12 лет назад…

— Даш, я не люблю все эти клубы, ты же знаешь, — обречённо вздыхаю я, понимая, что уже нет никакого смысла сопротивляться, так как охрана на входе пропустила нас внутрь.

— Сола, тебе как журналисту нужно учиться быть как рыба в воде в любых ситуациях. А этот клуб, между прочим, один из лучших в городе, — снова начинает урок политинформации Дашка и тащит меня по тёмному коридору с неоновой подсветкой вглубь этого сборища потных мужиков, дешёвых духов и коротких мини на девушках, которые мечтают по‑быстрому пробить себе дорожку к солнцу.

— Я не вижу здесь ничего лучшего, — всё в том же тоне отвечаю Дашке, но плетусь за ней.

— Ты слишком правильная, — фыркает беззлобно в мою сторону Дашка, но её голос начинает тонуть в звуках музыки, которая пробирается под одежду, кожу, влезает во все поры и просто оглушает на несколько мгновений.

Мы выскакиваем на большую площадку, где с двух сторон на стенах размещены зеркала в пол. Перед нами — широкая железная лестница вниз; в обе стороны от нас расходятся балконные дорожки, которые огибают эту яму внизу по кругу и на которых может поместиться только два человека, и то средней комплекции. Примерно на одинаковом расстоянии друг от друга вдоль балкона расположены ниши, в которых тоже сидят гости этого клуба.

А вот внизу находится огромный танцпол с несколькими отдельными площадками, на которых установлены шесты. У дальней стены расположен огромный бар, который занимает две трети этой самой стены, и три бармена носятся за стойкой. Стойку диджея я не вижу, зато народу внизу столько, что мне даже страшно становится. Я не хочу туда спускаться. Даже столики и диванчики, которыми уставлен весь периметр внизу, не привлекают.

Дно. Вот как же точно назван этот клуб. Ах да, «Дно» — это название сего заведения, у которого репутация хуже, чем у Людки с первого этажа нашей старой пятиэтажки.

Бросаю взгляд в зеркало, что со стороны Дашки, и даже вздрагиваю. Мы стоим рядом, но с совершенно разными выражениями лиц. Дашка с диким блеском в глазах и желанием слететь вниз, чтобы влиться в эту толпу трущихся тел, в коротком чёрном платье на бретелях, и я… Джинсы, белая толстовка, которую я честно отжала у младшего брата, под ней топ. Но я не собираюсь его снимать. А вот в глазах, обречённость и дикая усталость.

Я сегодня готовила статью для местной газеты и отправляла разные материалы в другие редакции. А также попутно переводила несколько книг. Но это всё лирика.

Когда Дашка влетела к нам в квартиру несколько часов назад и сказала, что у нас сегодня ответственное дело, я только лишь не послала её. Но Димка уболтал сходить меня с подругой в клуб. Хотя здесь мой братец больше о своей шкурке забеспокоился, а точнее, о своём уже трёхдневном воздержании. В двадцать лет только ленивый пацан не будет гулять да девчонок водить в дом.

Ну и со стороны Дашки пошли в ход её любимые фразы: «Ты не можешь бросить свою единственную подругу», «Я должна сегодня увидеть его», ну и финальной фразой прозвучало: «Если меня изнасилуют, это будет на твоей совести, Сола!»

— Сола, улыбнись! — взвизгнула и подпрыгнула на месте Дашка, заметив кого‑то внизу. — Пошли вниз! Нас уже ждут.

— Кто ждёт? Даш, давай лучше домой, и ты попробуешь найти другого парня, — начала предлагать я в ответ, но Дашка уже тащит меня вниз.

А из‑за громкой музыки эта стрекоза ничего не слышит, только целенаправленно тянет меня через весь зал. И только когда мы уже почти подошли к угловому столику, я поняла, куда притащила меня Дашка.

— Мальчики, привет! — громко крикнула Дашка и дёрнула меня сильнее, сжимая руку так, что у меня косточки затрещали. — А я не одна пришла.

Обвожу взглядом компанию этих самых мальчиков и внутренне содрогаюсь. Так и хочется взять Дашку за плечи да хорошенько встряхнуть. Она совсем дура, что ли?

Да здесь же собрались все те, кого я стараюсь обходить десятой дорогой. А точнее, смотреть на них только в сводках новостей, и желательно криминальных, с хеппи‑эндом для органов власти. Да только мы не в кино и даже не в книгах, и мир строится совершенно на другой морали.

— Как‑то неинтересно, Даш, — начал говорить один из этих самых мальчиков, лысый, с чёрной татуировкой от самого уха, которая прячется в воротник чёрной рубашки, с пронизывающим взглядом и слишком хищной улыбкой. — Ты обещала подружку привести, а привела…

И он так выразительно обводит меня взглядом и кривится, что я в очередной раз благодарю вселенную за то, что надоумила меня не надевать платье.

— Лёшка, это моя лучшая подружка, Сола, — строго сказала Дашка и, пройдя вперёд, уселась этому самому Лёшке на колени. — Не обижать её.

— Дашунь, нас же здесь не двое, — хохотнул ещё один, который демонстративно поправил ширинку и демонстративно начал крутить на пальце ключи от тачки.

— Серый, ты не гони! — Лёха этот сразу подобрался и покрепче прижал Дашку к себе. — Даша моя! — И демонстративно схватил её за подбородок, нагло впился слюнявым ртом в её губы.

Фу, блин!

Нет, я не ханжа. Да и откуда дети берутся, знаю. Но я та девчонка, которая будет ждать своего принца. Ну или хотя бы хорошего парня. Воспитанного, из приличной семьи, как минимум — педагогов.

А вот Дашка — она хорошая, яркая, рыжая, оторванная. Такая зажигалка. Мы с ней познакомились на первом курсе. И с тех пор как‑то стали дополнять друг друга. Так вот, у неё сейчас период «плохих парней». Вот только проблема в том, что здесь они очень плохие. И это не только по их виду видно, но и чувствуется в воздухе.

Но Дашка считает, что парней выбирает сама, а не они её. И принципы у неё только ей самой известные, а девиз: «Хочу попробовать всего, чтобы потом на старости сидеть на даче среди цветущей вишни, пить чай и было что вспомнить!». Я же живу по заветам бабушки. Как говорит Дашка:

— Ты музейный экспонат, Сола.

— Присаживайся, красотка, мы не кусаемся, — хохотнул ещё один из этих мальчиков‑переростков.

Так и хочется спросить: их что, в одном инкубаторе выращивали? Все либо лысые, либо коротко стриженные. Накачанные так, что футболки их просто облепляют со всех сторон и обещают при малейшем напряжении порваться. В чёрном, татуированные, и рожи… криминальные.

— Здесь вам нужно переживать, чтобы я не кусалась, — раздражённо отвечаю я и отворачиваюсь от них. За спиной слышу свист и недовольное ворчание того, кто говорил, что он не кусается.

Мне нужен туалет. И я взглядом быстро нахожу указатель, который показывает в нужный коридор.

— Сола, ты куда? — слышу голос Даши.

— Скоро вернусь, — отвечаю подруге и начинаю продвигаться сквозь толпу народа в сторону заветной комнаты.

Только стоит мне нырнуть в тёмный коридор, как даже дышать становится легче. Здесь тоже есть люди, точнее потные тела, которые уже в таком угаре, что им без разницы, где сношаться, но я иду целенаправленно в сторону туалета. Мне нужно немного времени переждать, а через минут двадцать или полчаса выйду и скажу, что мне срочно нужно домой. Заберу Дашку и с чистой совестью выслушаю все её претензии.

Мне приходится ещё раз свернуть, чтобы увидеть заветные двери. Быстро ныряю в помещение с несколькими кабинками. Подхожу к умывальнику и, открыв холодную воду, смачиваю сначала руки, а потом уже щёки.

Здесь музыки почти не слышно. Можно ещё раз подумать, зачем я вообще согласилась на уговоры Дашки. Но стоит мне только войти в кабинку, как дверь в туалет открывается с такой силой, что стены вздрагивают.

— Пожалуйста, не надо! Я всё исправлю! Сделаю так, что никто даже не… — Но говоривший, а это точно мужчина, даже не успевает закончить, как раздаётся звук удара и слышно, как ломаются кости.

— А‑а‑а‑а! — Его крик просто парализует.

Сердце начинает грохотать так, что я глохну на какое‑то мгновение. Под дверью видно, как по полу разлетаются брызги крови. Она там что, фонтаном хлещет? Меня начинает подташнивать, и я слишком громко опускаюсь на крышку унитаза.

— Помогите! — начинает вопить во всю глотку мужчина, но звучит ещё один удар, и он резко затихает, зато слышно, как на пол что‑то или кто‑то падает.

Но меня больше пугает резкая тишина, которая воцаряется после крика и ударов. И шаги. Чёткие, мягкие шаги. Перед моей кабинкой появляется пара дорогих туфель. И тут же раздаётся три плавных удара в дверь.

Что я там хотела? Через двадцать минут свалить? Какая-то я неправильная журналистка.

Ах да, совсем забыла: меня зовут Аглая Соловьёва, для близких Сола, и эта моя история о том, как я стала той, кем есть!

Глава 2

Глава 2

— Выходи, крошка, — за дверкой звучит низкий, приятный голос.

И, возможно, его владелец даже симпатичный, но то, что я услышала и увидела, не даёт мне трезво мыслить. Адреналин шарашит по всем конечностям, и мозг начинает выдавать самые невероятные варианты событий.

— Я надеюсь, ты в трусиках, потому что, если на счёт «три» ты не выйдешь, я войду сам, — уже с хрипотцой добавляет обладатель бархатного голоса и дорогих туфель.

В помещении слышно приглушённый смешок. Зашибись просто! Он ещё и не один!

— Один.

Он начинает отсчёт, а я понимаю, что это не игра моего воображения. Сейчас я стала свидетельницей нехорошего поступка, который точно выйдет мне боком. И если я останусь жива — это будет подарок.

— Два.

Я начинаю лихорадочно осматриваться вокруг. Только ёршик для унитаза, и тот, чёрт возьми, пластиковый. Куда мне его всунуть? В глаз? Железное ведро для мусора тоже не вариант. Я вообще не знаю, что делать. Запускаю руки в карман на животе. Мобила! Но если её сейчас найдут, мне несдобровать. Смотрю на неё миг и выбрасываю в ведро с туалетной бумагой и салфетками.

— Три.

Но одновременно с тем, как он произносит последнее число и толкает дверь, я слышу звук входящего звонка. Дверь открывается в тот самый момент, когда обладатель бархатного, низкого голоса принимает звонок и подносит мобильный к уху.

Мне кажется, что время замедлило свой ход. Я смотрю на мужчину, который стоит перед кабинкой, и не могу сделать вдох.

Страшно? Ну‑у‑у, это не то слово, которое можно подобрать к моему состоянию. У меня спирает горло, в груди начинает неприятно покалывать. Мужчина передо мной просто огромный — около метра девяноста ростом. Рукава лёгкого свитера поддёрнуты вверх, оголяя руки, увитые тёмно‑синими венами. А вот тёмная борода и хищный взгляд пугают до холодного пота.

— Да, — всё в том же тоне произносит он в трубку, а вот его взгляд уже несколько раз пробежался по мне.

— Решил, — всё так же коротко отвечает он, — но тут возникла небольшая проблемка. Нет, не кончил, — хохотнул он и подмигнул мне.

Он, чёрт его дери, подмигнул!

— Девчонка. Нет, на шалаву не похожа. Интересная, — хмыкнул он. — Ок. Сейчас приведу.

Мужчина отбил звонок, спрятал мобильный в карман брюк и снова медленно обвёл меня взглядом.

— Даже жаль, что ты в трусиках, — хмыкнул он. — И как тебя зовут?

— Сола, — произношу, на удивление, ровно. Хотя было желание выдумать другое. Но я же не называю настоящее имя.

— Ну пойдём, Сола, — хохотнул мужчина, с издёвкой растягивая моё прозвище, и сделал шаг в сторону, открывая вид на парня, валяющегося в отключке.

Вокруг лужа крови. Его нос распух, а рука вывернута под неестественным углом, и из неё тоже вытекает кровь. Меня начинает мутить.

— А давайте сделаем вид, что меня здесь не было, — прошу я резко севшим голосом.

И совсем не ожидаю того, что меня выдернут из кабинки, как котёнка. Меня обволакивает запах табака. Неприятно, но терпимо. А вот руки на моей талии и заднице быстро приводят в чувства.

— Руки убрал! — шиплю и пытаюсь выкрутиться.

— Не дёргайся, красотка, — хрипло произносит мне на ухо этот экземпляр самцовости и выносит из женского туалета.

Коридор пустой. Никого вообще, не считая двоих здоровенных мужиков в футболках с надписью «Охрана».

— Убрать всё! — отдаёт он чётко команду охране, и я замечаю только молчаливые кивки. — А тебе лучше сказать, что ты делала в туалете, Сола.

— Пришла помыть руки, — отвечаю почти правду и пытаюсь выкрутиться из его захвата, но он спокойно идёт вглубь коридора.

Мы подходим к двери с надписью «Только для персонала». Он спокойно толкает её, а я чувствую, как паника начинает накрывать.

— И где же твоя сумочка и все эти ваши бабские штучки? — ещё один вопрос.

— Не пользуюсь, — уже открыто огрызаюсь.

В голову нормального ничего не приходит.

— Ну, я сделал всё, что смог, — сказал он, поднося меня к тёмной двери. — Ты могла бы спасти свою попку. Теперь всё зависит от Демона. Убеди его, что ты ничего не замышляла, и я сам отвезу тебя домой. Интересная ты.

— Что? — переспросила я, но в груди всё задрожало.

Дверь резко открылась, и меня просто втолкнули внутрь. Не знаю, как я умудрилась поймать равновесие в последний момент, но не свалилась, а застыла на месте. Вокруг полумрак, но чётко просматривается стол, высокое кресло, даже шкаф. Похоже на кабинет, но только с полной комплектацией. Диван тоже имеется — красный. И вот он меня больше всего напрягает.

Значит, Демон. И да, нужно быть тупой, глухой и больной на всю голову, чтобы не знать, кто это такой.

Демид Градов. Самый молодой, опасный, жестокий криминальный авторитет нашего города! Его отец недавно был задержан и, скорее всего, сядет надолго. Так что его сынок теперь принимает бразды правления. И, судя по тому, что я увидела, принимает с толком и расстановкой!

— Как тебя зовут? — спрашивает Градов, и я понимаю, что всё, что слышала до этого момента о нём, было, мягко говоря, приуменьшено.

— Сола, — отвечаю, вот только теперь мой голос надламывается.

Я кожей ощущаю его взгляд. Он будто змей, который перед нападением окутывает пристрастной тяжёлой аурой. И его голос… Это что‑то на подсознательном уровне. Когда рассказывают сказку о бабайке, я думаю, многие представляют Градова.

— И что ты делала в туалете, Сола? — спрашивает он, но моё имя растягивает по буквам, будто пробуя на вкус.

— Хотела помыть руки, — отвечаю ровно то, что сказала его… А кто это такой был?

И тут происходит то, чего я меньше всего ждала.

— Сними тряпки, — его голос пробрал до костей. Холодный, властный. Таким не отказывают. Но я не пошевелилась.

— Ты оглохла? — уточнил он всё тем же тоном.

— Да вот пытаюсь подобрать правильный набор слов, чтобы послать вас в лес ёжиков раздевать, — отвечаю в тон ему и понимаю, что даже воздух меняется вокруг.

Мне бы заткнуться, но что‑то внутри заставляет огрызаться. Я не вижу его выражения лица, но ощущаю, как напряжение сгущается, будто перед грозой. В комнате становится невыносимо душно, а тишина давит на уши, и кажется, достаточно малейшего писка, чтобы всё взорвалось.

Я вижу, как его тень поднимается с широкого кресла, как Градов делает шаг и попадает в луч тусклого света кабинета, как пол едва слышно скрипит под его дорогими ботинками. Звук отдаётся у меня в висках, словно удар метронома, отсчитывающего последние секунды до того, как я стану добычей.

— Забавно, — наконец произносит Градов, и в его голосе сквозит что‑то необычное: не просто холод, а затаённая угроза, от которой по спине бегут ледяные мурашки. — Ты либо слишком смелая, либо напрочь отбитая, раз не понимаешь, с кем разговариваешь.

Я с трудом сглатываю, но стараюсь не показывать страха. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в ладони. Боль помогает сосредоточиться.

Высокий. Он не уступает в росте тому мужику, который приволок меня сюда. Вот только Градов сейчас в рубашке, которая расстёгнута до самого низа. Массивная бляшка на ремне поблескивает в тусклом свете. Его волосы зачёсаны назад, и только виски сострижены почти под ноль, а лицо идеально выбрито.

— А может, я просто не люблю, когда мне приказывают, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Его губы кривятся в хищной усмешке, а я замечаю небольшую полоску белёсого шрама над губой. Градов делает ещё шаг, и теперь он так близко, что я чувствую исходящий от него запах кожи, табака и едва уловимый аромат дорогого терпкого одеколона. Мне приходится задрать голову так, что шея быстро затекает, но взгляд не отвожу.

— Осторожнее, — шепчет он почти ласково, но в этом шёпоте больше опасности, чем в крике. Вот я же сказала, змей он! — У смелости есть цена. И что‑то мне подсказывает, ты можешь не потянуть её. Ты же правильная девочка, Сола? — А вот последнее прозвучало как вопрос, на который страшно ответить.

Воздух между нами будто наэлектризован. Я отчётливо понимаю: ещё пара слов, и ситуация выйдет из‑под контроля. Но отступать уже поздно. И под его взглядом во мне будто что‑то отключается. Я‑то правильная, вот только не про твою честь!

— А вот мне что‑то подсказывает, что кто‑то скоро подавится вседозволенностью, — шиплю я, глядя прямо ему в глаза.

Вот только я совсем не ожидаю того, что в следующий миг меня толкнут к стене и прижмут мощным телом, накрывая рот жалящим, болезненным поцелуем.

Я не сразу понимаю, что делать. Во мне будто всё рушится, когда его язык врывается в мой рот. И я не нахожу ничего лучше, чем укусить в ответ, но слышу только утробный рык.

Градов отрывается от губ и сжимает мою шею рукой. Не сильно, но так, что я не могу пошевелиться.

— Тебя кто‑то заслал? — спрашивает он, смотря мне в глаза. И на таком расстоянии я вижу, как быстро его зрачки расширяются, а мне в живот упирается недвусмысленный указатель его дальнейших действий.

— Отпусти, — пытаюсь вырваться я, но мои руки быстро попадают в захват его второй руки. — Я… — С губ чуть ли не срывается, что я пришла сюда с подругой, но вовремя затыкаюсь.

— Либо ты говоришь, что делаешь здесь, либо… Хотя знаешь, — он довольно скалится и облизывает выступившую кровь на губе. — Я тебя всё равно трахну.

— Только тронь! — шиплю ему в ответ. — Я тебя засужу!

— Трону, Сола, — уже севшим голосом произносит Градов. — И ты сама попросишь ещё.

Глава 3

Глава 3

Настоящее…

Резко сажусь на кровати и осматриваюсь вокруг. Глаза лихорадочно шарят, пытаясь отыскать хотя бы малейший намёк на то, что я не дома. Но спустя несколько секунд мозг просыпается окончательно, прогоняя морок дурацкого сна, и я понимаю, что это мой дом, моя крепость, и вообще…

— Мама! — В комнату дверь открывается с такой силой, что если бы я в своё время не попросила брата набить силиконовые накладки на ручки дверей и стены, то у нас бы они крутились на триста шестьдесят градусов. — Ты ещё спишь?! — с непередаваемым возмущением произносит мой сын и запрыгивает на кровать рядом со мной.

— У меня скоро нервный тик начнётся, Макс, — вздыхаю я и откидываюсь на подушку.

Сынок повторяет моё движение, только ещё и руки раскидывает в разные стороны. Поворачиваю голову в его сторону и замираю на мгновение. Сердце пропускает удар, а я ловлю себя на мысли, насколько сильно люблю этого несносного мальчишку, настолько же сильно ненавижу его отца.

— Мам, ну дядя Дима скоро приедет, а ты всё ещё спишь, — взмолился сын, поворачивая голову в мою сторону и пронизывая меня серьёзным взглядом. — А потом ты скажешь, что это из‑за нас ты не успела собраться.

— Сынок, ну вот скажи, не можешь ты выбрать более мирный вид спорта? — простонала я и всё же заставила себя встать с кровати, от души потянувшись и размяв затёкшие мышцы.

— Мамуль, ну а кто тебя будет защищать, если не я? — совершенно спокойно ответил мне Макс и перевернулся на бок, подпирая голову рукой. — И, между прочим, ты сама сказала, что бокс — это ещё по‑божески.

Сказала, потому что всё, что выбирал мой мальчик, вводило меня в панику. Чем он только не хотел заниматься! Но главным критерием было, чтобы это обязательно была борьба.

— Ой, совсем забыл сказать, что через две недели турнир по шахматам! — весело добавляет сынок, а я только и могу, что глаза закатить.

— Хитрец и подхалим, — отвечаю ему и, прихватив из шкафа брючный костюм тёмно‑зелёного цвета и блузку, развернулась к Максу. — А теперь вали из материнской комнаты. Дай мне привести себя в порядок.

— Ох уж эти девчонки, — театрально вздохнул Макс и, покачав головой, пошёл на выход.

— Какой талант пропадает, — подколола сына. — А ты не захотел в театральный кружок?

— Мама! — возмутился сынок и быстро выскочил из комнаты со словами: — Я тебе кофе сделал и даже яичницу пожарил.

— Спасибо! — крикнула в ответ и поймала себя на улыбке.

Мой мальчик. Луч света в самое тёмное время моей жизни. Или, может, это напоминание мне о том, кто сломал во мне всё, чтобы я выстроила себя новую. И я же выстроила.

Теперь я — Аглая Эдуардовна Соловьёва, редактор «Криминальной хроники»: бумажного и интернет‑издания с охватом аудитории в несколько сотен тысяч. А также с репутацией старой девы, стервы, суки, которая может вытрясти любое дерьмо даже из тех, кто на первый взгляд кажется приличным человеком.

И сейчас я с нашим программистом готовлю сенсационное разоблачение одного влиятельного чиновника в городе, который так и не смог стать для меня родным, но помог пережить тот период жизни, когда я пыталась собрать себя по кусочкам.

— Соберись! — шиплю своему отражению, зло глядя в глаза. — Подумаешь, сон. У тебя намного важнее планы сегодня. Соревнования сына.

— Народ, вы что, дрыхните ещё? — слышу громкий бас брата и стук входной двери.

— Мама, да! — громко отвечает сын Димке.

— Предатель, — фыркаю я, но снова улыбаюсь.

Придирчиво осматриваю своё отражение. Холодный взгляд, идеальные черты лица, лёгкий макияж, костюм, который подчёркивает стройность, но не перебарщивает. Волосы ровными волнами ложатся на спину и плечи. Киваю сама себе и иду на кухню, где уже весело и с энтузиазмом обсуждаются сегодняшние соревнования моего сына.

— Привет, сестрёнка, — весело здоровается Димка и, быстро подскочив, чмокает меня в щёку.

— Ты что, ещё больше стал, Дим? — рассматриваю брата, подходя к столу, где стоит моя чашка кофе.

— Сестрёнка, а ты когда меня последний раз видела? — возмущённо смотрит на меня брат, но это длится ровно секунду.

Димка быстро возвращает свой привычный образ «своего парня». Макс тянется к нему и в чём‑то даже копирует. А я… Я благодарна, что у моего сына есть такой замечательный дядя, который иногда напоминает по возрасту Макса.

— На прошлой неделе, — отвечаю брату и совсем не ожидаю того, что мои мальчики дружно начнут хохотать.

— Мама, ты даже голову не подняла, когда дядя Дима привёз меня с тренировки, — хохотнул сын.

И в этот момент мне на почту пришло письмо от Сергея, моего программиста. Я на автомате открыла его, и первое, что мне попадается на глаза, заставляет напрячься. По спине пробежал давно забытый холодок.

«Письмо удалиться через десять минут. Ссылку скопируй и сохрани в облаке, куда я тебе вчера открыл доступ. Будь осторожна с этим, Сола».

— Мам, ты идёшь? — голос Макса вырывает меня из оцепенения. — Мы опаздываем!

Я быстро делаю, всё что написал Сергей в письме, стараясь унять дрожь в руках. Это же не просто компромат, это бомба! И я сделаю так, чтобы она взорвалась в ближайшее время. Ненавижу таких людей!

— Иду, милый, — отвечаю как можно спокойнее. — Уже иду.

Стадион гудит, переполненный родителями, тренерами и болельщиками. Я стою у бортика, сжимая в руках телефон, и неотрывно слежу за Максом. Он сосредоточен, собран, весь в предвкушении боя. Димка рядом хлопает в ладоши и что‑то кричит, подбадривая племянника.

Бой проходит как в тумане. Я вижу, как Макс двигается, уклоняется, наносит удары. Он хорош, чертовски хорош. И когда судья поднимает его руку в знак победы, я не могу сдержать слёз радости.

— Ты видела? Видела, как он их сделал?! — Димка хватает меня за плечи и крепко сжимает в медвежьих объятиях. — Гордись, сестрёнка. Макс будет самым крутым пацаном на районе.

И я не могу с этим поспорить. Как бы не старалась его склонить в другое русло, его всё равно тянет туда, куда зовёт кровь.

Мы ждём Макса у раздевалки. Он выходит, раскрасневшийся, счастливый, с медалью на шее.

— Мам, я сделал это! — кричит он, бросаясь ко мне.

Я обнимаю его крепко‑крепко, вдыхаю запах пота и победы, и на мгновение мир кажется идеальным.

— Поехали домой, герой, — шепчу я. — Отпразднуем как следует.

Макс кивает, но вдруг замирает:

— Мам, я забыл рюкзак в раздевалке. Сейчас вернусь! — и не дожидаясь ответа, он разворачивается и убегает обратно.

— Дим, подожди Макса, — прошу я брата. — А я пошла к машине. Телефон сел.

— Опять работа, Сола, — вздыхает брат, но кивает в сторону выхода. — Беги уже. Подожду конечно! Но только ты обещаешь, что дома даже не тронешь свой мобильный.

— Без проблем, — согласно киваю брату и торопливо иду к парковке, достаю зарядку из сумки и подключаю телефон.

Экран загорается, и в тот же миг приходит новое сообщение. Номер неизвестный. Но стоит мне его только открыть, как я понимаю, что мой мир начинает рушиться, как карточный домик:

«Если ты хочешь увидеть сына снова, жди дальнейших указаний. Никаких ментов. Никаких фокусов. Иначе получишь пацана по кусочкам».

Сердце пропускает удар. Руки начинают дрожать так сильно, что телефон едва не выпадает. Я разворачиваюсь и бегу обратно к раздевалкам, на ходу набирая номер Димы. Гудки идут, но брат не отвечает.

У входа в раздевалку стоит охранник. Он хмуро смотрит на меня.

— Вы куда? Здесь уже никого нет.

— Мой сын… Он только что был здесь! Максим Соловьёв, — задыхаясь, выпаливаю я. — Он возвращался за рюкзаком.

— Минуту назад какой‑то парень увёл мальчишку. Сказал, что отец попросил, — отвечает охранник, а я чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Как увёл? Какой отец? Что вы несёте? — начинаю задавать вопросы и понимаю, что сейчас просто потеряю сознание.

Внутри всё холодеет. Я достаю телефон, чтобы ещё раз набрать Димку. Но замечаю ещё одно сообщение:

«Без глупостей. За тобой наблюдают».

И никакой подписи. Но я и без неё знаю, кто за этим стоит. Тот, кого мы с Сергеем собирались вывести на чистую воду. Тот, кто, похоже, знает обо мне слишком много.

— Мой мальчик, — задыхаюсь я, а слух улавливает звук входящего звонка Димки.

Я срываюсь на бег. Слышу, как за спиной что-то кричит охранник, как бежит за мной, но я не могу остановиться. Там мой брат и мой сын! Вот только стоит мне завернуть за угол, как я замечаю Димку лежащего в луже крови под головой, а мобильный валяется рядом.

— Дима, — задыхаясь шепчу я и падаю на колени перед братом.

Глава 4

Глава 4

Офис на вершине мира. Смешно, но когда-то я начинал с «Дна», а теперь владею «Небом».

Бредовые шмотки, всё самое лучшее и только самое свежее: еда, квартира, дом, тачка и даже девочки.

Всё, что я имею сейчас — это пожизненный труд. Кабала, если можно так преподнести. И, вероятно, я немного переработал, или переезд в новый город сыграл со мной злую шутку, и меня догнала акклиматизация.

В кабинет стучат, и после моего приглашения входит… Снова забыл, как зовут эту мартышку. Они все для меня стали на одно лицо. Длинные ноги, строгие, но слишком обтягивающие юбки, блузки, на которых вечно не застёгиваются верхние пуговицы. А ещё одинаковые губы, глаза, брови. Будто весь мир прогнали через одного пластического хирурга.

— Демид Александрович, ваш кофе, — пропела очередная мадам, которую в ближайшее время ждёт вылет с этого местечка.

Я вижу, как в её зрачках скачут циферки банковского счёта. И хочется глаза закатить от раздражения. Бесит всё!

— Что‑то ещё желаете? — спрашивает она и будто невзначай проводит пальцами по сочной и явно искусственной груди.

— Чтобы ты мне отсосала, — говорю то, что думаю, и жду реакции. — Но боюсь, твоя красная помада измажет мне все яйца.

И реакция есть. По её позе вижу, как она нервно сглатывает и облизывает те самые красные губы.

— Эта помада очень качественная, — шепчет секретарша, а меня уже подташнивает, и минета уже не хочется.

Дверь открывается без стука, и в кабинет вваливается Грек.

— Оу, я успел на самое интересное, — он спокойно проходит к диванчику и, усевшись на него, широко расставляет ноги.

Вероятно, эта крошка с рабочим ртом что‑то быстро прикинула в своей головке и занервничала.

— Трахать будем или по закускам пройдёмся? — хохотнул Грек.

— Вы не поняли, я не такая, — зашептала девчонка, начиная отступать к двери. — Я просто секретарь.

— Не бойся, маленькая, мы тебя не обидим. Тебе понравится, — облизнулся Грек, но дверь уже закрылась за очередной кандидаткой на вылет. — Слушай, Демон. Теряешь хватку, брат. От тебя бабы не сбегают. А тут…

— Сбегают, — ответил ровным тоном другу, и меня накрыло воспоминаниями…

12 лет назад…

— Найти её! И чтобы ни один волосок не упал с её башки. Сам откручу. Сука! — рвал и метал.

Дом, который мы честным трудом отжали у одного нечистого на руку чиновника, был отличным местом для проведения подобных развлечений. Но что‑то пошло не так.

И бесила меня эта Сола безбожно, но желание находиться в ней, ломать, чувствовать, как она сопротивляется себе же, а не мне уже, стало моей зависимостью. Я трахал её каждую ночь и всё больше хотел.

Она простая, даже обычная девка. Но что‑то в ней заставляло звереть. Каждый раз смотрю на неё и вижу вызов в голубых глазах. Она кончает на моём члене и посылает через минуту. Я лишил её девственности, а она прокусила мне плечо и мочку уха.

А сейчас — сбежала! Эта курица сбежала от меня! И за неделю никто не смог нарыть на неё более‑менее подробную информацию. И камеры в тот день были выведены из строя в клубе. Я даже не могу просмотреть, чтобы понять, зачем она приходила тогда.

— Собаки потеряли след у лесного ручья, — передали по рации, и я рванул на квадроцикле в нужную сторону.

Настоящее…

— Ну‑у‑у! — присвистывая, протянул Грек. — Ты сам виноват. Слишком встрял в неё тогда. Как там её звали?

— Сола, — произношу на выдохе, и под рёбрами что‑то неприятно стягивает.

— Странное имечко, да и сама она была… Ну, немного странная, — хмыкнул Грек.

— Ты для чего пришёл? — перебиваю друга, понимая, что пора завязывать с разговорами. — Уже договорился?

— Обижаешь, — довольно скалится Грек.

И я даже не сомневаюсь, что он сделал всё, чтобы эти местные чиновники, которые решили, что меня, как новичка в их городе, можно поиметь, подумали, что у них всё схвачено.

Меня отец воспитывал так, что иногда возникает вопрос, как я вообще выжил. Но сейчас понимаю, что если бы было по‑другому, грохнули бы меня…

— Слушай, ну что у тебя за рожа задумчивая? — спрашивает Грек. — Давно не трахался? Так у тебя под боком теперь отличные дырки имеются. На любой вкус.

— Что‑то подустал я от этих дырок, — отвечаю Греку. — Давай работать. Пора показать местным мудакам, что нехер показывать зубы волкам.

Грек скалится довольно и поднимается с дивана. Через пять минут мы выходим в приёмную. Секретарша сидит как струна ровная. Боится, дура. Но это тоже полезно.

— Вы уходите? — пищит она дрожащим голосом, совсем не похожим на тот, которым она рассказывала мне о стойкости своей помады.

— Но мы вернёмся, крошка, — облизывает губы Грек и нагло поглаживает бороду, уже трахнув эту куклу. — Можешь не уходить домой.

— Я… — прошептала эта дура, а меня снова накрыла злость. Терпеть не могу, когда мямлят.

Хотя среди всех, кого я только не имел за свою жизнь, только одна не мямлила. Дралась, кусалась, материла меня. Смотрела с вызовом и не опускала взгляд, даже когда ей было страшно. А потом сладко кончала на моём члене.

Сука, да какого чёрта я её сегодня вспоминаю? Что происходит вообще? Здесь нужно сейчас думать, как показать местным, что с нами лучше дружить, а я не могу успокоиться.

Выходим на парковку. Грек садится за руль, а я достаю мобильный и проверяю камеру в кабинете. Всё, что нужно, ребята установили сразу. Так что, как только эта дура войдёт в кабинет, я узнаю.

— Мы ещё не отъехали, — хмыкнул Грек.

Вот кто получает истинное удовольствие от охоты. Мне больше нравится, когда тупая добыча сама приходит ко мне в руки.

— Дай девочке набраться смелости, — продолжил друг, выезжая с парковки. — Её же потом ждёт увлекательный аттракцион.

Я только хмыкнул на слова Грека. Крыс нужно убирать сразу. Вот я как раз и к их королю, чтобы все, кто засел в моём офисе, всплыли.

Истина проста — власть расслабляет. Теряешь бдительность. Но в этом есть плюс: я могу наказать всех за беспечность. Если не полностью отупели от вседозволенности, включат мозг. Если же полностью — тогда это их проблемы.

— Где встреча будет? — спрашиваю я.

— В загородном клубе этого Рыжова, — брезгливо кривится Грек. — Меня этот боров бесит.

— Ну дай ему проявиться, — зло усмехаюсь я в ответ. — Немного терпения и можно будет играть по-крупному.

— Наказывать таких нужно, а не давать проявится, Демон, – вздыхает Грек, подъезжая к высокому забору, который огибает нехилую такую территорию. — А говорят, что закон для всех один.

— Это у нас закон, Грек. А у таких, как Рыжов, закон — он. Вот и давай покажем ему, что он немного просчитался.

Но стоит нам подъехать к кованым воротам, как у меня срабатывает мобильный. Достаю его и довольно скалюсь.

— Попалась, птичка.

Глава 5

Глава 5

— Демид Александрович! — Рыжов протягивает руку, и я, сдерживая желание вытереть ладонь после пожатия, отвечаю тем же. — Рад, очень рад видеть вас в своём скромном заведении!

Сам себя не похвалишь — никто не похвалит. Но меня уже подташнивает от этой «скромности». Да тут каждая люстра стоит больше, чем моя тачка. Зажрался мужик.

Антон Рыжов встречает нас у входа. Шмотки дорогие, но сидят на нём так, будто их сшили наспех из скатерти. Пузо выпирает над ремнём, пальцы унизаны перстнями, а на запястье часы шире, чем его сальная лапа. Широкая, маслянистая улыбка, будто он только что облизнул тарелку с жирным соусом.

— Взаимно, Антон Сергеевич, — отвечаю с той же фальшивой любезностью. — Очень атмосферно у вас здесь. Рим любите?

Он хохочет, хлопает меня по плечу так, что хочется хлопнуть в ответ, и ведёт внутрь.

— Приятно, что есть знающие люди. Хотя я удивлён. Не думал, что такие, как вы, что‑то понимают в архитектуре, — отвечает Рыжов.

Грек громко кашлянул и бросил на меня выразительный взгляд, а вот я уже знаю, что будет с этим мудаком. Зря он так.

Но стоит нам войти в зал, где уже накрыт стол, я даже немного успокаиваюсь: на больных грех обижаться. Их просто убивают. Золото на стенах, бархат на диванах, картины с обнажёнными дамами, написанные, похоже, каким‑то пьяным художником. На столе слишком много морепродуктов, которые я терпеть не могу, и бутылки шампанского, охлаждённые в вёдрах со льдом, где плавают окурки. Блевануть, да только сначала нужно всё же убедить себя, что такого не жалко убрать.

— Присаживайтесь, — Рыжов указывает на диван напротив, мать вашу, бл*ть, трона! — Выпьем, поговорим по душам.

Грек садится рядом, незаметно кривится, глядя на официантку, у которой из одежды только треугольники на сиськах и стринги, спрятанные под полупрозрачной юбкой.

— О чём будем говорить, Антон Сергеевич? — Я откидываюсь на спинку дивана, всем видом показывая, что хлеб с ним ломать не буду. Не этого я ждал от большого города. — Это вы пригласили нас пообщаться. И крыс своих не забрали из моей фирмы. Не жалко, бедняжек?

Рыжов снова хохочет и довольно потирает руки. Даже странно, откуда в этом куске жирной свинины столько уверенности.

— Ох, Демид Александрович, какая прямота! Мне это нравится. Но давайте без обиняков: вы тут начинаете слишком активно шевелиться в нашем городе. А у нас, знаете ли, принято сначала договариваться.

— Как интересно. И с кем договариваться? — Я наклоняюсь вперёд, и улыбка с моего лица сползает. — С вами?

— Ну что вы, что вы, — он машет рукой, но глаза его становятся холодными. — Не лично со мной. Просто с теми, кто тут давно всё держит. Вы же не хотите проблем?

Я медленно встаю, смотрю ему прямо в глаза.

— Проблемы, Антон Сергеевич, — это такая переменная величина. Не всегда знаешь, у кого они начнутся первыми, — и даже выдавливаю улыбку.

Он бледнеет, сжимает кулаки, но тут же берёт себя в руки и даже старается улыбнуться в ответ.

— Нехорошо угрожать уважаемым людям, Демид Александрович, — говорит он. — Так дела не делаются.

— Согласен. Так что теперь приглашаю вас к себе в гости, — отвечаю я и киваю Греку. — Мы, пожалуй, пойдём. У нас ещё много дел. Да и сервис у тебя что‑то не очень, Антон Сергеевич.

Мы идём на выход, но уже у самой двери за спиной раздаётся отборный мат Рыжова:

— Вы что, твари, охренели? Не могли уследить?!

И внутри поднимается злорадство, что эта сука мужского пола уже начинает получать по заслугам.

Выходим на улицу, но я всё же не могу себя успокоить. Ненавижу гниль! Хотя сам далеко не святой, и методы мои довольно специфические. Но я не строю из себя благодетеля. А вот Рыжов — не просто жирный боров с деньгами. Это всё дерьмо, что есть в этом городе, и лицо тех, кто считает, что мир принадлежит ему по праву рождения.

— Спокойнее, Демон, — тихо говорит Грек, когда мы садимся в машину. — Он того не стоит.

— Ну что ты! Такие стоят ровно столько, сколько написано на их жирных мордах, — цежу я сквозь зубы.

Но стоит нам подъехать к воротам, как нас останавливает охрана.

— Досмотр, — нагло произносит тот, что останавливается возле моей двери.

Смотрю ему в глаза и молчу. Мозг пытается убедить меня, что это же просто рабочий. У него есть задание, он его выполняет. Но вот от этого желание грохнуть его не становится меньше.

— Да пусть проезжают, — слышу голос с другой стороны и перевожу взгляд на Грека, который подмигивает охраннику с его стороны и, оскалившись, медленно трогается на выезд.

Мы выезжаем с территории клуба, сворачиваем на шоссе. Я откидываюсь на сиденье, пытаюсь отдышаться, но ярость не отпускает. Всё‑таки войне быть. А так хотелось по‑человечески.

И тут я замечаю что‑то странное между передним и задним сиденьем. Наклоняюсь, протягиваю руку и вытаскиваю… пацана. Лет одиннадцати, не больше. Немного худой, но жилистый, грязная толстовка, но не дешёвая, на щеке и под глазом нехилый такой синяк. Он дёргается, напрягается, но не орёт, вторую руку держит, как боксёр, будто ждёт удара, и прикрывает голову.

— Ты кто? — резко спрашиваю я.

— Это что за подгон, мать вашу? — одновременно со мной рычит Грек.

Пацан смотрит на нас по очереди, а в глазах какая‑то дикая для его возраста решимость, даже вызов.

— Дядь, подкинь до города, — говорит он и даже старается улыбнуться, но голос дрожит. И видно, что ему больно.

Грек сворачивает на обочину, но я холодно цежу другу:

— Не останавливайся. А тебе задаю ещё раз вопрос: ты кто такой?

— Максим, — отвечает пацан, только в этот раз увереннее, и снова этот вызов во взгляде.

Сука, будто на себя смотрю! Разве так бывает?

— Дальше, — рычу я и не отпускаю его руку.

— Мне только до города. А там я сам… — последнее он добавляет невнятно.

Хочется встряхнуть его, но замечаю, что за нами едет совсем неприметная тачка.

— Либо ты говоришь, кто такой, — притягиваю пацана к себе ближе, — либо мы останавливаемся и передаём тебя тем, от кого ты удрал.

Пацан сглатывает, но только сильнее губы сжимает. Вот же засранец. Ну, я предупредил.

Глава 6

Глава 6

Я умерла. Потом поднялась и снова умерла. Двое суток. Ровно столько я подыхаю, а каждый вдох даётся как последний. Внутри — пустота, будто кто‑то выпотрошил меня, оставив лишь оболочку. Мой мальчик, мой сын, неизвестно где. Мысль об этом вонзается в сердце осколками боли, и я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Вот только физическая боль ничто по сравнению с той, что рвёт изнутри.

Брат с черепно‑мозговой травмой. Врачи успокаивают тем, что состояние его стабильно и что он в сознании. Но их слова звучат как пустой звук. Я киваю, улыбаюсь сквозь слёзы, а внутри всё кричит: «Где мой сын? Где?!»

Полиция приходила, но я отказалась от показаний, сославшись на неудачное падение. И самое ужасное, что в глазах этих полицейских я видела высокомерие и довольство. Они смотрели на меня как на ничтожество, как на ещё одну жертву, которая не посмеет поднять голос. Я слишком много дерьма знаю о таких личностях. Слишком многие замазаны по самые яйца. И теперь…

В руках вибрирует мобильный, который я не выпускаю из рук уже вторые сутки. Он стал моим якорем, единственной ниточкой, связывающей меня с реальностью. Быстро открываю сообщение и понимаю, что мой мир распадается на кусочки. Мелкие осколки, которые впиваются в тело, разрезая его до кровавых потоков:

«Вас предупреждали! Теперь встреча переносится. И мы так поняли, ваш сын вам целиком не нужен».

— Нет, — задыхаясь, шепчу я, и понимаю, что перед глазами всё плывёт от слёз. — Пожалуйста…

Голос ломается, а в груди сердце сжимается так, что дышать почти невозможно. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Поднимаю взгляд и смотрю сквозь открытую дверь, на Димку, который лежит в палате. И, судя по тому, с какой злостью ударяет по койке, он понимает, что происходит. В его глазах та же боль, тот же страх, что и во мне. Мы оба тонем, и никто не протянет руку.

Я вхожу к Диме в палату и прикрываю дверь за собой. Мне кажется, что вокруг все следят за мной. Ждут, что я сделаю. Каждый шорох, каждый взгляд, будто приговор. Я больше не контролирую ситуацию.

Сергей пытался выследить тех, кто мог быть в спорткомплексе, когда пропал Макс, но ничего не вышло. Камеры с чёрного хода не работали, а мобильный Макса я нашла в урне за дверью чёрного хода. Нашла — и чуть не рухнула на месте. Холодная, липкая паника тогда накрыла меня с головой.

Но сегодня что-то происходит не так. Сергей тоже исчез. Он не отвечает на мои звонки и сообщения. Всё остаётся непрочитанным. И хорошие мысли в голову не приходят.

Я чувствую, как снова начинаю задыхаться, но ничего сделать не могу. Всё что у меня было я собрала и скинула на флешку, которая у меня в кармане. Но легче от этого не становится. Флешка кажется свинцовой, будто тянет меня на дно.

— Сола, — зовёт меня брат, а я вздрагиваю от этого прозвища.

— Не называй меня так! — шиплю на брата, и голос дрожит.

Я отучила всех называть себя так, кроме брата. Но каждый раз, когда слышу это обращение, у меня перед глазами всплывает образ Демона. Образ человека, который хотел сломать мою жизнь, но подарил мне сына. Воспоминания жгут кислотой, или глазами Демона.

— Прости, — виновато произносит Димка. — Но ты, блин, должна была понимать, что такие уроды не гнушаются ничем!

И я понимаю злость брата. Вот только легче от этого не становится. Меня будто в очередной раз макают в собственное дерьмо. А ведь я гордилась той, кем стала. Как научилась разоблачать и наказывать нечистых на руку людей. Но сейчас… сейчас я просто мать, которая потеряла своего ребёнка.

— У всего есть последствия, — обречённо произносит брат и поднимается с койки.

— Ляг обратно! — злюсь на него. — Тебе нельзя вставать ещё! А я…

Прикрываю глаза и понимаю, что план, который придумала ночью, самый здравый сейчас. Я догадываюсь, где может быть мой мальчик. Изучать информацию и анализировать её я не разучилась. Так что единственное место из тех, что было прописано в документах и где, возможно, мой мальчик, это загородный клуб Рыжова. Вот туда я и поеду. И я не дура, понимаю, что меня будут ждать.

Но пока мой мозг снова прокручивает план, Дима уже поднялся и со стоном натягивает штаны.

— Куда ты собрался? — подскакиваю к брату и успеваю подхватить его за талию, чтобы он не упал.

— Я иду к Градову, — севшим голосом произносит Дима, а я чувствую, как мой мир не просто рухнул — он превратился в чёрную дыру, которая начинает засасывать в себя остатки.

— Ты память потерял, Дима? — спрашиваю я осипшим голосом.

— Не потерял, — огрызается брат и смотрит на меня виновато, но одновременно ещё и с укором. — Но я прекрасно знаю, что у тебя есть на этого Демона всё досье. И то, что он перебрался в этот город, знаешь не только ты. Только он сможет помочь!

— Ты идиот?! — выкрикиваю я, но быстро беру себя в руки. — Ты забыл, что он сделал?

— Сына тебе сделал! — огрызается Димка. — Которого ты сейчас можешь потерять из‑за своего идиотского желания наказать тех, кому пишутся законы в этом мире.

Я отшатываюсь, как от пощёчины. Не могу сделать полноценный вдох. Мне плохо, но пока никто не произносил этих слов вслух, вера в то, что я делаю благое дело, была сильной. Сейчас же… сейчас всё рушится. Внутри будто что‑то надломилось. Я разрываюсь между ненавистью к Демону и отчаянной надеждой, что он — единственный шанс спасти Макса.

— Прости, — тяжело дыша, произносит Димка и берёт меня за плечи, заставляя смотреть ему в глаза. — Но ты должна понять, Аглая, что только он сможет помочь. Ты же не просто так столько лет тренировалась на всех этих уродах. Я знаю тебя, сестрёнка. Ты хотела отомстить.

— Он бандит, Дима, — пытаюсь воззвать, только не могу понять, к кому: ко мне или к брату. Голос звучит глухо, безжизненно.

— Ага, — кивает Димка. — И отец твоего сына, о котором не знает ничего.

— Ты не посмеешь, — обречённо шепчу я и понимаю, что ноги меня не держат. Страх, отчаяние, вина — всё смешивается в один клубок.

— Я — нет, — уверенно, но холодно отвечает брат. — Ты — да.

В голове гудит. Перед глазами мелькают образы Макса, скачущего на месте и машущего мне с ринга. Демон и его взгляд, полный холода и похоти. Димка, бледный на больничной койке. Я стою на краю пропасти. Шаг вперёд, и я обращусь за помощью к последнему человеку, у которого можно просить её. Шаг назад — и я потеряю сына.

Дыхание сбивается. Ладони потеют. Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь. Но цена неправильного выбора…

Глава 7

Глава 7

Пока едем обратно в офис, я приказываю охране отвести юриста, которая так рассказывала о своей пользе в фирме, на один из складов. С ней у меня будет отдельный разговор. Это она была в моём кабинете, как только мы заехали на территорию Рыжова.

А вот секретарша порадовала. Либо зассала, либо умеет работать ещё и башкой, а не только ртом.

Мы заезжаем на подземную парковку, и Грек довольно скалится, потому что за нами люди Рыжова проехать не могут. А то, что они хотели отследить пацана, даже не поддаётся сомнения.

— Камеры отруби, чтобы никто ушлый не решил покопаться, — бросаю Греку и разворачиваюсь к Максу, который всю дорогу просидел между сиденьями. — Ну что, не надумал мне рассказать, как ты оказался в моей тачке?

Пацан бросает на меня дерзкий взгляд, в котором вызов и злость. Ну конечно, кто же ещё виноват, что этот малолетний идиот чуть не выпрыгнул из машины? Естественно, злой дядька Демон.

— Ну тогда вылезай, прогуляемся к моему офису, — хмыкаю я, и даже странная гордость берёт за пацана. Держится он, конечно, отлично!

Поднимаемся на этаж под смешки Грека, который всё время переводит взгляд с меня на пацана. И вот на хрена мне это нужно? Я должен думать о том, как наказать зажравшихся уродов, а мысли все о избитом пацане. А то, что его лупили — факт! Дерзкий. Такие всегда отгребают.

— Проходи, — останавливаюсь возле тёмной двери, которая ведёт в небольшую комнату отдыха.

Неплохой плюс вот таких офисов. Радует ещё то, что здесь отличная звукоизоляция.

Пацан косится на меня исподлобья, но проходит в открытую дверь. В его взгляде полно настороженности и той самой дерзости, от которой у меня внутри что‑то ёкает. Точно такой же взгляд был у меня в его годы: вызов всему миру, готовность драться за каждый шаг.

— Демон, ты чего с ним, как с фарфоровым? — за спиной хмыкает Грек. — Он же только что из машины чуть не выпрыгнул.

— Умолкни, — бросаю через плечо. — Найди лучше мазь от ушибов. И лёд.

Захожу в комнату и закрываю за собой дверь. Пацан стоит посреди комнаты, осматриваясь вокруг. Ничего в глазах не мелькает — совершенно безразличное лицо. Значит, он не из уличных ребят. Но то, что может за себя постоять, — факт.

— Садись, — указываю на диван. — И давай без фокусов.

— Я не фокусник, — бурчит пацан, но садится.

— Вижу, — усмехаюсь. — Но дерзости у тебя на троих хватит. Откуда такой взялся? — задаю ещё раз вопрос больше для себя, чем Максу.

Он молчит, сжимает губы. Половина морды синяя, но кулаки сжаты. В глаза бросается то, что костяшки набиты — значит, спортсмен. Ну или любит кулаки почесать, что не странно в его возрасте. На вид ему десять‑двенадцать лет. Хотя могу и ошибиться.

Грек возвращается через несколько минут и кладёт на столик тюбик мази и пакет со льдом.

— Вот, принёс папочка, — ржёт Грек, а я хмыкаю. Кажется, я сегодня всё же кому‑то вмажу. — Молчит этот заяц? Может, мы его припугнём?

— Я вообще‑то здесь, — фыркает пацан, и теперь ржу я.

— Присмотри за дверью, пугатель. Чтобы никто не вошёл и он не вышел. И пожрать закажи? — киваю на пацана, который не сводит взгляд с пакета со льдом.

— Да ты издеваешься? — вздыхает Грек, но тянется за мобильным и идёт в коридор.

Я сажусь напротив пацана, достаю лёд, заворачиваю в салфетку.

— Держи. Приложи к глазу.

— Сам знаю, — он берёт лёд, но прикладывает не сразу. Смотрит на меня изучающе.

— Помочь? — задаю вопрос и опираюсь локтями в колени.

Пацан фыркает и всё же прикладывает лёд к щеке. Смотрю, как стискивает зубы что есть мочи и судорожно выдыхает. Больно, но терпел всё это время.

— Ты кто такой? — спрашиваю прямо. — От кого бежишь и как оказался в моей тачке?

— Никто, — отвечает коротко. — Просто оказался не в том месте и не в то время.

— Ответ интересный, но не засчитан, — усмехаюсь, но внутри всё напрягается.

Что‑то тут не складывается. Но Макс молчит. Лёд держит у глаза, но взгляд не отводит. И снова эта дерзость во всей позе, упрямое нежелание сдаваться.

— Слушай, — я наклоняюсь вперёд. — Я не добрый дядя и не спасатель. Но я не бросаю тех, кто попал в беду без причины. Так что либо ты говоришь правду, либо я просто вызываю полицию и решаем вопрос по‑другому.

Макс напрягается, и взгляд из дерзкого становится загнанным.

— Полиция не поможет, — хрипло бросает он. — Да и нельзя. Они меня снова отвезут к этим уродам, а мне нужно к маме, пока не поздно.

По коже пробегает озноб от каждого слова пацана. И варианта не верить ему нет.

— Где тебя держали? — спрашиваю то, что сейчас может помочь.

— За городом, — отвечает Макс и смотрит волчонком.

— Номер матери знаешь? Давай позвоню, — предлагаю я.

— Спасибо за помощь, но дальше я сам, — отвечает и кладёт салфетку со льдом на стол.

Ты смотри, какой смелый. Либо слишком умный, либо пытается кого‑то спасти. Хотя да… Мама.

Воспоминания о собственном детстве наплывают волной: грязь, страх, кулаки старших, которые учили жизни. Но у меня был только отец — жестокий, но свой. А у этого — мама? Вот только где она?

В этот момент дверь открывается, и входит Грек. Глаза ошалевшие. Давно я его таким не видел.

— Тебе пора заканчивать, — твёрдо произносит. — У тебя там посетительница.

— Не понял, — смотрю на Грека.

— Да я сам не особо понимаю, но тебе понравится.

Поднимаюсь и иду на выход, но тут же соображаю, что если сейчас оставить этого мелкого наглеца здесь, то он удерёт. По его позе вижу, что он уже на низком старте. А его бы лучше в больничку.

— Поднимайся. Посидишь в кабинете со мной, — твёрдо говорю Максу. — И без фокусов.

— Говорил уже, — огрызается пацан и нехотя идёт за мной.

Мы проходим через скрытую дверь в мой кабинет. Макс усаживается на диван. Да, диковатое зрелище, избитый пацан в кабинете босса. Но что‑то мне подсказывает, что глаз с него спускать нельзя.

Слышу шаги в коридоре — лёгкие, но уверенные. Грек замирает с другой стороны двери, опираясь плечом о стену. Дверь открывается, и на пороге появляется женщина. Высокая, стройная, с прямыми светлыми волосами и глазами, которые я слишком часто вспоминал в последнее время. Она смотрит прямо на меня, а я пытаюсь понять, что это за чёрт. Как такое возможно?

— Здравствуй, Демид, — её голос ровный, но в нём чувствуется сталь.

Но тут происходит то, чего никто из нас точно не ждал:

— Мама, — на выдохе произносит Макс и срывается с места.

Вся её дерзость, вызов, идеальная спина — всё исчезает в этот момент, и только её голос бьёт по ушам:

— Максим!

Глава 8

Глава 8

— Мальчик мой, — шепчет Сола, прижимая Макса к себе настолько крепко, что я готов поклясться, что слышу, как трещат его кости.

— Со мной всё в порядке, мам, — тихо отвечает Макс, но я вижу, как он сжимает объёмный свитер Солы руками, как вздрагивают его плечи.

Держится. Не рыдает, но голос дрожит. А вот Сола не может похвастаться сейчас своей выдержкой. По бледным щекам катятся слёзы, а во взгляде — смесь паники и облегчения.

И вот он, момент, когда я могу закрыть свои грёбаные гештальты. Наказать ту, которая когда‑то сбежала от меня, не спросив разрешения, но я сижу на месте и что есть силы сжимаю ручки кожаного кресла.

Бросаю взгляд на Грека, который, вероятно, впервые с нашего знакомства, молчит и никого не подкалывает. Он тоже просчитывает, чем нам может это всё грозить. И что‑то мне подсказывает, что проблем теперь будет намного больше. Да и не верю я в такие совпадения, как внезапное появление призраков прошлого.

Вот только если мозг уже прогнал несколько сценариев дальнейшего развития событий, то глаза оценили всё, что скрыто и что видно.

Сола. Мысленно пробую её имя на вкус и понимаю, какого чёрта Грек был шокирован, когда заглянул в комнату отдыха. И вроде же ничего в ней особенного нет, но она не такая, как все. Всё такая же стройная, только бёдра стали чуть шире, волосы длиннее. И эти её глаза!

Она чувствует мой взгляд и поднимает глаза. Вижу целую бурю эмоций в её взгляде, но не могу понять.

— Мам, они мне помогли, — Макс говорит твёрдо, заглядывая ей в глаза, а Сола аккуратно, трясущимися пальцами проводит по щеке сына. — Это меня пытались успокоить, чтобы не убегал, — совсем тихо отвечает Макс, а я слышу хруст.

Опускаю голову и понимаю, что оторвал ручку кресла.

Грек в дальнем углу кабинета громко хмыкает, заставляя Солу вздрогнуть и обернуться. В воздухе повисает слишком много вопросов. А вот ответа нет. Ни единого, сука!

Так ведь не бывает, что одна и та же женщина появляется в моей жизни ровно в тот момент, когда на горизонте намечаются большие перемены. И для кого‑то они будут хорошие, а для кого‑то — последние.

— Как, оказывается, тесен мир, да, Сола? — задаю вопрос, а самого так и подмывает схватить её и вытрясти всё, что она знает.

— Мам, вы знакомы? — Макс переводит взгляд с меня на Солу, но та — как дикая кошка. Уже готова броситься в атаку.

— И сейчас ты тоже будешь рассказывать, что случайно здесь оказалась? — уже не спрашиваю, но всё же жду от неё ещё реакции.

По крови разгоняется адреналин, и я слышу, как сердце грохочет в груди. Воспоминания снова накрывают. Девчонка, которую я пытался приручить, а вышло так, что сам стал её заложником. Пускай и в своих мыслях.

— Да, сынок, — наконец отвечает Сола, и её голос дрожит, но она старается это скрыть. — Мы с Демидом Александровичем давние знакомые.

Макс переводит взгляд с матери на меня, потом снова на мать. В его глазах — растерянность и недоумение. Он явно пытается сложить в голове картину, но кусочки не сходятся. Может, нужно свои предположения выдвинуть, и у нас сложится общая картина.

— Так это ты попросила Демона, чтобы он приехал за город? — начинает он, но Сола кладёт ладонь на его плечо.

— Куда «за город»? Где тебя именно держали, сынок? — начинает выпытывать она, совершенно игнорируя тот момент, что пацан назвал меня Демоном. Но вдруг резко поднимает на меня взгляд, прожигая, и добавляет: — Потом, Макс. Всё потом. Давай лучше я тебя в больницу отвезу.

Я чувствую, как внутри закипает смесь злости, раздражения и чего‑то ещё, того, что я так долго пытался вытравить из себя. Воспоминания нахлынули волной: тот день, когда она просто сбежала, оставив после себя лишь пустоту и вопросы без ответов. И вот она здесь, всё та же Сола, но в то же время совсем другая. Да ещё и мать! Выходит, замуж вышла, пацана родила. Да только как вышло так, что его избили? Хороша мать!

Сола разворачивается, чтобы выйти из кабинета, но Грек, до этого молча наблюдавший за происходящим, шумно выдыхает и делает шаг вперёд, преграждая ей путь:

— Не так быстро, Аглая. Похоже, нам предстоит долгий разговор. Может, начнём с самого начала?

Сола поднимает на него взгляд, потом смотрит на меня. В её глазах я вижу борьбу: страх, решимость, отчаяние. Она глубоко вдыхает, словно набираясь сил.

— Хорошо, — говорит она твёрдо. — Я же за этим, собственно, сюда и пришла. Но сначала я отвезу сына в больницу.

— Сомневаюсь, — отвечаю я и поднимаюсь с кресла.

Сола вздрагивает, но не отступает. Смотрит так, будто готова сейчас умереть. Хотя что‑то мне подсказывает, что так и будет, если она выйдет отсюда, да ещё и с пацаном.

— Макс может побыть в соседней комнате, — говорю я, когда между нами остаётся всего лишь шаг. — Он побудет там, пока ты расскажешь мне, почему спустя столько лет ты явилась. Только в этот раз сама.

Макс бросает на меня короткий взгляд. Я вижу, как он напрягается, как медленно отпускает руку Солы, сжимая свои кулаки. Черты становятся чётче и грубее. И вот сейчас мне хочется спросить у Солы, или Аглаи, где же отец Макса, который должен защищать его.

А память снова подкидывает мне воспоминания, когда эта зараза кричала о ненависти и проклинала меня, говоря о том, что ни одна не согласится стать моей и родить мне детей.

Вот сейчас всплывает логический вопрос: какого чёрта я помню каждый проведённый с ней момент?

— Моему сыну нужна помощь, Демид Александрович, — холодным тоном отрезает Сола.

— Сейчас будет, — бодро говорит Грек, стоя у двери. — Как раз и провожу Макса к врачу. А ты, Аглая Эдуардовна Соловьёва, всё же расскажи, как так вышло, что ты снова оказалась здесь. Мне тоже будет интересно послушать. Идём, Макс, — Грек берёт пацана за плечо, но тот сопротивляется.

Значит, Аглая Соловьёва. И какого чёрта она была Солой? Но я вижу, как она напряжена сейчас, как бешено пульсирует жилка на её тонкой шейке, как бледнеет кожа. Она чувствует опасность, но не покоряется.

— Иди, сынок, — тихо, но твёрдо произносит она, опуская взгляд на Макса. — Я сейчас быстро закончу здесь, и мы поедем к дяде Диме.

Макс смотрит на мать несколько секунд, вздыхает, кивает и направляется к двери. Но перед тем как выйти, оборачивается:

— Я буду рядом, мам.

Дверь за Греком и Максом закрывается, и в кабинете повисает тяжёлая тишина. Я скрещиваю руки на груди, стараясь выглядеть безразличным, хотя внутри всё кипит. А ещё это лучший способ не дать себе распустить эти самые руки. Желание схватить Солу, или Аглаю Соловьёву, сжать её тонкую шейку и заставить сказать правду. Только в этот раз я не буду разговаривать долго.

— Итак? — спрашиваю я, выдерживая паузу. — Что за игру ты ведёшь, Сола? И какое отношение к этому имеет твой сын? Или ты настолько циничная стерва стала, что готова под удар собственного ребёнка подставлять, лишь бы своего добиться?

Она вздрагивает при слове «сын», но быстро берёт себя в руки. Её пальцы сжимаются в кулаки, да с такой силой, что костяшки белеют.

— Лучше замолчи, Градов, — шипит разъярённой кошкой. — Если не видишь дальше своего носа, не стоит открывать рот.

— А ты, значит, видишь, — скалюсь я.

И мне бы сейчас заткнуть её, но я, как идиот, лыблюсь, ловя кайф от злости, которая начинает потрескивать напряжением в воздухе.

— Это не шутки, Демид. И я бы никогда в жизни не пришла сюда, если бы… — она бледнеет ещё сильнее, и я начинаю догадываться, зачем она шла сюда, но мне нужно, чтобы Сола сама сказала это.

— И что же тебя заставило прийти ко мне? Что подтолкнуло к тому, чтобы ты вылезла из своей норки и пришла к тому, кого так сильно ненавидела, что готова была утопиться, только не раздвигать ноги? — склоняюсь к ней ещё ниже и чувствую, как пульс ускоряется ещё сильнее от её запаха.

— Да пошёл ты на хрен, Демид, — рычит она, поддаваясь вперёд. — Но за сына спасибо. Больше в твоих услугах я не нуждаюсь.

Сола разворачивается, чтобы уйти, и это её ошибка. Выбрасываю руку и схватив Солу за талию, прижимаю к себе, не давая двинуться с места. Фиксирую лицо так, чтобы в глаза мне смотрела. Наказать бы её, да только как? Слишком много извращённых фантазий возникает в моей дурной башке.

— Я тебя не отпускал, — делаю к Соле шаг, хватаю за тонкую талию и прижимаю к себе. — И кто сказал, что я тебе отдам пацана? Таким мамашам нельзя доверять детей.

Сола резко вдыхает, и начинает вырываться. Её глаза сверкают яростью, но в глубине зрачков я вижу страх, тот самый, который она так старательно прячет.

Глава 9

Глава 9

Воздух выбивает из лёгких, и не только от хватки Градова. Внутри всё закипает от ярости, но я заставляю себя дышать ровно. Глубоко. Нельзя показывать слабость. Особенно перед ним. Вот только это ни хрена не помогает. Я хочу убить этого мужчину. А его слова о том, что я плохая мать, просто выворачивают наизнанку.

— Отпусти, — кричу Демиду, пытаясь вырваться. Но его пальцы впиваются сильнее, почти до синяков. — Ты всё ещё думаешь, что можешь мной командовать? — голос дрожит, но я стараюсь говорить твёрдо. — Прошло столько лет, а ты не изменился. Всё тот же самовлюблённый мудак, который считает, что весь мир крутится вокруг него! Ненавижу!

Он встряхивает меня и склоняется настолько близко, что его дыхание обжигает лицо. Наши глаза встречаются — и я вижу в его взгляде то, что не должна там видеть: боль, страх, отчаяние. То же, что я сама испытывала. Вот только откуда в этом куске льда такие эмоции? Он умеет только брать! Умеет ломать, но ничего не даёт взамен! Я знаю. Знаю же?

— Какие знакомые слова, Сола, — хрипит Демид. — Давай проверим: ты меня ненавидишь настолько же сильно, как и двенадцать лет назад?

— Не смей меня трогать, Демид! — шиплю ему в лицо. — Ты мне противен.

Бью его словами, а сама не могу себя узнать. Я столько лет убеждала себя в своей идеальной, холодной ненависти к этому мужчине, что сейчас не могу сообразить, что же не так. Почему, вдыхая его запах, моё сердце пускается в галоп, а кулаки сжимаются сильнее, чтобы унять идиотскую пульсацию. Я не могу его хотеть! И это не может быть стокгольмским синдромом! Я же сбежала…

— Твой сын у меня, ты тоже, — Демид проводит пальцами по моей щеке. — И кто мне запретит сделать с тобой всё, что я захочу?

— Гад! — выплёвываю я. — Как был куском гранита, так и остался!

— Осторожнее со словами, Сола, — хрипло произносит он. — Или твой муженёк так и не научил тебя манерам?

— Какой муженёк? Что ты несёшь?

Я не понимаю его. Чувствую, как хватка Градова становится сильнее, но не могу понять, что не так. Что за странный огонь в его глазах? Почему он так реагирует? Это он держал меня в заточении, как зверушку. Он хотел, чтобы я по первому его требованию раздвигала ноги и терпела всё. А сейчас… Что вообще происходит?

— Тот, кто не может защитить свою семью, — зло бросает Демид. — Который позволил избить твоего сына.

Больно. Мне очень больно, и я не могу сообразить, от чего сильнее: от слов Демида о том, что не смогла защитить сына, или от того, что нет у меня мужа! И он всему виной! Он всего за десять дней, что я когда‑то пробыла в его власти, изменил меня настолько, что теперь я…

— Тупой идиот, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Тебя не должно касаться то, что происходит со мной. Макс — моя ответственность. И я сама решу, как его защитить. Без всяких муженьков!

Злость накрывает с головой. Где‑то на подсознании я понимаю, что нужно замолчать или говорить правду! Но что он сделает? А если он не отдаст мне моего мальчика?

— Защитить? — он хрипло смеётся, и от холода в его голосе становится не по себе. — От кого? От меня? Или от тех, кто его уже избил? Ты вообще понимаешь, во что ввязалась?

— Понимаю, — отвечаю в тон Демиду. — Лучше, чем ты думаешь. Я не та девчонка, которую ты когда‑то знал. Я больше не буду прятаться. Не буду бежать. Так что можешь свои нравоучения засунуть куда подальше!

Его хватка чуть ослабевает. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. В его глазах читается смесь гнева, недоверия и чего‑то ещё. Чего‑то, что я не могу назвать.

— Ты даже не представляешь, с кем связалась, — тихо произносит он. — А говорят, что с возрастом люди умнеют. Вероятно, к дамам это не относится.

— Да пошёл ты, Демон! — я поднимаю подбородок.

— С превеликим удовольствием, — шепчет он мне в миллиметре от губ. — Сейчас договорим, и я схожу туда, где не был столько лет!

От его слов меня снова накрывает волной прошлого. Воспоминания накатывают волной: тот день, когда я сбежала от Демона, бросила свой городок, подругу, квартиру. Тот день, когда я поняла, что беременна от этого чудовища, но ни на секунду не усомнилась в том, что хочу сохранить этого малыша. И вот сейчас я снова стою перед человеком, который каким‑то волшебным, немыслимым образом нашёл моего сына раньше.

— Даже не думай! Ты ничего не получишь! — слова вырываются сами собой.

— Теперь буду думать только я, Сола, — и снова он растягивает моё прозвище, будто пробуя его на вкус. — Ты сама пришла сюда. Сама нашла меня. И если взять во внимание, где я был и откуда привёз твоего пацана, то ты должна на колени упасть и умолять меня спасти твою задницу.

Гордость — это грех. Всегда нужно помнить об этом. Как молитву заучить. Но кто думает головой, когда эмоции накрывают с головой?

— Хочешь на коленях меня увидеть? — хрипло спрашиваю я и чувствую, как Демид напрягается. Настолько дико понимать, что я даже спустя столько лет не забыла, как чувствовать этого Демона. — За то, что ты спас моего сына, я готова на многое. На колени, так на колени! А на что ты пойдёшь, Демид Александрович? Что ты сделаешь, если твоего сына изобьют?

— У меня нет детей, — холодно отрезает Демид, и его взгляд прошивает морозом.

— Кто тебе это сказал? — произношу это и понимаю, что до контрольного выстрела в голову не хватает только спустить курок.

Если Демид был на встрече с Рыжовым, то плохи мои дела. Димка был прав. Нужно говорить ему правду. Даже если захочет забрать, мой мальчик останется жив.

В кабинете повисает тяжёлая тишина. Слышно только наше неровное дыхание. Из‑за двери доносится голос Грека, наверное, успокаивает Макса. Но здесь, между нами, время будто остановилось.

— Договаривай, Аглая, — наконец говорит Демид. Его голос звучит непривычно ровно. А вот от того, как он называет моё имя, меня передёргивает.

— Максу сейчас одиннадцать лет и шесть месяцев, — начинаю подбирать слова, и голос ломается. — Я родила его на тридцать восьмой неделе беременности. Полностью доношенного мальчика, весом три килограмма триста двадцать граммов. Ростом пятьдесят один сантиметр.

— Лжёшь, — отрезает Демид и хватает меня за шею, ощутимо сжимая.

— Я ненавижу тебя так же сильно, насколько люблю его, — хриплю я, держась за руку Демида. — А ты всегда видел во мне только какую‑то подсадную утку. Ждал подвоха, а он не наступал.

— Скажи это! — приказывает Демид. И голос его не повышается, но звучит так, будто он только что выкрикнул.

— Максим не только мой сын. Он и твой тоже, — последнее произношу на выдохе. Будто часть души оторвала от себя.

Глава 10

Глава 10

Сола начинает задыхаться в моих руках. Она уже царапает мою руку, но я не могу отвести взгляд от её глаз. Это не может быть правдой. Эта девчонка не могла так поступить со мной. Или это чья‑то очередная игра, чтобы выбить меня из колеи и грохнуть?

— Допустим, я поверю. Но ты всё ещё не ответила на главный вопрос: кто и зачем избил твоего сына? И почему они вышли именно на тебя? — выделяю каждое слово, чтобы Сола слышала.

И тут происходит то, чего я меньше всего ожидаю. В её глазах разливаются принятие, обречённость и разочарование. Сола даже руку мою отпускает. Её взгляд похуже тупого ножа режет сейчас.

— Это из‑за материалов, которые я собирала на Рыжова, — всё же отвечает Сола, а в глазах горит обречённость. — Я журналистка, Демид, и слишком глубоко копнула. Нашла то, что они не хотели обнародовать. И они решили припугнуть меня через Макса. Показали, что могут достать его в любой момент, и меня заодно.

И вот он — идеальный пазл, который складывается в голове. И Макс, который избит, и Рыжов, который нервно орал на кого‑то за то, что те упустили. И охрана Рыжова, которая ехала за нами до самого офиса.

— И ты пришла ко мне, — это даже не вопрос, я сейчас просто констатирую. — И, судя по тому, что ты пришла в офис, на меня у тебя тоже есть материалы.

— Да, — кивает Сола. — На все твои утверждения — да. И я пришла не потому, что верю в твою доброту, а потому, что знаю тебя. Даже если меня убьют, мой сын останется жив.

Смотрю на неё долго, а потом просто отталкиваю от себя и нервно растираю волосы. Когда‑то я клялся себе, что не стану таким же отцом, как и мой. Но жизнь мне так и не подарила детей. А оказывается, одна идиотка просто спрятала моего сына.

Верить ли ей? Бабы в отчаянии могут пойти на всё. Но куда деть то, что я вижу в этом пацане своё отражение? А учитывая, откуда привёз его, под рёбрами начинает болеть.

— Чёрт возьми, Сола, — рычу я. — Ты хоть понимаешь, во что влезла?

— Понимаю, — отвечает и не опускает взгляд. Дерзкая, смелая… дура! — И готова нести ответственность. Но сначала — мой сын. Он должен быть в безопасности.

— Я тебя за язык не тянул, — произношу жёстко. — Безопасность так безопасность! И ты, и наш сын будете теперь под моим присмотром, поняла?

Дверь позади нас тихо открывается. Мы оба оборачиваемся. На пороге стоит Макс, рядом с ним — Грек, который только плечами пожимает. А вот лицо пацана напряжено, глаза расширены.

— Что значит «наш сын»? — тихо спрашивает он.

Сола делает шаг к нему, но останавливается.

— Макс… — начинает она.

— Мама, — перебивает он. — Ты говорила, что мой отец погиб ещё до моего рождения.

— Ну хотя бы не лётчик, — холодно отвечаю и натыкаюсь на предостерегающий взгляд Солы.

— Помолчи, Демид.

Макс переводит взгляд с матери на меня, потом снова на мать. В его глазах буря эмоций: шок, гнев, недоверие.

— Значит, всё это время… — он делает паузу, сжимая кулаки, и слегка кривится. Морда‑то болит. — Всё это время у меня был отец, а ты мне врала?

— Сынок, я…

— Не надо, — резко бросает он. — Просто… просто скажи: это правда? Он — мой отец?

Я смотрю на пацана, на его сжатые губы, на то, как подрагивают пальцы. И вдруг понимаю: он действительно похож на меня. Не просто чертами лица, а характером. Такой же упрямый, такой же несгибаемый. Его били, а он удирал.

— Да, — отвечаю я вместо Солы, которая становится бледной. — Похоже, это правда.

Макс молчит несколько секунд, потом резко разворачивается и идёт к двери.

— Куда ты? — кричит Сола.

— Подальше отсюда, — бросает он через плечо. — Мне нужно… подумать.

Он выходит, хлопнув дверью. Мы с Солой остаёмся стоять, глядя друг на друга. В воздухе повисает тяжесть, которую не развеять парой слов. И даже не знаю, что я хочу сделать больше с этой женщиной: убить её или снова прижать.

— Ну, — Грек прокашливается и начинает говорить, — кажется, разговор у нас и правда будет долгим. Может, начнёшь с самого начала, Аглая? И для начала расскажи, откуда в тебе такая способность находить приключения на задницу?

Сола закрывает глаза, глубоко вдыхает.

— Хорошо, — произносит она, но смотрит только на меня. — Я расскажу. Но сначала мне нужно найти Макса.

— Нет, — твёрдо говорю я. — Сначала ты расскажешь всё. До мельчайших деталей. А Макс никуда не денется с этого этажа, и уж тем более из здания.

Перевожу взгляд на Грека, а тот уже набирает номер охраны и отдаёт приказ пацана не выпускать. Пусть остынет.

Она кивает, но в глазах горит всё та же непокорность, которую я так хорошо помню. И, мать твою, я узнал, что у меня есть сын, а представляю, как снова окажусь внутри этой непокорной заразы и буду наказывать.

— Я тебе уже и так всё рассказала, Демид, — огрызается Сола. — И сына я могу сама забрать. Тем более, всё, что мне было нужно, я уже получила.

Вот же зараза такая! Бьёт словами похлеще, чем кулаками. Грек громко хмыкает и складывает руки на груди, смотрит на нас, как на зверушек в зоопарке. Но с ним я поговорю потом. А вот с Солой… Снова подхожу к ней, только в этот раз руки засовываю в карманы. Замечаю тёмные пятна от моих же пальцев на её тонкой шее. Перегнул. Но в этой ситуации…

— Ты никуда отсюда не выйдешь, как и Макс. Тебя никто не заставлял сюда приходить. Сама пришла, Сола, — произношу каждое слово, чтобы она точно услышала. И, судя по её участившемуся дыханию, она начинает понимать, что происходит. — И выйдешь ты отсюда теперь только со мной. А также поедешь в мой дом, Сола. У нас предстоит плодотворное сотрудничество.

— Ты не имеешь права, Демид, — на выдохе произносит она.

— Только я теперь это право и имею. И ты будешь подчиняться, если хочешь, чтобы я защитил тебя и сына!

Глава 11

Глава 11

Мы едем в полном молчании. Макс сидит сзади, уставившись в окно. Я периодически ловлю его отражение в зеркале: сжатые губы, взгляд пустой, будто он где‑то далеко. Сола рядом со мной, на пассажирском сиденье, вся напряжённая, как струна. То и дело бросает короткие взгляды то на сына, то на меня.

Я веду машину, но чувствую, как внутри всё кипит. Сын. У меня есть сын. И вот он, сзади. Живой, настоящий. Пацан, который волею судьбы залез именно в мою тачку. Которого я привёз к себе в офис, даже не подозревая, что это мой ребёнок.

Пальцы сжимают руль до побелевших костяшек. В голове хаос: злость на Солу, или Аглаю, за то, что скрыла, за то, что сбежала, за годы, которые мы потеряли, страх за Макса и… странное, непривычное чувство отцовства. Оно обрушивается на меня всей тяжестью, как бетонная плита. Я должен его защитить. Обязан. Любой ценой.

Пока Сола ещё сопротивлялась, стоя в кабинете, я успел пробить информацию о ней. Имея имя, фамилию и отчество, а ещё зная, чем занимается человек, можно многое узнать.

Зато теперь я понял, как она смогла скрыться так, что её никто особо и не видел в нашем городе. У неё есть брат, который и помог. Вот только сейчас этот мужик в больнице. Я пообещал Соле, что к нему приставят охрану.

А знакомый доктор приехал через полчаса в офис и осмотрел Макса. Он сам вернулся в кабинет, как дикий зверёк. Глаза горят обидой и непокорностью. И я его понимаю. Чувства у нас сейчас одинаковые.

А вот Грек подвизался, чтобы найти программиста, который собирал информацию по Рыжову и который исчез, судя по словам Солы. И пока он исследует флешку и раздаёт задания парням, я везу семью в дом, который недавно купил. И теперь я понимаю, зачем он мне был нужен такой большой.

— Приехали, — хрипло бросаю, сворачивая во двор своего дома.

Двухэтажный современный дом встречает нас тёмными окнами. Слишком большой для одного человека. Слишком пустой. Теперь всё изменится. Должно измениться.

Выхожу из машины, обхожу её и открываю дверь для Аглаи. Она медлит, смотрит настороженно. И я смотрю. Пытаюсь понять, почему именно её я столько лет вспоминал. Почему именно она так засела в душу, что не смогла испариться ни единая её черта.

Да потому что только у неё хватало смелости огрызаться, стоять на своём, даже когда почти ломалась. А я… как больной ублюдок смотрел на неё, пожирал каждую эмоцию и хотел ещё. И сейчас я вижу, как она сопротивляется. Но выхода у неё нет.

Сола она, или Аглая Соловьёва, мне побоку. Она мать моего сына, и сейчас она смотрит и на Макса, понимая, что если и сможет сбежать, то всё равно вернётся. Его она не оставит. А я больше не отпущу.

— Идём, — говорю жёстко, но в голосе проскальзывает предательская хрипотца. — Не бойся, я не трону ни его, ни тебя. Пока.

Макс вылезает сам, стоит, ссутулившись, и, как волчонок, осматривается. Сола выходит, и я, чтобы сдержать слово и не прикоснуться к ней, иду к Максу. Подхожу к нему вплотную и почему‑то сейчас вижу в нём Солу. Этот упрямый взгляд, который можно только по наследству получить.

Зараза, нужно налаживать контакт. Странно и дико, но рот открывать нужно. Что‑то подсказывает, что Макс не из тех, кто будет молча смотреть, что происходит.

— Послушай, — наклоняюсь к нему, стараясь говорить ровно. — Я понимаю, что для тебя это шок. Поверь, для меня тоже. — И мы одновременно с сыном переводим взгляд на застывшую Солу. — Но я не враг. Так что давай‑ка начнём всё исправлять.

Макс поднимает глаза, в которых столько боли и недоверия, что внутри всё переворачивается.

— Исправить? — голос у него срывается. — И как ты хочешь исправить то, что меня растили, говоря, что отец погиб? Или ты думаешь, что если привёз нас в свой крутой дом, то теперь мы должны быть тебе благодарны?

Аглая делает шаг вперёд, хочет что‑то сказать, но я останавливаю её взглядом. Это мой разговор. И здесь бабские уговоры не подойдут.

— Ну, «спасибо», я думаю, заслужил, — отвечаю тихо. — И давай на чистоту: если бы я не увёз тебя из того загородного клуба, тебя бы уже ещё раз отлупили.

Макс кривится и опускает голову. Отворачивается от меня. И даже в этом его действии я вижу свои черты. Сказать спасибо или попросить помощи — это же равносильно тому, чтобы признать себя слабым.

— Я не знал, Макс, — произношу медленно, чётко. Что‑то внутри подсказывает, что нужно по‑другому. — Если бы знал, что у меня растёт сын, никогда бы не оставил. Клянусь.

Макс вздрагивает от моих слов и всё же поднимает на меня глаза. Взгляд колючий, опасливый, но что‑то в нём меняется.

— Ладно, — бросает коротко. — Показывай, где тут можно… подумать.

— Весь дом в твоём распоряжении, — хмыкаю я и указываю рукой в сторону входа.

Слышу судорожный вздох Солы, но не останавливаюсь. Открываю дверь и сразу же включаю свет. Здесь ещё пусто. Из мебели самое необходимое есть, а больше мне и не нужно. Этот дом нужен был для того, чтобы было место для неофициальной обстановки. Теперь же это будет место, где я поставлю новую крепость.

— Располагайтесь. Комнаты наверху. Выбирайте любые. Кухня справа. На цокольном этаже есть тренажёрка с рингом, — и понимаю, что этими словами попадаю точно в цель.

— Ринг? Настоящий? — переспрашивает Макс уже с горящими глазами.

— Можешь сам проверить, — киваю в сторону длинного коридора, который уходит за лестницу. — За лестницей — дверь.

И вот сейчас я понимаю, что, как бы Макс ни злился, он всё равно бросает вопросительный взгляд на Солу. Она кивает ему несмело, и пацан срывается с места, будто только и ждал разрешения. И стоит ему только скрыться, как Сола наконец решается заговорить:

— Демид, я…

— Не сейчас, — обрываю её. — Сначала мне нужно выпить. Веришь, желание открутить тебе голову не стало меньше?

И нет бы увидеть в её взгляде раскаяние, но она всё равно смотрит на меня с вызовом и дерзостью.

Подхожу к бару, наливаю себе виски. Рука чуть дрожит — непривычное ощущение. Я привык контролировать всё, а сейчас чувствую себя так, будто стою на краю пропасти.

Но стоит мне обернуться, как Солы уже нет. Снова бежит. И от этого осознания приходит желание догнать, наказать. Хочу её до дикой боли в паху. А это плохо. Любой слабостью будут пользоваться. Максом уже воспользовались. И спасло его только то, что пацан явно дружит со спортом.

Но ладно, с Солой я поговорю потом. Наедине. Когда ночь будет тёмной, как и её желания. Не пришла бы, если бы не сын. Настолько противен был? Так зачем родила? Столько вопросов, что если я сейчас в них зароюсь, не смогу выбраться ещё долго. А голова нужна свежая и холодная.

Допиваю залпом виски, шумно выдыхаю и иду на цокольный этаж. Не могу объяснить себе, что происходит, но меня тянет к пацану. Стоит только спуститься, как отчётливо слышу серию ударов по груше. Секунда, и взгляд улавливает отточенные движения Макса. Стойка напряжённая, сам весь как один сплошной комок нервов. И это плохо. Что творится у него в башке, можно только догадываться. Но и оставлять не стоит.

— Ты слишком напряжён, — произношу чётко, и эхо разносит мои слова по залу. — Давай я помогу.

— Я сам, — огрызается Макс и снова наносит серию ударов.

Техника отличная, но он слишком мал для того, чтобы выстоять против взрослого мужика. Подхожу ближе и замечаю, как у Макса капли пота стекают по вискам и шее.

— Ты же понимаешь, что тебе невероятно повезло, что ты смог вырваться? — спрашиваю я. Что‑то подсказывает, что Максу нужно выговориться.

— Я бы их всех уложил, но это… — он поднимает на меня взгляд, и я вижу в нём растерянность и страх.

— Даже не сомневаюсь, — уверенно киваю ему и сам беру перчатки с крючка. — Но ты сделал правильно, что сбежал.

— Они обещали, что обидят маму, — с рыком добавляет Макс и снова наносит серию ударов. — Они говорили такое, что… — И тут Макс бьёт со всей силы и опускает руки, голову, плечи. — Только я мог её защитить.

Фиксирую перчатки и подхожу ко второй груше. Именно в этот момент я как никогда понимаю боль этого пацана. И понимаю, почему дрался. И синяк на половине лица понятен. Он спешил не свою шкуру спасти, а маму.

Бью по груше и мысленно задаю себе вопрос: а смог бы я вырастить его таким же?

— Ты молодец, — произношу чётко. — Но теперь у тебя есть я. Никогда не верил в судьбу, веришь? — хмыкаю я. — Но, вероятно, так было нужно, чтобы ты попал именно в мою машину, а я приехал именно в тот момент.

— Почему я должен тебе верить? — Макс спрашивает прямо, а я, как дебил, лыблюсь. И откуда в нём такие правильные вопросы возникают?

— Потому что я твой отец, — отвечаю просто. — И это больше не изменится. Что бы ни случилось, я теперь здесь. И я не уйду.

— А мама? Что с мамой будет? — спрашивает снова и смотрит прямо. — Мне ведь не пять. И я хочу понять, почему она ушла от тебя? Что ты сделал, что она даже не сказала обо мне?

В зале повисает тишина. Слышно только тиканье часов на стене и бешеный стук моего сердца.

— Ничего, — отвечаю, понимая, что это самый правильный ответ. — Я ничего не сделал. Ничего не говорил и ничего не обещал. А должен был землю рыть, когда твоя мама сбежала от меня.

Макс замирает. Он смотрит на меня слишком долго, а молчание между нами, хуже пропасти. Но большего я не могу сказать. Не этому пацану. Признать, что я просто до одури хотел его мать, но не думал о последствиях, не хватает совести. Оказывается, она у меня ещё не сдохла в агонии.

— Мама умеет нервы мотать, — наконец говорит Макс, и я замечаю несмелую улыбку на его лице. — Так дядя Дима говорит.

— Умеет, — согласно киваю я. — Но пускай это будет между нами. Твоей маме лучше не знать об этом.

Макс кивает, а я стягиваю одну перчатку и протягиваю ему руку. Он смотрит на неё несколько секунд, потом всё же вкладывает свою ладонь в мою. Рукопожатие крепкое, как у взрослого. И от этого простого действия что‑то меняется вокруг.

Сола снова появилась в моей жизни, когда вокруг одни шакалы подняли свои морды. Но сейчас я не просто буду решать все проблемы. Я их буду уничтожать на корню. Вот только я не ожидал, что всё завертится так быстро.

Глава 12

Глава 12

Я остаюсь стоять у ринга, где мы только что боксировали с сыном, и смотрю ему вслед. Он уходит, но сейчас между нами что‑то намного большее, чем одна кровь. И это даёт мне силы. Силы, которых раньше не было. Сердце сбоит, а улыбка не сходит. Мы боксировали, я смотрел на его синяки и понимал, что Рыжов — труп. За своего сына я ему не только башку откручу. Он на всю жизнь запомнит, что мою семью трогать нельзя.

Но для начала мне нужно поговорить с Солой. Я не знаю, что творится в её светлой голове, но отсюда она уже никуда не денется. Грек ещё должен скинуть мне всю инфу по ней, да и по флешке, которую нехотя отдала Сола.

Поднимаюсь наверх и иду в свою комнату. Мне нужен душ, чтобы привести мысли в порядок. Но эйфория не проходит. Внутри всё звенит от понимания, что в моём доме находится та, которую я только вспоминал. Сейчас спрашиваю сам у себя: почему не стал напрягаться и искать её? Не захотел. Стал слишком зависим от неё, и всего за десять дней.

Думал, что так лучше. Да и проблемы, которые начались после её побега, затянули, как трясина. А сейчас понимаю, что мой сын одиннадцать лет думал, что его отец умер. Да только теперь ничего не переделаешь, нужно идти вперёд.

Приняв душ, выхожу в коридор и замечаю открытую дверь в одной из комнат. Подхожу и замечаю Солу. Она стоит у окна, обхватив себя руками. Луна освещает её профиль — острый, упрямый, такой знакомый и такой чужой. Она не оборачивается, когда я вхожу, но напрягается всем телом. И я реагирую на неё, как зверь на охоте.

— Ты искал меня? — вдруг спрашивает она, не поворачиваясь. Голос хриплый и дрожит.

И я не дебил. Прекрасно понимаю, что она сейчас имеет в виду. Что хочет узнать и понять.

— Да, — отвечаю прямо. — Искал. Рыскал, как больной ублюдок, со своими людьми по лесу, по городу. Но, может, и разочарую тебя: не для мести, как ты, наверное, думала. Для себя. Потому что без тебя всё стало серым.

Она резко оборачивается. В глазах — страх, недоверие, что‑то ещё, неуловимое. И такое горячее. То, что так и не смог увидеть ни в ком больше.

— Не лги, Демид. Ты не из тех, кто ищет кого‑то ради чувств.

— А ты не знаешь, кто я, — делаю шаг к ней. — Ты убежала, не дав мне шанса. Не дав нам шанса. Да и не стал дальше напрягаться. Убедил себя, что так лучше будет.

— Шанса? — переспрашивает Сола, явно выхватив только то, что ей нужно. — Шанса на что? На твою власть надо мной? На то, чтобы сломать меня окончательно?

— На семью, — говорю твёрдо и подхожу к ней вплотную, смотря сверху вниз. — На то, чего у меня никогда не было. И чего я не понимал, пока не увидел Макса. Хотя знаешь, может, и к лучшему, что пацан рос вдали от меня. Ничего бы хорошего из меня не вышло в тот момент.

Аглая отступает, но за её спиной окно. Поднимаю руку и провожу по линии скул, чувствую её дрожь и сам начинаю нервничать, как пацан зелёный. В этот момент тишину разрывает звук разбитого стекла где‑то внизу.

Через окно ко мне не приходят добрые гости.

— Оставайся здесь, — бросаю я и быстро иду в свою комнату, доставая пистолет из ящика стола. — Никуда не выходи. Запри дверь.

Но Сола не слушается. Идёт за мной.

— Там Макс, — шепчет она, бледнея. — Он хотел ещё побыть в тренажёрном зале.

— Твою мать! — рычу я.

Спускаемся на первый этаж. А в доме отчётливо слышны чужие шаги и мужские голоса. Я толкаю Аглаю в нишу за лестницей, где в двух метрах закрытая дверь на цокольный этаж.

— Прячься внизу! — приказываю я. — Быстро!

Вот только выходит слишком поздно. В холл вваливаются пятеро. И между ними сам Рыжов. В дорогом костюме, с ухмылкой на свиной роже. И его псы такие же. Только что не жирные.

— Демид Александрович, — растягивает он слова, растопыривая свои сальные пальцы. — А я думал, ты умнее. Приютил беглянку и её отпрыска.

Он замечает Аглаю, застывшую у стены. Глаза загораются хищным огнём. А я держу пистолет на вытянутой руке, вот только башкой понимаю, что в проигрыше я.

— О, да у нас тут сюрприз. Аглая, милая, ты всё так же красива. Хотя, думаю, в борделе ты будешь ещё краше. Или… — он делает паузу, оценивающе разглядывая её, — …можем договориться. Ты ведь журналистка с острым пером. Будешь писать то, что нужно мне. А я, так и быть, оставлю тебя только себе.

— Закатай губу, мудак, — цежу я сквозь зубы, перехватывая пистолет поудобнее.

— Фу, как грубо и невоспитанно, — ржёт эта тварь и облизывается. — Но я тебя разочарую, Градов. Ты в меньшинстве. Бросай свою пукалку. Ну или ты можешь посмотреть, как мои ребятки грохнут эту журналистскую сучку.

И Рыжов делает знак своим. Один из головорезов поднимает автомат и, передёрнув затвор, направляет на Солу. Она бледнеет, но не дёргается. Только сжимает кулаки да спину выравнивает.

— Рыжов, ты же понимаешь, что пришёл в мой дом, — холодно произношу я, но Рыжов лишь театрально качает головой. — И не выйдешь отсюда, даже если меня грохнешь.

— Видишь ли, — продолжает он, — ты слишком много знаешь. И слишком много хочешь. Если бы не подобрал эту сучку, — и он кивает снова на Солу, — то жил бы… не очень долго, но в благодатном неведении. А теперь я просто получу удовольствие. Она мне отсосёт, а ты захлебнёшься своей же кровью. Нужно было договариваться, Демон, — последнее он произносит уже жёстко.

Внезапно где‑то наверху раздаётся грохот, крики. Со стороны кухни — топот. Дверь с улицы распахивается, и врывается группа захвата. И с ними Грек, с автоматом наперевес.

— Всем лежать! Полиция! — раздаётся команда.

Рыжов, растерявшийся на мгновение, в следующий миг бросается в нашу сторону. Всё происходит так быстро, что срабатываю чисто на инстинктах. Я успеваю оттолкнуть Солу за себя, а сам перехватываю руку этого урода. Выстрел звучит так неожиданно, что я не сразу соображаю, что это в меня попали. Бью Рыжова в челюсть, а вторым ударом выбиваю пистолет. Вот только сразу за этими действиями боль пронзает тело. Хватаю Рыжова за горло и бью ещё раз.

Грек подбегает как раз вовремя, скручивает Рыжова, но взглядом уже осматривает меня.

— Сука, Демон! — орёт он и подзывает кого‑то, чтобы передать им хлюпающего Рыжова. — Медиков сюда. Быстро!

Меня ведёт. Опускаю голову и вижу, как быстро разрастается красное пятно на футболке. Как пропитывается штанина горячей кровью. Опираюсь спиной на стену и медленно оседаю. Больно, зараза.

Рядом появляется Сола. Падает на колени рядом со мной. Она дрожит, а в глазах слёзы.

— А говорила, что ненавидишь, — хмыкаю я, смотря на неё.

— Мама! — слышу голос Макса, и как‑то не очень становится. Хреново, что пацан увидит меня в таком виде.

Поворачиваю голову в его сторону и стараюсь улыбнуться, но что‑то перед глазами всё плывёт.

— Демид! Не смей! Не смей умирать сейчас! — слышу крик Солы.

— Я же обещал… что не уйду, — я улыбаюсь, хотя боль почти невыносима. Да и все движения будто под пеленой. — Ты мне ещё не отработала все года без сына.

Но тут её кто‑то подхватывает под руки и отводит в сторону, а передо мной появляются мужики в синей медформе. Вокруг все суетятся, задают дебильные вопросы, зажимают мне рану, а я вижу только Макса и Солу. Её глаза, что искал все эти годы в каждой. А нашёл только сейчас.

— Прости меня, — шепчу я. — За всё.

— Заткнись, — огрызается она, но дрожит. — Просто держись.

Грек начинает отдавать какие‑то команды. С кем‑то огрызается. Но меня начинает затягивать в темноту. Ну что за нахер? Столько раз вылезал из самых дерьмовых ситуаций, а здесь… пуля‑дура.

— Держись, брат, — замечаю рожу Грека перед глазами и меня всё же вырубает.

Глава 13

Глава 13

За окном уже давно день, а я сижу у кровати Демида, сжимая его руку. Пальцы холодные, но я чувствую, как под кожей бьётся пульс. Ровный, но медленный. Дыхание прерывистое, лицо бледное, почти серое. А я всё не могу отпустить его ладонь. Такое ощущение, что если отпущу, то он уйдёт.

В голове хаос. Столько лет я жила с ненавистью к этому мужчине. Так яростно, так осознанно ненавидела за то, что сделал со мной, за то, что запер, за то, что не искал, за то, что я осталась одна с ребёнком на руках, без поддержки, без защиты. Я холила эту ненависть, подкармливала её, как дикого зверя, давала ей расти, крепнуть. Она стала моей броней, моим щитом. А мой сын — моей опорой и отдушиной.

А теперь, глядя на него, такого беспомощного, я вдруг понимаю: эта ненависть была такой же дикой, такой же всепоглощающей, как и любовь. Той самой любви, которую я не видела, как слепая. Я не могла поверить, что можно полюбить того, кто стал не просто первым мужчиной во всём, но и тем, кто разжигал огонь во мне одним прикосновением. Но эта любовь никуда не делась. Просто спряталась за гневом, обидой, болью.

Дверь тихонько открывается. В палату вернулся Макс. Он тоже здесь. И спасибо врачам, что пустили нас в палату к Демиду. Здесь есть ещё одна кровать, но я не могу заставить себя отойти от него. А вот Макс выходил подумать, как он начал часто говорить в последние дни. Смотрю на сына, и сердце сжимается в груди: бледный, глаза красные, видно, что плакал. Но при мне держится. Мой мальчик. Мой сильный мальчик.

— Мам, — тихо говорит он, подходя ближе. — Как он?

— В себя не приходил, пока тебя не было, — отвечаю сыну и поднимаюсь, обнимаю его за плечи, притягиваю к себе.

Макс смотрит на Демида, потом переводит взгляд на меня. В его глазах столько вопросов.

— Он правда мой отец? — спрашивает шёпотом. — Не просто какой‑то человек, а настоящий отец?

— Да, Макс, — я глажу его по волосам. — Он твой отец. И он готов был умереть за нас. За тебя.

— Мам, почему ты не рассказала мне о нём? — спрашивает прямо, без обиняков. — Я же спрашивал у тебя об отце. Неужели ты его совсем не любила? Или ты хотела так наказать? Я просто хочу понять, мам.

Я сглатываю. Как объяснить сыну то, чего я сама до конца не понимала? Как рассказать, что всё, что жило во мне все эти годы, было моей изысканной ложью, в которую я так верила, что не хотела заглянуть в себя поглубже? Собирала о нём информацию и, как одержимая, ждала, что вот увижу, что он женился, и смогу ещё подкормить свою… обиду? Или…

— Макс, — я сажусь на стул рядом с кроватью, тяну его за руку, чтобы он тоже сел рядом. — Понимаешь, взрослые часто совершают такие поступки, на которые сами не могут найти ответов. Твой отец не святой. Да и образ жизни у него довольно опасный. А я… я попалась ему в тот момент, когда у него были проблемы. Мы с ним, как кошка с собакой, были, — перевожу взгляд на Демида и пытаюсь подобрать слова, какими можно описать всё, что между нами было, чтобы можно было объяснить сыну.

Но Макс снова опережает меня.

— То есть ты хочешь сказать, что я просто последствие ваших коротких отношений? — и столько неверия и шока в его голосе, что я вздрагиваю от этих слов, как от пощёчины.

— Нет! Нет и ещё раз нет! — чуть ли не выкрикиваю я. Обхватываю Макса за щёки и заставляю смотреть себе в глаза. — Ты моё самое большое счастье, сынок! Ты не последствие. Ты мой подарок. Только я… я просто эгоистично хотела, чтобы ты был только моим.

Макс слушает внимательно, не перебивает.

— Но сегодня, когда твой отец закрыл меня собой… когда я увидела, как он борется, как держится, даже когда ему так больно… я поняла, что ошибалась. Что всё это время я обманывала себя, тебя, всех. И знаешь, самое ужасное, что я верила в свой обман с такой яростью, что сейчас чувствую себя отвратно.

Макс молчит какое‑то время, обдумывает мои слова, а я медленно отпускаю его. Даже представить не могу, что будет теперь. Это как заново строить дом, который у тебя был, но кто‑то разрушил всё.

— Мам, я хочу, чтобы он выжил, — произносит Макс шёпотом. — Хочу узнать его. Хочу, чтобы ты тоже стала счастливой.

— Мой мальчик, — я глажу сына по волосам и чувствую, как глаза начинает пощипывать от слёз. — Он выживет. У него нет выбора теперь. Даже операция прошла успешно. А я… я уже счастлива.

Макс встаёт, подходит ближе к кровати. Осторожно, почти боязливо, берёт Демида за руку — так же, как я только что держала, — и тихо, шевеля только губами, будто пробуя на вкус это новое для него слово, произносит:

— Папа.

Демид слабо шевелит пальцами, будто пытается сжать ладонь Макса в ответ. Мы оба замираем, затаив дыхание.

— Он слышит нас, — шепчу я. — Он чувствует.

Макс поднимает на меня глаза, и я вижу в них то, что упорно запрещала замечать себе раньше, отражение Демида. Его упрямый подбородок, его взгляд, в котором смешались вызов и уязвимость. Мой сын — его сын. И они оба так похожи, что сердце сжимается. И только сейчас приходит понимание, что я всё это время любила своего сына больше жизни, не подпускала к себе других мужчин, потому что не хотела, чтобы мой мальчик был обделён моим вниманием. Учила, баловала, ругала, но каждую ночь заходила в его комнату, чтобы ещё раз вдохнуть запах своего ребёнка. А ведь невозможно ненавидеть отца своего ребёнка и дарить любовь.

— Мам, — Макс поворачивается ко мне. — А ты… ты будешь с ним счастлива?

Вопрос простой, но такой сложный. Счастье — такое простое слово и такое сложное одновременно. Снова рискнуть. Но, глядя на двух самых дорогих мне людей: на сына, который впервые назвал Демида отцом, и на мужчину, который, несмотря на свою жёсткость, защитил нас, я уже знаю ответ на этот вопрос.

— Я уже счастлива, сынок, — отвечаю я, и впервые за долгие годы чувствую, как внутри что‑то отпускает.

Макс кивает, будто подтверждая что‑то для себя. Потом снова смотрит на Демида и тихо, но твёрдо говорит:

— Тогда давай вместе будем ждать, пока он очнётся. И скажем ему это вместе.

Я улыбаюсь сквозь слёзы, обнимаю сына за плечи. Мы сидим по обе стороны от Демида, держа его за руки. И в этот момент я понимаю: прошлое осталось позади.

Глава 14

Глава 14

Мы с Максом всё так же сидим у кровати Демида: я держу его за руку, сын положил голову мне на плечо, что‑то листает в мобильном. Тиканье часов на стене кажется оглушительно громким. Я отсчитываю каждый удар, будто он приближает Демида к пробуждению.

Дверь открывается, и в палату входит Грек. В руках у него бумажный пакет с какими‑то фруктами, а на лице — привычная ироничная ухмылка, но глаза серьёзные.

— Ну что, голубки, — говорит он, ставя пакет на тумбочку. — Новости есть. Хорошие и не очень. С какой начнём?

Макс тут же выпрямляется, смотрит на Грека во все глаза. Я чувствую, как напрягается каждая мышца в теле. Боюсь услышать что‑то плохое, но, кажется, плохое уже было.

— Начну с плохого, — продолжает Грек, присаживаясь на свободный стул. — Тот программист, Сергей, с которым ты работала, Сола, — и он выразительно смотрит на меня с упрёком, — он оказался крысой. Рыжов вычислил его и, заплатив бабки, быстро переманил на свою сторону. Именно Сергей слил Рыжову, где ты находилась.

Я закрываю глаза. Всё это время я доверяла Сергею, делилась с ним информацией, полагалась на его профессионализм. А он вот таким способом решил свою задницу уберечь.

— Но есть и хорошие новости, — добавляет Грек, заметив мою реакцию. — Рыжова не выпустят. И весь материал, что ты собрала, Сола, — это просто бомба. Она уже разорвалась в верхушке этого города. Скандал такой, что головы полетят на всех уровнях. И это такой увлекательный аттракцион — наблюдать за этими уродами, которые только сильнее топят друг друга.

Макс сжимает мою руку, а я киваю Греку, пытаясь осознать услышанное.

— Правда, я немного почистил твою чудо‑флешечку, — Грек подмигивает, — всё, что касалось Демида, меня, ну и компании. Нехорошо впутывать нашего героя в эту кашу, верно? — он шутливо грозит мне пальцем. — Эх, Сола, Сола, ну и ведьма же ты!

Я слабо улыбаюсь. В другой ситуации я бы возмутилась, но сейчас просто благодарна. Хотя нужно ещё в одном месте порыться и всё почистить. Не нужно больше никаких файлов.

И в этот момент происходит то, чего мы так ждали. Демид тихо хрипит, приоткрывает глаза и снова закрывает. Медленно вертит головой и даже пытается поднять руку.

— Демид? — шепчу я, дёргаясь к нему.

Он медленно открывает глаза. Взгляд сначала рассеянный, потом фокусируется на мне, затем на Максе, потом на Греке.

— Что, уже поминки? — хрипло, с привычной иронией произносит он. — И кто тут самый скорбящий?

Я не выдерживаю, слёзы сами катятся по щекам. Макс вскакивает, хватается за край кровати.

— Папа! — голос сына дрожит. — Ты очнулся!

В палате становится оглушительно тихо. Только взгляд Демида мечется по лицу сына. Он будто заново его изучает.

— Ну, Демон, ты как всегда вовремя! Только собрался произнести надгробную речь, а ты тут оживаешь, — захохотал Грек, а я только сейчас поняла, что не дышала всё это время, смотря на двоих своих мужчин.

— Заткнись, Грек, — Демид пытается улыбнуться, морщится от боли. — Лучше скажи, что там с Рыжовым?

— Уже сидит, — коротко отвечает Грек, становясь серьёзным. — Надолго. Благодаря твоей Соле и её материалам.

Демид довольно хмыкает и снова кривится от боли. Переводит взгляд на меня, сам нащупывает мою руку и сжимает в своей. Я киваю, не в силах говорить. Страх, который сковывал меня всё это время, наконец отпускает. Облегчение накрывает такой сильной волной, что колени подкашиваются.

И тут Макс снова делает то, чего я меньше всего ждала от него. Он аккуратно наклоняется и обнимает Демида за плечи, тихо шепча:

— Спасибо за маму.

Демид кладёт руку на затылок сына, притягивает к себе, так же тихо произносит:

— Спасибо, что вы рядом.

— Ну что ж, раз тут всё налаживается, я, пожалуй, пойду, — громко говорит Грек и поднимается со стула. — У меня ещё дел куча. Но вечером загляну. Полюбуюсь вашей тошнотворной идиллией, — ржёт он и подмигивает нам.

— Вали уже, — отвечает Демид и отпускает Макса.

Грек подмигивает мне, кивает Максу и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

— Так, — говорит теперь Демид. — Теперь рассказывайте всё по порядку. Что я пропустил, пока валялся тут без сознания?

Макс начинает оживлённо рассказывать, а я слушаю, смотрю на них обоих и понимаю: всё действительно будет хорошо. Впервые за долгие годы я верю в это безоговорочно. Мне не нужно бежать. Не нужно пытаться казаться сильнее, чем есть на самом деле. Просто нужно поверить в то, что случайная встреча тогда, двенадцать лет назад, оказалась судьбоносной.Глава 15

Вечер настал слишком быстро. И если Макс безмерно рад тому, что Демида сегодня выписали и мы уже дома, то я… Впервые за много лет я не могу найти себе места.

Всегда уверенная в каждом своём действии, решении, сейчас стою на кухне в доме Градова, мою посуду и пытаюсь придумать, как бы улизнуть отсюда.

Эйфория от его ранения, страх за жизнь Макса, осознание предательства Сергея — всё уложилось на полках моей жизни, и, как итог, пришла паника.

Почему‑то правильные мысли, которые так вовремя всплыли в моей голове, когда Демид пришёл в себя, что теперь я готова принять всё, что больше не нужно ни от кого бежать, сейчас кажутся глупыми и совсем недальновидными.

Тарелка в руках начинает скрипеть от чистоты, а я всё тру её. И тут я чуть не взвизгиваю, когда мою руку под тёплой струёй воды накрывает большая ладонь Демида. Тело напрягается, как струна. Я даже перестаю дышать, не то что думать. Его тело будто окутывает моё. Он прижимается ко мне, и я слышу спиной, как грохочет его сердце. Как он шумно вдыхает аромат волос и нежно проводит носом по ним.

— Когда мне в этот раз ждать побега, Сола? — хриплым, низким голосом спрашивает Демид, запуская по коже волну мурашек. Я дёргаюсь от его слов, но он в одно движение накрывает обе мои руки и, заставив отпустить тарелку и губку, укладывает их на край раковины.

— Тихо. Не нужно делать резких движений. Доктор же сказал, что мне нужно быть осторожным…

— Демид… — начинаю говорить я, и мне стыдно становится за собственную дрожь в голосе.

— Тихо, — он будто улавливает моё состояние.

Отпускает одну мою руку и, подняв её, медленно и осторожно отводит в сторону, открывая шею. Тело действует на каком‑то подсознательном уровне. Голова сама склоняется набок, сильнее открывая пульсирующую жилку, по которой Демид проводит пальцами.

И тут происходит то, чего я так давно не чувствовала. Его губы накрывают пульсирующую жилку, а с моих губ срывается непроизвольный стон.

Мозг вопит, что я ненормальная, что нужно бороться и отталкивать этого демона, а тело будто снова почувствовало своего хозяина.

— Макс уже спит, — севшим голосом произносит Демид. — Если ты хочешь сбежать сейчас, то время неподходящее. Наш сын слишком тяжёлый, чтобы тащить его на руках, — добавляет он, и я слышу чёткую иронию в его голосе.

— Я не собираюсь сбегать, — хрипло отвечаю ему и, поймав момент, когда Демид оторвался от исследования моей шеи, разворачиваюсь к нему лицом.

Мы застываем друг напротив друга. Он смотрит на меня сверху вниз, а я не теряюсь. Растворяюсь в его стремительно темнеющих глазах. Демид берёт моё лицо в ладони и склоняется к губам, обжигая горячим дыханием. Я непроизвольно облизываю губы, которые резко пересохли, но это не спасает ситуацию.

Мы, как два иссыхающих от жажды человека, которые видят свой источник и боятся подойти. Вдруг это мираж, и он растворится, как только мы коснёмся друг друга.

— Собираешься, — отвечает Демид и улыбается так, что я вздрагиваю. — В прошлый раз я думал, что ты никуда не денешься, и все твои мысли — это только мысли. Но сейчас… — он наклоняется к моему уху, обдавая его горячим дыханием, — ты думаешь о том, чтобы снова спрятаться уже третий день, Сола.

Демид снова смотрит мне в глаза, и я понимаю, что врать бесполезно.

— Ты настоящий демон, — шепчу я.

— И советую тебе это не забывать, Сола, — скалится Демид, а в его глазах мелькает торжество. — Но я хочу, чтобы ты знала: даже демоны умеют любить.

Дыхание останавливается. Я не могу сделать вдох. И Демид такой же. Я вижу, как он смотрит на меня и как сам дышит через раз.

— Ты же вроде не под наркозом, — пытаюсь перевести всё в шутку, но голос не слушается.

Из‑за того, что мы стоим плотно прижатые друг к другу, нет ни малейшей возможности сказать, что нам всё кажется.

— Мы не в том возрасте, Сола, чтобы придумывать себе сказку о принцах и принцессах, — отвечает Демид. — Я не научился красиво говорить. Но и совершать глупые поступки не собираюсь. Всё, что ты себе придумала в голове, спрячь в самый тёмный чулан. Мы потом, лет так через тридцать, сидя в старом саду, достанем твои страхи и поболтаем с ними за кружкой чая.

— Да ты романтик, демон, — нервно прыскаю я, но Демид остаётся предельно серьёзным.

— Но я не согласна жить с тобой столько лет.

— Ты уже согласилась, милая, — хмыкает он. — Просто ещё не поняла этого.

— Посмотрим, — огрызаюсь на автомате.

Но вместо ответа Демид делает то, чего я так давно хотела. Он целует меня, сразу же с напором и расстановкой. Кусает, покоряет, всасывает каждую губу по отдельности. Его язык уже заставляет покориться мой. Я чувствую, как его член упирается мне в живот и пульсирует. От этих действий тело наливается электричеством. Я хочу его. Хочу того Демида, которого помню. Но что‑то мне подсказывает, что будет всё по‑новому.

Он отрывается от моих губ, вырывая у меня стон разочарования. И снова его губы растягиваются в довольном оскале.

— Ты сама пришла ко мне, Сола, — шепчет он и проводит большим пальцем по нижней губе, слегка оттягивая её. — Сама показала мне то, чего я никогда не имел. Теперь ты моя.

— Что я тебе показала? — тихо спрашиваю, не отводя глаз от лица Демида.

— Насколько ненависть и любовь ходят рядом. Какие беды несёт женщина, но всегда с ней приходит и то, ради чего эти беды можно пережить, — подмигивает он.

Дыхание сбивается. Оказывается, я давно уже приняла решение, вот только озвучить его настолько же страшно, насколько признаться самой себе, что этот мужчина всю жизнь жил во мне.

— Что ты конкретно предлагаешь, демон? — спрашиваю я и закусываю нижнюю губу, которой он только что касался.

И Демид улавливает мой настрой. Его глаза затягивает темнотой зрачка, а я пытаюсь быстро прокрутить рекомендации врача: что нужно ещё поберечься. Боже, Сола, как же ты себя ведёшь? Но наглые руки этого мужчины уже ползут по моему телу, а в глазах пляшут джигу его демоны.

Три месяца. Всего каких‑то девяносто дней, а кажется, будто прошла целая жизнь. Я сижу на террасе нашего загородного дома, в кресле‑качалке, под тёплым сентябрьским солнцем. В руках — чашка остывшего кофе, на коленях — планшет. Но я не могу оторвать взгляд от Аглаи и Макса. Хотя для меня всё же привычнее называть её Солой. Как оказалось, она запрещала всем так себя называть. Но теперь…

Можно было бы снова начать бухтеть и злиться, что из меня делают больного, но я молчу и просто кайфую. Никогда не думал, что вот так можно смотреть на свою семью и получать удовольствие. Хотя с Максом, мы всё же втихаря тренируемся, когда моей женщины нет дома.

Макс показывает Соле новые приёмы, которые выучил на борьбе, а она только качает головой, но всё же улыбается, сидя на качели. Мой сын. Наш сын. Теперь это звучит естественно. Я уговорил Солу, чтобы он пошёл ещё и на борьбу, а не только на бокс. И это сейчас она спокойно слушает Макса. А что было, когда я ломал её сопротивление в комнате, за закрытой дверью… В паху становится тяжело и горячо. Хочу её снова.

Но я смотрю на них и ловлю себя на мысли, что впервые за долгие годы не жду подвоха. Просто сижу и смотрю на женщину, которую я когда‑то запер, а потом потерял. Как сказал бы мой отец:

— Ты стал тряпкой, Демон. Не таким я тебя воспитывал.

Но мне абсолютно похер. У демонов тоже есть сердце. И моё нашло свою случайную женщину, которая, только вернувшись в мою жизнь, починила всё.

Сола сначала сопротивлялась, не собираясь оставаться в моём доме. Но тут мне на выручку пришёл сын. Вдвоём, у нас вышло уговорить мою мозговыносящую женщину, что выхода у неё больше нет. Мне мало её. Ах да, ещё я нагло воспользовался привычным давлением, упрекнув её в том, что она и так отняла у нас двенадцать лет. Хотя отгрёб после этого по самые яйца!

— Ну что, Демон, расслабился? — раздаётся за спиной знакомый голос, а я глаза закатываю. И ведь только подумал.

Оборачиваюсь и смотрю на Грека, который замер на пороге террасы, в джинсах и рубашке с закатанными рукавами, с бутылкой вина в одной руке и коробкой конфет в другой.

— Привёз? — уточняю я сразу то, что меня интересует больше всего сейчас.

— Обижаешь! — отвечает Грек, и опять эта его бесячая лыба. Он подходит, ставит бутылку на столик, рядом — коробку и протягивает мне небольшую бархатную коробочку. — Думаешь, она согласится?

— Она уже согласна, просто пока не поняла этого, — отвечаю совершенно спокойно.

— То есть, два выброшенных до этого кольца, была репетиция? — спрашивает Грек и похлопывает меня по плечу.

— Пошёл нахер, — огрызаюсь я, но сейчас почему-то уверен, что в этот раз повезёт.

Грек ржёт и переводит взгляд в сад, где Макс всё так же активно рассказывает Соле что‑то, и снова возвращает взгляд на меня.

— Да, не ожидал я такого поворота. Ты, Сола, Макс — как будто так и было.

— Так и будет, — говорю я твёрдо.

В этот момент дверь дома открывается, и на пороге появляется ещё один гость. Димон, брат Солы, высокий, подтянутый, с той же упрямой линией подбородка, что и у сестры, оказался нормальным мужиком. Адекватным, даже можно сказать. Хотя при первом нашем знакомстве мы были как Биба и Боба, мать вашу. Один с башкой перемотанной, другой — с бочиной. Он смотрит на нас, потом переводит взгляд на сад, улыбается.

— Ну, — говорит он, подходя ближе, — вижу, сеструха сдалась, да, Демон? Всё‑таки борьба?

— Да куда ей сопротивляться, — встревает Грек и снова ржёт. — Ты посмотри на этого идиота, лыбящегося. Вот как теперь с ним дела делать?

— Могу заменить, — уверенно отвечает Димон, и эти двое ржут теперь вместе.

— Дядя Дима, привет! — кричит Макс, замечая родственника. — Ты к нам надолго? Давай со мной в футбол сыграем?

— Конечно, малой. Только сначала дай дядьке обнять сестру, — отвечает Димон и идёт к Соле, которая уже шла к террасе.

Он перехватывает её на полпути, обнимает, шепчет что‑то на ухо. Сола смеётся, толкает его в плечо. А я не могу до сих пор побороть в себе идиотскую ревность. Хочу, чтобы только я мог её трогать. Но это мои демоны, так что я их контролирую.

— Знаешь, — говорит тихо Грек, — я всегда говорил: женщина, как и беда, не приходит одна.

— И что, теперь будешь утверждать, что Сола — это беда? — хмыкаю я.

— Нет, — серьёзно отвечает Грек. — Теперь я скажу, что она — твоя беда. И, похоже, самая счастливая в твоей жизни. Вы как два дебила, которые, только накосячив по полной, понимают, что вам нужно.

— А тебя не смущает, что ты тоже руку приложил к тому, чтобы мы столкнулись? — спрашиваю у друга.

— Меня смущает то, что ты не с ней миришься, но я и это переживу, — театрально стонет Грек, а к нам как раз поднимается Сола.

— Мальчики, о чём шепчетесь? — спрашивает она и подходит ко мне.

Беру её за руку, хочу притянуть к себе, но она резко отшатывается, прикрывая рот рукой.

— Чем воняет? — ошарашенно смотрит на нас Сола.

— Ничем, — отвечаем в один голос с Греком, а вот моя женщина начинает бледнеть, зеленеть и, извинившись, бежит в дом.

Я смотрю ей вслед ровно секунду, после чего сам подрываюсь и уже готов бежать за ней. Как чувствую хватку на плече. Грек тоже встал, вот только в его глазах пляшут черти. Он открывает вискарь и разливает по рюмкам. Он протягивает мне всё ту же бархатную коробочку и говорит:

— Ты вот это не забудь надеть ей сегодня. А то, кажись, не зря ей стало плохо. Поздравляю, брат, — он похлопывает меня по плечу и идёт к Максу с Димоном, которые уже вовсю мяч гоняют.

Да, женщина, как и беда, не приходит одна. Но иногда она приходит с сыном и превращает твою жизнь из войны в дом. И это, чёрт возьми, здорово. И кажется, в нашем доме теперь станет ещё на одного человека больше!