Гауптман[1] Фриц Шнайдер устало продирался по темным тропам через мрачный лес. Пот катился по его круглой голове, задерживаясь в тяжелых складках обвисших щек и на бычьем загривке. Его лейтенант вышагивал рядом с ним, тогда как унтер-лейтенант фон Госс замыкал отряд, следуя с кучкой аскари[2] за измотанными и почти обессилевшими носильщиками, которых чернокожие солдаты, по примеру своих белых офицеров, подгоняли острыми концами штыков и подбитыми металлом прикладами винтовок.

Поблизости от гауптмана Шнайдера носильщиков не было, и потому он срывал свой прусский гнев на ближайших аскари, хотя и с оглядкой: эти чернокожие были вооружены винтовками, и трое белых мужчин находились с ними один на один в самом сердце Африки.

Впереди гауптмана маршировала одна половина его отряда, позади него – другая, благодаря чему немецкий капитан был максимально огражден от опасностей диких джунглей. Во главе колонны, пошатываясь, ковыляли два голых дикаря в ошейниках, соединенных общей цепью. Эти были проводниками из местных, мобилизованными на службу Kultur[3], и на их несчастных, покрытых синяками телах Kultur уже оставила свой заметный след в виде кровоподтеков и зияющих ран.

Вот так даже в темные дебри Африки проник свет Германской цивилизации, отразившись на недостойных дикарях, в то же самое время – осенью 1914 года, – когда он пролился блистательным потоком на погруженную во мрак невежества Бельгию.

Истинная правда, что проводники завели отряд бог знает куда, но таковы уж по большей части все африканские проводники. И неважно, что причиной их оплошности стало чистое невежество, а не злой умысел. Гауптману Фрицу Шнайдеру было достаточно знать, что он заблудился в африканских джунглях и в его власти человеческие существа слабее его, которых он может подвергать пыткам. Он не убил их сразу отчасти из смутной надежды, что в конце концов они найдут способ вытащить его из этой передряги, отчасти из понимания, что, пока они живы, их можно будет терзать и дальше.

Несчастные, надеясь на случай, который поможет им выбраться на верный путь, твердили, что знают дорогу, и продолжали вести отряд через угрюмый лес по извилистой звериной тропе, как следует натоптанной бесчисленными поколениями диких обитателей джунглей.

По этой тропе Тантор, слон, проделывал свой долгий путь от пылевых ванн до водопоя. Буто-носорог, подслеповато ковыляя, проходил в гордом одиночестве, а по ночам большие кошки беззвучно проносились на мягких лапах под плотным пологом высоких древесных крон в сторону широкой равнины за лесом, где была самая лучшая охота.

И на краю этой самой равнины, внезапно и нежданно представшей перед глазами проводников, их скорбные сердца забились с новой надеждой. У гауптмана вырвался долгий вздох облегчения, потому что после стольких дней безнадежных блужданий по непроходимым джунглям открывшийся вид на широкие поля колыхавшейся травы с россыпями похожих на парки рощиц и извилистую зеленую линию кустов, обозначавших берег реки, показался европейцу поистине райским.

Пруссак даже заулыбался от облегчения и, перебросившись с лейтенантом парой бодрых слов, принялся рассматривать широкую равнину в полевой бинокль. Он водил им из стороны в сторону над колыхавшейся травой, пока наконец не замер, нацелившись примерно на середину пейзажа неподалеку от намеченной зелеными контурами кустов реки.

– Повезло нам, – сообщил Шнайдер своим спутникам. – Видите?

Лейтенант, который тоже изучал равнину в бинокль, наконец нашел ту же точку, которая привлекла внимание его командира.

– Да, – подтвердил он, – английская ферма. Должно быть, ферма Грейстока, потому что другой такой нет в этой части Британской Восточной Африки. Бог на нашей стороне, герр капитан.

– Мы отыскали эту английскую скотину задолго до того, как он успел узнать, что его страна воюет с нашей, – отозвался Шнайдер. – Так пусть будет первым, кто ощутит на себе железную хватку Германии.

– Будем надеяться, что он дома, – сказал лейтенант, – и мы сможем прихватить его с собой, когда отправимся с докладом к Крауту в Найроби. В самом деле, вот будет славно, если герр гауптман Фриц Шнайдер притащит знаменитого Тарзана из племени обезьян в качестве военнопленного.

Шнайдер заулыбался и выкатил грудь колесом.

– Ты прав, дружище, – сказал он, – это будет славно для нас обоих, однако придется проделать немалый путь, чтобы перехватить генерала Краута где-нибудь по дороге в Момбасу. Эти английские скоты с их жалкой армией мигом откатятся к Индийскому океану.

Воспрянув духом, небольшой отряд двинулся по зеленой равнине к аккуратным и ухоженным постройкам фермы Джона Клейтона, лорда Грейстока, однако их ждало разочарование, поскольку ни Тарзана из племени обезьян, ни его сына не оказалось дома.

Леди Джейн, не подозревавшая о том, что Великобритания и Германия находятся в состоянии войны, встретила офицеров со всевозможным гостеприимством и распорядилась через своего доверенного из племени вазири накормить чернокожих солдат врага.

Далеко на востоке Тарзан из племени обезьян стремительно двигался от Найроби к своей ферме. В Найроби он узнал новости о мировой войне, которая уже началась, и, предчувствуя незамедлительное вторжение немцев в Британскую Восточную Африку, спешил в сторону дома, чтобы отправить жену в более безопасное место. Вместе с ним было двадцать его воинов с кожей цвета эбенового дерева, однако по меркам человека-обезьяны эти крепкие и закаленные жители джунглей двигались слишком медленно.

Когда того требовали обстоятельства, Тарзан из племени обезьян сбрасывал с себя тонкий налет цивилизации, а вместе с ней и ее символ – сковывавшую движения одежду. Моментально лощеный английский джентльмен превращался в голого человека-обезьяну.

Его подруга в опасности. В данный момент эта мысль заслоняла собой все остальные. Он не думал о ней как о леди Джейн Грейсток, она была та самка, которую он завоевал силой стальных мышц и которую обязан оберегать с помощью все того же грозного оружия.

Сейчас вовсе не член палаты лордов с угрюмым видом стремительно перекидывал тело с ветки на ветку в густом лесу или неутомимыми ногами преодолевал широкие открытые участки равнины – то был огромный самец обезьяны, сосредоточенный на одной цели, исключавшей всякие мысли об усталости или опасности.

Ману, маленькая обезьянка из числа тех, что во множестве бранились и болтали на верхних ярусах тропического леса, заметил его приближение. Много времени прошло с тех пор, когда он видел, как великий тармангани, голый и одинокий, шумно проносится через джунгли. Седой и бородатый был этот Ману, маленькая обезьянка, и в его потускневших старческих глазах загорелся огонек воспоминаний о тех днях, когда Тарзан из племени обезьян, Повелитель Джунглей, царил над мириадами жизней, которые продирались сквозь спутанный подлесок между стволами громадных деревьев, летели, раскачивались на ветвях или поднимались сквозь листву все выше, на самые безопасные верхние ярусы растительной крепости.

И Нума, который устроился на дневной отдых неподалеку от места удачной охоты, выдавшейся накануне ночью, моргнул желтыми с прозеленью глазами и дернул рыжеватым хвостом, уловив в воздухе запах старинного врага.

Однако и Тарзан, стремительно проносясь на запад, ощущал присутствие Нумы, и присутствие Ману, и любого из многочисленных зверей в джунглях. Его краткое пребывание в английском обществе нисколько не притупило его поразительно обостренные чувства. Его нос уловил присутствие Нумы-льва еще раньше, чем величественный царь зверей ощутил его приближение.

Он услышал шумного маленького Ману и даже мягкий шорох разомкнувшегося кустарника там, где прошел Шита, раньше, чем кто-то из этих осторожных животных почуял его самого.

Но какими бы острыми ни были чувства человека-обезьяны, какими бы могучими ни были его мышцы, как бы стремительно ни несся он по дикой земле, усыновившей его когда-то, он все равно оставался простым смертным. Время и пространство непреклонно налагали на него свои ограничения, и никто не сознавал эту истину так же ясно, как сам Тарзан. Как же он негодовал и терзался, что не может двигаться со скоростью мысли, что длинные изнуряющие мили, протянувшиеся перед ним, потребуют еще многих и многих часов и неустанных усилий с его стороны, прежде чем он соскользнет с последней ветки на опушке леса в открытое пространство и увидит цель своего пути.

Путешествие заняло не один день, хотя он останавливался на сон и отдых всего на несколько часов и полагался лишь на случайность в поиске пищи прямо по дороге. Если в минуты голода ему ненароком попадалась Ваппи-антилопа или Хорта-кабан, он ел, задерживаясь лишь, чтобы убить и отрезать для себя кусок мяса.

Наконец долгое путешествие подходило к концу, он преодолевал уже последние ярды густого леса, защищавшего его владения с востока, а затем и лес остался позади, и вот он уже стоял на краю равнины, глядя через широкое поле на свой дом.

И при первом же взгляде глаза его сощурились, а мышцы напряглись. Даже с такого расстояния он увидел, что чего-то не хватает. Тонкий завиток дыма поднимался справа от бунгало, где когда-то стояли амбары, только теперь никаких амбаров там не было, а вот над трубой бунгало, где должен был бы виться дымок, не вилось ничего.

И снова Тарзан из племени обезьян сорвался с места, на этот раз еще стремительнее прежнего, потому что теперь его подгонял безымянный страх, порожденный скорее интуицией, чем рассудком. Как и животные, Тарзан из племени обезьян, похоже, обладал каким-то шестым чувством. Задолго до того, как он добежал до бунгало, он едва ли не в подробностях вообразил ту сцену, которая в итоге предстала перед ним воочию.

Тихим и пустынным был увитый лозами домик. Дымящиеся головешки обозначали место, где стояли недавно его великолепные амбары. Исчезли крытые соломой хижины его верных слуг, опустели поля, пастбища и загоны для скота. Стервятники время от времени поднимались и кружили над телами людей и животных.

Охваченный чувством, похожим на ужас, которого он не испытывал никогда в жизни, человек-обезьяна наконец заставил себя войти в дом. И от первого, что он увидел, алая дымка ненависти и жажды крови заволокла глаза, потому что там, распятого на стене гостиной, он увидел великана Васимбу, сына верного Мувиро, который уже больше года был личным охранником леди Джейн.

Перевернутая и сломанная мебель в комнате, бурые лужи засохшей крови на полу, кровавые отпечатки ладоней на стенах и деревянных панелях говорили о том, какая страшная битва разыгралась в тесном жилище. Поперек кабинетного рояля распростерся труп еще одного чернокожего воина, а перед дверью в комнату леди Джейн лежали три мертвых тела преданных слуг Грейстоков.

Дверь в комнату была закрыта. Тарзан, с поникшими плечами и потускневшим взглядом, стоял, бездумно уставившись на молчаливую преграду, скрывавшую от него жуткую тайну, которую он не осмеливался разгадать.

Медленно, с налитыми свинцом ногами, он двинулся к двери. Ничего не видя перед собой, ощупью нашел дверную ручку. И так простоял еще несколько долгих минут, после чего резким движением выпрямился во весь свой огромный рост, расправил могучие плечи и бесстрашно вскинул голову, распахивая дверь и шагая через порог в комнату, хранившую для него самые дорогие воспоминания и переживания. Ничто не дрогнуло в угрюмом и сурово сосредоточенном лице, когда он прошел через комнату и остановился рядом с небольшой кушеткой, на которой лицом вниз лежало безжизненное тело – неподвижная, безмолвная форма, еще недавно лучившаяся жизнью, молодостью и любовью.

Ни слезинки не выступило на глазах человека-обезьяны, одному только Богу, сотворившему его, ведомо, какие мысли проносились в этом все еще наполовину диком разуме. Он долго стоял так, просто глядя сверху на мертвое тело, обуглившееся до неузнаваемости, а затем шагнул и поднял его. Развернув тело лицом и увидев, какой жуткой была эта смерть, он в один миг познал всю глубину горя, ужаса и ненависти.

И ему не требовалось даже видеть сломанную немецкую винтовку в передней комнате или разорванную, залитую кровью фуражку на полу, чтобы понять, кто были виновники этого чудовищного и бессмысленного преступления.

Еще миг он надеялся, наперекор здравому смыслу, что этот почерневший труп принадлежит не его подруге, но, когда взгляд скользнул, узнавая, по кольцам на пальцах, последний робкий луч надежды потух.

Молча, с любовью и благоговением, он похоронил несчастное, обугленное тело в маленьком розарии, предмете гордости и обожания леди Джейн, закопав рядом и могучих чернокожих воинов, пожертвовавших своими жизнями в тщетной попытке защитить госпожу.

Сбоку от дома Тарзан обнаружил другие свежие могилы, в которых нашел недостающие улики, способные точно установить истинных виновников тех зверств, какие творились здесь в его отсутствие.

Он откопал тела дюжины немецких аскари и увидел на мундирах знаки различия, обозначавшие их принадлежность к определенному полку. Человеку-обезьяне этого было достаточно. Установить личности белых офицеров, отдававших приказы этим людям, будет нетрудно.

Вернувшись в розарий, он постоял над могилой своей подруги среди истоптанных пруссаками цветущих кустов – он стоял, свесив голову в последнем безмолвном прощании. Когда солнце медленно закатилось за возвышавшийся на западе лес, он медленно развернулся и побрел по все еще различимому следу гауптмана Фрица Шнайдера и его кровавой банды.

Он страдал, как страдают бессловесные твари, – молча, вот только это не означает меньше. Поначалу бескрайняя скорбь заглушила способность мыслить – его разум был поглощен свершившейся бедой настолько, что отзывался лишь на одно беспристрастное утверждение: «Она мертва! Мертва! Мертва!» Снова и снова эта фраза размеренно билась в его сознании, вызывая тупую ноющую боль, и все же его ноги машинально двигались по следу ее убийц, и все его органы чувств были настороже, сознавая вечные опасности джунглей.

Постепенно, стараниями его великой скорби, явилось другое переживание, настолько реальное, настолько осязаемое, что показалось спутником, шагавшим рядом с ним. Это была Ненависть, и она принесла с собой некоторое успокоение и утешение, поскольку то была возвышающая душу ненависть, облагораживавшая его, как облагораживала бесчисленные тысячи людей до него, – ненависть к Германии и немцам. Конечно, она была сосредоточена на убийцах его подруги, но распространялась и на всех немцев, живых или мертвых. Когда мысль как следует проникла в сознание, он остановился и поднял лицо к Горо, луне, с воздетыми руками проклиная тех, кто совершил безобразное преступление в некогда мирном бунгало, оставшемся у него за спиной; он проклял тех, кто их породил, и их потомков, проклял весь их народ, принося про себя клятву сражаться с ними без устали, пока смерть не остановит его.

И почти сразу пришло ощущение умиротворения, ведь если только что его будущее казалось в лучшем случае пустым, то теперь оно полнилось возможностями, размышляя о которых он если и не становился счастливым, то хотя бы смог отвлечься от абсолютного горя, ибо ему предстояла огромная работа, которая займет все его время.

Тарзан содрал с себя не только внешние символы цивилизации – морально и умственно он вернулся в состояние дикого зверя, каким был взращен. Да ведь его цивилизованность все время была лишь маской, надетой ради той, которую он любил, потому что ему казалось, ей приятнее видеть его таким. На самом же деле он всегда питал к внешним признакам так называемой культуры глубокое презрение. Цивилизованность означала для Тарзана из племени обезьян урезание свободы во всех ее проявлениях: свободы действовать, свободы мыслить, свободы любить, свободы ненавидеть. К одежде он испытывал отвращение – неудобная, уродливая, ограничивающая свободу, она казалась ему некими гарантиями, ограждающими от той жизни, какую, как он видел, ведут бедняки в Лондоне и Париже. Одежда была воплощением того лицемерия, на котором держится цивилизация, ведь ее носители якобы стыдились того, что скрывает одежда, – человеческого тела, сотворенного по образу и подобию Божьему. Тарзан знал, как глупо и жалко выглядят в цивилизованной одежде низшие сословия, потому что видел несколько раз этих бедолаг, наряженных соответствующим образом, в бродячих цирках Европы, и еще он знал, как глупо и жалко выглядит в одежде человек, потому что все люди, каких он встречал в первые двадцать лет своей жизни, были, как и он сам, обнаженными дикарями. Человек-обезьяна искренне восхищался мускулистыми, пропорционально сложенными телами, будь то тело льва, антилопы или человека, и он никак не мог понять, как это одежда может считаться красивее чистой, упругой, здоровой кожи, а сюртук и брюки могут быть элегантнее изящных изгибов округлых мускулов, играющих под эластичной шкурой.

В цивилизации Тарзан нашел алчность, эгоизм и жестокость, далеко превосходившие те, что он успел узнать в родных диких джунглях, и, хотя цивилизация подарила ему подругу и нескольких друзей, которых он любил и которыми восхищался, он никогда не принимал цивилизованный мир так, как мы с вами, не знающие больше ничего или почти ничего; и вот теперь он решительно отбросил все это, испытав облегчение, и двинулся в джунгли, снова в одной лишь набедренной повязке и с оружием.

Охотничий нож его отца висел у него на левом бедре, лук и колчан со стрелами были заброшены за плечо; другое плечо обхватывала, проходя через грудь, смотанная кольцами длинная травяная веревка, без которой Тарзан ощущал бы себя таким же голым, как вы, если бы вдруг оказались посреди запруженной народом улицы в одном белье. Тяжелое боевое копье, которое он иногда носил в руке, сейчас болталось в кожаной петле на шее, переброшенное за спину, довершая таким образом его вооружение и его наряд. Не хватало лишь украшенного бриллиантами медальона с изображениями его матери и отца, который он носил не снимая, пока не подарил перед свадьбой Джейн Клейтон в знак своей глубочайшей преданности. После чего уже она носила его не снимая, однако же медальона не оказалось на ее теле, найденном им в ее комнате, так что теперь в его задачу входила не только месть, но и необходимость отыскать украденную драгоценность.

Ближе к полуночи Тарзан начал ощущать физическое напряжение после долгих часов пути и осознал, что запас прочности даже таких мышц, как у него, не безграничен. Его погоня за убийцами не отличалась какой-то чрезмерной быстротой, скорее, он двигался, подчиняясь внутренней установке обязательно стребовать с немцев больше, чем око за око, зуб за зуб, и фактор времени, хотя и принимался в расчет, мало что значил для него.

Внутренне, как и внешне, Тарзан вернулся в состояние дикого зверя, а в жизни зверей время, как измеряемый показатель хода бытия, не имеет смысла. Зверя интересует лишь сейчас, а поскольку сейчас происходит всегда и будет всегда, есть целая вечность, чтобы достичь желаемого. Человек-обезьяна, разумеется, несколько лучше сознавал налагаемые временем ограничения, однако, как и звери, двигался с вальяжной неспешностью, когда обстоятельства не требовали от него молниеносных действий.

Когда он решил посвятить свою жизнь мести, месть сделалась естественным для него состоянием и потому перестала быть срочной, по этой причине он и не торопился, преследуя врагов. А не отдыхал до сих пор только потому, что не ощущал усталости, поскольку его разум был поглощен скорбью и желанием мстить; впрочем, теперь он почувствовал, что устал, и поискал глазами какого-нибудь из древесных великанов, чьи ветви и раньше давали ему приют на ночь.

Теперь по небу стремительно проносились облака, время от времени скрывая яркий лик Горо, луны, и предупреждая человека-обезьяну о надвигающейся грозе. В недрах джунглей из-за этих облаков царила непроглядная тьма, которую можно было едва ли не пощупать, – тьма, показавшаяся бы нам с вами жуткой, поскольку сопровождалась шорохом листьев и треском ветвей, а еще моментами полной тишины, в которые даже самое незатейливое воображение успевало нарисовать затаившегося хищника, напружинившегося для смертоносного прыжка; впрочем, Тарзан двигался дальше, равнодушный ко всем этим страхам, хотя и неизменно настороженный. Вот он раскачался на ветке и забросил тело на нижний ярус леса, когда какое-то необъяснимое чувство предупредило, что прямо на его пути лежит в засаде Нума, еще раз он чуть отклонился в сторону, когда Буто-носорог устремился к нему по узкой, глубоко натоптанной тропе, потому что человек-обезьяна, готовый ринуться в бой по малейшему истинному поводу, избегал ненужных столкновений.

Когда он в конце концов забрался на дерево, которое искал, луну затянули плотные тучи, и вершины деревьев бешено закачались на все усиливавшемся ветру, заглушая шорохом листьев все остальные звуки джунглей. Тарзан поднимался все выше, к надежной развилке ветвей, на которую давно уже натаскал тонких веток, устроив небольшую лежанку. Стало совсем темно, даже темнее, чем раньше, поскольку теперь уже весь небосклон был затянут плотными черными тучами.

Вдруг человек-зверь замер, его чувствительные ноздри раздулись, пока он втягивал в себя воздух. Затем с ловкостью и проворством кошки он запрыгнул на раскачивавшуюся ветку, взмыл вверх сквозь тьму, зацепился за следующую ветку, раскачался и перебросил тело еще выше. Отчего же его размеренный подъем вдоль гигантского ствола обернулся утомительным и поспешным обходным маневром среди ветвей? Мы с вами не увидели бы ничего – даже маленького настила, который мигом раньше был над самой его головой, а теперь остался далеко внизу; однако, пока он раскачивался на ветке, мы точно услышали бы зловещее ворчанье, а затем, когда луна выглянула бы на мгновение, то рассмотрели бы и настил из ветвей (смутно), и темное пятно, расползшееся по нему, – это темное пятно, теперь, когда наши глаза привыкли к чуть рассеявшейся темноте, обрело бы очертания Шиты-леопарда.

В ответ на рычание хищника из широкой груди человека-обезьяны вырвался не менее утробный и такой же яростный рык – предостерегающий рык, объяснявший леопарду, что тот вторгся в чужое логово, однако Шита был не в настроении выселяться. Он задрал голову, оскалившись на застывшего на дереве смуглого тармангани. Человек-обезьяна очень медленно двинулся по ветке к стволу, пока не оказался прямо над леопардом. В руке он сжимал охотничий нож своего давно умершего отца – оружие, которое прежде всего и позволило ему добиться превосходства над зверями в джунглях; однако он надеялся, что ему не придется пускать его в ход, поскольку знал, что большинство лесных баталий сводятся к жуткому рычанию, а не к настоящим схваткам, – подобный обманный прием действует в джунглях не хуже, чем в любых других местах, и лишь в вопросах любви и пропитания крупные животные применяют на деле клыки и когти.

Тарзан прислонился к стволу дерева и придвинулся к Шите поближе.

– Похититель балу! – выкрикнул он.

Леопард принял сидячее положение, его обнаженные клыки сверкали в каких-то футах от насмешливо скривившегося лица человека-обезьяны. Тарзан жутко зарычал и ткнул в кошачью морду ножом.

– Я Тарзан из племени обезьян! – проревел он. – Это логово Тарзана. Убирайся, или я убью тебя!

Хотя он говорил на языке больших обезьян джунглей, вряд ли Шита понял его слова, зато прекрасно понял, что эта безволосая обезьяна хочет прогнать его со старательно выбранного места, мимо которого за ночь обязательно пройдут какие-нибудь съедобные существа.

С быстротой молнии кот, подавшись назад, нанес жестокий удар по своему мучителю огромной когтистой лапой, которая оставила бы человека-обезьяну без лица, если бы удар попал в цель, только он не попал: Тарзан был проворнее даже Шиты. Когда леопард вскочил на настиле на все четыре лапы, Тарзан выдернул из петли свое тяжелое копье и ткнул им в оскаленную морду, и, пока Шита уклонялся от ударов, оба продолжали исполнять свой жуткий дуэт, состоявший из леденящих кровь рыков и ворчанья.

Обезумевший от ярости кот теперь твердо вознамерился добраться до этого нарушителя покоя, однако каждый раз, когда он собирался запрыгнуть на ветку, где стоял Тарзан, ему в морду неизменно устремлялось острие копья, и каждый раз он отскакивал назад, опасно приближаясь к тонкому концу ветки; в конце концов ярость оказалась сильнее рассудка, леопард взлетел по грубому стволу на ту самую ветку, где был Тарзан. Теперь они стояли друг против друга на одном уровне, и Шита видел не только возможность немедленной мести, но заодно и хороший ужин. Это безволосое существо со своими крохотными клыками и жалкими когтями выглядело беспомощно перед ним.

Толстая ветка согнулась под тяжестью двух хищников, пока Шита осторожно подкрадывался, а Тарзан медленно пятился, рыча. Ветер теперь задувал с ураганной силой, и даже самые большие деревья в лесу, стеная, раскачивались под его порывами, и ветка, на которой стояли лицом к лицу противники, вздымалась и опадала, словно корабельная палуба в шторм. Горо окончательно скрылся, зато яркие молнии подсвечивали джунгли почти непрерывно, позволяя увидеть мрачную картину первобытных страстей, разыгравшихся на качавшейся ветке.

Тарзан пятился все дальше, уводя Шиту от древесного ствола к концу сужавшейся ветки, ступать по которой становилось все опаснее. Кот, обезумевший от боли, оставленной копьем, позабыл о всякой осторожности. Он уже забрался туда, где мог только более-менее надежно стоять, и как раз этот момент Тарзан выбрал для нападения. Его рев слился с гулким раскатом грома в поднебесье, когда он прыгнул на леопарда, который мог лишь тщетно размахивать одной громадной лапой, вцепляясь в ветку всеми остальными, вот только человек-обезьяна никак не попадал под его смертоносные удары. Вместо того он перепрыгнул зловещие когти и щелкающие челюсти, перевернулся в прыжке и приземлился прямо на спину Шите, в тот же миг глубоко вонзив свой нож в узорчатый золотистый бок. И вот тут Шита, понукаемый болью, ненавистью и яростью, а еще первым законом Природы, окончательно обезумел. Рыча и размахивая когтями, он попытался извернуться и достать человека-обезьяну, вцепившегося ему в спину. Мгновение он жался к теперь уже бешено плясавшей под ним ветке, отчаянно впиваясь всеми когтями, чтобы спастись от падения, а затем ухнул вниз, в темноту, с накрепко прильнувшим к нему Тарзаном. С треском пронесшись между ветвями, оба рухнули. И ни на миг человек-обезьяна не ослабил своей мертвой хватки. Он ведь уже вступил в смертельный поединок и был верен древним инстинктам диких джунглей – их неписаному закону: битва завершится гибелью одного или обоих противников.

Шита, как и все кошки, приземлился на широко расставленные лапы, и тяжесть человека-обезьяны придавила его к земле, а длинный нож снова вонзился в бок. Еще раз леопард попытался подняться, но лишь снова распростерся на земле. Тарзан почувствовал, как гигантские мышцы под ним обмякли. Шита был мертв. Поднявшись, человек-обезьяна поставил ногу на тело поверженного врага, задрал лицо к громыхавшему небу и, когда вспыхнула молния и хлынул поток дождя, испустил дикий победный клич самца обезьяны.

Добившись цели и выселив противника из своего логова, Тарзан нарвал охапку больших папоротников и забрался на свое промокшее ложе. Постелив несколько папоротников на ветки, он улегся и прикрылся остальными от дождя, после чего, несмотря на завывания ветра и раскаты грома, моментально заснул.

Дождь лил целые сутки, почти все это время обрушиваясь обильными потоками, и потому, когда прекратился, тропа, по которой шел Тарзан, оказалась полностью размыта. Стало холодно и бесприютно, но неистовый Тарзан пробирался дальше через лабиринт мокрых джунглей. Маленький Ману, дрожавший и стрекотавший среди отсыревших деревьев, бранясь, убрался с его пути. Даже леопарды и львы пропускали ворчавшего что-то тармангани, обходя стороной.

Когда солнце снова засияло на второй день пути и жар Куду, изливаясь в полную силу на широкую равнину, согрел озябшее смуглое тело, Тарзан воспрянул духом; но все равно на юг, туда, где он надеялся снова напасть на след немцев, он двигался как угрюмый ворчливый зверь. Он находился теперь в Германской Восточной Африке, намереваясь обогнуть горы западнее Килиманджаро, на зазубренные пики которых он точно не собирался карабкаться, а затем повернуть на восток вдоль южной их оконечности, в сторону железной дороги на Танга, поскольку, исходя из своего опыта жизни среди людей, рассудил, что как раз к этой железной дороге и будут, вероятнее всего, продвигаться немецкие войска.

Спустя два дня, где-то под южными склонами Килиманджаро, он услышал грохот пушек далеко на востоке. День стоял тусклый и пасмурный, и теперь, когда он проходил через узкое ущелье, несколько крупных капель дождя упали на его обнаженные плечи. Тарзан мотнул головой, ворчаньем выражая свое неодобрение, затем огляделся в поисках укрытия, потому что с него было уже довольно холода и сырости. Ему хотелось поспешить в ту сторону, откуда доносился грохот канонады, потому что он знал, что там немцы должны драться с англичанами. На миг его грудь наполнилась гордостью при мысли, что он англичанин, но затем он снова яростно замотал головой.

– Нет! – буркнул он. – Тарзан из племени обезьян не англичанин, потому что англичане люди, а Тарзан – тармангани.

Однако, несмотря на свою скорбь и угрюмую ненависть к человечеству в целом, он не мог скрыть, как потеплело на душе при мысли, что именно англичане сражаются с немцами. Он жалел только, что англичане люди, а не «огромные белые обезьяны», каковой он снова начал считать себя.

«Завтра, – подумал он, – я вернусь этим же путем и найду немцев», – после чего сосредоточился на неотложной задаче по поиску какого-нибудь укрытия от бури. Тут он заметил вдалеке низкий и узкий лаз в основании скалы в северной стене ущелья, похожий на вход в пещеру. Взяв в руку нож, он с опаской приблизился к этому месту, ведь, если там пещера, несомненно, в ней устроил логово какой-нибудь зверь. Перед входом валялось много каменных обломков разных размеров, таких же, как и вдоль всего основания скалы, и у Тарзана мелькнула мысль, что, если пещера окажется свободной, он заложит вход, чтобы наверняка обеспечить себе спокойный и безопасный отдых на всю ночь. Пусть гроза беснуется снаружи, Тарзан останется в пещере, в сухости и уюте, пока она не прекратится. Тоненький холодный ручеек вытекал из зева пещеры.

Подойдя к пещере поближе, Тарзан опустился на колени и обнюхал землю. Низкий рык вырвался у него из груди, и верхняя губа задралась, обнажая боевые клыки.

– Нума! – пробурчал он, однако не стал останавливаться.

Нумы, может быть, нет дома – как раз это и надо выяснить. Зев пещеры был такой низкий, что человеку-обезьяне пришлось встать на четвереньки, прежде чем просунуть голову в отверстие, но для начала он обернулся, осмотрелся по сторонам, прислушался и принюхался – со спины его никто не захватит врасплох.

Заглянув в пещеру, он тут же обнаружил узкий тоннель, дальний конец которого был залит дневным светом. Внутри тоннеля оказалось не настолько темно, чтобы человек-обезьяна не понял сразу, что в данный момент тут никого нет. Осторожно продвигаясь вперед, он пополз к дальнему концу, в полной мере сознавая, что будет, если Нума вдруг внезапно появится в тоннеле впереди, однако Нума не появился, и человек-обезьяна преодолел весь проход, добравшись до места, где можно было встать в полный рост, и оказавшись в горной расщелине, где его со всех сторон обступили почти неприступные каменные стены; тоннель, начинавшийся в ущелье, проходил сквозь толщу породы, коридором соединяя внешний мир с просторным карманом или же лощиной, полностью обнесенной отвесными скалами. Если не считать этого узкого лаза из ущелья, не было другого входа в лощину, достигавшую сотни футов в длину, пятидесяти – в ширину и казавшуюся выбитой в скальной породе водой, стекавшей сюда долгими веками. Тоненькая струйка воды с вековечной снежной шапки Килиманджаро и сейчас сочилась через кромку каменной стены в самой верхней точке лощины, образовывая небольшое озерцо под скалой, из которого прямо в тоннель, приведший его сюда из ущелья, струился ручей. Почти в самом центре лощины возвышалось дерево с пышной кроной, а среди камней на дне тут и там торчали клочки жесткой травы.

Кости множества крупных животных были разбросаны вокруг, и среди них – несколько человеческих черепов. Тарзан изумленно поднял брови.

– Людоед, – пробормотал он, – и, судя по костям, он довольно долго обитает здесь. Сегодня ночью Тарзан займет логово людоеда, а Нума пусть себе рычит и ворчит снаружи.

Человек-обезьяна зашел в лощину довольно далеко, изучая все вокруг, и теперь стоял рядом с деревом, радуясь, что тоннель привел его в сухое и тихое убежище для ночевки; он развернулся, чтобы вернуться ко входу и заложить его камнями от Нумы, однако в этот момент какой-то звук достиг его чутких ушей, и он окаменел, словно статуя, не сводя глаз со входа в тоннель. Спустя миг в отверстии показалась голова громадного льва с роскошной темной гривой. Желтые с прозеленью глаза сверкнули, круглые, немигающие, впиваясь во вторгшегося в его логово тармангани, глухое ворчанье вырвалось из широкой груди, пасть оскалилась, выставляя напоказ мощные клыки.

– Брат твой Данго! – выругался Тарзан, рассердившись, что возвращение льва пришлось так некстати и нарушило его планы на спокойный ночной отдых. – Я – Тарзан из племени обезьян, повелитель джунглей. И сегодня я сплю здесь – убирайся!

Но Нума и не подумал уходить. Вместо того он злобно заворчал и сделал несколько шагов в сторону Тарзана. Человек-обезьяна схватил камень и швырнул прямо в оскаленную морду. Со львами никогда не знаешь, чем все обернется. И этот вполне мог бы поджать хвост и удрать при первом же намеке на нападение – Тарзан в свое время не единожды прогонял львов таким способом, – однако он не удрал. Снаряд угодил Нуме прямо в нос – самое уязвимое место на кошачьем теле – и, вместо того чтобы обратить его в бегство, превратил в сгусток клокочущей ярости, жаждущий крови.

Хвост встал торчком, прямой и жесткий, и лев, издав несколько устрашающих рыков, ринулся на тармангани со скоростью курьерского поезда. Тарзан как раз вовремя подскочил к дереву и взлетел по ветвям, после чего присел там на корточки, осыпая оскорблениями царя зверей, пока Нума метался под ним кругами, ворча и стеная от гнева.

А дождь между тем разошелся не на шутку, к негодованию и огорчению Тарзана. Он был очень сердит, однако лишь крайняя необходимость заставила бы его вступить в смертельную схватку со львом, ведь он, как никто другой, знал, что может противопоставить страшной громаде тяжелых мышц, когтей и клыков лишь удачу и проворство, и он даже не думал о том, чтобы спуститься и принять столь неравный и бессмысленный бой, наградой за который станет лишь маленькое физическое удобство. И потому он так и сидел на своей ветке, пока дождь поливал без устали, а лев ходил кругами внизу, через каждые несколько шагов бросая на него злобный взгляд.

Тарзан всматривался в отвесные стены лощины, выискивая путь к бегству. Человек обычный спасовал бы, однако человек-обезьяна, привычный карабкаться, увидел несколько мест, способных дать опору ноге, пусть и не слишком надежную, но достаточно, чтобы у него появилась обоснованная уверенность, что он спасется, если Нума хотя бы на мгновение отойдет в дальний конец лощины. Только Нума, несмотря на дождь, не выказывал желания оставить свой пост, и в итоге Тарзан начал всерьез размышлять, не лучше ли рискнуть и помериться силами в бою, чем и дальше мерзнуть и мокнуть на своем жалком насесте.

Но как только он принялся прокручивать эту мысль в голове, Нума неожиданно развернулся и величественно двинулся в сторону тоннеля, даже ни разу не оглянувшись. Стоило ему скрыться из виду, Тарзан легко спрыгнул на землю за деревом и со всех ног кинулся к скале. Лев, не успев войти в тоннель, моментально повернул обратно, стремительный словно молния, и во весь опор помчался через лощину за удиравшим человеком-обезьяной; а ставки Тарзана были слишком высоки: если он сумеет зацепиться за голую поверхность хотя бы пальцем или ступней, он спасен, но если соскользнет с мокрого камня, судьба его решена, потому что он упадет прямо в когтистые лапы Нумы и тогда даже могучий тармангани окажется обречен.

С проворством кошки Тарзан взбежал по скале футов на тридцать, прежде чем затормозил, найдя надежную опору для ног; он постоял там, глядя вниз на Нуму, который высоко подпрыгивал в ярости, тщетно пытаясь подняться по каменной стене вслед за добычей. Льву удалось преодолеть футов пятнадцать-двадцать, но лишь для того, чтобы скатиться обратно. Тарзан еще мгновение поглядел на него, после чего пустился в медленный и осторожный путь к вершине. Несколько раз он с трудом находил опору, но в конце концов подтянулся над краем, поднялся, набрал пригоршню камней, метнул их в Нуму и зашагал прочь.

Отыскав легкий спуск обратно в ущелье, он уже хотел продолжить свой путь в ту сторону, где до сих пор громыхали выстрелы, когда внезапно пришедшая мысль заставила его остановиться, и легкая улыбка заиграла на губах. Он развернулся и быстро побежал обратно, ко входу в тоннель Нумы. На подступах он немного прислушался, после чего принялся спешно собирать крупные обломки скалы и закладывать ими вход в пещеру. Он почти полностью замуровал отверстие, когда в тоннеле появился лев – очень злой и голодный лев, который принялся разгребать камни лапами, издавая такие вопли, что почва содрогалась под ногами, только его рычанье не напугало Тарзана из племени обезьян. Еще младенцем, прижимаясь к шерстистой груди Калы, он бесчисленное множество ночей закрывал глаза и засыпал под неистовый хор подобных звуков. В жизни джунглей не было ни единого дня или ночи – а почти вся его жизнь протекала в джунглях, – когда он не слышал бы рыка голодных львов, или раздраженных львов, или львов в поисках любви. Подобные звуки действовали на Тарзана, как на вас – звуки автомобильного клаксона: если на вас едет автомобиль, надо убраться с его пути, если автомобиля поблизости нет, вы едва ли обращаете на них внимание. Выражаясь фигурально, автомобиль сейчас на Тарзана не ехал – Нума не мог его достать, и Тарзан это знал, потому он продолжал неторопливо закладывать отверстие, пока не осталось ни шанса, что Нума сможет выбраться в ущелье. Покончив с делом, он скорчил рожу скрытому каменной преградой льву и отправился дальше на восток.

– Людоед, которому больше не есть людей, – сказал он самому себе.

В ту ночь Тарзан устроился на ночлег под нависающим выступом скалы. На следующее утро он продолжил путь, задержавшись лишь для того, чтобы поохотиться и утолить голод. Другие дикие животные после еды ложатся отдохнуть, однако Тарзан никогда не позволял своему животу нарушать его планы. И в этом заключалось одно из главных отличий человека-обезьяны от его товарищей по джунглям и лесам. Канонада впереди то возобновлялась, то затихала. Он отметил про себя, что интенсивнее всего она была на рассвете и сразу после заката, а вот на протяжении почти всей ночи было тихо. В разгар второго дня пути он нагнал военный отряд, двигавшийся в сторону фронта. По-видимому, эти люди обеспечивали армию продовольствием, поскольку гнали перед собой коз и коров, а еще носильщиков из местных, нагруженных зерном и прочей провизией. Тарзан обратил внимание, что эти местные были в ошейниках, скованных цепями попарно, а еще отметил, что отряд состоял из чернокожих солдат в немецких мундирах. Офицеры были белые. Тарзана никто не заметил, однако же он пробыл там, рядом с ними и среди них, целых два часа. Он изучил нашивки на мундирах и понял, что они не похожи на ту, которую он прихватил у одного из погибших солдат у себя в доме, и тогда он пошел дальше, обогнав отряд, и никто не увидел его в густом кустарнике. Он натолкнулся на немцев и не перебил их только потому, что масштабное истребление германцев пока еще не было главной целью его жизни – в данный момент он сосредоточился на том из них, кто убил его подругу. Когда он расквитается с ним, он приступит к делу уничтожения всех немцев, которые только попадутся на его пути, а он подозревал, что попадаться будет много, потому что охотиться на них он станет с педантичностью профессиональных охотников, выслеживающих зверей-людоедов.

По мере приближения к переднему краю войск становилось все больше. Появились грузовики и повозки, запряженные волами, и вообще все возимое имущество небольшой армии, и постоянно попадались раненые, которые брели самостоятельно и которых везли в тыл. Чуть раньше Тарзан пересек железную дорогу и решил, что раненых доставляют к ней для дальнейшей транспортировки в головной госпиталь, а может быть, еще дальше, в Танга на побережье.

Спустились сумерки, когда он добрался до большого замаскированного лагеря у подножья гор Паре. Подходя к лагерю с тыла, он обнаружил, что часовых вокруг него мало, а те, которые есть, бдительности не проявляют, и потому с наступлением темноты он с легкостью проник туда и принялся переходить от палатки к палатке, прислушиваясь, выискивая ниточку, способную привести его к тому, кто убил его подругу.

Остановившись у стенки палатки, перед которой сидело несколько чернокожих солдат, он уловил некоторые слова, произнесенные на местном диалекте, мгновенно насторожившие его:

– Вазири дрались как черти, но мы все равно деремся лучше, и мы всех перебили. Когда дело было сделано, вошел капитан и убил женщину. А пока мы не убили всех мужчин, он стоял снаружи и орал во всю мочь. Унтер-лейтенант фон Госс храбрее – он вошел в дом и орал на нас, стоя у двери, тоже очень громко, и приказал нам прибить одного раненого вазири к стене гвоздями, а потом громко смеялся, глядя на его страдания. Мы все смеялись. Это было очень забавно.

Словно хищный зверь, угрюмый и страшный, Тарзан затаился в тени палатки. Какие мысли проносились в его зверином разуме? Кто знает? Внешне ни намека на чувства не отразилось на его красивом лице, лишь холодные серые глаза смотрели пристально, наблюдая. Наконец солдат, которого первым услышал Тарзан, поднялся и, распрощавшись с остальными, двинулся прочь. Он прошел в десяти футах от человека-обезьяны, направляясь в дальнюю часть лагеря. Тарзан последовал за ним и набросился на свою добычу в тени густых кустов. Не раздалось ни звука, когда человек-зверь прыгнул на спину добычи и сбил на землю, потому что в тот же миг его стальные пальцы сомкнулись на горле солдата, надежно перекрыв выход любым крикам. Удерживая жертву за шею, Тарзан затащил ее поглубже в заросли кустов.

– Ни звука, – предостерег он солдата на диалекте его племени, ослабляя хватку на его горле.

Тот силился вдохнуть и закатывал испуганные глаза, стараясь рассмотреть, что это за существо, в чьей власти он оказался. В темноте он увидел лишь обнаженное смуглое тело, склонившееся над ним; однако он отлично помнил чудовищную силу могучих мышц этого человека, лишившего его воздуха и затащившего в кусты с такой легкостью, словно он был маленький ребенок. Если мысль о сопротивлении и пришла ему в голову, он, должно быть, сразу же отверг ее, поскольку даже не попытался бежать.

– Как зовут офицера, который убил женщину в доме, где вы сражались с вазири? – спросил Тарзан.

– Гауптман Шнайдер, – ответил чернокожий, когда снова смог говорить.

– Где он? – пожелал знать человек-обезьяна.

– Он здесь. Возможно, сейчас он в штабе. Туда вечером пошли многие офицеры, чтобы получить приказы.

– Веди меня туда, – велел Тарзан, – и, если меня обнаружат, я убью тебя в тот же миг. Вставай!

Чернокожий поднялся и повел его кружным путем через лагерь. Несколько раз им приходилось прятаться, когда мимо проходили солдаты, но наконец они добрались до громадной кучи спрессованного в тюки сена, высунувшись из-за которой чернокожий указал на двухэтажное здание вдалеке.

– Штаб, – пояснил он. – Дальше ты незамеченным не пройдешь. Там кругом полно солдат.

Тарзан понял, что не сможет пройти дальше в сопровождении чернокожего. Он обернулся и внимательно посмотрел на него, словно прикидывая, что бы с ним сделать.

– Ты помогал распять Васимбу из племени вазири, – высказал он обвинение негромким, но оттого не менее жутким голосом.

Чернокожий задрожал, колени у него подогнулись.

– Он нам так приказал, – умоляющим тоном отозвался он.

– Кто приказал? – спросил Тарзан.

– Унтер-лейтенант фон Госс, – ответил солдат. – Он тоже был там.

– Я его найду, – мрачно пообещал Тарзан. – Ты помогал распять вазири Васимбу, а пока он страдал, ты смеялся.

Солдат пошатнулся. Он как будто услышал в этом обвинении и свой смертный приговор. Ничего не сказав больше, Тарзан снова схватил его за шею. Как и в предыдущий раз, не раздалось ни звука. Гигантские мышцы напряглись. Руки стремительно взметнулись, после чего тело чернокожего солдата, помогавшего распинать вазири Васимбу, описало в воздухе полный оборот – один, другой, третий, а затем улетело в сторону, и человек-обезьяна направился к штабу генерала Краута.

Путь ему преграждал единственный часовой на задворках здания. Тарзан пополз в его сторону, припадая животом к земле, пользуясь любым прикрытием, как это умеют только выросшие в джунглях хищники. Когда взгляд часового обращался в его сторону, Тарзан вжимался в землю, неподвижный, словно камень, когда тот отворачивался, он стремительно продвигался вперед. Скоро он оказался на расстоянии прыжка. Он дождался, пока часовой снова развернется к нему спиной, после чего поднялся и беззвучно подскочил к нему. И снова не раздалось ни звука, когда он понес мертвое тело к дому.

В нижнем этаже горел свет, наверху было темно. В окна Тарзан увидел просторную переднюю комнату, а за ней – смежную комнату поменьше. В первой собралось много офицеров. Некоторые прохаживались, беседуя, другие сидели за походными столами и что-то писали. Окна были распахнуты, и Тарзан слышал почти все, однако в разговорах не было ничего интересного для него. В основном речь шла об успехах немцев в Африке и о том, когда наконец германская армия в Европе дойдет до Парижа. Некоторые высказывали предположение, что кайзер уже там, и много ругали бельгийцев.

В комнате поменьше за столом сидел генерал, крупный мужчина с красным лицом. Чуть позади него сидели еще несколько офицеров, а двое вытянулись перед ним по стойке смирно, отвечая на вопросы, которые задавал им генерал. Во время разговора генерал то и дело дотрагивался до керосиновой лампы, стоявшей на столе. Скоро раздался стук в дверь, и вошел адъютант. Он взял под козырек и доложил:

– Прибыла фройляйн Кирхер, сэр.

– Просите ее войти, – приказал генерал, а затем кивком отпустил офицеров, стоявших перед ним.

Фройляйн, входя, столкнулась с ними в дверях. Все офицеры в маленькой комнате встали и отдали честь, фройляйн ответила реверансом, склонив голову и слегка улыбнувшись. Она была очень хороша собой. Даже грубый, заляпанный грязью костюм для верховой езды и пыль, коркой покрывавшая лицо, не скрывали этого факта. А еще она была юна, явно не старше девятнадцати.

Она подошла к столу, за которым стоял генерал, вынула из внутреннего кармана сложенную бумагу и подала ему.

– Присаживайтесь, фройляйн, – предложил он, и кто-то из офицеров пододвинул ей стул. Все молчали, пока генерал изучал содержание бумаги.

Тарзан же изучал людей в комнате. Он гадал, не может ли среди них оказаться гауптман Шнайдер, поскольку здесь были два человека в звании капитана. Девушка, решил он, из отдела разведки – шпионка. Ее красота не произвела на него впечатления – он без малейшего колебания свернул бы эту изящную юную шейку. Она была немка, и этого довольно, только перед ним стояла сейчас иная и более важная задача. Он хотел заполучить гауптмана Шнайдера.

Наконец генерал оторвал взгляд от бумаги.

– Отлично, – сказал он девушке, а затем обратился к одному из адъютантов: – Пошлите за майором Шнайдером.

Майор Шнайдер! Тарзан ощутил, как встали дыбом крошечные волоски на шее сзади. Эту скотину, убившую его подругу, уже повысили в звании – наверняка его повысили как раз за это самое преступление.

Адъютант вышел из комнаты, а остальные заговорили все разом, и из их разговора Тарзан понял, что войска Германской Восточной Африки намного превосходят британцев и последние испытывают большие лишения. Густые кусты так надежно скрывали человека-обезьяну, что он мог сколько угодно изучать комнату, оставаясь незамеченным людьми в доме, в то же время защищенный от взглядов тех, кто мог бы пройти мимо поста уничтоженного им часового. Он в любой миг ждал, что появится патруль или смена и обнаружит отсутствие часового, и вот тогда, знал он, немедленно начнутся самые тщательные поиски.

Он с нетерпением ждал прихода того человека, которого он ищет, и наконец был вознагражден новым появлением адъютанта, отправленного на поиски, который привел офицера среднего телосложения с бодро торчавшими кверху усами. Вновь пришедший промаршировал к столу, остановился и отдал честь, доложив о себе. Генерал ответил на приветствие и обернулся к девушке.

– Фройляйн Кирхер, – произнес он, – позвольте представить вам майора Шнайдера…

Тарзан не стал слушать дальше. Взявшись за подоконник одной рукой, он запрыгнул в комнату, оказавшись среди ошеломленных офицеров кайзера. Одним прыжком достигнув стола, он смел с него лампу, запустив ее в толстое пузо генерала, который, в безумной попытке избежать кремирования, отшатнулся и вместе со стулом завалился на пол. Два адъютанта бросились на человека-обезьяну, который подхватил одного из них и швырнул на второго. Девушка вскочила со стула и замерла, вжавшись в стену. Остальные офицеры во весь голос звали помощь и охрану. Целью Тарзана был всего-навсего один определенный человек, и его он не упускал из виду. Освободившись от адъютантов, он схватил майора Шнайдера, перекинул через плечо и выскочил в окно так быстро, что все ошеломленное общество едва ли успело осознать, что произошло.

Одного взгляда хватило, чтобы понять: на посту часового по-прежнему никого, а мигом позже Тарзан укрылся со своей ношей в тени кучи сена. Майор Шнайдер не крикнул ни разу по весьма уважительной причине – горло у него было пережато. Теперь Тарзан немного ослабил хватку, чтобы дать немцу отдышаться.

– Если хотя бы пискнешь, я снова тебя придушу, – пообещал он.

Осторожно, проявляя бесконечное терпение, Тарзан миновал последний пост. Заставив пленника идти впереди, он гнал его на запад, пока, уже поздно ночью, снова не пересек железную дорогу и тогда уже вполне обоснованно ощутил себя свободным от погони. Немец сыпал проклятиями, бурчал, угрожал и задавал вопросы, но единственным ответом ему был очередной тычок острого боевого копья Тарзана. Человек-обезьяна погонял перед собой человека так, как мог бы гнать кабана, с той лишь разницей, что к кабану он отнесся бы с большим почтением и заботой.

До сих пор Тарзан как-то не особенно задумывался, как именно будет мстить. Теперь же он всерьез размышлял, каким должно быть наказание. Только в одном он был уверен: закончиться оно должно смертью. Как и все храбрые люди и отважные животные, Тарзан не имел природной склонности к пыткам – ни малейшей, однако же этот случай был уникален. Врожденное чувство справедливости требовало «око за око», а недавно произнесенная клятва требовала даже большего. Да, этот гад должен страдать так же, как он заставил страдать Джейн Клейтон. Тарзан не надеялся заставить его страдать так же, как страдал он сам, поскольку физическая боль никогда не сравнится с изощренной душевной пыткой.

Всю долгую ночь человек-обезьяна погонял изможденного и теперь уже охваченного ужасом пруссака. Зловещее молчание пленителя било немца по нервам. Если бы только он заговорил! Снова и снова Шнайдер пытался угрозой или лестью выудить из него хоть словечко, но результат был неизменным: нескончаемое молчание и болезненный и жестокий тычок острием копья. Все порезы и ссадины Шнайдера сочились кровью. Он настолько обессилел, что каждый шаг давался с трудом, он часто падал, но каждый раз его снова поднимало на ноги беспощадное копье.

Только к утру Тарзан принял решение, и оно явилось к нему словно откровение свыше. Улыбка медленно растянула его губы, и он тут же нашел место, чтобы улечься и отдохнуть: ему хотелось теперь, чтобы пленник набрался сил перед тем, что ему предстояло. Впереди протекал поток, который Тарзан пересекал накануне. Он знал, что у брода есть водопой, и это самое подходящее место, чтобы легко добыть дичь. Жестом приказав немцу хранить полное молчание, он вместе с ним осторожно приблизился к потоку. Чуть дальше на звериной тропе Тарзан увидел нескольких оленей, готовых отойти от водопоя. Он толкнул Шнайдера в кусты и опустился на корточки рядом с ним, выжидая. Немец с недоумением и страхом в глазах наблюдал за безмолвным великаном. При свете зари он первый раз за все время смог как следует рассмотреть своего захватчика, и все его прежние страхи и недоумение обратились в ничто по сравнению с тем, что он испытывал теперь.

Кем или чем может быть этот почти голый белокожий дикарь? Его речь он слышал всего раз – когда тот велел ему молчать, – но то был безукоризненный немецкий с выверенными интонациями образованного человека. Теперь же он наблюдал за ним, словно парализованная ужасом лягушка, наблюдающая за змеей, готовой ее проглотить. Он видел, как мускулистые руки и ноги и все пропорционально сложенное тело застыло мраморной статуей, когда это непонятное создание опустилось на корточки, прячась в густой растительности. Ни единый мускул, ни единый нерв не дрогнул. Он видел, как олени медленно приближаются по тропе, ничего не подозревая, потому что ветер дул с их стороны. Он видел, как мимо прошел самец – старый самец, после него с великаном, затаившимся в засаде, поравнялся молодой и упитанный, и глаза Шнайдера широко распахнулись, а изо рта едва не вырвался испуганный вопль, когда он увидел, как проворное существо рядом с ним прыгнуло, целясь прямо в горло молодого оленя, и услышал, как с человеческих губ сорвался охотничий клич дикого зверя. Олень с Тарзаном упали, и его пленитель добыл мяса. Человек-обезьяна съел его сырым, но позволил немцу развести костер и поджарить свою порцию.

Оба они отдыхали почти до самого вечера, после чего снова пустились в путь – путь, настолько ужасный для Шнайдера, не подозревавшего о его цели, что время от времени он валился в ноги Тарзану, умоляя сжалиться и хоть что-нибудь объяснить, но каждый раз человек-обезьяна молча шагал дальше, подгоняя незадачливого пруссака копьем, когда тот оступался.

Лишь к полудню третьего дня они достигли цели пути. После крутого подъема и короткого перехода они остановились на краю отвесной скалы, и Шнайдер заглянул в узкую лощину, где рядом с тоненьким ручейком росло одинокое дерево и клочки травы пробивались из усеянной камнями почвы. Тарзан жестом велел ему спускаться, но немец попятился в ужасе. Человек-обезьяна схватил его и грубо подтолкнул к краю.

– Спускайся, – приказал он.

Второй раз за три дня он заговорил, и, наверное, это молчание, зловещее само по себе, порождало в груди боша куда больший страх, чем даже наконечник копья, неизменно готовый уколоть.

Шнайдер в испуге глядел за край скалы, но уже был готов попытаться сойти, когда Тарзан остановил его.

– Я лорд Грейсток, – произнес он. – Это мою жену ты убил в стране вазири. Теперь ты понимаешь, почему я пришел за тобой. Спускайся!

Немец упал на колени.

– Я не убивал вашей жены! – возопил он. – Сжальтесь! Я не убивал вашей жены. И я ничего не знаю о…

– Спускайся! – отрезал Тарзан, поднимая копье.

Он знал, что этот человек солгал, и вовсе не удивился этому. Человек, который убивает без причины, и солжет запросто. Шнайдер все еще колебался и умолял. Человек-обезьяна подтолкнул его копьем, Шнайдер опасливо соскользнул с края скалы и принялся спускаться. Тарзан сопровождал его, помогая в самых трудных местах, пока наконец до дна не осталось всего несколько футов.

– Теперь тихо, – предупредил человек-обезьяна. Он указал на вход в какую-то пещеру в дальнем конце лощины. – Там голодный лев. Если сможешь добежать до дерева, пока он тебя не почуял, у тебя будет еще несколько дней, чтобы насладиться жизнью, а потом – когда ты слишком ослабеешь, чтобы и дальше цепляться за ветки, – Нума, людоед, пообедает в последний раз. – Он столкнул Шнайдера с каменного уступа на землю внизу. – А теперь беги! – сказал он.

Немец, трясясь от страха, рванул к дереву. Он был уже совсем близко, когда жуткий рев раздался из зева пещеры, и почти в тот же миг исхудавший, одичавший от голода лев выскочил на дневной свет лощины. Шнайдеру оставалось преодолеть всего несколько ярдов, однако лев уже несся ему наперерез, пока Тарзан наблюдал за гонками с легкой усмешкой на губах.

Шнайдер выиграл, оторвавшись на волосок, и, когда Тарзан поднимался к вершине скалы, он слышал за спиной смешивавшийся с недоуменным рычанием льва бормочущий человеческий голос, который почему-то казался еще более звериным, чем у зверя.

На краю скалы человек-обезьяна обернулся и поглядел вниз, в лощину. Немец распластался на ветке на верхушке дерева, вцепившись в нее мертвой хваткой. Под ним стоял Нума – ждал.

Человек-обезьяна поднял лицо к Куду, солнцу, и из его широченной груди вырвался вопль самца обезьяны, торжествующего победу.

Тарзан пока еще не отомстил в полной мере. Много миллионов немцев были по-прежнему живы – достаточно, чтобы Тарзану было чем заняться в жизни, но все же недостаточно, даже если он убьет всех, чтобы возместить великую потерю, мучившую его, ведь гибель всех этих миллионов немцев не могла вернуть ему любимую.

В немецком лагере под горами Паре, чуть восточнее границы между Германской и Британской Восточными Африками, Тарзан услышал достаточно, чтобы понять: британцы переживают в Африке тяжелые времена. Сначала он как-то не придал этому значения, поскольку после гибели жены, единственной крепкой нити, связывавшей его с цивилизацией, он отринул от себя все человечество, считая себя отныне не человеком, а обезьяной.

Расквитавшись со Шнайдером настолько, насколько это было в его силах, он обогнул Килиманджаро и отправился охотиться у северной оконечности этой самой величественной из гор, поскольку, как он смог выяснить, по соседству с армиями дичи не осталось вовсе. Время от времени он испытывал некоторое удовольствие, мысленно рисуя себе картины, как немец сидит в ветвях одинокого дерева на дне лощины с высокими стенами и его охраняет голодный лев. Он представлял себе душевные терзания человека, который слабеет от голода и сходит с ума от жажды, сознавая, что рано или поздно обессилеет и соскользнет на землю, где его поджидает отощавший людоед. Тарзан размышлял, хватит ли Шнайдеру храбрости, чтобы спуститься к ручейку за водой, если Нума вдруг вернется из лощины в пещеру, а затем представлял себе новую бешеную гонку к дереву, когда лев выскочит, чтобы схватить добычу, а он обязательно выскочит, потому что неуклюжий немец не сможет дойти до ручья, не издав какой-нибудь шум, который непременно привлечет внимание Нумы.

Но даже это удовольствие приелось, и все чаще и чаще человек-обезьяна ловил себя на мысли о том, что английские солдаты сражаются с превосходящими силами, но хуже всего то, что превосходят их немцы. При этой мысли он опускал голову и рычал, эта мысль по-настоящему терзала его, наверное, поскольку ему было трудно забыть, что он англичанин, хотя он и хотел быть только обезьяной. И наконец настал момент, когда мысль, что немцы убивают англичан, пока он спокойно охотится в каком-то дне пути от них, стала невыносимой.

Приняв решение, Тарзан отправился в сторону немецкого лагеря, не вполне определившись с дальнейшими планами, зато захваченный общей идеей, что рядом с полем битвы, наверное, представится возможность как следует подразнить немецкое командование – уж в этом-то он был мастер. Путь проходил по ущелью рядом с лощиной, где он оставил Шнайдера, и, поддавшись естественному любопытству, он поднялся на скалу и спустился к краю лощины. На дереве никого не было, не было видно и Нумы-льва. Взяв камень, он метнул его в лощину, и тот докатился до самого входа в пещеру. Лев моментально появился в зеве пещеры, но как же этот лев отличался от того великолепного лоснящегося зверя, которого Тарзан заточил здесь две недели назад. Теперь он был настолько отощавший и изнуренный, что даже пошатывался при ходьбе.

– Где немец? – крикнул Тарзан. – Он оказался хорошей едой или всего лишь мешком с костями, когда свалился с дерева?

Нума заворчал.

– Похоже, ты проголодался, Нума, – продолжал человек-обезьяна. – Должно быть, ты здорово проголодался, раз уж съел всю траву в своем логове и даже обглодал кору с дерева там, куда смог дотянуться. Хочешь еще немца? – И он, улыбнувшись, пошел прочь.

Спустя несколько минут он неожиданно натолкнулся на Бару-оленя, спавшего под деревом, и, поскольку Тарзан и сам проголодался, он быстро убил добычу и опустился рядом на корточки, собираясь наесться досыта. Когда он сдирал последний кусочек мяса с кости, его чуткие уши уловили за спиной звук крадущихся шагов, и, обернувшись, он увидел перед собой Данго, самца гиены, подбиравшегося к нему. Человек-обезьяна с рычанием схватил сломанную ветку и замахнулся на замершего зверя.

– Прочь, любитель падали! – крикнул он.

Но Данго, крупный и сильный, был голоден, он лишь оскалился и принялся неспешно кружить рядом, словно выжидая возможности напасть. Тарзан из племени обезьян знал Данго даже лучше, чем Данго знал самого себя. Он знал, что этот зверь, доведенный голодом до бешенства, собирается с духом для атаки, что он, вероятнее всего, привык к людям и потому не особенно боится его, и Тарзан вынул из петли тяжелое копье, положив рядом, а сам продолжал насыщаться, не спуская при этом внимательного взгляда с гиены.

Страха он не испытывал – давным-давно знакомый с опасностями своего дикого мира, он настолько свыкся с ними, что принимал как часть повседневного существования, как вы принимаете обыденные, хотя от этого не менее реальные опасности фермы, ранчо или запруженного народом метрополитена. Воспитанный в джунглях, он был готов защищать свою добычу от всех желающих, проявляя при этом должную осторожность. При удачном стечении обстоятельств Тарзан дал бы отпор даже самому Нуме, но, если бы ему пришлось спасаться бегством, он сделал бы это, не испытывая ни малейшего стыда. В этих диких лесах не было создания храбрее и в то же время мудрее его – и эти два качества позволяли ему выживать.

Данго напал бы раньше, если бы не яростное рычание человека-обезьяны – рычание, срывавшееся с губ человека, порождало недоумение и страх в сердце гиены. Данго доводилось нападать на женщин и детей местных жителей, когда те работали в полях, и пугать их мужчин у костров по ночам, однако никогда еще он не встречал существа, которое выглядело бы как человек, но издавало бы звуки, напоминавшие скорее разгневанного Нуму, чем испуганного человека.

Покончив с едой, Тарзан уже собирался подняться и запустить в гиену обглоданной костью, прежде чем двинуться дальше, оставив Данго все недоеденное, однако его остановила внезапная мысль, и вместо того он подхватил тушу оленя и перебросил на плечо, направившись в сторону лощины. Несколько ярдов Данго следовал за ним, глухо ворча, но затем понял, что его попросту ограбили, лишили такого сладкого мяса, и он, позабыв о всякой осторожности, набросился. В тот же миг, словно Природа даровала ему глаза на затылке, Тарзан ощутил грядущую угрозу и, выронив тело Бары на землю, развернулся с копьем наготове. Загорелая правая рука ушла далеко назад, а затем метнулась вперед со скоростью молнии, усиленной огромными мускулами и весом плоти и костей. Копье, выпущенное в нужный момент, угодило прямо в Данго, вонзилось ему в шею в том месте, где она соединяется с плечами, и прошило тело насквозь.

Выдернув древко копья из тела гиены, Тарзан взвалил на себя обе туши и пошел дальше, возвращаясь к лощине. Нума лежал внизу, в тени одинокого дерева, он медленно поднялся, услышав окрик человека-обезьяны, и, несмотря на слабость, все равно гневно зарычал, даже заревел при виде своего врага. Тарзан перебросил обе туши через край скалы.

– Ешь, Нума! – крикнул он. – Может быть, ты мне еще пригодишься.

Он посмотрел, как лев, оживившийся при виде пищи, набросился на тушу оленя, после чего ушел, оставив того рвать и терзать плоть, забрасывая в пустое брюхо огромные куски.

На следующий день Тарзан увидел вдалеке позиции немцев. С поросшего лесом горного отрога он оглядел сверху левый фланг врага и позиции британцев за ним. Его наблюдательный пункт позволял ему оценить поле битвы с высоты птичьего полета, и его острые глаза подметили множество деталей, которые прошли бы мимо человека, чьи органы чувств не были натренированы и доведены до совершенства, как у человека-обезьяны. Он заметил огневые точки с пулеметами, хитроумно замаскированные от британцев, и посты подслушивания, вынесенные далеко на нейтральную полосу между траншеями.

Пока его внимательный взгляд перемещался из стороны в сторону, от одной точки к другой, он услышал со склона холма под собой одиночный винтовочный выстрел, заглушивший рокот пушек и треск ружейного огня. Мгновенно его внимание было сосредоточено на этом месте, где, как он понял, должен находиться снайпер. Он терпеливо дожидался следующего выстрела, чтобы точнее определить положение стрелка, а когда дождался, то двинулся вниз по крутому склону, беззвучный и незаметный, словно леопард. Совершенно очевидно, что он не знал местности, по которой ступает, и все же ни единый камешек не скатился, ни единая веточка не хрустнула – у него как будто были глаза на ступнях.

Наконец, миновав заросли кустов, он добрался до края невысокого утеса и увидел на каменном уступе футах в пятнадцати ниже немецкого солдата, лежавшего на животе за насыпью из камней и облиственных веток, скрывавшей его от британцев в окопах. Должно быть, стрелок был отменный, поскольку он выбрал себе цель далеко позади немецких позиций и стрелял поверх голов своих товарищей. Его дальнобойная винтовка была оснащена оптическим прицелом, а еще у него имелся бинокль, и, когда Тарзан обнаружил его, он как раз смотрел в окуляры, либо пытаясь понять, удачным ли был последний выстрел, либо выбирая новую мишень. Тарзан позволил себе быстро окинуть взглядом ту часть британских позиций, которую, судя по всему, изучал немец, и его острые глаза обнаружили множество отличных целей для винтовки, размещенной на такой высоте над траншеями.

Пруссак, явно удовлетворенный результатом осмотра, отложил бинокль в сторонку и снова взялся за винтовку, прижав приклад к плечу и старательно целясь. И в то же мгновение смуглое тело устремилось к нему с вершины утеса. Не раздалось ни звука, и немец вряд ли успел понять, что за существо тяжело навалилось ему на спину, потому что в миг столкновения мощные пальцы человека-обезьяны обхватили небритую шею боша. Мгновение снайпер тщетно сопротивлялся, а потом внезапно понял, что это конец, – и был мертв.

Лежа за кучей камней и веток, Тарзан изучал происходившее внизу. Совсем близко располагались окопы немцев. Он видел, как по ним передвигаются офицеры и солдаты, а почти прямо под ним стоял отлично замаскированный пулемет, поливавший свинцом нейтральную полосу, где местность понижалась под таким углом, что пули до британцев доставали, а вот им было почти невозможно понять, где находится огневая точка.

Тарзан наблюдал, лениво поигрывая винтовкой мертвого немца. Наконец он принялся изучать устройство оружия. Снова бросил взгляд на немецкие позиции, поправил оптический прицел, затем прижал винтовку к плечу и прицелился. Тарзан был непревзойденным стрелком. Со своими цивилизованными друзьями он охотился на крупную дичь с цивилизованным оружием и, хотя убивал только ради пищи или из самозащиты, часто развлекался стрельбой по неодушевленным движущимся мишеням, достигнув совершенного владения огнестрельным оружием, о чем сам даже не догадывался. И вот теперь он охотился на поистине крупную дичь. Улыбка медленно растянула его губы, и пальцы медленно потянулись к спусковому крючку. Винтовка сказала свое слово, и немецкий пулеметчик упал позади своего орудия. Через три минуты Тарзан снял весь пулеметный расчет. Затем уничтожил немецкого офицера, высунувшегося из блиндажа, за ним последовали еще трое. Тарзан старался не оставлять никого в непосредственной близости от павших, чтобы некому было задаться вопросом, как это немцы гибнут в немецких окопах, когда они полностью скрыты от взгляда врагов.

Снова подправив оптический прицел, он выбрал дальнюю цель – пулеметный расчет на приличном расстоянии справа. Со спокойной решимостью он перебил всех до единого. Уже два пулемета замолкли. Он видел, как солдаты забегали по траншеям, и снял еще нескольких. К этому моменту немцы почуяли что-то неладное: какой-то необычайно хитроумный снайпер нашел выгодную позицию, откуда отлично просматривается эта часть их позиций. Поначалу они пытались обнаружить его на нейтральной полосе, однако, когда офицеру, глядевшему за бруствер в перископ, винтовочная пуля вошла в затылок и выпала на дно траншеи, они сообразили, что искать надо не за бруствером впереди, а за позициями в тылу.

Один из солдат поднял пулю, убившую офицера, и вот тогда эту часть траншей охватило настоящее волнение, потому что пуля оказалась явно германского производства. Перебравшись через тыльный бруствер, гонцы понесли сообщения в разные концы позиций, и тут же над брустверами поднялись перископы, и опытные глаза принялись высматривать предателя. Потребовалось совсем немного времени, чтобы обнаружить позицию замаскированного снайпера, и Тарзан увидел, как в его сторону разворачивается пулемет. Но прежде чем он заработал, его расчет упал мертвым рядом с ним; однако оставались другие, способные занять их места, пусть и неохотно: подгоняемые офицерами, они подошли, и в то же время два других пулемета начали разворачивать в сторону человека-обезьяны.

Понимая, что игру пора заканчивать, Тарзан сделал прощальный выстрел, положил винтовку и растворился в холмах позади. Еще много минут он слышал треск пулеметного огня, сосредоточенного на одной цели – месте, которое он только что покинул, и он улыбался, оценивая напрасную трату немецких боеприпасов.

– Они дорого заплатили за Васимбу из племени вазири, которого распяли, и за всех его погибших товарищей, – рассудил он, – но за Джейн они не заплатили ничего – нет, только если я не перебью их всех.

В тот же вечер, с наступлением темноты, он обогнул фланги обеих армий, прошел мимо британских постов и оказался на британских позициях. Никто не увидел его. Никто не узнал, что он здесь.

Штаб Второго родезийского полка находился на защищенных позициях достаточно далеко от окопов и потому был относительно надежно прикрыт от вражеского наблюдения. Здесь даже разрешалось разводить костры, и полковник Кэпелл сидел за походным столом, разложив на нем военную карту, и беседовал с несколькими своими офицерами. Над ними раскинулось большое дерево, на столе тускло мерцал фонарь, а рядом на земле горел небольшой костер. У врага не было самолетов, а иначе увидеть свет с немецких позиций было невозможно.

Офицеры говорили о превосходящих силах противника и о том, что британцы способны лишь удерживать нынешние позиции, но не более того. Перейти в наступление они не могут. Они и без того несли серьезные потери при каждой атаке и уже были отброшены назад превосходящими силами противника. А еще полковника сильно беспокоили замаскированные пулеметы. Это можно было легко понять по тому, как часто он возвращался к ним в разговоре.

– Сегодня днем что-то заставило их замолчать, – сообщил один из молодых офицеров. – Я как раз вел наблюдение на позициях, но так и не смог понять, что же вызвало там смятение, однако им пришлось чертовски нелегко на отрезке траншей слева. В какой-то момент я был готов поклясться, что на них напали с тыла – я докладывал вам об этом, сэр, как вы помните, – потому что негодяи рассыпались по сторонам словно горох, спасаясь от чего-то у них за спиной. Я видел, как взлетала земля. Не представляю, что бы это могло быть.

В ветвях дерева над ними мягко зашуршало, и в тот же миг к ним спрыгнуло гибкое загорелое тело. Все руки моментально метнулись к рукоятям пистолетов, но больше никакого движения среди офицеров не возникло. Сначала они с изумлением уставились на почти голого белого человека в свете костра, отблески которого играли на его бугрившихся мышцах, на почти первобытном одеянии и на таком же первобытном оружии, а затем все глаза устремились на полковника.

– Да кто вы такой, сэр, черт побери? – потребовал ответа офицер.

– Тарзан из племени обезьян, – ответил незнакомец.

– О, да это же Грейсток! – воскликнул майор, выходя вперед с протянутой для рукопожатия ладонью.

– Пресвик, – отозвался Тарзан, пожимая протянутую руку.

– Я поначалу не узнал вас, – извинился майор. – Последний раз, когда я видел вас в Лондоне, вы были в вечернем костюме. Большая разница, честное слово, старина, вы должны понять.

Тарзан с улыбкой обернулся к полковнику.

– Я подслушал ваш разговор, – признался он. – Я только что с немецких позиций. Вероятно, я смогу вам помочь.

Полковник вопросительно поглядел на майора Пресвика, который не ударил в грязь лицом, тут же представив человека-обезьяну старшим офицерам и товарищам. Тарзан вкратце рассказал им о том, что вынудило его в одиночку преследовать немцев.

– И теперь вы решили присоединиться к нам? – уточнил полковник.

Тарзан покачал головой.

– Не на постоянной основе, – ответил он. – Я должен сражаться по-своему, но я могу помогать. Я могу заходить в немецкие окопы, когда пожелаю.

Кэпелл улыбнулся и покачал головой.

– Это не так просто, как вам кажется, – возразил он, – я потерял двух отличных офицеров за последнюю неделю, пытаясь это сделать, а они были очень опытные военные, лучшие в управлении разведки.

– Разве это сложнее, чем оказаться на британских позициях? – уточнил Тарзан.

Полковник уже хотел ответить, когда его осенила какая-то свежая мысль, и он вопросительно взглянул на человека-обезьяну.

– А кто привел вас сюда? – спросил он. – Кто провел через посты?

– Я просто прошел через германские позиции и ваши, а потом – через ваш лагерь, – ответил Тарзан. – Пошлите кого-нибудь узнать, видели ли меня.

– Но кто вас сопровождал? – не отставал Кэпелл.

– Я пришел один, – ответил Тарзан, а затем выпрямился во весь рост. – Вы, цивилизованные люди, когда приходите в джунгли, то словно покойники среди живых. Ману, маленькая обезьянка, настоящий мудрец по сравнению с вами. Я поражаюсь, как вы вообще выживаете, и только ваша многочисленность, ваше оружие и способность к логическим умопостроениям спасают вас. Будь у меня несколько сотен больших обезьян, наделенных вашей логикой, я сбросил бы немцев в океан с той скоростью, с какой драпали бы до побережья уцелевшие. Повезло вам, что эти животные не способны действовать сообща. А если бы умели, Африка осталась бы навечно свободной от людей. Ну да ладно, могу я вам помочь? Хотите знать, где расположены замаскированные огневые точки?

Полковник заверил его, что они хотят, и мигом позже Тарзан показал на карте три точки, которые так сильно беспокоили англичан.

– Вот здесь уязвимое место, – сказал он, опустив палец на карту. – Там стоят только чернокожие, а вот из этих пулеметов впереди стреляют только белые. Если бы… стойте! У меня есть план. Вы могли бы сами занять эту траншею и вести фланговый огонь по окопам справа от нее из их собственных пулеметов.

Полковник Кэпелл улыбнулся и покачал головой.

– Если бы было так просто, – заметил он.

– Так это и есть просто – для меня, – пояснил человек-обезьяна. – Я могу очистить эту траншею от людей без единого выстрела. Я же вырос в джунглях, знаю народ джунглей, и гомангани знаю не хуже остальных. Ждите моего возвращения на вторую ночь. – И он собрался уже уйти.

– Подождите, – окликнул полковник. – Я пошлю офицера, чтобы провел вас через окопы.

Тарзан улыбнулся и шагнул в сторону. Когда он отходил от небольшой компании у штаба, он миновал какую-то хрупкую фигуру, закутанную в толстую офицерскую шинель. Воротник был поднят, козырек фуражки надвинут на самые глаза, но когда человек-обезьяна проходил мимо, свет костра на миг осветил лицо, показавшееся Тарзану смутно знакомым. Наверняка какой-нибудь офицер, с которым он встречался в Лондоне, решил он и двинулся своей дорогой через лагерь британцев и через британские окопы, так и не замеченный часовыми на постах.

Почти всю ночь он исследовал холмы вокруг Килиманджаро, интуитивно прокладывая путь в незнакомой местности: он догадывался, что найдет необходимое ему на лесных склонах чуть выше тех, по которым он путешествовал недавно в этой малознакомой ему части континента. За три часа до рассвета его чуткие ноздри подсказали, что где-то поблизости он обретет искомое, и тогда он забрался на высокое дерево и устроился поудобнее, чтобы поспать несколько часов.

Куду, солнце, высоко поднялся в небеса, когда проснулся Тарзан. Человек-обезьяна потянулся, разминая могучие конечности, расчесал пальцами густые волосы, раскачался на ветке и легко соскользнул на землю. И тут же двинулся по тропе, которую и хотел найти, следуя на запах, доносившийся из глубокого оврага. Теперь он шел осторожно, потому что нос подсказал ему, что добыча уже близко, и вот, забравшись на низко нависавшую ветку, он поглядел сверху вниз на Хорту-кабана, окруженного множеством сородичей. Взяв лук и выбрав стрелу, Тарзан приложил древко к тетиве и, оттянув ее подальше, старательно прицелился в самого крупного из стада. В зубах человек-обезьяна сжимал еще несколько стрел, и, как только первая улетела, он тут же наживил следующую. Среди кабанов, не понимавших, откуда исходит опасность, моментально начался переполох. Сначала они замерли в недоумении, но затем заметались по сторонам, пока шестеро из стада не упали мертвыми или умирающими, и тогда, хрюкая и повизгивая хором, остальные бешено сорвались с места, быстро скрывшись в густом подлеске.

Тарзан спустился с дерева, добив тех, кто еще не умер, и принялся свежевать туши. Работая проворно и весьма умело, он не напевал себе под нос и не насвистывал, как это делает среднестатистический цивилизованный человек. Именно в подобных многочисленных мелочах он и отличался от других людей, и причиной тому, вероятно, была его жизнь в джунглях с самого младенчества. Звери в джунглях, среди которых он рос, бывают игривыми только в детстве и почти никогда – после. Его товарищи, человекообразные обезьяны, в особенности самцы, становились раздражительными и угрюмыми, достигая зрелого возраста. Жизнь была серьезным делом во время засушливых сезонов – каждому приходилось сражаться за свой кусок, а привычка, единожды сформированная, сохранялась на всю жизнь. Охота ради пропитания была повседневным тяжким трудом всех обитателей джунглей, а тяжкий труд – не то, к чему подходят с неуместной веселостью и исполняют легкомысленно. И потому любой работой Тарзан занимался серьезно, хотя и сохранил в себе то, что другие животные теряли, становясь старше: чувство юмора, которому он позволял проявиться, если пребывал в подходящем настроении. То был мрачноватый юмор, временами пугающий; но Тарзан был им вполне доволен.

Кроме того, если напевать или насвистывать, когда работаешь, сидя на земле, сосредоточиться невозможно. Тарзан же обладал способностью сосредотачивать на текущем деле все пять чувств. Сейчас он трудился, снимая шкуры с шести кабанов, и его глаза и пальцы действовали так, словно в целом мире не было ничего, кроме этих шести кабанов, зато его уши и нос старательно занимались кое-чем другим – первые исследовали лес вокруг, а последний втягивал в себя малейшее дуновение ветерка. Именно его нос первым обнаружил приближение Сабор-львицы, когда ветер на миг чуть изменил направление.

Так же ясно, как если бы он увидел ее глазами, Тарзан понял, что львица почуяла только что освежеванных кабанов и мгновенно двинулась по ветру в их сторону. Он знал, по концентрации львиного запаха в воздухе и скорости ветра, на каком она расстоянии и с какой стороны приближается к нему – со спины. Он уже заканчивал с последним кабаном и не торопился. Пять шкур лежали под рукой – он с самого начала аккуратно складывал их рядом, – а раскидистое дерево с низкими ветвями стояло прямо над ним.

Он даже не повернул головы, потому что львица еще не появилась в поле зрения, зато чуть больше насторожил уши, ожидая первого звука, который сообщит о ее приближении. Когда последняя шкура была снята, он встал. Теперь он слышал Сабор в кустах позади, но пока еще не слишком близко. Он с ленцой собрал все шесть шкур и одну тушу, и, когда львица показалась между стволами двух деревьев, он, раскачавшись, запрыгнул на ветки над головой. Развесив на одной из них шкуры, он удобно уселся на другой, прислонившись спиной к стволу, отрезал от захваченной с собой туши окорок и принялся утолять голод. Сабор, крадучись и ворча, вышла из-за кустов, бросила на человека-обезьяну настороженный взгляд, а затем накинулась на ближайшего освежеванного кабана.

Тарзан поглядел на нее сверху вниз и ухмыльнулся, вспомнив, как однажды спорил с прославленным охотником на крупную дичь, который уверял, будто царь зверей ест только то, что добыл сам. Тарзан знал лучше, поскольку ему доводилось видеть, как Нума и Сабор не гнушаются даже падалью.

Наполнив живот, человек-обезьяна принялся трудиться над шкурами – все, как одна, большие и крепкие. Первым делом он нарезал с них полоски в полдюйма шириной. Когда таких полосок набралось достаточно, он сшил ими вместе две шкуры, после чего пробил через каждые три-четыре дюйма дырки вдоль незашитого края. Пропустив еще один кожаный шнурок через эти дырки, он получил в результате большой мешок, который можно было затянуть. Точно так же он изготовил еще четыре подобных мешка, только поменьше, из четырех оставшихся шкур и оставил про запас несколько шнурков.

Покончив с делом, он метнул в Сабор большой сочный фрукт, припрятал остатки кабанины в развилке ветвей и, раскачиваясь на руках, отправился на юго-запад по среднему ярусу леса, унося свои пять мешков. Он пошел прямо к кромке лощины, в которой заточил Нуму-льва. Как можно осторожнее приблизившись к краю, он заглянул внутрь. Нумы нигде не было видно. Тарзан принюхался и прислушался. Он ничего не услышал, однако же знал, что Нума должен быть в пещере. Он понадеялся, что тот спит: главное сейчас, чтобы Нума не почуял его.

Тарзан с опаской перелез через край скалы и совершенно беззвучно принялся спускаться на дно лощины. Он часто останавливался, внимательно всматриваясь и прислушиваясь к тому, что творится у зева пещеры в дальнем конце лощины, в сотне футов от него. Когда он был почти у подножья скалы, опасность многократно возросла. Если он успеет спуститься и преодолеть половину расстояния до дерева посреди лощины, то почувствует себя в относительной безопасности, ведь тогда, даже если Нума появится, он сумеет спастись от него либо на скале, либо на дереве, но, чтобы достаточно быстро преодолеть первые тридцать футов скалы и увернуться от прыгающего зверя, требуется разбег по меньшей мере в двадцать футов, поскольку в нижней части скалы почти нет годных опор для рук и ног – а взлетать туда, словно белка на дерево, ему уже доводилось, когда он спасался от рассвирепевшего льва в прошлый раз. У него не было желания повторять это, разве только обстоятельства сложатся так же удачно, ведь тогда он разминулся со смертоносными когтями Нумы на какие-то дюймы.

Наконец он оказался на дне лощины. Беззвучно, словно бесплотный дух, двинулся к дереву. Он преодолел половину пути, а Нума все не показывался. Он дошел до ободранного ствола, с которого умиравший недавно от голода лев обглодал кору и даже выдрал куски самой древесины, а Нума так и не появился. Забравшись на нижнюю ветку, он начал уже гадать, а точно ли лев в пещере. Не удалось ли ему разгрести каменный завал, сооруженный Тарзаном на другом конце узкого прохода, который выводил во внешний мир и на свободу? Или же Нума умер? В последнем человек-обезьяна сомневался, ведь он всего несколько дней назад скормил льву целую тушу оленя, да еще и гиену в придачу, – не мог он оголодать за такой короткий срок, тем более что через лощину протекает тонкий ручеек, в полной мере снабжающий его водой.

Тарзан начал спускаться, чтобы обследовать пещеру, когда понял, что гораздо безопаснее было бы выманить оттуда Нуму. Воплощая задуманное, он издал утробный рык. И в тот же миг был вознагражден шумом движения в пещере, а еще мигом позже оттуда выскочил похудевший лев с дикими глазами, готовый схватиться с самим дьяволом, если только тот окажется съедобным. Когда Нума увидел Тарзана, гладкого и упитанного, сидевшего на дереве, он вдруг сделался воплощением наводящего ужас гнева. Глаза и нос подсказали ему, что это то самое существо, которое стало причиной его лишений, а еще это существо вполне можно съесть. Обезумевший лев попытался забраться по стволу дерева. Дважды он подпрыгивал достаточно высоко, чтобы ухватиться лапами за нижние ветки, но оба раза срывался и падал на землю. И с каждым разом он распалялся все сильнее. Его рычание и стоны звучали теперь непрерывно и жутко, и все это время Тарзан сидел, улыбаясь ему, осыпая его за неспособность добраться до добычи теми словами, которые в джунглях считались площадной бранью, и мысленно ликуя, потому что Нума впустую растрачивал свои и без того уже подорванные силы.

Наконец человек-обезьяна поднялся и снял с плеча свой травяной аркан. Он взял аккуратные кольца веревки в левую руку, скользящую петлю – в правую, после чего занял позицию, утвердившись ногами на двух горизонтальных ветках, раскинувшихся примерно на одном уровне, и крепко прижавшись спиной к стволу. Так он и стоял, осыпая Нуму оскорблениями, пока зверь не попытался снова подпрыгнуть, чтобы достать его, и, когда Нума зацепился за ветку, петля быстро упала ему на голову и соскользнула на шею. Резкое движение руки Тарзана, и петля затянулась, и когда Нума соскользнул обратно на землю, то коснулся ее лишь задними лапами, потому что человек-обезьяна удержал его на веревке.

Медленно перемещаясь по двум горизонтальным ветвям, Тарзан отодвинул Нуму подальше от ствола дерева, чтобы тот не сумел впиться в него когтями, после чего надежно закрепил веревку, оторвав льва от земли, сбросил вниз все свои пять мешков и спрыгнул вслед за ними. Нума яростно сдирал с себя травяную веревку всеми четырьмя лапами. В любой момент он мог ее разодрать, и потому Тарзану пришлось действовать быстро.

Первым делом он нахлобучил на голову Нуме большой мешок и затянул на шее пропущенным в отверстия кожаным шнурком, затем ему удалось – после нелегкой борьбы, когда его едва не исполосовали могучие когти, – связать лапы Нумы; он стянул все четыре лапы вместе и надежно обмотал шнурками из кабаньей кожи.

К этому моменту лев почти перестал сопротивляться – было очевидно, что он едва ли не задохнулся в петле, а это вовсе не входило в планы тармангани, и потому последний снова взлетел на дерево, развязал веревку наверху и опустил льва на землю, незамедлительно последовав за ним, чтобы распустить петлю на шее Нумы. Затем он выхватил охотничий нож и прорезал две круглые дырки в мешке на голове льва напротив его глаз – не только для того, чтобы тот мог видеть, но и чтобы впустить внутрь воздуха.

После чего Тарзан принялся прилаживать остальные мешки, надевая на снабженные грозными когтями лапы Нумы. На задних лапах он не только надежно завязал шнурки на мешках, но еще и добавил импровизированные подвязки, натянув на мешки повыше суставов. Мешки на передних лапах он закрепил точно так же, затянув шнурки над массивными коленями. И вот теперь Нума-лев сделался безобидным, словно Бара-олень.

Нума уже понемногу выказывал признаки жизни. Он жадно втягивал воздух и вырывался, однако кожаных шнурков, стягивавших все четыре лапы вместе, было слишком много, и они были слишком прочные. Тарзан наблюдал, уверенный, что они выдержат, но все же Нума крупный зверь, и всегда остается вероятность, что он сумеет вырваться из пут, и тогда все будет зависеть от надежности сшитых Тарзаном мешков и стягивавших их шнурков.

Когда Нума снова задышал размеренно и даже смог несколько раз зарычать, выражая свое возмущение и гнев, он принялся вырываться с титанической яростью, хотя и недолго: поскольку у льва запас выносливости не соответствует его размерам и силе, уже скоро он выдохся и лежал теперь тихо. Пока Нума издавал рычание и тщетно пытался вырваться на свободу, ему пришлось пережить новое унижение, потому что вокруг его шеи затянулась веревка, только на этот раз не петля, способная сжаться и удушить, а просто веревка с узлом, которая не будет скользить при рывке.

Свободный конец веревки Тарзан привязал к стволу дерева, после чего быстро перерезал путы, удерживавшие лапы Нумы вместе, и отскочил в сторонку, когда зверь поднялся. Мгновение лев стоял, замерев и широко расставив все четыре ноги, затем оторвал от земли одну лапу, другую, энергично тряся ими в попытке сбросить странные башмаки, привязанные Тарзаном. Наконец он попытался лапами сорвать мешок с головы. Человек-обезьяна, с копьем наготове, внимательно наблюдал за действиями Нумы. Выдержат ли мешки? Он искренне на это надеялся. Или же все его труды пойдут прахом?

Поскольку противные штуковины, облепившие ему лапы и морду, сопротивлялись всем его попыткам сорвать их, Нума впал в ярость. Он катался по земле, сражаясь, кусаясь, царапаясь и рыча, затем он вскочил на ноги и подлетел в воздух, он бросился на Тарзана, но внезапно замер, остановленный веревкой, привязанной к дереву. Тогда Тарзан подошел и больно стукнул его по голове древком копья. Нума поднялся на дыбы и замахнулся на человека-обезьяну, но получил в ответ такой удар по уху, что его отбросило в сторону. Когда он снова ринулся в атаку, его опрокинул на землю новый удар. После четырех попыток до царя зверей, кажется, дошло, что он повстречался со своим хозяином, голова и хвост у него поникли, и, когда Тарзан приблизился к нему, он попятился, хотя и по-прежнему ворча.

Оставив льва на привязи, Тарзан вошел в тоннель и разобрал завал в противоположном конце, после чего вернулся в лощину и направился прямо к дереву. Нума лежал у него на пути, и когда Тарзан приблизился, грозно зарычал. Человек-обезьяна одним ударом отшвырнул его в сторону и отвязал от дерева веревку. После чего последовала получасовая упорная борьба, когда Тарзан силился протолкнуть Нуму в тоннель впереди себя, а Нума неизменно возражал, чтобы его погоняли. Однако в итоге, активно используя острие копья, человек-обезьяна сумел заставить льва идти вперед и в конце концов загнал его в проход. Внутри решить проблему было уже проще, поскольку Тарзан с острым копьем шел за львом по пятам, непрерывно стимулируя его двигаться дальше. Стоило Нуме замешкаться, и его тыкали копьем. Если он пятился, то испытывал в результате сильную боль, и потому, будучи львом мудрым, способным быстро учиться, он решил двигаться только вперед, и в конце тоннеля, выскочив во внешний мир и ощутив свободу, он поднял голову и хвост и перешел на бег.

Тарзана, который все еще стоял на четвереньках внутри тоннеля, это движение застало врасплох, из-за чего он упал ничком и проехал сотню ярдов по камням, прежде чем сумел остановить Нуму. Очень злой и исцарапанный, Тарзан поднялся на ноги. Первым искушением было проучить Нуму, но, поскольку человек-обезьяна редко позволял раздражению направлять себя в ту сторону, которую не одобрял рассудок, он быстро отказался от этой мысли.

Кое-как научив Нуму ходить на поводке, он потащил его за собой, и так началось самое странное путешествие, какое только знала неписаная история джунглей. В итоге этот день оказался наполненным событиями и для Тарзана, и для Нумы. После первых попыток открытого неповиновения лев, через стадии упрямого сопротивления и неохотного послушания, перешел к подчинению. Он очень устал, проголодался и страдал от жажды, когда наступила ночь, однако же ни в этот день, ни в следующий пищи ему не будет – Тарзан не рискнул бы снять мешок с его головы, хотя и прорезал еще одно отверстие, позволившее Нуме попить воды вскоре после наступления темноты. Затем он привязал льва к дереву, поискал пищи для себя и вытянулся на ветках дерева над своим пленником, чтобы поспать несколько часов.

Рано с утра они продолжили свой путь, преодолевая невысокие холмы южнее Килиманджаро и направляясь на восток. Звери в джунглях бросали на них лишь один взгляд и пускались наутек. Одного только запаха, исходившего от Нумы, хватило бы, чтобы большинство животных помельче предпочли спастись бегством, ну а вид этого странного призрака, который пах как лев, но выглядел как вовсе нечто невообразимое, да еще и шел через джунгли за великаном тармангани, был невыносим даже для самых грозных обитателей леса.

Сабор-львица, издалека узнав запах своего господина и повелителя, смешанный с запахами тармангани и шкуры Хорты-кабана, пробралась через заросли, чтобы выяснить, в чем тут дело. Тарзан с Нумой услышали ее приближение: она жалобно и недоуменно хныкала, потому что сбивавшая с толку смесь запахов возбуждала ее интерес и страхи, ведь львы, какими бы ужасными ни выглядели, зачастую животные робкие, а Сабор, принадлежавшая к слабому полу, была еще и очень любопытна от природы.

Тарзан выхватил из петли копье, поскольку понимал, что, вероятно, предстоит выдержать нелегкий бой, чтобы сохранить свой трофей. Нума остановился и повернул обезображенную мешком голову в ту сторону, откуда приближалась львица. Он издал горловое ворчанье, похожее едва ли не на мурлыканье. Тарзан уже собирался в очередной раз ткнуть его копьем, когда Сабор вышла из зарослей, а за ее спиной человек-обезьяна увидел то, что заставило его на миг оцепенеть, – вслед за львицей появились четыре взрослых самца.

Если спровоцировать сейчас Нуму на активное сопротивление, то львы могут наброситься на него всем скопом, и потому Тарзан выжидал, чтобы для начала понять их настрой. Отдавать своего льва без боя он даже не думал, однако же, отлично зная львов, он понимал, что предсказать поведение вновь прибывших попросту невозможно.

Львица была молодая и гибкая, а четыре самца позади нее – самые красивые львы, каких ему когда-либо доводилось видеть. У трех самцов грива едва пробивалась, зато тот, что шел первым, успел отрастить шикарную темную гриву, которая развевалась на ветру, пока он величественно вышагивал вперед. Львица остановилась футах в ста от Тарзана, тогда как самцы прошли мимо нее и остановились на несколько футов ближе. Уши у них стояли торчком, в глазах отражалось любопытство. Тарзан никак не мог угадать, что они предпримут дальше. Его лев стоял рядом, развернувшись к ним, и пока что молчал, наблюдая.

Внезапно львица снова жалобно хныкнула, и лев Тарзана в ответ издал жуткий рев, прыгнув прямо на самца с темной гривой. Зрелище этого внушающего трепет существа со странной головой оказалось невыносимым для молодого льва, на которого он бросился, волоча за собой Тарзана, и молодой лев с рычанием развернулся и кинулся бежать, сопровождаемый своими товарищами и львицей.

Нума попытался преследовать их, однако Тарзан удержал его на поводке и, когда тот в ярости развернулся к нему, принялся безжалостно колотить по голове древком копья. Мотая головой и ворча, лев наконец снова двинулся в том направлении, куда они двигались раньше, но прошел еще целый час, прежде чем он перестал огрызаться. Он был страшно голоден – на самом деле едва не умирал от голода – и, следовательно, до крайности раздражен, однако же подчинился, благодаря героическому методу укрощения львов от Тарзана, и теперь шагал рядом с человеком-обезьяной, словно гигантский сенбернар.

Уже стемнело, когда оба приблизились к британским позициям после небольшой задержки, вызванной немецким патрулем, который пришлось пережидать. Недалеко от блокпоста у британских позиций Тарзан привязал Нуму к дереву и пошел дальше один. Он обогнул часового, миновал пост и заставу и окольными путями снова добрался до штаба полковника Кэпелла и появился среди собравшихся там офицеров, словно материализовавшийся вдруг бесплотный дух.

Когда они увидели, кто это пришел так незаметно, они заулыбались, а полковник озадаченно поскреб в затылке.

– Надо бы кого-то расстрелять за такое, – сказал он. – С тем же успехом я могу вовсе не ставить посты, если любой человек способен пройти через них когда заблагорассудится.

Тарзан улыбнулся.

– Не вините часовых, – сказал он, – я не человек. Я тармангани. Любой мангани при желании сможет незаметно пробраться в ваш лагерь, но, если вы поставите кого-нибудь из них часовыми, никто не пройдет незамеченным.

– Что это за мангани такие? – спросил полковник. – Может быть, нам стоит собрать из них отряд?

Тарзан покачал головой.

– Это человекообразные обезьяны, – пояснил он, – мой народ, но вы не сможете привлечь их на службу. Они не в состоянии подолгу сосредотачиваться на одной задаче. Если я прикажу им, они заинтересуются на короткое время; может быть, мне даже удастся заинтересовать их настолько, чтобы привести сюда и объяснить, в чем состоит их обязанность, но уже скоро они утратят интерес, и, когда действительно понадобятся вам, окажется, что они отправились в лес искать жуков, вместо того чтобы караулить посты. У них разум маленьких детей – потому они и остаются такими, какие есть.

– Вы называете их мангани, а себя – тармангани, в чем же различие? – поинтересовался майор Пресвик.

– «Тар» означает белый, – пояснил Тарзан, – а «мангани» – большая обезьяна. Мое имя – имя, которое мне дали в племени Керчака, – означает «белая кожа». Когда я был маленьким балу, моя кожа, как я догадываюсь, действительно казалась совершенно белой на фоне прекрасной темной шерсти Калы, моей приемной матери, и потому меня и назвали Тарзаном, тармангани. Вас они тоже именуют тармангани, – подытожил он с улыбкой.

Кэпелл улыбнулся в ответ.

– Не сочтите мои слова за упрек, Грейсток, – произнес он, – боже мой, это же просто изумительно, когда человек способен на такое. Но что с вашим планом? Вы по-прежнему считаете, что сумеете очистить от неприятеля траншею напротив наших позиций?

– А ее по-прежнему удерживают гомангани? – уточнил Тарзан.

– Кто такие гомангани? – спросил полковник. – Там по-прежнему стоят солдаты из туземцев, если вы это имеете в виду.

– Именно, – подтвердил человек-обезьяна, – гомангани – это большие черные обезьяны, то есть негры.

– Что вы намерены предпринять и чего ждете от нас? – продолжал полковник.

Тарзан подошел к столу и нашел точку на карте.

– Здесь у них пост подслушивания, – пояснил он, – там же стоит пулемет. Пост соединен с этой траншеей подкопом вот здесь, – его палец перемещался по карте, пока он рассказывал. – Дайте мне с собой гранату, и, когда услышите, как она взорвалась на посту, пусть ваши люди понемногу выступают на нейтральную территорию. Уже скоро они услышат, как враги мечутся по окопу, но и тогда пусть не торопятся, а самое главное, пусть наступают как можно тише. Предупредите их заодно, что я могу быть еще там и мне не хотелось бы, чтобы меня подстрелили или проткнули штыком.

– Неужели на этом все? – вопросил полковник, приказав одному из офицеров выдать Тарзану ручную гранату. – Вы освободите траншею в одиночку?

– Ну, не совсем в одиночку, – ответил Тарзан с угрюмой усмешкой, – но я ее освобожу, и, кстати, ваши люди могут пройти через подкоп от поста подслушивания, если пожелаете. Примерно через полчаса, полковник. – Он повернулся и покинул их.

Пока он шел через лагерь, на него неожиданно нахлынули воспоминания, вызванные, без сомнения, виденным здесь в предыдущий визит – образом того офицера, мимо которого он прошел, покинув штаб в первый раз, и он в тот же миг понял, чье лицо промелькнуло тогда в свете костра. Он в сомнении покачал головой. Нет, не может этого быть, и все же черты лица молодого офицера совершенно повторяли черты фройляйн Кирхер, немецкой шпионки, которую он видел в немецком штабе в ту ночь, когда уволок из-под носа прусского генерала и его штабных майора Шнайдера.

Миновав последние посты часовых, Тарзан быстро отправился в ту сторону, где оставил Нуму-льва. Зверь лежал, пока Тарзан приближался, но поднялся, когда человек-обезьяна встал рядом с ним. Жалобное вяканье вырвалось из закрытой намордником пасти. Тарзан улыбнулся, потому что узнал в этом новом звуке почти мольбу – это больше походило на скулеж голодного пса, выпрашивающего еду, чем на голос гордого царя зверей.

– Уже скоро ты поохотишься – и поешь, – пробормотал Тарзан на наречии больших обезьян.

Он отвязал от дерева веревку и, держа Нуму поближе к себе, ступил на нейтральную территорию. Ружейный огонь был неплотным, просвистел одинокий снаряд, доказывая присутствие артиллерии за окопами противоборствующих сторон. Поскольку снаряды противников падали далеко за траншеями, они не представляли угрозы для Тарзана, однако же грохот разрывов, как и ружейный огонь, подействовал на Нуму, который, дрожа, приседал на задние лапы и жался к тармангани, словно ища у того защиты.

Два зверя осторожно пробирались вперед, в сторону поста подслушивания немцев. В одной руке Тарзан сжимал гранату, которую дали ему англичане, в другой – свернутую кольцами веревку, привязанную к шее льва. Наконец Тарзан увидел позиции в нескольких ярдах впереди. Его острые глаза рассмотрели голову и плечи стоявшего на посту часового. Человек-обезьяна крепко стиснул гранату правой рукой. Он прикинул на взгляд расстояние, подобрался, а затем единым движением вскочил и швырнул гранату, тут же снова распластавшись на земле.

Спустя пять секунд прямо на месте поста подслушивания раздался чудовищный взрыв. Нума испуганно дернулся и попытался вырваться, но Тарзан удержал его и, вскочив на ноги, побежал вперед, волоча Нуму за собой. На краю окопа он увидел под ногами хоть какие-то доказательства, что эта позиция вообще охранялась, поскольку там остались отдельные клочки разорванной плоти. А над окопом, единственный непострадавший объект, стоял пулемет, защищенный мешками с песком.

Нельзя было терять ни секунды. Подкрепление, возможно, уже ползет по прокопанному тоннелю, ведь часовым в германских траншеях наверняка стало ясно, что пост подслушивания уничтожен. Нума не хотел лезть вслед за Тарзаном под землю, однако человек-обезьяна, который был не в настроении возиться с ним, грубо спихнул его вниз. Перед ними был зев подкопа, который вел с нейтральной полосы обратно к немецким траншеям. Тарзан подталкивал Нуму вперед, пока его голова не оказалась в отверстии, а затем, словно спохватившись, он быстро обернулся и сдернул пулемет с бруствера, опустив его на дно окопа рядом с собой, после чего снова сосредоточился на Нуме, быстро разрезав ножом «подвязки», удерживавшие кожаные мешки на передних лапах зверя. Прежде чем лев понял, что эта часть его грозного вооружения снова готова к бою, Тарзан перерезал веревку у него на шее и кожаную завязку мешка на голове, а затем, подхватив льва сзади, частично впихнул его в тоннель.

Нума упирался, но тут же ощутил, как острый нож Тарзана кольнул его в окорока. Подгоняя льва, человек-обезьяна благополучно протолкнул его глубже в подкоп, и теперь тому не было пути назад, только вперед, если он не хотел напороться на острое лезвие. Тогда Тарзан срезал мешки с громадных задних лап, подпер Нуму под зад плечом и ножом, зарываясь пальцами ног в рыхлую почву, обрушившуюся при взрыве гранаты, и как следует подтолкнул.

Поначалу Нума двигался дюйм за дюймом. Он уже ворчал, а потом начал и рычать. Неожиданно он рванулся вперед, и Тарзан понял, что тот почуял запах мяса. Волоча за собой пулемет, человек-обезьяна быстро последовал за львом, рыки которого отчетливо слышались в конце прокопанного лаза, смешиваясь с безошибочно узнававшимися криками перепуганных людей. И снова мрачная улыбка тронула губы человека-зверя.

– Они убили моих вазири, – пробормотал он, – они распяли Васимбу, сына Мувиро.

Когда Тарзан добрался до траншеи и вошел в нее, на ближайшем к нему отрезке не оказалось ни единого человека, не было и на следующем, и на следующем, пока он спешно двигался в середину немецких позиций; но на четвертом участке он увидел дюжину солдат, забившихся в угол на повороте, на которых наскакивал, сверкая когтями и зубами, Нума, жуткое воплощение ярости и ненасытного голода.

Что бы ни сдерживало людей, оно наконец прорвалось, и они принялись бешено отпихивать друг друга в попытке спастись от этого жуткого существа, вселявшего в них ужас с самого раннего детства, но затем снова отступили. Кто-то карабкался на бруствер впереди и даже на бруствер сзади, предпочитая любые опасности нейтральной полосы этому испепеляющему душу злу.

Когда британцы медленно подошли к немецким траншеям, первым делом им встретились перепуганные чернокожие, которые бежали прямо на них, спеша сдаться. Солдатам родезийского полка было ясно, что в траншее пруссаков творится какое-то безумие, судя не только по виду этих дезертиров, но еще и по звукам – воплям и проклятиям, – которые явственно доносились до их ушей; и был там еще один звук, вызвавший недоумение, поскольку больше всего походил на бешеное рычание голодного льва.

И когда они в конце концов добрались до траншеи, те из наступавших британцев, кто шел слева, услышали, как впереди внезапно застрочил пулемет, и увидели, как громадный лев перелетел в прыжке через немецкие брустверы и скрылся в ночи, сжимая в челюстях визжавшего немецкого солдата, и слева от них остался Тарзан из племени обезьян, лежавший за пулеметом и поливавший свинцом немецкие траншеи по всей длине.

Те же солдаты родезийского полка, которые шли впереди, увидели и еще кое-что: они увидели, как из блиндажа за спиной человека-обезьяны выскочил огромный немецкий офицер. Они увидели, как он схватил брошенную кем-то винтовку с примкнутым штыком и двинулся к очевидно ничего не подозревающему Тарзану. Британцы побежали вперед, выкрикивая предостережения, однако их голоса не могли перекрыть безумные вопли в траншеях и грохот пулемета. Немец перепрыгнул через бруствер позади Тарзана – толстые руки вскинули винтовку со штыком над головой для трусливого удара в обнаженную спину, но затем со скоростью Ары, молнии, с места сорвался Тарзан из племени обезьян.

Уже не человек ринулся на этого офицера бошей, отшвырнув в сторону острый штык, как можно отбросить травинку, вырвав из руки ребенка, – то был дикий зверь, и рев дикого зверя рвался с губ, поскольку непостижимое шестое чувство, каким Тарзан обладал наравне с другими выросшими в джунглях существами, предупредило его об опасности за спиной; он крутанулся на месте, встречая нападающего, и тут увидел на кителе противника нашивку с указанием полка – такую же точно носили убийцы его жены и его людей, уничтожившие его дом и его счастье.

То был дикий зверь, чьи зубы сомкнулись на плече пруссака, дикий зверь, чьи когти потянулись к жирной шее. А потом парни из Второго родезийского полка увидели то, что навсегда запечатлелось в их памяти. Они увидели, как гигантский человек-обезьяна оторвал тяжелого немца от земли и принялся трепать, как терьер треплет крысу или как Сабор-львица треплет свою добычу. Они увидели, как глаза пруссака выпучились от ужаса, пока он тщетно молотил бессильными руками по широкой груди и по голове своего противника. Они увидели, как Тарзан внезапно развернул немца и уперся коленом ему в спину, обхватив согнутым локтем за шею и медленно притягивая к себе его плечи. Колени у немца не выдержали, и он осел, но все равно непреодолимая сила сгибала его все сильнее и сильнее. В какой-то миг он закричал от боли, а потом что-то хрустнуло, и Тарзан отшвырнул его в сторону – обмякшее и безжизненное ничто.

Солдаты родезийского полка ринулись вперед, готовые закричать «ура!» – так и не прозвучавшее «ура!», – и крик застыл у них в горле, потому что в этот момент Тарзан поставил ногу на тело своей добычи и, задрав голову к небесам, испустил неистовый и жуткий победный вопль самца большой обезьяны.

Унтер-лейтенант фон Госс был мертв.

Даже не поглядев на оцепеневших в ошеломлении солдат, Тарзан выскочил из траншеи и скрылся.

Маленькая британская армия в Восточной Африке, до сих пор жестоко теснимая сильно превосходящими силами противника, наконец-то брала реванш. Немецкое наступление было сломлено, и пруссаки теперь медленно, но методично отступали вдоль железной дороги к Танга. Прорвать немецкие позиции удалось после того, как Тарзан с Нумой-львом очистили от солдат-туземцев траншеи на левом фланге в ту памятную ночь, когда человек-обезьяна выпустил оголодавшего людоеда среди суеверных, охваченных ужасом чернокожих. Второй родезийский полк немедленно занял опустевшие траншеи и оттуда вел фланговый огонь по смежным траншеям на немецких позициях, и их отвлекающий маневр позволил остальным британским частям провести успешное ночное наступление.

Промелькнули недели. Немцы упорно сражались за каждую милю безводной, поросшей колючками земли, отчаянно цепляясь за свои позиции вдоль железной дороги. Офицеры Второго родезийского полка не видели Тарзана из племени обезьян с тех пор, как он жестоко казнил унтер-лейтенанта фон Госса и исчез где-то в самом средоточии немецких позиций, и среди них были даже те, кто считал его погибшим во вражеских окопах.

– Его могли убить, – соглашался полковник Кэпелл, – однако, полагаю, живым его ни за что бы не взяли.

Его и не взяли, но и не убили тоже. Сам Тарзан провел эти недели с немалым удовольствием и пользой. Он собрал множество сведений, касавшихся местоположения и количества германских войск и их средств ведения войны, а еще открыл немало способов, какими один-единственный тармангани может доставлять неприятности целой армии и подрывать ее моральный дух.

И теперь он был одержим одной мыслью. Существует некий немецкий шпион, которого он хочет схватить живым и доставить в расположение британцев. Когда он первый раз побывал в штабе немцев, то видел там юную женщину, передавшую немецкому генералу какую-то бумагу, а позже он видел эту же юную женщину на британских позициях, одетую в форму британского офицера. Вывод был очевиден: шпионка.

И потому Тарзан навещал штаб немцев на протяжении многих ночей, надеясь увидеть ее снова или хотя бы выяснить, где она находится, а заодно устраивая многочисленные искусные розыгрыши, вселявшие ужас в сердца германцев. Об очевидных успехах своих проделок он часто узнавал из обрывков разговоров, какие доносились до него, пока он прокрадывался через немецкий лагерь. В одну из ночей, когда он лежал в кустах совсем близко к штабу полка, он подслушал разговор нескольких офицеров бошей. Кто-то из них заговорил о тех байках, какие рассказывают туземные солдаты после их бегства с позиций несколько недель назад, когда на них напал лев, а следом в их окопе появился голый белокожий великан, которого они искренне считали каким-то демоном из джунглей.

– Должно быть, тот же самый, который запрыгнул в окно в кабинете генерала и уволок Шнайдера, – предположил кто-то. – Непонятно, с чего он вдруг выбрал несчастного майора. Говорят, кроме Шнайдера, его никто не заинтересовал. Считай, у него в руках был фон Келтер, и он мог бы с легкостью похитить самого генерала, но он не обратил внимания ни на кого, только на Шнайдера. Это за ним он кинулся через всю комнату, схватил и утащил в темноту. Один Бог знает, какая судьба его постигла.

– У капитана Фрица Шнайдера есть одно предположение, – сказал кто-то еще. – Он говорил мне пару недель назад, что знает, почему схватили его брата, – это просто ошибка. Он не был уверен, пока не погиб фон Госс, вероятнее всего убитый тем же существом в ту ночь, когда лев забежал в траншеи. Фон Госс был приписан к отряду Шнайдера. И одного из солдат Шнайдера нашли со сломанной шеей в ту же ночь, когда пропал майор, потому Шнайдер и считает, что этот дьявол приходил за ним и его бойцами – приходил за ним в ту ночь, но схватил по ошибке его брата. Он говорит, Краут не успел толком представить майора фройляйн Кирхер, как тот дикарь сразу перепрыгнул через подоконник и набросился на него.

Неожиданно вся маленькая компания оцепенела, прислушиваясь.

– Что это было? – резко произнес один из них, всматриваясь в кусты, откуда донесся придушенный рык, когда Тарзан из племени обезьян понял, что из-за его ошибки виновный в чудовищном преступлении в его доме до сих пор жив – убийца его жены так и ходит безнаказанным.

Долгий миг офицеры стояли с натянутыми нервами, и все глаза были устремлены на кусты, откуда донесся зловещий звук. И каждый вспоминал недавние таинственные исчезновения людей и прямо из лагеря, и с отдаленных постов. И каждый вспоминал беззвучные убийства, совершенные едва ли не на глазах остальных неким незримым существом. Они вспоминали отпечатки на шеях покойников – оставленные то ли когтями, то ли огромными пальцами – и точно такие же на плечах рядом с яремной веной, перекушенной мощными зубами, и они выжидали с оружием на изготовку.

Когда кусты едва уловимо шелохнулись, один из офицеров выстрелил в тот же миг, без предупреждения, только Тарзана из пламени обезьян там уже не было. В паузу между движением кустов и выстрелом он растворился в ночи. Спустя десять минут он оказался в той части лагеря, где устраивали на ночь свои бивуаки чернокожие солдаты, которыми командовал некий гауптман Фриц Шнайдер. Люди просто лежали на голой земле, однако для офицеров поставили палатки. К ним и подкрался Тарзан. Пришлось действовать неспешно и с оглядкой, потому что теперь немцы были настороже из-за таинственного врага, проникавшего в их лагерь по ночам, и все же человек-обезьяна миновал всех часовых, ускользнул от охраны внутри лагеря и наконец подобрался к самому дальнему ряду офицерских палаток.

Здесь он распластался на земле рядом с ближайшей из них и прислушался. Изнутри доносилось размеренное дыхание спящего человека – всего одного. Тарзан был доволен. Ножом он перерезал веревки, удерживавшие полог сзади, и вошел. Совершенно беззвучно. Опавший лист, мягко ложащийся на землю в безветренный день, и тот произвел бы больше шума. Тарзан подошел к спящему и склонился над ним. Конечно, он не мог знать, Шнайдер это или кто-то другой, ведь он никогда не видел Шнайдера, однако он собирался выяснить и это, и кое-что еще.

Он мягко потряс человека за плечо. Тот с трудом перевернулся и застонал.

– Тихо! – предостерег человек-обезьяна шепотом. – Молчи, а не то убью!

Пруссак открыл глаза. В полумраке он увидел склонившегося над ним великана. И тут же мощная рука схватила его за плечо, а другая легла на шею, но сдавила несильно.

– Не смей кричать, – приказал Тарзан, – отвечай шепотом на мои вопросы. Кто ты?

– Люберг, – ответил офицер. Он весь трясся. Таинственное появление этого обнаженного великана переполняло его страхом. Он тоже вспомнил загадочные смерти товарищей по оружию прямо посреди тихого ночного лагеря. – Чего вам надо?

– Где гауптман Фриц Шнайдер? – спросил Тарзан. – В какой он палатке?

– Здесь его нет, – ответил Люберг. – Его вчера отправили в Вильгельмсталь.

– Я не убью тебя – пока, – пообещал человек-обезьяна. – Сначала пойду и узнаю, не солгал ли ты мне, и если да, твоя смерть не будет легкой. Тебе известно, как умер майор Шнайдер?

Люберг замотал головой.

– А мне известно, – продолжал Тарзан, – и смерть его была нехорошей, даже для проклятого германца. Ляг лицом вниз и закрой глаза. Не двигайся и молчи.

Тот сделал все, как было приказано, и, как только он закрыл глаза, Тарзан выскользнул из палатки. Спустя час он был за пределами немецкого лагеря и направлялся в маленький городок Вильгельмсталь в холмах, летнюю резиденцию правительства Германской Восточной Африки.

Фройляйн Берта Кирхер заблудилась. Она ощущала унижение и злость – девушка далеко не сразу призналась себе, что она, так гордившаяся своим умением ориентироваться в лесу, заблудилась на этом маленьком клочке суши между рекой Пангани и железной дорогой на Танга. Она знала, что Вильгельмсталь лежит на юго-востоке, примерно в пятидесяти милях отсюда, однако из-за неудачного стечения обстоятельств она оказалась не способна определить, где находится этот самый юго-восток.

Сначала она намеревалась отправиться из немецкого штаба по торной дороге, которой пользовались для переброски армии, не без основания полагая, что по ней она точно попадет в Вильгельмсталь. Но затем ее предупредили, что на западном берегу Пангани высадился усиленный британский патруль, который должен перейти через реку южнее, а потом двинуться вдоль железнодорожных путей на Танга.

Сойдя с дороги, она оказалась в густом подлеске, и, поскольку небо было затянуто облаками, решила свериться с компасом, и вот тут-то она, к своему отчаянию, обнаружила, что компаса при ней нет. Впрочем, она была настолько уверена в своем умении ориентироваться в лесу, что довольно долго шла, как она считала, на запад, пока не решила, что теперь уже пора поворачивать на юг, чтобы благополучно оказаться позади британского патруля.

И сомнения начали закрадываться только тогда, когда она снова повернула на восток, обогнув, по ее мнению, патруль с юга. День клонился к вечеру – она давно уже должна была вернуться на дорогу южнее Танга, но никакой дороги она не нашла и вот теперь начала тревожиться по-настоящему.

Ее лошадь весь день шла без пищи и воды, надвигалась ночь, а вместе с тем осознание, что она безнадежно заблудилась в дикой, лишенной дорог местности, печально известной своими мухами цеце и хищниками. Ее доводило до исступления осознание, что она не имеет ни малейшего понятия, в какую сторону идти, – она, возможно, все больше удаляется от железной дороги, углубляясь в мрачные и опасные земли вдоль берега Пангани, однако останавливаться было нельзя – она должна двигаться дальше.

Берта Кирхер была не из пугливых, кем бы она ни была; но по мере того, как ночь сгущалась вокруг нее, она никак не могла отделаться от мысли обо всех ужасах, ожидающих ее в долгие часы, прежде чем солнце взойдет и разгонит адский мрак – кошмарную ночь в джунглях, – который так и манит выйти на охоту всех хищников.

Перед самым закатом она нашла в почти непроходимом подлеске просвет, некое подобие поляны. Примерно в середине поляны росло несколько деревьев, и она решила, что это подходящее место для лагеря. Трава была высокая и густая, как раз чтобы лошадь могла подкрепиться, а сама она – устроить себе постель; и сухих веток под деревьями имелось в избытке, чтобы поддерживать костер всю ночь до утра. Сняв с лошади седло и уздечку, она сложила все под дерево, привязав лошадь тут же. После чего занялась сбором дров для костра, и к тому времени, когда стемнело окончательно, она развела большой огонь и запасла топлива, чтобы продержаться до утра.

Из седельной сумки она достала холодную еду и сделала глоток воды из солдатской фляги. Она не могла позволить себе больше этого маленького глотка, поскольку не знала, когда теперь сумеет найти воду. Ей было жаль несчастную лошадь, и вовсе оставшуюся без воды, ведь даже у немецких шпионок есть сердце, а эта к тому же была очень молода и очень женственна.

Теперь уже стемнело окончательно. Не было ни луны, ни звезд, и свет ее костра лишь сгущал тьму вокруг. Она видела рядом с собой траву и стволы деревьев, которые вселяли уверенность своим серебристым блеском на фоне непроницаемо черной ночи, но за пределами костра не было видно ничего.

Джунгли казались зловеще тихими. Откуда-то издалека до нее доносился грохот больших орудий, но определить направление не удавалось. Она напрягала слух, пока едва не довела себя до истерики, но так и не смогла понять, в какой стороне громыхает. А ведь ей так важно понять: поскольку фронт находится на севере отсюда, стоит только определить направление стрельбы, и она будет знать, в какую сторону идти завтра утром.

Завтра утром! Доживет ли она до этого утра? Она расправила плечи и встряхнулась, собираясь с духом. Такие мысли надо гнать от себя – от них никакой пользы. Она принялась храбро напевать себе под нос какую-то мелодию, сооружая поближе к огню удобное сиденье из седла и кучи длинной травы, которую она накрыла попоной своей лошади. Затем она сняла с луки седла тяжелую армейскую шинель и надела, потому что в воздухе уже разлилась прохлада.

Прислонившись к седлу, она приготовилась нести бессонную вахту всю ночь. Целый час тишину нарушал лишь далекий грохот пушек и лошадь, хрустевшая травой, а затем, наверное в миле от нее, раздался раскатистый львиный рык. Девушка вздрогнула и опустила руку на винтовку, лежавшую рядом. Дрожь охватила ее хрупкое тело, и она ощутила, как по спине побежали мурашки.

Снова и снова повторялся ужасный рев, и каждый раз она была уверена, что он придвигается к ней. В отличие от пушек, она могла определить, с какой стороны он доносится, поскольку его источник находился неизмеримо ближе. Лев двигался с наветренной стороны и потому пока не мог почуять ее запах, однако же он может подойти, заинтересовавшись светом костра, который, без сомнения, виден издалека.

Еще один преисполненный страхами час девушка просидела, напряженно всматриваясь и вслушиваясь в черную бездну за пределами ее островка света. За все это время лев ни разу не зарычал, однако ее не покидало ощущение, что он подкрадывается к ней все ближе. Раз за разом она вздрагивала и оборачивалась, чтобы устремить взгляд в черноту за деревьями, где ее взвинченные нервы улавливали крадущиеся шаги мягких лап. Теперь она положила винтовку себе на колени, чтобы сразу схватить, и дрожала с головы до пят.

Внезапно ее лошадь вскинула голову и всхрапнула, и девушка, вскрикнув от ужаса, вскочила на ноги. Лошадь повернулась и пошла к ней, пока веревка не натянулась, заставив ее остановиться, затем она снова повернулась и, прядая ушами, поглядела в темноту, только девушка ничего не увидела и не услышала.

И прошел еще один час, полный страхов, когда лошадь часто вскидывала голову, чтобы пристально поглядеть в темноту. Время от времени девушка подбрасывала в костер ветки. И поняла, что ее клонит в сон. Отяжелевшие веки упорно смыкались, однако спать она не отваживалась. Из опасения, что ее окончательно сморит сон, уже одолевавший ее, она встала и принялась быстро ходить из стороны в сторону, затем подкинула в костер еще дров, подошла к лошади, погладила ее по морде, после чего вернулась на место.

Привалившись к седлу, она постаралась занять разум планами на завтра, но, должно быть, задремала. Проснулась она как от толчка. День был уже в разгаре. Кошмарная ночь с неведомыми страхами прошла.

Она не могла поверить собственным чувствам. Она проспала несколько часов, костер погас, однако же они с лошадью были целы и невредимы и никаких признаков диких зверей поблизости. И, что лучше всего, солнце сияло, указывая прямую дорогу на восток. Она спешно съела несколько кусочков из драгоценного пайка, составивших вместе с глотком воды ее завтрак. Затем она оседлала лошадь и забралась верхом. Она уже предчувствовала, что благополучно доберется до Вильгельмсталя.

Может быть, она решила бы иначе, если бы заметила две пары глаз, пристально наблюдавшие за каждым ее движением из густых кустов с разных сторон поляны.

С легкой душой, ни о чем не подозревая, девушка проехала через поляну к кустам, прямо туда, где горели два круглых желто-зеленых глаза, зловеще подергивался рыжеватый хвост и огромные лапы с мягкими подушечками напружинивались под гладким туловищем для длинного прыжка. Лошадь подошла к самой границе зарослей, когда Нума-лев взметнулся в воздух. Он врезался в конское плечо в тот же миг, когда лошадь в ужасе поднялась на дыбы, чтобы развернуться и бежать. Сила удара отбросила лошадь на землю, и так быстро, что у девушки не было ни шанса соскочить; она упала вместе со своим скакуном, и ее левая нога оказалась зажата под тяжелым телом.

Охваченная ужасом, она увидела, как царь зверей разинул мощные челюсти и схватил бившуюся лошадь за шею сзади. Огромные зубы сомкнулись, последовала короткая борьба, пока Нума трепал свою добычу. Она услышала, как хрустнули позвонки, когда в них впились длинные клыки, а затем мышцы ее верного товарища обмякли с приходом смерти.

Нума припал к своей добыче. Его глаза сосредоточились на лице девушки – она ощущала на щеке горячее дыхание и зловонный дух, от которого ее замутило. Ей показалось, они со львом целую вечность смотрели друг на друга, после чего тот зловеще заворчал.

Никогда в жизни Берта Кирхер не боялась так сильно – никогда в жизни у нее не было причин для подобного ужаса. У нее на бедре висел пистолет, отличное оружие, чтобы противостоять человеку, но поистине жалкая игрушка, чтобы отпугнуть такого огромного зверя, который замер сейчас перед ней. Она понимала, что в лучшем случае лишь раздразнит его, но все равно собиралась дорого продать свою жизнь, поскольку предчувствовала неизбежность скорой смерти. Ни один человек не смог бы ей помочь, даже если оказался бы сейчас рядом. На миг она отвела взгляд от гипнотизировавшей ее жуткой морды и в последний раз помолилась своему богу. Она не просила помощи, поскольку чувствовала, что даже божественная помощь в ее случае бессильна, – она просила только, чтобы конец был быстрым и по возможности безболезненным.

Никто не в силах предсказать, что сделает лев в критической ситуации. Этот свирепо рычал и сверкал глазами на девушку еще миг, после чего принялся пожирать мертвую лошадь. Фройляйн колебалась долю секунды, затем попыталась осторожно высвободить ногу из-под лошадиного тела, но не смогла даже шевельнуться. Она удвоила усилия, и Нума поднял голову от добычи, чтобы снова зарычать. Девушка замерла. Она надеялась, что зверь утолит голод, а затем отойдет, чтобы прилечь, но она не верила, что тот оставит ее здесь живой. Наверняка же он потащит остатки мяса в подлесок, чтобы спрятать, и вот тогда он, без сомнения, сочтет ее частью свой добычи и непременно вернется или же наоборот – сначала потащит в джунгли ее и убьет.

Нума снова занялся едой. Нервы девушки были уже на пределе. Она изумлялась, как до сих пор не лишилась сознания от напряжения и потрясения. Она вспомнила, что много раз мечтала увидеть с близкого расстояния, как охотится и кормится лев. Боже! Насколько же буквально исполнилось ее желание.

Она снова подумала о своем пистолете. Когда она упала, кобура перекрутилась, и оружие теперь лежало прямо под ней. Она очень медленно протянула к нему руку, но, чтобы дотянуться, ей пришлось приподняться, отрывая спину от земли. Лев мгновенно вскинул голову. С кошачьим проворством он вспрыгнул на тело лошади и опустил девушке на грудь тяжелую когтистую лапу, опрокидывая ее обратно, и все это время он жутко рычал и ворчал. Его морда была воплощением жуткой ярости. Мгновение никто из них не двигался, а затем откуда-то позади девушки послышался человеческий голос, издававший звериное рычанье.

Нума внезапно отвел взгляд от лица девушки и уставился на то, что появилось у нее за спиной. Его ворчанье переросло в громкий рык, когда он попятился, длинными когтями разодрав на ней корсаж и выставив напоказ белую грудь, на которой чудовищные лапы каким-то чудом не оставили ни царапины.

Тарзан из племени обезьян наблюдал всю сцену с того момента, когда Нума набросился на добычу. А до того он некоторое время присматривал за девушкой и, когда лев напал, поначалу склонялся к мысли позволить Нуме разобраться с ней самостоятельно. Ведь кто она, если не ненавистная немка, да еще и шпионка в придачу? Он видел ее в штабе генерала Краута на совещании немецких офицеров, а потом видел ее же в расположении британцев, где она выдавала себя за британского офицера. Именно последняя мысль и вынудила его вмешаться. Несомненно, генерал Ян Смэтс[4] будет рад встретить и допросить ее. Из нее смогут выудить ценную для британского командования информацию, а уж потом Смэтс ее расстреляет.

Тарзан узнал не только девушку, но и льва. Это для нас с вами все львы одинаковы, но для тех, кто близко знаком с ними по джунглям, все иначе. У каждого имеются индивидуальные особенности строения морды и тела, отличающие их друг от друга так же явно, как разных представителей большой человеческой семьи, кроме того, у всех обитателей джунглей имеется безошибочный способ идентификации личности – запах. Все мы, люди или звери, обладаем собственным, отличным от остальных запахом, и главным образом по этому признаку звери в джунглях, наделенные изумительным обонянием, узнают знакомых.

И это самый верный способ. Вы тысячу раз видели, как это делает собака, которая узнает ваш голос и вашу внешность. Она знает ваше лицо и фигуру. У нее не может быть никаких сомнений, что это именно вы, но достаточно ли этого? Ничего подобного, сэр, – собаке необходимо подойти и обнюхать вас. Все остальные органы чувств могут подвести, но только не обоняние, и собака делает окончательный вывод после последней проверки.

Тарзан узнал Нуму, которого водил в наморднике из кожи Хорты-кабана, которого два дня тащил на веревке и в итоге выпустил в немецкие траншеи, и он знал, что Нума тоже его узнал, что он вспомнил острое копье, укротившее и подчинившее его, и Тарзан понадеялся, что лев до сих пор помнит усвоенный урок.

Сейчас он шагнул вперед и обратился к Нуме на языке человекообразных обезьян, требуя, чтобы тот отошел от девушки. Неизвестно, понял ли его лев Нума, зато он точно понял, чтó обещает тяжелое копье, которое тармангани держал в загорелой руке, и потому он отступил, глухо ворча и пытаясь решить своим невеликим умом, атаковать ему или бежать.

А человек-обезьяна, не делая паузы, надвигался прямо на льва.

– Убирайся, Нума, – крикнул он, – или Тарзан снова свяжет тебя и бросит в джунглях без еды. Видишь Арад, мое копье? Помнишь, как его наконечник вонзался в тебя и как я колотил тебя его древком по голове? Уходи, Нума! Я Тарзан из племени обезьян!

Морда Нумы сморщилась, пошла складками, пока глаза едва не утонули в них, он снова заворчал и зарычал, и, когда наконечник копья в итоге приблизился вплотную, он злобно ударил по нему когтистой лапой, но все же отскочил. Тарзан перешагнул через мертвую лошадь, а девушка, оставшаяся позади, ошеломленно смотрела широко раскрытыми глазами, как человек с прекрасным телом отгоняет от добычи разозленного льва.

Когда Нума отошел на несколько ярдов, человек-обезьяна обратился к девушке на безупречном немецком:

– Вы сильно ранены?

– Кажется, нет, – ответила она, – только я никак не могу вытащить ногу из-под лошади.

– Попытайтесь еще раз, – приказал Тарзан. – Я не знаю, как долго мне удастся удерживать Нуму.

Девушка забилась как безумная, но в итоге лишь упала обратно на локоть.

– Это просто невозможно, – крикнула она.

Он медленно попятился, пока снова не поравнялся с лошадью, тогда он слегка наклонился и схватился за уцелевшую подпругу. После чего одной рукой он оторвал тело лошади от земли. Девушка высвободилась и вскочила на ноги.

– Идти сможете? – спросил Тарзан.

– Да, – ответила она, – нога онемела, но никаких повреждений нет.

– Прекрасно, – одобрил человек-обезьяна. – Медленно отступайте мне за спину, никаких резких движений. Думаю, он не станет нападать.

Оба старательно пятились к кустам. Нума момент постоял, рыча, затем медленно двинулся следом за ними. Тарзан гадал, пройдет ли он мимо своей добычи или остановится рядом с ней. Если пройдет дальше, за ними, тогда жди нападения, а если Нума нападет, то, вероятно, кому-то из них несдобровать. Когда лев поравнялся с телом лошади, Тарзан остановился, остановился и лев, Тарзан так и думал, что тот остановится, и теперь человек-обезьяна ждал дальнейших его действий. Нума еще немного поглядел на людей, злобно рыкнул, а затем перевел взгляд на такое соблазнительное мясо. И тут же припал к своей добыче, возобновляя прерванный пир.

Девушка облегченно выдохнула, когда они с человеком-обезьяной снова начали медленно отступать, а лев лишь бросил на них один-единственный взгляд; когда же они наконец добрались до кустов, развернулись и вошли в подлесок, на нее внезапно напало головокружение, она покачнулась и упала бы, если бы Тарзан не подхватил ее. Но в следующий миг она снова овладела собой.

– Ничего не могла поделать, – сказала она, почти извиняясь. – Я оказалась так близко к смерти – и какой жуткой смерти, – что на мгновение лишилась сил, но теперь уже все в порядке. Как же мне вас благодарить? Это было такое чудо, – похоже, вы совершенно не испугались чудовищного существа, зато оно испугалось вас. Кто вы такой?

– Он меня знает, – мрачно пояснил Тарзан, – потому и боится.

Он стоял теперь, глядя девушке в лицо, и первый раз сумел рассмотреть ее подробно. Она была очень красивая, тут никаких сомнений, но Тарзан сознавал ее красоту где-то на заднем плане. Это же только внешнее – никак не затрагивает ее душу, которая, должно быть, черна как смертный грех. Она немка, немецкая шпионка. Он ненавидел ее и желал предать ее смерти; ему просто пришлось выбрать определенный способ, чтобы нанести наибольший ущерб врагу.

Он увидел ее обнаженную грудь, когда Нума разорвал на ней одежду, а еще увидел на нежной белой коже некий предмет, из-за которого на его лице отразилось хмурое изумление и гнев – золотой медальон, украшенный бриллиантами, из времен его юности, подаренный им в знак любви своей подруге и украденный с ее груди Шнайдером, пруссаком. Девушка заметила его хмурый взгляд, но неверно истолковала его. Тарзан грубо схватил ее за руку.

– Откуда это у вас? – спросил он, срывая с нее украшение.

Девушка выпрямилась во весь рост.

– Уберите от меня свои руки, – потребовала она, но только человек-обезьяна пропустил ее слова мимо ушей, лишь крепче схватив.

– Отвечайте! – отрезал он. – Откуда это у вас?

– Вам-то что за дело? – ответила она вопросом на вопрос.

– Это принадлежит мне, – пояснил он. – Скажите, кто дал вам эту вещицу, или я верну вас Нуме!

– Неужели вы это сделаете? – изумилась она.

– Почему же нет? Вы шпионка, а шпионов уничтожают, если схватят.

– Так вы с самого начала собирались меня убить?

– Я собирался доставить вас в штаб. Там они сами с вами разделаются, хотя Нума сможет сделать это не менее эффективно. Вы что выбираете?

– Это вещицу подарил мне гауптман Фриц Шнайдер, – ответила она.

– В таком случае – в штаб, – решил Тарзан. – Идемте!

Девушка продиралась вместе с ним через кусты, все это время лихорадочно размышляя. Они двигались на восток, что вполне ей подходило, и до тех пор, пока они идут туда, она с радостью воспользуется защитой огромного белокожего дикаря. Она никак не могла отделаться от мысли, что пистолет по-прежнему висит у нее на бедре. Этот человек, наверное, безумен, если не забрал его.

– С чего вы решили, что я шпионка? – спросила она после долгого молчания.

– Я видел вас в штабе немцев, – ответил он, – а потом в расположении британцев.

Она не могла позволить ему снова отвести ее в британский лагерь. Она должна немедленно попасть в Вильгельмсталь, и она твердо вознамерилась туда попасть, даже если ради этого придется пустить в ход пистолет. Она покосилась на высокую фигуру. Какое великолепное создание! Однако же он негодяй, который убьет ее или отправит на смерть, если она не уничтожит его. А медальон! Она должна вернуть его, этот предмет обязательно должен оказаться в Вильгельмстале. Тарзан шел теперь на пару футов впереди, потому что проход в густых зарослях был очень узкий. Она осторожно вытащила пистолет. Одного выстрела хватит, ведь он так близко, что она не сможет промахнуться. Размышляя обо всем этом, она скользила взглядом по смуглой коже с бугрившимися под ней мышцами, по прекрасным контурам головы, рук и ног, любуясь осанкой, которой позавидовал бы какой-нибудь гордый царь древности.

И ее охватило отвращение к собственной задумке. Нет, она не станет этого делать, и все же она обязана вырваться на свободу и снова завладеть медальоном. И тогда, почти не глядя, она развернула оружие в руке и с силой ударила Тарзана по затылку рукоятью пистолета. Словно оглушенный буйвол, он повалился на землю.

Спустя час Шита-леопард, вышедший на охоту, поднял голову к голубому небу, где его внимание привлек Ска-стервятник, который медленно кружил над лесом в миле от этого места с подветренной стороны. Долгую минуту желтые глаза пристально всматривались в жуткую птицу. Шита увидел, как Ска нырнул и снова взмыл, продолжая зловеще кружить, и в этих движениях все, кто понимает жизнь леса, очевидную и для Шиты, прочли то, что для нас с вами не значило бы ровным счетом ничего.

Охотившийся кот угадал, что на земле под Ска находится какое-то теплокровное существо – либо хищник, который терзает добычу, либо умирающее животное, на которое Ска пока не решается напасть. В любом случае это обещало мясо для Шиты, и потому осторожный представитель кошачьего семейства отправился окружным путем, беззвучно ступая мягкими подушечками лап, пока падальщик продолжал описывать круги над предполагаемой добычей. Старательно принюхиваясь к каждому дуновению ветерка, Шита-леопард осторожно крался вперед, и он ушел не так уж далеко, когда был вознагражден за чуткость своего носа запахом человека – тармангани.

Шита замер. Он не охотился на людей. Он был молод и в полном расцвете сил и до сих пор всегда избегал ненавистного ему присутствия. В последнее время он немного привык к человеческому запаху, потому что огромное количество солдат проходило через его охотничьи угодья, и, поскольку солдаты распугали почти всю его дичь, наступили голодные времена, и Шита хотел есть.

Круживший в небе Ска давал понять, что этот тармангани, вероятно, беспомощен и находится на грани смерти, иначе Ска не заинтересовался бы им, а значит, он легкая добыча для Шиты. С такими мыслями кот продолжал свой путь. Наконец он пробился через густой подлесок, и его желто-зеленые глаза злорадно впились в тело почти голого тармангани, лежавшего лицом вниз на узкой звериной тропке.

Нума, насытившись, оторвался от мертвой лошади Берты Кирхер, схватил почти доеденную тушу за шею и поволок в подлесок, затем развернулся на восток, направляясь в свое логово, где оставил подругу. Хотя он явно переел, он чувствовал себя очень хорошо, его клонило в сон, и всякое воинственное настроение его покинуло. Он выступал неспешно и величественно, даже не пытаясь скрыть свое присутствие. Царь шел куда пожелает, ничего не опасаясь.

Время от времени обращая свой царственный взгляд влево или вправо, он вышагивал по узкой звериной тропе, пока не остановился внезапно на повороте, увидев открывшуюся перед ним картину: Шита-леопард опасливо подкрадывался к почти обнаженному телу тармангани, который лежал лицом вниз на пыльной тропе. Нума пристально всматривался в неподвижное тело на земле. И пришло узнавание. Это же его тармангани. Утробный предостерегающий рык вырвался из его горла, и Шита замер, опустив лапу на спину Тарзана и резко развернувшись, чтобы взглянуть на того, кто ему помешал.

Какие мысли промелькнули в его диком разуме? Кто знает? Леопард, кажется, пытался решить, разумно ли будет защищать свою находку, потому он пугающе рычал, предостерегая Нуму и отгоняя от добычи. А Нума? Неужели мысль о праве собственности главенствовала в его разуме? Тармангани принадлежит ему, или же он принадлежит тармангани. Разве большая белая обезьяна не подчинила и не укротила его, но в то же время кормила его? Нума помнил тот страх, какой нагнал на него этот человекоподобный и его жестокое копье, но в диком разуме страх порождает скорее уважение, чем ненависть, и потому Нума сознавал, что уважает это существо, которое подчинило и укротило его. Он увидел, как Шита, на которого он взирал с презрением, осмелился покуситься на собственность льва. Одной только ревности и алчности хватило бы, чтобы прогнать Шиту прочь, хотя Нума вовсе не был голоден и не собирался пожирать плоть, отнятую у кота помельче; однако в этой массивной голове с небольшим мозгом жило еще и понятие верности, и, возможно, как раз оно заставило Нуму заворчать и быстро броситься вперед на шипевшего Шиту.

Мгновение тот не сдавался, замерев с выгнутой спиной и оскаленными зубами, великолепный пятнистый кот.

Нума не был расположен драться, но при виде Шиты, который осмелился оспаривать его права, его дикий разум воспламенился от ярости. Круглые глаза вспыхнули гневом, нервный хвост резко встал торчком, и он, испустив пугающий рев, кинулся на своего дерзновенного вассала.

Все случилось так внезапно и на таком близком расстоянии, что Шита никак не мог увернуться или кинуться наутек, и потому он встретил противника, выпустив когти и щелкая зубами, вот только шансов у него не было никаких. Помимо более крупных клыков и более мощных челюстей, у его противника имелись еще и громадные когти, а также преимущество, какое давал льву его немалый вес. От первого же удара Шита опрокинулся, и, хотя он нарочно упал на спину и нацелил на живот Нумы сильные задние лапы, намереваясь выпустить ему кишки, лев опередил его и в тот же миг сомкнул страшные челюсти на горле Шиты.

Вскоре все было кончено. Нума поднялся, встряхнувшись, и замер над растерзанным и изуродованным телом противника. Его собственная гладкая шкура тоже пострадала, и алая кровь стекала по боку – хотя рана была невелика, это его рассердило. Он сверкнул глазами на поверженного леопарда, а затем схватил его в приступе ярости и принялся терзать, чтобы бросить уже в следующий момент; опустив голову и издав одиночный пугающий рык, он повернулся к человеку-обезьяне.

Подойдя к неподвижному телу, он обнюхал его с головы до ног. Затем поставил на него огромную лапу и перевернул лицом вверх. Еще раз обнюхал тело и наконец принялся вылизывать лицо Тарзана шершавым языком. Вот тут Тарзан и открыл глаза.

Над ним возвышался громадный лев, чье горячее дыхание било в лицо, а шершавый язык лизал щеку. Человек-обезьяна частенько оказывался на волосок от смерти, но никогда – настолько близко, подумал он, ведь он не сомневался, что до смерти остались секунды. Он все еще плохо соображал после удара по голове, свалившего его, и потому не сразу узнал во льве, нависавшем над ним, того самого льва, с которым познакомился недавно.

Однако в итоге узнавание пришло, а вместе с ним и осознание того поразительного факта, что Нума, похоже, склонился над ним не для того, чтобы сожрать, во всяком случае не сейчас. Положение Тарзана было непростое. Лев стоял, широко расставив передние лапы на его груди. И потому человек-обезьяна не мог подняться, не оттолкнув льва в сторону, а это еще вопрос, потерпит ли Нума подобное обхождение. Кроме того, зверь мог счесть его уже мертвым, и любое движение, опровергающее это, вероятнее всего, возбудит в людоеде желание убивать.

Однако Тарзан уже устал от сложившейся ситуации. У него не было настроения валяться здесь вечно, в особенности когда он подумал о том, что девушка-шпионка, предпринявшая попытку вышибить ему мозги, наверняка убегает сейчас со всех ног.

Нума смотрел ему прямо в глаза, теперь уже уверенный, что Тарзан жив. И вдруг лев склонил голову набок и заурчал. Тарзан знал этот звук, он понимал, что ни злость, ни голод не выражаются подобным образом, и потому рискнул, подбодренный этим урчанием.

– Подвинься, Нума! – велел он, положив ладонь на рыжеватое плечо и оттолкнув льва в сторону. Затем он поднялся, держа руку на охотничьем ноже в ожидании того, что может последовать дальше. И вот тогда его взгляд первый раз упал на растерзанное тело Шиты. Он перевел взгляд с мертвого кота на живого, увидел на последнем отметины, оставшиеся после схватки, и моментально понял, что́ именно здесь случилось: Нума спас его от леопарда!

Это казалось невероятным, и тем не менее все говорило именно об этом. Он повернулся ко льву, подошел без всякого страха и осмотрел раны, которые признал поверхностными, и, когда Тарзан опустился рядом с ним на колено, Нума потерся мягким ухом об обнаженное загорелое плечо. И тогда человек-обезьяна погладил огромную голову, затем он поднял свое копье и огляделся, высматривая следы девушки. Он скоро обнаружил их, ведущие на восток, и, когда двинулся в том направлении, что-то заставило его проверить, при нем ли еще медальон, который он успел надеть на шею. Медальона не было!

На лице человека-обезьяны не отразилось ни тени гнева, хотя он и стиснул слегка зубы, после чего со вздохом нащупал на затылке припухлость в том месте, куда ударила его девушка, а спустя миг легкая улыбка заиграла у него на губах. Он невольно восхищался тем, как ловко она отделалась от него, ведь требовалась немалая сила духа, чтобы решиться на такое и с одним только пистолетом отправиться в лишенные дорог джунгли, отделявшие их от железной дороги и тех холмов, среди которых стоял Вильгельмсталь.

Тарзана восхищала храбрость. Он был достаточно сильным, чтобы признать ее и восхититься ею даже в немецкой шпионке, хотя и понимал, что в таком случае эта девушка еще более изворотлива и опасна, чем казалась, и ее тем более необходимо убрать с пути. Он надеялся перехватить ее раньше, чем она попадет в Вильгельмсталь, и потому перешел на размеренный шаг, который мог выдерживать долгими часами, не выказывая ни малейшей усталости.

Казалось маловероятным, что девушка сумеет добраться до города пешком раньше, чем через два дня, ведь до него оставалось добрые тридцать миль и часть пути пролегала по холмам. Как раз в тот миг, когда Тарзан подумал об этом, с восточной стороны до него донесся свисток локомотива, и он понял, что железная дорога снова функционирует после нескольких дней простоя. Если поезд движется на юг, девушка попросту остановит его, если успела уйти достаточно далеко. Его чуткие уши уловили скрежет тормозных колодок по колесам, а спустя несколько минут раздался гудок, и тормоза зашипели, отпуская колеса. Поезд остановился и пошел дальше, и, когда набрал скорость, удаляясь, Тарзан смог определить по направлению звука, что движется он на юг.

Человек-обезьяна дошел по следу до железной дороги, и здесь след резко обрывался с западной стороны путей, доказывая, что девушка села в поезд, как он и предполагал. Ничего не оставалось, как двигаться дальше, в Вильгельмсталь, где он надеялся найти капитана Фрица Шнайдера, а заодно и девушку, и вернуть себе медальон, украшенный бриллиантами.

Уже стемнело, когда Тарзан добрался до маленького городка в холмах. Он побродил по окраинам Вильгельмсталя, изучая местность и пытаясь понять, как почти голому человеку исследовать город, не вызывая подозрений. Тут было множество солдат, город хорошо охранялся, поскольку он видел, как одинокий часовой расхаживает на своем посту в какой-то сотне ярдов от него. Миновать его будет нетрудно, но вот войти в город и исследовать его практически невозможно, неважно, одет он или нет.

Пробираясь вперед и используя малейшее укрытие, распластываясь по земле и замирая, когда часовой поворачивался в его сторону, человек-обезьяна наконец добрался до спасительной тени сарая, стоявшего уже в городской черте. Отсюда он двинулся дальше, украдкой перебегая от постройки к постройке, пока наконец его не обнаружил на задворках одного из домов крупный пес. И медленно двинулся к нему, глухо рыча. Тарзан застыл без движения под деревом. Он видел в доме свет и людей в форме и надеялся только, что собака не залает. Собака не залаяла, зато зарычала еще более грозно и, как раз в тот момент, когда распахнулась задняя дверь и оттуда вышел человек, бросилась на Тарзана.

Пес был большой, крупный, словно Данго-гиена, и набросился он со злобной стремительностью Нумы-льва. Когда он сорвался с места, Тарзан опустился на колени, и пес пролетел по воздуху, надеясь вцепиться в горло, вот только сейчас он имел дело не с человеком и потому обнаружил, что проворство тармангани нисколько не уступает его проворству. Его зубы так и не впились в податливую плоть: сильные пальцы, пальцы из стали, схватили его за шею. Он лишь вякнул разок и уперся лапами в обнаженную грудь, но оказался при этом бессилен. Мощные пальцы стиснули ему горло, человек поднялся, переломил пополам царапавшее его тело и отбросил в сторону. И в этот же момент голос с порога дома окликнул:

– Симба!

Никто не отозвался. Покричав несколько раз, человек спустился по ступенькам и двинулся к дереву. В свете, падавшем из двери, Тарзан увидел, что это высокий и широкоплечий мужчина в мундире немецкого офицера. Человек-обезьяна отступил в тень ствола. Военный подошел ближе, продолжая звать собаку, – он не увидел дикое создание, которое, затаившись в тени, поджидало его. Когда от него до тармангани оставалось шагов десять, Тарзан прыгнул на него – как бросается Сабор, чтобы убить, так бросился и человек-обезьяна. Под весом тела, увеличенного инерцией, немец рухнул на землю, мощные пальцы не дали вырваться крику, и хотя офицер сопротивлялся, шансов у него не было – мигом позже покойник уже лежал рядом с трупом собаки.

Тарзан секунду постоял, глядя на свою добычу и сожалея, что не отважится отметить победу привычным воплем. И вид мундира навел его на мысль, как именно можно пройти по всему Вильгельмсталю, сведя к нулю шанс, что его заметят. Через десять минут высокий, широкоплечий офицер вышел из двора дома, оставив позади мертвые тела собаки и голого человека.

Он не таясь прошел по небольшой улице, и те, кто видел его, не могли догадаться, что под мундиром германской армии бьется дикое сердце, пылающее от ненависти к пруссакам. Первой заботой Тарзана было отыскать гостиницу, поскольку он догадывался, что найдет девушку именно там, ну а где девушка, без сомнений, окажется и гауптман Фриц Шнайдер, который то ли ее союзник, то ли любовник, то ли все сразу, и там же наверняка обнаружится и драгоценный медальон Тарзана.

Он наконец нашел гостиницу, приземистое двухэтажное здание с верандой. Окна светились на обоих этажах, и в них мелькали люди, по большей части офицеры. Человек-обезьяна подумывал войти и спросить, здесь ли те, кто ему нужен, но по здравом размышлении решил все же провести для начала рекогносцировку. Пройдя мимо здания, он заглянул во все освещенные номера первого этажа, затем, не увидев тех, за кем пришел, он легко забрался на крышу веранды и отправился изучать окна второго этажа.

На углу гостиницы окна комнаты, выходившей на задний двор, были закрыты ставнями, но он услышал внутри голоса и заметил силуэт, промелькнувший на миг. Похоже, фигура была женская, но она исчезла слишком быстро, чтобы утверждать наверняка. Тарзан подкрался поближе к окну и прислушался. Да, в комнате находились женщина и мужчина – он ясно понял это по тембру голосов, хотя не разобрал ни слова, потому что они как будто разговаривали шепотом.

В соседнем номере было темно. Тарзан толкнул оконную раму, – оказалось, она не заперта на задвижку. Всюду стояла тишина. Он приоткрыл окно и снова прислушался – по-прежнему тишина. Перенеся ногу через подоконник, он проскользнул в комнату и торопливо огляделся. Комната была пуста. Подойдя к двери, он открыл ее и выглянул в коридор. Тут тоже никого не было. Он вышел и приблизился к двери соседнего номера, где находились мужчины и женщина.

Прижавшись к двери, он прислушался. Теперь он различал слова, потому что собеседники заговорили громче, как будто споря о чем-то. Сейчас говорила женщина.

– Для подтверждения личности я привезла медальон, – сказала она, – как вы с генералом Краутом и договорились, Других доказательств у меня нет. Этого должно было хватить. У вас нет выбора, вы должны отдать мне бумаги и позволить мне уехать.

Мужчина ответил так тихо, что Тарзан не уловил ни слова, но затем снова заговорила женщина – в ее голосе прозвучала нотка презрения и, может быть, легкого страха.

– Вы не посмеете, гауптман Шнайдер, – произнесла она, а затем: – Не трогайте меня! Уберите от меня свои руки!

Вот тут Тарзан из племени обезьян открыл дверь и вошел в номер. Там он увидел громадного немецкого офицера с бычьей шеей, который сжимал одной рукой талию фройляйн Берты Кирхер, а другой упирался ей в лоб, откидывая голову назад, чтобы поцеловать в губы. Девушка сопротивлялась здоровенному негодяю, однако ее усилия были тщетны. Губы мужчины все приближались к ней, и медленно, шаг за шагом, ее теснили назад.

Шнайдер услышал за спиной звук открывшейся и закрывшейся двери и обернулся. При виде незнакомого офицера он выпустил девушку и распрямился.

– Что это за вторжение, лейтенант? – возмутился он, заметив знаки различия на форме. – Немедленно покиньте номер!

Тарзан не удостоил его членораздельным ответом – вместо того двое в комнате услышали низкий звериный рык, сорвавшийся с четко очерченных губ, рык, от которого по телу девушки прошла дрожь, а краснорожий пруссак побледнел и потянулся за пистолетом; впрочем, стоило ему вынуть оружие, как оно было вырвано у него из руки и, пробив ставню и стекло, улетело во двор внизу.

Затем Тарзан отступил к двери и медленно стянул форменный китель.

– Ты гауптман Фриц Шнайдер, – обратился он к немцу.

– Что с того? – проворчал тот.

– Я Тарзан из племени обезьян, – пояснил человек-обезьяна. – И теперь ты знаешь, зачем я здесь.

Двое, стоявшие перед ним, увидели, что у него нет другой одежды под кителем, который он бросил на пол, после чего он быстро стянул брюки и остался стоять в одной только набедренной повязке. Девушка к этому моменту тоже узнала его.

– Уберите руку от пистолета, – предостерег Тарзан. (Ее рука упала.) – И подойдите сюда!

Она приблизилась. Тарзан отнял у нее оружие и вышвырнул вслед за первым. Тарзан заметил, как мертвенная бледность растеклась по лицу пруссака, когда он назвал свое имя. Наконец-то он нашел того самого человека. Наконец-то его подруга будет хотя бы немного отомщена – отомстить за нее в полной мере невозможно. Жизнь слишком коротка, а немцев слишком много.

– Чего вам надо от меня? – спросил Шнайдер.

– Ты заплатишь мне сполна за то, что сделал в маленьком доме в землях вазири, – ответил ему человек-обезьяна.

Шнайдер принялся выкрикивать какие-то угрозы. Тарзан повернул ключ в замке двери и вышвырнул его в окно вслед за пистолетами. Затем он обернулся к девушке.

– Отойдите в сторонку, – велел он негромко. – Тарзан из племени обезьян будет убивать.

Пруссак перестал сыпать ругательствами и перешел на мольбы.

– У меня дома остались жена и дети, – возопил он. – Я ничего не сделал. Я…

– Ты умрешь, как и подобает всему вашему виду, – заявил Тарзан, – ваши руки в крови, а на языке – ложь.

Он двинулся через комнату к дородному капитану. Шнайдер был мужчина крупный и сильный, ростом примерно как человек-обезьяна, но гораздо тяжелее. Он увидел, что ничего не добьется ни угрозами, ни мольбами, и потому приготовился драться, как дерется за жизнь загнанная в угол крыса, со всей безумной яростью, хитростью и злобой, как то заложено природой у многих животных.

Пригнув бычью шею, он бросился на человека-обезьяну, и они сцепились посреди комнаты. Мгновение они стояли, топчась на месте, пока Тарзану не удалось опрокинуть противника спиной на стол, разлетевшийся в щепы под тяжестью двух упавших на него массивных тел.

Девушка стояла, наблюдая поединок широко распахнутыми глазами. Он видела, как мужчины катаются по полу, слышала, цепенея от ужаса, утробное рычание, вырывавшееся изо рта обнаженного великана. Шнайдер силился дотянуться руками до горла врага, тогда как тот, к еще большему ужасу Берты Кирхер, пытался достать яремную вену немца зубами!

Шнайдер, похоже, тоже это понял, поскольку удвоил усилия спастись и наконец преуспел: перекатился через человека-обезьяну и вырвался. Вскочив на ноги, он рванулся к окну, однако человек-обезьяна был слишком быстр для него, и не успел немец забраться на подоконник, как тяжелая рука опустилась ему на плечо, дернула назад и отшвырнула через всю комнату к противоположной стене. Тарзан последовал за ним, и они снова схватились, нанося друг другу чудовищные удары, пока Шнайдер не завопил пронзительно:

– Kamerad! Kamerad![5]

Тарзан вцепился ему в горло и выхватил свой охотничий нож. Шнайдер был прижат спиной к стене, и потому, хотя колени у него подгибались, человек-обезьяна удерживал его вертикально. Тарзан нацелил острие ножа в нижнюю часть живота немца.

– Так ты убил мою подругу, – прошипел он страшным голосом. – Так и умрешь сам!

Девушка выступила вперед.

– О боже, нет! – воскликнула она. – Не так. Вы слишком храбрый, вы не можете быть такой скотиной!

Тарзан обернулся и взглянул на нее.

– Верно, – согласился он, – вы правы, я не могу так. Я же не немец. – И он поднял лезвие ножа и погрузил глубоко в прогнившее сердце гауптмана Фрица Шнайдера, поставив кровавую точку в последнем задыхающемся вопле пруссака: «Я этого не делал! Она не…»

После чего Тарзан повернулся к девушке и протянул руку.

– Отдайте мне мой медальон, – потребовал он.

Она указала на мертвого офицера:

– Он у него.

Тарзан обыскал тело и нашел украшение.

– Теперь можете отдать мне бумаги, – сказал он девушке, и она, не проронив ни слова, передала ему сложенный документ.

Он долго стоял, глядя на нее, прежде чем заговорил снова.

– Я пришел и за вами тоже, – признался он. – Вернуть вас в лагерь отсюда будет трудно, и потому я собирался убить вас, ведь я поклялся убивать всех ваших сородичей, но вы были правы, сказав, что я не такая скотина, как этот убийца женщин. Я не смог выпотрошить его, как он выпотрошил бы меня, и я не могу убить вас, потому что вы женщина.

Он подошел к окну, открыл его и спустя миг шагнул через подоконник и скрылся в ночи. После чего фройляйн Берта Кирхер быстро подошла к телу на полу, запустила руку во внутренний карман кителя и вытащила небольшую стопку бумаг, которую сунула под корсаж, прежде чем кинуться к окну и позвать на помощь.

У Тарзана из племени обезьян было гадко на душе. Немецкая шпионка, Берта Кирхер, была у него в руках, а он отпустил ее целой и невредимой. Да, правда, что он расправился с гауптманом Фрицем Шнайдером, и унтер-лейтенант фон Госс тоже пал от его рук, а еще он обратил свою месть на всех немцев, принимавших участие в том походе, когда они убивали, насиловали и грабили в доме Тарзана в землях вазири. В живых оставался еще один офицер, с которым предстояло поквитаться, но его он никак не мог найти. И вот он искал лейтенанта Обергатца, тщетно, пока не узнал наконец, что того отправили на какое-то особое задание, то ли в Африке, то ли вовсе в Европе, – этого осведомитель Тарзана либо не знал, либо решил утаить.

Но Тарзан все равно терзался от того факта, что позволил чувствам удержать его руку в ту ночь, когда он мог бы запросто смести Берту Кирхер со своего пути, там, в гостинице Вильгельмсталя. Он стыдился своей слабости, и, хотя сведения, содержавшиеся в отнятой у нее бумаге, которую он передал начальнику британского штаба, помогли сорвать немецкую фланговую атаку, он все равно был сильно недоволен собой. И вероятно, корни этого недовольства крылись в понимании, что, выпади ему подобная возможность еще раз, он все равно сочтет неприемлемым для себя убить женщину, как это случилось в Вильгельмстале той ночью.

Тарзан списывал свою, как он это называл, слабость на лишающее мужества воздействие цивилизации, с которой он сблизился, и в глубине своего дикого сердца он питал презрение и к цивилизации, и к ее представителям – мужчинам и женщинам из цивилизованных стран мира. Он постоянно сравнивал их слабости, их пороки, их лицемерие и мелочное тщеславие с открытым и простым образом жизни своих диких товарищей по джунглям, и все в том же большом сердце он постоянно вел борьбу с подобными недостатками, и на его стороне билась еще одна могучая сила – любовь и верность Тарзана своим друзьям из цивилизованного мира.

Человек-обезьяна, взращенный дикими зверями среди диких зверей, трудно заводил друзей. Знакомых он насчитывал сотнями, но вот друзей были единицы. И за них он, без сомнений, отдал бы жизнь, как и они умерли бы за него; однако никого из них не было в рядах британской армии в Восточной Африке, и потому, до тошноты и омерзения насмотревшись на людей, ведущих эту жестокую, бесчеловечную войну, Тарзан твердо решил прислушаться к настойчивому зову далеких джунглей своей юности, поскольку немцы уже вовсю отступали, война в Восточной Африке была близка к завершению и он понял, что вся его дальнейшая помощь будет незначительно мала.

Он не приносил присяги королю, его не связывали теперь, когда не осталось обязательств моральных, никакие иные обязательства, и потому он исчез из британского лагеря так же таинственно, как появился несколькими месяцами раньше.

Уже не раз Тарзан возвращался к примитивной жизни только для того, чтобы снова обратиться к цивилизации из любви к своей подруге; теперь же, когда ее не стало, он чувствовал, что на этот раз он совершенно точно расстанется навсегда с местами скопления людей, он будет жить и умрет зверем среди зверей, рядом с которыми провел все годы от младенчества до зрелости.

От места назначения его отделяла лишенная дорог местность, поросшая нетронутыми доисторическими лесами, где, несомненно, он окажется первым человеком, чья нога ступит на девственную почву. И подобная перспектива ни в коей мере не смущала тармангани, – напротив, он ощущал нетерпение и вдохновение, потому что в его венах текла та самая благородная кровь, благодаря которой бо́льшая часть поверхности земли исследована людьми.

Проблемы пищи и воды, ставшие бы препятствием для обычного человека, вознамерившегося совершить подобную экскурсию, Тарзана нисколько не волновали. Дикие леса были местом его нормального обитания, а способность ориентироваться в них была для него естественна, как дыхание. Подобно прочим обитателям джунглей, он мог почуять воду с большого расстояния, и там, где мы с вами умерли бы от жажды, человек-обезьяна безошибочно выбирал правильное место, чтобы выкопать ямку и добыть влагу.

Несколько дней Тарзан шел по краям, богатым дичью и источниками воды. Он двигался неспешно, охотился и ловил рыбу, заново братался или же ссорился с прочими дикими насельниками джунглей. Вот теперь ему попался Ману, маленькая обезьянка, который застрекотал и забранился на могучего тармангани, а в следующий миг предупредил его, что Хиста-змея лежит, свернувшись кольцами, в высокой траве впереди. Тарзан расспросил Ману о больших обезьянах – мангани – и узнал, что в этой части джунглей таких обитает немного да и те в это время года кормятся дальше на севере.

– Но есть еще болгани, – доложил Ману. – Хочешь познакомиться с болгани?

В тоне Ману прозвучала едва ли не глумливая насмешка, и Тарзан понял, что маленький Ману считает могучего болгани-гориллу самым страшным из всех зверей. Тарзан выкатил колесом широченную грудь и ударил в нее стиснутым кулаком.

– Я – Тарзан! – воскликнул он. – Тарзан убил такого болгани, когда был еще балу. Тарзан ищет мангани, своих собратьев, а болгани он не ищет, потому пусть болгани держится подальше от Тарзана.

Ману, маленькая обезьянка, был потрясен, потому что в джунглях принято не только хвастать, но и верить хвастовству. И тут он решил, что подробнее расскажет Тарзану о мангани.

– Они ходят туда, туда и туда, – сказал он, широко взмахнув коричневой лапкой и указав сначала на север, затем на запад и на юг. – Вон там, – он указал прямо на запад, – богатая кормежка, только путь пересекает огромная пустыня, где нет ни еды, ни воды, потому они ходят туда вот так. – И он снова начертил в воздухе полукруг, объясняя Тарзану, в какой большой обход приходится идти человекообразным обезьянам, чтобы добраться до своих угодий на западе.

Это было вполне в духе мангани, которые были ленивы и не стремились двигаться быстро, однако для Тарзана прямой путь будет самым лучшим. Он пересечет засушливую местность и выйдет в богатые леса за треть того времени, какое потребуется, чтобы забраться далеко на север, а потом по кругу идти назад. И потому он продолжил путь, двигаясь прямо на запад, к гряде невысоких гор, появившихся в поле зрения впереди, на широком плато, пустынном и усеянном камнями. Далеко впереди он увидел еще одну горную гряду, за которой, как он предчувствовал, и должны лежать те охотничьи угодья, куда захаживают мангани. Там он присоединится с ним и задержится немного, прежде чем продолжать путь к побережью и маленькому домику, построенному его отцом на берегу закрытой со всех сторон бухты на границе с джунглями.

У Тарзана было множество планов. Он перестроит и расширит домик своего детства, соорудит амбары, куда заставит больших обезьян натаскать запасов в урожайный сезон, чтобы использовать их затем в голодные времена, – ничего подобного большим обезьянам и во сне не приснится. И его племя будет жить там всегда, а он снова станет их царем, как это уже бывало в прошлом. Он попробует научить их кое-чему из того, что сам перенял у людей, – впрочем, зная образ мысли больших обезьян, как знал его Тарзан, он опасался, что его труды могут пойти прахом.

Человек-обезьяна ощутил на себе, что местность, которую он задумал пересечь, чрезвычайно трудна для перехода, труднее всего, что ему доводилось преодолевать. Плато часто прорезали каньоны, и на их преодоление уходили долгие часы утомительных усилий. Растительность была скудная и сплошь выцветшего коричневого цвета, из-за чего весь пейзаж нагонял тоску. Высокие скалы поднимались со всех сторон, куда доставал взгляд, частично покрытые едва заметной пылью, которая поднималась тучами от каждого шага. Солнце нещадно палило, и на небе не было ни облачка.

Целый день Тарзан с трудом тащился по этой уже ненавистной ему местности, и, когда солнце пошло на закат, дальние горы на западе, кажется, остались такими же далекими, как и утром. Человек-обезьяна не наблюдал никаких признаков жизни, если не считать Ска, зловещей птицы, которая без устали преследовала его с того момента, как он ступил в эту запекшуюся от солнца пустыню.

Ему не попалось даже какого-нибудь крошечного жучка, которого можно съесть, доказавшего бы, что жизнь здесь все-таки возможна, и Тарзану было нехорошо от голода и жажды, когда он улегся вечером отдохнуть. Он решил, что дальше пойдет ночью, по холодку, поскольку осознал, что даже силе Тарзана положен предел: там, где пищи нет, никому не удастся поесть, а там, где нет воды, никакие непревзойденные способности ориентироваться на местности не помогут ее отыскать. То был совершенно новый опыт для Тарзана – обнаружить в своей обожаемой Африке настолько пустынное и жуткое место. Даже в Сахаре имеются оазисы, а в этом пугающем мире не наблюдалось ни единого фута гостеприимной земли.

Впрочем, никаких дурных предчувствий он не испытывал, лишь желание попасть в ту чудесную страну, о которой рассказывал ему маленький Ману, хотя было очевидно, что придется путешествовать с обожженной кожей и пустым животом. И потому он шагал вперед до самого рассвета, пока снова не ощутил необходимость отдохнуть. Это случилось на краю очередного грандиозного каньона, восьмого из пересеченных им, отвесные стены которого вымотали бы по полной даже хорошо отдохнувшего человека, подкрепившегося пищей и водой, и в первый раз, заглянув на дно пропасти, а затем переведя взгляд на противоположную стену, по которой ему предстояло подняться, Тарзан ощутил, как нехорошие предчувствия начали проникать в его сознание.

Смерти он не боялся – воспоминания об убитой подруге были настолько свежи, что он едва ли не призывал смерть, – и все же внутри его был силен основополагающий инстинкт самосохранения, и неукротимая жажда жизни все равно заставляла его изо всех сил противиться Великому Жнецу до тех пор, пока ему, вступив в самую последнюю свою битву, не придется уступить превосходящей силе.

По земле рядом с ним медленно скользила тень, и, подняв голову, человек-обезьяна увидел Ска, стервятника, который описывал широкий круг над ним. Угрюмый и настойчивый предвестник зла возродил в человеке новую решимость. Он поднялся, приблизился к краю ущелья, а затем обернулся, задрав лицо к кружившей хищной птице, и во всю мощь своих легких выкрикнул вызов самца обезьяны.

– Я – Тарзан, – прокричал он, – повелитель джунглей! Тарзан из племени обезьян не достанется Ска, пожирателю падали. Возвращайся к логову Данго и кормись на объедках гиен, потому что Тарзан не оставит Ска ни косточки в этой пустынной земле смерти.

Но прежде чем он достиг дна каньона, ему снова пришлось осознать, что его огромные силы истощаются, и когда он, изможденный, упал у подножья отвесной скалы и увидел перед собой противоположную стену, которую предстояло преодолеть, он оскалил боевые клыки и зарычал. Целый час он отлеживался в прохладной тени у стены каньона. Вокруг него царила непроницаемая тишина – тишина могилы. Никаких хлопающих крыльями птичек, никаких гудящих насекомых, никаких шуршащих по камням рептилий – ничто живое не нарушало мертвенное молчание. Здесь поистине была долина смерти. Он ощущал гнетущее воздействие этого чудовищного места, но все же поднялся на ноги, встряхнулся, словно крупный лев, ведь разве он больше не Тарзан, могучий Тарзан из племени обезьян? Да, и могучим Тарзаном останется он до последнего удара своего дикого сердца!

Когда он пересекал дно каньона, то заметил что-то у основания боковой стены, к которой он приближался, что-то, резко выпадавшее из общего окружения и тем не менее казавшееся неотъемлемой частью мрачной сцены – как актер в декорациях тщательно продуманной постановки, – и, словно желая подчеркнуть аллегорию, безжалостные лучи Куду, подобно гигантскому прожектору, упав за край восточной стены, высветили то, что лежало у подножья западной.

И когда Тарзан подошел ближе, он увидел выбеленный череп и скелет поверх остатков одежды и частей доспеха, и все это настолько заинтересовало человека-обезьяну, что, изучая останки, он на время забыл о собственных горестях, задумавшись над удивительной историей, какую хранили эти безмолвные свидетели трагедии из давно минувших времен.

Кости сохранились просто отлично – судя по отсутствию каких-либо повреждений и переломов, плоть с них сняли стервятники; а вот остатки доспеха заставляли предположить, что лежат они здесь долгие годы. В этом защищенном месте, где не было ни морозов, ни проливных дождей, кости могли лежать веками, не распадаясь, поскольку здесь не было силы, чтобы разбросать или как-то потревожить их.

Рядом со скелетом лежали шлем из кованой меди и проржавевший стальной нагрудник, а по бокам – длинный прямой меч в ножнах и старинная аркебуза. Кости принадлежали крупному мужчине, человеку поразительной силы и жизненной энергии. Тарзан знал, что он должен был быть именно таким, чтобы забраться настолько глубоко в опасные дебри Африки в таком тяжелом и в то же время таком бесполезном облачении.

Человек-обезьяна бесконечно восхищался этим безымянным искателем приключений давным-давно минувших дней. Что за силища была у этого человека, какие славные истории о сражениях и о калейдоскопических превратностях судьбы, должно быть, хранил в себе когда-то этот выбеленный череп! Тарзан шагнул ближе, чтобы рассмотреть клочки одежды, все еще сохранявшиеся на костях. Все до единого кожаные фрагменты исчезли, несомненно склеванные Ска. Не сохранилась и обувь, если он носил обувь, зато несколько пряжек, разбросанных вокруг, заставляли предположить, что бо́льшая часть его доспеха была из кожи, хотя под костями одной руки покоился металлический цилиндр примерно восемь дюймов в длину и два – в диаметре. Подняв этот футляр, Тарзан увидел, что он покрыт толстым слоем лака и с легкостью перенес испытания временем, сохранившись в том же идеальном состоянии, в каком был в тот день, когда его владелец погрузился в свой последний, самый долгий сон, наверное, несколько столетий назад.

Изучая цилиндр, он обнаружил, что один его конец закрыт завинчивающейся крышкой, которая после некоторого усилия поддалась, явив на свет свернутый в трубочку пергамент; человек-обезьяна вытащил и развернул его, обнаружив несколько пожелтевших от возраста листков, плотно исписанных убористым почерком на языке, в котором он узнал испанский, но прочесть не смог. На последнем листке была схематично набросана карта со множеством отмеченных на ней точек, и все это было совершенно непонятно Тарзану, потому он, быстро просмотрев бумаги, сунул их обратно в металлический футляр, завинтил крышку и хотел уже бросить обратно на землю рядом с безмолвными останками бывшего владельца, когда вдруг, охваченный неудовлетворенным любопытством, убрал футляр в свой колчан со стрелами, хотя и мрачно подумал при этом, что спустя несколько столетий эту вещицу, может быть, кто-нибудь найдет снова, рядом с его собственными выбеленными костями.

После чего, бросив прощальный взгляд на древний скелет, он приступил к восхождению по западной стене каньона. Медленно, с многочисленными остановками на отдых, он подтягивал наверх слабеющее тело. Снова и снова он соскальзывал обратно от одного только изнеможения и лишь по счастливой случайности не сорвался на дно каньона. Сколько времени ушло на подъем по той жуткой стене, он не смог бы определить, и когда наконец он втащил себя наверх, то упал, ослабевший и задыхающийся, слишком измученный, чтобы подняться на ноги или хотя бы отодвинуться на несколько дюймов подальше от опасной кромки пропасти.

Наконец он встал, очень медленно и с очевидным усилием, сначала на колени, затем, преодолевая себя, на ноги; однако же, проявив неукротимую волю, он внезапно расправил плечи и решительно тряхнул головой, двинувшись вперед на шатких ногах, чтобы и дальше доблестно бороться за выживание. Он всматривался в пересеченную местность, выискивая признаки очередного каньона, который, как он знал, неизбежно станет его судьбой. Холмы на западе теперь придвинулись ближе, хотя и какие-то странно нереальные: они как будто пританцовывали на солнце, дразня его своей близостью в тот самый миг, когда он, измотанный до предела, мог бы уже никогда их не достичь.

За этими холмами, знал он, должны находиться богатые охотничьи угодья, о которых рассказывал Ману. Даже если на пути больше не встретится каньонов, его шансы перевалить хотя бы через самые низкие холмы казались весьма сомнительными, при условии что он по какой-то счастливой случайности доберется до их подножья, но, если впереди очередной каньон, надежд вовсе никаких. Ска над ним все кружил, и человеку-обезьяне показалось, что зловещая птица парит все ниже и ниже, словно предчувствуя по его неровной походке близость конца, и Тарзан зарычал сквозь растрескавшиеся губы, выражая свое презрение.

Тарзан из племени обезьян медленно оставлял позади милю за милей, подгоняемый к цели одной только силой воли там, где человек послабее давно бы уже лег, чтобы умереть и дать вечный покой усталым мышцам, одно движение которых причиняло боль; наконец и его шаги сделались почти автоматическими – он ковылял дальше с затуманенным разумом, который тупо отзывался лишь на одно: вперед, вперед, вперед! Холмы теперь превратились в тусклое, размытое пятно впереди. Иногда он забывал, что это холмы, и снова с недоумением спрашивал себя, почему должен бесконечно двигаться вперед со столь мучительными усилиями, чтобы попасть туда – к этим ускользающим, иллюзорным холмам. Он уже начал ненавидеть их, в его почти бредившем разуме родилась галлюцинация, что это немецкие холмы, что они убили кого-то очень ему дорогого – только он никак не мог вспомнить, кого именно, – и он идет, чтобы уничтожить их.

Эта мысль, укрепляясь, кажется, придала ему сил – новая, возрождающая к жизни цель, – потому что он даже перестал ковылять, а пошел вперед ровно, вскинув голову. Один раз он споткнулся и упал, а когда попытался встать, то понял, что не может: силы у него закончились так давно, что он в состоянии лишь ползти, и он прополз на четвереньках несколько ярдов, а потом снова упал, чтобы отдохнуть.

В один из таких, ставших частыми моментов изнеможения он услышал зловещее хлопанье крыльев совсем близко над головой. Собрав последние силы, он перевернулся на спину и увидел, как стремительно взмывает в небо Ска. От этого зрелища в голове у Тарзана немного прояснилось.

«Неужели конец так близко? – спросил он себя. – Неужели Ска знает, что меня вот-вот не станет, и он тогда осмелится спуститься и сесть на мое тело?»

Но даже теперь угрюмая улыбка растянула запекшиеся губы, потому что в буйную голову внезапно пришла одна мысль – хитрость дикого зверя на краю гибели. Закрыв глаза, он уронил на них руку, чтобы защитить от могучего клюва Ска, после чего лежал уже совершенно неподвижно и ждал.

Лежать так было чистейшим блаженством, потому что солнце успело задернуться облаками, а Тарзан смертельно устал. Он опасался, что может заснуть, и что-то подсказывало ему: если это случится, он никогда уже не проснется снова; потому он сосредоточил все оставшиеся силы на одной-единственной внятной мысли, что спать нельзя. Он застыл совершенно неподвижно – Ска, кружившему в вышине, стало ясно, что конец наступил и он вот-вот будет вознагражден за свое долготерпение.

Медленно кружа, он опускался все ближе и ближе к умирающему человеку. Почему же Тарзан не шевельнулся? Неужели его в самом деле сморил от изнеможения сон? Или же прав Ска – Смерть наконец-то заявила свои права на могучее тело? Неужели благородное сердце дикаря перестало биться навсегда? Немыслимо.

Ска, преисполненный подозрений, кружил с опаской. Дважды он почти был готов опуститься на широкую обнаженную грудь, но тут же снова резко взмывал; однако на третий раз его когти коснулись загорелой кожи. И от этого прикосновения как будто замкнулась электрическая цепь, мгновенно возвратив к жизни смирное тело, лежавшее так неподвижно все это время. Смуглая рука соскользнула с загорелого лба, и не успел Ска взмахнуть крылом, как оказался в цепкой хватке своей предполагаемой добычи.

Ска сопротивлялся, но ему было не сравниться по силе даже с умирающим Тарзаном, и уже спустя миг зубы человека-обезьяны впились в тело падальщика. Плоть оказалась жесткой и грубой, она отдавала неприятным запахом, а на вкус была еще хуже, зато это была пища, а кровь – питье. Тарзан же был всего лишь обезьяна в душе, к тому же умирающая обезьяна, умирающая от голода и жажды.

Но даже плохо соображавший от слабости, человек-обезьяна по-прежнему оставался хозяином своим инстинктам, потому он обуздал свой аппетит, съев не так много и сохранив про запас, а затем, почувствовав, что теперь это можно сделать без опаски, он повернулся на бок и заснул.

Его разбудили капли дождя, тяжело ударявшие по телу, он сел, подставив сложенные ковшиком ладони, и ловил драгоценную влагу, отправляя в запекшееся горло. За один раз удавалось заполучить совсем немного, но и это было прекрасно. Несколько кусков плоти Ска, которые он проглотил, а еще кровь, дождевая вода и сон освежили его невероятно, придав новые силы изможденным мышцам.

Теперь он снова видел холмы, они поднимались совсем близко, и, хотя солнце скрывали тучи, мир казался Тарзану ярким и радостным, потому что он знал, что спасен. Птица, собиравшаяся его сожрать, и дождь, как будто посланный высшими силами, спасли его в тот момент, когда смерть казалась уже неизбежной.

Снова подкрепившись несколькими кусками невкусной плоти Ска-стервятника, человек-обезьяна встал как будто с прежними силами и размеренно зашагал в сторону холмов, так заманчиво восстававших впереди. Тьма спустилась раньше, чем он добрался до них, но он все равно шел дальше, пока не ощутил по начавшемуся подъему, что добрался до подножья. Тогда он прилег, дожидаясь, когда утро укажет ему самый легкий проход в плодородные земли. Дождь давно прекратился, но небо все равно было затянуто тучами, и даже его острые глаза не могли рассмотреть что-либо дальше нескольких футов. И он заснул, снова подкрепившись тем, что осталось от Ска, пока его не разбудило утреннее солнце, рождая новое ощущение силы и благополучия.

И вот наконец он вышел через холмы из вотчины смерти в земли, сияющие красотой и полные дичи. Впереди расстилалась глубокая долина, по центру которой, обозначенная густой растительностью джунглей, вилась река, а за ней девственный лес тянулся уже на долгие мили, доходя до самого подножья высоких, покрытых снежными шапками гор. То была земля, какой Тарзан никогда не видел прежде, и едва ли по ней ступала нога белого человека, если только – очень может быть, в какие-то далекие времена, – ее не пересек тот искатель приключений, чей выбеленный временем скелет он нашел в каньоне.

Три дня человек-обезьяна провел, отдыхая и восстанавливая силы, питаясь фруктами, орехами и мелкими животными, которых легко поймать, а на четвертый отправился исследовать долину и искать человекообразных обезьян. Время – незначительный фактор в уравнении жизни, и Тарзану было безразлично, доберется он до западного побережья через месяц, через год или через три. Все время принадлежало ему и всей Африке. Свобода его была абсолютна – последняя ниточка, связывавшая его с цивилизацией и традициями, была оборвана. Он был один, но не совсем одинок. Бо́льшая часть его жизни прошла именно так, и, хотя тут не было ни единого представителя его вида, он был постоянно окружен народом джунглей, близкое знакомство с которым не порождало в нем и намека на презрение. Даже самые малые вызывали его интерес, а были ведь и такие, с кем он всегда легко заводил дружбу, как были и заклятые враги, чье присутствие придавало острых ощущений жизни, которая иначе была бы пресной и монотонной.

В общем, на четвертый день он отправился исследовать долину и искать своих сородичей-обезьян. Он немного прошел на юг, когда его ноздри уловили запах человека, гомангани, чернокожего. Точнее, множества чернокожих, и к их запаху примешивался еще один – на этот раз самки тармангани.

Раскачиваясь на ветвях, Тарзан приблизился к источнику этих вселявших тревогу дуновений. Он осторожно заходил сбоку, впрочем не принимая в расчет ветер, поскольку знал, что человек с его притупленными чувствами способен узнавать о присутствии других только с помощью глаз или ушей, да и то с небольшого расстояния. Вот если бы он подкрадывался к Нуме или Шите, то обошел бы их широким кругом, пока его цель не оказалась бы с наветренной стороны, и тогда он находился бы в самом выгодном положении вплоть до того момента, когда его смогли бы увидеть или услышать; но, подкрадываясь к этому бесчувственному существу, человеку, он шел напролом, наплевав на то, что все джунгли вокруг знают о его приближении – все, кроме тех самых людей, к которым он подкрадывался.

Из густой зелени громадного дерева он наблюдал, как они проходят мимо, бесславная толпа чернокожих: некоторые в мундирах туземных солдат Восточной Германской Африки, некоторые – в лохмотьях, оставшихся от этих мундиров, а многие вернулись к простому наряду своих предков – шли почти голые. Среди них было много чернокожих женщин, они смеялись и болтали, не отставая от мужчин, вооруженных немецкими винтовками и нагруженных патронными лентами и прочими боеприпасами.

Офицеров-европейцев тут не было, но Тарзан все равно понимал, что это солдаты какого-то туземного немецкого подразделения, и он подозревал, что они попросту перебили белых командиров и сбежали в джунгли со своими женщинами или же прихватили женщин в какой-нибудь местной деревне, через которую наверняка проходили. Было очевидно, что они стараются уйти от побережья как можно дальше, вероятнее всего, выискивая надежное укрепленное селение среди бескрайних непроходимых дебрей, чтобы положить там начало собственному правлению, запугав вооруженных примитивными луками местных, грабить, терзать и насиловать, добывая себе богатства и женщин на том клочке земли, где они в итоге остановятся.

Между двумя черными женщинами шла тоненькая белокожая девушка. С непокрытой головой, в разорванной и потрепанной одежде, которая когда-то, очевидно, была красивым костюмом для верховой езды. Верхней части костюма не было, только наполовину разорванный корсаж. Время от времени, без всякой видимой причины, то одна, то другая негритянка грубо били или толкали девушку. Тарзан наблюдал из-под полуприкрытых век. Его первым поползновением было спрыгнуть на тропу и вырвать девушку из их жестоких лап. Но он сразу же узнал ее и потому колебался.

Разве Тарзану из племени обезьян есть дело до того, какая судьба постигнет эту вражескую шпионку? Он не смог расправиться с ней самостоятельно, поскольку наследственная слабость не позволила ему убить женщину, но это, разумеется, никак не влияет на то, что могут сделать с ней другие. И пусть теперь ее ждет куда более страшная судьба, чем быстрая и легкая смерть от рук человека-обезьяны, Тарзана это не особенно волнует, ведь чем ужаснее конец любого немца, тем больше соответствует тому, что все они заслужили.

И потому он позволил чернокожим пройти мимо вместе с фройляйн Бертой Кирхер, во всяком случае, пока при виде последнего, отставшего солдата не вспомнил, как это весело – измываться над чернокожими; в этом виде развлечения и охоты он сделался настоящим мастером с того давно канувшего в вечность дня, когда Кулонга, сын Мбонги, вождя, метнул свое злосчастное копье в Калу, приемную мать человека-обезьяны.

Последний солдат, который остановился, должно быть, по неотложному делу, отстал на добрую четверть мили от замыкающих отряд. Тарзан заметил его, когда он торопливо догонял своих, а когда он оказался под деревом, в ветвях которого над тропой затаился человек-обезьяна, на шею ему беззвучно упала наброшенная умелой рукой веревочная петля. Тропа здесь отлично просматривалась, и, когда испуганный солдат пронзительно завопил от ужаса, все оглянулись и увидели, как его тело, словно повинуясь неведомой магической силе, взмыло в воздух и исчезло среди густой листвы наверху.

Несколько мгновений чернокожие стояли, парализованные изумлением и страхом, но затем Усанга, здоровенный сержант, возглавлявший отряд, бегом кинулся обратно, крикнув остальным, чтобы следовали за ним. Заряжая на ходу ружья, чернокожие бежали выручать товарища и по приказу Усанги рассыпались цепью, окружив дерево, в кроне которого он исчез.

Усанга покричал, но ответа не добился, тогда он медленно подошел с винтовкой на изготовку, всматриваясь в дерево. Он никого не увидел – ничего. Кольцо вокруг дерева смыкалось – чернокожие, всматриваясь в ветви острыми глазами, приближались к стволу. Что же случилось с их товарищем? Они видели, как он взлетел на дерево, и с того мгновения множество глаз всматривались в это место, однако же его нигде не было видно. Один из туземцев, самый отважный, вызвался залезть на дерево и все выяснить. Он скрылся из виду минуты на две, а когда спрыгнул на землю, то клятвенно заявил, что там нет ни единой живой души.

Озадаченные и на этот раз слегка напуганные, чернокожие медленно отошли от дерева, часто оглядываясь и уже почти не смеясь; они двигались дальше, пока примерно через милю от того места, где исчез их товарищ, шедшие во главе отряда не увидели, как он выглядывает из-за толстого ствола сбоку от тропы. Крикнув остальным, что он нашелся, они побежали вперед, но те, кто добежал до дерева раньше остальных, внезапно отпрянули, выпучив глаза и со страхом озираясь по сторонам, словно ожидая, что на них вот-вот набросится неведомый ужас.

И опасения их были вполне обоснованны. Голова их товарища была насажена на конец отломанной ветки, воткнутой в землю так, чтобы казалось, будто он выглядывает из-за дерева.

Именно в этот момент многие захотели повернуть обратно, уверенные, что они оскорбили какого-то местного лесного демона, вторгшись в его владения, однако Усанга и слушать их не желал, заявив, что всех ждут неизбежные телесные наказания и расстрел, если они вернутся и снова попадут к своим жестоким немецким командирам. Наконец ему удалось всех убедить, и покорившийся и напуганный отряд, сбившись плотной кучей, словно стадо овец, двинулся дальше через долину, и больше никто не отставал.

Представители негроидной расы обладают счастливым свойством характера, которое присуще и маленьким детям: они редко падают духом надолго, особенно когда непосредственная причина их горестей исчезает, и потому спустя полчаса к отряду Усанги до некоторой степени вернулась прежняя беззаботность. Тяжелые тучи страхов медленно рассеивались, когда на повороте тропы они внезапно наткнулись на обезглавленное туловище бывшего товарища, лежавшее прямо поперек их пути, и они снова погрузились в пучину ужаса и мрачных размышлений.

Настолько не поддающимся никакому объяснению, совершенно сверхъестественным было это происшествие, что ни один из них не видел даже тоненького лучика надежды, пронзающего мертвящую черноту жуткого предзнаменования. То, что случилось с одним из них, каждый считал вполне вероятной судьбой для себя самого, на самом деле судьбой уже решенной. Если подобное случается здесь среди бела дня, то какие кошмары обрушатся на них, когда ночь окутает джунгли своим темным покрывалом. Они уже тряслись от предчувствия.

Европейская девушка, шедшая вместе с чернокожими, была озадачена не меньше, хотя и испугалась не так сильно, поскольку внезапная смерть представлялась ей куда более милосердной судьбой, чем та, что, вероятно, ожидала ее. До сих пор ничего хуже пустячных жестокостей от женщин она не испытывала, с другой стороны, одно лишь присутствие женщин и спасало ее до сих пор от куда более сурового обращения со стороны некоторых из мужчин – в особенности грубого чернокожего сержанта Усанги. Его собственная женщина тоже шла с отрядом – настоящая великанша и первостатейная мегера, – и только ее в целом свете, судя по всему, и боялся Усанга. Хотя она проявляла к молодой белой женщине особенную жестокость, та все равно считала, что великанша – ее единственная защита от чернокожего тирана.

Под самый конец дня отряд добрел до маленькой, огороженной частоколом деревни, где на расчищенной среди джунглей поляне рядом с тихой рекой стояли крытые соломой хижины. При приближении отряда деревенские высыпали навстречу, и Усанга с двумя солдатами отправился на переговоры с вождем. Пережитое за день настолько сказалось на нервах чернокожего сержанта, что он был готов договариваться с этими людьми, вместо того чтобы взять деревню силой оружия, как предпочел бы в любой другой ситуации; однако теперь его не отпускало смутное ощущение, что за этой частью джунглей присматривает некий могущественный демон, способный управлять потусторонними злыми силами, обращая их против тех, кто его оскорбил. Прежде всего Усанге предстоит выяснить, как местные ладят с этим свирепым божеством, и если он благоволит им, то Усанге стоит проявить осмотрительность, обращаясь с ними со всей добротой и почтением.

В ходе переговоров выяснилось, что у вождя племени имеются припасы, козы и домашняя птица, и всем этим он охотно поделится за надлежащее вознаграждение, но, поскольку это вознаграждение подразумевало, что придется расстаться с драгоценными винтовками и боеприпасами или даже с самой одеждой прямо с тела, Усанга начал подозревать, что ему все же придется ввязаться в войну, чтобы раздобыть еды.

Удачное решение предложил один из его солдат: завтра все они пойдут охотиться, чтобы добыть для деревенских жителей как можно больше свежего мяса, отплатив таким образом за гостеприимство. На это вождь согласился, не забыв уточнить качество и количество дичи, какое примет в обмен на муку, коз и кур, а также количество хижин, которые выделит гостям. Все условия были приняты после целого часа торговли, любимого занятия коренных африканцев, и новоприбывшие вошли в деревню, распределившись по хижинам.

Берта Кирхер оказалась одна в маленьком домишке рядом с частоколом на дальнем конце деревни, и, хотя ее не связали и не приставили охрану, Усанга заверил ее, что сбежать из деревни не получится, разве только на верную смерть в джунглях, которые, как рассказали ему местные, кишат громадными львами и прочими хищниками. «Будь поласковее с Усангой, – завершил он свою речь, – и ничего с тобой не случится. Я зайду проведать тебя, когда все остальные улягутся. Лучше нам с тобой быть друзьями».

Когда мерзавец ушел, она бросилась на пол, закрывая лицо руками и содрогаясь всем телом от рыданий. Теперь она в полной мере осознала, почему здесь не оставили женщин, чтобы охранять ее. Это все проделки хитрого Усанги, но разве его женщина не догадается о том, что он задумал? Она ведь далеко не дурочка, более того, она безумно ревнива и постоянно следит, как бы ее эбеновый господин не учудил чего-нибудь. Берта Кирхер чувствовала, что только эта женщина способна ее спасти, надо лишь намекнуть ей. Вот только как?

Первый раз с прошлой ночи оставшаяся одна и вдалеке от своих захватчиков, девушка немедленно воспользовалась моментом, чтобы проверить, не пострадали ли подшитые к нижнему белью бумаги, которые она забрала с тела гауптмана Фрица Шнайдера.

Увы! Разве теперь от них будет какая-то польза для ее любимой страны? Однако же привычка и преданность долгу укоренились в ней так глубоко, что она все равно цеплялась за надежду в конечном итоге доставить этот небольшой пакет своему командованию.

Туземцы, похоже, забыли о ее существовании – никто не пришел в ее хижину и даже не принес ей еды. Она слышала, как они веселятся на другом конце деревни, вопят и хохочут, и поняла, что они вовсю пируют, наливаясь местным пивом, – от этого понимания ее дурные предчувствия только усилились. Оказаться пленницей в деревне чернокожих в самом сердце неисследованной части Центральной Африки – единственная белая женщина среди шайки пьяных негров! От одной этой мысли делалось дурно. И все же слабая надежда оставалась, поскольку до сих пор ее никто не потревожил, – надежда, что они, может быть, действительно позабыли о ней, а уже скоро они перепьются так, что просто не смогут причинить ей вреда.

Стемнело, и никто по-прежнему не пришел. Девушка подумала, не рискнуть ли ей выйти и поискать Нарату, женщину Усанги, – вдруг Усанга не забыл, что обещал вернуться. Никого поблизости не оказалось, и она вышла из хижины, направившись в ту часть деревни, где кутилы веселились у большого костра. Подойдя поближе, она увидела, что деревенские со своими гостями сидят вокруг костра на корточках, отодвинувшись подальше от пламени, рядом с которым скачут, изгибаются и топают в нелепом танце полдюжины обнаженных воинов. Котелки с едой и тыквы-горлянки с выпивкой передавали друг другу по кругу. Грязные руки лезли в котелки с едой и выхватывали куски, которые пожирались с такой жадностью, что можно было подумать, будто все эти люди умирают от голода. Тыквы-горлянки подносили к губам и пили, пока пиво не начинало стекать по подбородкам, и тогда сосуд вырывал какой-нибудь жаждущий сосед. Выпивка уже начала оказывать на большинство из них заметное воздействие, и в результате они стали вести себя совершенно безобразно и разнузданно.

Когда девушка подошла еще ближе, прячась в тени домишек и высматривая Нарату, ее внезапно увидела одна из женщин на краю круга – огромная негритянка, которая поднялась, пронзительно завопив, и двинулась на нее. Белой девушке показалось, что эта женщина буквально готова разорвать ее на клочки. Нападение было настолько беспричинным и бессмысленным, что она оказалась совершенно к нему не готова, и кто знает, чем бы все закончилось, если бы не вмешался один из воинов. После чего Усанга, обратив внимание на шум, шатаясь, подошел разобраться.

– Ты чего хочешь, – закричал он, – есть и пить? Иди сюда! – Он обхватил ее ручищей и потянул в центр круга.

– Нет! – воскликнула она. – Я ищу Нарату. Где Нарату?

Кажется, это на мгновение протрезвило чернокожего, успевшего на время позабыть о своей дражайшей половине. Он быстро и испуганно огляделся по сторонам, затем, удостоверившись, что Нарату ничего не заметила, приказал одному из своих солдат, который до сих пор удерживал разъяренную чернокожую женщину, проводить белую девушку обратно в хижину и охранять ее там.

Прихватив для себя целую тыкву с пивом, воин погнал девушку перед собой, и вот так, под охраной, она вернулась в свой домишко, где воин уселся на корточки прямо в дверном проеме и на некоторое время сосредоточил свое внимание на пиве.

Берта Кирхер забилась в дальний угол хижины, дожидаясь развития событий. Спать она не могла, потому что в голове роились безумные планы побега, хотя очередной из них приходилось отвергать как никуда не годный. Спустя полчаса после того, как солдат вернул ее в эту тюрьму, он поднялся и вошел в хижину, где попытался завести с Бертой разговор. Ощупью пройдя до стены, он прислонил к ней короткое копье и уселся рядом с девушкой, придвигаясь все ближе и ближе, наконец он протянул руку и коснулся ее. Съежившись, она отпрянула от него.

– Не трогай меня! – выкрикнула она. – Я скажу Усанге, если ты не оставишь меня в покое, и ты знаешь, что тебе тогда будет.

Тот только пьяно рассмеялся, схватил ее за плечо и потянул к себе. Она отбивалась и кричала, призывая Усангу, и спустя миг вход в хижину заслонила тень человека.

– Что тут такое? – заорал новоприбывший зычным голосом, который принадлежал, как помнила девушка, чернокожему сержанту. Он действительно пришел, только будет ли ей от этого лучше? Она понимала, что не будет, если она не сумеет сыграть на страхе Усанги перед его женщиной.

Когда Усанга понял, что именно происходит, он пинками выставил солдата из хижины, приказав убираться подальше, и, когда тот исчез, что-то бубня и ворча себе под нос, сержант подошел к белокожей девушке. Он был пьян в стельку, пьян настолько, что несколько раз ей удалось ускользнуть от него, и дважды она отталкивала его с такой силой, что он спотыкался и падал.

Наконец он рассвирепел, бросился на нее и ухватил длинными, словно у обезьяны, руками. Молотя его по лицу стиснутыми кулаками, она попыталась защититься и отстранить его от себя. Она грозила ему гневом Нарату, и тогда он изменил тактику и принялся умолять ее, и, пока он приводил какие-то доводы, обещая ей защиту и, возможно, даже свободу, солдат, которого он выставил из дома пинками, кое-как добрался до хижины, выделенной для Нарату.

Усанга, поняв, что мольбы и обещания действуют не лучше, чем угрозы, наконец потерял и терпение, и голову, грубо сгреб девушку в объятия, и как раз в этот миг в хижину влетел разъяренный демон ревности. Пришла Нарату. Пинаясь, царапаясь, размахивая кулаками и кусаясь, она быстренько обратила в бегство напуганного до чертиков Усангу, настолько охваченная горячим желанием наказать своего неверного господина и повелителя, что совершенно забыла об объекте его страсти.

Берта Кирхер слышала, как крики негритянки разносятся по деревенской улице, пока она гонится за Усангой, и трепетала при мысли, что эти двое сделают в итоге с ней, ведь она понимала, что самое позднее завтра Нарату в полной мере выплеснет свою ненависть на нее, после того как первый гнев на Усангу утихнет.

Эти двое удалились, зато через несколько минут вернулся ее охранник. Он заглянул в хижину, а затем вошел.

– Вот теперь мне никто не помешает, белая женщина, – прорычал он, быстро пересекая хижину и придвигаясь к ней.

Тарзан из племени обезьян как следует подкрепился задней ногой Бары-оленя, но смутно сознавал, что его что-то тяготит. Он должен был бы примириться с собой и всем миром, ведь разве он не в своей родной стихии, где дичи в изобилии, разве не наполняет живот своим самым любимым мясом? Вот только перед Тарзаном из племени обезьян так и стояла картина, как хрупкую юную девушку толкают и бьют мясистые негритянки, и в своем воображении он видел ее в лагере посреди дикого леса – пленницу чернокожих дезертиров.

Почему же так трудно упомнить, что она всего лишь ненавистная немка и шпионка? Почему тот факт, что она женщина, и женщина белокожая, постоянно не покидает его сознания? Он ненавидел ее, ненавидел всех ей подобных, и судьба, наверняка уготованная ей, ненамного хуже того, что она заслуживает вместе со всем своим народом. Вопрос был решен, и Тарзан заставил себя думать о чем-нибудь другом, только картина перед глазами никуда не делась, она так и возникала во всех подробностях, выводя его из равновесия. Он начал гадать, что они собираются с ней сделать и куда они ее ведут. Ему было ужасно стыдно за себя после случая в Вильгельмстале, когда его слабость на позволила лишить шпионку жизни. Неужели он снова поддастся этой слабости? Нет!

Наступила ночь, и он забрался на развесистое дерево, чтобы проспать до утра, только сон не шел. Вместо того приходили видения, как белую девушку бьют чернокожие женщины и как эта же девушка отдана на милость солдат где-то в темных, опасных джунглях.

Зарычав от гнева и презрения к себе, Тарзан поднялся, встряхнулся и, раскачавшись на руках, перелетел со своего дерева на соседнее, а затем, спустившись на нижний ярус леса, отправился вдоль тропы, которой прошел раньше днем отряд Усанги. Это было легко, поскольку чернокожие двигались по хорошо натоптанной тропе, а когда около полуночи в его чувствительные ноздри ударила вонь туземной деревни, он догадался, что его цель близка и теперь ему предстоит найти ту, ради которой он пришел.

Незаметно подкрадываясь, как подкрадывается лев Нума к особенно осторожной добыче, Тарзан беззвучно прошел над частоколом, прислушиваясь и принюхиваясь. В дальнем конце деревни он заметил дерево, ветви которого свешивались над частоколом, и мигом позже он уже тихо спрыгнул на деревенскую улицу.

Перебегая от хижины к хижине, напрягая чуткие уши и ноздри, он искал подтверждения, что девушка здесь, и наконец уловил, почти заглушенный запахами гомангани и подобный завитку прозрачного тумана, отголосок запаха над одной маленькой хижиной. В деревне теперь все было тихо, потому что пиво и еда наконец закончились и все чернокожие, едва живые, разбрелись по домам, но Тарзан все равно двигался беззвучно, и даже совершенно трезвый и внимательный охранник не услышал бы его.

Он обогнул хижину, подошел к двери и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука, даже тихого дыхания человека, который не спит, и все же он не сомневался, что девушка побывала здесь, возможно, она здесь и сейчас, потому он вошел, скользнув беззвучно, как бесплотный дух. Мгновение он неподвижно постоял у двери, прислушиваясь. Нет, здесь никого нет, в этом он был уверен, однако необходимо убедиться. Когда глаза привыкли к густой темноте внутри домишки, какой-то предмет начал обретать форму, оказавшись человеческим телом, распростертым на полу.

Тарзан подошел ближе и склонился над ним, всматриваясь, – мертвое тело обнаженного воина, из груди которого торчало короткое копье. Затем он старательно обыскал каждый фут остального пола и снова вернулся к телу, наклонился и понюхал древко копья, пронзившего чернокожего. Улыбка медленно растянула его губы – судя по ней и легкому движению головы, он все понял.

Быстро обследовав остальную деревню, он удостоверился, что девушка сбежала, и на него нахлынуло облегчение, что с ней не случилось ничего дурного. Ему не пришло в голову, как пришло бы нам с вами, что ее жизнь по-прежнему в опасности в диких джунглях, куда она, очевидно, сбежала, поскольку для Тарзана джунгли вовсе не были опасным местом – он считал, там гораздо безопаснее, чем в ночном Париже или Лондоне.

Он снова забрался на дерево и ушел за частокол, когда до его ушей откуда-то издалека донесся давно знакомый звук. Легко балансируя на раскачивавшейся под ним ветке, он застыл изящной статуей лесного божества, напряженно прислушиваясь. Он простоял так минуту, а затем с его губ сорвался протяжный причудливый вопль большой обезьяны, зовущей другую большую обезьяну, и он ушел через джунгли на ритм барабана высших приматов, оставив за спиной разбуженную и насмерть перепуганную деревню чернокожих, которые отныне и впредь будут связывать этот жуткий вопль с исчезновением их белой пленницы и смертью своего соплеменника.

Берта Кирхер спешила через джунгли по хорошо натоптанной звериной тропе, стараясь оказаться как можно дальше от деревни до наступления утра, когда за ней пустят погоню. Она понятия не имела, куда именно идет, да это было и не важно, ведь смерть все равно настигнет ее рано или поздно.

Судьба благоволила ей в ту ночь, потому что она проскользнула целой и невредимой через самую дикую, самую густо населенную львами чащу во всей Африке – их естественные охотничьи угодья, еще не открытые белым человеком, где в изобилии водились олени, антилопы, зебры, жирафы, слоны, бизоны, носороги и прочие травоядные животные Центральной Африки, которых не тревожил никто, кроме их природных врагов, крупных кошек, во множестве влекомых сюда легкой добычей и отсутствием винтовок охотников на крупную дичь.

Берта Кирхер бежала со всех ног, наверное, час или два, пока ее внимание не привлекло ворчанье и сопение каких-то животных, проходивших совсем близко. Уверенная, что преодолела достаточно большое расстояние и обеспечила себе хорошую фору на утро, пока чернокожие будут искать ее следы, и опасаясь неведомых зверей, она вскарабкалась на раскидистое дерево, намереваясь провести на нем остаток ночи.

Не успела она толком устроиться на безопасной и удобной ветке, как обнаружила, что дерево стоит на краю небольшой поляны, которую на земле скрывал от нее густой подлесок, и тут же поняла, каких животных она только что слышала.

Посреди поляны под ней, прекрасно различимые в ярком лунном свете, собрались добрых два десятка громадных человекообразных обезьян – великолепных косматых существ, которые передвигались на задних ногах, лишь немного помогая себе костяшками пальцев рук. Лунный свет играл на их шкурах, придавая лоск бесчисленным шерстинкам с седыми кончиками, отчего эти пугающие животные выглядели по-настоящему величественно.

Девушка наблюдала за ними минуты две, и тут к небольшой компании начали присоединяться другие, подходя поодиночке и группами, пока на лунной поляне не собралось не меньше пятидесяти огромных животных. Среди них были молодые обезьяны и несколько малышей, крепко цеплявшихся за косматые плечи матерей. В итоге группа разделилась и образовала круг, отступив от центра поляны, где вроде бы была насыпана невысокая кучка земли с утрамбованным верхом. Вокруг этой кучки уселись на корточки три пожилые самки, вооруженные короткими тяжелыми дубинками, которыми они принялись колотить по плоскому верху земляного холмика, извлекая приглушенный, рокочущий звук, и почти сразу же остальные обезьяны начали хаотично двигаться, бесцельно бродя туда-сюда, пока не возникло ощущение шевелящейся огромной массы.

Биение барабана было неспешным и тягучим, поначалу каким-то неровным, но затем проявился тяжкий ритм, под который обезьяны подстроили свои шаги и принялись раскачиваться в такт. Понемногу бесформенная масса разделилась на два хоровода – внешний, состоявший из самок и самых юных обезьян, и внутренний, из матерых самцов. Первый хоровод перестал двигаться, и все уселись на корточки, тогда как самцы теперь медленно кружили вокруг центра поляны с барабаном, и теперь только в одном направлении.

И как раз в этот момент до ушей девушки со стороны деревни, которую она недавно покинула, донесся причудливый пронзительный крик. Обезьян словно током ударило – они прекратили все движения и на миг замерли, напряженно прислушиваясь, а затем один из них, самый крупный самец, задрал морду к небу и, отвечая на далекий призыв, испустил ответный вопль, от которого девушку пробрал озноб.

Музыкантши снова принялись бить в свой барабан, и неспешный танец продолжился. Определенно, в этой дикарской церемонии было некое очарование, и девушка смотрела как завороженная; поскольку заметить ее было бы трудно, она решила, что вполне может скоротать остаток ночи на этом дереве, а свой путь к свободе продолжит в сравнительной безопасности, с наступлением дня.

Удостоверившись, что пакет с бумагами в сохранности, она постаралась поудобнее устроиться среди ветвей и приготовилась наблюдать престранное представление, разворачивавшееся на поляне под ней.

Прошло полчаса, и за это время ритм барабана постепенно ускорился. Теперь крупный самец, ответивший на далекий зов, выскочил в центр круга танцующих, в одиночестве оказавшись между ними и барабанщицами. Он подскочил и присел, снова подскочил, теперь вскрикивая и рыча, снова остановился, чтобы задрать страшную морду к Горо, луне, после чего пронзительно завизжал, колотя себя в косматую грудь, – крупный самец вызывал врага на бой, хотя девушка этого и не подозревала.

Он стоял там, залитый светом полной луны, неподвижно застывший на фоне девственных джунглей, после того как бросил свой неистовый вызов, а кружившие в хороводе обезьяны дополняли картину первозданной дикости и силы – могучий мускулистый Геракл на заре мироздания, – когда совсем близко девушка услышала ответный крик, а мгновением позже увидела почти голого белого человека, соскочившего на поляну с соседнего дерева.

Моментально крупные обезьяны превратились в стаю рычащих, скалящихся животных. Берта Кирхер затаила дыхание. Да что за сумасшедший осмелился приблизиться к этим вселяющим ужас созданиям, которые находятся в своей стихии, один против пятидесяти? Она увидела, как омытая лунным светом загорелая фигура двинулась прямо навстречу скалившейся стае. Она оценила гармоничность и красоту этого совершенного тела, его грацию, силу, изумительную пропорциональность, а затем узнала его. Это же тот самый, которого она видела, когда он похитил майора Шнайдера из штаба генерала Краута, тот самый, который спас ее от Нумы-льва, тот самый, которого она ударила рукоятью пистолета и сбежала, когда он хотел вернуть ее врагам, тот самый, который убил гауптмана Фрица Шнайдера и спас ей жизнь в ту ночь в Вильгельмстале.

Охваченная страхом и зачарованная, она наблюдала, как он приближается к обезьянам. Она слышала, какие звуки вылетают из его горла – звуки, похожие на те, которые издавали большие обезьяны, – и поначалу не поверила собственным ушам, ведь она поняла, что этот похожий на божество человек разговаривает со зверями на их языке.

Тарзан остановился перед внешним кругом, состоявшим из самок.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – крикнул он. – Вы меня не знаете, потому что я из другого племени, но Тарзан пришел с миром или пришел драться – что вы выбираете? Тарзан будет говорить с вашим царем. – И с этими словами он протиснулся вперед через самок и молодежь, которые теперь расступились перед ним, оставив узкий проход, по которому он попал во внутренний круг.

Самки и балу ворчали и ощетинивались, когда он проходил рядом, однако никто не препятствовал ему, и так он дошел до внутреннего круга, состоявшего из самцов. Здесь его встретили оскаленные клыки и рычащие, страшно искаженные морды.

– Я – Тарзан, – повторил он. – Тарзан пришел танцевать дум-дум со своими собратьями. Где ваш царь?

Он снова протолкнулся вперед, а девушка на дереве прижала ладони к щекам, глядя широко распахнутыми глазами, как этот безумец движется навстречу страшной смерти. В следующий миг они набросятся на него, будут рвать и терзать, пока это совершенное тело не обратится в лоскуты, однако же и второе кольцо разомкнулось, и, хотя обезьяны рычали и угрожали ему, они не нападали, и наконец он оказался во внутреннем круге рядом с барабаном и поглядел прямо на громадного обезьяньего царя.

Он снова заговорил.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – крикнул он. – Тарзан пришел, чтобы жить со своими собратьями. Он пришел с миром и уйдет с миром или же будет убивать, но он все равно пришел и останется. Так что же, Тарзан будет танцевать дум-дум в мире со своими собратьями или Тарзану сначала придется убить?

– Я – Голат, царь обезьян, – взвизгнул в ответ крупный самец. – Я убью! Я убью! Я убью! – И, испустив злобный рык, он бросился на тармангани.

Человек-обезьяна, пока девушка наблюдала за ним, казался совершенно неготовым к нападению, и она ожидала, что от первого же удара он упадет на землю и погибнет. Громадный самец подошел почти вплотную, растопырив широкие ладони и готовый схватить, прежде чем Тарзан сделал какое-то движение, но когда он сделал его, то мог бы своей быстротой посрамить даже Ару, молнию. Как Хиста-змея бросается головой вперед, так метнулась вперед левая рука человека-зверя, когда он схватил противника за левое запястье. Быстрый поворот, и правая рука самца оказалась намертво зажата под правой подмышкой противника в приеме джиу-джитсу, которому Тарзан научился среди цивилизованных людей, – этот захват мог бы с легкостью сломать крупные кости, этот захват сделал самца совершенно беспомощным.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – прокричал человек-обезьяна. – Будет Тарзан танцевать в мире или Тарзан будет убивать?

– Я убью! Я убью! Я убью! – завизжал Голат.

С проворством кошки Тарзан перебросил царя обезьян через бедро, заставив распластаться на земле.

– Я – Тарзан, повелитель всех обезьян! – крикнул он. – Решим дело миром?

Голат, вконец разъяренный, вскочил на ноги и снова пошел в атаку со своим боевым кличем:

– Я убью! Я убью! Я убью!

И снова Тарзан встретил его внезапным захватом, которого глупый самец, не знающий о подобном, никак не мог избежать, – захват и бросок вызвали восторженный вопль заинтересовавшейся публики, и вдруг девушка усомнилась, а точно ли этот человек безумен, – очевидно, он был в полной безопасности среди человекообразных обезьян, ведь она видела, как он опрокинул на спину Голата, а затем перебросил его через плечо. Царь обезьян ударился головой и остался лежать очень смирно.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – выкрикнул человек-обезьяна. – Я пришел танцевать дум-дум со своими собратьями. – И он сделал шаг в сторону барабанщиц, которые немедленно принялись отбивать танцевальный ритм, от которого отвлеклись, чтобы посмотреть, как их царь уничтожит глупого тармангани.

В этот момент Голат поднял голову и медленно встал во весь рост. Тарзан подошел к нему.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – крикнул он. – Будет теперь Тарзан танцевать дум-дум со своими собратьями или сначала он будет убивать?

Голат перевел взгляд налитых кровью глаз на лицо тармангани.

– Кагода! – прокричал он. – Тарзан из племени обезьян будет танцевать дум-дум со своими собратьями, и Голат будет танцевать с ним!

И девушка на дереве увидела, как дикий человек принялся подпрыгивать, изгибаться и топать ногами вместе с дикими обезьянами, совершая древний обряд дум-дум. Его вопли и рев были еще более звериными, чем у самих зверей. Его красивое лицо искажалось от дикой ярости. Он колотил себя в широкую грудь и издавал боевой клич, пока его гладкое загорелое тело терлось о косматые шкуры собратьев. Это было невероятно странно, это было удивительно, и, в своей примитивной дикости, это было не лишено красоты – вся эта странная сцена, которую она наблюдала, сцена, какой, наверное, никогда не видывал никто из людей, и все же, несмотря ни на что, это было жутко.

Пока девушка зачарованно наблюдала, какое-то едва уловимое движение на дереве позади нее заставило ее повернуть голову, и там, у нее за спиной, сверкнули отраженным лунным светом два больших желтовато-зеленых глаза. Ее нашел Шита-леопард.

Зверь был так близко, что мог бы протянуть широкую лапу с мягкими подушечками и коснуться ее. Времени на размышления не было, не было времени взвешивать шансы или выбирать варианты. Она поддалась импульсу, вызванному испугом, и с громким криком спрыгнула с дерева на поляну.

И моментально обезьяны, теперь уже обезумевшие от воздействия танца и лунного света, обернулись, чтобы узнать, что им помешало. Они увидели самку тармангани, беспомощную и одинокую, и они двинулись на нее. Шита-леопард, знавший, что даже Нума-лев – разве только одуревший от голода – не осмелится мешать большим обезьянам, когда они танцуют дум-дум, беззвучно растворился в ночи, отправившись искать ужин в другом месте.

Тарзан, обернувшийся вместе с другими обезьянами, чтобы выяснить, что же прервало их, увидел девушку, узнал ее и оценил грозившую ей опасность. Она снова может погибнуть от рук других, но с чего бы ему переживать! Только он знал, что не имеет права допустить ее гибель, и, хотя от этого осознания ему было стыдно за себя, приходилось признавать правду.

Самки из внешнего кольца подступили к девушке почти вплотную, когда Тарзан прыгнул, оказавшись среди них и тяжелыми тумаками раскидав по сторонам; затем, когда самцы ринулись, чтобы поучаствовать в убийстве, которое, как они решили, готов совершить их новый обезьяноподобный сородич, чтобы забрать всю добычу себе, они увидели, как он развернулся к ним, обхватив рукой незнакомое существо, словно защищая.

– Это самка Тарзана, – произнес он. – Не смейте причинять ей вред.

Только так он мог заставить их понять, что убивать ее нельзя. Он был рад, что она не понимает его слов. Было и без того унизительно заявлять подобное диким обезьянам, когда речь идет о заклятом враге.

И вот Тарзан из племени обезьян снова был вынужден защищать женщину пруссаков. Глухо ворча, он пробормотал себе под нос оправдание:

– Она ведь женщина, а я не немец, значит иначе попросту нельзя!

Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик, Королевские военно-воздушные силы, отправился на разведку. До британского штаба в Германской Восточной Африке дошли сведения или, вернее сказать, слухи, что враг высадил на западном побережье подкрепление, которое уже движется маршем через Черный континент на помощь своим колониальным войскам. На самом деле предполагалось, что маршировать новой армии еще дней десять-двенадцать. Конечно, подобное было просто смехотворно – абсурдно, – однако на войне часто происходят абсурдные вещи, кроме того, ни один хороший генерал не оставит малейшие слухи о перемещениях вражеской армии непроверенными.

Потому лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик летел на запад на малой высоте, наметанным глазом высматривая армию пруссаков. Под ним расстилались бескрайние леса, где германская армия могла бы затаиться, совершенно скрытая из виду, настолько густыми были раскидистые кроны высоких деревьев. Чудесная панорама с горами, лугами и пустыней осталась позади, однако молодой лейтенант не увидел ни единого человека.

Не теряя надежды обнаружить хоть какие-нибудь признаки перемещения армии – брошенный грузовик, сломанный орудийный лафет или следы лагерной стоянки, – он забирался на запад все дальше и дальше, пока, уже далеко за полдень, над усеянной точками отдельных деревьев долиной, через которую вилась река, он решил поворачивать обратно на аэродром. Придется лететь по прямой на предельной скорости, чтобы преодолеть это расстояние до темноты; поскольку топлива у него было в избытке и машина надежная, у него не возникло ни малейших сомнений, что он достигнет своей цели. И как раз в этот момент мотор биплана заглох.

Он находился так низко над землей, что не было смысла искать иное решение, кроме посадки, к тому же сейчас под ним тянулась открытая местность, тогда как прямо на востоке начинался большой лес, где заглохший мотор будет означать для него жесткую посадку с неизбежными ранениями и, может быть, гибель, и потому он сел на лугу недалеко от извилистой реки и принялся возиться с мотором.

Работая, он насвистывал какой-то мотивчик, какую-то мелодию, популярную в мюзик-холлах Лондона год назад, и можно было подумать, что он работает где-нибудь на летном поле в безопасной Англии, окруженный многочисленными товарищами по оружию, а вовсе не в одиночестве посреди неисследованных дебрей Африки. Для этого человека было обычным делом сохранять полную невозмутимость в любых обстоятельствах, хотя его внешность никак не позволяла угадать в нем настоящего героя.

Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик был светловолосый, голубоглазый и худощавый, и его мальчишески румяное лицо смотрелось бы уместнее в обстановке роскоши, праздности и всевозможных удобств, чем там, где жизнь предъявляет суровые требования.

Причем юный лейтенант воспринимал ближайшее будущее и окружающую обстановку не только с внешней беззаботностью, он действительно так чувствовал. И то, что местность вокруг вполне может кишеть бесчисленными врагами, похоже, ни в коей мере его не тревожило. Он погрузился в работу, старательно исправляя неполадки в моторе и удостоив окружающий пейзаж всего лишь беглым взглядом. И лес на востоке от него, и более далекие джунгли вдоль извилистой реки могли бы вместить целую армию кровожадных дикарей, однако ни то ни другое не вызвало хотя бы мимолетного интереса у лейтенанта Смита-Олдвика.

Но даже если бы он посмотрел, весьма сомнительно, что заметил бы два десятка фигур, скорчившихся под прикрытием подлеска на самой кромке джунглей. Встречаются люди, о которых говорят, за неимением лучшего определения, будто они обладают шестым чувством – разновидностью интуиции, сообщающей о незримой опасности. Пристальный взгляд притаившегося наблюдателя вызывает у таких людей предостерегающее ощущение тревоги, однако, хотя двадцать пар глаз дикарей были сосредоточены на лейтенанте Гарольде Перси Смите-Олдвике, этот факт не породил никакого ответного предчувствия грядущей опасности в его умиротворенной душе. Он спокойно напевал себе под нос, а затем, покончив с ремонтом, минуты две опробовал мотор, затем заглушил и спустился на землю, намереваясь размять ноги и покурить, прежде чем лететь обратно в лагерь. И сейчас, в первый раз, он обратил внимание на местность вокруг, в тот же миг восхитившись и первозданной дикостью, и красотой пейзажа. Испещренный точками деревьев луг чем-то напомнил ему английский парковый лес, а то, что дикие звери и дикие люди могут составлять часть столь мирной картины, казалось весьма маловероятным.

Великолепные цветки на пышном кусте чуть поодаль от его машины привлекли его эстетский взор, и он, дымя сигаретой, подошел, чтобы рассмотреть их поближе. Когда он наклонился над кустом, росшим примерно в ста ярдах от его самолета, Нумабо, вождь вамабо, выбрал именно этот момент, чтобы выскочить из засады и повести своих людей в атаку на белого человека.

Молодой англичанин в первый раз догадался об опасности, услышав хор диких воплей, раздавшихся в лесу у него за спиной. Обернувшись, он увидел два десятка голых чернокожих воинов, которые стремительно приближались к нему. Они бежали, сбившись в кучу, а когда оказались ближе, скорость их бега заметно уменьшилась. Лейтенанту Смиту-Олдвику хватило одного беглого взгляда, чтобы понять: они уже слишком близко и движутся ему наперерез, лишив всяких шансов вернуться к машине, а еще он понял, что вид у них вполне себе воинственный и недобрый. Он увидел, что они вооружены копьями, луками и стрелами и запросто смогут, несмотря на его пистолет, победить его при первом же натиске. Не знал он об их тактике только того, что при любых признаках сопротивления они отступят, потому что это в природе чернокожих туземцев, но после многочисленных наступлений и отступлений, во время которых они будут доводить себя до исступления пронзительными криками, прыжками и танцами, они все же в конце концов наберутся решимости для последней атаки.

Нумабо бежал в первых рядах, и этот факт, с учетом его могучего телосложения и наиболее воинственного вида, делал его естественной мишенью, потому англичанин для первого выстрела прицелился именно в Нумабо. К несчастью для себя, он промазал, а ведь убийство вождя могло бы надолго отвадить остальных. Пуля прошла мимо Нумабо, угодив в грудь воину позади него, и, когда тот повалился вперед, громко вскрикнув, остальные повернулись спиной и отступили, однако, к негодованию лейтенанта, они, вместо того чтобы спрятаться в лесу, побежали к самолету, по-прежнему отрезая ему путь к спасению.

В итоге они остановились и снова повернулись к нему лицом. Они громко говорили и жестикулировали, а затем один из них подскочил в воздух, потрясая копьем и издавая боевой клич дикарей, что скоро оказало воздействие на его товарищей; прошло совсем немного времени, и уже все они принялись всячески демонстрировать силу в диком танце, укрепляя свою идущую на убыль храбрость, и быстро решились на новое наступление.

Вторая атака позволила им подойти к англичанину ближе, и, хотя он подстрелил еще одного, они успели метнуть в него два или три копья. У него оставалось теперь пять патронов, а предстояло разобраться еще с восемнадцатью воинами, и потому, если не удастся как-то их отпугнуть, его судьба, считай, решена.

То, что они могут расплачиваться за каждую попытку отнять его жизнь жизнью одного из своих, подействовало, и теперь дикари не спешили снова броситься в наступление, а когда все же отважились, то сделали это куда более осмысленно: они разделились на три отряда, почти окружив его, и двинулись вперед одновременно с разных сторон, в конце концов добравшись до него, хотя он не без пользы разрядил свой пистолет. Они как будто поняли, что у него закончились патроны, потому что теперь смыкали вокруг него кольцо с очевидным намерением взять его живым, ведь иначе они могли бы с легкостью истыкать его острыми копьями с безопасного для себя расстояния.

Минуты две-три они кружили вокруг него, пока Нумабо не сказал свое слово, и тогда они шагнули вперед все разом, и, хотя худощавый молодой лейтенант наносил удары налево и направо, уже скоро ему пришлось сдаться под натиском превосходящих сил – он упал под ударами древков копий, зажатых в темных руках.

Он был почти без сознания, когда его наконец дернули, ставя на ноги, и затем, связав ему руки за спиной, грубо толкнули в спину, погнав в сторону джунглей.

Пока конвоиры гнали его по узкой тропе, лейтенант Смит-Олдвик невольно задавался вопросом, почему они захотели взять его живым. Он понимал, что находится в самом сердце континента и его мундир ни о чем не говорит местным племенам, не имеющим ни малейшего представления о мировой войне, потому единственный вывод, к какому он пришел, – он попал в руки воинов местного царька, и его судьба будет теперь зависеть только от царственного каприза.

Они шли, наверное, полчаса, прежде чем англичанин увидел впереди, на небольшой поляне на берегу реки, крытые соломой хижины местных, торчавшие над грубым, но крепким частоколом, а в следующий миг его вытолкнули на деревенскую улицу, где его тут же окружило множество женщин, детей и воинов. Здесь он быстро сделался центром взволнованной толпы, которая, кажется, мечтала как можно быстрее прикончить его. Женщины свирепствовали сильнее мужчин, они били и царапали его, стоило им до него дотянуться, пока наконец не пришлось вмешаться Нумабо, вождю, чтобы сохранить пленника для того, что было задумано.

Пока воины расталкивали толпу, расчищая дорогу, по которой белого человека собирались вести к одной из хижин, лейтенант Смит-Олдвик увидел, как с дальнего конца деревни подходят несколько чернокожих, облаченных в обрывки немецких мундиров. Он изрядно удивился и сначала подумал даже, что наконец-то повстречал солдат той армии, которая, по слухам, движется со стороны западного побережья и которую он искал.

Горькая улыбка заиграла у него на губах, когда он подумал, при каких прискорбных обстоятельствах он узнал об этом, ведь, хотя слабая надежда на спасение его не покидала, он сознавал, что сможет сбежать отсюда и добраться до своей машины лишь по чистой случайности.

Среди чернокожих в оборванной немецкой униформе выделялся один огромный парень в кителе сержанта, и, когда его взгляд упал на британского офицера, он громко и взволнованно заорал, и тотчас же его товарищи подхватили этот крик и ринулись к пленнику.

– Где вы взяли этого англичанина? – спросил Усанга, чернокожий сержант, у вождя Нумабо. – С ним было еще много?

– Он спустился с неба, – ответил местный вождь, – в странной штуковине, которая летает как птица и которая сначала здорово нас напугала, но мы долго наблюдали и поняли, что она неживая, а когда этот белый человек отошел от нее, мы напали, и, хотя он убил нескольких моих воинов, мы схватили его, потому что мы, вамабо, храбрые люди и великие воины.

Усанга выпучил глаза.

– Он прилетел сюда по небу? – уточнил он.

– Да, – подтвердил Нумабо. – В здоровенной штуковине, похожей на птицу, и он спустился с неба. Штуковина до сих пор там, где спустилась, рядом с четырьмя деревьями у второго поворота реки. Мы оставили ее там, потому что не знаем, что она такое, и мы побоялись трогать ее, потому она до сих пор там, если только не улетела снова.

– Она не может улететь, – сказал Усанга, – когда в ней нет этого человека. Это ужасная штуковина, наполнявшая страхом сердца наших солдат, потому что она летала над нашими лагерями по ночам и сбрасывала на нас бомбы. Хорошо, что вы схватили этого белого человека, Нумабо, а не то он летал бы на своей большой птице над вашей деревней уже этой ночью и убивал бы ваших людей. Эти англичане очень злые белые люди.

– Больше он летать не будет, – пообещал Нумабо. – Человеку не полагается летать по воздуху, только злые демоны умеют такое, и Нумабо, вождь, проследит, чтобы этот белый человек больше такого не делал. – И с этими словами он грубо толкнул молодого офицера в сторону хижины в центре деревни, где его и оставили под охраной двух крепких воинов.

На целый час или даже больше пленника предоставили самому себе, и он старательно, хотя и тщетно пытался ослабить путы на запястьях, но затем его занятие прервало появление чернокожего сержанта Усанги, который вошел в хижину и приблизился к нему вплотную.

– Что они собираются со мной делать? – спросил англичанин. – Моя страна не воюет с этим народом. Ты говоришь на их языке. Скажи им, что я не враг, что мы дружим с чернокожим народом и они должны отпустить меня с миром.

Усанга захохотал.

– Да они не отличают немцев от англичан, – ответил он. – Им плевать, кто ты такой, главное, что ты белый и ты враг.

– В таком случае зачем они захватили меня в плен? – спросил лейтенант.

– Иди сюда, – сказал Усанга и подвел англичанина к двери хижины. – Смотри. – Он нацелил черный указательный палец в конец деревенской улицы, где между хижинами было оставлено широкое пустое пространство – подобие площади.

Там лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик увидел нескольких негритянок, которые укладывали вязанки хвороста вокруг столба и разводили костры под несколькими большими котлами для приготовления пищи. Мрачный смысл всего этого был очевиден.

Усанга внимательно наблюдал за белым человеком, но если он надеялся порадоваться, увидев на его лице страх, то его ждало разочарование, потому что молодой лейтенант лишь повернулся к нему, пожимая плечами.

– Вот как! Неужели твои болваны собираются меня съесть?

– Это не мой народ, – уточнил Усанга. – Мы человеческого мяса не едим, а вот вамабо едят. Это они тебя съедят, зато мы убьем тебя для пира, англичанин.

Англичанин остался стоять в двери хижины, заинтересованный зритель, глядящий на приготовления к грядущему пиршеству, которое будет означать столь жуткий конец его земного существования. Нельзя сказать, что он не испытывал страха, но даже если испытывал, то изумительно скрывал его под непроницаемой маской хладнокровия. Даже на неотесанного Усангу храбрость жертвы, должно быть, произвела сильное впечатление, ведь он пришел сюда, чтобы поиздеваться и помучить беспомощного пленника, но не стал делать ничего подобного, удовольствовавшись лишь проклятиями в адрес белой расы в целом и англичан в частности, поскольку британские авиаторы вселяли настоящий ужас в туземную армию Германии в Восточной Африке.

– Никогда больше, – подытожил он, – твоя огромная птица не будет летать над нашим народом, сбрасывая смерть с небес. Усанга лично проследит. – И он резко зашагал к своим бойцам, сбившимся в кучу возле столба, где они смеялись, перебрасываясь шутками с женщинами.

Спустя несколько минут англичанин увидел, как они выходят в деревенские ворота, и его мысли снова сосредоточились на разных безнадежных планах побега.

В нескольких милях к северу от деревни, на небольшом косогоре над рекой, где джунгли отступали, не доходя до начала подъема и оставляя несколько акров травянистой равнины с отдельными деревьями, мужчина и девушка старательно сооружали заграждение от диких зверей, в центре которого уже поднималась крытая соломой хижина.

Они работали почти в полном молчании, лишь время от времени нарушая его каким-нибудь вопросом.

Если не считать набедренной повязки, мужчина был голый, его гладкая кожа под воздействием солнца и ветра давно уже обрела коричневый оттенок. Он двигался с легкой грацией лесного кота, а когда поднимал тяжелые бревна, то делал это без всякого усилия, словно в руках у него ничего не было вовсе.

Когда он не смотрел на девушку, а смотрел он в ее сторону очень редко, девушка невольно обращала свой взгляд на него, и в такие моменты на ее лице неизменно отражалось недоумение, словно он был для нее какой-то загадкой, которую она не в силах разрешить. На самом деле ее отношение к нему было пронизано благоговением, поскольку за короткое время их знакомства она успела обнаружить, что в этом прекрасном внешне, похожем на божество великане тесно сливаются все качества сверхчеловека и дикого зверя. Поначалу она ощущала только бездумный ужас женщины, вполне естественный, учитывая ее незавидное положение.

Оказаться совершенно одной посреди неизведанных диких земель Центральной Африки вместе с дикарем было страшно само по себе, но ощущать, ко всему прочему, что этот человек твой заклятый враг, что он ненавидит тебя и всех твоих соплеменников и в довершение ко всему должен испытывать к тебе особую неприязнь, ведь это же ты когда-то ударила его по голове, – все это не оставляло даже тени надежды, что он может хоть сколько-нибудь сопереживать ей.

Впервые она увидела его уже несколько месяцев назад, когда он ворвался в штаб высшего германского командования в Восточной Африке и утащил невезучего майора Шнайдера, о котором с тех пор не было ни слуху ни духу; затем она повстречала его снова, и в тот раз он спас ее от когтей льва, после чего объяснил, что видел ее в британском лагере и теперь берет в плен. Как раз тогда она и оглушила его рукоятью пистолета, чтобы бежать. И то, что он не собирается мстить ей лично за этот поступок, стало очевидно в Вильгельмстале, в ту ночь, когда он убил гауптмана Фрица Шнайдера, а ее и пальцем не тронул.

Нет, она никак не могла его понять. Он ненавидел ее и в то же время защищал ее, что стало очевидно снова, когда он не дал огромным обезьянам разорвать ее на клочки после ее побега из деревни вамабо, куда привел ее в качестве пленницы Усанга, чернокожий сержант, но чего ради он спасает ее? С какой зловещей целью этот дикий враг оберегает ее от посягательств других обитателей жестоких джунглей? Она пыталась отделаться от мысли о своей возможной судьбе, однако та упорно возвращалась, хотя девушка была вынуждена признавать каждый раз, что в поведении этого человека ничто не подкрепляет ее страхи. Она подходила к нему, наверное, с той меркой, какой научили ее мерить другие, и поскольку она видела в нем дикаря, то подозревала, что вряд ли стоит ждать от него большей галантности, чем от тех цивилизованных людей, с которыми она была знакома.

Фройляйн Берта Кирхер была по натуре общительной и жизнерадостной девушкой. Ей были несвойственны меланхолические недобрые предчувствия, и больше всего она тосковала по обществу себе подобных и по возможности делиться мыслями – тому, что обозначает разницу между человеком и низшими животными. Тарзан же, со своей стороны, довольствовался своим обществом. Долгие годы полуодиночества среди существ, чьи способности к словесному выражению мыслей были ограничены, научили его почти полностью полагаться на собственные силы в поисках развлечений.

Его живой разум никогда не пребывал в праздности, но, поскольку его товарищи по джунглям не могли ни последовать за полетом его фантазии, ни понять образы, которые порождал человеческий ум, он давно уже научился держать все это при себе; вот и сейчас он не ощущал необходимости делиться с кем-либо своими мыслями. Этого факта, вкупе с его неприязнью к девушке, было достаточно, чтобы он ограничивался лишь самыми необходимыми словами, и потому они работали вместе в тишине. Но Берта Кирхер не была бы женщиной, если бы уже скоро не обнаружила, что иметь рядом с собой собеседника, который не отвечает, чертовски неприятно. Ее страх перед этим человеком понемногу отступал, и ее терзали бесчисленные вопросы без ответов о его планах на будущее и о том, есть ли в этих планах место для нее, а заодно и вопросы, касающиеся его личности, ведь она не могла не заинтересоваться его прошлой жизнью и его нынешним таким странным одиноким пребыванием в джунглях, а также его дружеским общением с дикими обезьянами, среди которых она видела его недавно.

Пока ее страхи рассеивались, она собралась с духом, чтобы обратиться к нему, и спросила, что он собирается делать, когда хижина и заграждение будут достроены.

– Я иду на западное побережье, где родился, – ответил Тарзан. – Когда, я не знаю. У меня впереди вся жизнь, а в джунглях нет причин для спешки. Мы тут не носимся сломя голову с места на место, как это делаете вы во внешнем мире. Вот побуду здесь и отправлюсь на запад, но сначала я должен убедиться, что у вас будет безопасное место, где можно ночевать, и что вы научились обеспечивать себя всем необходимым. На это уйдет какое-то время.

– Вы собираетесь оставить меня здесь одну? – воскликнула девушка, и в ее голосе прозвучал страх, вызванный подобной перспективой. – Вы бросите меня здесь одну, посреди кошмарных джунглей, как добычу для диких зверей и диких людей, в сотнях миль от поселений европейцев, в том месте, куда, судя по всему, никогда не ступала нога цивилизованного человека?

– Почему же нет? – удивился Тарзан. – Я вас сюда не звал. Разве кто-нибудь из ваших людей стал бы лучше обходиться с женщиной врага?

– Да! – воскликнула она. – Конечно стали бы! Никто из людей моей расы не бросил бы беззащитную белую женщину в таком жутком месте.

Тарзан пожал широкими плечами. Разговор казался ему бессмысленным и раздражал более всего по той причине, что велся на немецком языке, который вызывал у него отвращение в не меньшей мере, чем люди, на нем говорящие. Он жалел, что девушка не говорит по-английски, а потом его осенило: он же видел ее переодетой в британского офицера в британском же лагере, когда она занималась там своей гнусной работой в пользу немцев, значит она должна говорить по-английски, и он спросил ее об этом.

– Разумеется, я говорю по-английски, – воскликнула она, – только я не знала, что говорите вы.

Тарзан поглядел с недоумением, но не стал ничего объяснять. Он лишь подумал, с чего это девушка усомнилась, говорит ли англичанин по-английски, но затем до него внезапно дошло, что она, вероятно, видит в нем просто дикаря из джунглей, который по случайности освоил немецкий, поскольку обитал в тех краях, где у немцев колонии. Ведь именно там она увидела его впервые, скорее всего, она не подозревает, что он по рождению англичанин, а его дом когда-то был в Британской Восточной Африке. Оно и к лучшему, подумал он, что она почти ничего не знает о нем, ведь чем меньше она знает, тем больше ему удастся выяснить о ее службе у немцев и о немецкой шпионской системе в целом, которую она представляет; он решил, пусть она и дальше думает, что он просто тот, кем кажется ей, – дикий обитатель диких джунглей, человек без роду и племени, который в равной степени ненавидит всех белых; надо сказать, именно так она и думала. Этим прекрасно объяснялись его нападения на майора Шнайдера и на брата майора, гауптмана Фрица.

Они снова работали в молчании, сооружая заграждение от зверей, которое было уже почти готово, и девушка помогала мужчине всем, чем только могла. Тарзан был вынужден с неохотой признать, что она старается от души, хотя это попросту больно – собирать и укладывать колючие кусты, которые послужат им временной защитой от бродячих хищников. Ее руки и ладони покрывали кровавые следы от уколов бесчисленных шипов, впивавшихся в нежную кожу, и, хотя она была врагом, Тарзан невольно испытывал угрызения совести, что позволил девушке заниматься подобной работой, и наконец велел ей прекратить.

– Почему? – удивилась она. – Мне не больнее, чем, должно быть, вам, и это ограждение делается ради и моей защиты тоже, не вижу причин, почему бы мне не внести свою лепту.

– Вы ведь женщина, – ответил Тарзан. – Это не женская работа. Если хотите сделать что-нибудь полезное, берите вон те тыквы-горлянки, которые я принес утром, и наполните их водой из реки. Она может вам потребоваться, пока меня не будет.

– Пока вас не будет… – повторила она, – вы уходите?

– Когда заграждение будет готово, я отправлюсь за мясом, – пояснил он. – Завтра уйду снова, возьму вас с собой и покажу, как вы будете охотиться, когда меня не будет.

Не возразив ни слова, она взяла горлянки и отправилась на реку. Пока она наполняла их, в голове вертелись болезненные мысли о будущем. Она понимала, что Тарзан вынес ей смертный приговор, и, как только он уйдет отсюда, ее судьба будет решена, ведь это всего лишь вопрос времени – очень короткого времени, – когда мрачные джунгли погребут ее, ведь разве может одинокая женщина хотя бы надеяться успешно противостоять диким разрушительным силам, которые по большей части и составляют жизнь джунглей.

Она так погрузилась в мрачные размышления о будущем, что не услышала и не увидела того, что приближалось к ней в настоящем. Она машинально наполнила сосуды, вытащила их наверх и медленно повернулась, чтобы вернуться по своим следам к заграждению от диких зверей, и тут же сдавленно вскрикнула и отпрянула назад от зловещей фигуры, нависшей над ней и отрезавшей ей путь к хижине.

Голат, царь обезьян, кормился немного в стороне от своего племени и увидел, как женщина идет к реке за водой. Именно он и преградил ей путь, когда она собиралась пойти обратно с полными сосудами. Голат не был привлекательным существом, если судить по стандартам цивилизованного человечества, хотя самки его племени и сам Голат считали его блестящую темную шерсть, подернутую серебром, огромные руки, достающие до колен, и заостренную голову, втянутую в могучие плечи, чрезвычайно красивыми. Его недобрые, налитые кровью глазки и широкий нос, растянутый рот и здоровенные боевые клыки лишь усиливали очарование этого лесного Адониса в глазах самок.

Несомненно, в его маленьком диком разуме твердо засело убеждение, что эта странная самка, принадлежавшая тармангани, должна смотреть с восхищением на столь прекрасного самца, как Голат, ведь сам-то он уверен, что его красота неизмеримо превосходит достоинства безволосой белой обезьяны.

Но Берта Кирхер видела лишь страшного зверя, свирепую и жуткую карикатуру на человека. Знал бы Голат, какие мысли проносятся в ее голове, он, должно быть, ужасно расстроился бы, впрочем, не исключено, что он списал бы это на ее дурной вкус. Тарзан услышал крик девушки и, подняв голову, немедленно увидел причину ее испуга. Легко перескочив через заграждение, он быстро побежал к ней, а Голат между тем склонился к девушке, выражая свои чувства низким гортанным ворчаньем, тогда как для нее его самые деликатные заигрывания звучали как рычание разозленного зверя. Приблизившись, Тарзан громко окликнул обезьяну, и девушка услышала от человека те же звуки, которые только что срывались с губ человекообразной обезьяны.

– Я не причиню вреда твоей самке, – отвечал Голат Тарзану.

– Я это знаю, – ответил человек-обезьяна, – но вот она не знает. Она как Нума и Шита, не понимает нашей речи. Она уверена, что ты желаешь ей зла.

К этому моменту Тарзан уже стоял рядом с девушкой.

– Он не причинит вам вреда, – сказал он ей. – Не нужно бояться. Эта обезьяна усвоила преподанный урок. Он понял, что Тарзан – повелитель джунглей. Он не навредит тому, что принадлежит Тарзану.

Девушка бросила быстрый взгляд на лицо мужчины. Ей было очевидно, что произнесенные им слова ничего для него не значат, он говорит о праве собственности, но это, как и заграждение от зверей, всего лишь еще один способ ее защитить.

– Но я его боюсь, – сказала она.

– Нельзя показывать свой страх. Вас часто будут окружать эти обезьяны. И в такие моменты вы будете в безопасности, как никогда. Прежде чем уйти, я обеспечу вас средствами защиты от них, если по какой-то случайности кто-то из них ополчится на вас. На вашем месте я бы искал их общества. Очень немногие звери в джунглях осмеливаются нападать на больших обезьян, когда те собираются вместе. Если вы покажете им свой страх, они извлекут из этого выгоду для себя, и тогда ваша жизнь будет под постоянной угрозой. Особенно самки станут вас преследовать. Я дам им знать, что у вас имеются средства защиты, способные их убивать. Если потребуется, я покажу вам, как именно, и тогда они станут уважать и бояться вас.

– Я постараюсь, – пообещала девушка, – но кажется, это будет нелегко. Он самое пугающее создание, какое я когда-либо видела.

Тарзан улыбнулся.

– Несомненно, он думает то же самое о вас, – сказал он.

К этому времени на поляну вышли и другие обезьяны, и теперь они стояли в центре приличной группы, включавшей в себя нескольких самцов, нескольких молодых самок и еще нескольких самок постарше, с маленькими балу, которые цеплялись за шерсть у них на спине или резвились у них под ногами. Хотя все уже видели девушку в ночь обряда дум-дум, когда Шита вынудил ее спрыгнуть из укрытия на арену, где они танцевали, они все равно разглядывали ее с огромным любопытством. Некоторые самки подошли совсем близко и принялись дергать ее за одежду, обсуждая что-то между собой на своем странном языке. Девушка, собрав волю в кулак, сумела пройти через это испытание, не выказав даже намека на тот ужас и отвращение, какие она испытала. Тарзан пристально наблюдал за ней с легкой улыбкой на лице. Он совсем недавно снова общался с цивилизованными людьми и потому не мог не понимать, какие мучения она испытывает, однако он не ощущал никакой жалости к этой женщине жестокого врага, которая, без сомнений, заслужила самые страшные страдания, какие только можно придумать. Но, несмотря на свои чувства к ней, он невольно восхитился подобной изумительной демонстрацией храбрости. Он резко обернулся к обезьянам.

– Тарзан идет охотиться для себя и своей самки, – сказал он Голату. – Самка останется здесь, – он указал на хижину. – Проследи, чтобы никто из племени ее не обидел. Ты понимаешь?

Большой самец кивнул.

– Мы ее не обидим, – пообещал Голат.

– Не обидите, – согласился Тарзан. – Потому что, если обидите, Тарзан вас убьет. – После чего он обернулся к девушке. – Идемте, – сказал он, – я сейчас отправляюсь на охоту. А вам лучше остаться в доме. Обезьяны обещали, что не тронут вас. Я оставлю вам копье. Это наилучшее оружие на случай, если вам придется защищаться, но я сомневаюсь, что в то короткое время, пока меня не будет, вам угрожает какая-нибудь опасность.

Он дошел вместе с ней до заграждения, и, когда она вошла, он закрыл вход колючим кустом, повернувшись в сторону леса. Она смотрела, как он пересекает открытое пространство, такой легкой, кошачьей походкой, и в каждом его движении чувствуется грация, такая естественная для этой соразмеренно развитой, идеальной фигуры. Она увидела, как на кромке леса он легко поднялся на дерево и скрылся из глаз, после чего она вошла в хижину и, как истинная женщина, бросилась на пол и разрыдалась.

Тарзан искал Бару-оленя или Хорту-кабана, поскольку сомневался, что другие животные джунглей придутся по вкусу белой женщине, но, хотя его чуткие ноздри постоянно были начеку, он зашел довольно далеко, так и не вознагражденный хотя бы слабеньким отголоском запаха той дичи, какую искал. Подойдя поближе к реке, где он надеялся обнаружить Бару или Хорту, идущих на водопой или с водопоя, он в итоге натолкнулся на сильный запах деревни племени вамабо; всегда готовый нанести своим заклятым врагам, гомангани, нежданный визит, он свернул с пути и подошел к деревне сзади. Забравшись на дерево, нависавшее над частоколом, он поглядел вниз, на деревенскую улицу, где увидел уже знакомые ему по прежнему опыту приготовления к одному из пугающих празднеств, где pièce de résistance[6] будет человеческая плоть.

Одним из главных развлечений Тарзана были жестокие розыгрыши чернокожих. Выводя их из себя и нагоняя на них ужас, он получал гораздо больше удовольствия, чем от любых других увеселений, какие могли предложить угрюмые джунгли. Испортить чернокожим праздник и вселить страх в их сердца доставит ему подлинную радость, и потому он окинул взглядом деревню, выискивая, где же может находиться их пленник. Обзор ему заслоняла густая листва того дерева, на котором он сидел, и, чтобы увидеть все, он забрался повыше и осторожно двинулся к концу тонкой ветки.

Тарзан из племени обезьян чувствовал природу так тонко, что это граничило с чудом, но даже поразительные чувства Тарзана не были безупречными. Ветка, по которой он удалялся от ствола дерева, была не тоньше тех, что прекрасно выдерживали его вес в бесчисленных схожих случаях. Внешне она казалась крепкой и здоровой, листва на ней была густая, и откуда было знать Тарзану, что какое-то насекомое прогрызло ветку до самой сердцевины, пробурив себе ход через плотную древесину под корой.

И когда он добрался почти до конца, ветка без всякого предупреждения обломилась рядом со стволом дерева. Под ним не было других крупных ветвей, за которые он мог бы ухватиться, и, пока он падал, его ступня попала в петлю какой-то лианы, отчего он перевернулся вверх тормашками и упал на спину плашмя прямо посреди деревенской улицы.

Услышав треск ломающейся ветки и шелест ветвей, через которые проносилось падающее тело, встревоженные чернокожие кинулись к своим хижинам за оружием, и, когда самые храбрые из них высунулись наружу, они увидели неподвижное тело почти голого белого человека, лежавшего там, где упал. Расхрабрившись оттого, что он не двигается, они подошли поближе, и, когда не увидели на дереве других таких же людей, они ринулись в наступление, и дюжина воинов нависла над Тарзаном, держа копья на изготовку. Поначалу они решили, что падение убило его, но при ближайшем рассмотрении поняли, что он просто оглушен. Один из воинов уже был готов всадить копье ему в сердце, однако Нумабо, вождь, не позволил ему.

– Свяжите его, – велел он. – Сегодня вечером мы наедимся досыта.

И потому они связали Тарзану руки и ноги веревками из жил и отнесли его в хижину, где дожидался своей участи лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик. Англичанин к этому моменту тоже был связан по рукам и ногам из опасения, как бы он не сбежал в последний момент, лишив деревню праздника. Огромная толпа туземцев собралась вокруг хижины, пытаясь хоть краем глаза увидеть нового пленника, однако Нумабо удвоил охрану перед дверью, опасаясь, что кто-нибудь из его людей, охваченный диким восторгом, лишит остальных удовольствия увидеть танец смерти, который будет предшествовать убийству жертв.

Молодой англичанин слышал, как Тарзан падал с дерева на землю, как сразу после того в деревне началось волнение, и вот теперь он стоял, прислонившись спиной к стене хижины, и со смешанным чувством изумления и сострадания смотрел на товарища по несчастью, которого притащили чернокожие и сгрузили на пол. Он подумал, что никогда еще не видел столь совершенного представителя человечества, как обладатель этого неподвижного тела, и ему стало любопытно, какие печальные обстоятельства привели этого человека к пленению. Было очевидно, что новый пленник и сам такой же дикарь, как те, которые схватили его, если судить только по одежде и оружию, однако же при этом было не менее очевидно, что это человек белой расы, а судя по прекрасной форме головы и четким чертам лица, он вовсе не один из тех несчастных полубезумцев, которые зачастую скатываются к дикому образу жизни даже среди цивилизованных сообществ.

Пока он рассматривал товарища по несчастью, он заметил, что веки у того подрагивают. Затем они медленно открылись, и серые глаза бездумно поглядели по сторонам. По мере того как возвращалось сознание, в глазах засветился обычный для них интеллект, а мигом позже новый пленник с усилием перекатился на бок и поднялся, принимая сидячее положение. Он всмотрелся в англичанина, и, когда его глаза заметили стянутые лодыжки и руки, туго связанные за спиной, медленная улыбка осветила его лицо.

– Да уж, сегодня они наедятся до отвала, – заметил он.

Англичанин усмехнулся.

– Судя по тому, как они суетятся, – отозвался он, – можно подумать, что паршивцы умирают с голоду. Они хотели сожрать меня живьем, когда притащили сюда. А как вы здесь оказались?

Тарзан горестно тряхнул головой.

– Тут я сам виноват, – ответил он. – Я заслуживаю быть съеденным. Я забрался на ветку, которая не выдержала мой вес, и, когда она сломалась, вместо того чтобы приземлиться на ноги, я зацепился ногой за лиану и ударился головой. Иначе они не схватили бы меня – живым.

– И бежать никак? – спросил англичанин.

– Я сбегал от них раньше, – ответил Тарзан, – и я видел, как сбегают другие. Один человек отвязался от столба после того, как его тело пронзили дюжиной копий и огонь уже был разведен под его ногами.

Лейтенант Смит-Олдвик содрогнулся.

– Боже! – воскликнул он. – Надеюсь, мне не придется это пережить. Я не сомневаюсь, что смогу вынести все, но вот огонь… Чертовски не хотелось бы выказать слабость перед этими чертями в последний момент.

– Не переживайте, – сказал Тарзан. – Это длится недолго, и слабости вы не выкажете. Все и вполовину не так плохо, как звучит. Будет только короткая боль перед тем, как вы потеряете сознание. Я видел такое уже много раз. Этот способ умереть не хуже других. Ведь всем нам когда-то придется умереть. Так какая разница, сегодня ночью, завтра ночью или через год, ведь мы уже пожили – я пожил точно!

– Ваша философия ничем не плоха, дружище, – сказал юный лейтенант, – но не могу сказать, что она меня удовлетворяет.

Тарзан засмеялся.

– Перекатитесь-ка сюда, – сказал он, – чтобы я мог достать до ваших веревок зубами.

Англичанин сделал так, как ему предлагалось, и в следующий миг Тарзан принялся трудиться над его путами своими крепкими белыми зубами. Он чувствовал, как веревки медленно поддаются его усилиям. Еще миг, и они разорвутся, после чего англичанин сравнительно легко снимет оставшиеся с Тарзана и с себя.

И как раз в этот момент один из охранников заглянул в хижину. Он тут же понял, чем занимается новый узник, и, вскинув копье, нанес жестокий удар его древком по голове человека-обезьяны. Потом он кликнул остальных охранников, и они вместе обрушились на несчастных, немилосердно избивая их руками и ногами, после чего связали англичанина еще крепче, привязав обоих пленников в разных частях комнаты. Когда они ушли, Тарзан с несчастным видом поглядел на своего товарища.

– Пока есть жизнь, – произнес он, – есть и надежда. – Однако же он улыбнулся, озвучив эту древнюю прописную истину.

Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик улыбнулся в ответ.

– Мне кажется, – отозвался он, – у нас заканчивается и то и другое. Должно быть, близится время ужина.

Зутаг кормился в одиночестве, подальше от остального племени Голата, человекообразной обезьяны. Зутаг (Большая Шея) был молодой самец, совсем недавно достигший возраста зрелости. Он был крупный, сильный и грозный, но в то же время его интеллект заметно превосходил интеллект его соплеменников, о чем свидетельствовал более высокий и не такой скошенный лоб. Голат уже видел в этом молодом самце возможного претендента на его царскую корону, и потому старый самец поглядывал на Зутага с завистью и неприязнью. Вероятно, по этой причине, и не только по этой, Зутаг так часто добывал пищу один, зато его безоговорочная неустрашимость позволяла ему уходить далеко, обходясь без той защиты, которую большим обезьянам обеспечивала многочисленность. Привычка к уединению помогла обрести повышенную сметливость, отчего его интеллект и способность к наблюдению постоянно развивались.

В тот день он выискивал пищу, продвигаясь на юг, и в обратный путь отправился вдоль реки, где бывал часто, потому что на реке стояла деревня гомангани, чьи странные и почти обезьяньи поступки и удивительный образ жизни возбуждали его интерес и любопытство. Как и всегда в подобных случаях, он забрался на дерево, с которого просматривалась вся деревня, и принялся наблюдать за чернокожими, занимавшимися чем-то на улице внизу.

Зутаг только-только успел устроиться поудобнее на своем дереве, как вместе со всей деревней вздрогнул от треска падения, когда Тарзан пролетел между ветвями другого лесного великана и рухнул на землю внутри частокола. Зутаг видел, как негры собрались вокруг распростертого тела, а позже утащили его в дом, и тогда он поднялся во весь рост на ветке, где до того сидел на корточках, и задрал голову к небу, чтобы криком выразить дикий протест и издать боевой клич, поскольку узнал в загорелом тармангани того странного белого самца обезьяны, который появился среди них пару ночей назад в разгар танца дум-дум, а потом с такой легкостью победил самого сильного из них, заслужив уважение и восхищение этого свирепого молодого самца.

Впрочем, свирепость Зутага уравновешивалась врожденным хитроумием и осторожностью. Прежде чем озвучить свой протест, он успел подумать, что было бы хорошо спасти этого удивительного белокожего самца от их общих врагов, гомангани, и потому он не стал никого вызывать на бой, мудро рассудив, что в тишине и секретности можно достичь гораздо большего, чем грубой силой мышц и клыков.

Поначалу он хотел пойти в деревню один и вынести оттуда тармангани, но, когда увидел, как много там воинов и несколько из них сидят прямо у входа в то логово, куда затолкали пленника, его осенило, что это дело под силу множеству, а не одному, и потому так же тихо, как пришел, он проскользнул между ветвями и направился на север.

Племя все еще слонялось по поляне, где стояла хижина, построенная Тарзаном и Бертой Кирхер. Некоторые лениво выискивали пищу на кромке леса, другие просто сидели в тени деревьев, откуда было видно поляну.

В какой-то момент девушка вышла из хижины, слезы ее уже высохли, и она с тревогой поглядывала на юг, в джунгли, где скрылся Тарзан. Время от времени она бросала подозрительный взгляд на громадных косматых человекообразных обезьян неподалеку. С какой же легкостью какой-нибудь из этих громадных зверей может войти за ограду и убить ее. Она осознала, насколько беспомощна, несмотря на оставленное ей копье, когда в тысячный раз отметила про себя массивные плечи, толстенные шеи и громадные мышцы, которые так плавно перекатываются под блестящей шерстью. Никогда еще, думала она, ей не доводилось наблюдать такого проявления грубой силы, воплощенной в этих могучих самцах. Да их огромные лапищи переломят ее бесполезное копье, как она переламывает спичку, а от самого легкого их удара она мгновенно лишится сознания и умрет.

И вот, пока она предавалась своим невеселым мыслям, на поляну внезапно спрыгнул могучий молодой самец, пришедший из леса с юга. Пока что все эти звери казались Берте Кирхер одинаковыми, хотя чуть позже она поняла, что каждый отличается от остальных индивидуальными чертами лица и телосложением, как отличаются отдельные представители человеческой расы. Но даже теперь она невольно отметила изумительную силу и живость этого крупного зверя, и, пока он приближался, она даже невольно восхитилась тем, как блестит его густая черная с проседью шерсть.

Было ясно, что новоприбывшего так и распирает от сдерживаемого волнения. По его поведению, по его походке это угадывалось издалека, и заметила это не только девушка. Потому что, увидев, как он приближается, многие обезьяны поднялись и двинулись ему навстречу, ощетинившись и ворча. Голат был среди них, он шел, напружинившись, со вставшей дыбом шерстью на загривке и вдоль спины, издавая низкое рычанье и скаля боевые клыки, ведь откуда им знать, с миром пришел Зутаг или наоборот. Старый обезьяний царь уже повидал на своем веку, как другие молодые самцы возвращались такими в один прекрасный день, внезапно решив оспорить права своего царя. Он видел, как самцы, готовые впасть в бешенство, внезапно выскакивали из джунглей, набрасываясь на соплеменников, и потому Голат решил не рисковать.

Если бы Зутаг приближался неспешно, выискивая пищу на ходу, он мог бы подойти к племени, не привлекая внимания и не вызывая подозрений, но когда кто-то несется так стремительно, явно обуреваемый каким-то необычным переживанием, то все обезьяны встречают его с опаской. Некоторое время они расхаживали вокруг него, ворча и принюхиваясь, с напряженными конечностями и вставшей дыбом шерстью, прежде чем обе стороны убедились, что никто не собирается нападать, и тогда Зутаг рассказал Голату, что он увидел среди логовищ гомангани.

Голат заворчал от негодования и отвернулся.

– Пусть белый самец сам о себе заботится, – сказал он.

– Но он же большая обезьяна, – возразил Зутаг. – Он пришел, чтобы мирно жить в племени Голата. Давайте же спасем его от гомангани.

Голат снова заворчал, продолжая удаляться.

– Зутаг пойдет один и поможет ему, – выкрикнул молодой самец, – если Голат боится гомангани.

Обезьяний царь развернулся в гневе, громко рыча и ударяя себя в грудь кулаками.

– Голат не боится, – взвизгнул он, – но он не пойдет, потому что белокожий самец не из его племени. Иди сам и возьми с собой самку тармангани, если так уж хочешь спасти белую обезьяну.

– Зутаг пойдет, – ответил молодой самец, – и он возьмет с собой самку тармангани и всех самцов Голата, если они не трусы. – И с этими словами он вопросительно оглядел остальных обезьян. – Кто пойдет с Зутагом сражаться с гомангани и вернуть домой нашего брата? – спросил он.

Восемь молодых самцов в полном расцвете сил вышли вперед, присоединяясь к Зутагу, но вот пожилые самцы, закоснелые и осторожные, убеленные сединами, замотали головами и двинулись прочь вслед за Голатом.

– Ладно, – выкрикнул Зутаг. – Нам не нужны старые самки, чтобы шли драться с гомангани, потому что эта работа для настоящих бойцов племени.

Старые самцы пропустили мимо ушей его хвастливые слова, зато та восьмерка, добровольно вызвавшаяся помогать ему, преисполнилась гордостью, и потому они стояли, тщеславно ударяя себя в грудь, скаля клыки и выкрикивая страшные угрозы, пока все джунгли не загудели от пугающих воплей.

Все это время Берта Кирхер оставалась перепуганной зрительницей, которая широко раскрытыми глазами наблюдала то, что казалось ей прологом к страшному побоищу между этими ужасными животными; когда же Зутаг и его последователи принялись выкрикивать свои чудовищные угрозы, девушка поняла, что дрожит от ужаса, потому что из всех звуков джунглей ни один не вселяет такого трепета, как боевой клич самца большой обезьяны или его же вопль, когда он торжествует победу.

Если до сих пор она просто боялась, то теперь, когда Зутаг со своими товарищами повернулся к заграждению и двинулся к ней, была почти парализована страхом. С проворством кошки Зутаг перемахнул через защитную стену и остановился перед ней. Она героически выставила свое копье, целясь ему в грудь. Он принялся что-то болтать и жестикулировать, и даже с ее скудными познаниями о привычках высших приматов она догадалась, что он не угрожает ей: он почти не показывал боевых клыков, и в целом вся его поза и жесты как будто были призваны объяснить ей суть какой-то сложной проблемы или же умолять о чем-то важном. В конце концов он явно потерял терпение, поскольку, махнув широкой лапой, выбил копье у нее из руки и, подойдя ближе, схватил ее за плечо, но не больно. Она отпрянула от ужаса, и все же какое-то неведомое чувство подсказало ей, что он пытается до нее донести: этот большой зверь ничем не угрожает ей. Зутаг громко пролопотал что-то, снова и снова указывая на джунгли на юге, и сделал шаг к заграждению, увлекая девушку за собой – он, похоже, едва не обезумел от своих попыток втолковать ей что-то. Он указал на заграждение, на нее, затем на лес, и наконец, как будто на него внезапно снизошло вдохновение, он потянулся и схватил копье, принялся тыкать в него указательным пальцем, снова указывая на юг. И внезапно девушка поняла, что все попытки большого самца объяснить ей что-то связаны с белым человеком, чьей собственностью ее считают обезьяны. Вероятно, ее угрюмый защитник в беде, и, как только эта мысль укоренилась, она уже больше не колебалась, наоборот, сорвалась с места, словно собираясь идти вместе с молодыми самцами. Она принялась убирать колючие кусты там, где Тарзан закрыл проход через заграждение, и когда Зутаг увидел, что она делает, то поспешил ей помочь; уже скоро перед ними был открытый проход, куда Берта Кирхер и двинулась вместе с большой обезьяной.

Зутаг и его восьмерка мгновенно рванули в джунгли, так быстро, что Берте Кирхер пришлось бежать со всех ног, чтобы держаться с ними наравне. Она поняла, что ничего из этого не получится, ей пришлось отстать, к великой досаде Зутага, который постоянно возвращался и пытался ее подгонять. В один такой раз он взял ее за руку и попытался потащить за собой. Своими протестами она ничего не добилась, поскольку зверь не мог знать, что это протесты, и он остановился только тогда, когда она запуталась ногой в какой-то цепкой траве и упала. Вот тут Зутаг действительно рассвирепел и страшно зарычал. Его обезьяны ждали на кромке леса, чтобы он повел их за собой. Он внезапно понял, что эта несчастная слабенькая самка не сможет бежать с ними наравне, и если они будут двигаться на ее скорости, то придут слишком поздно, чтобы помочь тармангани; и потому без долгих разговоров гигантский антропоид поднял Берту Кирхер с земли и закинул себе на спину. Она обхватила его за шею, он же, придерживая ее за запястья великанской лапой, чтобы она не соскользнула, помчался к дожидавшимся его товарищам.

Девушка, одетая в брюки для верховой езды, без всяких путающихся в ногах юбок, которые мешают и цепляются за кусты, скоро обнаружила, что способна крепко держаться за спину могучего самца, и, когда мигом позже он взлетел на нижние ветки деревьев, она зажмурилась и в ужасе еще крепче схватилась за него, боясь рухнуть вниз.

Это путешествие по первозданному лесу с девятью огромными обезьянами останется в памяти Берты Кирхер до конца ее дней, запечатлевшись так ярко, как в тот момент, когда все это происходило.

Первая ошеломляющая волна страха прошла, она наконец сумела открыть глаза и увидеть, что происходит вокруг нее; испуг медленно отступал, сменившись ощущением сравнительной безопасности, она смотрела со все нарастающим интересом, оценив, с какой легкостью и уверенностью эти громадные существа движутся по деревьям; позже ее восхищение молодым самцом только усилилось, ведь было очевидно, что, даже отягощенный дополнительным грузом, он двигался проворнее своих товарищей, бежавших налегке, и не выказывал никакой усталости.

Зутаг ни разу не замедлил ход, пока не остановился среди ветвей одного дерева недалеко от деревни туземцев. До них доносились из-за частокола оживленные голоса, смех и крики чернокожих, собачий лай, и сквозь листву девушка узнала деревню, из которой недавно бежала. Она содрогнулась, представив себе, что может снова туда вернуться, снова оказаться в плену, и она недоумевала, зачем Зутаг принес ее сюда.

Теперь обезьяны двигались медленно, с особой осторожностью, стараясь шуметь листвой деревьев не больше, чем белки, и в итоге они достигли места, откуда можно было с легкостью заглянуть за частокол и на деревенскую улицу внизу.

Зутаг присел на корточки на толстой ветке у основания ствола дерева и, отцепив руки девушки от своей шеи, жестами пояснил, что ей придется подыскать себе подходящую опору самостоятельно, и, когда она сделала это, он обернулся к ней и несколько раз махнул на открытую дверь хижины на другой стороне улицы под ними. Разными жестами он, похоже, пытался донести до нее какую-то идею, и наконец-то она уловила суть – ее белого мужчину держат там в плену.

Под ними была крыша хижины, куда она могла бы с легкостью спрыгнуть, только она понятия не имела, что станет делать, когда окажется там.

Уже сгущались сумерки, и под котлами для приготовления пищи зажгли костры. Девушка видела столб, установленный на деревенской улице, и вязанки хвороста вокруг него и, охваченная ужасом, внезапно угадала, что эти мрачные приготовления означают что-то нехорошее. Эх, если бы у нее было хоть какое-то оружие, способное дать пусть призрачную надежду, хоть какое-то преимущество перед чернокожими. Тогда она без колебаний отправилась бы в деревню, чтобы попытаться спасти человека, который уже трижды в разных обстоятельствах спасал жизнь ей. Она знала, что он ее ненавидит, и все же чувство долга по отношению к нему пламенело в ее душе. Она не могла постичь его мотивов. Никогда в жизни она не встречала человека настолько парадоксального, но заслуживающего доверия. Во многих своих проявлениях он был бóльшим дикарем, чем животные, с которыми он тесно общался, и тем не менее, с другой стороны, он был благороден, словно рыцарь из старинных времен. Несколько дней она провела с ним в джунглях, полностью в его власти, однако же она сразу безоговорочно уверовала в его честность, и все страхи перед ним стремительно рассеялись.

Но при всем при этом он умел быть пугающе жестоким, это было ей очевидно хотя бы по его решению бросить ее одну посреди страшных опасностей, которые грозили бы ей и ночью, и днем.

Зутаг явно дожидался темноты, прежде чем воплощать те планы, какие созрели в его диком маленьком разуме, потому что и он, и его товарищи спокойно сидели на дереве над ней, наблюдая за приготовлениями чернокожих. Внезапно стало ясно, что среди чернокожих вспыхнул какой-то спор, потому что человек двадцать или даже больше обступили одного из них, вероятно своего вождя, и все они что-то горячо втолковывали ему, размахивая руками. Спор продлился пять минут, потом десять, после чего небольшая толпа внезапно рассеялась, и два воина побежали в дальний конец деревни, откуда сразу же вернулись с большим столбом, который вскоре установили рядом с тем, что уже стоял. Девушка недоумевала, зачем бы им понадобился второй столб, и ждать объяснений пришлось недолго.

К этому моменту совсем стемнело, и деревню освещало неровное пламя многочисленных костров, и вот она увидела, как несколько воинов вошли в хижину, за которой наблюдал Зутаг. Мигом позже они появились снова, волоча двух пленников, в одном из которых девушка немедленно узнала своего защитника, а в другом – англичанина в летной форме. Так вот для чего им потребовалось два столба.

Быстро поднявшись, она опустила руку на плечо Зутага и указала вниз, на деревню.

– Пошли, – сказала она, как будто обращаясь к кому-то из себе подобных, и с этим призывом она легко соскочила на крышу хижины под ними. До земли оттуда было совсем близко, и мигом позже она уже огибала домишко с дальней от костров стороны, держась в плотной тени, где ее вряд ли смогли бы заметить. Она обернулась разок, обнаружив Зутага прямо у себя за спиной, где его громадный силуэт возвышался в темноте, и позади него стоял еще один из его восьмерки. Наверняка они все последовали за ней, и от этого понимания пришло ощущение безопасности и надежды, какого она не испытывала до сих пор.

Остановившись за хижиной, выходившей на деревенскую улицу, она настороженно выглядывала из-за угла. В нескольких дюймах от нее была открытая дверь, а дальше по улице чернокожие собрались вокруг пленников, которых уже привязали к столбам. Все глаза были сосредоточены на жертвах, и вряд ли кто-нибудь из чернокожих заметил бы ее и ее спутников, если бы только они не подошли вплотную. И все же она жалела, что у нее нет никакого оружия, чтобы возглавить атаку, хотя она, конечно, не знала наверняка, последуют ли за ней большие обезьяны. В надежде отыскать какое-нибудь оружие в доме она быстро обогнула угол и прошмыгнула в дверь, а за ней, один за другим, вошли девять самцов. Быстро обыскав дом, она почти сразу нашла копье и вооружилась, направившись обратно к двери.

Тарзан из племени обезьян и лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик были крепко привязаны, каждый к своему столбу. Какое-то время оба молчали. Англичанин повернул голову так, чтобы видеть своего товарища по несчастью. Тарзан стоял прямо, прислонясь к столбу. Лицо его совершенно ничего не выражало, во всяком случае, не выражало ни страха, ни гнева. Он был воплощенным скучающим безразличием, хотя оба они знали, что им предстоят мучения.

– Прощайте, дружище, – прошептал молодой лейтенант.

Тарзан перевел на него взгляд и улыбнулся.

– Прощайте, – сказал он. – Если захотите покончить со всем побыстрее, как можно быстрее вдыхайте дым и пламя.

– Спасибо, – отозвался летчик, и, решив, что лицо его выражает уныние, он заставил себя распрямиться и расправить плечи.

Женщины и дети расселись широким кругом перед жертвами, а воины, жутко раскрашенные, неспешно готовились начать танец смерти. Тарзан снова обернулся к товарищу.

– Если хотите испортить им все веселье, – добавил он, – держитесь, как бы сильно вы ни страдали. Если сможете дотянуть до конца, не изменив выражения лица и не издав ни единого звука, то лишите их всякого удовольствия, какое доставляет им это развлечение. Прощайте еще раз, удачи.

Молодой англичанин ничего не ответил, но было видно, как он стиснул челюсти, чтобы чернокожие не радовались за его счет.

Воины уже кружили в хороводе. Уже скоро Нумабо нанесет первый удар своим острым копьем, и пролившаяся кровь станет сигналом к началу пытки, после чего почти сразу подожгут вязанки хвороста под ногами жертв.

Все ближе и ближе танцевал страшный вождь, его желтые заостренные напильником зубы поблескивали между толстыми красными губами в свете костров. Вот он дважды наклонился, вот яростно затопал по земле, вот подскочил в воздух – шаг за шагом он сужал круги, чтобы в итоге оказаться на расстоянии копья от выбранной жертвы.

Наконец копье взметнулось и коснулось груди человека-обезьяны, а когда отдернулось, тонкая струйка крови потекла по гладкой загорелой коже, и почти в тот же миг в задних рядах сгоравшей от предвкушения публики завизжала женщина, и это как будто послужило сигналом для таких же пугающих воплей, рычания и возгласов, и дальняя часть круга пришла в смятение. Жертвы не видели причины волнения, однако Тарзану и не нужно было видеть, чтобы понять, кто именно вторгся сюда, потому что он услышал голоса больших обезьян. Он лишь удивился, что же привело обезьян в деревню и почему они напали, поскольку никак не мог поверить, что они пришли спасать его.

Нумабо и его воины быстро вырвались из круга танцующих и, растолкав визжащих от ужаса людей, увидели ту самую белую девушку, которая сбежала от них несколько ночей назад, а у нее за спиной, как им показалось – у страха глаза велики, – целое полчище громадных и косматых лесных людей, на которых они взирали с неприкрытым страхом и благоговением.

Раздавая тумаки налево и направо своими тяжелыми кулаками, впиваясь огромными зубами, Зутаг, молодой самец, двинулся вперед, а за ним по пятам, следуя его примеру, пошли его страшенные товарищи. Они быстро прорвались через толпу стариков, женщин и детей, потому что девушка повела их прямо к Нумабо и его воинам. Вот тогда они оказались в поле зрения Тарзана, и он откровенно изумился, увидев, кто привел больших обезьян ему на помощь.

Зутагу он крикнул:

– Хватайте крупных самцов, пока она развязывает меня, – а Берте Кирхер: – Быстрее! Режьте веревки. О чернокожих позаботятся обезьяны.

Девушка, отвлекшись от наступления, подбежала к нему. Ножа у нее не было, а путы были тугие, однако же она действовала быстро и хладнокровно, и, когда Зутаг с обезьянами взяли в кольцо воинов, она успешно ослабила веревки Тарзана, чтобы он смог высвободить руки, а уже в следующую минуту он освободился полностью.

– Теперь развяжите англичанина, – выкрикнул он, вырываясь вперед, и бросился на подмогу Зутагу и его парням, дравшимся с чернокожими. Нумабо и его воины теперь уже понимали, что столкнулись со сравнительно небольшим отрядом обезьян, потому решили стоять твердо и с помощью копий и другого оружия победить неожиданных захватчиков. Три самца уже валялись на земле, убитые или смертельно раненные, когда Тарзан, понимая, что обезьяны могут полностью проиграть сражение, если только не найдется какой-нибудь способ подорвать боевой дух чернокожих, огляделся по сторонам, высматривая то, что переломит ход битвы и приведет к желаемому финалу. И вдруг его взгляд упал на целый ряд того оружия, которое, как он знал, обеспечит победу. Мрачная улыбка растянула его губы, когда он снял с огня котел с кипящей водой и метнул его прямо в головы чернокожих воинов. Вопя от ужаса и боли, те отпрянули назад, хотя Нумабо упорно погонял их вперед.

Не успел еще первый котел кипятка до конца выплеснуть свое содержимое, как Тарзан попотчевал их вторым, и третьего уже не потребовалось, чтобы они с пронзительными воплями бросились врассыпную, ища спасения в своих хижинах.

К тому времени, когда Тарзан нашел свое собственное оружие, девушка уже освободила молодого англичанина, и вместе с шестью уцелевшими обезьянами три европейца медленно двинулись к деревенским воротам, причем летчик подобрал копье, брошенное кем-то из ошпаренных воинов, и они с легкостью выбрались в темноту за пределами деревни.

Нумабо никак не удалось собрать снова теперь уже откровенно перепуганных и больно обваренных воинов, и спасатели со спасенными удалились в черные джунгли без дальнейших помех.

Тарзан шагал через джунгли в молчании. Рядом с ним шел Зутаг, большая обезьяна, позади растянулись цепочкой другие человекообразные существа, за ними – фройляйн Берта Кирхер и лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик, вконец ошеломленный и заинтригованный англичанин.

Всю свою жизнь Тарзан из племени обезьян обязывал кого-то, но редко бывал обязан кому-нибудь сам. Он пробивал себе дорогу в диком мире мощью собственных мышц, собственными непревзойденными пятью чувствами и дарованной ему Господом силой ума. В эту же ночь на него было возложено самое тяжкое из всех обязательств – его жизнь спас другой человек, и Тарзан мотал головой и ворчал, потому что был спасен тем, кого ненавидел сильнее всех остальных.

Тарзан из племени обезьян, возвращаясь с успешной охоты с тушей Бары-оленя на гладком загорелом плече, остановился в ветвях большого дерева на краю поляны и с тоской поглядел на две фигуры, которые возвращались от реки к обнесенной заграждением хижине невдалеке.

Человек-обезьяна тряхнул косматой головой и вздохнул. Его взгляд обратился на запад, и он унесся мыслями к далекому-далекому домику в закрытой со всех сторон бухте у великой воды, которая омывает берег его детства, – домику его давно погибшего отца, куда его так манили воспоминания и сокровища счастливых ранних лет. С потерей подруги громадное желание вернуться в убежище своей юности захватило его – вернуться к нехоженым диким джунглям, где он жил той жизнью, которую любил больше всего, пока человек не вторгся в пределы его глухих дебрей. Там он надеялся вернуться к прежней жизни в прежних условиях, чтобы получить передышку от скорби и, может быть, в какой-то мере забыть.

Однако маленький домик в закрытой бухте находился в долгих, утомительных днях пути отсюда, а Тарзан был связан чувством долга, он ощущал, что обязан тем двум фигурам, которые брели по поляне перед ним. Там был молодой человек в поношенной и порванной форме Британских королевских ВВС. А с ним молодая женщина в еще более безобразных обносках, в какие превратился некогда прекрасный костюм для верховой езды.

По какой-то иронии судьбы эти три совершенно непохожие друг на друга личности сошлись вместе. Дикарь, почти голый человек-обезьяна, офицер английской армии и женщина, о которой человек-обезьяна знал, что она немецкая шпионка, и ненавидел ее.

Тарзан не представлял себе, как избавиться от них, разве только отправиться вместе с ними в трудный поход обратно на восточное побережье; этот поход повлечет за собой неизбежное возвращение по тому же долгому, утомительному пути, который он уже преодолел, стремясь к своей цели, однако же что еще ему остается? У этих двоих нет ни силы, ни выносливости, ни знания джунглей, чтобы идти вместе с ним через неведомые земли на запад, да он и не хочет брать их с собой. Мужчину он еще мог бы вытерпеть, но стоило ему хотя бы помыслить о присутствии девушки в том далеком домике, который в некотором смысле сделался для него священным через воспоминания, и он начинал рычать от гнева. Значит, остается только один выход, поскольку бросить их он не может. Придется двигаться возмутительно медленными переходами обратно на восточное побережье, по меньшей мере до ближайшего поселения белых в той стороне.

На самом деле он размышлял о том, чтобы бросить девушку на произвол судьбы, но это было до того, как она сыграла важную роль в его спасении от мучений и смерти в деревне чернокожих вамабо. Его раздражало, что он обязан ей, однако же он признавал это, и, пока он наблюдал за парочкой внизу, угрюмое выражение сошло с его лица, сменившись улыбкой, стоило подумать о том, насколько они беспомощные. Что за поистине жалкое существо человек! Как же плохо он вооружен для битвы с необузданными силами природы и порожденных природой джунглей. Да что там, даже крохотный балу из племени Голата, большой обезьяны, лучше приспособлен к выживанию, ведь балу хотя бы способен убежать от многочисленных созданий, угрожающих его жизни, тогда как никто, за исключением разве черепахи Коты, не движется так же медленно, как беспомощный и слабый человек.

Без Тарзана эти двое, без сомнений, погибнут от голода посреди изобилия, если каким-то чудом спасутся от остальных разрушительных сил, которые будут постоянно им угрожать. Этим утром Тарзан принес своим подопечным фрукты, орехи и бананы, а теперь нес добытое им мясо, тогда как они смогли лишь натаскать воды из реки. Например, сейчас, пока они медленно брели в сторону заграждения от животных, они совершенно не подозревали о присутствии рядом с ними Тарзана. Они не знали, что его острые глаза наблюдают за ними, как не знали, что еще одни глаза, куда менее дружелюбные, сверкают, глядя на них из зарослей кустов неподалеку от входа за ограду. Они ничего этого не знали, зато знал Тарзан. Он тоже не видел существо, затаившееся под прикрытием листвы, и все же он знал, что оно там, знал, кто это и что замышляет, так же верно, как если бы все это происходило у всех на виду.

Слабое шевеление листьев на верхушке одной-единственной ветки сообщило ему о присутствии этого существа, потому что шевеление это не было вызвано ветром. Оно возникло от давления на нижнюю часть ветки, и листья заколыхались вовсе не так, как от ветра, и это прекрасно понял бы каждый, кто провел всю жизнь в джунглях, а тот самый ветер, проносясь через листву, донес до чувствительных ноздрей человека-обезьяны бесспорное доказательство того, что Шита-леопард поджидает там тех двоих, которые возвращаются от реки.

Они преодолели половину расстоянии до заграждения, когда Тарзан крикнул им, чтобы остановились. Они с изумлением поглядели в ту сторону, откуда донесся его голос, и увидели, как он легко спрыгнул на землю, направляясь к ним.

– Медленно идите на меня, – велел он им. – Только не бегите, потому что, если побежите, Шита нападет.

Они сделали так, как он велел, хотя на их лицах было написано вопрошающее недоумение.

– О чем это вы? – спросил молодой англичанин. – Кто такой Шита?

Но вместо ответа человек-обезьяна неожиданно бросил тушу Бары-оленя на землю и молнией подскочил к ним, следя взглядом за чем-то у них за спиной; вот тогда они оба обернулись и узнали, кто такой Шита, потому что на них стремительно несся кот с мордой демона.

Шита все это время с нарастающим гневом и подозрением наблюдал, как человек-обезьяна спрыгнул с дерева и приблизился к добыче. Жизненный опыт, подкрепленный инстинктом, подсказал ему, что тармангани собирается лишить его дичи, а Шита был голоден и потому не собирался позволить вот так запросто украсть у него мясо, которое он уже считал своим.

Девушка невольно вскрикнула, увидев так близко несущийся на них сгусток ярости с клыками. Она тесно прижалась к мужчине, схватившись за него; англичанин, пусть невооруженный и беззащитный, толкнул ее себе за спину, закрывая своим телом, и остался стоять, встречая опасность лицом. Тарзан заметил этот жест и, хотя давно привычный к смелым поступкам, был потрясен столь безнадежным и тщетным проявлением храбрости этого человека.

Атакующий леопард несся стремительно, а расстояние, отделявшее куст, в котором он устроил засаду, от объекта его желаний, было не так уж велико. За время, которого кому-то хватило бы, чтобы внятно прочесть дюжину слов, мускулистый кот успел бы преодолеть это расстояние и убить, но, хотя Шита был быстрым, быстрым был и Тарзан. Английский лейтенант увидел, как человек-обезьяна промелькнул мимо него со скоростью ветра. Он увидел, как крупный кот отклонился в сторону на бегу, как будто стараясь увернуться от голого дикаря, бросившегося ему наперерез, и стало ясно, что Шита твердо намеревается сначала убить добычу, а уж потом попытается защитить ее от Тарзана.

Лейтенант Смит-Олдвик увидел все это, а затем, с нарастающим изумлением, увидел, что человек-обезьяна тоже отклонился в сторону и набросился на пятнистого кота как футболист – на соперника. Он увидел, как сильные загорелые руки обхватили туловище хищника, как левая рука вцепилась в левое плечо зверя, а правая – в его правую переднюю лапу и оба они покатились по траве. Он услышал крики и рычание этого зверского поединка и с некоторым ужасом понял, что дикие звуки вылетают из человеческого горла, а дерущегося человека уже с трудом можно отличить от леопарда.

Когда первая волна испуга и потрясения прошла, девушка выпустила руку англичанина.

– Не можем мы что-нибудь предпринять? – спросила она. – Чем-то помочь, пока зверь его не убил?

Англичанин поглядел по сторонам, выискивая какое-нибудь орудие, которым можно отбить атаку леопарда, и тут девушка взволнованно вскрикнула и побежала в сторону хижины.

– Ждите здесь, – крикнула она через плечо. – Я принесу копье, которое он мне оставил.

Смит-Олдвик видел, как растопыренные когти леопарда пытаются нащупать человеческую плоть, а человек, со своей стороны, напрягает все мышцы и применяет все свои умения, чтобы не подставить себя под них. Мускулы на руках бугрились под смуглой кожей. Жилы вздувались на шее и лбу, пока он все с большей силой старался сокрушить насмерть крупного кота. Зубы человека-обезьяны сомкнулись на шее Шиты сзади, и теперь ему удалось обхватить тело зверя ногами, переплетя и сомкнув их под брюхом кота. Прыгая и рыча, Шита старался сбросить с себя человека-обезьяну. Он кидался на землю и перекатывался раз за разом. Он поднимался на задние лапы и падал на спину, однако же дикарь упорно цеплялся за него, и с каждым разом могучие загорелые руки все крепче и крепче стискивали кошачью грудь.

И тут девушка, задыхаясь от быстрого бега, вернулась с коротким копьем Тарзана, которое он оставил ей в качестве единственной защиты. Она не стала медлить, передавая копье англичанину, который побежал ей навстречу, чтобы взять оружие, а, прошмыгнув мимо него, подскочила почти вплотную к рычащему подвижному клубку из желтого меха и гладкой смуглой кожи. Несколько раз ей удавалось нацелить копье в кошачье тело, однако каждый раз страх поранить человека-обезьяну вынуждал ее отступить, но наконец соперники на мгновение замерли, поскольку хищник захотел хотя бы короткой передышки от крайнего напряжения битвы, и вот тут Берта Кирхер вонзила наконечник копья в пятнистую шкуру и загнала глубоко в звериное сердце.

Тарзан поднялся от мертвого тела Шиты и встряхнулся, совсем как те животные, которые полностью покрыты шерстью. Как и многие другие его черты и привычки, эта была перенята от окружающих, не являясь атавизмом или наследственной чертой, и, хотя внешне он был человеком, и англичанина, и девушку поразила естественность этого его движения. Так мог бы встряхнуться Нума, завершивший поединок, чтобы расправить помятую гриву и шерсть, и все же было в этом нечто поразительное, как и в тех звериных воплях и наводящих ужас рыках, срывавшихся с этих четко очерченных губ.

Тарзан взглянул на девушку с озадаченным выражением на лице. Снова он чем-то обязан ей, а Тарзан из племени обезьян вовсе не хотел быть обязанным немецкой шпионке; и все же в своей честной душе он не мог не признавать, что ее храбрость вызывает в нем определенное восхищение, храбрость всегда производила впечатление на человека-обезьяну, ведь он сам был воплощенной храбростью.

– Вот добыча, – сказал он вслух, поднимая с земли тушу Бары. – Подозреваю, вы захотите приготовить свою долю, но Тарзан не портит мясо огнем.

Они последовали за ним к заграждению вокруг хижины, где он отрезал от туши несколько кусков мяса для них, оставив себе ногу. Молодой лейтенант развел костер, и девушка приступила к простенькому кулинарному обряду, колдуя над незатейливой трапезой. Пока она работала чуть в стороне от них, лейтенант с человеком-обезьяной наблюдали за ней.

– Она чудесная. Не правда ли? – вполголоса произнес Смит-Олдвик.

– Она же немка и шпионка, – отозвался Тарзан.

Англичанин быстро обернулся к нему.

– Что вы имеете в виду? – воскликнул он.

– Я имею в виду то, что сказал, – ответил человек-обезьяна. – Она немецкая шпионка.

– Не могу в это поверить! – возопил летчик.

– Вы и не обязаны, – заверил его Тарзан. – Мне безразлично, во что вы верите. Я видел ее на совещании генерала бошей с офицерами в лагере недалеко от Таветы. Все ее там знали и называли по имени, а она привезла им какую-то бумагу. В следующий раз я увидел ее в британском лагере, переодетую британским офицером, и потом я видел ее еще раз, когда она передавала какие-то сведения немецкому офицеру в Вильгельмстале. Она немка и шпионка, однако же она женщина, следовательно, я не могу ее уничтожить.

– Вы в самом деле верите, что все сказанное вами – правда? – спросил молодой лейтенант. – Боже мой! Не могу в это поверить. Она такая милая, такая смелая и добрая.

Человек-обезьяна пожал плечами.

– Она смелая, – согласился он, – но ведь и Памба-крыса обладает некоторыми хорошими качествами, и эта девушка – такая, как я говорю, потому я и ненавижу ее, и вам следует ее ненавидеть.

Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик закрыл лицо руками.

– Да простит меня Господь, – произнес он наконец, – я не могу ее ненавидеть.

Человек-обезьяна бросил на собеседника презрительный взгляд и поднялся.

– Тарзан снова идет на охоту, – заявил он. – Пищи вам хватит на два дня. К этому времени он вернется.

Они смотрели ему вслед, пока он не скрылся в листве деревьев на дальней стороне поляны.

Когда он ушел, девушку охватили недобрые предчувствия, каких она никогда не испытывала рядом с Тарзаном. Невидимые опасности, таившиеся в мрачных джунглях, казались более реальными и куда более неизбежными теперь, когда человека-обезьяны не было поблизости. Пока он оставался здесь, разговаривал с ними, маленькая, крытая соломой хижина и окружающая ее ограда из колючих кустов казались настолько безопасным местом, насколько вообще возможно в этом мире. Она хотела бы, чтобы он остался: два дня казались вечностью, если подумать, два дня непрерывного страха, два дня, каждый миг которых будет наполнен гнетущей опасностью. Она обернулась к своему компаньону.

– Я бы хотела, чтобы он остался, – призналась она. – Я всегда чувствую себя гораздо спокойнее, когда он рядом. Он очень мрачный, пугающий, но все равно с ним я чувствую себя спокойнее, чем с любым другим человеком из моих знакомых. Он, похоже, меня недолюбливает, и все же я знаю, что он не позволит никакой опасности коснуться меня. И я не могу его понять.

– Я тоже не понимаю его, – ответил англичанин, – но одно знаю точно: наше присутствие здесь мешает его планам. Он предпочел бы избавиться от нас, и мне даже кажется, ему хотелось бы по возвращении обнаружить, что мы пали жертвами тех опасностей, которые, должно быть, постоянно окружают нас в этих диких краях.

Думаю, нам стоит попытаться вернуться туда, где имеются поселения европейцев. Этот человек не хочет, чтобы мы оставались здесь, да и нам тоже стоит признать, что мы не сможем долго выживать в диких джунглях. Я путешествовал и охотился в разных частях Африки, но никогда еще не видел и не слышал о местах, настолько густо населенных дикими животными и опаснейшими туземцами. Если мы немедленно отправимся на восточное побережье, то едва ли подвергнемся большей опасности, чем сейчас, а если сможем пережить день пути, я уверен, что мы найдем способ добраться до побережья за несколько часов, ведь мой самолет до сих пор должен стоять на том месте, где я приземлился перед тем, как меня схватили чернокожие. Здесь ведь нет никого, кто способен им управлять, значит нет и причин испортить его. На самом деле туземцы должны испытывать страх и подозрения перед столь странным и непостижимым предметом, так что все шансы за то, что они не осмелятся даже подойти. Да, он должен быть там, где я его оставил, и он готов благополучно доставить нас в какое-нибудь из поселений.

– Но мы не можем уйти, – возразила девушка, – пока он не вернется. Мы не можем уйти вот так, не поблагодарив его и не попрощавшись. Мы слишком многим ему обязаны.

Англичанин мгновение смотрел на нее в молчании. Интересно, знает ли она, какие чувства испытывает к ней Тарзан, подумал он, и тут же сам начал размышлять, насколько справедливы обвинения человека-обезьяны. Чем дольше он смотрел на девушку, тем меньше его забавляла мысль, что она может оказаться вражеской шпионкой. Он уже готов был задать вопрос в лоб, но никак не смог заставить себя и в итоге решил дождаться, пока время и более близкое знакомство помогут понять, верное или ложное это обвинение.

– Мне кажется, – произнес он, словно в их разговоре не было никакой паузы, – этот человек был бы несказанно рад, вернувшись, обнаружить, что мы ушли. Нет смысла еще два лишних дня подвергать свои жизни опасности ради того, чтобы поблагодарить его, как бы высоко мы ни ценили его заботу о нас. Вы более чем сполна отдали ему долг, а из того, что я от него услышал, мне ясно, что особенно вам не стоило бы дольше задерживаться здесь.

Девушка взглянула на него с недоумением.

– О чем это вы? – спросила она.

– Мне не хотелось бы вдаваться в подробности, – признался англичанин, нервно ковыряя землю концом палки, – но поверьте мне на слово, он предпочел бы, чтобы вас здесь не было.

– Расскажите мне, – настаивала она, – у меня есть право знать.

Лейтенант Смит-Олдвик расправил плечи и поглядел девушке прямо в глаза.

– Он сказал, что ненавидит вас, – выпалил он. – И помогал вам только по обязанности, потому что вы женщина.

Девушка побледнела, а затем вспыхнула румянцем.

– Я буду готова, – произнесла она, – через несколько минут. Надо бы взять с собой это мясо. Неизвестно, когда нам удастся раздобыть другую еду.

И вот эти двое пустились в путь вниз по течению реки, на юг. Мужчина нес короткое копье, которое Тарзан оставил девушке, она же шла почти никак не вооруженная, если не считать палки, которую нашла в куче оставшихся от постройки хижины материалов. Она настояла, чтобы перед уходом англичанин написал Тарзану записку, поблагодарив его за заботу о них и попрощавшись. Записку они прикололи щепкой к внутренней стене домика.

Им приходилось постоянно быть начеку, поскольку они понятия не имели, что может встретиться им на следующем повороте извилистой лесной тропы или же что может затаиться в непролазных кустах по сторонам от нее. Сохранялась и постоянная опасность натолкнуться на чернокожих воинов Нумабо, и, поскольку деревня находилась прямо на их пути, предстояло обогнуть ее по широкой дуге еще на подступах, чтобы никак не обнаружить себя.

– Я не столько боюсь местных, – призналась девушка, – сколько Усангу с его людьми. Они все были приписаны к туземному германскому полку. Они прихватили меня с собой, когда дезертировали, то ли собираясь потом потребовать выкуп, то ли продать меня в гарем одному из чернокожих султанов на севере. Усангу стоит опасаться гораздо больше, чем Нумабо, поскольку на его стороне все преимущества европейской военной выучки, а еще при нем более-менее современное оружие и запас патронов.

– Так мне повезло, – заметил англичанин, – что меня выследил и схватил невежественный Нумабо, а не этот умудренный опытом Усанга. Он бы точно не побоялся большой летающей машины и прекрасно разобрался бы, как ее сломать.

– Будем молиться, чтобы чернокожий сержант не нашел самолет, – произнесла девушка.

Они дошли до места, откуда, по их расчетам, до деревни оставалось около мили, после чего свернули в лишенные дорог заросли, держа курс на восток. Подлесок оказался настолько густым, что им много раз приходилось с большим трудом продираться через него, иногда даже проползать на четвереньках, а еще перебираться через бесчисленные завалы из упавших деревьев. Мертвые и живые ветви оплетали тугие, похожие на веревки лианы, образовывавшие плотные сети, преграждавшие им путь.

К югу от них, на открытом лугу, несколько чернокожих воинов собрались вокруг предмета, вызывавшего множество изумленных комментариев. Чернокожие были одеты в лохмотья, оставшиеся от того, что некогда было мундирами туземного германского войска. Они являли собой отвратительную шайку, и первым среди них, и по положению, и по омерзительности, был чернокожий сержант Усанга. Предметом их интереса служил британский самолет.

Сразу после того, как в деревню Нумабо привели англичанина, Усанга отправился на поиски самолета; частично им двигало любопытство, а частично намерение уничтожить его, но, когда он нашел самолет, некая новая мысль удержала его от разрушений. Машина представляла собой немалую ценность, и он прекрасно об этом знал, и потому его осенило, что из этого можно извлечь какую-нибудь выгоду. Каждый день он возвращался к самолету, и если поначалу его вид наполнял чернокожего сержанта настоящим трепетом, постепенно он начал посматривать на него привычным взглядом собственника, так что в этот раз он даже забрался на фюзеляж и додумался уже до того, а не научиться ли управлять им.

Вот же будет шутка, в самом деле, летать как птица над верхушками самых высоких деревьев! Да при виде подобного даже самые большие его недоброжелатели преисполнятся трепетом и восхищением! Если Усанга сможет летать, какое безграничное уважение будут выказывать ему все местные племена из разбросанных на огромной площади деревень – они же будут смотреть на него как на бога.

Усанга потер руки и причмокнул толстыми губами. Вот тогда он в самом деле сделается очень богатым, ведь все деревни будут платить ему дань, и он даже сможет взять себе целую дюжину жен. Однако при этой мысли перед ним возник образ Нарату, чернокожей мегеры, которая правила им железной рукой. Усанга скорчил рожу и постарался забыть о лишней дюжине жен, но соблазнительная идея никуда не делась, она манила его с неудержимой силой, и он тут же весьма логично рассудил с самим собой, что бог не будет богом, если не обзаведется минимум двумя дюжинами жен.

Он потрогал пальцами приборы и штурвал, наполовину надеясь, наполовину опасаясь, что нащупает то самое сочетание, которое поднимает машину в воздух. Он часто наблюдал, как британские летчики кружат над немецкими окопами, и это выглядело так просто; он почти не сомневался, что и сам сумеет, если только найдется кто-нибудь, кто хотя бы разок покажет ему, как надо. Конечно, всегда остается надежда, что белый человек, который прибыл на этой машине и сбежал из деревни Нумабо, попадет в лапы Усанги, и вот тогда он в самом деле научится летать. Именно из-за этой самой надежды Усанга проводил столько времени рядом с самолетом, рассудив, что в конце концов белый человек обязательно вернется к своей машине.

И наконец он был вознагражден, потому что именно в этот день, когда он уже ушел от машины и вернулся в джунгли со своими воинами, он услышал на севере голоса, а когда чернокожий сержант затаился вместе с отрядом в густой листве по бокам от тропы, то едва ли не сразу возликовал, узнав британского офицера и сбежавшую от него белую девушку, которую он так вожделел.

Негр с трудом сдержал восторженный вопль, ведь он даже не надеялся, что судьба будет настолько добра к нему, чтобы разом привести именно тех двоих, кого он больше всего желал заполучить.

Пока эти двое шли по тропе, совершенно не подозревая о нависшей опасности, англичанин объяснял, что они должны быть уже очень близко к тому месту, где он приземлился. Все их внимание было сосредоточено на тропе впереди, поскольку они ждали, что она вот-вот выведет их на луг, где они обязательно увидят самолет, означавший для них жизнь и свободу.

Они пошли рядом, когда тропа сделалась шире, а в следующий миг она резко повернула, и перед ними открылось разом и пространство, похожее на английский парковый лес, и та самая машина, которую они искали.

Возгласы облегчения и восторга сорвались с их губ, и в тот же самый миг чернокожие воины Усанги выскочили из-за кустов, окружив их.

Девушку захлестнула волна ужаса и разочарования. Оказаться так близко к спасению, чтобы в следующий миг все надежды рассыпались от жестокого удара судьбы, – это было невыносимо. Англичанин тоже был разочарован, но еще больше разозлен. Он рассмотрел лохмотья, оставшиеся от мундиров чернокожих, и немедленно пожелал узнать, где их офицеры.

– Они же не понимают вас, – сказала девушка и повторила вопрос белого человека на том исковерканном немецком, который служит средством общения между немцами и чернокожими в их колониях.

Усанга ухмыльнулся.

– Ты знаешь, где они, белая женщина, – ответил он. – Они умерли, и если этот белый не станет делать то, что я ему велю, он тоже умрет.

– Чего ты хочешь от него? – спросила девушка.

– Хочу, чтобы он научил меня летать как птица, – пояснил Усанга.

Берта Кирхер, несмотря на свое изумление, повторила его требование лейтенанту.

Англичанин на мгновение задумался.

– Так он хочет научиться летать? – переспросил он. – Поинтересуйтесь, отпустит ли он нас на свободу, если я научу его летать.

Девушка перевела вопрос Усанге, и тот, низкий тип, хитрый и беспринципный, всегда готовый наобещать чего угодно, вовсе не собираясь выполнять обещанное, мгновенно согласился на это предложение.

– Пусть белый человек научит меня летать, – сказал он, – и я отведу вас к поселениям ваших людей, но только в награду я оставлю себе большую птицу, – и он махнул черной рукой в сторону самолета.

Когда Берта Кихер повторила условия Усанги летчику, последний пожал плечами и в итоге, поморщившись, согласился.

– Подозреваю, иного способа выбраться отсюда нет, – заметил он. – Самолет в любом случае потерян для британской армии. Если я откажусь выполнять требования чернокожего негодяя, он, без сомнения, быстро разделается со мной и в итоге машина останется гнить здесь. Если я соглашусь, это хотя бы обеспечит вам благополучное возвращение к цивилизации, а это, – прибавил он, – для меня гораздо важнее, чем все самолеты британских ВВС.

Девушка коротко взглянула на него. Первый раз он обратился к ней со словами, вероятно означавшими, что он видит в ней не просто товарища по несчастью. Она пожалела, что он сказал то, о чем сказал, и он тоже пожалел о сказанном в тот же миг, когда увидел, как затуманилось ее лицо: он понял, что бездумно усугубил и без того почти невыносимую для нее ситуацию.

– Простите меня, – тут же прибавил он. – Прошу вас, забудьте все, что я сейчас сказал. Обещаю, что больше не задену вас подобными словами, если они задевают вас, и вернусь к этой теме не раньше, чем мы оба благополучно выберемся из нынешней переделки.

Она улыбнулась и поблагодарила его, однако слово не воробей, вылетит – не поймаешь, и Берта Кирхер уже не сомневалась – даже если бы он упал на колени и принялся оспаривать свои нежные чувства к ней, – что молодой английский офицер в нее влюблен.

Усанга пожелал взять первый урок пилотирования немедленно. Англичанин попытался отговорить его, и чернокожий тут же принялся угрожать и сыпать оскорблениями – как и все недалекие люди, он подозревал, что другие постоянно замышляют что-то против него, если только не соглашаются целиком и полностью с его желаниями.

– Хорошо, дружище, – пробормотал англичанин, – я дам тебе главный урок в твоей жизни. – После чего обернулся к девушке: – Уговорите его взять вас с собой. Я боюсь оставлять вас здесь с этими дьявольскими негодяями.

Однако, когда она озвучила предложение Усанге, чернокожий немедленно заподозрил какой-то заговор против него, – может быть, они собираются насильно доставить его немецким хозяевам, которых он предательски бросил, – и он, едва ли не рыча от ярости, отказался наотрез.

– Белая женщина останется ждать здесь, с моими солдатами, – заявил он. – Они не причинят ей вреда, если ты благополучно вернешь меня обратно.

– Скажите им, – попросил англичанин, – если я не увижу вас прямо здесь, на лугу, по возвращении, то не стану приземляться, а сразу отвезу Усангу в британский лагерь, где его повесят.

Усанга пообещал, что девушка будет стоять на лугу в ожидании их возвращения, и немедленно принялся втолковывать своим воинам, что они не смеют причинять ей вреда под страхом смерти. Затем, в сопровождении остальных членов своего отряда, он прошел через луг к самолету вместе с англичанином. Усевшись в, как он уже считал, свою новую собственность, чернокожий начал терять кураж, а когда завелся мотор, и вовсе завизжал, чтобы англичанин остановил эту штуковину и дал ему выйти, однако авиатор либо не услышал, либо не понял чернокожего за шумом пропеллера и выхлопных газов. В следующий миг самолет покатился по земле, и Усанга был готов выпрыгнуть, и выпрыгнул бы, если бы сумел отстегнуть ремень на животе. Затем самолет оторвался от земли и начал плавно подниматься по широкой дуге, пока не взмыл над деревьями. Чернокожий сержант едва не терял сознание от ужаса. Он увидел, как земля стремительно удаляется от него. Он увидел деревья и реку, а где-то вдалеке – небольшую, расчищенную в джунглях поляну с крытыми соломой хижинами деревни Нумабо. Он изо всех сил старался не думать, чем закончится внезапное падение на быстро уменьшавшуюся под ним землю. Он пытался сосредоточиться на мысли о двух дюжинах жен, которыми он, совершенно точно, будет командовать благодаря этой огромной птице. Все выше и выше поднимался самолет, закладывая широкий круг над лесом, рекой и лугами, и уже скоро Усанга, к своему несказанному удивлению, обнаружил, что его страх стремительно улетучивается, а потом пришло ощущение полной безопасности, после чего он начал уже присматриваться, как белый человек управляет самолетом.

Спустя полчаса умелых действий англичанин быстро набрал заметную высоту, а затем внезапно, без предупреждения, сделал мертвую петлю, и самолет на несколько секунд завис вверх тормашками.

– Я же обещал преподать этому негодяю главный урок в его жизни, – пробормотал он, услышав даже за гулом пропеллера вопли до смерти напуганного негра.

Мигом позже Смит-Олдвик выровнял машину и стремительно направился к земле. Он сделал несколько неспешных кругов над лугом, пока не убедился, что Берта Кирхер находится там и внешне никак не пострадала, тогда он мягко посадил самолет, остановив машину рядом с девушкой и дожидавшимися их воинами.

На фюзеляж ступил трясущийся Усанга с пепельно-серым лицом, поскольку был на грани нервного срыва после пережитой мертвой петли, однако, снова ощутив под ногами твердую почву, он быстренько взял себя в руки. Важно вышагивая и всячески рисуясь, он постарался произвести впечатление на своих подчиненных одним лишь небрежным отношением к тому, что летал как птица в тысячах ярдов над джунглями, хотя прошло еще немало времени, пока он сумел убедить самого себя с помощью самовнушения, будто бы он насладился каждым мгновением полета и уже далеко продвинулся в искусстве пилотирования.

Чернокожий столь ревностно относился к только что обретенной игрушке, что не захотел возвращаться в деревню Нумабо, а вместо того устроился рядом с самолетом, чтобы его не украли у него каким-нибудь непостижимым образом. Два дня они стояли там лагерем, и в дневные часы Усанга неизменно заставлял англичанина наставлять его в искусстве полета.

Смит-Олдвик, вспоминая долгие месяцы изнурительных тренировок, через которые прошел сам, прежде чем его признали достаточно подготовленным, чтобы быть настоящим летчиком, улыбался при мысли, что невежественный африканец уже требует допуска к самостоятельному полету.

– Если бы не риск потерять машину, – пояснил англичанин девушке, – я бы позволил этому негодяю подняться в воздух и свернуть себе шею, что обязательно случилось бы минуты через две.

Однако же ему удалось в итоге убедить Усангу продлить обучение еще на несколько дней, хотя в подозрительном разуме негра уже зрело убеждение, что советы белого человека имеют под собой какие-то тайные мотивы; наверное, он надеется сам сбежать на машине ночью, если отказывается признать, что Усанга полностью готов управлять ею самостоятельно, а значит, больше не нуждается в его помощи и наставлениях, и вот в голове чернокожего созрело решение непременно перехитрить белого человека. Ему хватило бы одного только соблазна в виде двух дюжин аппетитных жен, но было еще и желание заполучить белую девушку, которую он уже давно решил присвоить себе.

С такими мыслями Усанга улегся спать вечером второго дня. Однако на ум ему то и дело приходила Нарату со своим темпераментом, отрывая от приятных мечтаний. Вот если бы удалось избавиться от нее! Эта мысль, обретя форму, никак не желала уходить, вот только ее каждый раз пересиливал тот факт, что чернокожий сержант в самом деле боялся эту женщину, боялся до чертиков и не стал бы даже пытаться избавиться от нее, разве только тайком, пока она спит. Однако подогреваемые силой желания планы выстраивались друг за другом, и наконец он остановился на одном, который обрушился на него с силой удара, отчего он даже резко сел среди спящих компаньонов.

Когда рассвело, Усанга едва мог дождаться момента, чтобы приступить к воплощению своего плана; не успев дожевать завтрак, он отозвал в сторонку некоторых своих воинов и говорил с ними несколько минут.

Англичанин, по обыкновению приглядывавший за своим чернокожим поработителем, понял, что тот что-то подробно растолковывает воинам, а судя по его жестам и манере, он явно убеждает их в разумности какого-то нового плана и заодно дает указания, что нужно делать. Еще англичанин заметил, как несколько раз взгляды негров устремлялись на него, а сразу же после того – на белую девушку.

Все происходящее, каким бы тривиальным ни казалось, возбудило в англичанине весьма нехорошее предчувствие, что затевается нечто такое, от чего им с девушкой не поздоровится. Он никак не мог отделаться от этой мысли и потому продолжал пристально наблюдать за чернокожими, хотя, как он вынужденно признался самому себе, он никак не сможет противостоять той судьбе, какая им уготована. Даже копье, которое было у него в момент нападения, отняли, и сейчас он был совершенно безоружен и полностью отдан на милость чернокожего сержанта и его единомышленников.

Лейтенанту Гарольду Перси Смиту-Олдвику не пришлось ждать долго, чтобы выяснить, в чем суть плана Усанги, потому что почти сразу после того, как сержант закончил отдавать указания, несколько его солдат подошли к англичанину, а еще трое направились прямиком к девушке.

Не тратя слова на объяснения, солдаты схватили молодого офицера и швырнули на землю лицом вниз. Несколько мгновений он силился освободиться и даже сумел нанести несколько увесистых ударов своим противникам, однако они слишком превосходили его числом, чтобы он мог надеяться на что-то, разве только отсрочить им выполнение задачи, которая, как он узнал, состояла в том, чтобы надежно связать его по рукам и ногам. Когда им, к их радости, в итоге удалось, они перекатили его на бок, после чего он увидел, что Берту Кирхер связали точно так же.

Оттуда, где лежал Смит-Олдвик, ему было видно почти весь луг и самолет, стоявший невдалеке. Усанга говорил о чем-то девушке, которая мотала головой, отчаянно не соглашаясь.

– Чего он хочет? – крикнул англичанин.

– Он собирается увезти меня отсюда на самолете, – крикнула девушка в ответ. – Собирается лететь вглубь материка, в другую страну, где, как он утверждает, он станет королем, а я буду одной из его жен. – После чего она, к изумлению англичанина, обернулась к нему со смеющимся лицом. – Но ничего подобного не случится, – продолжала она, – потому что мы оба погибнем через несколько минут – как раз столько потребуется, чтобы завести машину, а потом, если ему удастся подняться на сотню футов над землей, мне больше никогда не придется бояться его.

– Боже! – воскликнул англичанин. – Неужели вы не сумеете его разубедить? Пообещайте ему что-нибудь. Все, что угодно. У меня имеются деньги, больше денег, чем этот несчастный дурак способен вообразить себе в целом мире. Он сможет купить себе все, что только можно купить за деньги, – прекрасную одежду, еду и женщин, всех женщин, каких пожелает. Скажите ему, а еще скажите, что, если освободит вас, даю слово, я доставлю ему все это.

Девушка покачала головой.

– Это бесполезно, – сказала она. – Он не поймет, и, если даже поймет, он вам не поверит. Чернокожие сами настолько беспринципны, что не в силах понять принципиальность и честность в других, причем эти чернокожие в особенности не доверяют англичанам, поскольку немцы убедили их, что англичане самые вероломные и низменные из всех людей. Нет, лучше уж так. Жаль, что вы не можете полететь с нами, ведь если он поднимется повыше, смерть моя будет гораздо легче, чем та, которая, вероятнее всего, ждет вас.

Усанга то и дело прерывал их короткий разговор, пытаясь заставить девушку переводить, поскольку опасался, что они выстраивают какой-то план против него; чтобы успокоить и утихомирить его, она сказала, что англичанин просто прощается с ней и желает удачи. Неожиданно она обернулась к чернокожему.

– Может, сделаешь кое-что для меня? – спросила она. – Если я пойду с тобой добровольно?

– Чего ты хочешь? – спросил он.

– Прикажи своим освободить белого человека, когда мы улетим. Он все равно нас не догонит. Это все, о чем я прошу. Если ты пообещаешь ему свободу и жизнь, я пойду с тобой добровольно.

– Ты в любом случае пойдешь со мной, – пробурчал Усанга. – И мне все равно, добровольно ты это сделаешь или нет. Я стану великим королем, а ты будешь выполнять все, что я тебе прикажу.

Мысленно он решил, что надо с самого начала правильно поставить себя с этой женщиной. Он не станет повторять тот болезненный опыт, какой был у него с Нарату. Эта жена и двадцать четыре другие, которые будут старательно отобраны, будут как следует вышколены. Отныне и впредь Усанга будет хозяином у себя в доме.

Берта Кирхер видела, что взывать к негодяю бесполезно, и потому держалась спокойно, хотя ее переполняла скорбь при мысли, какая судьба ждет молодого летчика, почти мальчика, который так неожиданно признался ей в любви.

По приказу Усанги один из чернокожих поднял ее с земли и поволок к самолету; Усанга, уже забравшийся на фюзеляж, наклонился и помог затащить ее наверх, здесь он снял веревки с ее запястий и усадил, пристегнув к сиденью, после чего сам уселся впереди.

Девушка устремила взгляд на англичанина. Она совсем побледнела, но храбро улыбалась.

– Прощайте! – крикнула она.

– Прощайте, благослови вас Господь! – крикнул он в ответ (голос его прозвучал несколько хрипло) и прибавил: – То, что я хотел вам сказать… может быть, сказать теперь, ведь конец уже так близко?

Ее губы дрогнули, но он так и не узнал, ответила она согласием или отказом, потому что слова потонули в гуле пропеллера.

Чернокожий усвоил урок достаточно хорошо, и потому мотор завелся ровно, без сбоев, и скоро машина уже покатилась по лугу. Стон сорвался с губ растерянного англичанина, который наблюдал, как его любимую увлекают почти на верную смерть. Он увидел, как самолет поменял угол наклона и оторвался от земли. Отрыв был хороший – настолько хороший, как будто лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик сам сидел за штурвалом, но он понял, что это всего лишь счастливая случайность. В любой миг машина могла зарыться носом, и, даже если чернокожий каким-то чудом сумеет благополучно подняться над деревьями и успешно улететь, нет ни единого шанса на сто тысяч, что он сумеет приземлиться, не убив свою несчастную пленницу и себя самого.

Но что это там? Его сердце стукнуло и замерло.

Два дня Тарзан из племени обезьян лениво охотился на севере и, описав широкий круг, в итоге вернулся на место недалеко от той поляны, где он оставил Берту Кирхер и молодого лейтенанта. Ночь он провел на высоком дереве, нависавшем над рекой по соседству с поляной, и вот теперь, с наступлением утра, он затаился у кромки воды, выжидая возможности, чтобы схватить Пайсу-рыбу, решив, что отнесет ее в хижину, чтобы девушка приготовила для себя и своего товарища.

Неподвижный, словно бронзовая статуя, застыл хитроумный человек-обезьяна, поскольку отлично знал, насколько осторожна Пайса-рыба. Малейшее движение способно ее спугнуть, и лишь бесконечное терпение поможет ее схватить. Тарзан полагался на собственное проворство и внезапность атаки, потому что у него не было ни наживки, ни крючка. Его знание привычек обитателей вод подсказало, где именно ждать Пайсу. Может, пройдет минута, а может быть, и час, прежде чем рыба зайдет в небольшую заводь, над которой он замер, но рано или поздно обязательно зайдет. Это человек-обезьяна знал, потому с терпением хищного зверя поджидал свою добычу.

Наконец промелькнула блестящая чешуя. Пайса приближалась. Еще миг, и она окажется на расстоянии броска, и тогда со скоростью молнии сильные загорелые руки погрузятся в воду и схватят ее, но как раз в тот момент, когда рыбина должна была оказаться совсем близко, в подлеске за спиной человека-обезьяны раздался страшный треск. В тот же миг Пайса скрылась, а Тарзан с ворчаньем обернулся выяснить, что за существо ему угрожает. Не успел он обернуться, как понял, что причиной шума стал Зутаг.

– Чего Зутаг хочет? – спросил человек-обезьяна.

– Зутаг пришел попить воды, – ответил большой самец.

– А где остальное племя? – спросил Тарзан.

– Они дальше в лесу, ищут бананы, – пояснил Зутаг.

– А как там самка тармангани и самец… – поинтересовался Тарзан, – с ними все в порядке?

– Они ушли куда-то, – ответил Зутаг. – Куду дважды выходил из своего логова с тех пор, как они ушли.

– Это племя прогнало их? – спросил Тарзан.

– Нет, – ответил большой самец. – Мы не видели, как они уходили. И мы не знаем, почему они ушли.

Тарзан стремительно помчался по деревьям в сторону поляны. Хижина и заграждение пребывали точно в таком состоянии, как и перед его уходом, но ни женщины, ни мужчины нигде не было. Пробежав через поляну, он вошел за ограждение, а затем в дом. Везде было пусто, и его натренированный нос подсказал, что люди ушли по меньшей мере два дня назад. Он уже собирался выйти, когда заметил бумагу, приколотую к стене щепкой. Сняв ее, он прочел:

После того, что Вы рассказали мне о мисс Кирхер, и понимая, как Вас тяготит ее общество, я подумал, несправедливо по отношению к ней и к Вам и дальше докучать Вам своим присутствием. Я понимаю, что только мы мешаем Вашему дальнейшему путешествию на западное побережье, и потому я решил, что нам лучше отправиться на поиски какого-нибудь европейского поселения, не мешкая дальше. Мы оба благодарим Вас за Вашу доброту и защиту. Если бы нашелся способ вернуть Вам долг, я с радостью бы сделал это.

Далее стояла подпись лейтенанта Гарольда Перси Смита-Олдвика.

Тарзан пожал плечами, скомкал записку и отшвырнул в сторону. Он испытал некоторое облегчение, сняв с себя ответственность, и обрадовался, что они взяли дело в свои руки. Их больше нет, и ладно, но почему-то ему казалось, что неладно. Он вышел за ограду на поляну. Ему было не по себе. Но затем он двинулся на север, поддавшись внезапному желанию продолжить свой путь к западному побережью. Он пройдет вдоль реки на север несколько миль до того места, где русло поворачивает на запад, после чего двинется к истокам через поросшее лесом плато и дальше, в холмы и горы. На другой стороне горной гряды он найдет какой-нибудь поток, который стекает вниз, на западное побережье. Вот так, следуя вдоль рек, он полностью обеспечит себя дичью и водой.

Только далеко он не ушел. Наверное, всего на дюжину шагов, когда внезапно остановился.

– Он же англичанин, – пробормотал он, – и с ним женщина. Они точно не доберутся ни до какого поселения без моей помощи. Я не смог убить ее своими руками, когда попытался, но, если я отпущу их одних, я убью ее так же верно, как если бы вонзил нож ей в сердце. Нет, – он снова замотал головой. – Тарзан из племени обезьян дурак, слабак и старая баба, – после чего он повернул на юг.

Ману, маленькая обезьянка, видел, как два тармангани проходили мимо два дня назад. Перемежая свои слова стрекотанием и руганью, он все рассказал о них Тарзану. Они ушли в сторону деревни гомангани, это Ману видел собственными глазами, и потому человек-обезьяна, раскачиваясь на ветвях, несся сквозь джунгли на юг, и, хотя он не особенно сосредотачивался на следах тех, кого догонял, он наталкивался на многочисленные доказательства, что они действительно прошли этим путем: слабые отголоски их запаха сохранялись еще то на листе, то на ветке, то на стволе дерева, которого коснулся кто-нибудь из них, как и на тропе, по которой ступали их ноги, а там, где тропа вилась через мрачные влажные заросли, отпечатки их подметок до сих пор виднелись в сырой лесной подстилке, гниющей на земле.

Какое-то внутреннее чувство вынуждало Тарзана все увеличивать скорость. Все тот же неотступно зудящий голосок, который не позволил ему махнуть на европейцев рукой, постоянно нашептывал, что сейчас он особенно им нужен. Совесть терзала Тарзана, именно из-за нее он сравнивал себя со слабой старухой, потому что человек-обезьяна, выросший в дикой природе и приученный к трудностям и жестокости, не любил признаваться в своем благородстве, на самом деле унаследованном от родителей.

След огибал деревню вамабо с востока, а затем возвращался на широкую слоновью тропу недалеко от реки и тянулся на юг еще несколько миль. Наконец до ушей человека-обезьяны донесся странный, гудящий, вибрирующий звук. На мгновение он замер, старательно прислушиваясь, затем буркнул: «Самолет!» – и рванулся вперед еще быстрее, чем прежде.

Когда Тарзан из племени обезьян в итоге оказался на краю луга, где приземлился сравнительно недавно самолет Смита-Олдвика, ему хватило одного беглого взгляда, чтобы охватить всю сцену и вникнуть в происходящее, хотя он с трудом верил собственным глазам. Английский офицер, связанный и беспомощный, лежал на земле на кромке луга, а вокруг него стояли несколько чернокожих дезертиров из немецкой армии. Тарзан уже видел раньше этих людей и знал, кто они такие. И на них катился по лугу самолет, которым управлял чернокожий Усанга, а на месте позади пилота сидела белая девушка, Берта Кирхер. Как получилось, что неграмотный дикарь научился управлять самолетом, Тарзан не мог даже предположить, да и времени на подобные размышления не было. Достаточно того, что он знает Усангу и видит, в каком положении находится англичанин, – все это подсказало ему, что чернокожий сержант пытается похитить белую девушку. С чего вдруг он пошел на это, когда она и так была в его власти, а единственный человек в джунглях, который мог бы ее защитить, тоже схвачен и связан, о чем чернокожий знает наверняка, Тарзан не понимал, поскольку ничего не знал о мечтах Усанги о двух дюжинах жен, как и о страхе чернокожего перед чудовищным темпераментом Нарату, его нынешней спутницы жизни. Не знал он и того, что Усанга твердо решил улететь с белой девушкой, чтобы никогда не возвращаться, чтобы от Нарату его отделяло как можно большее расстояние и та никогда уже не смогла бы его найти, – именно эта мысль засела у него в голове, хотя об этом не догадывались даже его собственные воины. Он сказал им, что отвезет пленницу султану на севере, там выручит за нее хорошую цену, а когда вернется, они получат свою долю прибыли.

Всего этого Тарзан не знал. Он знал только то, что видел сейчас: негр пытается улететь с белой девушкой. Машина уже неторопливо отрывалась от земли. Еще миг, и она стремительно исчезнет из виду. Сначала Тарзан думал наживить стрелу и убить Усангу, но тут же отринул эту идею, поскольку понимал, что, как только пилот погибнет, машина, оставшаяся без управления, укатится в лес, обрекая девушку на гибель.

Оставался лишь один способ, которым он надеялся ее спасти, и, если не получится, это будет означать мгновенную смерть для него самого, и все же он не колебался ни секунды, когда решил его испытать.

Усанга не видел человека-обезьяну, полностью поглощенный непривычными для него обязанностями пилота, зато чернокожие на другом краю луга увидели и побежали ему наперерез, дико вопя и угрожая винтовками. Они увидели, как белокожий великан спрыгнул с ветвей дерева на землю и стремительно понесся к самолету. Они увидели, как на бегу он сдернул с плеча моток длинной веревки. Они увидели, как веревочная петля взвилась над его головой. Они увидели, как белая девушка в машине поглядела вниз и заметила его.

Казавшийся огромным самолет парил в двадцати футах над бегущим человеком-обезьяной. Раскрытая петля аркана взлетела ему навстречу, и девушка, интуитивно угадав намерения человека-обезьяны, потянулась вперед и схватила петлю, собралась с силами, крепко вцепившись в нее обеими руками. В тот же миг Тарзана оторвало от земли, и самолет вильнул вбок, отреагировав на изменившийся вес. Усанга бешено стиснул штурвал, и машина под острым углом пошла вверх. Ухватившийся за конец веревки человек-обезьяна маятником закачался в пустоте. Англичанин, ерзая по земле, наблюдал все происходящее. Сердце у него замерло, когда он увидел, как тело Тарзана унесло к вершинам деревьев, в которые он непременно врежется, однако же самолет поднимался так резко, что человек-зверь сумел разминуться с верхними ветками. Затем медленно, перехватываясь руками, он полез к корпусу самолета. Девушка, отчаянно вцепившаяся в петлю, напрягала все мышцы, чтобы удержать немалый вес, раскачивавшийся на нижнем конце веревки.

Усанга, до сих пор не подозревающий о том, что происходит под ним, поднимал самолет в воздух все выше.

Тарзан бросил взгляд вниз. Верхушки деревьев и река быстро промелькнули под ним, оставшись позади, и лишь тонкая травяная веревка и руки хрупкой девушки не отдавали его смерти, разинувшей пасть в тысяче футах внизу.

Берте Кирхер казалось, что пальцы у нее отсохли. Онемение поднималось по рукам до локтей. Она понятия не имела, сколько еще сможет удерживать натянутую веревку. Ей казалось, эти безжизненные пальцы должны уже разжаться в любой момент, а потом, когда она почти потеряла надежду, внизу показалась крепкая загорелая рука и схватилась за край крыла. И моментально тяжесть веревки пропала, а мигом позже Тарзан из племени обезьян подтянулся и перенес ногу через борт. Он поглядел вперед, на Усангу, а затем, прижавшись губами к уху девушки, прокричал:

– Доводилось управлять самолетом?

Девушка быстро кивнула, подтверждая его догадки.

– Вам хватит смелости перебраться вперед, к чернокожему, и перехватить штурвал, пока я займусь им?

Девушка поглядела на Усангу и содрогнулась.

– Да, – ответила она, – только у меня ноги связаны.

Тарзан выхватил свой охотничий нож из ножен и наклонился, перерезая веревки, которыми были стянуты ее лодыжки. Затем девушка отстегнула ремень, притягивавший ее к сиденью. Тарзан одной рукой подхватил девушку под локоть и поддержал, когда они вдвоем принялись медленно преодолевать те несколько футов, которые разделяли два сиденья. Хватило бы одного-единственного легкого наклона самолета, чтобы оба они канули в вечность. Тарзан понимал, что лишь благодаря счастливому случаю они смогут добраться до Усанги и сменить пилота, и еще он понимал, что они должны положиться на этот случай, поскольку в те короткие мгновения, когда он только увидел самолет, он понял, что чернокожий пилот не имеет опыта и смерть все равно ждет их, если только чернокожий сержант останется за штурвалом.

Первое подозрение, что вокруг него творится что-то неладное, возникло у Усанги, когда девушка внезапно проскользнула рядом с ним и взялась за штурвал, и в тот же миг стальные пальцы сжали ему горло. Загорелая рука с клинком взметнулась, ловко перерезала ремень у него на поясе и, напрягая гигантские мышцы, сдернула его с сиденья. Усанга хватал ртом воздух и визжал, однако он был беспомощен, словно дитя. Далеко внизу зрители на лугу видели, как самолет в небе накренился, потому что смена пилота сопровождалась внезапным рывком. Они увидели, как он выправился и завернул по кругу, возвращаясь к ним, но он был слишком высоко над их головами, и солнце слишком сильно слепило глаза, потому они не видели ничего, что происходит на борту самолета; в следующий миг лейтенант Смит-Олдвик охнул от ужаса, увидев, как из самолета вывалилось человеческое тело. Переворачиваясь в воздухе и подергиваясь, оно неслось к земле с возрастающей скоростью, и англичанин задержал дыхание, когда тело рухнуло недалеко от него.

С глухим стуком оно распростерлось на земле почти посреди луга, и когда англичанин наконец снова собрался с духом, чтобы посмотреть, то выдохнул жаркую благодарственную молитву, потому что бесформенная масса, лежавшая на окровавленной земле, когда-то была чернокожим человеком. Усанга получил заслуженную награду.

Снова и снова самолет чертил круги над лугом. Чернокожие, поначалу ужаснувшиеся гибели своего командира, теперь взбесились от гнева, твердо вознамерившись отомстить. Девушка и человек-обезьяна видели, как они сбились в кучу рядом с телом своего павшего вожака. Они видели, кружа над лугом, как чернокожие потрясают кулаками им вслед, а затем и нацеливают в их сторону винтовки. Тарзан все еще цеплялся за корпус самолета позади места пилота. Его голова была рядом с головой Берты Кирхер, и он во всю мочь своего голоса, перекрывая шум пропеллера, мотора и выхлопных газов, прокричал ей в ухо несколько слов, давая указания.

Когда девушка уловила его мысль, она побледнела, но сжала губы в тонкую линию, а в глазах у нее внезапно загорелся решительный огонек; она снизилась до нескольких футов над землей на дальнем конце луга, после чего на полной скорости понеслась на чернокожих. Самолет приближался так быстро, что воины Усанги не успели разбежаться после того, как осознали угрозу. Самолет коснулся земли прямо среди них, сбивая с ног и прокладывая себе дорогу, – поистине воплощенная сокрушительная сила. Когда он остановился у кромки леса, человек-обезьяна быстро соскочил вниз и побежал к молодому лейтенанту, обернувшись на бегу на то место, где недавно стояли солдаты Усанги, готовый защищаться в случае необходимости, однако никто не собирался на него нападать. Мертвые и умирающие были разбросаны по лугу в радиусе пятидесяти футов.

К тому времени, когда Тарзан освободил англичанина, девушка успела подойти к ним. Она попыталась высказать свою благодарность человеку-обезьяне, но тот жестом заставил ее умолкнуть.

– Вы сами себя спасли, – заявил он, – ведь если бы вы не умели управлять самолетом, я не смог бы ничем помочь, а теперь, – прибавил он, – у вас обоих имеется средство, чтобы вернуться к своим. День только начался. Вы с легкостью доберетесь за несколько часов, если только хватит керосина. – Он вопросительно взглянул на авиатора.

Смит-Олдвик утвердительно закивал.

– Топлива у меня полно, – заверил он.

– Тогда отправляйтесь немедленно, – посоветовал человек-обезьяна. – Оба вы не годитесь для жизни в джунглях. – Легкая улыбка тронула его губы при этих словах.

Девушка с англичанином тоже улыбнулись.

– Не только мы не годимся для жизни в джунглях, – сказал Смит-Олдвик, – это место вообще не годится для белых людей. Почему бы вам не вернуться к цивилизации вместе с нами?

Тарзан покачал головой.

– Я предпочитаю джунгли, – ответил он.

Летчик ковырнул землю носком башмака и, не поднимая глаз, выпалил то, что ему явно не хотелось говорить вслух.

– Если речь о средствах выживания, дружище, – начал он, – в смысле… деньгах, ну… вы понимаете…

Тарзан расхохотался.

– Нет, – успокоил он. – Я понимаю, что́ вы пытаетесь сказать. Дело вовсе не в этом. Я родился в джунглях. Я прожил в джунглях всю жизнь, в джунглях я и умру. Я не хочу жить и умереть где-то еще.

Его собеседники покачали головами. Они были не в силах его понять.

– Отправляйтесь, – повторил человек-обезьяна. – Чем быстрее вы улетите, тем быстрее окажетесь в безопасности.

Они вместе подошли к самолету. Смит-Олдвик пожал руку человеку-обезьяне и забрался на место пилота.

– Прощайте, – сказала девушка, протягивая руку Тарзану. – Пока я еще здесь, скажите, что вы больше не испытываете ко мне ненависти.

Лицо Тарзана затуманилось. Он молча подхватил ее и усадил на место позади англичанина. Лицо Берты Кирхер болезненно исказилось. Завелся мотор, и мигом позже самолет стремительно понес этих двоих на восток.

Человек-обезьяна стоял посреди луга, глядя им вслед.

– Какая жалость, что она немка и шпионка, – проговорил он, – потому что ее очень трудно ненавидеть.

Нума-лев проголодался. Он выбрался из пустынных земель на востоке в изобильные джунгли, но, хотя он был молод и силен, осторожные травоядные благополучно ускользали от его могучих когтей каждый раз, когда он уже был уверен, что добыл мясо.

Лев Нума был голоден и сильно раздражен. Он не ел два дня и теперь вышел на охоту в самом мрачном расположении духа. Больше Нума не рычал во всеуслышание, бросая вызов миру, наоборот, он двигался молча и неумолимо, ступая мягко, чтобы ни одна веточка не хрустнула, выдавая его присутствие той добыче с чуткими ушами, которую он искал.

Нума уловил совсем свежий запах Бары-оленя на хорошо натоптанной звериной тропе, по которой он шагал. Бара прошел здесь меньше часа назад, время можно было исчислять минутами, и потому могучий лев сделался осторожным вдвойне, скрытно подкрадываясь по следу добычи.

Легкий ветерок, гулявший по коридорам джунглей, донес до ноздрей изголодавшегося хищника сильный запах оленя, разжигая его и без того разыгравшийся аппетит до ощущения гложущей боли. Однако Нума не позволил себе поддаться желаниям и броситься раньше времени, потому что совсем недавно он из-за своей поспешности остался без сочного мяса Пакко-зебры. Совсем немного ускорив шаг, он следовал поворотам извилистой тропы, пока вдруг не увидел в том месте, где тропа огибала дерево с громадным стволом, молодого самца оленя, неторопливо вышагивавшего впереди.

Нума опытным взглядом прикинул расстояние, и два зловещих желтых огонька загорелись на его оскалившейся морде. Теперь он мог позволить себе зарычать – на этот раз он был уверен. Один нагоняющий ужас рык обязательно парализует несчастную жертву на несколько мгновений, и в тот же миг последует бросок, стремительный, как вспышка молнии, после чего Нума-лев насытится. Гибкий хвост, кисточка на конце которого ходила из стороны в сторону, внезапно встал торчком. Это был сигнал к атаке, и голосовые связки были готовы издать громогласный рев, когда внезапно, словно гром среди ясного неба, на тропу между Нумой и оленем выпрыгнул Шита-леопард.

Шита сделал глупейший выпад, потому что, услышав треск, с каким его пятнистое тело прорывалось сквозь заросли, обрамлявшие тропу, Бара лишь бросил за спину испуганный взгляд и был таков.

Жуткий рев, который должен был обездвижить оленя, вырвался из глубокой глотки громадного кота – разгневанный рев на Шиту, смешавшего планы льва и лишившего его добычи, и атака, нацеленная на Бару, была перенесена на леопарда; однако и здесь Нума был обречен на разочарование, потому что при первых же нотах пугающего рева Шита, решивший, что береженого бог бережет, вскочил на ближайшее дерево.

Спустя полчаса уже до крайности разгневанный Нума неожиданно почуял запах человека. До сих пор повелитель джунглей брезговал невкусной плотью презренного человека. Подобное мясо годится только для старых, беззубых и немощных, неспособных больше поймать добычу из числа быстроногих травоядных. Бара-олень, Хорта-кабан и самый вкусный и самый осторожный, Пакко-зебра, – они для молодых, сильных и проворных, вот только Нума был голоден – таким голодным он не был еще никогда за пять коротких лет своей жизни.

Что с того, что он молодой, сильный, хитроумный и свирепый зверь? Перед лицом голода, великого уравнителя, он был все равно что старый, беззубый и немощный. Его брюхо громко бурчало от болезненных судорог, из пасти стекала слюна от желания впиться в плоть. Зебра, олень или человек, да какая разница, если это теплая плоть, алая от горячих жизненных соков? Даже Данго-гиена, пожиратель отбросов, показался бы Нуме лакомым кусочком.

Большой лев знал привычки и слабости человека, хотя никогда прежде не охотился на него ради пропитания. Он знал, что презренные гомангани самые медлительные, самые глупые и беззащитные из существ. Ни знания леса, ни хитроумия, ни скрытности не требуется, когда охотишься на человека, да Нума и не пожелал таиться и двигаться тихо.

Его негодование почти сравнялось по силе с голодом, и потому теперь, когда его чувствительный нос подтвердил, что человек прошел здесь совсем недавно, он опустил голову, громогласно зарычал и быстрым шагом, не заботясь о шуме, который производит, ринулся по следу своей потенциальной добычи.

Величественный и ужасный, царственно безразличный к окружающей действительности, царь зверей вышагивал по натоптанной тропе. Природная осторожность, врожденная у всех обитателей джунглей, покинула его. Да чего ему, повелителю джунглей, бояться, и нужны ли предосторожности, когда охотишься всего-навсего на человека? И потому он не заметил и не почуял того, что мог бы обнаружить более осторожный Нума, пока, под треск веток и шорох обвалившейся земли, не провалился в хитроумно подготовленную яму, которую оборотистые вамабо выкопали как раз для этой цели посреди звериной тропы.

Тарзан из племени обезьян стоял посреди луга, глядя, как самолет съеживается до размеров игрушки на восточном горизонте. Он выдохнул с облегчением, когда увидел, как тот успешно набирает высоту с британским летчиком и фройляйн Бертой Кирхер на борту. Несколько недель его угнетало чувство ответственности за их благополучие в диких зарослях, где совершенная беспомощность европейцев делала их легкой добычей диких хищников или жестоких вамабо. Тарзан из племени обезьян любил ничем не ограниченную свободу, и теперь, когда эти двое перестали связывать ему руки, он ощутил, что может продолжать свой путь к западному побережью и давно позаброшенному домику покойного отца.

И все же, пока он стоял, наблюдая за крошечной точкой на востоке, еще один вздох вырвался из широченной груди, и то был вовсе не вздох облегчения, а, скорее, иного чувства, которое Тарзан не чаял испытать снова и в котором ему очень не хотелось признаваться сейчас даже себе самому. Ведь невозможно, чтобы он, выросший в джунглях, навеки отрекшийся от общества людей ради возвращения к своим обожаемым зверям из дикого леса, ощутил вдруг нечто схожее с сожалением из-за отлета этих двоих или хотя бы тень одиночества теперь, когда их не было рядом. Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик Тарзану понравился, но вот женщину, которую он знал как немецкую шпионку, он ненавидел, хотя так и не нашел в себе силы убить ее, как поклялся убивать всех пруссаков. Он списывал эту слабость на тот факт, что она женщина, хотя его сильно беспокоило очевидное противоречие: несмотря на ненависть к ней, он то и дело защищал ее от грозивших опасностей.

Раздраженно мотнув головой, он внезапно повернулся к западному горизонту, словно, стоя спиной к быстро удалявшемуся самолету, он мог выбросить из памяти все мысли о его пассажирах. Дойдя до кромки луга, он остановился; прямо перед ним возвышалось огромное дерево, и он, словно поддавшись внезапному порыву, которому был не в силах противиться, запрыгнул на него и с обезьяньей живостью, раскачиваясь на руках, поднялся на самые высокие ветки, способные вынести его вес. И там, легко удерживая равновесие на раскачивающейся древесной конечности, он всмотрелся в восточный горизонт, выискивая крошечную точку, которая была британским самолетом, уносившим от него последних представителей его расы и вида, каких ему вряд ли доведется увидеть снова.

Наконец его зоркие глаза высмотрели воздушное судно на востоке, набравшее ощутимую высоту. Несколько секунд он наблюдал, как оно размеренно удаляется на восток, когда, к своему ужасу, вдруг заметил, как точка внезапно ухнула вниз. Падение показалось наблюдателю бесконечным, и он понял, на какой огромной высоте находился самолет, когда оно началось. Перед тем как скрыться из виду, самолет вроде бы перестал снижаться, но он все равно двигался под острым углом к земле, когда в итоге все же исчез за далекими холмами.

Примерно с полминуты человек-обезьяна стоял, мысленно отмечая особенности местности вдалеке, куда, возможно, упал самолет, потому что, как только он понял, что эти люди снова в беде, врожденное чувство долга по отношению к своим в очередной раз вынудило его отложить собственные планы и отправиться спасать их.

Человек-обезьяна опасался, оценив местоположение машины, что она упала в том бесплодном краю почти непреодолимых каньонов за пределами зеленой низины, ограниченной холмами на востоке от него. Он сам пересек эту запекшуюся от жара, пустынную вотчину смерти и знал из собственного опыта, когда кое-как спасся от гибели, едва не сделавшись жертвой ее безграничной жестокости, что любой человек послабее не может даже надеяться благополучно выбраться оттуда в какое-нибудь безопасное место, если окажется далеко от границы. Он живо припомнил выбеленные кости давно погибшего воина на дне отвесного ущелья, оказавшегося для него смертельной ловушкой. Он помнил и шлем из кованой меди, и изъеденную ржавчиной сталь нагрудника, и длинный прямой меч в ножнах, и старинную аркебузу – безмолвные доказательства физической мощи и воинственного духа того, кто каким-то образом победил, столь скверно одетый и жалко вооруженный, добравшись до сердца дикой древней Африки; и он мысленно видел, как хрупкий молодой англичанин и хрупкая девушка попадают в ту же роковую ловушку, из которой не сумел выбраться даже тот великан прежних времен, и лежат там раненые, с переломанными костями, если вовсе не мертвые.

Здравый смысл подсказывал ему, что последняя вероятность, очень может быть, свершившийся факт, и все же оставался шанс, что они сумели приземлиться без фатальных ранений, и из-за этого призрачного шанса он пустился в изнурительное, как он знал, путешествие, полное многочисленных испытаний и невыразимых опасностей, чтобы попытаться спасти их, если они все еще живы.

Он преодолел, наверное, милю, когда его чуткие уши уловили быстрое движение на звериной тропе впереди. Звук, усиливаясь по громкости, сообщал о том, что его источник движется по направлению к Тарзану, и движется быстро. Уже скоро все его искушенные чувства подтвердили, что это топот копыт Бары-оленя, который быстро бежит. В характере Тарзана тесно переплетались черты человека и зверя. Долгий опыт научил его, что лучше всего сражается и быстрее всех передвигается тот, кто питается лучше, и потому, за немногими исключениями, Тарзан мог отложить самое неотложное дело, чтобы извлечь преимущества из возможности убить добычу и съесть. Вероятно, это была преобладающая звериная черта в нем. Превращение из английского джентльмена, побуждаемого самыми человеколюбивыми мотивами, в дикого зверя, затаившегося в засаде в густых кустах и готового броситься на приближавшуюся жертву, произошло мгновенно.

И потому, когда Бара, избежавший когтей Нумы и Шиты, появился, испуг и поспешность не позволили ему ощутить, что очередной, столь же ужасный враг затаился в засаде. Олень поравнялся с человеком-обезьяной, светло-коричневое тело метнулось из густой зелени кустов, сильные руки стиснули гладкую шею молодого самца, и мощные зубы сомкнулись на нежной плоти. Они вместе покатились по тропе, и мигом позже человек-обезьяна поднялся и, поставив одну ногу на тушу добычи, возвысил голос в победном крике самца обезьяны.

Словно ответ на его вызов, до ушей человека-обезьяны донесся громогласный львиный рев, страшный рассерженный рев, в котором Тарзану почудились нотки недоумения и страха. В груди диких тварей из джунглей, как и в груди их более просвещенных братьев и сестер из человеческой расы, живет хорошо развитое чувство любопытства. И Тарзан был не без этого грешка. Странная нотка в голосе заклятого врага возбудила желание разузнать причину, и потому, забросив тушу Бары-оленя на плечо, человек-обезьяна поднялся на нижний ярус леса и быстро двинулся в ту сторону, откуда донесся звук, что оказалось ему по пути.

По мере того как сокращалось расстояние, звуки делались громче, и это означало, что он приближается к очень злому льву, и спустя миг с ветвей лесного великана, нависающего над широкой звериной тропой, утоптанной бесчисленными тысячами копыт и мягких подушечек лап и за бесчисленные века превращенной в глубокую колею, он увидел внизу львиную яму, вырытую вамабо, а в ней – прыгающего льва, тщетно рвущегося на волю, такого льва, какого даже Тарзан из племени обезьян не видывал ни разу в жизни. Могучий зверь сверкал глазами на человека-обезьяну – крупный, сильный и молодой, с громадной черной гривой и такой темной шкурой, какой Тарзану не доводилось видеть никогда, казавшейся в глубине ямы почти черной, – черный лев!

Тарзан, собиравшийся уже поглумиться над плененным врагом и осыпать его оскорблениями, неожиданно принялся откровенно восхищаться этим красивым и величественным зверем. Что за удивительное создание! По сравнению с ним обычный лесной лев просто ничтожество! Вот такого действительно стоит величать царем зверей. С первого же взгляда на громадного кота человек-обезьяна понял, что в том первом рыке вовсе не было ноток страха, изумление – несомненно, однако эти голосовые связки в могучей глотке никогда не озвучивали страх.

Вместе с все нарастающим восхищением промелькнула и жалость из-за плачевного положения этого огромного зверя, который оказался совершенно беспомощным и бесполезным из-за коварных гомангани. Хотя этот зверь был его врагом, он был в меньшей степени врагом для человека-обезьяны, чем те чернокожие, которые пленили его, ведь, хотя у Тарзана из племени обезьян имелось множество надежных и верных друзей среди некоторых африканских племен, встречались и другие туземцы, с низменными характерами и зверскими привычками, на которых он взирал с откровенным презрением, именно из таких были людоеды вождя Нумабо. Какое-то мгновение Нума-лев свирепо сверкал глазами на обнаженное существо, похожее на человека, которое остановилось на ветке дерева над ним. Желто-зеленые глаза пристально глядели в ясные глаза человека-обезьяны, а затем чуткие ноздри уловили запах свежей плоти Бары, и взгляд устремился на тушу, переброшенную через загорелое плечо, и тогда из недр звериной глотки раздалось негромкое хныканье.

Тарзан из племени обезьян улыбнулся. Совершенно отчетливо, как если бы говорил по-человечески, лев дал ему понять: «Я голоден, даже больше, чем голоден. Я умираю с голоду». Человек-обезьяна посмотрел сверху вниз на льва в яме и улыбнулся медленной, слегка насмешливой улыбкой, а затем он снял тушу с плеча и перекинул через ветку перед собой, вынул длинный нож, когда-то принадлежавший его отцу, и ловко отрезал заднюю четвертину, после чего, вытерев клинок о гладкую шкуру Бары, убрал его обратно в ножны. Нума, истекая слюной, глядел вверх на такое соблазнительное мясо и снова хныкал. Человек-обезьяна медленно улыбнулся ему и, подняв четверть туши крепкими загорелыми руками, впился зубами в нежную, сочную плоть.

И в третий раз Нума-лев издал то негромкое умоляющее хныканье, после чего Тарзан из племени обезьян, разочарованно и недовольно мотнув головой, взял оставшуюся часть туши Бары-оленя и швырнул голодающему внизу.

– Старая баба, – пробурчал человек-обезьяна. – Тарзан превратился в старую слабую бабу. Еще немного, и он станет проливать слезы из-за того, что убил Бару-оленя. Он не в силах видеть, как Нума, его враг, умирает от голода, потому что сердце Тарзана размякло после общения со слабыми и мягкотелыми существами из цивилизации. – Однако сам при этом улыбался. Он нисколько не сожалел, что поддался порыву души.

Пока Тарзан отрывал куски мяса от той части добычи, которую оставил себе, глаза его во всех подробностях изучали картину внизу. Он отметил, с какой жадностью Нума пожирает мясо, отметил с возрастающим восхищением, насколько прекрасен зверь и насколько хитроумна конструкция ямы. Обычная львиная яма, с какими был знаком Тарзан, на дне обычно утыкана кольями, заостренные концы которых пронзают несчастное животное, но эта яма была устроена иначе. Здесь короткие колышки были воткнуты на расстоянии фута друг от друга по периметру стен наверху, а их заостренные концы направлены вниз, и потому лев упал в ловушку без всяких повреждений, зато выскочить обратно не мог, потому что каждый раз наталкивался головой на какой-нибудь из острых кольев над ним.

В таком случае совершенно ясно, что вамабо собирались поймать льва живьем. Поскольку у этого племени не было никаких связей с белыми людьми, насколько знал Тарзан, они наверняка захотели замучить зверя до смерти, чтобы сполна насладиться его предсмертной болью.

Пока Тарзан кормил льва, его осенило, что в этом нет смысла, если после он оставит зверя на милость чернокожих, а потом его снова осенило, что он получит куда больше удовольствия, помешав планам чернокожих, чем бросив Нуму на произвол судьбы. Только как бы его освободить? Если вынуть два колышка, то места хватит, чтобы лев выпрыгнул из ямы, которая не особенно глубока. Однако какие у Тарзана гарантии, что Нума не выпрыгнет сразу, как только откроется проход, и раньше, чем человек-обезьяна успеет укрыться на спасительном дереве? Хотя Тарзан не испытывал передо львом такого страха, какой мы с вами испытали бы при схожих обстоятельствах, он никогда не забывал об осторожности, необходимой всем обитателям дикого леса, если они хотят уцелеть. Если бы возникла такая необходимость, Тарзан смог бы сойтись с Нумой в поединке, хотя он был не настолько самонадеянным, чтобы думать, будто сможет победить взрослого льва в смертельной битве, разве только по счастливой случайности или хитростью, воспользовавшись силой превосходящего человеческого разума. Он счел бы предосудительным попусту рисковать жизнью, точно так же, как и бежать от опасности, когда надо сражаться; однако же, когда Тарзан принимал решение действовать, он обычно находил и способ.

Теперь он твердо вознамерился освободить Нуму, а приняв решение, он обязательно исполнит его, даже если это будет сопряжено с немалым риском для него лично. Он знал, что лев какое-то время будет занят едой, а еще знал, что, если помешать ему во время еды, он разозлится вдвойне. В общем, действовать Тарзану придется с осторожностью.

Спустившись на землю сбоку от ямы, он внимательно осмотрел колья и во время этого осмотра весьма удивился, заметив, что Нума не выказывает гнева при его приближении. Он лишь разок вопросительно взглянул в сторону человека-обезьяны, после чего снова сосредоточился на плоти Бары. Тарзан попробовал колья на прочность, навалившись всем своим весом. Затем потянул, напрягая все мышцы сильных рук, и тут же понял, что, расшатывая колья вот так, сможет ослабить их, но затем ему в голову пришел новый план, и он принялся ножом выковыривать почву чуть выше одного из забитых кольев. Почва была мягкая, вынималась легко, и уже скоро Тарзан откопал часть одного кола, загнанного в стену ямы почти на всю длину, оставив в земле ровно столько, чтобы кол не выпал сам. Затем он сосредоточил свое внимание на соседнем коле, точно так же быстро освободив его от почвы, после чего накинул на оба кола петлю своего травяного аркана и проворно забрался на ветку дерева над ямой. Здесь он стянул петлю и, прислонившись для надежности к древесному стволу, принялся вытягивать веревку наверх. Колья медленно выползали из почвы, в которую были забиты, а вместе с тем усиливалась подозрительность Нумы, который рычал все громче.

Неужели это какое-то новое посягательство на его права и свободы? Он был сбит с толку, и, не отличаясь кротким нравом – лев есть лев, – он раздражился. Он не возражал, когда тармангани сидел на корточках на краю ямы и смотрел на него сверху, ведь разве этот тармангани не накормил его? Но теперь творилось что-то непонятное, и подозрительность дикого зверя возросла. Впрочем, понаблюдав, Нума увидел, как колья медленно развернулись кверху, стукнувшись друг о друга, а потом скрылись из виду где-то над краем ямы. Лев моментально понял, какие возможности открывает для него новое положение, и еще, вероятно, почувствовал, что это похожее на человека существо намеренно расчистило ему путь к свободе. Схватив громадными челюстями остатки Бары, Нума-лев живо выскочил из ямы, вырытой вамабо, а Тарзан из племени обезьян скрылся в джунглях где-то на востоке.

На поверхности почвы или на раскачивающихся ветвях деревьев след человека или зверя был бы для человека-обезьяны открытой книгой, но найти след воздушного судна, не оставляющего следа, было не под силу даже его обостренным чувствам. Какая польза от зрения, слуха и обоняния, когда идешь по следу того, чей путь пролегает через колышущиеся массы воздуха в тысячах футов над верхушками деревьев? В поисках упавшего самолета Тарзан мог полагаться только на свое чувство направления. Он не мог даже с точностью оценить разделявшее их расстояние, зато понимал, что с того мига, когда самолет скрылся за холмами, он мог преодолеть еще значительное количество миль под любым углом к своему изначальному курсу, прежде чем разбиться о землю. Если его пассажиры погибли или серьезно ранены, человек-обезьяна может долго бродить в непосредственной близости от них, прежде чем обнаружит.

Оставался лишь один вариант: как можно ближе подобраться к той точке, где, по его мнению, самолет столкнулся с землей, а затем двигаться кругами, постепенно их расширяя, пока не уловит отголосок запаха. Так он и сделал.

Прежде чем покинуть изобильную долину, он добыл несколько животных и прихватил с собой отборные куски мяса, выбросив ненужные тяжелые кости. Густая зелень джунглей заканчивалась у подножья подъема на западе, делаясь все менее и менее пышной по мере того, как он приближался к вершине, по другую сторону от которой встречались лишь отдельные чахлые кустики и выжженная солнцем трава, да время от времени попадались кривые живучие деревца, способные переносить тяготы почти безводного существования.

С вершины Тарзан острыми глазами оглядел бесплодную землю, раскинувшуюся перед ним. Вдалеке он различил зазубренные неровные линии, обозначавшие извилистый путь жутких ущелий, через неравные промежутки прорезавших широкое плоскогорье, – чудовищных ущелий, которые едва не забрали его жизнь в наказание за дерзкую попытку нарушить их освященное веками одиночество.

Два дня Тарзан тщетно выискивал хоть какие-то следы пропавшего самолета или его пассажиров. Он припрятал куски своей добычи в разных местах, соорудив над ними каменные пирамиды, чтобы отметить нужные точки. Он пересек первое глубокое ущелье и зашел по кругу далеко за его пределы. Время от времени он останавливался и громко кричал, прислушиваясь в ожидании ответа, но слышал только тишину – зловещее молчание, которое лишь сильнее подчеркивали его крики.

Поздно вечером второго дня он достиг второго, столь памятного ущелья, в котором покоились выбеленные кости древнего путешественника, и там, первый раз за все время, над ним закружил Ска-стервятник.

– Не в этот раз, Ска, – крикнул человек-обезьяна язвительно, – потому что на сей раз Тарзан – подлинный Тарзан. В тот раз ты подкрадывался к жалкому скелету тармангани, но даже тогда проиграл. Не трать зря время на Тарзана из племени обезьян, когда он полон сил!

Однако же Ска-стервятник кружил и зависал над ним, и человек-обезьяна, несмотря на свои хвастливые речи, ощутил дрожь нехорошего предчувствия. В голове настойчиво и ритмично билась какая-то мелодия, в которую он, не желая того, вставил два слова, повторявшиеся снова и снова в своей жуткой монотонности: «Ска знает! Ска знает!» – пока, не встряхнувшись от злости, он не поднял камень и не запустил его в гнусного пожирателя трупов.

Двинувшись вниз по почти отвесному боку каньона, Тарзан наполовину слез, наполовину соскользнул на песчаное дно. Он оказался прямо в той самой трещине в скальной породе, из которой выбирался несколько недель назад, и здесь он увидел, в точности такой, каким он оставил его, в точности такой, каким он, без сомнения, пролежал несколько веков, могучий скелет в могучем доспехе.

Пока он стоял, глядя сверху вниз на это мрачное напоминание, что другой недюжинный человек поддался жестоким силам пустыни, его внезапно отвлек звук выстрела, звук, донесшийся из недр ущелья южнее этого места и эхом отдавшийся от крутых стен узкой расщелины.

Когда британский самолет, пилотируемый лейтенантом Гарольдом Перси Смитом-Олдвиком, поднялся над непроходимыми джунглями, где жизнь Берты Кирхер так часто повисала на волоске, и набрал скорость, стремясь на восток, девушка неожиданно ощутила, как сжалось горло. Она изо всех сил старалась проглотить застрявший там комок. Ей казалось странным, что она испытывает сожаление, оставляя позади все эти ужасные испытания, и все же она ясно сознавала этот факт, ведь она оставляла позади не только грозившие ей опасности, но и уникального человека, вошедшего в ее жизнь, к которому она питала бесконечную привязанность.

Перед ней в кресле пилота сидел английский офицер и джентльмен, который – она знала – любит ее, и все же она осмеливалась испытывать сожаление даже в его обществе, покидая запечатлевшиеся в памяти дикие земли!

Лейтенант Смит-Олдвик, со своей стороны, был на седьмом небе от счастья. Он снова был полновластным хозяином своей обожаемой машины, он быстро летел туда, где ждут его товарищи и его служба, и с ним женщина, в которую он влюблен. Ложкой дегтя, однако, было то обвинение, которое выдвинул против этой женщины Тарзан. Он сказал, что она немка, она шпионка, и потому английский офицер периодически падал с благословенных небес, погружаясь в пучину отчаяния в ожидании, когда свершится неизбежное – обвинения человека-обезьяны подтвердятся. Он понял, что разрывается между любовью и долгом. С одной стороны, он не мог оставить любимую на произвол судьбы, которая непременно постигнет ее, если она в самом деле вражеская шпионка, но, с другой стороны, точно так же невозможно ему, англичанину и офицеру, оказывать ей помощь и предоставлять защиту.

Пока что молодой человек удовлетворялся тем, что мысленно повторял доводы, опровергающие ее вину. Он старался убедить себя, что Тарзан ошибся, и, когда он вызывал в памяти лицо девушки, которая сидела сейчас позади него, он еще больше убеждался, что эти прелестные черты, отражающие и мягкую женственность, и характер, эти ясные, честные глаза никак не могут принадлежать представительнице ненавистной чуждой расы.

Так они стремительно уносились на восток, каждый погружен в собственные переживания. Они увидели, как густая зелень джунглей под ними уступила место скудной растительности на склонах холмов, а затем перед ними развернулась широкая панорама засушливой пустынной земли, расчерченной глубокими шрамами узких ущелий, прорезанных давным-давно иссохшими реками забытых эпох.

Сразу после того, как они перелетели через хребет горного кряжа, служившего естественной границей между пустыней и зелеными джунглями, Ска-стервятник, возвращавшийся на большой высоте к своему гнезду на неприступной скале, заметил странную новую птицу гигантских размеров, которая вторглась в границы его воздушных владений. То ли желая дать бой незваному гостю, то ли движимый простым любопытством, Ска внезапно поднялся навстречу самолету. Он, несомненно, неверно оценил скорость новой птицы, но, как бы там ни было, край лопасти пропеллера задел его, и в тот же миг произошло сразу множество событий. Безжизненное тело Ска, разорванное и кровоточащее, гирей понеслось к земле; сосновая щепка из разбитого пропеллера отлетела назад, ударив пилота в лоб; самолет задрожал и затрясся, и, когда лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик повалился вперед, на мгновение лишившись сознания, воздушное судно зарылось носом, устремляясь к поверхности земли.

Всего на миг пилот лишился сознания, однако же этого мгновения хватило, чтобы они едва не погибли. Когда он очнулся достаточно, чтобы осознать всю опасность их положения, он также понял, что мотор заглох. Самолет набрал пугающую скорость, и земля казалась слишком близко, чтобы он мог надеяться выровнять машину вовремя и совершить благополучную посадку. В плато прямо под ним зияла глубокая расщелина, узкое ущелье, дно которого казалось сравнительно ровным и покрытым песком.

В короткий миг, когда ему пришлось принимать решение, самым безопасным показалось приземлиться в ущелье, и он так и сделал, хотя значительно повредив самолет и жестоко встряхнув себя и свою пассажирку.

По счастью, никто из них не был ранен, однако положение их казалось поистине безнадежным. Встал серьезный вопрос, сможет ли летчик починить самолет, чтобы продолжить путешествие; также представлялось сомнительным, что они смогут либо отправиться дальше на побережье пешком, либо вернуться обратно, туда, откуда только что спаслись. Англичанин был уверен, что у них нет ни малейшей надежды пересечь пустыню на востоке, страдая от жажды и голода, с другой стороны, изобильная долина с джунглями, оставшаяся позади, почти так же опасна, учитывая, сколько там хищников и воинственных туземцев.

После того как самолет совершил неожиданную и катастрофическую посадку, Смит-Олдвик быстро обернулся посмотреть, как авария сказалась на девушке. Он увидел, что она бледна, но улыбается, и несколько секунд они так и сидели, молча глядя друг на друга.

– Это конец? – спросила девушка.

Англичанин замотал головой.

– Это в любом случае конец первого этапа, – ответил он.

– Но вы же не надеетесь починить машину здесь, – с сомнением проговорила она.

– Нет, – сказал он, – если повреждения значительны, но, может быть, все получится. Для начала мне придется как следует осмотреть самолет. Понадеемся, что ничего серьезного. До железной дороги на Танга отсюда очень-очень далеко.

– Далеко мы не уйдем, – заметила девушка, и в ее голосе прозвучала едва уловимая нотка безнадежности. – Будет настоящее чудо, если мы вот так, совершенно безоружные, сумеем преодолеть хотя бы малую часть пути.

– Но мы не безоружные, – ответил англичанин. – У меня здесь запасной пистолет, который те негодяи не нашли. – И он, сняв одну панель, вынул автоматический пистолет.

Берта Кирхер откинулась на сиденье и громко засмеялась, безрадостным, полуистерическим смехом.

– Да это же просто пугач! – воскликнула она. – Таким можно разве только раздразнить хищника, если вдруг доведется выстрелить в него!

Смит-Олдвик выглядел весьма удрученным.

– Но это же оружие, – возразил он. – Это вам придется признать, и я уж точно смогу убить из него человека.

– Сможете, если удастся попасть, – согласилась девушка, – или если эта штуковина не даст осечку. Честное слово, никогда не доверяла автоматам. Мне доводилось ими пользоваться.

– Ну разумеется, – иронически отозвался он, – снайперская винтовка была бы лучше, ведь как знать, может, мы прямо здесь, посреди пустыни, повстречаем слона.

Девушка видела, как он уязвлен, и ей стало неловко, ведь она понимала, что он сделал бы что угодно, лишь бы угодить ей и защитить ее, и вовсе не его вина, что он так плохо вооружен. Несомненно, он так же ясно, как и она, сознает бесполезность подобного оружия и достал его лишь в надежде подбодрить ее и успокоить ее тревоги.

– Простите меня, – сказала она. – Я не хотела грубить, просто эта авария поистине стала последней соломинкой. Мне кажется, я перенесла уже все, что только могла. Хотя я была готова отдать жизнь, служа своей стране, я и представить себе не могла, что агония будет тянуться так долго, поскольку теперь понимаю, что умираю уже много недель.

– Что вы! – воскликнул он. – О чем это вы говорите? Вы вовсе не умираете. Ничего с вами не случилось.

– О, я не об этом, – сказала она, – я ничего такого не имела в виду. Я хотела сказать, что в тот момент, когда чернокожий сержант Усанга и его дезертиры из колониальной немецкой армии взяли меня в плен и увели вглубь континента, мой смертный приговор был уже подписан. Временами мне казалось, что мне предоставляется отсрочка в исполнении приговора. Порой я надеялась, что вот-вот получу помилование, хотя в глубине души я все равно знала, что мне уже никогда не вернуться к цивилизации. Я кое-что сделала для своей страны, и хотя это не много, я могу, по меньшей мере, сказать, что сделала все, что было в моих силах. Все, на что я могу надеяться теперь, все, о чем прошу, – это скорейшее приведение смертного приговора в исполнение. Я больше не хочу откладывать, постоянно сталкиваясь с какими-то ужасами и дурными предчувствиями. Даже физическая пытка была бы лучше того, через что мне довелось пройти. Не сомневаюсь, вы-то считаете меня смелой женщиной, но на самом деле мой страх безграничен. Рычание хищников в ночи переполняет меня ужасом настолько осязаемым, что мне по-настоящему больно. Я ощущаю, как когти раздирают мне кожу, как острые клыки вгрызаются в мои кости, и все это настолько реально для меня, словно я на самом деле испытываю все муки подобной смерти. Сомневаюсь, что вы понимаете: мужчины совершенно другие.

– Да, – сказал он, – кажется, я могу это понять, и поскольку понимаю, то ценю больше, чем вы можете себе представить, тот героизм, какой вы проявили, перенося все, через что пришлось пройти. Смелости не бывает там, где нет страха. Ребенок может войти в логово льва, но нужен очень смелый человек, чтобы отправиться спасать его оттуда.

– Спасибо, – произнесла она, – но я вовсе не смелая, и теперь мне ужасно стыдно, что я так бездумно задела ваши чувства. Я постараюсь и снова возьму себя в руки, и мы оба будем надеяться на лучшее. Я помогу вам всем, чем смогу, если вы скажете мне, что именно делать.

– Прежде всего, – ответил он, – необходимо понять, насколько серьезны повреждения, а затем понять, как их можно исправить.

Два дня Смит-Олдвик трудился над поврежденным самолетом – трудился, невзирая на тот факт, что с первого взгляда понял всю безнадежность затеи. И наконец он сказал ей об этом.

– Я знаю, – сказала она, – но, мне кажется, я чувствовала в большой степени то же, что и вы: какими бы тщетными ни были наши старания здесь, они бесконечно не так фатальны, как попытка вернуться в джунгли, откуда мы только что выбрались, или двинуться вперед на побережье. Вы знаете и я знаю, что мы не сможем добраться до железной дороги на Танга пешком. Нам суждено умереть от жажды и голода раньше, чем мы преодолеем хотя бы половину расстояния, а если вернемся в джунгли, даже если нам удастся добраться до них, и там наша судьба предрешена, пусть и по иным причинам.

– В таком случае будем сидеть здесь и ждать смерти, раз уж нет смысла растрачивать энергию на бесполезные, как мы знаем, попытки к спасению? – уточнил он.

– Нет, – возразила она, – я ни за что не сдамся вот так запросто. Я хотела сказать, что нет смысла пытаться попасть в те места, где, как нам известно, недостаточно пищи и воды, но в таком случае мы должны попробовать какое-нибудь новое направление. Где-то же в этих диких землях должна быть вода, и если так, то наилучший способ найти ее – двигаться по этому ущелью туда, где почва понижается. Еды и воды у нас хватит на пару дней, если расходовать с умом, а за это время мы, может быть, найдем ручей или, может быть, доберемся до богатых дичью мест, которые, насколько я понимаю, находятся на юге. Когда Усанга вел меня с побережья в земли вамабо, он старался двигаться в южном направлении, и там постоянно попадались источники воды и многочисленная дичь. И только когда мы уже приближались к месту назначения, стали появляться хищники. Так что есть надежда, если нам удастся добраться до богатых южных земель, продолжить путь дальше на побережье.

Мужчина в сомнении покачал головой.

– Можно попытаться, – признал он. – Лично мне не особенно хочется сидеть здесь в ожидании смерти.

Смит-Олдвик прислонился к своему воздушному судну, понуро уставившись в землю у себя под ногами. Девушка глядела на юг, в ту сторону, куда, понижаясь, уходило ущелье, туда, где был их слабенький шанс на выживание. Внезапно она коснулась его руки.

– Смотрите, – прошептала она.

Он быстро поднял глаза и, проследив за ее взглядом, увидел массивную голову крупного льва, который следил за ними из-за выступа скалы на первом же повороте ущелья.

– Тьфу ты! – вырвалось у него. – Эти мерзавцы повсюду!

– А ведь они не уходят далеко от воды, – с надеждой проговорила девушка.

– Да, вроде бы, – отозвался он, – лев не отличается особенной выносливостью.

– Значит, он вестник надежды, – воскликнула она.

Летчик засмеялся.

– Миленький маленький вестник надежды! – сказал он. – Просто первая ласточка, возвещающая приход весны!

Девушка бросила на него быстрый взгляд.

– Не глупите, и мне плевать, что вы смеетесь. Он наполняет меня надеждой.

– Это, по-видимому, взаимно, – ответил Смит-Олдвик. – Мы, несомненно, тоже наполняем его надеждой.

Лев, очевидно, остался доволен, убедившись в природе этих существ, которых видел перед собой, и медленно двинулся в их сторону.

– Быстрее, – сказал лейтенант, – давайте на борт. – И он помог девушке забраться на нижнее крыло.

– Разве он сможет достать нас здесь? – удивилась она.

– Думаю, сможет, – подтвердил лейтенант.

– А вы умеете подбодрить, – заметила она.

– И в мыслях не имел. – Он вынул пистолет.

– Ради всего святого, – воскликнула она, – только не стреляйте в него из этой штуковины. Вы можете поранить его.

– Я и не собирался стрелять в него, но, может быть, удастся его отпугнуть, если он попытается забраться к нам. Разве вы не видели, как работают со львами укротители? У укротителя при себе нелепый маленький пугач, заряженный холостыми патронами. С его помощью и еще с помощью кухонной табуретки он подчиняет себе самых свирепых зверей.

– Но ведь у вас нет табуретки, – напомнила она.

– Нет, – согласился он. – Правительство вечно делает все спустя рукава. Я всегда считал, что самолеты необходимо оснащать кухонными табуретками.

Берта Кирхер рассмеялась так непринужденно и почти без истерических ноток, как будто бы они дружески болтали за пятичасовым чаем.

Нума-лев неумолимо приближался к ним, в его движениях угадывалось скорее любопытство, чем воинственный настрой. Недалеко от бока самолета он остановился и так и стоял, глядя на них снизу вверх.

– Шикарный, правда? – не удержался англичанин.

– Никогда не видела зверя красивее, – согласилась она, – да еще и такого темного. Ведь он же почти черный.

Звук их голосов, кажется, не понравился повелителю джунглей, потому он внезапно сморщил громадную морду, обнажая клыки под задравшимися губами, и издал гневное рычание. Почти сразу же он напружинился для прыжка, и Смит-Олдвик немедленно разрядил свой пистолет в землю перед лапами льва. Из-за грохота выстрела Нума, похоже, лишь сильнее разъярился и с жутким ревом ринулся на автора этого нового раздражающего шума, оскорбившего его слух.

В тот же миг лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик ловко выпрыгнул из кабины по другую сторону самолета, крикнув девушке, чтобы она последовала его примеру. Девушка же, поняв всю бессмысленность возвращения на землю, выбрала второй из остававшихся вариантов и забралась на верхнее крыло биплана.

Нума, непривычный к особенностям конструкции воздушного судна и забравшийся в кабину на место пилота, посмотрел, как девушка удаляется из пределов его досягаемости, поначалу не выказывая намерений помешать ей. Когда он завладел самолетом, гнев, кажется, внезапно покинул его, и он не сделал ни единого движения в сторону Смита-Олдвика. Девушка, оценив относительную безопасность своего положения, перебралась на самый край крыла и крикнула лейтенанту, чтобы он попытался залезть на верхнее крыло с другой стороны.

Именно эта сцена и открылась Тарзану из племени обезьян, когда он вышел к самолету из-за поворота ущелья после того, как услышал пистолетный выстрел, привлекший его внимание. Девушка так внимательно наблюдала за стараниями англичанина добраться до безопасного места, а последний был точно так же поглощен своими попытками сделать это, что ни один из них не заметил поначалу беззвучно приблизившегося человека-обезьяну.

Это Нума первым заметил новоприбывшего. Лев мгновенно выказал свое неудовольствие, обратив в его сторону оскаленною морду и издав несколько предостерегающих рыков. Его поведение переключило внимание людей, забравшихся на верхние крылья самолета, на нового человека, и у девушки вырвалось сдавленное «Слава Богу!», хотя она с трудом верила собственным глазам, сообщавшим, что это действительно тот самый дикарь, который появляется столь чудесным образом, когда особенно нужен, и чье присутствие неизменно гарантирует ей безопасность.

И почти сразу же оба оцепенели от ужаса, когда увидели, как Нума выпрыгнул из кабины и кинулся к Тарзану. Человек-обезьяна, державший наготове свое увесистое копье, намеренно выдвинулся навстречу хищнику, в котором узнал того самого льва из ловчей ямы, вырытой вамабо. Он понял по поведению Нумы то, чего не поняли ни Берта Кирхер, ни Смит-Олдвик, – лев здесь больше из любопытства, чем с недобрыми намерениями, и ему стало интересно, есть ли в этой грандиозной голове хотя бы подобие благодарности Тарзану за ту доброту, какую он проявил к нему.

У Тарзана не было сомнений, что Нума узнал его, ведь он прекрасно знал своих соседей по джунглям, и пусть они зачастую быстрее человека забывают одни переживания, другие сохраняются в их памяти на долгие годы. Отчетливый след запаха может остаться в памяти зверя навсегда, если тот ощутил его в каких-то необычных обстоятельствах, и потому Тарзан был уверен, что нос Нумы уже напомнил ему все подробности их короткого знакомства.

Любовь заключать пари в крови у англосаксов, и сейчас не столько Тарзан из племени обезьян, сколько Джон Клейтон, лорд Грейсток, с улыбкой делал ставку на то, как далеко простирается благодарность Нумы.

Смит-Олдвик и девушка видели, как эти двое сближаются. Англичанин негромко сыпал проклятиями себе под нос, нервно поглаживая жалкое оружие на бедре. Девушка же с застывшим взглядом обхватила лицо ладонями и подалась вперед в пронизанной ужасом тишине. Хотя она безоговорочно верила в выдающиеся способности этого богоподобного создания, которое осмеливается столь беззастенчиво бросать вызов царю зверей, она не питала иллюзий по поводу того, что должно произойти, когда они сойдутся. Она видела, как Тарзан сражался с Шитой-леопардом, и еще тогда поняла: как бы ни был силен этот человек, только проворство, хитрость и счастливый случай помогали ему держаться наравне с диким противником, причем из трех этих факторов решающим было везение.

Она видела, как человек и лев одновременно остановились, разделенные каким-то ярдом пространства. Она видела, как хвост зверя ходит из стороны в сторону, и слышала утробное ворчанье, рвавшееся из глотки хищника, вот только она не смогла верно истолковать ни движения хлещущего хвоста, ни тон ворчанья.

Для нее это были лишь проявления звериной ярости, тогда как для Тарзана из племени обезьян все это было в высшей степени умиротворяющим и успокаивающим. А потом она увидела, как Нума снова шагнул вперед и его нос уткнулся в обнаженное бедро человека, и тут она зажмурилась и закрыла лицо руками. Целую, как ей показалось, вечность она ждала жуткого рева битвы, который, как она знала, обязательно последует, но услышала только облегченный выдох Смита-Олдвика и его почти истерическое: «Боже мой! Не может быть!»

Она открыла глаза и увидела, как громадный лев трется косматой головой о бедро человека, а свободная рука Тарзана утопает в черной гриве, пока он почесывает Нуму-льва за черным ухом.

Странная дружба часто завязывается между животными разных видов, но реже всего – между человеком и диким хищником, потому что в первом живет врожденный страх перед крупными кошками. И все-таки, судя по всему, дружба, вот так внезапно возникшая между диким львом и диким человеком, вовсе не была чем-то немыслимым.

Когда Тарзан пошел к самолету, Нума двинулся за ним следом, и когда Тарзан остановился и поднял голову, глядя на людей, Нума тоже остановился.

– Я уже и не надеялся разыскать вас, – произнес человек-обезьяна, – и, судя по всему, я нашел вас как раз вовремя.

– Но откуда вы узнали, что мы в беде? – удивился английский офицер.

– Я видел, как падал самолет, – пояснил Тарзан. – Я смотрел вам вслед с дерева на краю луга, когда вы понеслись вниз. Мне было никак не пройти по вашим следам, лишь выдерживать общее направление, но мне показалось, вы планировали довольно долго на юг, после того как вас скрыли холмы. Хотя я искал вас гораздо севернее. И я уже собирался повернуть назад, когда услышал пистолетный выстрел. Что, самолет не подлежит ремонту?

– Да, – подтвердил Смит-Олдвик, – безнадежная затея.

– В таком случае какие у вас планы? Что хотите делать дальше? – Тарзан адресовал вопрос девушке.

– Мы хотим добраться до побережья, – сказала она, – только теперь это кажется невозможным.

– Я бы и сам так подумал еще недавно, – отозвался человек-обезьяна, – однако, если Нума здесь, где-то на вполне преодолимом расстоянии должна быть вода. Я натолкнулся на этого льва два дня назад в землях вамабо. Освободил его из устроенной ими ловушки. Чтобы оказаться здесь, он должен был пройти каким-то путем, которого я не знаю, по крайней мере, я не пересекал звериных троп и не почуял ни одного зверя после того, как перевалил через холмы на границе с зелеными джунглями. С какой стороны он к вам подошел?

– Он появился с юга, – ответила девушка. – Мы тоже подумали, что в той стороне должна найтись вода.

– В таком случае выясним это, – предложил Тарзан.

– А как же лев? – спросил Смит-Олдвик.

– Сейчас выясним и это тоже, – отозвался человек-обезьяна, – но только в том случае, если вы спуститесь с вашего насеста.

Офицер пожал плечами. Девушка посмотрела на него, чтобы понять, как он воспринял предложение Тарзана. Англичанин внезапно сильно побледнел, но на его губах играла улыбка, когда он без лишних слов соскользнул с края крыла и остановился за спиной Тарзана.

Берта Кирхер поняла, что англичанин боится, но она не стала бы его за это винить, и еще она поняла, какую удивительную храбрость он выказал сейчас, оказавшись лицом к лицу с опасностью, бывшей для него весьма реальной.

Нума стоял рядом с Тарзаном, вскинув голову и сверкая глазами на молодого англичанина, один раз он зарычал и поднял глаза на человека-обезьяну. Тарзан снова опустил руку на львиную гриву и заговорил с ним на языке больших обезьян. Для девушки и Смита-Олдвика эти гортанные, ворчащие звуки, рвущиеся из человеческого горла, казались какими-то поистине сверхъестественными, но, понял их Нума или нет, похоже, они возымели нужный эффект, потому что сам он ворчать перестал, а когда Тарзан подошел к Смиту-Олдвику, Нума пошел вместе с ним, никак не угрожая офицеру.

– Что вы ему сказали? – спросила девушка.

Тарзан улыбнулся.

– Я сказал ему, – ответил он, – что я Тарзан из племени обезьян, могучий охотник, убийца зверей, повелитель джунглей, а вы мои друзья. Не уверен, что все остальные звери понимают язык мангани. Я знаю, что Ману, маленькая обезьянка, разговаривает почти на таком же языке, и я уверен, что Тантор-слон понимает все, о чем я ему говорю. Мы в джунглях большие хвастуны. Своей речью, манерой держаться, каждой мелкой особенностью своего поведения мы должны производить впечатление на других, доказывая свою физическую силу и неукротимость. Вот потому мы и рычим на врагов. Мы предупреждаем, чтобы остерегались, а не то мы набросимся и разорвем их в клочья. Может быть, Нума и не понял тех слов, какие я произнес, но, я уверен, мои интонации и мое поведение донесли до него то, что я хотел донести. Теперь вы можете спуститься и познакомиться с ним.

Берте Кирхер потребовалось собрать в кулак всю свою смелость, чтобы сойти на землю, где до нее могли дотянуться когти и клыки неприрученного лесного зверя, однако же она справилась. Но и Нума всего лишь оскалился и немного порычал, когда она подошла к человеку-обезьяне поближе.

– Мне кажется, он ничем вам не угрожает, пока я рядом, – заметил человек-обезьяна. – Самое лучшее – просто не обращать на него внимания. Не пытайтесь с ним заигрывать, но ни в коем случае не выказывайте страха, а еще по возможности следите, чтобы я постоянно оставался между вами и львом. Он уже скоро уйдет, я уверен, и, скорее всего, мы больше его не увидим.

По предложению Тарзана Смит-Олдвик забрал из самолета оставшуюся воду и еду, разделил ношу между всеми, и они двинулись на юг. Нума за ними не последовал, он остался стоять у самолета, глядя вслед, пока они наконец не скрылись из виду за поворотом ущелья.

Тарзан пошел по следам Нумы, намереваясь следовать на юг, уверенный, что так они доберутся до воды. В песке на дне ущелья следы виднелись отчетливо, и по ним было легко идти. Поначалу были видны только свежие следы Нумы, но позже днем человек-обезьяна обнаружил застарелые отпечатки лап других львов, а перед самыми сумерками он внезапно остановился, явно удивленный чем-то. Двое его спутников вопросительно поглядели на него, и, отвечая на их невысказанные вопросы, он указал на землю прямо перед собой.

– Взгляните на это, – воскликнул он.

Поначалу ни Смит-Олдвик, ни девушка не видели ничего, кроме путаницы наслоившихся друг на друга отпечатков мягких лап, но уже скоро девушка поняла, что заметил Тарзан, и изумленно вскрикнула.

– Отпечатки человеческих ног! – воскликнула она.

Тарзан кивнул.

– Только без пальцев, – заметила девушка.

– На ногах были мягкие сандалии, – пояснил Тарзан.

– Значит, где-то поблизости должна быть деревня туземцев, – предположил Смит-Олдвик.

– Да, – отозвался человек-обезьяна, – только те туземцы, каких мы можем надеяться отыскать здесь, в этой части Африки, ходят без обуви, за исключением нескольких дезертиров Усанги, сбежавших из колониальной немецкой армии в армейских немецких сапогах. Не знаю, заметили ли вы, но для меня совершенно очевидно, что стопа, бывшая внутри сандалии, оставившей эти отпечатки, не принадлежала негру. Если вы присмотритесь, то увидите, что пятка и подушечка стопы отлично пропечатались даже через подметку сандалии. По следу чернокожего было бы видно, что вес приходится больше на середину стопы.

– Значит, вы считаете, следы оставил белый человек?

– Похоже на то, – ответил Тарзан и вдруг, к изумлению и девушки, и Смита-Олдвика, упал на четвереньки и обнюхал следы – снова зверь, который пользуется чувствами и знаниями зверя.

На площади в несколько квадратных ярдов его чуткие ноздри искали такие же следы. Наконец он поднялся на ноги.

– Это не следы гомангани, – объявил он, – но они не вполне похожи и на отпечатки белых людей. Их было трое, прошедших этим путем. Это люди, но вот какой расы, я понятия не имею.

Никаких заметных перемен в очертаниях их ущелья не наблюдалось, если не считать того, что дно его постоянно понижалось, и пока они шли, то спускались все ниже, а скалистые неприступные стены возносились над ними все выше. В разных местах и на разной высоте в стенах утесов встречались природные пещеры, очевидно проделанные водой в какие-то давно забытые эпохи. Неподалеку от них, на уровне дна, как раз нашлась такая пещера – каверна с арочным сводом и с белым песчаным полом. Тарзан указал на нее рукой.

– Лежбище на ночь устроим здесь, – сказал Тарзан, а затем на его губах заиграла одна из редких, медленных улыбок. – Разобьем здесь лагерь.

Когда они съели свой жалкий ужин, Тарзан предложил девушке пойти в пещеру.

– Вы будете спать внутри, – сказал он. – А мы с лейтенантом устроимся на входе.

Когда девушка обернулась, чтобы пожелать им спокойной ночи, ей показалось, что в темноте у них за спиной промелькнула какая-то тень, и в тот же миг она с уверенностью поняла, что слышит шорох осторожного движения в той же стороне.

– Что это? – шепотом спросила она. – Там в темноте что-то есть.

– Да, – отозвался Тарзан, – это лев. Он здесь уже какое-то время. Разве вы его до сих пор не замечали?

– Ой! – воскликнула девушка, выдыхая с облегчением. – Так это наш лев?

– Нет, – возразил Тарзан, – это не наш лев, это другой лев, и он вышел на охоту.

– Он выслеживает нас? – спросила девушка.

– Нас, – подтвердил человек-обезьяна.

Смит-Олдвик потянулся за пистолетом. Тарзан заметил его движение и покачал головой.

– Оставьте эту штуковину в покое, лейтенант, – произнес он.

Летчик нервно засмеялся.

– Да я это машинально, дружище, – пояснил он, – инстинкт самосохранения и все такое.

– Это могло бы оказаться инстинктом саморазрушения, – заметил Тарзан. – За нами сейчас следят по меньшей мере три вышедших на охоту льва. Если бы у нас был костер или светила бы луна, вы бы ясно увидели их глаза. Конечно, они могут наброситься на нас, однако есть все шансы на то, что не станут. Если вас сильно тревожит этот вопрос, стреляйте, чтобы убить одного из них.

– Но что, если они все же нападут? – спросила девушка. – Ведь сбежать у нас не получится.

– Ну да, придется с ними драться, – ответил Тарзан.

– И какие шансы у нас троих победить их? – поинтересовалась она.

Человек-обезьяна пожал плечами.

– Все равно когда-нибудь придется умереть, – заявил он. – Вам это, несомненно, кажется ужасным – подобная смерть, но Тарзан из племени обезьян всегда считал, что уйдет каким-нибудь схожим образом. Лишь немногие из нас умирают от старости в джунглях, да я и не возражаю умереть именно так. В один прекрасный день до меня доберется Нума, или Шита, или чернокожий воин. Либо эти, либо другие. Какая разница, кто или когда, сегодня ночью, в следующем году или через десять лет? Когда все закончится, будет уже все равно.

Девушка содрогнулась.

– Да, – проговорила она безжизненным, лишенным надежды голосом, – когда все закончится, будет уже все равно.

После чего она вошла в пещеру и улеглась на песке. Смит-Олдвик сидел при входе, прислонившись спиной к скале. Тарзан устроился на корточках напротив него.

– Можно я покурю? – спросил летчик у Тарзана. – Я тут сохранил несколько сигарет, и, если дым не привлечет этих негодяев снаружи, мне хотелось бы подымить напоследок, пока я еще жив. Не присоединитесь? – и он протянул человеку-обезьяне сигарету.

– Нет, спасибо, – ответил Тарзан, – но вы курите. Из диких зверей никто не любит табачный дым, так что таким способом вы точно не привлечете их сюда.

Смит-Олдвик закурил свою сигарету, медленно выпуская дым. Он предложил и девушке, однако она отказалась, и вот так они молча сидели в ночной тишине, которую время от времени нарушал слабый шорох мягких лап по сыпучему песку на дне ущелья.

Молчание нарушил в итоге Смит-Олдвик.

– А они не слишком тихие для львов? – поинтересовался он.

– Нет, – ответил человек-обезьяна, – когда лев с ревом мечется по джунглям, он точно делает это не для того, чтобы приманить добычу. Они очень тихие, когда выслеживают дичь.

– Лучше бы они рычали, – произнес летчик. – Лучше бы они делали хоть что-нибудь, даже пусть бы уже напали. А просто знать, что они здесь, видеть время от времени какую-то тень в темноте, слышать, как они почти беззвучно приближаются, – вот это действует мне на нервы. Но я надеюсь, – прибавил он, – что все трое хотя бы не нападут разом.

– Трое? – удивился Тарзан. – Их тут теперь уже семеро.

– Боже мой! – воскликнул Смит-Олдвик.

– Может быть, развести костер? – спросила девушка. – Чтобы отпугнуть их?

– Не знаю, будет ли от этого польза, – отозвался Тарзан, – потому что, мне кажется, эти львы несколько отличаются от всех, с какими мы были знакомы до сих пор, вероятно, по той самой причине, поначалу сбившей меня с толку, – я имею в виду, тот лев, который был с нами сегодня днем, явно выказывал готовность слушаться человека. И сейчас здесь, вместе со львами, какой-то человек.

– Этого не может быть! – воскликнул Смит-Олдвик. – Они бы разорвали его в клочья.

– Почему вы считаете, что здесь человек? – спросила девушка.

Тарзан улыбнулся и покачал головой.

– Боюсь, вам этого не понять, – ответил он. – Нам всегда очень трудно понимать то, что лежит за пределами наших возможностей.

– Что это вы имеете в виду? – уточнил летчик.

– Ну, скажем, – начал Тарзан, – если вы родились без глаз, вам не понять тех чувственных впечатлений, какие наши глаза передают мозгу, и если вы оба родились без обоняния, боюсь, вы не сможете понять, откуда я знаю, что рядом с нами человек.

– Вы хотите сказать, что чувствуете запах человека? – спросила девушка.

Тарзан утвердительно кивнул.

– И благодаря обонянию вы знаете, сколько здесь львов? – догадался летчик.

– Да, – подтвердил Тарзан. – Не бывает двух одинаковых львов, и не бывает двух одинаковых запахов.

Молодой англичанин замотал головой.

– Нет, – сказал он, – я не в силах это понять.

– Сомневаюсь, что эти львы или человек пришли сюда, чтобы непременно навредить нам, – продолжал Тарзан, – поскольку ничто не помешало бы им сделать это раньше, если бы они хотели. У меня имеется объяснение, хотя и в высшей степени абсурдное.

– И какое же? – спросила девушка.

– Мне кажется, они пришли сюда, – сказал Тарзан, – чтобы помешать нам попасть в какое-то место, куда они не хотят нас пускать. Иными словами, за нами приглядывают, и, вероятно, до тех пор, пока мы не идем куда не следует, нам не о чем беспокоиться.

– Но откуда нам знать, куда не следует ходить? – удивился Смит-Олдвик.

– Это нам неизвестно, – ответил Тарзан, – но существует вероятность, что место, которое мы ищем, и есть то самое место, куда они не хотят нас пускать.

– Вы имеете в виду источник воды? – спросила девушка.

– Да, – подтвердил Тарзан.

Они немного посидели в тишине, которую время от времени нарушал шорох движения где-то в темноте за пределами пещеры. Должно быть, прошел час, прежде чем человек-обезьяна тихонько поднялся и выдернул из ножен длинный клинок. Смит-Олдвик дремал, привалившись к скалистой стене пещеры у входа, а девушка, обессиленная всеми переживаниями и событиями дня, успела крепко заснуть. Спустя миг после того, как поднялся Тарзан, Смит-Олдвик и девушка очнулись от громовых раскатов многоголосного львиного рыка и топота многочисленных мягких лап, приближавшегося к ним.

Тарзан из племени обезьян стоял прямо перед входом в пещеру с ножом в руке, дожидаясь нападения. Но человек-обезьяна никак не ожидал столь согласованных действий, какие, как он теперь понимал, предприняли те, кто наблюдал за ними. Он уже некоторое время знал, что несколько человек успели присоединиться к тому, который был со львами раньше, и с места он поднялся, когда львы и люди начали осторожно приближаться к их пещере. Он мог бы запросто бросить своих спутников, поскольку видел, что такой отличный скалолаз, как он сам, сможет подняться по поверхности утеса рядом со входом в пещеру. Может быть, было бы разумно попытаться бежать, поскольку Тарзан понимал, что перед лицом настолько превосходящих сил противника бессилен даже он, однако он остался на месте, хотя лично я сомневаюсь, смог бы он сам ответить на вопрос, чего ради.

Он не был связан ни долгом, ни дружбой со спавшей в пещере девушкой, был больше не в состоянии защитить ни ее, ни ее товарища. Однако же что-то удержало его здесь, в этом жесте напрасного самопожертвования.

Великан тармангани не смог даже насладиться хорошими ударами по врагу. Настоящая лавина из диких зверей прокатилась по нему и тяжело опрокинула на землю. Упав, он ударился головой о каменный выступ скалы и лишился сознания.

День был в разгаре, когда он пришел в себя. Первым делом очнувшийся разум смутно уловил какофонию звериных голосов, которая понемногу сменилась многоголосым львиным рычанием, после чего мало-помалу вернулись воспоминания о том, что предшествовало свалившему его удару.

В нос бил сильный запах Нумы-льва, и голой ногой он чувствовал шерсть какого-то животного. Тарзан медленно открыл глаза. Он лежал на боку, и, оглядев себя, он увидел, что над ним, расставив лапы, стоит большой лев – большой лев, который угрожающе рычит на кого-то, кого Тарзан пока не видит.

Когда сознание вернулось полностью, нос Тарзана подсказал, что зверь над ним – тот Нума, которого он спас из ловчей ямы вамабо.

Убедившись в этом, человек-обезьяна заговорил со львом, в то же время сделав движение, как будто хочет подняться. И Нума мгновенно отступил, освобождая его. Подняв голову, Тарзан увидел, что так и лежит там, где упал, перед входом в пещеру, в которой спала девушка, а Нума, попятившийся к утесу, судя по всему, защищает его от двух других львов, которые метались из стороны в сторону неподалеку от намеченной добычи.

А затем Тарзан заглянул в пещеру и увидел, что ни девушки, ни Смита-Олдвика там нет.

Все его усилия, все его жертвы оказались напрасны. Сердито мотнув головой, человек-обезьяна развернулся к двум львам, которые продолжали метаться в нескольких ярдах от него. Нума из ловчей ямы бросил на Тарзана дружелюбный взгляд и потерся гривой о его бок, после чего оскалился на двух охотников.

– Мне кажется, – обратился к Нуме Тарзан, – что вместе мы с тобой сможем устроить этим зверям веселую жизнь. – Он говорил на английском, которого Нума, конечно же, не понимал вовсе, однако в его тоне, должно быть, чувствовалось что-то вселяющее уверенность, потому что Нума одобрительно заворчал и тоже нетерпеливо заметался параллельно с их противниками.

– Идем, – внезапно произнес Тарзан, ухватив льва за гриву левой рукой и двинувшись навстречу другим львам, и его новый товарищ зашагал с ним рядом. Пока они приближались, другие львы медленно пятились и наконец разделились, разбежавшись в разные стороны. Тарзан с Нумой прошли между ними, но ни черногривый лев, ни человек не спускали глаз с ближайших противников, и потому ни одного из них не застигли врасплох, когда, словно по оговоренному заранее сигналу, два больших кота одновременно накинулись на них с разных сторон.

Человек-обезьяна вступил в бой со своим противником, выбрав тактику, которую использовал в прежних своих столкновениях с Нумой и Шитой. Пытаться встретить нападающего льва лицом к лицу было бы настоящим самоубийством даже для великана тармангани. Вместо того он положился на свое проворство и хитроумие, потому что какими бы быстрыми ни были огромные кошки, Тарзан из племени обезьян был еще быстрее.

Нума, растопырив передние лапы с выпущенными когтями и оскалив клыки, прыгнул на обнаженную грудь человека-обезьяны. Вскинув левую руку, словно боксер, блокирующий удар, Тарзан ударил снизу вверх под левую переднюю лапу льва, в то же время толкая зверя плечом под брюхо и одновременно вгоняя лезвие ножа в рыжеватую шкуру под лопаткой. Взревев от боли, Нума крутанулся – воплощенная звериная ярость. Вот теперь он действительно разорвет в клочья это самонадеянное человекоподобное существо, которое осмелилось подумать, что сможет препятствовать царю зверей в его желаниях. Однако, когда он развернулся на месте, намеченная жертва развернулась вместе с ним, загорелые пальцы вцепились в густую гриву над могучей шеей, и клинок снова глубоко вошел льву в бок.

Вот тут Нума обезумел от ненависти и боли, и в тот же миг человек-обезьяна вскочил ему на спину. До сих пор Тарзан неизменно легко сплетал ноги под брюхом льва, хватаясь за длинную гриву и нанося удары ножом, пока не попадал в сердце. Так легко это удавалось до сих пор, что он испытал острейшее негодование, поскольку не сумел сделать этого сейчас: ему помешали быстрые движения льва, а в следующий миг, к его смятению, лев прыгнул, сбрасывая его, и человек-обезьяна понял, что переворачивается в воздухе и вот-вот неизбежно попадет в эти жуткие когти.

Последним усилием он соскочил со спины Нумы и попытался, полагаясь на свое проворство, спастись от обезумевшего зверя хотя бы на долю мгновения, чтобы успеть встать на ноги и встретить очередную атаку из более выгодного положения. Но в этот раз Нума оказался слишком быстрым для него, и он успел лишь кое-как распрямиться, когда широкая лапа ударила его в голову сбоку, опрокидывая на землю.

Упав, он увидел, как черная молния пролетела над ним и еще один лев схватился с его противником. Перекатившись, чтобы спастись от двух сцепившихся хищников, Тарзан поднялся на ноги, хотя и был наполовину оглушен и до сих пор пошатывался от только что пережитого чудовищного удара. За спиной он увидел безжизненного изодранного льва, который истекал кровью на песке, а перед ним Нума из ловчей ямы бешено трепал второго льва.

Этот черный бесконечно превосходил своего противника и по размерам, и по силе, а заодно и по ярости. Сражавшиеся звери сделали по несколько ложных выпадов и нанесли друг другу по несколько ударов, прежде чем более крупный черный лев сумел сомкнуть клыки на глотке противника, и вот тогда он принялся трепать льва поменьше так, как кошка треплет мышь, и когда его умирающий противник попытался перекатиться под него и вонзить в живот когти задних лап, черный лев переиграл его в его собственной игре: его огромные когти впились в противника чуть ниже груди, а затем могучие задние лапы пропахали борозды сверху вниз со всей ужасающей силой, – и битва была окончена.

Когда Нума отошел от второй своей жертвы и встряхнулся, Тарзан невольно снова залюбовался крупным и изумительно сложенным зверем. Львы, которых они победили, и сами были великолепны, и Тарзан заметил, что их шкуры тоже отливают черным цветом, столь разительно отличавшим от остальных Нуму, спасенного из ловчей ямы. И гривы у них были чуть темнее, чем у обычных львов с темными гривами, хотя в целом в их окрасе преобладал коричнево-рыжий. Однако же человек-обезьяна понимал, что этот вид отличается от всех, виденных им до сих пор, как будто бы они были потомками привычных для него лесных львов, скрещенных с той породой, к какой принадлежал Нума из ловчей ямы.

Непосредственная помеха была убрана с пути, и Тарзан был готов отправиться на поиски следов девушки и Смита-Олдвика, чтобы выяснить их судьбу. Неожиданно он осознал, что до ужаса проголодался, и, пока кружил по песчаному дну ущелья, высматривая в паутине бесчисленных следов те, которые принадлежали его протеже, с его губ невольно сорвалось то самое хныканье голодного зверя. Черный Нума моментально насторожил уши, после чего, смерив человека-обезьяну внимательным взглядом, ответил на жалобы голодающего, быстро направившись на юг, время от времени останавливаясь посмотреть, следует ли за ним Тарзан.

Человек-обезьяна понял, что зверь ведет его к пище, и потому двинулся за ним, и, пока он шел, его острые глаза и чувствительные ноздри выискивали какие-нибудь приметы, в каком направлении увели мужчину и девушку. И почти сразу из путаницы львиных следов Тарзан выхватил многочисленные следы ног в сандалиях, а еще отпечаток запаха странной расы людей, пришедших накануне ночью вместе со львами, после чего уловил уже и слабый отпечаток запаха девушки, а мигом позже – Смита-Олдвика. Тут же следы поредели, и отпечатки ног девушки и англичанина виднелись теперь отчетливо.

Они шли рядом, а справа и слева от них двигались люди и львы, и такие же люди со львами шли перед ними и позади них. Человек-обезьяна никак не мог разрешить загадку, стоявшую за этими следами, и, основываясь на всем предыдущем жизненном опыте, он никак не мог подыскать для себя исчерпывающее объяснение, что же означает увиденное им.

Рельеф ущелья немного изменился, хотя оно по-прежнему хаотично извивалось между неприступными утесами. В некоторых местах оно расширялось, а затем снова опасно сужалось, становясь все глубже по мере их продвижения на юг. В какой-то момент дно ущелья начало понижаться более резко. Кое-где до сих пор узнавались остатки древних речных порогов и водопадов. Идти стало труднее, зато путь был виден отчетливо, и во всем ощущалась невероятная древность этого места, а в некоторых местах угадывалась и рука человека. Они прошли примерно полмили, может быть, три четверти, когда за очередным поворотом ущелья перед Тарзаном открылась узкая долина, глубоко врезавшаяся в нетронутые людьми скалы, с величественными горами, обозначавшими ее южную границу. Как далеко долина протянулась на восток и запад, он не смог определить, но с севера на юг она была не шире трех-четырех миль.

То, что долина прекрасно орошается водой, было видно по богатой растительности, ковром покрывавшей ее дно от скалистых утесов на севере до гор на юге.

Через край того утеса, с которого человек-обезьяна обозревал долину, вниз, на дно, уходила вырубленная в камнях тропа. Следуя за львом, Тарзан спустился в долину, которая при ближайшем рассмотрении оказалась поросшей высокими деревьями. Тропа перед ним вилась дальше, к центру долины. Крикливые птицы с ярким оперением переговаривались в ветвях, бесчисленные маленькие обезьянки стрекотали и бранились у него над головой.

Лес кипел жизнью, и все же человека-обезьяну охватило чувство невыразимого одиночества – ощущение, какого он до сих пор ни разу не испытывал в своих возлюбленных джунглях. Во всем, что его окружало, было что-то нереальное – как и в самой долине, спрятанной и позабытой посреди, как считалось, засушливой пустыни. Птицы и обезьянки, хотя и похожие на многих знакомых ему, не принадлежали ни к одному привычному виду, и все растения обладали какими-то особенными чертами. Он как будто бы внезапно перенесся в иной мир и ощущал теперь странное беспокойство, которое запросто могло оказаться предчувствием опасности.

На деревьях росли какие-то фрукты, он заметил, что некоторые из них едят Ману, маленькие обезьянки. Поскольку он был голоден, он забрался на нижние ветки и, вызвав шумное негодование обезьянок, принялся есть те же фрукты, которые благополучно поедали они. Немного подкрепившись – по-настоящему его могло насытить только мясо, – он огляделся вокруг, высматривая Нуму из ловчей ямы, и обнаружил, что льва рядом с ним нет.

Снова спрыгнув на землю, он пошел по следу девушки и ее захватчиков – идти было легко, поскольку тут имелась хорошо натоптанная тропа. И уже скоро он оказался у небольшого ручья, где утолил свою жажду, после чего отметил, что тропа идет дальше вдоль этого ручья на юго-запад. Время от времени другие тропинки пересекали основной путь или же сливались с ним, и неизменно на всех ответвлениях обнаруживались следы и запах крупных кошачьих, Нумы-льва и Шиты-леопарда.

За исключением немногочисленных грызунов, кажется, никакого другого зверья в долине не водилось. Не было признаков, что здесь живет Бара-олень, или Хорта-кабан, или Горго-буйвол, Буто, Тантор или Дуро. Зато Хиста-змея здесь была. Тарзан замечал ее на деревьях, причем чаще, чем где-либо до сих пор, а еще раз, недалеко от заросшего тростником пруда, он уловил запах, который совершенно точно принадлежал не кому иному, как Джимле-крокодилу, вот только таких животных тармангани не использовал в пищу.

И поскольку он искал мясо, Тарзан обратил внимание на птиц над головой. Люди, напавшие накануне ночью, не забрали его оружие. Либо в темноте и суматохе, устроенной атакующими львами, люди каким-то образом проглядели его, либо сочли мертвым, в любом случае он до сих пор был при оружии: копье, длинный нож, лук со стрелами и веревочный аркан.

Приладив стрелу на тетиву, Тарзан дожидался подходящего момента, чтобы подстрелить одну из крупных птиц, и, когда момент наконец настал, он послал стрелу прямо в цель. Когда создание в пестром оперении распласталось на земле, его товарищи и маленькие обезьянки разразились самым ужасным хором пронзительных протестов. Весь лес внезапно наполнился сиплыми воплями и оглушительным визгом.

Тарзан не удивился бы, если бы одна-две птицы в непосредственной близости от погибшей закричали от испуга, разлетаясь, но чтобы все обитатели джунглей выразили подобный неистовый протест – он был полон негодования. Он обратил сердитое лицо к обезьянкам и птицам над ним, потому что внезапно на него накатило дикое желание озвучить свое неудовольствие, ответить на то, что он считал брошенным ему вызовом. И потому здешние джунгли первый раз услышали ужасающий вопль Тарзана, означавший победу и вызов на бой.

Это немедленно произвело впечатление на существ над ним. Если только что воздух дрожал от гомона голосов, то теперь установилась полная тишина, и мигом позже человек-обезьяна остался один со своей жалкой добычей.

Молчание, так быстро сменившее недавний гвалт, произвело на человека-обезьяну гнетущее впечатление, отчего его гнев только усилился. Подняв упавшую птицу, он выдернул из тела стрелу и вернул в колчан. Затем ножом быстро и умело снял кожу вместе с перьями. Он ел жадно, с ворчаньем, как будто бы в самом деле угрожал затаившемуся поблизости врагу, или, может быть, его ворчанье было частично вызвано тем, что птичьей плоти он не любил. Однако это лучше, чем ничего, а его интуиция подсказывала, что поблизости нет другой дичи, той, к которой он привык и которую любил больше всего. Как бы он порадовался сейчас сочной ляжке Пакко-зебры или куску филе Горго-буйвола! От одной мысли рот наполнился слюной, и его негодование по поводу этого неестественного леса, в котором не водится никакой вкусной дичи, еще больше усилилось.

Не успел он доесть свою добычу, как внезапно ощутил движение в густом подлеске совсем недалеко от себя с наветренной стороны, а мгновением позже его ноздри уловили с противоположной стороны запах Нумы, после чего уже со всех сторон послышались шаги мягких лап и шорох тел по облиственным веткам. Человек-обезьяна улыбнулся. Каким же глупым созданием они считают его, если собираются застать врасплох, подбираясь так неуклюже? Звуки и запахи все больше подтверждали, что львы надвигаются на него со всех сторон и он находится в центре неумолимо сужающегося круга зверей. Очевидно, они были совершенно уверены, что их добыча никуда не денется, и потому даже не старались скрыть свое приближение – он слышал, как хрустят ветки под их лапами, как тела задевают растительность, сквозь которую они прокладывают свой путь.

Тарзан недоумевал, что привело их сюда. Ведь глупо же считать, что их привлекли крики птиц и обезьянок, но если не это, то совпадение поистине удивительное. Здравый смысл подсказывал ему, что смерти одной птицы в этом лесу, который кишит птицами, едва ли достаточно для подобных последствий. Но, несмотря на все логические рассуждения и весь его прошлый жизненный опыт, происходящее совершенно его озадачило.

Он стоял посреди тропы, дожидаясь прихода львов и строя предположения, как именно они станут нападать, если они в самом деле собираются нападать. И вот лев с пышной гривой появился на тропе чуть ниже. Заметив Тарзана, лев замер. Зверь был похож на тех, которые атаковали его раньше, только чуточку крупнее и чуточку темнее львов из родных для него джунглей, однако не настолько большой и черный, как тот Нума из ловчей ямы.

Вскоре Тарзан различил очертания и других львов в ближайших кустах и между деревьями. Все они остановились так, чтобы видеть человека-обезьяну, и так и стояли, всматриваясь в него в тишине. Тарзану было интересно, сколько еще это продлится, прежде чем они нападут, и, дожидаясь, он вернулся к своей трапезе, хотя все его чувства были настороже.

Львы один за другим ложились на землю, но их морды были неизменно обращены в его сторону, глаза впивались в него. Не было слышно никакого ворчанья или рычания – лишь тишина смыкалась кольцом вокруг человека-обезьяны. Все это настолько шло вразрез со всем, что знал о поведении львов Тарзан, настолько выводило его из себя, что он, как только покончил с едой, принялся осыпать оскорблениями то одного, то другого льва, по привычке, перенятой в детстве от человекообразных обезьян.

– Данго, пожиратели падали! – кричал он на них. Он совершенно невежливо сравнивал их с Хистой-змеей, самым презираемым и отвратительным существом в джунглях. Наконец он принялся швырять в них горсти земли и обломки веток, и тогда львы зарычали и оскалились на него, однако ни один не сдвинулся с места.

– Трусы, – измывался над ними Тарзан. – Нумы с сердцем Бары-оленя!

Он сообщил им, кто он такой; по традиции, принятой у народа джунглей, он пообещал сотворить с ними нечто ужасное, но львы так и лежали, наблюдая за ним.

Прошло, наверное, полчаса с их появления, когда Тарзан услышал на тропе вдалеке звук шагов. Приближалось существо на двух ногах, и, хотя Тарзан не мог уловить запаха с этой стороны, он знал, что к нему движется человек. Долго ждать не пришлось, его предположения подтвердило появление человека, который остановился на тропе прямо за спиной первого из увиденных Тарзаном льва.

При виде новоприбывшего человек-обезьяна понял, что перед ним один из тех, оставивших по себе незнакомый запах, который он почуял прошлой ночью, и Тарзан увидел, что не только запах отличает этого человека от других человеческих существ, с какими он был знаком.

Парень был крепкого телосложения, с дубленой с виду кожей, похожей на пергамент, пожелтевший от старости. Его жесткие прямые волосы, угольно-черные, длиной дюйма в три-четыре, стояли торчком по всей голове. Глаза у него были близко посажены, радужная оболочка черная и настолько маленькая, что белок глаза был виден полностью. Лицо у человека было гладкое, если не считать редких клочков волос на подбородке и над верхней губой. Нос был красивый, орлиный, но вот линия роста волос начиналась так низко надо лбом, что позволяла предположить в нем грубого и весьма гнусного типа. Верхняя губа была короткая и четко очерченная, зато нижняя очень толстая и такая тяжелая, что даже отвисала, и дополнял портрет безвольный подбородок. В целом лицо заставляло предположить, что некогда сильные и красивые люди совершенно выродились под гнетом физического насилия или же деградировали из-за дурных привычек и мыслей. Руки у человека были длинные, хотя и в разумных пределах, а вот ноги, напротив, короткие, хотя и крепкие.

Он был одет в туго облегающие штаны и просторную рубаху без рукавов, доходившую длиной до бедер, ноги были в сандалиях с мягкой подошвой, завязки которых обматывали ногу до колена, весьма напоминая современные армейские портянки. При нем было короткое тяжелое копье, а на боку висело оружие, настолько ошеломившее человека-обезьяну, что поначалу он не мог поверить собственным глазам, – тяжелая сабля в обтянутых кожей ножнах. Рубаха человека, судя по виду, была соткана на станке, но уж точно не сшита из кожи, в отличие от натянутых на ноги тугих штанов, столь же очевидно изготовленных из шкурок грызунов.

Тарзан отметил совершенную беспечность, с какой человек подошел ко львам, и такое же безразличие со стороны Нумы к нему. Парень на мгновение застыл, словно оценивая человека-обезьяну, затем пробрался по тропе между львами, задевая рыжеватые тела на ходу.

Он остановился, не доходя до Тарзана футов двадцать, и обратился к нему на странном жаргоне, ни единого слова из которого тармангани не сумел разобрать. Он жестикулировал, часто указывая на львов вокруг них, а один раз коснулся указательным пальцем левой руки своего копья и дважды похлопал по сабле у себя на бедре.

Пока он говорил, Тарзан внимательно рассматривал его и в результате пришел к странному убеждению, что человека, обратившегося к нему с речью, можно в лучшем случае назвать рассудительным безумцем. Как только пришла эта мысль, человек-обезьяна невольно улыбнулся, настолько парадоксальным показалось ему это определение. Однако внимательный взгляд на черты лица, на манеру держаться, на контуры головы этого человека почти наверняка подтверждал, что он безумен, тогда как интонации его голоса и его жесты напоминали вполне разумного и развитого представителя рода человеческого.

Наконец человек завершил свою речь и с вопросительным видом вроде бы стал дожидаться ответа Тарзана. Человек-обезьяна обратился к нему сначала на языке больших обезьян, но быстро увидел, что слова не доходят до слушателя. Тогда он, с тем же нулевым результатом, испробовал несколько местных диалектов, однако человек не отозвался ни на один из них.

К этому моменту Тарзан уже начал терять терпение. Он и без того потратил немало времени на дорогу, и поскольку он никогда особенно не полагался на речь в достижении своих целей, то просто поднял копье и двинулся на собеседника. Это, очевидно, был общий язык для обоих, потому что парень мгновенно поднял собственное копье, и одновременно с его губ слетел негромкий призыв, призыв, мгновенно заставивший всех львов, до сих пор лежавших молчаливым кругом, перейти к действиям. Многоголосый рык раздробил тишину леса, и в тот же миг львы рванулись со всех сторон, устремляясь к своей добыче. Человек, призвавший их, отступил назад, оскалив зубы в безрадостной улыбке.

Вот тут Тарзан впервые увидел, что верхние клыки у парня необычайно длинные и чрезвычайно острые. Он успел лишь мельком заметить это, проворно взлетая с земли на деревья, где, к изумлению и львов, и их повелителя, исчез в листве нижнего яруса леса, быстро обернувшись и бросив на прощание через плечо:

– Я Тарзан из племени обезьян, могучий охотник, могучий воин! Нет в джунглях никого сильнее, никого хитроумнее Тарзана!

Тарзан вернулся на тропу неподалеку от того места, где его окружили львы, и снова принялся искать следы Берты Кирхер и лейтенанта Смита-Олдвика. Он нашел их почти сразу и отправился на дальнейшие поиски. След тянулся прямо по тропе еще полмили, а затем дорога внезапно вырывалась из леса на открытый простор, и здесь человеку-обезьяне открылся ошеломительный вид на купола и минареты города, обнесенного стеной.

Прямо перед собой в ближайшей стене Тарзан увидел арку ворот, к которым вела хорошо натоптанная тропа, ответвлявшаяся от той, по которой он пришел. На открытом пространстве между лесом и городскими стенами были разбиты многочисленные сады и огороды, а прямо у него под ногами, в вырытом рукотворном канале, бежал водный поток! Растения на огородах были высажены широкими симметричными рядами, и, судя по виду, ухаживали за ними прекрасно. Тоненькие ручейки струились между рядами, отходя от основного канала, а невдалеке справа от себя он увидел людей, работавших в огороде.

Городские стены были футов тридцать в высоту, оштукатуренная поверхность тянулась, ничем не нарушаемая, если не считать встречавшихся время от времени амбразур. За стеной поднимались купола нескольких строений, и многочисленные минареты расчерчивали небо над городом. Самый большой купол по центру, по-видимому, был покрыт позолотой, тогда как остальные были красные, синие и желтые. Архитектура же самой стены отличалась бескомпромиссной простотой. По-видимому, оштукатуренная, она была выкрашена в кремовый оттенок. У основания рос ряд хорошо ухоженных кустов, а чуть поодаль восточная сторона стены была до самого верха увита виноградом.

Пока Тарзан стоял в тени на тропе и его острые глаза отмечали все подробности открывшейся перед ним картины, он ощущал приближение поискового отряда у себя за спиной – ветер донес до него запах человека и тех львов, от которых он так стремительно скрылся. Поднявшись на деревья, Тарзан ушел чуть дальше на запад и там на кромке леса отыскал удобную развилку ветвей, откуда можно было наблюдать за тропой, ведущей через огороды к городским воротам, где и стал дожидаться своих несостоявшихся пленителей. И вскоре те появились: странный человек в сопровождении стаи крупных львов. Львы прошли за ним к воротам по тропе между садами, словно собаки.

Человек постучал в створки ворот древком своего копья и, когда они открылись в ответ на его сигнал, вошел вместе со львами. Через открытые ворота Тарзан со своего далекого насеста успел заметить промельки городской жизни, достаточно, чтобы понять, что в городе живут и другие люди, после чего ворота закрылись.

Он знал, что через эти ворота провели девушку и мужчину, по следу которых он дошел до города. Какая судьба им уготована или же уже совершилась, он не мог даже догадываться, как не знал, где внутри этих запретных стен их могут держать. Но в одном он был уверен: если он намерен им помочь, он никак не сможет сделать это, находясь за стенами. Первым делом он обязан попасть в город, а там уж, не сомневался он, обостренные чувства в итоге помогут ему узнать, где находятся те, кого он ищет.

Солнце опустилось, и длинные тени легли на сады, когда Тарзан увидел, как возвращаются работники с восточного поля. Первым шел какой-то мужчина и на ходу опускал небольшие воротца вдоль главного канала с проточной водой, перекрывая ручейки, бежавшие между рядами посадок, за ним шли другие мужчины, нагруженные большими плетеными корзинами со свежими овощами. Тарзан и не подозревал, что на полях работает так много народу, но сейчас, на закате дня, он увидел, как целая процессия тянется с востока, возвращаясь в город с сельскохозяйственными инструментами.

Чтобы рассмотреть все получше, человек-обезьяна забрался на самые верхние ветки высокого дерева, откуда заглянул за ближайшую стену. С этого удачного наблюдательного пункта он выяснил, что город за стеной вытянутый и узкий и если стены выстроены правильным прямоугольником, то улицы за ними закручиваются лабиринтом. Ближе к центру города стояло невысокое белое здание, вокруг которого выстроились высокие фасады, и там, в быстро догоравшем свете дня, Тарзан, как ему показалось, заметил отблеск воды, но утверждать наверняка он бы не стал. Исходя из своего опыта жизни в центрах цивилизации, он решил, что посреди города должна располагаться площадь, вокруг которой сгруппированы крупные строения, и это самое логичное место, откуда стоит начать поиски Берты Кирхер и ее товарища.

Затем солнце закатилось, и темнота быстро окутала город – темнота, которую для человека-обезьяны вовсе не разгоняли, а еще сильнее подчеркивали источники искусственного света, которые немедленно появились во множестве окон.

Тарзан заметил, что крыши большинства домов плоские, за небольшим исключением тех вычурных зданий, предназначенных, как он решил, для общественной жизни. Как такой город возник в позабытой части неизученной Африки, человек-обезьяна не мог даже себе представить. Он лучше других знал кое-что о нераскрытых тайнах великого Черного континента, на громадные пространства которого до сих пор не ступала нога цивилизованного человека. Но и он с трудом верил, что город подобного размера и построенный с таким очевидным мастерством, мог просуществовать на протяжении, вероятно, поколений, никак не являя себя внешнему миру. Пусть даже он был окружен со всех сторон лишенной троп бесплодной пустыней, а Тарзан знал, что так оно и есть, он все равно не мог понять, как поколение за поколением люди рождались и умирали, даже не пытаясь разгадать тайны мира за пределами своей замкнутой маленькой долины.

Как бы то ни было, перед ним лежал город, окруженный возделанными землями и населенный людьми!

С наступлением ночи в джунглях со всех сторон зазвучали голоса крупных кошек, крики Нумы смешивались с криками Шиты, громогласный рев больших самцов эхом разносился по лесу так, что дрожала земля, а из-за городских стен им отвечали такими же рыками другие львы.

Тарзан придумал простой план, как войти в город, и теперь, когда спустилась темнота, он приступил к его воплощению. Успех его зависел исключительно от прочности виноградных лоз, которые, как он заметил, поднимаются по стене на востоке. В ту сторону он и направился, пока голоса хищников в лесу у него за спиной все усиливались по громкости и свирепости. Лес от городской стены отделяла примерно четверть мили – четверть мили возделанной земли, на которой не осталось ни единого деревца. Тарзан из племени обезьян сознавал, что его возможности небезграничны и потому его ждет верная смерть, если на открытом пространстве его нагонит какой-нибудь из огромных черных львов из леса в долине, к породе которых, как он подозревал, принадлежит Нума, спасенный им из ловчей ямы.

Значит, придется полагаться исключительно на собственное хитроумие и проворство, а еще уповать на то, чтобы лоза выдержала его вес.

Он шагал по среднему ярусу леса, где идти всегда было легче всего, пока не добрался до места напротив участка стены, увитого виноградом. Тут он принялся ждать, прислушиваясь и принюхиваясь, убеждаясь окончательно, что никакого Нумы поблизости нет, или, по меньшей мере, нет Нумы, который выслеживал бы его. И когда он окончательно удостоверился, что в лесу поблизости ни одного льва, как и на открытом пространстве между ним и стеной, он легко соскочил на землю и украдкой двинулся вперед.

Поднимавшаяся луна, только что коснувшаяся верхушек утесов на востоке, заливала ярким светом расчерченную грядками землю под стеной. А еще освещала во всех подробностях – для пары любопытных глаз, случайно обратившихся в эту сторону, – великанскую фигуру человека-обезьяны, двигавшегося через огороды. Конечно, это была всего лишь случайность, что огромный лев, охотившийся на краю леса, заметил человеческую фигуру на полпути между лесом и стеной. Внезапно до ушей Тарзана долетел зловещий звук. Это не был рев голодного льва, но рев льва разгневанного, и когда он обернулся на звук, то увидел, как громадный зверь выдвинулся из лесной тени в его сторону.

Даже в лунном свете и с расстояния Тарзан заметил, что лев чудовищно огромный и это в самом деле еще один из тех черногривых монстров, похожих на Нуму из ловчей ямы. Какой-то миг он думал развернуться и сражаться, но тут же молнией промелькнула мысль о беспомощной девушке, заточенной в городе, и после мгновенного колебания Тарзан из племени обезьян крутанулся и побежал к стене. И тогда Нума бросился вдогонку.

Нума-лев способен быстро бегать на короткие расстояния, но выносливости ему недостает. Во время обычной атаки он может мчаться, вероятно, быстрее любого другого существа в мире. Тарзан, со своей стороны, мог быстро бегать на длинные дистанции, хотя и не настолько быстро, как атакующий Нума.

Потому его судьба в данный момент зависела от того, удастся ли ему с самого начала увернуться от Нумы в первые несколько секунд, и если да, то хватит ли льву после того выносливости, чтобы, теряя скорость, все же нагнать его на оставшемся до стены отрезке.

Наверное, никогда прежде не случалось более волнующей погони, однако видели ее только луна и звезды. Один на один, в полной тишине, два зверя стремительно мчались по залитой светом равнине. Нума с ошеломительной скоростью нагонял убегающего человека, однако с каждым новым прыжком Тарзан приближался к увитой виноградом стене. Один раз человек-обезьяна обернулся. Нума был так близко, казалось, на следующем прыжке он неизбежно опрокинет Тарзана на землю; он был так близко, что человек-обезьяна выхватил на бегу нож, чтобы иметь возможность дорого продать свою жизнь.

Однако Нума исчерпал все свои запасы скорости и выносливости. Он понемногу отставал, однако же не прекращал погоню, и теперь Тарзан понимал, как много зависит от прочности еще не испытанных им лоз.

Если в начале гонки за противниками наблюдали лишь Горо и звезды, на финише все было иначе, потому что теперь за этими двумя через амбразуру в верхней части стены следила пара близко посаженных глаз. Тарзан опережал Нуму всего на дюжину ярдов, когда достиг стены. Не было времени останавливаться и высматривать самые прочные лозы и надежные опоры для рук. Его судьба была в руках случая, и, сознавая это, он сделал последний рывок, по-кошачьи взлетев на стену среди лоз, нашаривая руками хоть какую-то опору, способную выдержать тяжесть его тела. Нума под ним тоже прыгнул.

Когда львы набросились на ее защитников, Берта Кирхер съежилась под дальней стеной пещеры, на миг парализованная новым страхом, по-видимому переполнившим чашу чудовищного нервного напряжения, какое ей довелось испытать за долгую череду дней.

К львиному реву примешивались голоса людей, и она сразу же ощутила в общей суматохе и сумятице близкое присутствие человеческого существа, а затем к ней протянулись чьи-то руки и схватили ее. Было темно, она почти ничего не видела, но ни английского пилота, ни человека-обезьяны точно не было рядом. Схвативший ее человек отогнал от нее львов, как ей показалось, толстым копьем, древком которого он колотил зверей. Он выволок ее из пещеры, выкрикивая вроде бы приказы и угрозы львам.

Снаружи, на фоне светлого песка на дне каньона, очертания предметов сделались более отчетливыми, и тут она увидела, что в отряде есть и другие люди и двое из них наполовину ведут, наполовину несут спотыкающегося третьего, который, как она догадалась, должен быть Смит-Олдвик.

Некоторое время львы предпринимали безумные попытки добраться до двух пленников, но их хозяева неизменно благополучно отбивали все их атаки. Эти люди, кажется, ни капельки не боялись громадных зверей, которые скакали и скалились среди них, и обращались с ними практически так, как можно обращаться со сворой непослушных собак. Они двинулись по пересохшему руслу реки, которая текла по ущелью в незапамятные времена, и, когда забрезжил первый слабый свет на восточном горизонте, знаменовавший приближение зари, они на мгновение задержались на кромке, как показалось девушке в неверном сумраке умирающей ночи, широкого бездонного провала; впрочем, когда их захватчики двинулись дальше и свет нового дня сделался ярче, она увидела, что они спускаются в густой лес.

Как только они оказались под арками деревьев, вокруг снова сгустилась кромешная тьма, рассеявшаяся лишь после того, как солнце наконец поднялось над утесами с восточной стороны, и тут она увидела, что они идут по широкой и хорошо натоптанной звериной тропе, вьющейся между огромными деревьями. Почва была непривычно сухая для африканского леса с подлеском, и, несмотря на густую растительность, не было непроходимого бурелома, который она привыкла видеть в подобных лесах. Создавалось впечатление, будто деревья и кустарники произрастают в лишенной воды почве, потому что не чувствовалось запаха гниющей лесной подстилки и не было мириад крошечных насекомых, какие неизменно водятся в сырых местах.

Пока они шли дальше и солнце поднималось выше, все громче нестройным хором звучали голоса древесных обитателей, хотя их и перекрывало громкое стрекотание. Это бесчисленные маленькие обезьянки перекликались среди ветвей над головами, и сипло кричали птицы в ярком оперении, метавшиеся по сторонам. Берта Кирхер скоро заметила, что их захватчики часто и опасливо поглядывают на птиц и вроде бы то и дело обращаются к крылатым обитателям джунглей.

Один эпизод произвел на нее особенное впечатление. Человек, шедший прямо перед ней, могучий парень, бросился на колени, закрыл руками лицо и поклонился, коснувшись головой земли, когда один из ярких попугаев слетел вниз, устремившись в его сторону. Остальные воины поглядели на него, нервно посмеиваясь. Тот парень, подняв голову, увидел, что птица улетела, только тогда он поднялся и пошел дальше.

В эту короткую паузу люди, поддерживавшие Смита-Олдвика, подвели его прямо к Берте Кирхер. Его сильно помял один из львов, но теперь он мог передвигаться самостоятельно, хотя и страшно ослабел от переживаний и потери крови.

– Что, красавец? – заметил он, кривовато улыбаясь по поводу своего растерзанного вида.

– Просто ужас, – сказала девушка. – Надеюсь, вы не сильно страдаете?

– Не настолько, как можно было бы ожидать, – ответил он, – но сил совсем не осталось. Кстати, что за существа такие эти негодяи?

– Понятия не имею, – призналась она, – есть что-то невероятно отталкивающее в их внешности.

Пилот мгновение пристально всматривался в одного из их захватчиков, а затем обернулся к девушке с вопросом:

– Вам никогда не доводилось бывать в сумасшедшем доме?

Он подняла на него глаза, в которых тут же отразились понимание и ужас.

– Точно! – воскликнула она.

– На них на всех клеймо, – продолжал он. – Белки глаз наружу, жесткие волосы торчком и растут прямо от бровей – да даже их жесты и манера держаться как у ненормальных.

Девушка содрогнулась.

– Есть и еще кое-что, – продолжал англичанин, – и это уж вовсе кажется ненормальным: они боятся попугаев и совершенно не опасаются львов.

– Да, – согласилась девушка, – а вы заметили, что птицы, со своей стороны, совершенно не боятся их – на самом деле даже выказывают к ним презрение? У вас есть соображения, на каком языке они говорят?

– Нет, – ответил летчик, – я пытался понять. Но ничего похожего ни на один из местных диалектов, с которыми я знаком.

– Их речь вовсе не похожа ни на какие местные языки, – сказала девушка, – но все-таки в ней угадывается что-то знакомое. Знаете, мне время от времени кажется, что я вот-вот пойму, о чем они говорят, или что я, по меньшей мере, уже где-то слышала их язык раньше, но в последний момент ощущение все-таки ускользает.

– Сомневаюсь, что вы когда-либо слышали их язык прежде, – возразил англичанин. – Должно быть, эти люди веками живут в своей уединенной долине, и даже если они сохранили язык своих предков без изменений, что сомнительно, должно быть, на этом языке во внешнем мире никто уже не говорит.

В одном месте, где тропу пересекал водный поток, весь отряд остановился, чтобы львы и люди могли утолить жажду. Захватчики жестами предложили пленникам тоже напиться, и, пока Берта Кирхер и Смит-Олдвик, лежа на земле, пили из ручья прозрачную прохладную воду, их заставил вздрогнуть громовой раскат львиного рыка где-то совсем близко впереди. И мгновенно львы в отряде разразились пугающим ревом в ответ, заметались из стороны в сторону, глядя либо туда, откуда донесся рык, либо на своих хозяев, стараясь прижаться к ним своими рыжеватыми телами. Мужчины выхватили из ножен сабли – оружие, вызывавшее у Смита-Олдвика огромный интерес, как и у Тарзана, – и покрепче сжали копья.

Очевидно, имелись львы и львы, и если эти люди явно не испытывали страха перед зверями, которые их сопровождали, то так же явно голос чужака произвел на них совершенно иное воздействие, впрочем, люди, похоже, были напуганы меньше, чем их звери. Однако ни те ни другие не выказывали намерения спастись бегством, напротив, весь отряд двинулся по тропе на зловещее рычание, и вскоре они увидели прямо посреди дороги гигантского черного льва. Смиту-Олдвику и девушке показалось, это тот же самый лев, с которым они столкнулись возле самолета и от которого их спас Тарзан. Только это не был Нума из ловчей ямы, хотя он был сильно на него похож.

Черный зверь стоял в самом центре тропы, подергивая хвостом и угрожающе рыча на приближавшийся отряд. Люди подгоняли вперед своих зверей, которые, хотя и ворчали, не спешили нападать. Очевидно, потеряв терпение и в полной мере сознавая свое превосходство, нарушитель спокойствия, задрав хвост торчком, ринулся вперед. Несколько защищавших отряд львов предприняли вялую попытку броситься ему наперерез, но с тем же успехом они могли бы встать на пути разогнавшегося поезда: расшвыряв их по сторонам, огромный зверь прыгнул прямо на одного из воинов. Дюжина копий полетела в его сторону, дюжина сабель взметнулась; все это было острое сверкающее оружие, но оно оказалось бесполезным из-за невероятной скорости атакующего льва.

Два копья попали в его тело, но лишь сильнее разозлили его, и он, рыча, словно демоны ада, набросился на несчастного, которого назначил своей жертвой. Не замедляя своих движений, он вцепился парню в плечо и, стремительно развернувшись на девяносто градусов, бросился в густую растительность вдоль тропы, где и исчез, уволакивая свою добычу.

Все произошло настолько быстро, что маленький отряд не успел никак перестроиться. Возможности бежать не было, даже если подобная мысль приходила им в голову, и теперь, когда лев скрылся с жертвой, остальные не пытались преследовать его. Они задержались лишь для того, чтобы подозвать двух-трех львов, успевших удрать, после чего продолжили свой путь по тропе.

– Судя по их реакции, вполне вероятно, что такое случается ежедневно, – заметил Смит-Олдвик, обращаясь к девушке.

– Да, – согласилась она. – Они, похоже, не удивились и не особенно расстроились, и они явно совершенно уверены, что этот лев, получив то, за чем явился, больше их не потревожит.

– Я-то думал, – произнес англичанин, – что львы из страны вамабо самые свирепые существа на свете, но они просто котята по сравнению с этими черными гигантами. Вам хоть раз доводилось наблюдать столь бесстрашное и чудовищно неудержимое нападение?

Некоторое время, пока они шли рядом, их мысли и разговор вертелись вокруг пережитого за последнее время, пока тропа не вынырнула из леса на открытое пространство и они не увидели обнесенный стеной город с садами и огородами вокруг. Ни один из них не сумел удержаться от изумленного возгласа.

– Ничего себе, да ведь эта стена – работа грамотного инженера! – воскликнул Смит-Олдвик.

– Вы только посмотрите на эти купола и минареты в городе! – вторила ему девушка. – За этими стенами должны жить цивилизованные люди. Может быть, нам все же посчастливилось, что мы попали к ним в руки.

Смит-Олдвик пожал плечами.

– Понадеемся, – произнес он, – хотя я вовсе не уверен в людях, которые путешествуют со львами и боятся попугаев. С ними явно что-то не так.

Отряд прошел по тропе через открытое пространство и дальше, в арочные ворота, которые открылись по требованию одного из захватчиков, когда он постучал в тяжелые деревянные створки своим копьем. За воротами тянулась узкая улица, казавшаяся продолжением лесной тропы, по которой они вышли из джунглей. Дома по обеим сторонам от нее примыкали к городским стенам, и дальше узкая улица поворачивала, отчего просматривалась лишь на короткое расстояние. Постройки были в основном двухэтажные, верхние этажи нависали над улицей, тогда как стены первых этажей отступали от нее футов на десять, и ряды простых колонн и арок поддерживали вторые этажи, образуя аркады по сторонам от узкого прохода.

Тропа, служившая основанием улицы, была грунтовой, зато аркады были вымощены тесаными камнями разных форм и размеров, старательно подогнанными друг к другу и скрепленными раствором. От этого покрытия веяло древностью, и в середине оно было продавлено бесчисленными ногами в сандалиях, проходившими по нему за прошедшие века.

В столь ранний час прохожих на улице было мало, но все они обладали тем же типом внешности, что и их захватчики. Поначалу им встречались только мужчины, но по мере того, как они приближались к центру, им попалось на глаза несколько голых детей, игравших в мягкой пыли у дороги. Многие из тех, кто проходил мимо, выражали большое удивление и любопытство, глядя на пленников, к их конвоирам часто обращались с вопросами, очевидно по поводу двух чужаков, но некоторые как будто не замечали их вовсе.

– Как же жаль, что мы не понимаем их дурацкого языка! – досадовал Смит-Олдвик.

– Да, – согласилась девушка, – мне бы хотелось спросить у них, что они собираются с нами делать.

– Да, было бы интересно, – сказал пилот. – Я и сам то и дело задаюсь этим вопросом.

– Мне не нравится, как выглядят эти их заточенные клыки, – продолжала девушка. – Очень уж напоминает некоторые племена людоедов, которые мне довелось повидать.

– Но вы же не считаете, что они в самом деле людоеды, правда? – воскликнул летчик. – Вы же не думаете, что белые люди бывают каннибалами?

– А разве они белые? – удивилась девушка.

– Они точно не негроидной расы, – заявил англичанин. – Кожа у них желтоватая, но и на китайцев они не особо похожи, у них нет никаких китайских черт.

Как раз в этот момент они впервые увидели местную женщину. Во многом она походила на здешних мужчин, хотя и была гораздо миниатюрнее и соразмернее. Лицо ее казалось даже более отталкивающим, вероятно, как раз из-за того, что принадлежало женщине, отчего эти странные глаза, отвисшая нижняя губа, заостренные клыки и жесткие короткие волосы казались особенно неприятными. Волосы, правда, были подлиннее, чем у мужчин, и гораздо гуще. Они доходили ей почти до плеч и были покрыты цветным куском какой-то кружевной материи. А одеждой ей служил единственный отрез просвечивающей ткани, туго обматывавший тело под обнаженной грудью и заканчивавшийся где-то на уровне лодыжек. Кусочки блестящего металла, напоминающего золото, украшали прическу и юбку. Никаких иных украшений на ней не было. Голые руки были изящные, хорошей формы, ноги пропорциональные и стройные.

Она подошла совсем близко к отряду, когда они проходили мимо, и забормотала что-то, обращаясь к воинам, но те не обратили на нее внимания. Пленники воспользовались возможностью, чтобы внимательно ее рассмотреть, потому что она некоторое время шла вместе с ними.

– Фигура гурии, – отметил Смит-Олдвик, – и лицо слабоумной.

Улицу, по которой они шли, через неравные промежутки пересекали другие, точно такие же извилистые, как та, по которой их вели. Дома отличались друг от друга самую малость. Время от времени попадались иные оттенки или попытки добавить архитектурных излишеств. Через открытые окна и двери они видели, что стены в домах очень толстые, а все отверстия очень маленькие, как будто люди строили их для защиты от нестерпимой жары, неизбежной, как они понимали, в этой долине, затерянной посреди африканской пустыни.

В просветах улицы впереди время от времени мелькали сооружения побольше, и, подойдя к ним, путники оказались в деловом, судя по всему, квартале города. Здесь оказалось множество небольших магазинчиков и базаров, разбросанных между жилыми домами, где над дверями висели вывески с буквами, сильно напоминавшими греческие и все же, как признали англичанин и девушка, точно не греческими.

Смит-Олдвик к этому моменту начал особенно сильно ощущать боль в ранах и нарастающую слабость, вызванную большой кровопотерей. Он теперь часто спотыкался, и девушка, видя его состояние, предложила опереться на ее руку.

– Нет, – отказался он, – вы и сами перенесли такие испытания, не хватало вам еще лишней тяжести. – Но хотя он и предпринимал героические усилия, чтобы шагать в ногу с захватчиками, он время от времени начинал отставать, и поначалу его охранники не выказывали в таких случаях никакой агрессии.

Слева от Смита-Олдвика шел крупный парень. Несколько раз он хватал англичанина за руку и подталкивал вперед достаточно мягко, однако, поскольку пленник отставал снова и снова, парень вдруг и совершенно точно без особого повода впал в по-настоящему безумную ярость. Он подскочил к раненому, бешено молотя его кулаками, опрокинул на землю, схватил за горло левой рукой, а правой выдернул из ножен длинную острую саблю. Жутко визжа, он занес клинок над головой англичанина.

Остальные остановились и обернулись поглядеть на стычку, не выказывая при этом особенного интереса. Впечатление создавалось такое, будто кто-то из отряда замешкался, чтобы поправить сандалию, а остальные просто дожидаются, когда он будет готов отправиться дальше.

Однако если их захватчики сохраняли безразличие, то Берта Кирхер – нет. Эти близко посаженные горящие глаза, лицо с оскаленными клыками, пугающие вопли переполняли ее страхом, тогда как злобное и бессмысленное нападение на раненого всколыхнуло в душе потребность защитить слабого, присущую всем женщинам. Позабыв обо всем, кроме того, что ослабевшего и беззащитного человека жестоко убивают у нее на глазах, девушка отринула всякую осторожность, кинувшись на помощь Смиту-Олдвику, и перехватила воздетую руку с оружием, которую безумное визжащее существо готовилось опустить на распростертого на земле англичанина.

Отчаянно цепляясь за безумца, она тянула его назад, налегая всем телом, и в итоге лишила его равновесия, опрокинув спиной на камни под ногами. Пытаясь защититься от удара о землю, тот разжал руку с саблей, она выпала, и девушка тут же подхватила ее. Стоя над обессиленно лежавшим английским офицером, Берта Кирхер, с крепко зажатым в руке острым оружием, смотрела в лицо своим врагам.

Она была воплощенной смелостью, даже ее грязный и изодранный костюм для верховой езды и всклокоченные волосы никак не портили картину. Существо, опрокинутое ею на землю, быстро вскочило на ноги, а спустя миг все его поведение совершенно переменилось. После приступа демонической ярости безумец вдруг начал сотрясаться от истерического смеха, и девушка не могла бы сказать, какое его состояние ужасает ее сильнее. Его товарищи так и стояли и смотрели, бессмысленно ухмыляясь, пока тот, у кого она отняла оружие, не принялся скакать на месте, заходясь от хохота. Если Берте Кирхер требовались дополнительные доказательства, что они угодили в руки умственно неполноценных людей, то нынешнее поведение этого парня убедительно это подтверждало. Беспричинная неукротимая ярость, а теперь такой же неукротимый и лишенный радости смех лишь подчеркивали внешние признаки слабоумия.

Неожиданно осознав, насколько беспомощной она окажется в случае, если кто-нибудь из этих мужчин ополчится на нее, и испытав внезапное омерзение, которое едва не вызвало приступ самой настоящей тошноты, девушка швырнула оружие на землю к ногам хохотавшего безумца и, отвернувшись, опустилась на колени рядом с англичанином.

– Это было потрясающе, – сказал он, – но вам не следовало так делать. Не восстанавливайте их против себя, я уверен, что они все сумасшедшие, а вы ведь знаете, что с сумасшедшими нужно во всем соглашаться.

Она покачала головой.

– Я не могла стоять и смотреть, как вас убьют, – сказала она.

Неожиданно глаза летчика засветились, когда он протянул руку и сжал пальцы девушки.

– Значит, теперь вам не все равно? – спросил он. – Неужели вы можете сказать, что вы тоже… самую малость?

Он не отняла у него руку, однако печально покачала головой.

– Прошу вас, не начинайте, – произнесла она. – Мне очень жаль, но я могу лишь сострадать вам.

Свет в глазах англичанина померк, он выпустил ее пальцы.

– Прошу, простите меня, – забормотал он. – Я намеревался подождать, пока мы не выберемся из этой передряги и вы не окажетесь в безопасности среди своих. Должно быть, причиной тому потрясение, какое я испытал, увидев, как вы защищаете меня. В любом случае я не смог удержаться, да и на самом деле, нет никакой разницы, скажу ли я об этом сейчас или нет, не правда ли?

– Что вы имеете в виду? – быстро переспросила она.

Он пожал плечами и кривовато улыбнулся.

– Я все равно уже не выйду из этого города живым, – пояснил он. – Я не стал бы упоминать об этом, но, насколько я понимаю, вы сознаете это не хуже моего. Меня сильно порвал лев, а этот детина сейчас едва меня не прикончил. Какая-то надежда еще была бы, если бы мы оказались среди цивилизованных людей, однако здесь, в окружении этих жутких созданий, какую медицинскую помощь можно получить, даже если они проявят к нам дружелюбие?

Берта Кирхер сознавала, что он говорит правду, но все равно не могла заставить себя признать то, что Смит-Олдвик обречен. Он так нравился ей, и на самом деле ее главным сожалением было то, что она его не любит, она точно знала, что не любит.

Казалось бы, любой девушке так легко полюбить лейтенанта Гарольда Перси Смита-Олдвика – английский офицер и джентльмен, потомок старинного рода, да и сам по себе человек многих достоинств: молодой, красивый, обходительный. О чем еще может мечтать девушка, если не о том, чтобы ее полюбил такой человек, а в том, что Смит-Олдвик любит ее, Берта Кирхер нисколько не сомневалась.

Она вздохнула, а затем опустила руку ему на лоб, словно поддавшись импульсу, и прошептала:

– Все равно не теряйте надежду. Постарайтесь остаться в живых ради меня, а я ради вас постараюсь вас полюбить.

Как будто новую жизнь вдруг вдохнули в английского авиатора. Его лицо моментально просветлело, и, собравшись с силами, каких он в себе даже не подозревал, он медленно поднялся на ноги, пусть и несколько неуверенно. Девушка помогла ему и поддержала, когда он распрямился.

Какой-то миг они совершенно не сознавали ничего вокруг, и вот теперь, когда она снова взглянула на их захватчиков, то увидела, что те снова впали в обычное для них флегматичное безразличие, и, по сигналу одного из них, они двинулись дальше, как будто никакого происшествия и не было.

Берта Кирхер неожиданно пала духом после моментального прилива чувств, когда она дала англичанину обещание. Она сознавала, что сказала это больше для него, чем для себя, но теперь, когда слова были произнесены вслух, она понимала, как понимала, еще произнося их, что она едва ли когда-нибудь испытает к Смиту-Олдвику те чувства, которых он так жаждет. Однако что же она пообещала? Только то, что постарается его полюбить. И что же дальше? – спрашивала она себя.

Она понимала, что у них почти нет надежды вернуться когда-нибудь к цивилизации. Даже если эти люди действительно окажутся дружелюбными и позволят им уйти с миром, как же они найдут дорогу до побережья? Теперь, когда Тарзан мертв – а она точно это знала, потому что видела его безжизненное тело на входе в пещеру, когда захватчики выволакивали ее наружу, – в их распоряжении нет такой силы, которая смогла бы благополучно доставить их до места.

Они оба почти не упоминали в разговоре человека-обезьяну с тех пор, как оказались в плену, поскольку каждый в полной мере сознавал, что означает для них эта потеря. Они сравнили свои воспоминания о тех волнующих моментах ночной атаки и пленения и убедились, что их впечатления полностью совпадают. Смит-Олдвик даже видел, как лев прыгнул на Тарзана в тот миг, когда его самого разбудило рычание нападающих зверей, и, хотя ночь была темная, он сумел разглядеть, что тело дикого человека-обезьяны так и лежало неподвижно с того момента, когда упало под натиском зверя.

И потому если в прежние критические моменты на протяжении последних нескольких недель Берта Кирхер сознавала, что положение ее практически безнадежно, то теперь она была готова признать, что надежда умерла окончательно.

Улицы начали заполняться странными мужчинами и женщинами этого странного города. Иногда некоторые из них замечали чужаков и, кажется, испытывали немалый интерес, тогда как другие проходили мимо, глядя пустыми глазами, явно не сознавая ничего вокруг себя и не обращая никакого внимания на пленников. Один раз они услышали страшные вопли со стороны боковой улицы и, поглядев туда, увидели человека в приступе демонического бешенства, похожего на виденный ими недавно, во время последнего нападения на Смита-Олдвика. Это существо вымещало свой безумный гнев на ребенке, методично колотя его и останавливаясь лишь для того, чтобы в очередной раз заорать. Наконец, как раз когда они почти миновали это место, существо подняло обмякшее тело ребенка высоко над головой и со всей силы швырнуло на мостовую, после чего, развернувшись и безумно вопя во всю мощь своих легких, оно сломя голову кинулось бежать по извилистой улице.

Две женщины и несколько мужчин остановились, чтобы понаблюдать за жестоким нападением. Они находились слишком далеко, чтобы европейцы смогли понять, что написано на их лицах, жалость или гнев, но, как бы там ни было, ни один не вмешался.

В нескольких ярдах впереди какая-то жуткая старая карга, свесившись из окна второго этажа, хохотала и болтала что-то нечленораздельное, строя безобразные рожи всем, кто проходил мимо. Остальные шли своим путем туда, куда, очевидно, призывали их какие-то дела, такие же сосредоточенные, как и члены любого цивилизованного сообщества.

– Боже, – пробормотал Смит-Олдвик, – что за кошмарное место!

Девушка неожиданно обернулась к нему.

– У вас пистолет еще при себе? – спросила она.

– Да, – ответил он. – Я сунул его под рубашку. Они меня не обыскивали, и было слишком темно, чтобы они вообще поняли, есть ли у меня оружие или нет. Потому я и спрятал его в надежде, что сумею сохранить.

Она придвинулась к нему и взяла за руку.

– Оставьте один патрон для меня, ладно? – взмолилась она.

Смит-Олдвик поглядел на нее сверху вниз и как-то подозрительно часто заморгал. Непривычная и приводящая в замешательство влага выступила на глазах. Он, конечно же, понимал, насколько отчаянное их положение, но почему-то считал, что это затрагивает только его одного, ему казалось невероятным, чтобы кто-нибудь захотел причинить вред этой прелестной и красивой девушке.

И чтобы ей пришлось погибнуть – погибнуть от его руки! Это было слишком страшно, это было невообразимо, немыслимо! Если до того он был переполнен дурными предчувствиями, то теперь, несомненно, пребывал в смятении.

– Не думаю, что смогу это сделать, Берта, – признался он.

– Даже чтобы спасти меня от куда худшей участи? – спросила она.

Он понуро помотал головой.

– Я ни за что не смогу, – ответил он.

Проулок, по которому они шли, внезапно влился в широкую улицу, и перед ними открылась просторная живописная лагуна, водная гладь, в которой отражалась лазурная синева неба. И здесь все вокруг стало иным. Строения были выше и куда более вычурные по части отделки. Сама улица была вымощена мозаикой, незатейливой, но ошеломительно прекрасной. В украшении зданий использовались самые разные краски и много того, что походило на листовое золото. И во всех рисунках в разных видах неизменно присутствовало изображение попугая и в меньшем масштабе – изображения льва и обезьяны.

Захватчики провели их по дорожке вдоль лагуны и уже скоро свернули в арку одного из зданий, выходившего на широкую улицу. Здесь, прямо за входной дверью, оказалась просторная комната с массивными скамьями и столами, многие из которых были покрыты искусной резьбой, изображавшей все того же неизбежного попугая, льва или обезьяну, но попугай неизменно главенствовал.

За одним из столов сидел человек, который вроде бы ничем не отличался от их захватчиков. Перед этим человеком отряд остановился, и один из тех, кто привел их сюда, приступил, как им показалось, к докладу. Они понятия не имели, перед кем стоят – перед судьей, высокопоставленным военным или чиновником, однако это был человек, облеченный властью, поскольку, выслушав все и внимательно рассмотрев обоих пленников, он один раз безуспешно попытался с ними заговорить, а затем отдал несколько коротких приказов тому, который отчитывался перед ним.

Почти сразу же два человека подошли к Берте Кирхер и жестами велели идти с ними. Смит-Олдвик хотел последовать за ней, но путь ему преградил один из их захватчиков. Девушка остановилась и обернулась, глядя при этом на мужчину за столом и пытаясь жестами объяснить, насколько это было возможно, что хочет остаться вместе со Смитом-Олдвиком, однако тот лишь отрицательно мотнул головой и сделал знак стражникам увести ее. Англичанин снова попытался пойти следом, но его снова удержали. Он был слишком слаб и беспомощен, чтобы хотя бы попытаться настоять на своем. Он подумал о пистолете под рубашкой, а потом о тщетности попыток одолеть целый город с несколькими патронами, оставленными для себя.

До сих пор, если не считать самого нападения, у них не было причин подозревать, что захватчики готовят им какой-то особенно жестокий конец, и потому он рассудил, что было бы разумнее не настраивать их против себя раньше, чем он полностью уверится в совершенной враждебности их намерений. Он видел, как девушку выводят из здания, и, перед тем как исчезнуть из виду, она обернулась и помахала ему рукой.

– Удачи! – крикнула она и исчезла.

Львов, которые вошли в здание вместе с отрядом, во время разговора с человеком за столом увели куда-то через дверь за спиной англичанина. И к этой самой двери два воина повели его теперь. Смит-Олдвик оказался в длинном коридоре с дверями по обеим сторонам, которые, очевидно, вели в другие помещения этого дома. В дальнем конце коридора он увидел тяжелую решетку, за которой виднелся открытый дворик. В этот дворик и проводили пленника, и, когда он вошел туда с двумя стражниками, оказалось, что пространство ограничено со всех сторон внутренними стенами здания. В этом дворике росло несколько деревьев и цветущих кустов. Под некоторыми деревьями были установлены скамейки, а еще одна скамейка тянулась вдоль всей южной стены, но его внимание главным образом привлекло то, что львы, помогавшие взять их в плен, а затем сопровождавшие на пути к городу, лежали, развалившись под деревьями, или же метались по саду.

Его охранники остановились сразу у ворот. Они перекинулись несколькими словами, после чего развернулись и вышли обратно в коридор. Англичанина охватил ужас, когда его усталый разум в полной мере осознал, в каком положении он оказался. Он повернулся, схватившись за решетку в попытке открыть ее и выскочить в безопасный коридор, но она оказалась надежно заперта и не поддавалась его напору – тогда он громко закричал, взывая к удалявшимся спинам охранников. Единственным ответом ему был пронзительный безрадостный смешок, после чего оба вышли в дверь на другом конце коридора, и он остался со львами один.

Между тем Берту Кирхер провели через площадь к самому большому и самому пышному зданию из окружавших ее. Его фасад протянулся на всю ширину площади с одной стороны. В нем было несколько этажей, к главному входу вел широкий лестничный пролет с каменными ступенями, который охраняли внизу невероятно огромные каменные же львы, а на верхней площадке двери обрамляли два постамента одинаковой высоты, и на каждом сидело по большому каменному попугаю. Подойдя ближе к статуям, девушка увидела, что основанию каждого постамента придана форма человеческого черепа и на этих черепах и сидят попугаи. Над арочным входом и на стенах здания были изображены другие попугаи, львы и обезьяны. Некоторые изображения были барельефными, некоторые выложены из мозаики, а остальные, кажется, просто нарисованы на поверхности стен.

Краски на этих последних слегка выцвели от старости, отчего создавалось ощущение какой-то мягкой красоты. Скульптуры и мозаики были выполнены прекрасно, свидетельствуя о высоком художественном уровне мастеров. В отличие от первого здания, где они побывали и где в дверном проеме не было дверей, здесь вход закрывали массивные створки, к которым ее сейчас подвели. В нишах, образованных колоннами по бокам от арки двери, у основания постаментов с каменными попугаями, а также в разных частях широкого лестничного пролета были расставлены человек двадцать вооруженных солдат. На всех были длинные рубахи ярко-желтого цвета, расшитые на груди и спине изображениями попугаев.

Когда Берту Кирхер завели вверх по лестнице, один из этих облаченных в желтую рубаху воинов подошел и остановил ее охранников на верхней площадке. Здесь они обменялись несколькими словами, и, пока они говорили, девушка отметила про себя, что остановивший их солдат, как и его сослуживцы, расставленные на лестнице, похоже, в умственном отношении стоит еще ниже, если подобное вообще возможно, их захватчиков.

Их грубые колючие волосы росли так низко надо лбом, что едва не смыкались с бровями, а радужные оболочки глаз были еще меньше, выставляя напоказ еще больше белка.

После недолгого разговора воин, ответственный за дверной проем, обернулся и постучал по панелям древком копья, в то же время подзывая нескольких своих сослуживцев, которые поднялись по лестнице и выступили вперед по его команде. Вскоре тяжелые створки двери начали медленно, со скрипом поворачиваться, открываясь, и в следующий момент, когда они разомкнулись, девушка увидела ту движущую силу, которая управляла массивными дверями, – за каждой створкой оказалось по полдюжины обнаженных чернокожих.

У дверей двое ее охранников повернули обратно, и их место заняли шестеро солдат в желтых рубахах. Они провели ее внутрь, и чернокожие, тянувшие тяжелые цепи, закрыли двери. Рассматривая их, девушка с ужасом заметила, что несчастные прикованы этими цепями к двери.

Перед ней открылся просторный зал, в центре которого был устроен небольшой водоем с прозрачной водой. Пол и стены и здесь были расписаны разнообразными и постоянно меняющимися изображениями и узорами – попугаи, обезьяны, львы, – причем многие из этих фигур, как решила девушка, были покрыты золотом. По боковым сторонам тянулись ряды открытых арок, за которыми виднелись другие просторные помещения. В зале почти не было мебели, зато в комнатах по обеим сторонам арочного коридора имелись скамейки и столы. Пока они шли, было видно, что некоторые стены там завешаны какими-то пестрыми тканями, а на полу лежат толстые ковры с грубыми узорами, шкуры черных львов и пятнистые шкуры леопардов.

В комнате сразу справа от входа было полно солдат в желтых длинных рубахах, как и на ее новых охранниках, а стены увешаны многочисленными копьями и саблями. В дальнем конце коридора невысокий лестничный пролет вел к очередным закрытым дверям. Здесь стражники снова остановились. Один из тех, кто стоял у двери, выслушав доклад приведших пленницу, вошел в дверь, оставив всех дожидаться снаружи. Прошло добрых пятнадцать минут, прежде чем он вернулся, после чего конвоиры снова сменились и девушку провели в помещение за дверями.

Они прошли еще через три дворцовых зала и миновали еще три массивные двери, перед каждой из которых менялся ее конвой, и девушку в итоге завели в сравнительно небольшую комнату, по которой расхаживал мужчина в алой длинной рубахе с огромными вышитыми попугаями на груди и спине и в варварском головном уборе, увенчанном чучелом попугая.

Стены этой комнаты полностью скрывали драпировки, на которых были вышиты сотни, если не тысячи попугаев. Пол был инкрустирован золотыми попугаями, а потолок густо расписан разноцветными попугаями с раскинутыми крыльями, словно в полете.

Сам же человек был крупнее всех, кого она успела увидеть в городе. Его пергаментная кожа сморщилась от возраста, а еще он был гораздо толще остальных своих соплеменников. Однако его обнаженные руки явно свидетельствовали об огромной силе, а походка ничем не напоминала старческую. Выражение лица позволяло предположить почти полное слабоумие, и он был точно самым отталкивающим человеческим существом, какое когда-либо доводилось встречать Берте Кирхер.

Несколько минут после того, как ее завели в комнату, этот человек, похоже, не сознавал, что она тут, а так и продолжал расхаживать из стороны в сторону. Внезапно, когда он был в дальнем конце комнаты и стоял ко всем спиной, он развернулся и без всякого предупреждения безумно рванулся к ней. Девушка интуитивно отпрянула назад, выставив перед собой ладони, словно стараясь отодвинуть от себя это кошмарное существо, однако стражники по бокам от нее, те двое, которые привели ее сюда, схватили ее за руки и удержали на месте.

Хотя человек бешено ринулся к ней, он остановился, даже не коснувшись ее. Мгновение его жуткие глаза, обрамленные сверкающими белками, впивались в ее лицо, а затем он разразился приступом безумного хохота. Минуты две или три этот безумец предавался веселью, после чего, оборвав смех так же внезапно, как и начал, он принялся изучать свою пленницу. Он ощупал ее волосы, кожу, ткань ее одежды и жестами дал понять, что хочет, чтобы она раскрыла рот. Последнее, похоже, особенно его заинтересовало, он даже указал одному из стражников на ее глазные зубы, после чего обнажил собственные заостренные клыки, чтобы пленница посмотрела.

Уже скоро он снова принялся расхаживать по комнате, и прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем он вспомнил о пленнице. Тогда он отдал охранникам какой-то короткий приказ, и те немедленно вывели ее из помещения.

Теперь конвоиры провели девушку по нескольким коридорам и комнатам к узкой каменной лестнице на верхний этаж, остановившись в итоге перед маленькой дверью, где стоял обнаженный негр, вооруженный копьем. По приказу одного из стражников негр открыл дверь, и все они вошли в помещение с низким потолком, где девушка сразу же обратила внимание на окна, потому что те были забраны толстыми решетками. Комната была обставлена точно так же, как все, которые она успела повидать в разных частях этого дворца, – все те же резные столы и скамейки, ковры на полу, украшения на стенах, – хотя она во всех отношениях была проще, чем те залы, что находились этажом ниже. В одном углу стояло низкое кресло, покрытое ковром, похожим на ковры, застилавшие пол, только несколько тоньше, и в кресле сидела женщина.

Когда взгляд Берты Кирхер остановился на обитательнице комнаты, девушка негромко вскрикнула от изумления, потому что мгновенно узнала человека, принадлежавшего к ее расе, а не к той, какую она наблюдала в городских стенах. На нее смотрела пожилая женщина с поблекшими голубыми глазами, глубоко посаженными на морщинистом и беззубом лице. Зато эти глаза принадлежали существу со здравым умом, а морщинистое лицо было лицом европейской женщины.

При виде девушки пожилая женщина поднялась и выступила вперед, шаги ее были такими слабыми и шаткими, что ей пришлось опереться на длинный посох, за который она хваталась обеими руками. Один из стражников сказал ей несколько слов, после чего мужчины развернулись и вышли из покоев. Девушка так и осталась стоять у двери, молча дожидаясь того, что уготовано ей дальше.

Пожилая женщина прошла через комнату и остановилась перед ней, устремив подслеповатые и слезящиеся глаза на юное лицо новоприбывшей. Затем она оглядела ее с головы до пят, и снова ее старческие глаза принялись изучать лицо девушки. Берта Кирхер, со своей стороны, с неменьшим интересом всматривалась в невысокую хрупкую старушку. Та первой нарушила молчание. Тонким, надтреснутым голосом она заговорила, с сомнением, запинаясь, словно используя непривычные слова и говоря на чужом языке.

– Так ты из внешнего мира? – спросила она по-английски. – Господи, сделай так, чтобы она говорила и понимала этот язык!

– Английский? – воскликнула девушка. – Да, конечно, я говорю по-английски.

– Слава богу! – едва не закричала маленькая старушка. – Я даже не знала, смогу ли сама говорить так, чтобы меня понимали. Уже шестьдесят лет я разговариваю только на их проклятой тарабарщине. Шестьдесят лет я не слышала ни слова родной речи. Несчастная! Несчастная! – пробормотала она. – Какая злая судьба привела тебя к ним?

– Так вы англичанка? – уточнила Берта Кирхер. – Верно ли я поняла, что вы англичанка и провели здесь шестьдесят лет?

Старушка утвердительно кивнула.

– Уже шестьдесят лет я не выходила за пределы этого дворца. Идем, – сказала она, указывая тощей рукой, – я очень стара и не могу долго стоять. Пойдем-ка, присядем в кресло.

Девушка приняла протянутую руку и помогла престарелой леди вернуться на другую сторону комнаты, где та усадила девушку в кресло и присела рядом с ней.

– Бедное дитя! Бедное дитя! – простонала старушка. – Куда лучше было бы умереть, чем позволить им привести себя сюда. Я могла бы убить себя еще в самом начале, однако всегда оставалась надежда, что кто-нибудь придет, кто-нибудь заберет меня отсюда, только никто так и не пришел. Расскажи, как они захватили тебя.

Девушка очень кратко пересказала основные события, в результате которых она угодила в плен к обитателям этого города.

– Значит, вместе с тобой в городе мужчина? – уточнила старушка.

– Да, – подтвердила девушка, – только я не знаю, где он и что они намереваются с ним сделать. На самом деле я понятия не имею, что они намереваются сделать со мной.

– Тут уж никогда не угадаешь, – посетовала старушка. – Они и сами не знают, что намереваются сделать в следующую минуту, однако, мне кажется, в одном ты можешь быть уверена, бедняжка: своего друга ты больше никогда не увидишь.

– Но они же вас не убили, – напомнила ей девушка, – и вы их пленница, как вы сказали, вот уже шестьдесят лет.

– Верно, – ответила ее новая знакомая, – меня они не убили, и тебя они не убьют, хотя, видит бог, ты поживешь немного в этом жутком месте и сама будешь умолять их убить тебя.

– Кто они такие? – спросила Берта Кирхер. – Что за люди? Они не похожи ни на кого, знакомого мне. И еще расскажите, как вы попали сюда.

– Это было давным-давно, – начала старушка, раскачиваясь назад и вперед в кресле. – Очень давно. О, как же давно это было! Мне тогда было всего двадцать. Подумай об этом, дитя! Взгляни на меня. У меня нет зеркала, я вижу свое отражение, только принимая ванну, и я не могу оценить, как выгляжу сейчас, потому что глаза подводят меня, но под пальцами я ощущаю старое и морщинистое лицо и запавшие глаза, а эти дряблые губы скрывают беззубые десны. Я старая, сгорбленная и страшная, но тогда я была молода и, как говорили, красива. А, что там, к чему лицемерить! Я была красива. Зеркало говорило мне об этом.

Отец мой служил в миссии в центральной части континента, и однажды на нас напала банда арабов, охотившихся за рабами. Они схватили мужчин и женщин из маленькой деревушки, где трудился мой отец, и они схватили меня. Они плохо знали ту часть страны, и потому им пришлось полагаться на захваченных в нашей деревне мужчин в качестве проводников. Они говорили мне, что никогда прежде не забирались так далеко на юг, а еще они слышали, что на западе лежат земли, богатые слоновой костью и рабами. Они хотели отправиться туда, а уж оттуда ехать вместе с нами на север, где меня должны были продать в гарем какого-то чернокожего султана.

Они часто обсуждали, какую цену выручат за меня, и, чтобы цена не снизилась, они ревностно оберегали меня друг от друга, и потому путешествие оказалось для меня легким, насколько это было возможно. По их приказу мне отдавали лучшие куски, и никто не смел меня обидеть.

Однако уже скоро, когда мы достигли границ той местности, с которой были знакомы мужчины из нашей деревни, и вошли на территорию засушливой пустыни, арабы поняли наконец, что мы заблудились. Однако они все равно шли дальше, все время стремясь на запад, пересекая страшные ущелья и шагая по выжженной земле под нещадно палившим солнцем. Несчастные рабы, которых они захватили, разумеется, вынуждены были тащить все лагерное имущество и трофеи, и под такой тяжкой ношей, полуголодные и без воды, они уже скоро начали мереть как мухи.

Мы провели в пустыне не так много дней, а арабам уже пришлось убивать лошадей, чтобы поесть. Когда же мы добрались до первого ущелья, через которое никак невозможно было переправить животных, забили всех оставшихся, нагрузив мясо на несчастных, едва стоявших на ногах чернокожих, которые еще были живы.

Так мы шли еще два дня, в живых осталось всего несколько чернокожих, и арабы сами начали страдать от голода, жажды и невыносимого пекла пустыни. Весь наш путь, проделанный нами от изобильных краев, отмечали стервятники, кружившие над телами наших мертвецов, которые в последний раз опускались на засушливую почву в лишенной дорог пустыни. Слоновую кость, бивень за бивнем, приходилось выбрасывать по мере того, как сдавались чернокожие, и весь этот путь смерти был усеян лагерным снаряжением и конской упряжью на сотню всадников.

По каким-то причинам главарь арабских бандитов до последнего заботился обо мне, вероятно рассудив, что из всех сокровищ меня перевезти проще всего, потому что я была молодая, сильная и, после того как убили лошадей, я шла, выдерживая темп лучших его воинов. Мы, англичане, как известно, отлично умеем ходить, тогда как арабы вовсе не передвигаются пешком с того момента, как подрастают достаточно, чтобы сесть на коня.

Не могу сказать, сколько еще мы прошли, но наконец, когда силы были уже на исходе, всего горстка нас добралась до дна глубокого ущелья. О том, чтобы подняться по противоположной его стене, и речи не шло, потому мы двигались по песчаному дну реки, пересохшей еще в древние времена, пока в конце концов не добрались до места, где перед нами открылась прекрасная долина, в которой, были уверены мы, в изобилии водится дичь.

Только к этому моменту нас осталось всего двое – главарь банды и я. Мне нет нужды описывать долину, поскольку ты оказалась в ней точно так же, как и я. Нас схватили так быстро, словно уже поджидали, и позже я узнала доподлинно, что так оно и было, – в точности так они поджидали и вас.

Проходя через лес, ты должна была видеть обезьян и попугаев, и поскольку ты проходила через дворец, то не могла не заметить изображения этих животных вместе со львами, украшающие все поверхности. На родине все мы были знакомы с говорящими попугаями, которые повторяют все, чему их научишь, однако здешние попугаи другие, они все говорят на том же языке, что и народ в городе, а еще ходят слухи, что обезьяны разговаривают с попугаями и попугаи летят в город и пересказывают людям то, о чем сообщают обезьяны. И хотя в это трудно поверить, я сама убедилась, что это так и есть, поскольку прожила среди них шестьдесят лет, во дворце их короля.

Они притащили меня, как притащили тебя, прямо во дворец. Главаря арабской шайки увели куда-то еще. Я больше ни разу не видела его. Королем тогда был Эго Двадцать пятый. С того дня я повидала немало королей. Он был ужасный человек, с другой стороны, все они ужасные.

– А что с ними такое? – спросила девушка.

– Они же раса безумцев, – ответила пожилая женщина. – Неужели ты еще не догадалась? Среди них попадаются великолепные мастера и отличные фермеры, и они способны в некоторой степени обеспечить закон и порядок.

Они поклоняются всем птицам, однако их главное божество – попугай. Есть один, которого держат здесь, во дворце, в очень красивых покоях. Он и есть их бог богов. Очень старая птица. Если то, что в свое время рассказывал мне Эго, правда, должно быть, ему сейчас около трехсот лет. Их религиозные обряды отвратительны сверх всякой меры, и я уверена, что как раз исполнение этих обрядов на протяжении поколений и довело их расу до нынешнего ментального упадка.

И все же, как я уже говорила, они не лишены некоторых качеств, заставляющих примириться с ними. Если верить легендам, их предки – небольшая горстка мужчин и женщин, которые пришли откуда-то с севера и заблудились в дебрях Центральной Африки, – обнаружили здесь совершенно голую засушливую долину. Я знаю, что дожди здесь идут редко, почти никогда, и все же ты видела большой лес и великолепную растительность, как за городской стеной, так и внутри ее. Этого чуда они добились, используя природные источники, которые их предки расширили и улучшили до такого состояния, что вся долина стала постоянно получать необходимое количество воды.

Эго рассказывал мне, что многие поколения до него лес орошали, меняя русло ручьев, несущих родниковые воды в город: когда деревья глубоко пускали корни и самостоятельно дотягивались до грунтовых вод, ирригация уже не требовалась, и тогда направление течения снова меняли, высаживая новые деревья. Вот так лес разросся, и сегодня он покрывает почти всю долину, за исключением открытого места, на котором стоит город. Я не знаю, правда ли это. Вполне вероятно, что лес рос здесь всегда, но так гласит одна из их легенд, и ее подкрепляет тот факт, что дождевой воды в необходимом для растительности количестве здесь нет.

Они во многих отношениях примечательные люди, не только в том, что касается их верований и религиозных обрядов, – они еще разводят львов так, как другие разводят домашний скот. Ты ведь уже видела, как они используют некоторых львов, но большинство они откармливают и съедают. Поначалу, как я подозреваю, они ели мясо львов в ходе религиозных церемоний, но через множество поколений настолько к нему пристрастились, что теперь это почти единственное мясо, которое они употребляют. Они, разумеется, скорее умрут с голоду, чем станут есть птичье мясо, не станут есть и обезьяну, тогда как травоядных животных они разводят только ради молока, шкуры и на корм своим львам. На южной окраине города находятся загоны и пастбища, где и выращивают травоядных животных. Для львов это в основном кабаны, олени и антилопы, коз они держат ради молока для людей, обитающих в городе.

– И вы прожили здесь все эти годы, – воскликнула девушка, – ни разу не увидев никого из своих?

Пожилая женщина утвердительно кивнула.

– Шестьдесят лет вы прожили здесь, – продолжала Берта Кирхер, – и они не причинили вам никакого вреда!

– Я не сказала, что они не причинили мне вреда, – возразила старуха, – они не убили меня, и на этом все.

– И каково же… – девушка замялась, – какое положение, – продолжила она наконец, – вы занимаете среди них? Я прощу прощения, – спешно прибавила она, – мне кажется, я понимаю, но мне бы хотелось услышать это от вас, ведь каким бы ни было ваше положение, мое, без сомнений, будет таким же.

Старуха кивнула.

– Да, – подтвердила она, – без сомнений, если только они смогут уберечь тебя от женщин.

– О чем это вы? – спросила девушка.

– Шестьдесят лет ко мне не допускают ни единую женщину. Их женщины меня убьют, даже теперь, если только сумеют добраться. Мужчины здесь страшные, видит бог, они страшные! Но упаси тебя господь от женщин!

– Вы хотите сказать, – уточнила девушка, – что это мужчины не причинят мне вреда?

– Эго Двадцать пятый сделал меня своей королевой, – сказала старуха. – Однако у него было много других королев, и не все они были из людей. Его убили спустя десять лет, как я попала сюда. Затем меня взял себе следующий король, и так повторялось постоянно. Я сейчас самая старая королева. Очень редко их женщины доживают до преклонных лет. Они не только постоянно становятся жертвами убийств, но еще – и этим они обязаны своей ненормальности – у них периодически случаются приступы депрессии, когда они делают что-нибудь с собой.

Она неожиданно обернулась и указала на зарешеченные окна.

– Видишь эту комнату, – сказала она, – с чернокожим евнухом перед дверью? Как увидишь такое, знай, что внутри женщины, поскольку, за редчайшими исключениями, им не позволяется выходить из заточения. Они считаются, и это истинная правда, гораздо свирепее мужчин.

Несколько минут обе молчали, после чего молодая пленница взглянула на старую.

– Неужели нет способа бежать? – спросила она.

Старуха снова указала на забранные решетками окна, а затем на дверь, прибавив:

– Есть еще вооруженный евнух. И если ты каким-то образом минуешь его, как ты выберешься на улицу? А если выберешься на улицу, как пройдешь через город до внешней стены? И даже если каким-то чудом ты доберешься до внешней стены и каким-то другим чудом получишь позволение выйти за ворота, думаешь, есть надежда пройти через лес, где бродят огромные черные львы, которые едят людей? Нет! – воскликнула она, отвечая на собственный вопрос. – Спасения нет, потому что, даже если кому-то удастся бежать из дворца, из города и из леса, его ждет неизбежная гибель в страшных пустынных землях, которые лежат дальше.

За шестьдесят лет ты первая, кто нашел этот затерянный город. А за последнюю тысячу ни один обитатель этой долины никогда не покидал ее; ни на памяти людей, ни в их легендах никто и никогда не находил город, если не считать какого-то воинственного великана, явившегося до меня, история о котором передается от отца к сыну.

Мне кажется, судя по описанию, это был испанец, настоящий гигант в доспехе и шлеме, который преодолел ужасный лес, добравшись до городских ворот, напал на тех, кого послали схватить его, и порубил своим могучим мечом. А когда он поел овощей с огородов и фруктов с деревьев, напился воды из источника, он повернул обратно и проложил себе путь через лес к началу ущелья. Но, хотя он вырвался из города и из леса, он не смог вырваться из пустыни. Поскольку легенда гласит, что король, испугавшись, как бы тот не привел других завоевать город, отправил за ним поисковый отряд, чтобы его убить.

Три недели воины не могли его найти, потому что отправились не в ту сторону, но наконец они наткнулись на его кости, очищенные стервятниками, которые лежали в дне пути по дну того же ущелья, по которому мы с тобой попали в эту долину. Не знаю, – продолжала старуха, – правда ли это. Это просто одна из множества их легенд.

– Да, – подтвердила девушка, – это правда. Я уверена, что правда, потому что сама видела скелет и проржавевшие доспехи этого великана.

В этот момент дверь бесцеремонно распахнулась, и вошел негр с двумя плоскими посудинами, в каждой из которых стояли посудины поменьше. Он водрузил их на один из столов рядом с женщинами, после чего молча повернулся и вышел. С появлением этого человека с его ношей аппетитный запах приготовленной еды сообщил девушке, что она сильно проголодалась, и после приглашения старухи она подошла к столу, чтобы взглянуть на кушанья. Большие плоские посудины, служившие подносами, были из глины, а вот те, что внутри, – явно из кованого золота. К своему несказанному удивлению, она обнаружила между маленькими емкостями лежавшие там ложку и вилку, которые, несмотря на несколько причудливый дизайн, оказались такими же практичными, как и любые другие, какие она видела в более цивилизованных сообществах. Зубцы вилки были, очевидно, железные или стальные, девушка не смогла определить, тогда как черенок вилки и ложка были из того же самого материала, что и маленькие посудины.

На подносах оказалось очень острое тушеное мясо с овощами, блюдо свежих фруктов, чашка молока и рядом с ней – маленький горшочек с чем-то, весьма похожим на мармелад. Берта Кирхер настолько оголодала, что не стала дожидаться, пока ее собеседница добредет до стола, и, пока она ела, готова была поклясться, что никогда прежде не пробовала такой вкусной пищи. Старуха подошла медленно и присела на скамью напротив нее.

Когда она вынула маленькие посудины из своего подноса и расставила перед собой на столе, кривоватая улыбка тронула ее губы, пока она смотрела, как ест молодая женщина.

– Голод – великий уравнитель, – заметила она со смешком.

– О чем это вы? – спросила девушка.

– Осмелюсь предположить, еще несколько недель назад у тебя бы вызвала отвращение мысль о том, чтобы есть кошку.

– Кошку? – воскликнула девушка.

– Да, – подтвердила старуха. – Какая тут разница – лев и есть кошка.

– Вы хотите сказать, я сейчас ем льва?

– Да, – сказала старуха, – и готовят они его очень вкусно. Это станет твоим любимым блюдом.

Берта Кирхер улыбнулась с некоторым сомнением.

– Ни за что не отличила бы, – признала она, – от ягненка или телятины.

– Верно, – согласилась ее собеседница, – и мне тоже так кажется. Однако этих львов старательно выращивают, очень старательно откармливают, и мясо приготовлено и приправлено так, что по вкусу не отличается от любого другого.

И Берта Кирхер отпраздновала окончание своего длительного поста незнакомыми фруктами, львиным мясом и козьим молоком.

Не успела она покончить с едой, как дверь снова отворилась и вошел солдат в желтой униформе. Он сказал что-то старухе.

– Король, – сообщила она, – приказал подготовить тебя и привести к нему. Тебе предстоит делить со мной эти покои. Король знает, что я не такая, как другие женщины. Он ни за что не рискнул бы оставить тебя с какой-нибудь из них. У Херога Шестнадцатого время от времени случаются просветления. Тебя приведут к нему в один из таких моментов. Как и все остальные здесь, он уверен, что лишь он один нормален, но я не раз отмечала, что самые разные мужчины, с какими мне доводилось общаться, включая и королей, считают меня по меньшей мере не такой чокнутой, как остальные. Хотя для меня самой загадка, как я за все эти годы умудрилась сохранить умственное здоровье.

– А что означает это «подготовить»? – спросила Берта Кирхер. – Вы сказали, король приказал подготовить меня и привести к нему.

– Тебя отведут помыться и облачат в платье, похожее на мое.

– И никакого выхода нет? – спросила девушка. – Неужели нет даже способа убить себя?

Старуха протянула ей вилку.

– Разве только этим, – сказала она, – однако обрати внимание, что зубцы очень короткие и тупые.

Девушка содрогнулась, и старуха мягко опустила руку ей на плечо.

– Может быть, он лишь посмотрит на тебя и отошлет обратно, – сказала она. – Эго Двадцать пятый посылал за мной один раз, попытался со мной поговорить, обнаружил, что я его не понимаю, а он не понимает меня, приказал, чтобы меня научили языку его народа, после чего, очевидно, забыл обо мне на целый год. Иногда я очень подолгу не вижу короля. Был даже один король, правивший пять лет, которого я не видела ни разу. Всегда остается надежда; даже у меня, память о которой, без сомнения, давно стерлась за стенами этого дворца, остается надежда, хотя никто лучше меня не знает, насколько она тщетна.

Старуха отвела Берту Кирхер в смежную комнату, в которой оказался бассейн с водой. Здесь девушка вымылась, после чего ее новая знакомая принесла ей одно из облегающих одеяний местных женщин и помогла его надеть. Ткань этого платья была такая тонкая, что выгодно подчеркнула все округлости девичьей фигуры.

– Вот теперь, – произнесла старуха, разглаживая напоследок образовавшуюся складку, – ты настоящая королева!

Девушка с ужасом поглядела на свою обнаженную грудь и лишь условно прикрытое тело.

– Они собираются полуголой вывести меня к мужчинам? – воскликнула она.

Старуха улыбнулась своей кривоватой улыбкой.

– Это пустяки, – сказала она. – К этому ты привыкнешь, как привыкла и я, выросшая в доме священника евангелистской церкви, где считалось почти преступлением для женщины выставить напоказ лодыжку в чулке. По сравнению с тем, что ты, без сомнения, увидишь, и с теми делами, в каких тебя заставят участвовать, это просто ерунда.

Убитой горем девушке показалось, прошли долгие часы, пока она металась по выделенной ей комнате, дожидаясь приказа предстать наконец перед безумным королем. Стемнело, и по всему дворцу зажглись масляные светильники, но прошло еще много времени, прежде чем появились два гонца с сообщением, что Херог требует ее к себе немедленно, а старуха, которую они назвали Ксанилой, должна ее сопровождать. Девушка испытала некоторое облегчение, узнав, что рядом с ней будет хотя бы один друг, пусть и неспособный ни от чего защитить, – эта пожилая женщина.

Гонцы проводили их обеих в небольшое помещение этажом ниже. Ксанила пояснила, что это одна из приемных перед входом в главный тронный зал, в котором король обычно собирает весь свой двор. В комнате сидели на скамьях несколько солдат в желтой униформе. По большей части глаза их были устремлены в пол, и весь их вид выражал угнетенное состояние духа. Когда вошли женщины, несколько человек безразлично взглянули на них, но в основном на них не обратили внимания.

Пока они ждали в приемной, из другой комнаты вошел молодой человек, одетый в такую же длинную рубаху, как и остальные, вот только на голове у него был золотой обруч, украшенный спереди единственным пером попугая, которое торчало прямо надо лбом. Когда он вошел, остальные солдаты в комнате вскочили на ноги.

– Это Метак, один из сыновей короля, – шепотом пояснила Ксанила девушке.

Принц двинулся через комнату в сторону зала для аудиенций, когда его взгляд случайно упал на Берту Кирхер. Он замер как вкопанный и смотрел на нее целую минуту, ничего не говоря. Девушка, смущенная этим откровенным взглядом и своим скудным одеянием, запылала румянцем и отвернулась, опустив глаза в пол. Метак вдруг начал трястись всем телом с головы до пят, а затем, без всякого предупреждения, если не считать громкого сиплого возгласа, бросился вперед и сгреб девушку в объятия.

И мгновенно началась суматоха. Два гонца, на которых была возложена обязанность доставить девушку к королю, с пронзительными криками скакали вокруг принца, размахивая руками и бешено молотя по воздуху, как будто заставляя отпустить ее, но при этом ни один не осмелился коснуться царственной особы. Остальные же стражники, словно желая за компанию с принцем пережить приступ безумия, ринулись вперед, вопя и размахивая своими саблями.

Девушка вырывалась, пытаясь освободиться от чудовищных объятий безумца, однако тот, обхватив ее левой рукой, удерживал с такой легкостью, словно она была младенцем, тогда как свободной рукой он выхватил свою саблю и принялся наносить свирепые удары тем, кто оказался рядом.

Один из гонцов был первым, кто испытал на себе мастерское владение Метака клинком. Единственного яростного выпада хватило, чтобы принц разрубил несчастному ключицу и рассек до середины груди. Испустив пронзительный крик, заглушивший вопли других стражников, тот рухнул на пол; кровь хлестала из чудовищной раны, но он попытался подняться один разок, после чего упал снова и умер в огромной луже собственной крови.

Тем временем Метак, все так же отчаянно прижимая к себе девушку, попятился спиной к противоположной двери. При виде крови двое стражников, словно внезапно охваченные маниакальной яростью, швырнули свои сабли на пол и набросились друг на друга, раздирая зубами и ногтями, пока одни солдаты пытались добраться до принца, а другие – защитить его. В углу комнаты сидел один из стражников, оглушительно хохоча, а в тот миг, когда Метак сумел дойти до двери и втолкнуть туда девушку, ей показалось, она увидела, как еще один солдат набросился на труп погибшего гонца и впился в него зубами.

Все время, пока бушевала эта безумная оргия, Ксанила держалась рядом с девушкой, однако у двери Метак заметил ее и, резко развернувшись, злобно замахнулся на нее саблей. По счастью, Ксанила в тот миг была еще в дверном проеме, и потому клинок Метака лишь зазубрился о каменную арку, а Ксанила, несомненно умудренная опытом шестидесяти лет подобных происшествий, понеслась по коридору с такой скоростью, какую только позволяли развить ее старые больные ноги.

Метак, оказавшись за дверью, вернул саблю в ножны, подхватил девушку и понес в сторону, противоположную той, куда убежала Ксанила.

Перед тем как стемнело, едва не падающий от усталости летчик вошел в тот вечер в штаб Второго родезийского полка и отдал честь полковнику Кэпеллу.

– Докладывайте, Томпсон, – произнес старший по званию, – что у вас? Остальные уже вернулись. Ни Олдвика, ни его самолета никто не видел. Полагаю, нам придется прекратить поиски, если вы тоже не добились успеха.

– Добился, – ответил молодой офицер. – Я обнаружил самолет.

– Не может быть! – вырвалось у полковника Кэпелла. – Где же он? А следы Олдвика?

– Самолет находится чуть дальше вглубь континента, в самой поганой дыре в земле, какую только можно вообразить. Узкое ущелье. Самолет я видел прекрасно, но подобраться никак не смог. Вокруг него расхаживал лев, не лев, а сущий дьявол. Я приземлился на краю утеса, чтобы спуститься и осмотреть самолет. Но эта зверюга моталась там сперва час, потом другой, и я в итоге решил оставить эту затею.

– Как думаете, лев мог добраться до Олдвика? – спросил полковник.

– Сомневаюсь, – ответил лейтенант Томпсон, – никаких признаков, что лев что-то жрал рядом с самолетом, нет. Поняв, что подобраться к самолету нереально, я взлетел и исследовал ущелье из конца в конец. В нескольких милях южнее я обнаружил небольшую лесистую долину, в самом центре которой – только не сочтите, что я свихнулся, сэр, – стоит настоящий город: улицы, здания, центральная площадь с лагуной, большие строения с куполами, минареты и все в таком духе.

Старший офицер поглядел на младшего сочувственно.

– Вы здорово переутомились, Томпсон, – произнес он. – Отправляйтесь-ка спать. Вы провели столько времени за штурвалом, должно быть, это сказалось на ваших нервах.

Молодой пилот несколько раздраженно покачал головой.

– Прошу прощения, сэр, – возразил он, – но я говорю вам правду. Я не ошибся. Я сделал несколько кругов над тем местом. Вполне вероятно, что Олдвик сумел добраться дотуда, или его вообще взяли там в плен.

– А в этом городе были люди? – спросил полковник.

– Да. Я видел их на улицах.

– Как считаете, кавалерия сможет дойти до этой долины? – спросил полковник.

– Нет, – ответил Томпсон, – вся местность прорезана глубокими ущельями. Даже пехоте придется как следует попотеть, и я вообще не заметил там воды, как минимум на расстоянии двух дней пути.

Как раз в этот момент перед штабом Второго родезийского полка остановился большой автомобиль «воксхолл», а мигом позже из него вышел генерал Смэтс и направился к ним. Полковник Кэпелл поднялся со своего стула и отдал честь старшему по званию, а молодой лейтенант, отсалютовав, застыл по стойке смирно.

– Я тут проезжал мимо, – сказал генерал, – и подумал, надо бы поговорить. Между прочим, как продвигаются поиски лейтенанта Смита-Олдвика? Вижу, и Томпсон здесь, полагаю, он один из тех, кому поручены поиски.

– Да, – подтвердил генерал. – Он вернулся последним. Обнаружил машину лейтенанта. – После чего полковник пересказал то, о чем доложил ему лейтенант Томпсон.

Генерал уселся за стол генерала Кэпелла, и старшие офицеры с помощью летчика определили примерное местоположение города, найденного Томпсоном.

– Местность крайне суровая, – заметил Смэтс, – но мы все равно камня на камне не оставим, сделаем все, чтобы найти парня. Пошлем туда небольшой отряд, небольшому формированию будет проще, чем крупному. Одного батальона, полковник, или, скажем, двух, будет достаточно, с ними грузовики с припасами и водой. Назначьте достойного командира, пусть встанут лагерем, продвинувшись на запад как можно дальше, куда только смогут пройти грузовики. Один батальон пусть останется в лагере, а второй продвигается вперед. Я склонен верить, что вы сумеете разбить лагерь в дне пути от этого города, и в таком случае вы не будете страдать от нехватки воды, а в долине, где находится город, вода должна быть наверняка. Отрядите два самолета, чтобы осуществляли разведку и связь и чтобы в лагере всегда знали, как продвигается головной отряд. Когда мы сможем выдвинуться?

– Грузовики сможем подготовить за вечер, – ответил Кэпелл, – и уже в час ночи можно выступать.

– Отлично, – одобрил генерал, – держите меня в курсе. – И, отсалютовав своим подчиненным, он вышел.

Запрыгивая на виноградную лозу, Тарзан сознавал, что лев гонится за ним по пятам и его жизнь зависит от прочности этих растений, прильнувших к городской стене, однако, к его несказанному облегчению, лозы оказались толщиной в человеческую руку, и их усики цеплялись за стену так крепко, что выдержали его вес, не шелохнувшись.

Он услышал разочарованный рев Нумы, когда лев соскользнул вниз, тщетно стараясь зацепиться за облиственные лозы, после чего Тарзан с проворством обезьян, воспитавших его, стремительно взлетел на верх стены.

В нескольких футах под ним оказалась плоская крыша прилегающего к стене дома, и, когда он спрыгнул на нее, у него за спиной обнаружилась ниша с амбразурой, из которой были видны сады и лес за ними, а вот фигуры, затаившейся в темной тени, он не заметил. Впрочем, если он не увидел, это не значит, что он долго оставался в неведении, – не успели его ноги коснуться крыши, как чье-то тяжелое тело навалилось на него сзади, и коричневые руки обхватили его за талию.

Захваченный врасплох и оторванный от опоры под ногами, человек-обезьяна на какой-то миг оказался беспомощным. Какое бы неведомое существо ни схватило его, оно явно имело на уме точно разработанный план, поскольку ринулось прямо к краю крыши, и Тарзану стало ясно, что его собираются скинуть на мощеную улицу внизу – весьма действенный способ избавиться от непрошеного гостя. Человек-обезьяна не сомневался, что он или искалечится, или погибнет, однако он не собирался позволять своему противнику довести план до конца.

Руки и ноги Тарзана были свободны, впрочем, он находился в столь невыгодном положении, что не мог толком использовать их. Его единственная надежда заключалась в том, чтобы лишить нападавшего равновесия, и для этого Тарзан вытянулся всем телом, отклонился назад, насколько позволял ему противник, после чего внезапно дернулся вперед. И результат оказался удачнее, чем он смел надеяться. Тяжелый человек-обезьяна, резко сменивший положение тела с вертикального на горизонтальное, вынудил и своего противника дернуться вперед, и тот, чтобы защититься от падения, невольно разжал руки. По-кошачьи проворный, человек-обезьяна вскочил на ноги, едва коснувшись крыши в падении, и повернулся лицом к противнику, человеку почти такому же крупному, как он сам, и вооруженному саблей, которую он сейчас выхватывал из ножен. Тарзан, однако, не собирался ждать, пока тот пустит в ход это великолепное оружие, потому он поднырнул под ноги противника, уклоняясь от жестокого удара, направленного на него сбоку, и, словно футболист, отбирающий мяч у игрока другой команды, Тарзан схватил противника, оттолкнув на несколько ярдов и тяжело опрокинув спиной на крышу.

Как только тот коснулся крыши, человек-обезьяна уже сидел у него на груди, нащупав и ухватив одной рукой руку с мечом, а другой – горло часового в желтой форменной рубахе. До этого момента тот сражался молча, но, как только пальцы Тарзана тронули его шею, он издал единственный пронзительный вопль, который в тот же миг оборвался, задавленный загорелыми пальцами. Часовой боролся, силясь спихнуть со своей груди цепкое голое тело, но с тем же успехом он мог бы вырываться из когтей Нумы-льва.

Понемногу его движения ослабевали, глаза выпучивались из орбит, жутко закатываясь под верхние веки, пока из покрытого пеной рта не вывалился распухший язык. Когда конвульсии противника затихли, Тарзан поднялся и, поставив ногу на мертвое тело, уже собирался издать свой победный крик, но его остановила мысль, что предстоящая впереди работа требует большой осторожности.

Подойдя к краю крыши, он оглядел узкие извилистые улицы. На некотором расстоянии друг от друга, очевидно на каждом перекрестке, тускло горели масляные светильники, подвешенные на стенах чуть выше человеческого роста. Но по большей части извилистые переулки были погружены в плотную тень, и даже в непосредственной близости от фонарей освещение оставляло желать лучшего. Он видел, что на том ограниченном участке, который просматривался с крыши, на узких улицах все еще мелькают странные обитатели города.

Чтобы отыскать молодого офицера и девушку, он должен иметь возможность свободно передвигаться, однако стоит ему оказаться под каким-нибудь фонарем на перекрестке, голому, если не считать набедренной повязки, да и в целом совершенно непохожему на жителей этого города, как его немедленно обнаружат. Пока все эти мысли мелькали у него в голове и он пытался придумать действенный план, его взгляд упал на мертвое тело на крыше рядом, и его тут же осенило, что можно замаскироваться, надев форму поверженного врага.

Человеку-обезьяне потребовалось несколько минут, чтобы натянуть на себя тугие лосины, сандалии и желтую рубаху, расшитую попугаями, которая недавно принадлежала солдату. Он привесил на пояс саблю, однако под рубахой оставил охотничий нож своего отца. Остальное свое оружие он не мог спрятать так запросто, и потому, в надежде забрать его после, он отнес все к стене и сбросил в густую листву у ее основания. В последний момент он понял, что ему трудно расстаться со своим арканом, который вместе с ножом составлял самое привычное его оружие, служившее ему уже так долго. Он решил, что, сняв ремень с саблей, можно намотать веревку на себя под рубахой, после чего он снова надел саблю, полностью скрыв аркан от случайного взгляда.

Наконец, замаскировавшись совершенно, ведь даже копна черных волос делала его похожим на местных жителей, он стал думать, как лучше спуститься на улицу. Он мог бы рискнуть и спрыгнуть с карниза, но опасался, что подобное действие привлечет внимание прохожих и его разоблачат. Крыши домов находились на разной высоте, но сами дома были невысокими, и он понял, что с легкостью может передвигаться и по крышам, что он и сделал, но, преодолев небольшое расстояние, внезапно обнаружил впереди несколько силуэтов людей, устроившихся на крыше ближайшего здания.

Он уже несколько раз замечал на всех крышах люки, очевидно ведущие внутрь, и теперь, когда путь ему был отрезан, он решил рискнуть и выйти на улицу через какой-нибудь из домов. Приблизившись к люку, он наклонился над черным провалом, прислушиваясь к звукам жизни в доме под ним. Ни его уши, ни нос не уловили присутствия живых существ в непосредственной близости, и потому без дальнейших сомнений человек-обезьяна спустился в отверстие на руках и собирался уже спрыгнуть, когда нога нащупала перекладину лестницы, которой он тут же и воспользовался, чтобы спуститься на пол комнаты. Здесь он постоял в почти непроницаемой темноте, дожидаясь, пока привыкнут глаза, впрочем, темноту немного рассеивал отраженный свет далеких уличных фонарей, который время от времени пробивался в узкие окна, выходившие прямо на улицу. Наконец, удостоверившись, что дом пуст, Тарзан поискал лестницу на первый этаж. Он нашел ее в темноте коридора, в который открывалась дверь комнаты, – узкий пролет с каменными ступенями, ведущими прямо на улицу. Ему повезло, и он спустился в тень аркады, не натолкнувшись ни на кого из обитателей дома.

Оказавшись на улице, он не стал гадать, в какую сторону ему идти, поскольку следовал за запахом двух европейцев почти до самых городских ворот, через которые, как он был уверен, их и завели в город. Отличное чувство направления и способность ориентироваться в пространстве помогут ему с большой вероятностью отыскать в городе какое-нибудь место, где он снова уловит запах тех, кого ищет.

Однако первым делом требовалось найти улицу, идущую параллельно северной стене, чтобы добраться до тех ворот, которые он видел из леса. Понимая, что основные надежды на успех связаны со смелостью его действий, он двинулся к ближайшему уличному фонарю, не особенно скрываясь, разве только держась в тени аркады, что, как он решил, не привлечет к нему лишнего внимания, поскольку он видел под арками и других прохожих. Он миновал нескольких из них, даже не поглядевших на него, и почти добрался до ближайшего перекрестка, когда увидел впереди людей в таких же желтых форменных рубахах, как та, которую он снял со своего противника.

Они двигались прямо на него, и человек-обезьяна понимал, что, если никуда не свернуть, он встретится с ними как раз на пересечении двух улиц в свете фонаря. Его первым поползновением было пойти прямо на них, поскольку лично он не имел ничего против хорошей драки, однако внезапно вспомнилась девушка, вероятнее всего беспомощная пленница этих людей, и ему пришлось придумать иной, менее опасный план действий.

Он почти вышел из тенистой аркады в свет фонаря, и приближавшиеся к нему солдаты были всего в нескольких ярдах, когда он неожиданно опустился на одно колено и сделал вид, будто поправляет завязки своих сандалий – завязки, по поводу которых он, кстати, вовсе не был уверен, что затянул их так, как это предполагали их создатели. Он так и стоял на одном колене, когда солдаты поравнялись с ним. Как и все остальные, проходившие мимо, они не обратили на него никакого внимания, и, как только они оказались у него за спиной, он продолжил свой путь, повернув направо на пересечении двух улиц.

Улица, на которую он попал, оказалась настолько извилистой, что от фонарей на перекрестках не было по большей части никакой пользы, и потому ему приходилось едва ли не ощупью пробираться по густой тени аркады. Улица немного выровнялась, когда он подходил к следующему фонарю, а когда подошел, то увидел в пятне света силуэт льва. Зверь медленно вышагивал по улице навстречу Тарзану.

Какая-то женщина перешла улицу прямо перед носом у льва, и тот не обратил на нее ни малейшего внимания, как и она – на льва. А секундой позже за женщиной через улицу пробежал маленький ребенок, и так близко к зверю, что тому пришлось отступить на шаг, чтобы малыш не врезался в него. Человек-обезьяна усмехнулся и быстро перешел на другую сторону улицы, поскольку обостренные чувства подсказали ему, что тогда ветер, дующий по городским улицам и отражающийся от противоположной стены, будет веять со стороны льва на него, когда зверь окажется рядом, а если он останется на той же стороне улицы, по которой шагал, когда заметил хищника, его запах попадет прямо в ноздри зверя; Тарзан был достаточно умудрен жизнью в джунглях, чтобы понимать: глаза людей и зверей он, может быть, и обманет, но никак не сможет скрыть от обоняния больших кошек, что принадлежит к иному человеческому виду, чем обитатели города, вероятнее всего единственные человеческие существа, с которыми знаком этот Нума. И зверь угадает в нем чужака, следовательно врага, а Тарзану вовсе не хотелось задерживаться из-за стычки с диким львом. Его уловка сработала отлично, лев миновал его, всего лишь разок покосившись в его сторону.

Тарзан прошел еще немного и уже находился рядом с тем местом, где, по его расчетам, должна быть улица, ведущая к городским воротам, когда на ближайшем перекрестке его ноздри уловили след запаха девушки. Из путаницы прочих запахов человек-обезьяна вычленил знакомый запах девушки, а мигом позже – и Смита-Олдвика. Однако по их следам пришлось идти, снова и снова притворяясь на каждом перекрестке, будто он поправляет завязки сандалий, и как можно ближе припадая к камням, вымостившим улицу.

Продвигаясь по улице, по которой провели раньше днем двух европейцев, он заметил, как заметили и они, насколько меняется внешний вид зданий по мере того, как он удаляется от жилых кварталов, перемещаясь в район с магазинами и базарами. Число фонарей тоже увеличилось, они были не только на перекрестках, но и между ними, на стенах, и кругом было полно народу. Магазины были открыты и освещены, поскольку после заката палящее солнце уступило место приятной прохладе. Количество львов, свободно прохаживавшихся по улицам, увеличилось, и еще Тарзан в первый раз заметил, какие странные здесь люди.

Один раз его едва не опрокинул на землю какой-то голый мужчина, который бежал по улице, вопя во всю мочь. А еще раз он едва не споткнулся о женщину, которая шла куда-то в тени одной из аркад на четвереньках. Поначалу человек-обезьяна подумал, она уронила что-то и ищет, но когда он отошел в сторонку, чтобы понаблюдать за ней, то убедился, что ничего подобного она не делает – она просто решила, что удобнее ходить на четвереньках, а не ногами. В следующем квартале он увидел, как двое борются на крыше дома, и в итоге один из них, вырвавшись из хватки противника, так толкнул его, что тот сорвался вниз, где и остался лежать неподвижно на пыльных камнях. Дикий возглас, вырвавшийся из груди победителя, эхом раскатился по улицам города, после чего он сам, не мешкая ни секунды, бросился головой вниз на улицу рядом с телом своей жертвы. Из плотной тени дверного проема вышел лев и приблизился к двум безжизненным телам. Тарзану было интересно, как подействует на зверя запах крови, и, к своему удивлению, он увидел, что тот всего лишь обнюхал тела и теплую алую кровь, после чего улегся рядом с двумя покойниками.

Он обогнул льва, а затем его внимание привлекла фигура человека, который старался незаметно спуститься с крыши на восточной стороне улицы. Тарзану стало еще интереснее.

Когда Смит-Олдвик осознал, что остался один и без всякой защиты в замкнутом пространстве с огромными львами, он, ослабевший от ранений, был близок к истерике. Цепляясь за прутья решетки, чтобы не упасть, он не осмеливался повернуть голову в сторону зверей у него за спиной. Он чувствовал, как подгибаются колени. Что-то стремительно раскручивалось у него в голове. Голова кружилась страшно, и еще тошнило, а затем перед глазами вдруг почернело, и его обмякшее тело рухнуло к основанию решетки.

Он не знал, сколько пролежал там без сознания, но по мере того, как он приходил в себя, он смутно сознавал, что лежит в прохладной постели на белоснежном белье, в ярко освещенной веселенькой комнате, по одну сторону от него открытое окно, и тонкие занавески колышутся на легком летнем ветерке, который задувает из нагретого солнцем сада, где зреют фрукты, хотя он их и не видит, – старый фруктовый сад, где между склонившимися от плодов деревьями растет мягкая зеленая травка и солнечный свет проникает сквозь листву, и на этой испещренной пятнами теней траве маленький мальчик играет с озорным щенком.

«Боже, – подумал он, – какой же чудовищный кошмар мне приснился!» – и тут он ощутил, как чья-то рука поглаживает его по лбу и по щеке, прохладная, нежная рука, отметающая прочь все его ужасные воспоминания. Долгую минуту Смит-Олдвик лежал в полном умиротворении и довольстве, пока понемногу в его сознание пробился тот факт, что рука сделалась шершавой и вовсе не прохладной, а горячей и влажной; внезапно он распахнул глаза и увидел перед собой морду огромного льва.

Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик не просто так назывался английским джентльменом и офицером, он был тем, кто подразумевается под этими словами, – храбрецом, но когда он осознал, что сладостная картина, только что виденная им, всего лишь обрывок сна, а в реальности он так и лежит там, где упал у основания решетки, и лев стоит над ним, вылизывая ему лицо, слезы брызнули у него из глаз и покатились по щекам. Никогда еще злая судьба, подумал он, не играла столь жестокую шутку ни с одним человеческим существом.

Некоторое время он лежал, прикидываясь мертвым, пока лев, перестав его вылизывать, обнюхивал тело. Значит, бывают вещи и похуже смерти, и до англичанина наконец дошло, что было бы куда лучше умереть сразу, чем оказаться в нынешнем затруднительном положении и лежать, пока разум не выдержит напряжения и он попросту не сойдет с ума.

И потому, вполне сознательно и без спешки, он поднялся, цепляясь за решетку, чтобы не упасть. При его первом движении лев зарычал, но после того больше уже не обращал внимания на человека, и, когда наконец Смит-Олдвик утвердился на ногах, лев с равнодушным видом отошел. Тогда человек обернулся и осмотрел место своего заточения.

Развалившись в тени деревьев или лежа на длинной скамье вдоль южной стены, отдыхали огромные кошки, кроме двух или трех, которые неутомимо метались из стороны в сторону. Именно их опасался человек, и все же, когда еще два льва прошли мимо него, он приободрился, вспомнив, что эти животные привычны к присутствию людей.

И все-таки он не осмеливался отойти от решетки. Осматриваясь по сторонам, он заметил, что ветки одного дерева у ближайшей стены тянутся прямо к открытому окну. Если он сумеет добраться до этого дерева и ему хватит сил, то можно будет пройти по ветке и спастись хотя бы из этого загона для львов. Однако чтобы добраться до дерева, придется пересечь весь этот двор, а под самим деревом, развалившись, дремлют два льва.

Примерно полчаса лейтенант стоял, с тоской созерцая этот предполагаемый выход на свободу, наконец, ругнувшись себе под нос, он выпрямился, расправил плечи, словно бросая вызов, и медленно, напоказ, двинулся к центру двора. Один из лениво лежавших львов отошел от стены и направился туда же, прямо наперерез Смиту-Олдвику, однако тот, уверенный, что это его единственный шанс обрести хотя бы относительную безопасность, не стал останавливаться, совершенно игнорируя зверя. Лев подошел сбоку, обнюхал его, а затем, заворчав, оскалил зубы.

Смит-Олдвик вытащил из-под рубашки пистолет. «Если он все же решит меня растерзать, – подумал он, – то какая разница, разозлю я его или нет. Мертвее я все равно не стану, в каком бы настроении ни пребывала эта скотина».

Однако пока человек вынимал оружие из-за пазухи, поведение льва неожиданно переменилось, и, хотя он все еще ворчал, он повернулся и метнулся в сторону, а затем англичанин наконец оказался почти у самого подножья дерева, к которому и стремился, но между ним и спасением развалился спящий лев.

Над головой нависала ветка, за которую в обычном состоянии он бы с легкостью ухватился и подтянулся, однако, ослабленный ранениями и потерей крови, он сомневался, что сейчас у него получится. До сих пор было неясно даже, сумеет ли он вообще забраться на дерево. Шанс был всего один: до нижней ветки можно было сравнительно легко добраться, если стоять на земле вплотную к стволу, однако, чтобы встать на это место и взяться за ветку, ему требовалось перешагнуть через льва. Вдохнув поглубже, он поставил одну ногу между раскинутыми лапами зверя и опасливо оторвал от земли другую, чтобы опустить сбоку от рыжеватого тела. «А что, – подумал он, – если этот паразит проснется прямо сейчас?» От этого предположения его пробрала дрожь, но он не стал мешкать и не убрал ногу. Он осторожно опустил ее за спиной льва, перенеся на нее весь свой вес, и так же осторожно подтянул другую ногу. Он прошел, а лев не проснулся.

Смит-Олдвик был слаб от кровопотери и перенесенных лишений, однако, понимая всю опасность ситуации, он проявил такую живость и энергию, какими, может быть, не обладал даже в нормальном состоянии. Его жизнь зависела от нынешнего успеха, и он быстро повис на ветке дерева и забрался наверх, лишая львов внизу возможности его ухватить, пусть даже внезапное движение ветвей у них над головой разбудило обоих дремавших зверей. Львы задрали головы и мгновение глядели с недоумением, но затем снова улеглись и погрузились в прерванный сон.

До сих пор англичанину все удавалось так легко, что он невольно задался вопросом, а грозила ли ему вообще какая-нибудь реальная опасность. Эти львы, как он знал, привыкли к присутствию человека, с другой стороны, это же все равно львы, и он охотно признавал, что теперь, когда он оказался вне пределов их досягаемости, ему дышалось легче.

Перед ним было открытое окно, которое он видел снизу. Он сейчас находился на одном уровне с ним и понимал, что в комнате, судя по всему, никого нет, и потому он двинулся туда по толстой ветке, раскинувшейся прямо под окном. Путь до окна был легким, и мигом позже Смит-Олдвик уже перелез через подоконник и спрыгнул в комнату.

Он оказался в довольно просторном помещении, где пол был застлан коврами с примитивными узорами, а несколько предметов мебели принадлежали к тому же типу, какой он уже видел в комнате на первом этаже, куда их с Бертой Кирхер привели по завершении путешествия. В одном конце комнаты находился, судя по всему, альков, и тяжелые драпировки полностью скрывали его убранство. Напротив стены с окном и рядом с альковом он увидел дверь, явно единственный выход из этой комнаты.

Он понимал по догоравшему свету за окном, что стремительно надвигаются сумерки, и его раздирали сомнения, стоит ли дождаться, пока окончательно стемнеет, или же надо немедленно найти способ выбраться из этого дома и из города. Наконец он решил, что было бы нелишним изучить обстановку за пределами комнаты, чтобы понять, как и куда лучше бежать с наступлением темноты. С этой целью он двинулся через комнату к двери, но успел сделать всего несколько шагов, когда драпировки алькова раздвинулись и в открывшемся проеме возник женский силуэт.

Женщина была юной и прекрасно сложенной – единственный кусок ткани, обматывавший тело под грудью, не скрывал ни единой подробности гармоничной фигуры, однако же ее лицо было лицом слабоумной. При виде женщины Смит-Олдвик замер, ожидая тут же услышать ее крики о помощи. Напротив, она с улыбкой пошла к нему, а когда оказалась рядом, ее тонкие красивые пальцы коснулись рукава его изорванной куртки так, как любознательный ребенок трогает новую игрушку, и все с той же улыбкой она изучила его с головы до пят, с детским изумлением рассматривая все детали его униформы.

В то же время она заговорила с ним мягким, мелодичным голосом, который так резко контрастировал с ее лицом. Голос прекрасно сочетался с девичьей фигуркой и словно принадлежал одному человеку, а вот голова и лицо – совершенно другому. Смит-Олдвик не понял ни слова из того, что она говорила, но тем не менее тоже заговорил с ней учтивым тоном, который явно произвел на нее самое благостное впечатление, поскольку, не успел он догадаться о ее намерениях или как-то помешать, она обняла его за шею обеими руками и принялась самозабвенно целовать.

Он старался высвободиться, спасаясь от столь удивительных знаков внимания, однако же она лишь крепче обнимала его, и вдруг он, вспомнив, что неоднократно слышал, как нельзя противоречить сумасшедшим, и в то же время видя в ней возможное средство спасения, закрыл глаза и ответил на ее объятия.

Именно в этот момент дверь открылась и вошел мужчина. Только заслышав движение засова, Смит-Олдвик открыл глаза, и, хотя он попытался отстраниться от девушки, он догадался, что мужчина успел увидеть их весьма компрометирующую позу. Девушка, стоявшая спиной к двери, кажется, поначалу не поняла, что кто-то вошел, но когда поняла, то быстро обернулась, и, когда ее взгляд упал на мужчину, жуткое лицо которого исказилось еще больше от неприкрытой ярости, она с криком бросилась в альков. Англичанин, пылая румянцем от смущения, стоял там, где она его оставила. Внезапно осознав, насколько тщетными будут все попытки объясниться перед этим человеком, он узнал теперь в нем того самого важного чиновника, который принимал их внизу. Лицо чиновника, синюшное от приступа бешенства и, вероятно, ревности, дико исказилось, сделавшись еще более безумным, чем обычно.

На мгновение гнев, по-видимому, парализовал его, а затем, испустив пронзительный вопль, переходящий в жуткий вой, он выхватил свою кривую саблю и бросился на англичанина. Вряд ли у Смита-Олдвика была хоть какая-то надежда спастись от острого оружия в руках доведенного до бешенства человека, и, хотя он не сомневался, что его ждет немедленная и, вероятно, самая жестокая смерть, он сделал единственное возможное для себя – выхватил пистолет и выстрелил прямо в сердце нападавшего. Не успев даже застонать, его противник повалился головой вперед к ногам Смита-Олдвика, моментально убитый пулей в сердце. Несколько секунд в комнате стояло могильное молчание.

Англичанин, застыв над распростертым телом противника, наблюдал за дверью, сжимая оружие и ожидая с минуты на минуту услышать топот тех, кто наверняка захочет немедленно узнать, что это был за грохот. Однако ни звука не доносилось снизу, означавшего бы, что кто-то услышал выстрел, и наконец он перевел взгляд с двери на альков, где между драпировками показалось лицо девушки. Глаза ее были широко распахнуты, нижняя челюсть отвисла, выражая изумление и благоговейный трепет.

Взгляд девушки был сосредоточен на теле на полу, а в следующий миг она осторожно прошла через комнату и на цыпочках приблизилась к трупу. Она как будто была готова в любое мгновение сбежать, но когда подошла к телу шага на два-три, то бросила быстрый взгляд на Смита-Олдвика, задав какой-то вопрос, которого он, разумеется, не понял. Затем она приблизилась к покойнику вплотную и опустилась на колени, осторожно ощупывая тело.

В следующий миг она потрясла покойника за плечо, а затем, продемонстрировав недюжинную силу, неожиданную в нежном девичьем теле, перевернула его на спину. Если до сих пор она еще как-то сомневалась, то один взгляд на жуткие черты лица, застывшие в маске смерти, должно быть, убедил ее, что эта жизнь окончена, и вслед за этим осознанием с ее губ начали один за другим срываться безумные, дикие смешки, пока изящные руки колотили по развернутому к потолку лицу и груди мертвеца. Зрелище было отвратительное, и англичанин невольно попятился – отвратительное, безобразное зрелище, подобное этому, понял он, возможно увидеть только в сумасшедшем доме или же в этом кошмарном городе.

В разгар ее безумного ликования по поводу гибели этого человека – а Смит-Олдвик не находил для ее поведения никакой иной причины – она неожиданно прекратила свои напрасные нападки на бесчувственную плоть и, вскочив на ноги, быстро подбежала к двери и задвинула деревянный засов, защищая их таким образом от вмешательства извне. Затем она вернулась в центр комнаты и быстро заговорила с англичанином, время от времени указывая на тело застреленного человека. Когда он не смог понять, она рассердилась и в припадке бешеной истерики бросилась вперед, словно собираясь ударить англичанина. Смит-Олдвик отступил на несколько шагов и наставил на нее пистолет. Какой бы сумасшедшей она ни была, она очевидно была не настолько сумасшедшей, чтобы не понять связь между громким хлопком, небольшим оружием и внезапной смертью человека, в чьем доме она жила, потому что она немедленно успокоилась и так же неожиданно, как накатило, ее кровожадное настроение испарилось.

Бессмысленная слабоумная улыбка снова растянула рот, и ее голос, лишившись грубых интонаций, снова зазвучал мягко и мелодично, точно так, как она заговорила с ним впервые. Теперь она попыталась знаками объяснить, чего хочет, и, поманив за собой Смита-Олдвика, подошла к драпировкам алькова и отдернула их в сторону. Оказалось, там скрывается гораздо больше, чем альков, – настоящая комната вполне приличного размера, сплошь в коврах, портьерах и мягких креслах с подушками. Обернувшись в проходе, она указала на труп на полу смежной комнаты, а затем прошла через альков и подняла покрывало на лежанке, спускавшееся до пола со всех четырех сторон и скрывавшее пространство под ней.

Она указала под лежанку, затем снова на труп, ясно давая понять англичанину, что хочет спрятать здесь тело. На случай, если он все же не понял, она постаралась донести до него свою мысль, схватив за рукав и потянув к покойнику, которого они и подняли вдвоем и наполовину перенесли, наполовину перетащили волоком в альков. Поначалу им было трудно затолкнуть мужское тело в маленькое пространство, которое сумасшедшая выбрала для него, но понемногу они справились. Смит-Олдвик снова удивился недюжинной силе этой девушки. Посреди комнаты остался лежать залитый кровью ковер, который девушка быстро скатала и набросила на какую-то мебель так, чтобы пятна не было видно. Перестелив другие ковры и принеся из алькова еще один, она привела комнату в порядок, и теперь ничто не указывало на трагедию, совсем недавно разыгравшуюся здесь.

Позаботившись обо всем, опустив покрывало на лежанке до самого пола, чтобы скрыть мрачное зрелище, девушка снова обняла англичанина за шею и повлекла за собой на роскошные мягкие подушки лежанки над мертвецом. Остро сознавая весь ужас своего положения, переполненный отвращением и оторопью, отказавшийся от собственного понимания приличий, Смит-Олдвик не менее остро ощущал требования инстинкта самосохранения. Он чувствовал, что готов купить свою жизнь буквально любой ценой, однако же наступил момент, когда его утонченная натура взбунтовалась.

Это случилось, когда в дверь передней комнаты громко постучали. Соскочив с лежанки, девушка схватила его за руку и повлекла за собой к ее изголовью. Здесь она отодвинула одну из драпировок на стене, за которой оказалась небольшая ниша, куда она и втолкнула англичанина, закрыв его драпировкой и надежно спрятав от любых взглядов из смежной комнаты.

Он слышал, как она прошла от алькова к двери, слышал, как отодвинула засов, после чего зазвучал мужской голос, сливаясь с голосом девушки. Интонации обоих казались вполне нейтральными, англичанин вроде бы слушал самый обычный разговор на каком-то неведомом языке. Однако после всех тяжких испытаний прошедшего дня он невольно ожидал, что в любой момент по ту сторону его портьеры произойдет нечто безумное.

По звукам он понял, что они оба вошли в альков, и, решив разузнать, какой мужчина, может быть, станет его противником в следующий момент, он слегка раздвинул тяжелые складки ткани, скрывавшие парочку от его глаз; он увидел, что они сидят на лежанке, обнимая друг друга, и девушка так же бездумно улыбается, как улыбалась, завлекая его. Он понял, что можно распределить складки ткани так, чтобы наблюдать за всеми действиями людей в алькове, оставаясь при этом незамеченным и увеличив себе зону обзора.

Он увидел, как девушка осыпает поцелуями новоприбывшего, мужчину гораздо моложе того, которого убил Смит-Олдвик. А в следующий миг девушка высвободилась из объятий своего любовника, словно внезапно пронзенная каким-то воспоминанием. Ее брови сошлись к переносице от напряженных размышлений, затем она, встревожившись, бросила взгляд за плечо, на тайную нишу, где стоял англичанин, после чего быстро зашептала что-то своему знакомцу, время от времени кивая головой в сторону ниши, и несколько раз делала характерное движение рукой с выставленным указательным пальцем, в котором Смит-Олдвик безошибочно узнал попытку изобразить пистолет и способ его использования.

Ему было очевидно, что она выдала его, и, не теряя больше времени, он развернулся спиной к драпировкам, спешно изучая свой тайник. Девушка и мужчина еще пошептались в алькове, после чего мужчина, очень осторожно, с опаской, поднялся и вынул свою кривую саблю. Он на цыпочках приблизился к занавешенной нише, и девушка прокралась вслед за ним. Теперь они молчали, и в комнате стояла тишина, когда девушка выскочила вперед и рукой с выставленным указательным пальцем ткнула в драпировку на уровне человеческой груди. После этого она отступила в сторону, а ее любовник, нацелив саблю горизонтально, сделал резкий выпад и, вложив в удар весь свой вес и силу правой руки, проткнул ткань и скрытую за ним нишу на всю глубину.

Берта Кирхер, понимая всю тщетность любого сопротивления и догадываясь, что стоит поберечь силы на случай, если представится возможность бежать, оставила всякие попытки вырваться из хватки принца Метака, пока тот волок ее по тускло освещенным коридорам дворца. Принц пронесся через многочисленные комнаты, унося свою добычу. Девушке было ясно, что, пусть ее захватчик и королевский сын, его все равно могут схватить и наказать за такой проступок, иначе он не выказывал бы столь очевидного желания убраться вместе с ней как можно дальше от места своего преступления.

Он постоянно бросал через плечо испуганные взгляды и с подозрением заглядывал за каждый поворот и в каждый угол на пути, и она догадалась, что принца, если его поймают, вероятно, ждет скорая и страшная расправа.

Судя по проделанному ими пути, они, должно быть, несколько раз возвращались по собственным следам, хотя она и совершенно утратила всякое чувство направления; однако она понятия не имела, что принц так же сбит с толку, как и она, и на самом деле он носится без цели и смысла, надеясь каким-нибудь чудом в конце концов найти спасительное убежище.

Ничего удивительного, что этот потомок безумцев с трудом ориентировался в запутанном лабиринте дворца, построенного безумцами для короля безумцев. То коридор понемногу поворачивал и почти неуловимо менял направление, снова уводя назад и пересекая сам себя; то пол постепенно повышался, выводя на следующий этаж, где могла найтись очередная винтовая лестница, по которой безумный принц с головокружительной скоростью слетел бы вниз со своей ношей. На каком этаже они находились сейчас, в какой части дворца, даже Метак не имел ни малейшего понятия, и он резко остановился у какой-то закрытой двери, толкнул ее и шагнул в ярко освещенный зал, полный солдат, в одном конце которого на большом троне восседал король; рядом с ним, к изумлению девушки, на соседнем троне, сидела огромная львица, напомнившая ей о словах Ксанилы, которые в тот момент она пропустила мимо ушей: «Но у него много других королев, и не все они из людей».

При виде Метака с девушкой король поднялся со своего трона и рванулся через зал, и всякое подобие королевского достоинства схлынуло с него в приступе неукротимой безумной страсти. И на бегу он выкрикивал приказы и команды во всю мочь своего голоса. Не успел Метак столь неосмотрительно сунуться в это осиное гнездо, как тут же отпрянул, развернулся и побежал в новом направлении. Но теперь за ним по пятам гнались сто человек, хохоча, взвизгивая и, вероятно, сыпля ругательствами. Принц метался то в одну сторону, то в другую, увеличивая на несколько минут разделявшее их расстояние, пока, в конце длинного пандуса, круто спускавшегося откуда-то с верхнего яруса, не ворвался наконец в помещение в подвальном этаже, освещенное многочисленными лампами.

Посреди этой комнаты находился приличных размеров бассейн, и вода лишь на несколько дюймов не доходила до уровня пола. Те, кто оказался ближе всех от удиравшего принца и его пленницы, ввалились в помещение как раз вовремя, чтобы увидеть, как Метак прыгнул в воду вместе с девушкой и скрылся под водой, увлекая ее за собой, и, хотя они долго прождали вокруг бассейна, ни один из этих двоих так и не вынырнул обратно.

Когда Смит-Олдвик повернулся, исследуя свое укрытие руками, обшаривая заднюю стенку, он сразу же нащупал деревянные панели двери и засов, точно такой же, какой запирал дверь передней комнаты. Осторожно и беззвучно оттянув деревянный запор, он мягко надавил на дверную панель и обнаружил, что дверь поворачивается легко и бесшумно, открываясь в кромешную темноту. Двигаясь осторожно и нащупывая пол ногой перед каждым шагом, он выбрался из ниши и закрыл за собой дверь.

Пошарив вокруг себя руками, он понял, что попал в узкий коридор, по которому и двинулся с опаской, а через несколько ярдов он неожиданно натолкнулся на приставную лестницу, как ему показалось, перекинутую через коридор. Он старательно ощупал препятствие и удостоверился, что это в самом деле лестница с перекладинами, а за ней глухая стена, обозначающая конец коридора. Пройти вперед он не мог, возвращаться обратно не собирался, а лестница служила продолжением коридора, где он стоял; в общем, выбора не было, и он начал карабкаться по перекладинам, держа пистолет под рукой в боковом кармане куртки.

Он поднялся всего на две или три перекладины, когда голова неожиданно и больно стукнулась о твердую поверхность над ним. Пошарив над головой одной рукой, он обнаружил препятствие, больше всего напоминавшее крышку люка в потолке, которую он, приложив некоторое усилие, сумел приподнять на пару дюймов и увидел в образовавшуюся щель звезды на ясном ночном небе Африки.

Облегченно выдохнув, однако не теряя бдительности, Смит-Олдвик плавно приподнял крышку люка повыше, чтобы осмотреть крышу. Он быстро удостоверился, что поблизости никого нет и никто не заметит его передвижений, да и вообще не видно было ни одной живой души на всем протяжении, куда доставал взгляд.

Быстро выбравшись из люка, он опустил крышку на место и попытался определить свое местоположение. Прямо на юге от него низкая крыша, на которой он оказался, примыкала к более высокой части здания, возносившегося на несколько этажей над его головой. В нескольких ярдах на западе он видел мерцающие огни фонарей на извилистых улицах, в ту сторону он и двинулся.

Перевесившись через край крыши, он немного понаблюдал за ночной жизнью безумного города. Он видел мужчин, женщин, детей и львов, и, судя по всему виденному, было очевидно, что только львы тут в здравом уме. Благодаря звездам он с легкостью определился со сторонами света и, восстановив в памяти все шаги, которые привели его в город и на крышу здания, где он сейчас находился, он понял, что видит под собой ту самую улицу, по которой их с Бертой Кирхер привели сегодня днем пленниками.

Если он сумеет спуститься туда, то сможет незамеченным пройти по тенистым аркадам и до городских ворот. Он уже отказался, как от заведомо невыполнимой задачи, от попыток разыскать девушку, как-то проследить ее путь, поскольку понимал, что в одиночку и всего с несколькими патронами, оставшимися у него, он ничего не сможет противопоставить городу, полному вооруженных людей. Очень сомнительно, что получится выбраться из полного львов леса за городом, а если даже получится и он каким-то чудом достигнет пустыни за его пределами, его судьба, считай, предрешена, но он все равно был охвачен одним-единственным желанием – оказаться как можно дальше от этого жуткого города сумасшедших.

Он видел, что на севере крыши домов расположены вровень с его крышей и тянутся до следующего перекрестка. Прямо под ним светил фонарь. Чтобы благополучно спуститься на улицу, необходимо найти самое темное место. И потому он двинулся по крышам в поисках такого места, где можно было бы спуститься сравнительно незаметно.

Он отошел не так уж далеко оттуда, где улица резко поворачивала на восток, и обнаружил место, вполне подходящее для его цели. Но даже здесь ему пришлось дожидаться удачного момента, когда он решил, что будет спускаться по одной из колонн аркады. Каждый раз, когда он уже был готов перелезть через край крыши, то с одной, то с другой стороны слышались приближающиеся шаги, удерживая его от действий, и он едва не решил дождаться, пока весь город заснет, прежде чем продолжить свой путь.

Однако наконец наступил момент, который Смит-Олдвик счел подходящим, и он, ощущая внутреннюю тревогу, которую маскировал внешним спокойствием, начал сползать на улицу внизу.

Когда он наконец оказался в тени аркады, поздравляя себя с успехом, к какому привели все его старания, у него за спиной раздался едва слышный шорох, и он, обернувшись, увидел перед собой высокого человека в желтой униформе местных солдат.

Нума-лев недоуменным рычанием озвучил свою досаду, когда соскользнул на землю у подножья стены после неудачной попытки схватить убегавшего человека-обезьяну. Он приготовился повторить попытку и последовать за удравшей добычей, когда его нос уловил не замеченную до сих пор особенность запаха вожделенной жертвы. Понюхав почву в том месте, где Тарзан стоял босыми ногами, Нума сменил рычание на негромкое урчание, потому что узнал запах человекоподобного существа, спасшего его из ловчей ямы вамабо.

Какие мысли рождались в его массивной голове? Кто знает? Однако никакого гнева не осталось и в помине, когда большой лев повернулся и с царственным видом двинулся на восток вдоль стены. На восточной оконечности он свернул на юг, продолжив свой путь вдоль южной части стены, где располагались стойла и загоны для травоядных животных, которых откармливали для одомашненных львов, живших в городе. Громадные черные львы из леса примерно с такой же частотой лакомились плотью травоядных и людей. Как и Нума, спасенный из ловчей ямы, время от времени они совершали вылазки через пустыню в богатые дичью долины вамабо, но в основном они собирали мясной оброк со скотины под стенами города короля Херога, безумного короля, или же хватали кого-нибудь из его невезучих подданных.

Нума из ловчей ямы был в некотором смысле исключением из правил, каким следовали его соплеменники из леса, потому что еще котенком был пойман и доставлен в город, где его растили для получения потомства, и он сумел сбежать только на второй год. В городе безумцев его пытались научить, что нельзя питаться плотью людей, и в результате такого обучения он нападал на людей только в тех случаях, когда бывал страшно разъярен и еще в тот единственный раз, когда едва не умер с голоду.

Загоны для скота в городе безумцев защищала внешняя стена – частокол из установленных вертикально бревен, нижние концы которых были глубоко закопаны в землю, а сами бревна составлены вплотную друг к другу и перевязаны прутьями для дополнительной прочности. В частоколе имелось несколько ворот, через которые стада по утрам выгоняли на пастбища с южной стороны города. Именно в такие моменты черные лесные львы собирали со скота самый большой мясной оброк, и лишь изредка какой-нибудь лев пытался прорваться в загоны среди ночи. Однако Нума из ловчей ямы, узнав запах своего благодетеля, вознамерился попасть в обнесенный стеной город, и с этой мыслью хитрец незаметно прокрался вдоль внешней стороны частокола, пробуя на прочность все ворота мягкими подушечками лап, пока наконец не нашел одни, судя по всему запертые недостаточно крепко. Опустив громадную голову, он надавил лбом на створки ворот, навалившись всей тяжестью немаленького тела и всей силой крепких мышц: одно могучее усилие – и Нума попал внутрь.

Там оказалось стадо коз, которые мгновенно при появлении хищника ринулись в дальний конец загона, примыкавшего к южной стене города. Нума уже бывал раньше внутри подобных загонов и потому знал, что где-то в стене должна найтись маленькая дверца, через которую коз уводят в город на прокорм его сородичам; к этой двери он и направился, то ли следуя плану, то ли по случайности – трудно сказать, хотя, в свете последовавших за тем событий, похоже на первое.

Чтобы добраться до выхода, ему требовалось пройти через стадо, которое в страхе сгрудилось прямо перед дверью, и потому снова раздался бешеный топот копыт, когда Нума быстро шагнул в ту сторону. Если Нума и строил планы, то строил их отлично, поскольку не успел он подойти к двери, как она распахнулась и в ней показалась голова пастуха, явно желавшего узнать, чем вызвано такое волнение в загоне. Может быть, пастух успел обнаружить причину тревоги, впрочем, вряд ли, поскольку было темно, а когтистая лапа, протянувшаяся и ударившая с такой силой, что едва не снесла ему голову с плеч, промелькнула быстро и беззвучно, и он умер спустя долю секунды с того мгновения, как открылась дверь, после чего Нума, прекрасно знавший дорогу, прошел за стену, на тускло освещенные улицы города.

Первой мыслью Смита-Олдвика, натолкнувшегося на фигуру в желтой форменной рубахе, было застрелить противника и положиться на быстроту своих ног и скудно освещенные извилистые улицы, которые помогут бежать, поскольку он понимал: подобная остановка равнозначна новому плену, ведь любой обитатель этого города узнает в нем чужака. Было бы нетрудно выстрелить в солдата прямо из кармана, не вынимая пистолета, и с этой целью англичанин сунул руку в боковой карман куртки, но в тот же миг его запястье перехватила могучая рука и тихий голос зашептал по-английски:

– Лейтенант, это я, Тарзан из племени обезьян.

От облегчения, нахлынувшего после нервного перенапряжения, в котором он жил столько дней, Смит-Олдвик мгновенно ослабел, словно дитя, и ему пришлось ухватиться за руку человека-обезьяны, чтобы не упасть, а когда он снова обрел голос, то мог лишь повторять: «Вы? Вы? Я думал, вы погибли!»

– Нет, не погиб, – ответил Тарзан, – и вы, как я вижу, тоже. Но где же девушка?

– Я ее не видел, – признался англичанин, – с тех пор, как нас доставили сюда. Нас завели в один дом на площади недалеко отсюда и там разделили. Ее увели куда-то стражники, а меня отправили в львиное логово. С тех пор я ее и не видел.

– Как же вы сбежали? – спросил человек-обезьяна.

– Львы как-то не обратили на меня особого внимания, и я забрался по дереву и через окно второго этажа в дом. Там немного повздорил с одним парнем, а какая-то их женщина спрятала меня в углублении в стене. Потом эта чокнутая выдала меня очередному болвану, заглянувшему к ней, но я нашел выход на крышу, где какое-то время сидел, дожидаясь возможности спуститься на улицу незаметно. Вот и все, что мне известно, и я не имею ни малейшего понятия, где искать мисс Кирхер.

– Куда вы направлялись сейчас? – спросил Тарзан.

Смит-Олдвик замялся.

– Я… мне никак не удалось бы справиться здесь одному, и я хотел сбежать из города и как-нибудь добраться до британских частей на востоке, чтобы привести помощь.

– Ничего бы у вас не вышло, – заявил Тарзан. – Даже если бы вы выбрались из леса живым, вам ни за что не преодолеть пустыню без воды и еды.

– В таком случае что же делать? – спросил англичанин.

– Посмотрим, удастся ли нам отыскать девушку, – ответил человек-обезьяна, а затем, словно позабыв об англичанине и желая убедить самого себя, прибавил: – Пусть она немка и шпионка, но она ведь женщина – белая женщина, и я не могу бросить ее здесь.

– Но как же мы ее найдем? – спросил англичанин.

– Ну, шел же я за ней до сих пор, – ответил Тарзан, – и, если только я не ошибаюсь самым катастрофическим образом, я смогу последовать за ней и дальше.

– Вот только я не смогу сопровождать вас в этой одежде, не выдав нас обоих и не поставив под угрозу ареста, – возразил Смит-Олдвик.

– Значит, достанем вам другую одежду, – решил Тарзан.

– Как же? – удивился англичанин.

– Вернитесь на крышу рядом с городской стеной, через которую я вошел, – ответил человек-обезьяна с угрюмой улыбкой, – и спросите голого мертвеца, лежащего там, как я раздобыл свой маскарадный костюм.

Смит-Олдвик быстро поднял глаза на своего товарища.

– Понял! – воскликнул он. – Я знаю, где находится тот, кому одежда больше не нужна, и, если мы вернемся на мою крышу, думаю, мы найдем его и заберем его наряд, не встретив сопротивления. Там только девушка и молодой человек, которого мы с легкостью застанем врасплох и победим.

– Что вы хотите сказать? – удивился Тарзан. – Откуда вам знать, что кому-то больше не нужна его одежда?

– Я знаю, что она ему не нужна, – ответил англичанин, – потому что я сам его убил.

– Ого! – воскликнул человек-обезьяна. – Понятно. Наверное, так будет проще, чем нападать на кого-нибудь из солдат на улицах, где гораздо больше шансов, что нам помешают.

– Вот только как же подняться обратно на крышу? – озадачился Смит-Олдвик.

– Да так же, как вы спустились, – ответил Тарзан. – Крыша невысокая, и там есть уступ, образованный капителью колонны, – я заметил его, когда вы спускались. С иными зданиями так просто не договоришься.

Смит-Олдвик поглядел на карниз невысокой крыши.

– Действительно, не очень высоко, – согласился он, – только боюсь, я не смогу это проделать. Я постараюсь, но я сильно ослабел после того, как меня помял лев и избили солдаты, а еще я не ел с прошлого дня.

Тарзан на миг задумался.

– Вам придется пойти со мной, – решил он наконец. – Я не могу оставить вас здесь. Единственная ваша надежда на побег – это я, но я не могу уйти с вами прямо отсюда, пока мы не нашли девушку.

– Я хочу пойти с вами, – ответил Смит-Олдвик. – Пусть я сейчас не в лучшей форме, но все равно двое наверняка лучше, чем один.

– Прекрасно, – одобрил Тарзан, – идем. – И прежде чем англичанин успел сообразить, что тот задумал, Тарзан подхватил его и перебросил себе на плечо. – А теперь держитесь, – прошептал человек-обезьяна и после короткого разбега по-обезьяньи вскарабкался по поверхности невысокой аркады. Он сделал это так быстро и легко, что англичанин даже не успел толком понять, что происходит, а в следующий миг его уже благополучно опустили на крышу.

– Готово, – сообщил Тарзан. – А теперь ведите меня в то место, о котором вы говорили.

Смит-Олдвик без труда отыскал люк на крыше, через который сбежал. Подняв крышку, человек-обезьяна нагнулся пониже, прислушиваясь и принюхиваясь.

– Идемте, – предложил он через миг, изучив обстановку, и спустился в коридор. Смит-Олдвик последовал за ним, и они вместе прокрались сквозь темноту к двери в задней стенке ниши, где девушка прятала англичанина. Дверь оказалась чуть приоткрыта, и Тарзан, открыв ее шире, увидел полоску света, пробивавшегося между драпировками, скрывавшими альков.

Придвинувшись ближе, он увидел, что девушка и молодой человек, о которых рассказывал англичанин, сидят в алькове друг против друга за низким столом, заставленным кушаньями. Их подносил гигантский негр, и именно он привлек внимание человека-обезьяны. Знакомый с внешностью представителей огромного множества африканских племен едва ли не со всего Черного континента, тармангани в итоге на полном основании уверился, что знает, из какой части Африки привезен этот раб и на каком диалекте он говорит. Впрочем, оставалась вероятность, что этого парня схватили еще в детстве и он за долгие годы, не имея возможности говорить на родном языке, позабыл его, с другой стороны, всегда оставалась надежда на везение, которым была пронизана почти вся жизнь Тарзана, и потому он терпеливо ждал, пока, исполняя свои обязанности, чернокожий подойдет к маленькому столику рядом с нишей, где прятались Тарзан с англичанином.

Когда раб наклонился над каким-то блюдом, стоявшим на столике, его ухо оказалось у самой щели между драпировками, сквозь которую наблюдал за комнатой Тарзан. И до чернокожего прямо из стены, поскольку он понятия не имел о существовании там ниши, донесся голос, говоривший на языке его народа, и произнесенные шепотом слова:

– Если хочешь вернуться в земли вамабо, молчи, но делай то, что я тебе прикажу.

Чернокожий в ужасе закатил глаза, поглядев на складки ткани. Человек-обезьяна видел, как тот дрожит, и мгновение опасался, как бы он не выдал их с перепугу.

– Ничего не бойся, – зашептал он, – мы твои друзья.

Наконец негр заговорил глухим шепотом, едва слышным даже для чутких ушей человека-обезьяны.

– Что же, – произнес он, – несчастный Отобу может сделать для бога, который говорит с ним прямо из стены?

– А вот что, – ответил Тарзан. – Двое нас войдут сейчас в эту комнату. Помоги нам не выпустить отсюда мужчину и женщину и не дай им поднять крик, призывая на помощь.

– Я помогу вам, – ответил негр, – не выпустить их из комнаты, но насчет криков не опасайтесь, они никого сюда не привлекут. Эти стены устроены так, что сквозь них не проникает ни звука, а даже если бы и проникали, то какое это имеет значение в поселении, где то и дело звучат крики безумцев. Не опасайтесь их криков. Никто не обратит на них внимания. Я отправляюсь исполнять поручение.

Тарзан видел, как чернокожий прошел через комнату к столу, поставив очередное блюдо перед любовниками. Затем он шагнул, встав за спиной у мужчины, и в тот же миг устремил взгляд к той точке на стене, откуда доносился голос человека-обезьяны, и произнес:

– Хозяин, я готов.

Не мешкая больше, Тарзан откинул в сторону драпировку и шагнул в комнату. Увидев его, молодой человек поднялся из-за стола, но его в тот же миг схватил сзади чернокожий раб. Девушка, сидевшая спиной к человеку-обезьяне и его товарищу, поначалу не догадывалась об их присутствии в комнате, она увидела только, что раб набросился на ее любовника, и с громким криком вскочила, собираясь его спасать. Тарзан кинулся к ней, опустив ей на плечо тяжелую ладонь раньше, чем она успела как-то помешать общению Отобу с ее любовником. Сначала, когда она обернулась к человеку-обезьяне, на ее лице отражалась только ярость, но почти немедленно по нему расползлась вялая улыбка, с которой уже был знаком Смит-Олдвик, и ее изящные пальцы принялись мягко исследовать новоприбывшего.

Почти сразу она увидела и Смита-Олдвика, но не выказала по этому поводу ни удивления, ни гнева. Очевидно, несчастная слабоумная знала лишь два основных настроения, зато между ними она переключалась с быстротой молнии.

– Присмотри за ней минутку, – велел Тарзан англичанину, – пока я разоружу этого парня. – И, шагнув к молодому человеку, которого Отобу с трудом удерживал на месте, Тарзан забрал у него саблю. – Скажи им, – обратился он к негру, – если ты владеешь их языком, что мы не причиним им вреда, если они сами не станут мешать нам и позволят уйти с миром.

Чернокожий смотрел на Тарзана во все глаза, очевидно не в силах понять, как этот бог мог появиться в настолько осязаемой форме, причем с голосом белого бваны и в форме городского солдата, каковым он явно не являлся. Но тем не менее, сразу же поверив голосу, обещавшему ему свободу, он не сдрейфил и сделал так, как приказал ему Тарзан.

– Они хотят знать, чего вам нужно, – произнес Отобу, переговорив с мужчиной и девушкой.

– Скажи им, что мы первым делом хотим поесть, – произнес Тарзан, – а насчет всего остального, мы знаем, где это взять в этой комнате. Забери копье парня, Отобу, я вижу, оно стоит у стены. А вы, лейтенант, возьмите его саблю. – Затем он снова обратился к Отобу: – Я присмотрю за ним, а ты сходи и вытащи из-под лежанки у стены то, что под ней спрятано, – и Тарзан указал на означенный предмет мебели.

Отобу, привыкший повиноваться, сделал так, как было приказано. Мужчина и девушка следили за ним взглядом, и, когда он откинул покрывало и вытянул наружу труп человека, застреленного Смитом-Олдвиком, любовник девушки громко закричал и рванулся к мертвому телу. Однако Тарзан перехватил его, и тогда тот набросился на него, впиваясь зубами и ногтями. В итоге Тарзану не без труда удалось утихомирить молодого человека, и, пока Отобу снимал одежду с убитого, Тарзан попросил чернокожего узнать, почему этот парень так разволновался при виде покойника.

– Я и сам могу сказать, бвана, – ответил Отобу. – Это его отец.

– А о чем он говорит с девушкой? – спросил Тарзан.

– Спрашивает у нее, знает ли она, что тело его отца находилось под лежанкой. А она отвечает, что понятия не имела.

Тарзан перевел разговор Смиту-Олдвику, и тот улыбнулся.

– Если бы этот парень видел, как она маскировала все следы преступления, как расправляла покрывало на лежанке, чтобы тела не было видно – это после того, как она помогла мне перетащить его через комнату, – он вряд ли хоть сколько-нибудь усомнился бы, знала она или нет. Ковер вон там, на скамье в углу, специально наброшен так, чтобы не было видно кровавого пятна, – в некотором смысле эти люди не такие уж и безумные.

Чернокожий уже снял с убитого верхнюю одежду, и Смит-Олдвик поспешно натянул ее поверх своей.

– А теперь, – сказал Тарзан, – мы сядем и подкрепимся. На пустой желудок много подвигов не совершишь.

Пока они ели, человек-обезьяна попытался завести разговор с местными через Отобу. Он выяснил, что они находятся во дворце, который принадлежал мертвому мужчине, лежавшему сейчас на полу рядом с ними. Тот занимал какое-то высокое положение в обществе, он сам и его семейство принадлежали к правящему классу, но вот в число придворных не входили.

Когда Тарзан спросил их о Берте Кирхер, молодой человек сказал, что ее забрали в королевский дворец, а в ответ на вопрос, зачем это, ответил: «К королю, разумеется».

Во время разговора и молодой человек, и девушка казались вполне разумными, даже задавали вопросы – например, откуда явились незваные гости, и выказали немалое удивление, когда услышали, что за пределами их родной долины есть что-то еще, кроме безводной пустыни.

Когда Отобу спросил у молодого человека по просьбе Тарзана, знаком ли он с устройством королевского дворца, тот ответил утвердительно; он сказал, что дружит с принцем Метаком, одним из сыновей короля, и часто бывает во дворце, а Метак так же часто бывает во дворце его отца. Пока Тарзан ел, он выстраивал некий план, в котором можно было бы задействовать осведомленность молодого человека, чтобы пройти во дворец, однако так и не придумал ничего дельного, когда в дверь передней комнаты громко постучали.

Мгновение все молчали, а затем молодой человек прокричал что-то во весь голос тем, кто стоял за дверью. И моментально Отобу набросился на парня и попытался заглушить его слова, зажав ему ладонью рот.

– Что он говорит? – спросил Тарзан.

– Приказывает им ломать дверь и спасать его с девушкой от двух чужаков, которые вошли и схватили их. Если они ворвутся сюда, то убьют всех нас.

– Скажи ему, – велел Тарзан, – чтобы сидел тихо, а не то я прикончу его.

Отобу перевел сказанное, и молодой безумец погрузился в угрюмое молчание. Тарзан прошел через альков и вышел в переднюю комнату, чтобы посмотреть, выдерживает ли дверь натиск снаружи. Смит-Олдвик последовал за ним, оставив Отобу караулить пленников. Человек-обезьяна увидел, что дверь долго не протянет под тяжелыми ударами с другой стороны.

– Я думал, что этот парень из соседней комнаты нам пригодится, – сказал он Смиту-Олдвику, – но, боюсь, придется выбираться тем же путем, каким мы пришли. Мы не добьемся ничего путного, дожидаясь здесь встречи с людьми из-за двери. Судя по грохоту, их там добрая дюжина. Идемте, – велел он, – вы первый, а я следом.

Когда оба вернулись в альков, их глазам предстала совершенно не та сцена, какую они оставили у себя за спиной всего пару мгновений назад. Распростершись на полу, лежало, по всей вероятности, безжизненное тело чернокожего раба, тогда как два их пленника бесследно исчезли.

Когда Метак подтащил Берту Кирхер к краю бассейна, девушка поначалу не понимала, что он задумал, но когда, оказавшись на краю, он не замедлил шага, она угадала страшную правду. Он прыгнул вместе с ней головой вниз, а она зажмурилась и мысленно помолилась, поскольку была уверена, что цель у этого безумца одна – утопить себя и ее. И все-таки настолько силен первый закон Природы, что даже перед лицом неминуемой смерти, в которой она совершенно не сомневалась, она упорно цеплялась за жизнь, и, силясь вырваться из могучей хватки безумца, она задержала дыхание перед последним мигом, когда удушающая вода должна была неизбежно хлынуть в легкие.

Все эти жуткие мгновения она полностью владела собой, и потому после первого погружения она осознала, что ненормальный плывет вместе с ней под водой. Он сделал, наверное, не больше дюжины гребков, направляясь прямо к дальней стенке бассейна, а затем встал на ноги, и она ощутила, что ее голова снова находится над водой. Она открыла глаза и увидела, что они оказались в коридоре, где в потолок вделаны решетки и сквозь них проникает скупой свет, – в извилистом коридоре, где от стены к стене плещется вода.

Ее похититель поплыл по коридору, делая легкие сильные гребки и в то же время поддерживая ее подбородок над водой. Минут десять он плыл так без остановок, и девушка слышала, что он говорит с ней, только не понимала ни единого его слова, и он догадался об этом довольно быстро, и потому, зависнув в воде, он пальцами одной руки коснулся ее носа и рта. Она поняла, что он имеет в виду, и тут же сделала глубокий вдох, после чего он быстро нырнул, увлекая ее вниз за собой, и снова сделал примерно дюжину гребков под водой.

Когда они снова вынырнули на поверхность, Берта Кирхер увидела, что они находятся в широкой лагуне, высоко над головой светят яркие звезды, а по сторонам от водоема на фоне звездного неба вырисовываются силуэты куполов и минаретов. Метак быстро переплыл на северную сторону лагуны, где они выбрались по лестнице на набережную. На площади были люди, однако они почти не обратили внимания, если обратили вовсе, на две растрепанные фигуры. Когда Метак быстро перешел улицу, ведя за собой Берту Кирхер, она могла лишь догадываться о его намерениях. Она не видела способа бежать и потому послушно шла с ним, надеясь, наперекор здравому смыслу, что какое-нибудь счастливое обстоятельство в конце концов поможет ей вернуть свою свободу и жизнь.

Метак повел ее к одному зданию, в котором она, входя, узнала то самое, куда привели их с лейтенантом Смитом-Олдвиком, когда они только попали в город. Теперь за письменным столом с резными панелями никто не сидел, но в комнате оставалась примерно дюжина солдат в униформе своего подразделения, в данном случае это были белые длинные рубахи с маленьким львом на спине, на нагрудной бляхе и шлеме.

Когда Метак вошел и солдаты узнали его, они встали и, отвечая на заданный им вопрос, указали на дверь в арке в глубине комнаты. Туда Метак и повел девушку, но затем, словно внезапно охваченный подозрением, он хитро прищурился и повернулся к солдатам, отдав им какой-то приказ, и в итоге все они вошли в небольшую дверь впереди него и зашагали вверх по лестнице, оказавшейся неподалеку.

Лестница и коридор наверху были освещены небольшими лампами, в свете которых в стене коридора виднелось несколько дверей. К одной из них солдаты и подвели принца. Берта Кирхер увидела, как он стучит в дверь, и услышала голос, который что-то ответил, заглушенный толстой дверью. Результат оказался ошеломительным. Всех мгновенно охватило волнение, и, выполняя приказы королевского сына, солдаты принялись тяжело колотить в дверь, бросаться на нее всем телом и даже рубить дверные панели саблями. Девушка недоумевала, что же вызвало столь очевидный переполох в рядах ее захватчиков.

Она видела, что дверь немного поддается под ударами, зато не видела, что за мгновение до того, как она провалилась внутрь комнаты, два человека, единственные в целом мире, способные ее спасти, вынырнули из-за тяжелых драпировок алькова, примыкавшего к комнате, и скрылись в сумраке коридора.

Когда дверь поддалась и солдаты ворвались в комнату вместе с принцем, последнего немедленно охватил приступ ярости, потому что комната оказалась пуста, если не считать мертвого владельца дворца и неподвижно лежавшего чернокожего раба Отобу, которые так и остались распростертыми на полу алькова.

Принц подскочил к окну и выглянул наружу, но комната выходила на обнесенное стенами львиное логово, откуда, решил принц, никто не сможет выбраться, и потому его недоумение лишь возросло. Хотя он обыскал комнату, пытаясь понять, куда же подевались ее недавние обитатели, он так и не заметил нишу, скрытую драпировками. Из-за свойственной безумцам частой смены настроений он быстро устал от поисков и, обернувшись к сопровождавшим его солдатам, отпустил их.

Кое-как приладив на место выбитую дверь, те покинули покои, и, когда девушка с принцем остались наедине, Метак повернулся к ней. Когда он подошел, его рот растягивала жуткая ухмылка, и все лицо быстро подергивалось от мелких спазмов. Девушка, стоявшая на входе в альков, отпрянула, и ужас отразился на ее лице. Шаг за шагом она пятилась через комнату, пока безумец мягко подкрадывался, выставив перед собой скрюченные пальцы в предвкушении того момента, когда он набросится на нее и схватит.

Оказавшись рядом с телом негра, Берта Кирхер ощутила, как нога наткнулась на какое-то препятствие, и, бросив взгляд вниз, она увидела копье, которым Отобу должен был удерживать на месте пленников. Она мгновенно наклонилась и подхватила копье с пола, нацелив острие на сумасшедшего. Результат оказался поразительным. Нарушив стоявшую тишину, принц разразился сиплым хохотом и, выдернув из ножен саблю, принялся пританцовывать вокруг девушки, однако, с какой бы стороны он ни заходил, острие копья неизменно смотрело на него.

Постепенно девушка заметила, как меняется высота тех звуков, какие производил безумец, означавшая перемену его ужасных настроений. Истерический хохот сменился гневными воплями, и бессмысленную ухмылку на лице вытеснил пугающий оскал, когда верхняя губа задралась, обнажая заостренные клыки.

Он стремительно ринулся едва ли не на острие копья только для того, чтобы отскочить в сторону, отбежать на несколько шагов и предпринять новую попытку, при этом он махал на копье саблей и рубил с таким неистовством, что девушка с трудом удерживала оборону, вынужденная постоянно, шаг за шагом, отступать. Она в итоге оказалась прижатой к лежанке у стены алькова, когда Метак с невероятным проворством наклонился, схватил небольшой стул и швырнул ей прямо в голову.

Она вскинула копье, чтобы отбить тяжелый снаряд, но это ей не вполне удалось, от удара ее отбросило назад, на лежанку, и Метак мгновенно оказался рядом.

Тарзан со Смитом-Олдвиком не особенно задумывались, что же случилось с двумя другими обитателями комнаты. Они исчезли, туда им и дорога. Единственным желанием Тарзана было оказаться на улице внизу, где они, теперь уже оба как-то замаскированные одеждой, могли бы относительно безопасно добраться до дворца и продолжить поиски девушки.

Смит-Олдвик пробежал по коридору впереди Тарзана, а когда они добрались до лестницы, первым поднялся, чтобы откинуть крышку люка. Он немного повозился там, а затем обернулся к Тарзану:

– А разве мы закрывали крышку, когда спускались? Что-то я не припомню.

– Нет, – сказал Тарзан, – она осталась открытой.

– Вот и я так думал, – согласился Смит-Олдвик, – однако теперь она опущена и заперта. Я не могу ее сдвинуть. Может быть, у вас получится, – и он спустился с лестницы.

Однако даже немереной силы Тарзана хватило только на то, чтобы сломать перекладину лестницы, от которой он отталкивался, из-за чего он едва не свалился на пол. После того как сломалась перекладина, он немного отдышался, а спустя миг возобновил усилия, и, почти упираясь головой в крышку люка, он отчетливо услышал на крыше над ними голоса.

Спрыгнув рядом с Олдвиком, он рассказал ему, что услышал.

– Лучше нам поискать какой-нибудь другой выход, – сказал он, и они двинулись в обратный путь к алькову. Теперь впереди шел Тарзан, и, когда он открыл дверь в нишу, он внезапно вздрогнул, услышав прямо за драпировками полный ужаса женский голос, произнесший:

– Господи, смилуйся надо мной!

Времени осторожно изучать обстановку не было, и человек-обезьяна не стал тратить драгоценные секунды даже на то, чтобы нашарить край драпировок и раздвинуть их, а попросту сорвал их с крепления загорелой рукой, после чего выскочил из ниши в альков.

Услышав, как кто-то входит, безумец поднял голову и увидел сначала всего лишь человека в униформе отцовских солдат, он тут же сердито выкрикнул ему какой-то приказ, однако, присмотревшись внимательнее и различив черты лица новоприбывшего, безумец отскочил от распростертого тела своей жертвы и, явно позабыв о сабле, которую бросил на пол рядом с лежанкой, когда накинулся на девушку, голыми руками вцепился в противника, пытаясь запустить заточенные клыки ему в горло.

Метак, сын Херога, не был слабаком. Сильный от природы, он сделался еще сильнее в безумном припадке ярости, оказавшись вполне достойным противником даже для могучего человека-обезьяны, кроме того, он получил очевидное преимущество, когда в самом начале их схватки Тарзан, отступая, споткнулся о тело того человека, которого убил Смит-Олдвик, и тяжело упал на спину вместе с Метаком, навалившимся ему на грудь.

С проворством кошки безумец попытался сомкнуть зубы на яремной вене Тарзана, однако благодаря быстрому движению последнего лишь сумел впиться тармангани в плечо. Он так и держал его зубами, пока его пальцы нашаривали горло Тарзана. Вот тогда человек-обезьяна, сознавая вероятность поражения, крикнул Смиту-Олдвику, чтобы забирал девушку и бежал прочь.

Англичанин вопросительно поглядел на Берту Кирхер, которая уже успела подняться с лежанки, дрожа всем телом. Она прочла вопрос в его глазах и с усилием выпрямилась во весь рост.

– Нет, – воскликнула она, – если он умрет здесь, я умру вместе с ним. Уходите, если желаете. Вы ничем не можете помочь, но я… я не в силах уйти.

Тарзан теперь сумел подняться на ноги, однако же безумец все равно крепко цеплялся за него. Девушка порывисто обернулась к Смиту-Олдвику.

– Ваш пистолет! – крикнула она. – Почему вы его не застрелите?

Пилот выхватил оружие из кармана и подошел к дерущимся, однако к этому моменту они уже двигались с такой быстротой, что не было ни малейшей возможности застрелить одного, не подвергая опасности другого. Берта Кирхер между тем кружила рядом с ними с саблей принца, однако и ей не удавалось улучить момент. Снова и снова оба падали на пол, пока Тарзану не удалось наконец вцепиться противнику в горло, чего до сих пор Метак избегал, и медленно, по мере того как смыкались пальцы великана, сумасшедшие глаза принца выпучивались все сильнее на синеющем лице, и его челюсти разомкнулись, выпуская плечо Тарзана, после чего человек-обезьяна, внезапно преисполнившись отвращения и гнева, поднял тело принца высоко над головой и со всей силы своих мускулистых рук швырнул его через комнату в окно, и тот с ужасающим грохотом упал на дно львиного логова.

Когда Тарзан снова повернулся к своим товарищам, девушка так и стояла с саблей в руке и с таким выражением лица, какого он никогда не видел у нее прежде. Глаза, широко раскрытые, затуманились от непролитых слез, а чувственные губы дрожали, словно она была готова признаться в каких-то старательно скрываемых переживаниях, и быстро вздымавшаяся и опадавшая грудь явственно давала понять, каких усилий ей стоит сдерживать себя.

– Если хотим выбраться отсюда, – произнес человек-обезьяна, – нельзя терять времени. Наконец мы все вместе, и нет повода задерживаться дальше. Вопрос лишь в том, как скрыться безопасно. Та парочка, которая сбежала отсюда, явно ушла по коридору на крышу, они и заперли люк, чтобы отрезать нам этот путь к отступлению. Какие у нас шансы внизу? Вы же пришли оттуда, – он поглядел на девушку.

– У основания лестницы, – ответила она, – помещение, полное вооруженных людей. Сомневаюсь, что мы сможем выйти этим путем.

И в этот момент Отобу зашевелился, садясь на полу.

– Так ты, значит, все-таки не погиб, – воскликнул человек-обезьяна. – А ну-ка, сильно ты ранен?

Негр опасливо поднялся на ноги, пошевелил руками, потоптался на месте и ощупал голову.

– Похоже, Отобу вовсе не ранен, бвана, – сообщил он, – только голова сильно болит.

– Прекрасно, – ответил человек-обезьяна. – Хочешь вернуться в земли вамабо?

– Да, бвана.

– Тогда проведи нас через город безопасным путем.

– Безопасного пути нет, – признался чернокожий, – и даже если доберемся до ворот, придется драться. Я могу вывести вас из дворца на боковую улицу, где меньше шансов наткнуться на кого-нибудь по дороге. А потом придется рискнуть тем, что нас раскроют. Вы все одеты как жители этого гнусного города, так что, может быть, удастся проскочить незамеченными, но у ворот все совсем иначе, потому что никому не позволено выходить из города ночью.

– Отлично, – отозвался человек-обезьяна, – значит, в путь.

Отобу вывел их через разбитую дверь передней комнаты и, сделав несколько шагов по коридору, свернул в другую комнату, по правой стороне. Они прошли ее насквозь, оказавшись в следующем коридоре, и наконец, пройдя таким же манером несколько комнат и коридоров, спустились по лестничному пролету к двери, открывшейся прямо на боковую улицу на задворках дворца.

Двое мужчин, женщина и чернокожий раб вовсе не были на улице каким-то удивительным зрелищем, чтобы вызывать интерес. Проходя под фонарями, трое европейцев старательно выбирали момент, когда рядом не было прохожих, которые могли бы обратить внимание на их лица, зато в тени аркад им, кажется, не грозила опасность разоблачения. Они одолели приличное расстояние безо всяких помех, когда до их ушей из центра города донеслись звуки какого-то большого переполоха.

– Что это значит? – спросил Тарзан у Отобу, который теперь дрожал всем телом.

– Хозяин, – ответил тот, – они обнаружили, что случилось во дворце Везы, мэра города. Его сын с девушкой сбежали и позвали солдат, которые теперь уже, без сомнения, нашли тело Везы.

– Интересно, – произнес Тарзан, – нашли ли они того, которого я вышвырнул в окно.

Берта Кирхер, понимавшая диалект достаточно хорошо, чтобы уловить суть разговора, спросила Тарзана, знает ли он, что человек, выброшенный им в окно, сын здешнего короля. Человек-обезьяна засмеялся.

– Нет, – сказал он. – Не имел ни малейшего понятия. Это сильно осложняет дело, по крайней мере если его найдут.

Внезапно, перекрывая шум у них за спиной, раздались ясные звуки рога. Отобу ускорил шаг.

– Поторопитесь, хозяин, – крикнул он, – все еще хуже, чем я думал.

– О чем это ты? – спросил Тарзан.

– Там зачем-то созывают всю королевскую стражу и всех королевских львов. Боюсь, бвана, что от них нам не убежать. Хотя я и не понимаю, с чего бы сбирать их ради нас.

Но если не понимал Отобу, Тарзан знал теперь наверняка, что тело королевского сына нашли. Снова в ночном воздухе разнеслись звуки рога.

– Зовут еще львов? – спросил Тарзан.

– Нет, хозяин, – ответил Отобу. – Теперь они зовут попугаев.

Они быстро шагали в молчании несколько минут, когда их внимание привлекло хлопанье крыльев над головой. Они поглядели и увидели попугая, который кружил прямо над ними.

– Это же попугаи, Отобу, – усмехнулся Тарзан. – Они что, собираются заклевать нас попугаями?

Негр застонал, когда птица вдруг метнулась раньше их к городской стене.

– Вот теперь мы точно пропали, хозяин, – возопил чернокожий. – Птица, нашедшая нас, полетела к воротам предупредить стражу.

– Прекрати, Отобу, что ты болтаешь? – с раздражением воскликнул Тарзан. – Ты так долго прожил среди ненормальных, что и сам помешался?

– Нет, хозяин, – ответил Отобу. – Я не безумец. Вы их не знаете. Это жуткие птицы, они как люди, только без сердца и души. Они говорят на языке жителей города Ксуджи. Они демоны, хозяин, а когда их достаточно много, они могут даже напасть и убить.

– Далеко нам еще до ворот? – спросил Тарзан.

– Уже довольно близко, – ответил негр. – Вот за этим поворотом увидим их в нескольких шагах впереди. Только птица оказалась там раньше нас, и они уже созывают стражу. – Справедливость этого утверждения подтвердилась почти немедленно: впереди раздавались многочисленные голоса, явно отдавая какие-то приказы, а у них за спиной с такой же очевидностью нарастал шум приближавшейся погони – громкие вопли и рыки львов.

В нескольких шагах впереди слева от их улицы отходил узкий переулок, и, когда они приблизились к нему, из темной тени выскочил громадный лев. Отобу так и замер на месте, а потом попятился поближе к Тарзану.

– Смотрите, хозяин, – захныкал он, – огромный черный лев из леса!

Тарзан выхватил саблю, которая так и висела у него на боку.

– Мы не можем повернуть назад, – сказал он. – Львы, попугаи или люди, все равно. – И он решительно зашагал в сторону ворот. Ветерок, дувший по улицам города, донес запах Тарзана до льва, и, когда человек-обезьяна был уже в нескольких ярдах от зверя, который стоял молча, время от времени поглядывая на них, вместо рычания из его груди вырвалось подобие мурлыканья. Человек-обезьяна ощутил несказанное облегчение.

– Это же Нума из ловчей ямы! – крикнул он своим товарищам и Отобу. – Не бойтесь, этот лев не причинит нам вреда.

Нума подошел к человеку-обезьяне, а затем повернулся и побежал впереди по узкой улице. На следующем повороте они увидели городские ворота, и там, под несколькими фонарями, столпилось не меньше двадцати солдат, готовых схватить их, тогда как позади них все ближе раздавалось рычание отправленных в погоню львов, смешиваясь с воплями многочисленных попугаев, которые теперь кружили у них над головами. Тарзан остановился и обратился к молодому авиатору.

– Сколько у вас осталось патронов? – спросил он.

– Семь в пистолете, – ответил Смит-Олдвик, – и, наверное, еще с дюжину у меня в кармане куртки.

– Я собираюсь идти в наступление, – заявил Тарзан. – Отобу, держись рядом с девушкой. Олдвик, мы с вами впереди, вы слева. Полагаю, нет нужды объяснять Нуме, что делать. – Громадный лев уже скалил клыки и свирепо рычал на стражников у ворот, явно не ощущавших уверенности рядом с этим созданием, которого прежде всего боялись.

– Когда будем подходить, Олдвик, – сказал человек-обезьяна, – застрелите одного. Это может их напугать, но после того стреляйте только по необходимости. Все готовы? Выступаем! – И он двинулся вперед, к воротам.

В тот же момент Смит-Олдвик выстрелил, и солдат в желтой рубахе вскрикнул и повалился вниз лицом на землю. С минуту остальные метались в панике, но затем один из них, судя по виду офицер, сумел построить их.

– А теперь, – скомандовал Тарзан, – все вместе! – И он побежал к воротам.

Лев же, очевидно догадавшись о намерениях тармангани, со всех ног припустил к стражникам.

Потрясенные грохотом неизвестного оружия, стражники сломали строй раньше, чем на них набросился огромный зверь. Офицер во всю мочь выкрикивал команды в безумном приступе неудержимой ярости, однако стражники, подчиняясь первому закону Природы, усиленному врожденным страхом перед черными обитателями леса, бросились врассыпную, спасаясь от чудовища. Страшно рыча, Нума ринулся вправо, выпустив когти и нанося удары по маленькой кучке до смерти напуганных стражников, которые изо всех сил старались увернуться от него, и тогда Тарзан со Смитом-Олдвиком занялись остальными.

Теперь самым главным их противником стал офицер, отдававший приказы. Он действительно мастерски владел кривой саблей и надвигался на Тарзана, который впервые держал в руках подобное оружие. Смит-Олдвик не мог стрелять из опасения поранить человека-обезьяну, и вдруг, к своему отчаянию, он увидел, как оружие Тарзана вылетело из его руки, выбитое ударом воина города Ксуджи, ловко разоружившего своего противника. После чего, пронзительно завопив, тот вскинул саблю для последнего удара, который должен был завершить земной путь Тарзана из племени обезьян, и тут, к несказанному изумлению и человека-обезьяны, и Смита-Олдвика, офицер оцепенел, оружие выпало из онемевших пальцев вскинутой руки, безумные глаза закатились под верхние веки, и пена выступила на губах. Сипя, словно его душили, он повалился головой вперед к ногам Тарзана.

Тарзан наклонился и поднял оружие мертвеца, и улыбка заиграла на его губах, когда он обернулся к молодому англичанину.

– Да этот парень был эпилептиком, – заметил Смит-Олдвик. – Подозреваю, многие из них такие. Но в их болезни есть свои положительные стороны – нормальный человек уже прикончил бы вас.

Остальные стражники, по-видимому, были совершенно деморализованы потерей командира. Они сгрудились на другой стороне улицы слева от ворот и орали во всю мочь, глядя туда, откуда с шумом приближалось подкрепление, словно поторапливая людей и львов, которые и без того были уже слишком близко, чтобы беглецы могли выдохнуть с облегчением. Шесть стражников до сих пор стояли спиной к воротам, и их оружие поблескивало в свете фонарей, а лица оттенка пергамента кривились в ужасных гримасах ярости и страха.

Нума погнался за двумя сбежавшими стражниками по улице, шедшей параллельно городской стене. Человек-обезьяна повернулся к Смиту-Олдвику.

– Вам снова придется пустить в ход пистолет, – сказал он, – мы должны разделаться с этими парнями одним ударом. – И, когда молодой англичанин выстрелил, Тарзан кинулся в ближний бой, словно не убедился совсем недавно, что в бою на саблях ему не сравниться с двумя опытными воинами. Двое упали от первых двух выстрелов Смита-Олдвика, но затем он промахнулся, и четверо уцелевших разделились на пары: двое бросились на летчика, а двое – на Тарзана.

Человек-обезьяна кинулся вперед в попытке сойтись ближе с одним из противников, ведь тогда сабля второго сделалась бы сравнительно бесполезной. Смит-Олдвик свалил одного из своих пулей, выстрелив ему прямо в грудь, но, когда он нажал на спусковой крючок, целясь во второго, раздался лишь пустой щелчок. Патроны в пистолете закончились, и воин с острой как бритва сверкающей саблей накинулся на него.

Тарзан поднял свое оружие, но всего раз и лишь для того, чтобы парировать страшный удар, нацеленный ему в голову. А затем он вплотную подскочил к одному из своих противников, и, прежде чем тот успел восстановить равновесие и отпрянуть назад после удара, человек-обезьяна схватил его за шею и промеж ног. Второй противник Тарзана заходил сбоку, где было бы удобно применить оружие, и, когда он занес клинок для удара сзади по шее тармангани, последний поднял в воздух его товарища, на которого и пришлась вся сила удара. Лезвие глубоко засело в теле воина, успевшего испустить один-единственный испуганный крик, после чего Тарзан швырнул умирающего в лицо своему оставшемуся противнику.

Смита-Олдвика жестоко теснили, и он, теперь совершенно беззащитный, оставил всякую надежду, как только понял, что пистолет разряжен, но в следующий миг слева от него пронеслась живая молния с черной гривой и ударила прямо в грудь его противника. Солдат Ксуджи, за один щелчок могучих челюстей Нумы, спасенного из ловчей ямы, остался без лица.

Спустя несколько секунд, потребовавшихся на все эти стремительно развернувшиеся события, Отобу увел Берту Кирхер к воротам, которые успел отпереть и широко распахнуть, и, как только с последним воинственным стражником было покончено, вся компания вырвалась из сумасшедшего города Ксуджи в темноту за стеной. И в тот же миг полдюжины львов вывернули из-за последнего поворота улицы, ведущей на городскую площадь, и при виде их Нума из ловчей ямы бросился в атаку. Мгновение городские львы стояли на месте, но только мгновение, а затем, не дожидаясь, пока черный зверь врежется в них, они развернулись и побежали; между тем Тарзан со товарищи стремительно удалялся в лесную тьму за огородами.

– Они будут преследовать нас за пределами города? – спросил Тарзан Отобу.

– Только не ночью, – ответил чернокожий. – Я прожил здесь рабом пять лет, но никогда не слышал, чтобы кто-то покидал город на ночь глядя. Если они проводят день за пределами леса, то дожидаются рассвета следующего дня, прежде чем возвращаться, потому что боятся проходить через вотчину черных львов с наступлением темноты. Нет, мне кажется, хозяин, они не станут преследовать нас ночью, но вот завтра утром они придут, и тогда, о бвана, они наверняка нас схватят, или тех из нас, кто останется в живых, потому что хотя бы кого-нибудь одного черные львы заберут себе, пока мы идем через лес.

Пока они проходили через огороды, Смит-Олдвик перезарядил пистолет и загнал один патрон в патронник. Девушка молча шла слева от Тарзана, между ним и летчиком. Внезапно человек-обезьяна остановился и повернулся в сторону города, и его могучий силуэт, облаченный в желтую длинную рубаху солдат Херога, так явственно вырисовывался в свете звезд. Они увидели, как он задрал голову, и услышали, как с его губ сорвался меланхоличный вой льва, созывающего товарищей. Смит-Олдвик ощутил, как его пробирает дрожь, а Отобу, закатив глаза от ужаса так, что стали видны белки, грохнулся на колени, сотрясаясь всем телом. Зато девушка воодушевилась и ощутила, как сердце бьется в странном волнении, и она шагнула поближе к человеку-зверю, коснувшись его плечом. Движение было непроизвольным, и она какое-то мгновение не сознавала, что именно сделала, а затем она молча отступила обратно, радуясь, что света звезд недостаточно, чтобы ее спутники увидели, как ее щеки заливает густой румянец. Впрочем, стыдилась она вовсе не своего внезапного порыва, а, скорее, самого прикосновения, которое, как она знала, Тарзану будет отвратительно, заметь он его.

Из открытых ворот города безумцев донесся ответный львиный вой. Маленькая компания стояла в ожидании, пока уже скоро они не увидели грандиозного черного льва, приближавшегося к ним по звериной тропе. Когда он присоединился к ним, Тарзан запустил пальцы одной руки в черную гриву, и они двинулись дальше через лес. У них за спиной, из города, доносилась какофония пугающих звуков, где львиный рев сливался с сиплыми голосами потревоженных попугаев и безумными воплями сумасшедших. Когда они зашли поглубже в кромешную тьму леса, девушка снова невольно прижалась к человеку-обезьяне, и на этот раз Тарзан заметил ее прикосновение.

Сам не знающий страха, он все же интуитивно понимал, в каком ужасе должна пребывать девушка. Поддавшись внезапному импульсу, он нашел в темноте ее руку и взял в свою, и вот так они продолжали путь, пробираясь по погруженной в темноту тропе. Дважды к ним приближались лесные львы, но оба раза зычный рык Нумы из ловчей ямы отгонял прочь их противников. Несколько раз пришлось делать привал, потому что Смит-Олдвик находился на грани полного изнеможения, и под утро Тарзану пришлось на руках выносить его по крутому склону со дна долины.

Рассвет застал их, когда они уже вошли в ущелье, и, хотя все они ужасно устали – все, за исключением Тарзана, – они понимали, что должны двигаться дальше любой ценой, пока не найдут место, где смогут подняться по скальной стене со дна ущелья на плато над ним. Тарзан с Отобу оба были уверены, что жители Ксуджи не станут преследовать их за пределами ущелья, но хотя они пристально осматривали каждый дюйм суровых утесов по обеим сторонам, уже наступил полдень, а они так и не увидели ни единого подходящего подъема ни слева, ни справа. Попадались места, где смог бы подняться один человек-обезьяна, но у остальных не было надежды благополучно достигнуть плато, и Тарзан, даже такой сильный и проворный, не рискнул бы поднимать их на себе, надеясь на удачный исход.

Уже полдня человек-обезьяна то нес, то поддерживал Смита-Олдвика, а теперь, к его огорчению, он заметил, что и девушка начала сдавать. Он прекрасно сознавал, через какие испытания она прошла, в какой мере трудности, опасности и усталость последних недель, должно быть, сказались на ее жизненных силах. Он видел, как храбро она старается держаться с ним наравне, но как часто спотыкается и оступается, преодолевая песок и камни на дне ущелья. И он не мог не восхищаться ее силой духа и безропотностью, с какими она шла вперед.

Должно быть, англичанин тоже заметил ее состояние, потому что вскоре после полудня он внезапно остановился и уселся на песок.

– Это бесполезно, – сказал он Тарзану, – я больше не могу идти. Мисс Кирхер стремительно теряет силы. Вам надо идти дальше без меня.

– Нет, – ответила девушка, – так мы не можем. Мы уже столько пережили вместе, и наши шансы на спасение все равно так призрачны, потому, что бы ни случилось, давайте держаться вместе, если только вы, – она поглядела на Тарзана, – столько сделавший для нас, хотя вы не связаны с нами никакими обязательствами, не пойдете дальше без нас. Я первая хотела бы, чтобы вы так и поступили. Ведь вам, должно быть, так же очевидно, как и мне, что вы не сможете нас спасти, ведь если у вас получится защитить нас от преследователей, даже вашей недюжинной силы и выносливости не хватит, чтобы перевести нас через засушливые пустые земли, которые отделяют это место от ближайших плодородных земель.

Человек-обезьяна ответил на ее серьезные рассуждения улыбкой.

– Вы пока еще не умерли, – сказал он ей, – как и лейтенант, и Отобу, и я. Ты либо мертв, либо жив, и, пока мы живы, нам следует строить планы только на то, чтобы жить дальше. Потому мы остаемся здесь, и отдых вовсе не означает, что здесь мы и умрем. Я не могу перенести вас обоих в земли вамабо, ближайшие плодородные земли, где есть надежда найти дичь и воду, но это все равно не повод сдаваться. До сих пор нам удавалось найти выход. Будем принимать все, что нам дается. Давайте пока отдохнем, потому что вы с лейтенантом Смитом-Олдвиком нуждаетесь в отдыхе, а когда вы немного окрепнете, мы пойдем дальше.

– Но как же эти, из Ксуджи?.. – спросила она. – Разве они не придут за нами сюда?

– Да, – согласился он, – вероятнее всего, придут. Однако нам не стоит беспокоиться о них раньше, чем они появятся.

– Как бы я хотела, – сказала девушка, – придерживаться той же философии, но, боюсь, мне такое недоступно.

– Вы же не родились и не выросли в джунглях, воспитанные дикими животными и среди диких животных, иначе вы бы тоже, как и я, прониклись фатализмом джунглей.

И потому они передвинулись поближе к стене ущелья, в тень нависающей скалы, и легли на горячий песок, чтобы отдохнуть. Нума без устали метался из стороны в сторону и наконец, немного полежав рядом с человеком-обезьяной, поднялся и ушел дальше по ущелью, мгновенно скрывшись из виду за ближайшим поворотом.

Небольшой отряд отдыхал примерно час, а затем Тарзан неожиданно поднялся и, жестами велев остальным молчать, прислушался. Он минуту простоял неподвижно, и его чуткие уши прекрасно улавливали слабые и далекие звуки, хотя для троих его спутников ничто не нарушало абсолютную, могильную тишину ущелья. Наконец человек-обезьяна расслабился и повернулся к ним.

– Что там? – спросила девушка.

– Они идут, – пояснил он. – Они пока еще довольно далеко, хотя и не настолько далеко, чтобы не было слышно шагов ног в сандалиях и львиных лап по сыпучему песку.

– Что будем делать… попытаемся уйти? – спросил Смит-Олдвик. – Мне кажется, я теперь смогу пройти какое-то расстояние. Я заметно отдохнул. А как насчет вас, мисс Кирхер?

– О да, – заверила она, – я теперь гораздо сильнее. Да, точно, я могу идти дальше.

Тарзан знал, что оба они говорят неправду, что люди не способны восстановиться так быстро при полной потере сил, однако же он не видел другого способа; кроме того, всегда остается надежда, что сразу за следующим поворотом найдется выход из ущелья.

– Отобу, помогай лейтенанту, – велел он, обернувшись к чернокожему, – а я понесу мисс Кирхер. – И хотя девушка протестовала, запрещая ему впустую растрачивать силы, он легко подхватил ее на руки и понес дальше по ущелью, следуя за Отобу с англичанином. Они ушли не особенно далеко, когда и все остальные услышали звуки погони, потому что теперь львы завякали, как будто свежий запах добычи достиг их ноздрей.

– Хорошо бы ваш Нума вернулся, – произнесла девушка.

– Да, – согласился Тарзан, – однако и без него мы должны сделать все возможное. Надо бы найти место, где можно защититься от нападения со всех сторон. Возможно, тогда нам удастся сдержать их. Смит-Олдвик отлично стреляет, и, если людей окажется не очень много, он сможет расправиться с ними, но только надо лишить их возможности наброситься на него скопом. Львы беспокоят меня меньше. Порой они ведут себя как глупые животные, и я уверен, что с этими, идущими по нашим следам, которые настолько зависят от хозяев, вырастивших и выдрессировавших их, будет нетрудно разделаться, когда воинов с ними не будет.

– Так вы считаете, что надежда есть? – спросила она.

– Мы пока еще живы, – только и ответил он. – Мне кажется, – прибавил он спустя миг, – я вспомнил подходящее место.

Он указал на обломок скалы, явно отвалившийся от вершины утеса и теперь зарывшийся в песок у его подножья. Это был зазубренный обломок, поднимавшийся футов на десять над поверхностью песчаного дна и образовывавший узкий проход вдоль утеса позади него. Вот туда они и направились, и когда в итоге добрались до своей цели, то обнаружили пространство примерно в два фута шириной и десять футов длиной между скальным обломком и поверхностью утеса. Конечно, проход был открыт по бокам, но они хотя бы были защищены от нападения со всех сторон разом.

Не успели они спрятаться за камнем, как чуткие уши Тарзана уловили какой-то шум на скале над ними. Подняв глаза, он увидел маленькую обезьянку, устроившуюся на небольшом каменном выступе, – маленькую обезьянку с безобразным личиком, которая мгновение глядела на них сверху вниз, а затем ускакала на юг, в ту сторону, откуда приближались преследователи. Отобу тоже заметил животное.

– Она все расскажет попугаям, – сказал чернокожий, – а попугаи передадут сумасшедшим.

– Да это без разницы, – отозвался Тарзан, – львы все равно учуют нас здесь. Надежды спрятаться от них никакой.

Он поставил Смита-Олдвика с его пистолетом на северном подступе к их укрытию, а Отобу велел стоять с копьем за плечом англичанина, тогда как сам приготовился защищать южный подход. Между ними на песке лежала девушка.

– Так вы будете в безопасности на тот случай, если они начнут метать копья, – пояснил Тарзан.

Минуты тянулись, как показалось Берте Кирхер, целую вечность, но затем наконец, едва ли не к ее облегчению, она поняла, что преследователи уже здесь. Она услышала гневное рычание львов и крики безумных людей. Несколько минут эти люди, по-видимому, изучали твердыню, в какой укрылась их добыча. Она слышала их голоса и с севера, и с юга, а затем со своего места на песке она увидела, как лев бросается на человека-обезьяну. Она увидела, как рука великана полоснула кривой саблей, увидела, как клинок опустился с пугающей быстротой и ударил льва, который поднялся на задние лапы, чтобы схватить человека, и голова зверя упала, отсеченная так же ровно, как мясник отсекает голову барану своим топором.

Затем она услышала звук шагов, стремительно бегущих к Смиту-Олдвику, и его пистолет сказал свое слово: послышался крик и удар от падения тела. Очевидно, обескураженные провалом первой попытки атаковать, враги отступили, но только на короткое время. Они снова двинулись в атаку, на этот раз на Тарзана шел человек, а лев пытался добраться до Смита-Олдвика. Тарзан заранее предупредил англичанина, чтобы не тратил зря патроны на львов, и потому зверя встретил с копьем, изготовленным в Ксудже, Отобу, и лев не унимался, пока не помял как следует и его, и Смита-Олдвика, но последнему удалось наконец вонзить вторую саблю, которую несла девушка, в сердце зверя. Человек, напавший на Тарзана, по неосторожности подошел слишком близко в попытке снести голову человека-обезьяны с плеч, и в итоге мигом позже его мертвое тело со сломанной шеей упало на труп льва.

Враги снова отступили, но снова лишь на короткий промежуток времени, и теперь они ударили со всей силы, и львы, и люди, наверное, сразу полдюжины и тех и других – люди держали на изготовку копья, львы дожидались у них за спиной, вероятно, сигнала к нападению.

– Это конец? – спросила девушка.

– Нет, – выкрикнул человек-обезьяна, – мы ведь еще живы!

Не успели эти слова слететь с его губ, как оставшиеся воины ринулись вперед, метнув все свои копья одновременно с обеих сторон. Пытаясь закрыть собой девушку, Тарзан получил копьем в плечо, и удар оказался таким сильным, что опрокинул его на землю. Смит-Олдвик дважды выстрелил из своего пистолета, когда тоже упал с копьем, вонзившимся в правую ногу повыше колена. Лишь Отобу остался противостоять врагу, поскольку англичанин, и без того ослабленный ранениями и последними повреждениями от когтей льва, вовсе потерял сознание, рухнув на землю под новым ударом.

Когда он упал, пальцы выпустили пистолет, и девушка, увидев это, схватила его. Пока Тарзан силился подняться на ноги, один из воинов прыгнул ему на грудь, опрокинул обратно, испуская бешеные вопли, и нацелил саблю прямо в сердце. Не успел он вонзить клинок, как девушка навела пистолет Смита-Олдвика и в упор выстрелила в лицо врагу.

И как раз в этот момент и нападавших, и оборонявшихся оглушил грохот выстрелов в ущелье. Голос английского сержанта, пролаявшего приказ, показался ушам европейцев сладостным гласом ангела, сошедшего с Небес. Заглушая даже рычание львов и вопли безумцев, эти восхитительные звуки достигли ушей Тарзана и девушки в тот самый миг, когда даже человек-обезьяна утратил последнюю крупицу надежды.

Откатив в сторону мертвое тело безумца, Тарзан попытался подняться с копьем, так и торчавшим из плеча. Девушка тоже встала, и когда Тарзан выдернул из себя оружие и вышел из-за укрывавшего их камня, она тоже вышла за ним. Стычка, приведшая к их спасению, вскоре завершилась. Почти все львы разбежались, а все враги из Ксуджи были уничтожены. Когда Тарзан с девушкой выступили из-за камня, один британский солдат нацелил на человека-обезьяну винтовку. Увидев, что он делает, и мгновенно догадавшись, что его ввела в заблуждение желтая рубаха Тарзана, девушка выскочила вперед, встав между ним и солдатом.

– Не стрелять! – крикнула она последнему. – Мы оба не враги.

– В таком случае пусть поднимет руки вверх, – скомандовал солдат Тарзану. – Не собираюсь рисковать с типом в желтой рубахе.

К этому моменту до них добрался британский сержант, командовавший отрядом, и, когда Тарзан с девушкой заговорили с ним по-английски, объясняя, почему они так одеты, он сразу поверил, поскольку они явно не принадлежали к той расе, представители которой лежали мертвыми вокруг них. Спустя десять минут подошел основной отряд. Раны Смита-Олдвика перевязали, как и раны человека-обезьяны, а еще через полчаса они уже выдвинулись в сторону лагеря своих спасителей.

Вечером было решено, что на следующий день Смит-Олдвик с Бертой Кирхер отправятся самолетом в британский штаб на побережье, как раз для такой цели к экспедиционному корпусу были прикомандированы два самолета. Тарзан с Отобу отказались от предложения британского капитана сопровождать его отряд на обратном пути: Тарзан объяснил, что его цель лежит на западе, как и цель Отобу, и они пойдут вместе до земель племени вамабо.

– Так, значит, вы не вернетесь с нами? – спросила девушка.

– Нет, – ответил человек-обезьяна. – Мой дом на западном побережье. Я продолжу свой путь в ту сторону.

Она устремила на него умоляющий взгляд.

– Неужели вы отправитесь обратно в эти ужасные джунгли? – спросила она. – И мы больше никогда не увидимся?

Он молча глядел на нее минуту.

– Никогда, – подтвердил он и, не прибавив больше ни слова, повернулся и зашагал прочь.

Утром из основного лагеря прилетел на одном из самолетов, который должен был доставить на восток Смита-Олдвика и девушку, полковник Кэпелл. Тарзан стоял чуть поодаль, когда приземлился самолет и старший офицер сошел на землю. Он увидел, как полковник приветствует младшего офицера, командовавшего лагерем, а затем увидел, как тот обратился к Берте Кирхер, стоявшей в нескольких шагах позади капитана. Тарзан пытался представить себе, что же чувствует немецкая шпионка в такой ситуации, в особенности когда точно знает, что кое-кому здесь известно, кто она на самом деле. Он увидел, как полковник Кэпелл пошел к ней, раскинув руки и улыбаясь, и, хотя он не услышал ни слова из его приветствий, он видел, что тот обращается с ней вполне дружелюбно и сердечно.

Тарзан, хмурясь, отвернулся, и если бы кто-то в этот миг оказался с ним рядом, то услышал бы глухое ворчанье, клокочущее в его груди. Он сознавал, что его страна воюет с Германией, и не только его долг перед родиной предков, но и личные счеты с врагом и ненависть к нему требуют, чтобы он объявил о предательстве Берты Кирхер, и все же он не решался, а поскольку не решался, то и ворчал – не на немецкую шпионку, а на себя самого за свою слабость.

Он больше не видел ее, пока она не села в самолет, уносящий ее на восток. Он уже распрощался со Смитом-Олдвиком и снова выслушал очередные благодарности от молодого англичанина. В следующий раз он и его увидел уже в самолете, взмывающем в небо, и смотрел вслед, пока воздушное судно не превратилось в точку далеко на восточном горизонте и наконец вовсе не исчезло.

Солдаты, уже навьючившие на себя лагерное и личное снаряжение, дожидались команды выступать в обратный путь. Полковник Кэпелл, пожелавший своими глазами увидеть часть континента между лагерем экспедиционного корпуса и главным штабом, решил идти пешком вместе с солдатами. И вот, когда все уже было готово, он повернулся к Тарзану.

– Жаль, что вы не хотите вернуться с нами, Грейсток, – сказал он, – но вряд ли мои просьбы тронут вас сильнее, чем уговоры Смита-Олдвика и той юной леди, которая только что покинула нас. Они просили меня убедить вас вернуться к цивилизации.

– Нет, – ответил Тарзан, – я пойду своим путем. Мисс Кирхер и лейтенант Смит-Олдвик переживают за мое благополучие, движимые чувством благодарности.

– Мисс Кирхер? – воскликнул Кэпелл и рассмеялся. – Так вы знаете ее как Берту Кирхер, немецкую шпионку?

Тарзан мгновение всматривался в него, ничего не говоря. Это было за гранью его понимания, как британский офицер может так легкомысленно отзываться о вражеском шпионе, только что бывшем в его власти и сумевшем ускользнуть.

– Да, – ответил он, – я знаю, что она Берта Кирхер, немецкая шпионка.

– И это все, что вы знаете? – уточнил Кэпелл.

– Это все, – подтвердил человек-обезьяна.

– Она многоуважаемая Патриция Кэнби, – сказал Кэпелл, – одна из самых ценных сотрудниц британской внешней разведки, приписанная к Восточному африканскому корпусу. Мы с ее отцом вместе служили в Индии, и я знаю ее буквально с пеленок. Да вот же у меня бумаги, которые она забрала у немецкого офицера и доставила, несмотря на все ваши перипетии, – чувство долга у нее превыше всего. Смотрите! У меня еще не было времени изучить всю стопку, но тут у меня карта, разные донесения, а еще дневник гауптмана Фрица Шнайдера.

– Дневник гауптмана Фрица Шнайдера? – повторил Тарзан сдавленно. – Могу я взглянуть на него, Кэпелл? Это же он убил леди Грейсток.

Англичанин без лишних слов протянул ему небольшую тетрадку. Тарзан быстро пролистнул страницы до нужной даты – даты, когда свершилось страшное, – а найдя, быстро прочел. Неожиданно у него вырвался недоверчивый возглас. Кэпелл вопросительно поглядел на него.

– Боже! – воскликнул человек-обезьяна. – Может ли такое быть правдой? Послушайте! – И он зачитал отрывок с плотно исписанной страницы: – «Сыграл небольшую шутку с английской свиньей. Когда он вернется домой, то найдет обгоревшее тело своей жены прямо у нее в спальне – то есть это он так подумает. Фон Госс притащил туда тело убитой негритянки и спалил, предварительно надев на нее кольца леди Грейсток. А Леди Г. будет гораздо полезнее высшему командованию живой, чем мертвой».

– Она жива! – выкрикнул Тарзан.

– Слава богу! – подхватил Кэпелл. – И что же теперь?

– Конечно, я вернусь с вами. Как же ужасно я заблуждался по поводу мисс Кэнби, но откуда мне было знать? Я ведь даже сказал Смиту-Олдвику, который в нее влюблен, что она немецкая шпионка. Я обязан вернуться не только для того, чтобы найти жену, но и исправить несправедливость.

– На этот счет не беспокойтесь, – заметил Кэпелл, – должно быть, она сумела убедить его, что никакая она не шпионка, поскольку перед отлетом сегодня утром он сказал мне, что она обещала стать его женой!

Огромный зверь, беззвучный, как тени вокруг, крался через полуночные джунгли, внимательно всматриваясь желтыми с прозеленью глазами, нервно подергивая гибким хвостом, низко припадая мордой к земле, и каждый мускул в нем напряженно дрожал от охотничьего азарта. Луна над джунглями заливала светом изредка встречавшиеся поляны, которые крупный кот неизменно обходил стороной. Хотя он двигался через густые заросли по толстой подстилке из бесчисленных веток, обломанных сучков и листьев, он не издавал ни звука, какой смогли бы различить нечувствительные человеческие уши.

Куда менее осторожным было существо, за которым зверь охотился: оно двигалось почти так же беззвучно, как лев, опережая рыжеватого хищника на сотню шагов, поскольку вместо того, чтобы избегать залитых лунным светом прогалин, оно шагало прямо через них, и по его извилистому следу можно было догадаться, что оно делает это намеренно, старательно следуя самым легким путем, – ведь, в отличие от угрюмого следопыта, передвигалось оно на двух ногах. А еще оно было лишено шерсти, если не считать копны черных волос на голове; его руки были мускулистыми и хорошей формы; кисти сильные, с изящными узкими пальцами, причем большие пальцы почти достигали первой фаланги указательных. Ноги тоже отличались прекрасной мускулатурой, вот только стопы не соответствовали никаким человеческим стандартам, за исключением разве некоторых диких племен, у представителей которых большие пальцы ног торчат почти под прямым углом к ступне.

Замерев на мгновение в ярком свете великолепной африканской луны, двуногое существо чуть повернуло голову, внимательно прислушиваясь, и стали отчетливо видны черты его лица. Они были чистыми, выразительными и правильными – подобное лицо не осталось бы без внимания в любой мировой столице, где его признали бы образчиком мужской красоты. Вот только принадлежало ли это лицо человеку? Затаившемуся среди деревьев наблюдателю так бы не показалось, когда львиная добыча двинулась дальше по серебристому ковру, расстеленному в мрачных джунглях богиней луны Селеной, потому что из-под набедренной повязки из какого-то черного меха, охватывавшей бедра, свисал длинный белый хвост, лишенный шерсти.

В одной руке неведомое создание сжимало толстую дубинку, а на перевязи через плечо слева висел короткий нож в ножнах; на такой же перевязи, только справа, свешивалась на бедро небольшая сумка. Все эти ремни, очевидно заодно с набедренной повязкой, удерживали на месте широкий пояс, блестевший в лунном свете и, похоже, инкрустированный самородным золотом; пояс застегивался на животе на огромную узорчатую пряжку, переливавшуюся драгоценными камнями.

Все ближе и ближе подкрадывался Нума-лев к намеченной жертве, однако последняя уже сознавала опасность – это было ясно по тому, как все чаще неведомое создание обращало ухо и зоркие черные глаза в ту сторону, откуда приближался представитель семейства кошачьих. Торопиться двуногий не стал, а так и вышагивал широко и чуть пританцовывая, когда попадались открытые места, однако же он достал свой нож и постоянно держал руку на дубинке, готовый действовать немедленно.

Прорвавшись наконец через узкую полосу густой тропической растительности, человекообразный вышел на довольно широкую равнину, почти лишенную деревьев. Мгновение он колебался, бросив быстрый взгляд за спину, а затем наверх, на спасительные ветви больших деревьев, качавшиеся над головой, однако какая-то крайняя необходимость, пересиливавшая страх или же осторожность, явно повлияла на его решение, потому что двуногий снова пустился в путь, ступив на равнину и оставив джунгли позади. По травянистому простору, расстилавшемуся перед ним, через неравные промежутки были раскиданы спасительные зеленые пристанища, и он двигался короткими перебежками от дерева к дереву: очевидно, он все же не вполне махнул рукой на собственную безопасность. Но когда второе по счету дерево осталось позади, до следующего оказалось довольно далеко; как раз в этот момент Нума вышел из-под лесного полога и, увидев, что его добыча теперь явно беззащитна перед ним, задрал хвост торчком и ринулся в атаку.

Два месяца – два долгих, утомительных месяца, полных голода, жажды, испытаний и разочарований, а более всего гложущей душевной боли, – прошло с тех пор, как Тарзан из племени обезьян узнал из дневника убитого немецкого капитана, что его жена все еще жива. Короткое расследование, в котором ему с готовностью помогал департамент разведки британского экспедиционного корпуса в Восточной Африке, позволило установить, что леди Джейн попытались спрятать где-то в глубине континента, по причинам, известным только высшему германскому командованию.

Лейтенанту Обергатцу был выделен отряд туземцев, приписанных к немецкой армии, чтобы переправить леди Джейн через границу, в Свободное государство Конго.

Отправившись на поиски, Тарзан сумел найти деревню, где ее держали в плену, но оказалось, что она бежала оттуда уже несколько месяцев назад, и примерно в то же время пропал немецкий офицер. С этого места рассказы вождей и воинов, которых он расспрашивал, становились какими-то мутными и зачастую противоречивыми. Даже примерное направление, в котором скрылись европейцы, Тарзан кое-как угадал, лишь сопоставив фрагменты и отрывки свидетельств разных людей.

Самые мрачные предположения зародились в нем после того, как он понаблюдал за жизнью деревни. Прежде всего, он получил неопровержимые доказательства, что здесь обитают людоеды; кроме того, в деревне ему попадались на глаза самые разные предметы немецкого обмундирования и снаряжения. Сильно рискуя и готовясь выслушивать возражения вождя, человек-обезьяна тщательно осмотрел все до единой хижины туземцев и в итоге признал слабеньким лучиком надежды уже то, что не нашел ни одной вещицы, принадлежавшей его жене.

Покинув деревню, он двинулся в юго-западном направлении и пересек, несмотря на невероятные трудности, широкую безводную степь, по большей части поросшую густыми колючими кустарниками, забравшись в итоге в такие места, куда, вероятно, до сих пор не ступала нога белого человека и известные лишь по легендам племен, обитавших по соседству. В этих краях имелись отвесные горы, хорошо орошаемые плато, широкие равнины и бескрайние болота, однако он никак не мог добраться ни до равнин, ни до плато, ни до гор, пока спустя несколько недель отчаянных попыток не сумел найти тропу, ведущую через трясину, – жуткий клочок земли, кишевший ядовитыми змеями и прочими опасными рептилиями покрупнее. Несколько раз он видел мельком, но каждый раз издалека и в сумерках нечто, весьма похожее на каких-то гигантских змееподобных монстров, однако вокруг болота и даже в нем самом во множестве обитали бегемоты, носороги и слоны, и потому он не был уверен до конца, кого именно видел.

Когда наконец Тарзан ощутил под ногами твердую почву, выбравшись из болота, он вполне осознал, почему на протяжении бесчисленных столетий эта местность не поддавалась дерзновенным храбрецам героических рас из внешнего мира, которые после многочисленных поражений и невероятных лишений проникли почти во все остальные закоулки мира.

Судя по многочисленности и разнообразию дичи, можно было подумать, что все известные виды птиц, зверей и рептилий нашли здесь убежище, сделав его последней линией обороны против все разрастающегося множества людей, которые методично распространялись по всей поверхности суши, отнимая охотничьи угодья у братьев меньших с того самого мига, когда первая обезьяна лишилась шерсти и перестала ходить, опираясь на костяшки пальцев рук. Даже знакомые Тарзану животные, похоже, происходили в этих краях от каких-то боковых ответвлений общего вида, или же они сохранили неизменной изначальную форму, передавая ее потомкам на протяжении бесчисленных веков.

Кроме того, здесь попадалось множество гибридов, самым интересным из которых Тарзану показался полосатый желто-черный лев: меньше размером, чем знакомые Тарзану породы, но от этого не менее ужасный зверь, поскольку обладал не только набором острых, как сабли, клыков, но еще и темпераментом настоящего дьявола. Для Тарзана он служил доказательством, что тигры когда-то бродили по джунглям Африки, вероятнее всего, гигантские саблезубые тигры иной эпохи – вот они как раз и скрещивались со львами, в результате чего появился тот кошмар, с которым он уже несколько раз сталкивался в своем времени.

Настоящие львы этого нового Старого Света тоже отличались, хотя и несильно, от тех, которых он знал: в смысле размеров и внешнего вида они были почти такими же, однако они на всю жизнь сохраняли леопардовые пятна, обычные для котят, – в общем, окрасом они больше напоминали леопардов.

Два месяца усилий не помогли обнаружить ни малейших доказательств, что та, которую он искал, добралась до этого прекрасного, хотя и запретного края. Однако после расследования в деревне людоедов и расспросов в племенах по соседству он пришел к убеждению, что, если леди Джейн все еще жива, ее следует искать именно в этом направлении, поскольку, проанализировав слухи и отсеяв все лишнее, он свел все возможные для нее пути бегства к одному-единственному. Он не представлял себе, как она смогла бы преодолеть здешнюю трясину, и все-таки какое-то неведомое чувство заставляло верить, что она преодолела ее, и если она до сих пор жива, то искать ее надо именно здесь. Однако этот неведомый, нехоженый мир был довольно велик; мрачные непроходимые горы преграждали путь, потоки, обрушивавшиеся со скалистых твердынь, замедляли продвижение, и за каждым новым поворотом ему приходилось напрягать ум и мускулы, чтобы потягаться с очередным огромным хищником, добывая себе пропитание.

Время от времени Тарзан с Нумой выходили на след одной и той же добычи, и получал ее в итоге то один, то другой. Впрочем, человек-обезьяна редко оставался голодным, поскольку эти края изобиловали и дичью, и птицей, и рыбой, а еще фруктами и бесчисленными видами самой разной растительности, на которой вполне способен существовать человек, выросший в джунглях.

Тарзан часто недоумевал, отчего в столь плодородной местности он не встречает следов людей, и в итоге пришел к заключению, что запекшаяся от жара, поросшая колючками степь и чудовищное болото служат серьезным препятствием, отменно защищающим эти места от вторжения человечества.

После долгих дней поисков он наконец обнаружил проход через горы и, спустившись с другой стороны, оказался почти в такой же местности, какую оставил за перевалом. Охота здесь была что надо, и у водопоя в устье каньона, выводившего в покрытую лесом равнину, Бара-олень сделался легкой добычей хитроумного человека-обезьяны.

Это случилось уже в сумерках. Голоса крупных четвероногих охотников теперь слышались со всех сторон, и, поскольку в каньоне не оказалось удобных деревьев, человек-обезьяна закинул тушу оленя на плечо и двинулся дальше, на равнину. На дальнем ее конце поднимались величественные деревья – огромный лес, обещавший его опытному взгляду непролазные чащи. К нему-то человек-обезьяна и устремил свои шаги, однако, когда посреди равнины ему попалось одинокое дерево, отлично подходившее для ночного отдыха, он с легкостью запрыгнул на его нижние ветки и тут же устроился со всеми удобствами.

Здесь он подкрепился плотью Бары, а наевшись, перетащил остатки на другую сторону ствола и подвесил высоко над землей для защиты от хищников. Вернувшись к выбранной им развилке ветвей, он устроился поспать и уже в следующий миг сделался глухим к рычанию львов и крикам кошек поменьше.

Обычные звуки джунглей успокаивали, а вовсе не тревожили человека-обезьяну, зато звук необычный, каким бы неуловимым он ни был для бодрствующего цивилизованного человека, вряд ли остался бы незамеченным Тарзаном, пусть даже погруженным в глубокий сон, и потому, когда луна висела уже высоко, внезапно зашуршавшая под чьими-то ногами трава рядом с его деревом мгновенно заставила его насторожиться и приготовиться к активным действиям. Тарзан, в отличие от нас с вами, не просыпался с затуманенным дремой взором и разумом, ведь если таким образом будут просыпаться обитатели дикого леса, пробуждений в их жизни останется не так много. Как только его глаза распахнулись, ясные и острые, таким же ясным и острым сделалось его восприятие, и органы чувств уже вовсю анализировали многочисленные ощущения.

Почти прямо под ним к дереву мчался, как показалось с первого взгляда, полуголый белый человек, однако даже при этом первом взгляде человек-обезьяна не преминул заметить белый хвост, торчавший позади. За этой бегущей со всех ног фигурой, спасавшей свою жизнь, во весь опор несся Нума-лев. Беззвучно бежала добыча, беззвучно бежал убийца; словно два призрака в мире мертвых, оба стремительно приближались к трагическому финалу этого скорбного забега.

Как только глаза Тарзана открылись и окинули всю сцену внизу, короткого промежутка времени, необходимого, чтобы увидеть, рассудить, сделать вывод и принять решение, – а случилось все это одно за другим так быстро, словно произошло одновременно, – хватило, чтобы почти в тот же миг человек-обезьяна сорвался с места: он увидел, как белокожее существо, весьма похожее на самого Тарзана, преследует его заклятый враг. Лев несся буквально по пятам удирающего человекоподобного существа, и у Тарзана не было времени выбирать наилучший способ нападения. Как ныряльщик срывается с пружинящего трамплина в воду головой вниз, так и Тарзан из племени обезьян нырнул за Нумой-львом; в правой руке у него был зажат обнаженный нож его отца, столько раз в прошлом успевший отведать львиной крови.

Коготь полоснул Тарзана по боку, оставив длинную глубокую рану, но в следующий миг человек-обезьяна уже вскочил на спину Нуме, снова и снова вонзая клинок в бок дикого зверя. А человекоподобное существо больше уже не убегало, но и не стояло праздно в сторонке. Этот обитатель дикого леса, моментально уловив суть своего чудесного спасения, бросился на помощь Тарзану в битву с Нумой, потрясая тяжелой дубинкой. Одного удара по сплюснутой голове зверя хватило, чтобы тот застыл, оглушенный, после чего нож Тарзана угодил прямо в дикое сердце – несколько судорог, и вдруг разом расслабившиеся мышцы обозначили кончину хищника.

Вскочив с земли, человек-обезьяна поставил одну ногу на поверженное тело и, задрав голову к Горо, луне, издал дикий победный вопль, столь часто раскатывавшийся эхом по его родным джунглям.

Когда этот неистовый крик сорвался с губ человека-обезьяны, второй человекоподобный спешно отступил, внезапно охваченный трепетом, но, когда Тарзан убрал охотничий нож в ножны и повернулся, тот понял, по его спокойному достоинству, что причин для опасений нет.

Минуту оба стояли, изучая друг друга, после чего человекоподобный заговорил. Тарзан понял, что существо перед ним издает звуки осмысленной речи, хотя и на незнакомом Тарзану языке, которые передают впечатления человека, обладающего более-менее той же способностью к рациональному мышлению, какой обладает он сам. Иными словами, пусть у этого создания хвост, длинные большие пальцы рук и ноги как у обезьяны, во всех остальных отношениях он вполне себе человек.

Внимание незнакомца привлекла кровь, теперь уже ручьем текущая по боку Тарзана. Он вынул из своей сумки на ремне небольшой мешочек и подошел поближе к Тарзану, жестами обозначив, что хочет, чтобы человек-обезьяна лег и позволил ему обработать рану, после чего, разомкнув края раны, он посыпал кровоточившую плоть порошком из своего мешочка. Боль от раны была сущими пустяками по сравнению с той пыткой, какую вызвало лекарство, однако, привычный к физическим страданиям, человек-обезьяна стоически выдержал ее, и уже спустя несколько мгновений прекратилось не только кровотечение, но и сама боль.

Отвечая на мягкие и вполне приятные модуляции голоса незнакомца, Тарзан попытался поговорить с ним на диалектах разных племен, проживающих в сердце континента, а заодно и на языке больших обезьян, но было ясно, что этот человек не понимает ни слова из них. Сознавая, что договориться они не смогут, питекантроп подошел к Тарзану и, прижав левую руку к своему сердцу, опустил ладонь правой руки на грудь человека-обезьяны. Тому этот жест показался какой-то формой дружеского приветствия, и он, знакомый с привычками нецивилизованных рас, ответил тем же, поняв, что именно этого от него и ждут. Его ответ, похоже, совершенно удовлетворил и успокоил нового знакомца, который немедленно снова принялся говорить о чем-то и наконец, кивнув головой за спину, понюхал воздух под деревом над ними, после чего внезапно указал на тушу Бары-оленя, а затем коснулся своего живота – подобный язык жестов понял бы даже самый бестолковый. Тарзан, взмахнув рукой, предложил гостю угощаться тем, что осталось от его трапезы, и тот, шустро запрыгнув на нижние ветки дерева, словно маленькая обезьянка, быстро добрался до мяса, помогая себе длинным и сильным гибким хвостом.

Питекантроп ел молча, отрезая небольшие полоски мяса от оленьего окорока острым ножом. Тарзан, устроившийся в своей развилке ветвей, наблюдал за новым товарищем, отмечая про себя, что человеческие качества перевешивают, несмотря на несомненно бросавшиеся в глаза странные пальцы рук, огромные ступни и хвост.

Интересно, это создание – представитель какой-то диковинной расы или же, что казалось более вероятным, все это просто атавизм? Оба предположения как будто противоречили здравому смыслу, однако Тарзан видел перед собой вполне живое доказательство. Вот же он, человек с хвостом, с руками и ногами, приспособленными для жизни на деревьях. Кожаные перевязи на нем, украшенные золотом и инкрустированные драгоценными камнями, явно сработаны умелым ремесленником; однако сделаны они им самим, или кем-то другим, подобным ему, или же вовсе представителями какого-то иного народа – этого Тарзан, конечно же, не мог определить.

Покончив с едой, гость вытер губы и пальцы листьями, сорванными с ближайшей ветки, поднял взгляд на Тарзана и довольно улыбнулся, обнажив ряд крепких белых зубов, причем клыки у него оказались не длиннее, чем у Тарзана. Затем он произнес несколько слов, которыми, как рассудил Тарзан, выражал вежливую благодарность, и, отыскав удобное местечко на дереве, устроился на ночлег.

Земля тонула в темных тенях, предшествующих рассвету, когда Тарзан проснулся оттого, что дерево, дарившее ему приют, бешено затряслось. Открыв глаза, он увидел, что его компаньон тоже проснулся. Человек-обезьяна быстро огляделся по сторонам, чтобы понять причину сотрясения, и оторопел, обнаружив ее.

Какая-то размытая тень колоссальных пропорций придвинулась к дереву задом; Тарзан видел, как чье-то гигантское тело чешется о ветки, – от этого сотрясения он и проснулся. Открытие, что подобное существо немыслимых размеров смогло подойти так близко, не разбудив его, наполнило Тарзана и изумлением, и досадой. Поначалу человек-обезьяна решил, что видит в полумраке слона, – но даже если так, то какого-то невероятно огромного слона, невиданного до сих пор; однако по мере того, как контуры существа проступали из полутьмы, он различил на уровне своих глаз и в двадцати футах над землей расплывчатый контур спины с причудливо зазубренным хребтом: казалось, каждый позвонок этого животного заканчивается массивным рогом. Человек-обезьяна разглядел только часть спины, остальное тело терялось в густой тени под деревом, откуда теперь доносился такой звук, словно гигантские челюсти с силой крушат кости и плоть. По запахам, бившим теперь в чувствительные ноздри человека-обезьяны, он мгновенно понял, что под ним находится какая-то громадная рептилия, которая доедает сейчас тело льва, убитого в начале этой ночи.

Пока глаза Тарзана, оцепеневшего от любопытства, тщетно всматривались в темные тени, он ощутил легкое прикосновение к плечу и, обернувшись, увидел своего компаньона, который всеми силами пытался привлечь его внимание. Прижав указательный палец к губам, чтобы Тарзан не шумел, он потянул его за руку, давая понять, что нужно немедленно убираться отсюда.

Сознавая, что находится на чужой территории, очевидно густо заселенной созданиями титанических размеров, с чьими повадками и силой он явно незнаком, человек-обезьяна позволил увлечь себя вниз. Питекантроп со всей осторожностью спустился с дерева с противоположной стороны ствола, подальше от громадного ночного бродяги, и вместе с Тарзаном, следовавшим по пятам, беззвучно двинулся через окутанную тьмой равнину.

Человек-обезьяна вовсе не хотел уходить, лишая себя возможности изучить существо, которое, как он понимал, наверняка отличается от всех, кого он видел до сих пор; однако он был достаточно мудр, чтобы признавать, что иногда осторожность важнее храбрости, и сейчас, как и раньше, он подчинился тому закону, какой правит его дикими сородичами, не позволяя им попусту подставлять себя под удар, ведь их жизнь и без того полна опасностей, даже когда они занимаются повседневными делами, связанными с поиском пропитания или пары.

Когда поднимавшееся солнце прогнало ночные тени, Тарзан увидел, что они с новым товарищем достигли кромки большого леса, куда и нырнул его провожатый, мгновенно взлетев на ветви деревьев, по которым двинулся дальше с легкостью, проистекавшей из выработанной давным-давно привычки и наследственного инстинкта, однако, хотя он помогал себе цепким хвостом, пальцами рук и ног, этот похожий на человека питекантроп шагал через лес не увереннее и не легче огромного человека-обезьяны.

Как раз во время их путешествия Тарзан вспомнил о ране на боку, полученной накануне ночью от когтей Нумы-льва, и, осмотрев ее, с удивлением обнаружил, что она не только не болит, но и на краях не заметно ни малейших признаков воспаления, несомненно, благодаря обеззараживающему порошку, которым посыпал рану его странный компаньон.

Они прошли примерно милю или две, когда спутник Тарзана спустился на землю, на травянистый склон холма под раскидистым деревом, нависавшим над прозрачным ручейком. Здесь они попили воды, и Тарзан отметил не только ее восхитительную чистоту и свежесть, но еще и невероятно низкую температуру, и это означало, что она берет происхождение с высоких гор, откуда стекает быстрым потоком.

Сбросив в себя набедренную повязку и оружие, Тарзан вошел в небольшое озерцо под деревом и уже скоро выбрался на сушу, заметно освеженный и преисполненный горячего желания позавтракать. Выходя из воды, он заметил, что его товарищ рассматривает его тело с явным недоумением на лице. Взяв человека-обезьяну за плечо, он развернул его к себе спиной и потыкал указательным пальцем, а затем перебросил через плечо собственный хвост, снова развернул человека-обезьяну, указав сначала на Тарзана, а затем на свой хвостовой отросток, поглядел озадаченно и принялся что-то взволнованно втолковывать на своем странном языке.

Человек-обезьяна догадался, что его спутник, вероятно, в первый раз заметил его бесхвостость, природную, а не приобретенную в результате несчастного случая, и тогда он сам обратил его внимание на большие пальцы их рук и ног, давая понять, что они с питекантропом действительно принадлежат к разным видам.

Его товарищ с сомнением покачал головой, как будто был совершенно не в силах понять, почему Тарзан так сильно отличается от него, но наконец, очевидно признав неразрешимость загадки, пожал плечами, снял с себя свои доспехи и оружие и вошел в озерцо.

Покончив с омовением и нацепив на себя снова жалкое облачение, он уселся под деревом и жестом пригласил Тарзана устраиваться рядом, после чего раскрыл сумку, висевшую у него на правом боку, и извлек оттуда полоски сушеного мяса и пару горстей орехов в тонкой шелухе, незнакомых Тарзану. Видя, как его спутник раскалывает их прямо зубами, съедая ядрышки, Тарзан последовал его примеру, обнаружив, что орехи очень сытные и ароматные. Сушеное мясо тоже оказалось весьма недурным, хотя его явно приготовили без соли – продукта, который, как понимал Тарзан, довольно трудно найти в этой местности.

Пока они насыщались, спутник Тарзана указывал по очереди на орехи, на сушеное мясо и разные предметы вокруг них, по нескольку раз повторяя, как тут же понял Тарзан, их названия на своем родном языке. Человек-обезьяна невольно улыбнулся столь очевидному желанию его нового знакомца обучить его зачаткам того, что поможет им обмениваться мыслями. Освоивший уже несколько языков и множество диалектов, человек-обезьяна чувствовал, что готов вместить в себя еще один, пусть даже он вовсе никак не связан ни с одним уже знакомым ему.

Они были так поглощены своим завтраком и уроком, что никто из них не заметил похожих на бусинки глаз, сверкавших в вышине; и даже Тарзан не сознавал нависшей над ними опасности до того мига, когда с верхних ветвей на его товарища ринулось громадное волосатое тело.

Когда это случилось, Тарзан увидел существо, которое было едва ли не копией его спутника по размерам и телосложению, только его тело почти полностью покрывали косматые черные волосы, мешавшие разглядеть черты лица, зато перевязи и оружие были совершенно такими же, как у существа, подвергшегося нападению. Не успел Тарзан что-либо предпринять, как новоприбывший огрел его компаньона по голове бугристой дубинкой, и тот, лишившись сознания, распластался на земле; но прежде, чем волосатый пришелец успел нанести новый удар своей беззащитной жертве, человек-обезьяна уже схватил его.

В тот же миг Тарзан понял, что имеет дело с противником, наделенным почти сверхчеловеческой силой. Жилистые пальцы мощной кисти одной руки нашаривали его горло, тогда как свободная рука взметнулась, занося дубинку над головой. Однако, хотя сила волосатого существа была велика, сила его гладкокожего противника была не меньше. Нанеся сокрушительный удар сжатым кулаком в подбородок обидчика, Тарзан на миг лишил его равновесия, и теперь уже его пальцы сомкнулись на волосатой шее, а свободной рукой он перехватил запястье руки с дубинкой. И так же быстро он выставил правую ногу позади волосатого негодяя и, перенеся свой вес вперед, опрокинул его через бедро, тяжело уронил на землю и сразу же навалился всем телом ему на грудь.

От падения дубинка выскользнула из руки дикаря, а пальцы Тарзана на его шее разжались. Противники моментально слились в смертоносном объятии. Хотя дикарь укусил Тарзана, последний тут же понял, что это не лучший способ нападения или защиты, поскольку клыки у его противника были развиты не больше, чем его собственные. Чего стоило опасаться, так этого гибкого хвоста, который постоянно пытался обвиться вокруг его шеи, – до сих пор ему не доводилось иметь дела с подобным.

Рыча и яростно сопротивляясь друг другу, они шумно катались по зеленой траве под деревом: то один брал верх, то другой, но каждый больше старался защитить собственную шею от удушающей хватки противника, чем перейти в агрессивное нападение. Однако уже скоро человек-обезьяна увидел возможность для себя одержать победу и, пока они перекатывались, вынуждал противника все ближе и ближе придвигаться к озерцу, на берегу которого и развивались события. Наконец они оказались у самой кромки водоема, и от Тарзана требовалось теперь лишь затащить противника под воду, но обязательно оставшись при этом сверху.

И в этот миг в поле зрения Тарзана, как раз позади его распростертого на земле компаньона, возник крадущийся хищник – саблезубый полосатый гибрид с мордой дьявола, который зловеще скалился, не сводя глаз с бесчувственного тела.

Почти одновременно с Тарзаном зловещий силуэт громадного кота заметил и его волосатый противник. Он в тот же миг прекратил бороться и, залопотав что-то человеку-обезьяне, попытался высвободиться из хватки Тарзана, давая понять, что считает их поединок оконченным. Сознавая, какая опасность грозит его бесчувственному спутнику, и желая защитить его от саблезубого хищника, человек-обезьяна выпустил противника, и они вместе вскочили на ноги.

Выхватив нож, Тарзан медленно двинулся к телу своего компаньона, уверенный, что недавний противник воспользуется моментом и сбежит. Однако, к его удивлению, дикарь, подобрав свою дубинку, пошел в наступление рядом с ним.

Громадный кот, припав на брюхо, замер без движения, если не считать дергавшегося хвоста и оскаленной пасти, наверное, футах в пятидесяти от тела питекантропа. Когда Тарзан перешагнул через последнего, он увидел, как задрожали и открылись его веки, и испытал странное облегчение оттого, что этот дикарь не погиб, и понимание, что он, Тарзан, сам не сознавая того, в душе успел привязаться к своему необычному новому другу.

Тарзан продолжал надвигаться на саблезубого хищника, и волосатый справа от него не отставал. Все ближе и ближе подходили они, и, когда до гибридного зверя оставалось футов двадцать, тот ринулся в бой. Он целился в хвостатого человекообразного, остановившегося с занесенной дубиной, чтобы встретить его ударом. Тарзан же, напротив, сорвался с места и, не уступая в проворстве этому стремительному дикому коту, набросился на него, словно особенно жесткий игрок в регби – на противника на поле. Локтем правой руки он зажал шею зверя, левой вцепился в переднюю левую лапу, и сила удара при их столкновении была так велика, что оба несколько раз перекатились по земле: кот истошно вопил и размахивал когтистыми лапами, силясь высвободиться и вонзить в противника свое грозное оружие; человек отчаянно старался не разжать рук.

Со стороны это нападение казалось бессмысленной вспышкой ярости, которую не направляли ни рассуждения, ни умения. Однако подобное впечатление было весьма далеко от истины, поскольку каждый мускул в великанском теле человека-обезьяны подчинялся диктату его хитроумного разума, за долгие годы опыта научившегося встречать с готовностью подобные трудности. Длинные мощные ноги Тарзана, как будто безнадежно запутавшиеся в задних лапах рассвирепевшего кота, словно каким-то чудом избегали растопыренных когтей и как раз посреди схватки оказались в нужный миг в нужном месте, чтобы план человека-обезьяны осуществился. И вот в ту секунду, когда кот считал, что уже одолел своего противника, его внезапно вздернуло вверх, потому что человек-обезьяна поднялся на ноги, крепко прижимая к себе полосатую спину и вынуждая зверя пятиться, а тому оставалось лишь беспомощно полосовать воздух когтями.

И в тот же миг волосатый чернокожий дикарь подскочил с ножом и погрузил его прямо в сердце хищника. Еще несколько мгновений Тарзан не ослаблял хватку, но когда кошачье тело обмякло с последней конвульсией, оттолкнул его от себя, и двое, совсем недавно сходившиеся в смертельном поединке, застыли, глядя в лицо друг другу над телом общего врага.

Тарзан ждал, готовый и к миру, и к войне. И тут обе чернокожие волосатые руки взметнулись: опустив левую себе на сердце, ладонью правой дикарь прикоснулся к груди Тарзана. То была та же форма дружеского приветствия, какой скрепил союз с человеком-обезьяной предыдущий питекантроп, и Тарзан, радуясь любому союзнику, какого можно обрести в этом причудливом диком мире, быстро принял предложенную дружбу.

Под конец короткой церемонии Тарзан, бросив взгляд в сторону безволосого питекантропа, обнаружил, что последний окончательно пришел в сознание и сидит, выпрямившись и пристально наблюдая за ними. Теперь он медленно поднялся, и в тот же миг волосатый чернокожий обернулся в его сторону и заговорил с ним – очевидно, на общем для них языке. Безволосый ответил, и оба начали медленно сближаться. Тарзан с интересом ждал результата их встречи. Они остановились на расстоянии нескольких шагов, сначала один, затем второй, заговорили быстро, но без излишнего волнения, и время от времени то один, то другой поглядывали или кивали на Тарзана, давая понять, что он в какой-то мере является темой их разговора.

Затем они снова двинулись навстречу друг другу, пока не сошлись, и церемония установления союзнических отношений, чуть раньше ознаменовавшая окончание вражды между Тарзаном и чернокожим, повторилась. После чего оба подошли к человеку-обезьяне и одновременно с жаром обратились к нему, как будто в надежде сообщить нечто важное. Впрочем, они быстро отказались от этой бессмысленной затеи и, перейдя на язык жестов, донесли до Тарзана предложение продолжить путь всем вместе, приглашая его присоединиться к ним.

Поскольку Тарзан еще не ходил в том направлении, куда они указывали, он с большой готовностью откликнулся на их предложение, ведь он твердо вознамерился исследовать эти неведомые края, прежде чем окончательно откажется от мысли отыскать здесь леди Джейн.

Несколько дней их путь проходил по холмам, тянувшимся параллельно горной гряде, возносившей над ними свои вершины. Им то и дело угрожали дикие обитатели этой каменной твердыни, и время от времени Тарзан замечал диковинные громадные силуэты среди ночных теней.

На третий день пути они добрались до просторной естественной пещеры в невысоком утесе, у подножья которого выбивал один из многочисленных горных ручейков, орошавших равнины внизу и питавших болото в самой нижней точке, на краю этих земель. Здесь все трое устроились на долгий привал, и обучение Тарзана языку его новых товарищей пошло куда быстрее, чем это было в походе.

Судя по вполне заметным следам, пещера в прошлом давала приют и другим человекообразным. Здесь сохранились остатки грубого, сложенного из камней очага, а стены и потолок были во многих местах покрыты копотью от многочисленных костров. На закопченных местах и глубже, прямо в камне, были нацарапаны странные иероглифы, а еще рисунки с изображением зверей, птиц и рептилий – некоторые из этих последних выглядели весьма причудливо, напоминая вымершие виды юрского периода. Иероглифы из числа самых свежих спутники Тарзана читали с большим интересом и даже обсуждали между собой, а затем, кончиками своих ножей, они тоже добавили что-то к, вероятно, многовековой летописи на закопченных стенах.

Тарзан сгорал от любопытства, но единственное объяснение, приходившее ему на ум, сводилось к тому, что он видит перед собой, наверное, самую примитивную в мире книгу регистрации гостиничных постояльцев. По меньшей мере, это помогло ему лучше понять уровень развития этих странных созданий, с которыми его свела судьба. Перед ним были люди с обезьяньими хвостами, один полностью покрыт волосами, словно какой-нибудь дикарь самого низшего порядка, и все же было очевидно, что они владеют не только устной речью, но и письменной. Первой он тоже овладевал понемногу, а при виде очередных доказательств, что эти существа, внешне столь похожие на диких животных, представляют неведомую цивилизацию, любопытство Тарзана выросло многократно, усиливая желание поскорее овладеть языком, к чему он и приступил с еще большим прилежанием. Он уже знал имена своих спутников и простые названия животных и растений, которые чаще всего попадались им на пути.

Тэ-ден, безволосый и белокожий, взял на себя роль наставника и исполнял ее настолько ревностно, что это немедленно отразилось на успехах его ученика, все лучше говорившего на родном языке Тэ-дена. Ом-эт, волосатый и чернокожий, похоже, тоже считал себя обязанным возложить на свои широкие плечи часть ответственности за образование Тарзана, и в результате то один, то другой почти непрерывно наставляли человека-обезьяну все часы, пока они шли. Итог получился ровно таким, какой можно было ожидать, – стремительное овладение новыми знаниями, и раньше, чем кто-то из них успел это осознать, вербальное общение оказалось свершившимся фактом.

Тарзан объяснил своим спутникам цель своего путешествия, однако ни один из них не дал ему даже тоненькой ниточки надежды, чтобы воткать в ткань его устремлений. Никогда в их краях не видели женщины, которую он описал, как и бесхвостых людей, если не считать его самого.

– С тех пор как я ушел из Э-лура, Бу, луну, съедали семь раз, – сообщил Тэ-ден. – Многое может случиться за семь раз по двадцать восемь дней, однако я сомневаюсь, что твоя женщина смогла бы добраться до нашей страны через ужасную трясину, которая даже тебе показалась непреодолимым препятствием, а если вдруг смогла, пережила бы она все опасности, с какими ты уже сталкивался, не говоря уже о тех, какие тебе еще предстоит узнать? Даже наши женщины не отваживаются углубляться в дикие земли за пределами городов.

– Э-лур, Светлый город, Город Света, – задумчиво протянул Тарзан, переводя слово на родной язык. – А где находится Э-лур? – спросил он. – Это ваш город, Тэ-дена и Ом-эта?

– Только мой, – отозвался безволосый, – не Ом-эта. У ваз-донов нет городов, они живут на деревьях в лесу и в пещерах в холмах, верно, чернокожий? – подытожил он, повернувшись к волосатому великану рядом с ним.

– Верно, – подтвердил Ом-эт. – Народ ваз-дон свободен – только народ хо-дон заточает себя в городах. Не хотелось бы мне быть белым!

Тарзан усмехнулся. Даже здесь существовало расовое разделение между белыми и черными, хо-донами и ваз-донами. И не имеет значения, что они совершенно похожи по уровню умственного развития – один белый, другой черный, и было заметно, что белый считает себя гораздо выше черного, это читалось по его мягкой улыбке.

– Где же находится Э-лур? – снова спросил Тарзан. – Ты туда возвращаешься?

– Он за этими горами, – ответил Тэ-ден. – Но я туда не возвращаюсь – не сейчас. Не раньше, чем оттуда исчезнет Ко-тэн.

– Ко-тэн? – переспросил Тарзан.

– Ко-тэн – царь, – пояснил питекантроп. – Он правит этими землями. Я был одним из его воинов. Жил во дворце Ко-тэна, где и познакомился с О-ло-э, его дочерью. Мы полюбили друг друга, Подобная Звездному Свету и я, однако Ко-тэн и слышать не хотел. Он отправил меня воевать с людьми из поселения Дэк-эта, отказавшегося платить царю дань; он думал, меня там убьют, поскольку известно, что у Дэк-эта много отличных воинов. Только меня не убили. Вместо того я вернулся победителем и с данью, да еще и привел самого Дэк-эта в качестве пленника; только Ко-тэн не обрадовался, поскольку увидел, что О-ло-э полюбила меня даже больше, чем прежде, ее любовь теперь подкреплялась гордостью за мои подвиги.

Мой отец – Джэ-дон, Человек-Лев, вождь самого крупного поселения за пределами Э-лура. Ко-тэн побоялся бы бросить ему вызов, и потому ему ничего не оставалось, как похвалить меня за успехи, хотя он и сделал это с полуулыбкой. Вижу, ты не понимаешь! Так мы называем улыбку, которая затрагивает только мышцы лица, не порождая света в глазах, – это означает лицемерие и коварство. Меня требовалось восхвалить и наградить. Какая лучшая награда для меня, если не рука его дочери, О-ло-э? Но нет же, он приберегает О-ло-э для Бу-лота, сына Мо-сэра, вождя, чей прадед был царем, и потому он считает, что тоже должен быть царем. И таким способом Ко-тэн думает утихомирить Мо-сэра и снискать дружбу тех, кто разделяет убеждение Мо-сэра, что Мо-сэр должен быть царем.

А какая же награда полагается преданному Тэ-дену? Мы ведь так уважаем наших жрецов. В храмах даже вожди и сам царь кланяются им. Нет чести больше, какую Ко-тэн мог бы оказать… тому, кто хочет стать жрецом, только я-то не хотел! Жрецам, за исключением верховного, полагается быть скопцами, чтобы они никогда не смогли жениться.

О-ло-э сама рассказала мне, что ее отец уже отдал приказ, приведя в движение механизм посвящения в служители храма. Гонец уже мчался ко мне, чтобы вызвать к Ко-тэну. Отказаться от статуса жреца, предложенного мне царем, означало бы нанести оскорбление храму и богам – означало бы смертный приговор, но, если я не появлюсь перед Ко-тэном, мне не придется ни от чего отказываться. Мы с О-ло-э решили, что я не появлюсь. Было разумнее бежать, унося в душе хотя бы частицу надежды, чем остаться, сделавшись жрецом, и утратить надежду навсегда.

В тени больших деревьев, которые растут в дворцовом саду, я обнял ее, возможно в последний раз, а затем, чтобы по несчастливой случайности не натолкнуться на гонца, я перелез через высокую стену, которой обнесен дворец, и прошел через ночной город. Мое имя и звание позволили благополучно выйти из городских ворот. С тех пор я скитался подальше от тех мест, где бывают хо-доны, но меня одолевает желание вернуться – хотя бы из-за стены поглядеть на город, в котором осталось все самое дорогое для меня, снова побывать в родном поселении, увидеть отца и мать.

– Но риск слишком велик? – уточнил Тарзан.

– Велик, но не слишком, – ответил Тэ-ден. – Я все же пойду.

– И я пойду с тобой, если можно, – сказал человек-обезьяна, – потому что я должен увидеть Город Света, этот ваш Э-лур, и поискать там мою подругу, пусть даже ты не веришь, что у меня есть шанс ее найти. А ты, Ом-эт, пойдешь с нами?

– Почему бы нет? – отозвался волосатый. – Пещеры моего племени находятся в утесах над Э-луром, и хотя Ес-сэт, наш вождь, выгнал меня, я хотел бы снова вернуться, потому что есть там одна, на которую я с радостью взглянул бы еще разок и которая будет рада поглядеть на меня. Да, я пойду с вами. Ес-сэт боится, что я могу стать вождем, и кто знает, может, Ес-сэт правильно боится. Но Пэн-эт-ли! Она мне даже важнее, чем положение вождя.

– Значит, мы идем дальше втроем, – подытожил Тарзан.

– И деремся вместе, – прибавил Тэ-ден, – трое как один. – Произнося эти слова, он выхватил нож и поднял его над головой.

– Трое как один, – повторил Ом-эт, вынимая свое оружие и повторяя жест Тэ-дена. – Слово сказано!

– Трое как один! – воскликнул Тарзан из племени обезьян. – До самой смерти! – И его клинок сверкнул на солнце.

– Тогда идем, – сказал Ом-эт, – мой нож сух, он громко просит крови Ес-сэта.

Тропа, по которой двинулись Тэ-ден и Ом-эт и которая едва ли заслуживала столь гордое наименование, больше годилась для горных баранов, обезьян или птиц, но не для людей, однако эти трое, шедшие по ней, были привычны к путям, какими не под силу следовать обычному человеку. Поначалу, в нижней части склонов, тропа вела через густой лес, где почву покрывал такой толстый слой гниющих стволов, буйных лоз и валежника, что двигаться приходилось, раскачиваясь на ветках над всем этим буреломом; дальше она пошла по краю разверстых пропастей, где поверхность камней была такая скользкая, что позволяла задержаться всего на мгновение даже босым ногам, пока все трое перепрыгивали с одной сомнительной опоры на другую, словно горные козы. Головокружительно страшным оказался путь, выбранный Ом-этом на вершине, когда он повел их в обход отрога высоченного кряжа, отвесно возносившего свою голую каменную поверхность на две тысячи футов над бурной рекой. И когда они наконец остановились на клочке сравнительно ровной почвы, Ом-эт снова обернулся к своим спутникам, окинув обоих внимательным взглядом, в особенности Тарзана из племени обезьян.

– Вы оба годитесь, – сообщил он. – Вы прекрасные спутники для Ом-эта из народа ваз-дон.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Тарзан.

– Я повел вас этим путем, – ответил чернокожий, – чтобы понять, хватит ли вам храбрости следовать за Ом-этом. Именно сюда приходят молодые воины Ес-сэта, чтобы доказать свою отвагу. И несмотря на то, что мы рождаемся и растем среди утесов, не считается позором признать, что Пастар-уль-вед, Отец Гор, нас одолел, ведь из тех, кто пытается, лишь немногие преуспевают – кости остальных лежат у подножья Пастар-уль-веда.

Тэ-ден засмеялся.

– А я не прочь ходить этой тропой хоть каждый день, – сказал он.

– Не стоит, – отозвался Ом-эт, – однако сейчас мы сократили себе путь не меньше чем на целый день. И Тарзан сможет быстрее увидеть Долину Джэд-бен-Ото. Идемте! – и он зашагал вверх вдоль отрога Пастар-уль-веда, пока внизу под ними не открылась панорама таинственная и прекрасная – зеленая долина с цепью высоких мраморных утесов, зеленая долина в крапинках темно-синих озер, перетянутая голубой лентой извилистой реки. В самом центре стоял город из белоснежных мраморных утесов, город, в котором даже с такого большого расстояния угадывалась необычная, но высокохудожественная архитектура. За пределами города были раскиданы по долине отдельные группки построек – иногда одиночные, иногда по две, по три, по четыре, – но неизменно сиявшие все той же белизной и обязательно отличавшиеся какой-нибудь причудливой формой.

Некоторые утесы в долине были прорезаны глубокими вертикальными трещинами, заполненными густой растительностью, и казалось, что зеленые реки стекают с них в зеленое море посередине.

– Джэд Пеле уль Джэд-бен-Ото, – пробормотал Тарзан на языке питекантропов, – Долина Великого Бога прекрасна!

– Здесь, в Э-луре, живет Ко-тэн, царь и правитель всего Пол-уль-дона, – произнес Тэ-ден.

– А в тех ущельях живет народ ваз-дон, – подхватил Ом-эт, – который не признает, что Ко-тэн правитель всей Земли Людей.

Тэ-ден улыбнулся и пожал плечами.

– Давай мы с тобой не будем ссориться, – обратился он к Ом-эту, – из-за того, о чем народы хо-дон и ваз-дон так и не смогли договориться за много веков, а просто позволь мне открыть тебе одну тайну, Ом-эт. Народ хо-дон живет вместе под властью одного правителя относительно мирно, и потому, когда нам угрожает опасность, врага встречает множество воинов, ведь на битву приходит каждый боец хо-дон со всего Пол-уль-дона. А что же у вас, народ ваз-дон? У вас целая дюжина царей, которые сражаются не только с хо-донами, но и друг с другом. Когда одно из ваших племен выходит на тропу войны, пусть даже против хо-донов, оно вынуждено оставлять сильных воинов дома, для защиты женщин и детей от своих же соседей. Когда нам требуются скопцы для храмов или работники на полях и в домах, мы отправляем большой отряд в какое-нибудь из ваших поселений. И вы не можете даже спастись бегством, потому что со всех сторон от вас живут враги, и, хотя вы храбро сражаетесь, мы возвращаемся к себе с теми, кто становится скопцами в храмах и работниками на полях и в домах. До тех пор, пока народ ваз-дон будет проявлять подобную глупость, хо-доны будут править, и наш царь будет царем всего Пол-уль-дона.

– Может быть, ты и прав, – признал Ом-эт. – Все потому, что соседи наши – дураки, каждый считает, что его племя лучше и должно править всем народом ваз-дон. Они никак не могут признать, что воины моего племени самые храбрые, а наши женщины самые красивые.

Тэ-ден усмехнулся.

– Все остальные утверждают ровно то же самое о себе, Ом-эт, – произнес он, – и это, друг мой, и является самым надежным валом, обеспечивающим защиту народа хо-дон.

– Остановитесь! – воскликнул Тарзан. – Подобные дискуссии зачастую приводят к ссорам, а нам троим нельзя ссориться. Мне, конечно, было бы интересно узнать о политике и экономике ваших земель как можно больше, мне хотелось бы узнать и о вашей религии, но только не ценой неприязни между единственными моими друзьями в Пол-уль-доне. Впрочем, может быть, бог у вас общий?

– Вот уж где мы действительно расходимся во взглядах! – воскликнул Ом-эт с горечью и заметным волнением в голосе.

– Расходимся? – едва не заревел Тэ-ден. – С чего бы нам не расходиться? Да кто вообще согласится с абсурдным…

– Прекратите! – перебил Тарзан. – Похоже, тут я в самом деле разворошил осиное гнездо. Давайте больше не будем говорить о политике и религии.

– Вот это разумно, – согласился Ом-эт, – но должен упомянуть, просто тебе для справки, что у единственного и неделимого бога имеется длинный хвост.

– Это богохульство! – взвился Тэ-ден, хватаясь за рукоять ножа. – У Джэд-бен-Ото нет никакого хвоста!

– Не смей! – взвизгнул Ом-эт, прыгнув вперед, но Тарзан в тот же миг встал между ними.

– Хватит! – рявкнул он. – Давайте будем верны нашей клятве – оставаясь друзьями, мы лучше проявим себя перед богом, в каком бы обличье мы ни представляли его себе.

– Ты прав, Бесхвостый, – согласился Тэ-ден. – Ладно, Ом-эт, давай постараемся защитить нашу дружбу и самих себя, ведь Джэд-бен-Ото наверняка достаточно силен, чтобы защититься самостоятельно.

– Принято! – согласился Ом-эт. – Но…

– Никаких «но», Ом-эт, – предостерегающим тоном произнес Тарзан.

Волосатый чернокожий пожал плечами и улыбнулся.

– Так что же, может, спустимся в долину? – предложил он. – Ущелье под нами необитаемое, в том, что слева, пещеры моего племени. Я бы поглядел еще разок на Пэн-эт-ли. Тэ-ден пока навестит своего отца в долине внизу, а Тарзан попробует войти в Э-лур, чтобы найти свою подругу, которой лучше бы умереть, чем попасть в лапы жрецов Джэд-бен-Ото народа хо-дон. Как мы будем действовать дальше?

– Давайте держаться вместе, пока это возможно, – предложил Тэ-ден. – Ты, Ом-эт, лучше пойди искать Пэн-эт-ли ночью и тайно, потому что трое, пусть даже эти трое – мы, никак не смогут одолеть Ес-сэта со всеми его воинами. В поселение, где вождем мой отец, мы можем отправиться в любое время, потому что Джэ-дон всегда будет рад друзьям своего сына. Но вот совсем другое дело проникнуть Тарзану в Э-лур, хотя и путь известен, и храбрости ему не занимать. Послушайте меня… подойдите ближе, потому что у Джэд-бен-Ото тонкий слух, а об этом он не должен узнать. – И, шепча прямо в уши своих товарищей, Тэ-ден, Высокое Дерево, сын Джэ-дона, Человека-Льва, изложил свой рискованный план.

Как раз в этот момент, в сотне миль от них, гибкая фигура, обнаженная, если не считать набедренной повязки и оружия, беззвучно двигалась по поросшей колючками безводной степи, непрерывно всматриваясь в землю под ногами острыми глазами и втягивая воздух чуткими ноздрями.

Ночь опустилась на не нанесенный на карты Пол-уль-дон. Тоненький месяц, низко повисший над горизонтом на западе, купал белые меловые утесы внизу в мягком неземном сиянии. Темные тени лежали в Кор-уль-джэ, Ущелье Львов, где обитало одноименное племя, которым правил вождь Ес-сэт. Из расселины рядом с вершиной высокого утеса высунулась волосатая фигура – сначала голова и плечи, – и внимательные глаза изучили поверхность скалы во всех направлениях.

Это был сам Ес-сэт, вождь. Он поглядел направо, налево и вниз, словно убеждаясь, что никто за ним не следит, однако никого больше не было на поверхности утеса, и ни одно волосатое туловище не высовывалось ни из одной из многочисленных пещер, от вознесенного на самую высокую точку обиталища вождя до жилищ самых низших членов племени, ютившихся ближе к основанию утеса. Тогда Ес-сэт выбрался на голую поверхность белой как мел скалы. В неярком свете новорожденной луны казалось, что тяжелая, поросшая косматой шерстью фигура движется по отвесной стене благодаря какому-то чуду, однако, если посмотреть с близкого расстояния, можно было бы увидеть толстые колышки в обхвате не меньше человеческого запястья, торчавшие из отверстий. Четыре цепкие конечности Ес-сэта и его длинный, гибкий хвост позволяли ему передвигаться с непревзойденной ловкостью в любом направлении – гигантская крыса на прочной стене. Продвигаясь к своей цели, он старательно избегал зевов пещер, обходя их сверху или снизу.

Внешне все эти пещеры ничем не отличались одна от другой. Отверстие от восьми до двадцати футов в длину, восьми в высоту и от четырех до шести футов в глубину, прорезанное в похожей на мел скальной поверхности, а в недрах этого отверстия, которое вполне можно было бы считать верандой дома, находилось еще одно отверстие, примерно три фута в ширину и шесть в высоту, очевидно служившее дверью во внутренние помещения или квартиры. По бокам от этой двери зияли отверстия поменьше: в них можно было с легкостью узнать окна, через которые к обитателям проникали свет и свежий воздух. Такие же окошки были прорезаны в поверхности утеса между входными «верандами», заставляя предположить, что весь утес, словно сотами, заполнен жилыми помещениями. Из многих небольших отверстий по стене сочились струйки воды, а над некоторыми из них скальная поверхность закоптилась от дыма. В тех местах, где просачивалась вода, поверхность скалы была размыта на глубину от нескольких дюймов до целого фута, и это говорило о том, что крошечные ручейки стекают вниз, на ковер зеленой растительности под утесом, на протяжении веков.

В этих первобытных декорациях громадный питекантроп вовсе не казался чуждым элементом, напротив, он был естественной частью пейзажа, как деревья, росшие на вершине утеса или же среди папоротников на влажном дне ущелья.

Вот питекантроп замер рядом с одним из входных отверстий, прислушался, а затем беззвучно, словно лунный свет, играющий на воде, нырнул в тени «веранды». У двери, ведущей во внутренние помещения, он снова замер, прислушиваясь, а затем тихонько отодвинул тяжелую шкуру, закрывавшую отверстие, и шагнул в просторную комнату, высеченную в живой скале. Из двери в противоположной стене просачивался тусклый свет. На него он и пошел с особенной осторожностью, не производя ни звука своими босыми ногами. Бугристую дубинку, болтавшуюся за спиной в кожаной петле, он успел снять и нес теперь в левой руке.

За второй дверью начинался коридор, тянувшийся параллельно поверхности утеса. В этом коридоре оказалось еще три двери, две в противоположных концах, а третья – почти напротив той, откуда пришел Ес-сэт. Свет проникал из комнаты в левом конце коридора. Шипящее пламя поднималось и опадало в небольшом каменном сосуде, водруженном на стол или скамью из того же материала – монолитную скамью, высеченную вместе с этой комнатой, массивно выраставшую из пола, с которым она составляла единое целое.

В одном углу комнаты, позади стола, было оставлено каменное возвышение четыре фута в ширину и восемь – в длину. Это возвышение было застелено множеством крашеных шкур с оставленным на них мехом. На краю каменной постели сидела юная представительница народа ваз-дон. В одной руке она держала тонкий кусочек металла, очевидно, кованого золота с зазубренными краями, а в другой – короткую жесткую щетку. Она сосредоточенно расчесывала гладкую блестящую шерсть, которая до удивления напоминала мех морского котика, только не такой густой. Ее набедренная повязка из полосатой желто-черной шкуры джэто лежала рядом с ней вместе с круглыми нагрудными пластинами из листового золота, не скрывая сейчас чистых линий обнаженной фигуры во всей ее красоте и гармоничности, – ведь хотя это создание было угольно-черным и полностью покрытым шерстью, оно, бесспорно, отличалось красотой.

И то, что Ес-сэт, вождь, считает эту девушку совершенной красоткой, было очевидно по тому, как он пожирал ее глазами, сверкавшими на свирепой физиономии, и по тому, как участилось его дыхание. Быстро шагнув вперед, он вошел в комнату, и в этот момент юная девушка обернулась. Мгновенно ее глаза наполнились ужасом, она проворно схватила свою набедренную повязку и несколькими ловкими движениями затянула ее на себе. Когда она подхватила с постели нагрудные пластины, Ес-сэт обогнул стол и быстро подошел к ней.

– Чего тебе надо? – прошептала она, хотя и сама прекрасно знала.

– Пэн-эт-ли, – заявил он, – твой вождь пришел за тобой.

– Ради этого ты отослал моего отца и братьев шпионить в ущелье Кор-уль-лал? Я не буду с тобой. Убирайся из пещеры моих предков!

Ес-сэт улыбнулся. То была улыбка сильного и злобного мужчины, который сознает свою силу, – весьма гнусная улыбка.

– Я уйду, Пэн-эт-ли, – сказал он, – но ты пойдешь со мной, в пещеру Ес-сэта, вождя, чтобы тебе завидовали все самки Кор-уль-джэ. Идем!

– Ни за что! – воскликнула Пэн-эт-ли. – Ненавижу тебя. Лучше быть женой кого-нибудь из хо-донов, чем твоей, ты бьешь женщин и убиваешь младенцев!

Пугающая ухмылка исказила лицо вождя.

– Самка джэто! – воскликнул он. – Я тебя приручу! Я тебя обломаю! Ес-сэт, вождь, берет то, чего захочет, а всякий, кто посмеет оспорить его права или встать на пути к его цели, сначала послужит исполнению этой цели, а затем я сломаю его вот так. – Он взял со стола каменную тарелку и переломил мощными ладонями. – Ты могла бы стать первой и самой уважаемой в пещере предков Ес-сэта, но теперь ты станешь последней и самой презренной, а когда я закончу с тобой, ты будешь принадлежать всем мужчинам в пещере Ес-сэта. Вот что ждет ту, которая отвергает любовь своего вождя!

Он быстро метнулся, чтобы схватить ее, и, когда вцепился своей грубой ручищей, она с силой ударила его в висок золотыми нагрудными пластинами. Ес-сэт, вождь, не издав ни звука, повалился на пол ее жилища. На мгновение Пэн-эт-ли склонилась над ним, и ее импровизированное оружие было готово к новому удару, если только он подаст малейшие признаки жизни, а блестящая грудь вздымалась и опадала от участившегося дыхания. Вдруг она наклонилась ниже и сняла с Ес-сэта нож в ножнах вместе с плечевой портупеей. Надев все это себе на плечо, она быстро затянула ремни золотого нагрудника, не спуская внимательного взгляда с тела на полу, и попятилась к выходу из комнаты.

В передней комнате, прямо перед дверью, ведущей в нишу при входе, были аккуратно сложены в кучку несколько круглых колышков восемнадцати-двадцати дюймов в длину. Выбрав пять штук, она собрала их в вязанку, обмотав концом гибкого хвоста, и так и понесла к выходу из пещеры. Убедившись, что поблизости нет никого, кто мог бы ее увидеть или помешать, она быстро взялась за колышки, уже торчавшие из поверхности утеса, и с живостью маленькой обезьянки проворно полезла наверх, добравшись до следующего ряда колышков, по которым она двинулась к понижавшемуся краю ущелья, до которого была примерно сотня ярдов. Здесь, у нее над головой, обнаружилось множество небольших круглых отверстий, расположенных друг над другом тремя параллельными рядами. Держась только пальцами ног, она взяла два колышка из тех, которые несла в хвосте, зажала по одному в каждой руке и воткнула в два противоположных отверстия самого дальнего внешнего ряда, до которого смогла дотянуться. Удерживаясь на этих новых опорах, она теперь взяла два колышка из оставшихся ногами, по одному на каждую, надежно сжимая последний, пятый хвостом. Вытянув эту пятую конечность над головой, она воткнула пятый колышек в одно из отверстий в центре ряда, а затем, поочередно повисая на хвосте, ногах и руках, она переставила колышки в следующие отверстия, выше рядом, продолжая подниматься и унося свою лестницу с собой.

На вершине утеса кривое дерево свешивало свои корни, потрепанные временем, прямо над самым верхними отверстиями, образовывавшими последнюю ступеньку, ведущую с поверхности отвесной скалы на твердую землю. Это был последний путь к спасению для членов племени, когда их жестко теснили снизу враги. В селении имелось три таких аварийных выхода, и пользоваться ими позволялось только в исключительных случаях, иначе смерть. Это Пэн-эт-ли хорошо знала, но еще она знала, что хуже смерти оставаться там, где до нее сможет дотянуться своими лапами разозленный Ес-сэт.

Добравшись до вершины, девушка быстро двинулась сквозь темноту в сторону следующего ущелья, прорезавшего стену гор в миле от Кор-уль-джэ. Оно называлось Ущелье Воды, Кор-уль-лал, именно туда отправил ее отца и двух братьев Ес-сэт, якобы шпионить за соседним племенем. Оставалась вероятность, крохотная вероятность, что она сумеет найти там родных, если же нет, в нескольких милях отсюда находилось безлюдное ущелье Кор-уль-гриф, где она сможет прятаться бесконечно, если только не повстречается с жутким чудовищем, в честь которого ущелье и получило свое название и из-за которого его пещеры стояли пустыми уже на протяжении поколений.

Пэн-эт-ли потихоньку пробиралась вдоль кромки ущелья Кор-уль-лал. Она понятия не имела, где именно могут быть ее отец и братья. Иногда их лазутчики оставались на кромке наверху, иногда устраивали наблюдательные пункты на дне ущелья. Пэн-эт-ли растерялась, не зная, что делать и куда идти. Она ощущала себя очень маленькой и беспомощной, одна в бескрайней ночной темноте. Странные звуки доносились до ее ушей. Они исходили от одиночных высоких гор над головой, из невидимой долины вдалеке и с ближайших холмов, а один раз, откуда-то издалека, она услышала, как ей показалось, рев грифа-самца. Он донесся со стороны ущелья Кор-уль-гриф. Она содрогнулась.

Наконец до ее чутких ушей долетел новый звук. Что-то приближалось к ней вдоль кромки ущелья. И двигалось оно сверху. Она остановилась, прислушиваясь. Может быть, идет ее отец или кто-то из братьев. Неведомое существо приближалось. Пэн-эт-ли изо всех сил всматривалась в темноту. Она не шевелилась – она едва дышала. А затем вдруг очень близко, как ей показалось, в ночной темноте засветились два желто-зеленых огонька.

Пэн-эт-ли была смелой, но, как это обычно бывает с первобытными созданиями, темнота полнилась для нее нескончаемыми страхами. И не только известными, но еще более пугающими – страхами неведомыми. Она уже столько пережила за эту ночь, нервы ее были напряжены до предела – раздраженные, туго натянутые нервы, готовые преувеличенно бурно отреагировать даже на незначительное потрясение.

Только это потрясение не было незначительным. Надеяться увидеть отца или брата, а увидеть вместо того смерть, сверкающую глазами из темноты! Да, Пэн-эт-ли была смелой, но все же не выкованной из железа. Издав пронзительный крик, эхом раскатившийся по холмам, она повернулась и побежала вдоль ущелья Кор-уль-лал, а за ней стремительно помчался лев с глазами дьявола, обитатель гор Пол-уль-дона.

Пэн-эт-ли конец. Смерть теперь неизбежна. В этом не было никаких сомнений, однако умереть от терзающих клыков хищника, вечного кошмара ее народа, – это было немыслимо. Впрочем, оставался другой выход. Лев был уже близко – еще миг, и он схватит ее. Пэн-эт-ли резко свернула влево. Она сделала всего несколько шагов в ту сторону и исчезла за краем ущелья. Сбитый с толку лев, затормозив всеми четырьмя лапами, едва успел остановиться на самом краю пропасти. Сверкая глазами на темные тени внизу, он испустил злобный рев.

Ом-эт шагал по темному дну ущелья Кор-уль-джэ, направляясь к пещерам своего народа. За ним шли Тарзан и Тэ-ден. Уже скоро они остановились под огромным деревом, которое росло почти вплотную к утесу.

– Первым делом, – зашептал Ом-эт, – я отправлюсь в пещеру Пэн-эт-ли. Затем загляну в пещеру моих предков поговорить с родней. Это не займет много времени. Ждите здесь, я скоро вернусь. После пойдем вместе к родне Тэ-дена.

Он беззвучно подошел к подножью утеса, и Тарзан увидел, как он тут же начал подниматься по нему, словно огромная муха по стене. В полумраке человек-обезьяна не видел колышков, вбитых в поверхность утеса. Ом-эт поднимался с осторожностью. У нижнего ряда пещер должен быть часовой. Однако, знакомый со своими сородичами и их привычками, он подозревал, что часовой, вероятнее всего, спит. В этом он не ошибся, но все равно не ослабил бдительности. Ровно и быстро приближался он к пещере Пэн-эт-ли, пока Тарзан и Тэ-ден наблюдали за ним снизу.

– Как он это делает? – спросил Тарзан. – Я не вижу никаких выступов, на которые можно опереться на этой вертикальной стене, и все же он поднимается с поразительной легкостью.

Тэ-ден рассказал ему о лестницах из колышков.

– И ты сможешь подняться запросто, – пообещал он, – хотя хвост, конечно, был бы знатным подспорьем.

Они наблюдали за Ом-этом, пока тот не подобрался к самому входу в пещеру Пэн-эт-ли, и не замечали, что за ним следят, но затем, оба сразу, увидели, как из зева одной из нижних пещер высунулась голова. Тут же стало понятно, что обладатель этой головы мгновенно обнаружил Ом-эта и пустился в погоню. Не сказав ни слова, Тарзан с Тэ-деном кинулись к подножью утеса. Питекантроп добежал первым, и человек-обезьяна увидел, как тот подпрыгнул, хватаясь руками за самый нижний колышек над головой. Теперь Тарзан видел и другие колышки, которые почти параллельными рядами поднимались зигзагами по поверхности утеса. Он подпрыгнул и зацепился за один из них, подтянулся на одной руке, пока не нащупал свободной рукой второй колышек; когда он поднялся достаточно, чтобы встать на ноги, то понял, что способен двигаться достаточно быстро. Правда, Тэ-ден обогнал его, поскольку для него эта сомнительная лестница не была чем-то новым, и, кроме того, он обладал преимуществами, какие давал ему хвост.

И тем не менее человек-обезьяна отлично справлялся, удвоив усилия, когда ваз-дон на скале над Тэ-деном поглядел вниз и обнаружил преследователей как раз в тот момент, когда хо-дон был готов схватить его. И мгновенно дикий вопль нарушил тишину ущелья – вопль, на который немедленно ответили сотни диких глоток, когда воины один за другим принялись выскакивать из своих пещер.

Тот, который поднял тревогу, теперь уже добрался до входа в пещеру Пэн-эт-ли, где остановился и развернулся, чтобы сразиться с Тэ-деном. Выдернув из кожаной петли дубинку, заброшенную за спину, он встал вровень с входным отверстием, успешно перекрыв Тэ-дену дорогу. Воины Кор-уль-джэ со всех сторон спешили к нарушителям. Тарзан, поднявшийся на один уровень с Тэ-деном, только немного левее, увидел, что спасти их может лишь нечто близкое к чуду. Как раз слева от человека-обезьяны находился вход в пещеру, обитателей которой либо не было дома, либо они пока не проснулись, поскольку в нишу при входе до сих пор никто не выскочил. В минуту опасности разум Тарзана из племени обезьян работал особенно плодотворно, а натренированные мышцы откликались особенно быстро. Пока мы с вами, вероятно, еще обдумывали бы дальнейшие действия, он все уже решил, и вот теперь, хотя ближайшего противника отделяли от него считаные секунды, в оставшееся ему мгновение он ступил в каменную нишу, снял с плеча аркан и, подавшись вперед как можно дальше, метнул скользящую петлю с точностью, достигнутой долгими упражнениями, в сторону зловещей фигуры, занесшей тяжелую дубинку над головой Тэ-дена. Рука с арканом замерла на мгновение, пока петля стремительно летела к цели, затем, как только веревка соскользнула на шею, быстрое движение правого запястья затянуло ее на жертве; последовал резкий рывок, когда, схватившись за веревку обеими руками, Тарзан резко отклонился назад, помогая себе всем своим немалым весом. Испустив жуткий крик, ваз-дон вылетел головой вниз из ниши над Тэ-деном. Тарзан подобрался, приготовившись к сильному рывку, когда тело противника упадет на всю длину веревки, и, когда это случилось, послышался щелчок сломавшегося позвоночника, болезненно прозвучавший в тишине, наступившей на миг после последнего крика обреченного. Даже не шелохнувшись от рывка резко замершего тяжелого тела, Тарзан быстро втянул его в свою нишу, чтобы снять петлю с шеи, поскольку не мог допустить потери столь ценного оружия.

Несколько секунд, промелькнувшие, пока он заарканивал жертву, воины-ваз-доны бездействовали, словно парализованные изумлением или же страхом. Однако теперь один из них обрел голос и, выкрикивая оскорбления в адрес странного захватчика, рванулся снизу прямо к человеку-обезьяне, призывая своих товарищей идти в атаку. Этот ваз-дон находился ближе всех к Тарзану. Если бы не он, человек-обезьяна с легкостью перебрался бы к Тэ-дену, о чем и кричал ему последний. Тарзан поднял над головой мертвое тело, вынутое из аркана, подержал немного, пока, задрав лицо к небу, издавал жуткий боевой вопль самца обезьяны из племени Керчака, а затем со всей силы, на какую были способны его громадные мышцы, швырнул тело прямо на поднимавшегося к нему воина. Сила удара была такова, что ваз-дон не только сорвался с утеса, но и два колышка, за которые он держался, обломились под корень в своих отверстиях.

Когда два тела, живое и мертвое, с грохотом рухнули к подножью утеса, воины народа ваз-дон оглушительно завопили:

– Джэд-гуру-дон! Джэд-гуру-дон! – кричали они. И еще: – Убить его! Убить его!

Тарзан уже стоял в нише при входе в пещеру рядом с Тэ-деном.

– Джэд-гуру-дон, – с улыбкой повторил тот. – Грозный воин! Тарзан Грозный! Они, конечно, могут тебя убить, но они тебя никогда не забудут.

– Они не убь… Что тут у нас? – заявление Тарзана о том, чего «они» не сделают, было прервано внезапным грохотом, когда два тела, вцепившиеся друг в друга мертвой хваткой, вывалились из дверного проема пещеры в нишу при входе. Один был Ом-эт, другой – существо его же вида, только с более грубой шерстью, которая как будто стояла торчком, в отличие от шелковистой шерсти Ом-эта. Эти двое очевидно были равны по силе, и так же очевидно было, что каждый дерется не на жизнь, а на смерть. Они боролись почти молча, если не считать глухого ворчанья, которое прорывалось время от времени, когда то один, то другой получал ощутимый удар.

Тарзан, поддавшись естественному желанию помочь приятелю, хотел уже ввязаться в драку, но его остановил Ом-мэт, предостерегающе прохрипев:

– Назад! – велел он. – Это моя битва, только моя!

Человек-обезьяна понял и отступил в сторону.

– У них гунд-бар, – пояснил Тэ-ден, – битва вождей. Этот парень, должно быть, Ес-сэт, их вождь. Если Ом-эт убьет его без посторонней помощи, то сам сможет стать вождем.

Тарзан улыбнулся. Это был закон его собственных джунглей – закон племени Керчака, самца большой обезьяны, – древний закон примитивного человека, которому потребовалось лишь облагораживающее влияние цивилизации, чтобы появились наемники с кинжалами и кубки с отравленным вином. В следующий миг его внимание привлекло пространство под их нишей. Над каменным выступом возникла волосатая физиономия одного из воинов Ес-сэта. Тарзан рванулся, чтобы его перехватить, но его опередил Тэ-ден.

– Назад! – крикнул хо-дон новоприбывшему. – У них гунд-бар.

Тот внимательно оглядел двух борцов, затем свесил голову, обращаясь к товарищам внизу.

– Назад! – прокричал он. – У Ес-сэта и Ом-эта гунд-бар. – Затем он снова поглядел на Тэ-дена с Тарзаном. – А вы кто такие? – спросил он.

– Мы друзья Ом-эта, – пояснил Тэ-ден.

Парень кивнул.

– С вами мы разберемся позже, – пообещал он и скрылся под выступом ниши.

Битва на самом краю продолжалась с неугасающей яростью, Тарзан с Тэ-деном с трудом увертывались от поединщиков, которые рвали и колотили друг друга руками и ногами и хлестали хвостами. Ес-сэт был безоружен – об этом позаботилась Пэн-эт-ли, на боку у Ом-эта висел в нож в ножнах, но он даже не пытался его вытащить. Это противоречило бы дикому и примитивному закону битвы за право стать вождем – сражаться надо тем оружием, каким тебя наделила природа.

Иногда противники отпихивали друг друга на мгновение, только для того, чтобы снова наброситься со всей яростью и силой бешеных быков. В следующий миг один из них опрокинул противника, однако они так стискивали друг друга, что упасть кому-то одному было невозможно – Ес-сэт увлек Ом-эта за собой, перекатившись к самому краю ниши. Даже Тарзан затаил дыхание. Они катались из стороны в сторону несколько опасных мгновений, а затем случилось неизбежное – оба, слитые в смертельном объятии, перевалились через край и скрылись с глаз человека-обезьяны.

Тарзан подавил вздох, потому что ему нравился Ом-эт, а затем вместе с Тэ-деном подошел и заглянул за край ниши. Далеко внизу, в тусклом свете занимавшейся зари, должны были лежать два оцепеневших мертвых тела; однако, к изумлению Тарзана, перед его глазами предстало вовсе не это. Вместо того оба тела, все еще полные жизни, сражались несколькими футами ниже. Постоянно цепляясь за колышки какими-нибудь двумя конечностями – рука и нога или нога и хвост, – они, кажется, чувствовали себя на отвесной стене так же удобно, как и на ровном полу ниши; просто теперь их тактика немного изменилась, поскольку каждый, судя по всему, главным образом старался отцепить противника от опор и отправить вниз на верную смерть. Довольно скоро стало ясно, что Ом-эт, моложе и куда выносливее Ес-сэта, понемногу берет верх. Вождь теперь в основном защищался. Удерживая врага за перекрестье плечевых перевязей одной могучей рукой, Ом-эт постепенно отрывал его от поверхности утеса, свободной рукой и одной ногой быстро ударяя то по одной из опор Ес-сэта, то по другой, заставляя противника переключать внимание или вовсе замирать от его свирепых ударов в живот. Ес-сэт быстро слабел, и, понимая, что смерть все ближе, он, как это случается со всеми трусами и негодяями в подобных обстоятельствах, отбросил всякую напускную храбрость, которую так долго выдавал за истинную, а вместе с ней – и все понятия о приличиях. Это больше не был Ес-сэт, вождь Кор-уль-джэ, – он превратился в хнычущее жалкое существо, цепляющееся за жизнь. Хватаясь за Ом-эта, хватаясь за ближайшие к нему колышки, он пытался найти опору, которая спасет его от ужасного падения, и, пока он силился оттолкнуть от себя руку смерти, чьи холодные пальцы уже ощущал на своем сердце, хвостом он обшаривал бок Ом-эта и рукоять ножа, висевшего там.

Тарзан увидел это, и когда Ес-сэт выдернул из ножен клинок, он по-кошачьи спрыгнул на колышки рядом с поединщиками. Хвост Ес-сэта отклонился назад для подлого рокового удара. Теперь уже многие увидели его трусливый маневр, и из диких глоток вырвался оглушительный вопль гнева и негодования; однако, когда клинок уже несся к цели, человек-обезьяна перехватил сжимавшую его волосатую конечность, и в тот же миг Ом-эт оттолкнул от себя Ес-сэта с такой силой, что ослабленные в своих гнездах колышки сломались и тот полетел вниз стремительным метеором визжащего страха на верную смерть.

Когда Тарзан с Ом-этом снова забрались в нишу перед входом в пещеру Пэн-эт-ли и встали рядом с Тэ-деном, готовые к тому, что неизбежно последует за смертью Ес-сэта, солнце, поднявшееся над восточными холмами, коснулось и тела человека, спавшего далеко, в поросшей колючками степи, и разбудило его для нового дня неутомимого пути по следу, слабому и стремительно стиравшемуся.

Какое-то время в ущелье Кор-уль-джэ стояла тишина. Все племя выжидало, поглядывая то вниз, на мертвое тело, что было недавно их вождем, то друг на друга, то на Ом-эта и тех двоих, которые стояли по бокам от него. Но скоро Ом-эт заговорил:

– Я – Ом-эт! – прокричал он. – Кто скажет, что Ом-эт не гунд Кор-уль-джэ?

Он ждал, кто примет его вызов. Один-два самца покрупнее и помоложе остальных беспокойно возились и поглядывали на него, однако никто так и не ответил.

– Значит, Ом-эт гунд, – подытожил он наконец. – А теперь скажите мне, где Пэн-эт-ли, ее отец и ее братья?

Ответил один из пожилых воинов:

– Пэн-эт-ли должна быть в своей пещере. Кому лучше знать это, как не тебе, раз уж ты поднялся туда? Ее отца и братьев отправили приглядывать за обитателями Кор-уль-лала, однако ни один из этих вопросов не вызывает в нас душевного волнения. А один вызывает: как Ом-эт может быть вождем в Кор-уль-джэ, когда он стоит перед лицом собственного народа вместе с хо-доном и этим ужасным другим человеком, страшным человеком без хвоста? Отдай чужаков своим людям, чтобы их уничтожили, как это принято у народа ваз-дон, и тогда, может быть, Ом-эт сможет считаться гундом.

Ни Тарзан, ни Тэ-ден ничего не сказали, а лишь стояли, глядя на Ом-эта и дожидаясь его решения, и призрачная улыбка играла на губах человека-обезьяны. Тэ-ден, по крайней мере, знал, что старый воин озвучил правду: народ ваз-дон не терпел у себя чужаков и даже не брал в плен представителей других рас.

Тут заговорил Ом-эт.

– Все постоянно меняется, – начал он. – Даже древние холмы Пол-уль-дона никогда не бывают одинаковыми: яркое солнце, набежавшее облачко, луна, туман, смена времен года, особенно ясное небо после бури – все это изменяет вид наших холмов. От рождения до смерти, день за днем в каждом из нас постоянно происходят изменения. Значит, перемены и есть один из законов Джэд-бен-Ото.

И теперь я, Ом-эт, ваш гунд, объявляю новую перемену. Народ ваз-дон из ущелья Кор-уль-джэ больше не будет убивать чужаков, если они бравые воины и добрые друзья!

Среди воинов началось ворчанье и бормотание, а еще какое-то движение, и каждый глядел на соседа, дожидаясь, кто первым бросит вызов Ом-эту, бунтарю.

– Хватит уже бурчать, – одернул их новый гунд. – Я ваш вождь. Мое слово – ваш закон. Вы никак не помогли мне стать вождем. Зато некоторые из вас помогли Ес-сэту изгнать меня из пещеры моих предков, а остальные допустили это. Я ничем вам не обязан. И только эти двое, которых вы призываете меня убить, были мне верны. Я гунд, и если у кого-то есть какие-то сомнения, то пусть говорит – кто хочет умереть молодым?

Тарзан был доволен. Вот этот человек ему по сердцу. Он восхищался бесстрашным вызовом Ом-эта, а он хорошо разбирался в людях, чтобы понимать – он слышит сейчас не пустое бахвальство, Ом-эт будет отстаивать свои слова ценой жизни, если придется, и все шансы за то, что жизнь эта будет не его. Очевидно, большинство обитателей ущелья Кор-уль-джэ пришли к такому же выводу.

– Я буду вам хорошим гундом, – пообещал Ом-эт, видя, что никто не собирается оспаривать его права. – Ваши жены и дочери будут в безопасности – они не были в безопасности, пока правил Ес-сэт. Теперь возвращайтесь к своим полям и к охоте. Я отправляюсь искать Пэн-эт-ли. Пока меня не будет, обязанности гунда исполняет Эб-он – спрашивайте совета у него, когда вернусь – расскажете обо всем, и пусть Джэд-бен-Ото улыбнется вам.

Он обернулся к Тарзану и хо-дону.

– А вы, друзья мои, – сказал он, – можете вольготно чувствовать себя среди моего народа, пещера моих предков в вашем распоряжении, занимайтесь чем пожелаете.

– Я, – сказал Тарзан, – пойду с Ом-этом искать Пэн-эт-ли.

– И я, – подхватил Тэ-ден.

Ом-эт улыбнулся.

– Прекрасно! – воскликнул он. – А когда мы найдем ее, то вместе отправимся по делам Тарзана и Тэ-дена. Где будем искать сперва? – Он обернулся к своим воинам. – Кто знает, где она может быть?

Никто ничего не знал, кроме того, что Пэн-эт-ли накануне вечером ушла в свою пещеру, когда и остальные, – не было никакой зацепки, никакого намека, где она может быть.

– Покажите мне, где она спит, – сказал Тарзан, – и дайте что-нибудь из ее личных вещей – лучше всего одежду, – и тогда я наверняка смогу вам помочь.

Два молодых воина подобрались поближе к выступу, на котором стоял Ом-эт. Это были Ин-сэд и О-дэн. Заговорил второй.

– Гунд Кор-уль-джэ, – начал он, – мы тоже пойдем с тобой искать Пэн-эт-ли.

Это было первое признание Ом-эта в качестве вождя, и мгновенно напряжение, не отпускавшее всех, спало – воины перестали шептаться и заговорили в полный голос, женщины появились в нишах перед пещерами, словно бы утихла внезапно налетевшая гроза. Ин-сэд и О-дэн пошли первыми, а теперь, кажется, все были рады присоединиться. Кто-то подходил к Ом-эту поговорить и внимательнее рассмотреть Тарзана; другие, главы пещерных семейств, собирали вокруг себя охотников, обсуждая планы на день. Женщины и дети собирались спускаться на поля вместе с самыми молодыми и самыми старыми воинами, в обязанности которых входило их охранять.

– С нами отправятся О-дэн и Ин-сэд, – провозгласил Ом-эт, – больше не нужно. Тарзан, иди со мной, я покажу тебе, где спит Пэн-эт-ли, хотя и не понимаю, зачем тебе это: ее там нет. Я уже сам везде посмотрел.

Они оба вошли в пещеру, и Ом-эт провел Тарзана в ту комнату, где накануне ночью Ес-сэт застал врасплох Пэн-эт-ли.

– Здесь все ее, – сказал Ом-эт, – кроме боевой дубинки на полу – она принадлежала Ес-сэту.

Человек-обезьяна беззвучно двинулся по комнате, его чуткие ноздри слегка подрагивали, что вряд ли заметил его спутник, который лишь недоумевал, какая польза от этого осмотра, и сетовал на задержку.

– Идем! – сказал человек-обезьяна в следующий миг и направился к выходу.

Там их ждали трое их компаньонов. Тарзан двинулся из ниши влево, изучив колышки, торчавшие в пределах досягаемости. Он посмотрел на них, но изучал не глазами. Какими бы острыми ни были его острые глаза, но изумительное обоняние было еще острее – обоняние, развившееся у него раньше остальных чувств, с самого младенчества, под руководством его приемной матери Калы, самки человекообразной обезьяны, и доведенное до совершенства в угрюмых джунглях другим непревзойденным учителем – инстинктом самосохранения.

От левого края ниши он перешел к правому. Ом-эт начал терять терпение.

– Пойдемте уже, – сказал он. – Мы должны искать Пэн-эт-ли, если нам вообще суждено ее найти.

– И где будем искать? – поинтересовался Тарзан.

Ом-эт поскреб затылок.

– Где? – повторил он. – Ну как же, по всему Пол-уль-дону, если потребуется.

– Большая работа, – заметил Тарзан. – Идемте, – прибавил он, – она ушла этим путем, – и он направился к колышкам, ведущим к самой вершине утеса. Он легко шел по следу, поскольку никто не проходил здесь после того, как сбежала Пэн-эт-ли. В том месте, где она сошла с постоянных опор и стала подниматься на тех, которые захватила с собой, Тарзан внезапно остановился. – Она ушла этим путем на вершину, – крикнул он Ом-эту, двигавшемуся сразу за ним, – только здесь нет колышков.

– Не знаю, как ты узнал, что она ушла этим путем, – произнес Ом-эт, – но колья мы достанем. Ин-сэд, вернись и принеси подъемные колышки на пятерых.

Молодой воин вскоре вернулся и принес колья. Ом-эт протянул пять штук Тарзану, объяснив, как ими пользоваться. Человек-обезьяна вернул ему один.

– Мне нужно только четыре, – заметил он.

Ом-эт улыбнулся.

– Каким же поразительным созданием ты бы был, если бы не дефект, – сказал он, с гордостью поглядев на собственный сильный хвост.

– Признаю, тут я в невыгодном положении, – отозвался Тарзан. – Вы все идите вперед и оставляйте мне опоры в нужных местах. Боюсь, иначе дело пойдет слишком медленно, ведь я к тому же не могу держать колышки ногами, как вы.

– Хорошо, – согласился Ом-эт, – Тэ-ден, Ин-сэд и я идем первыми, затем ты, и О-дэн замыкает и собирает колышки – мы же не можем оставить их здесь для наших врагов.

– Разве ваши враги не могут принести колышки с собой? – поинтересовался Тарзан.

– Могут, но это замедляет их и облегчает нам оборону, кроме того, они не знают, какие из отверстий достаточно глубоки, чтобы вставить в них опору, – все остальные проделаны как раз для того, чтобы сбить врагов с толку, они слишком мелкие, чтобы удерживать колышки.

На самом верху утеса, рядом с кривым деревом, Тарзан снова встал во главе отряда. Здесь запах ощущался так же сильно, как и на колышках, и человек-обезьяна быстро повел их по хребту в сторону ущелья Кор-уль-лал.

Уже скоро он остановился и обернулся к Ом-эту:

– Здесь она двигалась очень быстро, бежала во весь опор, и еще, Ом-эт, за ней гнался лев.

– Ты читаешь это по следам на траве? – спросил Ом-эт, когда все остальные столпились вокруг человека-обезьяны.

Тарзан кивнул.

– Не думаю, что лев поймал ее, – прибавил он, – но уже скоро мы узнаем это наверняка. Нет, он точно не смог схватить ее – смотрите! – И он указал на юго-запад, чуть ниже по склону.

Поглядев в ту сторону, куда указывал его палец, остальные сразу же заметили какое-то движение в кустах в паре сотен ярдов от них.

– Что там? – спросил Ом-эт. – Это она? – И он двинулся в ту сторону.

– Погоди, – остановил его Тарзан. – Там лев, который гнался за ней.

– Ты его видишь? – уточнил Тэ-ден.

– Нет, я чую его по запаху.

Спутники глядели на Тарзана с изумлением и недоверием, впрочем, им не пришлось долго сомневаться в его правоте. Почти сразу кусты разомкнулись, и зверь появился во всей красе, уставившись на них. То был величественный хищник, крупный, с красивой гривой, с яркими леопардовыми пятнами, как у всех местных львов, четко очерченными и симметричными. Мгновение он смотрел на них, а затем, все еще раздраженный утратой добычи на рассвете, перешел в наступление.

Пол-уль-донцы схватились за свои дубинки и застыли, поджидая зверя. Тарзан из племени обезьян выдернул свой охотничий нож и остановился в полуприседе на пути клыкастого сгустка ярости. Тот был уже в каком-то шаге от него, когда вдруг вильнул вправо и набросился на Ом-эта, но в следующий миг свалился на землю от оглушительного удара по голове. Почти моментально он вскочил и, хотя люди бесстрашно кинулись к нему, сумел отбить их оружие могучими лапами. Одного удара хватило, чтобы дубинка О-дэна вылетела у него из руки и, крутясь в воздухе, врезалась в Тэ-дена, сбив его с ног. Воспользовавшись полученным преимуществом, лев поднялся на дыбы и набросился на О-дэна, но в тот же миг Тарзан сам набросился, прыгнув хищнику на спину. Он запустил сильные белые зубы в пятнистую шкуру на загривке, обхватил могучими руками звериную шею, переплел мускулистые ноги под тощим брюхом.

Остальные, не в силах помочь, стояли, затаив дыхание, вокруг громадного льва, дергавшегося из стороны в сторону, страшно и тщетно махавшего когтистыми лапами и клацавшего зубами на дикое существо, накрепко вцепившееся в него. Снова и снова противники перекатывались по земле, и вот зрители увидели, как загорелая рука взметнулась над боком льва – загорелая рука, сжимавшая острый клинок. Они увидели, как она опустилась, поднялась, опустилась снова, – и каждый раз с ужасающей силой, и каждый раз оставляя алый ручеек, струившийся по великолепной шкуре джэ.

Теперь из глотки льва рвались жуткие вопли, полные ненависти, ярости и боли, и он удвоил свои усилия, чтобы сбросить и наказать мучителя; но лохматая черноволосая голова по-прежнему зарывалась в темно-коричневую гриву, а мощная рука поднималась и опускалась, снова и снова погружая лезвие в умирающего зверя.

Пол-уль-донцы стояли в немом изумлении и восхищении. Смелые люди и могучие охотники, они первыми были готовы почтить самого могучего.

– А вы хотели, чтобы я позволил его убить! – воскликнул Ом-эт, поглядев на Ин-сэда и О-дэна.

– Джэд-бен-Ото награждает тебя за то, что ты не сделал этого, – выдохнул Ин-сэд.

А лев между тем внезапно рухнул на землю и после нескольких конвульсий затих. Человек-обезьяна поднялся и встряхнулся, как мог бы встряхнуться могучий джэ, лев Пол-уль-дона с леопардовым окрасом, если бы в живых остался он.

О-дэн стремительно подскочил к Тарзану. Положив одну ладонь себе на грудь, другую – на грудь Тарзану, он сказал:

– Тарзан Грозный, не ищу другой чести, как быть твоим другом.

– И я рад быть другом друзей Ом-эта, – отозвался человек-обезьяна просто, повторяя жест О-дэна.

– Как думаешь, – спросил Ом-эт, подходя к Тарзану поближе и опуская ладонь ему на плечо, – он до нее добрался?

– Нет, друг, на нас нападал голодный лев.

– Похоже, ты много знаешь о львах, – заметил Ин-сэд.

– Это верно, я бы собственного брата не знал лучше, будь у меня брат, – ответил Тарзан.

– Тогда где же она может быть? – продолжал Ом-эт.

– Нам остается лишь следовать за ее запахом, пока он свежий, – ответил человек-обезьяна и снова двинулся вдоль хребта, ведя остальных за собой, но резкий поворот тропы влево привел их на самый край утеса, который обрывался в ущелье Кор-уль-лал. Мгновение Тарзан изучал почву слева и справа, затем распрямился и поглядел на Ом-эта, указывая в ущелье.

Какой-то миг ваз-дон смотрел вниз, в зеленую расселину, на дне которой в каменном ложе бурлила река, а потом он закрыл глаза, внезапно охваченный болью, и отвернулся.

– Ты… хочешь сказать… она спрыгнула? – спросил он.

– Чтобы спастись от льва, – подтвердил Тарзан. – Он был прямо у нее за спиной – вот, смотри, здесь все четыре его лапы отпечатались в почве, когда он резко затормозил на самом краю пропасти.

– Есть ли хоть малейший шанс… – начал Ом-эт, но неожиданно Тарзан предостерегающим жестом заставил его замолчать.

– Внизу! – прошептал человек-обезьяна. – Приближается много людей. Они бегут вдоль хребта под нами. – Он упал на живот, распластавшись в траве, и остальные последовали его примеру.

Несколько минут они выжидали, а затем и остальные услышали топот бегущих ног, после чего послышался сиплый крик множества голосов.

– Это боевой клич Кор-уль-лала, – прошептал Ом-эт, – охотничий клич людей, которые охотятся на людей. Сейчас мы увидим их, и, если Джэд-бен-Ото доволен нами, они будут не сильно превосходить нас числом.

– Их много, – заметил Тарзан, – я бы сказал, сорок или пятьдесят, но сколько их убегает, а сколько догоняет, угадать невозможно, хотя последних точно гораздо больше, чем первых, иначе они не бежали бы так быстро.

– Они почти здесь, – вставил Тэ-ден.

– Это же Эн-ан, отец Пэн-эт-ли, и два его сына! – воскликнул О-дэн. – Они пробегут мимо, не заметив нас, если мы не поторопимся, – прибавил он, поглядев на Ом-эта, вождя, в ожидании приказа.

– Вперед! – воскликнул тот, пружиной вскакивая на ноги и устремляясь наперерез трем беглецам.

Остальные последовали за ним.

– Пятеро друзей! – прокричал Ом-эт, когда Эн-ан и его сыновья заметили их.

– Эденен йо! – эхом подхватили О-дэн и Ин-сэд.

Беглецы почти не замедлили ход, когда к ним присоединилось неожиданное подкрепление, однако же наградили Тэ-дена и Тарзана изумленными взглядами.

– Этих из Кор-уль-лала много, – прокричал Эн-ан. – Мы могли бы остановиться и принять бой, но для начала мы должны предостеречь Ес-сэта и всех наших.

– Да, – согласился Ом-эт, – мы должны предупредить остальных.

– Ес-сэт мертв, – сообщил Ин-сэд.

– Кто вождь? – спросил один их сыновей Эн-ана.

– Ом-эт, – ответил О-дэн.

– Вот здорово! – воскликнул Эн-ан. – Пэн-эт-ли говорила, что ты обязательно вернешься и убьешь Ес-сэта.

Враги уже показались в поле зрения сзади.

– Быстрее! – крикнул Тарзан. – Разворачиваемся и идем в атаку, вопя как можно громче. Они же гнались за тремя, и когда увидят восьмерых, то подумают, что в бой идет многочисленное подкрепление. Они поверят, что нас больше, чем они видят, и тогда у самого быстрого из нас появится возможность добежать до ущелья и предупредить своих.

– Отлично, – одобрил Ом-эт. – Ид-эн, ты самый быстроногий, сообщишь воинам Кор-уль-джэ, что мы деремся с Кор-уль-лалом на хребте, пусть Эб-он пришлет сто человек.

Ид-эн, сын Эн-ана, припустил к жилому утесу Кор-уль-джэ, пока остальные двинулись в наступление на подходивших противников, и боевые кличи двух племен возносились к небу и затихали в какой-то причудливо мрачной гармонии. Бежавшие впереди воины Кор-уль-лала притормозили при виде подкрепления, явно дожидаясь, пока нагонят все, кто отстал, и, вероятно, пытаясь определить, насколько велико идущее на них войско. Эти самые быстрые бегуны, опередившие товарищей, похоже, сильно оторвались от своих, поскольку те до сих пор не выбрались из зарослей кустов; и сейчас, когда Ом-эт с компанией навалились на них с вынужденной яростью, они повернули обратно, и когда их отставшие товарищи наконец появились, им показалось, что на них несется целая толпа врагов. Естественным результатом стало то, что и задние ряды развернулись и побежали.

Ободренный этим первым успехом, Ом-эт рванулся вслед за ними в кусты, его небольшая компания героически ломилась по бокам от него, и громко и грозно звучали дикие вопли, которыми преследователи гнали прочь врага. Кустарник, который рос не настолько плотно, чтобы замедлить продвижение, был как раз нужной высоты, чтобы скрыть участников забега, разделенных несколькими ярдами, друг от друга. И в итоге Тарзан, всегда проворный и всегда готовый подраться, уже скоро преследовал противника, далеко опередив остальных, – нехватка благоразумия, которая должна была выйти ему боком.

Воины Кор-уль-лала, несомненно не менее доблестные, чем их враги, отступали только для того, чтобы занять стратегически выгодную позицию в кустах, поскольку довольно быстро догадались, что преследователи уступают им числом. Они остановились там, где кусты росли гуще всего, – засада так засада, и в нее-то и угодил Тарзан из племени обезьян. Они ловко его провели. Да, как бы ни было грустно об этом рассказывать, они провели хитроумного великана из джунглей. Но, с другой стороны, они ведь сражались на своей земле, каждый фут которой был им знаком так, как вам знакома собственная гостиная, и они следовали привычной тактике, о которой Тарзан не имел ни малейшего понятия.

Одинокий чернокожий воин, бежавший последним в рядах отступающего врага, показался Тарзану самым медлительным, и этой своей медлительностью он и заманил Тарзана в ловушку. Когда он наконец повернулся, словно загнанный зверь, готовый противостоять человеку-обезьяне с дубинкой и ножом, и Тарзан ринулся к нему, два десятка могучих ваз-донов выпрыгнули из кустов вокруг. Великан тармангани мгновенно, хотя и слишком поздно, осознал опасность своего положения. Перед глазами промелькнул образ потерянной подруги, и его охватило огромное болезненное сожаление, когда он понял, что, если даже она еще жива, у нее больше не будет надежды, ведь пусть она никогда не узнает о кончине мужа, этот факт неизбежно предрешит ее судьбу.

И эта мысль окутала его слепой бешеной ненавистью к существам, которые осмелились встать на пути к его цели и угрожать благополучию его жены. Свирепо зарычав, он набросился на ваз-дона, стоявшего перед ним, вырвав у него из руки тяжелую дубинку так, словно перед ним был маленький ребенок, а кулаком левой, усиленным его весом и инерцией великанского тела, нанес ему сокрушительный удар прямо в лицо – удар, раздробивший кости и заставивший противника упасть, где стоял. Затем он крутанулся, встречая остальных с дубинкой их павшего товарища, нанося мощные удары налево и направо, немилосердные удары, выбивавшие у них оружие, пока дубинка в руках человека-обезьяны не разлетелась в щепы. Со всех сторон ваз-доны падали под ударами этой дубины; так быстро он размахивал оружием, так по-кошачьи скоро оправился после первых моментов битвы, когда казался вполне уязвимым для их атаки; но это не могло длиться вечно – их было двадцать против одного, и его свалила дубинка, которую кто-то метнул ему в затылок. Мгновение он стоял, пошатываясь, а затем, словно гигантская сосна под топором лесоруба, рухнул на землю.

Остальные воины Кор-уль-лала бились с остатками отряда Ом-эта. Их было слышно неподалеку, и было ясно, что воины Кор-уль-джэ понемногу отступают, а когда они побежали, Ом-эт окликнул того, кого не хватало:

– Тарзан Грозный! Тарзан Грозный!

– Джэд-гуру, поистине, – повторил один из воинов Кор-уль-лала, поднимаясь с того места, куда зашвырнул его Тарзан. – Истинно Тарзан-джэд-гуру! Да он был даже хуже!

Когда Тарзан упал среди врагов, некий человек за много миль от него подошел к краю болота, перекрывавшего подступы к Пол-уль-дону. Человек был голый, если не считать набедренной повязки и трех патронных лент, две из которых пересекали грудь и спину крест-накрест, а третья обхватывала талию. За спину, на кожаном ремне, была переброшена винтовка «Энфилд», а еще при нем были длинный нож, лук и колчан со стрелами. Он забрался так глубоко в дикие страшные земли, где ему угрожали свирепые звери и еще более свирепые люди, и все же он не истратил ни единого патрона из своих запасов, и ленты были так же полны, как и в тот день, когда он пустился в путь.

Лук со стрелами и длинный нож помогли ему благополучно зайти в такую даль, но зачастую ценой огромного риска, который можно было бы свести к минимуму одним-единственным выстрелом из ухоженной винтовки у него за спиной. Чего же ради он так старательно берег ценные боеприпасы? Рискуя жизнью, чтобы донести до неведомой цели все сверкающие снаряды до последнего? Для чего, для кого предназначались эти смертоносные кусочки металла? Во всем мире знал только он один.

Когда Пэн-эт-ли шагнула за край утеса над ущельем Кор-уль-лал, она ожидала встретить немедленную смерть на скалах внизу; и все же она выбрала этот путь, предпочитая его свирепым клыкам джэ. Но вместо того случай распорядился, чтобы ее страшный прыжок совершился в той точке, где бурная река поворачивала почти вплотную к нависавшему над ней утесу, замедляя свой бег и образуя неспешный водоворот в глубокой запруде, прежде чем бешено скакать вниз пенным водопадом, громыхая по камням.

В эту ледяную запруду и угодила девушка, все глубже и глубже уходя под воду, пока, едва не задохнувшись, но смело сражаясь, не вырвалась снова на воздух. Сильными гребками она проложила себе путь к противоположному берегу, где выбралась на камни и легла, тяжело дыша и приходя в себя, пока свет зари не подсказал, что стоит поискать укрытие, ведь она оказалась на землях враждебного племени.

Поднявшись, она направилась к пышным зарослям, столь буйным в прекрасно орошаемых корах[7] Пол-уль-дона.

Скрывшись среди зелени от взглядов тех, кто мог бы случайно оказаться на хорошо натоптанной тропе, идущей вдоль берега реки, Пэн-эт-ли надеялась на отдых и пищу, причем последняя в изобилии нашлась вокруг нее в виде разнообразных фруктов и ягод, а еще сочных клубней, которые она выковыривала из земли ножом покойного Ес-сэта.

Ах! Если бы она знала, что он мертв! Каких испытаний, рисков и ужасов она смогла бы избежать; только она-то считала, что он жив, и потому не осмеливалась вернуться в Кор-уль-джэ. По крайней мере, прямо сейчас, пока он разъярен до белого каления. Может быть, позже, когда ее отец с братьями вернутся в пещеру, она и рискнет, но не сейчас, только не сейчас. И надолго задерживаться здесь, по соседству с враждебными жителями Кор-уль-лала, нельзя, и до наступления темноты надо найти безопасное место для защиты от диких зверей.

Когда она присела на ствол упавшего дерева, пытаясь решить проблему выживания, до нее донеслись из ущелья крики множества людей – звуки, с которыми она была слишком хорошо знакома. Это был боевой клич племени из Кор-уль-лала. Он раздавался все ближе и ближе к месту, где она спряталась. Затем, сквозь зеленую завесу листвы, она увидела, как на тропе промелькнули три убегающие фигуры, а за ними с воплями неслись преследователи, голоса которых звучали все громче по мере приближения. Она снова увидела беглецов, когда они пересекали реку пониже водопада, а потом они снова скрылись из глаз. Вот в поле зрения появились преследователи, громко вопящие воины Кор-уль-лала, свирепые и непримиримые. Наверное, человек сорок, а то и пятьдесят. Она выжидала, затаив дыхание, но они не сворачивали с тропы и проскочили мимо, не догадываясь, что женщина вражеского племени скрывается в нескольких ярдах от них.

Она снова увидела беглецов – три воина ваз-дона карабкались по поверхности утеса в том месте, где верхняя часть его обвалилась, образуя крутой подъем, вполне преодолимый для ее сородичей. Внезапно она сосредоточила внимание на этих трех фигурах. Возможно ли? О Джэд-бен-Ото, если бы она поняла это миг назад! Когда они пробегали мимо, она могла бы присоединиться к ним, ведь это ее отец и братья. А теперь уже поздно. Оцепенев и забывая дышать, она наблюдала за гонкой. Доберутся ли они до верха утеса? Нагонят ли их воины Кор-уль-лала? Они поднимались хорошо, но – ох! – как же медленно. Вот один из них оступился на выпавшем камне и покатился назад! Воины Кор-уль-лала поднимались следом – один из них метнул дубинку в ближайшего беглеца. Великий Бог был доволен братом Пэн-эт-ли, потому что позволил дубинке упасть, не долетев до цели, и она покатилась, переворачиваясь и подпрыгивая, обратно к своему хозяину, сбив его с ног и столкнув на самое дно ущелья.

Пэн-эт-ли уже встала и, крепко прижимая руки к золотому нагруднику, наблюдала за этой гонкой, от которой зависела жизнь. Вот ее старший брат добрался до вершины утеса и, уцепившись там за что-то, чего она не видела отсюда, спустил длинный хвост отцу, который поднимался за ним. Отец, схватившись за предложенную опору, протянул свой хвост сыну внизу – тому, который оступился, – и таким образом, выстроив живую лестницу из самих себя, все трое выбрались наверх и скрылись из виду раньше, чем их нагнали воины Кор-уль-лала. Однако последние не прекратили погоню. Они все поднялись на утес и исчезли из поля зрения, и лишь слабые крики доносились теперь до Пэн-эт-ли, подтверждая, что погоня продолжается.

Девушка понимала, что надо уходить отсюда. В любой момент уже может появиться охотничий отряд, прочесывающий ущелье в поисках мелких животных, которые кормятся или ночуют здесь.

У нее за спиной оставался Ес-сэт и отряд преследователей из Кор-уль-лала, который пойдет обратно; впереди, за следующим кряжем, находилось ущелье Кор-уль-гриф, логово жутких чудовищ, которые вселяют трепет в каждого обитателя Пол-уль-дона; ниже, в долине, начиналась вотчина народа хо-дон, где ее ждет только рабство или даже смерть; а здесь Кор-уль-лал, заклятые враги ее племени, и повсюду дикие звери, которые питаются людьми.

Какой-то момент она размышляла, а затем повернулась лицом на юго-восток и двинулась по ущелью вдоль потока в сторону Кор-уль-грифа – там, по крайней мере, нет мужчин. Как сейчас, так и в самом начале, во времена доисторических прародителей человечества, жизнью которых жила в современном мире Пэн-эт-ли и ее сородичи, из всех охотников, каких боится женщина, мужчина самый безжалостный и самый ужасный. Опасностям, исходившим от мужчин, она предпочла опаснейших грифов.

Осторожно ступая, она добралась до подножья утеса в дальнем конце Кор-уль-лала и там, уже ближе к полудню, нашла сравнительно легкий подъем. Преодолев кряж, она наконец остановилась на верхней кромке утеса над ущельем Кор-уль-гриф – жуткого места из легенд ее народа. Растительность внизу казалась какой-то влажной и таинственной, громадные деревья качали ветвями едва ли не рядом с вершиной ее утеса, и над всем царила зловещая тишина.

Пэн-эт-ли легла на живот и вытянула шею над краем, всматриваясь в поверхность утеса под собой. Она разглядела там пещеры и каменные колышки, которые так старательно вытачивали древние. Она слышала о таких в легендах, какие рассказывают детям у костра, а еще о том, как грифы пришли из болот за горами и как последние люди бежали после того, как многих из них схватили и сожрали чудовищные существа, и с тех пор их пещеры стоят пустыми, потому что люди не живут там с незапамятных времен. Как говорят, с тех пор, когда Джэд-бен-Ото, который живет вечно, был еще маленьким мальчиком. Пэн-эт-ли содрогнулась, однако же это пещеры, и в них она будет в безопасности, даже несмотря на грифов.

Она отыскала место, где каменные колышки поднимались к самой вершине утеса, оставленные здесь, без сомнения, во время последнего исхода племени, когда уже не было нужды оберегать брошенные пещеры от вторжения. Пэн-эт-ли медленно спустилась к самой верхней пещере. Ниша перед входом оказалась почти такой же, как и в пещерах ее родного племени. Только пол усеян ветками, старыми гнездами и птичьим пометом едва ли не по колено. Она перешла к следующей нише, и к следующей, но все они по части замусоренности оказались одинаковыми. Очевидно, не было смысла искать дальше. Эта пещера показалась достаточно просторной и удобной. Она принялась очищать нишу при входе ножом, просто сбрасывая мусор через край, но ее глаза постоянно всматривались в молчаливое ущелье, где таились страшные чудовища Пол-уль-дона. И еще одни глаза были здесь, глаза, которых она не замечала, зато они видели ее и следили за каждым ее движением, – пронзительные глаза, жадные глаза, хитрые и жестокие. Они наблюдали за ней, и красный язык облизывал вялые отвисшие губы. Они наблюдали за ней, и получеловеческий разум разрабатывал примитивный план.

Как и в родном для Пэн-эт-ли Кор-уль-джэ, природные источники были заведены давно ушедшими строителями прямо в пещеры, и свежая, чистая вода сочилась до сих пор, как она сочилась веками, с легкостью выходя наружу. Единственной трудностью будет раздобыть пищу, но ради этого она готова рисковать хотя бы раз в два дня, поскольку была уверена, что сможет найти фрукты и корнеплоды, а может быть, даже мелких животных, птиц и яйца у самого подножья утеса, причем птиц и яйца, наверное, прямо в пещерах. Так можно жить здесь бесконечно долго. Она чувствовала себя в безопасности, несомненно основанной на недоступности ее вознесенного на высоту убежища, куда не проникнут самые опасные животные и люди тоже, потому что оно в ущелье Кор-уль-гриф, которое все обходят стороной.

Теперь она решила исследовать внутренние покои своего нового дома. Солнце все еще висело на юге, освещая переднюю комнату. Она была похожа на те, какие она видела всю свою жизнь – те же животные и люди были вырезаны на стенах в той же грубой манере, – очевидно, народ ваз-дон не сильно продвинулся в своем развитии за поколения, родившиеся и ушедшие с тех пор, как Кор-уль-гриф покинули люди. Конечно, Пэн-эт-ли не думала ни о чем подобном, потому что ни для нее, ни для ее сородичей не существовало никакой эволюции и прогресса. Все было таким, каким было всегда, и навсегда останется таким, как есть.

Едва ли можно было сомневаться, что эти странные существа обитали здесь бессчетное количество веков, и это подтверждалось приметами древности в их жилищах: глубокие борозды, протоптанные босыми ногами в живой породе; углубление в косяке каменной двери, где многочисленные руки мимоходом касались скалы; бесконечные резные изображения, покрывшие с течением времени всю поверхность огромного утеса, все стены и потолки в каждой пещере, и каждое такое изображение было сделано новой рукой, ибо каждое служило, можно так сказать, гербом того взрослого самца, который вырезал его.

В общем, эта древняя пещера показалась Пэн-эт-ли вполне домашней и знакомой. Внутри оказалось не так много мусора, как в нише при входе, а тот, который был, больше напоминал простую пыль. У двери находилось углубление, где когда-то хранились дрова и растопка, но теперь не осталось ничего, кроме трухи. Впрочем, она сохранила небольшую кучу хвороста из мусора при входе. Уже скоро она развела огонь из этого хвороста, а от него зажгла пучок веток, чтобы исследовать внутренние комнаты. Она не нашла там ничего нового или странного для себя, как не нашла никаких вещей, оставленных ушедшими хозяевами, если не считать нескольких разбитых каменных тарелок. Она искала что-нибудь мягкое, на чем можно спать, но тут ее ждало полное разочарование, поскольку бывшие хозяева явно собирались неспешно и унесли с собой все пожитки. Внизу, в ущелье, были листья, трава и душистые ветки, однако Пэн-эт-ли не хватило духу, чтобы спуститься в жуткую пропасть ради всего лишь какого-то телесного комфорта – только жизненная необходимость питаться могла бы отправить ее туда.

И вот, когда тени вытянулись и приблизилась ночь, она приготовила подобие постели, собрав в кучу всю пыль веков, которая была способна послужить прокладкой между ее нежным телом и твердым полом – это было всего лишь чуть лучше, чем ничего. Но Пэн-эт-ли очень устала. Предыдущую ночь она провела без сна, а потом пережила множество опасностей и волнений. Ничего удивительного, что, несмотря на жесткую постель, она заснула почти сразу, как только устроилась поудобнее.

Она спала, взошла луна, залив серебристым светом белую поверхность утеса и слегка разогнав мрак темного леса и тоскливого ущелья. Вдалеке зарычал лев. Наступила долгая тишина. Откуда-то с верхнего конца ущелья донеслось утробное мычание. В деревьях у подножья утеса ощущалось какое-то движение. Снова раздалось мычание, низкое и зловещее. Ему ответили таким же мычанием от покинутой деревни. Что-то упало с кроны дерева прямо под той пещерой, где спала Пэн-эт-ли, – свалилось на землю среди густых теней. И вот теперь оно задвигалось, осторожно. Оно приближалось к подножью утеса, обретая в лунном свете размеры и очертания. Оно двигалось, словно образ из дурного сна – медленно, с ленцой. Оно могло бы быть громадным слизнем, могло быть человеком – так гротескно пишет своею кистью луна, мастер-кубист.

Существо медленно поднималось по поверхности утеса – как гигантский червяк двигалось оно, но вот лунная кисть снова коснулась его, и у него обнаружились руки и ноги, которыми оно цеплялось за каменные колышки, размеренно поднимаясь к пещере, где спала Пэн-эт-ли. Откуда-то со дна ущелья снова послышалось мычание, и на него ответили тем же сверху, где-то за покинутой деревней.

Тарзан из племени обезьян открыл глаза. Он ощущал боль в голове, и поначалу это было все. Миг спустя гротескные тени, поднимаясь и опадая, помогли всем его чувствам сосредоточиться. Уже скоро он увидел, что находится в пещере. Дюжина воинов народа ваз-дон сидели на корточках вокруг, беседуя. В грубом каменном светильнике горело масло, освещая интерьер, и в этом пламени поднимались и опадали громадные тени воинов, танцуя на стенах позади них.

– Мы принесли его тебе живым, гунд, – услышал он слова одного из них, – потому что никогда еще не видели хо-дона, подобного ему. У него нет хвоста – он родился без него, потому что нет никакого шрама, доказывавшего бы, что хвост был отрезан. Большие пальцы его рук и ног не похожи на пальцы народов Пол-уль-дона. Он сильнее множества людей, вместе взятых, и он нападает с бесстрашием джэ. Мы принесли его живым, чтобы ты посмотрел на него, прежде чем его убьют.

Вождь поднялся и подошел к человеку-обезьяне, который закрыл глаза и прикинулся оглушенным. Он ощутил, как волосатые руки трогают его, переворачивают, и не особенно деликатно. Гунд изучил его с головы до пят, отпуская замечания, в особенности по поводу формы и размеров больших пальцев на ногах.

– С такими конечностями и без хвоста, – подытожил он, – он не может лазить.

– Не может, – согласился один из воинов, – он наверняка свалится даже и с утесных кольев.

– Никогда не видел ничего подобного, – продолжал вождь. – Он не ваз-дон и не хо-дон. Интересно, откуда он явился и как называется.

– Воины Кор-уль-джэ громко кричали: «Тарзан-джэд-гуру!», мы подумали, что они, должно быть, зовут его, – сказал еще один воин. – Убьем его сейчас?

– Нет, – возразил вождь, – дождемся, когда жизнь вернется в эту голову, чтобы я мог его расспросить. Останься здесь, Ин-тэн, и присмотри за ним. Когда он снова сможет слышать и говорить, позовешь меня.

Он повернулся и вышел из пещеры, и остальные, за исключением Ин-тэна, последовали за ним. Пока они проходили мимо него к выходу, Тарзан уловил обрывки их разговора, из которого следовало, что многочисленное подкрепление из Кор-уль-джэ напало на их маленький отряд и заставило их отступить. Очевидно, быстроногий Ид-эн обеспечил победу воинам Ом-эта в этот день. Человек-обезьяна улыбнулся, затем чуть приоткрыл один глаз и поглядел на Ин-тэна. Воин стоял на пороге пещеры, выглядывая наружу, – спиной к пленнику. Тарзан попробовал на прочность путы у себя на запястьях. Они показались ему не особенно толстыми, к тому же ему связали руки спереди! Действительно, наилучшее доказательство, что ваз-доны редко берут пленных, если берут вовсе.

Он осторожно поднял запястья, чтобы внимательнее рассмотреть кожаные ремешки, стягивавшие их. Угрюмая улыбка осветила его лицо. Он тут же принялся трудиться над путами сильными зубами, но не спуская внимательных глаз с Ин-тэна, воина из Кор-уль-лала. Последний узел был ослаблен и руки Тарзана освобождены, когда Ин-тэн обернулся, чтобы оценивающим взглядом окинуть своего подопечного. Он увидел, что поза пленника изменилась – он больше не лежал на спине, как его оставили, а лежал на боку, и руки его были притянуты к лицу. Ин-тэн подошел ближе и наклонился. Ему показалось, что кожаные ремешки на руках пленника затянуты слишком уж слабо. Он протянул руку, чтобы ощупать их, и в тот же миг две ладони вырвались из пут – одна схватила его запястье, а другая – шею. Настолько неожиданной была по-кошачьи стремительная атака, что Ин-тэн не успел даже крикнуть, когда стальные пальцы заставили его умолкнуть. Неведомое существо внезапно дернуло его вперед с такой силой, что он потерял равновесие и перекатился через пленника на пол позади него, а когда остановился, Тарзан сидел у него на груди. Ин-тэн боролся за свою свободу – силился вытащить нож, только Тарзан нашел его раньше. Хвост ваз-дона метнулся к горлу противника, обхватил – он ведь тоже умеет душить, вот только его собственный нож, зажатый в руках противника, отсек столь любимую пятую конечность под корень.

Сопротивление ваз-дона ослабело – дымка застилала ему глаза. Он знал, что умирает, и он был прав. Мигом позже он был уже мертв. Тарзан поднялся на ноги и опустил одну на грудь поверженного врага. Как же ему хотелось прокричать во всю мочь победный клич своего народа! Однако он не осмелился. Он обнаружил, что с его плеча не сняли аркан, а еще его нож вернули в ножны. Он ведь был зажат у него в руке, когда его оглушили. Что за странные создания! Тарзан не знал, что они испытывают суеверный страх перед оружием мертвого врага, веря, что, если похоронить его безоружным, он будет вечно преследовать своих убийц в поисках оружия, а когда найдет, обязательно убьет тех, кто убил его. Его лук с колчаном стрел был прислонен к стене.

Тарзан подошел ко входу в пещеру и выглянул наружу. Ночь только что наступила. Он слышал голоса из ближайших пещер, и до его ноздрей долетал аромат готовившейся пищи. Он поглядел вниз и выдохнул с облегчением. Пещера, в которой его держали, находилась в нижнем ярусе – жалкие тридцать футов от основания утеса. Он уже собирался спуститься без дальнейших проволочек, когда ему в голову пришла одна мысль, от которой усмешка растянула его губы, – мысль, подсказанная именем, какое дали ему ваз-доны, – Тарзан-джэд-гуру, Тарзан Грозный, – а еще воспоминаниями о тех днях, когда он развлекался, жестоко разыгрывая чернокожих из далеких джунглей своего детства. Он вернулся в пещеру, где лежало мертвое тело Ин-тэна. Своим ножом отсек воину голову и понес к краю ниши, сбросив на землю внизу, после чего проворно и беззвучно спустился по лесенке из колышков, чем весьма удивил бы вождя Кор-уль-лала, который был уверен, что лазить он не может.

У подножья утеса он поднял голову Ин-тэна и скрылся в тени деревьев, унося свой жуткий трофей за густые косматые волосы. Чудовищно? Но вы же судите дикого зверя по стандартам цивилизации. Можно научить льва командам, но он все равно останется львом. Тарзан отлично смотрелся в смокинге, но он все равно оставался тармангани, и под рубашкой с плоеной грудью билось неистовое и дикое сердце.

Его безумию было не занимать методов. Он знал, что сердца воинов Кор-уль-лала будут полны гнева, когда они обнаружат то, что он сделал, и еще он знал, что гнев станет питательной средой для страха, а именно страх перед ним и делал Тарзана хозяином многих джунглей – уважения убийц не снискать, раздавая конфетки.

Оказавшись под поселением, Тарзан вернулся к подножью утеса, выискивая место, где можно будет подняться на кряж и вернуться таким образом в деревню Ом-эта в ущелье Кор-уль-джэ. Наконец он дошел до места, где река протекала так близко к поверхности скалы, что ему пришлось плыть в поисках тропы, ведущей на противоположную сторону ущелья, и здесь его чуткие ноздри уловили знакомый запах. Это был запах Пэн-эт-ли, в той точке, где она выбралась из запруды и отправилась в безопасные джунгли.

Планы человека-обезьяны мгновенно переменились. Пэн-эт-ли жива, по меньшей мере, она пережила прыжок с вершины утеса. Он ведь начал искать ее ради Ом-эта, своего друга, и ради Ом-эта он пойдет дальше по этой тропе, которую выбрал по счастливой случайности. Тропа завлекла его в джунгли, перевела через ущелье, а затем – к тому месту, где Пэн-эт-ли начала подниматься по противоположной скале. Здесь Тарзан избавился от головы Ин-тэна, привязав ее к нижней ветке дерева, поскольку понимал, что она будет мешать его подъему по отвесной поверхности. Он карабкался по-обезьяньи, с легкостью следуя за запахом Пэн-эт-ли. След привел его на вершину и пересек кряж, понятный, словно открытая книга, для всех утонченных чувств воспитанного в джунглях следопыта.

Тарзан ничего не знал об ущелье Кор-уль-гриф. Ему доводилось видеть в ночи какие-то размытые тени, странные, чудовищные силуэты, и Тэ-ден с Ом-этом упоминали об огромных существах, которых боялись все люди; но ведь всегда и везде, ночью и днем, присутствуют какие-нибудь опасности. С самого младенчества смерть, мрачная и ужасная, таскалась за Тарзаном по пятам. Он мало что знал об иной жизни. Иметь дело с опасностями было обыденностью, и он жил своей жизнью так же просто и естественно, как вы живете своей среди опасностей запруженных народом городских улиц. Чернокожий, который отправляется в джунгли ночью, боится, ведь он провел всю жизнь, с самого младенчества, в окружении своих многочисленных сородичей, защищенный, в особенности по ночам, теми грубыми средствами, какие имеются в его распоряжении. Однако Тарзан жил так, как живет лев, или леопард, или слон, или человекообразная обезьяна, – подлинное дитя джунглей, которое может полагаться только на собственные физические возможности и разум, играя в одиночку против мироздания. Потому он ничему не удивлялся и ничего не боялся, и потому он шел через странную ночь такой же безмятежный и спокойный, как фермер, который идет по темноте перед восходом в свой коровник.

Снова след Пэн-эт-ли оборвался на краю утеса; но на этот раз не было никаких признаков, что она прыгнула за край, и после недолгих поисков Тарзан заметил каменные колышки, по которым она спустилась. Пока он лежал на животе, рассматривая с вершины утеса колышки, его внимание внезапно привлекло нечто у подножья. Он так и не смог разглядеть это толком, но видел, что оно движется, и уже скоро неведомое существо начало медленно подниматься, очевидно с помощью тех же колышков, которые торчали из скалы прямо под ним. Тарзан внимательно наблюдал, как существо поднимается все выше и выше, пока не смог разглядеть его получше, и в итоге решил, что оно больше напоминает какую-то разновидность большой обезьяны, чем местных людей. Впрочем, хвост у него имелся, но во всем остальном оно казалось настоящей обезьяной.

Существо медленно добралось до верхнего ряда пещер и скрылось в одной из них. Тогда Тарзан снова двинулся по следу Пэн-эт-ли. Он спустился по каменным колышкам до ближайшей пещеры, а затем прошел еще немного вдоль верхнего ряда. Человек-обезьяна удивленно поднял брови, поняв, куда ведет его след, и ускорил свои шаги. Он почти добрался до третьей пещеры, когда по ущелью Кор-уль-гриф, взбудоражив эхо, разнесся пронзительный крик ужаса.

Пэн-эт-ли спала – тревожным сном, вызванным физическим и нервным истощением и наполненным причудливыми сновидениями. Ей снилось, что она спит под большим деревом на дне ущелья Кор-уль-гриф и к ней подкрадывается один из страшных зверей, а она не может ни открыть глаза, ни пошевелиться. Она силилась закричать, но ни звука не вырывалось изо рта. Она чувствовала, как нечто касается ее шеи, груди, руки, а потом оно подошло ближе и потащило ее к себе. Нечеловеческим усилием воли она заставила себя открыть глаза. Уже через миг она поняла, что все еще спит и наваждение, вызванное сном, вот-вот развеется – такое случалось с ней много раз в прошлом. Однако наваждение не развеивалось. В мутном свете, проникавшем в темную комнату, она увидела перед собой силуэт, ощутила на себе волосатые пальцы и волосатую грудь, к которой ее прижимали. Джэд-бен-Ото! Да никакой это не сон! И тогда она закричала и попыталась вырваться из хватки существа, но ответом на ее крик было лишь гортанное ворчанье, и вторая волосатая рука ухватила ее за волосы на голове. Теперь существо поднялось на задние ноги и поволокло ее из пещеры к нише при входе, залитой лунным светом, и в тот же миг она увидела кого-то, кого приняла за хо-дона, перешагнувшего через бортик ниши.

Зверь, державший ее, тоже увидел и зловеще зарычал, однако нисколько не ослабил хватку, продолжая удерживать ее за волосы. Он присел, словно ожидая нападения, и его рык сделался громче и чаще, пока жуткие звуки не начали уже отдаваться эхом по всему ущелью, заглушая даже утробное мычание животных внизу, чьи громоподобные голоса снова зазвучали, когда из пещеры наверху утеса вдруг послышался непонятный шум. Зверь, державший ее, присел, и тот, который перегораживал ему выход, тоже присел и зарычал – так же страшно, как и первый. Пэн-эт-ли затрепетала. Это был не хо-дон, и хотя она боялась хо-донов, этого незнакомца она боялась еще сильнее, с этой его по-кошачьи напружиненной позой и звериным рычанием. Она пропала – это Пэн-эт-ли понимала. Два зверя будут драться за нее, но кто бы ни победил, она пропала. Может быть, во время схватки, если до нее дойдет дело, она воспользуется возможностью и бросится в Кор-уль-гриф.

В звере, схватившем ее, она теперь узнала тор-о-дона, но вот кто этот второй, она не могла определить, хотя и весьма отчетливо видела его в лунном свете. У него не было хвоста. Она видела его ступни и кисти рук, и это не были ступни и кисти рук народа Пол-уль-дона. Он медленно надвигался на тор-о-дона, сжимая в одной руке блестящий нож. В следующий миг он заговорил, и к ужасу Пэн-эт-ли прибавилось такое же тяжкое оцепенение.

– Пэн-эт-ли, когда он тебя отпустит, – произнесло неведомое создание, – поскольку уже скоро ему придется защищаться, быстро перебеги мне за спину, а потом перейди в пещеру рядом с колышками, по которым ты спускалась сюда с вершины утеса. Будешь наблюдать оттуда. Если он меня победит, у тебя будет время убежать: он такой медлительный; если же я уцелею, я приду к тебе. Я друг Ом-эта и твой друг.

Последние слова немного утишили страхи Пэн-эт-ли; только она ничего не понимала. Откуда это неведомое создание знает ее имя? Откуда он узнал, что она спустилась по колышкам к той первой пещере? Должно быть, он был тут, когда она пришла. Пэн-эт-ли пребывала в недоумении.

– Кто ты такой? – спросила она. – И откуда ты пришел?

– Я Тарзан, – ответил он, – прямо сейчас я пришел от Ом-эта, гунда Кор-уль-джэ, чтобы тебя найти.

Ом-эт, гунд Кор-уль-джэ! Что за безумные слова? Она расспросила бы его подробнее, но теперь он почти вплотную подошел к тор-о-дону, и последний уже визжал и рычал так громко, что полностью заглушал ее слова. А затем он сделал то, о чем говорил странный пришелец, – он выпустил ее волосы, готовясь к нападению. И он напал, и в такой тесноте не было места, чтобы уклониться. Моментально два зверя слились в смертельном объятии, и каждый норовил вцепиться противнику в горло. Пэн-эт-ли наблюдала, не пользуясь возможностью убежать, хотя такая возможность появилась, когда они сошлись в поединке. Она наблюдала и выжидала, поскольку в ее маленьком диком разуме созрело решение довериться странному чужаку, который подобрал ключ к ее сердцу, произнеся три слова: «Я друг Ом-эта!» И потому она ждала, держа наготове нож, чтобы внести свою лепту в победу над тор-о-доном. Она предвидела, что чужак не сможет справиться без помощи, потому что хорошо знала силу похожего на зверя человека, с которым он боролся. Их было не много в Пол-уль-доне, но и этих немногих хватало, чтобы вселять ужас в женщин народов ваз-дон и хо-дон, потому что старые самцы тор-о-дон скитались по горам и долинам Пол-уль-дона между сезонами гона, и горе той женщине, какая окажется у них на пути.

Хвостом тор-о-дон нащупал лодыжку Тарзана и, нащупав, опрокинул его на пол. Оба тяжело рухнули, но человек-обезьяна был настолько проворным, настолько быстро реагировали его мощные мускулы, что даже в падении он перевернул противника, подмяв под себя, и потому упал сверху, и теперь хвост, поставивший ему подножку, пытался нашарить его горло, как до того – хвост Ин-тэна в Кор-уль-лале. Разворачивая своего противника в падении, Тарзан был вынужден выпустить нож, чтобы схватить косматое тело обеими руками, и теперь оружие оказалось за пределами его досягаемости, на самом краю ниши при входе. Обе руки были заняты в какой-то момент, удерживая цепкие пальцы, которые пытались стиснуть его шею и притянуть ближе к страшным клыкам, и теперь еще хвост пытался сжать в смертельном объятии с пугающей настойчивостью и неотвратимостью.

Пэн-эт-ли стояла над ними, затаив дыхание, с кинжалом наготове, только никак не могла улучить момент, чтобы не подвергать опасности Тарзана: поединщики то и дело меняли местоположение. Тарзан чувствовал, что хвост медленно, но уверенно понемногу охватывает его шею, хотя он втянул голову в плечи, пытаясь защитить самые уязвимые места. Похоже, поединок складывался не в его пользу, поскольку громадное животное, с которым он схватился, вполне могло соперничать весом и силой с болгани, гориллой. И, понимая это, Тарзан одним внезапным сверхъестественным усилием раскинул гигантские руки и с быстротой атакующей змеи впился клыками в яремную вену тор-о-дона. И в тот же миг хвост этого существа обвился вокруг его шеи, и тогда началась битва, состоявшая из поворотов и уверток, когда каждый пытался спастись от смертоносной хватки противника, только действиями человека-обезьяны управлял человеческий разум, и потому перекатывавшиеся по полу тела сдвигались в ту сторону, куда хотел Тарзан, – к краю ниши при входе в пещеру.

Душивший Тарзана хвост выдавил воздух из его легких, он сознавал, что рот у него раскрылся в попытке дышать и язык вывалился наружу; теперь разум туманился, перед глазами все плыло; только прежде он достиг своей цели, и быстрая рука метнулась схватить нож, который теперь лежал достаточно близко, после чего два тела опасно задергались на краю пропасти.

Собрав все оставшиеся силы, человек-обезьяна вонзил клинок – раз, другой, третий, – а потом все почернело перед глазами, когда он почувствовал, как переваливается через край ниши, все еще в хватке тор-о-дона.

Тарзану повезло, что Пэн-эт-ли не послушалась его и не убежала, пока он боролся с тор-о-доном, ведь именно этому обстоятельству он обязан жизнью. Находясь рядом с противниками в те короткие моменты, когда битва подходила к ужасающему финалу, она сознавала в полной мере всю опасность положения, в каком оказался Тарзан, и, когда она увидела, как они оба переваливаются через каменный выступ, она схватила человека-обезьяну за лодыжку, в тот же миг шлепнувшись на каменный пол. Мышцы тор-о-дона расслабились с последним ударом ножа Тарзана, и он выпустил человека-обезьяну, скрывшись из виду в пропасти за пределами пещеры.

Пэн-эт-ли с невероятным трудом, но все же удержала ногу своего спасителя, а затем, очень медленно, попыталась затянуть невероятно тяжелое тело в спасительную нишу. Однако это уже оказалось ей не по силам, и она могла лишь крепко держать, надеясь, что какое-нибудь спасительное решение найдется раньше, чем истощатся ее возможности. Она подумала, может быть, после всего случившегося ее защитник уже мертв, но не смогла в это поверить, а если он не мертв, сколько же времени ему потребуется, чтобы прийти в сознание? Если этого не случится в ближайшие секунды, то не случится уже никогда, это она понимала, потому что чувствовала, как немеют от напряжения пальцы и скользят, медленно-медленно, ослабляя хватку. И тут Тарзан все же пришел в сознание. Он понятия не имел, какая сила удерживает его, но ощутил, что, кто бы там ни был, он медленно отпускает его лодыжку. У него почти под самыми руками находилось два колышка, за них он и схватился, когда пальцы Пэн-эт-ли соскользнули с его ноги.

На самом деле он едва не канул в пропасть – только его невероятная сила спасла его. Он перевернулся в воздухе и ощутил под ногами другие колышки. Первым делом он подумал о своем враге. Где он? Дожидается наверху, чтобы прикончить его? Тарзан поднял голову как раз в тот миг, когда над бортиком ниши появилось испуганное лицо Пэн-эт-ли.

– Ты жив? – крикнула она.

– Да, – отозвался Тарзан. – А где тот косматый?

Пэн-эт-ли махнула вниз.

– Там, – сказала она, – мертвый.

– Отлично! – обрадовался человек-обезьяна, забираясь к ней в пещеру. – Ты не ранена? – спросил он.

– Ты появился как раз вовремя, – ответила Пэн-эт-ли, – но кто ты, как узнал, что я здесь, что тебе известно об Ом-эте, откуда ты вообще пришел и почему это ты назвал Ом-эта гундом?

– Тише, тише, – взмолился Тарзан, – все по порядку. С ума сойти, до чего же вы все похожи: самки племени Керчака, английские леди и их сестры из Пол-уль-дона. Наберись терпения, и я попытаюсь рассказать все, что ты хочешь узнать. Нас было пятеро вместе с Ом-этом, когда мы вышли из Кор-уль-джэ искать тебя. На нас напали воины Кор-уль-лала и разделили отряд. Меня взяли в плен, но я сбежал. Я снова натолкнулся на твой след и пошел по нему, добравшись до вершины этого утеса как раз тогда, когда этот волосатый забрался в пещеру, поднявшись снизу. Я только начал спускаться, чтобы изучить след, когда услышал твой крик, – остальное ты знаешь.

– Но ты назвал Ом-эта гундом Кор-уль-джэ, – не отставала она. – А ведь гунд Ес-сэт.

– Ес-сэт мертв, – пояснил человек-обезьяна. – Ом-эт его убил, и теперь гунд Ом-эт. Он вернулся, чтобы найти тебя. Застал Ес-сэта в твоей пещере и убил его.

– Да, – подтвердила девушка, – Ес-сэт пришел в мою пещеру, но я оглушила его своим золотым нагрудником и убежала.

– И за тобой погнался лев, – подхватил Тарзан, – и ты прыгнула с вершины в ущелье Кор-уль-лал, только никак не пойму, почему ты не погибла.

– Ты что, ясновидящий? – воскликнула Пэн-эт-ли. – Откуда ты знаешь, что за мной гнался лев, что я прыгнула с утеса? Тогда почему ты не знаешь, что меня спасла глубокая запруда на реке под скалой?

– Я узнал бы и это тоже, если бы не напали воины Кор-уль-лала, помешав мне и дальше идти по твоему следу. Но теперь я хочу задать тебе вопрос: как вы называете то существо, с которым я только что дрался?

– Это был тор-о-дон, – пояснила она. – Я один раз уже видела такого. Это чудовищные создания, хитрые, как люди, и свирепые, как звери. Поистине, только великий воин может расправиться с тор-о-доном в одиночку. – Она поглядела на него с неприкрытым восхищением.

– Ну а теперь, – подытожил Тарзан, – тебе надо поспать, потому что завтра мы возвращаемся в Кор-уль-джэ и к Ом-эту, а я сомневаюсь, что за последние две ночи тебе удалось как следует отдохнуть.

Пэн-эт-ли, убаюканная ощущением безопасности, мирно проспала до самого утра, а Тарзан устроился на твердом полу ниши перед входом в пещеру.

Солнце стояло высоко, когда Тарзан проснулся; уже два часа оно освещало путь другого героического человека за много миль от него – человека с телосложением бога, который пробирался через страшное болото, грязным крепостным рвом защищавшее Пол-уль-дон от вторжения существ из внешнего мира. То погружаясь в трясину по пояс, то спасаясь от отвратительных рептилий, человек продвигался вперед лишь благодаря геркулесовым усилиям, с трудом отвоевывая каждый дюйм обходного пути, который ему пришлось избрать, нащупывая более-менее надежную опору под ногами. Ближе к середине болота была открытая вода – илистая вода зеленого оттенка. Он наконец добрался до нее после двух с лишним часов таких трудов, от которых человек обычный вымотался бы вконец и уже умер в липкой грязи, и все же он преодолел меньше половины болота. Его загорелое тело было испачкано илом и грязью, илом и грязью была испачкана его обожаемая винтовка «Энфилд», которая еще недавно так ярко блестела в первых лучах восходящего солнца.

Человек постоял мгновение на краю открытой воды, а затем бросился вперед и решительно поплыл. Он плыл, делая длинные, легкие, сильные гребки, рассчитывая не столько на скорость, сколько на выносливость, поскольку это и было прежде всего испытание на выносливость, ведь за открытой водой его ждали еще два с лишним часа изнурительного пути до твердой земли через оставшуюся часть болота. Он был примерно на середине открытой воды и уже поздравлял себя с тем, как легко преодолел эту часть пути, когда из глубин прямо перед ним поднялась жуткая рептилия и, широко разинув пасть, с оглушительным шипением накинулась на него.

Тарзан поднялся и потянулся, выкатив колесом широченную грудь и глубоко вдыхая упоительный утренний воздух. Ясным взором он всматривался в поразительные красоты пейзажа, раскинувшегося перед ним. Прямо под ним лежало ущелье Кор-уль-гриф, утопавшее в густой тенистой зелени мягко покачивавшихся крон деревьев. Для Тарзана оно не было ни мрачным, ни запретным – это ведь джунгли, его обожаемые джунгли. Справа расстилалась панорама нижней части Долины Джэд-бен-Ото с извилистыми речками и голубыми озерами. Ослепительно сверкали белоснежные в солнечном свете, разбросанные тут и там постройки – феодальные крепости мелких вождей народа хо-дон. Э-лура, Города Света, не было видно отсюда, его скрывал утес, внутри которого располагалось заброшенное селение.

Какой-то момент Тарзан предавался духовным наслаждениям, любуясь красотами, какие способен оценить только человеческий разум, но затем Природа заявила свои права, и желудок зверя громко сообщил о том, что он пуст. Тарзан снова окинул взглядом Кор-уль-гриф. Там же джунгли! Неужели здешние джунгли не накормят Тарзана? Человек-обезьяна улыбнулся и начал спускаться в ущелье. Опасно ли там? Разумеется. Кому знать об этом лучше, чем Тарзану? В любых джунглях таится смерть, потому что жизнь и смерть идут рука об руку, и там, где жизнь изобилует, смерть пожинает особо богатый урожай. Никогда Тарзан не встречал в джунглях ни единого существа, с которым не смог бы справиться – иногда одной только грубой силой, иногда сочетанием грубой силы и человеческого хитроумия; вот только Тарзан никогда не встречал грифа.

Он слышал какое-то мычание в ущелье прошлой ночью, когда уже лег спать, и собирался расспросить Пэн-эт-ли поутру, какого рода зверь нарушает покой людей. Спустившись к подножью утеса, он вошел в джунгли, здесь он остановился: его пронзительные глаза и чуткие уши были настороже, чувствительные ноздри улавливали каждое дуновение ветерка, надеясь почуять запах добычи. Он двинулся дальше в чащу, ступая легко и беззвучно, держа наготове лук со стрелами. Нежный утренний бриз дул на него из конца ущелья, туда он и направился. Множество запахов ударяло ему в нос. Некоторые он узнавал без труда, зато другие были весьма странные – запахи зверей и птиц, деревьев, кустов и цветов, с которыми он не был знаком. Он смутно ощущал запах рептилий, который уже научился связывать со странными ночными силуэтами, выступавшими откуда-то из мглы над головой несколько раз с тех пор, как он оказался в Пол-уль-доне.

А затем он вдруг отчетливо уловил сильный и сладкий запах Бары-оленя. Если бы не урчание в животе, Тарзан завопил бы от радости, потому что любил мясо Бары. Человек-обезьяна быстро, но осторожно двинулся вперед. Добыча была где-то рядом, и, приближаясь к ней, охотник беззвучно поднялся на деревья, где снова ощутил слабый запах рептилии, обозначавший присутствие того громадного существа, какого до сих пор он не видел ни разу, если не считать темной тени среди темных ночных теней; впрочем, запах был таким слабым, что любой обитатель джунглей счел бы отделяющее от него расстояние совершенно безопасным.

И вот, ступая беззвучно, Тарзан увидел впереди Бару, который пил воду в том месте, где поток, орошавший Кор-уль-гриф, пересекал открытую поляну. Олень стоял слишком далеко от ближайшего дерева, чтобы рисковать, набрасываясь на него, и потому человеку-обезьяне пришлось положиться на точность и силу первой стрелы, которая должна была свалить оленя на месте, иначе – прощай и олень, и стрела. Правая рука оттянулась далеко назад, и лук, который мы с вами не смогли бы натянуть, легко выгнулся, подчиняясь силе лесного божества. Тетива запела, и Бара, высоко подскочив на месте, рухнул на землю со стрелой прямо в сердце. Тарзан скатился вниз и побежал к добыче, опасаясь, что животное может все же вскочить и убежать; однако Бара был мертв. Когда Тарзан наклонился, чтобы закинуть тушу на плечо, ему в уши ударило оглушительное мычание, как показалось, откуда-то прямо из-под правого локтя; бросив взгляд в ту сторону, он увидел перед собой животное, о возможном существовании которого в каких-нибудь отдаленных уголках нетронутой Земли мечтают палеонтологи, – громадное животное, преисполненное бешеного гнева, которое с ревом неслось на него.

Проснувшись, Пэн-эт-ли поглядела на нишу при входе, высматривая Тарзана. Его там не оказалось. Она вскочила на ноги и ринулась к выходу, посмотрела вниз, на Кор-уль-гриф, догадываясь, что он отправился за пищей, и тут она увидела, как он скрывается в лесу. Ее мгновенно охватила паника. Она понимала, что он чужак в Пол-уль-доне и потому не может сознавать, какие опасности таятся в этом страшном ущелье. Почему же она не закричала ему вслед, чтобы вернуть? Мы с вами так бы и сделали, но только не жители Пол-уль-дона, потому что они знакомы с привычками грифов – они знают, что у них подслеповатые глаза, зато тонкий слух и они всегда приходят на голос человека. Значит, окликнуть Тарзана означало бы навлечь на него несчастье, потому она промолчала. Вместо того, несмотря на все свои страхи, она спустилась в ущелье, чтобы догнать Тарзана и шепотом предостеречь его об опасности. Это был очень смелый поступок, потому что она пересиливала вековой врожденный страх перед теми существами, с которыми могла теперь столкнуться воочию. Люди получают награды и за меньшее.

Пэн-эт-ли, поколения предков которой были охотниками, рассудила, что Тарзан пойдет навстречу ветру, – в той стороне и надо искать его следы, которые она и нашла, совершенно отчетливые, поскольку он и не пытался их скрыть. Она быстро продвигалась по следу, пока не дошла до того места, где Тарзан забрался на деревья. Конечно, она поняла, что случилось, ведь ее народ и сам полжизни проводил на деревьях, вот только здесь она не могла идти по следу, поскольку не обладала настолько развитым обонянием, как он.

Ей оставалось лишь надеяться, что он и дальше шел против ветра. Туда она и отправилась: сердце тяжело колотилось от страха, взгляд метался из стороны в сторону. Она добралась до кромки поляны, когда произошло два события сразу: она увидела, как Тарзан наклонился над убитым оленем, и в тот же миг прямо рядом с ней раздался оглушительный рев. Он напугал ее сверх всякой меры, однако же не парализовал ее. Напротив, он вынудил ее действовать незамедлительно, и в итоге Пэн-эт-ли вскарабкалась по ближайшему дереву на самые высокие ветви, способные выдержать ее вес. Оттуда она посмотрела вниз.

Тарзан с изумлением взирал на существо, предупредившее его о нападении своим мычанием, а оно возвышалось над ним, пугающе чудовищное – чудовищное и восхитительное; впрочем, Тарзана оно не напугало, а лишь разозлило, поскольку он понимал, что сражаться с таким бесполезно, а это значит, что он может лишиться своей добычи, Тарзан же был голоден. Но оставался лишь один способ избежать гибели, и это было бегство – стремительное и незамедлительное. И Тарзан побежал, унося при этом тушу Бары-оленя с собой. Он опережал противника не больше чем на дюжину шагов, с другой стороны, ровно столько и было до ближайшего дерева. Самая большая опасность таилась, как он предполагал, в огромном, башнеподобном росте существа, преследовавшего его, ведь, даже если он добежит до дерева, ему придется забраться как можно выше за невероятно короткий отрезок времени, поскольку, если чувства его не подводят, это животное способно запросто дотянуться и снять его с любой ветки ниже тридцати футов над землей, а может быть, и пятидесяти, если оно встанет на задние ноги.

Тарзана нельзя было упрекнуть в медлительности, и, хотя гриф, несмотря на громадные размеры, был невероятно проворным, с Тарзаном ему было не сравниться, – когда тот забирался на дерево, маленькие обезьянки всегда с завистью наблюдали за прыжками человека-обезьяны. В общем, ревущий гриф в недоумении остановился под деревом, и, хотя он поднимался на дыбы и пытался схватить в ветвях свою добычу, как и предполагал Тарзан, оценивая его возможности, это ему тоже не удалось. Затем, поднявшись еще выше, Тарзан остановился и тут увидел у себя над головой Пэн-эт-ли, которая сидела, глядя широко раскрытыми глазами и дрожа.

– Как ты здесь оказалась? – спросил он.

Она объяснила.

– Так ты прибежала предостеречь меня! – воскликнул он. – Это очень смело и самоотверженно с твоей стороны. Какая досада, что он вот так застал меня врасплох. Это существо находилось с наветренной стороны от меня, а я все равно не почуял его, пока он не напал. Ничего не понимаю.

– Ничего удивительного, – сказала Пэн-эт-ли. – Это одна из особенностей грифа, – говорят, человек никогда не знает о его присутствии, пока он не набросится, настолько тихо он передвигается, несмотря на такие размеры.

– Но я ведь должен был почуять его запах! – в негодовании воскликнул Тарзан.

– Почуять запах? – вырвалось у Пэн-эт-ли. – Почуять?

– Конечно. Как же, по-твоему, я так быстро выследил оленя? И грифа я тоже чувствовал, только очень слабо и на большом расстоянии. – Тарзан внезапно умолк и поглядел вниз, на ревущее животное под ними – ноздри его задрожали, пока он втягивал воздух. – Ага! – воскликнул он. – Понял!

– Что? – спросила Пэн-эт-ли.

– Я обманулся, потому что это существо почти ничем не пахнет, – пояснил человек-обезьяна. – И чувствовал я тот слабый запах, который, без сомнения, пропитал все джунгли из-за долгого присутствия множества этих существ, – такой запах держится очень долго, такой вот слабый. Пэн-эт-ли, ты когда-нибудь слышала о трицератопсах? Нет? Ну, это существо, которое вы зовете грифом, и есть трицератопс, и оно вымерло сотни тысяч лет назад. Я видел его скелет в музее в Лондоне, и еще восстановленную фигуру. Мне всегда казалось, что ученые, проделавшие эту работу, полагались в основном на свое воображение, но теперь я вижу, что ошибался. Это живое существо, конечно, не точная копия той реконструкции, которую я видел, однако так похоже, что узнается без труда, кроме того, не стоит забывать, что за века, прошедшие с тех пор, как вымерли его предки, эволюция внесла много изменений в уцелевшую линию, которая – это очевидно! – сохранилась в Пол-уль-доне.

– Трицератопсы, Лондон, палео… не понимаю, о чем ты говоришь, – возмутилась Пэн-эт-ли.

Тарзан улыбнулся и запустил обломком ветки в морду рассерженного зверя под ними. И мгновенно большой костяной воротник на шее поднялся, и неистовое мычание вырвалось из гигантской глотки. Целых двадцать футов был разворот его плеч, сам он был серо-голубого оттенка, за исключением желтой морды с обведенными таким же серо-голубым цветом глазами, воротник был красный с желтой подкладкой, брюхо белое. Три параллельных ряда костяных выростов вдоль хребта придавали дополнительный колорит: средний был красный, а те, что шли по бокам от него, – желтые. Там, где у древних рогатых динозавров были пальцы с копытами, у грифа росли когти, но три рога, два больших над глазами и средний на носу, никуда не делись за долгие века. Каким бы причудливым и ужасным ни был его внешний вид, Тарзан невольно восхищался могучим динозавром, возвышавшимся под деревом, его семьюдесятью пятью футами длины, столь заметно отличавшими это создание от всех остальных, ведь человек-обезьяна всегда восхищался смелостью и силой. А в одном только массивном хвосте заключалась сила целого слона.

На него смотрели маленькие злобные глазки, костяной клюв открылся, демонстрируя полный набор острых зубов.

– Травоядный! – пробормотал человек-обезьяна. – Твои предки, может, и были травоядными, но не ты. – Затем он обратился к Пэн-эт-ли: – Давай уходить отсюда. В пещере поедим оленины, а потом – назад в Кор-уль-джэ и к Ом-эту.

Девушка задрожала.

– Уходить? – повторила она. – Мы уже никогда никуда не уйдем отсюда.

– Почему это? – удивился Тарзан.

Вместо ответа она указала на грифа.

– Чепуха! – воскликнул человек-обезьяна. – Он же не лазит по деревьям. Мы сможем дойти до утеса по веткам и вернуться в пещеру раньше, чем он поймет, куда мы подевались.

– Ты не знаешь грифа, – угрюмо отозвалась Пэн-эт-ли. – Куда бы мы ни пошли, он пойдет за нами и каждый раз будет стоять наготове под любым деревом, с которого мы захотим спуститься. Он никогда не отстанет от нас.

– При необходимости мы сможем жить на деревьях достаточно долго, – ответил Тарзан, – и когда-нибудь он уйдет.

Девушка покачала головой.

– Никогда, – возразила она. – Кроме того, есть еще тор-о-доны. Они придут и убьют нас, немного съедят сами, а остатки скормят грифам – грифы с тор-о-донами дружат, потому что тор-о-доны делятся с грифами едой.

– Может быть, ты и права, – сказал Тарзан, – но, даже если и так, я не собираюсь ждать здесь, пока кто-то придет и съест часть меня, а остатками накормит животное внизу. Если я не смогу выбраться отсюда целиком, это будет не моя вина. Пойдем, мы хотя бы попытаемся. – И с этими словами он двинулся по верхушкам деревьев, и Пэн-эт-ли пошла за ним следом.

Под ними через заросли вышагивал рогатый динозавр, и, когда они добрались до кромки леса, где начинались пятьдесят ярдов открытого пространства, которые предстояло преодолеть до подножья утеса, он был тут как тут, под деревом, выжидая.

Тарзан с тоской поглядел вниз и поскреб затылок.

В следующий миг он взглянул на Пэн-эт-ли.

– Сможешь очень быстро пересечь ущелье по деревьям? – спросил он.

– Одна? – уточнила она.

– Нет, – ответил Тарзан.

– Я смогу следовать за тобой, куда ты ни пойдешь, – сказала она тогда.

– Через ущелье и обратно?

– Да.

– Тогда пошли, и в точности выполняй все, что я скажу.

Он устремился по деревьям обратно, быстро, по-обезьяньи повисая по очереди на руках, двигаясь зигзагом, поскольку старался выбирать такие места, где было трудно пройти по земле. Там, где подлесок был особенно густым, где упавшие деревья преграждали путь, – туда он и вел существо под ними; но все без толку. Когда они добрались до другого конца ущелья, гриф по-прежнему был с ними.

– Обратно, – скомандовал Тарзан и, повернувшись, оба устремились в обратный путь по верхнему ярусу доисторического леса ущелья Кор-уль-гриф.

Но результат оказался таким же – нет, не совсем, он получился хуже, потому что еще один гриф присоединился к первому, и теперь двое ждали под тем деревом, где они остановились.

Утес, высоко возносившийся вверх со своими многочисленными зевами пещер, словно манил к себе и насмехался над ними. Он был так близко, и все же разверстая вечность отделяла их от него. Тело тор-о-дона лежало у подножья утеса там, где он упал. Его было хорошо видно двоим, сидевшим на дереве. Один из грифов подошел и обнюхал тело, но не попытался его сожрать. Тарзан внимательно рассмотрел труп еще утром, когда проходил мимо. Он решил, что это представитель либо какого-то очень высокоразвитого вида человекообразных обезьян, либо очень неразвитого вида людей – может быть, что-то вроде первобытного яванского человека, подлинный образчик питекантропа, в отличие от хо-донов и ваз-донов, возможно предшественник их обоих. Пока глаза Тарзана лениво блуждали по сцене внизу, его активный ум прорабатывал детали плана, который позволит Пэн-эт-ли сбежать из ущелья. Его размышления были прерваны странным криком откуда-то снизу.

– Ви-у! Ви-у! – звуки приближались.

Грифы внизу подняли головы и поглядели в ту сторону, откуда доносились крики. Один из них издал утробное ворчанье. Оно не было мычанием и не выражало злости. И «ви-у!» тут же повторилось. Грифы снова заворчали, и в паузах между их голосами повторялось «ви-у!», подходя все ближе.

Тарзан поглядел на Пэн-эт-ли.

– Что это такое? – спросил он.

– Не знаю, – ответила она. – Может, какая-то неведомая птица или очередное жуткое животное, которое обитает в этом страшном месте.

– Ага! – воскликнул Тарзан. – Вот это что. Смотри!

Пэн-эт-ли отчаянно вскрикнула:

– Тор-о-дон!

Существо, ступая с прямой спиной и неся в одной руке палку, приближалось неспешной, неуклюжей походкой. И шло оно прямо к грифам, которые отпрянули в сторону, словно в испуге. Тарзан пристально наблюдал. Тор-о-дон подошел уже почти вплотную к одному из трицератопсов. Тот мотнул головой и сердито щелкнул на него зубами. И тор-о-дон моментально подскочил к нему и принялся колотить громадного зверя по морде своей палкой. К изумлению человека-обезьяны, гриф, который мог бы оставить от относительно хрупкого тор-о-дона мокрое место дюжиной разных способов, съежился, словно побитая собака.

– Ви-у! Ви-у! – проорал тор-о-дон, и гриф медленно подошел к нему. Удар по среднему рогу остановил его. Затем тор-о-дон обошел кругом, забрался по хвосту и, широко раскинув ноги, уселся верхом на громадную спину. – Ви-у! – проорал он снова, подгоняя зверя заостренным концом палки. Гриф тронулся с места.

Тарзан был так поглощен происходившим внизу, что позабыл о всяких планах побега, сознавая, что для них с Пэн-эт-ли на эти короткие мгновения время вернулось на бесчисленные века назад, развернув перед ними страницу далекого, неведомого прошлого. Они смотрели сейчас на первого человека и его примитивное тягловое животное.

Но тут оседланный гриф остановился, поглядел вверх, прямо на них, и замычал. Этого оказалось достаточно. Животное предупредило своего хозяина об их присутствии. И моментально тор-о-дон подогнал зверя ближе к дереву, на котором они сидели, и вскочил на ноги на рогатой спине. Тарзан увидел лицо, больше похожее на звериную морду, огромные клыки, могучие мускулы. Из чресл вот такого произошло человечество – и только от такого оно и могло произойти, ведь только такой был способен уцелеть среди чудовищных опасностей тех времен, в которые он жил.

Тор-о-дон колотил себя в грудь и жутко рычал – страшный, грубый, звероподобный. Тарзан распрямился во весь рост на качавшейся ветке – стройный и прекрасный, словно полубог, идеальный пример того, каким мог бы быть человек, если бы человеческие законы не вмешивались в законы природы.

И вот Настоящее наложило стрелу на тетиву лука и оттянуло далеко назад. А Прошлое, полагавшееся только на грубую силу, пыталось дотянуться и стащить его вниз; однако выпущенная стрела вонзилась глубоко в дикое сердце, и Прошлое кануло обратно в забвение, давно заявившее права на весь его вид.

– Тарзан-джэд-гуру! – пробормотала Пэн-эт-ли, в восхищении невольно нарекая его тем же именем, каким его удостоили воины ее родного племени.

Человек-обезьяна повернулся к ней.

– Пэн-эт-ли, – сказал он, – эти звери могут держать нас на деревьях вечно. Сомневаюсь, что нам удастся бежать вдвоем, но у меня есть план. Ты останься здесь, спрячься в листве, а я побегу в другой конец ущелья у них на виду, буду кричать, чтобы привлечь их внимание. Если они не умнее, чем мне кажется, они последуют за мной. Когда они уйдут, беги к утесу. Подожди меня в пещере, но не дольше, чем до конца дня. Если я не вернусь к завтрашнему рассвету, возвращайся в Кор-уль-джэ самостоятельно. Вот тебе оленины, чтобы покрепиться. – И он отсек одну из задних ног от туши и протянул ей.

– Я не могу тебя бросить, – сказала она просто, – в нашем племени не принято бросать друга и союзника. Ом-эт никогда мне не простит.

– Скажи Ом-эту, я так тебе приказал, – ответил Тарзан.

– Так это приказ? – уточнила она.

– Да! Прощай, Пэн-эт-ли. Поторопись к Ом-эту, ты станешь прекрасной женой для вождя племени Кор-уль-джэ. – Он медленно двинулся по кронам деревьев.

– Прощай, Тарзан-джэд-гуру! – крикнула она ему вслед. – Как же повезло Ом-эту и Пэн-эт-ли, что у них такой друг.

Тарзан, громко вопя, понемногу удалялся, и громадные грифы, привлеченные его голосом, следовали за ним по земле. Его уловка явно удалась, и он был переполнен воодушевлением, уводя мычавших зверей все дальше и дальше от Пэн-эт-ли. Он надеялся, что она воспользуется возможностью, которая позволит ей убежать, и в то же время он беспокоился, сумеет ли она спастись от тех опасностей, которые угрожают ей на пути между Кор-уль-грифом и Кор-уль-джэ. Ведь там были и львы, и тор-о-доны, и недружеское племя из Кор-уль-лала, способные помешать ей, хотя само расстояние до утеса, где жили ее сородичи, было не так уж велико.

Но он понимал, насколько она смелая, сознавал, какими возможностями она обладает, общими для всех первобытных людей, вынужденных день за днем исполнять закон природы, что выживает сильнейший, без помощи многочисленных искусственных средств защиты, какие цивилизация предоставляет породе слабаков.

Несколько раз, пересекая ущелье, Тарзан пытался обмануть своих упорных преследователей, но все без толку. Как бы он ни старался, он никак не мог сбить их со следа, и каждый раз, когда он менял курс, они тоже меняли, не отставая. На кромке леса вдоль юго-восточной оконечности ущелья он попытался найти место, где деревья подступали бы ближе к более-менее преодолимой поверхности скалы, но, хотя он прошел ущелье от края до края, он так и не нашел выхода на свободу. Человек-обезьяна наконец начал подумывать о безнадежности своего положения и в полной мере осознал, почему ущелье Кор-уль-гриф все племена Пол-уль-дона с благоговейным трепетом обходили стороной на протяжении веков.

Приближалась ночь, и хотя Тарзан с самого утра неутомимо искал выход из этого каменного мешка, он был не ближе к свободе, чем в тот момент, когда первый гриф с мычанием набросился на него над телом его добычи; однако с наступлением ночи появилась и новая надежда, поскольку Тарзан был, как и крупные кошачьи, более-менее ночным животным. Да, правда, он не видел в темноте так хорошо, как они, зато этот недостаток с лихвой компенсировался его обонянием и высокоразвитыми прочими органами чувств. Как слепой нащупывает и понимает значки азбуки Брайля подвижными пальцами, так Тарзан читал книгу джунглей ступнями и ладонями, глазами, ушами и носом; все эти органы вносили свою лепту в быстрый и точный перевод текста.

Но снова ему пришлось столкнуться с одной жизненно важной проблемой – он не знал грифов, и, прежде чем ночь прошла, он уже задавался вопросом, неужели эти твари никогда не спят, потому что, куда бы он ни шел, они шли туда же, постоянно преграждая ему путь к свободе. Наконец, перед самым рассветом, он махнул рукой на все попытки и решил отдохнуть на удобной развилке ветвей в безопасности среднего яруса леса.

Солнце снова стояло высоко в небе, когда Тарзан проснулся, отдохнувший и освеженный. Прекрасно сознавая насущную необходимость момента, он даже не попытался выяснить местоположение своих тюремщиков, поскольку любым действием он поставил бы их в известность о своих передвижениях. Вместо того он попытался осторожно и беззвучно раствориться в листве дерева. Однако первое же его движение вызвало утробное мычание снизу.

Одним из многочисленных достижений цивилизации, к которому Тарзан так и не приобщился, была привычка нецензурно браниться, и, может быть, жаль, ведь в нынешних обстоятельствах она, по крайней мере, помогала бы ему спустить пар. Но по сути Тарзан прибегал к физическому эквиваленту словесной брани, и, как только мычание возвестило, что его надеждам снова не суждено сбыться, он быстро повернулся и, увидев под собой морду грифа, сорвал с ближайшей ветки сочный плод и гневно метнул его в рогатое рыло. Снаряд угодил прямо между глаз, вызвав реакцию, удивившую человека-обезьяну: зверь вовсе не встал на дыбы от яростной жажды мести, как ожидал и надеялся Тарзан, вместо того зверь лишь разок сердито щелкнул челюстями на фрукт, отскочивший от его головы, а затем обиженно отвернулся, отойдя на несколько шагов.

При виде этого жеста Тарзан тут же вспомнил сцену из предыдущего дня, когда тор-о-дон бил одного зверя по морде своей палкой, и мгновенно в его хитроумном и дерзновенном разуме возник план выхода из затруднительного положения, заставивший бы побледнеть даже самого отчаянного героя.

У диких созданий нет тяги к азартным играм; повседневная жизнь сама по себе служит им источником волнений, возбуждающих нервные центры. Цивилизованному же человеку, в большой степени защищенному от естественных опасностей бытия, приходится изобретать искусственные стимуляторы в виде карт, игральных костей и рулеток. Впрочем, когда возникает такая необходимость, нет более азартных игроков, чем дикие обитатели джунглей, лесов и холмов, и они так же легко, как вы кидаете костяные кубики на зеленое сукно, готовы играть со смертью, поставив на кон собственную жизнь.

Вот теперь и Тарзан вознамерился сыграть, ставя вроде бы безумные выводы своего проницательного разума против всех доказательств звериного неистовства своих противников, в котором он успел убедиться на личном опыте, – против всех старинных преданий и легенд, передававшихся изустно на протяжении бесчисленных поколений и услышанных им от Пэн-эт-ли.

И все же, работая, чтобы подготовиться к величайшей партии, какая только может выпасть в игре жизни, он улыбался; никаких признаков суеты, или тревоги, или смятения не угадывалось в нем.

Первым делом он выбрал длинную прямую ветку около двух дюймов в диаметре в самой толстой части. Он срезал ее с дерева своим ножом и состругал все боковые веточки и шероховатости, пока не получил в результате шест примерно десяти футов в длину. Затем заострил тонкий конец. Завершив работу к полному своему удовлетворению, он поглядел вниз на трицератопсов.

– Ви-у! – прокричал он.

И моментально звери задрали головы и поглядели на него. Из глотки одного из них вырвалось слабое гортанное ворчанье.

– Ви-у! – повторил Тарзан и швырнул им остатки оленьей туши.

Грифы моментально набросились на мясо, громко мыча, одному из них удалось схватить все и уклониться от другого, но в итоге второй тоже сумел вцепиться, а еще мигом позже они разодрали тушу и с жадностью сожрали. Они снова поглядели на человека-обезьяну и на этот раз увидели, как он спускается на землю.

Один из них двинулся к нему. И снова Тарзан повторил странный крик тор-о-дона. Гриф замер на месте, очевидно озадаченный, пока Тарзан легко соскользнул вниз и подошел к ближайшему зверю, угрожающе подняв свое стрекало и повторив клич первобытного человека.

Отзовутся ли они на его призыв утробным ворчаньем тяглового животного или жутким мычанием людоеда? От ответа на этот вопрос зависела судьба человека-обезьяны.

Пэн-эт-ли напряженно прислушивалась к голосам удалявшихся грифов, пока Тарзан хитроумно уводил их прочь от нее, и, удостоверившись, что они ушли достаточно далеко, чтобы она смогла безопасно убежать, она стремительно спустилась с дерева на землю и понеслась, словно вспугнутый олень, по открытому пространству к подножью утеса, перепрыгнув через тело тор-о-дона, напавшего на нее прошедшей ночью; уже скоро она проворно карабкалась по древним каменным колышкам, вбитым в скалу племенем, покинувшим поселение. При входе в пещеру рядом с той, которую выбрала для себя накануне, она развела костер и приготовила подаренную Тарзаном оленью ногу, а у одного ручейка, стекавшего по отвесной скале, она утолила жажду.

Весь день она ждала, прислушиваясь к отдаленному, а иногда и довольно близкому мычанию грифов, которые преследовали удивительное создание, каким-то чудом появившееся в ее жизни. Она испытывала к нему безоговорочную, едва ли не фанатичную преданность, как и многие другие, кому доводилось свести знакомство с Тарзаном из племени обезьян. Зверь и человек, он привязывал их к себе узами прочнее стальных – тех из них, кто был чист сердцем и смел или же слаб и беспомощен; но никогда среди почитателей Тарзана не было трусов, неблагодарных или негодяев – такие, будь они люди или звери, боялись и ненавидели его.

Для Пэн-эт-ли он был воплощением смелости, благородства и героизма, кроме того, он был другом Ом-эта – другом человека, которого она любила. По любой из этих причин Пэн-эт-ли отдала бы за Тарзана жизнь, ибо так проявляется преданность простодушных детей природы. Это цивилизация учит нас взвешивать, какой будет награда за верность или же за ее противоположность. Верность простых существ спонтанная, не рассудочная, не эгоистичная, такой и была верность Пэн-эт-ли этому тармангани.

И потому она ждала весь день и всю ночь, надеясь, что он вернется и она проводит его обратно к Ом-эту, поскольку знала по опыту, что перед лицом опасности у двоих больше шансов, чем у одного. Но Тарзан-джэд-гуру не пришел, и потому на следующее утро Пэн-эт-ли пустилась в обратный путь в Кор-уль-джэ.

Она сознавала грядущие опасности и все же ожидала их со стоическим спокойствием своей расы. Когда они возникнут перед ней и будут угрожать, тогда хватит времени, чтобы испытать страх, или волнение, или уверенность. Ну а пока нет необходимости растрачивать нервную энергию, предчувствуя их. И потому она шла по своей дикой земле, выказывая не больше тревоги, чем выказали бы вы, отправившись вразвалочку в кафе на углу, чтобы съесть мороженое. Но то ваша жизнь, а то жизнь Пэн-эт-ли, и даже сейчас, когда вы читаете эти строки, Пэн-эт-ли, может быть, сидит на краю ниши при входе в пещеру Ом-эта, пока джэ и джэто ревут в ущелье внизу и на кряже наверху, племя из Кор-уль-лала угрожает с юга, а хо-доны – из Долины Джэд-бен-Ото далеко внизу, потому что Пэн-эт-ли до сих пор живет, и прихорашивается, расчесывая шелковистую угольно-черную шерсть в свете тропической луны, в Пол-уль-доне.

Но в тот день она не дошла до ущелья Кор-уль-джэ, и в следующий, и еще много дней подряд, хотя опасность, помешавшая ей, исходила не от враждебного племени ваз-донов и не от диких зверей.

Она без всяких происшествий добралась до Кор-уль-лала, и после того, как спустилась по скалистой южной стене ущелья, не заметив ни малейших признаков заклятых врагов своего народа, она ощутила возродившуюся уверенность, граничившую с твердой убежденностью, что она благополучно завершит начатое и снова воссоединится со своим народом и своим возлюбленным, которого не видела так много долгих и тоскливых лун.

Она уже почти преодолела ущелье и двигалась предельно осторожно, поскольку, хотя и чувствовала уверенность, не ослабляла бдительности; настороженность – интуитивная черта первобытных людей, нечто такое, от чего нельзя отказаться даже на короткий промежуток времени, если хочешь выжить. Так она вышла на тропу, которая, следуя изгибам ущелья Кор-уль-лал, спускалась с вершины вниз, в широкую и плодородную Долину Джэд-бен-Ото.

И когда она ступила на тропу, по обеим сторонам от нее, из кустов вдоль дороги, поднялись, словно соткавшись прямо из воздуха, человек двадцать рослых, белокожих воинов хо-донов. Словно испуганный олень, Пэн-эт-ли бросила единственный взгляд на эту угрозу своей свободе и моментально рванулась к кустам, пытаясь спастись; однако воины были уже слишком близко. Они надвинулись на нее со всех сторон, и тогда, выхватив нож, она крутанулась, как загнанный зверь, и, воспламеняясь от страха и ненависти, превратилась из испуганной лани в разъяренную тигрицу. Они не пытались ее убить, всего лишь подчинить и схватить; по этой самой причине не один воин хо-донов ощутил острое лезвие на своей коже, прежде чем они одолели ее, превзойдя числом. И все равно она боролась, царапалась и кусалась даже после того, как у нее отняли нож, и им пришлось связать ей руки, а еще сунуть ей в зубы палку с привязанными к концам кожаными ремешками, которые затянули у нее на затылке.

Сначала она отказывалась идти, но когда они направились в сторону долины, двое из них схватили ее за волосы и протащили несколько ярдов, тогда она все же передумала и пошла с ними сама, хотя и всячески выказывала свою непокорность, насколько позволяли ей связанные руки и заткнутый рот.

У входа в ущелье Кор-уль-лал к ним присоединилось еще несколько белых воинов, которые гнали перед собой пленных ваз-донов из племени Кор-уль-лал. Оказалось, это поисковый отряд, отправленный из города хо-донов за рабами. Это Пэн-эт-ли поняла, поскольку подобные случаи не были чем-то исключительным. Всю ее жизнь ее родному племени немало везло или же им хватало сил, чтобы благополучно спасаться от подобных набегов, направленных против них, но даже у Пэн-эт-ли имелись друзья и родственники, угнанные в рабство хо-донами, и потому она знала еще кое-что, вселявшее в нее надежду, как, несомненно, и в других пленников, – время от времени жертвам удавалось сбегать из городов безволосых белокожих.

Когда обе части отряда воссоединились, они все вместе вышли в долину, и уже скоро из разговоров их захватчиков Пэн-эт-ли поняла, что ее ведут в Э-лур, Город Света. А в пещере своих предков Ом-эт, вождь Кор-уль-джэ, оплакивал потерю и друга, и той, которая должна была стать его женой.

Когда шипящая рептилия набросилась на удивительного пловца в центре трясины у границ Пол-уль-дона, человеку показалось, что его напряженному и полному опасностей пути действительно приходит безрезультатный конец. И еще показалось, что тыкать жалким ножичком в это пугающее создание также безрезультатно. Если бы нападение произошло на суше, он мог бы в качестве последней меры использовать «Энфилд», хотя он так далеко забрался в эти насыщенные водой и преисполненные опасностей земли, ни разу не прибегнув к винтовке в многочисленных происшествиях, когда его жизнь снова и снова повисала на волоске при встрече с дикими обитателями джунглей и степи. Неизвестно, для чего он так берег свои драгоценные патроны, но он явно ценил их выше собственной жизни, раз до сих пор не потратил ни одного; ну а теперь он был лишен права выбора, поскольку никак невозможно снять винтовку с плеча, зарядить и выстрелить с необходимой быстротой, пока плывешь.

Хотя шансы его на выживание казались сомнительными и надежды не было почти никакой, он все равно не собирался сдаваться без борьбы. Вместо того он выхватил клинок, дожидаясь приближавшуюся рептилию. Это существо не походило ни на одно, виденное им до сих пор, хотя, если подумать, оно некоторыми своими чертами больше всего напоминало крокодила, а с крокодилами он был знаком.

Когда этот наводящий ужас потомок неведомого вымершего предка набросился на него с разинутой пастью, человек быстро и отчетливо осознал, насколько тщетными будут его попытки выдержать бешеный натиск или пытаться проткнуть бронированную шкуру маленьким ножом. Зверь придвинулся почти вплотную к нему, и какой бы способ защиты он ни избрал, применять его требовалось незамедлительно. Казалось, что существует лишь одна альтернатива сиюминутной смерти, к ней он и прибегнул в тот самый миг, когда рептилия нависла прямо над ним.

С живостью морского котика он нырнул головой вперед под надвигавшееся тело и в тот же миг, перевернувшись на спину, погрузил свой нож в мягкое, прохладное, скользкое брюхо, пока рептилия по инерции продолжала двигаться вперед; после этого он, делая мощные гребки, проплыл под водой дюжину ярдов, прежде чем вынырнуть. Обернувшись, он увидел, что раненый монстр бешено бьется от боли и ярости на поверхности воды у него за спиной. И то, что это предсмертная агония, следовало из простого факта: чудовище даже не пыталось преследовать обидчика; и вот так, под пронзительные крики умирающего монстра, человек наконец добрался до дальнего края открытой воды, чтобы совершить еще один почти сверхъестественный рывок, пересекая последнюю полосу липкой грязи, отделявшую его от твердой почвы Пол-уль-дона.

Добрые два часа ушли на то, чтобы вытянуть уже уставшее тело из клейкой, вонючей грязи, но наконец, перепачканный и изможденный, он вывалился на мягкую травку на берегу. В сотне ярдов от него протекал поток, рождавшийся в высоких горах и исчезавший в болоте, и после короткого отдыха он дошел до него и смыл грязь и слизь со своего оружия, снаряжения и набедренной повязки. Следующий час он провел под лучами жаркого солнца, вытирая свою винтовку сухой травой – единственным, что имелось под рукой, тщательно начищая и промасливая. Наступил уже полдень, прежде чем он удостоверился, что его драгоценное оружие на пострадало и защищено от грязи и сырости, тогда он поднялся и отправился искать след, по которому пришел с другой стороны болота.

Отыщет ли он снова этот след, приведший его к краю трясины и теряющийся здесь, едва заметный даже для его натренированных органов чувств? Если он больше не найдет его по эту сторону почти непреодолимой преграды, можно будет признать, что долгое путешествие завершилось крахом. И потому он искал, бродя вдоль кромки стоячей воды, высматривая старые следы, невидимые моему или вашему глазу, даже если бы мы шли по пятам за тем, кто их оставил.

Когда Тарзан направился к грифам, он старался как можно точнее имитировать все жесты и манеру тор-о-дона, однако до самого последнего момента, стоя уже вплотную к одному из громадных зверей, он сознавал, что его жизнь по-прежнему висит на волоске, поскольку зверь не выказывал никаких чувств – ни угрозы, ни чего-либо еще. Он просто стоял, глядя на него холодными глазами рептилии, и тогда Тарзан поднял свой посох и с угрожающим «ви-у!» жестоко долбанул грифа по морде.

Зверюга внезапно щелкнула зубами в его сторону, щелкнула, не коснувшись его, а затем отвернулась сердито, в точности как в тот раз, когда ею командовал тор-о-дон. Обойдя монстра сзади, как это делал косматый первобытный человек, Тарзан взбежал по широкому хвосту и уселся ему на спину, а затем, снова копируя действия тор-о-дона, принялся погонять его заостренным концом посоха, и вот так, погоняя его вперед и задавая направление ударами, сначала по одному боку, потом по другому, он отправился по ущелью в сторону долины.

Поначалу он хотел всего лишь понять, сможет ли успешно справиться с громадными чудовищами, сознавая, что это его единственная надежда благополучно сбежать от грозных тюремщиков. Однако, оказавшись на спине этого титанического скакуна, человек-обезьяна пережил такой неожиданный восторг, что даже вспомнил один день из своего детства, когда первый раз забрался на широкую голову Тантора, слона, и вот тут он, ощущая свое превосходство – а повелителя джунглей хлебом не корми, дай ощутить превосходство, – решил, что эта новообретенная власть над рептилиями может послужить вполне практической цели.

Пэн-эт-ли, рассудил он, теперь уже либо в полной безопасности, либо встретила свою смерть. По крайней мере, он больше ничем не мог ей помочь, тогда как за ущельем Кор-уль-гриф, в тихой зеленой долине, лежал Э-лур, Город Света, который, с того момента, как он увидел его с отрога Пастар-уль-веда, и был его целью и его мечтой.

Он никак не мог предсказать, скрывается ли за его сияющими стенами разгадка тайны исчезновения его подруги, но если она вообще выжила в Пол-уль-доне, то только среди хо-донов, поскольку волосатые чернокожие люди этого затерянного мира пленных не берут. И значит, ему надо попасть в Э-лур, и разве есть лучший способ, чем верхом на этом угрюмом и наводящем жуть существе, перед которым трепещут все расы Пол-уль-дона?

Маленький горный поток, срывавшийся со стены ущелья Кор-уль-гриф, сливался у подножья холмов с другим, который нес воды в ущелье Кор-уль-лал, вместе они образовывали небольшую речку, бежавшую на юго-запад и вливавшуюся в итоге в крупное озеро у города Э-лура, через центр которого она текла дальше. Вдоль реки в сторону Э-лура тянулась старинная тропа, отлично натоптанная бесчисленными поколениями обладателей босых ног и звериных лап, на нее-то Тарзан и направил грифа. Выбираясь из леса, тянувшегося до выхода из ущелья, Тарзан время от времени замечал промельки города, сверкавшего далеко внизу.

Местность, по которой он проезжал, изобиловала природными красотами тропиков. Густая сочная трава доходила до пояса по обеим сторонам тропы, время от времени на пути попадались разреженные участки леса, похожие на парк, а иногда наоборот – буйные джунгли, где деревья арками нависали над тропой, а с ветки на ветку изящными петлями перебирались цепкие лозы.

В некоторые моменты человек-обезьяна с трудом справлялся со своим непокорным скакуном, но в итоге страх перед сравнительно небольшим стрекалом вынуждал зверя повиноваться. Под конец дня, когда они подошли к месту слияния того потока, вдоль которого спускались, и второго, который, по-видимому, стекал со стороны Кор-уль-джэ, человек-обезьяна, выбравшись из очередных зарослей, заметил на другом берегу довольно большой отряд хо-донов. Они тоже сразу заметили его, как и могучее существо, которым он правил. Какой-то момент они стояли с широко раскрытыми от изумления глазами, а затем, отвечая на приказ командира, повернулись и бросились под спасительную сень ближайшего леса.

Человек-обезьяна видел их лишь короткое мгновение, но этого хватило, чтобы заметить среди них ваз-донов, несомненно пленников, захваченных в ходе одного из набегов на деревни ваз-донов, о каких рассказывали ему Тэ-ден и Ом-эт.

При звуке человеческих голосов гриф устрашающе замычал и кинулся в погоню, несмотря на преграждавшую путь реку, однако, непрерывно тыкая его острой палкой и колотя, Тарзан сумел направить зверя обратно на тропу, хотя после тот очень долго сердился и упрямился больше, чем прежде.

Когда солнце опустилось до верхушек холмов на западе, Тарзан понял, что его задумка въехать в Э-лур на спине грифа, скорее всего, обречена на неудачу, поскольку упрямство громадного зверя усиливалось с каждой минутой, несомненно по той причине, что его необъятное брюхо требовало пищи. Человек-обезьяна не знал, привязывают ли тор-о-доны как-нибудь этих зверей на ночь, а потому решил положиться на удачу в надежде отыскать зверя утром.

Теперь у Тарзана возник вопрос, как сложатся их отношения, когда он спешится. Не захочет ли зверь снова сыграть с ним в охотника и добычу или же испугается острой палки и страх возьмет верх над природным инстинктом голодного хищника? Впрочем, Тарзан не мог оставаться верхом на грифе вечно, и поскольку он решил спешиться и пройти это последнее испытание засветло, то пришлось действовать немедленно.

Он не знал, как останавливать зверя, поскольку до сих пор его единственным желанием было погонять его вперед. Однако, поэкспериментировав с посохом, он понял, что способен его остановить, если податься вперед и постучать это существо по клювообразному рылу. Поблизости росли лиственные деревья, на любом из которых человек-обезьяна мог бы найти для себя убежище, но его осенило, что если он сразу же переберется на дерево, то в голове у грифа запечатлеется идея, что тот, кто целый день командовал им, на самом деле его боится, и в итоге Тарзан снова окажется пленником трицератопсов.

Вот потому, когда гриф остановился, Тарзан соскользнул на землю, беззаботно хлопнул существо по боку, словно отпуская его, и спокойно пошел прочь. Из глотки зверя вырвалось низкое ворчанье, и, даже не взглянув на Тарзана, он развернулся и вошел в реку, где стоял и пил довольно долго.

Убедившись, что гриф больше не представляет для него угрозы, человек-обезьяна, сам подстрекаемый голодом, снял с плеча лук, выбрал несколько стрел и осторожно двинулся на поиски ужина, близкое присутствие которого подтвердил ветерок с реки, донесший до него запах.

Спустя десять минут он разжился дичью, снова каким-то местным, пол-уль-донским, видом антилопы, все породы которой Тарзан с детства считал Барой-оленем, потому что в маленькой азбуке, легшей в основу его образования, изображение оленя ближе всего соответствовало антилопе, начиная от громадных оленебыков и заканчивая крошечными пестрыми лесными антилопами из охотничьих угодий его юности.

Отрезав заднюю ногу, он повесил ее на ближайшее дерево, забросив оставшееся на плечо, и пошел обратно к тому месту, где оставил грифа. Громадный зверь как раз выходил из воды, когда Тарзан, заметив это, издал причудливый крик тор-о-дона. Динозавр повернул голову на голос и в тот же миг ответил на призыв своего хозяина негромким ворчаньем. Тарзан дважды повторил клич, прежде чем зверь медленно двинулся к нему, и, когда он был уже в нескольких шагах, Тарзан бросил ему тушу оленя, на которую тот жадно набросился.

– Если что-нибудь и удержит его на расстоянии крика, – задумчиво пробормотал человек-обезьяна, возвращаясь к дереву, где оставил свою порцию добычи, – то только понимание, что я его накормлю.

Впрочем, покончив с ужином и удобно устроившись на ночлег высоко среди колыхавшихся ветвей, он не особенно верил, что назавтра въедет в Э-лур верхом на доисторическом скакуне.

Когда Тарзан проснулся рано утром, он легко соскочил на землю и направился к реке. Сняв с себя оружие и набедренную повязку, он вошел в холодную воду небольшой запруды и после такой освежающей ванны вернулся на дерево, чтобы позавтракать оставшимся куском мяса Бары-оленя, добавив к своей трапезе фрукты и ягоды, которые в изобилии росли вокруг.

Покончив с едой, он снова сошел на землю и, возвысив голос в освоенном причудливом крике, громко позвал грифа на случай, если тот все же вернется, но, хотя он прождал какое-то время, снова и снова повторяя свой призыв, ответа не получил, потому в итоге пришел к выводу, что накануне видел своего огромного скакуна в последний раз.

И он двинулся в сторону Э-лура, понадеявшись на свое знание языка хо-донов, свою немалую физическую силу и природный ум.

Подкрепленный едой и отдыхом, шагая в утренней прохладе по берегу жизнерадостной реки в сторону Э-лура, он был преисполнен восторга. От его товарищей по джунглям его отличало множество черт, помимо физического и ментального превосходства. В немалой степени это отличие коренилось в превосходстве духовном, которое так же сильно влияло на любовь Тарзана к джунглям и его способность воспринимать красоты природы. Обезьян больше интересовали личинки в гниющем бревне, чем все царственное великолепие лесных великанов, качавшихся над ними. Единственная красота, какую был способен оценить Нума, – это великолепие собственной персоны, когда он расхаживает перед своей восхищенной подругой. А вот Тарзан из всех известных ему проявлений созидательной силы природы больше всего ценил красоту.

По мере приближения к городу все внимание Тарзана сосредоточилось на архитектуре далеких строений, вырубленных из белого как мел известняка; когда-то они были просто группой невысоких холмов, похожих на остальные многочисленные холмы, поросшие травой и усеивавшие долину повсеместно. Тэ-ден рассказывал, какими методами пользуются хо-доны в строительстве домов, и этим объяснялись примечательные формы и пропорции их строений, поскольку на протяжении веков, которые, несомненно, требовались для сооружения каждого, они вырезались в известняковых холмах, внешне обретая те архитектурные формы, какие радовали глаз их создателей, но в то же время в общем сохраняя очертания бывших холмов из-за очевидного желания строителей сберечь и силы, и пространство. Выдалбливание жилищ внутри холмов также было продиктовано необходимостью.

Подойдя ближе, Тарзан увидел, что известняк, вынутый в результате работы, был использован для сооружения внешних стен вокруг каждого строения или группы строений, получившихся из общего холма, а позже он узнал, что эти камни использовались еще для заполнения неровных впадин между холмами и прокладки мощеных улиц по всему городу, появившихся не столько из-за реальной необходимости иметь мощеные улицы, сколько из желания найти простой способ избавиться от большого количества каменных обломков.

Люди ходили по городу и по узким выступам и террасам, нарушавшим контуры зданий, что, по-видимому, являлось отличительной чертой архитектуры хо-донов – очевидной уступкой врожденному инстинкту, происхождение которого можно проследить вплоть до их прародителей, обитавших в утесах.

Тарзан не удивлялся, что даже с близкого расстояния он не вызывал ни подозрений, ни любопытства у тех, кто его видел, поскольку, если не подойти к нему вплотную, он мало чем отличался от местных жителей, напоминая их и внешностью в целом, и цветом кожи. У него, разумеется, сложился план действий, и, единожды решив, он уже не колебался, приступив к его осуществлению.

С той же уверенностью, с какой вы могли бы пройтись по главной улице соседнего городка, Тарзан вошел в город хо-донов Э-лур. Первым, кто обнаружил подлог, оказался ребенок, игравший в арке ворот одного из обнесенных стеной зданий.

– Без хвоста! Без хвоста! – прокричал он, запустив в него камнем, а затем он вдруг оцепенел, и глаза его широко раскрылись, когда он ощутил, что существо перед ним отличается от обычного воина хо-дона, лишившегося хвоста. Ойкнув, ребенок повернулся и с криками убежал во двор своего дома.

Тарзан пошел дальше, в полной мере сознавая, что надвигается момент, когда решится судьба его плана. И ждать долго не пришлось, потому что на следующем повороте извилистой улицы он лицом к лицу повстречался с воином хо-доном. Он заметил внезапное удивление в глазах последнего, которое моментально сменилось подозрением, но, прежде чем тот успел заговорить, Тарзан сам обратился к нему.

– Я чужак из иных земель, – сообщил он, – я хочу говорить с Ко-тэном, вашим царем.

Воин отступил на шаг, опуская руку на свой нож.

– Никакие чужаки не входят в ворота Э-лура, – заявил он, – кроме врагов и рабов.

– Я пришел сюда не как раб или враг, – ответил Тарзан. – Я пришел прямо от Джэд-бен-Ото. Смотри! – Он протянул ему ладони, чтобы хо-дон увидел, как сильно они отличаются от его собственных, а затем развернулся спиной, чтобы тот отметил отсутствие хвоста, поскольку именно на этом факте основывался его план, ведь он помнил, как ссорились Тэ-ден и Ом-эт, когда ваз-дон утверждал, что у Джэд-бен-Ото имеется длинный хвост, тогда как хо-дон с неменьшим жаром отстаивал убеждение, что бог бесхвостый.

Глаза воина широко раскрылись, и в них отразилось благоговение, хотя все еще смешанное с подозрением.

– Джэд-бен-Ото! – пробормотал он, а затем: – Это правда, что ты не хо-дон и не ваз-дон, и еще правда, что у Джэд-бен-Ото нет хвоста. Идем, – позвал он. – Я провожу тебя к Ко-тэну, потому что негоже простому воину разбираться с таким делом. Иди за мной. – И, все еще сжимая рукоять своего ножа и напряженно косясь на человека-обезьяну, он повел его по Э-луру.

Город занимал изрядную площадь. Иногда группы домов разделяло приличное расстояние, а потом они снова близко подступали друг к другу. Встречалось множество особенно величественных групп, явно высеченных из самых высоких холмов, которые зачастую поднимались на сотню футов, а то и выше. Пока они шли, им попадалось множество воинов и женщин, все смотрели на чужака с большим интересом, но никто не пытался как-нибудь ему угрожать, когда становилось ясно, что его ведут в царский дворец.

Наконец они дошли до особенно крупного скопления построек, растянутых на большое расстояние, которые выходили западными фасадами на широкое голубое озеро и явно были высечены из одного природного утеса. Эту группу строений окружала стена, выше которой Тарзан здесь еще не видел. Провожатый подвел его к воротам, перед которыми сидело больше дюжины воинов, поднявшихся на ноги и преградивших путь, когда Тарзан с сопровождающими показались из-за поворота дворцовой стены, – к этому моменту за ним тянулось столько любопытных, что стражникам они показались громадной толпой.

Выслушав его провожатого, стражники провели Тарзана во двор, где и оставили дожидаться, пока один из охранников вошел во дворец, явно для того, чтобы оповестить Ко-тэна. Спустя пятнадцать минут появился крупный воин в сопровождении еще нескольких, все они, подходя, рассматривали Тарзана с неприкрытым любопытством.

Глава отряда остановился прямо перед человеком-обезьяной.

– Кто ты такой? – спросил он. – И чего ты хочешь от Ко-тэна, нашего царя?

– Я друг, – ответил человек-обезьяна, – и я пришел из страны Джэд-бен-Ото, чтобы навестить Ко-тэна из Пол-уль-дона.

Похоже, это произвело впечатление на крупного воина и его подчиненных. Тарзан видел, как последние перешептываются между собой.

– Как ты пришел сюда, – не отставал главный, – и чего тебя нужно от Ко-тэна?

Тарзан выпрямился во весь рост.

– Довольно! – воскликнул он. – Куда это годится, чтобы с посланником Джэд-бен-Ото обходились словно с бродячим ваз-доном? Немедленно проводите меня к царю, пока гнев Джэд-бен-Ото не обрушился на вас!

Человек-обезьяна задавался вопросом, как далеко заведет его эта ничем не подкрепленная демонстрация уверенности, и вот теперь с насмешливым интересом ожидал результата. Впрочем, долго ждать не пришлось, потому что почти в тот же миг поведение его собеседника переменилось. Он побледнел, бросил испуганный взгляд на восточный горизонт, после чего протянул к Тарзану правую руку, положив ладонь левой себе на сердце в жесте, означавшем предложение дружбы, общем для всех племен Пол-уль-дона.

Тарзан быстро отступил назад, словно избегая руки, способной его осквернить, и его лицо страшно исказилось от гнева и отвращения.

– Остановись! – взревел он. – Кто смеет касаться неприкосновенного посланника Джэд-бен-Ото? Даже Ко-тэн сможет получить от меня подобное право только как знак особенной милости Джэд-бен-Ото! Поторопись! Я и без того прождал уже слишком долго! Что за прием оказали хо-доны в Э-луре сыну моего отца!

Сначала Тарзан подумывал принять на себя роль самого Джэд-бен-Ото, но потом понял, что будет трудно и довольно скучно вынужденно и без передышки изображать бога, и по мере того, как разработанный им план успешно воплощался, его внезапно осенило, что авторитет сына Джэд-бен-Ото будет куда весомее, чем рядового посланника бога, и в то же время даст ему определенную степень свободы действий, и еще человек-обезьяна рассудил, что от молодого бога не станут ждать, чтобы он держался с достоинством и важностью великого старого бога.

На этот раз его слова произвели действие немедленное и болезненно отразившееся на всех, кто оказался поблизости. Они дружно шарахнулись от него, а тот, который говорил с ним, теперь едва не падал с ног, охваченный неприкрытым ужасом. И его извинения, когда наконец парализовавший его страх позволил ему все же озвучить их, были такими униженными, что человек-обезьяна едва сумел подавить насмешливую улыбку.

– Смилуйся, о Дор-уль-Ото! – взмолился воин. – Прости несчастного старого Дэк-лота. Следуй за мной, я проведу тебя к Ко-тэну, царю, который с трепетом ожидает тебя. Расступитесь, презренные! – крикнул он, расталкивая своих подчиненных по сторонам, чтобы дать дорогу Тарзану.

– Идем! – непререкаемым тоном воскликнул человек-обезьяна. – Веди меня, а все остальные пусть идут следом.

Теперь уже до предела запуганный Дэк-лот сделал так, как ему было велено, и Тарзана из племени обезьян провели во дворец Ко-тэна, царя Пол-уль-дона.

Дверной проем, через который он бросил первый взгляд во внутренние покои дворца, был украшен геометрическими резными узорами, которые повторялись и на стенах; впрочем, переходя из одного зала в другой, он обнаружил там заодно фигуры зверей, птиц и людей, занимавшие свое место среди более симметричных элементов стенного декора. Здесь было много каменных сосудов, а также золотых украшений и шкур разных животных, однако он нигде не увидел ни единого куска сотканной материи, и это означало, что по крайней мере в этом отношении народ хо-дон стоит пока на нижней ступени развития, тогда как пропорциональные и симметричные коридоры и залы подтверждали высокий уровень цивилизации.

Путь проходил через несколько залов и длинных коридоров, поднимаясь по меньшей мере по трем лестничным пролетам, и наконец вывел на каменный карниз, тянувшийся вдоль западной стороны здания, откуда открывался вид на голубое озеро. По этому карнизу, или аркаде, Тарзан со своим провожатым прошел еще сотню ярдов, остановившись перед широким входом в следующие покои дворца.

Здесь Тарзан увидел множество воинов в огромном зале, сводчатый потолок которого возносился на добрые пятьдесят футов. И почти все это помещение занимала гигантская пирамида, широкие ступени которой уходили под купол потолка, откуда через множество круглых отверстий лился дневной свет. На ступенях пирамиды, вплоть до самого верха, стояли солдаты, а на вершине восседал крупный, внушительного вида человек, чьи золотые перевязи ярко блестели в свете послеполуденного солнца, луч которого проникал в одно из узеньких отверстий в куполе потолка.

– Ко-тэн! – воскликнул Дэк-лот, обращаясь к сияющей фигуре на вершине пирамиды. – Ко-тэн и воины Пол-уль-дона! Узрите, какую честь оказал нам Джэд-бен-Ото, прислав с посланием своего сына. – И Дэк-лот, отступив в сторону, указал на Тарзана театральным жестом.

Ко-тэн поднялся с места, и каждый воин на ступенях вытянул шею, чтобы получше рассмотреть новоприбывшего. Те, кто стоял с другой стороны пирамиды, столпились перед ней, когда до них донеслись слова старого воина. На большинстве лиц было написано недоверие, однако весьма осторожное недоверие. Куда бы ни повернулось колесо фортуны, они хотели оказаться на правильной стороне. Мгновение все взгляды были устремлены на Тарзана, но затем понемногу стали обращаться к Ко-тэну, поскольку хо-доны старались понять по его поведению, как же вести себя им. Однако Ко-тэн явно столкнулся с тем же затруднением, что и его воины, – это угадывалось даже по его позе, – его охватили нерешительность и сомнения.

Человек-обезьяна стоял с прямой спиной, скрестив руки на широкой груди, и на его красивом лице застыло выражение высокомерной брезгливости, – Дэк-лоту все это казалось признаками нарастающего гнева. Положение становилось напряженным. Дэк-лот беспокойно топтался на месте, бросая опасливые взгляды на Тарзана и умоляющие – на Ко-тэна. Могильная тишина стояла в огромном тронном зале Пол-уль-дона.

Наконец Ко-тэн заговорил.

– Кто заявляет, что он Дор-уль-Ото? – спросил он, бросив грозный взгляд на Дэк-лота.

– Он заявляет! – почти в голос завопил перепуганный придворный.

– И значит, это должно быть правдой? – поинтересовался Ко-тэн.

Возможно ли, что в голосе вождя просквозила ирония? Ото упаси! Дэк-лот искоса поглядел на Тарзана – он надеялся, что в его взгляде читается непоколебимая вера, но преуспел лишь в том, что человек-обезьяна увидел достойный жалости страх.

– О Ко-тэн! – взмолился Дэк-лот. – Твои собственные глаза должны подсказать тебе, что это поистине сын Ото. Взгляни на его божественные пальцы, на его ладони и ступни – они не такие, как наши, а еще он совершенно бесхвост, как и его всемогущий отец.

Ко-тэн, похоже, первый раз обратил внимание на эти факты, и стало ясно, что его скептицизм пошатнулся. И в этот миг совсем юный воин, протолкнувшийся вперед с другой стороны пирамиды, чтобы получше рассмотреть Тарзана, решился заговорить.

– Ко-тэн! – воскликнул он. – Должно быть, все так, как говорит Дэк-лот, ведь теперь я уверен, что уже видел Дор-уль-Ото. Вчера, когда мы возвращались с пленниками из Кор-уль-лала, мы видели его верхом на огромном грифе. Мы спрятались в лесу, пока он не подъехал слишком близко, но я увидел достаточно, чтобы утверждать наверняка: тот, кто сидел верхом на громадном звере, был не кто иной, как посланник, который стоит сейчас перед тобой.

Похоже, этого свидетельства оказалось вполне достаточно, чтобы убедить большинство воинов, что они поистине видят перед собой божество: это совершенно ясно читалось на их лицах и выражалось во внезапном смущении, когда каждый, съежившись, пытался спрятаться за соседом. И поскольку соседи пытались сделать то же самое, те, кто стоял ближе к человеку-обезьяне, вдруг отхлынули от него, и в результате ступени пирамиды перед ним оказались пустыми до самого верха и до Ко-тэна. Последний, очевидно впечатленный испугом своих подданных, а также и неопровержимыми доказательствами, теперь совершенно переменил тон и манеру поведения, на тот случай, если чужак и впрямь окажется Дор-уль-Ото, но в то же время сохранил внешнее достоинство, если вдруг выяснится, что он принимает у себя самозванца.

– Если ты действительно Дор-уль-Ото, – произнес он, обращаясь к Тарзану, – ты поймешь наши вполне естественные сомнения, поскольку Джэд-бен-Ото не подавал никакого знака, что намерен оказать нам подобную великую честь, да и откуда бы нам знать, что у Великого Бога вообще есть сын? Если ты – это он, весь Пол-уль-дон будет ликовать в твою честь; если же ты не он, быстрым и ужасным будет наказание за такую дерзость. Я, Ко-тэн, царь Пол-уль-дона, сказал свое слово.

– И сказал хорошо, как и полагается царю, – отозвался Тарзан, нарушая долгое молчание, – который страшится и почитает бога своего народа. Очень хорошо, что ты убедился, Дор-уль-Ото ли я, прежде чем выказать мне подобающее почтение. Джэд-бен-Ото поручил мне еще и узнать, достоин ли ты править его народом. И мое первое знакомство с тобой подтверждает, что Джэд-бен-Ото сделал верный выбор, когда вдохнул царственный дух в младенца, которого твоя мать прижимала к груди.

Это заявление, сделанное как будто между прочим, вызвало волнение и тревожные шепотки в теперь уже охваченной благоговением публике. Они как минимум узнали, как делают царей! Решение было принято Джэд-бен-Ото, пока кандидат был еще грудным младенцем! Поразительно! Чудесно! И это божественное создание, рядом с которым они стоят, знает об этом все. Наверняка ведь он даже обсуждает с их богом подобные вопросы ежедневно. Если среди них и имелся какой-нибудь атеист или агностик, теперь таких не осталось, ведь разве они не видят сейчас собственными глазами сына бога?

– Очень хорошо, – продолжал человек-обезьяна, – что ты проверил, не самозванец ли я. Подойди ближе и убедись, что я не таков, как люди. Однако же не годится, чтобы ты стоял выше сына твоего бога.

Ответом было быстрое шарканье в попытке достичь нижнего уровня тронного зала, и Ко-тэн вдруг оказался прямо за спинами своих солдат, хотя и старался сохранить некоторое величественное достоинство, спускаясь по широким ступеням, за века отполированным босыми ногами до блеска.

– Теперь, – сказал Тарзан, когда царь оказался перед ним, – у тебя не должно остаться сомнений, что я не принадлежу к твоей расе. Ваши жрецы говорили вам, что у Джэд-бен-Ото нет хвоста. Следовательно, бесхвостой должна быть раса богов, произошедших из его чресл. Но довольно уже доказательств! Тебе известна сила Джэд-бен-Ото: как его молнии сверкают на небе, принося смерть по его воле; как дождь льется по его приказу, как произрастают фрукты, ягоды и зерно; и травы, деревья и цветы пробуждаются к жизни по его божественному указанию; ты сам наблюдал рождение и смерть, и те, кто чтит своего бога, чтят его потому, что он управляет всем этим. Так как же в таком случае какой-нибудь самозванец смог бы заявить, что он сын всемогущего бога? Это и есть главное доказательство, какого ты требовал: ведь он поразил бы тебя насмерть, если бы ты прогнал меня, но и точно так же он поразил бы насмерть всякого, кто, не имея на то право, претендовал бы на родство с ним.

Подобного рода неопровержимые аргументы должны были их убедить. Подвергнуть сомнению утверждения этого чужака было бы равнозначно тому, чтобы признать нехватку у себя веры во всемогущего Джэд-бен-Ото. Ко-тэн был доволен тем, что принимает у себя божество, однако же недоумевал, как лучше развлечь подобного гостя. Его представления о боге были довольно смутными и неопределенными, хотя его бог, как это бывает у всех примитивных народов, был некой персоной, так же как и его дьяволы и демоны. Джэд-бен-Ото доставляют удовольствие те же излишества, какие радуют его самого, только у бога не бывает неприятных последствий. И тут его осенило, что Дор-уль-Ото наверняка можно ублажить едой – огромными порциями того, что Ко-тэн сам любит больше всего и от чего сильнее всего страдает назавтра; а есть еще напиток, который женщины хо-донов готовят, заливая зерно соками разных фруктов, добавляя какие-то особые ингредиенты, о которых знают только они сами. Ко-тэн по опыту знал, что одного глотка этого крепкого пойла хватает, чтобы почувствовать себя счастливым и свободным от тревог, а несколько глотков заставляют даже царя вытворять такое и радоваться таким вещам, какие ему бы и в голову не пришло вытворять и им радоваться, если бы не волшебное воздействие этого эликсира, – вот только, к несчастью, наутро приходится расплачиваться тем сильнее, чем больше веселился накануне. Но бог, рассудил Ко-тэн, сможет получить удовольствие так, чтобы потом не трещала голова. Что ж, в данный момент он должен придумать, как оказать бессмертному гостю всяческие почести.

Ничья нога, кроме самого царя, ни разу не ступала на вершину пирамиды в тронном зале Э-лура с незапамятных времен, когда цари Пол-уль-дона только начали править со своего возвышения. Значит, Ко-тэн не сможет оказать чести больше, как предложить Дор-уль-Ото занять место рядом с ним. И потому он пригласил Тарзана подняться на пирамиду и сесть на каменную скамью, венчавшую ее. Когда они достигли последней ступени перед священной вершиной, Ко-тэн собирался шагнуть дальше, чтобы усесться на свой трон, но Тарзан придержал его за руку.

– Никто не вправе сидеть в присутствии богов, – укоризненно произнес он, уверенно выступая вперед и усаживаясь на трон.

Пристыженный Ко-тэн выказал смущение – смущение, которое он побоялся озвучить, чтобы не навлечь на себя гнев царя царей.

– Однако же, – прибавил Тарзан, – бог может оказать честь своему верному слуге, пригласив его сесть рядом. Иди же, Ко-тэн, я окажу тебе эту честь от имени Джэд-бен-Ото.

Человек-обезьяна действовал так, чтобы не просто вызвать у Ко-тэна пронизанное страхом почтение, но и сделать это, не превратив его в своего тайного врага, поскольку он понятия не имел, насколько сильны религиозные верования хо-донов, ведь с того раза, когда он предотвратил ссору Тэ-дена и Ом-эта из-за религиозных противоречий, эта тема находилась в их компании под полным запретом. И потому он быстро заметил, с какой неприкрытой, пусть и бессловесной, обидой Ко-тэн воспринял мысль, что придется уступить гостю свой трон целиком. Впрочем, в целом эффект получился что надо, Тарзан видел это по вновь усилившемуся благоговению на лицах солдат.

По требованию Тарзана царь продолжил заниматься своими делами, которые были прерваны его появлением. Они состояли по большей части из улаживания споров между воинами. Был здесь один, стоявший на ступеньке прямо под троном, куда, как узнал Тарзан, допускались самые высокопоставленные вожди союзных племен, входивших в царство Ко-тэна. Тот, который привлек внимание Тарзана, был лихой воин могучего телосложения и с тяжелыми, какими-то львиными чертами лица. Он обратился к Ко-тэну с вопросом старым как мир, который не лишится своей важности до тех пор, пока только существует человек. Речь шла о споре из-за границ с одним из его соседей.

Само по себе дело не особенно заинтересовало Тарзана, зато на него произвела впечатление внешность истца, и, когда Ко-тэн назвал его Джэ-доном, интерес человека-обезьяны тут же возрос, потому что Джэ-дон был отцом Тэ-дена. То, что он сможет извлечь из этого знания какую-нибудь пользу, казалось весьма сомнительным, ведь не мог же он рассказать Джэ-дону о дружбе с его сыном, не признав лживость своих родственных связей с божеством.

Когда с аудиенциями было покончено, Ко-тэн предположил, что сын Джэд-бен-Ото, возможно, желает посетить храм, где отправляются религиозные обряды во славу Великого Бога. И царь лично повел человека-обезьяну в сопровождении своих воинов по коридорам дворца к самому северному строению дворцового квартала.

Храм на самом деле являлся частью дворца и сильно напоминал его архитектурой. Здесь было несколько церемониальных площадок разных размеров, о назначении которых Тарзан мог только догадываться. Все площадки были овальной формы, вытянуты с востока на запад, и на каждой располагалось по алтарю с западного и восточного конца. Каждая была вырублена на вершине небольшого холма и лишена какой-либо крыши. Все западные алтари представляли собой монолитный каменный блок, наверху которого было выдолблено вытянутое углубление. У тех, что находились на востоке, таких же каменных блоков, поверхность была ровной, и эти последние, в отличие от камней на противоположной стороне, были заляпаны или же выкрашены чем-то красно-коричневым, впрочем, Тарзану не было нужды рассматривать их, чтобы узнать то, о чем ему уже рассказали чуткие ноздри, – коричневые пятна были пятнами крови умерших и умиравших людей.

Под этими храмовыми дворами располагались комнаты и коридоры, уходившие куда-то в недра холма, тусклые, мрачные проходы, которые Тарзан увидел лишь мельком, пока его вели из комнаты в комнату, показывая храм. Ко-тэн отправил вперед гонца с сообщением о грядущем визите сына Джэд-бен-Ото, и в результате во время осмотра храма их сопровождала изрядная процессия из жрецов, чьей отличительной профессиональной чертой, по-видимому, были нелепые головные уборы: у некоторых жуткие маски, вырезанные из дерева, которые полностью скрывали лица своих обладателей, у других даже головы диких зверей, хитроумно прилаженные поверх человеческих. Один только верховный жрец был без головного убора. Это был старик с близко посаженными хитрыми глазами и жестоким тонкогубым ртом.

При первом же взгляде на него Тарзан понял, что его придумка в большой опасности, поскольку ему было ясно: этот человек настроен враждебно к нему со всеми его притязаниями, и, кроме того, из всех обитателей Пол-уль-дона, несомненно, только верховный жрец и знаком с подлинной природой Джэн-бен-Ото, следовательно, он будет с особым подозрением смотреть на того, кто называет себя сыном славного бога.

Но какие бы подозрения ни одолевали умудренного опытом жреца, Лу-дон, верховный жрец Э-лура, не стал открыто оспаривать право Тарзана именоваться Дор-уль-Ото, возможно, его удерживали те же сомнения, которые изначально удерживали Ко-тэна и его воинов, – сомнения, живущие даже в глубине души богохульников и основанные на страхе, что вдруг бог все-таки существует. И потому, по крайней мере пока, Лу-дон не рисковал. Но Тарзан все равно знал, так же верно, как если бы этот человек высказал свои потаенные мысли вслух, что про себя верховный жрец решил вывести самозванца на чистую воду.

При входе в храм Ко-тэн уступил Лу-дону право сопровождать гостя, и теперь жрец вел Тарзана по тем частям храма, которые хотел ему показать. Он продемонстрировал ему просторное помещение, в котором хранились подношения верующих, дары варварских вождей Пол-уль-дона и их соратников. Эти пожертвования варьировались по ценности от сушеных фруктов до массивных сосудов из кованого золота; и в главном, самом большом хранилище, и в прилегающих к нему комнатах и коридорах были собраны такие богатства, что изумили даже хозяина тайных сокровищниц Опара.

По храму ходили там и сям стройные чернокожие рабы из ваз-донов, добыча, привезенная хо-донами из набегов на поселения менее цивилизованных соседей. Вход в один тускло освещенный коридор был перегорожен, и Тарзан увидел за решеткой порядочную компанию питекантропов разных возрастов и обоих полов, хо-донов и ваз-донов вместе, большинство из которых сидели на корточках на каменном полу, охваченные глубоким унынием, хотя некоторые метались из стороны в сторону, и на их лицах читалось отчаяние и полная безнадежность.

– Кто такие эти несчастные, запертые здесь? – спросил Тарзан у Лу-дона. Это был первый вопрос, который он задал верховному жрецу с того момента, как вошел в храм, и он тут же пожалел, что спросил, потому что Лу-дон обратил к нему лицо, на котором было написано плохо скрываемое подозрение.

– Кому знать это лучше, как не сыну Джэд-бен-Ото? – парировал он.

– На вопросы Дор-уль-Ото небезопасно отвечать другими вопросами, – ровно проговорил человек-обезьяна, – и, может быть, Лу-дону, верховному жрецу, будет интересно узнать, что кровь лжежреца на алтаре его храма вовсе не покажется оскорбительной взору Джэд-бен-Ото.

Лу-дон побледнел, отвечая на вопрос Тарзана:

– Это подношения, чья кровь должна освежить восточные алтари, когда солнце вернется к твоему отцу в конце дня.

– А кто сказал тебе, – продолжал Тарзан, – что Джэд-бен-Ото радуется, когда его народ истребляют на его алтарях? Что, если ты ошибаешься?

– Тогда бесчисленные тысячи умерли напрасно, – ответил Лу-дон.

Ко-тэн, вместе со стоявшими вокруг воинами и жрецами, внимательно прислушивался к беседе. Некоторые из несчастных жертв в загоне услышали и поднялись, прижимаясь к решетке, за которую перед закатом уводили кого-нибудь из них, чтобы он уже никогда не вернулся.

– Освободите их! – крикнул Тарзан, махнув рукой на заточенных жертв жестокого суеверия. – Ибо я говорю вам от имени Джэд-бен-Ото, что вы заблуждаетесь.

Лу-дон снова побледнел.

– Это богохульство! – возопил он. – Бесчисленные века жрецы Великого Бога каждый вечер приносили жизнь в дар духу Джэд-бен-Ото, когда он уходит за западный горизонт, возвращаясь к своему обладателю, и никогда еще Великий Бог не выказывал неудовольствия!

– Замолчи! – приказал Тарзан. – Лишь слепота ваших жрецов не позволяла вам понять послания своего бога. Ваши воины гибли под ножами и дубинками ваз-донов; ваших охотников забирали джэ и джэто; ни дня не проходило, чтобы вы не наблюдали гибель нескольких или многих в селениях хо-донов, и смерть одного из тех, кто умирал, была той платой, которую Джэд-бен-Ото взымал за тех, кого вы лишали жизни на восточном алтаре. Как еще он должен был выказывать неудовольствие, глупый жрец?

Лу-дон молчал. Внутри него разгорался великий конфликт между страхом, что этот наглец действительно может оказаться сыном бога, и надеждой, что все-таки нет, но в итоге страх победил, и он склонил голову.

– Сын Джэд-бен-Ото сказал свое слово, – произнес он и обернулся к одному из жрецов ниже рангом. – Уберите решетки и верните этих людей туда, откуда их взяли.

Жрец выполнил приказ, решетку опустили, и пленники, теперь в полной мере осознавшие чудо, спасшее их, толпой кинулись вперед и упали на колени перед Тарзаном, произнося слова благодарности.

Ко-тэн был потрясен почти так же, как и верховный жрец, столь беспощадным уничтожением вековых религиозных традиций.

– Но что же, – воскликнул он, – мы можем сделать, чтобы порадовать Джэд-бен-Ото? – И он устремил на человека-обезьяну полный недоумения взгляд.

– Если хотите порадовать своего бога, – ответил Тарзан, – принесите на свои алтари пищу и одежду, какие больше всего нравятся жителям города. Джэд-бен-Ото благословит эти подношения, и тогда вы сможете раздать их тем горожанам, которые нуждаются больше остальных. Ваши кладовые набиты подобными подношениями, как я недавно видел собственными глазами, остальные дары принесут, когда жрецы объяснят людям, что именно так они смогут добиться расположения своего бога. – Тарзан повернулся и жестом дал понять, что желает покинуть храм.

Когда вся процессия выходила из пределов, предназначенных для поклонения божеству, человек-обезьяна заметил небольшое, но богато украшенное здание, возведенное отдельно от остальных, как будто высеченное внутри небольшой скалы из известняка, стоявшей чуть в стороне. Оглядывая постройку заинтересованным взглядом, он заметил, что дверь и окна там забраны решетками.

– Для чего предназначено это здание? – спросил он Лу-дона. – Кого вы там держите?

– Это пустяки, – как-то нервно ответил верховный жрец, – никого там нет. Там пусто. Когда-то мы использовали его, но это было много лет назад. – И он двинулся к воротам, ведущим обратно во дворец. Здесь он остановился вместе с остальными жрецами, пока Тарзан с Ко-тэном и солдатами выходили из освященных пределов храма.

Единственный вопрос, который хотел задать Тарзан, он опасался задать, понимая сомнения в его божественном происхождении, живущие в сердцах многих, однако же он твердо решил, что еще до наступления ночи задаст этот вопрос Ко-тэну, прямо или косвенно: нет ли здесь или не побывала ли здесь недавно, в городе Э-луре, женщина одного с ним вида.

Когда в пиршественном зале дворца Ко-тэна был накрыт стол для ужина, в котором задействовали часть армии черных рабов, на чьи плечи была взвалена самая тяжелая и неприятная работа в городе, Тарзан заметил, что глаза одного из рабов, в которых явно читается тревожное узнавание, то и дело обращаются на него с того момента, как только он увидел человека-обезьяну в пиршественном зале Ко-тэна. А чуть позже он заметил, как это парень шепчет о чем-то другому рабу, кивая головой в его сторону. Человек-обезьяна не помнил, чтобы когда-либо видел этого ваз-дона раньше, и он недоумевал, чем же вызван такой интерес к его персоне, но уже скоро забыл об этом моменте.

Ко-тэн удивился и внутренне вознегодовал, обнаружив, что его божественный гость вовсе не желает объедаться вкуснейшими блюдами и всего лишь пригубил гнусное пойло, обожаемое хо-донами. Для Тарзана пир был скучным и утомительным делом, поскольку гости так усердно отдавали должное угощениям и выпивке, что у них не оставалось времени для разговоров, и единственными звуками было непрерывное чавканье, из-за которого, заодно с их застольными манерами, Тарзан вспомнил свой единственный визит на знаменитую беркширскую свиноферму его светлости герцога Вестминстерского в Вудхаусе, графство Честер.

Один за другим гости поддавались отупляющему воздействию алкоголя, и в результате чавканье сменилось храпом, и уже скоро Тарзан с рабами остались единственными бодрствующими существами в пиршественном зале.

Человек-обезьяна, поднявшись, повернулся к высокому чернокожему, стоявшему за его спиной.

– Я желаю спать, – сказал он, – покажи мне мои покои.

Когда высокий раб повел его из зала, тот раб, который так оживился при виде его в начале вечера, снова заговорил с одним из своих товарищей. Последний бросил слегка испуганный взгляд вслед уходившему человеку-обезьяне.

– Если ты прав, – сказал он, – то нас наградят, вернув нам свободу, но если ты ошибаешься, о Джэд-бен-Ото, что с нами будет?

– Но я же не ошибаюсь! – воскликнул его собеседник.

– В таком случае есть только один человек, к которому стоит обратиться, потому что я слышал, он был весьма недоволен, когда этого Дор-уль-Ото привели в храм, где так называемый сын Джэд-бен-Ото сделал все, чтобы тот испугался и возненавидел его. Я говорю о Лу-доне, верховном жреце.

– Ты его знаешь? – спросил другой раб.

– Я когда-то работал в храме, – ответил его товарищ.

– Тогда иди к нему немедленно и все расскажи, только пусть сперва твердо пообещает отпустить нас на свободу.

И вот чернокожий ваз-дон вошел в ворота храма и сказал, что хочет видеть Лу-дона, верховного жреца, по чрезвычайно важному вопросу, и, хотя час был поздний, Лу-дон принял его, и когда он услышал историю раба, то пообещал ему и его товарищу не только свободу, но и множество даров, если они смогут доказать справедливость своих утверждений.

И пока раб говорил с верховным жрецом в храме Э-лура, какой-то человек огибал отрог Пастар-уль-веда, и лунный свет играл на блестящем дуле винтовки «Энфилд», болтавшейся за голой спиной, и медные патроны сияли отраженным светом, рассыпая крохотные лучи из патронных лент на широких плечах и узкой талии этого человека.

Раб привел Тарзана в комнату с видом на голубое озеро, где оказалась кровать, похожая на те, которые он видел в селениях ваз-донов, всего лишь каменное возвышение, застеленное множеством меховых шкур. Он лег спать, и вопрос, который ему так хотелось задать, остался незаданным и без ответа.

С приближением нового дня он проснулся и прошелся по дворцу и территориям вокруг него, пока не появились другие обитатели дворца, не считая рабов, – по крайней мере, поначалу он никого не встретил, хотя успел дойти до некого обнесенного стеной места, находившегося почти в центре ограниченных собственной стеной дворцовых земель, которое вызывало его острый интерес с того момента, как он твердо решил исследовать здесь все углы и закоулки.

Это огороженное место, для чего бы оно ни предназначалось, явно не имело ни дверей, ни окон, впрочем, и крыши у него тоже не было, судя по колыхавшимся ветвям дерева, торчавшего над стеной рядом с Тарзаном. Не найдя иных входов туда, человек-обезьяна размотал свой аркан и забросил на ветку дерева, нависавшего над стеной, и уже скоро с обезьяньей легкостью поднялся туда.

Здесь он обнаружил, что стена огораживает сад, где буйно разрослись деревья, кусты и цветы. Не задерживаясь, чтобы выяснить, есть ли в саду хо-доны, ваз-доны или дикие звери или же нет никого, Тарзан легко спрыгнул на лужайку за стеной и, не тратя времени даром, принялся внимательно исследовать это место.

Его любопытство подогревал тот очевидный факт, что пускают сюда не всех, даже из тех, кто имеет право свободно ходить по другим частям дворца, и потому Тарзану особенно не терпелось исследовать это место, примечательное не только природными красотами, но и отсутствием смертных: он счел, что все это дает надежду найти здесь того, кого он так давно и с таким трудом ищет.

В саду имелись крошечные искусственные ручейки и небольшие озера, обсаженные кустами, как будто бы сотворенные умелой рукой мастера-садовода, настолько точно они передавали красоту и формы природы, только в миниатюре.

Внутренняя поверхность стены была стилизована под белые утесы Пол-уль-дона, и ее даже время от времени прорезывали заполненные зеленью крошечные ущелья.

Преисполнившись восхищением и изумляясь каждому новому сюрпризу, Тарзан медленно двигался по периметру сада, и двигался, по своему обыкновению, беззвучно. Проходя через миниатюрный лес, он сразу же натолкнулся на небольшую цветочную поляну, и в тот же миг перед ним предстала первая женщина хо-донов, увиденная во дворце. Юная, прекрасная женщина стояла посреди открытого пространства, поглаживая по головке птицу, которую она одной рукой прижимала к своему золотому нагруднику. Человек-обезьяна видел ее в профиль, и она, по стандартам любых земель, считалась бы более чем хорошенькой.

На траве у ее ног, спиной к нему, сидела рабыня из ваз-донов. Понимая, что той, которую он ищет, здесь нет и, как только эти женщины его заметят, поднимется тревога, Тарзан шагнул назад, чтобы спрятаться в листве, но не успел он это сделать, как девушка хо-донов быстро повернулась к нему, словно догадавшись о его присутствии благодаря какому-то безымянному чувству, с которым в той или иной степени знакомы все мы.

Когда она увидела его, в ее глазах отразился только интерес и никакого намека на страх, она не закричала и даже не повысила голос с богатыми интонациями, когда заговорила с ним.

– Кто ты, – спросила она, – что так нахально вошел в Запретный Сад?

При звуке голоса своей хозяйки девушка-рабыня быстро обернулась, вставая на ноги.

– Тарзан-джэд-гуру! – воскликнула она с изумлением и облегчением.

– Ты его знаешь? – воскликнула в свою очередь ее хозяйка, оборачиваясь к рабыне и давая Тарзану возможность прижать палец к губам в предостерегающем жесте, чтобы Пэн-эт-ли не выдавала его, – то, что перед ним стояла именно Пэн-эт-ли, удивило его не меньше, чем удивило ее его появление.

Пэн-эт-ли, от которой хозяйка требовала ответа, а Тарзан в то же время просил о молчании, на мгновение растерялась, а затем, запинаясь на словах, попыталась решить эту дилемму.

– Мне показалось… – она осеклась, – но нет, я ошиблась, мне показалось, это тот человек, которого я видела раньше в ущелье Кор-уль-гриф.

Девушка хо-донов поглядела сначала на одну, затем на другого с сомнением и вопросительным выражением лица.

– Но ты так мне и не ответил, – продолжила она, – кто ты такой?

– Разве ты не слышала, – ответил вопросом Тарзан, – о госте, который прибыл вчера ко двору вашего правителя?

– Ты хочешь сказать, – воскликнула она, – ты и есть Дор-уль-Ото? – И сомнение, до сих пор отражавшееся в ее глазах, сменилось безоговорочным благоговением.

– Да, я – он, – подтвердил Тарзан. – А ты?

– Я О-ло-э, дочь царя Ко-тэна, – ответила она.

Значит, это и есть О-ло-э, ради любви к которой Тэ-ден предпочел изгнание положению жреца. Тарзан подошел чуть ближе к восхитительной дикарской царевне.

– Дочь Ко-тэна, – произнес он, – Джэд-бен-Ото доволен тобой, и в знак своего расположения он защитил от множества опасностей того, кого ты любишь.

– Не понимаю, – ответила девушка, но румянец, вспыхнувший на щеках, противоречил ее словам. – Бу-лот гостит во дворце Ко-тэна, моего отца. Не знаю, грозит ли ему какая-нибудь опасность. Это с Бу-лотом я помолвлена.

– Но не Бу-лота же ты любишь, – возразил Тарзан.

И снова девушка зарделась румянцем, слегка отвернувшись от него.

– Так, значит, я вызвала неудовольствие Великого Бога? – спросила она.

– Напротив, – сказал Тарзан, – как я только что сказал, он очень доволен, и ради тебя он сохранил жизнь Тэ-дену.

– Джэд-бен-Ото знает все, – прошептала девушка, – и его сын разделяет его великое знание.

– Нет. – Тарзан поспешил поправить ее, поскольку репутация всезнающего могла бы оказаться некстати. – Я знаю только то, что хочет сообщить мне Джэд-бен-Ото.

– Но ответь мне, – продолжала она, – смогу я воссоединиться с Тэ-деном? Наверняка же сын бога знает будущее.

Человек-обезьяна был рад, что оставил себе лазейку.

– О будущем я не ведаю, – заявил он, – знаю лишь то, о чем сообщает мне Джэд-бен-Ото. Но думаю, тебе не стоит бояться будущего, если ты останешься верна Тэ-дену и друзьям Тэ-дена.

– Так ты видел его? – спросила О-ло-э. – Расскажи мне, где он?

– Да, – подтвердил Тарзан, – я его видел. Он был с Ом-этом, гундом Кор-уль-джэ.

– Он пленник ваз-донов? – перебила девушка.

– Не пленник, а почетный гость, – отвечал человек-обезьяна. – Погоди! – воскликнул он, поднимая лицо к небесам. – Не говори ничего. Мой отец, Джэд-бен-Ото, передает мне сообщение.

Обе девушки упали на колени, закрывая лицо руками, пронизанные благоговейным трепетом при мысли о такой ужасающей близости Великого Бога. Уже скоро Тарзан тронул О-ло-э за плечо.

– Встань, – произнес он. – Джэд-бен-Ото сказал свое слово. Он поведал мне, что эта девушка-рабыня из племени Кор-уль-джэ, где гостит сейчас Тэ-ден, и она помолвлена с Ом-этом, вождем. Ее зовут Пэн-эт-ли.

О-ло-э вопросительно поглядела на Пэн-эт-ли. Та кивнула, не в силах понять своим простодушным разумом, не стали ли они с хозяйкой жертвами какой-то невероятной мистификации.

– Все так, как он говорит, – шепотом подтвердила она.

О-ло-э упала на колени и коснулась лбом ног Тарзана.

– Велика честь, какую Джэд-бен-Ото оказал своей бедной слуге! – воскликнула она. – Передай ему мои благодарности за то счастье, какое он даровал О-ло-э.

– Мой отец будет доволен, – сказал Тарзан, – если ты проследишь, чтобы Пэн-эт-ли благополучно вернули в поселение ее племени.

– Какое дело Джэд-бен-Ото до таких, как она? – удивилась О-ло-э несколько высокомерным тоном.

– Бог один, – ответил Тарзан, – и он бог ваз-донов в той же мере, что и хо-донов; птиц и зверей, цветов и всего, что произрастает из земли или под водой. Если Пэн-эт-ли поступает хорошо, она в глазах Джэд-бен-Ото стоит выше, чем дочь Ко-тэна, если та поступает плохо.

Было очевидно, что О-ло-э не вполне понимает такое толкование божественного расположения, слишком уж это противоречило учению жрецов ее народа. Лишь в одном учение Тарзана совпадало с ее верованиями: бог всего один. А в остальном ее всегда учили, что он исключительно бог хо-донов во всех смыслах, разве только Джэд-бен-Ото создал всех остальных существ, но для того, чтобы они служили на пользу народа хо-дон. И вот теперь сын бога заявляет, что в глазах творца она стоит не выше, чем чернокожая прислужница рядом с ней, – это действительно стало ударом по ее гордости, ее тщеславию и ее вере. Но кто станет оспаривать слова Дор-уль-Ото, в особенности когда она только что своими глазами видела, как он общается с богом на небесах?

– Воля Джэд-бен-Ото будет исполнена, – смиренно произнесла О-ло-э, – если то будет в моих силах. Но будет лучше, о Дор-уль-Ото, если ты сообщишь волю своего отца сразу царю.

– В таком случае держи Пэн-эт-ли при себе, – велел Тарзан, – и следи, чтобы с ней не случилось ничего дурного.

О-ло-э поглядела на Пэн-эт-ли с сожалением.

– Ее привели ко мне всего лишь вчера, – сказала она, – и никогда еще у меня не было рабыни, которая нравилась бы мне больше. Я не хочу расставаться с ней.

– Но есть ведь другие, – сказал Таран.

– Да, – согласилась О-ло-э, – другие есть, но Пэн-эт-ли одна.

– Много рабов привели в город? – поинтересовался Тарзан.

– Да, – ответила девушка.

– А много чужаков из других краев? – продолжал он.

Она отрицательно качнула головой.

– Только хо-доны с другой стороны Долины Джэд-бен-Ото, – ответила она, – а они не считаются чужаками.

– Так, значит, я первый пришелец из иных земель, вошедший в ворота Э-лура? – уточнил он.

– Возможно ли, – парировала она, – чтобы сыну Джэд-бен-Ото нужно было расспрашивать такую несчастную невежественную смертную, как О-ло-э?

– Как я уже сказал раньше, – ответил Тарзан, – одному только Джэд-бен-Ото ведомо все.

– Тогда, если бы он хотел, чтобы ты знал, – быстро ответила О-ло-э, – ты бы знал.

Мысленно человек-обезьяна улыбнулся тому, как эта маленькая дикарка побила его в его собственной игре, однако же ее нежелание отвечать уже само по себе было ответом.

– Значит, были недавно другие чужаки? – не отставал он.

– Я не могу сказать то, чего не знаю, – ответила она. – Дворец Ко-тэна вечно полнится слухами, но откуда женщине знать, сколько в них правды, а сколько домыслов?

– Значит, ходили такие слухи? – продолжал Тарзан.

– Это были всего лишь слухи, которые достигли Запретного Сада, – ответила она.

– И в них, может быть, речь шла о женщине иной расы? – Пока он задавал свой вопрос и дожидался ответа, ему казалось, сердце перестало биться, настолько велики были ставки для него.

Девушка замялась, прежде чем ответить, а затем произнесла:

– Нет. Не могу об этом говорить, ведь если это настолько важно, что возбуждает интерес богов, то я уж точно вызову гнев своего отца, если стану рассказывать о таком.

– Именем Джэд-бен-Ото, приказываю тебе говорить, – сказал Тарзан. – Именем Джэд-бен-Ото, в чьих руках судьба Тэ-дена!

Девушка побледнела.

– Смилуйся! – воскликнула она. – Ради спасения Тэ-дена я расскажу тебе все, что знаю.

– Расскажешь что? – спросил суровый голос из кустов у них за спиной. Все трое обернулись и увидели, как из листвы выдвигается Ко-тэн. Сердитая гримаса искажала его царственные черты, однако при виде Тарзана она сменилась выражением изумления, смешанного со страхом. – Дор-уль-Ото! – воскликнул он. – Не знал, что это ты. – И затем, вскинув голову и расправив плечи, он прибавил: – Однако же есть места, куда вход заказан даже сыну Великого Бога, и это, Запретный Сад Ко-тэна, одно из них.

В его словах звучал вызов, но, несмотря на столь смелое выступление, в голосе царя слышались извиняющиеся нотки, означавшие, что в его полном предрассудков разуме пышным цветом цветет страх человека перед Творцом.

– Идем, Дор-уль-Ото, – продолжал он, – не знаю, что успело сообщить тебе это глупое дитя, но все, что ты хочешь знать, тебе расскажет Ко-тэн, царь. О-ло-э, немедленно возвращайся к себе, – и он указал суровым пальцем в противоположный конец сада.

Царевна, в сопровождении Пэн-эт-ли, тут же повернулась и ушла.

– А мы пойдем сюда, – произнес Ко-тэн и повел Тарзана в другую сторону. Рядом с той частью стены, к которой они подошли, Тарзан заметил грот в миниатюрном утесе, внутрь которого и завел его Ко-тэн, оттуда они спустились в тускло освещенный коридор, выводивший в дворцовые покои. При входе в Запретный Сад стояли два стражника, доказывавшие, с какой ревностью охраняются священные покои.

Ко-тэн в молчании повлек Тарзана в свои собственные покои. Просторная приемная перед комнатой, куда вел своего гостя Ко-тэн, была полна вождей и солдат, дожидавшихся приказов своего государя. Когда двое вошли, воины немедленно освободили для них проход в центре, по которому они и двинулись в тишине.

Недалеко от дальней двери, наполовину заслоненной солдатами, стоявшими впереди, дожидался Лу-дон, верховный жрец. Тарзан заметил его, хотя и мельком, однако даже за такое короткое мгновение успел отметить хитрое и злобное выражение жестокой физиономии, не предвещавшее ему, как он интуитивно догадался, ничего хорошего, а затем он вслед за Ко-тэном вошел в смежную комнату, и занавес задернули.

В тот же миг в дверном проеме приемной показалась голова младшего жреца, украшенная жутким головным убором. Его обладатель, замешкавшись на миг, быстро огляделся, а затем, обнаружив того, кого искал, стремительно двинулся к Лу-дону. Они заговорили о чем-то шепотом, пока верховный жрец не подвел итог разговору.

– Немедленно возвращайся в покои царевны, – велел он, – и проследи, чтобы рабыню сразу же привели ко мне в храм.

Младший жрец повернулся и отправился выполнять приказ, и Лу-дон тоже вышел из приемной, направившись под своды храма, где он был хозяин.

Спустя полчаса к Ко-тэну пришел солдат.

– Лу-дон, верховный жрец, требует присутствия Ко-тэна, царя, в храме, – объявил он, – и он желает, чтобы государь пришел один.

Ко-тэн кивнул, давая понять, что услышал приказ, не подчиниться которому не мог даже царь.

– Я скоро вернусь, Дор-уль-Ото, – сказал он Тарзану, – а пока что все мои воины и все рабы к твоим услугам.

Но прошел час, прежде чем царь вернулся в свои комнаты, а человек-обезьяна между тем развлекался, рассматривая резьбу на стенах и многочисленные произведения ремесленников Пол-уль-дона, собранные здесь, чтобы создавать в царских покоях атмосферу богатства и роскоши.

Местный известняк, мелкозернистый и мраморно-белый, который относительно легко обрабатывался примитивными инструментами, был превращен умелыми мастерами в чаши, кувшины и вазы, отличавшиеся изяществом и красотой. Резные узоры на многих из них дополняло кованое золото, создавая впечатление великолепной и богатой инкрустации. Варварское искусство всегда нравилось человеку-обезьяне, варвару в душе, для него оно было естественным выражением любви человека к прекрасному, даже бóльшим, чем научные и художественные достижения цивилизации. Вот тут перед ним было подлинное искусство старых мастеров, а не какая-то дешевая имитация.

И вот, пока он предавался столь приятному занятию, вернулся Ко-тэн. Когда Тарзан, уловив движение занавеса, из-за которого пришел царь, обернулся и поглядел на него, он был почти потрясен поразительными переменами в облике правителя. Его лицо стало мертвенно-бледным; руки тряслись, как у больного; в широко раскрытых глазах застыл испуг. Очевидно, то были проявления снедавшего его гнева, смешанного с гнетущим страхом. Тарзан поглядел на него вопросительно.

– Ты принес плохие вести, Ко-тэн? – спросил он.

Царь пробубнил в ответ что-то невнятное. У него за спиной столпилось столько солдат, что они совершенно перекрыли выход из комнаты. Царь настороженно покосился по сторонам. Бросил полный ужаса взгляд на человека-обезьяну, затем задрал лицо к потолку, возвел очи горе и выкрикнул:

– Джэд-бен-Ото мне свидетель, я делаю это не по собственной воле! – На миг повисла тишина, которую нарушил сам Ко-тэн. – Взять его, – приказал он воинам рядом с ним, – ведите его к Лу-дону, верховному жрецу, который клянется, что это самозванец.

Оказать вооруженное сопротивление такому количеству солдат, да еще и посреди дворца их царя, было бы хуже, чем смертельно опасно. Тарзан уже успел это понять, и теперь, сразу после того, как его надежды и подозрения частично подтвердились уклончивыми словами О-ло-э, от него как никогда требовалось избегать смертельных рисков для себя.

– Остановитесь! – воскликнул он, вскинув руку. – Что все это значит?

– Лу-дон утверждает, что у него имеются доказательства – ты не сын Джэд-бен-Ото, – ответил Ко-тэн. – Он требует, чтобы тебя привели в тронный зал, где тебе будут предъявлены обвинения. Если ты тот, кто ты есть, кому знать лучше, что тебе нечего бояться, отвечая на эти обвинения? Только не забывай, что в подобных делах верховный жрец приказывает царю, а я лишь передаю его приказы, но не я их отдаю.

Тарзан видел, что Ко-тэн не до конца уверен, самозванец ли он, и потому явно старается обезопасить себя.

– Пусть твои воины не смеют касаться меня, – обратился он к Ко-тэну, – а не то Джэд-бен-Ото, неверно истолковав их намерения, поразит их на месте.

Его слова немедленно произвели впечатление на солдат в передних рядах, стоявших перед ним, – каждый как будто вдруг засмущался и попытался спрятаться за спинами тех, кто стоял позади, и смущение оказалось на удивление заразным.

Человек-обезьяна улыбнулся.

– Не бойтесь, – произнес он, – я сам пойду с вами в зал для аудиенций, чтобы ответить богохульникам, бросившим мне обвинения.

Когда пришли в тронный зал, возникли новые затруднения. Ко-тэн не желал признавать право Лу-дона находиться на вершине пирамиды, а Лу-дон не желал соглашаться на меньшее, тогда как Тарзан, настаивавший на своем высоком положении, требовал, чтобы никто не вставал выше его, однако только человек-обезьяна сознавал весь комизм сложившейся ситуации.

Чтобы разрядить напряжение, Джэ-дон предложил занять трон всем троим, но это предложение отверг Ко-тэн, утверждавший, что никому из смертных, кроме царя Пол-уль-дона, не дозволено усаживаться на это возвышение, да и вообще, там не хватит места для троих.

– Но кто же, – поинтересовался Тарзан, – мой обвинитель и кто мой судья?

– Лу-дон твой обвинитель, – ответил Ко-тэн.

– И Лу-дон твой судья! – воскликнул верховный жрец.

– Значит, меня будет судить тот, кто меня обвиняет, – произнес Тарзан. – В таком случае лучше опустить все формальности и предложить Лу-дону сразу вынести мне приговор. – Он говорил с иронией, лицо его было насмешливо, когда он глядел прямо на верховного жреца, но от этого ненависть последнего лишь вспыхнула еще сильнее.

Было очевидно, что Ко-тэн и его воины понимают справедливое, пусть и не высказанное вслух, возмущение Тарзана по поводу столь предвзятого способа вершить правосудие.

– Только Ко-тэн имеет право судить в тронном зале своего дворца, – заявил Джэ-дон, – пусть он выслушает обвинения Лу-дона и показания свидетелей, и пусть суждение Ко-тэна станет окончательным.

Ко-тэн, впрочем, не особенно горел желанием судить того, кто все-таки может в конце концов оказаться сыном бога, и потому он тянул время, выискивая какую-нибудь лазейку.

– Это дело исключительно религиозное, – заявил он, – а цари Пол-уль-дона традиционно не вмешиваются в вопросы, связанные с церковью.

– В таком случае пусть суд пройдет в храме! – выкрикнул один из командиров, поскольку воины так же, как и их царь, мечтали снять с себя всякую ответственность за это дело. Предложение показалось верховному жрецу более чем удачным, и он мысленно проклял себя за то, что эта идея не пришла ему раньше.

– Это правда, – произнес он, – что этот человек согрешил против храма. Пусть его отволокут туда для суда.

– Сына Джэд-бен-Ото никуда не поволокут! – отрезал Тарзан. – Зато когда это судилище завершится, весьма вероятно, что тело Лу-дона, верховного жреца, выволокут из храма бога, которого он оскорбил. Подумай как следует, Лу-дон, пока не совершил непоправимую глупость.

Его слова, призванные напугать верховного жреца и заставить отказаться от обвинений, совершенно не достигли цели. Лу-дон нисколько не испугался того, что под ними подразумевалось.

«Уж он-то, – подумал Тарзан, – который знает о своей религии больше любого из соплеменников, в полной мере сознает лживость моих притязаний, как сознает лживость веры, которую исповедует».

Однако он понимал, что его единственная надежда на спасение – оставаться безразличным ко всем обвинениям. Ко-тэн и его воины все еще верят в него, и на их веру ему стоит полагаться в финальном акте драмы, которую ставит Лу-дон; иначе ему не спастись от завистливого жреца, который, как он понимал, в душе уже вынес ему приговор.

Пожав плечами, Тарзан спустился по ступеням пирамиды.

– Дор-уль-Ото безразлично, где именно Лу-дон навлечет на себя гнев бога, – сказал он, – ибо Джэд-бен-Ото может одинаково легко дотянуться и до приделов храма, и до тронного зала Ко-тэна.

До крайности обрадованный таким простым решением проблемы, царь с толпой своих воинов вышел из тронного зала, направляясь к храму, и их вера в Тарзана возросла при виде столь очевидного безразличия к выдвинутым против него обвинениям. Лу-дон повел их в храмовый двор с самым большим алтарем.

Заняв свое место позади западного алтаря, он жестом предложил Ко-тэну подняться на возвышение по левую руку от алтаря, а Тарзану указал на такое же возвышение справа.

Когда Тарзан поднялся на возвышение, глаза его сузились от гнева при виде открывшегося ему зрелища. Углубление, выдолбленное в поверхности алтаря, было наполнено водой, в которой плавал труп голого новорожденного младенца.

– Что это значит? – сердито выкрикнул он, оборачиваясь к Лу-дону.

Тот злобно усмехнулся.

– То, что ты этого не знаешь, – произнес он, – лишь служит лишним доказательством лживости твоих притязаний. Тот, кто называет себя сыном бога, не знает, что с последними лучами заходящего солнца, заливающими восточный алтарь храма, кровь взрослого обагряет белый камень во славу Джэд-бен-Ото, а когда солнце снова выходит из тела своего создателя, его лучи прежде всего падают на западный алтарь, и оно ежеутренне ликует от смерти новорожденного младенца, душа которого сопровождает его в пути по небу на протяжении дня, тогда как душа взрослого возвращается вместе с ним к Джэд-бен-Ото ночью.

И даже малые дети хо-донов знают подобные вещи, а тот, кто называет себя сыном Джэд-бен-Ото, не знает ничего; впрочем, если этого доказательства недостаточно, есть и другие. Подойди, ваз-дон, – крикнул он, указывая на рослого раба, стоявшего среди других чернокожих и жрецов на полу храма, слева от алтаря.

Тот с опаской вышел вперед.

– Расскажи нам, что тебе известно об этом существе, – потребовал Лу-дон, указывая на Тарзана.

– Я уже видел его раньше, – сказал ваз-дон. – Я из племени Кор-уль-лал, в один из последних дней отряд, в который я входил, натолкнулся на нескольких воинов из Кор-уль-джэ на горном кряже, разделяющем наши поселения. Среди врагов был и этот странный человек, которого они называли Тарзан-джэд-гуру, и он был воистину грозен, потому что дрался с силой нескольких человек, и потребовалось двадцать наших воинов, чтобы опрокинуть его на землю. Только он дрался не так, как дерутся боги, и, когда дубинка ударила его по голове, он потерял сознание, как самый обычный человек. Мы отнесли его в наше поселение в качестве пленника, только он сбежал, отрезав голову тому воину, которого мы оставили его охранять, отнес его голову в ущелье и прицепил к ветке дерева на другой стороне.

– Слово раба против слова бога! – воскликнул Джэ-дон, который и раньше выказывал дружеский интерес к фальшивому божеству.

– Это всего лишь первый шаг на пути к истине, – прервал его Лу-дон. – Вероятно, только слова царской дочери дома Ко-тэна будут иметь больший вес для великого вождя с севера, хотя отец сына, бежавшего, отвергнув священный сан жреца, может быть, и не желает выслушивать никакие обвинения против другого богохульника.

Рука Джэ-дона рванулась к ножу, однако воины рядом с ним удержали его.

– Ты же в храме Джэд-бен-Ото, – предостерегающе зашептали они, и великому вождю пришлось проглотить оскорбление Лу-дона, хотя в его сердце вскипела горькая ненависть к верховному жрецу.

Но теперь к Лу-дону обратился Ко-тэн.

– Что может знать моя дочь об этом деле? – возмутился он. – Ты ведь не привел царскую дочь, чтобы она публично давала показания?

– Нет, – ответил Лу-дон, – не лично ее, но у меня есть тот, кто будет говорить вместо нее. – Он поманил одного из младших жрецов. – Приведи рабыню царевны, – приказал он.

Гротескный головной убор добавлял жути всей сцене, когда младший жрец выступил вперед, волоча за руку упиравшуюся Пэн-эт-ли.

– Царевна О-ло-э уединилась в Запретном Саду, с одной только этой рабыней, – пояснил жрец, – когда из кустов рядом с ними появилось внезапно существо, именующее себя Дор-уль-Ото. Царевна говорит, при виде его рабыня громко вскрикнула, узнавая его, и назвала это существо по имени: Тарзан-джэд-гуру, – и это то же самое имя, каким назвал его раб из Кор-уль-лала. Рабыня родом не из Кор-уль-лала, она из Кор-уль-джэ, того самого племени, с которым он был, когда его впервые увидел раб из Кор-уль-лала. Еще царевна сообщила: когда эту женщину по имени Пэн-эт-ли привели к ней вчера, та рассказала странную историю о том, как ее спасло от тор-о-дона в ущелье Кор-уль-гриф существо, подобное этому, которое она еще тогда назвала Тарзаном-джэд-гуру; а еще о том, как их обоих преследовали по ущелью два чудовищных грифа, и как этот человек увел их за собой, позволив Пэн-эт-ли убежать, но только для того, чтобы попасть в плен в ущелье Кор-уль-лал, когда она пыталась вернуться к своему племени. Разве теперь не ясно, – крикнул Лу-дон, – что это существо не бог? Говорил он тебе, что он сын бога? – он едва не орал в голос, когда обернулся к Пэн-эт-ли.

Девушка попятилась в ужасе.

– Отвечай мне, рабыня! – крикнул верховный жрец.

– Он казался не простым смертным, – ответила Пэн-эт-ли.

– Говорил он тебе, что он сын бога? Отвечай на вопрос, – не отставал Лу-дон.

– Нет, – призналась она едва слышно, взглядом моля о прощении Тарзана, который в ответ ободряюще и дружелюбно улыбнулся.

– Это никак не доказывает, что он не сын бога, – возмутился Джэ-дон. – Глупо думать, что Джэд-бен-Ото стал бы расхаживать повсюду, выкрикивая: «Я бог! Я бог!» Разве ты когда-нибудь слышал от него такое, Лу-дон? Нет, не слышал. Так с чего бы его сыну делать то, чего не делает его отец?

– Хватит, – отрезал Лу-дон. – Свидетельств достаточно. Это существо самозванец, и я, верховный жрец Джэд-бен-Ото в городе Э-луре, приговариваю его к смерти. – Наступила мгновенная тишина, когда Лу-дон выдержал паузу, явно для усиления драматического эффекта. – И если я ошибаюсь, пусть Джэд-бен-Ото пронзит мое сердце молнией прямо у вас на глазах!

В наступившей полной тишине, когда все затаили дыхание, было слышно, как мелкие волны на озере бьются о стену дворца внизу. Лу-дон стоял, задрав голову к небу и раскинув руки в позе человека, подставившего грудь под кинжал убийцы. Воины, жрецы и рабы, собравшиеся в священном месте, ждали, когда их бог совершит свою месть.

Тишину нарушил Тарзан.

– Твой бог не замечает тебя, Лу-дон, – произнес он с издевкой, намереваясь еще больше разозлить верховного жреца, – он не замечает тебя, и я могу доказать это на глазах твоих жрецов и твоего народа.

– Докажи, богохульник! Как же ты это докажешь?

– Можешь сколько угодно называть меня богохульником, – отвечал Тарзан, – ты доказал, к собственному удовольствию, что я самозванец, что я, простой смертный, выдавал себя за сына бога. Тогда потребуй от Джэд-бен-Ото, чтобы он поддержал свой авторитет и достоинство своих жрецов, наслав на меня всепожирающее пламя.

И снова на миг установилась тишина, пока зрители ждали, чтобы Лу-дон завершил уничтожение дерзновенного самозванца.

– Ты не смеешь, – продолжал насмехаться Тарзан, – потому что знаешь, что упадешь мертвым раньше меня.

– Ты лжешь! – воскликнул Лу-дон. – И я сделал бы это, если бы Джэд-бен-Ото не сообщил мне сию же секунду, что тебя ждет иная судьба.

Хор восхищенных и благоговейных ахов зазвучал над тем местом, где столпились жрецы. Ко-тэн и его воины были совершенно сбиты с толку. Втайне они ненавидели и боялись Лу-дона, однако настолько глубоко укоренилось в них преклонение перед верховным жрецом, что никто не осмелился сказать хоть слово против него.

Никто? Нет же, был еще Джэ-дон, бесстрашный Человек-Лев с севера.

– Предложение достойное, – произнес он. – Призови молнии Джэд-бен-Ото на этого человека, и тотчас убедишь нас в его виновности.

– Хватит уже! – прорычал Лу-дон. – С каких это пор Джэ-дон указывает верховному жрецу, что ему делать? Взять пленника! – крикнул он жрецам и воинам. – И завтра он умрет так, как будет угодно Джэд-бен-Ото!

Воины даже не шелохнулись, вовсе не торопясь исполнять приказ верховного жреца, зато младшие жрецы, подогреваемые фанатичной верой, напротив, с живостью бросились вперед, словно стая жутких гарпий, готовых схватить добычу.

Игра была проиграна. Это Тарзан понимал. Больше ни хитроумие, ни дипломатия не могут служить заменой оружия, которое он любил больше всего. И потому первый из страшных жрецов, запрыгнувший на возвышение, встретился вовсе не с учтивым посланником небес, а с мрачным и неистовым зверем, чья ярость напоминала скорее об аде.

Алтарь располагался вплотную к западной стене двора. Места здесь, где верховный жрец стоял во время священных церемоний, хватало ровно для двоих, и сейчас за спиной у Тарзана находился только Лу-дон, тогда как перед ним столпилось, наверное, две сотни воинов и жрецов.

И тот зарвавшийся жрец, жаждавший обрести славу первого, кто схватит богохульника и самозванца, ринулся вперед, протягивая руки к человеку-обезьяне. Но вместо того схватили его самого: стальные пальцы вцепились в него и вздернули вверх, словно он был соломенной куклой, сомкнулись на одной его ноге и перевязи на спине, после чего гигантские руки распрямились, поднимая его над алтарем. За ним по пятам бежали другие, готовые схватить человека-обезьяну и сдернуть вниз, а за алтарем стоял Лу-дон, который уже сделал шаг в его сторону, выдернув нож.

Нельзя было терять ни секунды, да и не в привычках человека-обезьяны было растрачивать драгоценные мгновения на принятие решений. Прежде чем Лу-дон или кто-то еще успел догадаться, что на уме у приговоренного, Тарзан со всей силы метнул визжавшего жреца в голову его начальника, затем – и эти два действия слились в одно, насколько быстро он двигался, – он запрыгнул на алтарь, а оттуда – на верх храмовой стены. Встав там понадежнее, он обернулся и поглядел на тех, кто остался внизу. Мгновение он постоял в тишине, после чего заговорил.

– Кто посмеет поверить, – воскликнул он, – что Джэд-бен-Ото отречется от собственного сына? – И он скрылся из виду на другой стороне стены.

По меньшей мере двое из оставшихся в храме невольно вздрогнули от восторга, когда маневр человека-обезьяны удался, и один из них даже открыто улыбнулся. Это был Джэ-дон, а еще Пэн-эт-ли.

Мозги жреца, которого Тарзан швырнул в голову Лу-дона, разлетелись, когда он ударился о стену храма, тогда как сам верховный жрец отделался всего лишь несколькими синяками из-за падения на жесткий пол. Проворно вскочив на ноги, он со страхом огляделся по сторонам, испуганный и вконец озадаченный, поскольку не видел бегства человека-обезьяны.

– Схватить его! – надрывался он. – Схватить богохульника! – Он так и озирался в поисках своей жертвы, с таким нелепым озадаченным выражением на лице, что многим воинам пришлось прикрывать усмешку ладонями.

Рядовые жрецы метались вокруг как бешеные, требуя, чтобы воины преследовали беглеца, однако же те меланхолично дожидались приказа своего царя и верховного жреца. Ко-тэн, втайне довольный конфузом Лу-дона, ждал, пока этот достойный член общества даст необходимые указания, что тот и сделал, когда один из его помощников взволнованно объяснил, как именно сбежал Тарзан.

Тут же были отданы все нужные приказы, жрецы и солдаты покинули храм, преследуя человека-обезьяну. Его прощальные слова, донесшиеся до них с вершины храма, не особенно впечатлили большинство из них, раз уж его притязания были опровергнуты Лу-доном, но в глубине души воины восхищались храбрецом, и многие испытывали то же нечестивое наслаждение, которое испытал их правитель при виде унижения Лу-дона.

Тщательные поиски на территории храма не помогли обнаружить следов беглеца. Тайный проход в подземные помещения, о котором знали только жрецы, был осмотрен ими, пока воины рассыпались по всему дворцу и землям за пределами храма. Быстроногих гонцов отправили в город сообщить народу, что все должны искать Тарзана Грозного. История его самозванства и его побега, рассказы рабов ваз-донов о его подвигах уже скоро расползлись по всему городу Э-луру, обрастая по пути красочными подробности, и потому меньше чем через час женщины и дети уже прятались за зарешеченными дверями, пока воины опасливо крались по улицам, ожидая в любой момент, что на них набросится безжалостный демон, который без оружия выиграл битву с гигантскими грифами, а в свободное время развлекается, разрывая сильных мужчин на клочки, конечность за конечностью.

Пока воины и жрецы Э-лура обыскивали храм, дворец и город, высматривая исчезнувшего человека-обезьяну, по опасной горной тропе в начале ущелья Кор-уль-джэ спускался голый чужак с винтовкой «Энфилд» за спиной. Он беззвучно сошел на дно ущелья и там, где древняя тропа сделалась ровнее, двинулся широким легким шагом, хотя и не забывая при этом о возможных опасностях. Мягкий ветерок дул ему в спину с гор, оставшихся позади, и потому только уши и глаза помогали определять, не затаилась ли впереди опасность. Тропа по большей части следовала вдоль берега извилистого ручья на дне ущелья, но некоторые места, где вода с грохотом срывалась с камней, тропа огибала, прижимаясь к его отвесной стене, а затем снова начинала петлять среди валунов, и уже скоро, когда она резко повернула у выступа утеса, чужак неожиданно столкнулся почти нос к носу с тем, кто поднимался из ущелья.

Разделенные примерно сотней шагов, оба одновременно замерли. Чужак видел перед собой рослого белокожего воина, голого, если не считать набедренной повязки, перетянутого портупеями и ремнем. Вооружен он был тяжелой бугристой дубинкой и коротким ножом, который висел в ножнах на левом бедре, прикрепленный к одной из пересекавших грудь перевязей, на такой же перевязи на другом боку, справа, висел небольшой кожаный мешок. Это был Тэ-ден, который в одиночестве вышел на охоту в ущелье своего друга, вождя Кор-уль-джэ. Он рассматривал чужака с удивлением, но без ошеломления, поскольку узнал в нем представителя той же расы, к которой принадлежал знакомый ему Тарзан Грозный, и, благодаря сложившейся с человеком-обезьяной дружбе, сейчас он взирал на незнакомца без враждебности.

Тот же первым выразил свои намерения жестом, протянув Тэ-дену раскрытую ладонь, что означало предложение дружбы, принятое во всех землях с тех пор, как человек начал ходить на двух ногах. В тот же момент он продвинулся вперед на несколько шагов и остановился.

Тэ-ден, решивший, что этот человек, так похожий на Тарзана Грозного, должно быть, соплеменник его пропавшего друга, был чрезвычайно рад принять предложение мира и ответил на жест, поднявшись по тропе, на которой стоял пришелец.

– Кто ты? – спросил он.

Однако новоприбывший покачал головой, давая понять, что не знает языка.

Он попытался жестами донести до хо-дона, что идет по следу, который на протяжении многих дней вел его сюда из какого-то места за горами, и Тэ-ден убедился, что новый знакомый ищет Тарзана-джэд-гуру. Однако же он захотел узнать, друг тот Тарзану или враг.

Чужак же рассматривал приспособленные для хватания большие пальцы рук и ног хо-дона и его длинный хвост с легким ошеломлением, которое старался скрыть, но самым главным было чувство облегчения, поскольку первый же обитатель этих странных земель, повстречавшийся ему, оказался дружелюбным и нет необходимости с боем пробиваться по вражеской территории.

Тэ-ден, вышедший поохотиться на мелких млекопитающих, мясо которых особенно ценили хо-доны, позабыл о своей цели, страшно заинтересованный новым знакомым. Он отведет его к Ом-эту, и, может быть, вдвоем они найдут какой-нибудь способ выяснить истинные намерения чужака. И он снова знаками донес до него мысль, чтобы тот пошел вместе с ним, и они спустились к утесам, где жил народ Ом-эта.

Подходя, они увидели женщин и детей, что под охраной стариков и юношей собирали дикие фрукты и травы, составлявшие часть рациона племени, а еще обрабатывали небольшие поля с росшим на них зерном. Поля были устроены на маленьких клочках земли, очищенных от деревьев и кустов. Их сельскохозяйственные орудия представляли собой палки с металлическими наконечниками, которые больше напоминали копья, чем приспособления для мирного фермерского труда. Кроме этих, имелись еще и другие, со сплюснутыми режущими поверхностями, которые не были ни мотыгами, ни лопатами, а походили внешне на неудачную попытку совместить два этих орудия в одном.

При первом же взгляде на новых людей чужак остановился и сдернул с плеча лук, потому что эти создания были черными как ночь и их тела были полностью покрыты шерстью. Однако же Тэ-ден, понимая, какие сомнения охватили новообретенного приятеля, жестами и улыбками заверил его в безопасности. Между тем ваз-доны собрались вокруг них, засыпая взволнованными вопросами на языке, неведомом для чужака, но, очевидно, понятном его провожатому, хотя для пришельца все это звучало полной абракадаброй. Впрочем, эти местные обитатели не делали попыток напасть на него, и он уверился, что оказался среди миролюбивых и дружелюбных людей.

Теперь до пещер было уже рукой подать, и, когда они подошли, Тэ-ден повел его наверх по деревянным колышкам, уверенный, что чужак, с которым он познакомился, последует за ним без труда, как это делал Тарзан Грозный. И он не ошибся, потому что его спутник поднимался с легкостью, и совсем скоро оба забрались в нишу перед входом в пещеру Ом-эта, вождя.

Последнего не оказалось дома, он вернулся только в разгар дня, но за это время многие воины успели заглянуть, чтобы посмотреть на гостя, и с каждым мигом тот все больше удивлялся дружелюбию и незлобивости своих хозяев, совершенно не догадываясь, что его встречает яростное и воинственное племя, до появления среди них Тэ-дена и Тарзана не терпевшее никаких чужаков.

Наконец Ом-эт вернулся, и гость интуитивно догадался, что пришел самый важный человек из всех местных, вероятнее всего вождь или царь, и это читалось не только по отношению к нему других воинов, но и по внешности и выправке этого великолепного создания, выслушивавшего объяснения Тэ-дена, при каких обстоятельствах они повстречались.

– И я уверен, Ом-эт, – подытожил хо-дон, – что он ищет Тарзана Грозного.

При звуке этого имени, первом внятном слове, которое уловили уши чужака с того момента, как он оказался среди питекантропов, его лицо просияло.

– Тарзан! – воскликнул он. – Тарзан из племени обезьян! – И он жестами попытался объяснить им, что именно его и ищет.

Они поняли и еще догадались по выражению его лица, что ищет он Тарзана с дружескими намерениями, а не наоборот, впрочем Ом-эт пожелал убедиться наверняка. Он указал на нож чужака, затем, повторяя имя Тарзана, схватил Тэ-дена и изобразил, как будто закалывает его ножом, вопросительно глядя при этом на своего гостя.

Тот с жаром замотал головой, а затем прижал одну ладонь к сердцу, а другую поднял в жесте, означающем мир.

– Он друг Тарзана-джэд-гуру, – решил Тэ-ден.

– Либо друг, либо большой лжец, – отозвался Ом-эт.

– Тарзан, – продолжал чужак, – вы его знаете? Он жив? Боже, если бы я только говорил по-вашему! – И он снова обратился к языку жестов, чтобы выяснить, где искать Тарзана. Он произносил его имя и указывал в разные стороны, на пещеру, на ущелье внизу, назад, на горы, совсем далеко, на долину, и каждый раз вопросительно вскидывал брови, прибавляя понятное повсеместно «а?», о смысле которого они просто не могли не догадаться. Но каждый раз Ом-эт качал головой и разводил руками, давая понять, что вопрос ему ясен, однако же он понятия не имеет о местоположении человека-обезьяны, после чего чернокожий вождь попытался как можно понятнее объяснить чужаку все, что ему известно о Тарзане.

Он назвал нового знакомого Джэр-дон, что на языке Пол-уль-дона означает «чужак», затем указал на солнце и произнес «эз». Это слово он повторил несколько раз, а затем, показав ладонь с растопыренными пальцами, принялся касаться их по очереди, повторяя слово «эденен», пока до чужака не дошло, что это означает «пять». Он снова указал на солнце и, нарисовав пальцем в воздухе дугу от восточного горизонта до западного, снова повторил слова «эз эденен». Чужаку было ясно, что слова означают солнце, всходившее пять раз. Иными словами, прошло пять дней. Затем Ом-эт жестом обвел пещеру, в которой они находились, произнеся имя Тарзана и изобразив двумя пальцами правой руки идущего к выходу человека в попытке донести мысль, что Тарзан покинул пещеру и ушел вверх по колышкам пять дней назад, но это был тот предел, до которого мог довести их язык жестов.

Все это время чужак следил за его мыслью и, дав понять, что все уловил, указал на себя, а затем на колышки, ведущие наверх, сообщая, что он пойдет по следам Тарзана.

– Давай-ка отправимся с ним, – предложил Ом-эт, – поскольку мы до сих пор так и не наказали племя Кор-уль-лал за убийство нашего друга и союзника.

– Уговори его подождать до утра, – сказал Тэ-ден, – тогда ты сможешь взять с собой много воинов и устроить настоящий набег на Кор-уль-лал, только на этот раз, Ом-эт, не убивай своих пленников. Захвати как можно больше живыми, от кого-нибудь из них мы узнаем о судьбе Тарзана-джэд-гуру.

– Велика мудрость этого хо-дона, – отозвался Ом-эт. – Сделаем так, как ты говоришь, и, собрав пленников со всего Кор-уль-лала, мы заставим их рассказать все, что нам нужно знать. И уже тогда мы погоним их на край ущелья Кор-уль-гриф и столкнем вниз.

Тэ-ден улыбнулся. Он знал, что они не возьмут в плен воинов со всего Кор-уль-лала, – им еще повезет, если они схватят хотя бы одного, а еще весьма вероятно, что они потерпят поражение и будут вынуждены отступить, однако он знал, что Ом-эт без колебаний выполнит свою угрозу, если представится такая возможность, настолько сильна была непримиримая ненависть соседей друг к другу.

Объяснить план Ом-эта чужаку и тотчас же заручиться его согласием оказалось нетрудно, поскольку, когда большой чернокожий воин дал понять, что с ними пойдет еще много народу, стало ясно, что путь очевидно приведет их во враждебные земли и любые меры предосторожности, какие только возможно обеспечить, будут нелишними, поскольку ему жизненно важно довести начатое дело до конца.

В ту ночь он спал на куче мехов в одной из комнат пещеры, доставшейся Ом-эту по наследству, а на следующий день, сразу после раннего завтрака, они выступили в поход: сотня диких воинов поднялась по голой поверхности утеса на кряж наверху, перед основным отрядом шли два следопыта, которые исполняли те же обязанности, что и при передвижении современной армии, оберегая колонну от опасности внезапного столкновения с противником.

Перевалив через горный хребет, они спустились в ущелье Кор-уль-лал и почти сразу же натолкнулись на одинокого и безоружного ваз-дона, который опасливо пробирался по ущелью в сторону своей деревни. Его тут же взяли в плен, что лишь усилило его страхи, поскольку с того мига, как он увидел врагов и понял, что бежать невозможно, ожидал немедленной смерти.

– Отведи его в Кор-уль-джэ, – приказал Ом-эт одному из своих воинов, – и проследи, чтобы с ним ничего не случилось, пока я не вернусь.

И вот сбитого с толку жителя Кор-уль-лала повели прочь, пока дикий отряд продолжал украдкой перемещаться от дерева к дереву, приближаясь к поселению. Фортуна улыбнулась Ом-эту, быстро дав ему то, чего он хотел, – генеральное сражение, ибо не успели они еще увидеть впереди пещеры Кор-уль-лала, как натолкнулись на довольно многочисленный отряд, с какой-то целью направлявшийся вниз по ущелью.

Подобно теням, воины Кор-уль-джэ растворились в спасительной растительности по бокам от тропы. Не подозревая о близкой опасности, успокоенные осознанием, что идут по собственной земле, где каждый камень, каждая скала знакомы, словно лица друзей, воины Кор-уль-лала, не ведая того, угодили прямиком в засаду. Внезапно такая безопасная тишина вокруг взорвалась бешеным воплем, и запущенная дубинка сбила с ног одного из жителей Кор-уль-лала.

Крик был сигналом дикому хору из сотни воинов Кор-уль-джэ, с которыми скоро слились боевые кличи врагов. В воздухе засвистели дубинки, а затем оба войска сошлись в рукопашной, и битва рассыпалась на многочисленные поединки, когда каждый выбрал себе противника и набросился на него. Ножи блестели и вспыхивали в лучах солнца, проникавших сквозь кроны деревьев над ними. Гладкие черные шкуры покрылись багровыми пятнами.

И в самой гуще схватки мелькал среди черных тел друзей и врагов загорелый чужак. Только наметанный глаз и быстрый ум помогли ему разобраться, где воины Кор-уль-лала, а где – Кор-уль-джэ, поскольку за исключением одного-единственного момента они были совершенно одинаковыми; но, как только два войска сошлись, он заметил, что набедренные повязки противников отличаются от шкур с леопардовыми пятнами, какие носили его союзники.

Ом-эт, расправившись с первым противником, бросил взгляд в сторону Джэр-дона. «Да он дерется со свирепостью джэто, – подумал вождь. – Поистине, могучее племя, из которого происходит Тарзан-джэд-гуру», – но затем все его внимание было поглощено следующим врагом.

Бойцы метались по лесу из стороны в сторону до тех пор, пока уцелевшие не выдохлись окончательно. Все, кроме чужака, который как будто не ведал усталости. Он продолжал драться, пока каждый, кого он вызывал на бой, не спасался бегством, и, когда не осталось ни одного свободного противника, с кем он не сразился бы, он набросился на тех, которые, тяжело дыша, стояли перед измотанными воинами Кор-уль-джэ.

И он так и не снимал со спины любопытную штуковину, в которой Ом-эт признал какое-то диковинное оружие, хотя и не представлял, как оно действует, по причине того факта, что Джэр-дон так и не применил его и оно по большей части казалось помехой и ненужным балластом, поскольку хлопало и било по спине своего обладателя, когда тот по-кошачьи прыгал, ведя очередную победоносную дуэль. Лук со стрелами он отбросил в сторону в самом начале битвы, но вот «Энфилд» так и не снял, потому что собирался принести его с собой туда, куда направлялся, чтобы выполнить свою миссию.

Уже скоро воины Кор-уль-джэ, похоже пристыженные примером Джэр-дона, снова сошлись со своими противниками, но последние, несомненно напуганные чужаком, этим не ведающим усталости демоном, который казался неуязвимым к их атакам, дрогнули и пустились наутек. И вот тогда по приказу Ом-эта его воины окружили полдюжины самых вымотанных и взяли их в плен.

Усталая, окровавленная, но ликующая компания вернулась с победой в Кор-уль-джэ. Двадцать своих они принесли назад, и шестеро из них были мертвы. Но то был самый славный и успешный набег, какой племя Кор-уль-джэ совершало на Кор-уль-лал на памяти людей, и он доказывал, что Ом-эт – величайший из вождей, впрочем, этот свирепый воин сознавал, что преимущество было на его стороне главным образом благодаря поддержке удивительного нового союзника. И он без колебаний воздал должное тому, кому был должен, и в результате все члены племени Кор-уль-джэ только и говорили о Джэр-доне и его подвигах, прославляя расу, породившую двух таких героев, как он и Тарзан-джэд-гуру.

А в ущелье Кор-уль-лал по другую сторону хребта выжившие сбивчиво рассказывали о втором демоне, который присоединился к войску их заклятого врага.

Вернувшись к себе в пещеру, Ом-эт приказал приводить по одному пленников Кор-уль-лала, и каждого он расспрашивал о судьбе Тарзана. Все без исключения рассказали одно и то же: они взяли Тарзана в плен пять дней назад, но он убил воина, оставленного его охранять, и сбежал, унеся голову незадачливого охранника на другую сторону Кор-уль-лала, где и оставил, подвесив за волосы к ветке дерева. Что с ним случилось потом, они не знали; но вот очередь дошла до последнего пленника, того самого, которого они захватили первым, – безоружного жителя Кор-уль-лала, который шел со стороны долины Джэд-бен-Ото к родным пещерам.

Этот, узнав, к чему ведут их расспросы, выторговал у них жизнь и свободу для себя и товарищей.

– Я могу многое рассказать об ужасном человеке, о котором вы спрашиваете, Кор-уль-джэ, – заявил он. – Я видел его вчера, я знаю, где он, и, если вы пообещаете отпустить меня и моих соплеменников, чтобы мы благополучно вернулись в пещеры своих предков, я расскажу вам все, что знаю, и расскажу правдиво.

– Ты все равно нам расскажешь, – возразил Ом-эт, – или же мы убьем тебя.

– Вы все равно убьете меня, – с укором произнес пленник, – если не дадите мне слово, но тогда, если меня убьют, все, что я знаю, умрет вместе со мной.

– Он прав, Ом-эт, – сказал Тэ-ден, – пообещай ему, что они получат свободу.

– Хорошо, – согласился Ом-эт. – Говори, Кор-уль-лал, и, когда ты все мне расскажешь, сможешь целым и невредимым вернуться вместе с товарищами к своим.

– Дело было так, – начал пленник. – Прошло три дня, как я охотился со своими товарищами недалеко от входа в Кор-уль-лал, примерно в том месте, где вы застали меня сегодня утром, когда нас внезапно окружила целая толпа хо-донов, они взяли нас в плен и отвели в Э-лур; там нескольких отобрали в качестве рабов, а остальных загнали в помещение под храмом, где держат предназначенных в жертву, которую хо-доны приносят Джэд-бен-Ото на священных алтарях в храме Э-лура.

Тогда казалось, что судьба моя наверняка предрешена, и повезло тем, кого назначили рабами хо-донов, ведь у них, по крайней мере, оставалась надежда бежать, – а вот у тех, с которыми я попал в подземелье, вовсе не было никакой надежды.

Но вчера случилось нечто удивительное. В храм пришел в сопровождении всех жрецов, самого царя и множества его воинов некто, кому все выказывали огромное почтение, и, когда он подошел к решетке, за которой держали нас в ожидании своей судьбы, я с изумлением понял, что это тот страшный человек, еще недавно бывший пленником в поселении Кор-уль-лала, – тот, которого вы называете Тарзаном-джэд-гуру, но они называли его Дор-уль-Ото. И он посмотрел на нас, расспросил верховного жреца, и, когда тот объяснил, для чего нас взял в плен, он страшно рассердился и закричал, что нет такой воли Джэд-бен-Ото, чтобы приносить в жертву созданный им народ, и он приказал верховному жрецу освободить нас, что и было сделано.

Пленникам из хо-донов разрешили вернуться по домам, а нас вывели за пределы города Э-лура и отправили в сторону Кор-уль-лала. Нас было трое, но земли между Э-луром и Кор-уль-лалом полны опасностей, а нас было всего трое, и мы были без оружия. В общем, никто из нас не добрался до родного поселения, и в живых остался только один. Все, я сказал.

– Это все, что тебе известно о Тарзане-джэд-гуру? – уточнил Ом-эт.

– Это все, что я знаю, – подтвердил пленник, – и еще тот, которого называют Лу-доном, верховный жрец Э-лура, был очень зол, и один из двух жрецов, выводивших нас из города, сказал другому, что чужак вовсе никакой не Дор-уль-Ото, – так сказал Лу-дон, а еще пообещал вывести его на чистую воду, и тогда его покарают смертью за заносчивость. Это все, о чем они говорили при мне. А теперь, вождь Кор-уль-джэ, позволь нам уйти.

Ом-эт кивнул.

– Идите своей дорогой, – сказал он. – а ты, Эб-он, отправь воинов проводить их, пока они не доберутся благополучно до Кор-уль-лала.

– Джэр-дон, – произнес он, жестом подзывая чужака, – идем со мной. – И он, поднявшись, повел его на вершину утеса; когда они остановились на хребте, Ом-эт указал вниз, на долину, где в лучах заходящего солнца сверкал город Э-лур.

– Там Тарзан-джэд-гуру, – сказал он, и Джэр-дон понял.

Когда Тарзан спрыгнул на землю по другую сторону храмовой стены, он вовсе не собирался бежать из города Э-лура, пока не убедится наверняка, что здесь нет его подруги, вот только как это сделать в чужом городе, где каждый житель теперь уже настроен против него, как выжить здесь и продолжить поиски, он пока что не понимал.

Единственное место, в котором, как он знал, можно найти хотя бы временное убежище, – царский Запретный Сад. Там густые кусты, в которых может спрятаться человек, там вода и фрукты. Хитроумный обитатель джунглей, если он сумеет добраться до места незамеченным, то сможет скрываться там довольно долго, вот только как преодолеть расстояние между храмовыми землями и садом незамеченным – вопрос, всю серьезность которого он прекрасно сознавал.

– Могуч Тарзан, – порассуждал он сам с собой, – в своих родных джунглях, но в городах людей он немногим лучше их самих.

Полагаясь на свою наблюдательность и чувство направления, он решил, что безопаснее всего добраться до дворца подземными переходами и комнатами храма, через которые его проводили днем раньше и подробности местоположения которых не ускользнули от его внимательного взгляда. Так будет лучше, рассудил он, чем идти по поверхности, где погоня, немедленно пущенная вслед за ним из храма, быстро его обнаружит.

И потому, отойдя от храмовой стены на дюжину шагов, он исчез из виду любого случайного наблюдателя, спустившись по одной из каменных лестниц, уводящих в нижние помещения. Путь, которым его проводили днем раньше, проходил по многочисленным извилистым коридорам и комнатам, однако Тарзан, в подобных делах уверенный в себе, двигался по нему без малейших колебаний и безошибочно.

Он почти не опасался, что его сразу же обнаружат, поскольку не сомневался, что наверху собрались все храмовые жрецы, желавшие присутствовать на судилище и увидеть его унижение и смерть, и, ведомый этой крепко укоренившейся идеей, он завернул за угол коридора, где тут же столкнулся нос к носу с каким-то младшим жрецом с нелепым сооружением на голове, – последнее скрыло все чувства, какие могло вызвать у него появление Тарзана.

Однако у Тарзана имелось одно преимущество перед замаскированным поборником Джэд-бен-Ото: в тот миг, когда он увидел жреца, он знал о его намерениях и не стал мешкать. И потому раньше, чем жрец успел определиться, как быть дальше, длинный нож скользнул, стремительно вонзившись ему в сердце.

Когда тело начало заваливаться на пол, Тарзан подхватил его и придержал головной убор на плечах, потому что, как только он увидел этого служителя культа, в его вечно настороженном разуме родился план, как лучше обмануть врагов.

Обезопасив головной убор от повреждений, которые тот мог бы получить, падая на пол вместе с телом владельца, Тарзан выпустил мертвеца, аккуратно поставил сложную конструкцию на пол, а затем наклонился и отсек хвост хо-дона как можно ближе к основанию. По правую руку от него находилась небольшая комната, из которой миг назад и вышел этот жрец, туда Тарзан затащил покойника, головной убор и хвост.

Быстро отрезав тонкую полоску кожи от набедренной повязки жреца, Тарзан надежно привязал ее к верхнему концу отсеченного хвоста, после чего продел хвост под свою набедренную повязку, постаравшись как можно тщательнее закрепить его на своем теле. Затем он водрузил себе на плечи головной убор и вышел из комнаты – настоящий жрец храма Джэд-бен-Ото, если только не присматриваться слишком внимательно к большим пальцам на руках и ногах.

Он успел заметить, что и хо-доны, и ваз-доны имеют привычку придерживать конец хвоста одной рукой, и потому он точно так же подхватил свой хвост, чтобы тот не вызывал подозрений, безжизненно волочась за ним.

Пройдя по коридорам и разнообразным помещениям, он наконец оказался в дворцовых покоях за пределами храма. Погоня пока еще не добралась до этого места, хотя он ощущал усиленное движение где-то недалеко за спиной. Теперь ему навстречу попадались и воины, и рабы, но никто не присматривался к нему, поскольку жрец был слишком уж обыденным зрелищем во дворце.

И вот, без задержек миновав стражу, он в итоге добрался до внутреннего входа в Запретный Сад, где остановился и быстро всмотрелся в ту часть прекрасной местности, которая открылась его глазам. К его облегчению, здесь никого не оказалось, и Тарзан, поздравив себя с тем, как легко ему удалось обвести вокруг пальца верховное правительство Э-лура, стремительно переместился в дальний конец замкнутого пространства. Здесь он обнаружил заросли цветущего кустарника, способные спрятать целую дюжину человек.

Забравшись поглубже, он снял неудобное сооружение с головы и уселся, дожидаясь развития событий, какое приберегла для него судьба, строя между тем планы на будущее. В единственную ночь, проведенную в Э-луре до сих пор, он бодрствовал допоздна и успел выяснить, что по ночам на территории храма остается несколько человек, но это вряд ли помешает ему пройтись под прикрытием своего маскарада, не привлекая ненужного внимания стражников; кроме того, он отметил, что жрецы принадлежат к привилегированному сословию, которому, похоже, разрешено перемещаться по собственному разумению и без всяких вопросов заходить в любые уголки дворца или храма. В общем, получается, ночь – самое подходящее время для его расследования, а днем он сможет отлеживаться в кустах Запретного Сада, где его не станут искать. Из-за стены сада доносились голоса, перекликавшиеся друг с другом и в отдалении, и совсем рядом, и он понял, что его ищут со всем тщанием.

В этот момент передышки ему представилась возможность получше приладить украденный хвост. Он придумал способ быстро надевать и снимать его, а покончив с этим, принялся рассматривать причудливую маску, которая столь удачно скрыла его голову целиком.

Этот предмет был весьма умело сработан из цельного куска дерева, вероятнее всего части ствола, на котором были вырезаны черты лица, после чего выдолблено все лишнее, пока не осталась тонкая оболочка. В нижней части имелось два полукруглых выреза по бокам. Они удобно ложились на плечи, и «фартуки» из древесины спускались на несколько дюймов на грудь и спину. С края этих «фартуков» свисали длинные кисточки или пучки волос. Короткие по краям, они делались все длиннее и посередине закрывали торс целиком. Потребовалось присмотреться очень внимательно, чтобы человек-обезьяна понял, что эти украшения сделаны из полосок кожи со скальпов, снятых наверняка с голов тех, кого приносили в жертву на восточных алтарях. Сама же маска изображала наводящее ужас лицо, в котором сливались черты и человека, и грифа. Три белых рога, желтое лицо, обведенные голубыми кругами глаза, красный капюшон, переходивший в передний и задний «фартуки».

Пока Тарзан сидел, скрытый листвой кустарника, и размышлял над жуткой жреческой маской в руках, он почувствовал, что больше в саду не один. Он ощутил чье-то присутствие, и моментально его натренированные уши уловили, как босые ноги ступают по траве, медленно приближаясь. Сначала он заподозрил, что кто-то скрытно обследует Запретный Сад, выискивая его, но чуть позже в узком поле его зрения, ограниченного стеблями, ветками и цветами, возникла фигура. Он увидел, что это царевна О-ло-э, она одна и бредет с опущенной головой, словно в глубокой задумчивости, и что мысли ее невеселы, раз уж глаза мокры от слез.

Вскоре после того его уши уловили, как в сад входят еще люди – мужчины, и, судя по топоту, они двигались не медленно и не задумчиво. Они сразу подошли к царской дочке, и, когда Тарзан увидел их, оказалось, что оба вошедших – жрецы.

– О-ло-э, царевна Пол-уль-дона, – заговорил один из них, – чужак, уверявший нас, что он сын Джэд-бен-Ото, только что бежал от гнева Лу-дона, верховного жреца, перед всеми разоблачившего его гнусное богохульство. Храм, дворец и город обыскивают, а нас отправили сюда, в Запретный Сад, поскольку Ко-тэн, царь, сказал, что всего лишь этим утром он застал его здесь, хотя непонятно, как он прошел мимо стражи.

– Его здесь нет, – сказала О-ло-э. – Я в саду уже довольно давно, и я не видела и не слышала никого. Впрочем, ищите, если хотите.

– Нет, – ответил тот жрец, который обратился к ней, – в этом нет необходимости, ведь он не смог бы войти, чтобы не заметила ни ты, ни стражники, а даже если бы вошел, жрец, пришедший перед нами, обнаружил бы его.

– Какой жрец? – спросила О-ло-э.

– Он прошел мимо стражи перед нами, – повторил служитель культа.

– Я его не видела, – сказала О-ло-э.

– Он наверняка вышел через другую дверь, – заметил второй жрец.

– Да, наверняка, – неохотно согласилась О-ло-э, – однако странно, что я его не увидела.

Оба жреца поклонились и повернулись, чтобы уйти.

«Глупые, как Буто-носорог, – сказал самому себе Тарзан, который в самом деле считал Буто очень глупым животным. – Таких, как они, можно запросто обмануть».

Не успели жрецы уйти, как в саду послышался топот быстро бегущих ног, приближавшихся к царевне под аккомпанемент сбившегося дыхания, какое бывает либо от усталости, либо от волнения.

– Пэн-эт-ли! – воскликнула О-ло-э. – Что случилось? Ты дрожишь, как испуганная лань, в честь которой тебя назвали.

– О царевна Пол-уль-дона! – закричала Пэн-эт-ли. – Они убили бы его в храме! Они убили бы удивительного чужака, называвшего себя Дор-уль-Ото.

– Но он же убежал, – заметила О-ло-э. – Ты была там. Расскажи мне все.

– Главный жрец приказал схватить и убить его, но, когда на него набросились, он швырнул одного из них прямо в лицо Лу-дону с такой легкостью, с какой ты могла бы кинуть в меня нагрудником, а потом запрыгнул на алтарь, оттуда на верх храмовой стены, после чего скрылся внизу. Они все его ищут, но, царевна, я буду молиться, чтобы его не нашли.

– С чего бы тебе молиться о нем? – спросила О-ло-э. – Разве тот, кто совершил подобное богохульство, не заслуживает смерти?

– Но ты ведь не знаешь его! – отвечала Пэн-эт-ли.

– А ты, значит, знаешь? – тут же ехидно уточнила О-ло-э. – Сегодня утром ты выдала себя, а потом попыталась меня обмануть. Рабыням О-ло-э такое не сходит с рук. Значит, он тот самый Тарзан-джэд-гуру, о котором ты мне рассказывала? Отвечай и говори только правду.

Пэн-эт-ли выпрямилась во весь рост, высоко вздернув маленький подбородок, ведь разве ее положение среди своего народа ниже, чем у царевны Э-лура?

– Пэн-эт-ли из Кор-уль-джэ не лжет, – сказала она, – ради собственного спасения.

– Тогда расскажи, что тебе известно об этом Тарзане-джэд-гуру, – настаивала О-ло-э.

– Я знаю, что он удивительный человек и очень смелый, – сказала Пэн-эт-ли, – и еще он спас меня от тор-о-дона и грифа, как я уже рассказывала тебе, и он действительно тот, кто приходил в сад сегодня утром; и даже сейчас я не скажу, что он не сын Джэд-бен-Ото, потому что его смелость и его сила намного превосходят обычных смертных, как и его доброта и благородство, ведь он защищал меня, когда мог бы причинить мне вред, а когда мог спастись сам, он спас только меня. И все это он сделал ради дружбы с Ом-этом, гундом Кору-ль-джэ, женой которого я стала бы, если бы хо-доны не взяли меня в плен.

– Он в самом деле удивительный человек, – задумчиво протянула О-ло-э, – и он не похож на других людей, и дело не в пальцах его рук и ног, не в том, что у него нет хвоста, – есть в нем что-то важное, что отличает его от других.

– И еще, – прибавила Пэн-эт-ли, всей своей дикой душой преданная человеку, ставшему ей другом, и надеясь завоевать для него расположение царевны, пусть даже ему не будет от этого никакой пользы, – еще, – сказала она, – разве он не знал все о Тэ-дене и даже о подробностях его жизни? Ответь мне, царевна, способен ли простой смертный знать такое?

– Может быть, он встречался с Тэ-деном, – предположила О-ло-э.

– Но откуда же ему знать, что ты любишь Тэ-дена, – возразила Пэн-эт-ли. – Вот что я скажу, моя госпожа: если он не бог, то он точно не хо-дон и не ваз-дон. Он проследил мой путь от пещеры Ес-сэта в Кор-уль-джэ через ущелье Кор-уль-лал и два горных хребта до пещеры в Кор-уль-гриф, где я пряталась, хотя прошло много часов с моего ухода и мои босые ноги не оставляли следов на земле. Какой смертный способен на подобное? И где еще во всем Пол-уль-доне юная девушка нашла бы себе друга и защитника в лице мужчины чужого племени?

– Может быть, Лу-дон ошибается, может быть, он бог, – произнесла О-ло-э, заразившись восторгом своей рабыни, превозносившей чужака.

– Но будь он бог или человек, он слишком удивительный, чтобы убивать его! – воскликнула Пэн-эт-ли. – Если бы я могла его спасти! Если бы он остался жив, царевна, он, может быть, даже нашел бы способ вернуть тебе твоего Тэ-дена.

– Ах, если бы он мог, – вздохнула О-ло-э, – но, увы, уже слишком поздно, ведь завтра меня выдают за Бу-лота.

– Того, который вчера приходил к тебе вместе с твоим отцом? – спросила Пэн-эт-ли.

– Да, тот с ужасно круглым лицом и большим пузом, – с отвращением подтвердила царевна. – Он такой ленивый, что никогда не охотится и не сражается. Есть и пить – вот все, для чего создан Бу-лот, и он не думает ни о чем, кроме этого, да еще своих рабынь. Идем, Пэн-эт-ли, нарви для меня этих прекрасных цветов. Я разбросаю их по постели вечером, чтобы утром сохранить воспоминания об их аромате, который я так люблю и которого, как я точно знаю, не будет в поселении Мо-сэра, отца Бу-лота. Я помогу тебе, Пэн-эт-ли, и мы наберем целые охапки, потому что мне нравится собирать их больше всего на свете: это были любимые цветы Тэ-дена.

Они вдвоем подошли к цветущим кустам, где прятался Тарзан, но, поскольку все ветки были в цветах, человек-обезьяна рассудил, что им не будет нужды пробираться в самые заросли, где они натолкнулись бы на него. Радостно ахая, когда им попадались особенно пышные или особенно красивые ветки, девушки переходили с места на место, огибая укрытие Тарзана.

– О, взгляни, Пэн-эт-ли! – спустя миг воскликнула О-ло-э. – Вот это настоящий царь среди цветов. Никогда не видела такого красивого… Нет! Я сорву его сама, он такой огромный и прекрасный, что я не позволю тронуть его другой руке. – С этими словами царевна принялась пробираться между ветвями туда, где огромный цветок свисал прямо над головой человека-обезьяны.

Она подошла настолько неожиданно и быстро, что возможности бежать не было, и Тарзан сидел тихо, веря, что судьба смилуется над ним и дочь Ко-тэна уйдет раньше, чем ее взгляд перейдет с цветка на высокой ветке на него. Однако, когда девушка срезала ножиком длинный стебель, она опустила глаза и посмотрела прямо в улыбающееся лицо Тарзана-джэд-гуру.

Она отшатнулась со сдавленным криком, а человек-обезьяна поднялся и посмотрел на нее.

– Не бойся, царевна, – постарался он успокоить ее. – Тебя приветствует друг Тэ-дена, – и он прижал палец к губам.

Взволнованная Пэн-эт-ли уже подошла к ним:

– О Джэд-бен-Ото, это же он!

– Что же, теперь, когда вы меня нашли, – произнес Тарзан, – вы отдадите меня Лу-дону, верховному жрецу?

Пэн-эт-ли бросилась на колени к ногам О-ло-э.

– Царевна! Царевна! – взмолилась она. – Не отдавай его врагам!

– Но Ко-тэн мой отец, – в страхе прошептала О-ло-э, – если он узнает о моей измене, его ярость будет безгранична. Пусть даже я царевна, Лу-дон может потребовать принести меня в жертву, чтобы утишить гнев Джэд-бен-Ото, и я окажусь между молотом и наковальней.

– Но ведь они никогда не узнают, – сказала Пэн-эт-ли, – что ты видела его, если только ты сама им не скажешь, потому что, Джэд-бен-Ото мне свидетель, я никогда не выдам тебя!

– Ответь мне, незнакомец, – взмолилась О-ло-э, – ты действительно бог?

– Не меньше, чем Джэд-бен-Ото, – честно ответил Тарзан.

– Тогда почему же ты предпочел бежать от смертных, если ты бог? – спросила она.

– Когда боги вмешиваются в дела людей, – пояснил Тарзан, – они становятся такими же уязвимыми, как смертные. Даже Джэд-бен-Ото, появись он перед тобой во плоти, можно было бы убить.

– Так ты видел Тэ-дена и говорил с ним? – спросила она с очевидной непоследовательностью.

– Да, я видел его и говорил с ним, – ответил человек-обезьяна. – На протяжении целой луны я постоянно был рядом с ним.

– И… – она замялась, – он… – она опустила глаза в землю, и на щеках ее вспыхнул румянец, – он все еще любит меня?

И Тарзан понял, что завоевал ее целиком и полностью.

– Да, – подтвердил он, – Тэ-ден говорит только об О-ло-э, он надеется и ждет того дня, когда сможет вернуть ее.

– Но завтра меня отдадут Бу-лоту, – с тоской произнесла она.

– Пусть всегда будет завтра, – отозвался Тарзан, – ведь завтра никогда не наступает.

– Но ведь это несчастье случится, и все завтра моей жизни я буду вынуждена чахнуть в тоске по Тэ-дену, который никогда не станет моим.

– Ну, с Лу-доном я мог бы тебе помочь, – сказал человек-обезьяна. – И кто знает, не помог ли я тебе уже?

– Ах, если бы ты только смог, Дор-уль-Ото! – воскликнула девушка. – И я знаю, что ты мог бы, ведь Пэн-эт-ли рассказала мне, какой ты смелый, а еще какой добрый.

– Только Джэд-бен-Ото ведомо, что принесет будущее, – сказал Тарзан. – А теперь вы обе идите, пока никто не заметил и не заподозрил что-нибудь.

– Мы уйдем, – сказала О-ло-э, – но Пэн-эт-ли позже вернется и принесет тебе поесть. Надеюсь, ты спасешься, и Джэд-бен-Ото будет доволен тем, как я поступила. – Она повернулась и отошла, и Пэн-эт-ли последовала за ней, пока человек-обезьяна снова устраивался в своих кустах.

В сумерках Пэн-эт-ли принесла еду, и человек-обезьяна, воспользовавшись тем, что она пришла одна, задал вопрос, который мучил его с того первого разговора с О-ло-э.

– Скажи мне, – попросил он, – что тебе известно о слухах, которые упоминала О-ло-э, о том, что кого-то таинственного прячут где-то в Э-луре. Успела ли ты услышать что-нибудь об этом за то короткое время, пока ты здесь?

– Да, – подтвердила Пэн-эт-ли, – я слышала, как об этом говорят другие рабы. Есть то, о чем все шепчутся между собой, но никто не осмеливается произнести вслух. Говорят, есть какая-то неизвестная женщина, которую прячут в храме, и Лу-дон хочет сделать из нее жрицу, а Ко-тэн хочет взять ее в жены, однако пока ни один из них не осмелился заявить права на нее, опасаясь другого.

– Ты знаешь, где ее прячут в храме? – спросил Тарзан.

– Нет, – ответила Пэн-эт-ли. – Откуда же мне знать? Я не знаю даже, правда ли все это, и я всего лишь пересказываю тебе то, что услышала от других.

– А речь шла, – уточнил Тарзан, – об одной только женщине?

– Нет, говорили еще об одном человеке, который путешествовал с ней, но, кажется, никто не знает, что с ним случилось потом.

Тарзан кивнул.

– Спасибо тебе, Пэн-эт-ли, – сказал он. – Возможно, ты помогла мне больше, чем нам обоим кажется.

– Надеюсь, что помогла, – ответила девушка, направляясь в сторону дворца.

– Я тоже надеюсь! – воскликнул Тарзан с особым выражением.

Когда наступила ночь, Тарзан надел маску и нацепил хвост мертвого жреца, которого убил в подземелье под храмом. Он рассудил, что не стоит снова проходить мимо стражников, особенно в столь поздний час, поскольку это точно вызовет расспросы и возбудит подозрения, и потому он запрыгнул на дерево, раскинувшееся над стеной сада, и по ветвям спустился на землю с другой стороны.

Стараясь не слишком рисковать, человек-обезьяна добрался до площади перед входом во дворец, подойдя к храму с противоположной стороны от той, где начался его побег. Добираться сюда, это верно, пришлось через незнакомые ему части дворцовых земель, однако он предпочел неизвестность опасностям торного пути между дворцом и храмом. С твердой целью в голове, наделенный почти чудесным даром определять направление, он с полной уверенностью пробирался через изрезанный тенями храмовый двор.

Скрываясь в густой тени от стены, от кустов и деревьев, он наконец добрался без приключений до украшенного резьбой здания, бывшего его целью: он спрашивал о нем Лу-дона, чтобы услышать в ответ, будто бы это здание давно уже не используется, – и в этом словно бы и не было ничего странного, однако из-за того, как очевидно смутился жрец, явно не желая обсуждать назначение этой постройки, у человека-обезьяны уже тогда сложилось впечатление, что Лу-дон лжет.

И вот наконец он стоял один перед сооружением в три этажа высотой, отделенным от остальных строений, входивших в храмовый комплекс. Тут имелся один-единственный забранный решеткой вход, прорезанный в скале в форме головы грифа, чья разинутая пасть и служила дверным проемом. Голова, воротник, передние лапы зверя были изображены так, словно он лежит, опустив подбородок на землю между раздвинутыми передними лапами. По бокам от двери зияли маленькие овальные окошки, тоже зарешеченные.

Убедившись, что вокруг никого, Тарзан шагнул в темноту при входе, где попробовал решетки на прочность, обнаружив, что они надежно заперты с помощью какого-то незнакомого ему приспособления, а сами по себе они слишком крепкие, чтобы их сломать, даже если бы он рискнул пошуметь, что было бы в таком случае неизбежно. В темноте за ними не было видно ничего, и он, на мгновение озадаченный, осмотрел окна. Решетки на них тоже отказались открывать тайну своих запоров, однако Тарзан не отчаивался, поскольку ничего иного и не ожидал.

Пусть решетки не поддались хитрости, они сдадутся перед его недюжинной силой, если не останется иных способов войти, однако для начала необходимо твердо убедиться, что это так. Обойдя здание по кругу, он внимательно осмотрел его. Здесь имелись другие окна, но они были так же забраны решетками. Он часто останавливался, всматриваясь и прислушиваясь, однако никого не увидел, а все звуки, какие до него доносились, были слишком далеко, чтобы внушить какие-либо опасения.

Он поглядел наверх, на стену здания. Как и многие другие стены города, дворца и храма, она была покрыта резными узорами, а еще на ней имелись характерные для местной архитектуры карнизы, которые где-то тянулись горизонтально, а где-то шли под углом, зачастую создавая ощущение неправильности и даже кривизны постройки. Подняться по такой стене было нетрудно, по крайней мере нетрудно для человека-обезьяны.

Однако большой помехой оказался громоздкий и неудобный головной убор, и потому он положил его на землю у основания стены. Он беззвучно поднялся и обнаружил, что окна второго этажа не только забраны решетками, но и закрыты изнутри занавесками. Он не стал надолго задерживаться на этом уровне, поскольку подумал, что обнаружит более легкий вход на крыше, которая, как он заметил, сделана в форме неровного купола, примерно как в тронном зале Ко-тэна. В куполе имелись отверстия. Он рассмотрел их с земли, и, если это сооружение хотя бы немного похоже на крышу тронного зала, в отверстиях не будет решеток, поскольку к ним все равно невозможно подобраться с внутренней стороны.

Оставался всего один вопрос: окажутся ли они достаточно широкими, чтобы протиснулись могучие плечи человека-обезьяны.

На уровне третьего этажа он снова остановился, и отсюда, несмотря на занавески, рассмотрел, что помещение внутри освещено, и в тот же миг до его ноздрей донесся запах, который моментально согнал с него остатки цивилизованности и превратил в свирепого и ужасного самца большой обезьяны из джунглей Керчака. Настолько внезапной и полной была перемена, что с его губ едва не сорвался жуткий боевой клич, принятый у его соплеменников, однако же хитроумный разум удержал его от подобного промаха.

И тотчас же он услышал внутри голоса – он мог поклясться, что слышит голос Лу-дона, который чего-то требует. В ответ прозвучали слова, полные гордости и презрения, хотя в этом втором голосе угадывалась полная безнадежность, из-за которой Тарзан и обезумел так внезапно.

Купол с его отверстиями был позабыт. Необходимость действовать скрытно и тихо была отброшена в сторону, когда человек-обезьяна вскинул мощный кулак и нанес единственный чудовищный удар по решетке небольшого окна перед ним, удар, сломавший решетку и с грохотом обрушивший ее обломки и то, что удерживало ее, на пол помещения внизу.

Тарзан моментально нырнул в получившееся отверстие, зацепив головой и сдернув занавеску из шкуры антилопы, когда спрыгнул на пол. Приземлившись на ноги, он сорвал с головы запутавшуюся шкуру, только для того, чтобы обнаружить себя в темноте и тишине. Он громко выкрикнул имя, которое не звучало в его устах столько трудных месяцев.

– Джейн, Джейн, – прокричал он, – где ты?

Но ответом ему была только тишина.

Он звал снова и снова, ощупывая вытянутыми руками египетскую тьму вокруг, ноздри его трепетали, разум испытывал муки от дразнящего запаха, который и дал ему понять сразу же, что его подруга была в этой самой комнате. И он слышал ее обожаемый голос, отвергавший требования гнусного жреца. Ах, если бы он действовал с большей осторожностью! Если бы просто продолжал двигаться тихо и скрытно, он мог бы уже в этот самый момент сжимать ее в объятиях, а тело Лу-дона под его ногой красноречиво говорило бы о свершившейся мести. Но теперь не время предаваться самобичеванию.

Он слепо рванулся вперед, схватившись за что-то непонятное, и тут пол под его ногами накренился, и его швырнуло в темноту еще более непроницаемую, чем прежде. Он ощутил, как тело соприкоснулось с гладкой поверхностью, и понял, что скатывается вниз по отполированному желобу, и сверху ему вслед прозвучал издевательский голос со смешком, голос Лу-дона, который прокричал:

– Возвращайся к своему отцу, Дор-уль-Ото!

Человек-обезьяна внезапно и с болезненным стуком упал на каменный пол. Прямо перед ним находилось овальное окно, защищенное частой решеткой, и за ним он увидел, как лунный свет играет на водах голубого озера внизу. В тот же миг он уловил в воздухе этого помещения, весьма просторного даже для беглого взгляда в полумраке, знакомый запах.

То был слабый, но безошибочно узнающийся запах грифа, и теперь Тарзан стоял тихо, прислушиваясь. Поначалу он не уловил ни звука, если не считать тех, которые доносились из города через окно с видом на озеро; впрочем, уже скоро он услышал слабое, словно откуда-то издалека, шарканье мягких ног по каменным плитам, и, пока он прислушивался, было ясно, что звук приближается.

Он подступал все ближе и ближе, и теперь можно было различить даже дыхание зверя. Очевидно, привлеченный шумом падения в его пещере, тот подходил, чтобы узнать причину. Тарзан не видел его, но знал, что тот уже недалеко, а затем по этим мрачным коридорам раскатилось оглушительное мычание грифа.

Зная о слабом зрении зверя, тогда как его собственные глаза успели привыкнуть к темноте пещеры, человек-обезьяна постарался понять, куда отступить, чтобы спастись от яростного нападения, которого, как он прекрасно понимал, не выдержит ни одно живое существо. Применять к незнакомому грифу тактику тор-о-дона он тоже не рискнул, хотя она и оказалась весьма действенной в тот раз, когда на кону стояли его жизнь и свобода. Просто условия уж очень сильно разнились. Тогда был яркий день, он смог подойти к грифу естественным образом в естественной для него среде обитания, и сам гриф, как он точно знал, привык подчиняться воле человека или, по меньшей мере, человекоподобного существа; здесь же он имел дело с несущимся в атаку зверем в неволе, и у него были все причины подозревать, что этот гриф, скорее всего, никогда не ощущал на себе сдерживающего влияния, заточенный в мрачное узилище, вероятно, с одной-единственной целью, которую Тарзан уже успел за последние мгновения нарисовать себе во всех подробностях применительно к собственной судьбе.

Значит, самым разумным для человека-обезьяны будет разминуться со зверем в надежде, что обнаружится какая-нибудь лазейка. Слишком многое стояло на кону, чтобы рисковать столкновением, если можно его избежать, – ведь исход столкновения, столь очевидный, предрешит судьбу его подруги, которую он только что нашел, чтобы так безрассудно потерять снова. И все же, как бы ни было велико его разочарование и тоска, каким бы безнадежным ни казалось его нынешнее положение, в крови лорда из джунглей разливалось тепло, вызванное благодарностью и бурной радостью. Она жива! После стольких томительных месяцев безнадежности и страха он нашел ее. Она жива!

В дальнем конце пещеры, безмолвный, словно душа, отделенная от тела, проворный обитатель джунглей быстро убрался с пути атакующего титана, который, полагаясь в полумраке лишь на свои чуткие уши, приближался к тому месту, где Тарзан с грохотом ввалился в его логово. Человек-обезьяна торопливо отступал вдоль дальней стены. Перед ним теперь возникло черное пятно, обозначавшее вход в коридор, из которого зверь попал в пещеру. Тарзан без дальнейших колебаний рванул туда. И даже здесь его глаза, давно привыкшие к темноте, показавшейся бы нам с вами непроницаемой, смутно различали пол и стены на расстоянии нескольких шагов – достаточно как минимум для того, чтобы не провалиться в нежданную пропасть или не врезаться в каменную стену при внезапном повороте.

Коридор был одновременно широким и высоким, каким, собственно, и должен был быть, чтобы вмещать существо колоссального размера, обитавшее здесь, и потому Тарзан без труда преодолевал этот извилистый путь на приличной скорости. Он ощущал, что коридор все время понижается, хотя и не сильно, но он казался при этом бесконечным, и Тарзан гадал, на какой же глубине находится берлога, в которую он ведет. Его даже охватило сомнение, что, может быть, было бы лучше остаться в верхней пещере и рискнуть подчинить себе грифа там, где хотя бы было достаточно места и света, чтобы оставался хотя бы малый шанс на успех. А сойтись с чудовищем в темноте стиснутого пространства, где, как он был уверен, гриф вообще не разглядит его, означало почти верную смерть, и теперь он уже слышал, как зверь приближается у него за спиной. От его громоподобного мычания буквально сотрясалась поверхность утеса, в котором были прорублены пещеры. Остановиться и встретить чудовищное воплощение ярости жалким «ви-у!» казалось Тарзану верхом безумия, и потому он продолжал свой путь по коридору, все ускоряясь, поскольку сознавал, что гриф нагоняет.

Тьма уже скоро рассеялась, и на последнем повороте коридора он увидел перед собой пятно лунного света. С возродившейся надеждой он рванулся вперед и выскочил из зева коридора, оказавшись в просторном круглом помещении с высокими белыми стенами со всех сторон – гладкими перпендикулярными стенами, совершенно голыми, где не за что было зацепиться ноге. Слева от него располагался водоем, плескавший волнами в основание стены. Несомненно, это было место отдыха и водопой для грифа.

И вот чудовище выбралось из коридора, а Тарзан отступил к кромке водоема, чтобы принять последний бой. У него не было посоха, которым можно подкрепить авторитет своего голоса, но он все равно остался на месте, поскольку казалось, что другого выбора у него нет. Гриф остановился сразу у входа в коридор, поводя подслеповатыми глазками из стороны в сторону, словно выискивая добычу. И этот момент показался психологически верным, чтобы человек-обезьяна, возвысив голос во властном приказе, озвучил странное «ви-у!» тор-о-дона. Реакция грифа была моментальной и бурной – с жутким мычанием он выставил вперед все три рога и бешено ринулся на источник звука.

Ни справа, ни слева не было путей к отступлению, за спиной плескались мирные воды пруда, а прямо на него неслась ревущая смерть. Могучее тело, кажется, уже возвышалось над ним, когда человек-обезьяна нырнул в темные воды.

Надежда в ее душе умерла. Все страшные месяцы, пока она сражалась за жизнь в заточении, преодолевая опасности и трудности, надежда еще иногда поблескивала и вспыхивала, впрочем делаясь все меньше после каждой новой вспышки, и вот теперь она угасла окончательно, оставив лишь холодный пепел, который, как понимала Джейн Клейтон, больше никогда не разгорится. Надежда умерла, и она стояла перед Лу-доном, верховным жрецом, в своей тюрьме в Храме Грифа в Э-луре. Ни время, ни испытания не оставили своего следа на внешней красоте – совершенные формы тела и лучезарность лица никуда не исчезли, хотя именно из-за них она и оказалась в опасности, угрожавшей ей сейчас, потому что Лу-дон желал ее. От притязаний младших жрецов она была вполне защищена, но только не от Лу-дона, поскольку Лу-дон был не такой, как они, ибо звание верховного жреца в Пол-уль-доне можно было передавать от отца к сыну.

Царь Ко-тэн тоже хотел ее заполучить, и до сих пор только это ее и спасало, поскольку каждый из них опасался другого, но Лу-дон наконец отбросил всякую осторожность и пришел среди ночи, чтобы заявить свои права на нее. Она высокомерно отвергла его, стараясь лишь потянуть время, хотя не имела ни малейшего понятия, может ли время принести ей спасение или новую надежду. Жестокая физиономия жреца так и дышала похотью и алчностью, пока он приближался через комнату, чтобы схватить ее. Она не пыталась отступить или съежиться, а так и стояла: спина прямая, подбородок вздернут, спокойный взгляд полон ненависти и презрения, какие она испытывала к нему. Он прочитал выражение ее лица, и хотя оно рассердило его, но еще и распалило желание обладать ею. Воистину, перед ним королева, может быть, даже богиня, достойная спутница для верховного жреца.

– Ты не посмеешь! – произнесла она, прежде чем он коснулся ее. – Один из нас умрет раньше, чем ты достигнешь цели.

Он был уже совсем близко. Его смех ударял ей в уши.

– От любви не умирают, – насмешливо отозвался он.

Он коснулся ее руки, и в тот же миг что-то грохнуло о решетку одного из окон, обломки которой посыпались на пол, и одновременно с этим в комнату спрыгнул какой-то человек, чью голову закрыла шкура, служившая занавеской, которую он сорвал, войдя так стремительно.

Джейн Клейтон увидела изумление и что-то похожее на испуг, отразившиеся на лице верховного жреца, а затем увидела, как он рванулся вперед и дернул за кожаный ремень, свисавший с потолка комнаты. И мгновенно откуда-то сверху упала хитроумно устроенная перегородка, отделившая их от ворвавшегося чужака, которая не просто надежно перекрыла ему вход, но в тот же момент погрузила его в темноту, поскольку единственный источник света в комнате остался на их стороне.

Из-за этой стены Джейн услышала слабый голос, но кому он принадлежит, какие слова произносит, этого она не могла определить. Затем она увидела, как Лу-дон рванул за другой ремень и принялся ждать, явно того, что должно последовать. Ждать долго ему не пришлось. Она увидела, как ремень внезапно сдвинулся, словно его дернули где-то наверху, после чего Лу-дон улыбнулся и очередным рывком привел в движение механизм, убиравший перегородку на ее место в потолке.

Перейдя в ту часть комнаты, которая недавно была скрыта перегородкой, верховный жрец встал на колени и, опустив половицу, открыл черный провал неизвестно куда. Громко смеясь, он прокричал в это отверстие:

– Возвращайся к своему отцу, Дор-уль-Ото!

Поставив на место засов, удерживавший люк, чтобы тот не распахнулся случайно, а только в тот момент, который выберет Лу-дон, верховный жрец снова поднялся.

– Итак, красавица моя! – воскликнул он. И тут же прибавил: – Джэ-дон! Что ты здесь делаешь?

Джейн Клейтон обернулась, проследив за взглядом Лу-дона, и увидела в дверном проеме фигуру могучего воина, чьи крупные черты лица выражали суровость и непререкаемую властность.

– Я пришел по поручению Ко-тэна, – ответил Джэ-дон, – чтобы отвести прекрасную чужестранку в Запретный Сад.

– Царь бросает вызов мне, верховному жрецу Джэд-бен-Ото? – воскликнул Лу-дон.

– Такова царская воля, а я все сказал, – отрезал Джэ-дон, в манере которого не было заметно ни страха, ни уважения к жрецу.

Лу-дон прекрасно понимал, почему царь выбрал именно этого гонца, о безбожности которого знали все, но чья сила до сих пор защищала его от происков жреца. Лу-дон украдкой покосился на ремни, свисавшие с потолка. Почему бы нет? Если бы только удалось заманить Джэ-дона в противоположную часть комнаты!

– Иди сюда, – произнес он примирительным тоном, – давай обсудим это дело. – И он двинулся к тому месту, куда хотел подвести Джэ-дона.

– Нечего тут обсуждать, – ответил Джэ-дон, но все же пошел за жрецом, предчувствуя какое-то предательство.

Джейн наблюдала за ними. В лице и выправке воина она находила те самые достойные восхищения черты, честь и храбрость, какие развивает военное дело. А в лицемерном жреце не было ничего достойного. Значит, из этих двоих надо выбирать воина. С ним у нее будет шанс – с Лу-доном никакого. Даже сам процесс перехода из одной тюрьмы в другую может обернуться вероятностью побега. Она взвесила все доводы и решилась, потому что быстрый взгляд Лу-дона на потолочные ремни не прошел для нее незамеченным и был верно истолкован.

– Воин, – сказала она, обращаясь к Джэ-дону, – если хочешь жить, не ходи на ту сторону комнаты.

Лу-дон бросил на нее злобный взгляд.

– Молчи, рабыня! – выкрикнул он.

– А в чем же тут опасность? – спросил Джэ-дон у Джейн, не обращая внимания на Лу-дона.

Она указала на ремни.

– Смотри! – И, прежде чем верховный жрец успел ее перехватить, она дернула за тот, который опускал перегородку, немедленно упавшую и отделившую Лу-дона от них с воином.

Джэ-дон вопросительно поглядел на нее.

– Он заманил бы меня туда, если бы не ты, – произнес он, – держал бы взаперти, пока не спрятал бы тебя где-нибудь в лабиринтах храма.

– Он сделал бы гораздо больше, – ответила Джейн, потянув за другой ремень. – Вот этот открывает люк в полу по другую сторону перегородки. Когда ты ступил бы на нужное место, то упал бы в яму под храмом. Лу-дон частенько грозил мне этим. Не знаю, говорит ли он правду, но, по его словам, там, под храмом, заточен демон, громадный гриф.

– В храме действительно живет гриф, – подтвердил Джэ-дон. – Это из-за него и своих жертвоприношений жрецы постоянно требуют от нас новых пленников, хотя иногда жертвами становятся и наши собственные люди из тех, кого Лу-дон ненавидит. Он давно уже посматривает на меня. И сегодня у него был бы шанс, если бы не ты. Ответь мне, женщина, почему ты меня предостерегла? Разве все мы не кажемся тебе одинаковыми тюремщиками и врагами?

– Нет никого ужаснее Лу-дона, – ответила она. – А ты похож на смелого и благородного воина. Я не могу надеяться, потому что надежда умерла, и все же остается вероятность, что среди такого множества занятых военным делом людей, пусть даже они принадлежат к отличной от меня расе, сыщется один, способный поступить честно по отношению к чужаку – пусть даже и женщине.

Джэ-дон долго смотрел на нее.

– Ко-тэн решил сделать тебя своей царицей, – произнес он. – Он сам сказал мне об этом, и тебя, без сомнения, ждет достойное обхождение со стороны того, кто мог бы сделать тебя рабыней.

– В таком случае с чего бы ему делать меня царицей?

Джэ-дон подошел ближе, словно из опасения, что кто-нибудь услышит его слова.

– Он верит, хотя и не говорит об этом вслух, что ты из расы богов. И почему бы нет? Джэд-бен-Ото бесхвостый, получается, ничего странного в предположении Ко-тэна, что такими бывают только боги. Его жена умерла, оставив после себя единственную дочь. Он мечтает о сыне, а разве можно желать чего-то большего, чем род правителей Пол-уль-дона, происходящий прямо от богов?

– Но я ведь уже замужем! – воскликнула Джейн. – Я не могу выйти замуж еще раз. Я не хочу ни его, ни его престола.

– Ко-тэн царь, – просто ответил Джэ-дон, как будто бы это все объясняло и все упрощало.

– Значит, ты меня не спасешь? – спросила она.

– Вот если бы ты оказалась в Джэ-луре, – сказал он, – я смог бы тебя защитить, даже от самого царя.

– Что такое Джэ-лур и где это? – спросила она, хватаясь за соломинку.

– Это город, в котором я правитель, – пояснил он. – Я там вождь, и вся долина вокруг моя.

– Где же это? – продолжала расспрашивать она. – Далеко отсюда?

– Нет, – ответил он с улыбкой, – это недалеко, но ты даже не думай – ты туда никогда не доберешься. Слишком многие пустятся за тобой в погоню и схватят. Впрочем, если хочешь знать, город стоит выше по реке, впадающей в Джэд-бен-лал, воды которого целуют стены Э-лура, – стоит в верховьях западного притока, окруженный водой с трех сторон. Неприступный город Пол-уль-дона – единственный из всех городов, он ни разу не был взят врагами, хотя был построен еще в те времена, когда Джэд-бен-Ото был мальчиком.

– И там я была бы в безопасности? – уточнила она.

– Вероятно, – ответил он.

О, драгоценная надежда! От какой малой искры ты готова разгореться снова! Джейн вздохнула и покачала головой, сознавая бесполезность этой новой надежды, но искусительная наживка так и маячила перед ее мысленным взором – Джэ-лур!

– Ты мудра, – заметил Джэ-дон, по-своему истолковав ее вздох. – Идем же, мы отправляемся в покои царевны в Запретном Саду. Ты останешься там с О-ло-э, дочерью царя. Всяко будет лучше, чем в этой тюрьме.

– А Ко-тэн? – спросила она, и дрожь пробрала ее стройное тело.

– Требуются церемонии, – пояснил Джэ-дон, – которые могут занять несколько дней, прежде чем ты станешь царицей, и одну из них, вероятно, будет затруднительно провести. – Тут он засмеялся.

– Какую же именно? – спросила она.

– Только верховный жрец может провести церемонию бракосочетания царя, – пояснил он.

– Отсрочка! – проговорила она вполголоса. – Благословенная отсрочка!

Поистине, упрямо возрождается к жизни надежда, даже если успела остыть до черных углей, – настоящий феникс.

Джэ-дон повел ее вниз по каменной лестнице, соединявшей верхние этажи Храма Грифа с комнатами и коридорами, сотами принизывавшими скалы, из которых были вырублены храм и дворец, и сейчас они переходили из одного в другой через дверной проем, по одну сторону которого стояли на страже два жреца, а по другую – два солдата. Первые остановили Джэ-дона, увидев, с кем он идет, поскольку все в храме отлично знали о ссоре между царем и верховным жрецом из-за права обладания прекрасной пленницей.

– Она может пройти только по приказу Лу-дона, – заявил один из жрецов, вставая прямо перед Джейн Клейтон и преграждая ей дорогу. Сквозь прорези в страшной маске она видела, как глаза жреца сверкают фанатичным огнем. Джэ-дон опустил одну руку ей на плечо, а другую – на рукоять ножа.

– Она пройдет по приказу Ко-тэна, царя, – произнес он, – и по той простой причине, что ее сопровождает Джэ-дон. Посторонись!

Оба воина с дворцовой стороны двери придвинулись.

– Мы здесь, гунд Джэ-дон, – сказал один, обращаясь к Джэ-дону, – готовы исполнять твои приказы.

Тут встрял второй жрец.

– Пусть проходят, – сказал он своему товарищу предостерегающим тоном. – Мы не получали прямого приказа от Лу-дона не пускать, и существует закон храма и дворца, что вожди и жрецы имеют право приходить и уходить свободно.

– Но мне известны желания Лу-дона, – настаивал жрец.

– Значит, он сказал тебе, что Джэ-дон не имеет права выходить вместе с пленницей?

– Нет, но…

– Тогда пропусти их, потому что их трое против двоих и они все равно пройдут… мы сделали все, что могли.

Недовольно бурча, жрец отступил в сторону.

– Лу-дон потребует объяснений, – сердито сообщил он.

Джэ-дон обернулся к нему.

– И получит их, когда и где пожелает, – отрубил он.

Наконец они добрались до покоев царевны О-ло-э, где у главного входа толпился небольшой отряд из дворцовых воинов и нескольких крупных чернокожих евнухов, состоявших при царевне и ее прислужницах. К одному из них и обратился Джэ-дон, передавая свою подопечную.

– Отведи ее к царевне, – приказал он, – и проследи, чтобы не сбежала.

Евнух повел леди Грейсток через многочисленные коридоры и комнаты, освещенные каменными лампами, остановившись наконец перед дверным проемом, занавешенным шкурой джэто; здесь ее провожатый постучал посохом в стену рядом с входом.

– О-ло-э, царевна Пол-уль-дона, – позвал он, – пришла чужестранка, узница из храма.

– Проси ее войти, – услышала Джейн нежный голос из комнаты.

Евнух отодвинул занавес, и леди Грейсток шагнула внутрь. Перед ней оказалась комната с низким потолком и довольно скромных размеров. Четыре коленопреклоненные фигуры по углам комнаты, вырезанные из камня, как будто держали всю тяжесть потолка на своих плечах. Эти фигуры, очевидно, изображали рабов ваз-донов и не были лишены художественного достоинства. Сам потолок немного выгибался куполом, и в центре свода было прорезано отверстие, впускавшее дневной свет и свежий воздух. В одной стене комнаты было множество окон, остальные три стены были глухими, если не считать дверных проемов в каждой из них. Царевна лежала на мягких шкурах, застилавших небольшое каменное возвышение в углу комнаты, и была здесь одна, если не принимать в расчет единственную девушку-рабыню из ваз-донов, которая сидела на постели у нее в ногах.

Когда Джейн вошла, О-ло-э жестом подозвала ее ближе, и, когда она остановилась у ее ложа, девушка приподнялась на локте и оценивающе оглядела ее.

– Какая же ты красивая, – произнесла она просто.

Джейн улыбнулась – печально, потому что уже начала считать свою красоту проклятьем.

– Это поистине комплимент, – быстро ответила она, – когда подобные слова произносит такая прекрасная девушка, как царевна О-ло-э.

– О! – в восторге воскликнула царевна. – Ты говоришь на моем языке! Мне сказали, ты принадлежишь иной расе и пришла из каких-то далеких земель, о которых мы в Пол-уль-доне сроду не слышали.

– Лу-дон проследил, чтобы жрецы научили меня языку, – пояснила Джейн, – но я действительно из далекой страны, царевна; я очень хочу вернуться к себе, и еще я очень несчастна.

– Но ведь Ко-тэн, мой отец, сделает тебя царицей, – сказала девушка, – и тогда ты будешь очень счастлива.

– Но это же не так, – возразила пленница. – Я люблю другого, за которым я уже замужем. Ах, царевна, если бы ты знала, что такое любовь, и тебя заставляли бы выйти за другого, ты посочувствовала бы мне.

Царевна О-ло-э долго молчала.

– Я знаю, – произнесла она наконец, – и мне очень жаль тебя, но если царская дочь не смогла уберечь себя от подобной судьбы, кто же спасет рабыню? Ведь, по сути, ты рабыня.

Этим вечером возлияния в большом пиршественном зале дворца Ко-тэна, царя Пол-уль-дона, начались раньше обычного, поскольку царь праздновал завтрашнюю помолвку своей единственной дочери с Бу-лотом, сыном Мо-сэра, вождя, чей прадед был когда-то царем Пол-уль-дона, и потому сам он считал, что тоже должен стать царем; сейчас Мо-сэр был пьян, как был пьян его сын, Бу-лот. К этому времени почти все воины, включая самого царя, изрядно перепились. В глубине души Ко-тэн не питал любви ни к Мо-сэру, ни к Бу-лоту, как и они не питали любви к царю. Ко-тэн отдавал свою дочь за Бу-лота в надежде, что этот союз помешает Мо-сэру и дальше претендовать на престол, потому что Мо-сэр был самым могущественным вождем после Джэ-дона; хотя Ко-тэн со страхом поглядывал и на Джэ-дона, он не опасался, что старый Человек-Лев попытается узурпировать власть, впрочем, царь понятия не имел, как Джэ-дон употребит свое влияние и свое войско в случае, если Мо-сэр объявит Ко-тэну войну.

Примитивные люди, к тому же воинственные, редко проявляют такт и дипломатичность даже в трезвом виде, а уж пьяными они вовсе не выбирают слов, когда чем-то раздражены. На самом деле все начал Бу-лот.

– Я пью, – сказал он, – за О-ло-э. – И он одним глотком осушил свой кубок. – А это, – он схватил полный кубок своего соседа, – за нашего сына, который вернет престол Пол-уль-дона законным правителям!

– Царь еще не умер, – возмутился Ко-тэн, поднимаясь с места. – А Бу-лот еще не женился на его дочери – есть еще время спасти Пол-уль-дон от отпрыска кроличьего рода.

Сердитый тон царя и его оскорбительный намек на известную всем трусость Бу-лота внезапно протрезвил и заставил умолкнуть пирующую компанию. Все глаза были обращены на Бу-лота и Мо-сэра, которые вместе сидели напротив царя. Первый был здорово пьян, хотя внезапно показался совершенно трезвым. Он был настолько пьян, что на мгновение позабыл о своей трусости, поскольку его способность рассуждать была надежно парализована алкогольными испарениями, а он был не в состоянии здраво оценить последствия своих действий. Однако вполне вероятно, что пьяный и разъяренный кролик способен на опрометчивый поступок. Ничем иным невозможно объяснить то, что совершил Бу-лот в следующий миг. Он внезапно вскочил с места, на которое опустился, сказав свой тост, и, выхватив нож из ножен воина по правую руку от себя, с ужасающей силой метнул его в Ко-тэна. Все воины Пол-уль-дона владели искусством метать и ножи, и дубинки, и, когда это произошло с такого близкого расстояния и настолько неожиданно, результат мог быть только один: Ко-тэн, царь, не имея шанса защититься, повалился на стол головой вперед с клинком, засевшим в сердце.

После этого подлого убийства на миг повисла тишина. Бу-лот, теперь побелевший от ужаса, медленно попятился к двери за спиной, и тут вдруг рассвирепевшие воины повскакали с мест, выхватывая ножи, чтобы не дать ему уйти и отомстить за своего царя. Но Мо-сэр уже стоял рядом с сыном.

– Ко-тэн мертв! – крикнул он. – Мо-сэр теперь царь! Пусть все верные воины Пол-уль-дона защитят своего правителя!

Мо-сэр обращался к своим сторонникам, и они быстро окружили его с Бу-лотом, но против них было еще много ножей, и теперь Джэ-дон повел за собой тех, кто был готов бросить вызов незаконному претенденту.

– Взять их обоих! – прокричал он. – Воины Пол-уль-дона выберут нового царя после того, как убийца Ко-тэна понесет наказание за свое предательство.

Возглавляемые теперь вождем, которого они уважали и которым восхищались, все, кто был верен Ко-тэну, набросились на кучку окруживших своего вождя сторонников Мо-сэра. Яростной и жестокой была битва, явно не имевшая иной цели, кроме горячего желания убивать, и, когда она достигла своего пика, Мо-сэр с Бу-лотом ускользнули незамеченными из пиршественного зала.

Они поспешили в ту часть дворца, которая была выделена для них на время визита в Э-лур. Здесь находились их слуги и младшие воины их отряда, в чьи обязанности не входило присутствовать на пиру Ко-тэна. Им было приказано быстро собираться для немедленного отъезда. Когда все было готово, а приготовления не заняли много времени, поскольку воинам Пол-уль-дона на походе требуется самая малость, все двинулись к дворцовым воротам.

Внезапно Мо-сэр подскочил к сыну.

– Царевна, – зашептал он. – Нельзя уходить из города без нее: считай, полбитвы за трон выиграно, если она у нас.

Бу-лот, теперь окончательно протрезвевший, засомневался. С него уже было довольно сражений и риска.

– Давай побыстрее выберемся из Э-лура, – предложил он, – пока против нас не поднялся весь город. О-ло-э без борьбы не сдастся, а это надолго задержит нас.

– Времени еще полно, – настаивал Мо-сэр. – Они до сих пор дерутся в пол-е-дон-со и еще не скоро хватятся нас. Теперь, когда Ко-тэн мертв, уж точно не скоро задумаются о безопасности царевны. Сейчас наше время – его подарил нам сам Джэд-бен-Ото. Идем!

Бу-лот неохотно последовал за отцом, который прежде приказал своим воинам ждать их прямо перед дворцовыми воротами. Они стремительно приблизились к покоям царевны. Перед входом стояла на страже всего горстка воинов. Евнухов не было.

– В пол-е-дон-со идет сражение, – проговорил Мо-сэр, изображая волнение, как только они подошли к страже. – Царь ждет вас немедленно, он отправил нас защищать покои царевны. Поторопитесь! – приказал он, когда стражники замешкались.

Воины знали его, знали, что завтра царевна будет помолвлена с Бу-лотом, его сыном. Если что-то случилось, более чем естественно доверить Мо-сэру и Бу-лоту безопасность царевны. К тому же разве Мо-сэр не могущественный вождь, ослушаться приказа которого попросту опасно? Они же были простые солдаты, прошедшие суровую школу межплеменных войн, они научились повиноваться старшим по положению и потому отправились в пиршественный зал – «место-где-люди-едят».

Едва дождавшись, пока они скроются из виду, Мо-сэр кинулся к занавесу на противоположной стороне коридора, и вместе с Бу-лотом они пробрались в сонные покои О-ло-э, а мигом позже, без предупреждения, двое мужчин вломились к трем женщинам в комнате. При виде их О-ло-э вскочила на ноги.

– Что все это значит? – сердито спросила она.

Мо-сэр выступил вперед и остановился перед ней. В его хитроумной голове зародился план, как ее обмануть. Если получится, то будет проще, чем тащить ее силой, но тут его взгляд упал на Джейн Клейтон, и он едва не задохнулся от ошеломления и восхищения, однако же взял себя в руки и вернулся к делам насущным.

– О-ло-э! – воскликнул он. – Когда ты узнаешь, какое срочное дело привело нас сюда, ты нас простишь. У нас для тебя печальная весть. Во дворце произошло восстание, и Ко-тэн, царь, был убит. Бунтовщики напились и сейчас идут прямо сюда. Мы должны немедленно вывести тебя из Э-лура – нельзя терять ни минуты. Идем, и побыстрее!

– Мой отец мертв? – воскликнула О-ло-э, и внезапно глаза ее широко распахнулись. – Тогда мое место здесь, с моим народом, – продолжала она. – Если Ко-тэн мертв, я царица, пока воины не изберут нового правителя, – таков закон Пол-уль-дона. И если я царица, никто не заставит меня выйти замуж за того, за кого я не хочу выходить, – и видит Джэд-бен-Ото, я никогда не хотела замуж за твоего трусливого сына! – Она величественно указала изящным пальцем на дверь.

Мо-сэр понял, что ни обманом, ни убеждением он теперь ничего не добьется, а драгоценные минуты уходят. Он снова взглянул на прекрасную женщину, стоявшую рядом с О-ло-э. Он никогда не видел ее прежде, но прекрасно знал из дворцовых сплетен, что это не кто иная, как похожая на богиню чужестранка, которую Ко-тэн намеревался сделать своей женой.

– Бу-лот! – крикнул он сыну. – Забирай свою женщину, а я возьму… мою! – И с этими словами он неожиданно ринулся вперед, схватил Джейн за талию, отрывая от пола, и, прежде чем О-ло-э или Пэн-эт-ли успели догадаться о его намерениях, скрылся за занавесом у изножья постели, унося пленницу, сопротивлявшуюся и бившуюся в его руках.

И тут Бу-лот попытался схватить О-ло-э, однако у О-ло-э была ее Пэн-эт-ли – разъяренная маленькая тигрица из дикого ущелья Кор-уль-джэ, – Пэн-эт-ли, чье имя не отвечало ее характеру, и Бу-лот убедился, что с ними двумя ему не совладать. Стоило ему схватить О-ло-э и понести прочь, как Пэн-эт-ли вцепилась ему в ноги и дернула вниз. Он яростно пинал ее, однако она не отставала, и наконец, сознавая, что может не только лишиться царевны, но и задержаться настолько, что его арестуют, если он немедленно не отделается от этой цепкой самки джэто, он бросил О-ло-э на пол, схватил Пэн-эт-ли за волосы, выдернул нож и…

Занавес у него за спиной внезапно распахнулся. В два длинных шага гибкая фигура пересекла комнату, и не успел нож Бу-лота достичь своей цели, как его запястье схватила сзади чья-то рука и ужасный удар обрушился ему на голову, отчего он тут же свалился на пол мертвый. Бу-лот, трус, предатель и убийца, умер, не узнав, кто его сразил.

Когда Тарзан из племени обезьян прыгнул в пруд в загоне для грифа в храме Э-лура, можно было подумать, что он действует наудачу, стараясь в слепой попытке самосохранения отсрочить, пусть даже на миг, неотвратимую трагедию, в которой каждый вынужден играть главную роль на собственной маленькой сцене; но нет – эти спокойные серые глаза высмотрели единственную возможность к спасению, какую предлагали обстоятельства и обстановка: на поверхности пруда в дальнем его конце покачивалось крошечное пятно лунного света, сочившегося сквозь небольшое отверстие в скале. Быстрыми решительными гребками он поплыл туда, прекрасно понимая, что вода ни в коей мере не задержит его преследователя. Так и случилось: Тарзан услышал громкий плеск, когда гигантское животное плюхнулось в пруд у него за спиной; он услышал, как забурлила вода, когда оно быстро поплыло следом за ним. Он уже приближался к отверстию в скале – окажется ли оно достаточно большим, чтобы позволить ему протиснуться? Та его часть, которая находится над водой, скорее всего, слишком узкая. Значит, его жизнь зависит от того, насколько широко отверстие под водой. Выбора все равно не было – не было другой надежды. Человек-обезьяна вложил всю свою недюжинную силу в последние несколько гребков, выбросил руки перед собой, погрузился под воду и рванулся к отверстию в скале.

Клокоча от ярости, Лу-дон с ошеломлением понял, насколько ловко переиграла его чужеземка в его собственной игре. Конечно, он знал, как выбраться из Храма Грифа, куда заточила его на время сообразительная пленница; вот только за время этой задержки, пусть и короткой, Джэ-дон успеет вывести ее из храма и доставить к Ко-тэну. Однако все равно она достанется ему – в этом верховный жрец поклялся именем Джэд-бен-Ото и всеми демонами своего пантеона. Ко-тэна он ненавидел. Тайно он поддерживал притязания Мо-сэра, в котором видел удобное для себя орудие. Может быть, как раз сейчас ему предоставляется та самая возможность, какой он давно ждет, – предлог для переворота, чтобы лишить престола Ко-тэна и возвысить Мо-сэра, при котором настоящим правителем Пол-уль-дона станет Лу-дон. Он облизнул тонкие губы, рассматривая окно, через которое проник Тарзан и сейчас являвшееся единственным выходом для него самого. Он осторожно прошел по полу, шаря перед собой руками, и, когда он обнаружил, что ловушка для него подготовлена, губы жреца задрожали в злобном оскале.

– Вот же чертовка! – пробормотал он. – Но она заплатит, она заплатит, о Джэд-бен-Ото, как же она заплатит за этот фокус, который сыграла с Лу-доном!

Он выбрался в окно и с легкостью спустился на землю. Стоит ли ему преследовать Джэ-дона с женщиной, рискуя столкнуться с гневом могучего вождя, или же дождаться, пока предательство и интриги приведут к успеху его замысла? Он выбрал второе, как и можно было ожидать от подобного ему.

Вернувшись в свои покои, он созвал нескольких своих жрецов, тех, кому более-менее доверял, тех, кто разделял его мечты об абсолютной власти храма над дворцом, – все они ненавидели Ко-тэна.

– Время пришло, – объявил он, – пора решительно поставить храм выше дворца. Ко-тэн должен уступить престол Мо-сэру, ибо Ко-тэн бросил вызов вашему верховному жрецу. Отправляйся, Пэн-сэт, пригласи Мо-сэра тайно прийти в храм, а все остальные пусть идут в город и предупредят верных нам воинов, чтобы были готовы, когда настанет момент.

Следующий час они обсуждали подробности coup d’état[8] и смещения правительства Пол-уль-дона. Один из них имел на примете раба, который по сигналу храмового гонга вонзит нож в сердце Ко-тэна, чтобы получить обратно свою свободу. Еще один был знаком с придворным, от которого собирался потребовать, чтобы тот впустил небольшие отряды воинов, верных Лу-дону, в разные части дворца. Если для основной работы задействовать Мо-сэра, план, как казалось, обречен на успех, и потому жрецы разделились, отправившись в город исполнять многочисленные поручения.

Когда жрец Пэн-сэт вошел на территорию дворца, он заметил какое-то волнение, внезапно начавшееся в стороне пол-е-дон-со, и спустя несколько минут Лу-дон с удивлением увидел, как он входит обратно в его покои, запыхавшийся и задыхающийся от беспокойства.

– Что еще, Пэн-сэт? – спросил с негодованием Лу-дон. – За тобой что, демоны гонятся?

– Хозяин, наше время пришло и ушло, пока мы строили здесь планы. Ко-тэн уже мертв, а Мо-сэр сбежал. Его сторонники сражаются с дворцовыми воинами, только у них нет командира, тогда как у других есть Джэ-дон. Я мало что сумел узнать у перепуганных рабов, которые разбежались, как только началась драка. Но один рассказал мне, что царя зарезал Бу-лот, и он видел, как Мо-сэр с убийцей бежали из дворца.

– Джэ-дон, – пробормотал верховный жрец. – Эти дураки сделают его царем, если мы не начнем действовать, и действовать быстро. Беги в город, Пэн-сэт, беги стремглав и кричи, что Джэ-дон убил царя, а теперь хочет отнять престол у О-ло-э. Разнеси слух, ты же знаешь, как лучше всего разнести слух, что Джэ-дон грозился уничтожить всех жрецов и зашвырнуть алтари храма в Джэд-бен-лал. Поднимай городских воинов и немедленно гони их в бой. Приведи их в храм тайным путем, известным только жрецам, а отсюда мы отправим их во дворец раньше, чем они узнают правду. Торопись, Пэн-сэт, – не мешкай ни секунды.

– Нет, стой! – окликнул он младшего жреца, когда тот уже собирался выйти. – Ты видел или слышал что-нибудь о той белой женщине, которую Джэ-дон увел из Храма Грифа, где мы держали ее в заточении?

– Только то, что Джэ-дон увел ее во дворец и угрожал стражникам, которые не хотели сначала ее выпускать, – ответил Пэн-сэт. – Об этом они рассказали мне сами, но я не знаю, где именно во дворце он ее спрятал.

– Ко-тэн приказал перевести ее в Запретный Сад, – сказал Лу-дон, – наверняка мы найдем ее там. А теперь, Пэн-сэт, поспеши в город.

В коридоре перед дверью Лу-дона какой-то жрец в безобразной маске стоял, прижимаясь к занавесу, закрывавшему вход. Если он подслушивал, то наверняка слышал все, о чем говорили между собой Пэн-сэт и верховный жрец, а то, что он подслушивал, стало ясно по тому, как поспешно он шагнул в тень смежного коридора, когда младший жрец прошел через комнату к выходу. Пэн-сэт отправился своей дорогой, не подозревая о затаившемся рядом человеке, которого едва не задел, торопясь к тайному проходу, выводившему из храма Джэд-бен-Ото далеко за пределы дворца, прямо в город; он ничего не заподозрил и когда некто беззвучно двинулся за ним следом.

Разочарованный гриф издал гневное мычание, когда гладкое загорелое тело Тарзана, разрезая залитые лунным светом воды, проскользнуло через отверстие в стене пруда грифа в озеро за стеной. Человек-обезьяна улыбнулся при мысли о той сравнительной легкости, с какой он разрушил планы верховного жреца, но его лицо снова затуманилось от пришедшего следом воспоминания о серьезной опасности, грозящей его подруге. Его единственная цель теперь – вернуться как можно быстрее в ту комнату, где он в последний раз видел ее, на третьем этаже Храма Грифа, но как ему снова найти дорогу на территорию храма – у этого вопроса не было простого ответа.

В лунном свете он видел голый утес, поднимавшийся из воды, который далеко протянулся вдоль берега – за пределы храма и дворца, – возносясь в небо и, вероятно, являясь непреодолимой преградой для его возвращения. Подплыв поближе, он двинулся вдоль стены, внимательно высматривая какой-нибудь выступ, пусть даже маленький, на гладкой неприступной поверхности. Над ним и вне досягаемости виднелось множество отверстий, только под рукой не имелось ничего, чтобы подняться туда. Впрочем, довольно быстро у него появилась надежда, когда он разглядел отверстие на уровне воды. Оно располагалось прямо перед ним, и ему хватило нескольких гребков, чтобы добраться, – осторожных гребков, не вызвавших ни единого плеска. Рядом с отверстием он остановился и осмотрелся. Нигде никого не было. Он с опаской подтянулся на каменный порог, и гладкая загорела кожа заблестела в лунном свете, пока по ней стекли ручейки воды.

Перед ним расстилался мрачный коридор, темный, если не считать слабого рассеянного света луны, лившегося внутрь недалеко от входа. Настолько быстро, насколько позволяла благоразумная осторожность, Тарзан двинулся по коридору в недра пещеры. Вскоре, за резким поворотом, обнаружился лестничный пролет, над которым протянулся еще один коридор, параллельно поверхности утеса. Этот коридор был тускло освещен мерцающими коптилками, расставленными в стенных нишах, разделенных порядочным расстоянием. Быстрого взгляда человеку-обезьяне хватило, чтобы обнаружить по обеим сторонам коридора многочисленные дверные проемы, а его чуткие уши уловили звуки, означавшие, что неподалеку есть другие живые существа – жрецы, решил он, в одном из помещений, выходящих в коридор.

Пройти через этот улей, кишащий врагами, казалось делом, выходящим за пределы возможного. Снова необходимо замаскироваться, и он, зная по опыту, как это лучше всего сделать, тихонько прокрался по коридору в сторону ближайшей двери. Подобно Нуме-льву, который целеустремленно подкрадывается к осторожной добыче, он с трепещущими ноздрями приблизился к пологу, скрывавшему от его глаз комнату. Мигом позже его голова скрылась за пологом, затем – плечи и все гибкое тело, после чего полог беззвучно упал на место. Еще мигом позже до пустынного коридора долетел короткий булькающий звук, и снова наступила тишина. Прошла минута, две, три, после чего занавеска откинулась в сторону, и по коридору пошел жрец храма Джэд-бен-Ото в мрачной маске.

Он вышагивал, не скрываясь, и уже собирался повернуть в боковую галерею, когда его внимание привлекли голоса из комнаты слева. И мгновенно фигура жреца замерла, он пересек коридор и остановился, прижавшись ухом к шкурам, скрывавшим его от обитателей комнаты, а обитателей комнаты – от него. Уже скоро он отпрянул, скрываясь в тени смежной галереи, а мгновением позже шкуры на дверном проеме, у которого он подслушивал, разомкнулись, оттуда вышел какой-то жрец и спешно свернул в главный коридор. Дождавшись, пока он немного отойдет, подслушивавший жрец выбрался из своего укрытия и беззвучно отправился следом.

Путь еще немного вел их по коридору, выдолбленному параллельно поверхности утеса, а затем Пэн-сэт, прихватив коптилку в одной из стенных ниш, резко нырнул в маленькую комнатку по левую руку от него. Преследователь подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как мерцающий огонек задрожал в отверстии в полу перед ним. Он обнаружил там несколько уводящих куда-то вниз ступеней, похожих на те колышки, по которым ваз-доны забирались по скальной поверхности в свои жилища.

Убедившись прежде, что его добыча, ни о чем не подозревая, продолжает свой путь, преследователь спустился по ступенькам и украдкой двинулся дальше. Теперь коридор сделался узким и низким и едва вмещал в себя рослого человека, а его монотонность часто нарушали лестничные пролеты, постоянно уводившие вниз. Ступеней каждый раз было не больше шести, а временами и вовсе одна или две, однако, как показалось преследователю, в общем они спустились футов на пятьдесят, а то и все семьдесят пять ниже верхнего коридора, когда проход завершился небольшой комнатой, где у одной стены была сложена кучка камней.

Поставив свой светильник на пол, Пэн-сэт принялся спешно отбрасывать в сторону каменные обломки, и довольно быстро показалось маленькое отверстие в основании стены, по другую сторону которой, по-видимому, лежала такая же кучка камней. Эту он тоже разгреб, пока не открылся проход, в который вполне уже можно было протиснуться, и, оставив коптилку на полу, жрец полез в проделанное отверстие, скрывшись из глаз наблюдателя, прятавшегося в тенях узкого коридора.

Впрочем, как только он благополучно удалился, тот последовал за ним, оказавшись, когда выбрался из дыры, на небольшом каменном выступе где-то между поверхностью озера и вершиной утеса. Каменный карниз круто забирал вверх, заканчиваясь у задней двери строения, стоявшего на краю утеса, куда второй жрец добрался как раз вовремя, чтобы увидеть, как Пэн-сэт выходит в город через переднюю дверь.

И когда он завернул за ближайший угол, его преследователь выбрался из дверного проема и быстро огляделся по сторонам. Он был доволен, что жрец, заведший его сюда, послужил его цели. В вышине, наверное в сотне ярдов впереди, на северном горизонте поблескивали белые стены дворца. Он не считал зря потраченным время, ушедшее на то, чтобы узнать потайной ход между храмом и городом, хотя он и сожалел о каждом мгновении задержки на пути к его главной цели. Однако же это казалось ему необходимым для успешного осуществления смелого плана, сложившегося, пока он подслушивал разговор Лу-дона с Пэн-сэтом, стоя за занавесом, скрывавшим вход в покои верховного жреца.

Один против целого народа подозрительных и полудиких врагов, Тарзан едва ли мог надеяться на успешный исход великого замысла, от которого зависела жизнь и счастье особы, которую он любил больше всего на свете. Ради нее он обязан найти себе союзников, для того он и пожертвовал драгоценными мгновениями, но теперь он не стал мешкать и дальше, а сразу вернулся ко входу на территорию дворца, намереваясь выяснить, какую новую тюрьму там подыскали, чтобы заточить его потерянную любовь.

Он без труда миновал часовых при входе во дворец, поскольку, как он и подозревал, наряд жреца усыплял любые подозрения. Приближаясь к воинам, он заложил руки за спину и понадеялся на удачу, решив, что в тусклом свете единственного факела рядом со входом никто не заметит его ноги, не такие, как у жителей Пол-уль-дона. На самом деле стражники настолько привыкли к жрецам, которые вечно входят и выходят, что вовсе не обратили на него внимания, и он без единой задержки оказался на дворцовых землях.

Целью его теперь был Запретный Сад, куда он тоже добрался без всяких помех, поскольку предпочел войти через стену, вместо того чтобы возбуждать подозрения стражи у дверей: он так и не смог придумать причину, зачем жрецу идти в сад в столь поздний час.

Оказалось, в саду пусто и никаких следов той, которую он искал. То, что ее должны были привести сюда, он понял из подслушанного разговора между Лу-доном и Пэн-сэтом, и он не сомневался, что у верховного жреца не было ни времени, ни возможности вывести ее с дворцовой территории. Сад, насколько он знал, предназначался исключительно для царевны и ее женской свиты, и было бы вполне логично предположить, что если Джейн привели сюда, то только по приказу самого Ко-тэна. В таком случае еще одно логичное предположение, что он найдет ее в какой-нибудь другой части покоев О-ло-э.

Он мог лишь догадываться, где расположены эти покои, но, скорее всего, они примыкают к саду, потому он снова забрался на стену и, обойдя ее кругом, направился к двери, которая, по его предположениям, должна была вести в ближайшую к Запретному Саду часть дворца.

К его изумлению, стражников при входе не оказалось, а затем до его слуха донеслись изнутри голоса, громко звеневшие от гнева и волнения. Двигаясь на этот звук, он быстро пересек несколько коридоров и комнат, пока не остановился перед пологом, отделявшим его от комнаты, откуда доносилась перепалка. Немного приподняв занавеску, он заглянул внутрь. Две женщины боролись с воином-хо-доном. Одна была дочь Ко-тэна, а другая – Пэн-эт-ли из ущелья Кор-уль-джэ.

В момент, когда Тарзан поднял полог, воин яростно отшвырнул О-ло-э на пол и, вцепившись Пэн-эт-ли в волосы, выдернул свой нож и занес над ее головой. Сняв с плеч затруднявший движения головной убор мертвого жреца, человек-обезьяна прыжком преодолел разделявшее их пространство и, схватив негодяя сзади, нанес ему единственный сокрушительный удар.

Когда тот упал мертвым, обе девушки одновременно узнали Тарзана. Пэн-эт-ли бросилась на колени и коснулась бы лбом его ног, если бы он, подкрепляя слова нетерпеливым жестом, не велел ей встать. У него не было времени выслушивать их многословные благодарности или отвечать на бесконечные вопросы, которые, как он знал наверняка, уже скоро потоком хлынут от обеих.

– Ответьте мне, – воскликнул он, – где сейчас женщина моей расы, которую Джэ-дон привел сюда из храма?

– Она была здесь, но теперь ее нет, – с волнением ответила О-ло-э. – Мо-сэр, отец этого негодяя, – она с презрением ткнула пальцем в сторону тела Бу-лота, – схватил ее и уволок.

– Куда? – воскликнул Тарзан. – Отвечай мне немедленно, в какую сторону он ее утащил?

– Туда! – воскликнула Пэн-эт-ли, указывая на дверь, через которую недавно проскочил Мо-сэр. – Они собирались забрать царевну и чужеземку в Ту-лур, город Мо-сэра на Темном озере.

– Я иду искать ее, – сказал он Пэн-эт-ли, – она моя жена. И если я уцелею, я найду способ освободить тебя и вернуть к Ом-эту.

Не успела девушка ответить, как он скрылся в дверном проеме в изножье каменного возвышения, служившего кроватью. Коридор, по которому он побежал, был скверно освещен и, как почти все коридоры в городе хо-донов, вилял из стороны в сторону, поднимался и опускался, но в конце концов завершился нежданным поворотом и выходом во двор, запруженный воинами, составлявшими часть дворцовой охраны, которую кто-то из вождей вызвал на подмогу воинам Ко-тэна, все еще бившимся в пиршественном зале.

При виде Тарзана, который в спешке забыл надеть головной убор, поднялся крик.

– Богохульник! Осквернитель храма! – разносились сиплые вопли из диких глоток, среди которых прозвучало и несколько возгласов: «Дор-уль-Ото!» – подтверждавших, что здесь все же есть те, кто упорно верит в его божественное происхождение.

Пройти через этот двор с одним ножом, через плотную толпу диких бойцов, даже огромному человеку-обезьяне показалось делом немыслимым. Теперь надо использовать мозги, и побыстрее, потому что они уже окружали его. Он мог бы повернуться и сбежать обратно в коридор, но бежать в этот миг, пусть даже перед лицом острой необходимости, означало задержку в погоне за Мо-сэром, похитившим его подругу.

– Стоять! – выкрикнул он, вскидывая ладонь. – Я Дор-уль-Ото, и я принес вам весть от Джэ-дона, который, по воле моего отца, будет теперь, когда Ко-тэн убит, вашим царем. Лу-дон, верховный жрец, намеревался захватить дворец и уничтожить верных воинов, чтобы посадить на трон Мо-сэра, Мо-сэра, который сделался бы орудием и послушной игрушкой Лу-дона. Идите за мной! Нельзя терять ни минуты, если хотите остановить предателей, которых Лу-дон собирается привести из города во дворец по тайному ходу, чтобы одолеть Джэ-дона и отряд верных ему воинов.

Мгновение они сомневались. Наконец заговорил один из них.

– Какие у нас гарантии, – спросил он, – что это не ты предаешь нас, уводя теперь от битвы в пиршественном зале, чтобы те, кто сражается на стороне Джэ-дона, были повержены?

– Моя жизнь станет вашей гарантией, – ответил Тарзан. – Если вы решите, что я сказал неправду, вас достаточно много, чтобы подвергнуть меня любой казни по вашему выбору. Однако идемте, нельзя медлить. Младшие жрецы уже собирают в городе внизу войско. – И, не дожидаясь дальнейших возражений, он пошел прямо через толпу к воротам на другой стороне двора, за которыми находился главный вход на территорию дворца.

Соображали они медленнее Тарзана, и их буквально смяло его порывом и его зажигательной силой, врожденной у всех настоящих вожаков. И потому они последовали за ним, великаном с волочившимся по земле мертвым хвостом, – полубогом там, где другой был бы смешон. Он повел их в город, к ничем не примечательному строению, скрывавшему тайный ход Лу-дона, ведущий из храма, и когда они повернули за последний угол, то увидели, как сюда со всех окраин Э-лура стремительно стекаются предатели, откликнувшиеся на призыв жрецов.

– Ты говорил правду, чужеземец, – произнес вождь, шагавший рядом с Тарзаном, – поскольку среди этих воинов есть и жрецы, как ты и предупреждал.

– А теперь, – отозвался человек-обезьяна, – когда я исполнил свое обещание, я отправлюсь по следу Мо-сэра, который причинил мне большое зло. Передай Джэ-дону, что Джэд-бен-Ото на его стороне, и еще не забудь сказать ему, что именно Дор-уль-Ото помешал плану Лу-дона захватить дворец.

– Я не забуду, – пообещал вождь. – Ступай, куда тебе нужно. Нас достаточно много, чтобы одолеть предателей.

– Скажи мне только, – попросил Тарзан, – как я узнаю, что передо мной город Ту-лур?

– Он стоит на южном берегу второго озера ниже Э-лура, – ответил вождь, – озеро называется Джэд-ин-лал.

Они уже приблизились к сборищу предателей, которые явно думали, что к ним подходит очередной отряд таких же, как они, поскольку даже не пытались занять оборону или отступить. Внезапно вождь возвысил голос в диком боевом кличе, который немедленно был подхвачен его соратниками, и в тот же миг, словно клич этот послужил приказом, весь отряд перешел в стремительное нападение на захваченных врасплох мятежников.

Довольный результатом придуманного на ходу плана, уверенный, что он послужит свержению Лу-дона, Тарзан свернул на боковую улицу и направился к городской окраине в поисках тропы, которая приведет его на юг, к Ту-луру.

Пока Мо-сэр уносил Джейн Клейтон из дворца Ко-тэна, царя, та непрерывно отбивалась, чтобы вернуть себе свободу. Он попробовал заставить ее идти самостоятельно, но, несмотря на все угрозы и грубости, она не сделала добровольно ни шага в ту сторону, куда он хотел ее увести. Наоборот, она бросалась на землю каждый раз, стоило ему поставить ее на ноги, и потому ему пришлось ее нести, связав руки и заткнув кляпом рот, чтобы оградить себя от дальнейших побоев, ведь красота и изящество этой женщины не давали понять, насколько она сильная физически и храбрая. Когда наконец он добрался до места, где собрались его люди, он поистине с радостью передал ее паре могучих воинов, но и этим двоим пришлось нести пленницу, поскольку Мо-сэр, опасаясь мести сторонников Ко-тэна, и думать не хотел ни о каких задержках.

Вот так они спустились с холмов, из которых был высечен город Э-лур, на луга, раскинувшиеся ниже Джэд-бен-лала, а Джейн Клейтон так и несли два воина Мо-сэра. У берега озера стояла флотилия крепких каноэ, выдолбленных из древесных стволов, на носу и корме которых красовались причудливые резные звери и птицы, раскрашенные в яркие цвета каким-то мастером той примитивной школы искусств, последователи которой, по счастью, встречаются и в наши дни.

На корму одного из каноэ носильщики и бросили пленницу, подчиняясь жесту Мо-сэра, который подошел и встал рядом с ней, пока воины рассаживались по своим местам в каноэ и брались за весла.

– Ну же, красотка, – заговорил он, – давай уже будем друзьями, и тебе никто не причинит вреда. Ты увидишь, что Мо-сэр добрый хозяин, если подчиняться его воле. – И он, желая произвести на нее хорошее впечатление, вынул кляп у нее изо рта и снял путы с рук, прекрасно сознавая, что она никуда не сбежит, окруженная его воинами, и уже скоро, когда они выйдут на середину озера, она окажется в тюрьме такой же надежной, как если бы сидела за решеткой.

Флотилия отчалила под аккомпанемент мягкого шороха сотни весел и тронулась в путь, следуя изгибам рек и озер, через которые воды долины Джэд-бен-Ото стекали в огромное болото на юге. Воины гребли, стоя на одном колене, и смотрели вперед, а в последнем каноэ Мо-сэр, утомленный бесплодными попытками добиться ответа от своей угрюмой пленницы, устроился на дне судна, повернувшись к ней спиной, и опустил голову на борт, желая поспать.

И так они двигались в тишине между зеленеющими берегами небольшой реки, вытекавшей из Джэд-бен-лала, – то залитые лунным светом, то погруженные в густую тень там, где большие деревья нависали над потоком, и наконец вошли в воды следующего озера, черные берега которого казались особенно далекими из-за причудливой игра света и тени в лунную ночь.

Джейн Клейтон сидела на корме последнего каноэ в напряженном ожидании. Много месяцев она находилась под неусыпным наблюдением, пленница сначала одной безжалостной расы, а теперь другой. С того давным-давно минувшего дня, когда гауптман Фриц Шнайдер со своей шайкой туземных солдат, выполняя вероломный приказ кайзера, разграбил и уничтожил поместье Грейстоков и взял ее в плен, она ни вздоха не сделала свободно. И тем, что она целой и невредимой вышла из бессчетного множества опасных переделок, она была обязана исключительно благоволению доброго и внимательного Провидения.

Поначалу ее держали в плену по приказу верховного немецкого командования, признавая ее исключительную ценность в качестве заложницы, и на протяжении этих первых месяцев она не знала ни лишений, ни гнета, но, когда немцев стали жестоко теснить под конец их провальной кампании в Восточной Африке, было решено перевезти ее вглубь континента, и вот тут уже действиями пруссаков руководила жажда мести, поскольку стало очевидно, что она больше не представляет никакой военной ценности.

Немцы были по-настоящему злы на ее полудикого супруга, который издевался над ними такими изощренными способами и выводил их из равновесия с таким дьявольским упорством и изобретательностью, что в результате там, где он вел свою личную войну, наблюдалось ощутимое падение боевого духа. Они обвиняли его в гибели нескольких офицеров, с которыми он сознательно расправился собственными руками, а еще в уничтожении части немецких позиций, где началось катастрофическое для них наступление британцев. Тарзан переигрывал их постоянно. Он отвечал на хитрость хитростью, а на жестокость – жестокостями, пока они не начали бояться и не возненавидели одно его имя. О хитроумном трюке, который они проделали, уничтожив его дом, перебив преданных ему людей и обставив похищение его жены так, что он поверил в ее гибель, они пожалели уже тысячу раз и тысячекратно расплатились за свою бездумную жестокость, но затем, не имея возможности обрушить свою месть прямо на него, они замыслили подвергнуть новым страданиям его супругу.

Отправляя ее в сердце континента, чтобы убрать с пути победоносно наступавших британцев, они назначили ее конвоиром лейтенанта Эриха Обергатца, заместителя командира в отряде Шнайдера, единственного из всех его офицеров, избегнувшего жестокой мести человека-обезьяны. Долгое время Обергатц держал ее в местной деревне, вождь которой до сих пор трепетал от страха перед безжалостными немецкими поработителями. Хотя здесь леди Грейсток угрожали одни лишь трудности и лишения, самого же Обергатца держали в узде приказы его далекого командира, но время шло, и жизнь в деревне превратилась в сущий ад из-за жестокостей и бесчинств, учиняемых развязным пруссаком над местными жителями и солдатами из туземцев, – и от затянувшегося безделья в сочетании с бытовыми неудобствами, какие ему приходилось терпеть, и без того буйный темперамент лейтенанта находил выход сначала в мелочных стычках с вождями, а затем и в по-настоящему жестоких издевательствах над ними.

Что не замечал самодовольный немец, было очевидно для Джейн Клейтон: туземные солдаты Обергатца были на стороне деревенских, и все они до смерти устали от его бесчинств; сейчас оказалось бы довольно уже слабой искры, чтобы разгорелось пламя мести и ненависти в том костре, который тупоголовый фриц так старательно сложил под собственной персоной.

И пламя наконец полыхнуло, хотя искра явилась из неожиданного источника в образе дезертира из числа туземных немецких солдат. Со сбитыми ногами, измученный и усталый, он притащился в деревню в конце дня, и раньше, чем Обергатц услышал о нем, вся деревня уже знала, что господство Германии в Африке кончилось. И солдатам-туземцам под началом лейтенанта не потребовалось много времени, чтобы смекнуть: той власти, заставлявшей их служить, больше нет, значит не будет отныне и скудного жалованья. По крайней мере, так они рассудили. Обергатц для них представлял теперь пустое место, лишенный власти, ненавистный чужеземец, и поистине песенка его была бы быстро спета, если бы не одна местная женщина, сильно привязавшаяся к Джейн Клейтон, которая поспешила рассказать ей о смертоносном плане, потому что судьба ни в чем не повинной белой женщины напрямую зависела от участи очень даже виноватого тевтонца.

– Они уже спорят, кто из них будет обладать тобой, – сказала она Джейн.

– Когда они за нами придут? – спросила Джейн. – Ты слышала, о чем они говорили?

– Сегодня ночью, – ответила женщина, – потому что даже теперь, когда никто не станет сражаться за него, они все равно боятся белого человека. Поэтому они придут ночью и убьют его, пока он спит.

Джейн поблагодарила женщину и отправила ее восвояси, чтобы ее никто не заподозрил, когда выяснится, что двое белых узнали о замысле деревенских. Сама же она сразу пошла в хижину, отведенную для Обергатца. Раньше она никогда такого не делала, и немец сильно удивился, увидев, кто к нему заглянул.

Она быстро пересказала все, о чем узнала. Сначала он разразился шумными проклятиями и принялся хорохориться, однако она резко оборвала его.

– Все эти речи бессмысленны, – коротко бросила она. – Вы сделали все, чтобы эти люди возненавидели вас. Неважно, верны или ложны те новости, которые они услышали, они в них поверили, и теперь никто не отсрочит вашу встречу с Творцом. Мы оба будем мертвы к утру, если не сумеем незаметно бежать из деревни. Если сейчас вы отправитесь к ним с вашими глупыми притязаниями на власть, вы умрете немного раньше, вот и все.

– Вы считаете, все настолько плохо? – спросил он, и его тон и манера заметно переменились.

– Все точно так, как я сказала, – ответила она. – Они придут ночью и убьют вас, пока вы спите. Найдите мне пистолет и винтовку с патронами, и мы сделаем вид, что идем в джунгли на охоту. Это вы делали не раз. Возможно, покажется подозрительным, что я иду с вами, но придется рискнуть. И не забудьте, мой дорогой герр лейтенант, проклинать и колотить ваших слуг, чтобы они не заметили перемены в вашем поведении и не догадались по вашему страху, что вы знаете об их намерениях. Если все пройдет успешно, мы отправимся в джунгли на охоту и уже не вернемся. Однако прежде всего вы должны поклясться, что не причините мне вреда, иначе я лучше позову сюда вождя и сдам вас ему, а потом пущу пулю себе в сердце, ведь если вы не принесете клятвы, в джунглях с вами мне будет не надежнее, чем здесь, брошенной на милость этих низменных людей.

– Клянусь, – ответил он торжественно, – именами моего Бога и моего кайзера, что никакое зло не грозит вам с моей стороны, леди Грейсток.

– Очень хорошо, – произнесла она, – мы заключим этот пакт, чтобы помочь друг другу вернуться в цивилизацию, но давайте уточним, что с моей стороны по отношению к вам нет и не может быть хотя бы намека на уважение. Я тону, а вы – та самая соломинка. Никогда не забывайте об этом, германец.

Если Обергатц сколько-нибудь сомневался в искренности ее слов, то всякие сомнения отпали из-за жгучего презрения в ее голосе. И потому Обергатц без дальнейших препирательств достал пистолеты и дополнительную винтовку для Джейн, заодно с патронными лентами. В своей обычной развязной и нетерпимой манере он созвал слуг, сообщив, что они с белой кали отправляются в чащу на охоту. Загонщики пусть идут на север до маленького холма, а затем по кругу возвращаются обратно к деревне, повернув на восток. Помощников с запасными ружьями он отправил вперед, чтобы те медленно двигались на восток перед ним с Джейн, а затем дожидались их у брода в полумиле отсюда. Чернокожие отвечали с большей живостью, чем обычно, и от Джейн с Обергатцем не укрылось, что, выходя из деревни, они перешептывались и пересмеивались.

– Эти свиньи думают, получится славная шутка, – проворчал Обергатц, – если в день своей смерти я отправлюсь на охоту, чтобы добыть для них мяса.

Как только помощники с запасными ружьями скрылись из виду в джунглях за деревней, европейцы двинулись следом за ними по той же тропе, и никто из чернокожих солдат Обергатца или деревенских воинов не попытался их задержать, поскольку они, без сомнения, тоже хотели, чтобы белые принесли им побольше мяса, прежде чем они их убьют.

В четверти мили за деревней Обергатц свернул на юг с тропы, ведущей к броду, и оба они ускорили шаг, стараясь отойти от деревни как можно дальше до наступления темноты. Они знали привычки своих недавних хозяев, знали, что те не рискнут преследовать их ночью, поскольку деревенские сильно уважали Нуму-льва и не отваживались без крайней нужды выходить за свой частокол в те часы, когда царь зверей отправляется на добычу.

Вот так и началась казавшаяся бесконечной череда страшных дней и наполненных ужасом ночей, когда двое европейцев пробивали себе путь на юг, преодолевая немыслимые трудности, лишения и опасности. Восточное побережье было ближе, однако Обергатц наотрез отказался сдаваться на милость британцев, возвращаясь на территории, которые теперь находились под их контролем, настояв, что вместо того им следует прорваться через неисследованные земли в Южную Африку: он был уверен, что там, у буров, он найдет сочувствующих, которые придумают какой-нибудь способ благополучно вернуть его в Германию, ну а женщине придется волей-неволей идти вместе с ним.

И вот они пересекли огромную безводную степь, поросшую колючками, и подошли в итоге к краю болота на границе с Пол-уль-доном. Они оказались в том месте перед самым сезоном дождей, когда воды болота опускались до предельно низкого уровня. В этот период поверхность болота пересыхала, запекаясь жесткой коркой, и оставалась лишь открытая вода в центре, которая не особенно мешала передвижению. Подобное состояние сохранялось не дольше, чем на несколько недель, даже дней, перед окончанием долгого периода засухи, и потому эти двое миновали обычно почти непреодолимую преграду, нисколько не догадываясь о таившихся здесь ужасах. Даже открытая вода в центре болота опустела к этому времени, поскольку засуха и понижение уровня вынудили ее жутких обитателей перебраться южнее, к устью самой крупной реки Пол-уль-дона, катившей свои воды через долину Джэд-бен-Ото.

Затем путь белых людей прошел через горы в долину Джэд-бен-Ото, к истоку одной из больших рек: горные воды стекали в долину и впадали в основное русло ниже Великого озера, на северном берегу которого стоял Э-лур. Когда они спустились с гор, их застал врасплох отряд охотников хо-донов. Обергатц сбежал, а Джейн взяли в плен и отвели в Э-лур. С тех пор она ни разу не видела немца и ничего не слышала о нем, она понятия не имела, погиб ли он в этих странных краях или же сумел благополучно спастись от их диких обитателей и продолжил свой путь в Южную Африку.

Ее же заточали по очереди во дворце и в храме, когда то Ко-тэну, то Лу-дону удавалось на время отнять ее у соперника с помощью разных хитростей и интриг. И вот наконец она оказалась во власти нового захватчика, о котором знала по слухам, ходившим и в храме и во дворце, что он жестокосердый и низкий тип.

Она сидела на корме последнего каноэ, и все враги были повернуты к ней спиной, а почти у ее ног громко храпел Мо-сэр, явно доказывая, что он глух и слеп ко всему происходящему вокруг него в данную минуту.

Темный берег поднимался на юге все выше, когда Джейн Клейтон, леди Грейсток, тихонько соскользнула с кормы каноэ в прохладные воды озера. Она почти не шевелилась, лишь держала нос над поверхностью воды, пока каноэ были еще видны в последнем свете заходившей луны. После чего она поплыла к южному берегу.

Одна, без оружия, едва ли не голая, в стране, населенной дикими зверями и враждебно настроенными людьми, она все равно первый раз за долгие месяцы ощущала воодушевление и облегчение. Она свободна! Даже если следующий миг принесет смерть, она хотя бы на короткий момент снова ощутила абсолютную свободу. Кровь вскипала от почти забытого чувства, и она с трудом удержалась от радостного торжествующего крика, когда выбралась из тихих вод и остановилась на молчаливом берегу.

Перед ней поднимался темный лес, из недр которого доносились те не поддающиеся определению звуки, которые составляют часть ночной жизни джунглей: шорох листьев на ветру, трение соседних веток друг о друга, шуршание грызуна – все преувеличенные темнотой до зловещих и внушающих трепет пропорций; уханье совы, далекий крик крупной кошки, взлаивание диких собак – все это были многочисленные проявления невидимой для ее глаз жизни, вольной жизни, свободной жизни, частью которой она стала теперь. И тут на нее обрушилось, наверное, первый раз с того момента, когда великан из племени обезьян вошел в ее жизнь, полное понимание того, что значили джунгли для него, ведь даже в полном одиночестве, без защиты от ужасных опасностей, она все равно ощущала их притягательную силу – и восторг, который не осмеливалась даже надеяться ощутить снова.

Ах, если бы рядом с ней был ее всемогущий друг! Какая бы это была неподдельная радость и блаженство! Ни о чем другом она не мечтала. Прямые улицы городов, многочисленные удобства и роскошь цивилизации и вполовину не были так привлекательны, как великолепная свобода джунглей.

Лев простонал в темноте где-то справа от нее, вызвав восторженный трепет, прошедший волной по спине. Волосы на затылке как будто зашевелились, и все же она не испугалась. Это мышцы, доставшиеся ей по наследству от какого-то доисторического предка, интуитивно отозвались на присутствие заклятого врага – ничего больше. Она неспешно, с наслаждением двинулась к лесу. Снова застонал лев, на этот раз ближе. Она поискала низко нависавшую ветку и, найдя, легко забралась в гостеприимное укрытие на дереве. За долгое и опасное путешествие с Обергатцем она натренировала мышцы и нервы для подобных, еще недавно из ряда вон выходящих случаев. Она нашла себе безопасное и самое лучшее место для отдыха, как учил ее Тарзан, и свернулась клубочком в тридцати футах над землей, чтобы поспать. Ей было холодно и неудобно, и все равно она заснула, потому что на душе было тепло от возродившейся надежды, а усталый разум получил временную передышку от тревог.

Она спала, пока ее не разбудило жаркое солнце, высоко поднявшееся в небе. Она отдохнула, и теперь телу было так же тепло, как и душе. Ее охватило ощущение легкости, довольства и счастья. Он поднялась на своем слегка покачивавшемся ложе и с наслаждением потянулась: ее обнаженные конечности и гибкое тело покрылись россыпью светлых пятен от солнца, просачивавшегося сквозь листву над головой, и эти солнечные веснушки в сочетании с ленивым движением придали ей некоторое сходство с леопардом. Она внимательно оглядела землю под деревом и старательно прислушалась, нет ли поблизости подозрительных шорохов, выдающих присутствие врагов, будь то люди или звери. Наконец, удостоверившись, что поблизости никого, кого стоило бы опасаться, она сошла вниз. Ей хотелось умыться, но озеро было слишком открыто взглядам и достаточно далеко от спасительных деревьев, чтобы рисковать, пока она не особенно хорошо знакома с местностью. Она бесцельно побродила по лесу, выискивая пищу, которая нашлась в изобилии. Она поела и отдохнула, поскольку пока у нее не было других целей. Свобода была слишком новой, чтобы портить ее, строя планы на будущее. Места скопления людей сейчас казались ей такими абстрактными и недосягаемыми, как полузабытые образы из сна. Если бы она только могла просто жить здесь в покое, дожидаясь, – дожидаясь ЕГО. Старая надежда ожила. Она знала, что в один прекрасный день он придет, если жив. Она всегда это знала, хотя и начала уже подумывать в последнее время, что он придет слишком поздно. Если только он жив! Да, если жив, обязательно придет, а если он не жив, она с тем же успехом может оставаться здесь, как и в любом другом месте, ведь тогда все не имеет смысла, останется лишь смиренно ждать конца.

В итоге она набрела на прозрачный ручей, где напилась и искупалась под нависавшим над водой деревом, на котором можно было бы быстро спастись в случае опасности. Место было красивое и понравилось ей с первого взгляда. Дно ручья выстилали красивые камешки и кусочки похожего на стекло обсидиана. Она набрала горсть камешков и поднесла поближе, чтобы рассмотреть, и тут заметила, что один палец у нее сочится кровью из чистого, прямого пореза. Она поискала причину и быстро обнаружила ее в кусочке вулканического стекла, у которого оказался острый как бритва край. Джейн Клейтон возликовала. Господь посылает ей прямо в руки то, что она сможет в итоге превратить и в оружие, и в инструменты, – режущий край. Все возможно для того, кто обладает подобным сокровищем, – и ничего не под силу тому, у кого такого нет.

Она искала, пока не насобирала множество драгоценных обломков камня, – пока сумка, висевшая у нее на правом боку, не заполнилась почти целиком. Тогда она забралась на большое дерево, чтобы не торопясь рассмотреть добычу: некоторые куски вполне годились для лезвий ножа, другие можно запросто превратить в наконечники копий, а многочисленную мелочь сама природа, кажется, предназначила на наконечники для стрел.

Первым делом она обзаведется копьем – его сделать проще всего. В развилке дерева высоко над землей в стволе было дупло. В нем она и спрятала свои сокровища, кроме одного большого обломка, похожего на лезвие ножа. Вместе с ним она спустилась на землю и нашла тонкое стройное деревцо, прямое как стрела; она перерубила его и перепилила кору, чтобы получился ровный срез. Диаметр был как раз подходящий для древка копья – охотничьего копья, какое больше всего ценили ее возлюбленные вазири. Как часто она наблюдала, как они делают такие копья, и они учили ее пользоваться ими – ими и тяжелыми боевыми, – радуясь и хлопая в ладоши, когда у нее получалось все лучше и лучше.

Она знала ползучие растения с самыми длинными и крепкими волокнами, их она и поискала, а потом отнесла к своему дереву вместе с будущим копьем. Поднявшись к своей развилке ветвей, она приступила к работе, что-то негромко напевая себе под нос. Она поймала себя на этом занятии и улыбнулась – первый раз за все эти горестные месяцы ей захотелось запеть и вот так улыбнуться.

– Я чувствую, – выдохнула она, – я почти чувствую, что Джон рядом, мой Джон, мой Тарзан!

Она укоротила древко копья до нужной длины, удалив все ветки, сучки и кору, она строгала и скребла, убирая все задоринки, пока поверхность не сделалась совершенно ровной и гладкой. После того она расщепила один конец и вставила туда наконечник копья, убирая лишнюю древесину, чтобы он встал как можно плотнее. Покончив с этим, она отложила древко в сторону и принялась распускать повдоль толстые стебли растений, колотя их и выкручивая, пока не отделила и частично не измочалила волокна. Затем она отнесла их к ручью и промыла, после чего снова вернулась на дерево и крепко обмотала ими расщепленный конец древка, который до того использовала, чтобы их распустить, и часть наконечника копья, который она тоже слегка подправила обломком камня. Копье получилось грубое, но лучше она не могла смастерить за такой короткий срок. Позже, пообещала она себе, она сделает еще – много, – и то будут копья, какими могли бы гордиться даже лучшие мастера вазири.

Хотя Тарзан обыскивал окраины города почти до зари, он нигде не нашел следа запаха своей подруги. Ветерок, дувший с гор, доносил до его ноздрей самые разные запахи, но среди них не было даже легкого намека на ту, которую он искал. Из этого следовал естественный вывод, что ее увели в каком-то другом направлении. В ходе поисков он много раз пересекал свежие следы большого скопления людей, ведущие к озеру, и он пришел к выводу, что их, вероятно, оставили похитители Джейн Клейтон. Требовалось лишь свести к минимуму вероятность ошибки, отметая по очереди возможные варианты, и потому он старательно исследовал все остальные пути, ведущие из Э-лура на юго-восток, где находился город Мо-сэра, Ту-лур, и вот наконец он пришел на берег Джэд-бен-лала, где отряд погрузился на свои крепкие каноэ и ушел по спокойным волнам.

Он обнаружил множество похожих судов, покачивавшихся вдоль берега, и одно из них конфисковал, чтобы отправиться в погоню. День был уже в разгаре, когда он прошел следующее после Джэд-бен-лала озеро и, налегая на весло, миновал то самое дерево, на котором спала его потерянная подруга.

Если бы легкий ветерок, ласкавший водную гладь, дул с юга в сторону человека-обезьяны, они с Джейн Клейтон встретились бы уже тогда, однако недобрая судьба захотела иного, и возможность ускользнула вместе со скользящим мимо каноэ, которое, подчиняясь его мощным гребкам, скрылось из виду, входя в реку, вытекавшую из нижней части озера.

Следуя изгибам реки, которая довольно далеко забирала на север, прежде чем сделать крутой поворот на юг, где впадала в озеро Джэд-ин-лал, человек-обезьяна пропустил перешеек, через который суда перетаскивали волоком, обеспечив себе еще несколько часов работы веслом.

Как раз на этом перешейке Мо-сэр со своими воинами, высадившись на берег, обнаружили исчезновение пленницы. Поскольку Мо-сэр заснул почти сразу после отбытия из Э-лура и никто из воинов не помнил, когда видел ее в последний раз, было невозможно хоть сколько-нибудь точно установить, на каком отрезке пути она сбежала. Однако же все сошлись на том, что это случилось на узкой реке, соединяющей Джэд-бен-лал со следующим озером, которое называлось Джэд-бол-лал, что можно вольно перевести как «озеро золота». Мо-сэр был в гневе, и, поскольку виноват в случившемся был исключительно он сам, он, разумеется, старательно пытался возложить вину на кого-нибудь другого.

Он вернулся бы ее искать, если бы не опасение натолкнуться на отряд, отправленный в погоню либо Джэ-доном, либо верховным жрецом, ведь оба они, как он понимал, весьма им недовольны. Он не отрядил даже одной лодки с воинами на поиски беглянки, чтобы не ослабить свою защиту, а вместо того постарался как можно быстрее преодолеть перешеек и выйти в воды Джэд-ин-лала.

Утреннее солнце только успело коснуться белых куполов Ту-лура, когда гребцы Мо-сэра провели каноэ вдоль берега к городской окраине. Снова оказавшись в безопасности за своими стенами, защищенный множеством воинов, вождь заметно расхрабрился, настолько, чтобы отправить целых три каноэ на поиски Джейн Клейтон; он еще приказал по возможности дойти до самого Э-лура и выяснить, что же задержало Бу-лота, который так и не присоединился к остальному отряду в момент бегства из северного города, впрочем, это никоим образом не повлияло на отъезд Мо-сэра, считавшего собственную безопасность куда более важной, чем безопасность родного сына.

Когда три каноэ добрались до перешейка, возвращаясь по своим следам, воины, тащившие суда из воды, внезапно замерли при виде двух жрецов, которые несли легкое каноэ в сторону Джэд-ин-лала. Поначалу они приняли их за авангард большого отряда сторонников Лу-дона, хотя у подобного предположения не было оснований, поскольку они прекрасно знали, что жрецы неизменно избегали трудностей и опасностей воинской службы и даже никогда не сражались, если только не вынудить их, загнав в угол. В душе воины Пол-уль-дона презирали оскопленных жрецов и потому, вместо того чтобы сразу ринуться в атаку на чужаков, как они сделали бы, окажись те воинами из Э-лура, а не священниками, они решили для начала расспросить их.

При виде воинов жрецы жестами показали, что хотят мира, а когда их спросили, одни ли они здесь, они утвердительно закивали.

Командир отряда Мо-сэра позволил им подойти ближе.

– Что вы делаете здесь, – спросил он, – в землях Мо-сэра, так далеко от вашего города?

– У нас послание от Лу-дона, верховного жреца, для Мо-сэра, – пояснил один из них.

– Это послание о мире или о войне? – уточнил воин.

– Это предложение мира, – ответил жрец.

– И Лу-дон не отправил следом за вами воинов? – спросил военный.

– Мы тут одни, – заверил его жрец. – Никто в Э-луре, кроме самого Лу-дона, не знает, что мы отправились выполнять его поручение.

– Тогда идите своим путем, – решил воин.

– Кто это там? – неожиданно спросил один из жрецов, указывая в дальний конец озера, на то место, где в него впадала река, вытекавшая из Джэд-бол-лала.

Все глаза устремились в ту сторону, куда он указал, и все увидели одинокого воина, который греб, стремительно входя в Джэд-ин-лал, и нос его каноэ был устремлен на Ту-лур. Воины с жрецами бросились в кусты на перешейке, скрываясь из виду.

– Это тот ужасный человек, который называет себя Дор-уль-Ото, – шепотом проговорил один из жрецов. – Я узнаю эту фигуру даже в огромной толпе, если увижу.

– А ты прав, жрец! – воскликнул один из воинов, который видел Тарзана в тот день, когда он только появился во дворце Ко-тэна. – Действительно, это тот, которого на самом деле зовут Тарзан-джэд-гуру.

– Поторопитесь, жрецы, – приказал командир отряда. – Вас двое в легком каноэ. Вы запросто опередите его, доберетесь до Ту-лура и предупредите Мо-сэра о его приближении, ведь он только-только вошел в озеро.

Какой-то момент жрецы мешкали, поскольку им не хватило бы духу встретиться с ужасным человеком лицом к лицу, но командир настаивал и дошел даже до того, что начал угрожать им. Каноэ жрецов подхватили и столкнули в озеро, а их самих едва ли не перетащили на руках, чтобы усадить в него. Они все еще протестовали, когда лодку оттолкнули от берега, после чего они сразу же оказались в прямой видимости для одинокого гребца выше по течению. Теперь выбора у них не было. Город Ту-лур представлялся единственным спасением, и, взявшись за весла, жрецы стремительно погнали свое суденышко в ту сторону.

Воины же снова затаились в густой зелени. Если Тарзан даже заметит их и пожелает подойти ближе, чтобы выяснить, кто они такие, их тут тридцать против одного, потому они не опасались возможного исхода, однако также не считали нужным выходить к озеру ему навстречу, ведь их отправили ловить сбежавшую пленницу, а не нарываться на стычку с диковинным воином, рассказы о ярости и отваге которого, без сомнения, помогли им принять нынешнее решение не искать с ним ссоры без крайней нужды.

Если он и заметил их, то не подал виду, а продолжал размеренно и мощно грести в сторону города, впрочем не увеличив скорость, когда два жреца оказались перед ним. Как только каноэ жрецов коснулось берега под городом, оба моментально выпрыгнули и заторопились к дворцовым воротам, то и дело испуганно озираясь. Они потребовали срочной аудиенции у Мо-сэра, предупредив стражников в воротах о приближении Тарзана.

Их сразу же проводили к вождю, двор которого был уменьшенной копией царского двора Э-лура.

– Мы прибыли от Лу-дона, верховного жреца, – пояснил главный из двух. – Он хочет дружить с Мо-сэром, который и прежде всегда был его другом. Джэ-дон собирает войско, чтобы самому стать царем. В поселениях хо-донов найдутся тысячи тех, кто станет подчиняться приказам Лу-дона, верховного жреца. Только с помощью Лу-дона Мо-сэр сможет стать царем, и Лу-дон велел передать сообщение, что, если Мо-сэр желает сохранить дружбу Лу-дона, он должен немедленно вернуть ту женщину, которую забрал с собой из покоев царевны О-ло-э.

В этот момент в зал вошел один из воинов. Его волнение бросалось в глаза.

– В Ту-лур прибыл Дор-уль-Ото и требует немедленной встречи с Мо-сэром, – сообщил он.

– Дор-уль-Ото! – воскликнул Мо-сэр.

– Так он велел передать тебе, – ответил воин, – и он поистине не такой, как народы Пол-уль-дона. Нам кажется, он тот самый, о ком рассказывали нам сегодня вернувшиеся из Э-лура и кого некоторые называют Тарзан-джэд-гуру, а некоторые – Дор-уль-Ото. Но в самом деле, только сын бога и осмелился бы явиться один в чужой город, так что он, должно быть, говорит правду.

Мо-сэр, сердце которого было переполнено страхом и нерешительностью, с вопросительным видом обернулся к жрецам.

– Прими его радушно, Мо-сэр, – посоветовал тот, который говорил раньше, и его совет был продиктован мелочной хитростью его извращенного разума, который после наставничества Лу-дона всегда был готов к любому предательству. – Прими его радушно, и, когда он совершенно уверится в твоем дружеском расположении, он потеряет бдительность, и вот тогда ты сделаешь с ним все, что пожелаешь. Но по возможности, Мо-сэр, и за это тебя ждет нескончаемая признательность Лу-дона, верховного жреца, сохрани его живым для моего повелителя.

Мо-сэр понимающе покивал и, повернувшись к воину, приказал вести к нему гостя.

– Это существо не должно увидеть нас, – сказал один из жрецов. – Передай через нас свой ответ Лу-дону, Мо-сэр, и мы отправимся восвояси.

– Скажите Лу-дону, – ответил вождь, – что женщина была бы потеряна для него навсегда, если бы не я. Я решил привезти ее с собой в Ту-лур, чтобы спасти от лап Джэ-дона, однако же ночью она убежала. Скажите Лу-дону, что я отправил тридцать воинов на ее поиски. Странно, что вы не повстречались с ними на пути сюда.

– Мы повстречались, – ответил жрец, – только они ничего не сказали нам о цели своего путешествия.

– Все так, как я сказал, – заверил Мо-сэр, – и, если они найдут ее, передайте своему господину, что ее будут держать для него в Ту-луре, целую и невредимую. И еще передайте, что я пришлю своих воинов ему в помощь против бойцов Джэ-дона по первому его слову. А теперь уходите, ибо Тарзан-джэд-гуру скоро будет здесь.

Он подал знак рабу.

– Проводи жрецов в храм, – приказал он, – и пусть верховный жрец Ту-лура проследит, чтобы их хорошо накормили и позволили вернуться в Э-лур, когда они пожелают.

Раб вывел обоих жрецов из зала через другую дверь, не ту, через которую они вошли, а мгновением позже перед Мо-сэром оказался Тарзан-джэд-гуру, опередив воина, в чьи обязанности входило проводить его и объявить о его приходе. Человек-обезьяна не стал делать ни приветственных жестов, ни жестов, означающих миролюбивые намерения, а сразу же подошел к вождю, который лишь немыслимым усилием воли сумел скрыть ужас, охвативший его при виде этой гигантской фигуры и угрюмого лица.

– Я Дор-уль-Ото, – сообщил человек-обезьяна ровным тоном, который вызвал в разуме Мо-сэра ассоциации с холодной сталью, – я Дор-уль-Ото, и я пришел в Ту-лур за женщиной, которую ты похитил из покоев О-ло-э, дочери царя.

Одна только смелость, с какой Тарзан заявился во враждебный город, давала ему громадное моральное преимущество над Мо-сэром и свирепыми воинами, стоявшими по бокам от своего вождя. Им в самом деле казалось, что никто, кроме сына Джэд-бен-Ото, не осмелился бы на столь героический поступок. Разве простой смертный действовал бы так дерзко, явился бы в одиночку к могущественному вождю, стал бы так нахально требовать от него отчета перед лицом десятков его воинов? Нет, подобное просто немыслимо. Мо-сэр сомневался, верно ли решение предать чужака, обманув его внешним дружелюбием. Он даже побледнел от неожиданной мысли: Джэд-бен-Ото знает все, даже самые сокровенные его мысли. Так что же невозможного в том, что это существо перед ним, если в конце концов оно действительно окажется Дор-уль-Ото, прямо сейчас видит злобный замысел, вложенный в голову Мо-сэра жрецами и принятый им с такой готовностью? Вождь ежился и ерзал на высеченной из камня скамье, служившей его троном.

– Побыстрее, – отрезал человек-обезьяна. – Где она?

– Ее здесь нет! – крикнул Мо-сэр.

– Ты лжешь, – возразил Тарзан.

– Джэд-бен-Ото мне свидетель, ее нет в Ту-луре, – стоял на своем вождь. – Ты можешь обыскать дворец, храм и весь город, но ты не найдешь ее здесь, потому что ее здесь нет.

– Тогда где же она? – потребовал ответа человек-обезьяна. – Ты забрал ее из дворца в Э-луре. Если здесь ее нет, где она? Скажи, что с ней не случилось ничего дурного. – И он вдруг угрожающе шагнул в сторону Мо-сэра, отчего вождь отпрянул в ужасе, втянув голову в плечи.

– Подожди! – возопил он. – Если ты в самом деле Дор-уль-Ото, ты знаешь, что я говорю правду. Я увез ее из дворца Ко-тэна, чтобы сберечь для Лу-дона, верховного жреца, чтобы Джэ-дон не забрал ее после гибели Ко-тэна. Однако ночью она сбежала от меня где-то между моим городом и Э-луром, и мне пришлось отправить три каноэ с воинами на ее поиски.

Что-то в голосе и манере вождя убедило человека-обезьяну, что тот хотя бы в чем-то не лжет, а сам он в очередной раз храбро встречал бесчисленные опасности и растрачивал драгоценное время впустую.

– Чего хотели жрецы, прибывшие сюда передо мной? – спросил Тарзан, проницательно догадавшись, что те двое, которых он видел и которые бешено гребли, чтобы избежать встречи с ним, в самом деле посланцы верховного жреца Э-лура.

– Они прибыли с той же целью, что и ты, – ответил Мо-сэр, – требовали у меня вернуть женщину, поскольку Лу-дон решил, что я похитил ее у него, – он так же глубоко заблуждается на мой счет, как и ты, о Дор-уль-Ото.

– Я хочу поговорить с жрецами, – сказал Тарзан. – Приведи их сюда. – Его властный и безапелляционный тон вверг Мо-сэра в сомнения, стоит ли ему возмутиться или испугаться, но, как это обычно бывает с такими, как он, он решил, что первым делом необходимо позаботиться о собственной безопасности. Если он сумеет переключить внимание и гнев этого ужасного человека с себя на жрецов Лу-дона, этого будет более чем достаточно; если же они замышляют как-то навредить ему, то Мо-сэр останется чистым в глазах Джэд-бен-Ото, а то вдруг в итоге все же окажется, что чужак в самом деле сын бога. Мо-сэру было неуютно в присутствии Тарзана, и этот факт заметно усиливал его сомнения, ведь именно так и должен ощущать себя смертный в присутствии божества. И сейчас он увидел возможность удрать от него, хотя бы на время.

– Я сам приведу к тебе жрецов, Дор-уль-Ото, – пообещал он и, повернувшись, выскочил из зала. Торопливо шагая, он быстро добрался до храма, поскольку территория дворца в Ту-луре, включавшая также храмовые земли, как и во всех городах хо-донов, занимала гораздо меньше места, чем в таком крупном городе, как Э-лур. Посланников Лу-дона Мо-сэр обнаружил в компании собственного верховного жреца в храме и тут же передал им повеление человека-обезьяны.

– Что ты собираешься с ним делать? – спросил один из жрецов.

– Ссориться с ним я не стану, – ответил Мо-сэр. – Он пришел с миром и, может быть, с миром уйдет, ведь кто знает, вдруг он в самом деле Дор-уль-Ото?

– Нам известно, что это не так, – ответил посланец Лу-дона. – У нас имеются все доказательства, что он простой смертный, странное существо из иных земель. Лу-дон уже просил Джэд-бен-Ото поразить его на месте, если он заблуждается, считая, что это вовсе не сын бога. Если верховный жрец Э-лура, который является верховным жрецом над всеми верховными жрецами Пол-уль-дона, настолько уверен, что это самозванец, и готов заплатить за свою уверенность собственной жизнью, то кто мы такие, чтобы принимать на веру притязания этого чужака? Нет, Мо-сэр, тебе не стоит бояться его. Он простой воин, которого можно одолеть тем же оружием, какое сражает твоих собственных бойцов. Если бы не приказ Лу-дона взять его живым, я предложил бы тебе отправить твоих воинов убить его, но приказы Лу-дона – приказы самого Джэд-бен-Ото, и потому ослушаться мы не можем.

Однако же остаточные сомнения все равно копошились в трусливой душе Мо-сэра, и он искал способ переложить на других право разобраться с чужаком.

– В таком случае он ваш, – ответил он, – поступайте так, как считаете нужным. Я с ним ссориться не собираюсь. Что вы прикажете, то и будет считаться приказом верховного жреца Лу-дона, а сверх того я не стану ничего предпринимать в этом деле.

Жрецы повернулись к тому, кто вершил судьбы в храме Ту-лура.

– Разве ты до сих пор ничего не придумал? – спросили они. – Поистине: тот займет высокое положение в совете Лу-дона и вознесется в глазах Джэд-бен-Ото, кто найдет способ захватить самозванца живьем.

– У нас есть львиная яма, – шепотом отозвался верховный жрец. – Она сейчас пустует, и, если она способна удержать джэ и джэто, она удержит и этого чужака, если только он не Дор-уль-Ото.

– Она удержит его, – вставил Мо-сэр, – она наверняка удержала бы и грифа, только для начала грифа нужно туда загнать.

Жрецы старательно обдумали это мудрое высказывание, после чего один из Э-лура заговорил.

– Это будет не так уж трудно, – заявил он, – если мы воспользуется разумом, каким наделил нас Джэд-бен-Ото, вместо простых мускулов, доставшихся нам от отцов и матерей, в которых нет даже той силы, какой обладают звери, бегающие на четырех лапах.

– Лу-дон попытался потягаться с чужаком разумом и проиграл, – заметил Мо-сэр. – Но это ваше дело. Ведите его так, как считаете правильным.

– В Э-луре Ко-тэн устроил этому Дор-уль-Ото пышный прием, и жрецы водили его по храму. У него не возникнет никаких подозрений, если вы сделаете то же самое, и пусть верховный жрец Ту-лура пригласит его в храм, соберет вокруг всех жрецов, чтобы показать, как все верят в его родство с Джэд-бен-Ото. Чего же неестественного в том, что верховный жрец мечтает показать сыну бога храм, как этот сделал Лу-дон по приказу Ко-тэна, и если во время осмотра его случайно проведут через львиную яму, то факелоносцам будет очень легко внезапно потушить факелы, и, прежде чем чужеземец поймет, что происходит, вход уже будет задвинут камнем, а чужеземец надежно заперт внутри.

– Но в яме имеются окна, через которые проходит свет, – вставил верховный жрец, – и, даже если факелы погасят, он все равно будет видеть и сможет убежать раньше, чем опустят каменную дверь.

– Отправь кого-нибудь плотно закрыть окна шкурами, – посоветовал один из жрецов из Э-лура.

– План хороший, – одобрил Мо-сэр, увидев возможность полностью снять с себя всякие подозрения в пособничестве, – поскольку не потребует присутствия воинов, а если вокруг него будут одни только жрецы, он точно не заподозрит ничего дурного.

В этот момент их совещание прервал гонец из дворца, который сообщил, что Дор-уль-Ото уже начал терять терпение и, если жрецов из Э-лура не приведут к нему немедленно, он сам придет в храм и найдет их. Мо-сэр покачал головой. Он был не в силах поверить, что подобная безрассудная храбрость может жить в душе у смертного, и как же он был рад, что план по заточению Тарзана в темницу не потребует его активного участия.

И вот, пока Мо-сэр шел обходным путем в секретную часть дворца, три местных жреца явились к Тарзану; в униженных выражениях, не обманувших его до конца, они признали его родство с Джэд-бен-Ото и умоляли от имени верховного жреца оказать честь и нанести визит в храм, где его будут ждать жрецы из Э-лура, которые ответят на все его вопросы.

Уверенный, что его бравада лучше всего послужит намеченной цели, и в том, что, если вдруг подозрения на его счет превратятся в уверенность со стороны Мо-сэра и его сторонников, в храме отбиваться будет не труднее, чем во дворце, человек-обезьяна с высокомерным видом принял приглашение верховного жреца.

И вот он вошел в храм, и его приняли со всеми почестями, соответствовавшими его высоким притязаниям. Он расспросил двух жрецов из Э-лура, добившись от них лишь повторения истории, рассказанной Мо-сэром, после чего верховный жрец пригласил его осмотреть храм.

Первым делом его привели во двор с алтарями, единственный в Ту-луре, но во всех отношениях напоминавший храмовые дворы, виденные им в Э-луре. В восточном конце находился кровавый алтарь, чаша для утопления – на западе, и жуткая бахрома на головных уборах жрецов подтверждала, что восточный алтарь активно используется в храмовых обрядах. Его повели по подземным комнатам и коридорам, пока в итоге, освещая путь факелами, не завели в сырой и мрачный лабиринт на самом нижнем уровне, а затем – в просторную комнату, где до сих пор ощущался тяжкий запах львов и где ушлые жрецы Ту-лура привели в исполнение свой коварный план.

Факелы внезапно погасли. Послышалась суматошная беготня босых ног по каменному полу. Затем раздался оглушительный грохот, когда один тяжелый камень упал на другой, после чего вокруг человека-обезьяны сомкнулись темнота и молчание гробницы.

Джейн добыла свою первую дичь и ужасно гордилась собой. Это был не бог весть какой зверь – всего лишь заяц, однако же он стал знаменательной вехой в ее бытии. Точно так же, как в туманном прошлом, когда первый охотник определил судьбу всего человечества, это событие, похоже, несколько иначе обрисовало ее дальнейшую судьбу. Она больше не зависела от диких фруктов и прочей растительности в вопросах выживания. Теперь она сама могла добыть себе мяса, дарующего силу и выносливость, которые столь необходимы, чтобы справляться с тяготами первобытного существования.

Следующим шагом стал огонь. Она могла бы научиться есть мясо сырым, как это делал ее господин и повелитель, однако эта мысль вызывала отторжение. Эта мысль была поистине отвратительна! Впрочем, у нее имелись соображения по поводу огня. Она как следует продумала все заранее, но была слишком занята, чтобы воплотить свой план, да и до сих пор в огне не было срочной необходимости. Теперь же все изменилось – у нее есть что готовить, и рот наполнялся слюной при виде добычи. Она зажарит мясо над тлеющими углями. Джейн заторопилась к своему дереву. Среди сокровищ, найденных на дне ручья, было несколько кусочков вулканического стекла, прозрачных как хрусталь. Она поискала, пока не нашла тот, на который возлагала надежды, – слегка выпуклый. Затем она торопливо слезла вниз и собрала небольшую кучку очень сухой коры, превратившейся в труху, палых листьев и травы, долго пролежавших на жарком солнце. Рядом она приготовила запас хвороста и сухих веток, маленьких и больших.

Дрожа от сдерживаемого волнения, она навела кусочек стекла на кучку трута, медленно водя из стороны в сторону, пока солнечные лучи не сфокусировались в одну точку. Она ждала, затаив дыхание. Как же медленно! Неужели все ее надежды пойдут прахом, несмотря на тщательно продуманный план? Нет! Тонкая струйка дыма изящно завивалась в неподвижном воздухе. Уже скоро трут заалел и неожиданно вспыхнул. Джейн стиснула руки под подбородком, вскрикнув от восторга. Она добыла огонь!

Она подкинула хвороста, затем веток покрупнее и наконец подтащила небольшое бревно, положив одним концом в огонь, который уже радостно потрескивал. То был самый сладостный звук, какой ей доводилось слышать за многие месяцы. Однако она не смогла дождаться, пока нагорит столько углей, чтобы хватило зажарить зайца. Она как можно быстрее сняла с туши шкурку и выпотрошила, закопав и шкуру и кишки. Этому она научилась у Тарзана. Прежде всего, это отвечало необходимости соблюдать чистоту в лагере, а кроме того, помогало уничтожить запах, который иначе быстро привлечет людоедов.

Затем она насадила тушку на палку и расположила над огнем. Часто поворачивая тушку, она не давала ей подгореть и в то же время тщательно прожарила мясо со всех сторон. Когда все было готово, она забралась повыше, на свое спасительное дерево, чтобы насладиться обедом в тишине и покое. Никогда в жизни, подумала леди Грейсток, не пробовала она ничего более вкусного. Она с нежностью погладила свое копье. Оно принесло ей этот вкуснейший деликатес, а вместе с тем и ощущение громадной уверенности и безопасности, каких она не испытывала с того страшного дня, когда они с Обергатцем израсходовали свой последний патрон. Она никогда не забудет тот день: казалось, он состоял из череды страшных зверей, которые шли на них один за другим. Они не так долго пробыли в этих странных краях, но тем не менее считали, что уже привыкли к опасностям, ведь они изо дня в день сталкивались с жуткими существами; однако в тот день… она каждый раз содрогалась, вспоминая о нем. Своим последним патроном она убила черно-желтого полосатого зверя, похожего на льва, с громадными саблеобразными зубами, когда тот уже набросился на Обергатца, который впустую разрядил в него последний патрон из своей винтовки. Они несли с собой ставшие бесполезными винтовки еще весь следующий день, но в итоге выбросили их, как выбросили и мешавшие движениям патронные ленты. Она до сих пор не понимала, как они выжили в следующую неделю… А затем на них напали хо-доны и взяли ее в плен. Обергатц сбежал… она снова переживала те события. Никаких сомнений, что он уже погиб, если только не сумел перебраться на эту сторону долины, где, совершенно очевидно, обитает не так много хищников.

Теперь все дни Джейн были полны забот, ей не хватало светлых часов в сутках, чтобы совершить все множество дел, намеченных с того момента, когда она решила, что оказалась в идеальном для жизни месте, если только удастся смастерить орудия, необходимые ей для добычи мяса и самообороны.

Она понимала, что в дополнение к копью должна обзавестись ножом и луком со стрелами. Вероятно, когда она смастерит все это, то всерьез задумается о попытке марш-броска до ближайшего аванпоста цивилизации. Ну а между тем необходимо соорудить какое-нибудь укрытие, в котором она будет чувствовать себя в безопасности по ночам, поскольку Джейн знала, что в любую ночь на ее дерево может пожаловать рыщущий в поисках добычи леопард, хотя до сих пор она не видела их на этой стороне долины. Если не считать подобной опасности, она ощущала себя сравнительно спокойно в своем вознесенном на высоту убежище.

Заготовка длинных шестов для строительства дома занимала все светлые часы суток, которые она не посвящала добыче пищи. Эти шесты она затащила высоко на дерево и соорудила из них настил, выбрав для основы две толстые ветки, к которым привязала шесты, скрепив их между собой волокнами крепких ползучих растений, во множестве произраставших рядом с ручьем. Таким же образом она построила стены и крышу, накрыв последнюю несколькими слоями огромных листьев. Самым важным и интересным делом оказалось устройство зарешеченных окон и двери. Окна, их было два, получились большие, с намертво зафиксированными решетками, а дверь маленькая, чтобы было легче забаррикадироваться, – простое отверстие, позволявшее ей легко забраться внутрь на четвереньках. Она потеряла счет дням, ушедшим на строительство дома; впрочем, время было дешевым ресурсом – его у нее было больше, чем всего остального. Время так мало значило для нее, что она даже утратила желание вести счет дням. Она понятия не имела, как давно они с Обергатцем сбежали из деревни чернокожих, и лишь смутно догадывалась, какое сейчас время года. Она работала до изнеможения по двум причинам: побыстрее закончить сооружение своего маленького убежища, а еще дойти к вечеру до такой степени физического истощения, чтобы крепко проспать все страшные часы до нового рассвета. На самом деле домик был готов меньше чем за неделю – он получился надежным, насколько это вообще было возможно, и она, не задумываясь о том, как долго придется в нем оставаться, то и дело вносила какие-нибудь поправки и улучшения то там, то тут.

Ее повседневная жизнь была занята строительством жилища и охотой, которая по временам становилась особенно волнительной из-за рыскавших по лесу львов. К искусству ориентироваться в джунглях, которому она научилась у Тарзана, мастера этого дела, прибавился еще и приличный опыт собственных недавних приключений в джунглях, пережитых за долгие месяцы с Обергатцем, и теперь каждый новый день лишь добавлял ей в копилку полезных навыков. Все это помогало ей избегать разных напастей, поскольку Джейн узнавала о приближении джэ раньше, чем он успевал подкрасться достаточно близко для удачного прыжка, а еще она не уходила далеко от никогда не подводивших ее спасительных пристанищ – деревьев.

Ночи, наполненные таинственными звуками, были одинокими и гнетущими. Лишь ее способность засыпать быстро и крепко делала их терпимыми. Первая ночь, которую Джейн провела в достроенном доме за зарешеченными окнами и забаррикадированной дверью, была преисполнена умиротворением и счастьем. Ночные шорохи казались далекими и абстрактными, шелест ветра в деревьях успокаивал. До того в нем звучала какая-то траурная нотка, что-то зловещее, заставлявшее предположить, что он заглушает приближение настоящей опасности. В ту ночь она спала по-настоящему.

Теперь она уходила гораздо дальше в поисках пищи. До сих пор она добывала своим копьем исключительно грызунов, и ее мечтой была антилопа, способная дать ей не только мясо, но еще и жилы для тетивы и шкуру, совершенно бесценную для холодной погоды, которая, как она знала, неизменно приходит с наступлением сезона дождей. Она мельком замечала этих осторожных животных и была уверена, что они постоянно пересекают ручей в каком-то определенном месте выше ее лагеря. Именно в ту сторону она и отправилась охотиться на них. Беззвучно и ловко, словно леопард, она прокралась через лес, заходя сбоку, чтобы ветер дул со стороны брода на нее; она часто останавливалась, чтобы прислушаться и присмотреться, убеждаясь, что ей лично ничего не грозит, – сама воплощение оленя, на которого идет охота. А потом она тихонько двинулась прямо к намеченному месту. Какая удача! Прекрасный самец антилопы пил из ручья. Она подползла ближе. Она теперь лежала на животе за небольшим кустом на расстоянии броска от добычи. Ей необходимо подняться во весь рост и почти в тот же самый миг метнуть копье, причем метнуть его с силой и точностью. Она сгорала от волнения в эту минуту, но ее движения были хладнокровными и размеренными, когда она встала и метнула свое оружие. Всего на ширину пальца она промахнулась по той точке, в какую целилась. Самец антилопы высоко подскочил на месте, приземлился на берег ручья и упал замертво. Джейн Клейтон стремительно ринулась к своей добыче.

– Браво! – из кустов на другом берегу ручья раздался мужской голос, говоривший по-английски. Джейн Клейтон замерла на полушаге, едва не остолбенев от изумления. А затем на свет выбралась странная всклокоченная фигура. Сначала Джейн не узнала его, но, когда узнала, интуитивно отступила на шаг назад.

– Лейтенант Обергатц! – воскликнула она. – Не может быть! Это вы?

– Может. Это я, – ответил немец. – Несомненно, выгляжу я странновато, но это по-прежнему я, Эрих Обергатц. А вы? Вы ведь тоже изменились, не так ли?

Он глядел на ее обнаженные руки и ноги, на золотой нагрудник, набедренную повязку из шкуры джэто, перевязи и украшения, составлявшие наряд женщины хо-донов, – все эти вещи дарил ей охваченный страстью Лу-дон. Даже у дочери Ко-тэна не было нарядов лучше.

– Но почему вы здесь? – не отступала Джейн. – Я была уверена, что вы уже давно среди цивилизованных людей, если сумели выжить.

– Готт! – воскликнул он. – Я понятия не имею, почему жив до сих пор. Я молил о смерти, и все равно я цепляюсь за жизнь. Надежды нет. Мы обречены оставаться в этих жутких краях, пока не умрем. Болото! Кошмарное болото! Я обследовал его берега, выискивая брод, пока не обошел по кругу всю эту ужасную землю. Вошли мы сюда сравнительно просто, но с тех пор прошли дожди, и теперь ни один живой человек не сможет преодолеть эту трясину с липкой грязью и голодными рептилиями. Разве я не пытался! А звери, которые бродят по этой проклятой земле! Они охотились за мной и днем и ночью.

– Но как же вы спаслись от них? – спросила она.

– Сам не знаю, – угрюмо отозвался он. – Я бежал, бежал и бежал. Были моменты, когда я по несколько дней отсиживался на верхушках деревьев без еды и воды. Я разжился оружием – дубинками и копьями – и научился пользоваться им. Я убил дубинкой льва. Впрочем, даже крыса, если загнать ее в угол, сражается. А мы не лучше загнанных крыс в этих немыслимо опасных краях, вы и я. Но расскажите о себе. Если удивительно, что выжил я, куда удивительнее, что уцелели вы.

Она коротко пересказала ему, что успело случиться, все это время придумывая, как бы отделаться от него. Она не представляла себе длительного сосуществования с ним в качестве единственного компаньона. Лучше, в тысячу раз лучше быть одной. Ее ненависть и презрение к нему так и не уменьшились за долгие недели и месяцы их постоянного общения, а теперь, когда он никак не мог помочь ей вернуться к цивилизации, ей становилось дурно при мысли, что придется видеть его изо дня в день. К тому же она боялась его. Она никогда ему не доверяла, а теперь в его глазах еще и горел странный огонек, какого не было там, когда они виделись в последний раз. Она никак не могла найти ему объяснение, знала только, что он вызывает у нее какое-то дурное предчувствие, – безымянная угроза.

– Так вы, значит, долго прожили в городе Э-луре? – уточнил он, переходя на язык Пол-уль-дона.

– Вы выучили их язык? – удивилась она. – Каким образом?

– Я натолкнулся на шайку полукровок, – пояснил он, – изгоев, обитающих в узком ущелье с высокими стенами, через которое главная река этой долины течет в болото. Они называют себя ваз-хо-донами, а их поселение состоит частично из пещер в скале, а частично из домов, вырубленных в мягкой породе у подножья утесов. Они очень невежественные и суеверные, и, когда они впервые увидели меня и поняли, что у меня нет хвоста, а руки и ноги у меня не такие, как у них, они страшно перепугались. Они решили, я либо бог, либо демон. Поскольку в тогдашнем моем положении я не мог ни бежать, ни защищаться, я напустил на себя самоуверенный вид и в итоге произвел на них такое впечатление, что они повели меня в свой город, который называли Бу-луром, там меня накормили и приняли со всем радушием. Освоив их язык, я постарался внушить им идею, что я все же бог, и это мне тоже удалось, вот только один старик, который был у них кем-то вроде жреца или шамана, начал завидовать моей возрастающей власти. Это стало началом конца и едва не стало концом буквально. Он сказал им, если я бог, то у меня не потечет кровь, когда меня проткнут ножом, а если потечет, это, соответственно, докажет, что я не бог. Я ни о чем не подозревал, а он уже все приготовил для испытания перед всем поселением, назначив его в ночь одного из бесчисленных праздников, когда они пировали и пили во славу своего языческого божества, Джэд-бен-Ото. Под воздействием местной чудовищной выпивки они согласились бы на любое кровавое действо, какое бы ни затеял их шаман. Мне рассказала о грядущем празднике одна женщина, не для того, чтобы предостеречь меня или спасти, – ею двигало простое женское любопытство, истеку я кровью или нет, если ткнуть меня кинжалом. Похоже, она не могла дождаться момента испытания, ей хотелось узнать немедленно: я перехватил ее руку, когда она попыталась ткнуть меня ножом в бок, я заставил ее объясниться, и она с непередаваемой наивностью выложила мне все. Воины уже начали напиваться, и не было смысла взывать ни к их рассудительности, ни к их суеверности. Оставалась одна альтернатива смерти – побег. Я заявил женщине, что вне себя от ярости, я оскорблен подобным покушением на мою божественную сущность и в знак своего неудовольствия я немедленно покидаю их на произвол судьбы. «Сию секунду возвращаюсь на небеса!» – воскликнул я. Она хотела пойти со мной и посмотреть, как я вознесусь, но я сказал, что глаза ей выжжет огонь, сопровождающий мой уход, она должна немедленно бежать и не возвращаться сюда хотя бы час. Еще я произвел на нее впечатление, заявив, что никому нельзя заходить в эту часть поселения означенное время, потому что тогда не только они, но и она заодно сгорят в божественном огне. Это произвело на нее сильное впечатление, и она тут же ушла, сказав напоследок, что, если я исчезну в течение часа, все в деревне будут знать, что у них побывал Джэд-бен-Ото собственной персоной; наверное, знают теперь, потому что я совершенно точно исчез раньше, чем через час, и с тех пор не отваживался бродить в окрестностях города Бу-лура. – И он разразился сиплым кудахчущим смехом, от которого у Джейн пошли мурашки.

Пока Обергатц рассказывал, Джейн выдернула копье из тела антилопы и начала понемногу свежевать тушу. Мужчина не сделал попытки помочь ей, он стоял, продолжая свой рассказ, и смотрел на нее, то и дело проводя грязными пальцами по свалявшимся волосам и бороде. Все его лицо и тело было покрыто коркой грязи, и он был голый, если не считать драной засаленной шкуры на бедрах. Из оружия у него была дубинка и нож работы ваз-донов, украденный из города Бу-лура; впрочем, гораздо больше, чем грязь или оружие, женщину беспокоили этот кудахчущий смех и странное выражение в глазах.

Она продолжала между тем заниматься своей работой, отрезая те части туши, которые ей требовались, забирая ровно столько мяса, сколько сможет съесть, прежде чем оно испортится, поскольку она все-таки не была истинной обитательницей джунглей, способной питаться мясом с душком, а затем она распрямилась и посмотрела немцу в лицо.

– Лейтенант Обергатц, – произнесла она, – по какой-то случайности мы встретились снова. Наверняка вы искали подобной встречи не больше, чем я. У нас с вами нет ничего общего, кроме определенных чувств, вероятно порожденных моей природной неприязнью и подозрительностью на ваш счет, как одного из тех людей, которые стали причиной всех несчастий и лишений, какие я терплю бесконечные месяцы. Этот крошечный уголок мира принадлежит мне по праву первооткрывателя и обитателя. Уходите и дайте мне возможность насладиться покоем, насколько это возможно. Это меньшее, что вы можете сделать, чтобы загладить свою вину передо мной.

Он мгновение таращился на нее своими рыбьими глазами, а затем с его губ сорвался безрадостный и жуткий смешок.

– Уйти! Оставить вас одну! – воскликнул он. – Я же нашел вас. Мы станем хорошими друзьями. Во всем мире больше нет никого, кроме нас. Никто никогда не узнает, что мы делаем, что с нами происходит, и вот теперь вы просите меня уйти и оставить вас в этом адском одиночестве. – Он снова засмеялся, хотя ни мышцы вокруг глаз, ни рот не выражали и намека на веселость – то был просто пустой звук, имитировавший смех.

– Не забывайте о вашем обещании, – сказала она.

– Обещание! Обещание! Что такое эти обещания? Они существуют для того, чтобы их нарушать, – мы научили этому мир в Льеже и Лёвене. Нет, нет! Я никуда не уйду. Я останусь и буду вас защищать.

– Я не нуждаюсь в вашей защите, – возразила она. – Вы уже видели, что я способна пользоваться копьем.

– Да, – признал он, – но будет неправильно оставить вас здесь одну, вы же все-таки женщина. Нет, нет, я офицер кайзера, я не могу бросить вас.

Он снова засмеялся.

– Мы могли бы быть очень счастливы здесь вдвоем, – прибавил он.

Она не смогла подавить нервную дрожь и на самом деле даже не попыталась скрыть свое отвращение.

– Я вам не нравлюсь? – спросил он. – Что ж, это так грустно. Но однажды вы полюбите меня. – И снова раздался его жуткий смех.

Джейн собрала куски мяса в снятую шкуру, подняла получившийся узел и закинула за плечо. В другой руке она держала копье, глядя немцу в лицо.

– Уходите! – приказала она. – Хватит попусту сотрясать воздух. Это моя земля, и я стану ее защищать. Если снова увижу вас поблизости, я вас убью. Это понятно?

Черты лица Обергатца исказились от злости. Он замахнулся своей дубинкой, надвигаясь на нее.

– Стоять! – приказала она, отводя назад руку с копьем для броска. – Вы видели, как я убила антилопу, и вы справедливо заметили, что никто и никогда не узнает, чем мы здесь занимаемся. Сложите вместе эти два факта, офицер кайзера, и придите к верным выводам, прежде чем сделать еще шаг в мою сторону.

Мужчина остановился, и дубинка в его руках опустилась.

– Ну же, – взмолился он, как ему казалось, примирительным тоном. – Давайте будем друзьями, леди Грейсток. Мы можем во многом помочь друг другу, и я обещаю не причинять вам вреда.

– Не забывайте о Льеже и Лёвене, – напомнила она с усмешкой. – Я теперь ухожу – постарайтесь не ходить за мной. Все, что находится в дне пути в любую сторону от этой точки, можете считать моими владениями. Если я еще раз увижу вас в своих границах, я вас убью.

Можно было не уточнять, серьезно ли она говорит, и мужчина вроде бы поверил, потому что остался стоять с угрюмым видом, глядя ей вслед, пока она не скрылась из виду за поворотом звериной тропы, пересекавшей брод, у которого они встретились, и не удалилась в лес.

А в Э-луре судьба города переходила из рук в руки. Отряд верных Ко-тэну воинов, который Тарзан привел к месту сбора противников у тайного хода за дворцовыми воротами, ждала катастрофа. Стоило им броситься в атаку, как жрецы встретили их вкрадчивыми словами. К ним взывали, прося защитить веру отцов от богохульников. Джэ-дона им изобразили осквернителем храмов, обещая, что гнев Джэд-бен-Ото обрушится на всех, кто встанет на его сторону. Жрецы упорно твердили, что единственное желание Лу-дона – не позволить Джэ-дону захватить престол, пока новый царь не будет избран по законам хо-донов.

В результате многие из дворцовых воинов присоединились к городским, и, когда жрецы увидели, что тех, кто поддается их влиянию, гораздо больше, чем тех, кто остался верен дворцу, они заставили первых напасть на последних, и в итоге многие были убиты и всего горстка сумела добраться до спасительных дворцовых ворот, которые тут же были забаррикадированы.

Жрецы повели собственные войска по тайному проходу в храм. Кто-то из верных людей между тем разыскал Джэ-дона и рассказал ему, что успело произойти. Битва, начавшаяся в пиршественном зале, распространилась на порядочную часть дворцовых земель и в итоге завершилась временным поражением тех, кто выступал против Джэ-дона. Проигравшие, по совету жрецов, отправленных Лу-дном, отошли на территорию храма, и теперь было очевидно, что противостояние происходит между Джэ-доном с одной стороны и Лу-доном – с другой.

Первый уже знал, что случилось в покоях О-ло-э, о безопасности которой он побеспокоился при первой же возможности, а еще ему сообщили, какую роль сыграл Тарзан, отведя его воинов к месту сбора сторонников Лу-дона.

Все это не могло не усилить дружеское расположение пожилого воина к человеку-обезьяне, и он теперь сожалел, что тот ушел из города.

После рассказов О-ло-э и Пэн-эт-ли Джэ-дон и остальные воины лишь сильнее уверовали в божественное происхождение чужака, а спустя короткое время в этой части дворца уже верили, что изначально причиной их разногласий с Лу-доном и было отношение к Дор-уль-Ото. То ли это стало естественной реакцией на повторявшиеся истории о подвигах человека-обезьяны, которые нисколько не теряли от повторения, в сочетании с враждебным к нему отношением Лу-дона, то ли это был остроумный план какого-нибудь умудренного жизнью пожилого военачальника вроде Джэ-дона, понявшего, как важно добавить религиозную идею к сиюминутным целям, трудно сказать; факт в том, что последователи Джэ-дона воспылали горькой ненавистью к поборникам Лу-дона из-за неприязни верховного жреца к Тарзану.

К несчастью, Тарзана не было там, чтобы воодушевить последователей Джэ-дона и вселить в них священный пыл, который мог бы, наверное, быстро разрешить спор в пользу пожилого вождя. Вместо того человек-обезьяна находился за мили от города, и, поскольку их многочисленные молитвы о его возвращении остались без ответа, самые слабые духом среди них начали подозревать, что бог вовсе не на их стороне. Но была еще одна, и весьма значимая, причина для дезертирства из рядов Джэ-дона. Она исходила из города, где друзья и родственники дворцовых воинов, которые были по большей части еще и друзьями и родственниками сторонников Лу-дона, превратились под давлением жрецов в средство распространения по всему дворцу зловредных слухов насчет Джэ-дона.

В результате влияние Лу-дона усилилось, тогда как Джэ-дон остался в меньшинстве. Затем последовала вылазка из храма, в итоге которой дворцовые силы были разбиты, и, хотя они сумели организованно отступить, дворец достался Лу-дону, который стал теперь фактическим правителем Пол-уль-дона.

Джэ-дон, забрав царевну, ее женщин и рабов, включая Пэн-эт-ли, а заодно женщин и детей своих последователей, отступил не только из дворца, но и из самого города Э-лура и вернулся в свой родной город, Джэ-лур. Здесь он и остался, созвав своих воинов из окрестных деревень на севере, и те, не подвергшиеся влиянию жрецов Э-лура, с энтузиазмом поддерживали любые начинания пожилого вождя, поскольку на протяжении многих лет он был их другом и защитником.

И пока все эти события разворачивались на севере, Тарзан-джэд-гуру сидел в львиной яме в Ту-луре, а гонцы между тем метались от Мо-сэра к Лу-дону, мелочно торговавшимся из-за престола Пол-уль-дона. Мо-сэр был достаточно хитер и быстро смекнул, что, если между ним и верховным жрецом наметится серьезный раскол, он сможет использовать своего пленника себе на пользу, потому что он слышал сказанные шепотом слова, даже и среди своих собственных людей, доказывавшие, что есть такие, кто верит, и очень крепко верит, в божественное происхождение чужака, который действительно может оказаться Дор-уль-Ото. Лу-дон хотел заполучить Тарзана себе. Он хотел принести его в жертву на восточном алтаре, своими руками, перед многочисленной публикой, поскольку вполне сознавал, что его собственное положение и авторитет пошатнулись из-за притязаний этого нахального и героического чужака.

Верховный жрец Ту-лура заточил Тарзана в яму таким способом, что у человека-обезьяны осталось все его оружие, хотя и казалось, оно едва ли может ему пригодиться здесь. А еще при нем осталась сумка, в которую он складывал самые разные и неожиданные мелочи, подобные тем, что естественным образом скапливаются в любых хранилищах, от расшитой золотом дамской сумочки до чердака. Там можно было найти кусочки обсидиана и разноцветные перья для стрел, кусочки кремня и кресало, старый ножик, тяжелую костяную иглу и обрывки высохших жил. Ничего полезного для вас или для меня, вероятно, однако не было ничего бесполезного в дикарской жизни человека-обезьяны.

Когда Тарзан понял, как ловко его переиграли, он принялся ждать появления льва, ведь, хотя запах джэ в этой пещере был застарелым, он не сомневался, что рано или поздно они натравят на него одного из этих зверей. Его первой заботой было исследовать свою темницу. Он заметил шкуры, закрывавшие окна, которые незамедлительно снял, впуская свет, и обнаружил, что хотя это помещение находится довольно глубоко под храмом, оно все равно расположено выше основания холма, внутри которого вырублен сам храм. Окна закрывали такие частые решетки, что он не видел из-за края толстой стены, в которой были прорублены эти отверстия, что находится сразу под ними. Невдалеке плескали голубые воды Джэд-ин-лала, за ним расстилался покрытый пышной зеленью дальний берег, а еще дальше поднимались горы. Он видел перед собой прекраснейшую картину – картину мира, гармонии и тишины. И нигде ни малейшего намека на присутствие диких людей и зверей, считавших эту восхитительную землю своей. Какой удивительный рай! И в один прекрасный день цивилизованный человек может прийти – и все испортить! Безжалостные топоры уничтожат вековой лес; черный, вонючий дым поднимется из уродливых труб в лазурное небо; закопченные посудины с колесами на корме или по бортам взбаламутят ил со дна Джэд-ин-лала, обращая его голубые воды в грязно-коричневые; безобразные пирсы, без сомнений, протянутся в озеро от убогих строений из гофрированного железа, ибо таковы все прогрессивные города мира.

Но придет ли сюда цивилизованный человек? Тарзан надеялся, что нет. На протяжении бесчисленных поколений цивилизация расползалась по планете; она отряжала своих эмиссаров на Северный полюс и на Южный; она однажды обошла по кругу Пол-уль-дон, может быть даже не раз, но она так и не коснулась его. И не коснется, даст Бог. Может быть, он постоянно сохраняет этот небольшой кусочек суши таким, каким он сотворил его, ведь хо-доны и ваз-доны, выскребающие его скалы, никак не исказили прекрасный лик природы.

Сквозь окна проникало достаточно света, чтобы Тарзан как следует рассмотрел свою пещеру. Она оказалась довольно просторной, в дальних концах имелось по двери – большая дверь для людей и дверь поменьше для львов. Обе были закрыты тяжелыми массивными камнями, которые опускались по специальным желобам. Два окошка были маленькими, с частыми решетками, первыми железными решетками, какие Тарзан увидел в Пол-уль-доне. Решетки были вделаны в отверстия в каменной стене так надежно и аккуратно, что побег казался невозможным. И все же спустя несколько минут своего заточения Тарзан уже начал готовить побег. Старый нож из его сумки явился на свет, и человек-обезьяна принялся неторопливо скоблить и отбивать каменную крошку над решеткой одного из окон. Работа была небыстрая, однако Тарзан обладал терпением абсолютно здорового человека.

Каждый день ему приносили еду и воду, быстро просовывая в маленькую дверь, которую приподнимали ровно на столько, чтобы прошли подношения. Узник начал считать, что его берегут для чего-то иного, помимо львов. Однако это не имело значения. Если они намерены продержать его в темнице еще несколько дней, то могут выбирать для него какую угодно судьбу – его не будет здесь, когда они придут за ним.

А затем в один из дней в город Ту-лур прибыл Пэн-сэт, правая рука Лу-дона. Он явился как официальный посланник с недвусмысленным сообщением для Мо-сэра от верховного жреца Э-лура. Лу-дон решил, что Мо-сэр должен стать царем, и он приглашает Мо-сэра незамедлительно отправиться в Э-лур; затем Пэн-сэт, передав это сообщение, спросил разрешения пойти в храм Ту-лура и помолиться – здесь он отыскал верховного жреца Ту-лура, которому предназначалось настоящее послание от Лу-дона. Оба священнослужителя уединились в маленькой комнатке, и Пэн-сэт зашептал на ухо верховному жрецу:

– Мо-сэр хочет стать царем, – начал он, – и Лу-дон хочет стать царем. Мо-сэр хочет оставить себе пленника, называющего себя Дор-уль-Ото, а Лу-дон хочет его убить, и вот теперь, – он придвинулся ближе к уху верховного жреца Ту-лура, – если ты готов занять пост верховного жреца в Э-луре, это в твоей власти.

Пэн-сэт умолк, дожидаясь ответа. Верховный жрец Ту-лура был заметно потрясен. Стать верховным жрецом в Э-луре! Это почти так же здорово, как стать царем всего Пол-уль-дона, настолько велика власть того, кто выбирает жертвы для алтарей Э-лура.

– Как же? – прошептал верховный жрец. – Как же я могу сделаться верховным жрецом Э-лура?

И снова Пэн-сэт придвинулся ближе.

– Убив одного и доставив другого в Э-лур, – пояснил он. Затем он поднялся и вышел, прекрасно зная, что его собеседник заглотил наживку и можно не сомневаться, что тот сделает все необходимое, чтобы заполучить главную награду.

Пэн-сэт ошибся лишь в одной мелочи. Верховный жрец Ту-лура в самом деле был готов на убийство и предательство, чтобы занять высокий пост в Э-луре; вот только он не понял, кого из назначенных жертв надо убить, а кого доставить к Лу-дону. Пэн-сэт, знакомый со всеми подробностями замысла Лу-дона, допустил вполне предсказуемый промах, решив, что и его собеседник прекрасно понимает необходимость публичного принесения в жертву фальшивого Дор-уль-Ото, которым верховный жрец Э-лура сможет укрепить свой пошатнувшийся авторитет, тогда как убийство Мо-сэра, претендента на престол, устранит единственное препятствие для Лу-дона, задумавшего объединить обе власти: религиозную и светскую. Верховный жрец Ту-лура же решил, что ему поручено убить Тарзана и привезти в Э-лур Мо-сэра. Еще он решил, что, выполнив все это, станет верховным жрецом в Э-луре, вот только он не знал, что уже выбран тот жрец, который убьет его, как только он явится в Э-лур, как не знал, что для него уже выкопана секретная могила в полу подземной камеры того самого храма, управлять которым он мечтает.

И вот, вместо того чтобы готовить убийство своего вождя, он повел дюжину бессовестно подкупленных воинов по темным коридорам под храмом, чтобы расправиться с Тарзаном в львиной яме. Наступила ночь. Один-единственный факел направлял шаги убийц, которые потихоньку крались зловещим путем, ведь они понимали, что собираются совершить то, чего не хотел делать их вождь, и нечистая совесть заставляла их ступать как можно тише.

Человек-обезьяна в темноте своего узилища занимался казавшейся бесконечной работой по выскребанию и выниманию камня. Его чуткие уши уловили приближавшиеся шаги в коридоре снаружи – кто-то шел к двери побольше. До сих пор звуки шагов всегда звучали со стороны малой двери – шагов единственного раба, который приносил еду. На этот раз людей было гораздо больше, а их появление в столь поздний час невольно заставляло предположить худшее. Тарзан продолжал трудиться над решеткой. Он услышал, как они остановились перед дверью. Теперь тишину нарушал только скрежет, скрежет, скрежет неутомимого ножа человека-обезьяны.

Те, снаружи, услышали; они вслушивались, пытаясь понять, что это значит. Они перешептывались, обсуждая дальнейшие действия. Двое быстро поднимут каменную дверь, а остальные ворвутся и обрушат свои дубинки на узника. Они не станут рисковать, потому что истории, циркулировавшие по Э-луру, добрались и до Ту-лура – истории о громадной силе и поразительных способностях Тарзана-джэд-гуру, – и на лбах воинов сейчас проступала испарина, хотя в сыром коридоре было прохладно, а их было двенадцать против одного.

А затем верховный жрец подал сигнал: дверь откатили наверх, и десять воинов запрыгнули внутрь с дубинками наготове. Три тяжелых орудия пролетели через пещеру в сторону самого темного пятна на погруженной в тень противоположной стене, а затем, когда жрец осветил факелом пещеру, они увидели, что метали свои дубинки всего лишь в скомканные шкуры, сорванные с окон, а в пещере, кроме них, никого.

Один из них поспешил к окну. Там остался всего один прут от решетки, и к нему был привязан конец веревки, сплетенной из кожаных шнурков, нарезанных из шкур с окон.

К обычным опасностям в жизни Джейн Клейтон теперь прибавился Обергатц, узнавший, где она обитает. Лев с леопардом стали бы меньшей причиной для тревог, чем возвращение этого бессовестного пруссака, которого она всегда опасалась, которому не доверяла и чья мерзостность теперь безмерно возросла из-за его неопрятного, грязного внешнего вида, его странного безрадостного смеха и неестественного поведения. Теперь она боялась его по-новому, словно он сделался воплощением некоего безымянного ужаса. В целом жизнь на природе, которую она вела, укрепила и восстановила ее нервную систему, и все равно, стоило ей подумать о нем, ей казалось, она закричит или, может быть, потеряет сознание, если он хотя бы притронется к ней. Снова и снова весь следующий день после их нежданной встречи она укоряла себя за то, что не убила его, как убила бы джэ, или джэто, или любого другого хищника, который угрожал бы ее существованию или ее безопасности. Она не пыталась оправдать себя за эти мрачные мысли – она не нуждалась в оправдании. Стандарты, по которым можно судить за поступки таких, как мы с вами, были неприменимы к ней. Мы можем обратиться с просьбой о защите к друзьям, родственникам и органам власти, которые следят за соблюдением законов и имеют право вмешаться, чтобы защитить честного слабого от бесчестного сильного; только вот Джейн Клейтон олицетворяла собой не только честного слабого, но и все вместе многочисленные инстанции для защиты слабых. Получается, для нее лейтенант Эрих Обергатц представлял ту же проблему, что и джэ, лев, только первого она считала куда более опасным животным. И потому она твердо решила, что, если он проигнорирует ее предупреждение, она не станет мешкать при их следующей встрече – то же самое проворное копье, каким она встретила бы джэ, встретит и его.

В ту ночь ее уютное гнездышко, вознесенное высоко на большое дерево, показалось не таким безопасным, как прежде. То, что могло защитить от кровожадных устремлений рыщущего хищника, не представляло непреодолимой преграды для человека, и под влиянием этой мысли она спала уже не так крепко. Малейший шум, прерывавший монотонное бормотание ночных джунглей, заставлял испуганно вздрагивать, просыпаясь, после чего она лежала, напряженно прислушиваясь в попытке определить источник тревоги, и один раз она проснулась от какого-то звука, как будто кто-то забирается по стволу ее дерева. Она старательно вслушивалась, едва дыша. Да, вот звук повторился снова. Она протянула в темноте руку и схватила свое копье. Теперь она ощутила, как слегка прогнулась одна из крупных веток, на которой стояло ее укрытие, словно бы неведомый противник, кем бы он ни был, медленно подтягивает свое тело на ветку. Он подобрался ближе. Теперь ей казалось, что она различает его дыхание. Он был уже у двери. Она слышала, как он ощупывает ее жалкую преграду. Кто же это? Он не производил ни звука, по которому можно было бы определить. Она встала на четвереньки и тихонько проползла короткое расстояние до входа, крепко сжимая копье в руке. Кем бы ни был этот пришелец, он явно пытается пробраться внутрь, не разбудив ее. Он находится с той стороны жалкой загородки из тонких веток, которые она переплела волокнами травы и назвала дверью, – всего несколько дюймов разделяли ее и это существо. Поднявшись на колени, она пошарила левой рукой, пока не нащупала место, где кривая ветка оставила отверстие в пару дюймов шириной почти в самом центре загородки. Через него она и просунула острие копья. Должно быть, существо с другой стороны услышало ее движения, потому что вдруг перестало таиться и принялось злобно раздирать преграду. И в тот же миг Джейн со всей силы вонзила копье. Она почувствовала, как оно вошло в плоть. Послышался крик и проклятия, а вслед за тем треск, когда тело рухнуло вниз сквозь ветки и листву. Копье едва не вырвалось у нее из рук, но она держала, пока оно не освободилось от того, кого пронзило.

Это был Обергатц – проклятия подтверждали это. Снизу не донеслось больше ни звука. Значит, она убила его? Она молилась об этом – от всей души она молилась об этом. Освободиться от этой зловещей, омерзительной фигуры было бы поистине облегчением. Остаток ночи она пролежала без сна, прислушиваясь. Внизу под ней, представляла она себе, лежит мертвый человек с жутким лицом, залитый холодным светом луны, лежит, таращась снизу на нее.

Она молила, чтобы пришел джэ и уволок его, однако за оставшиеся ночные часы она не услышала больше ни звука, кроме сонного бормотания джунглей. Она была рада, что он мертв, но боялась чудовищного испытания, какое ждет ее утром, ведь она обязана похоронить тело, бывшее недавно Эрихом Обергатцем, и жить дальше над неглубокой могилой человека, которого сама убила.

Джейн корила себя за слабость, повторяя снова и снова, что убила из самообороны, что ее поступок оправдан, но она все же была современная женщина, и в ней укоренились железные предписания общественного уклада со всеми его запретами и предрассудками, из которого она выпала.

Наконец забрезжил неспешный рассвет. Солнце поднялось над далекими горами за Джэд-ин-лалом. И все же Джейн Клейтон сомневалась, стоит ли снимать путы с двери, чтобы посмотреть на то, что лежит внизу. Но сделать это необходимо. Она собралась с духом и развязала веревку из сыромятной кожи, удерживавшую загородку. Она поглядела вниз и увидела там только траву и цветы. Она выбралась из своего убежища и осмотрела почву на другой стороне дерева – покойника не оказалось и там, и вообще нигде, куда доставал взгляд. Она медленно спустилась, старательно присматриваясь и тревожно прислушиваясь, готовая к первому признаку опасности.

У подножья дерева обнаружилась лужица крови, и кровавые капли виднелись на траве, протянувшиеся дорожкой вдоль берега Джэд-ин-лала. Так, значит, она его не убила! Она смутно сознавала, что переживает странное, двойственное чувство облегчения и сожаления. Теперь ей вечно предстоит сомневаться. Он ведь может вернуться, но ей хотя бы не придется жить над его могилой.

Она подумала было пойти по кровавому следу, на случай, если он уполз, а потом все же умер, но отказалась от этой мысли, испугавшись, что найдет его мертвым неподалеку или, хуже того, серьезно раненным. Что ей тогда делать? Она не сможет добить его копьем – нет, она знала, что не сможет, и не сможет притащить его обратно, чтобы выхаживать, но и бросить его там умирать от голода и жажды или же сделаться добычей какого-нибудь хищника тоже немыслимо. В таком случае лучше не искать его из опасения, что найдет.

В тот день она нервно вздрагивала от любого резкого звука. Днем раньше она могла бы заявить, что у нее железные нервы, но только не сегодня. Она понимала, что пережила потрясение и это просто реакция на него. Завтра все, может быть, станет иначе, однако что-то подсказывало ей, что никогда больше ее маленькое убежище и тот кусочек джунглей, который она называла своим, не будут прежними. Над ними постоянно будет нависать зловещая тень этого человека. Никогда больше она не сможет как следует отдохнуть ночью, погрузившись в глубокий сон. Покой ее маленького мирка навеки разлетелся вдребезги.

С наступлением ночи она удвоила защиту на двери, добавив сыромятных ремней из шкуры антилопы, которую добыла в тот день, когда повстречала Обергатца. Она сильно устала, поскольку почти не спала предыдущей ночью, но очень долго лежала с широко открытыми глазами, глядя в темноту. Что она видела там? Картины, от которых слезы наворачивались на прекрасные глаза этой храброй женщины: образ разоренного бунгало, бывшего ей домом, которого больше нет, уничтоженного той же жестокой силой, которая преследовала ее даже теперь, в этом далеком, не нанесенном на карту уголке мира; образ сильного мужчины, чьи всегда защищавшие руки больше никогда не прижмут ее к груди; образ рослого, стройного сына, который с обожанием глядит на нее смелым, улыбчивым взглядом, таким же, как у его отца. И постоянно перед мысленным взором возникал их грубый простенький дом, а вовсе не величественные залы, составлявшие неменьшую часть ее жизни. Просто ОН любил этот дом и вольные просторы больше, и потому она тоже полюбила их больше.

Наконец она заснула, заснула от полного изнеможения. Сколько времени прошло, она не знала, но внезапно она проснулась как от толчка, и снова она услышала, как чье-то тело трется о кору ее дерева, и снова ветка склонилась под тяжестью. Он вернулся! Она похолодела, задрожав. Это точно он или, о боже! – вдруг она все-таки убила его тогда, и это… Она старалась выбросить из головы жуткую мысль, потому что это, понимала она, прямой путь к безумию.

И она снова подкралась к двери, потому что кто-то был с другой стороны, как и в предыдущую ночь. Руки у нее тряслись, когда она просунула острие копья в отверстие. Интересно, подумала она, закричит он, когда упадет?..

Последний прут, без которого отверстие становилось достаточно широким для его тела, был выдернут, когда Тарзан услышал перешептывавшихся за каменной дверью темницы воинов. Кожаная веревка была сплетена еще задолго до этого. Привязать ее к оставшемуся пруту решетки, сохраненному специально для этой цели, было секундным делом. И пока воины перешептывались снаружи, загорелое тело человека-обезьяны проскользнуло в получившееся отверстие, скрываясь под выступом стены.

Бежав из темницы, Тарзан все равно остался внутри обнесенного стеной пространства, включавшего в себя земли и строения дворца и храма. Он по мере возможности изучил это место из окна, когда убрал достаточно прутьев, чтобы просунуть в отверстие голову, потому он знал, чтó находится в непосредственной близости от него – извилистый и обычно пустынный проулок, ведущий к наружным воротам, за которыми начинается город.

Темнота упростит ему бегство. Он сможет даже пройти через дворец и город незамеченным. Если удастся разминуться со стражей в дворцовых воротах, остальное будет просто. Он уверенно двинулся вперед, не выказывая страха быть обнаруженным, рассудив, что так не вызовет подозрений. В темноте он запросто сойдет за хо-дона, и в самом деле, хотя он оставил позади еще несколько улиц после пустынного проулка, никто к нему не обратился и не попытался задержать, и вот так он наконец подошел к дворцовым воротам с полудюжиной часовых перед ними. Их он тоже попытался миновать в той же непринужденной манере, и ему, наверное, даже удалось бы, если бы в этот момент со стороны храма не прибежал кто-то, вопя на ходу: «Никого не пропускать через ворота! Узник сбежал из пол-уль-джэ!»

В тот же миг один часовой преградил ему путь, сразу же узнав его.

– Ксот тор![9] – воскликнул он. – Он уже здесь. Держите его! Держите его! Назад! Назад, пока я тебя не убил.

Остальные выдвинулись вперед. Нельзя сказать, что они ринулись вперед. Даже если они и хотели его схватить, им заметно недоставало энтузиазма, и все их усилия были направлены на то, чтобы подтолкнуть к нему кого-нибудь из товарищей. Его слава бойца слишком долго была темой для разговоров, подрывая моральный дух воинов Мо-сэра. Безопаснее было стоять в сторонке и метать дубинки, что они и делали, однако человек-обезьяна успел узнать кое-что о применении этого оружия с тех пор, как попал в Пол-уль-дон. А узнав, он сильно зауважал это самое примитивное из вооружений. Он пришел к выводу, что чернокожие дикари, с которыми он был знаком до сих пор, сильно недооценивают возможности своих бугристых дубинок, как недооценивал он, и еще он понял, почему жители Пол-уль-дона пустили свои древние копья на плуги, полагаясь в бою исключительно на эти палки с тяжелыми набалдашниками. В смертельной схватке дубинка была гораздо действеннее копья, а еще в полной мере выполняла роль щита, сочетая в себе два в одном и уменьшая нагрузку на воина. И если метнуть ее так, как метали они, в манере метателей молота на Олимпийских играх, обычный щит оказывался слабым, а не сильным местом, щит же достаточно крепкий и способный защитить был слишком тяжелым, чтобы держать его в бою. Только другая дубинка, выставленная умелой рукой, чтобы изменить траекторию полета вражеского снаряда, и была действенным средством против этого поразительного оружия; кроме того, боевая дубинка пол-уль-донцев летела гораздо дальше и точнее любого копья.

И теперь настало время испытать на практике то, чему Тарзан научился у Ом-эта и Тэ-дена. Его глаза и мышцы натренировались за целую жизнь, заставлявшую двигаться со скоростью молнии, его разум работал с невероятной живостью на грани божественного предвидения, и все это более чем компенсировало отсутствие опыта владения боевой дубинкой, которую он сейчас ловко сжимал в руке. Один за другим он отбивал летевшие в него снаряды, держа в уме одну-единственную цель – оказаться на расстоянии вытянутой руки от кого-нибудь из противников. Только они были настороже, потому что боялись этого странного создания, которого суеверные страхи многих из них наделяли чудесными силами божества. Они умудрялись оставаться между Тарзаном и воротами и все это время вопили во всю мочь, призывая подкрепление. Человек-обезьяна сознавал, что, если подкрепление прибудет до того, как он вырвется на свободу, силы станут совсем неравны, и потому он удвоил усилия, воплощая свой план.

Следуя своей привычной тактике, два-три воина постоянно кружили позади Тарзана, подбирая упавшие дубинки, когда он отвлекался на что-то еще. Сам он успел поднять несколько, запустив затем так удачно, что вывел из строя двух противников, однако теперь он слышал, как торопливо приближается подкрепление: сначала топот босых ног по каменной мостовой, а затем дикие вопли, какими эти ребята подбадривали себя, стараясь расхрабриться и вселить страх в противника.

Нельзя было терять ни минуты. Тарзан зажал по дубинке в каждой руке и, раскрутив одну, метнул в воина прямо перед ним, а когда тот пригнулся, спасаясь от удара, рванулся вперед и схватил его, в тот же миг швырнув вторую дубинку в очередного противника. Хо-дон, в которого он вцепился, моментально потянулся к ножу, однако человек-обезьяна перехватил его руку. Последовал резкий рывок, хрустнула кость, раздался болезненный крик, а в следующий миг Тарзан поднял воина, отрывая от земли, и выставил, словно щит, перед его товарищами, отступая к воротам. Рядом с Тарзаном стоял единственный факел, освещавший вход на территорию дворца. Стражники надвигались, желая выручить товарища, когда человек-обезьяна поднял свою жертву высоко над головой и швырнул на того, кто шел первым. Стражник упал, еще двое, наступавших сразу за ним, растянулись на земле, споткнувшись о него, а человек-обезьяна схватил факел и метнул подальше, где он и погас, ударившись о тела тех, кто возглавлял прибывшее подкрепление.

В наступившей темноте Тарзан растворился на улицах Ту-лура за дворцовыми воротами. Какое-то время он слышал топот погони, но затем преследователи, по-видимому, свернули: звук шагов начал удаляться в сторону Джэд-ин-лала. Это значило, что погоня отправилась искать не в том направлении, поскольку он нарочно повернул на юг от Ту-лура, намереваясь сбить их со следа. На окраине города он сразу же повернул на север, в ту сторону, где находился Э-лур.

Он знал, что впереди лежит Джэд-бол-лал, по берегу которого придется пройти, после чего пересечь реку, вытекающую из большого озера, на берегу которого стоит Э-лур. Он не знал, какие еще препятствия повстречаются ему на пути, но был уверен, что быстрее доберется пешком, чем если попытается украсть каноэ и отправится на нем вверх по течению, управляя с помощью единственного весла. Он намеревался как можно больше увеличить расстояние, отделявшее его от Ту-лура, прежде чем ляжет спать, поскольку не сомневался, что Мо-сэр не смирится с его потерей так просто, а с рассветом или даже раньше обязательно отправит за ним погоню.

В паре миль от города он вошел в лес и здесь наконец в полной мере ощутил себя в безопасности, чего не ощущал никогда на открытых пространствах или в городах. Лес, джунгли, был его по праву рождения. Ни одно существо, передвигающееся по земле на четырех лапах, скачущее по деревьям или ползающее на брюхе, не имело преимуществ перед человеком-обезьяной в его родной стихии. Миррой и ладаном казались сырые землистые запахи гниющей листвы носу великана тармангани. Он расправил широкие плечи и вскинул голову, наполняя легкие тем воздухом, какой любил больше всего на свете. Густой аромат тропических цветов, смешанные запахи бесчисленных жизней джунглей приятно пьянили его, куда сильнее, чем все самые выдержанные вина цивилизации.

Он забрался на деревья, не из необходимости, а из чистой любви к необузданной свободе, в которой ему так долго было отказано. Хотя уже стемнело и лес был ему незнаком, он все равно двигался с уверенностью и легкостью, которые были порождены скорее каким-то сверхъестественным чутьем, чем даже удивительными умениями. Он услышал, как джэ рычит где-то впереди, как траурно ухает сова справа, такие знакомые звуки, внушавшие ему вовсе не чувство неприкаянности, как это могло бы случиться с вами или со мной, но, напротив, чувство дружеского плеча, ведь они говорили о присутствии его соседей по джунглям, а враги они или друзья, это было человеку-обезьяне не важно.

Наконец он добрался до небольшого ручья в том месте, где деревья размыкали свои кроны, и ему пришлось спуститься на землю и переходить вброд. На другом берегу он замер, словно его божественная фигура обратилась вдруг из плоти в мрамор. Только раздувавшиеся ноздри выдавали пульсировавшую в нем жизнь. Он долго стоял так, а затем осторожно и беззвучно, по давно укоренившейся привычке, снова стремительно ринулся вперед, однако все в нем теперь выдавало целеустремленность. В каждом движении этих стальных мускулов, перекатывавшихся под гладкой загорелой кожей, чувствовалась определенность и решительность. Он теперь двигался к некой цели, которая совершенно точно была для него гораздо важнее, чем его возможное возвращение в Э-лур.

И вот так он наконец подошел к подножью громадного дерева и здесь остановился, всматриваясь в листву над головой, где проступали размытые контуры грубого, неуклюжего прямоугольника. Что-то сдавило Тарзану горло, когда он плавным движением поднялся на ветки. Ощущение было такое, словно сердце пытается выпрыгнуть из груди, то ли от величайшего счастья, то ли от величайшего страха.

Перед грубым убежищем, сооруженным среди ветвей, он остановился, прислушиваясь. Изнутри до его чувствительных ноздрей донесся тот же восхитительный аромат, который привлек его внимание, заставив остановиться у небольшого ручья в миле отсюда. Он присел на ветке рядом с маленькой дверцей.

– Джейн, – позвал он, – душа моя, это я.

Единственным ответом ему был внезапный полувздох и полуах, а затем звук падения тела на пол. Тарзан заторопился, пытаясь снять кожаные ремешки, удерживавшие дверь, но они были закреплены изнутри, наконец, выведенный из себя новой задержкой, он схватил всю загородку одной могучей рукой и единым движением вырвал ее целиком. А затем стремительно проник внутрь, чтобы обнаружить безжизненное с виду тело своей подруги, распростертое на полу.

Он подхватил ее на руки; сердце у нее билось; она дышала, и он уже скоро понял, что она попросту лишилась чувств.

Когда Джейн Клейтон пришла в сознание, оказалось, ее крепко держат сильные руки, а ее голова покоится на широком плече, на котором так часто в прошлом успокаивались все ее страхи и рассеивались печали. Сначала она вовсе не была уверена, что все это не сон. Ее рука робко потянулась к его щеке.

– Джон, – прошептала она, – скажи, это правда ты?

В ответ он сильнее прижал ее к себе.

– Это я, – ответил он. – Только у меня что-то в горле застряло, – проговорил он прерывающимся голосом, – и потому мне трудно говорить.

Она улыбнулась и теснее прижалась к нему.

– Господь был добр к нам, Тарзан из племени обезьян, – сказала она.

Некоторое время оба молчали. Было достаточно того, что они воссоединились и каждый знал, что другой жив и в безопасности. Но наконец дар речи вернулся к ним, и, когда взошло солнце, они все еще разговаривали – так много надо было рассказать друг другу; так много вопросов надо было задать и на столь многие ответить.

– А Джек? – спросила она. – Где он?

– Я не знаю, – ответил Тарзан. – Последнее, что я слышал о нем, – он был на аргоннском фронте.

– Так, значит, наше счастье не совсем полное, – произнесла она, и нотка грусти прозвучала в ее голосе.

– Нет, – отозвался он, – но то же самое могут сказать и бесчисленное множество других английских семей в наши дни; пусть счастье нам заменит гордость.

Она покачала головой.

– Я хочу, чтобы мой мальчик был рядом, – сказала она.

– Я тоже хочу, – согласился Тарзан, – и мы вполне можем встретиться с ним. Он был в полном порядке, не ранен, насколько я знаю. А пока, – продолжал он, – нам стоит поговорить о нашем возвращении. Тебе бы хотелось заново отстроить дом и собрать уцелевших вазири или же ты предпочла бы вернуться в Лондон?

– Только бы отыскать Джека, – сказала она. – Я постоянно мечтала о нашем доме и никогда – о большом городе, но, Джон, нам остается лишь мечтать, ведь Обергатц рассказал мне, что обошел кругом все эти края, чтобы найти место, где можно переправиться через болото.

– Я не Обергатц, – напомнил с улыбкой Тарзан. – Сегодня мы отдохнем, а завтра отправимся дальше на север. Края здесь дикие, но мы один раз прошли через болото, сможем пройти и другой.

И потому на следующее утро тармангани и его подруга отправились в путь через долину Джэд-бен-Ото, впереди их ждали свирепые люди и дикие звери, а еще высокие горы Пол-уль-дона; за горами тянулось болото с затаившимися рептилиями, а затем – иссохшая, поросшая колючками степь, и снова дикие звери и люди и утомительные, неприветливые мили нехоженых путей между ними и обугленными руинами их дома.

Когда копье Джейн спихнуло лейтенанта Эриха Обергатца на землю под ее деревом, он пополз по траве на четвереньках, оставляя за собой кровавый след. Он не издавал ни звука после того единственного пронзительного крика, означавшего серьезность его ранения. Он молчал из ужасного страха, закравшегося в его искаженный разум, что эта дьяволица будет преследовать и добьет его. И потому он полз, словно какой-то грязный зверь, который выискивает заросли погуще, чтобы лечь там и затаиться.

Он решил, что умирает, однако не умер, а с наступлением нового дня обнаружил, что рана у него поверхностная. Грубое копье с обсидиановым наконечником вошло в мышцы на боку под правой рукой, оставив болезненную, однако вовсе не смертельную рану. С осознанием этого факта пришло новое желание оказаться как можно дальше от Джейн Клейтон. И потому он продолжил путь, по-прежнему на четвереньках из-за навязчивой идеи, что таким образом он сможет уйти незамеченным. Но хотя он спасался бегством, в голове все равно невнятно крутилось главное желание – убегая от нее, он тем не менее собирался преследовать ее, и теперь к его похотливым устремлениям примешивалась еще и жажда мести. Она заплатит за те страдания, какие причинила ему. Она заплатит за пренебрежение, с каким отвергла его, однако по какой-то причине, которую он не пытался объяснить даже самому себе, он все равно должен уползти и спрятаться. Впрочем, он еще вернется. Он вернется, а когда закончит с ней, он стиснет эту гладкую шейку обеими руками и выдавит из нее жизнь.

Он повторял это себе снова и снова, а затем засмеялся вслух, издавая тот кудахчущий жуткий звук, который так напугал Джейн. Спустя какое-то время он осознал, что у него кровоточат колени, что они причиняют ему боль. Он с опаской огляделся вокруг. Поблизости никого не было. Он прислушался. Он не слышал ничего похожего на шум погони, и потому он поднялся на ноги и пошел дальше, являя собой скорбное зрелище: весь в грязи и крови, борода и волосы спутались и свалялись, в них застряли репьи, комки засохшей земли и не поддающийся определению мусор. Течения времени он не сознавал. Он ел фрукты, ягоды и какие-то клубни, которые выкапывал из земли пальцами. Он двигался вдоль берега озера и реки, чтобы у него постоянно была вода, а когда джэ принимался рычать и стонать, он забирался на дерево и прятался там, трясясь всем телом.

Вот таким манером он спустя какое-то время добрался до южного берега Джэд-бен-лала, и тут путь ему преградила широкая река. За голубой водой блестел на солнце белый город. Он долго таращился на него, лупая глазами, словно сова. Это был Э-лур, Город Света. Глядя на него, он вспомнил Бу-лур и ваз-хо-донов. Они называли его Джэд-бен-Ото. Он принялся хохотать в голос, затем выпрямился во весь рост и прошелся по берегу взад-вперед.

– Я Джэд-бен-Ото! – прокричал он. – Аз есмь Великий Бог. В Э-луре мой храм и мои жрецы. Что делает Джэд-бен-Ото один посреди джунглей?

Он вошел в воду и изо всей мочи закричал в сторону Э-лура.

– Я Джэд-бен-Ото! – проорал он. – Придите сюда, рабы, и отведите своего бога в храм.

Расстояние было слишком большим, и его не услышали, и никто не пришел, и его больной разум отвлекся на что-то другое: птичка пролетела, стайка мальков кружила у его ног. Он накинулся на них, пытаясь поймать, упал на четвереньки и принялся ползать в воде, тщетно хватая призрачную рыбу.

Довольно скоро его осенило, что он морской лев, он забыл о рыбе и улегся, пытаясь плыть, колотя по воде ногами так, словно у него хвост. Страдания, лишения, страхи, а в последние несколько недель еще и скудное питание превратили Эриха Обергатца едва ли не в лепечущего идиота.

На поверхность озера вынырнула водяная змея, и он принялся гоняться за ней, все еще на четвереньках. Змея поплыла к берегу в том месте, где река впадала в озеро и высокий камыш рос особенно густо, и Обергатц последовал за ней, издавая самое настоящее хрюканье. Он потерял змею в камышах, зато нашел кое-что другое – каноэ, спрятанное рядом с берегом. Он осмотрел его, издавая кудахчущее хихиканье. В лодке оказалось два весла, которые он вынул и вышвырнул в реку. Он немного посмотрел, как они уплывают, а затем уселся рядом с каноэ и принялся плескать в воде руками. Ему нравился получавшийся звук, нравилось смотреть, как взлетают мелкие брызги. Он потер левую руку ладонью правой, грязь сошла, оставив пятно белой кожи, которое привлекло его внимание. Он потер еще немного, а затем старательно соскреб кровь и грязь, покрывавшие его тело. Он вовсе не пытался вымыться, его просто забавляли удивительные результаты.

– Я становлюсь белым, – прокричал он. Его взгляд отвлекся от тела, теперь уже без грязи и крови, и снова обратился в сторону белого города, сверкавшего под жарким солнцем.

– Э-лур, Город Света! – пронзительно взвизгнул он, и это снова напомнило ему о Бу-луре, после чего, по ассоциации, как и раньше, он вспомнил, что ваз-хо-доны считали его Джэд-бен-Ото.

– Я Джэд-бен-Ото! – закричал он, а затем его взгляд снова метнулся на каноэ. Новая мысль пришла и не уходила. Он оглядел самого себя, рассматривая тело, увидев, что грязная набедренная повязка, теперь промокшая насквозь, сделалась еще грязнее, чем раньше, он сорвал ее и зашвырнул в озеро.

– Боги не носят грязных обносков, – произнес он вслух. – Они не носят ничего, кроме венков и цветочных гирлянд, а я бог – я Джэд-бен-Ото! – и я иду править моим священным городом Э-луром.

Он расчесал пальцами свалявшиеся волосы и бороду. Вода немного размягчила репейники у него в голове, но не вымыла их. Он помотал головой. Волосы с бородой никак не гармонировали с божественным обликом. Теперь он начал рассуждать более внятно, потому что великая идея помогла собрать разбредавшиеся мысли и сосредоточиться на главной цели, но он так и остался безумцем. Единственная разница заключалась в том, что теперь он был безумцем с навязчивой идеей. Он выбрался на берег, нарвал цветов – ослепительные цветки разных оттенков – и папоротников и вплел их в бороду и волосы, зеленые папоротники торчали над ушами и смело возносились ввысь, словно перья на дамской шляпе.

Решив, что теперь его внешний вид произведет впечатление на большинство сторонних наблюдателей, очевидно убедив их в его божественном происхождении, он вернулся к каноэ, оттолкнул от берега и запрыгнул в него. Сила инерции вытолкнула судно на стремнину, и течение понесло его в озеро. Обнаженный человек поднялся во весь рост посреди маленькой лодки, скрестив руки на груди. Он громко прокричал свое обращение к городу:

– Я Джэд-бен-Ото! Пусть старший жрец и все остальные жрецы исполняют мои желания.

Когда течение реки ослабло в водах озера, лодку подхватил ветер, толкая ее вперед. Время от времени он начинал дрейфовать спиной к Э-луру, затем разворачивался к нему лицом, и периодически он выкрикивал свое сообщение и свои приказы. Он все еще был на середине озера, когда кто-то заметил его с дворцовой стены, и, когда его пригнало ближе, собралась уже толпа воинов, женщин и детей, глядевших на него, а вдоль храмовых стен выстроились многочисленные жрецы и среди них – Лу-дон, верховный жрец. Когда лодку прибило достаточно близко, чтобы все рассмотрели диковинную фигуру, стоявшую в ней, и услышали обращенные к ним слова, хитрые глазки Лу-дона сощурились. Верховный жрец уже знал о побеге Тарзана, он опасался, что тот присоединится к войску Джэ-дона – а это казалось весьма вероятным, – и тогда он переманит на свою сторону множество тех, кто до сих пор верит в него, и Дор-уль-Ото, пусть даже фальшивый, воюющий на стороне противника, может запросто смешать все планы Лу-дона.

Человек в лодке приближался. Его каноэ уже скоро подхватит течение, которое в этом месте близко подходит к берегу, а затем устремляется в реку, соединяющую воды озер Джэд-бен-лал и Джэд-бол-лал. Младшие жрецы смотрели на Лу-дона, дожидаясь его указаний.

– Привезите его сюда! – скомандовал он. – Если это Джэд-бен-Ото, я его узнаю.

Жрецы поспешили на территорию дворца, созывая воинов.

– Идите и приведите чужака к Лу-дону. Если он Джэд-бен-Ото, мы его узнаем.

И вот лейтенанта Эриха Обергатца поставили перед верховным жрецом Э-лура. Лу-дон внимательно оглядел голого человека со странной прической.

– Откуда ты пришел? – спросил он.

– Я Джэд-бен-Ото, – заорал немец. – Я пришел с небес. Где мой верховный жрец?

– Я верховный жрец, – ответил Лу-дон.

Обергатц хлопнул в ладоши.

– Пусть мне омоют ноги и принесут мне еды, – потребовал он.

Хитрые глазки Лу-дона превратились совсем уже в узкие щелочки. Он низко поклонился, коснувшись лбом ног чужака. На глазах множества жрецов и дворцовых воинов он сделал это.

– Эй, рабы! – кликнул он, поднимаясь. – Принесите воды и еды для Великого Бога, – и таким образом верховный жрец перед всем народом признал бога в лейтенанте Эрихе Обергатце, и уже скоро рассказы об этом со скоростью лесного пожара разнеслись по дворцу и по всему городу, и даже за его пределами, по самым маленьким поселениям на всем пути от Э-лура до Ту-лура.

Прибыл настоящий бог, Джэд-бен-Ото собственной персоной, чтобы поддержать дело Лу-дона, верховного жреца. Мо-сэр, не теряя времени даром, явился в распоряжение Лу-дона, ни словом не упоминая о своих притязаниях на престол. Мо-сэр решил, что ему еще повезет, если ему позволят и дальше тихо править Ту-луром, и надо сказать, Мо-сэр был недалек от истины.

Но он все еще мог пригодиться Лу-дону, потому тот и позволил ему остаться в живых и отправил к нему гонца, предлагая прибыть в Э-лур с войском, поскольку ходили слухи, что Джэ-дон собирает громадную армию на севере и уже скоро может выступить в поход против Города Света.

Обергатц вовсю наслаждался своим положением бога. Вдоволь еды, полное спокойствие для ума и отдых частично вернули ему способность здраво рассуждать, столь быстро от него ускользавшую; впрочем, в одном он сделался даже безумнее, чем прежде, поскольку теперь не было на свете такой силы, какая была бы способна убедить его в том, что он не бог. В его распоряжении имелись рабы, и ими он командовал, как полагается божеству. Его от природы жестокий разум повстречался с таким же разумом Лу-дона, и казалось, эти двое отлично спелись. Верховный жрец видел в чужеземце могущественную силу, с помощью которой можно вечно править всем Пол-уль-доном, и потому будущее Обергатца было обеспечено, пока он готов играть роль бога для верховного жреца Лу-дона.

В главном храмовом дворе был возведен трон перед восточным алтарем, где Джэд-бен-Ото мог восседать лично, принимая жертвы, которые предлагались ему ежедневно на закате. Жестокий, полубезумный разум так ликовал от кровавого зрелища, что по временам он даже требовал, чтобы ритуальный нож передавали ему самому, и в таких случаях жрецы и весь народ падали ниц, трепеща перед гневным божеством.

Если Обергатц не научил их сильнее любить своего бога, то точно научил их бояться его как никогда раньше, и само имя Джэд-бен-Ото произносилось шепотом в городах, и этим именем пугали маленьких детей, которые немедленно начинали слушаться при одном его упоминании. Лу-дон через своих жрецов и рабов распустил слух, что Джэд-бен-Ото приказал всем своим верным последователям собраться под знамя верховного жреца в Э-луре, а все остальные будут прокляты, в особенности Джэ-дон и главный богохульник, выдававший себя за Дор-уль-Ото. Проклятие должно было обрести форму преждевременной смерти после чудовищных страданий, и Лу-дон объявил повсеместно, чтобы ему сообщали имя любого воина, который пожалуется на боль, поскольку он сразу же подпадал под подозрение, ведь первым проявлением проклятия были как раз приступы легкой боли, поражавшей нечестивого. Он советовал всем, у кого что-то болит, старательнее проявлять свою преданность. Результат оказался немедленным и весьма примечательным: половина народа перестала болеть вовсе, и в Э-лур рекой потекли рекруты, готовые предложить свои услуги Лу-дону, втайне надеясь, что небольшая боль в руке, ноге или животе не примет фатальную форму.

Тарзан с Джейн прошли по берегу Джэд-бол-лала и переправились через реку, впадавшую в озеро. Они путешествовали неспешно, не подвергая себя лишениям и следя за безопасностью, потому что человек-обезьяна теперь, когда снова обрел свою подругу, твердо решил не дать шанса судьбе снова разлучить их или помешать как можно скорее покинуть Пол-уль-дон. Пока его мало беспокоило, каким образом они преодолеют болото: он успеет побеспокоиться, когда это станет более-менее насущным вопросом. Они проводили часы, наслаждаясь счастьем после долгой разлуки; им нужно было о многом поговорить, ведь каждый прошел через множество испытаний, пережил столько трудностей и удивительных приключений, и все они были достойны подробного пересказа.

Тарзан собирался обогнуть Э-лур и разбросанные ниже его деревни хо-донов с севера, пройдя примерно посередине между ними и горами, чтобы избежать по возможности встреч и с хо-донами, и с ваз-донами: именно здесь протянулась полоса ничьей земли, где не селились ни те ни другие. Он собирался идти на северо-запад, пока не выйдет к ущелью Кор-уль-джэ, где намеревался задержаться, чтобы засвидетельствовать свое почтение Ом-эту и рассказать гунду о Пэн-эт-ли, изложив совершенно безопасный, по мнению Тарзана, план по ее возвращению домой. Был третий день их пути, и они только что добрались до реки, протекавшей через Э-лур, когда Джейн внезапно схватила Тарзана за руку и указала на кромку леса, к которому они подходили. Там в тени деревьев возвышалось огромное существо, которое человек-обезьяна узнал с первого взгляда.

– Что это? – шепотом спросила Джейн.

– Это гриф, – ответил человек-обезьяна, – и мы повстречались с ним в самом неудачном месте, какое только можно найти. На расстоянии четверти мили нет ни одного большого дерева, кроме тех, под которыми он стоит. Идем, Джейн, придется вернуться, я не стану рисковать, когда ты со мной. Лучшее, что можно сделать, – молиться, чтобы он нас не заметил.

– А если заметит?

– Тогда я все же рискну.

– Рискнешь чем?

– Попытаюсь его подчинить, как подчинил однажды кого-то из его товарищей, – пояснил Тарзан. – Я ведь рассказывал тебе, помнишь?

– Да, только я не представляла себе, насколько это огромное существо. Боже, Джон, он же размером с боевой корабль!

Человек-обезьяна засмеялся:

– Не совсем, хотя, должен признать, выглядит он так же впечатляюще, когда атакует.

Они медленно отступали назад, чтобы не привлекать внимание зверя.

– Мне кажется, нам придется на это пойти, – прошептала Джейн сдавленным от сдерживаемого волнения голосом. Низкое ворчанье раскатилось над лесом, словно далекий гром. Тарзан покачал головой.

– «Большое представление состоится в главном шатре», – процитировал он, усмехаясь. Он вдруг привлек ее к себе и поцеловал. – Тут никогда не угадаешь, Джейн, – сказал он. – Мы постараемся, это все, что мы можем. Дай мне твое копье и… не беги. Единственная наша надежда тут не на самих себя, а на его маленький мозг. Если я смогу им управлять – хорошо. Сейчас увидим.

Зверь вышел из-под полога леса и озирался по сторонам подслеповатыми глазками, очевидно высматривая их. Тарзан издал громкий крик тор-о-дона: «Ви-у! Ви-у! Ви-у!» Мгновение огромный зверь стоял неподвижно, сосредоточив все свое внимание на звуке. Человек-обезьяна двинулся прямо к нему, Джейн Клейтон не отставала. «Ви-у!» – снова прокричал Тарзан приказным тоном. Низкое ворчанье вырвалось из широченной груди грифа в ответ на его призыв, и зверь медленно двинулся в их сторону.

– Отлично! – воскликнул Тарзан. – Теперь все складывается в нашу пользу. Тебе хватит смелости? Впрочем, о чем я спрашиваю.

– Я ничего не боюсь, когда я с Тарзаном из племени обезьян, – ответила она негромко, и он ощутил прикосновение ее нежных пальцев к своему плечу.

Они вместе подошли к гигантскому чудищу из забытой эпохи, остановившись в итоге в тени его могучего плеча.

– Ви-у! – прокричал Тарзан и стукнул по жуткой морде древком копья. Челюсти злобно щелкнули в сторону, не достигнув цели, – очевидно, они и не стремились ее достигнуть, – что было обнадеживающим ответом.

– Вперед, – сказал Тарзан и, взяв Джейн за руку, завел ее за спину чудовища, а затем вверх по широкому хвосту на громадную спину с гребнем. – А теперь мы поедем, как ездили наши далекие предки, и по сравнению с подобным роскошные выезды современных королей блекнут, превращаясь в помпезную дешевку. Хотелось бы тебе прокатиться по Гайд-парку на таком скакуне?

– Боюсь, наши постовые будут шокированы подобными привычками, Джон, – засмеялась она.

Тарзан направил грифа в ту сторону, куда они собирались попасть. Крутые берега и реки вовсе не представляли препятствий для громоздкого создания.

– Доисторический танк, – признала Джейн, и вот так, смеясь и болтая, они ехали дальше. Когда гриф внезапно вышел на небольшую поляну, они вдруг оказались перед дюжиной воинов хо-донов. Они отдыхали, лежа в тени одиноко растущего в центре поляны дерева. Увидев зверя, они повскакали на ноги, переполошившись, и на их крики гриф ответил своим жутким, вызывающим на бой мычанием, после чего ринулся в наступление. Воины разбежались во все стороны, пока Тарзан колотил зверя по морде древком копья, пытаясь его удержать, и наконец ему удалось, как раз в тот миг, когда гриф почти схватил одного несчастного, которого, судя по всему, сразу наметил своей жертвой. Сердито ворча, гриф остановился, а хо-дон с побелевшим от ужаса лицом, бросив лишь один взгляд через плечо, скрылся в джунглях, куда так отчаянно стремился.

Человек-обезьяна был в восторге. Он до сих пор сомневался, что сможет удержать зверя, если тому взбредет в голову на кого-нибудь напасть, и собирался отпустить его на волю до того, как они прибудут в Кор-уль-джэ. Теперь же он изменил свои планы: они приедут верхом на грифе прямо в поселение Ом-эта, и в Кор-уль-джэ будет пищи для разговоров на много поколений вперед. И не только любовь к театральным эффектам двигала человеком-обезьяной. Безопасность Джейн он тоже принимал в расчет, зная, что ей ничего не угрожает, ни от людей, ни от зверей, пока она едет на спине самого страшного существа во всем Пол-уль-доне.

Пока они двигались в сторону Кор-уль-джэ – неспешно, поскольку нормальный шаг грифа был далек от стремительного, – горстка до смерти напуганных воинов, задыхаясь, примчалась в Э-лур, чтобы рассказать безумную историю о Дор-уль-Ото, хотя никто из них не осмелился называть его Дор-уль-Ото. Вместо того они говорили о нем как о Тарзане-джэд-гуру, рассказывая, как повстречали его верхом на могучем грифе вместе с прекрасной чужеземной женщиной, которую Ко-тэн собирался сделать царицей Пол-уль-дона. Эта история дошла до ушей Лу-дона, и он потребовал привести к нему воинов; подробно их расспросив, он наконец убедился в правдивости их слов, а когда они рассказали, в какую сторону ехали эти двое, Лу-дон догадался, что они направляются в Джэ-лур, чтобы присоединиться к Джэ-дону, – непредвиденное препятствие, которое он должен устранить любой ценой. Как он всегда поступал в моменты крайней нужды, он вызвал на совещание Пэн-сэта, и вдвоем они долго сидели, шушукаясь. Когда они закончили, план был готов. Пэн-сэт немедленно отправился к себе, где снял свой головной убор и одеяние жреца, сменив их на портупеи и оружие. Затем он вернулся к Лу-дону.

– Отлично! – воскликнул последний, увидев его. – Даже твои товарищи-жрецы или рабы, которые ежедневно прислуживают тебе, теперь тебя не узнают. Не трать времени даром, Пэн-сэт, ибо все зависит от скорости твоего удара, и – помни! Убей его, если сможешь, но в любом случае доставь сюда женщину, живой. Ты все понял?

– Да, повелитель, – ответил жрец, и вот одинокий воин вышел в путь из Э-лура и двинулся на северо-запад по направлению к Джэ-луру.

Ущелье, примыкавшее к Кор-уль-джэ, было необитаемым, и здесь хитроумный Джэ-дон решил собирать армию, чтобы идти на Э-лур. При выборе места он руководствовался двумя соображениями: если удастся сохранить свои планы в тайне от врага, у него будет преимущество внезапной атаки на войска Лу-дона с той стороны, откуда они никак не ожидают нападения; кроме того, он убережет своих людей от сплетен, которые ходят по городам, где рассказывают странные сказки о том, что Джэд-бен-Ото явился во плоти, чтобы помогать верховному жрецу в войне против Джэ-дона. Требовалось преданное сердце и надежность скалы, чтобы пропускать мимо ушей угрозы, заключенные в этих историях, и сулившие месть самого божества. Уже было нескольких случаев дезертирства, и казалось, что замысел Джэ-дона обречен на провал.

Таково было положение дел, когда часовой, оставленный на небольшом холме при входе в ущелье, сообщил, что наблюдает в долине внизу нечто, издалека похожее на грифа, на спине которого едут два человека. Он сказал, что видел их лишь в короткие моменты, когда они оказывались на открытой местности, но, похоже, они движутся вдоль реки в сторону Кор-уль-джэ.

Поначалу Джэ-дон усомнился в верности подобной информации; однако, как любой хороший полководец, он не мог допустить, чтобы даже сомнительные сведения остались без подтверждения, и потому решил сам подняться на холм и как следует рассмотреть, что там такое увидел часовой полными страха глазами. Не успел он еще занять свое место рядом с часовым, как тот уже коснулся его руки, указывая на что-то.

– Они теперь подошли ближе, – прошептал он, – ты сможешь хорошенько рассмотреть их.

И точно, в какой-то четверти мили от холма Джэ-дон увидел то, чего ни разу не видел за всю свою долгую жизнь в Пол-уль-доне: два человека ехали на широкой спине грифа.

Поначалу он едва мог поверить собственным глазам, но уже скоро понял, что люди внизу именно те, кем кажутся, а в следующий миг он узнал мужчину и поднялся на ноги с громким криком.

– Это же он! – прокричал он всем, кто находился поблизости. – Это сам Дор-уль-Ото!

Гриф и его всадники услышали крик, хотя не разобрали слов. Зверь жутко взревел и рванул в сторону холма, а Джэ-дон, в сопровождении нескольких самых отважных своих воинов, побежал ему навстречу. Тарзан, не желая ввязываться в ненужную драку, старался развернуть зверя, но, поскольку это животное не отличалось сговорчивостью, каждый раз требовалось несколько минут, чтобы навязать ему волю погонщика; в общем, две компании были разделены совсем коротким расстоянием, когда человеку-обезьяне удалось остановить безумный бег своего рассвирепевшего скакуна.

До Джэ-дона и его воинов, впрочем, дошло, что эта мычащая зверюга мчится на них с недобрыми намерениями, и они, вспомнив о лучшей составляющей доблести, дружно повернули к деревьям. Как раз под этими деревьями Тарзан наконец затормозил грифа. Джэ-дон окликнул его сверху.

– Мы друзья, – прокричал он. – Я Джэ-дон, вождь из Джэ-лура. И вместе со своими воинами я склоняюсь к ногам Дор-уль-Ото и молю, чтобы он помог нам в нашей справедливой борьбе против Лу-дона, верховного жреца.

– Так вы еще не победили его? – воскликнул Тарзан. – А я-то думал, что ты давно уже стал царем Пол-уль-дона.

– Нет, – ответил Джэ-дон. – Люди боятся верховного жреца, а теперь, когда у него в храме живет тот, кто называет себя Джэд-бен-Ото, многие из моих воинов охвачены страхом. Если бы они узнали, что Дор-уль-Ото вернулся, что он благословил дело Джэ-дона, я уверен, победа была бы за нами.

Тарзан надолго задумался, а затем заговорил:

– Джэ-дон, – произнес он, – был одним из немногих, кто поверил в меня, кто захотел оказать мне подобающий прием. Я в долгу перед Джэ-доном, и мне хочется поквитаться с Лу-доном, не только за себя, но главным образом за мою жену. Я пойду с Джэ-доном, чтобы наказать Лу-дона так, как он заслуживает. Скажи мне, вождь, как может Дор-уль-Ото послужить народу своего отца?

– Пойдем со мной в Джэ-лур и в окрестные селения, – ответил Джэ-дон быстро, – чтобы люди видели, что ты воистину Дор-уль-Ото и поддерживаешь дело Джэ-дона.

– Ты думаешь, они поверят в меня сейчас больше, чем раньше? – удивился человек-обезьяна.

– Да кто посмеет предположить, что путешествующий верхом на грифе не бог? – ответил вопросом пожилой вождь.

– А если я пойду в поход на Э-лур вместе с тобой, – продолжал Тарзан, – сможешь ты укрыть мою жену в безопасном месте, пока меня не будет рядом с ней?

– Она останется в Джэ-луре вместе с царевной О-ло-э и моими женщинами, – пообещал Джэ-дон. – Там она будет в безопасности, потому что я оставлю самых доверенных воинов оберегать их. Скажи, что ты пойдешь с нами, о Дор-уль-Ото, и чаша моего счастья будет полна, потому что уже в эти минуты Тэ-ден, мой сын, движется к Э-луру с силами, собранными на северо-западе, и если мы, да еще и с Дор-уль-Ото во главе, подойдем с северо-востока, победа точно будет наша.

– Будет так, как ты хочешь, Джэ-дон, – ответил человек-обезьяна, – но для начала надо достать мяса для моего грифа.

– В нашем лагере наверху полно добычи, – сказал Джэ-дон, – поскольку моим людям тут нечем заняться, кроме охоты.

– Прекрасно! – воскликнул Тарзан. – Пусть они несут мясо прямо сейчас.

И когда мясо принесли и положили в сторонке, человек-обезьяна соскользнул со спины своего неистового скакуна и покормил его с рук.

– Следите, чтобы у него всегда было вдоволь мяса, – велел он Джэ-дону, поскольку догадывался, что его власть над зверем может оказаться весьма недолговечной, если свирепый гриф проголодается.

Наступило утро, прежде чем они смогли отправиться в Джэ-лур, но Тарзан нашел грифа лежащим на том самом месте, где он оставил его накануне вечером рядом с тушами двух антилоп и льва, – впрочем, сейчас здесь был один только гриф.

– Палеонтологи утверждают, что он травоядный, – заметил Тарзан, когда они с Джейн подошли к зверю.

Путь до Джэ-лура пролегал через разбросанные тут и там поселения, где Джэ-дон надеялся поднять боевой дух и снискать сторонников. Впереди Тарзана двигался небольшой отряд, чтобы подготовить людей не только к появлению грифа, но и к приему, достойному Дор-уль-Ото. Результат оказался таким, как надеялся Джэ-дон, и ни в одной деревне, через которые они проходили, не осталось ни единого человека, сомневающегося в божественной природе человека-обезьяны.

Пока они приближались к Джэ-луру, к ним присоединился какой-то воин, которого не знал никто из сторонников Джэ-дона. Он сказал, что идет из одного поселения на юге, где с ним несправедливо обошелся кто-то из вождей, преданных Лу-дону. По этой причине он дезертировал из армии верховного жреца и отправился на север в надежде обрести новый дом в Джэ-луре. Поскольку любое подкрепление было кстати пожилому вождю, он позволил чужаку присоединиться, и тот отправился в Джэ-лур вместе с ними.

Поначалу встал вопрос, куда девать грифа на то время, пока они будут в городе. Тарзан с трудом останавливал дикого зверя, который пытался напасть на каждого, кто оказывался поблизости, когда люди только приходили в лагерь Джэ-дона в необитаемом ущелье рядом с Кор-уль-джэ, но за время похода в Джэ-лур зверь как будто привык к присутствию хо-донов. Впрочем, последние не давали ему поводов для раздражения, поскольку держались как можно дальше, а когда он ступил на улицы города, на него смотрели из безопасных высоких окон и с крыш. Каким бы покладистым он ни казался теперь, никто не был в восторге от предложения позволить этому чудищу свободно бродить по городу. Наконец было решено загнать его в обнесенное стеной пространство на территории дворца, так и было сделано: Тарзан загнал его внутрь после того, как Джейн сошла вниз. Зверю бросили побольше мяса и предоставили самому себе, а охваченные трепетом обитатели дворца даже не решались забраться на стену, чтобы взглянуть на него.

Джэ-дон проводил Тарзана и Джейн в покои, отведенные царевне О-ло-э, которая, только завидев человека-обезьяну, бросилась на землю и коснулась лбом его ног. Пэн-эт-ли была тут же, вместе с ней, и она, похоже, тоже была рада снова видеть Тарзана-джэд-гуру. Когда они узнали, что Джейн его супруга, они начали смотреть на нее почти с таким же благоговением, ведь теперь даже самые недоверчивые из воинов Джэ-дона были убеждены, что принимают в стенах своего города Джэ-лура бога и богиню, что с помощью этих двоих победа скоро будет на стороне Джэ-дона и старый Человек-Лев займет престол Пол-уль-дона.

От О-ло-э Тарзан узнал, что Тэ-ден вернулся и теперь они вот-вот свяжут себя узами брака после причудливых религиозных обрядов и в соответствии с традициями их народа, как только Тэ-ден возвратится домой после битвы, которая должна состояться в Э-луре.

Подкрепление стекалось в город, и было решено, что на следующий день Джэ-дон с Тарзаном вернутся к основному формированию в тайном лагере и сразу же, под покровом темноты, ударят по воинству Лу-дона в Э-луре. Весточку об этом отправили Тэ-дену на северный берег Джэд-бен-лала, где он дожидался со своими войсками всего лишь в нескольких милях от Э-лура.

Чтобы осуществить все эти планы, было необходимо оставить Джейн во дворце Джэ-дона в Джэ-луре. Но с ней была здесь О-ло-э со всей своей женской свитой, и их оберегало множество воинов, потому Тарзан распрощался со своей подругой, нисколько не переживая за ее безопасность, и снова забрался верхом на грифа, чтобы выехать из города вместе с Джэ-доном и его войском.

На входе в ущелье человек-обезьяна отпустил своего громадного скакуна, поскольку тот послужил его цели и не представлял никакой пользы для нападения на Э-лур, которое было назначено на рассвете следующего дня, когда враги их попросту не увидят, и потому весь эффект от того, что он въедет в город, восседая верхом на грифе, совершенно пропадет. Пара болезненных уколов копьем отправила огромного зверя, рычавшего и ворчавшего, в сторону Кор-уль-грифа, и человек-обезьяна не испытывал по поводу его ухода ни малейших сожалений, поскольку никогда не угадаешь, в какой момент вспыльчивый нрав и ненасытный аппетит заставят динозавра ополчиться на товарищей Тарзана.

И как только они прибыли в ущелье, поход на Э-лур начался.

Когда наступила ночь, из дворца Джэ-лура на территорию храма проскользнул какой-то воин. Он направлялся туда, где жили младшие жрецы. Его появление не вызвало ни малейших подозрений, поскольку не было ничего необычного в том, что у воинов имеются какие-то дела в храме. В итоге он дошел до комнаты, в которой на вечернюю трапезу собралось несколько жрецов. Все обряды и церемонии с жертвоприношениями были завершены, и больше никаких религиозных дел не предвиделось до начала обрядов на рассвете.

Надо сказать, этот воин знал, как на самом деле знали почти все в Пол-уль-доне, что между храмом и дворцом в Джэ-луре нет прочных связей и Джэ-дон всего лишь терпит присутствие жрецов, позволяя им проводить жестокие и гнусные ритуалы только по той простой причине, что все это было традицией хо-донов в Пол-уль-доне на протяжении бесчисленных веков, и надо было поистине быть безумцем, чтобы пытаться отказать жрецам в праве на все эти церемонии. Все прекрасно знали, что Джэ-дон никогда не бывает в храме, а его верховный жрец никогда не появляется во дворце, однако же народ ходил в храм со своими подношениями и жертвы приносились каждый вечер и каждое утро, как и во всех остальных храмах Пол-уль-дона.

Воины знали об этом, знали, наверное, даже лучше, чем полагается знать простым солдатам. И все же именно здесь, в храме, неизвестный воин надеялся найти ту помощь, которая требовалась ему для исполнения одного дела.

Войдя в комнату со жрецами, он приветствовал их так, как было приняло в Пол-уль-доне, но одновременно с этим сделал жест пальцем, который, скорее всего, не привлек бы внимания и вовсе не был бы замечен теми, кто не знал о его значении. Было очевидно, что среди собравшихся в этой комнате есть те, кто заметил и понял смысл, поскольку двое жрецов встали и подошли к воину, остановившемуся в дверном проеме, и каждый из них, когда он вошел, ответил ему таким же жестом.

Все трое поговорили о чем-то минуту, после чего воин повернулся и вышел из комнаты. Чуть позже один из говоривших с ним жрецов тоже вышел, а еще чуть позже – второй.

В коридоре они нашли поджидавшего их воина и провели его в маленькую комнатушку, дверь которой вела в коридор поменьше, как раз там, где он соединялся с большим. Здесь все трое немного задержались, обсуждая что-то шепотом, после чего воин вернулся во дворец, а оба жреца – в свои комнаты.

Все покои, отведенные во дворце Джэ-дона для женщин, располагались на одной и той же стороне длинного прямого коридора. В каждой комнате имелась одна дверь, открывавшаяся в коридор, а напротив двери – несколько окон, выходивших в сад. В одной из таких комнат в одиночестве спала Джейн. В каждом конце коридора стояло по часовому, основной отряд охраны располагался в комнате рядом со входом на женскую половину.

Дворец спал, потому что там, где правил Джэ-дон, вставали и ложились рано. И пол-е-дон-со великого вождя с севера не знал таких разнузданных попоек, какие устраивались во дворце царя в Э-луре. Джэ-лур был тихим городом по сравнению со столицей, однако же все равно у каждого входа в комнаты Джэ-дона и его ближайших родственников стояла стража, как и у ворот, ведущих в храм, и у ворот, открывавшихся в город.

Впрочем, стражи этой было не много, обычно человек пять-шесть, сменявших друг друга, один из которых бодрствовал, пока остальные спали. Все обстояло именно так, когда появились два воина, по одному в каждом конце коридора, и подошли к часовым, оберегавшим покой Джейн Клейтон и царевны О-ло-э, и каждый из новоприбывших произнес обычные слова, сообщая, что пришел сменить часового, а тому надлежит отправиться на его место. Кто же из служивых откажется сложить с себя обязанности часового! И там, где в иных обстоятельствах возникло бы множество вопросов, здесь осталось лишь стремление избавиться от скучной обязанности, ненавидимой повсеместно. И потому оба часовых сдали пост без вопросов и поспешили на свои тюфяки.

И тогда в коридор ступил третий воин, после чего все трое остановились под дверью спавшей супруги человека-обезьяны. Третьим был никому не знакомый воин, повстречавшийся Джэ-дону и Тарзану за пределами Джэ-лура накануне днем; этот же самый воин за час до того приходил в храм, но вот лица его спутников были никому не известны, даже друг другу, потому что жрецы редко снимают свои головные уборы даже в кругу своих.

Они беззвучно отодвинули полог, скрывавший убранство комнаты от взглядов тех, кто проходит по коридору, и украдкой проскользнули внутрь. На мехах в дальнем углу комнаты спала леди Грейсток. Босые ноги злоумышленников не производили ни звука, пока они шли к ней через комнату по каменному полу. Лунный свет, проникавший в окно рядом с ее ложем, полностью освещал ее, и прекрасные очертания руки и плеча вырисовывались с отчетливостью камеи на фоне шкуры с темным мехом, под которой она спала, и трое негодяев видели ее совершенный профиль.

Но ни ее красота, ни беспомощность спящей женщины не породили ничего похожего на страсть или жалость, как это могло бы случиться с нормальными мужчинами. Для трех жрецов она была всего лишь куском плоти, потому что им была неведома та страсть, которая толкала настоящих мужчин на интриги и убийства ради обладания этой американской красоткой, а прямо сейчас влияла на судьбы затерянного Пол-уль-дона.

На полу комнаты лежало несколько шкур, и когда главарь тройки подошел к спящей женщине ближе, он наклонился и поднял самую маленькую из них. Остановившись в изголовье постели, он растянул шкуру над ее лицом.

– Давайте! – прошептал он, и в тот же миг, когда он набросил шкуру на голову женщины, остальные двое навалились на нее, схватив за руки и прижимая к постели, пока их главарь заглушал ее крики пушистым мехом. Быстро и тихо они связали ей руки, заткнули рот кляпом, и спустя короткое время, ушедшее на эту работу, не было слышно ни звука, который мог бы встревожить обитателей соседних комнат.

Грубо вздернув ее на ноги, они поволокли Джейн к окну, но она отказалась идти, вместо того упав на пол. Они страшно разозлились и обошлись бы с ней жестоко, заставляя повиноваться, но не посмели, поскольку гнев Лу-дона тяжко обрушился бы на любого, кто покалечил бы его вожделенную добычу.

Потому им пришлось поднять и нести ее. И задача оказалась непростой, поскольку пленница брыкалась и сопротивлялась изо всех сил, осложняя их путь, насколько это было возможно. Однако в итоге они преуспели и протолкнули ее в окно, спустив в сад, где один из жрецов храма Джэ-лура проводил их к небольшим зарешеченным воротам в южной стене замкнутого пространства.

Прямо за воротами каменные ступеньки спускались к реке, и у подножья лестницы было привязано несколько каноэ. Пэн-сэту поистине повезло заручиться поддержкой тех, кто так хорошо ориентировался и в храме, и во дворце, иначе он мог бы никогда не выбраться из Джэ-лура с пленницей. Уложив женщину на дно легкого каноэ, Пэн-сэт забрался в него и взялся за весло. Его сообщники отвязали веревку и толкнули суденышко на стремнину. Совершив свое предательство, они развернулись и отправились тем же путем обратно в храм, пока Пэн-сэт, с силой орудуя веслом, стремительно удалялся вниз по течению, которое должно было вынести его в Джэд-бен-лал, а оттуда – к Э-луру.

Луна по-прежнему висела в небе, и на восточном горизонте пока еще не было и намека на приближение нового дня, когда длинная шеренга воинов тихо двинулась в темноте к городу Э-луру. Их план был тщательно выверен, и казалось маловероятным, что он может сорваться. К Тэ-дену, войско которого стояло на северо-западе от города, отправили гонца. Тарзан с малым отрядом должен был войти в храм по тайному проходу, о местонахождении которого знал только он, тогда как Джэ-дон с основными силами будет атаковать дворцовые ворота.

Человек-обезьяна скрытно провел свой отряд по извилистым переулкам Э-лура, и они незамеченными подошли к зданию, скрывавшему начало тайного хода. Это место было отлично защищено тем фактом, что о его существовании не знал никто, кроме жрецов, и потому никаких часовых здесь не было. Чтобы облегчить своей небольшой компании путь по узким и извилистым тоннелям с неровным полом, Тарзан зажег факел, который захватил с собой специально для этой цели, и, встав во главе отряда, повел всех к храму.

Человек-обезьяна был уверен, что, когда он со своим небольшим отрядом отборных воинов окажется во внутренних помещениях храма, их ждет успех, поскольку нападение с этой стороны внесет смятение и напугает и без того не слишком храбрых жрецов, позволив Тарзану зайти в тыл дворцовым воинам в тот момент, когда Джэ-дон двинется на них со стороны дворцовых ворот, а Тэ-ден со своими солдатами начнет штурмовать северную стену. Джэ-дон возлагал большие надежды на моральное воздействие от загадочного появления Дор-уль-Ото в самом сердце храма, и он советовал Тарзану воспользоваться всеми преимуществами своего положения, поскольку пожилой вождь верил, что большинство воинов Лу-дона до сих пор не могут выбрать между верховным жрецом и Дор-уль-Ото и держатся первого больше из страха, привычно живущего в душах всех его сторонников, чем из любви или преданности ему.

В Пол-уль-доне есть поговорка, содержащая в себе истину, схожую с той, которая заключена в старинном шотландском высказывании: «Взлелеянные планы мышей и людей часто идут вкривь и вкось»[10]. Его можно вольно истолковать как: «Тот, кто идет верным путем, иногда приходит не туда», и, очевидно, именно такая судьба ждала великого вождя с севера и его богоподобного союзника.

Тарзан, лучше знакомый с извилистыми коридорами, чем его подчиненные, и идущий в ярком свете факела, который для остальных был всего лишь тусклым, мерцающим огоньком, несколько опередил основной отряд, и, желая поскорее поквитаться с врагом, он мало задумывался о своих спутниках. И ничего удивительного, ведь с самого детства человек-обезьяна привык сражаться, отстаивая свою жизнь в одиночку, и у него выработалась привычка полагаться исключительно на собственные хитроумие и отвагу.

Потому и получилось так, что он вошел в верхний коридор, где располагались комнаты Лу-дона и младших жрецов, гораздо раньше своих воинов, и, как только он свернул в этот коридор с тусклыми коптилками, мерцавшими на стенах, он увидел, как кто-то еще свернул туда перед ним – какой-то воин, который то нес, то волочил по полу женщину. Тарзан моментально узнал в связанной пленнице Джейн, которую, как он считал, оставил в безопасности во дворце Джэ-дона в Джэ-луре.

Воин с женщиной увидел Тарзана в тот же миг, когда последний обнаружил их. Он услышал низкое звериное ворчанье, вырвавшееся из горла человека-обезьяны, когда тот рванулся вперед, чтобы спасти свою подругу от захватчика и обрушить на него свою месть, какой жаждало дикое сердце тармангани. На другой стороне коридора перед Пэн-сэтом был вход в небольшую комнатку. Туда-то он и нырнул, унося с собой женщину.

Тарзан из племени обезьян мчался за ним по пятам. Он отшвырнул в сторону свой факел и выхватил длинный нож, когда-то принадлежавший его отцу. Со стремительностью атакующего быка он ворвался в комнату, преследуя Пэн-сэта, и оказался, когда полог упал у него за спиной, в полной темноте. Почти сразу же перед ним раздался скрежет камня о камень, а мигом позже такой же скрежет послышался за спиной. Никаких иных доказательств человеку-обезьяне не требовалось, чтобы понять: он снова оказался узником храма Лу-дона.

Он стоял совершенно неподвижно, там, где остановился при первом звуке опускающейся каменной двери. На сей раз он не окажется так просто в пещере хищника или в каком-нибудь схожем опасном месте, как это случилось, когда Лу-дон заточил его в Храме Грифа. Пока он стоял, глаза медленно привыкали к темноте, и Тарзан понял, что скудный свет все же просачивается в помещение, хотя и прошло несколько минут, пока он обнаружил его источник. В потолке комнаты он в конце концов разглядел небольшое отверстие, наверное три фута в диаметре, через которое проникал не столько свет, сколько не такая густая темнота, немного рассеивая египетскую тьму его новой тюрьмы.

Поскольку двери опустились, до него не доносилось ни звука, хотя он постоянно напрягал слух, пытаясь понять, в какую сторону отправился похититель его жены. Понемногу он начал различать очертания своей камеры. Небольшая комната, не больше пятнадцати футов в длину. Опустившись на четвереньки, он с величайшей осторожностью обследовал всю площадь пола. Точно в центре, прямо под отверстием в потолке, обнаружился люк, но в целом пол был прочный. Теперь, когда он знал о ловушке, требовалось лишь обходить это место, и насчет пола можно было не беспокоиться. Затем он сосредоточил внимание на стенах. В них обнаружилось всего два отверстия: дверной проем, через который он вошел, и дверной проем в противоположной стене, куда похититель уволок Джейн Клейтон. Оба сейчас были закрыты каменными глыбами, которые воин, убегая, привел в движение.

Лу-дон, верховный жрец, облизнул тонкие губы и потер костлявые белые руки, выражая свое удовольствие, когда Пэн-сэт внес Джейн Клейтон в его комнату и положил на пол перед ним.

– Отлично, Пэн-сэт! – воскликнул верховный жрец. – Ты получишь достойную награду за свою службу. А теперь, если нам удастся заполучить самозваного Дор-уль-Ото, весь Пол-уль-дон будет у наших ног.

– Хозяин, он уже у меня! – воскликнул Пэн-сэт.

– Что? – изумился Лу-дон. – У тебя Тарзан-джэд-гуру? Вероятно, ты убил его. Скажи мне, мой удивительный Пэн-сэт, скажи скорее. Меня сейчас разорвет от желания знать.

– Я схватил его живьем, Лу-дон, хозяин, – отвечал Пэн-сэт. – Он сейчас в той комнате, которую древние построили как ловушку для слишком сильных противников, которых невозможно взять живьем в поединке.

– Ты прекрасно все устроил, Пэн-сэт, и я…

В комнату ворвался перепуганный жрец.

– Быстрее, хозяин, быстрее, – прокричал он, – коридоры кишат воинами Джэ-дона.

– Ты спятил, – возмутился верховный жрец. – Храм и дворец находятся под контролем моих воинов.

– Я говорю правду, хозяин, – отвечал жрец, – в коридоре за дверью твоей комнаты солдаты, и они пришли со стороны тайного хода, который ведет отсюда в город.

– Очень может быть, что так и есть! – воскликнул Пэн-сэт. – Именно с той стороны шел и Тарзан-джэд-гуру, когда я увидел его и заманил в ловушку. Он вел своих воинов в святая святых!

Лу-дон подбежал к двери и выглянул в коридор. Он с первого взгляда понял, что страхи перепуганного жреца вполне обоснованны. Дюжина воинов шагала по коридору в его сторону, однако они казались сбитыми с толку и вовсе не уверенными в себе. Верховный жрец догадался, что, лишившись командира, Тарзана, они заметно растерялись в незнакомых лабиринтах подземных помещений храма.

Отступив обратно в свою комнату, он схватился за кожаный ремень, свисавший с потолка. Он резко дернул за него, и по всему храму раскатились звучные удары металлического гонга. Пять звонких нот прозвучали в коридорах, после чего он обернулся к двум жрецам.

– Берите женщину и следуйте за мной, – приказал он.

Он пересек комнату и вышел в маленькую дверцу, а жрецы, подняв с пола Джейн Клейтон, двинулись за ним. Они прошли через узкий коридор и поднялись по лестнице, сворачивая направо, налево, возвращаясь назад по лабиринту извилистых коридоров, завершившихся винтовой лестницей, которая вывела их на поверхность в самом большом из храмовых дворов рядом с восточным алтарем.

Теперь уже со всех сторон, в коридорах внизу и в комнатах наверху, слышался топот торопливо бегущих ног. Пять ударов большого гонга созывали всех, кто верен Лу-дону, на его защиту в его личные покои. Жрецы, знавшие дорогу, вели плохо знакомых с храмом воинов к нужному месту, и уже скоро те, кто пришел с Тарзаном, оказались не только без командира, но и лицом к лицу со значительно превосходящими силами. Они были смелые люди, но в сложившихся обстоятельствах оказались беспомощны и потому отступили тем же путем, каким пришли. В узком потайном коридоре им уже ничего не грозило, поскольку теперь их мог атаковать только один противник за раз, однако планы их военачальника пошли прахом, а может быть, и все надежды на победу – так сильно полагался Джэ-дон на успех их затеи.

Когда прозвучали удары храмового гонга, Джэ-дон решил, что Тарзан со своим отрядом нанес первый удар, и потому он приказал идти в наступление на дворцовые ворота. До ушей Лу-дона со стороны внутреннего храмового двора донеслись дикие боевые кличи, означавшие начало битвы. Оставив Пэн-сэта и второго жреца охранять женщину, он заторопился во дворец, чтобы самолично командовать своими войсками, и, проходя по территории храма, отправил гонца выяснить, чем закончилась битва в подземных коридорах, а других гонцов – сообщить всем его сторонникам, что самозваный Дор-уль-Ото захвачен и заточен в храме.

Когда над Э-луром разнесся грохот битвы, лейтенант Эрих Обергатц повернулся в постели на мягких шкурах и сел. Он протер глаза и огляделся по сторонам. Снаружи все еще было темно.

– Я Джэд-бен-Ото! – заорал он. – Кто осмелился потревожить мой сон?

Рабыня, скорчившаяся на полу в изножье его кровати, задрожала и коснулась лбом пола.

– Должно быть, пришли враги, о Джэд-бен-Ото.

Она говорила умиротворяющим тоном, потому что уже знала по опыту, какие неистовые приступы ярости вызывают иногда у Великого Бога самые обыденные вещи.

Внезапно через занавески на двери прорвался жрец и простерся ниц, возя лбом по каменным плитам пола.

– О Джэд-бен-Ото! – возопил он. – Воины Джэ-дона напали на дворец и храм. Прямо сейчас идет сражение в коридорах рядом с покоями Лу-дона, и верховный жрец умоляет тебя прийти во дворец и укрепить боевой дух верных тебе людей своим присутствием.

Обергатц вскочил на ноги.

– Я Джэд-бен-Ото! – взвизгнул он. – Да я поражу молнией богохульников, осмелившихся напасть на священный город Э-лур!

Несколько мгновений он бесцельно и безумно метался по комнате, пока жрец с рабыней замерли, распростершись ниц и упираясь лбом в пол.

– Идемте! – приказал Обергатц, с наслаждением пиная рабыню в бок. – Вперед! Или будете валяться здесь весь день, пока воинство тьмы захватывает Город Света?

До чертиков напуганные, как и все, кому приходилось прислуживать Великому Богу, эти двое поднялись и последовали за Обергатцем во дворец.

По пути то и дело слышались вопли жрецов, перекрывавшие шум битвы:

– Джэд-бен-Ото с нами, а самозваный Дор-уль-Ото заточен в храме!

Эти настойчивые крики достигали даже ушей противников, собственно, как и было задумано.

Поднявшееся солнце застало войска Джэ-дона все еще у дворцовых ворот. Опытный воин, он захватил высокое строение, стоявшее почти вплотную к дворцу, и отправил наверх наблюдателя, чтобы тот присматривал за северной стеной резиденции правителя, откуда должен был появиться Тэ-ден; вот только минуты складывались в часы, а никаких признаков подкрепления не наблюдалось. В ярком свете нового солнца на крыше одной из дворцовых построек появились Лу-дон, верховный жрец, Мо-сэр, претендент на трон, и чужеземец, голый человек, в длинные волосы и бороду которого были вплетены папоротники и цветы. Позади них выстроилось два десятка младших жрецов, которые скандировали в унисон: «С нами Джэд-бен-Ото! Сложить оружие и сдаться!» Они повторяли это снова и снова, перемежая криком: «Самозваный Дор-уль-Ото схвачен!»

В один из моментов затишья, обычных в тех сражениях, где применение оружия требует от людей огромной физической силы, чей-то голос вдруг отчетливо прозвучал со стороны соратников Джэ-дона:

– Покажите нам Дор-уль-Ото. Мы вам не верим!

– Ждите, – велел Лу-дон. – Если я не покажу его вам до того, как солнце сдвинется на расстояние, равное его ширине, ворота дворца распахнутся перед вами и все мои воины сами сложат оружие.

Он повернулся к одному из жрецов и отдал короткие распоряжения.

Человек-обезьяна метался по своей узкой клети. Он горько упрекал себя за глупость, приведшую его в эту ловушку, вот только глупость ли это была? Что еще он мог сделать, кроме как броситься по следу своей подруги? Он недоумевал, как им удалось похитить ее из Джэ-лура, а затем вдруг у него в памяти всплыло лицо воина, которого он видел с ней. Оно казалось странно знакомым. Он напряг разум, вспоминая, где видел этого человека раньше, и тут его осенило. Это же тот незнакомый воин, который присоединился к армии Джэ-дона на пути в Джэ-лур в тот день, когда Тарзан ехал на грифе из необитаемого ущелья рядом с Кор-уль-джэ. Вот только кто это может быть? Тарзан знал, что до того дня ни разу не видел этого человека.

Уже скоро он услышал из коридора звуки гонга, сильно приглушенный топот ног и крики. Он догадался, что его воинов обнаружили и сражение началось. Он возмущался и негодовал на судьбу, отказавшую ему в участии в нем.

Снова и снова он пробовал на прочность двери тюрьмы и люк в центре пола, но они не поддавались никаким его усилиям. Он напряженно всматривался в отверстие над головой, но не мог ничего разглядеть и принимался по новой тщетно метаться из стороны в сторону, словно посаженный в клетку лев.

Минуты медленно тянулись, складываясь в часы. До него доносились какие-то невнятные шумы, словно люди громко кричат где-то очень далеко. Значит, битва идет вовсю. Он гадал, сможет ли Джэ-дон одержать победу, а если даже это случится, найдут ли его когда-нибудь друзья в этой тайной комнате в недрах холма? В этом он сомневался.

И вот, когда он в очередной раз взглянул на отверстие в потолке, ему показалось, что в центре его что-то висит. Он подошел ближе и присмотрелся. Да, там что-то было. Вроде бы веревка. Тарзан не мог сказать, все ли это время она висела там. Скорее всего, висела, решил он, потому что он не слышал сверху ни звука, а в комнате было так темно, что он запросто мог ее проглядеть.

Он протянул к веревке руку. Ее конец находился как раз в пределах досягаемости. Он навалился всем весом, пытаясь выяснить, выдержит ли она его. Затем он выпустил ее и отошел, не отводя от веревки глаз, – вы наверняка видели, что так делают дикие звери, исследуя какой-нибудь незнакомый предмет, – одна из тех мелких черт, отличавших Тарзана от других людей и подчеркивавших его сходство с дикими животными из его родных джунглей. Он снова и снова трогал и пробовал на прочность плетеную кожаную веревку и каждый раз прислушивался, нет ли наверху каких-нибудь подозрительных звуков.

Он с особой осторожностью каждый раз обходил люк в полу, а когда наконец повис на веревке, оторвавшись от земли, широко расставил ноги, чтобы в случае падения не провалиться в него. Веревка выдержала. Сверху не доносилось ни звука, как и со стороны люка в полу.

Медленно и осторожно он подтягивался наверх, меняя руки. Все ближе и ближе был потолок. Еще миг, и его глаза окажутся на уровне пола помещения наверху. Его вытянутые руки уже были в отверстии, когда что-то внезапно обхватило его предплечья, плотно прижав к веревке, и он остался болтаться в воздухе, не в состоянии ни подняться, ни спуститься обратно.

И мгновенно в комнате наверху загорелся свет, а в следующий миг над ним склонился жрец в жуткой маске. В руках у жреца были кожаные путы, которыми он стянул руки Тарзана, плотно обмотав от локтя до кисти, едва ли не вместе с пальцами. За спиной этого жреца Тарзан увидел и других, и уже скоро несколько из них подхватили его и вытянули наверх через отверстие.

Как только его глаза оказались выше уровня пола, он понял, каким образом его поймали. Вокруг отверстия в полу были разложены две скользящие петли. В противоположных концах комнаты, сжимая концы веревок, сидело по жрецу. Когда он поднялся достаточно высоко и его руки, державшиеся за веревку, спущенную в его темницу, прошли в отверстие, оба жреца быстро дернули за свои веревки, легко поймав его и лишив возможности защищаться или как-то поранить их.

А теперь они связали ему и ноги, обмотав веревками от лодыжек до колен, после чего подняли и понесли прочь из комнаты. Не было сказано ни слова, пока его тащили наверх, в храмовый двор.

Битва загромыхала снова, когда Джэ-дон направил свои силы в новую атаку. Тэ-ден так и не появился, и воинство пожилого вождя выказывало явный упадок духа, судя по тому, как ослабел их нажим, а потом жрецы притащили на крышу дворца Тарзана-джэд-гуру и показали его воинам обеих сторон.

– Вот он, самозваный Дор-уль-Ото! – взвизгнул Лу-дон.

Обергатц, чей ослабевший разум уже не ухватывал в полной мере сути происходившего вокруг него, бросил рассеянный взгляд на связанного, беспомощного пленника, и, когда рассмотрел благородные черты человека-обезьяны, глаза его широко распахнулись от потрясения и испуга и его одутловатая физиономия приобрела синюшный оттенок. Он всего раз видел Тарзана из племени обезьян в прошлом, однако много раз представлял себе, как встречается с ним, и каждый раз в этих кошмарных видениях громадный человек-обезьяна воздавал за все, что с ним сотворили, и в его безжалостных руках беспомощно бились три немецких офицера, которые привели отряд туземцев, чтобы уничтожить мирный дом Тарзана. Гауптман Фриц Шнайдер уже понес наказание за свою бессмысленную жестокость; унтер-лейтенанта фон Госса тоже настигла расплата; и вот теперь Обергатц, последний из трех, стоял лицом к лицу с Немезидой, так долго преследовавшей его во снах все эти страшные месяцы. И то, что человек-обезьяна связанный и беспомощный, никак не уменьшало страхов немца – он, похоже, не сознавал, что в таком состоянии Тарзан не может причинить ему вреда. Он стоял, подобострастно кланяясь и что-то лопоча; Лу-дон увидел это, понял, что могут увидеть и другие, а увидев, поймут, что этот бородатый идиот никакой не бог – из этих двоих Тарзан-джэд-гуру куда больше походил на бога. Верховный жрец уже заметил, что некоторые из дворцовых воинов, стоявшие ближе остальных, перешептываются и указывают пальцами. Лу-дон подошел к Обергатцу поближе.

– Ты Джэд-бен-Ото, – шепнул он, – изобличи его!

Немец встряхнулся. В его сознании не осталось ничего, кроме огромного страха, а слова верховного жреца давали ему ключ к спасению.

– Я Джэд-бен-Ото! – завопил он.

Тарзан смотрел ему прямо в глаза.

– Ты лейтенант Обергатц из немецкой армии, – произнес он на безупречном немецком. – Ты последний из трех, кого я так долго искал, и в своей гнилой душонке ты знаешь, что Господь не просто так свел нас в итоге вместе.

Наконец-то разум лейтенанта Обергатца прояснился и быстро заработал. Он тоже видел недоумение на лицах некоторых из тех, кто стоял рядом. Он видел, как противоборствующие воины из обоих городов стоят у ворот, бездействуя, и все глаза сосредоточены на нем и на связанном по рукам и ногам человеке-обезьяне. Он осознал, что нерешительность сейчас означает поражение, а поражение – смерть. Он возвысил голос до резкого гавканья прусского офицера, и это было настолько не похоже на его прежние безумные взвизгивания, что все моментально начали вслушиваться, а на хитрой физиономии Лу-дона отразилось легкое замешательство.

– Я Джэд-бен-Ото! – отрезал Обергатц. – Это существо не мой сын. И чтобы преподать урок всем богохульникам, он умрет на алтаре от руки того бога, которого опорочил. Уведите его с глаз моих, а когда солнце будет стоять в зените, пусть все верующие соберутся в храмовом дворе и узрят карающую руку бога! – И он высоко воздел правую руку.

Те, кто привел сюда Тарзана, поволокли его прочь, как приказал Обергатц, а немец снова повернулся к воинам у ворот.

– Сложите оружие, воины Джэ-дона, – крикнул он, – а не то я призову свои молнии, чтобы поразили вас на месте. Те, кто исполнит мой приказ, будут прощены. Давайте же! Сложите оружие.

Воины Джэ-дона топтались на месте, бросая умоляющие взгляды на своего командира и боязливые – на фигуры на дворцовой крыше. Джэ-дон пробрался вперед между своими людьми.

– Пусть трусы и подлецы сложат оружие и идут во дворец! – выкрикнул он. – Но никогда Джэ-дон и воины Джэ-лура не склонятся к ногам Лу-дона и его самозваного бога. Решайте прямо сейчас! – приказал он своим поборникам.

Несколько человек сложили оружие и, опасливо косясь по сторонам, прошли через ворота в сторону дворца, их пример вдохновил и других на то, чтобы бросить пожилого вождя с севера, однако непоколебимые и истинные сторонники, оставшиеся с ним, составляли большинство его войска, и, когда последний слабак покинул их ряды, Джэ-дон издал дикий вопль, призывая своих в атаку, и битва снова загремела у дворцовых ворот.

Время от времени войско Джэ-дона оттесняло защитников на дворцовые земли, но затем вал сражавшихся откатывался обратно, снова выплескиваясь в город. А Тэ-дена с подкреплением по-прежнему не было видно. Время близилось к полудню. Лу-дон собрал всех до единого людей, которые не были задействованы в защите храмовых ворот, и отправил их под командованием Пэн-сэта в город по тайному ходу, где они зашли в тыл войску Джэ-дона, пока стоявшие в воротах молотили их с переднего края.

Теснимые с двух сторон заметно превосходящими силами противника, они пришли к неизбежному концу, и наконец последние из маленькой армии Джэ-дона сдались, а пожилого вождя взяли в плен и подвели к Лу-дону.

– Отведите его в храмовый двор, – выкрикнул верховный жрец. – Он увидит смерть своего соратника, и, может быть, Джэд-бен-Ото вынесет ему схожий приговор.

Внутренний двор храма был запружен народом. По бокам от западного алтаря стояли Тарзан и его подруга, оба связанные и беспомощные. Грохот битвы затих, и уже скоро человек-обезьяна увидел, как во двор вводят Джэ-дона, руки которого были крепко связаны впереди. Тарзан перевел взгляд на Джейн и кивнул в сторону Джэ-дона.

– Все это похоже на конец, – произнес он спокойно. – Он был нашей последней и единственной надеждой.

– Мы хотя бы нашли друг друга, Джон, – отозвалась она, – и наши последние дни мы провели вместе. Теперь я молюсь лишь о том, чтобы они не оставили меня, если заберут тебя.

Тарзан ничего не ответил, потому что в его душе жила та же горестная мысль, что и у нее: не страх, что они убьют его, а страх, что они не убьют ее. Человек-обезьяна напрягал мышцы в своих путах, но их было слишком много, и они были слишком крепкими. Жрец, стоявший рядом, заметил это и с глумливым смешком ударил беспомощного человека-обезьяну по лицу.

– Негодяй! – воскликнула Джейн Клейтон.

Тарзан улыбнулся.

– Меня и раньше так били, Джейн, – сказал он, – и каждый раз тот, кто это сделал, умирал.

– Ты до сих пор надеешься? – изумилась она.

– Я ведь все еще жив, – ответил он так, словно это все объясняло.

Она была женщина и не обладала смелостью этого мужчины, который вовсе не ведал страха. В глубине души она знала, что он умрет на алтаре в полдень, ведь после того, как его привели во внутренний двор, он рассказал ей о приговоре, вынесенном ему Обергатцем, и еще она знала, что Тарзан знает, что ему предстоит умереть, и все же он был слишком храбрым, чтобы признать это хотя бы перед самим собой.

Пока она смотрела на него, а он стоял такой стройный, такой прекрасный, такой бравый среди своих диких захватчиков, сердце ее обливалось кровью от подобной жестокости судьбы. Казалось ужасным, чудовищно неправильным, что такое удивительное создание, настолько полное жизни, силы, устремлений, вот-вот превратится в окровавленный кусок плоти, – все это так бессмысленно и беспричинно. Она с радостью предложила бы свою жизнь в обмен на его, но только знала, что это пустая трата слов, поскольку их враги сделают с ними именно то, чего хотят: его ждет смерть, а ее… она содрогнулась при одной мысли.

И вот появился Лу-дон вместе с голым Обергатцем, и верховный жрец подвел немца к месту за алтарем, а сам остановился по левую руку от него. Лу-дон что-то шепнул Обергатцу, в тот же момент кивнув в сторону Джэ-дона. Пруссак бросил хмурый взгляд в сторону старого вождя.

– А вслед за фальшивым богом, – провозгласил он, – фальшивый пророк! – И он обвиняющим жестом указал на Джэ-дона. После чего его взгляд метнулся к Джейн Клейтон.

– Что, и женщину тоже? – спросил Лу-дон.

– Делом женщины я займусь позже, – ответил Обергатц. – Я поговорю с ней вечером, после того, как у нее будет возможность обдумать последствия, если она вызовет гнев Джэд-бен-Ото.

Он поднял взгляд к солнцу.

– Время близится, – сообщил он Лу-дону. – Приготовьте жертву.

Лу-дон кивнул жрецам, собравшимся вокруг Тарзана. Они вцепились в человека-обезьяну и подняли его на алтарь, уложив на спину так, что голова оказалась на южном краю каменного возвышения, всего в нескольких футах от того места, где стояла Джейн Клейтон. Поддавшись порыву, пока ее не схватили, она кинулась к нему и, наклонившись, поцеловала своего мужа в лоб.

– Прощай, Джон, – прошептала она.

– Прощай, – отозвался он с улыбкой.

Жрецы схватили ее и оттащили в сторону. Лу-дон передал ритуальный нож Обергатцу.

– Я Великий Бог! – провозгласил немец. – Вот так божественный гнев обрушивается на моих врагов! – Он поглядел на солнце, а затем поднял нож высоко над головой.

– Так умирают богохульники! – взвизгнул он, и в тот же миг пронзительная отрывистая нота прозвучала над головами молчаливой, охваченной трепетом толпы. В воздухе пронзительно просвистело, и Джэд-бен-Ото повалился головой вперед на тело своей намеченной жертвы. Снова раздался тот же вселяющий тревогу звук, и упал Лу-дон, третий раз засвистело – Мо-сэр рухнул на землю. И теперь воины и горожане, выискивая источник этого нового, незнакомого звука, повернулись в сторону западной оконечности двора.

Они увидели на верху храмовой стены две фигуры: воин хо-дон, а рядом с ним почти голый человек той же расы, что и Тарзан-джэд-гуру, на плечах и на поясе которого были странные широкие ремни, утыканные красивыми цилиндриками, которые так блестели в полуденном солнце, а в руках его сверкала какая-то штуковина из дерева и металла, на конце которой вился тонкий синевато-серый дымок.

И затем голос воина хо-дона отчетливо прозвенел в ушах молчаливых зрителей.

– Вот так Джэд-бен-Ото доносит свою правду! – прокричал он. – Через своего Вестника Смерти. Перережьте веревки на пленниках. Перережьте веревки Дор-уль-Ото и Джэ-дона, царя Пол-уль-дона, и женщины, ибо она супруга сына бога!

Пэн-сэт, преисполненный безумным фанатизмом, увидел, как рушится и гибнет мощь и слава того режима, которому он служил. И он винил в катастрофе, только что постигшей его, одного-единственного человека. То самое существо, которое лежало на жертвенном алтаре, которое вызвало смерть Лу-дона и сокрушило все мечты о власти, день за днем все пышнее расцветавшие в голове младшего жреца.

Ритуальный нож лежал на алтаре там, куда выпал из мертвых пальцев Обергатца. Пэн-сэт подкрался поближе, а затем внезапным рывком выбросил руку вперед, чтобы схватить клинок, и в тот миг, когда его скрюченные пальцы зависли над ним, удивительный предмет в руках удивительного пришельца на храмовой стене снова произнес свое сокрушительное судьбоносное слово, и младший жрец Пэн-сэт, вскрикнув, повалился спиной на мертвое тело своего хозяина.

– Взять всех жрецов! – приказал Тэ-ден воинам. – И пусть больше никто не усомнится, или посланник Джэд-бен-Ото метнет новые молнии.

Воины и горожане успели повидать такое проявление божественной силы, какое убедило бы даже менее суеверных и куда более просвещенных людей, и, поскольку многие из них и так все последнее время колебались между Джэд-бен-Ото Лу-дона и Дор-уль-Ото Джэ-дона, им было нетрудно быстро переметнуться обратно к последнему, особенно при виде неоспоримого аргумента в руках того, кого Тэ-ден назвал Вестником Великого Бога.

И вот воины с готовностью выступили вперед и окружили жрецов, а когда снова посмотрели на западную стену храмового двора, то увидели, как через нее перебирается громадное воинство. И больше всего их встревожило и ошеломило то, что в основном оно состояло из черных и косматых ваз-донов.

Их вел за собой чужеземец со сверкающим оружием, причем справа от него шел Тэ-ден, хо-дон, а слева – Ом-эт, чернокожий гунд Кор-уль-джэ.

Какой-то воин, оказавшийся рядом с алтарем, успел схватить ритуальный нож и перерезал путы Тарзана, а заодно и Джэ-дона и Джейн Клейтон, и вот теперь все трое стояли рядом у алтаря, и, пока новоприбывшие приближались к ним с западного конца храмового двора, глаза женщины широко раскрылись от изумления, смешанного с недоверием и надеждой. А чужеземец, передвинув за спину свое оружие на кожаном ремне, бросился вперед и подхватил ее на руки.

– Джек! – восклицала она, рыдая у него на плече. – Джек, сынок!

И Тарзан из племени обезьян подошел к ним, обнимая обоих, а царь Пол-уль-дона, и все воины, и все горожане опустились на колени в храмовом дворе и прижались лбами к камням перед алтарем, где стояли эти трое.

Спустя час после гибели Лу-дона и Мо-сэра вожди и старшие воины Пол-уль-дона собрались в большом тронном зале дворца Э-лура на ступенях высокой пирамиды и возвели на ее вершину Джэ-дона, провозгласив его царем. По одну сторону от пожилого вождя стоял Тарзан из племени обезьян, по другую – Корак-Убийца, достойный сын могучего человека-обезьяны.

Когда с краткой церемонией было покончено и все воины, вскинув дубинки, поклялись в верности новому правителю, Джэ-дон отправил доверенных людей привезти из его дома в Джэ-луре О-ло-э, Пэн-эт-ли и остальных женщин.

После того воины принялись обсуждать будущее Пол-уль-Дона, и возник вопрос, как дальше управлять храмами и как поступить со жрецами, которые, за редким исключением, были неверны правящему царю, вечно добиваясь для себя власти, лучшей жизни и почета. И вот тогда Джэ-дон обернулся к Тарзану.

– Пусть Дор-уль-Ото передаст народу пожелания своего отца, – предложил он.

– Вашей беде помочь просто, – сказал человек-обезьяна, – если вы только захотите делать то, что порадует вашего Бога. Ваши жрецы, чтобы усилить свою власть, учили вас, что Джэд-бен-Ото жестокий бог, что его глазам нравится вид крови и страданий. Однако ложность их учений была наглядно продемонстрирована вам сегодня, когда они потерпели полное поражение.

Заберите храмы у мужчин и передайте их женщинам, чтобы они могли совершать обряды доброты, благотворительности и любви. Смойте кровь с ваших восточных алтарей, осушите навечно воду на западных.

Я давал один раз Лу-дону возможность сделать все это, однако же он отмахнулся от меня, и снова коридоры храма наполнились его жертвами. Освободите их из всех храмов Пол-уль-дона. Приносите в дар то, что любит ваш народ, оставляйте эти подношения на алтарях вашего бога. А когда он благословит их, пусть жрицы Джэд-бен-Ото раздают их тем, кто нуждается.

Когда он договорил, у собравшихся вырвался возглас явного одобрения. Они давно уже устали от алчности и жестокости жрецов и теперь, когда услышали из высшего источника вполне выполнимые указания, каким образом избавиться от старого религиозного порядка без необходимости ломать веру народа, с готовностью приветствовали это.

– А жрецы? – выкрикнул кто-то. – Надо предать их смерти на их собственных алтарях, если только Дор-уль-Ото захочет отдать такой приказ.

– Нет! – отрезал Тарзан. – Хватит уже проливать кровь. Оставьте им свободу и право выбрать любое занятие по их желанию.

В тот вечер в пол-е-дон-со был большой пир, и первый раз в истории древнего Пол-уль-дона чернокожие воины сидели вместе с белокожими в мире и дружбе. И между Джэ-доном и Ом-этом было заключено соглашение о том, что его племя и хо-доны теперь навеки союзники и друзья.

Тут Тарзан наконец узнал, почему Тэ-ден не пришел им на помощь в назначенное время. От Джэ-дона к нему прибыл гонец с указаниями задержать наступление до полудня, когда же выяснилось, что этот гонец – переодетый жрец Лу-дона, едва не стало слишком поздно. Гонца казнили, взяли штурмом стены и ворвались во внутренний храмовый двор в самый последний момент.

На следующий день во дворец Э-лура прибыли О-ло-э, Пэн-эт-ли и женщины семьи Джэ-дона, после чего в тронном зале свершились две церемонии бракосочетания: Тэ-дена с О-ло-э и Ом-эта с Пэн-эт-ли.

Еще неделю Тарзан, Джейн и Корак гостили у Джэ-дона, вместе с Ом-этом и его чернокожими воинами. А потом человек-обезьяна объявил, что собирается покинуть Пол-уль-дон. Его хозяева смутно представляли себе, где находятся небеса, а равно и каким способом боги перемещаются между своими горними домами и обиталищами людей, и потому не возникло никакого вопроса, когда выяснилось, что Дор-уль-Ото с женой и сыном перейдут через горы, после чего отправятся из Пол-уль-дона на север.

Они собирались идти через ущелье Кор-уль-джэ, и их сопровождали воины племени и большой отряд хо-донов под командованием Тэ-дена. Сам царь, множество воинов и целые толпы простых людей проводили их за пределы Э-лура, где и распрощались: Тарзан призвал благословение Божье на них, и трое европейцев увидели, как их простодушные верные друзья упали ниц всей процессией, протянувшейся от города до деревьев ближайшего леса.

В Кор-уль-джэ они остановились на денек передохнуть, и Джейн исследовала древние пещеры этих удивительных людей, а затем они двинулись дальше, обогнув зазубренный отрог Пастар-уль-веда и спустившись по извилистой тропе на другой его стороне к великому болоту. Их поход был приятной и безопасной прогулкой в сопровождении хо-донов и ваз-донов.

Многие наверняка задавались вопросом, как же эти трое собираются пересечь огромное болото, но Тарзана эта проблема совершенно не тревожила. За свою жизнь он сталкивался с многочисленными препятствиями только для того, чтобы усвоить: он всегда сможет их преодолеть. У него в голове созрело простое решение вопроса, но только оно зависело исключительно от везения.

Было утро их последнего дня в этом краю, и они снимали лагерь, чтобы идти дальше, когда из ближайшего леска донеслось зычное мычание. Человек-обезьяна улыбнулся. Ему повезло. Значит, Дор-уль-Ото со своей супругой и сыном достойно отбудут из не нанесенного на карты Пол-уль-дона.

При нем все еще было сделанное Джейн копье, которым он дорожил, ведь она смастерила его своими руками; он даже велел отыскать его в храме Э-лура после того, как его освободили, – и копье отыскали и принесли Тарзану. Он тогда со смехом сказал супруге, что оно будет висеть у них на почетном месте над очагом, как кремневое ружье ее прадедушки-пуританина висит на почетном месте над камином у профессора Портера, ее отца.

Заслышав знакомое мычание, воины хо-доны, которые прежде сопровождали Тарзана на пути от лагеря Джэ-дона, поглядели на человека-обезьяну вопросительно, тогда как ваз-доны Ом-эта высматривали подходящие деревья, потому что гриф был единственным животным в Пол-уль-доне, столкновение с которым не сулило ничего хорошего даже большому боевому отряду. Крепкая бронированная шкура зверя была неуязвима для ударов ножа, а дубинки отскакивали от него, не нанося повреждений, как отскакивали бы от каменистого отрога Пастар-уль-веда.

– Подождите, – сказал человек-обезьяна и с копьем в руке отправился к грифу, на ходу повторяя причудливый крик тор-о-дона. Мычание оборвалось и сменилось глухим ворчаньем, и уже скоро из леса появился громадный зверь. После чего человек-обезьяна повторил свой предыдущий опыт с этим гигантским и свирепым животным.

И потому Джейн, Корак и Тарзан проехали через болото, окаймлявшее Пол-уль-дон, на спине доисторического трицератопса, и более мелкие рептилии с испуганным шипением пускались от них наутек. Оказавшись на другой стороне, они обернулись и прокричали прощальные слова Тэ-дену и Ом-эту и всем храбрым воинам, которые вызывали у них восхищение и уважение. А затем Тарзан погнал титанического скакуна на север, отпустив его только тогда, когда, по его расчетам, ваз-доны и хо-доны уже добрались до сравнительно безопасных скалистых ущелий у подножья гор.

Развернув трицератопса в сторону Пол-уль-дона, все трое спешились; резкий удар по толстой шкуре – и зверь, важно вышагивая, отправился обратно к месту своего обитания. Они немного постояли, глядя на ту землю, которую только что покинули, – край тор-о-донов и грифов; джэ и джэто; ваз-донов и хо-донов; первобытный край, где есть страх и нежданная смерть, покой и красота; край, который все они успели полюбить.

А затем эти смельчаки снова повернули на север и с легким сердцем пустились в долгий путь к самому лучшему месту на свете – путь домой.

Из разговоров с лордом Грейстоком и из его записей выяснился ряд любопытных моментов, касающихся языка и традиций обитателей Пол-уль-дона, которые не нашли отражения в этой истории. Для тех, кому было бы интересно разобраться в происхождении имен, упомянутых в тексте, а заодно лучше понять язык этой расы, представлен небольшой глоссарий, взятый из некоторых заметок лорда Грейстока.

Особенный интерес представляет тот факт, что мужские имена всех безволосых питекантропов начинаются с согласной, имеют четное число слогов и заканчиваются тоже на согласную, тогда как женские имена этого народа начинаются с гласной, имеют нечетное число слогов и заканчиваются на гласную. Напротив, мужские имена у волосатых чернокожих питекантропов, при наличии четного количества слогов, начинаются с гласной и заканчиваются на согласную; в женских же именах у них нечетное количество слогов, и они начинаются с согласной, заканчиваясь на гласную.

ан – глаз

бар – битва

бен – великий

бол – золотой, золотистый

бу – луна

Бу-лот (Лунное лицо) – сын вождя Мо-сэра

Бу-лур (Лунный город) – город ваз-хо-донов

ваз – черный

ваз-доны – волосатые чернокожие жители Пол-уль-дона

ваз-хо-доны (черно-белые люди) – смешанная раса

вед – гора

го – ясный

гриф – трицератопс. Согласно «Словарю Уэбстера» – «род гигантских растительноядных динозавров из семейства цератопсид. На черепе имеются два больших рога над глазами, средний рог на носу, костистый клюв и большой костяной воротник или поперечный гребень на шее. Пять пальцев на передних конечностях и три на задних заканчиваются копытами, хвост широкий и сильный». – Гриф Пол-уль-дона примерно соответствует этому описанию, только он плотоядный, имеет крепкие челюсти с мощными зубами и когти вместо копыт. Окрас: желтая морда с голубыми кругами вокруг глаз; воротник красный сверху, желтый снизу; желтое брюхо; тело грязновато-голубого оттенка; такие же ноги. Костяные выросты желтые, за исключением идущих вдоль хребта – эти красные. Окрас хвоста соответствует окрасу тела. Рога цвета слоновой кости.

гунд – вождь

гуру – грозный, ужасный

ден – дерево

джед – сорок

джэ – лев

джэд – служебная часть речи, указывающая на конкретный предмет

Джэд Пеле уль Джэд-бен-Ото – Долина Великого Бога

Джэд-бен-лал – (то самое) Большое озеро

Джэд-бен-Ото – (тот самый) Великий Бог

Джэд-бол-лал – (то самое) Золотое озеро

Джэд-гуру-дон – (тот самый) грозный человек

Джэд-ин-лал – (то самое) Темное озеро

Джэ-дон (Лев-человек) – вождь поселения хо-донов и отец Тэ-дена

Джэ-лур (Львиный город) – столица Джэ-дона

джэр – чужой

Джэр-дон (Чужой человек) – прозвище, данное Кораку Ом-этом

джэто – саблезубый гибрид тигра и льва

дон – человек

дор – сын

Дор-уль-Ото (Сын бога) – Тарзан

дэк – толстый

Дэк-лот (Толстое лицо) – один из придворных воинов Ко-тэна

Дэк-эт (Толстый хвост) – вождь из поселения хо-донов

дэн – скала

е – где

ед – семьдесят

ел – изящество, изящный

ен – один

енен – два

ес – грубый

Ес-сэт (Грубая кожа) – вождь племени Ом-эта, волосатых чернокожих питекантропов

ет – восемьдесят

за – девушка, девочка

ид – серебро

Ид-эн (Серебряное копье) – один из братьев Пэн-эт-ли

ин – темный

Ин-сэд (Серебряный лес) – один из воинов Кор-уль-джэ, сопровождавший Тарзана, Ом-эта и Тэ-дена в поисках Пэн-эт-ли

Ин-тэн (Серебряный воин) – воин Кор-уль-лала, оставленный охранять Тарзана

йо – друг

ко – могучий

кор – ущелье

Кор-уль-гриф – Ущелье Грифа

Кор-уль-джэ – Ущелье Льва, название ущелья и племени Ес-сэта

Кор-уль-лал – Ущелье Воды, название еще одного ущелья и племени ваз-донов

Ко-тэн (Могучий воин) – царь хо-донов

ксот – тысяча

лал – вода

ли – лань

ло – звезда

лот – лицо

лу – свирепый

Лу-дон (Свирепый человек) – верховный жрец Э-лура

лур – город

лэв – бег, бежать

ма – ребенок

мо – короткий

Мо-сэр (Короткий нос) – вождь и претендент на престол

му – сильный

но – ручей

о – похожий, подобный

ог – шестьдесят

од – девяносто

О-дэн (Подобный скале) – воин Кор-уль-джэ, сопровождавший Тарзана, Ом-эта и Тэ-дена в поисках Пэн-эт-ли

О-ло-э (Подобная звездному свету) – дочь Ко-тэна

ом – длинный

Ом-эт (Длинный хвост) – чернокожий питекантроп

он – десять

ото – бог

пастар – отец

Пастар-уль-вед – Отец Гор

пеле – долина

пол – место; земля; страна

пол-е-дон-со (место, где люди едят) – пиршественный зал

пол-уль-джэ – место львов (львиная яма)

Пол-уль-дон – Земля людей, название страны

пэн – мягкий

Пэн-сэт (Мягкая кожа) – жрец

Пэн-эт-ли (Лань с мягким хвостом) – возлюбленная Ом-эта

ро – цветок

со – есть (принимать пищу)

сог – едящий

сод – съеденный

сон – съел

сэд – лес

сэн – сто

сэр – нос

сэт – кожа

Тарзан-джэд-гуру – Тарзан Грозный

то – багрянец

тон – двадцать

тор – зверь

тор-о-дон – звероподобный человек

ту – яркий

Ту-лур (Яркий город) – город Мо-сэра

тэ – высокий

Тэ-ден (Высокое дерево) – белокожий питекантроп

тэн – воин

уль – частица, передающая родительный падеж

ут – зерно

фур – тридцать

хет – пятьдесят

хо – белый

хо-доны – безволосые белокожие обитатели Пол-уль-дона

э – свет

эб – мальчик

Эб-он – исполняющий обязанности гунда в Кор-уль-джэ

эд – три

эден – четыре

эденен – пять

эденэден – восемь

эдэд – шесть

эдэден – семь

эдэдэд – девять

эз – солнце

Э-лур – Город Света

эн – копье

Эн-ан (Острый глаз) – отец Пэн-эт-ли

эт – хвост

Львица Сабор кормила детеныша – один-единственный пушистый комочек, пятнистый, как Шита-леопард. Удобно растянувшись на боку и прикрыв глаза, она грелась на солнышке перед пещерой в скалах, что служила ей логовом. Впрочем, несмотря на дрему, Сабор всегда была настороже.

Прежде у нее было трое таких пушистых детенышей – две дочери и сын. Сабор и Нума, их отец, гордились детьми, не могли на них нарадоваться. Однако охота в то время была скверной, добычи не хватало, и у голодной львицы стало совсем мало молока. Ей было не прокормить трех крупных львят. А потом пошли холодные дожди, и малыши заболели. Выжил только самый сильный львенок. Обе дочери погибли. Они лежали неподвижно, словно два клочка грязного меха, а Сабор, горестно скуля, металась возле них. То и дело она толкала дочерей мордой, словно пытаясь разбудить, но от этого сна не было пробуждения… В конце концов Сабор оставила тщетные попытки. Теперь вся ее забота, все тревоги ее дикого сердца были обращены на единственного оставшегося в живых сына. Вот почему Сабор была особенно бдительна.

Ее супруг, лев Нума, уже два дня как не возвращался. Позавчера он притащил в логово добычу и снова ушел на охоту. В полудреме Сабор представляла себе упитанную Ваппи-антилопу, которую ее великолепный супруг, возможно, уже сейчас тащит к ней сквозь непроходимые джунгли. А может, он принесет Пакко-зебру? Ее упругим, сочным мясом особенно любили лакомиться львы… Пасть Сабор наполнилась слюной от этих мыслей.

И вдруг львица подняла голову. Ее чуткий слух уловил какой-то очень далекий звук. Что это было? Сабор навострила уши и начала оглядываться, пытаясь снова уловить странный шум. Ноздри Сабор раздувались, однако воздух был слишком неподвижным, чтобы по запаху понять, что приближается к логову. А оно приближалось – звук повторился снова, и он стал громче…

Сабор занервничала и перевернулась на брюхо. Львенок, который больше не мог сосать, выразил свое неодобрение негромким ворчаньем. Однако низкое, недовольное рыкание матери заставило его замолчать. Тогда он встал и принялся смотреть в ту же сторону, что и мать, наклоняя ушастую голову то в одну, то в другую сторону. Очевидно, Сабор померещилось в приближающемся шуме нечто тревожное. Впрочем, она пока не была уверена, стоит ли оно беспокойства. Вполне возможно, что это возвращался с добычей ее муж и повелитель. Но разве с таким звуком лев тащит тяжелую добычу сквозь джунгли? Львица бросила взгляд на детеныша, испустив негромкое, жалобное ворчанье. Ее никогда не оставлял страх за единственного сына, пока еще такого маленького и беспомощного. Конечно, мать всегда рядом, чтобы защитить его…

Внезапно подул легкий ветерок, и ноздрей львицы коснулся отчетливый запах существа, что двигалось по лесу. В тот же миг встревоженное выражение на морде Сабор превратилось в жуткую маску ярости. Глаза ее засверкали, клыки обнажились в свирепом оскале. Запах принадлежал ненавистному врагу – человеку!

Львица медленно поднялась на лапы. Голова ее пригнулась к земле, длинный хвост нервно подергивался. Жестом предупредив львенка, чтобы тот оставался на месте, пока она не вернется, она быстро и бесшумно устремилась навстречу незваному гостю.

Детеныш услышал и учуял все то же, что и его мать. Он никогда прежде не встречал запах человека, однако сейчас, столкнувшись с ним в первый раз, малыш сразу понял, что это запах врага. Шерсть на его спине вздыбилась так же, как у взрослого льва. Пасть приоткрылась, обнажая крошечные клыки. Когда Сабор, крадучись, исчезла в густом подлеске, сын без всяких колебаний двинулся вслед за ней. Задние лапы его слегка заплетались, как это бывает у совсем молодых львят, зато передние выступали гордо и с достоинством.

Поглощенная выслеживанием, львица не заметила, что сын идет за ней по пятам. Около ста ярдов она пробиралась сквозь густые джунгли по едва заметной, напоминающей туннель тропе, которую львы проложили к своему логову. Дальше звериный лаз выходил на большую прогалину. Вдоль всей этой прогалины, выныривая из джунглей на одном ее конце и снова пропадая на другом, протянулась торная, нахоженная тропа. Добравшись до прогалины, Сабор тут же обнаружила того, кто вызывал в ней такую ненависть и страх.

Что с того, что этот человек на нее не охотился и даже не подозревал об ее присутствии? Сейчас это ничего не значило для Сабор. В другое время львица позволила бы ему пройти своей дорогой, затаившись в кустах, или вообще ушла бы глубоко в джунгли, едва учуяв далекий запах. Но сейчас ею правили ненависть и страх – страх за единственного, горячо любимого ребенка. Обостренный материнский инстинкт затуманил разум львицы. Не дожидаясь, пока идущий по тропе станет угрозой для детеныша, Сабор двинулась врагу навстречу. Заботливая мать превратилась в ужасное существо, одержимое лишь одной мыслью, одним стремлением – убивать. Ни на миг не задержавшись у края прогалины, без всяких предупреждений Сабор бросилась в атаку.

Чернокожий охотник, шагавший по тропе, и не подозревал, что в пределах двадцати миль от него вообще может оказаться лев. Он узнал об этом лишь тогда, когда из ближайших кустов появилась дьявольская морда крупного кошачьего и свирепая львица бросилась на него со скоростью летящей стрелы. Охотник не искал добычи. Знай он, что рядом львица, он постарался бы обойти ее стороной. Он и теперь предпочел бы убежать, но куда? До ближайшего дерева было дальше, чем до львицы. Прежде чем негр одолел бы четверть расстояния до дерева, зверь настиг бы его. В отсутствие хоть какой-либо надежды на спасение оставалось лишь принять бой.

Мужчина вскинул тяжелое копье, которое держал в руке, с силой отвел его назад и метнул в львицу в тот самый миг, когда она прыгнула на него. Последнее, что успел увидеть чернокожий, – крошечный львенок за ее спиной. Затем копье пронзило сердце Сабор, и в тот же миг страшные челюсти сомкнулись на черепе и лице охотника. По инерции львица повалила мужчину, но оба умерли еще прежде, чем коснулись земли. Несколько судорожных подергиваний – и тела застыли…

Осиротевший львенок остановился футах в двадцати от места сражения, непонимающе глядя на первую в его жизни настоящую беду. Он хотел подойти к матери, но запах человека пугал его. Тогда детеныш начал скулить и хныкать. Раньше мать, заслышав это хныканье, всегда спешила к нему на зов. Однако на этот раз она не подошла – даже не подняла голову и не взглянула в его сторону. Детеныш был озадачен. Как же так? Он снова заскулил. С каждым мигом ему становилось все более грустно и одиноко. Понемногу львенок начал подбираться все ближе к матери. Странное существо, которое она убила, лежало неподвижно. Наконец, преодолев страх, львенок подкрался к телу львицы и обнюхал его. Он снова заскулил – но она не отвечала… Наконец львенок понял, что с его великой и прекрасной матерью что-то случилось. Однако он все равно плакал и звал ее, пока не заснул в изнеможении, крепко прижавшись к ее боку.

Вот так Тарзан и нашел его. Вернее, Тарзан, Джейн и их сын, Корак-Убийца. Они возвращались из далекой и загадочной земли Пол-уль-дон, откуда двое мужчин вызволили Джейн. Услышав шаги и учуяв запах людей, львенок открыл глаза, приподнялся, прижал уши и грозно зарычал, прижимаясь к мертвой матери. Глядя на звереныша, человек-обезьяна улыбнулся.

– Грозный дьяволенок, – прокомментировал он, с одного взгляда поняв, что за трагедия произошла на прогалине.

Подойдя к шипящему львенку, мужчина протянул к нему руку. Однако детеныш не убежал, как предполагал Тарзан, а зарычал еще свирепее и ударил его по руке лапой.

– Храбрый малыш! – воскликнула Джейн. – Бедный маленький сиротка!

– Какой роскошный лев вырос бы из него, не погибни его мать, – добавил Корак. – Смотрите, какая у него спина – прямая и сильная, словно копье. Жаль, что ему тоже придется умереть.

– Он может и выжить, – заметил Тарзан.

– Как? Этому львенку еще пару месяцев надо питаться материнским молоком. Кто будет его кормить?

– Я, – сказал Тарзан.

– Отец, ты что, собрался его усыновить?

Человек-обезьяна кивнул. Корак и Джейн рассмеялись.

– Это будет прекрасно! – ухмыльнулся Корак.

– Лорд Грейсток – приемная мать сына Нумы! – с улыбкой добавила Джейн.

Тарзан улыбался их шуткам, но все его внимание было обращено на львенка. Внезапно он резким движением протянул руку и схватил детеныша за шкирку. А затем, ласково поглаживая его, заговорил тихим, успокаивающим голосом. Кто знает, что было такое в словах или тоне Тарзана, но львенок быстро прекратил вырываться. Больше он не пытался вцепиться в гладящую его руку. Тарзан поднял его, прижимая к груди. Львенок даже не оскалился; казалось, он совершенно не боялся, как будто и не чувствовал ненавистного запаха человека.

– Как ты это делаешь? – воскликнула Джейн.

Тарзан в ответ лишь пожал широкими плечами.

– Никто не боится своей родни – а звери в самом деле мои родичи. Видно, они чувствуют это, поэтому и не боятся меня, когда я обращаюсь с ними дружелюбно. Даже этот крошечный звереныш понял все правильно…

– А я не понимаю, – сказал Корак. – Полагаю, я неплохо знаком с африканскими зверями. Однако у меня нет такой власти над ними, как у тебя, отец. И такого глубокого знания их, видимо, тоже… Почему?

– На свете есть лишь один Тарзан, – шутливо ответила леди Грейсток сыну. Однако в ее голосе прозвучала нотка гордости.

– Не забудь, что я родился среди зверей, – ответил Тарзан. – Я был ими воспитан. В конце концов, мой отец был обезьяной – так утверждала Кала, моя мать…

– Джон, как ты можешь? – возмутилась Джейн. – Ты ведь отлично знаешь, кем были твои настоящие отец и мать!

Тарзан пристально поглядел на сына и слегка подмигнул ему.

– Похоже, твоя мать никогда не научится по-настоящему ценить антропоидов! А ведь она вовсе не возражала, когда ей предложил вступить в брак один из них…

– Джон Клейтон, я навсегда перестану с тобой разговаривать, если ты не прекратишь изрекать такие отвратительные вещи! Мне стыдно за тебя! Хватит того, что ты неисправимый дикарь, так ты еще и называешь себя обезьяной!

Долгое путешествие из Пол-уль-дона близилось к концу. Скоро Тарзан и его семейство должны были достигнуть развалин своего прежнего дома. Что там еще осталось, на месте оставленных немцами руин? Все хозяйственные постройки были сожжены, от бунгало уцелели лишь стены и крыша. Остатки вазири – туземных подданных лорда Грейстока, что не были убиты солдатами гауптмана Фрица Шнайдера, вновь сплотились и под барабанный бой отправились служить англичанам, желая принести пользу великому делу человечества.

Все это Тарзан узнал еще до того, как отправился на поиски Джейн. Однако сколько его верных вазири пережили боевые действия и что еще произошло за это время в его обширных угодьях? Туземцы-кочевники или хищные банды арабских работорговцев могли довершить разрушения, учиненные немцами. А там и джунгли могли вернуться и восстановить свои права, похоронив среди буйства тропической зелени все следы кратковременного вторжения человека в древние, извечные владения Природы.

Усыновив маленького Нуму, Тарзан был немедленно поставлен перед важной проблемой. Чем кормить малыша? Пищей львенка пока было только молоко, и с его кормлениями следовало согласовывать переходы и привалы. К счастью, путь семьи Тарзана пролегал в сравнительно густонаселенной местности. Тут нередко встречались деревни; великого повелителя джунглей здесь знали, уважали и боялись. Так что уже к вечеру того дня, когда нашелся львенок, Тарзан направился в ближайшую деревню, чтобы раздобыть ему пищу.

Туземцы поначалу встретили гостей с угрюмым равнодушием. Они с презрением смотрели на белых, что путешествуют без большого сафари. Несомненно, гости захотят есть – а без сафари им будет нечем отплатить за пищу и кров. И у них нет воинов-аскари, чтобы забрать еду силой, если им вдруг вздумается. Да и защищать чужаков будет некому… Однако недоброжелательность местных жителей вовсе не означала отсутствие любопытства. Что за странная одежда и украшения на этих белых? Чужаки были одеты столь же скудно, как и сами чернокожие. На них были варварские одеяния Пол-уль-дона, незнакомые местным. Да и оружие у белых было такое же примитивное, если не считать винтовки, которую нес младший из мужчин.

– Где ваш вождь? – спросил Тарзан, войдя в деревню и оказавшись в толпе женщин, детей и тявкающих собак.

Несколько воинов, дремавших в тени возле хижин, лениво встали и подошли к прибывшим.

– Вождь спит, – сказал один из них. – Кто ты такой, чтобы будить его? Чего хочешь?

– Я хочу говорить с твоим вождем, – ответил Тарзан. – Ступай приведи его.

Глаза воина широко распахнулись от изумления, и он разразился громким смехом.

– Он говорит: «Приведите мне вождя!» – закричал чернокожий своим товарищам, с хохотом хлопая себя по бедрам и пихая локтем стоящего рядом воина.

– Скажи вождю, – продолжал белый, – что с ним желает говорить Тарзан.

Хохот мгновенно затих. Чернокожие воины умолкли, уставившись на гостя круглыми от изумления глазами. Тот, что смеялся громче всех, внезапно стал очень серьезным.

– Тащите циновки! – закричал он. – Пусть Тарзан и его люди отдохнут в тени, пока я сбегаю за вождем Умангой!

И воин побежал со всех ног, радуясь возможности поскорее убраться подальше от великого человека, которого он, как ему казалось, только что оскорбил.

Теперь уже не имело никакого значения, что у гостей нет ни сафари, ни аскари, ни подарков. Жители деревни наперебой старались угодить им. Еще до прихода вождя белым принесли еду и украсили их цветочными венками. Вскоре появился и Уманга. Старый негр стал вождем этого племени давным-давно – еще до того, как Тарзан из племени обезьян появился на свет. Он приветствовал гостя с важностью и достоинством, как один могущественный вождь другого – однако, несомненно, был рад, что Повелитель джунглей удостоил визитом именно его деревню.

Тарзан показал ему львенка и объяснил, что ему надо. Уманга заверил, что, пока Тарзан его гость, львенок будет пить вдоволь свежего, еще теплого козьего молока. Пока шла беседа, зоркие глаза человека-обезьяны скользили по деревне – хижинам, жителям, бесчисленным собакам, – подмечая каждую мелочь. Когда взгляд Тарзана остановился на крупной суке, чьи сосцы набухли от молока, у него сразу возник план.

– Я бы купил ее, – указал он Уманге на собаку.

– Она твоя, бвана, без всякой платы, – ответил вождь. – Два дня назад эта сука ощенилась, но вчера ночью всех щенков унесла большая змея. Если желаешь, я дам тебе сколько угодно молодых, жирных псов; этой одной не наешься…

– Я не собираюсь ее есть, – хмыкнул Тарзан. – Собака нужна мне, чтобы кормить львенка. Пусть ее приведут ко мне.

Несколько парней тут же бросились ловить собаку, накинули веревку ей на шею и привели к человеку-обезьяне. Как и львенок, сука сперва боялась: запах тармангани совсем не походил на запах чернокожих, к которому она привыкла. Она пыталась рычать и огрызаться на своего нового хозяина, но очень быстро смирилась, умолкла и покорно легла у его ног, подставив шею для почесывания. Однако свести ее с львенком оказалось куда более трудной задачей: ведь оба зверя были естественными врагами, и запах друг друга вызывал в них страх и ненависть. Львенок шипел и плевался, собака с рычанием скалила на него клыки. Потребовалось терпение – бесконечное терпение, – но в конце концов дело было сделано. Собака приняла сына Нумы. Голод преодолел природную недоверчивость львенка, а твердый, но доброжелательный подход человека завоевал доверие собаки, которая за свою жизнь больше привыкла к пинкам, чем к ласке.

Той ночью Тарзан велел привязать собаку около хижины, которую ему отвели для ночлега, и дважды за ночь вставал, чтобы держать суку, пока она кормила львенка. Следующим утром Тарзан и его семья попрощались с Умангой и направились в сторону дома. Тарзан все еще держал собаку на привязи, и она послушно трусила подле его ноги; львенка же он нес то на руках, то в заплечном мешке.

Львенка назвали Джэд-бол-джэ, что на языке примитивных жителей Пол-уль-дона означало «Золотой лев». Так звереныша прозвали из-за его яркого окраса. С каждым днем он все сильнее привязывался к приемной матери, которая вскоре приняла его как собственного щенка. Собаку назвали За – Девочка. На второй день пути с нее сняли ошейник и поводок, и она даже не сделала попытки убежать – напротив, радостно следовала за людьми через джунгли, всегда стараясь быть поблизости.

Уже скоро тропа должна была выйти из джунглей на край обширной каменистой равнины. Троих путешественников переполняло едва сдерживаемое волнение. Скоро уже покажется место, где прежде стоял их дом! Сердца людей были полны страхом и надеждой, однако никто из них не высказал свои чувства вслух. Что ждет их впереди? Разве может там быть что-то, кроме диких, спутанных зарослей, которые когда-то расчищал человек-обезьяна, чтобы построить дом для своей невесты?

И вот наконец джунгли сменились просторной равниной. Путешественники вышли из-под густой зелени и устремили взгляды вдаль, где среди привезенных из Европы деревьев и кустов белели стены их бунгало.

– Смотрите! – воскликнула леди Джейн. – Дом все еще на месте!

– А что это за строения там, слева? – спросил Корак.

– Хижины туземцев, – ответил Тарзан.

– Поля возделаны! – заметила женщина.

– И некоторые хозяйственные службы построены заново, – добавил ее муж. – Это может означать лишь одно – мои верные вазири вернулись. Они восстановили то, что разрушили гунны, и присматривали за нашим домом, ожидая нашего возвращения!

Вот так Тарзан из племени обезьян, Джейн Клейтон и Корак после долгого отсутствия вернулись домой. С ними явились Джэд-бол-джэ – Золотой лев и За, его приемная мать. Одним из первых, кто встретил их на пороге дома, был старый Мувиро, отец Васимбы, отдавшего свою жизнь за дом и жену человека-обезьяны.

– Ах, бвана! – воскликнул верный старый негр. – Мои старые глаза молодеют, когда снова видят тебя! Как много времени прошло с тех пор, как ты ушел… Кое-кто сомневался, что ты вернешься, – но не я! Старый Мувиро знает – нет на свете никого и ничего, что способно одолеть хозяина. Старый Мувиро всегда верил, что хозяин вернется домой, на свою любимую землю, к своим верным вазири. Но мы видим и ту, кого оплакивали, кого считали мертвой! С трудом верится, что это правда. Сколь же велика будет сегодня радость в хижинах вазири! Земля задрожит от топота ног танцующих воинов, а небеса огласятся радостными криками наших женщин. Ведь те трое, кого мы любим больше всего на свете, вернулись к нам!

В самом деле, в хижинах вазири воцарилось бурное ликование. Не одну, а еще несколько ночей длились танцы, песни и веселье, пока Тарзан не попросил своих подданных прекратить праздновать, чтобы его семья могла наконец спокойно поспать. Вскоре человек-обезьяна обнаружил, что верные вазири не только починили конюшни, загоны для скота и хозяйственные постройки, но также под руководством управляющего Джервиса отремонтировали бунгало внутри и снаружи, так что теперь оно выглядело в точности так же, как и до нападения немцев.

Спустя несколько дней Джервис вернулся из Найроби, куда ездил по делам поместья. Его изумление и радость были не менее искренними, чем у вазири. Впоследствии он часами сидел у ног Большого Бваны вместе с вождем вазири и чернокожими воинами, слушая его рассказы об удивительной стране Пол-уль-дон и приключениях, что выпали в плену на долю леди Грейсток, и с любопытством разглядывая необычных новых питомцев человека-обезьяны. Уже то, что Тарзан поселил в своем доме дворняжку из негритянской деревни, было весьма странно; но то, что он усыновил детеныша своих заклятых врагов Сабор и Нумы, было и вовсе невозможным.

Не меньше людей Тарзана поражало и то, как их хозяин воспитывал львенка. Золотой лев и его приемная мать жили прямо в господской спальне. Каждый день Большой Бвана тратил много времени, занимаясь обучением пушистого детеныша. Пока львенок был игривым, ласковым малышом – но однажды он вырастет в огромного, свирепого хищника.

Проходили дни, Золотой лев подрастал. Тарзан научил его многим трюкам: хватать и приносить вещи; лежать неподвижно; прятаться и перебираться с места на место, повинуясь еле слышному приказу; отыскивать вещи по запаху… А когда наступало время кормить детеныша, человек-обезьяна делал это способом, который вызывал мрачные ухмылки на губах свирепых воинов вазири. Тарзан изготовил чучело, напоминающее человека, и привязывал мясо для кормления льва к его горлу. Ритуал кормления был всегда одним и тем же. По команде львенок припадал брюхом к земле и замирал неподвижно, а потом Тарзан указывал на чучело и шепотом отдавал приказ:

– Убей!

Каким бы голодным ни был подрастающий лев, он никогда не бросался на пищу, пока не услышит заветное слово. Лишь после этого он с рычанием принимался за мясо.

Пока львенок был маленьким, ему было очень трудно карабкаться по чучелу, чтобы добраться до высоко привязанного куска мяса. Но по мере того, как Золотой лев становился старше и крупнее, он все легче достигал цели. И в конце концов, услышав команду, он одним прыжком сбивал чучело на землю и начинал рвать его горло.

Один урок львенку было сложнее всего усвоить. И вряд ли хоть кто-то, кроме выросшего среди диких зверей Тарзана, сумел бы преодолеть жажду крови хищника и подчинить врожденные инстинкты воле хозяина. Потребовались недели и месяцы терпеливых усилий, чтобы обучить львенка этому трюку. Он заключался в том, что по команде «принеси» Джэд-бол-джэ должен был принести и бережно положить к ногам Тарзана то, на что укажет его хозяин. Даже чучело с привязанным к горлу мясом должно было оставаться целым и невредимым. В награду львенок неизменно получал двойную порцию мяса, и в конце концов он поверил, что так будет всегда.

Леди Грейсток и Корак с интересом наблюдали за тренировками Золотого льва. Впрочем, леди Грейсток порой недоумевала относительно цели этих занятий и выражала сомнение в мудрости составленной ее мужем программы обучения.

– Ради всего святого, что ты собираешься делать с этим зверем, когда он вырастет? – спросила она как-то мужа. – Скоро он станет огромным, могучим Нумой. Он привык к людям и полностью лишен страха перед ними. Ты приучаешь его есть, терзая чучело с привязанным к горлу мясом. Ты ведь понимаешь, кем он станет питаться, когда вырастет?

– Он будет есть только то, что я разрешу, – ответил Тарзан.

– Надеюсь, ты не собираешься кормить его людьми? – со смехом спросила леди Джейн.

– Нет, он никогда не будет есть людей.

– Но как ты сможешь его остановить? С самого детства ты приучал его…

– Боюсь, Джейн, ты недооцениваешь львиный ум, – ответил Тарзан. – Или же я сильно переоцениваю его… Если твои опасения верны, то самая трудная часть моей работы еще впереди. Однако я полагаю, что обучение Золотого льва почти завершено. Осталось только провести эксперимент и поглядеть, что получится. Сегодня мы пойдем охотиться на равнину и возьмем Джэд-бол-джэ с собой. Дичи там нынче в изобилии – вот и посмотрим, насколько я могу контролировать нашего юного Нуму.

– Готов поспорить на сто фунтов, – со смехом сказал Корак, – что он перестанет тебя слушаться, как только вкусит горячей крови добычи.

– Принято, сынок, – кивнул человек-обезьяна. – Думаю, сегодня вы с мамой увидите нечто такое, о чем люди не могли и мечтать.

– Лорд Грейсток, лучший в мире укротитель хищников! – улыбаясь, воскликнула Джейн.

Тарзан присоединился к их смеху, но потом добавил:

– То, что я делаю, вовсе не дрессировка. Не думаю, что человек, который не вырос среди зверей, как я, сумел бы проделать нечто подобное. Чтобы лучше представить мой замысел, вообразим такую ситуацию. К вам приходит некое существо, которое вы, в силу природного инстинкта, считаете своим смертельным врагом. Вы его боитесь. Не понимаете ни слова из того, что он говорит. Наконец, теми или иными, порой весьма жестокими методами это существо навязывает вам свою волю. Вы станете выполнять его приказы, но что вами движет? Уж точно не бескорыстная верность! Нет! Вы слушаетесь по принуждению, из страха и ненависти. И в тот момент, когда у вас возникнет возможность, вы взбунтуетесь. Вы ослушаетесь своего хозяина и даже более того – постараетесь напасть на него и убить. А теперь представим другую ситуацию. К вам приходит тот, кто вам знаком, – ваш друг, защитник. Он вас понимает и говорит на том же языке, что и вы. Он кормит вас. Его доброта и ласка внушают вам доверие. И вот он просит вас что-то сделать для него. Разве вы откажетесь? Нет, охотно подчинитесь! Именно так Золотой лев станет меня слушаться.

– Лишь до тех пор, пока это будет сообразно его собственным желаниям, – возразил Корак.

– Тогда пойдем дальше, – продолжал Тарзан. – Представим, что это существо, которое вы любите, которому доверяете, обладает властью наказывать вас, возможно, даже убить, если потребуется. Как теперь насчет послушания?

– Поглядим, – ответил Корак, – насколько легко Золотой лев заработает мне сто фунтов!

Тем же днем, после полудня, они все вместе отправились верхом на равнину. Джэд-бол-джэ следовал по пятам за конем Тарзана. Спешившись подле небольшой рощицы на некотором расстоянии от бунгало, они осторожно направились в сторону заболоченной местности, где обычно любили пастись антилопы. Четверо охотников пробирались сквозь густой кустарник, окаймлявший болото: Тарзан, Джейн, Корак и Золотой лев, причем последний был наименее опытным из них. Они двигались так тихо, что не шелестел ни единый лист. И вот в низине они увидели маленькое стадо антилоп, которые мирно паслись неподалеку. Ближе всех к охотникам находился старый самец.

– Принеси его, – почти беззвучно приказал Тарзан, указывая на добычу.

Лев отозвался еле слышным ворчаньем и пополз через заросли. Антилопы, ничего не подозревая, продолжали обрывать листву. Расстояние, отделявшее льва от старого самца, все еще было слишком большим, и Джэд-бол-джэ терпеливо ждал, спрятавшись в кустах, когда добыча подойдет поближе или повернется к нему спиной. Остальные охотники сохраняли полную неподвижность, так что антилопы спокойно паслись, даже не подозревая, что за ними следят.

Старый самец медленно приближался к льву, и тот приготовился к броску. Лишь подергивание самого кончика хвоста выдавало его напряжение. И вот, словно молния с небес или стрела из лука, Золотой лев бросился в атаку. Он был так стремителен, что самец заметил его лишь в самый последний миг, когда было уже поздно. В следующую секунду лев настиг добычу и подмял ее под себя, а все стадо обратилось в паническое бегство.

– Ну что ж, теперь посмотрим, – проговорил Корак.

– Он принесет антилопу ко мне, – уверенно произнес Тарзан.

Пару мгновений лев нависал над добычей, глухо рыча. Затем ухватил тушу зубами и, склонив голову набок, поволок антилопу по земле в сторону кустов, где его ждал Тарзан. Протащив добычу через кусты, Джэд-бол-джэ бросил ее к ногам хозяина, поднял голову и уставился ему в лицо с явным выражением гордости и просьбой о награде.

Тарзан ласково заговорил с ним, гладя льва по голове и хваля его. А затем достал охотничий нож и перерезал антилопе яремную вену. Кровь полилась на землю. Джейн и Корак, стоявшие рядом, внимательно наблюдали за Джэд-бол-джэ. Что станет делать лев, когда его ноздрей коснется запах свежей горячей крови?

Лев принюхался, зарычал и оскалился, недобро косясь на людей. В тот же миг Тарзан ударил его раскрытой ладонью, отшвырнув от добычи. Золотой лев взревел, прыгнул на хозяина – и получил новый удар, сильнее прежнего. Быстр Нума, Бара-олень – еще быстрее, но Тарзан из племени обезьян – быстрее молнии. Зарычав на хозяина, Золотой лев вмиг получил такую оплеуху, что опрокинулся на спину. Мигом вскочив на лапы, он яростно уставился на человека-обезьяну.

– Лежать! – крикнул ему Тарзан низким, твердым голосом.

Поколебавшись всего мгновение, лев выполнил приказ и лег на землю. Тарзан наклонился, поднял тушу и взвалил ее на плечо.

– Идем, – приказал он льву. – За мной!

И, больше не оглядываясь на хищника, он направился к лошадям.

– Я мог бы догадаться, – усмехаясь, проворчал Корак. – Сберег бы сто фунтов.

– Конечно, ты мог бы догадаться, – подтвердила его мать.

В заурядной лондонской закусочной обедала чрезвычайно красивая, хоть и чересчур разодетая молодая женщина. Она привлекала всеобщее внимание – не только благодаря изящной фигуре и броской красоте, но главным образом из-за своего спутника. Это был высокий, крупный мужчина лет двадцати пяти, с длинными черными волосами и огромной густой бородой. Из-за обилия растительности на голове он выглядел так, будто прятался в лесных зарослях. Мужчина был великолепно сложен: могучие плечи, широкая грудная клетка, узкие бедра. Рост его на три дюйма превышал шесть футов. Телосложение, осанка – все выдавало в нем спортсмена или по крайней мере человека, который уделяет много времени тренировкам.

Эти двое вели оживленную беседу, тон которой с каждым мгновением становился все более напряженным.

– Послушай меня, – твердил мужчина. – Я не пойму – зачем нам все остальные? Зачем делиться? Зачем делить на шестерых то, что мы можем оставить себе?

– Чтобы осуществить наш план, нужны деньги, – отвечала ему женщина. – А у нас с тобой нет ни гроша! У этих же людей деньги есть. Они ценят нас – меня за мои знания, тебя за внешность и силу. Эстебан, они искали тебя два года. И теперь, когда они тебя нашли, я бы на твоем месте, пожалуй, не стала пытаться их надуть. Твоя жизнь для них ничего не значит. Если бы ты не был важен для нашей затеи, они бы запросто перерезали тебе горло! Особенно теперь, когда ты посвящен во все детали. А уж если ты попытаешься присвоить себе всю выгоду… – Красавица пожала плечами. – Нет, мой дорогой Эстебан, избавь меня. Я не стану участвовать в твоих кознях.

– Но по справедливости, Флора, – упорствовал мужчина, – разве мы не имеем право получить больше всех? Твои знания, мой риск… Нет, наши доли должны быть побольше, чем одна шестая!

– Тогда обсуди это с ними сам, Эстебан, – вновь повела плечами молодая женщина. – Но послушайся моего совета – бери то, что предлагают, и не ворчи! Это и так немало. У меня – вся информация, вдобавок именно я нашла тебя, но при этом я не требую прибавки. Меня вполне устраивает одна шестая, и уж поверь – если все пойдет как задумано, шестой доли любому из нас хватит до конца жизни.

Мужчина недовольно замолчал. «Нужно будет следить за ним», – подумала Флора. На самом деле она не слишком хорошо его знала и вживую встречала его всего несколько раз. Два месяца назад она впервые увидела Эстебана на экране кинотеатра, в увлекательном историческом фильме про Древний Рим, где тот играл воина-преторианца. «Вот то, что мне нужно», – сразу подумала она. Из нескольких тысяч людей, посмотревших фильм, только Флора уделила такое пристальное внимание могучему актеру. Однако ее привлекла вовсе не его игра. Просто Эстебан Миранда великолепно попал в тот типаж, который Флора и ее компаньоны безуспешно искали два последних года. Связаться с актером оказалось не так уж просто, но после месяца поисков Эстебан наконец сыскался в одной из множества мелких лондонских киностудий. Чтобы познакомиться с ним, Флора не прибегала ни к каким уловкам – вполне хватило ее эффектной внешности. Они встречались два месяца, понемногу становясь все ближе, и за все это время женщина ни разу не упомянула о настоящей цели их общения.

Эстебан Миранда был испанцем, причем хорошего рода – это Флора выяснила довольно быстро. А когда актера посвятили в детали плана, оказалось вдобавок, что он весьма беспринципен. Он без колебаний согласился участвовать в сомнительном предприятии, задуманном Флорой Хоукс, заручившейся поддержкой четырех сообщников. Беспринципность и алчность испанца несколько тревожили молодую женщину. Она опасалась, как бы он не воспользовался информацией об их плане в одиночку, а потому держала важные подробности при себе, не делясь ими даже со своими старыми подельниками.

Какое-то время они сидели и молчали, вертя в руках пустые бокалы. Наконец Флора подняла глаза и увидела, что Эстебан смотрит на нее с таким выражением, что даже менее искушенная женщина сразу все поняла бы.

– Флора, в твоей власти заставить меня сделать что угодно, – проговорил испанец. – Когда я рядом с тобой, я не могу думать о деньгах, и знаешь почему? Потому что я думаю о другой, гораздо более ценной награде! Пока я слышу лишь отказы, но рано или поздно…

– Любовь и бизнес плохо между собой сочетаются, Эстебан, – сдержанно ответила молодая женщина. – Подожди, когда мы добьемся успеха в нашем предприятии, тогда дело дойдет и до любви.

– Ты просто меня не любишь, – хриплым шепотом ответил актер. – Я точно знаю, вижу собственными глазами – каждый из твоих дружков вожделеет тебя. Вот почему я терпеть их не могу! А уж если бы я узнал, что ты любишь одного из них, я бы вырвал ему сердце! Порой я думаю, что ты крутила с кем-то из них. А может, и со всеми по очереди! Ты слишком хорошо знаешь их, Флора. Я замечал, как Джон Пиблз нежно пожимает тебе руку, когда думает, что его никто не видит. Когда ты танцуешь с Диком Троком, он прижимает тебя к себе так, что вы соприкасаетесь щеками! Не по душе мне это, Флора! В какой-то миг я могу забыть о деньгах и буду думать лишь о тебе… А потом кое-что произойдет, и ваша компания недосчитается пары участников. И наши доли в золоте, что мы привезем из Африки, увеличатся… Другие, Блюбер и Краски, ничем не лучше. Пожалуй, Краски хуже всех – он чертов красавчик, и мне не нравится, как ты с ним любезничаешь…

Флора слушала яростный монолог испанца с нарастающим гневом. Наконец она резким жестом велела ему замолчать.

– Какое вам дело, сеньор Миранда, кого я выбираю себе в друзья? И как я с ними обращаюсь или как они ведут себя со мной? Я знакома с этими людьми много лет, а с вами – меньше двух месяцев. И если кто и имеет право указывать мне, как и с кем любезничать, хотя такого права нет ни у кого, так это точно не вы!

Глаза Эстебана бешено сверкнули.

– Так и думал! – воскликнул он. – Ты любишь одного из них!

Он привстал из-за стола, угрожающе нависая над девушкой.

– Скажи, кто из них, и я разорву его на части!

Он запустил пальцы в свои длинные черные волосы, и они встали дыбом, точно грива разъяренного льва. В глазах испанца пылал такой огонь, что по спине Флоры побежали мурашки. Казалось, огромный актер в самом деле обезумел от ярости и ревности. Молодая женщина испугалась; она поняла, что должна успокоить его.

– Ну же, Эстебан, уймись, – мягким, тихим голосом произнесла она. – К чему так сильно злиться из-за пустяков? Я не говорила, что люблю кого-то из своих приятелей, и никогда не говорила, что люблю тебя… Пойми, я не привыкла, чтобы за мной ухаживали подобным образом. Возможно, вашим испанским сеньоритам и нравится, когда на них кричат, но я англичанка. Если любишь меня, веди себя пристойно и уважительно, как положено влюбленному англичанину.

– Да, ты не говорила, что любишь кого-то из них, но ведь и не сказала, что не любишь! Скажи мне правду, Флора! Кто из них твой избранник?

Глаза мужчины все еще рдели, тело содрогалось от сдерживаемой страсти.

– Я никого из них не люблю, Эстебан, – устало ответила Флора. – Тебя я тоже не люблю… пока. Но вот что я скажу, Эстебан, – я могла бы тебя полюбить. Да, я могла бы полюбить тебя от всей души, как никого другого! Но не ранее, чем ты вернешься из Африки и у нас будет где и на что жить. Тогда – о да, тогда возможно, но, впрочем, я не могу ничего обещать…

– А лучше бы тебе пообещать, – мрачно ответил испанец, хоть и явно успокаиваясь. – Пообещай мне, Флора! Ибо мне нет дела до золота, если я не получу тебя…

– Тише! – остановила она мужчину. – Вон они идут. Наконец-то! Они опоздали на полчаса…

Эстебан умолк, и они обратили взгляды на четырех новых посетителей, вошедших в закусочную.

Двое из них были типичными англичанами: крупные, мясистые, одетые как представители низшего класса, и по всему видно – бывшие боксеры. Третий, Адольф Блюбер, был невысоким, толстым немецким евреем с бычьей шеей и щекастым красным лицом. Четвертый был самым молодым и привлекательным из этой компании. Его гладкое лицо с гармоничными чертами и большими темными глазами могло послужить достаточным поводом для ревности такого человека, как Эстебан Миранда; но вдобавок Карл Краски обладал волнистыми каштановыми волосами, фигурой греческого бога и несравненной грацией русского танцора, кем он и являлся в свободное от афер время.

Флора приветливо поздоровалась с пришедшими. Испанец обошелся лишь угрюмым кивком. Четверо подвинули стулья к столу и сели.

– Эля! – крикнул Пиблз, стукнув кулаком по столу, чтобы привлечь внимание официанта. – Тащи сюда эля на всех!

Прочие поддержали его. Ожидая заказ, все болтали о том о сем: о наступившей жаре, о причине опоздания, о всяких мелочах, что произошли со времени их последней встречи. Один лишь Эстебан мрачно молчал. Когда официант принес кружки с элем, все присутствующие выпили за Флору, что уже стало традицией при каждой встрече, а затем перешли к делу.

– Ну вот все и на мази! – воскликнул Пиблз, вновь стукнув по столу здоровенным кулаком. – У нас есть все, Флора! План, деньги и сеньор Миранда. Мы полностью готовы, детка. Пришло время тебе приступить к делу.

– Сколько у нас денег? – спросила Флора. – Их понадобится много. Нет смысла начинать, если будет не на что продолжать.

Пиблз повернулся к Блюберу, тыкая в еврея толстым пальцем:

– Вот он – наш, чтоб его черти взяли, казначей. Этот жирный скряга сейчас точно скажет тебе, сколько у нас денег.

Блюбер масляно улыбнулся и потер ладони:

– Ну… а как вы полагаете, мисс Флора, сколько нам понадобится?

– Никак не меньше двух тысяч фунтов, – быстро ответила она.

– Ой-вей! – завопил Блюбер. – Такая огромная куча денег! Две тысячи фунтов, ой-вей!

На лице Флоры промелькнула гримаса отвращения.

– С самого начала я дала вам понять, что не стану иметь дело с кучкой дешевых шутов, – резко сказала она. – И пока у нас на руках не будет достаточной суммы, чтобы сделать все как следует, вы не получите от меня ни карты, ни инструкций, по которым можно добраться до тайного места, где хранится золото. Если хоть половина известного мне подтвердится, то на него можно купить весь этот жалкий остров. Есть у вас деньги или нет – дело ваше. Но пока вы не дадите мне минимум две тысячи фунтов, я не дам вам сведения, благодаря которым вы станете самыми богатыми людьми в мире!

– У жирдяя есть деньги, – прорычал Трок. – Не возьму в толк, чего он так верещит?

– Ничего не может с собой поделать, – хмыкнул Краски. – Это его национальная черта. Если бы он женился, то соблазнил бы сотрудницу мэрии, чтобы не платить пошлину.

– Ладно, – буркнул Блюбер. – К чему тратить больше денег, чем нужно? Если мы сумеем провернуть дело за две тысячи фунтов, так тому и быть.

– Так и есть, – отрезала Флора. – Мы можем потратить и тысячу – но лучше, если их будет две на всякий непредвиденный случай. А судя по тому, что я видела в той стране, непредвиденных случаев там будет больше, чем где угодно на земле.

– Ой-вей, – тяжко вздохнул Блюбер.

– В общем, деньжата у него есть, – подытожил Пиблз. – Теперь перейдем к делу.

– Может, и есть, – кивнула девушка, – но сперва я хочу их увидеть.

– Думаете, я ношу такую сумму в кармане? – воскликнул еврей.

– Не можешь поверить нам на слово? – проворчал Трок.

– Вы, жулики, еще спрашиваете? – Флора рассмеялась обоим громилам в лицо. – Впрочем, я поверю на слово Краски. Да, если он готов подтвердить, что деньги в самом деле существуют и ими можно будет оплатить все необходимые расходы нашей экспедиции, я ему поверю.

Пилбз и Трок обиженно насупились; Эстебан Миранда, сузив глаза, с крайне неприятным выражением на лице уставился на русского. Блюбер же нисколько не был уязвлен; похоже, чем больше его оскорбляли, тем сильнее ему это нравилось. Он был из тех людей, которые целуют бьющую их руку и становятся высокомерными, если с ними обращаться вежливо.

На лице Краски промелькнула самодовольная улыбка, вызвавшая приступ ярости у испанца.

– Деньги у Блюбера, – подтвердил он. – Каждый из нас внес свою долю. Мы назначили Блюбера казначеем, потому что хорошо его знаем – он не потратит и фартинга понапрасну. Теперь к делу. Мы будем выезжать из Лондона по двое…

Краски развернул на столе карту и указал на точку, обозначенную крестом в форме буквы «x».

– Вот здесь мы встретимся и займемся снаряжением нашей экспедиции. Первыми поедут Блюбер и Миранда, затем Пиблз и Трок. К тому времени, как прибудем мы с мисс Флорой, все будет уже подготовлено для выхода вглубь страны. Там, вдалеке от торных дорог и ближе к нашей цели, мы разобьем основной лагерь. Миранда сможет развлекаться сколько ему потребуется, чтобы войти в образ нужного нам персонажа. Поскольку ему предстоит морочить всего лишь доверчивых туземцев и диких зверей, не думаю, что роль окажется чересчур сложной для его актерских способностей…

В мурлыкающем голосе русского звучала явственная нотка сарказма, не ускользнувшая от испанца. Его глаза злобно заблестели.

– Я правильно понял? – спросил он тихо, но сопровождая слова самым зловещим взглядом. – Вы планируете путешествовать вдвоем с мисс Хоукс?

– Ну, если вы достаточно понимаете английский, то вы уловили мою мысль.

Испанец поднялся, нависнув над столом. Флора поймала его за край пальто.

– Прекратите! – воскликнула она, рывком заставив актера сесть на стул. – Сколько можно ссориться? От вас слишком много беспокойства. Смотрите, я вас всех уволю и найду себе новых компаньонов, более сговорчивых…

– Да, хватит уже, – поддержал ее Пиблз. – Че ругаться, если дело решено?

– Джон прав, – пробасил Трок. – Я всех порву за него и за мисс Флору! А будете бузить, красавчики, так я, чтоб меня разорвало, пристукну вас обоих! – И он выразительно посмотрел на Эстебана и Краски.

– А теперь пожмите друг другу руки и помиритесь, – предложил Блюбер.

– И всех делов! – кивнул Пиблз. – Давай, Карл, засунь свои насмешки куда подальше. Как мы начнем дело, если будем смотреть друг на друга волками?

Русский, чувствовавший себя вполне уверенно, с готовностью продемонстрировал великодушие и протянул руку через стол испанцу. Эстебан на мгновение замешкался.

– Ну, дружище, соберись, – прорычал Трок. – Не хочешь, так вали к себе в массовку, а мы найдем другого актеришку, который сделает за тебя работу и получит свою долю.

Внезапно смуглое лицо испанца озарилось приятной улыбкой. Он быстро протянул руку и обменялся с Краски крепким рукопожатием.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я вспыльчив, но ничего дурного в виду не имел. Мисс Хоукс права: нам надо быть друзьями. Вот моя рука, Краски.

– Хорошо, – кивнул тот. – И мне жаль, если я вас обидел.

В тот миг русский забыл, что разговаривает с актером. Если бы он заглянул в темные глубины души испанца, то ужаснулся бы.

– А теперь, когда мы все снова добрые друзья, – сладким голоском произнес Блюбер, – пусть мисс Флора укажет нам место, куда двинется наша экспедиция. Пусть она возьмет карту, карандаш и поставит точечку…

– Одолжи мне карандаш, Карл, – попросила девушка.

Затем она склонилась над картой и недалеко от точки, помеченной крестом, быстро нарисовала маленький кружок.

– Это «о», – сказала она. – Место, где я дам вам точные координаты. Но только после того, как мы туда доберемся.

Блюбер всплеснул руками:

– Ой-вей, мисс Флора! Вы хотите сказать, что мы отдаем две тысячи фунтов за кота в мешке? А если мы с вами поступим так же? Нет-нет, мы должны знать точное место, иначе вы не получите ни гроша!

– Верно сказано, черт возьми! – взревел Джон Пиблз, грохнув кулаком по столу.

Девушка неторопливо встала со стула.

– Как пожелаете, – безразличным тоном произнесла она. – Если вы недовольны, то все отменяется.

– Минутку, мисс Флора, – воскликнул Блюбер, вскакивая с места. – Вы подумайте – кто мы такие? Мы бизнесмены! А две тысячи фунтов – большие деньги. Бизнесмены не любят отдавать деньги просто так!

– Я и не прошу вас отдавать деньги «просто так», – едко ответила Флора. – Я думаю, что вам придется мне довериться. Разве это не разумно? Если я выложу вам сейчас все, что помешает вам оставить меня в дураках? А я тоже не хочу, чтобы так случилось.

– Но мы не жулики, мисс Флора! – возмутился Блюбер. – Мы ни на секундочку не думали вас обманывать!

– Но вы и далеко не ангелы, Блюбер, – ни один из вас, – возразила девушка. – Если хотите продолжать, вам придется сделать по-моему. Я буду с вами до самого конца, чтобы точно получить свою долю. Странное дело, раньше вы мне верили, а теперь перестали? Какой мне смысл тащиться с вами в джунгли, вместе претерпевать трудности, вести вас бог знает куда – ради чего? Вы же не считаете меня полной дурочкой, которая надеется, что ей удастся обмануть таких бандитов, как вы, и избежать мести? А пока я играю честно, я чувствую себя в безопасности. Эстебан и Карл позаботятся обо мне; как насчет остальных? Так или не так?

– Ну, Джон, что вы с Диком об этом думаете? – спросил Блюбер, оборачиваясь к бывшим боксерам. – Карл-то заодно с Флорой, а вы?

– Вроде того, – буркнул Трок. – Я никому не доверяю без нужды, но теперь, похоже, нам придется поверить мисс Флоре.

– И я так думаю, – кивнул Пиблз. – Но если ты, Флора, задумаешь выкинуть какой-нибудь фокус… – И он многозначительно провел пальцем по горлу.

– Понятно, Джон, – с улыбкой ответила девушка. – Верю, что ты отлично справишься с этим делом – что за два фунта, что за две тысячи. То есть вы согласны продолжать. И ты, Карл?

Русский кивнул:

– Что бы ни сказали остальные, я согласен.

И маленькая дружная компания принялась подробно обсуждать планы будущей экспедиции, стараясь не пропустить ни единой детали, которая помешает им попасть в точку «о», которую нарисовала на карте Флора.

Когда Джэд-бол-джэ, Золотому льву, исполнилось два года, семейство Грейсток признало его самым великолепным представителем своего вида, какой только встречался им в Африке. Размерами он значительно превосходил среднего льва того же возраста. Сложение его было безупречно. Густая черная грива, украшающая благородную голову, придавала Джэд-бол-джэ вид уже взрослого самца. И конечно, интеллектом он значительно превосходил любого из своих диких лесных собратьев.

Для Тарзана его воспитанник был неиссякаемым источником гордости и восхищения. День за днем человек-обезьяна тщательно тренировал и пестовал молодого льва, чтобы полностью раскрыть все его способности. С некоторых пор лев больше не спал в изножье постели хозяина, а переселился в прочную клетку, которую специально для него построили на заднем дворе. Ибо Тарзан, как никто другой, знал, что лев, даже выросший среди людей и дрессированный, все равно остается диким плотоядным зверем.

Первый год жизни Золотой лев свободно бродил по дому и окрестностям; позднее он отправлялся на прогулку только в сопровождении хозяина. Часто они вдвоем устраивали долгие прогулки по равнине или охотились в джунглях. Джейн и Корак были такими же членами семьи для юного льва, они нисколько не боялись его и вполне ему доверяли, – но лишь к Тарзану Джэд-бол-джэ питал безграничную привязанность. Чернокожих работников бунгало лев равнодушно игнорировал и никогда не пытался охотиться на домашнюю птицу или скотину. Еще в раннем детстве Тарзан внушил львенку, что за вторжение в курятник или загон для скота немедленно следует строгое наказание. Да и то, что льва всегда кормили досыта, весьма способствовало сохранению поголовья скота на ферме.

Связь Тарзана и Золотого льва казалась людям почти мистической. Казалось, человек и зверь понимают друг друга без слов. Едва ли лев мог понять человеческую речь, но каждое приказание хозяина воспринималось им мгновенно и безошибочно. Сочетание строгости и ласки, с которыми происходило воспитание львенка, сделало его послушание Тарзану надежной привычкой. По его команде Золотой лев убегал на большие расстояния, приносил зебр и антилоп и складывал добычу к ногам хозяина, не пытаясь пообедать ею. Иногда он даже приносил живых животных, не причиняя им вреда. Вот таков был Золотой лев, бродивший по первобытному лесу вместе со своим богопободным хозяином.

Примерно в то же время до Тарзана начали доходить слухи о банде арабских разбойников, которая появилась в диких землях к юго-западу от его поместья. Рассказы о грабежах и кражах слоновой кости, жутковатые слухи о пытках и работорговле – со времен Амора бен Хатура в сопредельных джунглях не было слышно ничего подобного. Эти и многие другие слухи заставляли Тарзана хмурить брови и задумываться о том, что следует предпринять. Однако внезапно разговоры прекратились; прошел целый месяц, но банда на юго-западе будто сгинула.

Тем временем другие проблемы вытеснили слухи о работорговцах. Из-за войны доходы Грейстоков сократились и в конце концов стали крайне скудными. Практически все, что у них было, они пожертвовали для победы союзников, а то немногое, что оставалось, было потрачено на восстановление полуразрушенного поместья.

– Похоже, Джейн, – сказал как-то вечером Тарзан, – мне не избежать нового похода в Опар.

– Мне страшно даже думать об этом! – воскликнула его жена. – Я не хочу, чтобы ты туда шел! Тебе дважды удалось уйти невредимым из этого страшного города, но ты прошел по самому краю! В третий раз тебе может и не повезти… Джон, у нас достаточно денег для спокойной, счастливой жизни. Зачем рисковать спокойствием и счастьем ради призрачного богатства? Снова пытаться ограбить сокровищницы…

– Никакой опасности нет, Джейн, – возразил Тарзан. – В прошлый раз меня по пятам преследовал Верпер. Он, да еще землетрясение, едва не убили меня. А теперь подумай, сколько шансов, что нечто подобное снова повторится?

– Но ты же не пойдешь один, Джон? Ты возьмешь с собой Корака?

– Нет, не возьму. Он останется здесь, – ведь мое продолжительное отсутствие опаснее для тебя, чем для меня. Я возьму полсотни вазири и носильщиков, чтобы нести золото. Мы принесем столько слитков, что нам хватит их очень надолго…

– А Джэд-бол-джэ? – спросила Джейн. – Ты возьмешь его?

– Нет, – решил Тарзан. – Пусть останется. Корак будет присматривать за ним и иногда брать с собой на охоту. Я пойду быстро, налегке, а для льва это трудно. Львы не приспособлены для того, чтобы проходить по многу миль в день под палящим солнцем. Сомневаюсь, что Джэд-бол-джэ долго продержится.

Вот так Тарзан из племени обезьян снова отправился в далекий поход в страну Опар. С ним шли пятьдесят огромных свирепых вазири – лучшие воины грозного племени, избравшего Тарзана своим вождем. Джейн и Корак стояли на веранде бунгало и махали вслед. А с заднего двора несся громоподобный рев запертого в клетке Джэд-бол-джэ, Золотого льва. Отряд уходил все дальше, а львиный рев несся ему вслед, пока не затих вдалеке.

Скорость сафари определялась скоростью самого медленного из негров, так что отряд двигался достаточно быстро. От имения Тарзана до Опара было двадцать пять дней пешего пути налегке, а значит, обратный путь с грузом золота займет еще больше времени. Исходя из этого, Тарзан выделил на все путешествие два месяца. Он подобрал в отряд самых сильных и опытных воинов, чтобы в пути не было задержек. Никаких припасов в собой не брали, как и громоздкого охотничьего снаряжения белых: все вазири с детства были охотниками. Путь их пролегал по изобильной дичью земле. Ограда из терновника и шалаши из пальмовых листьев служили им убежищем на ночь, а копья, стрелы и сила их великого белого вождя гарантировали, что животы вазири никогда не будут пустыми. Наблюдая за своими вазири, Тарзан пришел к выводу, что доберется до Опара за двадцать один день. Но в одиночку он, разумеется, добрался бы раза в три быстрее. Когда человек-обезьяна странствовал один, он несся сквозь джунгли, практически перелетая с дерева на дерево, двигался и днем и ночью, никогда не уставая.

На третьей неделе похода, ближе к вечеру, Тарзан и его воины отправились на охоту. Тарзан, далеко опередивший своих соратников в поисках дичи, вдруг наткнулся на свежую тушу Бары-оленя. Из его бока торчала оперенная стрела. По тому, как вошла стрела, Тарзану стало ясно, что смерть не была мгновенной и Бара успел ускакать в лес довольно далеко от того места, где его подстрелили. Но особое внимание человека-обезьяны привлекла форма стрелы. Она обратила на себя его внимание еще издалека, а вытащив стрелу из раны, Тарзан замер от изумления. Такое же изумление испытали бы вы или я, встретив где-нибудь на Бродвее человека в головном уборе Свазиленда. Стрела выглядела так, словно ее купили в магазине спортивных товаров. Такие стрелы продавались в любом крупном городе для любительской стрельбы из лука в парках или пригородах. Не было ничего более нелепого, чем эта глупая игрушка в самом сердце дикой Африки. Однако, судя по мертвому телу Бары, какой-то толк от нее все-таки был. Впрочем, человек-обезьяна догадывался, что тетиву лука спустила рука совсем неопытного стрелка.

У Тарзана разыгралось любопытство, хотя оно не заставило его забыть об осторожности. Чтобы выживать в джунглях, надо очень хорошо их знать. А значит, ни одно непонятное событие или обстоятельство не должно остаться без объяснения. Поэтому Тарзан отправился по кровавому следу Бары, чтобы выяснить, кто его убил. След был очень хорошо заметен. Тарзан задался вопросом – почему охотник не прошел по нему и не забрал добычу?

Олень ускакал довольно далеко, и солнце уже клонилось к закату, когда Тарзан обнаружил первые признаки присутствия охотника. Эти следы удивили его не меньше, чем стрела. Человек-обезьяна внимательно осмотрел их и, наклонившись, даже обнюхал своим чувствительным носом. Это были отпечатки босых ног, принадлежавших, хоть в это было и трудно поверить, такому же огромному мужчине, как и сам Тарзан. Застыв в задумчивости над следами незнакомца, сын Калы привычным жестом запустил пальцы в густые черные волосы. Кто этот белый человек, который бегает босиком по джунглям и убивает оленя дурацкой игрушечной стрелой? Казалось невероятным, что такой человек существует!

В памяти человека-обезьяны всплыли смутные слухи, которые ему пересказывали несколько недель назад. Решив разгадать эту тайну, Тарзан отправился дальше по следу незнакомца. След петлял бесцельно и хаотично, – как вскоре стало ясно, это говорило о полной неопытности охотника. Однако прежде, чем Тарзан догнал незнакомца, настала ночь, и он решил вернуться к своему лагерю.

Он знал, что вазири ждут его возвращения с добычей, и не собирался их разочаровывать. Правда, вскоре Тарзан обнаружил, что он не единственный хищник, который охотится в этих ночных джунглях. Сперва неподалеку раздалось кашляющее порыкивание льва, на которое издалека отозвался низким ревом другой зверь. Но разве это могло чем-то помешать человеку-обезьяне, если он уже начал поиск добычи? Далеко не первый раз Тарзан бросал вызов ловкости, хитрости и силе других охотников, и не важно, были ли они двуногими или четвероногими. И вот вскоре он добыл ужин для себя и своих людей – упитанную антилопу, которую выхватил почти из пасти льва. Закинув добычу на плечи, Тарзан взвился на нижние ветви дерева прямо из-под носа у взбешенного и разочарованного Нумы и, насмехаясь над разъяренной большой кошкой, бесшумно растворился в ночной тьме. И через некоторое время его уже радостно приветствовали голодные вазири. Их вера в хозяина была так велика, что они ни на миг не усомнились в его охотничьей удаче, от которой зависел их ужин.

На заре следующего дня сафари снова отправилось в путь по направлению к Опару. Объяснив вазири, как держаться пути, Тарзан снова исчез в джунглях. Он хотел довести до конца свое расследование. Кто это ходил по его джунглям босым и так странно и неловко охотился?

Вернувшись на то место, где вчера его застали сумерки, Тарзан двинулся дальше по следу незнакомца. Он прошел не так уж много, когда ему снова представились доказательства присутствия этой странной и зловещей личности. Поперек тропы раскинулось косматое тело антропоида – огромной человекообразной обезьяны, похожей на тех, среди которых вырос сам Тарзан. Волосатый живот мангани пронзала еще одна стрела из спортивного магазина. Глаза Тарзана зловеще сузились, лоб пробороздили морщины. Кто посмел не просто вторгнуться в его владения, но еще и убивать его сородичей?!

Из горла человека-обезьяны вырвалось низкое рычание. Тонкий налет цивилизации, который Тарзан носил как личину среди белых людей, был мгновенно сброшен. Не английский лорд смотрел сейчас на труп своего косматого родственника, а такой же зверь джунглей. В груди Тарзана клокотала ненависть к незнакомцу – ненависть хищника, на чью территорию зашел чужак. Хищник из джунглей смотрел на деяния рук человеческих и в этот миг совсем не думал о том, что тот безжалостный незнакомец является его родственником по крови.

Осознав, что след был оставлен еще вчера, Тарзан подумал, что ему надо спешить, если он хочет догнать убийцу. А то, что это было беспричинное убийство, он не сомневался. Он достаточно знал повадки мангани, чтобы понимать – ни один из них не стал бы нападать на человека, если тот не вынудил бы его защищаться.

Ветер дул в сторону Тарзана; примерно через полчаса он учуял, что поблизости есть и другие мангани. Зная, как легко напугать и обратить в бегство этих свирепых обитателей джунглей, он сбавил шаг и стал подкрадываться к ним совершенно бесшумно. В последнее время Тарзан нечасто общался с антропоидами, однако надеялся, что в этой группе ему встретятся те, кто его узнает и поможет подружиться с остальным племенем. Из-за густого подлеска Тарзан поднялся на деревья и полетел над землей, быстро и легко лавируя среди стволов и ветвей. Вскоре он увидел внизу мохнатые спины человекообразных обезьян. Их было около двадцати. Заняв лесную прогалину, они были заняты своим любимым бесконечным делом: поиском жуков и личинок на обед. Легкая улыбка скользнула по лицу мужчины. Тарзану живо вспомнилось его собственное детство в племени Керчака, которое он проводил в подобных занятиях, блуждая по джунглям под яростной защитой своей приемной матери Калы. В резвящихся детенышах он узнавал Ниту и других своих товарищей по играм, а во взрослых – тех страшных зверей, которых он так боялся в детстве и побеждал, когда вырос. Человек взрослеет, и его пути меняются; но пути обезьян остаются неизменными годами и десятилетиями.

Несколько минут Тарзан молча наблюдал за племенем. Как же они будут рады, когда он покажется им, когда они узнают его! Ведь Тарзан известен всем джунглям как защитник мангани. Сперва, конечно, они начнут угрожающе рычать на него, поскольку обычно не доверяют только глазам. И только тогда, когда он выйдет на прогалину и его окружат злобно скалящиеся самцы, обоняние подскажет им, кто перед ними на самом деле. После того как ноздри подтвердят то, что видят их глаза и слышат уши, мангани наконец примут гостя. Первые несколько минут вокруг него будет царить возбужденное оживление. Но потом обезьяны успокоятся, потеряют к нему интерес и вернутся к своим делам. Их внимание переключится на летящий лист, гусеницу, птичье яйцо – но лишь после того, как каждый из них обнюхает гостя или прикоснется к нему жесткими лапами и лично убедится, что это друг.

Тарзан решил, что пора показаться. Издав звук приветствия, он спустился на землю из своего укрытия в ветвях.

– Я Тарзан из племени обезьян, могучий воин, друг мангани! Тарзан приходит с миром и дружбой!

С этими словами он сел на траву, готовясь к обнюхиванию. Однако на прогалине вдруг началось форменное столпотворение. Самки, издавая предостерегающие вопли, бросились вместе с молодняком на дальний край поляны, а самцы, ощетинившись, встретили незваного гостя рычанием.

– Идите сюда! – крикнул Тарзан. – Вы что, не узнаете меня? Я Тарзан из племени Керчака, сын Калы, друг мангани.

– Мы тебя знаем, – прорычал один из старших самцов. – Вчера мы видели, как ты убил Гобу. Уходи, иначе мы тебя убьем!

– Я не убивал Гобу, – возразил Тарзан. – Вчера я нашел его тело на тропе. Я шел по следу убийцы, когда наткнулся на вас.

– Мы тебя видели, – повторил старый самец. – Уходи, или мы тебя убьем. Ты больше не друг мангани!

Человек-обезьяна застыл, хмурясь. Похоже, мангани в самом деле были убеждены, что это он убил их сородича. Как это понять? Или следы босых ног крупного белого человека, за которым шел Тарзан, значат еще больше, чем он даже может предположить?

Тарзан поднял взгляд и сказал:

– Я не убивал Гобу! Некоторые из вас знают меня всю жизнь. Вы знаете, что если я и убивал мангани, то только в честном бою, в битве самцов. Вы знаете, что из всех обитателей джунглей именно мангани – мои лучшие друзья. Как же я мог убить одного из своих?

– Мы знаем только одно, – мрачно ответил старый самец, – что ты убил Гобу. Мы своими глазами видели, как ты застрелил его. Поэтому уходи, иначе мы тебя убьем. Тарзан – могучий воин. Но могучие самцы Пагта тоже сильны, и нас много. Я Пагт, вождь племени. Уходи, пока тебя не убили!

Еще некоторое время Тарзан пытался урезонить их, но обезьяны отказывались его слушать. Они были совершенно уверены в том, что он убийца их товарища. Наконец, опасаясь, что дело дойдет до ссоры, в которой кто-нибудь неизбежно погибнет, Тарзан печально отвернулся. Теперь он, как никогда прежде, был полон решимости найти настоящего убийцу и потребовать у того ответа. Кто посмел посягнуть на владения, которые Тарзан всю жизнь считал своими?!

След, по которому шел Тарзан, вскоре пересекся с другими следами. Их было множество – в основном отпечатки босых ног чернокожих. Среди них попадались отпечатки сапог. Однажды встретился даже маленький след женщины или ребенка. Все эти следы вели прямиком к скалистым холмам, за которыми укрывалась бесплодная долина Опара. Тарзан, забыв о своем походе, продолжал идти по следам. Им владело лишь дикое желание догнать незнакомцев и потребовать у них отчета, по какому праву они так бесцеремонно вторглись в его владения. И конечно, воздать по заслугам убийце Гобу.

Разрозненные следы превратились в широкую, утоптанную тропу, оставленную большим отрядом. Тарзан быстро шагал по ней, прикидывая, что между ним и преследуемыми осталось не более полудня пути. Следы по-прежнему вели в сторону Опара, и уже не было никаких сомнений, что это и есть их цель. Ничего другого тут не было. Но откуда они узнали? Тарзан держал местонахождение Опара в глубокой тайне. Ни один белый человек, кроме Джейн и его сына Корака, понятия не имел о существовании затерянного города древних атлантов. Но что еще могло привлечь такой большой, хорошо снаряженный и вооруженный отряд в эти дикие места?

Такие мысли занимали Тарзана, пока он шел по тропе в сторону Опара. Стемнело, но след был таким свежим, что по нему можно было идти вслепую, лишь по запаху. И наконец впереди показались огни лагеря.

Меж тем жизнь в имении Грейстоков текла так же спокойно и размеренно, как и до ухода Тарзана. Корак регулярно обходил, а чаще объезжал владения, присматривая за работами, – иногда один, иногда в компании управляющего Джервиса, а порой их сопровождала Джейн. Золотого льва Корак не спускал с привязи, поскольку вовсе не был уверен, что Джэд-бол-джэ станет слушать его команды. Кроме того, сын Тарзана боялся, что в отсутствие хозяина лев может сбежать в лес и вернуться в дикое состояние. Подобный лев представлял бы серьезную угрозу, ибо, выращенный среди людей, был полностью лишен страха перед человеком, свойственного всем диким зверям. Корак хорошо помнил, как его отец кормил льва, привязывая мясо к горлу чучела. Ему не нужно было особо напрягать воображение, чтобы представить, чем Джэд-бол-джэ займется на свободе.

Неделю спустя после ухода Тарзана и его воинов в имение приехал посыльный из Найроби и привез леди Грейсток телеграмму. Ее отец в Лондоне был серьезно болен. Мать и сын обсудили ситуацию. Если прямо сейчас послать гонца за Тарзаном, тот сможет вернуться не ранее чем через пять-шесть недель. Даже если он будет спешить изо всех сил, все равно вероятность застать отца Джейн живым будет крайне мала. Если же леди Грейсток отправится в путь немедленно, то у нее есть надежда успеть повидаться с отцом. Было решено, что она выезжает на следующий день, а Корак сопроводит ее до Найроби. Затем он вернется в имение и будет присматривать за всем хозяйством до возвращения отца.

Путь от поместья Грейстоков до Найроби был неблизким. Прошло три недели, а Корак еще не вернулся. И вот на исходе третьей недели чернокожий вазири, которому было поручено кормить льва и убирать его клетку, допустил оплошность. Прибираясь в клетке, он забыл запереть задвижку. Золотой лев расхаживал по клетке, глядя, как чернокожий машет метлой. Они были старыми знакомцами. Вазири не испытывал никакого страха перед огромным львом. Он беспечно поворачивался к нему спиной, выгребая мусор из углов, и не заметил, как Джэд-бол-джэ остановился возле чуть приоткрытой двери и уставился на нее. Затем он просунул большую мягкую лапу в дверной проем – и клетка отворилась. Золотой лев с любопытством выглянул наружу. Вазири обернулся и обнаружил, что зверь уже стоит на улице.

– Стой, Джэд-бол-джэ! Стой! – закричал чернокожий, бросаясь за ним.

Но лев, огромным прыжком перескочив через забор, уже мчался в сторону джунглей. Уборщик несся за ним, размахивая метлой, и на его крики сбегались прочие вазири, присоединяясь к погоне. Толпа преследователей высыпала на равнину, что отделяла бунгало от опушки леса, но проще было поймать блуждающий огонек, чем стремительного беглеца. Не обращая никакого внимания ни на уговоры, ни на угрозы, Золотой лев скрылся в джунглях. Его искали до самой темноты, но в конце концов удрученным вазири пришлось вернуться ни с чем.

– Ах! – воскликнул несчастный уборщик, упустивший Джэд-бол-джэ, – что мне скажет Большой Бвана, когда вернется! Что он сделает со мной, когда узнает, что из-за меня сбежал Золотой лев!

– Тебя надолго прогонят из поместья, Кивази! – заверил его старик Мувиро. – Наверняка тебя отправят пасти скот на самое далекое восточное пастбище. Там вокруг тебя будет много львов – совсем не таких дружелюбных, как Джэд-бол-джэ! И попомни мои слова, ты заслуживаешь куда худшего! Если бы не золотое сердце Большого Бваны, исполненное любви к своим черным детям, – будь он подобен другим белым бванам, которых немало видел старый Мувиро, – тебя пороли бы до тех пор, пока не запороли бы насмерть!

– Я мужчина, – сказал Кивази. – Я воин-вазири. Любое наказание, какое наложит на меня Большой Бвана, я приму, как подобает мужчине.

Той же ночью Тарзан подкрался к месту, где расположился на ночлег странный отряд, который он выслеживал последние два дня. Никем не замеченный, он пробрался в лагерь, освещенный множеством костров и окруженный высокой колючей изгородью-бомой, и спрятался в листве дерева, что росло в самом центре. Чернокожие усердно подбрасывали в большой костер сухие ветки из огромной кучи дров, явно запасенной заранее. Неподалеку от костра стояли несколько палаток. Перед одной из них, в свете костра, сидели четверо белых мужчин. Двое из них были кряжистыми, краснолицыми англичанами, явно не из высших слоев общества. Третий, толстяк, напоминал немецкого еврея. Четвертый, молодой человек с волнистыми каштановыми волосами, был красив и прекрасно сложен. Последние двое были с ног до головы одеты так, как одеваются путешественники в кинофильмах о приключениях в Центральной Африке, – казалось, они сошли прямо с экрана. Молодой человек, очевидно, не был англичанином – Тарзан определил его как славянина. Он первым встал с места и ушел в соседнюю палатку; оттуда послышались негромкие голоса, и один из них был явно женским.

Вдруг прямо за колючей стеной бомы раздался рокочущий львиный рык. Толстый еврей с пронзительным криком подскочил чуть ли на не целый фут. Приземлившись, он споткнулся о свой раскладной стул, потерял равновесие и свалился навзничь.

– Да чтоб ты лопнул, Адольф! – взревел один из его спутников. – Еще раз так сделаешь, я тебе, черт возьми, сам шею сломаю!

– От него шуму больше, чем от льва, дьявол его раздери, – поддержал второй.

Еврей вскочил на ноги.

– Боже мой, – простонал он, – я думал, лев уже перелез через дурацкий забор из веток! И зачем я только поехал в это ужасное место! Если я когда-нибудь отсюда выберусь, будь я проклят, если еще хоть раз сюда сунусь! Это три самых страшных месяца в моей жизни, ой-вей! Львы, леопарды, носороги, бегемоты… Ой-вей!

Его товарищи разразились хохотом.

– А мы с Диком тебя сразу предупреждали – нечего тебе делать в Африке! – сказал один из них.

– Зачем я тогда покупал снаряжение и всю эту одежду? – плаксиво осведомился толстяк. – Этот нелепый костюм обошелся мне в двадцать гиней! Да за двадцать гиней можно приобрести целый гардероб! А теперь я сижу тут в этом дорогущем наряде, и его никто не видит, кроме негров и львов!

– А еще ты в нем отвратительно выглядишь, – «поддержал» его один из приятелей.

– Конечно, он теперь ведь грязный и рваный! Я же не нарочно испортил себе костюм. Я смотрел фильм о парне, который провел в Африке три месяца, охотясь на львов и убивая негров-людоедов, а когда вернулся, у него даже на штанах не было ни пятнышка. Откуда же мне было знать, что Африка такая грязная и вся в колючках?

В этот миг Тарзан решил, что пора ему показаться, и бесшумно спрыгнул с дерева. Двое англичан сразу встали, но испуга на их лицах человек-обезьяна не заметил. Еврей же резко дернулся, будто собираясь обратиться в бегство, но, когда он увидел Тарзана, на его лице вместо ужаса отразилось облегчение.

– Боже, Эстебан! – воскликнул он. – Зачем ты вот так сваливаешься на нас, как снег на голову? Если у тебя нет нервов, то это не значит, что их нет и у других!

Тарзан не ответил ему. Он был очень зол на этих незнакомцев, которые посмели ворваться в его владения, где он уже много лет поддерживал мир и порядок. Когда Тарзан злился, на лбу у него проявлялся шрам, оставленный много лет назад гориллой-болгани. В тот день Тарзан, будучи еще мальчишкой, познал ценность острого охотничьего ножа – наследства его настоящего отца. Этот нож уравнял его, маленького тармангани, с огромными и сильными зверями джунглей. Недобро прищурив серые глаза, Тарзан заговорил:

– Кто вы такие? Как посмели вторгнуться в земли вазири, владения Тарзана, без дозволения Повелителя Джунглей?

– Что за тарабарщину ты несешь, Эстебан? – спросил один из англичан. – И какого черта ты вернулся так рано и один? Где носильщики, где золото?

Человек-обезьяна некоторое время молча смотрел на англичанина.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я Тарзан из племени обезьян. Я ищу того, кто убил Гобу, большую обезьяну. И того, кто охотился на оленя Бару без моего разрешения.

– Эй, хватит дурацких шуток! – взорвался второй англичанин. – Нам вообще не смешно, Эстебан! Перестань бредить!

Тем временем в палатке, куда незадолго до того вошел четвертый мужчина, молодая женщина в панике схватила своего собеседника за руку.

– Боже, Карл! Смотри! – прошептала она, указывая на высокую, почти обнаженную фигуру, хорошо заметную в свете костра.

– Что случилось, Флора? – спросил тот. – Это всего лишь Эстебан.

– Это не Эстебан! – прошипела девушка. – Это сам лорд Грейсток, Тарзан из племени обезьян!

– Флора, ты сошла с ума. Этого не может быть!

– Нет, это он! – настаивала девушка. – Думаешь, я его не узнаю? Я ведь несколько лет проработала в его городском особняке! Я видела его почти каждый день, и ты полагаешь, я его с кем-то спутаю? Видишь багровый шрам у него на лбу? Я знаю, как он появился, и знаю, что он заметен, только когда лорд Грейсток злится. А сейчас он очень, очень злой!

– Ну предположим, это сам Тарзан, и что? – спросил Краски. – Что он нам сделает?

– Ты его не знаешь, – произнесла девушка. – В этих краях у него огромная власть над жизнью и смертью людей и животных. Если он представлял бы, зачем мы здесь на самом деле, он бы не разговаривал сейчас с англичанами – мы все бы уже были мертвы! А если он не знает, значит… значит…

– Значит что? – спросил Краски.

Девушка не сразу ответила ему, глубоко задумавшись.

– Есть лишь один выход. Убивать его нельзя. Если об этом узнают его негры, нас не спасет никакая сила на свете. Но если действовать быстро, выход есть…

Порывшись в одной из сумок, Флора достала пузырек с какой-то жидкостью и протянула ее русскому.

– Выйди, поговори с ним, – сказала она. – Попробуй расположить его к себе. Наври с три короба, пообещай что угодно. Постарайся с ним подружиться. Тарзан не пьет ни вина, ни виски, но он любит кофе. Если он примет из твоих рук кофе, все будет хорошо. Я часто подавала ему кофе, когда он поздно возвращался из театра или с бала. Вот, вылей эти капли в его кофе и поймешь, что делать дальше…

Мужчина кивнул и вышел из палатки. Подойдя к костру, он приветствовал незнакомца приятной улыбкой и любезными словами:

– Добро пожаловать! Мы всегда рады видеть гостей в нашем лагере. Пиблз, подай джентльмену табурет.

Человек-обезьяна бросил на Краски взгляд, лишенный всякого дружелюбия.

– Я пытаюсь выяснить, что ваш отряд делает в моих владениях, – резко сказал он. – Но ваши спутники не отвечают на мои вопросы и несут какую-то ахинею. Они либо идиоты, либо мошенники, и я намерен выяснить, кто именно, чтобы поступить с ними соответственно.

– Прошу вас, успокойтесь, – кротко попросил Краски, – я уверен, тут какое-то недоразумение. Но скажите, кто вы?

– Я Тарзан из племени обезьян. Никто не охотится в этой области Африки без моего дозволения. Это широко известный факт. Вы не могли побывать на побережье и этого не знать.

– А, так вы тот самый Тарзан, воспитанник обезьян! – воскликнул Краски. – Это замечательно! Нам поистине повезло! Теперь мы сможем отыскать верную дорогу. Мы заблудились, сэр, – безнадежно заблудились из-за невежества или злого умысла наших проводников, которые бросили нас несколько недель назад. Конечно, мы знали о вас – кто же о вас не слышал? Но мы и не собирались пересекать границы ваших владений. Мы планировали идти дальше на юг, чтобы искать образцы редкой фауны, которую наш друг и работодатель, мистер Адольф Блюбер, за большие деньги собирает для своего музея в его родном городе в Америке. Теперь, я уверен, вы скажете нам, где мы находимся, и мы сможем вернуться на наш маршрут.

Пиблз, Трок и Блюбер, как завороженные, слушали искусную ложь, которую плел Краски. Первым нашелся еврей. Толстые черепа английских дуболомов оказались не способны так быстро осмыслить хитрую уловку русского.

– Да-да, конечно, – с приторной улыбкой подтвердил Блюбер, потирая ладони. – Так все и есть!

Тарзан резко повернулся к еврею:

– А что это за болтовня об Эстебане? Почему меня называли этим именем?

– А, – воскликнул Блюбер, – это, верно, Джон шутил. Он никогда прежде не бывал в Африке и ничего о ней не знает. Всех туземцев он зовет эстебанами и несет околесицу, потешаясь, что они его не понимают. Верно, Джон, я правду говорю?

И, благоразумно не дожидаясь от Пиблза подтверждения его слов, продолжал:

– Так что, как видите, сударь, мы заблудились в джунглях. Если вы выведете нас отсюда, мы вам хорошо заплатим, очень хорошо! Назовите вашу цену!

Тарзан не слишком-то ему поверил. Однако он видел, что путешественники ему не угрожают и намерения у них не враждебные. Возможно, они все-таки говорили полуправду и в самом деле забрели в эти края по ошибке. Впрочем, скоро это выяснится, когда его вазири поговорят с их чернокожими носильщиками. Но то, что его приняли за некоего Эстебана, все еще разжигало любопытство человека-обезьяны. И он по-прежнему хотел узнать, кто убил антропоида Гобу.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – уговаривал его Краски. – Мы как раз собирались пить кофе и будем рады, если вы составите нам компанию. Мы никоим образом не хотели вас обеспокоить нежданным посещением ваших угодий. Уверяю вас, мы с радостью и охотой загладим вину перед вами или перед теми, кого непреднамеренно обидели…

Тарзан подумал, что, если он выпьет кофе с этими людьми, вреда это не принесет. Как бы то ни было, чашка кофе не налагала на него никаких обязательств. Флора была права: если у лорда Грейстока и была какая-то слабость, то это чашка кофе поздно вечером. Тарзан не воспользовался предложенным складным стулом, а по-обезьяньи присел перед костром на корточки. Пляшущий свет костра играл на его загорелой коже, подчеркивая каждый мускул его великолепного тела. То были мускулы не профессионального борца или кузнеца, а скорее античного бога, настолько гармоничны были пропорции его тела, где мощь соединялась с изяществом и соразмерностью. Упражняясь не только в силе, но и в ловкости и скорости, Тарзан приобрел вид полубога.

Трок, Пиблз и Блюбер во все глаза смотрели на гостя, пока Краски на всех готовил кофе. Англичане еще не до конца осознали, что этот незнакомец вовсе не Эстебан. Пиблз почесывал в затылке и ворчал под нос, все еще подозревая, что это какая-то шутка, а Краски просто подыгрывает испанцу. Блюбер же был охвачен нарастающим ужасом. Благодаря острому уму он сразу понял, что происходит, а не зная о плане Флоры, со страхом и тоской думал, чем обернется теперь встреча с Тарзаном у самого порога Опара. В отличие от Флоры, он не понимал, что им может угрожать смерть – что они сейчас имеют дело не с лордом Грейстоком, а с Тарзаном, его звериной ипостасью. Блюбера скорее заботили две тысячи фунтов, которые им предстояло потерять, если их долгая и дорогая экспедиция вот так плачевно завершится, совсем немного не достигнув цели. Еврей был достаточно знаком с репутацией Тарзана, чтобы понимать: им не позволят забрать ни единого слитка золота, которое, возможно, как раз сейчас Эстебан Миранда похищал из Опара. Когда Краски принес кофе, Блюбер был почти на грани слез.

Полная тревоги, Флора Хоукс украдкой выглядывала из палатки. Она в ужасе думала, что с ней будет, если ее обнаружит ее бывший работодатель. Некогда она работала горничной в лондонском особняке Грейстоков, а позднее и в африканском бунгало, и была уверена, что Тарзан узнает ее мгновенно, при первом же взгляде. И теперь Флора испытывала панический страх перед Тарзаном – страх, которого тот едва ли заслуживал по своему истинному характеру. Однако нечистая совесть рисовала Флоре всяческие наказания за неверность тому, кто всегда относился к ней с добротой и вниманием.

Грезя о сказочных богатствах Опара, о котором она частенько слышала в разговорах Грейстоков, Флора понемногу составила план. Хитрость и беспринципность подсказали ей, как можно ограбить древние сокровищницы и добыть столько золота, чтобы стать богатой и независимой до конца жизни. Весь замысел принадлежал ей. Сперва Флоре удалось заинтересовать Краски, а тот, в свою очередь, заручился поддержкой англичан и Блюбера. Эти четверо собрали деньги, необходимые для покрытия расходов экспедиции.

Дольше всего Флора искала человека, похожего на Тарзана. И вот наконец отыскала Эстебана Миранду – красивого, страстного, алчного испанца. Актерское мастерство и грим позволяли ему почти безупречно изобразить желаемого персонажа – по крайней мере, его внешность. Испанец оказался не только силен, но и смел. Сбрив бороду и облачившись в лесные одеяния Тарзана, он день за днем пропадал в джунглях, стараясь подражать не только внешности человека-обезьяны, но и его поведению. Конечно, до искусства по-настоящему жить в джунглях Эстебану было далеко. Из осторожности он избегал сталкиваться с крупными хищниками, но постоянно охотился на мелкую дичь с луком и стрелами, а также практиковался в пользовании травяной веревкой – она составляла часть костюма его прототипа. И вот все ее тщательно обдуманные планы оказались на грани краха!

Вдруг Флора напряглась – она увидела, как к костру подходит Краски с кофейником в одной руке и чашками в другой. Поставив чашки на землю позади Тарзана, он начал одну за другой наполнять их. Флора увидела, как он выливает содержимое пузырька в чашку гостя. Холодный пот выступил на лбу девушки, когда Краски протянул эту чашку Тарзану. Примет ли он напиток? Не заподозрит ли чего-нибудь? А если все откроется – какое ужасное наказание их всех ждет? Флора, трепеща, смотрела, как Краски поочередно предлагает чашки всем остальным, а затем берет последнюю себе. Когда русский поднес ее к губам, остальные уже пили кофе. Внезапная слабость охватила Флору. Она едва смогла дойти до постели и рухнуть на нее ничком. А возле костра Тарзан, воспитанник обезьян, осушил свою чашку до последней капли.

Вечером того же дня, когда Тарзан обнаружил лагерь искателей сокровищ, дозорный, несущий службу на полуразрушенной внешней стене древнего Опара, заметил множество людей, которые спускались с соседнего холма в долину. Единственными людьми извне, которых до того встречали жители Опара при жизни нынешнего поколения, были Тарзан, Джейн и их вазири. Лишь в полузабытых легендах упоминалось, что когда-то в древности и другие люди тоже приходили в Опар. Но незыблемая традиция требовала, чтобы на внешней стене всегда стоял караул. Одно-единственное сгорбленное и кривобокое человекоподобное существо – вот все, что осталось от множества величественных, статных воинов утерянной Атлантиды.

На протяжении веков раса деградировала. В конце концов, в том числе и по вине случайных спариваний с человекообразными обезьянами, бывшие атланты превратились в звероподобных существ современного Опара. По удивительной воле Провидения деградация коснулась исключительно мужчин. Женщины же оставались стройными, прекрасно сложенными, с приятными и зачастую красивыми чертами лица. Это можно было объяснить тем, что младенцы женского пола, отмеченные признаками обезьяноподобия, немедленно уничтожались. И напротив, жители Опара сразу убивали новорожденных мальчиков, более похожих на людей, чем на обезьян.

Дозорный на стене был типичным представителем мужского населения города: невысокий, коренастый мужчина с косматыми волосами и кудлатой бородой. Спутанные волосы падали на низкий лоб; маленькие, близко посаженные глаза и острые выступающие клыки указывали на происхождение от обезьян, как и короткие кривые ноги и длинные волосатые руки. Наблюдатель следил за приближением незнакомцев. Его маленькие злобные глазки наливались кровью, грудь учащенно вздымалась, из горла вырывалось негромкое рычание. Чужаки всё еще были слишком далеко, чтобы опознать их, однако это точно были люди. Дозорный насчитал несколько десятков.

Удостоверившись в этом, он спустился с внешней стены, быстро пересек зазор между внешней и внутренней стенами, вышел через арку на широкую аллею и направился по ней в сторону полуразрушенного, но все еще величественного храма.

Кадж, верховный жрец Опара, сидел на корточках в тени гигантских деревьев, росших на месте бывшего храмового сада. Его окружали несколько доверенных жрецов. Вдруг его уединение, пыхтя и сопя, нарушил дозорный и устремился прямо к верховному жрецу.

– Кадж! – закричал он. – К Опару приближаются странные чужаки! Они идут с северо-запада! Они спустились в долину с горы. Их пятьдесят, а может, и больше. Я видел их с внешней стены, но не знаю, кто они такие: они все еще слишком далеко. С тех пор как Великий Тармангани побывал здесь, в Опаре не было чужаков!

– Прошло уже много лун с той поры, как к нам приходил Великий Тармангани, называющий себя Тарзаном из племени обезьян, – медленно повторил Кадж. – Он обещал нам вернуться до времени дождей, чтобы убедиться, что с Ла все хорошо, но не вернулся. Ла утверждает, что он мертв… Ты рассказал еще кому-нибудь о том, что видел? – внезапно спросил он.

– Нет, – ответил дозорный.

– Хорошо, – отозвался Кадж. – Сейчас мы все пойдем на внешнюю стену и поглядим, кто осмелился приблизиться к границам Опара. И никто не проронит ни слова о том, что нам поведал Благ, пока я не дам разрешения.

– Слово Каджа – закон, до тех пор пока не заговорит Ла, – тихо пробормотал один из жрецов.

Кадж хмуро поглядел на говорившего.

– Я – верховный жрец Опара! – прорычал он. – Кто осмелится меня ослушаться?

– Но Ла – верховная жрица, – возразил другой жрец. – А верховная жрица – королева Опара!

– Верховный жрец может принести в жертву в Чертоге Мертвых кого пожелает, – многозначительно напомнил Кадж. – Или отдать Огненному богу.

– Мы будем молчать, – съежился жрец.

– Хорошо, – буркнул Кадж.

И они пошли по коридорам храма обратно к внешней стене Опара. Оттуда они незамеченными принялись наблюдать за большим отрядом, что пересекал долину, приближаясь к стенам города. Жрецы переговаривались между собой на гортанном наречии, состоящем из отрывистых рычащих звуков обезьяньей речи с вкраплениями искаженных слов и отдельных фраз, происходивших из давно забытого языка Атлантиды. Этот язык передавался из поколения в поколение от их благородных предков – той ныне вымершей расы, чья цивилизация была погребена под бурными водами Атлантического океана. Тысячелетия назад дух приключений привел предков этих людей в самое сердце Африки в поисках золота и заставил построить здесь по образцу своих далеких поселений великолепный город Опар.

Пока Кадж и другие жрецы наблюдали из-под мохнатых бровей за путниками, бредущими по бесплодной каменистой равнине в жарких лучах заходящего африканского солнца, за ними тоже кое-кто следил. Из густой листвы одного из гигантских деревьев, пробившихся сквозь разрушенную мостовую древней улицы, на них смотрела маленькая серая мартышка. Она казалась с виду серьезной и печальной, но, как и все ее сородичи, отличалась невероятным любопытством. Наконец оно увеличилось до такой степени, что обезьянка, преодолев страх перед огромными самцами Опара, перемахнула с дерева на мостовую, затем на внутреннюю стену, оттуда – на внешнюю. Наконец она затаилась в тени одного из огромных гранитных блоков разрушающейся стены прямо за спиной у жрецов и принялась подслушивать разговор. Тот велся на языке человекообразных обезьян, который мартышка прекрасно понимала.

Солнце уже почти коснулось горизонта, когда отряд приблизился настолько, что стало возможно рассмотреть идущих в Опар людей.

– Это он, Кадж! – возбужденно воскликнул один из молодых жрецов. – Великий Тармангани, который называет себя Тарзаном из племени обезьян! Я очень ясно вижу его! Все остальные – черные. Тармангани подгоняет их, тычет в спины копьем. Они выглядят так, словно очень устали и боятся.

– Ты уверен, что это именно он, Тарзан из племени обезьян? – уточнил верховный жрец.

– Уверен, – сказал говоривший.

Вскоре его слова подтвердили и другие жрецы. Наконец люди приблизились настолько, что и не отличавшийся хорошим зрением Кадж смог сам рассмотреть их. Да, это в самом деле был Тарзан из племени обезьян, и он возвращался в Опар!

Верховный жрец нахмурился и крепко задумался. Внезапно он повернулся и воскликнул:

– Он не должен сюда вернуться! Поспешите, приведите сотню воинов. Мы нападем на них, когда они минуют внешнюю стену, и перебьем одного за другим!

– Но что скажет Ла? – воскликнул молодой жрец, который разгневал Каджа в саду. – Я хорошо помню, как Ла предлагала Великому Тармангани дружбу – тогда, много лун назад, когда он спас ее от бивней разъяренного Тантора!

– Молчать! – прорычал Кадж. – Он не войдет в Опар! Мы убьем их, не спрашивая их имен. Просто какие-то чужаки пытались прорваться в Опар, и мы перебили их. Понимаете? А еще, – он указал пальцем на дрожащего жреца, – всякий, кто попытается мне помешать, умрет! Пусть не жертвой богам, но от моей руки; в любом случае его ждет смерть!

Ману, маленькая обезьянка, слушая все это, чуть не лопнул от волнения. Он знал Тарзана, сына обезьян, как знали его все обезьяны Африки, и считал его своим другом и защитником. Самцы Опара для Ману не были ни сородичами, ни друзьями. Жестокие и угрюмые существа, они пожирали плоть себе подобных, а потому обезьяны джунглей ненавидели их. Вот почему Ману так взволновал заговор, направленный против тармангани. Он почесал за ухом, потом спину, потом живот, силясь осмыслить все услышанное. Его крошечный мозг пытался сообразить – как же помочь Тарзану, сыну обезьян? Мордочка мартышки кривилась в грозных гримасах, но ничего не подозревающий Кадж не мог их увидеть, поскольку его отделяла от маленького шпиона каменная кладка стены. Да, это было самое важное событие в жизни Ману! Ему хотелось подпрыгивать, пританцовывать, визжать, слать проклятия ненавистным жителям Опара – но что-то подсказывало ему, что он ничего не добьется, разве что навлечет на себя целый град камней, которые, как обезьянка уже знала, жрецы умеют бросать очень метко. Ману был нисколько не склонен к глубоким размышлениям, но на этот раз он превзошел себя и сумел сосредоточиться на своем деле, не отвлекаясь ни на вкусный лист, ни на жужжащее насекомое. Он даже позволил сочной гусенице проползти совсем близко и не схватил ее.

Уже почти стемнело, когда Кадж мельком заметил серую мартышку, перелезающую через внешнюю стену шагах в пятидесяти от того места, где он сидел на корточках, ожидая появления воинов. Но обезьян в окрестностях Опара было так много, что это незначительное происшествие тут же вылетело у верховного жреца из головы. И в густых сумерках он уже не увидел, как маленькая серая фигурка устремилась через долину прямиком к отряду чужаков. Те как раз остановились отдохнуть у подножия большого холма, одиноко стоявшего среди равнины примерно в миле от города.

Маленькому Ману было очень страшно одному в сумерках. Он несся через равнину очень быстро, отставив назад свернутый кольцом хвост и то и дело бросая испуганные взгляды по сторонам. Достигнув холма, он только ускорил бег. Холм был огромным, с крутыми склонами, – по сути, это была древняя, выветренная скала, – но для Ману не представляло трудности взобраться на нее. На миг он задержался на вершине, чтобы перевести дух и унять стремительное биение сердца. Затем обогнул холм и взглянул сверху на расположившийся под ним отряд.

Там в самом деле был Великий Тармангани, а с ним около пятидесяти гомангани. Те были заняты делом – складывали на земле прямые шесты, уложенные двумя параллельными линиями, и связывали их между собой. Между получившимися длинными опорами через каждые два фута негры привязывали более короткие ветки, собирая примитивную, но прочную лестницу. Предназначения этой конструкции Ману, конечно, не понимал. Лестница была плодом изобретательного ума Флоры Хоукс. Она предназначалась для восхождения на крутой холм, на вершине которого находился вход в сокровищницы Опара. Ману не знал и того, что отряд не собирался вообще идти в Опар, а следовательно, воины Каджа, затаившиеся наготове внутри стен, ничем не угрожали ему. Опасность, грозившая Тарзану, была для Ману вполне реальной. Поэтому, едва отдышавшись, обезьянка кинулась предупреждать друга своего народа.

– Тарзан! – закричал Ману на языке обезьян.

Заслышав взволнованное верещание мартышки, белый человек и негры подняли головы.

– Это Ману, Тарзан! – продолжала кричать обезьянка. – Я пришла сказать – не ходи в Опар! Кадж и его люди ждут тебя за внешней стеной, чтобы убить!

Обнаружив, что виновник шума – всего лишь серая мартышка, негры вернулись к своей работе. Белый человек также опустил голову и больше не смотрел вверх.

Ману не удивило поведение чернокожих – он знал, что гомангани не понимают его языка, – но он никак не мог понять, почему Тарзан не слушает его? Снова и снова он звал Тарзана по имени, выкрикивая слова предостережения, но не получал ни ответа, ни какого-либо знака, говорящего о том, что Великий Тармангани услышал и понял его. Ману был озадачен. Что случилось? Почему Тарзан из племени обезьян не слушает старого друга?

Наконец Ману сдался. Он замолчал и с тоской посмотрел вдаль, на деревья за далекими стенами Опара. Было уже совсем темно. Ману содрогнулся при мысли о том, что нужно снова пересекать равнину, где, как он знал, уже рыскали ночные хищники. Он почесал за ухом, сел, обхватив колени, и заскулил – маленький серый одинокий комочек в ночи. Но как бы одиноко и неловко ему ни было на этом холме, тут он был в относительной безопасности. Ману решил остаться тут на ночь, чтобы не пускаться в ужасный обратный путь в темноте.

Когда взошла луна, Ману увидел лестницу – та была закончена и прислонена к крутому склону холма. Тарзан из племени обезьян понукал чернокожих, чтобы те лезли по ней вверх.

Ману никогда прежде не видел, чтобы Великий Тармангани был так груб и жесток со своими людьми. Ману знал, каким свирепым и страшным может быть Тарзан, имея дело с врагами – неважно, людьми или зверями, – но ни разу не видел, чтобы он так обращался с людьми, которые ему служили. Один за другим, с явной неохотой, чернокожие карабкались вверх по лестнице, а белый человек подгонял их, тыкая острым копьем. Когда все поднялись, Тарзан последовал за ними, и все они как будто исчезли в сердце огромной горы. Через некоторое время они начали один за другим возникать снова. Теперь они несли какие-то странные предметы – Ману показалось, что они похожи на небольшие обтесанные камни, что использовались при строительстве в Опаре. Ману видел, как один за другим чернокожие сбрасывали странные камни вниз, к подножию холма, а затем по очереди спускались сами. Тарзан из племени обезьян на этот раз спустился первым.

Затем они разобрали лестницу и сложили ее у подножия скалы; подобрали камни, что принесли из глубины холма, и, следуя за Тарзаном, пустились в обратный путь, прочь от Опара. Ману был очень озадачен – но, поскольку он был всего лишь обезьяной, он просто смотрел, не пытаясь рассуждать об увиденном.

Ночь пролетела быстро. Ману показалось, что он закрыл глаза всего на мгновение, но, когда он открыл их, в небе над пустынной долиной занимался розовый рассвет. Вдалеке, на северо-востоке, удалялись еле заметные черные точки – это отряд Тарзана покидал местность. Ману взглянул в сторону Опара, готовясь бежать через долину обратно, к родным деревьям. Но сперва он хотел убедиться, что там никого нет – Шита-леопард еще мог охотиться где-то на равнине, – и обошел кругом весь холм, оглядывая каменистые просторы между возвышенностью и Опаром.

Вдруг Ману увидел нечто такое, что вновь заставило его разволноваться. Из пролома во внешней стене выходил большой отряд отвратительных мужчин Опара. Ману насчитал бы не меньше сотни воинов, если бы умел считать. Они направлялись прямо к холму. Ману решил затаиться и подождать с возвращением в город, пока воины не уйдут подальше. Но тут ему пришла в голову мысль, что они идут за ним, ведь животные так же эгоистичны, как дети. Эта мысль показалась Ману вполне реальной, и он тут же спрятался за выступом скалы, подсматривая за врагом блестящими от страха глазами. Хоть обезьянка и была очень взволнована, она не особенно боялась – ей хватало ума сообразить, что пока ее враги будут подниматься с одной стороны горы, она легко убежит по другой и будет на полпути к Опару, когда они только вновь спустятся в долину.

Однако отряд опари не стал задерживаться возле холма. Воины обошли одинокую гору и направились к далекому краю равнины. И тут Ману озарило: они преследуют Тарзана! Они хотят догнать и убить его! Хоть Ману и был обижен пренебрежением человека-обезьяны прошлой ночью, сейчас он уже давно об этом забыл. Лишь одна мысль не давала ему покоя – Тарзан снова в опасности! Сперва Ману подумал о том, чтобы обогнать опари и попытаться предупредить Тарзана. Однако голая равнина без деревьев очень пугала его – даже сильнее, чем необходимость незаметно обогнать ненавистных воинов Опара. Ману долго сидел, провожая глазами удаляющийся отряд. Да, они шли к тому самому месту, где вчера в последний раз он видел людей Тарзана. Никаких сомнений – они преследовали Великого Тармангани! Ману еще раз оглядел пустынную долину, измерил взглядом расстояние до стен Опара. Ничто больше не мешало ему вернуться. Он ловко спустился с крутого склона холма и понесся в сторону города.

Трудно сказать, когда именно ему пришел в голову новый план. Может быть, он придумал его, сидя на холме и провожая взглядом Каджа и его воинов. Или тогда, когда стремглав несся через бесплодную равнину Опара. Но скорее всего, новая мысль возникла в крошечной голове Ману сама собой, как гром с ясного неба. Как бы то ни было, факт остается фактом: когда Ла, верховная жрица Опара, в компании нескольких служанок купалась в бассейне одного из храмовых садов, ее напугал отчаянный обезьяний крик с ближайшего дерева. На суку, держась хвостом, раскачивалась маленькая обезьянка. Мордочка ее была такой сосредоточенной и суровой, как будто судьба всего мира сейчас лежала на ее плечах.

– Ла, Ла! – верещала обезьянка. – Они пошли убить Тарзана! Они пошли убить Тарзана!

Услышав знакомое имя, Ла вздрогнула и пристально уставилась на обезьянку. Поднявшись по пояс из бассейна, она спросила:

– О чем ты, маленький Ману? Прошло уже много лун с тех пор, как Тарзан посещал Опар. Его больше нет. О чем ты говоришь?

– Я его видел! – закричал Ману. – Я видел его вчера на равнине, с ним было множество гомангани! Он пришел к большой горе, что стоит в долине; он и его люди поднялись на вершину, вошли внутрь горы и вышли оттуда с камнями! Они сбросили камни вниз, спустились, собрали камни и снова ушли – вон туда! – Ману указал волосатым пальцем на северо-восток.

– Откуда ты знаешь, что это был именно Тарзан? – спросила Ла.

– Разве Ману не узнает своего друга и родича? Я видел его своими глазами – это он, Тарзан из племени обезьян!

Ла, верховная жрица Опара, помрачнела. Глубоко в ее сердце тлел огонь великой любви к Тарзану. Это пламя погасло по необходимости – она обязана была выйти замуж за Каджа. В законах Опара сказано, что в течение определенного срока после своего посвящения верховная жрица обязана выбрать себе мужа. Много лун Ла надеялась выйти замуж за Тарзана. Однако человек-обезьяна не любил ее, и в конце концов Ла поняла, что он никогда ее не полюбит. После этого ей пришлось смириться с ужасной судьбой, которая отдавала ее в объятия Каджа.

С тех пор Тарзан не возвращался в Опар, как обещал, чтобы проследить, что Ла не пострадала. И женщина сделала вывод: значит, Великий Тармангани мертв! И хотя она все равно ненавидела отвратительного Каджа всей душой, ее любовь к Тарзану начала понемногу угасать, превращаясь в печальное воспоминание. Известие, что он жив и даже недавно был совсем недалеко, вновь разбередило ее старые раны. Сперва Ла могла думать только о том, что Тарзан где-то рядом с Опаром, но крики Ману заставили ее понять и остальное. Тарзан был в опасности! Но какой?

– Кто хочет убить Тарзана? – спросила женщина.

– Кадж! Кадж! – завопил Ману. – Вместе с воинами он идет по следу Тарзана!

Ла быстро вышла из пруда и, выхватив из рук служанки одежду и украшения, поспешила через сад к храму.

Сотня воинов, вооруженных клинками и дубинками, во главе с Каджем крались по следу отряда белого человека и его чернокожих спутников. Они не особенно спешили, ибо еще с внешней стены Опара заметили: отряд движется очень медленно. Почему, они не знали – ведь они были слишком далеко, чтобы разглядеть тяжелую ношу, которую несли негры. Кадж не планировал догонять их при свете дня. Он собирался напасть на Тарзана и его отряд ночью, скрытно, когда те будут спать и не смогут толком сопротивляться. След, по которому они двигались, был заметен очень хорошо, сбиться с него было невозможно. Вот почему Кадж и мужчины Опара не спешили.

Около полудня, двигаясь уже по лесу, они вдруг наткнулись на терновую изгородь-бому. За изгородью поднимался к небу тонкий дымок угасающего костра. Похоже, это был лагерь человека-обезьяны! Кадж приказал своим людям уйти с тропы и затаиться среди густых кустов поблизости и послал вперед одного разведчика. Очень скоро тот вернулся и объявил, что лагерь пуст. Тогда Кадж приказал своим людям двигаться дальше. Войдя внутрь бомы, они разбрелись, обыскивая ее и пытаясь на глаз определить численность отряда Тарзана. За этим занятием Кадж вдруг заметил нечто, полускрытое кустами, в дальнем углу лагеря. Верховный жрец с любопытством, но осторожно подкрался к странной находке – ему показалось, что она слишком напоминает скорченное человеческое тело. Следом за ним находку окружили около дюжины воинов с дубинками наготове. Подойдя совсем близко, Кадж убедился, что это в самом деле был человек, то ли мертвый, то ли спящий. Глаза его вспыхнули – он узнал Тарзана.

– Огненный бог сам протянул руку, чтобы отомстить за оскверненный алтарь! – воскликнул верховный жрец.

В его глазах загорелся безумный огонь фанатизма. Однако другой жрец, то ли более благоразумный, то ли более осторожный, склонился над Тарзаном, прислушался и прошептал:

– Он не мертв! Возможно, он просто спит.

– Тогда хватайте его скорее! – заорал Кадж.

В следующее мгновение Тарзан был погребен под волосатыми телами навалившихся на него отвратительных существ. Он не сопротивлялся, даже не открыл глаза, и вскоре его руки были крепко связаны за спиной.

– Тащите его туда, где его узрит пылающий глаз Огненного бога! – крикнул Кадж.

Опари вытащили Тарзана на яркий свет, в середину бомы. Кадж, верховный жрец, вытащил нож, висевший на боку поверх набедренной повязки, взял его двумя руками, встал над телом будущей жертвы и с силой замахнулся. Жрецы Опара окружили его со всех сторон. Некоторые из них выглядели испуганными и чем-то смущенными, переводя взгляд со своего предводителя на лежавшего в беспамятстве Тарзана, а с него – на пылающее в небе солнце. Какая-то мысль явно терзала их полудикий разум, но лишь один осмелился высказать ее вслух – тот самый, который накануне сомневался в необходимости убивать человека-обезьяну.

– Кадж, – сказал он, – кто ты такой, чтобы приносить жертву Огненному богу? Разве это не привилегия Ла, верховной жрицы и нашей королевы? Она очень разгневается, если узнает, что ты сделал!

– Молчи, Дут! – крикнул Кадж. – Я верховный жрец Опара! Я – Кадж, супруг королевы! Мое слово – закон в Опаре. А ты, если хочешь и дальше оставаться жрецом, – молчи!

– Твое слово не закон, – сердито возразил Дут. – Если ты разгневаешь Верховную жрицу или Огненного бога, тебя накажут, как любого другого. Если ты принесешь эту жертву, они оба будут разгневаны!

– Ну хватит, – рявкнул Кадж. – Огненный бог говорил со мной и сам приказал мне принести в жертву осквернителя его храма!

Он наклонился над Тарзаном, целясь ему прямо в сердце, а потом резко вскинул клинок, собираясь нанести смертельный удар. В этот миг по небу проплыло облачко и закрыло солнце. Землю окутала тень. Среди жрецов поднялся ропот.

– Смотрите! – воскликнул Дут. – Огненный бог разгневан! Он скрыл свой лик от жителей Опара!

Кадж промолчал, с вызовом и одновременно с испугом посмотрев на облако, скрывшее лик солнца. Затем он внезапно повернулся к своим последователям.

– Жрецы Опара, – громко произнес он. – Огненный бог говорил со своим верховным жрецом Каджем. Он не разгневан. Он просто хочет побеседовать со мной наедине. Ступайте в джунгли и ждите, пока я не призову вас обратно! Ступайте!

Большинство жрецов были готовы повиноваться Каджу, но некоторые, во главе с Дутом, восприняли его слова с явным скептицизмом.

– Уходите! – приказал верховный жрец.

Привычка к повиновению победила: сомневающиеся ушли в джунгли вместе с остальными. Когда все они скрылись из виду, на лице Каджа появилась хитрая и жестокая улыбка, и он снова посмотрел на человека-обезьяну. Однако в глубине его души все же таился страх перед Огненным богом, чьим именем он прикрывал свои мстительные желания. Поэтому он стоял и смотрел на небо, ожидая, пока облако пролетит и лик солнца снова запылает в небесах. Вот тогда, убедившись в благосклонности бога, он и убьет Тарзана.

Облако оказалось большим; нервозность Каджа нарастала с каждым мгновением. Раз шесть он заносил нож для смертельного удара, но каждый раз суеверный страх мешал ему вонзить клинок в тело жертвы. Прошло пять, десять, пятнадцать минут, солнце все еще оставалось скрытым. Но вот наконец показался край облака. Кадж опустился на колени рядом с телом и занес кинжал, ожидая, пока первый луч не озарит напоследок еще живого Тарзана. Он видел, как свет солнца медленно приближается к боме, и в его близко посаженных глазах заполыхало кровожадное пламя. Еще мгновение, и Огненный бог укажет на свою жертву! Кадж дрожал в предвкушении. Мышцы его напряглись для удара… и вдруг тишину джунглей нарушил женский крик.

– Кадж! – прозвучало одно-единственное слово.

Для верховного жреца оно было как удар молнии среди ясного неба. Все еще занося нож, он повернулся в сторону голоса и увидел на краю поляны Ла, верховную жрицу. За ее спиной стояли Дут и десятка полтора жрецов.

– Что это значит, Кадж? – сердито спросила Ла, быстро подходя к нему.

Верховный жрец угрюмо поднялся.

– Огненный бог потребовал себе жизнь этого святотатца!

– Это ты святотатец, – возразила Ла. – Огненный бог обращается к людям только устами своей верховной жрицы! Слишком часто ты пытаешься препятствовать королеве Опара! Знай, Кадж, власть над жизнью и смертью любого в этом городе, в том числе и над твоими жизнью и смертью, – в моих руках! История говорит, что за века существования Опара на алтарь Огненного бога принесли не одного верховного жреца! Не пора ли отправить к нему еще одного самонадеянного богохульника? Обуздай тщеславие и властолюбие, пока они не погубили тебя!

Кадж вложил нож в ножны и мрачно отвернулся, бросив ядовитый взгляд на Дута, которому явно и приписал появление Ла. Ясно было, что появление королевы смутило его. Но те, кто хорошо знал Каджа, почти не сомневались, что он по-прежнему жаждет уничтожить человека-обезьяну. И как только у него появится такая возможность, верховный жрец ее не упустит. Кроме того, у него было много последователей, и среди жрецов, и среди жителей Опара. Едва ли Ла пожелает навлечь на себя недовольство и гнев столь значительной части общества, рискнув низложить или принести в жертву самого верховного жреца.

Обычаи Опара уходили в столь невероятную древность, что она казалась почти баснословной, и народ держался за них очень крепко, даже не понимая смысла. А Ла годами находила то один, то другой предлог, чтобы откладывать брак с верховным жрецом. И когда в конце концов ее принудили, она даже не скрывала своего омерзения. Еще более сильный ропот в народе она возбудила, не скрывая страстное увлечение человеком-обезьяной. Насколько далеко она сможет зайти, не опасаясь за свое положение в обществе? Кадж хорошо понимал весь этот расклад; он знал, что сторонники королевы сами опасаются ее порывов и непредсказуемости. Так что неудивительно, что он уже довольно давно вынашивал предательство. В заговоре участвовала жрица Оах, сама стремившаяся к верховной власти. Если с Ла будет покончено, Кадж обещал ей добиться для нее должности главной жрицы. Также он пообещал жениться на ней и разделить с ней всю верховную власть.

Однако пока, благодаря суеверному страху перед Огненным богом, жизнь Ла была еще в безопасности. Но хватило бы малейшей искры, чтобы костер предательства вспыхнул до небес. Пока еще Ла имела полное право запретить Каджу приносить Тарзана в жертву. Но ее дальнейшая участь, а может, и жизнь зависели от того, как она станет обращаться с пленником. Если она пощадит его или, хуже того, начнет выказывать прежнюю великую любовь, то ее судьба будет решена. Едва ли ей даже позволят просто так отпустить его…

Кадж внимательно наблюдал за подошедшей к Тарзану жрицей. Несколько мгновений она стояла и молча смотрела на него.

– Он мертв? – наконец спросила она.

– Он был еще жив, когда Кадж отослал нас, – ответил Дут. – Если Великий Тармангани уже мертв, значит это Кадж его убил.

– Я его не убивал, – ответил Кадж. – Я оставил эту обязанность тебе, королева! Око Огненного бога взирает на тебя, верховная жрица Опара! Давай – нож у тебя на бедре, жертва перед тобой.

Ла не обратила на его слова ни малейшего внимания.

– Если он еще жив, – повернулась она к Дуту, – сделайте носилки и отнесите его в Опар.

Вот так Тарзан из племени обезьян снова оказался в древнем городе-колонии Атлантиды. Действие наркотика, которым его напоил Краски, длилось еще много часов. Когда он наконец открыл глаза, была уже ночь. На миг густая тьма и полная тишина ошеломили его. Сперва Тарзан лишь чувствовал, что лежит на чем-то мягком и не ощущает боли. Медленно, как сквозь туман, к нему вернулась память о последних мгновениях у костра, и внезапно он понял, какую шутку с ним сыграли. Сколько времени он был без сознания? Где он сейчас? Тарзан не мог даже вообразить. Он медленно встал на ноги и вскоре понял, что, не считая легкого головокружения, здоров и невредим. Протянув руки вперед и ощупывая ногами пол, он медленно двинулся в темноту. Почти сразу пальцы его рук наткнулись на каменную стену. Он прошел вдоль нее и обнаружил, что заперт в небольшой каморке с двумя дверными проемами напротив друг друга.

Из всех чувств ему здесь могли помочь только осязание и обоняние. Сперва они лишь подсказали ему, что он находится в подземелье. Но по мере того как действие наркотика слабело, в мозгу Тарзана крепло узнавание. Он определенно уже бывал в этом месте! Здешние бесчисленные запахи были ему знакомы. Они пробуждали смутные воспоминания. Вскоре откуда-то сверху, приглушенный землей и каменной кладкой, донесся отдаленный жуткий крик. Лишь слабый его отголосок достиг чуткого уха человека-обезьяны, но этого оказалось достаточно. Яркие образы прошлого наполнили разум Тарзана. Он понял, что это за место. Его заточили в темной яме под Опаром.

Над подземельями, в своем чертоге в храме, на ложе металась без сна Ла, верховная жрица. Она слишком хорошо знала нравы своего народа и коварство верховного жреца Каджа. Религиозный фанатизм ее невежественных звероподобных подданных часто толкал их на безумные поступки, и Ла догадывалась, что Кадж непременно настроит их против нее, если и на этот раз ему не удастся принести в жертву человека-обезьяну. Именно эта дилемма не давала верховной жрице заснуть – потому что она вовсе не собиралась приносить в жертву Тарзана из племени обезьян. Хоть она и была жрицей жуткого культа и королевой расы полузверей, но она все же была женщиной. Женщиной, что любила лишь однажды и отдала эту любовь богоподобному человеку-обезьяне. И вот он снова в ее власти. Дважды он уже избегал ее жертвенного ножа. В последний миг любовь восторжествовала над ревностью и фанатизмом. Ла осознала, что больше никогда не станет подвергать риску жизнь любимого человека, даже если ее любовь безнадежна.

И вот сегодня вечером она столкнулась с проблемой, которую не знала, как решить. Она была замужем за Каджем, и это лишало ее последней надежды стать женой человека-обезьяны. И все же она была полна решимости спасти жизнь Тарзана – вот только не знала как. Дважды он спасал ей жизнь – первый раз он спас ее от безумного жреца, а второй раз – от слона Тантора. Кроме того, она дала ему слово, что, когда он снова придет в Опар, его примут с дружбой. Но влияние Каджа было слишком велико. Ла видела это по злобным взглядам жрецов, когда они клали Тарзана на носилки, когда несли его в Опар. Кадж приложит все усилия, чтобы погубить Тарзана. К этой цели он шел уже давно. Рано или поздно он выступит против нее. Нужен лишь повод, самый незначительный предлог, и Кадж, зная ее отношение к Тарзану, с нетерпением его ждет.

Было уже далеко за полночь, когда королеву окликнула одна из жриц, постоянно дежуривших возле ее покоев.

– Дут хочет поговорить с тобой, – прошептала служанка.

– Уже поздно, – ответила Ла. – И мужчинам запрещено входить в эту часть храма. Как он сюда попал?

– Он говорит, что служит тебе, госпожа, и что ты в большой опасности.

– Тогда веди его сюда, – приказала Ла. – И молчи о том, что он здесь, если тебе дорога жизнь.

– Я буду безмолвна, как камни алтаря, – ответила девушка и вышла из покоев.

Через мгновение она вернулась, приведя Дута. Тот остановился в нескольких шагах от королевы, приветствуя ее. Ла подала знак служанке выйти, а затем повернулась к мужчине.

– Говори, – приказала она.

– Все мы знаем о любви верховной жрицы к странному человеку-обезьяне, – произнес жрец. – Не мне, младшему жрецу, подвергать сомнению мысли или чувства верховной жрицы. Мое дело – служить. И я лучше буду служить тебе, а не тем, кто злоумышляет против тебя.

– Что ты такое говоришь, Дут? Кто злоумышляет против меня?

– В это самое время Кадж, Оах и несколько жрецов вынашивают план твоей гибели. За тобой уже следят шпионы, чтобы обличить тебя, когда ты пойдешь освобождать человека-обезьяну. Скоро к тебе придет тот, кто скажет: дать ему сбежать – самый лучший выход… И когда ты освободишь человека-обезьяну, Кадж обличит тебя. Он расскажет всем жителям, как ты отпустила жертву, назначенную Огненному богу. И даже если человек-обезьяна сумеет уйти, это ему не поможет: Кадж, Оах и прочие расставили вдоль тропы множество людей, которые убьют беглеца в лесу. А Огненный бог вряд ли явит ночью свой лик, чтобы спасти его. Только одним способом ты можешь спастись, королева Опара.

– Какой же это способ? – спросила она.

– Своими руками на алтаре нашего храма ты должна принести человека-обезьяну в жертву Огненному богу.

На следующее утро, когда Ла позавтракала и отправила Дута с едой к Тарзану, к ней пришла молодая жрица – сестра Оах. Еще прежде, чем девушка успела заговорить, Ла догадалась, что перед ней – посланница Каджа. Сплетенный против нее заговор начал действовать.

Девушке явно было не по себе. Она была еще молода и глубоко почитала всемогущую королеву, которая, если бы захотела, могла бы казнить ее в любой миг. Ла, уже придумавшая крайне неудобный для Каджа и заговорщиков план действий, молча ждала, пока посланница заговорит. Однако ей пришлось подождать. Девушка долго набиралась храбрости и болтала о чем угодно, только не о деле. Верховная жрица забавлялась ее замешательством.

– Нечасто младшая сестра Оах приходит ко мне в гости, да еще и без приглашения, – произнесла наконец королева, чтобы направить беседу в нужное русло. – Рада видеть, что она решила выразить почтение верховной жрице Огненного бога.

– Я пришла не просто так, – заговорила наконец юная жрица, точно читая роль. – Я подслушала то, что тебе будет интересно, о королева. Я уверена, мои вести порадуют тебя.

– Вот как? – произнесла Ла, приподняв изогнутые брови.

– Я подслушала беседу Каджа с младшими жрецами, – продолжала девушка. – Он сказал, что был бы очень рад, если бы человек-обезьяна сбежал. Ведь это избавит тебя и Каджа от множества затруднений. Я подумала, что королеве стоит об этом узнать. Всем известно, что королева пообещала дружбу человеку-обезьяне, а потому не желает приносить его в жертву на алтаре Огненного бога.

– Мой долг мне прекрасно известен, – высокомерно отвечала Ла. – Не нужен ни Кадж, ни какая-то служанка, чтобы разъяснить его мне. Также я отлично знаю права верховной жрицы, и главное из них – право жертвоприношения. Именно поэтому я не позволила Каджу принести в жертву чужака. Никакая другая рука, кроме моей, не имеет права предложить его кровь Огненному богу. Через три дня он умрет на алтаре от моего ножа на алтаре в нашем храме.

Эта речь произвела на девушку именно то впечатление, на которое рассчитывала Ла. Огорчение, разочарование появились на лице посланницы Каджа. Она растерялась, не зная, что ответить, поскольку никто не ожидал услышать подобные слова от королевы. Вскоре девушка, придумав какой-то неубедительный предлог, убралась восвояси. Когда за ней закрылась дверь, Ла едва сдержала улыбку. Она не собиралась приносить в жертву Тарзана, но сестре Оах совершенно незачем было это знать.

Девица вернулась к Каджу и повторила ему все, что услышала от королевы. Верховный жрец был очень раздосадован. План его заключался не столько в убийстве Тарзана, сколько в том, чтобы спровоцировать Ла на ложный шаг, который навлечет на нее гнев жрецов и жителей Опара. А уж если подтолкнуть их в правильном направлении, то они потребуют жизнь жрицы во искупление ее ошибки.

Оах, присутствовавшая при разговоре, прикусила губу от разочарования. Возможность стать новой верховной жрицей была так близка! Несколько минут девушка расхаживала взад-вперед в глубокой задумчивости, а затем внезапно остановилась перед Каджем.

– Ла любит человека-обезьяну, – сказала она. – Если она даже и принесет его в жертву, то лишь от страха за собственную шкуру. Но тем не менее она любит его – куда сильнее, Кадж, чем когда-либо любила тебя. И человек-обезьяна об этом знает. Поэтому он доверяет ей. И в этом для нас есть лазейка. Послушай меня, Кадж. Мы подошлем к нему своего человека. Тот скажет, что он – посланник от Ла и что верховная жрица желает выпустить его. Человек-обезьяна поверит ему и сбежит. А когда он попадет в нашу засаду и его убьют, мы выйдем на площадь и прилюдно обвиним Ла в предательстве. Тот, кто выведет человека-обезьяну из Опара, поклянется, что именно Ла велела ему сделать это. Жрецы и народ очень разгневаются – и вот тогда ты потребуешь жизни Ла. Это будет несложно, и мы избавимся от обоих.

– Ты хорошо придумала! – воскликнул Кадж. – Устроим это завтра на рассвете, и, прежде чем Огненный бог отправится на покой, он узрит в Опаре новую верховную жрицу!

Той ночью Тарзан проснулся от какого-то шороха около одной из двух дверей его темницы. Он услышал, как отодвигается засов, как дверь медленно открывается на древних, проржавевших петлях. В кромешной тьме он никого не видел, но услышал тихие шаги обутых в сандалии ног, а затем женский голос шепотом позвал его по имени.

– Я здесь, – ответил он. – Кто ты и чего хочешь от Тарзана из племени обезьян?

– Твоя жизнь в опасности, – отвечал тихий голос. – Иди за мной.

– Кто тебя послал? – спросил он.

Его чувствительные ноздри втягивали воздух, пытаясь найти какую-то подсказку в исходящих от гостьи запахах. Но все, что он чуял, – сильный аромат тяжелых духов, которыми незнакомка пропитала волосы и одежду. Ничто не намекало, была ли это одна их тех жриц, с которыми он имел дело в прошлые визиты в Опар, или какая-то совершенно незнакомая ему женщина.

– Меня послала Ла, чтобы вывести тебя из подземелий Опара на свободу, – ответил голос. – Я проведу тебя за городскую стену, на равнину.

Тарзан почувствовал прикосновение.

– Вот тебе оружие, – сказала женщина, ощупью передавая ему короткое копье, а затем взяла за руку и повлекла человека-обезьяну по длинному, извилистому, темному коридору; вниз по бесчисленным пролетам древних лестниц, по проходам и коридорам, открывая и закрывая тяжелые двери, которые скрипели и стонали на ржавых петлях. Куда они шли, в каком направлении – Тарзан не мог даже предположить.

Некоторое время назад он поговорил со жрецом Дутом, приносившим ему еду. Дут сказал, что Ла спасла Тарзана от Каджа, когда тот нашел его, оставленного мошенниками под действием дурманящего зелья в боме, и уже готовился пронзить ножом. Так что, когда женщина сказала, что она от Ла, Тарзан сразу поверил и охотно последовал за ней.

На ум ему невольно пришло пророчество Джейн о бедах, что настигнут ее супруга, если он в третий раз отправится в Опар. Не была ли права его жена, говоря, что больше ему не удастся вырваться из лап фанатичных служителей Огненного бога? Конечно, он и не собирался идти в сам Опар, но над этим городом как будто властвовал некий демон, стремящийся покарать любого, кто попытается к нему приблизиться или покусится на часть его несметных сокровищ.

Больше часа провожатая вела Тарзана сквозь стигийскую тьму подземных переходов. И вот наконец, поднявшись по лестнице, они оказались в густых зарослях кустарника, сквозь которые едва пробивался свет луны. Свежий воздух подсказывал, что они уже на поверхности. Теперь они шли по тропе через густую, заросшую подлеском чащу – все время вверх. По расположению звезд и восходящему направлению тропы Тарзан догадался, что они идут в горы, лежащие за Опаром. В той местности он никогда не был и не собирался ее навещать: она выглядела дикой и неприветливой, и вряд ли там водилась дичь, на которую предпочитал охотиться человек-обезьяна. Он уже и так был озадачен характером окружающей растительности – издалека эти холмы казались совершенно голыми, если не считать редких чахлых кустарников.

По мере того как они продолжали путь, луна поднималась все выше. Наконец в ее мягком свете зорким глазам человека-обезьяны открылась окружающая местность. Он понял, что они поднимаются по узкому, заросшему лесом ущелью, и догадался, почему эта буйная растительность не видна с равнины. Его спутница всю дорогу молчала, но Тарзан и сам был не любитель пустых разговоров и не обратил на это никакого внимания. Если бы ему было что сказать, он бы так и сделал. Он подумал, что женщина из той же породы; тем более тому, кто далеко и быстро ходит, надо беречь силы на ходьбу, а не тратить их в разговорах.

Звезды на востоке начинали меркнуть в синеватом сумраке приближающегося рассвета, когда мужчина и женщина вскарабкались по крутому склону и вышли на край ущелья. Теперь вокруг простиралась относительно ровная местность. Небо все светлело; женщина остановилась, и Тарзан огляделся. Внизу раскинулась обширная лесистая котловина, а в двух-трех милях, среди деревьев, виднелись очертания какого-то большого здания, стены которого вспыхивали, искрились и переливались в лучах восходящего солнца. Отведя взор от здания, Тарзан посмотрел на свою спутницу и вздрогнул. На его лице отразились удивление и испуг – ибо перед ним стояла Ла, верховная жрица Опара.

– Ты?! – воскликнул он. – Теперь Кадж точно сможет обвинить тебя в предательстве и уберет с дороги!

– Он не уберет меня с дороги, – торжественно произнесла жрица, – потому что я никогда не вернусь в Опар!

– Никогда не вернешься в Опар?! Но куда ты пойдешь?

– Я пойду с тобой, – ответила она. – Я не прошу твоей любви, Тарзан. Я лишь хочу, чтобы ты увез меня из Опара – подальше от врагов, что стремятся убить меня. Другого пути для меня не было. Мартышка Ману подслушала их заговор против меня и все мне рассказала. Спаси я тебя или принеси в жертву – для меня так или иначе все скоро бы закончилось. Я была обречена. Они решили избавиться от меня, чтобы Оах стала королевой Опара, а Кадж – ее мужем и королем. Но я никогда бы не принесла тебя в жертву, Тарзан! Вот почему я нашла единственный способ спасти нас обоих. Мы пошли этим путем, потому что на северо-западе нас ждет засада – многочисленные воины Каджа. Если бы мы пошли через долину, они напали бы на нас. Ты могучий воин, Тарзан, но они одолели бы тебя числом и убили.

– Но куда ты меня сейчас ведешь? – спросил Тарзан.

– Я выбрала меньшее из зол. Там, дальше, лежит неизведанная страна, полная мрачных легенд об ужасных чудовищах и необыкновенных людях. Ни один опари раньше не пробовал пройти этим путем и потом вернуться в Опар. Но если и есть человек, способный пройти через эту долину, то это ты, Тарзан!

– Но если ты ничего не знаешь об этой стране и ее обитателях, – произнес Тарзан, – то откуда ты так хорошо знаешь ведущую туда тропу?

– Мы хорошо знаем эту тропу, – подтвердила Ла, – но не более того. Этой тропой к нам в Опар приходят гориллы и львы. Сам понимаешь, львы не могут рассказать, куда ведет тропа. А гориллы ничего не расскажут, потому что они – наши враги. Здесь, на этой тропе, они похищают наших людей, а мы подкарауливаем их. В древности этих обезьян частенько приносили в жертву Огненному богу. Но с тех пор они стали очень осторожны, и этот обычай прервался. По правде сказать, мы не знаем, что там, на другой стороне. И зачем огромные обезьяны похищают наших людей – разве что ради того, чтобы съесть их… Это могущественное племя, оно куда умнее и бесконечно хитрее, чем раса обычных горилл-болгани. В наших жилах тоже течет обезьянья кровь; может быть, мы с ними дальние родичи…

– Скажи, Ла, почему мы должны бежать через эту долину, чтобы уйти из Опара? Разве нет другого пути?

– Другого пути нет, Тарзан из племени обезьян, – ответила женщина. – Путь через долину сторожат воины Каджа. Эта тропа – наш единственный шанс на спасение. Я повела тебя по единственной тропе, что минует отвесные утесы, защищающие Опар с юга. Мы должны пройти через эту долину или обойти ее, чтобы вновь пересечь горы и спуститься с другой стороны…

Человек-обезьяна стоял, окидывая взглядом лесистую котловину, что раскинулась внизу, и напряженно обдумывал происходящее. Будь он один, он бы не пошел этим путем: Тарзан был достаточно в себе уверен, чтобы не бояться воинов Каджа. Едва ли они помешали бы ему пройти на север. Но теперь он был не один. Теперь ему нужно было думать о Ла. Тарзан чувствовал – стремясь спасти его, она наложила на него моральные обязательства заботиться о ней, которыми он не мог пренебречь. Самым разумным решением теперь ему казалось обойти котловину по краю, держась как можно дальше от странного сверкающего здания в лесной чаще, и побыстрее найти выход из этой негостеприимной страны. Однако удивительное сияние, исходившее от неведомого сооружения, разожгло любопытство в душе Тарзана. Он испытывал почти неодолимое желание спуститься вниз и исследовать его. Он не верил, что в этой котловине обитает кто-то, кроме диких зверей. Постройка, должно быть, принадлежала ушедшему или вымершему народу – тем же атлантам, создавшим Опар, или была возведена опари, которые впоследствии об этом забыли. Здание даже издалека казалось огромным и великолепным, словно заброшенный дворец.

Человек-обезьяна не знал, что такое страх. Ему была свойственна лишь здоровая осторожность, присущая диким зверям. Встреть он в котловине враждебных человекообразных обезьян, он бы без колебания пустил в ход против них свое превосходство в уме и хитрости, понимая, что они не способны объединиться против него. Однако если бы речь шла о разумных людях, Тарзан счел бы, что столкнулся с реальной опасностью, поскольку перед лицом объединенных сил и интеллекта целого общества велик был риск потерпеть поражение. Но он рассудил, что шансы встретить в лесистой долине разумных людей минимальны. Наверняка вблизи окажется, что сияющий дворец – это всего лишь древние руины, среди которых бродят обезьяны и львы. А Тарзан не боялся ни тех ни других; с первыми даже возможно было подружиться.

Вот так Тарзан выбрал кратчайший путь – то есть напрямик через котловину. Желание поскорее миновать эту область усиливалось стремлением исследовать сияющие развалины.

– Пойдем, – сказал он Ла и начал спускаться с горы вниз.

– Ты идешь не туда! – изумленно воскликнула она.

– Почему не туда? Я выбрал кратчайший путь через эту долину. Этим путем мы минуем ее очень быстро.

– Но я боюсь! – сказала она. – Один лишь Огненный бог знает, какие ужасные опасности ждут нас там, внизу!

– Только Нума и болгани, – ответил Тарзан. – Их бояться нечего.

– Ты ничего не боишься, – ответила Ла, – но я всего лишь женщина.

– Мы можем умереть только один раз, – сказал Тарзан. – Этот путь опасен. Страх не предотвратит гибель, но сделает жизнь невыносимой. Мы пойдем кратчайшим путем, Ла, и, возможно, увидим в пути нечто такое, что оправдает наш риск.

И они пошли вниз, по хорошо утоптанной тропе среди кустарников. Деревья понемногу становились все выше, и в конце концов Тарзан и Ла оказались под пологом тропического леса. Ветер дул им в спину, поэтому человек-обезьяна постоянно был настороже. На утоптанной земле виднелось множество звериных следов, и среди них попадались отпечатки лап льва. То и дело Тарзан замедлял шаг, поднимал голову, и его чувствительные ноздри расширялись, стараясь уловить что-нибудь в утреннем воздухе.

– Мне кажется, в этой долине есть люди, – произнес через некоторое время Тарзан. – Уже довольно давно я чувствую, что за нами следят. Но тот, кто нас преследует, очень ловок и хитер. Я чую лишь намек на присутствие, но не вижу никаких четких признаков…

Ла с тревогой огляделась и подошла к нему поближе.

– Я никого не вижу, – тихо сказала она.

– Я тоже, – кивнул Тарзан. – Ни единого четкого признака. Но тем не менее я уверен – кто-то идет по нашему следу. Он достаточно умен, чтобы скрывать свой запах. И я практически уверен, что кто бы это ни был, он движется над нами. Здешние заросли для этого отлично приспособлены. И, кроме того, даже если бы ветер дул с его стороны к нам, мы бы все равно не учуяли его. Подожди здесь, я схожу на разведку…

И мужчина с ловкостью обезьяны взмыл на ветви ближайшего дерева. Очень скоро он вернулся.

– Я был прав, – сказал он. – Кто-то прячется неподалеку. Однако я не могу сказать, человек это или мангани: его запах мне незнаком, и он не принадлежит ни одному из известных мне существ. Но в эту игру можно играть вдвоем. Пошли!

Он закинул девушку на плечо и мигом поднял ее на самые верхние ветви деревьев.

– Если наш преследователь нас не видит, – а я думаю, что нет, он достаточно далеко, – то он сейчас потеряет наш след, и немало времени пройдет, прежде чем он снова на него выйдет. Если только он не догадается о том, что я сделал, и тоже не поднимется на верхние ветви.

Ла молча восхищалась силой человека-обезьяны, с такой легкостью несшего свою ношу по деревьям и перелетающего с одной колышущейся ветки на другую с изумительной быстротой. Через полчаса стремительного бега по деревьям Тарзан вдруг остановился, балансируя на неустойчивой ветке.

– Смотри, – тихо сказал он, указывая вниз.

Сквозь листву девушка увидела небольшую, обнесенную частоколом деревню. Там находилось около десятка хижин, вызвавших изумление верховной жрицы. Да и Тарзан смотрел вниз с искренним любопытством. То, что виднелось в листве, определенно было хижинами – но при этом они двигались! Одни раскачивались из стороны в сторону, другие как будто ныряли вниз и подлетали наверх… Что за странные танцы? Тарзан перемахнул на соседнее дерево, выбрал ветку покрепче и посадил на нее Ла. Затем он бесшумно пополз по ветке ближе к хижинам. Ла осторожно последовала за ним – как многие опари, она неплохо лазала по деревьям.

Вскоре они добрались до места, откуда открывался лучший обзор, и тайна танцующих хижин раскрылась сама собой. Домишки напоминали ульи – тип жилища, распространенный среди многих африканских племен, – около семи футов в диаметре и около шести в высоту. Но при этом, вместо того чтобы покоиться на земле, хижины были подвешены на толстых травяных веревках, наподобие троса, к нижним ветвям огромных деревьев, росших внутри частокола. Из днища каждой хижины вниз тянулась еще одна, более тонкая веревка. Со своей ветки Тарзан не видел в этих странных хижинах ни окон, ни дверей, хотя в стенах каждого домика на высоте трех футов от пола были проделаны отверстия около четырех-пяти дюймов в диаметре.

На земле виднелись жители деревни – если так можно было назвать это скопище качающихся ульев. Люди показались Тарзану не менее странными и своеобразными, чем их жилища. Было очевидно, что это негры, но подобного племени человек-обезьяна никогда прежде не встречал. Все они были обнажены и не носили никаких украшений – только тела их были кое-где покрыты хаотическими цветными пятнами. Все они казались очень сильными и мускулистыми, хотя идеальную пропорцию нарушали слишком длинные руки и чересчур короткие ноги. Лица же их имели почти звериные очертания: крупные, выдающиеся вперед челюсти, выступающие надбровные дуги, скошенный череп и почти полное отсутствие лба.

Рассматривая туземцев, Тарзан увидел, как один из них спускается по веревке, свисающей со дна хижины. Ему сразу стали ясны назначение веревки и устройство входа. Существа, что сидели на корточках на земле, были заняты едой. Одни мощными зубами сгрызали сырое мясо с костей, другие пожирали фрукты и съедобные клубни растений. Среди чернокожих были особи постарше и помоложе, но Тарзан не заметил ни одного старика. Все они были практически безволосыми, если не считать редких рыжевато-коричневых прядей на головах. Между собой они разговаривали мало. Их язык больше напоминал рычание зверей, чем человеческую речь. А еще Тарзан заметил, что никто из них ни разу не улыбнулся. Это отсутствие смеха и веселых улыбок разительно отличало туземцев от других африканцев.

Внимательно оглядев полянку под хижинами, Тарзан не заметил никаких признаков огня, как и домашней утвари. Зато рядом с туземцами на земле лежало их оружие: короткие копья, напоминающие дротики, и нечто вроде боевых топоров с острым металлическим лезвием. Тарзан подумал, что он удачно избрал путь, ведь это позволило ему встретить совершенно новый вид туземцев, о котором он даже не подозревал, – вид настолько примитивный, что он почти граничил с животными. Даже ваз-доны и хо-доны из Пол-уль-дона значительно продвинулись в эволюционном плане по сравнению с этими дикарями.

Глядя на туземцев, Тарзан с удивлением отметил, что им хватает ума и мастерства, чтобы изготавливать довольно сложное оружие. Да и хижины были сплетены на удивление прочно и искусно. Частокол, выстроенный, несомненно, для защиты от львов, которыми кишела котловина, выглядел высоким и надежным.

Рядом в листве возникло какое-то движение. Тарзан и Ла ощутили присутствие слева, а через миг с дерева неподалеку от них спрыгнул на поляну разведчик. Остальные встретили его лишь равнодушными взглядами. Разведчик опустился рядом с ними на корточки и принялся что-то рассказывать. Хоть Тарзан и не мог слышать его слова, но по жестикуляции, которой негр дополнял скудную речь, быстро догадался, что речь идет о них – двух странных существах, что проникли в долину. Так вот кого им удалось сбить со следа!

Рассказ, очевидно, взволновал туземцев. Некоторые из них начали подпрыгивать и гротескно хлопать себя руками по бокам. Впрочем, угрюмое выражение их лиц не изменилось. Вскоре они снова застыли, сидя на корточках.

В этот миг откуда-то из джунглей донесся громкий отвратительный крик, разом пробудивший в памяти человека-обезьяны множество не самых приятных воспоминаний.

– Болгани, – прошептал он спутнице.

– Я знаю – большая обезьяна, – вздрогнув, ответила она.

Вскоре они увидели болгани, который шел через джунгли к деревне. Да, это была горилла – но такой огромной Тарзан прежде никогда не видывал. Гигантское существо шагало прямо, как человек, не касаясь земли костяшками пальцев. Оно выглядело как обычная горилла, только очень большая, но, увидев выражение его взгляда, Тарзан мгновенно осознал разницу. Глаза гигантского болгани светились разумом – то был болгани с душой и сознанием человека. Но еще более странным было то, что это существо носило украшения. Да какие! Золото и бриллианты сверкали в мохнатой шерсти; могучие руки и ноги гориллы охватывали многочисленные браслеты, а широкий пояс с крепившейся к нему набедренной повязкой казался полностью золотым, инкрустированным мелкими бриллиантами. Никогда прежде Джон Клейтон, лорд Грейсток, не сталкивался с подобной варварской роскошью. Такого изобилия драгоценностей он не встречал даже в сокровищницах Опара.

Как только из лесу донесся крик гориллы, обитатели деревни мгновенно оживились и вскочили на ноги. Женщины и дети бросились к веревкам и принялись карабкаться по ним, прячась в хижинах. Мужчины же толпой направились к проему в частоколе, который служил воротами. Там они встретили болгани. Горилла остановилась. Снова раздался ее голос – но теперь это был не клич дикого зверя, а разумная речь.

Огромная человекоподобная горилла вошла в деревню. Мужчины закрыли ворота и почтительно попятились, уступая дорогу идущему гиганту. Болгани прошел в середину деревни и остановился, осматриваясь.

– Где ваши самки и балу? – проревел он. – Приведите их!

Хотя женщины и дети, несомненно, услышали приказ, никто не вылез из своих укрытий. Мужчины беспокойно двигались, разрываясь между страхом перед ужасным существом и нежеланием выполнять его приказы.

– Позовите самок, – повторил болгани, – или притащите их сами!

Наконец один воин, набравшись смелости, обратился к горилле:

– Наша деревня уже дала одну женщину за прошедшую луну. Теперь очередь другой деревни!

– Молчать! – угрожающе рявкнул болгани, нависая над негром. – Ты безрассуден, гомангани, выступая против меня. Я говорю голосом Нумы, императора: повинуйся или умри!

Чернокожий, дрожа, повернулся и окликнул женщин. Никто не отозвался.

Болгани нетерпеливо взмахнул лапой:

– Идите, приведите самок!

Туземцы повернулись и угрюмо поплелись туда, где укрывались их жены и дети. Вскоре они вернулись, волоча их за собой – иногда за руки, но чаще за волосы. И хотя они явно не хотели их отдавать, Тарзан не заметил никаких признаков привязанности негров к их семьям. Однако вскоре их отношение прояснили слова воина, уже говорившего ранее:

– Великий болгани! – произнес он, обращаясь к человекообразной горилле. – Если Нума будет все время забирать наших сородичей, то воинам не хватит женщин, а детей останется так мало, что вскоре все племя вымрет…

– И что с того? – прорычала горилла. – В мире и так слишком много гомангани. Зачем вы еще нужны, кроме служения императору Нуме и его избранному народу болгани?

Сказав это, болгани подошел к женщинам и принялся осматривать их, щипать, толкать и хлопать по спинам и груди. Наконец он выбрал довольно молодую женщину, на бедре у которой сидел маленький ребенок.

– Эта сойдет, – сказал он, отобрал у женщины ребенка и швырнул его через весь двор. Дитя ударилось о частокол и упало наземь, жалобно плача. Бедная глупая мать, больше похожая на зверя, чем на человека, несколько мгновений стояла, дрожа, а потом с криком бросилась было к своему ребенку, но болгани схватил ее огромной ручищей и поверг на землю.

В тот же миг из листвы раздался свирепый, наводящий страх боевой клич самца человекообразной обезьяны. Негры в ужасе уставились наверх, а болгани злобно оскалился, принимая вызов невидимого противника. А затем они все увидели существо, которого прежде не встречали, – белого человека, тармангани. Его шкура была такой же безволосой и гладкой, как шкура змеи Хисты. В следующий миг в воздухе промелькнул острый клинок, и летящее быстрее мысли копье вонзилось в грудь болгани. С криком боли и ярости огромная горилла рухнула наземь. Несколько мгновений она корчилась в предсмертных судорогах, а затем замерла навсегда.

Тарзан не питал особой любви к чернокожей расе. Однако его английским уму и сердцу был присущ дух честной игры, который спонтанно побудил его встать на сторону слабых. Кроме того, болгани принадлежал к племени его извечных врагов. Первая его битва была именно с болгани, и Тарзан убил его.

Бедные негры все еще стояли, оцепенев, когда человек-обезьяна спрыгнул с дерева и оказался среди них на земле. Они одновременно попятились, угрожающе поднимая копья.

– Я друг, – произнес он, – Тарзан из племени обезьян. Опустите ваше оружие.

Затем он повернулся и выдернул свое копье из тела болгани.

– Что это за существо, которое может спокойно прийти в вашу деревню, убивать ваших балу и похищать женщин?

– Он – один из Великих болгани, – ответил воин, который, кажется, был вождем племени. – Его избрал Нума, император. Когда Нума узнает, что его убили в нашей деревне, нас всех тоже убьют за то, что ты сделал.

– Кто такой Нума? – спросил человек-обезьяна.

Для него слово «нума» означало всего лишь льва.

– Нума – император, живущий с болгани в Алмазном дворце, – объяснил чернокожий.

Он не выразился именно этими словами, поскольку скудный язык человекообразных обезьян, пусть даже дополненный некоторыми словами из языка Опара, все равно крайне примитивен. На самом деле он сказал нечто вроде «Нума, царь царей, живущий с болгани в хижине из сверкающих камней». Но общий смысл его речи был понятен. «Нума», верно, было имя, принятое царем болгани, а его титул лишь указывал на превосходство среди других вождей.

В тот миг, когда болгани упал, убитая горем мать вскочила и бросилась к своему ребенку, лежащему около частокола. Она сжала его в объятиях и принялась тихонько напевать, пытаясь успокоить его. Тарзану показалось, что ребенок плачет скорее от страха, чем от боли. Он подошел и хотел осмотреть ребенка. Мать сперва перепугалась, съежилась и оскалила клыки, словно дикий зверь. Но потом до ее примитивного мозга дошло, что это существо спасло ее от болгани, и она позволила ему взглянуть на младенца.

Убедившись, что ребенок отделался лишь синяками, Тарзан снова повернулся к воинам. Те возбужденно переговаривались в нескольких шагах от него. Заметив приближающегося чужака, они встали полукругом, и их вождь сказал:

– Когда болгани узнают, что случилось в нашей деревне, они придут и убьют нас всех. Но может быть, нас помилуют, если мы доставим им существо, убившее Великого болгани. Поэтому ты пойдешь с нами в Алмазный дворец, тармангани. Мы отдадим тебя императору Нуме, и он, может быть, простит нас.

Тарзан улыбнулся. Неужели простодушные чернокожие полагают, что он вот так просто отдастся в руки этого «императора Нумы»? Человек-обезьяна вполне осознавал риск, на который пошел, показавшись в деревне и убив гориллу. Но также знал, что он Тарзан из племени обезьян и что поймать его очень непросто, а удержать в плену – еще труднее. Он не раз имел дело с чернокожими дикарями Африки и точно знал, как они воюют и чего от них ожидать. Но он предпочел бы остаться в мире с этими людьми, потому что с того мига, как он обнаружил их деревню, он решил, что они станут для него источником сведений.

– Подождите, – сказал он. – Разве вы предадите друга, который пришел в вашу деревню, чтобы спасти вас от врагов?

– Мы не станем тебя убивать, тармангани, – повторил негр. – Мы отведем тебя к императору Нуме.

– Но это все равно что убить меня, – ответил Тарзан. – Вы отлично знаете, что император Нума прикажет меня казнить.

– Тут мы ничего сделать не можем, – развел руками вождь. – Мы помогли бы тебе, если бы смогли. Но когда болгани узнают, что случилось в нашей деревне, кто-то будет наказан – или мы, или ты.

– А откуда болгани узнают, что их сородич был убит именно в вашей деревне? – спросил Тарзан.

– Разве они не увидят его тело, когда придут в следующий раз?

– Если вы спрячете тело, его не увидят, – сказал Тарзан.

Чернокожие стояли, почесывая головы. Новый способ решения проблемы с трудом умещался в их примитивных, неразвитых мозгах. А ведь слова чужака были правдой! Спрятать тело – и все подозрения с деревни будут сняты! Но куда его девать? Этот вопрос был немедленно задан Тарзану.

– Я помогу вам от него избавиться, – ответил он. – Ответьте на мои вопросы, и я заберу тело болгани. И спрячу так, что никто и никогда его не найдет.

– Какие вопросы? – спросил вождь.

– Я чужой в вашей стране, – ответил человек-обезьяна. – Я заблудился и не знаю, как ее покинуть. Знаю лишь, что выход вон там. – И он указал на юго-восток.

Чернокожий покачал головой.

– Может, там и есть выход из долины, – сказал он, – но мы ничего об этом не знаем. Никто не знает, что там! Говорят, там за горами все охвачено огнем, но никто не смеет пойти и посмотреть, так ли это. Что до меня, я никогда не уходил от своей деревни дальше, чем на день пути. Мы охотимся для болгани, собираем для них фрукты, орехи и бананы, но никогда не уходим далеко. Даже если там и есть выход из долины, кто бы посмел уйти отсюда?

– Неужели никто никогда не покидает эту долину? – спросил Тарзан.

– Я не знаю, что делают другие, – ответил вождь, – но жители моей деревни никогда не уходят от нее далеко.

– А что там? – спросил Тарзан, указывая на север, в сторону Опара.

– Не знаю, – ответил негр. – Иногда туда ходят болгани и приводят с собой странных существ: маленьких мужчин с белой кожей, густыми волосами, кривыми ногами и длинными руками, а иногда – белых женщин, совсем не похожих на уродливых маленьких тармангани. Но где они их ловят, болгани не рассказывают. Это все, что ты хотел узнать?

– Да, это все, – сказал Тарзан.

Он понял, что не получит никакой полезной информации от невежественных жителей этой деревни. Значит, придется искать выход из долины самостоятельно. Понимая, что в одиночку это будет сделать куда быстрее и безопаснее, Тарзан решил попытаться осуществить план, который только что пришел ему в голову.

– Если я унесу и спрячу болгани, чтобы его родичи не узнали, что он был убит в вашей деревне, как вы будете ко мне относиться?

– Как к другу, – ответил вождь.

– Тогда, – произнес Тарзан, – я оставлю у вас мою белокожую самку. Если придут болгани, вы спрячете ее в одной из ваших хижин, и никто не узнает, что она здесь. Что скажете?

Чернокожие переглянулись.

– Где белая самка? Мы ее не видим.

– Если пообещаете не обижать ее и прятать, я ее приведу, – сказал Тарзан.

– Я не причиню ей вреда, – пообещал вождь. – Но не могу ручаться за прочих.

Тарзан повернулся к остальным воинам.

– Я приведу к вам мою женщину, – сказал он. – А вы будете ее прятать, оберегать и кормить до моего возвращения. Я заберу тело болгани, чтобы на вас не пали подозрения. А когда вернусь, то найду мою подругу в целости и сохранности.

Тарзан решил назвать Ла «своей женщиной», чтобы чернокожие поняли, что она находится под его особой защитой. Тогда верховная жрица будет в большей безопасности. Подняв взгляд к ветвям, он крикнул Ла, чтобы она спускалась вниз. Мгновение спустя она спорхнула вниз по ветвям и упала прямо в объятия Тарзана.

– Вот она, – сказал человек-обезьяна. – Охраняйте ее как следует и прячьте от болгани! Если я вернусь и узнаю, что ей был причинен какой-то вред, я тут же расскажу болгани, что их сородич был убит в вашей деревне!

Ла повернулась к Тарзану, глядя на него умоляющим взглядом:

– Ты же не оставишь меня здесь?!

– Только временно, – ответил он. – Эти бедолаги боятся, что им всем придется отвечать за убийство вон того чудища. Я пообещал, что спрячу тело так, чтобы отвести от них подозрения. Если они уже эволюционировали до такой степени, чтобы испытывать чувство благодарности, – в чем я лично сомневаюсь, – они скажут мне спасибо за то, что я убил этого зверя и отвел от них угрозу мести. Ну а если чувства благодарности будет недостаточно, то в дело вступит страх перед болгани – эта черта у них, как я уже знаю, есть. Я уверен, что здесь ты будешь в такой же безопасности, как и рядом со мной, иначе я бы никогда тебя здесь не оставил. Но в одиночку я могу двигаться намного быстрее. Я собираюсь найти выход из этой долины, а потом вернусь за тобой, и мы спокойно уйдем отсюда вместе. Это точно лучше, чем если бы мы медленно бродили по этой долине, пытаясь найти выход вдвоем.

– Ты точно вернешься? – с мольбой и тоской спросила Ла.

– Я вернусь, – ответил он и, обращаясь к чернокожим, добавил: – Подготовьте одну из своих хижин для моей подруги. Проследите, чтобы ее никто не беспокоил, чтобы у нее всегда были еда и вода. И помните, что я сказал: от ее безопасности зависят ваши жизни!

Затем Тарзан подошел к мертвому болгани, наклонился и взвалил огромное тело на плечи. Негры смотрели на него с почтением и изумлением. Они тоже были очень сильны, но никто из них не смог бы поднять труп болгани. Однако этот странный тармангани шел легким шагом с телом исполинской гориллы на плечах, а когда ему открыли ворота, побежал по тропе, словно вообще не нес никакого груза. Через мгновение джунгли поглотили его.

Ла повернулась к неграм и сказала:

– Приготовьте мне хижину!

Она очень устала, ее тело жаждало отдыха. Однако негры не спешили. Они перешептывались, искоса поглядывая в ее сторону. Ла поняла, что между ними есть разногласия. Вскоре по обрывкам разговоров она догадалась, что некоторые дикари выступают за то, чтобы слушаться Тарзана, а другие яростно выступают против этого. Последние опасаются, что ее обнаружат болгани, и тогда деревне точно придет конец.

– Лучше бы сразу отдать ее болгани, – доносилось до слуха Ла. – И сказать им, что ее муж убил посланца Нумы. Мы скажем, что мы пытались схватить тармангани, но он сбежал, зато нам удалось захватить его супругу. Мы заслужим расположение Нумы, и он, может быть, перестанет забирать у нас так много женщин и детей.

– Но ведь и тармангани велик! – возразил один из воинов. – Он даже сильнее болгани! Он станет нам страшным врагом. И, кроме болгани, нам придется бояться еще и тармангани!

– Ты прав, – воскликнула Ла. – Тармангани велик! Намного лучше для вас, если он станет вашим другом, а не врагом! Он в одиночку сражается с Нумой-львом и убивает его. Вы видели, с какой легкостью он поднял тело болгани на плечо и унес в джунгли. С такой же легкостью он пронес бы его тело и по деревьям, над землей! Во всем мире нет никого, подобного Тарзану из племени обезьян! Если ты умен, гомангани, ты сделаешь так, чтобы тармангани стал твоим другом!

Чернокожие молча слушали женщину. Их угрюмые тупые лица не выдавали, что творилось в примитивных мозгах. Несколько мгновений они стояли неподвижно: невежественные черные дикари – с одной стороны, и стройная, прекрасная белая женщина – с другой. Затем Ла заговорила.

– Идите, – властно произнесла она. – Приготовьте мне хижину!

Таким тоном говорила королева Опара, верховная жрица Огненного бога, обращаясь к рабам. Ее царственная осанка, властный тон мигом подчинили обитателей деревни. Ла осознала: Тарзан был прав, предполагая, что эти существа понимают только язык страха.

Съежившись, словно побитые собаки, негры поспешили к ближайшей хижине и быстро обустроили ее для гостьи. Они устелили пол свежими травами и листьями, принесли бананы, фрукты и орехи. Когда все было готово, Ла вскарабкалась по веревке наверх и проникла в хижину через круглое отверстие в полу. Жилище показалось ей довольно просторным, чистым и уютным. Она втянула веревку внутрь и бросилась на мягкую постель. Вскоре легкое покачивание хижины, шелест листьев, голоса птиц, жужжание насекомых в сочетании с изнеможением сделали свое дело, и Ла погрузилась в глубокий сон.

Дым множества костров поднимался над лесом к северо-западу от долины Опара. Около сотни чернокожих и шестеро белых были заняты ужином. Чернокожие, усталые и угрюмые, сидели на корточках вокруг костров, мрачно глядя на скудную снедь. Белые, держась от них в стороне, были напряжены до предела, и каждый имел под рукой оружие.

Одна из белых, единственная в отряде девушка, негромко обратилась к спутникам:

– Мы обязаны этим положением жадности Адольфа и хвастовству Эстебана. Можете сказать им спасибо.

Могучий испанец насупился. Толстяк Блюбер пожал плечами:

– Я-то чем виноват?

– Из-за твоей жадности мы наняли слишком мало носильщиков. Я говорила, что понадобится двести негров, но ты хотел сэкономить. И что теперь? Пятьдесят человек тащат по восемьдесят фунтов золота каждый. Остальные еле-еле волокут все наше снаряжение. Аскари едва хватает для охраны. Мы гоним людей изо всех сил, как вьючных животных, чтобы хоть как-то продвигаться. Они измотаны и злы и только и мечтают, как бы выбросить свою поклажу. Им не нужен какой-то особый повод, чтобы убить всех нас на месте. Вдобавок они недоедают. Если бы мы кормили их вдоволь, они стали бы хоть немного веселее. Но это же негры, я хорошо их знаю – если они голодны, ничто не сделает их счастливыми и довольными, даже безделье. Уже сейчас они получают только половину ежедневного пайка, а ведь мы едва начали обратный путь. А почему мы не взяли с собой достаточно провизии? Потому что Эстебан хвастался своим охотничьим мастерством!

– Как я могу убивать дичь, если ее нет? – прорычал испанец.

– Дичи полно, – ответил Краски. – Ее следы тут повсюду.

Испанец злобно взглянул на русского:

– Если тут так много дичи, так иди и сам ее добывай!

– А я никогда и не утверждал, в отличие от тебя, что я умелый охотник, – парировал Краски. – Хотя возьми я рогатку и игрушечное ружье, результат был бы точно таким же!

Испанец с угрожающим видом вскочил на ноги. Русский тут же направил на него тяжелый револьвер.

– А ну перестаньте! – воскликнула Флора, вставая между ними.

– Да пусть эти скоты сцепятся, – ухмыляясь, заявил Джон Пиблз. – Если поубивают друг друга, нам достанется больше золота, и всех делов!

– Зачем ссориться? – всплеснул руками Блюбер. – Золота на всех хватит! У нас больше сорока трех тысяч фунтов на каждого. Вы злитесь на меня, обзываете толстой вонючкой и грязным евреем, но вы, христиане, куда хуже! Вы готовы убивать друзей ради денег! Ой-вей! Слава богу, что я не христианин!

– Заткнись, – прорычал Трок, – а то гляди, мы поделим еще и твои сорок три тысячи фунтов.

Блюбер со страхом взглянул на громилу.

– Ну что ты, Дик, – самым елейным голоском протянул он. – ты что, в самом деле разозлился из-за одной невинной шуточки? Ведь мы же с тобой лучшие друзья, правда?

– Меня все это достало, – буркнул Трок. – Я звезд с неба не хватаю, мое дело – бить морды. Но даже мне ясно, что Флора тут единственная, чьи мозги еще не расплавились на солнце. Джон, Блюбер, Краски – мы все просто скинулись на ее затею. А этот чикано, – он указал на Эстебана, – с нами только потому, что его рожа и фигура подошли для нашего плана. Никому из нас не нужны мозги для этой работенки, да у нас их особо и нет. Флора – наш мозг. Чем скорее мы это поймем, тем быстрее вылезем из задницы. Флора уже бывала в Африке с лордом Грейстоком, – ты вроде служила его жене, да? И она кое-что знает об этой стране, о неграх и зверях. А из нас пятерых никто ни черта в этом не смыслит!

– Трок прав, – быстро ответил Краски, – мы и так потратили кучу времени впустую. Давайте назначим Флору нашим шефом. Если кто и может нас отсюда вытащить, то это она. А судя по тому, как ведут себя вон те парни, – он указал на мрачных негров поодаль, – нам повезет, если мы вообще выберемся отсюда живыми, не говоря уже о том, чтобы забрать хоть немного золота…

– Ой-вей! – в ужасе взвизгнул Блюбер. – Ты же не думаешь, что придется бросить золото?!

– Я думаю, мы должны сделать так, как скажет Флора, – ответил Краски. – Скажет оставить – оставим.

– Однозначно, – подтвердил Трок.

– Согласен, – поддержал его Пиблз. – Как Флора скажет, так и будет.

Испанец угрюмо кивнул в знак согласия.

– Мы все за, – произнес Краски. – А ты, Блюбер?

– Я? О… ну да, раз все согласны, тогда что уж, – промямлил еврей. – И всех делов, как говорит Джон.

– Ну что, Флора, – повернулся к девушке Пиблз, – теперь ты тут главная. Командуй! Что будем делать дальше?

– Отлично, – кивнула она. – Тогда слушайте. Мы разобьем здесь лагерь и останемся тут, пока носильщики не отдохнут. Завтра утром мы займемся добычей пропитания. Думаю, с помощью негров мы сможем раздобыть кое-какой дичи. Когда они отдохнут и наедятся, мы снова тронемся в путь к побережью. Мы будем идти очень медленно, чтобы носильщики не переутомились. Это мой первый план – на случай, если нам удастся раздобыть еду. Если же нет, то план другой. Мы закапываем золото здесь и выдвигаемся к побережью как можно быстрее. Там мы наберем новых носильщиков – вдвое больше, чем в прошлый раз, – и запасем достаточно провизии на весь путь туда и обратно. По пути мы будем оставлять запасы в каждом лагере, чтобы избавиться от необходимости тащить, кроме золота, еще и провизию. Таким образом, мы сможем вернуться налегке. Носильщики будут несли золото посменно, благодаря этому мы пройдем путь вдвое быстрее и без всяких жалоб. Вот два моих плана. Вашего мнения я не спрашиваю, потому что… А, плевать! Вы назначили меня главной и теперь просто выполняйте мои приказы.

– Молодчина! – одобрительно прорычал Пиблз. – Вот такие разговоры мне по нраву!

– Краски, скажи главарю носильщиков, что я хочу его видеть, – велела девушка.

Вскоре русский вернулся вместе со здоровенным негром.

– Оваза, – сказала ему Флора, – у нас не хватает еды, а твои люди тащат двойную тяжесть. Скажи им, что сегодня мы будем отдыхать, а завтра с утра пойдем на охоту, добывать свежее мясо. Устроим облаву. Выбери трех парней, которые будут командовать загонщиками. Когда люди добудут пищу и наедятся, мы выдвинемся в путь. Мы будем делать остановки там, где много дичи, будем охотиться и отдыхать. Скажи своим людям – если мы благополучно доберемся до побережья со всем грузом, я заплачу им вдвое больше уговоренного.

– Эй, эй! – всполошился Блюбер. – Вдвое больше?! Флора, так не делается! Накинь им хотя бы десять процентов! Это хороший заработок…

– Заткнись, болван, – оборвал его Краски.

Блюбер умолк, неодобрительно покачивая головой. Глава носильщиков, пришедший на разговор с хмурым и мрачным видом, заметно повеселел и оживился.

– Я им все расскажу, – сказал он Флоре, – думаю, теперь проблем не будет.

– Вот и хорошо, – кивнула Флора. – Ступай расскажи им.

Когда негр ушел, Флора повернулась к товарищам и перевела дух.

– Кажется, мы увидели проблеск света в конце тоннеля!

– Ты обещала им двойную плату! – взвыл Блюбер. – Ой-вей!

Следующим утром, на рассвете, чернокожие готовились выйти на охоту. Теперь они улыбались и выглядели счастливыми, предвкушая сытную трапезу. Флора разделила негров на три группы под началом своего главаря и дала четкие указания, где стоять и куда идти. Белые, вооруженные винтовками, присоединились к загонщикам в качестве стрелков. Только Эстебан отказался участвовать в облаве. Выразив сомнения в знаниях Флоры относительно охоты в джунглях, он завил, что пойдет охотиться сам – с копьем, луком и стрелами. Тот факт, что за последние несколько недель он не добыл никакой дичи, вовсе не умерил его самоуверенность. Испанец так вошел в роль, что практически ощущал себя Тарзаном из племени обезьян. Он так точно имитировал его внешность, одежду, поведение, образ жизни, что стал почти неотличим от Тарзана и фактически чувствовал себя им. Среди носильщиков были люди, лично знавшие Тарзана, но даже они были введены актером в заблуждение – хотя, конечно, их изумляло, каким образом человек-обезьяна растерял все свои охотничьи навыки.

Флора Хоукс, будучи умной женщиной, понимала, что не следует перегибать палку с такими людьми, как ее компаньоны. Поэтому она не стала возражать, чтобы Эстебан охотился так, как ему взбрело в голову, хоть остальные и ворчали насчет его решения.

– Чем вы недовольны? – спросила она после того, как испанец ушел. – Винтовкой он наверняка владеет ничуть не лучше, чем копьем и луком со стрелами. Единственные приличные стрелки среди нас – Карл и Дик, от них и зависит успех нашей охоты. А Эстебан был так уязвлен вчерашними насмешками, что наверняка приложит сегодня все силы, чтобы добыть хоть что-то.

– Надеюсь, он свернет свою глупую шею, – проворчал Краски. – Он выполнил свою задачу и больше нам не нужен. Лучше бы нам избавиться от него.

Девушка покачала головой.

– Нет, – сказала она, – мы не должны ни говорить, ни даже думать о чем-то подобном. Мы все вместе пошли на это дело – будем же вместе держаться до его конца. Если ты желаешь смерти одному из нас, откуда тебе знать, что другие не желают смерти тебе?

– Даже не сомневаюсь, что Миранда жаждет моей смерти, – хмыкнул Краски. – Всякий раз, как я ложусь спать, я думаю о том, что этот чертов красавчик ночью меня зарежет. И я не становлюсь к нему добрее, когда слышу, как ты его защищаешь, Флора! Ты с самого начала была с ним чересчур ласковой.

– Если я и ласкова с ним, это не твое дело, – отрезала девушка.

Вскоре все отправились на охоту. Хмурый, злой русский вынашивал планы мести испанцу, а то и чего похуже. Эстебан в одиночестве удалялся в джунгли, кипя от ненависти и ревности. Он постоянно думал, как бы устроить так, чтобы убить четверых мужчин и забрать себе женщину и все золото. В каждом из компаньонов он по-прежнему видел соперника в борьбе за любовь Флоры, а теперь смерть каждого из сотоварищей не только устранила бы конкурента, но и принесла бы ему лишние сорок три тысячи фунтов. Раздумывая обо всем этом, испанец пробрался сквозь густые заросли, вышел на обширную, залитую солнцем поляну – и оказался лицом к лицу с полусотней великолепных чернокожих воинов.

На мгновение Эстебан замер от ужаса. Он забыл о своей роли – сейчас он был просто одинокий белый человек в самом сердце Африки, среди целого отряда вооруженных дикарей, возможно каннибалов. Именно этот миг тишины спас его, ибо вазири узрели перед собой безмолвную, величественную фигуру своего обожаемого господина.

– О бвана, бвана! – закричал один из воинов, бросаясь вперед. – Это в самом деле ты, Тарзан Повелитель джунглей, которого мы тщетно искали столько дней! Мы, твои верные вазири, уже собирались бросить вызов жителям Опара! Мы решили, что ты мог пойти туда без нас и был ими схвачен…

Этот негр когда-то сопровождал Тарзана в Лондон в качестве телохранителя, а потому говорил на ломаном английском, не упуская возможности продемонстрировать свое знание языка белых перед невежественными сородичами. Тот факт, что беседу начал именно он, было поистине улыбкой судьбы для Эстебана Миранды. Хоть испанец усердно учил язык негров западного побережья, сейчас, с вазири, его познания ничем не помогли бы ему. Флора так много и подробно рассказывала ему о Тарзане, что Миранда мигом сообразил, кого встретил. Это был отряд самых верных туземных слуг Тарзана. Никогда прежде испанец не встречал таких великолепных негров – стройных, сильных мужчин с умными лицами с точеными чертами. Эти чернокожие стояли на эволюционной лестнице настолько же выше любых чернокожих западного побережья, насколько те – выше человекообразных обезьян.

Эстебан Миранда в самом деле был хорошим актером. Ни единым движением не выдал он ужаса и растерянности оттого, что группа свирепых воинов Тарзана находится так близко от их лагеря. Еще миг он молча стоял перед ними, собираясь с мыслями и хорошо понимая, что от того, что он скажет, будет зависеть его жизнь. И тут как будто яркий свет озарил темный разум беспринципного испанца.

– Я узнал, – проговорил он, – что отряд белых людей проник в мою страну, чтобы ограбить сокровищницы Опара. Я следил за ними, пока не нашел их лагерь, а затем отправился на поиски своих вазири – ибо у белых много воинов, а еще у них золотые слитки, украденные из Опара. Следуйте за мной! Мы отберем золото у чужаков!

И он повернулся в сторону лагеря, из которого только что ушел.

Пока они шли через джунгли, Эстебан краем уха слушал разговоры вазири позади. Он подумал, что ему будет крайне неловко, если воины обратятся к нему на языке, который настоящий Тарзан, несомненно, хорошо знал. И вдруг, словно по вдохновению, он вспомнил случай, который произошел с Тарзаном несколько лет назад. Эту историю ему рассказала Флора. Находясь в Опаре, Тарзан получил сильный удар по голове и на некоторое время потерял память. Эта уловка могла сильно помочь ему, если в его роли возникнут какие-то просчеты или неточности. По крайней мере, другой, лучшей идеи у него не было. Эстебан повернулся к чернокожему Усуле, который шагал рядом, развлекая его болтовней на ломаном английском, и сказал:

– Помнишь случай, который приключился со мной в сокровищнице Опара? Я тогда лишился памяти.

– Да, бвана, хорошо помню, – подтвердил вазири.

– Со мной недавно произошел подобный случай, – сказал Эстебан. – Огромное дерево упало рядом со мной, и большой сук стукнул меня по голове. Я не потерял память полностью, но иногда не могу вспомнить самых обычных вещей. Верно, я забыл и многое другое, – например, я не понимаю, о чем говорят мои верные вазири…

Усула посмотрел на него с глубоким состраданием.

– Ах, бвана, поистине печально мне слышать, что с тобой произошел такой случай! Будем надеяться, память скоро вернется. А до тех пор я, Усула, буду твоей памятью.

– Хорошо, – кивнул Эстебан. – Скажи остальным, что я не помню многих вещей. Так, без вас я не смогу отыскать дорогу домой. Но ты верно сказал, Усула, – это скоро пройдет, и я снова буду собой.

– И твои верные вазири возрадуются! – подхватил Усула.

Когда отряд вазири приблизился к лагерю, Эстебан велел Усуле приказать им затаиться. Они укрылись на краю поляны, откуда открывался вид на бому и палатки, которые охранял небольшой отряд аскари.

– Когда они увидят, что нас больше, то не окажут сопротивления, – сказал испанец. – Сейчас мы окружим лагерь со всех сторон и по сигналу выступим из зарослей все вместе. Ты, Усула, обратишься к ним и скажешь, что Тарзан из племени обезьян пришел за своим украденным золотом. И что он пощадит аскари, если они немедленно сдадутся и уйдут.

На самом деле испанец охотно приказал бы вазири напасть на лагерь и уничтожить всех, кто там обнаружится, но в его уме возник более хитрый план. Лучше будет, если аскари увидят его и останутся живы, чтобы потом передать его слова Флоре и остальным. Эстебан уже придумал, что именно он скажет одному из аскари, пока его вазири будут собирать золотые слитки.

Приказав Усуле расставить воинов вокруг лагеря, Эстебан предупредил, что им нужно будет показаться всем разом, но не раньше, чем он выйдет на поляну и заговорит с аскари. Минут пятнадцать ушло на то, чтобы окружить бому. Затем Усула вернулся к Эстебану и сказал, что все готово.

– Дождись, когда я подниму руку, и только тогда выводи воинов, – сказал испанец и медленно вышел на поляну.

Один из аскари увидел его и опознал как Эстебана. Но испанец прошел несколько шагов по направлению к боме и остановился.

– Я – Тарзан из племени обезьян! – заговорил он. – Ваш лагерь полностью окружен моими воинами. Не сопротивляйтесь нам, и мы не причиним вам вреда!

Он взмахнул рукой, и пятьдесят вазири одновременно выступили на свет из зелени джунглей. Аскари таращились на них с плохо скрываемым ужасом, нервно стискивая свои винтовки.

– Не стреляйте! – предупредил их Эстебан. – Один выстрел – и мы перебьем вас всех!

Он подошел ближе к воротам. За ним следовали вазири, черной стеной окружая бому.

– Говори с ними, Усула, – приказал Эстебан.

Чернокожий шагнул вперед.

– Мы – вазири! – крикнул он. – А это – Тарзан, повелитель джунглей и наш господин! Мы пришли вернуть золото Тарзана, украденное вашими хозяевами из сокровищниц Опара! Мы пощадим вас, если вы уйдете отсюда и никогда не вернетесь! Передайте вашим хозяевам – Тарзан следит за вами! И вазири тоже будут за вами следить! Положите оружие на землю и уходите!

Аскари, обрадованные гуманными условиями сдачи, положили свои винтовки на землю, и через миг вазири вошли в бому. По указанию Эстебана они принялись собирать золотые слитки. Пока вазири трудились, Эстебан подошел к одному из аскари, который, как он знал, говорил на ломаном английском.

– Передай своим господам, – сказал он, – чтобы они возблагодарили Тарзана за его милосердие! Я взял лишь одну жизнь в уплату за наглое вторжение в мою страну и кражу моих сокровищ. Я убил жалкое создание, которое пыталось выдавать себя за меня. Его тело я скормлю львам. Передай своим господам, что Тарзан прощает им попытку отравить его, но только при условии, что они покинут Африку и никогда сюда не вернутся. И конечно, не разгласят тайну Опара. У Тарзана глаза повсюду. Никто не может прибыть в Африку и остаться им незамеченным. Я знал об их коварном замысле, еще когда они вынашивали его в Лондоне. Передай им это!

Вазири потребовалось всего несколько минут, чтобы собрать золотые слитки. Не успели еще аскари оправиться от неожиданности, как вазири уже вновь исчезли в джунглях вместе со своим повелителем Тарзаном.

Поздним вечером Флора и четверо белых вернулись с охоты в окружении счастливых, смеющихся негров. Охота оказалась очень плодотворной.

– Теперь, когда ты наш шеф, Флора, удача на нашей стороне, – сказал Краски. – Теперь нам хватит мяса на несколько дней. Негры наедятся от пуза и завтра будут шагать гораздо быстрее.

– Да, мы прямо-таки выбрались из тьмы к свету, – подтвердил Блюбер.

– Однозначно, – подтвердил Трок. – Флора – голова!

– Черт возьми, что там творится? – пробормотал Пиблз, глядя вдаль. – Что с этими бездельниками?

Он указал на бому, которая уже виднелась впереди. Из нее выбегали аскари, возбужденно перекрикиваясь.

– Здесь был Тарзан! – кричали они. – Он был здесь со всеми своими вазири! Тысяча великих воинов! Мы сражались, но они победили нас, забрали все золото и ушли!

– Тарзан из племени обезьян произнес странные слова перед уходом, – сообщил один из аскари. – Он заявил, что убил одного из вас, кто осмеливался называть себя его именем. Мы не понимаем, что все это значит. Утром он ушел на охоту, а потом вернулся с тысячей воинов, забрал все золото и пригрозил убить вас и нас, если мы когда-нибудь вернемся в эти места…

– Что?! – завопил Блюбер. – Золото пропало? Ой-вей!!!

Все остальные начали наперебой расспрашивать аскари, пока Флора не велела им замолчать.

– Пошли, – приказала она предводителю аскари, – вернемся в бому, и там ты подробно и не спеша расскажешь мне, что случилось после нашего ухода на охоту.

Внутри лагеря девушка внимательно выслушала рассказ аскари и задала ему несколько уточняющих вопросов. Затем она отпустила его и вернулась к своим компаньонам.

– Все ясно! Тарзан оправился от зелья, которым мы его опоили, и вернулся к своим вазири. Где-то в джунглях он встретил Эстебана и убил его. А затем пришел в лагерь и забрал золото. Нам очень повезет, если мы уберемся из Африки живыми.

– Ой-вей! – простонал Блюбер. – Грязный мошенник! Он украл все наше золото, а еще мы потеряли две тысячи фунтов!

– Да помолчи ты, вонючка, – прорычал Трок. – Если бы не ты и не идиот-испанец, ничего бы не случилось. Чикано хвастался, какой он великий охотник, а сам ни разу не добыл дичи, а ты трясся над каждым пенни – вот мы и влипли! Если этот ловкач Тарзан прикончил Эстебана, я, дьявол меня раздери, могу ему только похлопать! Жаль, что тебя там рядом не было! Хотя и сейчас еще не поздно перерезать глотку…

– Заткнись, Дик! – рявкнул Пиблз. – Нет тут ничьей вины. Вместо того чтобы сейчас тут болтать, надо догнать Тарзана и отобрать у него наше золото!

Флора горько рассмеялась.

– У нас нет ни единого шанса, – сказала она. – Я хорошо знаю Тарзана. Даже с ним одним непросто совладать, а при нем еще куча вазири. Это лучшие воины Африки, и они будут сражаться за своего хозяина до последнего. Иди скажи Овазе, что собираешься гнаться за Тарзаном и его вазири, и через несколько мгновений у нас тут не останется ни единого негра. Одно имя Тарзана пугает чернокожих с Западного побережья до полусмерти. Они скорее вступят в битву с дьяволом. Нет, господа, мы проиграли. Все, что нам остается, – убраться поскорее из этой страны и благодарить судьбу, если нам удастся остаться живыми и невредимыми. И я бы не удивилась, узнав, что и прямо сейчас за нами наблюдают…

Ее спутники с тревогой огляделись, но зеленые джунгли были спокойны и недвижимы.

– И уж точно Тарзан не допустит, чтобы мы снова пошли в Опар за новыми слитками. Даже если нам удастся уговорить негров туда вернуться.

– Две тысячи фунтов! – причитал Блюбер. – Две тысячи! Да еще и этот дурацкий костюм, который стоил мне двадцать гиней! И я даже не смогу его носить в Англии. Он годится разве что для маскарадов, а я туда не хожу…

Краски сидел молча, опустив голову. Когда все высказались, он поднял глаза и заговорил:

– Мы потеряли все наше золото. Чтобы добраться до Англии, нам придется потратить все, что осталось от двух тысяч фунтов. Иными словами, наша экспедиция – полный провал. Остальные, может, и согласятся вернуться домой без гроша, но я – нет. В Африке есть и другие сокровища, кроме золота Опара. Уезжая из страны, не помешает разжиться чем-то ценным, что окупит наши затраты и, может, даже оправдает эту экспедицию.

– Ты о чем, приятель? – спросил Пиблз.

– Я довольно много времени провел, общаясь с Овазой, – ответил Краски. – Пытался выучить их безумный язык. А попутно узнал довольно много об этом старом злодее. Глава наших негров – тот еще негодяй. Если вешать его за все убийства, которые он совершил, у него в запасе должно быть жизней больше, чем у кошки. Так что он хитрый черт, и в разговорах на этом их обезьяньем языке я выведал от него очень много полезного. Если мы будем держаться вместе и возьмем его в долю, мы уедем из Африки богатыми людьми. На сокровищах Опара свет клином не сошелся. Но лично я и от них пока не намерен отказываться: что мы потеряли – то потеряли, но в сокровищницах осталось еще много, и когда-нибудь я туда вернусь.

– А что там насчет других богатств Африки? – спросила Флора. – О чем рассказал тебе Оваза?

– Тут неподалеку промышляет одна банда арабов, – объяснил Краски. – Они живут тем, что отбирают у негров слоновую кость и занимаются работорговлей. Оваза знает, где они обычно разбойничают и где их основной лагерь. Их всего несколько человек, остальные – их рабы, которые взбунтуются в любой момент. Идея такая: у нас достаточно большой отряд, чтобы напасть на арабов и отобрать у них слоновую кость. Рабы перейдут на нашу сторону: нам они не нужны, и мы просто пообещаем освободить их в обмен на помощь. Часть слоновой кости отдадим Овазе, а все остальное оставим себе.

– С чего ты решил, что Оваза нам будет помогать? – спросила Флора.

– Потому что он все это и предложил, – сказал Краски.

– Звучит заманчиво! – отметил Пиблз. – Я, черт возьми, тоже не собираюсь возвращаться с пустыми руками!

Все остальные согласились, что новый план вполне дельный.

Унося тело мертвого болгани подальше от деревни гомангани, Тарзан направился в сторону большого здания, которое заметил с края котловины. Человеческое любопытство возобладало над осторожностью зверя. Ветер дул ему в лицо, и Тарзан быстро ощутил, что приближается к обиталищу горилл. К запаху болгани примешивался запах негров, готовящейся пищи и тяжелый сладковатый аромат, который, несомненно, был запахом благовоний – хотя у Тарзана в голове не укладывалась мысль, что гориллы могли пользоваться благовониями. Кажется, сладковатым ароматом веяло из огромного здания. Оно, несомненно, было построено людьми, и, возможно, они там все еще жили. Однако как Тарзан ни принюхивался, он не ощущал ни намека на запах белого человека.

Поняв, что жилище болгани уже совсем близко, Тарзан поднялся с земли на ветви деревьев – так было легче остаться незамеченным. Вскоре сквозь листву проглянула серая каменная стена. За ней виднелись очертания причудливой архитектуры гигантского таинственного дворца. Его вид наводил мысли о чем-то инопланетном, настолько необычной выглядела постройка. Из-за стены долетали аромат ладана и вонь болгани. Теперь Тарзан учуял еще один запах – Нумы-льва.

На расстоянии около пятнадцати метров от стены джунгли были расчищены, так что ни одно дерево не нависало над ней. Тарзан подобрался к самому краю вырубки, оставаясь полностью скрытым в листве. Он забрался повыше, чтобы попробовать заглянуть через стену и понаблюдать, что происходит внутри дворца. С этого места было отчетливо видно, что дворец огромен. Он состоял из множества построек, явно возведенных в разное время и с полным пренебрежением к единообразию. Это превращало дворец в причудливое скопление башен и иных зданий и сооружений, среди которых не было даже двух одинаковых. Впрочем, в целом зрелище было впечатляющим, хоть и несколько безумным. Самое большое из зданий, облицованное гранитными плитами, стояло на искусственном возвышении и было приподнято над землей примерно на десять футов. К главному входу вела широкая лестница. Вокруг здания росли большие деревья, тоже казавшиеся очень древними, а одна огромная башня была полностью увита лианами. Однако самой примечательной чертой загадочного дворца был, несомненно, его варварски роскошный декор. Полированный гранит, из которого были сложены стены, украшала сложная мозаика из золота и бриллиантов. Бесчисленные, ослепительно сияющие камни мерцали на всех фасадах, куполах и башнях дворца.

Здание дворца со всеми пристройками занимало бо́льшую часть огороженной стеной территории, составлявшей около пятнадцати акров. Терраса, на которой стояло главное здание, была покрыта декоративными деревьями, кустами, цветочными клумбами. Нижняя часть территории была отведена под обычный сад. В саду и на террасе Тарзан увидел множество чернокожих – таких, каких он видел в висячей деревне гомангани, где оставил Ла. Здесь были и мужчины, и женщины – они занимались уходом за растениями. Там же виднелось несколько огромных человекообразных горилл. Они, по всей видимости, руководили работой негров, с которыми обращались грубо и жестоко. Эти странные гориллы были так же роскошно одеты, как тот болгани, которого Тарзан недавно засунул в развилку на дереве.

Пока Тарзан занимался наблюдениями, из главного входа дворца – величественных ворот около тридцати футов шириной и около пятнадцати высотой – вышли два болгани в головных повязках, украшенных пышными белыми перьями. Встав по обе стороны от дверей, они приложили ладони к ртам и начали издавать пронзительные вопли, подобные реву труб глашатаев. Негры тут же прекратили работу и устремились к лестнице, ведущей на дворцовую террасу. Там они выстроились в два ряда. Их надзиратели-гориллы поднялись выше и так же двумя рядами встали на террасе, от лестницы до самых дворцовых ворот.

Вскоре из ворот послышались новые трубные звуки, и Тарзан вскоре увидел начало процессии. Первыми строем шли четверо болгани, в головных уборах, украшенных перьями, и с огромными дубинами в лапах. За ними шагали два трубача, а за трубачами примерно в двадцати шагах шествовал огромный лев с черной гривой. Его вели четыре могучих негра, держа зверя на золотых цепях, прикрепленных к усыпанному бриллиантами ошейнику. За львом шествовали еще двадцать болгани по четыре в ряд. В лапах они держали копья, но охраняли ли они льва от людей или людей от льва, по их виду было непонятно.

Стоявшие двумя рядами болгани-надсмотрщики низко кланялись льву, когда он проходил мимо них. Когда процессия вышла на край террасы, стоявшие внизу гомангани дружно пали ниц, уткнувшись лицом в землю. Нума был, очевидно, уже стар. Он стоял с величественным видом, оглядывая простертых внизу людей. Холодные зеленые глаза его злобно заблестели, пасть открылась, обнажая длинные клыки, и из его легких вырвался громкий зловещий рев. Гомангани затрепетали в неподдельном ужасе. Человек-обезьяна невольно нахмурился. Никогда прежде ему не доводилось видеть зрелища столь поразительного уничижения людей перед зверями.

Вскоре процессия вновь тронулась и продолжила путь. Лев со свитой спустились в сад, свернули по дорожке направо, обогнули угол дворца и исчезли из виду. Гомангани встали и возобновили свои прерванные труды. Тарзан продолжал наблюдать за ними из укрытия, пытаясь мысленно найти объяснение парадоксальному зрелищу, свидетелем которого он стал. Кем был этот лев для людей и странных горилл? Почему весь природный порядок здесь поставлен с ног на голову? Люди в этой котловине стоят ниже, чем человекообразные обезьяны, а те и другие – ниже обычного неразумного хищника.

Тарзан предавался размышлениям около пятнадцати минут. Вдруг откуда-то снова раздались пронзительные звуки труб. Нума со свитой появился из-за восточного угла дворца – он возвращался обратно к лестнице, по которой спустился в сад. Едва заслышав звуки труб, гомангани и болгани всё бросили и вновь заняли прежние места возле лестницы, ведущей во дворец, – одни внизу, другие наверху. Они воздали почести Нуме, который величественно прошел мимо них во дворец и вновь скрылся из виду.

Тарзан запустил пятерню во взъерошенные волосы, но в конце концов сокрушенно покачал головой: никакого разумного объяснения происходящему ему на ум не приходило. Однако любопытство его так разгорелось, что он решил сперва исследовать дворец и прилегающие к нему угодья, а уже потом идти искать тропу, ведущую из долины. Оставив тело болгани там, где он его спрятал, Тарзан под покровом листвы пустился в путь вокруг дворца, внимательно его рассматривая. Вскоре он выяснил, что архитектура дворца в равной степени затейлива со всех сторон; что все здания окружены густыми садами; что с южной стороны дворца находится хозяйственная часть – там располагались загоны со множеством коз и большие курятники. С южной стороны обнаружилось также множество висячих хижин-ульев, таких же, какие Тарзан видел сегодня в деревне гомангани. Он решил, что это жилища негров-рабов, исполняющих всю тяжелую черную работу во дворце.

В высокой каменной стене, окружавшей весь дворец, были лишь одни ворота, они были обращены на восток. Ворота казались большими и хорошо укрепленными, вполне подготовленными для того, чтобы выдержать серьезный штурм. Они выглядели настолько прочными, что человек-обезьяна сразу предположил: их строили с расчетом на возможный штурм с использованием тяжелого тарана. Но откуда взяться настолько хорошо вооруженным войскам в этом диком углу Африки? Поэтому Тарзан подумал, что и ворота, и стена принадлежат невообразимо древним эпохам, несомненно восходящим к легендарным временам мирового владычества Атлантиды. Возможно, они были возведены для защиты Алмазного дворца от войск атлантов, прибывших в Африку для захвата и разработки золотых рудников Опара.

Хотя стена, ворота да и сам дворец явно были построены в незапамятные времена, они находились в отличном состоянии. Это подтверждало, что ими все еще пользуются; по крайней мере, во дворце точно обитают разумные существа. В южной части огороженной территории Тарзан увидел новую строящуюся башню: множество чернокожих под руководством болгани волокли гранитные блоки и устанавливали их на отведенные места. Сидя на дереве недалеко от восточных ворот, Тарзан некоторое время наблюдал за жизнедеятельностью дворцового хозяйства. Он видел, как из леса вышла целая процессия могучих гомангани и вошла в дворцовые ворота. Эти люди, встав по четверо в ряд, несли на плечах носилки, на которых висели гамаки из шкур, а в них – обработанные гранитные блоки. Вереницу сопровождали несколько болгани с копьями в лапах и чернокожие с боевыми топорами.

Гомангани, тащившие камни, своим унылым, покорным и безразличным ко всему поведением напомнили человеку-обезьяне караван ослов. Если кто-то отставал, его тут же тыкали острием копья или били древком. Так обычно подгоняли вьючный скот, да и в поведении гомангани было не больше признаков недовольства, чем в поведении каравана быков или мулов. По сути, они и были немыми, послушными животными. Процессия медленно вошла в ворота и скрылась из виду.

Вскоре из джунглей появилась другая группа, направлявшаяся в сторону дворца. Она состояла из полусотни вооруженных болгани и вдвое большего числа чернокожих воинов с копьями и топорами. Под их охраной четверо крепких мужчин тащили небольшие носилки, на которых находился богато украшенный сундук шириной около двух футов, длиной четыре и глубиной примерно фут. Сундук был изготовлен из черного дерева, окован полосками чистого золота и инкрустирован бриллиантами. Что находилось в сундуке, Тарзан не мог даже предполагать – но, судя по внушительной охране, нечто явно очень ценное. Сундук отнесли к увитой лианами огромной башне, в которую вели такие же прочные ворота, как и на территорию самого дворцового комплекса.

Двигаясь быстро и незаметно в густой листве, Тарзан вернулся по деревьям к тому месту, где спрятал тело болгани. Закинув его на плечи, он вновь отправился к восточным воротам. Дождавшись момента, когда около ворот никого не было, он сбросил тело вниз, как можно ближе ко входу.

«Ну, – подумал он, – пусть теперь гадают, кто убил их сородича!»

И Тарзан направился к юго-востоку, держа путь к горам, что виднелись вдалеке позади долины Алмазного дворца. Ему часто приходилось петлять, чтобы обойти деревни туземцев и не попасться на глаза многочисленным отрядам болгани, которыми джунгли просто кишели. Вечером он вышел из лесу к предгорьям. Суровые гранитные кручи возвышались над лесом, уходя вершинами к облакам. Прямо перед человеком-обезьяной начиналась утоптанная дорога, что ныряла в ущелье среди гор, ведущее куда-то вверх, к перевалам. Что ж – не худшее место для разведки, чем любое другое!

Убедившись, что поблизости никого нет, Тарзан соскользнул с дерева и крадучись направился в сторону гор. По большей части ему приходилось пробираться среди зарослей кустарника, поскольку по дороге то и дело проходили то гомангани, то болгани. Одни шагали налегке, другие тащили гранитные глыбы. Чем выше в горы поднималась дорога, тем более чахлыми и редкими становились кусты. Тарзан понял, что рискует быть обнаруженным. Однако звериный инстинкт помогал ему найти укрытие там, где не сумел бы спрятаться никто другой.

На полпути к перевалу стены гор сходились так тесно, что тропа превращалась в узкое ущелье. Через него никак нельзя было проскользнуть незамеченным. Тарзан подумал, что если он туда пойдет, то его непременно кто-нибудь обнаружит. Оглядевшись, он увидел нависающий над ущельем гранитный гребень, поросший кустарником. Тарзан решил – если он заберется туда, то обойдет опасное место, а заодно осмотрит местность.

И он не ошибся. Взобравшись на гору, он увидел, что ущелье скоро выходит в горную долину, полную людей и обезьян. Каменистые стены этой долины были испещрены бесчисленными норами, которые не могли быть ничем иным, как выходами шахт. К некоторым из них вели грубые деревянные лестницы, из других свисали узловатые веревки. Из тоннелей то и дело вылезали люди с мешками породы. Они спускали ее вниз и сваливали в кучи возле протекавшего по дну долины ручья. Другие чернокожие под надзором болгани промывали и просеивали землю. Но что они надеялись найти? Тарзан не мог даже предположить.

С другой стороны долины чернокожие рабы вырубали гранитные блоки из скалы, которая в результате их усилий от подножия до вершины была изрезана уступами рукотворных террас. Они работали примитивными орудиями, а болгани их подгоняли. С этими неграми все было понятно – но что добывали те, которые носили из тоннелей землю? Логично было бы предположить, что это золото. Но откуда они брали столько алмазов? Уж точно не из этих гранитных скал! Так и не разгадав эту загадку, Тарзан повернул обратно. Здесь ему было явно не пройти – значит нужно было обойти это место и отыскать новый, безопасный проход через горный хребет на другую сторону.

Остаток этого дня и почти весь следующий Тарзан был занят поисками пути. В конце концов он признал, что потерпел неудачу. Другого выхода из котловины, кроме как мимо шахт и каменоломни, не было. Ему удалось подняться очень высоко в горы, но повсюду перед ним рано или поздно вставали отвесные гранитные стены, по которым не смогла бы взобраться даже обезьяна. Тарзан исследовал южную и восточную часть котловины, но результат был все тот же. В итоге на третий день он повернул обратно. Он решил забрать Ла от чернокожих, а потом вернуться из котловины в долину Опара тем же путем, которым они сюда пришли.

Когда Тарзан пришел в деревню гомангани, едва рассвело. Едва он увидел ее ворота, как сразу почувствовал – что-то не так! Ворота были распахнуты настежь, и внутри не наблюдалось никаких признаков жизни. Висячие хижины были совершенно неподвижны; похоже, они все были пусты…

Опасаясь засады, Тарзан тщательно исследовал местность, прежде чем войти в деревню. Опыт подсказал ему, что та была покинута не менее суток назад. Подбежав к хижине, где поселилась Ла, Тарзан быстро вскарабкался наверх по веревке. Никого! Внутри было совершенно пусто, и никаких следов верховной жрицы…

Спустившись на землю, человек-обезьяна начал расследование. Он обыскал несколько хижин, и тут его зоркий взгляд заметил легкое покачивание одного из отдаленных домишек. Тарзан быстро подошел к нему и обнаружил, что из входного отверстия не свисает веревка. Тарзан поглядел наверх, но сквозь вход была видна только крыша хижины. Тогда он крикнул:

– Гомангани, это я, Тарзан из племени обезьян! Подойди к выходу и расскажи, что случилось с твоими родичами и моей спутницей, которую я оставил тут под защитой ваших воинов!

Ответа не последовало. Тарзан, уверенный, что там кто-то прячется, вновь крикнул:

– Спускайся, не то я поднимусь за тобой!

Однако ему снова никто не ответил. Мрачная улыбка мелькнула на губах человека-обезьяны. Он достал нож, стиснул его зубами, а потом с кошачьей ловкостью подпрыгнул, ухватился за край входа в хижину, подтянулся и забрался внутрь. Если он и опасался сопротивления, то не встретил его. В полутемном помещении он сперва никого не увидел. Но когда глаза Тарзана привыкли к сумраку, то он разглядел в углу ворох листьев. Разбросав их в стороны, он обнаружил под ними съежившуюся женщину. Он схватил ее за плечо и заставил подняться на ноги.

– Что случилось? – спросил он. – Где все жители? Где моя женщина?

– Не убивай меня! Не убивай! – закричала она. – Это не я! Я ни в чем не виновата!

– Я не собирался тебя убивать, – ответил Тарзан. – Скажи правду, и я тебя не трону.

– Их всех увели болгани, – всхлипнула женщина. – Они пришли вечером того дня, когда у нас был ты. Они были очень злы – ведь они нашли тело своего мертвого родича у ворот дворца. Они знали, что в тот день он должен был идти в нашу деревню, и с тех пор его никто больше не видел живым. Болгани запугивали и пытали наших мужчин, пока те не рассказали им все. Я спряталась. Не знаю, почему они меня не нашли. В конце концов болгани ушли, забрав с собой всех остальных и твою женщину. Они никогда не вернутся!

– Думаешь, болгани убьют их? – спросил Тарзан.

– Да. Они убивают всех, кто им не угодил.

Сейчас, оставшись один, не отягощенный спутницей, Тарзан мог бы легко выбраться в долину Опара и выйти к безопасным местам. Но подобная мысль даже не пришла ему в голову. Благодарность и ответственность были главными чертами характера человека-обезьяны. Ла спасла его от фанатиков-опари, от их злобы и интриг. Она спасла его ценой всего, что у нее было, – власти, положения в обществе, спокойной мирной жизни. Ради него она рискнула собой и стала изгнанницей. Болгани захватили верховную жрицу, собираясь ее убить, – значит Тарзан должен был узнать, жива ли она еще. И если она была жива, он должен был приложить все силы для ее освобождения – сперва из лап болгани, а потом из этой опасной долины.

Весь день Тарзан посвятил слежке за территорией дворца. Он искал пути пробраться внутрь незамеченным, но это казалось невозможным – в садах всегда находились гомангани и болгани. С наступлением темноты большие восточные ворота закрылись. Жители хижин и дворца отправились спать, не выставив ни одного часового, – верный признак, что болгани ничуть не опасались нападения. Ясно было, что гомангани порабощены и безответны и окружающая дворец стена служит защитой только от львов, лишь напоминая своим видом о древних временах, когда неизвестный могущественный враг угрожал обитателям Алмазного дворца.

Когда полностью стемнело, Тарзан подошел к большим воротам. Закинув петлю из своей травяной веревки на одного из резных львов, что венчали столбы ворот, он легко взлетел на стену и так же просто спустился в сад. Чтобы оставить себе путь для быстрого отступления, он отпер ворота и широко распахнул их. Затем он направился к увитой лианами большой башне, которую выбрал как самое удобное место для того, чтобы пробраться внутрь дворца. Теперь успех его плана зависел от крепости растений, что оплетали каменные стены башни; к своему огромному облегчению, вскоре Тарзан убедился, что они легко держат его вес.

На самом верху башни, очень далеко от земли, Тарзан заметил открытое окно. В отличие от многих других окон в этой части дворца, на нем не было решеток. Некоторые окна, как в башне, так и в других частях дворца, тускло светились. Старательно избегая освещенных окон, человек-обезьяна начал подниматься на башню. Быстро, но осторожно он добрался до открытого окна. Заглянув туда, он с радостью увидел неосвещенную пустую комнату. Ее убранство утопало в густой тьме, так что больше Тарзан ничего не мог различить. Перемахнув через подоконник, он тихо проник внутрь. Обойдя комнату, он обнаружил там резную кровать необычной формы, пару скамеек и стол. Кровать устилали тканые покрывала, брошенные поверх мягких шкур антилоп и леопардов. Напротив окна располагалась дверь. Она была закрыта. Тарзан осторожно приоткрыл ее и увидел тускло освещенное помещение круглой формы. В его середине находилось нечто вроде колодца, через который проходил длинный шест с короткими поперечными перекладинами через каждый фут. Это явно была примитивная лестница, соединяющая этажи башни.

Три колонны, расположенные на равном расстоянии друг от друга, поддерживали потолок. В центре Тарзан тоже увидел отверстие, куда уходила лестница. Между колоннами виднелись такие же двери, из какой выглядывал Тарзан. Не заметив никакого постороннего присутствия, человек-обезьяна тихо вышел в круглый зал. Все здесь было окутано тем тяжелым ароматом ладана, который Тарзан учуял еще при первом приближении к дворцу. Однако внутри башни аромат благовоний был настолько силен, что полностью заглушал все прочие запахи и тем самым создавал непреодолимое препятствие для поисков Ла.

Глядя на запертые двери между колоннами, Тарзан на миг ощутил растерянность. Перед ним стояла практически невыполнимая задача: обыскать всю эту огромную башню в одиночку без помощи обоняния. Тарзан понимал, что не справился бы с этим, даже если бы ему вовсе не пришлось опасаться стражи. Тарзан был вполне уверен в себе, но в первую очередь он был реалистом. Он понимал, что против двух-трех болгани разом у него нет шансов. Особенно в этом дворце, где гориллы у себя дома, а он – чужак и ничего здесь не знает.

Позади него было открытое окно, тишина джунглей, свобода… Впереди – опасность и вероятная неудача, возможно гибель. Что выбрать? На миг Тарзан задумался, затем расправил плечи, тряхнул головой и решительно шагнул к ближайшей двери. Он обходил комнату за комнатой, пока не прошел весь круг и не вернулся к первой двери. Никаких признаков Ла обнаружено не было. Тарзан видел в покоях золото, бриллиантовые украшения, резную мебель, ковры, гобелены… В одной из комнат Тарзан наткнулся на спящего болгани, но он двигался настолько тихо, что горилла даже не шевельнулась, пока незваный гость обыскивал комнату, обходя кровать и проверяя каждый угол.

Завершив осмотр, Тарзан решил сперва исследовать верхние, а уже затем нижние этажи. Следуя этому плану, он поднялся по странной лестнице на три яруса, пока не добрался до самого верхнего этажа. На каждом из ярусов он видел такие же запертые двери. Тусклый свет давали светильники в виде неглубоких золотых чаш, стоявшие в нишах; в них горело какое-то масло, в котором плавал фитиль. На верхней площадке оказалось три двери, и все они были закрыты. Потолок башни представлял собой купол, в центре которого виднелось еще одно отверстие. Туда, в ночную тьму, уходила лестница.

Когда Тарзан потянул на себя первую дверь, ее петли заскрипели – первый звук, нарушивший тишину спящей башни. Внутри помещения было совершенно темно. Тарзан постоял при входе несколько мгновений, привыкая к мраку, когда что-то вдруг изменилось. Он внезапно почувствовал то ли легкое движение, то ли дуновение ветра. Быстро обернувшись, он увидел позади себя мужскую фигуру. Мужчина стоял в дверях на противоположном конце площадки и молча смотрел на него.

Не прошло и суток, как Эстебан Миранда понял: разыгрывать Тарзана перед вазири, даже с учетом его легенды об ушибленной голове и частичной потере памяти, будет очень сложной задачей. Во-первых, Усуле совершенно не понравилась идея просто забрать золото у похитителей и поскорее уйти. Его воины-негры шумно поддерживали его. У них в сознании не укладывалось, как это удар по голове мог превратить Тарзана из племени обезьян в труса. Убегать от самых обычных негров с Западного побережья и их неопытных белых хозяев вазири посчитали просто позорным.

А во второй половине дня произошло то, что окончательно убедило испанца: с приключениями Тарзана пора завязывать; джунгли – далеко не райское место, и чем быстрее ему удастся отделаться от вазири, тем лучше. В тот миг отряд шел по открытому месту, поросшему скудным кустарником. Деревья попадались еще реже и росли далеко друг от друга. И тут внезапно, без всякого предупреждения на вазири напал носорог. К ужасу вазири, едва увидев атакующего Буто, Тарзан бросился бежать к ближайшему дереву. В спешке Эстебан споткнулся и упал, но сумел вскочить и добежать до дерева. Однако вместо того, чтобы ловко взлететь на нижние ветви, он принялся карабкаться по стволу, как школьник на телеграфный столб. Разумеется, у него ничего не вышло, и он свалился на землю. Тем временем Буто, который от природы подслеповат и обычно ориентируется по слуху или обонянию, промахнулся мимо вазири и разочарованно скрылся в зарослях.

Когда Эстебан поднялся на ноги, он обнаружил, что носорога поблизости уже нет, зато его обступают огромные черные воины и на лицах у них написаны жалость, печаль и еле скрытое презрение. Испанец понял, что, запаниковав, он совершил непоправимую ошибку. В отчаянии он ухватился на единственное оправдание.

– Бедная моя голова! – простонал он, прижимая ладони к вискам.

– Пострадала лишь твоя голова, бвана, – ответил Усула. – Но твои верные вазири полагали, что сердце их господина не ведает страха.

Эстебан ничего не ответил. В молчании они продолжали путь до самого вечера. Выйдя на берег реки, они разбили лагерь у небольшого водопада.

Пока они шли, Эстебан придумал, как ему вывернуться из сложного положения, в которое он сам себя загнал. Едва вазири закончили разбивать лагерь, как он приказал им закопать сокровища.

– Мы оставим золото здесь, – сказал он, – а завтра вернемся и отыщем тех, кто его украл, ибо я решил их покарать. Объясним этим ворам, что никто не может безнаказанно разбойничать в джунглях Тарзана. Только травма головы и помешала мне убить их сразу, как я понял их вероломство.

Его слова понравились вазири. В тучах сомнений промелькнул луч надежды: Тарзан вновь становился самим собой. На следующее утро в гораздо лучшем настроении, чем накануне, они отправились в обратный путь на поиски лагеря англичан. Благодаря опытному Усуле они срезали путь через дикие джунгли и перехватили англичан как раз тогда, когда те только-только начали разбивать новый лагерь, о близости которого оповестил сперва запах дыма, а потом и голоса чернокожих.

Затем испанец собрал вокруг себя вазири и сказал Усуле по-английски, обращаясь ко всем сразу:

– Дети мои! Эти чужестранцы пришли сюда, чтобы бросить вызов Тарзану. А значит, только Тарзану принадлежит месть! Идите же, а меня оставьте здесь. Я накажу врагов в одиночку, как сам пожелаю. Возвращайтесь домой, а золото оставьте там, где оно лежит: оно мне еще долго не понадобится.

Вазири были глубоко разочарованы его речью. Она не отвечала их горячему желанию устроить безудержную резню негров с Западного побережья. Но перед ними стоял Тарзан, их Большой Бвана, которому они привыкли повиноваться беспрекословно.

Несколько мгновений они стояли молча, переминаясь с ноги на ногу, а затем оживленно заговорили на своем языке, что-то горячо обсуждая. Эстебан понятия не имел, о чем они беседуют, пока к нему не подошел Усула.

– О бвана, – произнес негр. – Как можем мы вернуться домой к леди Джейн и сказать ей, что мы оставили тебя одного, раненого, на растерзание плохим белым и их аскари? Нет, не проси нас об этом, бвана! Если бы ты был собой, мы бы за тебя не боялись. Но, получив веткой по голове, ты изменился. Мы боимся оставлять тебя одного в джунглях. Мы, твои верные вазири, накажем этих негодных негров, а потом отведем тебя домой, где ты полностью исцелишься.

Испанец рассмеялся.

– Я полностью здоров, – сказал он. – И один я не в большей опасности, чем рядом с тобой.

«Даже в куда меньшей», – добавил он мысленно.

– Так что подчиняйся моим приказам! – строго добавил он. – Немедленно отправляйтесь домой тем же путем, которым мы сюда пришли! Можете отойти на несколько миль, переночевать, а завтра – домой! Не шумите и постарайтесь отойти подальше, чтобы наши враги вас случайно не заметили. Обо мне не беспокойтесь. Я в порядке и, вероятно, догоню вас раньше, чем вы доберетесь до дома. Вперед!

Вазири с грустью повернули обратно и отправились в далекий путь домой. Когда последний из них исчез в джунглях, испанец испустил долгий вздох облегчения и пошел к своим компаньонам.

Опасаясь, что его внезапное появление может спровоцировать залп из винтовок аскари, он сперва громко свистнул, а уж потом показался на опушке леса.

– Это Тарзан! – перепугались чернокожие. – Нас всех сейчас убьют!

В лагере поднялась суматоха. Эстебан увидел, как аскари бросились к своим винтовкам, и закричал:

– Это я, Эстебан Миранда! Флора! Скажи этим дуракам, чтобы они опустили оружие!

Услышав знакомый голос, Флора повернулась к чернокожим и воскликнула:

– Все в порядке, это не Тарзан! Отбой тревоги!

Улыбаясь, испанец вошел в лагерь.

– Вот и я! – торжественно сообщил он.

– А мы думали, тебя убили, – ответил Краски. – Кое-кто из этих парней сказал, что тебя прикончил Тарзан.

– Он в самом деле схватил меня, – ответил Эстебан, – но, как видите, не убил. Я думал, мне крышка, но он почему-то отпустил меня в джунгли. Наверно, решил, что я там не выживу и ему не придется марать рук моей кровью.

– Похоже, он в самом деле тебя неплохо знает, – ухмыльнулся Пиблз. – Ты бы точно умер в джунглях голодной смертью!

Никак не ответив на эту насмешку, испанец повернулся к Флоре:

– Разве ты не рада меня видеть?

Девушка пожала плечами:

– Чему радоваться? Наша экспедиция провалилась. И кое-кто из них считает, что виноват в этом в том числе и ты. – Она кивнула в сторону остальных компаньонов.

Испанец нахмурился. Похоже, всем было наплевать на его возвращение. До мужчин ему дела не было, но он надеялся, что Флора проявит хоть какие-то чувства, узнав, что он спасся. Что ж, если бы она знала, что было у актера на уме, она бы непременно их проявила! Но она не знала. Откуда ей было знать, что Эстебан Миранда спрятал золотые слитки в дневном переходе от их лагеря?

Изначально испанец намеревался открыться ей, убедить бросить прочих и вернуться за сокровищами. Но явное равнодушие Флоры обозлило и оскорбило его. Нет, никто из них не получит ни шиллинга! Он подождет, пока эти жулики покинут Африку, а потом вернется и заберет все себе. Единственное, что беспокоило испанца, была мысль о том, что вазири знают местонахождение золота и рано или поздно вернутся за ним вместе с Тарзаном. Это слабое место в его планах нужно было ликвидировать. Но для этого ему нужно было поделиться своей тайной, чтобы обзавестись помощником. Но с кем?

Игнорируя сумрачные взгляды бывших приятелей, он сел на свое прежнее место у костра. Ему было ясно, что они совершенно не рады его видеть. Но почему? Эстебан не знал о плане, который разработали Краски и Оваза, чтобы отобрать слоновую костью у арабов и тем самым окупить расходы на экспедицию, а теперь все были недовольны тем, что добычу придется делить еще на одного участника. Именно Краски заговорил, озвучив мысль, которая не давала покоя всем.

– Миранда, – сказал он, – наше общее мнение таково, что наша экспедиция провалилась из-за вас с Блюбером. Я тебя не обвиняю. Это просто факт. Но пока ты где-то шлялся, мы разработали план, как привезти из Африки кое-что, что компенсирует нам потерю золота. Все уже обдумано и решено, а ваше участие там абсолютно не требуется. Хотите ехать с нами – мы не против. Но чтобы все было ясно с самого начала – вы оба не получите ни цента с наших прибылей.

Испанец улыбнулся и беспечно махнул рукой.

– Все в порядке, – ответил он. – Мне от вас ничего не нужно. Я и не взял бы от вас ни цента, если хотите знать.

В душе он усмехался, представляя себе почти четверть миллиона фунтов золотом, которые надеялся вывезти из Африки в одиночку.

Неожиданное бескорыстие Эстебана вызвало значительное облегчение у компаньонов, напряженная атмосфера сразу разрядилась.

– А ты парень что надо, Эстебан, – сказал Пиблз. – Я всегда говорил, что ты молодчага. Знаешь, я рад тебя видеть невредимым! Мне аж дурно стало, как я услышал, что тебя убили.

– Точно, – поддакнул Блюбер, – он так страдал, так страдал! Плакал каждую ночь. Верно, Джон?

– Не нарывайся, Блюбер, – рявкнул англичанин, злобно зыркнув на него.

– Да я и не собирался, – поспешно отозвался еврей. – Нам всем было так жаль Эстебана! Мы так рады, что он вернулся!

– А еще ему не нужна добыча, – добавил Трок.

– Не беспокойтесь, – ответил Эстебан. – Возвращение в Лондон будет для меня достаточной наградой. Я сыт по горло этой проклятой Африкой.

Той ночью испанец долго не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, пытаясь придумать такой план, который позволил бы ему сохранить золото и не опасаться вазири. Он знал, что, пока они здесь, рядом, он легко сможет вернуться, отыскать место, где вазири зарыли золото, и перепрятать его. Главное, чтобы никто не пошел за ним и не проследил, чем он занят. Однако когда они доберутся до побережья, ему будет очень сложно, практически невозможно отыскать условное место. А значит, ему надо поделиться секретом с тем, кто хорошо знает эту часть Африки и сумеет отыскать клад в любое время и из любой точки. Перебрав в уме всех участников похода, Эстебан решил остановиться на главаре черных носильщиков, Овазе. Конечно, он не верил в порядочность этого хитрого негодяя, но других подходящих вариантов не было. В конце концов Эстебан пришел к выводу, что расскажет секрет Овазе, но будет полагаться не на его честность, а на алчность. Он мог бы очень хорошо заплатить вожаку негров, сделать его очень богатым человеком – если учитывать, что на карту поставлено огромное состояние. И наконец Эстебан заснул, мечтая о золоте стоимостью в четверть миллиона фунтов и своем будущем процветании.

Следующим утром за завтраком Эстебан мимоходом упомянул, что вчера видел неподалеку от лагеря стадо антилоп, и предложил пойти на охоту, взяв в собой человек пять чернокожих. Никто не захотел с ним пойти, но никто и не возражал, чтобы он ушел один. Возможно, его сотоварищи надеялись, что он уйдет далеко от лагеря и заблудится или его случайно убьет какой-нибудь зверь, – в общем, испанец больше не вернется. Едва ли кто-нибудь из группы пожалел бы о смерти Эстебана, потому что никто не питал к нему ни симпатии, ни доверия.

– Тогда я возьму Овазу, – сказал Эстебан, чего и добивался. – Он самый опытный охотник среди негров, – и человек пять-шесть на его выбор.

Однако позднее Оваза подошел к нему и принялся возражать против охоты.

– Мяса у нас хватит на два дня, – заявил он. – Надо уходить прочь как можно быстрее – дальше от земель вазири, подальше от владений Тарзана. Дичи здесь полно, мы найдем ее где угодно. Уберемся отсюда, а послезавтра вместе пойдем на охоту.

– Слушай, – прошептал Эстебан, – дело не в охоте на антилоп. Я не могу рассказать тебе здесь, в лагере, но, когда мы уйдем в джунгли, я все объясню. Знай одно – тебе выгоднее будет пойти со мной, чем потом получить свою долю разбойничьей слоновой кости.

Оваза призадумался, почесывая курчавую голову.

– Да, сегодня отличный день для охоты, бвана, – сказал он. – Я пойду с тобой и возьму пятерых парней.

Раздав указания загонщикам и назначив место встречи, Эстебан и Оваза пошли по тому же следу, по которому вчера пришли к лагерю Усула и его вазири. Они отошли совсем недалеко, когда Оваза резко остановился:

– Вчера вечером здесь прошло много людей!

– Верно, они прошли здесь уже после того, как я вернулся в лагерь, – заявил Эстебан.

– Они почти дошли до лагеря, а потом вдруг развернулись и ушли, – проговорил Оваза и вскинул винтовку. – Бвана, у меня в руках ружье. Ступай вперед, а я пойду за тобой. Если эти следы оставили твои люди и ты ведешь меня в засаду, ты умрешь первым.

– Выслушай меня, Оваза, – сказал испанец. – Мы уже достаточно отошли от лагеря, и я могу говорить с тобой откровенно. Эти следы оставили вазири Тарзана из племени обезьян. Они закопали для меня золото у реки, в дневном переходе отсюда. Я отослал их домой. Теперь я хочу, чтобы ты вернулся со мной к реке и перенес золото в другое место, о котором будем знать лишь ты и я. После того как другие белые раздобудут свою слоновую кость и вернутся в Англию, мы с тобой вернемся сюда и выкопаем золото. И ты получишь очень щедрую награду!

– А сам ты кто такой? – прищурился Оваза. – Вроде Тарзан, а вроде и нет. В тот день, когда мы ушли из-под Опара, один из моих людей сказал мне, что тебя уже давно отравили белые в лагере. Он сказал, что своими глазами видел твое мертвое тело, спрятанное в кустах, и в то же время ты был с нами в тот день. Я сперва подумал, что он мне наврал, но он так перепугался, когда снова тебя встретил, что я теперь гадаю – а не существует ли двух Тарзанов из племени обезьян?

– Я не Тарзан, – сказал Эстебан. – Настоящего Тарзана как раз опоили в нашем лагере. Но то был не яд – ему дали что-то вроде сильного снотворного, видно надеясь, что дикие звери сделают за них всю грязную работу. Я понятия не имею, жив он или нет. Так что не бойся вазири, Оваза. Я не Тарзан и не приведу тебя к ним. Я хочу держаться от них как можно дальше, как и ты.

Чернокожий кивнул:

– Возможно, ты говоришь правду.

Однако винтовку он не опустил.

Дальше они шли с оглядкой, опасаясь догнать отставших вазири, однако, пройдя мимо старого лагеря, увидели, что он давно уже пуст. Можно было выдохнуть. Примерно за милю до того места, где было закопано золото, Эстебан предложил Овазе оставить своих людей дожидаться их, а дальше идти вдвоем.

– Чем меньше народу будет знать о слитках, тем безопаснее, – объяснил он.

– Бвана говорит мудрые слова, – склонил голову хитрый негр.

Эстебан без всякого труда отыскал заветное место около водопада. Расспросив Овазу, он выяснил, что тот прекрасно знает его и сумеет легко добраться до этой речки от побережья. Выкопав золото, они перенесли его на пару сотен шагов в сторону и вновь закопали в густых зарослях у реки. Эстебан знал, что здесь золото будет в такой же безопасности, как если бы они унесли его на сто миль. Если вазири вернутся за сокровищами, едва ли они подумают, что их перепрятали буквально в ста метрах от прежнего места.

Когда все было закончено, Оваза взглянул на солнце и сказал:

– Сегодня мы уже не успеем вернуться в лагерь до темноты. Даже завтра едва ли мы сумеем догнать белых, если только мы не поспешим изо всех сил.

– А я и не собирался их догонять, – признался Эстебан. – Просто не хотел им говорить. Буду счастлив, если мы больше никогда не увидимся.

Оваза ухмыльнулся. В его коварном уме зародилась некая идея.

«Зачем рисковать жизнью в схватке с арабскими разбойниками ради нескольких бивней, – подумал он, – если здесь есть золото, которое надо всего лишь доставить к побережью?»

Резко обернувшись, Тарзан увидел позади себя человека. Тот стоял на верхнем уровне увитой лианами восточной башни Алмазного дворца. В руке Тарзана словно по волшебству появился нож. Однако мгновение спустя рука с ножом опустилась, и человек-обезьяна уставился на незнакомца с глубоким изумлением, – а незнакомец с точно таким же выражением смотрел на него.

Перед Тарзаном был не болгани и не гомангани, а такой же белый человек, как он сам: старый, лысый, иссохший, с длинной седой бородой. Старик был практически обнажен, однако все его тело покрывали сверкающие украшения.

– Боже мой! – воскликнуло по-английски это удивительное видение.

Один этот возглас тут же открыл перед Тарзаном целую бездну догадок и предположений.

– Кто ты такой? – спросил затем старик на языке болгани.

– Вы только что произнесли пару слов по-английски, – ответил ему Тарзан на родном языке. – Вы можете говорить на этом языке?

– Ах, боже! – вновь воскликнул старик. – Неужели я дожил до того мига, когда снова могу слышать мой родной язык?

И он тоже заговорил по-английски, запинаясь, как бывает после долгого перерыва.

– Кто вы и что здесь делаете? – спросил Тарзан.

– Тот же вопрос я задал и вам, – ответил старик. – Прошу, отвечайте. Вы явно англичанин. Я тоже, так что вам нечего меня бояться.

– Я пришел сюда в поисках женщины, похищенной болгани, – ответил Тарзан.

Его собеседник кивнул:

– Да, знаю ее. Она здесь.

– Она в безопасности? – спросил человек-обезьяна.

– С ней не сделали ничего дурного и не тронут ее еще пару дней. Но кто вы и как попали сюда из внешнего мира?

– Я Тарзан из племени обезьян. Мы со спутницей попали в эту страну случайно, в поисках выхода из долины Опара, где женщине угрожала опасность. А вы?

– Я старик, – ответил тот, – и я тут почти с детства. Ребенком я тайком пробрался на корабль, что доставил в Африку Стэнли[11]. Я присутствовал при основании станции на озере Стэнли-Пул и вместе со Стэнли попал вглубь страны. Однажды я отправился в джунгли на охоту в одиночку и заблудился. Позже меня поймали недружелюбно настроенные туземцы. Они отвели меня в свою деревню, глубоко в джунгли. Мне удалось бежать, но я был совершенно растерян и вдобавок понятия не имел, где нахожусь. Не зная, в какую сторону идти к побережью, я несколько месяцев скитался по Африке. Наконец, в один проклятый день, я нашел вход в эту котловину. Понятия не имею, почему они не убили меня сразу, но через некоторое время здешние хозяева обнаружили, что я обладаю редкими и полезными для них знаниями. С тех пор я занимаюсь здесь тем, что помогаю болгани в добыче золота и алмазов. По моим указаниям они изготовили железные сверла с закаленными наконечниками, а также алмазные сверла. Сейчас я уже практически местный житель. Но в глубине души я всегда надеялся, что когда-нибудь выберусь отсюда… Хотя скажу честно – это безнадежная затея.

– Выхода отсюда нет? – спросил Тарзан.

– Выход есть, но он хорошо охраняется.

– Где же он?

– Он пролегает через тоннель под горой, там, где происходит добыча золота и алмазов. Здесь великое множество шахт, действующих и заброшенных. Некоторые из них невероятно старые. Похоже, они разрабатывались еще теми, кто построил этот дворец. Сперва идут золотоносные кварцы, а за ними – перидотиты, содержащие алмазы. Очевидно, при их добыче и была проделала эта сквозная шахта. Скорее всего, она нужна была для вентиляции. Этот тоннель да еще ведущая в Опар тропа – единственные пути наружу. Сколько я помню, тоннель всегда держали под охраной – скорее для предотвращения побегов гомангани, чем для защиты от внешнего врага, в существование которого болгани не верят. Тропа в Опар не охраняется: болгани не боятся опари и прекрасно знают, что их черные рабы не посмеют уйти в долину страшных солнцепоклонников, где их ждет смерть на алтаре. Так что выхода нет…

– Как охраняется тоннель? – спросил Тарзан.

– Там всегда сторожат двое болгани и дюжина воинов-гомангани.

– А что, были попытки побегов гомангани?

– Мне рассказывали, что они много раз пытались это проделать, – ответил старец. – Однако с тех пор, как я тут живу, им это ни разу не удалось: их всегда ловили и жестоко наказывали. Из-за этих попыток страдает все племя. Каждый раз на них накладывают новые труды и поборы.

– Много здесь гомангани?

– Во всей котловине, наверно, тысяч пять.

– А сколько болгани? – спросил Тарзан.

– От десяти до одиннадцати сотен.

– Пять к одному, – пробормотал человек-обезьяна. – И они не могут даже сбежать…

– Но помни, – добавил старик, – болгани здесь правящая раса. Они разумны, а вот негры едва превосходят лесных зверей.

– Но все же они люди.

– Только в перспективе. Они даже не эволюционировали до уровня единого общества. Сейчас они живут в деревнях родовым строем, но даже эта идея, как и оружие для охоты, были подброшены им болгани. До того каждый гомангани, став взрослым, строил себе хижину и жил сам по себе. Они даже не создавали семей. А потом болгани научили их строить хижины, огороженные частоколом, и велели мужчинам и женщинам жить там вместе, воспитывая детей. Население некоторых деревень у нас достигает пятидесяти человек. Однако смертность среди них велика, и популяция растет довольно медленно. Жизнь гомангани полна тягот; болгани жестоко с ними обращаются, часто убивают. Хищники тоже вносят свой вклад.

– Пять к одному, и все же они остаются в рабстве, – повторил человек-обезьяна. – Какими же трусами надо быть!

– Они вовсе не трусливы, – возразил старик. – Они с величайшей храбростью вступают в схватку со львом. Но они были покорны болгани столько веков, что эта покорность въелась в них на уровне привычки. Как цивилизованным людям присущ страх Божий, так и чернокожие почитают болгани с самого рождения.

– Интересно, – пробормотал Тарзан. – Но скажите мне, где женщина, которую я ищу?

– Она ваша супруга? – спросил старик.

– Нет, – ответил Тарзан. – Я сказал гомангани, что она моя жена, чтобы они получше охраняли ее. Но на самом деле это Ла, королева Опара, верховная жрица Огненного бога.

Старик бросил на него недоверчивый взгляд и воскликнул:

– Невозможно! Королева Опара рискует жизнью, явившись во владения своих потомственных врагов?

– Она была вынуждена так поступить, – ответил Тарзан. – Ей угрожала опасность. Часть ее народа собиралась выступить против нее, потому что она отказалась приносить меня в жертву.

– Если болгани узнают об этом, их ликованию не будет предела, – заметил старик.

– Скажите, где она? – настойчиво повторил Тарзан. – Она спасла меня от фанатизма ее народа, так что я должен помочь ей, что бы болгани ей ни уготовили.

– Это безнадежно, – ответил старец. – Я скажу, где она, но это вам ничем не поможет.

– Но я могу попытаться, – заметил Тарзан.

– Вы потерпите неудачу и погибнете.

– Если верить вашим словам, из долины невозможно выбраться, и мне все равно придется здесь умереть, – пожал плечами Тарзан. – Однако у меня другое мнение.

– Вы не знаете болгани.

– Скажите же мне, где женщина!

– Что ж, смотрите, – и старик жестом пригласил Тарзана войти в его покои.

Там он подвел его к окну, обращенному на запад, и указал на странную башню с плоской крышей, что поднималась над главным зданием дворца в его западной части.

– Скорее всего, она в этой башне, – произнес старик. – Но с таким же успехом она могла бы быть на Северном полюсе.

Тарзан на мгновение замер, впитывая каждую деталь пейзажа. Перед ним вдалеке высилась башня с плоской крышей. Ему подумалось, что на нее можно взобраться с крыши главного здания. Он заметил, что деревья, окружавшие дворец, местами поднимались выше его крыши, а также то, что, за исключением нескольких тускло светящихся окон, Алмазный дворец казался вымершим или погруженным в глубокий сон. Внезапно человек-обезьяна резко повернулся к старику.

– Я вас не знаю, – сказал он, – но думаю, что могу вам доверять. Ведь кровные узы крепки, а мы с вами – единственные представители нашей расы в этой долине. Вы могли бы заслужить милость горилл, предав меня. Но мне почему-то кажется, что вы этого не сделаете.

– Не беспокойтесь, – ответил старик. – Я их ненавижу. Если бы я мог чем-то помочь вам, я бы помог. Но увы, ваш план не имеет никаких шансов на успех. Женщину спасти невозможно, да и сами вы, как и я, никогда не покинете эту долину – если только этого не пожелают хозяева Алмазного дворца.

Человек-обезьяна усмехнулся:

– Вы здесь так долго, что явно переняли пессимизм гомангани, который и держит их в вечном рабстве. Если хотите бежать отсюда, следуйте за мной. Может быть, у нас и не получится – но, по крайней мере, попытка побега дает больше шансов покинуть это место, чем унылое бездействие.

Старик покачал головой.

– Нет, – вздохнул он. – Это безнадежно. Если бы шанс был, я бы давно уже сбежал.

– Тогда прощайте, – бросил Тарзан и выскользнул из окна.

Цепляясь за лианы, он перебрался на крышу дворца и направился к башне с плоской крышей, где надеялся обнаружить Ла. Старик некоторое время наблюдал за ним, пока не увидел своего гостя около той самой башни. После этого он быстро подошел к лестнице, что пронизывала все этажи, и начал быстро спускаться вниз.

Путешествие Тарзана по крыше дворца заняло довольно много времени. Крыша была неровной, и ему приходилось то взбираться наверх, то снова спускаться; да и расстояние между восточной башней и башней с плоской крышей было весьма значительным. Тарзан двигался с осторожностью хищного зверя, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться. Достигнув башни, он обнаружил, что проникнуть в нее несложно: внутрь вело множество окон, закрытых лишь гобеленами наподобие тех, что он уже встречал в восточной башне. Отодвинув один из них, он заглянул внутрь и увидел большую пустую комнату с таким же круглым отверстием в полу, через которое тоже проходила соединяющая этажи лестница. Поскольку в помещении никого не было, Тарзан тут же забрался внутрь и заглянул в круглое отверстие в полу. В этом подобии шахты он увидел бесконечные этажи, уходящие вниз. Тарзан предположил, что лестница идет ниже уровня земли, уходя в обширные подземелья под дворцом. Из шахты долетали отдаленные звуки и запахи, подсказывавшие, что внизу кто-то живет. Однако, как и в восточной башне, здесь все перебивал сильнейший аромат благовоний.

Именно из-за этого аромата Тарзан совершил серьезный промах. Не будь его, чуткие ноздри человека-обезьяны непременно уловили бы запах находившегося поблизости гомангани. Негр лежал в одной из ниш, занавешенных гобеленами. Он видел, как Тарзан влезал в окно, как он заглядывал в шахту, и продолжал внимательно следить за ним, хотя и дрожа от ужаса. Никогда он не встречал такого необычного человека! Будь у негра хоть капля воображения, он принял бы Тарзана за бога. Но эволюция еще не одарила его фантазией, так что он просто видел перед собой незнакомца, не такого, как он, а значит – врага. Ведь, по мнению примитивных существ, все чужаки должны быть врагами по определению. Обязанностью гомангани было предупредить хозяев о том, что во дворец кто-то проник, но он не шевелился и почти не дышал. Чернокожий хорошо умел прятаться. Жизнь научила его – чем меньше обращаешь на себя внимания, тем меньше страдаешь. И пока Тарзан всматривался вниз, негр лежал неподвижно. И лишь дождавшись, чтобы незнакомец ушел подальше, он вылез из своей ниши. Выбравшись на крышу, он поспешил к большой башне в западной части дворца.

Чем ниже спускался Тарзан, тем сильнее становился удушливый аромат благовоний. Теперь человек-обезьяна уже вовсе не мог пользоваться обонянием. Он прислушивался к каждому звуку и был вынужден обыскивать каждое помещение на очередном этаже, хотя в другое время ему было бы достаточно просто принюхаться. Если двери были заперты, он ложился на пол и долго вслушивался, а пару раз рискнул позвать Ла по имени – однако ни разу не получил отклика.

Так он обыскал четыре этажа и как раз спускался на следующий, как вдруг увидел там в одном из дверных проемов очень взволнованного и явно испуганного негра. Гомангани был огромного роста, явно очень силен, но при этом безоружен. Тарзан легко спрыгнул с лестницы и приблизился к негру. Тот стоял на месте, глядя на незнакомца во все глаза.

– Что ты хочешь? – наконец пробормотал негр. – Ищешь свою белую самку, которую забрали болгани?

– Да, – ответил Тарзан. – Что ты о ней знаешь?

– Знаю, где ее держат. Пошли со мной, и я тебя к ней приведу.

– Почему ты мне это предлагаешь? – спросил Тарзан, сразу преисполнившись подозрениями. – Почему не бежишь к своим хозяевам рассказывать, что встретил чужака во дворце, чтобы они послали за мной стражу?

– Так они послали меня, – ответил негр. – Я не хотел идти, потому что боялся.

– И куда они велели меня привести?

– В комнату с крепким засовом. Мы войдем в нее, я запру ее на засов, и ты станешь пленником.

– А ты? – хмыкнул Тарзан.

– Я тоже буду пленником вместе с тобой, – уныло ответил негр. – Возможно, ты меня сразу убьешь, но это неважно. Болгани все равно, что со мной дальше будет.

– Если ты заведешь меня в комнату с засовом, я тебя убью, – подтвердил Тарзан. – Но если приведешь меня к женщине, мы, возможно, сможем убежать вместе. Ты же хочешь уйти из дворца?

– Хочу, – подтвердил гомангани, – но не могу.

– А ты пытался?

– Нет. Зачем делать то, что не получится?

– Если ты заведешь меня в ловушку, я обязательно тебя убью, – напомнил Тарзан. – А если отведешь к женщине, у нас будет шанс выжить. Что выберешь?

Гомангани глубоко задумался, почесывая затылок.

– Ты очень мудр, – наконец произнес он. – Я отведу тебя к женщине.

– Тогда вперед, – сказал Тарзан. – А я пойду за тобой.

Вместе с чернокожим они спустились на ярус ниже и пошли длинным прямым коридором. Следуя за проводником, Тарзан обдумывал, как болгани смогли узнать о его пребывании во дворце, и пришел к единственно возможному выводу – старик оказался предателем. Ведь, кроме него, никто не знал, что во дворце чужак.

В длинном коридоре, которым повел его чернокожий, не было никакого освещения. Тусклое пятно света от открытой двери позади становилось все бледнее и бледнее. Вскоре гомангани остановился перед запертой дверью.

– Женщина там, – сказал он.

– Она там одна? – спросил Тарзан.

– Нет. Смотри.

Негр открыл дверь, приподнял тяжелую занавесь, что висела с другой стороны, и жестом предложил Тарзану посмотреть внутрь. Схватив негра за руку, чтобы не вздумал сбежать, человек-обезьяна шагнул вперед и осторожно заглянул в открывшуюся щель.

Перед ним предстали просторные, богато украшенные покои. В одном ее конце возвышался роскошный помост из черного дерева. На нем возлежал огромный черногривый лев – тот самый, которого Тарзан видел на прогулке во дворцовых садах. Его четыре золотые цепи были сейчас прикреплены к кольцам в полу, и возле каждого крепления, словно статуя, неподвижно стоял чернокожий раб. Позади льва стояли три золотых трона, и на них восседали трое ослепительно разодетых болгани. У подножия ведущей к помосту и тронам лестницы между двумя неграми-стражниками стояла Ла. По обе стороны центрального прохода у стен стояли резные скамьи, на которых сидели около пятидесяти болгани. Почти сразу Тарзан заметил среди них того ветхого старичка, с которым беседовал в восточной башне. Это зрелище мгновенно убедило его в правильности догадки о предательстве.

Чертог был ярко освещен сотнями лампад. В них горело маслянистое вещество, которое и распространяло сильный и тяжелый пряный запах, мучивший Тарзана с того момента, как он попал во дворец болгани. Высокие сводчатые окна, напоминавшие окна соборов, были открыты, впуская в зал свежий воздух южной летней ночи, запах джунглей. Свобода была совсем близко, но между ней и Тарзаном стояли пятьдесят вооруженных болгани. «Силой тут ничего не сделаешь, – подумал Тарзан. – Нужно искать иное решение». Но некое чувство все же подсказывало ему, что без силы тут будет не обойтись.

– Те гомангани, которые охраняют льва, – они тоже хотели бы сбежать? – спросил он, повернувшись к чернокожему.

– Все гомангани сбежали бы, если бы могли, – последовал ответ.

– Если я сейчас войду в покои, – произнес Тарзан, – ты войдешь со мной и скажешь другим гомангани, что если они будут сражаться за меня, то я выведу их из долины?

– Я могу сказать, – кивнул негр. – Но они не поверят.

– Тогда скажи, что они умрут, если не помогут мне.

– Хорошо, я скажу.

Тарзан вновь перенес внимание на происходящее в зале. Он увидел, что с центрального трона поднялся разряженный болгани.

– Благородный Нума, – произнес он низким, рычащим голосом, – Царь зверей, император всех сотворенных существ выслушал человеческую самку. И вот его решение – самка должна умереть! Великий Повелитель голоден. Он сам сожрет ее здесь, в присутствии Совета Трех и прочих своих благородных слуг. Такова воля Нумы!

Болгани ответили одобрительным ворчаньем. Огромный лев оскалил огромные клыки и зарычал так, что дворец, казалось, вздрогнул. Его злобные желто-зеленые глаза были прикованы к стоящей перед ним женщине, свидетельствуя о том, что подобные церемонии проводились здесь достаточно часто и лев представлял, что последует потом.

– А послезавтра, – продолжал болгани, – сюда будет приведен самец, супруг этой самки. До тех пор он будет находиться в заточении в Императорской башне. Рабы! – воскликнул он, сверля взглядом стражей, охранявших Ла, – тащите женщину к вашему императору!

Лев вскочил с помоста. Рыча, он метался на цепях, стараясь разорвать их, вставал на дыбы и скалился. Негры тащили Ла к помосту, где ее с таким нетерпением ждал царственный людоед. Ла не испустила ни звука, пытаясь лишь вырваться из рук могучих гомангани, – но все было тщетно. Они уже поднялись на лестницу и попытались толкнуть женщину в пасть к льву, когда их остановил громкий крик с противоположного конца зала. Услышав его, болгани вскочили со скамей и застыли в изумлении и гневе. В чертог ворвался почти обнаженный белый человек с воздетым копьем – человек, о котором они слышали, но никогда не видели. Он двигался так быстро, что не успели гориллы сделать и шага, как копье просвистело в воздухе.

Черногривый лев двигался по ночному лесу. С величественным безразличием ко всему живому, что могло встретиться ему на пути, он держал путь через первобытные джунгли. Он не охотился, а потому шел открыто, не прячась, однако не издавал ни звука. Двигался он быстро, хотя время от времени останавливался, поднимал морду и принюхивался. Наконец на его пути появилась высокая каменная стена. Нюхая воздух, лев двигался вдоль нее, пока не наткнулся на ворота. Они оказались приоткрыты, и он вошел внутрь. Перед ним возвышалось исполинское здание. Лев остановился, вглядываясь и прислушиваясь. И в этот миг со стороны здания донесся оглушительный, яростный львиный рев. Черногривый склонил голову набок и бесшумно двинулся вперед.

В тот самый миг, когда Ла была почти ввергнута в пасть императора Нумы, Тарзан из племени обезьян с громким криком ворвался в зал. На миг все, включая гомангани, что тащили женщину, замерли от изумления. Тарзан воспользовался этой краткой паузой и изо всех сил метнул копье. К ярости и ужасу болгани, оно вонзилось прямо в сердце их императора – великого черногривого льва. Рядом с Тарзаном стоял негр, который пообещал служить ему. В тот миг, когда Тарзан бросился к Ла, чернокожий устремился за ним, крича своим сородичам:

– Помогите чужаку, и вы навсегда избавитесь от болгани! Вы позволили убить великого императора! За это болгани убьют вас! Помогите спасти странного тармангани и его самку, и, может быть, мы уцелеем! А вас, – обратился он к тем, кто держал Ла, – болгани убьют первыми. Вся ваша надежда на нас!

Добежав до Ла, Тарзан подхватил ее и потащил за собой вверх по ступеням помоста. Все пятьдесят болгани вскочили со своих мест и бросились к нему.

– Убейте троих, что сидят на тронах! – крикнул Тарзан растерянным, колеблющимся гомангани. – Убейте, если хотите свободы! Убейте, если хотите жить!

Его властный голос, природная харизма и магнетическая привлекательность его личности подчинили себе чернокожих, и те обратили свое оружие против сидящих на тронах ненавистных болгани. Копья стражников вонзились в их мохнатые тела. С этого момента они навсегда посвятили себя служению Тарзану из племени обезьян, ибо в стране болгани для них больше не было будущего.

Обхватив Ла за талию, человек-обезьяна поднял ее на помост, выдернул свое копье из тела мертвого льва, поставил на него ногу и издал ужасающий победный боевой клич племени Керчака. Болгани невольно замерли, а гомангани задрожали от страха.

– Стойте! – крикнул Тарзан, воздевая ладонь в направлении болгани. – Выслушайте меня! Я – Тарзан из племени обезьян. Я не искал ссоры с вашим народом. Я просто хотел пройти через вашу страну. Дайте мне пройти через ваши земли вместе с моей женщиной и этими гомангани.

Болгани дружно испустили дикое рычание и двинулись в сторону помоста. Из их толпы внезапно выскочил старик из восточной башни и подбежал к Тарзану.

– Ах ты предатель! – воскликнул человек-обезьяна. – Сейчас ты познаешь мой гнев!

Он говорил по-английски, и на этом же языке ответил ему старик.

– Предатель? – в его голосе звучало удивление.

– Да, предатель! – прогремел Тарзан. – Разве ты не поспешил сюда, к своих хозяевам, чтобы доложить им обо мне? Разве не из-за тебя они послали гомангани, чтобы заманить меня в ловушку?

– Ничего подобного я не делал! – заявил старец. – Я спешил сюда, чтобы встать рядом с белой женщиной и чем-то помочь ей. А сейчас я готов встать рядом с тобой, англичанин, и умереть – ибо нас сейчас убьют, и это так же несомненно, как Бог на небесах. Вы убили императора болгани, и теперь нам всем конец!

– Что ж, ступай сюда и докажи свою верность, – воскликнул Тарзан. – Лучше умереть сейчас, чем жить в рабстве!

Тем временем шестеро гомангани встали двумя рядами на помосте, по трое с каждой стороны от Тарзана и Ла. Седьмой, который пришел с Тарзаном, выхватил оружие из рук болгани, убитого на троне. Болгани на миг остановились перед этой новой угрозой. Однако все равно их было девять против пятидесяти, и гориллы с ревом бросились вверх по ступеням. Тарзан и его гомангани встретили их ударами дубин, копий и боевых топоров. Ненадолго им удалось оттеснить атакующих, но было ясно, что это лишь краткая передышка перед верной гибелью. Численное превосходство противника было слишком велико. Новая волна нападающих нахлынула на возвышение – и вдруг люди и обезьяны услышали ужасающий рев. Битва прервалась; обернувшись к окнам, ее участники увидели рядом с одним из окон огромного черногривого льва. На миг он замер, словно статуя из золоченой бронзы, а затем чертог снова потрясли раскаты его могучего рыка.

Тарзан стоял на помосте, возвышаясь надо всеми. Он вгляделся в черногривого льва, просиял от восторга и, перекрывая рев болгани, громко крикнул, указывая на горилл:

– Джэд-бол-джэ! Убей, убей!

Едва прозвучали эти слова, как черногривое чудовище, подобно настоящему воплощению дьявола, набросилось на болгани. В то же мгновение Тарзану пришел на ум дерзкий план спасения – и для себя, и для чернокожих, которые теперь от него зависели.

– Скорее нападайте на болгани! – крикнул он неграм. – Вот – истинный Нума, повелитель зверей и владыка всех живых существ. Он убивает ваших врагов, но защитит Тарзана и тех, кто ему служит!

Видя, как ненавистные болгани отступают перед ужасным натиском льва, гомангани бросились в бой, размахивая топорами и дубинками. Тарзан, вооружившись ножом, занял место рядом с Джэд-бол-джэ и указывал ему то на одну жертву, то на другую, чтобы тот случайно не напал на гомангани, старика или Ла. Двенадцать болгани упали мертвыми, прежде чем остальным удалось убраться из зала. После этого Тарзан, повернувшись к Золотому льву, призвал его к себе.

– Ступайте, унесите тело лже-Нумы с помоста, – приказал он неграм. – Вынесите его прочь из зала – настоящий император пришел, чтобы занять престол!

Старик и Ла с изумлением смотрели на страшного зверя рядом с Тарзаном.

– Кто вы такой? – спросил старик. – Дикий зверь из джунглей повинуется вам как по волшебству! Кто вы и что собираетесь делать дальше?

– Погодите и увидите, – ответил с мрачной улыбкой Тарзан. – Думаю, теперь мы все в безопасности, и гомангани какое-то время смогут жить спокойно.

Когда чернокожие стащили тушу старого Нумы с помоста и выбросили ее в окно, Тарзан велел Джэд-бол-джэ занять его место на помосте.

– Перед вами – истинный император Нума, – сказал он гомангани. – И его не нужно приковывать к трону. Пусть трое из вас пойдут в хижины слуг и позовут сюда всех, чтобы все гомангани увидели, что произошло. Поторопитесь! Пусть здесь соберется достаточно воинов, прежде чем болгани опомнятся и вернутся с подкреплением.

Гомангани, которые от волнения стали заметно лучше соображать, поспешили выполнить его приказ. Остальные же стояли на месте, глядя на Тарзана с таким благоговением, с которым человек мог смотреть лишь на божество. Затем к человеку-обезьяне подошла Ла. Женщина глядела на него с таким же восхищением, как чернокожие.

– Я еще не поблагодарила тебя, Тарзан из племени обезьян, – произнесла она. – За все то, что ты сделал для меня! За то, что рисковал жизнью ради моего спасения! Ты пришел сюда, чтобы спасти меня из лап этих мерзких тварей. Я знаю, что не любовь побудила тебя к этому героическому, почти невозможному подвигу! То, что ты совершил, – почти чудо. Однако в легендах нашего народа говорится о силе и коварстве болгани. Поэтому я умоляю тебя немедленно отправиться в путь! И если возможно, уходи один, без меня. Ибо лишь у тебя есть хоть какой-то шанс на спасение!

– Я не согласен с тобой, Ла, – ответил человек-обезьяна. – Как раз теперь у нас появились не просто хорошие шансы на побег из этой страны. Мы не только наверняка покинем ее, но и освободим несчастных чернокожих от рабства болгани. Однако и это еще не все – мне этого недостаточно. Надо наказать не только тех, кто так неприветливо встречает чужестранцев, но и твоих предателей-жрецов. Поэтому я собираюсь выступить из долины Алмазного дворца с войском из гомангани и напасть на Опар, чтобы свергнуть Каджа с захваченного им престола и посадить на него тебя. На меньшее я не согласен! Только такой результат устроит меня.

– Вы отважный человек, – произнес старый англичанин. – Вы превзошли все мои ожидания. Однако женщина права – вы не представляете ни возможностей болгани, ни всей полноты власти, которой они обладают над чернокожими. Если бы вы смогли развеять в невежественных умах негров тот ужас перед болгани, который парализует их мысли и действия, тогда вы смогли бы привлечь на свою сторону достаточно гомангани, чтобы совершить побег из долины. Однако боюсь, это не в ваших силах. Наша единственная надежда – воспользоваться паникой, сбежать из дворца и как можно быстрее устремиться к границам долины. Если удача будет на нашей стороне, нас не схватят.

– Смотрите! – закричала Ла. – Слишком поздно – они возвращаются!

Тарзан посмотрел туда, куда она указывала, и увидел, что к распахнутым дверям в дальнем конце зала приближается целая толпа огромных горилл. Оглянувшись, он воскликнул:

– А вот и еще один фактор в этом уравнении!

Прочие проследили за его взглядом и сквозь большие окна, выходящие на террасу, увидели множество гомангани, бегущих через сад к дворцу.

– Идут, идут! – радостно закричали другие чернокожие, что стояли рядом с Тарзаном на помосте. – Мы будем свободны! Болгани больше не будут заставлять нас работать до изнеможения, бить, мучить и скармливать Нуме!

Когда первый болгани ворвался в зал, гомангани уже влезали через окна с другой стороны. Их возглавляли трое, что были за ними посланы. Видно, гонцы так хорошо донесли послание, что гомангани уже казались совсем другим народом – так воодушевили их мысли о скором освобождении. Заметив негров, предводитель болгани приказал ему схватить белокожих чужаков на помосте. Но вместо этого негр метнул в него копье. Болгани замертво упал на пол. Спустя несколько мгновений разразилась битва.

Во всем дворце горилл было намного больше, чем людей, но чернокожие заняли в зале круговую оборону, защищая входы и окна, так что численность не давала гориллам преимущества. Тарзан, мгновенно оценив обстановку, кликнул Джэд-бол-джэ, спустился с помоста и объявил гомангани, что будет ими командовать. Расставив нужное количество воинов у каждого выхода, остальных он собрал в центре в резерве, а затем позвал старика на военный совет.

– Ворота в восточной стене сейчас открыты, – сказал он. – Я сам оставил их открытыми на всякий случай, когда сюда вошел. Возможно ли двадцати-тридцати неграм добежать до них невредимыми, а дальше отправиться гонцами в свои деревни и убедить их немедленно прислать воинов нам на помощь, чтобы завершить начатое?

– Отличный план, – кивнул старик. – Болгани сейчас с противоположной стороны дворца. Если когда и можно совершить такой прорыв, то именно теперь. Я выберу для вас людей. Это должны быть авторитетные мужи, чтобы люди из лесных деревень прислушались к ним.

– Хорошо, – воскликнул Тарзан. – Выберите их немедленно, объясните, что нам от них нужно. И пусть поспешат!

Старик одного за другим выбрал тридцать воинов и тщательно объяснил им задание. Те пришли в восторг от плана и заверили Тарзана, что первое подкрепление прибудет не более чем через час.

– Когда будете выходить с территории дворца, сломайте замок на воротах, – сказал им человек-обезьяна. – Чтобы болгани не догадались запереть его и преградить путь нашим подкреплениям. И еще передайте людям, чтобы те, кто прибудет первыми, оставались за стеной, пока не подойдут другие и не соберется достаточно большой отряд.

Чернокожие дали знать, что всё поняли, вылезли из окон и через миг исчезли в ночной тьме.

Вскоре после их ухода началась атака. Болгани так решительно набросились на отряд чернокожих, охраняющий дверь в зал, что люди дрогнули и более двадцати горилл ворвались внутрь. При первых же признаках неудачи чернокожие начали проявлять нерешительность и тот глубокий страх перед болгани, что был присущ им всем от рождения. Они пятились вглубь зала, опасаясь вступать в бой с гориллами. Видя это, Тарзан бросился вперед, призывая Джэд-бол-джэ. Когда огромный лев спрыгнул с помоста, Тарзан указал на вожака болгани и закричал:

– Убей! Убей!

Джэд-бол-джэ в тот же миг прыгнул на ближайшего болгани, и огромные челюсти сомкнулись на оскаленной морде гориллы.

В следующий миг, повинуясь приказу хозяина, Золотой лев отпустил жертву и набросился на нового врага. Трое болгани погибли в мгновение ока. Остальные в ужасе развернулись и кинулись к выходу из этого чертога смерти. Но гомангани, которым их свирепый и безжалостный союзник снова внушил уверенность в себе, загородили им выход, отрезав путь к отступлению.

– Хватайте их! – крикнул Тарзан. – Не убивайте!

Подойдя к болгани, он сказал:

– Сдавайтесь, и вас не тронут.

Джэд-бол-джэ держался подле хозяина, рыча на горилл и пожирая их взглядом. Время от времени он бросал на человека-обезьяну умоляющие взгляды, выпрашивая его дозволения снова начать охоту. Лучше всяких слов эти взгляды говорили: «Пошли меня к ним!»

Из двадцати болгани, ворвавшихся в зал, выжили пятнадцать. Несколько мгновений они колебались, а потом один неохотно бросил оружие на пол. Остальные последовали его примеру.

– Назад! – приказал Тарзан Золотому льву.

Когда лев против воли направился обратно к помосту, Тарзан обратился к пленникам.

– Выберите одного из вас и отправьте к вашим товарищам, – сказал он. – Передайте – я требую немедленной сдачи.

Болгани пошептались, и скоро один из них выступил вперед, заявив, что готов послужить гонцом. Когда он вышел из комнаты, старик приблизился к Тарзану и сказал:

– Они никогда не сдадутся. Остерегайтесь предательства.

– Не беспокойтесь, – ответил Тарзан. – Я и не ожидаю их сдачи. Я тяну время – это нам сейчас нужно больше всего. Если здесь есть какая-нибудь каморка, где бы я мог запереть пленных, мне стало бы спокойнее, а у нас освободились бы воины, которым приходится их охранять.

– Вон там есть каморка, – старик указал на одну из боковых дверей зала. – Таких комнат во дворце много. Можете запереть их там.

– Хорошо, – кивнул Тарзан.

Вскоре болгани были благополучно заперты в примыкающей к тронному залу комнатушке. Снаружи доносились голоса горилл: они яростно спорили. Ясно было, что они обсуждают сообщение, отправленное Тарзаном. Между тем время шло. Прошло пятнадцать минут, затем полчаса. Ни негры, ни болгани не появлялись. Затем в зал вошел тот болгани, которого Тарзан отправил гонцом к остальным.

– Ну что, – спросил человек-обезьяна, – каков будет ваш ответ?

– Они не сдадутся, – ответил болгани, – но позволят тебе и твоим спутникам уйти из нашей долины, при условии что ты отпустишь пленных и больше никому не причинишь вреда.

Тарзан покачал головой:

– Мне это не подходит. При желании я могу сокрушить всю власть болгани из Алмазной долины. Смотри, – он указал на Джэд-бол-джэ. – Вот истинный Нума. Тот, кого вы держали на троне, был всего лишь диким зверем. А это – Нума, Царь зверей, Император всего сущего. Взгляни на него! Разве его нужно держать на цепи, словно какого-то пленника или раба? Нет, он занял свое место сам, потому что он – истинный император! Но есть некто более великий, тот, кого слушается сам Нума, – это я, Тарзан из племени обезьян! Разгневав меня, ты ощутишь на себе не только ярость Нумы, но и гнев Тарзана. Гомангани стали моим народом, а болгани будут моими рабами. Иди и расскажи об этом своим соплеменникам. Лучше им скорее прийти сюда и просить пощады! Ступай!

Когда гонец снова ушел, Тарзан покосился на старика. Тот глядел на него с глубоким почтением, почти благоговением, только глаза у него подозрительно блестели. Человек-обезьяна глубоко вздохнул, расслабляя мышцы.

– Это даст нам еще минимум полчаса, – сказал он.

– Нам пригодится все время, какое только возможно выгадать, – ответил старик. – Но вы уже сделали больше, чем я мог даже представить. Вы посеяли зерна сомнения в умах болгани, а ведь прежде они никогда не сомневались в своей силе.

Через некоторое время громкие споры во внешних коридорах смолкли, сменившись топотом множества ног. Отряд примерно из пятидесяти болгани занял позицию напротив двери тронного зала. Гориллы стояли молча, с оружием наготове, не сводя глаз с людей внутри, однако и не пытаясь атаковать. За их спинами творились суета и беготня. Тарзан видел, как множество болгани удаляются по коридорам дворца в разные стороны. Гомангани, Ла и старик то и дело поглядывали на окна, ожидая подкрепления. Тарзан же полулежа устроился на краю помоста, обнимая за шею Джэд-бол-джэ.

– Они что-то замышляют, – произнес старик, подходя к Тарзану. – Нам надо соблюдать крайнюю осторожность! Если бы чернокожие с подмогой пришли сейчас, когда выход из зала сторожат всего полсотни горилл, мы бы легко одолели их, и вот тогда нам точно удалось бы отсюда сбежать.

– Вы слишком долго здесь жили, – ответил Тарзан. – В вас живет тот же безрассудный страх перед болгани, что и в душах негров. Вы относитесь к ним так, словно они какие-то сверхсущества, но они всего лишь звери, друг мой. Если мы будем отважны и упорны, мы их победим.

– Может, они и звери – но это звери с человеческим умом, – возразил старик. – Вы даже не представляете, до чего доходят их хитрость и дьявольская жестокость.

Воцарилась долгая тишина, нарушаемая лишь нервным перешептыванием гомангани, чей боевой дух, не выдерживая напряженного ожидания, начал медленно, но неотвратимо падать. Их сородичи из леса все не появлялись, и в умах негров начали возникать ужасающие картины того, что сделают с ними болгани, если они проиграют. Тишина во дворце горилл была куда страшнее шумного нападения.

Ла первой нарушила молчание.

– Если тридцать гомангани так легко покинули дворец, почему бы не уйти и нам? – спросила она.

– На то есть две причины, – ответил Тарзан. – Во-первых, если бы мы все ушли отсюда, то болгани могли бы послать своих гонцов в деревни, и неизвестно, на чью сторону встали бы лесные жители. А во-вторых, я хочу наказать этих тварей. Я хочу, чтобы в будущем чужаки в Алмазной долине чувствовали себя в безопасности…

Тарзан помолчал и добавил:

– А вот и третья причина не пытаться уйти сейчас. Поглядите туда!

Он указал на окна, выходящие на улицу.

– Терраса и сады кишат болгани. Судя по тому, что они пытаются прятаться, они устроили там засаду и ждут, что мы попытаемся сбежать через окна.

Старик отошел в ту часть зала, откуда открывался вид на террасу и сады.

– Вы правы, – сказал он. – Похоже, там под окнами собрались все болгани, кроме тех, что охраняют выход из зала. В зале есть еще окна, а охраняют ли их, я сейчас выясню…

Он быстро пересек зал и отодвинул занавесь у одного из дальних окон. Снаружи виднелась группа болгани – они стояли неподвижно, не пытаясь проникнуть внутрь. Старик таким же манером обошел зал, откидывая занавеси, и повсюду ему представали группы безмолвных стражей-болгани.

– Как я и предполагал, мы полностью окружены, – сказал старик, вернувшись к Тарзану и Ла. – Если помощь не придет в ближайшее время – мы обречены.

– Но они разделили свои силы, – заметил Тарзан.

– Пусть так, но их все равно достаточно, чтобы нас уничтожить…

– Что это? – вскрикнула Ла, подняв глаза к потолку.

В то же самое время, привлеченные шумом наверху, все осажденные в зале подняли взгляды. Они увидели десятки отверстий в своде, из которых выглядывали зверские морды горилл.

– Что они задумали на этот раз? – произнес Тарзан.

Словно в ответ на его вопрос, болгани начали бросать в зал связки горящей ветоши, пропитанной маслом и обмотанной козьими шкурами. Тронный зал наполнился густым, удушающим, зловонным дымом.

Перепрятав золото на новое место, Эстебан и Оваза вернулись туда, где оставили ждать пятерых боев. Вместе с ними они направились к реке и разбили на ночь лагерь. Там они обсудили дальнейшие планы. Было решено бросить большую часть отряда и как можно скорее идти к побережью, ну а там нанять других носильщиков в достаточном количестве, чтобы перенести множество золотых слитков.

– Зачем нам нанимать носильщиков на побережье? – спросил Эстебан. – Разве не проще пойти в ближайшую деревню и нанять людей там?

– Люди из ближайшей деревни не пойдут с нами к побережью, – ответил Оваза. – И они не носильщики. В лучшем случае они донесут наш груз до следующего селения.

– Ну и ладно, – отозвался испанец. – А там мы уже наймем следующих носильщиков, а потом – еще, если понадобится…

Оваза покачал головой:

– Хороший план, бвана, но нам нечем платить носильщикам.

Эстебан почесал в затылке.

– Ты прав, – кивнул он, – но так не хочется тратить время на это чертово путешествие до побережья и обратно!

Какое-то время они сидели молча, а потом испанец воскликнул:

– Я придумал! Даже будь у нас сейчас носильщики и деньги, нам пришлось бы выждать, прежде чем отправиться в путь, иначе мы могли бы наткнуться на отряд Флоры Хоукс, который тоже возвращается к побережью. Мы должны подождать, пока они покинут Африку, и уж тогда везти золото к побережью. Думаю, нам надо выждать не менее двух месяцев: чертовым жуликам будет нелегко проделать весь этот путь с теми неграми, что у них остались. А пока мы ждем, давай отвезем один из слитков в ближайшую торговую факторию и там продадим. Затем мы вернемся сюда, наймем носильщиков, и они понесут наш груз из деревни в деревню…

– Бвана говорит мудрые слова, – кивнул Оваза. – До ближайшей фактории не слишком далеко. Мы сбережем не только время, но и силы, нужные для множества долгих переходов.

– Тогда утром мы вернемся к нашему кладу и откопаем один слиток, – сказал Эстебан. – И непременно убедимся, что ни один из твоих людей за нами не подсматривает! Никто не должен знать, кроме тебя и меня, где зарыто золото. Конечно, когда мы вернемся, тайна будет раскрыта, но тогда мы все время будем при носильщиках, и едва ли его похитят.

На следующее утро испанец и Оваза вернулись к зарытым сокровищам и выкопали один слиток. Перед тем как покинуть заветное место, испанец тщательно зарисовал план местности на внутренней стороне леопардовой шкуры, которую носил на плече. Он нарисовал эту карту с помощью маленькой заостренной палочки, которую обмакнул в кровь грызуна, убитого специально для этого. Оваза рассказал ему, как по-здешнему называется река, какие есть приметные места поблизости и как сюда добраться от побережья. Все эти сведения он записал под картой, и с этого момента его покинул постоянный страх потерять место клада. Иначе, если бы с Овазой что-нибудь случилось, он никогда не сумел бы найти золото сам.

Когда Джейн Клейтон добралась до побережья, чтобы сесть там на корабль до Англии, она получила телеграмму. Ее отцу стало намного легче, и необходимость ехать в Лондон отпала. Отдохнув пару дней, она пустилась в обратный путь. После многих дней жаркой, утомительной дороги она вернулась в имение Клейтонов и с ужасом узнала, что Тарзан все еще не вернулся из экспедиции в Опар. Корака тоже явно беспокоило долгое отсутствие отца, но юноша совершенно не сомневался, что его отец способен о себе позаботиться. Кроме того, выяснилось, что сбежал Золотой лев. Джейн очень расстроила эта новость: она знала, как привязан ее муж к благородному зверю.

На следующий день после возвращения леди Джейн вернулись вазири Тарзана – без него. Сердце женщины тут же наполнилось страхом за своего господина и повелителя. Она расспросила вазири и узнала, что Тарзан снова потерял память, как в прошлый раз. Тогда Джейн немедленно объявила, что отправляется на поиски мужа, и приказала только что вернувшимся вазири сопровождать ее. Корак попытался ее отговорить, но потерпел неудачу. Тогда он объявил, что отправится на поиски вместе с ней.

– Мы не должны уходить из дома все вместе, – сказала она. – Оставайся, сынок. Если я не отыщу твоего отца, я вернусь, и тогда на поиски отправишься ты.

– Мама, я не могу отпустить тебя одну, – возразил Корак.

– Когда со мной вазири, я не одна, – рассмеялась женщина. – Ты прекрасно знаешь, мальчик, что любой уголок Африки будет так же безопасен для меня, как родной дом.

– Думаю, ты права, – ответил он, – однако я все равно хотел бы пойти с тобой. Если бы Мерьем была здесь!

– Я бы тоже хотела, чтобы Мерьем была здесь, – ответила леди Грейсток. – Нет причин для беспокойства, сынок. Конечно, мои навыки выживания в джунглях не сравнятся с навыками отца или твоими. Однако я опытный путешественник, а под охраной наших верных вазири я буду в полной безопасности.

– Ты права, – повторил Корак. – И все равно мне не хочется, чтобы ты уходила в джунгли без меня…

Вот так, несмотря на недовольство сына, следующим утром леди Грейсток с полусотней вазири отправилась в джунгли на поиски своего дикого избранника.

Когда Эстебан и Оваза не вернулись в лагерь с охоты, остальные члены отряда поначалу были в ярости. Однако позднее их гнев сменился тревогой – разумеется, не за Эстебана, а скорее за Овазу. Если с предводителем негров случилось что-то скверное, то кто из оставшихся способен успешно провести их сафари до побережья? Из всех чернокожих лишь он казался способным обуздать угрюмых, склонных к бунту носильщиков.

Сами негры сперва предположили, что Оваза заблудился. Однако позднее большинство склонилось к тому, что они с Эстебаном оставили отряд нарочно. У Лувини, заместителя Овазы, была своя теория.

– Оваза и бвана решили вдвоем отправиться за арабскими разбойниками, – предположил он. – С помощью хитрости они сумеют добиться того, чего мы хотели достичь силой, и поделят слоновую кость на двоих.

– Но как двое сумеют одолеть банду разбойников? – с сомнением спросила Флора.

– Вы не знаете Овазу, – ответил Лувини. – Он будет говорить с рабами разбойников и переманит их на свою сторону. А когда арабы увидят, что их рабы взбунтовались и возглавляет их сам Тарзан из племени обезьян, то перепугаются и разбегутся.

– Похоже, негр прав, – пробормотал Краски. – Это очень похоже на Миранду.

Повернувшись к Лувини, он спросил:

– Ты можешь отвести нас в лагерь разбойников?

– Да, – сказал негр.

– Хорошо, – кивнул Краски. – Итак, Флора, вот тебе новый план. Мы отправим к разбойникам гонца и предупредим их об Овазе и испанце. Мы скажем, что это никакой не Тарзан, а самозванец. Мы попросим рабов захватить этих двоих и удерживать до тех пор, пока мы все не прибудем в их лагерь. Ну а там уже будем строить дальнейшие планы. Вполне возможно, мы сумеем вернуться к нашему первоначальному замыслу, особенно после того, как войдем в их лагерь как друзья.

– Звучит неплохо, – подтвердила Флора. – Хотя, конечно, весьма подло. Как раз в стиле такого мошенника, как ты.

Русский покраснел:

– Мы все – птицы одного полета!

Флора лишь равнодушно пожала плечами. Однако Блюбер, который вместе с Троком и Пиблзом слушал разговор, внезапно возмутился.

– Что значит «птицы одного полета»? – зашипел он. – Я не какой-нибудь проходимец! Знаете что, мистер Карл Краски, я – честный человек! Никто не смеет называть Адольфа Блюбера мошенником!

– Ой, да помолчите, – отмахнулся Краски. – Конечно же, вы согласитесь с моим планом, особенно если в нем не будет риска. А что до арабов, они сами награбили эту слоновую кость и наверняка убили при этом множество людей. Кроме того, мы собираемся освободить их рабов.

– Ну ладно, – кивнул Блюбер. – Если план справедлив и гуманен, то я – за! Помните, мистер Краски, я порядочный человек.

– Черт возьми, – рявкнул Трок, – мы тут все честные, прямо компания священников!

– Конечно, мы честные люди! – взревел Пиблз. – И любому, кто скажет, что это не так, я башку отшибу, и всех делов!

Флора устало улыбнулась.

– Честных людей сразу можно узнать, – сказала она. – Они ходят и повсюду рассказывают, какие они честные. Однако это неважно. Сейчас надо выяснить, все ли согласны с планом мистера Краски. Нам необходимо действовать сообща. Итак, нас пятеро. Проведем голосование?

– Негры пойдут с нами? – спросил Краски, повернувшись к Лувини.

– Если им пообещают долю в слоновой кости, то пойдут, – ответил чернокожий.

– Итак, кто из вас за план Карла? – спросила Флора.

Все единодушно поддержали его замысел, и план был принят. Через полчаса к лагерю разбойников был отправлен гонец с сообщением для их вожака. А вскоре после этого белые свернули лагерь и двинулись в том же направлении. Неделю спустя они прибыли в лагерь разбойников. Так они выяснили, что их гонец давно добрался и что их ждали. Однако Эстебан и Оваза так и не появились. В итоге арабы преисполнились самыми мрачными подозрениями. Они решили, что сообщение было лишь уловкой, чтобы этот большой отряд, состоящий из белых и вооруженных негров, смог без труда проникнуть в их укрепленный лагерь.

Джейн Клейтон и ее вазири, двигаясь очень быстро, вскоре напали на след сафари Флоры Хоукс. Они вышли к тому лагерю, где вазири в последний раз видели Эстебана Миранду, которого они все еще считали настоящим Тарзаном. Пойдя по четкому следу сафари, отряд Джейн вскоре вышел к походной крепости арабов-работорговцев и разбил лагерь примерно в миле от него. К тому времени отряд Флоры уже неделю как жил у разбойников, ожидая либо прихода Овазы и Эстебана, либо подходящего момента для предательского нападения на арабов.

Лувини не терял времени. Он и другие чернокожие старательно переманивали на свою сторону рабов торговцев слоновой костью, побуждая их взбунтоваться. Но хотя Лувини ежедневно рассказывал Флоре об успехах агитации, у него появился и свой собственный план. Он заключался в том, чтобы взбунтовать рабов против арабов, а потом убить всех белых – за исключением Флоры Хоукс, которую Лувини решил забрать себе или выгодно перепродать на севере какому-нибудь чернокожему султану. Хитроумный план Лувини предполагал сперва убийство арабов с помощью белых, а затем убийство белых с помощью их же оружия.

Лувини едва ли встретил бы какие-нибудь препятствия для своих замыслов, если бы не личная преданность одного чернокожего боя, приставленного для услуг к Флоре Хоукс. Эта молодая женщина, несмотря на безграничную алчность и беспринципность в достижении целей, для своих слуг была добродушной и заботливой хозяйкой. Доброта, которую она проявляла к чернокожему подростку, вскоре принесла ей дивиденды, несопоставимые с затраченными вложениями.

Однажды днем Лувини зашел к Флоре и предупредил ее, что все готово для восстания. Рабы готовы взбунтоваться и начать убивать арабов уже нынешней ночью. Принадлежавшая разбойникам слоновая кость давно уже была предметом вожделения и белых, и негров. Все с нетерпением ждали сигнала, чтобы начать нападение, которое принесет им большие богатства.

Незадолго до ужина маленький бой прокрался в палатку Флоры Хоукс. Глаза его были широко распахнуты; он казался очень напуганным.

– Что случилось? – удивилась Флора.

– Тсс! – прошептал он. – Молчи, иначе они подслушают наш разговор. Нагнись ко мне, и я скажу тебе, что замышляет Лувини…

Женщина нагнулась, и бой зашептал ей на ухо:

– Ты всегда была ко мне добра, и теперь, когда я узнал замыслы Лувини, я хочу предупредить тебя.

– О чем ты? – приглушая голос, воскликнула Флора.

– После того как убьют арабов, Лувини отдаст приказ убивать белых. А тебя он собирается захватить живьем. Он хочет оставить тебя себе или продать за большие деньги.

– Но откуда ты все это знаешь? – спросила молодая женщина.

– Все негры в лагере это знают, – ответил бой. – Я должен украсть твою винтовку и пистолет, и так сделает каждый, приставленный к белому хозяину.

– Ладно же, – прошипела Флора, выпрямляясь, – сейчас я преподам урок этому предателю!

Она схватила пистолет и направилась к выходу из палатки. Но бой обхватил ее колени и не дал сделать ни шага.

– Нет, нет! – отчаянно зашептал он. – Не делай этого! Не показывай виду, что знаешь о заговоре! Иначе они все равно убьют вас всех, только раньше. Все негры в лагере против вас! Лувини пообещал, что негры поровну поделят между собой слоновую кость. Если вздумаешь угрожать Лувини и он поймет, что ты знаешь о заговоре, на тебя сразу же нападут!

– А что мне, по-твоему, надо делать? – спросила она.

– Для вас есть только одна надежда – побег. Все белые должны сбежать в джунгли. Прости, я не смогу вас сопровождать.

Флора молча посмотрела на боя и сказала:

– Хорошо. Я сделаю так, как ты советуешь. Ты спас мне жизнь. Может быть, когда-нибудь я смогу отблагодарить тебя, а может, и нет. Теперь уходи, пока тебя никто не заподозрил.

Чернокожий покинул палатку, пробравшись под ее задней стенкой, чтобы его не заметили другие негры. Флора же, дождавшись его ухода, вышла на открытое место и не спеша направилась к палатке, в которой обитали Краски и Блюбер. Оба мужчины были там. Флора шепотом пересказала им то, что узнала от маленького боя. После этого Краски, стараясь вести себя максимально беспечно, позвал в палатку Пиблза и Трока.

Оба англичанина поначалу были за то, чтобы внезапно атаковать негров и уничтожить их, пока они не опомнились. Однако Флора отговорила их от этого отчаянного шага, указав, насколько их меньше, чем негров, и как безнадежна будет попытка одолеть их силой.

Хитрый Блюбер, склонный к интригам и двойной игре, предложил сообщить о заговоре арабам и, заняв вместе с ними наиболее выгодную позицию, начать стрелять по неграм первыми, не дожидаясь нападения. Однако Флора Хоукс наложила вето и на это предложение.

– Не пойдет, – сказала она. – Арабы, по сути, такие же наши враги, как и негры. Если бы даже нам совместно удалось одолеть негров, то сдавшиеся очень быстро выложили бы арабам все подробности заговора, и с этого момента наши жизни не стоили бы и ломаного гроша.

– Флора, как всегда, права, – рыкнул Пиблз. – Но, черт возьми, что мы будем делать, валандаясь по джунглям без негров? Кто будет охотиться, добывать нам пищу, носить наши грузы и прорубать нам дорогу в зарослях? Вот что я, дьявол меня побери, хочу знать!

– Так делать-то больше нечего, – отозвался Трок. – Но, чтоб меня черти взяли, как же не хочется убегать от каких-то грязных черномазых!

Как назло, откуда-то из джунглей донесся отдаленный львиный рык.

– Ой-вей! – пискнул Блюбер. – Мы пойдем в эти джунгли совсем одни? Божечки мои! Я останусь тут, и пусть меня лучше застрелят негры, чем сожрет лев!

– Застрелят? – хмыкнул Краски. – Они будут долго и с удовольствием тебя пытать.

Блюбер заломил руки. Пот стекал по его щекастому, перекошенному от страха лицу.

– Что же я наделал? Что я натворил? – причитал он. – Зачем я не остался в Лондоне, где мне самое место?

– Заткнись! – прикрикнула на него Флора. – Разве сам не понимаешь – если негры хотя бы заподозрят, что ты догадался об их замыслах, они сразу набросятся на нас! Нет, нам остается только ждать, когда они нападут на арабов. В тот момент мы еще будем при оружии, поскольку они рассчитывают на наше участие в битве. В суматохе боя мы должны сбежать в джунгли. А что будет после этого – никто не знает. Да поможет нам Бог!

– Воистину, – горестно всхлипнул Блюбер. – Да поможет нам Бог!

Через несколько минут в палатку к белым пришел Лувини.

– Все готово, бваны, – сообщил он. – После ужина будьте наготове. Сигналом будет выстрел. После этого сразу выходите и открывайте огонь по арабам.

– Идет, – сказал Краски. – Мы как раз обсудили грядущий бой и решили занять позицию у ворот, чтобы никто из разбойников не сбежал.

– Пусть так, – согласился Лувини, – но женщина должна остаться в палатке.

Повернувшись к Флоре, он сказал:

– Тебе не следует быть там, где идет бой. Сиди в палатке. Сражение, скорее всего, будет в другой части деревни, ближе к воротам.

– Хорошо, – покорно кивнула Флора. – Я останусь здесь, в безопасности.

Убедившись, что все идет по его плану, Лувини удалился, и вскоре весь лагерь был занят ужином. Все были охвачены еле сдерживаемым напряжением. Им заразились даже арабы, хотя они единственные не знали его причин. Блюбер был так напуган, что вообще не мог есть. Он сидел бледный, дрожащий, его взгляд дико блуждал по лагерю, перебегая от арабов к чернокожим, а от них – к воротам. В мозгу еврея яркие картины грядущей резни чередовались с образами панического бегства сквозь охваченный битвой лагерь к воротам и дальше, в джунгли, где его немедленно съест уже ожидающий за воротами лев.

Пиблз и Трок ужинали с отвратительным хладнокровием, раздражая чувствительного торговца. Краски, очень нервный по натуре, ел мало, однако страха не показывал. Флора тоже была внешне спокойна, однако в душе их положение казалось ей почти безнадежным.

Солнце зашло, лагерь окутала тьма. Некоторые арабы и негры все еще заканчивали ужинать, когда внезапно тишину нарушил резкий, внезапный выстрел из винтовки. Один из арабов молча рухнул на землю. Краски вскочил на ноги и схватил за руку Флору.

– Скорее! – крикнул он, устремляясь к воротам частокола.

К нему немедленно присоединились Пиблз и Трок. Блюбер, которому страх придал невиданные силы, несся впереди всех.

Тем временем воздух наполнился хриплыми криками и грохотом выстрелов. Арабов было всего около дюжины, однако они были куда более умелыми бойцами и опытными стрелками, чем чернокожие. Исход битвы оставался под вопросом, когда Краски открыл ворота и пятеро белых кинулись во тьму джунглей.

Через некоторое время битва в лагере завершилась победой негров. Ничем иным она не могла и закончиться, потому что, несмотря на боевой опыт, арабов было в разы меньше, чем противников. В конце концов последние кочевники севера были убиты, и Лувини наконец заметил, что белых в крепости нет. Негр мгновенно понял две вещи. Во-первых, белых кто-то предупредил, а во-вторых, они не могли уйти далеко. Созвав воинов, он быстро рассказал им, что случилось, и объяснил последствия. Если позволить белым сбежать, они непременно вернутся с подкреплением, чтобы наказать чернокожих за измену. Его последователи, а теперь их стало около двухсот, немедленно отправились по следу беглецов. Нужно было остановить их раньше, чем они доберутся до ближайшей деревни, до которой было около дня пути.

Самодельные дымовые шашки быстро наполняли тронный зал удушающим дымом. Гомангани столпились вокруг Тарзана, моля о спасении. Они видели, что возле каждого окна собрались группы болгани и огромная толпа горилл ожидала их на террасе.

– Погодите, – сказал Тарзан. – Выждем, когда дым станет совсем густым, чтобы болгани не видели нас, и тогда попробуем прорваться через восточные окна – они ближе всего к воротам. Так у многих из вас увеличатся шансы уцелеть.

– У меня есть план получше, – сказал старик. – Как только дым полностью скроет зал, следуйте за мной. Здесь есть еще один выход, который не охраняется, – за помостом, на котором стоят троны. Болгани, верно, считают, что мы о нем не знаем.

– Куда он ведет? – спросил Тарзан.

– В подвал Алмазной башни – той самой, где я тебя встретил. Эта часть дворца как раз находится ближе всего к восточным воротам. Прежде чем болгани обнаружат побег, мы успеем покинуть дворец и, может быть, даже скроемся в лесу.

– Великолепно! – воскликнул человек-обезьяна. – Тогда ждем, пока дым не скроет нас полностью от болгани.

Через некоторое время дым стал настолько густым, что в зале стало трудно дышать. Многие чернокожие кашляли и задыхались, у всех текли слезы от едкого смрада. И все же дым еще не полностью скрывал гомангани от врагов.

– Не знаю, сколько еще люди смогут выдержать, – произнес Тарзан.

– Мгла сгущается, – сказал старик. – Еще минуту, и мы сможем уйти незамеченными.

– Я больше не могу это вынести! – жалобно воскликнула Ла. – Я задыхаюсь, я почти ослепла!

– Ладно, – ответил старик. – Думаю, нас уже не видят. Следуйте за мной!

И он повел людей вверх по ступеням, на помост, и дальше – в небольшую дверь за занавесью, что скрывалась позади тронов. Первым шел старик, за ним – Ла, за ними – Тарзан и Джэд-бол-джэ. Лев еле держался, страдая от задымленного воздуха; свое волнение и гнев он выражал низким рычанием, которое могло выдать болгани их местоположение. Позади Тарзана на некотором расстоянии толпились кашляющие гомангани. Присутствие льва удерживало их от попытки ринуться в дверь всей толпой, как бы они поступили в другом случае.

Дверной проем вел в темный коридор. Грубые ступени резко уходили вниз, а дальше начинался совершенно темный, длинный проход, что разделял Башню императора и Алмазную башню. Негры были так рады уйти из задымленного чертога, что кромешная темнота не пугала их. Они терпеливо следовали за стариком. Тот предупредил, что крутые ступеньки – самое сложное испытание на пути, а дальше коридор будет ровным и прямым.

Долгий путь во тьме привел их к тяжелой двери, которую старику с трудом удалось открыть.

– Погодите немного, – попросил он. – Сейчас я найду светильник и зажгу его.

Некоторое время он копался позади двери; затем вспыхнул тусклый свет, и появился старик с масляной лампой в руке. В свете лампы Тарзан увидел большое прямоугольное помещение, истинные размеры которого скрывала тьма.

– Пусть все войдут внутрь, – сказал старик, – и я закрою дверь.

Когда все оказались в помещении, старик отвел Тарзана в сторону.

– Идемте со мной, – тихо сказал он, – я покажу вам такое, чего еще не видел никто из людей.

И он повел Тарзана в дальний угол огромного зала. Там в свете лампы тот увидел ряды полок, на которых были сложены мешочки из козьих шкур. Старик поставил светильник на полку, взял один из мешочков и высыпал часть содержимого себе на ладонь.

– Алмазы, – сказал он. – Каждый из этих мешочков весит пять фунтов, и во всех – алмазы. Они копились здесь бесчисленные века и тысячелетия. Болгани добывают их гораздо больше, чем нужно им самим. Но у них есть легенда, что однажды атланты вернутся – и вот тогда алмазы им понадобятся. Поэтому болгани продолжают постоянно добывать и накапливать их. Вот, возьмите.

И старик дал один мешочек Тарзану, а другой – Ла.

– Я по-прежнему не верю, что мы сумеем покинуть эту долину живыми, но на всякий случай…

И он взял себе третий мешочек.

Из подземного хранилища алмазов старик вывел всех по незатейливой лестнице на верхний ярус, а оттуда – к выходу из башни. Теперь между ними и террасой, за которой находились распахнутые восточные ворота, оставалась лишь запертая изнутри на засов дверь. Старик уже собирался открыть двери, когда Тарзан остановил его.

– Погодите минутку, – сказал он. – пусть подойдут все гомангани. Им нужно время, чтобы подняться по лестнице. Когда все они будут здесь, распахните двери и бегите вместе с Ла и дюжиной негров прямо к восточным воротам. Я останусь здесь с остальными чернокожими – мы будем прикрывать ваше отступление и сразимся с болгани, если они успеют нас догнать. Готовьтесь, сейчас начнем!

Тарзан подробно объяснил гомангани свой план, а затем, повернувшись к старику, скомандовал:

– Давайте!

Засов был отодвинут, дверь распахнулась, и беглецы кинулись к восточным воротам. Болгани, следившие за дворцом, все еще не догадывались, что их жертвы почти скрылись, пока наружу не вышли Тарзан и Золотой лев. Лишь тогда болгани обнаружили их, и не менее сотни горилл тут же устремились в безумную погоню.

– Они приближаются! – крикнул Тарзан. – Бегите! Вы знаете, где путь в Опар!

– А ты? – спросила Ла.

– Я тут задержусь с гомангани и попробую разобраться с этими громилами.

Ла резко остановилась.

– Я ни шага не сделаю без тебя, Тарзан из племени обезьян! – воскликнула она. – Ты слишком многим рисковал ради меня. Нет, я без тебя никуда не пойду!

– Как пожелаешь, – пожал плечами Тарзан. – Но враги уже близко!

С большим трудом ему удалось собрать вокруг себя часть гомангани. Те, покинув дворец, думали лишь о том, как бы удрать подальше от болгани и спрятаться в джунглях. На призыв Тарзана откликнулись около пятидесяти воинов, а к воротам со всех ног бежали более сотни болгани.

Старик подошел и коснулся руки Тарзана.

– Лучше бегите, – сказал он. – Гомангани сломаются при первом же натиске.

– Мы ничего не выиграем, если сбежим, – возразил Тарзан. – Если сейчас отступим, гомангани мигом перекинутся на сторону прежних хозяев, и вся долина обернется против нас…

Едва он успел договорить, как один из гомангани крикнул:

– Смотрите! Помощь идет!

– И очень вовремя, – заметил Тарзан, глядя на отряд гомангани, выходящий из леса к восточным воротам.

– Сюда! – крикнул он. – Болгани вот-вот будут здесь! Отмстите им за все прежние обиды!

Он повернулся в сторону врага и, окруженный верными гомангани, бросился вперед, навстречу наступающим гориллам. Позади него волна за волной врывались в ворота чернокожие, сметая все на своем пути и устремляясь в сторону Алмазного дворца. Словно прибой, волны наступающих разбивались о строй болгани, а те, в свою очередь, понемногу отступали, пока не оказались под самыми стенами дворца.

Крики, кровь, ярость дерущихся людей и горилл довели Джэд-бол-джэ до такого безумного возбуждения, что он готов был бросаться и рвать всех, не разбирая друзей и врагов. Тарзану пришлось приложить все усилия, чтобы не допустить льва до кровавой расправы. Из-за этого он почти не принимал участия в битве, но внимательно следил за ней со стороны и ясно видел – если не произойдет какой-нибудь неприятной неожиданности, победа останется за гомангани. И он был полностью прав. Гомангани так обезумели от жажды мести и первой в своей жизни успешной битвы, что потеряли разум, подобно Джэд-бол-джэ. Они не просили и не давали пощады, так что битва закончилась лишь тогда, когда не осталось ни единого живого болгани.

После того как бой завершился, Тарзан, старик и Ла вернулись обратно в тронный зал. К тому времени воздух там уже очистился. Туда же были призваны главы всех деревень. Когда все они собрались перед помостом, на котором стояли трое белых и огромный черногривый лев, Тарзан обратился к туземцам:

– Гомангани из долины Алмазного дворца! Сегодня вы обрели свободу от тиранов, которые угнетали вас с незапамятных времен! Многие века вы даже не помышляли о свободе; среди вас так и не появился лидер, способный править вами мудро и справедливо. Поэтому вы должны выбрать себе нового правителя из другой расы.

– Тебя! Тебя! – один за другим закричали вожди и старейшины деревень. – Ты будешь нашим новым правителем!

– Нет, – громко произнес человек-обезьяна, повелительным жестом заставив негров замолчать. – Но среди вас есть тот, кто долго жил здесь. Он знает все ваши обычаи и ваши нужды лучше, чем кто-либо другой. Если он останется с вами и согласится вами править, я уверен – он станет хорошим царем!

И Тарзан указал на старика. Тот с недоумением посмотрел на человека-обезьяну.

– Но я бы хотел уйти отсюда, – сказал он. – Я хочу вернуться в цивилизованный мир! Я годы был похоронен в этой глуши…

– Вы не знаете, о чем говорите, – возразил Тарзан. – Вы прожили здесь слишком долго. В цивилизованном мире у вас никого нет. Вы не найдете там друзей – только лицемерие, жадность, обман и жестокость. До вас никому не будет никакого дела, да и вам тоже никто не будет нужен. В свое время я, Тарзан из племени обезьян, покинул джунгли и отправился в каменные города, но никогда не был там счастлив. Но всегда радовался, возвращаясь в джунгли – к благородным зверям, честным и в любви, и в ненависти, к свободе, к подлинности Природы. Если вы вернетесь в цивилизацию, вас ждет разочарование. Вы поймете, что бросили важное дело, имеющее глубокий смысл. Я не могу вывести этих негров из тьмы невежества, но у вас это получится. Вы сумеете воспитать из них трудолюбивый и добродетельный народ, в то же время не лишенный воинской отваги, ибо у тех, кто живет благополучно, всегда найдутся завистники, стремящиеся отобрать блага, которых они сами лишены. Обучите же их, как следует защищать свою страну и свои права. И у них должно быть хорошее оружие, годное для ведения войны.

– Вы правы, Тарзан из племени обезьян, – согласился старик. – В том, другом мире у меня и правда никого и ничего нет. Если гомангани пожелают видеть меня вождем, я останусь.

Позднее Тарзан расспросил вожаков гомангани, и те сказали, что с радостью примут старика как верховного правителя. Он был всем известен, лично или по слухам, как человек, никак не причастный к жестокостям, что творили болгани.

Тем временем немногие выжившие болгани, прятавшиеся в разных частях дворца, были найдены и приведены в тронный зал. Там им был предложен выбор: остаться в долине и стать рабами или покинуть страну. Гомангани попросту убили бы их всех до единого, но новый правитель им не позволил.

– Куда же нам идти, если мы уйдем из долины? – спросил предводитель болгани. – Мы ничего не знаем о землях снаружи, за исключением Опара. А в Опаре живут наши враги.

Тарзан сидел, слушал тех и других и помалкивал. Он молчал все время, пока гомангани и болгани поочередно выступали, строя те или иные планы о будущем разумных горилл. Наконец человек-обезьяна встал и повернулся в сторону болгани.

– Вас осталось около сотни, – сказал он. – Вы – существа необыкновенной силы. Должно быть, многие из вас – искусные бойцы. Вот рядом со мной сидит Ла, верховная жрица и правительница Опара. Кадж, злобный жрец, узурпировал ее власть и сверг эту женщину с трона. Но завтра мы выступим в путь и направимся в Опар с самыми храбрыми гомангани из долины Алмазного дворца. Мы придем в Опар, покараем предателя Каджа и вернем Ла ее престол. Однако там, где некогда были посеяны семена предательства, злой умысел может взойти когда угодно и там, где меньше всего его ожидаешь. Пройдет немало времени, прежде чем Ла из Опара сможет снова доверять своим подданным. Это знание открывает перед вами новые возможности и дает вам новую родину. Идите с нами в Опар, сражайтесь на нашей стороне, помогите вернуть Ла престол! А когда война закончится – оставайтесь в Опаре в качестве ее телохранителей, ее личной гвардии. Вы будете защищать Ла от врагов, как внешних, так и внутренних.

Болгани несколько минут обсуждали между собой эту идею. Затем один из них подошел к Тарзану и сказал:

– Мы сделаем так, как ты предложил!

– И вы будете верны Ла? – спросил человек-обезьяна.

– Болгани никогда не были предателями! – ответила горилла.

– Хорошо, – кивнул Тарзан. – А ты, Ла, согласна со мной?

– Да, – ответила та. – Я принимаю их на службу.

Следующим утром, едва взошло солнце, три тысячи гомангани и сотня болгани во главе с Тарзаном и Ла вышли в сторону Опара, чтобы покарать предателя Каджа. Они не стали применять никаких обманных маневров – просто прошли быстрым маршем через равнину, спустились по скалистому ущелью и направились прямиком к задней части дворца Ла.

Маленькая серая обезьянка, что пряталась среди лиан и зарослей на вершине храмовой стены, первой увидела приближение чужеземцев. Она с интересом склонила голову сперва в одну сторону, потом в другую; она так разволновалась, что перестала чесать живот – занятие, которое до того поглощало все ее внимание. Чем ближе подходило чужеземное войско, тем сильнее волновался Ману. Огромное количество гомангани вызвало у нее приступ ярости; но, когда она заметила болгани – ужасных каннибалов ее обезьяньего мира, – мартышка сорвалась с места и со всех ног поскакала в главный дворец Опара.

Кадж находился во дворе внутреннего храма, где на рассвете совершил жертвоприношение Огненному богу. Здесь же были еще несколько жрецов, а также Оах и ее служанки. То, что между ними не было согласия, было заметно по хмурым лицам всех присутствующих.

– Ты снова зашел слишком далеко, Кадж! – с горьким упреком обратилась Оах к верховному жрецу. – Только верховная жрица Огненного бога имеет право совершать это жертвоприношение! Но ты снова и снова упорствуешь, оскверняя жертвенный нож своими недостойными прикосновениями!

– Молчи, женщина! – с угрозой прорычал верховный жрец. – Я Кадж, царь Опара, верховный жрец Огненного бога! Ты заняла место верховной жрицы лишь благодаря моей благосклонности. Не испытывай же мое терпение – иначе как бы и тебе скоро не угодить под священный нож!

Окружающие слушали его, едва скрывая изумление и шок. Как мог Кадж так кощунственно вести себя по отношению к верховной жрице?! Оах не пользовалась почти никаким авторитетом среди жителей Опара, однако она была возведена в самый высший сан. Те, кто поверил Каджу, что Ла мертва, – а он изо всех сил убеждал в этом жителей, – относились к Оах с уважением, подобающим ее высокому положению.

– Осторожнее, Кадж, – предупредил его один из старших жрецов. – Есть пределы, за которые не можешь выходить даже ты!

– Ты смеешь угрожать мне? – фанатично сверкая глазами, заорал Кадж. – Смеешь угрожать мне, верховному жрецу Огненного бога?!

С этими словами он кинулся на задавшего вопрос, воздевая над головой нож для жертвоприношений. Но в этот самый миг в одной из бойниц в древней стене появилась маленькая серая обезьянка. Громко вереща и подпрыгивая, она кричала:

– Болгани! Болгани идут!

Кадж остановился и взглянул на мартышку, опустив нож.

– Ты видел их, Ману? – спросил он. – Ты не врешь? Если это одна из твоих шуток, то, клянусь, она станет последней!

– Я говорю правду! – верещала обезьянка. – Я видел их своими глазами!

– Сколько их? – спросил Кадж. – Далеко они от Опара?

– Их столько, сколько листьев на деревьях! – закричал Ману. – Они уже у стен храма! Они идут – гомангани и болгани! Их столько, сколько травы в сыром прохладном овраге!

Кадж поднял лицо к солнцу и испустил протяжный вопль, завершившийся пронзительным визгом. Он издал этот ужасный крик трижды и, приказав всем следовать за ним, быстрым шагом направился к дворцу. Верховный жрец шагал по древней аллее, ведущей ко входу во дворец, а из всех дверей по обе стороны улицы выбегали волосатые, сутулые мужчины Опара, держа в руках ножи и тяжелые дубинки. Над ними на деревьях истерически верещали десятки маленьких серых обезьян.

– Не сюда! – вопили они. – Не сюда! – И указывали на южную стену города.

Нестройной ордой жрецы и воины Опара пронеслись сквозь дворец и вышли на южную стену как раз в тот момент, когда снаружи под стену подошло войско Тарзана.

– Камни! Камни! – закричал Кадж.

В ответ на его призыв толпившиеся внизу женщины начали поспешно собирать крупные обломки кладки, что валялись повсюду под стеной, и передавать их воинам наверх.

– Уходите! – заорал Кадж войску под стеной. – Уходите! Я – Кадж, Верховный жрец Огненного бога, правитель Опара! Это его храм! Если вы оскверните храм Огненного бога, то познаете его гнев!

Тарзан вышел перед строем и поднял руку, призывая к молчанию.

– Ла, ваша царица и верховная жрица, здесь! – крикнул он, обращаясь к опари, собравшимся на стене. – Кадж – предатель и самозванец! Предайте его правосудию, и больше никого не тронут! А если не впустите Ла в город, мы вернем ее законные владения оружием!

Едва он замолчал, как Ла встала рядом, чтобы жители могли видеть ее. Со стены сразу раздались радостные крики, и несколько человек выкрикнули что-то против Каджа.

Поняв, что еще немного – и он утратит контроль над ситуацией, Кадж закричал:

– В атаку!

В то же время он швырнул камень в Тарзана. Лишь поразительная ловкость человека-обезьяны позволила ему увернуться от снаряда. Камень ударил в грудь стоявшего рядом гомангани и сбил его с ног. А в следующий миг на войско обрушился град камней.

– Вперед! – закричал Тарзан.

Болгани с рычанием и ревом первыми бросились в атаку. Они карабкались на стену быстро и ловко, как кошки, уворачиваясь от ударов дубин. Тарзан также был одним из первых, кто взобрался на стену. Косматый кривоногий воин попытался ударить его дубиной, но Тарзан перехватил оружие и отобрал его у нападающего. Краем глаза он заметил, что Кадж быстро спускается со стены и исчезает за углом. А затем на него разом напали еще несколько опари. С помощью отобранной дубинки он в пару ударов расшвырял их, пользуясь преимуществом в росте и силе. Затем он подумал, что нельзя дать сбежать Каджу, зачинщику восстания против Ла, и устремился за ним в погоню. Он спрыгнул со стены как раз тогда, когда Кадж исчез под аркой в противоположном углу двора. Несколько жрецов кинулись Тарзану наперерез, пытаясь задержать его. Схватив одного из них за ноги, Тарзан с его помощью раскидал всех остальных в разные стороны. Добежав до другого конца двора, он напряг свои могучие мышцы и с силой швырнул тело жреца в преследователей. Раздались крики, но Тарзан уже бежал дальше.

Каджа было не так-то просто догнать: он ориентировался во дворце куда лучше Тарзана, знал все его коридоры, переходы и лабиринты. Тарзан был убежден, что Кадж направляется к подземельям под главным храмом. Там он легко затеряется среди бесчисленных темных, извилистых туннелей, и никто никогда не найдет его. Поэтому Тарзан спешил изо всех сил, надеясь перехватить верховного жреца, прежде чем тот нырнет в спасительную тьму подземелий.

Однако когда он вырвался из очередного прохода во двор, его нога угодила в хитроумно разложенную петлю. Рывок – Тарзан потерял равновесие и с размаху упал на каменные плиты. И тут же на него набросилась целая группа низкорослых опари. Прежде чем Тарзан успел прийти в себя после падения и вскочить, он был уже крепко связан. Сквозь полузабытье он почувствовал, как его поднимают с земли и куда-то несут. Вскоре он был положен на приподнятую над землей плоскую каменную поверхность.

Когда Тарзан полностью пришел в себя, он осознал, что снова лежит распростертый на жертвенном алтаре во внутреннем дворе храма Огненного бога. А над ним нависает Кадж с перекошенным от ненависти лицом и кровожадной ухмылкой, полной предвкушения давно взлелеянной мести.

– Наконец-то! – ликующе прохрипел он. – На этот раз, Тарзан из племени обезьян, ты познаешь не ярость Огненного бога, а лично мою, Каджа, ярость! Больше не будет ни отсрочек, ни попыток помешать мне…

И он занес жертвенный нож над готовой, готовясь нанести удар. Сверкнуло острие ножа, и в его блеске Тарзан увидел верх стены, а на стене – черногривую голову могучего льва.

– Джэд-бол-джэ! – закричал он. – Убей, убей!

Кадж замер, стискивая нож; он оглянулся, пытаясь понять, куда смотрит человек-обезьяна. И в тот же миг Золотой лев спрыгнул на мостовую и в два прыжка добрался до верховного жреца. Нож со звоном упал на каменные плиты, и огромные челюсти сомкнулись на уродливом лице жреца.

Младшие жрецы, которые схватили и связали Тарзана, при виде того, как Золотой лев терзает их господина, с криками разбежались во все стороны. Вскоре у жертвенника остались только Тарзан, Джэд-бол-джэ и труп Каджа.

– Иди сюда, Джэд-бол-джэ, – приказал Тарзан. – Больше никто не тронет Тарзана из племени обезьян!

Час спустя войска Ла одержали победу. Они захватили древний дворец и храмы Опара. Те жрецы и воины, кто уцелел в битве, безоговорочно признали Ла своей правительницей. Теперь по приказу Ла были развернуты поиски Тарзана и Каджа. Именно Ла во главе нескольких воинов вошла во внутренний двор храма Огненного бога и увидела Тарзана, связанного, лежащего на алтаре. Над ним, рыча, нависал Джэд-бол-джэ, Золотой лев.

– Тарзан! – взвизгнула Ла, бросаясь к алтарю. – Неужто Кадж добился своего? О бог моих предков, сжалься надо мной! Неужели Тарзан мертв?!

Ее движение было остановлено грозным оскалом и рычанием Золотого льва.

– Лежать! – крикнул Тарзан. – Пусть она подойдет!

И Джэд-бол-джэ покорно лег рядом со своим господином, положив тяжелую голову ему на грудь. Ла подошла, подобрала жертвенный нож и перерезала путы, которыми был связан владыка джунглей. Затем она увидела около алтаря труп Каджа.

– Твой злейший враг мертв, – сказал Тарзан. – За его гибель можешь поблагодарить Джэд-бол-джэ, а я поблагодарю его за жизнь. Теперь ты можешь вернуться на престол и править в мире и благополучии и в дружбе с народом из долины Алмазного дворца.

В ту ночь Тарзан, болгани, вожди гомангани, жрецы и жрицы Опара пировали в большом зале царского дворца как гости правительницы Ла. Они ели яства с золотых блюд древних атлантов – блюд, изготовленных в стране, что осталась ныне лишь в сказаниях незапамятных времен. А на следующее утро Тарзан и Джэд-бол-джэ отправились в обратный путь – домой.

Флора Хоукс и четверо ее соратников бесцельно блуждали в кромешной темноте ночного тропического леса, а за ними по пятам гнались Лувини и его двести воинов. Белые не представляли, куда бежать, поскольку, всецело полагаясь на чернокожих проводников, совершенно не ориентировались в джунглях. Они понятия не имели, где находятся, и вскоре окончательно заблудились. Единственная мысль занимала всех пятерых: следует как можно дальше убраться от лагеря разбойников-арабов, где их определенно ждала незавидная судьба.

Они брели в неизвестном направлении уже полчаса, когда во время короткого привала вдруг услышали голоса преследователей. Это снова повергло авантюристов в паническое бесцельное бегство. Вскоре, к своему удивлению, они увидели впереди отблески костров. Что это могло быть? Неужели они описали полный круг и снова вернулись к лагерю арабов?

Крадучись они подобрались поближе к кострам и через некоторое время увидели лагерь, окруженный колючей бомой. В середине лагеря горел костер, а возле него собралось около полусотни чернокожих воинов. Подойдя еще поближе, беглецы увидели среди негров белую женщину. Ее силуэт четко выделялся в свете костра. Судя по мимике и жестам чернокожих, они горячо обсуждали тот же шум погони в лесу, который так пугал авантюристов. Негры громко переговаривались, указывая в направлении звуков. Затем белая женщина подняла руку, призывая к тишине. Тогда все замолчали и прислушались, глядя в ту сторону, где прятались Флора Хоукс и ее соратники, и явно пытаясь понять, кто движется по джунглям в их сторону.

– Там белая женщина, – прошептала Флора. – Мы не знаем, кто она. Но она – наша единственная надежда. Наши преследователи очень скоро догонят нас. Может быть, эта женщина и ее воины нас защитят. Я пойду и все выясню.

И, не дожидаясь ответа товарищей, девушка смело вышла из леса. Едва она приблизилась к боме, как зоркие глаза вазири заметили ее, и колючая изгородь мгновенно ощетинилась копьями.

– Стоять! – крикнул один из воинов. – Мы – вазири Тарзана! А ты кто?

– Я англичанка, – ответила Флора. – Мы с моими спутниками заблудились в джунглях. Нас предали наши носильщики. Сейчас они вместе с их вожаком гонятся за нами. Нас всего пятеро. Мы просим вашей помощи!

– Пусть войдут, – приказала Джейн. – Впустите их.

Когда Флора Хоукс и ее спутники входили в бому под пристальными взглядами Джейн Клейтон и вазири, из листвы огромного дерева, нависавшего над лагерем с другой стороны, за ними наблюдали еще одни глаза – серые глаза, в которых при виде пятерых авантюристов загорелся странный свет…

Едва беглецы приблизились к леди Грейсток, та вскрикнула от изумления:

– Флора Хоукс, что вы здесь делаете?

Девушка испуганно застыла на месте.

– Леди Грейсток?! – воскликнула она.

– Это невероятно, – продолжала Джейн. – Я и не знала, что вы в Африке…

На миг Флора растерялась, но ее природная смекалка тут же пришла ей на помощь.

– Я сопровождаю мистера Блюбера и его друзей, – ответила она. – Они приехали сюда, чтобы заниматься научными исследованиями, и наняли меня, потому что я уже жила в Африке с вами и лордом Грейстоком и кое-что знаю об этой стране, ее природе и обитателях. Против нас взбунтовались наши бои. Если вы нам не поможете, мы обречены.

– Это негры с западного побережья? – спросила леди Грейсток.

– Да, – подтвердила Флора.

– Что ж, думаю, мои вазири с ними справятся. Сколько их?

– Около двухсот, – произнес Краски.

Леди Грейсток покачала головой:

– Шансы не слишком велики.

Затем она окликнула Усулу, вождя вазири.

– За этими людьми гонятся около двухсот негров с западного побережья, – сказала она. – Нам придется сражаться, чтобы защитить их.

– Мы – вазири, – просто ответил Усула.

Через несколько мгновений на опушке леса показались первые воины Лувини. Увидев, что их встречают вооруженные воины, бои с западного побережья остановились. Лувини быстро оценил количество противников, понял, что преимущество на его стороне, и тут же осмелел. Он вышел перед строем своих воинов и принялся выкрикивать оскорбления, требуя немедленно выдать ему пятерых белых. Выкрики он сопровождал уродливыми приплясываниями, размахивая винтовкой и грозя кулаком. Вскоре его сторонники тоже принялись скакать и выкрикивать угрозы, доводя себя до исступления, нужного для начала атаки.

– У них много винтовок, – заметила леди Грейсток. – Это не слишком воодушевляет.

– Там и дюжины человек не наберется, кто может хоть куда-нибудь из них попасть, – заметил Краски.

– Я вижу, вы вооружены, – сказала женщина. – Встаньте на стену вместе с моими вазири. Но сперва предупредите своих боев, чтобы они оставили нас в покое и ушли. Не стреляйте, пока они сами не нападут, однако при первом же выстреле с их стороны не теряйте времени. Ничто так не отпугивает негров с западного побережья, как плотный ружейный огонь в их сторону. А мы с Флорой останемся в лагере возле вон того дерева.

Леди Грейсток говорила уверенно и властно, как человек, привыкший командовать. Мужчины беспрекословно подчинились ей; даже Блюбер, все еще дрожащий от страха, занял место на стене среди вазири.

В свете костра все передвижения внутри бомы были хорошо видны нападающим, а также тому, кто наблюдал за ними из листвы дерева, под которым стояли Джейн Клейтон и Флора Хоукс.

Лувини пребывал в раздумьях. Он пришел не сражаться, а забрать Флору. Поразмыслив, он повернулся к своим воинам и сказал:

– Их там всего пятьдесят. Мы можем их легко убить, но чего ради? Останьтесь здесь и шумите погромче, чтобы эти сыновья шакалов смотрели на вас во все глаза. Сделайте вид, что подкрадываетесь к стенам, а потом сразу отступите. Там вы оттянете на себя внимание, а я возьму пятьдесят человек и зайду им в тыл. Захвачу белую женщину и, когда она будет у меня, дам вам знать. Тогда мы отступим и пойдем к себе в деревню, где никто не посмеет нам угрожать.

Этот план вполне устроил негров с западного побережья, которые и так не очень-то жаждали воевать. Они принялись вопить еще громче и подскакивать еще выше, упиваясь безнаказанностью, поскольку, по плану Лувини, им и вовсе не надо было затем вступать в битву, а, наплясавшись вдоволь, вернуться за безопасный частокол своего селения.

Когда Лувини и пятьдесят его воинов проводили обходной маневр, а прочие его негры устраивали адскую какофонию перед воротами лагеря, перед двумя женщинами внезапно, словно из воздуха, возник белый великан. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки и шкуры леопарда через плечо. Отсветы пламени костра подчеркивали божественные очертания его фигуры.

– Джон! – воскликнула леди Грейсток. – Слава богу, это ты!

– Тсс! – прижал мужчина палец к губам, а затем повернулся к Флоре Хоукс: – Мне нужна ты!

Он схватил девушку и перекинул ее через плечо.

Прежде чем леди Грейсток успела вмешаться или хотя бы понять, что происходит, мужчина легко перепрыгнул через край бомы и исчез в джунглях.

На миг Джейн Клейтон замерла, словно оглушенная неожиданным ударом, а затем со сдавленным стоном упала на землю и разрыдалась.

Там ее и нашли воины Лувини, незаметно пробравшиеся в лагерь с другой стороны. Они пришли за белой женщиной – и вот она была перед ними. Джейн рывком подняли на ноги, зажали ей рот грязными ладонями и потащили через джунгли к бывшей крепости арабов-разбойников.

Минут через десять вазири и белые на стене увидели, как негры с западного побережья медленно пятятся в сторону джунглей, все еще продолжая выкрикивать угрозы и насмешки. Битва закончилась без единого выстрела или броска копья.

– Черт возьми, – буркнул Трок. – Не пойму, из-за чего вообще был весь этот бедлам? Я-то думал, сейчас начнется перестрелка, а эти ублюдки поорали и убрались восвояси. Выманить нас хотели, что ли?

Толстяк-еврей гордо выпятил грудь:

– Чтобы перехитрить Адольфа Блюбера, нужно что-то посерьезнее, чем жалкая кучка черномазых!

Краски проводил уходящих негров взглядом, почесал в затылке и повернулся к костру.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он и вдруг воскликнул: – Где Флора и леди Грейсток?!

Вскоре стало ясно, что обеих женщин в лагере нет. Вазири охватила настоящая паника. Они метались и громко окликали свою госпожу, но ответа не было.

– За мной, – крикнул Усула. – Сегодня мы, вазири, все же будем сражаться!

И вместе с полусотней чернокожих воинов он устремился в погоню за неграми с западного побережья.

Вазири настигли врагов очень быстро. Однако сражения не вышло: негры с западного побережья тут же ударились в бегство. Они в ужасе мчались в сторону крепости арабов, побросав винтовки, чтобы было быстрее бежать. Однако отряд Лувини, получивший достаточно форы, уже достиг частокола и занял оборону. Понимая, что если вазири ворвутся в крепость, то перебьют всех, негры открыли отчаянную стрельбу, сражаясь, как загнанные в угол крысы. В итоге большинству удалось добежать до крепости, и ворота были заперты перед носом у взбешенных вазири.

Арабский лагерь изначально строился как оборонительное сооружение, с таким расчетом, чтобы его можно было защищать малыми силами от превосходящего противника. Вазири было не более пятидесяти, а в крепости заперлись около двухсот бойцов, готовых отбиваться до последнего. Понимая тщетность прямой атаки, Усула отвел отряд подальше от стен. Там вазири стояли, мрачно и свирепо глядя на ворота, а их вожак думал, как ему перехитрить врага, раз уж не получается одолеть его силой.

– Нам нужна только леди Грейсток, – сказал он. – Месть может подождать.

– Но мы даже не знаем, в крепости ли она, – сказал кто-то из его людей.

– А где же еще? – отозвался Усула. – Может, ты и прав. Надо это узнать… У меня есть план. Вы заметили, что ветер дует от деревни? Десятеро пойдут со мной, а остальные будут шуметь перед воротами, делая вид, что готовятся напасть. Через некоторое время ворота откроются и негры побегут оттуда – это я вам обещаю. Я постараюсь к тому времени вернуться, но, если не успею, встаньте у ворот двумя группами. Пусть негры с западного побережья убегают свободно – они нам не нужны. Ищите только леди Грейсток, и, как только увидите ее, уведите подальше отсюда, а ее охрану убейте. Все понятно?

Визири закивали.

– Тогда начинаем, – сказал Усула и, выбрав десять воинов, исчез с ним в джунглях.

Лувини отнес Джейн Клейтон в хижину недалеко от ворот крепости. Все еще полагая, что это Флора Хоукс, он крепко связал женщину, а конец веревки привязал к столбу, на котором держалась крыша. Затем он поспешил обратно к воротам, чтобы принять командование своим войском и возглавить оборону деревни.

Последние события развивались так стремительно, что Джейн Клейтон все еще находилась в полубессознательном состоянии от того, что ей только что довелось пережить. Но хуже всех злоключений было осознание того, что Тарзан бросил ее в беде и унес в джунгли другую женщину. Даже то, что рассказал ей Усула – что Тарзан снова ударился головой и потерял память, – не могло примирить ее с произошедшим жестоким предательством. И теперь Джейн лежала ничком в грязной арабской хижине и горько рыдала, так, как не рыдала уже много лет.

Пока она лежала, раздираемая горем, Усула и его десять воинов быстро и незаметно обогнули частокол и оказались с обратной стороны деревни. Там они обнаружили большую кучу сухого валежника, оставшегося после того, как арабы расчистили себе место под крепость. Вазири принялись перетаскивать сухие ветки и складывать их под самый частокол, пока он не был завален ими почти доверху. Понимая, что подобную работу трудно провести бесшумно, Усула послал человека к воротам, приказав своему отряду погромче кричать, отвлекая на себя внимание. План сработал идеально – и все же Усуле и его людям понадобился почти час, чтобы все подготовить так, как он задумал.

Лувини некоторое время наблюдал со стены за вазири, которые были хорошо видны в свете восходящей луны. Придя к выводу, что нынешней ночью враги нападать не собираются, Лувини решил, что он может ослабить бдительность и провести время другим, более приятным способом. Приказав воинам оставаться на стене и быть все время начеку, а в случае нападения немедленно послать за ним, негр отправился в хижину, где оставил леди Грейсток.

Лувини был огромным мужчиной с низким, покатым лбом и выступающими зубами – типичным представителем низшей формы негроидной расы. Он вошел в хижину, воткнул в пол горящий факел, и его налитые кровью глаза с жадностью уставились на неподвижную фигуру лежащей перед ним женщины. Облизнув толстые губы, негр подошел поближе, наклонился и положил руку на ее плечо.

Джейн Клейтон подняла голову и с отвращением отпрянула. Разглядев наконец лицо женщины, Лувини удивленно спросил на ломаном английском:

– Ты кто?

– Я леди Грейсток, жена Тарзана из племени обезьян, – ответила она. – Если ты мудр, ты немедленно меня освободишь.

На лице Лувини поначалу отразились ужас и изумление. Однако совсем другое чувство начало брать верх над его затуманенным разумом. Он долгое время смотрел на женщину, и понемногу похотливое выражение стерло с его лица признаки страха. В глазах негра Джейн Клейтон прочитала свою судьбу. Лувини принялся неловко распутывать узлы, которыми были связаны лодыжки и запястья пленницы. Джейн ощутила совсем близко его жаркое дыхание, увидела налитые кровью глаза и красный язык, облизывающий толстые губы. В тот же миг, как только последняя веревка упала с ее ног, она вскочила и бросилась к выходу из хижины. Но она не успела – огромная рука схватила ее и потащила обратно. Джейн отбивалась с безумной яростью пойманной тигрицы. Несколько раз она ударила негра по ухмыляющемуся уродливому лицу, но тот даже не заметил ее ударов. Безжалостно и неукротимо он сломил ее сопротивление и грубо поволок в хижину. Не обращая ни на что внимания, не слыша криков вазири и новый шум, охвативший крепость, они вели борьбу, в которой женщина изначально была обречена на поражение.

Тем временем Усула приказал в нескольких местах поджечь наваленный возле частокола сушняк. Пламя, раздуваемое легким ветерком, почти мгновенно вспыхнуло ревущей стеной. Сухая древесина частокола рассыпалась багровым дождем из миллиардов пылающих искр. Ветер подхватил их и понес над деревней, поджигая соломенные крыши хижин, и через совсем короткое время арабская крепость превратилась в полыхающий огненный ад.

Как и предсказывал Усула, ворота распахнулись. Негры с западного побережья в ужасе бежали в джунгли. По обе стороны ворот стояли вазири, высматривая свою госпожу. Однако сколько они ни ждали, ее не было видно. Наконец последние враги исчезли в джунглях, и все внутри крепости обратилось в бушующий адский огонь – а леди Грейсток так и не показалась. Даже понимая, что никто не мог бы выжить в этом пожаре, они стояли, ждали и надеялись. Наконец Усула приказал прекратить бесполезное ожидание.

– Значит, ее там не было, – сказал он. – Будем преследовать негров. Захватим нескольких и допросим их. Может быть, кто-то из них знает, куда увели леди Грейсток.

На рассвете вазири натолкнулись на небольшую группу отставших, расположившихся лагерем в нескольких милях к западу. Окруженные негры сразу же сдались, пообещав честно рассказать все, что им известно.

– Где Лувини? – спросил Усула, который накануне вечером узнал от белых имя вождя негров с западного побережья.

– Мы не знаем, – отвечали пленники. – Мы не видели его с тех пор, как покинули крепость.

– Мы были рабами у арабов, – сказал один из чернокожих. – Прошлой ночью, когда мы сбежали из крепости, мы решили дальше быть сами по себе, потому что Лувини еще более жесток, чем арабы.

– Вы видели белых женщин, которых он привел в лагерь прошлой ночью? – спросил Усула.

– Он привел только одну белую женщину, – ответил другой негр.

– Что он с ней сделал? Где она сейчас?

– Я не знаю. Притащив ее в лагерь, он связал ей руки и ноги и запер в хижине возле ворот. Больше мы ее не видели.

Усула повернулся к своим спутникам и посмотрел на них. На его лице отразился ужас – и такой же ужас был виден в глазах его соплеменников.

– Идем! – воскликнул он. – Вернемся в деревню. А вы пойдете с нами, – приказал он неграм. – И если вы солгали… – Он многозначительно провел указательным пальцем по горлу.

– Мы не солгали! – хором ответили пленники.

Скоро они вернулись к арабской крепости, от которой уже не осталось ничего, кроме тлеющих руин.

– Где была хижина, в которой держали женщину? – спросил Усула, оглядывая дымящиеся остатки домов.

– Здесь, – ответил один из негров, указывая на пепелище рядом с тем местом, где прежде были ворота.

Внезапно он остановился и указал себе под ноги.

– Вот она, – сказал он, указывая на обугленные останки человеческого тела. – Белая женщина, которую вы ищете.

Усула и прочие столпились вокруг останков. Сердца их были полны яростью и горем.

– Это она, – пробормотал Усула, отворачиваясь, чтобы скрыть свое горе. По его щекам текли слезы.

Остальные вазири тоже были потрясены; ведь все они любили супругу своего обожаемого Большого Бваны.

– Может быть, это не она? – предположил кто-то. – Может, это другая женщина?

– Мы это быстро узнаем, – подхватил третий. – Если мы найдем ее кольца, значит это леди Грейсток.

Он опустился на колени и начал шарить в пепле в поисках колец, которые всегда носила леди Грейсток. Однако Усула резко покачал головой.

– Это она. Видите обгорелый остаток столба, к которому она была привязана? А что касается колец, Лувини отобрал бы их сразу же, как схватил ее. У всех было время покинуть горящую деревню – у всех, кроме нее, связанной! Нет, это не может быть другая…

Вскоре вазири вырыли неглубокую могилу и с почтением захоронили останки, нагромоздив сверху камней, чтобы можно было найти место.

Тарзан из племени обезьян неторопливо возвращался домой. Он не спешил сам и не подгонял Золотого льва, с удовольствием перебирая в памяти приключения прошедших дней. Хоть ему и не удалось добраться до сокровищниц Опара, эту неудачу в полной мере восполнил мешочек с алмазами, который он унес из тайной долины. Теперь Тарзана беспокоила лишь безопасность его вазири, да еще желание отыскать белых, что опоили его, и разобраться с ними, как они того заслуживали. Однако Тарзан давно не был дома и решил, что месть отравителям может и подождать. Так что человек и огромный хищник шли домой по диким тропам джунглей, охотясь и отдыхая, когда им вздумается. Один день они делили между собой тушу Бары-оленя, другой день наслаждались мясом Хорты-кабана. Дичи было вдоволь, и они ни разу не легли спать голодными.

До поместья оставался всего день пути, когда Тарзан наткнулся на след большого вооруженного отряда. Подобно тому как иные цивилизованные люди жадно внимают малейшим колебаниям котировок на фондовом рынке, как будто от них зависит само их существование, так же и Тарзан впитывал каждую крупицу информации, которую давали ему джунгли, ибо от этого и в самом деле зависела его жизнь. Так что человек-обезьяна самым внимательным образом изучил полустертые следы, которым было не менее нескольких дней. Внезапно в его глазах вспыхнул острый интерес – среди многочисленных отпечатков босых ног он заметил маленький след подошвы женского ботинка. Этот след он узнал бы где угодно – отпечаток любимой ноги, известный ему так же хорошо, как вам – лицо матери.

– Вазири вернулись и сказали ей, что я пропал, – пробормотал он. – И теперь она вместе с ними отправилась на поиски.

Тарзан повернулся ко льву и сказал:

– Что ж, Джэд-бол-джэ, мы снова сворачиваем с пути. Но где она – там и мой дом.

Направление, куда уходили следы, озадачило человека-обезьяну – они вели не в Опар, а несколько южнее.

Шесть дней Тарзан двигался по следу вазири. И вот наконец его ноздрей коснулся запах негров. Приказав Золотому льву спрятаться в зарослях, Тарзан поднялся на деревья и быстро направился навстречу отряду.

Чем ближе подходил Тарзан к отряду, тем явственнее становился знакомый запах. Да, это определенно были его вазири – но почему-то Тарзан не ощущал того чувства счастья, которое ожидал испытать. И вот Усула, возглавлявший печальных, удрученных вазири, к своему удивлению, столкнулся нос к носу с хозяином на повороте лесной тропы.

– Тарзан из племени обезьян! – воскликнул он. – Это в самом деле ты?

– Кто же еще? – отозвался человек-обезьяна. – Но где леди Грейсток?

– Ах, хозяин, – простонал Усула, – как нам рассказать о случившемся?!

– О чем ты? – вскрикнул Тарзан. – Не может быть! С моей женой ничего не могло случиться – ведь ее охраняли мои верные вазири!

Воины, полные стыда и горя, низко склонили головы.

– Возьми наши жизни взамен за ее жизнь! – воскликнул Усула.

Он бросил наземь копье и щит и раскинул руки в стороны, подставляя для удара широкую грудь.

– Бей, господин!

Но Тарзан отвернулся, пряча лицо.

– Расскажи мне, как это случилось, – приказал он некоторое время спустя. – И забудь свои глупые речи, как я их уже забыл.

Усула кратко пересказал события, что привели к гибели Джейн. Когда он закончил, Тарзан задал ему всего один краткий вопрос:

– Где Лувини?

– Ох, мы не знаем, – ответил вазири.

– Зато я узнаю, – произнес Тарзан. – Ступайте, дети мои. Идите домой, к своим семьям. Когда вы в следующий раз увидите Тарзана из племени обезьян, вы будете знать, что Лувини мертв.

Воины принялись умолять Тарзана позволить им его сопровождать, но человек-обезьяна был непреклонен.

– Сейчас вы нужнее дома, – ответил он. – Вы и так провели слишком много времени вдали от ваших полей и стад. Вернитесь и передайте скорбную весть Кораку. Однако пусть он остается в поместье. Если же я не справлюсь – тогда пусть идет и завершит мое дело.

Договорив, Тарзан повернулся в ту сторону, откуда пришел, и издал долгий протяжный свист. Мгновение спустя на тропе появился Джэд-бол-джэ, черногривый лев.

– Золотой лев! – воскликнул Усула. – Он сбежал из дома и отправился на поиски своего возлюбленного бваны, и вот он нашел его!

Тарзан кивнул:

– Он проделал долгий путь, прежде чем ему удалось меня отыскать.

Затем человек-обезьяна попрощался с вазири и снова пустился в дорогу – прочь от дома, на поиски Лувини, чтобы свершить месть.

Джон Пиблз открыл усталые глаза, встречая первые лучи рассвета. Все его тело затекло от неудобного положения в развилке дерева. Неподалеку от него прикорнул Дик Трок, устроившись меж двух ветвей по соседству. Краски, более умный, а потому и более изобретательный, соорудил для себя нечто вроде помоста из ветвей и провел ночь с относительным комфортом. Десятью футами выше их на тонких ветвях кое-как балансировал совершенно измученный бессонницей и страхом Блюбер.

– Чтоб мне сдохнуть, – прорычал Пиблз. – Пусть лучше распроклятые львы меня сожрут, чем я еще раз заночую на таком чертовом насесте!

– И меня, чтоб им подавиться! – подхватил Трок. – Завтра я сплю на земле, будут там львы или нет!

– Будь вы все вместе поумнее, к примеру, моржа, – произнес Краски, – то нынче ночью мы все бы спали на земле и в относительной безопасности.

– Эй, Блюбер, мистер Краски и на тебя намекает, – саркастически заметил Пиблз, выделив слово «мистер».

– Ой-вей, мне уже наплевать, кто там на что намекает, – простонал сверху еврей.

– Мистер Краски желает, чтобы мы все строили ему каждый вечер новый дом, – продолжал Пиблз. – А он будет стоять, словно какой-нибудь расфуфыренный джентльмен, и указывать нам, как работать.

– Зачем мне работать руками, когда у вас, дуболомов, такие мускулы и ни капли мозгов? – презрительно спросил русский. – Не найди я вам еду, вы бы уже умерли от голода. Если не станете меня слушать – рано или поздно окажетесь добычей львов или умрете от истощения. Впрочем, невелика потеря…

На этот недобрый выпад прочие не обратили никакого внимания. В последние дни они непрерывно ссорились и почти перестали слушать друг друга. За исключением Пиблза с Троком, компаньоны ненавидели друг друга всей душой и держались вместе лишь потому, что боялись расстаться.

Пиблз первым медленно спустился на землю. За ним Трок, за ним Краски. Последним с дерева сполз Блюбер. Оказавшись внизу, он ненадолго замолчал, горестно оглядывая свой костюм для сафари.

– Боже мой, – вздохнул он, – вы только посмотрите на меня! Этот костюм обошелся мне в двадцать гиней, и на что он теперь похож?! Лохмотья, обычные лохмотья! Его теперь не возьмет даже старьевщик…

– К дьяволу костюм! – воскликнул Краски. – Мы заблудились в джунглях, на нас охотятся звери и каннибалы, Флора исчезла, а он стоит и ноет о костюме за двадцать гиней! Блюбер, я от тебя устал. Однако нам пора уже выходить.

– В какую сторону? – спросил Трок.

– На запад, конечно, – ответил русский. – Там побережье, и добраться до него – наша цель и шанс на спасение.

– Так как же мы доберемся до побережья, идя на восток? – взревел Пиблз.

– Кто сказал, что мы идем на восток? – удивился Краски.

– Мы тащились на восток весь вчерашний день, – настаивал Пиблз. – Я все гадал, что не так, и вот теперь до меня дошло.

Трок с тупым изумлением посмотрел на напарника:

– С чего ты решил, что мы шли на восток?

– Сейчас я тебе докажу, – ответил англичанин. – Проще простого. Этот тип что-то задумал. С тех пор как мы остались без негров, он уводит нас вглубь джунглей.

Краски подбоченился и с вызовом взглянул на Пиблза:

– Если ты полагаешь, что я веду вас в ложном направлении, так развернись и ступай обратно! А я пойду дальше своим путем и рано или поздно выйду к побережью.

– Нет, не выйдешь, – упорствовал Пиблз. – И вот доказательство! Послушайте! Когда вы идете на запад, то солнце всегда слева от вас, верно? В смысле, все то время, пока оно стоит высоко в небе. Так вот, с тех пор, как мы идем одни, солнце всегда справа! А я-то все думал, что не так? И вот сегодня докумекал. Все понятно, к бабке не ходи! Мы просто идем на восток!

– Ах ты черт! – подхватил Трок. – Так мы идем на восток! Этот прощелыга нас обманул!

– Ой-вей, – простонал Блюбер. – И теперь придется возвращаться?

Краски, выслушав их, разразился хохотом.

– Парни, идите куда хотите, – произнес он, готовясь выйти в путь. – А пока будете шагать, подумайте о том, что вы находитесь к югу от экватора. А значит, солнце здесь всегда светит с севера, что не меняет его старой привычки заходить на западе.

Блюбер первым понял, что имеет в виду русский.

– Пойдемте, парни, – вздохнул он, – Карл был прав…

Краски и Блюбер пустились в путь. Англичане все еще чесали в затылке, пытаясь осмыслить их слова. Наконец Трок повернулся к напарнику и сказал:

– Пошли с ними, Джон. Я так и не понял, о чем они говорили, но думаю, они правы. Они идут в ту сторону, где вчера вечером зашло солнце, а там уж точно запад!

Пиблз, насупившись, последовал за Троком. Он так и не был полностью убежден.

Несколько часов четверо мужчин плелись по звериной тропе через джунгли. Они были голодны и быстро устали, но дичи на их пути не попадалось. Не ориентируясь, не зная правил поведения в джунглях, они просто двигались вперед, поднимая много лишнего шума и ничего не замечая по сторонам. За деревьями мог быть кто угодно, от притаившегося хищника до враждебно настроенных воинов, но эти цивилизованные люди были слепы и глухи. Любой враг мог бы подкрасться к ним на самое близкое расстояние и напасть в любой момент.

Наконец это и произошло. После полудня, когда компаньоны пересекали небольшую прогалину, в воздухе что-то свистнуло. Все резко остановились, уставившись на стрелу, что вонзилась в дерево совсем рядом с головой Блюбера. Испустив пронзительный вопль ужаса, еврей рухнул на землю. Краски сорвал с плеча винтовку и выстрелил.

– Там! – крикнул он. – За теми кустами!

В следующий миг еще одна стрела мелькнула в воздухе и пронзила его предплечье.

Неуклюжие на вид увальни Пиблз и Трок вступили в бой с той же быстротой, как и русский, так же не выказывая ни малейших признаков страха.

– На землю! – крикнул Краски, сам падая в траву. – Отстреливайтесь!

Едва прозвучала команда, как на поляну из леса выскочили не менее трех десятков чернокожих воинов-пигмеев, и на белых обрушился новый залп стрел. А с одного из ближайших деревьев на побоище смотрели чьи-то холодные серые глаза…

Блюбер, упав ничком, больше не шевелился, и винтовка бесполезно лежала рядом с ним. Однако Краски, Пиблз и Трок готовились дорого продать свои жизни. Трое туземцев упали замертво от их выстрелов, после чего остальные отступили под защиту деревьев.

На миг битва прекратилась, и воцарилась полная тишина. Вдруг со стороны ближайшего большого дерева раздался голос:

– Не стреляйте, пока я вам не скажу, и я вас спасу.

Эти слова были произнесены по-английски.

Блюбер вскинул голову.

– Скорее! – закричал он. – Я не буду стрелять! Спасите меня, и я дам вам пять фунтов!

Вместо ответа с дерева, откуда доносился голос, раздался длинный, протяжный свист. Затем снова все стихло.

Пигмеи, поначалу напуганные голосом с дерева, некоторое время таились в зарослях. Но больше ничего страшного не происходило, и чернокожие, осмелев, снова выпустили в сторону четырех чужаков рой стрел. Внезапно с нижней ветви лесного великана соскользнула величественная белокожая фигура. И в тот же миг из кустов выскочил черногривый лев.

– Ой-вей! – пискнул Блюбер и уткнулся лицом в землю.

На миг пигмеи замерли в ужасе. Затем их вожак крикнул:

– Это Тарзан!

И через миг на опушке никого не было – пигмеи сбежали в джунгли.

– Да, это Тарзан, – подтвердил лорд Грейсток, глядя в ту сторону, куда убежали дикари. – Тарзан и его Золотой лев!

Поскольку он говорил на диалекте пигмеев, то белые не поняли ни слова. А Тарзан, обернувшись к ним, сказал по-английски:

– Гомангани ушли, вставайте.

Четверо мужчин поднялись на ноги.

– Кто вы и что здесь делаете? – спросил Тарзан. – Впрочем, я уже знаю ответ. Вы – те, кто накачал меня снотворным и бросил беспомощным на поживу первому же льву или случайному проходимцу!

Блюбер, потирая ладони и сладко улыбаясь, шагнул к нему.

– Ой-вей, мистер Тарзан, я вас не узнал! Знай мы, что это были вы, мы бы ни за что такого с вами не сделали! Спасите меня! Десять, двадцать фунтов – сколько угодно! Назовите свою цену! Спасете меня – и получите все сполна!

Проигнорировав еврея, Тарзан обратился к остальным:

– Я ищу одного из ваших людей. Негра по имени Лувини. Он убил мою жену. Где он?

– Мы об этом ничего не знаем, – ответил Краски. – Лувини предал нас и поднял бунт. Ваша жена и еще одна белая женщина остались в нашем бывшем лагере. Никто из нас не знает, что с ними стало. Они были в тылу, пока мы отстреливались от наших взбунтовавшихся негров и разбойников-арабов. Ваши вазири тоже были там. После того как враг отступил, мы обнаружили, что обе женщины исчезли. Мы так же, как вы, не знаем, где они, и тоже хотели бы их найти.

– Вазири мне об этом рассказали, – кивнул Тарзан. – Видели ли вы Лувини с тех пор?

– Нет, не видели, – ответил Краски.

– Что вы здесь вообще делаете? – спросил Тарзан.

– Мы сопровождаем мистера Блюбера в его научной экспедиции, – ответил русский. – Мы пережили множество бед и лишений. Наши носильщики-аскари взбунтовались и бросили нас. Мы здесь одни, совершенно беспомощны.

– Ой-вей, – жалобно простонал Блюбер. – Спасите нас! Только держите подальше вашего льва. Он меня пугает.

– Он не причинит вам вреда без моего приказа, – ответил Тарзан.

– Тогда, пожалуйста, не приказывайте ему ничего подобного, – поспешно попросил Блюбер.

– Куда вы держите путь? – спросил Тарзан.

– Мы пытаемся добраться до побережья, – ответил Краски. – А потом вернемся в Лондон.

– Идите со мной, – ответил Тарзан. – Возможно, я смогу вам помочь, хоть вы этого и не заслуживаете. Но мне неприятно смотреть, как белые люди погибают в джунглях.

Четверо авантюристов последовали за Тарзаном. Они шли на запад, а вечером разбили лагерь возле небольшого ручья среди густых зарослей. Постоянное присутствие огромного льва наполняло лондонцев страхом. Блюбер был вне себя от ужаса. После ужина, когда все сидели на корточках возле костра, Краски предложил построить бому для защиты от диких зверей.

– В этом нет необходимости, – ответил Тарзан. – Нас будет охранять Джэд-бол-джэ. Он будет спать бок о бок с Тарзаном из племени обезьян. Что услышит один – услышит и второй.

Блюбер глубоко вздохнул.

– Ох, боже мой, – прошептал он. – Я бы заплатил за охрану десять фунтов.

– Вы можете спать совершенно бесплатно, – отозвался Тарзан. – С вами ничего не случится, пока здесь я и Джэд-бол-джэ.

– Что ж, тогда спокойной вам ночи, – ответил еврей, свернулся калачиком неподалеку от костра и вскоре уснул.

Трок и Пиблз последовали его примеру. Краски тоже готовился отойти ко сну, как в полудреме увидел, что Тарзан встает и направляется к растущим поблизости деревьям. В этот миг из-под его набедренной повязки выпал в траву небольшой, явно тяжелый мешочек. Полностью проснувшись, Краски проследил, как Тарзан и Джэд-бол-джэ отошли в сторону и устроились на ночлег.

Некоторое время Краски следил за человеком и огромным львом, пока не убедился, что оба крепко уснули. Тогда он приподнялся и начал медленно подползать к мешочку, лежащему недалеко от костра. После каждого движения он замирал и впивался взглядом в фигуру льва, но и он, и его хозяин мирно спали. Наконец русский беззвучно подобрал мешочек, быстро сунул его себе под рубашку и осторожно отполз на свое место. Там, сунув под голову руку и изображая глубокий сон, он пальцами другой руки принялся ощупывать мешочек.

– На ощупь как будто камешки, – пробормотал он себе под нос. – Несомненно, так оно и есть. Наверняка какое-нибудь варварское украшение этого дикаря. Пэр Англии! Представить невозможно, что этот дикий зверь когда-то заседал в палате лордов…

Наконец Краски удалось развязать узел, и часть содержимого мешочка пересыпалась к нему в ладонь. Увидев, что там, русский не смог удержаться от возгласа:

– Боже, алмазы!

С жадностью он высыпал их все себе на ладонь. Огромные сверкающие камни чистой воды – пять фунтов идеальных алмазов без всякого изъяна. Они явно стоили целое состояние, одна мысль о котором затуманила разум Краски.

– Боже мой, – бормотал он, – в моих руках богатство самого Крёза!

Опомнившись, он ссыпал камни обратно в мешочек. Затем поглядел в сторону Тарзана и Золотого льва, но ни один из них даже не пошевелился. Тогда Краски сунул мешочек за пазуху и пробормотал:

– Завтра… Завтра же ночью… Дай бог, чтобы у меня хватило смелости это сделать!

Следующим утром Тарзан и четверо лондонцев вышли к довольно крупной деревне, окруженной надежным частоколом. Тарзана встретили там не просто приветливо, но с глубоким почтением, словно императора. Белые были поражены поведением чернокожих, когда им навстречу с поклонами вышел староста деревни. После обычных церемоний Тарзан указал на них рукой и сказал чернокожему вождю:

– Это мои друзья. Они хотят благополучно добраться до побережья. Проводите их туда и дайте достаточно воинов, чтобы они могли идти спокойно и безопасно. Я, Тарзан из племени обезьян, прошу об этой услуге.

– Тарзан из племени обезьян может только приказывать, – ответил чернокожий.

– Хорошо, – кивнул Тарзан. – Тогда накормите их вдоволь и обращайтесь с ними уважительно. У меня есть другие дела, я не могу здесь задерживаться.

– Их животы будут наполнены, и они доберутся до побережья невредимыми, – поклонился староста.

Не тратя времени на прощание с четырьмя компаньонами, Тарзан повернулся и покинул деревню. Джэд-бол-джэ, Золотой лев, следовал за ним.

В ту ночь Краски так и не смог заснуть. Он прекрасно понимал, что рано или поздно Тарзан обнаружит исчезновение мешочка с алмазами и вернется, чтобы потребовать у четверых лондонцев ответа. На рассвете, когда первые лучи солнца озарили горизонт на востоке, русский поднялся со своей травяной подстилки в хижине, выделенной ему на пару с Блюбером, и беззвучно вышел на деревенскую улицу.

– Боже, – тихо пробормотал он. – Один шанс из тысячи, что я в одиночку доберусь до западного побережья. Но вот это… – он прижал руку к груди, где за пазухой у него лежал мешочек с алмазами, – вот это поистине королевское состояние! Оно стоит попытки. Стоит любых усилий, стоит, чтобы рискнуть жизнью! Боже, как я заживу с такими деньгами, если благополучно доберусь до Лондона, Парижа или Нью-Йорка!

Крадучись, он вышел из деревни и вскоре исчез в буйной зелени тропического леса. Так Карл Краски навсегда расстался со своими товарищами.

Первым заметил отсутствие русского Блюбер, хотя между этими двумя не было никакой симпатии, – их свела дружба Пиблза и Трока.

– Вы не видели сегодня утром Карла? – спросил Блюбер, когда трое мужчин собрались вокруг котелка с безвкусным рагу, которое им принесли на завтрак.

– Нет, – ответил Пиблз. – Он, наверно, еще спит.

– В хижине его нет, – сказал Блюбер. – И его там не было, когда я проснулся.

– Он сам о себе позаботится, – отмахнулся Трок, поедая завтрак. – Зуб даю, он сейчас пытается охмурить какую-нибудь местную губастую красотку!

И англичанин ухмыльнулся своей нехитрой шутке, намекая на всем известную слабость Краски.

После завтрака к белым подошел вождь племени и при помощи жестов принялся объяснять им, что пора готовиться выступать в путь. Краски все еще не появлялся. К этому времени Блюбер уже очень сильно беспокоился – не столько за судьбу русского, сколько за себя. Что, если с Краски в этой дружелюбной деревне ночью случилась какая-то беда? Тогда она может позднее настичь и других…

Когда Блюбер высказал это соображение компаньонам, оно заставило их всерьез задуматься. Трое мужчин попытались объясниться с вождем. С помощью жестов, ломаного английского и обрывков местного наречия им кое-как удалось объяснить негру, что один из них исчез и они хотят узнать, что с ним случилось. Вождь, столь же озадаченный, как и белые, тут же приказал устроить в деревне тщательный обыск. Вскоре выяснилось, что внутри частокола Краски нет. Затем были найдены его следы, ведущие в джунгли.

– Боже! – воскликнул Блюбер. – Он зачем-то ушел в лес один, посреди ночи! Он, наверно, сошел с ума!

– Черт его побери, – выругался Трок, – в самом деле, зачем он туда пошел?

– Ни у кого ничего не пропало? – спросил Пиблз. – Он мог что-нибудь украсть.

– Ой-вей, у нас совершенно нечего красть! – воскликнул Блюбер. – Наши ружья и патроны – вот они, под рукой. А больше у нас нет ничего ценного, кроме моего костюма за двадцать гиней.

– Ну и зачем Краски ночью понесло в лес? – спросил Пиблз.

– Он, наверно, лунатик, – ответил Трок.

И как они ни гадали, никакого более правдоподобного объяснения им в голову не пришло. Спустя час троица отправилась в долгий поход к побережью под охраной чернокожих воинов.

Краски неуклонно шагал по лесной тропе. На плече у него висела винтовка, в руке он держал тяжелый многозарядный пистолет. Каждую секунду он был настороже, чтобы не упустить даже малейших признаков погони, а также приближения диких зверей и любых других опасностей тропического леса. Но джунгли обступали его все теснее, и к сердцу Краски подбирался пока еще смутный ужас. Казалось, с каждой пройденной милей ценность похищенных им алмазов становилась все меньше и меньше. Краски все отчетливее осознавал, что путь к западному побережью в одиночку будет для него страшным испытанием.

Однажды путь ему преградила свисающая с дерева змея Хиста. Мужчина не осмелился выстрелить в нее, опасаясь звуком стрельбы привлечь внимание преследователей. Поэтому он решил обойти змею, пробравшись сквозь густые колючие заросли, что росли по обеим сторонам тропы. Когда он снова выбрался на открытое место, миновав змею, вся его одежда была изодрана, а кожа покрыта царапинами и укусами насекомых. Он был весь в поту и задыхался от изнеможения. В его одежде кишели муравьи, чьи жгучие, болезненные укусы сводили с ума. Оказавшись на тропе, Краски сорвал с себя одежду и принялся как бешеный стряхивать с себя маленьких мучителей. Но муравьев оказалось так много, что русский не сумел даже вытряхнуть их из одежды. Он забрал только мешочек с алмазами, оружие и патроны, а ненасытная орда все прибывала, множась с каждым мгновением. Кое-как стряхнув муравьев со спасенных вещей, совершенно голый, Краски бросился прочь по тропе, спотыкаясь и падая на бегу.

Полчаса спустя он, задыхаясь, рухнул на влажную землю. Переводя дыхание, он осознал всю тщетность своей безумной попытки добраться до побережья в одиночку. Обстоятельства помогли ему утвердиться в этой мысли, ведь ничто так не парализует волю и мужество цивилизованного человека, как полное отсутствие одежды. Какой бы жалкой защитой ни был его потрепанный костюм, без него Краски ощущал себя даже более беспомощным, чем без оружия. Ибо в такой степени мы – существа привычки, неотделимые от среды, в которой обитаем.

Краски, деморализованный и уже смирившийся с неудачей, плелся по тропе, пока не зашло солнце. Ночь он провел в развилке большого дерева, а вокруг в кромешной тьме на все голоса ревела, выла и рычала дикая тропическая фауна. Дрожа от ужаса, он забывался сном, а потом снова пробуждался от очередного рева, даже не понимая, сон это или явь. Долгие часы той кошмарной ночи тянулись бесконечно; казалось, рассвет никогда не наступит. Но солнце взошло, и Краски, спотыкаясь, снова двинулся на запад. Его терзали страх, боль и усталость. В полубессознательном состоянии он брел, сам не понимая куда. С каждым часом он становился слабее, потому что прошли уже сутки с того времени, как он ел в последний раз.

Близился полдень. Краски еле шагал, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. Во время одной из таких остановок его внимание привлекли человеческие голоса. Он быстро встряхнулся, прислушался и с новыми силами устремился на звук. Особенно его обнадеживало то, что голоса явно принадлежали не неграм, а европейцам! Но тем не менее он сохранял осторожность и двигался медленно, прислушиваясь и оглядываясь. Дойдя до поворота тропы, он выглянул из-за дерева и увидел поросшую деревьями поляну, которую пересекал быстрый мутный ручей. У самого берега стояла небольшая, крытая соломой хижина. Ее окружал грубый частокол, усиленный колючей бомой. Голоса доносились как раз из хижины: женский, полный гнева и возмущения, и низкий мужской. Глаза Краски широко раскрылись, а на лице возникло выражение недоумения и страха. Мужской голос определенно принадлежал покойному Себастьяну Миранде, а женский – пропавшей в джунглях Флоре Хоукс, которую Краски тоже считал мертвой.

Однако Карл Краски не был суеверен и не верил в сверхъестественное. Бестелесным духам не нужно жилище – значит там, внутри, такие же люди из плоти и крови, как и он сам. Краски направился к хижине. В этот миг он не думал о своей неприязни и ревности к Миранде – его радовало уже то, что рядом с ним будут существа того же вида, что и он сам. Однако женский голос напомнил ему о его наготе. Краски огляделся, сорвал несколько растений с широкими листьями и быстро сплел из них подобие грубой набедренной повязки. Закрепив самодельную юбку на талии, он уже более уверенно подошел к частоколу. Опасаясь, что его могут не узнать и принять за врага, Краски остановился и окликнул бывших товарищей по именам.

Тотчас на пороге хижины появился испанец. За ним следовала девушка. Если бы Краски не слышал его голос и не знал его раньше, то, несомненно, принял бы Эстебана за Тарзана из племени обезьян – настолько велико было сходство. На миг все замерли, глядя друг на друга.

– Вы меня не узнали? – спросил русский. – Я Карл, Карл Краски! Флора, ты меня узнаешь?

– Карл! – закричала Флора и кинулась к нему, но Эстебан поймал ее за запястье.

– Что ты здесь делаешь, Краски? – мрачно спросил он.

– Пытаюсь добраться до побережья, – ответил тот. – Я чуть не умер от голода и холода…

– Путь к побережью – вон там, – бросил испанец, указывая на тропу. – Ступай своей дорогой, Краски. Тебе здесь не рады.

– Ты что, выгонишь меня без еды и воды? – воскликнул русский.

– Вода – вон там, – сказал Эстебан, указывая на бурную речушку. – А в джунглях полно еды для того, у кого хватит ума и сноровки ее добыть.

– Ты не прогонишь его! – закричала Флора. – Нет, ты не можешь быть таким жестоким!

Она повернулась к русскому и жалобно воскликнула:

– О, Карл! Не уходи! Спаси меня! Спаси от этого зверя!

– Тогда отойди в сторону, – сказал Краски.

Флора вырвалась из хватки испанца. В тот же миг Краски вскинул пистолет и разрядил его в испанца. Однако вместо выстрела раздался лишь щелчок – пуля застряла в стволе. Краски с ругательством отшвырнул пистолет на землю и потянулся к винтовке. Однако выстрелить снова он не успел: в его грудь глубоко вонзилось короткое тяжелое копье, которое Эстебан к тому времени освоил почти в совершенстве. Не успев нажать на спусковой крючок, Карл Краски упал замертво у ног своего соперника. А женщина, которую они оба так страстно и эгоистично любили, разразилась рыданиями, погружаясь в пучины отчаяния.

Убедившись, что Краски мертв, Эстебан подошел к нему, вырвал из тела копье, а также подобрал оружие и патроны. Взгляд его упал на кожаный мешочек, висевший на травяной веревке, служившей поясом набедренной повязки. Небрежно ощупав мешочек, испанец решил, что в нем лежат патроны, но проверять не стал – просто отнес всю свою добычу в хижину. Флора забилась в угол и сидела там на корточках, горько рыдая.

– Бедный Карл! Бедный Карл! – причитала она. – Ты чудовище!

– Да, я чудовище, – с хохотом отвечал ей испанец. – Я – Тарзан из племени обезьян! Этот грязный русский посмел назвать меня Эстебаном. А я – Тарзан! Тарзан! И кто посмеет назвать меня иначе – умрет! Я им покажу, я им всем покажу!

Девушка слушала его крики, глядя на него пылающими расширенными глазами и содрогаясь от ужаса.

– Сумасшедший, – пробормотала она. – Он сошел с ума! Боже мой – я в джунглях один на один с маньяком!

По правде говоря, Эстебан Миранда и впрямь помутился рассудком. Он слишком долго жил ролью, которую играл. Он так долго изображал Тарзана, так тщательно вживался в его образ, что и сам не заметил, как начал считать себя им. Он стал так похож на Тарзана, что мог бы обмануть и его лучшего друга. Однако за его богоподобной внешностью скрывались сердце пса и душа труса.

– Он хотел украсть у Тарзана его подругу и поплатился, – бормотал Эстебан. – Я – Тарзан, повелитель джунглей! Ты видела, как я сразил его одним броском копья? Разве можно любить слабака, когда тебе дарована любовь великого Тарзана?!

– Я тебя ненавижу, – огрызнулась девушка. – Ты поистине зверь! Ты хуже зверя!

– Ты моя, – сказал испанец. – И никогда не будешь ничьей еще – прежде я тебя убью. Но давай посмотрим, что там в мешочке у русского. Кажется, там патронов на целый полк…

Он развязал ремешки, стягивавшие мешочек, и часть содержимого высыпалась на пол хижины. Увидев множество сверкающих камней, девушка ахнула от недоверия.

– Боже! – воскликнул испанец, – да это же алмазы!

– Их тут сотни, – подхватила Флора. – Где Краски их взял?

– Я не знаю, мне все равно, – ответил Эстебан. – Они теперь мои. Они все мои! Я богат, Флора! Будь хорошей девочкой, и тебе тоже перепадет от моего богатства!

Глаза Флоры Хоукс сузились. В ней пробудилась алчность, всегда бывшая одной из ее главных черт. Она даже затмила ненависть к испанцу. Вид сверкающих камней перевернул душу Флоры и мгновенно утвердил ее в намерении, которое она до того лишь начинала обдумывать, – убить Эстебана, пока он спит. До того ее останавливал страх остаться одной в джунглях, но теперь желание обладать этим огромным богатством пересилило.

Тарзан продолжать рыскать по джунглям. Одну за другой он выслеживал группы негров с западного побережья и беглых рабов убитых арабов и от каждой требовал рассказать ему всю правду о Лувини. Негры, перепуганные до смерти появлением устрашающего белокожего гиганта, даже не пытались ему лгать. Все они рассказывали одну и ту же историю. Никто из них не видел Лувини с самой ночи пожара, и все были убеждены, что он скрывается вместе с другой группой.

Последние дни человек-обезьяна был настолько поглощен своим горем и мыслями о мести, что забыл обо всем прочем и даже не сразу заметил, что пропал мешочек с алмазами. На самом деле он почти забыл о них и заметил пропажу лишь случайно. Однако при каких обстоятельствах пропали сокровища, он не мог даже вообразить.

– Это те гнусные европейцы, – сказал он наконец Золотому льву. – Наверняка они украли алмазы. Больше некому.

От этой мысли старый шрам вдруг налился алым на его лбу. Праведная ярость вспыхнула в душе Тарзана, когда он подумал о вероломстве и неблагодарности этих людей, которым он спас жизнь.

– Пойдем, Джэд-бол-джэ, – сказал он. – будем дальше искать Лувини – а заодно поищем и этих.

Пиблз, Трок и Блюбер одолели еще совсем небольшое расстояние до побережья, когда во время полуденного отдыха вдруг увидели выходящую из джунглей величественную фигуру, рядом с которой вышагивал черногривый лев. Никак не отреагировав на их преувеличенно восторженное приветствие, Тарзан подошел к лондонцам и молча застыл перед ними, скрестив руки на груди. На его лице появилось мрачное, обвиняющее выражение. Блюбер мгновенно задрожал от страха, а лица двух английских бульдогов явственно побледнели.

– Что случилось? – спросили они в один голос. – Что-то не так?

– Я пришел за мешочком камней, которые вы у меня забрали, – сказал Тарзан.

Компаньоны с подозрением переглянулись.

– Я не понимаю, о чем вы, мистер Тарзан, – пролепетал Блюбер, нервно потирая ладони. – Уверен, здесь какая-то ошибка, если только…

Он бросил выразительный взгляд на двух громил.

– Я ничего не знаю ни о каком мешке с камнями! – заявил Пиблз. – Но скажу прямо – евреям доверять нельзя!

– Я никому из вас не доверяю, – отрезал Тарзан. – Даю пять секунд, чтобы вернуть мне мое имущество. Если я не увижу мешочек, то прикажу неграм тщательно вас обыскать.

– Я не против! – воскликнул Блюбер. – Обыщите меня, пожалуйста! Я бы никогда не посмел что-то у вас взять!

– Здесь что-то не так, – прорычал Трок. – У меня ничего нет, да и у этих двоих наверняка тоже.

– А где еще один? – спросил Тарзан.

– Краски? Он куда-то исчез в ту ночь, когда вы привели нас в деревню. С тех пор мы его не видели… Ага! Вот я и понял! Ясно как день – он и спер ваш мешочек! А мы-то все гадали, что он украл, а вон в чем дело-то!

– Так и есть, наверняка так и есть, – поддакнул Блюбер.

– Я все равно прикажу вас обыскать, – сказал Тарзан.

Вскоре подошел вождь. Тарзан объяснил ему, что нужно сделать. Трех белых раздели и быстро обшарили с ног до головы. Их немногочисленные вещи тоже обыскали, мешочка с алмазами нигде не было. Не сказав ни слова, Тарзан повернулся и быстро удалился в сторону джунглей. И зеленая стена поглотила мужчину и льва, словно их никогда и не было.

– Боже, помоги Краски, – фыркнул Пиблз.

– Как думаете, зачем ему мешок с камнями? – спросил Трок. – С ума он сошел, что ли?

– Не сошел, – возразил Блюбер. – В Африке, знаете ли, бывают всякие разные камни. Например, алмазы. Они стоят того, чтобы сбежать с ними в джунгли!

Пиблз и Трок изумленно переглянулись.

– Тут были алмазы?! Проклятый русский! – взревел Пиблз. – Он предал нас – вот что он сделал!

– Не, – возразил его напарник, – пожалуй, он нас спас. Если бы этот полуголый тип из леса обнаружил нас тут всех вместе со своими алмазами, нам бы пришел конец. Никто в жизни не поверил бы, что мы не при делах. А Краски и пальцем не шевельнул бы, чтобы нас оправдать.

– Надеюсь, голый мужик со своим львом поймают эту скотину, – кровожадно воскликнул Пиблз.

Через миг они умолкли, увидев Тарзана, возвращающегося в лагерь. Однако тот, не обращая больше на белых никакого внимания, подошел к вождю, побеседовал с ним несколько минут и снова ушел.

Получив от вождя нужные сведения, Тарзан направился обратно в ту деревню, где ночевали четверо европейцев и откуда ночью исчез Краски. Человек-обезьяна двигался очень быстро, перелетая с дерева на дерево и оставив далеко позади Золотого льва. Поскольку подлесок не мешал его стремительному полету, он вскоре достиг частокола. Там он тут же обнаружил следы Краски. Обычный человек никогда бы не заметил их, но для чуткого человека-обезьяны они были очевидны. Тарзан быстро пошел по следу. Это было несложно: Краски двигался строго по тропе в западном направлении, никуда не уклоняясь.

Тарзан шел весь день. Вечером, когда солнце коснулось вершин деревьев, он внезапно оказался на широкой поляне возле лесной речушки. На берегу стояла небольшая хижина, окруженная частоколом и колючей бомой. Человек-обезьяна остановился и принюхался. Затем он бесшумно пересек поляну и подошел к хижине. В траве за частоколом лежало тело белого человека. Одного взгляда хватило Тарзану, чтобы понять: это тот самый беглец, которого он преследовал. Мешочка при нем, разумеется, не было – теперь его следовало искать у того человека, который убил русского. Быстрый обыск лишь подтвердил очевидное.

Внутри и снаружи хижины Тарзан нашел множество следов мужчины и женщины. Они уводили в джунгли. Следы мужчины были ему знакомы – это был тот самый босой охотник, что убил оленя и человекообразную обезьяну Гобу в его владениях. Но кто была женщина? Судя по ее следам, она была измучена, а ноги ее стерты до крови. Чем дальше уходил Тарзан от хижины, тем яснее ему становилось, что женщина не сможет долго продолжать путь. Она отставала от своего спутника, начала хромать. Тарзан видел, что мужчина ее не поддерживает и не ждет.

Эстебан в самом деле далеко обогнал Флору. Девушку уже едва держали израненные, окровавленные ноги.

– Подожди меня, Эстебан! – умоляла она. – Не оставляй меня одну в этих ужасных джунглях!

– Тогда шагай скорее, – рычал испанец. – Думаешь, с таким богатством я должен тащиться как улитка, дожидаясь, пока кто-нибудь попытается у меня его отнять? Нет уж, я иду к побережью так быстро, как могу. Можешь идти со мной – отлично. Не можешь – это не мое дело.

– Но ты же не бросишь меня здесь? Даже ты, Эстебан, не настолько зверь! После всего, что я для тебя сделала…

Эстебан хмыкнул:

– Ты – как старая перчатка. А на эти деньги, – он поднял мешочек с алмазами, – я накуплю себе в мировых столицах ворох самых лучших новых перчаток!

Он довольно рассмеялся над своей жестокой шуткой.

– Эстебан, Эстебан, вернись! – закричала Флора. – Я не могу идти дальше! Не бросай меня! Пожалуйста, вернись, спаси меня!

Но испанец лишь посмеялся над ней и исчез за поворотом тропы. Флора, беспомощная и обессиленная, упала на землю.

Тем вечером Эстебан разбил лагерь в русле сухой реки, по дну которой все еще протекал ручей с пригодной для питья водой. Вдоль этого ручья и шла тропа. Уже не вполне способный отделять себя от роли Тарзана, Эстебан самоуверенно решил, что не нуждается в защите, и устроился на ночлег прямо на земле, даже не соорудив колючую изгородь от хищников. В то время, когда с ним еще была Флора Хоукс, Эстебан на скорую руку строил убежища. Однако теперь, оставшись один, он в полной мере ощутил себя повелителем джунглей, от которого все в страхе бегут сами. Удача была на его стороне, хищники не появились.

Впрочем, костер он все-таки развел: в пути он добыл кое-какую дичь, но еще не настолько проникся первобытной жизнью, чтобы есть мясо сырым. Наевшись досыта и утолив жажду из ручья, Эстебан устроился у костра и вытащил мешочек с алмазами. Открыв его, он высыпал горсть драгоценных камней себе на ладонь. Мерцающий свет костра, отражаясь в камнях, рассыпал блики в темноту, а испанец медленно пересыпал камни из одной ладони в другую, наслаждаясь их сверканием. В этой игре света Эстебану являлись видения будущего. Власть, роскошь, прекрасные женщины – все, что способно доставить человеку огромное богатство.

Прикрыв глаза, испанец мечтал о том идеале, который непременно встретится ему в будущем, – невероятно прекрасная женщина, созданная судьбой специально для него. Та, кого он искал всю жизнь и так и не нашел, идеальная спутница для того, кем очень скоро станет Эстебан Миранда. Вскоре сквозь полусомкнутые веки испанец как будто наяву увидел, как из ночной тьмы в неверном свете костра появляется то самое прекрасное видение из его грез. Женская фигура в развевающихся, полупрозрачных белых одеяниях парила на грани сна и яви на берегу высохшей реки.

Видение все длилось и длилось… Эстебан крепко зажмурился и открыл глаза, но фигура никуда не исчезла. Он широко распахнул глаза – женщина все еще была здесь… Эстебан Миранда вдруг смертельно побледнел.

– Боже мой, это Флора, – пробормотал он. – Она умерла, и ее дух явился, чтобы преследовать меня!

Он медленно поднялся на ноги, не сводя пристального взгляда с привидения, когда оно вдруг заговорило мягким и мелодичным голосом:

– Сердце мое, неужели это ты?

Эстебан сразу же понял, что это не бесплотный дух и не Флора. Но кто же это? Откуда взялось это прекрасное видение в дикой африканской глуши? Оно плавно спускалось с берега, приближаясь к нему. Эстебан положил алмазы обратно в мешочек и повесил его на пояс набедренной повязки. Тем временем прекрасная женщина оказалась уже совсем близко. Протянув к нему руки, она воскликнула:

– Любовь моя, только не говори, что ты не узнал меня!

Она была уже достаточно близко, чтобы испанец мог рассмотреть ее вблизи: бурно вздымающуюся грудь, дрожащие от волнения и любви губы…Внезапно его захлестнула волна жгучего желания. Раскинув руки, он бросился навстречу женщине, чтобы прижать ее к своей груди.

Тарзан неспешно двигался по следу мужчины и женщины. Он уже ясно видел, что торопиться незачем. И он ничуть не удивился, когда за очередным поворотом тропинки увидел лежащую на земле скорченную женщину. Он опустился рядом с ней на колени и коснулся ее плеча. Женщина вздрогнула и издала испуганный крик:

– Боже, это конец!

– Вам ничто не угрожает, – произнес Тарзан. – Я не причиню вам вреда.

Женщина повернулась и посмотрела на него. Сперва она подумала, что это Эстебан.

– Эстебан, ты вернулся, чтобы спасти меня? – спросила она.

– Эстебан? – повторил тот. – Я не Эстебан. Меня зовут иначе.

И тут Флора узнала его.

– Лорд Грейсток! – воскликнула она. – Это на самом деле вы?

– Да, – подтвердил он, – а вы кто?

– Я Флора Хоукс, – сказала девушка. – Когда-то я служила леди Грейсток.

– Я вас вспомнил, – ответил мужчина. – Что вы здесь делаете?

– Я боюсь вам сказать… Боюсь вашего гнева.

– Говорите, – приказал Тарзан. – Вы же знаете, Флора, что я не причиню вреда женщине.

– Мы прибыли в Африку за золотом из сокровищниц Опара, – ответила Флора. – Вы наверняка уже об этом узнали.

– Понятия не имею, о чем вы, – ответил он. – Вы имеете в виду, что прибыли в Африку с теми европейцами, которые накачали меня снотворным у них в лагере и бросили на произвол судьбы?

– Да, – подтвердила она. – Мы отыскали золото. Но потом в наш лагерь пришли вы со своими вазири и забрали его у нас.

– Я не приходил к вам с вазири и ничего у вас не брал, – ответил Тарзан. – Я ничего не понимаю.

Флора удивленно подняла брови. Она знала, что Тарзан из племени обезьян не лжет.

– После того как нас предали негры-носильщики, наша компания распалась, – продолжала она. – Эстебан похитил меня и унес в джунгли. Через некоторое время нас нашел русский, Карл Краски. Он явился с мешочком алмазов на поясе. Эстебан убил его и забрал алмазы.

Теперь настала очередь Тарзана удивляться.

– Эстебан – тот человек, который шел с вами? – спросил он.

– Да, – ответила она, – но он меня бросил. Ушел и оставил меня умирать в джунглях. И унес алмазы.

– Мы отыщем его, – пообещал Тарзан. – Идем!

– Увы, я не могу пройти и шагу…

– Пустяки!

Наклонившись, Тарзан легко вскинул девушку себе на плечо и безо всяких усилий понес ее дальше по тропе.

– Мы скоро выйдем к реке, – сказал он, – а вам нужна вода. Она поможет вам прийти в себя и набраться сил. Позднее я попробую раздобыть для вас какую-нибудь еду.

– Почему вы так добры ко мне? – спросила Флора.

– Вы – женщина. Я не могу оставить вас умирать в джунглях, что бы вы ни сделали, – ответил Тарзан.

В ответ Флора Хоукс лишь разрыдалась, моля Тарзана о прощении за все зло, которое она ему причинила.

Уже совсем стемнело. Тарзан с ношей на плече все еще тихо шагал по лесной тропе. Вдруг впереди среди деревьев мелькнул огонек костра.

– Думаю, скоро мы найдем вашего приятеля, – негромко сказал он. – Ни звука!

Через миг чуткие уши Тарзана уловили звук голосов. Он остановился и спустил девушку на землю.

– Если не можете идти, стойте здесь, – сказал он. – Я не хочу, чтобы он сбежал. Я вернусь за вами. Можете потихоньку следовать за мной.

И, оставив Флору на тропе, Тарзан начал тихо подкрадываться к костру. Флора изо всех сил пыталась не отставать от него. Ясно было, что она готова терпеть любые страдания, лишь бы не остаться одной в темноте в джунглях. В нескольких шагах справа в зарослях раздалось негромкое низкое ворчанье.

– Джэд-бол-джэ, – прошептал Тарзан. – К ноге!

Огромный черногривый лев выполз из зарослей и остановился возле него. Флора Хоукс, едва сдержав крик, схватила мужчину за руку.

– Тихо, – прошептал Тарзан. – Джэд-бол-джэ не тронет вас.

Спустя миг все трое вышли на открытое место. Под их ногами обрывался берег древней высохшей реки. Сквозь растущую там высокую траву был видел устроенный внизу лагерь.

Тарзан с невольным содроганием увидел своего двойника, стоящего перед костром. А к нему протягивала руки женщина в струящихся белых одеяниях, произнося слова любви и нежности.

Как только Тарзан услышал ее мелодичный голос и учуял запах, донесенный легким порывом ветра, его захлестнули бурные и противоречивые чувства: счастье, отчаяние, ярость, любовь, ненависть… Он увидел, как мужчина у костра шагнул вперед, намереваясь заключить женщину в объятия. Тарзан шагнул вперед, к краю обрыва, и его голос будто пронзил мрак джунглей.

– Джейн! – воскликнул он.

Мужчина и женщина повернулись в его сторону и поглядели на высокую фигуру, что смутно виднелась в полумраке. Поняв, кто перед ним, двойник резко развернулся и помчался в сторону джунглей на противоположном берегу реки. А Тарзан спрыгнул в сухое русло и побежал к женщине.

– Джейн! – кричал он. – Это ты, это ты!

Женщина совершенно растерялась. Стоя на месте, она переводила взгляд то на убегающего, который только что готовился прижать ее к своей груди, то на того, кто к ней приближался. Она провела ладонью по лбу и посмотрела вслед Эстебану – но того уже не было видно. Тогда она неуверенно шагнула навстречу человеку-обезьяне.

– Боже мой, – воскликнула она, – что все это значит? Кто ты? И если ты – Тарзан, то кто был он?

– Я Тарзан, Джейн, – произнес мужчина.

Джейн увидела, как к ним медленно ковыляет Флора, и сказала:

– Да, ты – Тарзан. Я видела, как ты унес в джунгли Флору Хоукс. Я не могу этого понять, Джон! Как ты мог так поступить, даже если бы тебе на голову обрушилась целая скала?!

Человек-обезьяна повернулся к Флоре.

– Объяснитесь, – потребовал он.

– Это Эстебан унес меня в джунгли, леди Грейсток, – ответила девушка. – И он же, Эстебан, собирался обмануть вас. А сейчас перед вами в самом деле лорд Грейсток. Тот, другой, был просто самозванцем. Он бросил меня на тропе в одиночестве умирать в джунглях. Если бы лорд Грейсток не подоспел вовремя, я была бы уже мертва.

Леди Грейсток неуверенно шагнула к мужу.

– Ах, Джон, – вздохнула она. – Я чувствовала, что это не мог быть ты! Глаза меня обманули, но сердце видит зорко. Поспеши же! Этого самозванца нужно поймать. Поспеши, пока он не сбежал!

– Пусть убегает, – отмахнулся Тарзан. – Как бы сильно я ни хотел его догнать и забрать то, что он у меня украл, я ни за что не оставлю тебя снова одну в джунглях, Джейн. Даже ради того, чтобы настигнуть врага.

– А как же Джэд-бол-джэ? – напомнила леди Грейсток. – Как насчет него?

– Да, точно, я и забыл, – кивнул Тарзан.

Повернувшись ко льву, он указал ему в ту сторону, куда сбежал испанец, и приказал:

– Джэд-бол-джэ, взять! Приведи его!

И черногривый зверь тут же помчался огромными скачками по следу своей добычи.

– Лев убьет его? – с содроганием спросила Флора Хоукс.

В глубине души она, однако, порадовалась справедливой каре, что вот-вот должна была настигнуть испанца.

– Нет, не убьет, – ответил Тарзан. – Может, слегка потреплет, но приведет живым, если это будет возможно.

И, словно сразу же забыв о судьбе беглеца, он повернулся к своей жене:

– Джейн, Усула сказал мне, что ты мертва. Он рассказал, что нашел твое обгоревшее тело в арабской деревне и похоронил его. Как же ты оказалась тут, в джунглях, жива и невредима? Я повсюду искал Лувини, чтобы отомстить за твою смерть. Возможно, и хорошо, что я его не нашел.

– Ты бы никогда не нашел его, – ответила Джейн Клейтон. – Но я не пойму, почему Усула сказал тебе, что нашел и похоронил мое тело? Как это могло быть?

– Некоторые из пленников, которых он захватил, рассказали ему, что Лувини принес тебя в арабскую деревню, связанную по рукам и ногам, а потом привязал к столбу, вбитому в пол одной хижины возле ворот крепости, – объяснил Тарзан. – После того как огонь пожара пожрал всю деревню, Усула и его вазири вернулись, чтобы отыскать тебя. Там его пленники указали на сожженную дотла хижину неподалеку от входа в крепость. Рядом с обгорелым столбом, к которому тебя, по их рассказам, привязали, они обнаружили обугленные человеческие останки.

– А, понятно, – воскликнула Джейн. – Лувини в самом деле связал мне руки и ноги и привязал к столбу. Но позднее он вернулся в хижину и развязал меня. Он хотел овладеть мной… Я не знаю, сколько я ему сопротивлялась. Мы были поглощены борьбой и даже не заметили, что деревня вокруг нас охвачена пламенем. Отбиваясь изо всех сил, я заметила у него за поясом нож. Когда Лувини обхватил меня руками, я выдернула этот нож и изо всех сил вонзила ему в спину, ниже левого плеча! Мой удар оказался удачным: Лувини безжизненно упал на пол хижины. В тот же миг ее крыша и задняя стенка вспыхнули, словно бумага.

Я была почти обнажена, поскольку негр во время нашей борьбы сорвал с меня одежду. Я быстро огляделась и увидела белый бурнус, который висел на стене, – видимо, он остался от арабов, прежних хозяев крепости. Схватив его, я выбежала на деревенскую улицу. Почти все хижины были объяты пламенем, последние туземцы с криками убегали за ворота. Выбежать вместе с ними означало снова попасть в плен – так что я кинулась к задней стене, каким-то чудом перелезла через частокол и никем не замеченная скрылась в джунглях.

Мне пришлось очень трудно. Я то и дело натыкалась на разрозненные группы беглых негров, пробиравшихся к западному побережью. Я то пыталась отыскать вазири, то пряталась в кустах, пока мимо проходили все новые и новые беглецы… Я как раз отдыхала в развилке дерева неподалеку отсюда, когда заметила свет костра, а рядом с ним – полуобнаженного белого гиганта. Подойдя поближе, я была ошеломлена внезапной радостью. Я решила, что встретила тебя, любовь моя!

– Так, значит, они похоронили тело Лувини, а не твое, – проговорил Тарзан.

– Да, – подтвердила Джейн. – А незадолго перед тем я видела, как этот человек, выдающий себя за тебя, убежал в джунгли, унося Флору…

Флора Хоукс, доселе молчавшая, внезапно подала голос:

– Должно быть, это именно Эстебан пришел с вазири и унес наше золото! Он обманул нас – значит ему удалось перехитрить и вазири!

– Это точно. Он мог бы обмануть кого угодно, если даже я ему поверила, – кивнула Джейн. – Скорее всего, через несколько минут я бы уже начала сомневаться. Но в тот первый миг, в свете костра, я была охвачена огромной радостью от встречи с лордом Грейстоком и была готова поверить во что угодно!

Человек-обезьяна характерным жестом запустил пальцы в густые черные волосы.

– Не понимаю, как он ухитрился обмануть Усулу среди бела дня, – сказал он, покачав головой.

– Я могу подсказать, – ответила Флора. – Самозванец сказал Усуле, что получил удар по голове и потерял из-за него память. Очень удобное объяснение, которое прощает многие неточности и несовпадения с вами, сэр.

– Похоже, он был хитрым чертом, – заметил Тарзан.

– Настоящим дьяволом, – уточнила Флора Хоукс.

Прошло больше часа, когда высокая трава на берегу реки расступилась и из нее бесшумно вышел Джэд-бол-джэ. В пасти он нес разорванную, окровавленную шкуру леопарда. Лев положил ее к ногам хозяина. Человек-обезьяна поднял ее, осмотрел и нахмурился.

– Похоже, Джэд-бол-джэ все-таки убил его, – проговорил он.

– Вероятно, самозванец начал сопротивляться, – предположила Джейн. – И Золотому льву ничего не оставалось, как убить его, чтобы защитить себя.

– Думаете, лев его съел? – воскликнула Флора, со страхом глядя на хищного зверя.

– Нет, – сказал Тарзан. – Ему бы не хватило времени. Утром мы пойдем по его следу и найдем тело. Я хочу забрать мои алмазы.

Затем он рассказал Джейн удивительную историю о том, как он приобрел колоссальное богатство, уместившееся в маленьком мешочке из выделанной шкуры.

Следующим утром они отправились на поиски тела Эстебана. След вел сквозь густые колючие заросли к берегу реки и у самой кромки воды исчез. Человек-обезьяна тщательно обыскал оба берега на несколько миль выше и ниже по течению от того места, где пропал след, но не обнаружил никаких признаков испанца. Однако он нашел следы крови на траве на берегу реки. Наконец Тарзан вернулся к двум женщинам.

– Думаю, все кончено, – сказал он. – Человека, который хотел стать Тарзаном, больше нет.

– Полагаешь, он мертв? – спросила Джейн.

– Я в этом уверен, – ответил ее муж. – Следы крови говорят о том, что Джэд-бол-джэ настиг его у берега реки, но испанцу удалось вырваться и прыгнуть в воду. Я не нашел никаких признаков того, что он выбрался на берег с одной или другой стороны реки. Думаю, его сожрали крокодилы.

Флора Хоукс содрогнулась.

– Он был злым человеком, – сказала она. – Но я не пожелала бы такой участи даже худшему злодею.

Тарзан пожал плечами:

– Он сам навлек на себя эту участь. Мир, несомненно, стал лучше без него.

– Это моя вина, – вздохнула Флора. – Моя алчность привела сюда и его, и остальных. Я рассказала им о сокровищах Опара. Это была моя идея – снарядить экспедицию за золотом и отыскать человека, который сумеет убедительно выдать себя за лорда Грейстока. Из-за моих козней погибло много людей – и даже вы, лорд и леди Грейсток, едва не погибли. Я не смею просить прощения…

Джейн положила руку на плечо девушки.

– Алчность – причина многих преступлений с тех пор, как появился этот мир, – произнесла она. – Преступления ради наживы – самые омерзительные. И чаще всего они несут в себе собственное наказание – как вы и ваши спутники могут подтвердить. Что касается меня, я вас прощаю. Полагаю, вы усвоили этот урок.

– Вы заплатили высокую цену за свое неразумие, – добавил Тарзан. – Вы уже достаточно наказаны. Мы отведем вас к вашим приятелям, которые сейчас двигаются к западному побережью под охраной дружественного племени. Едва ли они ушли далеко – судя по виду мужчин, долгие переходы им сейчас не по силам.

Девушка упала на колени к его ногам:

– Как я могу отблагодарить вас за вашу доброту? Лорд Грейсток, я бы хотела остаться здесь, в Африке, с леди Джейн и снова служить вам. Я мечтаю своей преданностью доказать, что смогу полностью искупить вину перед вами.

Тарзан вопросительно взглянул на жену. Джейн Клейтон кивнула, давая понять, что не возражает против просьбы девушки.

– Хорошо, Флора, – сказал человек-обезьяна. – Вы можете остаться с нами.

– Вы никогда не пожалеете об этом, сэр, – сказала девушка. – Я буду стараться изо всех сил!

Когда все трое в сопровождении Джэд-бол-джэ возвращались домой по тропе в джунглях, Тарзан вдруг поднял голову и принюхался. Затем он с улыбкой повернулся к женщинам и сказал:

– Мои вазири ослушались меня! Я отправил их домой, а они идут сюда – в противоположную от дома сторону.

Через несколько минут они встретили авангард отряда вазири. Велика была радость чернокожих, когда они увидели и хозяина, и хозяйку вместе, живыми и невредимыми.

– А теперь, когда вы нас нашли, – проговорил Тарзан после бесчисленных приветствий, вопросов и бурных выражений радости, – расскажите, что вы сделали с золотом, которое унесли из лагеря европейцев?

– Мы спрятали его, о бвана, там, где ты нам велел, – ответил Усула.

– Меня не было с вами, Усула, – сказал Тарзан. – Это был самозванец, который обманул и леди Грейсток, и тебя. Злодей, который ловко выдавал себя за Тарзана из племени обезьян. Неудивительно, что тебя перехитрили.

– Так, значит, это не ты рассказывал нам, что ничего не помнишь из-за удара по голове, о бвана? – спросил Усула.

– Не я, – ответил человек-обезьяна. – Моя голова цела, и я отлично помню язык моих чернокожих детей.

– Ах! – воскликнул Усула. – Так это не Большой Бвана убегал от Буто-носорога?

Тарзан рассмеялся:

– А тот, другой, убежал от Буто?

– Да, он убежал в ужасе! – подтвердил вазири.

– Даже не знаю, стоит ли его за это винить, – усмехнулся Тарзан. – Буто – не самая приятная компания.

– Наш Большой Бвана не стал бы бегать от него! – с гордостью глядя на хозяина, произнес Усула.

– Даже если золото спрятал не я, – сказал Тарзан, – то яму рыли вазири. Отведи меня к этому месту, Усула.

Вазири быстро соорудили для двух женщин простые, но удобные носилки. Впрочем, леди Джейн возражала против того, чтобы ее несли, и всю дорогу предпочитала шагать рядом со своими носильщиками. Флора Хоукс была слишком измучена, чтобы выдержать далекий путь до имения, и была очень рада тому, что ее с легкостью несут два крепких вазири. В приподнятом настроении белые и чернокожие шагали к тому месту, где вазири спрятали золото для Эстебана. Негров переполняла радость оттого, что их хозяева нашлись, ну а облегчение и счастье Тарзана и Джейн не поддавалось описанию. Добравшись до условного места, вазири начали с пением и смехом раскапывать яму. Однако вскоре пение смолкло, а вместо веселья на лицах негров появились недоумение и озабоченность.

Тарзан некоторое время наблюдал за ними, а затем улыбнулся.

– Вы, верно, закопали золото очень глубоко, Усула? – спросил он.

Чернокожий почесал в затылке:

– Неглубоко, бвана! Я ничего не понимаю. Мы уже должны были найти его.

– Вы уверены, что ищете в правильном месте? – спросил Тарзан.

– Полностью уверен, бвана! Это именно то место, но золота здесь нет. Кто-то пришел, когда нас не было, и забрал его.

– Опять испанец, – пробормотал Тарзан. – Вот же хитрый тип…

– Но он не мог унести его один, – сказал Усула. – Там было много слитков.

– Не мог, – кивнул Тарзан. – И все же золота здесь нет…

Вазири и Тарзан тщательно обыскали все окрестности условного места. Однако опытный лесной житель Оваза был так ловок, что уничтожил абсолютно все следы. Даже обостренное чутье Тарзана ничем не помогло ему в поиске нового тайника, куда Оваза и Эстебан перенесли сокровища.

– Золота здесь нет, – произнес Тарзан. – Но я позабочусь о том, чтобы оно не покинуло пределы Африки.

Вскоре он разослал гонцов ко всем дружественным вождям, чтобы они следили за каждым сафари, пересекающим их владения, и не пропускали никого, кто перевозит золотые слитки.

– Надеюсь, это поможет, – сказал он, когда гонцы исчезли в джунглях.

Тем вечером, после того, как возле тропы был разбит лагерь, трое белых беседовали у костра. За спиной Тарзана развалился Джэд-бол-джэ. Человек-обезьяна рассматривал шкуру леопарда, которую Золотой лев добыл во время погони за испанцем.

– Ты была права, Джейн, – произнес Тарзан, поднимая взгляд. – Сокровища Опара не для меня. На этот раз я потерял не только золото, но и огромное состояние в алмазах. Не говоря уже о том, что едва не потерял самое мое драгоценное сокровище – тебя.

– Забудь о золоте и алмазах, Джон, – отвечала она. – У нас есть главное – мы. И Корак.

– И вот эта окровавленная шкура леопарда, – сказал Тарзан, – на обратной стороне которой нарисована некая таинственная карта…

Джэд-бол-джэ понюхал шкуру и облизнулся. Он предвкушал – или вспоминал?

При виде настоящего Тарзана Эстебан Миранда опрометью бросился бежать прочь от костра. Его сердце сжималось от леденящего ужаса; охваченный ослепляющим страхом, он несся сам не зная куда не разбирая дороги. Лишь одна мысль, одно стремление управляло им – оказаться как можно дальше от человека-обезьяны. Спотыкаясь на бегу, он пробирался сквозь густые колючие заросли. Острые иглы растений терзали его кожу, и на каждом шагу он оставлял за собой кровавый след.

Впереди уже блеснула вода речушки, когда испанец угодил в особенно густые кусты. Те яростно вцепились в драгоценную шкуру леопарда, которую Эстебан берег почти так же, как и свою собственную. Тщетно дергая шкуру, испанец поднял взгляд и увидел перед собой силуэт огромного хищника, который быстро пробирался в его сторону сквозь кустарник. Мгновение спустя в сумерках зловеще загорелись два ярких желто-зеленых пятна… Эстебан издал сдавленный крик ужаса, отпустил шкуру леопарда, в несколько прыжков достиг берега реки и прыгнул в воду. Темная вода сомкнулась над головой беглеца. Джэд-бол-джэ вышел на край обрыва и внимательно поглядел на круги, что расходились по поверхности воды. Вот место, где исчезла его добыча, но где она сама?

Эстебан был отличным пловцом. Задержав дыхание и оставаясь под водой, он быстро плыл к противоположному берегу. Лев еще какое-то время ждал его появления, но, не дождавшись, вернулся к кустам, обнюхал леопардовую шкуру, схватил ее в зубы и понес обратно к хозяину.

Испанец оставался под водой, пока хватало сил. Наконец ему пришлось всплыть. Он оказался среди густой листвы. На миг ему показалось, что он угодил в беду: ветви мешали ему вынырнуть на поверхность. Но наконец, пробившись наверх, он понял, что очутился прямо под упавшим в воду деревом, которое медленно дрейфовало по течению. Пришлось основательно потрудиться, прежде чем ему удалось вскарабкаться на мокрый ствол и устроиться на нем верхом среди ветвей. Оказавшись в относительной безопасности, он перевел дыхание и отдался на волю течения реки. Теперь Эстебан наконец осознал, как легко ему удалось ускользнуть от справедливой мести человека-обезьяны. Правда, ему было жаль шкуры, на обратной стороне которой была нарисована карта, хранившая тайну спрятанного золота. Однако у него осталось куда большее сокровище. Думая о нем, испанец любовно поглаживал мешочек с алмазами, что висел у него на бедре. Впрочем, даже это огромное состояние не отвлекало его полностью от печали о золоте.

– Оваза наверняка доберется до слитков, – бормотал он. – Никогда я не доверял этому черному псу! Я сразу понял, что он задумал, как только он меня бросил…

Всю ночь Эстебан Миранда провел на дрейфующем дереве. По сторонам реки не было видно никаких признаков жизни. Наконец утром дерево проплыло мимо туземной деревни, расположенной на речном берегу. Это была деревня Обебе-людоеда. Заметив огромную белую фигуру на плывущем дереве, молодая женщина, раньше всех пришедшая на реку, подняла громкий крик, и вскоре вся деревня выстроилась на берегу, внимательно наблюдая за чужаком.

– Что это за странный бог? – слышались голоса. – Мы не знаем его!

– Это дух реки, – громко объявил местный знахарь. – Он мой друг. Теперь мы поймаем много рыбы, если вы все будете отдавать мне одну из каждых десяти пойманных рыб!

– Никакой это не дух реки, – раздался низкий рычащий голос Обебе. – Ты стареешь, знахарь! В последнее время твои снадобья никуда не годятся! А теперь ты назвал речным духом самого худшего врага Обебе. Это Тарзан из племени обезьян! Обебе хорошо его знает…

По правде говоря, каждый вождь каннибалов в этой части Африки мог назвать Тарзана своим худшим врагом, ибо Тарзан неустанно воевал против них.

– Это Тарзан из племени обезьян, и он, похоже, в беде, – добавил Обебе. – Попробуем поймать его.

Он созвал своих воинов, и вскоре около полусотни молодых крепких парней уже бежали цепочкой по тропе вдоль реки. Много миль они незаметно следовали за плывущим деревом, что несло Эстебана Миранду, пока наконец на излучине реки дерево не угодило во внешний круг медленного водоворота, который почти прибил его к берегу. Увидев прямо над головой нависающие ветви, измученный, проголодавшийся и замерзший испанец решил, что это его шанс. Уцепившись за ветви, он с трудом перебрался на растущее у берега дерево и сполз по его стволу на твердую землю, даже не подозревая, что в окрестных зарослях сидят полсотни людоедов с оружием наготове. Испанец выпрямился и замер, прислонившись к стволу. Он нащупал алмазы и убедился, что они на месте.

– Черт возьми, я невероятно везучий! – пробормотал он.

В тот же миг на него набросилась целая толпа чернокожих. Нападение было настолько внезапным, что Эстебан не успел даже попытаться вступить в бой. Его повалили и связали, и лишь тогда он начал осознавать, что с ним происходит.

– Ха-ха, Тарзан из племени обезьян, наконец-то ты у меня в руках! – злорадствовал Обебе.

Однако Эстебан не понял ни слова. Он попытался заговорить с негром по-английски, но теперь уже тот не понимал его. Эстебан уяснил лишь одно: он пленник и его уводят куда-то в джунгли.

Когда отряд достиг деревни, воинов встречали с восторгом и чествовали как победителей. Женщины, дети и все прочие обитатели деревни ликовали. Один только знахарь корчил рожи и выкрикивал зловещие пророчества:

– Вы подняли руку на духа реки! Теперь рыба не пойдет в ваши сети, а вскоре на племя Обебе обрушится ужасная болезнь, и все люди умрут, как мухи!

Однако Обебе лишь посмеялся над знахарем. Он был вождем племени уже много десятков лет и к старости приобрел не только мудрость, но и изрядный скептицизм, свойственный правителям по отношению к жрецам – особенно тем, которые пытаются оспаривать их власть.

– Смейся, смейся, Обебе, – посулил знахарь. – Скоро тебе станет не до смеха. Подожди, сам все увидишь!

– Когда я своими руками прикончу Тарзана из племени обезьян, вот тогда я буду смеяться во все горло, – заявил вождь. – А когда мы с моими воинами съедим его сердце и плоть, нам будут не страшны никакие твои духи!

– Подожди, подожди, – сердито воскликнул знахарь. – Еще увидишь…

Туземцы схватили крепко связанного испанца и бросили его в грязной хижине. Через ее дверной проем Эстебан Миранда мог очень ясно видеть, как женщины разводят костры и готовят котлы для предстоящего пира. Холодный пот выступил на лбу Эстебана, пока тот наблюдал за этими ужасающими приготовлениями. Назначение их было ему вполне понятно, учитывая, что негры то и дело с криками указывали в сторону хижины, в которой он лежал.

Миновал полдень. Испанец понимал, что может сосчитать оставшиеся ему часы жизни по пальцам одной руки… Вдруг со стороны реки донеслись пронзительные вопли, разорвавшие тишину джунглей. Жители деревни на миг застыли, а потом всей толпой бросились на берег. Однако они опоздали. Все, что они успели увидеть, – как одну из женщин утаскивает в воду огромный крокодил.

– Ага, Обебе, что я тебе говорил? – ликующе воскликнул знахарь. – Бог реки, обидевшийся на то, что вы пленили одного из его духов, уже начал мстить твоему народу!

Невежественные, погрязшие в суевериях жители деревни перевели испуганные взгляды на своего вождя. Обебе нахмурился:

– Нет, это Тарзан из племени обезьян!

– Это речной дух! – настаивал знахарь.

– Ладно, поглядим, – принял решение Обебе. – Если он в самом деле речной дух, то с легкостью освободится от пут и уйдет. А если Тарзан – то нет. Если он речной дух – он будет жить вечно. А если Тарзан – он когда-нибудь умрет. Оставим его и поглядим, и время покажет, Тарзан он или речной дух!

– Но как мы узнаем? – спросил знахарь.

– Очень просто, – ответил Обебе. – Если однажды утром мы обнаружим, что он исчез, значит он – речной дух. И поскольку мы не причинили ему вреда, а, наоборот, сытно кормили, пока он жил в нашей деревне, он станет нашим другом и никогда не причинит нам вреда. Ну а если он не сбежит, значит это Тарзан из племени обезьян. Пусть живет у нас до тех пор, пока не умрет от старости. И вот тогда мы точно узнаем, что он был Тарзаном, нашим врагом.

– А что, если он не умрет? – спросил знахарь, почесав косматую голову.

– Тогда, – триумфально воскликнул Обебе, – мы поймем, что ты был прав и он в самом деле дух реки!

Закончив, Обебе пошел к женщинам и приказал им приготовить пищу для Эстебана. А знахарь остался стоять, в задумчивости почесывая в затылке.

Вот так Эстебан Миранда, обладатель несметного состояния, равного которому не было в мире, был приговорен к пожизненному заключению в деревне людоеда Обебе.

Пока испанец лежал связанный в хижине, его бывший соратник и предатель Оваза прятался на противоположном берегу реки, возле которой он и Эстебан зарыли золотые слитки. Затаившись в кустах, Оваза следил за тем, как Тарзан и вазири напрасно ищут золото. Дождавшись, чтобы они ушли, он направился в соседнюю деревню. Там Оваза набрал полсотни крепких парней, выкопал с их помощью золото и, не теряя времени, направился к западному побережью…

Той ночью Оваза разбил лагерь неподалеку от жалкой деревни мелкого вождя, известного своими неудачами в военных делах. Старый вождь пригласил Овазу к себе в гости, накормил его и напоил пивом. Тем временем люди старого вождя сидели у костров вместе с боями Овазы, засыпая их десятками вопросов. Наконец кто-то сболтнул лишнего, и правда о золотых слитках вышла на поверхность. Когда вождь узнал, что носильщики Овазы несут к побережью огромный запас золота, он поначалу сильно встревожился. Однако, когда он вернулся к беседе с полупьяным Овазой, на его лице снова появилась улыбка.

– У тебя много золота, – произнес он. – Оно очень тяжелое. Твоим боям будет трудно тащить его в такую даль, к самому побережью.

– Так и есть, – подтвердил Оваза. – Но я хорошо им заплачу.

– А если бы тебе не понадобилось нести золото так далеко? – спросил старик. – Тогда и не надо было бы так много платить носильщикам.

– И тут ты прав, – кивнул Оваза. – Но в наших краях никто не сможет купить его у меня.

– Я знаю, где ты сможешь продать золото уже послезавтра.

– Где? – заинтересовался Оваза. – Кто же здесь, в глубинке, может его купить?

– Есть один белый человек, – произнес старый вождь. – Он заберет золото, а взамен даст тебе такую особую бумагу. Потом ты отнесешь эту бумагу на побережье и получишь там полную стоимость твоего груза.

– Кто же этот белый человек? – спросил Оваза. – И где он?

– Он мой друг, – ответил старик. – Если хочешь, завтра я могу отвести тебя к нему. Он выдаст тебе эту бумагу.

– И мне не придется платить так много носильщикам, – согласился Оваза. – Разве что самую малость!

Носильщики очень обрадовались, услышав новость, что им не придется тащить груз к побережью. Ибо даже соблазн значительной оплаты с трудом перевешивал их нежелание идти в дальние незнакомые края и оказаться так далеко от дома. Поэтому они радостно выступили на северо-восток. Новый переход должен был занять всего два дня. Оваза тоже был доволен, как и старый неудачливый вождь, хотя о причинах его радости Оваза даже не догадывался.

Они шли уже два дня. На исходе второго дня старик послал вперед гонца с посланием.

– Это моему другу, – объяснил он, – чтобы нас встретили и проводили в деревню.

Несколько часов спустя деревья расступились в стороны, и караван вышел из джунглей на просторную травянистую равнину. Вдалеке виднелась большая группа воинов. Они быстро приближались. Оваза остановился.

– Кто это? – спросил он.

– Это воины моего друга, – ответил старый вождь. – И сам он с ними. Видишь его?

И он указал на фигуру во главе отряда чернокожих. Оваза поглядел на их сверкающие копья и белые перья в уборах и дрогнувшим голосом сказал:

– Они как будто собрались воевать!

– Это зависит от тебя, Оваза, – сказал старик.

– Я не понимаю…

– Ты поймешь все очень скоро, как только подъедет мой друг.

Когда отряд приблизился настолько, чтобы можно было рассмотреть воинов, Оваза увидел во главе белого гиганта, которого в первый миг принял за Эстебана – своего бывшего союзника, которого он бросил. Он повернулся к вождю и воскликнул:

– Ты предал меня!

– Погоди, – отозвался вождь. – Ничего такого, что бы принадлежало тебе по праву, у тебя не отберут.

– Золото не его! – закричал Оваза, указывая на Тарзана. – Он его украл!

Тарзан, не обращая внимания на Овазу, подъехал к старому вождю.

– Твой гонец принес сообщение, – сказал он. – Тарзан и его вазири приехали посмотреть, что они могут сделать для старого друга.

Вождь улыбнулся:

– Четыре дня назад, о Тарзан, ко мне пришел твой гонец. А два дня спустя явился этот человек с носильщиками, которые тащили к побережью золотые слитки. Я сказал ему, что у меня есть друг, который купит эти слитки в обмен на особую бумагу. Но конечно, если это золото принадлежит Овазе!

Человек-обезьяна улыбнулся в ответ.

– Ты хорошо все устроил, друг мой, – сказал он. – Это золото не принадлежит Овазе.

– Но оно и не твое! – воскликнул Оваза. – Ведь ты не Тарзан из племени обезьян. Я хорошо тебя знаю. Ты явился в джунгли с четырьмя белыми мужчинами и одной женщиной, чтобы украсть золото у настоящего Тарзана. А потом похитил слитки у собственных приятелей!

Вождь и вазири расхохотались. Человек-обезьяна неспешно улыбнулся.

– Оваза, тот «Тарзан», с которым ты имел дело, и вправду был самозванцем, – сказал он. – Но я – Тарзан из племени обезьян, и я благодарен тебе за то, что ты доставил мое золото прямо к моему дому. Идемте. До моего имения осталось всего несколько миль.

Носильщикам Овазы ничего не оставалось, как тащить золотые слитки в имение Грейстока. Там Тарзан велел накормить носильщиков и заплатить им, и на следующее утро они отправились по домам. Он наградил за труды даже Овазу – однако предупредил его, чтобы никогда больше ни он, ни его чернокожие не появлялись во владениях Тарзана.

Когда все ушли, Тарзан, Джейн и Корак вышли на веранду своего бунгало. Джэд-бол-джэ улегся у ног Тарзана, наслаждаясь хозяйской лаской.

– Я беру назад свои слова о том, что золото Опара не для меня, – сказал Тарзан, гладя спину льва. – Ибо вот перед вами целое состояние, доставленное из сокровищниц Опара без малейших усилий с моей стороны.

– Вот бы кто-нибудь так же вернул бы тебе и алмазы, – рассмеялась Джейн.

– Нечего и думать об этом, – возразил Тарзан. – Несомненно, они навеки упокоились на дне реки Угого.

А далеко в джунглях, на берегу Угого, в деревне Обебе, Эстебан Миранда лежал на полу грязной хижины и все еще радовался своим алмазам – сокровищам, которые больше не имели никакой ценности в пожизненном плену у суеверного и упрямого людоеда.