Публикуется впервые

Так начинается одна из частей самой читаемой (по статистике) в мире книги, Библии. Это одновременно самая понятная и самая непонятная фраза, самая очевидная и самая спорная. Какое слово? В начале чего? Почему слово? Если мы возьмем вариант этого текста на древнегреческом — языке, на котором, предположительно, было написано Евангелие от Иоанна, — то встретим там слово «логос». Его можно перевести не только как «слово», но и как «мудрость», «причина», «понимание», «смысл».

Лев Толстой в своем исследовании «Соединение и перевод четырех Евангелий» предлагает понимать смысл этой фразы так: «Началом всего стало разумение жизни». Что это значит? Мы обращаемся к смыслу логически, но чувствуем его содержание или его отсутствие интуитивно. Мы ищем рациональное объяснение, но почему-то именно к необъяснимому, таинственному нас тянет душой. Многие люди посвящают всю жизнь научному исследованию таких текстов, а большинство из нас просто переживает глубокие чувства при встрече с ними без каких бы то ни было специальных знаний. Поиск, растерянность и в то же время особенная внутренняя, необъяснимая ясность (не только по отношению к текстам, но и ко всем проявлениям бытия) — все это составляет нашу духовную жизнь.

Важно уточнить: о чем мы вообще говорим, когда упоминаем здесь духовность? Я имею в виду ощущение, энергию, переживание, которые связывают наше рациональное, наше сознание, которое отвечает за существование, за каждодневное функционирование, за эволюционное выживание с той частью нашей личности, которой доступны и необходимы переживания смысла, красоты, этики, эстетики, контакта с трансперсональной и трансцендентной реальностью.

Проще говоря: духовность — это наша потребность в чем-то большем, чем мы сами.

Можно задаться вопросом: зачем вообще в наше технологичное, практичное время вся эта духовность? Ответ простой: именно сейчас она и необходима больше, чем когда бы то ни было. Много противоречивых мнений приходится слышать о стремительном развитии искусственного интеллекта и его интеграции в нашу жизнь. Кто-то радуется, что большую долю работы в мире возьмут на себя коды, программы и механизмы, кто-то по этому поводу впадает в панику: искусственный интеллект вытеснит людей! Действительно, уже сегодня искусственный интеллект справляется со множеством задач в самых разных сферах нашей жизни куда быстрее и эффективнее человека и развивается с каждым днем. Но как раз это — повод задуматься: какое послание нам несет действительность? Кажется, ответ очевиден: технологии освобождают людям время и ресурс как раз на то, что не встроено в компьютерные коды, но встроено в нашу психику, — на иррациональное и духовное.

В этом заключен сакральный смысл достижения баланса, компенсации технологического роста духовным развитием. Есть смысл и практический: духовно развитый человек в мире искусственного интеллекта куда более конкурентоспособен, ведь он может то, чего не могут компьютерные программы, и обладает истинным иррациональным чувством.

До сих пор распространено мнение, что переживание духовности, ощущение надличностного уровня жизни доступно не всем, что оно требует позволенной авторитетными наставниками подготовки, избранности, сложно устроенных условий, что это одновременно и бремя, и привилегия элиты духовенства различных конфессий и избранных обществом творцов искусства. Однако если внимательно читать духовные тексты разных мифологий и религий, становится очевидно, что задача поиска, контакта с божественным и сакральным адресована всем и каждому: в этом-то и заключается главный смысл. Для этого необязательны специальные знания, таланты, избранность в той или иной социальной группе, чье-то особое разрешение. Это так же естественно, как дышать. Когда человек отказывает себе в праве признать, что для него есть что-то, кроме вещного, материального мира, что он имеет право ощущать связь с неким абсолютом, с чем-то большим, чем человеческая воля, с чем-то, что порой нельзя понять, а можно лишь почувствовать, человеку плохо — эмоционально или даже физически.

Однажды Андрей шел по улице в самом скверном настроении. Да и улица была довольно скверной — серой и унылой, протянувшейся на стыке промышленной зоны и старых многоэтажек. Кроме того, место, в которое Андрей шел, его не вдохновляло: там должно было проходить собеседование, не обещавшее особых карьерных перспектив. Андрей согласился пойти скорее для очистки совести перед сочувствующей подругой, которая предложила его на эту позицию, да и от отчаяния. Он переживал период полного провала по всем фронтам: из-за конфликта с конкурентами потерял прекрасную позицию в большой корпорации, случайно разбил вдребезги свою дорогую машину, заболел какой-то вялотекущей гадостью, лишающей его сил, обидно расстался с любимой девушкой — та устала ждать, пока он снова начнет нормально зарабатывать. В общем, совсем не то настроение, чтобы начинать работу в каком-то экологическом стартапе. Мимо проехал грязный автобус и обрызгал Андрея жижей из лужи, мутной от реагентов. «Пока, дорогие штаны из прошлой жизни, — зло подумал Андрей, — такое не отстирывается». Он закашлялся: промышленные трубы неподалеку вовсю чадили.

И Андрей вдруг задумался: «А если я сейчас просто задохнусь этим дымом и умру, что изменится на земле? Честный ответ: ничего. От этого ни-че-го не изменится». И ему стало не по себе. Он даже остановился. Вот были у него деньги, красивая машина и подружка, тоже красивая, теперь нет ни того, ни другого, ни третьего. Ну, допустим, он приложит сверхусилие и у него снова появятся машина, деньги и подружка — и что? Андрей слышал какую-то оглушающую пустоту в голове и, не в силах ее выдерживать, даже вслух решительно сказал: «Я так больше не хочу!» Проходившая мимо старушка шарахнулась в сторону. И вдруг…

Андрей увидел на небе двойную радугу. Впервые за свою тридцатипятилетнюю жизнь. На небе, которое за полминуты до этого выглядело как застиранное до дыр больничное одеяло. Радуга сияла, источала такой чистый цвет, такую энергию, что Андрей залюбовался. Он чувствовал, как этот свет и энергия словно наполняют его, отчего даже выпрямился и задышал легче. И ощутил какой-то особый трепет внутри, где-то там, где, по его представлениям, могла располагаться душа (у тех, кто верит в существование души, конечно. Себя он обычно к таким не относил).

Для Андрея этот момент стал поворотной точкой. В каком-то особом состоянии душевного подъема он пришел в офис на собеседование, и все, что там происходило, перевернуло его жизнь и карьеру. Он почувствовал, что здесь сможет делать что-то действительно полезное, заметное. Он больше не будет эксплуатировать свои навыки и знания лишь для увеличения банковского счета, а применит их, чтобы достигать более высоких, наполненных смыслом целей. Это особенное чувство всегда трудно объяснить другим, а часто даже и не хочется — настолько это интимное переживание. Андрей почувствовал, что может поделиться им только с подругой, которая много лет была ему «своим парнем» и предложила пойти на это собеседование. Она смогла понять его, Андрей оценил это и почувствовал, что и ее теперь видит по-другому. У них начался роман, нежный и искренний, какого еще не было в жизни Андрея. Вскоре они собираются пожениться.

Андрей рассказывал об этом на психоаналитической сессии и говорил, что лишь позже смог рационально сформулировать суть своего переживания при той встрече с радугой: он осознал — не просто от ума, а как-то всем нутром, что долгие годы он предавал себя, выхолащивал свою жизнь, чтобы соревноваться с кем-то, часто даже воображаемым, а эта удивительная радуга стала для него символом настоящего смысла. Ведь в ней нет практичного мотива, нет выгоды, нет конкуренции, она просто есть, потому что она есть, она хороша сама по себе, у нее есть свое место и задача во Вселенной, и это неоспоримо и несомненно просто по факту ее появления на свет.

Бывает, что встреча с особым духовным переживанием врывается в нашу жизнь внезапно, сама собой — в виде необъяснимого чудесного факта, ошеломляющего знакомства, мистического озарения, как будто «падает с неба». Это могут быть и счастливые случаи — спасение, удача, наслаждение, и трагические — переживание клинической смерти, потеря. Такие события и моменты внезапно и бесспорно открывают для нас иное измерение бытия, смысла.

А бывает, что обстоятельства, в которых мы находимся, постепенно ведут нас к духовности в повседневной жизни (или, во всяком случае, предлагают такую возможность). Например, мы можем познакомиться с особым человеком: с Учителем, возлюбленным или возлюбленной, которые будут приносить в нашу жизнь какую-то ранее не изведанную реальность. А бывает, что и несчастья приводят к духовности. Так, неизлечимые болезни, собственные или близких, заставляют нас переживать потерю смысла, и возникает потребность найти этот смысл в чем-то, кроме физической реальности, которая нас так подвела. Или, скажем, войны, катастрофы, где материальная реальность и здравый смысл также терпят полный провал. В таких обстоятельствах душа ставит нас перед выбором: оставаться на прежних рациональных позициях и как-то справляться с полной, опустошающей бессмыслицей победы деструктивного зла в своей жизни (а для многих людей, живущих исключительно материалистическими убеждениями, эта жизнь воспринимается как единственная, и потому переживать разрушение привычного миропорядка в миллион раз более непереносимо) или попробовать обратиться к какой-то иной картине мира и бытия.

Уточним, что речь не идет о попытках эскапизма, избегания реальности, самоуспокоения вроде: «Я все равно ни на что не влияю, так что, пожалуй, совершу какой-нибудь вычитанный в интернете ритуал, и пусть все само собой как-то наладится». Люди часто выбирают такой вариант, но сейчас не об этом. Мы говорим о сознательном, волевом решении допустить идею нового измерения, новой системы координат собственной значимости. Поиск истинно духовного — это всегда позиция активного партнера. Конечно, размышляя в метафорах «бога» или «богов» любой конфессии, или коллективной «самости», или «космоса», или «природы», мы понимаем, что ресурсы отдельного человека и абсолюта несоизмеримы. Но тем дороже такая позиция: готовности и желания привносить в отношения то, что можешь привнести, не оценивая и не обесценивая.

Снова вспомним идею о том, что Богу нужен человек так же, как человеку нужен Бог. А иначе зачем, как во всех религиозных мифах, богу или богам создавать этого самого человека? Живи себе один, такой всеобъемлющий, в своей авраамической, монотеистической традиции, и наслаждайся! Ну или — веселитесь себе славной компанией на Олимпе или еще где-нибудь в политеистических религиях, зачем вам эти хлопоты с людьми? Или даже в теориях нетеизма, как в джайнизме: зачем бы вообще сформировалась такая концепция — взаимоотношений человеческого существа и природной жизненной силы?

Выходит, что это естественное свойство, потребность нашей психики, души — стремление к парности, к диалогу, к партнерству человеческого эго и некоего непознаваемого абсолюта. Средневековый мистик-пантеист Мейстер Экхарт писал, что глаза, которыми каждый из нас смотрит на Бога, равны глазам, которыми Бог смотрит на каждого из нас[14]. То есть наш взгляд на абсолют, на духовную сущность един со взглядом абсолюта, тождественен в переживании потребности видеть и быть увиденным, в знании и незнании, в поиске и обретении любви. Естественным образом возникает следующий вопрос: а на каких же принципах, в какой форме этот диалог, эти отношения могут складываться?

Если мы взглянем на истории человеческих отношений, особенно отношений страсти, влюбленности, любви и партнерства, то нам нетрудно будет выделить те из них, где при встрече случался яркий взрыв, возможно меняющий представления о себе и любви в целом. Но это может остаться разовым приключением, ошеломлением, испытанием или курьезом. Это может стать событием, которое невозможно «развидеть», которое как-то поменяет картину мира, а может быть вытеснено, забыто или обесценено, помещено в категорию обычных воспоминаний вроде: «А вот был еще такой случай». И тогда человек остается один на один с этим опытом.

А бывают истории, которые начинаются с такой вспышки, но потом участники события поступательно и кропотливо выстраивают отношения, привносят себя в них, встраивают их в свою привычную жизнь. Это дарит радости и находки, но в то же время — трудности и страхи.

Представим, что то же самое происходит с нашей духовной жизнью. Мы можем пройти через нуминозное, потрясающее, выходящее за рамки обыденности событие, которое так и останется единичным, изолированным от течения индивидуальной истории, непостижимым фактом. А можем, испытав подобный опыт, начать развивать эти взаимоотношения. И тогда, как и во взаимодействии с партнером, нам понадобятся ритуалы, обычаи, рутина общения. То есть то, что неизбежно формируется в каждой паре и составляет, скажем так, плоть отношений.

Есть и другая модель выстраивания партнерства. Представим человека, который чувствует внутреннюю маету, насущную потребность в парности, в особом контакте с другим. Но при этом с человеком ничего ошеломляющего и сверхъестественного не происходит. Однако он так явственно ощущает это желание встречи, что начинает сам двигаться к возможным отношениям. В реальной жизни отношений между людьми это происходит, когда мы шире и смелее открываем свое сердце и свой взор и смотрим иначе на людей вокруг — давно привычных или пока неизвестных. Добавляем в свою жизнь дополнительные возможности для знакомств, которые предлагает нам окружающая среда. И тогда мы можем распознать того, с кем сумеем зарождать и выращивать отношения (или хотя бы попытаться это сделать).

То же самое — в случае духовного партнерства. Необязательно переживать что-то экстраординарное, что называют «чудом», «выходом из тела» или «озарением». Можно быть внимательным к себе, чувствовать внутри эту назревшую потребность контакта и, с уважением относясь к ней, искать встречи и пробовать привносить в свою жизнь духовность.

Для кого-то проще и понятнее пробовать присоединяться к каким бы то ни было уже существующим распространенным религиозным системам. Об этом мы говорили в предыдущей главе.

Кого-то привлекут группы, сообщества — поэтические, художественные, экологические, эзотерические, то есть тоже ориентированные на постижение некоего духовного абсолюта, но не связанные с конкретной религиозной традицией.

А кому-то ближе индивидуальный поиск собственной системы, полученный через книги, тексты, любой другой культурный и духовный опыт человечества, через интуитивно формируемые практики.

Выбор во многом будет зависеть и от организации личности, и от того, чего в человеке больше: экстраверсии или интроверсии, мышления или интуиции, и от других индивидуальных особенностей, и от обстоятельств жизни. Понятно, что у того, кто живет в большом городе благополучной развитой страны, будут одни возможности, а у жителя бедного поселка в государстве, переживающем кризис, — другие. У человека, живущего в большой стабильной семье с прочными традициями, будут одни предпочтения, а у того, кто в одиночку переживает эмиграцию, — другие.

Замечательно, что каждый из нас имеет право выбирать то, что наилучшим образом подойдет именно для него — для его потребностей, особенностей, обстоятельств. За период своего существования человечество сформировало множество разных форм и способов выстраивания повседневных отношений с духовным: от искренней традиционной религиозности многих поколений своего рода до исключительно индивидуальных мистических практик. Главное в этом выборе — быть честным с собой и постоянно пересматривать, проверять свои мотивы, чтобы идея глубинного контакта с душой — собственной и Душой Мира — не подменилась ненароком инфантильной попыткой передать кому-то или чему-то ответственность за свою жизнь, или инфляцией власти, идеей ложного всемогущества, или лицемерной эксплуатацией с целью получить выгоду.

Как и в человеческих отношениях, здесь полезно перепроверять себя постоянно: зачем я здесь? Что я чувствую? Для чего я это делаю?

Современность дарит нам еще одну форму контакта с духовностью: психотерапию. Речь сейчас идет преимущественно о направлениях, ориентированных на глубинный поиск и трансформацию. Это разные школы психоанализа, в том числе юнгианская аналитическая психология. Как эти школы сложились в форме самостоятельных направлений? В ходе взаимного влияния двух базовых исторических процессов: эволюционного и революционного.

Вне всякого сомнения, психоанализ наследует самым древним духовным практикам шаманства, религиозного окормления, эзотерического наставничества. Роднят их и попытка находить высший смысл страдания, а не просто способы избежать его, и главная задача — становиться как можно более полным воплощением, соответствием высшему замыслу именно себя, своей души в человеческом теле, и форма взаимодействия — глубокий диалог, защищенный этическими гарантиями конфиденциальности, отсутствием намерения использования, эксплуатации, построенный на принципах свободного выбора и регулярности. Разумеется, мы говорим о том, как должно быть. Потому что травмирующих нарушений, в том числе и грубых, сводящих на нет сам принцип такого контакта, к сожалению, хватает и в религиозных, и в эзотерических, и в психоаналитических кругах.

Когда человек приходит в психоанализ, страдая от какого-либо симптома, работа не ведется напрямую с этим симптомом — к примеру, с мигренью, бесплодием, импотенцией (формально такие симптомы относятся к сфере медицинского исследования), а также с бессонницей, страхами, навязчивостями (они формально располагаются в компетенции психотерапии, использующей медикаментозную поддержку). Симптом здесь рассматривается как символическое послание бессознательного человека. Если в контакте аналитической пары достаточно доверия, если уровень профессионализма аналитика достаточно высок, а клиент искренне вовлечен, приходит понимание, что это послание означает. Мы взаимодействуем именно с поиском смысла этого послания. Делается это посредством работы с образами, сновидениями, фантазиями, личной историей человека, травмами прошлого, в том числе иногда и предыдущих поколений, с чувствами и особенностями, которые проявляются в контакте психоаналитика и пациента. То есть мы не фиксируемся только на симптоме. Но при этом, что подтверждает опыт практических наблюдений, симптом либо просто уходит, и через какое-то время человек с удивлением отмечает, что симптома больше нет, либо перестает беспокоить человека, естественным образом встраивается в жизнь, в личный миф, в естественное представление о себе. Например, кто-то может считать болезненным симптомом трудность находиться в шумных компаниях, а с ходом внутренней работы принимает свою сверхчувствительность или ярко выраженную интроверсию и учится видеть в этой особенности не только ограничения, но и ресурс. Шумные компании этот человек любить так и не начинает, но учится больше ценить то, что дает ему его способность быть с самим собой, работать индивидуально, реализовывать свои ресурсы ранее неизвестными ему конструктивными путями.

Также в психоанализе мы не ставим задачей только внешнюю эффективность. То есть не предполагаем, что избавление от симптомов или страданий нужно для того, чтобы больше зарабатывать, лучше конкурировать, получать одобрение от окружающих. Мы помогаем человеку найти смысл его предназначения: для чего его душа появилась на свет, что он может сделать для мира, для близких, для себя — в более глубоком и этичном измерении.

Иногда это может означать даже снижение карьерных темпов или вовсе отказ от каких-то социальных амбиций, если они диссонируют внутреннему духовному камертону. Так же, как это должно быть и на пути в рамках религиозной традиции.

Время от времени кто-то из новых пациентов с опаской спрашивает: «А что, если мы начнем разбираться с моим внутренним миром (люди часто любят использовать глагол «копать» для описания процесса внутреннего поиска: «Вот мы начнем копать…») и я из-за этого, например, разведусь?» Я обычно отвечаю, опираясь на свой опыт наблюдений: «Обязательно разведетесь, если ваши отношения неискренние, травмирующие. А если они основаны на настоящей любви, ваша семья в процессе только укрепится».

Нетрудно заметить и сходство в организации психоанализа и религиозности как разных видов духовной жизни: во всех системах глубинного развития рекомендуется делать практики регулярно и в поддерживающих, регулирующих обстоятельствах. Метод психоанализа работает эффективно, только если мы встречаемся с пациентами на заранее оговоренных условиях, регулярно, в одно и то же время, в одном и том же месте, защищенном от внешних шумов и вторжений, подходящем для сосредоточенности и безопасного самовыражения. То есть можно говорить о своеобразном ритуале, который вырабатывается в любой духовной системе, для поддержки усилий эго следовать ей.

Религиовед и культуролог Мирча Элиаде в книге «Инициации»[15] пишет, что психоанализ можно рассматривать как своеобразную форму посвящения, доступную современному десакрализованному миру. Сценарий легко узнаётся. Спуск в глубины души, населенные «чудовищами» неизвестного, часто предубежденно осуждаемого, соответствует «сошествию в ад». Реальная опасность, сопряженная с таким «спуском», аналогична испытаниям, характерным для традиционных религиозных обществ. Результатом такого анализа является интеграция личности, психический процесс, который можно соотнести с духовной трансформацией, происходящей во время древних религиозных или эзотерических ритуалов посвящения.

Таким образом, психоанализ эволюционно наследует духовным традициям. Но есть и революционный аспект, делающий психоанализ важной и доступной формой современной духовности.

Эпоха Просвещения, начавшаяся с научной революции XVII века, затронула большинство стран и сфер жизни человечества. В результате этого переворота на первое место вышли рационализм, научное и историческое знание, человеческий разум и права отдельного человека, а религиозные институты потеряли былое влияние. Это интереснейший феномен нашей истории, в котором, как в метафоре маятника, можно наблюдать глобальные колебания идей — от научного рационализма и распространения атеизма к реакции и борьбе церквей за авторитарность, и вновь к науке, и вновь к религии, не раз, туда и обратно.

Для каждого отдельного человека исчезла априорность выбора: куда идти для реализации своей внутренней жизни, куда обращаться за разрешением духовных вопросов. Понятно, что и раньше были люди, которые искали и находили свои индивидуальные маршруты, но после наступления эпохи Просвещения вопрос личного поиска и выбора стал легитимным и неизбежным.

Историки и философы сломали немало копий, сравнивая религиозные и светские (секулярные) подходы к развитию (и упадку), к духовности (и бездуховности). Религию часто обвиняют в эскалации насилия: действительно, неисчислимо количество жертв религиозных воин — от охоты на ведьм, Инквизиции, Крестовых походов, гонений на старообрядцев в христианстве до кровавых конфликтов по поводу различий в верованиях языческих племен. Однако, например, Третий рейх, коммунистические большевизм и маоизм, также поражающие воображение масштабом жертв и деструкции, — это атеистические режимы. Так что, видимо, распознавание наличия духовности и ее отсутствия нужно проводить не по принципу религиозности и секулярности, а, скорее, по осознаванию мотива, с которым человек практикует тот или иной подход. Что движет человеком или группой людей, которые принимают то или иное решение: здоровое любопытство, интерес к другому, к его особенностям, опыту, готовность ко взаимно обогащающему эмоциональному, культурному, экономическому, научному обмену или желание подавить другого, захватить себе то, что принадлежит ему, настоять, что есть только одно мнение, одна картина мира, один способ понимать то, что происходит на земле? То есть мотив любви, исследования или мотив власти и подавления?

Религиозные, эзотерические, научные и психологические исследования необязательно антагонистичны друг другу. Мне приходилось работать с пациентами, которым рекомендовали обратиться к психоанализу их церковные духовники. Это как раз, на мой взгляд, те добросовестные служители церкви, которые не замыкаются в своей системе и традиции, а, понимая ресурсы и ограничения каждого вида внутренней работы, исходят из того, что будет лучше для души их прихожанина. И надо сказать, в тех случаях это была глубокая и плодотворная работа, где пациенты могли опираться на свой религиозный трансцендентный опыт и осмыслять его с психоаналитической точки зрения, а также оперировать религиозными образами и метафорами для лучшего понимания своих чувств и мотивов. То есть происходило взаимообогащение: религиозное дополнялось психоаналитическим, а психоаналитическое — духовным.

И также вспоминаются случаи, когда мы начинали работать с пациентами, определяющими себя либо атеистами, либо агностиками, либо вообще не задававшимися вопросами духовной самоидентификации. Но бывало, что в процессе психоанализа, все глубже погружаясь в свой внутренний мир, все лучше понимая потребности своей души, кто-то из них приходил к религии. Некоторые — к религии своего рода; некоторые — неожиданно для самих себя — к другой религиозной системе, о которой прежде и не думали, но в каждом случае с бесхитростной радостью и любопытством открывая этот новый мир.

Для истинного духовного пути важно не то, религиозная выбрана традиция или, например, психоаналитическая. Куда важнее — признать процесс внутренних преобразований своей постоянной задачей, а не временным средством для достижения цели. Это, кстати, полезный маркер, позволяющий найти ответ на вопрос, куда ходить и куда не ходить в поисках духовной практики. Как в библейской притче, описанной в Евангелии от Матфея: «отделять зерна от плевел» — полезную пшеницу от вредных сорняков. Туда, где обещают гарантированный быстрый результат для достижения амбициозных жизненных задач (а при ближайшем рассмотрении — для удовлетворения своей зависти и желания доминировать или для приближения к идеалу, якобы позволяющему получить любовь и уважение), ходить не стоит. Скорее всего, это такой «духовный супермаркет» эффектных, но не эффективных продуктов, выращенных в корыстных целях при помощи сомнительных технологий и приукрашенных искусственными красителями, или «духовный туризм», который ничего общего не имеет с реальной жизнью души.

Духовный путь невозможно проходить в экспресс-режиме, как невозможно ускоренное вынашивание беременности.

Некоторые пациенты приходили ко мне по рекомендации психиатра после серьезных срывов, случившихся с ними на различных, популярных последние несколько десятилетий психоделических или шаманских церемониях.

Надо сказать, есть люди, которые интуитивно находят подходящую им духовную традицию. Они ищут учителей по всему свету, изучают историю и философию подхода, регулярно совершают непростые паломничества, ежедневно практикуют, и они тоже участвуют в церемониях, разработанных в рамках этих религиозных и эзотерических систем. Для них это становится интересным, глубоким, своевременным трансформирующим опытом, который сплетается с их психоаналитическим процессом и образует развивающую синергию. Так что речь не о вреде церемоний.

Есть люди, которые принимают участие в подобных ритуалах, отдавая дань моде. Но их психика защищается и настолько блокирует любое вторжение в свою рациональную структуру, что ничего особенного они и не чувствуют. Либо на самом деле ничего, либо переживают потерю контроля сознания. Тут тоже без проблем. Просто, как говорится, «не в коня корм» и «деньги на ветер».

При слове «духовность» у многих возникают ассоциации с чем-то прекрасным, возвышенным. Но при этом мы понимаем, что в мире много зла, боли. Если воспринимать духовность лишь как красивую практику, получится, что мы оставим ей в жизни не такое уж большое пространство. А есть ли на самом деле духовность в постижении природы зла?

«Зачем вообще существует зло?» — мы задаемся таким вопросом, столкнувшись с переживанием несправедливости, бессилия, отчаяния. Короткий ответ: ни за чем. Зло — просто как зло — нам не нужно. Скорее, следовало бы задаться вопросом: как быть с тем, что зло неизбежно, что оно прочно вплетено и в историю, и в повседневность? Да еще и следует уточнить: а что мы имеем в виду, когда говорим «зло»? Самая простая, кажется, формулировка принадлежит, предположительно, Платону: зло — это отсутствие добра. То есть зло — это не что-то, это отсутствие чего-то.

Впрочем, есть и другая концепция, которую можно проследить и в мистическом иудаизме, и в буддизме, и в более ранних политеистических верованиях. Согласно этой концепции, все в мире создается одновременно, зло и добро — это не какие-то разные феномены, это разные виды энергии, берущие начало в одном источнике, или одна и та же энергия, с которой можно обойтись по-разному. Словом, наша задача — не делить происходящее на «плохое» и «хорошее», а пытаться понять суть. Тем более что в повседневности, которую мы исследуем для поиска места духовности в ней, все оказывается сложнее. То, что для одного — зло, для другого — добро. Как-то один маленький мальчик спросил взрослых: «А добро — это когда все хорошие убили всех плохих?» Отличный вопрос. Наверное, нужна вся жизнь для того, чтобы искать ответ на него.

Если мы исходим из идеи «зло — отсутствие добра», получается, что как раз зло — это что-то естественное, какая-то первичная атмосфера, prima materia, в которую может быть принесено или не принесено добро. Кем? Нами, каждым из нас. Мы можем менять эту первичную среду. Это важная установка для размышлений о духовности в повседневной жизни. Полезно также признать, что для нас, как для примитивных первичных организмов, естественнее действовать исключительно в интересах выживания, не одушевляя в своем представлении другого: мешает — уничтожил, можешь распространиться и захватить что-то — распространился и захватил. Добро может возникнуть, когда появляется ощущение индивидуальности, собственное мышление, своя этика. Это более сложная ступень развития, требующая дополнительных усилий, но и приносящая радость и наслаждения, которых нет в примитивных формах жизни.

Как-то зашел спор с хорошим знакомым: способствует или препятствует духовному развитию пестование телесных наслаждений, радостей физической жизни? К единому мнению так и не пришли. В большинстве религиозно-философских систем доминирующую позицию занимает идея об умерщвлении плоти, телесной строгости — отрицание потребностей тела считается особой заслугой. Чем выше ступень развития, тем больше декларируется аскеза (сейчас даже не будем останавливаться на частых лицемерных искажениях этих постулатов на практике). Почему-то в мифологии почти нет историй о праведниках, которые жили бы в наслаждении каждым днем, в радостях, удовольствиях и красоте и при этом развивались бы духовно. На самом деле, конечно, такие люди были и есть. Возможно, выбор мифологических сюжетов и образов призван показать, что это объективно сложно — уделять ресурсы и внешнему (телесному благополучию), и внутреннему.

Подтверждением тому может служить Первое послание к Коринфянам Апостола Павла, хрестоматийный для христиан текст, где он пишет, что не требует от соратников полного телесного воздержания, что сам он не имеет жены и не ведет сексуальную любовную жизнь, потому что ему так проще. Ведь он пишет: «А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене. Есть разность между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу»[28]. В нашем, не религиозном контексте, Господь — это обозначение ценной идеи, развития, духовного роста. В том же послании Павел поясняет смысл строгих ограничений в пище. В целом суть его мысли в том, что не сексуальное наслаждение с любимым человеком и не вкусная еда являются препятствиями к духовному росту, а совсем другое, чему он тоже уделяет внимание: зависть, агрессия, соперничество, обман и прочие очевидные вещи.

А возможно, истории телесных страданий праведников символически для неофитов показывают разницу между земным и небесным мирами: мол, здесь всё так себе, а вот там — красота и благодать. Иначе чем объяснить то, что в большинстве религиозных систем наравне с требованиями аскезы и обличением комфорта существуют пышные и роскошные ритуалы.

Как бы то ни было, в мартирологе или святцах христианской религии есть только одна святая, объявленная бескровной мученицей, — моя тезка Наталия Никомидийская. Бескровной она названа потому, что страдала психологически, а не физически. Чего нельзя сказать о ее муже Адриане.

Телесное страдание будто идеализируется, прославляется. Жития праведников изобилуют примерами отказа от всех земных радостей. Примерно то же происходит и в других религиях. Вспомним Будду Шакьямуни, который на своем пути просветления также истощал тело и подвергал его страданиям. Правда, надо отметить: спустя годы, на грани физической смерти, он пришел к выводу, что такие методы ведут лишь к затуманиванию сознания.

Вероятно, христианские праведники оказывались более выносливыми. Почему же так? Это кажется довольно странным, если вдуматься в смысл этих духовных систем.

В чем суть мифа об Иисусе Христе, спасителе и искупителе? В том, что абсолютное божество, Дух, Создатель, непостижимый Вседержитель при осознанном и преданном партнерстве обычной земной девушки Марии предстал в человеческом теле. Произошел как раз гармоничный союз, любящий контакт духовного и телесного. Мария любила Бога, то есть духовное; Бог любил людей, то есть материальное, телесное. Только так могла сложиться вся эта история.

В чем смысл праздника Рождества? В том, что плоть обожествляется, а Бог воплощается. Таким образом, казалось бы, этот архетипический сюжет призван учить нас важности нашей плоти, тому, что физическое тело так же важно, как и духовная часть личности.

Или тот же Будда: согласно мифу, в ночь его зачатия мать, царица Махамайя, почувствовала, как в нее вошел дух в виде белого слона со священным лотосом. Похожий сюжет, не так ли?

Как будто напрашивается простая идея: это приглашение относиться к своему телу как к чему-то священному, божественному, с уважением и заботой. Странно, что часто это не так.

Ведь если представить и поверить, что наше тело — это вместилище божественного, отображение высшего духовного Абсолюта, что каждый из нас несет своим телом образ божества и является одновременно храмом, святилищем этого божества, именно тогда мы и будем воплощать в своей жизни глубинную суть коллективных мифов.

Кстати, читать мифологии разных народов для понимания себя очень полезно: обращайте внимание на то, кто вам больше всего нравится, и на то, кто больше всего отвратителен или непонятен. Может, именно эти персонажи вам чем-то близки и что-то могут сообщить о вас?

Например, я знала одну женщину, которая в своей семье применяла и эмоциональное, и физическое насилие, безграничную власть, была таким, по сути, вечно обиженным и мстящим божеством. Так вот она говорила: «Я не понимаю, как люди читают Библию, там же столько жестокости, это так неприятно!»

Так мы прокладываем неповторимый индивидуальный духовный путь в привычной повседневной жизни, а также развиваем и пестуем самоуважение. Одно дело — сотворить какую-то очевидную глупость: «Да подумаешь, кто я такой (такая)? Дурак дураком (или дура дурой), так что от меня ждать». И совсем другое — принимать решения, сознавая свою божественную природу.

Например: скажу ли я это сейчас из своей божественной природы? Или наоборот: промолчу ли я сейчас, в этой ситуации, исходя из собственной божественной сущности?

Что это значит? Например, вы представили, что ваше тело — храм любви. Тогда каждый день задавайте себе вопросы: а займусь ли я сексом с этим человеком, если я храм любви? А буду ли я всю ночь по инерции смотреть дурацкий сериал, чтобы на следующий день плохо себя чувствовать, если я храм любви?

Что, наоборот, нужно делать на уровне повседневной жизни для таинства, для проведения служб в храме любви? Что из моих обычных дел будет похоже на литургию в храме любви? Здесь нужен поиск. И снова задайте себе вопрос-исследование: что во мне рождает переживание любви? Это и нужно делать.

Или, допустим, вам вообразилось, что вы храм богов ненависти и отмщения, — бывают и такие, тоже полезные в пантеонах. И вы задаетесь вопросом: буду ли я смиренно терпеть унижающее поведение по отношению к себе или к кому-то беззащитному? Буду ли я есть/пить/носить то, что мне неприятно? Мои поступки и выборы похожи на литургию в моем храме или они оскверняют его?

Такой подход очень полезен и в налаживании отношений с совсем простыми, материальными процессами. Такими как, скажем, питание. Многие люди становятся экспертами в любительской диетологии, а тело показывает, что все еще что-то не так: сохраняются некомфортный вес (избыточный или недостаточный), аллергии, расстройства пищевой системы, болезни кожи, перепады настроения. Свои отношения с едой мы можем рассматривать в этой же концепции. Какие продукты, в каком виде, в каких количествах будут соответствовать служению, причащению в моем личном храме?

Кажется, проще ориентироваться на популярных персонажей из интернета и их выбор вкусовых и пищевых предпочтений, чем спросить себя, свое божество: оно предпочитает растительные или животные «жертвоприношения»? Как они должны быть приготовлены? Как поданы?

Например, если бесконечно питаться разогретым в офисной микроволновке содержимым пластиковых контейнеров из ближайшего супермаркета, какому божеству будет соответствовать такое подношение? Богу пластика и урбанистики? Может быть, и так, но только если вы его сознательно выбрали в качестве своего божества.

Также хорошо это работает с тем, что мы пьем. Вот, например, бокал тщательно выбранного вина похож на причастие? На ритуал подношения внутреннему божеству? А алкоголь, который безудержным потоком лился на вечеринке, на что похож? В некоторых религиях подразумеваются мистерии, ритуальные погружения в измененные состояния сознания. От банального уничтожения организма стимулирующими веществами они принципиально отличаются духовным намерением и продуманной организацией процесса. Так что, если мы вкушаем напиток в рамках контакта со своим уникальным божеством, в рамках желания прожить мистерию и продуманно выйти за пределы повседневного состояния сознания — прекрасно. Но тогда мы и организуем этот процесс с заботой о себе, своем теле, своем божестве. Да, возможно, после таких возлияний, после символической мистерии провести восстановление и уборку своего храма все же придется, но это уже не будет саморазрушительным поведением, способом сбежать от ощущения пустоты и бессмысленности.

Нам нужно сверять с обозначенными божеством ориентирами все свои обычные действия: от утреннего умывания и трапезы до занятий любовью и новых рабочих проектов. Привносим ли мы через каждое такое действие игровую, фантазийную составляющую в нашу повседневную реальность? Это, между прочим, один из основных признаков и составляющих психического и душевного здоровья. Развиваем ли мы свою способность жить духовной жизнью, становиться более осознанными и ответственными по отношению к себе и к миру?

Мы, люди, так устроены, что развиваемся в отношениях. С самого раннего младенчества мы выживаем и познаем мир, устанавливая контакт, связь — сначала с одним значимым лицом (часто это мама, но может быть и другой взрослый, от заботы которого мы зависим). Потом появляется второе (у кого-то папа, у кого-то бабушка, брат, сестра…), и далее круг наших отношений все расширяется. Если мы принимаем гипотезу, что наша физическая жизнь — это способ постичь свое предназначение, найти духовный смысл существования в этом воплощении, то получается, что поиск духовного и установление отношений с другим неразрывно связаны.

Можно задаться вопросом: а что же те, у кого нет семьи или близких друзей? Они не развиваются или не следуют духовному пути? Конечно же, всё сложнее. Во-первых, близкие отношения — это не обязательно только привычные нам роли в семье или в дружбе. Близость и родство можно переживать и с человеком, с которым вы общаетесь редко, но к которому чувствуете глубокое понимание и интерес. Это чувство может возникнуть, когда вы работаете над общим проектом: вы можете иррационально ощутить, что в контакте с человеком наполняетесь какой-то особенно ценной энергией. Во-вторых, мы часто выстраиваем отношения не только с реально существующими людьми, но и с животными, природными объектами, собственными проектами, фантазийными персонажами. Наша душа не может без отношений, и, если их нет в привычном реальном формате, она генерирует их в воображении. А воображение для души, для психики не менее реально, чем события внешнего мира.

И вот здесь возникает важный вопрос и одновременно поле для самоисследований. Как мы понимаем, что у нас именно «отношения»? Ведь есть пары и семьи, которые живут вместе десятилетиями, но так и не встречаются душами, каждый из них общается со своей проекцией, со своей фантазией о другом, а не с реальным человеком. В то же время есть семейные пары или друзья, отношения которых, как кажется со стороны, держатся непонятно на чем. Но держатся.

Мой приятель, имеющий репутацию донжуана или попросту гуляки, в откровенном разговоре сказал: «Я же не просто так занимаюсь сексом с женщинами, для меня это каждый раз как служение Великой Женственности, будто я приношу себя на ее алтарь, и поэтому мне неважно, какая именно женщина сегодня со мной, все они божественны». Другой знакомый, когда в компании зашел разговор о верности и воздержании, выразил свое мнение: «Я проще отношусь к сексу. Если мне нужно слить напряжение, я могу воспользоваться приложением для свиданий или случайным знакомством. Я просто не хочу, чтобы в периоды, когда я долго не получал удовлетворения, мысли о сексе мешали моим делам. И поэтому мне не особо важно, какая женщина сегодня со мной».

Нетрудно заметить разницу между преступником, напавшим в подворотне, и человеком, защищающим свой творческий проект на конкурсе, между уничтожением святынь противника во время войны и возделыванием своего сада, между унижением более слабого и занятиями сексом в любящей паре. Но на самом деле в каждом из перечисленных случаев (можно добавить еще множество примеров) проявляется агрессия. В обиходе мы часто подразумеваем под агрессией жестокое, разрушительное, преступное поведение. Но когда нам требуется решительность и настойчивость (даже если они нужны для созидания) — мы действуем благодаря той же энергии агрессии. Агрессия здесь — это мотив противостояния, противодействия внешней среде.

Агрессия всегда сопутствует нам. Даже если начать от истоков жизни: в сам момент зачатия наш папа должен был проявить агрессию, пенетрируя тело нашей мамы. Даже когда все происходит по взаимной любви и взаимному желанию, определенное усилие, преодоление все равно присутствует (часто, между прочим, доставляя нам наслаждение).

А момент нашего начала жизни, когда две клетки становятся эмбрионом? Мы и здесь проявляем агрессию: без спросу внедряемся в материнское тело, прикрепляемся там, забираем из ее организма все, что нам требуется для питания, начинаем ворочаться, занимать пространство, хозяйничать — в общем, ведем себя как настоящие захватчики. Для многих моих пациентов новость становится потрясением, которое психологически сложно переварить.

А рождение? Как здесь без агрессии? Во-первых, каждому из нас нужно немало агрессии, чтобы выкарабкаться через родовые пути (если это естественные роды). Это, знаете ли, не расслабляющая спа-процедура. А во-вторых, давайте осознаем, сколько агрессии нужно проявить материнскому организму, чтобы вытолкать нас в новую жизнь! Есть даже целая книга-исследование психоаналитика Отто Ранка «Травма рождения»[42]. Он видит в процессе рождения корень всех неврозов, предполагая, что наша психика так и не может за всю жизнь смириться с материнской агрессией и отвержением. Но есть и другая точка зрения: что эта встреча с агрессией — и своего организма, и материнского — прививка, закалка, демонстрация того, что, как ни крути, а в жизни нам будет необходима агрессия.

Я привожу эти примеры, чтобы показать, как агрессия тесно и неизбежно вплетена в наше существование. Ведь я описываю события, которые обычно связаны с переживаниями, впечатлениями любви, радостного ожидания, надежды, — и вот, оказывается, сколько в них агрессии.

Все это вовсе не исключает существования той самой агрессии, которая уничтожает, разрушает, подавляет. В чем разница? В мотиве. Для чего я использую эту природную энергию? Пока я эмбрион, плод, новорожденный младенец, с меня спрос невелик — я действую инстинктивно, мозг и психика у меня еще не вполне развиты. Но впоследствии это должно быть задачей всей жизни, буквально каждого дня: перепроверять, зачем и что я делаю. На что я направляю свою энергию? На продуманное созидание или на бессмысленное уничтожение? Я уже упомянула возделывание сада. Да, и здесь агрессия: внедрение в землю, изменение ее состава, вскапывание, высаживание, прополка, а потом — обрезание растений, деревьев. Я могу делать это, чтобы, к примеру, растениями с разветвленной корневой системой укрепить оползневую зону, или остановить пустыню, или мелиорировать болота. Все равно это будет определенное волевое насилие по отношению к земле, но хотя бы обусловленное идеей сохранения чего-то. Или я могу возделывать сад, чтобы выращивать урожай, кормить себя и близких. И совсем другое дело, если я изменяю ландшафт, чтобы получать быструю сверхприбыль, не заботясь о том, что будет с землей завтра.

Скажу честно: осознание не приносит облегчения. Вспомним историю: во время революций «верхи» проявляют агрессию к «низам», искренне считая, что делают это во имя порядка и процветания, а «низы» проявляют агрессию к «верхам» тоже из искреннего убеждения, что это необходимо для улучшения жизни. То же в любых религиозных и национальных войнах. Но мы ведь ищем не легкость, а смысл. А смысл подразумевает осознанность, сознательное принятие решений и готовность нести ответственность за него.

Приведу пример, который ясно покажет, насколько все сложно устроено. Вот есть почитаемые праведники, например первые христиане, христианские мученики. Они распространяли христианское учение, учение о любви и равенстве, потому что были искренне уверены, что это необходимо для спасения человечества. Многие из них поплатились за это мучительной смертью, но до самого конца не отреклись от своих убеждений, то есть понесли ответственность за свой выбор и встретили чужую агрессию с готовностью.

А один из главных злодеев XX века, Адольф Эйхман, известный как «архитектор холокоста», был уверен, что, технично и организованно уничтожая евреев, как садовник бесстрастно уничтожает сорняки, он спасает германскую нацию. Когда он был пойман силами израильской разведки (это произошло только в 1960 году, до этого Эйхман успешно скрывался от правосудия в Аргентине) и начался судебный процесс, продлившийся почти год и ставший историческим событием мирового масштаба, Эйхман заявил, что не считает себя виноватым и готов нести ответственность за свой выбор идеологии и за добросовестную, с его точки зрения, работу на благо своего народа. До самого момента казни (кстати, единственной гражданской казни за всю историю существования Государства Израиль) он был тверд в своих убеждениях.

Вот такие противоположные истории, объединенные как будто похожим решением: оставаться верным своим убеждениям. Читатель может испытывать агрессию по отношению ко мне за такие провокационные, запутывающие примеры. Это нормально. Нам нужно осознавать, что агрессия, ее проявления и мотивы — очень сложный нравственный вопрос.

Говоря об агрессии, мы чаще всего имеем в виду ситуации, когда она захватывает и разрушает все, что попадается. А также когда кто-то, наоборот, не может выражать агрессию, а часто даже осознавать ее. И то и другое — проблема. Приведу два примера из практики.

Что-то мы всё про энергию — такую, эдакую, так выраженную, иначе выраженную. А ведь мало ли ситуаций, периодов, состояний, когда кажется, что вообще никакой энергии нет?

Для начала, прежде чем задумываться о духовности каждого дня, давайте проверим, как дела с вполне материалистической точки зрения.

Достаточно ли мы пьем?

Едим?

Спим?

Что именно мы пьем?

Едим?

С кем мы спим?

Где и как мы всё это совершаем?

Что с уровнем витаминов D, В, С, магния, c гормонами и так далее?

Работаем ли мы?

Как и сколько мы работаем?

Гуляем ли мы?

Радует ли нас что-то?

Что происходит в мире вокруг нас?

Что происходит с нами в этом мире?

Есть ли у нас крыша над головой?

Где наши близкие и что с ними?

Какое сейчас время года?

Все это непраздные вопросы. Ими важно задаваться любому человеку — и приземленному, рациональному, и высокодуховному, мистику, эзотерику, аскету или творцу. Правда в том, что мы часто психологизируем, мистифицируем симптомы, не уделив должного внимания материальному аспекту своей жизни. А ведь, как мы уже обсуждали, суть нашего земного воплощения в том, чтобы находить творческий баланс материального и духовного, телесного и мистического, рационального и иррационального.

Если мы уже позаботились о своей реальной жизни, с уважением уделили внимание тому, как поддерживать себя в непростом мире, то, конечно, не обойтись без внимания к духовному. Мы часто можем встретиться с конфликтом, расщеплением «или/или»: если человек духовен, его якобы не должно заботить телесное и материальное, пусть тело как-нибудь само справляется, а если не будет справляться, я буду думать, что еще недостаточно духовен. И наоборот: если я хочу материального и телесного комфорта, мне недосуг лезть в духовные эмпиреи, а то начну задумываться и переживать, и мне станет плохо. А ведь психика, по предположению Юнга, создает гармонию и баланс по принципу компенсации и удерживания противоположностей. Именно в контакте противоположностей, разных частей нашего существования вырабатывается необходимая нам жизненная энергия.

Исходя из этой идеи связи противоположного, когда мы переживаем бессилие, на самом деле мы удерживаем во внимании факт присутствия силы. Это уже концепция французского психоаналитика Жака Лакана: только когда у нас чего-то нет, мы замечаем это, называем это и тем самым создаем это в своем сознании. Прежде мы взаимодействовали с этим неосознанно, а значит — не могли использовать все ресурсы наиболее подходящим для нас образом.

Так что же такое «силы» исходя из идеи содружества противоположностей? Объяснить что-то абстрактное помогают конкретные примеры.

Максим не спит уже второй месяц. Его лицо постепенно приобретает какой-то надчеловеческий вид, и взгляд становится все более потусторонним. Я предполагаю, что в течение суток он периодически на мгновения впадает в сомнамбулическое состояние, потому что даже биохимические процессы организма требуют перезагрузки, но его мозг не фиксирует периодов сна.

Медицинские препараты, не говоря уж о фитотерапии, не дают вообще никакого эффекта. Безусловно, есть методы, а в когнитивно-поведенческой, в диалектико-поведенческой терапиях даже проверенные протоколы работы с бессонницей, но в случае Максима все это было перепробовано и — мимо. Мне очень не по себе из-за беспокойства о нем. Мы увеличили количество сессий до трех в неделю, потому что Максим говорит, что здесь он все-таки заряжается какой-то энергией.

Верю ему на слово, но ничего особенного на наших встречах как будто не происходит. Максим рассказывает о повседневной жизни: как на автопилоте ему удается по минимуму работать, как на личную жизнь не остается ни сил, ни желания и ему теперь вообще странно вспоминать, как он с увлечением крутил романы. Говорит о том, какие еще способы борьбы с бессонницей он узнал, жалуется на усталость. Я на сессиях замечаю, что он периодически впадает в состояние, подобное гипнозу, но назвать это сном тоже нельзя. При этом я как-то иррационально ощущаю, будто назревает что-то важное.

И вот на одной из сессий, почувствовав, что это будет уместно, я спрашиваю Максима: «Если бы вы сейчас спали, что бы вы видели во сне?» К моему удивлению и радости, Максим действительно погружается в более глубокое расслабленное состояние и через некоторое время отвечает: «Странно… я будто в каком-то древнем времени… кажется, я кто-то вроде часового на сторожевой башне… я вижу множество людей, находящихся в очень трудной ситуации… у них нет домов, еды, воды, дети плачут, многим плохо… они не в безопасности… я слышу детский и женский плач… и мужской голос… он будто стенает громко нараспев… я не понимаю язык… нет, кажется, понимаю…» И Максим начинает цитировать несколько строчек, которые мне напоминают содержание библейской книги «Плач пророка Иеремии». Максим широко открывает глаза и беспокойно смотрит на меня: «А почему я там просто стою? Что я там делаю?»

Родители Максима по происхождению принадлежат к разным народам, причем исторически эти народы тысячелетиями враждуют между собой. Они давно в разводе, Максим обижен на отца и старается не думать ни о чем, связанном с ним. После воображаемого сновидения Максима у меня появляется идея. Я снова уточняю анамнез и динамику бессонницы Максима и — ну конечно! Максим перестал спать, когда в стране, откуда родом предки его отца, началось обострение национально-политического конфликта. Я расспрашивала Максима: знает ли он, где его отец, все ли с ним в порядке, интересуется ли он новостями об этом конфликте? Сначала Максим разозлился на меня: при чем здесь это всё?! Но постепенно реальность его психики для него тоже стала проясняться.

С уходом отца и обидой на него Максим будто заблокировал, защищаясь от боли утраты, ту часть своей души, которая была связана с народом его отца и фактически с его народом тоже. А там ведь не только травмы поколений, но и грандиозный ресурс. И сколько бы мы ни пытались «редактировать» свою идентичность, отказываясь от каких-либо частей личной истории, душу не обманешь: мы состоим из всего, что унаследовали при рождении.

Мы с Максимом стали больше говорить о судьбе его народа, о современной ситуации, о том, как относится к происходящему Максим, который до сих пор декларировал свою полную аполитичность и безразличие к коллективным событиям. Конечно, выяснилось, что ему вовсе не все равно. Это был сложный внутренний конфликт: как не могут найти общий язык эти два народа, так и родители Максима не смогли договориться и сохранить отношения. И на чьей же стороне ему быть? Он и тогда не понимал, и сейчас.

Сложный конфликт и сложные вопросы, но, когда они стали осознанными, когда Максим стал говорить об этом, не просто говорить — плакать, кричать, возмущаться, сокрушаться, — он начал хотя бы чуть-чуть спать! И откуда-то словно прорвался поток энергии, правда, пока эта энергия лишь беспокоила Максима, не давала ни на чем сосредоточиться.

Но мы не сдавались: продолжали учиться распознавать переживания Максима, анализировали сновидения, которые удавалось зацепить в короткие промежутки сна. И наконец Максима осенило: он снова вспомнил свой образ — неподвижного, индифферентного наблюдателя за страданиями народа-изгнанника — и понял: он больше не может оставаться бездеятельным.

Максим рассуждал: если бы этот человек не спал, потому что следил, чтобы убийцы не проникли в лагерь беженцев, или не спал, чтобы ухаживать за ранеными, или не спал, чтобы разведывать, искать лазейки в осаде, чтобы народ мог спастись, в этом был бы смысл. А он просто равнодушно стоит, как сказал Максим — «тупо не спит». В этом и проблема: бессмысленная глупость.

Тоже не сразу, в метаниях и сомнениях Максим принимает решение: он находит способ и возможность присоединиться к волонтерской организации в стране, охваченной военными действиями. Сворачивает рабочие дела и уезжает, чтобы помогать мирным жителям и раненым, пострадавшим в конфликте.

Мы, насколько позволяли возможности нового форс-мажорного графика Максима, продолжили психологическую работу онлайн. Сказать, что Максиму было непросто, — ничего не сказать. Только попробуйте пофантазировать, с чем, с каким ужасом, с какими травмами и опасностями может столкнуться волонтер на территории военного конфликта. Но это был совсем другой Максим: живой, энергичный. Теперь в каждом его дне появился смысл, и этот смысл придавал ему сил. Ну и конечно, излишне говорить, что засыпал теперь Максим вообще без проблем — мгновенно, как только удавалось найти для этого мало-мальски подходящее место и время, и ценил свой сон он совершенно по-новому: сон теперь нужен был Максиму, чтобы набраться сил для того, чтобы делать важные, правильные, с его точки зрения, вещи, помогать хоть и незнакомым, но близким ему людям, которым он сострадал.

Эта история об одном из вариантов послания симптома, в данном случае — бессонницы. Невозможность заснуть означала и вытесненную тревогу, и потребность в действии одновременно. Пока мы не осознаем, чего просит наша душа, мы как будто снова и снова разыгрываем это послание, как на сцене театра без зрителей, — бессмысленно и мучительно. Образ неспящего человека в воображаемом сновидении Максима подсказал ему значение его бессонницы, а дальше уже стало возможным придумать способ, как трансформировать бессмыслицу в смысл.

Я не могла приступить к этой главе необъяснимо долго: всякий раз, как наступало запланированное для рукописи время, находились интереснейшие неотложные дела. Непреодолимо хотелось встретиться и пообщаться с близкими и любимыми, казалось своевременным что-то посмотреть или послушать, обнаруживались чрезвычайно важные бытовые проблемы. В общем, распространенная нынче прокрастинация распускалась пышным цветом. Как будто тревога приглашала лично познакомиться с одним из своих проявлений.

Если мы позволяем себе беспристрастно и доброжелательно наблюдать за тем, что с нами происходит, что именно мы переживаем, то можем обнаружить нечто содержательное и важное. Например, я поняла: то множество дел, которые я переделала, и впечатлений, которые я получила, отлынивая от написания главы, является образом того, как трудно мне будет поместить все, что я хотела бы рассказать о самых разных видах, формах, причинах и смыслах тревоги в несколько запланированных страниц. И пришел спасительный вывод: «Поскольку ты все равно не сможешь написать про все, напиши хоть про что-то», и тогда дело пошло, так как нереалистичные ожидания сменились реалистичными. Это пример того, как в результате спокойного исследования, наблюдения вместо ожидаемых чувств тревоги, вины и страха приходит естественное принятие реальности, своих возможностей и ограничений. Правда и то, что страх и вина могут держаться поблизости от тревоги. Нам нужно научиться различать их все тем же путем спокойных наблюдений и осмыслений своего состояния.

Обычно тревогой мы называем неприятное состояние неопределенности, беспокойства. Когда тревога сильна и не проходит долго, она может стать болезненным чувством, нарушающим способность человека нормально функционировать, не говоря уже о том, чтобы чувствовать радость и удовлетворение. Это также может провоцировать соматические симптомы. В международном классификаторе болезней тревожное расстройство выделено в особую группу психических заболеваний. Однако наша задача сейчас — поиск связи между духовностью, доступной каждому, и сложными вызовами, с которыми мы сталкиваемся в жизни. Тревога — один из них. Поэтому мы попробуем посмотреть не на клинические аспекты тревожных симптомов, а на то, что за ними может скрываться и какие смыслы могут представлять такие состояния.

О тревоге часто говорят как о том, от чего нужно избавиться. Но вообще-то, тревога очень часто возникает не на пустом месте, и это совершенно объективно. Разве кто-то может сказать, что жизнь на планете Земля лишена проблем, бессмысленных и неразрешимых конфликтов, неопределенных перспектив, вызванных человеческой недальновидностью, стремлением к власти? Состояние тревоги часто является совершенно адекватной реакцией на происходящее вокруг. Мы же зябнем, когда холодно, или потеем, когда жарко. Это и сигнал, сообщающий нам, что происходит, и одновременно адаптивный механизм организма. Так что, когда мы чувствуем тревогу, стоило бы не гнать ее прочь, не пытаться преодолеть, а поблагодарить свою психику за информацию и посмотреть, на что эта тревога указывает прямо здесь и сейчас.

У нашей психики довольно богатый арсенал защит, которые помогают нам выживать в трудные времена, дожидаться благоприятных моментов, минимизировать разрушительные последствия травм. Но иногда эти защиты включаются чрезмерно. Принять одну таблетку болеутоляющего, когда заболела голова, может быть уместным, а проглотить сразу десяток будет означать создание еще более серьезных проблем.

Например, есть у нас защиты отрицания, с помощью которых мы игнорируем какие-то опасные, неблагоприятные факторы. В короткой перспективе, чтобы выбраться из опасной ситуации, это очень полезно: мы как будто временно не осознаем, в каких критичных обстоятельствах находимся, и это позволяет нам не пугаться, а действовать сосредоточенно, эффективно, как если бы ничего страшного не происходило. Но если по каким-то причинам наша психика не «выключает» эту защиту, когда опасность миновала, мы можем через какое-то время обнаружить себя в безвыходной ситуации. Допустим, мы какое-то время находимся в неблагоприятных обстоятельствах и, поскольку работает отрицание, не распознаем их как неблагоприятные и не прилагаем усилий, чтобы изменить их. То есть сами для самих себя делаем вид, что ничего плохого для нас не происходит, а спохватываемся, когда менять что-то или сбегать из этой ситуации уже, может быть, поздно. Как в известной притче о лягушке: если она попадает в горячую воду, то мобилизуется и выпрыгивает, а если вода нагревается постепенно, опасность не распознается, и бедная лягушка может погибнуть. Так и с тревогой: она может сообщать нам, что нужно либо убегать, либо активно проявлять себя, а мы, избавляясь от нее, избавляемся и от адекватного анализа ситуации.

Настало время личных историй. Моя бабушка, папина мама, была девушкой красивой, нежной и в свои семнадцать лет переживала большую первую взаимную любовь. Но это был 1941 год, и дело происходило в Одессе. Возлюбленный бабушки, юноша на несколько лет старше нее, ушел на фронт, а Одесса была на пороге оккупации. Бабушкины родители настаивали на эвакуации: они были евреями и понимали, что в случае взятия города немцами и их союзниками, румынами, семью неизбежно ждет мучительная смерть. Бабушка сопротивлялась: она боялась, что в неразберихе эвакуации потеряет связь со своим любимым. Но всё же родители победили, причем интересным образом: использовав бабушкин сострадательный характер. Ее ближайшая подруга, тоже еврейка, была сиротой, о ней некому было позаботиться в этой сложной ситуации. И прадедушка сказал: «Ну ты же не хочешь, чтобы твоя лучшая подруга подвергалась опасности? А я могу добыть для нее разрешение на эвакуацию, только оформив ее нашей родственницей». Действительно, уехать в эвакуацию было нелегко, но прадедушка, человек чрезвычайно дружелюбный, коммуникабельный и уважаемый, нашел способы для спасения своей семьи. Итак, это сработало, и они отправились в Среднюю Азию. Нежная и трепетная переписка бабушки с возлюбленным продолжалась, но недолго. И не потому, что бабушка осталась без постоянного адреса. А потому, что ее любимый, интеллигентный, умный, но мало подготовленный к военным действиям юноша вскоре погиб.

Бабушка от такой утраты, казалось, умерла при жизни. Она делала все, что от нее требовалось, работала, где было нужно, помогала, кому могла, но за несколько лет ни разу не улыбнулась. Близкие как могли поддерживали ее, но было очевидно, что ничего в жизни больше ее не радовало и не интересовало. Однако прадедушка, ее папа, не сдавался и искал, чем заинтересовать любимую дочь, как вернуть к жизни. Он узнал о возможности поступить в эвакуированный медицинский институт неподалеку от Одессы. Было очевидно, что война идет к концу, и он убедил бабушку, что выучиться на детского врача — очень благородная цель.

Бабушка приехала в незнакомый городок и на встрече абитуриентов стояла в сторонке — невероятно красивая и бесконечно печальная. И тут к ней подошел бойкий молодой человек, ее ровесник. Его невозможно было не заметить. С первого взгляда стало понятно, кто здесь будет лидер, душа компании, главный организатор всего на свете и первый красавец. Так вот, он подошел к грустной, отстраненной девушке и сказал: «Ты будешь моей женой!» Она была так погружена в свою скорбь, что даже не отреагировала — не возмутилась такой самонадеянностью и не обрадовалась такой перспективе, а он уже умчался дальше по своим общественным делам. Все несколько лет обучения они общались просто как сокурсники, не более того.

Ближе к защите дипломов этот харизматичный молодой человек, который к тому времени был председателем всех возможных комитетов института, участником всех возможных кружков, победителем всех возможных студенческих соревнований, снова подошел к бабушке, которая так и оставалась прилежной, вежливой и бесконечно грустной и тихой, и так же деловито сказал: «Я выхлопотал два направления на работу в Одессе. Едешь со мной?»

А надо понимать, что в те времена (война только недавно закончилась) все выпускники получали распределение на работу. Выбора не было, распределить могли куда угодно — в глухую деревню, в разрушенный город, далеко от родных мест, — и оспорить решение было невозможно. Понятно, что везде были нужны специалисты, но большинство из нас — просто люди, а не сверхгерои, поэтому перспектива вернуться для работы и профессионального развития в родной любимый город была очень заманчивой. Объективно это был поистине королевский шанс. Но тут уж бабушка с возмущением отвергла предложение самонадеянного активиста: «Что значит “с тобой”?! Я не давала никакого повода!» Но он не смутился, протянул ей выхлопотанный внушительными общественными заслугами в институте приказ о распределении в родной город и спокойно сказал: «Не готова со мной, поезжай просто так».

Трудно было отказаться от такой щедрости, тем более что бабушка и сама была отличницей и талантливой выпускницей, просто в силу своей скромности и продолжающегося переживания утраты никак не заботилась об организации своего будущего.

Когда они оба оказались в Одессе молодыми специалистами в одной больнице, дедушка принялся уважительно, традиционно и настойчиво ухаживать за бабушкой. Спустя время они начали встречаться, и он сделал ей предложение. Как рассказывала бабушка, она все еще не могла изменить своей первой любви в душе, но испытывала бесконечную благодарность и уважение к своему другу и покровителю. Ее папа, мой прадедушка, все это время не уставал настраивать дочку на то, что, да, она пережила трагедию потери, это не забудется никогда, эта рана навсегда оставила шрам в ее душе, но ее жизнь не заканчивается. И бабушка ответила согласием на предложение. Молодой человек, мой будущий дедушка, не удержался от ликования: «Ну я же сказал, что ты будешь моей женой! Я это понял с первого взгляда!»

Они прожили вместе всю жизнь, были невероятно красивой, достойной, уважаемой семьей, родили моего папу и его брата. Постепенно благодарность бабушки перешла в настоящую женскую любовь к дедушке, хотя письма своего первого возлюбленного, как и особую любовь к нему, она хранила до самой смерти в преклонном возрасте.

Почему я рассказываю эту историю сейчас? Во-первых, потому, что она глубоко, до слез, трогает меня своей нежностью и трагизмом одновременно, сколько бы я ее ни вспоминала, и мне кажется важным делиться такими историями о богатстве, красоте и сложности человеческой души, о непростом переживании любви. А во-вторых, потому, что меня совершенно потрясает мысль, что мой папа, а следовательно, и я появились на свет благодаря тому, что во время войны на фронте погиб замечательный, красивый, умный, любящий юноша… Как это осознать, пережить? Что это значит? Какие обязательства накладывает? Ведь если бы он остался жив и вернулся, они с бабушкой поженились бы, у них родились какие-то другие дети, и меня бы не было, и я не прожила бы ту жизнь, которую я прожила, и не писала бы сейчас эту книгу…

Эта история о том, как тесно переплетены в судьбах утраты и обретения, о том, что любовь ходит совсем рядом со смертью, а смерть — с любовью. Что за каждой утратой может следовать новое начало. И здесь нет никаких выводов, рекомендаций — просто ошеломление величием и сложностью жизненных процессов.

Иногда меня спрашивают: зачем все эти сложности? Духовный поиск какой-то… Разве нельзя жить просто, не задаваясь всеми этими вопросами? Я обычно отвечаю: можно. Если вы уже просветленный мудрец вроде Будды Шакьямуни, который называл себя Татхагата: «тот, кто вышел за пределы» — за все мыслимые границы форм телесных и умственных проявлений. Там, конечно, уже нет никаких вопросов — ведь тот же Будда, согласно мифу, хранил «благородное молчание» на «безответные вопросы», то есть на все те вопросы, которые не касаются конкретных ситуаций. Можно не задаваться такими экзистенциальными вопросами, когда в душе уже баланс и гармония такого уровня, что и вопросов никаких нет.

Еще можно не задаваться вопросами духовного поиска, если вы человек с незамысловатым внутренним миром. Есть такая категория людей, в клинической психологии для них даже существует термин — «уплощенный аффект»: этот аффект распространяется на людей с неврологическими нарушениями, с предрасположенностью к психопатическим феноменам в структуре личности или к проявлению особенностей шизофренического спектра. У их психики нет ресурсов на подобные вопросы, она функционирует по минимуму, в режиме физиологического жизнеобеспечения.

Но если вам уже пришел в голову вопрос «Можно ли не задаваться вопросами?» — все, обратного пути нет! Я вспомнила своего коллегу, который как-то в частной беседе сокрушался: «И зачем я научился видеть, понимать и чувствовать все эти переживания, все эти душевные глубины! Жил не тужил, был беззаботным и поверхностным — красота!» Но, конечно, он лукавил: попробуй отнять у него сейчас эту трудными кризисами и внутренними поисками обретенную глубину — ни за что не расстанется! Но иногда действительно кажется: «Вот бы мне стать попроще, вот бы чувствовать поменьше…» Как с влюбленностью: когда мы переживаем подъем, надежду, взаимность, кажется, что никакого счастья, никакой радости не может быть без нее, что смысл жизни только в любви; а когда что-то не складывается, одолевают сомнения, мы думаем, что любовь — это боль, что никогда мы не были так несчастны и вообще никакой любви вовсе нет! Ключевое слово здесь «кажется». А на самом деле и любовь, и поиск смысла для души, как кислород для тела, просто жизненно необходимы.

Известный психотерапевт и писатель Ирвин Ялом приводит цитату Юнга (полагаю, приблизительную, но широко цитируемую): «Отсутствие смысла жизни играет критическую роль в этиологии невроза. В конечном счете невроз следует понимать как страдание души, не находящей своего смысла»[68].

Вот мы и ищем всю жизнь эти смыслы. Иногда, впрочем, путая причину и следствие. Например, бесчисленные марафоны личностного роста призывают всех и каждого повышать самооценку, и к психоаналитикам часто приходят именно с таким запросом. Но каждый ли задается вопросом: для чего? Что именно я буду делать, высоко оценивая себя? Не приведет ли это меня к так называемой психической инфляции — раздуванию пустоты? Или к такой деятельности, которая причинит вред окружающим и подтолкнет меня к душевному кризису? А может быть, что-то во мне как раз переоценено, так что чему-то истинному и места нет? Может быть, сначала нужно научиться смирению и уважению? Может, нужно сосредоточиться на вопросе, что именно активность и уверенность принесут моей душе и окружающему миру? И тогда вопрос о том, высоко или не очень я себя оцениваю, исчезнет, как совершенно неинтересный и бессмысленный, такой, на который Будда не отвечает.

Для меня каждый раз невероятно важно переживание, когда человек, пришедший к психоаналитику с запросом «просто почините меня» или «просто скажите, что мне сделать, чтобы стать “нормальным”», во время работы начинает осознавать и признавать, что он имеет право задаваться вопросами о смыслах, о предназначении, о душе, и говорит: «Я никогда не думал(а), что меня могут волновать такие высокие материи, что я могу сам(а) решать, ради чего жить».

В истории развития общества с самых ранних стадий, со времен общинно-родового строя происходил процесс разделения обязанностей, что, безусловно, помогало прогрессу, но большой вопрос: как это влияло на развитие души и психики отдельного человека? Например, такое разделение постепенно приводило к образованию классов, каст, социальных групп, одной из которых становилось духовенство в той или иной традиции. Эволюционно это было абсолютно оправданно, крайне выгодно практически для каждого сообщества, рода: большая часть членов этого сообщества могла, а постепенно и должна была не отвлекаться от трудов для укрепления и расширения этого сообщества, а избранные брали на себя ответственность за духовную жизнь всей общины, чем в целом снижали коллективную тревожность. Но сегодня кажется, что с практичностью и прогрессом на большей части планеты дела обстоят заметно лучше, чем с духовностью.

Так не пришло ли время каждому из нас вернуть себе право на повседневную духовность, на собственный, уже упомянутый выше «религиозный инстинкт», на контакт с душой каждый день, а не по определенным кем-то праздникам?

Духовность можно чувствовать в процессах вполне обыденных, повседневных, не требующих специальной изнурительной подготовки или поездок к особым, труднодоступным святыням. Можно просто посмотреть по сторонам и позволить себе испытать ошеломления от богатства, разнообразия жизни вокруг, почувствовать связь с чем-то большим.

Кого-то такое переживание посетит при созерцании дерева, или неба, или крошечной травинки, на которую упал взгляд. Человек может пережить невероятную признательность каким-то, возможно неведомым, высшим силам и процессам, благодаря которым это все стало возможным. На это ведь не нужно специального разрешения?

А кого-то те же чувства охватят при взгляде на гармонично выстроенное здание или свежеиспеченный хлеб, и человек может ощутить глубинную связь с библейской заповедью владеть миром, то есть творчески и заботливо развивать его, реализуя тем самым свои таланты и способности.

Кто-то встретится с духовным, просто заведя себе правило благодарить всех за любую мелочь, и не мелочь тоже, конечно, или говорить все приятное, что хочется сказать, и близким, и родным, и случайному прохожему.

А кто-то — читая книгу и изумляясь, как мог автор так точно передать его или ее мысли и чувства, особым образом почувствовать родство между людьми, не зависящее от времени и пространства.

А кто-то — через любовь к другому человеку. В общем, всего не перечислить.

Все книги по психологии на одной странице: mif.to/psychology

Эко У. История красоты. М.: Слово, 2025. 440 с.

Эко У. История уродства. М.: Слово, 2025. 456 с.

Рош М. У. Прекрасное уродство: христианство и искусство модерна. СПб.: Библиороссика, 2024. 590 с.

Юнг К. Нераскрытая самость. М.: АСТ, 2024. 256 с.

Юнг К. Г. Синхрония: аказуальный объединяющий принцип. М.: АСТ, 2010. 347 с.

Отто Р. Священное: об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. СПб.: СПбГУ, 2008. 274 с.

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. М.: АСТ, 2024. 640 с.

Авильская Т. Внутренний замок. М.: Истина и жизнь, 2000. 162 с.

Лойола И. Духовные упражнения. М.: Ин-т философии, теологии и истории святого Фомы, 2010. 128 с.

Бёме Я. Aurora, или Утренняя заря в восхождении. СПб.: Вита-Нова, 2012. 496 с.

См. в сборнике: Хуан де ла Крус. Песни души: полное собрание стихотворений. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2021. 240 с.

Джебран Х. Дж. Пророк. М.: София, 2015. 160 с.

Бергсон А. Два источника морали и религии. М.: Книжный дом — Университет, 2010. 288 с.

Экхарт М. Речи, наставления. Книга Божественного утешения. О человеке высокого рода. Об отрешенности. Проповеди / пер. М. Ю. Реутин. М.: Наука, 2010. 438 с.

Имеется в виду книга: Элиаде М. Тайные общества. Обряды инициации и посвящения. М.: Гелиос, 2010. 272 с.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем: в 35 т. Т. 10. Бесы. СПб.: Наука, 2021. С. 359–360.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 359–360.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 205.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 101.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений и писем. Т. 10. С. 101.

Толстой Л. Н. Война и мир. М.: ГИХЛ, 1937–1940. URL: https://tolstoy.ru/creativity/fiction/1071/ (дата обращения: 29.07.2025).

Померанц Г. Сны земли. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2013. 464 с.

Померанц Г. С. Собирание себя. М.: Центр гуманитарских инициатив, 2015. 286 с.

Цит. по: Нойманн Э. Глубинная психология и новая этика. М.: Inter Book, 2025. 244 с.

Нойманн Э. Глубинная психология…

Толстой Л. Н. Единственное средство. М.: ГИХЛ, 1952. URL: https://tolstoy.ru/creativity/publicism/731/ (дата обращения: 29.07.2025).

Хиллесум Э. Я никогда и нигде не умру. Дневник 1941–1943 гг. М.: Библиотека семейного досуга, 2016. 254 с.

1 Коринфянам 7:32–34.

Иллуз Е., Кабанас Э. Фабрика счастливых граждан. М.: АСТ, 2023. 352 с.

Лесков Н. С. Очарованный странник. М.: Лань, 2023. 232 с.

Сурожский А. (митр.) Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании. М.: Никея, 2024. 240 с.

Псалтирь. Псалом 50. Пер. П. А. Юнгерова.

Юнг К. Г. Структура и динамика психического: сборник. М.: Когито-Центр, 2008.

Августин А. Исповедь. VIII. 7. 17.

Цит. по: Дэвидсон Р. Пламя Яхве: сексуальность в Библии. М.: Эксмо, 2015. 1008 с.

Цит. по: Дэвидсон Р. Пламя Яхве: сексуальность в Библии. М.: Эксмо, 2015. 1008 с.

Тексты пирамид. СПб.: Нева; Летний сад, 2000.

Цит. по: Рак И. В. Мифы Древнего Египта. СПб.: Петро-Риф, 1993.

Дэвидсон Р. Пламя Яхве: сексуальность в Библии.

Бытие 2:5.

Бытие 2:8.

Ранк О. Травма рождения и ее значение для психоанализа. М.: Когито-центр, 2009.

Ветхий Завет. Книга пророка Иезекииля 1:4–28.

Бердяев Н. Дух и реальность. М.: Республика, 1994. С. 414–415.

Книга Иова 42:3.

Книга Иова 38:3.

См.: Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

См., напр.: Левинас Э. Время и другой. Гуманизм другого человека. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1998; Он же. Избранное: тотальность и бесконечное. М.: ИНИОН, 2000; Он же. Избранное: трудная свобода. М.: РОССПЭН, 2004.

Юм Д. Трактат о человеческой природе. М.: АСТ, 2022. 800 с.

См. в сборнике: Юнг К. Г. Структура и динамика психического.

Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Академический проект, 2025. 155 с.

Кьеркегор С. Понятие страха: простое, психологическое и намеченное размышление в направлении догматической проблемы первородного греха. М.: Академический проект, 2020. 217 с.

Корбетт Л. Священный котел: психотерапия как духовная практика. М.: Когито-Центр, 2014. 372 с.

См. в книге: Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. М.: Эксмо, 2023. 560 с.

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление.

Хиллман Д. Сновидения и нижний мир. М.: Клуб Касталия, 2023. 294 с.

Цит по.: Шопенгауэр А. Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа. М.: Наука, 1993. URL: https://litlife.club/books/39903/read?page=8 (дата обращения: 04.09.2025).

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление.

Шпильрейн С. Психоаналитические труды. Ижевск: ERGO, 2008. 466 с.

Бауэр Я. Невозможная любовь. М.: Клуб Касталия, 2022.

Тибетская книга мертвых. Бардо Тхёдол. М.: АСТ, 2018. 384 с.

Тибетская книга мертвых…

Тибетская книга мертвых…

Ялом И. Экзистенциальная психотерапия. М.: Класс, 2019. 576 с.

Kushner H. S. To Life!: A Celebration of Jewish Being and Thinking Publisher. Warner Books, 1994.

Мать Мария (Скобцова). Таинство ближнего. М.: Никея, 2022. 416 с.

Бердяев Н. А. Смысл творчества. Опыт оправдания человека. М.: Академический проект, 2025. 346 с.