Звёздная система «Новая Москва», 22 августа 2215 года.

Вызов с «Новороссийска» обрушился на мостик «Владивостока» без предупреждения и без приветствия. Каперанг Сухомлинов ещё разглядывал две зелёные отметки, наискось уходившие к тыловым транспортам флота, когда главный экран вспыхнул и с него хлынуло:

— Сухомлинов! Ты видишь, что творится у тебя за спиной⁈ Васильков прорвался к танкерам! К судам-генераторам, каперанг, к топливу всего флота! Я намертво связан боем с фортами и не сниму отсюда ни единого вымпела! Ты ближе всех. Отряди корабли и прикрой конвой. Выполнять немедленно!

Лицо вице-адмирала Суровцева на экране пошло багровыми пятнами, голос срывался с командного рыка на что-то, неприятно похожее на панику. За его креслом мелькали силуэты операторов «Новороссийска», и мостик флагмана ощутимо вздрагивал от собственных залпов.

— Есть отрядить корабли и прикрыть конвой, — ответил Сухомлинов ровно, как отвечал начальству пятнадцать лет подряд.

Связь оборвалась. Вместе с ней закончилась и ровность.

Каперанг перевёл взгляд на тактическую проекцию, и проекция ему не понравилась. Семнадцать вымпелов вице-адмирала Хромцовой продолжали свой непонятный танец: расходились веером, сходились, разгонялись и гасили ход без малейшей видимой системы. Разведсводка, полученная ещё перед активной фазой боя, утверждала, что эти корабли едва живы: защитные поля на остаточных процентах, добрая половина орудий молчит, у половины наспех заваренные пробоины по бортам. Каперанг Сухомлинов читал ту сводку дважды и помнил её почти наизусть. Но сводка лежала в планшете, а семнадцать разогнавшихся вымпелов — вот они, на экране, и вектор их манёвра через раз упирался в левое крыло его дуги.

Двое суток назад он командовал одним единственным линкором. Свой корабль он знал до последней заклёпки: каждый расчёт, каждую переборку, каждого из полутора тысяч человек экипажа. Потом контр-адмирала Должинкова увели под конвоем, и вице-адмирал Суровцев коротко бросил: «Примешь восьмую дивизию». Теперь под его началом находилось тридцать с лишним вымпелов, и каждый ждал приказов — тех самых, которые командиру корабля никогда в жизни не приходилось отдавать.

Решение лежало на поверхности, и Сухомлинов его видел: отрядить треть эскадры на перехват двух прорвавшихся кораблей, остальными держать строй против Хромцовой. Десять вымпелов против линкора и лёгкого крейсера — арифметика, не требующая академии Генштаба ВКС. Он даже набрал воздуха, чтобы продиктовать состав группы.

И не продиктовал.

Если Хромцова ударит в момент перестроения — а её корабли как раз заканчивали очередной непостижимый разворот, — ослабленная дуга посыплется. Разведсводки ошибаются; у страха, что они ошибаются именно сегодня, глаза особенно велики. Командующий за такое не помилует. Командующий только что арестовал человека, который командовал этой дивизией много лет.

— Ваши распоряжения? — негромко напомнил начальник штаба, немолодой капитан второго ранга, всё это время терпеливо стоявший у командирского кресла.

— Всем кораблям дивизии, — Сухомлинов услышал собственный голос будто со стороны. — Отход крыла прекратить. Общее перестроение в плотную «фалангу», перекрытие защитных полей, стволы на эскадру противника. Ждём её атаки и встречаем всеми силами.

Старпом на мгновение задержал на нём взгляд — короткий, аккуратный, без единого лишнего миллиметра, — и пошёл транслировать приказ. Тридцать с лишним вымпелов начали медленно стягиваться в монолит, красивый, как строевой смотр. Против семнадцати калек это была неприступная крепость. Против двух кораблей, уходивших к танкерам на другом краю сектора, — сооружение, бесполезное настолько, насколько вообще бывает бесполезной военная сила, стоящая не там.

Устав знает ответы на многие вопросы, но на вопрос, чем командир эскадры отличается от командира корабля, отвечает только время. Командир корабля бережёт корабль. Командиру эскадры иногда положено тратить корабли, чтобы не потерять сражение. Сухомлинов пока умел лишь беречь — и берёг, добросовестно, всеми тридцатью вымпелами сразу. О том, что потерять можно и время, ни один устав его не предупредил…

А в паре миллионов километров от его образцовой «фаланги» это время исправно капало в мою копилку.

Спарка главного калибра «Афины» рявкнула дуплетом. Два плазменных сгустка прошли в сотне километров перед форштевнями эсминцев и ушли в пустоту — на дистанции прямого выстрела так не промахиваются, и любой артиллерист этого не может не понимать. Я и хотел, чтобы поняли. Сжигать двух мальчишек вместе с экипажами за верность присяге, пусть и не той, мне не хотелось совершенно: в этой войне и без того хватало покойников с обеих сторон.

— Повторить, — сказал я. — Ближе.

Второй дуплет лёг вдвое ближе, и отсветы плазмы прокатились по энергощиту головного эсминца, на мгновение высветив его от носа до кормы. Следом коротко отработал своим главным калибром «2525-й» — Пападакис, как всегда, не удержался, чтобы не добавить от себя лично. После этого эфир молчал секунд десять.

— Вызывают, Александр Иванович, — доложил Жила.

На экране снова возникли оба капитан-лейтенанта. Старший, тот самый, с упрямой складкой у рта, выглядел так, словно за минувшие десять минут постарел на пару званий.

— Господин контр-адмирал — он запнулся, но договорил: — Если мы отведём корабли, какие гарантии, что по нам не откроют огонь на отходе?

— Слова офицера вам достаточно? — спросил я. — Порядок следующий, капитан-лейтенант. Деактивируете защитные поля. Разряжаете орудия — все, включая зенитные турели. Отходите на пятьдесят тысяч километров и ложитесь в дрейф. После этого вы перестаёте существовать для меня, а я — для вас. Наилучший исход из всех возможных, уж поверьте: я сегодня редкостно щедр.

Молодые командиры переглянулись через пустоту эфира в последний раз. Помощь не шла. Сканеры говорили им то же, что и мне: дивизия Сухомлинова, их единственная надежда, зачем-то сбивалась в плотный строй на другом конце сектора и не двигалась с места. Погибать двумя эсминцами против линкора, прикрывая топливо командующего, который о них попросту забыл, — на такую глупость молодость не соглашается даже под страхом трибунала.

— Принято, господин контр-адмирал. Выполняем.

Отметки эсминцев дрогнули и поползли прочь от конвоя. Именно поползли: с заглушёнными орудиями и опущенными полями корабль уходит, как побитая собака со двора, — боком, оглядываясь и поджав всё, что можно поджать. Через четверть часа оба легли в дрейф далеко за пределами опасной зоны, и я вычеркнул их из списка своих сегодняшних забот.

Дальше началась работа, о которой не пишут в героических хрониках. «Афина» и «2525-й» встали над конвоем, взяв под прицел «китов» и танкеры; я приказал экипажам судов заглушить двигатели и не делать резких движений. Подчинились они с готовностью людей, которым за этот рейс платили как за тыловой, а умирать в контракте не значилось. Командир судна поддержки отличается от командира боевого корабля тем, что умеет считать, и задачу «линкор против танкера» решает в уме мгновенно. Возражений не поступило ни одного. Топливо всей армады Суровцева, все его прыжковые мощности, весь запас хода его непобедимого флота — всё это теперь дрейфовало под прицелами моих орудий и подчинялось моим приказам.

— Канал на «Палладу», — распорядился я, откидываясь в кресле и впервые за последние часы позволяя себе длинный выдох. — Агриппина Ивановна, охранение отогнано без единой потери. Конвой под нашим контролем.

— Вижу, контр-адмирал, — в голосе Хромцовой послышалось что-то подозрительно похожее на мурлыканье. — Побудьте на связи. Сейчас я сделаю то, чего мне хотелось с самого начала этого манёвра.

— А именно?

— Позвоню каперангу Сухомлинову. Невежливо оставлять человека в неведении: он так старательно строил свою оборонительную «фалангу».

Вызов по открытому каналу настиг Сухомлинова в ту минуту, когда перестроение восьмой дивизии наконец завершилось и он позволил себе осторожно поверить, что худшее позади. На главном экране «Владивостока» возникла немолодая женщина с жёстким лицом и шрамом от уголка губ к подбородку. Вице-адмирал Хромцова смотрела на каперанга с выражением, которого не предусматривает ни один устав.

— Каперанг, — сказала она вместо приветствия, — примите поздравления. Ваша «фаланга» безупречна. Плотность, перекрытие полей, равнение — хоть сейчас в учебник тактики, в главу об оборонительных построениях. Одна незадача: атаковать вас никто и не собирался.

— Если вы рассчитываете вывести меня из равновесия, госпожа вице-адмирал, у вас не выйдет, — Сухомлинов держал голос ровным, и это стоило ему больше, чем весь минувший день. — Хотите проверить моё построение на прочность — милости прошу. Атакуйте. Мои тридцать вымпелов готовы к бою. Ваши семнадцать лягут здесь все до единого, и вы это знаете.

— Знаю, — легко согласилась Хромцова. — Потому и не собиралась. Дорогуша, чем мне вас атаковать? У моих кораблей полей на четверть штатной мощности, орудий — и того меньше, два вымпела едва держат ход. Об этом вам известно из докладов не хуже моего. Всё это время я изображала подготовку к атаке. Вы — готовились её отражать. Вся разница между нами в том, что я знала, что мы оба играем.

Сухомлинов открыл рот и закрыл его, так как ему нечего было на это ответить. Взгляд каперанга сам собой пошёл по тактической проекции, и разрозненные отметки наконец сложились в одну картину. Семнадцать избитых кораблей, почти полчаса гонявших его страхи по всему сектору. Идеальная «фаланга» тихоокеанцев, наведённая на противника, у которого не нашлось бы и десятка исправных стволов. Две зелёные точки на дальнем краю — практически верхом на танкерах и судах-генераторах всего флота. И собственные эсминцы охранения, дрейфующие в стороне с погашенными полями, как два поплавка после сорвавшейся рыбы.

— Впрочем, не казните себя, каперанг, — Хромцова чуть подалась к камере, и издёвка в её голосе напоследок сделалась почти ласковой. — Оборону вы построили грамотно. Беда лишь в том, что оборонялись вы от меня, а воевал с вами — он. Привыкайте, с Васильковым это обычное дело. Конец связи.

Экран погас. На мостике «Владивостока» никто не проронил ни слова; старший помощник с чрезвычайным вниманием разглядывал что-то в своём планшете. Сухомлинов сидел неподвижно и смотрел на проекцию, где каждый корабль стоял на своём месте и всё вместе являлось проигрышем.

Его переиграли задолго до первого выстрела…

Двенадцать призов — четыре судна-генератора и восемь танкеров — это двенадцать капитанов, и каждому следовало объяснить его ближайшее будущее: быстро, доходчиво и желательно без стрельбы. Четверых я взял на себя. Остальных восьмерых отдал Пападакису и уже через минуту убедился, что распределил роли правильно.

— Танкер, третий в ордере! Да-да, ты, красавец! — гремел Айк в общем канале так, что мембраны динамиков на моём мостике жалобно похрустывали. — Я вижу твой реактор! Каждый градус разогрева вижу! Ещё пол-оборота маршевых — и я сниму тебе корму по самую надстройку! У меня главный калибр с утра скучает, а скучающий грек страшнее стреляющего!

На тактической карте отметка танкера, за секунду до этого начавшая едва заметно выползать из ордера, замерла, подумала и виновато вползла обратно.

— То-то же, — сменил Айк гнев на милость. — Стоишь, дышишь, телеметрию держишь открытой. И не зли меня: у меня плохая наследственность.

Айк Пападакис был в своей стихии. За следующие десять минут он пообещал расстрелять три танкера целиком, два капитанских мостика отдельно от танкеров, одного старпома отдельно от мостика и чью-то оранжерею в жилом отсеке — с особым, подчёркнутым цинизмом. Ни одного выстрела при этом не прозвучало, и я знал, что не прозвучит: Айк скорее позволил бы отпилить себе руку, чем сжёг гражданское судно вместе с экипажем. Однако капитанам конвоя об этом знать было неоткуда. Капитаны слышали хриплый бас, в котором клокотала неподдельная эллинская ярость, видели за этим басом лёгкий крейсер с «расчехлёнными» орудиями — и верили сразу, целиком и всерьёз.

Особенно Айку удался разговор со старпомом одного из «китов», рискнувшим заикнуться о конвенциях о защите гражданских судов. Айк выслушал его молча — целых пять секунд, что по меркам Пападакиса равнялось часу глубокой медитации, после чего с чувством сообщил, что конвенции он глубоко уважает, чтит и держит в рубке на почётной полке. Рядом с ними, добавил он, находится пульт управления его орудийными батареями, и к чем потянется его рука, зависит исключительно от поведения собеседника. Старпом больше в эфире не появлялся.

— Как говорил мой дед, — Айк переключился на закрытый канал, и голос его мгновенно опустился до нормального, почти домашнего, — хороший крик экономит плазму. Дед, правда, кричал на деметрийских коз, но принцип универсальный.

— На коз, значит.

— Деметрийский козы, Александр Иванович, — самые недисциплинированные существа во Вселенной. Сразу после капитанов торгового флота. Возвращаюсь к работе.

И общий канал снова наполнился громом.

Я тем временем занимался скучной половиной дела. Все трофейные суда оставались под управлением собственных экипажей: высаживать призовые партии мне было некем и незачем, поэтому каждый капитан получил короткую инструкцию — держать позицию, держать телеметрию открытой и не проявлять инициативы. Инициатива, как я объяснил, единственный товар, за который сегодня расплачиваются на месте.

Капитан головного судна-генератора вышел на связь последним. Немолодой, грузный, с лицом человека, которого жизнь повозила по всем торговым трассам сектора. Прежде чем заговорить, он снял фуражку и медленно вытер платком совершенно сухой лоб.

— Господин контр-адмирал, экипажи у нас гражданские, — произнёс он наконец. — Контракт на перевозку, а не на войну. Сопротивления не будет.

— Не сомневаюсь. Взамен мне нужна сущая мелочь: грузовые декларации и честные ответы.

Ответы того стоили. Телеметрия трюмов легла на мой экран аккуратными столбцами, и столбцы рассказали больше, чем рассказал бы любой пленный штабной офицер. Шесть танкеров были полны под пробки — интария в них плескалось столько, что хватило бы прогнать целый флот через половину национального сектора Империи. Два оставшихся шли полупустыми: их содержимое армада Суровцева уже выпила, прыгая сюда через две звёздные системы сразу.

А дальше начались подробности, ради которых я и затевал этот разговор.

— Откуда топливо, капитан? Имперские склады в «Сураже» стоят пустыми не первый день.

Капитан помялся ровно две секунды.

— Сами, наверное, уже знаете… с фортов, господин контр-адмирал. Перекачивали прямо на месте с бака каждой крепости. Приказ командующего: форты осушили до технического минимума.

Вот оно. Я откинулся в кресле и почувствовал, как между лопаток медленно распускается узел, о существовании которого я до этой секунды не подозревал. Значит, я оказался прав. Суровцев добыл топливо для своего броска единственным доступным способом — слил его с крепостей Константинова Вала, оставив их с сухими баками. Решение красивое, смелое и совершенно самоубийственное, если кто-нибудь посторонний доберётся до этого топлива раньше, чем оно вернётся в его корабли. Посторонний, к слову, уже добрался и даже успел оформить приз.

Я прикинул расклад ещё раз, теперь уже цифрами. Без этих танкеров у армады Суровцева оставалось интария на манёвры внутри системы — и ни на один подпространственный прыжок. Ни обратно, ни за подкреплением, ни вдогонку за нами. Восемь танкеров и четыре «кита» превращали его грозную армаду в самый большой в секторе неподвижный гарнизон. Воевать можно числом, умением, отчаянием — но ещё никто не научился воевать без горючего.

— Что ещё осталось в «Сураже»?

— Девять вымпелов, господин контр-адмирал. На ремонте у центральной планеты, возле доков.

Девять кораблей в доках Суража-4 — это не резерв, это очередь в лазарет. Я поблагодарил капитана с искренностью, которая напугала его сильнее всех угроз Пападакиса, и закрыл канал.

Теперь к тактической карте. За двадцать минут, прошедшие с момента, когда «Афина» и «2525-й» покинули ордер Хромцовой и оседлали конвой, сектор успел перемениться, и я неторопливо, с удовольствием просмотрел его заново.

Агриппина Ивановна доиграла свою партию до конца и вышла из-за стола. Её гордые подранки, так и не сделав по дивизии Сухомлинова ни единого выстрела, вернулись на прежние координаты и сжались там до предела — корабль к кораблю, борт к борту, настолько плотно, что отметки на карте сливались в одно зелёное пятно. Мгновение назад она изображала нападение, не имея сил напасть; теперь готовилась к обороне и делала это уже без всякого театра. Дышащая на ладан эскадра, вставшая в глухую защиту, выглядит жалкой ровно до той минуты, пока не вспомнишь, что эта эскадра только что парализовала втрое превосходящие силы, не потратив ни единого заряда.

А на противоположном краю карты, у фортов, шла война без ультиматумов и спектаклей — настоящая, с огнём и разменом.

На мостике «Елизаветы Первой» уже полчаса никто не садился. Контр-адмирал Зимина стояла у тактического стола, и со стороны могло показаться, что золотые крейсеры Суровцева она разглядывает с чисто академическим интересом. Выдавали её только руки: маленькая ладонь лежала на поручне стола, и костяшки на ней давно побелели.

«Золотые» шли красиво — этого у гвардии Суровцева не отнять. Пятьдесят фортов обороняющихся встретили их стационарными орудиями с самого начала сближения, и защитные поля крейсеров таяли на глазах: семьдесят процентов, пятьдесят, тридцать. Любой осторожный командующий давно отвернул бы. Суровцев не отворачивал — он тратил мощности полей, как тратят деньги в последний день отпуска, и с каждой минутой становилось очевиднее, что размен у него просчитан заранее.

На рубеже в тысячу километров выяснилось, чем именно он собирался платить.

Крейсеры дали залп гиперракетами — слитно, всей линией, одним движением. Целили не в орудийные палубы. Целили в трансляторы защитных полей, и залпы ложились чисто: по всей дуге обороны трансляторы выгорали один за другим, оставляя форты голыми. Вместе с фортами без прикрытия осталась и дивизия Зиминой, до этой минуты стоявшая под их общим зонтиком. Собственных полей Суровцеву хватило ровно на то, чтобы преодолеть простреливаемую дистанцию: к рубежу его корабли вышли почти обнажёнными, но вышли.

Ещё перед навалом Суровцева на этот случай у Настасьи Николаевны был заготовлен приказ: сближение и таранная атака. Приказ стоял в боевом планшете первым в списке, и все десять командиров её дивизии знали его наизусть. Таран — оружие обречённых, и готовила его Зимина без иллюзий. Но теперь на тактическом столе горели совсем другие цифры. Поля противника: три процента. Два. Ноль.

Зимина медленно разжала пальцы, сняла ладонь с поручня и выпрямилась.

— Таран отменяю, — голос у неё был негромкий, почти домашний; от такого голоса на мостиках вытягиваются лучше, чем от командирского рыка. — У противника нет полей. Таранить корабль, который можно расстрелять, — расточительство. Дивизии разделиться на две ударные группы согласно боевому расписанию. Каждая группа сосредотачивает огонь на одной цели. На одной, господа. К следующей переходим после уничтожения предыдущей. Начали.

Одиннадцать её вымпелов перестроились в две группы, и дальше пошла не битва — пошёл конвейер. Пять-шесть кораблей, бьющих в одну точку, первым же слитным залпом обнуляли остатки поля выбранного крейсера; следующие две-три минуты сосредоточенного огня превращали корабль без защиты в то, во что корабль без защиты превращается всегда. Первый «золотой» крейсер лопнул по шву реакторного отсека и разошёлся веером обломков. Второй потерял ход вместе с управлением и вывалился из строя слепой, глухой глыбой. Третий продержался дольше всех — почти четыре минуты — и погас. Четвёртый и пятый попытались выйти из-под сосредоточенного огня разворотом — и подставили под залпы корму, самое нежное место любого боевого корабля. Шестой просто перестал отвечать на запросы собственного флагмана.

Суровцев отвечал, и отвечал зло: его крейсеры били по фортам, по «Елизавете», по всему, что попадало в прицелы. Но огонь, размазанный по полусотне целей, проигрывал огню, собранному в кулак, — проигрывал сухо, неумолимо, каждую минуту. К исходу первого получаса ближнего боя шесть вымпелов его прославленной гвардейской эскадры были уничтожены или выведены из строя.

За этой методичной, машинной работой я и наблюдал со своего мостика — стоя с захваченным конвоем танкеров на безопасном расстоянии. Тактическая карта бесстрастно перечёркивала и гасила отметки золотых крейсеров одну за другой, и в каждом перечёркивании читался один и тот же почерк: ни лишнего манёвра, ни лишнего залпа, ни грамма азарта.

— Умница, Настасья Николаевна, — сказал я вслух, не сдержав улыбки, и Жила за моей спиной тактично притворился глухим.

Похоже, я окончательно и безнадёжно без ума от этой миниатюрной брюнетки.

Таран получился образцовым.

«Новороссийск» ударил форт в тыльную полусферу — туда, где у крепости не имелось ни орудия, ни брони, рассчитанной на подобное хамство, — смял антенные фермы, довернул корпус и отошёл, оставив за кормой медленно расползающееся облако огня и рваного металла. Вице-адмирал Суровцев наблюдал за агонией с флагманского мостика и испытывал чувство, которое сам определял как профессиональное удовлетворение. Любой посторонний определил бы его короче и обиднее.

— Отметить в журнале, — произнёс он, оглаживая перчаткой поручень командирского кресла. — Форт уничтожен таранным ударом флагмана. Потерь нет.

Потерь и не могло быть — в этом заключалась вся прелесть манёвра. Гуляй-город, полсотни крепостей, сцепленных магнитными тросами в единый оборонительный контур, был страшен ровно с одной стороны: с фронта. Туда, навстречу атакующим, смотрело единственное стационарное орудие каждого форта; туда была развёрнута основная броня; там стояла стена заградительного огня, о которую его эскадра едва не обожглась при сближении. Но разворачиваться вслед за противником эта конструкция, похоже, не собиралась. Контур есть контур, трос есть трос: стоило кораблям Суровцева облететь построение и зайти ему за спину, как полсотни грозных орудий превратились в полсотни памятников самим себе. Они продолжали честно целиться туда, откуда никто больше не собирался приходить.

— Всем кораблям: работать по фортам с тыльных ракурсов, — распорядился Суровцев. — Без спешки, господа. Крепости никуда не убегут. Крепости вообще никогда никуда не убегают, в этом их главный конструктивный недостаток.

Эскадра работала. Форты вспыхивали один за другим, как лампы в коридоре, который обесточивают на ночь, и Суровцев позволил себе несколько минут чистого, ничем не омрачённого торжества. План, который за глаза называли авантюрой, на глазах превращался в хрестоматию.

Валерин Николаевич любил хрестоматии. Ещё кадетом он подчёркивал в них карандашом фамилии командующих и прикидывал, сколько страниц однажды достанется ему самому. Сегодняшняя операция тянула на отдельную главу, и финал этой главы, как ему казалось, уже дописывал себя сам.

Потом начались доклады.

— Господин вице-адмирал, потерян крейсер второго дивизиона. Сосредоточенный огонь с направления «Елизаветы Первой».

— Господин вице-адмирал, ещё один. Тем же способом.

— Господин вице-адмирал

— Я слышал, — прервал доклады операторов, Суровцев.

Он развернулся к тактической карте, и торжество слезло с его лица, как позолота с дешёвого багета. Дивизия Настасьи Зиминой значилась в его расчётах сноской, примечанием мелким шрифтом: буквально несколько вымпелов, обречённых на отчаянную и героическую гибель. Так это было задумано, так это было просчитано, и Настасья Николаевна обязана была уже пятнадцать минут как красиво умереть. Вместо этого сноска её отряда ела его эскадру по кораблю за раз.

— Прекратить огонь по фортам, — голос Суровцева стал тише, и никому на мостике от этого не сделалось спокойнее. — Всем дивизионам сплотить строй. Идём на семнадцатую «линейную».

— Форты недобиты, господин адмирал, — осторожно заметил старпом.

— Недобитый форт никуда не денется. — Суровцев уже смотрел на одиннадцать зелёных отметок, стянувшихся у дуги обороны. — А вот недобитый контр-адмирал, как выяснилось, имеет свойство дорого стоить. Соедините меня с «Елизаветой Первой».

Связь дали через полминуты.

— Настасья Николаевна, — начал Суровцев тоном, каким разговаривают с талантливыми, но заигравшимися детьми. — Вы расстреливаете гвардию Российской Империи. Мне казалось, в академии вас учили другому.

— Меня учили защищать крепости Его Величества, — голос Зиминой был ровен, как линия горизонта. — А вас, судя по сегодняшнему утру, учили брать их с тыла. Любопытно, на каком курсе это преподают.

— Не паясничайте. У вас горстка кораблей, у меня — втрое больше. Отведите дивизию, и я гарантирую экипажам жизнь, а вам — трибунал вместо некролога. Погоны контр-адмирала выдали вам авансом, Зимина, но я не сторонник того, чтобы за чужие кадровые ошибки расплачивались космоматросы.

— Щедро. — В её голосе что-то шевельнулось, и это была не благодарность. — Только вы перепутали, кто здесь кому диктует условия. Это не у вас ли за спиной шесть перечёркнутых отметок на карте. Простите, ошиблась. Именно у вас.

— Вы говорите с гвардией империи!

— Гвардию делают не золочёные борта и двуглавые орлы, Суровцев. Гвардию делает то, за что она умирает. Ваши люди сегодня умирают за вашу карьеру и за первого министра Грауса. А это уже не гвардия. Это свита прихвостней.

Суровцев открыл рот для ответа и обнаружил, что отвечать нечем. Заготовленные формулы — про присягу, про приказ, про высшие интересы Империи — разом зазвучали в его голове голосом штабного адъютанта, зачитывающего чужой текст. С женщиной, которая только что разменяла шесть его крейсеров на ноль своих, следовало говорить фактами. Факты сегодня работали на неё.

На флагманском мостике «Новороссийска» стало очень тихо. Офицеры смотрели куда угодно, только не на командующего, и эта старательная слепота была красноречивее любых слов.

— Ближний бой, — сказал Суровцев, оборвав канал. — Всем вымпелам: сближение, свалка, таран. В упор она группами стрелять не сможет.

В этом он был прав, и контр-адмирал Зимина поняла это раньше, чем золотые крейсеры набрали разгон. Сосредоточенный огонь — оружие дистанции: ему нужны строй, расчёт и время, а свалка отнимает и первое, и второе, и третье.

На мостике «Елизаветы Первой» она дважды коротко стукнула ногтем по краю тактического стола — её личный метроном на все случаи катастроф — и отдала последний приказ, который ещё имел смысл:

— Дивизии сомкнуться вокруг флагмана. Огонь по готовности, цель — ближайший противник. Держаться.

Дальше начиналась не тактика. Дальше начиналась драка.

Вал гвардейских кораблей докатился и сшибся с её строем. Пространство, ещё час назад расчерченное аккуратными трассами залпов, превратилось в карусель из брони, огня и обломков: корабли таранили, промахивались, цеплялись бортами, расходились и били в упор — с дистанций, на которых промахнуться было труднее, чем попасть.

Эфир превратился в сплошной хрип:

— Семён, у тебя двое на корме! Уходи под форт, под форт уходи!

— Не могу правый борт вскрыт, маршевые в хлам

— «Каспийск», прими его на скулу, машинное не подставляй!

— Да куда ж ты, зараза золочёная

— Держать строй!

— Какой строй⁈ Тут мясорубка, а не строй!

Гвардейский крейсер на полном ходу вломился в борт концевого корабля Зиминой — тот хрустнул, переломился в районе ангарной палубы и пошёл юзом, разбрасывая спасательные капсулы. Следующий таран пришёлся вскользь: два корпуса проскрежетали друг по другу, обдирая орудийные башни, как кору с бревна. Командиры дивизии Зиминой отвечали тем же — один из «золотых», уходя от встречного залпа, напоролся на таран её линкора и осел внутрь собственного корпуса, — но размен был безнадёжным. На каждый её вымпел приходилось по два, а то и по три корабля противника, и каждый удар, который её дивизия наносила, она получала обратно двойным весом.

Одному из её вымпелов удалось то, что в учебниках деликатно называют разменом с превышением. Зажатый с двух бортов, теряя атмосферу из вскрытых отсеков, он довернул на ближайшего противника и вошёл ему точно в орудийную палубу. Оба корабля сцепились намертво и закружились единым куском искорёженного металла, огрызаясь уцелевшими башнями во все стороны сразу. Эфир на секунду захлебнулся, а затем выдал такое, что связисты обеих эскадр синхронно потянулись к регуляторам громкости.

«Елизавета» вздрогнула всем корпусом — касательный удар в кормовую четверть. Настасья Николаевна удержалась за поручень, выпрямилась и снова стукнула ногтем по столу: раз, два.

— Доклад по дивизии.

— Четыре вымпела без хода. Ещё три потеряли половину орудий. Борьба за живучесть идёт на шести уже на семи бортах.

Цифры не оставляли места ни надежде, ни даже приличному самообману. Её дивизия сделала всё, что могла, и заметно больше того, что была должна. Теперь она умирала — медленно, упрямо и в правильном порядке: сначала ход, потом орудия, потом всё остальное.

— Группе прикрытия: снимать экипажи с обездвиженных бортов, — распорядилась Зимина, и ноготь ещё раз дважды коснулся стола. — Мы дали этот бой так, что его будут разбирать на лекциях. Теперь наша задача скромнее, господа: дожить до того, чтобы было кому сидеть в той аудитории.

Суровцев слышал те же цифры, только со знаком плюс, и впервые за последний час происходящее ему снова нравилось. Свалка сделала своё дело: противник ещё огрызался, но уже не воевал. Он окинул взглядом тактическую карту, где зелёные отметки одна за другой теряли скорость, и нашёл среди них главную — «Елизавету Первую», с ободранной кормой и просевшими полями, в каких-то тридцати сотнях километров.

— Курс на флагман противника, — сказал он, оглаживая перчаткой поручень. — У нас с контр-адмиралом Зиминой остался незакрытый разговор о том, что такое гвардия.

«Новороссийск» двинулся сквозь свалку, раздвигая её, как ледокол раздвигает крошево льда. И именно в эту минуту офицер связи произнёс фразу, от которой у Валерина Николаевича заранее заныли зубы:

— Господин вице-адмирал экстренный доклад из тыловой зоны. Конвой Танкеры и суда-генераторы захвачены противником.

Пауза вышла длинной.

— Повторите.

— Все двенадцать судов. Управление перехвачено, суда удерживают позицию под чужим контролем. Захват выполнили линкор «Афина» и номерной крейсер «2525-й».

— Этого не может быть. — Суровцев произнёс это ровно, и его спокойствие было хуже крика. — Я же приказал Сухомлинову перехватить «Афину». У него тридцать вымпелов под рукой. Где они?

— Корабли капитана первого ранга Сухомлинова сектор боя не покидали, господин вице-адмирал. Все до единого стоят напротив эскадры Хромцовой. С момента вашего приказа ни один не сдвинулся с места. «Афине» и «2525-му» никто не препятствовал.

Суровцев медленно стянул перчатку и так же медленно смял её в кулаке. Картина складывалась издевательски полная: за бортом догорала лучшая половина его гвардейской «золотой» эскадры, в тылу человек с одним линкором и одним крейсером держал за горло всё топливо его армады, а тридцать вымпелов Сухомлинова простояли решающий час сражения, заворожённо любуясь на полумёртвые корабли Агриппины Хромцовой.

Сухомлинов. Каперанг, получивший дивизию после ареста Должинкова, — назначение, которое Суровцев сам считал временным и потому безопасным. Как выяснилось, безопасным оно оказалось в первую очередь для противника.

— Господин адмирал, — офицер связи теперь говорил так, как ходят по минному полю. — Входящий вызов на мостик. Внешний канал.

— Кто?

— Линкор «Афина»…

— Соединяйте, — выдавил Суровцев.

Экран главного мостика мигнул и развернулся во всю ширину, явив лицо, которое Валериан Суровцев меньше всего хотел видеть в день своего триумфа. Контр-адмирал Александр Иванович Васильков расположился в командирском кресле «Афины» с непринуждённостью человека, заглянувшего к старому приятелю на чашку чая, и улыбался.

Улыбку эту Суровцев знал давно и ненавидел вдумчиво, со стажем. За годы знакомства они сходились в словесных поединках десятки раз — на приёмах, на штабных совещаниях, в кают-компаниях, и итоговый счёт был для Суровцева настолько разгромным, что однажды он дал себе слово не отвечать Василькову ни на одну реплику. Слова хватило на полторы минуты. Поэтому сегодня стратегия была другой: не играть. Говорить коротко, по существу и не подставлять под его язык открытые борта. Суровцев помнил и главную примету: чем добрее улыбается Васильков, тем дороже обойдётся разговор. Офицеры «Новороссийска» при первых звуках голоса с «Афины» дружно и старательно уткнулись в свои экраны, изображая людей, всецело поглощённых службой. Суровцев не обманывался: уши всего мостика были развёрнуты в его сторону, как антенны дальней связи, и каждая реплика этого разговора к вечеру разойдётся по кают-компаниям эскадры в трёх исполнениях, одно другого красочнее. Значит, проигрывать нельзя было даже в мелочах.

— Валериан Николаевич! — жизнерадостно начал я. — Рад видеть вас в добром здравии. У вас тут, я смотрю, оживлённо.

— Что вам нужно, контр-адмирал?

— Для начала — поблагодарить. Двенадцать судов поддержки, и ни одной царапины при передаче. Ваши люди несли охранение столь деликатно, что мы не сразу поняли, предусмотрено ли оно здесь в принципе. Отдельный комплимент организации: топливо всей армады собрано в одном месте, без прикрытия. Я бы не устроил лучше, даже если бы сам планировал вашу логистику. Собственно, иногда мне кажется, что я её и планировал.

— Вы закончили?

— Почти. Капитан Пападакис просил передать отдельную благодарность экипажам охранения. Он у нас человек эмоциональный, рвался благодарить лично, орудийными средствами, — я еле удержал. Так что считайте, что сегодня я спас несколько ваших кораблей. Запишите на мой счёт.

Гнев поднялся от груди к горлу — горячий, давно знакомый. Суровцев сосчитал про себя до трёх, разжал челюсть и напомнил себе, что человек на экране добивается именно этого.

— Оставьте комплименты при себе. — Он даже сумел изобразить лёгкую скуку. — Вы захватили лишь обоз, Александр Иванович. Поздравляю. К вечеру это не будет иметь значения: Хромцова стоит в глухой обороне и не имеет сил её покинуть, дивизия Зиминой как организованная сила закончилась двадцать минут назад. Осаду снимают не тогда, когда у армии украли телегу с овсом, а тогда, когда крепость взята. Ваша крепость почти взята.

— «Почти», — с удовольствием повторил я. — Моё любимое слово в военной истории. На нём стоит больше некрологов, чем на любом другом.

— Вы не верите, что я побеждаю?

— Отчего же. Сегодня — побеждаете. — я чуть наклонился к камере, и голос сделался почти ласковым. — А теперь посмотрите на то же самое из завтрашнего дня. Без интария и без судов-генераторов ваша эскадра не совершит ни одного подпространственного прыжка. Вы заперты в столичной системе, Валериан Николаевич. Со всеми экипажами, орденами и амбициями. Это уже не тактика и даже не стратегия — это физика. Через пару недель ваш флот превратится в самый дорогой музей военной техники в обитаемом космосе, а у музеев не бывает победителей. Только смотрители и посетители.

— И вы, разумеется, явились предложить выход.

— Явился. Условия простые, оптом и без торга. Вы немедленно прекращаете атаку — и на Хромцову, и на то, что осталось от дивизии контр-адмирала Зиминой. Отводите флот из сектора. Взамен я не уничтожаю топливо — хотя, поверьте, зарядов у меня достаточно, а времени это займёт неприлично мало. Более того: я передам вам и танкеры, и суда-генераторы. Целыми, с экипажами и документацией. Уходите заправленным, Валериан Николаевич. Щедрее предложения вам не делали за всю карьеру.

Суровцев рассмеялся — искренне, с облегчением, и это был редкий случай, когда смех в разговоре со мной принадлежал ему по праву. Смеялся он чуть дольше необходимого — отчасти для эфира, отчасти для собственного мостика, которому полагалось видеть командующего, получающего удовольствие от переговоров.

Предложение опоздало. Да, потеря стратегического запаса — катастрофа; любой интендант при слове «сжечь интарий» падает в обморок ещё до конца фразы. Но интенданты не выигрывают войн. Весы в голове Валериана Суровцева давно замерли в нужном положении. На одной чаше — цистерны и неповоротливые суда-генераторы. На другой — последние боеспособные корабли императора, уже наполовину разобранные его гвардией, а за ними, на центральной планете, дворец, в котором не останется ни флота, ни защиты, и малолетний император, которого можно взять живым. Гражданская война закончится не «когда-нибудь потом», а на этой неделе, и закончит её вице-адмирал Суровцев лично. Первый министр Граус умеет быть благодарным, а благодарность людей такого масштаба измеряется не орденами — а наместничествами и новыми званиями. Суровцев поймал себя на том, что уже мысленно репетирует доклад: сдержанный, скупой на эпитеты, с одной точно рассчитанной паузой перед словами «император задержан». Отдельным, совсем уже приятным пунктом в голове составлялся рапорт о каперанге Сухомлинове: десятки вымпелов, простоявших весь бой на месте с сосредоточенным видом, заслуживали отдельной страницы, и виновный в потере «обоза», к счастью, был назначен заранее — самим фактом своей неподвижности.

— Нет, — сказал он с настоящим, глубоким удовольствием. — Жгите, Александр Иванович. Жгите на здоровье. Топливо — расходный материал, его снова добудут и привезут. Такой победы, как сегодняшняя, у меня больше не будет, и менять её на цистерны я не стану. Хотите — оформите мой отказ рапортом и приложите к мемуарам. Глава «Как я предлагал Суровцеву капитуляцию в момент его триумфа» украсит любое издание.

Несколько секунд я молчал. А потом улыбка ушла с моего лица — не потускнела, не сменилась другой, а ушла совсем, как уходит вода из открытого шлюза. За все годы Суровцев видел меня без улыбки считанные разы, и всякий раз после этого в его собственной жизни становилось заметно хуже. Хуже по-крупному — с переводами, взысканиями и формулировками в личном деле, которые потом годами приходилось выводить, как несмываемые чернила.

— Тогда сформулирую иначе, — ровно произнёс я. — Это была не просьба. Это приказ. Прекратите огонь и немедленно отведите корабли.

Секунду вице-адмирал Суровцев честно искал в этой фразе шутку. Шутки не было. Суровцев покосился на офицеров: штурман сделал вид, что сверяет курсовые таблицы, которых перед ним не было, связист вцепился в наушник, как утопающий в спасательный круг. Помощи ждать было неоткуда — впрочем, Суровцев в ней пока и не нуждался.

— Вы переутомились, контр-адмирал. — Он покачал головой почти с сочувствием. — Бывает: частные отступления, нервы, интарий этот ваш. Напомните мне, в каком месте табели о рангах контр-адмирал мятежного флота отдаёт приказы командующему гвардейской эскадрой?

— Ни в каком, — легко согласился я. — Поэтому приказ не мой. Я его только передаю, дословно и не без удовольствия. А чтобы у вас не осталось вопросов к подлинности — я коротко кивнул кому-то за кадром, — подключаю к нашему каналу автора.

Экран дрогнул и разделился надвое.

В ту же секунду ожила тактическая карта. В сектор входили новые отметки, и опознание сыпало данными быстрее, чем Суровцев успевал их принимать. Знакомый линкор первой линии. Четыре крейсера сопровождения имперской постройки. А следом, развернувшись широким полумесяцем, — девять вымпелов чужого, непривычного рисунка: крейсеры и галеры османского космофлота, узкие корпуса, хищные обводы. Строй полумесяца Суровцев узнал раньше, чем система вывела имя командующего: адмирал-паша Керем Рейс. Османы не входили так глубоко в имперское пространство никогда. Теперь входили — спокойно, парадным ордером, как к себе домой. По мостику прокатился шёпот — короткий, тут же задавленный. Офицер опознавания дважды переспросил подтверждение сигнатур, словно надеялся, что во второй раз ответ будет другим. Суровцев машинально сложил в уме новый расклад сил в секторе и полученную сумму немедленно постарался забыть.

На второй половине экрана проступил чужой мостик — просторный, полутёмный, с золотым имперским орлом на переборке. Линкор «Агамемнон». Флагман первого министра.

Птолемей Граус сидел в кресле неподвижно, сложив руки на коленях, — не в мундире, в тёмном штатском сюртуке, словно прибыл не на войну, а на заседание бюджетной комиссии. Человек, ради одного одобрительного кивка которого Суровцев почти полгода жёг чужие и собственные корабли, смотрел на него с экрана без гнева и без интереса — так смотрят на цифру в отчёте, которую предстоит округлить. Суровцев видел первого министра вживую много раз, и каждый раз ловил себя на желании стоять ровнее; сейчас, отделённый от Грауса половиной звёздной системы и экраном, он поймал себя на том же самом и разозлился на это едва ли не сильнее, чем на всё происходящее. Заговорил он сухо, канцелярским тоном человека, привыкшего, что его резолюции не обсуждают:

— Вице-адмирал Суровцев. Контр-адмирал Васильков передал вам моё распоряжение дословно. Подтверждаю: прекратите огонь и отведите корабли.

На мостике «Новороссийска» стало слышно, как работает вентиляция. Суровцев стоял очень прямо и чувствовал, как пол под ногами остаётся на месте, а всё остальное — армада, осада, наместничество, отрепетированный доклад с паузой — медленно уходит из-под него, как палуба тонущего корабля. Мысли метались, хватаясь за спасительные версии — блеф, ретрансляция, подделка сигнала, чужая игра, и каждую из них тактический стол убивал на месте честными отметками реальных кораблей в реальном пространстве. Первый министр, ради благодарности которого стоило заканчивать эту войну, прибыл лично — чтобы не дать её закончить. Рука сама, привычным жестом, потянулась огладить поручень — и замерла на полпути: пальцы всё ещё сжимали смятую перчатку. Он медленно разжал их. Перчатка упала на палубу, и никто не наклонился её поднять…

Дивизия Зиминой умирала у меня на глазах, и всё, что я мог для неё сделать, — это смотреть на это с прямой спиной.

Тактическая карта «Афины» показывала сектор боя честно, без художественных преувеличений, и в этой честности была особая жестокость. Отметки кораблей Настасьи Николаевны одна за другой меняли цвет: зелёный, жёлтый, оранжевый. Палитра, к которой невозможно привыкнуть, сколько лет ни служи.

Я поймал себя на том, что считаю. Четвёртый корабль потерял ход. Пятый перестал отвечать на запросы. Шестой горел так, что это было видно даже в схематичных значках телеметрии. На седьмом я заставил себя остановиться — не потому, что стало легче, а потому, что счёт в голове зазвучал голосом штабного писаря, а этого я себе позволить не мог. Командиру положено видеть картину целиком. Целиком картина выглядела ещё хуже.

Самое невыносимое заключалось в том, что рецепт спасения лежал у Зиминой под рукой. Буквально: в её же собственной входящей почте.

День назад, в стычке с османами, я развернул форты внутрь. Приём красивый, неожиданный для противника и оттого работающий безотказно: рвёшь магнитные тросы, соединяющие форты в единый контур, каждая коробка на маневровых двигателях медленно, с грацией беременного грузовика, разворачивается кругом — и её единственное стационарное орудие смотрит уже не в парадную сторону, а в ту, откуда тебя убивают. Да, общее защитное поле при этом рассыпается. Но когда поле уже выбито гиперракетами до состояния воспоминания, терять нечего, кроме иллюзий. После того боя я, как примерный служака, сел и написал доклад. С диаграммами. С таблицей временных нормативов разворота. Я, помнится, даже гордился формулировками — особенно фразой «оборонительное построение не обязано оборонять пустоту». Доклад ушёл по всем штабным адресам, включая штаб Зиминой. Отдельным пунктом я просил провести учения по развороту. Пункт, судя по всему, тоже не пережил встречи с канцелярией.

Судя по карте, мой доклад постиг обычный путь докладов: он стал самым дорогим непрочитанным документом в истории Империи. Форты гуляй-города до сих пор смотрели орудиями строго во фронт — туда, где кораблей Суровцева давно уже не было. Пятьдесят стволов охраняли пустое место с добросовестностью караула у забытого склада, а золотые крейсеры тем временем расстреливали и таранили их со спины, неторопливо, как в тире. Дом, в котором все двери заперты, а грабители давно влезли через форточку и уже выносят столовое серебро.

Обиднее всего было то, что сама Настасья Николаевна дралась безупречно — её группы огня до сих пор работали как пальцы одной руки. Ей не хватало не таланта и не характера. Ей не хватало одного прочитанного листа.

— Командир, — Пападакис вышел на короткую связь, и впервые за сутки в его голосе не было ни одной лишней ноты. — Мы можем что-нибудь сделать?

— Можем, — сказал я. — Действовать быстро.

Потому что смотреть на это дальше и ничего не предпринимать я не собирался. У меня были танкеры, суда-генераторы и весь стратегический запас интария. На войне это называется «позиция для переговоров». В мирной жизни это называется проще: заложники.

В дополнение в своём углу проснулся Сухомлинов.

Его вымпелы, которые весь бой простояли на месте с видом глубокой оперативной задумчивости, вдруг дрогнули, перестроились и наконец-то двинулись на Хромцову. Каперанг выбрал для прилива решимости безупречный момент: Агриппина Ивановна уже стянула свои семнадцать кораблей в плотный оборонительный ком, полей практически не было, и добивать её теперь можно было даже без таланта — хватило бы усердия. Усердия у Сухомлинова, внезапно вспомнившего, что он временно исполняет обязанности комдива, оказалось в избытке. Я смотрел, как его эскадра разгоняется, и думал, что у трусости есть одно скверное свойство: когда она наконец решается, то бросается не на сильного, а на раненого.

Часы в углу карты сообщали, что времени у меня нет. Зимина держалась на характере и последних кораблях, которых оставалось всё меньше. Хромцова — на выучке и упрямстве, срок годности которых тоже истекал. Через час в столичной системе не осталось бы ни императорского флота, ни предмета для торга. Действовать надо было немедленно, и вот тут возникал вопрос, с кем именно разговаривать.

Выходить на Суровцева напрямую было бессмысленно, и я знал это так же точно, как расписание собственных завтраков. Валериана Николаевича я изучил за годы знакомства великолепно: до победы он жаден той особенной жадностью, которая не торгуется. Предложи ему топливо — он посчитает, что топливо потом отберёт. Пригрози сжечь — решит, что переживёт. Он стоял в шаге от триумфа всей своей жизни, а людей в таком положении не останавливают какие-то там взорванные цистерны. Их вообще мало что останавливает, кроме прямого приказа.

Приказы Суровцеву мог отдавать ровно один человек в галактике.

— Аристарх Петрович, — сказал я. — Найди мне канал с «Агамемноном».

— С кем, Александр Иванович?..

— Линкор «Агамемнон». Флагман первого министра. Вот, он сейчас идёт к орбите столичной планеты. — указал я рукой на тактическую карту.

Действительно Птолемей Граус спешил обратно к «Новой Москве-3» с той самой минуты, как узнал, что его новоназначенный вице-адмирал вошёл в столичную систему с большим флотом: политики не любят, когда историческое событие происходит без них. Ответ с «Агамемнона» пришёл быстрее, чем я ожидал, — первый министр умел быть любопытным.

На экране он оказался в штатском сюртуке, без единой регалии: когда у тебя вся власть, знаки различия носят окружающие. За его плечом просторный мостик «Агамемнона» жил тихой, отлаженной жизнью — там никто не бегал, и это сообщало о хозяине больше любых титулов.

Разговор с Граусом не был похож ни на одну словесную дуэль из тех, что я коллекционирую. Дуэль предполагает выпады. Граус не делал выпадов — он говорил периодами, круглыми и взвешенными, как пишут законы, и каждую фразу заканчивал так, что перебить её казалось невоспитанностью. Я слышал о его риторике; слышать и попасть под неё — разные вещи.

— Контр-адмирал Васильков, — начал он. — Человек, который за сутки отобрал у меня резиденцию и некоторое количество самоуважения… — он замер и поправился, — моих командиров. Я вас слушаю. Люди, которые так дорого стоят, редко выходят на связь, чтобы просто поболтать.

— Добрый день, господин первый министр, я звоню предложить вам сделку.

— Разумеется. Проигрывающая сторона всегда предлагает сделку. Выигрывающая предлагает условия. Давайте посмотрим, что из этого у нас получится.

Я мысленно снял перед ним шляпу — в двух фразах он успел назначить меня проигравшим и назначить себя судьёй. Спорить с формулировками мастера — самоубийство, поэтому я пошёл через то, что риторикой не перебивается. Через бухгалтерию чужих потерь.

— Тогда начнём с ваших условий, — усмехнулся я. — Сутки назад вы потеряли столичную систему. Сейчас ваш вице-адмирал возвращает её вам — по цене, которую вы ещё не видели. Посмотрите на сводки внимательно, не глазами штаба, а глазами казначейства. Суровцев кладёт в этот триумф гвардейские крейсеры, каждый из которых строит двух. Весь стратегический запас интария находится у меня за кормой, и одного моего слова достаточно, чтобы он превратился в самую дорогую вспышку в истории. Интарий, как вы и сами не понаслышке знаете, нынче на вес золота. Суда-генераторы, без которых космофлот не прыгает, приложены к топливу бесплатно. Ваш адмирал получит победу, а вы — столицу без флота, без топлива и без возможности перебросить корабли, когда они вам понадобятся. Он войдёт в учебники. Вы — в отчёты о невосполнимых потерях.

Граус помолчал. Пауза у него тоже была риторическая — отмеренная, как доза лекарства.

— Вы говорите как интендант, контр-адмирал. Это комплимент: адмиралы, говорящие как интенданты, выигрывают затяжные войны. Но вы описали мне цену. Я пока не услышал о товаре.

— Товар — столица. Целая, сегодня и без единого выстрела. Император, его корабли и его приближённые покидают «Новую Москву-3» и всю столичную систему. Без боя. Мы уходим в «Сураж». Взамен — ваше слово: беспрепятственная эвакуация. Никто не стреляет нам в корму, никто не «уточняет приказ» на полпути. Вы получаете обратно свою резиденцию, гигантский запас интария, ваши суда — и власть, которая снова выглядит властью. Я получаю безопасный коридор для императора.

— Вы предлагаете мне купить то, что я через час возьму бесплатно.

— Через час вы получите развалины, господин первый министр. И заплатите за них флотом, которого у вас после этого боя не будет. Я предлагаю вам столицу к ужину — или руины. Как политик вы знаете, что власть, вернувшаяся быстро, выглядит законной. Власть, вернувшаяся на пепелище, выглядит виноватой.

Он снова помолчал. Я ждал и очень старался дышать ровно: спокойный голос — это ремесло, но под рёбрами у меня всё это время сидело холодное понимание, что на другом краю карты прямо сейчас умирает флагман Настасьи Зиминой, и каждая круглая фраза этого разговора оплачивается чьей-то жизнью. Строго говоря, я торговал тем, чего у меня не было: права обещать отъезд императора мне никто не давал. Я решил, что решу это задним числом. У войны с юриспруденцией всегда были сложные отношения.

— Знаете, что мне нравится в вашем предложении, контр-адмирал? — сказал наконец Граус. — Его честность. Вы ведь понимаете, что покупаете отсрочку. Без столицы, без верфей и без топлива ваш император обречён — не сегодня, так через месяц. Я соглашаюсь на сделку, в которой моя выгода немедленная, а ваша — отложенная и, вероятно, иллюзорная. С моей стороны это почти неприлично.

— Я предпочитаю слово «будущее», — ответил я. — Оно из той же графы, что и «отсрочка», но лучше звучит на парадах.

— Риторика, — в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на удовольствие. — Хорошо. Я принимаю ваши условия. Столица — в обмен на коридор и «Сураж». И, контр-адмирал Вы меня удивили.

Экран погас. Я перевёл дыхание, посмотрел на карту — Зимина ещё держалась — и подумал, что только что разменял столицу империи на право уйти живыми, и что из всех сделок, заключённых мной за жизнь, эта была самой крупной и самой унизительно необходимой.

Валериан Суровцев смотрел с экрана мимо всех — куда-то в точку, где, видимо, ещё минуту назад помещалось его будущее. Граус ждал. Он не подгонял, не повторял и не наслаждался — первый министр просто существовал в кадре с терпением человека, у которого в запасе больше времени, чем у собеседника аргументов.

— Ваше высокопревосходительство, — голос у Валериана Николаевича сел, и он прокашлялся, что само по себе тянуло на историческое событие. — Прошу вас пересмотреть решение. Противник практически разбит. Дайте мне час, и в столичной системе не останется ни одного корабля под императорским флагом.

— Час назад вы уже почти победили, адмирал, — сказал Граус. — Судя по вашим донесениям, вы почти побеждаете с самого утра. Я предпочитаю формулировки, у которых есть окончание.

— Оно есть! — Суровцев подался вперёд. — Ещё немного, и

— «Ещё немного» — это не окончание. Это припев.

Я сидел в своём кресле, старательно не двигаясь. Вмешиваться в разговор, в котором тебя топят твоими же словами, — грех, за который в аду, полагаю, отведён отдельный котёл. Суровцев сменил галс.

— Хорошо. Тогда о другом. Вы верите этому человеку? — он мотнул подбородком в мою сторону так, будто я был пятном на скатерти. — Василькову нельзя доверять. Он получит коридор, уведёт корабли, а через неделю вернётся. Я его знаю. Он всегда обманывает.

— Возможно, он когда-то обманул вас, адмирал, — согласился Граус. — Меня он пока не обманывал ни разу. Пытался водить за нос, но это так… мелочь.

На мостике «Новороссийска» кто-то из офицеров неосторожно шевельнулся, и Суровцев, не оборачиваясь, дёрнул плечом — движение человека, который запоминает, кто именно присутствовал при его унижении. Мне стало его почти жаль. «Почти» — очень удобное слово, я держу его для таких случаев.

— Ваше высокопревосходительство, я настаиваю

Птолемей Граус посмотрел куда-то в сторону, за пределы кадра, и коротко кивнул кому-то невидимому — так, словно распорядился подать следующий документ. Потом вернул взгляд на Суровцева, и температура этого взгляда опустилась градусов на двадцать.

— Вице-адмирал. Я произнёс распоряжение один раз. Я не имею привычки произносить распоряжения дважды, но для вас сделал исключение, о котором уже жалею. Если мне придётся произнести его в третий раз, формулировка изменится. В новой формулировке будет фамилия командующего, но не ваша.

Вот теперь стало по-настоящему тихо. Даже вентиляция на «Афине», по-моему, притихла из солидарности.

— Исполняю, — сказал Суровцев.

Одно слово. Он выговорил его так, как выплёвывают зуб.

— Всем соединениям. Прекратить огонь. Отойти на исходные. Атаку — крошечная запинка, на которую я не стал бы обращать внимания, если бы не знал, сколько она стоит, — атаку прекратить.

Граус кивнул и исчез из эфира без прощания: политики уходят из разговора, как из бюджета Империи — сразу, как только статья себя исчерпала. А Суровцев остался. Он посмотрел на меня — впервые за весь разговор прямо на меня, и я увидел то, чего не видел за все более чем пятнадцать лет наших упражнений в остроумии. Не злость. Злость у него я коллекционировал давно и в ассортименте. Это была ненависть — аккуратная, разложенная по полочкам, упакованная на длительное хранение.

— Мы с тобой ещё не закончили, Александр Иванович, — сказал он негромко. — Я ещё встречусь с твоей Зиминой. И поквитаюсь. Отдельно.

— Буду ждать, Валериан Николаевич, — ответил я. — Внесу вас в календарь.

Он отключился. Я откинулся в кресле и обнаружил, что у меня затекли пальцы — оказывается, всё это время я держался за подлокотники, как пассажир при жёсткой посадке.

Сражение на тактической карте уже погасло. Это красивое зрелище, если не думать о том, сколько оно стоило: росчерки ракетных траекторий обрывались, метки целей теряли захват, эскадра Сухомлинова, уже набравшая ход для удара по «каре» Хромцовой, начала тяжёлый, неохотный разворот. Каперанг второй раз за сутки получил приказ, избавляющий его от необходимости совершать подвиг, и что-то мне подсказывало, что второй раз он выполнит его быстрее первого.

А потом я увидел на карте то, что заставило меня привстать.

Корабли Суровцева отходили от разбитого гуляй-города не пустыми. Эти паразиты цепляли форты буксирными тросами — деловито, по-хозяйски, как грузчики, которым сказали освободить квартиру до вечера. Одна коробка, вторая, пятая, десятая. К своему сектору гвардейские крейсера уводили около трёх десятков крепостей.

Запретить ему это я не мог: в нашей с Граусом сделке про форты не было ни слова, и Суровцев, надо отдать ему должное, нашёл прореху в договоре быстрее любого юриста. Проиграв кампанию, он выносил из неё всё, что пролезало в двери. Есть люди, которые даже поражение оформляют как накладную.

Зимина противодействовать тоже не могла — у кораблей её дивизии не осталось ни хода, ни орудий, ни, подозреваю, сил на ярость. Зато остался голос. Я поймал её приказ в открытом эфире и слушал его, как музыку:

— Командам фортов — покинуть платформы на спасательных челноках. Немедленно. Перед уходом вывести из строя орудия и приводы. Ломайте всё, что откручивается. Что не откручивается — ломайте тоже.

Челноки посыпались с уводимых фортов, как семена с одуванчика, и я представил себе лицо Суровцева, когда его трофейные платформы прибудут на место — со так называемыми «заклёпанными» стволами, раззорёнными погребами и надписями, которые экипажи наверняка оставили на переборках в качестве прощального привета.

— Александр Иванович, — Жила обернулся от пульта, и вид у него был человека, которому одновременно позвонили из двух налоговых. — Вас вызывают. «Паллада» и «Елизавета». Обе. Одновременно.

— Соединяй обеих, — вздохнул я. — Умирать, так с музыкой.

Они появились на экране рядом — Хромцова и Зимина, два лица, на которых читался один и тот же вопрос, заданный с разной степенью вежливости. Вопрос опередила Агриппина Ивановна — у неё это семейное:

— Васильков. Почему они отходят?

— Потому что им приказали.

— Кто?

— Первый министр Граус. По моей просьбе.

Две секунды обе молчали, и я почти слышал, как со скрипом поворачиваются жернова этой фразы. Потом я коротко, без художественной отделки, изложил суть: сделка с Птолемеем, огонь прекращён, коридор гарантирован, мы оставляем столичную систему и уходим в «Сураж». Все. С императором.

— По какому праву?

Это спросила не Хромцова и не Зимина. Третий голос вошёл в канал, как входят в комнату, не постучав, и от этого голоса обе моих собеседницы одновременно выпрямились. Княжна Таисия Константиновна подключилась с планеты — и, судя по первым же словам, слушала нас уже не первую минуту.

— По какому праву, контр-адмирал, вы заключаете сделки от имени императора? Кто вас уполномочил? — она говорила негромко, но это была та негромкость, при которой в залах перестают звенеть бокалы. — Вы знаете, сколько было заплачено за эту систему? Сколько экипажей осталось на орбите? Люди умирали за то, чтобы над этой планетой висел наш штандарт, а вы предлагаете его снять одним росчерком, в частном разговоре, не спросив никого. Это невозможно. Я отказываюсь в это верить.

Вопрос был хорош тем, что ответа на него у меня не было. Точнее, был, но короткий: никто. Никто меня не уполномочивал. Я торговал чужой столицей, как своей, именно потому, что спрашивать разрешения было некогда, — и княжна с безошибочностью, которой позавидовал бы любой канонир, ударила ровно в этот шов.

— Ваше Высочество, — официально протянул я, — вы правы во всём, кроме вывода. Эмоции сейчас — роскошь не по средствам. Позвольте, я опишу вам вторую ветку событий, ту, в которой я не заключаю сделку. Мы остаёмся у планеты. Через несколько часов противник, у которого превосходство во всём, кроме упрямства, дожимает то, что осталось от наших сил. Потом он берёт планету. Потом начинается то, что в учебниках дипломатично называют «сменой администрации»: сторонников императора вырезают — спокойно, по спискам, начиная с самых верных. Заканчивая, вами и вашим братом. В этой ветке штандарт императора над планетой висит ещё примерно сутки. Просто до его снятия пока никому нет дела.

— Вы описываете это так спокойно

— Я описываю это спокойно, потому что кто-то в этом разговоре должен дышать ровно. — Я помолчал. — Сделка не хороша, я согласен. Но, на данный момент она лучшая из существующих.

— Сдать столицу, — медленно проговорила Хромцова. — Вот так просто.

— Не сдать. Обменять. Столицу — на флот, на императора и на всех, кто иначе остался бы здесь навсегда. И кстати, снова на «Сураж».

Разъярённые дамы спорили ещё — все трое, по очереди и хором, и я отвечал, стараясь, чтобы голос звучал как надо, потому что по существу отвечать было уже нечего: действительность не становится приятнее от того, что её принимают в три захода. Тяжелее всего было слушать не гнев. Гнев — это рабочая температура войны. Тяжелее всего была интонация, с которой они постепенно понимали, что я прав, и ненавидели меня за это чуть больше, чем за саму сделку.

Первой канал покинула княжна.

— Я должна поговорить с братом, — сказала она. — Императору лучше услышать это от меня, чем из донесений. Не считайте это согласием, контр-адмирал. Считайте это отсрочкой.

Слово она выбрала точно. Я оценил.

Второй из нашего дружеского чата вышла контр-адмирал Зимина — её отвлёк офицер, доложивший что-то вполголоса; я разобрал только «тросы» и «уводят». Настасья Николаевна на мгновение прикрыла глаза, потом посмотрела на меня — без упрёка, что было хуже упрёка.

— Прошу простить. У меня крадут мой гуляй-город, и мне нужно проследить, чтобы вору достался только металлолом. Договорим после. Если оно будет, конечно.

Осталась Хромцова. Агриппина Ивановна молчала долго, и шрам в уголке её рта шевельнулся раньше, чем голос.

— Я вам скажу одну вещь, Васильков, и на этом закончим. Вы авантюрист и пройдоха. Вы были им в училище, были на службе и останетесь им, когда вас, даст Бог, произведут в полные адмиралы — чего я, заметьте, не исключаю, потому что таких, как вы, судьба бережёт назло приличным людям. Но я в вас разочаровалась. Я думала, вы из тех, кто дерётся до конца. Оказалось — из тех, кто договаривается с врагами!

Она ударила по кнопке ладонью — я услышал этот хлопок через весь эфир, сухой, как выстрел стартового пистолета. Экран погас, не дав мне ответить.

Я остался сидеть в тишине, среди гаснущих отметок чужого отступления, с висящей на ниточках сделкой, спасённым флотом и тремя женщинами, каждая из которых сегодня стала считать меня хуже, чем я есть. Или ровно тем, кто я есть, — это ещё предстояло выяснить.

Быть пройдохой оказалось на удивление одиноким занятием…

Челноки шли к «Елизавете Первой» неровной цепочкой, и Настасья Николаевна принимала каждый по списку: бортовой номер, командир расчёта, люди. Списки были её способом держаться. Пока существует список, существует порядок; пока существует порядок, можно не думать о том, что осталось за его пределами.

За пределами списка Суровцев уводил её форты.

Она смотрела на это ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться: расчёты успели сделать своё дело. Докладов «орудия выведены из строя» пришло уже больше, чем платформ на чужих тросах, и в другой день это соотношение её бы позабавило. Сегодня не забавляло. Гуляй-город вверили ей — лично, поимённо, под протокол, а слово «вверили» в императорском флоте означает не «дали покомандовать», а «спросят».

— Госпожа контр-адмирал, — оператор поднял голову от пульта. — «Паллада». Закрытый канал.

Вот уж кого Настасья Николаевна сейчас не ждала. С Агриппиной Ивановной их связывали отношения, которые вежливый штабной историк назвал бы «сложными», а невежливый — правдой: череда взаимных уколов и разборок. Список обид у Зиминой имелся и здесь — аккуратный, как всё у неё.

— Соединяйте.

Хромцова возникла на экране без приветствия. Она вообще обращалась со словами, как с боезапасом: тратила только по цели.

— Настасья Николаевна. Вы видите то же, что и я?

— Я вижу многое, Агриппина Ивановна. Уточните.

— Противник отходит двумя группами, и расстояние между ними растёт с каждой минутой. Одна группа идёт налегке. Вторая тащит за собой на тросах — назовём это имуществом и потому маневрирует, как паром в ледоход. Экипажи у обеих уже мысленно расстегнули кителя: бой кончился, приказ получен, впереди ужин. Никто в здравом уме не ждёт нашей атаки. Значит, внезапность — единственное, чего у нас в избытке. Я предлагаю потратить её вместе.

Зимина позволила себе несколько секунд тишины. Предложение следовало бы отклонить с порога: сделка, коридор, прямой смысл слов Василькова. Но по левому краю её экрана ползли тросы, и на каждом висело то, за что ей предстояло отвечать перед мальчиком на планете, и отвечать не словом «обстоятельства», а словом «не уберегла».

— Вы понимаете, что мы рискуем испортить то, о чём договорился контр-адмирал Васильков?

— В том-то и дело, что договаривался Васильков, — ответила Хромцова. — Лично я под его сделкой не подписывалась. И вы, насколько мне известно, тоже. Пусть каждый отвечает за свою подпись, Настасья Николаевна, — у меня её никто не спрашивал.

Это была казуистика, и обе женщины это знали. Но бывают минуты, когда казуистика звучит убедительнее устава, особенно если у тебя на глазах вывозят то, что тебе вверено.

— Цель — Суровцев, — твёрдо, но всё-таки уточнила Зимина. — Не Сухомлинов.

— Я собиралась предложить вам выбор, но вы сэкономили мне полминуты. Разумеется, Суровцев: у него руки заняты чужим добром, а занятые руки не стреляют. Вора удобнее всего брать на лестнице, когда обе его ладони на чемодане.

— Мои корабли дадут немного, — ровно сказала Зимина. — Ход остался не у всех. Но главный калибр у меня цел, а это немало.

— Вот роли и распределены. Вы — наковальня. Я — молот. Работаем без эфира, по расчётному времени: чем позже они нас услышат, тем дольше мы для них останемся побеждёнными.

Согласование заняло меньше времени, чем занял бы утренний доклад о состоянии погоды. Есть особый род взаимопонимания, доступный только людям, которые друг друга не выносят: ни одного лишнего слова, потому что ни одного лишнего слова не хочется говорить.

Контр-адмирал Зимина отдала приказы тем же тоном, каким принимала челноки, — по списку, по номерам, без прилагательных. Уцелевшие башни «Елизаветы Первой» начали разворот, и впервые за последние полчаса Настасья Николаевна почувствовала себя не хранительницей списков, а снова командиром.

Список обид тоже был списком. Порядок требовал пройтись и по нему…

…Я же в это время совершал вторую попытку решить проблему Суровцева, не разговаривая с Суровцевым. Обращаться к нему напрямую было занятием бессмысленным: его ответ я мог бы продиктовать Жиле сам и сэкономить каналу дальней связи пропускную способность. Спорить со стрелками бесполезно — часы заводят с другой стороны.

— Контр-адмирал, — Граус появился на экране с видом человека, которому за одно утро дважды приносят один и тот же счёт. — Если вы о буксирных тросах, то напрасно тратите вызов.

— И всё же с вашего позволения я его потрачу. Ваш воришка-адмирал под шумок вывозит из сектора орудийные платформы гуляй-города. Мы договаривались о другом.

— Мы договаривались, — Граус слегка наклонил голову, — и позвольте мне процитировать самого себя, поскольку лучшего источника у нас нет: я обещал беспрепятственно выпустить из столичной системы корабли императора. Корабли, Александр Иванович. Форт — это не корабль. Откройте любой журнал классов и модификаций: фортов там нет ни в одной графе. Ваши платформы — трофей, а трофей — единственная статья военного дохода, которую даже я не рискну отнимать у собственного флота. Вице-адмирал ведёт себя некрасиво. Да, некрасиво — но в рамках.

Он был прав, и это раздражало сильнее всего: я сам оставил эту прореху, когда торопился закрыть большее. Я открыл было рот, чтобы возразить, и закрыл его, потому что в этот момент память услужливо подсветила мне один интересный факт.

Константинов Вал.

Старый оборонительный пояс системы «Сураж» — платформы того же семейства, что и здешний гуляй-город, правда в данный момент с сухими баками, но это мелочи. В вышеупомянутой системе их оставалось больше тысячи единиц. Мёртвое железо — ровно до тех пор, пока к нему не приходит кто-нибудь с танкерами. А танкеры у нас, стараниями меня и Айка, как раз были.

Невероятно, но Птолемей об этом железе не подумал — иначе не отдавал бы нам «Сураж» с такой лёгкостью. Пока сделка оставалась устной, он мог вспомнить, пересчитать и передумать. Письменную сделку не передумывают — её нарушают, а это занятие куда более дорогое.

— Хорошо, — нехотя кивнул я. — Оставим это на потом. Но раз уж мы выяснили, как дорого обходятся устные формулировки, предлагаю от них отказаться. Составим договор: электронный документ, пункты, подписи сторон. Всё то, о чём мы условились в первом разговоре, только буквами.

Граус посмотрел на меня с новым выражением — так смотрят на официанта, внезапно заговорившего о философии.

— Зачем? Электронная бумажка ничего не добавит к моему слову и ничего не убавит от вашего положения. Кроме того — не сочтите за грубость, сочтите за арифметику: ваша подпись, контр-адмирал, не стоит ничего. Вы не глава государства, не командующий флотом и даже, строго говоря, не парламентёр. Я разговариваю с вами из вежливости и… любопытства.

— Действительно, моя подпись ничего не стоит, — согласился я. — А подпись императора?

Стилус в его руке остановился. Первый министр аккуратно положил его на стол — жестом человека, освобождающего руки для более тонкой работы.

— Продолжайте.

— Смотрите, что у вас есть сейчас. Вы контролируете столичную систему явочным порядком: вы её взяли — но взятое можно и отнять обратно, и все ваши союзники это понимают. Подпись императора под договором превращает захват в передачу. Это во-первых. Во-вторых, документ, в котором император собственной рукой отказывается от контроля над столичной системой и уходит в «Сураж», как в свою очередь провинциальную вотчину, — это официальное, не кривя душой, доказательство его поражения. Для ваших союзников, которые сейчас гадают, на чьей стороне остановилось колесо фортуны. И для населения планеты, которое не знает, что происходит у него над головой, и узнает то, что ему прочитают. В-третьих — и простите мне эту прямоту, вы сами научили меня ценить точные формулировки, — ваша репутация за последние несколько суток серьёзно попорчена. Человек, потерявший столицу, вернул её за одни переговоры и получил письменную капитуляцию противника. Я не знаю более быстрого способа привести репутацию в порядок. Печатать деньги дольше.

Граус молчал. Потом взял стилус и что-то коротко отметил у себя — я бы дорого дал, чтобы узнать, что именно.

— Контр-адмирал, вы торгуете тем, что вам не принадлежит, с лёгкостью, которая меня почти восхищает, — сказал он наконец.

«Почти» — отметил я про себя, моё слово вернулось ко мне с процентами.

— Составляйте документ, — продолжил первый министр. — Пункты — те, о которых мы условились, и ни словом больше: юристы у меня свои, и они не любят чужого творчества. Подпись императора — ваша забота. Вы обещали мне его согласие; посмотрим, как вы держите обещания такого размера.

Я наклонил голову со всей возможной почтительностью и постарался, чтобы лицо у меня оставалось скучным, как расписание паромной переправы. Внутри у меня в это время происходило нечто, что сдержанный человек назвал бы ликованием, а несдержанный — тем же самым, только громче. Договор закреплял за императором «Сураж» — весь, целиком, со всем, что в нём находится. С Константиновым Валом. Суровцев уволок три десятка платформ, испорченных до состояния металлолома; мы уходили туда, где нас ждала тысяча целых. Об этом обмене не говорят вслух — им молча пользуются.

Я уже прикидывал, с каких слов начинать разговор с императором, когда в кадре за спиной Грауса появился офицер в форме капитана первого ранга — командир «Агамемнона», судя по тому, как он подошёл. Он наклонился к первому министру и заговорил — тихо, но недостаточно тихо.

Я услышал всё.

Корабли вице-адмирала Суровцева атакованы. С двух направлений одновременно.

Граус поднялся. Куда делась его культурная риторика — не знаю; полагаю, туда же, куда девается лоск с любого политика, когда стреляют по его активам.

— Это ваши корабли, контр-адмирал, — сказал он, и в голосе его впервые за два наших разговора появилось железо. — Потрудитесь объяснить, чего будет стоить подпись вашего императора, если даже ваше собственное слово не продержалось и десяти стандартных минут.

А я посмотрел на свою тактическую карту, где две метки скоплений с головными «Палладой» и «Елизаветой Первой» сходились с двух сторон на неповоротливом караване Валерина Суровцева, и чувствовал, как безупречная конструкция, которую я строил два разговора подряд, оседает, как палатка с выдернутым колом. Агриппина Ивановна назвала меня пройдохой и разочаровалась. Настасья Николаевна пообещала договорить позже. Мне следовало услышать в этих фразах не эпилог, а коварный женский план.

Мой договор ещё не был написан, а его уже расстреливали в упор.

Первым о нападении доложил не вахтенный офицер, а сам космос: на тактической карте «Новороссийска» вспыхнули пусковые сигнатуры там, где по всем законам этой войны полагалось быть пустоте.

— Пуски с кормовых направлений! Множественные! — оператор подался к пульту так, словно хотел влезть в экран целиком. — И фланг, господин адмирал с фланга артиллерийский огонь, дальняя дистанция!

Вице-адмирал Суровцев смотрел на карту три полных секунды. С тыла, из сектора, который он час назад собственноручно вычеркнул из списка угроз, разворачивались корабли семнадцатой «линейной», и «Елизавета Первая» шла в самом остром месте их строя. С фланга размеренно, как метроном, бил главный калибр «Паллады»: первые росчерки уже дотягивались до его крейсеров, и поля, истощённые только что закончившимся боем до последних процентов, гасили эти удары всё менее убедительно.

Ответить манёвром эскадра не могла, потому что тащила на буксире собственную добычу. Три десятка фортов висели на магнитных тросах за кормой золотых крейсеров, и каждый трос за одну минуту превратился из трофея в удавку: корабль с платформой за спиной не разворачивается и не ускоряется — он ползёт, покорный чужой массе. Эфир вспыхнул голосами капитанов, и недавней храбрости в этих голосах осталось немного.

— не могу маневрировать, платформа гасит ход!

— чей это огонь⁈ Нам объявили: бой окончен! Кто стреляет⁈

— наблюдаю таранные курсы! Прошу указаний! Немедленно прошу указаний!

Паника в эфире похожа на пожар в трюме: тушить её нужно в первые тридцать секунд, дальше остаётся только спасать, что успеешь.

— Молчать на общем канале, — произнёс Суровцев, и канал стих. — Штабу — время до огневого контакта по обоим направлениям. Связистам — «Елизавету Первую». Быстро.

Зимина ответила сразу, будто вызов не был для неё новостью, — а он, разумеется, и не был. Маленькая, собранная, с безмятежным лицом человека, у которого день идёт строго по расписанию.

— Валериан Николаевич. Чем обязана?

— «Чем обязана», — повторил он, чувствуя, как под воротником кителя набухает и стучит жила. — Я напомню, контр-адмирал. Вы обязаны мне жизнью. Когда пришёл приказ первого министра прекратить атаку, «Елизавета Первая» стояла у меня в прицельных решётках. Достаточно было исполнить этот приказ на несколько минут позже — и сейчас я бы не предъявлял к вам претензии, а писал бы соболезнования вашим родным. Я исполнил приказ немедленно, как положено офицеру. И вот ваша благодарность — удар в спину эскадре, закончившей бой!

Зимина выслушала до конца, не перебивая, чуть закрыв глаза — так слушают музыку, а не обвинения.

— Загибайте пальцы, Валериан Николаевич. — Голос у неё был будничный, почти скучающий, и эта будничность жгла хуже любых обвинений. — Вы не добили меня, потому что был приказ, — засчитано. Я пока не добиваю вас, хотя приказа нет, — тоже засчитано. Мы квиты. А дальше начинается неприятная для вас арифметика: у вас на магнитных тросах мой гуляй-город. Форты вверены мне императором, лично. Вы их украли, господин мелкий жулик. Я пришла забрать своё.

— Это трофеи войны!

— Это казённое имущество. Разница невелика, но её обычно хорошо понимает трибунал.

Суровцев набрал воздуха для ответа и выпустил его впустую. Спорить с женщиной, чьи корабли уже легли на боевой курс, занятие не для боя, который вот-вот начнётся. Он оборвал связь сам: единственная роскошь, которая оставалась ему в этом разговоре.

— «Палладу», — бросил он связисту. — Немедленно.

«Паллада» вызов тоже приняла, и лучше бы не принимала. Хромцова возникла на экране вполоборота, не отрываясь от своего тактического стола; шрам в уголке её рта не шевельнулся. Суровцев успел выговорить: «Агриппина Ивановна, остановите корабли, пока» — и остаток фразы достался чёрному экрану. Ни слова, ни взгляда, ни кивка. Артиллерийская дуэль на дальней дистанции продолжалась, и это был весь ответ, который командующая пятой «ударной» сочла для него нужным.

Что ж. По крайней мере, честно.

— Всем кораблям. — Валериан Николаевич поднялся из кресла, и голос его выровнялся сам собой, как выравнивается корабль, получивший дифферент. — Буксирные тросы отдать. Повторяю: форты отцепить, все до единого. Эскадре — перестроение в «каре» вокруг «Новороссийска».

На бумаге приказ занял бы одну строку. В пространстве он превратился в пытку. Освобождённые платформы, получив от тросов последний толчок, продолжали ползти сквозь ордер слепыми тушами, и крейсера шарахались от них, ломая друг другу курсы. Кто-то отдал трос с запозданием и теперь гасил закрутку маневровыми. Кто-то рванул к точке сбора напрямик, через чужую директрису огня, и два корабля разошлись на дистанции, от которой у всего мостика флагмана разом случилась мигрень. Строй, которым Суровцев гордился на парадах, собирался в «каре» с грацией толпы, покидающей горящий театр через одну дверь. Двое капитанов запросили разрешения выйти из ордера и принять бой самостоятельно; третий не отвечал на запросы флагмана вовсе, и это молчание тоже приходилось читать как доклад.

— Где группа Сухомлинова? — спросил он, уже зная ответ.

— На прежних координатах, господин вице-адмирал. Без движения.

Разумеется. Вымпелы каперанга стояли там же, где простояли всю предыдущую фазу сражения, и наблюдали за избиением эскадры с добросовестностью публики, купившей билеты в первый ряд.

— Канал с «Владивостоком». Живо.

Сухомлинов появился на экране с тем сосредоточенным выражением, которое весь день заменяло ему участие в войне.

— Каперанг! — Суровцев услышал собственный крик словно со стороны и не стал его сдерживать. — Вы видите, что делают с моей эскадрой⁈

— Так точно, наблюдаю

— Он наблюдает! Вам бы оператором сканеров дальнего обнаружение устроиться! Двигатели на запуск, немедленно! Полным ходом ко мне, в точку сбора! Если через минуту я не увижу факелы ваших маршевых, следующий доклад вы будете делать трибуналу!

— Есть запуск — Сухомлинов начал что-то про полученный приказ отойти на исходные, но Суровцев уже смотрел мимо экрана. Кричать дальше не имело смысла: крик не прибавляет кораблям хода.

Штаб вывел ему расчёт времени, и расчёт был приговором: тихоокеанцам требовалось на подход втрое больше минут, чем оставалось до контакта. Помощь существовала — и помощи одновременно не было.

Между тем корабли Зиминой и Хромцовой сходились с двух углов неторопливо и грамотно, не давая «каре» срастись. Стоило двум-трём крейсерам встать в позиции взаимного прикрытия, как очередной залп с дальней дистанции разбивал узел, и перестроение начиналось сначала. Поля таяли; строго говоря, таять было уже нечему — стационарная артиллерия фортов обнулила их ещё в первую фазу битвы, когда гуляй-город огрызался всем периметром, и с тех пор трансляторы так и не набрали мощности. Отметки его кораблей меняли цвет с зелёного на жёлтый одна за другой, и Суровцев поймал себя на том, что знает эту палитру наизусть — правда, до сегодняшнего дня всегда смотрел на неё с другой стороны прицела.

На мостике «Новороссийска» работали молча и быстро: штурман вполголоса диктовал поправки, офицер связи, не дожидаясь команды, вычищал из эфира чужую истерику. Хорошие офицеры, вышколенные экипажи. Именно с ними он сегодня войдёт в учебники — в ту их главу, которую курсанты читают со смешками.

Вице-адмиралу тогда, между двумя докладами, пришло понимание — холодное и окончательное, как вода за шиворотом. У него больше кораблей. У него больше стволов. За спиной у него победа, практически уже вписанная в сводки. И через четверть часа всё это будет называться одним коротким словом — разгром. Причём разгром позорный: командующий с превосходством в вымпелах позволил двум недобитым дивизиям поймать себя на собственных тросах, как ловят рыбака его же сетью. Сухомлинов потом подтвердит, что шёл на помощь. Зимина расскажет про форты. А запомнят одно: кораблей у него было больше. К проигравшим военная история безжалостна, но над проигравшими глупо она ещё и смеётся.

— Прямые попадания в концевые крейсера правого фаса! — дежурный оператор уже не докладывал, а выкрикивал. — Полей нет, повреждения корпуса, на одном пожар в кормовых отсеках!

Палубные орудия атакующих били теперь по голой броне, и каждый залп отзывался на карте новой жёлтой меткой. Клинья довернули: «Елизавета Первая» с одного угла, «Паллада» с другого легли на таранные курсы, и за ними, набирая ход, вытягивались их крейсера и линкоры — два острия, нацеленные в оба недостроенных фаса «каре».

— Дистанция до головного — сорок тысяч тридцать пять тридцать!

Суровцев опустился в кресло и застегнул верхнюю пуговицу кителя. Пальцы сделали это сами; тело всегда первым догадывается, что дальше будет только хуже.

— Рулевым — курс на «Елизавету Первую», — сказал он ровно. — Реакторам — полную мощность на маршевые. Хотят таранить — получат ответный таран. «Новороссийск» им не баржа с рудой.

Штурман на секунду поднял голову, только на секунду, и склонился обратно к штурвалу Мостик исполнил приказ молча, и в этой тишине крейсер начал разгон: тяжёлый, неохотный, с мелкой дрожью в переборках, которую чувствуешь не ушами, а подошвами. Суровцев смотрел, как метка его флагмана ползёт навстречу метке флагмана Зиминой, и думал, что это, возможно, самое честное из всего, что он сделал за сегодняшний день. Не самое умное.

Сойтись им не дали.

На дистанции последнего решения атакующие клинья разом прекратили огонь, качнулись — и пошли в отворот, расходясь с таранных курсов чисто, слаженно, без единого лишнего импульса. Суровцев ждал подвоха: перехвата, второй волны, ракетного залпа в упор из мёртвой зоны. Вместо этого тактическая система «Новороссийска» невозмутимо, как и положено машине, сменила классификацию целей, и красные отметки кораблей Зиминой и Хромцовой одна за другой перекрасились в белый, нейтральный цвет. Машина сообщала то, во что отказывался поверить человек: противник выходит из боя и угрозы не представляет.

— Огонь прекращён по всей эскадре — доложили с поста, и в докладе слышалась та же растерянность, что висела над всем мостиком. — Отходят, господин вице-адмирал. Просто отходят.

Суровцев сидел неподвижно и смотрел, как белые метки уплывают к краю карты. Эти две дамочки держали его за горло. Им оставалось сжать пальцы — и не понадобилось бы ни трибуналов, ни мемуаров, ни оправданий перед первым министром. Он медленно выдохнул — до самого дна лёгких — и обнаружил, что победившее в нём чувство даже не облегчение, а вопрос. Один-единственный, короткий, без ответа: почему.

Ответа не было…

— Господин первый министр, — протянул я, не отрывая взгляда от карты, где «Елизавета Первая» и «Паллада» деловито доказывали, что моё честное слово не является физической величиной. — Дайте мне десять минут.

— Щедрая просьба, учитывая, что минуты эти не ваши, а вице-адмирала Суровцева, — отозвался Граус. — И тратятся они заметно быстрее, чем вы их выпрашиваете.

— Тогда пять. Обещаю, я остановлю атаку.

— Чем же, позвольте узнать? Судя по карте, эти корабли не слушают уже никого.

— Никого из нас, — уточнил я. — Но в Империи есть человек, которого они послушают. Не уходите далеко. Наш договор ещё не умер. Он только тяжело болен.

Птолемей Граус чуть приподнял бровь — у него это заменяет бурные аплодисменты — и его изображение свернулось в угол экрана. Я остался наедине с картой и задачей, у которой имелось ровно одно решение, причём запрещённое этикетом.

Замысел взбешённых дам читался без шифровальной машины. Агриппина Ивановна под моей сделкой не подписывалась — о чём известила меня интонацией, которой заколачивают крышки. Настасья Николаевна пошла возвращать вверенное ей казённое имущество, а к казённому имуществу она относится нежно и злопамятно. Уговаривать обеих было занятием безнадёжным, как уговаривать залп плазмы на полпути к цели. Приказать им мог единственный человек в галактике — восьмилетний мальчик, которому обе присягали. Одна — на колене, при свидетелях. Вторая, подозреваю, трижды про себя.

Загвоздка состояла в том, что доступ к этому мальчику лежал через его старшую сестру. Протокол высказывался на сей счёт недвусмысленно: все обращения к императору идут через регента, регент — Таисия Константиновна, а Таисия Константиновна со вчерашнего дня разговаривала со мной тоном, которым зачитывают приговоры. Пока я пробился бы через эту инстанцию со всеми положенными реверансами, от эскадры Суровцева осталось бы дорогостоящее облако, а от моего договора — анекдот.

Оставался второй путь. Личный идентификационный браслет императора: канал на случай, когда рушится всё и сразу. Прямой вызов на него в обход регента — нарушение этикета того калибра, за который полагается нечто среднее между опалой и запретом появляться при дворе. С другой стороны, испортить отношения с Тасей сильнее, чем я испортил их за последнее время, было технически невозможно, и это освобождало от сомнений. Человек, которому нечего терять, легко решается на дерзости — главным образом потому, что все вежливые варианты он уже провалил.

— Аристарх Петрович, — сказал я. — Личный канал императора. Код экстренного вызова.

Жила развернулся ко мне всем корпусом. За годы службы его лицо выучилось не выражать ничего, но тут озадаченной выглядела даже борода.

— Напрямую, Александр Иванович?

— Напрямую.

— Вы уверены?

— Нет, — честно сказал я, прикладывая запястья к считывающему устройству. — Соединяй.

Император принял вызов через несколько секунд — я не успел даже отрепетировать первую фразу, что со мной случается нечасто.

Готовился я к худшему: даже если Иван Константинович ответит, мальчику придётся добираться до командного переговорного центра временной резиденции — вниз по ярусам башни, мимо постов охраны, и каждый из этих ярусов был бы оплачен чьим-нибудь кораблём. Вместо этого экран ожил практически сразу. Личные покои: книжные корешки с мемуарами земных флотоводцев, шахматная доска с отложенной партией — и сам император за рабочим столом, собранный и застёгнутый, будто вызовы адмиралов значились у него на этот час особым пунктом. Переговорное устройство с камерой находилось прямо в покоях. Никто ему такого не подсказывал — убеждён, распорядился он сам и заранее, из тех же соображений, из которых спит по четыре часа: рука должна лежать на пульсе, даже если рука пока детская. За спиной императора, на краю кадра, темнела оконная ниша — сквозь неё, надо думать, было видно то же самое небо, которое сейчас расчерчивали залпами дивизии его адмиралов. Хорошее расписание у ребёнка: с утра — чистописание, к ночи — гражданская война.

Мысленно я поставил мальчику высший балл по предмету, которого нет в программе Нахимовского, — предусмотрительности, выдохнул и решил не тратить времени на церемонии:

— Ваше императорское величество, простите за вторжение на личный канал. К счастью, рядом нет вашей старшей вредной сестры, поэтому доложу без дипломатии: на орбите сейчас

— Мне уже доложили, Александр Иванович, — перебил император и улыбнулся.

Улыбка была тёплой. Следующее его движение — не очень. Он коснулся панели, угол обзора камеры пополз в стороны, и в кадр вплыли двое: княжна Таисия Константиновна по правую руку от брата и профессор Гинце по левую. Выражения их лиц сочетались между собой, как два грозовых фронта.

— Продолжайте, контр-адмирал, — ласково сказала Таисия. — Про вредную сестру у вас выходило особенно убедительно.

Есть мгновения, когда со всей ясностью понимаешь внутреннее устройство слова «опешить». Разговор наедине отменялся, не начавшись. Вместо него намечался трибунал в прямой трансляции, причём обвиняемый сам же на него и дозвонился. Судя по лицу Густава Адольфовича, обвинение располагало и процентами: сколько шансов имели мои переговоры, сколько — атака, и во что Империи обходится каждая минута моего красноречия.

Я слишком хорошо представлял, в какой редакции императору доложили о произошедших событиях. «Контр-адмирал самовольно вступил в переговоры с первым министром». Каждое слово в отдельности — чистая правда; собранные вместе, они дают обвинительное заключение. Тася умеет собирать слова, у неё это семейное. Я приготовился увидеть в глазах мальчика приговор, отрепетированный старшими.

И не увидел.

Иван смотрел на меня спокойно и внимательно — не как на подсудимого, а как на карту, на которой отыскался выход из окружения. И тогда до меня дошло, отчего у Таси и Густава Адольфовича такие кислые лица. Этот спор состоялся до моего вызова, в этих самых покоях, и они его проиграли. Император выслушал о переговорах с Граусом и увидел в них не измену.

Он увидел в них шанс.

— Докладывайте, Александр Иванович, — кивнул император. — С того места, на котором вас прервали.

Я максимально кратко доложил: новый раунд переговоров с первым министром; моя инициатива — закрепить временное перемирие письменно, пунктами и подписями; условия прежние — прекращение огня и обмен системами, «Новая Москва» на «Сураж»; и атака Зиминой и Хромцовой на корабли Суровцева, оборвавшая этот документ за минуту до его рождения.

— Поэтому прошу вас, Ваше Величество: свяжитесь с обеими и прикажите прекратить атаку. Со мной они и разговаривать не захотят, и будут по-своему правы. Вас послушают, потому что вам присягали. Иначе сделка умрёт, а вместе с ней и коридор для флота.

— Или, — вступила Таисия, — можно никого никуда не отзывать.

Она развернула к камере планшет — жестом прокурора, предъявляющего улику.

— Я смотрю на ту же картину, что и все, господа. Атака удачна. Эскадра Суровцева в панике, строй развален, ваш хвалёный дружок детства мечется между собственными трофеями. Впервые за долгое время мы побеждаем на деле, а не в докладах, — и именно сейчас нам предлагают остановиться. — Она повернулась к брату, и голос её смягчился ровно на градус. — Не останавливай их, Ваня. Контр-адмирал Васильков самовольно сел за стол с нашим злейшим врагом — это недопустимо само по себе, но, об этом разговор впереди. А вице-адмирал Суровцев под шумок чужих переговоров украл наши форты — и теперь за это платит. Всё логично и закономерно.

Я слушал и понимал, что спорить придётся не с логикой, а с обидой. Час назад я разменял столицу на провинциальный «Сураж», не спросив её, — и этого Тася мне не простила. Я уже не говорю о моём появлении здесь в столичной системе, а не в «Сураже» несколькими днями ранее. Соответственно её совет наполовину состоял из стратегии и наполовину — из чистейшей, отборной вредности. Беда в том, что императору эту пропорцию было не разглядеть. Впрочем, справедливости ради: на месте Таси я бы тоже не простил. Я и на своём-то месте прощал себя с трудом.

— Ваше Величество, ваша сестра права во всём, кроме действительности, — сказал я. — Первый навал удался, спору нет. Он может рассеять эскадру Суровцева и нанести ей чувствительное поражение. А теперь взгляните на другой край карты. Тихоокеанцы уже запустили маршевые. Минут через десять они войдут в координаты боя — свежие экипажи, нетронутые поля, численный перевес. И встретят наших, у которых боевые характеристики на нуле: ни защиты, ни хода, ни боезапаса — одна ярость. Ярость не держит удар главного калибра. Через десять минут победа кончится. Ещё через двадцать вам некем будет командовать. Договор о прекращении огня — не капитуляция, государь. Это единственная цена, за которую нам отдадут наших людей живыми. Прикажите отход, пока не поздно.

Император молчал. Молчал и смотрел куда-то за пределы кадра — там, надо полагать, висела его собственная карта. Потом взгляд его на секунду ушёл к шахматной доске. Не знаю, что он там увидел, но у хороших игроков есть привычка: отдавать фигуру, когда позиция того требует, и не оплакивать её вслух. И чем дольше он молчал, тем отчётливее я понимал, что не верю в успех своей речи. Цена моего совета — уход из столичной системы, отбитой такой кровью; этот разговор в покоях уже состоялся один раз без меня, и старшие в нём наверняка были красноречивы. Восьмилетним мальчикам положено слушаться старших.

Гинце снял очки и медленно протирал их платком — я впервые видел, чтобы человек делал это с таким осуждением. Тася держала планшет перед собой, как щит.

— Александр Иванович, — сказал наконец Иван, и голос у него был ровный, звонкий, хорошо поставленный — голос не мальчика, а императора. — Вы дали слово от моего имени. Империя, которая не держит слова, не стоит и одной звёздной системы. Мы вернёмся в столицу — позже и на своих условиях.

Тася медленно опустила планшет. Гинце застыл с очками в руке, а потом коротко, почти воровато перекрестился — убеждённый атеист, вот что делает с людьми служба при дворе. Мне тоже захотелось перекреститься, и удержало меня лишь то, что по каналу связи это выглядело бы как сговор.

— А теперь распорядитесь, контр-адмирал, — продолжил император. — Соедините меня с флагманами контр-адмирала Зиминой и вице-адмирала Хромцовой. Срочно.

Приказ первого министра догнал «Новороссийск» в ту редкую минуту, когда вице-адмиралу Суровцеву впервые за последний час захотелось жить.

Корабли Зиминой и Хромцовой, так и не начав второго захода, разом погасили ход, перестроились и двинулись прочь от его избитой эскадры — организованно, неспешно и с достоинством людей, которых оторвали от любимого занятия на самом интересном месте. Валериан Николаевич успел подумать, что чудес на войне не бывает, а значит, у происходящего есть объяснение и оно ему заранее не нравится. В следующую секунду дежурный офицер доложил о вызове с «Агамемнона», и объяснение началось.

— Валериан Николаевич. — Первый министр выглядел довольным, как человек, только что купивший планету со значительной скидкой. — Слушайте внимательно, повторять не буду. Контратаку не предпринимать. Отходящие корабли не преследовать — ни залпами, ни даже недобрым словом. Соединитесь с эскадрой адмирала Сухомлинова и ожидайте моих дальнейших распоряжений в указанных координатах.

Суровцев перевёл взгляд на тактическую карту, где его дивизии медленно собирались в подобие строя. Потом — на свои кулаки. На кулаки смотреть было приятнее.

— Разрешите вопрос, ваше высокопревосходительство.

— Не разрешаю. Но вы ведь всё равно зададите.

— Час назад эти корабли рвали мою эскадру на части — и были в своём праве, я забрал их форты. Сейчас они уходят, не завершив подлую атаку. Так не отступают, ваше высокопревосходительство. Так выполняют чужое условие. И если это условие выставил Васильков — Суровцев тщательно подбирал слова, что при его темпераменте равнялось тяжёлой физической работе. — Послушайте, я знаю Александра Ивановича не первый год. Он не садится за стол переговоров, чтобы пообедать. У каждой его уступки есть второе дно, а у второго дна — третье. Осмелюсь посоветовать: не спешите с договорённостями, пока мы не поймём, что именно он

— Пока — что, вице-адмирал? — Голос Грауса похолодел на несколько делений. — Пока вы не проверите его хитрость на собственном опыте? Ваш опыт в данную минуту дрейфует вокруг «Новороссийска» с развороченными бортами, и лично я не назвал бы его убедительным.

Суровцев побагровел, но смолчал.

— Напомните мне, Валериан Николаевич, сколько соглашений вы подписали за свою карьеру. — Птолемей Граус выдержал паузу ровно той длины, чтобы собеседник успел осознать ответ, но не успел его произнести. — Вот именно. А я разговаривал с парламентами, требовавшими моей отставки, и с адмиралами, мечтавшими о моей голове, и всякий раз выходил из зала с их подписями. Ораторскому искусству учить меня поздно, дипломатии — бессмысленно, осторожности — оскорбительно. Вы блестяще водите мои эскадры — водите их и дальше. А за столом переговоров позвольте сидеть людям, которые умеют делать это, не опрокидывая этот самый стол.

— Я лишь хотел

— Вы лишь обязаны исполнять приказы. Так исполняйте.

Возражение Суровцев проглотил целиком, не разжёвывая. О чём первый министр торговался с мальчиком-императором, что выменивал и чем расплачивался, Птолемей Граус не счёл нужным сообщить своему лучшему адмиралу ни пунктом, ни намёком. Экран вспыхнул прощальной заставкой канцелярии первого министра и погас.

Вице-адмирал остался стоять посреди мостика. За кормовыми защитными экранами, в паутине магнитных тросов, покорно висели три десятка трофейных фортов — единственная его добыча за весь этот безумный день. Суровцев посмотрел на них долгим взглядом хозяина, которому забыли сказать, что он уже разорён, и приказал прокладывать курс на соединение с Сухомлиновым…

…Здесь мне придётся на минуту остановить рассказ и сознаться: о содержании этой беседы я узнал много позже, восстанавливая тот день по записям переговоров и чужим рапортам. Узнал — и задним числом почувствовал, как близко мы тогда прошли от катастрофы.

Потому что если бы Птолемей Граус снизошёл до собственного адмирала Если бы он хотя бы в двух словах обмолвился, что выменивает столичную систему на «Сураж» — на ту самую систему, из которой Суровцев сюда и прилетел, вице-адмирал напомнил бы ему одну арифметическую подробность. В «Сураже» осталась тысяча фортов «Константинова Вала». Тысяча. Целая крепостная стена, маленькую часть которой Валериан Николаевич в эту самую минуту буксировал на магнитных тросах. Граус сопоставил бы числа — сопоставлять числа он умел превосходно, понял бы, кого и на чём собираются провести, и никакого договора не случилось бы вовсе.

Но первый министр был слишком уверен в своей сделке, чтобы обсуждать её с подчинёнными, и слишком оскорблён советом, чтобы вникать в его причины. Самолюбие — дорогая привычка; в тот день она обошлась Граусу в тысячу с лишним орбитальных крепостей…

А пока — пока я стоял на мостике «Афины» и наблюдал редчайшее зрелище: два человека, разделённые боевыми порядками двух флотов, диктовали друг другу мир.

Окно связи с «Агамемноном» снова развернулось во весь экран. Из своих покоев на канале оставался император; Тася и Гинце по-прежнему стояли за его креслом, только теперь их лица выражали не грозу, а глубокую государственную скорбь людей, вынужденных присутствовать при продаже фамильного серебра. Меня держали в эфире третьим окном, в углу, — положение, идеально отражавшее мой текущий придворный статус. Жила маячил за моим плечом с выкладками по топливу и дышал так, словно лично тащил все шесть танкеров на буксире.

— Зафиксируем достигнутое, Ваше Величество. — Граус говорил тоном человека, диктующего не договор, а мемуары, причём сразу набело. — Пункт первый: вы беспрепятственно покидаете столичную систему и уводите все корабли и суда, прибывшие сюда за последние трое суток, — боевые, гражданские, вспомогательные. Пункт второй: с планеты вы не берёте ничего и никого, имущество остаётся как есть, разрушений не производится. Пункт третий: столичная система официально уступается мне. Пункт четвёртый: по возвращении в «Сураж» вы и ваши люди не препятствуете уходу оттуда моих кораблей, стоящих там в ремонте.

На его половине экрана бесшумно суетились секретари, перенося каждую фразу в электронный бланк, — так быстро, словно боялись, что история передумает.

— Остаётся вопрос крепостей, — продолжил Граус, и я почувствовал, как у меня каменеет спина. — Несколько фортов, взятых вице-адмиралом Суровцевым в качестве трофеев. Ваши адмиралы прекратили атаку прежде, чем сумели их отбить. Возвращать их я не намерен.

Вот она, самая опасная тема всех этих переговоров. От фортов на тросах до разговора о фортах вообще — один шаг, а от фортов вообще до тысячи, тихо ждущей нас в «Сураже», — полшага. Разговор требовалось срочно уводить с этой темы, и я вклинился раньше, чем успел испугаться собственной наглости:

— И не возвращайте, ваше высокопревосходительство. Оставьте себе и эти тридцать, и те несколько десятков разбитых, что до сих пор кружат над Новой Москвой-3, — чинить их всё равно вам. Но раз уж мы заговорили об уступках У вас в системе шесть полных танкеров с интарием. Отдайте три.

Про интарий стоит объясниться. Перемирие — вещь прекрасная, но подписать его мало — надо ещё осуществить и убраться отсюда. А уходить нашему каравану было не на чём: свои суда-генераторы у нас имелись, а вот интария для них — ни капли. Без топлива оставались стационарные «врата»: пропускная способность у переходов ничтожная, стоят они далеко друг от друга, а маршрут лежит через две звёздные системы — итого не меньше недели пути. Неделя — это сто возможностей для Грауса передумать: догнать нас в дороге или прыгнуть через подпространство в «Сураж» первым и встретить нас там засадой. Договоры соблюдают ровно до тех пор, пока их нарушение стоит дороже соблюдения. Прямой прыжок через подпространство закрывал все эти сценарии разом — нужно было только топливо.

— Вероятность, что противник продержится неделю, не нарушив договора, я оцениваю процентов в тридцать, — негромко заметил Гинце за спиной императора, впервые за все переговоры разомкнув губы. — И это, прошу заметить, по самому доброжелательному курсу.

Граус сделал вид, что не расслышал, — и это было самое дипломатичное из всего, что он сделал за всю беседу.

Император не взглянул на меня — и правильно сделал: любой обмен взглядами Граус читал, как открытую депешу. Но по тому, как мальчик на секунду опустил ресницы, я понял: про тысячу фортов, ожидающих нас в «Сураже», ему не надо было напоминать — ни мне, ни кому бы то ни было. Он давно сосчитал всё сам: и то, что мы отдаём тридцать, и то, что возвращаем себе тысячу.

— Крепости останутся вам, господин первый министр, — кивнул Иван. — Все, что сейчас у вице-адмирала Суровцева, и все повреждённые на орбите. Взамен — три танкера с интарием.

— Два, — отозвался Граус с быстротой, выдававшей, что расчёт он произвёл заранее. — Топливо в военное время, ваше величество, дороже крепостей.

— Три, — ровно повторил император. — Со мной уходят почти двести вымпелов и судов: боевые корабли, гражданские караваны, транспорты из «Суража». Кольцу перехода для такой массы нужна энергия. Два танкера недостаточно.

Граус помолчал, и я почти слышал, как в его голове щёлкают костяшки счётов: столица остаётся за ним — это главное; интарий подвезут из соседних систем быстро и без хлопот; три танкера — цена неприятная, но не болезненная.

— Три, — согласился он с видом благотворителя, отрывающего от сердца чужое. — При одном напоминании, ваше величество. Ни один житель Новой Москвы-3 не покидает планету вместе с вами. Ни чиновник, ни офицер, ни портовый грузчик. Никто.

Последнее слово он произнёс с такой аккуратной, отполированной ненавистью, что мне на миг стало холодно на тёплом мостике «Афины». Столичная планета слишком легко сменила флаги, когда мальчик вошёл в её небо, — и Птолемей Граус ничего не забыл. Каждому из миллионов ренегатов, так быстро предавших его, он, судя по интонации, первый министр уже готовил встречу — и не собирался начинать её с амнистии.

Императору эта интонация тоже не понравилась — он был ребёнком, но не был глухим. Несколько секунд Иван молчал, и весь эфир молчал вместе с ним. Он отдавал не танкер и не крепость — он оставлял за спиной людей, поверивших ему, и понимал это лучше любого из взрослых на связи.

— Даю слово, — сказал он наконец. — Никого из жителей.

Секретари свели пункты воедино, и электронный бланк договора развернулся на половину каждого экрана. Граус подписал первым — размашисто, картинно, с росчерком, рассчитанным на будущие учебники истории. Иван Константинович — вторым: маленькой, ровной, старательной подписью того, кто выводит буквы тщательно, потому что ещё помнит, как им учатся.

Договор о временном перемирии вступил в силу.

Караван уходил из столичной системы так, как уходит с ринга боксёр, победивший по очкам: голова поднята высоко, ноги подгибаются.

Около трёх десятков боевых кораблей на ходу — всё, что после двух сражений ещё могло называться эскадрой, — держали строй вокруг гражданской колонны в сто с лишним вымпелов: транспорты, пассажирские лайнеры, большие десантные корабли, суда-генераторы, заправленные наконец интарием под горловины баков. Со стороны это, наверное, смотрелось внушительно. Изнутри это больше всего напоминало переезд госпиталя: чуть ли не каждый второй боевой корабль вёл на буксире покалеченного собрата, а в холодных отсеках летели домой те, кому уже было всё равно, — погибшие этой битвы и прошлой, которых мы так и не успели похоронить между двумя сражениями.

Незадолго до прыжка к «Афине» пришвартовался челнок под императорским вымпелом. Иван Константинович пожелал совершить переход на флагмане княжны, и я не стал выяснять, чья это была идея: мальчика, которому хотелось увидеть воронку не на экране в покоях, а с настоящего командного мостика, или Таисии Константиновны, которая больше не собиралась выпускать из поля зрения ни брата, ни, подозреваю, меня. Скорее всего, обоих сразу, причём по разным причинам.

Когда кольцо перехода набрало мощность, пространство впереди провернулось внутрь самого себя, и перед караваном раскрылась гигантская воронка — горло песочных часов, в которое неторопливо, судно за судном, потянулась вся наша растянутая на тысячи километров процессия. Гражданские капитаны, из которых мало кто хоть раз в жизни проходил подобное горло в составе боевого ордера, шли с прилежностью первоклассников на линейке, и я отметил про себя, что по прибытии надо будет сказать им об этом что-нибудь тёплое. Иван стоял у обзорного экрана, вцепившись обеими руками в поручень, и смотрел на это, совершенно не по-императорски приоткрыв рот. На одну минуту ему было позволено побыть восьмилетним, и никто на мостике не подал виду, что это заметил.

Подпространство не уважает торжественных моментов. Только что за кормой была столичная система, отданная нами по договору и по живому, — и вот уже навигационные экраны пересчитывают звёзды и выводят новую надпись: система «Сураж», три миллиона километров до центральной планеты. Мы вернулись туда, откуда начинали, — с той разницей, что теперь у нас было в половину меньше кораблей.

Пока экипажи каравана прогоняли послепрыжковые проверки — реакторы, навигация, герметичность, связь, и так по списку у каждого из полутора сотен бортов, к «Афине» один за другим потянулись адмиральские челноки. Император созывал военный совет, и моя кают-компания стремительно превращалась в самое высокое собрание Российской Империи по эту сторону фронта.

Первыми прибыли Зимина и Хромцова — на разных челноках, но с одинаковым выражением лица. Настасья Николаевна, входя, сняла перчатки и аккуратно, по линеечке, уложила их на край стола — так хирург раскладывает инструменты. Агриппина Ивановна ограничилась коротким кивком в мою сторону — ровно настолько градусов, насколько требовал устав, и ни градусом ниже.

Следом появился вице-адмирал Пегов — пожал мне руку молча, мол, держись, и также молча же занял место у стены. За эту новую манеру я его начинал ценить: в нашей дружной команде умение не говорить, когда нечего сказать, встречается реже героизма.

Потом переборки кают-компании дрогнули от баса:

— Ну и где тут, господа, записывают обратно на войну?

В дверном проёме, занимая его практически целиком, стоял вице-адмирал Яков Гревс — бледный до серого, с медицинским браслетом на запястье и с видом сбежавшего из медблока через окно. Судя по тому, как он пошатывался, врачи его не отпускали — они просто не смогли его удержать. Гревса были рады видеть все. Почти все: Хромцова поджала губы, ибо Яков был балтийцем, а Агриппина Ивановна — северянкой, а Балтийский и Северный космофлоты испокон веку любили друг друга нежной любовью соседей по коммунальной кухне.

— Вас так просто не взять, — сказал я, пожимая ему руку и стараясь не замечать, каких усилий стоит ему это рукопожатие.

— Куда им, — подтвердил Гревс таким тоном, будто лично опроверг клевету. — И попрошу учитывать это при раздаче направлений для дальнейшего удара.

За ним, как комментарий к событию, вошёл Борисевич — бывший генерал-губернатор системы «Сураж» и несостоявшийся губернатор «Новой Москвы».

— Прошу занести в протокол, — объявил грузный старик вместо приветствия, — я единственный человек в Империи, умудрившийся потерять два губернаторских кресла за одну неделю, в одно из них даже не успев сесть. Если кто-то захочет подать мне на бедность — не сдерживайте себя.

Шутка была подана с привычным блеском, но улыбнулся Борисевич только губами: кресло столичного губернатора он себе уже примерил, и расставаться с ним было больнее, чем он готов был показывать.

Последним прибыл профессор Гинце — теперь уже в статусе министра и советника императора, челноком с одного из судов его корпорации «Имперские КиберСистемы», шедших в нашем караване. Густав Адольфович разложил на своём краю стола документы и послал мне через всю кают-компанию улыбку старого доброго друга — что было любопытно, учитывая, что старыми добрыми друзьями мы действительно когда-то были. Впрочем, арифметика его положения читалась без формул: после истории с роботом, едва не отправившим на тот свет Хромцову и не только её, профессор растерял союзников быстрее, чем биржа теряет в кризис, — от него отвернулась даже Тася. Теперь Гинце наводил мосты, и первой опорой нового моста, судя по улыбке, был назначен я.

Рассаживаясь, я поймал на себе три женских взгляда одинаковой температуры и разного происхождения. Зимина и Хромцова, похоже, не простили мне отнятой победы над Суровцевым — их корабли остановили в полушаге от развязки, которую обе считали заслуженной. Тася же смотрела на меня за всё остальное, причём, боюсь, список «остального» у неё вёлся в письменном виде и пополнялся ежедневно. Она встала за креслом брата, положив ладони на его спинку, — поза, одинаково читавшаяся как «регент при императоре» и как «сестра, которая никому здесь не доверяет».

Иван занял место во главе стола. Кресло было рассчитано на взрослого адмирала, и адъютант незаметно подложил под спину его величества жёсткую подушку — единственная уступка возрасту, на которую император согласился пойти.

— Господа адмиралы. Дамы, — начал он. — Совет посвящён нашим дальнейшим действиям. Перемирие дало нам время, но не дало

Что именно не дало нам перемирие, я в тот день так и не услышал. Мой браслет коротко вздрогнул: срочное сообщение от Аристарха Петровича Жилы. Старый капер знал цену субординации и никогда не дёргал меня во время советов по пустякам. Я опустил глаза на строчки — и почувствовал, как у меня деревенеет лицо.

— Ваше величество, — я поднялся, нарушая все правила разом. — Прошу простить. Данные с Суража-4. Это должны увидеть все.

Иван не стал тратить время на обиды за сорванную речь — и этим в очередной раз отличился от большинства взрослых правителей, которых я знал лично.

— Выведите на карту, — приказал он.

Тактическая карта кают-компании развернулась над столом, и вместо схем и векторов мы увидели Сураж-4 вблизи. Планета, к которой мы летели как к убежищу, горела. Над городами стояли столбы дыма, видимые с орбиты; новостные каналы, которые Жила вывел рядом с картинкой, показывали улицы: перевёрнутые аэромобили, бегущие люди, оцепления из закованных броню фигур, грузовые платформы, садящиеся прямо на проспекты.

— Докладывай, Аристарх Петрович, — сказал я, выводя его на общий канал.

— Докладываю, — борода Жилы на экране была всклокочена сильнее обычного. — Перед уходом к столице Суровцев устроил здесь показательную порку. Орбитальная бомбардировка мирных городов. Урок всем, кто не спешит присягать первому министру. Это ещё не всё, господин контр-адмирал. На орбите — девять крейсеров, эскадра Суровцева и тихоокеанцы. Те самые, которых мы с вами отделали в «Смоленске» неделю назад. Стоят на ремонте у орбитальной верфи. А пока верфь латает им борта, экипажи и штурмовые команды хозяйничают внизу. Грабят. Методично, поквартально, набивая трюмы всем, что помещается в грузовой люк.

На смену его докладу пришла запись, поступившая на «Афину» прямым императорским кодом: мэр столичного полиса, немолодой чиновник с лицом, какого не бывает у чиновников даже перед отставкой. Он говорил, сбиваясь и оглядываясь куда-то вбок: штурмовики вскрывают жилые кварталы, как консервные банки; стреляют по тем, кто пытается защитить своё имущество; вывозят всё ценное, не гнушаясь даже продовольствием и медикаментами из больниц, в которых лежат раненые после бомбардировки. «Умоляю, ваше величество, — закончил он, и голос его сломался на последнем слоге, — город сохранял верность вашему имени до последнего. Нас за это и наказывают».

Запись оборвалась. В кают-компании воцарилась гробовая тишина. Гревс медленно сжимал подлокотник, и мне на секунду стало жаль подлокотник. Борисевич больше не шутил — он смотрел на горящий город, которым ещё недавно управлял, и пальцы его беззвучно постукивали по столу, будто набирали распоряжения, которые больше некому было исполнять. Гинце замер над своими бумагами, так и не перевернув страницу. Тася опустила руку на плечо брата. Иван сидел очень прямо и очень бледно, и только костяшки его пальцев, стиснувших край стола, выдавали, чего ему стоит эта прямая спина. Эти люди внизу поверили в него первыми во всей Империи. И первыми за это платили.

И ведь на сотне судов нашего каравана прямо сейчас тысячи суражцев прильнули к иллюминаторам и экранам. Они уходили от войны из столицы домой, в тихую провинцию, а дом встречал их заревом на полгоризонта. Война добралась до их порога раньше своих беженцев и уже расположилась там по-хозяйски.

А я сидел и думал о том, о чём, судя по взглядам, думала сейчас половина кают-компании. По договору, подписанному несколько часов назад, мы обязались не препятствовать уходу из «Суража» ремонтирующихся кораблей Суровцева. Вот этих самых девяти крейсеров. Вот этих самых экипажей, которые сейчас набивали трюмы чужим добром на глазах у всей планеты. Самое гнусное заключалось в том, что формально не было нарушено ни одной буквы: о том, как экипажам этих крейсеров надлежит вести себя до отлёта, в документе не было ни слова. Юристы первого министра могли собой гордиться.

Первой эту мысль произнесла вслух Агриппина Ивановна — и она смотрела при этом одновременно на императора и на меня, что требует определённого мастерства, но у северян оно в крови:

— И это их мы должны отпустить в «Новую Москву»?

Вопрос Агриппины Ивановны повис в кают-компании, как брошенная перчатка: поднять — война, не поднять — позор. Желающих сделать первое движение не нашлось, поэтому его сделал я — в основном потому, что перчатка была адресована мне.

— По договору мы обязались не препятствовать уходу кораблей, стоящих в ремонте, — сказал я. — О бомбардировках и грабеже в договоре нет ни строчки. Юридически эти девять крейсеров никуда не уходят: они стоят на орбите и совершают уголовные преступления. Это разные виды деятельности, Агриппина Ивановна.

— Утешительно, — отозвалась Хромцова. — Стало быть, ответят они не за нарушение договора, а по совокупности заслуг.

— Пока никто ни за что не отвечает, — вставила Таисия Константиновна.

Все повернулись к императору. Император смотрел на тактическую карту, где догорали города, половина которых носила имена его предков.

— Сначала — планета, — произнёс он. — Жители Суража-4 присягнули мне и заплатили за это. Я не стану обсуждать поход на столицу, пока у меня за спиной добивают тех, кто поверил мне раньше всех.

Возразить восьмилетнему мальчику, когда он говорит такими фразами, не решилась даже Хромцова. Точнее отложила возражение, как откладывают козырь: не насовсем, а до нужного времени.

— Ваше величество, — она всё же подалась вперёд, — планета рядом с нами — это конечно хорошо, но это дело пяти минут. Главное сейчас по-прежнему столица, и время работает против нас. Граус не станет сидеть сложа руки: он восстановит планетарные кольца обороны, дождётся топлива, залатает форты «Константинова Вала». Прибавьте сюда вице-адмирала Усташи, который ушёл в Тульский Промышленный Пояс набирать корабли с тамошних верфей и скоро вернётся не с пустыми руками. Каждые сутки промедления — наш подарок первому министру. А он не из тех, кто забывает поблагодарить.

— Всё верно, — неожиданно легко согласился Иван. — Поэтому с Суражем-4 мы разберёмся за эти самые, как вы сказали, пять минут, а вопрос столицы обсудим, когда над Суражем перестанут стрелять. Александр Иванович, что нужно, чтобы подойти к планете незамеченными?

— РЭБ-зонды, — ответил я. — Выпускаем завесу, гасим сигнатуры каравана и идём в «тумане войны» на маршевой тяге. Экипажи у верфи заняты погрузкой чужого добра, и вахтенную службу они сейчас несут примерно с тем же рвением, с каким соблюдают устав. Узнают о нас, когда дистанция не оставит им ни одного приличного варианта. Два часа хода.

— Действуйте, — приказал император.

Совет разлетелся по кораблям. Гревса — под протесты его баса, от которых дребезжала посуда, конвоировали обратно в медблок. Борисевич отправился составлять опись того, что мародёры обязаны будут вернуть его бывшей губернии, и опись эта, судя по выражению его лица, обещала быть длинной. Гинце молча отбыл на своё корпоративное судно, так и не произнеся за весь совет ни слова.

А Хромцова на секунду задержалась у двери и обвела кают-компанию взглядом — цепким, как бы прицеливающимся. Так смотрят не на людей, а на ресурсы. Я перехватил этот взгляд, отметил его и не придал значения: у меня перед глазами были горящая планета, девять чужих крейсеров и туман войны, который ещё предстояло сгустить.

Через двадцать минут «Афина» коротко вздрогнула: пусковые установки отправили в темноту первую партию РЭБ-зондов. Вокруг каравана начала расти невидимая сфера, глушившая наши сигнатуры и подсовывавшая чужим сканерам аккуратную, ухоженную пустоту. Почти под двести израненных боевых кораблей и гражданских судов перестали существовать для всех, кроме самих себя, и двинулись к Суражу. Планета не знала, что помощь уже идёт. Девять крейсеров на её орбите не знали, что идёт расплата.

Позже выяснилось, что туманов войны над караваном в тот день стояло два. Во втором не работал ни один зонд — только чайный сервиз Агриппины Ивановны.

О том, что происходило следующие два часа на борту «Паллады», я узнал много позже — по частям и из трёх источников, каждый из которых уверял, что двое остальных всё переврали. Восстанавливаю, как умею; за точность оттенков ехидства не ручаюсь, за всё остальное — вполне.

Приглашение выглядело невинно, как выглядят все по-настоящему опасные вещи: командующая пятой «ударной» дивизией звала адмирала Зимину и великую княжну на чай. Отказаться было можно — теоретически. Практически отказ от чая у Хромцовой располагался где-то между служебным упущением и объявлением войны, поэтому оба шаттла прибыли к «Палладе» с точностью, которой позавидовали бы её собственные артиллеристы.

Чай, по единодушным показаниям очевидцев, был настоящий — листовой, из личных запасов командующей. Это настораживало само по себе: личные запасы Агриппина Ивановна тратила исключительно на тех, кому назавтра предстояло что-нибудь героическое.

— Я позвала вас не чаёвничать, — сообщила хозяйка, разливая тем не менее по второй чашке. — Я позвала вас, потому что нас троих объединяет одно обстоятельство. Зовут это обстоятельство Александр Иванович Васильков.

— Обстоятельство, — повторила Зимина, пробуя слово на вкус, как дегустатор — сомнительное вино. — Точное определение. Обстоятельства бывают смягчающие и отягчающие. Это — отягчающее.

— И неустранимое, что хуже, — кивнула Хромцова. — Давайте по списку. Сураж он в своё время потерял — при всех своих хвалёных манёврах. Теперь вот сговорился с Граусом за нашими спинами, когда обе наши эскадры стояли в готовности и ждали одного-единственного приказа, чтобы покончить с Суровцевым. Победу, которая лежала у нас в руках, он обменял на подписи и три танкера. Итог известен: Суровцев ушёл целым, столица осталась за первым министром, а его величество император правит государством из кают-компании линкора.

— Вы пропустили Сураж-4, — негромко добавила Настасья Николаевна. — Города, которые сейчас горят, — тоже строка из этого счёта. Пока господин контр-адмирал торговался о фортах, шакалы из флота Суровцева расплачиваются с планетой за её верность императору.

Справедливости ради — а её в тот вечер на «Палладе» никто не заказывал, ставить мне в вину бомбардировку, случившуюся до всяких переговоров, было смело. Но у гнева своя хронология, и сверять её с судовым журналом он не обязан.

Таисия Константиновна в разговор не вступала. Она сидела чуть в стороне, держа чашку обеими руками, так греют пальцы на морозе, и молчание её было того сорта, что красноречивее любых реплик: она не возразила ни на один пункт. Ни на первый, ни на последний.

— А вы что скажете, ваше высочество? — спросила Хромцова, у которой в разговорах не бывало случайных пауз.

— Скажу, что вы обе злитесь на него за дело, — ровно ответила Тася. — А я — за всё остальное. Мой список длиннее ваших двух вместе взятых, и зачитывать его вслух я не собираюсь.

Зимина и Тася коротко переглянулись поверх чашек и торопливо разошлись взглядами, как расходятся люди, заставшие друг друга у одной и той же запертой двери. Каждая втайне ревновала — не столько ко мне, сколько к месту, которое другая, возможно, занимала в моих мыслях. Обе были злы, и злы непонятно на кого, а злость без адреса — самый удобный материал в политике: её можно вручить первому, кто уверенно укажет цель. Агриппина Ивановна указывала цели тридцать с лишним лет. В конце концов, это была её профессия.

— Тогда к делу, дамы, — Хромцова отставила чашку, и фарфор коснулся стола беззвучно, как ложится на грунт десантный бот. — Что я говорила на совете, вы слышали, повторяться не стану. Прибавлю то, чего при мужчинах не сказала. Внезапность. Никто — ни Граус, ни его штаб, ни его адмиралы — не ждёт нас в столичной системе раньше, чем через месяц. Оборона «Новой Москвы» сейчас — это стройка: леса, кабели, вскрытые орудийные палубы, разбежавшиеся расчёты. Если мы вернёмся немедленно, его хвалёная эскадра даст дёру. Сумятица в рядах противника будет обеспечена. Ударная группа из тридцати вымпелов; остальные остаются с императором здесь.

— Тридцать вымпелов нужно чем-то заправить, — сказала Зимина, но по тому, как быстро она это сказала, было ясно: расчёт она уже провела в уме, и результат ей понравился.

— Третий танкер почти полон, — отозвалась Хромцова. — Интария на прыжок ударной группы хватит с запасом. Благодарить за топливо, по иронии судьбы, следует опять же Василькова. Пусть так: добыл его он, а виноватым всё равно останется тоже он — это его природный талант. Победа же спишет всё, включая способ, которым мы её добудем.

Настасья Николаевна любила победы — об этом знал весь Балтийский космофлот, включая флоты противника. Но ещё меньше, чем поражения, она любила делиться славой, особенно с Хромцовой, а единственный известный науке способ не делиться славой — участвовать лично.

— Я в деле, — кивнула контр-адмирал Зимина. — С одним условием: авангард — мой.

— Условия обсудим, когда будет что авангардировать, — отмахнулась Хромцова и повернулась к третьей гостье. — Ваше высочество?

— Вы хоть понимаете, о чём просите? — Таисия аккуратно поставила чашку. — Уговаривать придётся не вам. Вам, Агриппина Ивановна, он вежливо откажет и поблагодарит за заботу о династии. Вам, Настасья Николаевна, откажет ещё вежливее. Уговаривать придётся мне. А брат упрям, как весь наш род, и проницателен не по возрасту. Он посмотрит на меня — и увидит вас обеих у меня за спиной.

— Пусть видит, — пожала плечами Хромцова. — Ваша задача не в том, чтобы нас спрятать. Ваша задача — не дать ему отмахнуться, пока мы будем показывать цифры.

— Нет. — Тася качнула головой. — Я не стану играть против брата.

— Против? — Хромцова подняла бровь. — Мы играем за него, ваше высочество. Против него играет время. Каждый день, что мы стоим здесь, Граус становится сильнее, а титул вашего брата — всё призрачнее. Сегодня он император в изгнании. Кем он будет через несколько недель— вопрос, который я вслух задавать не хочу.

— А когда Усташи приведёт из Тульского Пояса свежие эскадры, — вставила Зимина, — вопрос отпадёт сам собой. Вместе с возможностью его задавать.

Тася смотрела в чашку, словно на её дне лежал ответ. Ответа там не было — только чаинки, а гадание на чаинках в её семье считалось занятием для гимназисток.

— И потом, — Агриппина Ивановна сменила тон с командного на почти домашний, что означало у неё высшую степень расчёта, — вы дочь Константина Александровича. Неужели вам по душе, что судьбу вашей династии решают двое самых самоуверенных мужчин в этом секторе галактики — Васильков и Граус? За вашей спиной. По пунктам. С приложениями.

Вот это был выстрел не в бровь. Тася молчала долго — целую вечность по меркам разговора и секунд пятнадцать по корабельному хронометру.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — Я поговорю с братом. Но с одним условием, и оно не обсуждается: если Иван скажет «нет» — это «нет» будет окончательным. Торговаться с ним, как вы торгуетесь с интендантами, я не позволю.

— Разумеется, — легко согласилась Агриппина Ивановна, из чего всякий, знавший её дольше недели, заключил бы, что торговаться она намерена в любом случае. — Теперь, девочки, действуем так, — заговорщически улыбнулась Хромцова…

Завесу мы сняли в шестнадцать десять по местному времени, на дистанции прямого выстрела.

Для вахтенных на кораблях противника это выглядело так: только что сканеры показывали скучную, сто раз проверенную пустоту — и вдруг из этой пустоты соткался флот. Сорок боевых кораблей: побитых, обожжённых, залатанных, но в боевом построении, с ходовыми огнями и наведёнными орудиями. Внезапное появление флота из ниоткуда плохо действует на нервы даже честным людям. На людей, у которых трюмы набиты чужим столовым серебром, оно действует не в пример сильнее.

Девятью крейсерами на орбите командовал каперанг по фамилии Длинный. Я не шучу: в реестрах имперского космофлота он значился именно так. Судьба, выдавая ему фамилию, видимо, сочла, что пошутила достаточно, и на этом с чувством юмора закончила.

Связь с «Афиной» он принял через четыре минуты. Долгие это были минуты, надо полагать: попробуйте провести их между тактическим экраном, на котором сорок внезапных вражеских целей, и осознанием, что вверенную тебе эскадру ты самовольно превратил в пиратскую вольницу.

Пока каперанг собирался с духом, орбита жила своей жизнью, и жизнь эта стремительно меняла характер. Челноки, шедшие с планеты вверх, зависали на полпути, как воры, застигнутые на заборе лучом фонаря. Верфь погасила половину рабочих огней — жест бессмысленный и оттого особенно человеческий. А два крейсера из девяти начали неуверенно разворачиваться к нам носом, потом передумали и развернулись обратно: их капитаны, если верить перехвату переговоров, ещё с утра разошлись по трюмам делить добычу.

— Говорит Иван Константинович Романов, ваш император, — голос восьмилетнего мальчика шёл на девять кораблей сразу, и на девяти кораблях его слушали очень внимательно. — Каперанг, назовите себя.

— Каперанг Длинный, ваше… ваше величество. Командующий отрядом кораблей, проходящих ремонт на верфи… — Он запнулся: в этот самый момент за его спиной кто-то торопливо выносил из кадра золочёный канделябр. — Мы полагали… нам сообщали, что ваш флот… далеко.

— Ближе, чем вам сообщали, — ответил Иван. — Приказываю. Первое: все незаконные действия на поверхности планеты прекратить немедленно. Второе: всем экипажам и штурмовым командам вернуться на корабли в течение часа. Третье: эскадре оставаться на орбите и ждать моих дальнейших распоряжений. Подтвердите получение.

Вопросов у Длинного было, полагаю, штук триста — начиная с «как⁈» и заканчивая «что мне за это будет?». Вслух он выдавил одно слово:

— Слушаюсь.

Экран погас. Иван ещё секунду смотрел на то место, где только что было лицо каперанга.

— Он очень испуган, — сказал император с тем лёгким недоумением, с каким человек впервые обнаруживает, что боятся — его.

— Испуган, — согласился я. — Вопрос в том, надолго ли.

Забегая вперёд: на двадцать шесть минут.

С «Паллады», к слову, запрос пришёл раньше, чем погас экран: вице-адмирал Хромцова предлагала выдвинуть свои корабли ближе — «для сопровождения процесса». Формулировка была безупречной; за ней отчётливо читалось желание сопроводить процесс прямо в открытый космос. Иван ответил одним словом: «Ждать». Следом тем же пакетом пришёл запрос от Зиминой. Ответ ей достался тот же самый, только без точки…

Корабль номер двести сорок два — флагман Длинного принадлежал к «золотым» крейсерам — гвардейской эскадре охранения Суровцева, у которой даже переборки мостика отделаны золочёным кантом. За минувшую неделю к штатной позолоте добавилась внештатная: кресло вахтенного застилал гобелен из чьей-то парадной гостиной, а на штурманском столе поверх карт стоял ларец, в котором явно никогда не хранили циркули.

О самом Длинном стоит сказать два слова — больше он, честно говоря, не заслуживает. До мятежа он командовал этим же крейсером, слыл аккуратным службистом и за семнадцать лет не заработал ни одного взыскания: карьера офицера, который никогда ничего не решал сам, а лишь угадывал, чего захочет начальство. Суровцев, уходя к столице, оставил ему девять кораблей и ни одной инструкции. Для людей этой породы отсутствие начальства страшнее любого противника: приходится срочно быть кем-то, а не из чего.

Первые десять минут Длинный работал образцово — жаль, не по назначению. Приказы сыпались один за другим: всем командам немедленно наверх; челнокам стартовать, не дожидаясь полной загрузки; всё, что взято, прятать по нижним трюмам; что не спрятать — за борт; журналы высадок переписать; списки заложников уничтожить. Паникующий юридически грамотный человек опаснее безграмотного: он точно знает, что именно уничтожать в первую очередь.

На семнадцатой минуте, по хронометражу журнала, на личный терминал каперанга пришло сообщение. Без подписи. Без обратного адреса. «Отправитель канала остался неустановленным» — формулировка дознавателей, в которой отчётливо слышится пожатие плеч.

Это был полный текст договора, подписанного несколькими часами ранее в «Новой Москве» первым министром и императором. И среди пунктов его — не первым, но и не десятым значилось: стороны не препятствуют уходу кораблей, проходящих ремонт на орбитальной верфи системы «Сураж».

Длинный прочёл текст дважды. После второго раза «господин каперанг улыбнулся. Нехорошо улыбнулся. Так улыбаются, когда пришла карта».

Кто отправил этот документ на двести сорок второй, никто не знал. Список тех, кто держал полный текст договора в руках спустя считаные часы после подписания, короток, и каждое имя в этом списке не нравится мне по-своему.

В шестнадцать сорок Длинный вышел в эфир эскадры и отдал новые распоряжения, дословно зафиксированные журналом: «Отставить сброс грузов. Отставить спешку. Командам возвращаться в штатном порядке. Что не успели взять — берите: два раза за одним и тем же не летают. Мы уходим по договору, и его так называемое величество лично проследит, чтобы нам никто не мешал».

Последнюю фразу он произнёс с удовольствием. Вахтенный офицер охарактеризовал это удовольствие словом «непередаваемое».

Следующие полтора часа челноки и шаттлы шли с планеты вверх сплошной цепочкой, как ковши грузового конвейера. Мы видели каждый. Мы вели каждый оптикой, дальномерами и бессильной злостью экипажей.

Палубы двести сорок второго напоминали запасник музея после землетрясения. Картины в золочёных рамах стояли вдоль орудийных казематов в три ряда, лицом к переборке, как наказанные. Столовое серебро не считали — его ссыпали в мешки из-под штурмового снаряжения и взвешивали: так удобнее делить на паи. Делили по старой каперской арифметике — рядовому пай, сержанту или мичману два, офицеру пять, — и арифметика эта работала без сбоев, потому что на девяти кораблях не осталось ни одного человека, который бы в неё не верил.

В офицерской кают-компании шла игра. Банк стоял на фамильной диадеме рода, чьё имя носил один из догорающих внизу городов. Диадему двигали по столу стволом штатного пистолета — руки были заняты картами и бокалами. Пили дворцовое, столетней выдержки, из горлышка, стирая пыль веков рукавом форменки.

В трюме номер три лежала бронзовая статуя основателя столичного полиса — целиком, со снятой для удобства погрузки головой. Голова нашлась позже в каюте боцмана: он приспособил её под подставку для сапог.

На соседнем крейсере, двести сороковом, в десантный ангар затащили белый концертный рояль из дворцовой филармонии. Играть на нём не умел никто. По клавишам постучали прикладом — без злобы, деловито: проверяли, не спрятано ли что внутри. Рядом у аппарели штабелем лежали ковры, скатанные прямо с осколками ваз, и чья-то коллекция старинного оружия, которой предстояло перестать быть коллекцией и снова стать оружием.

Штурмовики, вернувшиеся с последними челноками, были уже не солдатами. Записи внутренних камер показывают толпу, которую больше никто не строил: кто-то тащил на плечах люстру, надев её на себя, как хомут; кто-то салютовал в потолок ангара из табельного оружия; кого-то вносили — упившегося запасами дворцовых погребов до состояния груза. Офицеры не наводили порядок. Офицеры следили, чтобы паи не пересекались. Дисциплина на эскадре не умерла — она перешла на сторону добычи.

В спортивном зале крейсера, переоборудованном под «пассажирский отсек» — так это значилось в судовой роли, сидели семьдесят три человека: банкир с семьёй, окружной судья, текстильный промышленник, три семьи родовой аристократии Суража. Против каждой фамилии в аккуратной ведомости стояла сумма предполагаемого выкупа. Ведомость велась в трёх экземплярах. Пираты бывают неграмотными; бухгалтерия — никогда.

Дочь окружного судьи, лет девяти, спросила у конвойного, когда их отпустят домой. Конвойный ответил честно: «Когда за тебя заплатят». Девочка кивнула и больше вопросов не задавала. Правила она усвоила быстрее взрослых.

И были ещё те, кого не вносили ни в одну ведомость. Молодых женщин с планеты — тех, кого штурмовые команды отбирали по одному-единственному признаку, держали отдельно от заложников, и выкупа за них никто просить не собирался. Здесь я не подберу иронии. Её здесь нет…

Аристарх Петрович Жила выходил на связь каждые десять минут, и каждый раз разговор был одинаковым.

— Командир, дай добро. Четыре сотни добровольцев. Возьмём их на земле, пока грузятся, — флот не понадобится.

— Нельзя, Аристарх Петрович.

— Командир…

— Нельзя.

Слово «нельзя» я к концу этих полутора часов знал так, как не знал ни одной молитвы.

Внизу, по докладам Жилы, добровольцы уже стояли у десантных модулей и молча смотрели на видео, как грузятся челноки. Про договор они тоже всё понимали. Легче от этого понимания не становилось никому.

Иван стоял у тактической карты и смотрел, как ползут вверх светлячки челноков. Он не задавал вопросов — ни мне, ни кому-либо ещё. Договор, спасший его флот, его людей и его самого, работал теперь второй своей стороной, и вторая сторона выглядела вот так…

А в иллюминатор одного из последних челноков смотрела девушка лет семнадцати. Внизу догорал её город. Вверху росла серая туша крейсера с золочёным кантом. А между ними, близко, рукой подать, висели огни императорского флота, пришедшие её защищать…

Жила вышел на связь без предисловий.

— Командир, сводки планетарной администрации. Свежие, двадцать минут как. Зачитываю выборочно: северное предместье столицы — три новых очага, горят усадьбы. Хранилище окружного банка — вскрыто, охрана перебита. Летняя резиденция губернатора — идёт погрузка, выносят всё, что только можно.

— Когда вскрыли хранилище?

— Час десять назад.

Я посмотрел на таймер и без всякого удовольствия произвёл вычитание. Приказ императора ушёл на девять кораблей в шестнадцать четырнадцать и был подтверждён в шестнадцать пятнадцать. Хранилище вскрывали люди, которые к тому моменту уже почти два часа обязаны были сидеть по кубрикам.

— Продолжайте, Аристарх Петрович. Фиксируйте всё.

Я обернулся. Иван стоял у тактической карты, и по его лицу было видно: он слышал каждое слово.

Здесь придётся сделать отступление о том, как выглядит гнев восьмилетнего императора, потому что ничего похожего я прежде не видел, хотя разгневанное начальство наблюдал за карьеру в широком ассортименте. Взрослые в гневе становятся громче. Этот ребёнок становился тише. Он не покраснел, не сжал кулаки, не топнул ногой — он выпрямился и замер, и температура на мостике, если верить моим ощущениям, упала градуса на три. Вахта, народ ко всему привычный, начала вспоминать о неотложных делах у дальних постов.

— Александр Иванович, — сказал он ровно. — Мой приказ был получен?

— Получен и подтверждён, ваше величество.

— Он мог быть понят неправильно?

— Никак нет.

— Тогда приказываю…

— Ваше величество. — Я позволил себе перебить государя. — Прежде чем приказ прозвучит, разрешите доложить о своих соображениях. Прозвучавший приказ отменять труднее.

Он смотрел на меня секунд пять.

— Говорите. Но сначала я объясню, что я собирался приказать и почему. Чтобы ваши соображения были по существу.

— Слушаю, ваше величество.

— Я собирался приказать взять эскадру каперанга Длинного на прицел, остановить погрузку и арестовать всех, кто нарушил приказ. — Он говорил размеренно, как диктуют писарю. — И я хочу, чтобы вы правильно поняли причину, Александр Иванович. Причина не в том, что они грабят и убивают. Грабить и убивать они начали до моего приказа; это преступление, и за него они ответят перед судом. Причина в том, что я отдал приказ, они его подтвердили — и не выполнили. Слово государя — закон. Если слово государя можно один раз не выполнить и ничего за это не получить, у меня больше нет имени. А у меня, Александр Иванович, после «Новой Москвы» кроме имени мало что осталось.

Вот тут меня качнуло — надеюсь, только внутренне.

Я ждал чего угодно. Даже детских слёз, спрятанных за командным голосом. Мести за сожжённые города — это было бы понятно и почти правильно. Я приготовился мягко удерживать мальчика, который рвётся покарать злодеев за то, что злодеи жгут его подданных.

Мальчик не рвался карать за подданных. Подданные в его формуле не значились вовсе. Он собирался карать за непослушание — спокойно, юридически чисто и с полным сознанием своей правоты. Передо мной стоял не ребёнок, обиженный на плохих людей. Передо мной стоял государь, которому сломали инструмент, и он намеревался инструмент починить. Ничего личного — только порядок.

Вслух я этого, разумеется, не сказал. Во-первых, перебивать государя дважды невежливо. Во-вторых, я не был уверен, что хочу услышать ответ.

— Продолжайте, Александр Иванович.

— Первое: договор. — Я вывел на тактический стол текст, который к тому вечеру знал лучше устава. — Пункт о беспрепятственном уходе кораблей с верфи сформулирован без оговорок. Мы можем считать это издевательством — я считаю. Но арест эскадры этого… капитана Длинного станет нарушением договора с нашей стороны. И как только об этом узнает Граус — а узнает он быстро, у него отменная связь, у него будут официально развязаны руки. Первый министр получит право ударить и назвать это ответом.

— Он и так ударит.

— Ударит, ваше величество. Весь вопрос — когда. Это второе соображение. — Я сменил картинку: схема ордера, сорок отметок, больше половины из них парные, соединённые пунктиром буксирных концов. — Наш флот. Боеспособных вымпелов — двадцать два, если считать боеспособным всё, что стреляет хотя бы одним бортом. Еще несколько десятков вымпелов идут на тросах. Погреба пусты на две трети, экипажи не спят вторые сутки. Нам нужно время на доки и на ремонт. Каждая неделя мира, даже такого гнилого, работает на нас.

— Форты, — сказал Иван. — «Константинов Вал». У нас тысяча фортов. Разве система не защищена?

— Защищена, ваше величество. На бумаге. — Третья картинка: система целиком и по дальним её рубежам — пунктирное ожерелье укреплений. — Форты стоят на внешних границах, в сутках хода от центральной планеты. Реакторы у большинства заглушены и законсервированы, топлива нет. Форт без топлива — очень дорогой астероид. Их нужно расконсервировать, заправить и отбуксировать сюда, к планете, — тогда «Сураж» станет крепостью. На это нужны танкеры, интарий и время. Снова время. Если мы начнём войну сегодня, арестом девяти крейсеров, — мы начнём её без флота и без фортов.

Иван молчал. Я смотрел, как уходит с его лица гнев, и отметил, что уходит он не по-детски. У детей гнев гаснет сразу, как выключенный свет. У этого — отступал строем, огрызаясь, сдавая позицию за позицией расчёту.

— Мой приказ останется невыполненным, — сказал он наконец. — И все это видели.

— Никак нет. Он останется невыполненным сегодня. Закон не обязан исполняться немедленно — он обязан исполняться неотвратимо. Дознание идёт с шестнадцати часов: бортовые журналы, записи камер, ведомости, показания. Каждое имя ляжет в список, каждая строка — с доказательствами. Суд состоится, когда у закона появится флот.

— Когда у закона появится флот, — повторил он, пробуя формулу на вкус, — хорошо сказано.

— Благодарю, ваше величество.

— Приказ отменяю. Дознание продолжать. Вести список.

Он отвернулся к обзорному экрану, и я понял: аудиенция окончена, война отложена. С восьмилетними государями, как выясняется, можно работать. Нужно только не путать их с детьми.

Створки лифта разошлись, и на мостик, распугав вахтенных, вошёл Яков Гревс — в кителе, наброшенном поверх медицинской пижамы, с лицом человека, который сбежал из-под стражи и гордится этим.

— Ваше величество. — Бас был такой, что на дальнем посту связи кто-то уронил планшет. — Прошу вернуть меня в строй. Медицина утверждает, что мне противопоказано волноваться. Я объяснил эскулапам, что лежать в медблоке, когда наверху такое, втрое волнительнее. Медицина задумалась, я воспользовался паузой.

Иван впервые почти улыбнулся. И вернул Гревса в строй, выторговав честное слово являться на перевязки

Таисия Константиновна снова появилась на борту «Афины».

О том, что челнок с «Паллады» запросил стыковку, мне доложили за четверть часа, и я успел удивиться: что княжна-регент делала на крейсере Хромцовой, когда её брат и её флагман были здесь? Удивился — и отложил удивление в долгий ящик, потому что коротких у меня к тому времени не осталось.

Вошла она по всей форме, и форма сидела на ней безупречно: ни следа той спешки, с которой мы покидали «Новую Москву». Когда человек после такого перехода выглядит так, это означает, что у него было время подготовиться — и был повод.

— Ваше величество. — Поклон брату, выверенный до градуса. Потом, тоном на октаву теплее: — Иван. На тебя страшно смотреть.

Император посмотрел на собственную одежду.

— Некогда было, — сказал государь.

— Теперь есть. Идём, я распорядилась приготовить твою каюту. Государь с помятыми манжетами производит впечатление, — Тася выдержала точную паузу, — но не то, которое нам сейчас нужно.

Иван оглянулся на меня.

— Я как всегда здесь, ваше величество, — сказал я.

Он кивнул и пошёл к лифту — восьмилетний мальчик, только что отменивший собственный приказ и узнавший о себе что-то новое. У створок обернулся:

— Список, Александр Иванович.

— Ведётся, ваше величество.

Таисия Константиновна задержалась на полшага. Взгляд, которым она меня смерила, я потом вспоминал не раз — и каждый раз находил в нём новое. Тогда я прочёл в нём простое и заслуженное: «Я всё ещё на вас сержусь, Васильков, и не надейтесь, что это скоро пройдёт». За Сураж, который я не удержал. За победу, которой я всех лишил. За упрямство, которое она однажды назвала моей лучшей и худшей чертой одновременно.

Истинную причину, по которой императора уводили с мостика именно сейчас и именно она, я в этом взгляде не прочёл. В своё оправдание могу сказать, что её не прочёл бы никто. Хотя нет — не могу. Обязан был прочесть. За это мне и платят жалованье.

Створки сошлись, и мостик опустел — настолько, насколько вообще пустеет мостик флагмана: осталась вахта, остался Жила, операторы и я.

Я сел в командирское кресло и занялся арифметикой.

Верфь «Суража» — исправная, современная, только что доказавшая, что умеет держать в доках девять крейсеров разом. Докам всё равно, чьи борта латать; доки спрашивают, кто платит и кто в очереди. Очередь предстояло составить мне: сначала шесть самых изуродованных корпусов с тросов, затем всё, что стреляет одним бортом, затем остальное. По самым наглым прикидкам — неделя до того, как флот перестанет быть процессией, и две до того, как он снова станет флотом.

Дальше форты. Топливо, которое нужно и кораблям и фортам. Буксировка к планете. На все нужно время.

А где-то там, в дымящейся «Новой Москве», уже восстанавливали кольца обороны, а в Тульском промышленном поясе адмирал Усташи собирал для первого министра новые корабли. Гонка началась в ту секунду, когда «высохли чернила» на договоре, и стартовали мы в ней вторыми.

Задача, если счистить с неё штабную шелуху, сводилась к простому. У меня была тысяча фортов, у которых не было топлива, и одна планета, у которой не было времени.

Досчитать мне не дали.

— Командир, — Жила возник справа от кресла с деликатностью человека, который умеет будить минёров. — Вас вызывает «Елизавета Первая». Личный канал, код капитана первого ранга Зиминой.

— Личный?

— Настолько личный, что шифровальщик дважды переспросил, тот ли я Аристарх Петрович.

Я перевёл вызов на ближний экран кресла и отключил трансляцию на мостик. Настасья Николаевна смотрела на меня с экрана так, как смотрят люди, которые уже решили прыгать, но ещё не решили, с какой ноги.

— Александр Иванович, у меня к вам разговор не по службе.

— Это я понял по коду канала.

— И не по дружбе. — Она помолчала. — Хотя нет, именно по дружбе. Потому что через некоторое время вы узнаете то, что я сейчас скажу, из чужих уст — и тогда вы меня вычеркнете из списка. А я не хочу быть вычеркнутой.

— Говорите уже.

— В общем, мы собираемся вернуться в «Новую Москву» и атаковать. Грауса и Суровцева. — Она произнесла это тем же тоном, каким докладывают расход топлива. — Мы — это Агриппина Ивановна, я и её высочество Таисия Константиновна.

Есть фразы, после которых полагается переспросить. Я не стал: во-первых, слышал отлично; во-вторых, кусочки мозаики, которые откладывал в долгий ящик, встали на места с таким отчётливым щелчком, что его, кажется, услышала вахта. Запросы «Паллады» по топливу. Княжна-регент на чужом линкоре. Холодный взгляд и уведённый с мостика император.

— Продолжайте, — сказал я голосом, который мне самому не понравился.

— План простой. Граус привёл к столице всё, что держится на ходу, но его эскадры избиты не меньше нашего. Усташи ещё только собирает корабли в Тульском поясе. Есть окно — пара-трйка дней, пока они не срослись в один кулак. Удар эскадрой по вражескому соединению, пока оно зализывает раны на орбите. Цель — не столица, а Граус и Суровцев. Без них эта война кончается, не начавшись.

— А как же договор?

— Договор подписан под орудиями, нацеленными на детскую спальню резиденции императора, — ответила она, и впервые за разговор в голосе прорезалось то, что она держала под тоном доклада. — Я такие подписи не читаю.

Я молчал, потому что говорить было рано, а думать — самое время. Жестоко, быстро, дерзко — и без эмоций. Вот что было хуже всего: план этих дамочек не был безумным. Окно существовало. Я сам его видел — каждый раз, когда считал свою арифметику ремонтов, и каждый раз закрывал на него глаза, потому что в моём окне с обратной стороны стояли двадцать два недобитых вымпела и их обнуленные поля.

— Зачем вы мне это рассказываете, Настасья Николаевна? Заговор, в котором участвует регент и два командующих, перестаёт быть заговором ровно в тот момент, когда о нём докладывают ещё одному командующему флотом.

— Знаю. — Она вздёрнула подбородок. — Девочки меня за этот вызов не поблагодарят. Но врать вам в лицо, Александр Иванович, я не буду. Это жестоко — врать человеку, который держит на себе всю эту конструкцию. И ещё: уговаривать императора будет княжна. Сегодня. Может, уже уговорила.

Да, теперь мозаика сложилась целиком, до последнего камешка. Каюта. Переодеться и привести себя в порядок. Государь с мятыми манжетами производит не то впечатление, которое нам сейчас нужно. Нам. Она так и сказала — нам, — а я ещё отметил точность паузы и не спросил себя, кому это — нам.

Пока я переваривал, часть моего мозга — та, которая никогда не спит и которую я не очень люблю, холодно отметила: а ведь это ещё и ход. Честность — тоже оружие, особенно когда соперница выбрала интригу. Княжна уводит императоров в каюты — Зимина выходит на личный канал и говорит правду. Обе играют, просто в разные игры, и приз в обеих, кажется, один. Я велел этой части мозга замолчать. Она замолчала.

И всё-таки злиться на Зимину не получалось. Я честно попробовал — не вышло. Она видела, как горела «Новая Москва». Она вела свою поредевшую дивизию в бой и потом выводила её остатки. Желание реванша у боевого офицера после такого — не заговор, а диагноз.

— Спасибо, Настасья Николаевна, — сказал я наконец. — За то, что не стали ждать, пока я узнаю от других.

— Вы сердитесь?

— На вас — нет. — Это была чистая правда, и она меня самого несколько удивила. — На остальное — да. Но это уже моя забота.

— Тогда до связи. — И уже потянувшись к отбою, добавила: — Когда будете сердиться на остальное — помните, кто вам не солгал.

Экран погас. Я посидел секунду, глядя на собственное отражение в чёрном стекле, и обнаружил, что думаю не о Граусе и даже не о том, что сейчас происходит в императорской каюте. Я думал о Настасье Зиминой. Опять. Вышеупомянутая часть мозга снова деликатно промолчала, но очень выразительно.

Размышлять о приятном мне дали ровно до того момента, как створки дверей в командный отсек разошлись в стороны.

Император вернулся на мостик переодетым, умытым и причёсанным — маленький государь с парадного портрета, если бы парадные портреты писали с такими глазами. За ним, на полшага и чуть сбоку, шла Таисия Константиновна — спокойная ровно настолько, насколько бывают спокойны люди, у которых всё идёт по плану.

Я встал с командирского кресла и доложил обстановку, благо она того заслуживала. Караван дошёл. Почти двести вымпелов — транспорты, танкеры, госпитальные суда, боевые корабли и то, что от них осталось на тросах, выходило на орбиту Суража-4 растянутой вереницей, и диспетчеры верфи уже растаскивали эту вереницу по причальным зонам. А у самих эллингов, нагло подсвеченная огнями, стояла эскадра каперанга Длинного. Шаттлы с поверхности вернулись на борта все до единого — наблюдение зафиксировало последнюю посадку двадцать минут назад.

И главное: эскадра противника перестраивалась. Крейсера один за другим отходили от эллингов и вытягивались в походную колонну — курсом, судя по всему, на ближайшие стационарные врата. Оно и понятно: судов-генераторов у Длинного не было, интария на самостоятельный прыжок — тем более; дорога домой у них была одна, длинная и через ворота.

— Они уходят, — сказал Иван, глядя на тактический экран. Это не был вопрос.

— Выстраиваются, ваше величество. Разрешения на уход с орбиты они не запрашивали.

— Откройте канал с флагманом эскадры.

Канал открылся не сразу — флагман эскадры, крейсер двести сорок второй, выдержал паузу в полторы минуты. На флоте такая пауза означает либо повреждение антенн, либо отношение. Антенны у двести сорок второго были в полном порядке.

Каперанг Длинный был крупным мужчиной с лицом старательного служаки, которое сейчас портили две детали: расстёгнутый ворот кителя и румянец того особого рода, который не бывает от волнения. На краю кадра, на штурманском пульте, стоял бокал — настоящего стекла, на высокой ножке, с чем-то густо-гранатовым. Деметрийское, определил я машинально. Бутылка такого стоит как месячное жалованье каперанга, и именно поэтому в погребах суражских особняков она водилась, а вот в корабельных буфетах — нет.

— Капитан первого ранга, — начал Иван. — Я обещал дать вашей эскадре дальнейшие распоряжения. Вместо этого я наблюдаю, как вы строите колонну. Также объяснитесь. По какому праву вы манкировали мой приказ о прекращении грабежей — и по какому праву собираетесь покинуть орбиту без разрешения?

Восемь лет, напомню. Формулировки — хоть сейчас в протокол трибунала.

Длинный наклонился к камере, и я увидел то, чего опасался больше всего: человек не боялся. Вино тут было десятым делом — страх не растворяется в алкоголе, он в нём только всплывает. За этим человеком стояло что-то, что он считал прочнее императорского гнева.

— По праву вот этого документа, — сказал он и щёлкнул по пульту.

Над штурманским пультом двести сорок второго развернулась голограмма. Я узнал её с первой строки — я знал этот текст лучше устава. Договор. Наш договор, подписанный в «Новой Москве» первым министром и императором.

На мостике стало очень тихо. Этот документ существовал в считанном числе копий. Граус и Суровцев никак не успели бы ввести того в курс дела. Оставалось одно, и это одно было хуже всего: текст ушёл с нашей стороны. Из свиты. От кого-то, кто стоял достаточно близко к подписанию и достаточно далеко от совести, чтобы переслать копию врагу. Я поймал себя на том, что перебираю лица — Гинце, адъютанты, связисты, и что занятие это крайне отвратительное.

— Пункт четвёртый, — Длинный ткнул пальцем в голограмму, и строка послушно вспыхнула. — Корабли, находящиеся на верфи «Суража», покидают её беспрепятственно. Бес-пре-пят-ствен-но. Без оговорок о разрешениях и чьих бы то ни было приказах. Я читал внимательно, ваше… величество. Там нет ни слова про то, что я обязан слушать… — он притормозил, но вино договорило за него: — … распоряжения с чужого флагмана. Так что прошу отпустить мои корабли и не создавать препятствий. А приказы… — он пожал плечами с той пьяной аккуратностью, которая хуже любой грубости. — Приказы мне отдаёт моё командование, а не…

Он не сказал «а не мальчик». Это было единственное, чего он не сказал, и именно поэтому услышали это все.

Я смотрел не на экран, а на Ивана. Выпрямленная спина, опущенные вдоль тела руки, неподвижный подбородок.

Я перевёл взгляд на его сестру. Таисия Константиновна стояла в полушаге за братом, сложив руки, и лицо её было безмятежно, как у человека на концерте любимой музыки. Только глаза жили отдельно — быстрые, цепкие, хитрые глаза игрока, у которого козыри ложатся сами. Пьяный Длинный с его голограммой документа делал сейчас за неё всю работу, какую не сделали бы и десять каютных бесед.

Зимина была права. Во всём. Каюта, уговоры, «может, уже уговорила». Княжна привела брата на мостик готовым — а судьба, которая в этой истории явно играла на стороне девочек, подала ей на блюде пьяного каперанга с краденым договором. Теперь любое моё слово будет звучать как защита вот этого — румяного, с бокалом, тычущего пальцем.

Я сжал кулаки — медленно, чтобы никто не видел, и посмотрел на княжну так, как смотреть на членов императорской фамилии не положено ни одним уставом. Она выдержала этот взгляд не моргнув. А потом — я готов присягнуть, что это видел только я, — улыбнулась. Коротко, одними уголками губ, победно…

Улыбку княжны я решил запомнить. У меня отличная память на то, что мне не нравится, — профессиональная, с картотекой и перекрёстными ссылками.

Иван тем временем вернулся взглядом к экрану. Если полторы минуты назад он и был на грани, то теперь грань осталась где-то позади, а он шёл дальше ровным шагом.

— Капитан первого ранга. Ваша эскадра остаётся у эллингов. Это приказ. Дознание, которое ведёт мой офицер, установит, что находится в ваших трюмах и каким образом оно там оказалось. По итогам дознания я решу, куда и в каком составе вы проследуете дальше. До этого момента ни один из ваших кораблей не покидает орбиту.

Формулировка была безупречной — и именно поэтому всё испортила. Пока разговор шёл о пунктах и приложениях, Длинный ощущал себя стороной договора. Слово «трюмы» одним махом переводило его в подследственные, и понял он это мгновенно: есть вещи, которые захмелевший человек соображает быстрее трезвого. Опись груза была единственной темой, которую каперанг не собирался обсуждать ни с кем и никогда, любая опись превращала командира эскадры в организатора самого масштабного грабежа этой кампании, со всеми последствиями по законам военного времени. Терять ему было уже нечего, кроме трюмов, а трюмы, судя по всему, весили для этого человека больше собственной головы.

— Не выйдет, — замотал он головой, и румянец его загустел ещё на два тона. — Мои корабли уходят. Договор гарантирует проход, и я его получу. — Он подался к камере так близко, что стал виден лопнувший сосудик в левом глазу. — А если кто-нибудь попробует нам помешать… — пауза; рука сама нашла бокал; глоток, — … это будет нарушением договора. Первым нарушением — и с вашей стороны. И тогда всё будет иначе. Слышите? И-на-че.

На мостике «Афины» в эту минуту находилось десятка три офицеров. Готов поручиться жалованьем: все тридцать подумали одно и то же слово, и слово это было — «приговор».

Первой меня удивила Тася. Я ждал от неё торжества и заранее готовился его ненавидеть. Вместо этого княжна наклонилась к брату и произнесла негромко — но ровно настолько негромко, чтобы услышал и я:

— Пусть договорит. Такой свидетель обвинения стоит дороже прокурора.

— Он уже договорил, — ответил Иван, не оборачиваясь. — Кавторанг Жила.

Аристарх Петрович вырос рядом с императором мгновенно, будто последние полчаса упражнялся именно в этом.

— Слушаю, ваше величество.

— Передайте на «Палладу» и «Елизавету Первую», а также линкорам головного отряда каравана: демонстрационное целеуказание по эскадре капитана первого ранга Длинного. Орудия главного калибра — навести. Наведение вести открыто, с активной подсветкой прицельных комплексов. Я хочу, чтобы на тех кораблях его увидел каждый вахтенный.

— Есть открытое наведение, ваше величество.

Дальше произошло то, что не входит в учебники тактики, — учебники тактики стесняются таких глав. «Афина» первой развернула носовые башни: Аристарх Петрович кивнул своим канонирам, и палуба отозвалась далёкой вибрацией приводов. «Паллада» Хромцовой и «Елизавета Первая» Зиминой ответили на циркуляр с готовностью настолько мгновенной, словно обе простояли с наведёнными орудиями последние полчаса, — зная теперь то, что я знал, не поручусь, что это было не так. Из головы каравана выдвинулись четыре линкора и неторопливо, по-хозяйски, распределили между собой цели. Дистанция до девятки вымпелов Длинного была несколько десятков тысяч километров — по меркам космического боя это не выстрел, а рукопожатие.

На тактическом экране эскадра Длинного расцвела маркерами захвата — девять кораблей, и на каждом от двух до четырёх чужих прицельных отметок. Красиво, если не думать о содержании.

— Капитан первого ранга, — сказал Иван. — Последнее предупреждение. Заглушите маршевые двигатели и оставайтесь на месте и ожидайте указаний.

— Указаний… — Длинный поднялся из кресла, держась за подлокотник. — Указаний восьмилетних мальчишек я не выполняю. Ты вообще кто? Пащёнок. Незаконный император, которого посадили на трон, пока взрослые были заняты. Тебя даже не короновали — а назначили! Эскадра! — он мазнул рукой куда-то за пределы кадра. — Походный ордер, курс на врата. Полный ход.

За его спиной, в глубине чужого мостика, я заметил движение: двое офицеров, не сговариваясь, сделали по полшага в стороны — так отодвигаются от человека, в которого сейчас ударит молния. Отодвинуться от судьбы им было уже некуда, но инстинкт — вещь такая.

Эскадра пошла.

Иван ждал. Он ждал, пока колонна вытянется целиком, и в этом ожидании было больше холодного расчёта, чем во всех моих давешних доводах: девять кораблей, растянутые в линию на малом ходу, не могли ни маневрировать соединением, ни прикрывать друг друга. Когда замыкающий крейсер встал в кильватер, император произнёс — негромко, в сторону Жилы, но услышал весь мостик:

— Огонь.

Я успел подумать: вот и всё, сейчас будет на поражение — и это, положа руку на устав, было бы логично: мятеж, угрозы, оскорбление величества, отягчающие по всему списку. Судя по лицам вокруг, подумал так не я один. Артиллеристы уже выбрали точки прицеливания по боевой схеме — реакторные отсеки, погреба, мостики.

— По соплам маршевых двигателей, — закончил Иван тем же ровным голосом. — Только по соплам. Корпуса не трогать.

Кавторанг Жила уже транслировал приказ по остальным кораблям.

Стрельба по дюзам с дистанции считается работой ювелирной, но здесь сошлись три обстоятельства. Дистанция, с которой попадают в створ. Цели, ползущие по прямой на минимальной тяге. И главное — голые корпуса: силовые поля у девяти вымпелов противника отсутствовали как класс, генераторы щитов числились в ремонтных ведомостях той самой верфи, от которой они так торопились уйти. Мы, по существу, стреляли по мишеням на полигоне — с той разницей, что мишеням на полигоне не бывает так обидно.

Первый залп снёс дюзы замыкающему крейсеру — аккуратно, как снимают нагар со свечи. Второй и третий корабли колонны лишились хода следующим накрытием. Кто-то в середине строя сообразил, что происходит, и попытался отвернуть, дав полную тягу; манёвр уклонения на крейсере без щитов против шести наведённых калибров дал тот результат, который даёт всегда: его сопла накрыли на развороте, и корабль закрутило вокруг продольной оси — медленно и беспомощно, как жука на булавке. Остальные даже не успели решить, храбрые они или умные. Через несколько минут после первого залпа вся девятка, включая флагманский двести сорок второй, дрейфовала без хода.

Ни одной пробоины жилых отсеков. Ни одного погибшего. Девять кораблей, гружённых чужим добром, превратились в баржи, ожидающие буксира. Буксиры, что характерно, были наши. По внутренней связи с батарейных палуб «Афины» долетело сдержанное «сработали чисто» — канониры оценивают такую работу без эмоций, по сетке нормативов, и именно поэтому их похвала стоит дорого.

Эфир при этом жил своей жизнью. Длинный орал. Связь его флагман, в отличие от двигателей, сохранил в полной исправности, о чём я успел пожалеть.

— … до первого министра дойдёт! Слышишь, ты⁈ Это нарушение договора, вооружённое нападение! Граус узнает — и ты заплатишь за это головой, щенок, вместе со своим адмиралом и своей…

— Аристарх Петрович, — сказал я, — выключите эфир.

Жила выключил — с проворством человека, который ждал этой команды давно и с нетерпением.

— Эфир закрыт, — доложил он и, помедлив, добавил, ни к кому в отдельности не обращаясь: — Записи сохранены.

Сделал я это не из милосердия, точнее — не только из него. Каждое слово, которое каперанг выкрикивал сейчас в открытый канал, писалось в вахтенные журналы и добавляло ему по статье; бедолага тонул и, вместо того чтобы хвататься за спасательный круг, старательно привязывал к ногам якоря. А я всё ещё надеялся сдать его правосудию в том виде, в котором человека можно судить, а не только хоронить, и надеялся, что холодный расчёт в императоре возобладает над вполне заслуженной яростью.

Иван Константинович стоял у тактической карты и смотрел на девять вращающихся отметок. Лицо его не выражало ни торжества, ни гнева — только сосредоточенность человека, доделывающего работу. Тася за его плечом больше не улыбалась; она глядела на брата, и в этом взгляде я, к некоторому своему замешательству, прочёл не расчёт, а что-то похожее на тревогу. Дожать императора оказалось проще, чем предугадать, что именно она дожала.

Скажу честно, как на дознании: во мне самом сидел в эту минуту человек, предлагавший решение простое и короткое. Перед нами болтался без хода сброд, ограбивший планету, оскорбивший государя а шесть главных калибров ещё не остыли. Голос у этого человека был убедительный, почти уставной. Я выслушал его внимательно — и отказал. Расстрелять их было можно; не иметь потом дела с последствиями — нельзя. Девять сожжённых экипажей сделали бы Грауса невинной жертвой в глазах половины Империи и подарили бы ему такой повод к войне, какого он не купил бы ни за какие деньги.

Поэтому я вышел к столу и сказал то, что думал, — вслух, при Тасе, при Жиле, при всей вахте. Государям полезно слышать некоторые вещи при свидетелях.

— Ваше величество. Моё мнение: награбленное — изъять до последнего ящика, под опись дознания. Зачинщиков, начиная с капитана первого ранга, — арестовать и предать суду. А корабли и экипажи — разумнее всего отправить в «Новую Москву».

Иван не ответил мне ни слова. Он повёл себя так, будто моё мнение было объявлением по громкой связи о распорядке работы камбуза: услышано, принято к сведению, к делу не относится. Император поднял глаза и произнёс, глядя мимо меня:

— Кавторанг Жила. Передайте по эскадре: всем кораблям сформировать призовые команды для высадки на корабли капитана первого ранга Длинного. В состав включить всю штатную космопехоту — до последнего человека. Группы усиленные. О готовности доложить.

— Есть, ваше величество, — отозвался Жила, и впервые за сутки я услышал в его голосе заминку. Крошечную, на четверть секунды — ровно столько нужно опытному офицеру, чтобы проглотить вопрос, который субординация задавать не разрешает.

Проглотил его не он один. Я задал этот вопрос себе — молча и с настороженностью. Призовая команда — это дюжина-полторы человек: офицер, механики, караул и кто-нибудь, умеющий читать судовые документы. Так корабль принимают. Вся штатная космопехота с борта — это без малого сотня штыков. Так корабль не принимают. Так его берут: шлюз за шлюзом, палуба за палубой, отсек за отсеком. У этого способа есть точное уставное название, которого на мостике никто не произнёс вслух, и я не стану первым.

А на тех девяти кораблях — экипажи. Без малого две тысячи душ, если считать по штатным расписаниям, которые дознание Жилы успело поднять ранее.

Самое странное — приказ прозвучал буднично. Иван не повысил голоса, не сжал кулаков, не добавил ни одного лишнего слова: он распорядился почти девятью сотнями вооружённых людей тем же ровным тоном, каким минутой раньше распоряжался наведением орудий. Вахта приняла это как должное — после залпа по соплам мостик, кажется, разучился удивляться. По связи уже шли подтверждения: «Афина» докладывала о сборе групп, за ней «Паллада», за ней «Елизавета Первая», и в каждом докладе слышалась та особенная чёткость, с которой исполняют приказы, не желая вдумываться в их смысл. Кавторанг Жила принимал доклады, наносил отметки на планшет и ни разу не поднял на меня глаз. Я оценил деликатность: посмотреть сейчас на меня значило спросить, а спрашивать было не о чем — мы оба слышали приказ одинаково хорошо.

Спорить с императором при всех было бессмысленно и вредно: моё мнение уже прозвучало и уже было отклонено — самым вежливым из существующих способов, молчанием. Поэтому я сделал то единственное, что оставалось человеку, у которого закончились аргументы для государя, но остались аргументы для его сестры. Подошёл к Тасе и сказал негромко:

— Ваше высочество. На два слова.

Она удивилась — вернее, позволила себе приподнять бровь, что у особ её воспитания означает крайнюю степень изумления, но пошла за мной. Мы отошли к дальнему обзорному экрану, в мёртвую зону мостика, куда не долетают доклады постов и где вахтенные умеют вежливо глохнуть.

Тася выпрямилась чуть сильнее обычного. С той минуты, как умолк эфир матерящегося Длинного, она не произнесла ни слова, и я, признаться, отнёс её молчание к усталости. Ошибку я осознаю очень скоро.

— Поздравляю, — начал я. — Вы своего добились.

— Не имею ни малейшего понятия, о чём вы, адмирал.

— Имеете, ваше высочество. Вы уговорили восьмилетнего мальчика на действия, последствий которых не просчитали ни вы, ни он. Примите мои комплименты. Полюбуйтесь результатом: он больше не слушает никого. Включая вас.

— Да как вы смеете. — Возмущение в её голосе было искренним, оно шло не от этикета, а изнутри. — Я говорила с братом о судьбе флота. Это моё право и моя обязанность. Я регент, если вы запамятовали.

— Не запамятовал. Потому и говорю с вами, а не пишу рапорт.

— Рапорт? — Она сузила глаза. — О чём, позвольте узнать?

— О заговоре, ваше высочество. Вашем, Агриппины Ивановны и Настасьи Николаевны. О броске к столичной планете. Мне продолжить, или достаточно того, что план я знаю подробнее, чем вы рассчитывали?

Вот тогда я увидел на её лице то, чего не видел: растерянность. Она продержалась секунды две — потом на её место вернулась прежняя великая княжна, и княжна пошла в атаку, потому что оборона никогда не была её стихией.

— И это выговаривает мне человек, — сказала она свистящим полушёпотом, — который отнял у флота победу. У Агриппины Ивановны. У Настасьи. У меня. Мы уходили из «Новой Москвы» по вашему плану — сгорая от стыда и в никуда. Вы называете это спасением флота, я называю это привычкой отступать с гордо поднятой головой. Я говорила вам не единожды про ваше упрямство, Александр Иванович. Так вот: сегодня я вижу только худшую его половину.

— Закончили?

— Нет. Ещё про Сураж напомню. Ваши выходки, адмирал, каждый раз обходятся нам дороже любой дерзкой атаки, которую мы задумали.

Я выслушал всё. Не перебивая: перебивать её в эту минуту было бы так же полезно, как отдавать команды метеоритному потоку. К тому же в её словах имелась доля правды, а на правду я стараюсь не обижаться даже тогда, когда её швыряют в лицо в качестве оружия. Да, я отнял у них победу — ту, которая стоила бы флота. Да, я учил её брата терпению — и буду учить впредь, потому что больше некому.

Мы были друзьями. Именно поэтому могли позволить себе роскошь, недоступную ни подчинённым, ни союзникам: кричать друг на друга шёпотом.

— Теперь закончили? — спросил я. — Тогда моя очередь. Чего вы добились, Таисия Константиновна? Вы вели брата к разрешению на вашу атаку — а привели вот к этому. — Я качнул головой в сторону тактического стола. — Он будет карать. Не арестовывать по списку дознания — карать. Казнить.

— Вздор, — отрезала она. — Иван подпишет арест зачинщиков. Вы сами предложили ему это только что.

— Сотня космопехов на каждый борт, — парировал я. — Для описи трюмов достаточно одного писаря с планшетом. Сотней морпехов описи не делают — сотней занимают палубы. Посчитайте сами, вы считаете быстрее меня. И подумай.

Она посчитала. Я видел, как она считает, — по глазам, которые перебежали с моего лица на тактический стол, оттуда — на переборку, за которой в эту самую минуту на десантных палубах «Афины» гремели крепления брони. Считала она действительно быстро, и результат ей не понравился: растерянность вернулась на её лицо второй раз — и теперь уже не на две секунды.

Княжна сделала полшага в сторону тактического стола — я узнал это движение, с него начинаются все попытки немедленно всё исправить, и остановилась сама, без моей помощи. Идти было не к кому. У стола стоял не младший брат, которого можно взять за плечи и развернуть к себе. Там стоял государь и любое слово, сказанное ему сейчас поперёк, стало бы словом против него. С последствиями, возможно, уже не семейными.

— Он не станет, — замотала она головой, но уже без металла в голосе. — Он ребёнок.

— Он государь, — ответил я.

— Он мой брат.

— Одно другому, как выяснилось сегодня, не мешает.

И тогда Таисия сдалась — не мне, а фактам. Для людей её породы это одно и то же, только фактам сдаваться не так стыдно.

— Я его не уговорила, — призналась она тихо. — Слышишь? Я вошла в ту каюту с готовой речью. Все как мы договаривались… Граус не ждёт удара и всё такое… Я репетировала это, как гардемарин перед экзаменом. А Иван переодевался, молчал и слушал, и когда я дошла до середины, он сказал: «Они ослушались приказа». Всё. Три слова. Про контратаку он меня даже не дослушал — ему было не до Грауса. Он шёл на мостик уже решившим: наказать. Нарушить договор, если понадобится. Я думала, что веду его. А я шла следом и называла его дорогу своей.

Признание далось Тасе нелегко, я это понимал, потому что сам только что расплатился той же монетой: я набросился на неё, будучи уверенным, что причина — она. Причина стояла у тактического стола, была ростом мне по пояс и наказывала виновных не за грабёж, а за ослушание.

Просить прощения я не стал. Она сочла бы это жалостью, а жалость между нами была бы хуже любой ссоры.

Пауза после её признания вышла длиннее всех предыдущих. Тася смотрела на девятку кораблей на карте, я смотрел на Тасю и думал, что за эти несколько минут мы наговорили друг другу больше резкостей, чем за последние месяцы, и что ни одной из них ни один из нас не возьмёт назад, потому что все они были по делу.

Мы замолчали одновременно — так заканчивается всякий честный бой между своими: не победой, а выдохом. За обзорным экраном висели тёмные корпуса, медленно вращающиеся на фоне ремонтных огней верфи. С такого расстояния они выглядели мирно. Почти всё выглядит мирно с такого расстояния.

— Ты понимаешь, чем это закончится? — спросил я наконец.

Она подняла подбородок. В её глазах — я отдал должное выдержке — уже снова стоял порядок, и сквозь порядок просвечивало удовлетворение человека, чей план исполняется — пусть и не теми руками, которыми задумывалось.

— Понимаю, — кивнула Таисия. — Нарушением договора. Бумага перестанет существовать. А когда она перестанет существовать, мы свободны. Можно бить первыми — пока Граус уверен, что мы стоим в доках и латаем пробоины.

Я улыбнулся. Устало — по-другому в этот момент уже не получалось.

— Нет, ваше высочество, я не об этом… Это закончится в ближайший час, убийством почти двух тысяч человек.

Княжна взглянула на меня, и я увидел по её глазам — умным, быстрым, привыкшим просчитывать всех и вся на три хода вперёд, что она не понимает, о чём я говорю.

Объяснить я ничего не успел: за меня это сделал каперанг Длинный.

На двести сорок втором вспомнили, что такое трезвость. Подозреваю, ни один флотский медик не добился бы подобного результата за столь короткий срок — а здесь хватило слова «космопехота», прозвучавшего в сети. Ретрансляторы девятки ожили разом: Длинный рассылал по своим кораблям приказы, и первый же перехваченный мне решительно не понравился.

— Господин контр-адмирал, — Жила поднял голову от пульта. — Противник активировал палубные орудия и зенитные батареи. Наши десантные модули взяты на прицел.

Я посмотрел на тактическую карту. От дредноутов каравана как раз отходила вторая волна шаттлов: десятки машин, набитых космопехотой, выстраивались в походный ордер и ложились на курс к крейсерам противника. Для десантного шаттла — жестянки без полей и без единого шанса на манёвр — это очень длинная дорога под чужим прицелом. Зенитная батарея крейсера создана рвать цели побыстрее и позлее наших коробочек; арифметику этой задачи я решать отказался. На сегодня я своё уже нарешал.

Иван смотрел на тот же экран и видел то же самое, но приказа не отменял. Отменять собственные распоряжения государи, даже такие маленькие, не любят: у подчинённых это входит в привычку.

Зато на мостике имелся старший флотский начальник. То есть я.

— Кавторанг, — быстро приказал я. — Десантным модулям: стоп, разворот, вернуться под прикрытие энергополей своих кораблей. Эскадре: выйти из строя, курс на противника, сближение до касания корпусов. Вперёд пойдём мы. Шаттлы — за нами, под полями.

Жила покосился на императора. Иван молчал ровно секунду — потом кивнул, и этот кивок я оценил дороже иного ордена: мальчик умел отличать отмену своего приказа от способа его исполнить.

— Есть, — сказал Аристарх Петрович и склонился к передатчику.

— Есть выйти из строя, — первой отозвалась «Елизавета Первая»: Настасья Николаевна, судя по голосу, ждала этой команды. «Паллада» отвечать словами не стала — Агриппина Ивановна предпочитала отвечать манёвром, и её линкор уже разворачивался, выкатываясь из ордера с грацией, которой я от её корабля не ожидал. За ними тронулись линкоры головного отряда. «Афина» дала ход последней — флагману положено возглавлять строй, а не покидать его первым, но сегодня мы всё делали не по учебнику.

Шаттлы нырнули обратно — под брюхо своих кораблей, в тень энергетических полей, куда зенитному расчёту дотянуться можно только в мечтах. Теперь между ними и батареями противника стояли наши корпуса.

Флот перестраивался на ходу: фронт из двадцати двух вымпелов разворачивался на девять неподвижных кораблей, шаттлы держались в тени корпусов, как утята при очень бронированной мамаше-утке. Я хорошо представлял, как это выглядит с той стороны…

Каперанг Длинный вызвал нас, когда «Афина» уже набирала ход.

— Двести сорок второй запрашивает канал связи, — доложил Аристарх Петрович и вопросительно посмотрел на императора: эфир бедолаги он минуту назад выключал по моей команде, включать полагалось по чьей-то ещё.

— Включите, — утвердительно кивнул Иван. — Мне интересно.

Голос каперанга я узнал не сразу. Из него исчезло всё, чем тот был богат накануне: кураж, хмель, уверенность человека с бумагой. Остался голос офицера, который очень быстро считает и которому очень не нравится результат.

— Ещё километр, и я открываю огонь! — выкрикнул Длинный. — У меня наведены все стволы! Все, слышите⁈

— Говорит командующий императорским флотом контр-адмирал Васильков, — ответил я, потому что Иван едва заметно повёл подбородком в мою сторону: отвечайте вы. — Слышу. Наводите. А теперь послушайте меня, каперанг. Девять ваших бортов стоят без хода под орудиями целого флота. Первый же ваш залп я расценю как разрешение — и обещаю вам: от вашей эскадры не останется даже пыли, по которой можно было бы провести опознание. Решайте быстро. Мы уже идём.

Он не ответил. Канал остался открытым — мы слышали дыхание, чьи-то шаги по его мостику, обрывок доклада, но ни слова больше. Весь путь до замерших в пространстве крейсеров наша эскадра проделала в полной тишине. Не прозвучало ни выстрела, ни команды, ни оскорбления. Тишина, как выяснилось, была единственным манёвром, который у Длинного ещё оставался.

Иван Константинович всё это время простоял у тактической карты, сцепив руки за спиной, — я заметил, что этой привычке он выучился недавно и, кажется, у меня. Не знаю, что я должен был по этому поводу чувствовать, но чувствовал себя одновременно польщённым и виноватым. Тася так и осталась у кресла и так и не произнесла ни слова. Регент, у которого закончились доводы, зрелище редкое, и я предпочёл им не любоваться.

Расчёт капитана Длинного читался с экрана, как крупный шрифт. Призовые команды возьмут контроль — пусть; корабли целы, экипажи живы, а первый министр и адмирал Суровцев, как только узнают о случившемся, то прибудут в Сураж разбираться. Надо только дожить до их прихода, не дав мальчишке повода. Потому он и огня не открыл, потому и командам своим не отдал приказа о противодействии. Надежда — единственный груз, который не занимает места в трюме; у Длинного она осталась последней статьёй в декларации.

Стыковка прошла буднично до неприличия. Рукава-переходы присосались к шлюзам, шаттлы сели на броню у технических люков, и космопехота взошла на девять бортов — группа за группой, палуба за палубой, мостик за мостиком. Доклады ложились на тактический стол с интервалом в минуты: третий борт под контролем, седьмой под контролем, экипажи разоружены, потерь нет. Ни на одном из девяти кораблей не прозвучало ни единого выстрела. Две тысячи человек сдали оружие девяти сотням — старая истина о том, что исход боя решается до его начала, сегодня сработала в лучшую сторону.

С докладами приходили и подробности. Экипажи противника встречали космопехоту по-разному: где-то строились в коридорах по команде собственных офицеров, сообразивших, что порядок — последнее ценное, что у них осталось своего; где-то людей выводили из кубриков по одному, сонных и не верящих в происходящее. Стрелкового оружия набрались целые пирамиды, но ни один ствол так и не выстрелил. Личный состав запирали в жилых отсеках, офицеров разводили по каютам под караул, а вахтенные журналы изымали в первую очередь — Жила успел проинструктировать старших групп ещё в начале операции, и по тому, как тщательно он это сделал, было ясно: дознание для кавторанга не эпизод, а образ жизни.

Флагман Длинного достался полковнику нашему Кузьме Кузьмичу Дорохову — командиру космопехоты «Афины», человеку, который умел входить в заблокированный отсек раньше, чем взрывался замок. На флагман он пошёл сам, первым бортом — командиры такого ранга редко ходят в голове колонны, но у Кузьмы Кузьмича были свои представления о том, где положено находиться человеку, чьи бойцы идут на дело. Его доклад пришёл последним, и начался он образцово:

— Мостик и машинное под контролем. Команда обезврежена, потерь нет. Капитан задержан. — Пауза. — Государь, докладываю: награбленным забиты не только трюмы. Технические помещения, цистерны второго контура — всё. Мы вскрыли четыре отсека из тридцати. Тут такое — полковник, человек, которым пугали пиратов трёх секторов, подбирал слова, как сапёр проволоку. — Проще один раз показать, чем перечислять.

На мостике «Афины» эту паузу слышали все. Когда человек с такой биографией говорит «тут такое» и замолкает, воображение слушателей начинает работать за него — и работает оно в очень неприятную сторону.

— Не перечисляйте, — сказал Иван. — Я прибуду сам.

На мостике стало очень тихо — второй раз за час, но теперь по другой причине.

— Ваше величество, — начал было я, — опись и голографическая съёмка будут у вас через

— Нет необходимости.

— Ваня. — Тася шагнула к нему, забыв про «государя» и про вахтенных. — Это чужой корабль. Там двести человек экипажа. Это опасно.

— Опасности нет, — ответил Иван. Он не повысил голоса — он вообще, кажется, берёг его для приказов. — Сейчас там полковник Дорохов и сто человек космопехоты. Я приказал взять эти корабли. Значит, я обязан увидеть, что именно я взял. Государь, который карает не глядя, ничем не лучше того, кто грабит не считая.

Мы с Тасей переглянулись — и по её глазам я понял то же, что она поняла по моим: спорить бесполезно. Есть возражения, которые опаздывают ещё до того, как их произнесут.

Единственное, что я мог сделать, я сделал молча: кивнул Жиле, и тот, не дожидаясь уточнений, склонился к передатчику — на флагмане Длинного караулы по маршруту следования государя удвоят раньше, чем его катер отойдёт от «Афины». Субординация субординацией, а караул караулом.

Иван одёрнул мундир и вышел в коридор. Там его уже ждали — двое, застывшие у переборки зеркальными изваяниями: Алекс-1 и Алекс-2, роботы-телохранители, тени государя. Они развернулись и зашагали за ним, подстраиваясь под детский шаг с точностью, которой не добиться ни от одного адъютанта…

Рукав-переход оказался длиной метров в тридцать, и все тридцать государь прошёл первым. Алексы двигались на полшага позади, мы с Тасей замыкали. Порядок процессии никто не оговаривал — он сложился сам, и в нём было неприятно много смысла.

Крейсер Длинного встретил нас воздухом. На военных кораблях воздух везде одинаковый — фильтры, металл, машинное масло, — но здесь к уставному букету примешивалось постороннее: духи, воск и старое дерево. Корабль пах не войной, он пах чужим домом, причём не одним.

— Ваше величество. — Дорохов ждал сразу за шлюзом, при нём отделение космопехоты в полной броне. — Маршрут до мостика проверен и оцеплен. Прошу за мной.

Живая половина смотрела на императора с уставным спокойствием. Неживая, как мне показалось, — с тревогой. Позже выяснилось, что показалось мне правильно. Он незаметно кивнул мне, одновременно здороваясь и приветствуя командира.

Мы пошли. И очень быстро стало ясно, что имел в виду Дорохов, предпочитая показывать, а не перечислять.

Награбленное лежало прямо в коридорах. Оно не пряталось по трюмам и не таилось за опечатанными переборками — оно валялось вдоль стен штабелями, как дрова у запасливого хозяина. Картины в вакуумной плёнке, поставленные на ребро; я насчитал одиннадцать в первом же переходе. Ковры, скатанные в рулоны и прихваченные ремнями. Ящики с фарфором — на двух сохранилась маркировка магазина с проспекта Единства, я эту вывеску помнил лично. Кресло на гнутых ножках: кто-то позаботился, чтобы в бою оно не поцарапалось. О людях на этом корабле так не заботились. Между штабелями экипаж протоптал проход шириной в одного человека — по собственному крейсеру эти люди последние дни ходили боком.

Иван шёл через всё это молча. Он не ускорял шага и не замедлял его, не трогал ничего руками и не задавал вопросов — он смотрел, и по тому, как ровно двигалась его голова, я понимал: считает. Точно не картины. Что-то своё. У одного из ящиков поверх крышки лежала кукла в кружевном платье, с фарфоровым лицом и тщательно расчёсанными волосами. Иван задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем на картинах, и пошёл дальше. Восьмилетнему человеку положено тянуться к игрушке. Государю не положено. Я видел, как эти двое разошлись в нём молча, не устроив сцены, и от этой безмолвной дисциплины мне стало холоднее, чем от всего остального.

На середине маршрута у Дорохова ожил коммуникатор. Полковник выслушал, коротко глянул на меня — и доложил вслух, не смягчая формулировок.

— Государь. Доклады со «второго» и «пятого» бортов. Обнаружены заложники: восемнадцать человек гражданских. Женщины, двое подростков. Живы, состояние тяжёлое. — Пауза длиной в один вдох. — И шесть тел. Тоже гражданские. Судебного медика у меня нет, но здесь он и не требуется. Их не просто убили. С ними работали. Долго.

Рядом со мной Тася издала короткий звук — не всхлип, скорее звук человека, которому не хватило воздуха на середине вдоха. Иван не издал ничего.

— Заложников — на «Афину», в лазарет, — приказал он.

Голос у него был ровный, как строка устава. Я ждал хоть чего-нибудь — дрогнувшей интонации, паузы, детского «почему». Ничего. И я поймал себя на мысли, которая нравилась мне всё меньше: я больше не мог определить, где у этого ребёнка кончается выдержка и начинается решение, принятое настолько давно, что эмоции по его поводу уже отработаны и списаны.

Поэтому я сделал то, что делает старый военный, когда не может изменить направление, — попробовал изменить хотя бы скорость.

— Ваше величество. — Я говорил вполголоса, в затылок, на ходу. — Всё, что мы видим, — состав преступления, оформленный лучше любого обвинительного заключения. Арестуйте команды. Все, до последнего кока. Пусть предстанут перед трибуналом — открытым, гласным, с протоколами. Это самое правильное и самое страшное для них наказание: у трибунала хорошая память и плохое чувство юмора. А корабли отбуксировать в «Новую Москву» и передать первому министру. Договор практически мёртв, мы оба это знаем, — но пусть его труп останется лежать на их стороне. Нам ещё воевать с Граусом. Право первого выстрела стоит дороже девяти крейсеров.

Иван молчал. Он не ускорил шага, не повернул головы — он слушал, и слушал внимательно; я слишком давно его знал, чтобы перепутать молчание-стену с молчанием-весами. Зато ответила Тася — не словами: она коротко махнула рукой, не оборачиваясь, как отмахиваются от мошки или от собственной прежней жизни.

— Оставьте, Александр Иванович, — добавила она всё-таки, тихо и без яда. — Поздно.

Я и сам знал, что поздно…

Мостик крейсера был просторнее нашего и богаче отделан — головной корабль эскадры, флагманские излишества. Сейчас его главным украшением были люди. Офицеры Длинного стояли вдоль дальней переборки, человек пятнадцать, без оружия и без ремней, под стволами космопехоты. Стояли по-разному: кто прямо, кто ссутулившись, один — совсем молодой лейтенант смотрел в палубу с таким усердием, словно рассчитывал в ней раствориться.

Сам каперанг стоял отдельно, у командирского кресла, в которое ему больше не полагалось садиться. Вчера в эфире у этого человека был голос хозяина положения с бумагой в сейфе. Сегодня передо мной стоял офицер, который за минувший час пересчитал своё положение заново и результата вслух не произносил.

— Ваше величество. — Длинный вытянулся; получилось у него почти безупречно. — Прошу простить мою несдержанность в эфире. Я готов объяснить наши действия на планете. Обстоятельства были…

— Не трудитесь, — прервал его Иван.

Он сказал это негромко, но каперанг замолчал так, будто ему выключили эфир.

— Объяснения нужны там, где не хватает доказательств. — Иван стоял посреди чужого мостика, маленький, прямой, и смотрел на Длинного снизу вверх — по росту, но никак иначе. — Ваша вина доказана с избытком. Опись, которую сейчас составляют на девяти бортах. Заложники. Шесть тел, которые вы даже не потрудились похоронить. Ещё недавно вы были солдатами Российской Империи. Теперь же превратились в толпу убийц, насильников и садистов. Это не обвинение, каперанг. Это факт.

Длинный побледнел, но выучка держала его на ногах, как такелажный ремень держал то кресло в коридоре.

— Ваше величество, я приказал своим людям сложить оружие. Ни один из моих экипажей не оказал сопротивления. Я сдал корабли без единого выстрела. — Он сглотнул. — Я готов ответить перед законом. Я и мои офицеры.

Я смотрел на него сбоку и видел то, чего не мог видеть Иван: расчёт. Он лежал на дне этих слов, как груз на дне трюма. Ответить перед законом — значит дожить до суда; дожить до суда — значит дожить до появления Суровцева, который совсем скоро придёт в Сураж; а там первый министр, договор, переговоры, обмен, и через недельку каперанг Длинный рассказывает эту историю в салонах столицы как герой, переживший сложные времени. Мальчик не рискнёт. Мальчики не рискуют.

— Перед законом, — повторил Иван, словно пробуя слово на прочность. — Хорошо, что вы о нём вспомнили. Здесь, в этой системе, на этих кораблях, закон — это я. И решение мной уже вынесено.

Он отвернулся от Длинного — спокойно, как отворачиваются от закрытого вопроса, — и посмотрел на Дорохова.

— Полковник. Расстрелять. Всех. Офицеров и косморяков.

Есть тишина ожидания, есть тишина скорби, а есть тишина, в которой два десятка взрослых людей одновременно решают, что ослышались. Эта была третья.

Дорохов не шелохнулся. Но его лицо — обе половины сделало то, чего не предусматривал ни один устав: живая половина застыла, а неживая выглядела беспомощно. Ранее мне показалось, что искусственный глаз умеет тревожиться. Теперь уже не казалось. Полковник перевёл взгляд на меня — своего непосредственного командира, и в этом взгляде был вопрос, который космопехота не задаёт вслух никогда.

Я набрал воздуха.

Иван поднял руку — не оборачиваясь ко мне, ладонью в мою сторону. Жест был короткий, почти небрежный, и он закрыл мне рот надёжнее любого приказа, потому что приказ можно оспорить рапортом, а это было не приказание. Это было напоминание о том, кто здесь кому подчиняется.

— Полковник, — сказал Иван тем же ровным голосом, — я повторю один раз. Расстрелять все команды. На всех девяти кораблях.

Кузьма Кузьмич Дорохов, человек, которым пугали пиратов, стоял неподвижно. Я знал, что происходит у него внутри, потому что то же самое происходило у меня: он искал в себе способ исполнить — и не находил. Стрелять в безоружных не входило в его ремесло.

Иван понял это раньше всех. Возможно, раньше самого Дорохова.

Он не стал повышать голос, не стал грозить трибуналом, не стал повторять в третий раз. Он просто перевёл взгляд — с полковника на Алекса-1. Молча. Так переводят взгляд с инструмента, который не подошёл, на инструмент, который подойдёт.

Дальше произошло три вещи, и все три — быстрее, чем я успел о любой из них подумать.

Алекс сделал шаг. Моя набедренная кобура стала легче — я осознал это только через секунду, по изменившемуся весу, как осознают пропажу зуба: языком, а не глазами. Рука робота с моим табельным пистолетом поднялась на уровень чужой головы, и Алекс, сделав ещё два шага, выстрелил каперангу Длинному в лоб…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.