Ассур перешел на автопилот, расслабленно откинулся на спинку сиденья. Пожалуй, стоит подремать, хотя бы четверть часа. Надо восстановить силы, пока есть такая возможность. Нунций подозревал, что в Фессалии, куда он направлялся, ему будет не до отдыха. Он прикрыл глаза. Но сон не шел. Мысль вновь и вновь перебирала последние события: встреча с предводителем кромешников Озирхотепом; последовавшая за ней бойня в склепе; и, разумеется, давно планируемая, но все равно нежданная аудиенция у Песьего царя — владыки Химерии.

Химеры... Кажется, впервые о них стало известно лет семьдесят — семьдесят пять назад, задолго до его, Ассура, рождения. Времена тогда были смутные, молодые государства, возникшие после Великой войны на руинах Старого Света, уже объединились в лоне Вселенской Церкви, однако Конвенции «Трех «No», наложившей строжайший запрет на любые генетические эксперименты, еще не заключали. Тогда-то и стало известно о секретных опытах некоего московского профессора Браилова Евгения Менделевича.

Конечно, подобные исследования велись и прежде. Особенно в военное время, когда всякие законодательные ограничения были порушены и забыты, а постоянно сменяющие друг друга режимы заботило лишь достижение преимущества над противниками. Так что опыты велись, в том числе на человеческом материале. Более того, именно успешные разработки в этой сфере явились одной из побудительных причин к объединению монотеистических церквей. Тем не менее, до Браилова эксперименты с людьми ограничивались клонированием и евгеникой. Профессор же пошел дальше, применив к подопытным методы трансгенной инженерии. Проще говоря, добавляя в человеческие эмбрионы генетический материал иных животных видов. Причем без каких-либо ограничений, вплоть до ДНК медуз и тараканов. Необходимость подобных экспериментов он обосновывал следующим: раз природа в результате целого ряда катастрофических катаклизмов, предшествовавших Великому переселению народов и Великой войне, стала столь враждебна человеку, значит, необходимо вывести новые его подвиды. Такие, которые были бы приспособлены к обитанию в самых различных средах, в том числе неблагоприятных. Например, под водой или в условиях пустыни.

Проводимые под руководством Браилова опыты оказались не просто успешными — они дали поразительные результаты. Настолько поразительные, что, несмотря на секретность, по городу поползли зловещие слухи. В обществе заговорили, что на смену людям грядет поколение трансгенных монстров, уродливых мутантов всех мастей и форм, каковые только смогло измыслить богатое воображение профессора Браилова. Самого же Браилова стали прозывать не иначе как «доктором Моро» и «безумным вивисектором».

Но тут под давлением Архипастырского престола страны Запада подписали межгосударственное обязательство по биоэтике — пресловутую Конвенцию «Трех «No». Под безусловный запрет попали клонирование и широко применявшееся в довоенный период генетическое проектирование потомства. Собственно говоря, вне закона оказались практически все области генной и биоинженерии. Любые же манипуляции с человеческими генами и вовсе приравняли к кощунству — к попыткам подменить Творца, то есть к государственному преступлению. Над лабораториями «доктора Моро» нависла угроза уничтожения, а самому профессору светил Трибунал.

Евгений Менделевич ареста дожидаться не стал и скрылся в неизвестном направлении. Поговаривали, что в Срединную империю. Что ж, если правда, то там-то безумный вивисектор, без сомнений, нашел самый теплый прием и широкое поле для своих экспериментов. Ведь СрИм не только не думала присоединяться к Конвенции, но, напротив, поставила биоинженерные технологии на поток. Что говорить, когда дед самого Чингис-ильхана Хулагу III — императора Срединной Империи — вышел, так сказать, «из пробирки». В свое время генетики Каракорума, дабы возродить фамилию, имевшую наследственные права на одну пятую часть земной суши, отыскали женщину из династии Юань, основанной, как известно, внуком Чингисхана — Хубилаем, затем взяли генетический материал из гробницы какого-то древнего иранского ильхана, также принадлежавшего к чингизидскому роду — роду Хулагидов, чего-то там из него вырастили и поместили в яйцеклетку юаньской принцессы. Не с первой попытки, но получилось. Так была восстановлена династия Чингизидов, а под геополитическими амбициями Каракорума возникло пускай призрачное, но все же юридическое обоснование.

Однако прежде чем исчезнуть, профессор Браилов сделал «граду и миру» прощальный подарок, выпустив всех своих трансгенных «птенчиков» на волю. Прошло немало лет, прежде чем об этом стало известно. К тому времени браиловские химеры расплодились настолько, что губернским властям Славии пришлось срочно создавать специальное подразделение для их уничтожения — тот самый СМЕРХ, в рядах которого Ассур отслужил три незабываемых года. Кстати, под непосредственным началом Икела, известного теперь как Озирхотеп.

Официально считалось, что по окончании операции «Очистка» химеры были истреблены подчистую. И лишь немногие знали, что недобитые представители их племен нашли укрывище в Сером округе столицы. И, обжившись и размножившись в его пределах, даже сорганизовались в некое подобие собственного государства — Химерии. Да, какие-то слухи среди московских мирян ходили. Но не более. Впрочем, то, что химерийцам до сего времени удавалось держать факт своего существования в секрете, не являлось чем-то особенно удивительным. Сохранению покрова тайны способствовало уже само выбранное ими место обитания. Ведь Серый округ не случайно прозвали в народе Крысятником. Честные миряне в эту часть города предпочитали не соваться. Уже много десятилетий, как Крысятник сделался прибежищем маргинального элемента — не поддающейся исчислению армии бомжей, беглых каторжников и им подобным. Даже органам правопорядка путь туда был заказан. Если, конечно, не считать плановых мероприятий типа «Капкан-3», «Дезинфекция-2», «Санация-5» — редких и малоэффективных. Действительная цель всех этих «санаций» — успокоить обывателей, а заодно создать видимость, что губернское правительство жестко контролирует ситуацию. В реальности Крысятник был предоставлен самому себе и жил по своим законам, сообразуясь с собственными, мало кому ведомыми обычаями и понятиями.

Вот в эту-то малоизученную часть города — в самую сердцевину Мусорного царства — и привел его Озирхотеп на встречу с некоронованным владыкой Химерии. Но сначала они вдосталь попетляли среди бетонных бараков, серые лабиринты которых, освещаемые багровыми всполохами горящих мусоросборников, являли собой инфернальный, почти дантовский пейзаж. Среди отбросов копошились закутанные в бесформенные лохмотья личности и крысы. Последних было больше. Кое-где унылую картину оживляли всхолмия свалок, походящие на дремлющие вулканы-курильщики.

Время от времени Озирхотеп останавливался, внимательно изучал намалеванные на стенах граффити и, удовлетворенно кивнув, следовал дальше. В конце концов они уперлись в тупик, темный и зловонный, точно канализационный колодец.

— Кажется, здесь, — не вполне уверенно пробормотал кромешник и, сложив ладони рупором, шестикратно, с неравными промежутками, пролаял в предрассветное небо.

Через некоторое время раздался ответный лай.

— Все, теперь ждем, — выдохнул Озирхотеп, зябко передернув плечами.

— Как скажешь, — согласился нунций, поводя вокруг фонариком. И на всякий случай уточнил: — А ты ничего не напутал? Вдруг это какая-нибудь местная псина откликнулась? Уж больно лай натуральный.

— Псина и есть, — ответил тот и снова поежился, — а чего ты ждал? Крика, что ли, петушиного или посвиста соловьиного? Ладно, ты это... жди да помалкивай.

Прошло не менее получаса, прежде чем за их спинами раздались мягкие шаги. От окружающей тьмы отделился сгусток мрака, и в образованное фонарным лучом световое пятно шагнул здоровенный пес, черный и лохматый. Верхом на нем, вцепившись ручонками в длинную шерсть загривка, сидело некое маленькое голое существо. В первую секунду Ассуру показалось, что это ребенок лет шести. Но заблуждение длилось недолго. Направив на собачьего наездника фонарь, он обнаружил, что голова у того крысиная, а между ног свисает длинный розовый хвост. Пасюкмен! Нунций едва не сплюнул — он всегда считал это семейство химер самым отвратительным.

— Зацем ти-и присцёл в неуроцьный цяс, кромесцник? — обращаясь к Озирхотепу, спросил пасюкмен противным писклявым голоском. — И кто ето сц тобой?

— Нужда заставила, вот и пришел, — ответил тот, — а со мною... мой друг. Он хочет видеть Владыку, говорит, что по важному и срочному делу.

— А имя у ти-ивоего ди-руга есць?

— Мясник, — ответил за него Ассур, — под таким именем я у вас, кажется, известен.

Пасюкмен зашипел, сверкая на дознавателя блестящими глазками, а его ездовой пес оскалил клыки и утробно взрыкнул.

— Между прочим, — как ни в чем не бывало продолжил нунций, — ваш Песий царь меня еще два года назад приглашал. Только мне в тот раз недосуг было.

— Ми всце ти-ибя заздалис-ць, — угрожающе пропищал мутант. — Цито зь, хоросцо, Мясциник, сцледуй за ми-ной.

Пасюкмен хлестнул пса хвостом, и тот потрусил прочь из подворотни. Ассур поспешил за ними, отметив про себя, что ног у собаки шесть.

— Ладно, Фобетор, — крикнул ему в догон предводитель кромеш-ников, — дальше нам не по пути, бывай! Может, еще когда встретимся.

— Бывай, Икел, — махнул рукой нунций. — И спасибо тебе.

— В расчете, значит, — отозвался тот.

Ассур продолжил экскурс по вонючим закоулкам Крысятника. Где-то через четверть часа череда бараков закончилась, и они очутились на обширном пустыре, густо поросшем черной полынью, крапивой и чертополохом. Пасюкмен вновь хлестнул шестиногого скакуна, и тот резво потрусил в бурьян. Ассуру ничего не оставалось, как последовать за ними. Растения превышали человеческий рост, и, опасаясь потерять своих проводников из виду, нунций прибавил шаг. Но вот наконец заросли расступились, и они вышли на овальную прогалину, окруженную со всех сторон двухметровой стеной все того же бурьяна.

— Сцди сцдесь, — пискнул ему через плечо пасюкмен и растворился в сумерках.

Ассур, чертыхаясь, обобрал с одежды репьи и принялся в нетерпении мерить лужайку шагами. Двадцать шагов туда, двадцать обратно, туда и обратно... Время шло к утру, но затянутое облачной пеленой небо и нечистый туман испарений сгущали мглу, изрядно снижая видимость. «Что это я психую, точно барышня перед первым свиданием? — одернул себя нунций. — Надо собраться». Обнаружив в центре прогалины небольшую кучу сухой травы и какого-то мусора, он, недолго думая, запалил костер и уселся рядом. Глядя на пламя и слушая потрескивание сгорающих веток, он пытался привести мысли в порядок. За последние сутки произошло так много событий, что некогда было поразмыслить, сделать выводы...

Между тем природа вокруг замерла, словно в предчувствии чего-то значительного: прошелестевший было в травяных зарослях ветерок выдохся, едва начавшись, даже кузнечики прекратили свой стрекот; едкая, зевотная тишь опустилась на пустырь.

Неожиданно Ассур почувствовал, что уже не один. Огляделся вокруг и только сейчас заметил, что по всей окружности прогалины в полной неподвижности и зловещем молчании высятся чьи-то темные, плохо различимые фигуры, числом не менее двенадцати. Вот черт, а он даже не услышал, как те подошли! Нет, он определенно теряет форму. Приглядевшись внимательнее к таинственным при-тельцам, нунций по характерным очертаниям догадался, что это себеки — едва ли не опаснейшие среди химер. Будучи помесью человека с крокодилом, себеки не отличались особенным умом, зато были чудовищно сильны, малоуязвимы и абсолютно бесстрашны. Что ж, когда бы они хотели напасть, давно бы уже это сделали. И Ассур продолжил сидеть и смотреть на огонь. Но не прошло и минуты, как тишину нарушил многоголосый собачий вой. Он доносился со всех сторон сразу, казалось, сюда сбежалось все песье население Крысятника.

А в следующий момент вой оборвался так же внезапно, как начался, и нунций заметил появление нового действующего лица: высокая фигура в безразмерном сером балахоне возникла на краю сорняковых зарослей, словно сгустившийся из предутренних сумерек призрак. Влажные клочья тумана шлейфом влеклись за ней следом, выползая из бурьяна; странный это был туман: он казался сотканным из искаженных лиц, текучих силуэтов и непрестанного, зловещего бормотания. Налетевший откуда ни возьмись ветер задул костер и тут же стих. «Вроде со вчерашнего утра ничего не пил», — тряхнул головой нунций, стараясь сбросить наваждение. Разумеется, он сразу понял, кто перед ним, хотя до сего момента ни разу его не встречал — Песий царь, некоронованный властелин Серого округа, повелитель Химерии. Из-под низко надвинутого капюшона на Ассура уставилась пара фосфоресцирующих глаз; лица видно не было — черное пятно вместо лица. Глаза царя мерцали двумя холодными зелеными огоньками. «Точно болотные гнилушки», — подумал дознаватель. Взгляд царя завораживал, цепенил мышцы, ослаблял волю. Странная апатия овладела сознанием нунция. В памяти невольно всплыла загадочная фраза Антеуса Муна о том, что Песий царь «почти отказался от «рацио», сделав главную ставку на «инферно».

Ассур хотел подняться, чтобы поприветствовать властителя химер, но понял, что ноги вдруг перестали его слушаться. Он открыл рот, но слова застряли у него в горле, не родившись. «Вот, поганский царь! — разозлился нунций. — Шутки со мной шутить вздумал? Нашел себе подопытного кролика! Ну, погоди у меня...» Собрав волю в кулак, он принялся форсировать переход в состояние «берсерка». Перед глазами, как всегда, запрыгали серебряные мушки, а мышцы стремительно налились кровью. Скрипнув зубами, Ассур медленно поднялся на ноги и сделал два шага по направлению к Песьему царю. Тот вскинул руку в останавливающем жесте, и сковывающие нунция незримые путы тут же исчезли.

— Довольно! — произнес царь лающим голосом. — Не ярись попусту, я просто хотел тебя проверить, Георгий аль Рашид.

— Ну и каков результат? — тяжело дыша, спросил нунций.

— Ты прошел проверку. И подтвердил то, о чем мне, впрочем, и так было известно.

— Подтвердил что?

— Как давно ты знаешь, что в твоих жилах течет кровь моего народа? — вопросом на вопрос ответил Песий царь.

— Года два, — пожал плечами Ассур, — а откуда...

— Так с чем ты пришел ко мне? — перебил его повелитель химер. — Зачем искал встречи?

— Два года назад ты столь настойчиво меня зазывал, — усмехнулся дознаватель, — что я решил откликнуться на твое приглашение.

— Почему же не откликнулся тогда?

— Честно говоря, тогда я полагал, что ты жаждешь лишь отмщения. За старые обиды. Ну, понимаешь, моя служба в СМЕРХе и...

— Что же изменилось с тех пор? — вновь прервал его он.

— Поразмыслив на досуге, я понял, что ошибался. Зачем-то я тебе нужен, чем-то интересен. Я прав?

— Возможно, — кивнул Песий царь. — И теперь ты решил выяснить причину моего интереса?

— Не только. У меня тоже есть к тебе дело. Так что я рассчитываю на... взаимовыгодные отношения.

— Посмотрим, — задумчиво протянул Песий царь. — Посмотрим... Ну, кто начнет?

— Давай по старшинству. Ведь ты первым стал искать встречи.

— Хорошо, — легко согласился царь. — Но разговор будет долгим, поэтому садись и располагайся поудобнее.

— Прямо здесь?

Повелитель химер издал лающий смешок:

— Это место ничем не хуже прочих. Или ты ожидал, что я приглашу тебя в тронный зал? Увы, дворцом я пока не обзавелся, не обессудь.

— Да ладно, — махнул рукой дознаватель, — здесь так здесь. Я не привередлив.

— Вот и славно.

Когда нунций снова уселся рядом с угасшим костром, Песий царь подошел поближе и тоже опустился на землю. Глаза его больше не светились, подобно болотным гнилушкам, но лица все равно было не разглядеть; казалось, что под низко опущенным капюшоном нет ничего, кроме чернильного сгустка тьмы.

— Я действительно давно хотел переговорить с тобой, Георгий... — помолчав, начал он. — Или теперь тебя зовут иначе?

— Теперь я Ассур.

— Символично, — хмыкнул мутант. — Вполне во вкусе твоих теперешних хозяев.

— У меня нет хозяев. И никогда не было. Я — сам по себе.

— Вот как? Думается, генерал Скимен придерживается на сей счет иного мнения.

— Это его дело.

— Ну-ну. Впрочем, об этом позже. Так вот, Ассур, для тебя, конечно, не секрет, что мы, химеры, просто в силу генетических особенностей, несколько ближе к природе, нежели человеческая раса. Возможно, поэтому большая часть представителей моего народа не может соперничать с сапиенсами в части, скажем, аналитических способностей. Зато интуитивные области мышления у многих из нас развиты гораздо сильнее, чем у обычных людей. В этом наше преимущество. И мы обязаны его максимально использовать. К чему я это говорю? Дело в том, что побудительные мотивы моего желания встретиться с гобой лежат по большей части именно в тех пограничных, сумеречных областях сознания. То есть это скорее предвидение, нежели результат логических умозаключений... Но, повторяю, это не умаляет их значимости. Для меня. Скорее, наоборот. Я привык доверять своей интуиции. А ты?

— До известной степени.

— Лукавишь, Ассур. Впрочем, ты же полукровка... Да, полукровка, и может быть, в этом вся суть. Не знаю, новость ли это для тебя, но ты, Ассур, единственный в своем роде. Да, да! Химеры и люди — два разных биологических вида, а межвидовое скрещивание, как известно, не может дать потомства. Ты — исключение. И по моим сведениям, единственное. В тебе счастливо сочетаются преимущества обоих видов разумных существ, населяющих эту планету... Что тебе известно о предсказании Ванга Булгарского?

— Которое про Последние времена?

— Именно.

— Ничего конкретного, — покачал головой нунций. — Никогда не интересовался апокалипсической литературой.

— Зря. Но об этом тоже потом. Короче говоря, просто прими на веру, что они действительно близятся. Я разумею Последние времена. Если угодно, можешь рассматривать грядущие события как некий кульминационный или переломный момент цивилизационного развития человечества. Более того, у меня есть особые основания полагать, что твоя роль в этих событиях может быть ключевой.

— Моя роль? — удивился дознаватель. — Я, конечно, кое-что значу в этом мире, но... с чего ты взял?

— Это тебе тоже придется принять на веру.

— Доверчивость не входит в число моих достоинств, — ворчливо заметил нунций. — И что вообще за Последние времена? Что ты понимаешь под этим термином? Апокалипсис? Конец света?

— Конец света? Пожалуй. Это будет концом для одного из двух видов разумных существ. А для которого из них — для нас или для человеков — зависит в том числе и от тебя, Ассур. Разумеется, я надеюсь, что Последние времена станут концом господства человеческой расы. И готов все сделать для этого. Старый мир должен рухнуть, и на смену прежним, одряхлевшим хозяевам придем мы, химеры. Новое человечество!

— Эвон как, — протянул Ассур.

— Да, так. И никак иначе. Чему ты, собственно, удивляешься? Так уже бывало в истории. И не раз. Так было всегда: один биологический вид вытеснялся другим, более совершенным. Кроманьонцы пришли на смену неандертальцам. А теперь подошел наш черед. Пришло время нам занять место на вершине цивилизационной пирамиды. Это естественно, это правильно. Это справедливо. Целесообразно, наконец! Кто как не мы, химеры, наилучшим образом приспособлены к условиям современного мира? Мой народ способен освоить любые, самые агрессивные среды обитания. Так будет. Так должно быть!

Песий царь резко взмахнул рукавами, обнажив четырехпалые, покрытые чешуйчатой кожей кисти. Точно гигантские птичьи лапы.

— Ну так вот, — продолжил он, приняв прежнюю неподвижную позу, — совершенно понятно, что столь революционный скачок развития не может быть безболезненным. Люди не уступят своего места без боя. Следовательно, нас ждет борьба, нешуточная борьба. Мы, конечно, к ней готовимся. Уже давно. Однако приходится признать, что наш воинский опыт не может сравниться с человеческим. Ведь люди на протяжении всей своей истории — тысячи и тысячи лет — только и делают, что совершенствуются в науке убивать. Ты наполовину человек и, насколько мне известно, неплохо постиг эту науку, имеешь богатый боевой опыт. А главное, ты прирожденный победитель. Короче говоря, такого джокера, как ты, лучше держать в своей колоде.

— Это что, предложение к сотрудничеству? — поднял брови нунций.

— Ты все правильно понял, — кивнул предводитель химер. — Я предлагаю тебе встать под мои знамена. Но не простым наемником, а, так сказать, генералом. Даже фельдмаршалом. Ты будешь вторым, после меня, Ассур!

— И это после всех моих подвигов в СМЕРХе?

— Пустое, — качнул головой мутант. — Ты же не знал тогда, что сам наполовину химера. И потом, смерховцев в те годы мы тоже немало положили.

— Это правда, — согласился Ассур. — Но... зачем мне все это? И какой мне в том резон? Объясни.

— Только не говори, что не честолюбив и вполне доволен своим нынешним положением. Разве о такой доле ты мечтал? Доле наемной ищейки? Твое призвание — повелевать и командовать, а не исполнять чужие приказы.

— А как же быть с твоими приказами? Их-то мне исполнять придется.

Два мертвенно-зеленых огонька вспыхнули под капюшоном. Но тут же погасли снова.

— Возможно, я даже сделаю тебя своим преемником, — медленно произнес Песий царь. — В будущем. Но суть не в том. Будучи наполовину химерой...

— Если быть точным, — прервал его нунций, — то меньше чем наполовину. Полухимерой был мой отец. Так что человеческого во мне все ж таки больше.

— Как бы ни было, ты унаследовал от отца целый рад способностей, которые и не снились обычным людям. Но многими ли из них ты владеешь? Так, самой малостью. И теми — на самом примитивном уровне. А я — и только я — в состоянии пробудить все твои таланты. Примкнув ко мне, ты превратишься в сверхчеловека!

— Честно говоря, мне уже делали такое предложение.

— Кто же?

— Антеус Мун.

— Хм... Да, Антеус мог. И как ты ему ответил?

— Взорвал его вместе с Пирамидой.

— Ну конечно, — кивнул Песий царь, — два года назад. Я так и полагал, что тот взрыв твоих рук дело. Самим вселенцам никогда бы не справиться с Антеусом... Но Мун был, насколько мне известно, твоим личным врагом. И ко всему еще — опасным безумцем. А мне с тобой делить нечего. Что скажешь?

— Скажу, что предложение интересное... Но прежде чем ответить на него, я хотел бы прояснить рад моментов.

— Спрашивай.

— Я знаю, что за выходцами из Преисподней стоишь ты. Но кто дирижирует небесными засланцами, всеми этими фальшивыми серафимами-херувимами и прочими ангелами?

— Это и для меня загадка, — помолчав, ответил Песий царь.

«Ага, — мысленно усмехнулся Ассур, — значит, с первым предположением я попал в десятку!»

— А кто они такие? Тоже химеры? — продолжил он расспросы.

— Разумеется. Не люди же. Вот только они не принадлежат ни к одному из наших семейств.

— Понятно... Точнее, ничего не понятно. Ну а сам ты, что за игру ты ведешь? К чему эти нелепые договоры о продаже душ? Соблазнение и запугивание клириков по всему ЕС? Неужто ты решил примерить на себя роль Сатаны?

— С какой стати мне посвящать тебя в мои планы? — удивился владыка химер. — Сначала определись, на чьей ты стороне, а после уже спрашивай.

— Ну... взамен я готов сообщить тебе о ближайших планах противника.

— Какого противника?

— Того, кто дирижирует этими... «божьими» засланцами. Назовем его для удобства «Кукловодом».

— Ты же сказал, что не знаешь, кто стоит за «ангелами».

— Так и есть, — кивнул Ассур. Делиться с владыкой Химерии возникшими у него в последнее время подозрениями он не собирался. — Однако кое-какие планы их Кукловода стали мне известны. Волей случая. И, поверь, эти планы не сулят твоим подданным ничего хорошего.

— А вдруг я и без тебя о них знаю? И так ли важна эта информация?

— Полагаю, ситуация сейчас обратная: Кукловод знает о твоих планах, а ты о его — нет. Касательно же важности... Могу только сказать, что речь идет о вооруженной засаде.

— Это серьезно, — согласился царь. — Ну хорошо, пожалуй, я введу тебя в курс происходящего. Ты уже догадался о намерениях Кукловода?

— Честно говоря, могу лишь гадать о них.

Песий царь издал довольный смешок, более напоминающий тявканье.

— Я раскусил намерения Кукловода уже давно, считай, сразу. Знать бы еще, кто он такой... Ну вот, совершенно очевидно, что тот, кто стоит за «ангельским» нашествием, вознамерился ни много ни мало как лишить вселенцев власти.

— Ого! — изумился нунций. — Смелое предположение. С чего ты это взял?

— Но это же элементарно, Ассур! Если ваш Господь, как в ветхозаветные времена, решит общаться с людьми напрямую, через своих посланников, такая посредническая организация, как Вселенская церковь сделается ненужной. Посуди сам, кого станут слушаться миряне — местного епископа или, скажем, снизошедшего к ним архангела, а то и шестикрылого серафа, чьими устами глаголет сам Бог? Вот то-то! И дело тут за малым: убедить всех, и прежде всего Архипастырский престол, что все эти «засланцы» не фальшивка, а настоящие, всамделишные «силы небесные». Убедить, уверить или принудить уверовать. И как только ВСМЦ в лице Архипастыря официально признает ангельскую природу «засланцев», для вселенцев все будет кончено.

— Но зачем это Кукловоду?

— Как зачем! — возмутился Песий царь. — Я тебе прямо удивляюсь. Предположим, Пий-Нестор бен Хаттаб Второй издает энциклику, дескать, засланцы — подлинные вестники Господа и действуют от Его имени, что это будет означать?

— Что Кукловод — подлинный их хозяин — автоматически становится Богом! — пораженно воскликнул Ассур.

— Ну наконец-то! Да, ровно это и произойдет: через легализованных «ангелов» он сможет диктовать свою волю всем монотеистам, всему западному миру. Вот тогда-то настанет эпоха подлинной, я бы сказал, дистиллированной теократии. Наш Кукловод стремится в демиурги, на меньшее он не согласен. Мне, конечно, этого совсем не хочется — нам, химерам, и при вселенцах несладко живется, а если, понимаешь, сам Господь Бог на нас насядет... Хо-хо! — невесело рассмеялся владыка. — И вот, догадавшись обо всем об этом, я понял: необходимо срочно действовать. Открыто помешать замыслам Кукловода я не мог — силенок маловато. Его ресурсы, судя по всему, поболее моих — с размахом действует. И тогда я решил: коли я не могу поломать его планы, значит, следует обернуть их себе на пользу. Спросишь, как?

— Спрошу, — ответил нунций, хотя в общих чертах ответ ему был ясен.

— Очень просто. Посредством чинов ангельских, по замыслу Кукловода, управление тварным миром перейдет к нему — новоиспеченному «господу». Но в мире, где реально существует Бог, должен существовать и его антипод — дьявол, сатана, как говорится, «с присными ему силами». Sine diabolo nullus Deus — без дьявола Бог — никто, как говаривал покойный епископ Сапролегний. Так что в одном ты был прав — я действительно решил примерить на себя шкуру Люцифера. Помимо прочего, это неплохая возможность для моего народа занять в обществе практически легальное и вполне достойное положение.

— Ловко придумано, — согласился Ассур. — Но у меня еще один вопрос...

— Ну нет! — поднял четырехпалую лапу Песий царь. — Настал твой черед. Что ты там хотел рассказать про засаду?

— Засада вас ждет в Столпах Схизмы. Засланцам стало известно, что у вас там намечается какой-то не то совет, не то слет.

— Дьявол меня забери! Но откуда, от кого?!

— От Алимпты.

— Быть того не может! Знаю, ее пытали, но она бы и под пытками...

— Она ничего не сказала под пытками. Эта информация была считана с помощью Сосальщика.

— Ах, вот в чем дело, — с явным облегчением выдохнул мутант, — скачали прямо из мозга. Тогда понятно, почему это осталось тайной даже для нее самой.

— Кстати, где она сейчас? — как бы между прочим поинтересовался дознаватель.

— В Фессалии, где и все, — рассеянно ответил царь. — Значит, Кукловод знает о месте и времени Высшего слета. Что ж, это весьма ценная информация... Хотя, рано или поздно, нам все равно пришлось бы схлестнуться с его «ангелочками». К этому все идет. Но лучше все-таки позже. Пока силы слишком неравны... Да, Слет определенно придется отменить.

— А как она, оправилась?

— Кто? — не понял владыка, погруженный в собственные мысли.

— Алимпта.

— Да что ей будет, — отмахнулся мутант, продолжая думать о своем, — и не из таких передряг живой выходила. Она ж из семейства химер-трансформеров. Оборотень, если по-простому.

— Во времена СМЕРХа мы о таких и не слыхивали, — поднял брови нунций.

— А в те времена таких и не существовало. Мы же постоянно мутируем, приспосабливаемся. Да я слегка помогаю: направляю мутационные процессы в нужную сторону. Иначе откуда бы взяться всем этим инфернальным персонажам?

— Понимаю, — кивнул дознаватель. — Я нечто подобное и предполагал. Твои демоны преисподней хороши, ничего не скажешь. И на воображение несчастных клириков действуют безотказно.

— Оценил? Хе-хе! Это ты еще не видел всего моего бестиария!

— Могу себе представить.

— Не можешь. Поверь мне, Ассур, не можешь... Да, некоторые из них вышли весьма неплохо. Плохо то, что у Кукловода трансформеры, очевидно, тоже имеются. И покруче моих. Вот только для их создания он использует совсем другие приемы. Мои «черти» — результат ускоренной мутации имеющихся особей. А мутация, даже ускоренная, — инструмент эволюции. Кукловод же действует по методу Создателя, демиурга. Мне кажется, он лепит их, как и прочих своих «ангелов», напрямую из биомассы, то есть создает уже готовых, взрослых особей из генетического сырца. Его слуги — насквозь искусственные создания. Так поступал в свое время Антеус Мун... Но он мертв. И я полагал, что секреты свои он унес с собой в могилу.

— А между прочим, где находятся эти Столпы Схизмы? — продолжал выспрашивать Ассур, пользуясь ситуацией.

Два злых зеленых огонька сверкнули из-под капюшона царя.

— Не много ли вопросов, Ассур? Любопытство кошку сгубило. Лучше ответь: определился ты наконец? Идешь под мою руку?

— Спасибо за лестное предложение, — заявил нунций, вставая и отряхиваясь, — ноя лучше останусь сам по себе. Уж больно когтистая у тебя рука, царь. Не взыщи.

— А вот и взыщу, — прорычал владыка, тоже поднимаясь. — Неужто ты всерьез рассчитывал, что я так просто отпущу тебя? Сделать такой подарок моим недругам? Ну нет!

Он махнул левым рукавом, и стоящие в оцеплении себеки разом шагнули вперед.

— Конечно, не рассчитывал, — со вздохом ответил Ассур, — а потому предпринял кое-какие превентивные меры. — И громко добавил: — Воздушная посадка!

— Что-что? — настороженно переспросил Песий царь, подавшись вперед. — А ну, берите его! Живо!

Всхрюкивая и неуклюже переваливаясь на мощных кривых ногах, себеки устремились к нунцию. Но сверху, взметнув целое облако пыли, мусора и сухой травы, уже опустился его верный аэроморф и завис в метре над землей. Легко подтянувшись на руках, Ассур вскочил в кабину и помахал рукой:

— Прощай, царь!

— До встречи, Ассур, до встречи! — хрипло пролаял тот с угрозой в голосе.

Вихревой поток сдул с головы царя капюшон, и взору дознавателя на миг явилась бугристая, покрытая глянцево-черной кожей песья морда с оскаленной безгубой пастью. Между желтых зубов пузырилась пена, лишенные век глаза бешено вращались в орбитах.

«Тоже мне, новое человечество», — проворчал Ассур, включая реактивную тягу.

— Они проснулись! Вы меня понимаете? Верите мне?! Они вновь проснулись!!! — Шепот Тимура Айдаровича был исполнен восторженного ужаса. Именно так — восторга и ужаса одновременно. Совершенно неподдельных. Хотя, может быть, и подогретых самую малость огненной зиванией.

С этим невзрачным на вид человечком Ассур столкнулся почти случайно. Вечер застал его в пригороде Лариссы, в крошечной таверне под названием «Трапеза Фиеста», коротающим время в ожидании заказа за бокалом сладкой коммандарии. Ассур полагал, что вполне заслужил кратковременный отдых после до предела насыщенного беспокойством и волнениями суматошного дня и потому без особых угрызений совести имеет право наслаждаться одиночеством, вином и бесконечными переливами сиртаки, доносящимися в распахнутые окна полутемного зала откуда-то со стороны набережной Пенея.

Ему как раз принесли долгожданную баранину, когда в таверну вошел низкорослый господин с некрасивым, но чем-то неуловимо располагающим к себе лицом. Ассур по рассеянности сказал хозяину «спасибо», и хотя тут же поправился и произнес более уместное «эф-харисто», но было уже поздно — посетитель немедленно признал в нем соотечественника и с видимым удовольствием поздоровался. Ассуру ничего не оставалось, как ответить тем же и, не без внутренней досады (как впоследствии оказалось — совершенно напрасной), пригласить коротышку за свой столик.

Они обменялись рукопожатием и познакомились. Сотрапезника Ассура звали Тимур Айдарович (фамилия не называлась), был он служащим энергетической компании и в Грецию, куда попал впервые, прибыл по делам фирмы, но с женой.

Поначалу разговор, как водится, вертелся вокруг погоды-природы, местных красот и достопримечательностей.

— А как вы находите Средиземное море? — поинтересовался Тимур Айдарович. — Я почему спрашиваю: мне доводилось бывать на Черном и Азовском — Меотийском болоте, как называли его древние, на Балтике... Бывал и на Каспийском — все по работе. И даже на бывшем Арале, ныне, к сожалению, вовсе усохшем. А вот на Средиземном — первый раз.

— Каждое море замечательно по-своему... — глубокомысленно изрек Ассур, — хотя замечу, что Черное, например, сильнее... гм... морем, что ли, пахнет. Знаете, только подъезжаешь к побережью, еще и моря-то самого не видно, а уж запах чувствуешь: насыщенный такой, йодистый. Может, все дело в водорослях?

— Да, да! Вы правы. А я еще вот чего приметил: цветущих растений — прежде всего кустарников — здесь изобилие; даже разделительные полосы на дорогах ими оформлены. А цвета какие яркие — глаз режет! Правда, исключительно культурные насаждения. М-да... а вот аромата от них особенного не исходит. Обращали внимание? Нюхаешь, нюхаешь... — Тимур Айдарович для наглядности повертел головой и, поднеся кончики пальцев к ноздрям, втянул в себя воздух.

И неожиданно сменил тему: — Кстати, раз вы эллин со стажем, не посоветуете, что мне заказать из традиционной кухни?

— Сефталию пробовали?

— А что это за блюдо?

— Рубленое тушеное мясо, приготовленное в свином желудке. Если не пробовали — очень рекомендую.

— Свинину — увы! — не ем.

— Что ж... тогда, пожалуй, котлеты-кефтедес. Они из козлятины делаются. Тут их жарят на открытом огне в оливковом масле с кориандром, тмином, еще какими-то местными травами... А на гарнир — рис, приготовленный с шафраном. У здешнего хозяина кефтедес весьма неплохи. Весьма!

Пока новый знакомый делал заказ, Ассур решил задать вопрос, действительно его интересующий. Свой ужин он закончил, и потому от ответа на этот вопрос зависело, стоит ли ему еще задерживаться или можно уже откланяться.

— Вы, Тимур Айдарович, в каком отеле отдыхаете, не в «Золотом осле»?

— Да, там, — кивнул тот. — А как догадались?

— Так это ближайший... Позвольте еще поинтересоваться: номер ваш на каком этаже?

— На пятом, — пожал он плечами. — А какая разница?

Ассур внутренне подобрался: второе совпадение подряд — весьма неплохо. Уже можно говорить об удаче. Значит — и дальше повезет. Если, конечно, не теряться, а резко брать эту капризную дамочку — удачу — за задницу.

— Да! — спохватился Ассур. — Под кефтедес водочки, замечу, неплохо. Или тоже не употребляете?

— Почему же? Употребляю.

— Нет, я просто подумал, раз свинины не признаете...

— Ну, всему свой предел разумный быть должен.

— Очень правильное замечание! — горячо согласился Ассур. — Очень! Тогда я закажу бутылочку зивании.

— Зачем же вы? Я сам.

— Нет-нет! Я предложил, мне и...

— Ну вот еще новость!

— Тимур Айдарович!

— Даже слушать не желаю!

— Тимур Айдарович!

— Ну, раз вы так вопрос ставите... а «зиванию» эту из винограда, что ли, гонят?

— Ага. Вроде грузинской чачи или болгарской ракии.

— Ракии? Нет, ракию, ту — из слив.

— Из винограда тоже... А, понимаю!.. Вы к тому, что, мол, первая капля вина губит человека?

— Ну что вы, вовсе не к тому! — успокоил его Тимур Айдарович. — Это, знаете ли, пустяки! Совершеннейшие пустяки! Если Пророк был хлипок здоровьем, так — что же? — и всем остальным прочим... гхм!.. Короче говоря, я в данном случае полностью полагаюсь на поучительный пример древних арабов. Вот и все.

— Это как это? — заинтересовался Ассур.

— Ну... если верить некоторым историкам, прежние последователи Магомета опускали в кувшин с вином палец и просто стряхивали эту самую пресловутую первую каплю.

— Ага, понятно! Ну что ж... остроумно, весьма остроумно, — с готовностью согласился Ассур. — Теперь вспоминаю: кажется, я где-то о подобном читал... или слышал...

— Конечно, читали. И слышали. Очень распространенная и, главное, безопасная практика! — поспешил заверить его собеседник. — Никакого греха, сплошное благолепие! Будьте уверены.

После третьей рюмки, когда разговор неизбежно приобрел более доверительный характер, нунций рискнул продолжить свои расспросы.

— А что, россиян в отеле много?

— Гм... пяток-другой, думаю, наберется.

— Небось, скучный все народец?

— Отчего же? Разный... Порой весьма колоритные типы встречаются.

— О, даже так? Тогда, может, поделитесь какой-нибудь любопытственной историйкой.

— Гм... однако странно, что вы интересуетесь.

— Готов объяснить свой интерес. Дело в том, что я журналист. Корреспондент... корреспондент этой... «Душеполезной беседы». Да, да! И вот не далее как сегодня мне позвонил главный редактор и попросил срочно выслать очерк из жизни, так сказать, отдыхающих. Зачем такая спешка и почему именно эта тематика — не знаю. Редакционная политика, знаете... — Ассур неопределенно покрутил вилкой.

— Как это, должно быть, интересно! Значит, вы здесь в творческой командировке? То-то я смотрю, у вас эдакая особенная... острота, что ли, во взгляде присутствует. И на подробностях фиксация. Не спорьте, не надо — я ведь вас еще днем приметил. Когда вы с обслугой в нашем отеле беседовали... А знаете, у меня есть для вас нечто.

— Так, так! — подбодрил Ассур собеседника. — Я само внимание.

— И даже более чем нечто. Совершенно потрясающий случай. Только я не знаю... то есть немного опасаюсь... не выйдет ли мне предание гласности, а тем более опубликование... как-нибудь того... боком. Случай, повторяю, дичайший.

— Давайте договоримся: вы сейчас поделитесь, а если у меня возникнут хоть малейшие сомнения в этом плане — все останется между нами. Я порядочный человек, уверяю вас. Не папарацци какой-нибудь. В конце концов, отель, имена, время действия — все это можно изменить.

— Что же... на таких условиях... по рукам! Тем более меня самого буквально распирает.

Тимур Айдарович выпил еще рюмочку зивании и начал так:

— Я, знаете ли, с детства бредил этой самой Фессалией... Можете поверить? Натурально, бредил! Очень уж привлекало меня все чудесное и необычное. И вообще-то я человек по натуре беспокойный и даже неумеренно жадный до всего редкостного и удивительного. Жена говорит... Впрочем, неважно... Ну, то, что Фессалия — главное средоточие колдовства, родина магического искусства и утонченного разврата, думаю, известно всем и каждому. Не случайно именно древним фессалийцам принадлежало первенство в наиболее почтенном религиозно-политическом объединении тогдашних греков — Дельфийской амфиктрионии, именно они руководили проведением Пи-фийских празднеств... Помните, как у поэта: «На фессалийской земле растут смертоносные травы, ведомы скалам ее замогильные таинства магов и заклинания их...» Где еще, как не на этой земле, издревле существовало более всего оракулов и прорицалищ некромантов, и где же еще, как не здесь, если верить Флавию Филострату, знаменитый тауматург и гоэт Аполлоний Тианский схлестнулся с любострастной эмпузой?.. А что говорить о местной «красе гемонид» ведьме Эрихто, воспетой вслед за Аннеем столькими стихотворцами! Впрочем, я повторяю очевидные вещи... В самом деле, сложно ведь представить себе человека, не читавшего «Фарсалию» Лукана, не открывавшего Апулея, не бравшего в руки богохульного Лукиана из Самосаты или не заглядывавшего хотя бы в гетевского «Фауста»!

— Апулея? — встрепенулся Ассур, услыхав знакомое имя. — В самом деле... немыслимо!

— Вот и я о том... М-да... Кстати, вы знаете, что и сам рапсод Фессалии и ее «вещих жен» — я разумею не себя, а как раз Апулея — слыл за колдуна-гоэта и подозревался во вредоносном ведовстве? Даже попал под суд за то, что якобы опутал некую пожилую и богатую вдовицу Эмилию Пудентиллу сетями злокозненной волшбы, принудил к браку, а после завладел немалым ее наследством... Думаю, и неудивительно... Но это я так, к слову... М-да... Ну так вот, продолжаю. Как сказано, от Фессалии я был без ума... Я часто представлял себе эту обширную лесистую равнину, будто диковинную изумрудную чашу, обрамленную со всех сторон горными отрогами Эпира и Беотии, расцвеченную голубыми прожилками многочисленных рек, что стекают с высот Пинда и, слившись в единый поток в русле Пенея, стремятся на восток, все дальше, дальше и дальше... прямиком к бирюзовым водам Эгейского моря... Й-эх!.. Очень даже живо представлял. А вот съездить и самолично посмотреть никак решиться не мог. Разочароваться опасался... Признаться, поначалу я и оказался несколько разочарован. Если честно, даже очень разочарован... Знаете, «Светлый Олимп» гомеровских поэм на поверку оказался вовсе не таким уж и светлым — сами небось видели, «многохолмная» вершина его давно лишилась снега и уже не сверкает на солнце, как прежде, в допотопные времена, ослепительным блеском. А Пелион с Оссой, высотой которых, по словам Геродота, был столь поражен Ксеркс, и вовсе — незначительные полуторатысячники. Пеней... у нас ручьи шире и многоводнее... Да и весь этот клочок земли, даже собственным возникновением своим обязанный будто бы грандиозным и разрушительным катаклизмам первой титаномахии, отнюдь не походит ныне на легендарное поле битвы сторуких гекатонхейров с мощными порождениями Урана. Мелковат, что ли... Короче, не впечатлился я вначале. Но, как оказалось, напрасно! Да, напрасно. Чудеса-то никуда не подевались! Есть, есть еще девы в здешних селениях, чья «поступь семена пепелит на полях плодородных»!

— Что вы говорите? Какое облегчение... Однако вы, кажется, хотели что-то рассказать о своих соседях по отелю? — немного нетерпеливо напомнил Ассур, подливая собеседнику зивании.

— К этому и подбираюсь, — заверил Тимур Айдарович. — А вот и мои котлетки с рисом! Выглядят неплохо... Как, говорите, они называются? Кефтедес? Так, под кефтедес не грех и выпить малость! Эге, да у нас с вами и бутылка почти пуста...

— Как можно! Я две заказал, — успокоил его Ассур. — Вы рассказывайте, рассказывайте!

— А, это вы правильно... Опытного человека — его ни с кем не спутаешь! Но — продолжу. Так вот: я с моей Геляночкой здесь около недели уже обретаюсь, так что завтра — назад в Элисту. Ну да я это говорил, кажется... Когда мы только въехали, в соседнем с нами номере жил один русский парень. Знаете, с такой характерной внешностью: крепыш, загривок вот эдакий... голова бритая и вся в шрамах. Короче, чистый зверопотам. Да, еще на левом плече наколка — «ИРОК». Что с вами? Поперхнулись? По спине постучать?

— Кх! ничего, ничего... кхе! кхо! Просто не в то горло попало. Продолжайте!

— Ага. Я и говорю... общения, понятно, между нами никакого не происходило. Только на второй день нашего приезда — мы как раз из кипрского Пафоса, с экскурсии вернулись... Не все же делами-то заниматься, надо и передохнуть когда... Кстати, вы сами бывали в Пафосе? По-моему, очень миленький городок, не правда ли? Там еще колонна есть, к которой святого Павла — ну, апостола вашего — привязывали, знаете об этом? А? Видели ее?

— Далась вам эта колонна! Вы лучше дальше рассказывайте...

— Нет, ну все-таки... самого апостола Павла! Привязывали — и плетьми, плетьми! Разве не впечатляет? Струн душевных не трогает?

— По-моему, обыкновенный обломок... торчит себе из земли. Ничего в нем особливо сакрального, даже напротив: напоминает облизанный временем и ветрами фаллос. Так, значит, вы вернулись с Кипра — и что?

— Хе-хе! Фаллос! Хе-хе-хе! Облизанный! Вы прям поэт. Я же говорю: журналиста, его сразу видно. М-да... ага, вернулись из Пафоса, устали и поэтому почти сразу после ужина завалились спать. Только часов около двенадцати по местному времени — стук в дверь. И настойчивый такой. Пришлось вставать; открываю — стоит этот наш сосед, ну, зверопотам который, с ноги на ногу переминается. Я ему: «Чем обязан?» А он: «Извиняюсь, говорит, вы ведь русский?» Да уж, отвечаю, не грек. Он крякнул и опять мнется. Вижу, смущен человек. Чем могу помочь, спрашиваю его снова. Ну, он вздохнул и заявляет, не хочу ли я, дескать, выпить с ним, причем у него в номере. Я прямо опешил. Извините, говорю, не хочу. Только он уходить и не думает, напротив даже, ломится через порог, берет меня вот эдак за плечо и доверительно гундит в самое ухо: «Да ладно, братан, посидим часок, пузырек раздавим...» Тут уж я немного занервничал. «Какой же я вам, говорю, братан, когда в папы гожусь? И потом, вы знаете который теперь час?..» Думаете, срезал? Как бы не так! Брателло этот только тоном выше взял: «Ну чё те, западло с соотечественником чуток по-трендеть? Раз прошу, значит, дело у меня до тебя!» Чувствую — не отвяжется, да тут еще супруга проснулась: «Тима! Кто там пришел?» Ладно, говорю, пойдемте в ваш номер, там объясните, что за дело, только пить с вами я все одно не стану. Он обрадовался, как ребенок, я же успокоил жену, сказал, что скоро вернусь, ну и пошел к этому питекантропу. К тому же, если откровенно, он меня слегка заинтриговал, а я упоминал, что от природы чрезвычайно любознателен... жена говорит — любопытный, как крыса, хе-хе-хе! Она всегда, знаете ли, эдакое ласковое прозвище найдет...

— Так вот, — после небольшой паузы, посвященной пережевыванию пищи, продолжил Тимур Айдарович, — заходим в соседний номер, присели. Осматриваюсь — батюшки! — в номере икон — точно в церкви! И на двери, и над кроватью, и на тумбочке. В сувенирных лавках здесь этого добра много. Только, думаю, зачем ему столько? Понятно, если человек ценитель, но эти-то доски с наклейками — барахло, новодел. Да и какой из него, микроцефала, ценитель? С одной стороны, это подогрело мой интерес. А с другой, заронило зерно сомнения в его... психической адекватности. (Я, знаете, полагаю, что чрезмерная религиозность свидетельствует либо об известной умственной ограниченности, либо о болезненной экзальтированности натуры. Но это так — реплика в сторону, не для печати, упаси боже!) А еще, смотрю, на столике у него рядом с полной уже одна пустая бутылка водки стоит. Тьфу ты, думаю, как я сразу не разглядел, что он датый? Хотя, конечно, у таких хряков алкоголь пока по всей комплекции разойдется... Присмотрелся я тогда к нему повнимательней и вижу — явно не в себе человек: бледный, потный (а кондиционер-то — на полную мощность!), губы трясутся. Но только все это не с перепою, нет — от страха! Да, да, сосед мой очевидно пребывал в состоянии, что называется, панического ужаса. Тут уж я окончательно заинтриговался. «Ну, что за вопрос ко мне?» — спрашиваю. А он знай заладил свое: «давай выпьем», «давай хлопнем», «вмажем», «клюкнем», «крякнем», «вздрогнем», «сгорбимся»... короче, все около да вокруг, а к сути дела приступать не спешит. Тогда я поднимаюсь — и к выходу; он меня за рукав цап, и чуть не со слезами: «Пить не хочешь, хоть так посиди». — «Чего сидеть-то, — спрашиваю, — когда ночь на дворе — я спать хочу». Ну, он повздыхал, покряхтел еще и говорит, что ее-то, дескать, и боится. «Кого ее?» — удивляюсь. «А вот ночи этой самой», — отвечает. Я — как так? Он — да, уж вот так... и поэтому ему беспременно компания нужна. До самого утра. Посиди, говорит, со мной; не хочешь пить — не пей, просто сиди, телевизор смотри. Только не спи. Каково?

Задав сей риторический вопрос, Тимур Айдарович промочил горло глотком зивании, с удовлетворением крякнул, подождал, покуда Ассур вновь наполнит поместительные рюмки, кивнул с благодарностью и принялся рассказывать дальше:

— Тут я подымаюсь и решительно заявляю: ну вот что, говорю, любезный соотечественник, либо ты сейчас же мне все начистоту выкладываешь — что у тебя за проблема (если, конечно, таковая вообще имеется) и чем я помочь могу в ее решении, или я немедленно, сию секунду прямо, ухожу! Потому как он мне не внучек, а я ему не дедушка, чтобы за ручку держать и уговаривать темноты не бояться. Не темноты, говорит он мне, я боюсь, а того, что в ней. Здрасьте, отвечаю, приехали! Ни в каких стрелках-разборках я тем более участвовать не желаю. И что он себе думает — я ему телохранитель? Нет, просто я проживаю в соседнем номере и сюда, кстати, приехал по делам, а не приключений искать на свою... ну, и далее в таком духе. Он набычился было, потом накатил себе полный стакан водки (видно, для храбрости), выпил единым духом, махнул рукой: а ладно, говорит, все расскажу, слушай... только сам после не пожалей. И действительно, любой разумный человек на моем месте после первых же слов последовавшего рассказа заткнул бы уши и убежал без оглядки. Но я, честно признаюсь, поначалу решил, что мой случайный знакомец колокол льет. А после поздно было... м-да. Ну так вот, внимайте, что поведал мне сей весьма колоритный типус...

— Влип я, папаша, в историю... Вообще говоря, мне не впервой: три ходки за плечами, это тебе не хрен собачий. Так что, по жизни, чтоб ты знал, я блатной. Бывший, правда, и не из козырных, а так... боец. Атлет, по-нашему. Да ты не мандражируй! Говорю же, то все — в прошлом, завязал я. Слава Богу, мир не без добрых людей. Нашлись такие, наставили на путь истинный. Большие люди, авторитетные... Что ж ты, говорят, братушка, без пользы мочиловом пробавляешься? Не надо — без пользы, надо, чтоб — с пользой! Когда бы не они, так бы и топал сейчас по дурной-то стежке-дорожке да греховодничал, а там, глядишь, и душу бы свою бессмертную загубил... Короче, они-то меня сюда, к папандопулам кучерявым, и заслали. Что? Кто такие, спрашиваешь? А вот об этом знать тебе вовсе не обязательно. Скажу только, что направили меня убрать — догоняешь, о чем я? — вражину одну нехорошую. За что, про что конкретно — хер знает, не моего ума дела. Да мне и не за знатье башляют, а за работу. А работу свою я хорошо понимаю и трудностей всяких не боюсь. При моей профессии страх — гиблое дело. Он мне раньше, страх-то этот, вовсе и знаком не был. До последнего дня я и знать не знал, не понимал даже, как это так — бояться. Случалось, с одной заточкой на самых что ни на есть матерых очкариков хаживал. Наколочку-то мою видал? Сечешь, как читается? «Иду резать окаянных кощунников». То-то! Так вот, я и говорю — не впервой. Только сейчас все не по понятиям вышло, полный душняк, короче...

Нет, так не пойдет! И я толком объяснить не смогу, и ты не въедешь. Придется в подробностях... Оно, конечно, стремно, по-косячному как-то выходит... да и я привык за метлой следить... только ты мне сразу глянулся: больно у тебя лицо того... этого... короче, очень ты на батюшку похож, которому я исповедуюсь (а ты как думал? мы не беспредельщики, у нас тоже в душе Бог имеется), ну прямо один в один! Располагаешь к себе... ну а если что... кто тебе поверит? Да и мне, кажись, все равно уже...

В общем, на дело я всегда с напарником хожу. Нас с ним на самый крайняк задействуют, только если у других — у фраеров-одиночек, значит, — не выгорело. Бригада «скорой помощи», как Стас-братушка, напарник мой, шутил, бывало. Вот и в этот раз поручили нам мочкануть сложного клиента. Конкретно — бабу, которая сюда недавно метнулась. Из Славии. Третьего дня сняла дом в Каламбаке (деревня здесь такая, а по мне так город городом, пусть и маленький: дома-то все сплошь каменные) и зажила. Знала, видно, что охота за ней идет, вот и решила за бугром переждать, в тепле да уюте. Видать, средства позволяли. Она у нас-то ведь колдовством на хлеб с икрой зарабатывала. Кого не бывает? Ведьм? Ну, это ты брось. К нам в Москву приезжай, сам увидишь — что ни баба, то ведьма. Ладно, не о том базар.

Приехали мы сюда со Стасом как отдыхающие, все чин-чинарем, по путевке от турфирмы на неделю. А ты как думал? Здесь же не Москва, где сделал дело, стволы скинул, прыг в тачку — и ищи ветра в поле! Тут, вон, на виду все. Поэтому план был такой: после всего мы еще пару-тройку дней, пока срок не выйдет, в отеле живем, а потом, как все прочие, чартерным рейсом — домой. Прикольно, правда? Зачем сразу когти рвать, если основные проверки пойдут именно в аэропортах, когда местные мусора труп обнаружат. Жмурик откуда? Из Славии. Значит, первые подозреваемые кто? Славийцы. А тут, смотрят, приехали двое и в день убийства вдруг назад заторопились. Подозрительно? То-то. А мы — нет, мы как отдыхали, так и продолжаем. Попробуй вычисли нас! Если не наследить, так нипочем. Это Стасик придумал, он у нас вообще мозговый центр. А юморной какой был... эх! Совместим, говорит, приятное с полезным.

Поначалу так все и выходило. А чего? Море, телки; в номере, вон, бар — бухалово всегда холодное. Чем не условия? Для работы, для жизни. Два раза съездили на экскурсию в эту Каламбаку (первый раз вдвоем, а во второй Стас один ездил, меня с собой не брал), все путем обсмотрели. Выяснили, что ведьма наша не одна в доме живет, а с двумя мужиками, вроде как телохранителями, — сторожится, значит, ага. Впрочем, это мы и так знали, кое-какой информацией о клиенте нас, понятно, снабдили заранее. Ну, о том, что кроме как во двор никуда не выходит, все необходимое — жрачку там и прочее — ей шестерки приносят; что сама на втором этаже живет, а те двое — на первом; все дела, короче.

Стас еще на досуге как следует в деталях обмозговал все, спланировал; аэромоб напрокат мы в первый день взяли — чтобы успеть приноровиться, движение-то здесь левостороннее. Накануне вечером ушли на пляж, а в номер обратно не вернулись (здесь никто на это внимания не обращает, а ключи мы не сдавали). Во-от. Как совсем стемнело, мы в машину — и в путь. Дороги тут хорошие, так что доехали в момент. В саму деревню въезжать не стали, машину на обочине, за стожком каким-то, оставили — и пешочком. Подходим к дому, смотрим: из-за ставен на первом этаже — свет, а в окнах второго темно. Привернули глушители, я собрался было дверь высадить, только Стас меня остановил, толкнул ее пальчиков, а она — не заперта! Влетаем, а те двое, прикинь, сидят за столом, в нарды играют. Лохи позорные! Короче, они и охнуть не успели: мы — пук-пук! — лежат. Лады. Прислушались — тихо. Значит, хозяйка дрыхает, не разбудили мы ее. Обсмотрели на всякий пожарный весь первый этаж.

Да! Перед тем как наверх подыматься, у меня вдруг — предчувствие и пот аж прошиб. Веришь, никогда такого со мной не бывало, а тут все как по маслу — и на тебе! Я Стасу шепчу: а что, если некроматиха эта нас как-нибудь того... зачушканит. Ведьма все же. Он меня на смех, ну, прям как ты сейчас: свинота мол, типа, необразованная, никакого колдовства нет, а одно шарлатанство и мистифисти... фуфло, короче. Я враз успокоился, потому как Стас насчет науки мужик авторитетный — сказал, фуфло, значит, фуфло и есть.

Дальше так: поднялись сторожко по лесенке, там — дверь уже запертая. Мы — тук-тук! А оттуда вдруг басом кто-то: «Алимпта, ты?» Мы было растерялись, но Стас — тот быстро нашелся, покашлял для невнятности и отвечает тоненько так, будто баба: да, мол, я. Тут и я сообразил — ага, думаю, видать, хахаль какой у нашей ведьмы завелся, а самой-то дома нет (ведьму ту, к слову, Алимптой и звали). А Стас мне в это время знаками показывает — дескать, как откроет, мочи его! Вот я, только замочек-то щелкнул, дверь ногой настежь и две маслины тому хахалю: одну — в живот, вторую — в грудину. Того аж через всю комнату обратно на кровать отбросило. Напарник мой прям за голову схватился — я же тебе, говорит, образина гоблинская, русским языком показывал, что мужика только слегка пристукнуть надо, он ведь нам живой был нужен! От кого мы про ведьму-то вызнаем? Ищи теперь ветра в поле... Ладно, заходим не спеша (теперь уж что торопиться?), я примеряюсь контрольный в голову сделать — так уж заведено у нас; конечно, с дыркой в брюхе да в груди он и без того труп, однако порядок есть порядок. Стасик «контролем качества» это называл. Я ж говорю, приколист еще тот был... ага. Навел это я, значит, пушку, да Стас меня опять за руку хватает — стой, говорит, может, он еще не совсем окочурился, расспросить успеем... Вот с этого момента все у нас наперекосяк пошло. Я гляжу — труп-то и вправду живой! Да не просто дышит — это бы куда ни шло, — а на кровати приподнялся, руку одну вот так поднял и булькает что-то непонятное (легкие-то пробиты). Мне занятно стало — надо же, какой живучий! А Стас, тот и вовсе обрадовался, подскочил к нему и давай трясти: «Признавайся, подлюка, признавайся, ведьмин последыш, где твоя хозяйка!»

И началось! Покойник глаза яйцами выкатил да как заревет: «А-а-а! Так это вы за Алимптой пришли, стохеры поганые! О-о-о! Я вас, ублюдочное семя... вас... за то, что посягнули... У-у-у! Обрекаю вас КАЛЛИКАНЦАРЛМИ!» А кровь-то из дырок, что я в нем понаделал — из груди особенно, — так и хлещет, так и свищет! Да что хлещет! — фонтаном бьет, ровно из пробитого огнетушителя! Прикинь: стены, потолок, мы сами — в секунду все в кровище было! Как на бойне. И откуда в нем ее, крови то есть, столько? Дальше — больше: вскочил он с кровати и давай руками махать, глаза пучить и верещать. Притом брюхо у него с натуги лопнуло (калибр-то у моей пукалки не детский), и все кишки, словно клубок серых змей, наружу высклизнули! А он знай бормочет какую-то несуразицу, что-то типа: «Агарат-Махалат-Наама! Тебя призываю, Куцодаймон, пожри его плоть! Агарат-Маха-лат-Наама! Пропори ему брюхо, о Куцодаймон!» Да таким заунывным, протяжным голосом — ровно собака воет. Ну, полная хренотень, короче! Только тут Стасик мой наконец опомнился и шмальнул ведьмину приспешнику прямо в лобешник — у того мозги по стенке... да. Но — веришь ли? — бля буду, он и тогда не враз откинулся: считай, полголовы ему снесло, а он секунд с пять еще глазищами ворочал. И даже (мамой клянусь, сам видал!) руку левую приподнял и пальцем, мелко-мелко так, погрозил нам, точно городовой бакланам...

Когда он затих, я к Стасу поворачиваюсь, чтобы вместе подивиться — дескать, вот это кипиш так кипиш! — гляжу, а он сам на измене: белый стоит, как простынь, едва зубами не клацает. Я ему: ты че, мол, шарлатанство ведь? Он только головой мотнул: уходим! Ведьмой, дескать, после займемся, завтра. Ага, ладно...

Вернулись мы к отелю, машину на стоянку, а сами, понятно, не в номер пошли — на пляж; там прямо в одежде искупались, заодно и кровь смыли. Только Стас мужик основательный: все равно, говорит, шмотки оставлять нельзя. Какие никакие следы крови остаться могут, поэтому сейчас пойдем вон на тот пустырь и там их прикопаем. А сами в отель в плавках вернемся — типа, мы до завтрака искупнуться ходили. Я ему: чем прикопаем, когда там глина одна (здесь кругом глина, где красная, где желтая, хорошей земли нет) — без лопаты никак; может, лучше спалить? А он: эх ты, гоблин бестолковый! Костер, если не из отеля, так с дороги увидать могут. А ведь по ней и патрульные машины иной раз проезжают. Не получится зарыть, бросим так — хрен кто найдет.

Короче, отправились мы, пока затемно, на тот пустырь — знаешь, что за ограждением отеля начинается. Там дикий пляж с километр, наверное, до соседнего отеля тянется, а от пляжа и до самой дороги — заросли сухого бурьяна, не густые, но довольно высокие. Идем, значит, идем... А меня жуть такая проняла: прикинь, темень кругом, хоть глаз выколи (ночи-то здесь, сам знаешь), луны не видно, только звезды с неба мерцают; под ногами похрустывает чего-то, словно косточки какие мелкие — в общем, мандраж. Да колдун этот никак из головы нейдет. Я Стасу говорю: хватит уже, давай прямо здесь. А он — нет, подальше, чтоб надежней, значит...

Забрались в самую середину пустыря, решили — здесь. Остановились. Только хотели одежду скинуть, вдруг слышу: шр-шр-шр... шр-шр-шр... — шуршание какое-то понизу. Стас тоже просек — слышь, шепчет, Гоблин, шебуршит будто что-то? Может, собаки бродячие, говорю. Сам думаю, откуда им взяться? За трое суток ни одной не видал. Атут со всех сторон уже: шр-шр-шр... клик-клак! Шр-шр-шр... клик-клак! И темень вокруг загустела — чисто гудрон, а не темень. А! Еще ни с того ни с сего холодно сделалось, как в морге... Стас ко мне оборачивается: ну их в жопу, говорит, не будем закапывать; кидаем прямо здесь и уходим. А у самого изо рта — пар, ей-богу!

Только сказал — из-за кустов появляются они... Чего — «кто?». Калликанцары, конечно, которыми нам Лихой грозил. Почему догадался? А ты слушай, какие они из себя: ростом с локоть, сами голые, тощие до невозможности, а головы такие... бледные, раздутые ровно тыквы; хавальники — от уха до уха — и зубки в них меленькие, но острые-острые! типа акульих. Ну чего? Не похожи на греков? На турок тоже... Они вовсе на людей не походили. Да! И все — верхом на крысах с хор-рошую кошку величиной; крысы, значит, серые, а глаза у них красные, как у альбиносов, — и светятся!

Стас едва дернулся, как один из этих уродцев прыг ему на грудь — и зубами в горло! Он было в крик, да какое там! — когда дымоход перекушен, одно «ххр-хрр» вышло. Я поворотился бежать, а погань эта на крысах уж и сзади, и с боков... в кольцо, короче, взяли. Что делать? Пушки-то мы, как положено, еще там, в доме, скинули. Стас тем временем ту тварь, что в него впиявилась, от горла отодрал, швырнул обратно в бурьян, сам на колени осел, шею порватую руками зажал и хрипит мне: «Гоблин! Братушка! Помоги...» А чего я могу? У самого ноги ватные, только что не обделался; стою, крещусь да молитву вспоминаю.

Туг кольцо калликанцаров раздалось, и в круг вступил... о-ох! вспоминать даже тошнотно! Эдаких отморозков я и в кино не видал: мне по пояс, одна нога короче другой, на груди горбыль, а уж голова! — boot такущая голова! И язык красный на горбину свисает. Я сразу догнал, что он самый Куцодаймон и есть. Походняк и все движения у него шустрые, до неуловимости, но вместе с тем какие-то... дерганые. Как если бы заржавело у него что внутри. И при каждом шаге это самое «клик-клак» раздавалось... Чего? Чего ты хмыкаешь-мымыкаешь?! Думаешь, типа, заливает Гоблин, да? Я тебе не Гоголь Лев Николаевич — языком мести да байки плести не мастак. Но и не фуфлыжник! Это, может, на словах по-косячному выходит, а когда бы ты своими глазами... Такой душняк! Глянул он на меня — и задубел я, чисто чурка, не шелохнуться. Ты когда-нибудь в канализационный колодец заглядывал? Тьма без дна и дохлятиной пахнет. А еще — типа, есть там чего-то, которое давне-енько тебя поджидает. Вот такой у него взгляд!

Доковылял он, значит, до Стаса, ткнул в него пальцем (а на пальце-то коготь дли-и-инный, желтый!) и сипит: «каа-лиссс...пэ-э. ра-а!» Все прочие тварюги в момент на Стасика сиганули, облепили по самую макушку, и давай его натурально жрать! Хрустят, чавкают да попискивают. До сих пор тот хруст в ушах стоит. А Стас — ни звука. Наверное, неживой уже был. Я ойкнуть не успел, как они его до костей объели... Вдруг главный их отморозок, Куцодаймон, опять что-то по-своему вякнул, и остальные нехотя отлезли от Стаса. А горбун поднял палец, замер и голову эдак наклонил, типа, прислушивается к чему; потом ощерился и ну на них шипеть — те так и прыснули в разные стороны, как тараканы. Секунда — и нет никого...

Пришел я маленько в себя, огляделся, смотрю — небо раскумари-лось, ночь, значит, кончается, вот-вот рассветет... А что дальше? Вырыл кое-как ямку (руками, чем же еще? На удивление легко копалось, хотя и глина), спихнул в нее Стаса — ну, то, что от него осталось, — шмотье наше, и пошкандыбал на пляж. И все это — ровно в полусне каком, то есть почти без мыслей, как пришибленный. Чувство такое было, точно не со мной это происходит... Выкупался. Тут и солнце взошло.

Воротился в отель, вернее сказать, в бар; весь день до вечера квасил. Поэтому как отрубился — не помню... только очнулся среди ночи от холода, поднялся, чтобы кондиционер убавить, гляжу — а с балкона ко мне в окно харя Куцодаймона заглядывает! Ага, прямо, привиделось! Я его и с прошлой ночи навеки запомнил, а в этот раз луна светила ярко, так что, будь спок, разглядел в деталях: морда морщинистая, синюшная, глаза с вертикальными зрачками как два желтых фонаря горят, а с языка слюна зеленая капает... Ух, я и подскочил! В коридор выбежал и уж больше не спал — ходил взад-вперед; если чего, думаю, в другие номера стучаться стану... Во-от. Это вчерашняя ночь была, а сегодняшняя — последняя. Завтра утром улетаю отсель к ядреней фене. Так ты мне, папаша, пособи последнюю-то ночку перекантоваться... лады? Такая история...

— «Такая история», сказал он, прикрыл глаза, уронил голову на грудь и захрапел. Видимо, прошлую ночь действительно не спал, и за рассказом целую бутылку водки один вылакал — вот его и сморило. Я тихонько — чтобы не разбудить — поднялся, открыл балкон (накурено было страшно) и на цыпочках — к себе в номер.

Закончив повествование, Тимур Айдарович умолк, испытующе глядя в глаза нунцию.

— И это все? — спросил Ассур. — Все? Тогда мой вам совет: выкиньте эту байку из головы. Совершенно очевидно, что сосед ваш тяжело больной человек. Вы еще легко отделались, ведь он мог запросто вас и вилкой ткнуть! Кстати, куда он потом делся? Уехал?

— А знаете, я тоже так решил. Ну, что он не в себе или вообще шизоид. Только...

— Что только?

— Некоторые дальнейшие события мою уверенность в этом поколебали.

— Вот как? Очень интересно! Тогда что же случилось потом?

— А вот слушайте: где-то во второй половине ночи, на самом ее излете, меня разбудил приглушенный шум, доносящийся из соседнего номера. Мычание какое-то и возня; потом раздался звук падения, хрипы... и глухие такие удары, скорее даже шлепки... хотя нет — все-таки удары; знаете, как если бы мясо деревянным молотком отбивали... В общем, очень похоже на шум борьбы. Минут десять эта возня продолжалась, потом стихло все... и лишь время от времени тишину нарушали какие-то... то ли всхлипы, то ли подвывания.

— И что же вы предприняли?

— Да ничего не предпринял! Может, думаю, у человека белая горячка? А что тут удивительного? Вы вон из одного рассказа такой Вывод сделали, а я-то с ним полночи провел и видел — очевидно неадекватная личность. То есть или допился до чертиков, или на солнце перегрелся, или же от рождения такой... ушибленный; а скорее всего, и то, и другое, и третье одновременно. Поэтому перевернулся я на другой бок и уснуть постарался. Но как тут уснешь, когда из-за стенки все: «И-и-и-и...» да «и-и-и...»!

Еле-еле утра дождался, встал, выхожу в коридор — решил, дай проведаю соседа, может, ему медицинская помощь требуется? Только собрался в дверь постучать, как он сам ее передо мною распахивает, едва по физиономии не заехал! Смотрю: ну и видок у него! Одежда — футболка, шорты — порвана, клочьями висит, а шея вся синяя, точно его душил кто. Глаза стеклянные, совершенно бессмысленные, выкатил на меня; вижу — не узнает. Я — задком, задком — в свой номер пячусь. Ну его, думаю! Но тут он взгляд на мне сфокусировал: «А-а! — говорит, — папаша, на кого ж ты меня оставил?» И голос хриплый такой, будто сейчас только из петли вылез. Я ему: «Вам доктор нужен. Обождите, я попробую вызвать...» — а сам продолжаю отступление. Он на мои слова ноль внимания и все сипит по-своему: дескать, чего-то он там «форшманулся» и колдун его все ж таки «зашкварил». Ну и прочее в таком роде — я в этой «блатной музыке» не шибко силен. А потом вдруг схватил мою руку и прижал к своему животу:» Оно там... во мне! — говорит. — Чуешь, шевелится? Чуешь?!» Я глянул — мать честная! — брюхо у него, как у роженицы на восьмом месяце, и так и ходит волнами, так и ходит! Словно садок с живой рыбой. Я говорю: «У вас, наверное, газы. Вам непременно к врачу надо...» А он только головой трясет; потом вдруг взвизгнул, обхватил живот обеими руками — и бежать. Я глазом не успел моргнуть, слышу, он уже вниз по лестнице — топ-топ-топ!

Хотел было я за ним, а потом думаю — и чего? М-да... честно говоря, в тот момент как-то не по себе мне стало, жутковато. В общем, вернулся я в свой номер, смотрю, жена, слава богу, спит; вышел на балкон — и наблюдаю следующую картину: сосед мой уже по пляжу бежит, а живот все так же руками придерживает, точно расплескать боится. Добежал до моря — и, не останавливаясь, в воду; сначала так шлепал (брызг от него!), а как глубина позволила — вплавь. Прямиком к буйкам. Тут Геляна моя проснулась: «Тима! Ну как сосед? Познакомился? Он приличный человек?» Я отвлекся, чтобы соврать ей чего-нибудь (ну не пересказывать же ей, в самом деле, всю эту бредятину), а когда снова на море посмотрел, Гоблина нигде видно не было: то ли назад вернулся, то ли заплыл так далеко.

Во-от... Однако это не конец истории. Еще нет. Слушайте, что дальше было: соседа в этот день я больше не видел, хотя, правду сказать, специально его и не разыскивал. Решил — не мое дело. Вот так.

Я на отдыхе, в конце концов! И ответственность несу прежде всего за свою супругу... Вечером на ужин не пошел, решил по пляжу прогуляться — он в это время пустынный — потому как аппетита не было да и обдумать все хотелось. Хожу, брожу, дышу морским воздухом. Вдруг наблюдаю, как в районе дикого пляжа, за территорией отеля у самой кромки воды народ кучкуется, фонариками светит, то есть суета какая-то. Я — туда. Подхожу ближе, а там служащие из администрации отеля и люди в форме местной полиции вокруг некоего продолговатого предмета столпились; руками машут, тараторят между собой по-гречески. Поскольку уже порядком темно было, они не сразу меня заметили. А когда наконец заметили, я уже успел разглядеть, чего они на берегу рассматривали... На мокрой от прибоя гальке лицом вверх лежал мой сосед — Гоблин. Мертвый, разумеется. Почему разумеется? А потому что живот у него от грудины до паха разорван был... Тут они меня увидели, руками на меня замахали: «сигноми!» да «паракало!» — уходите, мол, уходите! Я и ушел...

— Постойте, Тимур Айдарович! — перебил Ассур своего собеседника. — Как же так? Ведь я только сегодня разговаривал со служащими вашего отеля, и они мне ни о чем подобном не рассказывали. Хотя я достаточно конкретно спрашивал...

— Нужна им такая слава! Ко мне, вон, на следующее утро целая делегация заявилась. С сувенирами разными, презентами. И с единственной просьбой: чтобы об увиденном на пляже не распространялся. Это, говорят, трагическая случайность — турист был сильно нетрезв, заплыл далеко за буйки, попал на сильную волну, и она швырнула его об острые камни. Несчастный случай, представляете! Но я-то видел...

— Может, так и было?

— Ну да, конечно! А как вы объясните, что Гоблин лежал не просто с распоротым животом — он был выпотрошен! Да-да! Так хорошая хозяйка треску потрошит — брюшная полость вся пустая и чистенькая, ни одного внутреннего органа! Будто их ему кто выел. Это вам как?!

— Да-ауж...

— Вот именно, что — да уж! — усмехнулся Тимур Айдарович, явно довольный произведенным эффектом. — Ну и как вы находите мою историю?

— Весьма. Прямо мистический триллер. Жаль, я не работаю в этом жанре. Но все равно, спасибо за незабываемый вечер.

— Это как же? Надо понимать, для вашего журнала она не годится?

— Гм... не знаю, что и сказать.

— Может, вы полагаете, я все это придумал, а?

— Ну что вы, Тимур Айдарович! Такое выдумать невозможно...

— Хе-хе-хе! Согласен. А думаю, это и к лучшему. Как говаривали Лейбниц и Панглосс, все к лучшему в этом лучшем из миров... ого! смотрите-ка, за разговором вторую бутылочку-то мы с вами уговорили! Что же? Пора прощаться, так?

— Как можно?! — почти искренне возмутился Ассур. — А на посошок!

— Но бутылка — пуста. И хозяин куда-то запропастился...

— Нет-нет! Давайте перед расставанием выпьем по бокалу пива — и все!

— Почему бы нет? — раззадорился Тимур Айдарович. — Давайте. Хозяин! Хо-озяин!!

— Не трудитесь, — остановил его Ассур, — он, наверное, на кухне, не слышит. Сейчас я к нему сам схожу. Заодно выберу самое лучшее, из местных сортов.

Нунций отправился в подсобную часть ресторана, отыскал там хозяина — тот порывался обслужить клиентов сам, но Ассур убедил его не беспокоиться — и вскоре вернулся. В каждой руке у него было по бокалу.

— М-м-м! — обрадовался Тимур Айдарович его возвращению. — Янтарем наполним взбитым запотелое стекло! Как называется сей пенный напиток?

— Он называется «Кео». Замечу, что перед употреблением его принято размешивать.

— Забавно! Никогда о таком не слышал... Да» и вот еще что! — неожиданно хлопнул себя по лбу Тимур Айдарович. — Самого интерес — ного-то во всей этой истории я вам еще и не рассказал!

— Вот как? — встрепенулся Ассур. — Я само внимание!

— Дело в том, что Гоблин этот, расчувствовавшись, показал мне прошлой ночью имевшуюся у него фотографию «клиентки». Ну, той самой ведьмы, которую они с напарником столь неудачно пытались «замочить». Весьма привлекательная девица, я вам доложу! Весьма! Так вот, сегодня я с моей Геляночкой предпринял экскурсию в Метеоры... Знаете, где горные монастыри? А, бывали! Ну, вот. И представьте, кого я там совершенно случайно увидел! Ее!

— Как?! — нунций даже подскочил на стуле. — Алимпту?! Вы видели сегодня Алимпту? Она все еще в Метеорах? Этого не может быть! Где именно вы ее видели?

— На галерее одного из тамошних монастырей, — ответил Тимур Айдарович, с недоумением взглянув на Ассура. — А вы что же, знакомы с ней?

— Нет... Да... Не обращайте внимания. Но уточните, на какой галерее? Какого монастыря? Мне это важно.

Собеседник нунция задумался.

— Ну-у... название-то монастыря я, пожалуй, не вспомню, хотя... Стоит он, как и прочие, на скале, аккурат между монастырем Варлаама — там музей — и этим, как его? Один из главных считается... Да! Между Варлаамом и Гегало Метеороном.

— Монастырь Николая?

— Точно! Николаос, он самый. Мы как раз летели от Варлаама к Метеорону мимо Николаоса. И гид сказал, что этот монастырь сейчас пустует, в заброшенном состоянии, и вообще, так обветшал, что того и гляди обрушится. А потому экскурсий на него не водят. Во избежание. А я смотрю, на деревянной галерее — она прямо над пропастью нависла — сидит черноволосая девушка в эдакой задумчивой позе. И, чувствуется, уже давно. И скоро уходить не собирается. Потому как рядом — корзинка для пикника. А сидит на самом краешке галереи. Да еще спустила сквозь перила ноги — длинные такие, загорелые. Весьма! Я еще подумал, как она не боится? Галерея-то вся прогнила, пол местами провалился. Тут наш экскурсионный аэромоб пошел на вираж, приблизился к Николаосу, и девица подняла лицо. Гляжу, а это она и есть! Вот так оказия, думаю... Но я заинтригован: выходит, вы тоже каким-то боком в эту историю замешаны? Расскажите, непременно расскажите!

Но Ассур уже выбежал из таверны.

— Ну, здравствуй, Георгий аль Рашид, — слабым надтреснутым голосом приветствовал Ассура сидящий на папском престоле сухонький старичок в белоснежной сутане, холодно посверкивая выцветшими — под стать облачению — глазками. Маленькое, с кулачок, лицо его было сморщено и напоминало печеное яблоко, голову сотрясала неодолимая паркинсонова дрожь, но на тонких губах блуждала ехидная улыбка.

— Здравствуйте, Ваше Святейшество... или, вернее, господин Антеус Мун.

— Что ж, вынужден в очередной раз принести тебе мои поздравления. — Тонкогубая усмешка старца стала еще шире, но в выцветших глазах сквозил арктический холод. — Ты вновь сумел «вычислить» меня. Отрадно видеть, что способность твоя к индуктивным умозаключениям и хваленая интуиция не иссякли и опять оказались на высоте... Да что ты стоишь, будто неродной? Присаживайся, располагайся! Мы здесь с тобой совершенно одни... Кстати, не поделишься, как именно тебе удалось догадаться о моей нынешней «инкарнации»? Если не секрет, конечно.

— Не секрет, — с напускным безразличием пожал Ассур плечами, садясь на неудобную низенькую скамейку у самого подножия престола и осторожно складывая руки на коленях. При входе в Тронный зал Замка Святого Ангела — летней резиденции Пия-Нестора бен Хаттаба Второго — швейцарские гвардейцы обыскали его с максимальной тщательностью, заставили раздеться догола, прощупали и просканировали всю одежду, но, естественно, не смогли заметить, что каждый ноготь на его руках — не просто остро заточен, но и смазан концентрированным раствором палитоксина — яда, не имеющего ни цвета, ни вкуса, ни запаха, но вызывающего почти мгновенную смерть при попадании в кровь. Эффективного антидота для него не существовало. — Какие же могут быть секреты от Архипастыря?.. Поначалу, как всегда, были просто смутные догадки, настораживающие совпадения. Ожившая Вёльва, к примеру. Я ведь давно предполагал, что перстень вполне может контролироваться его первым хозяином и, вероятнее всего, творцом — то есть Антеусом Муном. Во всяком случае, он мгновенно «замолчал» после вашей прошлой «смерти»...

— Резонно, резонно, — довольно неопределенно пробурчал старец, так что нелегко было понять, подтверждает он или нет подозрения нунция относительно Вёльвы. — Ну, а что еще?

— Еще? Песий царь (помните такого?) подсказку мне кинул.

— Какую же?

— Собственно, он лишь подтвердил мои догадки. Догадки относительно того, кто способен создать войско псевдоангелов. Тех самых, что ныне тревожат еэсовские обители. Так вот, по мнению Песьего царя, лишь один из известных ему людей обладал подобной технологией — Антеус Мун. Только он сумел бы «вылепить» целую армию взрослых химер за короткий срок. Правда, сам Песий царь до сих пор считает, что вы мертвы. Но я еще до разговора с ним усомнился в этом.

— Почему?

— Мне удалось выйти на предводителя славийских кощунников, известного, как Дед Кощун. Я знал, что он являлся вашей креатурой — в свое время вы сами мне в том признались. И вот я узнаю, что совсем недавно заботу о поддержании его жизнедеятельности взял на себя Архипастырский престол! С чего бы это главе Вселенской церкви проявлять столь трогательную заботу об одном из злейших врагов этой церкви?

— Все это и умно и глупо, — вздохнул Антеус.

— Хотя одной только восстанавливаемой «Пирамиды Муна» — офиса вашей любимой Корпорации — было бы достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы, — продолжил нунций. — Не говоря уж о загадочной подрядной фирме «Иалтабаоф»! Кажется, именно так вы изволили величаться в ходе нашей последней встречи? Всемогущим и безжалостным!.. Или я не прав?

Старец лишь саркастически хмыкнул в ответ и неожиданно поинтересовался:

— Ты выглядишь усталым и чем-то огорченным... Раздражаешься по пустякам. Не замечал за тобой раньше... У тебя неприятности? Какое-то личное горе?

— О, будьте покойны! — криво усмехнулся Ассур, с трудом сдерживая вспыхнувшую ярость. — Вам отлично известно, что у меня нет ни жены, ни детей... Какое же может у меня быть горе на этом свете?

— Ну-ну... К чему так волноваться? Один раз живем... Так что же, это всё? Все твои зацепки? Только на этом основании ты и понял, что я все еще жив, а не сгинул год назад под обломками собственного офиса? Сомневаюсь. Впрочем, настаивать не буду. Однако ничего из сказанного тобой не объясняет, почему ты вдруг решил, что я пребываю ныне именно в теле Пия-Нестора.

— Интуиция, — ответил Ассур. — В кого же еще вы могли вселиться? Учитывая ваши претензии на вселенское господство, о коем вы мне в свое время все уши прожужжали, это мог быть только кто-то из мировых лидеров. А тут как раз неожиданный апоплексический удар у Архипастыря и его прямо-таки чудесное выздоровление. И не выздоровление даже, а настоящее воскресение из мертвых. Ибо как еще назвать практически полную реабилитацию после обширного инсульта, сопровождаемого параличом и потерей памяти? Наша-то медицина до сих пор в подобных ситуациях бессильна. А кроме того...

— Так, так! — подбодрил нунция старец. — Я слушаю. Что — кроме того?

— Кроме того, вы начисто лишены совести. А именно это ценное качество — я разумею не совесть, а как раз ее отсутствие — и необходимо, чтобы покуситься на жизнь несчастного больного старика. К тому же Предстоятеля Вселенской Церкви.

— Вот что я скажу тебе, аль Рашид, — довольно холодно заметил Антеус, — я твердо знаю одно: совесть не должна заставлять человека пренебрегать правилами приличия. Это все, что мне известно об этом предмете. Поэтому если ты и дальше продолжишь разглагольствовать о моей совести, то рискуешь ограничить нашу беседу предметами, которые я не понимаю и потому не могу обсуждать.

— Ага, ясно, умолкаю. Но сути дела это не меняет — Архипастыря вы укокошили, рука не дрогнула.

— С чего бы ей дрогнуть? — отозвался Антеус, с отвращением рассматривая свои трясущиеся руки, похожие на скрюченные куриные лапки. — Впрочем, то была вынужденная мера. Иного выхода не нашлось. Смерть Пия-Нестора привела бы на архипастырский престол ставленника твоего полоумного шефа Скимена, а это неизбежно повлекло бы за собой военный конфликт со Срединной Империей. Чего я допустить никак не мог.

— Откуда такая забота об имперцах? — спросил Ассур.

— Ты что, дурачка из себя разыгрываешь? Война с Империей — это катастрофа, настоящий Армагеддон!

— Вот как? Значит, это все объясняет?

— Ты хочешь объяснений? Изволь. Готов все тебе подробно объяснить. Я решил изменить ход истории, а заодно спасти этот мир. Хотя он того и не заслуживает. Нынешнее воплощение позволит мне не только уберечь СРИМ, почти единственный сохранившийся на планете оазис знаний, от ненужных потрясений, но и кардинально изменить положение с научными изысканиями на подвластных Вселенской Церкви территориях. А положение это таково, что заслуживает отдельного разговора...

Вы пытаетесь остановить и даже отрицать биотехнологии, а равно нано-, пико- и фемтоинженерию. То есть необходимость управления эволюцией нашего собственного вида... Но это же невозможно! А если и возможно, то гибельно для homo sapiens. Попытка остановить прогресс — прямой результат размягчения мозгов у ваших правителей! Подумай сам хотя бы над такой «частностью»: у нынешнего человека биологическая выживаемость и информационно-пропускная способность мозга те же, какие были сорок тысяч лет назад во время последнего ледникового периода у кроманьонского охотника на мамонтов или у людей ориньякской культуры. Но ведь вызовы, бросаемые нам Природой, многократно умножились, а — самое главное — объемы поглощаемой нами информации увеличились с той поры в тысячи — да что там, в тысячи! — в миллионы раз! А скорость... Что говорить о скорости! Человеческий мозг способен воспринимать информацию с максимальной быстротой от одной десятой до одного бита в секунду, в то время как нынче на него обрушивается лавина всевозможных сведений со скоростью между семью и тридцатью битами в секунду. Информационная восприимчивость нашего серого вещества — этого сомнительного приза на безумных скачках эволюции — полностью исчерпана! Уже сегодня наш удел — интеллектуальный коллапс и информационная астения! И что же в итоге? А в итоге на нынешнем этапе развития панэволюции именно человек оказывается самым слабым ее звеном! Любой компьютер «умнее», совершеннее человека!.. И в то же время, по отдельности не совершенны ни люди, ни машины. Если мы не в состоянии усвоить поток обрушившихся на нас знаний и информации, то машины, к несчастью, лишены разума. В памяти любого навороченного компьютера потенциально плодотворные данные могут быть рядом, но соседство это — увы! — не имеет никакой ценности, потому что компьютер все «помнит», но ничего или почти ничего «не понимает». Вот поэтому-то симбиоз машины и человека неизбежен. Как весеннее набухание почек и появление листвы на деревьях...

Ты, наверное, хочешь сказать, что биотехнологии используются не на благо человечеству, а, напротив, с недобрыми целями? Но это не довод! Или довод, коим следует безусловно пренебречь. Ибо, согласись, нет такой области существования, которую людям не удалось бы обратить во зло! Руководствуясь подобными тезисами, надлежит вовсе отказаться от приобретения всех и всяческих знаний, забыть о пресловутом «прогрессе», запретить его! Но как можно верить в хоть сколько-нибудь действенную силу запретов, зная человеческую историю? Да и вообще, обвинять в наших бедах технологии столь же абсурдно, как питать ненависть к самой эволюции. К примеру, обижаться на непреложный закон природы, заставляющий нас рождаться, расти, стареть и умирать. Увы, от нашего неприятия закон этот не станет менее непреложным. Как бы люди ни негодовали на необратимость жизненных процессов, это не отменит неумолимого бега времени. Мы все одно пребудем смертными, все умрем... Даже я! Именно так, не удивляйся. Да, конечно, я живу уже очень и очень долго... по человеческим меркам. Благодаря регулярной замене тел. Но мой мозг стареет, аль Рашид! Он умирает! Гибнет!.. Дряхление клеточной ткани можно приостановить, но нельзя вовсе обратить вспять. Пока это невозможно... И даже если в будущем наука додумается до чего-нибудь подобного, например, до кардинального замедления обмена веществ на молекулярном, атомном или квантовом уровне, а после — и до придания сим механизмам «обратного хода», то «омолаживающийся» таким образом мозг неизбежно станет терять память, а с ней и все приобретенные в течение жизни навыки, умения и знания, покуда не впадет в состояние младенчества, а затем — не канет все в то же Небытие! Ну и кому нужна эдакая «ювентизация»?

Запретить генную инженерию! Ставить препоны на пути развития наиболее прогрессивных технологий! Какой бред... Уже с того самого мгновения, когда миллионы лет назад только возникли парантропы, австралопитеки, а за ними и homo erectus, уже тогда эти дикие предки или предшественники наши всей своей биологией были обречены на изобретение технологий! Как только мозг первых гоминид стал избавляться от типичных особенностей, необходимых всем прочим тварям для существования, а верхние конечности — освобождаться от применения их в качестве опоры при ходьбе, как только они лишились животных инстинктов — этих идеально бездумных и идеально совершенных навыков выживания! — так тотчас путь назад окончательно и бесповоротно закрылся, ничего иного, кроме постоянного развития технологий им не оставалось... За исключением, конечно, тотального вымирания вида.

— Вымирания? — не смог сдержать возмущения Ассур. — Да вы-то сами о чем толкуете? Разве создание искусственных гомункулусов, превращение людей в бездушных монстров — не прямой путь к закату и вырождению человечества?

— Ах, боже мой! Так ты, стало быть, хлопочешь о человечестве? Как трогательно слышать. Особенно из твоих уст... Но ответь мне, что такое это самое человечество? Разве оно чем-то лучше прочих обитающих на планете видов? Разве все приматы во главе с человеком, существующие на Земле каких-то жалких десять — двенадцать миллионов лет, в чем-то совершеннее тех же насекомых, оказавшихся способными пережить сотни миллионолетий? Нет, ничем не лучше и ни в чем не совершеннее! Человечество, как и все остальные формы органической жизни, не более чем один из многих продуктов стохастического блуждания мутационно спаянных геномов. Оно появилось на свет невзначай, мимоходом, и с тем же успехом его могло бы не быть вовсе. И вот этот-то результат бесчисленных мириад хаотичных и беспорядочных мутаций, это-то вполне тривиальное порождение матери Природы и отца Случая вы, движимые неизбывной страстью к собственному обожествлению, возносите на несуществующий пьедестал, полагаете венцом Творения, наиболее благородным и самым возвышенным среди всех «творений», любимым детищем Абсолюта! Весь мир, вся Земля и самое Солнце были созданы якобы ради человека! А потому и много ниже его! Да что там Земля и Солнце! Еще совсем недавно вы мыслили себя не иначе как сакральным центром Универсума, сокровенным средоточием Вселенной, вся многозвездная бесконечность которой — лишь впечатляющая декорация в театре вашего существования. Вам вовсе не казалось невероятным, что сей громадный космический «механизм» устроен для блага каких-то жалких тварей, обитающих на крошечной песчинке, затерянной в глубинах Мироздания... Правда, со временем неизбежный поток знаний несколько остудил буйные антропоцентрические фантазии, но только слегка и самую малость. Вы решили, что если остальной Космос и не придуман единственно для того, чтобы вы могли наслаждаться гармонической Музыкой Сфер (хотя и не решились отказаться от дикой мысли, будто высшая и настоящая цель этих музыкальных гамм — неустанное возглашение славы Господу), то уж здесь-то, на собственной планете, место человека безусловно на самой макушке Дерева Видов! Он определенно наиболее совершенное среди всех прочих животных. Короче говоря, вершина и конечный продукт эволюции, ради создания которого она, собственно, и трудилась миллиарды лет... Кстати, — с тонкой вольтеровской ухмылкой прервал себя Архипастырь, — надеюсь, ты извинишь меня за некоторое высокомерное или, скорее, определенную отстраненность, с которой я стану и дальше толковать о человеке?

Сам я настолько долго существую, и так часто существование мое протекает вне смертной оболочки, что мне уже весьма затруднительно воспринимать самого себя «одним из малых сих», рядовым представителем людского сообщества. Да и навряд ли подобная идентификация в моем случае является вполне правомерной... Но продолжу: и по сию пору вы видите в человеке пик Творения или Природы уже хотя бы потому, что он наделен Разумом. Из неистребимой привычки к самолюбованию вы признаете Разум прекраснейшим и наилучшим из всех возможных даров Природы или Творца — это уж кому как больше нравится, — не замечая, что он — всего лишь ухищрение, инструмент борьбы за существование. Лелея собственную безмерную гордыню, никак не хотите или не желаете понять, что сей пресловутый Разум — есть только частный случай мутации, результат приспособления одного из биллионов видов живых существ к окружающей среде. Такой же, как зубы, когти и мускульная сила хищников, мимикрия у хамелеонов или способность к регенерации у некоторых пресмыкающихся... Но отнюдь не закономерный и неизбежный результат биогенеза!

Уж коли само зарождение жизни явилось результатом вполне случайного, а потому вряд ли повторно воспроизводимого эмпирическим путем совпадения бесчисленных и до конца неведомых нам внешних условий, то приспособление одного из миллиардов видов живых организмов к окружающей среде с помощью Разума — случайность абсолютная! Да и возникнуть Разум мог лишь тогда, когда стал настолько необходимым для жалких четвероруких тварей, вынужденных из-за наступления степи на лес, смены ледниковых и плювиальных периодов и прочих фатальных катаклизмов покинуть свои вполне уютные и насиженные древесные обиталища, что явился уже исключительно вопросом спасения и выживания вида. Единственным способом избегнуть немедленной и неминуемой гибели. Собственно, многие миллионы видов так и исчезли с лица Земли, не успев обзавестись подходящими средствами и надлежащим инструментарием для «процветания» на чересчур изменчивом лоне Матери-Природы. Которая, кстати, походит отнюдь не на ласковую мать, но скорее на пьяного бандита. Бандита, что нежданно выскакивает к нам навстречу откуда-то из-за темного угла и вдруг верещит: «Кошелек или жизнь!»...

Так вот... Бандитка-Природа не наделила Разумом растения, насекомых или каких-либо иных представителей животного мира, кроме вида Приматов, не потому, что они еще не эволюционировали до такой степени совершенства, а потому, что он — Разум — им попросту не нужен. Колонии муравьев, пчел или коралловых полипов, стаи обезьян, стада антилоп, сообщества крыс или водных млекопитающих и так оптимальным образом приспособлены к выживанию в окружающей среде. Зачем им интеллект в нашем понимании? Ты можешь представить себе разумную божью коровку или наделенного интеллектом и мыслящего леопарда? Они прекрасно обходятся без подобных приспособлений. Между тем, для вида homo sapiens именно Разум (а не зубы, рога, когти, копыта, крылья, жала и прочее, чего мы лишились или что не сумели приобрести в ходе эволюции) — единственный инструмент выживания. Только поэтому инструмент этот развивался и прогрессировал. Так же, как прогрессировала, чтобы приобрести в конце концов сегодняшние формы, «социальная» организация у термитов или медоносных пчел... Таким образом, как видишь, можно констатировать, что и Разум, а не только обладающие им homo sapiens, — явление вполне случайное, необязательное, стохастическое. Или же, что не менее вероятно, всего лишь одно громадное недоразумение.

Ты можешь возразить, что человечество именно благодаря обладанию высшим интеллектом покрыло всю планету. Но планета равным образом покрыта тараканами, муравьями, крысами, мухами (даже если умолчать о простейших микроорганизмах и бактериях), которых присутствие человека гнетет не больше, нежели природные флуктуации или наличие всего прочего тварного разнообразия.

Еще в защиту Разума ты вполне можешь сказать, что лишь человек способен уничтожить (и уничтожает!) все живое в пределах своего ареала. Но и это не более чем заблуждение. Конечно, тушканчик или макака навряд ли додумаются до изобретения термоядерного и нейтронного оружия. Однако и чрезмерное размножение кроликов или овец приводит к весьма значительным и даже глобальным опустошениям. Примеры тому хорошо известны... Разве не пора уже свергнуть с престола такой Разум? Попросить этого самозванца, возомнившего себя высшей Космической Постоянной, освободить узурпированное место?

Заметь, все, что я говорю, не есть некое откровение. Это вещи очевидные, сотни раз сказанные и повторенные до меня. Однако, повторяя их в сто первый раз, я вполне отдаю себе отчет в том, что мечу бисер перед свиньями. Ибо доводы в данном клиническом случае бессильны! Вы и впредь продолжите петь дифирамбы и осанны «Царю Природы» и «Венцу Мироздания»! Утверждать, что весь бесконечный и довольно мрачный мартиролог эволюции — млекопитающие с гоминидами во главе, пресмыкающиеся, насекомые, земноводные, рыбы, морская флора, простейшие, бактерии, первые способные к фотосинтезу водоросли и, наконец, самые зачатки жизни, породившие генетический код, — все это бесчисленное многообразие форм Бытия, именуемых вами с высокомерием parvenu «примитивными», возникало, рождалось и умирало единственно для того, дабы смог наконец явиться на свет божественный homo sapiens. Более того, универсализируя собственный убогий интеллект, вы убедили себя, будто где-то на просторах Вселенной всенепременно должны быть еще подобные вам существа. Измыслили и упорно ищете «братьев по разуму», не понимая, что с теми же основаниями и таким же успехом можно разыскивать в Космосе еще одного амбарного долгоносика, листоблошку яблонную либо точное подобие калоеда затылкорогого!

Так «заката» этого человечества ты и страшишься? Но что тебе Гекуба и что ты Гекубе? Не кажется ли тебе, что подобные опасения — вполне, впрочем, обоснованные — именно и вызваны ложным представлением о месте человека в Мироздании? Ведь человечество вовсе не цель биогенеза. Ибо у биогенеза нет и не может быть никакой цели! Только этапы. Эволюция вообще не есть нечто материальное, а тем более осмысленное. Равно как она не есть некая неведомая сила или направляемая на нас извне чудесная энергия. Эволюция — это всего лишь летопись, история! История о том, как МЫ САМИ СЕБЯ СОЗДАВАЛИ. Как создавало себя само все живое на этой планете. Ну а раз эволюция не имела в виду нас (как, собственно, и никого и ничто другое) в качестве цели, то вполне правомерно рассматривать человечество как простой переходный этап к какому-нибудь «homo technicalis» либо более совершенным «технобионтам». Только прелюдией к следующей, трансантропической фазе овладения Вселенной. И глупо сейчас из низкого эгоизма чинить препятствия для дальнейшего развития — если уже и не нашего (или не совсем нашего) вида — то, по крайней мере, для тех иных существ, что грядут на смену впадающему в старческий маразм человечеству. А приход этих существ и обязаны подготовить гонимые недальновидными правителями технологии. В том числе весьма успешно развивающиеся в Срединной Империи генная биоинженерия, межвидовая ксенология, геномика и молекулярная архитектоника.

Тебе, наверное, не хуже меня известно, что именно там, в Срединной Империи, уже сейчас человек как вид в состоянии самостоятельно формировать и конструировать себя. Именно там он победоносно вступает на путь автоэволюции. И даже готов привести в движение абсолютно иную, синтетическую — внебелковую и вненуклеоидную — эволюцию, разнообразие плодов которой (уж можешь мне поверить!) окажется неизмеримо большим, нежели все прошлые и настоящие урожаи на развесистой кроне древа Линнея!

Замолчав, Лжеархипастырь испытующе воззрился на слушателя.

— Ну? Что скажешь? Согласен ты с моими выводами?

— Согласен ли я? — переспросил нунций. — Знаете... мне кажется, за века своего полуискусственного существования вы настолько отдалились от человеческой природы, что... обычному человеку понять вас трудно. У вас уже и речь-то какая-то... Точно у компьютерного спайдроба. Мы, люди, так не говорим. Я, конечно, пытаюсь вам соответствовать, но... Два года пребывания в Конгрегации приучили меня к речевым витиеватостям, однако ваш язык это... сверх границ!

— Брось, — поморщился Антеус, — брось изображать из себя простака, аль Рашид. Тоже, «обычный человек» нашелся. Илц ты забыл про свою химерическую составляющую?

— Напрасно вы игнорируете мои советы, — покачал головой дознаватель. — Коли вы также станете разговаривать с клиром, вас быстро раскусят.

— О чем ты толкуешь? — сдвинул брови старик. — Ваньку решил повалять?

— Я серьезно вам говорю: если бы нормальный человек попытался строить устную речь таким образом, он просто потерял бы мысль. А из вас всякие сложносочиненные да придаточные сыплются, точно... бисер из дырявого мешка. И моментально нанизываются на нить логических умозаключений.

— Бисер? Из мешка?! — возмутился Мун.

— На вашем месте я непременно обозначил бы эту проблему перед обслуживающим персоналом, — не унимался нунций.

— Каким еще персоналом?

— Ну, кто-то же должен ухаживать за вашими драгоценными мозгами, когда они находятся вне очередного донорского тела. Я не знаю: ополаскивать, что ли, протирать спиртиком.

— А! Я понял, — усмехнулся Антеус. — Ты просто пытаешься вывести меня из равновесия. Не выйдет. Однако неужели тебе совсем нечего мне ответить? Или возразить?

— Отчего же? Я, к примеру, заметил, Святой Отец, что в ваших теориях совсем не остается места для Творца, — с притворной горечью вздохнул Ассур.

— Для Творца?! — фыркнул старец, игнорируя явные нотки сарказма, прозвучавшие в реплике нунция. — Какого такого Творца? Признаться, я всегда считал тебя тайным материалистом или уж, по меньшей мере, агностиком.

— Увы, чтобы стать материалистом мне не хватает веры, — вновь и еще печальнее вздохнул Ассур. — Повторять вслед за скептиками: «Que sais-je?»[5], считать, что в каждом благоуханном аромате должна быть капля asa fortida[6], уверять себя, будто мы ничего не знаем наверняка и никогда ничего наверняка не узнаем, значит, на мой взгляд, принимать слишком многое на веру.

— Будь так добр и оставь свои занюханные софизмы для кого-нибудь поглупее! — прервал его Антеус. — Впрочем, замечание твое не столь невинно, как кажется... Вынь и положь ему, видишь ли, Господа! Хотя чему я, собственно, удивляюсь? О чем бы ни шла речь, вы все стремитесь свести к пустопорожней риторике, мнимому философствованию. Не пора ли отказаться от пустых воздушных шаров из условных терминов, от знаков, не имеющих значения, от выражений, ничего не выражающих, от туманных слов, которые каждый понимает по-своему, сообразно своему невежеству или своим предрассудкам, и которые служат доказательствами только для тех, кто доказательств не имеет? Не пора ли, наконец, прекратить при каждом удобном случае перекладывать ответственность на плечи заведомо непознаваемого, а потому и безответственного Демиурга? Вы, людишки, вообще заигрались с Богом! Да, именно так, сынок! Заигрались с Боженькой! Решили, коль скоро Его нет, так надобно Его выдумать, сотворить заново. Хе-хе! Сотворить по образу своему и подобию! Тупые кретины, идиоты... Не можете без костыля! — Слова вылетали из горла старца, будто смачные плевки в вечность. — Я долго, очень долго жил и много видел, сынок. Я видел, как все это начиналось... С незапамятных времен люди блуждали от одного безумия к другому, выдумывали себе возвышенно-божественные генеалогии, льстящие самолюбию предания и мифологии, обожали наделять все свои установления и культурные фантазмы сверхчеловеческой санкцией... Между тем мы-то с тобой уже знаем, что человек — такое же случайное порождение биоэволюции, слепой космической лотереи, как и все прочие твари. Ничего сакрального!

Конечно, бывали и периоды отрезвления, так сказать, ремиссии.

Не слишком длительные, но бывали. Я-то, в отличие от тебя, еще застал один из таких и хорошо помню...

Ведь со временем, в ходе неизбежного сопоставления многих бытующих верований, становится заметна их многоликость, а значит, и относительность. Но как допустить относительность незыблемых догматов? Понимание этого противоречия неизбежно влечет за собой расшатывание устоев, несущих конструкций и фундаментов Божьего Града и, как следствие, — постепенное высвобождение человека из-под ига сакральных заповедей и запретов, что, разумеется, не может не обернуться — да и обернулось-таки! — их фатальным крушением... И вот тут-то, как только сие начало происходить, вас обуял трепет перед Истиной, которая ужаснула вас гораздо больше, нежели давнишний, а потому привычный страх перед грядущим вердиктом Предвечного Судии! Вам стало жаль блаженных покоя и неведения, царивших в рухнувших бастионах рабства! Вас неодолимо потянуло вернуться обратно, захотелось вновь лакать подслащенную отраву из мутного источника Веры. Ибо жизнь без поддержки утешающих басен показалась вам адом!

Увы, этого следовало ожидать. За минувшие тысячелетия человечество чересчур сроднилось с духовной неволей, такой комфортабельной и такой уютной. И вот вы немедленно почувствовали себя воистину потерянными, будто брошенные кошкой слепые котята. Осознали, что не можете сыскать себе ни покоя, ни места, покуда не сотворите и не водрузите на собственную шею ярмо хоть какой-нибудь, хоть самой завалященькой религии. Вы ощутили себя ущербными... А едва какой народ начинает воспринимать себя в чем-то ущербным и обиженным, он немедленно принимается заполнять пропасть своей мнимой неполноценности монолитами религиозной традиции либо мусором «героических» выдумок: изыскивать великих предков, впадать в лингвистические мечтания и погружаться в арийскую медитацию.

И тогда монотеизм — эта религия рабов! — вновь оказался востребованным. Тут-то и пригодились три величайших обманщика в истории человечества — Моисей, Христос и Мухаммед...

Некогда, в незапамятные ветхозаветные времена, древние евреи положили начало этому человеконенавистническому учению. Именно их пророки — Иеремия и Иезекииль — первыми стали творцами идеи, будто все религии, кроме одной, нечестивы и что Господь карает инакомыслие. Ибо сказано: «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим». А уже у пророка Исайи можно найти сакраментальное: «Нет Бога, кроме Меня».

Христиане, а после них и воинственные последователи Мухаммеда с готовностью подхватили эту эстафету и значительно усугубили ее и без того антигуманный и раболепный характер. Еще Лактаций, один из ранних христианских апологетов, проповедовал: «Мир был создан для того, чтобы родились мы; мы родились для того, чтобы познать Творца мира и нас самих — Бога; мы познаем Его, чтобы поклоняться Ему; мы поклоняемся Ему, чтобы получить в награду бессмертие; бессмертие же необходимо, дабы вечно славить Отца и Владыку, нашего Господа, и вечно служить Ему». Что может быть заманчивее такой перспективы? Между тем, в этом вся суть монотеизма!

Однако главное, что мы восприняли из иудаизма, — это одержимость совершенно ненормальным чувством греха!

В самом деле, достаточно открыть «Исповедь» святого Августина, и ты поймешь, что убеждение в греховности всех людей от рождения настолько владело сим Блаженным Отцом Церкви, что он действительно верил, будто новорожденные дети — это отродья сатаны! Целые главы посвящены у него подробным доказательствам повинности грудных младенцев в чревоугодии, ревности и иных омерзительных грехах. Удивительно ли, что именно эта жестокая до нелепости доктрина легла в основу Реформации и составила базис учения зловещего Кальвина? К слову, лютой ненавистью к человеческому естеству грешило большинство «духовных писателей». Все они готовы были повторять вслед за протопопом Аввакумом: «Человек — гной еси, кал еси смрадный!»

У того же Аврелия Августина ты прочтешь, что любой нехристианин не только лишен возможности Спасения, но и по определению чужд всякой добродетели. Ибо то, что было бы добродетелью в христианине, в представителе иной конфессии немедля обращается в порок. И самые добрые дела их являются лишь «блестящими грехами»...

А ты мне тут толкуешь о Боге... Даже если доводы разума на тебя не действуют и вера твоя продолжает оставаться неколебимой, то открой Писание, открой и почитай с беспристрастностью следователя. Хотя бы ту же книгу Бытия... Прочтя же, задайся вопросом: есть ли резоны доверять Личности, у которой такой нрав?!

Впрочем, я, кажется, чересчур углубился в историю вопроса. Тебя же, наверное, более волнует современность. Ну что ж, давай поговорим о современности...

До определенной поры на стороне религиозной Веры выступал Разум. Христианские теологи и философы соревновались в измышлении все новых и новых — онтологических, рациональных, космологических, логических и даже физических — доказательств Бытия Божьего. Однако наука не топталась на месте, объем накопляемых знаний постоянно рос, и вот, к несчастью, пришло время, когда все эти доказательства перестали отвечать доводам рассудка.

Тогда-то и появился лозунг «Долой Разум!». Возникла новая теология — «теология сердца». Этот способ защиты Веры был изобретен Руссо. Он первым заявил, что если бы человек прекратил наконец рационально мыслить и слушал бы только то, что Бог говорит его сердцу, то в мире существовала бы только одна религия.

Новая теология оказалась очень удобной, ибо не могла быть никоим образом опровергнута. В самом деле, как возможно опровергнуть то, что не претендует на доказательство? Ведь единственным основанием для ее принятия оказывается возможность наплевать на рассудок и желание спокойно предаваться приятным грезам о счастье!

На мой взгляд, вздорность такой позиции очевидна, ибо сколь бы ревностно я или все человечество ни желали чего-то, как бы это ни было необходимо для нашего счастья, нет оснований полагать, что это нечто существует. Нет закона природы, гарантирующего, что человечество должно быть счастливо. Тем не менее современные монотеисты, которые убеждают нас верить в Бога, презирают старые «доказательства» и основывают свою Веру именно на этой «теологии сердца», эксплуатируя вполне определенные аспекты людской природы — чувства страха или таинственности, ощущения справедливости и несправедливости, долг, совесть и тому подобные эфемерные вещи или эмоции.

Но и этого оказалось недостаточно, ибо, несмотря ни на что, развитие науки и, соответственно, умножение знаний об окружающем мире остановить — увы! — невозможно. А все это, как ты понимаешь, вовсе не способствует упрочению Веры. Религиозные догматы продолжали неуклонно подтачиваться древоточцами здравого смысла. И рушились один за другим. И вот, в такой воистину трагической ситуации Всемирный Совет Монотеистических Церквей оказался вынужден извлечь из Небытия изрядно траченную молью времен доктрину «прагматизма». Ту самую, что была к нашей эпохе уже основательно подзабыта, главным образом потому, что еще в двадцатом веке удостоилась осуждения Католической Церковью, как еретическая.

Собственно, это был гениальный выход из создавшегося положения, ибо «прагматизм» в одном флаконе с «теологией сердца» — абсолютно непобедимы!

Согласно сему учению, все, что полезно, — истинно. Любая мысль «истинна» постольку, поскольку вера в нее выгодна для нашей жизни, а самая Истина — не более чем одна из разновидностей добра, но никак не отдельная категория. Другими словами, наша обязанность искать истину есть часть нашей общей обязанности делать то, что выгодно. Соответственно, если гипотеза Бога служит удовлетворительно в самом широком смысле слова, то есть делает людей более добродетельными, более трезвыми, более благоразумными, более успешными и так далее, то вера в Него — святая обязанность каждого законопослушного гражданина.

На Пятом Вселенском Соборе доктрина сия была окончательно одобрена и утверждена в качестве основного догмата Веры, а всякие теологические изыскания доказательств существования Господа — впредь запрещены, полностью и безоговорочно, как опасная ересь.

Вот таким образом Вселенская Церковь со спокойной совестью подменила Бога верой в Бога! И считается, что это ничуть не хуже, а даже, напротив, очень хорошо! Хорошо, ибо Вера делает людей счастливее.

К чему это в конце концов привело, тебе хорошо известно. А какие последствия еще повлечет за собой в будущем повсеместное утверждение таковой доктрины, я предоставляю тебе возможность додуматься самостоятельно. Впрочем, догадаться не так уж сложно...

Ты спросишь, зачем я тебе все это рассказываю? Ну что ж... Я и прежде, как ты наверняка помнишь, говорил, повторю и ныне: ты мне не вовсе безразличен, Георгий аль Рашид! У тебя острые ум и недюжинные аналитические способности, и ты весьма пригодился бы мне в качестве союзника. В качестве недруга же представляешь определенную опасность. Или ты полагаешь, я напрасно в течение всех этих дней с завидной регулярностью являлся тебе в образе виртуального исповедника? Как ты понимаешь, принять облик абу Зосимы особого труда для меня не составило. Да, да! Это был я. Именно я исподволь пытался посеять в твоей душе зерна разумного сомнения, отвратить от лживых догм и пробудить в тебе стремление к самостоятельной, критической и по-настоящему свободной мысли... И вот я вновь предлагаю тебе службу! Поверь, тебе не придется жалеть о таком своем решении: я наделю тебя огромной властью и почти неограниченными возможностями... Ну а ты взамен поможешь мне спасти мир.

— Спасти? А может, отдать в полное ваше распоряжение?

— Брось! Не переоценивай своих возможностей, сынок. Покуда мир и так в полном моем распоряжении. Беда в том, что ненадолго. Ты видишь, это чертово тело умирает! А что того хуже: чем дольше мой мозг пребывает в сей полуистлевшей оболочке, тем быстрее и в нем самом происходят необратимые процессы дряхления. Я, правда, предпринимаю определенные меры... Но и на их осуществление нужно время. А его — времени — у меня все меньше и меньше! Так что не дури и соглашайся.

— Ну, а если я в очередной раз откажусь? — поинтересовался Ассур. — Что тогда?

— Ты и сам отлично знаешь, что тогда! — несколько раздраженно отмахнулся старец. — Или ты ждешь от меня снисходительности? По праву «родственника»? Не жди. За истекшие столетия я растратил ее почти всю, а то, что осталось, приберегаю исключительно для себя. Короче, выпустить отсюда я тебя не могу.

— Ага, это понятно. В случае же согласия вы, конечно, намереваетесь «поработать» с моим мозгом, дабы заручиться безусловной преданностью со стороны нового аколита?

— О! Вмешательство будет минимальным! Могу обещать тебе это с чистым сердцем. Зато у тебя откроется масса новых, весьма неожиданных способностей и умений. Они и так скрыты в твоем полухимерическом организме, просто ты сам о них не подозреваешь.

— Благодарю покорно! До сей поры я не особенно-то в таковых и нуждался.

— Ну и?..

— Прежде чем дать окончательный ответ, я хотел бы выяснить еще пару вопросов. Вы же знаете, что я терпеть не могу оставлять загадки неразгаданными, даже если это не имеет ровно никакого практического значения. — Ассур дождался согласного кивка Антеуса Муна и продолжил: — Насколько я понимаю, именно вы стоите за всем этим «небесным воинством», тем, что терроризирует последние годы обители Вселенской Церкви? Я прав?

— Заблуждаешься! Я не имею к этим явлениям ровно никакого отношения. Могу тебе поклясться! Да и зачем бы мне играть в такие игры?

— Вот как? — Ассур знал, что верить клятвам Антеуса Муна и доверять крестному целованию Сатаны — суть одно и то же. Поэтому и не верил ни единому слову. Проклятый старикашка! Полоумный Агасфер! Отец Лжи! От поднимающейся ярости нунций едва не сжал кулаки, но вовремя опомнился — эдак недолго и самого себя на тот свет отправить! Помолчав несколько мгновений, чтобы не выдать себя предательской дрожью в голосе, он спросил: — Если не вы, то кто же?

— Представления не имею! — нетерпеливо пожал плечами старец. — Тебе что за дело? Охотничий инстинкт взыграл?

— Однако, согласитесь, логично предположить, что руководить этими силами должен тот, кто желает развалить Вселенскую Церковь, так сказать, изнутри, лишив существование ее всякого смысла. Ведь и правда, какая надобность остается в посредниках между Землей и Небом, когда небесные посланники и так — вот они! — сами на грешную твердь спустились? Кому же еще, кроме вас, господин Мун, могла прийти в голову подобная блестящая идея? Кто еще мог задумать и осуществить эдакое изящное злодейство?

— И тем не менее повторяю — я не имею ровно никакого отношения ко всему этому паноптикуму. Не стану отрицать, я тоже пытался прояснить для себя этот вопрос. Но, несмотря на предпринятые шаги, мне так и не удалось установить ничего конкретного. Определенные подозрения у меня, правда, имеются. Но пока я предпочту оставить их при себе.

— Так-так. Значит, и к гибели Алимпты вы тоже отношения не имеете?

— Алимпты? Какой еще Алимпты? А, вспомнил! Это та твоя девица с инфернальными наклонностями... Лилит! Ну и что с ней сталось?

— Погибла, — процедил сквозь зубы нунций. — Убита вчера неким крылатым ублюдком по имени Кохвиэль Орооррофос.

— Скажите, какая неприятность!.. Ну и что? Далась тебе эта баба! О том ли сейчас надо думать?

— Я к тому, что служить человеку, даже косвенно виновному в ее гибели, я не смогу. Очень уж мстителен.

— Это что, отказ?

— Вот и нет! Как можно отказаться от желанного выигрыша только потому, что рискуешь проиграть. Колода стасована и снята! — Чувствуя, что закипающая в нем ненависть готова вот-вот вырваться наружу, ибо последние сомнения его в виновности Муна развеялись, Ассур постарался взять себя в руки, дабы не вызвать ни малейших подозрений. Спокойно, спокойно... Колода в самом деле стасована и снята, остается лишь объявить козыря.

— Предлагаю скрепить наш союз крепким рукопожатием, — заявил он, поднимаясь со скамьи и делая шаг в сторону возвышения, на котором стоял архипастырский престол.

В глазах старца немедленно блеснул огонек подозрительности. Не давая ему опомниться, Ассур вытянул вперед в дружеском жесте правую руку и с широкой улыбкой сделал еще два быстрых шага вперед.

— Стой, где стоишь! — прошипел Мун, хватаясь за поручи трона и совершая какие-то судорожные движения пальцами.

В то же мгновение расположенные в противоположных концах прямоугольной залы двери распахнулись, и в помещение ворвалось не менее десятка швейцарских гвардейцев, вооруженных допотопными алебардами. Но было поздно — Ассур одним прыжком преодолел оставшееся до престола расстояние и обеими руками вцепился в горло скорчившегося от страха старика.

— Идиот! — хрипло прокаркал тот, брызгая слюной и кровью, как только пальцы нунция разжались. — Боже, какой идиот! Ты опять все испортил...

Ассур не стал дослушивать уже задергавшегося в предсмертных конвульсиях Муна и, легко разметав в стороны оторопевших стражников, ринулся к открытому оконному проему. Окно выходило на крышу южного крыла Замка. Как раз туда, где через шестьдесят секунд должен был совершить посадку его аэроморф.

Ассур сидел на пляже Трамунтаны и любовался багровым средиземноморским закатом. Впрочем, уже не Ассур. Теперь, после исполнения секретной миссии «Жезл Гнева», он вновь стал Самсоном. Любая, самая тщательная проверка, показала бы, что в СКВ нет и даже никогда не существовало сотрудника под именем Ассур.

Когда бы Самсон являлся обычным исполнителем воли Генерала-хранителя Истинной Веры Скимена, он по всем статьям должен был испытывать сейчас чувство глубокого удовлетворения. Ведь он выполнил — и блестяще — главную свою миссию: ликвидировал Архипастыря Вселенской Церкви. Вот только ничего похожего на удовлетворение он не ощущал. Несмотря на то, что здесь, в Пневме де Трамунтане, его встретили как героя-крестоносца, отвоевавшего у неверных Гроб Господний. Он даже удостоился объятий самого отца Скимена. А как же! Благодаря ему руки пневматиков оказались развязаны. В структуре ВСМЦ не имелось Конгрегации могущественнее той, что возглавлял вождь партии пневматиков — преосвященный Скимен. А потому до избрания нового Предстоятеля первую скрипку во Вселенской церкви будет играть именно он. Кроме того, у пневматиков появились теперь реальные шансы провести на пост главы Вселенской Церкви своего ставленника. И все это вместе взятое однозначно свидетельствовало, что человечеству следует готовиться к новой Великой войне. Ибо не было у пневматиков-эскувитов цели заветнее, нежели уничтожение Срединной Империи и распространение, таким образом, власти Вселенской церкви по всей планете.

Однако кому, как не Самсону, было знать, что Антеус Мун, извечный его недруг, в очередной раз избег смерти. Да, он уничтожил последнее его воплощение, но вечно живой мозг Антеуса наверняка остался невредим. К сожалению, нунций вновь упустил шанс решить вопрос с Муном кардинально и окончательно. Верные клевреты, уж разумеется, сумели во время извлечь мозг своего господина из умирающего тела Архипастыря и поместить в специальный контейнер с плацентарной жидкостью. А возможно, даже трансплантировали в заблаговременно подготовленное тело. Наверняка хитроумный Мун предусмотрел и такой вариант развития событий. Скорее всего, подобных донорских тел у него не одно, а множество. В любом случае Антеус жив и сейчас кипит от злобы на него, аль Рашида. Ведь он во второй раз срывает его глобальные планы мирового переустройства! Значит, надо ждать ответного удара. Антеус Мун не та личность, чтобы спустить подобное.

Но сидеть и ждать Георгий не привык. Пассивная оборона это не для него. Следовательно, необходимо ударить первым. Пока враг не вошел в полную силу. Но как? Где мог затаиться Антеус? «В дому Отца Моего обители многи суть...» Чтобы трансплантировать мозг в тело нового носителя, необходима сложная аппаратура и подготовленный, опытный персонал. Когда Мун завладел телом покойного Пия-Нестора бен Хаттаба Второго? Ответ очевиден: подручные Антеуса использовали момент, когда престарелого Архипастыря поместили в больницу в связи с инсультом. Тогда-то умирающий мозг старика и был подменен мозгом Муна. Эти события произошли совсем недавно — всего-то несколько дней назад. Значит, Антеус не успел бы оборудовать себе укрывища в Архипастырском дворце... Логично предположить, что после извлечения из тела Пия-Нестора, мозг Муна поместили в переносной контейнер, после чего доставили в какую-нибудь штаб-квартиру со стационарным контейнером, типа того, что был когда-то в подземельях Пирамиды, и где имеется все необходимое для последующих «реинкарнаций».

Вот только где искать эту штаб-квартиру? Она может находиться в каком угодно месте. Соответственно, рассуждал Самсон, для поиска следует использовать скорее не логику, а интуицию, задействовать химерическую составляющую. Как там говорил Песий царь? «Интуитивные области мышления у многих из нас развиты гораздо сильнее, чем у обычных людей, в этом наше преимущество». Сам аль Рашид, еще будучи частным детективом, тоже в большей степени привык полагаться на интуицию, точнее, на внезапные вспышки сознания. «Озарения», как он их называл. Но сколько ждать этого озарения? Или его возможно спровоцировать? Как переход в «режим берсерка»?

«Ну, старая, гадай», — пробормотал Георгий. Молчание... Вёльва не отзывалась. Как знать, может, его давнишние подозрения верны и перстень напрямую связан с изначальным хозяином — Антеусом? Помнится, после взрыва Пирамиды камень тоже умолк на целых два года. Еще бы знать точно, контролируется ли он Муном? Аль Рашиду порой казалось, что карманный оракул и впрямь предупреждает его о подстерегающих опасностях, предсказывает, пускай и в иносказательной форме, грядущие события. Отсюда вопрос: зачем Антеусу ему помогать?.. Впрочем, все это могло быть лишь иллюзией.

— Ну, старая, гадай! — воскликнул он, встряхнув руку с перстнем-оракулом. — Подскажи, где мне сыскать этого древнего черта, Антеуса Муна!

— Коли черт тебе нужон, ступай к черту на рожон, — отозвался дребезжащий старушечий голосок.

— Тьфу, ты, глупый булыжник! — разозлился Самсон. — Точнее сказать нельзя? Где его искать, я спрашивал?

— Далеко ходить не надо, когда бес шныряет рядом, — с готовностью уточнила Вёльва.

— Ну, конечно, — вздохнул нунций, — снова пустые аллегории.

— С кем это вы разговариваете, брат Самсон? — пропел тонкий голосок над самым его ухом.

Дознаватель обернулся и обнаружил у себя за спиной служку-мюрида Матеуса. Круглое, щекастое лицо его выражало искреннее недоумение и любопытство. И как это он умудряется, в который раз подивился Георгий, при такой дородной комплекции ступать столь неслышно?

— С одним умным человеком, отстань, — отмахнулся от него Самсон.

— Но я здесь никого не вижу, — развел пухлыми ручками Матеус.

— С самим собой я разговариваю, остолоп! — огрызнулся нунций. — Чего ты все ошиваешься возле меня? Чего шныряешь, как... — Тут он вспомнил последнюю фразу Вёльвы. — Да, шныряешь... Между прочим, ихван Матеус, ты к чертям какое-то отношение имеешь?

— Господь с вами, брат Самсон, — ахнул мюрид, поспешно перекрестившись, — что вы такое говорите!

— А нет, так и ступай к... по своим делам. Не мешай мне, короче, творить вечернюю молитву.

— Ах, так вы молились, — протянул Матеус, — а я-то думаю, с кем это брат Самсон на берегу...

— Ты опять за свое? — нахмурился дознаватель. — Ступай, говорю!

— Я только хотел полюбопытствовать, — жалобно запел тот, — чем завершилось ваше дознание относительно всех этих «явлений»? Правда ли, что за ними на самом деле стоят... гм... высшие силы?

— А тебе зачем? И откуда ты вообще про это знаешь?

— Я не последний человек в Конгрегации, — надул щеки Матеус, — и до беседы со мною снисходит порой сам преосвященный отец Скимен, вот так. И потом, то есть как зачем? Странные, право, вопросы вы задаете, брат Самсон. Должен же я понимать, как вести себя при появлении этих... ну, «явленцев». Одно дело, если они всамделишные, и совсем другое... Архипастырский престол до сей поры официального заключения так и не дал. Теперь же, в связи со злодейским убийством Его Вселенского Святейшества Пия-Нестора бен Хаттаба Второго, полагаю, нескоро и даст. А вы наверняка уже составили на сей счет собственное мнение. Разве нет?

— А ты что же, видел кого-то из «божьих засланцев»? — заинтересовался Самсон.

— Врать не стану, — вздохнул мюрид, — ангелы мне пока не являлись.

— Ну, тогда...

— А вот, так сказать... гм... противную сторону видеть довелось.

— Говори толком: кого ты видел?

— Его, — понизив голос и округлив глаза, пояснил Матеус, — рогатого, не к ночи будь помянут... черта!

— Вот как? И где же ты его видел?

— Да вот прямо здесь, — служка-мюрид указал жирным пальцем в прибрежные воды.

— Когда это было?

— Не долее как вчера, вскоре как обедню отслужили. Когда вас искал. Я ведь знаю, что здесь ваше излюбленное место уединения. Только вчера вас тут не было. Зато он был...

— Да кто он-то? — нетерпеливо воскликнул Самсон.

— Полагаю, черт, — прошептал Матеус.

— Так прямо и черт? — поднял брови дознаватель. — И как же он выглядел?

— Я же сказал — рогатый. Когда, значит, я к этим вот камням подошел, дабы убедиться, что вас за ними нет, смотрю: из воды, шагах этак в десяти от линии прибоя, чья-то голова вынырнула. Сначала я было подумал, что это вы перед трапезой освежиться решили; присмотрелся, а голова-то с рогами! И на лбу у нее — третий глаз! Подмигнула она мне этим третьим глазом и — бултых! — обратно нырнула. К чему бы это, как думаете?

— А показаться тебе не могло? — усомнился аль Рашид. — Не перебрал ли ты травяного ликера?

Матеус возмущенно потряс щеками.

— Верю, — протянул Самсон, задумчиво вглядываясь в голубую гладь лагуны. — Верю... Интересно, что тут было, пока воды не поглотили эти земли? Надо справиться в монастырском архиве, там, говорят, сохранились допотопные карты здешних мест.

— Зачем же в архиве? Лучшего знатока местной истории, чем я, вам не найти, — с гордостью заявил Матеус.

— Так ты знаешь, что скрывают эти воды?

— Разумеется, — важно кивнул толстяк.

— И что же?

— На дне этой самой лагуны, прямо под нами, находился когда-то замок Кастель де Бельвер. Между прочим, построен в четырнадцатом веке по велению короля Хайме Второго. Возможно, он и теперь там. Замок, конечно, а не Хайме Второй. Почему бы ему не уцелеть? Всемирный Потоп в этих местах сильными землетрясениями не сопровождался, поэтому очень может быть, что Кастель де Бельвер и по сию пору стоит там, укрытый от глаз толщей вод.

— Ты прямо вырос в моих глазах на целую голову, брат Матеус.

Служка-мюрид польщенно зарделся:

— Я еще много чего порассказать могу, вы спрашивайте, брат Самсон, не стесняйтесь.

— Что ж... А чем этот замок знаменит?

— Ну, во-первых, — принялся загибать пальцы-сардельки мюрид, — Кастель де Бельвер единственный круглый замок в Испании. Во-вторых, когда-то он служил летней резиденцией майоркинских королей. Позднее, правда, стал использоваться как тюрьма для государственных преступников... Что еще?

— Он действительно круглый? — уточнил Самсон. — Расскажи об этом подробнее, если знаешь.

— Да, абсолютно круглый. Снаружи — неприступные гладкие стены, изнутри, по всему периметру двор окольцовывала двухэтажная галерея с изящными арками. В центре круглого же двора находился колодец, по поверьям — бездонный, уводящий прямо в ад.

— Скажи, какие страсти.

— Да. Но самой страшной считалась тридцатитрехметровая главная башня-донжон, прозываемая «горшок». Тоже круглая... Вот все, что мне известно о Кастель де Бельвере.

— А чем был так страшен «горшок»?

— Увы, сведений об этом до наших дней не дошло, — развел руками Матеус.

— Ладно, спасибо тебе за познавательный рассказ, ихван Матеус.

— Рад служить, — склонился тот в полупоклоне. —...Но как же быть со вчерашним чертом?

— Ты кому-нибудь уже о нем рассказывал? — спросил нунций, поднимаясь с прибрежного валуна.

— Нет, нет, только вам.

— Вот и не рассказывай пока.

— В интересах следствия? — догадался мюрид.

— Нет, в собственных. Знаешь, какой у нас народ — решат, что ты, того... — нунций покрутил пальцем у виска.

— Вы думаете? — ахнул Матеус.

— Я всегда думаю. Давай так: сначала я все проверю, постараюсь добыть хоть что-нибудь в подтверждение твоих слов, а уж после, с доказательствами в руках, вместе пойдем на доклад к руководству.

— Спасибо вам, брат Самсон, я поступлю сообразно вашему совету, — пообещал Матеус и, развернувшись, плавно покатился прочь, точно пляжный надувной мяч.

После его ухода нунций принялся мерить шагами берег. Он был возбужден. Откуда-то пришла уверенность, что тайное убежище Муна находится именно здесь. Никаких улик или прямых доказательств тому не было, только двусмысленные стишки Вёльвы да видение Матеуса. Но... похоже, он дождался своего «озарения». И потом, обустроить резиденцию прямо под носом своих главных врагов — вполне в духе Антеуса Муна. Как бы то ни было, Самсон решил, что непременно проверит это. Чем черт не шутит? Конечно, посвящать в свои подозрения отца Скимена или кого другого, он не собирался. Да и что он им скажет? А главное, Антеус Мун — это только его личная война... Но как долго толстяк Матеус сможет хранить молчание? М-да, значит, с проверкой лучше не тянуть.

Самсон решил обследовать лагуну нынче же ночью.

Аэроморф не набрал еще и двадцатиметровой глубины, когда Самсон увидел Кастель де Бельвер. За прошедшие сто с лишним лет замок изрядно оброс морскими обитателями, тем не менее очертания стен и особенно главной башни угадывались довольно отчетливо. Странно, что он до сих пор не стал объектом исследования или хотя бы любопытства тех же дайверов, задумался Самсон. Ведь замок находится на глубине порядка тридцати восьми — сорока метров, значит, к нему возможно даже бездекомпрессионное погружение. Но опустившись еще метров на пятнадцать, он увидел вероятную причину его недоступности: по всему периметру замка кружила целая стая акул. Да не каких-нибудь, а больших белых! На глаз стая насчитывала до полусотни особей, некоторые кархародоны достигали шестиметровой длины. Чудовища плавали, точно заведенные, на равном расстоянии друг от друга, снова и снова огибая окружность стен. Самсон знал, что этот вид акул не собирается в такие большие стаи; кроме того, в здешних водах столь многочисленной популяции просто не выжить без искусственной подкормки. Следовательно, это не обычные акулы — это охрана.

Вывод лишь порадовал нунция: с одной стороны, в аэроморфе он мог не опасаться белых людоедов, а с другой — его догадка относительно Кастель де Бельвера блестяще подтверждалась.

Самсон взял курс на главную башню. Именно там, полагал он, скорее всего, должен находиться вход в шлюзовую камеру.

Когда до черневшего в основании донжона арочного проема оставалось совсем немного, от акульей стаи отделился десяток особей и направился к амфибии. Ага, внезапная немотивированная агрессия! Выходит, он прав — это охранники. Считая себя в безопасности, он не стал менять курс, хотя вид стремительно надвигавшихся монстров с плотоядно распахнутыми пастями, оснащенными несколькими рядами конических зубов, вызывал невольный озноб.

Первый из кархадонов попытался сразу располовинить его аэроморф, но усиленный углепластик корпуса достойно выдержал атаку. Тогда чудовища, окружив машину, попробовали раскусить неведомого врага совместными усилиями — с тем же результатом. Однако они все равно не бросали попыток, вновь и вновь пробуя корпус аэроморфа на вкус и прочность. У Самсона теперь не осталось сомнений — поведение акул жестко запрограммировано.

В конце концов даже до рыбьих кархадоньих мозгов дошло, что этот орешек им не по зубам, и тогда они принялись биться телами о корпус амфибии. Нунций включил стабилизаторы на полную мощность, но все равно всякий раз едва не вылетал из кресла. Когда после очередного фронтального соприкосновения аэроморф отшвырнуло аж на несколько метров, он нанес торпедный удар.

Три из четырех легких торпед достигли целей; подбитые особи, выпуская целые облака крови, пошли ко дну, а их товарищи алчно устремились вдогонку за легкой добычей. Все-таки пищевой инстинкт самый могучий, усмехнулся Самсон, аккуратно выруливая в темный зев «горшка».

Как только аэроморф полностью скрылся под арочными сводами, позади него сдвинулись стальные створки ворот, потом еще одни, а уровень воды стал быстро понижаться. Когда шлюзовой отсек осушился до середины каменной кладки, сброс прекратился. Нунций дал команду на всплытие.

Он выбрался на крышу кабины, включил нашлемный фонарь и осмотрелся: сзади и с боков его окружали отвесные стены, плавно переходящие в пологий свод, а спереди из воды поднималась широкая гранитная лестница, которая упиралась в еще одну металлическую дверь. Проверив гидрокостюм и вооружение, Самсон осторожно шагнул на капот и перепрыгнул на осклизлые ступени. Как только он поднялся к двери, та с пневматическим шипом отъехала в сторону.

За дверью начинался узкий тоннель, уводящий круто вниз. По его дну были проложены рельсы; тут же стояло нечто вроде дрезины. Нунций забрался в дощатый кузов и дернул единственный рычаг на себя — никакого результата. Тогда он попробовал опустить рычаг вниз. Дрезина лязгнула, стронулась с места и начала быстро набирать скорость.

Не прошло и нескольких минут, как двигавшаяся под уклон дрезина разогналась точно пушечное ядро. Она с оглушительным грохотом летела вниз, и казалось, этому спуску не будет конца. Куда он ведет, гадал нунций, может, и впрямь, как сулил брат Матеус, в самое пекло?

Тоннель не был абсолютно прямым — через равные промежутки следовали повороты, которые дрезина проскакивала, не снижая скорости, так что Самсону с большим трудом удавалось не вылететь за борт.

Наконец спуск сделался более пологим, а потом — почти горизонтальным. Но разогнавшаяся дрезина продолжала лететь вперед с прежней бешеной скоростью. Вдруг нунций увидел, что буквально в ста метрах впереди туннель заканчивается глухой стеной! Он что есть мочи потянул рычаг ручного тормоза на себя, и дрезина, выплескивая фонтаны искр, с отчаянным скрежетом, но все же остановилась в сантиметре от шершавой гранитной кладки.

Самсон, отдуваясь, вылез из чертовой таратайки и обнаружил слева от себя очередную железную дверь. Подергал — эта оказалась заперта. «Так-так, и где тут у нас замочек?» — пробормотал он, исследуя дверь. Но та была абсолютно гладкой, без всякого намека на запорное устройство. Хмыкнув, он нашлепнул по комочку пластида на оба косяка и спрятался за стену.

Как только дверь рухнула внутрь, он ворвался следом, поводя вокруг стволом «Азраила», готовый отреагировать густым ливнем свинца на малейшее движение. Его взорам открылось обширное помещение, облицованное кроваво-красным гранитом, отшлифованным до зеркального блеска. Формой оно напоминало шатер. В центре этого каменного шатра высилась светящаяся колонна, прозрачная и полая; внутренность колонны заполняла млечно-розовая жидкость. Самсона моментально охватило ощущение «дежа вю» — все это уже было с ним два с лишним года назад — и подземный зал-бункер и светящаяся колонна... не хватает только самого хозяина.

— Здравствуй, Георгий. Прими мои очередные поздравления, — разнесся под сводами памятный звучный голос. — Ты снова проник в мой дом. И снова без спроса. Это входит у тебя в привычку, знаешь ли.

«Ага, вот, кстати, и сам хозяин пожаловал, не заставил себя ждать», — недобро усмехнулся нунций. Голографическая фигура Антеуса Муна раза в полтора превышающая натуральную величину материализовалась в середине зала, частично заслонив собой колонну. Он был в своем изначальном прижизненном обличье — древний сухой старик, похожий на египетскую мумию. Как и в прошлый раз на нем был черный замшевый костюм, в руках — трость с серебряным набалдашником в форме головы Анубиса. Лицо — точно посмертная маска с застывшим выражением ехидства, и глаза — пронзительные, голубые, горящие холодным огнем превосходства. Но... что-то было не так, чего-то словно не хватало.

— Не с чем, — отозвался аль Рашид, настороженно оглядываясь, — в этот раз попасть к тебе на прием оказалось проще... Стареешь?

— Правда, на сей раз я не мог встретить тебя, как полагается, — согласился Антеус, — со всем радушием. Это оттого, что почти все мои силы именно сейчас задействованы в одной операции.

— В какой еще операции? — нахмурился нунций.

— Ты, наверное, спросишь, что это за операция, не так ли?

— Уже спросил.

— А я тебе, пожалуй, не отвечу, хе-хе! Да и не так много у меня слуг, по правде сказать. По твоей милости, между прочим. С твоего прошлого блицкрига прошло слишком мало времени, и мои ученые еще просто не успели подготовить свиты, достойной Антеуса Муна... Между прочим, Георгий, это еще раз подтверждает — не столь уж ты прозорлив. Как ты мог решить, что за этим дурацким «небесным воинством» стою я? М-да, ты продолжаешь меня разочаровывать. Приписать мне, Антеусу Муну, такой дурной вкус! А ответ ведь был столь очевиден! Буквально у тебя под носом. Я смог разобраться в этом без всякого расследования.

— Если не ты «ангельский» Кукловод, тогда кто?

— Вероятно, ты жаждешь узнать кто истинный повелитель «ангелов», я прав?

«Да что он, оглох, что ли?», — удивился Георгий.

— И на этот вопрос я не стану тебе отвечать. Так и помрешь, не узнав истины. Это будет хорошим наказанием тебе, аль Рашид.

— Послушай, старик, смерть нынче пришла не за мной, а...

— Надеюсь, ты не рассчитывал, — перебил его Мун, — что я спущу твою беспримерную наглость? Ты второй раз срываешь мои планы, а потому должен...

— Говорю тебе...

—...умереть, — вновь перебил его Антеус. — Но, памятуя о нашем родстве, я подготовил тебе достойные похороны, хе-хе! Думаю, ты останешься доволен, ибо канешь в Лету вместе со всем своим змеиным логовом! Вся верхушка СКВ составит тебе компанию. Кстати, помнишь, каким образом ты едва не отправил меня на тот свет тогда, в Москве? Надеюсь, ты оценишь мой ответный юмор.

«Да это же запись! Подготовленная заранее запись!» — дошло наконец до Георгия аль Рашида.

Он шагнул в сторону и заглянул голограмме Антеуса за спину: так и есть, колонна с плацентарной средой, где должен сейчас плавать бессмертный мозг Муна, была пуста!

— Три тысячи чертей! — выругался Георгий, в сердцах пальнув по светящейся колонне из подствольника. — Развел, как мальчишку!

— А теперь прощай... сынок, хе-хе-хе...

Колонна лопнула, и под безумное хихиканье Антеуса Муна, его голографическое изображение стало меркнуть. Зато откуда-то сверху раздался другой голос — бесстрастный и механический:

— Начинаем обратный отсчет. До взрыва осталось сто двадцать секунд. Сто девятнадцать... сто восемнадцать...

Георгий метнулся обратно к узкоколейке. Дрезины на месте не было.

— Сто пятнадцать... сто четырнадцать...

Поминая всех святых и собственную неосторожность, аль Рашид помчался вверх по шпалам.

— Сто девять... сто восемь...

Георгий на бегу отстегнул пояс с гранатами.

— Девяносто четыре... девяносто три...

Он отшвырнул «Азраил».

— Восемьдесят восемь... восемьдесят семь...

Парализатор отправился следом.

— Семьдесят семь... семьдесят шесть...

Никогда ему еще не доводилось развивать такой скорости. Пожалуй, он побил не один мировой рекорд. Несмотря на гидрокостюм...

— Тридцать одна... тридцать...

До шлюзового отсека он добежал на тринадцатой секунде — спасен!.. Но кто это там копошится в салоне его аэроморфа?! Две затянутые в черные гидрокостюмы личности как раз закончили устанавливать на заднем сиденье объемистый контейнер. У Георгия не было сомнений, что в нем находится мозг Антеуса Муна! Один из них, заметив аль Рашида, помахал ему рукой, и аэроморф пошел на погружение.

— Десять... девять... восемь...

Отчаянно чертыхаясь, Георгий опустил налицо маску и нырнул в быстро поднимающуюся воду.

Взрыв настиг его у самого выхода из башни; чудом увернувшись от каменных блоков рушащегося свода, он ракетой устремился к поверхности. Черт с ними, с декомпрессионными остановками! Уж с кессонной болезнью его организм наверняка справится.

Где-то на середине подъема он почувствовал, как что-то удерживает его и даже с огромной силой тянет обратно. А в следующий миг правое бедро пронзила острая боль. Глянув вниз, он увидел трехметровую белую акулу, вцепившуюся ему в ногу. Он выхватил нож и вонзил ей прямо в глаз. Кархадон отпустил добычу и зигзагом ушел на глубину.

Георгий продолжил всплытие, но тянущийся за ним шлейф крови, свидетельствовал, что повреждена бедренная артерия. А значит, ему уже никогда не подняться...

Он все еще боролся, когда стало меркнуть зрение... Тут пара крепких рук ухватила его за плечи, и сознание оставило аль Рашида.