– ...Я и говорю, не иначе как порча! Али того… И сглаз вовсе.

Какая ещё порча? Что за бред?

На дворе двадцать первый век, а не глухое Средневековье.

Я попыталась раскрыть глаза, но не смогла пошевелиться. Видимо, крепко приложилась головой. Говорила же Семёновичу, нашему завхозу: посыпьте крыльцо песком! Чтоб потом с меня родители спрашивали, если их чадо поскользнётся? У нас вечно так: то подморозит, то оттепель и сплошной каток.

Вот и мне не повезло. Задержалась допоздна, проверяла тетрадки у ребятишек и, вспомнив, что хотела купить муки для блинов (Масленица всё же!) поспешила домой. Помню как на третьей ступеньке нога поехала вперёд, ладонь соскользнула с перил и затылок прострелило дикой болью.

А сейчас вроде бы не болит, только голоса всякие чудятся. Чушь несут про порчу.

Попыталась пошевелить кончиками пальцев – не получилось. Тело будто одеревенело и не подчинялось моим мыслям.

– Полноте вам, Агафья Захаровна, мистику разводить, – возразил женскому строгий мужской голос с лёгким иностранным акцентом. – Это переутомление. Либо малокровие.

При чём тут малокровие? Я же слежу за собой, ем нормально… ну, как получается. Да и кровь недавно сдавала – всё в порядке, железо в норме.

– Ага, конечно! – хмыкнула незнакомка. – Намедни в храме свечку ставила за здравие Оленьки, а дьякон, дубина бестолковый, возьми и пробубни “за упокой”. Я ему шиплю, а он… Вот и аукнулась беда бедовая.

Странная речь и имя ещё старомодное – Агафья Захаровна. Однако голос звучит довольно бодро.

Хорошо, хоть жива осталась. Видимо, сторож меня нашёл и позвал кого-то на помощь.

Вторая попытка открыть глаза с треском провалилась. На языке горчило, а под веки будто песка насыпали.

– Ерунда-с! Пациентке требуется покой, – настаивал мужчина с акцентом, голос которого доносился до меня словно сквозь толщу воды. – Можно ещё дать микстуру с хиной, чтобы быстрее набралась сил. И никаких больше книг, пускай Георгий Александрович проследит. Молодёжь – она такая, за ней глаз да глаз.

Агафья Захаровна, судя по затихающим шагам, решила выйти, что-то бубня себе под нос. Кажется, про дурные приметы и чёрных кошек.

Это мне, конечно, здорово польстили, назвав молодёжью. За плечами тридцать семь лет, а осенью – тридцать восемь. Тут даже по современным, прогрессивным меркам женщина я уже взрослая.

А странные ощущения беспокоили всё сильнее. Почему я не могу пошевелиться?

Я парализована?

От этой мысли меня бросило в холодный пот. Или дело в сырости и холоде? Пахнет здесь странно: чем-то застоявшимся, с лекарственной горечью, и чем-то ещё… Этому помещению явно требовался ремонт.

А в следующее мгновение их перебил другой запах. Резкий и раздражающий, продирающий до мозга костей.

Нашатырь!

– Тьфу, гадость! – прошипела я и широко распахнула глаза. Первым, кого увидела, был склонившийся надо мной мужчина. Заострённое лицо с мелкими чертами выглядело весьма измотанным.

На вид – около сорока пяти, не больше. Но вот одежда…

Вместо медицинского халата, а судя по его речам, он явно имел отношение к медицине, на нём был строгий тёмно-зелёный сюртук с высоким воротником. Правда, возраст одёжки выдавали потёртости на локтях.

Из-под сюртука выглядывала белая сорочка, а на носу красовалось самое настоящее пенсне на чёрном шнурке, отчего он выглядел как учёный из прошлого.

Но самой примечательной деталью в его облике были густые усы, слегка завитые на кончиках.

Мужчина, заметив, что я пришла в себя, удовлетворённо цокнул языком. Тонкие и бледные губы тронула улыбка:

– Ну, слава Богу, очнулись. Уж и напугали вы нас, Ольга Георгиевна. Что ж вы себя так не бережёте?

“Бережёного Бог бережёт”, – мрачно усмехнулась про себя, а в следующий момент меня словно прошибло током!

Стоп!

Откуда он знает моё имя? В сумке не было документов, я их утром выложила на тумбочку в прихожей.

Я попыталась выдавить хотя бы звук, но язык будто распух. Мужчина предостерегающе поднял руку, жестом останавливая мои жалкие попытки заговорить.

– Молчите, голубушка, и отдыхайте. Из-за вашего рвения к учёбе вы чуть Богу душу не отдали! А я пойду обрадую вашего папеньку.

Папеньку?

Какого ещё папеньку?

Я же сирота.

Детдомовская.

Повернувшись ко мне спиной, незнакомец быстро вышел за обшарпанную дверь, оставив меня наедине наедине с нарастающей паникой. Я кое-как приподнялась на локтях, превозмогая дрожь.

Это что за сон такой?

Как при температуре сорок.

Я лежала на узкой кроватке в тесной и тёмной комнатке. Над головой нависал низкий потолок, покрытый трещинами и жёлтыми разводами. Стены были оклеены однотонными, выцветшими от времени обоями, бывшие некогда зелёными.

В углу громоздился большой сундук. Лак на боках потрескался, обнажая участки простого дерева. На столе тускло светила керосиновая лампа, а рядом стояли тёмный бутылёк и гранёный графин с водой.

“Дыши, Оля, – скомандовала я себе. – Вдох и выдох. Просто дыши.”

Медленно, с осторожностью, я вдохнула грудью спёртый воздух. Взгляд зацепился за стопку книг на тумбочке у кровати, и у меня аж отлегло.

Сколько раз слышала, что во сне невозможно читать, таковы особенности мозга. Сейчас и убедимся.

С трудом, едва не застонав, я протянула дрожащую руку к верхней книге. Она оказалась неожиданно тяжёлой, в потёртом кожаном переплёте с золотым тиснением на корешке, уже выцветшим, но ещё различимым.

Поднеся книгу ближе к глазам и сморгнув мутную пелену, я с замиранием сердца вчиталась в название, ожидая увидеть сущую белиберду: “Словарь добродѣтелей и пороковъ, съ присовокупленіемъ нѣкоторыхъ достопамятныхъ происшествій”.

Буквы не расплывались. Твёрдые знаки и яти стояли на своих местах, и до меня, наконец, дошло…

– Ять, – хрипло выругалась и зашлась в приступе кашля.

Я что, попала в прошлое?

Пальцы дрожали, механически перелистывая плотные страницы с пожелтевшими краями. Шестерёнки в голове работали на износ, пытаясь придумать логическое объяснение.

Я умерла?

Где пресловутый тоннель, и поджидающие меня на том свете родственники?

Всегда гадала, как выглядели мои родные. У меня не было ни вещицы на память, ни фотки. А тут хоть познакомлюсь.

АЖ сердце кольнуло, но я лишь обрадовалась боли. Чувствую – значит жива.

– Пу-пу-пу, – протянула я, чуть надувая щёки. – Ну и влипла ты, Оля.

Ладно, прорвёмся.

Надо встать и осмотреться. К зеркалу подойти – интересно же, как я теперь выгляжу? И так уже понятно: худая, как тростинка. Запястья – спички, кожа бледная, вены просвечивают.

От резкого стука в дверь я вздрогнула, и книга, соскользнув с коленей, с громким стуком упала на пол. Прежде, чем я успела ответить, в комнату ворвался встревоженный мужчина.

В памяти чётко всплыло имя – Георгий Александрович Шувалов.

Отец.

На вид ему можно было дать все шестьдесят, хотя память услужливо подсказала цифру сорок восемь. На плечах заношенный сюртук из чёрного люстрина, на локтях заплатки. Серая рубашка с колом стоящим воротничком. Лицо пронизано морщинами. В поблекших глазах плескалась нешуточная тревога.

– Ольга! – хрипло воскликнул он, переводя взгляд с меня на упавший фолиант. – Тысячу раз тебе говорил, не губи своё здоровье! Сколько можно над книгами спину гнуть? До чахотки себя доведёшь!

Я едва не ляпнула, мол, простите, уважаемый, как связаны любовь к чтению и чахотка?

Но вовремя прикусила язычок. Вдруг у меня остался прежний голос? Чуть растерявшись, я виновато опустила глаза, и мужчина, покачав головой, растёр ладонями лицо.

– Свет мой, ну кому ты будешь нужна учёная? Знания – они токмо для мужчины хлеб, да и тот, сам видишь, не сахарный. Замуж тебе надо, Ольга. Читать-писать умеешь – и ладно, больше от бабы и не требуется. А гувернантку наймёшь для детей – и вовсе груз с плеч долой.

Я прикусила изнутри щёку, уговаривая себя не лезть на рожон. Не как его дочь, Ольга, а как учитель начальных классов с пятнадцатилетним стажем работы. Выскажи я всё, что думаю о подобных “замужах”, меня бы тут же засунули в местную дурку.

– Масленица на дворе! – Георгий (я всё ещё не могла представить, как называть его отцом), подошёл ближе и, нагнувшись, поднял книгу с пола. Вернув её на тумбочку, накрыл мою ладонь своей рукой – тёплой, от которой пахло дешёвым табаком. – Блины пекут, гулянья, заигрыш завтра. Сходила бы на ярмарку, присмотрелась бы, познакомилась бы с кем. А то сидишь тут одна, пылью над тетрадками дышишь.

Горло чувствительно сжалось. Невольно я вспомнила, как готовилась к поступлению в институт, игнорируя гулянки и развлечения. Присутствие мужчины давило на нервы, ведь я не испытывала к нему ничего, кроме неуместной жалости и неловкости.

Надо бы его спровадить и как следует обдумать сложившуюся ситуацию.

– Прости, от… – едва не оговорившись, я хрипло поправилась, – папенька. Голова кругом идёт. Я, наверное, посплю ещё.

Георгий смягчился в лице, и сквозь раздражение вдруг проглянула неуклюжая забота.

– Отдыхай, – бросил он, переступив с ноги на ногу. – И выпей микстуру, которую оставил доктор Берг.

Дверь закрылась, и я осталась в спасительном одиночестве. Голова налилась свинцовой тяжестью, и вместо мозгового штурма, я невольно провалилась в глубокий сон.

Вечер, пропитанный запахом керосина от лампы и всё той же промозглой сырости, тянущейся сквозь приоткрытую форточку. За окном гулял народ – то и дело слух улавливал пьяные выкрики и скрипучие голоса торговок.

Я склонилась над столом. Коса расплелась, и несколько прядей упали на лицо, но я этого не замечала. Нервно кусала кончик гусиного пера, ощущая во рту кислый привкус чернил. Перед глазами плясали строчки. Я упрямо пыталась вникнуть в основы педагогической теории. Сухость во рту усилилась, горло сдавил рвотный спазм, и я поднялась за водой.

Мир покачнулся. Виски пронзила жгучая боль, как будто в голову вонзили спицу. Свет померк, и пол устремился мне навстречу.

Последним, что я ощутила, был сильный удар головой.

Я проснулась от яркого света, бьющего мне прямо в глаза. Головная боль чудесным образом исчезла. По венам разливался небывалый прилив сил, и мне нестерпимо хотелось действовать.

– Так вот, что случилось с Ольгой, – пробормотала я, ступая босыми ногами на прохладные половицы. Осторожно подошла к окну и охнула, прикрыв рот ладонью.

– Очуметь!

Неизвестный мне город уже проснулся и гудел. Под окнами проезжали извозчики в синих кафтанах. Тут и там сновали женщины в разноцветных платках и мужчины в картузах. Дома невысокие, приземистые, но мой взгляд магнитом притягивало яркое, разноцветное пятно.

Ярмарка!

– Мдэ, я действительно в прошлом, – проговорила вполголоса. Но вместо грусти, тревоги или злости, сердце сладко ёкнуло, предчувствуя нечто хорошее. От волнения вспотели ладони, и я машинально вытерла их о грубую, застиранную сорочку.

– Ладно, не всё так плохо. У меня есть крыша над головой, а ещё отец, пусть и чужой. Нет кредитов и бывшего, который год назад ушёл к другой, но раз в месяц звонит, предлагая встретиться тайком. Это шанс, Оля. Настоящий шанс начать всё с чистого листа.

Я прижала ладонь к прохладному стеклу. Вспомнила слова Георгия про ярмарку. Никогда не верила в сверхъестественное, но сейчас всё внутри меня рвалось к тому шумному пятну на фоне серых февральских снегов.

“Отлично, – подумала я, чувствуя, как уголки губ сами приподнимаются в улыбке. – Там собираются все сплетни. Масленичная ярмарка – истинное сердце города. Пожалуй, начну с неё."

Учительнице начальных классов Ольге Георгиевне было тридцать семь, когда она попала в провинциальный февральский Светлоярск. Проснувшись в теле обедневшей дворянки - дочери преподавателя в гимназии для мальчиков, она не растерялась и решила действовать, начав свою жизнь с чистого листа.

Ольга выросла в детском доме, поэтому с малых лет поняла, что рассчитывать нужно только на себя. Трудности её не пугают, а здоровый оптимизм и острый язык станут не только помощниками, но и преградой. Ей придётся всегда быть начеку и не выдать свою тайну.

А с её будущим работодателем и воспитанницей мы познакомимся уже совсем скоро.

Перво-наперво требовалось осмотреться. Несмотря на обрывки воспоминаний, круживших в голове цветным калейдоскопом, мне надо было увидеть всё воочию.

Повертев головой, я увидела в углу комнаты небольшое зеркало в потемневшей деревянной раме. Стекло в нём было слегка мутноватым, с каким-то странным зеленоватым отливом.

А приблизившись к нему, я чуть не выругалась!

Вместо привычного отражения взрослой женщины, любительницы побаловать себя качественным уходом за кожей и волосами, на меня смотрела худенькая, болезненная незнакомка. Острые скулы, синеватые отметины от недосыпа под глазами. Худенькие щёки, видимо от недоедания.

Но даже так в ней, то есть во мне чувствовалась порода. Тонкий, аристократичный нос, чёткая линия губ, а главное – глаза. Огромные, цвета крепко заваренного чая, обрамлённые густыми ресницами, как у оленёнка. Волосы – явно её главное сокровище, выбивались из наполовину расплетённой косы тяжёлыми каштановыми волнами.

– Да уж, – вздохнула я, осторожно ощупывая пальцами лицо. – С генами тебе, Оленька, повезло. Бедная девочка, загоняла себя с книгами до полусмерти, но как я тебя понимаю! Сама была такой же. Дать бы тебе недельку отдыха, накормить досыта, отоспаться… писаная красавица! В наше время модельные агенства с руками бы тебя оторвали.

Ладно, где наша не пропадала? Читать-писать могу, руки и ноги целы. Отъемся, отосплюсь – и силы появятся. А там видно будет.

Сегодня осмотрюсь, прикину, что к чему, а завтра начну поиски работы. Сперва надо крепко встать на ноги, а потом уже думать про семью.

Я приоткрыла дверь. Петли взвизгнули так, что я замерла на месте, прислушиваясь.

Тишина.

Только где-то в глубине дома глухо звякнула посуда, и половицы отозвались на чьи-то далёкие шаги.

Георгия не было. И это хорошо.

Придерживая одной рукой подол, я на цыпочках выскользнула в коридор. Квартирка оказалась небольшой, и требовала обстоятельного ремонта.

Маленькая гостиная, она же столовая, удивила скудостью. Грубый стол под вытертой клеёнкой, два стула с высокими спинками, массивный шкаф, пахнущий нафталином. В углу белела кафельная печь – её бока ещё хранили остатки тепла. И всё.

В закутке у прихожей я обнаружила медный рукомойник. Внизу широкий таз с облупившейся эмалью. Рядом на гвоздике висело серое, жёсткое полотенце, а под ним на лавке стояло ведро с водой.

– Добро пожаловать в твою новую реальность, Ольга Георгиевна, – грустно усмехнулась я.

Налила воды из ведра, нажала на штырёк. Ледяная струя ударила по ладоням, и кожу мгновенно обожгло холодом.

– Холодно, з-зараза, – пробормотала я, растирая лицо водой. – Но лучше так, чем ничего.

Причесалась перед вторым зеркальцем – раза в два меньше размером и таким же мутным, а затем вернулась в комнату.

Шкаф “обрадовал” меня скудным выбором в три платья. Скептически осмотрев каждое, я выбрала тёмно-зелёное, шерстяное. Ткань была колючей, тяжёлой, вдобавок пахло пылью с примесью чего-то хвойного.

Юбка в мелкую складку спадала до самого пола, скрывая щиколотки, а в талии оно оказалось слегка широковатым. То ли “навырост” покупали, то ли прежняя Оля так исхудала. Нижние юбки, накрахмаленные до скрипа, непривычно топорщились под платьем.

Далее - причёска! В прошлой жизни у меня были тонкие волосы до плеч, так что с новой гривой пришлось изрядно повозиться. Хорошо, мышечная память сработала. С ойканьем от уколов шпильками, шипением от боли и крепкими словечками, я всё же сумела уложить волосы короной.

Чуть подумав – выпустила пару прядок у висков.

Сверху – тяжёлая клетчатая шаль, неприятно коловшая плечи. Вместо шляпки – тёмный капор.

Вроде бы всё.

Я критически оглядела себя. Из зеркала смотрела уже не затравленная девчонка, а молодая женщина с горящими глазами.

– В бой, – выдохнула я.

Лестница встретила меня разноголосым скрипом и стуком. Ступени стонали под ногами, перила неприятно липли к ладоням. Пахло сыростью, квашеной капустой и мышиным пометом. А на полпути едва лоб в лоб не столкнулась с незнакомкой.

Круглая, румяная, в белом фартуке, от которого пахло свежим хлебом и морозным воздухом. Увидев меня, она всплеснула руками, и корзина в её руках опасно накренилась.

– Оленька, голубушка! – её голос показался мне знакомым. – Очнулась! Ну слава тебе Господи! Как ты, милая?

Точно!

Агафья Захаровна! Так вот ты какая…

В светло-серых глазах светилась такая искренняя, неприкрытая забота! Аж сердце болезненно сжалось.

На меня никто так не смотрел.

Никогда.

Воспитатели всегда держали дистанцию и не привязывались ни к кому из нас.

– Благодарствуйте, Агафья Захаровна, – чуть помедлив, произнесла, подстраиваясь под её манеру речи. – Уже гораздо лучше. Вот, папенька велел воздухом подышать.

– И то верно! Папенька твой дело говорит, – она закивала, перехватывая корзинку поудобнее. – Только ты это... долго не гуляй. Морозец-то кусачий! Как почуешь, что зябнуть начинаешь – сразу домой.

В носу защипало. Тяжело сглотнув, я кивнула, не в силах выдавить ни слова, и поспешила вниз.

Улица поразила меня непривычным хаосом. Снег, утрамбованный тысячами полозьев, блестел, как сахарная глазурь. Мимо проносились сани, извозчики в синих кафтанах орали так, что закладывало уши. Пахло лошадиным потом, дымом из сотен труб, морозной свежестью, и ни намёка на выхлопные газы.

Я шла по тротуарам, стараясь подметить каждую деталь: как кланяются, как поднимают шляпы, манеру разговора. Мимо проплывали вывески: "Чайная", "Трактир". Господа в цилиндрах брезгливо обходили лужи там, где снег подтаял от конского навоза. Бабы в ярких платках тащили увесистые корзины.

Тело само вывело меня к ярмарке. Площадь встречала горожан многоголосым гомоном! Шарманка надрывала душу незнакомой мне мелодией, пахло жареным тестом, чем-то медово-пряным и калеными орехами. От пёстрых балаганов рябило в глазах, а с ледяной горки с визгом катались ребятишки!

Голова шла кругом от этого шума, от запахов, от ярких красок. Я поймала себя на том, что улыбаюсь как дурочка, и на секунду представила себя героиней старого фильма.

Но тут я заметила её.

У столба стояла девчушка лет десяти в дорогой синей шубке. Из-под шапочки выбивались каштановые кудри. Она то приподнималась на цыпочки, буквально сканируя толпу глазами, то испуганно пряталась обратно!

Я хотела пройти мимо и не лезть не в своё дело, но ноги сами остановились. Педагогический инстинкт сработал быстрее, чем я это осознала.

– Потерялась? – спросила я, подходя ближе.

Девочка вздрогнула всем телом, но когда посмотрела на меня – я не увидела в ней ни капли страха! Прищурившись, она осмотрела меня с ног до головы и заговорщицки подмигнула:

– Тсс! – она приложила палец к губам, – я не потерялась. Я прячусь!

У меня аж сердце перевернулось! Сколько раз я повторяла ученикам: “Не разговаривай с незнакомцами”, “Если потерялся – стой на месте”, “Не соглашайся, если взрослые просят помочь, это может быть опасно! Взрослым могут помочь только взрослые.”

А девчушка... прячется!

Одна, в толпе, где сотни чужих людей! Где пахнет лошадиным потом, терпким дёгтем и пережаренным тестом! В том времени, когда не было ни полицейских на каждом углу, ни камер наблюдения, ни смартфонов с родительским контролем!

Нарвётся на какого-нибудь подлеца и…

Нет, даже думать об этом не хочется!

Однако, я отметила, что девчонка не выглядела испуганной, скорее наоборот! Хитрая, довольная мордашка с яркими голубыми глазами. Губы вот-вот растянутся в улыбке.

Значит, надо подыграть. Отвлечь проказницу и дождаться её родителей. Я присела рядом с ней на корточки, придерживая тяжёлый подол. Старый приём, работает безотказно: войти в её мир, стать одного с ней роста.

– Прячешься, значит? – спросила я как можно спокойнее, хотя в горле с непривычки першило от морозного воздуха. – От кого? От кого-то плохого?

Девочка важно кивнула, и её личико на миг стало совсем взрослым.

– Да, – ответила она, и у меня внутри всё похолодело. Инстинкты требовали защитить ребёнка. – Мадемуазель очень плохая. Когда папа рядом – она такая ласковая, аж тошно. А как останемся вдвоём – либо шпыняет, либо делает вид, будто меня вообще нет. Ей папа интересен, а я для неё – пустое место.

Мадемуазель?

Девочка явно из зажиточной семьи, а значит… Бьюсь об заклад, она говорит про гувернантку!

У меня челюсть свело от злости. В висках застучала тяжелая дробь.

Это как так можно с ребёнком? Ей же лет десять всего, не больше!

“Классика жанра, – мрачно усмехнулась про себя, – хищница-гувернантка, которой ребёнок мешает охотиться на богатого папашу.”

Я понимала, что это не моё дело. Но пройти мимо и оставить её одну-одинёшеньку?

Девчушка умная, бойкая, за ней глаз да глаз!

Варианта два. Или ждать на месте, пока хватятся потеряшку, или вместе найти её отца.

– Тебя как зовут? – улыбнулась я.

– Даша. Дарья Дмитриевна Строганова, – с горделивым блеском в глазах представилась она.

– А меня Оля. Ольга Георгиевна Шувалова, – представилась ей в ответ. – Давай поступим так: мы не будем тебя выдавать. Просто постоим вот здесь, у лавки, и подождём твоего папу. А чтобы нам не скучать...

Я похлопала себя рукой по юбке, пытаясь нащупать карманы. Привычных не было, зато пальцы хоть и не сразу, но нащупали привязной мешочек у пояса. Сквозь ткань чувствовался твёрдый металл. Радуясь своей удаче, я достала его через небольшой разрез в боковом шве и вытащила две потускневшие серебряные монетки.

– ...купим что-нибудь вкусное. Ты какие леденцы любишь? Петушков?

Петушки всегда стоили копейки. Не знаю, какие здесь цены, но на один точно хватит.

Глаза девочки вспыхнули яркими огоньками. Осмотревшись по сторонам, я приметила лавку, от которой пахло сладостями и ванилью, и вскоре Даша, довольно жмурясь, сосала леденец на палочке.

Но стоило нам отойти в сторону, как над толпой, перекрывая залихватскую мелодию гармони прокатилось раскатистое:

– Да-а-арья!!!

Моя новая знакомая вздрогнула, и леденец с глухим стуком упал в грязную снежную крошку.

Я обернулась.

Толпа стремительно расступалась, и я увидела спешащего к нам сурового мужчину. Высокий, широкоплечий, в тёмно-зелёном мундире. Офицерские погоны поблескивали холодным золотом на зимнем солнце. Тяжёлый взгляд, пронизывающий насквозь, физически давил так, что хотелось под землю провалиться!

За ним, семеня и путаясь в собственных юбках, бежала женщина немногим старше новой меня, в светло-коричневом платье. Элегантная шляпка сбилась набок, а на лице проступили некрасивые красные пятна.

– Господин Строганов! Господин Строганов, я на секунду отвернулась! – нон-стопом причитала женщина, слегка картавя, но мужчина её не слушал.

Пулей подлетел к нам, взметая сапогами снег, перемешанный с грязью. Рухнул на корточки перед дочерью, а она обеими руками вцепилась в мою юбку.

– Дарья! Ты что творишь?! – Низкий, командный голос дрожал от едва сдерживаемого гнева, за которым прятался ледяной, первобытный страх. – Я пол Светлоярска на уши поднял!

– А пусть она ко мне не лезет! – выкрикнула она с отчаянием загнанного зверька. – Эта мадемуазель меня за ухо щипает! Мне она не нравится, и я ей тоже!

Гувернантка ахнула, стискивая тощими пальцами края шали. Сквозь мешанину ярмарочных запахов пробился приторный аромат её духов

– Mon Dieu! Господин Строганов, это неправда! Клянусь вам!

“Строганов, – невольно подумалось мне. – Фамилия под стать его нраву.”

Мужчина медленно поднял на неё взгляд. В этом движении было столько скрытой угрозы, что женщина осеклась, и в воздухе повисла звенящая тишина.

Взгляд стал жёстким, как лезвие. Похоже, он не поверил своей дочери, но не желал устраивать сцену при всём честном народе.

Дарья, почувствовав мою поддержку, подлила масла в огонь:

– А эта тётя добрая! Она меня леденцом угостила! Не прошла мимо и не сделала вид, что я – пустое место!

–Дарья, следи за языком! Где твоё воспитание?

Отчитав дочь морозным тоном, Строганов перевёл взгляд на меня.

Мамочки.

Пускай прошлая я была старше его, но сейчас я неожиданно почувствовала себя провинившейся восьмиклассницей.

Он не просто смотрел, он сканировал меня как рентген. Как будто он следователь, а я подозреваемая! Тёмные глаза скользнули по моему лицу, задержались на выбившейся пряди волос, оценили дешевизну капора и платья.

Аж мороз по коже, не имеющий отношения к погоде.

Но опыт прожитых лет помог мне быстро справиться с волнением, и во мне уже закипал тот самый "педагогический гнев". Который вот-вот грозился обрушиться на нерадивого родителя.

Стиснув зубы, я сделала шаг вперед.

– Извините, – мой голос прозвучал неожиданно глубоко и твердо. – Я понимаю, что я для вас – никто. Но нельзя так обращаться с ребёнком.

Строганов медленно выпрямился и неторопливо расправил плечи. Он был выше меня на голову, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы не терять зрительный контакт.

– Дочь – это не вещь, которую можно потерять и найти, – продолжала я, чувствуя, как слова сами ложатся на язык. – Я понимаю, вы взволнованы. Я бы тоже на вашем месте, наверное, с ума сошла, но криком тут не поможешь. Если вы сейчас её отчитаете на глазах посторонних людей, встав на сторону мадемуазель, то в следующий раз она убежит так, что вы её не найдете!

Пауза. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем он заговорил.

– Барышня, – в голосе мужчины послышался металл. – А вы, собственно, кто?

Я выпрямилась, насколько позволяла дурацкая привычка горбиться за тетрадками, и подняла глаза, встречаясь с его взглядом. Прямым и холодным, как февральские морозы.

Руку не протянула. Память прежней Ольги оказалась как нельзя кстати – никаких рукопожатия с мужчиной! Особенно с незнакомым.

– Шувалова Ольга Георгиевна, – чётко и внятно произнесла, не отрывая взгляда. Пусть видит, что я его не боюсь и не собираюсь строить глазки, как та противная мадемуазель, выжидающая за его спиной. – Дочь…

Слегка замялась, "покопавшись" в памяти, и добавила:

– Дочь титулярного советника, учителя словесности в мужской гимназии.

Строганов слушал, не перебивая. Потемневшие глаза внимательно изучили моё лицо, и я буквально ощутила, как он ставит меня на место в своей мысленной табели о рангах.

Причём, явно в конец последнего десятка.

– Весьма похвально, Ольга Георгиевна, – он, наконец, прервал молчание, и я почувствовала, как пальцы Даши сильнее стиснули мою юбку. – Когда мне понадобится совет особы, не имеющей ни малейшего понятия о том, что происходит в моём доме и в моей семье, я непременно обращусь к вам.

О как.

Мне, значит, представьтесь, барышня, а сам не стал. Даже не кивнул в ответ!

“Хам,” – брякнуло подсознание.

То ли Дмитрий Батькович счёл, что девушка в бедной одежде недостойна знать, кто он, то ли был уверен, что все и так его знают. Гувернантка ведь на всю ярмарку голосила его фамилию!

Строганов… Дмитрий Строганов… Кажется, прежняя Ольга слышала когда-то его имя. Но в её памяти оно не отпечаталось.

Оставаясь за спиной Дашиного отца, мадемуазель не выдержала. Сквозь приторный запах её духов, оседающий першением на горле, пробилось самодовольное фырканье. А надменная физиономия буквально сияла мстительным торжеством.

Теперь я уверена на все сто, что Даша не солгала.

Пауза затянулась. Может, господин Строганов ждал извинений?

Зря. Мне хотелось высказать всё, что что накипело, но я лишь улыбнулась. Спокойно, даже ласково.

– Вы совершенно правы, – произнесла я, и он чуть заметно дёрнул бровью. – Слушайте в первую очередь не сторонних людей, а вашу дочь. Тогда у неё и в мыслях не появится желание снова убежать.

Господин Строганов раздражённо стиснул челюсти, а я перевела взгляд на Дашу. Девочка смотрела на меня с такой надеждой, аж сердце сжалось!

Протянув ей руку, я ободряюще подмигнула притихшей девчушке:

– Было очень приятно познакомиться, Дарья Дмитриевна. Вы умная и смелая девочка, но будьте, пожалуйста, осторожны. В нашем мире полно недобрых людей.

Под жёстким взглядом Дмитрия, Даша робко вложила свою ладошку в мою. Я чуть сжала её пальцы и отпустила.

– Всего хорошего, – кивнула я Строганову и, развернувшись, пошла прочь, стараясь не сбиться с шага и не поскользнуться на островках грязной жижи.

Я нарочно не обернулась. Сделала несколько шагов, и сквозь ярмарочный гомон донеслось:

– Папа, она хорошая! Она не такая, как мадемуазель! Почему ты на неё кричал?!

Мужчина в ответ сурово отрезал:

– Дарья, мы возвращаемся домой. Немедленно.

– Но ярмарка!

– На сегодня ярмарка для тебя закончилась.

“Вот же сухарь, – выругалась я про себя. Сжала зубы и пошла быстрее, продираясь сквозь плотный людской поток. – Из тех козлов, что, оставшись без жены, с головой ушли в работу, а ребёнка спихнули на гувернантку. Зато потом, когда дети вырастают, такие родители начинают жаловаться, мол, почему их чада не желают с ними общаться?”

Я шла между рядов, не разбирая дороги. В ушах всё ещё стоял Дашин голос:

“Она не такая, как мадемуазель!”.

А ярмарка между тем жила своей жизнью. Пахло жареным тестом, мёдом от сбитня, конским потом и дешёвым табаком. Бабы в ярких платках торговались у лотков с пирогами, мужики в картузах закусывали блинами, запивая их из жестяных кружек. Где-то слева надрывалась гармонь, а справа кто-то залихватски голосил частушки под звон балалайки.

Желудок заурчал, напоминая, что последний раз я ела… Даже не помню когда. Наверное, уже в прошлой жизни. Не желая падать в голодный обморок, я остановилась у лотка, где на медном подносе лежали горки калёных орехов. Рядом дымился огромный самовар – торговка сбитнем разливала по кружкам напиток.

Я запустила руку под юбку, нащупала заветный мешочек и достала ещё одну монетку.

– Хозяюшка, – обратилась к раскрасневшейся от жара торговке, – почём сбитень?

Та окинула меня быстрым взглядом:

– Копейка кружка, барышня. С мёдом, с пряностями – пальчики оближешь!

Я протянула монету и получила тяжёлую, обжигающе горячую кружку. Подула на поверхность и осторожно сделала глоток.

“Мамочки... Это же просто мёд с травами, но какой же вкусный! И главное – горячий. То, что надо”.

Пила медленно, рассматривая толпу. И уже собиралась отдать кружку, когда до меня долетел обрывок разговора. Две женщины неопределённого возраста, разодетые в яркие шали, стояли у соседнего лотка и откровенно пялились в мою сторону.

– Гляди-ка, – шепнула одна, толкая локтем другую. – Это ж дочка Шувалова! Учителева, из гимназии.

– Та самая? – покосившись в их сторону, я увидела, как вторая прищурилась, оглядывая меня с ног до головы. – Что за книгами сиднем сидит? Ну а что ей ещё делать? Дед-то у неё всё состояние промотал, от былой роскоши остались лишь амбиции.

– Амбиции амбициями, а приданого нет, – фыркнула первая. – Кто ж такую возьмёт? Ни кола ни двора, одна красота. А красота, она, матушка, не кормит. Может, дома сидит, потому что язык учит, чтобы найти место гувернантки.

У меня внутри всё перевернулось. Захотелось подойти и сказать этим курицам... Нет, не стоит ссору затевать. Мало ли, по незнанке влипну в неприятности?

Сжав кружку, я допила сбитень и поставила её на прилавок.

“Это не базарная площадь, а местная соцсеть с локальными чатиками. Ну а что делать, Оля, привыкай.”

Вернулась я уже в сумерках. В квартире пахло щами – на удивление вкусно, наваристо. Георгий сидел за столом в гостиной, подкручивая фитиль керосиновой лампы. Жёлтый свет выхватывал из темноты усталое лицо, стопку ученических тетрадей, пустую тарелку.

– Ольга! – он поднял голову и по-отечески улыбнулся. – Долго гуляешь, устала небось? Садись скорее ужинать.

Пока я снимала шаль, на столе появилась миска со дымящимися щами. Рядом – ломоть чёрного хлеба и деревянная ложка.

Сев за стол, машинально поднесла ложку ко рту и едва не замычала от удовольствия.

Как же вкусно!

Капуста, картошка, лавровый лист – денег не было на мясо. Но после мороза и ярмарочных впечатлений – лучше любого ресторана.

– Завтра газету возьму, – сказала я, дожевав хлеб. – Посмотрю, где работа нужна.

Ольгин отец только вздохнул и покачал головой, но спорить не стал.

Хрупкое тело догнала свинцовая усталость. Наскоро приведя себя в порядок, я легла спать и отключилась, как только голова коснулась подушки.

Зато утро началось с громкого, отчаянного стука. Я вскочила, едва не запутавшись в подоле сорочки.

– Что? – воскликнула, торопливо напяливая вчерашнее платье. – Что случилось?

– Ольга! – за дверью раздался испуганный голос отца. – Ты что натворила? Зачем тебя вызывает начальник сыскной полиции?!

Это ещё что за новость?

Сердце болезненно стукнулось о рёбра, а мысли заметались в панике, как тараканы:

“Что я успела натворить? Или тот сухарь в мундире так обиделся на мои слова, что решил натравить на меня начальника сыскной полиции?”

Торопливо расправив ладонями подол, я замерла, прислушиваясь к себе.

Нет, вздор какой-то.

За пятнадцать лет работы я насмотрелась на самых разных родителей. От истеричных мамаш, считающих, что я неправильно учу их кровиночку, до папаш-тиранов, которые запрещают сыну или дочке даже слово пискнуть!

В людях я разбираюсь. И Строганов точно не из тех, кто будет бегать и жаловаться начальству, мол, его на ярмарке соплюха двадцатилетняя обидела.

Он сам себе начальство, и не опустится до мелочных кляуз.

А вот та мадемуазель...

У неё на лице написано: лучшая для неё радость – это удачно сделанная гадость. Если она меня вчера запомнила, а она запомнила, бьюсь об заклад, то могла и нашептать.

– Ольга!

Вынырнув из мыслей, я снова заметалась по комнате, собирая волосы в пучок. Умыться не успею, косу заплести тоже.

Шпильки, как назло, выскальзывали из пальцев, норовили воткнуться не туда и больно кололи кожу головы.

– Да чтоб тебя! – прошипела я, наконец закрепив эту конструкцию. Правда, получилось немного криво.

Я выскочила за дверь и едва лоб в лоб не столкнулась с отцом. Георгий стоял в коридоре, взволнованно теребя край сюртука. Увидев меня, он всплеснул руками и зачастил:

– Ольга! Голубушка моя! У тебя неприятности? Что случилось? Вчера на ярмарке что-то произошло? Зачем тебя вызывает сам начальник сыскной полиции?!

– Не знаю, папенька, – я пожала плечами. – Но не переживай. Никого не ограбила и не уб…

Георгий шикнул на меня и торопливо перекрестился. Дав себе мысленного леща за то, что едва не ляпнула лишнего, я улыбнулась через силу. Надеюсь, вышло убедительно:

– На месте разберёмся. Всё будет хорошо.

– Может, мне с тобой пойти? – в его голосе звучала такая искренняя тревога, что сердце сжалось. Обо мне никогда никто так не волновался. Странные ощущения.

Непонятные, оттого и пугающие.

– Не надо, – я осторожно коснулась его руки – сухой и тёплой. – Сама.

Георгий хотел возразить, но в этот момент от порога донёсся вежливый кашель.

Я вышла в прихожую. У распахнутой входной двери, почтительно держась за косяк, стоял молодой мужчина. Высокий, ладный, лет двадцати пяти в тёмно-синем сюртуке с блестящими пуговицами и фуражке с кокардой.

Чисто выбрит, взгляд прямой, почтительный, но без подобострастия. Сразу видно – служит у важного лица и собою очень дорожит.

Заметив меня, он слегка склонил голову.

– Ольга Георгиевна Шувалова? – голос у него оказался приятный, с лёгким простонародным говорком, который он старательно прятал. – Дмитрий Александрович Строганов велели передать, что желают с вами поговорить.

У меня внутри всё похолодело. Значит тот чёрствый сухарь и есть начальник сыскной полиции. Теперь понятно, отчего он так с дочкой. Привык всех отчитывать и контролировать, вот и переносит характер на домочадцев.

– Зачем? – осторожно поинтересовалась я. – С Дарьей Дмитриевной что-то случилось?

Посыльный чуть заметно дёрнул бровью. Видимо, удивился, что я могу быть знакома с дочерью начальника.

– Не могу знать, барышня, – ответил ровно. – Велено проводить вас к Дмитрию Александровичу.

“Ему надо – пусть сам и приходит,” – возмутился внутренний голос. И, будто услышав мои мысли, посыльный добавил чуть тише:

– А если откажетесь – велено передать, что его превосходительство сам приедет к вам с визитом.

Георгий позади меня охнул. Обернувшись, я увидела, что отец побледнел, как полотно.

– Господи... – прошептал он наконец. – Сам Строганов... Ольга, что ж ты натворила-то?

Да уж… Ситуация складывалась не из приятных. Мысли мыслями, но если он заявится к нам лично, тут весь дом на уши поднимется. Соседки и кумушки на рынке языки сотрут под корень, перемывая нам косточки. Ещё и Георгию достанется без причины.

– Хорошо, – решившись, я кивнула. – Поеду.

Закуталась в шаль, проверила, не выбились ли волосы, и шагнула за порог.

У крыльца стояла пролётка, запряжённая парой гнедых. Кучер, бородатый мужик в армяке, глянул на меня равнодушно и отвернулся.

Посыльный помог мне забраться, сам устроился напротив.

Тронулись.

Я молча смотрела на проплывающие мимо деревянные дома, на баб с коромыслами, на мальчишек, бегущих за санями. А в голове кипели мысли.

“Не гадай заранее и не накручивай себя. Что бы там ни было – узнаю лишь из разговора с этим Дмитрием.”

Минут через двадцать пролётка свернула в переулок.

Мы остановились у массивных ворот с калиткой. За ними виднелся двухэтажный особняк – деревянный, но оштукатуренный под камень, приятного жёлтого цвета.

Четыре белые колонны поддерживали треугольный фронтон с лепниной. Окна высокие, с наличниками, а на первом этаже – с узорчатыми решётками.

От ворот к дому вела расчищенная дорожка, по бокам которой высились сугробы. Слева виднелся флигель, справа – каретник с распахнутыми воротами, откуда доносилось лошадиное фырканье и запах сена.

– Это что ж у вас такие отделения полиции роскошные? – не выдержав, полюбопытствовала я у посыльного.

Тот неловко хмыкнул, пряча усмешку:

– Шутить изволите, барышня? Это дом Дмитрия Александровича. Их превосходительства.

– А чего ж он меня дома принимает? – я чуть сбавила голос.

Стало как-то не по себе.

Одно дело – беседовать в казённом доме, где полно народа, другое – в личном особняке, один на один.

– Знать не велено, – посыльный развёл руками. – Прошу за мной.

Мужчина распахнул передо мной тяжёлую дубовую дверь, и я оказалась в просторной прихожей. Пахло воском, деревом и едва уловимо свежей сдобой.

На вешалке, похожей на рога оленя, висело несколько шинелей и форменная фуражка с кокардой, побольше, чем у моего провожатого.

– Сюда, барышня, – посыльный кивнул на лестницу.

Ступени, покрытые ковровой дорожкой, прижатой медными прутьями, почти не скрипели под ногами. Я поднялась на второй этаж и оказалась в широком коридоре. Стены спокойного зелёного цвета, в золочёных рамах висели несколько картин с лошадьми и охотничьими сценами.

У одной из дверей посыльный остановился, негромко постучал и, услышав короткое “Да”, распахнул створку:

– Ольга Георгиевна Шувалова, ваше превосходительство.

Я перешагнула порог и замерла.

Кабинет оказался большим. Взгляд скользнул по тяжёлым портьерам, массивному письменному столу красного дерева, заваленному бумагами. Заметил кожаные кресла у камина, в котором уютно потрескивали дрова.

Книжные шкафы во всю стену, туго набитые фолиантами. На стене – карта Светлоярской губернии.

Едва я вошла, Дмитрий Александрович поднялся из-за стола. Высокий, в тёмно-зелёном мундире, при погонах. Сегодня он казался ещё более внушительным, чем вчера на ярмарке.

Чёрные волосы зачёсаны назад, на лице – ни тени улыбки, только холодная, официальная вежливость.

– Доброго дня, Ольга Георгиевна, – произнёс он, чуть склонив голову. – Прошу, присаживайтесь. У меня к вам серьёзный разговор.

Дмитрий Александрович Строганов, тридцать пять лет. Коллежский советник 6го класса. Овдовел, когда Даше было три года. Жёсткий, суровый, но справедливый. Погрузившись с головой в работу, он даже дома всё тот же начальник сыскной полиции и порой излишне требователен и строг к дочери. Появление Ольги перевернёт его жизнь вверх дном, ведь наша попаданка станет настоящим вызовом ему и его устоям.

Я опустилась в кресло, стараясь не выдать, как дрожат колени. Прежде чем сесть, Дмитрий Александрович коротко бросил в сторону приоткрытой двери:

– Павел, два чая!

Из-за двери донёсся почтительный ответ и торопливые шаги.

– Должна признаться, – начала я, чтобы хоть как-то разрядить напряжённую паузу, – я удивлена, как быстро вы нашли мой дом.

Строганов едва заметно усмехнулся. Не доброжелательной улыбкой, нет. Уголки губ дрогнули, и от этого его суровое лицо стало ещё строже.

Да уж, пугающий тип. Никогда не верила в штуки типа ауры и чакр, но на меня буквально обрушилась его тяжёлая энергетика.

– Впрочем, – поспешно добавила я, – для начальника сыскной полиции это не проблема.

– Верно, – он коротко кивнул. – Дом, в котором вы снимаете квартиру, указан в адрес-календаре гимназии, где преподаёт ваш отец. Это было несложно.

Он помолчал секунду, будто собираясь с мыслями, и вдруг спросил в лоб:

– Кто вы такая, Ольга Георгиевна?

У меня внутри всё оборвалось. Сердце сперва подскочило к горлу, затем ухнуло в пятки, а ладони мгновенно взмокли. К счастью, я смогла незаметно вытереть их о подол.

“Молодец, Оля. Допрыгалась. Сейчас обвинит меня в том, что я самозванка, или ещё хуже – своих дознавателей позовёт.”

Я судорожно сцепила пальцы под столом, но постаралась не выдать волнения.

“Стоп, – голос разума попытался заглушить нарастающую панику. – Дмитрий, конечно, умён и проницателен, иначе не дослужился бы до такой должности. Но мысли читать не умеет. К тому же, были бы у него подозрения – не пригласил бы в свой дом. Значит, речь не об этом.”

– Что-то не так? – он едва заметно выгнул тёмную бровь.

– Простите, но что вы имеете в виду? – поинтересовалась осторожно.

Дмитрий Александрович откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок.

– Ольга Георгиевна, мне известно, что ваша семья лишилась состояния по вине вашего деда, – произнёс он ровным тоном, будто зачитывал приговор. – Если не ошибаюсь, карточный долг?

Я промолчала, а он продолжил:

– Ваш батюшка служит в гимназии для мальчиков, получает скромное жалованье. А о вас... – Строганов сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление. – О вас, Ольга Георгиевна, почти нет сведений. Вы нигде не бываете, ни с кем не знакомы, не посещаете балы, не числитесь на учёте в благородном собрании. Это странно для девушки вашего возраста.

Фух, зачем так пугать-то?

Я аж выдохнула с облегчением.

– Видите ли, Дмитрий Александрович, я ещё в детстве осознала нерадостные перспективы моего будущего и решила сосредоточиться на учёбе, – мягко улыбнулась ему в ответ.

А на его лице ни один мускул не дрогнул.

Непрошибаемый тип. Упёртый.

– Наука – двигатель прогресса. И я уве... – мысленно зашипев, я прикусила язык. Чуть не ляпнула “уверена”. – И я надеюсь, что в будущем можно будет сделать состояние при помощи мозгов, а не только приданого или знатной родословной.

Дмитрий Александрович посмотрел на меня с таким выражением, будто перед ним сидела неведомая зверушка. И непонятно, что с ней делать – умиляться или быть настороже?

– Похвальное рвение, Ольга Георгиевна, – произнёс он, чуть помедлив. – Особенно в вашем положении.

– Простите, в каком? – удивилась я.

Строганов чуть склонил голову набок, и я догадалась, что он сейчас скажет что-то очень неприятное, но правдивое.

Я не ошиблась.

– Учитывая положение вашей семьи, – сказал он без тени насмешки, просто констатируя факт. Но от его ледяной интонации меня холодом прошибло. – Выгодный брак вам не светит, уж простите за откровенность.

Чего?

У меня челюсть свело от злости!

Под рёбрами моментально вскипел гнев, перекликаясь с отголосками последних неудачных отношений. В памяти всплыли неприятные воспоминания, когда бывший тоже намекал, что я должна рыдать от счастья, ведь он готов на мне жениться. И мне всего-то надо переписать на него квартиру, выделенную мне как сироте. Ведь у меня появится семья, а у семьи всё общее!

В этот момент дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошёл тот самый лакей – Павел, кажется. На подносе две фарфоровые чашки, заварной чайничек и сахарница с щипчиками.

Он поставил всё на маленький столик между нами и так же бесшумно исчез.

Я невольно залюбовалась чашкой. Тонкий фарфор, изысканный рисунок, пар поднимается над поверхностью и вкусно пахнет терпкими чайными листьями. И тут вдруг накрыло такой злостью, что руки дёрнулись!

“Выплеснуть бы содержимое в его охреневшую физиономию. Посмотрим как он заговорит, когда чай потечёт по мундиру”.

Я даже представила эту картину и едва сдержала мстительную ухмылку.

А вот Дмитрий Александрович спокойно поднял свою чашку, сделал глоток и поставил обратно. Даже бровью не повёл. Я невольно засмотрелась на его руки: сильные, спокойные, с длинными пальцами. Интересно, он вообще хоть что-то чувствует?

– Прошу заметить, Ольга Георгиевна, для меня ваше положение это не недостаток, а достоинство, – закончил он фразу, будто и не было этой паузы.

Я замерла.

“О чём он вообще говорит?”

– Дело в том, – продолжил он, не обращая внимания на моё замешательство, – что Дарья со вчерашнего дня сама не своя. Всё твердит о вас без умолку: “Ольга добрая”, “Ольга умная”, “Она меня заметила”. Я принял решение уволить мадемуазель Леру.

В этот момент я делала глоток и едва не поперхнулась. Пальцы дрогнули и чашка жалобно зазвенела.

– И взять вас на её место.

Я растерянно моргнула. Потом ещё раз.

Дмитрий Александрович смотрел на меня с лёгким, едва заметным удивлением. Видимо, ждал, что я сейчас рухну на колени и разрыдаюсь от его щедрости.

Не на ту напал. Судя по виду, ему лет тридцать пять, и мы почти ровесники. Была бы я сейчас в своём собственном теле, уверена, он бы запел по-другому.

– Я, конечно, польщена, но... – замялась, подбирая правильные слова. Предложение было заманчивым, и Даша произвела на меня исключительно приятное впечатление. Но жить с этим сухарём под одной крышей? У меня никакие нервы не выдержат! А Георгий? Он же с ума сойдёт, когда узнает, что я буду жить в доме этого... этого...

– Но? – он чуть склонил голову набок, видимо ожидая другого ответа.

– Но я не говорю по-французски. Честно говоря, у меня только средний английский. К тому же...

Дмитрий перебил меня решительным движением руки.

– Великолепный французский не помог мадемуазель Леру сладить с моей дочерью. А ваш русский... – он чуть заметно усмехнулся. – Впрочем, я объясню, почему мой выбор остановился именно на вас.

Строганов подался вперёд, и его голос стал жёстче, хотя хамства в нём не было. Лишь ледяной официоз:

– Раз выгодный брак вам не светит, а вы барышня с характером, то неизвестно, когда у вас появятся собственные дети. Значит...

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Пальцы сжались в кулаки.

Нет, я ему точно согрею чаем физиономию!

Ну каков козёл, а?

Я уже привстала и открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю об этом наглеце. Но Строганов вдруг жёстко припечатал:

– Сядьте.

Ноги сами собой подкосились, и я, как дура, села обратно.

– Всю вашу нерастраченную любовь, – продолжил он спокойно, будто не заметив моей вспышки, – вы сможете отдать моей дочери. На жалованье не поскуплюсь.

Он взял с края стола лист бумаги, быстро написал что-то пером и придвинул мне.

Я глянула на цифру.

“Двадцать семь рублей в месяц?”

Память прежней Ольги услужливо подсказала: её отец получает в гимназии восемнадцать. И считает это сносным жалованьем. А тут – двадцать семь! Да ещё бесплатное жильё в особняке, питание...

“Это ж целое состояние!”

Но ежедневно контактировать с тем, кто едва не довёл меня до белого каления? Слушать его ледяные нотации?

А с другой стороны, какие у меня варианты?

Из раздумий меня вывел голос Строганова:

– Жду ваш положительный ответ.

Вежливо улыбнувшись, аж скулы свело, я медленно поднялась с кресла.

– Дмитрий Александрович, ваше предложение поистине щедрое, – я постаралась подсластить горькую пилюлю отказа. – Но, боюсь, мы с вами не сработаемся.

Он молчал.

Лицо Строганова не изменилось – сказалась привычка держать эмоции в узде. И только взгляд стремительно потемнел. Стал жёстким, почти злым.

– Надеюсь, у вас получится найти достойную замену мадемуазель… как там её? – я слегка замялась, вспоминая её фамилию, – ах да, Леру.

Развернувшись, я решительно пошла к двери. Должно быть мой поступок, учитывая этикет и местные порядки, казался дерзостью и даже оскорблением! Но мне было плевать.

А чего он ожидал?

“Жду ваш положительный ответ,” – меня аж затрясло от такой самоуверенности.

Я сделала несколько шагов, сжимая пальцы в кулак, чтобы не выдать, как они дрожат. Пульс колотился и шумел в висках. Наверное, я об этом ещё не раз пожалею, но…

И вдруг за спиной раздался тихий голос, от которого у меня побежали мурашки по коже.

– Ольга Георгиевна.

Я замерла, не оборачиваясь.

Пауза.

Может, мне послышалось?

– Дарьиной матери не стало, когда девочке было всего три года. – Судя по интонациям, слова давались ему с большим трудом, как будто он был вынужден переступить через собственную гордость. – Моя должность не позволяет мне уделять девочке столько времени, сколько ей требуется. Столько, сколько она заслуживает. А гувернанток... – он красноречиво умолк, и мне показалось, что я слышу короткий, отрывистый смешок, – гувернанток больше интересует призрачная возможность стать госпожой Строгановой, чем воспитание юной барышни.

Вот же гад… нашёл-таки слабое место.

Я медленно обернулась, распекая на все лады свою мягкосердечность.

Дмитрий Александрович Строганов неподвижно замер в кресле. Цепкие глаза смотрели на меня в упор, и в них впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло что-то человеческое.

Усталость? Боль?

Трудно сказать, но именно сейчас я увидела в нём любящего отца, которому действительно требуется помощь.

– Даша нуждается во внимании, – продолжил он вполголоса. – Неужели вы ей откажете?

У меня внутри всё перевернулось. Под рёбрами болезненно заныло.

“Бьёт по самому больному. Знает, куда целиться”.

Ещё и перед глазами, как наяву, встало Дашино лицо. Наивное и доброе, хотя она знала, что убежав, поступила неправильно.

Я медленно выдохнула, понимая, что выбора мне не оставили. Сделала шаг, затем другой и вернулась к креслу, но не села.

– Будь по-вашему Дмитрий Александрович, – произнесла твёрдо. – При одном условии. Даже двух.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Во взгляде Строганова разгорелось неподдельное удивление.

“Ещё бы, – хмыкнула я мысленно, – не ожидал, что девчонка станет торговаться? Может, двадцатилетняя я тоже бы с радостью ухватилась за выгодное предложение, но тело у меня хоть и молодое, а мозги и характер остались прежними.”

– Какие же, Ольга Георгиевна? – поинтересовался он, чуть наклонив голову.

– Первое и самое главное – вы не вмешиваетесь в мои методы воспитания. Какими бы странными вам они ни показались. Я желаю Дарье Дмитриевне исключительно всех благ, и заверяю вас, что ни за что не причиню ей вреда.

Строганов медленно поднялся из-за стола. Выпрямился во весь рост, и я снова почувствовала, какая между нами разница. Он – высокий, широкоплечий, в мундире. И я – тощая, бледная моль, в чужом дешёвом платье.

Дмитрий Александрович вышел из-за стола и остановился на расстоянии двух шагов, а после жёстко отчеканил:

– Ольга Георгиевна, вы перегибаете палку.

“Да, я знаю,” – мысленно согласилась, а сама промолчала.

Внутри всё кипело, тело гудело от волнения. Сердце колотилось так, что казалось, он тоже его слышит! Однако я понимала – если отведу взгляд, то всё. Я проиграла.

Он сожрёт меня с потрохами.

Спустя мгновение, казавшееся вечностью, Строганов выдохнул чуть заметно и напряжение в его плечах немного спало.

– Какое второе? – спросил он уже спокойнее.

Я моргнула, не веря ушам своим. Он что, согласен?

Чуть не выдохнула с облегчением, но вовремя прикусила язык. Не хватало ещё, чтобы он понял, как я боялась.

– Второе... – я чуть замялась. Не ожидала что этот упрямый мужчина так легко пойдёт на попятный. – Я бы хотела приступить к своим обязанностям с завтрашнего утра. Если позволите.

– Это не условие, а разумное пожелание, – улыбнулся он едва заметно. – Сейчас Павел отвезёт вас домой, а завтра утром поможет перевезти ваши вещи.

Перевезти – громко сказано. Всё что было у меня из Олиных вещей – это стопка массивных книг и пара изношенных платьев.

– И ещё, – добавил Строганов, будто читая мои мысли, – завтра же, как прибудете, портниха снимет с вас мерки для платьев, достойных гувернантки семьи Строгановых.

“Мог бы и повежливее намекнуть, что мои обноски никуда не годятся,” – обиженно фыркнула про себя.

– Благодарю, Дмитрий Александрович. До завтра.

– До завтра, Ольга Георгиевна.

Только когда дверь закрылась, я позволила себе выдохнуть. Ноги подкашивались, и я опёрлась о лестничные перила, делая вид, что поправляю шаль.

"Чую, мы ещё здорово потреплем друг другу нервы."

Павел провёл меня на крыльцо, и я с наслаждением вдохнула грудью морозный воздух. На спине от тяжёлых переговоров выступила испарина, и ткань неприятно липла к коже.

– Прошу вас, барышня, – он открыл дверцу пролётки, и в этот момент я физически ощутила чей-то яростный, ненавидящий взгляд.

Я осмотрелась по сторонам, вглядываясь в тени у особняка. Угол флигеля, заметённая снегом дорожка, голые ветки старого клёна…

Никого.

– Барышня? – Павел уже открыл дверцу пролётки и смотрел на меня с лёгким беспокойством. – Что-то не так?

Я открыла рот, но тут же закрыла и помотала головой. Только сплетен мне ещё здесь не хватало. Если начну рассказывать про странные недобрые взгляды, могут подумать, что у меня не всё в порядке с головой.

Может, это мадемуазель Леру, если она ещё тут, собирает вещи и пытается сжечь меня взглядом через окно.

Павел нахмурился. Я часто заморгала и осторожно прикоснулась мизинцем к внутреннему уголку глаза.

– Соринка в глаз попала, – для убедительности я даже носом шмыгнула. – Да и ветер, морозно сегодня.

Павел понимающе кивнул, хотя сомнение в его глазах никуда не подевалось. Впрочем, он был слишком хорошо вышколен, чтобы задавать излишние вопросы.

– Прошу вас, барышня, – он терпеливо повторил жест, приглашая в пролётку.

Я забралась внутрь, и экипаж тронулся. Мимо проплывали деревянные дома, прохожие кутались в шубы и тулупы. Постепенно я погрузилась в собственные мысли, вспоминая разговор с Дмитрием Александровичем.

“Ладно, была не была, поработаю на Строганова. Да, придётся потерпеть его непростой характер, но зато подкоплю денег, смогу освоиться и встать на ноги. А потом заживу своей жизнью.”

И тут меня осенило.

“А ведь действительно! Сколько женщин, жившие в то (точнее, для меня уже в это) время, доказали, что они способны на большее, чем просто удачно выйти замуж?”

Память услужливо подкинула имена.

Мария Склодовская-Кюри – отличный пример для подражания. В тандеме с мужем две Нобелевские премии, открытие полония и радия. И это лишь малая часть. Софья Ковалевская – первая в мире женщина-профессор математики. Ада Лавлейс – между прочим, дочь поэта Байрона. Она была по сути первым в мире программистом!

Можно перечислять и перечислять! Замечтавшись, я откинулась на спинку сиденья, глядя в потолок пролётки.

“Что, если я попала сюда не просто так? Насколько я помню из памяти прежней Ольги, в это время ещё не было женских гимназий. Я ведь могу сама этим заняться! Открыть гимназию для девочек, чтобы они могли учиться, развиваться и стать, наконец, самостоятельными!”

Мысль показалась мне безумной… и весьма заманчивой! Я так увлеклась, строя первые наивные планы, что не сразу заметила: пролётка остановилась. Поблагодарив Павла, я торопливо поднялась в квартиру.

Первым делом я подошла к книжной полке. Среди потрёпанных томиков поэтов и учебников латыни я нашла то, что искала – тонкую книжицу в потёртом переплёте.

Длинное название гласило: “Жизнь в свете, дома и при дворе. Правила этикета для благородных девиц”.

– Да уж, – понимающе хмыкнула я. – “Домострой”, только для богатых. Шутки шутками, но эта книжица была мне просто необходима!

Я с интересом полистала страницы. “О приветствиях и поклонах”, “Как должно вести себя при визитах”, “О разговорах с особами противоположного пола”...

– Что ж, Оля, начнём-ка снова учиться. Чужая память хорошо, а своя надёжнее. Тем более, от этого зависит не только моё будущее, но и вся жизнь.

Георгий вернулся затемно, усталый, со стопкой тетрадей под мышкой. Выглянув из комнаты с раскрытыми на середине книжицей, я поспешила ему объявить:

– Папенька, у меня для вас новость!

Он замер, с подозрением вглядываясь в моё лицо. Мол, и чего ты, дочь, успела натворить?

– Господин Строганов предлагает мне место гувернантки для своей дочери. Мы вчера случайно столкнулись на ярмарке и… – я слегка замялась, гадая, стоит ли ему рассказывать все подробности. Он меня точно по головке не погладит за пререкания с начальником сыскной полиции.

Георгий побледнел. Затем покраснел. Следом молча схватился за сердце.

– У его превосходительства? – он едва не всплеснул руками, но всё же удержал тетрадки. – Ольга, ты с ума сошла! Это же... это же вдовец! Молодая девушка в доме одинокого мужчины! Что люди скажут?!

– Папенька, люди скажут, что дочь наконец-то перестала быть затворницей и слезла с вашей шеи, – уверенно ответила ему. – И что у неё появилась приличная работа.

По изумлённому лицу поняла, что переборщила. Он явно не ожидал подобного отпора от тихой и покладистой дочурки. Однако меня было уже не остановить.

– А что касается Дмитрия Александровича... – я запнулась, но продолжила. – Стр.. То есть его превосходительство суровый, но честный. К тому же, всё моё внимание будет посвящено исключительно Дарье Дмитриевне. Папенька, вы же знаете, я не из тех, кто станет… – после недолгой паузы я подобрала подходящее слово, – кокетничать с хозяином дома.

Георгий долго смотрел на меня, потом вздохнул:

– Ох, Ольга... Боюсь я за тебя. Но, с другой стороны… Ладно. Бог тебе в помощь.

Я легла спать уже глубоко за полночь. В голове крутились планы, методички, воспитательные пособия…

А утро встретило меня свежим номером “Губернских новостей”. Я заканчивала накрывать на стол, когда отец вдруг присвистнул.

– Ольга... – голос у него был странный. Как будто вместо статьи увидел результаты футбольных матчей. – Ты точно не передумала?

– А что случилось? – я насторожилась, отложив в сторону кусок хлеба.

Георгий протянул мне газету, ткнув пальцем в заметку на третьей полосе.

– Посмотри.

Я коснулась шершавой бумаги, пахнущей типографской краской. Взгляд упал на заголовок, набранный крупным шрифтом с “ятями”.

“О ПОБѢГѢ ОПАСНАГО ПРЕСТУПНИКА ИЗЪ-ПОДЪ СТРАЖИ”

– Жуть какая-то, – пробормотала еле слышно.

Если говорить вкратце, то вчера при пересылке из губернского острога в столицу, совершил побег некий колодник Матвей Безродный. За последние пять лет этот душегуб жестоко расправился с пятью женщинами, выбирая немощных и болезненных. И был лично изловлен начальником сыскной полиции, небезызвестным мне Дмитрием Александровичем Строгановым.

Сам же его превосходительство назначил награду в тридцать рублей серебром каждому, кто сообщит достоверные сведения о местоположении преступника.

А в самом конце были перечислены приметы: среднего роста, тёмные волосы, рябое лицо. Из одежды – арестантский халат.

Да уж. Время разное, а проблемы те же самые. Правда, в наше время на каждом углу камеры понапиханы и полицейских пруд пруди, особенно на людных улицах. А здесь поимка преступников, особенно таких маньяков, как Безродный, была большой удачей.

Не завидую сейчас Строганову. У него сейчас дел невпроворот, преступника ищут, а он возится с новой гувернанткой. Значит, надо максимально сосредоточиться на Даше и по крайней мере в ближайшее время не лезть под горячую руку. В крайнем случае – схожу в ближайшую аптеку и куплю себе местный аналог магния или валерьянки.

– Ольга, – голос отца вырвал меня из размышлений. Георгий смотрел на меня с искренней тревогой. – Может, не стоит тебе в этот дом? Место найдутся и попроще. А тут... мало ли какой нелюдь зуб на его превосходительство точит?

Я мысленно закатила глаза.

“Ох, знали бы вы, в каком районе я жила до попаданства. Там либо ты с детства примелькался, либо даже днём ходи и оборачивайся.”

Но вслух, конечно, ничего такого не сказала. Вряд ли тихая и покорная Оленька часто перечила батюшке. Придётся играть роль.

Я опустила глаза, разглядывая вытертую масляную клеёнку на столе. По-хорошему, следовало заменить её на скатерть, пускай старую, потёртую. А то подобные штуки, как я помнила, использовали на столах в трактирах, чтобы было быстрее и проще убираться.

Но кто будет с ней возиться и стирать? Если меня дома не будет, а Георгий с утра до вечера пропадает в гимназии?

– Папенька, – произнесла как можно мягче, – вы же сами понимаете, что это мой единственный шанс. Кто меня замуж возьмёт? Бесприданницу, да ещё с такой репутацией? Разве что кто-то старый, косой или хромой, да и то не по любви, а в бесплатную прислугу. Много ли мест, куда меня возьмут с радостью?

Георгий тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько боли, что у меня аж сердце сжалось.

– Понимаю, дочка, – пробормотал он, отводя глаза. – Всё я понимаю. Но душа-то... душа болит. Как представлю тебя в чужом доме, под началом у такого человека...

Я смотрела на его морщинистое лицо, на седину в волосах, на заштопанный рукав сюртука, и вдруг поняла, что вовсе не злюсь на его ворчание. Он и представить себе не может, что его настоящая дочь никогда уже не вернётся

Он любил свою Ольгу. Любил и заботился как мог. И хоть я была лишена родительской любви, но сколько успела повидать действительно любящих родителей, которые искренне волновались за своих ребятишек? Строгие на вид, суровые, но мягкие и ранимые внутри.

Жизнь – она ведь у всех разная.

“А если бы у меня была дочь…” – мысль оборвалась, и под рёбрами противно заныло. Своих-то детей у меня не было. После детского дома с личной жизнь как-то не сложилось, а те отношения, что были… И вспоминать не хочется.

Да и в этом мире, судя по всему, ещё долго не предвидится. Я здесь сама себе и мать, и отец, и ребёнок. Вся надежда только на себя. На свои опыт и знания из прошлой жизни.

Улыбнувшись, я накрыла его руку своей ладонью. Сухая, морщинистая кожа, но ногти коротко подстрижены, без траурных каёмок. Видно, что следит за своим обликом, несмотря на бедность. Ведь учитель должен быть примером для остальных.

– Не переживайте, папенька, – я постаралась его подбодрить. – Вы же сами видели господина Строганова. Он как медведь – попробуй такого обидеть. Да и что со мной случится? Я же не по тёмным улицам буду бродить, а с Дарьей Дмитриевной сидеть, учить её. Всё будет хорошо!

Георгий попытался улыбнуться в ответ, но лицо стало ещё более грустным.

Договорить мы не успели, потому что в дверь громко постучали. Георгий пошёл открывать, а я осталась стоять у стола, прислушиваясь.

– Проходите! – услышала я голос отца. – Ольга, собирайся! За тобой приехали!

Всё, пора!

Я вышла в прихожую, чтобы поздороваться, и увидела Павла на пороге. Щёки молодого мужчины раскраснелись то ли от мороза, то ли от того, что он спешил, зато от одежды предательски пахло жареным тестом.

“Ага, решил-таки перехватить по дороге блинчик,” – беззлобно фыркнула про себя.

– Доброго здоровьица, Ольга Георгиевна, – Павел слегка поклонился. – Готовы? Дозвольте подсобить с вещами.

– Ступай, Ольга, – Георгий мягко подтолкнул меня в плечо. – Я сам помогу.

Отец перетаскал в пролётку мои нехитрые пожитки. Две стопки книг, перевязанные бечёвкой, да узел с платьями и исподним. Их я собрала ещё с вечера – пару чистых, заштопанных сорочек с панталонами.

– Прощай, папенька, – я обняла Георгия у пролётки, вдохнув запах старого сюртука, табака и ещё чего-то родного, от чего защипало в носу. – Не скучайте. Чай не в другой город еду. Буду навещать как можно чаще.

– Храни тебя Господь, Оленька, – прошептал он и перекрестил.

Солнце слепило немилосердно, отражаясь яркими искрами от снега. Мороз задорно пощипывал щёки, но воздух пах уже не просто зимой, в нём явно чувствовалось наступление весны.

“Скоро снег растает, и травка зазеленеет, – невольно подумалось мне. – Будет тепло и хорошо."

Сев в пролётку, я поплотнее закуталась в шаль. Колёса со скрипом покатили по дороге, а я как и вчера с любопытством глазела по сторонам. Сегодня, если не ошибаюсь, был четвёртый день Масленицы – Разгуляй.

Сидеть в такой день дома считалось чем-то неприличным, поэтому народ спешил на ярмарку и потоком шёл по улицам. Всюду гармонь, перезвон бубенцов и пьяные, весёлые выкрики.

Пока мы ехали, я снова погрузилась в свои мысли.

“С чего начать-то? Дашке десять лет. Сперва надо понять, чему вообще её успела научить та мадемуазель. И главное – как она вообще относится к учёбе.”

Я вспоминала свои первые уроки в школе. Как приводили новеньких, особенно тех, кто уже успел нахлебаться “традиционной” педагогики. Первое правило – никакого давления, а значит, проведу тестирование в игровой форме. Чтобы она чувствовала себя не просто ученицей, из разряда “я говорю, а ты давай пиши и не жужжи”. А чтоб тоже в процесс включилась.

Мы остановились у знакомого особняка. Павел спрыгнул первым и учтиво помог мне выйти. Но едва мы приблизились к крыльцу, как из входных дверей вылетел его превосходительство.

На Строганове была длинная серая шинель с окантованными красным петлицами и чёрным каракулевым воротником. Из-под фуражки виднелись тёмные пряди волос, а взглядом можно было запросто кого-нибудь убить.

За ним, едва поспевая, семенил какой-то мужчина с портфелем, что-то тараторя на ходу. Заметив нас с Павлом, он замедлил шаг, и я увидела, как Дмитрий Александрович буквально заставляет себя переключиться на светскую вежливость с рабочих мыслей.

– Добро пожаловать, Ольга Георгиевна, – произнёс он, чуть склонив голову. Голос звучал сухо, но не холодно, скорее устало. Да и тени под глазами намекнули, что ночью он глаз не сомкнул. – Прошу прощения, не могу проводить вас сам. Дела.

Он перевёл взгляд на Павла:

– Проводи барышню в детскую. И позови Марью Фёдоровну, пусть покажет всё и представит кому надо.

Павел незамедлительно поклонился:

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

– Дарья вас уже заждалась, – снова обратился ко мне Строганов, пока мужчина с портфелем нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Ступайте.

– Д-да, – выдавила я из себя, ответив ему кивком, но он уже шагал к воротам, не забывая отдавать распоряжение. Уже в спину ему добавила, – спасибо.

“Ладно, – мысленно подумала, – ему сейчас не до меня. Преступник сбежал, не приведи Господь ещё навредит кому. Народ и так бдительность растерял, по уши в гуляниях. Новая гувернантка - это последнее, о чём подумаешь.”

– Прошу вас, барышня, – голос Павла вернул меня в реальность. Спохватившись, я увидела, что он показывает на дверь.

Мы поднялись на крыльцо и вошли в дом. Я снова вдохнула тот необычный, но приятный запах – воск, дерево и выпечка. Наверное, так пахло во всех богатых домах, но память Ольги об этом ничего не говорила. Грустно признавать, что моя предшественница так и не увидела хорошей жизни.

Из коридора к нам уже спешила женщина лет пятидесяти в строгом тёмном платье и белом накрахмаленном чепце. К поясу была прикреплена связка ключей на металлическом кольце, которые позвякивали при каждом шаге, а на плечи наброшена шаль, края которой были скреплены небольшой, круглой брошью.

На вид суровая, и даже грозная, однако глаза смотрели на меня доброжелательно. С неким любопытством.

– Марья Фёдоровна, экономка их превосходительства, – церемонно представилась она. – Добро пожаловать, Ольга Георгиевна.

– Очень приятно, – я слегка наклонила голову. Память прежней Ольги подсказывала, что с прислугой здороваются, но руку не подают. Всё же я хоть и обедневшая, но дворянка.

Марья Фёдоровна окинула меня быстрым взглядом без пренебрежения. Скорее так, как оценивают новичков. Надеюсь, она не подумает чего дурного, увидев молодую привлекательную девушку, а не степенную женщину в годах.

– Дашенька уже с ног сбилась, вас дожидаючи, – произнесла уже чуть мягче. – Следуйте за мной, я провожу вас и покажу дом, пока она не видит. С утра уже места себе не находит, всё хвастается, что ждёт вас, так что вы её потом за уши не оттащите.

На сердце приятно потеплело. Здорово осознавать, что кто-то меня так сильно ждёт.

Марья Фёдоровна двинулась вперёд, жестом приглашая следовать за ней. Павел остался в прихожей, видимо, ждать новых распоряжений.

– Дом у нас большой, но запомнить легко, – начала экономка, ступая по паркету с удивительной для её возраста лёгкостью.

Каблуки ботинок постукивали ровно, без запинок, а спина была прямой, как палка. Глядя на неё, у меня самой невольно расправились плечи.

– Внизу парадные комнаты: зала, столовая, гостиная.

Она остановилась у лестницы, и я заметила, как её пальцы скользнули по перилам – проверить, нет ли пыли. Воистину, каков хозяин, таков и персонал.

– На втором этаже комнаты его превосходительства, библиотека и кабинет. Туда без стука не заходить, – в её голосе послышался металл. – Даже вам, Ольга Георгиевна. И Дашеньке тоже.

Я кивнула, мысленно раскладывая по полочкам эту информацию. Мы поднялись на второй этаж, и я увидела уже знакомый коридор.

– Завтрак у нас ровно в девять, – Марья Фёдоровна замедлила шаг, поглядывая на меня. – Обычно его превосходительство кушают в столовой, но Дашенька часто завтракает в детской. Вы уж сами смотрите, как удобнее. Обед в три, ужин в восемь. Если захотите чай раньше – скажете горничной, принесут.

– Во сколько просыпается Дарья Дмитриевна? – поинтересовалась я, стараясь запомнить всё до мелочей. Надо будет при первой возможности записать всё в блокнот, чтобы не забыть чего и не попасть в неловкую ситуацию.

– По-разному, – экономка чуть заметно улыбнулась. – Но раньше восьми не встаёт. Нянюшка её, Прасковья Наумовна, говорит, что ребёнку спать положено не меньше десяти часов. А вы уж решайте, как по науке лучше.

Она неожиданно свернула в узкий коридорчик, идущий перпендикулярно главному. В прошлый раз я его и не заметила, поскольку кабинет находился в другой стороне. Здесь стены были проще, без картин, обои немного светлее.

– А это ваша комната, – Марья Фёдоровна остановилась у первой двери и толкнула её. – Располагайтесь пока.

Я заглянула внутрь, и не смогла сдержать улыбку. Да, комнатка небольшая, не господские покои. Зато светлая и уютная! По сравнению с той, в которой прежняя Ольга жила с Георгием, это небо и земля. На первый взгляд ни пылинки, ещё и пахнет чистым бельём с чем-то, похожим на лаванду.

Мебели было немного. Узкая кровать с пружинной сеткой, покрытая шерстяным пледом светло-серого цвета, в простонародье называвшегося “мышиным”, платяной шкаф, комод. У окна располагался письменный стол, на котором красовалась керосиновая лампа с зелёным абажуром, перья и чернильница. Справа от двери умывальник с тазом и кувшином, а на окне тюлевые занавески за плотными, в тон покрывалу, раздвинутыми по сторонам портьерами.

– Комната смежная с Дашенькиной, – Марья Фёдоровна кивнула на вторую дверь в стене. – Имейте в виду, она не запирается. Если она вас ночью позовёт – услышите. Вещи пока в прихожей, я пришлю горничную помочь разобрать. А теперь пойдёмте к Даше, она в детской, небось сейчас уроки учит. Точнее, делает вид, что учит.

Она чуть заметно усмехнулась, и я вдруг увидела не строгую экономку, а женщину, которая искренне привязана к ребёнку.

“Подружек из нас не получится, но общий язык, я уверена, найдём,” – подумала про себя.

Мы прошли дальше по коридору. Из-за следующей двери донёсся какой-то странный стук, затем ещё один.

Что-то не похоже на чтение книжек.

– Можно я сама? – я снизила голос до шёпота, обратившись к экономке. – Сначала посмотрю, как она занимается, без меня.

Марья Фёдоровна понимающе кивнула и бесшумно отступила в сторону. Я осторожно приоткрыла дверь на ширину ладони и заглянула. А в следующий момент распахнула её с криком:

– Осторожно!

Я со всех ног влетела в детскую, едва подолом за косяк не зацепилась!

У высокого книжного шкафа из красного дерева возвышалась шаткая конструкция. На стуле, обтянутом бархатом, лежали четыре увесистые книги, каждая в толстом переплёте. Пятая была тоньше, но заметно шире.

Даша, взобравшись двумя ногами на верхнюю книгу, встала на цыпочки и потянулась к верхней полке, где на самом краю сиротливо лежала кукла в пышном розовом платье.

Сердце тревожно ёкнуло.

Мы застали её, когда девочка почти уже дотянулась до заветной игрушки. Одну ногу она переставила на край книжной полки, вторая балансировала на мысочке. Кончики пальцев скользнули по ткани кукольного платья, но именно в тот момент широкая книга дрогнула и немного съехала в сторону.

Конструкция опасно качнулась, а воздухе запахло предчувствием беды.

Ещё одно неловкое движение и…

– Даша! – закричала я, протягивая руки и готовая поймать, если она вдруг упадёт. Марья Фёдоровна тоже бросилась за мной – краем уха услышала её испуганное оханье и звяканье ключей.

Я в полной мере ощутила понятие, описанное в книжках, как “время застыло”. Как будто кто-то поставил на паузу фильм.

Секунда, другая…

Даша обернулась на мой голос, неловко взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с жалобным вскриком полетела вниз.

Я успела.

Подхватила её под мышки, прижала к себе, и мы обе грузно осели на пол. Спина совершила жёсткую посадку, встретившись с паркетом, и из лёгких разом вышибло весь воздух. Сверху навалилась тёплая девочка, пахнущая молоком, печеньем и ванилью.

Мгновение тишины, и на пол рухнула та самая пятая книга, а следом, с грохотом, посыпались и остальные.

В висках шумела кровь, сердце грохотало так, что наверное, на весь Светлоярск было слышно. Языком ощутила солоноватый привкус крови – пока падала с Дашей, губу себе прикусила.

Я несколько раз моргнула, прогоняя тёмную пелену, а когда зрение прояснилось, увидела прямо над собой испуганные голубые глаза девчушки. Дочь начальника сыскной полиции смотрела на меня, растерянно моргая, как загнанный зверёк, и не шевелилась.

– Дарья Дмитр… – начала было я, но решила временно отбросить условности. Сейчас не до церемоний. – Даш, ты цела? Нигде не болит? Голова кружится?

Дрожащими пальцами я ощупала плечи, шею, макушку и затылок. Вроде всё в порядке – ни крови, ни даже шишки. Даша сползла с меня на пол и молча помотала головой. Нижняя губа характерно подрагивала, давая понять, что любое неосторожное слово, и у неё слёзы в два ручья хлынут.

– Господи... – Марья Фёдоровна, тяжело дыша, опустилась на колени рядом с нами. Строгое лицо выглядело бледным, как простыня, а пальцы, цеплявшиеся за края шали, мелко подрагивали. – Дашенька! Что ж ты удумала-то, бесстыдница? Тебе ж наказали уроки учить, а ты что натворила? А если б мы не увидели? А если упала да расшиблась? А если б голову сломала? Я бы в глаза не смогла смотреть его превосходительству!

Она тоже протянула руки к девочке, но Даша лишь крепче вцепилась в моё платье и засопела, упрямо поджав губы. В глазах всё-таки блеснули слёзы, но не от боли.

От обиды.

Надо было действовать и поскорее. Лучше пресечь на грани, чем потом иметь дело с истерикой.

– Марья Фёдоровна, – я перевела дыхание и попыталась улыбнуться. Судя по её вытянувшемуся лицу, получилось весьма паршиво. – С Дарьей всё в порядке, не переживайте. Ни ссадин, ни шишек. Слава Богу, всё обошлось.

Экономка поджала губы, но спорить не стала. С трудом поднявшись на ноги, отошла на шаг, не сводя с нас обеих тревожного взгляда.

Стараясь не делать резких движений (к счастью сама себе ничего не отбила), я села перед девочкой на корточки, оказавшись лицом к лицу. Чтобы я видела её глаза, а она мои.

– Дарья, – обратилась к ней тихо, но как можно твёрже. – Расскажи нам, пожалуйста, что случилось?

Даша шмыгнула носом и недоверчиво покосилась на Марью Фёдоровну, потом снова на меня. Помолчала пару секунд, а затем на одном дыхании выпалила:

– Я все уроки сделала! Честно! Всё-всё прочитала, что мадемуазель задавала перед уходом, и даже больше! А вас всё не было, – она шмыгнула снова и тяжело сглотнула. – Вот я и решила поиграть с Софи! Её мне папа подарил, – подняв глаза, она обернулась на шкаф, и я поняла, что Даша имеет в виду куклу. – А мадемуазель сказала, что девочки, которые убегают и плохо себя ведут, не имеют права играть в игрушки!

Высказавшись, Даша осеклась и опустила глаза в пол.

Меня едва не затрясло, а от злости пальцы сжались в кулаки. Как же я рада, что той Леру нет сейчас в этой комнате. Вот клянусь, так и двинула бы этой безголовой курице!

Мысли кипели, как молоко на плите, грозя выплеснуться наружу отборными современными ругательствами. Спасало только то, что Даша с экономкой были поблизости.

“Надо же быть такой идиоткой, – зато про себя я не выбирала выражений. – Оставить любимую игрушку на видном месте и на самой высокой полке, зная, что рано или поздно ребёнок обязательно попытается её заполучить. Это ж элементарная психология, блин! Запретный плод! Или…”

От мысли пришедшей в голову, мне стало дурно. Неужели эта Леру специально Дашку спровоцировала?

– Дарья, – ко мне вернулось самообладание, и даже голос сильно не дрожал. – Скажи, а когда именно мадемуазель положила туда куклу?

– Сразу после того, как папенька объявил, что решил проститься с мадемуазель, и вы будете моей новой гувернанткой, – бесхитростно ответила девчушка.

“Скотина, – выругалась мысленно. – Значит специально убрала, чтобы напоследок сделать гадость! Да как вообще такую особу занесло в гувернантки? Не любишь ты детей, так зачем и их, и себя мучить?”

Зачем-зачем?

Чтобы попытать удачу. Вдруг получится растопить каменное сердце и стать супругой его превосходительства.

Я глубоко вздохнула, прогоняя гнев. Бог с ней, с этой мадемуазель. Сейчас есть вещи поважнее.

– Дарья, посмотри на меня, – попросила я, и девочка послушно подняла глаза. – Мы на тебя не злимся. Правда.

Она недоверчиво прищурилась.

– Мы испугались, – пояснила я, стараясь говорить как можно мягче. – Очень сильно испугались. Потому что ты могла упасть и сильно пораниться. И тогда твой отец… папенька, он бы очень расстроился. Представляешь, как бы он переживал?

Даша задумалась. Забавно наморщила лоб, нахмурила бровки, и в её глазах мелькнуло понимание.

– Но ты же хотела как лучше, – продолжила я, взяв её за руку. – Ты никого не обманула, честно сделала уроки, а потом тебе стало скучно, и ты решила поиграть с любимой куклой. Поверь, это нормально. Только в следующий раз, когда захочешь что-то достать, но не дотягиваешься, позови кого-нибудь из взрослых. Меня, Марью Фёдоровну, нянюшку… Мы обязательно тебе поможем. Договорились?

Даша кивнула, всё ещё сопя. Но напряжение в её плечах заметно спало, и она робко улыбнулась.

– Договорились, Ольга Георгиевна.

Вот и ладушки. Я поднялась с колен, отряхивая подол. Экономка стояла у дверей, и когда наши взгляды встретились, я увидела в её глазах одобрение и похвалу. Обозначив краями губ едва заметную улыбку, она кивнула, будто говоря, мол, правильно, Ольга. Так и надо.

А потом перевела взгляд на Дашу и строго, но уже без прежней паники, поинтересовалась:

– Чай будешь пить, непоседа? Или сначала с Ольгой Георгиевной позанимаешься?

Девочка тут же встрепенулась и покрепче ухватилась за мою руку, переплетая пальцы.

– Позанимаюсь!

Марья Фёдоровна по-доброму хмыкнула и бесшумно выскользнула за дверь, оставив нас вдвоём. Теперь, когда юной Строгановой не угрожала опасность, я могла как следует оглядеться, и первыми, конечно, меня заинтересовали книжные полки.

Три из них – на уровне моих глаз и ниже, были заставлены специальными развивающими играми, которые, как я ещё помнила с института, были весьма популярны в это время. В основном это были лото, таблицы и карточки, которые следовало разрезать по линиям, игры-путешествия, а также портретные галереи с историческими личностями.

Раньше я видела их лишь на картинках и фотографиях, а теперь держала такой экземпляр в своих руках! Зуб даю, девчонки с факультета бы обзавидовались моей удаче!

– Дарья, – повернувшись, обратилась к девчушке, и она, заговорщицки оглядевшись по сторонам, прошептала:

– Зови меня Даша. Ты хорошая, не как мадемуазель, тебе можно.

– С радостью, Даша, – кивнула я, – какая твоя любимая развивающая игра?

Расчёт бы на то, что я узнаю предпочтения и быстрее пойму, что больше привлекает её внимание. Отсюда уже и буду строить план преподавания.

Однако она снова удивила меня, пожав плечами:

– А мы с мадемуазель ни во что из этого не играли.

И правда. Я вытащила несколько книжек наугад, быстро пролистала и у меня глаза на лоб полезли. Новенькие! Как будто их даже ни разу не открывали!

– Мадемуазель учила меня французскому и манерам, – пояснила Даша. – Постоянно заставляла читать, а сама тоже либо читала, либо писала.

“Ладно, – мысленно выдохнула я, – будем решать проблемы по мере их поступления.”

– Тогда предлагаю поиграть в одну игру, – предложила я, выбрав одну из книг. – Называется “Путешествие по карте”.

В голубых глазах зажглись любопытные огоньки, и я охотно пояснила:

– Представь, что мы отправляемся в дальнее путешествие по разным странам. Но чтобы не заблудиться, нам надо понимать, куда мы направляемся. Мы же не хотим влипнуть в неприятности?

– Не хотим, – помотала головой Даша.

– Тогда я буду называть страну, а ты рассказывать всё, что о ней знаешь. Неважно, где и от кого ты слышала информацию – от Марьи Фёдоровны, от нянюшки, от мадемуазель или папеньки. Любую мелочь, хорошо?

– Хорошо!

Я открыла книгу на форзаце, где располагалась карта северного полушария и, сперва сама пробежавшись по ней глазами, чтобы не попасть впросак (границы по сравнению с современным разительно отличались), и мы начали.

Какие-то страны она находила без труда, а в другие тыкала наугад, сопровождая репликами. Я дополняла её слова небольшими рассказами, например, про то, что по слухам, скоро в Париже откроют первый в мире универмаг – большую-большую лавку, похожую на рынок, только под одной крышей. Или что несколько королевств скоро объединятся в одно, имея в виду Италию. Рассказала про Олимпийские Игры, которые проводились в Древней Греции, про традиционное чаепитие в Англии и завершили нашу игру Российской Империей.

Даша раскраснелась. Она уже не сидела на месте – ёрзала, привставала, тянулась к книге, перелистывала страницы в поисках новых карт и заваливала меня всё новыми вопросами.

А когда мы обе выдохлись, и сделали паузу, чтобы перевести дух, юная Строганова подсела ко мне поближе и покосилась на входную дверь, будто нас могли подслушивать.

– Ольга Георгиевна, – прошептала она, – а хотите я вам секрет расскажу?

Я присела перед Дашей на корточки, наблюдая, как в её глазах пляшут огоньки – девочке не терпелось поделиться со мной тайной.

Было лишь одно “но”. И Даше следовало усвоить ещё один урок.

– Секрет, значит? – я чуть склонила голову. – Твой секрет?

Дочь Строганова задумалась. Наморщила лоб и поджала губы, перебирая пальцами кружево на платье.

– Нет, – выдала она наконец.

“Ну, слава Богу, – мысленно выдохнула я. – Значит, ничего ужасного.”

– Понимаешь, Даш, – я взяла её ладошки – тёплые и мягкие, в свои, глядя в её доверчивые глаза. – Если ты расскажешь секрет, он перестанет быть секретом. Есть такие тайны, которыми нужно делиться обязательно. Например, если кто-то обижает тебя или другого человека, если что-то угрожает твоему здоровью или безопасности. Тогда надо сразу говорить старшим.

Девочка задумчиво кивнула, переваривая новую для неё информацию.

– А есть секреты, которые касаются других людей. Пусть они сами расскажут, когда посчитают нужным. Понимаешь?

Даша задумчиво кивнула, но в глазах мелькнула лёгкая грусть.

– Я не подумала, – призналась она тихо. – Просто мадемуазель... она часто писала какие-то письма, и когда я просила её поиграть со мной, или чтобы она мне почитала… Говорила, что ей сперва надо посекретничать.

– Мадемуазель ошибалась, – я осторожно поправила выбившуюся прядь её волос. – А мы с тобой давай запомним раз и навсегда, что если секрет плохой или опасный – рассказываем папеньке. А если он нас не касается – помогаем хранить его в тайне.”

– Папенька всегда занят, – Даша опустила глаза и засопела. – Я бы хотела…

Договорить она не успела. В дверь негромко, но отчётливо постучали.

– Да, войдите, – откликнулась я, поднимаясь с колен и отряхивая подол.

В детскую заглянула Марья Фёдоровна с небольшой кожаной папкой в руках.

– Ольга Георгиевна, портниха с белошвейкой приехали. Дозвольте проводить вас? Они в вашей комнате уже всё приготовили.

Я едва себя ладонью по лбу не хлопнула. Точно! Строганов же предупреждал о том, что с меня будут снимать мерки.

Правда, внутри меня всё отчаянно протестовало и разрывалось на две части. С одной стороны, мне было неловко, что за чужой счёт мне сошьют одежду. С другой, умом я понимала, что наряды Оленьки совершенно не подходят для гувернантки. По-хорошему, их бы сжечь и купить себе пару добротных платьев. Но купить самой, без чьей-то помощи. С честно заработанного жалования.

Стиснув зубы, я задвинула подальше голос разума. Пока я недостаточно хорошо разбираюсь в местных порядках, лучше делать то, что мне велят.

– Конечно, – я кивнула и повернулась к Даше.

Девочка смотрела на меня с такой мольбой, будто я уходила на край света. Дав знак Марье Фёдоровне, я быстро подошла к полке, пробежалась пальцем по корешкам и вытащила ещё одну книгу – историческое лото. Новенькое, которое следовало разрезать ножницами на карточки.

– Даш, тебе ответственное задание. Полистай и постарайся запомнить имена. Я приду, мы разрежем его и вместе будем запоминать.

“Мне тоже не помешает подтянуть знания,” – мысленно добавила про себя.

Даша кивнула, обхватив книгу двумя руками, но не сдвинулась с места, пока я не вышла из детской.

– Давно ждут? – спросила у Марьи Фёдоровны, поправляя воротник.

– Минут десять, – отозвалась экономка через плечо. – Уж простите, подслушала вас, но как вы ладно общались с Дарьей. Девочка в хороших руках.

Я невольно покраснела. В любом возрасте и с любым опытом похвала – это приятно.

– Я велела пока разложить образцы тканей, – продолжила Марья Фёдоровна. – Его превосходительство распорядились не скупиться. Обещали управиться за два дня.

“За два?” – я мысленно присвистнула. Быстро же тут шьют. Или у них очень большой штат в мастерской.

В моей комнатке царило необычное оживление. У окна на специально принесённом столике были разложены рулоны тканей – шерсть тёмно-зелёного и серого цветов, мягкий батист, тонкое полотно. Стоило мне войти, как две женщины одновременно обернулись ко мне.

Первая – худенькая, с острым носом и быстрыми глазами. Строгое, но опрятное тёмное платье с белоснежными передником – ни единой складки или пятнышка! В морщинистых руках она держала сантиметровую ленту и карандаш.

Вторая – гораздо моложе, мягкая и румяная как булочка, со светлыми кудряшками, убранными под чепец, прижимала к груди коробку с нитками и иглами.

– Акулина Михайловна, – представила старшую Марья Фёдоровна. – А это её помощница, Глаша.

Портниха окинула меня цепким взглядом, я бы сказала профессиональным, и чуть склонила голову:

– Ольга Георгиевна, прикажете начинать?

Я кивнула, чувствуя, как к щекам прилил непрошенный румянец. Несмотря на то, что я вовсю приближалась к четвёртому десятку, всегда было немного неловко раздеваться при посторонних. Особенно, если вижу их в первый раз.

К счастью, Марья Фёдоровна пришла на помощь:

– Я помогу, Ольга Георгиевна. Не тревожьтесь.

Помощница тем временем выскользнула за дверь, а портниха деловито развернула сантиметр.

Следующий час пролетел незаметно. Акулина Михайловна оказалась женщиной молчаливой, но дело своё знала прекрасно. Тонкие, но удивительно ловкие пальцы буквально порхали, фиксируя объёмы, длину, обхваты. Она задумчиво кивала, прикидывая количество ткани, и что-то быстро чиркала в записной книжке.

У меня аж голова закружилась от количества будущих обновок… Платья, передники, панталоны, корсет, ночные сорочки, нижние юбки… Как представлю, что всё это надо ещё надевать… В наше время с этим дела обстоят гораздо проще.

Когда измерения наконец закончились, и мастерицы ушли, я вернулась в детскую. Даша сидела за столиком, штудируя книгу и, заметив меня, просияла:

– Я всё выучила! Честно!

Мы просидели за игрой почти до самого вечера, вместе разрезав страницы на карточки. Память у Даши была отличной – девчонка схватывала всё на лету. Да, непоседа, часто отвлекалась, но в их возрасте это было нормально.

А главное, она то и дело вставляла:

– Вот это папеньке показать!

– Вот бы это папеньке рассказать!

– А папенька обрадуется?

– Обязательно обрадуется, – отвечала я, и внутри разливалось тепло.

Часы пробили семь раз, когда в коридоре послышались тяжёлые, быстрые шаги. Даша встрепенулась, замерла, прислушиваясь.

– Папа! – выдохнула она.

В голове возникла заманчивая идея. Я выглянула в коридор и увидела, что Дмитрий Александрович стоит вполоборота к экономке, передав шинель Павлу.

– Марья Фёдоровна, распорядитесь насчёт ужина, – бросил он устало. – И велите подать чаю в кабинет. Я буду работать.

Он уже развернулся, чтобы уйти, когда я, сама не ожидая от себя такой смелости, шагнула в коридор и окликнула:

– Ваше превосходительство!

Дмитрий замер, а затем медленно обернулся. Уставшие глаза скользнули по моему лицу, и я почувствовала, как под этим взглядом внутри всё сжимается в тугой узел.

– Дарья Дмитриевна желала бы присоединиться к вам за ужином, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Если вы не против. Ей есть что вам рассказать.

Строганов промолчал. Марья Фёдоровна замерла у дверей, не шевелясь. Даже верный Павел с хозяйской шинелью в руках, казалось, перестал дышать.

Мужчина прищурился, буквально сканируя меня строгим взглядом:

– Это желание Дарьи, Ольга Георгиевна... или ваше?

Несмотря на безмерную усталость, в голосе начальника сыскной полиции сквозил металл. Безжалостный и холодный.

Даже мне, взрослой и самостоятельной женщине стало не по себе, и я сглотнула.

Под рёбрами чувствительно кольнуло.

– Я полагаю, ваше превосходительство, – я терпеливо ответила Строганову, – что для ужина с родной дочерью вам вряд ли нужны посредники. Даша с нетерпением ждала вас весь день. Поверьте, ей есть, что рассказать.

Дмитрий Александрович прикрыл глаза и устало потёр пальцами виски. Невооружённым взглядом было видно, что он бы с удовольствием послал куда подальше упрямую гувернантку, возможно, не выбирая выражений. Но это сделать ему не позволит воспитание вкупе с вежливостью.

– В другой раз, Ольга Георгиевна, – глухо произнёс он, и уже коснулся лестничных перил. Всего шаг, и он уйдёт! – У меня был тяжёлый день.

По-хорошему, надо было войти в положение хозяина дома. Но перед внутренним взором стояли восторженные Дашины глаза, когда она то и дело вставляла во время игр: “Вот бы папеньке рассказать!”, “Папенька бы гордился мной.”

Уж лучше пусть злится на меня, но выслушает дочку. Не хочу, чтобы Даша чувствовала себя сиротой при живом отце, который с головой погружён в работу.

– Дмитрий Александрович, – я мягко окликнула Строганова, и он замер, не оборачиваясь. – Позвольте спросить, а как к вам попала мадемуазель Леру?

Он медленно повернулся, и в тёмно-серых глазах сквозило раздражение, которое он уже не пытался скрывать:

– Ольга Георгиевна, вам не кажется, что вы вмешиваетесь не в своё дело?

– Возможно, – согласилась я, с честью выдерживая его взгляд. Сказался многолетний опыт. – Но сегодня Даша чуть не расшиблась. Она забралась на шаткую конструкцию из книг, пытаясь достать куклу, которую мадемуазель Леру перед уходом нарочно поставила на самую верхнюю полку. Если бы мы с Марьей Фёдоровной не подоспели...

Я не договорила. Нарочно.

Как и ожидалось, Строганов побелел и стиснул челюсти почти до хруста.

– Что? – сурово нахмурился он. – Почему вы говорите мне об этом лишь сейчас? Дарья в порядке? Жива-здорова?

– Цела и невредима, – поспешно добавила я. – Отделалась лёгким испугом. Но у неё сегодня столько всего произошло, столько впечатлений и эмоций! С кем ей этим поделиться, как не с родным отцом? Пожалуйста, уделите дочке всего лишь полчаса. Наедине. Только вы и она.

Тишина повисла такая, что я слышала, как на кухне звякает посуда и суетится повар. Марья Фёдоровна, ставшая невольной свидетельницей нашего со Строгановым разговора, стояла ни жива ни мертва.

Дмитрий Александрович молчал. Так долго, что я уже думала, что мне велят собирать вещи, мол, гувернантке платят за воспитание детей, а не за дерзость в адрес хозяина дома. Лишь спустя добрую минуту он перевёл взгляд на притихшую экономку:

– Марья Фёдоровна, вместо кабинета распорядитесь накрыть ужин в столовой.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – та склонила голову и бесшумно исчезла.

Строганов снова посмотрел на меня. Взгляд его был тяжёлым, но уже без прежнего раздражения. Скорее – смирившимся и чуть растерянным.

– Может, вы всё же присоединитесь, Ольга Георгиевна?

Я покачала головой:

– Нет, благодарю. По крайней мере, сегодня. Если вы не против, я поужинаю в детской, заодно изучу имеющиеся там книги и пособия. Там почти все материалы стоят нетронутые.

Он удивлённо вскинул бровь, но не стал настаивать, и я направилась к Даше, сообщить хорошую новость.

Девочка сидела на краешке стула, расчёсывая волосы Софи. Увидев меня, она вскочила, бережно сжимая куклу:

– Папенька пришёл?

– Пришёл, – кивнула я. – Папенька ждёт тебя в столовой. Расскажешь ему, как прошёл день? Похвастайся новыми знаниями, но не переусердствуй. Ты у нас девочка прилежная и скромная.

Даша просияла, и я, памятуя о том, что дети должны присутствовать на ужине чистыми, аккуратными, и причёсанными, переплела девочке косы. Проследила, чтобы Даша чисто вымыла руки, и помогла ей переодеться в нарядное домашнее платье.

– А вы пойдёте? – шепнула она, когда мы уже подошли к дверям столовой.

– Пойду, но не сегодня. Вам надо побыть с папенькой вдвоём, – я покачала головой, мягко высвобождая руку из её пальцев.

Даша несмело кивнула, и закрыв за ней дверь, я вернулась в детскую.

Мой план был весьма рискованным. Но это был лучший способ узнать, как на самом деле обстоят дела в отношениях Дмитрия Александровича и его дочери. Поэтому я быстро проглотила ужин, который принесла молчаливая горничная – куриный бульон, гречневую кашу с грибами и ломоть серого хлеба.

Сжимая в руках блокнот с графитовым карандашом, я осторожно выскользнула из детской и на цыпочках отправилась к дверям столовой.

“Надо вести наблюдения, – думала я. – Понять, как строится общение папы с дочерью когда они одни, без посторонних. Выявить пробелы и понять, над чем работать. Даша имеет право на отцовскую любовь, а не на вечные “я занят” и “мне некогда, я работаю”.

В коридоре пахло варёной курицей, жареным тестом и немного воском. По дороге я встретила Марью Фёдоровну, но прежде, чем экономка успела задать вопрос, я приложила палец к губам, и продемонстрировала ей блокнот. Она женщина неглупая, надеюсь, всё поймёт.

Женщина с сомнением покосилась на двери, из-за которых отчётливо слышался звонкий девичий голосок, и вздохнула, коротко кивнув. Я заняла место у дверей, сжав карандаш и готовая делать пометки.

Но уже через пару минут, поняла, что моя затея потерпела сокрушительное поражение.

Нет, поначалу всё шло хорошо. Дарья с таким воодушевлением пересказывала сегодняшний день, что я сама разулыбалась, заражаясь её энтузиазмом.

– А потом Ольга Георгиевна бросилась ко мне и успела подхватить, чтобы я не расшиблась! Правда, кажется, ей тоже было больно, но она меня прижала, чтобы я не ударилась.

– Вот как? – голос Дмитрия звучал устало, но к его чести, он внимательно слушал дочку. – Значит, Дарья, это будет тебе уроком. В следующий раз не лезь сама, а позови взрослых.

Однако чем дальше, тем чаще в ответ на Дашин щебет стали проскальзывать “да”, “умница”, и “молодец”. Короткие и без намёка на эмоции. Голос девочки становился всё тише и неувереннее. Она явно видела, что папа её не слушает и изо всех сил пыталась вернуть его внимание новыми подробностями.

– А ещё мы играли в путешествие по карте.

– Молодец.

– Ольга Георгиевна рассказала, что в Париже теперь есть огромная лавка, вот такая!

– Ясно.

– Папенька, а вы знали, что в Греции раньше проводились Олип… Олимпийские игры?

– Да, конечно.

– Там люди бегали наперегонки, и…

– Даша! – строго перебил её Дмитрий. – За столом следует есть молча. Где твои манеры?

И в столовой, и за дверью повисла гробовая тишина. У меня внутри всё опустилось, хотя признаться честно, я догадывалась, что всё выйдет именно так.

“Мдэ, – мысленно констатировала я. – Чего и следовало ожидать. Работы здесь непочатый край. Им бы психолога хорошего.”

Тишина тянулась невыносимо долго, прерываемая лишь стуком ложек о тарелки. А потом раздался тихий голосок:

– Папенька, разрешите идти?

Дмитрий с явным облегчением ответил:

– Разрешаю. Иди.

Я торопливо отступила от двери, лихорадочно соображая, как сделать вид, будто я здесь просто проходила мимо? Сердце неприятно ныло, переживая обиду девочки, как свою собственную!

Дверь распахнулась, и в коридор выскользнула Даша.

Лицо у девочки было бледное, как простыня, только на щеках горели два лихорадочных пятна. Губы мелко подрагивали, глаза покраснели, и она изо всех сил старалась не моргать, чтобы слёзы не хлынули наружу. Маленькие пальцы отчаянно теребили край платья, безжалостно комкая кружево.

Я тяжело сглотнула, переживая первую, но закономерную неудачу.

– Дашенька, – я присела перед ней на корточки, заглядывая в лицо. – Пора укладываться. Хочешь, я тебе почитаю перед сном?

– Не хочу, – буркнула она и громко шмыгнула носом, а потом отвернулась. – Ничего не хочу. И спать не хочу.

Я не стала ей напоминать о правилах приличия. Понимала, что девочке необходимо выплеснуть болезненные эмоции.

– Ну и ладно, – я махнула рукой и раскрыла объятия. – Иди ко мне, моя хорошая.

Даша немного поупрямилась, но не выдержала и, коротко всхлипнув, уткнулась лицом мне в юбку. Я гладила её по мягким, как шёлк волосам, разделяя и проживая с ней обиду на трудоголика-отца.

Слова здесь были не нужны.

Впрочем, Даша уснула быстро – вместо чтения сказки, я начала пересказывать ей по памяти до дыр зачитанного мной в детстве “Волшебника Изумрудного Города”. Немного полюбовавшись спящим ангелочком, я поправила одеяло и выскользнула в коридор.

Перед сном решила взять несколько книг из детской и подумать над развивающими играми на завтра. Даша проявила к ним недюжинный интерес, и с ними учёба пройдёт гораздо легче. А на обратном пути я столкнулась с хмурым Дмитрием Александровичем.

Он спускался вниз, а я как раз поднималась наверх.

– Всё хорошо, Ольга Георгиевна? – дежурно поинтересовался Строганов.

Я огляделась – никого. Марья Фёдоровна ушла на кухню и судя по обрывкам разговора, что-то строго выговаривала горничной. Убедившись, что нас не слышат, я сердито зашептала, не скрывая горечи:

– А вы как думаете, ваше превосходительство?

Хозяин дома замер. Тёмные брови поползли вверх – он явно не ожидал такой наглости от новой работницы. Слегка потрескавшиеся губы дёрнулись, чтобы поставить дерзкую гувернантку на место, но я не дала ему и рта раскрыть:

– На Даше лица нет. Вы видели? Вы хоть посмотрели на неё, когда она выходила? Она ждала вас весь день. Весь день, Дмитрий Александрович! И чем всё кончилось?

Он смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова или как будто я при нём грязно выругалась. Тёмные глаза сузились, но я уже не могла остановиться.

– Ольга Георгиевна, – в его голосе звучало раздражение напополам со злостью, – вы выбрали не самое лучшее время для разговора в подобном тоне. Не заставляйте меня жалеть о том, что я вас нанял.

“Вот как?” – ядовито хмыкнула про себя, и кажется, невысказанная реплика чётко отразилась на моём лице.

– Чему вы научите девочку, если у вас самой напрочь отсутствуют манеры?

Я упрямо поджала губы, но с места не сдвинулась. Всё же в наше время подобные разговоры давались гораздо проще. Учитель всегда имеет авторитет перед родителем. А здесь приходится учитывать происхождение, чины, сословия…

Тем не менее, я упрямо загораживала ему дорогу, хотя понимала, как нелепо, наверное, выгляжу: тощая, взъерошенная барышня, задравшая подбородок, чтобы смотреть на него снизу вверх. Задиристый воробушек перед орлом.

– Моя задача – дать девочке прекрасное воспитание, – выпалила я, не поднимая голоса. – И оно заключается не только в умении читать, писать и говорить на иностранных языках. Главное – научить её думать и отвечать за свои поступки.

В глазах начальника сыскной полиции что-то мелькнуло.

Интерес?

Удивление?

По крайней мере он не пытался выставить меня прочь и не заявил, что я уволена, и я ухватилась за это, как за соломинку:

– Ваше превосходительство, я прекрасно понимаю, что ваш долг перед государем императором обязывает следить за тем, чтобы Светлоярск спал спокойно. Но помните: где-то под боком может не спать ваша собственная дочь. Ваш единственный близкий человек. Не делайте её сиротой при живом отце, – голос мой дрогнул. – Быть сиротой очень обидно, несправедливо и ужасно больно.

Строганов долго всматривался в моё лицо, будто пытался забраться ко мне в голову. А затем прищурился и спросил тихо, но остро:

– Откуда вам знать, Ольга Георгиевна? Ваш отец жив-здоров, насколько мне известно.

Я прикусила язык. Чуть не проговорилась!

– Спокойной ночи, – сухо бросил он и, обойдя меня, начал спускаться по лестнице.

Я смотрела ему в спину, и в груди кипела праведная злость.

– Упрямый как баран, – прошипела в сердцах себе под нос.

Развернулась и едва коснулась ногой ступеньки, как услышала леденящее:

– Повторите, Ольга Георгиевна?

Меня будто колом насквозь прошибло. По позвоночнику пробежал ледяной ток, а в голове мелькнуло паническое:

“Доигралась, Оля. Молодец.”

Медленно, очень медленно я обернулась. Дмитрий Александрович стоял на лестнице, на две ступеньки выше, и даже в этом полумраке его глаза казались почти чёрными. Он не двигался, не повышал голос и не ругался. Просто смотрел, но от этого взгляда под рёбрами заныло так, будто меня прижало могильной плитой.

Я сглотнула. Горло неприятно царапнуло.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – голос мой прозвучал тише, чем я надеялась. – Я лишь хотела сказать, что вы удивительно упрямы.

Строганов поднялся ещё на одну ступеньку. Теперь мы стояли почти рядом, но он всё равно оставался выше, пускай и самую малость.

– Вы удивительно везучи, барышня, – произнёс вполголоса, но каждое слово ударило по мне наотмашь. Последнее он выделил особенно, ярко намекая, кто я и кто он.

Парадокс, но именно сейчас я ощутила себя не опытным педагогом, а молодой провинившейся девчонкой.

Доигралась в учительницу, Оля.

– Будь у меня меньше дел, я бы рассчитал вас сегодня же. А завтра на рассвете велел бы покинуть мой дом. И вам было бы крайне сложно найти работу в Светлоярске. Заодно попросил бы руководство гимназии проверить компетенцию вашего батюшки, Георгия Александровича. Чему он может научить мальчишек, если не способен привить манеры собственной дочери?

Туше.

Мне нечего было ответить. Пальцы, сжимавшие книги, побелели так, что, костяшки ярко выделились под кожей.

“Он может, – с прискорбием констатировала я. – Он действительно может, и в его действиях не будет ничего дурного. Но тогда... тогда мы с Георгием просто не выживем в этом городе”.

Я уже надеялась, что словесная порка окончена, однако Дмитрий неожиданно склонил голову и в его голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на усталую усмешку:

– Однако у меня нет времени искать вам замену. К тому же моя дочь по какой-то неведомой причине души в вас не чает и весь сегодняшний ужин пела вам дифирамбы. Так что, Ольга Георгиевна, считайте, что вам повезло. Снова.

Мне было стыдно. По-настоящему.

Умом я понимала, что такой мужчина как он, никогда не опустится до мести и пакостей слабой девушке. Во времена, когда одно неосторожное слово могло стать вызовом на дуэль, их цена взлетала до небес.

Однако то, что он обрисовал – проверка отца, потеря места и отсутствие хороших рекомендаций, хватило бы сполна, чтобы опустить нас с Георгием на дно.

Я кивнула. Спокойно, насколько позволяло гулко бьющееся в висках сердце.

– Разрешите идти, ваше превосходительство?

– Разрешаю, – ответил он коротко и, не оглядываясь, начал спускаться вниз.

Я торопливо вернулась в свою комнатку, прижимая книги к груди, будто хотела отгородиться ими как щитом. С тихим стуком закрыла дверь и обессиленно навалилась на неё взмокшей от пота спиной.

– Да уж, – оставшись с собой наедине, голос задрожал. – Преподали тебе, Оленька, урок.

Кое-как я доковыляла до кровати и устало опустилась на покрывало.

“Идиотка, – мысленно распекала себя за суровую ошибку, едва не стоившую мне работы. – Какая же ты идиотка, Оля. Здесь тебе не школа, где можно спорить с родителями учеников. Здесь чины, сословия, понятия о чести, о которых ты сама понятия не имеешь”.

Строганов сказал правду. Мне действительно очень повезло. И не факт, что везение продолжится.

Я сидела так, наверное, минут десять, пока дыхание не выровнялось. Потом заставила себя встать, умылась, переоделась в ночную сорочку и забралась под одеяло.

Сон не шёл. Впрочем, мне всегда непросто было заснуть на новом месте. Я ворочалась с боку на бок, а перед глазами стояло лицо Дмитрия Строганова. Ледяной взгляд, от которого мороз бежал по коже. И слова, которые, кажется выжглись клеймом на подсознании.

– Кажется, здесь учиться придётся не только Даше, но и мне, – прошептала я в темноту. – Запомни, Оля и впредь следи за языком.

Лишь под утро, когда за окном уже начало сереть, я провалилась в тяжёлый сон.

Утро встретило меня не бодростью, а глухой тянущей болью в висках. Я кое-как привела себя в порядок и отправилась в детскую.

Даша капризничала с самого утра. За завтраком отодвинула тарелку с кашей, насупилась и заявила, что есть не будет. Я не стала настаивать и ругаться. Отодвинула тарелку в сторону и сказала дать мне знать, если она проголодается.

За игрой в карточки с арифметическими действиями началось то же самое. Дарья Дмитриевна отказывалась считать, постоянно отвлекалась и бросала карты на стол.

– Не хочу! – топнула она ножкой. – Хочу играть с Софи.

Впрочем, я ожидала нечто подобное и была к этому готова. Первые восторги улеглись, и теперь девочка вовсю проверяет границы дозволенного.

– Хорошо, – я спокойно собрала карточки в стопку. – Тогда сегодня мы не будем играть в новые игры. Мадемуазель Леру учила тебя только французскому? Или другим языкам тоже?

Даша зажмурилась и упрямо замотала головой.

– Не хочу учить языки!

– Тогда давай считать, – я улыбнулась и снова разложила карточки.

Она демонстративно надулась, но уже через десять минут увлечённо щёлкала примеры. Сначала неохотно, а затем втянулась, то и дело поглядывая в мою сторону.

После обеда, когда мы с Дашей сидели в детской и читали, дверь неожиданно отворилась.

Я подняла голову и замерла.

На пороге стоял Дмитрий Александрович Строганов. При дневном свете он выглядел ещё более внушительным. Широкий размах плеч, на плечах всё та же серая шинель. Значит, он ненадолго заскочил домой.

Но для чего?

Всё же передумал и решил уволить?

Даша тоже замерла, вцепившись в мою руку. Видимо, отец в дневное время дома – явление редкое, а уж отец в детской – из ряда вон выходящее событие.

Строганов откашлялся, и мне на секунду показалось, что он... смущён? Чуть заметно, но это читалось в том, как он переступил с ноги на ногу и как достал из кармана что-то яркое и красочное.

– Я решил, – начал он и снова откашлялся, – что вам это пригодится для учёбы.

Даша с восторгом принялась рассматривать картинки. Голубые глаза загорелись таким неподдельным счастьем, что моё сердце ощутимо дрогнуло и забилось чаще.

– Папенька! – изумлённо выдохнула она и, вспомнив о приличиях, торопливо присела в коротком книксене, прежде чем принять подарок. – Благодарствуйте!

– Держи, только аккуратно, – немного скованно произнёс Строганов, старательно не глядя в мою сторону.

Даша, затаив дыхание, взяла лубки и принялась перебирать один за другим, рассматривая рисунки, отпечатанные в типографии.

От моего взгляда не ускользнула картинка с животными, выполненная в своеобразном старинном стиле, а на других красовались ребятишки за масленичными играми с забавными подписями в виде двустиший или пословиц.

Я улыбнулась, глядя на мою подопечную и в благодарность тоже склонила голову:

– Благодарствую, ваше превосходительство. Подарок чудесный и обязательно нам пригодится.

Дмитрий Александрович едва заметно усмехнулся, а в необычайно ярких глазах при свете дня мелькнули странные искорки. А может, мне просто на радостях привиделось.

Раз не вспоминает о вчерашнем, значит больше на меня не злится?

– А это, – он протянул мне раскрытую ладонь, на которой лежал ещё один лубок, заметно отличающийся от остальных. – Это, Ольга Георгиевна, вам лично.

Я удивлённо вскинула брови, не понимая, он шутит или настроен серьёзно? Картинка отличалась от тех, что он подарил дочке. На плотной бумаге с лёгким бронзовым напылением красовалось изображение подковы.

– Подкова... — я недоумённо подняла глаза на Строганова.

– Подкова означает удачу, – пояснил он, снова напустив на себя серьёзный вид. – Везение, Ольга Георгиевна.

И тут до меня дошло.

Вчерашний разговор на лестнице. Моя первая серьёзная ошибка и первый суровый выговор от Строганова. Я-то думала, что он передумал и решил предоставить мне расчёт. А он…

Пальцы чуть дрогнули, принимая картинку. Я смотрела неотрывно на подкову и не знала, краснеть мне или засмеяться во весь голос?

“Поверить не могу, – мысленно поразилась я. – У этого ледяного сухаря есть чувство юмора. Может, он и вовсе не безнадёжен?”

– Благодарю, ваше превосходительство, – произнесла я, и голос мой прозвучал теплее, чем я рассчитывала. Пальцем провела по поверхности картинки и с удивлением для себя отметила. – Качество превосходное! В книгах и бумага хуже, и краска бледнее.

Дмитрий согласно кивнул:

– Вы наблюдательны, Ольга Георгиевна. Это подарок Варвары Лерхен – дочери владельца типографии. У барышни несомненный талант и горячая любовь к семейному делу.

– Вы правы, ваше превосходительство, – улыбнулась я, ощутив странное удовольствие от нашей случайной беседы. – Когда горишь любимым делом, то вкладываешь в него всю душу, и результат превосходит самые смелые ожидания.

– Я заметил.

И посмотрел на меня так, словно видел насквозь! Аж мурашки устроили забег по позвоночнику.

Снова намекает!

Не так-то он прост, этот Дмитрий Александрович Строганов. Как айсберг. Видна только верхушка, а не то, что на самом деле скрыто под водой…

Неужели сложная и ответственная работа едва не превратила человека в сурового, бесчувственного робота?

“Главное, вслух это не ляпнуть, даже себе под нос,” – съехидничал внутренний голос.

Слух у превосходительства отменный, а я не смогу объяснить ему, что такое роботы. Ещё решит, что бес в меня вселился и окатит святой водой.

Спохватившись, что слишком долго молчу, я торопливо добавила:

– Я запомню каждое ваше слово.

Дмитрий Александрович кивнул, давая понять, что понял мой намёк, и уже собрался уходить, но Даша, оторвавшись от своих сокровищ, подбежала к нему и прижалась к руке:

– Папенька, спасибо! Мы немного поиграем, и я их в комнату отнесу, можно?

– Можно, – он чуть заметно улыбнулся и напряжённой рукой скользнул по её волосам, спешно огладив макушку дочки. Дарья растерялась, захлопав глазами, а Дмитрий Александрович, бросив на меня быстрый взгляд, торопливо покинул детскую.

Мы с Дашей остались вдвоём. Девочка сияла как новенький золотой, раз за разом перебирая подаренные картинки, и я неожиданно заметила, как подозрительно блестят её глаза.

– Даш, – я присела рядом, – что случилось?

Она шмыгнула носом и прижала к груди лубки так бережно, что ни одна картинка не помялась.

– Папенька никогда ничего не дарит просто так. Только на именины или Рождество. А тут... просто…

В горле встал комок. Вроде бы стандартная ситуация – родитель дарит недорогую безделушку дочке, однако в этой семье, казалось бы, пустяковая вещь вызвала так много эмоций!

Причём у обоих!

Я машинально сунула свою подкову в привязной карман и подозвав Дашу к столу, мы разложили картинки, чтобы тщательнее их рассмотреть:

– Смотри, какие забавные, – коснулась той, где дети катались с горки. Внизу вилась надпись: “Масленица-проказница, народ веселится, с горок катится.” Другая изображала мальчишек, играющих в снежки, с подписью “Кто смелей, тот веселей”.

Даша хохотала над забавными рожицами и особенно над причудливыми животными, вслух читала подписи, и в какой-то момент я поймала себя на заманчивой мысли. Правда немного рискованной, но лёд же тронулся!

– Даш, – я заговорщицки сбавила тон, когда мы изучили картинки вдоль и поперёк. – А давай мы тоже нарисуем и подарим твоему папеньке лубок?

Глаза девочки заблестели ярче солнца за окошком.

– Правда? А можно?

– Конечно можно, но при одном условии, – я подняла указательный палец и шутливо им погрозила. – Сперва занятия, потом рисование. Делу время, а потехе час. Договорились?

Дашенька энергично закивала и, словно боясь, что я передумаю, тут же потянулась к арифметическим карточкам.

– Я всё-всё-всё сделаю, Ольга Георгиевна! Честно-честно!

Я с удовольствием наблюдала, как она увлечённо раскладывает карточки, и думала о том, что дети – удивительные создания, вне зависимости от времени, в котором мы живём.

Что в современности, что раньше, они чистые, отходчивые и наивные. Получив толику тепла, дети охотно простят близким любые обиды!

Даша будто и позабыла вчерашний неудавшийся вечер с отцом. Получив от него подарок, и неважно, что это были простые чёрно-белые картинки, она загорелась новой целью – сделать папеньке сюрприз!

– Умничка, – похвалила я, когда она без ошибок решила все примеры, а потом правильно ответила на каверзные вопросы по вчерашнему “путешествию по карте”. Значит, слушала меня внимательно и запомнила всё, что я ей рассказывала. – А теперь обедать, и за работу!

Я попросила Марью Фёдоровну накрыть здесь же, в детской. Солнышко радостно светило сквозь окна, заливая комнату тёплым светом, от которого поднималось настроение. Даша ёрзала на месте от нетерпения, но всё же послушно съела всё, что принесли, забыв про “не хочу, не буду”.

А как только горничная унесла пустую посуду, мы вооружились парой грифельных карандашей и чистыми листами бумаги.

– Начнём с наброска, – я положила перед ней лист и показала, как легко, почти не нажимая, провести первые линии. – Сначала рисуем контур. Главное – не торопись, времени у нас в избытке.

Даша высунула кончик языка и старательно вывела фигурку – судя по очертаниям, человека в длинной шинели. Рядом – фигурку поменьше, с пышными бантами и кудряшками-пружинками.

– Похоже? – то и дело спрашивала она, поднимая на меня глаза.

– Очень похоже, – подбадривала я, хотя папенька на рисунке больше напоминал пугало с растопыренными руками, чем грозного начальника сыскной полиции.

К моему удивлению, Даша не стала довольствоваться малым. Закончив первый набросок, она внимательно осмотрела получившееся и, взяв чистый лист, начала старательно перерисовывать картинку, но уже с более плавными и аккуратными линиями. Пугало теперь стало больше похоже на человека, а в угловатой девочке с непропорциональными руками и ногами, стали угадываться её, Дашины, черты.

“Старательная, – я с улыбкой наблюдала за тем, как она то хмурит русые бровки, то едва не смеётся от радости. – И кажется, у неё есть талант к рисованию. Правда, его, похоже, никто не развивал. Или вовсе не замечал.”

На четвёртом или пятом варианте у Даши получилось то, что устроило её саму.

– Ольга Георгиевна, а теперь можно раскрашивать? – выдохнула она.

Я внимательно оглядела получившееся и кивнула:

– Можно.

Мы разложили перед собой коробку с акварельными красками и набрали воду в небольшую фарфоровую чашечку с устойчивым дном. Даша макнула кисть в воду и замерла, не зная, с чего начать.

– Любишь рисовать красками? – поинтересовалась я, чтобы немножко отвлечь её от волнения.

– Люблю, – кивнула она, осторожно касаясь бумаги самым кончиком беличьей кисточки. – Но мадемуазель говорила, что это пустое. Что благородная девица должна заниматься музыкой и языками. А я терпеть не могу пианино.

– Мадемуазель много чего говорила, – усмехнулась я, мысленно желая нахалке Леру забыть про работу гувернанткой. Это совершенно не её. – А что именно тебе бы хотелось рисовать? Людей, животных или натюрморты?

Даша призадумалась, выводя на папенькиной шинели серые разводы.

– Не знаю... – протянула она. – Просто нравится. А знаете, Ольга Георгиевна, Марья Фёдоровна рассказывала, что маменька очень любила живопись.

Я замерла, боясь одним неосторожным словом спугнуть откровенность девчушки.

– Расскажешь о ней?

Дочь Строганова пожала плечами, не отрываясь от рисунка:

– Я её почти не помню. Мне три года было, когда она... когда её не стало. Помню только, что тёплая и светлая была. И пахло от неё хорошо – цветами. Марья Фёдоровна говорит, я больше на неё похожа, чем на папеньку.

Сердце болезненно сжалось и заныло. Как же я её понимала!

Своих папу и маму я тоже не знала. Будучи ребёнком, я заваливала воспитателей вопросами, может быть они что-то знали про моих родителей? Однако те лишь качали головами и отмахивались, мол, они оставили тебя на капустной грядке. Там мы тебя и нашли. А будучи постарше я как-то уже смирилась с тем, что никогда не узнаю правду.

– Это хорошо, – мягко сказала я, выныривая из неприятных воспоминаний. – Значит, маменька всегда с тобой. В твоих глазах и в улыбке.

Даша подняла на меня взгляд и доверчиво улыбнулась:

– А папенька как-то сказал, что я такая же упрямая, как она была.

Мы обе рассмеялись.

Раскрашивали до вечера, тщательно прорабатывая каждую деталь. Даша выбрала для папенькиной шинели серый цвет, для платья девочки – голубой. Небо вышло ярко синим, а посередине красовалось огромное солнце с толстыми лучами.

– А здесь подпишем, – предложила я, когда рисунок был готов. – Как на настоящем лубке. Что напишем?

Даша задумалась, наморщив лоб. Потом просияла:

– Любимому папеньке от дочки Даши!

Девочка старательно вывела печатные буквы, и мы оставили лубок сохнуть на столе.

– Завтра утром подарим, – пообещала я, укладывая девочку спать. Рассказала ей про борьбу со злобной колдуньей Бастиндой, которая пятьсот лет не прикасалась к воде и лишь когда Даша уснула, я направилась к себе.

Утро началось с неожиданной новости. Перед завтраком горничная передала распоряжение: его превосходительство ждёт Дарью Дмитриевну и Ольгу Георгиевну в столовой.

Даша осторожно взяла высохший лубок за уголки и мы вдвоём направились по коридору.

Дмитрий Александрович сидел во главе стола, при параде – мундир застёгнут на все пуговицы, волосы причёсаны. Вид у него был немного напряжённый, будто он и сам не до конца понимал, зачем затеял этот семейный завтрак.

– Доброе утро, – кивнул он нам, жестом приглашая садиться.

– Доброе утро, папенька, – чинно ответила Даша, но в её голосе дрожал едва сдерживаемый восторг. – У меня для вас подарок. Позвольте показать?

Строганов удивлённо перевёл взгляд на меня, стоящую за спиной Даши, и я энергично закивала, прижав к губам указательный палец.

Пускай девочка справится сама. В конце-концов, это её папенька.

– Да, – ответил Дмитрий, выдержав небольшую паузу. – Конечно, Дарья.

Девочка торопливо шагнула вперёд и протянула ему нарисованный лубок. Лист бумаги с тихим шелестом подрагивал в её руках.

“Скажи, что тебе нравится, – мысленно взмолилась я, убрав руки за спину и сжимая пальцы в кулаки. Кажется, я заразилась волнением от Даши. – Похвали её, пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь”.

– Вам нравится, папенька? – голос Даши звенел, как натянутая струна.

Тишина затянулась, и мне показалось, что прошла уже вечность, а Строганов молчал. Пристально всматривался в каждую чёрточку рисунка, будто искал недочёты.

“Ну же, Дмитрий Александрович, – повторяла про себя как заведённая. – Не испорти этот момент, пожалуйста!”

Наконец, Строганов медленно поднял глаза на Дашу.

И… улыбнулся!

Я едва сдержалась, чтобы не выкрикнуть: “Ура!”

Умеет же он качественно трепать нервы!

Но удивительно, как улыбка преобразила его лицо! Мигом смыла следы усталости, и он тут же помолодел!

Я удивлённо хлопала глазами, беззастенчиво рассматривая Строганова, и видела в нём того человека, каким он был, наверное, до потери жены. До бесконечных расследований, километров вымотанных нервов и сотен бессонных ночей.

– Очень красиво, Дарья, – он с одобрением кивнул девочке. – Я возьму к себе в кабинет.

Даша часто-часто закивала, точно боялась, что папенька передумает. А Строганов бережно положил лубок на край стола справа от себя.

Весь завтрак она старалась вести себя как шёлковая! Сидела смирно, не капризничала, то и дело поглядывала на отца, а потом довольно косилась на меня.

– Папенька, это была идея Ольги Георгиевны, – не выдержала она наконец. – Нарисовать вам в подарок лубок.

Я с улыбкой добавила:

– Идея моя, а исполнение полностью Дашино.

Дмитрий посмотрел на меня с одобрением в глазах, и от этого взгляда под сердцем разлилось странное тепло.

– Вы, Ольга Георгиевна, удивительная особа, – произнёс он, почти бесшумно размешивая ложечкой мёд в чашке с чаем. В его ловких пальцах она не стучала о фарфоровые бока. – Всё-таки я в вас не ошибся.

– Приму это как комплимент, ваше превосходительство, – я склонила голову, пряча довольную улыбку.

Надеюсь, Дмитрий быстро забудет мой словесный прокол с бараном. Блин, как вспомню – до сих пор стыдно!

– Если у вас есть какие-либо вопросы или просьбы, прошу сообщить об этом сейчас, – продолжил он, сделав маленький глоток из чашки. – В губернаторском доме сегодня бал, и я вернусь поздно.

Я невольно представила в фантазиях большой губернаторский дом – прежняя Оля никогда не была на балах. Наверное, там высокие свечи в канделябрах, шелест шёлковых платьев, запах духов и цветов.

“Интересно, Дмитрий Александрович танцует? – мелькнула шальная мысль. – Или будет общаться исключительно по делам?”

Не ведая, что творится в моих мыслях, Строганов продолжил:

– И я прошу вас подумать об учебной программе. Возможно ли включить в неё уроки рисования для Даши? Если есть на примете достойный учитель рисования – я прислушаюсь к вашим рекомендациям.

– Уроки рисования? – Даша едва не подскочила на стуле.

Я едва заметно коснулась её локтя, призывая к спокойствию:

– Да, конечно. У Дарьи Дмитриевны явный талант.

– Это в маменьку! – бесхитростно выпалила девочка. – Маменька живёт во мне! Так Ольга Георгиевна сказала.

Дмитрий замер.

В столовой повисла напряжённая тишина, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем. Улыбка сползла с мужественного лица, глаза потухли, и он снова стал тем ледяным сухарём, которого я встретила в первый раз.

Даша, почувствовав неладное, притихла и уставилась в тарелку. Остаток завтрака прошёл в полной тишине, нарушаемой только стуком ложек и шорохом салфеток.

Мне было невыносимо жаль их обоих, но что я могла сказать? Только время способно излечить сердце от потери близкого человека. И то, не всегда.

День тянулся медленно. Мы занимались, играли, читали, но Даша была непривычно тихой. Она отвечала на вопросы, выполняла задания, но в её глазах застыл вопрос, который она не решалась задать.

Только вечером, когда я укладывала её спать, девочка вдруг прижалась ко мне и прошептала:

– Ольга Георгиевна... кажется, папенька до сих пор скучает по маменьке.

Я погладила её по шёлковым волосам, чувствуя, как под пальцами струятся мягкие пряди.

– Скучает, Дашенька. Это бывает, когда теряешь близкого человека.

– А вы скучаете по кому-нибудь? – тихо спросила она.

Я замерла на миг, пытаясь сама в себе разобраться.

Безрезультатно.

– Скучаю, – слегка покривила душой, думая о тех, кого никогда не знала. – Но главное, что у папеньки есть ты. Даша, ты самое большое сокровище папеньки. Даже если он не всегда это показывает.

Даша задумалась, потом кивнула и закрыла глаза.

– Расскажешь сказку? – пробормотала она, а через несколько минут уснула под мой неспешный рассказ.

Поправив одеяло, я вернулась к себе и, умывшись, погасила лампу. В темноте перед глазами всё ещё стояла улыбка Строганова – такая открытая и искренняя, какой она, наверное, была до всех потерь. И я невольно улыбалась ему в ответ.

“Я обязательно сделаю всё, чтобы они сблизились с Дашей, – подумала, натягивая одеяло до подбородка. – Чтобы он так чаще улыбался.”

В доме постепенно стихало. За окном раздавались редкие выкрики припозднившихся гуляк – масленица всё ещё гуляла. Где-то вдалеке залаяла собака.

Я уже проваливалась в сон, когда что-то заставило меня очнуться.

Сначала я не поняла, что именно. Будто слух уловил нечто неправильное. То, чего не должно быть.

Осторожно привстав на локтях, я прислушалась. В доме было тихо, и я уже решила, что мне послышалось, как вдруг раздался тихий скрип половиц.

Затем возня и сдавленный, короткий писк.

Дашин!

Сердце ухнуло в пятки, перестало биться, а потом заколотилось с такой силой, что, казалось, рёбра затрещат!

Я вскочила с кровати, не чувствуя холода, и до конца не осознавая что делать. Взгляд метнулся по тёмной комнатушке, рука сама схватила со стола тяжёлую книгу в кожаном переплёте. Стиснула её так, что костяшки заломило и выбралась на цыпочках в коридор.

Пол под ногами был ледяным, но я не чувствовала холода. В ушах шумела кровь, и я испуганно прижала ладонь ко рту, увидев, что дверь в Дашину спальню была открыта.

Так, нельзя бояться! Надо действовать!

Сделав глубокий вдох, я бесшумно переступила порог и обмерла.

Свет уличного фонаря выхватил из темноты большой, чёрный силуэт, склонившийся над Дашей.

Время замедлилось, растягивая секунды до невозможного.

Это явно не Строганов – тот выше и шире в плечах, а этот был другим.

Чужим.

Даша возилась в кроватке и дёргалась, пыталась высвободиться. Маленькие ноги били по одеялу, и я видела, как она пытается закричать, но мужская ладонь, испачканная чем-то багровым, с силой зажимала ей рот. Из горла вырывалось только жалобное и отчаянное мычание.

Казалось, прошла вечность, хотя на самом деле – секунда, две. Не больше.

– А ну, кто такой?! – рявкнула я, не узнавая свой собственный голос. Да и как хрупкая, худенькая Оленька могла издать такой грозный рык?

Незнакомец резко обернулся, и я едва не завопила во всё горло.

Тёмные, почти чёрные глаза горели звериной злобой. Лохматые, спутанные волосы падали на лицо. Борода – грязная, нечёсаная, скрывала половину лица. Одежда – тёмный, промасленный тулуп, из-под которого виднелся изгвазданный арестантский халат.

До меня дошло, чем были испачканны его руки.

Кровью.

Мир перед глазами залила алая пелена.

– Живо отошёл, урод! – истошно заорала я и бросилась вперёд.

Книга в руке взметнулась и с глухим стуком обрушилась на его плечо. Раз, другой, третий – я лупила не глядя, не целясь, изо всех сил, которые во мне были. Плечи, грудь, попытка влепить уголком твёрдой обложки в лоб…

– Пожар! Горим! – голос срывался на визг, но я осознавала, что не справлюсь в одиночку. Срочно нужна подмога! – Кто-нибудь! Сюда!

Незнакомец дёрнулся, на мгновение отшатнулся, видимо, не ожидав атаки от хрупкой девушки с неожиданно громким голосом. Зато потом его рука с ловко перехватила мою, стиснула запястье и дёрнула в сторону, как тряпичного Петрушку.

Спина встретилась с полом, и я зашипела, когда локоть взорвался острой болью. Голова мотнулась, но каким-то чудом я успела прижать подбородок к груди, чтоб не стукнуться затылком о половицы.

Потеряю сознание – и в доме точно будет две покойницы.

Незнакомец снова повернулся к Даше. Девочка замерла не шевелясь! Глаза распахнуты, рот открыт, но из горла не доносится ни звука.

“Только тронь её”, – мысленно прошипела, стискивая зубы и поднимаясь на ноги. Локоть пронзило болезненной вспышкой, но я лишь поморщилась. Надо дождаться подмоги и защитить ребёнка. Любой ценой.

Адреналин бил в голову, и я отбросила все правила приличия.

– Тронешь её – сожру, ублюдок! – прохрипела я, бросаясь на него снова.

На этот раз без книги, с голыми руками. Не было времени поднимать её с пола.

Пальцы вцепились в сальные лохмы, потянули назад и рванули что было сил. От подонка разило конским потом, нечистотами, и я едва сдерживала рвотные позывы.

Главное – оттащить его от Даши. Защитить любой ценой!

Я стискивала, боролась с тошнотой и держала, пока он не опомнился. Выругался грязно видимо, не ожидав от девушки подобного упорства, и снова оттолкнул.

– Убью! – чудом прорычала я, сохранив равновесие. Слова сами слетали с губ, и я до конца не понимала, что говорю.

Защитить. Защитить ребёнка. Если до сих пор никто не проснулся и не пришёл, то уже нечего рассчитывать на помощь. Надо справляться самой. Даже ценой собственной…

Я отмахнулась от недобрых мыслей и рявкнула хрипло:

– Убью, тварь!

Он замахнулся, и я увидела, как грязный кулак летит прямо в моё лицо.

Мир взорвался звёздами. Боль вспыхнула в скуле и разлилась до переносицы, отдаваясь пульсирующими толчками в затылке. Перед глазами заплясали красно-жёлтые круги, в ушах зазвенело так, что все звуки отошли на второй план.

Я будто очутилась под водой, не понимая, что происходит, и медленно осела на пол. Языком ощутила солоноватый привкус – похоже, губа лопнула.

А он поднял с полки книгу и замахнулся ей на Дашу.

“Не смей, – я так и не поняла, подумала или сказала вслух. Сознание боролось, чтоб не уйти во тьму. – Не смей к ней прикасаться, выродок!”

Ещё секунда, и он опустит книгу на Дашу, но в самый последний момент рука мерзавца дрогнула. Книга с громким стуком выпала из толстых пальцев с грязными, обломанными ногтями, и он повернул голову к двери.

Кажется, я слышала тяжёлые шаги и крик экономки. Резкий металлический стук о что-то твёрдое…

Незнакомец рванул к выходу, и я увидела, как он толкает что есть мочи заспанную экономку с кочергой в руках. Та замахнулась, но я услышала только глухой удар и выдох – промахнулась.

Затем грохот шагов по лестнице и… Здесь я уже забыла про всё на свете. Кое-как, едва не ползком, добралась до кровати. То и села, то ли рухнула и что есть мочи стиснула напуганную Дашу.

Прижала к себе девичье тельце и закрыла глаза, чувствуя, как она сотрясается в беззвучных рыданиях.

– Всё хорошо, – шептала я, глотая слова и путая окончания. Голос жил собственной жизнью и отказывался подчиняться. Сердце грохотало как ненормальное. – Всё позади, Даша, Я рядом, моя хорошая. Я с тобой.

Постепенно ко мне возвращался слух, и по ушам ударили крики, перемешиваясь с топотом и лаем собак. До боли знакомый голос отдавал распоряжения – жёстко и сурово.

– Вернулся, – прошептала я в детскую макушку. – Папенька вернулся.

– Даша!

Я подняла голову. В дверях стоял Дмитрий Александрович. Бледный, с почти чёрными глазами и лихорадочными красными пятнами на скулах. Губы сжаты в тонкую, едва заметную полоску. Мундир расстёгнут, ворот сбит, волосы растрёпаны. Он смотрел на нас – на меня, на дочь, на развороченную комнату и будто по последнего отказывался верить, что в его дом пробрался какой-то грязный, оборванный мерзавец.

С трудом сглотнув, я прохрипела:

– Вы поймали его?

Дмитрий Александрович пропустил мимо ушей мой вопрос. Устремился к Дашиной кровати, рухнул на колени, и его широкие, мозолистые ладони с чистыми, коротко подстриженными ногтями, осторожно коснулись дочери.

Строганов бегло ощупал плечи, руки голову, а Даша шмыгала носом, глотая слёзы, и жалась ко мне как котёнок.

– Цела, – выдохнул он, не скрывая облегчения. Голос едва не сорвался, и он досадливо поморщился, не желая демонстрировать слабость при посторонних. Покачал головой и прижал к своей груди перепутанную дочку.

Даша инстинктивно разжала пальцы, отпуская подол моей сорочки, и вцепилась в папеньку руками и ногами. Всхлипнула отрывисто и снова расплакалась, перемежая рыдания с обрывками фраз:

– Папенька... я так испугалась... он... он... а Ольга... Ольга Ге...

Голос сорвался на рёв, и она уткнулась лицом в отцовский мундир.

Строганов медленно поднял глаза.

Взгляд начальника сыскной полиции скользнул по мне, и я увидела, как он меняется в лице. Брови сдвинулись к переносице, глаза потемнели ещё больше, челюсти напряглись, и под кожей проступили желваки.

Похоже, он только сейчас заметил, что у меня разбито лицо.

– Марья Фёдоровна! – рявкнул он.

Даша, услышав отцовский рык, заревела ещё громче, и я покачала головой, мол, не стоило ещё сильнее пугать ребёнка.

Зато его крик услышала экономка и снова появилась на пороге комнаты. На плечах у Марьи Фёдоровны лежала тёплая шаль, волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились из неё и свисали у висков.

– Сейчас же позаботьтесь об Ольге Георгиевне, – велел он. – И вызовите лекаря.

– Не надо лекаря, – я торопливо замотала головой, ненароком вызвав в скуле новый приступ боли. Я начиталась об их варварских методах, которые в те годы казались панацеей. – Всё в порядке. Всего лишь получила по лицу, ничего серьёзного.

– Всего лишь? – казалось, Дмитрия уже ничем не удивить, но у меня получилось с лихвой. – Ольга Георгиевна, вы в своём уме? А вдруг кость сломана?

– Я бы тогда с вами не разговаривала, – парировала я, вытянув руку и поглаживая Дашу по спине. Адреналин всё ещё хлестал в крови, однако я уже предчувствовала, что завтра буду еле двигаться от боли.

– Вот и дайте осмотреть себя молча, – Строганов рубанул приказом, чётко давая понять, что сейчас с ним лучше не спорить.

Я ожидала, что он снова повернётся к Даше. Опустит взгляд на её макушку, однако его глаза как-то странно на мне задержались…

Только потом до меня дошло – я сижу перед ним в одной ночной сорочке. Растрёпанная, босая, с разбитым лицом, в нижнем белье, которое, слава богу, было закрытым и не открывало ничего лишнего.

Но приличия есть приличия. Особенно в это время.

Будто прочитав мои мысли Дмитрий торопливо отвернулся. Аккуратно высвободил из детских пальчиков мундир, снял его одним движением и протянул мне, не глядя:

– Ольга Георгиевна, прикройтесь.

Как только я взяла мундир, Строганов повернулся ко мне спиной. Ткань была тёплой и тяжёлой, пахнущей терпким, дорогим табаком и ещё чем-то неуловимо приятным – исключительно мужским. Я запахнула мундир на плечах, чувствуя, как он согревает, прогоняя дрожь, а края надёжно прикрывают грудь, бёдра и даже колени.

– Благодарю, ваше превосходительство, – выдохнула я, чудом не запнувшись.

Марья Фёдоровна уже спешила ко мне, держа в руке что-то светлое. Я не сразу поняла, что это – льняное полотенце, смоченное в воде. В другой она сжимала графин в котором, судя по прозрачной жидкости, была водка.

– Потерпите, Ольга Георгиевна, – прошептала она, осторожно касаясь моего лица. Полотенце обожгло холодом, и я вздрогнула, прикусив изнутри щёку. Экономка бережно прижала его к скуле, к разбитой губе, к краю глаза. На ткани появились светло-алые разводы.

– Ольга Г-георг-гиевна... – Даша, наконец, перестала плакать и высунулась из-за отцовского плеча, глядя на меня огромными, мокрыми глазами.

– Всё хорошо, маленькая, – я попыталась улыбнуться, но в этот момент в нос ударил характерный запах спирта. Скулу будто опалило огнём, и улыбка вышла до ужаса кривой. – Твой папа сильный, умный. Он обязательно найдёт того урод...

Строганов, обернувшись, метнул в меня гневный взгляд, Марья Фёдоровна поджала губы, качая головой, и я торопливо поправилась, сетуя на несдержанность.

– ...того нехорошего человека. Задаст ему хорошую порку и посадит под замок. Чтобы он больше не обидел ни одну девочку. Правда, ваше превосходительство?

– Правда, Ольга Георгиевна, – отозвался Дмитрий Александрович.

Даша шмыгнула носом и снова уткнулась личиком в отцовское плечо.

– Ваше превосходительство, – из коридора высунулся взволнованный Павел. Грудь лакея тяжело вздымалась, а в руках он сжимал какое-то оружие, похожее на саблю. Я так и не поняла, что это. – Позвольте доложить?

Строганов что-то прошептал на ухо дочке и, посадив её на край постели, покинул комнату. Снизу доносились приглушённые голоса – люди ещё не разошлись, наоборот, их стало ещё больше. Кто-то отдавал распоряжения, некто другой отчитывался, где-то хлопнула дверь.

Марья Фёдоровна тем временем продолжала колдовать над моим лицом, прижигая ссадину водкой и вполголоса причитая:

– Молодец, барышня, что шум подняли. Я сразу поняла – что-то не так. Особенно когда внизу увидела...

Она осеклась, покосилась на Дашу и помотала головой, а потом беззвучно произнесла:

– Не при ребёнке.

У меня внутри всё похолодело.

“Что она увидела? Кровь? Следы? Или... что-то ещё хуже?”

– Главное, что живы. Обе, – ей тоже не удалась улыбка. Марья Фёдоровна тяжело сглотнула, дёрнула головой, отбрасывая упавшую на лицо прядку волос, которая так ярко контрастировала с её обычно строгим и суровым обликом. – А там... его превосходительство разберётся.

Даша снова поднырнула мне под руку, и я обняла её, прижимая к своему боку. Севшим голосом подбодрила девочку, заверив что она такая же храбрая, как Элли из Волшебника Изумрудного Города.

Время замедлилось. Даша вжималась в меня всем телом, жжение и боль не утихали. Я рассказывала сказку, и даже Марья Фёдоровна слушала, кивая благосклонно.

Хрупкую идиллию нарушил вернувшийся в спальню Строганов:

– Ольга Георгиевна, пройдёмте со мной в кабинет. Есть разговор.

Кивнув ему, я тут же поморщилась. Казалось, что вся голова пульсирует жгучей и тянущей болью. На помощь пришла Марья Фёдоровна, суетливо подхватывая одеяло:

– Ступайте с его превосходительством, Оленька, а я с Дашенькой побуду. Не тревожьтесь.

“Оленька”, – ласково отозвалось внутри то, как меня назвала экономка. В груди разлилась теплом благодарность, а на глазах выступили слёзы.

Так, не сейчас!

Поплачу потом. От души и во весь голос.

А сейчас я нужна Даше и Строганову.

Я поплотнее запахнула полы мундира, и пальцы судорожно вцепились в плотное сукно, как за спасительную соломинку. Босая, в одной сорочке, с разбитым лицом, я шагнула за порог, не чувствуя холода. В ушах всё ещё звенело, голова кружилась и каждый шаг отдавался в затылке неприятной болью. Как будто кто-то стучал по ней деревянным молоточком.

Дмитрий шёл впереди, не оглядываясь, но держался так, чтобы в любой момент подхватить и не дать мне упасть в обморок. Я же следовала за ним как на автопилоте, радуясь, что идти недалеко.

Кабинет встретил нас уже знакомым запахом воска, табака и старых, пожелтевших от времени бумаг. Оставив дверь открытой, Строганов уверенным, отточенным движением отодвинул для меня стул, жестом указывая садиться, и я опустилась на самый краешек. Слова не шли. Поэтому я молча кивнула в знак благодарности, не забывая придерживать мундир, чтобы не соскользнул с плеч и не оставил меня перед ним в одной сорочке.

“Почему он не говорит, поймали ли того урода?” – недоумевала я, но не решалась вслух задать вопрос. А Дмитрий Александрович тем временем открыл резной шкафчик, достал тяжёлый графин с янтарной жидкостью, плеснул в стакан ровно на половину и поставил передо мной.

– Пейте, Ольга Георгиевна.

Учуяв характерный резкий запах, я вяло отказалась:

– Не хочу, у меня голова кружится. Вдруг сотрясение…

– Пейте, – повторил он, и в голосе появились жёсткие нотки. – Это поможет. Нервы в порядок приведёт.

Понимая, что спорить с ним – это всё равно, что пререкаться со стеной, я обхватила пальцами прохладное стекло и слегка приподняла над столом. Рука дрожала так, что янтарная жидкость ходила ходуном и с шелестом плескалась о края.

Строганов терпеливо ждал. Сдавшись, я зажмурилась, мысленно досчитала до трёх и осушила его в несколько судорожных глотков.

Горло обожгло огнём, из глаз брызнули слёзы, и я зашлась долгим кашлем. Говорила же, что не стоило!

Согнувшись пополам, я не сразу поняла, что ощущаю прикосновение ладони сквозь плотное сукно мундира, и замерла напуганным зверьком.

– Вам было необходимо, – будто оправдываясь, произнёс хозяин дома, похлопывая меня по спине. Неуверенно и легонько, как будто искренне хотел помочь, но в то же время помнил о приличиях, которые велели ему не прикасаться к незамужней женщине без повода.

Разбитую губу знатно прижгло, но дрожь постепенно угомонилась, сменяясь странной тяжестью в конечностях. Убедившись, что я в порядке, Дмитрий Александрович резко отдёрнул руку и обошёл стол. Сел напротив, придвинул к себе листок бумаги и грифельный карандаш, чтобы быстро делать пометки и не возиться с капризным пером.

Шумно выдохнув, я выпрямилась, напоминая себе держать осанку, а Строганов подался вперёд и заговорил со мной официальным тоном:

– Расскажите всё, что помните, Ольга Георгиевна. Не пропускайте деталей. Каждую мелочь, даже если она кажется вам сущей ерундой.

Я закрыла глаза. Тьма закружилась перед внутренним взором и вспыхнула красно-жёлтыми кругами, но я заставила себя прожить всё заново. В самых мельчайших подробностях.

– Я проснулась от скрипа половиц. Услышала тихую возню и Дашин писк, – голос дрогнул, но я, сглотнув, продолжила. – Я не думала, честно признаюсь. Схватила книгу – это было первое, что попалось под руку.

Рассказывала долго, стараясь не упустить ни одной детали, и не давая себе пощады. Описала запах немытого тела и конского пота, чувствуя, что меня вот-вот вывернет наизнанку. Тяжёлый силуэт, грязные руки, зажимающие рот девочке, кровь на его пальцах…

Отчитывалась сухими, короткими фразами, чтобы Строганову проще было записывать, и снова проживала каждую секунду ужаса и страха.

Дмитрий слушал молча, не перебивая. Сквозь полуприкрытые веки мне было видно, как карандаш с тихим скрипом скользит по бумаге, фиксируя каждое слово.

Закончив рассказ на его появлении в дверях, я замолчала, переводя сбившееся дыхание. Открыла глаза и замерла, встретившись с изумлённым взглядом Строганова. Смотрел, не мигая, как будто видел меня впервые. Или у меня так безобразно оплыло лицо?

– Смотрите так, как будто увидели покойника, – несмешно пошутила я, чтобы хоть чуть-чуть разрядить обстановку.

Дмитрий вздрогнул, и снова пробежал глазами по записям. Не отрываясь от листа, он коротко спросил:

– Зачем?

Я не поняла.

– Зачем вы бросились с голыми руками на беглого колодника? – рассерженно пояснил он, как будто это я – подлая и коварная напала на случайного прохожего. – Вы могли выбежать в коридор, позвать на помощь! Спугнуть его громкими криками, а не лезть в драку! Даша вам не родная! Вы могли...

Да что он несёт?

Я сама не поняла, как моя ладонь звонко шлёпнула по столу, и затрясла ей, шипя от боли.

Строганов осёкся.

– Вы сами себя слышите? – голос дрожал от возмущения, но я не могла остановиться. – Ребёнок в опасности, а мне бегать по коридору и голосить как умалишённая? Ждать пока кто-то проснётся? Видеть, как этот... а она...

Я замолчала на середине фразы, осознав, что не в силах даже представить, что подонок мог серьёзно навредить Даше. Обессиленная, опустила взгляд на свои руки и только сейчас разглядела на них грязь и кровь…

Из горла сам собой вырвался хриплый хохот. Я смеялась, рассматривая пальцы, а глаза наполнялись горькими слезами.

– Ольга Георгиевна? – голос Строганова доносился откуда-то издалека.

– Я же его схватила, – выдохнула, чувствуя, как слова перемежаются со сдавленными всхлипами. – Руками! За сальные лохмы! А если у него вши? А я этими руками... Дашу... трогала...

Меня передёрнуло от отвращения, и я неуклюже вскочила, опрокинув стул. Бросилась к шкафчику, где стоял графин, схватила его и плеснула янтарную жидкость на ладони, растирая с такой силой, что едва не содрала с пальцев кожу.

– Да прекратите вы! Ольга Георгиевна!

Дмитрий Александрович схватил меня за запястья, пытаясь остановить, но я вырывалась, не чувствуя боли и не слыша его слов. Слёзы текли по щекам и капали на руки, смешиваясь с янтарными подтёками.

– Ольга! – повторил он, и в голосе его вдруг пропал весь лёд. Осталась только тревога.

А потом я ощутила на плечах его широкие, надёжные ладони.

Дмитрий Александрович Строганов

Прежде мне уже доводилось сталкиваться с истерическим припадком у женщин. Тогда я действовал быстро, не размышляя попусту: передавал страдалицу в руки родственников, соседей или горничных.

В конце концов, женщины лучше знают толк в утешении.

Но здесь всё было не так. Совсем не так!

Ольга Георгиевна не размазывала слёзы и сопли, не выла на весь дом и не рвала на себе волосы. Даже в таком состоянии, с разбитым в кровь лицом, она пыталась сдерживаться и всхлипывала тихо, но часто, опустив голову. Только плечи ходили ходуном, да всё тело била крупная, безостановочная дрожь.

И я не мог поверить, что эта хрупкая, тощая девчонка с голыми руками кинулась на беглого колодника! А сейчас не голосит, а дрожит, как осиновый листок.

Из коридора доносились голоса. Топали сапоги, звякало железо, кажется, Павел с кем-то спорил. Я с усилием оторвал взгляд от её макушки – сами разберутся, чай не первый день на службе.

Сейчас важнее было другое. Та, кто была готова отдать жизнь за мою дочь.

Я накрыл ладонями дрожащие плечи Ольги. Чувствовал, как она вздрагивает, как напряжены её плечи и слёзы катятся из глаз на руки, облитые недешёвым коньяком.

– Ольга Георгиевна, – я попытался говорить тихо и мягко, хотя всё внутри меня требовало перевернуть Светлоярск вверх дном, но найти подлеца Безродного. – Всё позади, вы в безопасности. Я не дам вас в обиду.

Она не отвечала. Кусала и без того разбитую губу, а слёзы капали на мой мундир, оставляя на сукне тёмные, влажные пятна.

– Поплачьте, не сдерживайтесь, – сказал я и сам не узнал свой голос. – Вам станет легче. Я налью вам воду… или лучше нюхательную соль?

Она мотнула головой, давясь рыданиями, и из горла вырвалось сдавленное, почти неразборчивое:

– Н-нет… Даша... услышит… нельзя…

Я стиснул зубы и мысленно застонал про себя. Ну что за невыносимая барышня! Даже сейчас находит в себе силы спорить! Пальцы будто сами собой сжались на её плечах. Крепко, но не больно. Как будто я боялся, что стоит убрать руки, и она тут же упадёт.

И осознал, что впервые в жизни не знаю, как поступить.

Смотрел на её макушку – тёмные, растрёпанные волосы, которые ещё утром были уложены в аккуратную причёску. Смотрел на свои руки, лежащие на её плечах, и не верил своим глазам.

Я – Дмитрий Александрович Строганов, начальник сыскной полиции Светлоярска – стою посреди собственного кабинета и не могу переспорить плачущую девицу.

Я, кажется, совсем не умею разбираться в людях.

Прежде чем нанять её, я, конечно же, навёл справки. Выяснил всю подноготную.

Ольга Георгиевна Шувалова – из обедневших дворян, дочь учителя словесности. О ней говорили как о тихой, нелюдимой девице, которая годами сидит над книгами и грезит несбыточными мечтами об учёбе.

А на поверку у тихони оказались довольно острые зубки. Вдобавок удивительное, не присущее девице упрямство, и чистая, искренняя любовь к чужой дочери.

Я никак не ожидал, что эта тощая, бледная девчонка, которую ветром шатает, будет готова отдать свою жизнь, вступив в неравную схватку с человеком, который...

Я поморщился, отгоняя мысль. Павел первым обнаружил у крыльца Луку Савельича – нашего угрюмого, нелюдимого сторожа. Мёртвого, с пробитой головой.

И это же отродье Безродный посмел коснуться моей дочери. Сжимал ей рот грязной рукой. А Ольга – в одной сорочке, босая, бросилась на того, кто раза в три больше неё. Не думая о себе и о том, что его руки не один год замараны чужой кровью.

На пороге кабинета несмело появилась Марья Фёдоровна с бледным лицом, в котором стояли невыплаканные слёзы.

– Ваше превосходительство, – прошептала она, – Дашенька задремала.

Я кивнул, с усилием отрывая взгляд от Ольги.

– Марья Фёдоровна, позаботьтесь о... – я запнулся, подбирая слова, – о барышне.

Экономка подошла и осторожно взяла Ольгу под локоть. Та не сопротивлялась – дала себя увести, не поднимая головы, не оборачиваясь. Только в дверях, когда я уже не видел её лица, худенькие плечи снова пробила неконтролируемая дрожь.

Я остался в одиночестве.

Смотрел на открытую дверь, на пустой коридор, на пятна света от свечей, дрожащие на стенах. Слышал бой часов.

Потом подошёл к столу. Взял чернильницу и взвесил в ладони. Тяжёлая.

Верхняя губа дёрнулась, и глаза застила алая пелена. Стиснул пальцы и что есть мочи запустил чернильницу в стену!

Звук получился глухой, но звонкий. Чернильница разбилась вдребезги, оставив на обоях тёмное, расползающееся пятно. Капли чудом не задели портрет государя, зато щедро плеснули на карту губернии. Устало выдохнув, я накрыл лицо ладонями и постоял так несколько секунд.

Мысли роились и отказывались выстраиваться в логическую цепочку. В голове ещё звенели отголоски бала, смех и разговоры. Мелькающие лица и мелодия полонеза.

Кажется, отпустило. Я подошёл к зеркалу, смерил себя холодным взглядом и поправил воротник.

Минутка слабости закончилась.

Внизу, в прихожей, было людно. Глаза скользнули по верному Павлу, по частному приставу Блинову с двумя околоточными и парой хмурых городовых. Ещё кто-то топтался на крыльце, но увидев меня, все разом замолчали.

– Ваше превосходительство, – отрапортовал пристав. – Мы отправили по следу людей. Собаки ещё... – он запнулся.

– Что по следу?

Блинов замялся:

– След хорошо отпечатался. Пошёл на север. Если успеем до рассвета...

– Выставите посты на всех дорогах из города, – жёстко перебил я. – Проверять каждого, кто мало-мальски подходит под описание. Поняли?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Безродному нужна еда, тёплая одежда и место для ночлега. Проверьте все подвалы и ночлежки. Особое внимание окраинам.

Блинов с околоточными заторопились к выходу.

– Павел! – окликнул лакея, и тот вытянулся в струнку. – Сообщи родным Луки Савельича о его кончине. Скажите, похороны я оплачу. Из своих.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

В прихожей стало тихо. Закрыв дверь, я подошёл к окну и выглянул на улицу. За окном серело, по земле стелился туман, окутывая деревья и фонари. Где-то далеко снова залаяла собака.

– Найду, – негромко пообещал самому себе. От мороза в собственном голосе внутренности покрылись льдом. – Тронув мою семью он подписал себе приговор.

Ольга Георгиевна Шувалова

Я покорно шла с Марьей Фёдоровной, кое-как переступая ватными ногами. Перед глазами всё расплывалась в одно неразборчивое пятно, тело тряслось как в припадке, а мундир Строганова на плечах ощущался неподъёмно тяжёлым.

– Надо к Даше, – повторяла я без конца, перемежая слова и сдавленные всхлипы. – Надо отмыть… от этой крови… от вшей… сейчас же…

Экономка, шедшая рядом и поддерживающая меня под локоть, вдруг резко остановилась. Сильные руки вцепились мне в плечи, и она хорошенько меня встряхнула. Аж зубы клацнули!

– Тише ты! – проговорила строгим шёпотом, в котором всё равно проглядывалась тревога. – Не буди девочку, Даша только-только задремала!

Я подняла на неё глаза, но взгляд отказывался фокусироваться на лице Марьи Фёдоровны, зато её голос я слышала отчётливо.

– Завтра, то есть уже сегодня баньку натопим, – продолжала она, чуть тише. – Церковный день, конечно, не стоило бы. Но Бог всё видит, всё поймёт. Отмоемся. А сейчас иди к себе и поспи как следует. Только Дашу не трогай – напугаешь её ещё больше.

Я сглотнула и кивнула, а она продолжила:

– Рыдай в подушку, выплесни весь страх и гнев, Оленька. Нельзя долго носить в себе, а то ослабнешь духом. Бесы таких любят.

– У-угу, – снова кивнула, даже не знаю, увидит ли она мой кивок. А Марья Фёдоровна повела меня дальше, и я держалась за неё, как слепой щенок.

До моей комнаты добрались на удивление быстро. Сердобольная женщина осторожно ввела меня внутрь и помогла дойти до кровати.

– Поплачь, Оленька, – сказала она, погладив меня по голове шершавой, тёплой ладонью. – А за Дашу не беспокойся. Я переночую с ней, за стенкой. Одну не оставлю, будь спокойна.

Я опустилась на кровать, чувствуя, как подкашиваются ноги. Марья Фёдоровна вышла, притворив за собой дверь, и я осталась в одиночестве.

Сначала сидела, уставившись в одну точку. Потом с новой силой хлынули слёзы, и я упала лицом в подушку. Рыдала уже не сдерживаясь, но уткнувшись в пуховую перину, чтобы Даша за стенкой не услышала.

Перед глазами мелькали картинки. То колодник над кроваткой – зловещий чёрный силуэт на фоне лунного света, грязные руки с багровыми разводами, зажимающие рот ребёнку. То момент, когда он заносит кулак, чтобы ударить меня. То бледное, суровое лицо Дмитрия в дверях, а потом его голос в кабинете:

“Зачем?”

Какой нелепый, идиотский вопрос!

Я всхлипывала, не в силах остановиться, пока подушка не промокла насквозь. Лицо щипало от слёз, губа саднила, скула ныла. Но вместе с этим приходило странное, почти забытое чувство – будто я выпустила из себя что-то тяжёлое, что сидело внутри и душило. Не только сегодня, а с первого дня, как я очутилась в теле бедной, несчастной Оленьки.

Не помню, как я заснула. Наверное, просто вырубилась, когда слёзы кончились. Зато проснулась моментально, от того, что тонкий матрас прогнулся под чьим-то лёгким весом. Над головой раздался шёпот:

– Ольга Георгиевна…

С трудом разлепив опухшие веки, я увидела Дашу. Девочка сидела на краю кровати, уже одетая и причёсанная: волосы аккуратно заплетены в косу с нарядным бантом, новенькое домашнее платье светло-розового цвета без единой складки. Даша осторожно коснулась моей руки своей маленькой, тёплой ладошкой и тихо защебетала:

– Ольга Георгиевна, вы спите... Папенька велел сегодня вас не тревожить. Я только хотела сказать, что мной всё хорошо, мы с Марьей Фёдоровной сегодня поиграем, она обещала. А учиться будем потом.

Я с трудом улыбнулась, чувствуя, как напоминает о себе разбитая губа. Притянула девочку к себе, обняла и бережно прижала к груди. Даша не сопротивлялась – охотно подалась навстречу, уткнулась носом мне в плечо и замерла.

– Ты такая хорошая и отважная девочка, – произнесла вполголоса, гладя её по шёлковым волосам. Я же видела, как она храбрилась, а в глазах всё ещё плескалась неподдельная тревога.

И я была обязана сделать всё, чтобы Даша забыла о случившимся. Чтобы нападение подонка превратилось из кошмарной реальности в дурной, забытый сон.

— Дарья Дмитриевна! – раздался из детской строгий голос Марьи Фёдоровны. Я слышала его так ясно и чётко, что не сразу поняла – Даша пробралась ко мне через смежную дверь, о которой я вчера напрочь позабыла. – Вам что говорили? Не будить и не беспокоить Ольгу Георгиевну!

Даша вздохнула, отстранилась и погрозила мне пальчиком:

– Отдыхайте. Это приказ папеньки. Сами знаете, какой он суровый.

С улыбкой заверив дочь Строганова, что буду следовать приказу Дмитрия Александровича, я проводила взглядом девочку, и уставилась в потолок.

Надо было собраться с мыслями. В голове шумело, тело ломило, зато где-то глубоко внутри поселилось странное, непривычное спокойствие.

Марья Фёдоровна была права. Хоть экономка и мыслила как глубоко верующая женщина, а не образованный психолог, но в главном она не ошиблась. Если бы я не выплакалась в подушку, меня бы прорвало в самый неподходящий момент.

При Даше.

И я бы напугала девочку ещё сильнее.

Шумно выдохнув, я села на кровати, осторожно ощупала лицо. Скула саднила – кожа на ней была содрана, и под пальцами чувствовалась небольшая припухлость. Губа распухла, и я нащупала языком корочку.

“Хороша, нечего сказать”, – подумала я, вставая и направляясь к зеркалу.

В мутноватом стекле отразилась бледная, растрёпанная женщина с опухшим лицом. На лице свежая ссадина, губа разбита, вокруг глаз – синева. Волосы спутались и торчат во все стороны.

Я вздохнула, кое-как прочесала их и собрала в пучок. На сегодня и так сойдёт.

В дверь постучали.

– Ольга Георгиевна, – раздался голос Марьи Фёдоровны. – Можно?

– Да, – отозвалась я, приглаживая выбившиеся “петухи”.

Экономка вошла, держа в руках аккуратный свёрток из плотной бумаги, перевязанный бечёвкой.

– От портнихи, – сказала она, развязывая узел. – Забегалась я вчера, совсем забыла передать горничной, вот и решила сама отдать. Примерьте, пожалуйста, всё ли впору.

– Спасибо, – я взяла его в руки, чувствуя приятную тяжесть. Однако сердце царапнуло от официального обращения вместо вчерашнего ласкового “Оленька”. – Я тогда... переоденусь.

Марья Фёдоровна кивнула и вышла, оставив меня одну. Умывшись и приведя себя в порядок, я надела готовое платье, севшее идеально. Поправила ворот, одёрнула юбку, снова взглянула в зеркало.

Уже лучше. Не красавица, конечно, но жить можно.

Лежать в постели не хотелось, надо было чем-то отвлечься. Я решила спуститься в детскую и подумать о будущих занятиях с Дашей. С этими мыслями вышла в коридор и тут же столкнулась взглядом с идущим навстречу Строгановым. Мрачным и сосредоточенным. Увидев меня, он замедлил шаг.

– Доброе утро, Ольга Георгиевна, – он первым поздоровался со мной, стараясь сохранять официальный тон. Глаза скользнули по ссадине и как-то странно задержались на губах.

– Доброе утро, ваше превосходительство, – ответила я, склонив голову.

Зачем он так смотрит? Как будто в душу заглядывает.

Или я вчера что-то ляпнула, чего не следовало?

– Уделите мне несколько минут перед тем, как я снова уйду на службу, – произнёс он и жестом указал на дверь кабинета. – Есть разговор.

Я послушно склонила голову:

– Как скажете, ваше превосходительство.

А сама принялась ворошить память, пытаясь восстановить хронологию событий в кабинете. Но то ли нервы сыграли свою роль, то ли “успокоительное”, и я помнила лишь обрывки разговора.

– Ольга Георгиевна, вам нехорошо? – поинтересовался он, заметив, что я застыла на месте как памятник. – Вы завтракали?

Я открыла рот, чтобы ответить, но желудок предательски заурчал.

Вот же стыдоба!

Уши предательски покраснели, а Строганов, не дожидаясь ответа, обернулся к лестнице:

– Павел!

Лакей появился мгновенно, будто караулил на нижних ступеньках. Хозяин дома коротко бросил:

– Марья Фёдоровна с Дарьей, поэтому распорядитесь, чтобы Ольге Георгиевне принесли завтрак в комнату.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

Я замялась, чувствуя себя до ужаса неловко:

– Ваше превосходительство, не беспокойтесь, я могу позавтракать и на кухне...

Дмитрий Александрович посмотрел на меня так, как будто на голове выросли рога. Или будто я сказала что-то на нашем современном сленге.

– Это не самая лучшая идея, – произнёс бесстрастно.

Я усмехнулась, стараясь скрыть смущение:

– Боитесь, что я своим видом распугаю всю прислугу?

И тут же прикусила язык. То, что я вчера защитила Дашу, вовсе не означает, что я теперь имею право огрызаться и пререкаться. У меня уже есть одно предупреждение.

Однако Строганов лишь покачал головой и ответил без тени насмешки:

– Я не боюсь, Ольга Георгиевна, я за вас переживаю. Прислуга – народ простой. Что на уме, то на языке. Будут разглядывать вас, смущать, может, вопросы задавать бестактные. А вам и без того... – он запнулся, – достаточно...

Я растерянно моргнула, не зная, что сказать. В словах Дмитрия Александровича не было ничего, кроме безукоризненной вежливости. Ни тени двусмысленности, ни намёка на что-то большее. Просто забота. Сухая, мужская, но от этого не менее удивительная. Не переходящая личные границы.

– Идёмте, – он жестом указал на дверь кабинета.

Я шагнула за ним, не закрывая двери, и замерла на пороге, чудом сдержав удивлённое ойканье.

На стене темнело большое пятно с россыпью брызг, явно от чернил. Оно вольготно растеклось по карте губернии и, кажется, намертво въелось в зелёные обои. Интересно, его можно как-то вывести? Или только переклеивать?

Я перевела недоумевающий взгляд на Дмитрия, который всё ещё стоял ко мне спиной, поправляя что-то на столе, и не оборачивался. Как будто ждал, что я начну заваливать его вопросами.

Вместо этого, покосилась на стул, и тихо спросила:

– Мне присесть?

Он покачал головой и, подойдя к столу, открыл верхний ящик. С мягким шелестом достал конверт из плотной бежевой бумаги без единой пометки и придвинул его ко мне поближе:

– Возьмите.

Я осторожно взяла конверт, он оказался не запечатан. В голове шевельнулась смутная догадка, но всё же я заглянула внутрь и обомлела.

Ассигнации!

Даже не вынимая было видно, что они новенькие и хрустящие! Синие и красные, с двуглавыми орлами и фигурными виньетками. Здесь было рублей пятьдесят, не меньше!

Я опасливо подняла глаза на Строганова, одновременно желая и боясь услышать объяснение.

– Это расчёт, ваше превосходительство?

– Премия, – терпеливо пояснил начальник сыскной полиции. – За то, что защитили Дашу.

Пальцы сжались, сминая плотную бумагу. Я опустила глаза на деньги, потом подняла глаза на этого возмутительного мужлана. В груди неприятно царапнула обида.

Нет, я, конечно, всё понимаю, но…

Решительно помотав головой, я закрыла конверт, положила его на стол и резко подвинула его обратно к Строганову.

– Я не возьму.

Он удивлённо приподнял бровь:

– И почему же?

– Я выполняла свою работу, – выдохнула я и стиснула зубы.

С одной стороны такая большая сумма приблизит меня к исполнению мечты об учёбе. С другой, я почувствовала, будто этими деньгами мне плюнули в душу. Как будто я защищала Дашу ради них!

Однако Строганов не стал молчать. От меня не ускользнуло, как дёрнулся его кадык, как напряглись скулы. Кажется, он хотел возразить, но передумал, а когда заговорил, его голос стал менее дружелюбным.

– Ваша работа, Ольга Георгиевна, обучать Дарью этикету, манерам и наукам.

Вот же…

Мы схлестнулись взглядами, и мне не понравилось как он на меня смотрит. Без злости и давления, но в упор. Констатируя очевидное.

И до меня дошло.

Это не просто премия за героизм. Он очерчивал границы.

Мол, ты, Оленька, конечно, молодец. Но ты лишь гувернантка. Не переступай черту и не замахивайся на нечто большее.

Сердце отозвалось болезненным ударом, и я отвела взгляд, мысленно переваривая случившееся.

“Нравится мне или нет, но он прав. Я здесь не навсегда, и через несколько лет повзрослевшей Даше уже не понадобится гувернантка. В моих услугах не будет нужды.”

– Я поняла вас, – первой нарушила молчание, надеясь, что голос не даст петуха и не выдаст моё внутреннее состояние. – Но деньги всё равно не возьму, вы и так платите мне щедрое жалованье.

Дмитрий Александрович медленно выдохнул и кивнул, убирая конверт обратно в верхний ящик.

Похоже, он, как и я, не ожидал что разговор повернётся в другое русло.

– Как вам угодно, Ольга Георгиевна, – сказал он. – Но я не привык оставаться в долгу. Если что понадобится – смело обращайтесь, выполню любую вашу просьбу.

Поняв, что разговор закончен, я вышла в коридор и только когда дверь за мной закрылась, я позволила себе выдохнуть. Как я и думала, Строганов не окликнул и не пытался меня остановить.

В комнате меня уже ждал завтрак. На подносе стояла чашка с ещё горячим чаем. Рядом тарелка с кашей, ломоть белого хлеба, масло в маслёнке и небольшое блюдце с мёдом.

Я села за стол и машинально поднесла ложку ко рту, но почти не чувствовала вкуса. Мысли крутились вокруг того, что случилось в кабинете.

“Думай о работе, Оля, – подумала, осторожно жуя нежный мякиш. – Ты сильная, тебя так просто не пришибить”.

Доев, я отодвинула тарелку и взяла одну из книг, что ранее захватила из детской – сборник сказок “Дикие лебеди”, в изящном переплёте с золотым тиснением.

Беды бедами, но отвлечься на сказки в любом возрасте и времени полезно.

Погрузившись в чтение, я проглотила не менее половины книги и не сразу услышала стук в дверь.

– Ольга Георгиевна, – я тотчас узнала по голосу Марью Фёдоровну. – Баньку натопили. Пойдёмте, я помогу.

Я обрадовалась как ребёнок.

Баня! Горячая вода, жар, пробирающий до костей и ароматные, хлёсткие веники!

То, что надо, чтобы смыть с себя пережитый кошмар!

– Подождите, пожалуйста! Я быстро! – крикнула экономке и, вскочив с кровати, принялась торопливо сворачивать в узел чистое исподнее, что сшила белошвейка. Тонкую батистовую сорочку, панталончики с кружевной отделкой, накрахмаленную нижнюю юбку. Платье решила оставить то же, что и на мне, оно ведь почти не ношенное.

Марья Фёдоровна терпеливо ждала в коридоре, прислонившись боком к стене.

– Пойдём, Оленька. За Дашей присматривает горничная.

Я кивнула, не без удовольствия отметив, что она снова назвала меня “Оленькой”. Мы неторопливо направились по коридору, затем вниз по лестнице, а потом через небольшую застеклённую галерею, где пол был выложен каменными плитами и откуда тянуло холодом.

Сюда я ещё не заходила – не было ни нужды, ни времени.

– Баньку на славу затопили, – приговаривала экономка, отворяя тяжёлую дверь. – Обычно этим наш сторож, Лука Савельич занимался, царство ему Небесное...

Меня аж передёрнуло. Как наяву вспомнились руки мерзавца в засохших багровых разводах.

– Так это... его тот душегуб?

Марья Фёдоровна перекрестилась:

– Верно. Караулил, бес проклятый, пока его превосходительство уедет из дома. Дождался, пока все лягут спать, ударил Савельича, когда тот обход делал, и пробрался к Дашеньке...

Ссадина неприятно заныла, а в следующее мгновение, я резко остановилась, как будто налетела на невидимую стену. Вспомнился тот взгляд, который впился в меня ещё в первый приезд к Строганову. Такой тяжёлый и ненавидящий!

Тогда я решила, что мне почудилось, а оказалось…

Я тут же рассказала об этом Марье Фёдоровне, и она сердито цокнула языком:

– Вот же гад, а? – вырвалось в сердцах у экономки. – Значит, не один день караулил. И как только его квартальные не заметили?

Я пожала плечами, и она, трижды сплюнув, толкнула ещё одну дверь.

В глубине двора отдельно от особняка стоял сруб из почерневших от времени, толстых брёвен. От него приятно тянуло жаром и дымком – печь топили с утра, и теперь баня была готова принять гостей. Снег вокруг был утоптан, лежали в ряд мокрые веники, а у порога стояла колода с водой, присыпанная ледяной коркой.

“Вот она какая, настоящая русская баня,” – мельнуло в голове. Я невольно зажмурилась от предвкушения, и послушно проследовала за Марьей Фёдоровной, оказавшись в небольшом предбаннике с парой лавок вдоль стен, вешалкой для одежды и низким потолком.

Как же вкусно пахло берёзовыми вениками! К их аромату примешивались ещё какие-то нотки – наверное, от душистых трав.

Марья Фёдоровна помогла мне раздеться, принимая платье и складывая его на лавку. Я осталась в одной сорочке, босая, и поёжилась от сквозняка.

– Его превосходительство любит принимать первый жар на себя, – пояснила она, показывая на дверь в следующее отделение. – Нравится ему это дело, он даже настоял при строительстве, чтобы баня дюже была похожа на деревенскую. Но сейчас ему не до того, дай Бог к ночи вернуться.

Коварное подсознание попыталось нарисовать картинку в лице Строганова, который от души хлещет себя веником в чём мать родила, и я торопливо прижала ладони к пылающим щекам.

Нечего об этом думать. Это вообще-то неприлично, даже в мыслях.

Я торопливо стянула с себя сорочку, чудом не запутавшись в рукавах. Не ведая, что творится в моей голове, Марья Фёдоровна отворила дверь, и на меня пахнуло густым, влажным жаром.

Парная оказалась небольшой, сложенной из тёсаного камня. В углу высилась раскалённая печь-каменка с закрытой круглой вьюшкой. На полках лежали ещё веники, перевязанные бечёвкой, причём не только берёзовые, но и парочка дубовых. Вдоль стен тянулись деревянные полати, а в соседнем углу стояла деревянная шайка с горячей водой и ковш на длинной ручке.

– Садись, Оленька, – Марья Фёдоровна подтолкнула меня к полатям. – Сейчас парку поддадим.

Я с опаской села на самый краешек, ощущая под собой горячее дерево, и замерла, привыкая к высокой температуре. Экономка зачерпнула ковшом воды, плеснула на камни и вверх взметнулся обжигающий пар.

Жарко-то как!

С непривычки я аж зажмурилась, чувствуя каждой клеточкой тела, как он прогревает лёгкие и раскрывает поры на коже.

– Дыши глубже, – посоветовала Марья Фёдоровна, садясь рядом. – Веничком тебя похлестать? Снимает любую хворь и напрочь изгонит любые переживания.

Я кивнула, и она принялась за работу – не сильно, но ритмично, видимо, понимала, что моя кожа не привыкла к подобной экзекуции.

“Ай! Ой!” – попискивала мысленно и легонько прикусывала изнутри здоровую щёку. Веник пах берёзой и мёдом, оставлял на коже красные полосы, но вместе с потом из меня будто выходила вся грязь, весь страх и вся накопленная усталость.

– Ну как? – улыбнулась она, откладывая веник в сторону.

– Незабываемо, – честно призналась я, принимая из её рук намыленную мочалку из лыка.

В нос ударил характерный “копчёный” запах.

– Дегтярное, – пояснила она. – Для здоровья полезно, и тело чище будет. Его превосходительство предпочитает именно его, а Дашенька любит земляничное.

Я тёрла кожу, едва не сдирая её с ладоней, впервые с ночи ощущая, как вместе с пеной смывается и прикосновения к грязному колоднику.

– Хватит, Оленька, – остановила меня экономка. – До крови-то зачем? И так чистая.

Я опустила руки, разглядывая покрасневшие пальцы, и едва не расплакалась от облегчения.

Стоило нам выйти из парилки, как Марья Фёдоровна засуетилась и подала мне ковш с ледяной водой.

– Облейся, – велела она. – Для здоровья.

Дрожащими руками я взяла ковш, зажмурилась, досчитала про себя до трёх и махом вылила его на голову.

– Мамочки! – взвизгнула я, разбрызгивая ледяные капли.

Распаренную кожу обожгло холодом! Сердце забилось чаще, а потом наступило удивительное, почти забытое ощущение лёгкости.

Будто заново родилась!

– Ну как, полегчало? – спросила экономка, когда я уже переоделась в чистое и набросила на плечи тёплую шаль, пахнущую лавандой.

– Полегчало. Спасибо вам огромное, Марья Фёдоровна, – от души поблагодарила сердобольную женщину.

– Вот и ладно, – она ласково погладила меня по плечу. – Теперь главное не простудиться. Иди к себе, отдохни.

Экономка осталась в предбаннике, а я вышла на улицу, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Снег под солнцем блестел и переливался, а где-то вдалеке щебетали птички, приближая весеннее тепло.

Душа требовала сделать что-то хорошее. Доброе дело, которое вернёт в этот дом уют и покой после нападения сбежавшего колодника.

И тут я вспомнила кабинет Строганова.

А что, если…

Я ещё не знала, насколько сложно осуществить задуманное, но ведь попытка не пытка?

Дело осложнялось тем, что на дворе не двадцать первый век, где можно заказать почти любую вещь на маркетплейсах. Сперва следовало разжиться информацией.

Однако не сразу. Несколько дней всё же придётся подождать. Я знала, что слухи о нападении на дом начальника сыскной полиции уже разлетелись по всему Светлоярску, но открыто ходить по улицам с ссадинами на лице…

Нет, лишние сплетни нам определённо не нужны.

Приободрившись, я глубоко вдохнула студёный воздух и направилась обратно в особняк. Прошла тем же путём по галерее, поднялась по лестнице, но едва я вышла в коридор, как услышала топот девичьих ножек и взволнованный голос:

– Дарья Дмитриевна, умоляю, будьте осторожнее! Расшибётесь!

И тут же из-за угла вылетела Даша – растрёпанная, раскрасневшаяся, с блестящими глазами. За ней, тяжело дыша, спешила горничная, безуспешно пытаясь поймать юную барышню за руку.

– Ольга Георгиевна! Нашла! – воскликнула Даша, увидев меня, и бросилась вперёд.

Я распахнула объятия, ловя девочку на лету, пока она действительно не споткнулась и не расквасила нос.

– Куда несёшься, непоседа? – полюбопытствовала у неё, прижимая к себе. Даша обняла меня за талию, сцепив руки за спиной в замок, и прижалась щекой к груди.

– Ольга Георгиевна, а вы поможете мне собраться в храм? – выпалила она, подняв на меня глаза.

Я растерянно моргнула.

Храм?

Зачем?

Ах да, сегодня же, последний день Масленицы. Как он назывался?

Память прежней Ольги слегка потускнела, но я выудила нужное воспоминание.

Чин Прощения.

Пропускать его никак нельзя. Значит, свою идею обдумаю позже, не сегодня.

– Прощёное воскресенье, – тихо пробубнила себе под нос. – Как же я могла забыть?

Мысленно я тут же ответила себе:

“Как-как? Очень просто. В моей прошлой жизни я совершенно не интересовалась подобными вещами. Но здесь, в это время, к вере относятся совсем иначе.”

Даша не спускала с меня больших голубых глаз, и мне ничего не оставалось, кроме как заверить:

– Конечно помогу, какие вопросы? Пойдём.

Кивнув горничной, которая при виде меня заметно выдохнула от облегчения, мол, с её плечей сняли одну непоседливую проблему, я взяла девочку за руку, и мы направились в её комнату. Даша, счастливая, что я рядом, задорно щебетала, пересказывая сказку, которую успела сегодня прочитать.

– ...а потом девочка пошла в лес, и там ей повстречался старый-престарый леший, весь в мху и с огромными глазами. Он был злой-презлой, но девочка его не испугалась, потому что...

Я слушала вполуха, кивая в нужных местах и что есть мочи напрягала память, пытаясь вспомнить всё, что прежняя Оля знала о службах и храмах.

Но едва мы подошли к её спальне, Даша умолкла на полуслове. Мягкая, чуть влажная ладошка, лежавшая в моей, заметно напряглась.

У меня внутри всё сжалось.

“Беда-а–а, – мысленно вздохнула я, переживая за психику ребёнка. – Как бы дети ни переключались на что-то другое, страх ещё долго никуда не денется. Понадобится время. Много времени. И то не факт, до конца от этого ужаса избавимся.”

В голове яркой лампочкой вспыхнула идея поговорить с Дмитрием о ситуации с Дашей. Думаю, стоит предложить, чтоб я некоторое время ночевала в её комнате, несмотря на наличие смежной двери. Так ей будет проще осознать, что она не одна.

– Заходи, Даш, – произнесла как можно мягче и спокойнее. – Всё хорошо. Я помогу тебе собраться.

Даша решительно кивнула и первая схватилась за дверную ручку, потянув её на себя.

Я помогла ей раздеться, а затем достала из шкафа тёмно-синее платье из шерсти, с длинными рукавами и белым кружевным воротничком. Наряд, конечно, отличался от привычных домашних платьев в светлых тонах, но главное – оно было скромным. То, что надо для посещения храма.

– Подними-ка руки, – велела я, и девочка послушно подняла их вверх.

Я натянула платье через голову, поправила ворот, одёрнула юбку. Подобрала косник в виде ленты под цвет платью и кивнула на стул:

– Умничка, теперь волосы.

Даша села на краешек, держа идеальную осанку, а я встала позади, взяла гребень и принялась распутывать её русые кудри, немного спутавшиеся от беготни. Заплела в одну косу и перевязала лентой на конце.

– А платок? – поинтересовалась Даша, разглядывая себя в зеркале.

– Обязательно.

Я взяла с комода белый шёлковый платок, аккуратно сложила его треугольником и накинула девочке на голову, завязав под подбородком. Из-под платка выбились лишь несколько завитков у висков, да кончик косы.

– Настоящая барышня, – улыбнулась я. – Маменька бы тобой гордилась.

Даша зарделась и, спрыгнув со стула, покрутилась вокруг себя.

Теперь надо было подобрать что-то себе. Что-то, чтобы скрыть лицо. И тут меня снова спасла волшебница-экономка.

После моей робкой просьбы, она принесла в комнату скромную шляпку с кружевной вуалью.

– Благодарю, – я тепло поблагодарила Марью Фёдоровну. – Вы настоящая спасительница.

Теперь можно смело ехать в храм и быть уверенной, что ссадины на лице не смутят других прихожан.

– Служба сегодня важная, – покачала головой экономка, и я в который раз подивилась, как в ней умудрялись сочетаться внешняя суровость и доброе, чистое сердце? – Пропустить никак нельзя. Даже Дмитрий Александрович вернулся раньше, отложив дела, да не один, а с важным гостем. Так что поедете втроём – вы, Дашенька и его превосходительство. Может быть, гость к вам присоединится.

– А вы? – удивилась я, оставив мысль о важном госте где-то на краю сознания.

– А что мы? Мы – люди простые, сами доберёмся, кто своими силами, кто с роднёй, – отмахнулась Марья Фёдоровна. – Не тревожься, Оленька. Ступай, переоденься.

Я кивнула и, взяв платье, поспешила к себе.

Надела тёмно-зелёное, шерстяное – одно из тех нескольких, что сшила портниха, с длинными рукавами и высоким воротом. Волосы собрала в пучок, закрепив шпильками. Сверху надела шляпку, сперва проверив, надёжно ли закреплена вуаль. Получилось отлично – никто не мог рассмотреть моё лицо, зато я прекрасно видела.

Закончив с приготовлениями, я критически оглядела себя в зеркало. Скромно, прилично, благопристойно. В храме не осудят.

Даша в нетерпении мялась на пороге, разделяющем наши комнаты.

– Готова? – спросила у неё и, взяв за руку, мы чинно вышли в коридор.

Кажется, вовремя.

Дверь в кабинет Дмитрия распахнулась и прежде чем оттуда вышел хозяин дома с гостем, я услышала лёгкую насмешку в голосе Строганова:

– Понимаю, Николай Алексеевич. Уж больно деятельные барышни нам повстречались.

Я замешкалась. Это меня Строганов назвал “деятельной барышней”? Или показалось?

– Надо перед выходом показаться папеньке, – Даша нетерпеливо потянула меня за руку, и мне ничего не оставалось, кроме как поспешить за неугомонной девчушкой.

Из кабинета первым вышел незнакомый брюнет. Пользуясь тем, что вуаль надёжно скрывает лицо, и я замерла, рассматривая его во все глаза.

Высокий, широкоплечий, в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами, украшенными витой бахромой. Твёрдая линия подбородка, плотно сжатые губы, но главное – его глаза. Спокойно-бесстрастные, с той неповторимой уверенностью, какая бывает у людей, привыкших отдавать приказы.

Увидев меня, незнакомец вежливо кивнул. Следом в коридор шагнул Строганов и, заметив нас, он чуть заметно улыбнулся.

– А вот и наша героиня, – обратился он к гостю, приглашая нас подойти ближе. – Легка на помине.

Даша, затаив дыхание, сделала робкий шаг и чуть сильнее обычного сжала мои пальцы.

– Николай Алексеевич, позвольте представить вам мою дочь, Дарью, и её гувернантку, Ольгу Георгиевну Шувалову. Ольга Георгиевна, это мой давний друг, генерал Николай Алексеевич Вранов.

Даша, не дожидаясь напоминания, присела в изящном книксене, я же ограничилась вежливым поклоном:

– Для меня честь познакомиться с вами, Николай Алексеевич.

Сама же принялась лихорадочно перебирать обрывки чужих воспоминаний.

Генерал Вранов?

Откуда он взялся?

Чем знаменит?

Но память прежней Ольги молчала: похоже, мою предшественницу куда больше интересовали книги, чем светские сплетни с военными чинами.

Генерал, в уголках губ которого вдруг промелькнула тень улыбки, учтиво ответил:

– Взаимно, Ольга Георгиевна, наслышан о вас. Говорят, вы удивительно храбрая особа.

Щёки мгновенно ошпарило жаром.

Зачем они меня обсуждали? Как-то не верится, что такие мужчины, как Строганов и Вранов, могут коротать время за сплетнями.

Нет, исключено. Здесь что-то другое.

Дмитрий Александрович, будто читая мои мысли, с лёгким холодком произнес:

– Иногда за удивительной храбростью кроется неоправданный риск.

Так.

Это он сейчас намекает, что я полезла на того мерзавца с голыми руками? Долго он мне будет это припоминать?

Да и что мне оставалось делать? Швыряться чем попало? А если бы угодила в Дашу?

За долю секунды я накрутила себя до такой степени, что воинственно вскинула подбородок. Ещё одно слово, и я…

Стоп.

Я вовремя себя одернула.

“Оля, будь умнее. Не стоит огрызаться на работодателя на глазах у его высокопоставленных друзей”.

Но Строганов, будто специально подливая масла в огонь, нарочито миролюбиво поинтересовался:

– Ольга Георгиевна, вы же со мной согласны?

“Ага, щас”, – я мысленно показала ему язык, но вслух с убийственной сдержанностью ответила совсем другому собеседнику:

– Вы удивитесь, Николай Алексеевич, на что способны женщины. Особенно защищая то, к чему расположено их сердце.

Генерал усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло явное одобрение:

– Меня уже ничем не удивить, Ольга Георгиевна. Особенно храбрыми и очень деятельными барышнями.

– Что ж, – Строганов перевёл взгляд на гостя, обрывая нашу мирную пикировку. – Едем в собор? Павел подал сани, как раз поспеем к началу службы.

Вранов коротко кивнул. Мужчины направились к выходу, а нам с Дашей оставалось лишь чинно следовать за ними.

Уже в прихожей, поправляя на ней шубку, я ободряюще прошептала:

– Ты настоящая красавица.

Даша неожиданно мне подмигнула и хитро улыбнулась:

– Вы тоже.

У крыльца нас дожидались широкие, выстланные медвежьими шкурами сани на высоких полозьях, запряженные парой холёных гнедых. Лошади нетерпеливо переступали копытами по хрусткому снегу, косили на нас лиловым глазом и прядали ушами.

Верный Павел застыл у подножки, вытянувшись во фрунт.

– Прошу, – Строганов жестом пропустил генерала вперёд, но тот покачал головой:

– После вас, Дмитрий Александрович.

Дмитрий ловко подхватил Дашу под локти, приподнял, словно пушинку, и усадил на мягкое сиденье. Затем протянул руку мне.

Секунду помедлив, я оперлась на его ладонь и устроилась рядом с воспитанницей. Мужчины заняли места напротив. Павел цокнул языком, взмахнул вожжами, и сани мягко тронулись с места.

Мы заскользили по утрамбованному снегу. Полозья тихо поскрипывали, лошади мерно били копытами, и колокольчики под дугой заливались задорным перезвоном. Даша придвинулась поближе, дёрнула меня за рукав и зашептала на ухо:

– Ольга Георгиевна, а папенька может в этот раз стоять рядом с нами? Или будет на другой стороне, как всегда?

Я покачала головой, стараясь не привлекать внимание мужчин:

– Папенька должен быть на мужской стороне, такие правила. Но он будет видеть нас и знать, что всё в порядке.

Даша серьёзно обдумала это, кивнула и притихла. Я прикрыла глаза и невольно прислушалась к разговору напротив:

– И всё же я уверен, что баронесса проиграет пари, – ровным тоном утверждал Вранов. – Только время и силы зря потратит.

– И деньги? – Строганов вопросительно изогнул тёмную бровь, на что генерал возразил:

– Я не позволю баронессе оплачивать заказ, это дело чести.

Краем глаза я заметила, как он нервно поправил перчатку на правой руке, но не стала заострять на этом внимание. Вранов тем временем пояснил:

– На кону не только деньги, Дмитрий Александрович, а в первую очередь – репутация.

– Баронесса Лерхен ещё себя покажет, – Строганов был явно с ним не согласен. – Бьюсь об заклад, о ней скоро заговорит весь Светлоярск.

– Женщина в типографском деле – это, знаете ли...

– Посмотрим, – Дмитрий коротко пожал плечами.

Услышав знакомую фамилию, я навострила уши.

Баронесса Лерхен?

Точно!

Это же та самая Варвара Лерхен, дочь владельца типографии, чьи лубки Строганов подарил Даше! Та самая, которая “знает толк в печатном деле” по его словам.

А если у её семьи во владении типография… Я могу к ней обратиться со своей идеей! Даже если не сможет помочь, уж советом не откажет.

Слегка приободрившись, я украдкой взглянула на генерала. Вранов сидел, откинувшись на спинку сиденья и разглядывал проносящиеся мимо улицы. Однако чутьё подсказывало, что загадочная баронесса прочно засела у него в мыслях. Женскую интуицию не обманешь.

Сани плавно замедлили ход и остановились. Я чуть приподняла вуаль и с восхищением огляделась по сторонам. И едва не вскрикнула, услышав голос Дмитрия совсем рядом:

– Вы так смотрите, как будто впервые видите этот храм.

Повернувшись, заметила, что Строганов как-то пристально смотрит на меня. Да что там смотрит – препарирует своими тёмными глазами! Будто разгадывает сложную загадку.

К счастью, я быстро нашлась:

– Ваше превосходительство, красивая архитектура всегда приковывает взгляд. Вы так не считаете?

Дмитрий коротко кивнул, мужественно сглотнув улыбку, и тут же перевёл внимание на взволнованную Дашу.

Площадь, на которой остановились сани, была вымощена потемневшей от влаги брусчаткой, которая кое-где проглядывала из-под утрамбованного снега. Люди в праздничных одеждах, с узелками и корзинками, текли к массивным дверям трёх расположившихся неподалёку друг от друга храмов.

Даша, сама того не понимая, дала мне важную подсказку:

– Ольга Георгиевна, а ты тоже ходишь сюда? – она указала пальцем на кафедральный собор, чей купол, увенчанный крестом, буквально парил в темнеющем небе Светлоярска. Фасад украшали массивные колонны, а рядом возвышалась колокольня, с которой вот-вот сорвётся первый звон.

В Ольгиных воспоминаниях не было ничего похожего, поэтому я покачала головой и честно ей призналась:

– Нет, моя хорошая, сегодня я здесь в первый раз.

Выбравшись из саней, я крепко стиснула Дашину ладонь. Девочка, подражая мне, тоже замерла на мгновение, с любопытством разглядывая храм. Народу – яблоку негде упасть! Причём я замечала не только важных дам в шляпках с вуалями и мужчин в дорогих сюртуках. Взгляд то и дело натыкался на простых горожан в шалях, телогрейках, платках…

Строганов и генерал Вранов пошли вперёд, и мы с Дашей ускорили шаг, чтобы не отстать. Следовали за мужчинами буквально по пятам, чтобы и в прохожих не врезаться, и в толпе не затеряться.

Перед входом я трижды перекрестилась и отвесила земной поклон, не забывая присматривать за Дашей. Она послушно за мной повторила и старательно, как учили, перекрестилась.

От внутреннего убранства дух захватывало! Высокие своды уходили ввысь, теряясь в полумраке под куполом. Пахло густым, сладковатым ладаном и топлёным воском от сотен свечей. Где-то на клиросе низкий мужской голос выводил размеренные строки молитвы.

Мы с Дашей прошли на левую половину, где уже стояли дамы в тёмных платьях и шляпках с вуалями, дети постарше, старушки в платках. Всё чинно, тихо и благопристойно. Лишь изредка были слышны приглушённые шепотки и уловимый шелест юбок.

– Волнуешься? – нагнувшись, спросила я у Даши лишь для того, чтобы отвлечь её от переживаний.

– Угу, – кивнула она, и невольно придвинулась ко мне поближе.

Служба началась.

Сперва мне было неуютно. Горло перехватывало шершавым спазмом. Я не могла отделаться от ощущения, что я здесь чужая. Что кто-то ткнёт в меня пальцем и закричит, прерывая батюшку, что я – подлая, обманщица, которая заняла тело несчастной барышни. Сердце тоскливо ныло, и глаза от подступающих слёз неприятно защипало. Хорошо, что лицо скрывала полупрозрачная вуаль.

“Я не хотела, – отчаянно билось в висках, пока я машинально кланялась в такт толпе. – Я же не нарочно сюда попала. Не хотела занимать это тело, так в чём я виновата?”

А затем, повинуясь какому-то наивному, детскому порыву, я зажмурилась что есть мочи, и мысленно позвала ту, чье место заняла.

“Прости меня, Оленька. Прости, пожалуйста, что я теперь в твоём теле.”

Из уголка глаза скатилась слеза, прочертив горячую дорожку по шее вниз, к воротнику. За ней скользнула другая. Я молча боролась с тем, чтобы не всхлипнуть и не выдать своё состояние. Но странное дело: с каждой упавшей слезинкой, свинцовая тяжесть, давившая на грудь, постепенно истончалась.

И в какой-то момент стало легко. Как будто моя просьба о прощении достигла адресата. Слёзы высыхали, а я просто слушала и стояла, чувствуя, как меня отпускают вина вкупе со страхом. Зато внутри, под рёбрами, будто расцвело нечто светлое и тёплое. Как приятный ветерок в июльском мареве.

Даша, стоявшая рядом, и представить не могла, что творилось у меня в душе. Слушала внимательно, устремив взгляд в сторону алтаря, и повторяла за другими, стараясь не ошибаться.

И почему-то мне казалось, что Строганов, стоявший рядом с Врановым, всю службу смотрел только на меня.

“Потому что меньше суток назад он едва не потерял Дашу, – охладил меня внутренний голос. – Конечно, он глаз не спустит с вас обеих, и ещё долго будет присматривать. Так что привыкай и не удивляйся.”

Стыдно признаться, но я с трудом дождалась окончания службы. Спина после вчерашнего давала о себе знать – плечи будто поливали кипятком, и я мечтала не просто сесть, а вытянуться во весь рост и пару дней не вставать с кровати.

– Ольга Георгиевна, – Даша аккуратно потянула меня за рукав. – А где папенька?

Я заморгала, прогоняя тёмные пятна перед глазами. От духоты, перенасыщенного ладаном воздуха и долгого стояния на ногах кружилась голова. Внимательно прочесав взглядом редеющую толпу, я заметила Дмитрия Александровича, общающегося с каким-то пожилым мужчиной.

– Вон там, – я кивнула в его сторону.

Строганов заметил нас и направился навстречу. Шум голосов сливался в один сплошной гул, виски ломило, и мне безумно хотелось выйти на свежий воздух. Поэтому я не сразу сообразила, что он мне сказал.

– Ольга Георгиевна, – Дмитрий серьёзно посмотрел мне в глаза и поклонился. – Простите меня.

Я задумалась на секунду. Перед глазами поплыло, и я с языка сорвалось:

– За что?

За эти несколько дней я убедилась, что чувства и эмоции были редким гостем на лице холодного и собранного Строганова. Однако сейчас его брови изумлённо подлетели вверх, почти касаясь кромки волос, а рот приоткрылся в немом вопросе.

Я снова ляпнула что-то не то? Но к счастью, Даша быстро пришла мне на помощь. Девочка потянула за рукав и по-детски бесхитростно зашептала:

– Ольга Георгиевна, Бог простит!

Точно!

Опомнившись, я опустила глаза и виновато пробормотала:

– Бог простит, и я прощаю, ваше превосходительство.

Повисла немая пауза, потонувшая в гуле спешащих мимо нас прихожан, уже спросивших прощения у батюшки. Строганов молчал, и покосившись на него исподлобья, я увидела, как он смотрит на меня с неприкрытым беспокойством.

– Вам нехорошо, Ольга Георгиевна?

Я слабо улыбнулась – насколько позволяла разбитая губа. Коснулась пальцами висков, и пояснила:

– Прошу прощения, голова кружится.

– Чего ж вы молчали? – рассердился Строганов. – Быстро на свежий воздух!

Не раздумывая ни секунды, Дмитрий Александрович уверенно взял меня под локоть. Даша проделала то же самое, только с другой стороны, и мы направились к распахнутым дверям.

– Ваше превосходительство, не беспокойтесь, – я попыталась возразить, чувствуя себя до ужаса неловко. – Я сама, честно! Люди подумают не то. Оно вам надо?

Даша ещё сильнее вцепилась в мой локоть, а Строганов резко припечатал:

– Ольга Георгиевна, меня беспокоят не пересуды, а то, что вы можете упасть без чувств и удариться головой. Вам и без того досталось ночью.

Даша охотно поддакнула отцу:

– Слушайтесь папеньку, Ольга Георгиевна.

Их трогательная забота, несмотря на внешнюю суровость, отбила у меня всё желание спорить. Удивительное дело, но со старшим и младшей Строгановыми, я почувствовала себя в полной безопасности, как за каменной стеной.

– Вы мне нужны живой и здоровой, Ольга Георгиевна, – наставительно добавила Даша, явно копируя интонациями Марью Фёдоровну. – У нас, между прочим, много учёбы.

Дмитрий Александрович, не выдержав, беззлобно поддел дочку:

– Дарья Дмитриевна, а давно у вас такое рвение к учёбе?

Я едва не прыснула со смеху, глядя на то, как между ними тает лёд, а Даша гордо вскинула голову:

– С тех пор, папенька, как у нас появилась Ольга Георгиевна.

Искренняя похвала девочки тронула меня до глубины души. Даже дышать стало легче, и не только потому, что мы выбрались из храма на свежий воздух. Несмотря на то, что на площади всё ещё было многолюдно, ведь служба едва закончилась, народ перед нами расступался с низкими поклонами.

Поглядывая на Дмитрия сквозь вуаль, я заметила, как он сканирует взглядом всех встречных людей. Видимо, профессиональное – надеялся углядеть напавшего на дом колодника. Но и я, и он понимали, что опасный преступник вряд ли решит посетить службу на самой многолюдной площади города. Скорее всего, либо уже покинул Светлоярск, либо схоронился в какой-то подпольной человеческой берлоге.

Даша истолковала молчание Строганова по-своему и слегка обиженно добавила:

– Папенька, я докажу, что из меня выйдет способная ученица.

– Посмотрим, на сколько тебя хватит, – брякнул он, не глядя на дочку.

Да что ж он такой непрошибаемый! У меня аж руки зачесались выдрать локоть из его хватки и дать ему подзатыльник. А я только начала думать о нём хорошо!

Даша мигом сникла и надулась, и я, повернувшись к превосходительству, прошипела сквозь зубы:

– Вы чего?

– Буду рад, Даша, если надолго, – тут же поправился Строганов.

Напряжение в плечах спало. Дмитрий Александрович явно не хотел обидеть дочку… Просто он чаще разговаривал с преступниками или подчинёнными, и напрочь разучился общаться с детьми.

“Ничего, – подумала я. – Не всё сразу. Будем действовать постепенно, маленькими шажочками. Времени ещё много.”

На холодном воздухе головокружение прекратилось. Слабость в ногах ещё оставалась, да и спина нещадно ныла, но я была уверена, что уже не упаду в обморок. Снег под ногами звонко скрипел, аккомпанируя праздничному звону с колоколен.

Уже дома, поднявшись наверх, я заметила, что Даша, будучи рядом с отцом, спокойно, без тени страха зашла в свою комнату. Девочка даже не оглянулась, не замешкалась у порога.

– Сейчас подойду, – пообещала ей, и закрыв дверь, повернулась к Стороганову. Плавным движением подняла вуаль, и посмотрела в глубокие, тёмные глаза. – Ваше превосходительство, и вы простите меня… за всё.

На усталом лице Дмитрия Александровича появилась тёплая, почти домашняя улыбка, а морщинка между бровей почти разгладилась.

– Бог простит, – ответил он. – И я вас прощаю, Ольга Георгиевна.

Я кивнула, собираясь уйти, но он добавил почти шёпотом:

– Дарье с вами очень повезло.

Не успела я что-либо ответить, как он добавил:

– Спокойной ночи.

И быстро зашагал прочь, словно боялся, что я начну благодарить или, того хуже, спорить.

Я стояла в коридоре, глядя ему вслед. Любовалась отменной выправкой, широкими плечами и поймала себя на том, что улыбаюсь.

А ведь он нормальный мужчина. Да, профессия и вдовство наложили на него определённый отпечаток, но вон, умеет и улыбаться, и шутить. Зря я называла его сухарём.

“Спокойной ночи,” – мысленно ответила ему.

Вернувшись к Даше, я подготовила её ко сну и рассказала по памяти очередную часть “Волшебника Изумрудного города.” Убедившись, что девочка крепко уснула, я вернулась к себе, оставив смежную дверь распахнутой настежь, переоделась, умылась и легла в кровать.

Пускай ночь была кошмарна, зато день и вечер хорошие. И после службы меня уже не мучила совесть…

“Я постараюсь дать твоему телу лучшую жизнь, которую только смогу, Оля,” – подумала, перед тем, как заснуть.

Ещё не зная, что завтра на пороге дома появится неожиданный гость.

Несмотря на вчерашний тяжёлый день, утро выдалось обычным. За окном привычно гудели голоса и пели птички. В глубине дома звенела посуда и кажется, Марья Фёдоровна что-то строго выговаривала горничной.

Позволив себе понежиться в постели ещё одну минуточку, я осторожно опустила ноги на прохладные половицы и на цыпочках подкралась к распахнутой смежной двери.

Даша ещё спала, безмятежно раскинувшись на кровати. Губы чуть приоткрыты, волосы разметались по подушке, а двумя руками девочка крепко обнимала край одеяла и прижимала к своей груди.

Я замерла, не дыша, любуясь девчушкой. Сегодня её не мучили кошмары – из-за долгой службы она сильно утомилась, но расслабляться рано. Откат может настигнуть в любую минуту.

Убедившись, что с Дашей всё в порядке, я умылась ледяной водой из рукомойника. Пару раз едва не вскрикнула, когда холодные капли попали на шею, за уши и на воротник ночной сорочки. Прислушиваясь к звукам в соседней комнате, точнее к их отсутствию, я надела тёмно-зелёное платье, собрала волосы в гладкий низкий пучок и лишь тогда вернулась к Даше.

– Дарья Дмитриевна, – с улыбкой позвала её вполголоса, осторожно трогая за плечо. Дочка Строганова что-то забавно промычала и сонно улыбнулась. – Вставай, новый день пришёл.

– Доброе утро, Ольга Георгиевна, – откликнулась она, протирая глаза и села на кровати, болтая босыми ногами. – А папенька дома?

– Не знаю, Даш. Наверное, уже уехал по делам, – призналась я, виновато разводя руками. – Но если он ещё дома – мы обязательно с ним поздороваемся. А может даже все вместе позавтракаем.

Дождавшись, пока Даша умоется, мы вместе выбрали ей платье, и я взяла в руки гребень. Девочка, сев на краешек стула, сложила ладони на коленях, как прилежная отличница, и неожиданно полюбопытствовала:

– Ольга Георгиевна, а если я пожелаю храбрость, как Трусливый Лев, моё желание исполнится? Тогда я сама смогу защитить и вас, и Марью Фёдоровну, и даже папеньку.

Да уж, хороший вопрос. С подковыркой.

Рука, державшая гребень, замерла в воздухе, так и не коснувшись детской макушки. Мы же с ней не дошли до момента, когда Гудвин признался, что дал каждому из героев вместо волшебства обычное плацебо. Говорить об этом Даше не стоило, особенно после случившегося, поэтому пришлось выкручиваться.

– Конечно, будешь храброй, – заверила её, отложив гребень в сторону и принявшись заплетать косу. – Только не сразу. Понимаешь, Даш, такие чувства, как доброта, любовь, честность и храбрость – они как семечки. Растёшь ты – растут и они.

Даша радостно встрепенулась и едва не подскочила на стула. Бант и локоны заходили ходуном.

– Значит, я вырасту и стану самой храброй из всех!

– Тише, тише, – усмехнулась я. – Мало хотеть быть храброй, надо быть ещё благоразумной. Храбрость без ума – это безрассудство. Каким бы смелым ни был человек, если он не включает голову и не думает о последствиях – его не спасёт никакая храбрость.

Даша вздохнула, обиженно надув губы:

– Почему всё так сложно?

Я беззлобно усмехнулась и погладила её по макушке.

– Такова жизнь, Дарья Дмитриевна. Честная, благоразумная жизнь – сложная штука, а для кого-то и очень скучная. Поэтому одни принимают её правила, учатся на чужих ошибках и достигают больших высот, как твой папенька. А другие сдаются, принимают неверные решения и сами губят свою жизнь.

Девочка посмотрела на меня с хитринкой в глазах:

– Как мадемуазель?

“Скорее, как тот урод Безродный,” – мысленно ответила ей, а Даша продолжила сама, рассуждая не по-детски серьёзно:

– Тогда я буду как папенька, Ольга Георгиевна. Добьюсь всего-всего-всего. Буду храброй, и умной, и с сердцем. Папенька будет мной гордиться!

Я рассмеялась, прижимая к себе девчушку, от которой приятно пахло молоком и чем-то неуловимо лёгким, ванильным.

– С сердцем у тебя уже всё в порядке, такому бы и Железный Дровосек позавидовал – добрейшее и большущее. Папенька тебя очень любит и гордится. А вот чтобы быть умной, надо хорошо кушать. Поэтому идём, сперва позавтракаем, а потом начнём учиться.

Как я и ожидала, Дмитрий уже отбыл на службу, поэтому горничная накрыла нам завтрак в детской. На столе дымились две чашки с чаем, а между ними примостилась плошка с мёдом. Сахар в пост был скоромным. Рядом стояли тарелки с постной кашей без масла, пара ломтей чёрного хлеба и небольшое блюдце с тушёными грибами.

Даша села за стол, но кашу ела неохотно, грустно ковыряясь в ней ложкой. На грибы и вовсе не смотрела.

– Поскорее бы Пасха, – вздохнула она, бросив тоскливый взгляд в сторону окна. – И куличи. На каждую Пасху наш повар готовит такие вкусные куличи, просто пальчики оближешь! Вам они понравятся! А ещё Марья Фёдоровна печёт сама кулич для нас с папенькой. С толстой белой шапкой.

Даша так вкусно описывала выпечку, что у меня самой рот наполнился слюной. Но сперва надо было выдержать долгий пост, и для меня, избалованной обилием продуктов в магазинах, это было тем ещё испытанием.

“Раньше люди не единожды за год постились, – подбодрила себя мысленно, – и ничего. Да и я когда училась в педагогическом, денег хватало только на хлеб, крупы, а иногда и на акционные сосиски. Ничего, не переломилась.”

Когда я уже почти доела кашу, в дверь тихонько постучали. Марья Фёдоровна приоткрыла дверь и поманила меня рукой:

– Оленька, к тебе пришли. Иди скорее, я присмотрю за Дашей.

Я несказанно удивилась:

– Кто?

– Папенька твой пожаловал.

Я растерянно моргнула.

– Папенька?

Марья Фёдоровна кивнула, поправляя съехавшую шаль:

– Павел проводил Георгия Александровича в малую гостиную. Я велела подать чай, а ты ступай Оленька. Не заставляй родного человека ждать.

Я торопливо поднялась, расправляя ладонями подол. Даша молчала, но не сводила с меня любопытного взгляда, а когда я покидала детскую, то услышала её торопливый шёпот. Различила только жалобное:

– Ну пожалуйста, Марья Фёдоровна!

Но экономку было не разжалобить:

– Нет-нет-нет, Дарья Дмитриевна. Каша себя не доест, чай себя не допьёт. Да и нечего греть свои милые ушки. Ты – приличная девочка, а не…

– А не вредная мадемуазель, – обиженно пробубнила Даша.

Я ускорила шаг, поправляя на ходу причёску, и уже не слышала ответа экономки. В коридоре, оставшись одна, позволила себе выдохнуть и остановиться на секунду.

Зачем он пришёл?

Но тут же усмехнулась, мол, что за глупый вопрос?

Во-первых, Георгию скорее всего известно о нападении на дом Строганова. Слухи в любом веке разлетаются за считанные секунды, а вчера почти весь Светлоярск собрался на Соборной площади. Да и я сама хороша. Пятый день живу в новом доме, а ни весточки не послала, ни письма. Могла же выделить минутку и черкнуть пару строчек – так и так, папенька, жива, здорова. Это для меня Георгий – чужой, а я для него – родная и единственная дочка.

Малая гостиная находилась на первом этаже, в той части дома, которую я ещё не изучила толком. Дверь была приоткрыта, и я, остановившись у порога, огляделась с любопытством.

Комната оказалась небольшой, но уютной. Нежно-голубые стены с лёгким золотистым орнаментом, мебель с бархатной обивкой и изогнутыми ножками. У окна – круглый столик, накрытый белой скатертью с чайным прибором, а в камине, несмотря на утро, весело потрескивали дрова, прогоняя сырость и добавляя особого, домашнего тепла.

У стены, рядом с диваном, неловко переминался Георгий Александрович Шувалов. Одет он был скромно: потёртый, но чистый сюртук, тщательно начищенные пуговицы, белоснежный накрахмаленный воротничок. Было видно, что он старался выглядеть прилично, идя в дом его превосходительства.

Заметив меня глаза Георгия заблестели, и он порывисто шагнул навстречу. Но рассмотрев моё лицо, вдруг остановился и дрогнувшим голосом спросил:

– Оленька… кто тебя так?

Как бы мне сейчас пригодилась вуаль! Но делать нечего, я опустила глаза и тихо произнесла:

– Сущий пустяк, папенька, уже почти зажило.

Конечно, я покривила душой, но Георгий меня уже не слушал. Приблизившись, схватил меня за плечи, притянул к себе и крепко, но бережно обнял.

– Живая, – бормотал в мою макушку, прижимая к своей груди. – Слава Богу, живая.

Ситуация была неудобная, и я замерла, не понимая, как вести себя с этим чужим-родным человеком.

Секунда, другая…

А потом я закрыла глаза и обняла его в ответ. Представила, что он действительно мой папа, что я больше не чужая в этом теле и теперь у меня есть родной человек, который искренне за меня волнуется.

“Так и есть, – ободряюще шепнул внутренний голос. – Теперь ты Ольга Шувалова, и это твой родной отец. Так что привыкай и радуйся, что о тебе есть кому позаботиться.”

Я ещё плотнее прижалась щекой к жёсткий ткани сюртука, вдыхая лёгкий запах табака, старого дерева и чего-то близкого, неуловимого, отчего защипало в носу.

– Всё хорошо, папенька, – прошептала, чувствуя, как на душе становится легче. – Всё, правда, хорошо.

Мы отстранились. Георгий вытер глаза чистым, отглаженным платком, кашлянул, прочищая горло, и указал на диван:

– Садись, дочка. Есть разговор.

Я опустилась на край обитого бархатом сиденья, выпрямив спину и сложив ладони на коленях. Отец сел рядом, тяжело вздохнул и взял со стола свежий выпуск “Губернских новостей” . Развернул и ткнул пальцем в колонку.

– Ты видела? Это возмутительно!

Я взяла газету и пробежала глазами по строчкам. Яти и устаревшие слова давались мне уже гораздо легче.

“Душегуб Безродный, пользуясь отсутствием господина начальника сыскной полиции, вероломно проник в его дом и едва не перебил всех слуг, коих спасло лишь возвращение самого его превосходительства”.

Я нахмурилась и мысленно выругалась – это что за жёлтые бредни?

– Папенька, – мягко произнесла, откладывая в сторону газету. – Всё было совсем не так. Поверь мне, мы успели…

– Не так? – возмущённо перебил Георгий. – Оленька, ты отроду не лгала, отчего сейчас-то начала? Я же вижу, что ты пострадала! А что, если б тебя... – он глухо выдохнул и махнул рукой.

В груди неприятно заныло. Знал бы всю правду…

– Я бы не пережил, Ольга, – отец разочарованно покачал головой. – Ты у меня одна осталась. Больше никого.

Я опустила глаза, борясь со спазмом, сдавившим горло. Георгий терпеливо ждал, и я, собравшись с духом, попыталась его успокоить:

– Папенька, его превосходительство сейчас лично ищет Безродного. Дмитрий Александрович умный, ответственный и справедливый, обязательно поймает душегуба! Поверь мне, всё будет хорошо.

Георгий молча выслушал меня, и я уж было выдохнула с облегчением, решив, что он всё понял.

Как вдруг его лицо окаменело, и он сурово отчеканил:

– Хватит, Ольга. Наработалась. Иди, собирай вещи, ты возвращаешься домой.

Сперва я подумала, что он шутит и, чуть склонив голову набок, переспросила:

– Папенька, что значит “возвращаешься домой”?

Однако по каменному лицу Георгия Александровича я вдруг поняла, что он действительно хочет, чтобы я покинула дом Строганова. Усталый, потрёпанный жизнью, но не сломленный мужчина смотрел на меня без тени улыбки, и сердце неприятно ёкнуло.

Так, надо срочно что-то делать. Одно дело, если б сам Дмитрий Александрович меня уволил. Я бы послушно собрала вещи и вернулась в тёмную, неприветливую квартирку на втором этаже доходного дома.

– Папенька, – я положила ладонь поверх его руки, чувствуя сухую, морщинистую кожу. Губы тронула лёгкая улыбка, и я добавила мягкости в голос, – право, это случайность, не более. Всё уже позади, честное слово!

Я понимала, что кривлю душой и что никакая это не случайность. Я же сама полезла в драку с напавшим на Дашу Безродным. Но если он заберёт меня сейчас, то что тогда? Даша останется без присмотра? Она решил, что я предала её!

А если следующая гувернантка будет такой, же как та мадемуазель Леру? От одной мысли у меня волоски встали дыбом на коже.

Да и мне самой придётся несладко, ведь я останусь без работы, без жалования и надежды на гимназию!

Мои жалобные глаза не разжалобили Георгия. Он покачал головой и упрямо повторил:

– Случайности не случайны, Оленька. Если этот душегуб проник в дом самого Строганова, то что мешает сделать ему это снова? Пока его превосходительства нет дома?

– Папенька, во-первых, дом Строганова под охраной, – я, конечно, ляпнула наугад, но было бы странно, если бы на улице, где находился особняк, не усилили посты. – А во-вторых, – мой голос стал заметно жёстче, – я защищала Дашу. Что мне было делать, когда я увидела, что душегуб напал на беззащитного ребёнка? Разве я могла остаться в стороне? Я бы себя до конца жизни не простила!

Георгий замер, и я увидела, как его лицо дрогнуло, но лишь на секунду. Не знаю, на что я надеялась. Наверное, на удачу, и что папенька меня поймёт, однако сделала только хуже. Морщинка между бровей Шувалова стала ещё глубже, а губы сжались в тонкую, почти незаметную полоску.

– Конечно не могла, – он сбавил тон, но жёсткости в его тоне стало гораздо больше. – Вот и я не могу остаться в стороне. Ты для меня такой же ребёнок, Ольга. И моего ребёнка, мою единственную дочку обидели в чужом доме.

Да что ж он такой упёртый!

Я всплеснула руками, чувствуя, как внутри закипает отчаяние.

“Ну как так? – мысли хаотично мелькали в голове, не желая выстраиваться в убедительную и логичную цепочку. – Почему я – самодостаточная, взрослая женщина теперь завишу от чужой мужской воли? Что за времена такие, а?”

Но вслух произнесла другое:

– Согласна, папенька, дома будет куда безопаснее, – горько усмехнулась, глядя прямо в глаза Шувалова. – Без денег, без перспектив и без будущего. Буду опять гнуть спину над книгами, зная, что высшее образование светит мне лишь в мечтах.

Судя по выражению лица Георгия, я перегнула палку. Вряд ли настоящая Оленька была такой непреклонной и позволяла себе разговаривать с отцом в подобном тоне. На перекошенном от гнева лице вспыхнули красные пятна, а глаза заблестели от возмущения. Папенька подскочил с дивана и едва не закричал:

– Я, что ли, в этом виноват? Я проигрался в пух и прах?

Не он. Я благоразумно прикусила язык и опустила глаза, но Шувалов не унимался:

– Я делал всё, чтобы у тебя был кусок хлеба! Да, мы не каждый день ели разносолы, но у тебя всегда была тарелка к завтраку. Пускай простые щи да каша, но полная! И крыша над головой, не такая богатая, как здесь, но своя!

Он умолк, переводя дыхание, и у меня глаза защипало, стоило увидеть, как дрожат его руки.

Однако что я могла сделать? Подчиниться и лишить себя шанса на нормальное будущее? Чахнуть над книгами в каморке?

Перед глазами как наяву встала та комната – тесная, тёмная, с выцветшими обоями и стопками книг повсюду!

Оленька Шувалова убила себя учёбой в надежде на призрачный шанс выбраться из того, не побоюсь слова, болота. И я не хотела повторить её судьбу.

Я не просто так получила шанс начать жизнь заново. И это не двадцать первый век, где всегда есть шанс подняться с низов, имея живой ум и золотые руки.

– Раз тебя сам Дмитрий Александрович Строганов принял в свой дом – значит, ты девушка толковая, смышлёная, – уже спокойнее продолжил Георгий Александрович. – Наймёшься в другую семью. Детей в Светлоярске много, на твою долю хватит. Так что не спорь и собирай вещи, Ольга Георгиевна.

Я прихватила зубами нижнюю губу, ощущая, как горло сдавливает спазм. Надо что-то делать. Срочно! Как-то убедить Шувалова! Но все мысли разбивались о непреклонное выражение лица отца.

Он не отступится.

Поднявшись на ноги, я сжала кулаки и упрямо задрала подбородок, чтобы сказать... что? Что я не поеду? Что он не имеет права?

Но в глубине души я понимала: имеет, ещё как.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, хотя и понимала, что это бесполезно, как услышала тяжёлые, уверенные шаги. А когда подняла голову, едва не бросилась к вошедшему в гостиную Строганову.

Дмитрий Александрович только вернулся, с морозным румянцем на щеках, делавшим его моложе. Ещё шинель не снял и от него тянуло холодом и снегом.

– Доброго дня, Георгий Александрович, – ровным тоном произнёс Строганов, который явно слышал последние слова отца. – Марья Фёдоровна сказала, что вы пришли навестить дочь.

Отец выпрямился и одёрнул сюртук.

– Ваше превосходительство...

– Я слышал достаточно, – неожиданно прервал его Строганов, и в глубине души затеплилась робкая надежда. – Вы уверены, что хотите забрать Ольгу Георгиевну из моего дома?

А вот это было уже не очень хорошо. Напряжение в комнате достигло пика, и я, будто ненароком встала между двумя мужчинами, примирительно подняв ладони:

– Ваше превосходительство, папенька, пожалуйста, давайте…

Однако Георгий с Дмитрий Александровичем проявили удивительное единодушие, перебив меня в один голос:

– Выйди, Ольга, – поджал губы папенька.

– Выйдите, Ольга Георгиевна, – холодно приказал Строганов.

Я застыла, переводя изумлённый взгляд с одного на другого.

– Вы серьёзно?

– Собирай вещи, Ольга. Мы уезжаем домой, – упрямо повторил Георгий.

– Вас Дарья ждёт, – чуть теплее добавил его превосходительство.

Ситуация была критическая, но спорить сразу с двумя мужчинами – себе дороже. Признавая поражение, я кивнула и медленно поплелась к выходу из гостиной.

“Беспредел какой-то, – злилась про себя, ощущая полную беспомощность. – Решают мою судьбу, а мне и слова не дают. А ведь женщины веками жили без права на голос. Нет-нет-нет… Поскорее бы зародилось движение суфражисток! А там и до восьмого марта недолго. Так, а может стоит остаться в коридоре и подслушать их разговор? Помню я слова Строганова о том, что он без труда может создать проблемы папеньке, если захочет.”

Погружённая в свои мысли, я не сразу поняла, что за мной идут. Уже в коридоре, обернувшись, увидела в дверях мрачного хозяина дома:

– Идите, Ольга Георгиевна, – его превосходительство произнёс вполголоса, сделав акцент на первом слове, – и прошу вас, даже настаиваю, без глупостей. Хорошо?

Это на что он намекает?

Я оторопела, хлопая глазами, а он, коротко усмехнувшись, закрыл дверь перед моим носом.

– Вот же… – прошипела, сжимая кулаки. Взгляд упёрся в резную створку, но спорить с дверью было бесполезно. Как бы я ни прислушивалась, улавливала лишь тихие голоса, но не могла разобрать ни слова.

Мне ничего не оставалось, кроме как вернуться в детскую и смиренно ждать итогов разговора.

Горничная уже убрала грязную посуду, и Даша сидела за столом, склонившись над томиком по истории. Увидев меня, девчушка тут же подняла любопытные глаза:

– Ольга Георгиевна, а как Пётр Первый прорубил окно в Европу? Там же нет стены.

Я опустилась на стул, пытаясь привести мысли в относительное спокойствие. Правда это было ой как тяжело.

– Правда, Дашенька, – ответила слегка рассеянно, перебирая в памяти знания об истории. – Только это не буквальное окно, как те, что у нас в доме. Он построил город Санкт-Петербург, основал флот и наладил торговлю с Европой, получив выход к Балтийскому морю. Поэтому “окном” называется возможность общаться, торговать и учиться у других народов.

Даша задумалась, теребя кружево на платье.

– А вы бы хотели там побывать? В Европе? У меня две прежние гувернантки, включая мадемуазель Леру были из Европы. Но обе интересовались больше папенькой, чем мной…

Я печально улыбнулась. Когда-то я действительно мечтала покататься по Европе, как делали обеспеченные однокурсницы, после успешно закрытой сессии. Но не было ни денег, ни возможности, и я полностью сосредоточилась сперва на учёбе, потом на работе. Думала, что да, сейчас не получается, но вот выйду на пенсию и обязательно начну путешествовать…

Судьба-шутница распорядилась по-другому.

– Наверное, – вздохнула я, подняв глаза к потолку. – Там много красивых мест.

Даша помолчала, потом вдруг сказала:

– Знаете, что бы я хотела, Ольга Георгиевна?

– Что же?

Девочка чуть покраснела, отодвинув раскрытую книгу:

– Я учила французский с мадемуазель Леру. Чуть-чуть знаю немецкий. И английский – папенька нанял учителя, но он приходил редко. Потом и вовсе заболел, а папеньке всё было некогда найти нового.

– Ты талантливая, Даша, – от души похвалила её. – Большая молодец.

– Я бы хотела побывать там. В Европе, – у Даши загорелись глаза, и она мечтательно откинулась на спинку стула. – Посмотреть места, которые видела только в книжках на картинках. А главное – нарисовать самой такие же картинки прямо оттуда. Представляете, как было бы здорово? Правда, папенька меня никогда и ни с кем не отпустит, вдруг со мной что-то случится? А сам не сможет, у него постоянно работа.

Я осторожно коснулась её мягкой макушки, но мысли так и норовили устремиться в малую гостиную, ведь там, за закрытыми дверьми решалось моё будущее. Согласится ли Дмитрий Александрович с отцом? А может, встанет на мою сторону?

Легонько тряхнув головой, будто прогоняя лишние думы, я подмигнула девчушке:

– Папенька, может, и не отпустит. Он важный человек в Светлоярске, обеспечивает безопасность горожан. Но, может быть, когда ты станешь взрослой, рядом с тобой будет такой же мечтатель. Надёжный и заботливый, который разделит с тобой все мечты и увлечения! И вместе вы сможете путешествовать куда угодно.

– Да-да! – обрадованная Даша едва не подпрыгнула на стуле. – Я обязательно найду себе такого мечтателя, и мы побываем везде-везде! А ещё буду возить с собой альбом с красками и присылать вам с папенькой картины!

– Даш, ты не совсем меня пон… – осознав, что Даша слегка замечталась, я попыталась донести ей смысл своих слов, но в это время в комнату без стука вошёл Строганов.

Я осеклась на полуслове, и под его суровым взглядом едва не съёжилась в комочек.

Что?

Как?

Чем закончилось?

– Папенька, вы уже пришли! – Даша поспешила к нему, да и я сама испытывала жгучее желание подбежать и забросать его вопросами.

А вместо этого услышала бесстрастное:

– Вас ждёт отец, Ольга Георгиевна.

Я пулей подскочила со стула. Он опасно покачнулся на ножках, но устоял, а я уже впивалась пытливым взглядом в лицо Строганова.

Как всё прошло?

Кто одержал верх в споре?

И почему он молчит, как партизан на допросе?

Видит же, что мне не терпится узнать подробности!

Как же мне хотелось считать хотя бы намёк их разговора! Однако Дмитрий Александрович, как назло, смотрел на меня с каменной физиономией и ни один мускул на ней не дрогнул.

“Вот нравится ему издеваться над людьми”, – мысленно обиделась я и, поджав губы, направилась к двери, чеканя шаг . Надолго меня не хватило, и поравнявшись со Строгановым, я тихо полюбопытствовала:

– Мне идти собирать вещи?

– Я сказал то, что сказал, Ольга Георгиевна, – ответил мне таким же шёпотом.

Да чтоб его!

Я зашипела от досады, но спорить не стала. Не хотела подавать дурной пример льнувшей к своему папеньке Даше. Упрямо поджав губы, я вышла в коридор, прикрыла дверь и незаметно вытерла о подол вспотевшие от волнения ладони.

Так, а что это раздалось мне в спину? Очередной ехидный смешок?

Я затаила дыхание, но Дмитрий уже о чём-то разговаривал с радостно щебечущей дочерью.

“Была не была, – махнула рукой, направляясь к малой гостиной. – Как говорят, перед смертью не надышишься, Оленька.”

Георгий Александрович нервно мерил шагами пространство от окна до камина. Увидев меня, мужчина остановился и тяжело вздохнул, качая головой.

– Закрой дверь, Оленька, – устало произнёс он. На лбу блестели капли пота, с шеи ещё не сошли красные пятна, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута. Невооружённым глазом было видно, что разговор с его превосходительством прошёл для папеньки крайне нелегко.

Кивнув, я закрыла дверь. Георгий неспешно приблизился и проникновенно заглянул в мои глаза:

– Твоя взяла, – с явной неохотой выдавил он. – Оставайся в доме Строганова.

Уговорил!

Несмотря на то, что в прошлой жизни до попаданства мне было тридцать семь, я едва не запрыгала от радости, как молоденькая девчонка, и порывисто обняла Георгия. Прижалась к его груди, ощущая под щекой жёсткую ткань сюртука.

Папенька замер, явно не ожидавший от меня таких эмоций. Дураку понятно, что он растерялся, и не знает, как реагировать на бурную радость дочки.

“Не ожидал, – подумала я, – вряд ли так себя вела его родная Ольга.”

Но мне было всё равно. Я не просто остаюсь у Строганова, я могу спокойно работать, копить на учёбу и помогать отцу! Возможно даже получится снять для него жильё получше, чем тот обветшалый доходный дом. В идеале – арендовать приличную квартирку возле гимназии, где он работает.

Замечтавшись, я прозевала момент, когда Георгий отстранился и с отеческой строгостью погрозил мне пальцем:

– Но при одном условии, – отчеканил по слогам, нахмурив брови с тонкими ниточками седины. – Не дури, Ольга! Слышишь? Иначе не посмотрю, что ты уже взрослая. Выпорю розгами, отвезу в деревню и выпорю тебя ещё раз. А потом посажу под замок, чтоб и носа не высовывала.

Я нахмурилась в недоумении. Это что ещё за новости?

Один говорит, чтоб я без глупостей, второй требует “не дури”.

– О чём вы, папенька?

Он помялся, подбирая слова.

– Мне не нравится, как его превосходительство на тебя смотрит.

Кто, Строганов?

На меня?

У меня от изумления челюсть едва не встретилась с полом.

– Папенька, это вздор!

– И твои бурные восторги по поводу хозяина этого дома, – добавил он тихо.

Так… это он что, решил, что я тут тайно влюбилась в невыносимого и жутко упрямого Строганова? Нет, Дмитрий Александрович, конечно, мужчина видный, но я и он?

Да мы вдрызг переругаемся, и часу не пройдёт!

– Папенька! – праведно возмутилась я. – Вот уж не ожидала! Я почти всё время провожу с Дарьей, а его превосходительство сутками пропадает на службе, особенно после нападения Безродного на дом. Да и разве грех сказать, что мне повезло с таким нанимателем? Он ничего лишнего не позволяет. Или было бы лучше, если бы я устроилась на службу к тому, от одного упоминания имени которого меня бы трясло?

Георгий вздохнул и вдруг погладил меня по макушке своей шершавой, тёплой ладонью.

– Боюсь я за тебя, Оленька, – снова вздохнул он. – И горжусь. Дмитрий Александрович хвалит тебя, говорит, что ты положительно влияешь на его дочь. Да и я вижу, что ты расцвела. В глазах горит жизнь, румянец появился на щеках. Есть у тебя будущее, Ольга. Хорошее. Только береги себя и… – он замер, затаив дыхание, и осторожно коснулся пальцем подзажившей ссадины на скуле. – Чтобы этого я больше не видел. Поняла?

Я улыбнулась и заверила его со всей душой:

– Поняла-поняла, папенька. Даю слово, всё будет хорошо.

Я проводила отца до крыльца. Георгий пришёл и возвращался пешком, и я долго смотрела ему вслед, даже когда он уже скрылся за поворотом. А потом прислонилась спиной к двери и закрыла глаза, чувствуя, как подрагивают коленки.

“Всё позади, и я могу здесь спокойно работать. Дмитрий вступился за меня, и конечно, что бы ни говорил Георгий, ему было приятно слушать, как Строганов хвалит меня – его дочку.”

В груди разливалась огромная, искренняя благодарность к его превосходительству. Идея, касаемо пятна на карте и обоях в кабинете, разгорелась с новой силой.

Ничего-ничего, время терпит. Как только ссадина заживёт…

И в тот момент я не подозревала, что уже за ужином мне нестерпимо захочется влепить ему пощёчину!

Пока я направлялась в детскую, в голове зайцами скакали взбудораженные мысли.

Раз моя работа в доме Строганова продолжается, значит, надо хорошенько подумать над масштабным планом по занятиям с Дашей.

Что мы на данный момент имеем?

Девочка умная, с неординарным мышлением. Энергичная, эмоциональная. Если вспомнить определение темперамента по Гиппократу, она скорее холерик плюс сангвиник.

Сильная тяга к рисованию, географии и сказкам, но из-за того, что в доме часто сменялись гувернантки, нет чёткой системы образования. А значит, в ближайшее время мне точно будет чем заняться.

Надо найти ей преподавателя по рисованию, и не забывать про иностранные языки. Если уж с английским я худо-бедно подсоблю для начала, то французский и немецкий – здесь тоже нужны учителя, желательно носители языка.

“Почему бы и нет? – размышляла я, сбавив шаг, а в какой-то момент вообще остановилась на полпути и звонко щёлкнула пальцами. – Все мои знания французского – это пара словечек, да “Je n'ai mange pas six jours ” - крылатая фраза Кисы Воробьянинова. А без знания этого языка в девятнадцатом веке – никуда. Пускай Даша учит и развивается, а я буду сидеть рядом, присматривать за ней и сама учить второй иностранный. Мне в будущем тоже пригодится!”

Обрадованная этой мыслью, я снова ускорила шаг.

Когда я вошла в детскую, Даша сидела за столом и смотрела в окно, подперев щёку кулачком. Увидев меня, она тут же встрепенулась:

– Ольга Георгиевна, вы проводили вашего папеньку?

– Проводила, – улыбнулась ей. – А теперь, когда мы обе повидались с папеньками, предлагаю вернуться к занятиям.

Я взяла со стола лист бумаги, линейку, карандаш и аккуратно расчертила лист на два столбца.

– Предлагаю совместить приятное с полезным. География и рисование – это здорово и полезно, но нам бы надо освежить знания английского языка. Иначе как ты будешь путешествовать? – нарочито бодро поинтересовалась у Даши, и той не оставалось ничего кроме как кивнуть. – Алфавит ты, думаю, знаешь.

– Угу, – подтвердила она с лёгкой настороженностью в глазах. – Мы учили слова и фразы, но я помню только “Меня зовут Даша”, “Я из Светлоярска” и “У меня есть папа”.

– Тогда предлагаю начать со слов. Несколько уроков уделим самым простым и часто используемым словам, а потом начнём складывать их в простейшие фразы. Тут, кстати, есть небольшая хитрость.

– Какая? – полюбопытствовала она.

– Зная основные базовые слова и фразы, ты сможешь внятно объясняться даже с небольшими знаниями. Разбиваешь большие предложения на несколько простых и вуаля! Так ты точно не запутаешься и не ошибёшься, а главное – тебя поймут носители языка.

Естественно я не ожидала, что Даша запрыгает от радости, но педагог во мне безошибочно отметил, что она явно не горит желанием учить английские слова.

Ну а что поделать? Учёба – это не всегда про игры и забавы. В первую очередь это дисциплина. Иногда “надо” важнее “хочу”.

– Яблоко, – начала я.

– Эп... эпл? – неуверенно произнесла Даша.

– Правильно, – я записала в одну колонку слово на английском, в другую перевод. – Дом?

– Хаус? Нет, хоум.

– И то и то, ты молодец. А знаешь, в чём между ними разница?

Даша помотала головой.

– Хаус – это конкретное здание, где живут люди. Вот, взять к примеру этот дом, где ты живёшь – пол, крыша, комнаты, двери. А хоум – это то место, где ты чувствуешь себя комфортно и безопасно. Хоум – это место, которое ты чувствуешь душой. Это место, где рядом папенька. Место, где он гладит тебя по голове и спрашивает, как прошёл твой день. Там, где Марья Фёдоровна печёт кулич специально для вас обоих. То место, где ты чувствуешь себя комфортно и тепло.

– Ольга Георгиевна, думаю, я поняла, – задумчиво проговорила Даша, подняв глаза к потолку. – С тех пор, как вы с нами, этот дом стал теплее.

От её слов сердце приятно сжалось. Но я не позволила себе растаять – вечером перед сном вспомню этот момент ещё раз. А нам с Дашей надо нагонять программу.

Я называла простые, повседневные слова: солнце, луна, вода, хлеб, мать, отец, сестра, брат. Даша отвечала – иногда верно, но с каждым новым словом она всё чаще путалась в произношении или вообще не знала перевода. От моего глаза не ускользнуло, что девочка растеряла весь свой интерес и сидела неподвижно, нахмурив брови.

– Даш, ты главное, не переживай, – я попыталась успокоить расстроенную девчушку, когда на очередной ошибке её губы начали подрагивать. – Ты сама говорила, что занятия были редкими. То, что мы сейчас делали – это не проверка и не экзамен, тебя никто не будет ругать. Мы с тобой вместе наметили точку, от которой начнём погружаться в мир английского языка. Вместе будем ежедневно практиковаться, хорошо?

– Папенька расстроится, – голос у Даши предательски дрогнул. – Он ждёт, чтобы я одинаково свободно говорила на трёх языках.

“Ага, а сам папенька может выдать английский текст без запинки? – мысленно хмыкнула я и не без удовольствия представила, как Дмитрий, то и дело заводя глаза к потолку, выдаёт по предложениям базовый текст “Я и моя семья”.”

Вслух, естественно, не сказала, но попыталась утешить девочку.

– Папенька скажет, что ты молодец, потому что ты знаешь его лучше, чем ничего. И мы это обязательно исправим.

Даша шмыгнула носом, но кивнула.

– А давай сделаем так, – предложила я. – Каждый день мы будем учить по одному новому слову и повторять старые. А раз в неделю будем устраивать проверку и копить слова. Так ты через год будешь знать триста шестьдесят пять новых слов и сможешь без запинки изъясняться.

– Сколько? – Даша забавно округлила глаза. Цифра её явно впечатлила. – Я согласна! А я смогу прочитать книжку на английском?

– Сможешь, – заверила я. – Обязательно. Начнём также, как читали на русском. Сперва книжки для малышей, потом для детей постарше, и потом ты сама не заметишь, как вырастешь и будешь свободно читать взрослые серьёзные романы.

Даша заметно повеселела, и мы продолжили уроки. С небольшим перерывом на обед успели позаниматься географией и арифметикой, а ещё я заприметила карманный томик “Правила светского обхождения о вежливости” и объявила о том, что завтра уделим достаточно времени этикету. Книгу убирать не стала, решила взять с собой в комнату и почитать перед сном – мне тоже будет полезно.

Мы занимались до тех пор, пока нас не прервала Марья Фёдоровна:

– Дарья Дмитриевна, папенька ждёт вас на ужин.

Я обернулась и отметила, что вид у экономки был весьма довольный.

– Спасибо, – улыбнулась ей. – Даш, ты иди, а я здесь приберусь.

Даша уже вскочила, поправляя платье, но Марья Фёдоровна покачала головой:

– Его превосходительство просил передать, что ваше присутствие, Оленька, также обязательно.

Дмитрий Александрович уже занял место во главе стола. К ужину он сменил мундир на удобный домашний сюртук тёмно-синего цвета, и я про себя отметила, что без формы он выглядит значительно моложе.

Мы с Дашей почти синхронно сделали лёгкий реверанс, и дочка чинно поприветствовала Строганова, хоть мы все уже виделись сегодня:

– Доброго вечера, папенька.

– Добрый вечер, ваше превосходительство, – добавила я. – Благодарю за приглашение.

– Доброго вечера, садитесь, – Дмитрий Александрович сдержанно кивнул и быстрым взглядом указал наши места.

Даша села по правую руку от папеньки, я рядом с ней.

Стол был накрыт по-простому. Несмотря на то, что сегодня, в Чистый понедельник, практиковалось полное воздержание от еды и питья, правило не касалось детей, а для женщин были послабления. Да и сам Дмитрий, порядком уставший от событий последних дней, предпочёл подкрепить физические силы, а не удариться в духовность.

На белой, накрахмаленной скатерти стояли тяжёлые серебряные подсвечники с немного оплывшими свечами. Пахло квасом и свежим хлебом. В центре возвышалась супница с бульоном из сушёных грибов, в котором плавали ломтики картофеля и моркови. Отдельно миски с квашенной капустой, мочёными яблоками и солёными огурцами. В качестве десерта был кисель из клюквы с мёдом.

Проголодавшаяся Даша тут же схватила ложку, но остановилась – вспомнила, что отец должен начать трапезу первым. Дмитрий Александрович молча черпнул супу, и только тогда мы приступили к ужину.

– Дарья, как прошёл день? – дежурно поинтересовался Строганов, не отрывая взгляда от тарелки.

К счастью, Даша не заметила его рассеянности. Девочка вмиг оживилась и, забыв про еду, буквально завалила его подробностями:

– Отлично, папенька! Я решила, что когда вырасту, буду много-много путешествовать! А ещё рисовать картины! Но для этого нужны языки, поэтому мы с Ольгой Георгиевной вместе поставили цель – по новому слову на английском каждый день! Через год я буду знать целых триста шестьдесят пять слов, а когда я стану совсем взрослой, их будет…

Даша умолкла, что-то считая в уме и старательно загибая пальцы.

– Молодец, – коротко отрезал превосходительство, хотя я уже была уверена, что он станет задавать неудобные вопросы по поводу будущих путешествий. Но, похоже, мысли Строганова витали за пределами его дома.

Даша, ожидавшая более эмоциональной похвалы, немного сникла и снова взялась за ложку. Напряжение так и витало в воздухе, и я поспешила разрядить обстановку.

– Ваше превосходительство, – осторожно начала я, стараясь, чтобы это выглядело просьбой, а не требованием. – Было бы хорошо, если б Даша продолжила занятия французским. К сожалению, я не знаю его так хорошо, как мадемуазель.

“Да что там, – мысленно вздохнула, – не знаю от слова совсем.”

Дмитрий задумчиво кивнул, даже не взглянув в мою сторону.

– Поговорим об этом в более подходящее время. Помимо французского есть другие, более весомые науки, в конце концов, у нас за окном Светлоярск, а не Париж. В первую очередь важно найти Безродного… пока он ещё не забрался в чей-то дом.

Даша вздрогнула и со всей силы стиснула в пальцах черенок ложки. Я поспешила коснуться её плеча, немного сжала пальцы и тихо прошептала:

– Даш, я рядом, не бойся.

Девочка кивнула, но пальцы не разжала. Рука дёрнулась и несколько капель бульона пролились на скатерть, а Дмитрий, не замечая этого, продолжил:

– Поэтому, прошу вас быть осторожнее, Ольга Георгиевна. Этот нелюдь – уж простите, но я не могу назвать его человеком, за пять лет расправился с пятью женщинами. Весьма жестоким образом.

Да что ж его понесло-то при ребёнке!

Я бросила на него быстрый взгляд и красноречиво поджала губы, а когда мы встретились глазами, медленно опустила свои на девочку.

Но Строганов, кажется, не понял намёка.

– Все как одна – брюнетки молодого возраста. Не русые, не рыжеволосые, только брюнетки, дюже похожие на вас, Ольга Георгиевна. Либо сироты беззащитные, либо болезные, которых нужда выгнала на улицу, и у них не было сил дать отпор.

Даша громко шмыгнула носом, и я мягко погладила её по спине, снова жестикулируя превосходительству, чтобы не говорил таких вещей при дочке.

– Вы должны понять, что я не могу запретить вам выходить на улицу, но будьте благоразумны. Я бы не хотел узнать дурные новости из газет и искать новую гувернантку для дочери. Со своей стороны я сделаю всё возможное, чтобы в кратчайшие сроки найти и арестовать колодника.

Да что ж он не угомонится!

Раздался громкий всхлип, и я возмутилась, напрочь забыв о приличиях:

– Зачем вы такое говорите при ребёнке?

Дмитрий поджал губы и отвёл взгляд в сторону.

Неужто дошло?

Совсем уже очерствел с такой работой!

Умничка Даша быстро справилась с эмоциями. Вместо того, чтобы расплакаться, она вскочила, обняла меня за шею и прижалась щекой к плечу:

– Я вас никому не отдам, Ольга Георгиевна! Особенно этому… этому… ублюдку!

В столовой повисла тишина.

Дмитрий побледнел, я шумно сглотнула.

– Дарья! – сурово окрикнул он дочку. – Следи за языком! Где ты набралась таких слов?

Зашибись, Оля… утром не выгнали, зато на ночь глядя отправишься домой.

Даша испуганно подняла глаза на папеньку и честно призналась, подписав меня, как минимум, под выговор в устной форме:

– Ольга Георгиевна крикнула, когда бросилась меня защищать. Велела ему живо от меня отойти и назвала уродом, а потом и этим словом…

На виске Строганова, под кромкой тёмных волос, забилась синяя венка. Кадык судорожно дёрнулся, и он впился в меня взглядом как собака в сахарную косточку. Внутри всё оборвалось.

– Марья Фёдоровна! – позвал он громко, и когда в дверях появилась экономка, велел ей, – уведите Дарью.

Марья Фёдоровна кивнула , бросив на меня сочувствующий взгляд, и Даша неохотно поплелась в её сторону. Едва обе скрылись в коридоре, в глазах Строганова вспыхнул огонь:

– А вас, Ольга Георгиевна, ждёт очень серьёзный разговор.

Я склонила голову, предчувствуя долгую нотацию, и смиренно выдавила:

– Слушаю вас, ваше превосходительство.

“Давай, прочитай мне лекцию о морали и снова напомни, кто ты, и кто я, – мысленно проворчала. – Был бы на дворе двадцать первый век, я бы за словом в карман не полезла. Тоже мне, блюститель морали в погонах.”

Неожиданно для меня, голос Строганова прозвучал довольно злобно:

– Ольга Георгиевна, вы вообще чем думали, когда говорили подобное при юной барышне?

Честно? О том, как остаться в живых.

– Почему вы снова и снова заставляете меня сомневаться в качестве вашего воспитания?

Моего воспитания?

Я вскинула взгляд, готовая парировать, но осеклась, не успев и рта открыть. В глазах Строганова плескался уже не огонь. Это была такая ярость, что мне впервые стало страшно. А уж каково преступникам, когда они видят перед собой такого Строганова? По-хорошему, тут только сдаться добровольно и молить о пощаде.

И ведь я понимала, что у мужика просто накопилось. Проблемы с предыдущей гувернанткой, масленичные гуляния явно прибавили хлопот, капризы Даши, побег колодника, нападение на дом… Тут и железная выдержка даст сбой.

А я сейчас – самая удобная мишень.

“Не перечить, – скомандовала себе, делая глубокий вдох. – Не спорить. Сейчас он выговорится, успокоится, а уже завтра снова переключится на работу.”

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – мягко повторила, всем видом давая понять, что не готова идти на конфликт. – Так вышло.

Вот только моя покорность лишь распалила Строганова.

– Так вышло? – голос начальника сыскной полиции стал ещё громче и жёстче. – А что ещё так выйдет, Ольга? Чему вы ещё научите мою дочь? Каким ещё бранным словам? Или начнёте на пару сбежать из дома? Играть в азартные игры?

“Ага, – фыркнула про себя, держась исключительно на иронии. – Будем с Дашкой резаться в подкидного на пирожки с капустой”.

– Что вы сказали? – рявкнул он, заметив, как шевельнулись мои губы.

Чёрт! Я это вслух сказала? Если так, то мне, говоря простым русским разговорным, хана пришла.

– Повторите громче, – потребовал он, – или вам в очередной раз напомнить ваше место в моём доме?

Это стало последней каплей.

Я резко вскочила, едва не опрокинув тяжёлый стул. Тот жалобно скрипнул и на секунду завис на задних ножках, но не упал. Упёрлась ладонями в столешницу по обе стороны от полупустой тарелки с супом и возмущённо уставилась на Строганова.

– Прошу прощения, ваше превосходительство! В следующий раз, когда Дашу попытаются убить, я буду заламывать руки, закатывать глаза и жалобно причитать: “Милейший сударь, позвольте! Ослабьте, пожалуйста, хватку, а то Дарье Дмитриевне не хватает воздуха!”

Воздуха и правда не хватало. Горло сжималось, не позволяя драгоценному кислороду наполнить лёгкие, а инстинкт самосохранения кричал о том, что в лучшем случае – меня сейчас же выставят за дверь и запретят приближаться к этому дому. А в худшем – привет, тюремная камера.

Дмитрий Александрович, подпитывая мой страх, медленно поднялся на ноги. Шагнул в мою сторону и я вздрогнула, увидев, как он сжимает кулаки.

Он же не опустится до того, чтобы меня ударить?

Но тело решило не рисковать и ноги сами шагнули назад. Строганов также молча шагнул ко мне с бледным, каменным лицом.

– Не передёргивайте, Ольга, – морозным тоном отчеканил он.

Ещё один шаг. Я мелко попятилась назад, но уже не могла остановить поток эмоций.

Меня тоже прорвало. Не в то время, не в том месте, и с крайне неподходящим человеком.

– Вы себя хоть слышите? А вы – взрослый, сильный мужчина, что скажете, когда поймаете Безродного? “Оп-ля! Пройдёмте, голубчик, в камеру?”

Кажется, Дмитрий поперхнулся от такой наглости и поспешно приложил кулак ко рту, сделав вид, будто закашлялся. Внутри, под рёбрами, разжималась туго сжатая пружина, волнами выплёскивая напряжение:

– Скажите прямо, ваше превосходительство, вы выгоните меня за то, что у меня отключились мозги и включился инстинкт самосохранения?

И снова шаг, а я – два мелких шага назад и уперлась-таки поясницей в подоконник. Дальше некуда бежать. Либо сигать в окно, но чтобы его открыть, надо ещё повозиться со створками.

– Да, я выругалась, – упрямо продолжила, каждым словом подписывая себе приговор. – И мне искренне жаль, что Даша запомнила эти слова. Дети – они как губка, всё впитывают. Но вы-то сами хороши, Дмитрий Александрович?

Он изумлённо вскинул бровь:

– А я что?

На секунду повисла тревожная пауза, и я скорее уловила, чем услышала шорох за дверьми в столовую. Хотелось запрокинуть голову и завыть от досады: похоже, нашу ссору услышал весь дом, и сейчас небольшой штат прислуги греет уши, приложившись ими к створке.

– Это я, что ли, начала обсуждать жертв Безродного при Даше? – прошипела я, хотя понимала, что слухи полетят быстрее ветра, учитывая, что мы ссоримся за закрытыми дверьми. – Зачем вы начали делиться такими ужасными подробностями в то время, как она ещё не отошла от случившегося! Прошло всего два дня!

– Дарья в порядке, – процедил сквозь зубы Строганов, но я почувствовала лёгкую неуверенность в его голосе.

– Дарья не в порядке, – парировала я, говоря то, чего сама боялась признать. – То, что она не захлёбывается слезами, значит лишь то, что пережитое сейчас сидит внутри неё как бомба замедленного действия. Любое неосторожное слово, громкий звук или шум за окном – рванёт так, что нам всем не поздоровится!

И только выговорившись, я осознала то, что его превосходительство оказался слишком близко – на расстоянии вытянутой руки. Сердце без того колотилось, как будто я пробежала кросс, ещё и щёки залило жаром, а в глазах Дмитрия Александровича появилось что-то шальное.

Я и сама была на грани, но всё-таки понимала, что на эмоциях мы можем сделать глупость, совершив которую мы оба пожалеем…

“Беги, Оля. Удирай, уноси ноги. Он – мужчина, ему всё с рук сойдёт, а ты…”

Я попыталась скользнуть мимо, но он молниеносно вскинул руку, загораживая проход. Чтобы случайно не соприкоснуться, я отпрянула назад и отклонилась так, что лопатками ощутила холод, идущий от оконного стекла.

А Строганов тихо, с несвойственной ему усмешкой, поинтересовался:

– У вас на всё есть ответ. Но раз вы такая смелая, Ольга Георгиевна, то покажите, как вы выкрутитесь из этой ситуации?

Ситуация патовая. Расстояние между нами было возмутительно ничтожным.

Точнее не так.

Его скорее не было, чем было!

Дмитрий Александрович склонился надо мной, не позволяя уйти, и я рвано вдохнула смесь ароматов дегтярного мыла, терпкого одеколона и дорогого табака.

Напряжение между нами искрило и сверкало. Он меня и пальцем не коснулся, но стоит мне податься вперёд хоть чуть-чуть, и я уткнусь носом в его грудь!

Тело замерло, боясь пошевелиться, а разум заголосил как потерпевший:

“Любое неосторожное движение, и он… не знаю и знать не хочу, что будет! Но лучше не провоцировать! Не дёргай, Оля, тигра за усы.”

Понятия не имею, на что он рассчитывал, но я решила действовать ва-банк. Подняла глаза и твёрдо отчеканила:

– Я поговорю с Дашей, ваше превосходительство.

Строганов дёрнулся, услышав имя дочки, и рука, загораживающая мне проход, дрогнула. А через секунду бессильно опустилась и повисла плетью у бедра.

Неужто пронесло?

Боясь спугнуть удачу, я продолжила, не разрывая зрительного контакта:

– Я объясню вашей дочери, что бранные слова неприемлемы в приличном обществе. И даю слово, чтоб больше вы их не услышите.

Стиснув челюсти почти до хруста, Дмитрий Александрович отпрянул, и его глаза приобрели некую осмысленность. Опустив голову, он устало потёр переносицу.

– Ольга Георгиевна, вы… – хрипло начал он и неловко закашлялся. – Не смею вас задерживать. Доброго вечера и ночи.

Дважды повторять не пришлось. Я пулей вылетела из столовой и на всех парах пронеслась мимо неловко переминающихся в коридоре Павла с экономкой. За закрытыми дверьми послышался грохот, и Марья Фёдоровна беспокойно зашептала “Господи помилуй!”

“Надеюсь, это была не супница, – мелькнуло в голове, пока я не сбавляла скорости. – Вряд ли горничная обрадуется, что ей придётся на ночь глядя оттирать брызги с пола и обоев.”

К себе я вернулась практически наощупь. Ноги-руки дрожали, хаос в голове отказывался складываться в осознанные мысли, а перед глазами всё ещё стояла хищная усмешка его превосходительства.

“Легко отделалась, – подумала я, заскочив в свою комнатку, и прислонилась спиной к двери. Кожа на спине была влажная от пота и плотная ткань неприятно липла к телу. – Если бы получилось то… что могло бы получиться… Он бы не только испортил мне жизнь, он бы и себя сожрал за это. Строганов ведь до отвращения приличный. Честь и благородство для него на первом месте, а тут на нервах и стрессе разум конкретно помутился.”

– Ольга Георгиевна, это вы? – из раздумий меня вытащил тихий Дашин голосок. Девочка, поняв, что провинилась, сидела у себя тише воды, ниже травы.

– Я, Даш, – отозвалась я и, кое-как пригладив топорщащиеся волосы, направилась к своей воспитаннице.

Сказка не складывалась. Поскольку полюбившегося ей “Волшебника Изумрудного города” выпустили в тридцатых годах двадцатого века, я рассказывала ей историю по памяти. И сегодня путалась на каждом шагу, запинаясь и переставляя героев местами.

Сперва Даша терпеливо слушала, а когда я в очередной раз перепутала Элли с её младшей сестрёнкой Энни, виновато прошептала:

– Ольга Георгиевна, папенька сильно на вас ругался?

Ну как сказать… Лучше бы наорал и выгнал, без неловких и двусмысленных ситуаций.

– Всё хорошо, Даш, – пришлось покривить душой. – Но ты запомни раз и навсегда: те слова, что ты услышала той ночью, они не просто плохие, а ужасные. Никогда больше о них не вспоминай и не повторяй, даже если услышишь их от папеньки.

Подумав, добавила, погладив её по макушке:

– Мне, правда, за них очень стыдно.

Даша по-взрослому вздохнула:

– Лишь бы папа больше не злился. Я буду спрашивать, что можно говорить, а что нельзя, – пообещала она, умильно глядя на меня. – Договорились?

И с хитрой улыбкой протянула мне согнутый мизинчик.

– Хорошо, – мы сцепились мизинцами, а после я обняла и прижала её к себе. – Я в тебе не сомневаюсь, моя хорошая.

Пожелав девочке спокойной ночи, я вышла, предусмотрительно оставив смежную дверь распахнутой настежь.

Приготовившись ко сну, добавила, стоя на пороге, разделяющим две комнаты:

– Не забывай, Даша, я рядом.

– Не забуду, – сонно зевнула она и, немного подумав, спросила. – Ольга Георгиевна, папенька из-за меня вас не выгонит?

– Нет, что ты, – улыбнулась ей, хотя не была ни в чём уверена. – Папенька не злой, он просто устал. И переволновался, ведь он старается изо всех сил, чтобы поймать того негодяя. Он очень любит тебя, Даша, поэтому переживает сильнее, чем нужно.

– Не хочу, чтобы папенька переживал, – вздохнула Даша. – Хочу чтобы он улыбался и смеялся, также, как и вы.

Мне уж точно было не до смеха, но я её прекрасно понимала. Неприятно и обидно видеть, когда родные ходят вечно хмурые и злые.

Даша уснула быстро, но отличии от неё, сон ко мне не шёл. Я ворочалась с боку на бок, а в ушах стояло шальное Строгановское “покажете, как вы выкрутитесь?”

“Вот действительно, и как мне теперь выкрутиться, когда мы снова столкнёмся с превосходительством? Делать вид, что ничего не было? Или смотреть на него с видом оскорблённого достоинства?”

Естественно, прежняя я не боялась ни близости, ни поцелуев, в конце концов, я не была монашкой, и меня коснулась бурная студенческая жизнь. Но то современные реалии. А здесь, в Светлоярске девятнадцатого века один случайный поцелуй не в то время, не в том месте, может стоит бедной дворянке Оленьке будущего.

Мысли путались, и я уже почти провалилась в сон, когда я вдруг услышала странный, отрывистый звук, а после кто-то коснулся моей руки.

Я тут же распахнула глаза, готовая кричать и звать на помощь. Неужто в дом снова проник колодник, не испугавшись присутствия Строганова? Так сказать, доделать начатое.

Сердце рухнуло в пятки и резко подскочило к горлу, перекрывая доступ к кислороду. Рот открылся, но из него не вырвалось ни звука.

Может, это сон?

Первые секунды ужаса прошли, и я глазам не поверила, увидев Дашу. В тусклом свете луны с отблесками фонарей её фигурка казалась до невозможности хрупкой, почти прозрачной. Ночная сорочка белела в полумраке, волосы распущены, отсутствующий взгляд – ну вылитое привидение!

Несколько секунд я рассматривала её не моргая – ровное, спокойное дыхание, и только тонкие пальчики с коротко подстриженными ногтями цепко сжимали мою руку.

– Даш, – шёпотом позвала её, пытаясь сесть. – Даш, ты чего? Приснился дурной сон?

Она молчала. Стояла как изваяние, не шевелясь и не отвечая.

И тут до меня дошла суровая правда: сомнамбулизм.

Или, говоря простым языком – у Даши случился приступ лунатизма.

Я цокнула языком и выдохнула:

– Ну зашиби–и-и-и-ись.

Я знала, что это в принципе не опасно. Некоторое время назад, ещё до перемещения во времени, коллега рассказывала случай из детства, как после конфликта с одноклассниками, будучи одиннадцатилетней школьницей, она тоже ходила во сне. Приходила в спальню к маме и стояла у её кровати, не просыпаясь.

“Главное, резко не будить!” – пронеслось в голове, и я обрадовалась, что не заорала при виде Даши. В памяти начали всплывать факты о лунатизме.

Действуем спокойно и осторожно. Без резких движений и громких звуков.

Я медленно и плавно опустила босые ноги на половицы и, извернув ладонь, сама коснулась её запястья. Тонкая кожа с просвечивающими синеватыми венками была прохладной, но не ледяной.

– Дашенька, – позвала её шёпотом, нараспев, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. – Дашутка, радость моя, просыпайся. Всё хорошо.

Ноль реакции.

Ладно, приступим ко второй части. Я всё также медленно поднялась с кровати и осторожно потянула Дашу за руку. Девочка послушно, как робот, сжала мои пальцы, но не проснулась.

– Дашуль, – снова обратилась к ней, не повышая громкости, – пойдём, милая. Пойдём обратно в кроватку.

Сердце громко колотилось, заглушая все остальные звуки, и я сделала маленький шаг в сторону распахнутой двери между нашими спальнями.

Мне повезло. Даша бессознательно пошла за мной, и мы неторопливо, шаг за шагом, направились в детскую. Я не сводила с неё глаз, внимательно следя, чтобы она не споткнулась и не ушиблась.

Кажется, получается.

“Ну, Строганов! – мелькало в голове рассерженное. – Думать надо было! Ясен пень, после таких подробностей за ужином, у девочки случится рецидив! Ещё и морали вздумал мне читать.”

Мысленно костеря Дмитрия на все лады, я успешно довела Дашу до кровати и помогла лечь обратно. Девочка устроилась на подушке, закрыла глаза, и я аккуратно подоткнула одеяло.

– Всё хорошо, моя хорошая, – улыбнулась, глядя в спокойное лицо девочки. – Просто знай, что я рядом, и ничего не бойся.

Убедившись, что Даша больше не собирается вставать, уже направилась к себе, но что-то заставило меня замереть на пороге. Обернувшись, я решительно вернулась к девочке и легла с ней рядом, на самый край. Гладила её по голове, перебирала шёлковые каштановые волосы и думала, где бы раздобыть побольше информации о сомнамбулизме.

Поправка: толковой информации.

Если мне не изменяла память, в девятнадцатом веке уже знали об этой проблеме и даже писали книги. Правда, верили, что это полнолуние влияет на приступы, а врачи прописывали опиум и ледяные ванны.

Воображение тут же нарисовало картинку, где я с каменным лицом сажаю зарёванную Дашу в наполненную ванную, на поверхности которой плавают кубики льда…

Бр-р-р, такого и врагу не пожелаешь.

Теперь главное – следить во все глаза. Бдить, караулить, даже ценой здорового сна. Хорошо, что она пришла ко мне, а если бы вышла на лестницу? Или ещё хуже – на улицу?

И подумать об этом страшно!

“Ладно, полежу ещё минутку, и пойду.”

Мысли путались, веки тяжелели. В какой-то момент я моргнула и провалилась в глубокий сон.

А утро встретило меня тихим, удивлённым голосом Даши:

– Ольга Георгиевна, проснитесь!

– М? – промычала я, сонно моргая.

Сперва удивилась, пытаясь понять, как я здесь оказалась, а потом меня как обухом по голове ударило воспоминаниями.

Даша зевала, облокотившись спиной на подушку и недоумённо хлопала ресницами:

– А вы почему здесь? – полюбопытствовала девочка.

“Она ничего не помнит, – догадалась я. – В принципе, это ожидаемо.”

Я зевнула и слегка неуклюже пригладила растрёпанные волосы.

– Кошмар приснился, Даш, – покривила душой, чтобы она не переживала. – Вот и решила прийти к тебе. Рядышком спокойнее.

– Очень страшный кошмар? – дочка Строганова трогательно округлила глаза.

– Ночью казалось, что да, – честно призналась ей. – А сейчас понимаю, что это не страшно. Всё решаемо, Даш.

Она радостно улыбнулась, потирая ладошками глаза.

– Не переживайте, Ольга Георгиевна, – с серьёзным видом заявила она. – Я никому не скажу, что вы испугались, особенно папеньке. Пускай это останется нашей тайной.

– Спасибо тебе.

Однако стоило мне отправить Дашу умываться, как улыбка сползла с лица.

А вот твой секрет, Даша… Стоит ли говорить о нём Строганову? Тем более, после вчерашнего.

Мысль о том, рассказывать ли Строганову о ночном происшествии, не выходила у меня из головы даже за завтраком.

Даша щебетала как ни в чём не бывало: о занятиях, о живописи и снова заговорила о путешествиях. Каким-то чудесным образом мечты о Париже переключились на грядущую Пасху и куличи.

– Эх, поскорее бы, – грустно вздыхала она, отщипывая по чуть-чуть от постной булочки.

А я смотрела на неё и удивлялась: бодрая, активная, даже и не подумаешь, что она ночью бродила по комнатам как привидение.

– Не переживай, – подбодрила её, – время быстро пролетит, и не заметишь.

– Вот бы закрыть глаза, а потом открыть и р-р-р-раз, уже лето! – не унималась она, медленно, но верно доедая булочку.

Я кивала, не слушая. Перед глазами всё ещё стояла та Даша – белая сорочка в лунном свете, отсутствующий взгляд.

– Ольга Георгиевна! – слегка обиженно воскликнула Даша. – Вы меня вообще не слушаете?

– Что? – спохватилась я, рассеянно глядя в одну точку. – Слушаю, моя хорошая.

– И что я сказала?

Вот же егоза, подловила!

Я замялась, судорожно напрягая извилины, а Даша нахмурилась, отодвинула чашку и посмотрела на меня с такой серьёзностью, что я невольно напряглась.

– Ольга Георгиевна, – тихо вздохнула она, глядя на меня взглядом оленёнка, потерявшего маму, – вы злитесь на меня за то, что я сказала за ужином? И папеньку расстроила, и вас подвела.

Глаза девочки подозрительно заблестели, и я торопливо замотала головой:

– Нет-нет, Даш, ты чего? – улыбнулась и подмигнула ей, чтобы девочка не расплакалась. – Конечно нет, я просто задумалась.

Даша недоверчиво покосилась на меня, но её лицо быстро разгладилось. Ловко вскочив на ноги, она одёрнула юбку и обогнула стол, подойдя ко мне сбоку.

– Имейте в виду, – пробубнила она, уткнувшись лбом мне в плечо. – Я же тоже Строганова, и имею в этом доме такие же права, как и папенька.

Ничего себе!

Я едва не присвистнула от удивления. Это где ж она такому научилась?

Явно не от меня.

– И если папенька пригрозит нанять кого-то другого – я уйду и будем жить вместе с вами. А папенька пускай один живёт и каждый день по нам скучает.

– Даш, так нельзя, – я погладила её по плечу, но она лишь сильнее ко мне прижалась.

– Тогда, как только стану самостоятельной – я вас снова найму, – безапелляционно заявила она.

– По рукам!

Сохраняя серьёзный вид, я пожала Дашину ладонь, и в голову закралась блестящая идея.

– Даш, а давай-ка прогуляемся? Чего мы сидим с тобой дома, как затворницы? На улице прекрасная погода – солнышко, снежок, кажется, подтаял.

– А папенька не заругает? – с сомнением протянула Даша, проследив за моим взглядом. – Мы же должны заниматься.

Я усмехнулась:

– Ты же только что говорила, что готова от него сбежать.

Даша смутилась и быстренько отвела взгляд, делая вид, что её жутко заинтересовала пустая тарелка.

– Мы никуда не уйдём, – подбодрила я. – Погуляем за домом, там, где банька. Свежий воздух – лучшее лекарство.

“А ещё, – добавила про себя, – надо сегодня её так умотать, чтобы спала без задних ног. Тогда и сил на лунатизм не останется. Заодно, пока гуляем, я подумаю, как уплотнить её расписание. Нужен твёрдый распорядок дня, чтоб был расписан по минутам.”

В прихожей я застегнула на Даше пуговицы шубки и заботливо поправила воротник. Сама же закуталась в тяжёлую клетчатую шаль и, взявшись за руки, мы направились той же дорогой, через застеклённую галерею, к бане.

Небольшой сад особняка встретил нас ослепительным снежным блеском. В воздухе тянуло дымком и чем-то сладковатым, со стороны улицы то и дело доносились звонкие голоса, цокот копыт и шелест проезжавших саней.

У забора, под толщей снега угадывались клумбы, а рядом с банькой – аккуратная поленница дров, на которой дремала кошка.

Я зажмурилась от солнца, ощущая, как лучи греют лицо сквозь холодный воздух, свободный от выхлопных газов. Присев, зачерпнула ладонью липкий, влажный снег.

– Даш, давай слепим снеговика?

Девочка уставилась на меня с недоумением.

– Кого?

Так, а тут что, ещё не было снеговиков?

Но снежные фигуры уже существовали! Может, они выглядели по-другому?

– Снежную фигуру, – быстро поправилась я. – Читала в одной книге, что их можно делать из трёх шаров – большого, среднего и маленького. Ставим их друг на друга и получится человечек. На голову можно ведёрко или шапку, глаза из угольков, а вместо носа – морковку.

Даша рассмеялась.

– А почему из трёх комков? – не унималась она.

– Не знаю, – честно призналась я. – Так повелось.

Даша восприняла идею без особого энтузиазма. Было видно, что девочка не особо знакома с играми на свежем воздухе и привыкла всё время проводить дома. Но можно же учиться и за пределами детской! Совмещать приятное с полезным.

Однако постепенно она втянулась и через четверть часа уже вовсю скатывала большущий ком. Щёки разрумянились, воротник шубки немного съехал на бок, волосы у лица от пота закрутились в мелкие спиральки.

– А ты знаешь, – поделилась с ней, когда она остановилась, сняв варежки и подув на руки, – снег не просто мёрзлая вода. Он бывает разный. Когда холодно и морозец – он сверкает и пушистый как сахарная вата. А когда теплеет – он тяжелеет и становится податливым. Такой снег идеален для лепки.

– Слышала, – гордо заявила Даша, забавно задрав подбородок. – Папенька однажды рассказывал.

– А ещё все снежинки – шестиугольные, и ты никогда не найдёшь двух одинаковых.

– Правда? – Даша расширила глаза. – Откуда вы знаете?

– Много читала.

Даша уже вовсю катала второй ком. Снег под ногами тихо скрипел, лёгкий ветерок касался лица, и я впервые за долгое время чувствовала себя почти спокойно. Ссадина споро заживает, а колодник не сможет долго прятаться.

Ветер стих, и в наступившей тишине я услышала, как скрипнула дверь. Подняв глаза, я заметила на балконе второго этажа его превосходительство собственной персоной.

“Вот блин! – я невольно сглотнула. – Только его мне не хватало. Почему в такой час он не на службе?”

В расстёгнутом мундире и с чашкой чая в руке он взирал на нас сверху вниз и после напряжённой паузы холодно поинтересовался:

– Ольга Георгиевна, что вы здесь устроили? Разве сейчас не время занятий?

У меня аж язык зачесался. Так и подмывало ответить чем-нибудь эдаким, чтобы перестал задавать глупые вопросы и вообще мозолить глаза. Особенно после вчерашнего.

Но Даша меня опередила:

– Папенька, – она помахала ему рукой, задрав голову к балкону. – А мы лепим снеговика. И Ольга Георгиевна рассказывает про снег! Вы знали, что все снежинки обязательно шестигранные?

Я посмотрела на Дмитрия и не поверила своим глазам. Его лицо, ещё минуту назад строгое и надменное, вдруг изменилось. Видно было даже на расстоянии! Черты стали мягче, брови перестали хмуриться и плечи расслабленно опустились.

– Неужто сдастся? – мелькнуло в голове, и я решила не упускать момент.

– Ваше превосходительство, – вежливо улыбнулась своему начальнику. – Мы проводим урок естествознания на свежем воздухе. Дарье полезно знать не только книжные науки, но и иметь представление об окружающем мире. Вы ведь со мной согласны?

Вопрос с подвохом удался. Чуть помедлив Дмитрий коротко кивнул, и уже повернулся, чтобы уйти, как Даша жалобно попросила:

– Папенька, погуляете с нами?

Он замер, и я затаила дыхание.

Согласится или откажет?

Прошла секунда, другая…

Дмитрий молча ушёл, так и не допив свой чай. Балконная дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и Даша разочарованно вздохнула.

– Вот же… – прошипела себе под нос, уверенная, что он не слышит. – Мог бы хоть вежливо сослаться на занятость. Или у него опять слова платные?

– Ольга Георгиевна, – Даша робко коснулась моего рукава. – А что теперь?

Я оглядела большой шар и средний, расположившиеся неподалёку друг от друга. Помотав головой, взяла себя в руки и предложила:

– Давай так, ты катаешь маленький шар, составим их по размеру и будем украшать.

Даша принялась за работу, но уже без прежнего энтузиазма. Я подошла к среднему шару, со слегка неровными краями, присела и обхватила его двумя руками, чтобы водрузить на большой. Однако я не рассчитала силы – ком оказался таким тяжёлым, что я не смогла приподнять.

– Ну, Оля, – проворчала себе под нос, – хоть бы физкультурой занималась. Ручки-веточки, ветром сдует.

Ещё одна попытка, и тут раздался голос за спиной:

– Оставьте и не надрывайтесь.

Я вздрогнула. Неужто послышалось?

Но когда обернулась, увидела Дмитрия, который неторопливо вышел из галереи всё в том же расстёгнутом мундире. Строганов потирал ладони друг о друга, и Даша радостно захлопала:

– Ура, папенька решил с нами погулять!

– Ваше превосходительство, – я и не подумала скрыть удивление, – право, не ожидала, что вы решите присоединиться.

Он лукаво усмехнулся и кивнул Даше.

– Я догадался, что вам не обойтись без помощи, – пояснил, приблизившись к среднему шару. – Знаете ли, я тоже знаю некоторые факты. Например, что снег только кажется лёгким, и женщинам не пристало таскать тяжести.

Туше.

Я сделала шаг назад, уступая ему пространство. Дмитрий подошёл к снежному кому, почти без усилий подхватил и ловко водрузил на большой.

– Спасибо, папенька! – обрадовалась Даша, стоя возле только что скатанного третьего шара. – А теперь маленький.

– Ладно, – сказал он, отряхивая снег с ладоней, после того, как “голова” заняла своё место на верхушке. – Дальше сами.

– Папенька, останьтесь! – Даша повисла у него на рукаве. – Давайте вместе украсим, ну пожа-а-а-алуйста.

Он помедлил, глядя сперва в синие дочкины глаза, а потом перевёд взгляд на меня. Но вмешиваться я не стала, не маленький, пускай сам решает.

– Хорошо, – сдался превосходительство.

Я вздохнула с облегчением, но рассмотрев поближе Строганова, опять заволновалась. На улице не май месяц, а у него уже уши покраснели.

– Ваше превосходительство, – я понизила голос, чтобы Даша не слышала, – вы бы сходили оделись. Не дай бог, простудитесь.

Он посмотрел на меня как на несмышлёного ребёнка.

– Благодарю за заботу, – ответил с лёгкой, безобидной насмешкой. – Но я закалённый.

Ну ладно. Я предупреждала, если заболеет – пускай не жалуется.

– Даш, – попросила я у довольной девчушки, – найди, пожалуйста, угольки и веточки. Вон, там что-то лежит у бани.

Девочка убежала. Я повернулась к Строганову.

– Ваше превосходительство, – начала было я, но он тут же меня перебил.

– Ольга Георгиевна, я бы хотел извиниться за вчерашнее, – тихо произнёс, разминая шею, и я невольно задержала взгляд на широких плечах и крепких руках под грубой тканью мундира. – Не знаю, что на меня нашло. Я, как порядочный мужчина, не должен был вас скомпрометировать, поэтому примите мои искренние извинения.

Фуф, ну слава богу. Значит действительно сдали нервы.

Что ж, бывает.

– И вы простите меня, ваше превосходительство. Я не должна была разговаривать с вами в подобном тоне. И опять же повторюсь – обещаю при Даше не выражаться.

Строганов ехидно изогнул бровь, не неожиданно признался:

– Сказать по правде, меня взбодрила наша перепалка. Вы девушка необыкновенная, не лезете за словом в карман.

– Папенька, я нашла! – запыхавшаяся Даша с румяными щеками вернулась к нам, держа в охапке прутики и угольки.

Снеговика украшали втроём. Дмитрий вставил угольки вместо глаз, а мы вставили ручки-палочки. Он получился на славу – кривоватый, смешной, но особенный, ведь был сделан нашими руками!

Даша отошла на несколько шагов и придирчиво склонила голову набок.

– А что на голову? И морковки не хватает.

– Сходи на кухню, – разрешил ей Дмитрий, заботливо поглядывая на дочку. – Возьми морковку, а ещё можешь попросить у Марьи Фёдоровны какую-нибудь старую, ненужную шляпу.

Даша убежала. Я проводила её взглядом и вдруг поняла – Строганов должен знать правду.

– Ваше превосходительство, – обратилась к нему, глядя ему прямо в глаза, – у Даши есть проблема. Но она решаемая.

Дмитрий сразу подобрался. Улыбка стёрлась без следа, а взгляд стал цепко-настороженным. Всё внимание начальника сыскной полиции мигом переключилось на меня.

– Что случилось? – коротко спросил.

Я покосилась в сторону входа в галерею – Даша вот-вот могла вернуться и услышать то, что ей знать необязательно. Времени было в обрез.

– Сегодня ночью Дарья ходила во сне, не просыпаясь. Это называется сомнамбулизм или лунатизм. Но сразу предупрежу: это лишь звучит страшно, как уже говорила – проблема решаемая.

Воздух закончился, и я умолкла, ожидая, что он начнёт спорить в своей манере и отрицать. Но его превосходительство нахмурился и стиснул челюсти, отчего под кожей проявились желваки. Несколько секунд поразмыслил над чем-то и сухо уточнил:

– Из-за чего это могло произойти?

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах чутка спадает. То, что он слушает и задаёт наводящие вопросы – уже большой прогресс.

– Это реакция психики на перенесённый стресс. На эмоциональную перегрузку. Организм не справляется с переживаниями, и вот результат. Обычно это проходит само, но нужно соблюдать несколько правил.

Строганов нервно выдохнул. Маска уверенного, холодного главы семейства, привыкшего всё держать под контролем, пошла трещинами, и на секунду он превратился в растерянного, встревоженного отца, с чьим ребёнком приключилась беда.

– Но она же была… вполне здорова. Смеялась, играла, вы же сами это видели, Ольга Георгиевна.

Я вздохнула. Как бы ни хотелось обойти острые углы, но придётся говорить как есть.

– Простите за прямоту, ваше превосходительство, но вы вчера додумались говорить о жертвах Безродного в присутствии той, кто едва не стала одной из них. Тут и у взрослого человека крыша поедет… Ой.

Я осеклась, прикусив язык. Дмитрий недоумённо вскинул бровь.

– При чём тут крыша, Ольга?

Тут он сам осёкся, да и я захлопала глазами. Кажется, это первый раз, когда он называет меня просто по имени, без отчества.

Дмитрий торопливо откашлялся и сосредоточенно уставился на стоящую неподалёку баню, а я сделала вид, будто не заметила. И всё равно щёк коснулся предательский румянец.

– Я хотела сказать, – исправилась я, неловко переминаясь и слыша, как снег хрустит под ногами, – любой может… тронуться рассудком. Это не слабость, такова человеческая природа. Организм защищается, как может. Взрослые мужики порой страдают, а тут добрый, чувствительный ребёнок.

Строганов задумчиво склонил голову набок, рассматривая меня так, будто желал забраться в мой разум и хорошенько покопаться в моих мозгах. Этот взгляд чертовски смущал, заставлял внутри всё переворачиваться.

Молчание затягивалось, Даша всё ещё не возвращалась – наверное, ищет бесхозную шляпу.

И неожиданно он первым прервал молчание.

– Любой может… Любой, кроме вас, Ольга Георгиевна?

Я пожала плечами, радуясь, что он не цепляется к едущей крыше.

– Не знаю, – честно призналась. – Вот правда, не знаю. Я не псих… то есть не доктор. Я обычная девушка, которая много времени потратила на учёбу.

Дмитрий кивнул и к счастью перестал сверлить меня глазами. Теперь уже снеговик завладел его вниманием. Превосходительство задумчиво рассматривал три шара, два уголька вместо глаз и торчащие веточки.

– То есть вы советуете послать за врачом? – наконец, поинтересовался, всё так же не глядя на меня.

Я помотала головой:

– Нет. По крайней мере, не сейчас. Я никогда не сталкивалась с таким лично, но могу попробовать помочь. У меня есть кое-какие соображения.

– Вычитали в книгах? – усмехнулся Строганов.

– Можно и так сказать.

– И чем я могу помочь? – полюбопытствовал он, и в голосе мужчины я услышала не просто вежливый интерес. Он искренне переживал за Дашу и действительно хотел участвовать.

– Во-первых, Даше нужен плотный график, – начала я, загибая пальцы. В голове окончательно сформировался план действий. – Много физической активности. Если есть возможность, посоветовала бы пригласить к ней учителя танцев. Это и нагрузка, и дисциплина, и конечно же осанка.

Дмитрий кивнул, не перебивая.

– Во-вторых, – продолжила я, – обязательно занятия на свежем воздухе, с этим я помогу. Чтение, уроки, и несколько моих... скажем так, хитростей. В комплексе должно сработать и если сделать всё правильно, Даша об этом не узнает. Зачем девочке лишний раз думать, что с ней что-то не так?

– А от меня?

Удивительно, но Дмитрий не спорил и не пытался доказать, что я могу быть не права. Он внимательно слушал и запоминал. Сразу видно, привык действовать и выполнять, а не рассуждать.

– А от вас, ваше превосходительство, я прошу лично проследить, чтобы двери были надёжно заперты. И, если вы не против, я буду на ночь запирать изнутри свою комнату и Дашину. Оставлю открытой только смежную дверь, чтобы слышать и контролировать.

Строганов нахмурился, и я поняла, что ему не нравится мой вариант.

– А если с вами что-то случится? – мрачно заметил он, убрав руки за спину.

Я усмехнулась, не сдерживая иронии:

– Думаете, Безродный настолько идиот, что полезет в окно по отвесной стене, особенно зная, что вы дома?

С ответом его превосходительство не торопился. Я буквально видела и слышала, как напрягаются его извилины, просчитывая все сильные и слабые стороны моего плана. И когда я уже думала, что он откажет, Строганов устало потёр глаза.

– Кажется, я понял, к чему вы клоните, – вздохнул он и повернулся ко мне, оторвав, наконец, взгляд от снеговика. А затем будто невзначай шагнул ближе, мягко коснувшись кончиками пальцев моего локтя. – Действуйте, Ольга Георгиевна. Я вам полностью доверяю.

Остаток дня прошёл на удивление спокойно.

Мы доделали снеговика, украсив его тем, что Даша принесла из дома – огромной кривоватой морковкой и старой фуражкой Строганова.

– Марья Фёдоровна разрешила взять, – доверчиво пояснила она, демонстрируя слегка потёртый головной убор, – сказала, что папенька про него забыл и давно не пользуется.

Снеговик в фуражке, чуть сбившейся набекрень, и с морковищей вместо носа выглядел так нелепо и трогательно, что я едва сдерживала хохот. Лицо превосходительства оставалось непроницаемым, но стоило ему встретить мой взгляд, как края губ предательски дрогнули.

– Здорово, да? – радовалась Даша. – Надеюсь, он простоит долго-долго! Папенька, попросите сторожа, чтобы он и его охранял?

Строганов не смог отказать дочке.

– Попрошу.

Уже позже, когда Дмитрий Александрович ушёл на службу, мы с Дарьей вернулись в детскую и занимались до позднего вечера, не забывая прерываться на обед и ужин.

Умаявшаяся девочка уснула почти моментально, едва голова коснулась подушки, и я не успела начать ей рассказывать про волшебника Изумрудного города.

Часов до трёх всё было спокойно, и я задремала, а под утро проснулась от тихого шороха. Даша снова стояла перед моей кроватью и сжималась в пальцах край одеяла. Всё такая же босая и беспомощная!

Я осторожно приподнялась и миролюбиво прошептала:

– Дашутка, пойдём. Провожу тебя.

Она не ответила, но послушно пошла за мной, бессознательно переплетая пальцы. Уложив её, взгляд упал на ковёр возле кровати, и я укрепилась в решении проделать один нехитрый трюк.

Но это уже завтра.

Утром, проводив гостя – к Строганову наведался с визитом генерал Вранов, Дмитрий Александрович подозвал меня и вполголоса произнёс:

– Ольга Георгиевна, пройдёмте на два слова.

В кабинете взгляд всё также приковывало чернильное пятно. Кажется, его превосходительству было не до красоты, раз он не стремился избавиться от него. А может, огромная клякса с брызгами на карте и обоях напоминала ему о том, что надо как можно скорее поймать колодника.

Я снова вспомнила свою идею отблагодарить Дмитрия, к тому же, ссадина успешно заживала и через пару дней мне будет не стыдно показаться на улицах Светлоярска.

– Чаю? – учтиво предложил Строганов, жестом указывая на стул.

– Благодарю, но мы уже позавтракали с Дашей, – вежливо отказалась я, но всё же присела, расправив плечи.

– Я вчера думал над вашими словами, Ольга Георгиевна, – начал он, встав у окна и заложив руки за спину. – И решил со своей стороны оказать вам помощь.

“Помощь? – мысленно удивилась я. – Добровольно? И это при том, что он по уши в работе?”

– Сегодня после обеда придёт учитель танцев для Дарьи. Я договорился на три занятия в неделю. Михаил Васильевич Львов – танцмейстер, отставной артист имперского театра. И главное – человек с хорошей репутацией, не сомневайтесь.

И в мыслях не было. Такой дотошный и въедливый человек, как Строганов, наверняка уже тысячу раз его перепроверил.

Но новость была потрясающей! Танцы не просто займут Дашу, дав необходимую нагрузку, но и поспособствуют осанке, плавности в движениях и манерам.

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – искренне обрадовалась я. – Это очень своевременно.

Он слегка усмехнулся и прищурился, явно довольный моей реакцией.

– Полно, Ольга Георгиевна, это моя забота как родителя. Я делаю то, что должен.

– Всё равно спасибо, – улыбнулась я, поднимаясь с места. – Я буду наблюдать за их уроками, а вечером мы вместе Дашей будем танцевать ещё и перед сном. Медленная мелодия – я могу её напевать вполголоса, плавные движения. Это поможет расслабиться и снять напряжение. Чем спокойнее будет Даша, тем быстрее мы поборем этот кхм… недуг.

Дмитрий смотрел на меня так, будто над моей головой внезапно засветился нимб.

– Вы удивительная, Ольга Георгиевна. Делайте то, что считаете нужным.

После обеда, когда мы с Дашей закончили арифметику, к нам заглянула Марья Фёдоровна:

– Оленька, там учитель танцев прибыл. Ждёт Дарью Дмитриевну в малой гостиной по распоряжению его превосходительства. Там уже всё готово.

Даша подняла голову, удивлённо хлопая глазами. Я не стала ей заранее говорить про танцы, чтобы она не отвлекалась от занятий.

– Уроки танцев, Ольга Георгиевна? – полюбопытствовала слегка разочарованно. – А как же живопись?

– Одно другому не мешает, – я погладила её по плечу. – Хорошо танцевать должен уметь каждый дворянин. Это и осанка, и грация, и умение держать себя в обществе. А живопись никуда не денется. Даю слово, если ты порадуешь папеньку успехами, мы попросим его найти учителя рисования.

Даша вздохнула, но спорить не стала. Взяла меня за руку, и мы направились в гостиную.

Помещение выглядело слегка непривычно: мебель отодвинули к стенам, освободив середину комнаты. Паркет блестел, начищенный до зеркального блеска.

У камина стоял молодой мужчина.

Высокий, стройный, явно не старше тридцати. С тёмными вьющимися волосами и внимательными карими глазами. Неброский, но элегантный мундир сидел на нём безупречно, подчёркивающий широкие плечи и тонкую талию.

Заметив нас, он сделал шаг навстречу и учтиво поклонился – сперва Даше, а следом и мне.

– Дарья Дмитриевна Строганова? – поинтересовался он приятным баритоном.

– Да, – кивнула Даша, приседая в реверансе.

– Честь имею представиться – Михаил Васильевич Львов, отставной артист императорского театра, ваш будущий наставник в танцах.

Уделив должное внимание Даше, он повернулся ко мне, и я заметила, как взгляд мужчины задержался на моём лице чуть дольше, чем того требовали приличия.

– А вы, должно быть, Ольга Георгиевна? – спросил он. – Гувернантка Дарьи Дмитриевны?

– Верно, – я кивнула, чувствуя, как под его взглядом к щекам приливает лёгкий румянец. Всё-таки не каждый день на меня так смотрели представители мужского пола. – Ольга Георгиевна Шувалова.

Михаил Васильевич чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло неприкрытое восхищение.

– Безумно рад знакомству с такой очаровательной особой, Ольга Георгиевна, – произнёс он с лёгкой улыбкой.

Я растерянно моргнула, а Даша хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

– Уверен, – добавил он, – наше сотрудничество будет долгим и плодотворным.

Я растерянно заморгала. Комплимент был неожиданным и, чего греха таить, приятным. Тем более ссадина на лице ещё не зажила.

– Взаимно, Михаил Васильевич, – кивнула ему, и Львов перевёл всё своё внимание на Дашу.

– Скажите, Дарья Дмитриевна, вы раньше занимались танцами?

Девочка задумчиво прикусила нижнюю губу и подняла глаза к потолку.

– Немного, – помедлив, призналась она. – Но не с учителем. Одна из прежних гувернанток немного учила меня, пока… – густо покраснев, Даша опустила голову, но договорила. – Пока папа не поймал её в своей комнате. На воровстве – так он мне сказал.

Воровстве ли?

Я скептически хмыкнула, а неуёмное воображение подкинуло мне картину, как уставший и замученный Строганов возвращается в спальню. Мундир расстёгнут, как и две верхних пуговки на рубашке. А на его разобранной кровати, приняв соблазнительную позу, лежит молодая красавица-гувернантка в полупрозрачном пеньюаре.

Воздух попал не в то горло, и я зашлась в приступе кашля, краснея до самой макушки. Михаил Васильевич сглотнул смешок и снова обратился к ничего не подозревающей Даше.

– Понимаю, но я должен оценить ваш уровень. Покажите, пожалуйста, что вы уже умеете.

Даша растерянно замерла. Я же, выдохнув, подбодрила её кивком.

– Давай, Дашенька. Покажи, чему ты научилась.

Девочка несмело вышла на середину комнаты и встала в позицию, хотя и не слишком уверенно: пятки вместе, носки врозь, спина прямая, а руки плёточками висят вдоль корпуса.

Львов чуть прищурился, оценивая:

– Неплохо для начала, – протянул задумчиво, осматривая девочку с ног до головы. – Давайте так. Я буду показывать базовые движения, а вы повторяйте.

Даша, то и дело поглядывая на меня и не скрывая волнения, приблизилась к Михаилу Васильевичу, и они встали в пару. Учитель аккуратно положил правую руку ей на талию, а левой взял девочку за кисть.

– Дарья Дмитриевна, положите свободную ладонь мне на плечо, – мягко скомандовал он, и продолжил терпеливо объяснять. – Вальс состоит из трёх шагов. Раз-два-три. Сначала ступаете на носок, и только потом на полную стопу. Сначала учим движение ног без музыки.

– Не переживай, Даш, – шёпотом подбодрила её, и плечи девочки расслабленно опустились. – У тебя всё получится, моя хорошая.

Львов ненадолго отпустил её и сперва показал всё сам: шаг правой ногой вперёд, левой – в сторону, правую приставить к левой. Двигался Михаил Васильевич, ловко и грациозно, я аж залюбовалась!

Потом он повторил всё сначала, но уже медленно, объясняя Даше каждое движение. Каблуки его туфель тихо стучали по начищенному до блеска паркету.

– А теперь ваша очередь. Не бойтесь и попробуйте, Дарья Дмитриевна.

Даша снова покосилась на меня и, вздохнув, сделала первый шаг. На втором сбилась и замерла, опустив глаза в пол.

– Не смотрите на ноги, – ободряюще поправил её Львов. – Чувствуйте пол, тогда ваши ноги сами найдут дорогу, и вы будете двигаться всем на зависть!

– Даш, вообще не переживай, это же первый урок, – снова подбодрила её из своего угла. – У тебя всё получится, я в тебе не сомневаюсь.

Даша кисло улыбнулась, выпрямила спину и повторила. На этот раз получилось чуточку лучше, и Михаил Васильевич одобрительно похлопал.

– Гораздо лучше. А теперь давайте попробуем в паре.

Они снова встали в позицию. Львов начал отсчитывать ритм негромко, почти напевая:

– Раз-два-три, раз-два-три…

Конечно же, Даша двигалась до ужаса неуверенно. Не знаю, чему её на самом деле учила одна из гувернанток. Явно не вальсу, хотя если память мне не изменяла (ведь память моей предшественницы с каждым днём неуклонно угасала), в середине девятнадцатого века этот танец как раз набирал популярность.

И тем не менее, девочка старалась. Да, часто сбивалась и наступала учителю на ноги. В комнате было слышно лишь её прерывистое сопение, да тихий голос Львова, то и дело поправляющего Дашу.

– Раз-два-три, плечи расслабьте. Раз-два-три, не зажимайтесь. Раз-два, шире шаг. Да-да.

Мой взгляд был прикован к Даше, но я заметила, как он то и дело поглядывал в мою сторону. Сначала мельком, потом чаще. И всякий раз, встречаясь со мной взглядом, он едва заметно улыбался.

“Он что, флиртует? – мелькнуло в голове. – Вот так сходу? Мы ведь толком и не знакомы. Да и хоть мы оба наёмные работники, я всего лишь гувернантка, а он учитель танцев из императорского театра. Птица более высокого полёта.”

Не-е-е-е, наверное, это профессиональное. Сейчас я для него не женщина, а публика.

Даша сбилась после очередного па и с досадой топнула ногой.

– Не получается! – со злостью ответила она. – Та мадемуазель правду говорила, что я деревянная!

Глаза девочки предательски заблестели, а щёки пылали – то ли от смущения, то ли от стыда.

– Даш, ты чего? – растерялась я, не ожидав такой болезненной реакции.

– Всё у вас получается, – невозмутимо парировал Львов. – Ольга Георгиевна верно сказала – это только первый урок. Танец – это не механика, а чувство, и когда вы перестанете думать о ногах, они сами пойдут правильно.

– Вы так специально говорите, – надулась Даша, на что Михаил Васильевич громко прошептал, так чтобы слышала не только девочка, но и я.

– Скажу по секрету, только никому, ладно? – он приложил палец к губам, а потом продолжил. – На первом занятии я запнулся ногой об ногу и разбил нос о паркет. Мой учитель в сердцах кричал, что я бездарность. Я мог бы убежать и забыть про танцы, но вместо этого стиснул зубы, вытер кровь и решил доказать, что он ошибается.

Даша, не сводя с него недоверчивого взгляда, выдохнула и кивнула:

– Ладно, попробую ещё разик.

Львов улыбнулся и снова протянул ей руку. На этот раз девочка двигалась увереннее. Михаил Васильевич слегка наклонился к ней, что-то тихо объясняя и показывая, как переносить вес тела с одной ноги на другую.

Постепенно её движения становились плавнее и мягче. Уже через два часа она почти не смотрела на ноги, расправила плечи и звонко рассмеялась, когда у неё получился чистый поворот.

– Браво, Дарья Дмитриевна, – похвалил Львов, когда они остановились перевести дух. – Вы очень способная ученица, а ещё сомневались.

Даша раскраснелась, запыхалась, но глаза её сияли. Кончик носа блестел как начищенный пятак, а на лбу выступили мелкие капельки пота.

– Теперь отдохните, – Михаил Васильевич указал на стул у стены. – Присядьте, выпейте воды.

Даша послушно опустилась на стул, вытирая лоб кружевным платочком. Я подошла к ней, поправила сбившийся воротник и убрала выбившуюся прядь волос.

– Умничка, – шёпотом похвалила её, радуясь, что моя задумка с плотным графиком идёт как по маслу.

– Я не деревянная? – с надеждой спросила она, и я уверенно заверила, что это не так.

Выпрямившись, я увидела, как взгляд Михаила Васильевича неторопливо скользит по моей фигуре, но в этом не было ничего неприличного. Он оценивал меня как профессионал.

– Ольга Георгиевна, – нахмурился он, словно о чём-то задумался. – А вы не хотите попробовать, пока Дарья Дмитриевна отдыхает?

Честно?

Хотела, и даже очень!

Однако в моём желании было большое и жирное “но”.

Я не умела танцевать. Никак.

Вот вообще!

Максимум, на что я была способна – это слегка покривляться перед зеркалом или у плиты в свой выходной, подпевая песенке по радио. И даже когда предложила Строганову танцевать с Дашей по вечерам – танцевать должна была не я, а девочка.

Я бы так… Шаг влево, шаг вправо, поворот и два прихлопа.

– Михаил Васильевич, – я постаралась беззаботно улыбнуться, – право, не стоит.

– Разве вы не хотите подать своей воспитаннице наглядный пример? – удивился Львов, с размаху наступая на больную мозоль.

Вот же пристал.

Я продолжила улыбаться, хотя внутри всё напряглось. Ещё и Даша подлила масла в огонь:

– Конечно попробуйте, Ольга Георгиевна!

– Хорошо, скажу вам честно, как на духу, – призналась я, подняв вверх обе ладони. – Из меня танцор, как из табуретки. Я всю сознательную жизнь провела за учёбой, а танцы… ну, вы сами понимаете.

Даша тут же умолкла, а Львов внимательно посмотрел на меня, чуть склонив голову.

– Вот поэтому я и говорю – подайте Дарье Дмитриевне достойный и положительный пример. Не переживайте, – мягко добавил он. – Всё у вас получится, и вы вдохновите воспитанницу. Вы в надёжных руках, поверьте.

– Ну пожа-а-а-алуйста, Ольга Георгиевна, – взмолилась раскрасневшаяся Даша, едва не подпрыгивая на стуле. – Это же здорово, мы будем учиться вместе! Да, тяжело, но весело!

Я вздохнула, понимая, что отступать некуда. К тому же, чем больше внимания к моей персоне – тем выше риск разоблачения.

– Осанку поправим, – добродушно отозвался Львов. – Плечи выправим. Будете лебёдушкой плыть по дому, и от женихов не будет отбоя.

Мдэ… Только женихов мне и не хватало. Особенно в те времена, когда браки заключались в основном по расчёту и казались прочной клеткой. Причём далеко не всегда золотой.

– Михаил Васильевич, мне неудобно, – я попыталась отказаться в последний раз и достала козырь из рукава. – Занятия оплачены его превосходительством для Даши, а не для меня.

– А мы не скажем папеньке, – звонко воскликнула Даша, совершенно забыв об открытых дверях.

Я мысленно закатила глаза, представив реакцию Строганова, если бы он остался дома.

– Ольга Георгиевна, – девочка подошла и взяла меня за руку, глядя проникновенным взглядом мне прямо в душу, – это же первый урок. У вас обязательно всё получится. Вон, Михаил Васильевич нос себе разбил в первый день, так что не переживайте! Никто не будет косо на вас смотреть и перешёптываться.

Львов закашлялся, пытаясь скрыть усмешку, но к счастью воздержался от комментариев.

А я не знала, то ли смеяться, то ли восхищаться. Она же повторила мои слова, сказанные в её адрес! Почти слово в слово.

Вот же хитрая лиса!

Выбора не оставалось. К тому же, если я сейчас откажусь, какой пример подам Даше?

– Ладно, – сдалась я. – Уговорили.

Пришлось выйти на середину комнаты, ощущая под ногами скользкий паркет. Я встала в позицию, какую Львов показывал Даше: пятки вместе, носки врозь, спина прямая.

Плечи тут же одеревенели от напряжения. Михаил Васильевич шагнул ко мне, взял правую руку в свою, а левую бережно положил мне на талию. Я невольно отметила, что его ладонь была приятной на ощупь – сухой и тёплой, но более мягкой и узкой, чем у Строганова.

“У его превосходительства более мужественные ладони, – мелькнуло в голове непрошенное, и я тут же одёрнула себя. – Ага, нашла с чем сравнивать. Лучше думай, как не опозориться, Ольга.”

– Начинаем, – голос Львова вырвал меня из размышлений. – Шаг вперёд с правой ноги. Раз-два-три.

Я сделала шаг и тут же сбилась, едва не отдавив ему ногу. Колени были ватными, равновесие в панике сбежало из гостиной, и я прилагала все усилия чтобы хотя бы держаться ровно. Да, я чувствовала, как Михаил Васильевич меня ведёт, но тело не подчинялось от слова "совсем".

– Не зажимайтесь, – прошептал он. – Дышите ровно и глубоко. Чувствуйте ритм.

– Раз-два-три, раз-два-три, – вторила Даша из своего угла, хлопая в ладоши.

Я пыталась расслабиться, но бесполезно. Это была какая-то пытка против воли, и я мечтала, чтобы всё оно закончилось. К чести Львова, он не наседал, иногда делал аккуратные замечания, поправлял, но не давил.

– Вам бы выкинуть из головы все тревоги хотя бы на время урока, – терпеливо заметил он, остановившись. С меня градом лил пот, впитываясь в шерстяную ткань платья. – Танец – это удовольствие, а у вас вид, будто вас ведут на эшафот.

– Легко вам говорить, – буркнула я, – вы профессионал.

– А вы – ученица, – обаятельно улыбнулся он. – Между прочим, очень старательная. Не сдавайтесь. Гарантирую, в следующий раз будет гораздо проще. Может, попробуем сначала?

Я кивнула. Даша, вместо того, чтобы отдыхать, хлопала как заведённая и подбадривала меня так, будто я бежала марафон. Через полчаса, когда я уже начала путать, где правая нога, а где левая, Львов наконец смилостивился.

– Достаточно на сегодня, – сказал он, отпуская мою руку. – Вы молодец, Ольга Георгиевна. Хотите верьте, хотите нет, но для первого раза очень неплохо.

– Спасибо, – выдохнула я, почти не чувствуя колени. – Вы очень любезны.

Мужчина поклонился и снова повернулся к Даше.

– Ну как, отдохнули? Ваша очередь, Дарья Дмитриевна.

Даша радостно кивнула и встала в позицию. Я же отошла к окну, желая перевести дух.

Светлоярск накрывали сумерки. Фонари ещё не зажгли, и улица тонула в сизом, липком полумраке.

Михаил Васильевич бодро отсчитывал ритм:

– Раз-два-три, раз-два-три…

Я смотрела на улицу, невидящим взглядом скользя по заснеженным кустам, и вдруг замерла.

Между домами, в узком проходе, застыла большая фигура. Кто-то стоял, не двигаясь, и пристально смотрел в сторону особняка. И я могла поклясться, что уже видела его.

Ночью, в Дашиной комнате.

В голове молнией вспыхнуло: “Безродный”! А тело рвануло из гостиной быстрее мыслей. Сейчас мне было абсолютно плевать на приличия. К дому снова подобрался тот, кто отправил на тот свет бедолагу-сторожа и едва не убил Дашу!

– Ольга Георгиевна! – мне в спину ударил изумлённый возглас Михаила Васильевича. – Вы куда? Что случилось?

– Присмотрите за Дашей! – крикнула на ходу, не оборачиваясь. – А ещё лучше, отведите её к Марье Фёдоровне!

В прихожей я схватила первую попавшуюся шаль, накинула на плечи и выбежала на улицу в домашних туфлях.

Снег под ногами противно скрипел, туфли скользили, я то и дело теряла равновесие, взмахивая руками как большая птица. Сердце грохотало в такт шагам, перебивая скачущие галопом мысли.

Не знаю, на что я рассчитывала. Вряд ли Безродный – если это он, будет стоять и ждать, пока к нему прибежит ненормальная девица. Но что-то, сама не знаю что, гнало меня в тот проулок.

“Вот же гад, – злилась про себя, то и дело проваливаясь в рыхлый снег. – Не побоялся явиться, зная, что Строганов землю носом роет, пытаясь его найти. Планирует доделать начатое, подонок?”

Я уже почти свернула в тот самый проулок, когда прямо передо мной выросла чья-то массивная фигура. Я врезалась в неё и тут же отшатнулась, едва не растянувшись на заснеженной мостовой.

– Простите, – буркнула, пытаясь его обойти. – Не заметила, ради бога…

Но незнакомец снова шагнул вперёд, загораживая мне путь.

– Вернулись бы вы в дом, Ольга Георгиевна, – послышалось в ответ невозмутимое.

Я оторопело заморгала, разглядев, наконец, того, кто меня остановил, но ещё больше от того, каким спокойным тоном он это заявил.

Передо мной стоял крепкий, коренастый мужчина лет сорока, в серой шинели и с шашкой на боку. На груди тускло поблёскивали медали, среди которых я заметила шейную с надписью “За усердие”. Круглое лицо с несколькими заметными оспинами украшали пышные бакенбарды и аккуратная борода, что придавало ему солидности.

“Околоточный надзиратель, – всплыло в голове. – Значит, он тоже мог его увидеть?”

– А вы откуда меня знаете? – спросила я, запоздало осознав, что мужчина назвал меня по имени.

– Его превосходительство наказал присматривать за улицей и домом, – коротко ответил он. – И за теми, кто из него выходит, особливо по вечерам.

У меня аж камень с души свалился. Значит, даже если это был Безродный – ближе не подойдёт, ведь его могут схватить!

– Так тем более! – обрадованно затараторила я и указала пальцем на проулок. – Пойдёмте вместе! Я там… между домами, видела мужчину. Он стоял и смотрел в окна гостиной, у нас как раз проходило занятие по танцам. Зуб даю, это Безродный! Силуэт один в один! Он, даже если ушёл, то недалеко! Мы успеем…

– Обознались, барышня, – перебил меня околоточный, и его тон стал гораздо жёстче. – Улица под приглядом круглосуточно. Я не первый день на службе, у меня глаз намётан. Муха без ведома не пролетит.

– Значит вы были в другом месте, и не заметили, – заупрямилась я и снова попыталась обойти его, но уже с другой стороны. – Клянусь, я своими глазами видела!

Он снова заступил дорогу.

И я ещё Строганова называла бараном? Да этот упрямее раз в сто!

– Возвращайтесь в дом, барышня, – стоял на своём околоточный, и было видно, что он уже раздражён моим неповиновением. – Его превосходительство будут гневаться, если узнают.

– Да объясните вы…

Я уже собиралась заспорить, когда за спиной раздался голос, от которого у меня внутри всё узлом скрутилось.

– Если вам говорят – идите в дом, значит, идите в дом!

Я обернулась. К нам быстрым шагом приближался Строганов. Лицо начальника сыскной полиции было особо бледным и усталым в свете фонарей, глаза метали молнии, скулы напряжены. Дураку понятно – злой, как чёрт!

Похоже, мне сейчас влетит.

Кивнув околоточному, он бесцеремонно подхватил меня под локоть, не смущаясь зевак, и решительно потащил к калитке.

– Вы безрассудная, Ольга! – голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. – Мало того – вы ещё и лгунья!

“И снова Ольга, без отчества,” – мелькнула мысль.

– Почему это лгунья? – обиженно выпалила я, едва поспевая за его широкими, размашистыми шагами. Туфли скользили, я то и дело спотыкалась, но он не отпускал.

– Потому что ранее вы говорили об инстинкте самосохранения, мол, перевесил правила приличия, – Дмитрий почти рычал, но пальцы ни на секунду не разжал, – а вы его ещё в материнской утробе лишились! Вы чего творите, а?

– Да выслушайте же вы! – я попыталась вырвать локоть, но куда там! Вцепился как клещ! – Я же объяснила ему, что увидела в окно мужчину, похожего на Безродного! Я ж не побежала на колодника с шашкой наголо, хотела просто убедиться и позвать на помощь! На дворе вечер, а не ночь, улицы же не пустынные…

Кажется, своими объяснениями сделала только хуже. У Дмитрия Александровича едва дым из ноздрей не валил! У крыльца он резко развернул меня к себе лицом, но руку не отпустил.

– Почему вы оставили Дарью наедине с чужим мужчиной? – он словно не слышал моих оправданий. – Почему вы опять лезете туда, куда вас не просят? Думаете, я настолько беспечен, что не допущу и мысли, что колодник может снова пробраться в мой дом? Считаете, что я настолько глуп, что оставлю улицу без охраны?

Я открыла рот, но он перебил, уже не сдерживаясь:

– Выпороть бы вас хорошенько, Ольга Георгиевна, ей богу! – он стиснул кулаки, но тут же разжал и припечатал. – Без году неделя в этом доме, а уже всю душу мне вывернули!

Мне словно пощёчину влепили. Перед глазами потемнело, а в голове хороводом закружились обрывки фраз.

“Присмотрите за Дашей!”

“Вернулись бы вы в дом, барышня…”

“Оставили Дарью наедине с чужим мужчиной…”

“Выпороть бы вас…”

Голова закружилась, и мир опасно покачнулся. Меня повело вправо, но я не могла пошевелить руками. Тело одеревенело и одновременно стало ватным. К счастью, сильные и такие надёжные руки меня подхватили, не давая встретиться носом с каменными ступенями крыльца.

– Тише, тише, Ольга… – голос его превосходительства доносился как будто сквозь толщу воды. – Держу.

Я не видела его лица, только чувствовала тепло ладоней сквозь шерстяную шаль. Покорно, как во сне, позволила увести себя в дом.

В прихожей пахло хлебом и натопленной печью – так тепло и уютно по сравнению с вечерней улицей, в темноте которой скрывается подлец Безродный! Откуда-то издалека послышался встревоженный голос Марьи Фёдоровны:

– Господи Иисусе! Что случилось-то? На тебе лица нет, Оленька!

Я медленно подняла руки, борясь с накатившей слабостью. В ушах противно звенело, и мочки ушей горели, зато щёки на удивление были ледяными.

А может, просто показалось.

– Да как я так могла, а? – выдохнула я, не узнавая собственный голос.

– Понимаете масштаб вины? Уже хорошо, – сердито проворчал Дмитрий Александрович.

Убедившись, что меня больше не шатает, он отступил к стене и скрестил руки на груди. Однако тёмные глаза были всё ещё полны нешуточной тревоги.

– Ваше превосходительство, что стряслось-то? – экономка стискивала в руках льняное полотенце, готовая хоть сейчас броситься на помощь.

– Ей почудился Безродный! – холодно отчеканил Строганов, как будто зачитывал мне приговор. – Вот наша героическая Ольга Георгиевна и уверовала в свои силы. Снова бросилась на него в рукопашную, и на это раз без книги!

Марья Фёдоровна ахнула. Я ожидала, что она начнёт отчитывать меня, как и его превосходительство, но экономка неожиданно для всех размахнулась и что есть силы шлёпнула меня полотенцем.

А потом ещё раз!

И ещё!

– Вот же безголовая! – причитала она, хлеща меня не больно, но до слёз обидно. – А если действительно он? Тебе совсем себя не жаль?

– Марья Фёдоровна! – Дмитрий попытался её остановить, но куда там!

Даже я оцепенела, не способная пошевелиться, а она не унималась.

– Дурёха! Всех жалеешь, а на себе крест поставила? Как так можно-то, а?

Стыд от осознания того, что натворила противно обжигал щёки. На душе не просто кошки скребли, а саблезубые тигры царапали рёбра!

– А ну, прекратить! – вдруг рявкнул Строганов, и экономка замерла с занесённой рукой.

Краем глаза заметила, что из-за угла боязливо выглядывает Даша – встревоженная, с круглыми глазами. Львова рядом с ней не наблюдалось. Видимо ушёл, пока я общалась с околоточным.

– Устроили балаган! – строго отчитывал нас обеих его превосходительство. Начал расхаживать по прихожей, заложив руки за спину. – Не дом, а цирк бродячий, а вы – две артистки! Марья Фёдоровна, марш с глаз моих долой, и прихватите с собой Ольгу Георгиевну! Только без рукоприкладства, ясно?

– Простите, ваше превосходительство, – экономка опустила полотенце.

– А вы, Ольга, – он повернулся ко мне, и голос его стал тише, но от этого только страшнее, – ещё раз проявите опасную самодеятельность... я вас... – он запнулся и прокашлялся. – В общем, я вас уже предупредил. Надеюсь на крохотные остатки вашего здравомыслия.

– А Даша? – просипела я.

– Сам займусь, – коротко ответил Строганов и, развернувшись, зашагал к лестнице.

Даша вовремя юркнула за угол, и её никто не заметил. Марья Фёдоровна взяла меня под локоть:

– Пойдём, горемыка.

Экономка отвела меня в спальню, усадила меня на кровать и закинула вместо шали на плечи тёплый, пуховый платок.

– Безголовая же, – приговаривала она, присаживаясь рядом. – Обо всех ты думаешь, обо всех заботишься, а о себе позабыла. Ты же не железная, Оленька. Сердце болит, а бес того и ждёт, чтоб вселиться, да дел дурных натворить.

Я молчала, виновато глядя в пол. Ну а как возразить? Сама виновата.

И ведь не знаю, что на меня нашло, как будто пелена алая упала на глаза.

– Ну увидела ты его, – не унималась экономка, поглаживая мою ладонь. – Даже если и он, что бы ты сделала? Шаль на него накинула?

– Да не хотела я в одиночку, – жалобно всхлипнула, укоряя себя за проявленное безрассудство. – Думала убедиться собственными глазами, что это он, да позвать на помощь, чай не ночь на улице, народ ходил!

– А если б не успела позвать?

Я опустила голову. В горле встал комок.

– То-то, же, – вздохнула она и погладила меня по голове шершавой, сухой ладонью. – Дурёха ты молодая. Сердце горячее, разум ретивый. Не живи эмоциями, включи голову.

Она легонько ткнула меня указательным пальцем в лоб.

– Знаю, – добавила она тише, – что без матери росла. Много науки жизненной мимо прошло. Значит, будешь слушать меня и у меня мудрости набираться.

Не верю…

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я с трудом подняла глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Марья Фёдоровна почти открыто говорила, что готова заменить мне мать.

А ведь у меня не было мамы! Я не знала, что такое материнская любовь – ни в своём времени, ни в этом!

– Дура, – прошептала я и порывисто обняла её. – Дура, дура! Простите. Я... я больше так не буду. Никогда.

Рыдания душили, но на сердце было одновременно и легко, и паршиво. В очередной раз мне повезло. Люди, которые меня окружают – заменили мне семью. И строгий, но справедливый Строганов, и заботливая, но по-своему суровая экономка.

И, конечно же, Дашка. Лучик света, полный добра и позитива.

– Ладно, – она погладила меня по спине. – Верю, Оленька.

Мы ещё немного посидели в обнимку, а потом Марья Фёдоровна поднялась с кровати:

– Отдыхай, моя хорошая. Если хочешь – ужин сюда принесу. Сейчас лучше лишний раз не беспокоить его превосходительство.

– Угу, – улыбнулась я сквозь слёзы.

Она ушла, и осталась одна.

Мысли постепенно прояснились, и я в полной мере осознала, что меня догнала отложенная стрессовая реакция. Просто у кого-то, как у Даши, она проявлялась в приступах сомнамбулизма, а у меня…

Говоря простым языком – меня накрыло. Я действительно живой человек, не железная. И как и все подвержена стрессу.

Хорошо, что обошлось.

За стеной, в детской, слышались голоса Даши и Дмитрия. Я невольно прислушалась к звонкому щебету девчушки и ушам не поверила, когда поняла, о чём они говорят.

Ну как, говорят…

Даша увлечённо пересказывала Строганову Волшебника Изумрудного Города, а он, судя по коротким “угу”, внимательно её слушал!

По правде говоря, я и сама заслушалась. Даша рассказывала складно, без пауз и запинок, а ещё без слов-паразитов. Звонкий голосок девочки то взлетал, то наоборот, опускался до шёпота, и я уже не слышала обрывки фраз, но было видно (и слышно), что девочка буквально живёт историей.

Ведь её внимательно слушает папенька, да не просто “угукает” для вида, а в нужных местах уточняет, а пару раз даже усмехнулся!

В какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь. И стресс слегка притупился, и чувство вины ненадолго отступило. Да и напряжение, скручивающее плечи, ослабло, давая возможность дышать полной грудью.

В дверь тихонько постучали. Я тут же отозвалась:

– Входите!

Горничная внесла поднос с ужином, на котором с краю притулился маленький тёмный пузырёк, аккуратно закупоренный пробкой.

Поймав мой взгляд, девушка смущённо пояснила:

– Марья Фёдоровна велели валерьянку передать. Пять-десять капель на рюмку воды.

– Благодарю, – улыбнулась ей, вертя в руках пузырёк из тёмного стекла с узким горлышком и наклеенной бумажкой-этикеткой на боку.

Оставшись одна, я не без труда вытащила пробку и накапала нужное количество в хрустальную рюмку, наполненную прохладной водицей. Выпила залпом и вздрогнула от характерного сладко-горьковатого привкуса.

Теперь можно и поесть. Под звуки Дашиного голоса, я придвинула поближе миску с густой, рассыпчатой гречневой кашей и наколола на вилку солёный гриб с прилипшим к шляпке кусочком чеснока.

М-м-м, вкуснотища!

Вот что мне нравилось в Светлоярске – это настоящая, “живая” еда. Без искусственных добавок, химических консервантов и десятка “Е” в составе.

– Жить можно, – добродушно хмыкнула я, кусая мякушку чёрного хлеба, ещё хранившего тепло печи. – Третий день Великого поста, ничего лишнего, но сытно.

В смежную дверь тихо поскреблись.

– Ольга Георгиевна? – раздался громкий Дашин шёпот. – Можно?

– Конечно, заходи, – улыбнулась я.

Она ужом проскользнула в комнату, присела на краешек кровати и, чинно сложив руки на коленях, произнесла:

– Приятного аппетита.

– Спасибо, Дашенька.

– Папеньке очень понравилась история про Элли, – девочка принялась делиться впечатлениями, не в силах сдержать радость. – Он сказал, что это интересно. Может, он тоже мог бы слушать её перед сном?

Я открыла рот, чтобы ответить, и вдруг перед глазами возникла картина. Яркая, как наяву.

Дмитрий лежит в постели – естественно без рубашки и мундира. Никаких ночных сорочек! Волосы влажные, блестят, сильная рука с литыми, натуральными мышцами закинута за голову. Я сижу рядом, причём не на стуле и не в кресле, а прямо на краю его кровати и с самым серьёзным видом рассказываю про Трусливого Льва и Страшилу.

А он слушает с полуулыбкой и смотрит на меня так…

Щёки как будто кипятком ошпарило.

– Ольга Георгиевна, вы покраснели, – заметила глазастая Даша.

– Духота, – буркнула я, утыкаясь взглядом в тарелку с кашей. – Жарко натопили.

А мысленно завопила, хлеща себя по щекам: “Да что ж такое! Не хватало ещё начать воспринимать Строганова как мужчину. Он начальник и всё! Чёрствый сухарь!”

– Хлеб зачерствел? – удивлённо отозвалась Даша, вскинув брови и по-серьёзному наморщив лоб.

Так, я это вслух сказала?

– Если хотите, я попрошу, чтобы принесли свежий.

– Нет-нет, – я замотала головой, ощущая себя малолетней влюблённой дурочкой. – Это я о своём. Задумалась просто.

Я могу понять – тело молодое, гормоны, отсутствие жизненного опыта и всё такое прочее. Как ни крути, есть разница в организмах восемнадцатилетней Оленьки и тридцатисемилетней Ольги Георгиевны.

Знаем. Были молодыми, проходили.

Но здесь времена совершенно другие, и то, что было нормально и позволительно в мои восемнадцать, тут принесут не просто проблемы, а жирный крест на будущем и полнейший крах репутации.

Дочь Строганова посмотрела на меня с любопытством, но расспрашивать не стала.

– Даш, – я поспешила сменить тему, – как тебе урок танцев?

– Ой, – она вздохнула, и глаза засияли синими сапфирами. – Это так сложно! Ноги путаются, я всё время сбиваюсь, но мне жутко понравилось! Ольга Георгиевна, а вы будете танцевать вместе со мной? Не только сегодня, но и на других занятиях?

– Будем, – улыбнулась я, – если его превосходительство даст добро.

– Папенька даст, он хороший, – улыбнулась Даша и, не удержавшись, зевнула, прикрывая рот ладошкой. – Глаза слипаются.

Я с удовлетворением отметила, что план “вымотай девочку” работал, несмотря на вечерние события.

– Дашенька, – обратилась к ней, понимая, что для сна ещё рано, – а хочешь мы придумаем ещё одно дело? Весьма полезное.

Она тут же заинтересованно подалась вперёд, упираясь ладонями в колени:

– Какое?

– Ты начнёшь каждый вечер записывать то, что случилось с тобой за день. Что делала, что думала, что чувствовала. Можешь писать личное и никому не показывать. А можешь писать что-то общее, что мы вместе будем читать и обсуждать.

– А зачем? – удивилась Даша. – Я и так всё помню. Вы появились у нас в… – она забавно закатила глаза, вспоминая день недели, – в четверг! А первый раз мы повстречались в… во вторник!

– Умница, – похвалила её и постаралась объяснить как можно доходчивее. – Но когда ты записываешь мысли, то они становятся понятнее. Перестают путаться и начинают складываться по полочкам. И потом, если ты будешь вести дневник, то научишься лучше себя понимать, а когда понимаешь себя – легче справляться с тревогами и страхами.

“А ещё, – добавила про себя, – это помогает структурировать мысли и избавляться от хаоса в голове. Как тебе сейчас, как мне сегодня.”

– А можно я буду писать не только про себя? – спросила Даша. – Про папеньку, например? Или про Марью Фёдоровну?

– Конечно можно, – отставив в сторону грязную посуду, я подошла к ней и погладила по голове. – Пиши про кого хочешь, главное – про то, что ты чувствуешь.

Девочка хитро прищурилась и, покосившись на дверь, шёпотом спросила:

– А вы будете проверять?

– Если ты захочешь показать – проверю. А если не захочешь – значит никто не прочитает без твоего разрешения.

Даша важно кивнула, соскользнула с кровати и убежала к себе, прихватив со стола чистый лист бумаги и огрызок карандаша.

Поздним вечером, уложив её в кровать, я вернулась к себе и достала старое, почти износившееся платье – то самое, в котором я приехала в дом Строганова. Стараясь действовать как можно тише, отпорола от подола широкую полоску ткани, сложила её вдвое и намочила в тазу с холодной водой.

Потом на цыпочках проскользнула в детскую и положила мокрую тряпицу на полу у самой кровати Даши, поперёк того места, где она обычно спускала ноги.

“Ну что, проверим, сработает ли?”

И ведь сработало!

Я уже дремала, когда сквозь подступающий сон услышала шорох и тихое, растерянное:

– Ой!

Я встрепенулась, прогоняя остатки сна, и на цыпочках скользнула в детскую. Даша сидела на краю кровати в белой ночной сорочке с кружевами, болтая босыми ногами.

Мягкие каштановые пряди лежали по плечам, глаза ещё сонные, но в них уже проглядывалось искреннее недоумение.

– Ольга Георгиевна, – увидев меня, она растерянно моргнула и перевела взгляд на молочно-белые ступни с аккуратными пальчиками. – Это не я.

– Всё хорошо, Дашенька, – я села рядом с ней и обняла за плечи, прижимая девочку к себе. – Конечно не ты, это я… Решила подоткнуть тебе одеяло, да воды пролила случайно. Ложись, моя хорошая, спи.

Ложь моя была шита белыми нитками и вызывала кучу резонных вопросов, например, почему я не убрала мокрую тряпку и откуда вообще рядом с ней взялась вода.

Даша сонно кивнула, то ли поверив мне на слово, то ли её сморила усталость. Я помогла ей лечь под одеяло, поправила его, и она мгновенно провалилась в сон, даже не успев до конца закрыть глаза.

Я не сразу вернулась к себе. Сперва выждала немного, привалившись к спинке кровати и слушая её ровное дыхание. И лишь потом вернулась в свою постель, готовая снова бежать по зову девочки, если понадобится.

Остаток ночи прошёл без шорохов и скрипов половиц, и утро я встретила с чувством тихой победы.

– Так держать, Оля, – улыбнулась, разглядывая своё отражение.

Выглядела я, мягко говоря, неважно. Несколько бессонных ночей давали о себе знать – серые тени под глазами, тусклые волосы, бледное лицо. Зато ссадина почти зажила – корочка отошла и осталось едва заметное розоватое пятно.

Завтракали мы с Дашей по обыкновению вдвоём. Как шепнула Марья Фёдоровна, Строганов ушёл на ночь глядя и вернулся лишь с петухами. Заперся у себя в кабинете, отказавшись от завтрака, и только попросил крепкого, сладкого чаю. А ещё велел передать ей, Оленьке, чтобы зашла к нему, когда освободится.

Пока я размышляла, зачем я снова понадобилась Дмитрию Александровичу, Даша весело щебетала о вчерашних танцах и о том, что она уже написала в своём новом дневнике.

– Первая запись про папеньку, – доверительно сообщила она, склонившись над тарелкой с кашей. – Что он слушал сказку и улыбался. И что он… он очень хороший. И заботливый. И сильный, как Железный дровосек!

– Хороший, – согласилась я, погладив её по голове. – Очень.

А сама думала, что же такого случилось. Может скажет, что я действительно обозналась и это был вовсе не Безродный? Или снова будет выговаривать мне за вчерашнее? Или…

Ладно, чего гадать?

Пока не услышу – не узнаю, а так только накручивать себя.

Оставив Дашу читать книгу о путешествии по странам, я поспешила на второй этаж. Остановившись перед дверью поправила волосы, расправила подол и, сглотнув, тихо постучалась.

– Входите, Ольга Георгиевна, – послышался голос Строганова.

Кабинет встретил меня запахом табака и старой бумаги. Его превосходительство сидел за столом, хмуро перебирая какие-то папки. Подняв на меня уставший взгляд человека, который всю ночь провёл на ногах, отложил их в сторону и чуть заметно усмехнулся.

– Закройте за собой дверь, пожалуйста.

Я шагнула внутрь, притворив за собой тяжёлую створку.

– Ваше превосходительство, – осторожно поинтересовалась, не в силах сладить с любопытством, – а как вы поняли, что это я?

– У вас шаги почти бесшумные, – ответил он, складывая бумаги в неровную стопку, но после выровнял её несколькими отточенными движениями ладоней. – И вы почти всегда останавливаетесь у двери, прежде чем постучаться.

– У вас удивительно чуткий слух, – заметила я, на что он ответил с едва различимой улыбкой на губах.

– Должность обязывает. Хорошо слышать и ещё лучше видеть. Замечать всё, что не видно обывательскому глазу.

Я неторопливо приблизилась к столу и вопросительно посмотрела на стул у рабочего стола превосходительства. Строганов молча кивнул и я села, положив ладони на колени, но вопросы задавать не стала.

Пускай сам всё расскажет. А то ещё решит, что я слишком любознательная.

Тем временем Дмитрий полез в верхний ящик стола и достал оттуда конверт, положив перед собой широкой стороной.

У меня внутри всё сжалось.

Конверт?

Это что… расчёт?

Глаз нервно дёрнулся. Пальцы беспомощно стиснули шерстяную ткань подола, а сердце ёкнуло, ударившись о рёбра.

– В-ваше превосходительство, – голос сорвался на сиплый шёпот, но я не могла больше оставаться в неизвестности. – Ч-что это?

Дмитрий удивлённо поднял бровь.

– Как что? – в его тоне на мгновение почудилась растерянность. – Ольга Георгиевна, скажите, какой сегодня день недели?

Я недоумённо хлопнула глазами. Это тут при чём?

– Четверг.

– И всё? – изогнул тёмную бровь его превосходительство.

Да что он со мной играет-то?

Тянет кота за… усы, вместо того, чтобы прямо сказать: “Я от вас устал и нашёл замену. Она понравится Даше, а вам счастья, здоровья и удачи.”

Молчание затянулось. Я намеренно не стала отвечать, и Дмитрий Александрович первым сдался:

– Сегодня ровно неделя, как вы работаете в моём доме, – терпеливо пояснил он, и взгляд начальника сыскной полиции стал немного мягче. – И несмотря ни на что… – он открыто намекнул на вчерашнее, – я хочу поощрить вас авансом. Чтобы вы чувствовали себя спокойнее с карманными деньгами на руках.

У меня едва челюсть не рухнула на колени. Совсем забыла про зарплату, и честно говоря, думала, что получу её не скоро. А Строганов тем временем пододвинул ко мне конверт.

– Во избежание недоразумений и ваших пылких речей ещё раз повторю – это не подачка и не подарок, а честно заработанное вами.

Я аккуратно взяла конверт, чувствуя, как к щекам приливает краска.

– Благодарю, ваше превосходительство, – выдохнула, до конца не веря, что всё обошлось. Мало того, у меня теперь есть собственные честно заработанные деньги! Теперь станет проще сделать Дмитрию тот подарок, о котором я ни на день не забывала, ещё обязательно порадую Дашу, а остальное отложу.

– Это не всё, – он откинулся на спинку кресла, – предоставьте мне, пожалуйста, к вечеру отчёт за прошедшую неделю. Об успехах Дарьи и о её слабых сторонах в обучении. Такой отчёт мне будет нужен еженедельно.

– Конечно, — ответила я, не став скрывать радость, прорывающуюся в голосе. – Я обязательно вам всё подготовлю и дам комментарии по каждому пункту.

Он помолчал секунду, всё ещё меня не отпуская, и тихо полюбопытствовал:

– Как дела с её проблемой?

Я с гордостью рассказала о нашей первой маленькой победе.

– Ночью я положила на пол мокрую тряпицу. Она встала, наступила... и проснулась. Потом снова уснула и больше не ходила.

Дмитрий Александрович хмыкнул – не то удивлённо, не то одобрительно.

– А вы затейница. Хитро, одобряю.

Да что это за праздник такой?

И деньги получила – первые в этом времени. Ещё и похвалили.

Радуюсь, как будто мне не тридцать семь, а действительно восемнадцать.

Строганов кивнул, намекая, что не смеет меня задерживать, и я с улыбкой на лице пошла к дверям, как вдруг…

– Ольга Георгиевна, совсем забыл… – начал он, и я замерла.

Мягким местом чувствую, что рано я расслабилась.

– Ещё один вопрос.

Волоски на затылке встали дыбом, а внутри похолодело.

Что теперь?

– Вчера Дарья рассказала мне весьма интересную историю, – я оглянулась и увидела, как он смотрит на меня в упор. Глядя не просто глаза, а напрямую в душу. – Сказала, что вы рассказываете её перед сном.

Ну не-е-е-ет, только не это!

Он помолчал, собираясь с мыслями, и спросил то, чего я боялась:

– Не расскажете мне, что это за книга и где её можно достать?

Приплыли, что называется.

Как бы ему объяснить, что эту книгу написали в начале двадцатого века? При том, что сейчас середина девятнадцатого, а его автор – Александр Мелентьевич Волков родится лет через сорок? В тысяча восемьсот девяносто первом, если не ошибаюсь.

Даже Л.Ф. Баум, автор “Волшебника страны Оз” ещё на свет не появился.

В общем, влипла Оля по самые помидоры.

Тем временем Дмитрий Александрович пристально изучал моё лицо, а я пыталась подобрать такие слова, чтобы не соврать напропалую, но и не загреметь в скорбный дом на постоянку. Ещё решит, что у гувернантки на радостях от аванса начались галлюцинации.

– Ольга Георгиевна? – тихо позвал он, и я заметила, что превосходительство едва удержался, чтоб не пощёлкать пальцами, привлекая моё внимание. – Вы меня слышите?

– А? Что? Да-да, – выдохнула я, судорожно пытаясь придумать правдивую отмазку. – Признаться, не ожидала такого вопроса.

Строганов чуть прищурился, и в уголках его глаз мелькнуло искреннее мальчишеское любопытство.

– Только не говорите, что вы придумали её сами.

– Не скажу, – покладисто ответила и в ту же секунду поняла, как выкрутиться. – Я читала эту историю в далёком детстве. Зачитывала книгу до дыр – старая была, потрёпанная, а потом она потерялась. Но история так въелась мне в память, что я запомнила её почти наизусть. Лишь пару раз пришлось дополнить на ходу для Даши.

Я не солгала. В детстве томик с первыми тремя историями про Элли в бело-голубой обложке издательства “Лениздат” был зачитан мной до дыр, и перед сном я мечтала, чтобы на улице поднялся ураган и перенёс меня из детского дома в волшебную страну, где я встречу своё счастье.

Кто ж знал, что моё желание исполнится? Правда чуть-чуть иначе.

Дмитрий слушал внимательно. На его лице не было и тени недоверия, наоборот, он понимающе кивал.

– Потерянная книга, – задумчиво повторил он. – Бывает. У меня в детстве тоже была такая. Про путешествия. Я читал её снова и снова, пока она не развалилась.

На несколько секунд между нами воцарилось уютное молчание. Чашка с крепким чаем давно остыла и на поверхности напитка образовалась радужная плёнка.

– История действительно отличается от тех, что я слышал раньше, – неожиданно признался Строганов. – Необычная. Надеюсь, там счастливый конец?

– Конечно, – я улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как напряжение, сковавшее спину, медленно отпускает. – Элли вернётся домой. А Страшила, Трусливый Лев и Железный Дровосек получат то, о чём мечтали. Кстати, Гудвин...

Я уже хотела рассказать про великого и ужасного обманщика, про его фокусы и хитрости, но вдруг осеклась. Дмитрий смотрел на меня точь-в-точь как Даша! Даже усталость, отпечатавшаяся на красивом, мужественном лице отступила ненадолго.

– А вот это я вам не скажу, – слегка осмелев, я шутливо погрозила ему пальцем. – Если будет интересно, то когда я закончу историю – спросите сами у Даши. Ей очень понравилось рассказывать вам сказку и…

Его превосходительство заинтересованно вскинул брови, и я тихо добавила:

– Вы даже не представляете, как сильно она любит вас.

Пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули.

– Она замечательная девочка, – признался он. – А я не самый лучший отец, Ольга Георгиевна.

Строганов устало потёр виски и прикрыл глаза, но быстро взял себя в руки, не желая демонстрировать свои слабости.

– Не смею вас задерживать, возвращайтесь к Дарье. Жду к вечеру отчёт.

Поняв, что сеанс откровений окончен, я поднялась на ноги, не забыв про конверт с деньгами.

– До свидания, ваше превосходительство.

Забежав по пути в свою комнату, я первым делом открыла конверт. Внутри лежали новенькие, соблазнительно хрустящие ассигнации. Я аккуратно пересчитала, сложила и спрятала в шкаф, туда где лежал лубок с подковой.

Когда я вернулась в детскую, Даша сидела за столом, перебирая карточки с географическими названиями. Увидев меня, девочка радостно улыбнулась:

– Ольга Георгиевна, мы сегодня будем танцевать? Или лепить снеговика? А может, рисовать?

– Танцы будут завтра, – ответила, присев рядом, – насчёт снеговика посмотрим, может быть, сделаем снежную деву в пару к нашему молодцу в фуражке. Но сперва я хочу, чтобы ты написала небольшое сочинение.

– Сочинение? – Даша забавно округлила глаза. – На какую тему?

– На самую простую. Допустим, “Моя самая заветная мечта”. Пиши всё, что придёт в голову, а я оценю не только идеи, но и твой слог, заодно и грамотность.

Даша важно кивнула, взяла лист бумаги и обмакнула перо в чернильницу. Я наблюдала за тем, как она сосредоточенно хмурит лоб, как её язык то и дело высовывается от усердия, как она осторожно выводит буквы.

Перо скрипело, оставляя на бумаге неровные, но старательные линии и хвостики. В какой-то момент она слишком сильно нажала, и на листе расплылась жирная клякса.

– Ой, – девочка расстроенно поджала губы. – Ольга Георгиевна, у меня не получается! Может, всё-таки танцы?

– Получается, – я погладила её по голове, не поддаваясь на её наивные манипуляции. – Просто пиши аккуратнее, и не дави так сильно на перо.

– Хорошо, – вздохнула Даша, беря новый лист бумаги, – начну заново.

Ей понадобилось примерно полчаса, чтобы исписать крупным почерком целый лист, а когда закончила, то с гордым видом придвинула его ко мне поближе:

– Готово!

Я взяла лист так, чтобы не смазались чернила, и начала читать.

“Больше всего хочу рисовать картины и путешествовать. Увидеть новые земли, моря и горы. Я хочу побывать в Париже и в Лондоне. Я хочу нарисовать всё, что увижу, чтобы потом показывать папеньке и Марье Фёдоровне…”

Я улыбнулась, читая дальше, однако на следующих строчках зашлась долгим кашлем.

“...А ещё я хочу, чтобы папенька не скучал в Светлоярске. Пускай рядом с ним всегда будет Ольга Георгиевна. Пусть она перед сном рассказывает ему сказки, как мне. Тогда папенька будет реже сердиться и чаще улыбаться.”

Последние строчки Дашиного сочинения весь день не выходили у меня из головы. Они крутились, пока мы вдвоём лепили снежную деву в пару к нашему молодцу в Строгановской фуражке. Не отпускали после обеда, когда Даша мужественно продиралась через английские слова, путаясь в артиклях “а” и “the”.

“Пусть она перед сном рассказывает ему сказки…”

– Да что ж такое! – не выдержав, я рассердилась именно тогда, когда Даша запнулась и неправильно произнесла на английском слово “мысли”. Девочка вздрогнула и уставилась на меня испуганными глазами, так что я тут же взяла себя в руки. – Даш, всё хорошо, это я не про тебя. Попробуй ещё раз, на первой букве просунь кончик языка между верхними и нижними зубами, только умоляю, аккуратнее!

А ситуация складывалась нерадостная. Мысли крутились вокруг Дмитрия Александровича чаще, чем мне бы этого хотелось. Мужественное, холодно-красивое лицо его превосходительства вставало перед внутренним взором каждый раз, когда я закрывала глаза на мгновение дольше, чем моргала.

И я не знала, как с этим бороться.

Влюбилась?

Нет, это вряд ли.

Наверное, стрессовые ситуации нас каким-то образом сближают.

– Сложно, – выдохнула Даша, но всё же справилась с непривычным для русского языка звуком. – Я обязательно напишу про это в дневнике. Но я честно буду стараться!

– Ни капельки в тебе не сомневаюсь, – подбодрила я расстроенную девчонку, – через год прочитаешь эту запись и поймёшь, что усилия были не напрасны, а сложные звуки будут от зубов отскакивать.

За ужином мы снова были одни. Его превосходительство опять сорвался с места и вихрем промчался мимо меня, когда я шла к нему с отчётом о Дашиной успеваемости. Кажется, он ещё что-то сердито бормотал себе под нос, вроде как: “ко всем чертям поувольняю”.

А может, мне просто показалось.

Зато вымотанная девочка уснула моментально, я не успела начать рассказывать ей сказку. Как и вчера постелила влажную тряпку, но и она нам не понадобилась.

За всю ночь Даша так и не встала. Один раз, когда я переворачивалась с боку на бок, слышала сонное бормотание, но девочка быстро притихла и мирно засопела под одеялом.

“Пока всё идёт отлично, – спросонья подумала я, – но расслабляться ещё рано.”

Приступы сомнамбулизма дюже коварные. Они могут продолжаться каждую ночь, а могут исчезать на время и возвращаться. О том, что опасность миновала, можно будет говорить лишь когда исчезнет угроза в лице мерзавца-беглеца.

Утро началось с этикета.

Честно говоря, мы должны были заняться им ещё пару дней назад, но тогда за ужином поссорились со Строгановым, да и сама книжица “Правила светского обхождения о вежливости” всё это время не попадалась мне на глаза. А тут, пока умывалась, я заприметила карманный томик и прихватила его с собой.

И Дашу погоняю по правилам, и сама освежу знания, ведь память моей предшественницы медленно, но верно угасала.

Объявив девочке за завтраком о сегодняшнем распорядке дня, я объявила:

– Давай сперва проверим, что ты знаешь? Я задаю вопросы, а ты будешь отвечать. Только честно, без выдумки. Ничего страшного, если ты что-то забыла или ещё не успела узнать, мы обязательно всё наверстаем.

Однако стоило мне раскрыть её наугад и опустить глаза, я едва не поперхнулась и что есть силы сжала томик в пальцах.

“Глава III. Объясненie въ любви”.

– Спрашивайте! – бодро возвестила Даша, увидев, что я открыла томик.

– Нет, это спрашивать не буду, – торопливо пробубнила себе под нос и перелистнула на другое. – Так, глава четвёртая, Даш. Расскажи мне о приветствиях. Как должна приветствовать молодая девица старшего по возрасту или положению?

Даша выпрямилась и чинно сложила руки на коленях.

– Сделать реверанс. Не глубокий, но изящный. Знакомых приветствуем склонив голову и сопровождаем приятным взглядом. И поздороваться.

– Хорошо, – я кивнула. – А правила поведения за столом?

Даша задумалась, хмуря лоб.

– Не начинать есть, пока старшие не начали. Не наклоняться низко над тарелкой. Сидеть прямо, локти на стол не класть. И не разговаривать с полным ртом.

– Умница, – похвалила её. – А что делать, если ты чихнула?

– Извиниться. Соседям, а не только тем, кто рядом. И не слишком громко.

Не сказать, что правила сильно отличались от тех, что были приняты в моё время. Просто в новом для меня времени они строже и чаще соблюдались, поэтому я, уже отложив книгу в сторону, продолжила:

– А если даме нужно пройти в театре между рядами?

– Она идёт лицом к сидящим, а не спиной. И извиняется, если задела.

Даша отвечала складно, но я заметила, как она то и дело косится на книгу. Видно, что правила она учила, но не всё запомнила.

Мы продолжали. Я задавала вопросы, она отвечала, и постепенно урок из банального “вопрос-ответ” превратился в увлекательную игру: кто быстрее найдёт нужное правило в книге. Даша смеялась и быстро шелестела страницами, а я поправляла её осанку и то и дело заглядывала в книгу, сверяя детали.

– Ваша очередь, Ольга Георгиевна! – девочка показала на карманный томик. – Вы тоже должны знать правила!

– Должна, – засмеялась я, принимая вызов. – Спрашивай.

– Как должна быть одета дама на утренний визит?

Признаться честно – я не помнила, но тут меня выручили знания из исчезающей Ольгиной памяти, точнее из одной из недавно прочитанных ею книг о вступлении девицы в свет.

– Шляпка обязательна, перчатки тоже, платье из тонкой шерсти или тёмного шёлка.

– Правильно! – захлопала в ладоши Даша, и тут нас прервала появившаяся в дверях Марья Фёдоровна.

– Ольга Георгиевна, учитель танцев прибыл. Ждёт в малой гостиной.

Даша, увлечённая игрой, огорчённо вздохнула.

– Уже?

– Уже. Но мы продолжим завтра, я обещаю. А сейчас – танцы.

Михаил Васильевич, как и в прошлый раз, ждал у окна. Завидев нас, он шагнул навстречу, учтиво поклонился Даше:

– Добрый день, Дарья Дмитриевна, вы сегодня настоящая красавица, – Львов отвесил девочке дежурный комплимент и перевёл взгляд на меня. – Ольга Георгиевна….

– Добрый день, – поздоровалась с ним, кивнув в ответ, и он задержал взгляд на моём лице. На мгновение дольше, чем требовали приличия.

И неожиданно для меня самоуверенно улыбнулся:

– Надеюсь, Дарья Дмитриевна, вы готовы, а на вас… На вас, Ольга Георгиевна, у меня особые планы.

Даша, услышав слова танцмейстера, сцедила тихий смешок в ладошку и хитро покосилась на меня. А вот мне было вовсе не до смеха и, чтобы скрыть смущение, я поспешила отшутиться:

– С моими танцевальными способностями, Михаил Васильевич, нужны не особые планы, а грандиозные. Прямо-таки вселенского масштаба.

Улыбка на лице Львова держалась как приклеенная, и он насмешливо покачал головой:

– Премного жаль, что вы так недооцениваете себя, Ольга Георгиевна. Я же не слепой и прекрасно вижу в вас природную грацию. Вы как бутон розы, который ещё не распустился, но совсем скоро поразит всех своей особой красотой.

У меня аж язык прилип к нёбу от такой бесстыжей лести… или флирта? Но пока я пыталась справиться с эмоциями и подбирала подходящие слова, он как ни в чём ни бывало перевёл внимание на Дашу:

– Сегодня и впоследствии будем начинать занятие с разминки, Дарья Дмитриевна. Встаньте, пожалуйста, ровно, спина прямая, а плечи расправьте.

Девочка послушно выполнила всё, что ей сказали и сложила руки на поясе.

– Сперва разогреем мышцы, – объяснял Михаил Васильевич, полностью сосредоточившись на занятии и показывая Даше нужные движения. – Наклоны головы: вперёд, назад, влево, вправо. Плавно, не торопясь.

Даша старательно повторяла, высунув от усердия кончик языка.

– Теперь вращаем плечами. Вперёд, ага, ага, ещё три раза. Теперь столько же назад.

Дождавшись, пока она слегка закончит с упражнением, он продолжил:

– Умница, отлично! Но это ещё не всё. Поднимаем руки в стороны… Верно, вот так. Раз, два, три – и опускаем.

Движения Даши с непривычки были немного неуклюжими, но она разминалась с таким упорством, что я невольно заулыбалась. Краем глаза видела, как Львов то и дело поглядывает на меня, но специально отводила взгляд, делая вид, что всё внимание сосредоточено на подопечной.

“Да хватит на меня так смотреть, – мысленно чихвостила его на все лады, чувствуя себя крайне неуютно от такого двусмысленного внимания. – Дыру протрёшь глазами. Или решил, что раз я гувернантка, то без труда упаду к его ногам от пары-тройки комплиментов? Ага, как же.”

– Теперь ноги, – продолжил Михаил Васильевич, не представляя, что творится в моей голове. – Стоим ровно, носки вместе. Переносим вес на правую ногу, а левую отводим в сторону и возвращаем. Да-да, всё верно, а теперь наоборот.

Даша старалась, но то и дело сбивалась, с надеждой поглядывая на учителя. То ли в ожидании похвалы, то ли пыталась прочесть по его лицу, когда же закончится разминка.

– Превосходно, – Львов с лихвой поощрил её старания. – А теперь маленькие прыжки на месте. Невысоко, но мягко, на полупальцах.

Обрадованная похвалой, девочка запрыгала, как будто у неё открылось второе дыхание. Было видно, как её настроение улучшается, и она даже улыбнулась, когда у неё получилось особенно легко.

– Блестяще! – Михаил Васильевич снова не поскупился на похвалу. – Пройдитесь по кругу, восстанавливая дыхание, а потом приступим к вальсу. Вспоминаем, что мы учили в прошлый раз.

– Я помню! Помню! – радостно воскликнула Даша, делая большой круг по гостиной.

Львов дождался, пока она снова окажется рядом и протянул ей раскрытую ладонь:

– Что ж, посмотрим.

Они встали в пару. Танцмейстер положил руку Даше на талию, она – ему на плечо.

– Раз-два-три, раз-два-три…

Сегодня Даша двигалась гораздо лучше. Спина прямая, плечи расправлены, а движения хоть и неуверенные, но уже не такие деревянные, как в прошлый раз. Девочка почти не сбивалась, хотя иногда всё же путалась, то и дело наступая учителю на ноги.

– Хорошо, Дарья Дмитриевна, – похвалил её Львов. – Вы делаете успехи. Только не забывайте про осанку, и шаг чуть шире.

– У меня получается? – в голосе Даши звенела надежда. – Честно-честно?

Он добродушно рассмеялся и заверил её:

– Безусловно. Ещё немного практики, и вы будет танцевать не хуже светской барышни. Более того, мы все, вне зависимости от опыта, учимся и каждый день набираемся практики.

Польщённая Даша раскраснелась, глядя то на меня, то на Львова сияющими глазами. Они прошли ещё несколько кругов, и я с приятным удивлением отметила, как легко и грациозно двигается девочка, когда не думает о том, куда ставить ноги.

“Сколько же у неё талантов, – про себя я восхищалась Дашей. – И рисует, и танцует… Была бы её мама жива – она бы гордилась своей дочкой.”

– Отдохните, – велел ей Львов, спустя несколько минут, – и выпейте воды.

Счастливая и запыхавшаяся Даша опустилась на стул рядом со мной, и я тут же поправила ей сбившийся воротник.

– У тебя отлично получается, Даша, – прошептала ей, убирая выбившиеся, чуть завивающиеся от пота тонкие прядки за уши.

– Спасибо, Ольга Георгиевна!

Михаил Васильевич решил не терять времени даром.

– А теперь, Ольга Георгиевна, – он сделал шаг ко мне и протянул руку, – ваша очередь.

Я замотала головой. Под рёбрами шевельнулось дурное предчувствие, мол, добром это не кончится:

– Михаил Васильевич, можно не сегодня?

Но на помощь ему пришла Даша:

– Ольга Георгиевна, ну пожалуйста, – она сделала умильные глаза и сложила руки домиком на груди. – Танцевать очень весело, даже если у вас не сразу получается. Мы же вместе!

Да уж… Ну и как ей отказать?

– Хорошо, – сдалась я, поднимаясь на ноги, – только недолго.

Львов терпеливо ждал, и я вложила свою ладонь в его, после чего он бережно, как и в прошлый раз, положил другую руку мне на талию.

– Вспомните, чему я вас учил, – произнёс наставительно.

От улыбки не осталось и следа, теперь он был полностью сосредоточен на процессе. Может, это я надумала себе лишнего? И зазря переволновалась.

– Шаг вперёд с правой ноги, – скомандовал он. – Раз-два-три.

Я сделала шаг, стараясь не сбиться. Получалось чуть лучше, чем в прошлый раз, и Михаил Васильевич одобрительно кивнул.

– Хорошо. А теперь попробуем с поворотом.

Мы закружились по залу, и я в полной мере поняла, как же это непросто – переставлять ноги так быстро и ловко, чтобы не отдавить их преподавателю. Увлёкшись шагами, я не сразу осознала, что сегодня он старается танцевать ближе, чем в прошлый раз.

Слишком близко.

Я только хотела отстраниться, но в этот момент боковым зрением заметила до боли знакомую фигуру и едва сдержалась, чтоб не вскрикнуть.

На пороге стоял его превосходительство с бледным от злости лицом, тёмными глазами и сжатыми в белую полоску губами.

И неотрывно следил за рукой Львова, покоившейся на моей талии.

На секунду я замерла и тут же потеряла равновесие, едва не впечатавшись лицом в грудь Львова. Растерявшись, тут же отпрянула, бормоча сбивчивые извинения, а танцмейстер укоризненно отметил:

– Ну что же вы! Осторожнее, Ольга Георгиевна.

– П-простите, – ответила чуть заикаясь и снова попыталась отстраниться, но Михаил Васильевич, не замечая в дверях Строганова, только крепче сжал мою талию.

– Вы слишком зажаты, расслабьтесь, – произнёс он почти интимным шёпотом. – Этот танец требует полной отдачи. Вальс – это свобода и полное доверие к партнёру. Вы же мне доверяете?

Честно?

Ни капельки, особенно сейчас.

Положение спасла Даша. Заметив его превосходительство, девочка подскочила с места и радостно воскликнула:

– Папенька! Смотрите, как здорово получается у Ольги Георгиевны!

“Ага, – мрачно подумала я, не ожидая от его появления ничего хорошего. – Просто превосходно.”

Михаил Васильевич наконец обернулся. Увидев Дмитрия Александровича, мужчина тут же остановился, но ладонь с моей талии убрал не сразу. Пришлось самой отступить в сторону, причём чувствовала я себя так, будто меня застали не за танцами в гостиной, а с карманами, полными хозяйского столового серебра.

И это при том, что я не сделала ничего плохого! У меня и в мыслях не было поощрять Львова!

“Всё в порядке, – увещевала мысленно себя. – Мало ли чего он злой? Может, на службе опять проблемы.”

Однако стоило поднять глаза и встретиться взглядом со Строгановым, как я прочитала в его взгляде всё, что можно и что нельзя.

И злость, и неприязнь, и что-то ещё, чего не могла понять, но мне стало ещё более паршиво. Видно было, что его превосходительство изо всех сил держит себя в руках.

Строганов уверенно шагнул в гостиную. От холодной, давящей энергетики начальника сыскной полиции Львов заметно съёжился и невольно втянул голову в плечи.

Улыбнувшись через силу, Михаил Васильевич всё же сделал шаг вперёд, протягивая руку:

– Ваше превосходительство, какая приятная неожиданность...

Строганов проигнорировал его ладонь. Даже не взглянул на неё!

Дело пахло грозой.

– Вот, значит, как у вас проходят занятия с моей дочерью? – поинтересовался он ледяным тоном.

Я почувствовала как земля уходит из-под ног. В голове безостановочно крутилась одна и та же фраза.

“Я же говорила, что это плохая идея. Говорила же!”

Напряжение в малой гостиной можно было преспокойно резать ножом. Воздух стал густым как марево, слегка искажая мужские лица.

Даша, чувствуя общий настрой, наивно попыталась разрядить обстановку.

– Папенька, я пока отдыхаю, – звонко сказала она, подошла ко мне поближе и будто невзначай взяла за руку. – Вы же не гневаетесь, что я попросила Ольгу Георгиевну потанцевать с Михаилом Васильевичем? Она раньше никогда не танцевала, представляете? Мы вместе учимся!

Дмитрий Александрович после долгой паузы ответил дочери, но смотрел при этом исключительно на меня.

– Если мне не изменяет память, вы, Ольга Георгиевна, сидели по уши зарывшись в книги и света белого не видели, – от металла в его голосе мне захотелось уменьшиться до размеров мыши и забиться под плинтус.

Да что со мной такое?

Моя совесть чиста, а чувствую себя ещё более паршиво, чем когда выбежала из дома за колодником. Но тогда я осознавала свою вину, а сейчас каждое слово его превосходительства огнём выжигалось под рёбрами.

– Конечно же, вы чистая, наивная душа, Ольга Георгиевна, которая не способна распознать соблазны. А может, наоборот, излишне поверили в свои силы.

“Чего?” – едва не охнула вслух. В последний момент чудом сдержалась.

Я за мгновение вскипела, и только присутствие Львова с Дашей удержали меня от того, чтобы не высказать этому обнаглевшему… этому… превосходительству всё, что я о нём думаю. На русском современном, со всеми его оттенками!

Он намекает, что я вертихвостка?

Пришлось стиснуть зубы и прикусить щёку изнутри, а Строганов тем временем повернулся к Львову:

– Михаил Васильевич, пройдёмте со мной на пару слов.

Львов явно не горел желанием, но был вынужден делать хорошую мину при плохой игре.

– Дарья Дмитриевна, – он обратился к Даше, – повторите пока то, что мы учили. Потренируйте шаг и отключите голову, позвольте ногам жить своей жизнью.

Тяжко вздохнув, он вышел вслед за Строгановым, и дверь за ними закрылась.

– Ольга Георгиевна, – Даша боязливо покосилась на меня, – а почему папенька такой злой? Я чем-то его рассердила?

– Нет-нет, – я взяла себя в руки и обняла её за плечи. – С тобой всё в порядке, Дашенька.

“А вот со мной не очень, – огрызнулась про себя. – И я ничего не сделала. Ничего! Разве что танцевала. Но если этот поборник морали в мундире так волнуется за мою нравственность, то пусть вычтет этот урок из моего жалования”.

Даша попыталась танцевать одна, но сбивалась на каждом шаге, а потом и вовсе остановилась, опустив голову. Нижняя губа девочки подрагивала, и мне показалось, что она вот-вот расплачется.

– Отдохни, Даш, – я махнула рукой, недобро косясь в сторону запертых дверей. – Всё равно сейчас ничего не получится.

Девочка послушно опустилась на стул, а через несколько минут вернулся Михаил Васильевич.

Танцмейстер выглядел неважно. Бледный аж до синевы, руки заметно подрагивали, а ещё старательно делал вид, будто Даша в гостиной одна.

Прошёл мимо меня, как будто я вдруг стала невидимкой, и глухо процедил сквозь зубы:

– Продолжим, Дарья Дмитриевна.

Я не выдержала и осторожно поинтересовалась:

– Михаил Васильевич, всё хорошо? Вы в порядке?

Львов, всё так же упорно игнорируя меня, выдавил кривое подобие улыбки.

– Всё в порядке, Ольга Георгиевна, – от количества фальши в его голосе меня аж передёрнуло. – Всего лишь небольшое недопонимание. Прошу вас не мешать нашему с Дарьей Дмитриевной уроку, а вы, Дарья Дмитриевна, не отвлекайтесь попусту.

Ого!

Быстро же он переобулся в воздухе.

Я решила что лучше будет промолчать и села на стул, наблюдая за тем, как Даша пытается справиться с вальсом.

Девочка честно старалась, но внезапное явление его превосходительства и последующий за ним разбор полётов сбил у всех нас рабочий настрой. Даша двигалась неловко и угловато, то и дело наступая танцмейстеру на ноги.

А тот вместо того, чтобы поправить её и подбодрить, лишь кряхтел и недовольно жевал губами.

“Да уж, толкового урока не получится,” – поняла я, осознав, что Львов не просто игнорирует моё присутствие, но и держит дистанцию, стараясь танцевать как можно дальше от моего угла.

Даже его излюбленное “раз-два-три” звучало механически и вяло.

Нет, так дело не пойдёт. Я поднялась на ноги и хлопнула в ладоши, привлекая внимание обоих:

– Прошу прощения, Михаил Васильевич, давайте продолжим в другой раз.

Львов недовольно вздёрнул подбородок, но быстро осёкся и взял себя в руки.

– Разумеется, Ольга Георгиевна, – он даже не скрывал ехидства в голосе. – Как вам будет угодно. Я уже понял, что ваше безусловно ценное мнение имеет некий вес в доме господина Строганова.

Некий вес?

У меня аж пальцы затряслись, и будь я менее сдержанной, то уже тянула бы руки к горлу нахала Львова.

На что он намекает? Что я на особом положении у Дмитрия Александровича? Или чего хуже, его любовница?

А сам-то разве не пытался прижаться и облапать? Решил, что раз я всего лишь гувернантка, то мечтаю о внимании такого смазливого хлыща?

Ну да, как же.

– В первую и единственную очередь я заинтересована успехами Дарьи Дмитриевны, – ответила спокойно, но твёрдо. Пускай решит, что я пропустила мимо ушей его намёк. – Надеюсь на ваш профессионализм и стрессоустойчивость, Михаил Васильевич.

Львов побледнел, но промолчал. То ли не ожидал, что я дам ему вежливый отпор, то ли гадал, что за слово такое диковинное – "стрессоустойчивость". Но тем не менее он быстро взял себя в руки, поклонился Даше и ушёл.

“Если в этом доме каждая неделя такая бурная, боюсь представить, что станет со мною через год,” – невесело усмехнулась, глядя с сторону приветливо распахнутых дверей малой гостиной.

Даша бесшумно подошла ко мне и прошептала еле слышно:

– Он же больше не придёт.

– Почему ты так решила? – удивилась я, но не могла не согласиться, что девочка права.

– Когда папа зовёт кого-то на несколько слов, вот как сегодня, – вздохнула она с непривычной серьёзностью, – то люди уходят и больше не возвращаются в наш дом.

Я вздохнула, погладив её по макушке:

– Даш, может это и к лучшему. Тебе понравился Михаил Васильевич?

– Он добрый и не ругал меня за ошибки, – задумчиво протянула она, – но вы понравились ему гораздо больше, чем я. Вот папенька и разозлился.

Стыдно стало так, что мне тотчас захотелось провалиться сквозь землю. Аж в носу засвербило, и я, неловко откашлявшись, попросила:

– Подожди меня в детской, хорошо? Мне надо отнести его превосходительству отчёт.

– Я почитаю, Ольга Георгиевна, – покладисто согласилась Даша.

Проводив её взглядом, я забежала в комнату, взяла вчерашние исписанные листы и, не давая себе времени передумать, торопливо направилась в кабинет Строганова.

Дмитрий Александрович удивлённо поднял бровь, хотя сам же дозволил мне войти. Но увидев в моей руке бумаги, морщинка меж бровей разгладилась.

“Рано радуетесь, превосходительство,” – мысленно огрызнулась, испытывая жгучее желание швырнуть листы ему под нос.

Вместо этого я аккуратно положила бумаги на стол, и наши руки почти соприкоснулись. Опасаясь, что его превосходительство не так меня поймёт, я быстро отдёрнула пальцы, словно обожглась, и процедила сквозь сжатые зубы:

– Ваше превосходительство, осмелюсь предположить, что Михаил Васильевич больше не вернётся.

– Вас огорчает этот факт, Ольга Георгиевна? – холодно полюбопытствовал, не скрывая яда в голосе. Вальяжно откинулся на спинку кресла и сцепил ладони в замок, буквально препарируя меня взглядом.

– Господин Львов нашёл общий язык с Дашей, – возразила я, чувствуя, как закипаю.

– Не только с ней, как я заметил, – парировал Строганов, опустил глаза в бумаги и сделал вид, что увлечён чтением отчёта.

Зря он это. Ох зря!

– Да как вам не стыдно? – вспыхнула я, сжимая кулаки.

Мало того, что этот бесчувственный чурбан переходит границы, так ещё и не скрывает этого!

А Дмитрий Александрович нарочно помедлил с ответом и лишь когда прочитал первый лист с двух сторон соизволил ответить. И то – вопросом на вопрос.

– За что мне должно быть стыдно, Ольга Георгиевна?

Я медленно выдохнула. Досчитала до десяти под его хмурым взглядом исподлобья. Сделала глубокий вдох и тихо сказала:

– Прошу меня простить. Нам не стоит продолжать этот разговор. Разрешите идти?

– Нет, не разрешаю, – упёрся рогом его превосходительство, не выпуская из рук бумаги, которые уже многозначительно потрескивали под его пальцами, грозясь порваться. – Я настаиваю. Отчего же не стоит?

Он что, специально ищет повод поругаться? Ему мало было Львова, так он теперь на мне желает отыграться?

Держись, Оля. Не поддавайся.

Он просто до сих пор не может найти колодника, вот и пытается выпустить пар на тех, кто попал ему под руку.

Навесив на лицо вежливую улыбку, которая была такой же “искренней” как оскал Львова, я попыталась терпеливо растолковать простые истины:

– Потому что если мы продолжим, Дмитрий Александрович, то я скажу что-то, что вам крайне не понравится, и вы перейдёте черту. Затем я, не стерпев, перейду черту, и вы заявите, что таким нахальным, дерзким и невоспитанным особам не место подле Даши. Дадите мне расчёт, и в результате пострадает невинный ребёнок.

Чего я не ожидала, так это того, что в тёмных глазах Строганова вспыхнет нешуточный азарт, а губы предательски задрожат, сдерживая довольную улыбку.

– Это даже интересно. Выговоритесь, Ольга Георгиевна. Обещаю, вам ничего за это не будет.

Точно?

Или блефует?

Ладно.

Сам напросился.

Я посмотрела ему прямо в глаза и у меня внутри будто плотину прорвало:

– Не знаю, что вы себе напридумывали, Дмитрий Александрович, но я берегу и ценю свою репутацию, несмотря на усилия отдельных личностей. Мне, знаете ли, тоже не понравилось поведение Михаила Васильевича, но я не слабая девушка, которая не способна дать нахалу отпор. Да, меня застали врасплох, но зайди вы на секунду позже, то увидели бы совершенно другую картину и вообще! Определитесь уже – я для вас наивная душа, которая не способна распознать соблазны, или излишне самоуверенная особа?

Словесный поток закончился. Воздуха в лёгких почти не осталось, как с губ само соскочило:

– И вообще, он не в моём вкусе!

Строганов молча поднялся из-за стола и подался вперёд, опираясь ладонями на столешницу. Медленно, хищно ухмыльнулся и вкрадчиво спросил:

– Тогда кто же в вашем вкусе, Ольга Георгиевна?

Несмотря на то, что нас разделял его рабочий стол, Дмитрий Александрович был слишком близко. Так близко, что я чувствовала, как его горячее дыхание касается макушки, а в глазах пляшут опасные огоньки.

Именно сейчас он был не нанимателем. Нет, не просто хозяин дома, его превосходительство, а чертовски привлекательный мужчина.

И он явно меня провоцировал. Знал, что делает, и давал отчёт каждому своему слову. А моё тело, предательски откликаясь, было готово выбросить белый флаг.

Сдаться ему на милость, признавая поражение.

“Ну уж нет, – приказала я себе, жалея, что не могу похлопать себя по щекам, чтобы прийти в чувство. Он не дурак – понял бы, для чего я это делаю. – Я не позволю своими руками разрушить собственную жизнь.”

Я нервно мотнула головой, сбрасывая сладкое, дурманящее ощущение. Резко выдохнула аромат его одеколона с едва слышимым отголоском дегтярного мыла и выпрямила спину.

– В моём вкусе – работа, ваше превосходительство, – ответила ему приторно-вежливым голосом. Чтоб знал – я не безголовая девица и могу себя контролировать. – Надёжная, уверенная и честная работа, которая включает в себя добрую, хорошую воспитанницу. Искреннюю в своих чувствах, иногда капризную. В меру, естественно. А главное – не задающую неудобных вопросов и не препарирующая мою душу. Понимаете, о чём я?

Строганов прекрасно понимал и от этого молчал.

Лишь потом позволил себе одобрительно усмехнуться, но вот искру разочарования в тёмных глазах скрыть не получилось.

– Понимаю, – тихо ответил он и, деликатно откашлявшись, вновь опустился в кресло.

Кожаная обивка мягко скрипнула, принимая на себя вес мужчины, и он снова взял в руки мой отчёт.

– Что насчёт французского? – голос его звучал на удивление ровно, словно между нами не было и намёка на провокационный разговор.

– В детской есть учебники, но одной мне не справиться. Нужен учитель.

– Понял, – кивнул его превосходительство. – Займусь.

– Английский у Даши идёт неплохо, – продолжила, радуясь, что напряжение постепенно улетучивается. – Мы с ней каждое утро запоминаем одно-два новых слова.

Дмитрий поднял на меня глаза.

– Похвально. Что ещё?

Мы обсуждали успехи Даши ещё с четверть часа. Я рассказывала о её прогрессе в географии, не забыла упомянуть про уроки этикета и о том, как она увлеклась рисованием. Не удержавшись, похвасталась, что Даша теперь ведёт дневник, куда записывает все переживания и события.

– Отлично, – похвалил Строганов. – Прекрасная идея с дневником, Ольга Георгиевна.

Он внимательно слушал, задавал правильные вопросы, и я с удивлением поймала себя на мысли, что мне нравится с ним советоваться. Что мы говорим на одном языке, хотя нас разделяют почти два столетия!

“Невероятный человек, – удивлялась я про себя. – То мне хочется его прибить, то я его боюсь, то восхищаюсь! А главное – он всё больше интересуется Дашей, причём спрашивает не для галочки, а потому что беспокоится за дочку! Всего неделя прошла, а лёд тронулся!”

– Благодарю за уделённое время, Ольга Георгиевна, – произнёс он, когда мы закончили. Открыл верхний ящик и бережно переложил туда исписанные листы. – Через неделю жду новый отчёт.

– Непременно, ваше превосходительство.

– И я найду для Даши нового учителя танцев, – задумчиво добавил Строганов, потирая большим пальцем подбородок, на котором темнела однодневная щетина. – С хорошей репутацией.

“Ага, и чтоб лет ему было не меньше шестидесяти,” – не удержалась я от мысленной шпильки и проглотила невольный смешок. Правда, вслух сказала другое:

– Полностью доверяю вашему выбору, ваше превосходительство.

Я уже взялась за дверную ручку, когда меня вдруг осенило.

– Дмитрий Александрович, – обернувшись, я обратилась к Строганову. – Завтра суббота, можно ли мне навестить папеньку? Он, должно быть, сильно беспокоится.

Помрачневшее лицо начальника сыскной полиции говорило само за себя – ему явно не нравилась эта идея.

– Вы уверены? Безродный до сих пор на свободе.

“Безродный скорее всего давно покинул Светлоярск, раз его уже неделю не могут найти, – возразила про себя. – К тому же, остальные женщины спокойно ходят по городу, чем я-то хуже?”

– Я понимаю, – мягко ответила ему. – Если вы не против, я пойду с утра пораньше, пока светло. И вернусь до сумерек, аккурат к баньке.

– Вы тогда предупредите Марью Фёдоровну, – сдался его превосходительство. – Пусть приглядит за Дарьей.

Я поспешила его заверить, не скрывая облегчения:

– Обязательно, ваше превосходительство.

Утром сразу после завтрака я вернулась в комнату и достала конверт с ассигнациями. Пересчитала, положила в привязной карман и сверху накинула тёплую шаль. Немного подумав, сунула к деньгам золотой лубок с подковой. Что-то мне подсказывало, что он может мне пригодиться.

Шестое чувство, не иначе.

– Благодарствую, Марья Фёдоровна, – я поблагодарила экономку перед выходом, и она с беспокойством меня перекрестила.

– Ступай с Богом, только будь осторожна. Подвезти-то некому. Павел с его превосходительством ушли спозаранку.

– Пройдусь пешком, – улыбнулась ей. – Дорогу знаю, да и деньги сберегу.

Но не успела шагнуть за порог, как послышался топот ног и в прихожую выбежала запыхавшаяся Даша:

– Ольга Георгиевна, а вы принесёте гостинец?

Марья Фёдоровна строго зыркнула на девочку, но та смотрела с такой мольбой, что я торопливо заверила её:

– Конечно принесу. Что хочешь? Пряник? Петушок на палочке?

– Мне пряник, – важно заявила Даша и, хитро подмигнув, добавила. – И для папеньки тоже возьмите.

Я неторопливо шагала по Садовой улице, наслаждаясь непривычной свободой. Угасающая память прежней Оленьки пока ещё не подвела – я действительно помнила дорогу.

Снег под ногами поскрипывал, а воздух пах тем самым предвкушением весны – когда ещё холодно, но уже скоро зазвенит капель, из-под тающего покрова покажется чёрная земля и вот-вот прилетят грачи. Однако мыслями я всё ещё оставалась в доме Строганова.

“Вот же лиса растёт, – думала я о Даше. – Хитро же придумала: пряник ей и пряник папеньке. Может, стоит быть с ней построже?”

С одной стороны да – в мои планы не входило разбаловать девочку и заслужить её любовь при помощи вседозволенности.

А с другой – она же не попросила ничего дурного. Не капризничала, не сучила ногами по полу, а всего лишь попросила гостинчик для любимого отца. Кто я такая, чтобы запрещать ей проявлять заботу?

Завидев впереди торговку сладостями, я прибавила шагу. Румяная баба в тёплом платке и засаленном фартуке лениво перебирала товар. Пряники лежали аккуратными стопками: большие, с глазурью и без, с начинкой и простые.

А запах стоял такой, что аж желудок заурчал!

Я выбрала один поменьше – для Даши, и два покрупнее, с замысловато отпечатанным узором – для папеньки и Строганова.

– Заверни эти, хозяюшка, – попросила я, доставая новенькую ассигнацию. – Постные?

– Не сумлевайтесь, барышня, – заверила меня торговка, ловко завязывая сладости в чистую тряпицу.

Я осторожно приняла товар и горсть мелочи на сдачу. Немного подумав, завернула в крошечную лавку, которую заметила не сразу, но на вывеске красовался затейливый самовар.

Внутри вкусно пахло травами и пряностями. За прилавком дремал седой старичок и, увидев меня, он подслеповато прищурился, нашаривая рукой лежащее на столе пенсне.

– Чайку изволите, барышня?

– Дайте, пожалуйста, фунтовую пачку, – подумав, попросила я и добавила, – какой посоветуете?

– А для кого?

– Для папеньки. Он у меня простой, без затей.

Одобрительно крякнув, старичок полез на полку, используя широкую трёхступенчатую конструкцию, похожую на стремянку, только с широкой площадкой на верхушке. Ну как на верхушке – верхняя ступень находилась на уровне моих колен. Достал увесистую коробку и продемонстрировал со словами:

– Лично советую. Дёшево и сердито.

Это мне подходило. Потраться я на нечто более дорогое, то папенька бы не стал его пить. Берёг бы для особого случая, и чай потом бы испортился. Заплатив, я вышла на улицу, чувствуя себя почти богатой.

“Трачу свои первые заработанные деньги,” – с улыбкой подумала я, вспоминая себя почти пятнадцать лет назад и свою первую настоящую зарплату.

Тогда казалось, что всё у меня непременно получится, надо только работать на совесть и стараться!

А теперь, спустя годы, я гуляю по Светлоярску девятнадцатого века и радуюсь, что могу потратить немного на дешёвый чай и пряники.

Доходный дом ничуть не изменился. Всё такой же двухэтажный, с облупившейся штукатурной и подслеповатыми окнами, он встретил меня знакомой смесью запахов кошачьей мочи и кислой капусты.

“Всего неделя прошла, а кажется, будто я здесь вечность не бывала,” – вдохнула я, не испытывая ни малейшего желания подниматься наверх.

Сейчас я здесь только ради папеньки, но сделаю всё, чтобы переселить его из этой халупы в простую, но уютную квартирку.

У входа, опершись о стену стояли Агафья Захаровна с какой-то дородной женщиной в тёмном шерстяном платке и цветастом платье. Мещанка как мещанка. Память Ольги подсказала, что это была соседка из дома напротив, но имени её я не припоминала.

Заметив меня, Агафья всплеснула руками и, забыв о собеседнице, засеменила мне навстречу.

– Оленька, касаточка моя! Живая здоровая! – она крепко меня обняла и звонко расцеловала в обе щёки. – А я уж думала, ты про нас забыла.

– Здравствуйте, Агафья Захаровна, – тепло улыбнулась ей, чувствуя, как от неё пахнет кашей с жареным луком и морковью. – Как жизнь ваша?

– Да что моя жизнь… – она вздохнула и махнула рукой. – Ты лучше расскажи как служба? Как его превосходительство? Не обижает? Мы-то уж наслышаны о том, что случилось. Поскорее нашли бы этого нехристя поганого!

“Это она о Безродном,” – догадалась я и пояснила:

– Всё хорошо, пришла вот навестить папеньку.

– Это дело хорошее, – одобрительно закивала женщина. – Нос не задрала, сама пришла. Ступай, касаточка, ступай.

Я кивнула и шагнула по лестнице, которая тут же заскрипела под ногами. Невольно вспомнилось, как я впервые спустилась по ней и пошла на ярмарку. Именно тогда состоялось моё первое знакомство со Светлоярском. А ещё с Дашей и Дмитрием Александровичем.

Георгий Александрович встретил меня со слезами на глазах, как будто мы не виделись много-много лет. А ведь прошло всего лишь пять дней.

– Оленька, что-то случилось? Его превосходительство тебя… – он замялся, явно не зная, какие подобрать слова, и я поспешила его разуверить.

– Всё хорошо, папенька! – я обняла его в ответ, чувствуя, как дрожат худые плечи. – Проведать зашла, вот, гостинец вам принесла.

Я протянула ему пряник и узелок с чаем. Георгий развернул тряпицу, заглянул внутрь и неловко переступил с ноги на ногу:

– Ну чего ж ты тратишься? – голос его дрогнул, и у меня пребольно кольнуло сердце, а глаза защипало от влаги. – Не стоило беспокоиться...

Папенька растерянно покосился на узелок, потом на меня, и я запоздало осознала - он не привык, чтобы о нём заботились.

– Стоило, – мягко возразила я, раздумывая, как бы отдать ему деньги, чтобы он не пытался вернуть их назад. Зря я не подумала об этом заранее. – Вы лучше чайку заварите, да угостите дочку.

Георгий неловко кивнул, сглотнул и отправился на кухню, а я осталась в комнате. Взгляд скользнул по знакомым стенам маленькой гостиной. Всё та же тканевая клеёнка, два стула, печь и шкаф. На краю стола лежала раскрытая книжка с пожелтевшими страницами и выцветшим тиснением на корешке.

Когда Георгий вернулся с закопчённым заварным чайником и двумя чашками, я, коснувшись шершавой страницы, полюбопытствовала:

– Что читаете, папенька?

К моему удивлению, мужчина смутился и отвёл глаза в сторону.

– Так, пустяки… Старая книга про путешествия. Я зачитывался ею в детстве, а тут решил освежить память.

Я едва не подпрыгнула. Вряд ли это была та же книга, про которую говорил его превосходительство.

Ну а вдруг?

Не удержавшись, я осторожно взяла книгу в руки. Края страниц кое-где порвались и истончились, где-то размазалась типографская краска, но текст вполне себе читался.

“Вѣжливость, которая расцвѣла въ Аттикѣ подъ ея прекраснымъ небомъ съ улыбкою Философïи и Грацïи, которая украшала столицу мïра…”

Я аккуратно заложила указательным пальцем открытое место и вслух прочитала едва заметную надпись на корешке:

– Путешествие в полуденную Россию. В письмах.

Наверное, и правда очень старая книга. Я про такую вроде бы не слышала.

– Вот уж не думал, что тебя могут заинтересовать путешествия, Оленька. Ты всегда говорила, что это пустое, несерьёзное чтиво.

Я едва не ляпнула, что это может быть любимой книгой Строганова, и что он также, как и папенька, зачитывался ею в детстве, но вовремя прикусила язык. Боюсь, если папенька узнает, что дочь-гувернантка обсуждает с хозяином дома развлекательное чтиво – он снова заведёт шарманку, мол, уходи оттуда, Оленька. Не буди соблазны в его превосходительстве.

– Понимаете, папенька, – осторожно начала я, вернув книгу на стол и раскрыв на том же месте. – Дарья Дмитриевна очень интересуется другими странами. Девочка очень способная и любознательная, с недюжинным талантом к живописи.

Сама же я думала несколько иначе. Если Даша узнает, что папа тоже читал эту… ладно, даже если и не эту, но похожую книгу в детстве… А ещё лучше, если он будет хотя бы изредка читать ей вслух книгу о путешествиях, это могло бы их сблизить.

Георгий задумчиво погладил потёртый переплёт.

– Раз такое дело, то возьми, – он взял книгу, чуть подержал в руках, будто бы прощаясь с нею, и уверенно протянул мне. – Девочке может быть интересно, а мне уже поздно мечтать о путешествиях.

– Никогда не поздно, папенька, – я благодарно кивнула и положила томик рядом с узелком, в котором лежали пряники для Даши и его превосходительства. – Чудеса случаются в любом возрасте.

Георгий Александрович поцокал языком, но спорить не стал. Мы выпили по чашке крепкого чая, приятно пахнущего травами и немного дымком. Пряник оказался на удивление вкусным! Мягкий, с лёгким привкусом мёда, имбиря, да с хрустящей глазурью на верхушке.

Несмотря на жаркие возражения папеньки, я-таки всучила ему конверт с ассигнациями. Правда, Георгий Александрович безапелляционно заявил, что к моим деньгам и не притронется, оставит мне на приданое.

Я же не стала с ним спорить. Иначе вовсе вернёт и от новых конвертов откажется.

Глянув в окно, я заторопилась. Сумерки ещё не наступили, но солнце неуклонно катилось к линии горизонта:

– Мне пора, папенька. Дмитрий Александрович настоятельно просил вернуться до темноты, да и в баньку хочется успеть.

Георгий Александрович вздохнул, но спорить не стал. Только ссутулился, став ещё пониже ростом.

– Провожу тебя, дочка, – произнёс грустно.

Я не стала с ним спорить.

Сунула книгу под мышку, взяла узелок, и мы вдвоём направились вниз по скрипучей лестнице. Георгий шёл впереди, я следом, но на полпути он вдруг остановился и обернулся.

– Неправ я был, Оленька, – сказал тихо, едва не прошептав. – Прости старика глупого. Тебе эта служба в доме его превосходительства идёт исключительно на пользу. Наконец-то в твоих глазах я вижу жажду жизни, а не отчаяние с безнадёгой. Красавицей стала. Румяная, здоровая…

Он осёкся, глядя на меня влажными глазами, но всё же сумел закончить фразу:

– Вся в матушку.

Я порывисто обняла его, чувствуя как слова встают в горле плотным комом. Хоть мы и знакомы меньше двух недель, но чем дольше я его знаю, тем сильнее размываются границы.

Папенька он мой.

Самый настоящий.

И позабочусь я о нём, как о родном.

“Сперва его жизнь устрою, а потом уже и о себе подумаю, – решила я, и на душе приятно потеплело. – Первым делом – новая квартира, потом одёжку справим хорошую, а после и женщину ему найдём добросердечную и заботливую. Иначе он один зачахнет.”

Мы уже спускались на крыльцо, когда с улицы донёсся встревоженный голос Агафьи Захаровны:

– Георгий Александрович! Георгий Александрович!

Рядом с румяной соседкой я снова заметила ту дородную мещанку. Та, завидев папеньку, взмолилась:

– Георгий Александрович, подсобите, ради бога!

– А что случилось-то, Пелагея Семёновна? – спросил тот, подходя ближе.

– Да подвал у нас! – запричитала мещанка. – Уже сутки там что-то шуршит и бренчит. Сперва уж решила, что крысы, но разве они так шумят? А я до смерти боюсь этой живности! Гляньте, пожалуйста, может пёс бездомный пробрался?

– Отчего ж не подсобить, коль могу быть полезен, – кивнул Георгий.

Мне бы уйти, но интуиция неприятно кольнула под рёбрами.

– Папенька, – прошептала я, положив руку ему на плечо. – Может, не надо, а? Авось там не зверь, а человек нехороший? Бродяга какой? Они же селятся в подвалах от безысходности. Давайте лучше позовём околоточного?

Георгий лишь отмахнулся:

– Зачем важных людей беспокоить по пустякам? Мы – люди простые, сами управимся. Ведите, Пелагея Семёновна.

Мы прошли за дом в небольшой дворик. В углу, у самой стены темнела грубая деревянная дверь, окованная почерневшим железом. Вниз вели четыре скользкие каменные ступени с островками наледи. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладко-тошнотворным, похожим на запах разложения.

Женщины встали поодаль, переговариваясь и посматривая на дверь. Георгий опустил ногу на первую ступеньку, стараясь не наступить на скользкий островок.

Недоброе предчувствие уже орало во всё горло, и я решительно схватила его за руку:

– Нет, папенька. Мы зовём околоточного.

Но вместо Георгия мне неожиданно ответил голос Строганова, раздавшийся поодаль:

– А вы приятно удивляете, Ольга Георгиевна.

У меня от неожиданности глаза на лоб полезли. Я резко обернулась и замерла с открытым ртом.

Из тени дома, заложив руки за спину, вышел его превосходительство собственной персоной. Лицо подозрительно спокойное, а вот глаза…

От взгляда Строганова мне по-настоящему стало страшно.

– В-ваше превосходительство? – выдохнула я, не понимая, что он забыл в такое время в таком месте. – Вы что… следили за мной?

Было даже немножечко обидно. Он что, мне не доверяет или… Так, а это у него что? Шинель была распахнута и я увидела пристёгнутую к поясу короткую дубинку и кажется, кобуру.

– Ваше превосходительство! – оживившись, наперебой заголосили Агафья Захаровна с Пелагеей Семёновной. Папенька молча поклонился, зато Строганов вымученно поморщился и поднёс палец к губам, мол, тише.

Дмитрий Александрович подошёл ближе и полушёпотом, с едва уловимой насмешкой, пояснил:

– Это не я следил за вами, Ольга Георгиевна. Это у вас уникальный талант – оказываться в "нужное" время в "нужном" месте.

Я аж оторопела. Это что сейчас было?

Сарказм?

На языке уже вертелся достойный ответ, когда до меня дошло… Если он здесь не случайно и весь напряжён, то значит…

Строганов перевёл взгляд на темнеющие двери подвала. Я резко схватила Георгия за рукав и буквально выдернула его со скользких ступеней

– Папенька, ради бога, отойдите! – прошипела, пятясь назад.

Шувалов растерянно моргнул и вопросительно посмотрел на Строганова. Тот коротко кивнул, обернулся и дважды коротко свистнул.

Тотчас из темноты двора бесшумно выступили несколько фигур. Все в штатском, но их выдавала военная выправка. Строганов жестами указал местоположение, и фигуры разделились, заняв позиции у угла дома, на крыльце соседнего и за поленницей.

– Шли бы вы, Ольга Георгиевна, – сквозь зубы прошипел его превосходительство, меняясь буквально на глазах, – в безопасное место, куда подальше. И их, – он коротким кивком указал на притихших Агафью с Пелагеей, – с собой заберите.

Умом я понимала, что Дмитрий Александрович прав. Но что-то внутри, какое-то странное чувство не давало мне уйти. Я должна была лично убедиться, что если здесь действительно скрывается Безродный, то он будет пойман и обезврежен. Причём, лично его превосходительством.

Ещё один жест, и одна из фигур, при приближении оказавшаяся коренастым мужчиной с цепким взглядом, встал между нами и Строгановым, загородив путь к опасной двери и скрестив руки на груди.

“Конвойный, – догадалась я. – Следит, чтобы мы не приближались.”

И угадала.

– Держитесь подальше, – сухо приказал он, не оборачиваясь. – И не мешайтесь.

Выбора не было. Я послушно прижалась к стене. Рядом со мной встал Георгий Александрович и шёпотом спросил:

– Это он на вас напал? – а сам глазами указал на двери подвала.

– Ага, он, – прошептала я, всё больше убеждаясь, что Строганов, наконец, нашёл убежище сбежавшего колодника.

И где, как не рядом с домом папеньки!

Какая ирония.

Агафья Захаровна тем временем проявила чудеса благоразумия и потянула Пелагею Семёновну за угол сарая. Мещанка мелко крестилась и беззвучно шевелила губами.

– Оленька, – прошептал папенька, не сводя взгляда с Дмитрия Александровича. – Лучше уйди, слышишь? Вернись домой, от греха подальше.

Вообще-то я не планировала мешать Строганову выполнять свою работу. Но и уходить не собиралась. Вжалась спиной в холодную, влажную стену и наблюдала как его превосходительство медленно приближается к двери.

Зоркий взгляд ощупывал темноту, сильные пальцы плавно скользнули к кобуре, и я рассмотрела небольшой револьвер. К сожалению, я не разбиралась в оружии, но вроде бы слышала подобное по телевизору в одной из научных передач. Иногда я включала их фоном, пока проверяла домашние задания.

Шестизарядный, если не ошибаюсь? В голове само собой всплыло слово “капсюльный”... Вроде бы они требовали много времени на перезарядку, но если попасть с первого раза…

Не подозревая, что творится в моей голове, Строганов тем временем осторожно опустил ногу на первую ступеньку. Затем вторая, третья, и он почти скрылся в темноте, когда раздался оглушительный треск.

Сумерки окутали двор, и я толком не поняла, что именно произошло. То ли Строганов что-то задел, то ли Безродный, услышав нас, был готов и первым бросился в атаку, но в следующий миг из подвала донеслась сдавленная, яростная ругань, глухие удары и звон разбитого стекла.

– Он там! – крикнул кто-то из людей его превосходительства.

– Не дать ему уйти! – рявкнул Строганов из подвальной темноты.

Выронив узелок с пряниками и книгой, я машинально дёрнулась вперёд. Помнила же, какой он мерзкий и опасный.

– Оля, не смей! – крикнул папенька, но конвойный был начеку и мгновенно преградил мне путь, не давая приблизиться к подвалу.

– Нельзя, барышня.

Я замерла на месте и привстала на цыпочки, вглядываясь в чернеющий проём. Пахло плесневелой сыростью, гнилью и… свежей кровью.

Мне бы только убедиться, что с Дмитрием Александровичем всё в порядке! Я честно не хотела им мешать! Я только сейчас осознала, как же сильно за него переживаю.

Секунды тянулись одна за другой. В подвале повисла звенящая тишина.

Я уже сделала шаг назад, чтобы вернуться к папеньке, как вдруг из темноты вылетел он.

Грязный, лохматый и с бешеными глазами. Конвойный тотчас встал на пути Безродного и схватил его за рукав, что-то при этом крича, но тот с нечеловеческой силой швырнул его в сторону. Люди Строганова бросились к нам со своих мест, я торопливо попятилась назад, но было уже поздно.

Безродный схватил меня волосы так, что у меня искры брызнули из глаз, рванул на себя и прижал к горлу осколок разбитого стекла.

Оцепление тотчас замерло на месте. Один вскинул руку с револьвером, но опустил, видимо побоялся, что попадёт в меня.

– Не подходи! Убью девку! – хрипло заорал колодник, дыша смрадом мне в лицо. – Стоять!

Осколок больно впивался в шею, медленно прорывая плотный воротник. Я застыла без единого движения, ощущая как тёплые капли стекают с пореза, пропитывая ткань.

В ноздри ударила мерзкая вонь – гниль, кислый пот и застарелая моча. Тело содрогнулось от мощного рвотного позыва, и меня лишь чудом не вывернуло наизнанку. Всё, на что я сейчас была способна – это зажмуриться, прогоняя тошноту, но перед внутренним взором всё равно вспыхивали алые и жёлтые пятна.

“Никаких резких движений, – судорожно повторяла про себя. – Иначе он порежет горло.”

Из-за угла сарая доносились приглушённые всхлипы Агафьи Захаровны и истеричная молитва Пелагеи Семёновны.

– Господи Иисусе… Матушка Царица Небесная…

Стоя с закрытыми глазами я перестала понимать, где верх, а где низ. Во рту скапливалась вязкая слюна, но я боялась сглотнуть, чтобы ещё сильнее не порезаться.

– Отпусти, душегуб! – будто сквозь толщу воды услышала приглушённый голос Георгия. – Дочку… единственную… возьми меня! Я вместо неё! На всё согласен, только отпусти!

“Не надо, пожалуйста! Не лезь!” – взмолилась про себя, чтобы папенька и не думал рисковать. Я ж никогда себя не прощу, если с ним что-то случится.

Перед глазами калейдоскопом пронеслись картинки жизни в этом мире. Звучит банально, но я действительно смотрела киноплёнку, где почему-то не было прежней жизни, зато была встреча с Дашей, холодный разговор с его превосходительством, когда он предлагал мне работу, совместная лепка снеговика, тёмный взгляд Дмитрия Александровича и счастливая улыбка его дочери.

Для меня не было секретом что в момент сильнейшего стресса восприятие искажается, и мне почудилось, будто я попала в жутко замедленную съёмку. Время застыло и не двигалось, хотя на самом деле прошло секунд десять-пятнадцать.

– Никому не двигаться! – сквозь вязкий туман и оглушающий грохот сердца пробился суровый голос Строганова, аж воздух задрожал. – Стоять на местах!

Я кое-как разлепила веки, и увидела Дмитрия Александровича с бледным, почти серым лицом. Из-под кромки волос на лоб, а с него по щеке стекала кровь.

Похоже, его превосходительству разбили голову стеклом. Наверное, той самой бутылкой, чей осколок сейчас прижимался к моему горлу.

Подчинённые замерли, и даже пострадавший конвойный застыл, не смея пошевелиться.

Строганов перевёл взгляд на Безродного. Глаза угрожающе сузились, а побелевшие костяшки уверенно сжимали наставленный на голову Матвея револьвер.

– Не делай хуже, – отчеканил его превосходительство с металлом в голосе. – Отпусти барышню, и у тебя будет шанс вернуться на каторгу.

– Ах ты тварь продажная! – охрипшим басом заорал Безродный, дыша смрадом мне в затылок. – Каторгу?

Колодник что есть мочи дёрнул меня за волосы, вынуждая запрокинуть голову. Кожа на висках и затылке вспыхнула огнём, и я едва не взвыла.

Как же больно!

– Да я лучше сдохну!

Какой бы нестерпимой не была боль, но она отрезвила, прогоняя панику. Звуки и запахи возвращались, а шестерёнки в мозгу бешено крутились, генерируя мысли.

“Без паники, Оля. Пока я здесь, у всех на виду, он не убьёт. Он блефует, и прикрывается мной, чтоб его не зацепила. Значит сам боится.”

Я совершила почти невозможное в такой ситуации – заставила себя дышать ровно. Втянула тонкой струйкой воздух и как же это было зря! Снова эта вонь, от которой тело прошибали спазмы.

Безродный начал пятиться. Медленно, осторожно, не отпуская меня и всё также вжимая осколок в рану. С первой же секунды я почувствовала, что его шаги стали неровными – правая нога волочилась, и он переносил вес на левую.

“Хромает. Строганов его достал. Адреналин уходит, боль возвращается.”

– Сдохнешь? – не сводя с него взгляда, полного живой ненависти, спросил Строганов. – Ещё один грех на душу? Повторяю, отпусти барышню и тебя ждёт тяжёлая, никчёмная, но всё же жизнь. Иначе пристрелю.

– Сбегу, – прорычал колодник, отчего сходство с загнанным зверем стало максимальным. – И перережу каждого.

“Он прав, – жестокая мысль обожгла сознание. – Он уже раз вернулся мстить. И найдёт способ снова сбежать. Строганову, Даше, папеньке. Таким ублюдкам нельзя жить.”

Воздуха в лёгких не хватало. Каждый вдох давался ценой новой волны боли от острого стекла. Но в какой-то момент стало легче.

Я поняла.

“Один раз я уже умерла, а второй – уже не так страшно. Рискну! Безродный выше меня, а Строганов меткий стрелок. Иначе не получил бы такую должность. И Светлоярск вздохнёт спокойно, и больше никто не посмеет тронуть Дашу.”

– Стреляйте! – крикнула, срывая голос, обращаясь к его превосходительству. – Плевать на меня! Ваша цель – он!

Дмитрий Александрович перевёл взгляд на меня. И несмотря на темноту, ориентируясь лишь на слабые отблески я смогла увидеть там неверие и отрицание. Надеюсь, это не была игра воображения.

“Ну же, стреляйте ему в голову! Вы не промахнётесь, – мысленно произнесла едва не по слогам. – Я вам доверяю.”

Безродный снова начал пятиться, закрываясь мной как щитом.

– Не дамся живым ни одному собачьему сыну! – прохрипел он. – И эту тварь с собой на тот свет утащу!

– Рот закрой, урод конченный! – взревела я, осознав, что все его жертвы были испуганными и покорными. И я своим поведением могу сломать его отработанную схему. Выбить из колеи.

Голос сорвался на булькающий хрип.

– Стреляйте!

Я скорее почувствовала, чем услышала движение. Из тени стены, никем не замеченный, на Безродного молча рванул Георгий.

Колодник отвлёкся. Всего на секунду ослабил хватку, но этого хватило!

Я дёрнулась в противоположную от осколка сторону и что есть мочи саданула его каблуком по хромой ноге.

В тот же момент грохнул выстрел, и я застыла, не дыша. Сзади, где-то совсем близко, послышался глухой удар.

Медленно развернулась, прижимая ладонь к ране на шее и истерично хохотнула, увидев грузное, неподвижное тело, распластанное по земле.

Это конец.

Безродный мёртв.

Я попыталась сделать шаг, но перед глазами потемнело, и сознание провалилось в пустоту.

Как и в прошлый раз не было ни тоннеля со светом в конце, ни голосов, которые могли принадлежать ранее ушедшим родственникам, ни видений. Просто темнота, а потом медленное, тягучее возвращение в реальность.

Когда я открыла глаза, то обнаружила, что лежу в кровати, а вокруг приятная полутьма.

Шея саднила ноющей болью, как будто кто-то долго тёр кожу грубой тканью. Я осторожно повернула голову вправо, и порез отозвался неприятным покалыванием.

“Жива, – мелькнуло в голове. – Жива. Вопрос, только где? Вернулась ли я в своё время? Или всё ещё в Светлоярске? Или меня ещё куда занесло?”

Руки затекли, и у меня не сразу получилось пошевелить пальцами. Я задела локтем грубую ткань одеяла, и едва не зашипела – похоже, при падении ушиблась, либо стесала кожу.

“Слава Богу, не парализовало.”

И лишь потом я поняла, что на краю кровати кто-то спал.

Повернув голову, я увидела до боли знакомую кудрявую макушку. Даша спала полусидя, уткнувшись лицом мне под бок, и обнимала меня за талию.

Секунда недоумения, и на меня лавиной обрушились пережитые воспоминания.

Тёмный подвал, откуда тянуло сыростью и гнилью. Безродный, выбегающий на улицу и со всей силы отталкивающий конвойного. Осколок у горла, который впивается в кожу при малейшем движении.

Строганов с револьвером, храбрый папенька и выстрел. А в конце неподвижно лежащее тело колодника.

Облегчение накатило вместе со слезами и неимоверной усталостью. Я только сейчас осознала, что после всего пережитого, я всё ещё жива. А главная опасность в лице колодника больше не вернётся.

Никогда.

Осторожно, стараясь не разбудить Дашу, поднесла пальцы к шее и коснулась плотной ткани – похоже кто-то наложил мне повязку. Следом ощупала лицо – вроде бы нет ни синяков, ни новых ссадин. Ладонь пошла вверх и потрогала волосы, с удивлением обнаружив, что пахнут они вовсе не смрадом, а чем-то свежим и терпким, похожим на ромашку.

“И сколько я так пролежала, раз мне кто-то успел помыть голову? – спросила саму себя. – Надеюсь, это Марья Фёдоровна позаботилась.”

Чувства возвращались постепенно, и настал черёд жажды. Пить хотелось нестерпимо, и я попыталась встать.

– Даш? – шёпотом позвала девочку, но она крепко спала и даже не пошевелилась, когда я аккуратно сдвинула её вбок.

Руки ещё подрагивали, ноги были ватными, но я справилась. Выпрямилась, стоя над кроватью, и положила Даше под голову подушку.

После недолгих поисков в темноте – единственным источником света была луна и блеклый свет уличных фонарей, я нашла на столе стакан. На дне оставалось несколько глотков воды, и я осушила его залпом, но жажда лишь усилилась.

“Надо найти ещё.”

Меня переодели в тёплую ночную сорочку, больше похожую на целомудренное платье, но я всё равно закуталась в тёплую шаль, висевшую на спинке стула, и вышла в коридор.

На этаже царила звенящая тишина. Ночь была в самом разгаре, но оглядевшись по сторонам, я увидела, как из-под двери кабинета Строганова пробивается узкая полоска света.

Не спит?

В такое время?

Ноги сами понесли меня туда.

Только постучав я подумала о том, что я ему скажу? Что жажда замучила?

Так он мне не поверит, хотя это чистая правда.

– Войдите, – раздалось усталое из-за двери, и я осторожно приоткрыла створку.

Дмитрий Александрович Строганов сидел за столом – мрачный, с серыми тенями под глазами, но всё такой же притягательный. Длинные пальцы сжимали стакан с янтарной жидкостью, подозрительно похожей на коньяк.

Он смотрел в одну точку перед собой, но когда поднял глаза и увидел меня, то замер. Тёмные глаза заблестели облегчением и радостью.

Его превосходительство стремительно поднялся с места и обогнул стол, шагнув ко мне:

– Как вы себя чувствуете, Ольга Георгиевна? – он слегка хрипел, как будто сорвал голос. – Вам нехорошо? Позвать Марью Фёдоровну или сразу послать за доктором?

– Всё в порядке, Дмитрий Александрович, – забывшись, я мотнула головой и тут же поморщилась. – Честно говоря, я хотела найти немного воды. Пить очень хочется.

Строганов тут же повернулся к столу, и быстрыми, отточенными движениями наполнил стакан водой из графина. Подойдя к нему, я приняла воду, сжимая холодное стекло двумя руками и жадно осушила его до дна.

Глотать было немного больно, но жажда, к счастью, отступила.

– Спасибо, – улыбнулась я, и не удержалась от вопроса. – Ваше превосходительство, как папенька? С ним всё в порядке? Не пострадал?

– Жив-здоров, – кивнул Строганов, возвращаясь на своё место. Пальцы снова обхватили стакан и сжали с такой силой, что мне показалось, что стекло треснет в его руках. – Перенервничал, но это пройдёт.

– А Безродный... – я запнулась. – Он… точно?

Черты лица его превосходительства заострились, а верхняя губа с неприязненно дёрнулась.

– Мёртв, – холодно отчеканил он. – Это точно, Ольга Георгиевна.

– Мёртв, – машинально повторила я ним, чувствуя, как на глазах выступают слёзы.

Кошмар закончился, и Даша может спать спокойно.

Впрочем, я тоже.

– Спасибо, – прошептала, торопливо отворачиваясь и вытирая влагу безымянными пальцами. – Извините, что побеспокоила в такой час. Я пойду…

Я повернулась к двери, но на пороге замерла.

– А вы сами как? – спросила, не оборачиваясь.

Я услышала короткий смешок, от которого неприятно ёкнуло сердце.

– А вы как думаете, Ольга Георгиевна?

Дура, нашла что спрашивать.

Одно дело рядовой преступник, другое – тот, кто перешёл все возможные границы и сделал вопрос его поимки – личным. Делом чести.

– Прошу прощения, глупый вопрос, – прошептала я. – Не буду вам мешать.

Я уже взялась за ручку, когда Дмитрий Александрович снова заговорил.

– Я решительно не могу вас понять, Ольга Георгиевна.

Стекло звякнуло еле слышно. Затем раздался тихий стук.

Обернувшись, я заметила, как его превосходительство отодвигает стакан в сторону, на дне которого остались буквально несколько капель.

– Я искренне пытался, – глухо продолжил он, будто разговаривая сам с собой. Даже не смотря в мою сторону, а чернильное пятно на стене над его головой выглядело особенно зловеще. – Но после того, что случилось, я признаю поражение.

Он поднял вверх обе ладони, подкрепляя свои слова красноречивым жестом.

– Вы сумасбродная, упрямая, отчаянная и невыносимо храбрая барышня. Вы понимаете, что могли погибнуть?

Я коротко усмехнулась, хотя в этом не было ничего смешного.

– Вы бы не промахнулись, ваше превосходительство, – призналась, пожимая плечами. – Я вам доверяла. Ни капли не сомневалась.

Строганов вздохнул и неожиданно быстро провёл ладонью по волосам. Вторая рука поправила воротник рубашки, как будто в кабинете стало слишком жарко.

– Ольга Георгиевна, – он первым нарушил молчание. – Останьтесь. Нам есть о чём поговорить. И да, это просьба, а не приказ.

Я переминалась с ноги на ногу, не решаясь ни уйти, ни остаться. А впрочем, что я теряю?

Кивнув, медленно вернулась к столу и села, чинно сложив руки на коленях.

Дмитрий Александрович налил себе ещё коньяку и подержал стакан в ладони, наблюдая за отблесками света в янтарной жидкости, а потом спросил вполголоса:

– Будете?

– Нет, спасибо, – решительно отказалась, понимая, что не стоит налегать на крепкие напитки. Иначе утром буду чувствовать себя преотвратно. – Воздержусь.

Задумчиво кивнув, Строганов и свой стакан отставил в сторону.

– Боюсь спросить, почему вы сунулись к тому подвалу именно вчера? И именно тогда, когда мои люди готовили облаву?

– Вчера? – охнула я, в изумлении хлопая глазами. – Я что, больше суток…

– Да, – подтвердил его превосходительство. – Даша весь день провела рядом с вами. Марья Фёдоровна лишь чудом уговорила её поесть, принеся обед и ужин в вашу комнату. Не знаю, восхищает ли меня такая преданность дочери к вам или же…

Он сделал многозначительную паузу, и я закончила за него.

– Или пугает?

Строганов промолчал, поэтому всё, что мне оставалось – лишь развести руками.

– Прошу прощения, ваше превосходительство. Если б я знала…

Но не смогла закончить фразу. А толку?

Как говорится, задним умом мы все крепки.

– Папенька пошёл меня провожать, – призналась я. – А там Пелагея Семёновна с Агафьей Захаровной попросили его помочь – у них в подвале уже сутки что-то шуршало. Но как так?

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Строганов и протянул было руку к стакану, но в самый последний момент всё-таки передумал. Взял в руки нарисованный Дашей лубок и принялся механически поглаживать его пальцами.

– Как Безродный, несмотря на все ваши меры предосторожности, перебрался в подвал Пелагеи Семёновны? Или же он просидел там всю неделю? Но она говорила, что греметь там стало вчера… Или позавчера?

Похоже, я запуталась в датах.

Дмитрий Александрович устало потёр переносицу. Я уже решила, что он переведёт тему и не станет откровенничать, выдавая подробности операции или облавы – как тут её называли. А может и прямо скажет – не суйте свой нос куда не просят, Ольга Георгиевна. Мол, вы и так уже отличились, добавив седых волос на мою голову.

Проговаривая про себя этот диалог, я аж засмотрелась на густую строгановскую шевелюру. Несмотря на сложную и нервную работу – ни единого седого волоска!

“Хороший он всё-таки, – мелькнули непрошенные мысли, и я стыдливо отвела взгляд. – Сильный, статный. Благородный. Правда иногда холодный как ледышка, но в то же время человечный.”

– Подвалы и нежилые помещения – это своё отдельное царство, – Строганов пустился в объяснения. – Там другие законы, не чета нашим. Безродный там был свой. А свои друг друга не сдают. Для них мы – враги, мы – душегубы. Вот они его и прикрывали.

Я внимательно слушала его, не перебивая, и он продолжил, откинувшись затылком на подголовник.

“Интересно, когда он вообще спал последний раз?” – невольно подумала я.

– Мои люди проявили чудеса переговорного искусства. Убедили одного проворовавшегося парня выдать нам информацию. Он рассказал, куда с прежнего места перебрался колодник, и выдал, что тот собирался этой ночью сбежать из Светлоярска. И тут – вы, Ольга Георгиевна. Приходите и говорите, что собираетесь к папеньке. В соседний дом. Именно в день облавы.

– Ну я же не знала, – развела руками с честными-пречестными глазами.

– И не узнали бы, – неожиданно жёстко отрезал он. – Если б не полезли куда не надо.

В кабинете повисло молчание. Чернильное пятно приковывало взгляд.

– Я не могла уйти, – призналась ему, гипнотизируя взглядом засохшую кляксу.

– Не могли, – вздохнул Строганов.

– Я должна была увидеть его конец, Дмитрий Александрович, – пояснила я, чувствуя, как тяжело даются слова. – Убедиться, что он действительно… всё. Иначе как бы я смотрела в глаза Даше? Что бы я ей ответила, если бы он снова сумел сбежать? Я должна была увидеть всё от и до, чтобы смотреть ей в глаза и не врать.

Строганов смотрел на меня долго, не отрываясь.

– Я не должен этого говорить и в иной ситуации вы бы никогда не услышали от меня подобного, – сказал он наконец. – Но я понимаю желание жертвы увидеть конец своего мучителя.

Понимает?

Вот это было действительно неожиданно. Строганов и психология? Хотя, он же не первый год в сыскной полиции, повидал разного.

Я решила немного разрядить обстановку и попыталась улыбнуться:

– Вот видите. Всё, что происходит – всё к лучшему. Мы его поймали, он мёртв.

А вот это было зря… Лицо Строганова пошло красными пятнами, и в голосе прозвучал металл.

– Мы? К лучшему? Ольга Георгиевна, вы серьёзно? Быть на волосок от гибели – это к лучшему?

Я растерялась, уже дважды пожалев, что ляпнула лишку, а Дмитрий Александрович подался вперёд, нависая надо мной со сжатыми кулаками.

– Как бы я смотрел в глаза вашему отцу? А Даше? Что бы я ответил на её вопрос: “Папенька, а где Ольга Георгиевна?” Да она бы меня всю жизнь ненавидела за то, что вы погибли на моих глазах, а я не смог вас спасти! Я сам бы себя не простил!

Он почти кричал, не боясь, что перебудит весь дом. Я вжалась в кресло, ругая себя за длинный язык. Никогда не видела его таким! Всегда хладнокровный и сдержанный Строганов был в ярости!

– Может, я пойду? – прошептала испуганно, глядя на него снизу вверх. Сколько бы мне ни было лет, против разозлившегося мужчины я была бессильна. – Давайте поговорим завтра, а? Наговорим ещё друг другу лишку, а потом пожалеем.

– Куда уж больше? – нервно усмехнулся его превосходительство и залпом осушил стакан.

– Спокойной ночи, ваше превосходительство. До завтра, – забыв о манерах, я шустро соскользнула со стула и мелкими шажками попятилась к двери. Строганов решительно направился за мной, и всё, что оставалось – спасаться бегством.

Не успела!

Я уже приблизилась к порогу, когда он схватил меня за руку и отчаянно притянул к себе.

– Как? Ольга, как вы умудряетесь, м? – голос превосходительства сорвался. – Вы выворачиваете меня наизнанку!

Я замерла, глядя как зрачки его глаз расширяются, поглощая тёмную радужку. В отражении увидела своё испуганное лицо с растрёпанными волосами и таким же ненормальным взглядом.

Мы стояли слишком близко друг к другу. Так близко, как не принято между хозяином и гувернанткой.

Дыхание стало рваным, во взгляде что-то неуклонно менялось.

Сдерживаемая плотина рушилась вопреки голосу разума.

– Сумасшедшая… – хрипло прошептал, притягивая ещё ближе. Пальцы скользнули на талию, впиваясь в ткань и не оставляя ни миллиметра свободного пространства.

Кровь ударила по вискам, заглушая звуки, и в следующее мгновение Строганов накрыл мои губы жёстким, голодным поцелуем.

Сознание разлетелось на части. Трезвый ум сменили чувства. Лёгкие наполнились горьковатым ароматом коньяка, и чего-то истинно мужского, терпкого, от чего кружилась голова. Дыхание сбилось. Стало прерывистым и обжигающим.

Не отпуская мою руку, Дмитрий целовал так, будто завтра уже не настанет. Как в последний раз. Словно мы в любой момент можем исчезнуть, и этот поцелуй останется единственным нашим воспоминанием.

Не осознавая, что делаю, я одной рукой упёрлась ему в грудь – инстинктивно, пытаясь сохранить жалкие остатки самообладания!

Надо прерваться! Объяснить, что это эмоции, что так нельзя!

В конце концов, это опасно!

Но оттолкнуть я не смогла.

Вместо этого ладонь скользнула вверх, зарываясь в жёсткие, тёмные волосы. Сжала их, срывая с губ его превосходительства низкий стон, который слился с испуганным, растерянным голосом Даши.

– Ой…