развлечений? Я пытался найти заведение, где можно было бы если не проиграть свои деньги, то хотя бы что-то на них купить. Оставив жену на «Лолите», я хотел было пуститься во все тяжкие, но вернулся в дурном настроении, поскольку Марс оказался даже хуже, чем представлялось по путеводителям и проспектам.

— Пока тебя не было, — сухо сказала Далия, — я проверила данные по астероиду... кстати, я не могу называть его по номеру, это неприлично, я дала ему имя «Бутон»... так вот, я проверила данные по Бутону. Если мы немедленно не займемся делом, может быть поздно — у Бутона изменилась орбита, и он упадет на Землю раньше, чем там рассчитывают.

— Как может измениться орбита у камня? — возмутился я, но, взглянув в глаза Далии, решил, что возмущение мое основано на незнании ситуации.

Черт побери, мне было достаточно бросить взгляд на экран, чтобы убедиться в правоте супруги! Бутон летел теперь совсем не по той траектории, что всего час назад! Пока я ходил гулять, Творец передвинул этот кусок камня совсем в другое место. Это действительно мог сделать только Творец — ведь не сам по себе камень начал прыгать, будто заяц!

— Камень? — сказала Далия. — Какой камень? Это — межзвездный корабль!

Мне достаточно было бросить на экран второй взгляд, чтобы убедиться, что и на этот раз Далия оказалась проницательнее меня. Отсюда, с Марса, форма Бутона была видна куда более отчетливо, чем с Земли: конечно, это было искусственное небесное тело! И его мы хотели уничтожить, подумать только!

С другой стороны, что оставалось делать? Ведь новая траектория однозначно выводила Бутон прямо в точку падения, и точкой этой теперь был не Магриб, а Иерусалим!

— Взлетаем, — сказал я. — Разберемся в пути.

Сутки спустя «Лолита» повисла над поверхностью инопланетного корабля, не подававшего признаков жизни, не отвечавшего на сигналы и вообще делавшего вид, что он — камень, на который не нужно обращать внимания.

— Послушай-ка, — сказал я Далии. — Ты помнишь, какую панику поднимали ученые каждый раз, когда обнаруживали в космосе астероид, способный, в принципе, упасть на Землю?

Конечно, помнить это Далия не могла — да и я тоже, — поскольку события эти происходили до нашего рождения. Тогда, в конце XX и начале XXI века, почти ежегодно астрономы открывали малые небесные тела, которые грозили Земле столкновением. Столкновения в конце концов не происходило, и все успокаивались — до нового открытия.

— Я поняла, что ты хочешь сказать, — заявила Далия. — Те астероиды тоже были инопланетными кораблями, но на Землю не падали, потому что...

— Потому что это была пристрелка! — выпалил я. — Как у артиллеристов: перелет, недолет... А теперь — в точку! Понимаешь? Кто-то там, в межзвездном пространстве, стреляет в Землю и хочет ее уничтожить.

Уничтожить Бутон, конечно, трудностей для нас не представляло, но теперь становилась важной другая задача: найти и обезвредить «артиллериста», направлявшего к Земле свои снаряды.

— Оставайся на борту, — сказал я Далии, — а я перейду на Бутон и заложу взрывное устройство.

— Может, просто запустим ракету? — предложила Далия.

У меня были свои соображения, и потому я ответил:

— Нет, я хочу сделать все чисто.

Если у Далии и возникли какие-то подозрения, она предпочла оставить их при себе.

Час спустя я высадился в рабочем скафандре на поверхность инопланетного корабля-бомбы. Далия не знала, что кроме заряда взрывчатки у меня было еще кое-что в многочисленных карманах скафандра. Установив заряды по периметру Бутона, я направился к видневшемуся неподалеку от носовой части люку, на ходу говоря:

— Далия, солнышко мое, извини, но тебе придется побыть на «Лолите» одной. Я намерен совершить небольшое путешествие на планету, запустившую Бутон. Наверняка у этой посудины есть программа возвращения, и я ее задействую, уж будь уверена, в технике я разбираюсь, даже пылесос умею починить, а тут всего лишь инопланетная конструкция...

Вот так я и убил двух зайцев. Во-первых, освободился от начавшей уже надоедать женской опеки, а во-вторых, побывал на планете, жители которой оказались самыми большими антисемитами во Вселенной, хотя и не подозревали об этом.

Вы, конечно, хотите знать все о моем путешествии на планету непуганых антисемитов? Вообще говоря, в свое время я обещал начальнику генерального штаба вооруженных сил Израиля генерал-майору Эзре Битону, что никому и никогда не проговорюсь о виденном. Никому и никогда — сильная клятва, верно? Так вот, я подумал, что, если рассказывать не кому-нибудь, а всем сразу, и не когда-нибудь, а постоянно и при каждом удобном случае, то получится, что я вовсе не нарушаю данного мной слова. Согласны?

Итак, оставив Далию скучать на борту звездолета-разведчика, я отправился на совершенно неизвестную планету. Конечно, я понимал, что это опасное предприятие, но разве безопасность Земли не дороже моей собственной?

По пути я изучал каждый текст, который удавалось обнаружить на борту, — хотел составить начальное представление об аборигенах. Кстати, вы пробовали составить представление о характере якутов, изучая якутские книги? Ах, вы не знаете якутского? Именно это я и хотел сказать — ведь и я тоже не знал ни слова из того языка, на котором разговаривали и писали хозяева планеты, пославшей к Земле корабль-убийцу. Но кое-что я все-таки понял.

Все они были антисемитами. Серьезно! Совершенно не зная евреев, они ненавидели их всеми фибрами своей души. Достаточно было послушать запись, которую каждые полтора часа повторяли корабельные динамики. Жесткий мужской голос с металлическими интонациями говорил по-русски: «Ух, евреи! Я бы вас всех!» В голосе звучала ненависть, уж мне ли не знать этого чувства!

Через полтора часа тот же голос говорил: «Ух, евреи! Всех бы вас!» И еще через полтора часа: «Ух, евреи! Да вас бы чтоб!»

Можете себе представить, какие чувства владели мной все три недели полета от пояса астероидов к планете Дарсан, что находится в системе красной звезды Вольф 453?

Подобно археологам моей родной планеты, я бродил по кораблю, надеясь найти хотя бы один текст, написанный на двух языках сразу — хорошо бы, конечно, на иврите, но годился бы также русский, английский, испанский, французский, китайский или любой иной из сорока восьми языков и наречий, выученных методом гипнопедии в те годы, когда я мучился от безделья, не получив приглашения на офицерские курсы. Но — странное дело! — аборигены Вольфа 453 не могли писать ни на одном из земных языков, тексты состояли из каких-то немыслимых закорючек, изобразить которые не смог бы даже китаец. И в то же время голос корабельного диктора повторял одну и ту же фразу на чистом русском, призывая гнать евреев, и вообще «чтоб, да вас, да наконец...» И так далее.

Хорошо, что, отправляясь на иноземный корабль, я прихватил с собой в рюкзаке скафандра запас концентрированного питания, иначе мне пришлось бы всю дорогу голодать, поскольку пища аборигенов не предназначалась для желудка земного человека. Никто, уверяю вас, не смог бы даже надкусить твердый и издающий неприятный запах батон, которым потчевал меня корабль. В центре рубки управления находился круглый стол для еды, в нем было круглое отверстие, а рядом круглая кнопка. Если ее нажать, то из отверстия появлялся круглый предмет, напоминавший хлеб, но пахнувший, будто брикет сероводорода. Если аборигены Вольфа 453 питались этой дрянью, то можно себе представить, как они должны были ненавидеть все живое, и в первую очередь, почему-то, жителей планеты Земля.

Возможно, я мог бы научиться управлять инопланетным кораблем, но я не ставил перед собой такой задачи — зачем мне ненужные знания, если Бутон наверняка мог сам доставить меня на Вольф 453?

Он и доставил. Я как раз уничтожал последнюю концентрированную булку и выслушивал сентенцию типа «Ух, евреи! Да неужто, чтоб!», когда гнусным голосом взвыла сирена, в передней панели раскрылся большой экран, и красный карлик Вольф 453 предстал передо мной во всей своей скромненькой красе.

Звезда как звезда, скажу я вам. Ни протуберанцев, ни даже короны. Просто красный пятнистый шар, будто смотришь на Солнце через темное стекло. «Бутон» летел к зеленой планете, которая полумесяцем светилась чуть в стороне от Вольфа 453. По моим прикидкам, до посадки оставалось чуть больше суток, и я представлял, в каком состоянии выйду на поверхность. Только что я съел последнюю крошку хлеба, и до обеда, которым меня, возможно, угостят аборигены, оставалось не меньше двадцати четырех часов!

А если они не захотят меня кормить, а, наоборот, скажут: «Ух, еврей! Да мы тебя!»?

Я вытащил из кобуры и прочистил табельное оружие — лазерный пистолет с хлопушкой. Остроумное изобретение: обычно лазерник стреляет бесшумно, но что это за стрельба, скажите на милость, если нет грохота? Вот конструкторы и приделали к пистолету хлопушку, которая при каждом выстреле издавала резкий звук, способный разорвать барабанные перепонки.

Ну и ладно, пусть эти антисемиты попробуют не накормить меня обедом из трех блюд! Надо будет им сразу сказать, чтобы хлебом не угощали, поскольку это не для моих зубов. Главное, что они говорят по-русски, хотя и пишут по-своему.

«Бутон» опустился посреди вспаханного поля. Кажется, здесь даже были какие-то всходы, но я не силен в сельском хозяйстве и потому не скажу, был это овес или, скажем, конопля. Двигатели смолкли, я открыл люк, вылез на борозду, немедленно погрузившись по щиколотку в местную грязь, и снял лазерный пистолет с предохранителя.

Корабль проводил меня возгласом: «Ух, евреи! Вам бы туда бы!» И почти сразу появился автомобиль с первыми аборигенами. Колымага больше всего напоминала кузнечика, которому приделали львиную гриву, а сами аборигены в общем были похожи на людей, разве что руки у них были длиннее туловища и волочились по земле, будто хвосты.

— Здравствуйте, господа антисемиты! — сказал я, чтобы они сразу поняли, с кем имеют дело.

— Фешенебельная контра! — воскликнул абориген, протягивая ко мне руки. Я, естественно, увернулся и поднял пистолет.

— Спокойно, без рук! — сказал я. — Моя миссия сугубо мирная. И к тому же, напоминаю: я — еврей.

При слове «еврей» аборигены, как и следовало ожидать, пришли в страшное возбуждение, стали о чем-то переговариваться друг с другом, я улавливал отдельные слова: «таксопарк», «бузина», «коробок динозавров» и еще что-то, смысла в этом не было никакого. Наконец один из аборигенов выступил вперед и заявил:

— Еврей да чтоб туда!

И, подумав, добавил:

— Качель сдох.

Подыхать я, однако, не собирался. Но и стрелять раньше времени смысла не было. Может, сначала накормят? Желудок мой имел собственное мнение о смысле жизни, ему было все равно, кто вернет ему утраченное спокойствие — друг евреев или антисемит.

Между тем главный абориген ткнул себя в тощую грудь, подобно папуасу Новой Гвинеи, впервые увидевшему белого человека, и сказал:

— Гнусность.

Если это было его имя, то оно ему вполне подходило. Почему бы нет? Помню, кто-то из моих дедов рассказывал, что в двадцатом веке в бывшем Советском Союзе детей называли Трактор или Электрификация, а один мальчик даже получил имя Лундеж, что означало: «Ленин умер, но дело его живет».

— Иона Шекет, — представился и добавил для ясности: — Еврей.

— Еврей да сдох чтоб качель, — немедленно отозвался абориген, удостоверив таким образом свою антисемитскую сущность.

— Ведите, — сказал я.

И меня повели. Точнее, повезли — в машине-кузнечике было просторно, и Гнусность все пытался мне втолковать какие-то свои принципы, причем звучало это примерно так:

— Сделать амброзию на качель бункера снял в предплечье маски оружейного исторических банок...

Вы что-нибудь поняли? Я — нет. Между тем, слова были русскими, и Гнусность умел ими пользоваться, в этом не было никаких сомнений.

— Спасибо, — отвечал я. — Очень мило. Но учтите: на Земле антисемитизм не в чести, знаете ли.

Так вот, перебрасываясь фразами, мы добрались до города. Неплохой город, скажу я вам. Даже не верилось, что в нем могут жить антисемиты. Высотные здания, большие площади, зелень... Гнусность остановил машину перед домом, на фасаде которого было что-то написано в китайском стиле, и предложил войти со словами:

— Ух, еврей чтоб там и сардины гризли.

Я ничего не имел против сардин, даже если их делают здесь из медведей. Но меня повели не в столовую, а почему-то в маленькую комнату, где стоял диван, очень похожий на тот, что был когда-то у моей прапрабабушки — такой же жесткий и неудобный.

— Достать карета больше еврей ух! — сказал Гнусность и показал на диван.

«Видимо, они всех евреев таким образом отправляют на тот свет, — подумал я, — кладут на диван, пускают ток...»

Я улегся, но держал палец на спусковом крючке пистолета. Пусть только попробуют... Пусть только... Пусть...

Я уснул голодный.

Лучше бы я не просыпался! Знали бы вы, как мне было стыдно, когда я раскрыл глаза и увидел перед собой добрые глаза Гнусности, главного психолога планеты Дарсан! Дарсанцам давно был известен метод гипнопедии, вот они и решили не тратить своего драгоценного еврея... то есть времени... Короче говоря, проснувшись, я уже знал, что происходит, и сказал Гнусности так:

— Ух, еврей чтоб он туда в вешние паровозы!

Гнусность улыбнулся своей доброй улыбкой и ответил:

— Вам бы краб в печень!

Так мы и подружились. Естественно, накормили меня по первому разряду, желудок остался доволен. А обратно на Землю меня отправили на спец-звездолете «Конура», что в переводе означало «Дружба».

Странная это все-таки планета — Дарсан. Видите ли, по удивительной случайности эволюции язык местных жителей оказался в точности подобен русскому. Все слова были русскими, в чем я имел возможность убедиться на собственном опыте. Но означали эти слова совершенно не то, что в нормальном русском языке! «Паровоз», к примеру, соответствовал слову «гости». А «печень» — «дом». И так далее. Все русские слова (без исключения!) имели свои аналоги в дарсанском языке. Вероятность такого совпадения, как вы понимаете, настолько мала, что ни один нормальный лингвист никогда не принял бы ее во внимание. Но чего только не случается на просторах Вселенной...

Кстати, «еврей» по-дарсански означал всего лишь «время», а пресловутое «ух еврей да что тебя туда...» — «время сейчас два часа сорок минут».

Так вот о чем предупреждал меня на «Бутоне» металлический голос корабельного хронометра!

Господа, если вам скажут, что на Дарсане живут антисемиты, не слушайте клеветника — он просто не знает дарсанского языка. Дарсанцы — очень милые люди, хотя, конечно, и милые люди могут порой доставить немало неприятностей звездному путешественнику.

Я сказал, что даже милые люди способны доставить немало неприятностей. Так вот, я имел в виду дарсанцев. Тех самых, что говорят русскими словами на своем дарсанском языке. Это открытие и последующее освоение новых значений старых-престарых слов так меня поразило, что я уже собрался было домой, на Землю, когда вспомнил: я ведь не задал самого главного вопроса, из-за которого отправился в далекое межзвездное путешествие, оставив в космосе любимую молодую жену. Я не спросил: «Почему вы, такие милые люди, послали в Солнечную систему звездолет-убийцу?»

На русско-дарсанском наречии вопрос этот звучал так:

— Где рак печатает грозди металлической пудры, в семь укропов?

Мы как раз прощались с главным дарсанским министром, когда я вспомнил о своем упущении и задал вопрос о корабле-бомбе.

Ответ был таким:

— Курица ясное дело уже большой канкан в чердачное воскресенье!

Если пользоваться русскими словами соответственно их истинному смыслу, это означало:

— Мы посылали этот корабль вовсе не в Солнечную систему!

— Куда же, если не секрет? — вырвалось у меня на чистом русском языке, но дарсанец воспринял эти слова по-своему, то есть так: «А покатились вы к черту!»

И это называется — успешное завершение дипломатической миссии! С трудом удалось уладить возникшее недоразумение. Как бы то ни было, я остался на Дарсане еще на несколько местных дней, каждый из которых был равен земному месяцу. Большую часть времени я, по совету гостеприимных хозяев, посвятил усовершенствованию своего произношения и теперь даже среди ночи мог точно сказать, что «негодяй вдрызг» на дарсанском русском означает всего лишь «пакетик чая».

Оставшееся от изучения языка время уходило на то, чтобы разобраться в звездной навигации и понять, что приключилось на самом деле с дарсанским кораблем. Почему, вылетев в одну точку Вселенной, он оказался совсем в другом месте?

Вот что мне удалось выяснить. Оказывается, в двух парсеках от Дарсана в сторону созвездия Малой Пигалицы (это не земное созвездие, поэтому не ищите аналогий!) расположена звездная система, где живут очень плохие люди. Очень плохие, в понимании дарсанцев, это те, кто упорно не желает понять, что наша Галактика вовсе не является центром Вселенной. По мне, так пусть себе считают что хотят, если им так нравится, но у дарсанцев была на этот счет своя точка зрения. «Человек должен принимать истину такой, какая она есть, — говорили они (в переводе с дарсанско-русского на нормальный), — а если он упорствует в заблуждениях, то такой человек недостоин звания человека. А если он этого звания недостоин, то он никак не может быть человеком, ибо слово и есть предмет. А если он человеком быть не должен, то нужно сделать все, чтобы он человеком не был». Чувствуете ход мысли? Короче говоря, не сойдясь во мнениях с неведомыми аборигенами, дарсанцы послали в их сторону межзвездный корабль-бомбу, чтобы раз и навсегда покончить с этой проблемой.

А почему, спросите вы, звездолет оказался в Солнечной системе и едва не уничтожил Землю? Очень просто, отвечу я. Дело в том, что между Дарсаном и Канфуном (Канфун — название планеты, которую дарсанцы жаждали уничтожить) оказалась небольшая, невидимая в телескопы с Дарсана, черная дыра. Звездолет попал в ее поле тяжести, траектория изменилась, дальнейшее можете представить сами.

Что должен был сделать на моем месте звездный путешественник? Естественно, отправиться к этой черной дыре, чтобы на месте оценить размер неприятностей, которые она способна причинить.

Я так и сделал, попрощавшись с гостеприимными дарсанцами, напутствовавшими меня словами: «Изыди от пудры!» Что означало: «Будь здоров и не кашляй!»

Летать на дарсанских звездолетах может лишь человек с крепкими нервами. Эти машины спорят с командиром по каждому поводу, а если повода нет, они его создают. Я задал курс к черной дыре, а корабль полетел в сторону Солнечной системы. «Ты куда?», — завопил я и получил ответ: «Мало ли что ты хочешь? В эту сторону лететь приятнее!»

Пришлось потратить все свое красноречие, прежде чем я убедил корабль изменить курс. После инцидента мы с этой посудиной поссорились и до самого прибытия на место не разговаривали друг с другом. Надо сказать, это самый верный способ заставить дарсанский корабль лететь по нужному вам курсу.

Вы когда-нибудь бывали в окрестности черной дыры? Если да, то вам повезло, вы видели незабываемое зрелище. Если нет, то вам повезло еще больше, потому что вы сохранили здравый рассудок.

Черная дыра, которую я назвал «Малышка», поскольку дарсанцы не удостоили это небесное тело иным названием, выглядела издалека как радуга-кольцо, сиявшая всеми цветами спектра, в том числе и невидимыми для невооруженного глаза. Я летел точно в центр кольца и любовался непередаваемым зрелищем. Очнулся я от эйфории лишь в тот момент, когда дарсанский корабль взвыл не своим голосом и нарушил молчание воплем:

— Падаем! Куда ты смотришь, остолоп?

На самом деле слова, как вы понимаете, были иными, я даю здесь перевод на настоящий русский с его дарсанского эквивалента.

И действительно, мы падали прямо на Малышку, которая была все же достаточно большой, чтобы проглотить меня вместе со звездолетом, не оставив о нас в этом мире даже лучика света.

А тормозить, кстати, было уже поздно.

— Что же ты раньше не сказал? — возмутился я.

— А мне все равно, — благодушно ответил корабль, — я металлический.

Можно подумать, что металл способен сохраниться в страшном поле тяжести черной дыры, уничтожающем все, что попадет в его глотку!

У меня не оставалось времени даже подумать о том, как бы я поступил, если бы у меня это время было. Корабль имел, видимо, свои представления о последнем моменте существования, потому что вдруг заявил: «А хорошо мы с тобой полетали, верно?»

Хорошо, конечно, подумал я, только мало.

После чего приливные силы черной дыры разодрали нас обоих на лоскуты, а лоскуты распылили на атомы, а атомы проглотили и зашвырнули в центр сферы Шварцшильда, о котором никто из ученых так и не имеет никакого понятия.

Не скажу, что это были приятные ощущения.

Когда я очнулся, вокруг была темнота и сверкали звезды. Чувствовал я себя так, будто находился в невесомости, а посмотрев на приборы, понял, что так и есть на самом деле. Я, конечно, понимал, что невесомость на корабле еще не говорит о том, что мы вырвались из черной пропасти — ведь если куда-то падаешь, пусть даже в мир другой вселенной, то тяжести не ощущаешь.

Но почему я оказался цел, хотя точно помнил, что приливные силы разорвали мое тело и вынули душу?

Прежде всего нужно было убедиться в том, что звездолет тоже пришел в себя после перегрузок.

— Эй, — сказал я, — ты жив?

И только сказав это, я понял, что говорил на иврите, и корабль меня не поймет. В ответ мне на чистом иврите было сказано:

— Жив, жив, и даже здоров, насколько это возможно.

От удивления я на некоторое время потерял дар речи, а потом все-таки перешел на чистый дарсанский и спросил:

— Будто коты на помосте уважают богатство?

Если поставить на нужное место нужные русские слова, это означало:

— Так все-таки жив ты или нет?

— Что за околесицу ты несешь? — переспросил корабль на иврите. Он не знал дарсанского! Я подумал, что, видимо, попал на тот свет и сейчас нахожусь в каком-то из вариантов загробного мира.

— Ты будешь отвечать или мне самому прокладывать курс к Земле? — продолжал звездолет на иврите с таким видом, будто в жизни не знал иного языка.

— Буду, — поспешно сказал я. В конце концов, на том свете должны быть свои правила общения, почему бы им не подчиниться? — Можешь мне сказать, где мы находимся?

— Неважно где, — ответил корабль, — важно — когда, хотя, честно говоря, оба эти понятия неотделимы друг от друга. А если конкретно, то мы, судя по всему, пролетели сквозь центр черной дыры и выпали в иную вселенную, где наша черная дыра является белой, то есть не проглатывает материю, а наоборот — выплевывает все, что может и чего не может. И следовательно...

Я попросил корабль заткнуться, что он сделал с великой неохотой.

Так, подумал я, теперь понятно. Все процессы здесь пошли в обратном направлении, раз уж я, разорванный на атомы в том мире, чувствую себя в этом прекрасно и способен рассуждать здраво. Значит, прежде всего: скоро мы будем в открытом космосе и можем лететь к Земле. Но поскольку все процессы здесь идут в обратном направлении, то, чтобы попасть к Земле, нужно на самом деле направить корабль назад, к Дарсану. Второе: я буду здесь молодеть, а не стареть. Но если так, то и Земля должна двигаться от будущего к прошлому, и когда я на нее все-таки попаду, там окажется примерно каменный век. Что мне там и тогда делать? Умереть в младенческом возрасте в результате детского недержания материнской груди? Ни за что! Это противоречит моим убеждениям!

На мой взгляд, выход был только один, но я не знал, согласится ли с ним корабль.

— А черные дыры здесь есть, — спросил я, — или только белые?

— Есть, — отозвался корабль, еще не ощутив подвоха. — В полупарсеке от нас.

— Давай от нее подальше! — потребовал я. — А то сам понимаешь...

И в этом моем предложении корабль подвоха не обнаружил. Взревели двигатели, и, как вы понимаете, через каких-то полчаса мы оказались там, где не хотели: в плену очередной черной дыры. Если вы думаете, что вторично переживать собственную смерть — занятие приятное и благородное, то вы ошибаетесь. Впрочем, я пока не встречал людей, кто бы думал именно так. Во всяком случае, когда я очнулся вторично, то по виду созвездий понял, что мы — в нашем мире. Более того — в окрестностях Солнечной системы.

— Послушай, — сказал я кораблю на иврите, — извини, что я так с тобой поступил, но мне нужно было...

Корабль молчал. Я произнес речь, я просил прощения, я готов был бухнуться перед пультом управления на колени. Корабль безмолвствовал. Вскоре нас обнаружила земная служба слежения, и мы опустились в космопорте Бен-Гуриона. Все маневры корабль выполнял безупречно, но при этом молчал как рыба.

Ну и ладно, подумал я, выходя на посадочное поле, над которым трепетал в воздухе влаг Соединенных Штатов Земли. Главное, я дома.

Но все-таки, думал я, почему в том мире корабль вдруг заговорил на иврите и почему, вернувшись, отказался говорить вообще? Эта мысль мучила меня добрых пять минут, пока я шел пешком к зданию космовокзала.

Вернувшись из полета сквозь черную и белую дыры, я уже в космопорте принялся рассказывать всем и каждому о том, что мне пришлось пережить. Странное дело: все меня слушали с интересом, но каждый норовил доказать, что ничего особенного я не совершил. Подумаешь, черная дыра, у нас каждый день народ шастает сквозь черные дыры, большие и малые, что в этом интересного?

По-моему, надо мной просто подшучивали. Я-то точно знал, что мой вынужденный полет был первым в своем роде, и очень надеялся, что на моем веку — последним. Как я ошибался!

Поставив дарсанский корабль на стоянку, я попрощался с ним вежливым кивком головы, поскольку на большее ему рассчитывать не приходилось: он меня жестоко обидел своим неожиданным молчанием. Промолчал корабль и на этот раз, и я отправился домой, чтобы, усевшись в кресло, позвонить жене своей Далии, до сих пор ожидавшей меня (я на это надеялся!) в нашем межзвездном разведчике где-то между орбитами Юпитера и Сатурна.

Войдя в квартиру (звуковой код почему-то не действовал, пришлось выломать дверь плечом), я сразу почувствовал неладное. Все было на своих местах, ничего не пропало, но... Появилось что-то лишнее, и это выглядело подозрительно. Я терпеть не мог зеленых насаждений в квартире, а сейчас весь подоконник был уставлен цветочными горшками, и ничего, если бы они были пустыми, так нет же — в каждом торчало зеленое пугало, нарушая первозданную красоту, созданную талантом моей дражайшей супруги.

Я выдрал все растения с корнями и отправил их в мусоропровод. Затем сел перед видеофоном и набрал код «Лолиты». Я полагал, что Далия отзовется незамедлительно и начнет честить меня на чем свет стоит за то, что я так нехорошо с ней поступил: оставил одну в космосе, а сам полетел осваивать неизведанный мир Дарсана. Я приготовился дать адекватный ответ, когда...

Женщина, которая смотрела на меня с экрана видеофона, была не Далией! Интерьер пилотской кабины оставался, безусловно, тем же — это была «Лолита», вне всяких сомнений, поэтому мысль о том, что я неправильно набрал номер, пришлось отбросить. Но куда эта чертовка, непонятно как пробравшаяся на борт, дела мою жену?

То, что затем произошло, повергло меня в неописуемый ужас.

— Иона! — воскликнула женщина голосом измученной ожиданием сирены. — Наконец-то, негодяй ты этакий! Почему ты бросил меня в этой коробке? Я тебя никогда не прощу, мерзавец!

Убила! — промелькнула мысль. Межзвездная мафия убила мою жену, подменила ее какой-то мымрой и думала, что я проглочу наживку! Мало того, что это была не Далия, так она еще и выражалась словами, каких никогда не было в лексиконе моей супруги (впрочем, достаточно ли я знал Далию, чтобы познакомиться со всем ее лексиконом?).

— Почему ты молчишь и пялишься на меня, как древоног на поперечника? — продолжала женщина. — Ты будешь отвечать или мне придется искать другого мужчину для продолжения семейной жизни?

Настоящая Далия ни за что не произнесла бы таких слов! Она-то прекрасно знала, что я отвечу: «Валяй, посмотрю я, где ты найдешь другого такого дурака».

— Прошу прощения, уважаемая госпожа, — наконец выдавил я из себя, соображая, нужно ли звонить в космопол прямо сейчас или лучше подождать конца разговора с самозванкой. — Прошу прощения, но мне бы хотелось знать, кто вы и как оказались на борту «Лолиты».

Вопль, который издала женщина, можно было сравнить со стартовым ревом форсажных двигателей межзвездного крейсера:

— Иона! Не строй из себя идиота! Почему ты на Земле, а не здесь, в моих объятиях?

Только объятий мне сейчас не хватало для полного счастья!

— Ваше имя, — сурово потребовал я, протягивая руку к клавише вызова полиции. Женщина увидела мой жест, поняла его значение и решила, должно быть, что я спятил. Во всяком случае, на лице ее промелькнули одно за другим выражения крайнего возмущения, изумления, непонимания, озарения и покорности судьбе.

— Меня зовут Сандра, дурачок мой, — сказала женщина, — ты, должно быть, переутомился? Мы женаты второй год и познакомились, если ты помнишь, на вечеринке по случаю присвоения сержанту Гольдшмидту звания супергроссера.

Все не то! С Далией мы были женаты всего месяц, когда отправились в космос на двухместном разведчике, и познакомились мы с ней совсем не на вечеринке, а в глубокой древности, в Греции времен Аристотеля, где Далия, будучи темпоральным агентом, играла роль жены местного философа.

Но если это была ошибка, то откуда неведомая Сандра знала мое имя? И не только знала, но была уверена в том, что второй год является моей законной супругой!

Не скажу, что уже в тот момент суровая правда предстала передо мной во всей своей бессмысленной красе. Но смутное подозрение все-таки шевельнулось в мыслях, и я поспешил оборвать разговор — пусть эта Сандра думает, будто связь прервалась из-за очередной солнечной бури или забастовки работников компании телекоммуникаций.

Посидев перед ослепшим экраном, я сделал то, что должен был сделать с самого начала, — вызвал программу мирового информатория. Ужасное подозрение начинало подтверждаться. Программа называлась не «Альта-виста», а «Попрыгунчик», что не лезло ни в какие ворота, потому что давать подобные названия мировой сети информации мог только человек, не думающий о привлечении новых клиентов.

— Название столицы Израиля! — потребовал я от робота-информатора, когда он появился на экране.

Нормальный робот немедленно сообщил бы о моем вопросе в службу безопасности, поскольку только инопланетный шпион мог не знать о существовании Иерусалима. Однако недоумок, смотревший на меня с экрана, только прищурил металлические брови и сказал, не удивившись вопросу:

— Столица Израиля — город Рамат-Ган.

Бред какой-то... Кому могло прийти в голову сделать эту спальную дыру между Алмазным холмом и Заводом супертанкеров столицей одного из штатов Земли?

— Очень хорошо! — с энтузиазмом воскликнул я. — Не сообщишь ли ты мне кое-какие сведения из истории?

— Спрашивайте — ответим, — заявил робот безучастным голосом.

— Например... В каком году образовалось независимое государство Израиль, воссозданное после двухтысячелетнего галута?

Я намеренно давал роботу дополнительную информацию, чтобы ему не пришлось слишком фантазировать, называя даты, не имевшие отношения к реальности. Однако намерения мои не достигли цели, потому что, не задумавшись ни на секунду, робот объявил:

— Государство Израиль было создано в результате англо-турецкой войны 1918 года после того, как войска генерала Алленби взяли Иерусалим и водрузили над куполом мечети Омара флаг Еврейского национального комитета.

Что еще за комитет такой? И с каких пор англичане отдавали жизни за создание Израиля?

— Так-так, — сказал я, не найдя сразу, как прокомментировать услышанное. — Но если государство было создано в 1918 году, то что, в таком случае, произошло тридцать лет спустя?

Если робот и поражался моей исторической безграмотности, то вида не подал.

— Тридцать лет спустя, в 1948 году, — сказал он, — тогдашний премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион провозгласил отделение религии от государства, после чего столицей светского Израиля стал Рамат-Ган, а столицей галахического — Иерусалим.

Что-то начало проясняться. Все-таки Иерусалим не исчез с лица Земли, а то я уж начал бояться за судьбу вечного города!

В общем, мне уже стало ясно, что именно произошло — не с точки зрения истории, конечно, а для меня лично и моей дальнейшей судьбы. Но чтобы принимать конкретные решения, нужно было расставить все точки над i, и потому я спросил:

— Могу ли я затребовать биографические данные об отдельных исторических личностях?

— Можете, если назовете личный код, — благосклонно сказал робот.

Я не был уверен в том, что мой личный код заставит информатора пошевелить хотя бы одной мозговой извилиной, но другого выхода не было, и я назвал восемнадцать цифр, с трудом вспомнив их последовательность.

— Принято, — неожиданно оживившись, заявил робот. — Вас зовут Иона Шекет, знаменитый темпоральный исследователь и межзвездный путешественник, рад познакомиться.

В другое время я бы порадовался тому, что мое имя получило такую известность, хотя на самом деле список моих межзвездных путешествий пока был так же короток, как собачий поводок. Сейчас, однако, меня интересовали совсем другие материи.

— Когда я родился? — спросил я с замиранием сердца.

— В две тысячи одиннадцатом году, — не сомневаясь в правильности сообщаемых сведений, радостно объявил робот.

Теперь все встало на свои места. Пролетев сначала сквозь черную дыру, а затем сквозь белую, я попал не обратно в свой привычный мир, а в какую-то из параллельных вселенных. Естественно, здесь была своя Земля, как в любой другой вселенной, и свой Израиль, как на любой другой Земле, и свой Иона Шекет, как в любом другом Израиле. Все это было, но все это отличалось от того, к чему я привык в своей прежней жизни.

— А что, — спросил я, чтобы подтвердить собственные подозрения, — первым президентом Израиля был, конечно, Теодор Герцль?

— Ошибка, — сурово поправил меня робот. — Первым президентом государства Израиль, избранным путем всеобщего и тайного голосования, был иерусалимский муфтий Ибрагим!

— Чего?! — тут уж я потерял всякое терпение, ибо даже терпению настает предел в мире полной бессмыслицы. — Президент еврейского государства — мусульманин?

— Почему еврейского? — удивился робот. — Израиль был создан в 1918 году англичанами как двунациональное государство, а поскольку в те годы арабов здесь было много больше, чем евреев, то демократические выборы...

Ужасное подозрение возникло в моей голове, и я прервал робота вопросом:

— И что же, до сих пор так и продолжается? Я имею в виду двунациональный характер...

— Нет, — терпеливо объяснил робот, больше не удивляясь моему невежеству. — В тысяча девятьсот тридцать девятом году евреи начали войну, победили арабов, изгнали их со своих земель, и потому демократические выборы принесли победу еврейскому кандидату в президенты.

— Хаиму Вейцману? — с надеждой спросил я.

— Нет, — отрезал робот, — Ицхаку Шамиру!

Ничего себе... Я отключил видеофон и принял единственное возможное в моем случае решение. Не то чтобы я имел что-то против Шамира, но мне как-то не улыбалось жить в мире, о котором я не знал ничего, кроме собственного имени.

Даже не собрав вещи, я отправился в космопорт, отыскал дарсан-ский корабль на самой дальней стартовой площадке, влез в переходную камеру и задраил люк.

— Ух, евреи, как вас опять тудыть, — сказал корабль, и я облегченно вздохнул, переведя дарсанскую фразу на настоящий русский: «Местное время десять часов две минуты».

Через полчаса мы летели в открытом космосе, и я искал ближайшую черную дыру, чтобы сгинуть в ней — навсегда для этого мира. Я не был уверен, конечно, что новый мир, куда я попаду после перехода, окажется моим. Более того, я даже был уверен в обратном.

Надеюсь, моим читателям не приходилось, явившись домой после долгого отсутствия, обнаруживать в собственной постели чужого мужчину, утверждавшего, что именно он и есть настоящий хозяин квартиры? Мерзкое ощущение, скажу я вам, но мне довелось испытать его неоднократно. Виной всему, как вы понимаете, черные дыры, во множестве разбросанные по всем уголкам Вселенной. Около каждой из них космическая полиция давно понавешала табличек типа «Опасно! Сквозной пролет запрещен!», и потому законопослушные граждане в эти темные области пространства не суют носа своего звездолета. Но я — иное дело. Во-первых, совать нос туда, где может быть опасно — моя профессия и, если хотите, призвание. Во-вторых, однажды пройдя сквозь черную дыру и попав в иной Израиль, я желал во что бы то ни стало вернуться в свой собственный — тот, где мне предстояло сделать отчет о работе и получить командировочные в размере ста двадцати трех шекелей за каждый рабочий день.

А тут еще дарсанский корабль, на котором, возможно, приятно отправляться на пикник, но не по серьезным делам. В конце концов дарсанский язык, хотя я его уже хорошо понимал, начал меня жутко раздражать. Говоришь, например, звездолету:

— Туда не лети, сюда лети, а то мертвый будешь.

А он в ответ:

— Железным обухом серебряной бухты — в печень!

Понятно, конечно, что означает сей бред всего лишь: «Лечу согласно указаниям капитана, раньше нужно было думать!» — а все равно неприятно.

К чему я это говорю? Да к тому, что, стартовав с рамат-ганского космодрома, я приказал дарсанскому звездолету отправиться к ближайшей черной дыре, поскольку ждать у меня уже не было сил. Я хотел вернуться в свой Израиль!

Я еще не знал, сами понимаете, что дальность выброса зависит от массы черной дыры, сквозь которую пролетает корабль. Этот простой физический факт не был отражен на навигационных картах, а сам я догадался слишком поздно, когда звездолет-дарсанец, вывалившись из сферы Шварцшильда, объявил, что Земля, дескать, вот она, разбирайся сам, а меня не трогай, потому что горючее кончилось и заправочных станций в упор не видно.

Я-то быстро разобрался. Мимо пролетала какая-то пассажирская шлюпка (частный корабль, всего три места), и я взял ее на абордаж.

Я перелез с дарсанского звездолета, весьма язвительно комментировавшего мои действия, на пассажирскую палубу шлюпки и обнаружил в рубке управления двух пассажиров, готовых дать любой ответ — особенно на вопросы, которые мне не приходило в голову задать. Это были молодые мужчина и женщина, и смотрели они на меня примерно так, как, возможно, смотрели на капитана Кука туземцы, прежде чем отправить бравого англичанина на кухню.

— Меня интересует, — сказал я, сразу взяв быка за рога, — какой город является в вашем мире столицей Израильского штата.

— Разумеется, Иерусалим, уважаемый господин Шекет! — сказал мужчина, клацая зубами от страха.

Так, удивился я, здесь меня знает каждая козявка. Может, я действительно вернулся в свой мир, где меня ждет моя жена Далия?

— Год образования государства Израиль! — потребовал я.

— Тысяча девятьсот сорок восьмой...

Сходится. Еще пара вопросов, и я смогу облегченно вздохнуть.

— Когда был подписан мирный договор с президентом Асадом?

— А разве Асад дожил до подписания мирного договора? — удивился мужчина, а женщина ткнула его ногой: пусть, мол, не говорит лишнего.

Молодец, не сбился. Действительно, в моем мире Асад помер, так и не получив назад Голанских высот. Что ж, тогда последний вопрос, и можно будет воскликнуть: «Я дома!»

— В каком году Иона Шекет взял штурмом Вашингтон? — спросил я.

— Говорил же я тебе, что это опять самозванец! — воскликнул мужчина, поворачиваясь к женщине. — Вашингтон он, видите ли, взял. Так ему и дали!

И оба отвернулись от меня, потеряв к разговору всякий интерес. Мужчина начал набирать на пульте какие-то буквосочетания, а женщина раскрыла компьютерную книгу и углубилась в чтение, не обращая на меня ни малейшего внимания.

— Эй! — сказал я. — Где ваша вежливость? Я задал вопрос и хочу получить ответ!

— Выйдете тем же путем, каким вошли, — пробурчал мужчина. — У вас три минуты времени, потом включится деструктор и... сами понимаете.

Чего тут было не понять! Через три минуты я был уже на расстоянии семи миллионов километров от негостеприимного кораблика и задавал вслух риторический вопрос:

— Почему упоминание о моем походе на Вашингтон привело этих людей в такое раздражение?

Ответ, по-моему, мог быть один: в этом мире я вовсе не брал Вашингтон штурмом. Следовательно, я опять попал не в свою вселенную. Но... была какая-то неувязка... Что означали слова: «Это опять самозванец»? Здесь что же, Ионы Шекеты водятся с такой же частотой, как дети лейтенанта Шмидта?

Я не успел додумать мысль (если бы успел, не произошло бы дальнейших событий!), как услышал из внешних динамиков голос, показавшийся мне знакомым:

— Эй, на борту! Двигатель заглушить, шлюпку принять!

К моему кораблю приближался другой, от его борта отвалила стандартная шлюпка и направилась в мою сторону.

— Ух, евреи, кабы в глотку! — заявил дарсанский звездолет, что в переводе означало: «Принимаю гостя в семь одиннадцать бортового времени».

Шлюпка вошла в ангар, я услышал обычную возню, и минуту спустя гость ввалился в мою каюту. Сначала я его не узнал, это ведь нормальное явление: редко кто узнает себя с первого же взгляда. У моего визави тоже отвисла челюсть, поскольку он, как и я, не ожидал встретиться с самим собой.

— Так, — сказал я, придя в себя первым. — Иона Шекет, если не ошибаюсь?

— Иона Шекет, если не ошибаюсь? — тупо повторил я-другой, глядя мне в глаза взглядом кролика.

— Именно, — согласился я и, не собираясь упускать инициативу, предложил:

— Садись, разберемся.

Гость сел передо мной, продолжая хмуриться и делать свои умозаключения, проследить которые для меня не составляло ни малейшего труда.

— Не ломай голову! — заявил я. — Сейчас я тебе все объясню, и мы вдвоем решим, что делать в сложившихся обстоятельствах.

— Видишь ли, — продолжал я, — я хотел вернуться в свой Израиль, пройдя в очередной раз сквозь черную дыру. Так?

Другой Шекет кивнул.

— Отлично! А ты проверил, соответствует ли масса черной дыры протоколу перехода? Или был так обрадован возможностью оказаться дома, что плюнул на технику безопасности?

Конечно, плюнул, о чем говорить! Он поступил так же, как я, поскольку и был мной в то славное время.

— Ну вот, — продолжал я, — масса черной дыры оказалась больше необходимой, произошла интерференция информационно-материальных потоков, и некий Иона Шекет вылетел в другой вселенной из тамошней белой дыры. Но вылетел не один. Через какое-то время появился второй Иона Шекет, потом третий... Белая дыра рождала Шекетов так же, как в обычном пространстве-времени рождает пары элементарных частиц. Достаточно запустить процесс, а дальше он идет самопроизвольно. Ты понял?

Тот Шекет был не дурак — как и я. Конечно, он все понял, и даже более того.

— Ясно, — сказал он, заложив ногу за ногу. — Если процесс не прервать, то нас, Шекетов, скоро будет больше, чем населения на земном шаре. На сколько Шекетов у белой дыры хватит массы?

— Думаю, что миллиардов на десять точно, — усмехнулся я.

— Полагаю — больше, — кивнул я-другой.

— Может, и больше, — я не стал спорить. — Кстати, мы с тобой далеко не первые Шекеты, возникшие в этом мире. Мы появляемся здесь довольно давно. Во всяком случае, у некоторых землян есть хобби: курсировать на прогулочном катере вблизи белой дыры, дожидаясь явления очередного меня и...

— И что? — нетерпеливо спросил я-другой, поскольку я замолчал, обдумывая пришедшую мне в голову мысль. На вопрос меня-другого я отвечать не стал, поскольку понял, что нужно срочно действовать, иначе...

Он меня понял без слов — ведь его мысли шли (а как же иначе?) параллельно моим.

— Ты ищи в багажном отделении, — сказал он, вскочив на ноги, — а я поищу в тамбурах.

Долго искать не пришлось: бомба была заложена в коридоре неподалеку от главного люка. Видимо, постарались те, кого я брал на абордаж, — пока я задавал нелепые вопросы о собственном прошлом и об истории этого мира, хозяева космической яхты подсунули мне подарок, который должен был разнести дарсанский звездолет на молекулы, причем жить мне (и Шекету-второму тоже, ясное дело) оставалось чуть больше десяти минут. Вовремя спохватились!

Обезвредить бомбу нам не удалось, это было какое-то новое устройство, то ли на гиперонах, то ли просто на честном слове, и мы выбросили адскую машину в космос, а дарсанскому кораблю приказали отойти на безопасное расстояние. Знаете, какое расстояние дарсанский мозг счел безопасным? Полтора парсека! Корабль прыгнул так, что пространство лишь скрипнуло и ухнуло. Взрыва мы так и не увидели — не до того было; мы со мной рассуждали о будущей цивилизации Шекетов, вываливающихся из недр белой дыры, подобно Афродите из морской пены.

— Но почему? — каждую минуту повторял мой визави. — Почему они подложили нам бомбу? Что они имеют против Шекетов?

— Они боятся, что мы будем мешать им жить, — объяснил я. — Ты что, не помнишь, что творилось в Израиле в конце двадцатого века, когда повалила алия из России? Вот как и мы сейчас. Конкуренция, друг Иона! Бомб русским евреям коренные жители, правда, не подкладывали — этим занимались палестинцы, — но жизнь портили, судя по учебникам истории, изрядно!

— Что же нам делать? — приуныл я-второй. Можно подумать, что он не знал решения. Если я уже пришел к определенным выводам, то ведь и он, будучи мной, тоже должен был сделать такие же заключения. Все же я счел необходимым объяснить:

— А что тут думать? Отправляемся к белой дыре, собираем всех Шекетов, бросаем жребий и отправляемся каждый в свою сторону — искать свой Израиль, тот, в котором я родился и имел-таки счастье брать штурмом Вашингтон, столицу Американского штата. Миров во Вселенной достаточно для каждого из нас.

— Ты думаешь? — с сомнением сказал я-второй. — Ну, хорошо... Только имей в виду, дорогой: если я первый найду настоящий Израиль, то там и останусь, а ты — уж извини — отправишься искать себе другую родину. Идет?

— Идет, — согласился я за себя и за всех остальных Шекетов, с которыми нам еще предстояло познакомиться.

Нет счастья в жизни — это я вам точно говорю. Судите сами. Я пролетел на дарсанском звездолете сквозь черную дыру, вылетел в другую вселенную, обнаружил там своего двойника... Впрочем, это я уже рассказывал, не буду повторяться. Так вот, я захотел вернуться в свой мир, а между тем белая дыра, из которой я вылетел, исправно продолжала выбрасывать все новых и новых Шекетов — со скоростью одного экземпляра в полторы минуты. Проблема заключалась в том, что я понятия не имел, когда закончится этот процесс — он мог продолжаться столетия, и даже после моей смерти в этот мир продолжали бы вбрасываться мои копии, находящиеся в моем нынешнем возрасте.

Мы с моим вторым я устроили на стационарной орбите вокруг белой дыры нечто вроде приемника-распределителя, и каждого нового Шекета встречали подробной инструкцией о правилах поведения в чужом мире. А вокруг рыскали на прогулочных звездолетах земляне из этого мира, единственной целью которых было подложить кому-нибудь из нас свинью... то есть бомбу или иное взрывное устройство, чтобы уменьшить наше поголовье и тем самым спасти свою вселенную от нашествия столь героических личностей, как я.

Через неделю по бортовому времени нас, Шекетов, было на орбите уже около шести тысяч — и дарсанских кораблей, на которых каждый из нас прибывал, кстати, было ровно столько же. Если сам с собой я всегда мог найти общий язык, то с дарсанскими звездолетами приходилось держать ухо востро. Один из них, помню, даже вошел в контакт с ракетным катером, курсировавшим на расстоянии однодневного перелета, и решил бороться против Шекетов всеми доступными дарсанскому арсеналу средствами. Хорошо, мое я-1625 вовремя распознало предательство, и звездолет был направлен в сторону ближайшей черной дыры, где и сгинул без следа.

Все это время я занимался тем, что искал в телескопы черную дыру с подходящей массой — такую, чтобы, пройдя сквозь нее, вылезти на свет божий именно в моем родном мире, а не где-нибудь во вселенной, не содержащей не только Израиля, но даже планеты с названием Земля.

— Послушай, — сказал мне как-то я-второй, — ты так хочешь вернуться именно в свой мир, будто тебя там не ждет твоя жена Далия, которая устроит тебе головомойку по поводу столь долгого отсутствия!

— Она и тебя ждет, — огрызнулся я. — Если хочешь знать, я рассчитываю совсем на другое.

— Знаю я, на что ты рассчитываешь, — заявил я-второй. — Ты хочешь обнаружить такую вселенную, где все точно так, как в нашей собственной, кроме одного обстоятельства: там нет Далии, нет звездолета, в котором она тебя ждет, и встречи вашей в Древней Греции не было тоже. Верно?

— Ну, верно, — согласился я. — Разве тебе не хочется того же?

— Хочется, — согласился я-второй, а я-третий и я-четвертый, присутствовавшие при разговоре, присоединились к общему мнению.

— И все-таки, — добавил я-пятый, который почему-то уже на третий день после своего появления из белой дыры противоречил мне по любому поводу, — и все-таки, большая наша часть предпочла бы вернуться к Далии в свой мир, чем неизвестно куда с неизвестными последствиями.

— Отлично! — сказал я. — Вот и возвращайся!

Наша звездная флотилия действительно приблизилась в это время к какой-то черной дыре, масса которой была вполне пригодна для эксперимента по возвращению. Я-пятый лично оценил все параметры и заявил:

— Вы как хотите, господа, а я возвращаюсь. Кто со мной?

На экране бортового терминала замигали зеленые огоньки: с я-пятым пожелали пойти еще три тысячи девятьсот семнадцать Шекетов. Хорошенькая компания мужей свалится на голову одной-единственной Далии, если переход пройдет благополучно! Я, конечно, предпочел промолчать об этом обстоятельстве — пусть сами разбираются, взрослые люди все-таки...

— Воздух стал чище, — прокомментировал я-второй, когда часть нашей флотилии отделилась от строя и вошла в энергетическую зону черной дыры. Корабли один за другим бросались в поле Шварцшильда и исчезали навеки для этого мира, чтобы появиться в другом, и я не мог сказать — в каком именно. Впрочем, и без ушедших нас все же оставалось очень много, и не нужно забывать, что каждые полторы минуты белая дыра рождала очередного меня, настроенного решительно и готового на подвиги.

— С этим нужно кончать, — сказал я-второй, с которым я сдружился больше, чем с остальными двойниками. — Есть предложение: взорвать белую дыру, тогда новые Шекеты перестанут появляться, а с уже появившимися мы как-нибудь разберемся.

— Именно это я и хотел предложить! — воскликнул я, а остальные две тысячи триста тридцать четыре Шекета тут же согласились: они, мол, думали точно так же и собирались предложить то же самое.

Вопрос был один: как уничтожить белую дыру, если масса ее составляла на тот момент около пяти масс Солнца! Это ж сколько бомб нужно было использовать! Местных землян я даже спрашивать не стал: ясно, что такого количества ядерного оружия у них просто не было. Они-то, местные земляне, в отличие от нас, Шекетов, впали в панику: начали строить огромные звездолеты, чтобы удрать от нас куда-нибудь на другую планету, когда число возникших в этом мире Шекетов превысит разумные пределы.

Я вызвал на связь президента местных Соединенных Штатов Земли и спросил без обиняков:

— Мы, Шекеты, вам тут нужны или как?

— Или как, — мрачно ответил президент.

— Ясно, — сказал я. — Есть идея.

— Излагайте, — кивнул президент. Похоже, что его уже успели довести до ручки разными идеями о том, как избавиться от настырных Шекетов, и он не верил не только в хорошие идеи, но вообще в силу человеческого гения.

— Разрушить белую дыру не удастся, — констатировал я. — Такого количества ядерных зарядов у вас нет, верно?

— Верно, — согласился президент, хотя я и расслышал в его голосе некоторое сомнение.

— Так вот, — продолжал я, пропустив сомнения президента мимо ушей, — давайте сделаем иначе. Сколько в распоряжении Соединенных Штатов машин времени?

— А что? — по-еврейски, вопросом на вопрос, ответил президент.

— А то, — огрызнулся я, — что проще было бы, наверно, отправить эту белую дыру в далекое прошлое, пусть мои копии появляются в том времени, когда людей еще в помине не было. Пусть они там организуют первую колонию. Пусть станут отцами-основателями первой цивилизации...

— Без женщин? — резонно возразил президент. — Или вы хотите, чтобы мы отправили в подмогу вам, господин Шекет, наших собственных женщин по числу вас, Шекетов?

— Да, — помрачнел я, — о женщинах я не подумал.

Это было естественно, после общения с моей дорогой женой Далией о других женщинах как-то не думалось...

— Послушайте, — оживился я, — сделаем иначе. Вот что я предлагаю. Эту белую дыру вместе с рождающимися в ней Шекетами все-таки отправим в прошлое. А я возвращаюсь в свой мир — я ведь все время хочу вернуться, и останавливает меня только то, что вернуться мне придется в объятия дорогой Далии... Так вот, я возвращаюсь и говорю супруге, что тысячи и тысячи ее мужей ожидают ее ласкового слова в вашем мире. Она немедленно отправляется к вам сквозь черную дыру, появляется, конечно, не в вашем времени, а все в том же прошлом, причем не одна, как вы понимаете, а в количестве, строго равном количеству Шекетов. Вот будет замечательная жизнь для всех! Возникнет новая цивилизация! А я, как вы понимаете, буду жить в своем мире и даже смогу, если захочу, еще раз жениться — на этот раз на женщине, о которой буду знать чуть больше, чем о Далии в тот момент, когда делал ей непродуманное предложение выйти за меня замуж.

— План хорош, — с сомнением в голосе согласился президент. — Нужно посоветоваться.

— Советуйтесь, — кивнул я, — а тем временем белая дыра рождает все новых Шекетов, и избавиться от них становится все труднее.

Этот аргумент его убедил.

Вы когда-нибудь видели стационарную машину времени, выведенную на космическую траекторию? Наверняка не видели — обычно эти монстры стоят неподвижно там, где их смонтировали. По сути, это огромный завод, включающий в себя собственную энергетическую станцию. Только в плохих романах машину времени плохие авторы вроде Уэллса описывают в виде небольшого креслица с продавленным сиденьем. Попробовали бы эти авторы запустить такую машину на время, большее одной микросекунды!

Короче говоря, проснувшись на следующее после разговора с президентом утро, я увидел в иллюминатор дарсанского корабля приближающуюся флотилию, которая вела на буксире целый город. Это была одна-единственная машина времени, но зато такая мощная, что способна была перебросить белую дыру солнечной массы в прошлое на время примерно в пятьсот тысяч лет.

Одиннадцать тысяч Шекетов на одиннадцати тысячах дарсанских кораблях приветствовали приближение флотилии мощными световыми сигналами, а дарсанские звездолеты сказали по этому поводу в единый голос:

— Ух, евреи, да вам бы в левый тоннель и — кранты!

Что означало: «Старт в одиннадцать ноль-ноль, и ни секунды позже!»

Так и сделали. Белая дыра, зиявшая в небе подобно светлому коридору в потусторонний мир, медленно погасла и появилась в далеком прошлом, продолжая изрыгать там Шекетов в прежнем темпе — по одной штуке в полторы минуты.

Я очень надеялся, что и Далия не замедлила присоединиться к своему мужу — точнее, ко всем сразу.

Пусть себе организуют там, в прошлом, новую цивилизацию.

Иногда мне надоедает путешествовать. Я понимаю, как странно звучит подобное признание из уст самого непоседливого землянина всех времен, но факт остается фактом — иногда хочется, вернувшись на Землю, понежиться на берегу Средиземного моря и потолковать о политике не с жукоголовыми обитателями Сигмы Ориона, а с нормальными болельщиками, твердо знающими, чем левый Гугги Букхаймер отличается от крайне правого Степана Федосеева.

Осуществить свою мечту мне однажды все-таки удалось — после того, как я помог обитателям планеты Ирикап справиться с нашествием космических тараканов. Когда-нибудь я расскажу об этой истории подробнее, а сейчас лишь упомяну, что обрадованные ирикапские аборигены сообщили о моем подвиге моему же начальству, и оно (даже у начальников случаются проблески разума!) позволило мне отправиться в краткосрочный отпуск. Куда? Кто-то, возможно, полетел бы на Бирму — там замечательные, не облагаемые налогом солярии. Кто-то, возможно, решил бы пострелять межзвездных лебедей в системе Пунакордислокарии. А я понял, что если не полежу на средиземноморском пляже, то следующие полвека будут для меня не в радость.

Так я оказался на Земле. Более того — в Тель-Авиве. И еще точнее: на пляже перед отелем «Дан-панорама», где руководство компании заказало для меня номер «люкс», вспомнив неожиданно о моих немереных заслугах перед отечеством. Честно говоря, я бы сам хотел услышать, в чем эти заслуги состояли, но никто не удосужился меня с этим списком ознакомить.

Именно на пляже в Тель-Авиве и произошла со мной одна из самых странных историй в моей жизни — вот уж действительно, никогда не знаешь, где тебя ожидают приключения.

Итак, лежу я на песке, завезенном с Марса еще в середине XXI века, и ни о чем не думаю. О чем мне было думать, если моя любимая жена Далия все еще ждала меня в межзвездном разведчике где-то между орбитами Марса и Юпитера и воображала, что я в конце концов вернусь к ней и заключу ее в свои мужественные объятия?

Неожиданно чья-то тень загородила от меня солнце, и чей-то низкий голос сказал:

— Неужели я вижу самого Иону Шекета, великого космопроходимца?

Я приоткрыл один глаз и увидел склонившегося надо мной мужчину лет сорока, выбритого по современной моде: правый ус был вдвое длиннее левого, а борода пострижена на манер древних ассирийцев, которые, по-моему, понятия не имели о том, что бороду можно время от времени подравнивать.

Разговаривать с незнакомыми людьми мне не хотелось, и я сказал:

— Нет, я не Шекет, я другой...

—...Еще неведомый изгнанник, — закончил незнакомец цитатой из классика и продолжил, будто не видел на моем лице гримасы недовольства:

— Мое имя Арик Буре, я личный охранник депутата кнессета Ни-сима Перлова, и это просто счастье, что я вас встретил.

— Счастье для Перлова или для вас? — осведомился я.

— Для вас, дорогой Шекет! — воскликнул телохранитель. — Для вас, потому что вы сможете пережить приключение, о котором впоследствии напишете в своих мемуарах.

Услышав о приключении, я сел — это получилось независимо от моей воли, уверяю вас, я вовсе не собирался потакать чьим-то желаниям. Но мой организм не в состоянии спокойно реагировать на слово «приключение».

— Что случилось? — спросил я, точнее — мой неожиданно взбунтовавшийся организм.

— Депутат Перлов, — продолжал охранник, — три дня назад вышел на трибуну кнессета, чтобы произнести речь в защиту аргентинских территорий.

— Разве там есть что защищать? — удивленно спросил я, поскольку, по моим сведениям, Аргентина уже несколько лет представляла собой радиоактивную пустыню после того, как над ее территорией устроили воздушное сражение армады Перу и Чили, выяснявшие отношения по поводу территориальной принадлежности островов Зеленого Мыса, которые, как всем было известно, давным-давно перешли под протекторат Мексиканских штатов.

— А как же! — воскликнул охранник. — В Аргентине жили семнадцать миллионов граждан Всемирных Штатов, они были самыми богатыми людьми в этой стране, а теперь вынуждены жить в палатках и питаться местными продуктами! Разве это нормально?

— Ненормально, — твердо сказал я, имея в виду, что негоже такому большому числу граждан ВШ отправляться в поисках лучшей жизни на другой конец земного шара (если, конечно, отвлечься от того, что у земного шара по определению не может быть другого конца).

— Вот видите, вы согласны с депутатом Перловым! — воскликнул охранник, имея в виду, по-моему, совершенно другую мысль. — Значит, вы непременно должны помочь!

— В чем? — вздохнул я, поняв уже, что мне так и не дадут полежать на солнце, не думая ни о политике, ни о женщинах, ни даже о будущих приключениях.

— Видите ли, — принялся объяснять охранник, — депутат Перлов, как обычно, забрался в кокон времени.

— В кокон времени? — переспросил я.

— Вы же знаете, дорогой Шекет, как принимают законы в нашем кнессете. Каждый депутат имеет право на речь с регламентом в три минуты. Но что можно сказать за такое короткое время? Только поздороваться и попрощаться. А обругать политического противника? А воздать должное родной партии? А напомнить премьеру, кому конкретно он обязан своим избранием? А выступить против законопроекта, поданного депутатами от оппозиции? Я уж не говорю, что и по теме дискуссии нужно сказать хотя бы два слова! Поэтому вот уже лет двадцать (не понимаю, дорогой Шекет, неужели вы об этом не слышали?) депутаты пользуются коконами времени. Кокон прессует время в десятки раз — депутат произносит двухчасовой спич, а кокон прессует все это в необходимые три минуты.

— Разумно, — одобрил я.

— Да, но у всякого плюса есть свой минус. Кокон испортился! Возможно, отказал генератор, не знаю. Все поменялось: для депутата проходят три минуты, а в зале кнессета это длится трое суток! Депутат только-только успел обругать своего оппонента, он еще даже не приступил к хвалебному слову в адрес премьера... Если так будет продолжаться, речь свою он закончит только осенью! Депутаты умрут от голода, ведь кокон времени изолирует зал заседаний от внешнего мира.

— Так отключите этот кокон к чертям собачьим, вот и все! — подал я совершенно очевидный совет.

— Это невозможно! Раньше случались попытки отключить кокон, чтобы не дать депутату закончить речь, и потому еще год назад кнессет принял закон, запрещающий отключение. Это во-первых. А во-вторых, коконы времени перевели на автономное питание, чтобы ни у кого не возникло соблазна нарушить новый закон. Вот и получается...

— Понятно, — перебил я. — А если оставить все как есть? Пусть себе сидят до осени и слушают речь депутата Перлова.

— Я же сказал — люди голодают, они просто...

— Да, понял. А что говорят специалисты по хронодинамике?

— Они пишут уравнения и утверждают, что к будущему году непременно найдут решение проблемы, и тогда следующий состав кнессета сможет заседать спокойно. Следующий состав! Вы понимаете, чем это грозит политической системе?

— А уж как будут себя чувствовать родственники погибших от голода депутатов... — задумчиво произнес я.

В мозгу уже начала оформляться неясная идея. Пожалуй, кнессету и лично депутату Перлову действительно повезло, что я оказался в этот критический момент на тель-авивском пляже.

— Поехали! — сказал я и направился к своей авиетке, даже не надев брюк. Честно говоря, я начисто Забыл об этой детали туалета.

Как-то в своих мемуарах я уже описывал, что представляло собой здание кнессета. Мы хотели влететь на стоянку через главные ворота, но нас не впустили — охране, видите ли, не понравился мой внешний вид. Кнессет, видите ли, слишком респектабельное заведение, чтобы пускать туда странных личностей в трусах и без удостоверения личности. Моему сопровождавшему понадобилось полчаса, чтобы убедить коллег пропустить в здание самого знаменитого путешественника во Вселенной. За это время я успел бы слетать на пляж, надеть штаны и вернуться, и только уязвленная гордость не позволила мне это сделать.

Зал заседания был отделен от внешнего мира пресловутым коконом времени, и охранник сумел провести меня только на балкон.

— Ясно, — констатировал я, увидев изможденных депутатов, а на трибуне — неподвижную фигуру оратора с воздетой вверх правой рукой. Депутат Перлов, поскольку для него время текло в десятки раз медленнее, чем для его коллег, напоминал памятник известному лет сто назад русскому революционеру, не помню его фамилию. Он был так же лыс, тоже ходил в костюме-тройке и точно так же протягивал вперед руку, призывая народ то ли в коммунизм, то ли еще куда-то в равно неизвестном направлении.

— Отойдите, — попросил я охранника. Мне нужно было пространство для маневра, поскольку единственное, что я мог предпринять в подобном случае, — это создать третье поле времени, надеясь на то, что оно нарушит работу кокона.

Охранник спешно отошел от меня на такое расстояние, будто я собирался взорвать бомбу весом не меньше двух тонн. Я включил генератор времени, который все время ношу с собой, и поставил указатель на нужное деление.

Я обнаружил, что стою на трибуне кнессета, и с удовлетворением отметил, что это действительно тот кнессет, который был мне нужен, — израильский парламент конца XX века. Я видел перед собой известные по видеозаписям лица Нетаниягу, Шарона, Барака, Эйтана, Зеэви — всех великих политиков того времени, о которых народ Израиля давно сложил оды и поэмы. У меня было ровно двадцать секунд времени, и я сказал:

— Господа предки, имейте в виду, в наших учебниках написано, что Израиль не отдал арабам тех территорий, которые они хотели получить. Поэтому хочешь не хочешь, а...

Двадцать секунд истекли, и реле выбросило меня назад в 2074 год. Надеюсь, что депутаты меня поняли. Впрочем, поскольку о моем появлении в зале заседаний в 1998 году ни один учебник не сообщает, думаю, что никто не сообразил, что за личность вдруг появилась на трибуне и, сказав невразумительную фразу, исчезла.

Но цели своей я достиг: созданное мной давление поля времени разорвало кокон, бедняга Перлов от неожиданности потерял дар речи, а депутаты, которые обрели вожделенную свободу, тут же приняли во всех трех чтениях закон о запрещении пользоваться коконами времени на заседаниях кнессета.

С тех пор депутаты нашего парламента строго соблюдают регламент — все они не доверяют друг другу, и каждому кажется, что его политический противник непременно пронесет в зал заседаний карманный вариант кокона.

Что до меня, то никто и не подумал хотя бы сказать мне «спасибо». Я тихо вернулся на пляж, где обнаружил, что в мое отсутствие кто-то стащил мою одежду.

Напрасно я сказал о том, что неизвестные на пляже украли мою одежду в то время, как я приводил в порядок кокон времени, оказавшийся в зале заседаний кнессета. Кому, скажите на милость, интересны какие-то шорты? Так нет же, с того самого дня у меня не было ни минуты покоя — мне звонили не только знакомые, никогда не слышавшие об этом моем приключении, но и совершенно незнакомые люди, а один господин (по-моему, уроженец Марса, судя по его четырехметровому росту) явился ко мне домой и принес пляжный костюм цвета сливочного мороженого, в котором, по его словам, щеголял сам бывший президент Соединенных Штатов Земли Валентин Мальцев.

— Носите на здоровье, Шекет, — сказал господин с Марса, — и помните, что все цивилизованное человечество с нетерпением ждет вашего рассказа о погоне за ворами. Полагаю, это будет классная история!

Что мне оставалось делать? Если говорить честно, ничего примечательного в той погоне не было — две-три перестрелки, одна погубленная планета, не более того. Но, с другой стороны, приходится потрафлять вкусам читателей во имя собственной бренной славы. Поэтому в рассказе о том приключении я, естественно, кое-что приукрасил, но заявляю со всей серьезностью — приукрасил самую малость, и дотошный читатель сам определит, когда я сочиняю, а когда говорю истинную правду.

Итак, обнаружив исчезновение моих пляжных принадлежностей, я немедленно пустился в погоню за похитителями. Обнаружить след оказалось просто. Дело в том, видите ли, что за год до этого я уже надевал пляжные шорты, когда пытался войти в воды Орефинского озера на планете Фиргант. В воды я войти не сумел и когда-нибудь расскажу об этом своем поражении. Что до шортов, то с того памятного дня они начали почему-то излучать короткие радиоволны, и не просто излучать, но еще и модулировать посылаемый сигнал. Возникали определенные неудобства, когда ты сидишь на пляже, и вдруг на тебя валится с неба спасательный ботик — оказывается, шорты изо всех сил излучают в радиодиапазоне сигнал опасности, принятый Союзом межзвездных перевозок. Собственно, я из-за этого и перестал надевать шорты на пляж, но в тот злополучный день под рукой не оказалось другой одежды, и я надел говорящие штаны в надежде, что они не станут особенно буйствовать, призывая спасти меня от всех космических напастей.

В сложившихся обстоятельствах странная способность шортов вопить на всю Вселенную сыграла для меня хорошую службу. Оставшись в одних плавках, я немедленно активировал свою способность видеть весь спектр электромагнитных волн от радио до гамма-лучей и, вглядевшись в сиявшее всеми цветами радуги небо, обнаружил, что шорты удалились от меня на расстояние половины светового года и жалобно взывают о спасении откуда-то из области звезды Винни-на-Диване.

У меня не оставалось времени, чтобы зафрахтовать гоночный звездолет, и потому пришлось пуститься в погоню в неглиже — можете себе представить картину... После того как в 2065 году мне заменили легкие, вставив вместо них кислородную камеру с двухнедельным запасом, я уже пробовал летать в космос без скафандра. Это неприятно, потому что излучение звезд не очень-то согревает, чувствуешь себя как на пляже после того, как окунешься в ледяную воду. Но ощущение холода — не главное. Хуже было то, что без ранцевого звездолета невозможно развить приличную скорость. Поэтому в 2067 году я — уже по собственной воле — пошел еще и на имплантацию виртуальных двигателей. Опытные хирурги использовали для этого обе мои ноги, с тех пор я едва заметно прихрамываю, но зато скорость, которую я способен развивать в пространстве, в полтора раза превышает скорость света. Не такая уж большая скорость, согласитесь, но я все-таки человек, а не звездолет, что бы по этому поводу ни говорили мои оппоненты. И не киборг, кстати говоря, потому что киборгом называют живое существо с искусственным сердцем, а во мне бьется самое что ни на есть настоящее, и менять его на вакуум-насос я не намерен ни при каких обстоятельствах.

Короче говоря, я обнаружил, что похитители удирают от меня на всех, как говорится, парах — я имею в виду паровые звездолеты системы «Амбатрокс». Для тех, кто не в курсе, сообщаю: корабли этого типа используют для движения пары кваркового вещества, способные разогнать все, что угодно, до какой угодно скорости — если, конечно, позволяют масштабы Вселенной. Мне никогда не приходилось гнаться за кварко-паровыми звездолетами, а тут их было целых два, и хорошо, что удирали они в одном направлении, а то я бы оказался в положении буриданова осла, и погоня на том закончилась бы.

Куда мне было на своих-то двоих гнаться за самыми быстрыми машинами во Вселенной! Выход был один — стрелять на поражение. Открою читателю еще одну тайну: в больших пальцах моих рук находятся лазерные пушки с нервно-паралитическим прицелом. Эту гадость встроили в меня, когда я работал в Патруле времени. Знали об этом только три человека, и я в их число не входил. Узнал же я о своей способности случайно и когда-нибудь расскажу об этом. Как бы то ни было, пользуюсь я своими пальцами в качестве оружия чрезвычайно редко, поскольку я вообще человек мирный. Я бы и сейчас не стал стрелять, но шорты, зарытые в песок на планете Винни-4, взывали о мести. Направив на левый звездолет противника большой палец левой руки, а на правый звездолет — большой палец правой, я послал биокинетический сигнал, ощутил мгновенную отдачу и несколько секунд спустя увидел, как оба звездолета окутало облако кваркового дыма.

Эти негодяи в долгу тоже не остались. В их распоряжении были, как я понял, к сожалению, очень скоро, пушки-виртуалки, создававшие в зоне поражения реальность, в корне отличавшуюся от действительности. Не думайте, что я оговорился. Посмотрите в словарь, и вы убедитесь, что реальность и действительность суть две большие разницы. А может, и все три — в зависимости от силы действия виртуалки.

Я успел выстрелить еще раз, когда вокруг меня замкнулось виртуальное пространство и я оказался в родильном отделении больницы «Хадаса». Только что акушеры приняли роды — здорового четырехкилограммового мальчика по имени Иона. Разумеется, это был я — виртуалка при выстреле всегда возвращает поражаемый объект в момент его возникновения. Это очень удобно — кто способен сопротивляться, если только что явился в этот мир и понятия не имеет о правилах игры?

Я поорал немного, чтобы успокоить врачей, и в тот момент, когда меня перекладывали в люльку, ухитрился сунуть в рот палец. Если бы это был мой рот, то ничего, естественно, не случилось бы, но рот принадлежал одному из врачей. От неожиданности бедняга сомкнул челюсти, я завопил еще громче, и боль позволила мне вырваться из виртуального пространства.

Оба вражеских звездолета были все еще окутаны кварковым дымом, и я понял, что мое пребывание в виртуальной реальности продолжалось недолго. Я вытянул обе руки и выстрелил, не очень заботясь о точности прицела. Важно было не попасть, а припугнуть.

Эффект превзошел все мои ожидания. Выстрел из правого пальца разнес один из звездолетов на глюоны и сигма-мезоны, а второй, все еще окутанный кварковым дымом и потому к сопротивлению не способный, немедленно запросил пощады.

Все было бы хорошо, но выстрел из моего левого пальца пришелся, к сожалению, на планету, которую я вовсе не ожидал обнаружить в этой области Вселенной. Это была планета-одиночка, давно потерявшая свою звезду, а может, никогда своей звезды и не имевшая. Именно поэтому ее трудно было разглядеть в темноте космоса. К тому же все мое внимание было занято удиравшими от меня кораблями. Нет, я не отрицаю, что был виноват — нужно быть более внимательным. Я даже готов был понести наказание. Но не в тот момент, конечно, — сначала нужно было разобраться с врагом. А планета... Ну что планета — разве вы не знаете, что происходит с планетой, если в нее попадает луч виртуалки? Возможно, сейчас эта планетка вращается вокруг какого-нибудь светила, которое она сама себе и придумала. А возможно, что ее и вовсе нет — если кто-то придумал именно эту планету и она стала частью чужого вымысла...

Что до похитителей, то они не стали выбрасывать белый флаг — в космосе белое совершенно не смотрится, для сдачи в плен здесь используют посадочные боты, если, конечно, они остаются целыми после боя.

Я медленно приблизился к звездолету врагов и, должно быть, привел их в полное замешательство своим видом. Согласитесь, одно дело — потерпеть поражение от превосходящих сил противника, и совсем другое — от голого мужика, размахивающего руками и изрыгающего во всех диапазонах спектра непристойные ругательства. Да, каюсь, ругательства были непристойными, я не сумел себя сдержать.

И что вы думаете? Они раскрыли люк и, пользуясь световым галактическим кодом (попросту говоря, мигая фонариком), пригласили меня войти. Так я и послушался! Мне от этих негодяев ничего не было нужно — кроме пляжного костюма, конечно. Я так и ответил, пользуясь тем же кодом (попросту говоря, мигая собственными глазами).

Вот тогда-то и выяснилась подоплека этого странного похищения и не менее странной погони. Господа, я смеялся, как никогда в жизни! Вы же знаете, как падки на сенсации нынешние журналисты. В прошлые века они хотя бы брали у своих жертв интервью, но сейчас это не в моде. Зачем с кем-то о чем-то разговаривать, если можно сфабриковать всю беседу (включая почесывание лысины и сплевывание через плечо) на биокомпьютере? Так вот, некая группа аргентинских мафиози посмотрела показанный на прошлой неделе телевизионный ролик с моим участием. Я-то об этом ни сном ни духом — где, скажите на милость, авторские права? И в том интервью я (держитесь крепче!) заявил, что, дескать, «отвагу придает мне мой пляжный костюм, поскольку обладает уникальной особенностью, которую я не намерен раскрывать посторонним». Естественно, мафиози решили костюмом завладеть и секрет узнать. Дальнейшее вам известно.

С победителями не спорят. Выставив вперед большой палец левой руки (только для острастки, я не собирался пускать оружие в ход), я вошел в корабль врагов, взял свой пляжный костюм, разложенный в капитанской рубке, и сказал на прощание:

— Секрет я вам все равно не раскрою.

Удрученные мафиози проводили меня свирепыми взглядами.

Я вернулся на Землю и улегся на пляже, ожидая, когда начнется следующее приключение. Костюм я небрежно бросил рядом. Должен сказать, что он действительно обладает уникальной особенностью, о которой мне не хочется рассказывать. Разве только вам... Видите ли, он мне ужасно жмет. Просто ужасно. Из-за этого я становлюсь раздраженным. А раздражение заставляет меня пускаться в авантюры, о которых я порой и сам жалею. Как, например, о той авантюре, когда мне пришлось останавливать звездные скопления.

История, о которой я хочу рассказать, произошла вскоре после того, как я вернулся с одной из планет Дельты Ориона. Только не спрашивайте, как эта планета называлась. Я, конечно, помню, поскольку никогда не жаловался на память, но не скажу — мне не хочется, чтобы кто-нибудь из читателей отправился в тот мир и нашел там свою погибель. Уверяю вас, я и сам с трудом спасся, что не делает чести моей сообразительности. Потом когда-нибудь напомните мне, и я расскажу обо всем, что там происходило, — но не сейчас. Сейчас мне вспоминается, как я останавливал звездные скопления — это куда более приятные воспоминания.

Я отдыхал в своем домике на перекрестке Нахшон. Домик у меня небольшой, в нем всего два этажа и только одна кухня. Он охотно слушается руля, любит летать против ветра, и я частенько разрешаю ему самому выбирать маршрут. Вот он и вывез меня на тот перекресток, где еще в начале XXI века посадили сосновую рощу. Деревья разрослись, и теперь каждый домовладелец стремится хотя бы раз в году отдохнуть под сенью огромных корабельных сосен. Вид отсюда действительно замечательный — особенно если смотреть на север, где возвышаются, занимая полнеба, двухкилометровые башни небоскребов Бейт-Шемеша.

Так вот, лежу я на диване, матрас массирует мне спину, норовя захватить и другие части тела, и вдруг посреди комнаты возникает изображение Анатолия Зубова, известного российского астронома, с которым (я имею в виду, конечно, самого Анатолия, а не его изображение) мы как-то попали в переделку на Марсе.

— Ты тут прохлаждаешься, — осуждающе сказало изображение, — а Галактике грозит гибель.

— О чем это ты? — удивился я. — Совсем недавно я облетел весь галактический экватор. Правда, летел я на дарсанском звездолете, который докучал мне своими изречениями, но все-таки кое-что заметил. А именно: звездный пояс как никогда устойчив. Сверхновые вспыхивают только там, где еще нет развитых цивилизаций. По-моему, с Галактикой все в порядке.

— Значит, ты еще не слышал о последнем открытии Мицубиши, — сказало изображение Зубова. — Я имею в виду психодинамические эффекты государственной деятельности.

— Не понял, — сказал я и сел. Матрас попытался приподняться, чтобы продолжить массаж, но я оттолкнул его, и он обиженно затих.

— Объясняю, — сказало изображение. — Тебе прекрасно известно, что каждый живой индивидуум излучает в пространство биоволны, обладающие энергией.

— Еще бы, — заметил я, — я и сам, когда интенсивно думаю, замечаю, как вокруг начинает светиться воздух.

— Обнаружено, — продолжало изображение, — что наиболее интенсивно излучают политические деятели. Это естественно — такой уж у этих людей характер, они призваны преобразовывать мир.

— Да, да, — нетерпеливо сказал я, — переходи к делу.

— Уже перешел. Канава Мицубиши обнаружил, что волны излучений политических деятелей обладают специфической частотой и, достигнув галактической плоскости, интерферируют. Происходит резонанс. Излучение как бы усиливает само себя. А поскольку политикой люди занимаются не одно столетие, то...

— То это излучение, — закончил я мысль Зубова, — способно сдвинуть горы.

— Если бы только горы! — воскликнуло изображение. — Оно оказалось способно сдвигать звезды! И теперь двести тысяч звезд-карликов, расположенных в районе нашего галактического рукава, дрейфуют в сторону скопления Ориона, где, как тебе известно, избыток звезд-гигантов. Ты представляешь, что будет, когда...

— Представляю, — прервал я. — Разумная жизнь способна возникнуть лишь в планетных системах звезд-карликов типа нашего Солнца. А излучение звезд-гигантов не позволит образоваться органическим молекулам, и Галактика лишится нескольких тысяч цивилизаций. Кошмар!

— О чем я тебе и толкую уже полчаса! — мрачно заявило изображение Зубова.

— Чем я могу помочь? — спросил я, поднимаясь с дивана и отбрасывая ногой потянувшийся было за мной матрас.

— Подумай, Иона, — вздохнуло изображение. — Мне нечего тебе подсказать. В отличие от тебя, я не умею перемещать звезды.

Изображение задрожало (надеюсь, не от холода) и исчезло.

— Ты обо мне слишком хорошего мнения, — сказал я в пустоту.

Действительно, с чего Зубов взял, что я умею передвигать звезды? Если он имел в виду тот случай, когда я перетащил Сириус Б на более далекую от Сириуса А орбиту, то моей личной заслуги в том почти не было — я просто занялся дрессировкой космических парусников, животных красивых, огромных, но беспросветно глупых, и они заслонили от Сириуса Б поле тяжести A-звезды. Если поле тяжести исчезает, то что делает небесное тело? Вот именно, начинает двигаться по прямой. Что Сириус Б и сделал. Я наблюдал с борта своего корабля и подгонял парусников, которым больше всего хотелось спать, а не экранировать своими крыльями чужие поля тяготения.

Может, и сейчас попробовать использовать космических парусников? Подумав, я отбросил эту мысль: животные эти уже сорок лет назад были занесены в красную книгу, их осталось слишком мало для того, чтобы воздействовать сразу на тысячи звезд. Не получится. Нужен был иной выход.

Может, попробовать погасить голубые гиганты в Орионе? Если погаснут гиганты, то опасности для звезд-карликов не будет, ну и пусть себе дрейфуют, куда им хочется. Точнее — куда их влекут политические биоволны.

Нет, — подумал я, — этот вариант тоже не годится. Во-первых, кто возьмется гасить звезды-гиганты? Лично я на такую авантюру не пойду, у меня нет желания испариться, не долетев даже до звездной хромосферы. А во-вторых, если и найдутся такие камикадзе (людей, готовых пожертвовать жизнью во имя какой-то, чаще всего нелепой цели, во все времена было достаточно), то зачем же губить самое красивое звездное скопление Галактики?

Нужно было придумать нестандартное решение, и я понял, почему именно ко мне обратился Зубов со своей просьбой. Кто, кроме меня, способен в столь критической ситуации придумать идею, совершенно нестандартную, такую, какая никому, кроме Ионы Шекета, в голову не придет?

Давай-ка, друг, рассуждать методически, — сказал себе я и растянулся на диване: когда лежишь, думается лучше, мысли не стекают к ногам, а сосредотачиваются в затылке. Матрас немедленно продолжил свой сеанс массажа, но я уже не получал от этого никакого удовольствия.

Если рассуждать методически, то хорошо бы обойтись минимальным воздействием. Особенно если учесть, что я устал после долгой экспедиции, и сейчас у меня просто не было бы сил возиться, к примеру, с дрессировкой космических парусников, даже если бы представилась такая возможность.

А если, подумал я, подойти к проблеме с другой стороны? Если оставить звезды в покое, но взяться за политиков? Конечно, наши политики — тоже своего рода звезды со всеми присущими им странностями, пятнами, протуберанцами, вспышками и затмениями. Но с политиками хотя бы иногда можно договориться...

О чем? Чтобы они попридержали свою мыслительную деятельность? Легче, наверное, переместить с места на место все звезды-карлики в пределах двухсот парсек от Солнца. Я вспомнил, каких усилий мне стоило заставить замолчать депутата Ниссима, решившего использовать кокон времени для того, чтобы...

Стоп. Кокон времени. Почему я не подумал о нем сразу?

Я повернулся со спины на живот, и матрас принялся массировать меня в таком месте, до которого я даже свою жену Далию допускал лишь по четным числам нечетных месяцев. Я вскочил с дивана и начал ходить по комнате, вызывая недовольство у мебели, поскольку натыкался на столы, шкафы и стулья, причиняя их здоровью непоправимый вред.

Итак, в здании любого парламента на Земле установлены коконы времени, позволяющие депутатам растягивать регламент и вместо положенных трех минут говорить три часа или даже три года. Беда в том, что каждый депутат пользуется коконом времени независимо от своих коллег. В результате мыслительная энергия распыляется и уходит в пространство, приводя Галактику на грань гибели.

А если соединить все коконы в одну цепь?

Тогда время перемешается, и, скажем, депутат Ниссим будет вынужден говорить свой спич о необходимости принятия конституции перед сенаторами Древнего Рима, а депутат Авраам Линкольн окажется на трибуне иранского парламента в конце XX века и станет доказывать преимущества демократии мусульманским фанатикам. Ну и что? Это даже интересно, это расширит кругозор политиков прошлого и заставит политиков наших дней задуматься над тем, что они говорят, стоя на трибуне. Но зато все мыслеволны перемешаются настолько, что резонанс станет невозможен!

Нужно попробовать, решил я и немедленно отправился в Иерусалим, где как раз заканчивалось дневное заседание кнессета. Депутат Ниссим стоял в коконе времени (по-моему, на его часах пошел уже пятый час выступления) и убеждал коллег отдать наконец Гренландию эскимосам, потому, дескать, что средний европеец просто не желает жить и творить среди снегов и торосов.

Я предъявил свой пропуск и прошел в пультовую, где операторы времени пили чай и травили анекдоты, не обращая внимания на сложную аппаратуру.

— Ну-ка, — потребовал я у оператора, сидевшего за главным пультом, — надави-ка на ту клавишу и передвинь тот рычаг!

От неожиданности он так и сделал и только потом спросил, а что, собственно, мне здесь нужно.

— Уже ничего, — сказал я и покинул помещение.

Действительно, дело было сделано: все коконы времени соединились в систему, и все парламенты всех времен и народов замкнулись на себя. Вам это может показаться удивительным, но парламентарии не обратили на это обстоятельство никакого внимания! Сенат США проголосовал за казнь Марии-Антуанетгы, израильский кнессет принялся обсуждать импичмент президента Ельцина, а Народное вече Новгорода Великого наказало русским князьям взять Берлин и арестовать Гитлера.

В мире, кстати, тоже никто не заметил, что законы принимают вовсе не те люди, которые были избраны в нужном месте и в нужное время.

Перемешались не только речи и законы. Перемешались и биоэнергетические потоки. О резонансе и речи больше быть не могло. И звезды остановились. Скопление красных карликов встало на прикол в сотне парсек от Солнечной системы, а скопление голубых гигантов и с места не сдвинулось.

Я вернулся в свой дом на перекрестке Нахшон и улегся на диван, который немедленно принялся массировать мне затылок, предположив, видимо, что именно эта часть моего тела испытала в последние часы наибольшее напряжение.

— Ты молодец, Иона, — произнесло, не поздоровавшись, изображение Анатолия Зубова. — Очень оригинальное решение! Галактика спасена. Правда, теперь нам грозит нашествие звездных парусников, но это мелочь по сравнению со спасением сотен еще не возникших цивилизаций.

Я был рад, когда мне удавалось посетить Землю хотя бы один раз в два года — чаще не получалось. С возрастом я понял, что на Землю меня не очень-то и тянет. Это, если хотите, осложнение застарелой болезни, которая называется ностальгией. Почему-то, возвращаясь туда, где провел юность, воображаешь, что ничего там за многие годы не изменилось и увидишь ты все те же белые стены Берлинского форума, и километровый шпиль Московского Банка развития, и висящее в километре над землей каплевидное здание Кнессета, гордость израильской архитектуры. А прилетаешь... Берлинский форум превратили в музей истории, Банк опустили на дно Московского моря, чтобы не портил пейзажа, а в буфете Кнессета уже не подают венерианских штрипок, поскольку Главный раввинат принял решение об их некошерности.

Каждый раз, когда мне доводилось бывать на Земле, я находил удручавшие меня изменения и однажды дал себе слово больше не возвращаться. В тот последний раз я, помнится, приземлился в космопорте имени Бен-Гуриона на собственной посадочной шлюпке, купленной за бесценок в одном из лунных супермаркетов — знаете, как это бывает: покупаешь две упаковки мыла фирмы «Лурмаконтраст» и получаешь космический корабль за четверть цены.

Поставив шлюпку на платную стоянку, я отправился в зал прибытия, чтобы оформить документы и справиться о том, существует ли еще воздушное шоссе номер один или мне придется добираться до Иерусалима каким-то иным способом.

Благодушный робот, похожий на призрак отца Гамлета (во всяком случае, голос у него был таким же низким и невнятным), вежливо объяснил, что первого шоссе давно нет (что я говорил?) и до Иерусалима лучше добираться по реке Яркой, которая к прежней тель-авивской речке не имела никакого отношения, а была на самом деле большим судоходным каналом между Средиземным и Мертвым морями — с многочисленными шлюзами и подъемными устройствами.

Послушавшись совета, я поднялся на борт сооружения, которое только в воспаленной фантазии можно было назвать морским или речным паромом. На такой штуке, по-моему, легче было спуститься в Ад по течению Стикса, чем подняться в Иерусалим против всех законов мирового тяготения. Тем не менее мы поплыли, и вскоре я даже залюбовался видом на окрестные селения, где выращивали азокры с Лямбды Геркулеса — судя по грибовидным деревьям, наклонным, как Пизанская башня.

Мне захотелось пить, и я обнаружил в двух шагах от кресла, в котором сидел, обычный питьевой фонтанчик. Вода оказалась холодной и даже без противных пищевых добавок, полезных для здоровья. Напившись, я продолжил обозревать проплывавшие мимо окрестности и...

Тут меня прихватило.

Я увидел вдруг, как берег, вдоль которого мы плыли, начал понижаться, бетонный парапет сменился песчаным пляжем, за которым появился лес, а из леса выехали десятка два странного вида всадников, которые тут же начали палить в меня из старинных ружей, перезаряжая их на ходу.

Я вскочил, огляделся в недоумении и... Палуба парома исчезла, я стоял в небольшой лодке, качавшейся на волне, в руке у меня было такое же ружье, как у нападавших, я ощущал холод приклада и готов был к немедленному отражению атаки.

В следующую секунду я бросился на дно лодки и лежа принялся стрелять по всадникам, стараясь попасть в того, кто скакал впереди, — это был красивый мужчина средних лет, одетый в странные одежды, которые я раньше видел только на иллюстрациях к романам двухсот-или даже трехсотлетней давности, читать которые я никогда не любил.

И еще меньше я мечтал в этих романах участвовать.

Но ведь меня не спрашивали! Пули свистели над головой, и я, будучи честным человеком, отвечал выстрелом на выстрел. Наконец мужчина, в которого я целился, получил свое и повалился с коня, картинно перевернувшись через голову, хотя мог бы сделать это значительно проще. Остальные всадники, лишившись предводителя, сгрудились вокруг лежавшего на земле тела, а моя лодка тем временем устремилась к бурлящим порогам, где мне и предстояло сломать шею, поскольку я не был обучен управлять утлыми посудинами, мчащимися по течению горной реки.

Рисковать не хотелось, и я бросился за борт. Я даже захватил с собой ружье и высоко поднял его над головой, когда мне удалось нащупать ногами дно. Преодолевая течение, я побрел к берегу, а мои преследователи увидели меня и бросились к воде, чтобы встретить — ясное дело, не приветственными речами.

Они не стреляли, и я тоже не стал использовать свое умение обращаться с огнестрельным оружием. Мне вспомнилась в эти минуты служба в Патруле времени, и я даже подумал: может, все вернулось и я сейчас, сам того не зная, выполняю задание господина Брументаля, моего бывшего начальника?

Если так, я все же хотел знать, в чем мое задание заключалось и в какой век я попал. И главное — куда.

— Эй! — закричал я. — Не стреляйте! При мне нет документов, которые вам нужны! Я...

В ответ всадники разразились ругательствами, и в этот момент на берегу появилось новое действующее лицо: по тропе из леса выбежала девушка в длинном, до пят, белом платье. Белокурые локоны лежали на ее плечах, будто она только что вышла из парикмахерской, а огромные голубые глаза светились таким светом любви, что не понять ее чувств ко мне мог бы разве только тупой гамадрил.

— Луиза! — закричал один из всадников. — Назад! Этот негодяй убил Рауля!

Значит, труп, лежавший в траве, при жизни носил имя Рауль. Ну и ладно. Судя по всему, Луизе Рауль был глубоко безразличен, а мне — подавно. Девушка бросилась в воду, замочив подол. Я поспешил к берегу, мы обнялись, и наши губы соединились в страстном поцелуе, который...

Господи, — откуда-то пробилась еще одна мысль, — какая литературщина! Неужели я не могу думать как обычно — с иронией и пониманием момента?

— Ах, Луиза! — воскликнул я, оторвавшись от губ девушки. — Мы с вами соединились лишь для того, чтобы навеки расстаться!

Похоже, наши с Луизой враги именно так и полагали. Они спешились, и двое из них тоже вошли в реку, надеясь взять нас, как форель, — голыми руками.

— Я с вами навсегда, Рауль! — воскликнула Луиза, и я, вытащив из-за пояса невесть откуда появившийся там кинжал, приготовился к безнадежной обороне.

Я непременно уложил бы на месте минимум одного нападавшего, но сделать это мне не позволили. Нет, не Луиза — она, конечно, мешала, но не до такой степени, чтобы я не был в состоянии следовать перипетиям сюжета. Помешал какой-то тип, постучавший меня по плечу и прокричавший в ухо:

— Шекет, не зачитывайтесь, вы пропустите главный шлюз!

Я дернул головой и понял, что по-прежнему сижу в кресле на палубе парома, подплывающего к узкой горловине между горами.

Я поискал глазами Луизу, но вместо девушки увидел бородатого мужчину, стоявшего рядом с моим креслом и говорившего с усмешкой:

— Никогда бы не подумал, что Иона Шекет увлекается дамскими романами!

— Откуда вы знаете мое имя? — пробормотал я.

— Вот, — мужчина ткнул пальцем в отворот моей рубахи, — здесь написано...

Действительно! Что должно было произойти, если я забыл о том, что сам прикрепил к рубашке значок с фамилией?

— Вы, — нахмурился мужчина, — никогда не читали вирусных книг?

— Чего-чего? — не понял я.

— Сколько времени вы не были на Земле?

— Не помню. Лет восемь или девять... Что такое вирусные книги?

Мужчина сел в соседнее кресло и, прежде чем начать объяснения, предложил мне выпить немного из фляги, которую он достал из небольшого рюкзачка.

— Взбадривает, — сказал он. — И хорошо действует против той литературы, которую я терпеть не могу.

Жидкость действительно взбадривала. Во всяком случае, рассказ Илии Кирштейна (так звали моего собеседника) запомнился мне слово в слово.

— Это изобретение ученых из Техниона, — сказал Кирштейн. — Революция в книгоиздании. Автор, к примеру, пишет роман и передает текст на станцию распространения. Это отделение компании водоснабжения. Там текст впечатывают в капсулы размером с вирус и запускают в систему через водонапорные башни. В Израиле сейчас несколько систем водоснабжения. Одна распространяет религиозную литературу, и лично я пью только эту воду, она к тому же кошерна. Другая система распространяет реалистическую прозу, эту воду пьют почти везде. А есть система дамских романов. Почему вы не прочитали, что было написано на фонтанчике? «Страсть и смерть» Сесилии Бартон, жуткое чтиво — сам я не читал, конечно, но отзывы именно такие!

— Да уж, — подтвердил я с содроганием. — Но как...

— Ах, это очень просто! Вы пьете воду с книжными вирусами, они впитываются в кровь, и вы буквально заболеваете этим текстом. Вы видите себя героем книги, вы даже можете немного отступить от сюжета согласно своему характеру...

— А если я не хочу...

— Тогда кипятите воду перед употреблением! Или пейте минеральную — в ней книжные вирусы не выживают.

— И долго продолжается это... гм... наваждение?

— Чтение, хотите вы сказать? Обычно вирус живет в организме несколько часов — чтобы вы успели прочувствовать весь сюжет. Но некоторые женщины, знаете ли, хотят продлить удовольствие. Они запивают книжную воду соками — особенно долго книжный вирус живет в яблочной среде. Иногда — неделю.

Я поднялся и подошел к ряду питьевых фонтанчиков, стоявших в проходе между креслами. Действительно, здесь были надписи, на которые я прежде не обратил внимания: «Бытие», «Марс и его природа», «Мертвые живут долго», «Конфликт на Темзе»... Была здесь и «Страсть и смерть».

— А в домах, — спросил я Кирштейна, вернувшись на свое место, — тоже такой выбор и не более?

— В дома поступает вода, содержащая полный набор книжных вирусов — обычно до десяти тысяч наименований.

— Но как же?..

— Шекет, сразу видно, что вы давно не были на Земле! Дома у каждого есть фильтры, кто же пьет воду из крана?

— Понятно, — сказал я и дал себе слово до отлета с Земли пить только минеральную воду, хотя я ее всегда терпеть не мог.

Правда, однажды мне пришлось сделать исключение, но так сложилась ситуация, у меня не было иного выхода.

Посетив после долгого перерыва свою родную планету, я покидал ее месяц спустя с ощущением облегчения. Что ни говорите, а в безбрежном, как говорят журналисты, космосе жить куда проще и, главное, понятнее. К примеру, на Важлее разводят нусышек и продают копримотам по две форки за варгац. Могли бы, конечно, отдать и дешевле, но важлейцы страшные скупердяи, и об этом все знают. Я, во всяком случае, предпочитаю иметь дело с копримотами — они если и обманут, то честно и согласно всем правилам Галактического уложения об обмане покупателя, принятого Советом Галактики 28 ноября 2093 года.

А на моей родной Земле... Я уже рассказывал, как едва не сошел с ума, напившись из обычного питьевого фонтанчика. Вода была вкусной, но в ней оказались книжные вирусы, и я несколько часов мучился романом, в котором играл несвойственную мне роль романтического героя-любовника.

Я дал себе слово пить только фильтрованную воду, но тут же вляпался в другую историю. Мне об этом стыдно рассказывать, но из песни слова не выкинешь, а порядочный мемуарист не должен пренебрегать даже такими деталями, которые рисуют его в невыгодном для потомков свете.

Прибыв наконец в Иерусалим, я отправился в гостиницу «Дипломат», где в конце прошлого века жили мои предки по материнской линии, репатриировавшиеся в то славное время из бывшего Советского Союза. Кстати, для тех, кто еще не знает, могу сообщить: фамилия моего деда была Тихий-Перельмуттер. Прибыв на Землю обетованную, он в первую очередь сократил вторую часть фамилии, и из аэропорта имени Бен-Гуриона вышел господин Тихий-Перл. Дальнейшую экзекуцию с собственной фамилией он проводить не решился, и лет тридцать спустя за дело взялся мой отец Моше Тихий-Перл. Именно он убрал из нашей с ним общей фамилии вторую ее часть, а первую перевел на иврит, отчего в моем удостоверении личности было записано Иона Шекет.

Но это — к слову. Я хочу сказать, что в холле «Дипломата» я с удивлением обнаружил голографический портрет моего любимого деда, сжимавшего в костлявой руке огромную пиявку. Подпись гласила: «Давид Тихий-Перл, уничтожающий пиявку Дорона, который пил кровь из постояльцев». Некий Дорон, к вашему сведению, был в те давние времена владельцем «Дипломата» и, согласно местной гостиничной мифологии, плохо относился к постояльцам, не разрешая им, например, включать в комнатах радио или приглашать гостей. Думаю, что это фольклор — какой владелец гостиницы, будучи в здравом уме, стал бы лишать клиентов положенных привилегий вместо того, чтобы раздавать новые? Клиенты объезжали бы отель стороной — это очевидно!

Должно быть, по давней привычке разговаривать с собой, я произнес эти слова вслух, потому что какой-то старичок, остановившись рядом, сказал мне:

— Эх, молодой человек, вам этого не понять, а я помню Дорона. Пиявка — он и есть пиявка!

— Сколько же вам лет? — поразился я.

— Сто тридцать четыре, — скромно сообщил старичок и добавил, увидев изумление на моем лице: — Я живу в этой гостинице с две тысячи первого года. Ровесник века, изволите видеть!

— И деда моего знали? — продолжал удивляться я.

— Я и есть ваш дед!

— Он умер, благословенна будь его память, в восемнадцатом году!

— Вот как? — в свою очередь удивился самозванец. — Нужно будет иметь это в виду, хотя, честно говоря, не представляю, как я могу использовать этот печальный факт собственной биографии. Впрочем, неважно. Я расскажу о том, как мне довелось поднять в этой гостинице восстание постояльцев, которым Дорон не позволял даже включать вентиляторы, поскольку это было, по его мнению, неоправданной тратой электроэнергии...

— У таких владельцев нужно было отбирать лицензии, только и всего! — возмутился я.

— Сколько тебе было лет в то время, дорогой внук? — перешел на панибратский тон самозванец. — Имей в виду, закон об ограничении прав был принят Кнессетом в тридцать первом году!

— Почему вы называете меня внуком?

Старичок уставился на меня пристальным взглядом из-под прищуренных бровей.

— Если вы, господин Шекет, — сказал он наконец, — не хотите меня читать, то зачем пили воду, когда вошли в холл?

Я вспомнил, что, войдя в гостиницу, купил в автомате бутылку минеральной воды и тут же выпил, поскольку меня мучила жажда. Я уже знал, что сырую воду пить нельзя из-за боязни подхватить книжный вирус. Но в бутылке была минералка!

Я и эти слова, должно быть, произнес вслух, потому что мой предок поднял брови и сообщил:

— Все напитки в гостинице содержат вирус-проспекты, связанные с историей этого заведения, и вирус-правила внутреннего распорядка.

— Это посягательство на права личности! — воскликнул я.

— Ничего подобного! — отпарировал дед. — Нужно было прочитать предупреждение, написанное под названием напитка.

— Там не было никаких предупреждений!

— И быть не могло, — легко согласился самозванец. — Предупреждения видны только тем, кто проходил книжную вакцинацию. Вы проходили вакцинацию по прибытии на Землю?

— Н-нет, — сказал я неуверенно.

— Незнание законов не освобождает от ответственности, — сообщил дед.

— От какой ответственности? — вскричал я, понимая уже, что вляпался в нехорошую историю.

— Вы выпили историю гостиницы «Дипломат», не имея иммунитета к вирусам книжного действия. Теперь вы начнете крушить мебель, протестуя против самоуправства господина Дорона.

— Не собираюсь я...

— Что значит — не собираетесь? Я же вам говорю: Дорон — негодяй, издевающийся над постояльцами. Нужно показать ему, что новые репатрианты — не заложники Сохнута. Для начала разломайте в холле диваны — пусть знает, что с новыми репатриантами шутки плохи! Именно так действовали постояльцы под моим руководством в две тысячи третьем году, и мы добились полной победы!

— Какой победы? — пробормотал я и неожиданно понял, что дед прав. Только борьба может принести результат. Нужно показать До-рону, что репатрианты — не бессловесные твари! Да здравствуют права человека! Да здравствует достойная жизнь в своей стране!

— Вот так! — воскликнул, будто точку поставил, старик-самозванец. Впрочем, сейчас я уже не думал, что он присвоил имя моего деда. Это действительно был Давид Тихий-Перл собственной персоной, мне ли было не узнать родного предка?

— Даешь гостиничную революцию! — закричал я и, подняв невесть откуда оказавшийся в руке топор, бросился к одному из стоявших в холле диванов.

— Вперед! — подзуживал меня Давид Тихий-Перл, и я почувствовал, как под ударом топора диван вздрогнул и обнажил свою антирепатриантскую сущность.

— Вперед! — кричал я и, покончив с диваном, принялся крушить автомат по продаже сигарет — антикварная штука была, между прочим, предмет начала века, где сейчас найдешь такие, если никто уже и сигарет не курит, все предпочитают постнаркотическую визуализацию?

Из автомата посыпались на пол десятки пачек старых сигарет, я переступил через них и бросился к стойке бара, за которой почему-то стоял не автоматический смеситель, а настоящий и даже, кажется, живой бармен с неприятными прилизанными усиками.

— Эй! — предупреждающе крикнул он, загораживаясь от меня обеими руками. — Вы что, не прошли вакцинацию?

— Нет! — с этим возгласом я прошиб бармену голову топором, он упал за прилавок, не издав ни звука, и я не мог понять: то ли я убил человека, то ли он тихонько отполз в сторону от боевых действий.

— Иона! — кричал мне в спину дед. — Имей в виду: восстание против Дорона закончилось тем, что гостиница была оцеплена полицейскими, и нам был дан срок в три часа, чтобы мы провели мирные переговоры и достигли соглашения ценой взаимных уступок. Формула: территория гостиницы в обмен на мир!

Эти слова прошли мимо моих ушей — в тот момент я был занят тем, что пытался разбить дверь в ресторан, где, как я полагал, заняли круговую оборону не только повара и официанты, но и управляющий Фишман, доверенное лицо Дорона.

Меня обуял боевой азарт, хотя в глубине сознания я понимал, что происходит что-то не вполне соответствующее моему характеру. Кто-то тронул меня за плечо, и я, обернувшись, едва не убил топором представителя власти — молодой полицейский улыбался мне, будто он, а не наблюдавший за нами старец, был моим дедом.

— Отдайте, — сказал полицейский и протянул руку, в которую я и вложил топор.

Мной овладела апатия, все в голове перемешалось, а потом поплыло и затуманилось...

Очнулся я в комнате, похожей на больничную палату, и услышал, как незнакомый голос говорит:

— Незнание закона не освобождает от ответственности. Кто-то же должен заплатить за причиненный ущерб.

— Да, конечно, — сказал другой голос, тоже незнакомый. — В данном конкретном случае гостиница берет на себя все расходы. Видите ли, этот человек — Иона Шекет, внук Давида Тихого-Перла, который...

Я повернул голову и увидел полицейского, остановившего мои буйства, а рядом — мужчину в смокинге. Должно быть, это был либо сам хозяин «Дипломата», либо управляющий гостиницей.

— Прошу прощения, — сказал я, поднимаясь.

— О, ерунда, — проговорил мужчина в смокинге. — Это не ваша вина, а служащих в космопорту, которые не дали вам таблетку с вакциной.

— Гм... — сказал я смущенно. — Мне дали, помню, какую-то таблетку, но я... гм... выбросил ее в...

— Напрасно, — сурово сказал полицейский. — В результате вы оказались подвержены действию всех книжных вирусов, в том числе и пиратских копий. Кстати, ущерб, причиненный вами гостиничному имуществу, оценивается...

— Неважно, — быстро произнес управляющий (или хозяин?).

— Что ж, — сказал полицейский, — с прибытием на Землю, господин Шекет.

Он повернулся и вышел.

— Вам, надеюсь, понравилась книга о вашем предке и о поднятом им восстании? — проникновенно спросил мужчина в смокинге. — Это наш гостиничный бестселлер. Конечно, безопасный для всех, кто прошел вакцинацию.

— Никогда! — воскликнул я. — Никогда больше не выпью ни капли жидкости!

— Глупости, Шекет! В Израиле нужно пить много, но часто!

Так началось мое пребывание на Земле после долгого отсутствия. Не могу сказать, что я получил от этого посещения одни удовольствия.

Как-то, оказавшись на Земле, я посетил военную базу, где служил в незабвенные юношеские годы. Естественно, армия стала другой, служат теперь по желанию, платят за это немалые деньги, вот и я не удержался, купил в кассе билет и даже успел повоевать с аборигенами Иухроса II, о чем рассказал в одной из глав моих мемуаров («На всех парусах», «Мир Искателя», № 2,2001). Кое о чем, однако, я предпочел умолчать — стыдно, знаете ли, вспоминать, как я нарушил воинскую дисциплину. Впрочем, я и сейчас поступил бы так же, так что ни о чем не жалею, в том числе о том, как был отправлен начальником базы майором Фрумкиным в тюрьму или, как тогда говорили, на гауптвахту.

Я думал, что служба моя на том и закончится. Оказалось, однако, что, даже отслужив половину срока (целых десять часов!) и дважды победив сильных и жестоких врагов, я все еще имел о современной армии не очень внятное представление.

Выйдя из караульного помещения, где майор учинил надо мной скорый суд, я поднял взгляд на большое голографическое табло: схему расположения объектов на базе. По идее, тюрьма должна была располагаться где-нибудь в отдалении от стрельбища (зачем стрелять по своим, даже если это арестанты?), от столовой (чтобы запахи пищи не мешали осужденным думать о своей вине перед армией), и тем более от казармы (нельзя же, чтобы заключенные слышали, как свободные солдаты проводят свое совершенно свободное время).

Не обнаружив на схеме значка с надписью «тюрьма», я принялся исследовать голограмму более методично, начав с левого верхнего угла, где значилось: «Стоянка для транспорта потенциального противника». Путешествуя взглядом слева направо и сверху вниз, я обнаружил еще «бассейн боевых действий», «ракетоноситель многофункциональный одноразовый» и какой-то «сходняк для многоориентированных солдат». Тюрьмы на схеме не было в помине, и я собрался было вернуться к майору за разъяснениями, но в это время рядом со мной остановился рядовой, необученный, негодный к нестроевой службе (так было написано у него на воротнике рубашки), и сказал:

— Господин ефрейтор, что вы ищете, может, я смогу помочь?

— Тюрьму, — мрачно сообщил я, ожидая встретить в ответ взгляд, полный презрения или, что еще хуже, — жалости.

Однако рядовой, необученный и негодный, посмотрел на меня с таким явным восхищением, что я невольно смутился и, сам того не ожидая, объяснил:

— Да вот, понимаете, влепили мне срок за неповиновение приказу.

Взгляд рядового стал еще более восторженным.

— О! — воскликнул солдат. — Не будет ли с моей стороны наглостью попросить вас об услуге?

— Меня? — удивился я. — Что я могу...

— Не скромничайте! — пылко сказал рядовой, необученный и негодный. — Это просто замечательно, что я вас встретил! Так вы можете?..

— Допустим, — пожал я плечами. — О чем, собственно, речь?

— Возьмите меня с собой в тюрьму!

Я убежден, что мой читатель (если только он, конечно, сам не с Земли) никогда не сталкивался с подобным абсурдом!

— Э... — сказал я. — С удовольствием. Но я не знаю — куда. Здесь нет тюрьмы на схеме, а я не настолько хорошо знаком с...

— Да вот же она! — воскликнул солдат и ткнул пальцем в голографическое изображение тучного господина, читавшего газету. Поскольку здесь не было никакой надписи, я решил, что так на схеме обозначена библиотека для личного состава.

— Это тюрьма? — недоверчиво переспросил я.

— А что же еще? — удивился мой собеседник.

— Э... Скажите, рядовой, как вас зовут?

— Марк Шендерович!

— Марк, я здесь человек новый, на Земле давно не был и с порядками в армии не очень знаком... Почему вам так хочется попасть в тюрьму?

— Это мечта каждого солдата! — воскликнул Марк. — Если честно, я еще не видел никого, кому это удалось.

— Ничего не понимаю, — пробормотал я, после чего рядовой Шендерович фамильярно взял меня под локоть и повел в направлении, указанном на схеме, по дороге объясняя кое-какие тонкости армейской жизни.

— Тюрьма, — говорил он, — это по определению место, где должно быть плохо. Место, где солдат должен подумать о том, как неправильно он поступил, нарушив присягу. Так вот, на Земле просто нет таких мест! Раньше тюрьмой называли запертое помещение, где арестанта держали на гнусной пище и не позволяли даже прогулок. Но сейчас закон запрещает, во-первых, запирать человека против его воли и, во-вторых, правила практичного питания запрещают употреблять пищу, если энергетическое ее содержание и вкусовые параметры не соответствуют уложению от второго сентября две тысячи восемьдесят первого года. В результате те тюрьмы, о которых можно прочитать в романах прошлого века, давно превращены в музеи.

— А где же сидят преступники? — перебил я.

— На деревьях истории!

— Где? — не понял я.

— В тупиковых ветвях исторического процесса! Вот, скажем, в прошлом веке существовало такое государство — Советский Союз. Совершенно тупиковый путь развития. Неудивительно, что в свое время страна распалась, и теперь на ее месте находятся...

— Знаю, — нетерпеливо сказал я. — И что же?

— Но в виртуальной альтернативе Советский Союз продолжает существовать со всеми его неприемлемыми для реальной истории тенденциями. Туда и отправляют приговоренных — как в гражданской жизни, так и в армии.

— В виртуальный Советский Союз? — уточнил я, начиная уже догадываться, что имел в виду рядовой Шендерович.

— Почему только в Союз? Есть еще масса возможностей. Тупиковых исторических ветвей было огромное количество. Например, абсолютизм во Франции. Или Палестинское государство. Или...

— Понятно, — сказал я. — Все эти возможности существуют, надо полагать, в виртуальной реальности?

— А в какой же еще? — удивился Марк. — В натуральной реальности их в помине не было и быть не могло. Это же тупик!

— Так, — сказал я. — К чему приговорили меня, я понял. Но почему вы хотите отправиться со мной? Это же, в конце концов, наказание, а не награда.

— О таком наказании многие мечтают, — понурил голову солдат. — Иногда так изощряешься, чтобы сделать что-нибудь противозаконное! Например, соль в чай подсыплешь своему соседу... Но за такое преступление дают по шее, а не сажают в тюрьму.

— Так украдите что-нибудь, — посоветовал я. — Или дайте взятку. Или... Я не хотел бы советовать, конечно. Но в мое время существовали, например, убийцы.

— Да вы что, ефрейтор? — рядовой Шендерович отступил от меня, как от зачумленного. — Вы думаете, что говорите?

— Э... — вынужден был признать я. — Пожалуй, я действительно не подумал. Ну, хорошо, ведите меня в тюрьму, и я посмотрю, что смогу для вас сделать.

— Спасибо! — просиял Шендерович и бросился вперед, как в атаку.

Через минуту мы подошли к стеклянному павильону с изображением читающего мужчины. Вошли в холл, и я сказал подошедшему к нам офицеру в чине лейтенанта:

— Ефрейтор Шекет приговорен к заключению до окончания срока службы. — Увидев умоляющее выражение на лице рядового Шендеровича, я добавил: — Этот со мной.

— По коридору направо, — сообщил лейтенант. — Комнаты три и восемь.

Мы с Шендеровичем свернули в светлый коридор с рядом дверей, и мой спутник радостно вломился в камеру номер три, благо дверь была открытой. Я заглянул внутрь и увидел стандартное оборудование для создания виртуальной реальности, как на аттракционе в «Диснейленде». Закрыв за Шендеровичем дверь, я прошел к камере номер восемь, сел в кресло и сказал подошедшему ко мне оператору:

— Послушайте, в вашей тюрьме сюжеты на выбор или по постановлению суда?

— А по какой статье вы получили срок? — осведомился оператор.

— Невыполнение приказа, — сообщил я.

— Серьезное преступление, — покачал головой оператор. — Вам положен вариант десять дробь семь.

— А что это, если не секрет?

— Покорение индейцами Европы.

— Разве это вообще было возможно? — поразился я.

— Конечно, — сурово сказал оператор. — Если бы Колумб отплыл на несколько лет позже, ацтеки непременно достигли бы берегов Португалии на больших каноэ. Абсолютно тупиковая ветвь, полная деградация Европы, я вас отправлю в Мадрид, где вы поймете, что нарушать приказы — преступление, и что наказание этому преступлению соответствует.

— А может, в Париж? — спросил я. Франция мне была ближе по духу, чем Испания, из которой как раз незадолго до отплытия Колумба изгнали евреев.

— В Мадрид, — твердо сказал тюремщик и опустил мне на голову металлический колпак.

В следующее мгновение я оказался в центре большого города, многие здания выглядели заброшенными, некоторые оказались разрушенными, а посреди площади, на которой я стоял, возвышалась ступенчатая пирамида ацтеков, поднимаясь выше самых высоких строений, даже выше кафедрального собора с обломанной колокольней.

— Кто такой? — грозно спросил меня невесть откуда взявшийся краснокожий воин, державший в руке оружие, напоминавшее помесь мушкета с арбалетом. Неужели, подумал я, можно, натянув тетиву, выстрелить не стрелой, а пулей?

— Кто такой? — переспросил воин, направляя ствол оружия мне в грудь.

— Ефрейтор Иона Шекет, — отрапортовал я. — Осужден за нарушение приказа.

— За мной, — сказал ацтек и пошел вперед, даже не оглядываясь в мою сторону. По идее, я мог сбежать, и в другое время так бы и поступил, но кто знает, какими возможностями обладали ацтеки в виртуальном мире? Нужно было сначала оглядеться, и я поплелся за воином, глазея по сторонам.

Мы миновали пирамиду, прошли мимо полуразрушенного дворца, навстречу нам попадались не только краснокожие, но и люди вполне европейского видав дорогих одеждах.

— Скажите, — не удержался я, — сколько уже лет прошло после того, как вы, ацтеки, покорили Европу?

— Девяносто семь, — сообщил воин, не оборачиваясь. — Мы еще не вполне закончили завоевание. Сейчас наши передовые части разбираются с Россией, я слышал, что сражения идут где-то в местности, которая называется... Мосек? Мисок?

— Москва? — подсказал я.

— Точно, — сказал воин и впервые обернулся в мою сторону. — Кстати, если ты такой знаток, то я не имею права сажать тебя в яму, где тебя непременно сожрут волки.

— Волки? — холод пробежал у меня между лопаток.

— Конечно. Преступников из виртуального мира мы сажаем в яму с волками.

— Что значит, из виртуального мира? — сказал я. — Это ваш мир — виртуальный, а мой — самый что ни на есть...

— Все относительно, — философски заметил конвоир, — и зависит от точки отсчета. Но если ты знаешь, что такое Москва, тебя должны отправить именно туда, чтобы ты стал военным консультантом императора Акальминокароэса. Поможешь нашей армии завоевать Москву, получишь послабление — окажешься в яме не с волками, а с петухами.

Я хотел сказать, что согласен, но воин и не думал спрашивать мое мнение. Он навел на меня свое оружие, натянул тетиву...

Я инстинктивно отклонился в сторону, и слепящий шар пролетел над моим правым ухом. Все вокруг меня подернулось туманом, я услышал испуганный голос оператора: «Камера в нерасчетном режиме!» и провалился — нет, не в яму с волками, а в черноту бездны.

В следующую секунду я из этой бездны выбрался, но оператор был прав — камера работала, должно быть, в нерасчетном режиме, и я оказался не там, куда хотел меня отправить ацтекский воин. Впрочем, это уже другая история, и я расскажу о ней в другой раз.

В планетную систему Альдебарана я попал совершенно случайно. Обычно мои «случайности» бывают хорошо организованы, но в тот раз действительно произошла чудовищная накладка. Я направлялся на планету Дарсан, чтобы вернуть наконец звездолет, который был мне одолжен года за два до описываемых событий. Дарсанский звездолет — существо непредсказуемое, он может быть точен, как лучшие часы, но может взбрыкнуть подобно дареному коню и отправиться совсем не туда, куда вам нужно. Я давно хотел от него избавиться, и он это понимал, а потому делал все от него зависящее, чтобы отдалить возвращение на родную планету.

На полпути от Земли к Дарсану расположена небольшая черная дыра, массой примерно сотня миллионов тонн, размером чуть больше булавочной головки. Заметить ее довольно сложно, вот звездолет и сделал вид, что не заметил. Черные дыры, кстати говоря, — объекты еще более непредсказуемые, чем дарсанские звездолеты. Поэтому я решительно не могу сказать, как получилось, что, выбравшись из гравитационной ямы, мы оказались не в окрестностях Дарсана, а на подлете к планетной системе Альдебарана. Для моего звездолета это был еще больший сюрприз — дарсанцы издавна недолюбливают альдеба-ранцев, хотя причин антипатии не могли бы назвать ни те, ни другие. Это естественно: любовь, как и ее отсутствие, не поддается логическому анализу.

Итак, мы оказались, сами того не желая, на задворках системы Альдебарана, и первое, что я услышал, придя в себя от неожиданности, было:

— Эй, на звездолете! Котлы погасить, встать на якорь! Экипажу прибыть на базу в шлюпке без сопровождения!

Пришлось подчиниться. Надо сказать, что сделал я это не без удовольствия — очень хотелось хотя бы несколько часов не слышать словесных упражнений дарсанского компьютера, управлявшего звездолетом так, будто на борту никогда не было и не будет живого экипажа.

Альдебаранская база размещалась на астероиде, силой тяжести там даже не пахло, а искусственная гравитация здесь, видимо, была не в чести. Я не большой поклонник невесомости и потому дал волю раздражению, оказавшись в диспетчерской.

— Что вы себе позволяете? — раскричался я. — Мое имя Иона Шекет, и я веду корабль наДарсан!

— Замечательно! — обрадовался диспетчер, небольшого роста хлородышащее существо с тремя хвостами вместо двух глаз. — Иона Шекет, мы о вас слышали. Вы известный политик с планеты Земля, не правда ли?

Я не был уверен, что сколько-нибудь известен в качестве политика. Было дело, однажды я чуть было не попал в кнессет, когда-нибудь расскажу об этом, хотя, уверяю вас, мои приключения на политическом поприще куда менее интересны моих же приключений в пространстве и времени.

— Да, я с Земли, — согласился я, — но назвать меня известным политиком было бы сильным преувеличением.

Должно быть, альдебаранцам не попадались скромные земляне. Диспетчер, во всяком случае, пропустил мое заявление мимо ушей — я имею в виду приемные локаторы, расположенные у этой группы земнохлорных в кончиках указательных пальцев.

— Заседание еще продолжается, — объявил диспетчер, — и вас немедленно доставят в зал, чтобы и вы могли участвовать в выборах.

Только выборов мне не хватало! Я сразу вспомнил выборы на Земле, на Ганимеде и десятке других планет. Вспомнил, как пытался разбираться в неизвестных мне политических системах и партиях и как однажды даже попал в тюрьму, потому что проголосовал не за ту партию, за которую обязаны были голосовать все прибывшие на планету звездоплаватели. Нет, увольте!

Я так и сказал диспетчеру, но он меня не слышал, потому что торопливо колотил ушами, то есть — указательными пальцами всех четырех рук, по пульту, вызывая корабль сопровождения. Меня доставили в зал заседаний прежде, чем я успел составить в уме апелляцию против незаконных действий некоторых подданных Альдебарана.

Зал напоминал огромную палату в сумасшедшем доме: стены были обиты мягкой материей, способной поглотить не только звуки и удары, но даже политические взгляды и взаимные оскорбления. Видимо, поэтому собравшиеся в зале существа были так вежливы друг с другом, а также со мной, свалившимся, будто снег на голову.

— Уважаемый господин Шекет, — обратился ко мне председательствующий. Это было двоякодышащее существо с планеты, где понятия не имели о том, что гостю сначала нужно предложить сесть. — Господин Шекет, мы рады, что вы намерены принять участие в голосовании. Среди кандидатов на этот раз...

— Позвольте, уважаемый, — воскликнул я, — сюда я попал случайно и не имею чести... Я совершенно не знаком с политической ситуацией и потому... Нельзя ли оставить меня в покое и позволить мне покинуть помещение?

— О, господин Шекет, — застонал председатель, — Честь вы, безусловно, имеете, а что касается политической ситуации, то нынче она проста, ибо всего восемь народов претендуют на то, чтобы получить достойных руководителей. Поэтому, как вы можете видеть, конкурс очень велик, и ваше в нем участие придаст выборам еще большую остроту, без которой никакое политическое действо...

— О чем вы говорите? — удивленно воскликнул я. — Какие восемь народов? Кто кого здесь выбирает, в конце-то концов?

Настала очередь удивляться председателю высокого собрания.

— Как кто кого? — сказал он. — Мы, профессиональные политики, входящие в ассоциацию политиков Альдебарана и ближних миров, выбираем на ближайшее пятилетие народы, которыми будем управлять к вящей славе корпорации. Сегодня мы слушаем избирательную программу цивилизации аллопренов с планеты Биркусс.

— Послушайте, — проникновенно сказал я, — я расскажу вам, как происходят выборы на Земле и прочих приличных планетах. Раз в четыре или пять лет народы приходят к урнам и отдают свои голоса за того или иного политического лидера. Тот, кто получит большинство голосов, будет править данным народом в течение некоторого отрезка времени.

— Глупая система! — воскликнул председатель. — В приличных мирах все происходит наоборот. Как может народ выбирать себе правителя? Он может выбрать какую-нибудь кухарку, не имеющую представления о том, что такое государственная машина, где у нее руль и где тормоз!

— Да, — согласился я. — Так часто и бывало. Не знаю, как с кухарками, но слесарей и всяких там водопроводчиков выбирали. Потом, конечно, мучились, но это прямое следствие свободного волеизъявления масс...

— Ну и чепуха! — в сердцах сказал председатель. — Управлять должен профессиональный политик, его для того и учат. Именно политики, собираясь здесь один раз в пять лет, выбирают себе народы, которыми будут управлять. И каждый народ хочет, конечно, быть избранным, ибо иначе может остаться вообще без власти, впасть в анархию и дикость, а это никакому народу не хочется. Поэтому предвыборные обещания, которые мы получаем от народов, очень, я бы сказал, специфические...

— Ничего не понимаю, — расстроился я. — Кто кому дает предвыборные обещания?

— Народ политикам, естественно! Сегодня, например, мы заслушиваем предвыборную программу пустынных жителей планеты Брибрам. Вы, уважаемый Шекет, прервали выступление на самом интересном месте. Садитесь, смотрите и слушайте.

Что мне оставалось делать? Я сел и начал смотреть и слушать.

Пустынные жители планеты Брибрам были похожи то ли на татаро-монголов земного средневековья, то ли на бедуинов двадцатого века. Жили они в барханах и им позарез нужен был начальник, который смог бы заставить их пойти навстречу достижениям цивилизации. Взамен они обещали не обрезать будущему правителю конечностей, не работать тогда, когда будущий правитель будет отдыхать, создать будущему правителю все условия для его сексуальной деятельности... и что-то еще, очень уж специфическое, в чем я по неопытности так и не сумел разобраться.

— Неплохо, — сказал председатель, когда предвыборная реклама закончилась. — Вчерашняя программная речь тирдикопов с Баккаверы была, на мой взгляд, менее привлекательна.

— По мне, — заявило дикого вида существо, лежавшее неподалеку от меня и ежесекундно взбрыкивавшее то ли задними конечностями, то ли передними глазными отростками, — по мне, лучше всего была программа зиннеров с Филдрепрендагоролы, я лично буду голосовать за эту цивилизацию. С ней, по крайней мере, меньше хлопот, они даже ходить не умеют!

— Лучше пусть ходят, — подал голос трехногий политик, нетерпеливо прыгавший в соседнем ряду, — пусть лучше ходят, но не желают жить при коммунизме, как врагапы с Храбокисты!

— Спокойно, господа, — сказал председатель. — Среди нас новый выборщик, и возможно, от его голоса зависит, какой именно цивилизацией нам предстоит управлять в ближайшие пять лет. Господин Шекет, вам слово!

— М-м... — сказал я. — Э-э... Мне очень нравится ваша система выборов. Но как-то это непривычно. Могу себе представить, что творилось бы на Земле, если бы, скажем, не израильтяне в конце прошлого века выбирали между Бараком и Нетаниягу, а Барак выбирал себе народ, которым хотел бы управлять. Или Биби...

— Но ведь так и должно быть! — удивился председатель. — Этот ваш Барак — профессиональный политик?

— Ну... — с сомнением произнес я. — Не так чтоб очень...

— Тогда он и выбирать не должен! — воскликнул председатель. — Непрофессионалы лишены у нас избирательных прав! Только профессионал, обладающий дипломом, имеет право выбирать себе народ!

— Да... — протянул я. — Интересно, где бы Нетаниягу нашел себе такой народ, который полностью соответствовал бы его политическим взглядам. Не говорю уж о Бараке...

— Так это народы должны постараться, — поучительно сказал председатель, — и преподнести себя в самом выгодном свете. Кстати, я очень не люблю, когда у народа появляются популистские лозунги. Например: «Готовы ублажать начальника всеми способами, даже если таких способов не существует!» Понятно, что обещание невыполнимо, так нет же, предлагают некоторые! Я за такие народы никогда не голосую.

Собрание одобрительно зашумело.

— А можно, — торопливо сказал я, — проголосовать заочно? Мне, видите ли, нужно срочно лететь на Дарсан, и потому...

— На Дарсан? — воскликнул председатель, и я кожей ощутил, как изменилась атмосфера в зале. — НаДарсан, говорите вы? Шекет, мы были о вас, как о политике, лучшего мнения! Как можете вы иметь дело с цивилизацией, не знающей даже, что такое политическая система правления? Шекет, вы вообще профессионал или кто?

— Или кто, — признался я и в следующее мгновение был вытолкнут из зала двумя дюжими погромщиками, состоявшими сплошь из рук и не имевшими голов на плечах.

Меня живо доставили обратно на дарсанский звездолет и дали «добро» на немедленный старт.

— Ну что, — осведомился компьютер, когда закончился этап разгона, — за кого проголосовал? Кем тебя заставят управлять?

— Никем! — отрезал я. — Может, это и прогрессивная система, может, действительно не народ должен выбирать себе правительство, а профессиональные правители должны выбирать народ для управления... Но не по мне это. Я традиционалист. Вот вернусь на Землю и проголосую за депутата Кореша, я хотя бы знаю, чего от него можно ждать.

— И чего же от него можно ждать? — заинтересованно спросил корабль.

— Ничего! — воскликнул я. — И это самое лучшее, чего можно ждать от политика.

Сейчас я могу признаться в том, что не всегда был искренним, рассказывая о своих межзвездных странствиях. У читателя могло сложиться представление, будто Иона Шекет — этакий беззаботный миллиардер, путешествующий от звезды к звезде ради собственного удовольствия и жажды приключений.

Конечно, это не так. Не буду о деньгах — это отдельная тема, могу лишь сказать, что я в те годы неплохо зарабатывал, но не настолько, чтобы покупать за свой счет билет от Агарани-4 до Биухуды-3. Да и «Бутон», моя любимая колымага, принадлежал мне только на треть — от носового обтекателя до койки в капитанской каюте. Все остальное числилось на балансе Агентурного отдела Службы внешней разведки Министерства безопасности Соединенных Штатов Земли — и сам я со всеми потрохами тоже числился на балансе этого отдела, а каждое мое перемещение от звезды к звезде и от планеты к планете неизменно контролировалось моим непосредственным начальником. Я уж не знаю, каким образом майору Лившицу становилось известно, что агент Шекет, будучи на Риэдосе-5, посетил местный Дом призрения раньше, чем побывал на кладбище рухусов. Факт остается фактом — он это знал, как и многое другое.

Это означает, что следил не только я, но следили и за мной, а того, кто меня опекал, «вели» другие агенты, которые, в свою очередь, тоже становились объектами слежки, и эту цепочку можно было бы продолжать очень долго, если бы не ограниченность народонаселения Галактики, где все-таки не каждый (надеюсь на это!) был агентом той или иной разведывательной службы.

Когда я задумывался над этой проблемой, то начинал подозревать, что левое полушарие моего мозга следит за правым — и наоборот, естественно, — а когда я возвращаюсь на Землю, то дважды, сам того не подозревая, являюсь к майору Лившицу на доклад: сначала докладывает мое левое полушарие, выставляя правое в самом невыгодном свете, а потом приходит очередь правого, и тогда левое полушарие выглядит нелепо со своей жаждой всеобщей космической справедливости.

Как-то я уже рассказывал о своем романе с прекрасной Бриганцей с Альдерамина-6. Конечно, тогда я представил дело так, будто любовь вспыхнула в моей душе, едва я увидел это удивительно нежное создание о семнадцати щупальцах и шести нижних конечностях, способных удавить амазонскую анаконду. Надеюсь, что вдумчивый читатель мне не поверил и решил, что Иона Шекет находился в то время под действием излучения радиоактивного амория, самого гнусного из наркотиков с Хирикерика-883, способного внушить нежные чувства даже к статуе полководца Маазака Геринайского, бывшего при жизни таким гадом, что, когда он наконец скончался в болотах Сырта, его собственные солдаты съели военачальника с потрохами, чтобы не пачкать чистую болотную жижу смрадными останками.

Сейчас я могу признаться в том, что вовсе не любил бедную Бри-ганцу, а выполнял агентурное задание.

В одном романе прошлого века я прочитал слезливую историю о разведчике, оставившем дома жену с ребенком и уехавшем в дальнюю страну, чтобы добывать информацию о дьявольских планах заокеанского агрессора. Командировка затянулась на двадцать лет, и разведчик, чтобы не выдать себя, женился на иностранке, родил с ней восемь детей, но все время думал о той, кому вынужден был изменять ради главной любви — любви к Родине. М-да. Этот разведчик по сравнению со мной был просто невинным младенцем. Хотел бы я посмотреть, как он из-за любви к Родине станет входить в телесно-ментальный контакт с дамой, масса которой соответствует массе приличного боевого катера класса «Мегидо».

Так вот, госпожа Бриганца, по имевшимся у майора Лившица сведениям, располагала информацией о намерениях лисканцев совершить диверсию в космопорту Бен-Гуриона во время прибытия на Землю правительственной делегации Центрально-галактической федерации. Возможно, такой же информацией располагал и кто-то другой — наверняка, например, в курсе дела были сами лисканцы, в частности сотрудники их Разведывательного корпуса, с которыми у нас были замечательные отношения. Но среди разведчиков всегда считалось непрофессиональным спрашивать друг друга о намерениях, планах и способах исполнения. Я уверен: если бы майор Лившиц позвонил на Лискан-11 и задал своему коллеге вопрос по существу проблемы, ответ оказался бы исчерпывающим и позволил бы предотвратить не только данный теракт, но и многие другие, о которых знал лисканский резидент. Так нет же! Поступить так не позволяла профессиональная гордость. Информацию нужно было заполучить по независимым каналам — например, поручив агенту Ионе Шекету познакомиться с госпожой Британией.

Знакомство удалось без проблем — с альдераминскими женщинами проблемы начинаются гораздо позже. Мы побеседовали о сущности конпрессионизма и галактического сомнамбулизма, сходили в ресторан, где моя дама умяла живого марсианского форшанга (мне пришлось отвернуться, чтобы не видеть его предсмертного восторга), а потом — сам уж не помню как — оказались в номере межпланетного отеля. Предстояло главное: чтобы овладеть нужной информацией, я должен был сначала овладеть госпожой Бриганцей.

Теоретически процедура была мне известна, но разве не сказал классик о том, что теория суха, в отличие от зеленеющего древа жизни?

— Иона! — воскликнула милая Бриганца, прижимая меня к стене грудными пластинами. — Иона, я никогда не встречала в своей жизни такого великолепного мужчину!

Я понимал, что ровно то же самое дама говорила всем своим любовникам, количество которых наверняка превышало десяток тысяч, учитывая длительный жизненный цикл альдераминцев, достигающий трех с половиной тысяч земных лет. Но все равно приятно слышать, когда тебя называют великолепным мужчиной. Приходится соответствовать.

— Бриганца! — завопил я, чтобы быть услышанным, ведь у альдераминцев очень слабо развит дух. — Милая! Страсть моя не знает границ! Но есть одно препятствие для нашей любви, и оно представляется мне непреодолимым!

— Непреодолимым? — удивилась Бриганца и ухватила меня за шею восьмым нижним щупальцем, что означало высшую степень сладострастия. — Для любви нет преград!

— Есть! — твердо сказал я, пытаясь — разумеется, безуспешно, — вырваться из убийственных объятий. Наступил самый ответственный момент операции. Либо я узнаю все, что мне нужно, и вернусь домой со щитом, либо Бриганца догадается о моих гнусных намерениях, и тогда мне не суждено вернуться даже на щите, поскольку жертву альдераминской любви обычно собирают по каплям, и даже лучший регенерационный аппарат не желает принимать на восстановление столь сурово переработанный материал.

— Есть! — повторил я. — Для того чтобы любить, нужны чистые помыслы. Думать нужно только о предмете страсти и ни о чем ином.

— Милый! — прошептала госпожа Бриганца, едва не разрушив мои барабанные перепонки. — Я думаю только о тебе... Никаких иных мыслей в моей голове нет и быть...

— Есть! — повторил я в третий раз. — Я чувствую. Я знаю. Я вижу. Ты думаешь о том, как лисканские агенты будут проводить террористическую акцию на Земле. Мне это мешает. Я ревную.

— Шекет, — с подозрением проговорила госпожа Бриганца, — ты можешь читать мысли? Если да, то должен знать, что меня абсолютно не волнуют лисканские агенты. А если нет, то откуда тебе вообще известно о том, о чем я даже и думать не хочу?

Хороший вопрос, и отвечать нужно было сразу, не показывая сомнений.

— Милая Бриганца, — ласково сказал я, — конечно, я вижу, что лисканские агенты тебя абсолютно не волнуют. Но мысль эта гнездится в сером кубике твоего мозга, во-он в том уголке, она мерцает и жжется, она заставляет меня ревновать, я выхожу из себя, я больше не могу, я... Нет, милая Бриганца, ты должна избавиться от этой мысли, ты должна ее извергнуть, иначе между нами все кончено. Любовь должна быть абсолютной, или это не любовь.

— Или это не любовь, — повторила бедная Бриганца, оцепенев от горя. Ее многотонное тело все сильнее прижимало меня к стене — ощущения мои легко представит каждый, кому доводилось попасть под гидравлический пресс. Пока, насколько я мог судить, у меня сломалось всего два ребра, но дело наверняка этим не ограничилось бы.

— Это не любовь! — воскликнул я.

— Что же делать? — трагически вопросила госпожа Бриганца.

— Ты сама должна понимать, — пыхтя, сказал я. — Избавься от этой мысли, и все дела.

— Как можно избавиться от мысли?

— Да скажи ты ее вслух, черт побери! — вышел я из себя, не думая о последствиях. — Высказанная мысль подобна птице: назад ее не вернуть, а поймать никто не успевает.

— Ты прав, Иона, — сказала госпожа Бриганца, задумалась на мгновение и сообщила: — Лисканского агента зовут Хлабур, он прибудет на том же корабле, что делегация Галактической Федерации. Атомная мина находится в желудке у Хлабура, он проглотил ее еще на прошлой неделе. Хлабур так гордится поручением!

— Фу! — сказал я. — И эта информация мешала тебе полностью отдаться любви? Я поражен, Бриганца...

— Иона, я вовсе не думала о бедняге Хлабуре, он был плохим любовником. Я люблю только тебя, теперь ты это понимаешь?

Конечно, я понимал. И еще я понимал, что не могу допустить начала любовного акта — жертвовать собой во благо отчизны не входило в мои планы. Под натиском милой дамы уже хрустели оставшиеся пока целыми кости, я нащупал языком кнопку на десне и задействовал катапультирующее устройство, расположенное в башмаках.

Мне жаль Бриганцу. Это было жестоко. Не физическая боль ужасна — наверняка на бедную женщину направленный взрыв пиропакета произвел не большее впечатление, чем легкий хлопок по интимному месту. Но предательство любви!..

Когда раздувшийся гипермешок катапульты уносил меня в открытый космос, я продолжал слышать вопли моей несостоявшейся любовницы, и мне даже казалось, что я различаю слова: «Вернись, я все прощу!»

Как же, держи карман.

Что мне остается добавить? Естественно, лисканского агента обезвредили, майор Лившиц получил благодарность командования за блестяще проведенную операцию, а я пролежал два дня в госпитале, пока мне склеивали ребра и производили косметический ремонт нервной системы.

Однажды мне довелось получить степень доктора по оккультным наукам. Без ложной скромности хочу сообщить, что я единственный, получивший вожделенный диплом среди более чем ста слушателей Университета оккультизма, работавшего в свое время на планете Карбикорн. Признаюсь честно, мне удалось пройти все испытания только потому, что у меня был опыт работы в Патруле времени, да и вообще я много раз бывал в прошлом как нашей планеты, так и многих других, о которых пока не успел рассказать.

История моего поступления в университет Карбикорна заслуживает внимания. Как вы понимаете, я всю жизнь был далек от оккультизма. В детстве мне довелось увидеть привидение, но даже тогда я был здравомыслящим ребенком, и потому, вместо того чтобы убежать с воплем ужаса, схватил призрака за руку и ощутил теплоту его тела. Конечно же, привидением нарядился мой двоюродный брат, который был в то время старше меня на четыре года. С той поры в привидения, призраки, астрологию, переселение душ и прочую чепуху я не верил и верить не собирался. Что до моего кузена, то сейчас он моложе меня на десять лет, и виной тому, конечно, моя работа в патруле — бывали случаи, когда я проживал день в прошлом, а по возвращении узнавал, что вернулся через год или полтора после отправления. Всякое бывало, не в этом дело.

Однажды, выбирая маршрут своего очередного звездного путешествия, я ткнул пальцем в звездный атлас и обнаружил, что билет мне предстоит заказывать на планету Билькес, что в системе зеленой звезды Альбирео. Естественно, я связался со своим туристическим агентом и получил полную энциклопедию Билькеса, чтобы подготовиться к путешествию. Каково было мое изумление, когда первый же файл сообщил: «Билькес — планета оккультная. Основное занятие местных жителей — вызывание духов. Если вы хотите поговорить с давно умершим прадедом, или недавно почившей бабушкой, или с духом короля Карла I, или даже с самой принцессой Дианой, то вы не прогадаете, посетив один из Домов Призыва на планете Билькес».

— Ха-ха! — сказал я. — Нужно поехать на этот Билькес хотя бы для того, чтобы вывести на чистую воду местных шарлатанов, сосущих деньги из заезжих простаков вроде меня.

Прилетев в космопорт Билькеса, я обнаружил, что не могу покинуть таможню, не купив заблаговременно билеты в десять произвольно выбранных Домов Призыва. Сочтя это произволом, я гордо отказался и заявил, что лучше вернусь на Землю.

— Но, уважаемый господин Шекет, — недоуменно сказал таможенник. — Вы ведь все равно посетите не меньше десяти Домов Призыва, ибо иначе для чего вы прилетели на нашу планету? Почему не купить билеты прямо здесь, позволив таким образом и мне, бедному служащему, сделать свой небольшой бизнес?

Неподдельная грусть, звучавшая в голосе таможенника, заставила меня изменить мнение, и я приобрел у бедняги книжечку с билетами — как потом оказалось, по втрое завышенным ценам. Верь после этого государственным служащим!

Таможенник был прав в одном: я действительно прибыл на Билькес, чтобы посетить Дом Призыва и убедиться, что духу Карла I не о чем говорить ни со мной, ни с кем бы то ни было.

Главный Дом Призыва располагался на центральной площади Билькепары, столицы Билькеса. Я предъявил билет и вошел в темный зал, посреди которого стоял огромный круглый стол, освещенный разноцветными прожекторами. Повинуясь голосу, который шел из невидимых в темноте динамиков, я сел в кресло возле стола и приготовился выводить местных шарлатанов на чистую воду.

Я думал, что придется вращать тарелочку, или делать пассы, или произносить заклинание, но все оказалось проще и прозаичнее. Кто-то сел в кресло рядом со мной, и глубокий голос сказал:

— Послушай, Иона, почему ты не вернул мне десять шекелей? Я всегда думал, что ты честный человек...

Я едва не подскочил: в соседнем кресле сидел, глядя на меня исподлобья, Осип Маркиш, мой школьный приятель, погибший много лет назад. Ему не повезло: переходя улицу, он угодил под трак совершавшего вынужденную посадку стратоплана.

— Э-э... — сказал я и протянул руку, чтобы пощупать этого невесть откуда взявшегося призрака. — Должен сказать, для мертвеца ты неплохо выглядишь.

Более банальную фразу трудно было придумать, и Осип поморщился. Между тем моя рука легко прошла сквозь его грудную клетку, и я ощутил пальцами кожу обивки. «Голограмма», — решил я и поискал глазами проектор. Не найдя ничего похожего ни в столешнице, ни в спинках ближайших кресел, я сложил руки на груди и заявил:

— Осип, если ты начнешь уверять, что действительно явился с того света, я тебе все равно не поверю.

— А как насчет долга? — продолжал настырный Осип.

— Пожалуйста, — я пожал плечами, — но как я тебе отдам злосчастные десять шекелей, если ты, как я уже убедился, не обладаешь материальным телом?

— Глупости, — рассердился Осип. — Мы, призраки, не менее материальны, чем вы, живущие. Все зависит от точки отсчета, ты бы мог об этом догадаться.

— Да? — пробормотал я. По сути, это был вызов моей интуиции и мыслительным способностям. — Не хочешь ли ты сказать, что, уходя в мир иной, человек перемещается в другую систему координат?

— Глупости, — повторил Осип. — Никакого иного мира не существует. Просто, когда умирает тело, происходит смещение физической оболочки на один квант времени в прошлое или будущее. Только один квант! Но этого достаточно, чтобы то, что вы называете душой, перестало существовать для настоящего. Для нас, кстати, тоже существует лишь настоящее — наше настоящее, отделенное от вашего одним-единственным квантом времени.

— Так-так, — сказал я, соображая, насколько сказанное Осипом может соответствовать принципам квантовой физики. — Я мог бы тебе поверить, дорогой мой, но в мире есть столько способов создания полноценных иллюзий, что...

— А если я скажу тебе, — прервал меня Осип, — что в ту пятницу, когда мы были на вечеринке у Златы, ты не только одолжил у меня десять шекелей, но еще и сказал такую фразу: «Ося, я тебе верну деньги первого числа, и это так же верно, как то, что я женюсь на Катрин»?

Этой фразой он меня сразил наповал. Никто, кроме Осипа, не слышал того, что было сказано на кухне Златы Зарецкой. Идея жениться на Катрин пришла мне в голову в десять вечера, я успел сказать об этом Осипу, а в половине одиннадцатого жениться передумал — после того, как застал невесту в объятиях незнакомого мне студента.

— М-м... — сказал я, чтобы выиграть время. — А что, я и с призраком Карла Первого могу поговорить, как с тобой?

— Иона, — сухо проговорил Осип, — я думал, у тебя богатая фантазия. С беднягой Карлом хочет говорить каждый третий посетитель. Он давно уже сам не появляется на людях, а посылает одну из своих роботизированных копий.

— Да? — я смутился. Могу стерпеть любое обвинение, но только не в отсутствии воображения! — А как насчет Аврелиуса, римского патриция, с которым я был дружен, когда служил в патруле и посещал Рим чуть ли не каждую неделю?

— Это пожалуйста, — кивнул Осип и пропал, будто поблизости прокричал петух. На его месте возникла мощная фигура Аврелиуса Секунда, и мой давний знакомец начал с того, что попытался испепелить меня взглядом.

— Иона! — вскричал он. — Почему ты не отдал Осипу десять шекелей? Так честные люди не поступают!

— Вот тебе десять шекелей, — разозлился я, — и погляжу, что ты с ними станешь делать!

Я положил серебряный кружок на стол, будучи уверен, что призрак не сможет взять монету своими нематериальными пальцами.

Не тут-то было! Патриций спокойно протянул руку, и монета исчезла в его огромном кулаке. Я с удивлением смотрел на опустевшую поверхность стола.

— Как это получается? — вырвалось у меня. — Если ты призрак, то...

— Шекет, — с презрением сказал Аврелиус, — Осип уже объяснил тебе, что наш мир не менее материален, чем твой, просто мы живем на квант времени в будущем или прошлом.

— Какой квант? — вскричал я. — Разница во времени между тобой и Осипом — две тысячи лет!

— Да, была в твоем мире, — холодно отпарировал Аврелиус. — А в нашем мы живем в едином временном поле, и я могу пригласить короля Людовика Четырнадцатого к себе на ужин, чтобы высказать все, что думаю о французском абсолютизме.

— Ничего не понимаю, — пробормотал я и встал из-за стола. — Извини, Аврелиус, я должен подумать. Осознать... э-э... случившееся.

— Слабак, — брезгливо изрек патриций и исчез, будто его сдуло ветром.

— Господин желает выпить за счет заведения? — подошел ко мне распорядитель Дома Призыва.

— Господин желает выйти вон, — сказал я и выкатился на улицу под вопль какого-то заблудшего призрака.

Следующие сутки я потратил, чтобы просканировать каждый из семидесяти Домов Призыва на Билькесе с помощью привезенной с собой совершенной аппаратуры. Чего я ждал? Голографических проекторов? Мыслеуловителей? Гипноизлучателей? Черта-дьявола? Ничего этого не было и в помине.

«Допустим, — подумал я, — Осип прав и в кванте времени от нашего мира существует другой, или, как мы говорим, «тот свет», где продолжают жить то ли души умерших, то ли их бренные тела, переместившиеся после смерти на долю секунды в прошлое. Допустим. Но ведь я, работая в патруле, уходил в прошлое не на долю секунды, а на многие годы! Как разрешить это противоречие?

Я размышлял над этой проблемой всю ночь и весь следующий день, а вечером опять отправился в Дом Призыва, попросил Осипа явиться и задал ему прямой и провокационный вопрос.

— Это элементарно, Иона, — сказал мне Осип, как Холмс Ватсону, — но понять это ты сможешь только тогда, когда изучишь оккультный курс квантового времени. Ты знаешь, что на Карбикорне есть университет, где готовят оккультистов, способных перемещаться именно на квант времени — не больше и не меньше? Там ты и получишь ответ на свой вопрос.

— Тогда до встречи, — бросил я и в ту же ночь вылетел с Билькеса на Карбикорн, чтобы стать слушателем единственного во Вселенной университета оккультизма. Я действительно получил там ответ на свой вопрос, как и на многие другие вопросы, связанные с привидениями, призраками, астрологией, переселением душ и прочими вещами, которые прежде считал чепухой.

Получив три года спустя степень доктора оккультных наук, я открыл свое астрологическое бюро «Иной мир», и ко мне потянулись не только люди, желавшие узнать, как живется на том свете их почившим родственникам, но и шарлатаны, которых оказалось больше, чем нормальных, готовых платить собственные деньги клиентов. Особенно досаждали спиритуалисты. Помню, явился ко мне тщедушный старичок и, брызжа слюной так, что мне потом пришлось вытирать следы со стен, начал на меня кричать одновременно на четырех живых и двух мертвых языках. Как вы можете догадаться, из этой речи я понял только отдельные слова, выкрикнутые на иврите, русском, английском, фарси, древнегреческом и латыни. Общий же смысл, как мне потом объяснил мой киберпереводчик, сводился к тому, что я, Иона Шекет, с отличием окончивший Оккультный университет на Карбикорне, являюсь шарлатаном высшей пробы, и он, Арик Векслер, будет жаловаться на мое невежество в профсоюз астрологов Третьего Галактического рукава.

— В чем дело? — только и успевал вставлять я в промежутках между воплями.

Дело, оказывается, было вот в чем. Племянница означенного Арика Векслера по имени Дина (классная, между прочим, девица, я ее сразу вспомнил) побывала у меня в прошлом месяце и заказала посмертный гороскоп для своей матери, умершей (благословенна ее память) двадцать два года назад от странной болезни под названием «безответная любовь». На Земле от этой болезни давно не умирают — считается, что она даже не опасна для здоровья и приводит разве что к моральным кризисам личности. Но мать Дины умудрилась родиться на Япете, спутнике Сатурна, а там — вот дурная планета! — к смертельному исходу может привести не только безответная любовь, но даже выговор, объявленный начальством за слишком громкий разговор на рабочем месте. Естественно, что уроженцы Япета обладают поистине рыбьим характером: в ситуации, когда землянин (ваш покорный слуга, к примеру) рвет на себе волосы от отчаяния, коренной житель Япета лишь пожимает плечами и вяло замечает:

— Да... Нехорошо, батенька...

Так вот, мать Дины, сестра моего клиента, Арика Векслера, влюбилась в командира звездолета, совершившего посадку в космопорту Япета. Не думая о последствиях, она отбыла со своим возлюбленным на Землю, а там этот негодник бросил ее с новорожденной дочерью Диной — точно так же полтораста лет назад американский моряк Пинкертон оставил на произвол судьбы свою любимую жену Чио-Чио-сан. Мать Дины, будучи уроженкой Япета, не вынесла измены и умерла, а Дину воспитал мой клиент Арик Векслер.

Я прекрасно помнил бедную Дину. Впрочем, почему бедную? Это была цветущая девушка в самом расцвете обаяния своих двадцати трех лет. На ее счастье, родилась она не на Япете, а на Земле — более того, в веселом городе Париже, — и потому смерть от нелепых болезней вроде огорчения по поводу прыщика на носу ей не грозила. А хотела Дина знать, как живется в ином мире ее матери. Поскольку время смерти несчастной женщины было известно с точностью до минуты, мне не составило труда выполнить заказ, и я, помню, вручил Дине запечатанную кодом капсулу со словами:

— Вашей маме, Дина, там хорошо. Она добилась больших успехов в астральном бизнесе, а следующая ее инкарнация произойдет лет через двести.

Вполне удовлетворенная, Дина заплатила положенную сумму вознаграждения и ушла восвояси, а вместо нее месяц спустя явился дядя Арик, который, как я уже упоминал, умел говорить только на шести языках одновременно, а толком — ни на одном.

Все-таки, призвав на помощь словари и собственное терпение, мне удалось выяснить следующее. Оказывается, Арик Векслер, будучи по натуре человеком крайне недоверчивым, не мог поверить моему гороскопу — ему непременно нужно было иметь независимое подтверждение. Но ведь я был и до сих пор являюсь единственным в Галактике специалистом по посмертным натальным картам! Кто мог подтвердить мое компетентное мнение? Никто, кроме меня самого. И потому Арик поступил, как он решил, весьма мудро, обратившись к медиуму по имени Иван Федоровна Кураева. Об этом человеке, чей пол для всех клиентов оставался загадкой, я слышал давно — по-моему, это был (была) шарлатан (шарлатанка), каких мало. Духов с того света Иван Федровна вызывал (вызывала), не отходя, как говорится, от кассы, куда прятал (прятала) полученные за сеанс немалые деньги.

Вызвав дух матери Дины, Иван Федоровна спросил (спросила):

— Как тебе живется, родная? Стала ли ты уже астральным бизнесменом?

И дух якобы ответил со смертной печалью в голосе:

— Хреново мне тут. Какой бизнес? Души мужчин совсем меня одолели. Все любят илюбят, а я никак своего Бусика забыть не могу. Когда же он помрет наконец, чтобы мы с его душой могли здесь встретиться?

Бусиком, как вы понимаете, она называла того астролетчика — н^ самом-то деле имя у него было куда более звучное: Буссенар.

Присутствовавший на сеансе Арик Векслер немедленно вошел в раж, начал кричать, что этот профан, этот Шекет, этот вампир надул его, как баллон с газом, составил неправильный посмертный горо скоп его любимой сестры... Ну, и так далее. И он, дескать, требует сатисфакции.

Что я мог сделать, чтобы спасти свою репутацию? Сам-то я в ней нисколько не сомневался, но клиенты могли подумать, что моя теория посмертной астрологии — такое же шарлатанство, как и вызывание духов Ивана Федоровны!

После того как, оплевав все стены, Арик Векслер покинул мой кабинет, мне пришлось задумчиво почесать затылок.

В отличие от клиента, я-то знал (в Оккультном университете этому был посвящен специальный курс, который вело привидение по имени Артур Конан Дойль), что на самом деле вызывать духов с того света не может никто — духи либо являются сами, когда их выталкивает на поверхность нашего мира кориолисова сила вращения потусторонней вселенной, либо приходят в своей следующей инкарнации, но тогда, конечно, воспринимаются не как выходцы с того света, а как нормальные новорожденные младенцы, не способные рассказать ничего о своей былой жизни.

Другой на моем месте наверняка повесил бы нос, упал бы духом или впал в депрессию. Но я не мог позволить себе поражение от слюнявого старика, которого угораздило родиться на Земле, а не на Япете!

Вечером, обдумывая сложившуюся ситуацию, я сидел в кресле перед стереовизором, а на коленях у меня мурлыкала марсианская кошечка Долли, в которой жила несгибаемая инкарнация Давида Бен-Гуриона.

«Послушай, — подумал я. — Ты ведь недавно возродился для новой жизни, верно?»

«Да уж год», — промурлыкала Долли мыслями бывшего премьер-министра.

«Значит, — продолжал думать я, — ты мог знать на том свете душу женщины по имени Янна Векслер? Она умерла от неразделенной любви двадцать два года назад».

«Янна Векслер... — задумалась Долли. — Такая вся романтическая, одна любовь на уме, причем почему-то не к своим, не к душам умерших, а к вульгарному материальному существу, которое даже не собирается пока присоединяться к своей умершей половине...»

«Вот именно!» — мысленно воскликнул я.

«Нет, не знаю», — с сожалением констатировал Бен-Гурион.

«Но ты же сам только что...»

«Шекет, — мысль бывшего премьера была холодна, как лед, — мы, души, знали все обо всех, поскольку мир един. Но лично с душой Янны я знаком не был».

— Понятно, — пробормотал я вслух, на что марсианская кошечка отреагировала подергиванием хвоста.

«Но она действительно стала в том мире большим специалистом в области бизнеса?» — я опять перешел на мысленный диалог.

«Конечно, — был ответ, — эта Янна, которая до сих пор любит своего вульгарно-материального звездолетчика, занимается мелкой спекуляцией: покупает и перепродает идеи. У душ всегда полно всяких идей, в том числе и таких, какие помогли бы Янне приблизить день встречи с возлюбленным. Янна такие идеи покупает, но быстро убеждается в их глупости и продает какой-нибудь рассеянной душе по цене втрое ниже номинала».

«Какие идеи, — насторожился я, — могут приблизить соединение душ Янны и ее любимого звездолетчика?»

«Как какие? Ментальная атака, например. Или воссоздание новой инкарнации, целью жизни которой будет убийство этого астронавта, будь он неладен...»

«Ну и нравы там у вас», — подумал я.

«У них, — поправила меня Долли мыслями Бен-Гуриона. — Я-то сейчас опять здесь, пусть и в теле этой замечательной кошечки».

— Да, конечно, — пробормотал я. В голове моей уже созрел план действий.

На следующий день я послал моему клиенту Арику Векслеру видеограмму с предложением явиться для обсуждения вопроса, представляющего взаимный интерес. Но обязательно с племянницей, — добавил я.

Они явились в тот же день, а с ними адвокат — напыщенный пижон, не имевший никакого представления не только об астрологии иных миров, но даже о том, чем натальная карта отличается от медицинской.

Я начал, не дав Арику Векслеру открыть рот, — мне не улыбалась перспектива опять протирать стены:

— Госпожа Дина, — заявил я, — ваша мать Янна действительно стала большим бизнесменом на том свете. Но и дядя ваш тоже прав: ей плохо без своего любимого звездолетчика... как его, кстати, зовут?

— Натан Колкер его зовут, вот как! — раскрыл рот Арик Векслер, и я со вздохом проследил направление полета плевка.

Натан Колкер, надо же! Капитан космического корвета «Стремительный», ас торгового флота, неплохой малый, но с причудами. Жаль беднягу, но дело есть дело.

— Замечательно, — сказал я. — Вот противоречие: согласно натальной карте, Янна будет вести свой потусторонний бизнес вплоть до нового земного воплощения. Но счастлива она будет лишь тогда, когда сумеет поразить с того света своего Натана — довести его до смерти, чтобы душа бедняги воспарила и воссоединилась... Вы меня понимаете?

— Янна занимается криминальным бизнесом? — спросил адвокат. Это, кажется, было единственное, что он понял из моей речи.

— Именно, — кивнул я. — Так что вы предпочитаете: помочь Кол-керу отправиться на тот свет или оставить бедную Янну страдать, но зато успешно делать свои дела?

Арик и Дина переглянулись, но решение принял за них адвокат.

— Мои клиенты, — важно заявил он, — не могут быть связаны с убийством. Даже мысленно, — добавил он, подумав.

Арик Векслер вздохнул, погладил племянницу по голове и сказал, сглотнув слюну и на этот раз оставив чистыми мои стены:

— Ты ведь не станешь убивать Натана, детка?

Детка, по-моему, была готова на все, чтобы мама ее на том свете стала счастливой. Дина посмотрела на меня (я покачал головой), на адвоката (он надул щеки и напустил на себя вид богини правосудия), на дядю Арика (тот замотал головой с такой силой, что я подумал — она сейчас отвалится) и сказала, вздохнув:

— Не стану.

Мы облегченно вздохнули, но Арик Векслер оставил за собой последнее слово, заявив на прощание:

— И все-таки, Шекет, вы такой же шарлатан, как эта... этот... ну, в общем, Иван Федоровна. Ни копейки от меня не получите!

— На это я и не надеюсь, — сухо отозвался я.

Когда за клиентами уже закрывалась дверь, я не удержался и крикнул вслед:

— Я еще составлю вашу посмертную натальную карту, уважаемый Арик! Я еще посмотрю, как вы там будете брызгать астральной слюной на души усопших!

— Ничего, встретимся! — воскликнул Арик Векслер из-за двери, и я не понял, встречу в каком из миров он имел в виду.

Позднее я узнал, но это совсем другая история.