Ассур на предельной скорости гнал аэроморф к столице Славянской губернии.

Решение посетить Москву не было спонтанным. Во-первых, как заверили его новые боевые товарищи — терские казаки, — именно в том направлении скрылись Махаон с Алимптой, а во-вторых, этого требовала сама логика расследования. Теперь он не сомневался, что за пресловутыми «явлениями» торчат рога химер столичного Серого округа, в просторечье Крысятника. Песий царь, некоронованный властитель потаенного химерова царства, каковое, по всей видимости, уже много лет существует под самым носом Преемника, наверняка приложил руку ко всей этой вакханалии с выходцами из преисподней и господними засланцами...

Единственное, что никак не состыковывалось с подобной версией, — очевидная вражда между «выходцами» и «засланцами». В самом деле, рассуждал Ассур, если и те и другие — химеры, по той или иной причине расползшиеся за пределы родного Крысятника, с чего бы им грызться друг с дружкой? Так члены одной «команды» не поступают... Потом, еще со времен службы в СМЕРХе Ассур усвоил, что химеры, несмотря на всю внешнюю несхожесть, своих никогда не трогают. В отличие от людей. Солидарность в их сообществе ценилась едва ли не превыше всего. Да и как иначе? Это вопрос выживания. Помнил Ассур и слова покойного Антеуса Муна о том, что Песий царь правит своим народом железной десницей. Впрочем, время течет, все меняется. Ну как он более не единовластный правитель Химерии?

Как бы то ни было, ответы следовало искать в самой Химерии, то бишь в Крысятнике. Согласовывать эту поездку с Генералом-хранителем он не посчитал нужным. В конце концов, тот предоставил ему свободу действий. В рамках проводимого дознания, разумеется. Не ждал он неприятностей и со стороны властей СГ. Георгий аль Рашид личность, конечно, одиозная, однако официально числится умершим. Конгрегация в свое время позаботилась, чтобы обнаруженный на месте пожарища труп топ-менеджера корпорации «УММ» был опознан, как его, аль Рашида (а ныне — Ассура), тело. А если какой-нибудь столичный чин, паче чаяния, и распознает покойного частного детектива под личиной эскувитского дознавателя, что с того? Кто осмелится посягнуть на авторитет Священной Конгрегации Веры? Разве, безумец. Или самоубийца.

Раздумья Ассура нарушил упредительный всхлип наркома. А уже в следующий миг тот выплюнул радужный каплевидный сгусток. Зависнув слева от его лица, голографическая капля приняла очертания головы, полускрытой кагпошоном-куколем. Отец Скимен! Легок на помине.

— Доложи обстановку, сыне, — не тратя время на приветствия, просипел Генерал-хранитель. Похоже, он пребывал в не лучшем расположении духа.

— Докладываю: изучил местную ситуацию, — в тон ему ответил Ассур. — Ситуация сложная. Понимания со стороны имамата не встретил, так что ждите доносов.

— Пустое речешь, — нахмурился Скимен. — Выяснил ты наконец, кто такие эти «явленцы»?

— Я же говорю: не встретил понимания. Их там уже давно почитают за «вестников Аллаха», меня к ним и близко не подпустили. А по Мойдову этому вообще ОСТАПО плачет. Еретик! Рекомендую...

— Опять пустое! Ты дознаватель, а не правежник. Чем сейчас занят?

— Преследую двух «явленцев», — сдерживая нарастающее раздражение, пояснил Ассур.

— Преследует он... А зачем?

— Один из них является фигурантом едва ли не по всем делам о «явлениях». И в Аркадии, и в Моравии, и здесь, в Ичкерии, засветился. Полагаю, его поимка может пролить свет на многие обстоятельства.

— И как далеко собрался их преследовать? До Каракорума?

— Нет, подозреваемые, судя по всему, намерены укрыться в Москве.

— Это они тебе сами сказали? — ехидно поинтересовался Генерал.

— Святой отец! — вспылил Ассур. — Если вь! больше не доверяете мне, как дознавателю, или выяснение природы «явлений» утратило актуальность...

— Доверяю и не утратило, — перебил его Скимен. — Ладно... не ершись. Тут вот какое дело. С Архипастырем нескладно вышло.

— Преставился? — поднял брови нунций.

Инквизитор то ли вздохнул, то ли поперхнулся и зыркнул на Ас-сура сначала левым, а потом правым глазом, будто проверяя — не ерничает ли над ним подчиненный.

— Напротив, поправился. Слава Господу. Более того: полностью реабилитировался после удара. И даже сверх того: обрел, что называется, второе дыхание. Словно бы десяток годов с плеч скинул! А ведь только пару дней назад все эскулапы в один голос долдонили: не жилец, не жилец, не жилец! А когда, дескать, и выживет, то — увы нам — полный паралич и затемнение сознания — неизбежные последствия столь обширного инсульта. Вот уж где подлинное чудо явил Создатель: шесть аудиенций за два дня! Кипу энциклик наваял! Всерьез взялся за кадровую политику: сместил старика Обалдели с должности Великого кади и уже успел назначить нового, никому не ведомого, отстранил декана коллегии ахунов и камерария, и еще рахбары трех Конгрегаций слетели с насиженных мест. А сегодня официально объявлено о скорой инспекционной поездке Пия-Нестора едва ли не по всем еэсовским епархиям. Грозится и нашу Трамунтану посетить... А мне отказал в аудиенции. Через секретаря отказал. Не удостоил. Чуешь, куда ветер дует? И чем этот ветер попахивает?

— Сменой политического курса?

— О смене речи нет — там, на Папском острове, и раньше, до болезни Его Вселенского Святейшества, основную скрипку играли хи-лики. Но межпартийное равновесие теперь нарушено, причем по прямому умышлению Предстоятеля; следовательно, готовится решительная атака на пневматиков, а значит, и на Конгрегацию.

— А эти новые назначенцы, что за люди? Вы их знаете? Чего от них можно ждать?

— Знать-то знаю, да только не из наших они, говорю же. Все как один хилики. Причем отъявленные пораженцы — за мир во всем мире, бла-бла-бла... Вот и смекай, сыне, чего от них ждать. Сколько совокупных усилий лучших умов нашей Конгрегации, сколько лет мы удобряли почву, взращивали общественное мнение — чтобы священная идея Великого Монотеистского Похода сначала укоренилась в среде мирян и клириков, а потом дала благодатные всходы и среди светских властителей. И вот теперь, когда, казалось, настало время жатвы... А ведь в нашем деле промедление смерти подобно — Империя день ото дня крепнет. И если не предпринять самых решительных — превентивных — мер сегодня, то завтра сримцы сами по нам так вдарят — мало не покажется! Хулагу Третий отнюдь не дурак, чтобы там ни лялякала еэсовская пропаганда. И советники у него не дураки... Ох, ох, грядут Последние Времена, как оно в пророчестве Ванга Булгарского сказано...

Видишь, сыне, как я с тобою откровенен, как доверяю — ровно самому себе. А знаешь ли? Кроме тебя — считай и некому. Круг доверенных все уже день ото дня. Так что и не знаешь, кому сейчас верить. Ты теперь для меня (и для всей Конгрегации) — правая рука, карающая десница, сжимающая Жезл Гнева Истинной и Искренней Веры! А левой, считай, и нет вовсе — отъяли вороги. Понимаешь, о чем я?

— О «Жезле Гнева»?

— В общем, так, сыне: оперативно завершай все дела в Москве и немедленно приступай к реализации плана «Жезл Гнева». И да пребудет с тобой Господь милостивый и милосердный, амэн.

На слове «амэн» голограмма схлопнулась. Ассур выругался — витиевато и богохульно. Конечно, в сверхсекретный план Конгрегации по «замене» нынешнего Архипастыря креатурой, лояльной пневматикам, а точнее — Скимену, его посвятили уже давно. Догадываться же о чем-то подобном он стал и того раньше. Он вообще подозревал, что Конгрегация с самого начала, возможно, еще даже до Троодоса, имела на него такие планы. И конечной целью всех тренингов, гипносеансов в школе ассассинов Имама Времени было именно это — подготовить из него совершенное орудие для физического устранения престарелого Пия-Нестора бен Хаттаба Второго. Что ж, человек, оказавшийся способным уничтожить целую транснациональную корпорацию, чем не идеальная кандидатура на роль суперкиллера. А для ликвидации Архипастыря, духовного лидера всего западного мира, нужен не просто профессионал, а, во-первых, человек отчаянный (если не безумец), во-вторых, не питающий особенного пиетета к особе Предстоятеля (в отличие от большинства мирян, да и клириков), ну и, в-третьих, абсолютно преданный (на случай провала и во избежание измены) Конгрегации. Вероятно, его нынешние кукловоды считают, что первые два качества присущи Георгию изначально, ну а наличие третьего обеспечил курс «духовного причастия» — обязательная процедура для ассассинов Имама Времени. Точнее, должен был обеспечить. Но просвещать Скимена или кого бы то ни было по части своей абсолютной негипнабельности Ассур, разумеется, не собирался.

Любопытно, усмехнулся нунций, а ведь Скимен и прочие трамунтанские пневматики, судя по всему, и впрямь держат его за этакого Самсона-разрушителя, полуманьяка, жаждущего новых и новых убийств. И патологические наклонности которого они до поры до времени контролируют, посредством той же «печати духовного причастия». М-да... Выходит, он — секретное оружие массового поражения. Или индивидуального — все зависит от команды хозяина... Что ж, пускай. Тем более в этом есть доля истины.

Мысли Ассура обратились к плану «Жезл Гнева». Целью плана был Пий-Нестор. Точнее, физическое устранение престарелого Архипастыря являлось лишь средством для достижения главной цели СКВ и всей партии пневматиков. Война со Срединной Империей — вот истинная цель. Война, которой нынешний глава Вселенской Церкви всеми силами препятствовал и развязать которую должен его преемник — ставленник иерархов Трамунтаны. Нунций это отлично понимал, тем более Скимен, всецело полагаясь на могущественную силу «духовного причастия», даже не посчитал нужным скрывать это от безропотного орудия своей воли. Все так, но...

Интересно, в чьей «светлой» голове родился подобный план? Победить СРИМ! Если четвертая мировая и впрямь разразится, лучшее, чего ожидал Ассур, — всеобщий Армагеддон. Вот уж тогда поистине настанут Последние Времена, которыми не устают пугать мирян еэсовские клирики. А наиболее вероятный исход — полная и безоговорочная победа имперского оружия. Кому, как не Ассуру, с его армейским опытом боевых столкновений со сримцами, понимать всю глубину военного превосходства Срединной Империи над Западом... Невольно припомнились события двадцатипятилетней давности: Восточно-Уральская граница; заградотряд под его командованием бросили на очередное расширение санполосы отчуждения вдоль Сибирского Улуса СРИМа, чтобы, значит, какая-нибудь генномодифицированная дрянь не проникла в пределы Губернии... И вот, случилось так, что его бойцы километров на десять заступили на имперскую территорию. Без умысла и приказа, просто в результате сбоя электроники, которая в приграничье из-за инфоблокады постоянно глючила. М-да... ощущений, даже от столь краткого пребывания на землях Империи, ему хватило на всю жизнь. Казалось, все вокруг — даже насекомые и растения — вся природа следит за ними сотнями злокозненных глаз. Тогда-то ему и «посчастливилось» узнать, что такое «жгучая туча Джучи» — на тот момент одна из последних разработок военного ведомства Каракорума. Сперва она казалась простым облачком на горизонте; но облако росло, ширилось... превратилось сначала в тучу, потом — в грозовой фронт... а в конце концов закрыло едва ли не все небо, от края до края. Когда же «туча» достигла расположения заградотряда, а попросту говоря, их накрыла, стало видно, что на самом деле это саранча — громадная стая вставшей на крыло саранчи. Поначалу они не шибко встревожились, даже когда разглядели, что каждая составляющая стаю особь раз в десять, а то и в пятнадцать превосходит нормальные размеры акрид. И к тому же оснащена устрашающими жвалами — такими, что способны запросто оттяпать зазевавшемуся бойцу руку. В последнем они убедились, когда рой выпустил «язык» и десантировал несколько тысяч акрид прямо им на головы. Недолго думая, Ассур (тогда еще аль Рашид) дал команду «огонь на поражение» из всех видов имевшегося оружия. Кто ж мог знать, что каждая особь представляет собой еще и баллончик с серной кислотой?.. Обратно к заставе он вывел лишь треть своего отряда.

С восходом солнца Ассур оставил позади столицу Джунгарского ханства Элисту, миновал пограничный город Ельцинград и пересек границы Родины — Славянской Губернии, или Славии, как обычно именовали это полусуверенное государство, входящее в состав Европейского Сообщества. Славия была, можно сказать, крайним окоемом, последним форпостом западного мира. Далее на восток лежали уже безбрежные просторы Срединной Империи и ее сателлитов, вроде Золотой и Синей орд.

Задумчиво провожая взглядом пробегавшие под ним поля и равнины Славии, Ассур сморгнул — глаза застила какая-то пелена. «С недосыпа, наверное, — решил он, тряхнув головой, — ничего, в Москве отосплюсь». Чтобы как-то взбодриться, он закурил сигару и сменил вагнеровскую «Валькирию», звучавшую в салоне аэроморфа, на «Полет шмеля» Римского-Корсакова. «Так-то лучше, — удовлетворенно кивнул он самому себе, — и тонизирует, и моменту соответствует».

Когда внизу обозначилась гигантская клякса столичного мегаполиса, Георгий выключил реактивные двигатели и пошел на снижение. Он удачно влился в многоуровневый поток воздушного движения и стал аккуратно продвигаться к центру города. В похожем на густой сиреневый туман воздухе лазерные разграничительные линии предательски мерцали. Ко всему, помимо обычного смога, видимость нарушали многочисленные дымы, вздымающиеся едва ли не над каждой площадью и, подобно циклопической колоннаде, подпирающие скрытые за туманной мутью небеса. «Что за черт? — подумал нунций. — Это еще что за сигнальные дымы?»

Над Таганской площадью Ассур снизился уже до самого дорожного покрытия и медленно вырулил к старинному особняку, в котором располагался центральный офис губернского отделения СКВ, на официальном языке именуемый Славийской ассоциацией.

Отыскав свободное место на служебной парковке, он поднялся на второй этаж, в канцелярию, где отметился в прибытии, а потом заглянул в кабинет майора-хранителя Истинной Веры диакона Алексия Терекова (так значилось на латунной табличке над дверью), главы Славийской ассоциации.

Диакон оказался нестарым еще, лет сорока — сорока пяти, полным мужчиной с круглым лицом и располагающими к себе манерами. Голос он имел тихий, проникновенный, а взгляд из-под круглых очков — сопереживательный. Ассур представился диакону как нунций-дознаватель СКВ и пояснил, что прибыл в губернскую столицу по личному поручению Генерала-хранителя. Майор о сути поручения вопросов задавать не стал, догадавшись о его приватном и, возможно, секретном характере, а лишь, как положено, справился о здоровье Генерала-хранителя и выразил надежду, что тот и далее будет столь же успешно руководить вверенной ему Богом и Архипастырем Конгрегацией. Нунций в ответ уверил, что здоровье отца Скимена не вызывает опасений, и заодно поинтересовался, в каком отеле ему лучше остановиться — чтобы в центре и не очень дорого. Диакон без раздумий порекомендовал трехзвездную гостиницу «Странноприимная» при близ расположенной Покровской обители.

— Скажите, отец Алексий, — поинтересовался между прочим Ассур, — отчего столько дыма над городом?

— Давненько не были в Москве-то? — вопросом на вопрос ответил диакон, ласково сверкнув на приезжего линзами допотопных очков.

— Полтора года.

— Тогда понятненько, — кивнул тот. — Это мы с мракобесиями и суевериями всякими боремся, по мере сил. А как иначе? — майор-хранитель как бы в растерянности развел руками. — Иначе никак. Расплодилось их, мракобесов и суеверов, аки саранчи. Как верно отметил обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода Тихон Катов: «Не спалив — не очистишься, не очистившись — не спасешься».

— Ведьм-колдунов, что ли, палите? — не понял дознаватель. — Или кощунников?

— Господь с вами, молодой человек! — ахнул диакон. — Дикость какая. У нас, чай, не Средние века, а середина XXII века...

— Так что все-таки горит, от чего задымление? — нетерпеливо прервал его Ассур.

— Вы слышали о деле «кощунных учителей»?

— Нет.

— Из какого же медвежьего угла вы к нам пожаловали? — покачал головой майор-хранитель.

— Я долго жил в европейских обителях, — уклончиво ответил нунций.

— Здесь тоже не Азия, — укоризненно улыбнулся Алексий.

— В аскезе и молитвенном уединении, — уточнил Ассур.

— О, тогда понятненько! — закивал диакон, светлея ликом. — Дело благое и душеполезное. Что ж, с удовольствием введу вас в курс событий. Не желаете ли чайку или кофейку?

— Кофе без сахара, если можно.

— Конечно, можно, тем более без сахара, — захихикал в ладошку Алексий. — Хотя какой же сахар при вашей аскезе, хе-хе. Ну-ну, это я так... одобряю. Сам-то грешен, люблю сладенькое. За это Господь меня и наказывает, аки Сизифа. — Он похлопал он себя по округлому чреву. — Лишнюю пару центнеров на себя таскаю, хе-хе.

В кабинет зашел румяный инок и молча поклонился.

— Принеси-ка нам, сынок, два кофе, один мне, а второй без сахара.

Инок снова поклонился и, пятясь спиной, вышел. А подчинен-ных-то майор, по всему, держит в трепете, отметил про себя Ассур.

— Располагайтесь поудобнее, — начал диакон, дождавшись, когда инок принес поднос и поставил перед ними кофе: гостю — черный, а начальнику — украшенный белоснежным холмиком из взбитых сливок, — ибо разговор будет длинным. С чего же начать? Пожалуй, начну-ка я с «ЧУ».

— С какого «ЧУ»? — поднял брови нунций.

— Это аббревиатура, — хитро улыбнулся Алексий. — Вы, без сомнения, знакомы с учением нашего великого славийского историка Фаддея Аристарховича Чудного?

— Что-то такое слышал, — неуверенно подтвердил Ассур.

— Ну как же! Ведь именно Чудный неопровержимо доказал тот факт, что славийская и — шире — вся история славянства, в том виде, как ее нам в свое время преподавали в семинариях, есть несомненный и злоумышленный фальсификат. И что на самом деле наша история насчитывает не жалкие два-три тысячелетия, а пять миллионов лет без малого. Теперь вспомнили?

— С-слышал... что-то подобное, — вновь затруднился нунций, — но я как-то не особенно придавал... Пять миллионов! Что ж выходит — мамонтов еще не было, а славяне уже того...

— Ай-ай-ай, — покачал головой диакон, почему-то переходя на шепот. — Впрочем, меня не удивляет ваше замешательство. По здравом размышлении, имея в виду ваше долгое отсутствие, оно даже простительно. Тем больше оснований ввести вас в курс. Кроме того, обосновал-то Фаддей Аристархович свое Учение давно, однако лишь полтора года назад, если точнее — аккурат на позапрошлое Сретенье, законопроект о придании Учению Чудного государственного статуса национальной идеи был внесен на рассмотрение Дальней Думы. А поскольку инициирован он был не кем иным, как нашим Преемником, самим Мехмедом Вторым Мехмедовичем (да продлит Всевышний его дни), то уже на Пасху его единодушно утвердили обе Думы — и Дальняя и Ближняя. Естественно, в свете новой нацидеи все учебные программы подверглись кардинальной переработке и были наконец приведены в соответствие с истинным историческим учением. Теперь оно получило официальное наименование «Чудного Учения». Благолепно звучит, не правда ли? А то раньше-то — смешно вспомнить! — двадцать второй век на дворе, а мы все по летописям, все по летописям...

— А теперь как? — заинтересовался Ассур.

— Ну, теперь, когда выяснилось, что все летописи не что иное, как фальшивки, сфабрикованные в восемнадцатом столетии...

— Кем? — не сдержал удивления нунций. — И зачем?

— Сфабрикованные, — терпеливо пояснил Алексий, поддевая серебряной ложечкой взбитые сливки, — по приказу онемечившейся династии Романовых придворными лжеисториками вроде татищевых-костомаровых да миллеров-байеров-шлецеров всяких. Ну и Карамзин с Соловьевым из той же шайки пачкунов будут. Вам-то некоторые их этих фамилий должны быть памятны, во всяком случае, по семинарской программе. Так вот, всё, всё наврали, морды немецкие! А зачем? Затем, чтобы продвинуть свой норманнский проект о том, что, дескать, государственность у нас возникла лишь в восьмом веке после Христова Рождества, да и той мы им, немцам, обязаны. Чушь какая! Не так ли?

— М-м... извините меня, отец Алексий, за невежество и странные вопросы, — произнес Ассур, с предусмотрительной осторожностью подбирая слова, — но... они продиктованы единственным желанием — поскорее вникнуть в суть Чудного Учения.

— Ничего, ничего, — тщательно облизывая ложечку, закивал майор-хранитель, — спрашивайте, разъяснение ЧУ входит в мои служебные обязанности.

— Благодарю. Мне интересно: если летописи — фальшивки, а, насколько я помню из семинарского курса, других письменных источников по истории нашей страны не имеется, на чем же базируется Чудное Учение?

— Законный вопрос, — согласился диакон, потирая пухлые ладошки; чувствовалось, что он оседлал любимого «конька». — С удовольствием поясняю: во-первых, на палеографических исследованиях самого Чудного, его учеников и последователей. К примеру, именно Фаддею Аристарховичу, а не бестолковым египтологам удалось скомпоновать то, что им, последним, казалось просто трещинами и выбоинами на камнях, и прочесть на так называемой «пирамиде Хеопса» все объясняющую надпись на чистом русском языке: «Сей храм Рода мастер Пахомий, сынок Марии, делал». Только представьте, скольких кропотливых трудов это ему стоило, какого самоотвержения потребовало! А ведь зрение у нашего Великого Ученого еще слабее моего, да-да. Но разве физической немочи по силам остановить истинного подвижника науки? Куда там! Он же, Чудный, внимательно рассмотрев книжное воспроизведение наскальных рисунков, обнаруженных на юге Франции, установил, что они; рисунки, опять же сопровождаются вполне русскими надписями. Вы только представьте! На изображении мамонта, к примеру, так прямо и написано — «мамонт», а на лошади — «дил»! Между прочим, отсюда и появилось русское слово «коркодил», ибо и дураку, простите, понятно, что схема образования тут одинаковая — «корковый дил» — конь из корки, а корка — сиречь чешуя. Поэтому у нас не искаженное английское или латинское слово, а наоборот, латинское слово — это искаженное русское: было «коркодил», а стало «крокодил». А уж коли кроманьонцы говорили и писали по-русски, что толковать обо всех последующих расах и народах! Понимаете теперь? В общем, благодаря палеографическим изысканиям Фаддея Аристарховича бесспорно установлено, что славянская письменность возникла задолго до каменного века, а сам русский язык и был тем самым всеобщим праязыком, на котором человечество говорило до того, как столь опрометчиво взялось за сооружение пресловутого Вавилонского столпа. А? Каково?

— А что же «во-вторых»?

— Сразу видно, что вы дознаватель, — добродушно погрозил пальцем майор, — простой бы мирянин и этим удовлетворился, а вам весь набор доказательств подавай. Ну-ну, это я так... одобряю. Так вот, вторым источником Чудного Учения является счастливо явленная профессору Сергею Чащобному — сподвижнику Фаддея Аристарховича — «Велесова книга». В ней все то же самое, черным по белому написано — и про пять миллионов лет, и про остальное прочее.

— Велесова книга? Даже не слышал. Где же ее нашли?

— Ее не нашли, — строго поджал губы Алексий, — она была именно что явлена. Но это уже вопрос сакральный, из области Чудес Божеских, поэтому предлагаю этого предмета сейчас не касаться, чтобы, не ровен час, в суесловие не впасть или того хуже...

— Тогда не стоит, — согласился Ассур, — но однако я так и не понял как это все связано с делом «кощунных учителей» и тем более — с задымлением московского неба.

— Напрямую! Самым непосредственным образом. Представьте себе, три месяца назад, под самый Медовый Спас, внеплановая совместная проверка обер-прокуратуры Святейшего Правительствующего Синода и Правежного отдела ГУБ ВСМЦ выявила вопиющую вещь: оказалось, что в целом ряде столичных учебных учреждений — и не только в семинариях, но и в вузах — преподаватели истории продолжают вести обучение по старым учебникам! То есть, натурально, продолжают засерать (прости меня Господи!) мозги неокрепшим душам... Мало того! Копнули глубже, а та-ам — Матерь Божья, пресвятая Мариам! — обнаружилась и вовсе уже мерзостная ересь — в кое-каких вузах, и даже в МГУ, профессора тайным образом распространяли тлетворное «учение» трижды преданного анафеме еретика Чарльза Дарвина, так называемую... — Тут диакон сложил губы гузкой и с отвращением выплюнул: — «Теорию эволюции»! Вы можете себе это представить?!

— С трудом, — признался нунций, тоже невольно пораженный. — Дарвинизм? В наше время? Немыслимо...

— И я о том же. Однако — увы нам — правда еси. Следствие вскрыло целую организацию кощунников, раскинувшую сети по многим столичным — и не только — учебным и научно-исследовательским заведениям. А ведь большинство даже среди нас, клириков, искренне почитали, что с сектой кощунников давно покончено. Вот так вот, брат Ассур... Разумеется, обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода немедля возбудил дело по части 2 статьи 58 Соборного Уложения — «кощунство, а равно умышленная проповедь или иное публичное распространение еретических лжеучений, совершенное по предварительному сговору группой лиц и/или сопряженное с отягчающими обстоятельствами». Ну а с легкой руки одного борзописца из «Московского богомольца» всю историю моментально окрестили делом «кощунных учителей». И ведь эти изверги злоумышляли против душ нашей молодежи, погубить их намеревались. А что человек без души? Гроб повапленный. Так что по-хорошему их еще за детоубийство судить надо!.. Ну, или, если угодно, душеубийство. Да, так — дето-душе-убийство. Надо, пожалуй, записать для памяти. — Майор-хранитель черкнул ручкой в блокнотик, что лежал перед ним на столе. — Мне на днях, на Воздвиженье, с лекцией выступать, на кафедре новейшей теософии Московского государственного университета, а там, в МГУ имени св. Аль-Хомейни, студенты, в плане красоты слога, народ весьма искушенный.

— Все равно не понял, — заупрямился Ассур, — отчего дым, чего жгут?

— Так кощунники-дарвинисты и примкнувшие к ним враги веры не по памяти детские умы уловляли, а использовали в этих целях прежние, полные летописной лжи учебники. Согласно совместному рескрипту Преемника и Патриарха Московского и всея Славии, эту литературу давно полагалось сдать в Правежный отдел. Но они ее злоумышленно укрыли и продолжали использовать в своих вредительских целях. Вот их-то — учебники, в смысле — и жгут. Впрочем, не одни только учебники. Сунулись в этой связи в публичные библиотеки, а та-ам, — диакон закатил глаза, — Пресвятая Богородица! подобной душегубительной литературы — море разливанное! И тебе Карамзин, и тебе Татищев, и Соловьев с Костомаровым, и все последыши их, вроде Дмитрия Лихачева, пожалуйста, читай — не хочу. М-да... что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло — хоть книгохранилища от этой ереси очистили. Заодно изъяли из спецхранов каляки-маляки дарвинистов-эволюционистов. И впрямь, чего их хранить? К чему? Только место занимают да миазмы соблазна источают.

— Значит, это книги жгут, — протянул нунций, почесав нос. — А почему на площадях? Не проще ли их как-нибудь иначе утилизировать? Например, пустить на переработку. Хотя бы дыма этого не было бы. Я вон чуть в аварию не угодил...

— Ну как же, — снисходительно улыбнулся Алексий. — Для наглядности и примера. Народ-то московский когда обо всех этих еретических бесчинствах прознал, верите ли, едва до волнений не дошло. Так точно! Тут уж утилитарные мотивы — дело третье. Нужно же порой и парок спустить. Тем паче негодование обывателей носит в данном случае вполне законный характер. Согласны?

— Спасибо за гостеприимство, за кофе, но пора и честь знать — служба, — игнорируя риторический вопрос, вздохнул Ассур.

— Да, да, — закивал диакон, — служба ждать не станет. Только... сейчас у нас сколько времени? Три часа? Ага, ага, очень кстати. Не изволите ли послушать, для полноты, так сказать, восприятия, самого Фаддея Аристарховича? Он как раз прямо в сей момент дает интервью каналу «Столица». Уверяю, не пожалеете. У вас в голове моментальным образом все прояснится — и относительно сути Чудного Учения, и касательно его сокровенного смысла. А заодно сможете воочию удостовериться в (не побоюсь этого слова) аномальной интеллектуальной мощи нашего идеяучителя.

Не дожидаясь согласия нунция, Алексий щелкнул пальцами, и за его спиной в левом углу кабинета возникло ЗБ-изображение маститого седобородого старца, который, выразительно шевеля кустистыми бровями, вещал: «...Теперь остановимся на происхождении не менее священных слов «ар» и «ур». Земля у арийцев именовалась словом «ар». Отсюда и самоназвание народа — арии, арийцы, что означает землепашцы. В нашем родном языке сохранилось множество терминов с этим священным для каждого славянина корнем. Например, русское слово «Ар-истократ», что буквально означает «землепашец в стократном поколении», «з-Ар-я» — то, что за землей, или «ц-Ар-ь» — то бишь «це арий», и таких примеров множество...»

«Что он себе вообразил? — раздраженно подумал нунций. — Что я всю передачу с ним стану смотреть? Надо с этим кончать».

— Однако засиделся я у вас, отец Алексий, — заявил Ассур, решительно вставая с кресла.

— Но каков прозорливец, а? — не унимался диакон. — Согласны? Впечатляет?

— А то, — согласился дознаватель. И, не удержавшись, добавил: — Я, к примеру, до сей поры искренне полагал, что этимология русского слова «царь» восходит к титулам римских императоров — цезарь, кесарь, кайзер, но теперь-то вижу, сколь глубоко заблуждался. Не совсем, правда, понятно, к чему тут это «це»? Прямо как «це сало»! Надо полагать, арии были хохлами? Или так: предки славян — арии, а предки ариев — хохлы, так? Впрочем, наверняка в вашем «ЧУ» есть тому исчерпывающее пояснение.

— Конечно, — подтвердил майор-хранитель, выключив голопроектор, — даже и не сомневайтесь — самое исчерпывающее и сугубо научное. Но Фаддей Аристархович открытием истинных значений «ара» и «ура» не ограничился, нет, как бы не так!.. Вот, возьмите, к примеру, слог «ра». У наших арийских предков он означал «свет, связующий Творца с его творениями». И вот профессор Чудный неоспоримо доказал, что именно от него пошли те слова, которые мы используем по сей день: Ра-дость — что буквально означает «достать до божественного света», к-Ра-сота — стремление к свету, э-Ра, Ра-й, х-Ра-м, К-Ра-й, Разум (просветленный ум), Pa-душный (светлой души человек) и все прочие. Вот, попробуйте-ка сами. Вспомните любые — какие только на ум придут — слова с «ра». И сразу поймете, что слог этот прямо-таки источает божественное сияние. Давайте, давайте, не смущайтесь!

— Извольте, — согласился Ассур, поняв, что диакон иначе oi него не отстанет. Он наморщил лоб и после минутного раздумья выпалил: — Ра-зв-Ра-т, к-Ра-жа, па-Ра-зит, с-Ра-льня, Ра-бство, т-Ра-ктир, п-Ра-веж, Ра-спря, к-Ра-мола, т-Ра-вля, па-Ра-ша... Фу! — с деланным смущением остановился дознаватель. — Извините, отец Алексий, но мои примеры отчего-то... пахнут отнюдь не сакрально.

— Ничего, это по неопытности, — натянуто улыбнулся диакон, — впрочем, вы спешили куда-то? Не смею долее задерживать.

— Да-да, — заторопился нунций. — А скажите еще, — спросил он, обернувшись уже на пороге, — слышали вы о так называемых «явлениях» или «явленцах», а то еще их «засланцами» называют?

— Слышал, — сверкнул очками Алексий, — как не слышать.

— И что, — безразличным тоном продолжил Ассур, — случалось нечто подобное в славийских обителях?

— Нет, — отрезал майор-хранитель, — и близко не стояло.

— Даже так? — остановился нунций. — Но на чем основана ваша уверенность?

— На науке, — пояснил диакон с неизменной улыбкой.

— Как интересно! — воскликнул Ассур, возвращаясь к столу. — Не поясните поподробнее?

— Извольте, — с готовностью кивнул майор-хранитель и, хитро прищурившись, добавил: — Уж не связан ли ваш интересец с неким секретным поручением, а? — Но тут же сам замахал руками. — Ну, ну... не отвечайте, даже слушать не стану! Пускай сем там, на Трамунтане, головы болят. А с наукой и моей уверенностью — все просто. Когда слухи об упомянутых вами «явлениях» дошли до нас, я, так сказать, во избежание и для пресечения, установил во всех без исключения обителях славийских — и в монастырях, и в ешивах и в мектебах — круглосуточное видеонаблюдение. На том основании моя уверенность и зиждется — на порученной моему попечению территории все спокойно.

— Я непременно доложу отцу Скимену о ваших полезных инновациях, — пообещал Ассур, откланиваясь.

Как только за ним затворилась массивная дверь, улыбка сползла с округлого лица отца Алексия, и он прошептал сквозь зубы в браслетку наркома:

— Ну? Все слышал?.. Говорю тебе, это он, спецэмиссар, тот, что с особым предписанием, и есть. Да... да... действуй!

В коридоре Ассур буквально столкнулся с дородным иерархом в малиновом берете.

— Извините, вашество, — рассеянно пробормотал дознаватель.

Но здоровяк неожиданно ухватил нунция толстыми, унизанными перстями пальцами за плечи, вглядываясь тому в лицо.

— Ба! — пророкотал иерарх оперным басом. — Уж не Георгий аль Рашид передо мною? Вот так встреча.

Ассур в свою очередь присмотрелся к грубым, точно вырубленным топором чертам и узнал кардинала Смоленского Власа Бендераса — одного из четырех членов Губернского отдела Вселенской Церкви, что два года назад убедили его пойти на самоубийственный штурм Пирамиды Муна — центрального офиса корпорации «УММ». Из которого он, впрочем, вышел полным медалистом.

— Здравствуйте, ваше высокопреосвященство.

— Узнал! — обрадовался кардинал, тряся дознавателя как грушу. — Узнал, красота ты моя! Георгий ты наш Победоносец!

— Я теперь не Георгий, — многозначительно понизил голос аль Рашид, — я Ассур, нунций-дознаватель СКВ. Сами понимаете, ваше высокопреосвященство, после всех тогдашних событий... Многое изменилось...

— Понимаю, — тоже сбавив тональность, кивнул Бендерас, — «и увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали...» — Он бросил косой взгляд на кабинет майора-хранителя. — Ты сейчас от Терекова?

— Да. Зашел уведомить о прибытии. Я ведь только сегодня прилетел.

— Значит, он теперь твой начальник? — нахмурил сросшиеся брови кардинал.

— Нет. Я хоть и прохожу по его ведомству, но нахожусь в прямом подчинении у генерала Скимена.

— Ого! — уважительно округлил глаза Бендерас. — По заслугам и честь. По заслугам, по заслугам, не спорь. И какими же судьбами к нам, в первопрестольную? Соскучился по родным пенатам?

— Дела службы, — вздохнул Ассур. — Конечно, и на Москву посмотреть хотелось.

— Понимаю, — кивнул кардинал, бросая повторный взгляд на кабинет диакона, — а к Терекову, значит, доложиться о прибытии зашел... Ну и как тебе здешний руководитель СКВ?

— Муж обстоятельный, — уклончиво пожал плечами дознаватель.

— Угу, — промычал Бендерас как-то неодобрительно. — Небось, все за свое Чудное Учение агитировал? Он известный энтузиаст. Как, удалось ему тебя распропагандировать?

— Ему не пришлось, — насторожился Ассур. — Полагаю, что официально утвержденную национальную идею должно принимать как догму. Никому же не придет в голову агитировать за Символ Веры или пять догматов Вселенской Церкви. Тот, кто их оспаривает, — еретик, и все дела. Разве не так? Или я чего-то не понимаю?

— Так-то оно так... А ты, Геор... то бишь, Ассур, гляжу, изменился, раньше-то поершистей был. Знаешь что? А заходи-ка ты сегодня вечером, часов, скажем, в восемь, ко мне — есть важный разговор. Вот тебе моя визитка. Зайдешь?

— Конечно, ваше высокопреосвященство, — ответил Ассур, склоняя голову под благословение.

За Москвой-рекой Ассур снизился до дорожного покрытия, проверяя, нет ли «хвоста»; попетлял по переулкам, но недолго, помня об истекающем кровью пассажире, и снова влился в воздушный автопоток. Но, разумеется, на поршневой тяге — летать на реактивной в черте города вообще было запрещено.

Спасенный им кощунник за все это время не вымолвил ни слова, а сидел, откинув голову на кресло и закрыв глаза, и баюкал прокушенную руку. Поразмыслив дорогой над ситуацией, дознаватель решил и далее не мудрствовать и направил аэроморф к рекомендованной майором-хранителем гостинице «Странноприимная».

— Эй, каторжник, — заглушив мотор, окликнул он бородача, — очнись.

Беглый кощунник открыл глаза и, страдальчески щурясь, взглянул на дознавателя. Лицо у него было бледное, под глазами темные круги. Видимо, потерял много крови.

— Вот так, — кивнул нунций. — Сейчас мы с тобой пойдем в гостиницу, снимем там номер, и тогда я смогу заняться твоими ранами. Но сперва тебе нужно привести себя в божеский вид. Выглядишь ты, мягко говоря, подозрительно. На-ка вот, прими эту пилюльку, а то брякнешься не ко времени в обморок. Давай, давай, глотай! Хорошо. Голова после будет чугунная, нуда это не беда... Не приметно, что в ней твоя сила... Теперь открой бардачок справа от себя. Открыл? Видишь вон ту серебряную коробочку? Возьми из нее контактные линзы под номером восемь. Вставил? Бери вот эту баночку с кремом и втирай его в лицо... Активнее! Хорошо. Теперь возьми... Впрочем, лучше я сам.

Ассур взял аэрозольный баллончик и обильно, но аккуратно обрызгал им бороду и остатки шевелюры на висках кощунника.

— Расчешись, — велел он. И, критически осмотрев беглеца, с удовлетворением заключил: — Славно. Теперь ты у нас смуглый голубоглазый брюнет-южанин. Родная мама не узнает. Если с приличного расстояния.

— Спасибо за все, товарищ, — слабым голосом поблагодарил кощунник, — но я не хочу, чтобы вы подвергались из-за меня опасностям. Будет довольно, если вы теперь высадите меня где-нибудь в Черном, а лучше Сером округе.

Нунций вздохнул, отлепил себе усы и сунул в карман.

— Не суетись. «Спасибо» на хлеб не намажешь и в карман не положишь. Аты мне, возможно, пригодишься. Вот и сквитаемся. Лады?

— Добро, — согласился беглец, вглядываясь в Ассура как бы с сомнением.

— Тогда накинь-ка на себя вот этот плащик и пошли.

— А ведь мы знакомы, — неожиданно произнес бородач, — Георгий? Георгий аль Рашид? И как я тебя сразу-то не признал?! С твоим-то носом!

«Что ж за день сегодня, — подумал дознаватель, в свою очередь вглядываясь в беглеца, — каждый норовит меня узнать. Вот тебе и инкогнито из Петербурга». А вслух произнес:

— Может, так, а может, нет. А вот тебя я что-то не припоминаю.

— Ну, конечно, — пожал неожиданный знакомец плечами, — столько лет прошло, борода, лысина, плюс пластическая хирургия. Дважды.

— Ого! — поднял брови Ассур. — Да ты, по всему, отпетый рецидивист. Так откуда ты знаешь аль Рашида? И с чего взял, что он это я?

— Мы служили вместе. В «СМЕРХе». Твоего кодового имени я, конечно, не знал, не тот уровень допуска, а мое было — Янус. Теперь вспомнил?

— Януса помню, был такой, — задумчиво протянул дознаватель, снова вглядываясь в бородача, — а вот тебя... Так, значит, ты Янус? Возможно, возможно... Ладно, вылезай из машины, в отеле поговорим.

Ассур велел бортовому компьютеру запарковать аэроморф обратно на спецстоянке Славийской ассоциации, а сам вместе с Янусом (если тот им был) без происшествий добрался до «Странноприимной» и снял номер на двоих. В номере он достал прихваченную из машины аптечку, уложил кощунника на кровать и осмотрел его руку. Раны оказались рваными и глубокими — конвойная овчарка расстаралась на совесть. Сделав несколько инъекций, в том числе от бешенства, столбняка и обезболивающую, он продезинфицировал укусы и приступил к лечению; благо такие навыки входили в обязательную программу курса «молодого ассассина». Самым сложным оказалось зашить порванную артерию, а уж внешние швы он легко наложил с помощью медстеплера.

Закончив с лечением, нунций велел коридорному принести в номер два. полных обеда, кофе и бутылку фирменного кагора «Покровский старый». Поднос с заказом принял у дверей номера, чтобы лишний раз не «светить» Януса. Поначалу тот и смотреть не желал на еду, но, приняв по совету Ассура — для восстановления крови — стакан кагора, с аппетитом выхлебал суточные щи, а после одолел и отбивные «по-монастырски». По ходу трапезы дознаватель продолжал разглядывать спасенного им кощунника, силясь идентифицировать его с прежним товарищем по оружию Янусом. Это оказалось непростым делом. Януса — того, что служил в «СМЕРХе», — он, как и сказал, помнил, но весьма смутно. Тот был ничем не примечательным бойцом, отслужившим в секретном спецназе по уничтожению химер не более года, а может, и того меньше. Ассур — тогда еще Георгий аль Рашид (лишь для немногих посвященных известный как «Фобетор»), к моменту появления в «СМЕРХе» Януса был уже командиром головной штурмгруппы, и для него этот необстрелянный новичок интереса не представлял — один из многих других, не более того. Он даже настоящего имени его не помнил. Росту тот был вроде чуть выше среднего. Ладно, этот показатель соответствует. А в остальном... Пару-тройку раз они участвовали в совместных зачистках химерьих гнезд, да и то не кинжальных, а массовых, вот и все.

— Ну-с, подкрепились, теперь можно и разговоры разговаривать, — начал Ассур, дождавшись, когда кощунник очистит свои тарелки. — Так, говоришь, ты Янус, а я, стало быть, Георгий. А кого из «смерховцев» еще помнишь?

— Многих, — утирая рот салфеткой и удовлетворенно оглаживая клочковатую бороду, ответил Янус, — помимо тебя, еще Гришку Рузавина, Андрюху Дунилова, потом Мокия Жилу. Этот, как и ты, ком-группы был, кличка «Нерон». Между прочим, после «СМЕРХа» он на Терек подался, к атаману Иванникову. Там, говорят, и сгинул...

— А контакт с кем-то из наших поддерживаешь? К примеру, с Икелом? — прервал его дознаватель.

— Какой такой Икел? — наморщил лоб кощунник. — Из «тузов» кто-то? Ты ж знаешь, Георгий, имена комсостава, причем не только настоящие, но даже кодовые, от рядовых «смерховцев» держали за семью печатями. Нам дозволено было знать лишь кодовое имя своего непосредственного начальника. Да, честно сказать, ни с кем я никаких контактов и не поддерживаю. Слишком разошлись наши пути-дорожки.

Ассур вспомнил, что «смерховцы» своих командиров действительно называли «тузами». Еще очко в пользу Януса.

— А откуда ж ты мое имя знаешь?

— Э, да тебя там все знали! — хохотнул Янус. — Уж больно личностью ты был... того... колоритной. Про тебя столько историй всяких ходило! Одна другой жутче. Бойцы для тебя придумали даже особую кликуху... — тут он смущенно замялся.

— Ну, договаривай, раз начал.

— «Убоище».

— Убоище, значит, — хмыкнул Ассур. — Химеры, те «Мясником» прозвали — звучит как-то... банально. Убоище мне, пожалуй, больше нравится. Ладно! Оставим пока разговоры про «СМЕРХ». Ты ж по пятьдесят восьмой осужден, за кощунство, так?

— Точно так, — кивнул Янус.

— Сможешь свести меня с кем-нибудь из вашего кощунного руководства?

Янус сначала вытаращил на него глаза, а потом промямлил:

— Вообще-то я осужден безвинно...

— Не бреши! А если это и впрямь так, тогда ты для меня станешь совершенно неинтересен, и выбирайся дальше сам, как хочешь.

— Ну, определенные-то основания для моего ареста и осуждения были, — поспешно признал кощунник, — но ни в каких организованных формах сопротивления я не участвовал. Просто имел неосторожность публично высказывать взгляды, противные...

— Ты кто по профессии? — снова прервал его дознаватель.

— После «СМЕРХа» я кем и где только не работал, все перепробовал.

— Следовательно, к каким-либо дарвинистам-эволюционистам или тем паче «кощунным учителям» ты отношения иметь не можешь, — не спросил, а констатировал Ассур.

— И что с того? — нахмурился бородач.

— А то. По пятьдесят восьмой привлекают либо интеллигенцию, каковая в силу своих профессиональных возможностей занималась пропагандой и распространением кощунственных взглядов, — то бишь ученых, учителей, профессуру всяку-разну. Или по части третьей этой же статьи — членов кощунного подполья. Ну какой из тебя фрондирующий интеллигент или тем паче ученый, Янус? Ты как был бойцом, так им и остался.

— Значит, ты меня, Георгий, в подпольщики, в боевики записал... Но даже если оно и так, хотя ты ошибаешься, чего ты ждешь? Чтобы я назвал адреса, пароли, явки?

— На черта мне твои пароли. Я уже сказал, чего хочу: мне необходимо встретиться с кем-нибудь из руководителей кощунного подполья. И я прошу, чтобы ты мне такую встречу организовал. Взамен же я возьму на себя заботу о твоей заблудшей душе: выправлю тебе новые — настоящие — документы на другое имя, да такие, что ни один городовой и даже никто из стохеров к тебе и близко не подойдет. То бишь предложение мое взаимовыгодное. Весь вопрос в том, можешь ли ты мне доверять, не провокатор ли я, так? И на этот вопрос ты должен ответить сам. Покумекай, проанализируй. Ну? Я жду.

— М-да, — протянул Янус, — экий ты скорый. Насколько я помню по «СМЕРХу» и как от других бойцов слышал, не той породы ты человек, чтобы в сексоты податься. Но время течет, все меняется... С другой стороны, ты, как ни крути, вытащил меня из лап правежников. А с третьей, и это ведь можно срежиссировать...

— А с третьей, — отрезал Ассур, — вспомни обстоятельства своего освобождения. Неужто ты думаешь, какая-нибудь правоохранительная структура Славии дала бы добро на ликвидацию — в целях прикрытия — пары-тройки сотрудников милиции?

— Это верно, — крякнул кощунник, — с этим не поспоришь... Добро! Сведу я тебя кое с кем из моих нынешних тузов. А документики мне состряпать точно сможешь? Без балды?

— Без балды, — усмехнулся Ассур. — Только стрелка «кое с кем» меня не устроит. Мне нужен человек, полномочный принимать решения. А если у вас, кощунников, имеется централизованное руководство, тогда — с самым центровым.

— Ну, аудиенции у Деда Кощуна я тебе, как понимаешь, обещать не могу.

— А он и впрямь существует? Дед Кощун?

— А то! Но с ним не сведу — не того полета я птица. А вот с человечком, который к Кощуну вхож, — могу. А уж дальше ты сам.

— Отлично! Все, ложись отдыхай, никому не открывай — у меня второй ключ от номера. Мне же по делам нужно отлучиться. Тут тебя никто искать не станет. Но если таки найдут — живым не давайся, всех мочи, а коли возьмут — про меня молчи. Фу, ты! Чего-то устал я сегодня, вон — стихами начал изъясняться. Ладно. Приказ ясен?

— Точно так. Не опасайся, командир, мы, смерховцы, своих не сдаем. И живым я более этим крысам церковным не дамся. Только чем мочить прикажешь? Пустой бутылью?

— Вот тебе «Берсерк» тридцатизарядный, и запасная обойма к нему. Хватит, чтобы уйти, если чего?

— Клянусь потрохами Архипастыря! — обрадовался Янус. — С «Берсерком», да с таким боезапасом, я и от стада бешеных слонов отобьюсь!

— Значит, есть еще порох в пороховницах? — улыбнулся дознаватель. — Ну, отдыхай, залечивай раны, я почти уверен, что здесь ты в безопасности. Пока. Хотя постой-ка, — спохватился он и направил на кощунника экран наркома, — сделай умное лицо — я зафиксирую твое личико и сетчатку глаз отсканирую.

— Это зачем? — насторожился тот.

— Я же обещал документы на тебя выправить... Вот та-ак, славно. Теперь все, пока.

«Знал бы ты, Янус, с кем тебя свела нынче судьба, — думал Ассур, запирая за собой дверь номера, — с дознавателем, да не простым, а эскувитским. А ведь первейшей целью Священной Конгрегации Веры всегда являлась борьба с ересями и кощунством. Собственно, именно для того сия Конгрегация — прямая наследница Святой Инквизиции и Иезуитского ордена — и была в свое время, решением Шестого Вселенского Собора монотеистов, создана — для разыскания и физической ликвидации как внешних, так и внутренних врагов Матери нашей Вселенской Церкви... А между прочим, почему ты не спросил, кто я теперь есть и на кого работаю?»

Выйдя из гостиницы, нунций поймал аэротакс и велел отвезти его к зданию редакции «Московского богомольца» — одной из самых массовых губернских газет. Своим служебным аэроморфом от решил пока не пользоваться — во избежание. Пускай какое-то время отстоится на спецстоянке Славийской ассистенции — даже если его и засекли, туда искать не сунутся. В редакции он оплатил публикацию в последующих пяти номерах объявления следующего содержания:

«Пропал кот породы «египетский мау» по кличке «Икел». Обращаться на ресепшен гостиницы «Странноприимная». Нашедшему гарантируется вознаграждение. Фобетор».

Когда с этим делом было покончено, Ассур, как обещал, решил наведаться к Власу Бендерасу. Он еще давеча понял, что приглашение кардинала не было простой данью вежливости. А значит, манкировать им не стоит. Резиденция кардинала Смоленского, согласно адресу, указанному в визитке, располагалась в старинной высотной башне на Котельнической — место Ассуру знакомое. Он велел таксисту следовать туда, но, поскольку до встречи оставался час без малого, сначала сделать крюк над Москва-сити, чтобы убить время.

— Чего в Сити желаете посмотреть? — уточнил таксист. — Что-то конкретное?

— Да так... тянет взглянуть на дело рук своих, — хмыкнул дознаватель.

— Архитектор? — догадался водитель. — Построил там чего-нибудь, да?

Ассур промолчал, но при подлете к Москва-сити загадочная усмешка на его губах увяла: стошестидесятиэтажный муновский зиккурат, который полтора года назад он укоротил по самый фундамент, торчал под ним, отстроенный более чем наполовину!

— Ба! — воскликнул он. — Я смотрю, офис-то корпорации «УМ МУНА» строят по новой.

— Ну и что с того? — пожал плечами водитель аэротакса.

— Просто до меня дошли слухи, что «УМ МУНА» прекратил свое существование. Вскоре после разрушения центрального офиса. Между прочим, не знаешь, чего тут стряслось?

— С «Кукишем» или с «УММом»? — уточнил водила.

— С обоими.

— Давненько не был в Москве, да?

— Полтора года без малого.

— Ну да, как раз года полтора назад все и случилось. История темная. Грешили и на теракт, и на «руку Каракорума». Но расследование так, кажется, и забуксовало. Хотя официально дело еще не закрыто. А «УММ» ненадолго пережил крушение своего «Муновейника» — это мы, горожане, порой так именовали пирамиду центрального офиса Корпорации. Промеж собой, понятное дело. Некоторые ее еще «Кукишем» обзывали. Так вот, о чем это я? Ах да! Думское, говорю, расследование чего-то там у них, в «УММе», накопало. Какие-то нарушения Конвенции «Трех No», что ли. Говорят, с подачи «вселенцев» — те давно на Корпорацию зубы точили. Но тут я не дока, могу и соврать.

— Кто же тогда отстраивает Пирамиду? — удивился нунций. — Раз «УММа» больше нет? И зачем?

— Слышал, работы реставрационно-восстановительные осуществляет какая-то подрядная фирма. Точно не помню... не то ЗАО «Алтабоф», не то ООО «Илтабаф»...

Нунций прикрыл глаза, и его внутреннему взору как живое явилось выразительное лицо Антеуса Муна; тонкие губы легендарного основателя Корпорации «УМ МУНА» кривила вольтеровская усмешка. «Мне уготовано стать вашим злым богом, Иалтабаофом. Всемогущим и безжалостным». Да, конечно же, именно так заявил безумный старец при их первой и последней встрече в потаенном бункере, упрятанном глубоко под основанием офисной Пирамиды.

— Может, «Иалтабаоф»?

— Точно! — обрадовался таксист. — По заданию и за счет «ЮНЕСКО». Ведь наш «Кукиш» внесен в какие-то там ее списки, типа как особо охраняемый объект культурного наследия, во как!

— Чего ж там реставрировать, — возмутился Ассур, — когда Пирамиду сровняли до основания.

— Так я и говорю: работы реставрационно-восстановительные. Восстановительные, понятно? И, между прочим, все мало-мальски цельные обломки рассортировали, пронумеровали и теперь используют при строительстве, во как.

Ассур с сомнением покачал головой. Да, тут есть над чем поразмыслить, решил он. Пожалуй, следует послать соответствующий запрос, через структуры СКВ, естественно. Действительно ли за этой стройкой стоит «ЮНЕСКО»?

Внутренние интерьеры башни на Котельнической были выдержаны в стиле середины позапрошлого, XX века. Даже лифт — тяжелый и медлительный, — поднявший дознавателя на пятнадцатый этаж, где располагались резиденция и апартаменты Бендераса, кажется, сохранился с тех имперских времен. Ассур прошел насквозь пенал канцелярии, в это время уже полупустой. Только трое припозднившихся «башмачкиных» в форменных фиолетовых далматиках ковырялись в документах; на нунция никто из них внимания не обратил. В приемной, также оформленной в духе сталинского ампира, его встретил секретарь — мужчина лет сорока пяти, коротко остриженный, борода веником; некая затаенная скорбь сквозила в его недвижном взгляде. Последнее, впрочем, удивления не вызывало, поскольку плечи и грудь веникобородого отягчали увесистые, местами тронутые ржавчиной железные цепи.

— Мне было назначено. На восемь.

Стараясь лишний раз не шевелиться, секретарь скосил глаза на напольные часы с маятником, только что пробившие семь тридцать.

— Я справлюсь у их преосвященства, — придавленно квакнул он каким-то бабьим голосом, — смогут ли оне принять вас раньше. Как о вас доложить?

— Ассур. Просто Ассур.

Бородач огладил моржовые усы, медленно, с кряхтением, поднялся и осторожно двинулся к двери; каждый его шаг сопровождался звоном заржавленных цепей.

Не успел он притворить за собой высокие двустворчатые двери начальственного кабинета, как трубный глас Бендераса приливной волной вынес его обратно:

— Ассур? Зови немедля! Давно ждем. Зови!

Кардинал Смоленский восседал за письменным столом, широким, как теннисный корт. За спиной его висел ростовой портрет Архипастыря в помпезной раме. По обе стены стояли стулья с высокими прямыми спинками, а напротив стола — два массивных, обтянутых черной кожей кресла. В одном из этих кресел сейчас сидел чернявый мужчина с брюзгливо-кислым выражением лица.

— Знакомьтесь, господа, — прогудел Бендерас, — это Ассур, нунций-дознаватель и спецэмиссар генерала Скимена, прибыл к нам прямо с Трамунтаны, а это, — указал он на брюзгливого, — Ким Гаррикович Осьминогов, ученик и последователь самого академика Хоменко-Лисовского... Батюшки, — неожиданно ахнул кардинал, всмотревшись в нунция, — да ты ж весь седой! А я с утра того и не заметил.

— Поседеешь тут, — только и нашелся, что сказать, Ассур, мысленно кляня себя за рассеянность: из-за всей этой канители с Янусом он совсем забыл про свою ложную седину — давно надо было смыть!

— Это точно, — кивнул Влас с хитроватым прищуром. — Как тут не поседеть? Никак даже невозможно. Впрочем, ладно... О чем это я? Ах да! Об Хоменко-Лисовском. Ты, Ассур, читал его «Новейшую историографию»?

Осьминогов между тем протянул нунцию руку с каким-то непонятным вызовом, будто говоря: «Знаем мы вас, эскувитов».

— Очень приятно, — кивнул Ассур, отвечая на рукопожатие, — только с трудами академика Хоменко-Лисовского я совершенно не знаком.

— Вот! Видите! — вскинулся брюзгливый, обращаясь к кардиналу. — Я же говорил!

— Ну, ну, — успокоительно помахал Бендерас унизанной перстнями дланью, — человек два года работал вдали от Родины. Чему, право, удивляться?

— И потом, я же не историк, — пожал плечами дознаватель.

— Тихон Адрианович тоже не историк, — снова возбудился Осьминогов, — он провидец и провозвестник! Он ее оплодотворил!

— Кого? — удивился Ассур.

— Историю! Посредством уникального математического метода.

— Ну-ну, — вновь вмешался кардинал, — Ким Гаррикович, не гони лошадей. Сейчас сядем рядком да поговорим ладком. Мы ведь для этого и собрались. — И, обращаясь уже к Ассуру, добавил: — Тебя ведь нынче утром Тереков наверняка просветил по части нашей теперешней нацидеи?

— Вы имеете в виду учение «ЧУ»?

— Чу... Чу... Чур меня! — как бы в страхе перекрестился Осьминогов.

— Значит, просветил, — кивнул Бендерас. — И как ты находишь сие «Чудное Учение»?

— Я ж говорю, что не историк, — уклончиво ответил Ассур, — а «ЧУ», как известно, одобрено Преемником и закреплено — в качестве текущей нацидеи — законодательно.

— Преемника ввели в заблуждение! — взвизгнул Ким Гаррикович. — Враги Славии! Недруги Правды! ЧУмазые ЧУхонцы!

— Здесь, у меня, ты можешь не осторожничать, — значительно произнес кардинал. — Я ж тебя знаю, ты всегда сам по себе и себе на уме. А Ким прав, Преемника с этим «ЧУ» натурально подставили, кое-кто из Ближней Думы, и в их нечистом числе наипервейший — твой тишайший Алексий Тереков. А «ЧУ» натуральная Чушь. И это бы еще полбеды. Беда в том, что оно по сути своей кощунственно. Вот в чем главная подстава. И выходит, что Преемник поднял на щит голимую ересь. А с чьей подачи, спрашивается? А с подачи майора-хранителя СКВ. Дойдет до Архипастырского престола, и пошло! Отношения-то промеж отцом Скименом и Папским островом и без того натянутые, там ведь и ранее почти всем хилики заправляли. А теперь и Великий кади, и камерарий, и декан коллегии ахунов — все из них! А тут такой сюрпризец для Скименовых недоброжелателей, на блюдечке: СКВ, дескать, способствует распространению в приграничной Славии еретических лжеучений. Сомневаешься? Рассуди сам, ты ж умный человек, аль... Ассур: Чудный утверждает, что славийская история насчитывает пять миллионов лет, так? Так. А как сие вяжется с Писанием? Никак! Оно и выходит, что оный Чудный — еретик и кощунник. А твой Тереков теперь гоголем похаживает и на всех этаким апостолом поглядывает. Как же! Ведь не кто иной, как он, диакон Алексий, распознал в профессоре Чудном нового пророка. Стало быть он теперь Предтеча и Провозвестник. А на самом деле — тьфу! — ересиарх!

— А эта его якобы явленная «Велесова книга», — встрял Осьминогов, — очевидный фальсификат и мнимая древность!

— Может, и так, ваше преосвященство, — в искреннем недоумении развел руками Ассур, — но зачем вы мне все это рассказываете? Повторяю, я не...

— Не хитри, — погрозил Влас сарделькообразным пальцем. — Я доподлинно знаю, что ты теперь вхож и допущен до самой персоны Генерала-хранителя — отца нашего Скимена, верно?

— Допустим.

— А Тереков Алексий находится в его прямом подчинении. Так вот, ежели ты все как следует — по правде — доложишь Генералу: дескать, так и так, майор-хранитель Славийской ассоциации — вредный кощунник и ересиарх и, того гляди, собственного шефа подведет под цугундер, он тебя скорее, нежели кого иного, послушает. Потому как ты лицо не духовное... Ты ведь в иерархии СКВ сейчас кто будешь, новиций?

— Нет, коадъютор.

— Быстро растешь, однако! — поразился Бендерас. — Но не духовный же?

— Я светский коадъютор, — уточнил Ассур. — На духовного надо искус проходить и обет целомудрия давать, а я, увы, сластолюбив — неспособен.

— И ладно! Главное, во внутриконгрегационных интригах ты не участвуешь, да и на место майора-хранителя Славийской ассоциации претендовать никак не можешь, а значит, «топить» Терекова у тебя резонов нет. Значит, тебе — вера будет. Во всяком случае, остаповской инспекции Терекову тогда никак не миновать. А я уж тут, на месте, подсуечусь. Вот и сделаем совокупно доброе дело!

— Все так, — растерялся нунций, — но я же действительно не знаком с трудами вашего академика и не могу судить кто прав, а кто...

— А вот Ким Гаррикович тебе изложит сейчас суть исторического — во всех смыслах — учения академика Т. А. Хоменко-Лисовского, и ты тогда враз уразумеешь, за кем правда скачет, а по ком кривда плачет. Ты увидишь, что подлинным Учением, настоящей объединительной и движительной нацидеей Славии должна стать никак не «ЧУмазая ЧУшь» этого му... чудака Чудного, а как раз его... нашего всенародного академика Тимофея Адриановича, «Новейшая историография», или, как мы ее промеж собой именуем, «НОИФ». Сейчас нам кофейку принесут, и Ким Гаррикович кратенько, но убедительно изложит суть «НОИФа». Или ты чего покрепче предпочитаешь?

— Раз предполагается столь серьезная лекция, — обреченно вздохнул дознаватель, — хорошо бы коньячку.

— И правильно. И я с тобою пропущу стакашек. Белужников! — позвал он.

В кабинет, с усилием переставляя ноги, зашел секретарь, похожий то ли на кандальника, то ли на ожившую статую командора.

— Организуй нам, сын мой, графинчик коньячку — только чтобы не менее двадцати лет выдержки, лучше — нью-джорджианского.

— А для чего он эти цепи якорные на себя нацепил? — проводив Белужникова взглядом, поинтересовался нунций. — Или провинился в чем?

— Белужников-то? — чуть усмехнулся кардинал. — Нет, передо мною он ни в чем не повинен — служка справный. Это он по собственному хотению в вериги облачился, считает, что грех на нем тяжкий: дескать, до сих пор не удалось ему убить ни единого кощунника, ни кромешника, ни даже врача-абортолога. Вот и носит цепи, себе, почитай, в наказание. Подвижник, одно слово! А у меня тут все такие — подвижники да блаженные, других не держу. Верно говорю, Белужников? — спросил он вернувшегося с подносом подвижника. — О, и лимончик не забыл, молодца. Ну, только не тормози — ставь графинчик туда, стакашки сюда, а третий стакан нам не нужен — унеси, Ким Гаррикович не станет пить — ему речь держать.

Осьминогов, уже протянувший к стакану руку, обиженно крякнул и скис еще более.

— Убивать нужно, — одышливо проквакал Белужников, елозя нечистым веником бороды по подносу, — и кощунников всяких... и кромешников... и врачей-абортологов... Подвергая максимальным мукам. Грех их не убивать.

— Красота ты моя! — Бендерас хлопнул его по склоненной, опоясанной цепями спине, отчего тот едва не ткнулся лицом в стол. — Голуба! За то тебя и люблю. Ну, ступай пока. Надо будет — позову. Ну-те-с, — Влас огладил толстыми пальцами широкое лицо и, подмигнув Ассуру, наполнил оба стаканчика ароматным напитком, — давай-ка для начала по пятьдесят, а Ким Гаррикович тем временем начнет излагать.

И Осьминогов начал. По мере изложения перед Ассуром открылся новый, удивительный мир. В этом мире хан Батый был казачьим батькой-атаманом и единовременно — Ярославом Мудрым и Иваном Калитой; св. Александр Невский оказывался не кем иным, как украинским монголом Тамерланом, а столица его — Хорезм — являлась на самом деле Костромой и лежала совсем рядом с Ярославлем, который, в свою очередь, был вовсе и не Ярославлем, а Господином Великим Новгородом, ибо Волга и Волхов — это одна и та же река! Московское княжество первоначально располагалось в Северной Америке (в чем легко убедиться, отыскав на карте этого континента существующий и поныне городок «Москва»), а Иван III по-настоящему звался Чингачгук Большой Змей. Библейские Тир и Сидон находились вовсе не где-то на Ближнем Востоке, куда их поместили невежды историки, а совершенно в других и притом разных местах: Тир (нынешний Тирасполь) поначалу располагался в Бессарабии, затем переместился в Албанию (Тирана), а Сидон же всегда был в Австралии и ныне зовется Сиднеем. Вечный Рим (Roma) был основан галицко-волынским князем Романом Мсти-славичем (он же и первый Романов на русском престоле — Михаил Федорович), а Афины — русским купцом и путешественником Афанасием Никитиным по дороге в Индию (о чем имеются недвусмысленные намеки в оставленных им заметках).

По всей видимости, академик Т. А. Хоменко-Лисовский, как и профессор Ф. А. Чудный, обладал аналогичным провидческим талантом, ибо проницательно разглядел и разоблачил в своих трудах зловещий заговор так называемых «историков», пытавшихся навязать славийскому народу свою костную, погрязшую в конъюнктурщине и насквозь фальшивую науку.

Академик блистательно доказал, что, по существу, вся всемирная история до XVII века является результатом такового злокозненного заговора, который, зародившись в Европе, вскоре раскинул свои ядовитые метастазы по всему свету, не обойдя и многострадальную Родину Ассура.

Дело в том, что вплоть до этого времени на территории Евразии существовало великое государство Русяорда, которым правили Чингизиды-Рюриковичи. Но при первых Романовых славная история Русяорды была начисто перелицована: переписаны все письменные источники, заменены росписи соборов, возведены под видом древних новые города (так называемые «новоделы»), а для введения в заблуждение будущих исследователей и археологов в землю закопаны миллионы тонн специально изготовленных фальшивых артефактов. В XVIII веке к этой работе с энтузиазмом подключились немцы — все эти Миллеры, Байеры и Шлецеры, которые придумали древнерусский язык и написали на нем летописи. После эстафету подхватили всякие Карамзины, Ключевские, Соловьевы, Шахматовы и иже с ними (миф о существовании Татищева академик опровергал категорически), и в результате славийцы получили фальсификат вместо истории.

Ассур обратил внимание, что используемый Хоменко-Лисовским метод лингвистического анализа также был совершенно аналогичен методу Чудного, а идеи последнего о всемирном распространении славянства находили свое отражение и в труде первого. Так, например, академик убедительно доказывал, что древние египтяне были русскими, и этот факт подтверждается, в частности, их современным названием «копты», то есть выходцы из Копотни. Кроме того, не без иронии отмечал Хоменко-Лисовский, ныне каждому серьезному ученому известно, что из папируса нельзя изготовить писчего материала, поэтому все так называемые древнеегипетские папирусы — это новгородские (ярославские) берестяные грамоты, которые тамошние купцы посылали родственникам в Северную Африку. Не менее убедительной была и приводимая им этимология названия столицы Франции: «Париж», по версии академика, происходит от русского слова «опарыш», отголоски же его первоначального звучания сохранились в песне «О, Париж...».

От такого изобилия ценной информации у нунция в голове слегка зашумело, а по телу распространился неприятный зуд, и лишь после доброго глотка коньяку, он несколько успокоился.

— Ну как? — спросил кардинал. — Убедил тебя мой Осьминогов?

Ассур отправил в рот сразу три лимонные дольки, обстоятельно прожевал, проглотил; потом помолчал, прислушиваясь к ощущениям, наконец удовлетворенно выдохнул и произнес:

— Да, Ким Гаррикович излагает весьма убедительно, только вот... Уж, простите меня, профана... я пока никак не могу уловить принципиальной разницы между «ЧУ» и «НОИФом». И даже напротив, улавливаю много сходного, про мировое русское господство, например...

— Помилуйте! — возмутился Осьминогов. — Значит, вы главного-то не разобрали: этот ваш Чудный на голубом глазу «доказывает» существование русского мирового государства на протяжении нескольких миллионов лет, тогда как гениальные изыскания академика Хоменко-Лисовского позволяют сделать вывод о том, что до самого XIV века истории у человечества не существовало вовсе!

— М-да, это серьезно... в смысле, серьезное различие.

— Значит, по рукам? — обрадовался Бендерас, наполняя опустевшие стаканы. — Поставишь перед Скименом вопрос о еретичности «ЧУ» и за нашего академика похлопочешь?

— Скажите, ваше преосвященство, — вопросом на вопрос ответил Ассур, — дело ведь не только в том, чья нацидея вернее, так? Полагаю, вы прежде всего хотите свалить Терекова. Зачем, если не секрет?

— А ты прозорлив, — усмехнулся кардинал. — Слишком большую власть взял твой диакон. В последнее время — особенно. Не по сеньке шапка, вот что я тебе скажу. Того и гляди назначат председателем всего славийского Совета ВСМЦ. А должны — меня. Ну какой из него председатель? Коварный, бесчестный клирик, интриган каких мало. Короче, считаю — недостоин!

— Надо же, — сдерживая смех, покачал головой нунций, — а я при разговоре с отцом Алексием не ощутил особенного коварства. Впрочем, у вас опыта больше...

— Сомневаешься? — нахмурился Влас. — А вот интересно: после беседы с твоим тишайшим Алексием ты часом слежки за собой не обнаружил?

Ассур тут же вспомнил про назойливых стохеров.

— Слежки? Может, мне помстилось, — задумчиво протянул он, — но, кажется, меня пасут эти ваши «Сторожевые херувимы».

— Вот видишь! — обрадовался Бендерас. — А стохеры, между прочим, под Терековым ходят. Он — единовластный наставник и духовный лидер их братства. Собственно, он, Алексий Тереков, и организовал общество «Сторожевых херувимов». Вот так-то! А ты говоришь — «не ощутил»! Прековарный тип, однозначно! И стохеры его не столь просты, как кажутся.

— Между прочим, — флегматично заметил Осьминогов, — один из стохерских минифюреров, некий Буй-Тур Припердов — из нашей, кстати, ученой братии, доцент чего-то там и, естественно, креатура Терекова, — так вот этот самый Буй-Тур по результатам многолетних кропотливых исследований сумел якобы восстановить древнее боевое искусство славиев, так называемый «боепляс». Уж не знаю, сколько в том правды, а сколько вымысла, только Припердов утверждает, что «боепляс» славиями практиковался издревле, чуть ли не с Гостомысловых времен, но потом наши предки хитроумно замаскировали свое тайное боевое исскусство под движения совершенно на первый взгляд безобидных бытовых плясок, вроде «барыни», «камаринского» и «яблочка». Я это к тому, что теперь этому «боеплясу» все стохеры обучаются в обязательном порядке.

— Но как вы догадались? Про слежку? — поинтересовался дознаватель.

— А чего тут догадываться? — пожал дородными плечами кардинал. — Это ж я сам, еще до твоего к нам прибытия, распустил слух, что, дескать, из Трамунтаны в Москву едет спецэмиссар с особым предписанием — проверить как финансовую, так и пастырскую деятельность майора-хранителя Истинной Веры.

— Эвон как! — поднял бровь Ассур. — Выходит, вы, ваше преосвященство, меня... гм... подставили.

— Ничего не выходит! — отмахнулся Бендерас. — Ты пойми, голуба душа, я ж не знал, что именно тебя пришлют. Собственно, я вообще не знал, что кого-нибудь пришлют. Это была обычная деза, прикуп на удачу.

— Но зачем?

— Экий ты еще неопытный в наших пастырских делах, — снова усмехнулся Влас. — Затем, чтобы твой любезный патрон напрягся, занервничал. Прямой расчет: станет нервничать — начнет совершать ошибки. И одна из этих ошибок может оказаться роковой. Улавливаешь? То-то!

— А мне теперь, значит, ходить и оглядываться, — проворчал дознаватель.

— Хочешь, я приставлю к тебе пару своих людишек? — с готовностью предложил кардинал. — Они этих братушек-стохеров и близко к тебе не подпустят. Знаешь, какие у меня есть молодцы? Богатыри! Орлы! Не хуже ваших остаповцев. Специально обученные для подобных надобностей.

— Вот этого не надо, благодарю покорно, — твердо покачал головой Ассур. — Я всегда работаю один.

— Ну, как знаешь, — легко согласился Влас. — Так что с моим предложением? Поставишь перед Скименом вопросец по «ЧУ»?

«А он не так прост, как кажется», — отметил про себя нунций. Во время их первоначальной встречи — еще тогда, перед штурмом Пирамиды Муна, — Влас Бендерас произвел на Ассура впечатление ограниченного, даже туповатого догматика. Теперь очевидно — впечатление было ошибочным. Кардинал Смоленский явно играл в простачка.

— Ну так как, похлопочешь о нас сирых? — в третий раз повторил вопрос Бендерас.

— Отчего же нет. Поставлю и похлопочу. Дело-то нешуточное.

— Красота ты моя!

— Только у меня будет к вам, ваше преосвящейство, небольшая встречная просьба.

— Излагай! — с готовностью хрюкнул кардинал, смачно чавкая долькой лимона.

— Мне нужно одному моему местному агенту-нелегалу, работавшему под прикрытием, документики выправить. Он был внедрен в здешнюю кощунную группировку, но засветился, и теперь ему необходимо срочно менять легенду. Только мне очень не хотелось бы вводить в курс дела славийские спецслужбы — из соображений конспирации и...

— Пустяшное дело, — отмахнулся Влас, — пришли мне завтра утром его биометрические данные, и к обеду будут у тебя и паспорт, и права, и все прочее.

Расстались они взаимно удовлетворенные. И даже Осьминогов, прощаясь, долго тряс нунцию руку и осыпал добрыми напутствиями.

Когда Ассур, покинув кардинальский кабинет, уже проходил мимо отягченного веригами секретаря, тот неожиданно ухватил его за край одежды.

— Что такое? — удивился дознаватель. — Я что-то забыл?

Но Белужников вместо ответа сначала приложил указательный перст к моржовым усам, а потом, значительно шевеля бровями и загадочно подмаргивая обоими глазами, поднялся, молча прошествовал к неприметной двери в левой стене приемной, отворил ее и, обернувшись на пороге, поманил нунция за собой. Ассур пожал плечами и зашел следом за секретарем. А тот, воровато оглядевшись, быстро притворил за ним дверь.

Они очутились в тесном помещении без окон и мебели, вроде чулана, освещенном лишь тусклым огоньком лампадки, теплившейся перед закопченной иконой, занимавшей всю противоположную от двери стену.

— Вы хотели сообщить мне нечто приватное? — предположил дознаватель. — Про своего шефа?

Ничего не ответив, Белужников тяжело опустился перед образом на колени и принялся размашисто креститься и бить поклоны. «Господи, да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом твоим накажеший мене...» — проникновенно причитал он себе под нос.

Икона была многофигурной, очень древней на вид; присмотревшись, нунций пришел к выводу, что на ней изображен Страшный Суд. А веригоносный секретарь продолжал класть земные поклоны, креститься и прочувствованно бормотать: «Ненавидящи Сиона посрамитеся от Господа, яко трава бо огнем, будете изсохше».

— Гхм, — деликатно кашлянул Ассур, — мне жаль вас прерывать, но я сильно ограничен во времени.

Белужников умолк, с некоторым трудом поднялся и шагнул к дознавателю.

— Который сейчас год? — спросил он, пытливо заглядывая в глаза Ассуру.

— Две тысячи сто тридцать седьмой, — недоуменно округлил глаза нунций.

— Глыба лжи! — взвизгнул вдруг Белужников и схватил Ассура за грудки.

— Кто глыба? — не понял дознаватель, мягко, но решительно освобождаясь от цепких секретарских рук. — Какой лжи?

— Довлеет, — уточнил секретарь. — Над нами над всеми. Уже без малого четыреста сорок лет довлеет.

— Вы, любезный, толком поясните, что к чему, — поморщился Ассур. — Яж говорю, в моем распоряжении никак не столетия, мне каждая минута дорога.

— Ну, хорошо, — согласился Белужников и, подступив к нунцию почти вплотную, поднялся на цыпочки и зашептал: — Имеющий уши да услышит, внемлите: это — вот все-все это, — тут он повел вокруг себя рукой, — еще с Петра Первого началось, более четырех столетий назад. Вот он-то и есть главный кромешник! Он, он, жердина голландская, антихрист, анафема! Ведь это ж Петрушка указом своим назначил 7208-й год от сотворения мира 1700-м от Рождества Христова, Западу в угоду. А на самом-то деле тогда уже год одна тысяча семьсот восьмой шел! Понимаете?! И это умышленное искажение хронологии основано на масоретской редакции Священного Писания, понимаете?

— Как раз не понимаю. Я ни-че-го не понимаю! — окончательно раздражился нунций. — Какая масоретская редакция? Какой, к дьяволам, Петр?! О чем вы вообще глаголете?!

— Так в этом все дело! — с жаром воскликнул секретарь, потрясая веригами. — С тех самых пор все и пошло у нас и так и сяк — наперекосяк! Ибо в сем есть корень неустройства славийского! В злоумышленном искажении летоисчисления! Глыба лжи! Глыбища! Ведь на самом-то деле сейчас 1145-й год, а никак не 37-й, понимаете? Никак не 37-й. Никак-никак-никак!!!

«Да провались ты! — подумал Ассур. — Опять на шизоида нарвался. Везет мне, право слово, на дураков». А вслух произнес:

— Хорошо, пускай сейчас 45-й год на дворе. Не возражаю. Даже согласен. Но я-то тут точно ничего не могу поделать.

— Можете! Вы — можете!

— Да что же могу?

— Доложите о сем Генералу-хранителю, отцу нашему Скимену. Отверзните ему светлые очи на неустройство великое, — горячо зашептал Белужников, снова пытаясь ухватить дознавателя за грудки. — Он — за Веру радетель, он поймет. Должен понять!

— Ах, это, — протянул Ассур, делая шаг назад, — это — пожалуйста. Непременно доложу. Вот как только вернусь на Трамунтану — так сразу и доложу.

— Доложите?! — обрадовался секретарь, звеня цепями на пасхальный лад. Но тут же усомнился: — А не запамятуете? Может, мне вам письменно изложить? В виде докладной записки?

— Не дурак, и так запомню, — заверил его нунций, поспешно отступая к двери, — масоретская редакция, Петр-кромешник, восемь лет разницы.

— И про глыбу лжи, — напутствовал его Белужников. — Она довлеет!

— Про глыбу — в первую очередь!

Ассур вернулся в приемную, секретарь же остался в чулане и, судя по металлическому дребезгу, рухнул на колени в очередном молитвенном припадке. Воспользовавшись его отсутствием, дознаватель притормозил у секретарского стола и с любопытством окинул взглядом разложенные на нем бумаги. Некоторый интерес у него вызвала пухлая папка под грифом «Альтернативннацидеи». «Святая Троица, — пробормотал нунций, — так их здесь целый запас?» Быстро оглядевшись, он открыл папку и пробежал взглядом первую страницу; пожал плечами и, переключив нарком на сканирующий режим, провел им над этим и еще несколькими листами. «Чем черт не шутит, — решил он, — никогда не знаешь заранее, что может пригодиться». Потом его внимание привлек документ, озаглавленный «Приватрапорт» и вложенный в файл с аббревиатурой «ДСП». Не читая, он отсканировал и его.

На выходе из здания Ассур приостановился, чтобы раскурить сигару. Однако, похлопав себя по карманам, зажигалки не обнаружил. Видно, оставил в кабинете Бендераса. Но не возвращаться же, право, из-за такого пустяка? Да и примета плохая. Помимо того, на недавнем примере своего друга-атамана он хорошо усвоил, что может проистечь даже из подобной мелочи.

— Извините, у вас прикурить не будет? — обратился он к стоящему неподалеку парню в рубахе-косоворотке навыпуск.

Парень отчего-то вздрогнул и, повернув к нему круглое румяное лицо, обрамленное жиденькой белокурой бородкой, пробурчал:

— Курение — дьявольская уда, влекущая в пагубу, и фимиам, возносимый бесам.

Только тут Ассур обратил внимание на шеврон стохеров у того на рукаве.

— Феерично! — восхитился нунций. — Непременно запомню.

Заметив поодаль целую стайку таких же стохерсхих молодчиков, Ассур неожиданно разозлился. Никак, значит, не угомонится идееносный майор Алексий, да? А не проучить ли его слегка? Чтоб знал, как за полномочными нунциями самого генерала Скимена слежку устраивать?

Рядом с ним лихо спланировал аэротакс, и давешний водила, отворяя пассажирскую дверь, предложил: «Ну, что, шеф, продолжим экскурсию или сразу в «Странноприимную», баиньки?» Откуда он знает, чтол остановился в «Странноприимной»? Неужто и этот соглядатай, засомневался нунций.

— Свободен на сегодня, — махнул он рукой, — я пешочком.

— Хозяин — барин, — проворчал таксист, провожая дознавателя прищуренным взглядом.

Ассур решил направить свои стопы к реконструируемым руинам муновского зиккурата — время уже позднее, и рабочих на стройплощадке быть не должно, а сама ее обширность также сыграет ему на руку. Сказано — сделано. Периодически он проверял — стохерский «хвост» неотступно и весьма не профессионально тащился за ним следом. Что ж, это их выбор. Для себя он определился подкараулить одного-двух из самых прытких топтунов где-нибудь среди строительных катакомб и как следует отмутузить, не более — так, чтобы только послать «весточку» обнаглевшему, на его взгляд, майору-хранителю: не суйся-де со свиным рылом в калашный ряд.

Через ограждение стройплощадки он перебрался без особенных хлопот, причем постарался сделать это таким образом, чтобы и для «сопровождающих» его братьев-стохеров проникновение не осталось тайной.

Итак, вот он стоит на замусоренной земле среди временных сортирных кабинок и строительных вагончиков, а за спиной его высится щербатая громада недостроенного «Кукиша», освещаемая ущербным ликом молодой луны.

Они выступили разом все пятеро, отделившись от теней строительных времянок, как только он запалил сигару.

— На объекте курить воспрещается, мирянин, — хрипловатым (от волнения?) голосом заявил первый.

— Знаю, знаю, — усмехнулся нунций, — курение — дьявольская уда, влекущая в пагубу, и фимиам, возносимый бесам.

— На объекте вообще запрещается находиться посторонним, — более уверенно поддержал товарища второй стохер, поигрывая какой-то кривой арматуриной. — Вы кто такой будете, мирянин? И что тут делаете? Ваши э-э... документы!

— А сами-то вы кто? — вопросом на вопрос ответил Ассур. — И по какому праву интересуетесь моей скромной особой и моими приватными документами?

Сам же между тем подумал вот о чем: почему филеры себя дезавуировали? Неужто майор Тереков решил не ограничиваться одной слежкой за «засланным казачком с особым предписанием», а решил того «поучить» или даже... Уж не посещение ли им резиденции кардинала Бендераса — политического противника диакона на ниве строительства национальной государственной идеологии — явилось причиной столь кардинальной смены планов главы Славийской ассоциации СКВ?

— Поменьше базарь, мирянин, — грубо ответил третий из них, самый низенький, но самый коренастый; в плечах он напоминал платяной шкаф, руки же его едва не достигали земли, заканчиваясь эдакими подобиями экскаваторных ковшей, — здоровее будешь. Давай сюда ксиву.

— Подойди и возьми, здоровяк, — нахмурился дознаватель.

Стохеры переглянулись.

— Разом, братушки, чтоб без лишней вони и возни, — скомандовал «шкаф», — посмотрим, что это за птица залетная. — И добавил, казалось, ни к селу ни к городу: — Эх, пляши-пляши-пляши!

«Без вони и возни — это навряд ли, — зло усмехнулся про себя Ассур, — хоть пляши, хоть плешь чеши».

Пятеро «братушек» принялись медленно окружать аль Рашида, а тот уже почти и не следил за их неуклюже-осторожными движениями: перед глазами у него вдруг запрыгали серебряные мушки, одежда моментально сделалась несколько тесноватой — ее распирали стремительно наливавшиеся кровью мышцы — Ассур неожиданно для себя самого входил в состояние «берсерка».

Однако вскоре ритм движения стохеров странно изменился — они словно бы все разом пустились в неуместно-потешный пляс, принялись приседать, округло разводя руками, дрыгая коленями и поводя плечами. «Что за притча?» — невольно насторожился аль Рашид, несмотря на застившую его сознание пелену слепой ярости. Но тут же вспомнил о пресловутом «боеплясе» сторожевых херувимов, о котором упоминал давеча Осьминогов. Ах, вот оно в чем дело? Ну, охота вам поплясать — попляшем.

Стохер с арматуриной, лихо, с припердом (вероятно, в соответствии с инструкциями «гуру» Буй-Тура), в эдакую плясовую присядку, подскочил первым и попытался ударить нунция своей железякой под колени. План, в общем-то, простой: один удар, и вот уже противник на спине в «дружелюбном» окружении прочих пляшуще-топочущих «братушек». Возможно, он даже бы и сработал, когда бы дурацкий «боевой пляс» стохеров не предполагал столько лишних, совершенно ненужных движений. Короче говоря, аль Рашид среагировал чуть раньше, с удовольствием запечатлев рисунок своей подошвы на лице прыткого танцора. Как и всегда в состоянии «берсерка» он не особенно мог контролировать адекватность силового воздействия, поэтому «братушка» коснулся земли уже мертвым — прямой удар правой ноги сломал ему шейные позвонки.

Мгновенная оторопь четырех оставшихся подельников, против ожиданий нунция, сменилась не паникой и малодушным бегством, а взрывом бешеной ярости. Видать, их идейный фюрер — Алексий Тереков — воспитывал не каких-то там клиентов-фанатов, на потребу собственному раздутому эго, а растил для своих секретных надобностей свору настоящих боевиков-мастиффов, готовых при необходимости разорвать в клочки любого соперника. Так-так... тоже повод к размышлению. Но это потом, а сейчас...

— Валите его, братушки!! — заорал длиннорукий коротышка. — Геть, геть!

И «братушки», исполняя команду лидера, кинулись на нунция со всех четырех сторон разом. При этом они не забывали и про свой знаменитый «боепляс», продолжая выделывать дурацкие па и коленца. Двоих плясунов он «вырубил» одновременными ударами левой ноги и правого кулака, но здоровяк-коротышка тем временем сумел-таки — вприсядку — запрыгнуть ему за спину и крепко облапил, намертво, точно стальными тисками, прижав руки к телу. Его подельник — который еще остался на ногах — от души, с чувством, въехал аль Рашиду в солнечное сплетение — и раз, и второй, и третий, — но не рассчитал, что в нынешнем состоянии тот почти не ощущает боли, точнее, она его скорее стимулирует, поэтому и не успел среагировать, когда Ассур, используя удерживающего его крепыша в качестве опоры, обхватил шею драчуна двумя ногами сразу и резко развернулся вокруг оси. Этим он достиг двойного эффекта: сломал нападавшему позвонки и повалил на землю длиннорукого. Здоровяк-коротышка, однако, не растерялся и переместил смертоносный захват своих «ковшей» на шею дознавателя. Не дожидаясь, когда этот питекантроп оторвет ему голову (а, судя по ощущениям нунция, такой исход являлся вполне вероятным), аль Рашид, не церемонясь, откусил ему нос. Правда, жевать не стал — тут же и выплюнул. Это оказалось фактическим завершением схватки: лишившийся носа вожак разжал захват и теперь с воем катался по замусоренной стройплощадке. Ассур добил его одним ударом ноги — скорее из милосердия. Чуть поразмыслив, он прикончил и последнего стохера, которому каким-то чудом удалось выжить после прямого хука правого кулака нунция. Просто в создавшихся — и, как полагал аль Рашид, не по его вине — обстоятельствах это являлось самым правильным решением. Впрочем, тот, кажется, все равно был уже не жилец. Ну, остался бы на всю жизнь «овощем», а смысл? Зачатки же милосердия у Ассура сохранялись, даже когда он пребывал в состоянии «берсерка». Которое, впрочем, уже отпускало его, сменяясь, как всегда, мучительным опустошением.

Перед уходом с «поля брани» нунций, движимый уже не бездумной яростью «берсерка», а определенным расчетом, живописно развесил тела стохеров на самых видных местах, задействовав для этого строительную технику и торчащую из земли арматуру. После чего, используя подвернувшуюся малярную кисть, а вместо краски — кровь самих «братушек», вывел поперек корпуса одного из вагончиков следующую надпись: «Привет Алешкиным братушкам от кромешников Озирхотепа!»

Расчет тут у него был не столько сложным, сколько интуитивным: он естественно не знал и не мог знать, не столковался ли Озирхотеп за время его отсутствия с личной «гвардией» майора-хранителя Истинной Веры (скорешился же он в свое время с химерами Песьего округа — бывшими своими врагами), нет ли промеж ними каких «союзных уговоренностей». А теперь-то уж наверняка война между этими силами станет неизбежной, и, следовательно, у него, Ассура, появится против Алексия — который тоже, видно, решил взяться за нунция всерьез — лишний союзник. Каковые, на самом деле, лишними не бывают. Помимо этого, аль Рашид не без основания полагал, что теперь, когда Тереков дезавуировал свои намерения, у диакона оставался лишь один путь — срочное устранение неудобного нунция «с особыми полномочиями». Во всяком случае, пока у Ассура не появилось убедительных доказательств, что за дерзким нападением на генеральского посланника стоит не кто иной, как диакон Алексий. Да и на связь с Озирхотепом ему надо было срочно выходить, а в действенность газетной заметки про «пропавшего кота египетской породы» он полной уверенности не питал.

Он стоял на дне сумрачной долины, окруженной с трех сторон красными скалами и поросшей невысокими, болезненно искривленными деревцами. Над головой на темно-фиолетовом небе мерцали бесчисленные звезды, а в ночном воздухе веяло терпкими ароматами неведомых цветов и трав.

Ассур увидел перед собой базилику, всю из сверкающего белоснежного мрамора.

Из-за колонн дорического ордера лился дивный, будто бы лунный свет. В рассеянных лучах его виднелась группа людей в длинных многоцветных одеждах. Они молча стояли на высоких, ведущих к колоннаде ступенях.

Неожиданно от этой группы отделились двое мудрецов: один, похожий на седого библейского патриарха, чей облик был смутно знаком Ассуру, и второй, высушенное духовной аскезой лицо которого также напомнило дознавателю кого-то недавно виденного.

Седобородый развернул длинный пергаментный свиток и, не глядя в него, но вперив грозный взор в Ассура, заговорил голосом гулким и протяжным: «Размышляя о сущем, я был столь вознесен своею мыслью, что не замечал более отсутствия во мне всего телесного, словно бы просто объятого глубоким сном. И явился мне некто огромный и безликий, позвал по имени и сказал: «Не вечность ли алкаешь, смертный, узнать и постигнуть? Не это ли заставляет блуждать твой разум в Предвечной Тьме?» Когда я, пораженный, спросил его, кто он, тот сказал: «Я — Поимандрес, Пастырь и Нус Всевластия, коему ведомы все твои пожелания». Я отвечал Пастырю: «Истинно. Желаю познать сущее Духа Обманчивой Смерти и природу его!» Он же сказал: «Смотри и запоминай, что явлю тебе». И вот он преобразился, и все открылось моему внутреннему взору, и видел я безграничный свет самой Вечности, тихий и приятный, и возлюбил его безмерно. А потом сгустилась ужасная Тьма, свиваясь кольцами наподобие змея Урабороса. Затем Тьма обрела образ влажной природы, сотрясающейся и клубящейся, испускавшей жалобные стоны, полные сладостной чувственности и боли...»

В этот момент второй мудрец, с изможденным лицом инквизитора, грубо выхватил свиток из рук патриарха и продолжил: «...когда он, не будучи женой и мужем, тьмой и светом, породил Демиурга огня и пневмы, тотчас божественный Логос воспрянул из нижних стихий в чистую часть мироздания и, совокупившись с Нусом-Демиургом и воссоединившись с властями огдоады, породил костную материю, а вместе с ней — семь предвечных эонов, сильных в своей первозданной чистоте, охвативших Вселенную круговращением своих сфер. Семь эонов породили гармонии семи архонтов, обоеполых и устремленных ввысь. Семь архонтов, совокупившись с собственным естеством, породили семь дэймонов Творения, составляющих его сущность. Им же имена суть — Музалоф, или Владыка Лиц, вышедший из могильной ямы памяти; Эфемемфи, или Глотающий Тени, вышедший из пещеры удовольствий; Орооррофос, или Процветающий в Пламени, явившийся из жертвенника желаний; Аармуриам, или Разрушитель, явившийся из места казни чувственности; Амиорпс или Свирепый Ликом, вышедший из Страны Молчания; Блаомен, или Владыка Страха, явившийся из Темноты; Уриэль, или Не-Дающий-Остаться-В-Живых, вышедший из места бойни. Эти последние, возревновав к совершенству семи архонтов, извратили собственное естество, помрачив тем самым свет бессмертного Творения...»

Тут свитком вновь завладел седобородый, а после они оба так и продолжали говорить, поочередно завладевая пергаментом и то и дело перебивая друг друга:

— И у первых врат встретил меня дэймон Музалоф, именуемый — Владыка Лиц, вышедший из могильной ямы памяти. И я спросил его: «Владыка, отчего довлеет надо мной Дух Обманчивой Смерти?» Тогда он сказал: «Великая Память Плеромы, та, что вступила в первозданную Тьму, сдвинув основания Хаоса, — она пробудила семя рода совершенного, и мысль его, и вечный свет бессмертного Творения. Когда же узнал я, что все роды Творения сделались через то способны мыслить, то пожелал я схватить их мысль, не ведая, что они выше меня в мысли и что я не могу схватить их. И я держал совет со своими властями и силами, и мы вместе совершили совокупление с Софией, и вместе породили Постыдную Судьбу. И она тягостна и сильна, та, с которой соединены все роды Творения по сей день. Ибо от этой Судьбы происходят все оковы забвения, и незнание, и всякая тяжкая заповедь, и великие страхи. И стало все Творение слепым, так что они не могли более познать того, что выше их, и того, откуда они. И раскаялся я из-за всего, что стало существовать через меня...

— И у вторых врат встретил меня дэймон Эфемемфи, именуемый Глотающим Тени, что вышел из пещеры удовольствий. И я спросил его: «Владыка, для чего дана власть надо мной Духу Обманчивой Смерти?» Тогда он сказал мне: «Величие Света Пронойи наставило все роды бессмертного Творения, оно даровало великое знание всякому семени. Когда же узнал я, что всякое семя Творения сделалось через то способно мыслить, то пожелал я принести Тьму во все роды Творения. И держал я совет со своими силами и властями, и послал их во все роды Творения, дабы они могли возбудить семя их для наслаждения. И так был создан Дух Обманчивый. И наполнилась душа творения Духом Тьмы, и совратил он все роды Творения, сбив их с пути многими обманами. И старели они, не имея досуга, и умирали, не найдя истины. И так все Творение было порабощено навеки. И основания Хаоса сдвинулись. И раскаялся я из-за всего, что стало существовать через меня...

— И у третьих врат встретил меня дэймон Орооррофос, именуемый Процветающим в Пламени, явившемся из жертвенника желаний. И я спросил его: «Владыка, как обрел силу надо мной Дух Обманчивой Смерти?» Тогда он сказал мне: «Метропатор, тот, кто богат своей милостью, Дух в каждой форме, то есть Эпинойя света, — он наполнил все роды бессмертного Творения частицами Девственного Света, даровав всякому семени дар познания. Когда же узнал я, что всякое семя Творения сделалось через то способно мыслить, то пожелал я наполнить лицо мое светом завершения их эона...

Внезапно окрестности огласил громкий петушиный крик, над вершинами красных скал блеснули первые лучи восходящего солнца, и немедленно вся явившаяся Ассуру картина — и оба мудреца, и группа людей во многоцветных одеяниях, и самый храм из белоснежного мрамора — задрожала, подобно пустынному миражу, стала расплываться, меркнуть, а вскоре исчезла вовсе.

На нунция же, вероятно от занудных речей мудрецов, вновь напала зевота. Какое-то время он пытался бороться с неодолимой сонливостью, но потом повалился прямо на землю и моментально уснул.

И приснилось ему, что он присутствует на заседании Дальней Думы. «Почему Дума? При чем тут Дума? — недоумевал Ассур. — Сроду никакого отношения к этой Думе не имел, а вот снится же!»

Но дело было даже не в самом том факте, что приснилось ему это чертово заседание, а в том, как оно приснилось. Вот что настораживало.

Привидевшийся Ассуру думный зал не являл собой ничего необычного и был совершенно таким, как его показывают в новостных программах. Необычным было другое: все кресла этого зала и самый президиум занимали отнюдь не люди в строгих костюмах, а звероподобные лохматые гоминиды! Впрочем, приглядевшись, дознаватель понял, что некоторые особи имели вполне человеческий облик, лишь одеты были в звериные шкуры.

Ассур оказался в зале, видимо, в самый разгар дебатов по вопросу об ограничении миграции. С трибуны выступал невысокий, но очень коренастый гоминид с массивной головой, покатым лбом и маленькими глазками, почти не видными под резко выступающими надбровными дугами.

— Итак, господа депутаты, заканчивая свою речь, я выражаю надежду на то, что все вы меня поддержите и правительству наконец будут даны указания о принятии строгих и незамедлительных мер для ликвидации нелегальной миграции! Но напоследок я желал бы затронуть еще один крайне болезненный вопрос: идя навстречу пожеланиям нашего уважаемого Преемника, мы в свое время сделали исключение для питекантропов и австралопитеков, сняли всякие ограничения для их въезда в страну. И что мы сейчас имеем? Питекантропы — те хоть в строительстве заняты да дворы подметают, но все наши рынки буквально оккупированы и кишат этими черномазыми перекупщиками-австралопитеками! Среди продавцов не встретишь ни одного исконного кроманьонца или даже нашего брата неандертальца! Разве это порядок? А теперь господин Преемник вносит законопроект о ровно таких же льготах для корейских и гейдельбергских Homo erectus, о которых лишь одна слава, будто они прямоходящие и наши родственники, ибо ученые до сих пор не пришли к единому мнению по этому вопросу. Да, они тоже говорят по-русски. Ну так что ж из этого? Вся Евразия говорит по-русски! К слову сказать, эти узкоглазые Homo erectus и так уже изо всех щелей лезут и заполонили все наше Приуралье! Более того, некоторые горячие головы предлагают открыть границы и для космополитов-парантропов, которые с нами, людьми, вообще прямым родством не связаны, да и славянскую грамоту едва разумеют. Разве это можно допустить? Нет, говорю я вам, этого допустить нельзя!

Следом на трибуну вышел рослый бородатый кроманьонец, облаченный в шкуру северного оленя.

— Соотечественники! — заговорил он проникновенным голосом. — Мы все с вами любим и ценим нашего дорогого господина Преемника. Именно он вывел нас из забвения, именно он возродил евразийское славянство! Заслуги его огромны и несомненны. Но надо знать меру! Отчизна наша не может вместить всех. Я ничего плохого не могу сказать о колбасниках-гейдельбергцах кроме того, что они порядочные свиньи и чересчур кичатся своим индоевропей-ством, но корейские гоминиды... Мне трудно это говорить, господа, однако приходится: достоверно установлено, что эти, как их правильно раньше именовали, синантропы — каннибалы! Господа! Они же нас всех пожрут! На Приуралье уже зафиксированы множественные случаи бесследного исчезновения целых кроманьонских поселений и неандертальских кочевий!

После этого на трибуне сменилось еще с десяток выступающих, в целом, с различными незначительными вариациями, поддержавших позицию предшественников. Нунцию запомнился один крупный, если не сказать тучный, неандерталец, судя по масти, с явной примесью крови ближневосточных гоминид, который закончил свою речь призывами: «Соблюдем чистоту расы!», «Вселенная — для кроманьонцев!» и «Омочим наши лапы в Индийском океане!» Зал встретил его слова бурными аплодисментами, гортанными боевыми воплями и возмущенными выкриками типа «Парантроп недоделанный!».

Неожиданно среди депутатов возникло замешательство, некоторые с визгом бросились к выходу, другие стали забираться под кресла, третьи попытались залезть под стол президиума, кругом слышны были сдавленные возгласы: «Господин Преемник! Господин Преемник!» В тот же момент массивные двери зала заседаний широко распахнулись, и в высоком проеме показался гигантский шерстистый мамонт, на горбатой спине которого восседал не кто иной, как Фаддей Аристархович Чудный в алых струящихся одеждах. Седая окладистая борода, высокий лоб, пронзительный, строгий и вместе с тем несколько по-отечески опечаленный взгляд из-под темных мохнатых бровей — все эти черты свидетельствовали о властности натуры наездника. Казалось, что профессор вот-вот прострет длань и пророкочет: «Ступай с глаз моих! Ибо прах ты, и в прах возвратишься!»

Но тут же откуда-то сверху, из-за хрустальной люстры, выплыл циклопический человеческий лик и завис в центре залы наподобие метеорологического зонда. Резкие, идущие от крыльев носа до опущенных уголков широкого рта морщины придавали воздухоплавательному образу выражение суровой скорби; глаза смотрели устало, но при этом в них мерцало странное кровавое пламя, и языки этого пламени, отражаясь в линзах больших очков, играли точно отсветы очистительных аутодафе. Все депутаты, сам Ф. А. Чудный, и даже мамонт под ним, замерли, точно персонажи в немой сцене Гоголевского «Ревизора». Образ же уставился на профессора, насупив брови. Вдруг губы на призрачном лице раздвинулись, и в опустившейся на залу мертвой тишине раздались слова, похожие на шелест опавшей листвы: «Бодрствуй, ибо я не нахожу, что дела твои были совершенны, и гряду за тобой! Когда же не станешь бодрствовать, то найду на тебя, как тать, и не узнаешь, в который час найду на тебя!»

В ответ на эту загадочную угрозу все депутаты принялись с остервенением сдирать с себя звериные шкуры, заполошно причитая: «Не виноватые мы, Авва, это шутка, машкерад! Нас принудили! Ввели в заблуждение! А мы не гоминиды, мы — обычные инопланетники! Все это из-за ошибки в летоисчислении случилось, кромешной волею Петрушки-отступника. Анафема! Анафема! Анафема!»

Однако сам Преемник-профессор, по всей видимости, не оробел и быстро поборол первоначальную оторопь: он широко раскинул в стороны длани и воскликнул густым, булькающим, напоминающим пердеж, басом: «Вр-р-решь, ж-ж-жопа! Нет Бога, кр-роме УР-РОДА-РА, и Чудный — пр-рорррок Его!» — а его ездовой мамонт вздыбил мохнатый хобот и затрубил, как целый полк иерихонских труб.

От этих пронзительных звуков зависший посередь залы лик странно исказился, пошел эдакими радужными волдырями, точно поджариваемый над открытым пламенем рыбий пузырь, а потом и вовсе лопнул с сочным жирным хлопком. По залу моментально распространился невыносимый канализационный смрад, Ассур же зафыркал и пробудился...

«Да, любопытный сон, — думал нунций, принимая контрастный душ. — И пророчество на сей раз кажется вполне очевидным. Во всяком случае, на первый взгляд. Хотя мне-то, что мне-то в том, которая из нацидей возьмет вверх? Или это намек: дескать, не стоит вступаться за креатуру кардинала Смоленского? За этого... как его, дьявола? Фоменко-Носове кого... нет, Хоменко-Лисовского? Кажется, так. Но, Господь свидетель, я и не собирался».

Завершив утренний моцион, Ассур связался с канцелярией кардинала Смоленского и, сославшись на личную договоренность с Бендерасом, скинул биометрические данные Януса, не мудрствуя лукаво, обозвав того Яниным Яном Карловичем. Потом заказал в номер завтрак на двоих — омлет, тосты, черный кофе — и растолкал до сих пор пребывавшего в сонном бесчувствии Януса.

— Вставай, каторжанин! Нас ждут великие дела.

Беглый кощунник сначала застонал, потом подскочил, точно от удара током, и судорожно сунул руку под подушку.

— Не ищи, — Ассур похлопал себя по карману, — «Берсерк» я у тебя изъял, покамест ты со мной, он тебе ни к чему. И очнись наконец! Тебя ж не в голову ранили, а в руку.

— Фу-ты, японский бог! — облегченно выдохнул Янус. — Это ты, Георгий, а я было спросонья...

— Я тебе уже говорил — зови меня Ассуром. Как рука? Терпимо? Тогда давай скройся пока в ванной — сейчас завтрак принесут. Ни к чему, чтобы тебя лишний раз видели. Заодно приведешь себя в порядок, солдат. Кстати, там над раковиной я тебе несколько пилюль оставил, прими, это обезболивающие и антибиотики. Сегодня мне потребуются твои услуги, так что должен быть в форме.

— Какие услуги? — пробормотал Янус, со стоном сползая с кровати. — Меня ж, небось, уже с собаками по всей Славии ищут, мне ж и на улицу-то не показаться — сразу повяжут.

— Никто тебя не ищет, — успокоил его нунций, — ты теперь мой внештатный сотрудник; документы на тебя уже сегодня должны выправить. Ты теперь Янин Ян Карлович.

— Вот это да! — в изумлении вытаращился Янус. — Ян Янин... Но где же ты, позволь спросить, работаешь? И в какой такой должности? Что за всемогущая контора способна за ночь превратить беглого политкаторжанина в добропорядочного мирянина?!

— Слишком много вопросов, боец, — отрезал дознаватель, — учись довольствоваться малым. Я вот, к примеру, от тебя еще никакой пользы не поимел, и не гундю.

— Так ты скажи, чего надо-то...

— Тебе и впрямь, что ли, память отшибло? Еще вчера сказал. Ладно, марш в душ! За завтраком объяснимся.

— Значит, так, — пояснил Ассур, прикончив омлет и отхлебывая обжигающий кофе, — сейчас сгоняем тебе за новой ксивой, а ты по дороге обдумай, как мне встретиться с кем-либо из ваших кощунных тузов. И эту встречу надо организовать уже сегодня, ясно?

— Не так-то это просто, — начал было Янус.

— Было б просто, обошелся бы без тебя, — оборвал его нунций. — Все, помчались.

На сей раз Ассур решил воспользоваться служебным аэроморфом. Конечно, на нем его отследить легче, но и местные таксисты больше не внушали ему доверия. Особенных пробок не наблюдалось, поэтому путь до высотки на Котельнической занял менее пяти минут. Оставив Януса в машине, нунций поднялся на пятнадцатый этаж. Утро было субботнее, и канцелярия зияла пустыми столами. Но кардинальский секретарь Белужников находился на своем месте, точно груз навешанных им на себя вериг не позволял ему покинуть приемную и уйти слишком далеко от хозяйского кабинета.

— Мне должны были подготовить общемирянский паспорт на некого Янина, — без лишних предисловий заявил Ассур. Он опасался, как бы этот мученик за идею снова не начал грузить его своим летоисчислительным бредом.

Трагично звякнув цепями, Белужников молча протянул ему обещанную ксиву. Гляди-ка, а его преосвященство слово держит!

— Благодарю за оперативность.

— Всегда к вашим услугам, — проскрипел секретарь. И, не сдержавшись, добавил: — Касательно нашего вчерашнего уговорца...

— Все помню, — поспешил заверить его Ассур, — и про глыбу, и про массоретскую редакцию — отец Скимен не останется в неведении. Мы непременно пресечем столь вопиющее искажение действительности! Виданное ли дело: восемь лет разницы! Довольно жить по Петрушкиным законам.

Белужников так и просиял, аки юродивый, нашедший копеечку, а нунций, не став ждать допотопно-медлительного лифта, бегом спустился по лестнице, сопровождаемый праздничным перезвоном секретарских вериг, на мотив «Веселится мощный росс».

— Ну как? — требовательно спросил он у ожидавшего его Януса. — Определился? Куда едем?

— Есть одно место... — задумчиво протянул тот, — один дом... там как раз по субботам собирается кружок наших товарищей...

— Адрес?

— Я лучше покажу.

— Давай, показывай, — пожал плечами нунций. В принципе, недоверие кощунника было вполне понятным и даже разумным. — Направление-то хоть какое?

— Северная окраина Пестрого округа.

Ассур минут сорок попетлял по центру столицы и, так и не обнаружив «хвоста», вырулил в кварталы Пестрого округа. Там он снизился до дорожного покрытия, еще немного покрутился, выдвинулся к нужной северной окраине и, наконец, следуя указаниям Януса, они въехали в довольно обширный поселок весьма странного вида.

Поселок располагался несколько на отшибе от города и представлял собой значительное количество частных строений, большинство из которых пустовало и, по всей видимости, судя по заколоченным, а то и просто выбитым окнам, было давно заброшено. Но странность состояла не в этом. А в том, что все эти достаточно тесно расположенные здания в архитектурном отношении представляли собой всевозможные вариации готических замков. Зрелище почти инфернальное, но и забавное по своей несообразности с окружающей обстановкой. Припарковав аэроморф в открытом настежь и пустом гараже одного из особняков, дальше они пошли пешком, периодически перелезая через провалы в полуразрушенных кирпичных оградах, отделяющих один участок от другого.

Наконец Янус вывел его к одному из псевдозамков, имеющих, в отличие от прочих, не столь нежилой вид. Впрочем, это с лихвой компенсировалось нелепостью самой постройки — особняк щерился зубьями, щурился узкими бойницами, угрожал бутафорскими контрфорсами и прочими атрибутами средневековой фортификации. Кроме того, дом имел неизъяснимо зловещий вид: площадка вокруг особняка некогда была заасфальтирована, но за прошедшие десятилетия асфальтовое покрытие где потрескалось, где и вовсе раскрошилось, а сквозь образовавшиеся прорехи выросла целая рощица черного ольшаника, донельзя искривленного и искореженного и более всего походящего на скрюченные пальцы мертвецов, бессильно тянущиеся к небу...

— Это здесь, — пояснил Янус отчего-то шепотом и постучал в обитую железом остродужную дверь молотком в виде обезьяньей головы. Судя по сложности, стук был условным. Минут пять ничего не происходило, а затем за дверью послышались осторожные шаги, и тяжелая створка со скрипом отворилась на четверть. Оттуда выглянула чья-то носатая физиономия.

— Здравствуй, Яков, это я, Карл, — обратился к нему Янус, — впусти нас, у меня до Фридриха дело есть, серьезный разговор. Это важно. И срочно.

— А с тобой кто? — настороженно поинтересовался Яков, высовывая следом за носом наружу всю голову.

— Свой. Надежный товарищ.

— Надежный? — засомневался Яков. — Кто теперь надежный? Такие времена... Гхм... Атебя ж вроде того... месяц назад осудили, к десяти годам каторжных работ, нет?

— Бежал я.

— Как? Когда?

— Вчера, прямо с этапа. Неужто не слышал?

— В новостях как-то глухо об этом...

— Слушай, Яков, — раздраженно повысил голос Янус, он же — Карл, — хорош нас на пороге студить. Если бы меня завербовали или чего подобное, так все одно...

— Ладно, — с обреченным вздохом согласился носатый, — семи смертям не бывать, а одной не миновать, заходите. Один хрен, скоро нам всем хана, печенкой чую. Все товарищи на втором этаже, в каминном зале. Лучше по левой лестнице поднимайтесь, правая совсем развалилась.

Пока Ассур и Янус поднимались по крутой винтовой лестнице, откуда-то сверху явственно доносилось заунывное, но довольно слаженное пение невидимого хора:

В каминном зале их встретила разношерстная — в половом и возрастном отношении — компания кощунников: пара очкастых дамочек бальзаковского возраста, пять-шесть парней студенческого вида, четверо мужиков лет по шестидесяти с гаком — все как один бородатые, похожие на университетских профессоров. При их появлении кощунники разом смолкли и уставились на вошедших. Ассур в свою очередь также с любопытством огляделся.

На прямоугольном столе лежала карта города, помеченная многочисленными разноцветными стрелочками, крестиками и кружочками. Поверх нее стояли канистра, банка, наполненная каким-то сыпучим материалом и пара пузатых бутылей с явно непитьевым содержимым.

У самого камина, пустого и выстуженного, как старый холодильник, в обшарпанном, изрядно засаленном в изголовье и на подлокотниках кресле сидел пучеглазый морщинистый старичок в толстой и не по сезону теплой вязаной кофте, живо напомнивший Ассуру рака-отшельника.

— Но пассаран, Фридрих Иванович, — обратился к тому Янус, — я к вам вот товарища привел... это мой старый боевой друг, человек проверенный, абсолютно надежный...

— Ты, Карлуша, — прервал его названный Фридрихом Ивановичем рак-отшельник, метнув в аль Рашида острый взгляд, — для начала будь добр, расскажи, как сам сюда попал, да еще сразу после осуждения?

— Вот он-то, — пояснил Янус, указывая на Ассура, — мой спаситель и есть.

— Скажи, какие чудеса! — покачал сухонькой головкой Фридрих Иванович. — Ну, давай все по порядку.

Пока Янус живописал подробности своего побега и чудесного спасения, нунций осмотрелся внимательней: особенно его заинтересовала карта и емкости на ней. Теракт, что ли, готовят? А что? С этих станется, эвон как поют решительно: «Время за дело приняться, час искупленья пробил». Ассур знал, что некоторая часть кощунников — малая, но зато самая организованная и законспирированная — считала единственно эффективным способом борьбы с Вселенской Церковью открытый террор. Аргументировали и оправдывали они свои действия тем, что, во-первых, всякие легальные способы выражения взглядов в Славии для них под запретом, а во-вторых — не менее жестокими действиями властей в отношении их товарищей. Дескать, с волками жить — по-волчьи выть. Потом, он уже был наслышан о нескольких терактах, приписываемых подобным боевым группировкам радикального крыла кощунного подполья. Последний — взрыв самодельной бомбы во время крестного хода в Хамовниках. Тогда погиб сам владыка Прокопий, а протодиакону оторвало обе ноги.

Когда Янус завершил свое повествование, старший кощунник с минуту буравил Ассура прищуренным взглядом синих, не по возрасту ярких глазок, а потом спросил:

— И чего ж тебе, мил человек, от меня надобно, что ты на столь-кие риски пошел?

— Разговор у меня к вам, товарищ Фридрих, сугубо приватный, поэтому хотелось бы тет-а-тет.

— У меня от товарищей секретов нет.

— Зато у меня еще как есть.

Рак-отшельник снова задумчиво пожевал беззубым ртом, а потом согласно кивнул и, выбравшись из кресла, поманил нунция в соседнюю комнату. Это оказалось небольшое помещение, типа кабинета, о чем свидетельствовали до отказа набитые книгами стеллажи и заваленный ими же стол. Ассур быстро прошелся по кабинету, убедился, что они одни, плотно притворил дверь и сказал, подступая к старому кощуннику возможно ближе:

— Товарищ Фридрих, можете ли вы меня связать с некоей личностью, известной как «Песий царь»? Поверьте, мне это жизненно необходимо.

— Помилуйте, молодой человек, — в изумлении поднял клочковатые брови Фридрих Иванович, — я даже не вполне убежден в реальности существования этой, как вы сказали, личности.

— Значит, не можете? — уточнил дознаватель.

— Разумеется, нет.

— А Дед Кощун может?

— Дед Кощун? — протянул старик, с прищуром всматриваясь в нунция и отступая на шаг. — Предположим. Он много чего может.

— Тогда свяжите меня с ним.

Фридрих Иванович удивленно распахнул глаза, а потом прикрыл беззубый рот ладошкой и так и затрясся от мелкого, рассыпчатого смеха:

— Ишь... хи-хи-хи... ишь, чего захотел! Ступай-ка ты... хи-хи... мил человек, откуда пришел — разговор наш окончен!

— Тогда разрешите откланяться, — пожал плечами нунций и неуловимо стремительным движением выхватил из кармана некий баллончик и обильно прыснул из него старику прямо в лицо. Тот выпучил глаза, открыл рот, чтобы закричать, однако глаза у него тут же закатились, и он тряпичной куклой стал оседать прямо на пол. Ассур быстро подхватил его и аккуратно усадил в единственное кресло.

Когда через мгновение Фридрих Иванович вновь открыл глаза, взгляд у него был каким-то пустым, почти бессмысленным.

— Вы меня хорошо слышите, товарищ Фридрих? — прошептал ему на ухо нунций.

— М-м-да-а... — почти проблеял кощунник.

— Тогда отвечайте точно и по существу: где мне найти вашего Деда Кощуна?

— В-в... в-вы...

— Ну?!

— Вы... первой психиатрической он...

— В больнице, что ли? — удивился Ассур.

— Имени Алексеева... бывшая «Кащенко»...

— В какой палате?

— М-не-е...

— Ладно! Как его настоящая фамилия? Отвечать! Быстро!

— Ги... Гинзбургов... Лазарь Ви... Виталич.

— Отлично! — похлопал он старика по плечу. — Не обессудьте, видит бог, это была вынужденная мера. И не переживайте, никакого вреда вашему легендарному Деду я причинять не намерен. А теперь вы уснете, а проснувшись, совершенно забудете о нашем разговоре, понятно?

— П-по...

— Вот и славно, — Ассур вынул баллончик другой) цвета и снова пшикнул Фридриху Ивановичу под нос. Тот моментально закрыл глаза и сладко засопел. Нунций же стремительно выбежал из кабинета и заполошно воскликнул:

— Помогите! Товарищу Фридриху стало дурно!

Все кощунники, включая Януса, ломанулись в кабинет, но Ассур поймал того за локоть и повелительно шепнул сквозь зубы:

— Уходим! Живо!

«Для нас, журналистов, пишущих на правовые темы, судебный процесс, подобный тому, что состоялся вчера в Басманном суде столицы, всегда находка. И, разумеется, я не могла его пропустить. До начала слушания оставалось не менее получаса, а я вместе с оператором Алексом Гором уже топталась под железным козырьком подъезда старинного двухэтажного здания райсуда. Впрочем, мы оказались не одиноки: пестрая толпа из двух десятков спецкоров различных СМИ значительно затрудняла движение по неширокой Каланчевской улице. Все были возбуждены, оживленно перекликались, обсуждая известные на тот момент детали предварительного следствия и данные о личности подсудимого.

Должна признаться, что главным чувством, владевшим тогда моим сознанием, было журналистское любопытство, предвкушение «вкусной» информации. Читатель наверняка слышал, что иные сотрудники правоохранительных органов с течением времени сталкиваются с проблемой... некоторого душевного очерствения, становясь зачастую записными циниками. Психиатры называют это «деградацией по профессиональному признаку». Увы, и нам, судебным очеркистам, порою свойственно нечто подобное. Далеко не каждый способен сохранить изначальную свежесть душевного восприятия, постоянно сталкиваясь с моральным уродством, грязью и другими отталкивающими проявлениями общественного неустройства. Возможно, это своего рода защитная реакция организма. Что ж, не всякое человеческое сердце способно вместить всю боль мира. Тогда я еще не предполагала, какие душевные струны затронет во мне предстоящее судебное слушание, какие эмоции всколыхнет. Однако, к делу.

Когда до начала процесса оставалось минут пятнадцать, к нам вышла улыбчивая девушка, пресс-секретарь суда, и объявила, что процесс — открытый, поэтому пресса допускается без ограничений, но видеосъемка и аудиозапись исключены категорически. Так постановил суд, с которым, как известно, не спорят. Я с сожалением отправила Алекса обратно в редакцию, порадовавшись хотя бы тому, что догадалась прихватить блокнот и ручку — древние орудия нашего производства.

В зале мне посчастливилось занять место в третьем ряду, что было вовсе не просто, поскольку на первых двух расположились родственники подсудимого и «группа поддержки», состоящая, как потом выяснилось, тоже из родственников, только более дальних, и одного-двух сослуживцев. К тому времени, как появилась пресса, подсудимого еще не доставили, но государственный обвинитель — знакомый нам, журналистам, по ряду прошлых дел многоопытный старший прокурор Славин, и защитник — неизвестный мне адвокат с уксусным лицом и фамилией Пелерман, находились на своих местах, друг напротив друга. Через некоторое время в зал судебного заседания зашел конвойный милиционер и тщательно обследовал скамью подсудимых, отгороженную от публики железной решеткой; оставшись удовлетворен осмотром, он дал команду по рации, и двое конвоиров ввели подсудимого — Данилова Семена Яковлевича. Оказавшись внутри, он просунул руки между прутьями, и его освободили от наручников.

Данилов старался держаться спокойно и внешне производил вполне пристойное впечатление. Его удлиненное с птичьим профилем лицо сохраняло отрешенное, почти равнодушное выражение. Лишь когда он увидел жену, взор его несколько оживился. Но он быстро принял прежний индифферентный вид. Да, в отличие от большинства уголовников, Данилов в первый момент не вызвал у меня каких-либо неприязненных чувств... Вот только недельная щетина на впалых щеках аскета. Признаюсь, я никогда не приветствовала в мужчинах подобной неряшливости. По моему убеждению, такое небрежение внешними приличиями, а значит, и мнением окружающих, свидетельствует о душевной распущенности. Впрочем, это лирика.

— Прошу всех встать, суд идет! — звонко объявил секретарь судебного заседания — голубоглазый, ужасно напоминающий рафаэлевского ангела юноша.

Из совещательной комнаты гуськом выдвинулся состав суда: две женщины средних лет и председательствующий Иван Христофорович Триединое — высокий, степенный, увенчанный львиной гривой волос, переходящей в черную, с обильной проседью бороду, густую и раздвоенную. Один его вид внушал уважительный трепет.

— Прошу садиться, — пробасил председательствующий, занимая место под государственным гербом, между двумя другими судьями. — Судебное заседание объявляю открытым.

Последовала обычная рутина подготовительной части: проверка явки, удаление свидетелей, установление личности подсудимого, объявление состава суда, разъяснение прав. Поскольку отводов составу суда и ходатайств от участников судебного разбирательства на этой стадии не поступило, председательствующий предоставил слово прокурору для оглашения обвинительного заключения.

Оглашение заняло не менее часа. Обстоятельства дела мне, разумеется, были знакомы, поэтому, пока Славин зачитывал обвинение, я внимательно наблюдала за подсудимым. Меня интересовала его реакция. Однако таковой не последовало. Данилов продолжал хранить прежнюю мину полного равнодушия, еще более замкнувшись в себе. Мне даже показалось, что он вовсе не слышит слов гос-обвинителя. Зато его супруга, преждевременно увядшая дама в темном платке, напротив, очень живо реагировала на происходящее, то и дело сокрушенно качая головой и бросая на мужа взгляды, полные немой укоризны. Как свидетель, вызванный лишь для характеристики личности подсудимого, она не была удалена из зала судебного заседания. Когда прокурор оглашал особенно жуткие подробности вменяемых ее супругу деяний, она всхлипывала, а несколько раз, не сдержав эмоций, даже тихонько вскрикнула. Рядом с ней сидели две девочки-близняшки, лет десяти-одиннадцати, по всей видимости, дочери. Девочки вели себя сдержанней матери, но краска стыда все это время не сходила с их еще по-детски пухлых щечек, так что они постоянно норовили спрятать лица в ладошках.

Признаюсь, реакция Данилова, точнее ее отсутствие, меня изрядно покоробила. Как можно оставаться равнодушным, видя страдания самых близких тебе людей — жены и дочерей? Я невольно поймала себя на мысли, уж не страдает ли он каким-либо душевным недугом? Не секрет, что именно шизофреникам свойственна подобная эмоциональная тупость. Но, забегая вперед, скажу, что оглашенные в ходе заседания выводы судебно-психиатрической экспертизы, проведенной еще на предварительном следствии (по такого рода делам она обязательна практически всегда), однозначно засвидетельствовали вменяемость подсудимого в отношении инкриминируемых ему деяний, а именно, что он способен был отдавать себе отчет во всех своих действиях и, соответственно, руководить ими.

Обвинитель, как сторона, первой представляющая доказательства, предложил начать с допроса подсудимого. Однако тот неожиданно заявил, что не желает давать показания первым. Прокурор попытался было выяснить причины столь странного упрямства, но защитник моментально обратил внимание суда, что это законное право подсудимого и каких-либо пояснений оно не требует. Председательствующий с ним согласился. Тогда Славин озвучил следующий порядок исследования доказательств: допрос потерпевших, потом свидетелей обвинения, затем свидетелей со стороны защиты и, наконец, в завершение — допрос самого подсудимого. Поскольку и стороны и суд это удовлетворило, приступили к допросу потерпевших.

Допрос всех тридцати шести потерпевших — по просьбе прокурора — был произведен в режиме оффлайн-голограммы. И хотя адвокат Пелерман категорически возражал, настаивая если не на личном их присутствии, так хотя бы на допросе в 4D режиме, суд на сей раз согласился с прокурором. И, думаю, не только из соображений безопасности. Действительно, к чему было подвергать этих несчастных дополнительным испытаниям, заставляя вновь публично, в онлайне, переживать все те стыд, боль и унижения? Ведь они и без того уже немало настрадались в результате преступных посягательств со стороны подсудимого.

Поскольку режим оффлайн не предполагает возможности задавать вопросы, а голозаписи с разрешения суда воспроизводились с ускорением, эту часть процесса удалось завершить относительно быстро, в течение каких-нибудь трех с четвертью часов.

Допрос свидетелей отнял гораздо больше времени, так что суд был вынужден прерваться на обед и продолжить после перерыва. Тут стоит отметить, что подавляющее число свидетелей (как, впрочем, и потерпевших) составляли студенты МГТУ, того самого, где профессор Данилов занимался преподавательской деятельностью. И еще родители потерпевших, что понятно. Ведь именно последние первыми (извините за неуместный каламбур) забили тревогу, обратив внимание на странности в поведении своих детей. Но не в этом дело. А в том, что среди свидетелей обвинения почти не было преподавателей — бывших коллег подсудимого. Что это? Снова ложно понятая корпоративная солидарность? Ведь не могли же они в самом деле быть настолько слепы, чтобы на протяжении стольких месяцев совершенно не замечать растлительной деятельности Данилова!

Не могу не отдать должного профессионализму адвоката Пелермана. Своими вопросами он весьма ловко пытался поставить под сомнение доказательственную значимость показаний свидетелей, стремясь запутать, сыграть на малейших противоречиях. Но все тщетно — к окончанию судебного следствия вырисовывалась ясная и практически однозначная картина злодеяний, совершенных Даниловым. Даже жена подсудимого — свидетель со стороны защиты — не оправдала адвокатских ожиданий. Во всяком случае, в полной мере. Поскольку хотя и охарактеризовала мужа с положительной стороны (а как иначе?), но, отвечая на прямые вопросы обвинителя, лукавить не стала. Или не смогла.

— Скажите, Данилова, — спросил ее прокурор, — вы верующий человек?

— Да, — тихо ответила та и в доказательство перекрестилась.

— Значит, грех лжесвидетельства для вас не пустой звук?

— Не пустой, — еще тише подтвердила женщина.

— Тогда ответьте, неужели вы не подозревали, чем на самом деле занимается ваш муж?

— Протестую, ваша честь! — тут же взвился адвокат. — Свидетель Данилова была вызвана лишь для характеристики личности. Кроме того, она присутствовала при всех предыдущих допросах и не может теперь давать показаний по обстоятельствам дела.

— Протест отклоняется, — заявил председательствующий. — Суд в состоянии сам дать оценку показаниям свидетеля с учетом ее присутствия на судебном следствии. Свидетель, отвечайте на вопрос.

—...Подозревала, — после краткой заминки прошептала Данилова.

— Ах, вот как, — удовлетворенно кивнул Славин, — подозревали. А может, не просто подозревали? Может, знали?

— Протес... — начал было Пелерман, но громовой удар судейского молотка мигом вернул его на место.

— Двое детей ведь у нас, — уходя от прямого ответа, пробормотала женщина, — как им без отца?

— А вы не подумали, что им было бы лучше вовсе без отца, чем вот с таким?! — возмутился прокурор, указывая на подсудимого.

Данилова всхлипнула и, повернувшись к мужу, произнесла:

— Как ты мог, Сема, как же ты мог?

— Дура ты, Зинаида, — с поразительным равнодушием вздохнул подсудимый. Зал зашумел.

Но вот подошло время для дачи показаний самим подсудимым. Я говорила, что профессор Данилов чисто внешне произвел на меня довольно позитивное впечатление. И еще это его олимпийское спокойствие на протяжении всего судебного следствия. Каковое вполне можно было принять за внутреннюю уверенность в том, что уж кому-кому, а ему, профессору МГТУ Семену Яковлевичу Данилову, никакое осуждение не грозит. Возможно, поэтому мне на миг представилось, что вот сейчас он встанет и скажет нечто такое, приведет такой довод или предъявит некое доказательство, которые если и не опровергнут его вину, то совершенно изменят всю картину происшедшего. Однако Данилов занял странную позицию. Странную, если не сказать больше. Он твердо и с прежним спокойствием (которое начало меня потихоньку раздражать) заявил, что вины своей не признает. И тут же, отвечая на прямые вопросы суда и обвинения, буквально полностью — едва ли не в деталях — подтвердил показания всех потерпевших и свидетелей.

— Как вы можете отрицать свою вину, признавая все фактические обстоятельства дела? — задал ему закономерный вопрос обвинитель.

— Я отрицаю, что совершил что-либо преступное, — пояснил подсудимый, сделав акцент на последнем слове.

— То есть само событие преступления вы признаете, но при этом полагаете, что в ваших действиях отсутствовал состав преступления, так? — попробовал уточнить Славин.

— Полагаю, что мои действия не носили ни преступного, ни даже предосудительного характера, — отрезал Данилов. И, пожав плечами, добавил: — Да и события никакого не было.

— Ну, знаете! — развел руками прокурор и, обращаясь к суду, пояснил: — Тогда у меня вопросов больше нет.

Председательствующий кивнул и предложил продолжить допрос защите.

— Скажите, Семен Яковлевич, — начал Пелерман, — когда вы совершали все те, гм, кхм... деяния, которые вменяются вам в вину, желали ли вы... точнее, имели ли вы намерение тем самым причинить ущерб потерпевшим?

— Ни в коей мере, — мотнул тот головой. — Даже наоборот.

Триединое несколько раз грохнул молотком, пресекая поднявшийся в зале ропот, и сделал знак адвокату, чтобы тот продолжал.

— А нанести урон интересам государства или общества намеревались?

— Нет.

И тут я разгадала замысел адвоката: все его хитроумные вопросы были направлены на то, чтобы поставить под сомнение умысел Данилова! Ведь без умысла нет и состава. Как потом оказалась, я не ошиблась.

— Желают ли стороны чем-либо дополнить судебное следствие? — спросил председательствующий. — Нет? Тогда объявляю судебное следствие оконченным, суд переходит к прениям сторон, слово предоставляется государственному обвинителю прокурору Славину Дмитрию Владимировичу.

— Уважаемый суд! — начал Славин. — Братья и сестры! Мы заслушали уголовное дело в отношении Данилова Семена Яковлевича, 2105 года рождения, профессора МГТУ, женатого, православного, имеющего на иждивении двух несовершеннолетних детей. Органами предварительного следствия Данилов обвиняется в совершении преступления, предусмотренного пунктом «б» части второй статьи 58 Соборного Уложения Славянской губернии (Славии), то есть в «кощунстве, а равно умышленной проповеди или ином публичном распространении еретических лжеучений, совершенном по предварительному сговору группой лиц и/йли сопряженном с отягчающими обстоятельствами».

Конкретная преступная деятельность подсудимого выразилась в том, что он, будучи преподавателем основ естественной истории упомянутого университета в течение трех семестров вместо утвержденного совместным постановлением Минобразования и Святейшего Правительствующего Синода СГ предмета «научный креационизм» читал студентам курс лекций по так называемой «теории эволюции», основанной на лжеучении Чарльза Роберта Дарвина и его преступных последышей. При этом подсудимый заведомо знал, что упомянутый Чарльз Дарвин предан великой анафеме третьей степени совместным Указом Преемника и Патриарха за № 62 от 07.08.2112 года.

Сам Данилов, упорствуя в грехе, отказался признавать свою виновность, но, будучи изобличен целым комплексом, да что там — Монбланом доказательств, не смог опровергнуть очевидного. Тщась выкрутиться любым путем, он цинично заявил, что не видит в случившемся своей вины, поскольку ему, как ученому, неизвестна-де другая теория, помимо дарвиновской, которая доказательственно объясняла бы происхождение человека. Вынужден поймать подсудимого на лжи. А как же Священное Писание? Именно в Библии зафиксированы и подробнейшим образом изложены обстоятельства происхождения человека! В ней же поименно перечислены все наши первопредки, начиная от праотца Адама. И это вам не какая-нибудь умозрительная теория — это письменный источник. Притом единственный, других нет. Из этой же Книги прямо следует, что наши предки были умнее нас — ибо они разговаривали с Богом. Господин же профессор пытался внушить чадам нашим, что их пращуры были обезьянами-мутантами! Хочется сказать подобным горе-ученым: зачем вы лукаво мудрствуете, к чему придумываете разные злопакостные теорийки? Все уже придумано до вас — читайте Библию. Там и только там содержатся четкие ответы на все вопросы. А если чего не поймете, так наука теология дает исчерпывающие комментарии к этим ответам.

Итак, несмотря на то что подсудимый Данилов своей вины не признал, виновность его в совершении инкриминируемых деяний полностью подтверждается добытыми в ходе предварительного и исследованными в ходе судебного следствий доказательствами. А именно, показаниями потерпевших, свидетелей, заключениями экспертиз и другими материалами дела. В целях экономии времени я не стану сейчас их приводить — все вы их только что выслушали. Занятую Даниловым позицию обвинение расценивает как жалкую попытку уйти от ответственности и избегнуть справедливого возмездия за содеянное. Таким образом, вина подсудимого Данилова С. Я. нашла свое полное подтверждение, и я не хочу долее на этом останавливаться.

Тут Славин на несколько секунд прервался и, откашлявшись, продолжил так:

— Однако мне хочется акцентировать внимание суда не столько на доказанности вины подсудимого, которая очевидна, а на несколько ином аспекте происшедшего. Меня, как мирянина, не могут не тревожить вопросы профилактики подобного рода деяний и своевременного, а лучше превентивного реагирования на них государственных органов. Хочется спросить ответственные службы: доколе же подобные «профессора» будут злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще, в своем бешенстве, они будут издеваться над нами, над детьми нашими и над всем тем, что нам столь дорого? До каких пределов будут кичиться своей дерзостью, не знающей узды?! О tempora, о mores! Возьмем, к примеру, данный конкретный случай: деканат все это понимал, ректор видел, а этот человек, тем не менее, в течение стольких месяцев невозбранно прельщал малых сих! И где?! В МГТУ! В Московском государственном теологическом университете имени святой равноапостольной княгини Ольги, главнейшем вузе Славянской Губернии, оплоте суверенной демократии, православия и народности! Поэтому я настоятельно прошу суд вынести в отношении деканата и ректора МГТУ соответствующее частное определение.

При назначении Данилову наказания суд, конечно же, примет во внимание его положительные характеристики как по месту жительства, так и (как ни странно) по месту работы, а также наличие неработающей супруги и несовершеннолетних детей. Но! Я прошу суд обратить сугубое внимание на тот факт, что преступная деятельность подсудимого была направлена именно в отношении нашей славийской молодежи. Ведь это только счастливый случай, что Данилов читал свои так называемые лекции не первому и не второму, а третьему курсу, и потому все потерпевшие успели достичь возраста совершеннолетия. Я прошу суд признать означенный факт в качестве обстоятельства, отягчающего ответственность подсудимого. Нельзя же, в самом деле, оставить без должного реагирования то, что Данилов своими кощунственными лекциями растлевал неокрепшие души нашего юношества?! Также прошу суд признать отягчающими обстоятельствами направленность деяния в отношении широкого круга лиц, а равно использование при его совершении служебного положения. И соответственно считаю правильной квалификацию действий подсудимого по пункту «б» части 2 статьи 58 СУ СГ. Ибо здесь налицо даже не одно, а целый букет отягчающих обстоятельств. Помимо этого, подсудимый, как я отметил выше, в содеянном не признался, а значит, и не раскаялся. А ведь согласно совместному Постановлению Пленума Верховного суда и Обер-прокурора Святейшего Синода от 03.09.2133 года по делам, связанным с кощунством, смягчить ответственность может лишь деятельное раскаяние и активное сотрудничество со следствием. Но, увы, в данном случае мы этого не наблюдаем.

На основании вышеизложенного, прошу суд признать мирянина Данилова Семена Яковлевича виновным в совершении преступления, предусмотренного п. «б» ч. 2 ст. 58 Соборного Уложения Славянской губернии и назначить ему меру наказания, руководствуясь санкцией означенной статьи, в виде принудительного воцерковления, с последующим лишением права занимать должности, связанные с научной и преподавательской деятельностью, сроком на десять лет.

Завершив свою, как всегда, блистательную речь, Дмитрий Владимирович с достоинством поклонился и сел на место. Я, честно говоря, ожидала, что Славин будет просить суд о более суровом наказании. Ведь санкция второй части статьи 58 предусматривает в том числе до десяти лет каторжных работ. Но прокурор решил ограничиться принудвоцерковлением — весьма либеральной современной мерой, заключающейся в несложной операции по удалению малюсенького участка мозга в задней части первой височной извилины, ответственного за «суетное умствование и беспочвенные сомнения». Что ж, курс на гуманизацию наказаний, обозначенный в последнем совместном Постановлении Совмина и СПС, еще никто не отменял.

Между тем адвокат Пелерман театральным жестом развернул ярко-алый носовой платок, трубно высморкался и, протерев тем же платком очки, приступил к защитительной речи.

— Уважаемый суд! Ваша честь! Дамы и господа! Семен Яковлевич Данилов не виновен в совершении инкриминируемых ему деяний. Да, да, вы не ослышались, он не виновен. Я так заявляю вовсе не потому, что как адвокат связан позицией подзащитного, совсем нет. Ведь состав «кощунства» предполагает наличие обязательного умысла. А он таки и не был доказан ни в процессе предварительного, ни сейчас, в ходе судебного следствия. Отвечая на мои вопросы, подсудимый однозначно и определенно заявил, что не имел желания, то есть умысла причинить своими действиями какой-либо вред потерпевшим. Не имел он такого намерения и в отношении охраняемых законом государственных или общественных интересов. Показания потерпевших и свидетелей ни в коей мере не опровергают этого утверждения. Не представило каких-либо опровержений этому и обвинение. Ни сейчас, ни ранее — в ходе предварительного следствия. Таким образом, деятельность Данилова на должности преподавателя МГТУ может быть расценена вами, господа судьи, как предосудительная и даже аморальная. Но не противозаконная! Ибо не имел Семен Яковлевич намерения умышленно проповедовать какие-либо еретические лжеучения. Как же так, вы спросите? И очень просто. Поскольку сам добросовестно заблуждался, искренне полагая лжеучение злополучного Ч. Дарвина истинным. А ведь что предполагает умысел? Умысел это когда виновный, заведомо зная о еретическом и, соответственно, вредоносном характере публично распространяемых им сведений, тем не менее продолжает предпринимать активные действия к их дальнейшему распространению. Злоумышленному распространению! Однако в нашем случае такого не было. Поскольку Данилов был совершенно убежден, что несет студентам свет истины, и никак иначе. Да, Семен Яковлевич, заблуждался. И от этого многим вышло нехорошо. Но давайте посмотрим, в какой среде он вынужден был с малолетства обретаться, в какой семье получил воспитание. Мать Данилова преподавала генетику в одном из столичных вузов, а отец и вовсе был палеоантропологом. Сейчас наверняка немногие даже смогут вспомнить, что это за профессия такая — палеоантрополог. Но на заре нашего века, увы, подобное считалось в порядке вещей. Времена были маловерные, среда, в которой воспитывался Семен Яковлевич, мерзопакостная, едва ли не атеистическая, но можем ли мы ставить это в вину подсудимому? Времена и родителей не выбирают.

Если суд, несмотря на изложенные доводы, сочтет возможным признать моего подзащитного виновным, я прошу при назначении Данилову наказания учесть вышеуказанные обстоятельства — относительно среды и семьи — в качестве смягчающих. Также прошу принять во внимание и тот факт, что подсудимый является единственным кормильцем в семье, ибо госпожа Данилова, как и подобает правоверной прихожанке Вселенской Церкви, занимается детьми и домашним хозяйством. Кроме того, мне совершенно непонятен смысл дополнительного наказания, запрошенного прокурором. Зачем, скажите на милость, частично поражать в правах человека, запрещая ему преподавать и тем самым лишая единственной возможности зарабатывать хлеб свой насущный, если после процедуры принудительного воцерковления он априори будет не способен усомниться в благотворности клерикальных ценностей? Полагаю, это наказание в данном конкретном случае совершенно излишним. У меня все, спасибо за внимание.

— Желает ли господин прокурор воспользоваться правом реплики? — спросил председательствующий.

— Обязательно, — энергично откликнулся Славин. Он поднялся и, усмехнувшись в пшеничные усы, взглянул на Пелермана. — Я с некоторым удивлением выслушал речь уважаемого адвоката, особенно ту ее часть, где он усомнился в наличии у подсудимого умысла. Возможно ли? Все мы только что своими ушами слышали, как Данилов фактически полностью подтвердил показания всех потерпевших и свидетелей обвинения. Что касается утверждения о том, что подсудимый-де мог добросовестно заблуждаться относительно еретичности дарвинизма, оно и вовсе смехотворно. Данилов обязан был знать, даже просто в силу своей должности и рода занятий, что так называемая «теория эволюции» уже без малого пятьдесят лет как анафематствована, а потому изгнана из школ и исключена из всех учебных программ. Соответственно он мог и обязан был предвидеть наступление тех последствий, которые, собственно говоря, и наступили. Вот вам и умысел. Вот вам и злоумышление, которое столь упорно не желает замечать защита. Хочется прямо сказать: протрите еще разок — и хорошенько — свои очки, господин адвокат!

Тут председательствующий вынужден был несколько раз стукнуть молотком, дабы утишить поползшие по залу смешки.

— Теперь касательно упомянутого защитником смягчающего обстоятельства — семьи и среды. Действительно, подсудимый Данилов вырос в неблагополучной семье. Отец его являлся воинствующим палеоантропологом и... в общем, обстановочка в родительском доме, надо полагать, была та еще. Но вот что интересно, вот что, на мой взгляд, характеризует подсудимого совершенно определенным образом: в 2133 году его отца подвергли принудительному воцерковлению; процедура прошла не вполне удачно (в тот год эту гуманную меру только-только начали в качестве эксперимента внедрять в пенитенциарную практику, и сбои порой случались); короче, осужденного пришлось поместить в спецхоспис для еретиков и церковных мятежников. И что же? За все прошедшие годы Данилов лишь единожды навестил своего отца! Вот она сущность адептов эволюционизма — эгоизм, гедонизм, безответственность, вседозволенность и деградация семейных уз. Конечно, раз мы все (по мнению этих господ) обезьяны, так о каких сыновних чувствах может идти речь? Раз мы не Божье творение, а игра природы, случайная мутация, тогда о какой ответственности (и главное, перед кем) можно говорить?

— Там, в хосписе, уже не мой отец! — выкрикнул подсудимый. — Моего отца уничтожили в тридцать третьем!

Но эта его попытка оправдания или скорее самооправдания показалась мне откровенно жалкой.

— Помолчите, подсудимый, — громыхнув молотком, одернул его Триединов, — вам будет предоставлено последнее слово, пока же извольте слушать молча. А вы, — обращаясь к прокурору, спросил он, — закончили реплику?

— Еще один нюанс. Раз уж адвокат завел речь о смягчающих обстоятельствах... Я прошу суд учесть, что подсудимый своими действиями духовно растлевал и тем самым толкал на путь погибели не только учащуюся молодежь... но и собственных дочерей. Да, да! — с горечью воскликнул прокурор, указуя на девочек-близняшек. — Эти дети растлены!

После столь эмоциональных слов жена Данилова вскрикнула и отшатнулась от дочерей. И я не могла не заметить ужаса, плескавшегося в ее глазах. Одна из близняшек спрятала лицо в ладонях, но вторая продолжала смотреть на обвинителя и суд с некоторым даже вызовом. Хотя краска стыда густо заливала ее щеки. Но стыда ли? Может, уже бесстыдства? Я мысленно ахнула: «Да, эта растлена! Эта погибла!»

— В своей речи я не стал об этом говорить, — продолжил между тем Славин, — имея в виду, что в ходе предварительного расследования достаточных доказательств, чтобы вменить Данилову еще и духовное растление малолетних, добыто, к сожалению, не было. Но если бы этот эпизод подтвердился, то подсудимого ждало бы неизбежное оскопление. Ведь статья 60 Уложения предусматривает эту санкцию как безальтернативную. Вот теперь, пожалуй, все.

— Господин адвокат, — произнес председательствующий, — у вас есть право на ответную реплику. Желаете воспользоваться? Хотя, на взгляд суда, сказано уже достаточно, но...

— Нет-нет, — поспешно откликнулся Пелерман.

— Что ж, — вздохнул Иван Христофорович, — в таком случае слово — последнее слово — предоставляется подсудимому Данилову Семену Яковлевичу.

Профессор Данилов поднялся. Я заметила, что в его глазах, доселе безучастных, тусклых, едва ли не безжизненных начал разгораться странный пламень. Нет, то не был огонь безумия (повторюсь, что судебно-психиатрическая экспертиза признала Данилова вполне вменяемым). Это был огонь фанатизма. Да, именно! Того самого фанатизма — слепого, дремучего и узколобого, что уже не раз в прошлой истории человечества становился причиной стольких бедствий. Темным пламенем мракобесия озарился его взор.

— Я не стану пытаться объяснить суть эволюционной теории, во всяком случае, здесь, перед сегодняшней аудиторией... — начал подсудимый.

— А мы вам этого и не позволим, — сурово прервал его Триединов, — всякая пропаганда дарвинизма преследуется по закону.

— Но я хочу апеллировать к вашей логике, уважаемые судьи, — продолжил он. — Юристам, насколько мне известно, логику преподают... Даже современная официальная наука не отрицает принадлежность человека к числу живых существ, населяющих эту планету. А вся биологическая жизнь на Земле, как известно, подразделяется на три царства: растения, грибы и животные. Итак, мы вынуждены причислить человека к одному из этих царств. Поскольку мы не перерабатываем солнечную энергию в хлорофилл, подобно растениям и не произрастаем в виде плодовых тел из мицелия, как грибы, зато способны к активному передвижению, как большинство животных, значит, мы — животные. Но последние, в свою очередь, также подразделяются на множество классов. Если оставить в стороне червей, ракушковых, насекомых, паукообразных и им подобных, то остаются рыбы, земноводные, пресмыкающиеся, птицы и млекопитающие...

— Я вас еще раз предупреждаю, — заметил председательствующий, — о недопустимости еретической пропаганды.

— Но, ваша честь! Я сейчас не выхожу за рамки утвержденной школьной программы по биологии.

— Ладно. Продолжайте. Только по существу, иначе я вас снова прерву.

— Хорошо, — кивнул Данилов. И затараторил, переходя почти на скороговорку, словно чернокнижник, спешащий произнести заветное заклинание: — Поскольку мы не умеем дышать под водой, не откладываем яиц и не летаем, зато мы теплокровны, живородящи и вскармливаем своих детей молоком, нас логично отнести к последнему классу — к млекопитающим. Класс млекопитающих делится на три подкласса: на первозверей — они самые примитивные, имеют некоторые признаки рептилий и почти все уже вымерли; на сумчатых — ну, к этим, за отсутствием сумок, нас отнести сложно; и на плацентарных, или высших, зверей. Их отличительный признак — рождение в относительно развитой стадии. Признак этот отличает и людей. Известно более двадцати отрядов плацентарных. Это и грызуны, и рукокрылые, парно- и непарнокопытные... Все они — со своими копытами и рогами — не очень-то похожи на нас. Но есть среди этих отрядов один, несколько семейств которого сходны с человеком буквально по всем параметрам. Вплоть до подверженности одинаковым болезням и дурным привычкам. К примеру, кровь шимпанзе можно переливать человеку без всяких вредных последствий...

— Подсудимый! Вы за кого нас держите? — возмутился Иван Христофорович. — Суду давно понятно, к чему вы клоните. Но если вы полагаете, что мы станем спорить с дарвинистами-эволюционистами, так вынужден вас разочаровать — мы не для этого собрались.

— Но почему?! — в бессильной злобе воскликнул Данилов. — Почему вы, суд, признаете результаты генетических экспертиз при установлении отцовства, но игнорируете результаты аналогичных исследований в качестве доказательства родства человека с приматами? Ведь в геномах наших видов родство записано аршинными буквами! Оно почти стопроцентно!

— Вопросы суду не задаются, — строго одернул его Триединое, — а если у вас есть еще что — говорите. Только, будьте любезны, без этих ваших... обобщений. Извольте говорить о своих родственниках, о наших не надо. И, повторяю, мы не будем спорить ни с вами, ни вам подобными, мы будем продолжать вас разоблачать.

— Но, помилуйте! Взгляните правде в лицо! Достаточно же сходить в зоопарк, посетить там вольер с высшими обезьянами, чтобы визуально, наглядно, так сказать...

Тут поднялся прокурор Славин.

— Довожу до сведения суда, — заявил он, — что в соответствии с Постановлением Святейшего Синода от третьего дня сего месяца упомянутые животные признаны «кощунственной пародией на замысел Творца», а потому изъяты из всех зоопарков страны, с формулировкой: «Дабы не вводить посетителей в грех и во избежание возможных соблазнов».

Зал встретил это заявление аплодисментами. Иван Христофорович кивнул обвинителю и, нахмурившись, обратился к подсудимому:

— Данилов, имейте в виду: по закону я не могу ограничить вас во времени, но всякие попытки излагать обстоятельства, не имеющие отношения к рассматриваемому уголовному делу, будут мной немедленно и жестко пресекаться.

— О чем же мне тогда говорить? — развел руками подсудимый.

Да, Семен Яковлевич, вот так вот, господин профессор, подумала я. Это вам не наивному, доверчивому юношеству мозги засорять. Здесь перед вами аудитория иная — мужи, умудренные опытом и отягченные знаниями, таких логической эквилибристикой не проймешь. Небось, перед студиозусами, гоголем ученым хаживая. уверенней себя чувствовали? А стоило вас ухватить покрепче за ушко да вытащить на яркое солнышко, как вся ваша самоуверенность, аки позолота с ложного кумира, и обсыпалась! Спесь, где твое жало? Ересь, где твоя победа?

— А такие слова, как «раскаяние», «покаяние» для вас ничего не значат? — укоризненно шевельнул бровями председательствующий. — Вы же, как-никак, православный. Во всяком случае, по паспорту.

— Ах вот что, — пробормотал Данилов. — Впрочем, чего же я, наивный глупец, ждал? Что ж... тогда мне нечего больше добавить. Нет! Еще одно...

Подсудимый несколько секунд, моргая, оглядывал суд. Странно, но, по-видимости, он только сейчас понял, что потерпел фиаско. Как в процессуальном, так и в нравственном смысле. Однако примириться с этим фактом, с упрямством истинного фанатика, не желал.

Вдруг Данилов резко повернулся к прокурору и, набрав в грудь воздуху, выкрикнул каким-то надтреснутым, срывающимся на несолидный фальцет голосом:

— Бросьте ваши устрашенья, у науки нрав не робкий, не заткнуть ее теченья вам своей дрянною пробкой!

Этот хамский стишок (подозреваю, заемный), должен был, вероятно, уязвить Славина, но в действительности наглядно продемонстрировал окончательное духовное банкротство подсудимого.

— Ну, довольно, — заявил Иван Христофорович Триединов, поднимаясь. — Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

— Прошу всех встать! — звонко скомандовал секретарь.

Потекли долгие минуты ожидания.

Пока все с нетерпением ждали возвращения суда из совещательной комнаты, я, чтобы скоротать время, поспорила со спецкором «Московского богомольца», Станиславом Крапивиным. Стас с пеной у рта утверждал, что приговор наверняка будет более жестким, нежели предложил гособвинитель. Имея в виду отсутствие раскаяния и общественную значимость. Я же резонно возражала, что Иван Христофорович давно и повсеместно известен своим милосердием, а потому избранная им мера наказания никак не может оказаться суровее запрошенной прокурором. Не без гордости констатирую, что ваша покорная слуга вновь проявила прозорливость.

Суд в своем приговоре полностью подтвердил как доказанность вины подсудимого, так и квалификацию его действий. Согласился суд и с предложенным обвинителем наказанием, однако лишь в основной его части. Дополнительную же санкцию, в виде лишения права занимать определенные должности, счел излишней.

После оглашения приговора в зале зашумели. И не могу сказать, что одобрительно. Слышались даже отдельные выкрики вроде: «Почему так мягко?», «Пожизненное кощуннику!», «Оскопить — и на лесоповал!» и, прошу прощения, «Каплун в ермолке». Впрочем председательствующий моментально пресек эти стихийные проявления.

Скажу по секрету, что и мне самой подобная реакция зала была отчасти близка. Во всяком случае, понятна. Но порядок есть порядок. Кроме того, по трезвом размышлении, приговор был постановлен совершенно справедливый — законный и обоснованный. В конце концов, цель мирского правосудия отнюдь не месть. Ибо сказал Он: «Мне отмщение и Аз воздам». Главное — вернуть обществу здорового мирянина. И предостеречь от соблазна иных неустойчивых.

Пускай же этот процесс послужит подобным тяготеющим к духовному падению личностям крепким нравственным уроком, аминь».

Наконец Ассура пригласили в кабинет Терехова. Вид у хозяина был несколько смущенный, и нунций моментально сделал вывод, что политическое руководство Славии не вполне одобрило действий майора-хранителя Истинной Веры. В подтверждение его догадки отец Алексий воскликнул:

— Что такое? Кто осмелился? Немедленно снимите с господина Ассура наручники! И оставьте нас наедине.

Вошедший вместе с ним стохер расковал Ассуру руки и удалился.

— Ну что ж вы, — начал Тереков, — молодой человек! Как могли? Зачем вам было впутываться в наши внутригосударственные дела?

— Я действовал строго в рамках полномочий, приданных мне Генералом Скименом, — невозмутимо ответствовал нунций.

— Бросьте! При чем здесь ваши полномочия? Неужели отец наш Скимен уполномочил вас содействовать еретикам и кощунникам? Вы же не станете отрицать, что не далее как сегодня посетили одно из их сборищ?

«Ага! — подумал Ассур. — Про мое содействие побегу Януса диакон решил не упоминать. Боится, видно, выдать своего агента. Тем лучше, значит, не станет вменять это мне в вину». А вслух произнес:

— Повторяю, отец Алексий, я действовал сугубо в рамках своих служебных полномочий. А посещение кощунных сборищ, равно как и любых прочих мероприятий ~ даже тех из них, что кажутся на неосведомленный взгляд сомнительными, — обусловлено характером возложенной на меня миссии. Секретной миссии, — добавил он со значением и дабы отсечь уточняющие вопросы. — И возложена эта секретная миссия самим Генералом-хранителем Истинной Веры отцом Скименом. Каковой, надо полагать, остается и вашим непосредственным начальником.

После столь внушительной тирады диакон скис еще больше.

— Но по крайней мере скажите, зачем вам понадобилось посещать психбольницу? Или это тоже часть секретной миссии?

К этому вопросу нунций подготовился заранее, а потому ответил спокойно, даже с легкой усмешкой:

— Ах, это! Все просто: у нас, на Трамунтане, среди братии, проживает родственник — правда, весьма дальний — некоего Гинзбургова Л. В. Вот он-то и просил меня посетить Льва Витальевича, посмотреть, как он там, не вышел ли из комы. Но, увы! В больнице мне пояснили, что тот совершенно безнадежен. Кстати, можете справиться об этом дельце непосредственно у Генерала, — добавил дознаватель, прекрасно понимая, что майор-хранитель никогда не решится на такой шаг. Тогда пришлось бы пояснять Скимену, как он осмелился арестовать его личного нунция.

— Мне доложили, — сделал еще попытку Алексий, — что вы пристально интересовались фигурой много лет находящегося во всегубернском розыске лидера мятежников против Веры, известного как Дед Кощун. Удалось ли вам установить, кто в действительности скрывается за этим прозвищем или местонахождение сей одиозной личности?

— Увы, — развел руками Ассур, — а если бы удалось, я немедленно сообщил бы о том властям Славии.

— Надеюсь, — протянул майор-хранитель, поправив круглые очки. И неожиданно спросил: — А не хотите ли кофейку?

— Единственное, чего я хочу, это поскорее вернуться к своим делам, — заявил нунций, а про себя подумал: уж не решил ли Тереков его отравить? А что? Он теперь для него очевидно опасен. Небось, сидит и думает, как бы от него избавиться.

— Так скоро вернуться не получится, — с сожалением вздохнул Алексий, — у нас, да и у правоохранительных органов, имеется к вам еще целый ряд вопросов. Возможно, придется организовать очную ставку с неким лицом, которое...

«Неужто решился все ж таки пожертвовать Янусом? — заволновался Ассур. — Тогда мои дела плохи».

Речь Терекова и размышления нунция были прерваны шумной возней, донесшейся из приемной. Вдруг двери резко распахнулись, и в кабинет буквально влетел, тут же брякнувшись на спину, один из стохеров; за ним кубарем вкатился второй желторубашечник. А следом за стохерами вошла целая толпа рослых монахов, облаченных в длиннополые черные рясы. Причем подпоясаны они были железными цепями, заканчивавшимися увесистыми металлическими же «яблоками». Монахи молча двинулись вперед, угрожающе этими «яблоками» поигрывая.

— Что такое?! Кто такие?! — заверещал отец Алексий, вскочив с кресла.

Тут чернорясные расступились, и внутрь величаво вплыла габаритная фигура кардинала Смоленского Власа Бендераса. Он сурово насупил брови и, наставив на побледневшего диакона толстый, увенчанный массивным перстнем палец, пророкотал густым басом:

— Как осмелился ты, несчастный, посягнуть на особу личного нунция их святейшества Генерала-хранителя Скимена?!

— Это дело вне вашей компетенции, по какому праву врываетесь... — взвизгнул было Тереков.

— Молчать! — рявкнул кардинал. — Незаконно лишив свободы господина Ассура, ты тем самым нанес оскорбление вышестоящему Иерарху. А нарушение церковной иерархии как раз в моей, как зампредседателя Губернского Совета ВСМЦ, компетенции.

Бендерас шагнул к дознавателю и, покровительственно обняв за плечи, увлек к дверям. Один из стохеров попытался кинуться за ними, но когда перед его носом угрожающе просвистело железное «яблоко» чернорясного молодца, отпрянул назад.

— Вы ответите за самоуправство! — крикнул им вслед майор-хранитель.

— Еретик! — не остался в долгу кардинал. — Скоро сам за все ответишь.

Уже в салоне черного кардинальского аэролимузина, Бендерас, оборотившись к нунцию, с утробным смехом осведомился:

— А?! Как мы твоего майоришку укоротили? Лихо?

— Лихо, — согласился Ассур, — и благодарю вас, ваше преосвященство, за своевременную помощь.

— Не стоит, — отмахнулся тот. — Я ведь некоторым образом повинен в случившемся: сам же на тебя этого барбоса натравил. А история сия нам лишь на руку сыграет, поверь. Лишний козырь нам. Так что расчетец-то мой оправдался! Помнишь, я давеча тебе говорил, что, начав нервничать, диакон непременно допустит ошибку?

— Вы оказались прозорливы.

— Хо-хо! Но ты, голуба моя, убедился, до чего этот Тереков мерзкий тип? Мерзейший!

— В полной мере согласен, — кивнул нунций.

— Значит, будем валить его вместе?

— Обязательно.

— Эх ты, голуба моя! — обрадовался кардинал. — Куда тебя доставить?

— В «Странноприимную», я там остановился.

— Знаю, знаю, — усмехнулся Бендерас, — но если какие проблемы — сразу ко мне. Вот тебе номер моего наркома. Боюсь, диакон тебя в покое не оставит.

— Так и поступлю, и еще раз спасибо, ваше преосвященство.

— Брось! Одно дело делаем. Ты — по-своему, а я — по-своему.

Ассур решил, что после придумает, как избавиться от тела двуликого Януса, пока же уложил того в постель, укрыл одеялом, повесил на двери номера табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», а сам отправился на встречу со своим старинным и заклятым приятелем Икелом, он же — Озирхотеп. Во всяком случае, нунций надеялся, что встреча предстоит именно с Икелом. Тем более шел уже двенадцатый час ночи, а к могиле Киклопа он должен, согласно указаниям таинственного незнакомца, явиться к часу.

Человек, известный Ассуру под именем Икел, был когда-то его непосредственным командиром по «СМЕРХу» — секретному подразделению, созданному специально для ликвидации расплодившихся химер безумного профессора Браилова. «Икел», имя, конечно, кодовое, что-то там из древнегреческой мифологии. Очевидно, что их командир увлекался античностью, потому-то всякие киклопы и аресы с Янусами стали у них в спецназе обычным делом. Самого же Георгия аль Рашида знали в «СМЕРХе» как Фобетора, что на древнегреческом означало не то «Ужасающий», не то «Устрашающий».

После расформирования «СМЕРХа» Икел пытался подвизаться в политике, но без особенного успеха. Во время их последней встречи — несколько лет тому назад — Ассур обнаружил своего бывшего шефа предводителем запрещенной секты кромешников, которые звали его Озирхотепом. Эти самые кромешники ратовали за возрождение язычества, причем не какого-нибудь, а древнеегипетского, люто ненавидели вселенцев, а заодно стремились к объединению Славии со Срединной империей, видя в том единственно возможный путь к возрождению давно утраченного величия славянской Отчизны. Тогда же, по ходу их последней встречи, Ассур выяснил, что Озирхотеп наладил весьма тесные и дружественные связи с химерами Серого округа — подданными Песьего Царя, то есть с теми самыми тварями (и их прямыми потомками), коих нещадно изничтожал, будучи Икелом. Та встреча с бывшим командиром закончилась отнюдь не на дружественной ноте, точнее сказать — взаимным поединком, который только чудом не завершился смертью одного из них. Однако теперь Ассур вновь искал встречи с Икелом-Озирхоте-пом, поскольку не видел иной возможности выйти на Песьего Царя. Вместе с тем, о каком-либо доверии к кромешному предводителю речи не шло. Иначе говоря, на душевный прием Ассур не рассчитывал, а потому экипировался и снарядился соответственно — до зубов, и даже прихватил парочку кумулятивных мини-гранат.