«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно.
1.0 — создание файла — mefysto, 2026 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
Соответствует бумажной книге
© «Книги «Искателя»
ЖЕЗЛ АССУР. ЮДОЛЬ СКОРБИ
ПУГАЛО
ЭТО БЫЛО ПОД ЕЛЬНЕЙ
ГРАД НЕВИДИМЫЙ
Вот злонравия достойные плоды!
По неширокой лесной дороге-просеке огромным бронированным удавом ползла танковая колонна. Чудовищные допотопные механизмы слепо перли вперед, куроча землю, дробя камни, рыча, лязгая и громыхая в клубах грязного сизого дыма. Впереди гусеничных монстров катилась волна невыносимого зловония из ядреной смеси смрадных выхлопов и густого чада от раскаленного металла.
Лишь спустя без малого час нескончаемая змея рыкающих боевых машин наконец оборвалась и хвост ее скрылся за дальним поворотом, а замерший от ужаса лес вновь стал наполняться жизнью: щебетом птиц, сухим стрекотом цикад, гудящим писком комариных полчищ и шелестом листвы.
Ассур выбрался из своего укрытия — пещероподобного дупла тысячелетнего чинара — и спустился на землю. Судя по тому, что техника двигалась на юго-восток, имам вновь решил призвать к порядку одно из вассальных ханств, шамхальств или кайтагств Закавказья. Скорее всего, Ширванское либо Щекинское. Потому как карабахские, Гянджинские и талышские владетели давно не доставляли никаких поводов для беспокойства властям Ичкерийского имамата, чему в немалой степени способствовало нахождение одной половины их ближайших родственников в качестве почетных аманатов при грозненском дворе и набальзамированных голов второй половины — на кольях вокруг личной резиденции наместника Аллаха, меча Пророка, великого Хаджи-Додыра Мойдова.
Убедившись в том, что дорога совершенно безлюдна, Ассур быстро перемахнул на другую ее сторону и стал стремительно углубляться в чашу, петляя по едва приметной, поднимающейся в гору тропке промеж дубов, карагачей и буков, ныряя в густые заросли самшита и кизильника, ловко преодолевая древесные завалы и полосы колючих кустарников. Вскоре подъем стал заметно круче, слева и справа показались провалы узких и глубоких ущелий, а тропинка сделалась сперва едва различима, после же исчезла вовсе. Впереди виднелись скалы, лесистые гребни и зеленые травяные отроги Главного, или Водораздельного, хребта, между которыми мелькали, подобно серебристым лентам, Терек и впадающие в него реки и ручьи.
Солнце уже перешло далеко за полдень, когда Ассур добрался до небольшой гранитной скалы, очень похожей по своему виду на языческий жертвенник. Скала имела не более шестидесяти метров вышины; верхняя часть была плоской, но совершенно недоступной, нижняя спускалась к земле покатостью, по которой могла вскарабкаться разве обезьяна, а не человек. На половине ее высоты виднелось незначительное круглое отверстие и перед ним длинная горизонтальная скважина, открывавшая вход в обширную, но абсолютно неотличимую от подножия пещеру. Именно тут и находился его временный лагерь.
Место для тайной стоянки Ассур выбрал не случайно. Он знал, что здешние леса почти непроходимы для тех, кто незнаком с местностью и всеми проложенными в них воровскими тропами. Вековые неохватные стволы теснились здесь друг возле друга; корявые пни и корни деревьев, вырванных частыми в этих краях бурями, загораживали дорогу со всех сторон; колючие кусты и тысячи нитей от вьющихся растений, снабженных острыми, нередко ядовитыми шипами и широкими листьями, пересекали путь и составляли непроницаемую сеть, через которую можно было прорваться разве только с помощью топора и лазерного ножа.
Охотники тут показывались не часто: крупных зверей, вроде допотопных медведей, кабанов и диких коз, не говоря уже о позабытых зубрах или барсах, в кавказских лесах давно не водилось, а из мелкой живности попадались разве только лисы, куницы да шакалы. Последних, правда, было несметное количество.
И вообще, лучше этой самой природой устроенной крепости нельзя было и придумать для убежища. Продолговатая скважина защищалась натуральным бруствером, сверху ее прикрывал нависший широким козырьком уступ; отверстие можно было баррикадировать, в случае нужды, камнями, лежащими во множестве на дне пещеры, а самая скала едва виднелась среди непролазной чащи дремучего горного леса.
Ассур ловко преодолел неприступный на вид подъем и зашел в пещеру. В дальнем углу ее матово поблескивал обтекаемый серебристый корпус нового аэромоба-амфибии, предоставленного в его распоряжение Священной Конгрегацией. То был, по уверению Генерала-хранителя, аппарат наисовершеннейшей конструкции, вместивший в себя все последние достижения технической и дизайнерской мысли.
Действительно, аэромоб, или, правильнее, аэроморф, показал себя во время перелета сюда из Великой Моравии с самой хорошей стороны. В отличие от своих предшественников он имел повышенную безопасность эксплуатации в режимах вертикального взлета и посадки, а также — что немаловажно — исключительную экономичность подьемно-маршевой силовой установки. Это транспортное средство воистину нового поколения оказалось легким и стремительным, как самолет, и, при желании, экономичным, будто велосипед. Его композитный двигатель работал практически на любых видах топлива и даже на сжатом воздухе, а при необходимости легко переходил в реактивный режим. Но самое главное, его можно было использовать не только как летательный аппарат или авто, но и в качестве катера или подлодки, ибо он был приспособлен для форсирования значительных водных преград и погружения на небольшие глубины.
Аэроморф состоял из расположенной в передней части эллиптического складывающегося монокрыла закрытой кабины весьма рациональной формы, гарантирующей при сохранении комфорта наименьшее аэродинамическое сопротивление, и пары тяговых установок в виде компактных поворотных мотогондол. Шасси комплектовалось из двух убирающихся задних колес и тоже убирающихся вместе со стойкой спаренных передних колес; по воде аппарат мог передвигаться как за счет турбодвигателя, так и на воздушной подушке, а взлетать и садиться практически на любую поверхность с минимальным диаметром около пяти метров.
Короче говоря, это было вполне подходящее средство передвижения. А если прибавить к прочим характеристикам пуленепробиваемый корпус из усиленного волокнистого пластика, грузоподъемность до трехсот тридцати пяти кило, совершенный бортовой управляющий компьютер и максимальную скорость в восемьсот пятьдесят километров в час, при крейсерской — в шестьсот шестьдесят шесть, то можно понять, отчего нунций весьма трепетно отнесся к сему презенту и не решился явиться на нем прямо в столицу имамата. Он хорошо помнил, что воровство, в особенности же наиболее выгодный бизнес по угону аэромобов, считается у горцев отнюдь не за постыдное, но, напротив, за весьма почетное ремесло; стыдно только быть пойманным наделе.
Конечно, навряд ли кто осмелился бы посягнуть на служебный транспорт нунция СКВ, но Ассур намеревался явиться в столицу инкогнито, чтобы изначально получить некоторый простор для действий. Он вообще любил есть собственными зубами и не находил вкуса в пище, которую ему клали в рот уже разжеванной. Оттого-то и замыслил первоначально самостоятельно, без неизбежной — в случае официального визита — опеки ознакомиться с обстановкой и положением дел; разведать и разнюхать все, что возможно, а уж после представляться ко двору. Поэтому и с аэроморфом почел за благо не рисковать.
Нынешнюю ночь Ассур полагал провести в пещере, а это безусловно влекло необходимость заняться приготовлениями к более или менее комфортному ночлегу.
Ночи в горах обыкновенно довольно прохладны, и нунций загодя, еще перед тем как отправиться на разведку, запасся сухим валежником и хворостом. Теперь он частично заложил вход в пещеру камнями, чтобы огонь невозможно было увидеть из леса или с воздуха, и развел костер. О дыме он не беспокоился: по мере приближения сумерек над горами начинал куриться плотный белесый туман, совершенно скрывающий жидкую струйку от его импровизированного очага.
Затем нунций спустился со скалы и, не дожидаясь вечерней росы, живо накосил лазерным ножом несколько охапок свежей сочной травы, вымахавшей здесь много выше человеческого роста. Эти охапки он с некоторым трудом в два приема затащил в свое убежище и устроил из них вполне приличную лежанку.
Никакой посуды — ни котелка, ни чего-либо похожего — у Ассура с собой не было, поэтому он ограничился тем, что выгреб из кострища немного углей, уложил на них плоский камень и, когда тот достаточно накалился, принялся разогревать на его ребристой поверхности прихваченные в дорогу сэндвичи с телятиной; по мере приготовления он их с аппетитом поедал, запивая коньяком из дорожной фляжки. Чего-чего, а соблюдать пост в планы нунция не входило — он твердо верил, что всякие пессимистические умонастроения коренятся по преимуществу именно в пустом желудке.
Таким образом, он устроился в своем походном бивуаке совершенно по-домашнему.
Южная ночь завесила вход в пещеру пологом непроглядной тьмы. Снаружи доносились неясные шорохи и таинственные звуки, похожие на приглушенные стенания. Казалось, там бродят голодные лесные духи — алмасы. Те самые, что, по поверьям местных жителей, являются обыкновенно одиноким путникам в образе свирепых волосатых женщин с железными зубами и любят плясать лунными ночами на высокогорьях, подняв вверх руки и закинув за спину огромные черные груди.
Ассур подбросил в костер валежника и с удовольствием вытянулся на душистом травяном ложе. Блики огня плясали по низкому каменному своду, наполняли замкнутое пространство колеблющимся мерцающим светом и делали пристанище нунция совершенно похожим на сказочную пещеру Али-Бабы; не хватало только россыпи драгоценных каменьев и самоцветов да куч отборных динаров и полновесных дирхемов из белого серебра и желтого, чеканного золота.
Постепенно мысли его обратились к последним событиям в Великой Моравии.
Едва выбравшись из негостеприимных кутнагорских подземелий, Ассур тотчас поспешил навестить епископа Сапролегния, рассчитывая получить от того некоторые объяснения, прежде всего относительно Алимпты. Увы, когда он добрался до Градека, преосвященный профессор богословия оказался безнадежно и непоправимо мертв. Ассур обнаружил его в том же самом подвале со столь дорого обошедшимся покойному живительным источником, где они незадолго перед тем расстались. Разбухшее тело жизнелюбивого прелата грузно колыхалось в изумрудной влаге мраморного бассейна, и все свидетельствовало о том, что кто-то поспособствовал Сапролегнию принять кончину, достойную легендарного герцога Кларенса.
Проще говоря, епископа утопили в источнике с абсентом. В версию о возможном самоубийстве или несчастном случае совершенно не вписывались такие детали, как связанные за спиной руки, а равно — прикрученный к ногам утопленника кусок свинцовой трубы, хотя лицо старого пьяницы и после смерти хранило выражение совершенного покоя и умиротворения. Во всяком случае, в качестве эпитафии об ученом гедонисте вполне можно было сказать, что, беззаветно служа Господу, он сгубил и тело свое, и душу.
Из Градека нунций немедленно кинулся к мэру, но и там его ждало разочарование: Влашский двор был до отказа набит озабоченно снующими и деловитыми, будто мухи над падалью, полицейскими. На его расспросы кто-то из стражей порядка довольно уклончиво ответил, что на главу города совершено покушение, поэтому, дескать, посторонним в настоящее время вход в ратушу заказан. Пришлось предъявить «ксиву» эскувита; только после этого все двери перед нунцием немедля распахнулись и он смог беспрепятственно проникнуть на место преступления.
Там его взорам открылась натуральная «картина Дали»: пан Папелард висел над алтарем в надвратной княжеской часовне Тела Господня, распятый вниз головой и выпотрошенный, ровно жертвенный агнец, — брюшная полость несчастного была вскрыта, а кишки аккуратно развешаны по помещению и свисали буквально отовсюду — с паникадила, дароносицы, престола, кафедры, точно свежий ливер в лавке мясника.
Это был настоящий провал. Все нити, связывающие местную администрацию с таинственными потусторонними силами, оказались оборваны. Ассуру ничего не оставалось, кроме как вызвать бригаду остаповцев для оказания помощи в дознании и предотвращения возможных беспорядков, ну и доложить Генералу-хранителю о творящемся в епархии беспределе.
Как и следовало ожидать, отец Скимен не был приятно удивлен достигнутыми результатами, заявил, что нунций «облажался», что следовало прежде связаться с ОСТАПО, взять мэра и епископа под стражу, а уж после тешить свое тщеславие и лезть в треклятые катакомбы. Но при всем том не казался чрезмерно расстроенным постигшей Ассура неудачей. Причина этого стала понятна, когда глава Конгрегации с должной скорбной миной поведал нунцию, что Архипастырь Вселенской Церкви — Его Святейшество Пий-Нестор бен Хаттаб П-й — загремел в госпиталь с обширным инсультом, от какового в свои преклонные лета навряд ли сможет оправиться. При этом Генерал-хранитель позволил себе прозрачный намек на то, что, возможно, нунцию не придется выполнять свою основную миссию и осуществлять уготованное ему Конгрегацией предназначение, а все и так разрешится само собой, и даже наилучшим образом.
В заключение отец Скимен в весьма категоричной форме приказал Ассуру оставить все здешние дела на попечение остаповцев, самому же, нимало не медля, лететь в Ичкерийский имамат. По словам Генерала-хранителя выходило, что там события приняли вовсе уж неприемлемое и непредсказуемое развитие, донесения местной агентуры и провинциалов Конгрегации крайне противоречивы и туманны, потому присутствие человека, которому бы он, Скимен, мог всецело доверять, совершенно необходимо.
Таким образом Ассур и очутился здесь, во владениях наместника Аллаха и меча Пророка имама Хаджи — Додыра Мойдова.
Перед отлетом из Великоморавского княжества он, как водится, прибег к совету Вёльвы и опять-таки, как водится, получил в ответ нечто маловразумительное:
В общем, при всей туманной расплывчатости, прогноз все равно выглядел не слишком утешительно. Конечно, только в том случае, если Вёльва имела в виду именно предстоящую ему поездку, а не что-нибудь совершенно иное.
Теперь, сидя возле костра в скальной пещере у самого подножия Большого Кавказского хребта, Ассур предпочитал не думать о полученном предсказании. Завтра ему предстояло много работы, и разумнее всего было как следует отдохнуть.
Как бы то ни было, Ассур не был опечален тем, что покинул Кутну гору. Городок приглянулся ему, он стал даже привыкать к его диковатому средневековому декадансу, походящему на ожившие фантазии Брейгеля. И вот все это в один момент странно и резко изменилось.
Еще до прибытия остаповской сотни, едва лишь разнеслись неведомо откуда взявшиеся слухи о скором ее явлении, город как-то сразу приник, замер в тоскливом ожидании: закрылись бесчисленные лавки магов, гадателей, ворожей и чернокнижников, опустели всегда прежде оживленные улицы и площади, обезлюдели кабачки, трактиры и аустерии, стих гомон зазывал и торговцев «некошным» товаром, как-то разом поблекли, потускнели цвета пряничных домиков, даже и в самом воздухе стала явственно ощущаться тяжелая давящая духота, застой и спертость — верные предвестники близящейся грозы.
Казалось, будто незримый свинцовый полог навис над городом; всеми овладели смутный страх и тревожное предчувствие грядущих недобрых перемен; обыватели, как испуганные тараканы, попрятались по своим углам, не решаясь высунуть и носа на улицу.
И вот наконец на следующий день, ранним утром, город был разбужен мерным протяжным гулом — звонили колокола всех храмов, базилик и часовен Кутной горы. Собравшихся на площади перед Влашским двором кутногорцев ожидало невиданное ими доселе зрелище. Между папертью святого Якова и ратушей был сооружен высокий дощатый помост, обитый кроваво-алой материей с черной креповой оторочкой. В центре помоста, на небольшом, похожем на амвон или плаху возвышении, перед шеренгой дюжих оста-повцев, облаченных в единообразные черные рясы укороченного армейского образца, стоял сам прокуратор Зорова-вель Эбенизер Буксберг, обергекатонтарх правежной сотни, и вперял в толпу цепенящий взор...
Обыватели со страхом вглядывались в эту недвижную, исполненную мрачной суровости фигуру, гадая, какие сюрпризы и неожиданности готовит для них изменчивая судьба.
Впрочем, и одного взгляда на застывшие черты сего нового Инститориса или Шпренгера было достаточно, чтобы уразуметь: ничего хорошего ждать не стоит.
Обергекатонтарх был плотный мужчина пятидесяти с лишним лет, с широким, плоским и каким-то деревянным лицом, очевидно никогда не освещавшимся улыбкой. Черные, гладко зачесанные волосы, разделенные безукоризненным косым пробором, обрамляли покатый и такой же плоский, как и все лицо, лоб. Взгляд его серых водянистых глаз был холодно презрителен, замечательно непреклонен и чужд всякому колебанию; выдающиеся скулы и развитая нижняя челюсть с узким, словно ножом прорезанным, злым ртом довершали общее тягостное впечатление. Каждому наблюдавшему преподобного Буксберга становилось очевидно, что человек этот затаил лютую ненависть ко всякому более живому, нежели он, то есть способному на простые эмоции существу или страдает хроническим запором.
Ассур отлично знал послужной список прокуратора Зо-ровавеля. Лет двадцать пять — тридцать тому назад тот был известен как влиятельный член Правящей Корпорации — мирового правительства «Общества Сторожевой башни», одной из последних апокалиптических сект, продолжавших рьяно отстаивать свою независимость от ВСМЦ. Удивительная свобода его разума от мыслей в сочетании с неколебимой решительностью характера, почти граничащие с идиотизмом, обеспечили юному Зоровавелю стремительный карьерный взлету «Свидетелей Иеговы», как иначе называли себя адепты «Сторожевой башни». Старейшины этой секты более всего ценили в аколитах именно послушание и не рассуждающую готовность служить вышестоящему начальству. А послушания и готовности у Зоровавеля Эбенизера имелось в избытке.
Первоначально карьера его развивалась в Солт-Лейк-Сити, куда после Потопа, поглотившего бруклинский «Вефиль» — прежнюю столицу «Сторожевой башни», — перебазировалась Правящая Корпорация, в свою очередь попутно поглотив пришедшую в упадок мормонскую церковь. Но очень скоро упомянутые похвальные качества привели Буксберга прямиком в Славянскую губернию, на пост одного из трех верховных старейшин местного Представительства иеговистов. Именно там Ассуру (тогда еще частному детективу Георгию аль Рашиду) и пришлось впервые с ним столкнуться.
Помнится, случилось это достопамятное событие около десяти лет тому назад в связи с расследованием им дела об убийстве некоего инженера-программиста Сюнькина. Незадачливый Сюнькин пал жертвой настырной пропаганды иеговистов, вступил в секту, сам принялся рьяно возвещать о близящемся кровавом Армагеддоне и в конце концов даже заделался диаконом и активным проповедником в каком-то «Зале Царства». Но однажды оказался неосторожен, выказал «дух противления». За что и понес заслуженное наказание: возмущенные «братья» решили его поучить в свойственной им остроумной, хотя и несколько старомодной манере — вспороли отступнику живот, прибили конец его кишок к колонне в своей «Зале Царства» и стали водить вокруг, покуда все кишки не намотались на колонну. От такого «поучения» несчастный не замедлил отдать Богу душу, удостоившись чести помереть точно так же, как и викинг-язычник Бродир, в свое время опрометчиво сунувшийся в Ирландию.
Аль Рашиду удалось тогда доказать, что убийство явилось делом рук сектантов — собратьев умерщвленного столь архаичным способом инженера-программиста. И хотя причастность старейшин губернского Представительства «Сторожевой Башни» установлена не была, дело получило широкую огласку. На волне общественного возмущения (впрочем, довольно вялого) Конгрегация Веры развернула масштабный крестовый поход против «Свидетелей Иеговы» — этого чирья на благородном седалище Вселенской Церкви. Кровавый казус явился желанным поводом для ВСМЦ расправиться наконец с изуверским культом и сокрушить проклятую «Сторожевую Башню». Что и было с успехом проделано в рекордно короткие сроки. Причем не только в Европейском Сообществе, но и по всему цивилизованному миру. Большинство «апостолов» и старейшин иеговистов сгинуло в застенках ОСТАПО, «Вефили» сровнены с землей, а массы сторонников, как и подобает «избранному народу», — рассеяны.
Зоровавель же уцелел. Священная Конгрегация вовремя заметила и по достоинству оценила его качества — похвальную свободу от блуждания мыслей и суждений вкупе с удивительной способностью беззаветно предаваться любой навязчивой идее, особенно — исходящей от лиц начальствующих. Бывший ярый адепт апокалиптического учения и верный аколит Правящей Корпорации, в свою очередь, с легким сердцем оставил разгромленные ряды прежних «братьев» и прильнул к живительному источнику истинной веры, вернувшись в широкое лоно Вселенской Церкви.
Более того, сочетание замечательных свойств ума и сердца, и так изначально присущих Зоровавелю, с объяснимым рвением неофита создало такую гремучую смесь из холодной ярости и служебного рвения, которая заставляла его отныне пребывать буквально в непрерывном пароксизме неизреченной ненависти ко всякому враждебному Церкви инакомыслию и превратила преподобного Буксберга в эдакого новейшего Савонаролу и Никола Реми единовременно. Он явился, таким образом, неоценимым приобретением для Священной Конгрегации и в особенности — для ее Тайного Правежного Отдела. Новая карьера Зоровавеля была еще стремительней прежней: очень быстро он получил звание прокуратора и дорос до должности обергекатонтарха, а ныне (по сведениям Ассура) его прочили аж в заместители шефа ОСТАПО — рейсхкомита Вольфа Бирюкова.
Таков был послужной список Зоровавеля Эбенизера Бук-сберга, представшего в тот день перед притихшей толпой обывателей Кутной Горы.
Речь прокуратора оказалась по-военному краткой, ибо Буксберг вообще отличался суровой скромностью и высокомерной сдержанностью — качествами, обыкновенно присущими лицам, облеченным властью. Он лишь слегка коснулся трагических причин, вызвавших его появление в городе, и без лишних предисловий и церемоний предложил мирянам поприветствовать их нового епископа и мэра.
Из-за шеренги чернорясников выступил не кто иной, как каноник Баллион Какаш, и с некоторой робостью занял на возвышении место прокуратора. Впрочем, оглядев замерших в испуге горожан, Какаш заметно осмелел, и, хотя огромные уши его пылали подобно факелам, а лунообразный лик был бледен, он постарался придать себе вид скорбной уверенности, даже как-то почти непринужденно подбоченился и обратился к согражданам с пространной увещевательной речью, которая по мере ее течения становилась все красноречивее.
Исполненная праведного негодования речь его вызвала живейший интерес у одной части собравшихся и мрачное молчание — у другой. Какаш говорил, будто не далее как вчера он открыл для себя, что буквально среди всех классов и разрядов населения его родного города поселился порок. Многие миряне крайне редко посещают храмы и по полгода и долее не были на исповеди; повсеместно укоренились пьянство, разгул и распутство, распространение каковых он приписывает именно такому отчаянному положению, когда миряне пренебрегают духовным окормлением и вынуждены искать замену в опьяняющих напитках и сугубом разврате. Он брался доказать перед Священной Конгрегацией и Его Светлостью Святополком IV существование в городе нечестивых союзов и общин, имеющих целью отвратить подданных от Церкви и обратить их к культу идоло- и дьяволопоклонства. Он докажет это, притянув к ответственности нечестивых шинкарей и шинкарок, таких как известный всем Соломон бен Ашмай или Сара Осборн, и докажет также, что эти и подобные им люди поддерживали между собой общение с помощью тайных знаков и слов вроде «Мой поклон Анчипке!», «Здоров ли Роберт Артиссон?» или «Какова погодка в четвертом росщепе Злых Щелей?» и многих других. Уже имеются не вызывающие никаких сомнений в их достоверности показания нескольких прославленных своей честностью мирян, засвидетельствовавших под присягой, что видели, как упомянутые Соломон и Сара изготавливали в безусловно преступных целях некие колдовские порошки и мази из внутренностей черных кур, неведомых ужасных червяков, дурманящих трав, ногтей и волос покойников, мозга некрещеных детей, совокупно сваренных в черепе загодя обезглавленной обезьяны на огне из дубовых листьев. Он и сам был невольным и негодующим очевидцем результатов гнусного ремесла этих людей. Ибо когда на днях одна из самых набожных и юных его прихожанок осмелилась неодобрительно отозваться о стряпне упомянутой шинкарки Осборн, то немедля ощутила сильные боли в желудке, урчание во всех полостях тела, и в конце концов несчастную девицу на глазах изумленной публики стошнило иголками, булавками, волосами, перьями, пучками ниток, кусками стекла, оконными гвоздями, деревянной втулкой, стальным ножом длиной примерно в пядь, яйцами, ватой, пряжей, двумя огромными пуговицами, тремя использованными кондомами, парой гигиенических прокладок и рыбьей чешуей. Именно такое печальное положение заставило вышестоящие власти возложить на одного человека (а именно, на него, Баллиона Какаша) оба бремени — и сан епископа, и должность градоначальника. И он не успокоится, покуда не изменит это печальное положение, во-первых, путем запрещения под угрозой наисуровейших кар всех видов торговли разными магическими предметами, атрибутами и принадлежностями ведовского ремесла, во-вторых, беспощадного закрытия большинства питейных заведений, особенно подозреваемых в распространении нечестия и разврата. В целях отвращения жителей от пагубы и греха винопития, оказывающего разрушительное воздействие не столько на здоровье, сколько на нравы, цены на абсент решено увеличить втрое, дабы каждый из кутнагорцев имел возможность трижды подумать, прежде чем обречь на разорение свое семейство, а обрекши, принес бы по крайней мере сугубую выгоду городской казне. Он же, со своей стороны, принимает на себя обязательство полностью искоренить во вверенной ему епархии не только всякие сношения с нечистым, колдовство и ересь, но и само воспоминание об оных. С этой целью он уже внес соответствующий законопроект в канцелярию Его Светлости, который безусловно доставит городу неувядаемые блеск и славу.
Закончив говорить, Баллион Какаш молитвенно воздел длани к небесам, как бы призывая самого Господа помочь слуге своему в нелегком деле исправления нравов заблудшей паствы. Наружность прелата выражала при этом величайшее смирение и святость, так что даже казалось, будто в тот момент в жилах его струилась отнюдь не кровь, но елей.
Та меньшая часть собравшихся, что благосклонно слушала речь нового мэра-епископа, выразила свое одобрение шумными рукоплесканиями и возгласами, большинство же безмолвствовало. Только один человек в толпе выкрикнул нечто протестующее, но его быстро арестовали выросшие будто из-под земли остаповцы и тотчас увели.
Я спал — и гнетущего страха
Волненье хотел превозмочь —
И видел я сон — будто светит
Какая-то странная ночь.
Дымясь, неподвижные звезды
В эфире горят, как смола,
И запахом ладана сильно
Ночная пропитана мгла.
Нунций снова подбросил в затухающий костер сухого хвороста и откинулся на травяное ложе. Неожиданно внимание его привлекло нагромождение камней у задней стены пещеры. До сих пор он принимал эти кучи за бесформенные базальтовые валуны или объемистые глыбы глины. Теперь же причудливая игра света и тени заставила его приглядеться к ним внимательнее. Ассур поднялся с лежанки и подошел ближе. Действительно, то, что раньше представлялось ему лишь частью естественной осыпи, оказалось фрагментами полуразрушенных глиняных скульптур, выстроившихся в ряд вдоль торцевой части его горного логова.
Шесть изваяний изображали людей, причем каждая тройка стояла гуськом, в затылок друг другу, а все вместе они были повернуты лицом к массивной безголовой статуе какого-то мифического зверя — змееподобной твари, смахивающей на дракона. Антропоморфные изваяния сильно пострадали от времени и сырости, но дракон сохранился весьма прилично. Мощный зверь был вылеплен лежащим в позе Большого Сфинкса из Гизы, имел около полутора метров в высоту и трех в длину, не считая шипастого хвоста, дважды обвившегося вокруг грузного тулова. Отсутствие же головы объяснялось достаточно просто: между вытянутыми передними лапами статуи лежал огромный череп, похожий на медвежий и вполне пропорциональный размерам самого изваяния. Было очевидно, что череп, а может быть, окровавленная голова настоящего медведя, первоначально крепился на шее глиняного истукана чем-то вроде деревянного шпенька, но потом отвалился от нее под разрушающим воздействием неумолимого времени. Чтобы понять смысл этого необычного и устрашающего соединения, нужно было бы представить себе те мрачные и жестокие обряды, что, возможно, творились в отдаленные времена здесь, глубоко в недрах похожего на алтарь утеса.
Перед выщербленным гранитным постаментом с изваянием безголового дракона в полу пещеры находилось круглое углубление в виде котла, также ранее не замеченное Ассуром. Оно оказалось до половины наполнено позеленевшими медными и серебряными монетами, наконечниками от стрел, изъеденными ржавчиной лезвиями кинжалов, пистолетными стволами и женскими застежками и кольцами. Вероятно, это был жертвенник.
Нунций с любопытством разглядывал столь неожиданно открывшийся ему в глубинах скалы пантеон. Несомненно, что вся эта скульптурная группа была не просто древней, но очень древней и относилась к каким-то незапамятным, доисторическим временам, ибо любые изображения живых существ, а тем более человека на территории Ичкерийского имамата давно были под полнейшим и безусловным запретом. Ассур хорошо помнил, как лет двадцать назад, еще во времена службы его в на восточно-уральской границе, он вместе со своим подразделением совершал марш-бросок через земли имамата в пределы золотоордынского буферного государства, где им предстояла столкнуться с диверсионной группой из Срединной Империи. Тогда сопровождавший их проводник из местных жителей заметил, как Ассур вырезал на дереве примитивную человеческую фигурку и свои инициалы. Это обстоятельство повергло несчастного туземца в суеверный ужас, он тотчас поспешил соскоблить нечестивый «сурет» (как он называл подобные изображения) и потом долго еще приставал к Ассуру с вопросом: «Откуда берешь ты смелость так сходно изображать человека, созданного по образу и подобию Аллаха? Души ты не можешь ведь дать этому изображению. Смотри, когда ты умрешь, на том свете твои суреты отнимут у тебя покой, требуя для себя бессмертной души! А откуда ты ее возьмешь? Ведь ты не Аллах!»
Теперь же, при нынешнем имаме, строгости стало гораздо больше. Хаджи-Додыр запретил не только любую живопись и пластическое художество, но и музыку, танцы, азартные игры, шелковые материи и украшения в одежде. Не говоря уже о совершенно немыслимом для правоверного употреблении вина и табака. Под запретом оказались и песни, за исключением гимна «ла илляхи иль Алла». Вообще греховным считалось все, что может доставить удовольствие, даже сожительство супругов было строго регламентировано. Нарушителей подвергали суровейшим наказаниям, наиболее употребимым из которых являлась смертная казнь. Не так давно верховный кадий имама Бей Шаддат сам хвалился в телевизионном интервью одному из каналов АмСоН: «Единый Аллах ведает, сколько нечестивых гяуров погибло от моей руки за одно только курение табаку! Сам я, клянусь святым именем нашего имама, не в силах того сосчитать!» Подобными мерами в стране успешно насаждалась благотворная атмосфера аскетизма и послушания; нормы адата — обычного права — повсеместно вытеснила незамутненная чистота религиозного закона — шариата, а человеческое бытие было наконец сведено к двум основным похвальным правилам: ежеминутному приготовлению к вечности и непрерывной войне против неверных, под которыми разумелись прежде всего подданные Верховного каана обширной Срединной империи Чингис-ильхана Хулагу Третьего. Былой «дикой» вольности горцев, пагубно развращающей общественную мораль, пришел таким образом конец, и суровая строгость нравов возобладала там, где некогда царили лишь произвол и насилие.
Целая сеть ревнителей благочестия зорко следила за точным соблюдением нравственных предписаний. Постоянному догляду и наказаниям подвергались даже наибы, главы тридцати провинций государства, и стоящие над ними мудиры — руководители каждой пятины наибств. На любого из них приходился специальный уполномоченный — мухтасиб, — сообщавший имаму обо всех поступках своего подопечного. Существовала и другая, более мелкая разновидность осведомителей — джасусы, следившие за образом мыслей представителей военно-административной касты чиновников в пределах наибства. Надзор же за простыми смертными был поручен тателям, на коих возлагалась непростая функция надлежащего осуществления телесных наказаний. Такими мерами имаму успешнее, нежели какому-либо иному из правителей Великого Исламского Халифата, удалось запугать Кавказ до состояния всеобщего благочестия. И хотя его верховный кадий Бей Шаддат и утверждал, ссылаясь на пророка Мухаммеда, будто в исламе нет монашества и монашество ислама — это джихад, тем не менее земли имамата разительно напоминали именно монастырь, полный вооруженных монахов, для которых не существовало иного закона, кроме приказа их настоятеля, имама.
Размышления Ассура были самым грубым образом прерваны пронзительным воем, визгом, плачем и хохотом шакалов. Их немузыкальные вопли доносились откуда-то из лесной чащи у подножия скалы. «Ишь, проклятые, как заливаются», — проворчал нунций, выглядывая наружу из своего убежища. Впрочем, темнота не позволила ему что-либо разглядеть, кроме снующих в полночном мраке хищных и трусливых огоньков, и он вернулся на свою лежанку.
Но как только он устроился возле костра, нарком его, словно подхватив от шакалов вирус тоскливой безнадежности, настойчиво завибрировал, а после разразился целой серией жалобных причитаний и всхлипываний. Стены и своды пещеры немедленно, безо всякой команды со стороны Ассура отступили, истаяли, растворясь в виртуальном пространстве, а перед опешившим нунцием посреди густой колоннады величественного храма возник Абу-Зосима собственной персоной.
— Что за чер... что за фокусы! — не выдержал Ассур. — Почему сейчас? Недели не прошло с прошлой исповеди! Я и нагрешить-то толком не успел. Знал бы, так уж расстарался бы...
— Ныне не тебе, сын мой, решать, когда принимать таинство покаяния, — с подчеркнутой строгостью ответил старец. — И потом, что это за приветствие? Разве так надлежит встречать своего духовного отца и наставника? Я гляжу, ты вовсе от рук отбился, старшим грубишь, поперечничаешь!
— Простите, святой отец! — тотчас поправился Ассур. — Это я от неожиданности. Очень уж вы меня напугали, чуть-чуть медвежья болезнь не случилась...
— Неуместный сарказм, сын мой! — духовник посмотрел на нунция с укором. — И все-то ты у меня ерничаешь, все-то шутки шутишь... Экой массовик-затейник, понимаешь!
— Виноват, исправлюсь, — заверил Ассур духовного пастыря. — Однако я чего-то недопонял: с какой стати зачастили так с нашими встречами? Чье это решение?
— Компетентных инстанций! — отрезал отец Абу-Зосима. — И даже не спорь, не пробуй. Лучше ответь: решил ли мою давешнюю задачку? Раскумекал смысл тертуллиа-новых слов?
— Э-э-э? Не напомните, святой отец?
— Сказано: Сын Божий распят — это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий — это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес — это несомненно, ибо невозможно!
— Ну-у... — на мгновение задумался Ассур, — полагаю, смысл этих слов таков: разум де бессилен в деле Спасения, он должен следовать за верой, а не наоборот.
— Молодца! — похвалил старец нунция. — Что Афины — Иерусалиму? Что Академия — Церкви? Что еретики — христианам? Тем более следует верить там, где именно потому и не верится, что это удивительно! Ибо каковы должны быть дела Божьи, если не сверх всякого разумения и удивления? Мы и сами удивляемся — но потому, что верим. Первый и конечный урок преподаваемый религией, состоит в том, что видимое и реальное временно, а невидимое и нереальное вечно. Религия попирает природу! Вера опровергает науку! И ведь правда: для любого эмпирика противоречие — это беда, чума, кара Господня. Абсурд неприемлем для хваленых научных дисциплин, ибо немедленно повергает куцую рациональную мысль в ступор. Вера же, напротив, зиждется на противоречиях, она питается ими, как червь прахом земным, и, подобно червю же, лишь растет и умножается оттого. Потому запомни: истинно верующий не рассуждает о том, во что ему приказано верить. Это вроде горькой пилюли: разжуешь ее — после ни за что не проглотишь. Коли ты взыскуешь не лишенных Божественной искры трюизмов, не убогих, пускай и надежных истин, но смысл самой жизни, — то обязан отказаться от пресловутых научных методов и обратиться к метафизике. И не к метафизике даже — ибо она, как общая теория сущего, не чужда логике, — но к богооткровенному богословию, к мироточивой схоластике! Сие неизбежно, сыне! Разве наука в состоянии гарантировать нам хотя бы что-нибудь похожее на обещания Веры? Обещания, обеспеченные ее незыблемыми догматами! Нет и еще раз нет! Никакие даже самые изощренные усилия низменного инструментализма во всех видах его не в силах превзойти одной лишь гарантии Спасения! Не следует ли из этого, что Разум и Вера — две вещи несовместные? Не надобно ли разделить их, оставив во власти Разума жизнь дольнюю, а во власти Веры — жизнь горнюю? Подумай. Не случайно же никаких неопровержимых доводов Разума в защиту положений Веры не существует. Более того, когда бы таковые существовали, они доказывали бы ровно обратное! Ибо вера a priori вне нашего разумения. Богооткровенная реальность не может быть доказана, будучи по определению непостижимой. Она может быть только явлена, дана свыше и возвещена. Тварный человечий ум не в состоянии постичь изначально непостижимое, он способен лишь причаститься к оному. И не стоит соваться с доказательствами туда, где говорит Вера: перед не-исповедимостью Творца, который единственно владеет истиной, всякое знание ничтожно. Потому-то Господь — скорее Мрак, нежели Свет... Не мною сказано: чем ближе мы к Нему, тем дальше Он от нас! Точно так же мрачнее яркое солнце, если долго смотреть на оное... И еще подумай: отчего Христос сказал, что Царствие Небесное — для нищих духом? Размысли, а я в следующий раз спрошу... Ну а теперь давай перейдем к таинству покаяния... Да преклони колена-то, охальник! Вишь, разлегся, будто на сеновале, а не в храме Божьем!
Исповедь, впрочем, не заняла, по понятным причинам, много времени, и уже через минуту отец Зосима прочел разрешительную молитву и покрыл преклоненную голову своего духовного сына невесомой епитрахилью.
Виртуальная иллюзия задрожала и исчезла, оставив Ас-сура в очередной раз в некотором замешательстве — в самом деле, что за дела? К чему все эти проповеди донельзя вульгаризированного фидеизма? Неужто действительно Генерал-хранитель или кто другой из ВСМЦ проверяет его веру на крепость? Сомневаются, не еретик ли? Вот уж чего бы вовсе не хотелось... Придется взять себя в руки и впредь выдерживать роль праведника...
Костер между тем почти совсем прогорел, угли его подернулись серым пеплом, но нунцию было лень подниматься и подбрасывать сушняка, чтобы оживить затухающее пламя. Он не заметил, как стал погружаться в спокойный, хотя, по обыкновению, достаточно чуткий сон...
...Ассур по-прежнему находился в пещере. Но теперь она значительно преобразилась: по стенам горело множество смоляных факелов, воткнутых в каменные выбоины и каверны; они громко потрескивали и время от времени стреляли мелкими оранжевыми искрами. Перед скульптурной группой в глубине пещеры тоже пылал большой огонь, ярко освещающий раскрашенные глиняные изваяния.
Фигуры обнаженных воинов выглядели совершенно целыми и неповрежденными, в вытянутых руках они держали длинные копья с наконечниками из сверкающей бериллиевой бронзы, повернутые остриями в землю, лица же воинов были обращены к гранитному постаменту, туда, где свивал гибкие кольца шипастого хвоста величественный золоточешуйный зверь.
Дракон казался спящим. И голова на его плечах сидела самая настоящая, драконья. Глаза чудовища были прикрыты большими, изборожденными сетью красных жилок веками, огромные ноздри будто бы чуть трепетали во сне, и казалось даже, что пламя большого костра слегка колеблется от мерного дыхания дремлющего монстра.
Внезапно цвет пламени изменился, в огне показалось зеленое мерцание, словно горела каменная соль. Зеленый цвет быстро усиливался, вытесняя и поглощая все прочие оттенки и тона — оранжевый, красный, желтый и багровый, так что вскоре пещера почти вся оказалась залита всполохами мертвенного изумрудного сияния.
А потом из этого трупного пламени выползла зеленая Тень.
Сначала Тень была слабой, почти бесформенной и не напоминала обличьем своим ни одно из известных Ассуру живых существ — ни зверя, ни человека. Очертания ее беспрестанно менялись и расплывались, и все же она существовала и двигалась, текучая и неустойчивая, подобно лужице ртути.
Но по мере того, как исчезали вокруг все прочие краски, кроме гнилостной зелени, росла и умножалась и сила Тени. Она еще не походила на одушевленную тварь, скорее, на клок странного тумана, колеблемый слабыми токами воздуха. Однако и в такой почти нематериальной оболочке, едва различимой на фоне зеленого пламени, облик ее был устрашающ и почти грозен. Ассуру чудилось, будто Тень тянется к нему, зовет, что-то шепчет на неведомом созданиям земли наречии.
Очень скоро Тень стала походить на некоего немыслимого безголового медведя, но продолжала расти, приобретая все более осязаемые контуры. Казалось, она высасывала из Ассура энергию, подпитываясь токами его разума и жизненной силой. Могущество ее возрастало, силы же нунция, напротив, иссякали и таяли.
Наконец облик Тени получил совсем тварные, хотя и размытые очертания. Теперь это был уже не просто изменчивый сгусток зеленой тьмы, она почти казалась созданием из плоти и крови — каким-то отвратительным крылатым монстром с длинными когтистыми лапами опасного хищника.
Ассур почувствовал, как от непонятного ему самому ужаса на голове зашевелились волосы, он ощущал на лице леденящее безжизненное дыхание и затхлый могильный запах, исходящие от крылатой твари, в которую обратилась Тень. А та подплывала все ближе и ближе, и шепот зловещих заклятий становился все громче, все отчетливей.
Он уже понял, что зеленая тварь стремится забрать у него последнюю искру жизни, завладеть душой и пожрать тело, но не мог двинуть ни одним членом; казалось, даже само дыхание покинуло его, и он, подобно жене Лота, обратился в безгласный соляной столб.
И вот, когда изумрудные крылья отвратительного создания взметнулись над его головой, а хищные когтистые лапы уже протянулись к его незащищенному горлу, раздался мощный глубокий рык и золотой дракон поднялся со своего гранитного ложа.
Изготовившаяся было к последнему броску зеленая тварь вздрогнула, отпрянула назад и обернулась к восставшему чешуйчатому зверю. А тот медленно отворил набрякшие веки и вперил в нее тяжелый взгляд больших, отливающих янтарем и пурпуром глаз.
Что-то неуловимо изменилось в облике твари. Очертания ее, казалось, уже раз и навсегда обретшие четкие и определенные формы, дрогнули и вдруг стали стремительно таять, будто ком пчелиного воска под жаркими лучами полуденного солнца. С истошным визгом злобы и ярости кинулась она на золоточешуйного змея и вонзила ему в грудь острые загнутые когти.
Из ран дракона хлынули струи алой дымящейся крови, но в тот же миг гибкий, как хлыст, и острый, будто скорпионье жало, хвост взметнулся над горбатой шипастой спиной и увенчанной тремя кривыми рогами головой ящера, описал сверкающую дугу и ударил промеж крыл визжащей зеленой твари.
Шестеро копьеносцев пришли в движение, взмахнули древками черных копий и одновременно погрузили их бронзовые наконечники в сгусток судорожно пульсирующей изумрудной тьмы.
Столб золотого, алого и зеленого пламени вспыхнул и завихрился на месте жестокой схватки; на мгновение из огня появилась страшная рогатая голова, из раскрытой в беззвучном рыке окровавленной пасти с раздвоенным змеиным языком вырвались густые клубы дыма, и все исчезло...
Мать пытала кралевича Марка:
«Ты скажи мне, милый сын мой Марко,
Что ты строишь столько храмов Божьих?
Или тяжко Богу согрешил ты?
Иль добра ты много добыл даром?»
На всем вокруг лежала серая печать скуки, тоски, ветхости и бедности. Все было тут уныло и неприютно — курящиеся кислым кизячным дымом сакли с плоскими земляными крышами и покосившимися навесами, одиноко выглядывающие из-за разваливающихся оград пыльные каштаны и шелковицы, бородатые и тоже какие-то пыльные лица сидящих перед этими оградами молчаливых стариков, исполненные суровой мрачностью; даже дети казались лишенными обычной живости и с угрюмым достоинством ковырялись в грязи пустынных дворов. Единственное отрадное исключение составляла шумная шайка крикливых ворон, что лихо выпивали, сгрудившись у большой лужи возле расщепленного молнией сухого орехового дерева, и сопровождали свое пиршество неистовым бранчливым гвалтом, совершенно как ватага развеселых собутыльников где-нибудь в портовой таверне Пиратского Архипелага.
Но вот наконец вдали показалась длинная красочная процессия, медленно двигающаяся по главной улице, ведущей к годекану — центральной площади аула Темир-Хан-Шура. Туда, где высилась приземистая громада соборной мечети «Душа Абу Талиба», самой большой в этой части света.
Впереди шествовала вооруженная до зубов гвардия муртазеков — элита мюридизма, око, уши и карающая рука имама, предмет его особой гордости и заботы. Именно муртазеки — избранные мюриды правителя — служили цементирующим раствором, соединившим камни, из которых Хаджи-Додыр возвел бастионы своего могущества. За ними колыхалось море зеленых тюрбанов духовенства и законников — мулл, кадиев, муфтиев и алимов; следом виднелись желтые чалмы наибов, красные — чиновничества, вождей тейпов и валиев, пестрые — мюридских десятников-онбаши и белые — всех прочих.
Сам великий повелитель правоверных Хаджи-Додыр шел в центре процессии, окруженный плотным кольцом из ста двадцати избранных нукеров-телохранителей. На имаме была праздничная черная черкеска с золотыми газырями, зеленые ноговицы и красные сафьяновые чувяки, обшитые серебряным галуном; голову его покрывала мохнатая бухарская папаха, увитая простой белоснежной чалмой. Последняя деталь одежды должна была свидетельствовать как о сугубой смиренности наместника Аллаха, так, равным образом, и о том, что вождь стоит вне всяких социальных рангов, а точнее — над ними.
Слева и чуть позади имама как тень маячила высокая мрачная фигура, закутанная в черные башлык и бурку. Ассур сразу опознал в этом долговязом спутнике нукерского сотника-юзбаши и главного советника вождя — Сулеймана-эфенди, весьма примечательную личность. По слухам, именно он, Сулейман-эфенди, был автором и изобретателем остроумной процедуры «пожатия рук», при помощи которой устранялись все противники и недруги правящего клана Мойдовых. Для приведения ее в действие посылались два мюрида из числа муртазеков. Они подстерегали свою жертву подальше от жилья и одновременно протягивали ей руки в знак приветствия. Ничего не подозревающий человек, по обычаю, подавал обе руки, которые моментально заламывались за спину, после чего приговоренного опрокидывали на землю и ловко перерезали ему горло или душили шелковым шнурком. Рассказывали, будто сам повелитель правоверных любил повторять, говоря о своем юзбаши, что тот хитер и коварен, как Иблис, и мстителен, словно попугай.
Справа от вождя шел верховный судья-кадий имамата Бей Шаддат — непременный член Президиума ВСМЦ и ших местного управления Священной Конгрегации Веры; на его гордо поднятой бритой голове красовалась золотая с изумрудным отливом чалма, изобличающая принадлежность к курейшидам — немногочисленному и исчезающему племени сородичей Пророка. Невысокого роста, широкоплечий, с большими светло-голубыми глазами, бросавшими безжизненные взгляды, и с рыжей бородой, доходившей до пояса, он возбуждал своей наружностью какое-то неопределенное чувство опасения. Впрочем, для людей, сколько-нибудь близко его знавших, чувство это вовсе не было таким уж неопределенным и объяснялось бешеным нравом и кровожадными поступками достойного Бей Шаддата, заставляющими даже видавших виды горцев бояться верховного кадия. Недаром в народе он получил многозначительное прозвище «Абу Мурра» — «Отец горечи».
Следом, в трех шагах за Хаджи-Додыром, семенил сухонький старичок в непомерно огромном зеленом тюрбане — любимый алим имама Убей-Мулла. Не занимая никакой официальной должности при дворе, алим Убей-Мулла пользовался тем не менее большим влиянием на своего повелителя, ибо один из немногих был весьма сведущ в толковании Корана, в хадисах Сунны, шариате и арабской духовной словесности. Кроме того, неизвестно почему, алима почитали за человека здравомыслящего, и его мнение по любым вопросам частного и общественного значения всегда имело вес. Ему принадлежал почетный титул шейх уль-ислам, обычно дававшийся высшим религиозным и юридическим авторитетам в подвластных имаму землях.
Процессия миновала ровно половину пути, когда с высокого минарета мечети Абу Талиба раздался томный, унылый, но одновременно и пронзительный вой муэдзина, славящего единство Аллаха и призывающего правоверных к молитве.
«Ну, была у волка одна песня, да и ту отняли», — проворчал Ассур, которому за три дня блуждания по городам и весям имамата порядком приелись пятикратные азаны — призывы восславить Господа. Ежедневно — между рассветом и восходом солнца, в полдень, перед закатом солнца, между закатом и наступлением сумерек и, наконец, после наступления темноты — любой из населенных пунктов во владениях великолепного Хаджи-Додыра наполнялся этим диким хором, и весь имамат обращался в единый молитвенный храм; все бросали работу: одни устремлялись к мечети, другие, подстилая коврики, обращались лицом к Мекке и принимались, сидя на коленях, творить поклоны — картина безусловно величественная и внушающая благоговение, но отчего-то вызывавшая у Ассура глухое раздражение.
В тот момент, когда праздничная процессия достигла соборной мечети, когда имам уже скрылся внутри нее, дабы совершить пятничный намаз, жидкая толпа коленопреклоненных вайнахов вокруг Ассура продолжала бубнить бесконечную «бисмиллу», а сам Асур, едва успев сотворить молитву в четыре раката, почувствовал, как кто-то тихонько дергает его за ногу. Он оглянулся — сзади стоял здоровенный детина в белой нукерской черкеске и с удивительно широкой и плоской рожей, на которой точно заблудились два узких черных глаза; вернее сказать, глаза на этой роже казались совершенно лишними.
Детина растянул синие вывернутые губы в подобие улыбки, обнажившей два ряда зубов цвета насыщенной охры, и низко поклонился.
— Что надо? — осведомился Ассур.
— Великий имам — да ниспошлет ему Аллах долголетие! — просит благородного нунция разделить с ним сегодняшнюю вечернюю трапезу, — произнес тот каким-то жиденьким тенорком, совсем не вязавшимся с его кряжистой фигурой людоеда-нарта, и развернулся, чтобы уйти.
— Подожди-ка, любезный! — воскликнул Ассур.
Но похожий на нарта детина даже не оглянулся.
— Постой! — еще раз окликнул его нунций.
Однако ражий нукер уже скрылся.
Ассур мысленно выругался; до сего момента он пребывал в твердой уверенности, что сумел обмануть бдительность многочисленных шпионов и осведомителей, которыми кишели земли Ичкерийского имамата, — всех этих мухтасибов, джасусов и тателей, ревниво оберегавших покой наместника Аллаха и меча Пророка. Стало быть, ошибся. Как-то вычислили, сволочи! А ведь он, кажется, так ловко заметал следы и загримирован был до неузнаваемости: длинная седая борода, коричневая чалма хаджия, залатанное шерстяное вретище — настоящий суфий... Впрочем, особенно расстраиваться было не из-за чего: никаких существенных результатов предпринятая им предварительная разведка не дала. Правда, среди всех слоев населения было много толков о неких не то ангелах, не то ифритах, оказывающих всемерную поддержку повелителю правоверных, делающих прямыми пути его. Но все как-то неопределенно... Ходили также самые неправдоподобные слухи о последнем военном столкновении под Гергебилем с аварским ханом Гамзатом Хунзахским, во время которого якобы не обошлось без активного вмешательства «высших сил». Однако очевидцев тому найти нунцию не удалось. Не успел он добраться и до медресе Абдул-Кадыра в Гременчуке и Магомета Ярагского в Маюртупе, где, по его сведениям, были отмечены первые «инфернальные» явления... Да, ничего существенного он так и не узнал. Но Ассур не любил, когда его водят за нос. Сейчас же в этом наряде дервиша или обанкротившегося суфийского шейха он чувствовал себя полным идиотом. Это раздражало его даже больше, нежели пятикратный азан. И что того хуже, за все время он не заметил за собой никакой слежки. Данный факт свидетельствовал либо о чрезвычайном искусстве вайнахских шпионов, либо о том, что кто-то его, Ассура, сдал со всеми потрохами. И он не знал, какое из предположений более неприятно.
Предаваясь этим и другим размышлениям и в задумчивости теребя накладную бороду, Ассур шагал по кривым улочкам без всякого искусства и порядка выстроенного городка. Вообще, в подвластных имаму землях давно уже возводились одни лишь мечети и дворцы знати, особенно часто — мечети, страна так и кишела ими, будто разлагающийся труп личинками; строить жилища для простого народа почиталось совершенно излишним. По этой причине большинство городов обратилось в аулы, заполненные неказистыми саклями, и житель девятнадцатого века, попади он в нынешний имамат, навряд ли нашел бы много отличий от своего времени.
В Темир-Хан-Шура только одна улица имела некоторую обширность и правильность — та, которая вела от годекана перед мечетью «Душа Абу Талиба» к дворцу имама, но и она была не замощена и лишена какого-либо дорожного покрытия. Да и особой надобности в мощении не имелось — стоящая на вооружении имамской армии тяжелая допотопная техника раскурочила бы любое покрытие.
Нунций направлялся к крытому Базару Лампад, близ которого находилась местная гостиница, или караван-сарай, где он ранее поселился. Перед визитом ко двору он решил переодеться — избавиться от ненужного теперь живописного рубища и прочего камуфляжа.
Солнце клонилось к гряде голубоватых гор на западе, когда Ассур покинул гостиницу (она же — караван-сарай), со зловещим названием «Приют трезвого ваххабита» и, миновав вытаращившего от удивления глаза привратника, который был неприятно шокирован внезапным превращением благообразного суфия в безбородого чужака-гариба, остановился перед воротами. Здесь он достал из кармана пульт дистанционного управления и кликнул свой аэроморф. Уже через десять минут похожая на огромного серебристого ската машина почти бесшумно приземлилась на пыльной улице позади Базара Лампад. Ассур запрыгнул в кабину, и спустя мгновение аэроморф вновь взмыл в воздух.
Во дворе имамского дворца (в отсутствие повелителя правоверных здание обычно занимал здешний правитель-мудир Абдул-бек Табасаранский) теснилось множество разномастных аэромобов, мини- и суперлайнов местной знати; возле них и около парадного входа толпились слуги вместе с рослыми, как на подбор, нукерами Хаджи-Додыра. В этой толчее Ассур едва сумел найти место для парковки.
Перед массивными дверями диван-ханэ — залы, в которой обыкновенно заседал высший совет имама, — на разостланных по всему полу циновках сидело на коленях с десяток придворных. Они творили предзакатный намаз, молясь вместе и о благоденствии повелителя, который по своему сану был избавлен от общей мольбы.
К Ассуру подбежал служка-ясакчи и, беспрестанно кланяясь, провел его в зал совета.
В глубине практически пустого помещения всю стену занимал довольно высокий диван, покрытый турецкими шалями; на нем, поджав ноги, сидел сам великий имам. Перед диваном, прямо на полу примостились начальник телохранителей, верховный кадий и алим Убей-Мулла. Победоносный Хаджи-Додыр был неподвижен, будто истукан, и, положив унизанные перстнями руки на колени, не поворачивался ни вправо, ни влево, что должно было свидетельствовать о его большом уме и степенности разума, а равно подчеркивать величие и гордость духа правителя и то обстоятельство, что душу свою он ставит лишь на ее место. Облик повелителя правоверных вполне соответствовал его исполненной великолепия позе — это был коренастый мужчина в самом расцвете сил с круглой, остриженной «под горшок» головой на бычьей шее, короткой рыжей бородкой и преувеличенным чувством собственной значимости.
Впрочем, завидя в дверях нунция, имам тотчас встал, подошел к нему и дружелюбно приветствовал. По всему было видно, что он совершенно верен восточному обычаю, гласящему: «целуй руку, которую не можешь укусить». Приобняв Ассура за плечи, он провел его к дивану и пригласил сесть рядом. Усаживаясь, Ассур с любопытством наблюдал за выражением лиц приближенных имама: в то время как верховный кадий Бей-Шаддат глядел на нунция исподлобья, будто волк, и с таким выражением, словно прикидывал, хорошо ли тот будет смотреться на дыбе, алим Убей-Мулла, напротив, лучился кроткой и благожелательной улыбкой, но влажный и какой-то липкий взгляд его возбуждал невольное желание утереться. Лицо юзбаши Сулеймана-эфенди хранило непроницаемую и гневно-брезгливую мину; казалось, что он с неудовольствием принюхивается к собственным усам.
— Слава Аллаху, Господу и Владыке миров, что ты благополучно добрался! — произнес имам сильным, но противным голосом. — Дороги нынче не совсем безопасны... Даже для святых суфиев, — добавил он, искривив тонкие губы в хитрой улыбке.
— Как вы узнали о моем прибытии? — напрямик спросил Ассур.
— О, это было вовсе не сложно, — с той же усмешкой ответил имам, — у нас много верных... хм... друзей. Везде. В том числе, и в Конгрегации.
— Хорошо иметь много друзей, — согласился Ассур. — Не соблаговолит ли многоуважаемый и досточтимый имам назвать мне их имена, чтобы я мог при случае отблагодарить этих достойных людей должным образом?
— Не стоит беспокойства, благородный нунций, — заверил имам. — Своих друзей мы всегда сумеем наградить сами. Неблагодарность отнюдь нам не свойственна. Аллах велик и милосерден, он не терпит забывчивых; кипящий кипяток наказание для таких. Но с какой стати мы завели беседу о делах до трапезы?
И Хаджи-Додыр трижды хлопнул в ладони, и тотчас несколько служителей внесли и поставили перед ними низкий столик с разнообразными яствами на серебряной посуде. Среди кушаний преобладали сладкие блюда: засахаренный миндаль и финики в уксусе, охлажденный щербет, подрумяненные куриные грудки, щедро политые розовой водой с мускусом, урбеч, приготовленный из молотых семян льна, смешанных с медом и маслом, приторная вермишель-кунафа с толчеными фисташками и прочее, ошеломляющее ум.
В довершение всего, подняв свой бокал, Ассур с тайным вздохом обнаружил, что вместо запрещенного Пророком вина к столу была подана вода, да еще не самого хорошего урожая.
А имам уже вновь трижды хлопнул ладонями, и воздух наполнился пряными ароматами индийских благовоний и звуками тягучей восточной музыки, а в зале вдруг появились десять дев-гурий, каждая из которых была прекрасна, точно луна, отличалась красотой и стройностью стана и приятной соразмерностью всех членов, что, впрочем, невозможно было разглядеть из-за плотного полотняного изара и накинутого поверх него глухого халата-паранджи с длинными ложными рукавами и прикрывающей лицо волосяной сеткой.
Гурии принялись извиваться под своими многослойными одеяниями в такт однообразным музыкальным переливам, ухитряясь одновременно подавать присутствующим горячий кофе. Ассур тем временем осматривался вокруг. Его внимание привлекли два балкона в форме мавританских башенок, изукрашенных ажурной резьбой по камню; они лепились под самыми сводами зала совета, по левую и правую сторону от дивана правителя. Судя по периодическому колыханию полупрозрачных кисейных занавесей, на этих балкончиках явно кто-то незримо присутствовал.
— Как находит благородный нунций наших служанок? — поинтересовался между тем Хаджи-Додыр.
— Они бесподобны, — заверил его Ассур.
— Мы отвалили за них кучу денег, — удовлетворенно кивнул повелитель правоверных и добавил, целуя кончики пальцев: — Но эти гурии того стоят! Они искусны не только в танцах, но и во всем прочем...
— Феерично! — согласился Ассур.
— Если пожелаешь, мы пришлем любую из них к тебе нынче ночью. А хочешь, так и всех! Прихоть гостя — закон для мусульманина.
— Я невыразимо польщен честью, которую вы мне оказываете, и в другое время не преминул бы с радостью воспользоваться подобным любезным предложением, но увы, — развел руками нунций, — данный обет не позволяет мне ныне сойтись с женщиной.
— Не подвержен ли благородный нунций сократической страсти? — заботливо спросил имам.
— Нисколько, — ответил Ассур. — Просто я дал обет Приснодеве, не знаться с женщинами и не предаваться похоти, покуда не завершу расследование, порученное мне Генералом-хранителем Истинной Веры отцом Скименом.
— Вай, вай! Да укрепит Аллах твою решимость! Священны обещания, данные деве Марйам! Слышишь, Абу Мурра? — добавил имам, обращаясь к Бей Шаддату. — Смог бы ты пойти на такую жертву во имя матери Исы? Не знаться с женщиной! Великий Аллах!
— Я и так с ними не знаюсь, — пробурчал верховный кадий, который в своем просторном стеганом халате-фарад-жии и уродливой пестрой чалме курейшида совершенно походил на огромный, поставленный вверх дном цветочный горшок.
— Ну конечно! Мы и позабыли, что ты велел казнить свою единственную жену! — рассмеялся имам.
— Она была сварливая стерва, — сообщил кадий. — И упряма, как мул. Надеюсь, сейчас она горит в аду.
— Э нет, достойный Бей Шаддат! — неожиданно встрял в разговор Убей-Мулла. — Свидетель Аллах, никак не может твоя Фатима пребывать в пекле. Во-первых, кто же не знает, что людей спасает вера. А нет веры сильнее, нежели вера строптивой бабы в свою непогрешимость. А во-вторых, судя по твоим рассказам, Фатима при жизни была настолько злоязычна, что никто, кроме ангелов, не смог бы выдержать ее нрав. Так что наверняка она в Раю!
— О, Абу Мурра! Вот так незадача! Выходит, ты сделал благо своей несносной жене, когда отрезал ей голову! — развеселился повелитель правоверных. Доводы алима привели его в полный восторг, и он принялся хохотать, пока не упал навзничь.
От внимания Ассура, продолжавшего между тем разглядывать загадочные мавританские башенки под сводами залы, не ускользнуло, как в этот самый момент одна из прикрывавших их кисейных занавесок слегка приподнялась, и в глубине левого балкона на мгновение мелькнуло нечто зеленое и белое.
Отсмеявшись, имам взмахом руки удалил танцовщиц и повернулся к Ассуру.
— Я вижу, благородный нунций, тебе не терпится побеседовать о делах. Ну так что ж, ты можешь смело говорить. У нас нет секретов от ближайших советников, скорее должно опасаться, что у них имеются секреты от нас. Да, да! Именно так, мой дорогой юзбаши! — промолвил имам тоном язвительной любезности, заметив, что мрачный сотник Сулейман-эфенди возмущенно заерзал на своем седалище. — Но мы не жалуемся... С тех пор как мы возродили обычай предков казнить дурных вестников, пищеварение наше несказанно улучшилось.
— Весьма мудрое решение, — рассудительно заметил Ассур с вежливым поклоном. — Хороший аппетит владыки — утешение и настоящий бальзам для подданных.
— Умного и образованного человека видно сразу, — не остался в долгу повелитель правоверных, — только неуч бранит установления пращуров. Ибо с веками род людской лишь мельчает и вырождается. Насколько выше и добродетельнее нынешнего поколения были наши предшественники! Благочестивый Кази-мулла в свое время сам себя наказал сорока палочными ударами даже не за грех винопития, а за то, что ему некогда был знаком вкус этого напитка, великий же имам Шамиль велел отхлестать плетью собственную мать, Паху-Месседу, за неустойчивость перед земными соблазнами!
— Без сомнения, они были достойными последователями Пророка, — не замедлил согласиться Ассур. Но про себя подумал, что почтенные предшественники Хаджи-Додыра — последние в списке лиц, с которыми он мечтает свести близкое знакомство... Хотя бы потому, что все они давно уже, к счастью, на том свете.
— Да позволено будет ничтожному рабу возразить наместнику Аллаха! — смело подал голос мудрый алим. — Владыка чересчур скромен — разве он не превзошел доблестью всех имамов древности, включая самого Рухоллу Мусави Хоменейети? Разве не благодаря его справедливости и возвышенной ненависти к греху были наказаны жители мятежного Караная, уличенные в тайном изготовлении пьянящей бузы и в том, что завели у себя духаны? Ужели не длань повелителя правоверных обрушила праведный гнев на отступников из осетин, адыгов и карачаевцев, которые беззаконно приносили жертвы тарамам, Бечеду, Бундору и прочим языческим демонам, уничтожив гнездо разврата и истребив их всех от мала до велика? О ком, если не о нем, сложена песня: «Куда коснулась рука Хаджи-Додыра, там плач поднялся, куда ступила нога его, там пламя разлилось; захвачены девы с прекрасными очами; пойманы мальчики, цветущие здоровьем»?
— А что говорить о проницательности владыки! — подхватил Бей-Шаддат с одобрительным урчанием. — Не ей ли мы обязаны изобличением и преданием очистительному пламени стольких тысяч негодяев, преступно усомнившихся в милосердии Аллаха! Все кадии и факихи Кавказа в неоплатном долгу перед мечом Пророка!
— Я солдат и не знаю слов лести! — с грубоватой прямотой заявил, вступая в разговор, Сулейман-эфенди. — Притворство, как и лесть, чужды моей природе, поэтому скажу со всей откровенностью: подобной проницательности не знали ни Ибрахим, ни Нух, ни Яфис, сын Нуха, ни Юсуф и Якуб, ни даже Муса. Единый лишь Сулейман ибн Дауд, на перстне которого было вырезано величайшее из девяноста девяти имен Аллаха, что давало ему власть над людьми и духами, птицами и ветрами, мог сравниться с нашим господином и приближался к нему по мудрости!
Было заметно, что имам видимым образом польщен и даже наслаждается единодушным хором своих нелицеприятных критиков. Однако же он поднял правый указательный перст и, заставив этим жестом всех умолкнуть, произнес с суровой торжественностью:
— Не нас! Нет, не нас должны вы благодарить и благословлять! Не нам возносить хвалы!
— Кому же? — учтиво спросил Ассур, которого живо забавляло это состязание прямодушия и скромности.
— Конечно же Аллаху, Творцу небес и земли, каковой сделал ангелов посланниками, обладающими крыльями двойными, тройными и четверными. Он увеличивает в творении, что ему угодно. Аллах мощен над каждой вещью, и всякой вещи он создал причину! Он единый сведущ в неведомом, и премудр, и преславен, и более всех щедр, и преблагосклонен, и милостив! Именно милости Аллаха всемогущего мы обязаны тем, что каждое наше слово и каждое наше дело совершается не без совета и благословения его светозарных посланников — Мункара и Накира!
— Вот как? — с непритворной заинтересованностью воскликнул нунций. — Не хочет ли сказать победоносный имам, что сам Господь помогает ему посредством своих ангелов? Ведь под Мункаром и Накиром владыка подразумевает именно их? Я прав?
— Безусловно, — ответил повелитель с важностью. — Кого же, как не их, опрашивателей, учиняющих допрос и определяющих меру мучений для гяуров и степень блаженства для праведных? Надеюсь, благородный нунций не сомневается в существовании геенны-джаханнам и сада вечного блаженства — джанны?
— Ни на йоту! — успокоил его Ассур. — Как сказал поэт:
— Не люблю поэтов! — прервал его имам. — Пророк сказал, что рифмоплеты и прорицатели — уста шайтанов! Они лишь повторяют слова, которые те им нашептывают. Мы изгнали их из наших владений. А кто не подчинился — попал в руки Абу Мурры... Надеемся — хе-хе! — в зинданах Отца Горечи они в полной мере прочувствовали, что ждет их за вратами Замхарира!
Верховный кадий издал в ответ довольное урчание, будто вспомнил о чем-то особенно приятном. Нунций же почел за лучшее проигнорировать замечание имама и, переводя беседу в прежнее русло, спросил:
— Однако как же совершилось такое чудо? Я разумею, как случилось, что ангелы Господни стали хранителями благополучия повелителя правоверных? Ведь это дело поистине удивительное и неслыханное!
— Да уж! — согласился имам. — Абы кто не удостаивается подобной милости! Не иначе, слухи о нашей великой ревности к вере достигли всех семи небес и проникли сквозь все семь слоев ада. Но мы не искусны в плетении рассказов. Пусть наш мудрый алим поведает тебе о том, как все начиналось, и было, и произошло. Но вначале совершим положенное омовение и возблагодарим Аллаха за еще один прожитый день, ибо тьма уже опустилась на землю и слышен последний азан с минарета мечети Абу Талиба.
Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною...
И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну...
— О врач нашего времени! — с низким поклоном ответил Убей-Мулла, как только с молитвой было покончено. — Приказание твое на голове моей и на глазах! Внимай же, посланник досточтимого шейха Скимена (да будет доволен им Аллах!), повести о дивных делах, что произошли полгода тому назад, в один из дней второго месяца сафар.
Старый алим развернулся лицом к нунцию, уселся поудобнее и начал говорить. И в велеречивом рассказе его, будто клубки извивающихся гадов, переплетались причудливые метафоры и затейливые аллегории.
— Однажды ночью, когда нужда заставила меня покинуть опочивальню и уединиться в месте отдохновения, случилось так, что я вдруг услыхал нежный голос, говоривший нечто, чего я не мог разобрать. А голос тот был подобен по благозвучию голосу Биляля — первого муэдзина. И я поднялся и пошел в сторону голоса — а он раздавался из моего сада — и увидел девушку, до крайности прекрасную, которая сидела под сенью чинара. А была она без паранджи, в одном лишь легком прозрачном изаре, который не скрывал ни изящества ее форм, ни прелести ее лица. И казалось, будто лунный свет просвечивает сквозь нее. И я разглядел и дивился красоте ее, ибо была она в этом свете точно нагая и казалась подобной свежему курдюку, или чистому серебру, или газели в горах, и лицо ее смущало своим сиянием: с чарующими выпуклыми глазами, бровями, как гусеницы шелкопряда, круглыми щеками, напоминающими цветы анемона, крошечными сахарными устами и большими жемчужными зубами. Ее грудь, белая как слоновая кость, высоко возвышалась над станом, похожим на ветвь кизила, и животом со свитыми складками, и пупком, вмещающим унцию мускуса наилучшего качества, ягодицами, как набитые подушки, и бедрами — толстыми и жирными, подобными двум бурдюкам, наполненным страусиными перьями, а между ними была одна вещь, словно большой кошелек, завернутый в кусок шелка, при виде которой дуреет всякий человек, взволнованный ее близостью. А когда она двигалась, в воздухе вокруг разливался аромат корицы. Так что, если бы я возжелал более подробно описать открывшиеся мне прелести, рассказ мой чрезмерно удлинился бы. И я сказал ей: «Кто ты, о гурия? И что ты делаешь ночью в саду у такого старика, как я?» Но она не ответила, но спросила меня сама: «А ты кто, о человек?» Я ответил: «Я хозяин этого дома и этого сада, я Абдаллах ибн Барш Убей-Мулла». «Сядь», — сказала девушка, и когда я сел возле нее, она сказала: «Нравлюсь ли я тебе, о почтенный Убей-Мулла?» А я вновь спросил ее: «Кто ты, о душистый цветок персика? Кто ты и зачем задаешь мне такие вопросы?» Но она сказала: «Сначала ответь мне, а после я назову тебе мое имя». И я ответил: «Да, ты мне нравишься, о луноликая! И хотя я уже стар годами и немощен, и пережил уже всех своих жен (а их у меня было восемь), и мало на что годен, ибо копье мое ломается с первого же набега, но ты разбиваешь мне сердце своей красотой, и я не стал бы возражать против сближения с тобой этой ночью!» Тогда она засмеялась и сказала: «Это возможно, о убеленный сединами! И это не труднее, чем съесть чурек. Ибо воистину нет ничего невозможного для меня. Даже дряхлый и негодный зебб ведет себя точно бесноватый, когда я прикасаюсь к нему! Знай же, что я из духов, которых Аллах сотворил из чистого огня и знойного пламени раньше, чем вас, людей, слепленных из его плевка и мокроты, смешанных с грязью и глиной». И я ужаснулся и едва не помер в коже своей от страха, ибо понял, что она из породы джиннов, ифритов и маридов или из тех, которых называют еще гулями, кутрубами и силатами. Дева же увидела мой страх и сказала со смехом: «Не бойся, почтенный Убей-Мулла, и успокой свою душу, я не причиню тебе вреда, ибо оба мы дети Аллаха, милостивого, милосердного!» Так язык ее произносил славословие, а сердце скакало по ристалищу мерзости! «Чего же ты хочешь от меня?» — спросил я это создание. Она же ответила: «Тебе лишь нужно поклониться нашему наиглавнейшему, которого звать Тутивилл ибн Мас-тема, и признать власть его, и принести положенные дары. А еще ты должен убедить своего владыку и хозяина этих мест также поклониться Мастеме, и тогда ни с тобой, ни с ним не случится дурного, но, напротив, будет и тебе и ему благо, и вы станете жить наилучшей жизнью, в приятной радости и всяческих удовольствиях!» И я испугался, что она причинит мне какой-нибудь вред, поэтому уклонился от прямого ответа и сказал: «Какая мне польза от всего этого? Ведь я дряхл и не знаю уже радости в развлечениях. Что проку в удовольствиях, если я не смогу насладиться ими?» Она же возразила: «Уйми свою боязнь и прохлади глаза! Я могу сделать так, чтобы все члены твои снова стали здоровыми, а тело сильным, и потолстело бы и разжирело. Воистину это в моей власти и не труднее, чем съесть хинкал!» Тогда я устрашился еще больше, и сердце мое затрепетало, и рассудок помрачился, ибо понял я, что дева эта из проклятых шайтанов и демонов! И я упал на колена, и обратился лицом к Каабе, и стал бить поклоны, и произнес трижды оба исповедания. Когда же я закончил молитву и повернулся к деве, то увидел, что она обратилась в ужасного демона, страхолюдного, как грех индуса-язычника, и мерзостного, будто сердце перса-огнепоклонника, шествующего по дороге нечестия! Истинно говорю: был тот демон столь отвратительного вида и обличия, что душа моя едва не отлетела. Свидетель Аллах, второй такой исковерканной и срамной рожи я отродясь не видел! Одна губа его была как одеяло, другая — как башмак, и обе они подпирали землю; зубы же он имел острые и мелкие, какие обыкновенно встречаются у ехидны. Сам же он был горбат, черен, как эфиоп, и весь изъеден проказой! Вот каков был этот демон-кутруб! И страшно оскалил он пасть, что чуть-чуть не сходилась на затылке, и затопал ногами, и закричал на меня: «Ах ты, пес смердящий, ах, негодяй! Почто ты меня обидел? Зачем решил схитрить со мной? Не будет тебе за это от меня пощады!» И грудь моя стеснилась, и стойкость истощилась, и я застонал и припал к земле, покрытый беспамятством. Когда же я очнулся, то нежданно узрел перед собой удивительного юношу, сияющий облик которого позорил своей красотой и прелестью блеск звезд и самого дневного светила! И я удивился редкостной красоте его, изящной в стройности и соразмерности всех членов. Ибо ноги его были подобны двум колоннам из лучшего мрамора, бедра — крепостным башням, руки — саблям из крепчайшей дамасской стали, а все тело — будто слеплено из нежнейшего алебастра. И был он облачен в одежды, навроде бешмета или чекменя зеленого цвета, и изумрудную чалму, украшенную перьями павлинов и райских птиц. Казалось, что сам Аллах накинул на него покрывало достоинства и увенчал его венцом совершенства. И стан его был тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма, и несказанная прелесть его смущала меня великим смущением. Движения его были плавны и полны скромности, и когда он изгибал стан свой, то вызывал желание, а благоухание его превосходило и заглушало аромат алоэ. Стоило же мне взглянуть ему в лицо взглядом, вызвавшим в моей груди тысячу вздохов, любовь и благоговение привязались к моему сердцу, и я перестал владеть умом своим! Ведь второго подобного невозможно сыскать в земных пределах: лоб его блистал, словно полная луна в месяце рамазан, щеки были румяны и упитанны, глаза — будто пара золотых пуговиц с фараджии падишаха в фарфоровой миске, нос — величествен, как клюв горного орла, волосы и борода — курчавы и похожи на руно лучшего барана из отар повелителя правоверных. Когда же он приблизился, то стало видно, что за спиной его трепещут два пребольших белоснежных крыла, наподобие лебединых! Так что, будь мой рассказ с начала до конца посвящен описанию красоты его, все же нельзя было бы найти подходящие выражения; но даже когда бы я нашел таковые, мне, вероятно, все равно не поверили и не сочли бы возможным, что существует и встречается подобная красота, превосходящая ожидания и верховная надо всеми. И он поднял меня с земли, и обнял, и сказал: «О человек, успокойся сердцем и возвеселись душой, и возрадуйся, ибо ты принадлежишь к избранным сынам дозволенного, и я послан, чтобы возвестить тебе великую весть!» И я спросил, кто он и как имя его, и он ответил: «Знай же, что я из ангелов и воителей Аллаха всемогущего, и имя мое — Кохфиэль Орооррофос!» И душа вернулась ко мне, и я спросил сего небесного посланника: «О султан времени! Здесь в саду только что был некий демон, что явился вначале в виде прекрасной девы, а после обратился в ужасного ку-труба». Ангел же ласково улыбнулся и сказал: «Не бойся, старик, я поверг его и сейчас сей зловредный тагут падет от моей руки». И сказав это, он обернулся, и я увидел, что богомерзкий демон, так напугавший меня, лежит на лице своем и не двигается. Тогда светозарный Орооррофос вытащил из складок одежды блистающий меч и вонзил клинок в горло демону, и тот с хрустом вышел из его шейных позвонков окрашенным черной кровью, и поспешил Аллах отправить его нечистый дух в адское пекло (а скверно это обиталище!). Когда же ангел покончил с этим, то возложил свою длань мне на чело и произнес голосом, исполненным неги и могущества: «Слушай мои слова, старик, запомни их, как открывающую суру, и в точности передай своему повелителю — достойнейшему Хаджи-Додыру! Не пройдет и трех дней с сей ночи, как пошлет к нему Аллах всемогущий и всеведущий двух ангелов для совета и наставления. Имена же их — Мункар и Накир, и они те, что вершат могильные наказания. И отныне они повсюду станут следовать за имамом, и оберегать его, и делать прямыми пути повелителя правоверных. Возвести владыке об этой милости Аллаха (а не каждому она дается!), и преклонит он слух свой к твоим словам, и вознаградит тебя за то великой наградой. Ибо близятся уже Последние Времена, и не так долго осталось ждать того часа, когда звуки трубы Исрафила подымут лежащих в могилах!» Я же склонился перед ним в глубоком поклоне и сказал: «Слушаю и повинуюсь, о Свет моих очей!» И не успели еще отзвучать мои слова, как нечто вспыхнуло и громыхнуло, повеяло некими неземными ароматами, которым нет названия в языке человеков, и вот я вновь оказался совсем один в том самом месте отдохновения, откуда был призван, дабы воочию увидеть все те чудеса, о коих я вам сейчас столь нескладно и сбивчиво поведал!
— Дорогой Убей-Мулла, — задумчиво и мечтательно произнес имам, когда рассказ алима подошел наконец к своему пределу, — с каждым разом твоя повесть нравится нам все больше и больше. Скажи казначею, что мы велим выдать тебе еще сотню дирхемов в дополнении к прошлым выплатам.
Ассур, все это время весьма внимательно слушавший старого законоведа и не упустивший из пространного сказания ни единого слова, не преминул поддержать мнение Хаджи-Додыра и также не поскупился на похвалы. При этом он явственно уловил, как верховный кадий едва слышно пробурчал себе в бороду: «Проклятый старикашка! У него в голове зайцы прыгают! Продли он чуть дольше свои речи, и у меня бы точно лопнул желчный пузырь от злости!» А Сулейман-эфенди позволил себе пробормотать нечто крайне нелицеприятное о старых пердунах, взявших дурацкую манеру таскаться по ночам в нужник.
Вероятно, почтенный алим расслышал что-то из этих реплик, ибо немедля обратил на обоих сановников свои маленькие слезящиеся глазки, пару минут рассматривал их с видом кроткого неодобрения, а затем сказал:
— Ума не приложу, отчего это именно на меня, недостойного, возложил Аллах почетную миссию благовествовать о прибытии Мункара и Накира? Чем я заслужил сие? Разве тем, что издавна особенно привержен к тейпу владыки, и, конечно же, более всех здесь присутствующих люблю нашего имама... Да и Всевышний говорит с рабами своими не только с небес, но откуда ему заблагорассудится. Ведь Он — слышащий, знающий! Поистине, не только в горних высотах знамения для верующих! Обладающие умом находят их повсюду. Тех же, что упорствуют и не видят знамения, являемые им, тех обрадует Аллах вестью о наказании мучительном!
Ответом ему был лишь зубовный скрежет и с трудом сдерживаемое рычание.
«Ага, — подумал Ассур, — мне только кажется или действительно не все в таком уж восторге от ангельского нашествия? Не попытаться ли внести дополнительный раздор в «святое семейство»?» Вслух же нунций не сказал ничего, только снова внимательно посмотрел на так заинтересовавшие его ранее вычурные балкончики в мавританском стиле — кисейные занавеси на них не тревожило на сей раз ни малейшее колыхание.
— Ты наблюдателен, нунций, — усмехнулся имам, проследив за взглядом Ассура. — И ты совершенно прав — посланники Аллаха незримо присутствовали при нашей беседе. Но сейчас их нет здесь, ибо с последним азаном они покидают нас и удаляются — по ночам у них много иных дел.
— Неужели? Бог мой! Это положительно интересно, — изобразил Ассур крайнее изумление. — Так, стало быть, так-таки и присутствовали? Какая жалость, что мне не удалось их увидеть... А позвольте спросить, досточтимый имам: во всех ли случаях вы советуетесь с этими посланниками?
— О! Во всех! — поспешил радостно ответить за повелителя Убей-Мулла. — Без сомнения, во всех!
Хаджи-Додыр ограничился молчаливым кивком, но при этом несколько косо глянул на своего алима.
— Вот как? И это тоже интересно и достойно удивления... Все, с кем мне до сей поры довелось говорить, отзывались о вас, как о правителе выдающемся, волевом и даже жестком. Да и разве человек, не наделенный экстраординарными способностями, сумел бы управиться со столь обширной державой? Державой, раскинувшейся от Черного до Каспийского моря! Целый мир полнится рассказами о вашей мудрости и предусмотрительности. Потому-то мне и удивительно слышать, будто досточтимый имам отныне буквально во всем следует чьим бы то ни было советам, дал власть над своей священной особой каким-то...
— Каким-то?! — взвился подобно ракете Убей-Мулла. — Это ангелы Господни! Посланники Аллаха!
— Но откуда же это известно? — развел руками Ассур, по-прежнему обращаясь к имаму и игнорируя его советника. — Точнее, я хотел спросить, есть ли у вас в том полная уверенность? Кто может поручиться, что они именно те, за кого себя выдают? Архипастырский Престол ведь не издавал по этому поводу никаких разъяснительных фетв. А почему? Потому что идет разбирательство! Я, как вам наверняка уже известно, именно таковым разбирательством и занят; послан, дабы установить аутентичность, так сказать, явлений...
Убей-Мулла хотел было вновь что-то ответить, но имам остановил его властным жестом, заставившим ученого алима тотчас умолкнуть. Вероятно, старик сообразил наконец, что допустил некоторую бестактность и нарушение этикета, ибо побледнел и судорожно схватился за четки. Однако если нунций и надеялся заронить сомнение в душу Хаджи-Додыра, то расчет его не оправдался. Имам искривил тонкие губы в привычной хитрой усмешке и сказал:
— Не-ет, уважаемый! Ошибаешься. Ни к чему нам твоя ауте... аутан... аутичность. Нам верный знак был! Не далее как три луны тому назад сказано было светозарным Накиром, что сосед и извечный недруг наш Гамзат-хан Хунзахский (да изъязвит Аллах его печень!) связался с Нечистым, с самим Даджжалем — проклятым искусителем человеков, сыном Иблиса. Мы было, как ныне и ты, маловерный, усомнились. Тогда Накир изронил пророчество: знай же, не минет и двух ночей, как аварский хан вторгнется в твои земли во главе целого полчища великанов-нартов, и уддов, и кровавых кантулуков, и оборотней-гулей с убурами, и многоглавых людоедов-аждах, и прочих шайтанов! Но Аллах Всемогущий любит тебя, о лев Ислама и меч Пророка, имам Хаджи-Додыр, и не оставит своими милостями. А потому, коли увидишь, что не совладать тебе с сынами Даджжаля, пускай старейший муэдзин трижды пропоет с высокого минарета соборной Джума-мечети в Дербенте «Ла илляхи иль Алла!» и пустит по ветру перо из моего крыла. В тот же миг явимся мы с Мункаром вместе с тремя тысячами из ангельского воинства и поможем одолеть владетеля Хунзаха и его шайтанов и прогоним их назад, в Аварию... Так и вышло. Наверное, ты уже слышал о знаменитой битве под Гергебилем. О! То было величайшее сражение! Впечатляющее побоище! Великолепное кровопролитие! Память о нем останется в веках, до той поры, покуда не исчезнет с земного лика последний вайнах! У нас пали лишь жалкие девять с небольшим сотен воинов, а Гамзат-хан (да поразит Аллах его члены проказой!) едва сам унес ноги. Без малого целая тысяча его лучших джигитов остались утучнять будущий урожай на наших полях и не менее пятидесяти из числа его беззаконной нечисти. По праву издревле любимое присловье каждого чеченца — дуне вайн деци! Или — кто лучше нас на свете! Мир должен принадлежать храбрейшим из числа правоверных, остальные — лишь навоз для наших пажитей. На народ нахский самим Господом и Владыкой миров возложена великая миссия Соответствия своей крови! Нет на Кавказе народа более мудрого, доброго, ловкого, сильного и кроткого, чем вайнахи! И недаром еще Хас-Магомет Ширванский указывал, что Аллах, создавая землю, определил обитателям Кавказа жить за счет соседей...
— Война — смысл жизни для горца, — поспешил поддержать своего повелителя долговязый юзбаши. — Ибо сказано в Святом Коране: в возмездии — жизнь! Душа — за душу, и око — за око, и нос — за нос, и ухо — за ухо, и зуб — за зуб, и раны — отмщение!
— Так, значит, теперь все хорошо? — поинтересовался Ассур.
— Да. Благодарение Аллаху и Посланникам его! — удовлетворенно вздохнул Хаджи-Додыр. — Между прочим, как нечисть эта поперла, мы не раз обращались во Всемирный Совет Церквей и ко Престолу самого Архипастыря (мир ему!), а помощи не дождались... Говорят, бен Хаттаб серьезно болен?
— Эта правда, приболел Его Святейшество, — не стал скрывать нунций. — Но Конклав отнюдь не бездействует. Меня же вот прислали.
— Тебя, нунций, прислали, когда и так уж всё — хвала Аллаху и Пророкам его (включая, разумеется, и Ису бен Марйам!) — благополучно разрешилось.
— Отчего же в таком разе Мункар с Накиром у вас подзадержались? — с невинным видом спросил Ассур. — Ну, раз уж все разрешилось и опасность миновала?
— Разрешиться-то разрешилось, — согласился имам, — однако опасность вовсе не минула. Ибо нечистые сыны Даджжаля не оставляют своих попыток! Постоянно — то да сё... Только благодаря бдительности Мункара с Накиром и спасаемся. Посланники Аллаха видят всяких там шайтанов-оборотней насквозь! В момент иблисовых лазутчиков вычисляют... Вот, не далее как вчера очередного засланца сатанинского разоблачили: под видом студента-талиба проник в духовную академию-мазхаб Абу-Ханифа, что в Нальчике, — лучшую во всем ВИХлифате! Так, веришь ли, оказался девкой!
— О Аллах! Женщина — в мазхабе! — неожиданно прокаркал верховный кадий Бей Шаддат, с ужасом хватаясь за длинную бороду. — Харам! Немыслимое, неслыханное, невообразимое кощунство!
— Кощунство и ересь! — подхватил Убей-Мулла, к которому, по-видимому, вернулось наконец утраченное было самообладание. — Да будь у меня не восемь, а хоть целая тысяча дочерей, клянусь достоинством Бурака — крылатого осла Пророка, я бы скорее обучил их чернокнижию, нежели грамоте! Для женщин образование — сущая отрава. И так-то ни один шайтан не превзойдет их куриные мозги в коварстве, а фантазию — в способности порождать злых духов!
Сулейман-эфенди лишь взрыкнул, будто ишак, которому прищемили мошонку, и яростно ударил себя по бедрам.
— И ладно бы просто девка, — продолжил между тем имам, — камнями бы побили, и вся недолга. Так не просто девка, а оборотень-аждаха! Это мы тебе говорим! Хотела наших учеников-муталимов с праведного пути на стезю разврата сбивать! Нет, шалишь! Мункар с Накиром этого оборотня враз раскусили. Да будет тебе, нунций, известно, что аждаха, дожив до пятисот лет, превращается в ужасного демона Юха и обретает способность перекидываться в прекрасную деву...
— Что же с ней... с ним, с оборотнем этим, стало? — довольно непочтительно перебил Ассур повелителя правоверных.
— В узилище. В цепях. Не вырвется! — с непритворным воодушевлением воскликнул имам. — Лучшие наши муртазеки стерегут, целая сотня. Мы хотели было немедля пустить оборотня на растопку для огня (ведь и Аллах быстр в расчете!), но Господним посланцам он для чего-то живой нужен. Пока нужен. Ну да ведь это ненадолго. Если судить по тому, как демоница вопила, когда Мункар и Накир прошлой ночью с ней беседовали, долго она не протянет. Уж они мастера в своем деле! Этого не отнять. Да кому и быть, как не им? Небось, за столько-то веков поднаторели да наловчились, покуда гяуров на лапшу крошили и кебаб из них делали.
— Ага. Ясно... Но тюрьма-то надежная ли? — выразил сомнение Ассур.
— Куда надежнее! Мы ее в главной тейповой башне поместили. Той, что в горном ауле Шарой. Хорошая, большая башня. Совсем недавно заново укреплена. Не-ет, уважаемый, оттуда не вырвешься! Будь ты хоть сам злой дух Гама-лакар или ведьма Гамсилг! — заверил Хаджи-Додыр, самодовольно посмеиваясь.
— Ну что ж, приятно слышать, — не стал спорить Ассур. — Однако я обязан забрать у вас этого оборотня.
— Забрать?! — имам столь резко отпрянул от нунция, будто узрел перед собой самого Иблиса. — Вах! Время ли для шуток, дорогой гость?
— Какие шутки, — пожал плечами Ассур. — Мне надлежит немедля доставить демона к преосвященному Скимену. Для разбирательства. Надеюсь, это понятно?
— Совершенно невозможно! — рявкнул имам, жестом унимая верховного кадия, который зарычал и забормотал что-то, словно взбесившаяся обезьяна. — Как мы можем принять такой грех на душу и освободить это беззаконное существо? Самим естеством своим оно порочит милосердие Аллаха и должно быть сожжено на рыночной площади нашей столицы.
— Кто говорит об освобождении? Конечно, казнь должна состояться. Ничто так не укрепляет веру, как хорошенькое аутодафе. И конечно, я употреблю все свое влияние, чтобы экзекуция совершилась именно в сердце ваших владений, смею вас заверить. Но все это позже. А пока у меня совершенно однозначные и недвусмысленные указания на сей счет. Вот, попрошу взглянуть... — Ассур дважды щелкнул по обручу наркома, и немедленно прямо перед диваном правителя материализовалась мерцающая голографическая капля, которая еще через мгновение обернулась суровым ликом Генерала-хранителя Истинной Веры.
Видеорескрипт был выслушан присутствующими в подавленном молчании. Потом повисла довольно продолжительная пауза. Наконец сиятельный Хаджи-Додыр неприятно рассмеялся и сказал:
— Видим, споры тут действительно бессмысленны. Даем слово, завтра же утром ты получишь аждаху. А сейчас наши нукеры проводят тебя в кунахскую для особо почетных гостей.
— Не стоит беспокойства, — ответил Ассур, — я остановился в здешнем караван-сарае, там вполне сносные условия. Во всяком случае, для сельской местности...
Прощаясь, нунций не мог не заметить настораживающе многозначительных взглядов, которыми обменялись повелитель правоверных и его верный юзбаши Сулейман-эфенди.
Во имя Аллаха милостивого, милосердного!..
Мы приготовили для неверных цепи, узы и огонь...
...Возвести рабам Моим, что Я — Я прощающий, милосердный, и что наказание Мое — наказание мучительное!
Серебристый аэроморф Ассура на приличной скорости с яростным гудением промчался над ночными улицами Темир-Хан-Шуры; поднимавшийся за ним шлейф пыли смахивал издали на хвост заблудившейся кометы. Но едва аул остался позади, нунций тут же перевел амфибию в бесшумный режим, сбросил скорость и вырубил свет.
Возвращаться в гостиницу он не собирался; в намерения Ассура входило посещение горного селения Шарой. Однако сначала нужно было оторваться от преследователей. А в том, что имам послал за ним своих соглядатаев, Ассур не сомневался ни на мгновение.
Невдалеке по правому борту показалась довольно глубокая балка, заросшая по склонам миртовым кустарником и лавром. Кусты были достаточно высокими, покрыты густой листвой и могли служить хорошим укрытием. Ассур немедленно направил туда аэроморф и осторожно приземлился на дне лощины; в приоткрытый купол кабины тут же пахнуло одуряющим ароматом мирта и цветущего вереска.
Ждать пришлось недолго — буквально через несколько секунд показались три небольших аэромоба. Они летели тоже почти бесшумно и с потушенными огнями, но их черные обтекаемые силуэты отчетливо выделялись на фоне южного звездного неба. Едва миновав балку, где скрывался Ассур, все три машины будто в нерешительности зависли в воздухе. Ассур затаил дыхание: если машины его преследователей оборудованы современными чувствительными сенсорами, то малейший чих может выдать его присутствие.
Наконец аэромобы пришли в движение и с тихим жужжанием разлетелись по трем разным направлениям.
Так, теперь — в Шарой, решил Ассур, рассматривая на дисплее бортового компьютера подробную карту местности. Он вспомнил, что уже видел это небольшое селение, когда бродил по городам и весям имамата. Правда, только издали. Запомнились ему и каменные сторожевые башни (в большинстве своем полуразрушенные), в изобилии натыканные в тех горах. Сии древние реликты ушедших эпох торчали среди голых каменных россыпей и чахлой растительности, словно скрюченные пальцы погребенной под скалами великанши-харт или обломанные драконьи зубы.
Горная тропа, ведущая к аулу, явно не была рассчитана на слабонервных — узкой змеей она вилась прямо по краю пропасти, так что ноги приходилось переставлять след в след, будто на балетной сцене. Аэроморф Ассур оставил в ущелье, в полукилометре отсюда, укрыв его для пущей надежности маскировочной сеткой, и сейчас пробирался к селению на своих двоих.
Поначалу света звезд было вполне достаточно, чтобы разбирать дорогу, но очень скоро небо заволокли низкие сизые тучи, и идти стало значительно труднее. Он не добрался и до середины пути, когда сверху посыпал мелкий противный дождь, делающий скальную тропку еще более опасной — того и гляди поскользнешься на мокрых камнях и полетишь вниз, прямиком в жадно раззявленную пасть бездны.
Ассур нащупал в отвесной гранитной стене слева от себя небольшую нишу и остановился на две минуты, чтобы перевести дух. Отсюда извилистая тропа уходила круто вверх, скрываясь за узкой полосой каких-то низкорослых кустарников, но становилась шире и удобнее. Как только дыхание пришло в норму, нунций принялся быстро карабкаться дальше. Наконец за последним, поросшим чахлой высокогорной растительностью выступом перед ним открылось не слишком обширное скалистое плато, на котором лепилось с полтора десятка незамысловатых каменных строений — жилых, боевых и сторожевых башен.
Собственно плато представляло собой четыре расположенные уступами друг над другом террасы, с трех сторон окруженные бездонными провалами, а сзади — зубчатой грядой отвесных скал. Вероятно, в древности это было действительно совершенно неприступное и надежное убежище. Каждая терраса щетинилась разновеликими коническими башнями, обнесенными еще и высоким забором, сложенным из плоских сланцевых плит. Но которая из них главная, тейповая? Ассур приложил к глазам ночной бинокль и внимательно осмотрел развернувшуюся перед ним панораму — аул Шарой был покружен во мрак, ни единого огонька не светилось в бойницах его средневековых укреплений.
Внезапно Ассур разглядел едва уловимый проблеск света на самой верхней террасе, даже и не на самой террасе, а где-то над ней. Он максимально добавил увеличение — действительно, прямо в нависшей над селением скале мерцала слабая красная искорка. Ну что ж, значит, ему туда...
Стоя у массивного, мегалитического вида подножия, нунций мог без помех рассмотреть возвышавшуюся над ним башню. Судя по всему, это и была та самая, главная тейповая. Башня являла собой незатейливое, но в тоже время весьма остроумное сооружение: неведомый древний архитектор просто-напросто воспользовался длинной вертикальной щелью в нависшей над аулом скале и закрыл ее мощной, выступающей вперед стеной, покоящейся на базальтовых монолитах, столь огромных, будто их выломали из дольмена или менгира. Стена поднималась по расселине уменьшающимися ярусами-этажами — всего их было тринадцать, — снабженными узкими прорезями окон-бойниц. Впрочем, на первых трех этажах бойниц и вообще никаких отверстий не имелось; отсутствовал как таковой и вход. Точнее, он, конечно, был — круглое, похожее на беззубый старушечий рот отверстие чернело на уровне четвертого яруса, но как туда добирались обитатели чертова шедевра средневекового зодчества, было не вполне ясно. В конце концов Ассур сообразил, что делалось это, вероятнее всего, при помощи приставной или веревочной лестницы, которую после использования затаскивали наверх и убирали внутрь.
На самом верху башни, прямо под пирамидально-ступенчатой кровлей, светилась единственная бойница. Ассур потрогал грубо обработанную поверхность циклопического основания — камни были мокрыми от дождя, но на ощупь не слишком скользкими. Вполне подходяще. Предполагая, что придется ползать по отвесным стенам, он загодя запасся всем необходимым — захватил из аэроморфа альпинистское снаряжение, в том числе новейшее изобретение — нечто вроде миниатюрной винтовки с реактивным запалом. Теперь он быстро нацепил широкий пояс с множеством карабинов, надел перчатки с крошечными вакуумными присосками и, тщательно прицелившись, выстрелил. Послышался негромкий — словно откупорили бутылку шампанского — хлопок, и в небо взвилась тончайшая стальная нить. Первая же попытка оказалась удачной — смазанный моментально схватывающимся клеем снаряд намертво прилип к кладке последнего уровня, как раз рядом с мерцающей красноватым светом прорезью бойницы. Ассур прикрепил «винтовку» к поясу и привел в действие механизм подъема; стальная нить с мерным и чуть слышным жужжанием принялась сматываться, а нунций начал медленно взмывать вверх, упираясь ногами в каменную стену и крепко ухватившись за тонкую сталь.
Уже через считанные минуты он был на месте — пока все складывалось удачно. Ассур поудобнее примостился на каменном уступе и осторожно заглянул в бойницу.
Сначала он ничего не увидел. Прямо перед ним, чуть ниже уровня глаз, на бронзовом треножнике стояла жаровня с ярко пылавшими углями. Они-то и излучали то багрово-красное свечение, которое он разглядел от подножия башни и которое теперь, к несчастью, весьма затрудняло видимость. Нунций достал из нагрудного кармана затемненные очки и вновь приник к узкой щели.
Когда зрение Ассура несколько адаптировалось к царившим в помещении контрастам света и тени (половина небольшой, но высокой залы была наполнена дрожащими бликами от жаровни, в то время как остальная ее часть тонула в полумраке), его взору открылась весьма впечатляющая картина. У противоположной от бойницы стены, на курульном кресле из слоновой кости восседало некое существо с неизреченно прекрасным ангельским ликом, который, впрочем, несколько портили хмурое, даже злобное выражение и синеватый с прозеленью, будто у подгнившего покойника, цвет кожи. Никакого тела у существа видно не было, ибо все оно скрывалось за четырьмя преогромными белоснежными крыльями, аккуратно сложенными над и под ликом, совсем так, как обыкновенно изображают у серафимов на первосвященнических митрах. В центре же залы, под самым потолком, словно отожравшийся до невероятных размеров мотылек-бражник или исполинский колибри, раздраженно порхал второй очень похожий ангел, только лик его был ярко-алого цвета, хотя так же пасмурен и грозен.
— У-у-у! Злобесная несыть! — вдруг заверещал дурным голосом порхающий ангел. — Будешь ты говорить, исчадье могильной ямы, или нет?!
— Зря стараешься, брат Мункар, — устало пробасил сине-зеленый; из недр его пышного оперения показалась маленькая ручка, тоже как будто слегка тронутая тлением, и он изящным движением почесал себе нос.
— А вот сейчас поглядим! — взвизгнул красноликий. — Эй! Муса!
Откуда-то из полумрака немедленно появился богатырского сложения горец с громадной черной бородой, росшей едва не от самых бровей, и страшными полупомешанными глазами. Он был почти полностью обнажен, только спереди бугрящийся мышцами торс его прикрывал длинный кожаный фартук, а руки по локоть защищали асбестовые перчатки с широкими раструбами.
Горец шагнул к жаровне и стал копаться в углях; судя по металлическому лязгу, он перебирал некие калившиеся там инструменты. Багровые искры так и брызнули в разные стороны; Ассур даже отшатнулся от бойницы, но гигант, казалось, вовсе не замечал сыпавшихся на его тело обжигающих частиц пламени. Лицо его выражало при этом крайнюю степень удовлетворения — губы кривила чувственная ухмылка, борода сладострастно тряслась, а налитые кровью глаза бешено вращались в орбитах.
Он вынимал из огня то одно, то другое — какие-то щипцы и щипчики, шила и буравы, крючья и зажимы, — бросал их обратно, потом снова вытаскивал, с сомнением разглядывал, клал назад и опять принимался за поиски.
— Что ты там возишься, проклятый недоумок? — не выдержал парящий под потолком небожитель. — Чего копаешься, пузырь бычачий?
— Вай! Зачем торопите, уважаемые? — добродушно прогундосил бородач, облизываясь и строя жутковатые гримасы. — Нет, торопиться не надо! Чуток погодить надо! Муса знает свое дело. У Мусы даже безгласный камень криком кричать станет. Мамой клянусь!
— Идиот! — глубоким раскатистым басом рявкнул сине-зеленый ангел. — Нужно, чтобы говорил, а не кричал!
Наконец названный Мусой выбрал нечто вроде ухвата с двумя плоскими и зазубренными остриями, концы которых раскалились почти добела, восхищенно поцокал языком и проковылял в левый угол залы. Ассур, максимально изогнув шею, попытался проследить за ним взглядом, но ничего не вышло: ему были видны лишь кривые, покрытые густой шерстью ноги и не менее волосатая задница достойного Мусы.
Через несколько секунд из того угла послышались звуки, похожие на звон цепей, потом — громкие стоны, быстро перешедшие в истошные, полные боли и страдания крики. Кричала явно женщина — вероятно, та самая ведьма, о которой рассказал имам. Ассур скрипнул зубами — какая жалось, что он не взял из аэромоба огнестрельное оружие, хотя бы дробовик; с собой у него имелись лишь бесполезный в этой ситуации лазерный нож да кастет. А ведь как было бы удобно сейчас шмальнуть прямо в широкоформатную задницу этого орангутанга, да и райские птахи почему-то порядком его раздражали... Впрочем, он тут же постарался прогнать из головы все подобные мысли; он не для того пробрался в этот мирный уголок, чтобы сеять смерть и разрушение. Сначала надо выяснить, с чем он, собственно, столкнулся...
— Не реви, не вопи, не стони и не кряхти, аждаха! — между тем напевно приговаривал под сдержанные, но одобрительные смешки напарника Мункар, резво шныряя под сводами. — Не губи свою красоту, а то Иблис не влюбится в тебя!
Было очевидно, что оба Божьих посланника получают удовольствие от работы.
На самой высокой ноте крики внезапно оборвались; Муса вернулся к жаровне, кинул в угли острозубый ухват и с доброжелательной ухмылкой сообщил Мункару, который выжидательно завис над его головой:
— Обеспамятовала, зараза... Чуток погодить надо.
— Так ступай принеси воды! — пропищал тот высоким и красивым дискантом. — Никакого проку от тебя, дурь толстомясая! Бурдюк с потрохами!
— Говорю же, зря стараешься, — повторил зеленоликий ангел, как только «бурдюк с потрохами» скрылся. — Не станет она говорить, разве не понятно? Сдохнет, а не станет. Вторую ночь бьемся! Надо звать Сосальщика.
— Вызвал уже, — откликнулся продолжавший беспокойно порхать Мункар и прибавил, обращаясь к невидимой пленнице: — У-у! Нежить кромешная! Шишига порченая!
— И где же он? — спросил его сотоварищ.
— Вот-вот должен быть, — ответил красноликий, энергично трепеща крыльями. — Обещался уже сегодня. Ты же знаешь, брат Накир, у него и так дел по самый нимб...
В этот момент в зале вновь нарисовалась исполинская фигура Мусы.
— Сосальщик прибыл! — возгласил он с торжественным поклоном.
— Проси! — хором ответствовали Мункар и Накир.
Ассур приподнялся, чтобы размять затекшие конечности, совершил ими несколько энергичных движений в воздухе и вновь приник к узкой бойнице.
Вскоре раздались тяжелые шаги, и Ассур увидел, как Муса медленно и осторожно вводит под руки какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Когда оба они выступили из полумрака, нунций разглядел, что это совсем и не человек, а некое невиданное им доселе существо. Ноги его были кривы, коротки и походили на древесные корни; шея не виднелась, и большая приплюснутая голова росла, казалось, прямо от плеч, руки же отсутствовали вовсе. Зато по бокам безглазой и лишенной каких-либо заметных черт головы, там, где у людей чаще всего располагаются уши, висели два предлинных щупальцеобразных отростка, которые Ассур и принял ошибочно за руки.
— Сними аждаху, Муса. Живо! — приказал Накир.
Горец оставил приведенное им чудище посреди комнаты, а сам поспешно кинулся в левый угол залы. Послышался лязг цепей, скрежет отпираемых оков и со стены на каменные плиты пола свалилось тело обнаженной женщины. Ассур невольно содрогнулся — до того истерзанным и избитым оно было; казалось, на несчастной не осталось ни одного живого места, всю ее — с ног и до обритой наголо головы — покрывали обильные потеки засохшей и свежей крови, множество кровоточащих ран и порезов, черные и багровые отметины от ожогов. Судя по неестественному положению, руки ее явно были вывернуты в плечевых суставах… Но она все еще была жива, ибо до Ассура донесся едва слышный стон.
Лица пленницы он не видел — она упала ничком и продолжала оставаться в том же положении. Да и вряд ли могла двигаться.
Муса вновь подошел к безрукому монстру и бережно подвел его к женщине. Ассур с отвращением увидел, как щупальца чудовища задергались, пришли в движение и вдруг вытянулись, резко рванулись вперед и присосались к вискам распростертой на плитах жертвы. Та издала еще один слабый стон и затихла.
Некоторое время ничего не происходило, затем червеобразные отростки Сосальщика стали как будто набухать, по ним побежали волны мелкой дрожи, словно по кишкам, содрогающимся от омерзительной перистальтики, а тело женщины забилось в судорожных конвульсиях... Едва ли не в ту же секунду щупальца монструозного создания отвалились от головы несчастной и обмякли, как насытившиеся кровью пиявки.
— Ну что? — почти одновременно вскричали Мункар с Накиром. — Скачал информацию? Где быть великому шабашу?
— Высший слет падших состоится седьмого числа месяца Дея в Столпах Схизмы, — скрипучим безжизненным голосом ответил Сосальщик. — Будут все.
Муса немедленно снова подхватил чудище под щупальца и со всеми предосторожностями повел к выходу.
— Значит, у нас есть две недели на подготовку, — раздумчиво произнес Накир.
— Ты прав, брат, — возбужденно пискнул Мункар. — Есть время собрать силы. Накроем скопом всю нечистую свору. Будет им ужо грандшаббат!.. Ну а с этой... — ангел брезгливо передернул крылами, — с этой блазнительницей окаянной, аждахой ободранной что будем делать?
— Она нам более без надобности, — прогудел Накир. — Вроде бы имам намеревался устроить показательное сожжение?
— Это верно, — ответил Мункар, — но с час назад от него пришла нижайшая просьба, покончить с асмодеевой демоницей как можно скорее — до утреннего намаза.
— Ну что ж, пойдем навстречу, — согласился Накир. — Как только прозвучит первый азан, предоставим твоему Мусе свободу действий. Она как раз к тому времени оклемается.
— Да, да! Пусть себе позабавится. В такие моменты наблюдать за этим одурелым куском баранины сплошное удовольствие! А в протоколе что записать?
— Запишем, как обычно: «Дьявол не позволил ведьме признаваться дальше и потому свернул ей шею».
Неожиданно «демоница», не подававшая признаков жизни с момента ухода Сосальщика, тихо застонала и предприняла тщетную попытку приподняться на вывихнутых руках. Конечно, у нее ничего не вышло, и она тут же вновь упала, но в то одно-единственное мгновение, когда лицо несчастной чуть оторвалось от каменных плит, Ассур узнал ее. Сердце нунция ухнуло и остановилось, чтобы тут же забиться в бешеном ритме; невероятным усилием воли он заставил себя подавить почти уже вырвавшийся крик и лишь с хрустом сжал зубы. Да, он узнал это покрытое коркой засохшей крови и ужасными ожогами лицо! Он не мог не узнать его... Алимпта! Несомненно, то была его Алимпта!
Ассур почувствовал, как дикая ярость, подобно раскаленной лаве в жерле вдруг проснувшегося вулкана, начинает клокотать и разгораться где-то у него внутри; он знал, что на этот раз не сможет долго ее контролировать, и та вот-вот неудержимым потоком выплеснется наружу. Необходимо было срочно что-то предпринимать, покуда он просто понапрасну не выдал себя, обнаружив всем и каждому свое присутствие... Но что же? Щель бойницы была слишком узкой — туда с трудом прошла бы и рука. Спуститься к входу в башню? Но сумеет ли он покрошить сотню охраняющих ее муртазеков одним ножиком, даже будучи «в режиме берсерка»? А если и сумеет, то будет ли к тому времени жива Алимпта? Не постараются ли Мункар с Накиром первым делом ее прикончить, если начнется схватка? Нет! Нужно срочно вернуться к аэроморфу, вооружиться как следует, натянуть спиноидный бронежилет и... прихватить пластид! Именно! То, что надо! Тогда у него явится возможность учинить хорошенький небольшой взрыв, расширить отверстие бойницы и свалиться проклятым крыланам как снег на голову! А дальше... Дальше видно будет!
Не решаясь больше заглядывать в бойницу, Ассур включил механизм спуска и принялся поспешно, насколько это было в его силах, сползать вниз. Где-то на восьмом уровне ему показалось, будто проклятый агрегат стало заедать; в раздражении он чуть было не отцепил «винтовку» от поясного карабина, но вовремя остановился — спуск такой трюк безусловно ускорить мог, однако наверняка заодно превратил бы его в бесполезный мешок костей. Нунций вдарил кулаком по затвору, подергал стальной шнур, и механизм продолжил работу в прежнем неторопливом режиме.
Наконец ноги Ассура коснулись земли; он быстро избавился от альпинистского пояса вместе с «винтовкой» и присел, чтобы как-то замаскировать снятое снаряжение обломками сланца. Буквально в ту же секунду до предела обострившийся инстинкт подсказал ему об угрожающей сзади опасности. Ассур злорадно ухмыльнулся — в нынешнем состоянии «химерического транса» очень немногие сумели бы с ним справиться. Не поднимаясь с колен, он совершил мгновенный кувырок назад, стремительно развернулся и очутился лицом к лицу с дородным верзилой в черной маске, смахивающей на паранджу; тот уже занес вверх внушительную дубину и явно намеревался опустить ее на голову нунцию.
Ассур играючи уклонился от удара, перехватил левой рукой кисть, державшую дубину, и сдавил что есть мочи... Как только оружие выпало, он резко подсек правой толчковой ногой лодыжки противника — тот потерял равновесие и грузно рухнул навзничь. Не дав верзиле возможности подняться, Ассур прыгнул ему на грудь, намертво прижал коленями его руки и одним молниеносным движением свернул шею.
Но содеянным он не удовольствовался — клокочущая слепая ярость требовала выхода! — и, ухватив мертвеца за подбородок и затылок, нунций попытался оторвать ему голову. Вероятно, это не составило бы особого труда и не заняло чересчур много времени при его-то разбуженной атавистической жестокости, однако именно первобытные инстинкты сыграли с нунцием на сей раз злую шутку — слишком поздно он почувствовал, что вновь не один у подножия башни.
Правда, поразительная реакция и рефлексы бойца позволили ему успеть сгруппироваться и отпрыгнуть в сторону, так что несколько ударов обрушилось как раз на труп его первого противника, но нападавших было чересчур много — не менее десятка. Сражение продолжалось всего несколько секунд: Ассуру удалось уклониться еще от пары просвистевших буквально в миллиметре от его лица суковатых дубин, он даже ухитрился нащупать в кармане лазерный нож, прежде чем наступил момент, когда, увернувшись от одного удара, он попал сразу под несколько других, и мир, полыхнув, взорвался, разлетевшись на миллионы сверкающих радужных осколков...
...Благословенно
Господне имя! Пси и человецы —
Единое в свирепстве и уме.
На высоком перевале
В мусульманской стороне
Мы со смертью пировали —
Было страшно, как во сне.
Когда Ассур пришел в себя, то обнаружил, что лежит крепко связанный по рукам и ногам на каменном полу. Он с трудом приподнял голову, в которой, казалось, бушевала буря и шумела гроза, и попытался определить, где находится.
С первого раза это ему не очень-то удалось; главным образом потому, что на голове у него было что-то вроде мешка. Скрипя зубами от резкой боли в затылке и тупой — в затекших мышцах, Ассур перекатился на спину. Свободы такой маневр ему не прибавил, но, по крайней мере, он теперь чувствовал, что скручены у него лишь лодыжки и запястья рук, завернутых для верности за спину.
Тот, кто его связывал, постарался на совесть — ступни и кисти успели занеметь. Но этот кто-то не учел, что имеет дело с человеком, который потратил на Троодосе уйму времени, обучаясь у наставников-даи всем возможным способам освобождения от пут.
Перво-наперво он перевернулся на бок, согнул ноги в коленях и стал выгибать корпус назад, стараясь просунуть ступни под скрученными запястьями; когда этот акробатический трюк был проделан и руки его очутились перед грудью, Ассур попытался выпрямить корпус и сесть. Особого труда это не составило, однако вспышка боли в голове едва вновь не свалила его на пол. Усилием воли он преодолел тошноту и расстройство вестибулярного аппарата, а затем негнущимися пальцами стащил с лица мешок из редкой ткани. Как только прошло радужное мельтешение в глазах, Ассур понял, что все равно ни черта не видит — в помещении было темно, как у негра в желудке. Он поднял руки и принялся зубами ощупывать связывающую их веревку — та оказалась из какого-то прочного пластика, так что перегрызть ее не стоило и пытаться, но затянута была на удивление простым узлом-удавкой. Распутав узел и сбросив жгут, Ассур передохнул, растирая запястья и восстанавливая кровообращение в кистях. Затем освободился от ножных пут и стал энергично массировать одеревеневшие ступни. Все это не заняло у него и полутора минут, но подняться на ноги было несколько сложнее — голова казалась набитой свинцовой дробью и никак не желала держаться ровно. Ассур осторожно ощупал затылок — волосы насквозь пропитались кровью; та еще не успела подсохнуть — следовательно, с момента пленения не прошло и получаса. Продолжив тщательно обследовать себя на предмет еще каких-нибудь повреждений, он ничего существенного больше не обнаружил, кроме разве что полного отсутствия всех имевшихся при нем вещей: исчезли не только нарком, кастет, бинокль и лазерный нож, злодеи позарились даже на темные очки и золотой нательный крест. Вёльву тоже по всей видимости пытались стащить — безымянный палец на левой руке распух, как сарделька, — но не вышло; попросту же отчекрыжить его вместе с перстнем неведомые тати почему-то не решились.
Ассур подумал, что сейчас самое время обратиться за советом к старушке и прошептал над кольцом заветную фразу; камень послушно вспыхнул голубым пламенем, но неожиданно, вместо обычного плаксивого причитания, просипел едва слышным хрипловатым речитативом со странно неестественными — то мужскими, то женскими — модуляциями:
«По крайней мере, первая часть вполне понятна», — вздохнул Ассур. Он вытянул вперед руки и очень медленно стал продвигаться вперед. Уже через пять шагов ладони его уперлись в шершавую каменную кладку; не отнимая рук от стены и двигаясь вдоль нее, Ассур прошел еще не менее двадцати шагов, прежде чем нащупал нечто похожее на дощатую дверь. Ни ручки, ни щеколды на двери не обнаружилось, но стоило ему чуть надавить на нее, как она тут же слегка приоткрылась. Через образовавшуюся щель пробилось несколько слабых лучиков света; Ассур приоткрыл дверь еще самую малость и, затаив дыхание, выглянул наружу. Взору его открылось крошечное помещение, вроде караульной: в самом центре его, на полу, на толстых циновках сидели, по-турецки скрестив ноги, трое корпулентных бородачей в надвинутых на глаза мохнатых бараньих шапках; за поясами у всех троих торчали внушительного размера кинжалы, свои автоматические винтовки они беспечно составили в козлы в углу караулки; рядом же на стене висели шашки в потертых сафьяновых ножнах. Судя по белым черкескам с серебряными газырями и накрученным вокруг шапок пестрым тюрбанам, бородачи были из числа нукеров и рангом не ниже десятников-онбаши.
На низеньком столике перед нукерами стояли глубокая миска с дымящимся пловом и нещадно коптящая керосиновая лампа — единственный источник света во всем помещении. Время от времени кто-нибудь из сидящих со всей возможной деликатностью запускал в миску пятерню, клал в рот горсть риса с бараниной и неспешно жевал. Ассур прислушался: тихий и медленный разговор, поддерживаемый ими, велся на дикой смеси нахского с разговорным амсонским и общепринятым в ВИХлифате арабским.
— Не понимаю я, братья, — говорил расположившийся в центре самый рослый нукер с самой жидкой бородой, живописными клоками обрамлявшей полное лицо монголоида, — зачем уважаемому юзбаши понадобилось сохранять жизнь этому гарибу? Кто он такой? Почему нельзя кебаб из него сделать?
— Э-э, дорогой Хази-бек! Зачем так говоришь? Не нашего ума дело — отчего да почему! — отвечал сидящий справа грузный исполин с незлобной, но глупой физиономией. — Сулейман-эфенди (да будет доволен им Аллах!) велел, так нам ли обсуждать приказы мудрейшего?
— Так-то оно так... — не сдавался названный Хази-беком. — Однако все лучше предать еретика-зиндика мучительной смерти, чем заставлять сторожить его столь знатным узденям, как ты, брат Аслан-Магома, или ты, брат Мансур-аша.
— А с чего ты взял, будто он проклятый гяур? — опять возразил тучный Аслан-Магома. — Быть может он такой же правоверный, как ты да я или вот достойный Мансур-аша?
— Как может быть правоверным этот безбородый куса? Подумай своей головой, брат Аслан-Магома, — вмешался в разговор третий нукер, с удовольствием поглаживая собственную клиновидную «а ля имам Шамиль» бороду. — И пускай он даже и не такой гяур, каким кажется, но вот что я скажу вам, братья: сей пес все одно недостоин прикоснуться и к паршивой собаке, принадлежащей истинному мусульманину!
— Вах! Дорогой Мансур-аша! Тут ты не прав! — воскликнул Хази-бек. — Он недостоин прикоснуться даже и к следу блохи, укусившей околевшую от парши собаку истинного мусульманина!
— И все же он сумел свернуть шею почтенному Абу Рамзану, — заметил Аслан-Магома, — а с ним и трое джигитов не всегда могли сладить.
— Тем скорее надлежит покончить с этим кровавым упы-рем-кантулуком! — заявил Мансур-аша. — Думаю, будет только справедливо, если мы сдерем с него кожу и наделаем из нее чарыков.
— Но Сулейман-эфенди приказал отпустить пленника сразу после полудня, — с сомнением покачал головой Аслан-Магома. — Как ослушаться приказа?
— О Аллах! Кто говорит об этом? — в знак возмущения потряс воротником Хази-бек. — Ни в каком случае невозможно нарушить волю уважаемого юзбаши! Однако достойнейший Сулейман-эфенди (мир ему!) велел лишь отпустить проклятого соглядатая, но не упоминал, в каком виде. И полагаю, никто из нас ни в чем не погрешит против приказа, равно как и против собственной совести, если, прежде чем отпустить гарибского шпиона, мы отрежем ему ноги...
— И руки! — в восторге вскричал Мансур-аша.
— Нет, нет, — возразил Хази-бек, — излишняя жестокость не к лицу правоверным. Потому мы отрежем ему только ступни. Но медленно...
Ассур понял, что пришла пора действовать, и машинально потянулся к карману за лазерным ножом. Вспомнив, что безоружен, он чертыхнулся про себя и подумал, что права была Алимпта — скоро без современных технологий и руками работать разучимся... Алимпта! Мысль о ней резанула Ассура, как бритва. Сколько на самом деле прошло времени с момента его пленения? Не упустил ли он уже шанс освободить ее или хотя бы избавить от дальнейших мучений? Быть может, покуда он здесь прохлаждался, кривоногий Муса успел разделаться с его Алимптой? Угасшая было ярость и слепое бешенство вновь закопошились ядовитыми сколопендрами в груди нунция; он почувствовал, как стремительно наливаются силой его мышцы, а одуряющая боль в разбитой голове локализуется где-то в затылочной области, сокращается до размеров крошечной свербящей занозы. Ассур тихонько прикрыл дверь и вжался в сену рядом с ней; он постарался унять сотрясающую его злобную, почти радостную дрожь предвкушения и обрести максимальную ясность мыслей. На сей раз никакой осечки быть не должно, «слетать с катушек» он не имел права — и так уже из-за проклятых атавизмов все пошло наперекосяк...
Вот дверь со стуком распахнулась, и в проеме показался широкий силуэт одного из нукеров. Едва горец сделал первый шаг в темноту, Ассур выбросил вперед левую руку, ухватил вошедшего за кадык и резко дернул — не издав ни единого звука, тот мешком рухнул на колени и, фонтанируя кровью, будто работающий брандспойт, упал ничком на каменные плиты. Впрочем, этого Ассур уже не видел, ибо в то же мгновение выскочил в караулку.
Двое оставшихся нукеров продолжали сидеть на циновках посреди помещения и недоуменно пялились на неведомо как материализовавшегося перед ними пленника. Ассур одним прыжком преодолел разделявшие их пять метров и нанес убийственный удар ребром ладони по шее оказавшегося в зоне его досягаемости толстого Аслан-Магомы — раздался глухой хруст ломающегося позвоночника, и несчастный стал очень медленно заваливаться навзничь. Его товарищ — смахивающий на монгола Хази-бек — успел-таки очнуться от столбняка, резво вскочил на ноги и отпрыгнул назад, одновременно вытаскивая из ножен длинный обоюдоострый кинжал.
Ассур не стал тратить драгоценное время на отвлекающие маневры и, шагнув вперед, попытался схватить того за запястье. Но шустрый Хази-бек оказался не столь прост — он молниеносным движением перебросил клинок в другую руку и совершил выпад, целя нунцию в живот. Ассур слегка развернулся, и кинжал рассек пустоту.
Хази-бек едва не потерял равновесие, однако смог быстро пригнуться, ушел от встречного удара нунция и снова проворно отпрыгнул в сторону; он явно стремился добраться до сложенных в углу винтовок.
Ассур вовсе не собирался предоставлять ему такую возможность и, как только нукер сделал еще один шаг в том направлении, кинулся на него, сцепив кисти перед грудью и готовясь отбить выпад кинжала, с какой руки тот ни был бы произведен.
Хази-бек опять оказался настороже. Это был достойный противник — он сменил тактику, прекратил отступать, сам бросился навстречу нунцию и постарался одним страшным ударом снести тому голову. Выкажи Ассур чуть меньшую расторопность, и злобный монголоид вполне сумел бы отчекрыжить ему полчерепа. Но обостренная реакция и на сей раз не подвела нунция — клинок просвистел в воздухе, в двух миллиметрах над его макушкой.
После этой атаки Ассур решил, что пора кончать схватку— та все одно не была равной, даже при наличии оружия у его визави. Он провел неожиданный удар ногой, выбил кинжал из кулака не успевшего на сей раз среагировать и уклониться Хази-бека и туг же поверг его наземь вторым не менее сильным ударом. Тот, и свалившись, предпринял попытку лягнуть нунция в пах, но тщетно; тогда он извернулся и постарался доползти до выпавшего клинка. Ассур прыгнул ему на спину, ухватил Хази-бека согнутыми в локтях руками под шею и бедра и стал с усилием выгибать его корпус назад. Мышцы Ассура натянулись как стальные канаты, на лице выступил обильный пот; казалось, даже кости и сухожилия издают скрип от неимоверного напряжения, но вот, наконец, раздался отвратительный треск — хребет дюжего нукера не выдержал и сломался; Ассур рывком перевернул обездвиженного врага и заглянул ему в лицо — тот был еще жив, хищно скалил редкие зубы и со столь же лютой, сколь и бессильной ненавистью таращил налитые кровью глаза на торжествующего убийцу.
Тяжело поднявшись, Ассур безо всякого удовлетворения обозрел оставшееся за ним поле битвы. Затем оттащил в свою бывшую темницу тела Аслан-Магомы и никак не желавшего отправляться к райским источникам и чернооким девственницам Хази-бека, плотно прикрыл за ними дверь и приступил к более тщательному осмотру караульного помещения.
Как он и предполагал, нарком и перчатки очень скоро нашлись — индивидуальным компьютером все одно мог воспользоваться только он сам, а перчатки были маловаты для дюжих нукеров; рядом в углу валялся и его нательный крест, который у истинных мусульман, что «делили одежды его, бросая жребий» по всей вероятности вызвал неодолимое отвращение, даже несмотря на приверженность их к Вселенской Церкви. Но оружие — нож и кастет — бесследно исчезло. Ассур не без основания подозревал, что в настоящий момент все это, вкупе с очками и биноклем, пребывает в недрах бездонных карманов упокоенной им троицы. Тем не менее ни малейшего желания обыскивать трупы у него не возникло.
Вместо этого он выбрал одну из трех автоматических винтовок «Канла» — барабанный магазин на девяносто разрывных патронов калибра 7,62 мм, боевая скорострельность до тысячи выстрелов в минуту, — отличная штуковина с весьма удобно пригнанным ремнем, позволяющим вести прицельный огонь из любого положения, не снимая ее с плеча. Попытался он примериться и к стальной шашке — любимому и последнему оружию местных аборигенов. Но вытащив из деревянных, сафьяном обшитых ножен острый, как бритва, клинок и повертев его в руках, отбросил в сторону — он не слишком ладил с этой предназначенной лишь для удара и почти бесполезной при защите черкесской саблей. Горцы же предпочитали свой архаичный «большой нож» всем прочим видам холодного оружия. Они, при врожденном трепетном отношении к колюще-режущим предметам, никак не могли смириться с тем, что современные разновидности лазерных ножей приходится выкидывать после двух-трехразового использования — структура применяемых в оптических квантовых генераторах монокристаллов не допускала более длительной их службы. А бросить оружие почиталось не меньшим святотатством, нежели оставить в живых врага.
Ассур сверился с наркомом и убедился, что с момента досадного недоразумения у тейповой башни минуло всего сорок пять минут. Значит, немного времени в запасе у него осталось. Хотя это в основном зависело от того, где или, точнее, насколько далеко от Шароя он в настоящий момент находился. Действовать он решил по старому плану, предусматривающему использование пластида, поэтому прежде всего необходимо было как можно скорее добраться до аэроморфа.
Прямо напротив входа в узилище находилась еще одна грубо сколоченная из толстых досок дверь. Над ней на притолоке была укреплена лебедка с мотком веревочной лестницы. Ассур снял винтовку с предохранителя, толкнул дверь ногой и отскочил в сторону — ничего не произошло, лишь в открывшийся проем пахнуло ночной прохладой и стали слышны какие-то гулкие хлопки, очень похожие на отдаленные выстрелы. Он осторожно выглянул наружу и сразу же с облегчением понял, что его никуда и не думали вывозить, он по-прежнему пребывал все в том же горном ауле.
Видимо, его затащили в одну из сторожевых башен первой, самой нижней террасы Шароя. Каким образом — он мог лишь гадать, ибо вход, как и в большинстве этих допотопных сооружений, располагался весьма высоко над землей. Ассур освободил стопорный рычаг лебедки, и веревочная лестница упругой змеей сползла к подножию.
Пока он спускался, дальние хлопки сменились вполне узнаваемым захлебывающимся стрекотом ручного пулемета, затем раздалось подряд несколько глухих разрывов, многократно повторенных горным эхом; на мгновение все стихло, а после вновь — редкие одиночные выстрелы, перемежающиеся временным затишьем. Несомненно, где-то поблизости от аула шел ночной бой.
Ассур быстро сориентировался на местности и побежал в направлении тропы, что должна была вывести его к ущелью со спрятанным аэроморфом. Хотя аул казался совершенно вымершим, а ночь стояла безлунная и пасмурная, тем не менее нунций старался двигаться по возможности бесшумно и держаться в тени полуразрушенных каменных стен.
Очень скоро он с возрастающим беспокойством стал понимать, что шум сражения доносится как раз с той стороны, куда ему надо. То есть перестрелка то разгоралась, то затихала именно поблизости от небольшого ущелья или, скорее, расщелины, где находился оставленный им транспорт, а равно все так необходимое сейчас снаряжение. Правда, аэроморф был надежно замаскирован и вероятность его обнаружения была невелика, разве что кто случайно носом упрется. Однако шальная пуля или, упаси Боже, граната вполне могли не только демаскировать, но и повредить его пластикового друга.
Выскочив на узкую тропинку, Ассур взял на изготовку «Канлу» и поневоле стал передвигаться медленнее — сверзнуться в пропасть не входило в его намерения. Звуки выстрелов раздавались все ближе; к ним уже примешивались некие вопли и выкрики, среди которых вскоре стало возможно разобрать сакраментальное «Аллах акбар!» и прочие ритуальные взвизги.
Ассур удвоил осторожность, теперь он то и дело вынужден был останавливаться перед очередным крутым поворотом тропки и осматриваться, выглядывая из-за скалистых уступов. К счастью, приступ всепоглощающего бешенства — рудиментарный огрызок его полухимерической природы — давно миновал, и Ассур вполне контролировал ситуацию; зато вернулась пульсирующая боль в затылке, хотя уже и не столь резкая, как вначале.
Будь у него при себе пульт дистанционного управления, он мог бы вызвать аэроморф еще из поселка. Но нет худа без добра: по скорее удачной, нежели досадной случайности Ассур оставил пульт в кабине. Когда бы не эта забывчивость, машина наверняка была бы потеряна — шмонавшие его нукеры явно не являлись новичками или профанами в своем деле.
Беспрестанно сеявшая до сей поры с неба противная липкая морось, весьма затруднявшая видимость, унялась, небо прояснилось, а затем и вовсе очистилось. Наконец, после последнего головокружительного извива, тропинка исчезла среди нагромождения камней и причудливо искривленной растительности скалистого плоскогорья, а перед Ассуром, как на ладони, развернулась вся картина ночной схватки.
На переднем плане растянулись в длинную неровную цепь около полусотни муртазеков, вооруженных все теми же винтовками «Канла»; у нескольких Ассур приметил гранатометы и ВИХлифатские «Азраилы» с подствольными огнеметами. Подбадривая друг друга визгом и улюлюканьем, перемежающимися неизменными восхвалениями Аллаха, они мелкими перебежками продвигались вперед, туда, где у самого края ущелья, за невысокой грудой базальтовых и гранитных обломков отстреливались человек десять, поливая нападавших короткими очередями из антикварных «калашей».
Чуть в стороне и левее нунций приметил еще одну группу из семи или восьми мюридов, которые суетились возле одиноко стоящего нагого дерева с расщепленной молнией вершиной. Причина этой суеты стала понятна уже через минуту, когда двое из них живо вскарабкались едва не на самый верх сухого ствола, подняли на цепях и притянули к нему некоего дородного, могучего сложения человека с длинным седым чубом и густыми висячими усами. Оставшиеся внизу принялись поспешно стаскивать отовсюду хворост и валежник, бросая его к подножию мертвого дерева. Было очевидно, что имамские гвардейцы намереваются поджарить своего пленника живьем, на виду у отстреливающегося и почти окруженного ими отряда.
Сам обреченный огню хранил равнодушное молчание, но неотрывно смотрел в сторону не прекращающих отчаянного сопротивления бойцов — вероятно, своих товарищей, для острастки которых, скорее всего, и была придумана эта показательная экзекуция.
— Занимайте, хлопцы, занимайте ског'ее гог'ку, что за пег'евалом! — внезапно страшным и зычным голосом на чистом русском языке, но слегка картавя, закричал седовласый пленник. — Туда не подступят они!.. Эх, пг'опадут, пг'опадут ни за что, бесовы дети!
Удар прикладом по голове оборвал дальнейшие наставления мужественного старика, но товарищи, видимо, услышали его, ибо тотчас бросили свое ненадежное укрепление и стали один за другим спускаться в ущелье; пули так и сыпались на них сверху, однако пока не доставали.
«Ба! Знакомый голос! — поразился Ассур. — Да никак это... Но не может того быть!»
В этот самый момент пленник очнулся от удара, глянул в сторону перевала и, собрав все усилия, закричал так, что едва не оглушил толпящихся у его ног муртазеков:
— К пег'евалу, к пег'евалу, хлопцы! Спускайтесь под-гог'ной дог'ожкой, что налево. Там под кг'учей, где покля-пый бук, стоят наши бэтээг'ы, оба забиг'айте, чтобы не было погони!.. Пг'ощайте, паны-бг'аты! — радостно прибавил он, увидев, что товарищи последовали его совету и уже два гусеничных бронетранспортера взревели двигателями. — Вспоминайте иной час о стаг'ом атамане...
Очередной удар прикладом пресек его речи.
«Да ведь и впрямь то Иванников! — подумал нунций, узнав боевого друга. — Как же его угораздило попасться в лапы к проклятым бандар-логам?»
Владимир Иванников был некогда близким товарищем аль Рашида по службе в загранотряде на восточно-уральской границе, командовал взводом; не раз доводилось им вместе, плечом к плечу сражаться с диверсионными группами из Срединной империи, воевать с беспрестанно ползущей из ее пределов генномодифицированной нечистью, противостоять вылазкам сримцев на территорию Славянской Губернии, да и самим совершать «разведывательные» рейды в глубь Сибирского Улуса. Это был опытный и надежный боец, отличавшийся особым бесстрашием и совершенным презрением к смерти, обыкновенно свойственным фаталистам, каковым он, впрочем, вовсе не являлся. После пути их разошлись: Георгий аль Рашид вернулся в столицу и продолжил службу в СМЕРХе, а Иванников остался на границе, посвятил себя возрождению терского казачества. По сведениям двухгодичной давности, очень скоро он был избран войсковым атаманом и возглавил так называемое Всевеликое Войско Терское — непризнанное и довольно эфемерное государственное образование на территории Ичкерийского имамата, что вело непрекращающуюся войну с кавказскими хищниками на обширном пространстве между Тереком, Кубанью, Лабой и Сунжой, а также по северным склонам Главного и Андийского хребтов.
Да, без сомнения, на дереве, притянутый цепями, висел именно он, его старый друг и боевой товарищ. А между тем огонь уже подымался над костром, захватывал его ноги и расстилался пламенем по стволу...
Беспечен враг в надежном стане —
И кинулись... и бой кипит...
Они визжат... они схватились,
Грызутся... кровью обагрились,
И берег мертвыми покрыт.
Ассур размышлял не более секунды, затем вскинул «Канлу» и стал стрелять. Среди шума общей пальбы и гула минных разрывов — горцы открыли шквальный огонь по уходящим бронетранспортерам — его одиночные выстрелы совершенно потерялись. Так что прошло некоторое время, прежде чем окружавшие разгорающийся костер муртазеки сообразили, что их собратья валятся на землю не просто так ради удовольствия. К этому мгновению трое из них были мертвы. Чтобы не дать возможности оставшимся четверым залечь за камни, Ассуру пришлось перевести винтовку в автоматический режим и дать две длинные очереди; при этом он, правда, рисковал зацепить самого Иванникова, но что же делать — обстоятельства вынуждали пренебречь такой «мелочью».
Впрочем, все обошлось относительно благополучно — судя по всему, он таки продырявил старому казаку одну ногу, но и мюридов положил всех до единого.
Винтовку пришлось бросить — запасного магазина он не захватил, а чтобы опустошить этот, трех выстрелов и двух очередей оказалось достаточно; и чересчур высокая скорострельность не всегда на пользу. Не теряя времени, нунций огромными прыжками помчался вниз по склону, к стремительно набирающему силу костру.
Когда он оказался около сухого дерева, Иванников все еще пребывал без сознания; Ассур разметал ногами часть пылающего валежника, ослабил цепь и принялся осторожно снимать дебелого казака. Последние железные звенья сползли на землю, и Ассур едва не последовал за ними, но лишь пошатнулся и всхрапнул, как оседланный конь, ощутивший на себе двадцатипудовое бремя, — атаман был чрезвычайно тяжел и толст. Дотащить его до аэроморфа нечего было и думать, поэтому нунций опустил тело на землю и стал энергично хлопать по усатой морде; перед этим он с удовлетворением убедился, что лишь слегка оцарапал своим выстрелом старику ногу и тот вполне сможет передвигаться самостоятельно.
Через мгновение Иванников пришел в себя, чихнул раз пять подряд и с кряхтением сел. С видимым неудовольствием посмотрел он на свои занявшиеся было от костра и еще дымившие шаровары, перевел взгляд на нунция и досадливо выругался:
— Что за чег'т! Неужто я в пекле? Вот и Жог'ж-покойник тут... Ну точно — в пекле!
— Еще нет, — успокоил его Ассур, — но скоро будешь. Особенно если и дальше продолжишь сидеть тут и чихать, будто засорившийся карбюратор.
Действительно, нужно было торопиться, покуда муртазеки не опомнились и не заметили, что в тылу у них происходит что-то неладное.
— Вон как! Такты, стало быть, не покойник, — скорее констатировал, нежели спросил атаман, вскакивая на ноги, — в чем, в чем, а в недостатке сообразительности обвинить его было сложно. — Тогда ходу отсель! Ходу! Показывай дог'огу.
Ассур не заставил себя упрашивать и кинулся к левой оконечности плато, туда, где он спрятал аэроморф; Иванников не отставал и одышливо пыхтел чуть позади. Они уже добежали до нужной расщелины и спускались по каменной осыпи, когда за спиной послышались негодующие вопли и над головами у них засвистели пули. К счастью, было уже поздно — нунций одним движением сорвал с аэроморфа маскировочную сетку, делавшую его похожим на большой угловатый обломок скалы, и откинул купол кабины.
— Прыгай за штурвал! — крикнул он Иванникову и тут же подал команду бортовому компьютеру: — Взлет!
Аэроморф взмыл в воздух, фыркнул раскаленной реактивной струей в рожи самых шустрых муртазеков и плавно нырнул в ущелье. Амфибия грациозно уходила от усиливающегося обстрела, одновременно меняя цвет с серовато-коричневого, в тон окружающих гор, на обычный серебристый.
Как только они отлетели на два километра и совершенно затерялись в темном хаосе горных вершин, Иванников застопорил машину и со вздохом облегчения откинулся на спинку кресла. Потом с понятным удивлением уставился на Ассура.
— Ты действительно Жог'ж? — поинтересовался он, недоверчиво тыкая в нунция пальцем. — Или, может, мой пг'едсмег'тный глюк? Я в некотог'ом недоумении...
— Конечно, глюк, — не стал спорить Ассур. — Вот решил, понимаешь, немного поиграть в Вергилия и самолично проводить тебя к элитному чану со смолой... или ко рву с нечистотами — не знаю достоверно, что из этого джентльменского набора ты заслужил более.
— Во-он как! — удивленно протянул атаман. — А на вид такой материальный... Я было подумал — настоящий аль Г'ашид...
— Тьфу! Просто диву даюсь, как от избытка размышлений и от необычайной остроты ума у тебя еще на зашел ум за разум! — проворчал Ассур, морщась от очередного приступа пульсирующей боли в затылке. — Ладно, хватит предаваться антинаучным мечтаниям, не до этого... И прекрати, пожалуйста, ковырять меня пальцами!
— Фу ты, какой пышный! А отчего ж бы и не поковыг'ять хог'ошего человека? Пусть и покойника...
— Вельзебуб и все аггелы бездны! — со стоном выругался нунций. — Сатана! Шиш порченый! Нежить кромешная! Шиликун некошный! Или ты немедля вынырнешь из своего танатологического экстаза, или, клянусь причиндалами и луженой глоткой святого Вонифатия, я выкину тебя из кабины и тем самым наиболее действенным образом докажу, что перед тобой не гребаная эктоплазма, не облако пара, а очень даже живой человек!
— И пг'авда, аль Г'ашид! — довольно хохотнул атаман. — Именно так ты всегда и витийствовал, и сквернословил, и богохульствовал пг'и жизни...
— И весьма рассчитываю еще некоторое время не бросать этой привычки. Смерть не согласуется с ближайшими планами на будущее Георгия аль Рашида. Лучше всего, если она и вовсе проспит мои похороны.
— Тс-с! — немедленно приложил палец к губам Иванников. — Не буди лихо, пока оно тихо... Однако же болтали, будто ты погиб в позапг'ошлом годе. Дескать, г'асстг'оил горячительными напитками ум свой — и ага! Натурально сгорел на Работе...
— Мало ли чего болтают, — хмыкнул Ассур. — Думаю, с сегодняшнего дня и о тебе станут говорить как о безвременно обратившемся в пепел, дым и прах летучий.
— Хх-хех! Эт-то точно! — крякнул Иванников, расправляя длинные усы. — Но подоспел ты, надо пг'изнать, очень вовг'емя. Поганые басуг'мане чуть-чуть не подпалили мне самое дог'огое... Как ты тут вообще оказался-то?
— Долгая история...
— Так я и не тороплюсь!
— Зато у меня совсем нет времени! — отрезал Ассур и добавил, протягивая атаману свою походную аптечку: — На-ка вот, перевяжи ногу. И давай, Иваныч, сразу — в твое логово. Есть срочное дело.
— Дело так дело, — согласился Иванников. — Эге! Собачьи дети и впг'авду продырявили мне голень! А я было и не заметил... Вот же бесово отг'одье! Нечистая сила! Магометанская сволочь! Семь чег'тей и одна ведьма дег'ьмоедам поганым в зубы! Чтоб им повылазило! Чтоб у них, сучьих выкормышей, бритые бошки их поотрывало! Да набежало бы после под каждым глазом по пузыг'ю в копну величиной! Будь я нехристь последний, когда не пег'евог'очу пг'и случае свиных Рыл ихних на затылок!
— Негодяи. Что говорить! — поддержал негодование друга Ассур. — Еще бы чуть повыше — и трендец коленной чашечке. Шаровары, опять же, попортили... Заводи машину, атаман.
— Э-э, так вот, значится, какое сг'очное дело у тебя ко мне, Жог'ж, — протянул Иванников, неспешно набивая преогромную трубку с длиннющим чубуком горлового дерева. — Ну что ж, мои казаки завсегда погулять рады. Да вот только — досталось нам сегодня изрядно. Пг'ямо скажу, по самое не хочу досталось! Едва не каждый третий из моего пег'едового полка полег. Кабы обождать маленько... Денька два? А? Как? И охотники с Сунженской линии да из Кумы-кии подтянулись бы?
— Сказано же, нужно управиться до рассвета! — нетерпеливо ответил Ассур. — После будет поздно. Сейчас надо действовать, немедленно. Позже мне ни к чему.
— Тьфу! Заладил! — сплюнул атаман. — Да что тебе в том пленнике? На кой ляд он тебе сдался?
— Нужен, — отрезал Ассур. — Считай, важный свидетель... и близкий товарищ.
— Ага, товаг'ищ! — усмехнулся Иванников. — Рассказывай! Знаем мы эдаких-то товаг'ищей! Баба, небось? А? Пг'изнайся, Жог'ж, ведь баба? — Он раскурил трубку и пропел приятным картавым баритоном:
— Не приставай! — огрызнулся нунций, вскакивая со скамьи и принимаясь раздраженно мерить шагами крошечное пространство землянки. — Дело говори! Время дорого. Каждая минута на счету. Распелся он... С таким голосом только из сортира орать «занято!». Торопиться надо!
Оба друга вели разговор в одном из подземных укрывищ «крепости» Пьяный Окоп, дерзко устроенной едва не в самом сердце имамата. «Крепость» представляла собой потаенный казачий пост на высоком правом берегу реки Аргун, напротив развалин аула Шаухал-Берды — с десяток землянок, искусно замаскированных среди выветренных скал и буйной растительности, состоявшей преимущественно из широко- или густолиственных пород — дуба, клена, ореха, карагача, чинара и чиндара.
— А ты не тог'опись, — отвечал атаман, хладнокровно взяв опять в рот свою трубку. — Тог'опится он... как поповна замуж. Сейчас скумекаем чего-нибудь... Охотники, чай, найдутся. Хотя...
— Вот и хорошо. А то, покуда я в шароевском зиндане прохлаждался, слышал, будто терское казачество вовсе закисло...
— Чего-чего? От кого это ты такое слыхал? — слегка встрепенулся Иванников.
— Да так, болтали разное...
— Эк, пг'опасть! Кто бг'ехал-то?
— Кто, кто... Муртазеки, что меня караулили, — с деланным равнодушием отозвался Ассур. — Дескать, попрятались казаки по землянкам да норам, даже нос высунуть боятся... точно земляные червяки. Будто бы только на мелкие отряды нападать решаются, а дичь покрупнее им не по зубам. Мол, не казаки, а пугливые серны... Что-то в этом роде.
Иванников внешне оставался спокойным, но от внимания Ассура не ускользнуло, как вздуваются и перекатываются крупные желваки на его скулах и под челюстью.
— Бг'ехуны, глупые и хвастливые! Хвастливые глупые бг'ехуны! — наконец выдавил из себя атаман. — Да эти обезьяны сами боятся моих соколов до обмог'ока! Только и умеют, что вег'ещать: «Мы велики! Мы достойны восхищения! Достойны восхищения, как ни один наг'од на земле! Мы все так говог'им — значит, это пг'авда!» А у самих за душой ничего, кг'оме глупых слов и цепких вог'овских лап. Уж такие азиаты! Клептоманы известные: что плохо лежит, не могут не стянуть: дг'угое и не нужно, а все укг'адет... Однако надо их пг'оучить, чтобы впг'едьне забывались да помнили получше... Как, го-вог'ишь, они нас называли?.. Пугливыми сег'нами, кажется?
— Да, да. А еще червяками, земляными червяками, — напомнил Ассур. — Ну и другими разными кличками. Стыдно даже повторять.
— Эй, есаул! — рявкнул атаман и, дождавшись, когда в землянку заглянул длинный как жердь казак с унылым лицом и одним только, но, однако ж, страшно заспанным, глазом, приказал: — Кончай д'гыхнуть, чег'тов сын! Поднимай всех хлопцев, пог'а за дело! Что «Владимиг' Иванович»?! Я уже шестьдесят годков как Владимиг' Иванович! Чтоб у меня через пятнадцать минут все налицо тут были! Одних только тяжелораненых не трожь, а котог'ые легко — всех в стг'ой! Да живей повог'ачивайся-то, свинячье ухо! Чтоб тебе не довелось, лежебоке, поутг'у стакан водки выпить! Геть отсель!!!
— Ну, много чег'ез полчаса выступим, — обратился он уже к Ассуру, как только длинный есаул скрылся. — Давай, живописуй диспозицию.
Нунций в нескольких коротких словах рассказал, что требовалось от казаков; Иванников крякнул и решительно хлопнул ладонью по столу:
— Добг'о. Кажись, все пг'едусмотрел. Что ж, покуда есть вг'емя, давай на посошок. Да и встг'ечу заодно обмоем. Кто знает, доведется ли еще увидеться после сегодняшнего!
— Ага. Вот это дело! — с готовностью согласился Ассур. — А то меня от местного щербета уже с души воротит. Голову опять же подлечить неплохо.
— Что, загостился у пг'оклятых нехг'истей? — понимающе ухмыльнулся атаман, выуживая из-под лавки пузатую бутыль с мутноватой чачей и щедро разливая содержимое по глиняным кружкам. — Да, у меня не то что у этих поганцев — воды не глушим. Как говог'ится:
— Эге-ге-ге, земляк! Да ты хват, как и пг'ежде! — прибавил Иванников, видя, как Ассур, нимало не поморщившись, выпил до дна кружку величиною с полкварты и хватил ее потом вдребезги. — Важно сивуху дуешь! Тянешь пенную молодецки! За это люблю! Однако на этом и будет. На-ка вот, лучком закуси... Конечности должны оставаться крепкими, а глаз — метким. Не г'овен час...
— Брось, Иваныч! Не каркай! — прервал его нунций. — Да и не впервой нам смотреть в глаза смерти...
— Тебе-то легко говог'ить, — со вздохом отозвался атаман. — И Спаситель, когда помирал в Страстную пятницу, отлично знал, что восстанет к жизни в Светлое воскресенье...
— Это ты к чему? — удивился Ассур.
— Да к тому, что у тебя, похоже, как и у кошки, девять жизней! — сказал Иванников, вновь хитро усмехнувшись в усы. — В позапрошлом годе тебя, коли помнишь, уж хоронили... Впг'очем, болтали всякое: одни говорили, что ты помер, другие — будто жив...
— А сам-то ты как полагал? — поинтересовался Ассур.
— Сам я не вег'ил ни тем, ни дг'угим! — важно ответил Иванников.
— Ага, это понятно... — ничего тем не менее не поняв, заметил Ассур. — Ну а тебя, Владимир Иваныч, каким макаром угораздило попасть в лапы к рассобачьим бандарлогам?
— Хх-хех! — с досадой и несколько даже смущенно крякнул атаман. — По глупости, Жог'ж! По глупости. С хлопцами паг'тию хищников у пег'евала сторожили, да вместо того сами же и угодили в засаду. И ведь пг'обились уже было! Да тут нелегкая угог'аздила меня обг'онить кисет — а в нем и тг'убка с табаком и зажигалка...
— Ну и что? — не сразу сообразил Ассур.
— Как это что?! Тг'убка-то андег'соновская, да и огниво от Дюпонта! Шутка тебе! Не-ет, думаю, стой! Не хочу, чтобы и тг'убка досталась вг'ажьим выползням! Она со мной, почитай, с самой золотоог'дынской кампании неотлучно — и на мог'ях, и на суше, и в походах... Вот и нагнулся и стал отыскивать ее в траве. Тут поганые набежали... Остальное тебе известно.
— Уж да-а!.. — протянул нунций. — Чего тут скажешь? Знал бы раньше, может, и не полез бы спасать твою глупую задницу! Ты мне вот что лучше скажи: сколько бойцов с собой возьмешь?
— С полета хлопцев будет. Добг'ые войны... Эх, кабы были тут с нами Балабан, да Голопупенко, да Жила... Помнишь, Жог'ж, Мокия Жилу?
— Как не помнить. А что не так с Жилом?
— О, все так! Мокий наш — чтоб его на том свете сатана пялил! — осчастливлен свег'х всякой мег'ы, более, чем может пожелать себе любой благог'азумный человек...
— Помер?
— Хуже. Женился!
— Бедняга Мокий! — согласился Ассур. — Он, конечно, был пьяница и развратник, и вообще негодяй, каких мало, но все ж таки не заслужил столь тяжкой участи.
— А какой казак был! — подхватил Иванников. — Таких богатыг'ей нынче уж нет...
— Ну а жена? — поинтересовался Ассур. — Стерва?
— Разве дг'угие бывают? — пожал плечами атаман.
— И то правда, — вздохнул Ассур. — Хотя рассказывают, будто...
— Сказки! — отрезал атаман. — Пустые побасенки! Господи Боже мой, за что такая напасть на нас гг'ешных! И так много всякой дг'яни на свете, а ты еще и женок наплодил! Нет, будь, пг'имег'но, я Аг'хипастыг'ь, — чего обог'они Боже, — я бы пег'евешал всех тех дуг'ней, что позволяют себя седлать бабам. Надобно чег'т знает как возлюбить ближнего — тем более бабу! — чтобы выдег'живать его общество! Что меня касаемо, мне вполне довольно и собственного, а пг'идет час — обойдусь и без него... Да-а, от так от, Жог'ж, от так от... А ты, стало быть, пашешь нынче на эскувитов...
— Тебя, похоже, это не слишком удивляет? — в свою очередь спросил нунций.
— Конечно нет. Слава Богу, не пег'вый год знакомы — сколько помню, ты всегда был пг'иг'ожденный человекоубийца.
В этот момент в землянку вновь заглянул одноглазый есаул и доложил, что хлопцы готовы выступить.
— Так пог'а и нам по машинам, — сказал Иванников, поднимаясь с деревянной скамьи. — Тг'яхнем стаг'иной, Жог'ж! Покажем бесовым детям, что значит казацкая сила!.. Эх, давно ли поганые называли меня не иначе как «Муслимун-каюк», а это по-ихнему — «Басуг'манская погибель», — пояснил атаман, — а ныне вот — пугливой ланью кличут...
— И еще червяком! Земляным червяком! — не преминул уточнить Ассур, нетерпеливо проверяя снаряжение.
Иванников в ответ только усмехнулся. И кривая усмешка эта не предвещала ничего хорошего непочтительным муртазекам.
— Ну, дог'ожка — пьяный бес ездил! — чуть слышно ворчал и бубнил старый дебелый атаман, пробираясь следом за Ассу-ром по горной тропе к аулу. — По этаким местам только душу спасать бегать. Уж эта мне Азия! что люди, что дог'оги — никак нельзя положиться! Подлетели бы мигом на твоей амфибии — и вся недолга... Откуда тут локатог'ам взяться? Ничего же пеленг не дал...
Ассур не отвечал, ему было не до того — звезды потускнели, а небо стремительно приобретало светло-зеленый бутылочный оттенок; близилось утро, и восток готовился вот-вот зарозоветь, предвещая неумолимый восход. Нунций помнил, что первые же лучи солнца явятся вестниками смерти; все мысли его сосредоточились только на этом, и каждая убегающая секунда заставляла вздрагивать и прибавлять шаг.
Вот наконец оба друга вступили в селение, и Ассур рванулся вперед столь быстро, что Иванникову и вовсе пришлось перейти на бег.
— Да не гони ты так, чтоб тебе лопнуть, поганцу! — громким шепотом взмолился атаман. — Все одно еще четвег'ть часа до сг'оку! Не начнут пг'ежде хлопцы. Куда тебя чег'ти-то несут, оглашенного?
Но нунций будто не слышал его и все только ускорял шаг, не сводя глаз с мерцающего кровавым огнем окна тейповой башни. Поэтому, когда он внезапно и резко остановился метров за тридцать до древнего сооружения, атаман едва не налетел и не сшиб друга с ног.
— Вот же шебутной дьявол! Лембой скаженный! — тяжело пыхтя и отдуваясь, ругнулся старик вполголоса. — Столбняк на тебя напал, на очумелого? Пг'ячься, ирод! Не г'овен час, заметят поганые — вся кутег'ьма коту под хвост!
Ассур опомнился и, пригнувшись, примостился подле атамана за остатками невысокой каменной стены.
— Чег'ез шесть минут начнется, — сообщил Иванников, сверившись со своим наркомом.
— Сбегаю гляну, все ли на месте, — сказал Ассур и бесшумной тенью скользнул к подножию башни.
Как он и предполагал, альпинистский пояс в целости и сохранности лежал под обломками сланца; тянущуюся вверх от него тонкую стальную нить, почти не различимую на фоне серого базальта., также никто не заметил либо просто поленился убрать, рассчитывая сделать это утром, — пока все складывалось по плану и даже как нельзя лучше. Ассур вернулся к укрытию и стал ждать, не отрывая взгляда от наркома. Теперь ему казалось, что проклятое время остановило свой бег, умерло или, по меньшей мере, погрузилось в летаргический сон.
Неожиданно ночную тишину прорезали леденящие душу не то вопли, не то визги; нестерпимо-пронзительные завывания с каждой долей секунды раздавались все ближе, становились все громче и противнее, пока даже плотно зажавшим уши нунцию и атаману не стало казаться, будто их барабанные перепонки вот-вот не выдержат и лопнут, — ошибиться было невозможно, то пели «сбрендившие ведьмы», только эти реактивные снаряды имели неприятную способность издавать столь омерзительные и немелодичные звуки.
Буквально через несколько мгновений окрестные горы тяжко содрогнулись, и границы первой, самой нижней террасы Шароя озарились яркими сполохами оглушительных взрывов — целые соцветия и грозди их расцвели со всех трех сторон селения и на некоторое время обратили ночь в день.
Оба друга загодя надели защитные очки, поэтому без опаски наблюдали за буйством огня, но скальная порода под ними судорожно вздрагивала и сотрясалась от разрушительной тектоники, так что невольно возникало желание ухватиться за камни. Впрочем, уже спустя десять секунд шквальный обстрел прекратился столь же внезапно, как начался, и над горами вновь повисла звенящая тишина.
— Чего-то быстро твои бойцы отстрелялись, — с беспокойством прошептал Ассур.
— Как быстг'о? — возмутился атаман. — Сколь боепг'ипасов выдал, столь и выпустили. Ты ж нам всего семь «ведьм» отслюнил, жадоба!
— Так больше у меня и не было, все отдал... Ага! В атаку пошли! — удовлетворенно кивнул нунций, заслышав короткие трели автоматных очередей.
— Слышу, что пошли, — проворчал Иванников, — а поганые-то что ж? Не видать покуда...
Но аккурат в этот самый момент входное отверстие башни, расположенное на уровне четвертого яруса и до сей поры зиявшее черной беззубой впадиной, озарилось зловещим багровым светом и выплюнуло разом несколько десятков муртазеков. Все они, подобно диковинным паукам, неправдоподобно ловко спускались на длинных веревках, и очень скоро у мегалитического основания образовалась целая шайка вооруженных до зубов гвардейцев.
Ассур принялся торопливо считать их — вышло пятьдесят девять человек... Нет, шестьдесят — еще один, последний (вероятно, командр-онбаши) спустился вниз и прокаркал какие-то отрывочные команды. Немедленно двое муртазеков отделились от толпы и замерли у подножия башни, а остальные привычной рысью дернули следом за командиром к нижнему уступу аула.
— Сатана! — вполголоса выругался Ассур. — Имам уверял, будто башню стережет целая сотня! Значит, внутри осталось не меньше сорока этих шайтанов. Да еще, вон, двоих караулить нарядили...
— А ты думал, они так вот всё кинут и в полном составе моих соколов встг'ечать попг'утся? — хмыкнул атаман. — Что они, одуг'ели нешто? Чай, не вовсе малахольные!
— Вижу, вижу... Придется слегка подкорректировать наш план...
— Ничего ког'... тьфу!., менять не надо, — оборвал его Иванников. — Слушай сюда: я сейчас по-быстг'ому сниму эту двойню, а ты не мешкай, ползи спасать свою... гхм!.. своего свидетеля, будь он неладен!
— Давай вместе, — тут же предложил Ассур.
— Не суетись! — оборвал его атаман. — Двое их тотчас настог'ожат, еще с испугу шмалять начнут. Действуем согласно утвержденной диспозиции. Позже, как договаривались, я подтянусь.
— Да в башню-то как ты после попадешь?
— Слепой, чи шо? Вег'евки-то остались, эвон висят. Чего головой качаешь? Залезу, не боись! Не столь уж я и тяжел, — сказал атаман, с некоторым сомнением оглядывая собственное, почти равновеликое вширь и ввысь тело. — Взлететь, как пух от уст Эола, конечно, не взлечу, однако... Ну, довольно языками чесать! Пошел я...
Иванников отстегнул саблю и заткнул ее сзади за пояс, туда же, чтобы не было видно, запихнул и два допотопных пистолета-пулемета, слегка встряхнулся — не брякает ли чего, затем медленно поднялся во весь рост и не спеша направился в сторону башни.
Двое караульных заметили атамана не сразу, но как только заметили, тут же направили на него винтовки, возбужденно заболботали о чем-то на своем тарабарском наречии и двинулись навстречу. Это было явной ошибкой с их стороны — Иванников, все так же не торопясь, поднял вверх руки и широко осклабился. Через несколько секунд оба ствола уперлись ему в грудь, а муртазеки по-прежнему не унимались, радостно верещали, перебивая друг друга, и только что не облизывались — ну совсем гавайские каннибалы, впервые узревшие упитанного капитана Кука. Ассур даже не успел разглядеть, как все произошло: вот муртазеки еще тычут в атамана винтовками, а вот уже головы их стукаются друг о дружку с поразительно громким треском, оба караульных отлетают в стороны, будто кегли, а Иванников продолжает идти вперед, почти не замедляя шага.
В следующую секунду нунций уже был рядом и крепил на талии альпинистский пояс.
— Лезь не раньше, чем прогремит взрыв, — напомнил он, приводя в действие механизм подъема, — иначе может накрыть камнепадом. И не геройствуй! Отвлеки на себя внимание и затаись!
— Давай двигай! — досадливо отмахнулся атаман. — Сам поостег'егись, не то чухнуться не успеешь, как в кущах блаженных окажешься! Ну а угодишь в пекло, так нас помяни...
Последние слова атамана Ассур уже не расслышал — трос поднял его к четвертому уступу тейповой башни и продолжал тащить все выше. Нунций тревожно оглянулся назад, на восток, туда, где изломанный край горной гряды уже окрасился алым — до восхода солнца оставались считанные мгновения. Кровь болезненно пульсировала в области затылка, стучала у него в висках, а глаза периодически застилала какая-то багровая мгла; с дальних подступов к аулу доносились звуки выстрелов, все более приглушенные — казаки выманивали гвардейцев из Шароя. Десятый уступ, одиннадцатый... — первые солнечные лучи позолотили верхушку башни и стали быстро разливаться по всей пирамидальной кровле; еще несколько секунд — и они спустятся ниже, достигнут расположенной под ней узкой бойницы. Вот наконец последний, тринадцатый уступ — нунций добрался до него почти одновременно со светом, но все же чуть раньше, самую малость. Он принялся лихорадочно срывать с пояса небольшие брикеты пластида, лепить их на камни вокруг оконной прорези и втыкать гильзы запалов. Установив четвертый детонатор, Ассур разблокировал спусковой механизм, спрыгнул на двенадцатый ярус и, таща за собой трос, отбежал по карнизу как можно дальше в сторону. Так, теперь главное не суетиться — все должно произойти моментально, чтобы никто не успел опомниться, но и предельно четко. Ассур мысленно сосчитал до трех и нажал на кнопку дистанционного взрывателя...
Грохот потряс допотопное строение почти до основания, целый водопад обломков обрушился вниз, едва не задев вжавшегося в стену Ассура; с десяток мелких кусков кладки все ж таки чиркнули по его одежде, но вреда не причинили. Хуже было другое — нунций вдруг почувствовал, что его больше ничто не держит и он падает — тонкий стальной трос перебило взрывом. Лишь в последнее мгновение он успел вцепиться в тот самый карниз, на котором только что стоял, и повиснуть на руках.
Сатана! Еще немного — и все пойдет наперекосяк! Эффект неожиданности! Какой теперь, к дьяволу, эффект неожиданности, когда болтаешься, будто сопля под носом у противника... Ассур тщетно поискал опору для ног, затем с рычанием подтянулся, мысленно благодаря Бога за то, что на руках его вакуумные перчатки — в противном случае ему никогда не удержаться бы за гладкий базальт, — и чудом заполз на карниз. Обрывок троса болтался всего в метре над его головой, но, даже и ухватившись, даже и в перчатках с присосками, удержаться за него не имелось никакой возможности — стальная нить была чересчур тонкой. Ассур отстегнул бесполезный теперь альпинистский пояс и в раздражении швырнул вниз, затем распластался на стене и в бессильной ярости предпринял отчаянную попытку дотянуться до карниза-пандуса последнего, тринадцатого уступа проклятого зиккурата. Неожиданно с его вестибулярным аппаратом что-то приключилось: нунций зажмурился и ему явственно представилось, будто стена под ним меняет наклон с умеренно вертикального на почти горизонтальный — и вот уже это вовсе и не стена, а чуть покатый каменный склон... Нунций поднялся на четвереньки и быстро пополз вперед, столь же легко и просто, как это проделывает жук-короед, карабкающийся по стволу дерева. Едва он достиг дымящегося провала, зияющего на месте прежней бойницы, и вцепился в рваные выступы кладки, как все немедля вернулось на свои места — мир вновь совершил кувырок и занял естественное положение. Не теряя более ни секунды, Ассур рыбкой нырнул в пробоину, сшиб на лету какой-то неведомый и пребольно стукнувший его в плечо предмет и приземлился в кромешной темноте на каменные плиты внутри башни.
Молниеносный перекат в сторону — и он уже стоит на полусогнутых ногах, настороженно поводя из стороны в сторону настроенным на максимальный, «убойный» режим парализатором «кромвель» с миниатюрным, но довольно мощным подсвечивающим устройством. В первое мгновение он испугался, — ему вдруг показалось, что темница пуста, — но чуть слышный звон цепей, раздавшийся в левом углу помещения, моментально привел его в чувство. Ассур бросился на звук и немедленно споткнулся обо что-то мягкое и большое; направив вниз «Кромвель», он обнаружил распростертую на полу недвижную фигуру: внушительные габариты и повышенная волосатость не оставляли сомнений — это был Муса. Голову великану придавил здоровенный обломок базальта. Ассур пнул для верности поверженного монстра в бок — никакой реакции, вот и ладно...
Вблизи, в ярком луче света тело Алимпты показалось ему еще более истерзанным, чем раньше; она висела на стене, прикованная цепями за кисти рук так, что ступни чуть-чуть не доставали до пола. Вокруг мелом была выведена некая геометрическая фигура, смахивающая на пентаграмму. Когда он приложил ладонь к ее шее, чтобы проверить пульс, девушка слегка вздрогнула и едва слышно застонала — жива! Всеми силами стараясь сохранять хладнокровие, а значит, и ясную голову, Ассур нащупал кольца, за которые крепились концы цепей, и с силой дернул — глубоко вбитые в камень штыри не поддавались. Пока он возился с парализатором, переключая его в термоионный режим, откуда-то с нижних этажей стали слышны гортанные вопли, а после донеслось гулкое и раскатистое эхо выстрелов. Это хорошо — значит, атаман добрался-таки до «чег'товых басуг'ман», и тем покуда некогда разбираться, что там такое громыхнуло над их головами. По крайней мере минут на пять старик сумеет отвлечь муртазеков. А больше ему и не надо...
Оплавленные звенья распались, и Ассур, уронив парализатор, осторожно подхватил Алимпту на руки; признаков жизни она больше не подавала, но нунций знал, что она не умерла — не должна, не может вот так вот просто умереть в последний момент, когда спасение уже совсем близко...
Он понес девушку к пролому в стене, доставая на ходу пульт управления аэроморфом и стараясь в то же время не потревожить лишними движениями Алимпту. Да, несомненно, она была жива, он буквально всей кожей, каждой клеткой чувствовал пульсацию ее крови... Но Боже мой, как же она истерзана! Ни одного живого места... Даже хорошо, что она все еще без сознания — боль должна быть просто невыносимой...
Вызвать аэроморф — не самая удачная идея: Ассур лучше, нежели кто-либо другой, знал, что каждый хоть сколько-нибудь значимый укрепленный пункт в имамате защищен скрытыми шахтами с самонаводящимися ракетами «земля-воздух». Любая неопознанная цель немедленно сбивалась. Однако выбора теперь у него не было — альпинистского снаряжения он лишился, а нижние этажи башни заняты муртазеками.
Ассур нажал кнопку вызова — что за черт! — на пульте загорелся красный сигнал. Он нажал еще раз — аналогичный результат. Это значит, машина вне зоны досягаемости... Как такое возможно? Они же оставили амфибию не далее километра от селения! Рельеф местности? Проклятые горы! Ассур надавил на кнопку еще и еще раз, но все без толку.
Легкий шорох за спиной заставил его обернуться, а обернувшись, машинально отступить на два шага назад — посреди узилища, страхолюдный, будто Голиаф из Гефа, возвышался окровавленный бородатый гигант и с жутковатой усмешкой безумия разглядывал нунция и безжизненно повисшую на его руках Алимпту.
Видимо, голова у достойного Мусы крепче, чем можно было предполагать, подумал Ассур и с досадой вспомнил о столь опрометчиво оброненном парализаторе — теперь его сжимала правая лапа монструозного создания. Ладно, первым делом надо опустить Алимпту, решил нунций, медленно нагибаясь. Ублюдок не подозревает о спиноидном жилете, так что еще не все потеряно...
— Вай! Стой, как стоишь, дорогой! — продолжая нехорошо ухмыляться, прогундосил Муса и отрицательно покачал башкой. — Торопиться не надо! Чуток погодить надо!
Ассур принужден был так и застыть в полусогнутом положении с Алимптой на руках, и, пока он лихорадочно соображал, что бы такое предпринять, улыбка великана становилась все шире и плотояднее — он явно наслаждался ситуацией. Неожиданно раздался резкий короткий свист, радостный оскал на роже чудовища разом поблек и сменился какой-то недоуменной и даже обиженной гримасой, и без того выпученные глаза округлились еще больше, вылезли из орбит, а в следующее мгновение голова его накренилась, скособочилась, отделилась от туловища и с глухим стуком брякнулась на пол. Из обрубка шеи брызнул целый фонтан крови, и из-за неестественно медленно заваливающегося обезглавленного тела показался Иванников.
— Весь боезапас г'асстг'елял! — недовольно проворчал атаман, вытирая изогнутый дамасский клинок льняной тряпицей и захлопывая ногой люк в полу. — Ну, а у тебя тут как дела?
— Хорошо, — несколько охрипшим голосом ответил Ассур. — Что внизу?
— А внизу плохо! — все так же ворчливо отозвался старик. — Подкрепление подоспело к поганым... Чег'ез этих-то, что там куковали, я, как видишь, пг'обился, да сейчас все одно мы с тобой, как волки в овчарне... Жива? — спросил он чуть погодя, кивая на Алимпту, которую нунций продолжал бережно держать на руках.
Ответить Ассур не успел, ибо как раз в этот момент позади него, снаружи башни послышался шум крыльев и возмущенный клекот. Ассур быстро отскочил в сторону от пролома, положил наконец девушку на усыпанный битым щебнем пол и развернулся, заслоняя ее собой от новой неведомой опасности. На багровом фоне величественно восходящего светила маячили два четырехкрылых силуэта — Мункар и Накир. Крича, будто рассерженные стервятники, ангелы стремительно снижались прямо к зияющему в башне пролому.
Ассур грязно выругался и кинулся к трупу Мусы, в руке которого все еще был зажат его парализатор; атаман вновь выхватил вложенную было в ножны саблю и с довольным уханьем взмахнул ею крест-накрест перед собой. Подраться им, однако, не пришлось — откуда-то сверху черной молнией прянул еще один — третий — крылатый силуэт, и оба небожителя закувыркались в воздухе, отчаянно закудахтали, словно куры, подвергшиеся нападению коршуна, и тут же порхнули в разные стороны, теряя перья и оглашая эфир звуками, походящими на вой подбитых истребителей.
Нунций предостерегающе поднял руку, унимая изготовившегося к бою Иванникова, а в узилище, тяжело взмахивая огромными нетопыриными крылами, влетел рогатый Махаон-Дипсад собственной персоной... Он же, как не без основания предполагал Ассур, и Тутивилл Мастема.
Махаон с тихим шелестом сложил крылья, внимательно и настороженно оглядел нунция и атамана, издал какой-то нечленораздельный, напоминающий блеяние, горловой хрип, а затем деловито направился к лежащей на камнях Алимпте, слегка припадая на левую ногу и помахивая чешуйчатым хвостом.
Когда Махаон нагнулся и предельно осторожно подхватил на руки девушку, Ассуру вновь пришлось буквально силой останавливать Иванникова, который возмущенно засопел и, казалось, готов был немедленно кинуться на козлоподобное существо. Махаон же спокойно прошествовал обратно к пролому, расправил крылья и изготовился взлетать; в последний момент перед тем, как броситься с башни, он внезапно обернулся к нунцию, хитро подмигнул красным глазом и прошипел, точно дружелюбная кобра:
— Спокойствие, только спокойствие! С ней все будет в порядке. Не впервой — оклемается. А через недельку и совсем будто новенькая станет. На Лилит вообще все мигом заживает. Как на кошке. Точнее, на ягуаре... Ну а здесь... а здесь вы уж, того... как-нибудь без нас справляйтесь, сами уж как-нибудь... хе-хе!
— Сколько, говоришь, внизу муртазеков? — поинтересовался Ассур, оставшись вдвоем с атаманом. — С полсотни? И только-то? Ну что ж, повеселимся...
— Еще как! — ответил Иванников, открывая напольный люк. — Отганнибалим поганых по полной! Будет о чем вспомнить!
«Элли внимательно разглядывала смешное разрисованное лицо чучела и удивилась, видя, что оно вдруг подмигнуло ей правым глазом».
Когда Горин увидел ее на пороге редакции, он сразу понял, что погиб. Можно было назвать это любовью с первого взгляда, не окажись все гораздо сложнее.
— Я не ошиблась? — спросила гостья. — Газета «Московская страшилка»?
Эта женщина была идеалом Юрия Горина. Именно такое лицо он искал всю жизнь, именно эти черты находил по отдельности в какой-нибудь встречной и тогда влюблялся в нее целиком — за одну лишь черту. И вот наконец свершилось! Будто кто-то составил со слов Горина фоторобот воображаемой возлюбленной, максимально приближенный к оригиналу. Женщина его мечты стояла в дверном проеме и смотрела на него, чуть откинув голову назад и сощурившись от яркого света. В эти утренние часы солнце вовсю веселилось в помещении редакции, разбиваясь об оконные переплеты и укладывая на пол плоские золотые плиты.
— Ну и название для газеты, скажу я вам! — заявила незнакомка, грациозно прошла к столу, отодвинула кресло и села, положив ногу на ногу.
— Не я придумал, — буркнул Горин, невольно глянув на восточную стену помещения, за которой располагался кабинет главного редактора.
Со стороны Горин производил впечатление сдержанного, немного угрюмого, смертельно занятого журналиста, в то время как внутри у него все кипело от восторга.
Женщина осматривалась, обживая глазами незнакомое пространство, а Горин рассматривал ее. Ему хотелось, чтобы эти мгновения длились и длились... И если существует загробная жизнь, какой-нибудь там рай, то именно таким он и должен быть: утро, яркое солнце в окнах, а в кресле напротив — она.
Ей было около тридцати — ровесница Горина, плюс-минус год-два. Стройное, сильное тело, точеные ноги, высокая грудь. Короткое летнее платье василькового цвета. И таинственная пурпурная тьма — там, где за его краем смыкались линии ног... В сущности, идеал Горина был вполне конкретен: гостья была похожа на Аню, его детскую любовь, и во всех встречных красавицах он подсознательно искал именно ее черты.
— У меня к вам один вопрос... — начала незнакомка. — В вашей газете я прочитала статью. Тема меня очень заинтересовала, и я бы хотела поговорить с автором.
Она положила на стол номер газеты, разгладила его ладошкой. Горин отметил, что у нее нет обручального кольца. Сам он не так давно расстался с очередной невестой и снова стал мужчиной ищущим. Если бы к нему пришел кто-то другой, например, какой-нибудь пенсионер, то Горин нашел бы способ вежливо выпроводить его, но сейчас он изобразил на своем лице крайнюю заинтересованность.
Горин считался хорошим знатоком женской психологии, что помогало ему сравнительно легко добиваться побед на любовном фронте. Друзья частенько обращались к нему за советом. С мягкой улыбкой глядя на красавицу, Горин лихорадочно соображал, обдумывая план грядущей атаки. Главным было, конечно, заинтересовать незнакомку, удержать ее внимание и заручиться ее телефоном.
Вытянув шею, Горин заглянул в газету и почувствовал волнующий запах сирени. Разглядев заголовок, он возликовал: перед ним была его собственная статья! Он написал ее месяц назад, решившись наконец придать гласности не изысканные фантазии, не чьи-то сомнительные небылицы, а свои кровные воспоминания.
— Это мой материал, — скромно сказал он, со стороны оценивая эффект, который произведут эти тихие, но значимые слова.
Эффект оказался совсем не тот: он был настолько неожиданным, что Горин сразу забыл о своих донжуанских планах. Женщина пристально посмотрела на журналиста, подняла палец и как будто обвела в воздухе контур его лица. Вдруг всплеснула руками и рассмеялась.
— Тогда ваше имя должно быть Юрий, — сказала она, — а статья подписана «Георгий Гаранин».
— Это мой псевдоним. Но откуда вы... — Горин, что называется, не верил своим ушам. — Так вы... Аня?
Женщина, которая сидела перед ним в кресле, смеясь и болтая ногой, была вовсе не собирательным образом его первой любви, а самой этой любовью.
— Анна Вихрова, — она протянула руку через стол.
— Юрии Горин, — Горин сжал ее ладонь. — Только я не знал вашей фамилии.
— Мы были на «ты», Юра. — Анна выдернула руку и помахала в воздухе длинными пальцами. — Ну, и клешня, скажу я тебе! Каким спортом занимаешься?
— Боксом. Занимался в университете, давно... Сколько же лет прошло?!
— Двадцать. Как и сказано в твоей статье. Я поняла, что это написано кем-то из наших или с его слов. Но я не сразу тебя узнала.
— И я тоже. Смотрю: вроде бы похожа... Так, значит, тебя серьезно все это интересует?
Анна взяла со стола газету и приблизила ее к глазам. Горин понял, почему она щурилась: женщина была близорука, но очки носить не хотела. Он почувствовал себя мерзавцем. Получилось, что с той единственной, которую, может быть, он только и любил настоящей любовью, он просто планировал завести заурядный романчик.
Анна стала читать, нарочито низким, страшным голосом:
— «...И тогда пугало дернуло головой, которая была сделана из старого треснутого чугунка. Глаза его засветились. Пугало со скрипом согнуло руку и посмотрело на свою ладонь, сделанную из корня сорняка. Казалось, что лицо его выражало удивление. В этот момент шест, на котором стояло пугало, треснул вдоль, и пугало выпрыгнуло из земли, у него как бы образовались ноги. Пугало сделало несколько пробных движений этими ногами, будто танцуя на месте и, не глядя на ребят, устремилось прочь, вошло в кусты смородины и зашелестело в них. Дети стояли как вкопанные, с ужасом глядя, как идет сквозь кусты смородины то, что несколько минут назад было обыкновенным огородным пугалом. Долго еще была видна шляпа, возвышаясь над кустами, шляпа, надетая на старый, черный, треснутый чугунок...»
Прочитанный вслух текст показался Горину убогим, он заметил по крайней мере две стилистические ошибки.
— Разве ты видел все это? — спросила Анна.
— Нет, конечно! Это же Игорь рассказывал. Все сразу убежали, как только пугало ожило. А он остался.
— Смельчак, ничего не скажешь...
— Нет, просто он не мог пошевелиться от страха. Вот и получилось, что Игорь — самый смелый из нас.
— Кстати, ты видишься с кем-то из ребят?
— Нет, — сказал Горин.
Он исповедовал старомодный принцип: никогда не врать, предпочитая пользоваться фигурами умолчания. Поскольку Анна употребила слово «ребята», Горину удалось избежать лжи.
— И Марину ты не видел?
Горин отвел глаза, чувствуя, что краснеет.
— Нет, — ответил он. — Очень давно не видел.
И это было правдой, потому что «давно» — смутное и растяжимое понятие.
— А сундук? — переменила тему Анна, и Горин облегченно вздохнул. — Он по-прежнему там?
— Думаю, сундук колдуньи так и лежит в земле уже двадцать лет.
— Тебе ни разу не пришло в голову его откопать?
— Да я уже и место давно забыл.
Анна помолчала.
— Значит, ты все-таки веришь в пугало? — спросила она.
Горин посмотрел на нее с удивлением.
— Никакого пугала не было, — сказал он. — То есть, конечно, оно было, но никуда не бегало.
— Что-то я не понимаю... Не веришь, а пишешь.
— Ну и что? Это ж моя работа.
— А как же ты объяснишь все то, что произошло?
Горин пожал плечами:
— А ничего не произошло. Просто мы выпили неизвестно что. Эту бурду, которую сварили по рецепту колдуньи. Наверное, сильно действующий галлюциноген. Я именно так все себе и объясняю.
— В статье ты об этом не написал.
— Ну, статья есть статья. Пусть читатели думают, что дети и вправду столкнулись с каким-то необъяснимым явлением, с потусторонним миром и так далее. На то мы и «страшилка».
Анна задумалась, прикрыв ладонью глаза. Затем проговорила с глубоким убеждением:
— Вот что я тебе скажу. Пугало было. И пугало есть. Я видела его не один раз. И ты, я уверена, сам его еще увидишь.
Горин закусил щеки, чтобы не улыбнуться. Если она говорит серьезно, то он влюблен в сумасшедшую.
— А дом-то ваш в деревне цел? — спросила Анна.
Горин окончательно убедился в том, как странно она себя ведет: прыгает с темы на тему и не может сосредоточиться.
— Цел, куда ему деться? Только я давно в деревню не езжу.
Вспомнив о том, при каких обстоятельствах он последний раз был в деревне, Горин смутился и снова покраснел. У него была редкая способность быстро и сочно краснеть: именно поэтому он и стремился к формальной честности.
Анна внимательно посмотрела на Горина.
— Мы-то наш дом продали давно, — сказала она.
— Я знаю.
Анна вдруг замолчала, возникла неловкая пауза. Горин предложил ей кофе — хороший способ продолжить беседу. Он вышел на кухню, включил кипятильник. Конечно же, он хорошо помнил, как следующим летом снова приехал к бабушке отдыхать, а в доме, где жила Аня, были уже другие люди. Горин и не пытался искать ее. Это сейчас, разменяв четвертый десяток, ты можешь подойти к кому угодно и небрежно сказать:
Ну, не к кому угодно, конечно... Не к Марине, например... Но тогда Горину было двенадцать лет. Он не только не мог представить, что и у кого спросить, но и что сказать самой Ане, когда он ее, допустим, найдет.
Теперь она сидела в его рабочем кабинете, и Горин отдал бы все, что имел, только бы видеть ее каждый день. Правда, имел он немного, и все его состояние на данный момент выражалось, пожалуй, математически отрицательной величиной.
— Тебе с сахаром? — крикнул он через дверь, кода вода закипела.
Но Анна не ответила. Горин вышел из кухни, уже понимая, что произошло...
Он выскочил в коридор. Кнопка лифта светилась, на табло мелькали цифры: лифт ехал вниз. В вестибюле было еще два лифта, но они давно не работали. Горин бросился к лестнице. Выскочив на улицу, он увидел малиновую девятку, которая выруливала на проезжую часть. За темным стеклом мелькнул знакомый профиль... Надо же! Поймала такси и удирает... Горин кинулся к своей машине, но вспомнил, что и пульт, и ключи лежат в барсетке наверху.
Сбежала. Как она могла так поступить с ним: может, он ее чем-то обидел? Да нет вроде... Или ей не понравилось, как он себя вел: ведь он не мог оторвать от нее глаз, рассматривал ее ноги в гладких, объемных колготках, шарил глазами по ее шее и груди, даже под платье взглядом залез, в глубокую пурпурную тьму... Донжуан несчастный!
Горин задумался. Анна хотела поговорить о чем-то с автором статьи. Автор был перед ней. Они проговорили минут десять. Потом Анна ушла, не простившись. Тогда вопрос: о чем она с ним хотела поговорить? Какую информацию она от него получила, если этой информации ей оказалось более чем достаточно?
Горин припомнил весь разговор. Да нет, ничего особенного: просто обсудили случай с пугалом, и все. А может быть, дело вовсе не в том, что она хотела
Но сказала она только одно — то, что Горину показалось самым нелепым:
Но это же нонсенс! Если есть пугало, тогда есть и все эти потусторонние силы, которыми управляет сам дьявол. А если есть дьявол, то, значит, есть и Бог... Горин был убежденным атеистом и такой трактовки мироздания допустить никак не мог.
А что, если Анна не сама ушла из редакции? Почему он решил, что она поймала какую-то случайную машину? Можно ли так быстро найти частника на пустынной улице?
Допустим, в малиновой девятке был человек, который привез Анну, ждал ее, потом заставил поехать с ним... Шофера Горин видел только со спины и запомнил лишь одну деталь: у него были оттопыренные уши и вроде — он не мог утверждать наверняка — борода.
Размышляя, Горин поднялся в лифте, вышел в коридор третьего этажа. Редакция арендовала в этом огромном производственном здании два помещения: большое — для сотрудников и маленькое — кабинет главного. Плюс еще закуток без окон, где журналюги собственными силами оборудовали кухню. За остальными дверями располагались офисы других мелких фирм. Все это вместе некогда было крупным оборонным предприятием, здесь вершилось будущее страны и планеты, которое, в том предполагаемом варианте, так и не состоялось. Для Горина было загадкой, почему он работал в «Московской страшилке», а не, скажем, в «Вечерней Москве». Ведь он был хорошим журналистом, в университете ему прочили блестящее будущее. Сильный, ловкий, спортивный. Может и в морду дать при случае. Таким и должен быть прожженный репортер, эдакий журналист Фандор, который преследует своего Фантомаса — на земле, на воде, под водой и даже в воздухе! Несмотря на то, что никакого Фантомаса нет и весь этот Фантомас — всего лишь глюк комиссара Жюва... Но разве это имеет значение?
Вернувшись, Горин увидел, что в кресле, где только что сидела Анна, царит необъятная фигура главного редактора. Со своим редактором Горин находился в состоянии перманентной вялотекущей ссоры и давно бы сорвался и сказал ему все, что о нем думает, если бы редактор газеты «Московская страшилка» не был женщиной.
— Итак, Юрий Петрович? — Глаза редактора, как говорится, метали молнии.
— Остынь, Варвара Павловна, — мягко парировал Горин. — Вот, провожал посетителя...
То, что Горин бежал, прыгая через две ступеньки по лестнице, можно с некоторым обобщением назвать словом «провожал», да и слово «посетитель» можно в равной степени отнести как к мужчине, так и к женщине.
— Смею тебе напомнить, что ты сегодня дежуришь.
— Виноват! — Горин подобрался, как солдат перед капралом, чуть ли не щелкнул каблуками: теперь его опыт по части женской психологии исправно служил карьере журналиста.
— Итак... — начала Варвара, — Что я хочу тебе сказать? Вот уже месяц, как я ничего нового от тебя не видела. А ты у нас в штате и зарплату получаешь исправно. Где же твои сто строк в неделю?
— Это не важно, — возразил Горин. — В следующем месяце дам сразу две полосы.
— Посмотрим. И что касается последнего материала... Тебе не кажется, что это уже слишком? Ввиду специфики нашего издания, конечно, без фантазии не обойтись. Но тут ты просто перешел все границы. Неужели ты думаешь, что хотя бы один читатель поверит в эту пургу про пугало?
Горин вскипел. Внешне он оставался спокойным: его лицо выражало рассудительное внимание. Надо же так! Впервые за три года работы в газете написал правду — то, что пережил лично, а теперь это, оказывается, самый фантастический его материал.
— Я исправлюсь, — смиренно сказал он.
— Я бы не стала тебе припоминать, все-таки уже месяц прошел. Но сегодня был звонок. Мне это нервов стоило. А ты шатался неизвестно где. Вместо того, чтобы сидеть на телефоне.
— Может быть, я в буфет ходил — позавтракать? — на самом деле Горин бы сказал:
Варвара Гостюхина была не только главным редактором, но и хозяином еженедельной газеты, бренд которой, немыслимая «Московская страшилка», был зарегистрирован в Госкомпечати на ее имя. Варвара экономила каждый свой рубль.
— А кто звонил-то? — поинтересовался Горин, хотя ему, конечно, было на это наплевать.
— Профессор Ситников, из Гуманитарного университета. Его возмутил твой материал, он требовал, чтобы я раскрыла псевдоним автора и так далее.
— И что? Ты раскрыла?
— Еще чего! Я деликатно возразила, он настаивал. Ну, я и сорвалась, ты ж меня знаешь. В конце концов пришлось глотать валидол. Словом, — Варвара хлопнула себя по коленкам и тяжело поднялась на ноги, — даю тебе что-то вроде испытательного срока. Скажем, месяц, идет? И не сердись, пожалуйста. Как говорят американцы — ничего личного.
Перспектива оказаться на улице Горину, конечно, не улыбалась. Несмотря на то что в стране развелось огромное количество изданий вроде «Московской страшилки», безработных журналистов было еще больше. Оставшись один, Горин открыл файл безнадежного материала, присланного пожилым внештатником, и стал его править. В статье говорилось о верволках. Горин знал, что никаких верволков не существует, и внештатник, похоже, тоже об этом прекрасно знал. Поэтому и написано о верволках было коряво и неубедительно. Так Горину удалось скоротать часа два. Солнце за это время переехало в другое окно, уложив свои золотые кирпичи в северо-западном углу помещения.
В практичности, конечно, Варваре не откажешь: по распорядку, в их маленькой редакции весь день обязан был присутствовать один из трех сотрудников, готовый к срочной работе, он же исполнял обязанности секретаря. В действительности, удар профессора Ситникова, этого борца за раскрытие псевдонимов, должен был принять на себя сам Горин, если бы не прохлаждался с утра в буфете с бутылочкой своей любимой нефильтрованной «восьмерки». Уж он бы не стал скрывать псевдоним и сказал профессору пару ласковых слов. И, поскольку у Горина на редкость здоровое сердце, ему бы не пришлось глотать валидол.
Что-что, а пивка в охотку попить он, конечно, любил. С черноглазыми креветками, с упругой красной рыбкой, на худой конец — даже с крабовыми палочками, которые делаются, как известно, безо всякого участия крабов.
Жизнь журналиста била ключом: постоянное общение, конференции со всякими фуршетами, просто фуршеты безо всяких конференций. На этом тернистом пути ему частенько попадались женщины, готовые продолжить общение после фуршетов... Неудивительно, что, подходя к очередному выплатному дню, Горин порой не то что пивка попить — бензином свой старенький «каблук» был напоить не в состоянии. И вот теперь наконец он встретил ее — единственную. Встретил и тут же потерял.
Внезапно у Горина возникла идея. Между звонком таинственного профессора и визитом Анны могла существовать некая связь... Он набрал номер Московского гуманитарного университета и спросил, как найти профессора Ситникова. Через минуту Горин узнал, что в университете никакого профессора Ситникова нет. И никогда не было.
Горин хорошо помнил день, когда познакомился с Анной. Юра и раньше видел в деревне эту девчонку — и в прошлом году, и в позапрошлом, но не обращал на нее внимания и даже имени ее не знал. Родители привезли Юру к бабушке в самом начале июня, когда деревня была полупуста. Юра обошел все дворы, где жили его знакомые ребята. Никто еще не приехал, бабушки и дедушки ждали своих внуков со дня на день.
Юра смастерил скворечник, но не хватило материала и получился как бы скворечник в разрезе, из книжки «Сделай сам». Потом он пытался ловить рыбу в Клязьме, сидел на берегу под большой сосной, шлепая на шее слепней, и вдруг кто-то окликнул его.
Это была девчонка — девчонки Юру пока еще совершенно не интересовали.
— Поймал кого-нибудь? — спросила она, тут же присела на корточки, тряхнув косичками, и бесцеремонно залезла в его пакет.
Пакет, куда Юра складывал (вернее, собирался складывать, если бы поймал) рыбу, был совершенно пуст.
— Нет поклевки, — сказал он голосом взрослого, грубого рыбака.
Но девчонка не собиралась отставать. Вскоре он уже знал, что ее зовут Аня, что она тоже из Москвы, только сегодня приехала к бабушке с дедушкой и живет во втором доме от края деревни.
— А в самом крайнем доме жила колдунья, — сообщила Аня. — Самая что ни на есть настоящая. Она умерла.
— Да знаю я! — отрезал Юра. — Я ее в прошлом году у колодца видел. Только никакая она не колдунья. Потому что колдунов и колдуний вообще нет.
— Если нет, то кто ж тогда порчу наводил на наш огород? А сейчас, когда колдунья умерла, все нормально взошло.
До чего ж глупые эти девчонки — верят во всякую ерунду! Юра тогда еще не знал, что «во всякую ерунду» верят не только девчонки, но и мальчишки, а также взрослые мужчины и женщины. Он и представить себе не мог, что не далее как завтра эта самая «ерунда» произойдет с ним самим, а через много лет он станет корреспондентом газеты, все восемь полос которой будут полностью посвящены этой «ерунде».
— Между прочим, — сказала Аня, смахнув со щеки слепня, — по ночам в ее доме светится какой-то огонь.
— Ты сама видела?
— Видела!
— Как же ты видела, — спросил Юра хитрым голосом, если только сегодня приехала?
Аня закусила губу.
— Бабушка видела! — нашлась она.
Юра знал, что взрослые могут врать, так же как и дети, но сказать девчонке, что врет ее бабушка, не посмел.
— Это могло быть просто отражение, — осторожно заметил он.
— А занавески?
— Какие занавески?
— В доме колдуньи. Занавески на окнах то открываются, то закрываются. А войдут в дом — никого нет.
— Кто войдет?
— Ну... Люди.
Аня смутилась. Она не ожидала такого пристрастного допроса.
— Просто ты сам боишься, потому и не веришь.
Такого обвинения — тем более от девчонки — Юра стерпеть не мог. В глубине души он боялся многих вещей. Почему-то боялся темноты, хотя прекрасно понимал, что в темноте нет ничего, кроме самой темноты. С ровесниками драться не боялся, но вот старшие мальчишки вызывали у него если не страх, то, по крайней мере, неприятное чувство собственной малости и бессилия. Немного боялся девчонок, порой думая, что эти создания имеют гораздо более отличную от ребят природу, чем это кажется на первый взгляд. Но больше всего на свете Юра боялся, что другие назовут его трусом.
— Я ничего не боюсь! — резко сказал он.
— Да? — Аня насмешливо посмотрела на него, и в ее глазах блеснули два острых огонька. — Тогда пошли.
— Куда?
— В дом колдуньи.
— Но дом заперт.
— Можно залезть через чердак.
— Но...
— Боишься?
— Я же сказал! — Юра вскочил на ноги, отряхнул штаны от песка и бросил решительно:
— Пошли.
Человеческая память, словно хард-диск обрывками файлов, по гроб жизни засорена какими-то случайными воспоминаниями, яркими видеоклипами, которые поневоле приходится смотреть из года в год. Горин и сейчас видел перед своими глазами желтую тропинку, петляющую по цветущему лугу, худенькую девочку, которая бежала впереди, останавливалась, кружилась на месте, болтая косичками, внезапно приседала, взмахнув подолом синего платья, чтобы сорвать цветок... А в конце этой тропинки они встретили Марину.
Девочка тоже только что приехала и, узнав, что они идут в дом колдуньи, захлопала в ладоши и объявила, что пойдет с ними.
Марину Юра знал хорошо: в отличие от Ани, она была не просто его соседкой в деревне. Их родители дружили, они приходили всей семьей в гости, и Юра был вынужден играть с девчонкой, пока старшие сидели за столом. Но скажи ему кто-нибудь, что будет в его жизни такой период, когда эта самая девчонка станет его невестой, а затем бросит его, чтобы уйти к другому... Странные у судьбы изгибы.
Именно с Марины Горин и решил начать свои поиски после того, как выяснилось, что телефонный справочник в этом деле помогать отказывается. Правда, несколько дней Горин колебался: в последний раз, когда он пришел попросить денег взаймы, она чуть ли не выгнала его на улицу.
Но, кроме Марины, он никого из дачных мальчишек и девчонок в этой взрослой жизни не знал, так как после смерти матери ездил в деревню редко и не более чем на одну ночь.
Спрашивать у Марины прямо, как разыскать Анну, Горин не хотел. Приехав к ней в салон, он собирался сказать, что его интересует по работе тот необъяснимый случай с огородным пугалом. Все это было недалеко от истины, потому что случай его и вправду интересовал — ведь написал же он об этом статью...
Марина Яровая была хозяйкой небольшой фирмы, где кроме нее трудились еще три девушки. Масштабом своей частнопредпринимательской деятельности Марина была симметрична Варваре Гостюхиной, которая хозяйничала в газете с таким же количеством сотрудников, и это забавляло Горина. Когда он вошел, все три девчонки расцвели было ему навстречу, но, увидев, что это всего лишь бывший бойфренд директора, снова увяли в своей ленивой беседе.
— Свободна? — кивнул Горин на дверь Марининого кабинета.
Девчонки вразнобой качнули разноцветными рекламными головами.
Их лица выражали скорбящие смайлики... Горин знал, что все они незамужние, но ни одна из них не воспринимала его как мужчину, поскольку его доход был значительно ниже черты, за которой для женщин этого типа вообще начинал существовать какой-либо человек. Горин еще недавно раздумывал: а не соблазнить ли ему одну из этих рекламных кукол, например — рыжую Светку? И не только назло надменной хозяйке, а в силу своего могучего, древнего пролетарского инстинкта. Вот явится настоящий мужчина, и все ваши мечты о принце на белом коне, да непременно с золотой сбруей, — падут перед ним ниц. Но теперь, когда в его жизни вновь появилась Анна, все другие женщины исчезли из поля зрения, как бы зайдя за ее спину.
Марина была стройной, атлетически сложенной и сильной. Горин знал, что ровный оливковый загар покрывает ее всю, без предательских белых полосок от лифчика и трусиков, потому что в салоне Марины был солярий, то есть устройство для искусственного загара, похожее на гроб.
— Денег у меня нет, — с расстановкой сказала она, едва глянув на вошедшего Горина.
— Я не за этим, — он изобразил возмущение, носком ботинка отодвинул стул и сел на него верхом, словно голливудский шериф.
Марина в очередной раз перекрасилась, причем надо было отдать должное ее фантазии. Прическа представляла собой гладкий колокол: белый снаружи, черный изнутри, и что-то смутно напоминала Горину.
— Говори по существу, — Марина не подняла глаз от бумаг на столе. — У меня нет времени болтать.
Горин понял, что голыми руками ее не возьмешь.
— Я просто хочу, чтобы ты сделала мне массаж, — весело сказал он.
— Бесплатно?
— Нет, разумеется.
— Светка может сделать.
— Я хочу, чтобы ты. Пожалуйста.
На лице Марины отразились колебания. Горин в который раз с удивлением подумал: и как это могло случиться, что он всерьез собирался жениться на этой женщине? Но все-таки он ловил себя на том, что скучает по ней, плюс еще хотелось бы выяснить, кто же тот мужчина, который занял его место?
Прошлой осенью они, что называется, расстались друзьями, вернее, снова вернулись к отношениям, которые длились всю жизнь, прерванные на несколько месяцев бурным романом.
Наконец Марина решительно встала.
— Только учти, — строго сказала она, — программа будет сокращенной: у меня через сорок минут клиент.
— Ну и отдай его Светке.
— Нет, — лицо Марины сделалось суровым, значительным, — это
И тут Горин ощутил какое-то напряжение реальности, как бы уловил некий слабый сигнал... Такое с ним иногда случалось: он будто считывал с неизвестного носителя несколько килобайт отрывочной информации. Это противоречило его сугубо материалистической трактовке мира, но все-таки каким-то образом уживалось с ней. В данный момент Горин смутно почувствовал: клиент, которого ждала Марина, был особенным, и что-то в жизни самого Горина непременно будет связано с ним...
— На душ у тебя времени нет, — строго сказала Марина. — Обойдешься мокрым полотенцем.
И она провела Горина в массажный кабинет.
Отдавшись власти ее сильных рук, Горин задал несколько окольных, как будто незначительных вопросов. Он не сказал, что видел Анну, заметил лишь, что собирает материал для очередной статьи. Марина посоветовала обратиться к Саше Петухову, дала адрес его фотоателье — рядом с платформой Лось Ярославской железной дороги. В самый кульминационный момент массажа, когда Горин расслабился настолько, что ему захотелось остаться здесь на всю жизнь, за дверью послышался шум, женский смех в хоре из трех голосов, чей-то высокий тенор. Марина тотчас отдернула руки от плеч Горина, словно обожглась.
— Все! — сказал она. — Кончен сеанс.
Горин сел, свесив ноги с массажного стола, а Марина уже торопилась к двери, махала Горину за спиной: дескать, давай убирайся! Жаль, что подобные минуты — когда чувствуешь себя тестом или пластилином, струящейся пряжей или даже водой — проходят так быстро, кончаются так внезапно...
Выйдя в холл, Горин увидел следующую картину: маленький упитанный бородач стоял в окружении трех высокорослых сотрудниц, нависавших над ним, словно махровые георгины. Очевидно, он только что удачно пошутил, и все три девчонки заливались восторженным смехом. Увидев Марину, он побежал к ней на коротких ножках и лаконично поцеловал ей руку, будто клюнул зерно. Горин подумал, что финансовая черта у этого клиента довольно высока, если его с первого взгляда так полюбили здесь.
При всех этих манипуляциях маленький бородач постоянно поглядывал на Горина, как поглядывают на красавицу, замеченную в компании. Горин уже собрался уйти, но счастливый клиент вдруг повернулся к нему и размашисто протянул руку:
— Збруев. Магистр белой магии.
Горин автоматически пожал предложенную руку и представился сам:
— Горин. Журналист.
Одна из девчонок хихикнула, будто вместо «журналист» ей послышался «бомж» или что-то совсем неприличное. Маленькая пухлая рука магистра оказалась неожиданно сильной. Что-то в его облике показалось Горину странным, встревожило его... Горину неожиданно, просто непреодолимо захотелось дать этому веселому человечку в глаз.
— Вот моя визитка, — сказал Збруев, и ладонь Горина тронул маленький кусочек картона, разрисованный причудливым орнаментом.
Горин вышел. Повертев карточку в руках, он выбросил ее в урну. Всякого рода магов и колдунов, экстрасенсов и хиромантов за годы работы в «Московской страшилке» он повидал более чем достаточно.
Уже забравшись в свою машину, Горин вспомнил, на что похожа новая прическа Марины. Есть такой гриб, он обычно растет на городских свалках: шляпка у него сверху белая, а с исподу, особенно у старых грибов — черная. Гриб этот вырастает довольно большим, и мало кто знает, что он съедобен. Научное название гриба — «навозник белый».
Марина была каким-то наваждением в жизни Горина, будто бы на него наслали морок. Он знал ее с детства, видел и в деревне, и у себя дома, видел, как она росла, наливалась, превращаясь из девочки в женщину. Они могли не встречаться несколько лет, как типичные жители мегаполиса, ограничиваясь телефонными звонками на праздники.
И вот, прошлым летом Горину пришла злополучная мысль бросить все и уехать туда, где его никто не найдет. На ум сразу пришел заброшенный дом в деревне Старица, где он не был несколько лет. И Горин приехал в деревню — с целым ящиком нефильтрованной «восьмерки» с гремучей промерзшей компанией из нескольких сотен черноглазых креветок, надеясь крепкой пьянкой разрубить череду будней и начать новый отсчет времени.
Но оказалось, что время стало отмерять Горину новый, волнующий и нервный, совершенно неожиданный период. В тот же день в Старицу приехала Марина Яровая, и он с удивлением встретил ее шагающей по деревенской улице с ведром колодезной воды. Слово за слово, они выпили всю горинскую «восьмерку», сожрали всю атлантическую компанию, а наутро проснулись в одной постели.
Потом было несколько месяцев странных, запутанных отношений. Марине давно надоела бесконечная череда бойфрендов, она хотела выйти замуж, и был какой-то момент, когда Горин рассматривал себя как кандидата в женихи.
Потом все кончилось. Марина объявила, что у нее появился «другой» — серьезный, солидный человек, не чета какому-то нищему Горину... Кто бы это мог быть?
Наверное, кто-то из ее клиентов, такой же уверенный в себе, веселый и глупый, как этот карикатурный бородач, магистр белой магии...
И тут Горин понял, чем его озаботила его внешность: у магистра Збруева были большие оттопыренные уши, как у того водителя, который увез Анну.
Несколько секунд мысль Горина металась, как бы тычась в закрытые двери... Нет, слишком нелепо: с чего бы это тем и другим должен оказаться один и тот же человек? Горин вдруг рассмеялся, покачав головой.
Сидя в машине напротив салона Марины, он обдумывал план своих дальнейших действий. Он мог сейчас поехать к Петухову, а мог снова попытать удачи в телефонной книге. Еще в тот день, когда приходила Анна, он прямо в редакции сделал распечатку телефонов и адресов. Это была секретная милицейская база данных, диск продавался в любом компьютерном киоске и содержал сто шестнадцать абонентов с фамилией «Вихров». Из них Вихрова с инициалом «А.» значилась в шести позициях. Горин позвонил прежде всего по этим номерам и даже нашел одну Анну, да только не ту. Телефон Анны Вихровой мог быть записан на ее мать или отца. Горин бегло прозвонил список, всюду спрашивая Анну, кое-где был кое-куда послан...
Большинство телефонов не отвечало: уже начался дачный сезон. Можно было продолжить изыскания по еще не вычеркнутым номерам, но, кроме всего прочего, база данных была устаревшей: кого-то подключили к новым АТС, кто-то сменил квартиру, поэтому-то и продавался свободно этот секретный диск.
В конце концов Горин принял решение.
Вот интересно, думал он, выруливая на Ярославку, чтобы направить свой изрядно потрепанный «каблук» в сторону платформы Лось. Интересно, как сильно человек с годами меняется, да и меняется ли он вообще?
Горин представил себе, что сейчас, разыскав это ателье, увидит там того же самого Сашку Петухова, которого встретил двадцать лет назад, на пороге дома колдуньи.
Эта встреча навсегда связалась у Горина с ужасом, испытанным, наверное, впервые в его жизни... Точно! Никогда прежде ему не было страшно настолько, чтобы он потерял сознание.
Ужас накапливался медленно, по деталям, выстраивался, будто паутина, создаваемая неутомимым крестовиком.
Они втроем — Аня, Марина и Юра — перелезли через покосившийся забор и подошли к дому колдуньи. С виду дом был обычным для Старицы — серые бревна, тщательно врубленные друг в друга, щели с замшелой паклей... В высокой траве за домом нашлась подгнившая лестница, которую они приставили к стене, чтобы влезть в черное слуховое окно. Аня оцарапала коленку, когда они ползли по ржавой крыше, капелька крови отпечаталась на подоле ее платья.
— Это знак, — серьезно сказала Марина. — Колдунья не хочет, чтобы мы лезли туда.
— Чепуха! — возразил Юра, хотя ему тоже, с каждой пядью покоренной крыши, все меньше хотелось лезть в эту черную дыру.
Но показать девчонкам, что он боится?
— Чур, я первый! — сказал Юра и храбро закинул ногу в окно, причем ему сразу ясно представилось, что кто-то гнусный, с корявыми руками, только и ждет там, на чердаке, чтобы схватить его за ногу.
Внутри оказалось, что во всем мире сразу наступила кромешная ночь: трудно было поверить, что где-то над этой крышей вовсю пылает жаркое дневное солнце.
Пахло нагретым металлом, гнилью и пылью. Юра чихнул. Золотые пылинки закружились в острых лучах, бьющих из прорех в старой крыше. Юре почему-то показалось, что он находится не на чердаке, а в подвале, и со всех сторон его окружает земля...
В окошке появилась голая Анина нога со свежей царапиной на коленке, Юра увидел ее розовые штанишки, и ему стало стыдно. Будь он в большей степени мужчиной, он бы помог дамам спуститься, а не смотрел со злорадным любопытством, как они, путаясь в собственных платьях, преодолевают препятствие, похожее на окошко скворечника или собачьей конуры.
— Я пауков боюсь, — заявила Марина и с тревогой огляделась в этом странном помещении с покатыми стенами.
— Здесь полно пауков, — сказал Юра. — Полезли-ка обратно.
— Нет здесь никаких пауков, — сказала Аня. — А ты хочешь полезть обратно, потому что колдунью боишься.
— Ничего я не боюсь! Колдунья умерла — чего ж ее бояться? — с негодованием возразил Юра и вдруг понял, что как раз мертвой колдуньи он и боится больше всего на свете.
Крышу поддерживали массивные балки, изрядно изъеденные червями. На чердаке только посередине можно было встать во весь рост. Углы были завалены всяким хламом: перевернутое полосатое кресло с застывшей в шатком равновесии пружиной, старая проломленная балалайка без струн, еще что-то бесформенное, мебельное, гладкими углами проступающее в полумраке...
— Вижу люк, — сообщила Марина.
Она присела на корточки, отчего край ее платья взметнул с пола кольцевое облачко пыли. Марина дернула за крючок, который, как оказалось, был вделан в пол, и со скрипом подняла деревянную крышку. В квадратном люке тускло поблескивала лестница. Юре не хотелось спускаться туда, ему снова представился корявый подкроватный хват, обитатель всех темных щелей мирозданья...
— Здесь сундук, — задумчиво проговорила Аня.
В глубине острого угла — там, где крыша смыкалась с полом, под рваным желтым абажуром стоял небольшой кованый сундук.
Аня пошла к нему, нагибаясь по мере сбега крыши, затем и вовсе опустилась на четвереньки. Юра продвигался за нею, видя перед собой маленькую гладкую попку цветочного окраса, упорно преодолевающую пространство. Все трое доползли до сундука. Юра подвинул абажур, тот покатился, мелькая спицами, вдруг захлопали чьи-то крылья, Марина вскрикнула... Это была всего лишь пара голубей, они метнулись к слуховому окну и, ломая пыльные лучи, исчезли в глубоком небесном круге.
Юра с трудом сдвинул сундук. Крышка не поддавалась. Он заметил, что на железном ушке висит маленький, но крепкий замочек.
Вдруг Аня схватила Юру за руку.
— Не трогай!
— Почему?
— Потому что это —
Последние слова Аня произнесла таким голосом, от которого всем стало страшно.
— Мне бабушка рассказывала, — продолжала она, облизнув пересохшие губы. — Когда колдунья умерла, ее нашли на полу. И она крепко обнимала какой-то сундук. Мертвой хваткой...
— Да ну его! — сказал Юра. — Все равно мы его не откроем. И вообще — здесь нет ничего интересного.
Юра оглянулся по сторонам, как бы ища подтверждения своим словам, и вдруг увидел
Из глубины чердака на них смотрело страшное, черное, перекошенное лицо. Оно имело странную форму: толстые надутые щеки, узкий лоб, заканчивающийся плоской, как бы спиленной макушкой.
Все трое ринулись к люку. Юра добежал первым и хотел было нырнуть вниз, но подумал, что тогда его уж точно назовут трусом. Он затормозил перед люком и, бестолково хватая девчонок за руки, помог им спуститься, а уже после ссыпался с лестницы сам.
Теперь они стояли в комнате, часто дыша. Здесь тоже была мутная, лучистая тьма — от закрытых ставен. Юра разглядел железную кровать: на ней лежали подушки высокой горкой, от большой до самой маленькой. Налево был комод, на комоде — тоже по старшинству — вереница белых слоников. Направо, в положении вечного падения, застыл трехногий сломанный стул.
И в этот момент раздался громкий высокий скрежет, звон, скрип: кто-то отодвигал засов снаружи. Входная дверь отворилась, и на пороге возникла колдунья.
Юра сразу узнал ее, потому что не раз видел у колодца раньше, когда колдунья была жива и ходила с коромыслом за водой. Длинные распущенные волосы, горбатый нос, тяжелый взгляд исподлобья... В руке она держала то, что и должна была держать настоящая ведьма, — пучок травы. Девчонки завизжали.
Юра пошатнулся, комната закружилась перед его глазами, краем меркнувшего зрения он заметил: что-то было не так в облике колдуньи — мертвая колдунья выглядела свежее и гораздо моложе, чем та, живая. Но самым страшным было то, что в глазах колдуньи отразился страх, как будто она пугает его, дразнит, притворившись зеркалом: ее белое лицо исказилось самым настоящим ужасом. Более того, где-то на уровне плеча от тела колдуньи отпочковалась еще одна голова — тоже дразнящая, горбоносая, бледная, изображающая смертельный ужас. Это было уже слишком: Юра понял, что падает на пол, потому что ноги его стали ватными, словно во сне...
Саша Петухов сидел за компьютером в своем ателье и осваивал программу «Фоторобот», для работы, впрочем, ему совершенно не нужную. Сашина цель относительно этой программы была совершенно иная — сладкая, тайная, и он не пожалел денег на диск. И когда дверь, звякнув колокольчиком, отворилась, возвещая о том, что появился очередной посетитель, Саша поспешно свернул окно «Фоторобота», где уже вырисовывались некие черты...
Посетителем был Юрий Горин. Ему показалось, что на мониторе мелькнуло и скрылось, мультипликационно свернувшись в значок, чье-то знакомое лицо, но он не успел его рассмотреть.
Петухов поднял голову, в его глазах блеснуло узнавание. Казалось, он и вправду ничуть не изменился за двадцать лет — разве что только вырос в размерах.
— Ну и дела! — воскликнул он и встал навстречу Горину.
Они с налету хлопнули друг друга по растопыренным ладоням — именно так ребята здоровались в детстве.
— А я только что тебя вспоминал, ты не поверишь! — сказал Петухов. — Прямо вот сейчас и вспоминал, как мы встретились тогда... Нет, что-то определенно есть. Телепатия, что ли?
— Ничего нет, — сказал Горин. — Никакой телепатии.
— Ну, еще... — Петухов почему-то смутился, — Маринка сейчас звонила, говорила, что ты интересуешься той историей.
— Вот это ближе к истине. Поэтому и вспомнил.
Горин понял, кого напомнило ему лицо, мгновенно исчезнувшее с монитора, — именно Марину. Странная мысль пришла ему в голову: что, если «другой», его теперешний заместитель, — вовсе не респектабельный клиент массажного салона, вроде того ушастого бородача, а просто-напросто Сашка Петухов? Впрочем, чего ж тут странного, ведь Петухов такой же мужчина, как и все.
Если это так, то не стоит прямо спрашивать его об Анне, поскольку об этом сразу станет известно Марине.
— Честно говоря, я не очень-то помню про пугало, — сказал Петухов. — А как вообще дела-то? Столько лет не виделись...
Горин ввязался в скучный традиционный разговор. Он узнал, что Петухов служил в армии, потом женился и развелся, работал фотографом в ателье, а когда началась приватизация, умудрился перевести ателье в свою собственность. Но дела идут неважно, он даже не может нанять сотрудников и все делает сам. Петухов показал Горину проявочную машину, которая стояла в соседней комнате, еще какую-то хитрую аппаратуру... Наконец Горину удалось перевести стрелки разговора на магистральную тему.
— С Игорем Кошелевым? Видимся, как же! — обрадовался Петухов. — Мы ж с ним в деревне соседи. Он теперь профессор этих... как их... филологических наук. Работает в архиве. Да его просто найти.
Петухов дернул мышью, что-то набрал на клавиатуре, и всемирная паутина выбросила на монитор подробную справку об ученом-славянисте, кандидате филологических наук Игоре Петровиче Кошелеве.
Горин с досадой покачал головой: все это он мог бы сделать и сам, с редакционного компьютера, — если бы ему пришло в голову, во-первых, что Игорек вышел на какую-то орбиту, чью траекторию можно проследить в сети, и во-вторых, если бы он помнил фамилию Игорька.
— Ну-ка, давай Аню Вихрову попробуй, — как бы между прочим предложил Горин.
— Аньку запросто, — сказал Петухов, снова двинул мышью и отстучал на клавиатуре короткую дробь.
Вихровых в Интернете было не меньше, чем в телефонном справочнике. Анна Вихрова была, и не одна, а более двух десятков. И все они оказались не те.
Итак, Петухов понятия не имел, где найти Анну. Ну что ж! Оставался последний вариант: ученый-славянист Игорь Петрович Кошелев.
Проводив Горина, Саша Петухов тяжело вздохнул и восстановил окно «Фоторобота». Из монитора на него глядела безжизненная, еще не доделанная Марина Яровая.
Сегодня она звякнула ему после длительного, очень длительного перерыва и предупредила, что Горин, наверное, придет и чтобы он ни-ни! Ни малейшим намеком не обмолвился об их теперешних отношениях.
Хотя какие, типа, отношения? Ну, встретились несколько раз, у нее или у него, потом она или решила, что Петухов ей не подходит, или завела другого... А он остался, будто брошенный на дороге щенок.
Она обвиняла его в скупости, говорила, что ненавидит смотреть, как он просчитывает меню в ресторане... Какая ерунда! Деньги счет любят, что всем известно. Разве скупился он на подарки? И откуда Марине знать, что он покупал их в дешевых магазинах на окраине? Бывает, что та же самая вещь стоит процентов на десять-пятнадцать дешевле, чем в центре... А для семейной жизни такой человек — просто клад.
Можно подумать, что Горин лучше. Или Игорь Кошелев, в которого Маринка была влюблена в детстве.
Детство, деревня... Говорят, что жизнь ходит кругами, и через сколько-то лет люди опять начинают встречаться. Вряд ли бы он сразу узнал Юрку Горина, не позвони ему Марина. После ее звонка он в каждом вошедшем клиенте высматривал черты того мальчишки, которого увидел лежащим на полу в доме своей бабушки двадцать лет назад.
Они с мамой сошли на пустую платформу и, щурясь от солнца, помогли друг другу надеть рюкзаки. Рюкзак у Саши был больше и тяжелее, что означало новый этап в его жизни. Вообще, в этом году Саша вдруг начал быстро расти, у него появились волосы под мышками и внизу живота, да и многие другие признаки не мальчика, но мужа, о которых лучше не думать... Отец подарил Саше фотоаппарат.
Они тронулись по дороге, которая терялась под ногами, в траве и цветах, потому что машины ходили здесь редко. Сначала был сосняк, откуда тянуло крепким запахом смолы, потом поле, где колосилась зеленая пшеница, потом тенистый овраг, заросший сизым ивняком, полный прохлады и журчанья невидимого ручья.
Время от времени Саша останавливался, чтобы сделать снимок, мама терпеливо ждала, пока он настроит фотоаппарат. Это был «Любитель» — красивая, приятная на ощупь камера. Сверху раскрывались черные металлические шторки, и там, в глубине, покачивалось матовое зеркальное изображение, которое Саша был во власти остановить, щелкнув затвором. Ему безумно нравилось все связанное с фотографией: широкая пленка в красной бумаге, черный бачок, увеличитель, запахи растворов.
Мама что-то тихо напевала, нагибалась, чтобы сорвать цветок, и, устроив его в букете, любовалась им на вытянутой руке. Один из таких моментов Саша тоже запечатлел и до сих пор гордился этой черно-белой работой — лучшей фотографией матери.
Саша не был в деревне очень давно и бабушку помнил смутно. Когда-то они приезжали сюда часто, не только на каникулы, но и на праздники, на выходные, но однажды мама поссорилась с бабушкой, и они не ездили к ней несколько лет, а потом бабушка умерла.
— Сейчас будет журавль, — сказала мама. — Сашенька, ты помнишь журавль?
Саша не помнил, хотя знал, что и раньше они ходили по этой дороге от станции. Вот из-за холма на самом деле показался журавль. И Саша вспомнил: конечно! Они всегда останавливались у колодца и пили ледяную воду из ведра, которое с таинственным громом вылетало из черной глубины.
Сейчас журавль был сломан, ведра на жерди не было, жерло колодца заросло паутинами по углам, и в каждой сидел большой внимательный паук. Саша раскрыл фотоаппарат и щелкнул одного паука. И сразу пожалел, что потратил кадр, — вряд ли этот снимок получится резким с такого близкого расстояния. Так и вышло: в вечность этому пауку войти не удалось...
— Теперь уж скоро, — сказала мама и зашагала быстрее.
Пришли. Саша смутно узнавал бабушкин дом, крайний в деревне. Что-то шевельнулось в памяти, когда он поднял голову и увидел посередине железной крыши круглое чердачное окно... Отлично! На чердаке он сделает фотолабораторию.
Мама достала ключ, отперла замок, со звоном отдернула щеколду и распахнула несмазанную скрипучую дверь. И сразу вскрикнула от испуга. Саша выглянул из-за ее плеча и увидел, что посреди комнаты стоят две девчонки, обе красивые, с косичками — одна в синем, другая — в красном платье, а между ними — мальчишка с белым испуганным лицом. Саша не успел его как следует разглядеть: мальчишка вдруг наклонился вперед и плашмя рухнул на пол. А девчонки пронзительно завизжали...
Юра очнулся быстро, всего через несколько секунд, но ему показалось, что прошло много времени и наступил уже другой день. Чьи-то руки поднимали его, ставили на ноги. Он поглядел: колдунья! Правда, теперь она уже не выглядела такой страшной. И вроде бы даже это была и вовсе не она.
— Мы ничего... — лепетал Юра. — Мы просто хотели посмотреть дом, где жила ведьма.
— Кто здесь жил? — выпучив глаза, спросил горбоносый мальчишка с фотоаппаратом.
— Я тебе после расскажу, — обратилась к нему женщина, похожая на колдунью.
Равновесие восстановилось: хозяйка усадила незваных гостей на лавку, а сама стала перед ними ходить, размахивая пальцем.
— Значит, так. Никаких колдунов или ведьм нет и никогда не было. В этом доме жила моя мама, а Сашина бабушка — Елена Тимофеевна.
Юра потом узнал, что мать Саши Петухова в Москве работала учительницей и очень хорошо умела справляться с детьми.
— Колдунов нет, — продолжала она, — зато существует самый настоящий милиционер, он живет на станции. И я могу его позвать, чтобы он хорошенько выдрал вас за то, что вы без спросу ворвались в чужой дом.
Они сидели ни живы ни мертвы от страха, только теперь уже не мистического, а самого обыкновенного.
— Но у вас есть возможность честно искупить свою вину. Если вы поможете нам разобраться в доме...
Следующие два часа все вместе бегали взад-вперед по двору. Девчонки под руководством Сашиной мамы растопили печь и принялись мыть полы, а ребята таскали вещи.
— Все это — на чердак! — властно приказала хозяйка, ткнув пальцем в груду старья.
Юра уже поставил ногу на ступеньку лестницы, но вдруг вспомнил...
— Я туда не полезу, — тихо сказал он.
— Это еще почему? — удивился Саша.
— Там... — Юра даже не мог толком объяснить, что они видели наверху и как это назвать.
— Там какая-то страшная морда, — весело сообщила Марина, пробегая мимо с тазиком в руках.
— Она сторожит сундук, — добавила Аня.
Саша немного подумал, почесал затылок, как делают взрослые мужики, и сказал:
— Разберемся.
Он полез первым. Все трое стояли внизу, задрав головы и слушая скрип его шагов по потолку. Затем в люке показалась Сашина голова.
— Здесь никого нет. Давай залезай, — махнул он Юре ладонью.
— Только больше не падай, — съязвила Марина.
Юра полез, стараясь не смотреть на девчонок. После своего позора он вообще не поднимал на них глаз.
На чердаке что-то изменилось, Юра не сразу понял, что и почему. Оказывается-, изменился свет: солнце теперь клонилось к закату, выявляя другие области чердака.
— Эй! — крикнул Саша вниз. — Девчонки, и вы давайте сюда.
Саша ловко выдернул из люка Аню и Марину, одну за другой. Он вообще делал все как-то легко и правильно, и Юра позавидовал ему, что он уже такой взрослый.
— Ну, и где ж ваша морда?
— Там была, — указал пальцем Юра в дальний угол чердака.
Впрочем, она никуда и не делась. Глянув вслед за своим пальцем, он снова увидел темную щекастую голову. Но то ли от изменившегося освещения, то ли оттого, что рядом был старший и бесстрашный Саша, голова уже не выглядела столь угрожающей.
Было ясно, что это какой-то вполне обычный предмет, только похожий на голову, но Юра все равно успел вспотеть, пока догадался, что это такое.
— Да это же просто старый чугунок! — весело воскликнул он.
Действительно, ужасные глаза и щербатый рот превратились в ржавые пятна и потеки на небольшом, размером с человечью голову, чугунке, который был надет на шест, притуленный к стене.
— И не просто чугунок, — засмеялся Саша. — Когда-то давно и этот чугунок, и эта шляпа, и пальто на крючке были огородным пугалом...
Саша смеялся, вороша старое пальто, выпускающее из своих складок серые струи пыли. Прогоревший чугунок с двумя дырками, похожими на глаза, трещина, похожая на рот... Сейчас все стало таким маленьким, таким нестрашным. А ведь он помнил этот чугунок, когда едва мог обхватить его обеими руками. И было время, когда он сам боялся огородного пугала... «Чучела» — как он его называл.
Саша снял чугунок с шеста, опустил на пол и покатил. Чугунок, подпрыгивая на горбатых досках, описал широкую дугу. Юра поймал его, поднял и рассмотрел.
— Тащи его вниз, — сказал Саша, — мы снова сделаем чучело.
— А сундук? — спросила Аня. — Давай его тоже возьмем?
— И сундук.
Саша, конечно же, помнил этот сундук: там бабушка хранила лекарственные травы и часто склонялась над ним, поводя своим горбатым носом, таким же, как у мамы, как и у него самого. Бабушка перебирала холщовые мешочки, рассматривала всякие побрякушки, задумчиво перетирала щепотью порошки...
Колдунья? А почему бы и нет... Ведь называют хороших докторов волшебниками! И пусть настоящих волшебников и не бывает, но все же... Ведь дал же Гудвин, «великий и ужасный», мозги Страшиле, сердце Железному дровосеку и смелость Трусливому льву... А был-то он простым фокусником. И Саша хорошо помнил, как бабушка лечила его от простуды травами, а однажды — избавила от сильной боли, когда его ужалила пчела... Саша и Юра доволокли сундук до люка, Юра встал на лестницу, и они вдвоем спустили сундук в комнату.
Стоя внизу, Саша помог девчонкам: сначала Марине, потом — Ане. Со стороны казалось, что он такой заботливый, настоящий кавалер. На самом деле ему просто хотелось потрогать девчонок. Он достаточно насмотрелся на обеих, когда они нагибались с тряпками, знал, какого цвета у них трусики, и теперь не мог решить, которая из них ему нравится больше.
Уборка была закончена, на плите шипел чайник. Теперь все вместе пили на кухне чай.
— В каждой деревне, — говорила мама, — был раньше один гармонист, один деревенский дурачок, один колдун или колдунья. Таковой обычно считали старушку, которая разбиралась в травах, умела лечить соседей. А моя мама, Елена Тимофеевна, в войну была медсестрой, а после — работала врачом в амбулатории на станции. Но и выйдя на пенсию, она продолжала лечить людей. Вот и получилось, что на должность деревенской колдуньи как бы заступила она. В этом нет ничего странного и ничего страшного.
Это конечно! — подумал Саша. Но только теперь он обратил внимание на то, что вся обстановка дома была такой загадочной, такой темной... Девчонки рассматривали старый бабушкин альбом, который мама достала с верхней полки в чулане. Там была бабушка, мама с папой, сам маленький Саша. Девчонки стукались головами, их косички болтались и путались. Саша икоса заглядывал за вырезы их платьев, когда они склонялись над фотографиями. Обе девчонки очень волновали его. У них уже были груди, как будто под тканью катались маленькие незрелые яблоки...
Незаметно наступил вечер. Мама убрала со стола чашки и захлопнула альбом.
— Давайте-ка по домам. Вас, небось, ищут давно.
Все вышли на крыльцо. Саша взял фотоаппарат и сфотографировал своих новых друзей с самой большой выдержкой и диафрагмой, на которую только был способен «Любитель», но фотография все равно получилась темной.
Саша достал с полки диск с надписью «Любитель, 6×4, ч/б». Когда-то он педантично перевел в цифру и отретушировал все свои старые негативы, на что ушло полгода труда. Картинка нашлась быстро, потому что Петухов хорошо знал свое дело. Черно-белые Марина, Аня и Юра стояли на крыльце их старого дома... Разве можно представить, что эта девочка с острыми коленками — и есть та самая Марина, которая вывернула ему, взрослому, всю душу? Или этот мальчишка — он всего час назад сидел здесь, но только в облике солидного журналиста... Или вот Аня, которая так и осталась где-то в самом начале ленты времени...
Колокольчик звякнул, дверь ателье отворилась. Высокая стройная клиентка вошла, осмотрелась, близоруко щурясь, увидела за монитором Петухова, решительно направилась к нему.
— Ну и дела! — во второй раз за день воскликнул он, потому что эта женщина была не кто иная, как Аня Вихрова, чье черно-белое изображение он только что вызвал из небытия.
Горин позвонил Игорю Кошелеву из машины, когда уже направлялся к нему. Архивариус действительно сидел в своем архиве: не уехал на какой-нибудь симпозиум, не читал каких-нибудь лекций.
С четверть часа Горин блуждал в прохладном лабиринте высоких коридоров, еще раз звонил Кошелеву с мобильника, отделенный от него толстыми стенами государственного хранилища древней мудрости.
Игорь Кошелев выглядел точно так же, как и два десятилетия назад. Трудно поверить, но Горин видел то же самое круглое лицо, состоящее из крупных гладких выпуклостей — лоб, щеки, подбородок... Казалось даже, что и очки у Игоря остались те же, хотя, конечно, этого быть не могло.
Возможно, подумал Горин, есть такое свойство человеческой памяти. В отличие от точной памяти компьютера, она способна саморедактировать изображение.
Кошелев внимательно выслушал Горина — о пугале, о том, что журналист собирает материал для статьи, и коротко произнес:
— Нет.
Горин изумился:
— Что значит — нет?
Кошелев пожал плечами и сказал:
— То и значит. Слово «нет» имеет древнеславянское происхождение. Я не буду давать никаких интервью для этой газеты. Просмотрел несколько последних номеров. Честно говоря, весьма был удивлен, когда понял, что за псевдонимом «Георгий Гаранин» скрываешься именно ты.
Горин помолчал. Ему вдруг стало невыносимо стыдно оттого, что он представляет «эту газету». Кошелев продолжал:
— Поистине безграничен цинизм нашего времени. Или, может быть, ты перестроился, Юра? Может быть, с тобой произошло какое-то событие, которое изменило твои взгляды на нестандартные теории мироздания?
— Нет, — сказал Горин. — Ничего со мной не произошло.
— Я, между прочим, тоже часто вспоминал эту историю. А после твоей статьи, когда узнал, что вы спрятали сундук и теоретически можно его откопать...
— Да что там такого ценного?
— Книга. По всей вероятности, это список с какого-то текста, который еще неизвестен науке.
— Да брось ты! Там же были просто рецепты, заклинания... Имущество пожилой женщины, которую считали в деревне колдуньей.
— Возможно. А возможно и нет, не только. Но имей в виду: я не даю тебе никакого интервью, а просто размышляю вслух.
Горин подумал: а почему, собственно, он завел эту песню и с Кошелевым? С Мариной и Сашей — понятно. Горин не хотел, чтобы они узнали про его влюбленность. А Игорь-то тут при чем? Поистине, великая сила инерции...
— Игорь, — сказал Горин, — ты случайно не знаешь, как мне найти Аню Вихрову?
Кошелев посмотрел на Горина ошарашенным взглядом, смысл которого выяснился минутой позже.
— Аню Вихрову? — переспросил он. — Ту самую девочку, которая была с нами, когда мы нашли древний манускрипт?
Вот как получается. Для ученого Кошелева это событие заключается только в находке. Для Анны — в «ожившем» пугале. А для кого-то еще, возможно, в чем-нибудь совершенно другом.
— Ты и у нее хочешь взять интервью? — холодно поинтересовался Кошелев.
— Вовсе нет, — вздохнул Горин, помолчал и добавил: — Я просто в нее влюблен, вот и все.
Кошелев усмехнулся, покачал головой:
— Это другое дело. Только я все равно не знаю, как ее найти. Хотя она сама была здесь... — Кошелев взял со стола свой мобильник, посмотрел. — Не более двух часов назад.
Горин просто раскрыл рот от изумления. Кошелев усмехнулся:
— Пришла, сказала, что давно не виделись. Расспрашивала о моей работе. Вспоминала общих знакомых: тебя, Сашу Петухова, Марину. Я так и не понял, чего конкретно она хотела. В конце концов спросила, как найти Петухова.
— И что?
— Я дал ей адрес ателье. Она заторопилась. Похоже, тотчас отправилась к нему.
Горин вскочил.
— Завидую я всем вам, — вздохнул Кошелев. — Влюбляетесь, женитесь... Хотя, с другой стороны, нет на свете женщины, которой я мог бы отдать свою свободу.
Последние слова Горин слышал уже через дверь, стремительно удаляясь по гулкому сумеречному коридору.
Игорь Кошелев не верил ни в Бога, ни в чудеса, ни в потусторонний мир. Он не верил, он знал. Игорь был единственным из всех, кто видел это, но его никто не слушал — ни тогда, ни сейчас. С тех пор он стал осторожным: не было и речи о том, чтобы рассказать кому-то из своих ученых коллег об этом давнем случае. Не было и речи о том, чтобы опубликовать свои находки — все это обозвали бы мракобесием.
В своих изыскания Кошелев дошел уже до крайности: ему пришла в голову мысль написать пробную статью в одно из инфернальных изданий. Под псевдонимом, разумеется. Он даже прошелся по книжным киоскам и купил ворох разных журналов и газет: «Оракул», «Тайную власть», «Московскую страшилку»... Прочитав несколько статей, ученый понял, что не впишется со своей теорией в этот стиль. И вдруг в «Московской страшилке» он наткнулся на собственные воспоминания!
Какой-то борзописец чуть ли не слово в слово воспроизвел то, что Кошелев и сам мог рассказать, — то, что он сам видел.
Кошелев говорил об этом лишь нескольким людям. Ему не поверили. Вряд ли за псевдонимом «Георгий Гаранин» скрывались Аня или Марина. Сашу Петухова он знал хорошо, настолько, чтобы понять, что никакой статьи этот человек написать не мог. Оставался только Юра Горин, кроме того, имя «Георгий» как раз и означает «Юрий».
Но самое главное, что он узнал из этой статьи, было в следующем. Оказывается, сундук колдуньи вовсе не пропал, а, возможно, до сих пор покоится где-то в земле. Раз так, то все еще есть надежда найти книгу.
Тогда, в детстве, они случайно прикоснулись к одной из величайших мировых тайн. Тот странный случай с сундуком колдуньи определил всю дальнейшую жизнь Игоря Кошелева. Странно: ведь он с малых лет увлекался техникой, любил всяческие механизмы. Но стал гуманитарием. Потому что не мог выбросить из головы старинный манускрипт, который был в сундуке, загадочные слова, написанные на его листах... И конечно же, главным было то, что лишь он один видел все собственными глазами: ведь остальные убежали сразу, как только начался кошмар...
Пусть это стоило ему нервного потрясения, пусть он стал после этого заикаться, но все же... На другой день после того страшного события Игоря отвезли в Москву. Какое-то время он даже пролежал в больнице. Он и не знал, что сундук колдуньи уцелел.
Но как его найти? Для начала Кошелев позвонил в «Московскую страшилку» и, назвавшись профессором Ситниковым из Московского Гуманитарного университета, попытался уточнить, действительно ли автор статьи именно Горин.
Ему отказали, при этом изрядно обругав.
Через несколько дней прошлое будто взорвалось: утром к нему приехала Анна Вихрова, вскоре появился Горин. Как будто пугало, убежавшее тогда по кустам смородины неизвестно куда, вновь вернулось в наш мир, чтобы снова соединить вместе всех этих людей.
Игорь Кошелев хорошо помнил день, когда все это для него началось. Он оказался самым младшим участником событий — ему недавно исполнилось девять лет.
Игорь был изобретателем. Он все время рисовал корабли, самолеты, машины — все это ему хотелось сделать своими руками. Например, катер... Дом, где жила его бабушка, стоял на самом берегу реки. Игорь знал, что Клязьма впадает в Оку, Ока — в Волгу, а по Волге, через канал, можно переплыть в Дон и далее — выбраться этим узким извилистым путем в Мировой Океан.
Игорь мечтал построить такую лодку, чтобы она сначала была маленькой и могла спускаться по рекам, плыть по течению. На канале включался мотор, он нужен еще и для того, чтобы подруливать к пристаням в разных городах, которых, как Игорь видел на карте, было много по берегам рек: Владимир, Горький, Казань, Ростов-на-Дону...
Выйдя в море, лодка раскладывалась, расширялась, над ней вырастала складная мачта, взвивался парус. Правда, было пока не ясно, как это сделать и где хранить парус, когда лодка еще будет маленькой.
Погруженный в свои проекты, Игорь ходил по деревне и вдруг за одним из заборов увидел мельканье красного и синего, услышал голоса. Игорь подошел к забору и заглянул меж штакетин. Во дворе возились мальчишки и девчонки, казалось, они что-то строят. Игорь с волнением подумал: а вдруг они уже делают лодку? Его заметили, окликнули, помогли перелезть через забор. Всех, кроме Саши, Игорь хорошо знал по прошлым годам. С Юрой они вместе ловили рыбу и мастерили собачью конуру, правда, собаки у них еще не было. Девчонки — Аня и Марина — были врагами Игоря: они не хотели с ним играть и всегда прогоняли его.
Оказалось, что все озабочены каким-то старым темно-зеленым сундуком. Игорь не сразу заметил его в траве. Сундук был деревянный, но по углам окован железными уголками. Железные полосы охватывали сундук и поперек.
— Вдруг там золото? — сказала Марина.
— И бриллианты! — съязвила Аня.
— Что бы там ни было, оно мое, — сказал Саша, самый старший и сильный из них. — Это сундук моей бабушки, а значит, все, что внутри, — мое.
— Баста! — Юра вскочил на ноги, отряхнул коленки, все равно зеленые от травы. — Ни один ключ не подходит.
— Может быть, топором? — предложил Игорь.
— Еще чего! Нельзя портить сундук, — возразил Саша.
Игорь подошел поближе, осмотрел конструкцию замка. Странно, что ребята, которые были старше его, не заметили ее секрета.
— Надо принести отвертку и отвинтить скобу вместе с замком, — сказал он.
Юра с сомнением посмотрел на сундук: и что там предлагает этот малец? Но, разглядев конструкцию получше, понял, что Игорь прав. Сказано — сделано. Саша принес из дома отвертку, и вскоре крышка загадочного сундука откинулась. Все наклонились над ним, стукаясь головами, и над сокровищницей пролетел общий вздох разочарования.
Внутри сундук был обшит темно-красной тканью. И доверху набит небольшими полотняными мешочками. Саша порылся среди мешочков и вдруг вытащил на свет длинную желтую цепь.
— Золото! — воскликнула Марина.
— Да нет, — вздохнул Игорь. — Обыкновенная латунь.
— Просто цепочка от унитаза, — пошутил Юра.
Саша наклонил сундук и вывалил его содержимое на траву. Оказалось, что внутри не только мешочки — было несколько разных побрякушек, которые Аня назвала колдовскими амулетами, за что получила от Саши легкую затрещину. Обе девчонки сразу набросились на все эти стекляшки. Марина примерила какой-то браслет, откинула руку, залюбовалась, и браслет сверкнул на солнце, будто покрытый каплями росы.
— Положи на место! — строго сказал Саша. — И звезду тоже.
Марина с глубоким вздохом отдала ему звезду, которую уже спрятала в карман передника. Игорь успел разглядеть звезду: это была небольшая линза в замысловатой железной оправе в виде звезды, только не пятиконечной, как обычно, а... Игорь не смог сосчитать, сколько у этой звезды хвостов. И еще в сундуке была книга...
Саша быстро ее полистал, потряс: из книги выпало несколько сухих листьев и цветов, словно Саша вдруг сотворил своими ладонями осень.
— Ничего не понятно! — объявил он. — Вроде по-русски, а на самом деле и нет.
Игорь взял книгу, открыл. Он знал этот язык. Это был старый русский язык, на котором были написаны церковные книги его бабушки.
— «Зелью надобно остыть, затем добавить в чашу щепотку полыни...» — прочитал он вслух.
— Все ясно! — сказала Аня. — Это старинные рецепты кол... Старинные медицинские рецепты.
— Короче, нет ничего интересного, — подытожил Юра.
Но книга была. И о ней нельзя было такое сказать...
— Ну что? — спросил Саша. — Соберем чучело?
Он оглядел всех, приунывших над раскрытым сундуком, который не оправдал их ожиданий. Он видел: девчонкам очень хотелось поиграть в стекляшки, но боялся, что они их затырят. Саша говорил себе, что это не жадность, просто он хорошо помнил бабушку, как она перебирала все эти «амулеты», и не хотел, чтобы их трогали чужие руки. А насчет пугала у него были свои резоны...
Когда-то давно ему приснился сон. Это был самый страшный сон во всей его жизни. Приснилось, что он вышел из дома на огород. Он ищет репу, но все время попадается что-то другое — морковь, огурцы... И посередине огорода стоит пугало.
Откуда оно взялось? Ведь раньше его не было — он точно помнит! Саша подходит к пугалу и рассматривает его. Оно ничего плохого не делает — просто стоит, широко раскинув корявые руки. Вместо головы у него старый чугунок. И глаза... Желтые, светящиеся глаза. И улыбка... Смотрит на него сверху и улыбается старый чугунок. И Саше страшно... Ужас охватывает его, он хочет убежать, но не может сдвинуться с места. Ноги словно ватные...
Он просыпается. В комнате светло от полной луны. Он вспоминает свой сон. Саше страшно, но он идет к окну по лунной дорожке на полу, он хочет убедиться в том, что пугала в огороде нет. Саша осторожно выглядывает в окно... Но пугало есть! Оно смотрит на него желтыми глазами. И улыбается...
Он просыпается наконец на самом деле. Утро, солнце, впереди огромный день. Он будет купаться в реке, есть малину... Он потягивается, сам себе улыбаясь. Его взгляд блуждает по стенам, по узорам ковра, ненароком проваливается в окно...
И там, в ярком дневном свете — стоит пугало!
Ужас, ужас!..
Они с мамой приехали только вчера вечером, уже темнело. Саша не знал, что в огороде поставили это пугало. Наверное, он краем глаза увидел его, вот почему и приснилось...
Саша падает на пол, бьется в истерике, истошно кричит:
— Чучело! Злое чучело! Уберите чучело!
Из кухни к нему бегут перепуганные мама и бабушка. Их лица белые, страшные... Искажены страхом за него...
Вчера на чердаке, когда Саша увидел, чего так испугались ребята: старого чугунка и палки, пальто и шляпы... Он не сразу понял, что это и есть пугало. И он решил снова поставить пугало в огороде. Потому что хотелось понять — чего он, собственно, боялся тогда?
Новая затея вызвала вспышку энтузиазма. О сундуке было сразу забыто, только Игорек, новенький в их коллективе, увлекся старинной книгой. Он сидел в сторонке и бережно, двумя пальцами перелистывал желтые страницы.
Саша и Юра сбили крест и вонзили его в мягкую огородную землю. Аня встала на табуретку и надела на верхушку креста чугунок, шутливо похлопав его по «щеке», как это делал Гитлер в одном фильме про разведчиков и над чем смеялись все школьники от Калининграда до Владивостока:
— Генри, мой мальчик! Я справлялся о тебе.
— Генри у нас совсем голый, — сказала Марина.
Аня подала ей пальто, и Марина попыталась надеть его на крест. Выяснилось, что сделать это невозможно. Пришлось разогнуть гвозди и разобрать крест, ведь люди, когда надевают пальто, сгибают руки, а пугало этого сделать не может. Марина взяла старую шляпу с широкими полями и нахлобучила ее на чугунок. Чего-то явно не хватало: пугало получилось слишком худым — черное пальто трепалось на ветру, и было видно, что внутри пугала пустота.
— Надо набить его соломой, как Страшилу, — предложила Аня.
— Где ж мы возьмем солому? — подал голос Игорь, оторвавшись от книги. — Сейчас июнь.
— Ну и что?
— В июне соломы не бывает, солома — это когда жнут пшеницу, а жнут в августе. Сейчас может быть только сено. Вон же — стога на лугу стоят!
Все уважительно посмотрели на Игоря: маленький, а все знает. Он уже отличился тем, что подсказал, как открыть сундук, а теперь вот — с соломой.
Вчетвером пошли на луг, а Игорь остался с книгой. Он не мог оторваться от витиеватых, загадочных букв, выведенных фиолетовыми чернилами чьей-то внимательной и крепкой рукой. Игорь уже понял, что это вовсе не книга, а толстая тетрадь в твердой обложке, и сделана она не из бумаги.
Саша шел по скошенной траве, поддерживая девчонок под руки, потому что они постоянно спотыкались. Юра плелся позади них и размышлял о девчонках вообще.
И что только некоторые мальчишки в них находят, и главное — о чем они с ними говорят? В то же время Юра понимал, что он сторонится девчонок потому, что сам еще не совсем взрослый. Наверное, когда он вырастет, кто-то, например вот — Саша, научит его, как обращаться с девчонками...
— А ты в какой школе учишься? — спрашивал меж тем Саша, повернув голову к Марине, одновременно чувствуя локтем прохладную кожу Ани.
— В сто четвертой! — радостно отвечала Марина, довольная, что мальчик интересуется ею.
Но мальчик-то говорил с Мариной исключительно потому, что ему, как он наконец определился, гораздо больше понравилась Аня.
Саша гораздо позже понял, что мальчишеская робость к предмету любви, порой не мешает, а напротив — помогает. Ведь, подчеркнуто не замечая Аню, он как раз и вызывал в ней новые чувства, которые начинались с досады...
На самом деле это было не так. Аня думала о Юре, идущем позади всех. Ей очень хотелось оглянуться, но она боялась, что все решат, будто он ей нравится. Еще чего!
И только Марина не думала ни о каких чувствах. Ей просто хотелось быть первой, хотелось, чтобы Саша поворачивал голову только к ней.
Впрочем, так оно и было... Саша и понятия не имел, что меньше чем через час все обернется: он на всю жизнь влюбится в Марину, Аня влюбится в него, Марина — в маленького Игоря... И нет ответа на вопрос: почему вдруг все так получилось.
Петухов и сейчас не мог разгадать эту загадку. Он тускло смотрел на Анну, которая сидела перед ним, закинув ногу на ногу и легко покачивая ступней. Анна была в плетеных босоножках, и он видел ее розовые пальчики, ровные, с кремовым педикюром. Наверное, такого же цвета было ее нижнее белье. Крепкая, загорелая нога тонула в полутьме за краем короткой юбки, где угадывалась еще какая-то кружевная материя.
Разве можно не любить или, по крайней мере, не хотеть такую женщину? Но что-то отталкивало Петухова от Анны: стоило только посмотреть на нее, как ему сразу мерещился иной образ, как будто сидящая перед ним женщина быстро накидывала на лицо смеющуюся маску Марины Яровой.
— А ведь я была в тебя когда-то влюблена, — сказала она, понизив голос. — Знаешь, я так страдала! — добавила она, быстро наклонившись вперед.
Петухов смутился, сглотнул... Но в тот же момент из-за плеча Анны как будто выглянуло и подмигнуло другое лицо.
— А сначала мне Юра нравился. Но потом — бац! — и сразу ты...
— Мне тоже, — признался Петухов. — Тоже сначала ты, а потом... Ну, не важно.
Это было какое-то сумасшедшее лето: все они влюбились друг в друга... Настолько, что вскоре даже забыли о страшном происшествии с пугалом.
Тогда выдалось на редкость жаркое, безветренное лето. Растения высохли на корню, огромные мертвые сорняки стояли на огородах, будто вскинув к небу руки в тщетной мольбе о дожде. Над раскаленными крышами курилось марево, и казалось, что деревня уже горит.
О чугунную щеколду ворот можно было обжечься...
— Короче, сплавились мозги, — подытожила Анна. — Юра Горин, конечно... — она осеклась, наверное, хотела сказать:
«Опять этот Горин! — с тоской думал Петухов, когда Анна ушла. — И тут Горин, и там Горин... К тому же — как всегда, легкий на помине».
Колокольчик звякнул, и Горин влетел в ателье.
— Где она?
— В... — чуть было не выматерился Петухов — так он был зол и на Горина, и на Анну, и на весь мир.
— Только что ушла, если ты про Аню, — толерантно произнес он.
Горин выскочил на улицу, сквозь звон колокольчика, который его уже раздражал. По тротуару маршировало множество ног, все спешили на электричку. Где-то вдали как будто мелькнула знакомая фигура, Горин кинулся туда, толкая локтями прохожих, догнал: не она. Площадь неожиданно опустела, электричка на платформе уныло свистнула и поползла, Горин вернулся в ателье. Петухов нервно щелкал мышью, с остервенением глядя в монитор, где один качок энергично дубасил другого на фоне буйного тропического леса.
— Юра, что происходит, а? — спросил Петухов, не отрывая глаз от бушующих качков. — Просвети меня, темноту деревенскую.
— Это я у тебя хочу спросить, — пробурчал Горин. — Ты мне скажи, как старому другу: зачем она приходила?
— Поговорить.
— О чем?
— О любви.
Петухов бросил мышь, и качок на экране замер с раскинутыми в стороны руками. Другой качок, улучив момент, с размаху хрястнул его по лбу, тот упал, противник нагнулся и хладнокровно добил его.
— Нет, правда, — сказал Петухов. — Вспоминали жаркое лето, сорняки, горящие крыши. Что все влюбились. И так далее...
В голове у Горина забрезжила одна догадка.
— Слушай, — сказал он. — А она не спрашивала у тебя адрес Марины?
— Нет.
Свет, было мелькнувший, так же и погас. Если она обходит всех, кто был причастен к тому событию, то почему же в этой галерее нет Марины?
Задумавшись, Горин не сразу заметил, что Петухов смотрит на него не мигая, как змей. Качки на мониторе вышли в исходную позицию: вражий кивал головой, манил нашего ладонью, а тот стоял как истукан, поглядывая из своей электронной глубины на брошенную мышь.
— А тебе до Марины — что? — вдруг резко спросил Петухов.
Горин изумился: как это — что? И вдруг все понял... Конечно! Петухов и есть — он, другой. И спрашивает, будто хозяин. И что же теперь? Драться? Горин покосился на качков... Но у него же совсем другая цель: ему нужно
— Саша, — сказал Горин, — со всеми нами происходит что-то странное. На той неделе ко мне в редакцию пришла Аня Вихрова. Потом вдруг исчезла. Потом она была у Кошелева, теперь вот — у тебя. Ей что-то надо от всех нас. И все это связано с тем случаем, когда ожило пугало.
— Ты серьезно веришь, что пугало ожило?
— Нет. Мы видели что-то другое, только я не пойму что.
— А вот я уже сомневаюсь иногда. Эта мерзкая рожа из чугунка... И Анна сейчас расспрашивала об этом.
— О чем она еще спрашивала?
Петухов задумался, машинально дернул мышью, активизировав на мониторе своего качка.
— Еще она спрашивала о сундуке, — наконец проговорил он.
Так вот оно что! Конечно же, дело может быть только в сундуке — ведь она спрашивала об этом у всех троих...
Горин сидел в машине, ему было противно: остался неприятный осадок от встречи с Петуховым. Надо же! Чуть было не подрался со старым другом... Есть вещи, которые нельзя допускать. Например, отбивать девушку у друга нельзя. И драться с другом — тоже.
Горин с досадой хлопнул ладонями по рулю. Ведь Анна его просто использовала, и все. Она пришла, задала несколько вопросов, из них один был самым для нее важным — про сундук. А остальные — так себе, для отвода глаз. И, едва узнав о том, что Горин не помнит, где зарыт сундук, просто ушла по-английски.
Нет, ни одной женщине он не позволит так обращаться с ним. Даже ей — единственной, любимой... Сколько их у него было, и всегда, кроме разве что истории с Мариной, он выступал демиургом, создателем женских образов, он наполнял их собой, словно пустые сосуды, и властврвал над ними, как могущественный эмир. А теперь его самого подергали за леску, будто марионетку, и бросили. И все из-за какого-то старого зеленого сундука.
Что же такое было в сундуке колдуньи, чтобы это — спустя два десятилетия — искать? Неужели и вправду настолько важен тот древний манускрипт?
Горин вспомнил, как они сидели на траве за сараем колдуньи, перебирая мешочки, вываленные из сундука. Он ясно видел красное сафьяновое дно сундука, на дне лежала лупа и несколько дешевых брошек, какой-то кулон, тоже не представлявший ценности.
Игорь, отложив древнюю книгу, мастерил некое хитроумное устройство. Юра с Сашей разбирали полотняные мешочки. Солнышко светило ярко, клонясь к закату, слепя. Трудно было представить, что ужас уже подкрадывается к ним, что он уже здесь, стоит посреди этого солнечного огорода...
Девчонки занимались пугалом. Они набили его живот сеном, туго застегнули на все пуговицы пальто. Игорь вскочил на ноги, поднял над головой свое приспособление. Теперь пугало сможет махать руками, как живое.
— А то никто его не испугается, — уточнил маленький мастер. — Ведь птицы глупые. Они и не поймут, что это пугало похоже на человека. Поэтому и привязывают к пугалу всякие консервные банки, чтобы они гремели на ветру. А если оно еще будет руками махать...
Игорь взобрался на табуреточку и ловко приладил пугалу руки. Они были сделаны из корней больших сорняков, которые во множестве росли на заброшенном огороде колдуньи. Игорь так подобрал и подрезал перочинным ножичком корни, что они и вправду выглядели как скрюченные пальцы. Проведя веревочку под пальто, Игорь спрыгнул с табуретки и отбежал с веревочкой за угол сарая. В тот же миг пугало дернуло руками, и раздался металлический скрежет. Дело было в том, что в приспособлении Игоря действительно были ржавые консервные банки, которые терлись одна о другую.
Юра рассмеялся:
— Значит, ты так и будешь весь день за сараем сидеть — ворон пугать? Тогда зачем же пугало нужно — сам бы и пугал.
— Пугалом работал бы, — поддакнула Марина.
Игорь вышел из-за сарая — с концом веревки в руке, весь красный от стыда.
— Но это я просто так, пробую... — Вдруг его лицо озарилось внезапной идеей: — Я потом моторчик приспособлю. Правда, пока не знаю, как...
Саша насмешливо посмотрел на Игоря:
— Да таким чучелом не ворон надо пугать, а людей.
Пугало на самом деле выглядело страшно. Юра вспомнил, как испугался чугунка — там, на чердаке. Это странное широкое «лицо» было сделано не человеком, а самим временем, какими-то событиями, происходившими с чугунком в таинственном доме колдуньи. И потому оно было таким страшным, таким нечеловеческим...
Все по очереди подергали за веревочку, убедившись, что пугало работает. Делать было больше нечего, ребята заскучали.
— А давайте посмотрим, что в этих мешочках, — предложила Аня.
Прошло две недели с тех пор, как в редакции «Московской страшилки» появилась Анна. Горину опять выпало дежурство, а всем остальным жителям столицы — солнечный день. Время приближалось к летнему солнцестоянию, дневное светило теперь дольше гостило в редакции, нежели в начале июня, и укладка золотых плит в северо-восточном углу помещения началась задолго до того, как Горин пришел на работу. Поглядывая на дверь, он не мог отвязаться от образа Анны — как она вошла тогда, как стояла в дверном проеме, словно портрет молодой императрицы в раме.
Как и тогда, Горин сидел за своим столом и правил материал внештатника, только теперь внештатником была юная школьница, писавшая о сексуальных атаках пришельцев из космоса, которым подвергались молодые жены австралийских фермеров. Интересная, поучительная, очень нужная для газеты тема.
Горин так и не нашел Анну, так и не разгадал ее странной тайны. К Марине Анна не зашла, никому из общих знакомых не звонила. Все нити, ведущие к ней, были оборваны. Сегодня ночью Горину приснился страшный сон, как раз про нити, и он все утро не мог избавиться от этого впечатления: его постоянно тянуло зябко поежиться, несмотря на жару. Горину снилось, что Анна и есть пугало, и будто бы она стоит посреди огорода, и тянутся от нее веревочки, а Горин дергает их одну за другой, а веревочки рвутся, крошатся между пальцев. И у Анны страшное, черное, злое лицо...
Около полудня Горин услышал, что в кабинет редактора зашел посетитель: они что-то громко обсуждали с Варварой, и голос показался Горину знакомым. Вскоре дверь отворилась, и в кабинет вошла, широко размахивая руками, Варвара, а за ней, как бы по контрасту, мелко семенил ножками в узких полосатых брюках знакомый бородатый толстячок — тот самый магистр Збруев, которого Горин недавно видел в салоне Марины. Варвара объявила начальственным тоном, как всегда в присутствии посторонних, называя Горина на «вы»:
— Вот, Юрий Петрович, познакомьтесь. Совершенно уникальный материал.
Эти слова были произнесены специально для Збруева: и Горин, и Варвара знали, что газета как раз и состоит сплошь из таких «уникальных материалов», а подобных магистров у них в «Страшилке» протопала целая армия.
— А мы знакомы! — весело отозвался Збруев.
Варвара глянула на Горина с уважением: видать, решила, что Горин знает Збруева по работе — как успешный, пронырливый журналюга, что сразу повысило его шансы задержаться в газете вопреки провозглашенному «испытательному сроку».
Горин подал руку Збруеву, во второй раз убедившись, насколько силен этот маленький человек. Интересно, умеет ли он боксировать? Вот бы как-нибудь вызвать его на ринг и на самом деле набить этому жизнерадостному парню морду.
— Так когда же мы начнем? — спросил Збруев.
— Да хоть сейчас, — невинно пожал печами Горин.
Он был готов поехать куда угодно, чтобы только не сидеть под приглядом редактора в этом раскаленном помещении, где вовсю веселился яростный плитоукладчик.
Варваре не понравилось, что дежурный Горин ее покидает, но материал, разумеется, был платный, а клиент — в наличии, и пятиться было некуда.
Когда они с магистром вышли на улицу, Горин испытал легкое дежавю. Перед зданием редакции, на том же самом месте стояла такая же малиновая «девятка», что увезла тогда Анну.
Машина была пуста. Горин быстро огляделся по сторонам. Он подумал, что Анна опять может быть где-то рядом... И в этот момент «девятка» запищала, замигала огоньками. Горин с удивлением увидел пульт в руке у магистра.
— Это ваша машина?
— Моя вторая. Есть еще «Ауди», но она в ремонте, — виновато ответил Збруев, похоже, приняв реакцию Горина за удивление: дескать, нехорошо, что у такого большого человека такое дешевое авто.
— Я бы предпочел сесть сзади, — заявил Горин.
— Укачивает?
— Нет. Просто есть такое желание, — уклончиво объяснил он.
Машина тронулась. Теперь уже не было сомнений: со спины магистр был точь-в-точь тот самый человек.
Стоп! Все это надо расставить. Сначала звонит какой-то мифический профессор Ситников. Потом появляется Анна. Ее увозит магистр. Потом Горин видит магистра у Марины. Далее Анна наносит визиты Кошелеву и Петухову. Теперь магистр сам приезжает к Горину, чтобы Горин сделал для него заказной материал. И что же все это может значить?
Горин решил сразу проверить свои догадки. Он хорошо видел в зеркале лицо магистра. Не отрывая глаз от этого лица, он медленно, с расстановкой, произнес:
— Один мой старый приятель, профессор Ситников из Г уманитарного университета...
Горин замолчал, как бы закашлявшись, пристально глядя в зеркало. Но магистр был совершенно спокоен, будто впервые слышал это имя. Помолчав, он обернулся к Горину:
— И что профессор Ситников? Вы не закончили...
Честно говоря, Горин и сам не знал, что там такое профессор Ситников. Он думал, что магистр сразу выдаст себя. Но, оказалось, что он тут совершенно ни при чем. И мало ли на свете малиновых «девяток»?
— Ситников... Ситников... — сказал Горин. — Никакого профессора Ситникова не существует!
Збруев опять обернулся, рискуя врезаться в столб. Он посмотрел на Горина с таким неподдельным изумлением, что все его сомнения окончательно развеялись.
Логово магистра было похоже на храм, где поклоняются всем мировым религиям, вместе взятым. Или, что вернее, — апологет любой религии мог найти себе тут значимый уголок.
На восточной стене висели христианская икона, мусульманское полотенце, иудейская шестиконечная звезда. В шкафчике за стеклом стояло какое-то многорукое индийское божество. Не хватало разве что славянских языческих идолов.
Горин едва удержался, чтобы не прыснуть со смеху: в углу, на деревянной тумбе, которая явно была реквизирована у какого-нибудь не модного нынче бюста Ленина, царил аппарат УВЧ. Горин сразу постиг весь шарлатанский смысл этой рухляди. Ведь каждый клиент когда-то в своем гайморитном детстве ходил на всякие прогревания и видел такой аппарат: роботообразный, с длинными чахлыми руками, которые тянутся к тебе, а вместо ладоней — черные резиновые круги... Суть, конечно, была в том, чтобы пациент сразу почувствовал, кроме мистической, еще и дополнительную медицинскую атмосферу, и сразу зауважал мудрого магистра.
Он между тем переоделся в какую-то длинную темносинюю мантию и разгуливал по кабинету, мелькая под своей величественной униформой манжетами полосатых брюк. Привычным жестом зажег свечу на столе, а на какой-то узорчатой резной табуретке — запалил индийское курение, чего Горин просто терпеть не мог. Вдруг, с еще не погашенной спичкой в руке, Збруев обернулся и сказал, глубоко и весомо:
— Я знаю способ, как отблагодарить вас, Юрий Петрович. Нечто более значительное, чем гонорар за рекламную статью.
— Неужели? — удивился Горин.
— Я могу дать вам самое главное для творческого человека, — продолжал он чуть более загробным голосом. Я подарю вам вдохновение, которым вы сможете управлять, как вам заблагорассудится.
— Прямо здесь и теперь? — спросил Горин, прихлебывая кофе из маленькой глиняной чашки.
Збруев не пожелал уловить иронию.
— Обычно я беру за эту операцию... — он помолчал. — Ну, не скажу. С моей стороны это будет просто неким бонусом.
— Операция будет проходить под наркозом? — как можно серьезнее спросил Горин, непроизвольно оглянувшись на аппарат УВЧ.
— Ну что вы! Операцией я называю транс. Проше говоря — сеанс гипноза.
Горин понял, что завелся. Никому еще не удавалось его загипнотизировать, хотя попыток — со стороны «уникальных» объектов, тусующихся в газете, — было немало. Вот сейчас — здесь и теперь — он и разоблачит очередного волшебника: пусть выскочит, как всегда, из-за ширмы жалкий толстячок Гудвин с рупором... А ведь собирался, паскуда, дать Страшиле мозги, Железному дровосеку сердце... Кофе, между прочим, был у магистра отвратительный.
— Для этого надо всего лишь лечь на кушетку, — с пригласительным жестом произнес магистр и, уже в конце жеста, смахнул с клеенки какую-то газету. Газета упала на пол, Горин заметил: это была «Московская страшилка», номер месячной давности, с изображением условного пугала на обложке... Горин присел, усмехнулся:
— Может быть, сначала интервью? А то ведь если транса не получится, как-то неловко будет нам говорить о том, чего нет.
— Есть, дорогой мой! Все есть. И интервью тоже есть, — добавил Збруев и с ловкостью фокусника извлек из глубины своей мантии пачку бумаги.
— Ага, — догадался Горин. — Вы уже все за меня написали. Что ж — тем лучше. Давайте тогда транс. Только мне не бумага нужна, а дискета, чтоб это все не набирать.
— Будет вам дискета, — заверил магистр и мягким толчком в грудь уложил Горина на кушетку.
И в этот момент Горин понял, что уже снял ботинки. Но вот когда он их снял, почему-то не помнил...
Голос магистра звучал в его ушах: ровный, низкий, лишенный какой-либо окраски. Ботинки стоят на полу, а в них носки... Перед глазами белый потолок, и в этом белом рождается... Нет! Это будто кино... Его воспоминание... Горин идет по деревне, идет к колодцу, а навстречу, с коромыслом, — колдунья... Горин сидит на траве, склонившись над сундуком, развязывает полотняный мешочек, а в мешочке...
И дальше, фоном, — слова, которые Горин как бы слышал, но знал, что забудет, когда проснется, — ровный голос магистра:
— Пугало. Страшное пугало. Большая, черная, ужасная пуга. Ты очень, очень боишься этой пути. На свете нет ничего страшнее, чем пугало, огородное пугало. И отныне ты будешь трепетать, замирать, цепенеть... Как только увидишь пугало. Страшное огородное пугало.
Это была реальность — зримая, ощутимая, но все же какая-то ненастоящая. Горин знал, что лежит на кушетке в кабинете магистра, но в то же самое время он был на огороде и развязывал полотняный мешочек. В мешочке оказался какой-то серый порошок, похожий на пепел. Запах у порошка был приятный, перечный. На мешочке были буквы, выведенные химическим карандашом — MX.
— Что это такое может быть — MX? — пробормотал Горин, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Мышиные хвосты... — страшным шепотом сказала Анна.
Горин с удивлением поднял на нее глаза. Это была взрослая Анна, в короткой юбке, с дразнящими ногами... А сам Горин лежал на кушетке, и над ним стоял магистр Збруев и что-то сыпал на него сверху щепотью...
— Здесь, в книжке, тоже есть MX! — подал голос Игорь Кошелев, сидевший в отдалении с древней книгой на коленях.
Анна развязала второй мешочек, там оказались какие-то засушенные цветы.
— А тут что написано? — спросил Горин.
— А... Ой! — недоуменно воскликнул она. — Как-то оно не по-русски.
— Покажи, — попросил Горин. — Да это же английская буква «эф»!
Он взял в руки мешочек с надписью «AF» и понюхал его содержимое. Цветы пахли лимоном, хотелось взять щепотку и положить на язык.
— Дайте посмотреть, — сказал Кошелев.
Все это было похоже на сон, когда спишь и знаешь, что спишь. Горин лежал на кушетке, тем самым доказывая магистру Збруеву, что никакому гипнозу не поддается, хотя гипноз как явление, безусловно, есть. Но лежащий на кушетке Горин был маленьким, двенадцатилетним. А вот современная его ипостась сидела на огороде, в реальности, которой уже не было нигде...
— В книжке есть и такие буквы... — задумчиво проговорил Кошелев, и одновременно это был магистр Збруев.
Он положил книгу на край сундука, а здесь — на край кушетки, и принялся перебирать мешочки. Отложил еще один, заглянул в книгу, отложил другой.
— Все ясно, — сказал Кошелев. — Это какие-то рецепты. И как варить, тоже написано.
— Тогда давайте варить! — радостно предложила Марина, захлопала в ладоши, запрыгала на месте...
Горину показалось странным, что так непосредственно ведет себя взрослая женщина, хозяйка массажного салона. Еще он вспомнил, что и как делал с этой женщиной, и ему стало стыдно. Все-таки вокруг были дети, несмотря на то что выглядели они как взрослые и собирались варить и пить неизвестно какое зелье...
В сарае нашлась старая керосинка, Петухов поболтал ее, внутри булькнуло. Из щелей вылезли желтые, опаленные фитили. Вскоре в кастрюльке уже грелась вода. Вместе с кастрюлькой Петухов принес из дома фотоаппарат, сфотографировал всех, сфотографировал отдельно и сундук, и разбросанные вокруг мешочки. Приготовился снять пугало, уже забытое за новой игрой, встал, широко расставив ноги, склонился над своим черным фотоаппаратом... Но вдруг разругался:
— Надо же! Вот черт! Кончилась пленка.
Между тем вода уже закипала. Кошелев, подглядывая в книгу, руководил процессом. Оказывается, по книге, надо было не просто все сразу смешать и сварить, а одно положить сначала, другое — когда закипит. Запах от варева был вкусный, правда, он все время мешался с запахом индийских вонючек, которые раскуривал магистр Збруев, расхаживая по кабинету в своей мантии и полосатых штанах с широкими манжетами.
Первым выпил Петухов. Он крякнул, как взрослый, затем понюхал свой рукав.
— Ну как? — спросил Горин.
— Кайф!
— Дай-ка и мне, — попросила Марина.
Петухов, казалось, не слышал. Он смотрел на нее исподлобья, грызя ноготь большого пальца, будто видел ее впервые. Мотнул головой, издал какой-то невнятный рык.
— Хорошо пошла! — прокомментировал он, черпанул из кастрюльки кружкой и протянул Марине.
Она выпила. В этот момент Кошелев зашелестел страницами книги, Марина оглянулась на него и засмеялась каким-то странным, утробным смехом.
— Теперь ты, — скомандовал Петухов.
Горин взял из рук Петухова кружку. Жидкость была теплой, сладковатой, похожей то ли на чай с лимоном, то ли на «Буратино». Выпив, Горин задумчиво посмотрел на свое отражение на дне чашки, поднял глаза. Чья-то рука выдернула у него чашку, Горин увидел: Анна. От нее пахло сиренью, как тогда, в редакции. Горин удивился: ведь встреча в редакции будет гораздо позже, аж через двадцать лет... Анна была ослепительно, вызывающе красивой. Ее глаза горели золотым огнем, но смотрела она вовсе не на него...
— Пугало! — тихо сказал магистр, мягко махнув кадилом из-за угла сарая.
Горин увидел длинную белую шею Анны, когда она запрокинула голову, чтобы выпить свою порцию зелья... Никогда, никого он так сильно не любил.
— Игорь! — позвала Марина. — Аты что сидишь? Тут еще осталось.
— Не буду, — насупившись, сказал Кошелев.
— Ну и правильно, — сказал Горин. — Маленький еще.
— Просто не хочу травиться.
— Что ты там все читаешь? — не отставала Марина. — Почитай-ка вслух, другим ведь тоже интересно.
— Тут ничего не понятно, — с досадой сказал Кошелев.
— А ты почитай, может, все вместе и поймем.
Игорь принялся читать, водя пальцем по книге. Все замерли от удивления, испытывая, наверное, те же самые чувства, что и Горин. Слова, которые нараспев произносил Кошелев, были русские, только никак не складывались в смысл. Они напоминали стихи из песни или, может быть, какую-то молитву, клятву... Кошелев давно закончил, захлопнул книгу и погладил ее ладонью, а все стояли и молчали, опустив глаза...
Первой встрепенулась Марина:
— Эй, Игорек! Перестань.
Игорь поднял на нее удивленные глаза.
— А что? — отозвался он. — Я ничего не делаю.
— Скажешь: ничего! Сидит и дергает за веревочку чучело.
И тут все увидели, что пугало шевелит руками, сделанными из корней сорняков.
— Это не я! — крикнул Кошелев, протянул к ребятам свои руки, показал, выронив книгу, пустые ладони.
Он был весь белый, но никто еще не понял, чего он так испугался: ведь у пугала была веревочка, и значит — кто-то за эту веревочку дергал...
Петухов оглядел всех:
— А ну, покажите руки!
Все с удивлением посмотрели на свои руки, протянули вперед ладони, потом посмотрели на пугало, которое шевелилось несмотря на то, что никто не дергал за веревочку.
— Счас я кому-то... — угрожающе объявил Петухов, оглядываясь по сторонам.
Теперь пугало шевелило не только руками, но и головой. Горин поразился: ведь та конструкция, которую придумал Кошелев, приводила в движение только руки. Да и вообще: Горин стал с неприятным чувством замечать, что пугало движется как-то не так, если бы его дергали за веревочку...
— Ах ты, сука! — уже злобно выругался Петухов. — Счас я тебя достану...
Он забежал за угол сарая. Все ждали, что он вытащит за шиворот какого-нибудь упирающегося деревенского мальчишку. Но Петухов вышел из-за другого угла — побледневший, с растерянным лицом.
И тут Игорь Кошелев закричал, тоненько, страшно... И все поняли наконец, почему он сразу так испугался. В то время как все думали, что кто-то невидимый, чужой, дергает пугало за веревочку, он уже знал... Потому что веревочка лежала у него под ногами. И никто за нее не дергал.
Это воспоминание хранилось у Горина глубоко внутри. Так всегда бывает с чем-то, во что разум отказывается верить. Сейчас, под гипнозом, картинка заблистала во всей своей солнечной ясности.
Был жаркий вечер; за забором, у деревенского журавля, буднично гремело ведро, слышались чьи-то мирные голоса... Ребята стояли на огороде, глядя на пугало, и удивление вытеснялось страхом, а страх перерастал в настоящий, леденящий душу ужас.
Пугало медленно повернуло голову. Старый чугунок будто наполнился изнутри желтым огнем, и глаза пугала вспыхнули пристальным, внимательным взглядом. Пугало со скрипом согнуло руку и посмотрело на свою ладонь, на этот корявый корень. Потом посмотрело на ребят. И Горин почувствовал, как намокают его штаны...
Первым сорвался с места Саша. А ведь он был такой взрослый, такой сильный... Девчонки бросились вслед за ним, только замелькали их пятки по тропе среди высоких сорняков. Горин также побежал, оглянувшись на Кошелева. Тот остался в огороде: он стоял, все еще держа руки ладонями вверх, будто пробуя небо на дождь, и мелко-мелко дрожал всем своим маленьким телом.
— Теперь я начинаю считать, — сказал магистр Збруев. — Когда я досчитаю до десяти, ты проснешься. Раз...
Горин все еще бежал, видя, как перед ним на тропе мелькают босые ноги Анны.
— Два, три...
Горин увидел картину сверху: вот они бегут, маленькие, по тропе, а посреди огорода стоит, корчится, мучаясь на своем столбе, страшное пугало с горящими глазами. Еще секунда, и оно выпрыгнет из земли, устремится за ними.
— Четыре, пять, шесть...
Будто чья-то огромная рука, с легкостью, словно куколку, сняла бегущего Горина с тропинки, избавив от этого кошмара, и он, все еще шевеля ногами в воздухе, вдруг перевернулся, опустился на что-то белое, мягкое.
— Семь, восемь, девять...
Горин лежал на кушетке, над ним склонился магистр, считая и тыча в него пальцем в такт своим словам.
— Десять!
Горин открыл глаза.
— Ну как, получилось? — поинтересовался магистр нарочито скучным голосом.
— На сей раз по... — Горин еще не владел языком. — По лучу...
Магистр протянул ему стакан воды. Горин с жадностью выпил, отметив, однако, что это вроде и не совсем вода...
— Дело вовсе не в том, что вы не поддаетесь гипнозу, — сказал магистр. — Гипнозу поддаются все. Только это зависит от квалификации гипнотизера, — скромно закончил он.
— Все было как наяву... — пробормотал Горин.
— Что именно?
— То, что произошло на огороде. Вернее, то, что нам всем тогда показалось.
— Как это могло показаться всем — одно и то же?
— Потому что мы выпили какой-то дряни. Это был наркотик, как я сейчас понимаю. То есть... Но ведь Игорь Кошелев пить отказался!
— То-то и оно...
— Вы хотите сказать, что это действительно было? И тогда, на огороде, пугало действительно ожило? Как деревянные солдаты Урфина Джюса?
— Я бы не стал торопиться с выводами, — серьезно, как будто речь шла о научном опыте, сказал магистр. — Но дыма без огня не бывает, и что-то на том огороде действительно произошло... Любопытно другое. Этот состав, который вы сварили. Возможно, это не просто галлюциноген. Кстати, вы не помните, где вы тогда зарыли сундук?
— Нет...
И тут Горин все понял. Картина, до сих пор расплывчатая, склеилась воедино, будто бы на его глазах мультипликационно собрался пазл. Он сказал:
— А откуда вы вообще, господин магистр, знаете, что мы зарыли сундук? Разве я вам об этом говорил?
Магистр Збруев на секунду смутился.
— Лично мне вы ничего не говорили. А вот в вашей статье об этом было написано.
Магистр нагнулся, поднял с пола номер «Страшилки», отряхнул, расправил и протянул Горину. Тот хотел было взять его в руки, но, увидев на обложке пугало, вздрогнул от нового наката страха. Очевидно, одной ногой он все еще находился там, в своем огородном кошмаре. Магистр наблюдал за ним с каким-то странным любопытством.
Хорошо. Пусть о сундуке он узнал именно из газеты. Но Горина озадачило само упоминание о сундуке. Кое-что встало на свои места. Магистр, похоже, считал себя колдуном, и сам искренне верил во всю эту чепуху. Не без основания, конечно: ведь удавался ему гипноз. И теперь ему нужен сундук колдуньи, откуда он почерпнет множество чудодейственных рецептов для своей деятельности...
И вовсе он никакой не шарлатан, а просто принадлежит к несчастным волшебникам типа «Б», то есть он искренне верит в то, что делает... Но тогда зачем ему этот явно попсовый аппарат УВЧ?
И тут Горин понял, что дрожит мелкой дрожью, глядя на этот роботообразный аппарат. Аппарат, с длинными коленчатыми руками, с черными резиновыми кругами вместо ладоней, слишком явно походил на пугало. Горин качнул головой и снова посмотрел на аппарат. Страх не исчез. Горину показалось, что аппарат шевельнул рукой, развернул резиновую ладонь и как бы посмотрел на нее.
Магистр, проследив направление его взгляда, встал между Гориным и аппаратом, загородив его. Странно, но Збруев почему-то почувствовал, что от этого неуклюжего устройства исходит волна страха. Может быть, не только Горин ощущал ее? Или...
Горин силился вспомнить, но не мог... Он видел картину: магистр склоняется над ним, шевелит губами... Губы раскрываются каким-то взрывным звуком, затем вытягиваются в трубочку. Будто бы он говорит что-то вроде: пу... пугало...
Зачем? Зачем он говорил это?
И вдруг за спиной Горина раскрылась дверь. Потянуло свежей волной воздуха, запахом цветущей сирени. Бумаги на столе зашевелились. Но сирень-то давно отцвела, и сейчас уже должно пахнуть липой... Горин оглянулся. В дверном проеме, точно такая же, как и тогда, в редакции, точно так же одетая — в короткое васильковое платье — стояла Анна.
Горин, что называется, не верил своим глазам. Как она могла оказаться здесь? Анна, казалось, была не меньше, чем Горин, удивлена этой встречей. Несколько секунд длилась немая сцена: Горин, вывернувший голову назад, в сторону двери, Анна, опершаяся о дверной косяк, магистр Збруев, будто исполнявший, с номером «Московской страшилки» в руке, какую-то рекламную акцию: «Вы еще не поставили себе самое изящное в мире огородное пугало? Тогда я иду к вам!»
Первой нарушила молчание Анна, в какой-то степени прояснив ситуацию:
— Значит, и ты тоже тут лечишься?
Вот как: выходит, что она у магистра лечится. Интересно, от чего?
— А вот это врачебная тайна, — как бы прочитал его мысли магистр, хотя отвечал он, конечно, на реплику Анны.
— Врачебная тайна бывает у врачей, — угрюмо заметил Горин.
— А это вы, батенька, напрасно! Диплом врача у меня есть. Я, между прочим, когда-то работал на станции «скорой помощи».
И тут Горин вспомнил. Ну конечно же! Несколько лет назад в «Вечерке» была статья, называвшаяся «Магистр в законе», или что-то в этом роде. Горин посмотрел на Збруева несколько под другим углом своего любопытства...
— Между нами говоря, — добавил тот, — у вас обоих одна общая тайна. Можно я расскажу, Анна Васильевна?
Анна повела плечами, давая понять, что ничего не имеет против.
— Ну а вы меня поправьте, если что... Некоторое время назад госпожа Вихрова обратилась ко мне, известному в своей области специалисту. Ведь, как это и сказано в рекламной статье, которую вы обо мне пишете, я активно использую практику психоанализа. В том числе — и на почве избавления от всяческих фобий. В данном случае, у пациента наблюдалась фобия, развившаяся из детских страхов. Еще несколько сеансов умеренной терапии, и с этим будет покончено навсегда.
Так вот оно что! — подумал Горин. Значит, ему вовсе не померещилось, что магистр, танцуя над ним, когда он лежал на кушетке, повторял слово «пугало». Похоже, что он и его взялся тут «лечить»...
— Случай с госпожой Вихровой изрядно запущен. Тот колдовской ритуал, который вы провели в детстве, действует до сих пор. Произошло серьезное повреждение ауры, которое надо устранить. Для этого необходимо повторить ритуал в тех же самых условиях.
— Но я не смогу этого сделать, пока не найду сундук колдуньи! — с отчаянием в голосе воскликнула Анна.
— Именно! Все должно быть точно так же, как и тогда.
Горин оторопел:
— Вы хотите сказать, что нам опять надо собраться вместе и повторить все то, что мы сделали тогда?
— Как можно более точно! — Магистр весь сиял, как будто ему одному была известна простая, но великая истина. — Словом, я порекомендовал госпоже Вихровой найти других участников детского колдовства. Но, увы, — все оказалось напрасно: сундук не найден. Что ж, попытаюсь воспользоваться менее надежными средствами. Самой, так сказать, традиционной медициной... С вашего позволения, — Збруев обратился к Горину, — я продолжу занятия с моей пациенткой.
Итак, все объяснилось. Сундук действительно нужен, но не магистру, а Анне. И не для чего-то конкретного, а для того, чтобы провести сомнительный ритуал. Но даже теперь, когда все, казалось бы, встало на свои места, у Горина остался некий червячок сомнения. Что-то во всей этой истории было не так.
Ожидая Анну на лавочке напротив поликлиники, где магистр арендовал кабинет, Горин вспомнил тот старый материал в «Вечерке». Автор разоблачал всех колдунов и экстрасенсов как класс, в качестве примера приводя именно магистра Збруева. Главным козырем в борьбе с инфернальщиной была биография Збруева: когда-то он действительно работал врачом «скорой помощи», но попался на хищении наркосодержащих медикаментов и был осужден на два года лишения свободы. То есть это был никакой не магистр, а самый обыкновенный жулик и зэк.
Горину пришла в голову простая мысль: а не подсыпал ли ему он чего-нибудь такого в кофе? И на самом деле — никакого гипноза все-таки не было?
Тут, будто в подтверждение его догадки, на ступенях поликлиники показалась Анна: женщина спускалась, опираясь ладонью о стену... Горин бросился к ней, поддержал за локоть.
— Ты еще здесь? — удивилась она.
Похоже, она была вовсе не рада, что он ее подождал.
— Тебе не кажется, что он просто водит тебя за нос? — сказал Горин.
— Нет, не кажется, — холодно ответила Анна. — И вообще, это мое дело, куда ходить, на что тратить деньги.
Горин вдруг подумал: а что, если у нее с этим магистром что-то есть? И ходит она к нему вовсе не за тем, чтобы избавиться от каких-то там фобий... Горин почувствовал укол ревности: неприятное, горькое ощущение.
— Ты просто ему нравишься, — примирительно произнес он.
— Вот и хорошо, — отрезала Анна. — Кто ж не любит нравиться? А если у вас у всех такая память короткая, то я сама найду этот сундук. Найму лозоходца, и он отыщет сундук.
Горин желчно рассмеялся:
— Никаких лозоходцев нет! Вот всегда вы, женщины, так: верите во всякую ерунду.
Этого говорить не следовало — Анна в ответ взорвалась:
— Знаешь что! Терпеть не могу вашего мужского шовинизма. Я и без тебя справлюсь.
Она вдруг повернулась и быстро пошла прочь. Горин остановился. Да пусть она едет со своим магистром в деревню Старицу, перекапывает там хоть весь берег Клязьмы...
И тут он вспомнил... Ну конечно! Ведь у него где-то должен быть план. Он как раз в те дни читал «Остров сокровищ», и его поразило, что капитан Флинт расставил везде указатели в виде настоящих скелетов...
— Эй! — крикнул Горин. — Я знаю, что делать. У меня остался план! Того места, где мы зарыли сундук.
Анна круто развернулась и подошла к нему.
— Тогда другое дело!
— Но мне все же не нравится, что ты позволяешь так беззастенчиво обманывать себя.
— Где план?
— Где-то в доме. В деревне.
— Может быть, ты съездишь туда, привезешь... Давно же в деревне не был!
— Правда, я сомневаюсь, найду ли эту бумажку теперь...
Горин прекрасно знал, что найдет, потому что есть только одно место, где она могла быть. Но тащиться в деревню, копаться в земле... И тот дом... Последний раз он был там как раз с Мариной, когда между ними произошло это внезапное, странное... Горину неприятно было вспоминать об этом, увидеть снова эту кровать... Нет. Уж лучше отговорить Анну от ее дурацкой затеи.
— Не тянет меня в деревню. Да и в редакции у меня срочное задание...
— Но все-таки есть надежда, что план найдется?
— Надежда всегда есть.
Анна щелкнула пальцами, будто приняв какое-то внезапное решение.
— А ты давно был в кино? — спросила она.
Горин вернулся домой за полночь. Его душевное состояние можно было определить как высокий, стремительный полет. Они сидели в кинотеатре, ели вместе мороженое, одно большое на двоих, как школьники, черпая ложечками из общей чаши... Говорили тихо и серьезно. Анна рассказала свою жизнь — то, что произошло с нею за эти двадцать лет. Удивительно, но на это потребовалось не более часа.
И назначила ему свидание на завтра.
Фильм был заурядным ужастиком, рассказывающим о тысячелетнем племени каких-то заводных людей. Они существовали на протяжении всей человеческой истории, словно горцы, и строили козни обычным людям, как правило — монархам и президентам. Будучи по совместительству вампирами, заводные люди постоянно сосали чью то кровь, которая лилась с экрана широкой рекой. Именно это больше всего и понравилось Горину, потому что Анна во всякий момент, когда кровососы приступали к кормлению, тесно прижималась к нему, хватала его за руку, и он несколько раз с сильным волнением ощутил упругость ее груди... Когда же завод кончался, вампиры становились вялыми, ходили пошатываясь, словно зомби, и Анна снова отодвигалась, замирая в своем кресле. Горин поневоле начал болеть за вампиров, ожидая, когда же они снова активизируются, чтобы послать к нему тепло и трепет женщины, которую он любил.
В этот вечер Горин узнал о ней многое. Анна никогда не была замужем, а с последним своим «другом» рассталась больше года назад. Она работала дизайнером в фирме, которая выпускает детские игрушки, и с утра до вечера ее окружали сказочные герои. На работе она была счастлива: в ее обязанности входило проектировать миниатюрные одежды для кукол. Поистине девочка, которая сама забыла, что выросла.
Горин хорошо помнил момент, когда понял, что любит ее. Наутро после того случая с пугалом все, как обычно, собрались у журавля на деревенской площади. Юра Горин пришел первым, потом — Марина Яровая, Игорь Кошелев и Саша Петухов. И в тот момент, когда в глубине улицы появилась синяя фигурка Анны, Юра почувствовал, что его сердце бьется, будто от сильного страха. Он так и замер с открытым ртом, не договорив, так и остался стоять с протянутой в незаконченном жесте рукой, словно каменный Ленин.
— И что? — тихо спросил Игорь, продолжая разговор. — Значит, ты... ты... ты... — похоже, он заикался, чего раньше с ним не было, — ты мне тоже не веришь? В-вот Аня идет, п-посмотрим, что она скажет.
Когда она подошла, Игорь вновь рассказал, опять заикаясь, свою историю.
Все убежали, а он остался, потому что «как будто врос в землю». А пугало — наоборот. Сначала оно смотрело, как бегут дети, кивало головой-чугунком, будто что-то соображая... Потом шест пугала раздвоился, у него появились две «ноги», и оно медленно ушло с огорода. Пугало шло кустами смородины, шелестя, и долго было видно его шляпу, а под шляпой — его чугун...
— Тебе все это померещилось! — сказала Марина. — Я и сама сейчас не могу понять, отчего мы все удирали.
— Нет, не померещилось... — задумчиво проговорил Саша. — Я посмотрел с утра на огороде. Там... В общем, там остались следы.
Во время всего этого разговора Юра чувствовал себя так странно, как никогда раньше. Что-то с ним происходило новое, непонятное...
Почему-то он просто не мог смотреть на Аню, как будто от нее исходил слепящий свет. Он нормально смотрел на других ребят, но как только его взгляд касался лица Ани, происходило что-то удивительное: он сразу отводил глаза и чувствовал, что уши у него становятся красными, будто его застали за неким постыдным занятием.
Аня предложила пойти в огород и посмотреть следы. Все двинулись. Юра шел позади, украдкой рассматривая Аню со спины. Теперь он успокоился: никто не видел, что он на нее смотрит, и таким образом — скрытно — смотреть на нее было очень приятно. Он чувствовал даже какое-то странное тепло внизу живота, будто только что наелся чего-то досыта...
На огороде и вправду были следы. Одна глубокая лунка — в том месте, куда поначалу воткнули пугало. Затем — мелкие лунки, расположенные как шаги, будто кто-то ковылял на ходулях. Ветка на крайнем кусте была надломлена, уже немного подсохла и болталась на ветру. Аня задумчиво потрогала эту ветку, Юра заметил, какие красивые у нее пальцы, и сразу вспомнил, что еще вчера заметил, какие красивые у нее были пятки, когда они мелькали перед его глазами, — ее бегущие голые ноги среди высоких сорняков...
— Я д... Я д-дальше... Не п-пойду... — сказал Игорь и вдруг заплакал.
— Да он же заикается! — воскликнула Марина. — Он от страха стал заикаться. Бедный...
Юра недоверчиво посмотрел на Игоря, нагнулся, потрогал лунку в земле.
— Он притворяется, — сурово сказал Юра. — А вы и поверили. Это он вчера сам дергал чучело за веревочку.
— Но он же показал руки! Ничего он не дергал.
— Ага. Он показал руки, а сам привязал веревочку себе за ногу и дергал ногой. А потом прокрался сюда, спрятал пугало и понаставил этих лунок. А теперь заикается. Я так тоже могу. 3-з-заикаться...
— Прекрати! — вскричала Марина. — Только посмотрите все, как ему плохо.
Игорь действительно выглядел очень странно. Весь белый, глаза закатились, по подбородку текла слюна.
Решили отвести его домой. И в тот же день бабушка повезла Игоря в город, в больницу, а ребята отнесли сундук на высокий берег Клязьмы и зарыли его там. Теперь Горин хорошо помнил, как он отсчитывал шаги от большой сосны, играя в пирата, как нарисовал план, как спрятал план в свой тайник...
Вечером Юра и Аня сидели у журавля. Они вышли первыми и ожидали, когда после ужина выйдут остальные. Теперь Юра уже знал, что с ним произошло. Он, конечно, слышал об этом, видел по телевизору, читал... Вот оно как, оказывается, бывает.
Он не совсем представлял, чего именно хочет от Ани. Но твердо знал, что она будет всегда с ним, а когда они вырастут, он на ней женится. И они будут долго и много разговаривать обо всем. Но только теперь он не мог связать с ней и двух слов, будто не Игорь, а он сам стал заикаться от испуга.
— Ты понял, куда оно убежало? — спросила Аня.
— Не очень...
— Оно в лес побежало. И знаешь, верь Игорю или нет, но у меня теперь есть точное доказательство, что пугало есть. И бегает оно теперь неизвестно где...
Какое доказательство? — хотел спросить Юра, но не успел: по улице к ним приближался Саша. Увидев его, Аня быстро встала, поправила платье и направилась к нему. Вскоре и пугало, и все с ним связанное ушло на дальний план, и даже забылось. Потому что влюбился не только Юра. Но и Аня. Но влюбилась она вовсе не в него.
Фирма, где дизайнер Анна Вихрова проектировала свои кукольные платья, располагалась недалеко от метро «Первомайская», в подвале жилого дома, где-то на опушке Измайловского парка. Анна назначила Горину свидание у деревянных ворот парка, чтобы он не блуждал среди старых домов незнакомого района с путаной нумерацией.
Весь день они переговаривались по телефону, перебрасывались эсэмэсками. Дизайнера задержали в офисе до позднего вечера. Уже темнело, когда Горин добрался до места, поставил машину на сносной площадке и подошел к воротам.
Вокруг не было ни души. Бывают же в Москве такие странные места, насмерть отрицающие всякую цивилизацию... Наверное, все дело в том, что, по слухам, в Измайловском парке завелся очередной маньяк, нападающий на женщин.
Едва Горин вспомнил о маньяке, как где-то в глубине парка послышался слабый женский крик. Горин, не раздумывая, побежал по аллее. Для него, бывшего боксера, не было проблемой поймать какого-то ничтожного маньяка. Он успел даже представить, что Анна, увидев, как он ведет за шиворот этого маньяка (жалкого, с колодой порнографических карт за пазухой), сразу восхитится мужественным Гориным, и тогда...
Горин не сразу понял, что за чувство испытывает и почему. Как в тот миг, когда впервые ощутил любовь к Анне... Это был страх — невообразимый, животный ужас. Ноги его подкосились, он схватился за дерево, чтобы не упасть. Пугало шло впереди него, оно остановилось, оглянулось... Коричневое пальто, коричневая шляпа, старый чугунок... Пугало, посмотрев на него, продолжило свое плавное движение по аллее, как бы приглашая следовать за собой. Горин с трудом сделал несколько шагов. Пугало опять оглянулось и вошло в кусты, прошелестев листьями... Шляпа, надетая на чугун, коротко мелькнула и скрылась за березовым стволом.
И тут страх отпустил Горина. Осталась растерянность. Этого просто не может быть. Нет никакого пугала! Горин нервно рассмеялся — громко, запрокинув голову. И вдруг он как бы увидел себя со стороны, будто бы сам он и есть пугало: стоит посреди аллеи и гулко смеется своим чугунком...
Вдруг снова раздался крик, и Горину показалось, что это кричит Анна. Он бросился в кусты, удивляясь, что теперь, когда пугала перед глазами нет, он вовсе не боится его, а просто спешит на помощь.
Ветки хлестали его по лицу. Сделав шагов десять, вернее, даже с десяток стремительных прыжков, он ощутил в своих руках что-то теплое, трепещущее. Это была Анна. Она кричала и билась.
— Чучело! Оно вернулось. Я снова его видела! Оно было здесь...
Горин обнял ее, но Анна, казалось, не узнавала его: она уперлась руками ему в грудь, трясла головой, глаза ее были крепко зажмурены. И, не понимая, что он делает, Горин вдруг крепко прижался губами к ее губам. И остановилось это лихорадочное движение.
Машина неслась по пустынному шоссе сквозь ветреную ночь. И в голове у Горина был только ветер. То, что произошло в парке, не поддавалось никакому логическому объяснению.
Оказывается, Анну отпустили с работы раньше, и она решила немного погулять. Парк был пустой, она свернула на одну, другую аллею и вскоре заблудилась. Увидев прохожего, она пошла было за ним. У Анны плохое зрение, и она не сразу разглядела, что этот прохожий какой-то странный: несмотря на летний день, на нем было длинное пальто... Вдруг он повернулся и пошел прямо на нее. Высокая худая фигура раскинула руки, и Анна увидела, что это пугало, то самое пугало! Оно шевелило корявыми пальцами, сделанными из корней сорняков. Его глаза горели в сумерках желтым огнем. Анна побежала, споткнулась, пугало преследовало ее, Анна потеряла сознание от страха и очнулась только когда Горин...
— Не делай так больше, — сказала она.
— Как — не делай?
— Не целуй меня без спросу, — с улыбкой ответила она.
— А если спрошу?
— Я подумаю, что тебе ответить. А теперь смотри лучше на дорогу.
Они ехали в деревню Старицу. Горин должен был разгадать эту непостижимую загадку как можно скорее. Чем бы ни было пугало, оно как-то связано с сундуком. И если это галлюцинация, такой, скажем, долговременный психоз, который укоренился у них обоих еще тогда... Чушь какая-то. Такого просто не может быть! Горин знал только одно: они едут искать сундук, и Анна сидит рядом с ним.
Короткая летняя ночь была уже на излете, когда они прибыли на место. Ворота дачного поселка, в который теперь превратилась деревня Старица, оказались закрытыми, заспанный похмельный сторож не хотел открывать, Горин сунул ему сто рублей.
Анна с изумлением осматривалась вокруг: часть домов снесли, часть перестроили, вниз и вверх по реке на живописном берегу выросли большие трехэтажные коттеджи из красного кирпича, еще не отделанные...
Ключ, как всегда, лежал под стрехой, но, подойдя к своей двери, Горин понял, что ключ ему не понадобится: замок был сломан. Они вошли и замерли на пороге.
Все в доме было перевернуто вверх дном. Ящики стола выдвинуты и вытряхнуты. Постель, та самая, на которую Горину не хотелось смотреть, разорена и сброшена на пол..
Это не было похоже на визит каких-нибудь бомжей. Незваные гости были здесь с определенной целью: они что-то торопливо искали.
Горин снял с восточной стены репродукцию — прекрасный гурзуфский вид с Медведь-горой, и выдвинул ящик своего детского тайника. Там лежала курительная трубка, дедушкин охотничий патрон, сомнительные вырезки из журналов и свернутый вчетверо листок — план того места, где они зарыли сундук.
Анна облегченно вздохнула:
— Ну, теперь все в порядке!
— Думаю, что нет, — пробормотал Горин, пряча листок в карман.
— Здесь есть лопата?
— Разумеется. Но вряд ли она нам понадобится прямо сейчас. Пойдем-ка пока налегке. Но сначала я бы хотел нанести визит сторожу.
Это был полупьяный молодой парень в камуфляжной форме. Его напарник истерически храпел в соседней комнате, сотрясая стены сторожки.
Горин рассказал, что произошло в его доме, и потребовал объяснений. Сторож переменился в лице:
— Так я и знал.
— Что это значит? — не понял Горин.
— Ну... — сторож вдруг смутился, опустил глаза.
Нет! Еще не хватало, чтобы каждый встречный демонстрировал свое загадочное поведение...
Горин снова достал сторублевую бумажку и сунул сторожу в руки:
— А ну, рассказывай!
Оказалось, что несколько недель назад какой-то человек интересовался владельцами домов в поселке, в том числе и самим Гориным.
— Что ему было нужно?
— Ну, московские адреса, телефоны...
— И ты ему дал?
— Ну...
— Понятно. Кем же он интересовался, кроме меня?
И тут выяснилось удивительное: ему были нужны именно Юрий Горин, Игорь Кошелев и Марина Яровая.
— Как он выглядел?
— Обычно. Я его не очень разглядел. В тот вечер мы немного... того...
Горин нервически рассмеялся: ему пришла в голову странная, смехотворная мысль.
— Не был ли тот человек в такой соломенной шляпе и не носил ли он вместо головы старый чугунок?
Сторож отрицательно покачал головой, его лицо оставалось серьезным.
— Перестань, Юра! — сказала Анна. — Нам сейчас не до шуток.
— А что? — взвился Горин. — Если оно преследует нас? Чего странного в том, что эта образина ходит тут, разнюхивает? Хоть и нет у него никакого носа...
Сторож сказал еще одну странную вещь. Дом Горина мог быть разорен только сегодня ночью, не раньше. Еще вчера вечером сторожа проверяли поселок, дверь дома была заперта, замок висел на месте...
— Не прогуляться ли нам на берег, с лопатой? — предложила Анна.
— Вряд ли это поможет. Дело в том, что на плане изображена одна сосна. И отмерены шаги от ее ствола в сторону реки. А этих сосен там — целая роща.
Они все же дошли до берега и убедились в этом. Золотой песчаный обрыв навис над водой, две сосны уже упали, три умирали стоя, простирая скрюченные корни над лазурной пустотой, еще с десяток росли на разном расстоянии от обрыва.
— Все просто: я же тогда точно знал, какая из этих сосен нужная. Но теперь попробуй вспомнить!
— Может, кто-то из ребят вспомнит?
— Может быть, — задумчиво проговорил Горин.
Его уже несколько минут беспокоила одна темная фигура вдали. Вернее, его тревожило что-то внутри него самого, когда он посматривал на эту фигуру, мелькающую меж домов, в то время как они шли по тропинке в деревню.
Это было пугало, установленное на чьем-то огороде. Ничем не похожее на то, с чугунком. Пугало было в синей женской юбке, вместо головы — диванная подушка... По мере того как они приближались к этому огороду, глубоко внутри Горина нарастал безотчетный страх.
Горин двигался все медленнее, пока не остановился совсем. Казалось, пугало, стоявшее шагах в тридцати от них, создает какую-то невидимую стену из упругого воздуха.
— Не понимаю, что со мной, — сказал он. — Вроде бы взрослый человек, не робкого десятка.
Анна проследила направление его взгляда, горько усмехнулась:
— Это самая обыкновенная фобия. Как и у меня.
— Никогда раньше со мной такого не было! Тебе не кажется, что оно...
Горин присмотрелся, напрягая зрение, к смешному лицу, разрисованному явно детской рукой. Ему казалось, что черты этого лица живут, улыбаются... Что за чертовщина?
— Не смотри, — посоветовала Анна. — Со мной происходит то же самое. Но можно избавиться от этого, просто зажмурив глаза. Магистр научил меня одной вещи. Это метод, который применяется психологами всего мира. Правда, для детей. Но мы с тобой — кто? Просто выросшие дети, если до сих пор не смогли избавиться от своих страхов.
Анна стояла перед Гориным с крепко зажмуренными глазами, и ему снова нестерпимо захотелось ее поцеловать.
— Такой метод, — говорила она, — помогает пациенту справиться с объектом страха в ходе рисуночной или игровой терапии. К примеру, ребенок, испытывающий страх перед Кощеем Бессмертным, может участвовать в домашнем спектакле, играя роль самого Кощея, надев на себя его маску, имитируя голос... В данном случае сработает защитный психологический механизм идентификации с объектом страха. Магистр научил меня. Я сшила себе костюм пугала, сделала его маску. Прямо на работе, из подручных материалов. Как будто это очередная игрушка...
Горин посмотрел на Анну с удивлением. Странная истина вдруг открылась ему.
— И помогло? — холодно спросил он.
— Немного. Я красовалась перед зеркалом, ходила в костюме пугала по комнате.
— Только ли по комнате? — язвительно спросил Горин.
Анна открыла глаза, вздохнула.
— Признаюсь. Это была я. Вчера в парке. Прости. Я только хотела доказать тебе, что пугало есть.
Горин хлопнул себя ладонью по лбу.
— Какой же я идиот!
— Не сердись, — упрашивала Анна. — Ты ж не хотел ехать сюда. А мне очень нужно. Меня так измучил этот страх!
Анна снова зажмурилась и прошептала:
— Можно.
Горин изумился:
— Что — можно? — не сразу понял он, а когда понял, то почувствовал себя оскорбленным.
Он повернулся и пошел, как тогда Анна, у поликлиники. Он уже успокоился, но ему все же казалось, что пугало-женщина, стоящее в чьем-то огороде, с сожалением провожает его глазами. Анна догнала Горина, пошла рядом.
— Значит, все это маскарад, — рассуждал он вслух. — Но что же все-таки происходит вокруг? Кто залез в мой дом, кто и зачем выяснял наши адреса? И при чем тут пугало, которого нет?
Анна резко остановилась, схватила Горина за плечи, развернула к себе:
— Пугало есть!
Горин съязвил:
— Конечно, оно есть. Вот оно, прямо передо мной стоит. И даже целоваться разрешает. Пугало огородное!
— Ты не понимаешь. Тогда, в деревне, в тот день, когда пугало ожило. Я видела. У меня есть доказательства. Наш сосед, старичок, вернулся из леса. Он ходил за грибами. Потерял корзину, прибежал весь белый, ободранный. Я смотрела через забор. Как он рассказывал своей старухе о том, что увидел в лесу. Чудовище с чугунной головой. И оно бегало за ним. Это было наше пугало, которое убежало в лес.
— Не верю, — сказал Горин. — Прости, Аня, но я просто в это не верю. Ни в пугало, ни в Бога, ни в черта. Вот что мне лучше скажи: ты говорила магистру, что существует листок с планом?
— Да, конечно. Он звонил вчера на работу. Он часто звонит, заботится обо мне...
Горин щелкнул пальцами.
— Вот теперь я, кажется, понимаю все...
Они прошли мимо разрушенного журавля, мимо дома колдуньи, куда забрались давным-давно, а теперь вряд ли бы даже смогли пролезть сквозь круглое чердачное окно... Детали из далекого детства, будто случайно забытые здесь вездесущим мастером декораций, бросились Горину в глаза: черное чугунное кольцо на крышке колодца, толстый ржавый гвоздь, кем-то вбитый в столб еще тогда... Нет, детство никуда не уходит от нас: оно прячется глубоко внутри. И вот теперь кто-то чужой, хладнокровный и расчетливый, вмешался в воспоминания выросших детей.
Впервые Горин встретил магистра Збруева у Марины. Он достал мобильник и вызвал ее номер.
Услышав имя магистра, Марина буквально взорвалась. Теперь-то ей стало ясно, что никакой он не жених. Когда три недели назад Збруев появился на ее горизонте, она сразу поняла своим женским чутьем, что его интересует не столько массаж, сколько она сама... Но женское чутье подвело ее. Мало-помалу она начала догадываться, что этому человеку нужно от нее что-то совсем другое.
Закончив разговор с Гориным и аккуратно устроив свой мобильник в подставочке в виде хрустальной туфельки, Марина в сердцах хлопнула ладонью по столу.
Збруев предложил ей встретиться в «неформальной» обстановке, и она купилась на дорогой букет бордовых роз. Они сидели в хорошем ресторане с восточной кухней, от вина у нее кружилась голова. Теперь она уже думала, что это было не совсем вино: магистр явно гипнотизировал ее. Иначе почему же она потом позволила мужчине привести ее к себе домой?
Об этом она, конечно, не сказала по телефону.
Впрочем, в интиме он оказался не очень, что, в общем-то, и не важно. Марину тревожило то, что произошло после. Магистр погрузил ее в транс прямо в постели. Она плохо помнила эти минуты, но у нее осталось впечатление, что гипнотизер хочет что-то выведать — о ее детстве, о друзьях... Почему-то его интересовала та фантасмагорическая история с пугалом, которую Марине всю жизнь хотелось забыть, будто бы ее и не было. И ей это почти удалось с годами: ее душа как бы закрыла глаза от ужаса. Но после сеанса магистра детские страхи вернулись. Не то слово! Ее бросало в дрожь, если она видела что-то, только чуть-чуть похожее на пугало, какой-то предмет: плечистую вешалку в своем шкафу с ее собственным зимним пальто, какое-нибудь разлапистое дерево в сквере... Марина решила, что магистр намеренно внушил ей страх, чтобы потом с блеском «излечить» ее. Об этом она и сказала Горину:
— Он просто использовал меня! Теперь-то я все поняла... Закончив разговор с Мариной, Горин покачал головой:
— Нет, дело, конечно, не в этом.
— А в чем же? — спросила Анна. — Допустим, он и вправду сначала внушает страх, а потом избавляет от него. Вроде того гнусного врача, который делал людям операцию, предварительно убедив их в том, что у них развивается глаукома. Я читала где-то... Деньги до и деньги после. Ты ж говорил, что он сидел в тюрьме. Типичная воровская метода.
— Нет, — твердо сказал Горин. — Он действительно чего-то хочет от всех нас, но это — нечто другое. Что-то гораздо более крупное, чем гонорар за фиктивное лечение. Иначе он не стал бы тратить столько времени и сил. Ты пришла к нему сама. И почему-то ему сразу понадобился я...
— Нуда, — подтвердила Анна. — Он посоветовал мне поехать в редакцию, даже подвез на своей машине. Я приехала, встретила тебя. А когда поняла, что ты ничего не знаешь, решила просто уйти по-английски.
— Да уж! — буркнул Горин.
— Я понимаю, что вела себя невежливо, но и ты пойми. Я была как будто в каком-то угаре после его сеансов. Меня вела одна-единственная мысль: вырвать с корнем весь этот страх. К тому же ты мне тогда еще... — Анна вдруг закусила губу и замолчала.
Сердце Горина забилось — наверное, она хотела сказать:
Горин сказал:
— Думаю, что за всей этой мистической историей стоит какой-то конкретный смысл. Только бы угадать — какой...
Когда у Игоря Кошелева на столе завозился мобильник, он мог предположить, что это звонит кто угодно, только не Юрий Горин. Вряд ли их последнюю встречу можно было назвать корректной, и Кошелев думал, что Горин спросил его обо всем, о чем желал. Тем более изумительными оказались вопросы, которые Горин ему задал. Кошелев мог рассказать о магистре Збруеве, но он не был уверен, что хочет обсуждать эту тему с кем бы то ни было.
— Мы с ним как-то встречались по работе, — сухо ответил он.
— Пойми, Игорь, — настаивала телефонная трубка в образе Юрия Горина, — все это очень важно. О какого рода работе идет речь?
Кошелев смутился. Он чувствовал такую неловкость, что даже вспотел, несмотря на то что в сумеречном помещении архива было прохладно. Дело в том, что он всегда испытывал странное чувство стыда, если ему приходилось обсуждать нетрадиционные вопросы с людьми, которые заведомо относились к ним скептически. В нескольких словах, насколько позволяет сотовая связь, он рассказал тот странный случай, который произошел с ним неделю назад.
Человек, внезапно явившийся к нему в кабинет, показал придурковатую визитную карточку магистра белой магии и предложил свою помощь. Кошелев ни в какой помощи не нуждался, но, выслушав незваного гостя, призадумался. Магистр уверял, что даже один психотерапевтический сеанс позволит значительно улучшить его память, а это поможет ему подняться в своей научной работе на небывалую высоту.
Соблазн был велик, и Кошелев согласился на сеанс, благо что магистр предлагал бесплатную, якобы экспериментальную услугу. Он непостижимым образом угадал саму суть кошелевских исканий и даже начал с этого разговор:
— Я слышу, что вас тревожит одна страшная тайна, нечто произошедшее с вами в детстве...
— Что? — удивился Кошелев. — Как вы это слышите? Откуда?
— Маленький профессиональный секрет. Но вы же сами видите, что я знаю правду о вас, даже еще не начав с вами работать.
Пришлось признать этот факт. И Кошелев согласился на сеанс... Память у него действительно улучшилась, но только в одном узком смысле: теперь он видел, словно в кино, в мельчайших и страшных подробностях тот случай в деревне, когда корчилось на грядке ужасное пугало.
Игорь Кошелев отдал всю свою жизнь, чтобы понять,
Следовательно, мы имеем дело с некими неизвестными науке силами и взаимодействиями. Пусть их природа пока не под дается определению, но это и не важно.
Можно сосредоточиться на причинах, которые послужили толчком для начала явления. А причин было две: таинственный напиток, который был сварен по рецепту колдуньи, и заклинание, которое было произнесено. Напиток тут совершенно ни при чем, по отношению к пугалу он был явлением посторонним; кроме того, сам Кошелев его даже не пробовал, следовательно, предполагать галлюцинацию оснований нет. Остается заклинание.
Итак, напрашивается только один вывод: именно произнесенное вслух заклинание подействовало на неодушевленный предмет и привело его в движение. Значит, некий механизм заклинаний действительно существует. И в этом нет ничего удивительного, ведь люди научились использовать огонь и ветер, химические и даже электрические явления задолго до того, как поняли, что они на самом деле такое. Похоже, что практическая магия — вовсе не выдумка, не шарлатанство, не фокус...
Магия настолько же реальна, как, скажем, физика или алгебра, ее можно изучить, как астрономию или медицину! Вторым аспектом проблемы был язык. Кошелев не помнил прочитанный текст, но твердо знал, что язык был не русский, а древнеславянский. Именно это и сыграло решающую роль при выборе специализации, когда Кошелев, еще будучи студентом, слонялся по университету от кафедры к кафедре, пока не закрепился на славистике.
Таким образом, древний манускрипт, мелькнувший в его поле зрения в детстве, фактически и определил всю его судьбу. Теперь первоисточник был где-то рядом, Кошелев ощущал его присутствие чуть ли не физически. Где-то неподалеку от Москвы, на небольшой глубине покоилась книга, словно сгусток свернутой в крепкую пружину энергии, готовый раскрыться в колоссальное полотно научной мысли. Игорю Кошелеву хотелось запеть от радости. Во всяком случае, на месте он усидеть не мог, встал и быстро пошел по темным коридорам архива, и полы его синего халата развевались на сквозняке, как флаги его будущей славы.
Включив сигнализацию и защелкнув дверь ателье, Саша Петухов не спеша двинулся через площадь. Он всегда точно рассчитывал время. Сейчас его электричка ползла где-то между Тайнинской и Перловской. Когда он подойдет к остановке головного вагона, она подтянется к платформе Лось.
Вечернее солнце слепило глаза, площадь была белой, раскаленной, пустой. Ничто не говорило Петухову о том, что через несколько минут он станет настоящим долларовым миллионером.
Мобильник зазвонил, когда Петухов поднимался по ступенькам подземного перехода. Юра Горин и Аня Вихрова говорили с ним в два голоса — наверное, стояли где-то голова к голове, касаясь друг друга щеками... Петухов ощутил легкую ревность или, скорее, зависть: вот, какие-то мужчины и женщины проводят время вместе, а он одинок... И Петухов обрадовался звонку. Однако, уяснив суть вопроса, понял, что ему не очень-то хочется говорить о магистре Збруеве. Да, такой человек заходил к нему в ателье три дня назад.
— Что он предлагал? — спросил Горин.
— Не помню.
— Ты согласился на сеанс? — продолжила допрос уже Анна.
— Да.
— Чем же он тебя купил, интересно? — Горин.
— Да не спрашивай, не имеет значения! — Анна.
Петухов и не собирался отвечать — это было слишком уж личное.
— И теперь тебе снится пугало? — Горин.
— И ты просыпаешься в холодном поту? — Анна.
— Да, — ответил Петухов, и еще раз: — Да!
Этот странный магистр обещал ему приворожить женщину, которую он любил. Петухов думал, конечно, о Марине. Никакая Марина ему до сих пор не позвонила, как это имелось в виду. Зато вот уже три ночи подряд его мучили кошмары.
— Послушай, — сказал Горин, — можешь ли ты точно вспомнить все, что было в том сундуке?
— Тебе это влетит в копеечку.
— Ничего, я переживу. Рассказывай.
— У меня просто есть фотография сундука. Я сейчас вернусь в свою берлогу. Перезвони через десять минут.
Электричка ушла восвояси, а Петухов снова открыл дверь ателье и включил компьютер. Когда Горин перезвонил, на мониторе светился раскрытый бабушкин сундук в высокой траве, рядом с ним — чьи-то детские ноги в сандалиях...
Горин и Анна действительно прижались друг к другу щеками, а Горин включил свой аппарат на полную громкость. Теперь уже было ясно: в сундуке колдуньи находилось нечто важное настолько, что могло заставить магистра Збруева разыграть всю эту комедию.
Старинная рукопись этим предметом быть не могла: такие вещи больше интересуют фанатичных ученых, типа Кошелева, нежели практикующих шарлатанов. А что, если какие-то ценные вещества находились в полотняных мешочках? Какова вообще их возможная ценность? Что может быть таким дорогим — редчайшее лекарственное средство или сильный концентрированный наркотик?.. Нет, не то! Горин не мог представить такое вещество, за обладание которым магистр пожелал бы отдать столько сил. И еще один вопрос не имел ответа: откуда магистр мог узнать содержание манускрипта (если его интересовал именно он) и откуда ему знать, какие вещества находились в мешочках (если ему нужны эти вещества)? Ведь известно, что всю изначальную информацию магистр мог получить только от Анны, причем при ее самом первом визите к нему.
Но Анна ничего такого не знала! Что и как магистр мог выведать у нее?
— Аня, постарайся вспомнить свой первый сеанс, что ты делала, о чем рассказывала?
— Я рисовала, — сказала Анна. — Магистр попросил нарисовать все, что я видела под гипнозом...
— Давай с самого начала. Ведь ты обратилась к магистру сама, ничего не могло быть подстроено?
— Это отпадает. Я просто нашла его по объявлению. На первом же сеансе он вызвал воспоминание о том самом дне. Узнал, что я умею рисовать. Вот и попросил нарисовать то, что я видела. Я взяла листок бумаги, изобразила дом колдуньи с круглым окошком, пугало, сундук... Постой-ка!
Лицо Анны выражало крайнюю озабоченность — похоже, она вспомнила что-то важное.
— Магистр посмотрел рисунки, — сказала она, — и они его заинтересовали. Дело в том, что мне тогда хорошо запомнилась одна вещь в сундуке — линза в оправе, как звезда. И я нарисовала ее. Он долго рассматривал этот рисунок, потом снял с полки какую-то книгу, раскрыл и показал мне. В книге была изображена такая же звезда. Я узнала ее: это была именно она. Магистр сразу как-то заволновался, убрал книгу. Помню, там была еще надпись под рисунком, но я не разглядела, я ж плохо вижу. Помню только одно слово: «Индия».
— Можешь нарисовать это еще раз?
— Пожалуйста!
Анна достала из сумочки блокнот и быстро набросала небольшой рисунок.
— Так, — сказал Горин. — Это линза. В оправе в виде восьмиконечной звезды. Линза, похожая на солнце. Так нам показалось, потому что мы все были маленькими. Но линза не может быть ограненной!
В это самое время, в своем ателье Петухов открыл на мониторе два окна и с величайшим изумлением переводил взгляд с одного на другое, не веря своим глазам.
В одном окне была фотография, сделанная его детской рукой, бабушкин сундук, чьи-то ноги в сандалиях... На крышке сундука лежит линза в восьмиконечной оправе. В другом окне — страница сайта, посвященного геммологии, геральдике и нумизматике. И старинное изображение той же самой «линзы», вернее, древнего индийского алмаза в оправе восьмиконечной звезды, более двухсот лет назад пропавшего в царской России при перевозке коллекции бухарского эмира через Казань.
Никогда еще Марина не видела Сашу Петухова в таком странном состоянии. Обычно робкий и застенчивый, он заявился к ней на работу без звонка, глаза его горели, Марина даже подумала, что он пьян.
По мере того как он рассказывал, она испытывала все большую заинтересованность и одновременно все большие сомнения в том, насколько Петухов вменяем. По его словам выходило, что стекляшка, которой они играли в детстве и которая сейчас лежала зарытая вместе с сундуком где-то в деревне Старица, стоила 20 миллионов долларов и принадлежала Петухову по праву наследия, как и все содержимое сундука его бабушки. Оставалось только найти и откопать этот сундук.
Петухов положил на стол распечатку из Интернета. Звезда была действительно очень похожа на ту, что Марина видела в детстве, а в статье говорилось, что магический амулет был сделан древними тибетскими мастерами и представлял собой алмаз массой в 225 карат, вставленный в звездообразную оправу из метеоритного железа. Вот почему эта черная звезда была такой неказистой на вид и показалась просто линзой в замысловатой металлической оправе.
История амулета была драматичной, впрочем, как история любого сокровища такого масштаба ценности. Веками звезда служила колдовству, многим поколениям древних жрецов, пока не попала к китайскому императору, у кого и была куплена князем Ордынским, известным собирателем восточных древностей. В середине восемнадцатого века коллекция Ордынского была похищена в Казани. Долгое время амулет считался утерянным, но незадолго до революции в печати появились сведения, что его магической силой пользуются колдуны клана Серебряной Розы.
— Серебряная Роза! — воскликнул в волнении Петухов. Я не раз слышал эти слова от бабушки. Думаю, что она как раз и была последним представителем клана. Они тогда поссорились с мамой. Теперь я понимаю, из-за чего. Бабушка хотела, чтобы мама продолжила ее дело. А мама вообще не относилось ко всему этому серьезно. Бабушка умерла, никому не передав свою силу и свой амулет. Ее нашли мертвой как раз рядом с этим сундуком!
Насчет колдовства и кланов Марине было не очень интересно, а вот рассказ об алмазе величиной с грецкий орех она слушала с большим любопытством. В конце концов Марина переоделась в изящный спортивный костюм и села за руль своего «Ниссана-микро». Петухов позвонил Кошелеву и в нескольких словах обрисовал ему проблему. Кошелев тоже готов был немедленно отправиться на поиски сундука, который интересовал его не меньше, поскольку скрывал древний славянский манускрипт.
Горин и Анна встретили друзей у ворот дачного поселка, рядом с будкой сторожей. Полупьяный сторож в камуфляжной форме выглядывал из окошка, рассматривая людей, которых он предал за деньги, выдав их адреса магистру Збруеву, понятия не имея, какие силы стоят за всей этой историей.
Оказавшись на берегу Клязьмы, друзья растерянно бродили среди сосен.
— Меня с вами не было, — сказал Кошелев, — но я полагаю, что вы зарыли сундук под деревом, которое казалось чем-то приметным, отличным от других.
— Двойная сосна, — вдруг вспомнил Петухов. — Ее ствол раздваивался на высоте.
— Это уже кое-что, — сказал Горин.
Друзья задрали головы, рассматривая верхушки сосен.
— Таких деревьев тут три, — заметила Анна.
— Я знаю! — воскликнула Марина. — В ту сосну был вбит большой ржавый гвоздь. И я повесила на него свою панамку.
Кошелев подошел к стволу ближайшей двойной сосны и внимательно осмотрел его, покачал головой, затем подошел к сосне, которая росла немного выше по склону.
— Есть!
Действительно, на высоте метра полтора в стволе торчал ржавый гвоздь, вернее, то, что от него осталось — маленький, крошащийся от прикосновения, едва заметный на фоне коричневой коры штырек.
Горин развернул листочек с планом. Сосна была изображена кружочком, а над пунктирной линией, прочерченной строго перпендикулярно берегу реки, значилось: двенадцать шагов. Горин отсчитал шесть широких, с поправкой на свой теперешний рост, шагов и воткнул в землю лопату.
— Здесь!
Это было ничем не примечательное место: дерн, покрытый сосновыми иголками, корни, глина, песок... Горин копал, все столпились вокруг, с волнением наблюдая за его работой.
— Глубже чем на штык не бери, — порекомендовал Петухов. — Мы неглубоко зарывали.
— Вот сам и копай! — огрызнулся Горин, который уже весь взмок, вырыв траншею метра полтора длиной.
Петухов уже протянул было руку, чтобы взять лопату, но Горин, копнув в этот момент немного в сторону, вдруг ощутил твердую преграду. Через несколько минут сундук, облепленный комьями глины, был извлечен из ямы и водружен на грунт.
Горин с силой стукнул лопатой по крышке, и та отскочила, звякнув проржавевшими петлями. Горин разгреб мешочки с травами, осторожно переложил древний манускрипт, добрался до дна сундука... И там, в черной оправе метеоритного железа, звездно блеснул в лучах вечернего солнца крупный овальный кристалл размером с грецкий орех.
— Нет! — раздался в этот момент крик Марины. — Нет, этого не может быть, смотрите!
Горин решил, что Марина не в силах удержать восторг, который вызывает в ней драгоценный блеск. Но дело оказалось в другом: с расширенными от ужаса зрачками Марина смотрела куда-то мимо его плеча. Горин оглянулся. И увидел пугало.
Оно двигалось медленно, плавно, бесшумно... Выйдя из прибрежных кустов ивняка, высокая худая фигура приближалась к ним, как воплощение ужаса, как сама неотвратимость наказания за грехи, которых они не совершали... Мерно покачивался черный чугунок с дырками вместо рта и глаз, за которыми просвечивало вечернее небо.
Горин прекрасно знал, что это такое и откуда оно взялось. Объяснение было простым, вполне материальным. Но магистр все рассчитал точно, в полном соответствии со своей дьявольской наукой. Пятеро взрослых мужчин и женщин просто оцепенели от ужаса, который он же им и внушил. Горин чувствовал, что не может поднять руки, не может даже пошевелиться. Справа от себя, боковым зрением, он видел Анну, она стояла как статуя, ветер шевелил прядь ее волос. Слева, так же замершая, стояла фигура Кошелева, за ним чернело плечо Петухова... От Марины осталось только дыхание, которое Горин слышал позади.
Пугало подошло вплотную к ним и деловито присело над сундуком. Горин увидел вполне человеческую руку, которая выпросталась из-под полы пальто, разгребла полотняные мешочки, отбросила манускрипт и схватила восьмиконечную звезду. Ниже чугунка, там, где скрывалась голова, самая настоящая, полная отвратительных мыслей человеческая голова, раздалось удовлетворенное урчание. Пугало распрямилось и направилось обратно в кусты...
Теперь Горин видел его со спины: большая шляпа, надетая на чугунок, широкие пустые плечи... Солнце блеснуло на гладкой поверхности чугунка, и этот блик как бы вернул Горина к жизни. Он пошевелился, поднял и опустил ногу. Пугало скрылось в кустах ивняка, прошелестев листьями. Горин сделал шаг, словно двигаясь под водой. Титаническим усилием воли сделал второй шаг. И пошел все быстрее, будто ступая по болоту, увязая... И побежал.
Пугало, услышав погоню, также перешло на спринт. Под полой пальто часто замелькали короткие ножки в полосатых брюках с широкими манжетами.
Горин настиг магистра на высоком берегу, посреди небольшой, окруженной кустами площадки. Неплохое место для решающего поединка, успел подумать он. И правда, они будут сражаться над обрывом, фальшивое пугало упадет в воду, утонет пластмассовый чугунок, хлебнув воды рваным ртом...
Горин схватил пугало за полу пальто, магистр неожиданно ловко вывернулся, и в руках Горина остался пустой маскарадный костюм. Чугунок соскочил с креста и с гулким стуком ударил Горина по лбу. Магистр стоял перед ним, приняв стойку карате. Хорошо, подумал Горин. Пусть будет карате против бокса, восток против запада...
Горин замыслил хук справа, но исполнить не успел: магистр вовремя поставил блок.
— Мистика, говоришь! — крикнул Горин. — А на самом деле — просто деньги, бабло.
— Оно, родимое! — злобно процедил сквозь зубы магистр и широко взмахнул ногой.
Горин пригнулся, и полосатый манжет пролетел над его головой.
— Не в деньгах счастье, — заметил Горин и бросил магистру прямой, но тот наклонил голову, и кулак Горина соскользнул с потной лысины чародея.
— А в чем? — деловито спросил он, будто здесь разворачивался философский диспут.
Краем глаза Горин видел, что ему готовится мощный удар пяткой в рыжем полуботинке, и представил траекторию, по которой увернется от него.
— В любви и дружбе! — воскликнул Горин, но в этот момент сзади под ноги попался пластмассовый чугунок.
Горин поскользнулся, потерял равновесие, и ботинок магистра припечатал его сверху по голове. Этот предательский удар был настолько мощным, что разум Горина поплыл.
— Я часть той силы, что вечно хочет зла! — прокричал магистр где-то далеко в вышине.
— Но вечно совершает благо... — хотел закончить цитату Горин, но не успел: не давая ему опомниться, магистр ударил его, лежащего, еще и еще. Горин ткнулся лицом в землю, закусив зубами пучок горькой травы, и отключился.
Они сидели в саду дома колдуньи, вернее, дома, который теперь принадлежал ее внуку, Петухову Саше. Хуже всего было, конечно, ему (как он сам это чувствовал), хотя подавлены и растеряны были все.
Чудесный алмаз блеснул и потух, успели выстроиться и рухнуть грандиозные планы, вся будущая воображаемая жизнь уже прошла под его мысленным взором. А сейчас прямо перед его глазами, на том же самом месте стояло —
Мечтания Петухова были, мягко говоря, неадекватны ситуации. Сначала он обрадовался, что купит новую аппаратуру, самую что ни на есть лучшую, и по самому высшему разряду обустроит ателье... Но, как бы ненароком вспомнив, что речь идет все же о двадцати миллионах долларов, стал подумывать об острове в Тихом океане, куда приплывет вместе с Мариной на собственной яхте. Впрочем, вскоре он испугался, что на остров этих денег может и не хватить, во-первых, и что Марина даже и при двадцати миллионах не скажет ему свое заветное «да» — во-вторых... На этот последний счет Петухов ошибался: Марина уже сказала ему свое глубокое внутреннее «да». Весь сегодняшний день она глядела на Петухова новыми глазами и диву давалась, какая же она была дура, что вздумала отвергнуть такого мужчину.
Они вообще были чем-то похожи, и даже ход их мечтаний практически совпадал. Сначала Марина подумала, что купит новый салон в самом центре Москвы — шикарный, с бассейном... Потом спохватилась, ведь с двадцатью миллионами и вовсе не надо никакого салона: так, лежишь себе на собственной яхте и загораешь под тропическим солнцем. А яхту они, впрочем, так и назовут — «Марина».
Юрий Горин был больше всего на свете расстроен тем, что ему не удалось уложить этого юркого японца чисто по-русски, но его согревало сознание, что исход поединка определили не его трусость или неумение драться, а роковая случайность, мерзкий чучелов чугунок, не вовремя подвернувшийся под ногу. О каких-то миллионах он вообще не думал: Горин с детства знал, что Петухов — еще тот жадина, и вряд ли бы он поделился с ним своим сокровищем. Ну, там, в ресторан, наверное, бы сводил, бутылку поставил, и то Горин хорошо представлял лицо Петухова, когда он с чувством собственного достоинства считает свои денежки...
Горин вернулся с берега Клязьмы довольно потрепанный, слегка окровавленный и весь в репьях. Он нес на плече бутафорский костюм пугала — увы, это никак не могло считаться доблестным военным трофеем... И Горин отдал себя в руки Анны, у которой в сумочке нашлась портативная медицинская аптечка.
Анна была задумчива: она искоса поглядывала на Горина, на кружочек лейкопластыря, который красовался на его лбу, на свое пугало, которое она собрала здесь во второй раз, спустя двадцать лет, на том же самом месте... Пугало все еще генерировало страх. Если бы у Петухова был с собой фотоаппарат, можно было бы сфотографироваться на фоне пугала и разойтись.
И только Игорь Кошелев был счастлив вполне: он держал в руках, похлопывал и поглаживал древний манускрипт, который ничуть не пострадал от долгого лежания в земле.
Теперь-то он видел гораздо больше, чем два десятка лет назад. Во-первых, книга была написана не на бумаге, а на пергаменте — упругой на ощупь, всегда волнующей фактуре. Во-вторых, Кошелев мог приблизительно датировать список — где-то начало восемнадцатого века, хотя переплет был изготовлен гораздо позднее.
Книга содержала рецепты и заклинания, молитвы и календари, формулы, схемы и рисунки. Была здесь и алмазная звезда: как сказал Петухов, заглянув в книгу, именно то изображение, которое было размешено в Интернете, — чей-то старинный рисунок, выполненный акварелью и пером. И несколько страниц по-латыни — подробные указания, как пользоваться этим амулетом.
Кошелев разыскал тот самый рецепт, по которому они сварили тогда какое-то неизвестное снадобье. И он узнал его ингредиенты, эти пресловутые MX, AF... В конце книги была расшифровка загадочных символов, а Кошелев теперь довольно неплохо понимал латынь. Этот состав уже попадался ему в ученой практике. Он оглядел присутствующих и торжественно произнес:
— А знаете, какой нектар вы тогда сварили и с риском для жизни выпили? Знаете, что это варево чуть ли не определило всю вашу дальнейшую судьбу?
Все посмотрели на Кошелева с недоумением, а он, переведя взгляд с Анны на Горина, затем — с Марины на Петухова, продолжал:
— А может быть, и не чуть ли... Может быть, и вправду определило, а?
— Говори, не томи! — пробурчал Горин, поправляя свой пластырь.
— Слава Богу, что я не хлебнул тогда из кастрюльки! Ведь это было не что иное, как приворотное зелье древних славян.
Услышав эти слова, мужчины и женщины непроизвольно переглянулись. Анна посмотрела на Горина, Марина — на Петухова.
— Именно приворотное любовное зелье, так-то!
Вот почему они тогда все влюбились друг в друга! Предметом любви оказался тот или та, кто был ближе других в момент, когда зелье начало действовать. Вот почему Анна, которой нравился Горин, влюбилась в Петухова. Вот почему Марина, которой нравился Петухов, влюбилась в Кошелева. А Игоря Кошелева эта чаша миновала, потому что он отказался попробовать варево.
— И оно подействовало... — задумчиво проговорил Кошелев. — А если подействовало одно, то, может быть, действует и другое.
Все увидели, что он пришел в сильное волнение, стал листать страницы книги...
— Вот оно! Нашел...
И Кошелев медленно, нараспев, стал читать длинные, тягучие старославянские слова.
Читая, он двигался по направлению к пугалу, стоявшему посреди огорода. И в тот миг, когда заклинание было прочитано до конца, раздался знакомый звук, тот самый тихий скрежет, которого они не слышали уже двадцать лет...
Пугало дернуло головой. Звук, раздавшийся при этом, был ужасен, не сравним ни с чем существующим в природе. Ведь никто никогда не слышал, как скрипит деревянный шест, который скручивает чудовищная, сверхъестественная сила... Горин не верил своим глазам: это не было ни магистром Збруевым, ни Анной, переодетой в маскарадный костюм. Это было настоящее пугало, и оно корчилось посреди огорода, рассматривало свои деревянные руки, свое туловище в черном пальто. И внезапно оно посмотрело на них... Раздался всеобщий крик ужаса. Пятеро замерли на месте. Даже Игорь Кошелев, который, в сущности, предполагал что-то такое, который и сам сознательно вызвал это явление, смотрел на пугало широко раскрытыми глазами.
Деревянный шест треснул, пугало выпрыгнуло из земли и, оставляя неглубокие лунки, сделало несколько шагов в сторону раскрытого сундука. Поворошило сучковатой рукой внутри, оглянулось на людей...
Горин понял, что оно не только видит их всех в эту минуту, но и все про них знает: об алмазе и о магистре Збруеве, обо всех их жизнях с самого детства, об их влюбленностях. И именно поэтому пугало не причинит им никакого вреда.
Магистр Збруев сидел на болотистом берегу реки, соображая, как выбраться отсюда к тому месту, где он сегодня утром оставил машину. Вся его судьба теперь была в его руках, буквально зажата в кулаке.
Збруев раскрыл ладонь и в который раз посмотрел на сокровище, добытое в результате хитроумной интриги и опасной борьбы. Впрочем, интрига была простой, а борьба пустяковой. Сокровище, можно сказать, само пришло к нему в руки.
Когда взбалмошная пациентка с красивыми ногами переступила порог его кабинета, он и помыслить не мог, что именно благодаря ей станет миллионером. Теперь уже все: не надо больше дурить головы людям всякими колдовскими ритуалами, пудрить мозги деревенщинам при помощи аппарата УВЧ, который на самом деле был не то чтобы сломан, а и вовсе — пустой внутри. Как чугунок этого мифического пугала...
Все, что Збруев умел делать, — это был гипноз, правда, не совсем настоящий: ему приходилось прибегать к разного рода химическим средствам, чтобы внушить своим клиентам ту или иную мысль, главным образом, конечно, мысль о том, что перед ними настоящий колдун, маг белый или черный, по желанию, и что пора бы немного потрясти своими кошельками...
Погрузив Анну Вихрову в транс, Збруев добрался до ее детских воспоминаний и обнаружил звезду. Пациентка нарисовала ее, и Збруев сразу узнал сокровище: его изображение красовалось в одной из магических книг, которые он для солидности держал на самой видной полке своего кабинета.
Древние маги искренне верили в силу амулета. Считалось, что магические знания входят прямиком в душу мага через его глаза, если он читает соответствующие тексты через кристалл, пользуясь им как линзой. Для этого и была сделана такая странная оправа для самого обыкновенного бриллианта. Обыкновенного, если не считать, что он весит 225 карат и стоит двадцать миллионов долларов.
Все это было бы совершенно ненужной информацией, от которой оставалось только кусать локти, не наложись эти сведения на другие, а именно: не так давно Збруев прочел в газете «Московская страшилка», где собирался разместить свою рекламу, совершенно вздорную, на первый взгляд, историю о пугале. Теперь было ясно, что какая-то история все же имела место, но главное было в том, что упомянутый Анной сундук действительно существовал и на самом деле был когда-то зарыт в землю.
Дальнейшее оказалось довольно простым, хоть и имело в себе некие подводные камни. Первым делом Збруев съездил в деревню Старицу, где происходили рассказанные Вихровой события. Он надеялся, что ему повезет и он просто сам с ходу раскопает клад. Не повезло. Тогда он за какие-то смешные деньги узнал у пьяницы-сторожа координаты всех интересующих его людей, владельцев домов в дачном поселке. Это было легко: сторож отпер своим ключом дверь правления кооператива, где находились списки его членов.
На следующем сеансе гипноза Збруев внушил Анне мысль, что она должна найти сундук, повторить ритуал и избавиться таким образом от своих детских страхов. Он даже сам отвез Анну к первой намеченной жертве — Юрию Горину, автору страшилки про пугало.
Збруев также не терял времени даром: выяснив по справочной, что Марина Яровая содержит массажный салон, лично наведался к ней. Там он, кстати, и познакомился с Гориным, который теперь был ему уже не нужен, поскольку не помнил, где зарыт сундук. И любовницей Марина оказалась не ахти какой... В общем, по всем параметрам — холостой ход.
Как вскоре выяснилось через Анну Вихрову, никто не помнил, где зарыт сундук. Збруев, однако, ничуть не смутился: под разными предлогами он обошел всех участников истории, пытаясь с помощью гипноза мобилизовать их память.
Это Збруеву не удалось, все-таки он был не таким уж лихим гипнотизером. На всякий случай он внушил всем участникам детского колдовства панический страх перед пугалом. Збруев знал, что рано или поздно все они соберутся вместе
Збруев погрузился в мечты. Он переедет в новое помещение, откроет целую клинику в центре города... Впрочем, о чем это он? Какую еще клинику, какой центр города! Он навсегда забудет всю эту глупую практику, как забыл «скорую помощь», где работал и проворовался, как забыл тюрьму, где пришлось помотать...
Он просто купит себе скромный дом на теплом острове и остаток дней проведет в удовольствиях и мечтах об удовольствиях. Именно в этом и есть весь смысл жизни!
Размышляя о своей дальнейшей феерической судьбе, Збруев не сразу заметил, что где-то в прибрежных кустах уже несколько минут раздается какой-то странный скрипучий звук...
Саша Петухов все еще время от времени тихонько икал. Марина стояла рядом и успокаивающе поглаживала его по голове. Горин и Анна сидели на бревне, крепко обнявшись.
— Тайна, к которой мы прикоснулись, — говорил Кошелев тоном ученого-экскурсовода, — уходит в далекое темное прошлое, когда в мире на самом деле правили магические законы. Я всегда это знал, но только сейчас воочию наблюдал действие одного из них. В наших руках оказалось не что иное, как заклинание древних славянских жрецов. С его помощью они оживляли своих деревянных идолов. Пока действовало заклинание, идолы вступали с древними людьми в контакт, направляя их деятельность. Это отражено в легендах, где говорится о том, что боги сходили на землю. Они действительно ходили по земле, когда люди, посредством заклинаний, оживляли идолов, которых делали своими руками. И вот, произнесенное вблизи пугала заклинание оживило его — как двадцать лет назад, так и сейчас.
— Никогда бы не поверил в такое, если бы сам не увидел, — сказал Горин.
— А я и до сих пор не верю... — пробормотал, икая, Петухов. — Жаль только, что камешек убежал.
— Бог с ним! — сказала Марина. — Ну, не яхту мы с тобой купим, а, скажем, моторную лодку. И не по море-окияну поплывем, а по нашей Клязьме...
— Главное, что мы не умерли от страха, — сказала Анна, посмотрев на раненого Горина.
Збруев обернулся. Из кустов выглядывала голова пугала, та самая, которую он сделал своими руками из пластмассового горшка.
— Эй, хватит уже! — весело крикнул он. — Может, еще подеремся, Юрий Степанович?
Но это был не Юрий Степанович. Высокая зловещая фигура медленно поднялась из кустов и нависла над маленьким Збруевым, изогнувшись, словно гигантский вопросительный знак. Внутри черного пальто была пустота, закатное небо просвечивало сквозь прореху рваного рта...
— Время. Собирать. Урожай, — густым безжизненным голосом сказало пугало.
Збруев затрепетал. Ему казалось, что он просто сейчас умрет от страха. Пугало есть! И значит, существует все остальное, во что он никогда не верил, — магия, привидения, потусторонние силы, дьявол и сам Господь Бог...
— Дай. Мне. Жертву.
Пугало с мерзейшим скрипом протянуло корявую руку. Збруев увидел, как с громким растительным треском расщепилась на пальцы волокнистая деревяшка. И он разжал ладонь и положил в эту чудовищную руку черную звезду.
— Время. Собирать. Камни, — сказало пугало, повернулось и медленно пошло к берегу реки.
Збруев, икая и дрожа всем телом, смотрел, как фигура вошла в воду. Темной полосой намокло пальто. Вот уже пугало скрылось в воде по плечи, вдруг сломалось и поплыло, и все уже стало существовать отдельно: поблескивающей глыбой плыло среди водорослей мокрое пальто, шест вращался вокруг своей оси на речных водоворотах, гулко стукнулась о корягу голова, захлебнулся широкий рот...
Вскоре все это скрылось за сумеречным поворотом реки, навсегда унося с собой и ужас, и тайну, и несбывшиеся мечты.
Мой отец Соколов Василий Дмитриевич любил баню и парилку. Он часто брал меня с собой. «Поддай, сынок, парку!» — кричал родитель с верхней полки, а я, изнемогая от жары и задыхаясь от горячего воздуха, беспрестанно лил воду — ковшик за ковшиком, на раскаленные камни. Облако обжигающего пара поднималось вверх под потолок, где батя яростно нахлестывал себя березовым веником. После бани отец выпивал двести, а то и триста-четыреста граммов водки и закусывал ее луком и селедкой. Потом, млея от спиртного и получая несказанное банное удовольствие, участник войны начинал рассказывать мне о том, как его ранило, и обо всем, что он увидел и пережил на фронте.
Отец, израненный и контуженный на полях сражений, гладил меня по голове и смотрел как-то по-особенному. В его затуманенных влагой глазах было столько невысказанной боли и тоски, что мне становилось не по себе. Батя скрипел зубами, взор его поднимался кверху, и он с надрывом говорил: «Я — солдат, сынку, а солдаты не плачут». Отцу было тяжело сдерживать слезы, и они непроизвольно сами собой бежали по щекам и горошинами катились вниз. «Все мои друзья там, — указывал головой вверх бывалый солдат, — и я должен быть с ними. А я вот живу!» Нервы у отца начинали сдавать, он срывал с левой руки деревянный протез и швырял его в угол предбанника со словами: «Если бы ты знал, сынок, как тяжело жить с одной рукой! Но еще тяжелее сознавать, что все мои ребята погибли. Совсем молодые! Им бы жить да жить! А они в земле лежат, а может быть, летают там», — солдат поднимал вверх указательный палец, потом ударял кулаком по столу так, что подпрыгивали недопитая бутылка и граненый стакан.
Рассказы отца запали мне в душу, но со временем затерялись в бесчисленных извилинах мозга, однако сохранились на всю жизнь, как в компьютере. Спустя много лет мне удалось извлечь воспоминания из лабиринтов сознания, переложить их на бумагу и написать рассказ о любимом человеке, грудью защитившем Родину и потерявшем на войне всех своих друзей. Написать, чтобы осталась память о человеке, сохранившем веру в справедливость и никогда, ни на одну секунду не сомневавшемся в том, что «наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!».
Перед самой войной отец (ему тогда исполнился двадцать один год) окончил Тамбовское танковое училище, повстречал и полюбил мою мать. Чуть раньше они оба учились в сельхозтехникуме в Мичуринске. Юноша не смог устоять перед красавицей с длинной косой по имени Валя, стал за ней ухаживать, дарить цветы и приглашать на свидания.
Но независимая Валя почему-то предпочитала отцу высокого стройного парня Сережку Бимана. Сергей умел хорошо играть на гитаре и красиво ухаживать за девушками; при этом он был начитан и умен, как и большинство евреев. Он был чрезвычайно галантен. Приглашая девушку на танец, игриво говорил: «Шерше ля фам», дарил шоколадку и всегда приглашал даму сердца на очередное свидание. Однако, несмотря на это, в конце концов мама обратила свое внимание на отца, который в молодости был красив собой, статен и носил длинный кучерявый чуб. Да и умом его бог не обидел. Мать выбрала отца, которого полюбила всей душой.
Общий друг родителей Коля Лузин учился с ними в мичуринском техникуме, был длинным и неуклюжим юношей, но очень добрым и отзывчивым. Девушек стеснялся, даже боялся к ним подходить, не то чтобы с ними заговорить. Он втайне тоже любил мою мать, но никогда никому об этом не говорил. Мама об этом догадывалась, ведь женщина «чует сердцем».
После окончания танкового училища отцу присвоили звание лейтенанта. Война уже пылала вовсю. Вероломный враг подходил к Москве. Василия Соколова из военного училища отправили под Ельню, где шли ожесточенные бои, перемалывалась железная техника и человеческие судьбы. Мать на прощанье в первый раз поцеловала отца. Она понимала, что провожает отца на войну, на смерть и что он может не вернуться, а остаться лежать в сырой земле, где найдут вечный покой тысячи и тысячи наших самых лучших парней.
В Тамбове дул горячий ветер, поднимал удушливую пыль, серыми столбами кружили смерчи. Солнце палило нещадно, пытаясь сжечь все на белом свете. Под высохшим деревом в пыли лежала тощая собака. Псина, высунув длинный язык, умными печальными глазами смотрела на группу парней в погонах лейтенантов. С ними была молоденькая стройная девушка с длинной косой. Дворняга, наверное, подумала, что она хоть обездоленная и голодная, но остается в городе, а стройный, губастый парень с вьющимся чубом уедет неизвестно куда. У собаки когда-то были дети — лобастые щенки, которых она любила собачьей любовью, кормила их собачьей грудью. Щенки выросли, разбежались кто куда, а она осталась одна. У этих ребят тоже есть матери, которые где-то плачут и ждут. У нее, у собаки, если кто-то кинет кусок хлеба и не даст сдохнуть с голоду, еще будут веселые игривые щенята. А у губастого парня, если его убьют, уже точно не будет детей. Собака медленно встала, вильнула облезлым хвостом и побежала к вокзальному буфету. Она надеялась, что хромой грузчик Федя, немного придурковатый, но добрый, может кинуть ей объедки со столов или кусочек черствого хлеба. О косточке собака даже и не мечтала.
Соколов сел вместе со своими друзьями в вагон товарняка и помахал рукой девушке, которую иногда в шутку дразнил: «Валька коза — русая коса». Он поехал в неизвестность, навстречу врагу, который, как ядовитый паук, заполз на его родную землю.
В вагоне на вещмешках разместились молодые лейтенанты из разных городов. Кто из Тамбова, кто из Вологды, кто из Омска и еще невесть откуда. Эти юноши только что окончили военные училища, и их направили на фронт. Было им по двадцать с небольшим лет. Злой рок и ведьма война бросили их в ад. Не познавшие жизни, недолюбившие подруг юнцы ехали в неизвестность. Выпускников Тамбовского танкового училища выгрузили на станции Ельня. Станцию час назад бомбили немецкие самолеты. В правую часть вокзала попала авиабомба. Здание было разрушено. В дымящихся развалинах лежал окровавленный мужчина, которому оторвало ступню ноги. Раненый стонал, поднимал вверх руки и громко кричал: «За что?! Где Сталин?!» К покалеченному мужику подбежали два санитара с носилками и куда-то его унесли.
Вокруг витал едкий черный дым и смрад. Приторно пахло горелым мясом. На земле лежали убитые и раненые люди. Среди них были и дети. Одна девчушка, лет пяти, в белой косынке, судорожно прижимала к себе плюшевого мишку, громко плакала и причитала: «Мама, мамочка!..» Рядом с ней лежала молодая женщина в голубом платье. Она была вся в крови, и веки у нее были закрыты. Женщина уже не дышала. Из руин правой стороны вокзального здания, куда угодила авиабомба, неслись истошные вопли и стоны. В момент попадания внутри вокзала было много людей. Сколько их погибло и сколько осталось в живых — никто не знал. Вася увидел, что по земле из-под рухнувшего строения течет мутный красный ручей с белой пеной сверху. Он догадался, что это кровь убитых пассажиров.
Василий подошел к плачущей девочке и взял ребенка на руки. Матери уже ничем нельзя было помочь. Девочка вырывалась, а вскоре с ней началась истерика. Василий не знал, что делать с ребенком. Подошла пожилая дама забрала у Васи плачущую девочку и отнесла ее к себе домой. Вокруг бегали и военные, и гражданские люди, что-то кричали, выводили оставшихся в живых из разрушенного здания вокзала. Женщина, взявшая ребенка, спросила у Василия: «Сынок, почему так?» Она горько заплакала. Что мог ей ответить молодой военный?
Перед отправкой на фронт курсантам сказали, что в Ельне их ждут танки, на которых они пойдут в бой. Встретить их должен был какой-то офицер. С неба послышался щемящий душу гул. Василий посмотрел вверх и увидел армаду летящих немецких самолетов. На крыльях ясно были видны зловещие черные кресты. Всех, кто был на станции, охватил дикий ужас.
Люди метались, падали на землю. Началась паника. Пассажиры, пережившие один налет и бомбежку, не ждали второго.
Однако самолеты полетели дальше на восток бомбить следующую станцию или город, неся в своих бомболюках разрушение и смерть. Василий и другие командиры-танкисты, одетые в новую форму, с пистолетами и кожаными коричневыми планшетами на боку, не выглядели испуганными. Но в голову им лезли речи преподавателей: «Мы будем бить врага на чужой территории малой кровью». Однако враг, напротив, уже хозяйничал на нашей земле, и лилась не малая, а большая кровь. Враг топтал родные поля и луга, нагло, без приглашения, ворвался в родной дом, где старая бабка Лукерья пекла маленькому Ваське оладушки из лебеды, где по утрам будил его рыжий задиристый петух и где после дождя он босиком бегал по лужам.
Бывшие курсанты топтались в пыли привокзальной площади станции, курили, переговаривались и поглядывали на небо. Ровный строй фашистских бомбардировщиков, сбросив бомбы на следующей станции, возвращался назад на запад — на аэродромы Румынии и Венгрии. Знали ли немецкие летчики, сколько безвинных жертв осталось лежать на земле после их налета? Сколько погибло женщин, детей, стариков? Наверное, знали, но по приказу делали свою работу, свое черное дело. Символ жестокой и неумолимой силы — молох войны — пришел в действие, и никому не было пощады.
К молодым танкистам подошел седой майор. Он был одет в пыльный комбинезон. На голове — фуражка с оторванным наполовину козырьком. Майор весело и непринужденно спросил:
— Из Тамбова, соколы?!
— Да! — хором ответили прибывшие офицеры.
Майор снял фуражку, посмотрел на оторванный козырек, потом достал из кармана носовой платок, громко высморкался и откашлялся. Вояка был слегка навеселе. Вид его — бодрый и решительный. Карман брюк майора оттопыривался, и там что-то умиротворяюще булькало. «Наверное, фляжка со спиртом», — подумал Вася.
— Танков нет! — сообщил майор уже угрюмо, вытер платком потный лоб и продолжил: — Танковая бригада находилась в восьмидесяти километрах отсюда, вела бои и попала в окружение. Немцы прорвались к Ельне. В пятнадцати километрах идет бой, а танкисты пытаются выйти из кольца. Вот что, ребята, ядрена вошь, На складе около военкомата лежат недавно полученные пулеметы. Там солдаты сейчас их грузят в полуторку. Есть десятка два-три ящиков с пулеметными лентами и патронами. Грузят и ящики с «коктейлем Молотова» на случай отражения танковой атаки. Есть два ящика гранат, по две на каждого. Не дрейфьте, хлопцы, бегом за мной!
На вокзале суетились еще несколько майоров и капитанов, которые встречали пополнение из других родов войск. Они что-то кричали прибывшим военным, громко матерились, забирали свои группы и бежали туда, где гремела канонада, где сверкал огонь и откуда шел едкий дым, заволакивающий полнеба. Клубы дыма черными рваными одеялами накрывали станцию и город.
Нестеренко, а именно такая фамилия была у встретившего танкистов майора, крикнул: «Быстрей, братва!» — и побежал вперед, в сторону водонапорной башни. Ребята бросились вдогонку. Василий, споткнувшись о камень, чуть не упал, чертыхнулся и побежал за группой. Пробежали метров триста. Все вокруг заволокло зловещей дымовой завесой, которая закрыла солнце. Везде, куда ни глянь, горели дома, заборы. Повсюду метались обезумевшие люди.
Майор Нестеренко, Вася и еще четырнадцать танкистов подбежали к ветхому деревянному зданию, которое уже догорало. Сыпались искры, огонь лизал остатки деревянных балок. Дерево дымило и трещало. За пожарищем оказалось двухэтажное кирпичное здание военкомата, а неподалеку находились склады. Около одного из них стояла полуторка, нагруженная большими деревянными и железными ящиками. Около машины толпилась группа оборванных солдат, которые нервно курили махорку. Нестеренко открыл один из ящиков. Из него черным вороном блеснул пулемет в заводской смазке. Прибежавшие офицеры, увидевшие вместо танков пулеметы, неприятно удивились и недоуменно разинули рты, а лейтенант, по прозвищу Кваша, простодушно спросил у майора:
— Мы танкисты, зачем нам пулеметы?
Майор заорал, сопровождая крик матерной бранью:
— Я вам русским языком сказал, что танков нет, они в западне, и неизвестно — вырвутся из нее или нет. Вас что, в училище не учили обращаться с пулеметом? Может, вы и гранаты бросать не умеете? Прислали недоделков на мою голову!
— Пулемет мы хорошо знаем и гранаты бросим. Что нам делать? — спросил Василий у злого майора.
— Снять штаны и бегать! — ответил Нестеренко. — Залезайте быстро в кузов и поехали!
— Куда?
— Коту под муда! На передовую! Немцы в пятнадцати километрах! Мать твою!.. — заорал фронтовик и уже потише с ноткой удовлетворения в голосе сообщил салагам приятную новость:
— А среди пулеметов есть один «Максим».
Лейтенант по прозвищу Гавка, а по имени Гаврик сморозил: «А на «Максима» нас не учили!»
Тут майор позеленел, глаза его выкатились из орбит, и он гавкнул:
— А чему вас учили?!
Потом вытащил из кармана брюк фляжку, хлебнул спирта, вытер губы рукавом гимнастерки и прокричал:
— Лезьте, мудаки, в кузов и садитесь на ящики.
Необстрелянные и не нюхавшие пороху лейтенанты залезли в кузов полуторки и разместились на ящиках с пулеметами и патронами, поплотнее прижались друг к другу. Кто-то хотел закурить и стал скручивать «козью ножку».
— Ты что, охренел?! Хочешь, чтобы мы взлетели на воздух? Ты же сидишь на «коктейле»! — рявкнул Нестеренко. — Трогай! — крикнул он солдату-водителю.
Поехали в поле. Совсем близко филинами ухали пушки. Беспрерывно строчили пулеметы. С жутким воем и грохотом рвались мины и снаряды. В нескольких километрах впереди шел бой. В небе стрижами носились немецкие «юнкерсы» и наши «ястребки» — истребители.
Из кустов неожиданно ударила автоматная очередь. Пули попали в самый верх кабины, но водитель не пострадал. «Диверсант!» — проговорил майор, а машина с лейтенантами, не останавливаясь, промчалась дальше. Майор успел несколько раз пальнуть по кустам, где засел вражеский лазутчик. Нестеренко не дрогнул, не пригнулся, и это вызвало уважение у ребят, еще не видавших врага в лицо.
Лейтенант по прозвищу Гвоздь, ростом метр девяносто семь, вдруг спросил майора:
— Товарищ майор, можно по-маленькому?
Нестеренко хотел матюгнуться, но удивленно поднял белесые брови, зачем-то погладил рукой по карману, где лежала пустая фляжка, сглотнул вязкую слюну и раздраженно ответил:
— Может сразу по-большому?! Там, — махнул он вперед рукой, — ваши товарищи умирают. Ссы в штаны!
Вскоре показались доты, земляные валы и траншеи. В них копошились люди в зеленых гимнастерках, шла какая-то работа. Это была вторая линия обороны. Бой шел в километре впереди.
Остановились, выгрузили ящики из машины и рассредоточились по траншее. Разобрали боеприпасы. Пулеметы установили на бруствер, ящики вскрыли топором, вытащили из них «коктейль», гранаты и пулеметные ленты и положили все на земляные выступы траншеи. Гвоздь за кустом справил малую нужду и возился с «Максимом», к которому не оказалось подходящих патронов. Этот пулемет времен гражданской войны оказался нужен бойцам, как козе баян, а попу — гармонь.
Приготовили пулеметы к бою, покурили махорки, почти не разговаривали и молча ждали, сами не зная чего. Солнце палило нещадно. Стояла полуденная июльская жара. В небе проплывали редкие белые облачка. Недалеко от траншеи находилось ржаное поле. Золотые неубранные колосья осыпались зерном, не дождавшись уборки. Колхозники не успели собрать богатый урожай и ссыпать его в закрома. Во ржи громко кричал коростель. Высоко в небе парили и жалобно попискивали жаворонки.
— Попить бы! — мечтательно произнес Гвоздь.
— Помолчал бы, — проронил Кваша, облизнув пересохшие губы.
В траншее наступила относительная тишина. Майор ушел искать командование обороной, чтобы уточнить задачу и поискать пулеметные ленты для холостого «Максима». Впереди продолжали стрелять минометы, палили пушки, строчили пулеметы. Самолеты улетели. Танков не было. Неподалеку рыли траншеи и окапывались люди в гражданской одежде — наверное, ополченцы. Среди них было несколько женщин в белых косынках на головах. Одна кареглазая дивчина, задорно посмотрев на молодых ребят, спросила:
— Пулеметчики?
— Нет, мы танкисты! — ответил за всех Гвоздь.
— А где же ваши танки? — допытывалась кареглазая.
— Были бы танкисты, а танки найдутся!
— Хочешь на танке покататься? — спросил Кваша.
Дивчина хохотнула:
— С тобой да. А тот — длинный, — кивнула она в сторону Гвоздя, — в танк не влезет!
— «Броня крепка, и танки наши быстры!» — запела девушка звонким голосом и убежала к подругам.
У танкистов не было саперных лопат, и углублять траншеи, неглубоко вырытые, было нечем. Поэтому они сникли и думали, как зарыться в землю поглубже.
— Пожрать бы! — вздохнул голодный Кваша.
Все были голодны, дорожный паек умяли в пути и почти сутки ничего не ели.
— Зря все в поезде сожрали, — посетовал Гавка и проглотил слюну.
Подошел майор: сел на камень, жевал колосок и смотрел на запад грустными глазами. Его томило предчувствие чего-то страшного, неизвестного. Он увидел во ржи серую куропатку с тремя серыми комочками-птенцами. Серая куропатка весело резвилась вместе с цыплятами, которые бегали вокруг матери на нетвердых ножках, пищали и смешно мотали головками. Гонялись за кузнечиками и бабочками. Потом взрослая куропатка села, затихла, задумалась, поглядывая то влево, то вправо. Она сама и ее маленькие дети не чувствовали приближающейся беды. Не знали о том, что через час или два запылает рожь, загудит земля. По полю, сминая колосья, пойдут железные машины, затопают чужие кованые сапоги. Она не знала о том, что не выживет в этом аду, она сама и ее маленькие дети-цыплята сгорят в огне и превратятся в комочки серого пепла.
Ополченцы и девчата помогли военным углубить окопы, потом ушли на свои позиции. Вооружены они были чем попало. Бородатый мужик держал в руках охотничью двустволку, парни помоложе прижимали к себе обрезы. Где им было взять настоящее оружие? Его-то кадровым военным не хватало. Обрезы лежали в глубоких ямах-тайниках еще со времен гражданской войны, раскулачивания, а теперь вот пригодились.
Немецкие танки загрохотали внезапно, как гром среди ясного неба. Злобно лязгая гусеницами, бронированные машины сминали все на своем пути: застоявшуюся рожь, сидевших в ней куропаток и кузнечиков. На поле танки чувствовали себя хозяевами. Их было не менее полутора десятков. За машинами густой цепью шла пехота в серых мундирах. Майор Нестеренко погладил рукой по карману с пустой фляжкой, вздохнул, поправил фуражку с почти оторванным козырьком и зычно крикнул:
— Приготовиться к бою! Ну что, соколы мои, постоим за Родину! Покажем немчуре кузькину мать!
Потом, глянув на Васю, крикнул:
— Ты, чубатый, командуй. А я пойду подбодрю ополченцев и тут же вернусь. Не бойтесь фрицев, стойте насмерть! Как зовут тебя?
— Василий.
— Из казаков?
— Нет, из Сибири.
— Ну, сибиряк, не подведи, командуй ротой!
— Какая рота? Полтора десятка необстрелянных бойцов — рота?! И где обещанные танки?! — крикнул Вася в лицо старшему командиру.
Майор ничего не ответил и ушел в соседние траншеи.
Не дойдя до оборонительного рубежа нескольких десятков метров, танки остановились и открыли огонь из пушек и пулеметов, поливая наши позиции свинцом и железом. Спустя минуту ухнули немецкие минометы — страшное оружие! Мины летели вверх, с шипением и воем падали в траншеи, а потом следовали разрывы. Комья вывороченной земли, осколки мин разлетались в разные стороны, круша и сметая все живое.
Наши бойцы не стреляли — нужно было танки и пехоту подпустить ближе. Одной миной разворотило пулемет и убило двух лейтенантов. Они не успели повоевать, не успели сделать хотя бы один выстрел. Третьего бойца ранило в ногу, но он не отошел от пулемета, только скрипел зубами и продолжал вести огонь. У ополченцев тоже были большие потери. Минометы, сделав черное дело, замолчали.
Рычащие громадины танков двинулись дальше, а за ними шли пехотинцы с короткоствольными автоматами. Танки все ближе, ближе... Вот уже видны жерла пушек, стволы пулеметов. Двадцать! Пятнадцать метров!
— Огонь! — скомандовал Вася.
Застрекотали, затакали наши пулеметы. Полетели в немецкие танки гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Немецкая пехота открыла по оборонявшимся огонь из автоматов. От удушливого черного дыма нечем было дышать, от разрывов снарядов лопались перепонки в ушах, серой пылью забивало глаза и уши. Гром, вой, пальба, стоны раненых — все смешалось в сплошной кромешный ад. Гарь, копоть, треск земли, снопы пламени. Казалось, что небеса рушатся на тебя. Вот загорелся и остановился один танк, потом другой... Третьей машине граната попала в гусеницу, и танк крутился на месте. Вспыхнула горючая смесь на четвертом танке, и он тоже остановился, слепо поводя стволом пушки по сторонам. Падали скошенные кинжальным огнем пулеметов немецкие солдаты. Десятками вражеских трупов было усеяно ржаное поле. Раненые по-волчьи выли, отползали назад.
Гвоздю пуля угодила в самое сердце. Умер он мгновенно. От пуль и осколков погибли еще четыре лейтенанта. Гавке осколком от снаряда снесло полчерепа. Он, смертельно раненный, весь в крови, лежал в траншее, а рядом с ним валялся разбитый пулемет. Еще два пулемета были повреждены прямым попаданием. В живых оставались Василий, Кваша и еще пятеро ребят, двое из которых были ранены: один в руку, другой в живот. В траншею с выпученными от ужаса глазами спрыгнул майор Нестеренко:
— Держитесь, ребята! — Он прильнул к осиротевшему пулемету и стал поливать из него немцев огнем.
Раненые бойцы подавали ему ленты. Оставшиеся в живых русские парни продолжали бросать гранаты до тех пор, пока они не закончились. Подбили еще три танка, которые факелами горели в трех метрах от окопов. Из них выскакивали обезумевшие танкисты. Одежда на них горела. Они валялись по земле, дико крича «майн гот!», сгорая заживо. Один танкист в горящем комбинезоне свалился в траншею, и Кваша заколол его ножом. Несколько немцев добрались до наших окопов. Схватились в рукопашной. На Васю навалился толстый рыжий немец, схватил за горло и стал душить. Василий был не из слабаков, вырвался и ударил немца пистолетом по голове. Фриц упал, и Василий выстрелил из пистолета ему в голову.
Кваша сцепился с долговязым фрицем. Немец был жилист и силен. Он ударил Квашу прикладом по голове, а потом выстрелил ему в грудь из автомата. Вася не успел помочь товарищу, так как боролся с толстым немцем и уже потом выстрелил из пистолета долговязому в живот. Тот рухнул как подкошенный, но Квашу было уже не спасти. В этой схватке погибли не только все немцы, но и наши пятеро ребят. В живых остались лишь седой майор Нестеренко и Василий. Недобитые немецкие танки повернули назад и, зло рыча моторами, скрылись там, откуда пришли. От наступавшего немецкого батальона в живых почти никого не осталось.
Поле было густо усеяно убитыми русскими и немецкими солдатами. Одни нашли смерть, придя на чужую землю, другие защищали свою Родину и тоже погибли.
Снова ухнули немецкие минометы, потом разрыв, удар, и оглушенный Вася упал в траншею. Когда спустя некоторое время он пришел в себя, то увидел лежащего рядом майора Нестеренко, по виску которого струйкой текла алая кровь. И еще... О чудо! Это невероятно! Во ржи, исполосованной гусеницами танков, под кустом, Вася увидел живую нахохлившуюся серую куропатку. А под ее брюшком копошились пушистые серые комочки, ее птенцы, ее дети куропатята. Как они смогли выжить в этом аду? Непонятно.
Под Ельней погибли все пятнадцать танкистов, молодых лейтенантов, кроме моего отца. Он остался жив, всю жизнь скрипел зубами, переживал, что не погиб вместе со своими товарищами.
За этот бой отец был награжден медалью «За отвагу», а позже получил и орден Отечественной войны. В октябре сорок первого, в битве за Москву, в одном из боев ему оторвало левую руку и ранило в голову. На этом война для него была закончена. Полгода он провалялся в госпитале, стал инвалидом.
Во время войны, по приказу Сталина, инвалидов из армии не увольняли, находили им работу. Отец работал в военкоматах Харькова, потом Омска, где в сорок третьем году родился я. Девушка Валя с длинной косой дождалась своего Василия, стала моей матерью и матерью еще двоих детей. Для любви инвалидность отца помехой не оказалась. Отец заочно окончил Московский юридический институт. В пятидесятых годах его восстановили на работе в прокуратуре. Он работал следователем, юрисконсультом до конца своей жизни. Отец был чутким, веселым и образованным человеком, на работе и в семье его очень любили. Но война, ранения, потрепанные нервы давали о себе знать. Нечего греха таить — отец любил выпить. Но, заложив за воротник, становился добрее, любил потолковать о жизни, о науке, фантазировал. Верил в антимир, параллельные миры, в разумную жизнь на других планетах.
Умер отец в 1981 году в возрасте шестидесяти одного года от инфаркта. Ускорили смерть ранения, полученные им на фронте. В то время я работал следователем на Камчатке. Помню, что летом жена с детьми уехали в отпуск на море. В один из дней на душе у меня заскребли кошки, заболело сердце, было не по себе. Я почувствовал, что случилось что-то непоправимое. Вечером на меня набросилась большая собака и сильно покусала руку. Утром я получил телеграмму из Волгограда о том, что умер папа. Я очень любил и боготворил своего отца, подражал ему во всем, гордился им. Буквально за сутки тремя самолетами я добрался до Волгограда и успел похоронить отца. Хоронили его с почестями, с военным оркестром. Мама пережила отца на двадцать лет, и ее похоронили в могиле рядом с мужем. Каждый год я прихожу на эти могилы, убираю их и кладу цветы.
Вечный покой вам, мои дорогие родители. Пусть земля, которую вы защищали, будет вам пухом!
«И сей град Большой Китеж невидим стал и оберегаем рукою божиею, — так под конец века нашего многомятежного и слез достойного покрыл Господь тот град дланию своею».
Невидимый град Китеж. О нем написаны стихи, рассказы, романы, Римский-Корсаков сочинил даже оперу, а живописцы Нестеров, Рерих и Илья Глазунов писали на берегах озера Светлояр картины.
Какая же тайна притягивает сюда православных со всей Руси уже много веков?
Озеро Светлояр расположено в Нижегородской области, близ села Владимирского Воскресенского района, в бассейне Люнды, притока реки Ветлуги. Длина озера — 210 метров, ширина — 175 метров, а общая площадь водного зеркала — около 12 гектаров. До сих пор нет единого мнения, как возникло озеро. Кто-то настаивает на ледниковой теории происхождения, кто-то отстаивает карстовую гипотезу. Есть версия, что озеро возникло после падения метеорита.
Само слово «Светлояр» можно перевести как «Светлое озеро» или «Озеро Солнца», если считать что частица «ра» происходит от Ярила — языческого бога солнца.
Согласно легенде, князь Юрий Всеволодович, сын Всеволода Большое гнездо, «пристал к берегу у Малого Китежа, что стоит на берегу Волги, и отстроил его». Позднее князь нашел красивое место на берегах озера Светлояра, где он решил построить город Большой Китеж. В книге XVII века «Китежский летописец» сообщается, что князь «приехал к озеру, именем Светлояру. И увидел место то, необычайно прекрасное и многолюдное. И по умолению его жителей повелел благоверный князь строить на берегу озера того Светлояра город, именем Большой Китеж, ибо место то было необычайно прекрасно, а на другом берегу озера того была дубовая роща».
За дело принялись немедленно. Длина построенного города составила 260 метров, ширина — 160. Соорудили также много церквей, а лучшие мастера принялись «писать образа». Город не замедлили прозвать «святым», и народ потянулся к озеру Светлый Яр.
В 1237 году на территорию Руси вторглись монголо-татары под водительством хана Батыя. Батый услыхал о богатствах, что хранились в граде Китеже, и послал часть войска на святой город. Отряд был небольшой — Батый не ожидал сопротивления.
Войска шли на Китеж через лес, по пути прорубая просеку. Вел татар предатель Гришка Кутерьма. Гришка не выдержал пыток и согласился указать путь к святому граду. Увы, Сусанина из Кутерьмы не получилось.
Путь был нелегок, лежал среди непроходимых болот и лесов. Зачем Батый так стремился к Китежу? Ведь князь Юрий не представлял большой угрозы со своим малочисленным войском. Сам город не стоял на торговых путях, не играл значительной военной или политической роли. Но он был великим духовным центром Руси, и дальновидный монгольский хан не мог оставить его в своем тылу. Он должен был истребить всякую надежду у славян на возрождение.
Рассеяв войска князя, монголы вышли к Китежу. К их удивлению, у города отсутствовали всякие укрепления.
В тот страшный день неподалеку от города несли дозор три китежских богатыря. Они первыми увидели врагов. Перед битвой один из воинов сказал сыну, чтоб он бежал в Китеж и предупредил горожан. Мальчик кинулся к городским воротам, но злая стрела татарина догнала его. Со стрелой в спине добежал он до стен, успел крикнуть: «Враги!» — и только потом упал замертво.
Богатыри тем временем пытались сдержать ханское воинство. Не выжил никто. По преданию, на том месте, где погибли три богатыря, появился святой ключ Кибелек — он бьет до сих пор.
Другая легенда гласит, что сам Георгий Победоносец спустился на землю, чтобы помочь защитникам Китежа. Но конь Георгия споткнулся.
И отступил. А в том месте, куда провалилось копыто коня, забил святой источник Кибелек.
Монголо-татары осадили город. Горстка народа против хорошо вооруженной и организованной армии Батыя — это верная гибель. Тем не менее без боя горожане сдаваться не собирались. Они вышли на стены с оружием, а также иконами и крестами в руках. Люди молились с вечера и всю ночь напролет. Татары же ожидали утра, чтобы начать атаку.
И свершилось чудо: зазвонили вдруг церковные колокола, затряслась земля, и на глазах изумленных татар Китеж стал погружаться в воды озера Светлояр.
Есть разные толкования легенды. Кто-то утверждает, что Китеж ушел под воду, кто-то — что он погрузился в землю, другие — что будто город от татар закрыли горы, а некоторые считают, что он поднялся в небо или попросту стал невидимым.
Пораженные мощью «русского чуда», татары бросились бежать кто куда. Но божий гнев настиг их: кого звери пожрали, кто в лесу заблудился или просто пропал без вести, уведенный таинственной силой. Город же исчез. Согласно легенде, он должен «проявиться» в день Страшного Суда. В тот день, когда мертвые восстанут из могил, поднимется из воды и Китеж.
Град Китеж возник на священном месте, где издревле, еще с языческих времен, жило древнее славянское племя берендеев. Татары удивились, что город не имеет защитных укреплений, а жители его не отражают нападение и молятся.
Важность этого коллективного моления отмечают многие исследователи. В момент эмоционального напряжения перед лицом смертельной опасности большая масса горожан и воинов вознесла в едином порыве молитву к небесам.
В результате произошло смещение пластов реальности. При определенных обстоятельствах разные измерения могут соприкасаться. Способствовали этому и положение светил, и совпадение времени молитвы с языческим праздником.
Так возникает версия, что Китеж перенесся в другое измерение.
Озеро Светлояр считается «местом силы», в котором на поверхность «выходят» энергетические потоки Земли, что и в наши дни привлекает туда исследователей и целые экспедиции.
В XX веке многие ученые и просто любители, верящие в легенду о невидимом граде Китеже, осматривали озеро Светлояр.
Даже на самолете облетали овальное озеро, пытаясь разглядеть на чистых песчаных берегах и в глубинах прозрачных вод что-то необычное.
В конце 1960-х годов дно озера исследовала специальная научная экспедиция. Под слоем ила ученые обнаружили пласт полужидкой глины с деревянной щепой. Анализ щепы показал, что она обработана человеком. Получалось, на дне действительно мог быть погребен древний город? Ученые провели изъятия глубинного грунта.
В ходе подводных исследований археологи выяснили, что дно состоит из трех слоев грунта. Первый слой — на глубине 30 метров; второй, двадцатиметровый, — как раз относится к XIII веку, а третий состоит из отложений более поздних времен. В более древнем слое нашли предметы, которые можно отнести к XIII веку. Правда, это были всего лишь небольшие металлические и деревянные вещи.
Геологи выдвинули свою гипотезу исчезновения Китежа — это провальные процессы, вызванные карстовыми явлениями. Озеро окружено карбонатными породами, легко растворимыми в подземных водах. Значит, там могли образоваться пещеры, в которые и погрузился Китеж.
В священном писании сказано, что «видимое временно, а невидимое вечно». И предание о невидимом граде Китеже — не просто легенда о «затонувшем городе», а символ и миф.
Еще полвека назад заходить в воды Светлояра считалось кощунством. Народ смиренно вставал перед святым озером на колени и на коленях же, с молитвами, обходил его девять раз. Сейчас приезжие тоже считают своим долгом обойти озеро — хотя бы по разу, обычным пешим ходом и по специально проложенным деревянным мосткам.
Говорят, первым человеком, который рискнул искупаться в Светлояре, был писатель Владимир Короленко. Старожилы с тревогой наблюдали за ним с берега: выплывет ли? Короленко не утонул. Значит, хороший человек, заключили мужики. Однако последователей у Короленко нашлось немного.
После церковного раскола в XVII веке в селе Владимирском и в деревнях вокруг озера стали селиться староверы. А теперь из разных городов России сюда приезжают жить представители разных религиозных течений. Светлояр — это собирательный образ того света, к которому стремится человек. Занятий для обитателей окрестных деревень мало. Кто-то перенимает ремесла предков. Глина, например, здесь хорошая, как раз для лепки. Местному мастеру Евгению Саванину достался по наследству гончарный круг. Старый, неудобный, ручной. Но Саванин его освоил. Так что теперь промышляет гончарным ремеслом. А художник Лев Крашенинников мастерит резные картины — барельефы из дерева. Его «Сокрытый град Китеж», утверждают во Владимирском, перекликается с работой Рериха на тему священного града. Эзотерики вообще любят приезжать сюда и проводить в этих местах семинары, одновременно «питаясь» энергетикой озера.
Местная жительница Наташа Кириллова рассказывает, что эти места — исконная территория марийцев, язычников, почитавших природные объекты. Священные рощи и деревья здесь сохранились до сих пор. Даже в советские времена, распахивая поле, механизаторы старались не тронуть ни единой ветки дерева. «Чтобы определить местоположение такого культового дерева или рощи, староста общины обычно ложился спать под открытым небом и получал тайные знания из своих снов, — объясняет Наташа. — В райцентре Воскресенское среди экспонатов краеведческого музея есть очень древний шарик, о предназначении которого до сих пор гадают специалисты».
«Обязательно сходите на Кибелек, — говорят здесь приезжим старожилы, — очень сильное место».
Кибелек — источник километрах в пяти от озера, дающий начало одноименной речке. Идти туда далеко и трудно, а обратно — легко и быстро. Рядом с ключом находятся три загадочные безымянные могилы, бережно охраняемые жителями с самых древних времен. Говорят, здесь похоронены не то некие доисторические чародеи, не то старцы, жившие в самом Китеже, не то богатыри, вышедшие на его защиту.
Много разных поверий хранят в памяти жители.
Около двадцати лет назад приезжий гидробиолог хотел исследовать Светлояр. После нескольких погружений в воду у него резко поднялась температура. Мужчина обратился к врачам, но они не смогли даже поставить диагноз: неведомое заболевание развилось без каких-либо объективных причин.
И только когда гидробиолог уехал из этих мест, болезнь отступила сама собой.
Однажды в окрестности Светлояра приехал собирать грибы житель Нижнего Новгорода. Домой он не вернулся ни в этот день, ни на следующий. Родственники забили тревогу. Поисково-спасательные работы результата не дали. Мужчину объявили в розыск. А через неделю он вернулся домой живой и невредимый. На все вопросы отвечал уклончиво: мол, заблудился, плутал по лесу. Потом вообще сказал, что у него был провал в памяти. Лишь позже он признался своему другу, что был в невидимом граде Китеже, где его встретили святые старцы. «Как докажешь?» — спросил приятель. И тогда грибник достал кусочек хлеба, которым его угощали в Китеже. Однако в один миг хлеб превратился в камень.
Еще говорят, что в одном из музеев якобы хранилось письмо на старославянском языке, которое было адресовано отцу сыном. Содержание его сводилось к следующему: молодой человек оказался в Китеже благодаря какому-то чуду и просит своих родителей не хоронить его раньше времени.
В недавнем прошлом на дно Светлояра погружались водолазы. Самое интересное, что они никому не рассказывали о результатах своих исследований. По слухам, дна они так и не нашли и были весьма напуганы этим обстоятельством. Не может же водоем быть бездонным! Существует поверье, что тайны озера охраняет чудо-рыба.
Есть предания, в которые твердо верят старожилы. Рассказывают, что в сельский магазин заходил старец с длинной седой бородой в старинном славянском зипуне. Он расплачивался старинными русскими монетами и интересовался: «Как сейчас на Руси? Не пора ли восстать Китежу?» И сам себе отвечал, что, пожалуй, еще рано.
А как же объяснить, что в дни православных праздников возникают в водах Светлояра очертания белокаменных церквей и слышится колокольный звон?
Не так давно петербургские ученые создали в одном из институтов чувствительный гидрофон, использующий новые физические принципы для преобразования звука в электрический сигнал, и наоборот.
Во время испытаний на озере Светлояр даже скептики из среды исследователей были поражены. Гидрофон, опущенный в воду, фиксировал низкий рокочущий звук, напоминавший звучание огромного колокола. Случалось это, в основном, перед восходом солнца и в полнолуние.
Но только чистые духом могут лицезреть образ Великого Китежа. Даже монахи из соседних православных обителей, спускающиеся к берегам Светлояра, не всегда слышат звучание колокола, а видеть огонь горящих свечей и тени церковных крестов удается лишь немногим избранным. Именно им даровано счастье узреть во всем величии исчезнувший град Китеж в водах Светлояра.
Легенда гласит: «Видны в водах озера, ровно как в зеркале, золотые купола церквей, монастыри, стены сокровенного града и слышно гудение его колоколов».
Так было восемь веков назад, так осталось и по сей день.
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Художник
Андрей СИМАНЧУК
Адрес редакции
127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 607
Телефон редакции (495) 685-47-06
E-mail real@iskatel.net
office@iskatel.net
info@iskatel.net
art@iskatel.net
Сайт www.iskatel.net
Телефоны для размещения рекламы
(495) 685-47-06, (495) 685-39-27
Служба распространения
(495) 685-59-01, (495) 685-66-87
E-mail mir_isk@orc.ru
Свидетельство о регистрации
средства массовой информации
ПИ № ФС77-35888 от 31 марта 2009 г.
Учредитель и издатель журнала
ООО «Книги «Искателя»
© «Книги «Искателя»
ISSN 0130-66-34
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в др. странах.
Подписано в печать 15.09.2010. Формат 84x108 1/32.
Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4.
Лицензия № 06095. Заказ № 4738.
Отпечатано в ОАО «Чеховский полиграфический комбинат»
142300, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
FB2 — mefysto, 2026
Начало см. в № 9/2010.
В варварских землях