Самсон присел на показавшийся ему относительно сухим прибрежный валун, с удовольствием зарылся обнаженными ступнями в белоснежный песок и только что приготовился насладиться заслуженным вечерним отдыхом и полюбоваться закатом, как позади раздалось торопливое шлепанье сандалий.

— Мир тебе, брат Самсон, — пропел тонкий писклявый голосок едва не над самым его ухом.

Самсон повернул голову и в который раз подивился, какое у служки-мюрида Матеуса (а это был именно он) поразительно невнятное лицо: круглое, розовое, разделенное посередине какой-то морщиной вместо носа, оно более походило на противоположную часть тела.

Удивительным казалось и то, что, при своей устрашающе дородной комплекции, Матеус, просто обязанный страдать от излишней тучности и полнокровия, напротив, был подвижен, суетлив, легок в движениях и вообще не ходил, а будто порхал, аки жирная ночная бабочка.

— И тебе не зачахнуть, — дружелюбно ответил он верному ли-чарде Генерала-хранителя Истинной Веры.

— Наш Господин отец Скимен, да пребудет с ним милость Всевышнего, велел передать, что нынче вечером ждет тебя, брат, в Синодике Западных Настоятельских покоев.

— Нынче вечером? — переспросил Самсон. — Так уже вечер. Конкретизируй, ихван Матеус.

— Сразу как отзвонят ко Всенощной, — уточнил служка елейным голоском и, развернувшись, стремительно заскользил прочь, слегка помахивая в воздухе толстыми короткими ручками.

— Только что не жужжит! — проворчал ему вслед Самсон, прикинул в уме, что до назначенной аудиенции еще добрых два часа, и вновь удобно расположился на каменном седалище. Любопытно, подумал он, кинув взгляд на серебристый браслет наручного компьютера, почему Генерал никогда не пользуется обычными средствами связи? Вот и сейчас послал за ним служку, когда, кажется, чего проще кликнуть по наркому. Двадцать второй век на дворе, а здесь, в Пневме, ток времени словно застыл где-то до Потопа, этак в середине двадцатого столетия.

Огромный багрово-красный солнечный диск неумолимо скатывался за морской горизонт, окрашивая безмятежную гладь залива в самые разнообразные тона — от темно-лилового до карминного и нежно-оранжевого; воздух был напоен ароматами моря, а еще — миндаля, розмарина и лавра. Но пленительная картина заката уже не волновала Самсона, он даже не смотрел на красоты окружающей его природы, напротив, прикрыв глаза, казалось, всецело отдался течению своих мыслей.

Мысли же те были о возложенной на него «священной миссии», то бишь о предстоящем сверхсекретном задании Конгрегации Веры, исполнение какового и будет, как он подозревал, сегодня ему официально препоручено. Вот только выполнять это спецзадание он не имел ни малейшего желания.

Самсон припомнил, как год назад он, частный детектив, тогда известный под именем Георгия аль Рашида, по ряду причин личного порядка имел неосторожность согласиться на участие в одной подобной «миссии». После чего вынужден был спасаться из Москвы, и из страны, стремительным бегством.

Случилось это после приснопамятного дела о «Корпорации УМ МУНА», в ходе расследования которого ему удалось — правда, при активном содействии местного отдела СКВ, то бишь Священной Конгрегации Веры, — уничтожить тайную и могущественнейшую организацию Антеуса Муна, вкупе с последним. Да, конечно, та операция существенно подорвала силы трансгуманистов и имморталов как в Славянской Губернии, так и во всем Европейском Сообществе. А он сумел поквитаться с личным врагом... Плохо было то, что ему с тех пор пришлось перейти на нелегальное положение. Обеспечить которое могла лишь все та же СКВ. Таким образом возникла очевидная зависимость, очень Георгия-Самсона тяготившая.

Когда он эффектно и надежно похоронил старину Антеуса под развалинами его собственного офиса, именно Конгрегация Веры (надо отдать ей должное) спрятала Самсона от неминуемых преследований в одной из своих секретных резиденций — на горе-острове Афон. Увы, его убежище на Святой горе — в Пантелеймоновом монастыре, как выяснилось, более походило на тюрьму: никаких тебе удобств, голая каменная келья, плюс полное отсутствие связи с внешним миром. Слава Богу, оставался он там не слишком долго.

Вскоре, под предлогом соображений безопасности, Георгий аль Рашид, уже получивший новое имя — Самсон, — как секретный эмиссар Священной Конгрегации Веры, был переправлен на остров Кипр, точнее, в его центральную, незатопленную часть. Там-то, в лесистых горах Троодоса, и началась его настоящая подготовка к новой миссии.

Именно там, на лоне почти девственной природы, в окружении сосновых лесов, кипарисовых рощ, благоухающих дивными ароматами шалфея, киннамона и молочая, лугов, пестрящих дикими орхидеями и пионами, высилась безымянная черная скала, в глубине которой таилось сокровенное укрывище Ведомого Верным Путем и Руководимого Богом Имама Времени, полное имя коего звучало словно музыка: Синан ад-Кайм бен-Хасан аль Махди ас-Сабах Ага-Хан XXI. Впрочем «в миру» его более знали, как Старца Горы.

А еще Старец Горы являлся Верховным Даи-наставником и Повелителем корпуса фидаитов, или «посвященных». Да, да, тех самых окутанных бесчисленными легендами ассасинов-смертни-ков, которые регулярно забрасывались Вселенской Церковью в беззаконные пределы Срединной империи для совершения самоубийственных терактов.

Здесь же, на Троодосе, за ветхими стенами монастыря Киккос находилась специальная секретная школа, где будущие диверсанты проходили углубленную и всестороннюю подготовку, этакий «курс молодого ассасина». Разумеется, принимая во внимание конечную цель подготовки, в программу обучения фидаитов в обязательном порядке входили интроспективные гипносеансы, позволявшие в совершенстве усвоить многочисленные языки и наречия, бытующие в обширных землях, подвластных главному врагу Вселенской Церкви и всего Западного мира — Верховному каану Срединной империи Чингис-ильхану Хулагу III. Но безусловный приоритет отдавался, конечно, разнообразным боевым искусствам, наработке навыков владения всеми возможными видами оружия, подрывному делу, короче говоря — науке убивать.

Самсон не мог пожаловаться на недостаток боевого опыта, в избытке, как ему казалось, приобретенного им сначала на военной службе — в ходе приграничных стычек со сримцами, а потом в отряде спецназначения «Смерть химерам» (СМЕРХ). Однако и ему в новинку пришлись многие из тех хитроумных и замысловатых способов лишения жизни, что довелось усвоить в Киккосе под бдительным руководством наставников-даи.

Но главным сюрпризом цитадели Троодоса оказалось даже не это.

Верховный Дай в неизреченной мудрости своей понимал, что верный аколит должен быть не только превосходно обучен, но и безусловно предан. Убеждения и вера хорошие поводы для преданности, тем не менее и они могут иногда подвести. Другое дело, когда душа воспитанника полностью принадлежит Наставнику. В этом случае готовность к самопожертвованию и беспрекословное повиновение слову Хозяина воспринимаются как само собой разумеющиеся и не нуждаются в подпорках веры и убеждений.

Вот почему во главу угла всего курса обучения было поставлено овладение сознанием фидаитов. Наставники-даи деликатно именовали эту часть обучения «духовным причастием». Сам процесс «причастия» был незамысловат — суггестивный психосоматический парагипноз и лошадиные дозы наркотических вливаний, — но при этом весьма эффективен, ибо человеческая психика хрупка и восприимчива. И не было никого преданней своему духовному учителю, нежели ассасины Имама Времени!

Когда Георгий-Самсон узнал об этом аспекте собственной подготовки, он встревожился не на шутку. И даже стал помышлять о бегстве. Но, к счастью, после первого же сеанса «духовного причастия» выяснилось, что полухимерическая природа организма Самсона делает его абсолютно невосприимчивым к любым формам внушения, даже подкрепленным наркотическими декокгами. Он, химера в третьем поколении, оказался совершенно негипна-белен. И хотя специалисты-масуны, заподозрив, что обыкновенная суггестия дает в его случае ничтожно малый эффект, занимались Самсоном весьма активно — исследовали, просвечивали, воздействовали на него высокочастотным излучением, магнитными резонаторами, электричеством и ультразвуком, вкупе с новейшими психотропными средствами, заставляли часами слушать тантрические мантры профессора Тапаса — проку от всего этого не было, кажется, никакого.

О наличии в его крови трансгенной составляющей, кроме него самого, было известно одному лишь покойному Антеусу Муну, косвенному виновнику этого обстоятельства. До настоящего времени предок-мутант давал о себе знать лишь периодически повторяющимися провидческими сновидениями (правда, довольно смутного свойства) да вспышками дикой, нечеловеческой ярости. Эти вспышки аль Рашид уже давно научился контролировать, не только вовремя подавляя их, но наловчившись, в случае крайней нужды, искусственно вызывать у себя это, по его собственному определению, «состояние берсерка».

И вот теперь открылось еще одно свойство, нечаянно полученное им в наследство от монструозных прародителей. Сбывалось предсказание Антеуса Муна, заявившего когда-то Георгию аль Рашиду, что его организм полон сюрпризов. Что ж, этот «сюрприз» пришелся как нельзя кстати.

Около одиннадцати месяцев длилось пребывание Георгия-Самсона на острове Имама Времени, а затем, вероятно сочтя сей этап успешно завершенным, его переправили на остров Трамунтану, звавшийся в прежние времена Майоркой. Там находилась третья и главная резиденция Конгрегации Веры.

После повышения уровня Мирового океана большая часть Майорки скрылась под водой, и от острова, входившего некогда в десятку крупнейших в Средиземном море, сохранился незначительный скальный огрызок. Пучина пожрала две трети суши — всю равнинную центральную и низменную северную части, пощадив лишь тянувшийся по северо-западному берегу горный массив. На месте остальных некогда цветущих земель белела теперь россыпь крошечных пустынных островков, пригодных разве что для гнездования чаек. Погрузилась в море и столица Майорки — Пальма.

Когда-то, судя по старым допотопным картам, остров походил своей формой на гордо реющее знамя, теперь же от этого знамени осталось одно древко с иззубренным наконечником — скалистым мысом Форментор.

На уцелевшей узкой скальной гряде сохранилось несколько древних монастырей, превращенных в цитадели Священной Конгрегации. К их числу принадлежала и известная с незапамятных времен обитель Божьей Матери Льюкской, или Марьям де Льюк, как она стала именоваться после объединения Церквей. Именно сюда был доставлен Самсон.

Около века назад одну из горных вершин Трамунтаны — Пуч-Майор — выровняли и обратили в скалистое плато. На этом воистину твердом основании возросла новая, поражающая величием столица острова и Конгрегации — Пневма де Трамунтата, в центре которой горделиво высились три псевдоготические башни научно-исследовательского института Искренней Веры и приземистый шестиугольник серого травертина, декорированный по периметру алыми порфировыми полуколоннами, — резиденция самого Генерала-хранителя — преосвященного Скимена.

Здесь, на Трамунтане, Самсону наконец дали понять, для каких целей его готовят. Перво-наперво он выяснил, что руководящей и направляющей силой Конгрегации является церковная партия пневматиков. Георгий и раньше знал о существовании этой полулегальной оппозиции, объединяющей в своих рядах недовольных или обиженных властью Князей Церкви. Однако о том, что СКВ — главная «силовая» структура Вселенской Церкви, оплот оппозиционеров, — он, разумеется, и подумать не мог. Формально пневматики противопоставляли себя прочим клирикам лишь на теологическом уровне, утверждая, что те прочие порабощены материей или очевидностью, понимаемой ими в чересчур буквальном смысле, и называли их хиликами. Но, по сути, корни раскола гнездились не в духовных эмпиреях, а в вещах более приземленных...

Внезапно воспоминания аль Рашида были прерваны доносящимися откуда-то сверху, чуть ли не из-под облаков, то гулкими и протяжными, то звонкими и мелодичными ударами — это зазвучал Angelus. Соборный колокольный карильон настойчиво призывал правоверных к вечерней молитве. Георгий-Самсон открыл глаза и посмотрел на пустынный горизонт — багровое светило полностью кануло в морские глубины, лучи его последний раз вспыхнули, полыхнули в угасающем кармазине и наконец исчезли совсем. Вокруг сразу же стало стремительно смеркаться. Аль Рашид поднялся с камня и зашагал вверх по каменистой тропке, к монастырю, над базиликой которого полоскался по ветру изумрудно-зеленый флаг Конгрегации Веры с крестом и полумесяцем, перечеркнутыми пылающим мечом, на фоне голубой звезды Давида.

Великолепный мраморный фронтон над входом в Большой Зал, или Синодик, Настоятельских покоев был украшен сияющим золотом девизом Конгрегации — Deus est omnia — «Бог есть все!», но сам зал не поражал роскошью отделки или убранства. Точнее, никакой отделки, а равно и убранства не имелось вовсе. Каменные стены и высокие своды этого покоя были совершенно голы, исключение составляла одинокая фреска на противоположной от входа стене, изображающая фигуру прекрасной золотоволосой женщины, закутанной не то в плащ, не то в саван и держащей в руке внушительных размеров косу. Тому, кто хотел пристальнее разглядеть эту картину, открывалось довольно отвратительное зрелище, ибо при ближайшем рассмотрении оказывалось, что тело красавицы изъедено тлением и кишит червями. Своеобразная, но наглядная иллюстрация на тему «memento топ».

Прямо под фреской, на небольшом возвышении из красноватого туфа располагались пастырский престол и простой переносной пюпитр для письма и чтения. Освещалось все обширное помещение лишь двумя семисвечными шандалами, укрепленными все на той же стене.

С последним ударом колокола Самсон уже вступил в залу, пересек полутемное пространство и почтительно склонился под благословение сидящего на престоле Генерала-хранителя.

— In nomine Suo benedicto[1], — произнес сидящий и присовокупил: — Благорасположение Его скоро тебе потребуется, сын мой.

— Кто бы сомневался, — пробормотал Самсон, чуть заметно ежась, — от голоса отца Скимена ему всякий раз становилось не по себе. Придушенный и какой-то неестественный, он мало походил на человеческий.

Самого Генерала-хранителя едва бы кто рискнул назвать мужем привлекательной наружности. Он был высок, при этом необычайно, почти болезненно худ, а широкая фиолетовая ряса, опоясанная в подражание францисканцам витым вервием, на котором висели простые кипарисовые четки, только подчеркивала эту худобу. Казалось, ряса облекает не грешное тело, но бесплотный дух. В довершение ко всему, лицо у отца Скимена было неприятно костистое и настолько узкое, словно состояло из одного лишь профиля; маленькие блестящие глазки располагались где-то на висках, отчего создавалось впечатление, будто он мог ими смотреть одновременно в разные стороны. Ни бороды, ни усов он не носил и вообще был лыс, как колено. Впрочем, редко кто видел его без глубоко нахлобученного капюшона-куколя.

При всем том, в обхождении с людьми Генерал-хранитель был прост и не производил впечатления человека сурового. Да и на отношение отца Скимена лично к нему Самсон пожаловаться не мог: казалось, тот принимает в судьбе нового эмиссара самое искреннее участие.

— Итак, сыне, — прошелестел Генерал-хранитель, — думаю, от твоей проницательности не укрылось, какие надежды питает в отношении тебя Священная Конгрегация, какое задание... или, точнее будет сказать, священная миссия тебе уготована.

«Ага, — подумал Самсон, — миссия! Скорее уж — участь!» Из прежних бесед с отцом Скименом, аудиенции у которого Самсон удостаивался уже не единожды, точнее, из достаточно прозрачных намеков и недомолвок с очевидностью вырисовывалось, что его, Самсона, готовят ни много ни мало для устранения Архипастыря Вселенской Церкви — Его Святейшества Пия-Нестора бен Хаттаба Второго.

По мнению Конгрегации, престарелый Архипастырь полностью подпал под пагубное влияние партии хиликов, которые толкают Западный мир к гибели, проповедуя принцип мирного сосуществования со Срединной империей. А таковая политика ведет, дескать, лишь к тому, что Империя год от года становится могущественнее, а подданные оной все далее отходят от человеческой природы. Потому, покуда не поздно, СрИм необходимо уничтожить, а для этого нет иного пути, кроме как заменить бен Хаттаба креатурой партии пневматиков — то бишь послушным ставленником Конгрегации Веры.

— Но вызвали мы тебя не для того, — продолжал между тем отец Скимен. — Жизнь, увы, внесла свои коррективы в наши планы. Основное предназначение твое пребудет неизменным. Знай и помни об этом! Но ныне тебя ждут иные заботы...

Генерал-хранитель замолчал на несколько мгновений, словно собираясь с мыслями, потом неожиданно спросил у Самсона:

— Скажи, сын мой, ты крепок в вере?

— Разве я давал повод усомниться в этом? — несколько удивленно ответил тот.

— Нет. Конечно нет. Но это не праздный вопрос, ибо тебе предстоит суровое испытание и многое будет зависеть от помощи Божьей. Господь же не споспешествует нечестивым и неверным!.. Впрочем, мы верим тебе.

Самсон молча поклонился.

— Да, мы верим, — повторил отец Скимен своим придушенным голосом, — потому и величие предстоящего подвига от тебя не сокрыто. Преданность твоя делу Церкви испытана и засвидетельствована нашими братьями из Славянской Губернии. Мало кому довелось совершить нечто подобное тем деяниям, что совершил ты, спасая чистоту веры от преступных посягательств имморталов и кощунников. Уверен, что тебе не терпится приступить и к исполнению будущей священной миссии... Прав ли я, сын мой?

Видя, что Самсон опустил голову и медлит с ответом, Генерал-хранитель весь подался вперед и, слегка повернув лицо, впился в него одним глазом. В этот момент он стал очень похож на гигантскую хищную птицу.

Наконец аль Рашид поднял взгляд на главу Конгрегации и проговорил:

— И вы желаете, чтобы я ответил вам совершенно правдиво и серьезно?

— Я этого требую!

— Это мое самое сокровенное желание.

Отец Скимен с видимым облегчением откинулся на высокую спинку престола и после небольшой паузы продолжил:

— Ну что ж, мы не сомневались в тебе, Самсон. Но тебе придется запастись терпением и подождать. Пока же у нас будет для тебя иное поручение. Быть может, и не столь почетное, но весьма ответственное и, боюсь, опасное. Видишь ли, с некоторых пор в целом ряде обителей Вселенской Церкви стали твориться странные, необъяснимые и даже страшные вещи... Кто знает, может быть, и правы некоторые из наших братьев, что усматривают в сих знамениях свидетельство приближения Последних Времен... Ибо, как и предсказано, ровно четырнадцать общин подверглись искусительному нашествию... Впрочем, все это тебе как раз и предстоит надлежащим образом расследовать и установить истину, какова бы она ни была. Так вот, слушай: с недавних пор, а если быть точным, то уже на протяжении последних полутора лет, к нам регулярно поступают донесения о том, что в некоторых монастырях, а также ешивах, мектебах и медресе — прежде всего в таких, что расположены в местах достаточно глухих и уединенных, — наблюдаются явления... гхм!.. неких сверхъестественных сил... Короче говоря, насельников и учеников целого ряда обителей стали смущать всеразличные демонические призраки. При этом если монахам и послушникам чудились черти и диаволы, то последователи ученых улемов и раввинов наблюдали, соответственно, иф-ритов, шайтанов, дэвов, шедимов, големов и всяких прочих малхей-хабалов. Строго говоря, мы не правы, толкуя лишь о демонических видениях. Ибо если в одних местах лицезрели явных выходцев из преисподней, то в других, совсем напротив — воинов... как бы воинов Небесной рати. Так что не ведомо нам, о чем тут вести речь: о кознях дьявола или о Божественных знамениях. Коли о последних, если все дело в Божеском попущении, то в таком случае мы бессильны — nemo contra Deum nisi Deus Ipse![2] Однако сие сомнительно... Свидетельств поступило и поступает доселе великое множество, и не только от простых клириков или учеников-талимов, но и от лиц начальствующих. И чем далее, тем более... Но я вижу, ты хочешь о чем-то спросить, сын мой? Спрашивай.

— А вы не допускаете, святой отец, — поинтересовался Самсон с едва заметной долей сарказма, — что дело вовсе не в сатанинских происках и тем более не в божественных откровениях? Может, это заурядные измышления, то бишь вранье недобросовестных клириков? Или бред чьего-либо воспаленного, больного воображения? Или и то и другое одновременно?

— Мы и сами долгое время держались подобной версии, — кивнул с невозмутимым видом Генерал-хранитель, — полагали, что речь идет о чрезмерной экзальтации, вызванной неумеренным молитвенным бдением... о чересчур острой религиозной впечатлительности, порожденной слишком усердным умерщвлением плоти... Такое случается... Всякое случается, что говорить! Вот потому-то никаких мер в связи с этими случаями особенно никто и не предпринимал. Точнее, дело было отдано на откуп местным духовным и светским властям, а проще говоря, пущено на самотек. Но беда в том, что число подобных явлений, как я говорил, не идет на убыль, а напротив — множится день ото дня. В последнее время — едва ли не в геометрической прогрессии! Теперь-то я полагаю, что промедление наше было, увы, ошибкой... И потом, как объяснить, к примеру, то, что лишь за последний месяц нашествию адского и небесного воинств единовременно подверглись несколько киновий, калугерий и ешивов Вселенской Церкви разом?

— Возможно, какая-нибудь массовая истерия?

— Сии обители и общины находятся в краях весьма отдаленных друг от друга. Вот послушай. — Отец Скимен взял с пюпитра свиток и развернул: — Явления наблюдались в Седлецком монастыре, что в Великой Моравии, обители Аркадии на Крите, Ченстоховской калугерии в Речи Посполитой, в нескольких медресе Ичкерийского имамата, в главном ешиве Торнхейма и... так далее, по списку. Как видишь, география достаточно обширная. Впрочем, мы вовсе не настаиваем, будто за всем этим непременно кроется нечто сверхъестественное. Допускаем всякое — и происки сримцев, и болезненные фантазмы клириков, и интриги наших врагов из окружения Архипастыря, и... да мало ли еще какие «и»! Однако и вмешательство врага рода человеческого исключить не можем.

— Но я не экзорцист, — возразил аль Рашид.

— Не раздражай нас, сын мой, — поморщился Генерал-хранитель. — Иначе мы решим, что твой хваленый интеллект вот-вот угаснет. Мы посылаем тебя не бесов изгонять, но расследовать случившееся. Тебе надлежит установить истину и покарать виновных. Ты же сыщик! — добавил он таким безапелляционным тоном, будто это улаживало все, включая атмосферные флуктуации.

— Учитывай и то, — немного помолчав, продолжил придушенно шипеть отец Скимен, — что поручение о производстве дознания означенных инцидентов исходит непосредственно из Всемирного Совета Монотеистических Церквей. По нашему разумению, здесь не обошлось без интриг со стороны богопротивных хиликов. Вероятно, они очень рассчитывают на то, что Конгрегация сядет в лужу, а это явится отличным поводом для нашего смещения. Чего проще! Уже ныне эти псы, не дожидаясь и результатов следствия, подняли вой о «смущении умов», разброде и шатании среди духовенства и «преступном бездействии» Генерала-хранителя Истинной Веры. Тебе же ведомо, что наше падение неминуемо повлечет за собой катастрофу. Ибо мыслимо ли долее игнорировать угрозу для цивилизации Запада со стороны Срединной Империи и продолжать попустительствовать ее «пятой колонне», внутренним врагам Вселенской Церкви и извратителям природы человеческой — всем этим трансгуманистам, кромешникам да имморталам! Вспомни химер — исчадий профессора Браилова! Именно такое будущее ожидает человечество, буде падут покуда еще поддерживаемые нами препоны на пути сримцев и их приспешников. Что станется тогда с людьми? С теми людьми, что были сотворены некогда по образу и подобию Божьему? Ведь в самой Империи уже и нет таковых вовсе — лишь трансгенные монстры да уродливые мутанты всех мастей и форм, какие только могло измыслить воспаленное воображение так называемых генных инженеров, этих извергов рода человеческого, возомнивших себя творцами новых биологических видов — только это адово воинство населяет ныне пределы Срединной Империи! Так что ответственность на тебя ложится немалая. Потерпеть неудачу ты не имеешь права.

— Понимаю, отче, — согласился Самсон.

— Это хорошо, что понимаешь. Теперь так: вот тебе список обителей, в коих отмечены инфернальные явления, — Генерал-хранитель протянул аль Рашиду бумажный свиток, — здесь же найдешь мои краткие пометы об их датах и характере. Весь необходимый инструментарий, оружие и документы, в том числе и индульгенцию алмазной грани с отпущением греха смертоубийства... короче, все необходимое получишь у брата Матеуса. Он нами проинструктирован, выдаст все, что запросишь, и чего не запросишь, тоже выдаст... Откуда думаешь начать?

— Пока не знаю. Определюсь по ходу, как интуиция подскажет — не люблю планировать заранее.

— Звучит несерьезно, — с некоторым укором покачал куколем отец Скимен. — Основывать дознание на одной интуиции?

— Покамест она меня не подводила, — пожал плечами аль Рашид.

— Ну-ну... Смотри, чтобы и на этот раз промашки не вышло. Служебный минилайн в твоем распоряжении, вылетишь, как будешь готов, но не позднее завтрашнего полудня. Да! Мы едва не запамятовали! На время операции зваться ты будешь не Самсон, а Ассур, брат Ассур — полномочный нунций-дознаватель Священной Конгрегации Веры. Документы тебе выправлены именно на это имя.

— Почему — Ассур? — поинтересовался аль Рашид.

— Ибо тебе суждено явиться бичом негодования Господня! — Голос отца Скимена поднялся до высокого шипа. — Жезлом гнева Его — жезлом Ассур, коий мы посылаем сокрушить нечестивых и попрать неправедных! Вот почему... А теперь ступай.

Аль Рашид молча поклонился и направился было к выходу, когда Генерал-хранитель вновь его окликнул:

— Постой! Помни об осторожности, Ассур! И опасайся козней диаволовых, ибо сказано: сатана окрест ходит, ища, кого бы пожрать. Не только жизнь ты можешь утратить, позабыв об этом.

— Что же еще я могу потерять, святой отец? — спросил аль Рашид.

— Свою душу! — ответил тот свистящим шепотом.

И было: странный сон привиделся Ассуру той ночью.

Ночь же пахла полынью, дурманом и еще какими-то растениями с приятным, но таким терпким ароматом, что это вызывало головокружение. Усеченная вершина холма освещалась лишь стылым хороводом созвездий, ярко мерцающих на безоблачном аспидно-черном небосводе. Луны видно не было. Теплый, насыщенный испарениями воздух был неподвижен и, казалось, имел не только запах, но и вкус. Склоны холма густо поросли лесом, протянувшимся на многие схены вокруг; древние ели обступали вершину плотным, ровным, без единого просвета кольцом, за которым простиралась глухая стена мрака. Совершенное безмолвие не нарушалось даже стрекотом кузнечиков — все звуки исчезли, замерли в ожидании...

Налетевший с севера ветерок, не затронув крон деревьев, прошелестел в высоком, пахучем разнотравье, покрывавшем холм, и донес отдаленные крики каких-то ночных птиц (сов?), запах стоялой болотной воды и хвои. Постепенно усиливаясь, всколыхнул чащу и, шевельнув тяжелые еловые лапы и пригнув траву, долетел до вершины, где и стих.

Затем последовал второй порыв, третий — каждый сильнее предыдущего. Приникшие к самой земле на плоской макушке горы растения обнажили приземистое каменное сооружение из грубо обработанного гранита, глубоко ушедшее в почву и заметно покосившееся.

Крики стали слышнее, но они уже мало напоминали птичьи голоса или голоса животных, а все явственнее походили на звуки, издаваемые человеческим горлом. «И-и-и-й-я-я-ааа! У-у-у-ю-ааа!» — неслось и приближалось из-за стены леса и мрака. Вскоре и ночная тьма стала неполной: тусклые голубовато-зеленые огоньки, наподобие болотных, появились на невидимом горизонте за лесом и, подгоняемые тем же ветром, понеслись в сторону холма.

Взошла дебелая Луна и стало заметно светлее. Четче проступили контуры деревьев, и каменная глыба на вершине холма приняла очертания высеченного из гранита трона с низкой спинкой, без подлокотников и ножек. Поверхность его была шершавой и неровной, вся в выбоинах и сколах с мерцающими в лунном свете кварцевыми вкраплениями.

Меж тем ветер продолжал крепчать. С каждой минутой набирая силу, он прошелся штормовой рябью по еловым кронам, траве и, достигнув почти ураганной мощи, наполнил воздух шумом, скрипом древесных стволов и стонами.

На фоне черной лесной чащи замелькали в воздушных вихрях размытые, слабо фосфоресцирующие силуэты, отдаленно напоминающие (если бы не источаемое ими бледное свечение) человеческие; с истошными криками взмыли в звездное небо и, слившись в гигантский хоровод, закружились, медленно снижаясь, над вершиной. Луна высветила несколько десятков — больше сотни — совершенно обнаженных фигур мужчин и женщин, которые, пронзительно визжа, опускались на холм. Вскоре они, подобно светлякам, усеяли его поверхность и стали стекаться к каменному трону, рассаживаясь вокруг подножья. Они садились прямо на траву, поджав ноги, вплотную друг к другу, при этом каждый клал свою левую руку на плечо соседа слева, а правую — на колени правого.

Ветер стих столь же внезапно, как и начался. Крики умолкли, последние из вновь прибывших заняли места рядом с прочими, и на холм опустилась почти первоначальная тишина.

Окружившие трон мужчины и женщины стали тихонько раскачиваться из стороны в сторону и затянули какую-то похожую на стон протяжную песню без слов: «0-ммм... омм... оммм...»

...Пение становилось все громче... покачивания — ритмичнее...

Вот из толпы сидящих раздались отдельные возгласы, подобные всхлипам, или всхлипы, подобные возгласам; казалось, они не в силах сдерживать охватившее всех напряжение и хотят поторопить наступающее Событие.

— Тебя вызываю, о Нерожденный! — выкрикнул кто-то из среды поющих.

— Тебя, сотворившего Семя и Плод! — подхватил второй.

— Тебя, Кто видит свои стопы! — отозвался третий.

Возгласы следовали один за другим через неравные промежутки времени и создавали на фоне непрекращающегося пения причудливый — то ускользающий, то вновь возникающий — рисунок ритма. Поющие были сильно возбуждены и при этом помогали себе руками.

— Ты, о Владыка и Первенец Смерти!

— Ты, Асар ун-Нефер.

— Ты, Шепсес-анх-Аммат.

Голоса были монотонными и низкими, напоминающими волчий вой.

— Приди же, о Украшенье Миров!

— Приди же, Сердце, обвитое Змием.

— Приди же, обещанный пророками Хема.

Из толпы отделился юноша, совсем еще мальчик и, слегка пошатываясь, шагнул к трону. Его движения были замедленны, взгляд совершенно бессмыслен и пуст. Мальчик явно находился в гипнотическом трансе. Он забрался на седалище, встал на колени, обхватил спинку трона руками, так что лицо его оказалось обращенным к ней же, и, опустив голову, замер. Почти в тот же миг сзади к нему подскочила безобразная карга с растрепанными седыми космами и отвисшими до живота сморщенными грудями, левой рукой ухватила юношу за волосы, оттянула голову назад и, взмахнув каменным ножом, быстро перерезала ему горло. Кровь темным фонтаном по пологой дуге хлынула на камень, и юноша, запрокидываясь на спину, беззвучно упал к подножью трона. Еще один взмах руки — старуха глубоко всадила нож в грудную клетку бедняги и, оставив его в таком положении, вернулась к остальным.

Пение между тем продолжалось:

— Вот Он — Он, Ужас Мрака.

— Вот Он — Он, Глухота Гадюки.

— Вот Он — Он, Визарш-Аствихад-Тамои!

И что-то такое в сгустившейся, наэлектризованной атмосфере сборища говорило, что оно грядет, близится, разбуженное их заунывными призывами от вековечного сна.

В какой-то момент хор поющих слился в едином завывании: «Зазас, Зазса, Насатанада, Зазас!» Всеобщий экстаз охватил призывающих: страстные стоны женщин перемежались с оргазмическими вскриками мужчин, обильно извергавших свое семя на примятую траву и обагренный кровью алтарь. Лесной сумрак ожил и заструился бесформенными массами от корней деревьев, пополз к венчавшему холм камню, образуя на нем некую трудноопределимую пока и оттого еще более пугающую фигуру.

Постепенно скопившаяся на троне тьма сконцентрировалась, приняла человеческие очертания и, сжавшись до почти нормальных размеров, сформировала облик существа с телом мужчины и головою козла. Оно сидело в исполненной апокалипсического величия позе, скрестив на груди руки; могучие мышцы бугрились под смуглой и гладкой, словно полированное дерево, кожей; темно-красный плащ укрывал его, доходя до середины бедер и оставляя открытыми стройные, как у гимнаста, без единого изъяна ноги.

Все в нем дышало спокойной уверенностью и силой... даже не силой, а мощью, присущей более природным стихиям, что способны дробить скалы, крушить деревья и изрыгать громы.

Голова — увенчанная тремя длинными рогами, покрытая ис-синя-черной, блестевшей в лунном свете шерстью козлиная морда — была склонена на грудь, однако существо не спало — его глазницы были широко распахнуты... но на том месте, где должны были бы находиться глаза, зияли две темные дыры, открывающиеся в абсолютную, запредельную пустоту... как два провала в ткани реальности.

По рядам собравшихся прокатился вздох то ли облегчения, то ли ужаса, они пали ниц, распластались по земле и, восклицая «Авад — дон! Авад — дон!», стали сползаться к его ногам.

Существо медленно повело головой, окинуло безжизненным взглядом припавших к траве людей, поднялось во весь рост и издало оглушительный, удивительно глубокий рык. Сбросив с плеч плащ, оно воздело обе руки к небу и устремило взор в непроглядную даль ночи... Его взгляд проникал все дальше... все глубже... все ближе, поглощая расстояние и засасывая время бездонными воронками глаз...

По большому счету аль Рашиду было все равно, куда лететь, лишь бы подальше от здешних мест, до того ему опротивела монастырская кухня с ее постными кушаньями и приправами из дикой смеси коровяка, латука и кайенского перца. Он чувствовал, что у него начинается идиосинкразия на мессы и тошнит от всех этих «Agnus Dei»[4] и «In Те, Domine, speravi»[5]. Но перед отбытием он решил по старой памяти посоветоваться с Вёльвой.

Собственно, в былые времена аль Рашид ни одного серьезного дела не начинал без обращения к ней. Это было его многолетней привычкой. Но после гибели Антеуса Муна «умерла» и Вёльва — золотой перстень с алмазной печаткой, доставшийся ему от отца... то есть от Муна, вселившегося в его отца... или все-таки от отца, но с мозгами Антеуса Муна... а черт его разберет теперь, от кого именно! Как бы то ни было, но раньше кольцо имело способность в ответ на произнесенную его владельцем кодовую фразу выдавать нечто похожее на рифмованное предсказание. Правда, обыкновенно столь туманного характера, что потом трудно было определить, сбылось оно или нет. Кроме того, аль Рашид всегда относился к Вёльве как к любопытной электронной игрушке... хотя советами ее все же не пренебрегал. Ну, стучат же иные, чуть что, по дереву. Или через левое плечо плюются. Видно, обставлять свою жизнь ритуалами и разного рода условностями — в природе человека. К тому же за прошедшие двадцать семь с лишним лет перстень намертво врос в палец, так что расстаться с ним он не мог при всем желании. Во всяком случае, без медицинского вмешательства.

После разрушения корпорации «УМ МУНА» и смерти ее хозяина аль Рашид несколько раз пытался воспользоваться кольцом, но Вёльва молчала. Поэтому и на сей раз без всякой надежды на успех, а скорее выполняя некий суеверный ритуал, он поднес к губам безымянный палец левой руки и произнес: «Ну, старая, гадай!»

Совершенно неожиданно бриллиант затеплился неярким голубым светом, а тихий старушечий голос запричитал плаксиво:

Ошарашенно уставившись на кольцо, аль Рашид некоторое время пребывал в прострации. Как и отчего случилось, что оно вдруг вновь ожило? Что это могло означать? Но вскоре на смену удивлению стало приходить некоторое раздражение, ибо Вёльва, как всегда, исхитрилась выдать некую маловразумительную ахинею. «Ну и при чем здесь все эти звезды, мстители и обители счастья? — недоумевал аль Рашид. — Как прикажете это понимать?» Впрочем, по здравом размышлении он решил, что грех жаловаться на старушку — ожила и слава Богу!

Вновь обретенная — пускай и весьма относительная — свобода действий, которую предоставлял новый статус нунция-дознавателя Священной Конгрегации Веры, не могла его не радовать. Объем полномочий тоже был достаточно впечатляющим — практически во все церковные общины, так или иначе затронутые необъяснимыми «инфернальными явлениями», Капитул Конгрегации разослал соответствующие предписания: не чинить препятствий и оказывать всемерную поддержку. Для иных, непредвиденных, ситуаций у него имелся видеорескрипт самого Генерала-хранителя — при необходимости нарком Ассура всегда мог «выплюнуть» голографическую каплю, и миниатюрная фигурка шефа с готовностью подтвердила бы любому усомнившемуся должностному лицу статус нунция. Ну уж, а на самый крайний случай — пресловутая индульгенция алмазной грани.

Между тем пора было определяться, откуда начинать расследование. Интуиция, о которой он столь самоуверенно вещал отцу Скимену, ничего ему не подсказывала. Поэтому Ассур, положившись на волю слепого случая, просто развернул свиток с перечнем «зараженных» обителей, закрыл глаза и ткнул пальцем в его середину. Лететь выпало не слишком далеко — на Крит.

Зал, в который его провел молчаливый служка, был огромен и производил впечатление воистину гнетущего великолепия: стены, украшенные обильной, хотя и потускневшей, а кое-где и облупившейся позолотой; высокие стрельчатые своды со свисающими на бронзовых цепях грузными паникадилами, густо усеянными мерцающими свечами; в обоих торцах гигантские мраморные камины — не камины даже, а настоящие крепостные бастионы или замки с башенками, контрфорсами, машикулями и колоннами; а самое главное — старинные, полуслепые венецианские зеркала в тяжелых серебряных рамах, числом не менее десяти штук, и каждое зеркало — между двумя семисвечными подвесными шандалами; более всего сии древние зерцала походили на мутные бельма, ибо их ртутно-свинцовая амальгама не отражала, а, казалось, напротив, высасывала весь свет в зале.

Раздался пронзительный визгливый скрип — это отворились большие, похожие на Царские Врата двустворчатые двери, и из них вышел высокий прямой старец с посохом и в архиерейских одеждах. Сдержанно благословив почтительно склонившегося Ассура, он сунул ему под нос для поцелуя правую длань с пастырским перстнем и жестом предложил следовать за собой.

Вдвоем они прошли еще один зал, не менее величественный, но несколько меньших размеров, и через анфиладу пустынных, по-видимому, совершенно заброшенных покоев добрались до очередной — массивной, сплошь покрытой замысловатой почерневшей резьбой — двери, которую немедленно настежь распахнул перед ними неведомо откуда взявшийся служка.

Ассур зашел вслед за архиепископом, створы за ними не замедлили захлопнуться, и они остались одни в не слишком поместительном, но уютном кабинете, все стены которого, от пола до потолка, были заставлены книжными стеллажами с множеством пыльных фолиантов и манускриптов.

— Ну-с, с чем пожаловал, господин посол? — спросил архиепископ густым, слегка надтреснутым басом, усаживаясь в глубокое кресло и исполненным благожелательной важности кивком предлагая Ассуру последовать его примеру.

Аль Рашид постарался коротко изложить суть возложенной на него миссии, одновременно с любопытством разглядывая своего собеседника. А надо сказать, разглядывать было что: примас Крита производил должное впечатление, то есть впечатление, вполне соответствующее его высокому сану, — то был могучий маститый старец с благообразным лицом ветхозаветного патриарха и окладистой седой бородой, в которой еще струилось несколько черных прядей. Взгляд небольших выцветших глаз под тяжелыми набрякшими веками, несмотря на явно преклонные годы их обладателя, поражал своей остротой, был пристален и строг, хотя и безо всякой надменности, а густые кустистые брови, почти сросшиеся у переносицы, добавляли облику ощущение еще большей суровости. Многочисленные морщины, бороздившие лицо преосвященного Иринея, свидетельствовали о том, что архиепископ уже далеко шагнул в зимнюю пору своей жизни, но зима эта была бодрой и здоровой, хотя, быть может, и омраченная неизбежными телесными недугами, но отнюдь не затронувшая крепости разума и здравости рассудка. Короче говоря, навряд ли и все три восточных царя-волхва — Мельхиор, Каспар и Бальтазар вместе взятые — могли похвастаться столь благородным обликом, как Ириней VIII.

Архиепископ молча, не проронив ни слова, выслушал нунция; только в какой-то момент, заметив довольно бесцеремонное рассматривание своей особы, откинулся подальше на спинку кресла, так что чело его оказалось полностью в тени. Когда Ассур закончил говорить, старец еще некоторое время хранил молчание, потом вдруг спросил:

— Как я понимаю, ты не из эскувитов?

Ассур подтвердил, что не является полноправным членом СКВ, но лишь нанят сим куриальным департаментом для производства настоящего дознания.

— И то славно, — отозвался иерарх с заметным вздохом облегчения.

— Ваше преосвященство недолюбливает Священную Конгрегацию? — в свою очередь позволил себе поинтересоваться аль Рашид.

— За что же мне любить этих псов? — невозмутимо пробасил старец. — Не за то ли, что заточили меня в узилище сем и общению с паствой по мере сил препятствуют? Конгрегацию твою надо бы именовать Святокупной котерией вивисекторов, а не братством во Христе. Впрочем, навряд ли ты со мной согласишься.

— Нет, отчего же? — возразил Ассур — Возможно, вы, ваше преосвященство, и правы. Просто я довольно далек от внутрицерковных разногласий и полемики. Да и не занимают они меня вовсе, суета сует...

— Ох, хитришь, нунций! — добродушно погрозил ему перстом архиепископ. — Не походишь ты на квиетиста! Однако и впрямь оставим этот разговор и вернемся лучше к порученному тебе расследованию... Что толковать, наслышан я о пресловутых Аркадий-ских знамениях и о великом смущении умов, оттого произошедшем. Много наслышан. Не знаю достоверно, что именно в этих рассказах истина, а что ложь — ибо не довелось мне самому побывать там и очевидцев порасспрашивать, — но одно могу сказать с уверенностью: коли есть во всем этом хотя бы гран правды... хотя бы крупица...

— Так ведь я за этим и послан, — вставил Ассур, видя, что старец снова замолчал, — отделить зерна от плевел, докопаться до истины...

— Ну-ну! — усмехнулся архиепископ. — Докопаться! Гляди, чтобы хуже не вышло. Тут с осторожностью действовать надобно, с оглядкой... Помни, что Эпиктет сказал: «У всего на свете две рукояти, страшись же ухватиться не за ту, за которую нужно!» Вот и ты страшись, нунций. А ну как придется столкнуться с силами тебе неподвластными? Нечеловеческими? Что тогда?

— Тогда я — пас! — ответил Ассур. — Сверхъестественное — вне сферы моей компетенции.

— Ага! Следовательно, ты полагаешь, что этого не случится! Думаешь обнаружить чей-то злой умысел, происки неких безобразников-святотатцев?

— К сожалению, мне известно пока не больше, чем вам, ваше преосвященство! — Ассур пожал плечами и добавил: — Но впрочем, подобная версия предпочтительнее всего. Наука теперь способна на всякие чудеса... Возможно, какие-нибудь новейшие технологии позволили...

— Не создано еще подобных технологий! — резко прервал его архиепископ и, заметив удивленный взгляд Ассура, продолжил: — Что ты так смотришь, нунций? Я не родился в сутане. До пострига, до того как принять сан ангельский, я был как раз инженером-биотехнологом, признанным специалистом в области эктогенеза, генной и эмбриональной медицины... Уже почти как четверть века тому назад... Потому и говорю столь уверенно: творить чудеса (во всяком случае, Истинные Чудеса!) не во власти науки, quid licet Jovi, non licet bovi[8].

— Вот как? Что же заставило вас бросить науку? — поинтересовался аль Рашид.

— Разочарование в оной и презрение к миру сему. Что же еще? Всегда помнить надобно, что знание человеческое есть лишь вечернее знание, vespertina conditio, а Божеское — знание утреннее, matutina conditio. В отличие от науки вера не банальным отображением либо объяснением мироздания занимается, но восполнением оного. Она привносит в наш мир то, чего он изначально лишен, — смысл! Только вера — отнюдь не наука и знание — наполняет мир сей и самою жизнь нашу смыслом и значением! Только вера обещает нам Спасение! Ведь теология и есть не что иное, как поиск наилучшей стратегии Спасения... Мы же, ученые, по ложному пути пошли... Разве о Спасении помыслы наши?.. Закоснели в гордыне, уверовали, что коли возможно, к примеру, нервные клетки внутри кибернетических структур выращивать да мозг человеческий к компьютеру подключать, так и заповеди Откровения более не действуют! И различия между сотворенным Господом и искусственным бытием будто бы уже нету! Что там клонирование... Существ дотоле невиданных — бездушных монстров, безмозглых гомунклусов создавать принялись! Да ты и сам, верно, помнишь те времена...

— Помню, — подтвердил Ассур. — Но ведь, согласитесь, в конечном счете именно ВСМЦ — Всемирный Совет Монотеистических Церквей — пресек это безобразие. Когда бы не Тройственная Уния и не Конвенция «Трех No»...

— К чертям собачьим, к воронам твою Унию! — взрыкнул старец и так хватил кулаком по подлокотнику кресла, что послышался жалобный стон дерева, но тут же поспешно перекрестил уста и продолжил уже более спокойно: — Прости, Господи, душу грешную!

Оскоромишься с тобой, нунций... Но знай — ни при каких напастях негоже за помощью к еретикам и ересиархам их обращаться. Те государства и народы, что от святоотеческих традиций отступают, ждет разрушение и неминучая гибель! Вспомни последнего императора ромейского — Константина Палеолога... Разве отсрочил он хотя на йоту падение Империи, заключив Унию с Римом?

— Может, он просто поздно спохватился?

— Не в этом дело. Беда в том, что народ и духовенство от отступника отвернулись. А самое главное — Господь отвернулся! А кого Бог оставит, того никакая Уния, хотя бы и с самим Князем Мира сего, не спасет. Нет, нунций, последнее это дело — веру пращуров своих отдавать на поругание! И я, покуда жив остаюсь, пребуду православным, а не экуменистом безродным!

Ассур признался себе, что архиепископ нравится ему все больше и больше. «Упертый старикан, реликт!» — с невольным восхищением думал он, сравнивая того с пятисотлетним кряжистым дубом-великаном, почти уже усохшим, безлистным, со стволом и комлем, насквозь источенными жучком и поросшими мхом, лишайником и грибами, но по-прежнему прямым и могучим на вид, с достоинством обреченного ожидающим, когда в него ударит разящая молния — ибо ничто иное сломить его не в силах.

— Могу лишь позавидовать вашей твердости в вере и достойной уважения верности традициям, — сказал он архиепископу.

— Мы, критяне, и вообще народ не из самых сговорчивых, — ответил тот, видимым образом польщенный. — Коли вернуться опять же к падению Константинополя, то можно и вот что вспомнить: именно отряд критских матросов долее всех прочих царственный город от поганых османов оборонял; соотечественники мои доверенные им три башни у входа в Золотой Рог еще и в то время продолжали удерживать, когда остальная столица уже почти сутки в руках нечестивого неприятеля пребывала. И кстати говоря, — добавил старец с хитроватой усмешкой, — им среди немногих удалось-таки уцелеть и, благополучно на корабли погрузившись, отплыть на родину.

— Город это, насколько я помню историю, не спасло, — пожал плечами Ассур. — Господь допустил гибель оплота православия... Да вот взять и Срединную Империю, там уж точно не установлено никаких пределов трансгенной инженерии. Говорят, в Поднебесной и людей больше не осталось, одни мутанты да монстры. Если все эти биотехнологии противоречат Слову Божьему, отчего же Он не испепелил сримцев, подобно жителям Содома и Гоморры?

— Ну, не испепелил. И что, по-твоему, это доказывает? — вопросил в свою очередь архиепископ, сохраняя на сей раз олимпийское спокойствие, и сам же ответил: — Только то, что Софокл был не прав, уверяя, будто Творец никогда не пускается в азартные игры, полагаясь на волю слепого случая, и Его игральные кости всегда правильно ложатся... Господь наш, да святится Имя Его, — еще тот, отъявленный и весьма азартный игрок! Потому-то мир вовсе на таблицу умножения или стройное уравнение не походит, а вся пресловутая математическая гармония Вселенной — не более как тщетная попытка наша заколдовать созданные Им (быть может, походя, случайно или просто шутки ради!) океаны и бездны Хаоса! А возможно ли исчислить Неисчислимое и упорядочить Неупорядоченное? Вот о чем подумай, нунций! Смертным ли судить Предвечного Судию? Нам надлежит лишь веровать, молиться и уповать на всеблагую милость Его!.. А оплот православия... так он в сердце быть должен, а не во граде.

Преосвященный Ириней взял со стола длинный инкрустированный ларец, открыл его и протянул Ассуру; ларец оказался полон толстых гаванских сигар.

— Что касается расследования... — заметил Ассур, с благодарностью приняв сигару и решив, что настало наконец время вернуться к основной цели визита. — Могу я попросить вас черкнуть пару строк настоятелю монастыря... запамятовал, как бишь там его... ну, того, на который обрушились те самые инфернальные напасти. Мне бы хотелось, чтобы иноки были со мной предельно откровенны, а рескрипт Генерала-хранителя может их излишне напугать. Вот если бы получить от вас соответствующую грамоту...

— А ты не ногой сморкаешься! — рассмеялся престарелый иерарх, тоже закуривая и пуская густые клубы ароматного дыма. — Ловок! Нечего сказать, ловок! Пронырлив! И турусы какие подпустил... Грамоту ему подай, ишь ты! Хочешь, чтобы я помогал твоей Конгрегации в наши православные обители свой длинный нос совать?

— Да нет же! — запротестовал Ассур. — Конгрегация конгрегацией, но это же и в ваших интересах — установить истину!

— Тут ты прав, — со вздохом согласился архиепископ. — Желательно бы до правды докопаться. Весьма желательно. А то ведь известно — страх-то, он на тараканьих ножках бродит. Во все концы и углы уже смущение проникло... Так и до беды недалеко, того и гляди, монахи разбегаться начнут... Ну что ж, будет тебе грамота! Напишу я игумену Феогносту, примет тебя как должно. Но услуга за услугу — что бы ты там ни накопал, чего бы ни навынюхивал, я должен узнать об этом первый. А после, когда я необходимые меры приму, можешь уж своего Генерала-хранителя оповещать. Ну как, согласен?

Ассур с готовностью заверил старика, что так оно и будет, и тот закончил, уже поднявшись с кресла и тяжело опираясь на пастырский посох:

— Хорошо. Помни, однако, что я тебе сказал, и действуй с осторожностью — мало ли что за тайны ждут тебя в Аркадии!.. Да, Аркадии... какая, однако, злая ирония — демоны в обители благодати и радости!

Обитель Аркадия лежала почти в самом центре довольно обширного плоскогорья, расположенного у подножия некогда священной горы Иды и живописно поросшего пиниями, елями, маслинами и карликовыми рощицами каменного дуба.

Сам монастырь Ассуру поначалу не приглянулся, издали он показался ему довольно бесформенным и даже на редкость безобразным комплексом зданий, обнесенных толстой приземистой стеной. Пейзаж несколько скрашивали стройные кипарисы, возвышающиеся почти по всему внешнему периметру этой стены.

Ассур оставил позаимствованный им вчера в горкоме СКВ аэромоб в каменистом ущелье, где-то километра за три до монастыря, решив прогуляться пешком по зеленому плоскогорью, и теперь злился на собственную опрометчивость — как оказалось, буколическая местность изобиловала разнообразными и красивыми на вид, но изрядно колючими кустарниками, ветви которых так и норовили оцарапать или, на худой конец, вцепиться в одежду.

Хотя до полудня было еще далеко, парило уже прилично, так что вскоре он вдобавок еще и весь обливался потом. Снять же липнувшую к телу рубашку было решительно невозможно из-за проклятых колючек.

Наконец кустарник кончился, и под ногами Ассура захрустела выжженная солнцем трава. Через несколько шагов он оказался перед главными монастырскими воротами.

Ворота были внушительные, двухэтажные; расположенные на уровне их второго этажа окна или, скорее, арки, обрамленные колоннами с затейливыми резными каннелюрами и украшенные рельефными изображениями львов, чернели на фоне желтоватого песчаника, будто пустые глазницы; на белокаменном фронтонном завершении красовалась надпись на греческом: «Начало мудрости — страх перед Господом».

Пройдя через врата, Ассур попал в довольно широкую сводчатую галерею, ведущую, по всей вероятности, во внутренний двор обители. Он огляделся по сторонам, рассчитывая увидеть привратника или кого-нибудь из монастырских насельников, но кругом было пусто; даже когда он миновал уже не меньше половины галереи, ему по-прежнему не встретилось ни одной живой души. Это было по меньшей мере странно. Неужели монахи действительно разбежались со страху? Не успел он так подумать, как совсем близко послышался отчетливый перестук копыт, гулким эхом разнесшийся под полукруглыми арочными сводами, и из-за ближайшего поворота появился крупный черный козел. Животное подошло к Ассуру, посмотрело на него умными человеческими глазами и, что-то насмешливо проблеяв, затрясло длиннобородой башкой. Ассур протянул было к нему руку, желая погладить (тот не казался агрессивным), но козел отскочил в сторону. Потом, будто устыдившись собственной боязливости, важно развернулся и не спеша засеменил прочь.

Вся ситуация показалась Ассуру в чем-то очень знакомой, его посетило отчетливое ощущение уже виденного, то, что французы называют le sentiment du deja vu, и через мгновение он вспомнил, что именно такой сон приснился ему нынче ночью — черный козел в пустынном каменном коридоре.

«Ты же знал, что этот сон сбудется», — хладнокровно напомнил себе Ассур. — «Чувствовал еще утром, как только проснулся. Даже ждал этого. Так что нечего теперь удивляться. Вспомни предсказание Вёльвы — ты в обители счастия и радости — значит, надо ждать неприятностей».

Галерея кончилась, и Ассур замер в восхищении — ему почудилось, будто он оказался в сказочном земном раю: на обширном пространстве, ограниченном каменной стеной с одной стороны и какими-то монастырскими корпусами — с двух других, был разбит настоящий эдемский сад. Все вокруг заросло лавром, земляничными и мастиковыми деревьями; стволы покляпых олив, похожие на посеребренных сединой чудовищ, были увиты плетями ладанника, цветущей геранью и голубым клематисом; одетые в белоснежный наряд миндальные деревья соседствовали с темно-зелеными кипарисами, горделивыми тополями и могучими финиковыми пальмами, а вдоль посыпанных мелким гравием тропинок росли благоухающие кусты розмарина и душистый тмин.

И над всем этим залитым солнечными лучами великолепием кружились и выписывали невероятные пируэты тысячи разноцветных бабочек.

Из созерцательного ступора его вывело легкое прикосновение — кто-то сзади дотронулся до его плеча. Ассур обернулся и увидел перед собой молодого монаха, а может быть, послушника с тяпкой или каким-то похожим сельскохозяйственным орудием в руке; полы его рясы были подоткнуты, а голые ноги обуты в пыльные веревочные сандалии. Монашек очень серьезно таращился на нежданного гостя и испачканной в земле тяпкой почесывал себе голову.

Как только Ассур объяснил, кто он такой, откуда и зачем прибыл, и до монашка дошли наконец его слова, он бросил тяпку и опрометью кинулся куда-то по тропинке, так что только гравий забрызгал из-под его ног боевой шрапнелью. Пожав плечами, Ассур отправился следом. Однако очень скоро причудливо извивающаяся между деревьями и кустами тропка уткнулась в сплошную стену колючей опунции, правильные ряды которой образовывали род естественного и совершенно непроходимого ограждения.

Ну что ж, решил Ассур, коли тот припадочный сумел здесь пробраться, значит, и он сможет. Ассур прошелся вдоль ощерившихся иглами кактусов и действительно вскоре увидел узкий и не сразу заметный лаз, проделанный чьей-то умелой рукой в этой живой изгороди. Чтобы воспользоваться им, пришлось согнуться в три погибели и передвигаться чуть ли не на карачках. Впрочем, все сошло благополучно, и через минуту Ассур уже стоял на большой открытой площади перед двухнефным монастырским собором с величественным, вытянутым вверх фасадом в типичном стиле венецианского барокко, но таким ветхим, что казалось, будто он вот-вот рассыплется и обратится в бесформенную груду камней.

На выщербленных ступенях соборной паперти переминался с ноги на ногу и смотрел из-под руки на Ассура худой, даже изможденный на вид, жидкобородый монах в простой черной рясе и похожей на турецкую феску парадной фиолетовой камилавке. Судя по богато украшенным наперсному кресту и панагии, сверкающим на его груди, это и был настоятель монастыря — игумен Феогност Вазелинос.

Заведующий монастырским госпиталем доктор Панос оказался весьма молодым для своей должности человеком, на вид лет тридцати — тридцати пяти, с неправдоподобно белоснежными, крупными зубами, которые при разговоре были видны все разом, ибо рот у доктора начинался едва ли не от самых ушей. Впрочем, это не слишком портило его живое, смуглое лицо, хотя он немного и смахивал из-за своего клоунского оскала на гофмановского Щелкунчика или американскую теледиву.

Он уже был извещен о визите нунция и ждал его, полулежа в шезлонге перед фасадом госпиталя и куря тонкую доминиканскую сигариллу.

Сам госпиталь, или Месокумий, примыкал, как и скрипторий, к южной стене монастыря, только располагался в противоположном ее конце и представлял собой комплекс сооружений, состоящий из длинного двухэтажного здания под красной черепичной крышей и пристроенной к нему со стороны внутреннего двора обители открытой арочной галереи. Нижний этаж этой галереи был каменный, а верхний — деревянный. На обоих этажах имелась по восемь палат-келий и по два помещения для медицинского персонала; двери их выходили на галерею.

— А я полагал, что курение в стенах обители строжайше запрещено, — заметил Ассур после взаимных приветствий и представлений.

— Плевал я на их запреты! — жизнерадостно сообщил доктор, пуская клубы ароматного дыма. — Я лицо сугубо светское, для меня уставы не писаны.

— Тоже верно, — согласился Ассур и, вытащив из внутреннего кармана презентованную архиепископом гаванскую сигару, откусил кончик, — в таком разе и я, пожалуй, закурю.

Он опустился на каменные ступени рядом с шезлонгом доктора, и некоторое время оба сидели молча и курили. Наконец доктор Панос сильным щелчком отбросил окурок в кусты розмарина и с деланным равнодушием поинтересовался:

— Мне сказали, будто ваш визит вызван инцидентом, что имел место в прошлую пятницу в скриптории. Это правда?

— Так оно и есть.

— И как продвигается расследование?

— Пока никак, — отозвался Ассур.

— Может, потому, что и расследовать-то нечего? А, господин нунций?

— Как вас понимать, доктор? — спросил Ассур. — Один монах в больнице, двое мертвы — это, по-вашему, не повод для расследования?

— Но вам, вероятно, уже известно, что никаких признаков насилия обнаружено не было. Смерть в результате острого инфаркта миокарда... К сожалению, подобного не удается избежать даже и в наш век высоких медицинских технологий.

— Доктор, давайте не будем ходить вокруг да около! Вам кажется нормальным, что два совершенно здоровых человека в одно время и в одном месте погибают от сердечного приступа? Разве это естественно? Уверен, если бы вам самому рассказали о таком раньше, вы не поверили бы, сочли невероятным. Я не прав?

— Хорошо, давайте начистоту. Во-первых, брат Иоанн и брат Акакий вовсе не были, как вы изволили выразиться, абсолютно здоровыми людьми. И тот и другой уже довольно давно наблюдались у нас в связи с аритмией, сердечной недостаточностью и артериальной гипертензией. А это не шутки! От простейшей же пересадки органов оба они отказались по религиозным соображениям. Так что сам по себе инфаркт меня нисколько не удивляет. Но! Во всем остальном вы, конечно, правы. По крайней мере, других подобных случаев я не знаю. Да навряд ли они известны и медицине вообще. Хотя, возможно, математик в данной ситуации стал бы ссылаться на законы статистики и больших чисел. Но математики в большинстве своем не в ладах со здравым смыслом. И потом — я не математик. Во-вторых, инфаркт, как правило, не происходит безо всяких на то причин, и мне кажется, в нашем случае причина может быть только одна...

— И какая же? — нетерпеливо спросил Ассур.

— Сильный внешний раздражитель. По-другому объяснить загадочные обстоятельства единовременной и мгновенной гибели наших иноков затруднительно.

— Не уверен, что я вас понял, доктор.

— Иначе говоря, они умерли от страха. В старину это называли разрывом сердца.

— Ну что же, — немного помолчав, заметил Ассур, — должен сказать, это вполне согласуется и с моей версией.

— Рад за вас, — с нескрываемой иронией сказал доктор Панос, — только вот что это вам дает?

— Как брат Климент? — поинтересовался Ассур, проигнорировав риторический вопрос доктора.

— У него тяжелейшая нервная депрессия, но физически он в норме, — ответил тот.

— Он что-нибудь рассказывал о случившемся?

— Практически ничего. Во всяком случае, ничего вразумительного. Я же говорю — он в депрессии. Постоянно требует, чтобы усилили охрану, уверяет, что кто-то хочет его убить и даже посягает на его бессмертную душу. Пришлось поселить в соседних с ним палатах двух наших медбратьев... Один из них всю ночь дежурит в его палате. Не очень-то это помогает — вот уже неделя, как пациент почти совсем не спит, а от снотворного категорически отказывается. Все это, как вы понимаете, вовсе не способствует выздоровлению.

— А вы не пробовали давать успокоительное без его ведома?

— Конечно пробовали. Он проспал почти всю ночь как убитый. Но наутро у него была такая жуткая истерика, что я пока запретил подобные эксперименты.

— Может быть, он тронулся умом?

— Очень может быть. Но я же не психиатр! Я — хирург и отчасти терапевт.

— Так почему бы не пригласить специалиста?

— Вы думаете, я не предлагал это настоятелю? Поверьте, не раз предлагал! Но игумен Феогност категорически против. Вместо этого для «духовного уврачевания», по его выражению, над больным целыми днями читают молитвы. Впрочем, вреда от этого нет, — поспешил добавить доктор, обнажив зубы в похожей на акулий оскал улыбке, — даже напротив, мне кажется, что они воздействуют на него довольно благотворно. Особенно псалмы — он под них иногда дремлет.

— Как бы то ни было, мне все одно придется с ним побеседовать.

— Да на здоровье! Беседуйте. Только не слишком его утомляйте, — с готовностью согласился доктор Панос. — Пойдемте, я вас провожу. Его палата на втором этаже.

Дверь в искомую палату оказалась в самом центре верхней деревянной галереи, и, как только доктор с Ассуром подошли к ней, из соседних келий выскочили два шкафоподобных амбала в грязных белых халатах. Увидев доктора, они замерли в почтительных позах, а тот лучезарно осклабился и сообщил:

— Вот, господин нунций, знакомьтесь. Это наши отважные медбратья Пиоррей и Скатос — великолепные образчики неукротимого минойского духа, мощные потомки рогатого пасифаева отпрыска!

Те и впрямь напоминали двух вставших на задние ноги быков или иных крупных жвачных животных, чему, помимо корпулентного телосложения, в немалой степени способствовали лишенный всякой осмысленности взгляд черных, с поволокой глаз, жесткие, будто проволока, курчавые волосы над отсутствующим лбом и характерный для дебилов неправильный прикус, делающий выступающую вперед нижнюю челюсть похожей на ковш экскаватора. Каких-либо отличий между ними заметно не было.

Ассур с сомнением оглядел дюжих санитаров, но ничего не сказал, открыл дверь в палату и тотчас отшатнулся — в нос ему шибанул непередаваемо едкий запах смеси ладана, карболки, застарелого пота и каких-то лекарственных трав.

— Сейчас все устроим! — бодро заявил доктор Панос, отстранил нунция, быстро вошел в помещение и рывком распахнул на себя большое двухстворчатое окно; с внешней стороны оконный проем оказался забран массивной железной решеткой.

Дремавший на табурете рядом с постелью молодой монашек, в котором Ассур узнал садовника Арсафия, вздрогнул и уронил на пол молитвенник. Жестом отпустив его, доктор указал на постель:

— Вот и наш расслабленный. Дожидается, когда ему наконец скажут: «Встань, возьми постель свою и ступай в дом твой!»

То, что Ассур вначале принял за ворох тряпья, зашевелилось и оказалось до крайности изможденным рыжеволосым человеком неопределенного возраста; он испуганно выглядывал из-под натянутого, несмотря на жару, под самую бороду тонкого лоскутного одеяла и тяжело дкшал.

Ассур присел на освободившийся табурет и сказал:

— Брат Климент, успокойтесь. Я приехал, чтобы помочь вам.

Больной лишь затравленно взглянул на нунция, дыхание его стало еще учащенней и прерывистее, а руки судорожно вцепились в край одеяла.

— Господин Ассур прислан самой Священной Конгрегацией Веры! — сообщил доктор с нарочитой торжественностью. — Теперь ты можешь ничего не опасаться. Эта достойная организация не страшится ни чёрта, ни... вообще никого. Так что поведай нунцию все без утайки. Впрочем, не буду вам мешать, — добавил он, обращаясь уже к Ассуру, — оставляю вас наедине. Но помните, брат Климент еще слишком слаб, не перестарайтесь, застенок не учините!

Посмеиваясь собственной шутке, доктор Панос направился к выходу.

Как только он удалился, Ассур одной рукой быстро прикрыл иноку глаза, а второй достал из кармана некий баллончик, похожий на аэрозольный, и дважды чем-то прыснул из него прямо под нос больному. Когда через несколько секунд он отнял ладонь от чела брата Климента, лицо того дышало умиротворением и покоем; стало заметно, что черты его разгладились, смягчились, а взгляд уже не казался затравленным, исчезло и выражение испуга.

— Вот и замечательно, — удовлетворенно сказал Ассур, — теперь можно и поговорить. Расскажите-ка мне про брата Махаона.

Монах согласно кивнул и, с некоторым трудом приподнявшись, сел в кровати. Ассур вытащил из-под него подушку и прислонил ее к металлической спинке, чтобы тому было удобнее. Брат Климент поблагодарил нунция и начал говорить ровным глухим голосом:

— Седмицы две тому назад, когда память мне не изменяет, прибыл в обитель нашу некий инок, назвавшийся братом Махаоном из весьма чтимого монастыря Панайя Акротириани, что на северо-восточной оконечности острова, в области Лассити находится. Сказал, будто в столицу направляется для разрешения спора о пальмовой роще, незаконно отторгнутой у них Палекастрским епископом, и желает передохнуть несколько дней в нашем монастыре, душу молитвами очистить. Отец Феогност назначил меня гостии-ником сего инока, поселил в соседней с моей келии и наказал о пропитании и досуге его старательно заботиться... Очень мне тот брат Махаон не понравился! Страшен он был, что смертный грех, — с преогромным горбом, лицом черен, будто эфиоп, с козлиной раздвоенной бородой, с шеей длинной и вытянутой вперед, как у стервятника, носом, который едва с подбородком не смыкался, да ко всему еще и хром! Конечно, неприязнь свою я всячески подавить пытался, за греховную ее почитая, ибо убогих жалеть, а не ненавидеть надобно. Но все ж таки вид его не жалость, а скорее ужас пробуждал. Стараясь, по-видимому, скрыть свое безобразие и природное уродство, брат Махаон всегда ходил в натянутом на самые глаза куколе, как то у наших старцев-отшельников в обычае. Глаза же у него были жуткие — красные, словно у альбиноса, и взгляд такой... словами не передать, какой у него был взгляд. В общении он, впрочем, был вежлив, даже обходителен, но имел одну крайне пренеприятную привычку — подмигивать. То есть как ни встретишься с ним — в трапезной ли, в храме или еще где, — так он непременно подмигнет этак хитро, будто тайну про тебя некую знает или о грешке каком постыдном ведает. Очень это меня смущало и озадачивало, тем паче что... впрочем, это не важно. И еще: кажется, он не спал никогда... то есть днем постоянно на людях — в храме, в саду или с настоятелем беседует, а все ночи в скриптории проводит, прямо не человек, а филин какой-то! Таковым образом прожил он у нас дня четыре или более, и вот, в прошлую пятницу, сразу после вечерней службы (всенощного бдения в тот раз, уж не упомню по каковой причине, не было) столкнулся я с ним во дворе, возле винного погреба, и спрашиваю, отчего, дескать, ты, брат Махаон, только на утрене да литургии бываешь, а на других службах тебя не видно? А он в ответ лишь ухмыльнулся загадочно и опять подмигнул, словно я с ним в заговоре каком соучаствую... И тут, признаться, разобрало меня греховное любопытство: что, думаю, он все-то ночи напролет в том скриптории делает? Нешто медом ему там намазано? Решил проверить — вдруг непотребство какое. Одному, однако, идти показалось мне неповадно, потому и открылся брату Акакию, а тот уж Иоанна привлек — он ведь единую келию с ним делил и скрыть все одно ничего не мог. Уговорились мы часа за три до рассвета под благовидным предлогом наведаться в скрипторий и выяснить, чем таким наш гость там в неурочные часы занимается. Ну вот... как решили, так и сделали. Только лучше бы нам было сразу в колодезь кинуться, нежели любопытничать! Сами, господин мой, знаете, что с того вышло... Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих Иоанна и Акакия! И прости им все согрешения вольные и невольные... даруя им Царствие и причастие вечных Твоих благ и Твоёя безконечныя и блаженныя жизни наслаждения... Меня же грешного не иначе геенна дожидается!.. Боже, Боже мой! Мне нельзя о нем рассказывать... он меня предупреждал... Господин нунций! Милостивец мой!.. Он предупреждал меня... нельзя!

— Закройте глаза, — приказал Ассур.

— А?

— Быстро закройте глаза!

Брат Климент послушно зажмурился, и Ассур вновь дважды прыснул ему в лицо из загадочного аэрозольного баллончика. Через несколько секунд инок успокоился, перестал дрожать и продолжил рассказ все тем же ровным глухим голосом:

— Еще когда мы подходили к скрипторию, в одном из окон последнего этажа слабое свечение приметили; впрочем, я и так знал, что странный гость наш почти всегда там по ночам обретается. Может, оттого, что именно на третьем этаже хранятся наиболее древние книжные раритеты, среди коих даже и инкунабулы попадаются. Акакию и Иоанну я велел подождать внизу, сказал, что сначала сам гляну, что и как, а после их позову. Они не возражали. Ну вот. Зажег фонарик, стал подниматься. И, верите ли, господин нунций, никакого страха во мне тогда не было! Напротив даже, будто что-то тянуло меня туда, подталкивало... Захожу в залу и вижу, на дальнем столе свеча теплится, а рядом горбун этот на скамье спиной ко мне сидит и будто бы бумаги какие-то перебирает или пишет чего. Я тихонько так сзади к нему подошел и хотел через плечо заглянуть, что он там пишет... И тут только заметил, что куколя у него, супротив обыкновения, на голове нет, а голова-то лысая, как коленка... и рожки на нем маленькие, ровно у молодого козла! Я еще и понять ничего не успел, только пятиться стал к выходу, как вдруг — вы не поверите! — на затылке у него, точнехонько посередке, глаз открылся — отвратительный такой, безвекий и мутный, ну как у снулой рыбы. Мне бы бежать, а ноги будто к полу приросли — шага ступить не могу, совершенный столбняк нашел! Рот открыл и на глаз тот пялюсь... А после слышу, говорит он — Махаон то есть — даже и головы не поворачивая: «Наконец ты пришел. Давно я тебя, Климент, жду! Подойди ближе, голубь сизый, у меня кой-чего есть для тебя!..» Во-от... Адальше не помню ничего, даже и не пытайте меня, государь мой... ничего не помню...

— Ну-ну! Успокойтесь, — сказал Ассур, — со мной вы в безопасности, в полной безопасности. Что он вам предложил? Договор какой-нибудь?

— Откуда вы знаете?!.. Впрочем, все равно... Да, предложил. Душу, говорит, свою отдай, а я тебе взамен все что ни захочешь... ни пожелаешь, все через меня обрящешь, стоит лишь ко мне прилепиться! Хочешь, дескать, архипастырем заместо Иринея стать? Или повелителем всего сущего... И еще много чего говорил, обещал, сулил... Но не в этом дело... Я ведь чувствовал, как он внутрь моей головы забирается, разум мой себе подчиняет... чувствовал, но ничего не мог поделать, даже закричать!.. Тут как раз он из-за стола-то встал и ко мне обернулся. Лица не видать, лишь буркалы красные святятся... Садись, говорит, Климент, сейчас мы с тобой договор подпишем... В сей момент, как он поднялся-то, я приметил, что не один он в скриптории — напротив него за столом, как раз рядом с умывальником мраморным, еще будто кто-то сидит, на скамье скорчился, скрючился, скукожился так, что и не видать его вовсе. Не разобрал я, кто это был — человек либо тоже демон какой... Ну да только Махаонище тот про договор сказал, как столбняк-то с меня и спал на мгновение... Закричал я страшно... Ох, не могу!

— Дальше! Дальше! — прикрикнул Ассур, нащупывая во внутреннем кармане заветный баллончик.

— Дальше... Тут эти двое — Иоанн с Акакием — появились. Нечистый ли их принес! Господи прости! Зачем?!.. Я ведь сказал им, чтобы ждали, не приходили, а они... Может, крик мой услыхали. Вдруг окаянный этот будто бы расти начал, преображаться, а после сутану свою одним махом руками разодрал — а ручищи длиннющие, жилистые, волосатые! — и, вижу, из-за спины у него два преогромных крыла нетопырьих появляются, а по бедрам хвост толстенный, бычачий хлещет... Акакий-то возьми да и завопи, дескать, подымать братию надо, сатана явился! Да куда там! — у Махаона треклятого глазищи враз еще пуще возгорелись, ну, ровно два фонаря-прожектора!.. И только он прожекторами своими на них глянул, да рукой эдак... и все.

— Что — все?!

— Все! Не могу больше! — неожиданно зашелся тонким криком болящий. — Помилосердствуйте! Нынче же ночью придет он за мной! Ибо сказано: круг зубов его — ужас! Кто подойдет к двойным челюстям его?!

Ассур с глухим проклятием прикрыл ладонью глаза верещащего от ужаса инока и в третий раз прыснул ему под нос неведомой эссенцией. Брат Климент немедленно прекратил визжать и вновь со стоном опустился на подушку.

— Слышу, упали они оба, — затухающим голосом и тяжело дыша, пробормотал монах чуть погодя, — хотел было обернуться к ним, да чувствую, сознание у меня мутится, будто проваливаюсь куда... Последнее, что помню, — голос его над ухом: смотри, коли вякнешь кому, насекомое, о виденном нынче, не жить тебе, так и знай!.. После — одна чернота. Вот и вся история. Только теперь, когда я все вам тут, господин мой, порассказал, он точно по мою душу явится... Я уж знаю... Непременно явится. Видно, пришла пора исповедоваться да причащаться...

— Спокойствие, брат Климент, только спокойствие! — бодро заявил Ассур, похлопывая несчастного по плечу. — Рано себя хороните. И чего вам, в самом деле, так убиваться? Оглянитесь вокруг — кто же сюда сможет проникнуть? На окне, вон, решетка с прутьями в два пальца толщиной, двери дубовые, крепкие, за дверями — два бугая... — Приметив, что инока от этих слов начинает трясти еще пуще, поспешил добавить: — Да и я с вами тут ночью побуду, так что, верьте мне, страшиться вам абсолютно нечего, отныне вы под защитой Священной Конгрегации! Сейчас только схожу за кое-какой амуницией и сразу же вернусь.

Ассур покинул болящего инока, не замедлившего вновь поспешно и пугливо скрыться под лоскутным одеялом, и направился обратно в настоятельские покои.

Самого игумена Феогноста он не застал, тот служил вечерю, но расторопный молодой послушник показал ему келью, куда по распоряжению настоятеля был отнесен кофр нунция — это оказалась келия иеродиакона, который был вероятно безжалостно выселен ради столь именитого гостя.

К удивлению Ассура, выделенное ему под временное пристанище помещение оказалось значительно уютнее, нежели покои архимандрита, и даже обставлено с некоторой претензией на комфорт — два глубоких кресла, светлые гардины на единственном окне, удобная кровать, над ней киот с образом Богоматери, маленький письменный стол красного дерева и нечто вроде небольшого алькова с душем, умывальником и клозетом.

Ассур задернул плотные шторы, быстро скинул с себя изрядно пропитанную потом одежду и поспешил в душ. Наскоро освежившись, он обмотался полотенцем и открыл саквояж; сверху лежала кобура с парализатором и чехол с лазерным ножом. Он с некоторым сомнением подержал их в руках, потом отложил в сторону и достал крошечный сверток, в котором оказался легкий и тонкий, будто шелковая сорочка, бронежилет. Он был изготовлен из спиноидов — чрезвычайно эластичных нитей, исходным материалом для которых служило вещество, аналогичное тому, что вырабатывают некоторые виды арахнидов; из этого материала получались жилеты, гораздо более прочные, нежели из кевлара, и не пробиваемые почти никаким стрелковым оружием. Благодаря таковым свойствам спиноидов и сама конструкция, и покрой жилета претерпели существенные изменения, так что это скорее был уже не жилет, а некое подобие трико, защищавшее значительно большие участки тела. Данный нюанс, по мнению Ассура, был отнюдь не лишним.

Жилет он натянул прямо на голое тело, потом, не торопясь, оделся во все чистое, задумчиво посмотрел на валяющиеся на кровати нож и парализатор, наконец пожал плечами и, бросив слишком громоздкую кобуру обратно в кофр, сунул чехол с ножом в задний карман брюк.

Когда Ассур вошел в палату брата Климента, тот пребывал в прежней позе окукливающейся гусеницы, из-под одеяла торчали только клоки рыжей шевелюры да слышалось слабое свистящее дыхание. Ставни уже успел кто-то затворить, но Ассур немедленно снова широко распахнул их, утвердил рядом с подоконником колченогий табурет, уселся спиной к кровати и стал смотреть в окно.

Солнце давно скрылось за горизонтом, догорели розовато-перламутровые отблески вечерней зари, и небо, сперва стеклянно зазеленевшее, теперь стремительно наливалось дегтярной чернотой, густо усеянной звездной пылью. Наконец откуда-то из-за причудливо изломанной тени собора выкатилась огромная полная луна и зловещим оранжевым фонарем повисла на кресте звонницы. Под ее бесплотными и призрачными лучами все вокруг немедленно и решительно преобразилось: стволы платанов, пятнисто-фисташковые днем, сейчас сверкали в ртутном лунном свете, будто натертые флюоресцирующей мазью, мохнатые ветви пиний казались облитыми жидким серебром, и сам притихший монастырь таинственно замерцал подобно заколдованному кальцитовому гроту.

Ассур достал из нагрудного кармана предусмотрительно захваченную плоскую фляжку с коньяком, отвинтил крышку и приготовился к долгому ожиданию. Особенной надежды на то, что неведомый злодей действительно появится, он не питал, но и упускать даже такую иллюзорную возможность не хотелось. Да и чем черт не шутит, вдруг и впрямь удастся схватить злоумышленника за руку и одним махом завершить расследование. Отпив глоток «М таксы», Ассур постарался расположиться так, чтобы, пребывая самому в тени, иметь в поле зрения одновременно и дверь и окно; впрочем особое внимание на последнее обращать вряд ли стоило — массивная решетка вполне надежно предохраняла палату от возможного проникновения с этой стороны, а вот дверь он специально оставил чуть приоткрытой, для усугубления соблазна.

Из открытого окна легкие дуновения ветерка доносили дурманящие запахи невидимых растений; охмелевшие от этих ароматов грузные ночные бабочки кружили в лунном свете замысловатыми пьяными эллипсоидами; громкий шелест их крыльев создавал впечатление, будто за окном сражаются эскадрильи миниатюрных геликоптеров. Но никаких подозрительных звуков слышно не было. Так прошло полтора часа.

Неожиданно в сумрачной палате раздалось неясное приглушенное бормотание, Ассур едва не подпрыгнул от неожиданности, но вовремя сообразил, что это брат Климент, не подававший доселе никаких признаков жизни, бубнит нечто маловразумительное под одеялом. Ассур прислушался и в скором времени понял, что тот просто читает молитвы.

Расслабившись, нунций вновь откинулся назад, прислонился спиной к шершавой стене и собрался было основательно отхлебнуть из фляжки, как вдруг снаружи послышалось явственное и пугающе гулкое хлопанье крыл неведомой крупной птицы, тут же — скрежет когтей, цепляющихся за каменный карниз под окном и тихий шелест осыпающегося каменного крошева. Последний отблеск света в помещении немедленно померк, ибо в это самое мгновение бесформенный, чудовищно огромный и будто бы сотканный из мрака силуэт полностью заслонил собой весь оконный проем.

Бормотание несчастного монаха сменилось тонким повизгиванием и все более громкими стонами — брат Климент явно исходил от неодолимого ужаса. Ассур боялся шикнуть на него и тем выдать свое присутствие, он напряженно замер в углу, затаил дыхание и сосредоточенно прислушивался.

Между тем невидимый гость аккуратно, стараясь не производить лишнего шума, подергал прутья решетки, вероятно пробуя те на прочность. «Не совладать!» — решил про себя Ассур. И в то же мгновение раздался сдерживаемый утробный рык, что-то страшно заскрипело, заскрежетало, треснуло глухим выстрелом, в палату вновь пробился сноп лунного света, а изумленный Ассур увидел, что оконный проем опять свободен, но не являет и следов металлического забрала. Откуда-то снизу, со двора послышался металлический звук падения, затем — хлопанье мощных крыльев, свет померк на мгновение, и тотчас с подоконника на пол неожиданно мягко соскочило нечто напоминающее своим обликом отвратительную помесь человека, козла и летучей мыши. Существо замерло на несколько секунд перед окном, настороженно осматриваясь по сторонам и чутко прислушиваясь; крылья его, до тех пор не полностью сложенные, с легким шелестом исчезли за спиной, образовав род горба или нароста, и оно, крадучись, слегка припадая на левую ногу, направилось к постели продолжавшего непрерывно скулить инока.

Пока омерзительно-инфернальный незнакомец стоял спиной к окну, в круге лунного света, Ассур смог довольно подробно его разглядеть. Все бугрящееся могучими мышцами приземистое тулово монструозного существа было покрыто редким жестким волосом; на лишенной растительности голове выделялась пара небольших рожек, подбородок украшала раздвоенная козлиная бородка; лица он рассмотреть не успел, зато успел приметить довольно длинный и толстый хвост, оканчивающийся не то изогнутым шипом, не то жалом.

Дальше события развивались с калейдоскопической быстротой: как только монстр приблизился к постели монаха и повернулся спиной к Ассуру, тот одним стремительным прыжком преодолел разделявшее их расстояние, со всего размаху опустил на рогатую башку табурет и, едва дерево разлетелось в щепы, мощным борцовским захватом прижал руки существа к корпусу, одновременно проведя удар ногой под колени, чтобы свалить тварь на пол. К удивлению Ассура, этот многократно испытанный им прием не возымел абсолютно никакого действия — ему показалось, будто он пытается свалить каменную тумбу. Монстр небрежным движением разомкнул кольцо охвативших его рук, развернулся, слегка откинулся назад, поднял левую ногу, оканчивающуюся, как оказалось, вовсе не ступней, а здоровенным раздвоенным копытом, и резко саданул этим самым копытом прямо в грудь своему противнику. Ассур буквально пролетел по воздуху до противоположной стены, врезался в нее спиной и рухнул на пол. В ту же секунду монстр был уже над ним. Ассур сделал слабую попытку пнуть его ногами в пах, но тот даже не обратил на это внимания, и вот уже здоровенные лапы, будто клещи, сдавили Ассуру горло и непомерная тяжесть придавила его к полу. Ассур как мог напряг мышцы шеи, чтобы не дать чудовищу раздавить ему позвонки, и попытался вывернуться, оторвать от своего горла лапы-клещи, но тщетно. Он чувствовал, что задыхается, еще немного — и начнет терять сознание, — уже в голове замелькали радужные тени, а перед глазами все стало расплываться. Левой рукой он старался дотянуться до шеи нависшей над ним твари, а правой стал нащупывать в заднем кармане брюк лазерный нож — до сего момента использовать его он не хотел, наивно полагая взять существо живым. Внезапно чудовище склонилось ниже и почти вплотную приблизило к нему свое лицо, глаза его горели жутковатым кровавым пламенем и, казалось, способны были прожигать насквозь живую плоть, проникать в душу и читать мысли. Ассур ощутил, что хватка мохнатых лап слегка ослабла, потом монстр одним движением отшвырнул его к двери, прошипел: «Уходи прочь!», презрительно повернулся спиной и вновь заковылял к кровати монаха.

В тот же момент Ассур почувствовал, как злоба черным тарантулом закопошилась в его груди, а красноватый дым ярости начал застилать мозг и глаза; ему почудилось, будто в нем молниеносно распрямилась туго сжатая пружина — сознание само приняло за него решение и выпустило его личного джинна на свободу, переходя в «режим берсерка». Справиться с этим он уже не мог, даже если бы и захотел.

Хищно пригнувшись, он оскалил зубы и одним прыжком оказался за спиной у твари. Как всегда в таких случаях, ему показалось, будто движения противника стали неестественно замедленными; существо еще не успело окончательно развернуться в его сторону, как он уже всадил ему два страшных хука в область сердца, два — в челюсть и нанес чудовищный удар прямо в солнечное сплетение. Впервые его противник издал сдавленный стон и пошатнулся. Не давая ему опомниться, Ассур бил все быстрее и быстрее — в доли секунды провел он несколько коротких прямых в лицо, тут же двинул его с разворота в висок и потом — снова в солнечное сплетение. Монстр тяжело рухнул на левое колено. Ассур мгновенно оказался у него на спине и резко дернул за одно из сложенных нетопыриных крыл; раздался звук, похожий на треск рвущейся материи, чудовище издало хриплый звериный рык, а Ассур невольно отшатнулся и ослабил захват, с отвращением увидев, как на затылке у того отворился мутный безвекий глаз, напоминающий зрак мертвеца. Тварь немедленно стряхнула его с себя, в воздух взвился толстый, покрытый змеиной чешуей хвост, и в грудь Ассура впилось черное скорпионье жало. Наверняка этим бы и завершилась схватка, но предусмотрительно надетый спиноидный жилет легко выдержал удар, и Ассур, пружинисто отскочив в сторону, изготовился к нападению.

Неожиданно дверь в палату распахнулась, и в проеме ее показались два дюжих медбрата, да так и застыли на пороге с отвалившимися челюстями. Воспользовавшись минутным замешательством своих противников, чудовище молниеносным скачком перенеслось на подоконник, на мгновение поворотило к Ассуру рогатую башку, насмешливо проблеяло и кануло в ночь.

Ассур, а следом за ним и Скатос с Пиорреем подбежали к окну. На оранжевом фоне дебелой луны четко вырисовывался стремительно взмывающий вверх черный крылатый силуэт. Полет твари был неровным и дерганым, ибо одно ее крыло мощно и ритмично рассекало воздух, а второе, поврежденное, судорожно трепыхалось, с трудом поддерживая равновесие грузного тулова. Через некоторое время существо уменьшилось до размеров нетопыря, потом — диковинного жирного мотылька, который тоже вскоре истаял в точку, а затем и исчезнул вовсе.

С некоторым запозданием вспомнил Ассур про бедного брата Климента и поспешил к его ложу, чтобы поскорее успокоить. Но когда он приподнял лоскутное одеяло, то увидел лишь черный провал раззявленного в беззвучном крике рта и выпученные остекленевшие глаза на синем лице — несчастный умер от страха.

Полуденное вкушение пищи у настоятеля проходило невесело. Отец Феогност то и дело ронял слезу и был еще более суетлив и неловок, чем обычно. Ассур же хранил мрачное молчание и мысленно проклинал себя на все лады за то, что поленился прошлым вечером прихватить парализатор. «Вот ведь, черт нерусский! — думал он, с отвращением кроша сдобную булку в остывший скетос. — Суперменом себя вообразил, ассасин недоделанный. Ну что бы тебе, казалось, мозги включить да подумать! Ведь довольно было шмальнуть разок, и сегодня та тварь рогатая уже давала бы показания. И на кой ляд тебе нож понадобился? Что ты тем ножом собирался делать? Хорошо хоть броник догадался напялить, а то неизвестно, как бы еще все обернулось...» Впрочем, долго заниматься самобичеванием было не в привычке аль Рашида, так что к концу трапезы совесть его вернулась почти в прежнее безмятежно спокойное состояние и он с удовольствием выпил несколько рюмок терпкого травяного ликера, предложенного ему настоятелем.

Первая половина этого дня прошла именно так, как он и предполагал, то есть не принесла с собой ничего нового. Проведенный одним из ассистентов доктора Паноса генетический анализ показал, что взятые им давеча в скриптории соскобы вещества бурого цвета действительно содержат следы человеческой крови, и эта кровь действительно принадлежит отцу Феогносту. Сомневаться в аутентичности полученных результатов не приходилось, ибо исследование было проведено под его, Ассура, личным и неусыпным надзором. Из столичного горкома Священной Конгрегации пришли запрошенные им вчера сведения относительно инока Махаона — таковой среди братии монастыря Панайя Акротириани никогда не числился. Однако две недели назад монах с аналогичными приметами был у них проездом и гостил без малого пять дней; представился иноком Дипсадом из Аркадийской обители. Все эти факты были, собственно говоря, бесполезны. Поражала только наглость пресловутого Махаона-Дипсада — ведь обман легко мог открыться в обеих обителях, достаточно было одному из настоятелей заинтересоваться личностью малосимпатичного гостя и запросить сведения о нем у «коллеги». Минутное дело! А вот поди ж ты — ни отец Феогност, ни отец Олимпий (игумен Панайя Акротириани) и не подумали озаботиться такой малостью и проверить, действительно ли прибывший к ним инок — тот, за кого себя выдает, или проходимец какой.

— Кстати, преподобный, — поинтересовался Ассур, — а почему все-таки вам не пришла в голову мысль справиться в Панайя Акротириани об этом Махаоне?

— Помилуйте, господин нунций, да у нас сроду такого заведено не было! — удивленно развел руками игумен. — Для чего же справляться?

— А вот направили бы запрос да установили бы вовремя, что приютили мошенника, так, может, Акакий с Иоанном и Климентом были бы живы.

— Ах, бедный брат Климент! — простонал отец Феогност, смахивая слезы. — Несчастный страдалец! Какая страшная смерть... Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного представшего раба Твоего и брата нашего... Ох, опасаюсь я, как бы не прибрал душу его нечистый! Не за ней ли, значится, и прилетал он нынче-то ночью? Ох, беда, беда...

— Да, конечно, жаль его, — поспешил согласиться Ассур, несколько даже устыдившись своей, может быть, излишней резкости. Впрочем, было понятно, что настоятель акцентирует внимание именно на брате Клименте, желая тем самым укорить и нунция — дескать, сам не уберег, а других попрекаешь. Поэтому он тут же снова перешел в наступление: — Однако с чего вы взяли, что этот... рогатый позарился на душу брата Климента? Покойный что, был замечен в каких-нибудь сугубых непотребствах? Или грешил так уж много?

Игумен столь быстро и стремительно замахал руками, будто рассчитывал, что созданные таким образом вихревые воздушные потоки поднимут и вынесут нунция в открытое окно:

— Нет-нет-нет! Как можно! Братия у нас смирная, богобоязненная! И брат Климент — тот завсегда особливым благочестием отличался. Первый и в посту, и в молитве... Завсегда, значится...

— Тогда на чем же основано ваше предположение?

— Да то и не предположение вовсе, так только...

— Ну а все-таки? — не унимался Ассур. — Почему-то же такая мысль пришла вам в голову. Так почему?

— Эк, ведь... Правду говорят: язык мой — враг мой. Ну да чего уж... Я о чем подумал: за какой такой надобностью понесло его той ночью в скрипторий? Что ему в неурочный час там делать было? Может, аккурат тогда в скриптории промеж них чего некошное произошло. Не уловил ли его блазнитель каким-нибудь обманом в греховные сети, не опутал ли посулами ложными? Вот о чем я грешным делом помыслил.

— Ага, ну это понятно. Ну что ж... — Ассур внимательнейшим образом изучал застывшую физиономию отца Феогноста, так не вязавшуюся с суетливой и угловатой живостью его тела. — Больше мне в вашей обители делать нечего. Во всяком случае, в настоящий момент. Через час я вас покину. Я сегодня буду у его преосвященства, так не нужно ли чего передать? Нет? Хорошо. И вот еще что... Постарайтесь, чтобы иноки как можно больше времени проводили совместно, особенно по ночам. У вас в обители, собственно, как часто всенощная служба?

— Строго по уставу — перед великими и двунадесятыми праздниками.

— Я бы вам рекомендовал, преподобный, устраивать всенощное бдение почаще. По крайней мере, в ближайшие одну-две недели. Так для вас, да и для всех было бы спокойнее.

— Нешто думаете, нечистый вернуться может? — всплеснул руками настоятель.

— А кто ж его знает. Ничего гарантировать не могу.

— И то правда. Нуда на все воля Божья, все под Богом ходим.

Ее скуластое лицо с большими, несколько раскосыми, янтарного оттенка глазами, узким подбородком и прямыми черными, с легким синеватым отливом волосами делало ее похожей на индианку. И при взгляде на нее невольно возникали мысли об амазонской сельве, о вздувшихся после тропических ливней водах большой мутной реки, мангровых зарослях, ночном рыке желтоглазых хищников и затаившихся в неправдоподобно яркой листве змеях-убийцах.

Он увидел ее тотчас после приземления в аэропорту Велеграда. Не заметить ее было невозможно. Увидел и немедленно потерял. Она стояла совсем близко, на параллельном пандусе, неторопливо ползущем под куполом зала ожидания к выходу. Стояла совершенно неподвижно, в небрежной, исполненной непреднамеренной и потому очаровательной грации позе и смотрела куда-то в пространство прямо перед собой. Легкое серебристое платье приятно гармонировало с оливковым цветом кожи, подчеркивало совершенство фигуры, притягивало взгляды. Да, не заметить ее было невозможно. При всем том, главной и единственной причиной, по которой Ассур обратил на нее внимание, было кольцо. Оно ослепительно сверкало на безымянном пальце ее левой руки. Золотое кольцо с бриллиантом и знакомой гравировкой в виде глаза. Точная копия его Вёльвы.

Пока он толкался в разномастной толпе пассажиров и ловил аэротакс до Кутной Горы, она исчезла столь внезапно, будто, не сходя с места, растворилась в воздухе или провалилась под землю.

Возможно, он ошибся, думал Ассур, и кольцо просто похоже на его фамильный талисман. Но нет, он готов был поклясться, что разглядел даже вертикальный зрачок и тонкие ручки, которые обрамляли глаз вместо ресниц.

Вот уже час бродил он по кривым улочкам Кутной Горы, а эта мысль все не давала ему покоя, продолжала назойливой и въедливой мухой копошиться в голове. Быть может, простая случайность, совпадение? Однако Ассур не склонен был верить в случайные совпадения. Но и никаких иных, по крайней мере, разумных и логичных предположений по этому поводу у него не возникало. В конце концов, Антеус Мун, символом «империи» которого и являлся некогда «рукастый» глаз, более года назад отправился к праотцам. Так стоит ли заморачиваться по пустякам?

Городок оказался весьма живописен и походил на старинную инкрустированную шкатулку. Расположен он был на холме, и покатые мостовые, причудливо выложенные мелкой брусчаткой, становились все круче по мере продвижения Ассура от окраин к центру. Сначала по бокам улочки теснились ветхие разноцветные пряничные домики, сплошь заросшие по фасаду плющом, глициниями и девичьим виноградом; некоторые — столь густо, что оставались видны лишь оконные проемы, а при малейшем порыве ветра чудилось, будто все дома вокруг приходят в движение, колеблются и грозят немедленным обрушением. Ближе к центру они сменялись древними замшелыми постройками в стиле барокко и даже поздней готики, разукрашенными каменной резьбой, кова-ними решетками, и с обязательными сводчатыми арками или маз-хаусами на первом этаже. В нишах зданий и костелов то и дело попадались деревянные растрескавшиеся статуи святых Вацлава, Яна Непомуцкого и Стефана — патронов Чехии, Словакии и Венгрии — государств, которые некогда и образовали нынешнее княжество Великую Моравию, что на севере граничило с Речью Посполитой, на востоке — с раскинувшейся от Дуная до Днепра Великой Румынией, а на западе и юге — с Франко-Германской маркой и Великой Албанией. Но самым удивительным в Кутной Горе показалась Ас — суру отнюдь не своеобычная архитектура, а сами жители.

Первоначально внимание его привлекла лишь их странная манера одеваться. Большинство горожан были облачены в допотопное, старинного покроя платье — мужчины носили котелки и какие-то куртки или сюртуки немыслимых форм, а женщины щеголяли в высоких накрахмаленных чепцах и длинных колоколовидных юбках, вроде древних фижм и кринолинов. Впрочем, попадалось немало прохожих и в нормальном, вполне современном «прикиде», но то, видимо, были не местные. Поразмыслив, Ассур решил, что эта экзотика — нечто вроде аттракциона для туристов. Однако дальнейшие наблюдения выявили еще большие странности.

Это касалось, прежде всего, самой наружности аборигенов. В ней все было необычно. И при очевидной разности и непохожести обликов, их роднила некая общая для всех гротескность: у одного — малюсенькая, похожая на кукиш голова при огромном тулове апоплексика; лицо другого состояло, казалось, из одного сизого шнобеля; третий — коротконогий худосочный гигант с непомерно длинным корпусом и шеей, что грозила переломиться при первом же порыве ветра; а вон там — дама, походящая на чугунное ядро в юбке, с лицом круглым и розовым, поросячьими глазками и вздернутым, разительно напоминающим пятачок носом; еще дальше — вообще не поддающееся описанию существо с головой вроде моркови. У Ассура создавалось впечатление, будто он бродит среди целой толпы оживших персонажей полотен Иеронима Босха.

На улицах и площадях то и дело мелькали священники в серебряных рясах и фиолетовых сутанах униатов, суетливо пробегали похожие на черных галок раввины и магиды с неизменными пейсами, степенно скользили благообразные бородатые муллы и улемы в белоснежных или зеленых чалмах и тюрбанах. Но при этом первые этажи едва ли не большинства домов украшали вывески бесчисленных лавок и магазинчиков всеразличных астрологов, гадателей, знахарей, ворожей, магов и чернокнижников. Все они предлагали свои услуги — обещали предсказать судьбу, снять или навести порчу, восстановить мужскую силу, приворожить избранника либо избранницу, гарантировали чудесное излечение от множества хворей и недугов. Ассур уже успел заглянуть в одно из таких заведений и поразился обилию и разнообразию выставленных на продажу товаров — охранительных амулетов, мешочков с «волшебными» травами, колб, реторт, перегонных кубов всех форм и объемов, сушеных жабьих и обезьяньих лапок, мумифицированных тушек летучих мышей, горшков с жиром некрещеных младенцев, «древних» зашифрованных манускриптов, медных котлов для приготовления «колдовских» зелий и многих других предметов, пригодных для ведовского ремесла.

Этот средневековый декаданс показался Ассуру в высшей степени странным. Куда, интересно, смотрит велеградский отдел СКВ? В любом другом месте Конгрегация давно бы с корнем вырвала «заразу», уничтожила бы ее еще в зародыше. Чем же здесь вызвана такая неслыханная лояльность? Очень любопытно!

Ассур не возмущался. Он лишь наблюдал и удивлялся. «Наверное, у меня довольно нелепый вид», — подумал он, оглядываясь по сторонам. Но никто не обращал на него внимания. Из ближайшего погребка доносились аппетитные запахи. Ассур почувствовал, что проголодался. Он достал из нагрудного кармана и сунул в ухо таблетку лингвопереводчика, после чего спустился по истертым ступеням.

В крошечном зале было всего пять столиков. Все они оказались заняты. Ассур подошел к стойке, за которой недвижно возвышался монументальный кельнер и, вероятно, трактирщик в одном лице. «Что пан желает выпить?» — поинтересовался тот, не глядя на посетителя. «Пан желает картофельные кнедлики с сосисками», — ответил Ассур на немецком. «Значит, пару пльзеньского», — невозмутимо кивнул трактирщик и водрузил на стойку две пинтовые кружки, увенчанные внушительными шапками пены. Впрочем, скоро появилось и дымящееся блюдо с кнедликами.

Отрешенная задумчивость, застывшая на лице трактирщика, напомнила Ассуру о преподобном Феогносте.

Сразу после благополучного возвращения из Аркадии в Ираклион нунций, выполняя данное обещание, переслал подробный отчет архиепископу, а затем связался с ОСТАПО — Оперативной Службой Тайного Правежного Отдела Священной Конгрегации Веры. Иначе он поступить не мог, ибо должен был следовать полученным от отца Скимена инструкциям.

Сам Тайный Правежный Отдел являлся подразделением двойного подчинения — структурно он входил в состав Министерства внутренних дел Европейского Сообщества, но непосредственно подчинялся именно Генералу-хранителю Истинной Веры. Кроме того, ТАЛО был выведен из-под надзора прокурорской и судебной систем ЕС; при этом он обладал в пределах своей компетенции — когда дело касалось врагов Истинной Веры — правом превентивного, то есть до- и внесудебного ареста. Это делало правежников наиболее грозным оружием в руках Всемирного Совета Монотеистических Церквей, а главное — в руках отца Скимена.

Ассур не сомневался, что в секретных застенках ОСТАПО из настоятеля сумеют вытянуть всю подноготную. Но, как выяснилось уже вскоре, ошибался.

Следующей своей целью он решил избрать Седлецкую обитель в Великоморавском княжестве. В этом случае он действовал уже не по наитию и не руководствуясь туманными предсказаниями Вёльвы, но в соответствии с рекомендациями Генерала-хранителя. Точнее, переданного им списка «зараженных» обителей Вселенской Церкви. В очередной раз перечитав сей список, Ассур обратил внимание на то, что именно Седлецкий монастырь первым подвергся нашествию «адова» и «небесного» воинств, именно там впервые были зафиксированы пресловутые инфернальные явления. Так что, по-хорошему, с него-то и нужно было начинать. А не лететь на Крит...

В отличие от православных киновий Крита, лишь декларировавших свою приверженность к Тройственной Унии и Вселенской Церкви, Седлецкая обитель, некогда древний цистерцианский монастырь, ныне являлась чисто униатской. Парадоксальным образом здесь переплелись черты католического монастыря, иудейской синагоги и мусульманской мечети.

Вообще, Шестой Вселенский Собор монотеистов вовсе не предусматривал слияния Церквей и религий. Только известное единение. Несмотря на создание высших органов новой квазицеркви — Всемирного Совета Монотеистических Церквей во главе с Архипастырем, — христиане, иудеи и мусульмане продолжали, как и прежде, молиться каждый на свой манер. Но теперь они хотя бы признавали друг дружку. Вместе с тем, по прошествии десятилетий после заключения Тройственной Унии, весьма условное некогда объединение приобрело зримые очертания и формы. Во многих странах были открыты храмы так называемой Вселенской Церкви, где культовые потребности могли отправлять последователи любого из направлений монотеизма. Народились даже общемонистские праздники, совместные ритуалы и молитвы. Вскоре речь уже шла об известном литургическом единстве. А простым мирянам, особенно более или менее индифферентным к вопросам веры, все сложнее стало ориентироваться в нюансах догматических расхождений. Куда проще ходить на молитву во Вселенский храм и не париться о том, кому кладешь поклоны — раз храм один, так и Бог один.

Образцом именно такого храма новой формации и являлся монастырский собор Девы Марии и раскинувшаяся вкруг него обитель.

Уже на пути в Велеград — столицу Великой Моравии — Ассура догнало известие о постигшей остаповцев неудаче. Им не удалось допросить архимандрита Феогноста. К моменту прибытия правеж-ников в Аркадию тот был обнаружен повесившимся в скриптории...

Размышления его прервал голос трактирщика: «Пан выпьет еще что-нибудь? Быть может, сливянки?» Верный своей привычке, куда бы он ни прибыл, первым делом совершенствоваться в познании особенностей национальной кухни, Ассур согласно кивнул.

В это самое время внимание его привлек разговор за одним из ближайших столиков. Там сидели две личности, весьма гармонировавшие между собой: один был высокий и необычайно худой — того и гляди сломается — желчный волосатый бородач в застегнутом на все пуговицы черном сюртуке, другой, напротив, маленький и абсолютно лысый толстяк в наполовину расстегнутом алом жилете, из-под которого величественно выпирало грузное чрево жизнелюба.

Говорил худой, а толстяк внимал ему со всем добродушием, обыкновенно свойственным сознающим свою значительность полным людям.

—...видит Бог, пан Ржопа, самые что ни на есть отвратительные существа, эти бабы. Уж мне-то вы можете поверить! Я ведь их насквозь вижу. Сатанинское отродье! Бесово семя! Нашего брата ни во что не ставят. Да что там нашего брата! Когда бы только это... От них и пошли все нынешние неурядицы, все беды. С баб все и началось, можете мне поверить! Какое счастье, что я вдов, иначе пришлось бы хлебнуть горя. Недаром ведь говорят, что человек до тех лишь пор бывает хозяином своей судьбы, покуда в ухо ему не вонзится стрекало женских речей. И недаром святой Иероним сравнивал холостяка, который жаждет вступить в законный брак, с глупцом, опускающим руку в мешок, дабы вытащить из него угря, что лежит там один-одинешенек с целой сотнею ползучих гадин... Если вы не торопитесь, так я вам расскажу одну доподлинную историю точно так, как племянник пана Валша поведал ее золовке моей сестры, своей землячке из Гавличкова Брода, а та сообщила собственному мужу, который и пересказал ее мне.

— Иисус Мария! — изумился толстяк и всплеснул короткими ручками.

— Вот именно! А в том, что каждое слово в этой истории правда, я могу вам поклясться. Ведь слышал я ее не от кого-нибудь, а от ближайшего родственника. Приключилась же она совсем недавно, чуть ли не на прошлой неделе. Началось все с того, что Тоник — племянник пана Валша — заподозрил свою жену в неверности. Уж больно та похорошела. Но самое главное, бросила свою привычку беспрестанно пилить своего супруга, жужжать ему в уши, твердя о его лени, пьянстве, безделье, разорении, до которого он довел собственную семью, и прочих подобных пустяках. Раньше-то язык ее трещал без умолку, без устали и передышки и утром, и днем, и ночью. А ведь известно, что женский язык не может вот так просто, будто кухонный тесак, притупиться со временем или от постоянного употребления. Не такой это инструмент! Напротив, с годами он делается только острее и ядовитее. А коли не делается — значит, снюхалась ваша супруга с другим, всенепременно снюхалась! Уж это вернейший признак, можете мне поверить. Очень такой поворот событий Тоника напугал. Да тут и любой бы испугался! Как говорится: нет места, нет случая, нет пожелавшего — тогда и чиста женщина. Такова уж природа всех жен... Ну вот. Стал он тогда за ней присматривать да приглядывать. И верно! Дело оказалось нечисто. Заметил он, что каждую пятницу, около полуночи, жена его встает тихонько с постели и куда-то уходит. А возвращается только под утро!.. Что делать? Решил Тоник за ней проследить и поймать ее, так сказать, in futuo — на месте совокупления...

— Святой Иосиф! — вновь всплеснул ручками толстяк.

— Вот именно! И что бы вы думали? Как решил, так и сделал: в прошлую пятницу, едва эта змеища из-под одеяла выползла, оделась и в дверь шмыгнула, как он, не будь дураком, тоже накинул что-то на себя и за ней следом. Ну вот. Крадется, значит, сзади, в теньке, и видит: та — проулками, проулками — к Рутхардовой улице направляется. Он все за ней. Вот она вдоль старой крепостной стены проскользнула и, не доходя до Влашского двора, возле архидеканского дома, напротив святого Якова остановилась. По сторонам посмотрела и — шасть! — прямиком в «Чашу Шамхазая»!

— Пресвятая Троица! — вскрикнул дородный пан Ржопа.

— Вот именно! Можете мне поверить. Вам ведь, пан Ржопа, известен трактир «Чаша Шамхазая», тот самый, что содержит старый жид Соломон бен Ашмай? Конечно, кто ж его не знает! Только мы с вами, как и прочие порядочные люди, туда не ходим, себя блюдем. А эта гадюка, значит, — шасть! — и туда! Ну вот. Тоник не знал, что и делать. Он ведь в одном исподнем выбежал, успел только кафтан на плечи накинуть. Зайти в таком виде в кабак, понятное дело, немыслимо. Помялся он у входа, помялся и надумал хотя одним глазком глянуть, что в том вертепе его благоверная делает. Приоткрыл дверь самую малость, приник к щелке, пригляделся... Мать Пресвятая Богородица! Чистый шабаш! Человек с полсотни там набилось, все в чем мать родила стоят на коленях, а один перед трактирной стойкой, будто перед алтарным престолом черную мессу служит!

— Святые угодники! — простонал пан Ржопа.

— Вот именно! Ну, Тоник видит такое дело и, не будь дураком, тоже скинул с себя последнюю одежду и потихоньку к толпе подполз, примостился, будто ихний. Примостился, а сам высматривает, где же его супруга. Только что он ее увидал и стал поближе протискиваться, вдруг старшина ихний — тот, что мессу служил, — как рявкнет: «Придите ко мне, дети! Придите, газары! Приобщитесь шиккуц, вкусите мешомем!» Что тут началось! Газары эти всей кучей к алтарю... к стойке то бишь, поперли, ручонки тянут, приобщиться жаждут! Все смешалось, настоящий Содом! Тоник, видать, совсем одурел от всего этого безобразия, потому как вместо того, чтобы руки в ноги и бежать, тоже вперед полез, искать жену. Глядь, а вот она, уже у самого алта... тьфу!., у самой стойки, а старшина сует ей в рот облатку и говорит: «Се хлеб беззакония, вкуси его!» После протягивает кубок и тоже: «Се вино хищения, испей его!» Ну, это уж была последняя капля, это его доконало. Как же можно мирянину вином причащаться?! На то клир есть. Мы же не греки-схизматики! Вскочил он на ноги и давай что было мочи Credo возглашать! Вы только представьте, пан Ржопа, стоит как есть голый и голой же толпе Символ веры проповедует! Ни дать ни взять — Франциск Сальский перед мученической кончиной. Газары-то поначалу опешили, в стороны подались. Но после, конечно, опамятовались, приступать начали, кричать: принесем, дескать, в жертву отступника! И прочее подобное. А Тоник раньше в ополчении служил ефрейтором, вот он возьми и пролай, будто на разводе: «Прекратить шабаш! Смирно! Равнение на середину!» Кто знает, чем бы все это для Тоника закончилось... Хорошо, жена в охапку его успела схватить — благо, баба здоровая — и вытащила из того вертепа. Так, верите ли, до самого Градека за ними гнались, покуда не отстали... И еще, Тоник старшину их не сразу, но признал. И вы сейчас упадете со стула, когда я вам скажу, кто это был! Подвиньтесь ближе, я шепну на ухо...

Подставив ухо и выслушав своего тощего сотоварища, пан Ржопа открыл было рот, но тотчас зажал его рукой и лишь в немом изумлении вытаращил маленькие глазки.

— Да уж, можете мне поверить! — довольно усмехнулся желчный субъект.

— А что же жена? Одумалась? — после непродолжительного молчания поинтересовался пан Ржопа.

— Ну это вы, как говорят схизматики, захотели от каменного попа железной просвиры! Как и прежде, по пятницам ночами к Соломону шастает. Я же говорю, беда с бабьем! Нешто вы полагаете, будто декан Крамер зря писал, что слово «женщина» и «маловерная» — суть одно и то же? Ибо «femina» происходит от «fe», что означает «вера» и «minus» — «малый»...

— Ну а муж? Этот... Тоник?

— Так что ж он может поделать? Я ведь вам сказал, кто у них там верховодит. Кому жаловаться?

— Скверно! — подытожил беседу пан Ржопа, и оба субъекта — тощий и толстый — поднялись из-за стола и направились к выходу.

Ассур собрался было тоже уходить, когда взгляд его нечаянно наткнулся на самый дальний, угловой столик. Там сидел плечистый юноша во вполне современной одежде и разговаривал с черноволосой девушкой, лицо которой было скрыто в тени. Сердце Ассура дрогнуло — на девушке было знакомое серебристое платье.

Буквально через минуту оба поднялись и вышли. Ассур последовал за ними. На улице юноша чмокнул свою спутницу в щеку, и они разошлись в разные стороны. Ассур двинулся следом за девушкой. И хотя он видел ее все еще только со спины, сомнения его рассеялись — это была она, индианка из аэропорта. Та же посадка головы, то же прекрасное, гибкое тело, оливковая с бронзовым отливом кожа.

Она свернула в какой-то переулок, потом — в другой. Ассур держался сзади, шагах в десяти. Вскоре они оказались перед высокой террасой, украшенной многочисленными мраморными изваяниями святых. Прямо за террасой виднелось очень длинное трехэтажное здание под красной черепичной крышей, с барочными башенками по бокам; слева вздымалась громада готического собора.

Девушка направилась к центральному входу в длинное здание. Теперь Ассур не мог следовать за ней — терраса была совершенно пустынна, и он наверняка привлек бы внимание незнакомки. Он подождал, пока она не скрылась за дверями, бегом преодолел расстояние до подъезда и зашел внутрь.

Вероятно, это было какое-то учебное заведение. В большом холле группками стояли и разговаривали между собой молодые люди в броских одеждах; прямо перед ним тусклым перламутром отсвечивали мраморные ступени широкой лестницы с красной ковровой дорожкой. Незнакомку в серебряном платье он увидел уже на самом ее верху, та остановилась и что-то искала в крошечной дамской сумочке, серебристой, под цвет платья. Ассур стал не спеша подниматься. Девушка закрыла сумочку, миновала еще один пролет и вошла в коридор второго этажа.

Когда за ней захлопнулась одна из многочисленных пронумерованных дверей, Ассур мгновение помедлил в нерешительности, потом приоткрыл створку и заглянул внутрь. Это, безусловно, была студенческая аудитория. В центре расположенных ступенчатым амфитеатром откидных стульев возвышалась кафедра. Зал был заполнен едва наполовину; Ассур отыскал глазами свою незнакомку и, прошмыгнув в дверь, занял место как раз позади нее. Через минуту из какого-то невидимого бокового входа появился очень тучный величественный старик, с трудом взобрался на кафедру и стал читать лекцию.

Читал он на чешском, поэтому Ассур вновь вставил в ухо вынутую было лингвотаблетку и прислушался. Речь шла о существовании и природе дьявола. И ораторское красноречие лектора было выше всяких похвал. Словеса его гремели под сводами аудитории, будто канонада, а когда он вскидывал вверх длани и обрушивал на хрупкую кафедру всю неумолимую тяжесть своего разбухшего донельзя тела и своего одышливого величия, то казалось, что он сейчас же провалится под землю, подобно статуе командора.

— Sine diabolo nullus Deus! — с тяжким присвистом восклицал старец, потрясая кулаками и четырьмя ниспадающими на грудь подбородками. — Без дьявола Бог — никто! Он — неотъемлемая часть божества, проявление Его божественного могущества. Отрицать его существование и ключевую роль в нашей религии значит идти наперекор апостольскому учению и всему историческому развитию монотеистической доктрины. Если дьявола нет, то и отцы Церкви с самого начала смертельно ошиблись. Конечно, он — есть зло! Но он же — левая рука Господа! Ибо если правая рука Его — это милосердие и любовь, то левая — гнев и разрушение. Он — корень сурового суда! Господь справедлив, но и суров и наказует в соответствии с буквой Своего Закона. Ангел Зла сотворен Им как орудие отмщения грешникам. Ergo[13], сатана — помощник Господа! Вера без него лишена смысла. Все вокруг нас сотворено Богом и потому по сути своей должно быть хорошо. Но Господь же сделал вечного искусителя князем мира сего, то есть властителем материи и плоти. Так может ли это быть плохо? Конечно, нет. Однако сатана есть зло, скажете вы мне. И это верно. С другой стороны, зло — результат дарованной нам Создателем свободы воли. Отсюда вопрос: должны ли мы всегда подавлять в себе зло, сиречь диавола? Ведь если делать это слишком усердно, недолго лишиться и самой свободы воли. На это прекрасно ответил Блаженный Августин. Он сказал, что свобода, которой мы, по-видимому, в настоящее время пользуемся, не является истинной. Она лишь склоняет нас к погибели, и от нее избавить нас может только Божья благодать. Та самая благодать, что делает нас servi Dei — рабами Божьими, она в конце концов дарует нам истинную свободу — свободу не грешить!..

По ходу лекции старец то и дело прикладывался к высокому стакану зеленого стекла, в который подливал из стоящего на кафедре графина, и после каждого глотка красноречие его воспаряло на еще большую высоту. У Ассура создалось впечатление, что в том графине было что-то покрепче воды. Да и сизый нос старца свидетельствовал скорее о приверженности к эпикурейству, нежели о подвигах аскетизма.

— Вы не подскажете, кто читает лекцию? — спросил Ассур по-немецки, нагнувшись к сидящей перед ним незнакомке.

Девушка чуть вздрогнула и обернулась, удивленно вскинув брови:

— Разве вы сами не видите? Наш декан — епископ Сапролегний. Теперь пришла пора удивляться Ассуру:

— Епископ? Как-то не похож. Я думал это какой-то профессор.

— Говорите тише, — шепотом ответила девушка. — Он и есть профессор богословия. Откуда вы взялись, что не знаете преосвященного Сапролегния? Вы же не немец?

— Как вы догадались, что я не немец?

— У вас чудовищное произношение, — усмехнулась она.

После этого Ассур позволил себе представиться, галантно приподнявшись с сиденья. Незнакомку звали Алимпта. Через мгновение он уже перемахнул через спинку кресла и сидел рядом с ней.

— А вы не теряете времени, — сказала Алимпта, — смотрите, как бы вас не вывели из аудитории.

— Не выведут, — успокоил ее Ассур. — Я вас видел сегодня утром в Велеграде, в аэропорту.

— Да, я возвращалась из дома, с каникул.

— А где ваш дом? — поинтересовался Ассур.

— Я из Трансильвании, — коротко ответила Алимпта.

— Вот как? То-то мне ваше имя показалось странным.

Это почему-то развеселило девушку. Но когда Ассур посмотрел на нее, она перестала улыбаться и спросила:

— А сами вы откуда?

— Из многих мест, — туманно ответил Ассур.

— Вы русский? — вдруг спросила она.

— Да. Как вы узнали? — опешил Ассур.

— У вас ярко выраженный славянский акцент. Такой бывает у русских и евреев. А на еврея вы не похожи.

— Забавно! Никогда не замечал, — признался Ассур. — Неужели я так плохо говорю по-немецки? У меня были хорошие учителя.

— Не то чтобы плохо. Просто вы говорите и строите фразы так, словно родились в двадцатом столетии. Ни один немец сейчас так не разговаривает.

— Ага. Намотаю на ус. Как вам нравится лекция?

— Так вы же не даете мне ее послушать!

Ассур замолчал. Но самому следить за демагогическими изысками жирного профессора богословия ему не хотелось, и он вытащил лингвотаблетку.

Впрочем, епископ Сапролегний вскоре закончил; отклячив внушительный зад, спустился с кафедры и под бурные аплодисменты немногочисленных слушателей скрылся в боковом проходе. При этом его штормило, будто только что сошедшего на берег матроса.

— Позвольте мне проводить вас домой, — сказал Ассур, когда они вышли из аудитории в коридор.

— Проводить? Куда проводить? Я живу здесь.

— Где это — здесь?

— Ну, здесь! В общежитии при иезуитском колледже. Кроме того, у нас сейчас будет лекция по истории Тройственной Унии о «Пути Гонгрения», читает профессор Пиндюр. Не хотите послушать?

— Нет, увольте... Тогда, может быть, встретимся вечером? — с надеждой спросил Ассур.

Веки Алимпты чуть затрепетали.

— Какой вы быстрый! Ну что ж, хорошо, давайте встретимся. Где?

— Должен признаться, я первый раз в этом городке и совершенно его не знаю.

— Тогда — в десять вечера в «Зеленой фее». Это такой милый кабачок на площади Палацкого. Вы его легко найдете, здесь все близко.

— Замечательно! Значит — в десять.

На этом они расстались. Ассур так и не смог разглядеть перстень на левой руке своей новой знакомой; тот был повернут камнем вовнутрь.

«Ну что ж, пора представиться местному руководству», — решил он и отправился на поиски кабинета епископа Сапролегния. Искать долго не пришлось, кабинет располагался тут же, на втором этаже. Высокая двухстворчатая дверь была украшена внушительной табличкой с золотым тиснением:

«Episkopos Kutnagorus

Decanus Jesus collegium

Professor Saprolegnos».

Просмотрев видеорескрипт Генерала-хранителя, епископ Кутногорский крякнул и убрал со стола початую бутылку с каким-то зельем.

— Душевно рад, — без особого, впрочем, воодушевления, даже с некоторой грустью заметил он. — Давно ждем. Прошу располагаться. Кстати, вы где остановились? Могу порекомендовать нашу коллегию. Имеются вполне сносные гостевые апартаменты.

— Благодарю. Но не стоит, — отозвался Ассур, усаживаясь на визгливый от старости венский стул, — я уже устроился в гостинице «У святого Флориана».

— Тоже неплохо, — с готовностью согласился отец Сапролег-ний. — Ее содержит мой кум — Вацлав Бабинский, честный и порядочный человек, ребенка не обсчитает.

— Ваше преосвященство... — начал было Ассур, но был тут же прерван.

— Ах, оставьте Бога ради! К чему эти церемонии? Называйте меня просто — профессор. Клянусь чревом Господним, это звание мне дороже всех прочих.

«Однако! — подумал Ассур. — Хотя, быть может, именно чрево он считает наиболее сакральной частью тела. Тогда это не божба, а славословие».

— Отлично. Как вам будет угодно... Итак, профессор, то что целью моего приезда является производство дознания в связи с загадочными явлениями, которые имели место полтора года назад в Седлецкой обители, вам уже известно. Хотелось бы от вас, как главы епархии, узнать обо всем поподробнее. Кто, кстати, настоятель в Седлеце?

— Он перед вами, — ответил декан. — Я не только Кутногорский епископ, но еще и аббат Седлецкий. Один из трех настоятелей сей обители.

— Один из трех? — не понял Ассур.

— Ну конечно. Помимо меня, обителью руководят рабби Иехуда бен Кецеф, он же и старший меламед монастырского ешива, и имам Абу-Джахан, по совместительству — муфтий в Седлецком медресе.

— Вот оно что! Боюсь, это только все усложняет. Но ничего не попишешь. Хорошо, перейдем к делу. Расскажите мне, что у вас тут творится.

— Творится? Много чего. Вы, когда проходили по городу, часом не заметили ничего необычного? Заметили? Вот-вот! Неладно у нас стало. Ох, неладно! — вздохнул епископ, обдав Ассура густым облаком перегара. — А рассказывать... Что же рассказывать? Небось сами все скоро увидите... Началось все действительно ровно полтора года тому назад, в феврале сорок шестого, когда прежний Седлецкий раввин Беньямин Кацман сподобился лицезреть шестикрылого серафа. Бедняга после этого совсем рехнулся, бегал по улицам почти голый, в разодранных одеждах и вопил, будто Иов на гноище: «Покайтесь, гееномовы выкидыши! Се, грядет Господь во всей силе и славе своей! Ужо заставит Он вас жрать прах, воз-метаемый ветром! Днесь поразит Он вас жезлом железным! Сокрушит, как сосуд горшечника! Покайтесь, недоношенные зародыши первобытной грязи!» Впрочем, о том казусе я направлял в Священную Конгрегацию подробную докладную записку. Вы, должно быть, с ней знакомы. Беда в том, что с той поры явления всяческих потусторонних сил стали практически регулярными. Причем из обоих, так сказать, «лагерей». Всевозможные ангелы и архангелы, особенно же выходцы из всех трех Преисподних буквально заделались местными завсегдатаями и весьма прочно обосновались в наших местах. И вот что скверно: поскольку представители обоих Воинств — как Горнего, так и Адского — принялись активно склонять не одних уже клириков, но и мирян на свою сторону, то город разделился на два лагеря. И лагеря отнюдь не дружественных. Ибо — увы! — нашлись и такие, что поддались на посулы и соблазны нечистого... Да что говорить! Давеча вот только в городской ратуше отмечено явление четырех огненных колес с исполненными очей ободьями, которые до того напугали магистратов, что те выпрыгивали из окон; в пивном погребке Павличека видели будто бы полуденного беса, усыпившего всех посетителей, а в корчме Изи Шайена — плюющегося огнем нечистого духа, назвавшегося князем Арирой Шеольским. Понятное дело, все это горожан нервирует. Общий психоз вылился в повальное увлечение всякой магией-шмагией. Что, согласитесь, и неудивительно! Ибо миряне, не находя помощи у властей светских и духовных, обращаются за ней к всевозможным проходимцам-шарлатанам, которые и рады и расплодились, аки саранча. Бессилие власть предержащих побуждает горожан защищать себя и свои жилища всяческими охранительными оберегами-амулетами и заклятиями. Короче говоря, мы стремительно скатываемся обратно к темным векам...

— Вот как? — прервал Ассур епископа. — Ну а куда же вы сами, собственно говоря, смотрите? Почему бездействуете, не принимаете никаких мер? Не обращаетесь к вышестоящему духовному начальству, к светским властям, наконец?

— А вы думаете я не обращался? Не бил тревогу? Не вопиял? Ошибаетесь! Сигнализировал. Притом неоднократно. И в Велеградское архиепископство, и его высокопреосвященству Пернициозусу, кардиналу Великоморавскому, даже к Архипастырскому престолу апеллировал. Да только все попусту! Глас вопиющего в пустыне! Никто всерьез мои иеремиады не воспринимает. Даже сам попал под некоторое подозрение в плане здравомыслия и душевного здоровья. Вот так вот. А вы говорите! И вообще, следить за порядком в городе — это прямая обязанность мэра. С него и спрос! А мое дело, дело духовного пастыря, — души спасать. Чем, между нами говоря, я денно и нощно и занимаюсь! Не щадя не сил, ни здоровья! Печень, вон, уже совсем ни к черту... И потом, ну как все эти «явления» ниспосланы нам Господом в виде испытания?

Дабы крепость веры прощупать? А коли это промысел Божий, как можно нам, сирым и убогим, вмешиваться? А тем паче препятствовать? Не будет ли то ересью? Вы сами-то как полагаете, пан нунций?

— Представления не имею! — заявил Ассур. — Мне поручено лишь тщательнейшим образом расследовать все случившееся и доложить результаты Генералу-хранителю Истинной Веры преосвященному Скимену. И вообще, я вовсе не убежден, что мы имеем дело с реальными потусторонними силами. По моему мнению, это смахивает скорее на некое весьма масштабное мошенничество. А вот кто за ним стоит... Это как раз и предстоит выяснить. И будьте уверены, профессор, выясним! Обязательно выясним. У Конгрегации длинные руки! А к мэру я наведаюсь завтра же утром. С него тоже спросится.

Ассур проснулся с первыми лучами солнца и сразу же почувствовал, что она все еще с ним. Алимпта спала, закинув одну руку за голову и положив вторую ему на грудь, словно и во сне старалась удержать его рядом с собой.

Он осторожно высвободился, поднялся и пошел в ванную. Когда он вернулся, то увидел, что она лежит с широко открытыми глазами и с улыбкой смотрит на него.

— Выглядишь усталым, — сказала Алимпта, сладко потягиваясь. Сама она была свежа, точно проспала всю ночь.

— Годы! — ответил Ассур.

— Это не годы. Просто ты перебрал абсента. Я говорила, что с ним нужно быть поосторожнее. Коварный напиток.

— Вот как? А на тебя, как видно, абсент не действует?

— Я же из Трансильвании, — сказала Алимпта, будто это все объясняло.

Казалось, она вовсе не собирается вставать.

— Разве тебе не нужно в колледж? — спросил Ассур, подавая ей платье.

— Ты куда-то торопишься? — поинтересовалась она в свою очередь.

— Хочу сегодня утром нанести визит вашему мэру.

— Собираешься к Папеларду?

— Да, если его так зовут.

— К этому святоше?

— Святоше? Почему святоше?

— Потому что! — с неожиданным ожесточением ответила Алимпта. — Он из той никчемной породы людишек, что хотят быть святее самого Архипастыря. Из тех, кто громче всех молится в церкви, точно милость небес зависит от объема легких, а благорасположение Бога можно завоевать количеством униженных заискиваний перед ним! В делах религии они проявляют такую же скаредность и мелочность, как и в денежных делах, и твердо убеждены, будто ад — это долговая яма, уготованная для неудачников, чей список грехов окажется длиннее списка добродетелей в бухгалтерской книге Господа! Чертов недоумок! Ханжа! Да ты и сам все поймешь, как с ним встретишься.

— Исчерпывающая аттестация, — согласился Ассур. — Но что тебя так возмущает? Ведь таких людей множество.

— Как раз это и возмущает, — уже спокойно ответила Алимпта. — Так зачем тебе понадобился этот лицемерный сукин сын?

Ассур коротко рассказал ей о миссии, возложенной на него Конгрегацией. Казалось, это привело Алимпту в восторг.

— Значит, ты сыщик? Обожаю сыщиков! Должно быть, это очень интересно!

— Ничего интересного, — попытался он охладить ее пыл, — обычная рутина.

— Нет, нет! Мне это ужасно нравится! И тебе обязательно потребуется помощник. У всех сыщиков есть помощники. А я — как раз то, что тебе нужно!

— Будь по-твоему. Как только потребуется дополнительная боевая единица или огневая поддержка, немедленно с тобой свяжусь.

— Как свяжешься?

— Обыкновенно. Кликну по наркому. Кстати, какой у тебя код?

— Но ты разве не видишь, что у меня нет наркома!

— Я думал, он у тебя в сумочке. А где же он?

— Вот бестолковый! У меня вообще нет наручного компьютера, я его не ношу.

— О как! Почему?

— По кочану! У нас в Трансильвании мало кто пользуется электронными средствами связи. Не принято.

— Не понимаю! — искренне удивился Ассур. — Как можно в наше время без наркома? В твоей Трансильвании что — первобытнообщинный строй и натуральное хозяйство?

— Говорю же, не принято. Можно прекрасно обойтись и без этого. Не стоит излишне полагаться на современные технологии. Иначе скоро не только общаться, но и думать разучимся без компьютера. А трахаться за нас голограммы будут. Ты вообще-то в курсе, что электроника вредно влияет на мозговую деятельность?

— Только не на мою! В противном случае, я бы уже давно превратился в овощ, пускал слюни и хрюкал.

— Дождешься, что и превратишься! В какой-нибудь слюнявый хрюкающий кочан капусты.

— Отлично. Приготовишь из меня капустные кнедлики или, того лучше, щи сваришь — национальное русское блюдо. Все польза... Кстати, откуда у тебя это кольцо? Фамильное? — как бы между прочим поинтересовался Ассур.

— Нет, по случаю купила, — усмехнулась Алимпта, протягивая ему руку с перстнем.

Он взял ее ладонь и посмотрел на кольцо. На плоской поверхности прозрачного камня была вырезана пентаграмма, окруженная кольцом в виде змеи, кусающей себя за хвост. Что за черт! Он готов был поклясться, что вчера в аэропорту он видел на алмазе именно «око Муна», точно такое же, как и на его Вёльве.

— Интересный символ. Что он означает? — спросил Ассур.

— Понятия не имею. А твой? — она показала на его левую руку.

— Тоже не знаю, — солгал Ассур, надевая пиджак. — Достался от отца.

— Ты уже уходишь?

— Да. Где мне найти этого Папеларда?

— Его резиденция во Влашеком дворе. Это рядом с приходским храмом святого Якова. Ты его легко найдешь — там самая высокая колокольня в городе... Можно мне пока у тебя остаться? Не хочется вставать так рано, я бы еще приняла душ и позавтракала.

— Конечно! Располагайся и чувствуй себя как дома. Не возражаю, если ты и совсем здесь поселишься. Мне катастрофически недостает женской заботы и ласки.

— Очень заманчиво! Я подумаю, mio саго. Ладно, собрался, так ступай. Ключ я оставлю у портье.

В коридоре он нос к носу столкнулся с двумя выходящими из соседнего номера блондинками в одинаковых полупрозрачных одеяниях, максимально обнажающих стройные ноги и бедра. Те весело захихикали, демонстрируя белоснежные остренькие зубки, и проскользнули мимо него вниз по лестнице. Ему показалось, что он где-то раньше встречал этих шаловливых девиц. Только уже на улице он вспомнил, что видел их в «Серпе Кроноса», в Ираклионе. Если и не их, то, во всяком случае, похожих на этих как две капли воды — те же короткие белокурые волосы, те же глаза цвета болотной тины... «Опять какая-то чертовщина! — решил Ассур. — Больше ни грамма абсента! В противном случае — мания преследования, шизофрения, кома... Кстати, не объясняются ли многие из «инфернальных» видений у здешних горожан чрезмерным и неумеренным потреблением этого зеленого пойла? А что? Массовый алкоголизм, потомственная деградация... То-то они почти все тут какие-то чудики корявые!»

Оказавшись внутри, Ассур не вскрикнул от неожиданности только потому, что от удивления потерял дар речи.

Нижнее помещение двухэтажного костела не было разгорожено; резные ребра монументального крестового свода опирались не на колонны, а на едва заметные, исчезающие в стенах периметра пилястры. Поэтому пространство большого, протяженного на восток зала открывалось взору во всем отвратительном великолепии.

И великолепие это было воистину ужасающим, ибо убранство и интерьер часовни целиком состояли из костных человеческих останков. Вероятно, на подобное обустройство пошли скелеты десятков тысяч покойников. Все вокруг: висящее в центре зала многосвечное паникадило, распятия, дарохранительницы, высокие канделябры, чаши для причастия, декоративные украшения стен и сводов, статуи святых, рельефы со сценами из Священного Писания, престол и самый алтарь — все было выполнено из этого оригинального материала. Отовсюду насмешливо пялились пустые глазницы, зияли черные провалы носовых впадин, глумливо скалились остатками зубов раззявленные в последнем беззвучном смехе челюсти, причудливой бахромой свисали большие и малые кости, топорщились ребра, торчали суставы, вились позвоночные столбы, а по четырем углам часовни громоздились величественные, будто пирамиды майя, колоколообразные сооружения из черепов и берцовых костей.

Оторопевший от такого зрелища Ассур отнюдь не сразу сообразил, что перед ним вовсе не царство смерти и не один из девяти кругов дантова ада, а просто старая монастырская костница. Впрочем, несмотря на некоторый шок, осторожности он не утратил и, проскользнув в костехранилище, немедленно спрятался в ближайшей нише с грудой черепов.

Некоторое время он не двигался и, затаив дыхание, чутко прислушивался, желая убедиться, что появление его прошло незамеченным. Потом осторожно выглянул из своего укрытия и осмотрелся. Мэр Папелард стоял на коленях перед костяным алтарем, что-то невнятно бормотал себе под нос и неустанно, словно заведенный, бил земные поклоны.

«Ну что ж, — подумал Ассур с долей разочарования, — пришел человек помолиться, только и всего. Вероятно, ему приятно постоянно напоминать самому себе о бренности бытия. Вот он и выбрал для молитвенных бдений это милое местечко...» Ассур уже прикидывал, как бы поаккуратнее улизнуть, когда внимание его привлек слабый вскрик набожного градоначальника. Он вновь выглянул из ниши и увидел, что мэр не стоит коленопреклоненно, как прежде, но лежит, крестообразно распростершись на каменных плитах пола. Неожиданно без всякого постороннего вмешательства сами собой вспыхнули толстые свечи, что держали в костлявых пальцах два полных человеческих скелета, застывшие в непринужденных позах по бокам алтарного престола; откуда-то из-за Горнего места заструился яркий голубой свет, и в следующее мгновение прямо из языков объявшего алтарь холодного радужного пламени выступило неизреченно-прекрасное существо, чье обличье можно было счесть почти человеческим, когда бы не двухметровый рост и не белоснежные крыла за его плечами.

— Зачем ты звал меня на этот раз, ничтожный смертный? — произнесло крылатое существо сладкозвучным, но довольно-таки низким голосом.

— Здравствуй, о Князь Святости! — восторженно вскричал распростертый на полу Папелард. — Приветствую тебя, о Кохвиэль Орооррофос, прекраснейший из Господнего воинства!

— Не произноси попусту моего имени, жалкий червь! — оборвал ползающего в пыли чиновника названный Кохвиэлем.

— Повинуюсь, о Меч Царя Машиаха!

— Встань и говори, зачем призвал меня? И горе тебе, когда побеспокоил ты меня по пустякам!

— Разве осмелился бы я тревожить Светлого Ангела напрасно либо по ничтожному поводу? Нет и трижды раз нет! — поднявшись с пола, но все с той же восторженной дрожью в голосе воскликнул Папелард. — Я пришел передать тебе недобрую весть: некий посланец, именующий себя нунцием Священной Конгрегации Веры, прибыл в город. Он имеет поручение провести дознание в связи со слухами о происходящих в наших краях сверхъестественных явлениях. И, судя по всему, наделен Генералом-хранителем чрезвычайными, если не неограниченными полномочиями.

— Мы знаем об этом, — нетерпеливо возвысил голос крылатый Орооррофос. — Почему ты назвал это недоброй вестью? Чего ты боишься, несчастный шмат глины?

— Я страшусь, как бы сей нунций не стал совать свой нос в то, что покуда никому знать не следует... Тебе ведомо, о Светозарный, о чем я толкую...

— На чем же основаны твои страхи?

— Я беседовал с этим человеком, и он показался мне опасным.

— Какую опасность ты углядел в сем посланнике? Что будет худого, если прижмет он хвост приспешникам Мастемы?

— Он прибыл не за этим, о Перст Божественного Сияния! Он жаждет доискаться до причин происходящего в нашем мире... Но самое главное и самое странное — я видел у него Знак служителя Иалтабаофа...

— Не поминай всуе имени Высочайшего!

— Виноват, о Светоч Плеромы! Но я действительно видел на нем Знак. Символ одного из высших служителей...

— Этого не может быть! — отрезал Орооррофос.

— Но это так! Я уверен, что не обознался. Думаю, ошибка исключена; мне кажется, я очень ясно разглядел...

— Ему кажется! — презрительно процедил крылан. — Он уверен! Оне думают! О люди! Когда бы Творец мог ошибаться, вы бы точно были Его ошибкой. Не будь доподлинно известно обратное, я не усомнился бы, что вся ваша возвышенная генеалогия — пустой вымысел. Ибо как могут столь несовершенные существа являться творением совершенного Отца? И более того — Его подобием? Подобным тебе тварям скорее пристало числить среди предков каких-нибудь презренных зверообразных гоминидов, всяких австралопитеков с каннибалами-парантропами.

— Тебе виднее, о Арарат Премудрости! — не замедлил согласиться градоначальник. — Ибо ты Его лучшее творение! Ты был прежде Всех Времен...

— Не умствуй! — оборвал его ангел. — Реки по делу: этот нунций произнес Слова Власти?

— Нет, но...

— Он явил Атрибут Силы?

— Нет, однако...

— Так, значит, он всего лишь человек?

— Он не походит на небожителя. Тем не менее...

— Он не может быть ни служителем, ни посланником Высочайшего!

— Конечно. Вместе с тем...

— Он просто чиновник Конгрегации!

— Безусловно. Хотя...

— Очередной нюхач, слухач, дознаватель! Насекомое!

— Без сомнения. Только...

— Только он может быть и вредным насекомым!

— Так ведь я и говорю...

— Возможно, он соглядатай Падших!

— Вот я и толкую...

— И если он владеет Символом, то ему известно слишком многое, а это всегда чревато неприятностями. Отчего ты не подумал о подобной возможности?!

— Но как же...

— О бестолковый смертный! Тебе следует быть внимательнее к незваным гостям и собственным обязанностям. Ты нерадив!

— Да, Страж Божественного Величия...

— И еще нерасторопен: почему не поспешил ты тотчас уведомить нас о замеченных странностях?

— Да я же немедля...

— Впрочем, возможно, я излишне суров к тебе. Чего еще ожидать от персти земной?

— Ты очень добр ко мне, о Хранитель Упорядоченного! Прикажешь ликвидировать лазутчика? Небольшой несчастный случай...

— Нет! На это я пойти не могу! — несколько раздраженно ответил ангел. — Мне нужно посоветоваться с Властями и Господствами. Ты же покуда следи за сим сомнительным посланцем, глаз с него не спускай и о каждом шаге докладывай.

— А коли станет тот нунций нос свой совать, куда не следует?

— Вот и позаботься о его носе!

«Дался им мой нос!», — подумал прячущийся за грудой черепов Ассур, возмущенно втягивая в себя воздух. Это стало его роковой ошибкой — едкая пыль столетий, костяная труха человечества мгновенно забилась ему в ноздри и раздражающе защекотала слизистую. Пытаясь избежать непоправимого, нунций задержал дыхание и принялся ожесточенно тереть переносицу — позыв к чиханию не проходил.

Разговор у алтаря между тем продолжался.

— Позволено ли мне, в случае чего, прибегнуть к крайним мерам? — с надеждой поинтересовался Папелард.

— Сказано же, нет, — отмахнулся ангел. — Слежка и приватное наблюдение. Никакой самодеятельности.

— Ну а ежели в конце концов окажется, что оный эмиссар не тот, за кого себя выдает? Ежели выяснится, что он враг Нал... нашему Повелителю?

— Так что ж? Тогда он исчезнет. Ибо, словно отблеск луны на воде, непрочна жизнь подобных тебе смертных тварей. Пресмыкающиеся во прахе во прах же обратятся. — Голос Орооррофоса, грозный и спокойный, напоминал теперь звуки органной музыки.

В этот момент Ассур не удержался и оглушительно чихнул.

Пан Папелард негромко ахнул и испуганно присел; Ороорро-фос, напротив, сделался будто еще выше ростом, вокруг чела его засверкали и закружились снопы искр и радужных сполохов. Огромные лазоревые глаза ангела с гневным укором обратились на градоначальника:

— Ты привел за собой хвост, презренный земляной червяк?!

Мэр не смог вымолвить ни единого слова, лишь прохрипел нечто нечленораздельное и отрицательно покачал головой.

— Никакой конспирации! — сокрушенно вздохнул крылатый вестник; между тем уже самый силуэт его ослепительно полыхнул и занялся ровным белым сиянием, обретая глубину и словно теряя материальность. Казалось, он вот-вот начнет весело потрескивать, подобно гигантскому бенгальскому огню. Смотреть на ангела без рези в глазах стало невозможно.

Нунций же с возрастающим удивлением заметил, что вокруг него, напротив, как будто сгустились сумерки: все тени, прятавшиеся до этого по углам часовни, у подножий колонн и зловещих пирамид из черепов, теперь сползались к его ногам, а окружающие предметы выглядели потускневшими — окутавшая их паутина теней поглощала свет, не отражая. Ассуру чудилось, что и собственное его тело наливается тьмою, как чернильница.

— Я вижу тебя, ничтожный диббук! — вскричал Кохвиэль Орооррофос. — Тьме не сокрыть своего порождения!

Ассур выглянул из ниши: Орооррофос действительно смотрел прямо в его сторону; крылья его вздыбились над головой и возбужденно трепетали, сияние слепило глаза; вот ангел поднял руки, и между ладонями его образовался некий бесформенный радужный сгусток материи. В следующее мгновение он совершил едва уловимое движение, и прикрывавшая Ассура пирамида черепов взорвалась и с грохотом разлетелась на тысячи обломков; самого нунция что-то больно ударило в плечо, развернуло вокруг оси, и он, беспомощно кувыркнувшись в воздухе, приземлился в центре часовни.

— Ха! Ха! Ха! — басовито рассмеялся ангел, сохраняя каменное выражение лица. — Это свет Плеромы, жалкий диббук! Ты не рад ему? Тебе больше по нраву багровое пламя адовых топок?

— Грры-гх! — неожиданно для самого себя рявкнул Ассур. — Прочь с моего пути! Или я собью с тебя спесь, разноцветная шутиха!

— Ух! Ух! — по-марсиански заухал Орооррофос. — Какие мы грозные да сердитые! — И добавил, занося руки для еще одного и, вероятно, последнего удара: — А вот сейчас поглядим, что там у нас внутри!

— Вельзебуб и все аггелы бездны! — взревел нунций и стремительно бросился вперед, на ходу вытаскивая лазерный нож.

— Тебе не помогут! — продолжил за него ангел и швырнул в противника новый радужный сгусток.

Пучок лазера и ангельская шаровая молния столкнулись с резким сухим треском и отскочили друг от друга, как однополюсные магниты. В воздухе запахло озоном. Ассура вновь отбросило далеко назад, и он ощутимо приложился спиной о каменные плиты, а радужный сгусток врезался в висевшее по центру свода здоровенное паникадило, и вниз, прямо на голову Орооррофоса, обрушился целый водопад костей и черепов.

— Черти полосатые! — неожиданно раздался позади Ассура знакомый голос. Он обернулся и увидел Алимпту, стоящую в открытых дверях костела.

— Зачем это ты крушишь нашу костницу? — удивленно поинтересовалась девушка. — Ей же, наверное, более шестисот лет! Что, насмотрелся голливудских фильмов? Или теперь именно так принято проводить расследование?

В это время куча костей, образовавшаяся на месте падения паникадила, зашевелилась, и сквозь нагромождение человеческих останков стали пробиваться лучи света.

— Бежим! — прохрипел Ассур, с некоторым трудом поднимаясь на ноги и тщетно щелкая включателем лазерного ножа. — Сейчас он вырвется, а у меня, кажись, ножик подсел, ни хрена не фурычит...

Алимпта, видимо, верно оценила обстановку, потому что немедленно схватила нунция за руку и увлекла за собой к выходу. Последнее, что успел заметить Ассур, прежде чем покинул часовню, это уползавшего за алтарный престол мэра Папеларда.

— Погоня намечается? — спросила Алимпта, едва они выскочили наружу.

— Какой детектив без погони? — ответил Ассур, держась за поясницу.

— Тогда за мной!

Они вместе бросились бежать прочь от костела, петляя между покосившихся надгробий и развалин древних склепов.

— Как ты здесь оказалась? — на бегу спросил Ассур.

— Еще скажи, что не вовремя! — фыркнула девушка.

— И все-таки?

— Зашла сдать реферат по семитологии нашему меламеду, профессору бен Кецефу, прохожу мимо часовни, вдруг — что такое? — гром, молния, а грозы нет! Заглянула, а там ты вандализмом занимаешься...

— Удачное совпадение, — согласился нунций, с беспокойством озираясь, — но куда теперь?

— В преисподнюю! — раздался низкий благозвучный рык, сопровождаемый гулким хлопаньем крыльев, и на ближайший крест величественно приземлилась гигантская фигура Кохвиэля Оро-оррофоса.

Небожитель был явно разгневан — по телу его пробегали трескучие электрические разряды, а чело и перья лучились всеми цветами радуги. Нунций только теперь заметил, что ноги ангела оканчиваются не ступнями, но трехпалыми когтистыми лапами, будто у мифической птицы Рух.

Ассур невольно отступил на пару шагов назад, стараясь заслонить собой Алимпту и понапрасну оглядываясь в поисках хоть какого-нибудь оружия; в то же мгновение что-то просвистело около самого его виска, и прямо в лоб Орооррофосу шмякнулся внушительный булыжник. Ангел обиженно заклекотал, взмахнул крыльями, пытаясь удержать равновесие, и неловко свалился с импровизированного насеста.

— В преисподнюю так в преисподнюю, — сказала Алимпта, отряхивая руки. Она вновь ухватила нунция под локоть и повлекла между надгробий.

Впрочем, буквально через несколько шагов она остановилась перед примечательным разве что своей неказистостью старым склепом, распахнула ветхую, замшелую от сырости деревянную дверцу и поманила Ассура за собой.

Ассур не заставил себя упрашивать и нырнул следом за девушкой в чернеющий провал. Алимпта быстро захлопнула за ним дверь и включила миниатюрный, но довольно мощный фонарик. Нунций увидел перед собой длинный сводчатый тоннель, конец которого терялся где-то во мраке.

Туннель закончился массивной, окованной медными полосами дверью. Алимпта достала из сумочки похожий на небольшую кочергу ключ и отомкнула замок.

— Добро пожаловать в Градек, — сказала она, распахивая тяжелую дверь. — Думаю, епископ не откажется предоставить тебе убежище. По крайней мере, на некоторое время.

— Не знал, что ты настолько хорошо знакома с этим высокоученым бочонком абсента, — проворчал Ассур. Он еще не окончательно пришел в себя после схватки в кладбищенской часовне.

— Он — душка! — ответила Алимпта с очаровательной улыбкой. — Тебе просто нужно быть немного снисходительнее к его маленьким слабостям.

— Ничто так не ободряет порок, как излишняя снисходительность, — нравоучительным тоном заметил Ассур. — Твой душка-профессор — пьяница, а пьянство есть упражнение в безумии.

— Это ты знаешь из личного опыта? — поинтересовалась Алимпта.

— Да я со вчерашнего дня спиртного в рот не брал! — возмутился он. — Ладно, оставим дебаты, веди меня к своему душке. Быть может, как раз мне суждено обратить его на стезю воздержания и добродетели.

— Не приведи Создатель! — со смехом отозвалась Алимпта. — И капля благодати погибельна для пищеварения епископа, а добродетель — сущая отрава для его преосвященного чрева. Я вижу, что после общения с нашим мэром ты изрекаешь сентенции, будто бродячий магид-проповедник или синагогальный меламед. Еще чуть-чуть, и ты примешься обличать женское злонравие, повсеместное падение нравов и сексуальную распущенность молодого поколения. Уймись! В твоих устах подобные речи звучат неискренне.

— Есть лишь один способ не обнаружить в близком человеке отвратительных черт, — продолжая резонерствовать, заявил Ассур, — не искать их.

Епископ Сапролегний встретил их в дверях своего кабинета. Одет он был в некую цветастую, похожую на халат мантию; на его голове красовалась профессорская ермолка с длинной, ниспадающей на плечо золотой кистью.

— А, любезный господин нунций! Сколь приятно мне вас видеть! Ты же, дражайшая Алимпта, всегда желанная гостья в моем доме. Прошу покорнейше, проходите! Вы как раз вовремя, аккурат к обеду. Так что позвольте уж мне сразу проводить вас в столовую. Как говорили древние: пускай погибнет мир, но торжествует чревоугодие! Хе-хе-хе!

Он подхватил Алимпту и Ассура под руки и быстро повлек по коридору вдоль целой анфилады темных арочных перекрытий.

В конце коридора он остановился перед самой большой дверью и широким жестом распахнул обе створки.

— Милости прошу к нашему скромному столу. Уж не обессудьте, отобедаем, чем Бог послал. Прошу, прошу! Без церемоний!

Посередине поместительной залы стоял внушающий уважение своими габаритами круглый стол, ощетинившийся целой батареей разнокалиберных бутылок, графинов, штофов и укрепленный бастионами блюд с холодными, а равно горячими закусками.

— Вы ждете гостей? — поинтересовался Ассур.

— Только вас! — заверил его Сапролегний. — Будет еще мой племянник — каноник собора святой Варвары, малый довольно нудный и глуповатый. Но это malum sine qua non[19].

В тот же момент из-за нагромождения бутылочных редутов и эскарпов, дымящихся обольстительными ароматами куртин и флешей всяческой снеди послышалось вежливое покашливание и выплыл бледный лунообразный лик молодого человека с необычайно большими оттопыренными ушами.

— А вот и он! — ничуть не смутившись, воскликнул епископ. — Позвольте представить преподобного отца Баллиона Какаша. Рекомендую его вам, как одного из наиболее образованных и одаренных молодых богословов. Верите ли, в наш безбожный век прихожане толпами ходят на его проповеди. Корифей и златоуст, клянусь чревом Господним!

— Ну, отцы мои, — довольно фамильярно обратилась Алимпта к обоим священнослужителям, как только все уселись за стол, — читайте поскорее предобеденную молитву, мне не терпится попробовать вон того запеченного с миндалем и яблоками гуся.

При этих словах почтенный прелат едва не поперхнулся, ибо уже успел изрядно отхлебнуть из огромного, подозрительно смахивающего на потир бокала. Он немедленно толкнул локтем своего племянника, но тот не без некоторого ехидства попытался уклониться от предлагаемой чести:

— Вам, дядюшка, подобает читать молитву, а не мне. Вы старше меня и летами и саном, вам и преференция.

— Так что ж с того, когда я велю? — глухо вымолвил епископ, мощным глотком приканчивая бокал. — Сказано читать, вот и читай.

Каноник Какаш послушно поднялся, набожно сложил руки и быстро пробормотал какие-то слова, из которых можно было разобрать разве только «speravi», «laudamus» и не то «devotem», не то «devorem».[20]

— Славная молитва, — похвалил Сапролегний племянника и тут же, не говоря дурного слова, накинулся на блюдо с отлично подрумяненным молочным поросенком.

Все почли за лучшее последовать примеру хозяина, и добрых четверть часа за столом царило молчание; сотрапезники открывали рот только в целях поглощения пищи.

Покончив с поросенком, епископ решил дать своему желудку непродолжительный отдых, в очередной раз наполнил высокий, богато изукрашенный каменьями серебряный бокал и откинулся на спинку кресла.

— Лишь два пути открыты перед мудрыми в этом бесплодном и непостоянном мире, — с важностью пропыхтел он, последовательно утирая похожей на скатерть салфеткой все свои четыре подбородка, — вкушать нектар высшего знания и наслаждаться всеми земными удовольствиями. Не это ли заповедал нам Создатель, не говоря уже об Аристиппе Киренском и Эпикуре? И Гоббс, и Локк, и Бентам, как, впрочем, и Гельвеций или Гольбах — все они, то есть все подлинные философы, были натуральными гедонистами и высшим благом мыслили удовлетворение чувственных потребностей. Отсутствие страданий и безмятежное состояние духа — вот единственный и неизменный критерий нашего существования. Человек живет для радости. Когда же ее нет, то не хуже ли смерти такая жизнь? Как вы полагаете, господин нунций?

Поскольку Ассур лишь пожал плечами, занятый тем, что накладывал на тарелку Алимпте десерт из приготовленных в меду фиников, ответил за него каноник Какаш:

— Я так думаю, дядюшка, что человеку безусловно не следует подавлять все свои желания, но и потворствовать неумеренным желаниям не стоит. Воздержание...

— Пустое, Баллион! — прервал его епископ. — Не говори за моим столом о воздержании. Воздержание — добродетель бессильного! Потворствовать же своим желаниям — в природе человека, и не совершает греха тот, кто лишь оной следует. Идти против собственной природы — вот настоящий грех.

— Однако же, дядюшка, — возразил каноник, и огромные уши его слегка порозовели, — вы же не станете отрицать, что в нашей несовершенной натуре заложено и всегдашнее стремление к запретному и желание недозволенного. Разве не надлежит бороться с подобными искушениями?

— Что конкретно ты разумеешь под искушением? — прищурив глаза, спросил Сапролегний.

— Конечно же, любые попытки к нарушению морали...

— Мораль! — пренебрежительно пробасил епископ. — Что такое эта самая мораль? Одно только важничанье человека перед Господом и ничего более!

— Ах, как вы не правы! — горячо воскликнул каноник, розовея еще более и наливая себе в стакан красного вина. — Нормы морали даны нам свыше. Но ведь и не только об этом речь. Взять, к примеру, заповеданный нашему брату целибат, обет безбрачия, коий дает каждый клирик... Разве и в сем случае не стоит нам себя ограничивать? Разве слепое следование своей природе не приведет к неизбежному его нарушению?

— А если и приведет, что с того? — заявил Сапролегний, игриво подмигивая Алимпте. — Кому целомудрие в тягость, тому не следует и соблюдать оное! Дабы не содеялось оно путем в преисподнюю, превратившись в грязь и похотливость души! Когда Всевышний в виде эксперимента наградил Соломона мудростью, дал ему весьма великий разум и ум, обширный, как песок на берегу моря, сын Давидов немедленно осознал, что человек способен достичь настоящей удовлетворенности только в двух случаях: когда он пьян или когда занимается любовью. Потому-то всю жизнь он так и провел, пьянствуя посреди своих семисот жен и трехсот наложниц.

— Сегодня вы красноречивы, как никогда, — заметила Алимпта, кидая в профессора финиковой косточкой.

— Это тоже дар Божий, — с надлежащей скромностью отозвался Сапролегний.

— Но это безнравственно! — с неподдельным ужасом вскричал отец Какаш, луноподобное лицо которого все пошло пятнами. — Не верю, дядя, чтобы вы и в самом деле эдак думали.

— И совершенно напрасно не веришь, — усмехнулся епископ. — На свете нет ничего абсолютно безнравственного... Да прекращай ты, в самом деле, лакать это мозельское! Ишь, как тебя в жар от него бросило. На-ка вот, плесни себе моего абсента. Он не так горячит. И вам, нунций, рекомендую. Получше всякого церковного вина будет, настоящий extractum millenii[21]! И весьма способствует возбуждению аппетита. Я вот уже, к примеру, проголодался.

И он решительно пододвинул к себе большое блюдо нарезанной толстыми ломтями тушеной крольчатины с капустой, маринованными грибками и кнедликами и с новыми силами принялся за еду.

— Если клирик не в силах нести бремя целомудрия, — внезапно продолжил диспут каноник, — ему, по совести, следует сложить сан и жениться. Ибо, как сказал апостол Павел, брак в таком случае избавляет от блудного соблазна и лучше вступить в брак, нежели разжигаться.

— Сложить сан? Жениться?! — вскричал епископ, выплевывая кусок мяса. — Помилуй, племянник, кто говорит об этом? Уж нет ли у тебя на примете какой цыпочки? Послушай меня, Какаш, и оставь эти мысли! Я в свое время, быть может, и постриг принял для того только, чтобы избавиться от сей удручающей перспективы... Вот скажи мне, как ты выразился — по совести: тебе ведь, я полагаю, нередко доводилось встречать бедолаг, которые раскаивались в том, что женились? А? Ну вот! И вряд ли часто удавалось познакомиться с человеком, который печалился бы о том, что остался холост? Молчишь? Ну что ж, молчание лишь доказывает твою честность... И он еще апеллирует к совести! Да знаешь ли ты, что у меня этого добра больше, чем у всех остальных прочих? Совести у меня столько, что на всех хватит!

Когда и с кроликом было покончено, преосвященный Сапролегний с блаженным вздохом откинулся в кресле и стал удовлетворенно, хотя и с видимым усилием пыхтеть и тяжело отдуваться. Дыхание с сиплым натужным присвистом вырывалось из его груди, обильный пот струился по квадратному лицу, скапливался в мощных жировых складках и блестел на студенистых возвышенностях подбородков; внутри него что-то хрипело и клокотало, будто в неисправном и грозящем через минуту-другую взорваться паровом котле, но маленькие глазки поблескивали весело и довольно. Ассур, глядя на его непомерно объемное, походящее на холм чрево, на волнообразно ниспадающие к нему четыре подбородка и багровые щеки, на все это чудовищно оплывшее, смахивающее на гигантский сталагмит и словно вот-вот готовое стечь с кресла тело, невольно подумал, что почтенный прелат представляет собой, по существу, лишь ходячее кладбище домашних животных.

Как будто угадав его мысли, Сапролегний ухмыльнулся и прогудел:

— Сколь отрадно, дорогой нунций, что мы не иудеи и не нужно нам выбирать между «чистым» и «нечистым», выискивать, раздвоены ли у той или иной твари копыта либо не раздвоены, жует ли она жвачку или нет, имеет ли оперение и чешую или обходится без таковой. Всякий скот и всякую птицу создал Господь в пищу человекам! Все твари земные служат нам на потребу! Кстати, отведайте вот эту копченую мурену, пальчики оближете! Она, к сожалению, не вскормлена мясом римских рабов, но от этого нисколько не потеряла во вкусе. А как славно переваривается! Абсолютно никаких defaecatio[22]. Не желаете? Напрасно! А я так позволю себе несколько кусочков...

Каноник Балл ион Какаш, снова вероятно шокированный этим высказыванием дяди, по рассеянности хватил с полстакана абсента и теперь сидел, выпучив глаза и жадно хватая ртом воздух. Несколько отдышавшись, он просипел голосом циркового чревовещателя:

— Помилуйте, дядюшка! Что вы такое говорите! Пан Ассур может бог знает что о нас подумать...

— Не юродствуй, племяш! Не уподобляйся Папеларду. Ханжество не к лицу праведнику. Пан Ассур тоже homo est[23], и, как говаривал славный старик Теренций, ничто человеческое ему не чуждо. Он нас не осудит. Тебе же следует иметь немного более терпимости и любви к ближнему...

— Я не люблю ближнего?! — возмутился каноник. — Да я всем сердцем...

— «Возлюби ближнего своего», — прервал племянника епископ, — это значит прежде всего: «оставь ближнего своего в покое!» И как раз эта деталь добродетели связана с наибольшими трудностями.

— Пагубное влияние германской философии... — начал было стремительно соловеющий каноник, но вдруг, желая по всей видимости переменить разговор, пробормотал безо всякой связи: — В рагу, кажется, чего-то недостает... перца, что ли...

После он и вовсе погрузился в молчание, подпер обеими руками голову и принялся в задумчивой прострации созерцать подвергшийся изрядному разграблению стол.

Ассур нашел момент подходящим и, подождав, покуда Сапро-легний закусит очередной бокал абсента маринованными маслинами, поинтересовался:

— Насколько я понимаю, профессор, вы не слишком ладите с нынешним мэром Папелардом?

— Отчего же? — пожал тот плечами с видимым равнодушием. — Ладим. Насколько вообще может ладить разумный человек с опасным безумцем.

— Вот как? А в чем именно выражается его безумие?

— Бедняга свихнулся на религиозной почве, — со вздохом невыразимой печали ответил епископ. — Вероятнее всего, это результат дурного пищеварения.

— Следовательно, никакой личной неприязни промеж вас нет?

— Да ну что вы! Какая может быть неприязнь! Сего скорбного главой бедолагу можно только душевно пожалеть. И, видит Бог, я жалею его от всего сердца! — заявил Сапролегний, с чувством прижимая руку к желудку. — Однако всему же есть предел... Вот буквально на днях он поймал меня в коллегии после лекции, ухватил за пуговицу и принялся столь долго и нудно толковать о недостатке благочестия среди горожан и священном долге каждого истинного сына Вселенской Церкви способствовать возвращению их на путь исправления и стезю добродетели, что у меня разлилась желчь и чуть-чуть не произошло обезвоживание организма! Хорошо еще, что это случилось совсем недалеко от моего кабинета и я успел добраться туда прежде, нежели болезнь приняла роковой оборот. Но страшно подумать, что могло произойти, случись это где-нибудь в другом месте!

— Ага, это понятно. Но почему тогда вы воспрепятствовали его затее по затоплению шахт?

— Ах, вы вот к чему клоните! — против ожидания Ассура епископ нисколько не смутился, а, напротив, сделался весел и даже зашелся гулким булькающим смехом. — Не смею отрицать, препятствовал! И дальше, по мере сил, намерен препятствовать. Я же говорю вам, у него вовсе крышу снесло. Сплошное наказание с этими фанатиками.

— Итак, вы сомневаетесь в полезности самой меры?

— Какой меры?

— По затоплению шахт! Принесет это пользу или нет?

— Откуда мне знать?

— Но мэр убежден, что из этих древних штолен к вам в город лезет всякая нечисть.

— Не знаю. Возможно.

— Так в чем же дело?

— Что вы имеете в виду?

— Я спрашиваю, чем обусловлен ваш запрет на затопление шахт? Что именно побудило вас противиться уничтожению этих копей? Коль скоро вы не исключаете возможность, что именно они и являются источником... гм... инфернальных явлений.

— Видите ли, любезный нунций... Я действительно не могу исключить подобную возможность... То есть я не очень-то верю во все эти россказни, будто именно там, под землей, и находится некий рассадник нечистой силы. Доказательств тому нет. Но и никаких доказательств противного также не имеется. Поэтому я могу допустить, что Папелард и иже с ним правы в сем вопросе. Но! Дело-то вовсе не в этом! Пускай они будут хоть тысячу раз правы, однако это все одно не повод к затоплению шахт.

— Объяснитесь.

— Охотно. Известно ли вам, что, помимо упомянутых штолен, шахт и тоннелей, кои образовались за многие века добычи серебра, угля, свинца, цинка и не помню чего там еще, холм, на котором стоит наш город, пронизан и естественными карстовыми пещерами и ходами? Эти природные пустоты во многих местах соединяются с искусственными, так что все вместе они образуют эдакие замысловатые гигантские соты. Основание Кутной Горы по большому счету пустотело, лишь разделено многочисленными, относительно тонкими перемычками... А теперь представьте себе, что случится, ежели напустить туда воды, которая неминуемо разрушит и размоет большинство из этих перемычек? Да весь наш городок просто уйдет под землю, ухнет в тартарары! Провалится к чертовой бабушке!

— Вы сквернословите, дядюшка! — подал голос неожиданно очнувшийся каноник святой Варвары.

— Цыц! — отозвался епископ. — Налей себе еще абсента. Это приведет тебя в чувство и вернет необходимое равновесие мыслям. Нет того хуже, когда человек недопьет.

Но преподобный Какаш уже вновь был занят собственными размышлениями и только бормотал себе под нос нечто маловразумительное. А вернее говоря, нес сущую околесицу, не имевшую ни начала, ни конца:

— Телеса наши, во гробах почившие, — слабым голосом бубнил каноник, — воспрянут из земли, аки трава весною, и по соединению с душами восстанут, и укажутся всему небу, пред очами ангелов и человеков, пред очами предков наших и потомков... одни яко пшеница, иные яко плевелы, ожидая серпов ангельских и того места, кое назначено особо для пшеницы, и особо для плевел...

— Ишь ты! — усмехнулся Сапролегний. — Небось, сам-то пшеничным колосом себя мнит, а меня к плевелам отнес... Эх, молодежь! Пить не умеют, а туда же, рассуждать тщатся... Умолкни, злак ангельский!

— А? — каноник непонимающе уставился на епископа. — Какой знак? Знамение? Ангельское? Где?

— Где, где! Вон там, на стене, видишь! Хе-хе! — забулькал Сапролегний утробным смешком. — Мене! Такел! Фарес!

Преподобный Какаш изменился в лице, задрожал и со страхом воззрился в указанном дядей направлении.

— И тогда связи чресл его ослабли и колена его стали биться одно о другое! — радостно прокомментировал епископ. — Ступай проспись! Немощь халдейская!

Каноник икнул, сообщил всем присутствующим, что ему необходимо срочно в уборную, и, уронив голову на залитый вином стол, жалобно захрапел.

— Ессе homo![24] — с горечью возгласил Сапролегний, обратив на племянника обвиняющий перст. — Якобы совершеннейшее творение Божие! В чем оно, это самое совершенство? Вы его видите? Я — нет. Ах, прав был Аврелий Августин, когда сетовал на проклятую несообразность человеческой природы! Тысячу раз прав! Что говорить, если и само появление наше на свет обставлено не вполне подобающим образом? Inter faeces et urinam nascimur![25]

Обед затянулся до позднего вечера, и епископ предложил гостям провести ночь в его замке. Ассур согласился воспользоваться гостеприимством преосвященного Сапролегния — он предполагал утром, на свежую голову выяснить у того еще некоторые вопросы, поэтому тащиться в гостиницу особого смысла не видел. Алимпта тоже не стала возражать, но, сославшись на неотложные дела, отлучилась в город. Набожный же каноник святой Варвары при всем желании не мог покинуть кров своего дяди, ибо был мертвецки пьян.

Нунцию отвели роскошные покои на последнем, четвертом этаже замковой башни. В отличие от большинства прочих, изрядно обветшавших помещений епископской резиденции, выдержанных в романтическом стиле поздней готики, предоставленные Ассуру апартаменты выглядели более чем презентабельно и являли собой шедевр высокого Ренессанса: вместо мрачных ребровых сводов из серого камня глаз радовали итальянские кессонные потолки, богато изукрашенные резьбой, яркой пейзанской живописью и сверкающей позолотой; стены покрывали фигурные панели красного дерева, а мебель и вся обстановка смотрелись как искусная подделка под эпоху классицизма.

Было похоже, что Сапролегний выделил гостю свои собственные комнаты. К этому заключению Ассур пришел, как только увидел развешанные по стенам покоев картины. Сюжеты их были весьма далеки не только от христианского или какого либо иного спиритуализма, но даже и от тени благочестия или благопристойности. Купающиеся Сусанны, блаженствующие под золотым дождем Данаи; жены Потифара, срывающие одежды с Иосифов, соседствовали с упитанными Эротами, козлоногими сатирами и непристойно возбужденными рогатыми силенами; центральное же место занимало красочное полотно, на котором неизвестный живописец детально запечатлел волнующий момент совокупления Пасифаи с быком.

В ожидании Алимпты Ассур занялся логическими умозаключениями. Так он определил довольно бесплодное нанизывание одного домысла на другой. Загадка, что он тщетно пытался разрешить, представлялась ему эдакой головоломкой, составленной из кусочков, каждый из которых по отдельности был более или менее ясен, но вместе они не создавали абсолютно никакой целостной картины.

Предварительные результаты расследования не позволяли сделать сколько-нибудь удовлетворительные выводы или выдвинуть правдоподобную версию. Тот факт, что пресловутые инфернальные явления в ряде обителей Вселенской Церкви не плод больной фантазии, не досужий вымысел экзальтированных клириков, а имели место в действительности, можно считать доказанным. После увиденного им в Аркадии и здесь, в кладбищенской часовне бывшего цистерцианского монастыря, сомневаться в этом было бы странным. Но что это давало? Ассур чувствовал, что во всех событиях имеется какая-то логика, непонятно только какая. Что или кто стоит за странной деятельностью демонического Махаона-Дипсада и ангелоподобного Кохвиэля Орооррофоса? Что кроется за их деятельностью? Можно ли в данном случае вообще вести речь о чьем-то преступном умысле? Ответов на эти вопросы не было. А ведь отец Скимен ждал отчета...

Сначала они все втроем спустились по монументальной двухмаршевой лестнице в холл первого этажа, а оттуда — в подвал. Ассур заметил, что это не тот подвал, через который Алимпта провела его днем в замок. Тот располагался в левом крыле Градека, этот же лежал прямо под лестничным холлом и был много обширнее и поместительнее.

Как только распахнулась массивная дубовая дверь, Ассура едва не сшиб с ног тяжелый спиртуозный дух. Центр подвального помещения занимал мраморный бассейн-фиала, где искрилась и сверкала колдовским изумрудным пламенем чудесная влага. Оттуда-то и поднимались дурманящие, насыщенные полынными ароматами испарения.

— Вот он след зевесова скакуна, мой источник Иппокрены! — торжественно возгласил Сапролегний и с наслаждением потянул носом полный «изысканных» миазмов воздух. — Видите вон те свинцовые трубы? По ним излишек абсента расходится по большинству кабаков и таверн Кутной Горы. Достаточно перекрыть вентили — и весь город взбунтуется! Можете мне поверить.

— Черта ли мне в том! — отозвался нунций, прижимая к лицу платок. — Где вход в катакомбы? Показывайте скорее, пока я не задохнулся.

Епископ обошел фиалу и остановился напротив гобелена с изображением висящего на дубе кудлатого Авессалома. Он откинул гобелен в сторону, и за ним оказалась маленькая, едва в половину человеческого роста металлическая дверца. Сапролегний погремел в кармане ключами, выбрал один и сунул его в замочную скважину.

— Вот, прошу. Отпирайте сами, — сказал он, понизив голос и отходя в сторонку.

Ассур повернул три раза ключ, замок с лязгом отомкнулся, металлическая створка взвизгнула и отворилась.

— Там есть старый подъемник, — сказал Сапролегний почти шепотом, — на нем вы сможете спуститься на первый уровень. Только кто-то должен крутить лебедку...

— Вы и будете крутить, — ответил Ассур — Полагаю, свидетели вам не нужны. Я не прав?

— Правы, правы... — проворчал епископ.

— Вот и хорошо. А теперь пошлите кого-нибудь из слуг, пусть доставят из отеля мой саквояж, и можно будет начинать экскурсию... Кстати, — добавил он, обращаясь к Алимпте, — а что насчет твоего плана?

— Успокойся, он у меня тут, — постучала она пальцем себе по лбу. — За ним посылать не надо. А пока не принесли твой багаж, предлагаю подождать наверху. Если ты, конечно, не планируешь спуститься под землю мертвецки пьяным...

Против ожидания Ассура, чрево города встретило их вовсе не сырым мраком и гнилостным запахом. Здесь было на удивление сухо и прохладно.

Он и Алимпта поместились в некое подобие допотопного лифта, а точнее — грубо сколоченное из толстых досок корыто, привязанное к металлическому тросу, который, в свою очередь, был пропущен через блок и намотан на ворот, приводимый в движение исключительно мускульной силой. Спуск занял не менее получаса, ибо тучный прелат крутил лебедку с продолжительными перерывами на отдых. Но в конце концов они оказались на первом уровне — в бетонном тоннеле с низким потолком, перекрытым массивными балками. Тоннель вывел их в коридор с полукруглыми кирпичными сводами, достаточно высокими, чтобы двигаться дальше в полный рост.

Через две сотни шагов, миновав несколько более мелких боковых ответвлений, они уперлись в огромную кучу битого кирпича и щебня, возвышавшуюся в коридоре почти до самого свода.

— И куда же ты завела меня, дочь Цереры? — поинтересовался Ассур, шаря фонарем по казавшемуся непреодолимым препятствию. — Заплутала? А как же твой хваленый план?

— Лезь за мной, — коротко бросила Алимпта и стала ловко карабкаться вверх по завалу.

Ассуру ничего не оставалось, как взбираться следом; по пути он старался не наступать на дебелых мокриц, облепивших буквально каждый кирпич и камень. Достигнув верха и протиснувшись следом за Алимптой в узкий — не более пятидесяти сантиметров — зазор между завалом и потолком, он принужден был довольно долгое время передвигаться ползком, то и дело задевая спиной за кирпичи свода. Потом проход немного расширился, Ассур поднялся на ноги и, пригнувшись, двинулся дальше. Скоро потолок стал еще выше, и он смог наконец выпрямиться.

Когда завал остался позади, Ассур спросил, в какой части подземелья они сейчас находятся и далеко ли еще до штолен.

— Не шуми! — шикнула на него Алимпта. — И смотри под ноги, где-то здесь дыра была.

Действительно, буквально через несколько метров дальнейший путь им преградила глубокая воронка, за которой подземный коридор продолжался все так же прямо и горизонтально.

Несколько камешков, брошенных Ассуром в эту воронку, исчезли в глубине, и секунд через пять оттуда донесся глухой звук их падения.

— Будем прыгать, — сказала Алимпта и с ловкостью гимнаста сиганула через черный провал, а затем, не оглядываясь, двинулась дальше.

Ассур отошел на несколько шагов, разбежался и перепрыгнул следом. Но очень скоро дорога оборвалась новой воронкой, на сей раз значительно шире. Из глубины ее доносились неясные звуки, похожие на слабое журчание. Ассур прислушался: так и есть, где-то далеко, в нижних ярусах подземелья, лепетал ручей.

Алимпта молча указала ему вниз; он посветил в провал и обнаружил на одной из его стен что-то вроде металлической лестницы. Цепляясь за покрытые коростой окислов и буквально крошащиеся под пальцами скобы, они начали спуск в беспроглядную тьму. По прикидкам Ассура, они спустились метров на восемьдесят, прежде чем достигли дна каменного колодца. Там и вправду протекал прозрачный до невидимости ручей. К счастью, неглубокий; вода едва доставала им до колен.

Ассур огляделся: он стоял в узкой наклонной штольне, размеры которой не превышали двух метров в высоту и полутора — в ширину. Стены и потолок ее сверкали в луче фонаря, будто облитые расплавленным серебром, а пол весь состоял из живописных известковых натеков. Вода, многие сотни лет струящаяся по каменистому дну этого рукотворного тоннеля, каждый день откладывала здесь свою крошечную ношу извести и в результате образовала естественную лестницу с волнистыми, бахромчатыми ступенями.

Однако Алимпта уже шла дальше, и узкий луч ее фонарика огненным мечом рассекал кромешную тьму хтонического царства.

Они свернули в один из боковых ходов и оказались в очередном подземном коридоре. Невозможно было разобрать, пробит ли он в незапамятные времена людьми или является творением самой природы. По дну его тоже бежала вода, сквозь которую то там, то здесь просвечивали и мерцали отраженным светом целые цветники из мелких зерен кварца и кристаллов великолепных оранжевого и кремового цветов, напоминающие подводные колонии звездчатых кораллов.

Внезапно все это волшебство форм и красок исчезло. Крутой поворот — и они попали в сумрачный, лишенный каких-либо красот бесконечный каменистый проход с земляным полом.

Ассур взглянул на нарком и увидел, что они достигли глубины в двести тридцать девять метров. Потолок постепенно снижался, и вскоре им уже пришлось передвигаться, согнувшись в три погибели, а потом — и вовсе ползком. Неожиданно узкий лаз оборвался, и перед ними открылась необъятная черная пустота.

Под ногами круто уходила вниз каменная осыпь; контуры стены, в которой находился ведущий сюда тесный тоннель, потерялись в темноте справа и слева, а потолка вообще не было видно. Когда первое ошеломляющее впечатление прошло, Ассур поспешил следом за Алимптой, которая уже двигалась вниз, осторожно съезжая прямо на пятой точке по мелкому каменному крошеву. Этот оригинальный спуск длился бесконечно долго, и Ассуру уже стало казаться, что он никогда не кончится, что время остановилось, а чернильная тьма впереди бездонна. Из-под ног осыпались камни и комья глины, было слышно, как они с глухими всплесками падают в воду где-то очень глубоко внизу, видимо, в подземное озеро. Выхватываемый светом фонарей ландшафт постепенно менялся. Они спускались на дно пологих впадин, скользили по глине, карабкались по завалам. Но вот наконец склон кончился и впереди неясными контурами забрезжили какие-то светлые очертания. Они подошли ближе, подняли головы... Перед ними открылась колоссальных размеров полость, необъятный, ни на что не похожий подземный мир: ни звука, ни движения, ни порыва ветра.

Под самый свод изборожденного морщинами-трещинами каменного неба на многометровую высоту взлетали величественные белые, желтоватые, кремовые натечные сталагмитовые колонны-пагоды; по ажурным каскадам, увитым каменными кружевами эксцентричных геликтитов, капля за каплей стекала кристально чистая вода. А в самом центре огромного пещерного зала черным антрацитовым зеркалом сверкал большой водоем почти правильной круглой формы.

— Где мы? — громко спросил Ассур, как зачарованный рассматривая странные и прекрасные образования минералов.

Голос его, многократно усиленный естественными звуковыми резонаторами куполообразных стен, гулким эхом заметался под сводами гигантского грота, отражаясь от многочисленных углублений и впадин и расцвечиваясь неузнаваемыми обертонами.

— Тише ты! — прошептала Алимпта. — На плане это место обозначено как «Зал Протея». Кажется, дальше никакой дороги нет, и мы можем со спокойной совестью возвращаться. Пойдем домой, mio саго!

— Брешет твой план, — сказал Ассур и повел лучом фонаря в сторону большой расселины, из которой струился прозрачный ручей, впадающий в черное озеро. — Давай-ка заглянем вон в тот лаз.

— Там, наверное, тупик, — неуверенно предположила Алимпта.

— Вот и проверим. Я отсюда не уйду, пока не исследую все эти чертовы лабиринты. Где, спрашивается, обещанная нечисть? Покуда ею здесь и не пахнет. Ничего, кроме мокриц и парочки вполне добропорядочных крыс, что встретились мне еще там, вверху, на первом уровне.

— А тебе, значит, непременно подавай каких-нибудь инфернальных рудничных тварей? Иначе ты не успокоишься?

— Иначе не успокоюсь, — подтвердил Ассур.

— Ну а вдруг Сапролегний все наврал? Сочинил, чтобы от тебя отделаться?

— Не думаю. Обычно я вижу, когда человек врет. Профессор, похоже, говорил правду. Во всяком случае, сам безусловно верил в то, что рассказывал. Да и ты, если помнишь, уверяла меня, будто здесь, под землей, полно опасностей. Разве нет?

— Так говорят...

В этот момент Ассур заметил легкую рябь, нарушившую безмятежный покой зеркальных озерных вод, и, подойдя к берегу, направил в водоем луч фонаря.

— Осторожнее! — встревоженно прошептала Алимпта.

Он едва успел отпрянуть назад — из воды высунулось здоровенное плоское рыло, похожее на крокодилье, и острые, как иголки, зубы щелкнули буквально в пяти сантиметрах от его носа.

— Господи Боже! Что еще за монстра? — удивленно воскликнул Ассур, разглядывая белесую, почти бесцветную трехметровую тварь с широкой мордой и узким угреобразным туловом, что извивалась на мелководье рядом с берегом.

— Видимо, тот самый пресловутый Протей, — ответила Алимпта. — Мы же с тобой в гроте его имени...

— Смахивает на подземную саламандру-переростка, — заметил Ассур. — Вон, даже лапки и жабры имеются... Только у саламандр не бывает зубов... Смотри! У него нет глаз! Впрочем, зачем ему глаза в абсолютном мраке? Вероятно, он ориентируется по звукам...

— Ага, поэтому не шуми и отойди подальше от воды. Думаешь, для чего ему лапы? Чтобы на берег вылезать! Сейчас выползет и схарчит тебя за милую душу.

— Не бойся, любимая. — Ассур похлопал по кобуре с парализатором. — Я вовсе не хочу, чтобы мной закусила какая-то жалкая саламандра. Пускай и гигантская... Однако чем же это земноводное тут питается?

— Дураками! — отозвалась Алимпта.

— В таком разе мне ничего не грозит. Впрочем, нам пора в дорогу. — И Ассур направился вдоль русла ручья к черневшему неподалеку в отвесной темно-коричневой известняковой стене входу в довольно широкую на вид расселину.

Алимпта пожала плечами и пошла следом.

Он проскользнул во входной проем и очутился в полого поднимающейся в неизвестность подземной карстовой галерее высотой в три-четыре метра и шириной от пяти до десяти метров. Освещая себе путь фонарем, он побрел вверх по течению глубокого ручья, катившего свои холодные прозрачные воды по глинисто-песчаному ложу.

Шагов через сто пятьдесят галерея свернула под прямым углом вправо, и свод, внезапно снизившись, заставил его низко пригнуться. Пройдя еще шагов сорок в таком неудобном для ходьбы положении, по грудь в ледяной воде, он вынужден был остановиться: каменный свод опускался до уровня воды в ручье, и галерея заканчивалась непроходимым сифоном весьма зловещего вида: скала, из-под которой струился подземный поток, щетинилась острыми, будто копья, черными сталактитами.

Ассур отцепил с пояса конец длинной капроновой веревки и обернулся к Алимпте.

— Я, пожалуй, рискну нырнуть. Здесь непременно должен быть проход.

— Ну а если его нет? — спросила Алимпта. — Вдруг коридор и дальше весь заполнен водой? Или там окажется карман с отравленным воздухом? Тебе может не хватить дыхания на обратный путь.

— А ты привяжи к себе этот конец веревки. Если я через две минуты не дам о себе знать, не дерну дважды за веревку, тащи меня назад.

Ассур набрал в грудь побольше воздуха и нырнул, держа в правой руке фонарь. Меньше чем через минуту он благополучно оказался по ту сторону сифона и смог вздохнуть, погруженный в воду до подбородка. Пошарив вокруг себя фонариком, он разглядел, что находится в небольшой пещере, каменный свод которой нависает почти над самой водной поверхностью, с тоненькой воздушной прослойкой между ними.

Он успел еще заметить, что ручей уходит куда-то под скалы и путь дальше вверх по течению прегражден очередным сифоном, но слева видны похожие на ступени базальтовые уступы, ведущие в еще один подземный коридор. И вдруг рядом с ним из воды показалась голова Алимпты.

— Какого черта! Зачем ты нырнула? Я ведь еще не успел подать никакого сигнала! — возмутился он.

Алимпта в ответ лишь пренебрежительно фыркнула и уверенно направилась к каменным ступеням.

Открывшийся им тоннель был достаточно сухой; глинистый пол здесь сменился известняковым, украшенным кварцевыми и кальцитовыми включениями-конкрециями, стены были покрыты кремовым и розовым натечным туфом.

В отличие от галереи, служившей руслом подземному потоку, этот коридор вел вниз, но за счет того, что вход в него находился выше уровня ручья, вода сюда не проникала.

Они прошли только шагов двести, когда дорогу им преградил огромный грибообразный сталагмит трехметровой высоты, подобно вечному часовому стоящий прямо посреди карстового коридора. Ассур с трудом протиснулся вслед за Алимптой в узкий зазор между стеной и известковым великаном; на одно мгновение ему даже показалось, что он так и застрянет, будто пробка, в этой проклятой щели. Но все обошлось благополучно — через мгновение он уже стоял рядом с Алимптой в довольно обширном пещерном гроте.

Сначала Ассур не сообразил, чем этот грот отличается от прочих пройденных ими подземных залов. Однако уже спустя несколько секунд с удивлением обнаружил, что мрак открывшейся им пещеры не был, как показалось поначалу, абсолютен — пятна плесени, устилающие влажные стены, источали мягкое гнилостное свечение, многочисленные кальцитовые образования сплошь поросли слабо фосфоресцирующими мхами и лишайниками; но самое главное — со свода этого грота свисали миллионы тончайших нитей, мерцающих волшебным и удивительно красивым изумрудным светом.

Ассур протянул руку и дотронулся до ближайшего к нему бахромчатого нароста. Образующие его нити резко сократились в объеме и немедленно утратили люминесцентность. Приглядевшись внимательнее, он с некоторым отвращением обнаружил, что потолок пещеры покрыт бесчисленными плотными колониями диковинных нитевидных червей, тонких и длинных. Они-то и являлись источником колдовского изумрудного свечения, достаточно яркого для того, чтобы в лучах его читать книгу.

Потушив ненужный здесь фонарь, Ассур повернулся было к Алимпте, чтобы спросить ее, не знает ли она, как называется это чудо природы. Но так и замер на месте с открытым ртом — облик девушки странным и страшным образом изменился, черты лица сплющились и заострились в подобие звериной морды, руки тоже вытянулись, спустившись до самых колен, а ноги, напротив, искривились и сделались короче. Одежда ее трещала и рвалась под напором изменяющихся членов. Оливковая кожа на лице совершенно потемнела и собралась толстыми складками, и между этих складок густой медью горели глаза с узкими вертикальными зрачками. Никто бы сейчас не признал в этом монструозном создании прелестную и грациозную Алимпту.

В тот же миг Ассур ощутил приступ необъяснимого удушья, будто бы невидимая рука сдавила ему горло и перекрыла дыхательные пути. Одновременно с этим он почувствовал некое давление извне, какое-то угнетающее воздействие на сознание; что-то выжимало из него энергию и силу, пыталось поработить мозг и тело. Казалось, что сама атмосфера подземелья приобрела вдруг плотность, воздух вокруг него загустел и уподобился воде, а разлитое повсюду зеленое сияние приобрело неприятный мертвенный оттенок.

Он сообразил, что подвергся мощной ментальной атаке, и это его удивило: обычно никакие гипнотические приемы не оказывали на его волю ни малейшего влияния. Впрочем, как только он это понял, наваждение немедленно оставило его, сознание прояснилось и пришло в норму. Мгновенный морок рассеялся так же быстро, как и возник. Но осталось ощущение нереальности происходящего и странное оцепенение: он не мог отвести взгляд от существа с желтыми глазами смертоносного хищника, глазами, в которых горел древний голод и жажда убийства.

— Кажется, ты стремился увидеть порождения мрака? — прошипела та, что недавно была Алимптой. — Так смотри внимательно, сейчас ты с ними встретишься...

Они появились из темной дыры в дальнем конце пещеры — три обнаженные человеческие фигуры. Все три — женщины. Волна злобы и леденящей угрозы катилась перед ними подобно облаку пара. А следом за ними из всех нор и скальных укрывищ ползли десятки ни на что не похожих лоснящихся тварей. Впрочем, нет, они смахивали на отвратительную помесь крысы и крокодила: невысокие, примерно в полметра роста каждая, они имели очень широкое, коренастое туловище, покрытое гладкой маслянистой шерстью и опирающееся на короткие передние и более длинные задние лапы; их нижние челюсти, сильно выступающие вперед, усеивали острые кинжалы зубов. От морды и до кончика тонкого чешуйчатого хвоста длина тварей не превышала, очевидно, полутора метров, но во всем их облике чувствовалась немалая сила и ловкость.

— Смотри внимательно, — вновь насмешливо прошипел желтоглазый оборотень, — это гипохтонии, на вид они безобидны, но само дыхание их губительно для человека.

В это время казавшийся до сих пор твердым пол пещеры принялся трещать и вспучиваться огромными волдырями, шевелиться, точно кишащий личинками труп. И вот уже из образовавшихся дыр и расщелин хлынул очередной поток ни на что не похожих отталкивающих тварей. Впрочем, и эти, при более пристальном рассмотрении, казались не вовсе безобразными, явно напоминали пакостный гибрид гигантского слизняка со сколопендрой и распространяли вокруг омерзительное могильное зловоние. Их студенистые, колыхающиеся тельца довольно быстро передвигались на маленьких членистых ножках, а плоские безглазые головы были оснащены устрашающими жвалами.

— А это мизофаэсы, — послышался голос оборотня, — обитатели самых отдаленных глубин нижней преисподней. Они ненавидят свет и потому слепы и почти бесчувственны. Но тоже обожают вкус живой плоти.

По изумрудным колониям фосфоресцирующих червей пробегали волны судорожного мерцания, подземный грот наполнился шелестом сотен лап, хищным щелканьем жвал и зубастых челюстей и стал походить на мерзостный паноптикум или на расстроенный рассудок несчастного, умирающего от белой горячки.

— Кто эти трое? — спросил Ассур, указывая на неподвижные женские фигуры, бестрепетно стоящие посреди хаоса шевелящихся и извивающихся чудовищ.

— Разве ты не узнаешь их, mio саго? — нежно промурлыкал ягуар, в которого уже совершенно обратилась Алимпта. — Это мои сестры-ламии, повелительницы ночных кошмаров. Приглядись к ним.

Три ламии вышли из тени, и Ассур тотчас узнал смешливых обладательниц глаз цвета болотной тины. Но как страшно они изменились! Вместо прекрасных белокурых волос теперь на их головах с отвратительным шипением дыбились золотистые гады, маленькие острые зубки превратились в растянутые от уха до уха частоколы смертоносных клыков, а руки стали похожи на когтистые лешачиные лапы.

Неожиданно ламии пригнулись, издали леденящий душу рыдающе-тоскливый вой, и тотчас все окружающие их монстры пришли в возбуждение и судорожно задвигались.

Ассур вытащил из кобуры парализатор и приготовился.

— Оставь это, — фыркнула гигантская кошка. — Ты не сможешь причинить вреда созданиям ночи, все твое оружие разряжено.

— Ты для этого прошлым утром осталась у меня в номере? — укоризненно покачал головой Ассур, незаметно нащупывая в кармане лазерный нож. — Подумать только, какое низкое коварство!

Ответом ему было насмешливое мяуканье.

Еще один душераздирающий вой пронесся под сводами пещеры, и немедленно все скопище уродливых монстров ринулось на Ассура.

В ту же секунду — нунций не успел даже выхватить нож — ягуар совершил стремительный прыжок и оказался между ним и надвигающейся лавиной рудничных тварей. Шерсть на его загривке вздыбилась и заискрила электрическими разрядами, а из груди вырвалось столь грозное рычание и устрашающее шипение, будто там скрывались прародители всех кошачьих и змей мира.

Поток чудовищных созданий Хаоса отпрянул и приостановился; даже ламии замерли в неподвижности, а на их оскаленных лицах явственно читались обида и недоумение.

— Уходи живо! Я не смогу сдерживать их долго, они чересчур голодны! — рявкнул ягуар-оборотень. — В «Зале Протея» ты найдешь другой, более короткий путь на поверхность. Запомни: шурф начинается от провала, помеченного кучей красного кварца. По нему ты сможешь попасть прямиком в «Чашу Шамхазая». Прощай, mio саго! И не суйся больше в катакомбы... Если, конечно, не хочешь, чтобы твои обглоданные кости стали питательной средой для мхов и лишайников...

— Ладно, — согласился Ассур, медленно пятясь, — банкуй, в этот раз твоя взяла. Но мы еще встретимся! Дьяволом клянусь, любимая.

— Не советую, — угрожающе прошипела гигантская кошка, — потому как моя против твоей всегда брать будет.

«Проклятые бабы, — бормотал нунций, пробираясь к указанному коварной Алимптой выходу, — все зло от них... И все прочее — тоже. Но как она меня объегорила!»