Денёк на работе выдался адский.

С утра, как обычно, стояла тишина. В нашей глуши бывают дни, когда в амбулаторию вообще никто не заглядывает, так что я даже успел вздремнуть. Грешным делом думал: закроюсь часа в четыре и спокойно укачу домой. Но у вселенной на этот счёт имелись свои соображения.

После обеда Глухово словно поразила коллективная порча — лечь костьми решила вся деревня разом.

Первыми приковыляли три соседки со своими старческими обострениями. Только я рассовал их по кушеткам и расставил капельницы, как на дровяной тележке привезли бабу Нюру.

Поскользнулась в курятнике — и привет, перелом шейки бедра. Хорошо хоть соседка услышала, как та кричит. Обезболил, наложил фиксацию, кое-как дозвонился до райцентра. Скорую-то вызвонил, но добираться ей до нас часа четыре минимум, если по дороге где-нибудь в грязи не увязнет.

Следом, новая беда. Привели внука Фёдоровны, пацана лет двенадцати, приехавшего на каникулы. Острый живот, температура под сорок, классический аппендицит. Пришлось снова экстренно связываться с району и переоформлять вызов уже на двоих.

Ближе к вечеру на порог амбулатории на четвереньках выполз местный алкоголик дядя Миша. Панкреатит скрутил его так, что мужик только хрипел. Поставил капельницу, откачал. В общем, когда скорая всё-таки доехала, я грузил в неё сразу троих «тяжёлых».

Водитель скорой, уставший, небритый мужик, в недоумении почесал подбородок и хмуро осмотрел мой импровизированный эвакуационный пункт:

— У вас тут что, эпидемия локальная? — буркнул он, сплёвывая на землю.

Его можно было понять. За последние полгода из Глухова ни одного вызова в райцентр не поступало, а тут — оптовый заезд.

— Нет, — я устало отмахнулся, утирая пот со лба. — День просто такой. Магнитные бури, парад планет. Или Юпитер к Венере зашёл, не иначе.

Приехавший фельдшер долго возмущался, что «уазик» не резиновый и свободных мест на всех нет. И вообще, раз в нашей дыре позволили открыть амбулаторию, то к ней должны были и карету скорой приписать, в комплекте с водителем. Мол, по закону так положено.

Я и сам знал, что положено. И машина у нас числилась, и водила свой имелся. Но ключевое слово здесь было — «числилась».

На его трёп о бардаке и властях я не обращал внимания. Главным для меня было, чтобы он забрал пациентов. И он забрал. А свою колымагу мы дочиним. Как только Иван Николаевич — наш слесарь-механик и по совместительству мой шофёр, из запоя выйдет, так сразу и займемся…

Когда скорая наконец зашуршала шинами по гравию, я выдохнул с облегчением. Всё, закрываюсь. Но стоило запереть замок, как на крыльцо примчался запыхавшийся Матвей, муж Фёдоровны. Оказалось, пожилая женщина так перенервничала из-за аппендицита у внука, что её саму накрыло давлением.

Плюнув на всё, я пересел из инвалидного кресла на трёхколёсный скутер с ручным управлением и погнал к Флоровым.

Домой я собрался уезжать только в густых сумерках, чувствуя себя выжатым как лимон. Нажал кнопку стартера, и в этот момент телефон в кармане куртки требовательно зажужжал.

На экране светилось короткое: «Мама».

— Да, мам, — я прижал трубку плечом к уху, прогревая мотор. — Я ещё у Флоровых, с Фёдоровной возился. За внука перепугалась, пришлось сбивать криз. Грей борщ, я уже выезжаю.

— Ты меня сейчас послушай, Егор, и не перебивай, — раздался в динамике её голос, взволнованный, непривычно дрожащий. — Ни во что не ввязывайся. Езжай прямо домой. Слышишь? Никуда не сворачивай по дороге. Это очень важно.

Я невольно заглушил двигатель. В груди шевельнулся нехороший холодок. Мать всегда говорила таким тоном, когда её накрывало предчувствие.

В Глухове в былые, многолюдные времена её звали по-разному: знахаркой, гадалкой, а злые языки за глаза и вовсе величали ведьмой. Сейчас, когда в деревне остались доживать одни старики, к ней относились с боязливым почтением. Ошибалась она редко.

— Мам, день сегодня и правда тяжёлый, — мягко сказал я, пытаясь сбить её панику. — Я услышал тебя. Всё, еду без остановок. Приеду, поговорим.

— Знаю, Егорушка. Знаю… — в трубке послышался её тяжёлый, прерывистый вздох. — День сегодня страшный. Жнец за данью пришёл. До полуночи времени всего ничего, а все живы, кого он наметил… Езжай домой, сынок. Ты сегодня и так много сделал. Хватит с тебя.

— Ма, ты о чём вообще? — нахмурился я, крепче сжимая руль скутера.

— Дома расскажу. А пока просто послушай мать и не вздумай геройствовать. Не надо, Егор.

— Мам…

— Я серьёзно! — отрезала она, и в её голосе звякнуло железо. — Домой. И никуда больше.

Я шумно вздохнул. Когда она включала этот тон, спорить становилось бесполезно. Даже покойный отец с его стальным характером офицера пасовал перед ней в такие минуты.

В трубке повисло тяжёлое молчание. Я уже открыл было рот, чтобы перевести всё в шутку. Но мать заговорила снова. Тихо, почти шёпотом. И от этого шёпота у меня поползли мурашки по спине:

— Ты весь в отца. Один в один. Ему я тоже тогда говорила: «Не лезь, останься». А он полез. И где теперь твой отец?

Я промолчал, до боли сжав резиновые грипсы руля.

— Погиб, — сама же ответила она, и я услышал, как у неё перехватило горло. — Геройски погиб. А нам с тобой от этого геройства — одно горе на двоих. Ты без отца вырос, я — без мужа осталась.

— Мам, — прервал я тишину, стараясь говорить максимально спокойно и даже весело. — Ну ты же меня знаешь. Что со мной сделается в нашей глухомани? Я ведь ведьмин сын, в конце концов. Меня никакая зараза не возьмёт.

Да, этим прозвищем меня дразнили с самого детства. Сколько чужих носов я переломал в школьные годы за «ведьмака» и «ведьмина сына». Не сосчитать. Потом перерос. А когда пошёл служить, и вовсе сделал это своим официальным позывным.

Только от ведьмачьего арсенала у меня было лишь одно — феноменальная интуиция. То самое «жопное чутьё», которое в бытность мою спасателем не раз вытаскивало из петли и меня, и моих ребят.

Инвалидом-колясочником я ведь был не всегда. Только последние пять лет.

До этого, врач экстремальной медицины, больше десяти лет в спецотряде МЧС. Горячие точки, зоны землетрясений, пожары, цунами…

В последней командировке под завалами меня и прихлопнуло целой железобетонной секцией. Семерых вытащил, а сам выскочить не успел. То, что вообще выжил с таким разрывом позвоночника — все врачи в один голос назвали чудом.

Мать тогда, перед той сменой, тоже звонила. Умоляла не ходить. Я не послушал.

Теперь вот доживал свой век здесь, в Глухове. Местные знахарке, конечно, доверяли, но дипломированному доктору с реанимационным опытом обрадовались до слёз. По старым связям в министерстве я кое-как выбил лицензию на амбулаторию, притащил списанное, но рабочее оборудование.

Меня всегда тянуло спасать людей. Это, видимо, материнская наследственность. А вот неистребимая тяга к риску и приключениям, это уже привет от бати. Хотя со вторым, учитывая мои неподвижные ноги, было покончено навсегда.

— Вот это меня в тебе и пугает, — тихо отозвалась мать в трубку. — У тебя страха нет. Совсем. Как у него.

— Батя на войне погиб, мам. А я в Глухове. Тут чтобы убиться, нужно очень сильно постараться.

— Егор…

— Всё, мамуль, закрываем тему. Грей борщ, я голодный как волк. Скоро буду.

— Сынок… Я люблю тебя. Будь осторожен, — её голос прозвучал так горько, будто она со мной прощалась.

Она знала меня как облупленного: случись где беда, я мимо не пройду. Хвалёная совесть и офицерская честь не позволят.

Отец при жизни любил повторять, хлопая меня по плечу: «Мужик ты, Егор, или тряпка? Раз можешь помочь — помогай».

— Буду, мам. Всё, отбой.

Я сбросил вызов, засунул телефон в глубокий карман куртки, крутанул рукоять газа и выкатил со двора Флоровых.

На улице уже окончательно стемнело. Над лесом выползала луна — огромная, налитая душным, багровым цветом. Кровавое полнолуние. Астрономическая редкость, но для матери — зловещее знамение.

Сам я в чертовщину не верил. Травничество матери, это чистая биология, её пророчества — тонкая психология и развитая эмпатия. Любому чуду всегда можно найти научное обоснование, потому я в своё время и выбрал медицину.

Наш дом стоял на самом отшибе, у опушки дремучего леса. Сама деревня медленно умирала: половина изб стояли заброшенными, глядя на разбитую дорогу тёмными, мёртвыми окнами-глазницами. Заросшие полынью дворы, покосившиеся плетни. Вокруг разлилась звенящая, ватная тишина, нарушаемая лишь мерным урчанием мотора моего скутера.

И вдруг эту тишину разорвал крик.

Звук донёсся слева, со стороны старого колхозного амбара, заброшенного ещё с советских времён. Крик был короткий, оборванный, словно человеку посреди вздоха зажали рот.

Я резко выжал тормоз. Скутер занесло на гравии, колеса глухо заскрежетали по камням. Заглушив двигатель, я замер, обратившись в слух.

Сначала было тихо. Затем из темноты донёсся приглушённый, жалобный всхлип, переросший в грубый, пьяный мужской смех.

Чужаки. В нашей деревне чужих не водилось. Если бы к кому приехали гости, я бы знал об этом первым. Машины рядом не видно. Пришли пешком через чащу? Браконьеры? Туристы?

Я развернул скутер, покатил его к чернеющему впереди силуэту амбара. Тяжёлые деревянные ворота были слегка приоткрыты, из узкой щели пробивался тонкий луч галогенового фонаря.

— Да держи ты её крепче, сука! — донёсся изнутри хриплый окрик.

— Заткнись, мразь, хуже будет!

— Не надо… пожалуйста, не надо… — этот девичий крик был полон такого неподдельного, животного ужаса, что у меня в груди всё мгновенно завязалось в тугой узел.

Плечом толкнув тяжелую створку ворот, я с ходу вкатился в проем на своём трёхколёсном агрегате.

В нос сразу шибануло густым перегаром. Секундного взгляда хватило, чтобы оценить обстановку: четверо пришлых, совсем молодые паршивцы лет по двадцать.

Под колеса едва не попали брошенные в беспорядке рюкзаки, спальники и пустая пластиковая тара. В углу, на одном из ковриков, замерла полуодетая девчонка. И судя по неестественно вывернутой позе, мертвецки пьяная или без сознания.

А вот то, что творилось в самом центре амбара, мгновенно заставило кровь закипеть в жилах. Хлёсткая, чистая ярость затопила сознание: я физически ощутил, как пальцы на руле сводит от желания придушить этих выродков прямо здесь и сейчас.

Вторая девчонка, с растрепанными волосами яростно отбивалась от двоих парней. Они навалились на неё сверху, придавливая к спальнику, грубо перехватывая её бьющиеся руки, пытались стянуть штаны.

Мрази.

— Эй! — рявкнул я так, что под сводами амбара поплыло эхо.

Они были настолько увлечены процессом, что даже не заметили появления скутера. Парни синхронно вздрогнули и обернулись. Пьяные, осовелые хари, на которых сейчас читалось крайнее удивление.

— Отпустите девчонку, — сказал я. Мой голос прозвучал как раскат грома — включился профессиональный тон спасателя на выезде.

— Опа… гляньте-ка, Димон, к нам инвалид на мопеде прикатился, — высокий парень с короткой стрижкой мерзко ухмыльнулся, медленно поднимаясь на ноги.

— Слышь, дядя, это наша подруга, мы сами разберемся. Мимо езжай, — бросил второй, коренастый, продолжая прижимать плачущую девушку к полу.

— Светка, подтверди… Мы же свои, любя… — высокий сделал шаг в мою сторону.

Девчонка из-под коренастого посмотрела на меня затравленным, безумным взглядом. Её лицо было измазано слезами и грязью, в глазах застыла немая мольба о помощи.

Я медленно, чеканя каждое слово, повторил:

— Руки от неё убрали. Быстро.

— А то чё? — высокий с прищуром оглядел мои неподвижные ноги и вальяжным жестом достал из кармана складной походный нож. Щёлкнуло лезвие. — Чё ты мне сделаешь, калека?

— Да оставь ты его, Серёга, чё ты связываешься, — крикнул от спальника коренастый Димон.

— Не, Димон, ты не прав, — Серёга, покачиваясь, пошёл прямо на меня, поигрывая ножом. — Этот хмырь на колёсах нам весь вечер ломает. Да не ссы ты, чё он сделает? С подножки упадёт?

Серёга подошёл вплотную. Почти коснулся колеса моего скутера. Он совершил главную ошибку любого уличного гопника — посчитал инвалида в кресле беспомощным. Но, верхний плечевой пояс у меня после пяти лет постоянных тренировок был как у профессионального тяжелоатлета.

Я резко, как выстрел пружины, выбросил левую руку вперёд, намертво перехватив запястье Серёги с ножом. Парень даже пикнуть не успел. Надавил, выворачивая сустав против анатомического хода. В тишине амбара отчётливо хрустнуло. Нож с глухим стуком отлетел на пол. И в то же мгновение я коротко, с вложением всего веса корпуса, всадил ему правый кулак точно в переносицу.

Кость хрустнула, брызнула тёмная кровь.

— А-а-а! Сука! Он мне нос сломал! — взвыл Серёга, отлетая назад и падая на задницу. — Димон, ты хрена сидишь⁈ Мочи его!

Серёга, утёр рукавом юшку под носом. Поднялся на ноги. Его шатало. Сзади уже подрывался коренастый Димон с обломком какой-то доски в руках.

Ударом доски меня просто сшибло со скутера. Тяжёлый аппарат завалился набок, а я рухнул на жёсткий бетон, мгновенно потеряв преимущество. Тотчас в бок прилетел тяжёлый удар подкованным ботинком — в глазах на миг потемнело. Ещё удар — палкой по плечу. Димон целил в голову, но я успел выставить блок, принимая удар на предплечье.

Девчонка на спальнике завизжала — тонко, ультразвуком, этот визг бил по натянутым нервам.

— Беги, дура! — выплюнул я вместе с кровью и, перекатившись, мощным рывком рук подсек опорную ногу Димона.

Коренастый с маху грохнулся рядом со мной. Я мгновенно навалился на него сверху, вжимая мощным предплечьем его горло в пол, и занёс кулак для глушащего удара.

Вдруг сзади раздался ещё один женский крик. Но это был не испуг. Это был дикий, пьяный вопль безумной ярости, который стремительно приближался к моей спине.

Я не успел среагировать. Кто-то тяжёлый навалился на меня сзади, и в затылок прилетел хлёсткий удар стеклянной бутылкой. Взрыв боли, звон, перед глазами заплясали веера искр, сознание на мгновение поплыло.

А следом пришла другая боль — острая, режущая, глубокая. Сначала в поясницу. Потом под лопатку. Снова и снова.

Нож.

Я безвольно завалился на бок, шумно хватая ртом воздух. Земля подо мной мгновенно стала липкой и тёплым, кровь толчками пропитывала плотную куртку.

Надомной стояла вторая девчонка — та самая, что до этого спала без чувств в углу. Её лицо было перекошено животной гримасой, тупые пьяные глаза бешено вращались. Она только что проснулась и, толком не соображая, бросилась «защищать своих». В левой руке она сжимала «розочку» от разбитой бутылки. В правой, окровавленный складной нож. Тот самый, который выпал из руки Серёги.

— Ты что натворила, дура конченая⁈ — заорал Серёга, пятясь и зажимая сломанный нос, из которого хлестала кровь. — Мы его просто проучить хотели! Просто попинать! А ты… ты его завалила!

Димон с трудом вылез из-под меня, отполз на четвереньках в сторону, испуганно глядя на рану у меня под лопаткой. — Скорую… Бля, надо скорую вызвать! — в панике закричал коренастый, судорожно копаясь в вещах и вываливая всё из рюкзаков на пол.

— Я… я не хотела… — девчонка с ножом испуганно попятилась, пальцы разжались, и окровавленное лезвие со стуком упало на бетон. — Он же вас убивал… Я думала…

— Светка! — Серёга подскочил к первой девушке, которая так и сидела, сжавшись в комок и закрыв лицо руками. — Ты всё видела, слышишь⁈ Это не мы его ножом! Это Маринка! Ты свидетелем будешь!

Димон наконец нащупал свой смартфон, его пальцы ходили ходуном, размазывая грязь по экрану.

— Алло! Скорая⁈ У нас тут… человека ножом пырнули! Амбар старый, на въезде… Помогите, он кровью истекает!

— Ты что творишь, дебил⁈ — Серёга подлетел к нему и с размаху впечатал ботинок в руку друга.

Телефон вылетел, проехал по бетону и остановился в паре сантиметров от моей головы. На разбитом экране горел установленный вызов, а из динамика доносился далёкий, встревоженный голос диспетчера:

— Алло? Алло! Вас плохо слышно! Назовите точный адрес! Где вы находитесь? Сообщите…

Я лежал в стремительно расширяющейся луже собственной крови, чувствуя, как с каждый ударом сердца из меня уходит жизнь. Руки и ноги налились свинцом.

Адрес? Деревня Глухово. Четыре часа лёту для скорой по разбитой грунтовке. Моя же бригада только уехала. Пока они развернутся, пока доедут обратно — спасать будет уже некого. Чистая анатомия. Ранение в область левого лёгкого и, судя по локализации, задета крупная артерия. Пять-семь минут, и финал.

— Сваливаем, — мертвенно-бледный Серёга схватил свой рюкзак. — Быстро, шмотки в охапку и бегом через лес к трассе. Девки, рты закрыли! Кто пикнет — рядом ляжет. Вперёд!

Глухой топот ног, торопливое шуршание нейлона. Скрипнула и захлопнулась тяжёлая воротина амбара.

Они убежали. Все четверо. И та девчонка, ради которой я полез под доску, ушла вместе с ними. В амбаре воцарилась звенящая, давящая тишина.

Я лежал, тупо глядя в темные перекрытия потолка, и почему-то думал о матери. Борщ, наверное, уже остыл.

В кармане куртки глухо, словно из-под земли, запел телефон. Руки практически не слушались, пальцы стали липкими, но я каким-то чудом сумел выковырять аппарат и нажать на приём. Силы стремительно покидали меня.

— Да, мам… — вытолкнул я из себя. Голос получился хриплым, сиплым, на губах запузырилась солоноватая пена. Дышать стало невозможно — левое лёгкое окончательно опало.

— Не послушался, сынок… — раздался в динамике её тихий, бесконечно скорбный голос. Она не спрашивала, что случилось. Она всё знала.

— Прости, мам, — прошелестел я одними губами, закрывая глаза.

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и остался лежать у меня на груди. Из динамика донёсся её прощальный, странный шёпот:

— Предки с тобой, Егорушка. Предки помогут. Они встретят…

Ни плача, ни криков, ни бабских причитаний. Только эта странная фраза.

Мир вокруг завертелся со страшной скоростью. Меня с силой потащило куда-то вниз и назад, словно затянуло в гигантскую сливную трубу. Пространство схлопнулось, оставив меня один на один с абсолютной, звенящей мглой.

Какая-то мрачная, сырая пещера. Скудно горит костёр. На шкурах лежит маленькое, исхудалое тело мальчика лет двенадцати. Над ним, тяжело дыша, склонился старик со всклокоченной седой шевелюрой.

Его костлявая, испачканная в саже ладонь со всей силы прижата к ране на груди пацана. Губы старика лихорадочно шевелятся, шепча последние слоги. Из-под его пальцев по ребрам мальчишки течет густая, темная кровь.

И тут до меня дошёл истинный смысл этих странных слов. Я понял их не разумом — понял каждой клеткой своего нового, формирующегося существа:

«Камен-душа, тело-гуша» — пусть душа станет крепкой, как гранит, а умирающее тело примет её, как податливая глина.«Крови-вена» — пусть кровь вернётся в сосуды, возвращая жизненную силу.«Еди-вена» — единая вена. Полное слияние духа и плоти.

Этот безумный старик не демона вызывал. Он проводил обряд реанимации. Он буквально за уши тащил кого-то обратно, а если говорить точнее — силой заталкивал мою, Егора, сущность в остывающее тело этого погибшего дикаря.

Шаман вкладывал в этот шёпот последние капли собственных сил. Я видел, как крупная дрожь бьет его сухие руки, как пот градом катится по глубоким морщинам. Как беззвучно, на одном упрямстве, его губы заходят на новый круг заклятия. Я видел, как гаснет, истончается его собственная аура жизни, перетекая через ладонь в грудь мальчика.

В меня.

«Ну надо же, мама… — отрешённо подумал я, стремительно падая вниз. — Ты ведь предупреждала про дар. Про силу предков. А я, дурак, смеялся, законы физики вспоминал. Вот тебе, Егор, и физика. Получи и распишись».

Мощный толчок в грудь, короткий полет в бездну, жесткий удар о землю. Из легких с корнем вышибло остатки воздуха.

И сразу же — судорожный, первый вдох.

Глубокий, хриплый, со свистом, хлюпаньем и животным стоном.

Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, редким звуком капели где-то в глубокой темноте.

А прямо над моим ухом раздался голос — уже не громовой, а сорванный, усталый, переходящий в едва различимый шёпот:

— Получилось… Предки услышали… Предки вернули.

Я с трудом разлепил тяжелые, словно склеенные веки.

Над головой чернел грубый каменный свод пещеры. Сознание, не выдержав перегрузки, снова начало стремительно гаснуть, уплывая в спасительное забытье. Я успел лишь заметить, как старик, тяжело шатаясь отполз от меня в сторону и мешком рухнул на кучу шкур.

«Ну, мам, — подумал я, окончательно проваливаясь во тьму. — Ты оказалась права. Как и всегда».

Глаза закрылись. Навалилось глухое, спокойное тепло.

Проснулся резко, будто вынырнул из глубокого омута, судорожно хватая ртом воздух.

Над головой чернел и давил каменный потолок. Опять? Неужели затянувшийся кошмар? Я зажмурился, досчитал до трёх и снова открыл глаза — шершавый камень никуда не делся.

«Не сон, — окончательно осознал я, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком. — Чёрт возьми, это не сон».

Я действительно лежал в пещере. По неровным сводам лениво плясали багровые блики от невидимого костра. Стоило закрыть глаза, как чувства, обострившиеся до предела, принялись бомбардировать мозг информацией. В ногах разливалось непривычное тепло, зато со спины ощутимо тянуло промозглым сквозняком. На периферии слуха глухо потрескивал огонь, мерно шлёпали капли воды и шуршало что-то живое.

А ещё — шёпот. Тихий, вкрадчивый, на самой грани восприятия.

Но хуже всего был запах. Смесь едкого дыма, прелых трав, подгоревшего жира и… мокрой псины, приправленная какой-то кислой, мускусной гарью. Короче говоря, вокруг откровенно воняло.

«Так пахло в трущобах Пакистана куда мы с командой прибыли после землетрясения, — промелькнула циничная мысль. — Запах кромешной нищеты и гниения. Древний, как само человечество».

Ситуация мне не нравилась. Если это галлюцинация умирающего мозга, то слишком уж проработанная, до тошноты реалистичная.

— То-Рек! То-Рек! Ты слышишь меня? — донёсся смутно знакомый мужской голос, глуховатый и надрывный.

«То-Рек? Это они мне?» — я затаился, решив изображать глухую колоду и не выдавать своего присутствия.

— То-Рек! — голос материализовался уже у самого правого уха.

Настырный какой. Наверное, зовут хозяина этого тела, но я-то Егор. Егор Белов, капитан МЧС, а вовсе не какой-то…

— То-Рек! — старик гаркнул так, словно старый ворон захлебнулся криком прямо мне в раковину уха.

Я непроизвольно поморщился, выдавая себя с потрохами, и нехотя приоткрыл один глаз.

Прямо надо мной, не мигая, лицом к лицу завис рыжеволосый подросток. Он вылупился на меня с такой дикой смесью страха и надежды, что я едва не отшатнулся.

Самого же старого хрыча рядом не было — я лишь кожей чувствовал его тяжёлый, буравящий взгляд со стороны. Повернув голову чуть вправо, я действительно наткнулся на его пронзительные, слезящиеся глаза. Мы замерли нос к носу.

— Живой! — истошно взвизгнул пацан, отпрянув и указывая на меня пальцем с грязным ногтем. — Барк, он живой!

Парень подпрыгнул на месте, как ошпаренный, и принялся нелепо пританцовывать вокруг костра, неловко вскидывая колени и размахивая руками, точно тетерев на току.

Наверное, так у них выглядело высшее проявление восторга. Из темноты пещеры в ответ на его вопли глухо и испуганно заплакали дети — как минимум двое, судя по разнобою голосов.

— Я не слепой, — проворчал старик, недовольно морщась от шума. Он сидел на подстилке из косматой шкуры, скрестив ноги по-турецки, и вяло потирал виски. — Не ори, дурила, уши заложило. Успокойся, говорю, злых духов на наш клик призовёшь.

Я открыл второй глаз и несколько раз проморгался, втайне надеясь, что морок рассеется. Ничего подобного. Картинка осталась прежней, только пацан при упоминании духов мгновенно растерял весь задор, испуганно присел и на карачках подполз ближе, с интересом заглядывая мне в лицо.

Я попытался спросить, кто они такие и куда меня занесло, но из пересохшего горла вырвалось лишь жалкое, утробное мычание.

— Чего расселся как пень? — строго цыкнул дед на рыжего, легонько толкнув его в плечо кулаком. — Мазь тащи. Живее! Надо закрыть рану, пока дух парня обратно за кромку не убёг. Видишь, как его ломает, к предкам просится.

Подросток метнулся в тень и тут же вернулся, бережно протягивая старику кусок толстой древесной коры, на которой дымилась бурая, склизкая масса. Барк принял посудину и принялся быстро-быстро бормотать над ней заклинания.

Я заворожённо следил за его губами и мысленно радовался уже тому, что он туда хотя бы не плюет для верности.

Закончив наговор, старик без лишних нежностей зачерпнул грязными скрюченными пальцами эту жижу и с размаху шлёпнул мне прямо на грудину.

Я даже не вздрогнул. К тому же по телу почти сразу разлилась приятная прохлада, сменяя жгучую боль покалыванием.

Надо же, сработало, — подумал я, расслабляя плечи. — Какой-никакой, а природный антисептик. Надеюсь.

— Воды, Нэра, — не глядя, приказал дед, вытирая пальцы о собственные шкуры. — Напои его настоем чёрного корня.

Из темноты донеслись торопливые, шуршащие шаги.

Значит, в этой уютной обители, помимо ворчливого знахаря, прыгучего подростка и пары воющих детей, обреталась ещё одна душа.

Нэра действовала молча. Она быстро перехватила у парня грубую деревянную плошку, опустилась на колени у моего изголовья и аккуратно, но крепко приподняла мою голову за затылок.

Краем глаза я успел заметить её лицо: молодая женщина, от силы лет двадцати пяти, с густой копной лохматых тёмных волос и широкими, почти сросшимися бровями. Она смотрела на меня с такой щемящей, животной нежностью, с какой моя собственная мать когда-то встречала меня из госпиталей.

Края плошки ткнулись мне в губы. Я сделал первый глоток и едва не поперхнулся — жидкость оказалась тёплой, горькой, со стойким привкусом болотного мха и прелой листвы. Но организм, изнывающий от жажды, требовал своего, и я начал пить жадно, взахлёб, пачкая подбородок.

— Хорош, — Барк бесцеремонно перехватил руку женщины, уводя чашу в сторону. — За раз всё нельзя — утробу сожжёт. Хватит с него. Позже дашь.

Нэра покорно отстранилась, мягко опустив мою голову обратно на вонючую шкуру. На её глазах заблестели слёзы. Она протянула дрожащую руку, едва касаясь кончиками огрубевших пальцев моих щек, словно проверяя, не рассыплется ли этот хрупкий сосуд.

— Ты вернул его, Барк… — выдохнула она, и её голос сорвался на глухой всхлип. — Мой мальчик… он живой. Тёплый…

Две чистые дорожки прорезали грязь на её смуглых щеках. Она уткнулась лицом в свои ладони и беззвучно затряслась плечами. Я смотрел на неё, а мысли ворочались в голове медленно, как тяжёлые жернова. Я никогда в жизни не слышал этого наречия, но парадоксальным образом понимал каждое слово, каждую интонацию.

«Я ведь умер, — холодно зафиксировал разум. — Совершенно точно умер в том амбаре. Был тоннель, был свет. А потом этот старик выдернул меня обратно, как рыбу на крючке».

Выходит, мамины предсмертные слова про «предков, которые встретят» имели буквальный смысл? И этот чумазый колдун — мой родственник по какой-то безумной линии?

Я заставил себя поднять руки и поднёс ладони к лицу.

Они были маленькими. Грязными, жилистыми, покрытыми мелкими мозолями и следами старых ожогов, но на них не было моих привычных шрамов. Пальцы скользнули по скулам, очертили подбородок, коснулись губ. Изнутри поднялась волна глухой паники. Лицо было чужим. Кожа — гладкой, нос — узким и целым, и никакого намёка на жёсткую капитанскую щетину.

Я заперт в теле подростка. В теле мальчишки, который только что едва не двинул кони. Заперт в теле с ногами, которые…

Мысль оборвалась. Я замер, боясь пошевелиться. Пять лет мои ноги были мёртвым, никчёмными для меня кусками мяса. Я забыл, каково это — чувствовать пальцы на стопах. А сейчас от них шло чёткое, вибрирующее тепло.

Сглотнув вязкую слюну, я заставил себя отдать мысленную команду. Сердце болезненно сжалось от страха облажаться.

Пальцы ног послушно подогнулись, скребя пятками по шкуре. Я осторожно повернул ступни влево, затем вправо. А потом, затаив дыхание, согнул правое колено. Сустав сработал мягко, без малейшего сопротивления, словно и не было тех бесконечных, серых дней в инвалидном кресле.

«Мама… если бы ты только видела», — подумал я, и к горлу подступил ком. Но я сдержался. Плакать — не мужское дело, батя за это всегда гонял. Я просто закрыл глаза и глубоко, шумно выдохнул, загоняя эмоции поглубже.

— Он как-то странно дышит, Барк, — Нэра испуганно отпрянула, дёрнув старика за край шкуры. — Вдруг дух опять уходит?

— В себя он приходит, не дёргайся, — сухо отрезал знахарь, тяжело поднимаясь на ноги. — Оставь парня в покое. Ему отдых нужен. Пусть спит.

— А точно не уйдёт? — женщина преданно заглянула ему в глаза, сжимая кулаки на груди.

— Я врата запечатал, — Барк раздражённо махнул рукой и устало зевнул, обнажая жёлтые, стёртые зубы. — Дай мне ещё глоток настоя и не смей будить нас, пока светило не зацепит вершину Белой горы.

Нэра послушно подала ему плошку. Старик жадно выпил, вытер рот тыльной стороной ладони и, бросив на меня долгий, оценивающий взгляд, тяжело повалился на свою лежанку. Спустя минуту пещеру огласил его мерный, богатырский храп.

Я лежал, уставившись в потолок, где разыгрывали свой безмолвный спектакль тени от огня. Нэра опустилась рядом и принялась монотонно, едва слышно напевать какую-то колыбельную, плавно поглаживая меня по спутанным волосам. Её ладонь была шершавой, но от неё шло успокаивающее тепло. Мои новые ноги пульсировали жизнью.

Я продолжал незаметно шевелить пальцами, панически боясь, что стоит мне расслабиться — и этот дар исчезнет, а я снова проснусь парализованным инвалидом в Глухове.

Но прагматичный ум подсказывал: возврата нет. Я умер там, и возродился здесь. Снова молодой, снова здоровый.

Я сжал кулаки — мелкие, но на удивление крепкие. Тело подчинялось безукоризненно. Что бы ни сделала моя мать, или эти странные предки, или этот ворчливый дед — я был жив. И за это им всем стоило сказать спасибо.

Примирившись с этой мыслью, я позволил сознанию соскользнуть в спасительную темноту, где больше не было боли, предательства и пьяных ублюдков.

Только покой и треск костра.

Спал я без задних ног, и мне снилась мама.

Я понимал, что это лишь игра угасающих воспоминаний, но иллюзия была пугающе точной.

Она стояла у плиты в нашем старом деревенском доме, облачённая в свой неизменный синий халат. На кухне плыл одуряющий аромат свежего теста, корицы и запечённых яблок. На деревянном столе высилась горка румяных пирожков с глянцевой хрустящей корочкой.

Я замер на пороге, чувствуя, как грудь разрывает от тоски. Я ведь знал, что её больше нет, что всё это, лишь осколки прошлого, но запах выпечки казался абсолютно настоящим.

— Мам, — позвал я негромко.

Она неторопливо повернулась, и её лицо озарила та самая, знакомая до каждой морщинки улыбка — мягкая, немного усталая, но безгранично тёплая. Так она встречала меня всегда. Из школы, из института, из чеченских командировок.

— Сынок, — тихо отозвалась она.

Я сделал шаг вперёд и крепко, отчаянно обнял её, уткнувшись носом в плечо.

— Мам, прости меня, дурака… Прости, что не послушал. Что оставил тебя там одну.

— Не тоскуй, Егорушка, не рви сердце, — она ласково погладила меня по спине. — Мне и самой недолго осталось, скоро к отцу твоему уйду, отмучаюсь. А у тебя теперь вся жизнь впереди. Гляди, каких пирогов напекла.

Я потянул руку к столу, но мама мягко, перехватив моё запястье, отвела его в сторону. Её пальцы были невесомыми и прохладными.

— Это не для тебя, сынок, — грустно качнула она едва заметно головой.

— А для кого тогда? — удивился я.

— Для тех, кто уже ушёл, — ответила она, глядя куда-то сквозь меня. — А ты — живой. Вот и иди, живи.

Она напоследок провела ладонью по моей щеке, оставив ощущение уходящего тепла, и её глаза подозрительно заблестели.

— Я так рада за тебя, Егорушка… Прощай. И вспомни всё, чему я тебя учила. Всё пригодится.

Мама мягко, но непреклонно толкнула меня в грудь.

— Уходи.

Я хотел крикнуть, удержать её, но уютная кухня уже стремительно растворялась, унося с собой запахи корицы и тепла. Пространство затапливала привычная тьма, сквозь которую издалека донёсся её тающий шёпот:

«Мой мальчик… будь счастлив…»

А затем этот шёпот сменился резким, встревоженным женским голосом:

— То-Рек! То-Рек, проснись же!

Я распахнул глаза и сел на подстилке. Сон разбился. Снова вонючая шкура, тлеющий костёр и Нэра, которая испуганно вглядывалась в моё лицо. Рядом с ней, сжавшись в комок, сидели двое чумазых детей и испуганно таращились на меня, как на ожившего мертвеца.

Женщина торопливо прижала ладонь к моему лбу, проверяя, нет ли жара.

— Ты кричал во сне, То-Рек. Говорил на чудном языке. Тебе снились предки? — Её голос дрожал от суеверного ужаса. — Они звали тебя обратно в свои чертоги?

— Я в порядке, Нэра, — хриплые слова давались с трудом, язык казался сухим и шершавым, точно наждак. — Воды дай. Пить.

Она с облегчением выдохнула и протянула мне вчерашнюю плошку. Я жадно осушил её до дна и принялся методично осматривать своё новое жилище.

Очаг располагался строго по центру пещеры. Из обитателей пока наблюдались только трое: Нэра и пара мелких чертенят. Старик Барк и рыжий Вел куда-то испарились.

Мой взгляд зацепился за плоский валун неподалёку, густо покрытый бурыми пятнами запекшейся крови. «Разделочный стол для дичи, — хладнокровно оценил я. — Или жертвенный алтарь. Разберёмся по ходу пьесы».

У стен в беспорядке валялись грубые плетёные корзины из прутьев. Уже неплохо. Ремесло им знакомо. Рядом с выходом красовалось копьё с массивным каменным наконечником, прикрученным жилами к древку. Из трещин в скале торчали деревянные жерди, на которых сушились пучки каких-то трав.

Верёвки, связывающие конструкции, выглядели самодельными, скорее всего, были свиты из сухожилий или полосок сыромятной кожи.

На полу под ногами хрустел первобытный культурный слой: осколки костей, кремневый отсев, сухая трава, ветки и вековая грязь.

«Привет, каменный век, — мысленно усмехнулся я, потирая переносицу. — Поздравляю, капитан, ты крупно попал».

Что я вообще помнил из школьного курса истории об этой эпохе? Да сущие крохи.

Неандертальцы — приземистые, ширококостные, нечеловечески сильные, с мощными надбровными дугами, но вроде как уже вполне разумные. Кроманьонцы — наши прямые предки, повыше, поизящнее, с развитым социумом. И где-то там ещё пробегали денисовцы, чьи кости откопали на Алтае.

Но я, чёрт возьми, медик, а не археолог.

Я снова перевёл взгляд на детей — лохматые, грязные, но если их отмыть, лица окажутся вполне обычными. А вот Нэра отличалась: плотная, широкоплечая, с массивной челюстью и выраженными надбровными валиками. Похоже на какую-то переходную форму или результат смешения племён.

Свои новые руки я тоже изучил детально. Кожа посветлее, чем у женщины, но изрядно загорелая. Тонкие, но жилистые предплечья, ладони сплошь в рабочих мозолях, на пальцах — следы старых ожогов и мелких порезов. Механика в норме, а мышечную массу мы нагуляем, дело наживное.

Я непроизвольно улыбнулся.

«Ладно. Глаза боятся, а руки делают, как батя говаривал. Начнём с элементарного — с гигиены и элементарного порядка. Сделаем из этого склепа нормальный дом, а из этих забитых людей — племя, способное выжить».

Поставив плошку на землю, я упёрся руками в пол, напряг поясницу и решительно поднялся во весь рост.

Тело тут же повело в сторону, голова закружилась, но я удержал равновесие, широко расставив стопы.

Пять лет в кресле давали о себе знать — мозг напрочь забыл алгоритмы ходьбы, да и сам пацан был истощён болезнью.

Интересно, кстати, от чего он загнулся? Внешних повреждений нет, если не считать жутковатую подсохшую корку ритуального надреза на груди, который Барк вчера замазал своей жижей. Судя по всему, старик вскрыл парню кожу, чтобы выпустить кровь и «открыть врата» для моей души.

Я аккуратно ковырнул край болячки ногтем — держится намертво, лучше не трогать, пока сама не отвалится.

Я стоял, слегка покачиваясь, чувствуя, как мышцы ног крупно дрожат от непривычной нагрузки. Но это была правильная, чертовски приятная дрожь. Так вибрирует мотор машины, которую завели после многолетней консервации.

Я сделал пробный шаг. Затем второй.

Ноги работали! Я физически осязал холодный шероховатый гранит под босыми подошвами и ловил волны тепла от костра. Это было сродни экстазу.

— То-Рек, ты зачем встал? — Нэра всплеснула руками, испуганно глядя на мои маневры. — Нельзя ходить! Упадешь! Барк строго-настрого запретил тебе подниматься!

— Я в порядке, Нэра, — ответил я, стараясь говорить уверенно, но голос прозвучал глухо и отрывисто.

Мне хотелось выдать длинную, успокаивающую тираду, но речевой центр нового мозга отчаянно буксовал, выдавая лишь короткие рубленые фразы. Ничего, языковой барьер мы взломаем.

— Барк… где он?

— Барк и Вел ушли на дальнюю тропу, на охоту, — женщина растерянно развела руками, усаживая детей поближе к себе.

Вел, значит. Тот самый рыжий попрыгунчик.

Тут мой взгляд упал на её силуэт, и я мысленно чертыхнулся. Под свободной шкурой отчётливо угадывался круглый, большой живот.

Она беременна? И судя по форме — роды со дня на день.

«Прекрасно, просто классика жанра, — подумал я, потирая лоб. — А где, интересно, остальные мужики этого славного рода? Не от столетнего же Барка или сопливого Вела она понесла». Значит, дееспособные охотники либо ушли, либо… их больше нет.

Голова снова предательски поплыла, и я, решив не искушать судьбу, плавно опустился обратно на лежанку. Ноги сами собой подогнулись, скрестившись по-турецки — сработала мышечная память прошлого хозяина. Уже хлеб. Значит, базовые навыки тела мне достались по наследству, раз уж ментального багажа пацана в моей голове не обнаружилось.

«Так, стоп. А где я географически?» — этот вопрос заставил меня нахмуриться. Насколько рельеф планеты здесь отличается от моего времени? Если это Алтай — вокруг должны быть предгорья и степи.

Если Кавказ — скалы и ледники. А если вообще какая-нибудь доисторическая Европа или Африка? Как определить? Придётся дождаться ночи, выйти наружу и сориентироваться по звёздам. Если Полярная звезда на своём законном месте — мы хотя бы в Северном полушарии.

С климатом и фауной сложнее, за тысячелетия тут всё могло перевернуться с ног на голову. Единственный маркер — из проёма пещеры дует ощутимым, бодрящим холодком. Точно не тропики.

Ладно, звёзды подождут. Сейчас на повестке дня стоял более насущный вопрос — желудок скрутило такой судорогой, что в глазах потемнело.

Я требовательно посмотрел на женщину, выразительно постучав пальцем по пустой плошке.

— Еда, Нэра. Я очень хочу есть.

Она опустила голову, с грустной миной покосившись на пустые корзины в углу.

— Нет еды, То-Рек, — тихо вздохнула она, уныло глядя на чернеющий выход из пещеры. — Если духи леса сжалятся над нами и пошлют зверя, Барк и Вел скоро вернутся с добычей. Тогда будет еда. А пока, жди.

Час от часу не легче. Наше маленькое демографическое объединение находилось в таком глубоком кризисе, что у них не было даже горсти сушёных ягод в заначке. И кормить беременную женщину, калеку и двух мальцов отправились дряхлый старик и зелёный пацан. Причём далеко не факт, что они сами не станут чьим-то обедом.

В такой ситуации паниковать — последнее дело. Нужно беречь калории.

Я молча растянулся на шкуре, уставившись в потолок и пытаясь абстрагироваться от завываний в желудке. Но стоило мне прикрыть глаза и провалиться в полудрёму, как снаружи, со стороны выхода из пещеры, раздался истошный, захлёбывающийся крик.

Я рывком сел на постели, мгновенно сбрасывая остатки сна. Ну вот, покой нам только снится. Похоже, мирный отдых отменяется.

Нэра вдруг замерла, чутко поведя аккуратным носом, и вся её плотная фигура мгновенно натянулась, как струна. Резко, без единого лишнего движения она поднялась на ноги, выхватила из очага приличных размеров горящую палку и двинулась к выходу, попутно перехватив тяжёлое копьё, прислонённое к каменной стене.

Её дети тут же сжались в комок, притираясь друг к другу и провожая мать круглыми от страха глазами. В пещере воцарилась гулкая, давящая тишина, в которой каждый звук казался оглушительным.

Кап… Кап… Кап… — лениво и мерно отсчитывали секунды капли воды, срывающиеся со свода.

Неожиданно снаружи, пробивая пелену сумерек, донеслось раскатистое, торжествующее улюлюканье. Малыши переглянулись, их чумазые личики мгновенно посветлели, сменив страх на чистый восторг. Забыв про всё на свете, они пронзительно заулюлюкали в ответ и, сорвавшись с места точно пара заправских спринтеров, гулко шлёпая босыми пятками, рванули к выходу.

Напряжение в моей груди спало. Стало ясно, что набега врагов можно не опасаться — это возвращались наши кормильцы. Оставалось лишь надеяться, что не с пустыми руками.

Превозмогая слабость, я начал подниматься. Тело всё ещё откровенно сбоило, координация хромала, а сознание слегка плыло, будто после хорошей попойки. Заплетаясь в собственных конечностях и покачиваясь, я медленно двинулся вслед за детьми. Но, чёрт возьми, теперь это были мои работающие ноги, и одно только это осознание заставило мои губы расплыться в блаженной, счастливой улыбке.

Со стороны я, наверное, выглядел как законченный дурачок — шатающийся, еле переставляющий ступни подросток с идиотским оскалом на лице. Но мне было абсолютно плевать. Главное — я шёл сам.

Добравшись до стены, я едва не вписался лбом в гранитный выступ — лаз оказался непривычно низким для моих невеликих габаритов, и впотьмах пришлось согнуться чуть ли не вдвое.

Зато когда я наконец выбрался наружу, то замер как вкопанный, а из груди вырвался тихий, восхищённый выдох. Дыхание перехватило.

Увиденное зрелище действительно поражало воображение. Солнце уже скрылось за линией горизонта, но настоящая ночная тьма ещё не успела накрыть землю. В этих прозрачных вечерних сумерках, стоя на высокой скальной круче, я впервые разглядывал это первобытное великолепие.

Внизу, насколько хватало взгляда, раскинулись глубокие изгибы ущелий, густо укрытые ковром первобытного леса. Массивы вековой хвои и широколиственных деревьев уходили к самому краю земли, где верхушки крон ещё едва заметно тлели в последних отблесках заката.

А там, на северо-западе, вздымались могучие хребты. Их заснеженные пики, словно подсвеченные изнутри гигантскими углями, пронзали небо, создавая непреодолимую стену. Величественные, острые, словно рубленые пики, на вершинах которых даже в сумерках белел снег — это было чертовски красиво.

Небо над головой дышало глубокой, ещё не до конца почерневшей синевой, в которой уже проклевывались первые крупные звёзды. Но сильнее всего поражал воздух. Он был обжигающе холодным, девственно чистым и невероятно густым — в нём мешались ароматы вековой хвои, и далёкого чистого снега. Ни грамма химии, ни единого намёка на бензиновый угар городов или удушливый пещерный смрад. Только дикая, первозданная мощь.

Красиво — да. Но вопрос остаётся открытым — где я?

Восторг тут же сменился холодным анализом. Взгляд метнулся вверх, привычно выискивая Большую Медведицу для ориентира. Нашёл, но не поверил своим глазам. Проморгался, присмотрелся.

Небосвод «поплыл».

Знакомый Ковш выглядел деформированным, словно его сплющили и растянули в сторону, а Полярная звезда вообще ушла со своего места, уступив точку истинного севера чужому светилу.

Такое может быть только в одном случае — если между моим временем и этой ночью прошли десятки тысяч лет. Прецессия оси и собственное движение звёзд. Вполне логично, учитывая, что я очнулся в каменном веке.

И всё же это была родная Земля. Не параллельный мир, не чужая планета. Созвездия те же, пусть и перекошенные временем. Это знание дарило чёткое понимание реальности. Сопоставив искажённые ориентиры, я определил стороны света.

Колоссальная стена хребтов на северо-западе заслоняла собой путь вглубь материка. Кавказ, других вариантов просто нет.

Воздух был непривычно влажным, тяжелым, с солоноватым привкусом, который не спутаешь ни с чем — море не просто где-то есть, оно совсем рядом.

Географическая загадка прояснилась, но это лишь подкидывало новых вопросов. Обзор ограничен скальным выступом, полной панорамы не видно. Нужно при первой же возможности выбраться на ту вершину, что торчит справа — с неё откроется всё как на ладони: и изгибы ущелий, и направление к воде.

Снизу, от самого подножия скалы, послышались гортанные голоса.

Опустив взгляд, я различил небольшую процессию: двое мужчин, завернутых в грубые звериные шкуры, тяжело тащили на толстой деревянной жерди тушу какого-то копытного животного.

Я узнал их сразу.

Впереди, победно задрав подбородок, вышагивал Вел. Его огненная шевелюра полыхала ярким пятном даже в густеющих сумерках. Чуть позади, натужно опираясь на древко копья вместо посоха, едва поспевал Барк. Было видно, что каждый шаг дается старому шаману с трудом — он заметно припадал на левую ногу.

Нэра уже спустилась им навстречу по узкой каменистой тропе. Она что-то взволнованно рассказывала возвратившимся охотникам, активно жестикулируя и то и дело указывая в сторону темнеющего зева нашей пещеры. Малышня крутилась тут же: дети скакали вокруг Вела, путались под ногами и настырно тянули ручонки к свисающему копыту добычи.

Охота вышла удачной. Я мысленно перевел дух — раз есть мясо, голодная смерть откладывается. По крайней мере, на ближайшее время.

Вот такого весёлого чибика буду отправлять в благодарность за награды! Позитивный настрой — главный двигатель авторской музы. Всем огромное спасибо!

Я молча наблюдал за ними сверху.

И вдруг где-то глубоко под диафрагмой шевельнулось давно забытое, щемящее чувство — дикий восторг и предвкушение чего-то грандиозного.

В последний раз я испытывал нечто подобное в своей прошлой жизни, сразу после выпуска из училища, прямо перед распределением. Конечно, первый же реальный вылет в зону бедствия быстро сбил с меня юношеский пыл и научил полагаться на холодный, циничный рассудок, но сейчас эти эмоции вспыхнули с новой силой.

— Значит, это теперь моя реальность, — тихо пробормотал я, пробуя на вкус новые звуки собственного голоса. — Что ж, посмотрим, кто кого.

В этот момент резкий порыв ветра крутанул вокруг скалы, обдав моё полуголое тело колючим холодом, и я невольно передёрнул плечами.

Да уж, выскакивать на улицу в одной набедренной повязке было не самой умной мыслью. На груди что-то негромко стукнуло. Я опустил взгляд и только сейчас заметил висящие на шее простые деревянные бусы из двенадцати крупных плашек. Похожие украшения я видел и на детях, разве что у меня элементов было побольше.

Вел внизу вскинул голову, заметил силуэт на уступе и весело замахал свободной рукой:

— То-Рек! Спускайся! Гляди, какую добычу мы взяли!

Я ещё раз глубоко вдохнул морозный воздух и, стараясь держать равновесие, осторожно двинулся вниз по тропе навстречу отряду. Она оказалась намного короче, чем казалось сверху — метров двадцать, не больше. Но для моего не обкатанного тела этот спуск превратился в сущий ад.

Каменистая тропинка петляла между острыми валунами, под ногами позорно ехала мелкая галька. Местами приходилось буквально садиться на корточки и сползать на заднице, судорожно цепляясь пальцами за выступы. Пропорции тела были чужими, мышечная память парня конфликтовала с моими взрослыми командами: я то недооценивал расстояние, то вкладывал слишком много силы, из-за чего пару раз чувствительно приложился локтями о камни.

Когда я наконец преодолел этот серпантин, тропа вывела меня на широкую каменную площадку под естественным навесом скалы. Здесь уже вовсю кипела работа.

Нэра, опустившись на колени, споро раздувала огонь в небольшом, обложенном камнями костровище. Барк с Велом сгрузили козу с жерди и привычным движением устроили её на огромном плоском валуне. Судя по глубокому выдолбленному желобу и застарелым бурым разводам, этот камень служил племени постоянным разделочным столом.

Добычей оказалась молодая самка горной козы. Довольно поджарая, рёбра отчётливо проступали под шкурой, но мышцы плотные, ни признаков болезней, ни старости. От неостывшей туши в прохладном воздухе поднимался едва заметный парок.

Нэра ненадолго метнулась вглубь лаза и вынесла охапку необходимых вещей: плетёные корзины, массивный полый рог горного барана и тяжелый кремневый нож, чья рукоять была намертво оплетена подсохшими жилами.

Нож и рог она аккуратно выложила на край разделочного валуна, а шкуры и верёвки оставила у стены. Затем, проявив неожиданную чуткость, женщина подхватила один из меховых отрезов, набросила мне на плечи и ловко обвязала вокруг пояса полоской сыромятной кожи. Получилось что-то вроде плотной жилетки, вывернутой мехом внутрь. По телу тут же разлилось спасительное тепло.

Я молча и искренне кивнул ей в знак признательности. Привычного слова «спасибо» в лексиконе этих людей, похоже, не водилось, но мой жест Нэра поняла — её суровое лицо на миг смягчилось, и она молча заняла своё место у валуна.

Сумерки тем временем окончательно сгустились. Костёр разгорелся в полную силу, сытые языки пламени весело потрескивали, вырывая из темноты лица присутствующих. Дети, позабыв про страх, заворожённо кружили вокруг стола, тыча пальчиками в серый бок козы и восторженно шепчась.

Я пристроился с самого края, стараясь не мешать и не задавать глупых вопросов. Моя задача сейчас — впитывать информацию.

Вперёд шагнул Барк.

Его хриплый, надрывный голос гулко срезонировал от скальных сводов. Отдельные гортанные звуки давались моему восприятию с трудом, но общую суть я улавливал без проблем: старик монотонно благодарил духов гор, капризный ветер и «предков, что незримо идут за спиной». Он просил их принять эту кровь и не держать зла за оборванную жизнь зверя.

Закончив наговор, шаман резко вскинул сухую руку.

Вел, тяжело дыша от волнения, шагнул к валуну и перехватил нож. Одно короткое, на удивление точное и сильное движение, и лезвие с хрустом рассекло трахею козы. Нэра тут же, без подсказок, ловко подставила полый рог. Густая, почти чёрная кровь хлынула сильной струёй, с глухим шипением разбиваясь о холодную поверхность камня.

На площадке мгновенно установилась мёртвая тишина; даже дети замерли, превратившись в испуганных маленьких зверьков.

Когда ритуальный сосуд наполнился до краёв, Барк бережно принял его из рук женщины и медленно, торжественно зашагал к одиноко стоящему поодаль тёмному валуну. В самом центре этого монолита красовалась искусственно выдолбленная чаша. Шаман высоко воздел рог к звёздному небу, застыл изваянием на несколько секунд, а затем плавным движением опрокинул его, выливая тёмную жижу в углубление.

Опять затяжная пауза. Все присутствующие затаили дыхание.

Кровь лениво растекалась по каменному ложу, заполняя вековые трещины и сколы. Она ползла, словно живая, капризно сворачивая то в одну сторону, то в другую.

Я заворожённо следил за этим процессом.

Извилистый ручеёк вдруг разделился ровно надвое. Две тонкие багровые дорожки побежали к противоположным краям камня: правая почти сразу остановилась, без остатка впитавшись в пористую породу, а вот левая уверенно заложила на редкость плотную, идеальную спираль.

Барк завис над валуном, едва ли не касаясь его носом. Его губы непрерывно шевелились, источая беззвучный шёпот. То ли он выспрашивал что-то у камня, то ли накладывал очередное заклятие. Наконец старик медленно выпрямил согбенную спину и произнёс негромко, но веско:

— Предки приняли.

Он ненадолго замолчал, ещё раз мазнув взглядом по застывающей спирали. Затем, не оборачиваясь, бросил:

— Вел.

Подросток сделал шаг вперёд. Я кожей почувствовал, как напряглось всё его тело. Не от трусости, а от колоссального груза ожидания.

— Сегодня ты впервые добыл крупного зверя, — Барк медленно развернулся к нему лицом. — Твоё копьё вошло без промаха. Духи всё видели. Ты прошёл свою тропу и выдержал испытание. Отныне ты, мужчина и полноправный охотник нашего племени.

Вел шумно, прерывисто выдохнул, словно панически боялся расплескать переполнявшие его эмоции. Его лицо оставалось нарочито суровым и серьёзным, и лишь едва заметная дрожь в уголках губ выдавала торжество.

Шаман тем временем потянулся к собственному поясу. Среди вороха непонятных амулетов и костей там висела небольшая кожаная петля, на которой покоился плоский, идеально гладкий серый камешек величиной со сливу, явно долгие годы обгладываемый речной водой. Барк аккуратно снял его и поднёс прямо к глазам парня.

— Это, знак охотника, — раздельно произнёс старик. — Носи его на своём амулете жизни. Пусть каждый видит, кто отныне добывает мясо для костра.

Он ловко нанизал петлю на нашейный шнурок Вела и затянул узел. Парень благоговейно коснулся обновки кончиками пальцев, будто камень мог обжечь ему кожу; его глаза в темноте буквально светились от гордости.

Но Барк не остановился:

— Сегодня была моя последняя охота, — его голос прозвучал удивительно ровно, почти обыденно. — Мои руки ослабли. Я больше не охотник.

У Вела от удивления даже округлились глаза, он замер, не зная, что сказать.

Старик же уверенно перехватил своё копьё. Длинное, с потемневшим от времени и полировки деревянным древком, сплошь покрытым замысловатыми вырезанными рунами. Наконечник из редкого тёмного кремня зловеще блеснул в свете костра. Шаман насильно вложил оружие в опустившиеся руки подростка и крепко накрыл его пальцы своими сухими ладонями.

— Это копьё пролило кровь сотен сильных зверей, — твёрдо произнёс Барк, глядя парню прямо в душу. — В этом дереве живёт яростный дух Шата. Поклянись мне перед лицом предков: ты никогда не убьёшь ради забавы, а возьмёшь лишь то, что нужно племени для сытости. Тогда копьё никогда не подведёт тебя во время охоты.

Вел ошарашенно переводил взгляд с тяжёлого древка на лицо наставника. Его губы судорожно дернулись, но горло перехватило. Он с трудом сглотнул вязкую слюну.

Я прекрасно понимал его состояние: получить оружие от уходящего на покой воина, это огромная честь, а принять личное копьё действующего шамана, это фактически признание тебя преемником силы. Может я и не прав в своих суждениях, но то что передача копья это не простой подарок новоиспечённому охотнику — точно. Мальчишка явно не был готов к такому повороту событий.

— Я… — голос парня сорвался на сип, он торопливо кашлянул и повторил гораздо твёрже: — Я клянусь.

Несколько секунд на площадке царило абсолютное безмолвие. Никто не шевелился, даже маленькие дети заворожённо наблюдали за таинством передачи силы.

Наконец Барк медленно убрал ладони, сделал шаг назад и резко развернулся в мою сторону:

— То-Рек.

Сама атмосфера вокруг костра мгновенно изменилась. Я почувствовал это физически, кожей и волосками на затылке.

— Ты переступил черту смерти и сумел вернуться, — шаман подошёл ко мне почти вплотную. — Ты совершил переход, после которого даже сильные шаманы часто теряют разум и себя. Но предки выделили тебя и отпустили назад.

Я предпочёл промолчать.

Разумеется, никаких доисторических предков в тоннеле я не встречал. Но сейчас, вглядываясь в изрезанное глубокими морщинами, серое как пепел лицо Барка, я благоразумно прикусил язык. Моя правда о спасателе из будущего вряд ли обрадует местного колдуна, а вот навредить моему и без того шаткому положению может запросто. Так что пусть старик пребывает в своих полезных иллюзиях.

От шамана ощутимо пахло застарелым горьким дымом, подсохшей кровью и полынью. Его длинные, свалявшиеся в плотные колтуны волосы были переплетены с бусинами, птичьими костями и какими-то засушенными лапками — настоящие дреды палеолита.

— Перед тобой лежат две дороги, — громко, чтобы слышала притихшая Нэра, объявил Барк. — Я сам когда-то шёл этой тропой. Сперва мои руки убивали дичь, но затем со мной заговорили мёртвые. Твой первый путь, перенимать моё знание, общаться с предками и со временем занять моё место. Твой второй путь, охота, где ты встанешь плечом к плечу с Велом. И тебе не придётся выбирать. Предки милостиво даровали тебе обе дороги. Так начертала кровь на священном камне.

Он выразительно кивнул в сторону ритуального валуна. Я скосил глаза: багровая спираль уже подсыхала, но её очертания оставались чёткими. Две сплетённые петли, от которых тянулся едва заметный тонкий ручеёк в мою сторону.

— Духи шепчут, что мой собственный костёр уже догорает, — Барк задумчиво пожевал блёклые губы. — Меня заждались у вечного огня. И там есть место для меня.

Старик уставился на меня своими жуткими, совершенно немигающими глазами, словно разглядывал кого-то невидимого прямо за моим левым плечом.

— По зимам ты ещё сущий ребёнок, То-Рек. Но времени нет. Тебе придётся учиться быстро, иначе ты просто умрёшь, и во второй раз тебя оттуда уже никто не вернёт. — Он требовательно протянул руку ладонью вверх: — Дай свой амулет жизни.

Я послушно потянулся к шее, нащупал деревянные плашки, среди которых одна была заметно надколота, снял шнурок и вложил в его жёсткие пальцы.

Барк сжал бусы, а свободной рукой полез в свои жуткие колтуны на затылке.

Порывшись в волосах, он нащупал нужные пряди, а затем выхватил из-за пазухи небольшой, хищно блеснувший обсидиановый нож, идеально чёрный, гладкий и острый как медицинский скальпель. Одним выверенным движением он срезал две пряди. На каждой из них висело по одной круглой угольно-чёрной бусине, намертво вросшей в волосы. Старик долго и терпеливо очищал их от колтунов, не обращая внимания на повисшее вокруг напряжение.

Закончив, он нанизал обе черные плашки на мой шнурок: одну пристроил аккурат слева от расколотой бусины, вторую — справа.

— Вот сколько зим ты оставался беззаботным дитятей, — Барк высоко поднял бусы над костром, демонстрируя их племени. Затем его пальцы крепко сжали новые чёрные элементы:

— Но эти камни не считают прожитые годы. Они говорят о том, что твоё детство завершено. Ты больше не слепой щенок, но пока ещё и не матёрый волк. Добудь своего первого зверя сам, без чужой помощи, и тогда по праву получишь такой же серый камень, как у Вела. — И едва слышно, одними губами добавил:

— Меня к тому дню здесь уже не будет, так что обточишь его сам.

С этими словами он набросил обновлённый амулет мне на шею. Я кожей ощутил приятную тяжесть старого дерева и шершавую, пахнущую горьким дёгтем поверхность новых бусин.

Но на этом старик не закончил. Его пальцы вновь нырнули в дреды, отыскивая третью прядь, на которой болталась крошечная, искусно обточенная косточка неизвестного животного. Нож беззвучно перерезал волос. Барк освободил желтоватый трофей с аккуратным сквозным отверстием в центре.

— Ты побывал за краем и вернулся, — шаман прижал свою тяжёлую ладонь к моей груди, прямо поверх подсыхающей корки ритуального надреза. От него повело жарким, сухим дыханием: — Ты отмечен знаком того, кто видел бездну. Когда моё тело остынет, ты примешь моё наследие. Я передаю тебе силу.

Вот оно, значит, как. Сила шамана передаётся не с оружием, а с этой костью, понял я. Но и копьё тоже непростое. Настоящий день подарков, не иначе. Похоже, нам с Рыжим крупно повезло.

Его скрюченные, жёсткие как древесные корни пальцы бережно отделили тонкую прядь моих собственных волос у левого виска и принялись ловко плести из неё косичку. Руки старика заметно подрагивали, то ли от глубокой старости, то ли от колоссального внутреннего напряжения, но каждое микродвижение оставалось ювелирным. Он вплёл косточку в самые волосы и надёжно зафиксировал кончик обрывком жилы.

Я невольно коснулся пальцами левого виска. Костяной амулет всё ещё хранил живое тепло рук старого колдуна.

«Ну надо же, какая ирония, — мысленно усмехнулся я, пряча эмоции глубоко внутрь. — В прошлой жизни ведьмаком в шутку кликали, а в этой, выходит, официально в шаманы записали».

В ту же секунду Нэра издала оглушительный, пронзительный клич, похожий на крик ночной хищной птицы. Дети тут же подхватили её порыв: они принялись дико прыгать, топать босыми ногами по камням, кружиться в нелепом танце и звонко хлопать в ладоши.

Слов было не разобрать. Площадка заполнилась чистым первобытным ритмом и первобытной экспрессией.

Но стоило Барку властно поднять ладонь, как весь этот шум мгновенно оборвался.

Старик коротко, требовательно кивнул Велу, переводя взгляд с туши козы на меня. Юный охотник всё понял без слов — теперь наступала его законная очередь вести ритуал инициации.

Он гордо выпрямился, поправил на бедре свой собственный нож, который я умудрился разглядеть только сейчас. Это было изящное орудие с рукоятью из полированной кости и лезвием из серого камня. Не такого идеального, как обсидиан Барка, но сработано на совесть. Судя по всему, у местных принято изготавливать первое оружие самостоятельно.

Что ж, значит, скоро и мне предстоит поработать руками. О луках или арбалетах пока мечтать не приходится — без нужного инструмента я их просто не соберу, но придумать что-то простое и убойное я обязан. Подумаю об этом позже.

Вел уверенно выхватил нож, подошёл к валуну и одним точным, заученным движением полоснул козу по брюху, извлекая печень. И на этот раз его рука не дрогнула.

Тёмный, лоснящийся орган, от которого в прохладном воздухе поднимался густой парок, лёг на его широкую ладонь. Парень высоко поднял печень над головой, устремив взор к темнеющему небу, пока тёплая кровь струйками стекала по его предплечьям и капала на камни.

— Место, где рождается жизнь! — Его голос окреп, зазвучав удивительно мощно и глубоко. — Вместилище духа и силы зверя!

С этими словами Вел с хрустом откусил приличный кусок сырого мяса и принялся размеренно жевать. Его лицо не выразило ни малейшего отвращения, хотя подбородок и губы мгновенно окрасились в багровый цвет. Затем он аккуратно отделил небольшой кусочек величиной с фалангу пальца и протянул его мне:

— Пусть сила этой козы перейдёт к тебе, То-Рек. Будь быстрым и удачливым на тропе. Пусть духи будут щедры к твоему костру, а наше племя никогда больше не узнает вкуса голода.

Я принял угощение.

Печень оказалась скользкой, горячей и откровенно пахла железом. Я точно знал, что по крайней мере трихинеллёз мне не грозит — у травоядных он не встречается. Но есть тёплую, сырую плоть психика наотрез отказывалась. Желудок тут же отозвался болезненным, предупреждающим спазмом.

Отказ от ритуала означал бы кровное оскорбление племени. Выбора мне не оставили.

Я решительно отправил кусок в рот и сделал несколько жевательных движений. На мгновение к горлу подкатила тошнота, готовая вывернуть меня наизнанку. Я судорожно зажмурился, сделал короткий вдох через нос и силой воли заставил себя проглотить массу. Получилось.

Когда я открыл глаза, все смотрели исключительно на меня. Вел, с молчаливым ожиданием. Дети — разинув рты. А Нэра… в её глазах читалась неподдельная, глубокая гордость за сына. Похоже, подобные ритуалы имели для них сакральное значение, определяя иерархию и статус.

Я молча, веско кивнул. Сказать что-то путное на их языке я бы всё равно сейчас не сумел, но жест вышел правильным. Старик Барк тоже одобрительно качнул головой. Значит, первый экзамен на выживание сдан успешно.

На площадке вновь повисла тишина, нарушаемая лишь биением сердца в моей груди и сухим треском костра. Локоть, разодранный во время спуска, неприятно саднил, а во рту оставался стойкий металлический привкус.

Наконец шаман тяжело выдохнул и махнул рукой, давая сигнал к завершению.

Нэра тут же подскочила к валуну, и её кремневый нож замелькал с невероятной скоростью. Женщина свежевала и разделывала тушу с ловкостью заправского мясника. Дети споро подтащили корзины, и началась рутинная заготовка. Я остался стоять чуть поодаль, внимательно наблюдая за процессом.

Племя работало в абсолютном безмолвии. Нэра пластовала мясо, отделяя мякоть от костей и бережно складывая сухожилия в отдельную кучку. Малыши, кряхтя от натуги, вдвоём волокли тяжелые плетёные короба вглубь пещеры. Никаких капризов, никакого баловства. Их лица были сосредоточенными и пугающе взрослыми.

«Если они действительно меряют возраст по плашкам на бусах, то этим мелким по шесть лет, — прикинул я в уме посчитав бусины на их амулетах жизни. — Велу около четырнадцати, и он уже официально признан мужчиной, а значит, имеет право на женщину и свой очаг. У Нэры я насчитал двадцать шесть бусин — выходит, она родила То-Река в те же четырнадцать. М-да, взрослеют здесь стремительно».

А вот сосчитать возраст Барка было нереально. На его груди висела такая мешанина из трофеев, что сам чёрт ногу сломит.

Вел тем временем подхватил массивную заднюю ногу козы и кивнул мне на оставшуюся конечность:

— Помогай.

Я ухватился за скользкое мясо. Тяжело, мышцы спины тут же отозвались тупой болью, а каменный пол неприятно холодил босые ступни, но общая работа захватила и меня. Вместе мы перетаскали всю добычу под своды пещеры.

Когда с мясом было покончено, на разделочном валуне осталась лишь окровавленная голова козы. Все снова высыпали на уступ.

Вел аккуратно взял голову за витые рога и плотно насадил её на длинную деревянную жердь, которую Барк заранее пристроил в расщелину между валунами. Мёртвые, подернутые плёнкой глаза животного теперь смотрели строго в сторону бескрайнего тёмного леса.

— Духу зверя в дар за мою первую удачную охоту! — громогласно объявил Вел, завершая обряд.

Ого, аж целую голову пожертвовал. А с неё ведь можно было взять столько ценного, даже не считая вкуснейшего языка и прочих деликатесов: рога, зубы, кости челюсти, сам череп. Расточительно жертвовать такой ресурс эфемерному духу. Да и запах от гниющей плоти у жилища — то ещё удовольствие будет.

Барк на это ничего не сказал, только вздохнул, тоскливо посмотрев на козью башку. Навалившись всем телом на суковатую палку, вытянутую из кучи дров, он медленно побрёл обратно в тепло пещеры. Племя безмолвно двинулось следом. Я заходил последним. Уже у самого лаза на секунду обернулся.

Оскаленная голова козы чётко вырисовывалась на фоне блеклого ночного неба, и мне на миг показалось, что её пустой взгляд устремлён прямо мне в душу.

Поёжившись от сквозняка, я переступил порог и скрылся в темноте пещеры.

В пещере густо пахло дымом, поджаривающимся на углях мясом и самой жизнью.

Нэра уже вовсю занималась тушей козы. Она уверенно срезала мясо длинными сочными полосами, бережно нанизывала их на тонкие прутики и подвешивала под потолком. Делает запасы для просушки, это понятно.

Часть добычи лежала на большом плоском валуне, который всё же оказался обычным разделочным столом, а не алтарём для жертвоприношений. Другую часть женщина сразу уносила поближе к очагу.

Двойняшки то и дело путались под ногами, пытаясь ухватить лакомый кусок, но Нэра методично, точным движением тыльной стороны ладони отгоняла их в сторону. Не больно, скорее по укоренившейся привычке.

Сам очаг, аккуратно обложенный по кругу крупным булыжником, занимал центр жилища. У огня высилась приличная охапка сухого хвороста. Вел как раз подбросил пару веток, и пламя разгорелось ярче.

От костра веяло спасительным, обволакивающим теплом, а багровые отсветы плясали по стенам, выхватывая из темноты то груду шкур в углу, то корзины, которые теперь ломились от свежего мяса и костей. Под самым потолком, покачиваясь от потоков горячего воздуха, сушились пучки пахучих трав и свежее мясо между ними.

Я сидел неподвижно, лишь незаметно водил глазами по сторонам, скрупулёзно фиксируя в памяти детали быта этих людей. Для шестерых эта пещера была откровенно велика — тут спокойно могло бы разместиться человек двадцать.

Поначалу можно было подумать, что они заняли её совсем недавно, но намётанный глаз человека с аналитическим складом мышления сразу отмёл эту версию. Нет, здесь обитали долго, поколениями.

Об этом красноречиво говорили глубокие ниши в стенах. Были ли они выдолблены вручную или это природные углубления, я пока не понял, но в качестве спальных мест для одного-двух человек они подходили идеально. Лежанки шамана и моя почему-то находились у самого костра, а вот остальные члены общины спали как раз в этих каменных карманах.

Место выбрали идеально: естественная крепость на возвышенности, узкая, легко обороняемая тропа и просторная площадка для ритуалов и разделки. Отполированные веками камни, выдолбленные в каменной породе желоба, массивный алтарь — всё это требовало колоссального, упорного труда.

Одному старику, беременной женщине и двум подросткам такое было просто не под силу. Мелкие, к слову, вообще не шли в расчёт.

Из их негромкого шёпота у огня я наконец узнал, как их зовут: мальчика звали Тин, а девочку Таш.

Нэра тем временем нарезала мясо тонкими слайсами и шлёпала их прямо на раскалённые камни, уложенные в серые угли. По пещере поплыл такой одуряющий, сочный аромат жареного, что мой пустой желудок болезненно сжался. Двойняшки заворожённо смотрели на шипящее мясо, а мать тихо и монотонно говорила им что-то успокаивающее или поучительное. Не расслышал. Но мелкие кивали, с умным видом, ей в ответ.

Я продолжал молча наблюдать.

Барк восседал на небольшом каменном возвышении, бережно укрытом толстой шкурой волка. Его законное место, персональный трон вождя или шамана. Первобытная иерархия бросалась в глаза: Барк здесь непререкаемый авторитет. Он сидел выше всех, ближе к теплу, и любой взгляд или слово были обращены к нему.

Нэра с полупоклонном поднесла ему самый первый, исходящий паром и дымом кусок. Старик принял еду не глядя, лишь едва заметно качнул подбородком. Женщина почтительно отступила на шаг и только после этого принялась наделять пищей остальных.

Второй по старшинству кусок закономерно достался Велу. Молодой охотник устроился напротив шамана, но пониже — на обычном голом валуне. Третьим потчевали меня.

Когда Нэра протянула мне горячее мясо, её ладонь на мгновение задержалась, а в глаза плеснула густая, тревожная материнская нежность. Она пристально вглядывалась в моё лицо, проверяя, уверенно ли я держусь, не кривлюсь ли от боли и не собираюсь ли снова без чувств завалиться на шкуры. Чтобы успокоить её, я спокойно принял кусок и сразу откусил край.

Себе женщина взяла самый скромный обрубок. Двойняшкам еда досталась в последнюю очередь, но Тин и Таш выглядели абсолютно счастливыми: они уплетали еду за обе щеки, шумно облизывая липкие от жира пальцы и весело пихая друг друга локтями.

Мальчик что-то восторженно запищал, но девочка строго цыкнула на него и одёрнула за руку. Старшая, судя по всему, или просто более рассудительная.

Ещё один приличный кусок Нэра аккуратно отложила в сторону. Я проследил за её руками: она плотно завернула мясо в широкий, сочный лист лопуха, тщательно перевязала крепкой травинкой и спрятала на дно плетёной корзины. Наверное на завтра или подношение духам — пока оставалось только гадать.

Трапеза проходила в полном безмолвии. Слышались лишь сухой треск прогорающих веток, сочное чавканье да довольное сопение детей.

Я ел не торопясь, тщательно пережёвывая жёсткие волокна. Мясо было абсолютно пресным, местами сырым, а местами обуглившимся до состояния подошвы. Впрочем, за годы службы в МЧС и суровых командировок меня швыряло в такие глухие углы, где приходилось питаться вещами и похуже. Поэтому я не морщился, послушно жевал, запивая сухомятку холодной водой из корявой деревянной плошки, и продолжал анализировать ситуацию.

Классическая первобытная община — это не шесть человек. Чтобы род выживал, требовалось как минимум десяток-полтора взрослых дееспособных особей, способных загонять крупную дичь, держать периметр стоянки и охранять потомство. На такую группу необходимо иметь хотя бы три сильных охотника.

А что мы имеем здесь? Зеро.

На промысел отправляются дряхлый, разваливающийся старик и четырнадцатилетний пацан.

Вдвоём!

Случись с ними на охоте любая банальная неприятность — нападение хищника, вывих или обвал, и оставшиеся в пещере обречены на медленную голодную смерть. Это не нормальный уклад, это отчаянная, финальная стадия вымирания. Очевидно, произошло нечто жуткое, что разом уничтожило или рассеяло всё племя.

Но как выведать правду? Мой предшественник То-Рек обязан знать историю своего рода.

Если я сейчас начну задавать прямые вопросы в лоб, это мгновенно вызовет подозрение. Барк и без того буравит меня своим тяжёлым, проницательным взглядом из-под кустистых бровей.

«Ладно, — хладнокровно рассудил я, так же как и другие члены этого первобытного сообщества слизывая жир с пальцев. — Спешить некуда, выкрутимся».

Нужно мыслить стратегически. Что я, капитан МЧС и дипломированный медик, могу предложить этим дикарям?

Мой багаж знаний — это фактически магия для каменного века. Я знаю, как обрабатывать раны без готовых антибиотиков, как правильно вправлять суставы и как квалифицированно принять роды, которые у Нэры, судя по её животу, случатся со дня на день.

Я умею отличать лекарственные травы от ядовитых. Такие навыки здесь — на вес золота. А ещё, ко всему прочему, нужно будет деликатно научить Нэру нормально готовить, потому что питаться полусырым горелым мясом на постоянной основе мой желудок категорически отказывается.

Но как вдолбить им хотя бы элементарные основы гигиены?

Для этих людей воля предков и капризы духов куда осязаемее, чем микробы, бактерии и правила антисептики.

Если я прямо сейчас заявлю: «Давайте кипятить воду, чтобы убить заразу», меня в лучшем случае посчитают умалишённым, а в худшем — решат, что в парня вселился опасный демон. И просто проломят голову каменным топором ради безопасности общины.

Нет, действовать надо тоньше. Исключительно через религиозный авторитет шамана и волю тех самых духов.

Барк сам вбил себе в голову, что моя душа общалась с мёртвыми на той стороне. Отлично, это идеальный козырь, и я им воспользуюсь.

Я неторопливо прожевал последний кусок, проглотил его, тщательно вытер испачканные руки о мех жилетки и загадочно, со значением уставился в самую гущу пламени.

Нэра, заметив мою неподвижность, тихо подала голос, прерывая молчание:

— То-Рек… Ты замер и не притрагиваешься к еде. Мясо… оно дурно пахнет?

— Мясо хорошее, — глухо обронил я, даже не повернув головы.

И снова взял затяжную паузу. Краем глаза я отчётливо видел, как все присутствующие разом прекратили возиться и уставились на меня. Барк замер с занесённым куском у самого рта, его челюсти перестали двигаться.

— Что с тобой, парень? — строго и глухо спросил старик, подавшись вперёд.

Я медленно поднял на него прямой, немигающий взгляд:

— Я не помню.

В пещере тут же повисла звенящая, мёртвая тишина. Даже двойняшки испуганно застыли, перестав жевать.

— Чего именно ты не помнишь? — сузив глаза, уточнил шаман.

— Многого, — я неторопливо обвёл взглядом каменные своды. — Я совершенно не помню, почему наш дом именно здесь. Не помню, как мы отыскали эту пещеру. Не помню, почему у нашего костра сидит так мало людей и куда подевались все остальные. Моя память пуста.

Нэра испуганно ахнула, судорожно прижав ладони к губам. Тин и Таш растерянно переглянулись, вжимаясь в бок матери. Вел нахмурился, его рука непроизвольно легла на костяную рукоять ножа. Барк медленно отложил еду на шкуру и всем корпусом подался в мою сторону:

— Совсем ничего не осталось в твоей голове?

Я спокойно качнул головой:

— Я твёрдо знаю, кто я. Моё имя То-Рек. И это всё.

Я умышленно замолчал, давая первобытным людям время переварить этот шок. Пусть осознают масштабы катастрофы. Выждав нужную гроссмейстерскую паузу, я заговорил снова. Тихо, веско, тщательно взвешивая каждое слово:

— Но вместо старых воспоминаний я принёс кое-что другое. Там, за тёмной кромкой, у вечного костра я встретил Великого Предка. И он говорил со мной…

Старик Барк весь подобрался, его ноздри хищно раздулись. Я кожей ощутил, как воздух между нами наэлектризовался:

— Что… что он сказал тебе?

— Он пообещал открыть мне великие знания. Те, что поднимут наш род и сделают племя сильным и непобедимым. Но взамен… — я выдержал эффектную паузу, глядя шаману прямо в зрачки, — взамен Предок затребовал мою прошлую память. В качестве дара.

Безмолвие в пещере стало осязаемым, как гранитный свод. Старик всматривался в моё лицо с такой силой, словно пытался прожечь в нём дыру. Я буквально слышал, как в его древней голове со скрипом проворачиваются шестерёнки, взвешивая эту безумную, но идеально ложащуюся на его мистическое мировоззрение ложь.

— И ты… согласился?

— Я отдал её, — просто ответил я, пожав плечами. — Я подумал, что сила и выживание племени важнее моих детских воспоминаний. К тому же Предок обещал, что вы сами вернёте мне то, что я оставил у его костра. Вы подробно расскажете мне всё о нашем прошлом, а я в ответ открою вам то, чего вы никогда не знали.

Барк молчал очень долго. Так долго, что я уже начал мысленно просчитывать пути отхода и варианты действий на случай, если старый колдун раскусит мой блеф и объявит меня носителем злого духа. Но первобытная логика сработала как надо. Старик тяжело вздохнул и заговорил:

— Сильные духи никогда не делятся мудростью просто так. За каждый дар нужно платить и благодарить, иначе их гнев сожжёт кочевище. — Он сделал паузу, укладывая ладонь на колени. — Ты совершил правильный обмен, То-Рек. Ты не пожалел себя ради рода. Значит, предки будут милостивы к нам.

Он снова подобрал свой кусок мяса, но есть не стал. Лишь задумчиво вертел его в узловатых пальцах, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени:

— О чём ты хочешь спросить нас?

Я мысленно выдохнул, аккуратно расслабляя зажатые плечи. Рыбка заглотила наживку.

— Расскажи, почему мы остались одни? — тихо спросил я, подаваясь чуть вперёд. — Куда делись наши сильные воины и охотники?

Шаман долго и угрюмо смотрел на огонь. Когда он наконец заговорил, его голос сделался глухим, бесцветным и бесконечно далёким. Так говорит не грозный колдун, а бесконечно уставший старик, вынужденный ворошить угли старых трагедий, которые мечтал бы позабыть навсегда:

— Когда я сам был совсем несмышлёнышем, вроде Тина и Таш, наш род процветал здесь, в этой самой пещере у подножия великих гор, — начал он свой рассказ. — Окрестные леса баловали нас обилием дичи, сочными кореньями и крепким деревом для копий.

Мы не знали нужды. И вокруг жили добрые соседи.

В те далёкие времена, если держать путь строго в сторону восходящего солнца…

Барк высоко поднял руку и разогнул три узловатых пальца.

— … столько оборотов великого светила нужно было идти, чтобы выйти к Большой воде.

«О, Большая вода. Это он, наверное, про море говорит, — мысленно сопоставил я факты. — Оборот светила — стандартные сутки. Значит, три дня пешего хода до побережья. Не очень-то и далеко. А море — это не только много вкусной рыбы, но и соль!»

— Та вода была настолько огромной, — продолжал хрипеть Барк, — что если встать на одном её краю, противоположный берег едва угадывался в мареве. Чтобы обойти её кругом и вернуться к началу тропы, требовалось вот столько…

Старик продемонстрировал уже семь пальцев и повторил:

— Столько оборотов светила.

Я мысленно сплюнул от разочарования. Нет, не море, обычное озеро. Семь дней пути по периметру — крупное, конечно, но всего лишь озеро.

Старик продолжал своё повествование. Слова его звучали непривычно, предложения были короткими, рублеными. Он часто пользовался образными сравнениями, но моё сознание, привыкшее к категориям двадцать первого века, на лету расшифровывало эти примитивные образы в ясные социологические понятия.

Иначе воспринимать этот язык мой мозг просто отказывался. В общем, он говорил на своём наречии, а я переводил его на свой внутренний русский.

— Там, у берегов, кормились два могучих племени. Пауры занимали земли по эту руку… — шаман приподнял правую ладонь, — а Хибуты селились по эту, он приподнял левую. Их сети всегда ломились от жирной рыбы. Они умели мастерить костяные иглы и другие дивные вещи, каких наши мастера делать не умели.

Мы мирно менялись на наши шкуры, отборное мясо и крепкие жилы. А если взять правее от Большой воды и углубиться в сторону серых скал ещё на столько… — Барк выставил два пальца, — столько оборотов светила в пути, то тропа выводила к стойбищам Тагуров и Такетов.

Я мысленно зафиксировал эту примитивную систему счёта. На пальцах до десяти они ориентируются идеально. А вот как они оперируют большими величинами? Похоже, никак. Надо будет при первой возможности ненавязчиво обучить их элементарной математике. Во всяком случае, я попытаюсь.

— У тех племён, — старик уважительно прищёлкнул языком, — имелся доступ к залежам особого, священного камня, из которого выходили отличные, острые ножи… — он мимолётно коснулся своего обсидианового клинка у пояса, — и смертоносные наконечники для оружия — его палец указал на копьё, покоящееся в руках притихшего Вела.

Я провёл быстрый подсчёт. Навскидку Барку сейчас около семидесяти, что для этого сурового времени — абсолютный рекорд долгожительства. Малышам по шесть. Путём нехитрой калькуляции получалось, что обсидиановому ножу и этому копью никак не меньше шестидесяти лет. Нереальный срок для каменных инструментов, находящихся в ежедневной жёсткой эксплуатации. Скорее всего, старик просто приводил их в пример.

Нэра, Вел и даже дети слушали его затаив дыхание — судя по всему, такие вечера откровений случались в общине нечасто. В мире, где нет гаджетов, книг и интернета, устное предание, единственный доступный аналог театра и кинематографа. Человеческая психика во все века требует пищи для ума и зрелищ, такова наша природа.

— То были великие, сытые племена под началом мудрых вождей, — лицо Барка на миг разгладилось. — В каждом из тех родов взрослых воинов было никак не меньше, чем бусин на амулете у нашей Нэры.

А когда природа пробуждалась от зимней спячки и кроны деревьев вновь одевались в зелёный цвет, вот как сейчас… — шаман выразительно кивнул в сторону выхода, подтверждая мою догадку, что на дворе стоит весна, — все пять племён собирались на великий совет на Большой поляне у Старого Дуба.

Это было священное место. Там мы обменивались редкими товарами, вели долгие переговоры, мирили повздоривших из разных племён и подбирали для молодых парней невест от чужих костров. — Старик протяжно, со свистом вздохнул. — То были поистине благословенные времена…

Он сделал многозначительную паузу, уставившись в багровые угли.

— А потом… — Барк резко осёкся. На площадке воцарилось такое напряжение, что было слышно, как гудит пламя. Старик выждал, пока искра с треском взлетит к потолку, и выдохнул:

— Потом прямо с небес на землю рухнул Великий Огонь.

Тин от страха мгновенно вжался в тёплый бок матери. Таш испуганно зажмурилась, затыкая уши пальцами. Вел округлил глаза, непроизвольно приоткрыв рот, а Нэра тихо охнула, судорожно зажав рот ладонями.

Я же подался вперёд, ловя каждое слово.

«Небесный огонь? — лихорадочно заработал мой мозг. — Падение крупного метеорита или кометы? Похоже на то».

— Тот огонь со страшным грохотом рухнул прямо в чашу Большой воды, — Барк широко развёл руки в стороны, живописуя масштабы катастрофы. — Удар был такой силы, что вся вода вздыбилась до самых небес, а затем стеной обрушилась назад, на берега!

Он резко, с размаху бросил ладони вниз, отчего дети невольно вздрогнули.

— А следом за этим на землю пролился чёрный, обжигающий, пахнущий тухлым мясом дождь. Сама твердь под ногами ходила ходуном, как живая болотная жижа, а могучие скалы трещали и раскалывались до основания!

Старик увлёкся, его рассказ превратился в настоящую шаманскую пантомиму. Было видно, что он ловит транс профессионального сказителя.

— Леса вспыхнули как сухая трава, люди кричали в темноте… — хрипел он, и с каждым его словом глаза первобытных слушателей становились всё шире.

От сильного перенапряжения голос Барка окончательно сел, сорвавшись на сухой, лающий кашель. В горле у него явно пересохло.

Нэра отреагировала мгновенно: торопливо поднесла ему плошку с водой.

Старик пил долго, шумно, жадными глотками, то и дело прерываясь, чтобы судорожно перевести дыхание.

Я, как врач, уловил в его вздохах характерные сухие хрипы и свист, и этот симптом мне очень не понравился. Хроническая астма или застарелая пневмония. С лекарствами здесь было туго, так что наш шаман действительно ходил по самому краю.

Напившись, Барк аккуратно опустил посудину на пол у своих ног и обвёл присутствующих тяжёлым, давящим взглядом. Все сидели смирно, боясь даже пошевелиться.

Шаман удовлетворённо кивнул каким-то своим мыслям и продолжил повествование:

— Те звери, что уцелели в пожарах, в панике бежали на дальние кручи. Рыба в отравленных реках всплыла брюхом вверх. Та вода, что осталась в ручьях, сделалась мёртвой, горькой и чёрной. Любой, кто осмеливался сделать хотя бы глоток, погибал в страшных мучениях, исходя кровавой рвотой. Те племена, что промышляли у Большой воды — Пауры и Хибуты, погибли все до единого человека.

Он сделал паузу. Тяжело выдохнул, словно эта словесная картина далась ему с физическим трудом. Обвёл всех хмурым взглядом, подцепил узловатыми, дрожащими от старости пальцами глиняную плошку, отпил воды и вновь заговорил:

— Наш род сумел уцелеть лишь потому, что эта пещера уходит глубоко в самое сердце горы и расположена далеко от тех берегов, — Барк веско припечатал ладонь к каменному полу, отчего костяные браслеты на его запястье сухо звякнули.

— Но страшный обвал наглухо запечатал выход. Долгие дни провели в кромешной тьме, задыхаясь и пытаясь руками раскидать тяжёлые камни. И когда мы уже почти освободились, нам на выручку пришли остатки Тагуров и Такетов. Те, что уцелели. Они откапывали лаз с другой стороны.

Повисла тяжёлая пауза.

— От двух великих и гордых народов осталось меньше людей, чем пальцев на моих руках.

Старик вновь продемонстрировал сначала девять, а затем семь пальцев, напряженно выпрямляя их один за другим перед лицами притихших детей:

— Вот и всё, кто уцелел от множества.

Он опять тяжело вздохнул, покосился на воду, но пить не стал, лишь задумчиво поскрёб грязными пальцами седую бороду:

— Когда мы совместными силами наконец пробили лаз и вышли наружу… Прежний мир перестал существовать. Великого светила не было видно много лун. Небо заволокло густой серой пылью и жирным пеплом.

Наступил великий голод, — растопырив пальцы он медленно водил руками перед собой, видимо изображая масштабы трагедии.

Дети то вздрагивали то закрывали глаза, то таращились раскрыв рты и затаив дыхание. Для них рассказ старого шамана был как блокбастер для моих современников.

Я наблюдал за всеми. Заучивал их жесты, мимику, реакции. И невольно сравнивал с людьми двадцать первого века. А старик всё говорил и говорил.

— Оставшиеся люди начали страшно болеть, — произнёс он понизив тон почти до шёпота, тем самым нагнетая ещё больше напряжение у слушателей. — Из носа и дёсен ни с того ни с сего шла тёмная кровь, а женщины рождали лишь мёртвых детей.

Таш пискнула, обняла мать. Зарылась лицом в её одежды.

Шаман продолжал:

— Тогдашние старики в ужасе кричали, что духи разгневались на нас. Мол, мы слишком долго жили в мире и не баловали землю человеческой кровью, вот боги и забрали её сами. Они требовали начать приносить в жертву детей.

При этих словах Барк зло сплюнул в костер, и капля слюны с шипением испарилась в горячих углях.

— Но наш тогдашний вождь проявил твердость. Он наотрез отказался убивать соплеменников и приказал роду сниматься с места и уходить прочь из проклятых земель.

Проняло даже меня.

— И вы бросили свой дом? — подал я голос, искренне впечатлённый этой масштабной драмой палеолита.

Моё воображение без труда дорисовало эту картину: падение космического тела, цунами на озере, мощнейшая ударная волна и последствия с тяжёлым отравлением продуктами горения. Полный крах цивилизации в миниатюре.

— Да, — подтвердил Барк, подавшись всем телом вперед, ближе к теплу очага. — Мудрый Старый Вождь повёл остатки людей через заснеженные хребты.

Он утверждал, что там, на бескрайних ровных землях, пасутся неисчислимые стада исполинских зверей, покрытых длинной рыжей шерстью, с огромными клыками, что длиннее двух охотничьих копий. Звери-горы. — вскинул он руки вверх. — Там было вдосталь сочного мяса, жира для очагов и тёплых шкур.

Он медленно опустил руки и загадочным шёпотом, словно раскрывает нам страшную тайну, добавил:

— А то, что стряслось на нашей земле, вождь называл не карой духов, а случайностью. Он говорил, будто одно из малых ночных светил, которых без счета на небесном своде, сорвалось со своего места и упало вниз, подобно перезревшему плоду с ветки дерева.

Он убеждал нас, что это простое невезение. Нужно лишь переждать, пока земля затянет свои раны, а небо снова очистится от пепла. Так учил Старый Вождь. Слово его было крепким и нерушимым, как этот камень, — шаман вновь, неожиданно, хлопнул ладонью о камень, и этот сухой, резкий звук эхом разнесся под сводами пещеры.

Вел и Нера с детьми синхронно вздрогнули.

'Мамонты, — окончательно сопоставил я факты. — Великие звери-горы со шкурой и бивнями — это стопроцентно мамонты. А ровные земли за горами — сибирские или причерноморские степи. Племя просто откочевало на юг, к богатым пастбищам, спасаясь от последствий падения метеорита.

Но откуда, чёрт возьми, местный вождь мог знать про природу метеоритов и падение небесных тел? Неужели в этих краях до меня уже наследовал какой-нибудь ушлый попаданец?

И судя по всему, спустя десятилетия община наконец вернулась к своим истокам, в родовую пещеру. Но почему нас осталось так ничтожно мало? Что-то в этой математике упорно не сходилось. Ладно, слушаем дальше'.

— Но Старый Вождь не вечен, он ушёл к предкам, — Барк сокрушённо покачал головой, его плечи на миг бессильно опустились. — Его место у костра занял Ду-Рег — его третий по счёту сын.

— Барк, — осторожно перебил я старика, из-за чего тот сразу наградил меня недовольным, колючим взглядом.

— Прости мою пустую голову… Но что на нашем наречии означает моё имя? То-Рек?

Все присутствующие у костра разом уставились на меня с нескрываемым изумлением. Все, кроме видавшего виды шамана.

Старик лишь густо нахмурился, с хрустом поскрёб затылок сквозь свалявшиеся седые пряди и глухо хмыкнул.

— То-Рек означает «Первый Сын», — раздельно произнёс он. Затем выставил перед моим носом сухую ладонь и принялся методично загибать пальцы по одному:

— То… Ду… Ки… Ато… Тау… — и плотно сжал кулак.

У меня внутри едва не вырвался свист удивления. Да у них, оказывается, есть полноценная лингвистическая система счисления! Так какого же хрена этот старый хрыч до этого упорно изъяснялся беззвучной пантомимой на пальцах?

— Значит, «Рег» — это сын? — решил я окончательно обнаглеть и закрепить успех, проверяя лингвистическую догадку.

Старик медленно, не сводя с меня своего тяжёлого, пронизывающего взгляда, утвердительно кивнул.

— Неужели твоя голова растеряла даже эти простые слова? — спросил он с нарастающей настороженностью в голосе, слегка прищурив свой единственный здоровый глаз.

Я изобразил на лице сокрушённую мину и так же медленно, покаянно кивнул в ответ.

— Плохо, — шаман глубоко, со свистом вздохнул, укладывая ладони на колени. — Но… это не беда. Мы вернём тебе твою память, слово за словом.

Его суровый взгляд переместился на притихшего рыжего подростка:

— Вел? Ты хорошо слышал меня?

— Я всё понял, Барк, — торопливо кивнул парень, преданно заглядывая в глаза наставнику. — И поручаю обучение То-Рега тебе.

Рыжий снова кивнул, но уже не столь бодро.

— Нэра? — старик повернулся к притихшей женщине.

— Он действительно позабыл всё… — её голос дрогнул, а на глазах снова заблестели крупные слёзы, которые она принялась размазывать по грязным щекам. — Вообще всё, до единого слова…

— Нэра! — с тяжёлым, стальным нажимом повторил Барк, требуя чёткого ответа.

— Да, Барк, я всё поняла, — послушно кивнула она, поспешно утирая лицо краем шкуры.

«Так, стоп, — у меня внутри снова зашевелился холодок предчувствия неприятности. — Что именно они сейчас все дружно „поняли“? О чём идёт негласный уговор между строками? Что за тайны мадридского двора в каменном веке?»

Когда тяжёлый взор шамана сместился на притихших двойняшек, Тин и Таш синхронно и очень активно закивали своими лохматыми головами. Они испуганно переводили круглые глаза с меня на грозного деда и обратно, а их чумазые личики выражали неподдельный суеверный ужас.

Барк удовлетворённо хмыкнул.

Он поудобнее устроился на своём меховом возвышении, ещё раз окинул притихшую общину властным взглядом и высоко поднял вверх обе руки с широко растопыренными пальцами.

На площадке мгновенно воцарилось абсолютное безмолвие. Слышались лишь мерный треск прогорающего очага, едва уловимое дыхание людей, шуршание шкур да тонкий, костяной перезвон многочисленных амулетов на шее старого рассказчика.

— Та охота вернула нам изобилие, — продолжил Барк, неторопливо опуская сухие жилистые руки и плавно разводя их в стороны, словно пытаясь объять невидимое пространство.

— Род воспрянул от спячки. Появилось много новых костров. Стало много сильных мужчин. Много кричащих младенцев, — старик широко развёл ладони, наглядно демонстрируя, какими необозримыми стали кочевья.

— Новый вождь правил железной рукой, и в мыслях его жила глубокая мудрость. А мудр он был оттого, что никогда не принимал решений в одиночку. С ним бок о бок всегда стоял тот, чей голос слышали духи. Наш великий шаман Тау.

Барк сделал вескую паузу и перевёл многозначительный, колючий взгляд сначала на меня, а затем на притихшего Вела:

— Двое у одного очага. Они были столь же сильны и нерушимы, как и сам Старый Вождь.

— У Старого Вождя было пять сыновей? — сорвалось у меня с языка, и я тут же мысленно обругал себя за оплошность. Слово «пять» им было не знакомо. Я произнёс его на русском. И оно могло вызвать ненужные для меня вопросы и плохие последствия. Чтобы исправить оговорку, я поспешно вскинул руку с растопыренными пальцами прямо перед лицом старика и принялся методично загибать их по одному:

— То, Ду, Ки, Ато, Тау… — я крепко сжал кулак, закрепляя числительное.

Барк сделал вид что не заметил моей оговорки. Но я видел по его глазам — заметил. И запомнил. Ладно… Хорошо… Значит он вернётся к этому вопросу позже, а сейчас, потрескавшиеся губы Барка тронула едва заметная, снисходительная усмешка, обнажив пожелтевшие, редкие зубы.

— То-Ду, — негромко отозвался он, качнув седой головой, и ловким движением пальцев продемонстрировал число двенадцать. — Мальчиков, — уточнил шаман.

Затем сменил позицию пальцев, выставив семнадцать: — И То-Ки — девочек.

Я невольно поперхнулся воздухом, судорожно сглотнув холодную воду из плошки.

Вот уж действительно, первобытный демографический взрыв в масштабах одной отдельно взятой пещеры. Оставалось лишь надеяться, что этот гиперактивный патриарх плодил столь колоссальное потомство не с одной-единственной несчастной женщиной. Ни один женский организм палеолита попросту не перенёс бы почти три десятка родов.

Словно угадав мои мысли, старик горделиво расправил костлявые плечи, выпрямив спину, а в его уставшем голосе звенящим эхом отозвалась былая спесь:

— На ложе Старого Вождя никогда не иссякали лучшие женщины. Каждая здоровая женщина мечтала понести от его семени и родить крепкого охотника. И не только от наших костров. Красавицы из чужих, дальних племён сами приходили к его очагу и просили принять их на одну ночь.

«Ну, теперь картинка окончательно сложилась, — констатировал я про себя, аккуратно укладывая пустую миску на колени. — Здоровый, сильный, альфа-самец с явными признаками высокого интеллекта. Естественно, любая первобытная женщина на уровне чистых инстинктов стремилась заполучить его гены для своего потомства ради выживания вида».

Похоже, строгих понятий о моногамном браке в нашем понимании здесь ещё не существовало. Только зачатки парных союзов. Понятия «моя женщина» или «мой мужчина» Барк произносил вполне осознанно, но в условиях перманентного кризиса эти правила оставались весьма гибкими.

Шаман замолчал, не сводя с меня пристального, изучающего взгляда. Было отчётливо видно, как глубоко и надсадно вздымается его худая грудь, обтянутая потертой меховой накидкой. Затяжной рассказ давался старику с огромным трудом.

В какой-то момент Барк словно нахохлился, ушёл головой в плечи, а его иссечённое морщинами лицо потемнело и стало суровым, как грозовая туча. Он готовился перевернуть страницу и поведать о начале конца.

— Но у каждого сытого лета есть свой конец, — глухо подтвердил он мои мрачные догадки, уставившись в догорающие рубины углей. — Настал черёд, и наше благополучие разлетелось в прах.

Рука старика потянулась к полу, подобрала длинный обгоревший прут, и он принялся медленно, со значением ворошить серую золу, высекая снопы искр. Барк коротко мотнул подбородком в сторону Вела, и парень мгновенно, без лишних слов подбросил в огонь охапку сухого хвороста.

А я в этот момент подумал о том, что на хворосте мы далеко не уедем. Особенно зимой. Необходимо нормальное, полноценное топливо.

Почувствовав свежую пищу, пламя с голодным гулом взметнулось к самому потолку, озаряя пещеру багровым заревом, которое заплясало бликами на суровом лице шамана.

— Молодой охотник по имени Тарр считал, что род должен жить по иным, жестоким законам, — хрипло продолжил шаман, и его голос зазвучал в такт треску веток. — Он возжелал власти, взбунтовался и бросил прямой вызов Ду-Регу.

И Тарр оказался сильнее. Он одолел вождя в честном бою. Тау проклял нового вождя. Но шамана Тарр убивать не стал, пощадил. Надеялся, что Тау по-прежнему будет взывать к духам, вымаливая для его воинов удачную охоту и сытую жизнь.

Но Тау не принял милости от убийцы своего брата. Он наотрез отказался открывать рот у алтаря, а вскоре и вовсе тихо ушёл за великую черту.

Барк не на долго замолчал глядя на пляшущие языки пламени. Похоже, собирался с силами.

— А вместе с его дыханием из племени навсегда испарилось охотничье везение. — тихо прохрипел он севшим голосом и резко вскинув вверх руки, затарахтел своими амулетами. После чего жутким тоном произнёс на распев:

— Проклятие шамана начало сбываться… Леса опустели, дичи стало мало, зато кровожадные хищники обнаглели и караулили нас у самых стоянок.

Лучшие, самые сильные мужчины гибли один за другим на тропе. Среди соплеменников созрел голодный раздор.

Барк снова взял паузу. Выпил воды, поставил пустую плошку у своих ног.

— И тогда Тарр принял страшное решение — пойти войной на мирных соседей. — произнёс он устало, с грустью в голосе.

— Отобрать чужое копьём всегда проще, чем выследить и загнать быстроногого зверя в чащобе. А чтобы духи благоволили его набегам, он объявил, что раз его люди теперь охотятся на человека, то и на священный камень должна проливаться исключительно человеческая кровь.

Многим в роду этот закон был не по душе, но испуганное племя безмолвствовало. Все понимали, что Тарр дурной, проклятый вождь, но никто не отважился выйти против него в круг.

Его боялись.

Он двигался и разил стремительно, точно голодный хищник. К тому же за его спиной каменной стеной стояли самые свирепые и крепкие охотники общины. Так мы и существовали в страхе долгие зимы.

Я почувствовал, что пришла пора вмешаться, и решительно вскинул ладонь в останавливающем жесте.

— Погоди секунду, Барк, — я снова бесцеремонно оборвал его монолог, ловя на себе удивлённый взгляд Вела. — Ты упомянул, что Тарр ввёл регулярные человеческие жертвоприношения. У меня здесь… — я наглядно продемонстрировал два пальца, — ровно два важных вопроса. Позволишь спросить?

Старик тяжело опустил веки, давая молчаливое согласие, а затем шумно втянул ноздрями воздух:

— Спрашивай, То-Рек.

— Чтобы кровь на алтаре была угодна предкам, ритуал обязан проводить законный хранитель традиций. Раз прежний шаман умер, получается… твои собственные руки направляли обсидиановый нож на тех несчастных?

— Нет! — лицо Барка исказилось от гневной гримасы, и он яростно мотнул головой, отчего его амулеты оглушительно зазвенели.

Старик даже приподнялся со своего места, тяжело опершись рукой о колено.

— В те чёрные годы я был простым охотником, — возразил он гневно, его голос сорвался на глухой сип. — Правильным, честным охотником! Моё копьё разило лесных зверей, но я никогда не выслеживал людей в зарослях. Не все мужчины преклонили колени перед безумием Тарра.

Имя говорящего с духами племя нарекло мне гораздо позже. И даже когда я ступил на тропу предков, я ни разу не осквернил священный камень каплей человеческой крови.

Видно было, что мой вопрос на эту тему оскорбил старика. Он тяжело дышал, унимая дрожь в руках, но я все равно продолжил. Мне нужны были ответы, потому что заниматься человеческими жертвоприношениями я был в корне не согласен. И хотел убедится, что Барк не кровожадный фанатик. А ещё я видел логические несостыковки в его повествовании.

— Тогда как же ты перенял этот дар, Барк? — я тут же озвучил второй вопрос, хотя изначально планировал разузнать совсем о другом.

— Через видения, — старик прикрыл глаза, словно заново всматриваясь в ночные кошмары. Он медленно опустился обратно на шкуры. — Стоило мне сомкнуть веки у костра, как в мои сны начали приходить покойный Старый Вождь и великий Тау.

Барк говорил тихо, глядя на пламя костра.

— Порой они являлись вместе, порой безмолвно стояли поочередно.

Души предков выли от ярости, глядя на то, в какое кровавое болото скатился их род.

Их гнев был страшен. Больше всего они злились на Шиху, того скверного шамана, который занял священное место Тау.

То был пришлый чужак из разбитого, дикого племени. Именно он без конца нашептывал Тарру на ухо мысли о человеческом мясе и жертвенной крови.

В тех ночных видениях Старый Вождь открыл мне суть вещей. Он показал, какое будущее ждёт наши кочевища, если мы не остановим безумие.

Тау шаг за шагом обучил меня древнему знанию: как правильно читать знаки природы, как приносить чистые дары земле, как лечить недуги и чтить память ушедших.

Я слушал его и не верил. Да нет, не может же такого быть. Это не реально…

— Погоди… Они учили тебя тайным ремёслам, уже будучи бесплотными духами? После своей земной кончины? — я нахмурился, пытаясь переварить услышанное с точки зрения прагматичного человека XXI века.

— Да, — Барк резко открыл глаза, и в их глубине блеснула первобытная, пугающая сталь.

Он подался вперед, заглядывая мне прямо в душу.

— А когда я узнал достаточно, я подкараулил Шиху у ручья, перерезал его лживую глотку и занял его место у главного алтаря.

По моей спине пробежали мурашки. И дело было вовсе не в словах об убийстве. Нет. Скорее в самом голосе шамана. В его тоне. И во взгляде. В этих подслеповатых глазах сейчас плескалась вселенская сила и мудрость многих поколений.

«Мистика, блин… — я тряхнул головой скидывая наваждение».

Барк продолжал:

— Очистив пещеру от чужака, я пришёл к Тарру и слово в слово передал ему волю Старого Вождя. Могучий вождь, который прежде не ведал, что такое страх, в тот миг задрожал всем телом. Лицо его сделалось белым, точно первый зимний снег на вершинах.

— Какими же словами тебе удалось так напугать свирепого вождя? — я невольно подался вперёд, затаив дыхание.

— Я вытащил на свет то, что он годами тщательно скрывал от племени, — его постыдное прошлое, — Барк хищно оскалился. — И открыл ему то мрачное будущее, которое уже караулило его на тропе будущих дней. Я подробно расписал, какая страшная кара постигнет его неприкаянный дух в загробном мире, если он не прекратит преклонять колени перед Чёрным Богом.

— Чёрным Богом? — моё сердце пропустило удар.

Не думал, что религия зародилась в столь ранний период. Любопытный факт. Естественно я задал очевидный вопрос:

— Это ещё кто такой?

— Оставь на потом… — раздражённо отмахнулся старик, сделав резкий, обрывающий жест рукой.

По его суровому лицу пробежала тень беспокойства, и он покосился в сторону замерших детей.

— Я открою эту тайну тебе одному, То-Рек. Но не при них. Позже.

Он на мгновение замолчал, восстанавливая сбившееся дыхание, а затем добавил:

— Ты собирался выведать у меня что-то ещё? Говори.

Я покачал головой и поудобнее устроился на шкуре.

— Не сейчас, Барк. История про Чёрного Бога подождёт.

— Твоя воля, — согласно кивнул шаман, укладывая ладони на колени. Он устало прикрыл глаза, показывая, что разговор окончен. — Тогда закрой рот и больше не смей меня перебивать. Слушай дальше.

Я молча кивнул в знак согласия.

Краем глаза я уловил пристальный, тяжёлый взгляд Вела, устремлённый на меня из-под нависшей рыжей челки. В этих зрачках не было прежнего безразличия. Там отчётливо читалась глухая, уязвлённая зависть пополам с ревностью.

Похоже, парня до глубины души задевало, что шаман ведёт со мной, сопливым пацаном и вчерашним покойником, столь доверительную беседу почти на равных.

Барк пошевелил угли длинным прутом. Огонь вздохнул, выбросил сноп искр. Старик помолчал — и заговорил снова:

— С тех пор наш род раскололся надвое. Надвое, понимаешь? — он поднял два костлявых пальца. — Одни охотились на зверей. Другие — на людей.

Мы шли дальше. Оставляли за собой пепелища и голодных.

— Тарр был разборчив. — Барк скривился, будто проглотил что-то горькое. — Брал только сильных. Молодых. Крепких женщин, хороших охотников, парней, что уже почти доросли до копья. А стариков, калек, младенцев… — он махнул рукой, — бросал. Просто оставлял без огня, без еды.

Он замолчал. Вел смотрел в пол, сжав челюсти. Близнецы прижались к матери.

— Сумеют выжить — значит, духи их помнят, — продолжал Барк, вороша угли. — Сдохнут — туда им и дорога. Лишние рты племени не нужны.

Нас становилось больше. Мы стали сильными. Страшными. Но удача… — он покачал головой, — удача капризна, как утренний ветер. Не все племена на нашем пути были слабыми.

Барк поднял глаза. Посмотрел на каждого. Медленно.

— И в один день наши охотники вернулись без добычи. Они несли на шестах тело. Тарр был мёртв. Убит в бою.

Близнецы вжались в мать. Вел смотрел в землю, губы сжаты. Нэра… Нэра смотрела на меня. Жалость. Тоска. И что-то ещё. Что-то, что она знала, а я нет.

Я молчал.

Голос Барка стал тише. Почти шёпот.

— Те охотники вернулись не одни. С ними пришёл Хаб. И его воины.

Он помолчал. Сглотнул.

— Они не охотились на зверей. Они называли себя псами. Псами Хаба. В их общине не было женщин. Не было стариков. Не было детей. Только мужчины. Взрослые. Закалённые. Без жалости. Без страха.

Они мазали кожу чёрной грязью. Носили кости убитых. На руках, на ногах, на лице. Их оружие было другим. Острее. Страшнее. — Барк провёл пальцем по своему обсидиановому ножу. — Мы стали их добычей.

Хаб занял место вождя. Он не убивал всех. Он просто… переделал нас.

— Тот, кто не приносил пользу — смерть, — Барк выдохнул с хрипом. — Старые законы сгорели. Женщинам нельзя было брать копьё. Шаг за стоянку без приказа — смерть. Он отбирал сильных мужчин, подрастающих парней… Учил.

Тишина. Только треск костра.

— Кто ломался — становился бесправным. Или умирал. Старики и женщины, те сразу все стали бесправными.

Барк сжал губы.

— У них отобрали всё. Голос. Имя. Право защищать себя и близких. Они стали как живые вещи. Их можно взять, отдать, сломать. — Он поморщился. — Наш род никогда так не жил. Даже при Тарре… при Тарре было лучше.

Даже он не запрещал женщинам охотится и выбирать мужчин. В нашем племени женщина сама решала как ей жить и от кого рожать. — Барк покачал головой.

— Хаб запретил.

Тех кто был не согласен с новыми порядками — убил.

Его воин мог взять любую женщину. Даже у охотника. Потому что охотник стоял ниже.

— Даже хороший охотник? — спросил я.

— Даже хороший, — отрезал Барк. — Единственное, что спасало от смерти — полезность. Ослабел, заболел, засомневался — на съедение собакам.

— Собакам?

Я заметил, как дёрнулся Вел.

— Воины Хаба приручили зверей. — Барк говорил медленно, будто каждое слово вынимал из груди. — Похожи на волков, но меньше. Понимают человека. Слушаются только воина. Стая может разорвать волка. Одна — ребёнка.

«Одомашнивание. В палеолите. Они разрывали людей на глазах у племени.»

Я посмотрел на побелевшие лица близнецов.

— Но память не сжечь, — сказал Барк тихо. — Оставались те, кто помнил старые законы. Шептались в темноте. Передавали знания молодым. Недовольных становилось всё больше.

Он поднял глаза.

— И однажды они подняли головы.

Пошли против Хаба и его псов. Но даже не смотря на то, что наших людей было больше, псы Хаба были сильнее. Они утопили кочевье в крови. Те, кто не сбежал и не погиб, теперь завидуют мёртвым. — Он выдохнул, хрипло, с болью. — Из этого ада я увёл только вас.

— Как? — я подался вперёд. — Ты знал?

— Нет. Рег. — Барк посмотрел на Нэру. — Рег предупредил. Мужчина Нэры.

Нэра сидела неподвижно. Руки на животе. Глаза опущены.

— Рег был сильным охотником. Лучшим. — Барк покачал головой. — Мудрым. Из него вышел бы великий вождь. Он хотел вырвать род из когтей Хаба. Накануне он привёл ко мне Нэру с детьми. Сказал: «Если я не вернусь — позаботься о них».

Я увёл вас на рассвете, перед тем, как всё началось. Сказал страже — идём за травами. Вел — ученик. Нэра с детьми — помощники. Нас отпустили. А когда солнце поднялось… Мы смотрели издалека. И не вернулись.

— За нами была погоня? Воины Хаба пытались выследить беглецов? — спросил я, пытаясь оценить степень опасности, которая, возможно, всё ещё грозит нашей маленькой группе.

— Не знаю. Может, была. Может, нет. — Барк пожал плечами. — Я вёл вас тайными тропами. Мы ушли легко.

"Что-то не сходилось. Если у воинов Хаба были собаки, они могли взять след. Но погони не было. Почему?

Побоялись шамана? Или у них были другие заботы? Скорее — мы просто не были угрозой."

— Мы ушли легко, — повторил Барк. — Потом был долгий переход. Много лун Старый Вождь не приходил ко мне во сне. Я думал, он проклял меня за бегство. Но когда мы покинули знакомые долины — он пришёл. Сказал: «Возвращайтесь к истокам. Идите домой».

Он замолчал. Отпил воды.

— Мы шли в зной. В листопад. По мёрзлой земле. Выстояли. Вернулись к родовой пещере.

«Но как столь маленькая и слабая группа вообще ухитрилась выжить в таком диком переходе? Кто добывал пропитание все эти месяцы? — я в полном недоумении окинул взглядом нашу скромную компанию.»

— Как мы выжили? — спросил я.

— Духи предков помогли — грустно усмехнулся шаман. — Они говорили мне когда нужно охотится, а когда лучше потерпеть голод. Указывали путь. Защищали нас от хищников и других племён. Три охотника, это хорошо.

Барк глянул на Нэру.

— Она ослабла, когда мы шли через горы. Ребёнок забрал силы. Но к тому времени мы уже дошли до скал и спустились к Бурной реке. Её срок уже пришёл. Скоро появится новый человек. А может, и два.

Он хмыкнул и коротко покосился на двойняшек. Те уже клевали носом, тёрли глаза, зевали во весь рот. Нэра вздохнула, положила ладонь на живот.

— А я? — спросил я. — Почему я умер?

Барк помолчал. Посмотрел на меня. Долго.

— Ты наелся чёрных ягод у ручья. А их есть нельзя. Об этом знают все, даже Тин и Таш. Но ты тогда сказал что был очень голодный и не мог терпеть. Вот и поплатился за свою глупость.

— Понятно, — сказал я. — К чёрным ягодам больше не прикоснусь.

Барк хрипло усмехнулся.

— Хорошо бы. Второй раз я не смогу вернуть тебя.

Я смотрел на старика и вдруг заметил, что с ним что-то происходит.

Сначала я подумал — приступ. Сердце, дыхание, инсульт. У него и так отдышка с хрипами, а тут лицо вдруг перекосилось, глаза закатились, а когда он открыл их снова, что-то в них изменилось. Они стали ясными. Зоркими. И… другими.

Это были чьи угодно глаза, но не Барка.

Он медленно поднялся, опираясь на палку. Одно движение — и плечи расправились, спина выпрямилась. Передо мной стоял не дряхлый старик. Воин. Вождь. Тот, кто привык повелевать, а не просить.

Я моргнул.

Краем глаза уловил движение на стене — тень Барка скользнула по камню и стала огромной, несоразмерной его телу. Я перевёл взгляд на плошку с водой.

«Точно ли там просто вода? Может, кто-то решил пошутить и подсыпал туда мухоморов? Глюки — это было бы логично.»

Я оглянулся на остальных. Нэра с детьми сидела на коленях, прикрыв головы руками. Вел тоже упал на колени, опустив лицо. Они дрожали. Они в ужасе.

Я продолжал сидеть. Смотрел. Мой мозг отказывался принимать то, что видели глаза. Потому что то, что я сейчас видел, не укладывалось в моё понимание. С медицинской точки зрения это был бред. С логической — невозможно.

«Барк» окинул всех властным взглядом. И остановился на мне. Его взгляд стал… любопытным. Он ткнул в мою сторону палкой. Голос, который зазвучал из его груди, не был голосом Барка. Он звучал как гром — раскатисто, тяжело, давяще:

— Шаман! Запомни! И передай всем, кто будет после тебя! Не повторяйте ошибок Тарра и Хаба!

А потом его глаза закатились, голова упала на грудь, и он осел обратно на своё место. Палка осталась в руках. Не выронил. Даже в таком состоянии старик держал оружие.

Он тряхнул головой, застонал, медленно поднял её. Осмотрелся мутным, уставшим взглядом. Вздохнул.

— Все слышали, что велел Старый Вождь? — спросил он тихо.

Нэра и Вел подняли головы, закивали. Двойняшки сидели молча, вжавшись в мать, и тихо, испуганно всхлипывали.

— Сядьте, — устало приказал Барк. — Подумайте над тем, что я вам рассказал. Потом каждый скажет своё слово. Если оно будет.

Я продолжал сидеть. Смотрел на старика. Смотрел на его руки, которые дрожали. На его глаза — мутные, уставшие, старые. Те самые глаза, в которых только что горела чуждая, древняя сила.

«Всё, что я видел сейчас, не имело никакого научного объяснения, — подумал я. — И это бесило.»

В пещере повисла напряжённая тишина. Каждый думал о чём-то своём.

Я выдохнул и потер лицо ладонью.

Вел сидел рядом и тоже молчал, угрюмо уставившись в землю. Вдруг он неожиданно вскочил на ноги.

— Я стану великим, самым сильным вождём! — вдруг яростно вскинул подбородок пацан, его глаза вспыхнули фанатичным огнём, и он с силой ударил себя кулаком в грудь. — Моё копьё никогда не промахнётся!

— Ничему тебя не научил мой рассказ, — цокнув языком, с разочарованием покачал головой Барк. — Чтобы вести за собой людей, одной лишь звериной силы мало. Нужна ещё и глубокая мудрость.

Он ловко перехватил палку, которую держал в руке, и беззлобно, но весьма ощутимо огрел ею парня прямо по макушке. Раздался глухой «бум!» и жалобное «Ой!»

— Сперва хорошенько раскинь мозгами, а уж потом хватайся за оружие.

Он ткнул концом палки в мою грудь.

— Он со временем займёт моё место и станет полноправным шаманом племени. Его устами будут говорить великие предки, ровно так же, как сейчас они говорят моими.

«Он серьёзно? Через меня точно так же, как только что через него, будут говорить предки? Я, может, и согласился на роль „говорящего с духами“, но чтобы мной пользовали как рупором для покойников — это перебор. Ладно, пусть думает что хочет. Я буду делать своё дело, а вся эта мистика — не по моей части.»

— А предки — это мудрость, — продолжал Барк, не замечая моих мыслей. — Слушайся его советов точно так же, как в былые сытые времена вождь Ду-Рег внимал словам шамана Тау. И тогда ваше племя станет огромным и сильным. Ты хорошо усвоил мой урок?

— Усвоил, Барк… — угрюмо буркнул Вел, потирая ушибленное темя, и наградил меня из-под лобья откровенно недобрым, многообещающим взглядом.

Я благоразумно предпочёл промолчать. Спокойно протянул руку, подобрал из кучи толстую сухую ветку и аккуратно устроил её в центр костра, поправляя обгоревшие угли.

И тут же отгрёб той же палкой по башке.

— Ай! — вырвалось у меня непроизвольно. Рука сама рванулась к месту удара. Голова взорвалась болью — в глазах на миг потемнело. Я зашипел сквозь зубы, потирая затылок.

— Я решаю, когда и сколько кормить огонь, — назидательно произнёс Барк. — А когда меня нет — это решает Нэра.

— Понял, — процедил я сквозь зубы, убирая руку и поднимая ладони перед собой в примирительном жесте. — Больше не буду. Просто забыл.

— Ты забыл — я напомнил, — усмехнулся старик и снова стал серьёзным. — На сегодня всё. Пора спать. Сегодня был хороший, сытый день. Я благодарю великих духов земли и предков нашего рода за помощь. Завтра над скалами взойдёт новое светило. Пусть оно принесёт нам только добрые вести и удачу.

Все присутствующие у костра слаженным хором негромко повторили слова благодарности духам. Я тоже не стал выделяться и послушно пробубнил ритуал вместе со всеми.

Барк с кряхтением сполз со своего каменного «трона» и тяжело устроился на мягких шкурах у костра — поближе к теплу.

Нэра строго шикнула на притихших детей, и Тин с Таш мгновенно, точно шустрые ящерицы, юркнули на своё спальное место в углу. Женщина с тихим вздохом опустилась рядом с ними, бережно укрывая малышей куском меха. Вел по-прежнему оставался сидеть у костра — хмурый, замкнутый в своих мыслях и бесконечно задумчивый. Он продолжал механически ковырять тонким прутиком тлеющие головни.

Я поудобнее устроился на своей жесткой шкуре, устремив взгляд в затухающее пламя очага. Багровые угли медленно подергивались серым пеплом, а причудливые тени на стенах пещеры постепенно замедляли свой безумный танец, растворяясь в наступающей ночной темноте.

Кем мне только не приходилось бывать в прошлой жизни: солдатом, врачом, спасателем, инвалидом, покойником. Шаманом — тоже будем. Разберёмся.

Впереди меня ждал огромный, пугающий океан вопросов. И столько же ответов, которых я пока не знал. Одно я понимал на все сто процентов — легко не будет. Особенно когда Барк умрёт. Поэтому, пока он ещё здесь, нужно учиться. Всем. Не только мне.

Я смотрел на угли, прокручивая в голове полученную сегодня информацию.

Падение метеоритов, миграция племени, завоевание, жертвоприношения, политика, диктатура, рабство. И всё это в мире, где не знают даже о банальной соли.

В сухом остатке — довольно неплохая пещера, один пусть неопытный, но уже охотник, мои знания и шесть голодных ртов. А самый главный бонус — мы свободны.

Шестеро… Если мне не изменяет память, когда-то давно и великий Рим начинался с жалкой горстки бездомных изгоев на холме.

«Ну, Егор. Всё как ты любишь. Весь этот дивный первобытный мир теперь твой. Наслаждайся. Скучать точно не придётся.»

Я невольно улыбнулся своим мыслям, поглубже зарылся носом в пахнущий дымом мех и спокойно закрыл глаза.

Проснулся я от пронизывающего, сырого холода. Костёр почти догорел. В серой золе лениво теплилось лишь несколько багровых углей, и свод пещеры над головой тонул в непроглядной, густой темноте.

Вокруг царил предрассветный сон: я улавливал ровное, глубокое дыхание Нэры, прерывистое детское посапывание и тяжёлый, с характерным свистящим надсадом храп Барка.

Медленно сел на шкурах, потянулся и невольно поморщился — измученное тело отозвалось глухой, ноющей болью. Лопатки, поясница, забитые икры — вчерашний спуск и тяжёлый подъём обратно по крутой скальной тропе, хоть и дались мальчишке То-Реку относительно легко, для моего непривычного разума стали серьёзным испытанием.

Но, чёрт возьми, это была чертовски приятная боль. Здоровая боль оживающих, работающих мышц. За долгие пять лет, проведённых в инвалидном кресле в прошлой жизни, я напрочь успел позабыть это сугубо физическое чувство и теперь буквально наслаждался каждым ноющим мускулом.

Почти сразу же дико, невыносимо зачесалась грудь. А следом за ней, затылок и лопатки. Я аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, поскрёб кожу вокруг раны. Сухие края застывшей жижи тут же осыпались мелкой темной трухой.

«Так, стоп, Егор, руки убрал, — жёстко скомандовал я сам себе, стиснув зубы. — Только заражения крови в палеолите не хватало». В этих первобытных условиях вскрывать свежие, толком не затянувшиеся порезы — чистой воды самоубийство.

Поймать банальный сепсис и бесславно сдохнуть от царапины было бы слишком глупо и печально. Кое-как заставив себя отнять руку от груди, я переключился на голову, запустив пятерню в шевелюру.

Пальцы тут же намертво завязли в жестких, сальных, свалявшихся колтунах, а под ногти забился какой-то вековой сор и сухая трава. Параллельно я свободной рукой вовсю возил по чешущейся спине, аж зажмурившись от острого удовольствия.

Краем глаза заметил, что спящие в углу двойняшки тоже то и дело судорожно скребут во сне бока и бедра. Нет, так дело решительно не пойдёт. С этой пещерной антисанитарией нужно кончать.

Как только все проснутся, я однозначно устрою всем коллективную помывку у ручья, да и само наше жилище пора основательно вычистить от грязи. В голове тихим эхом всплыли слова покойного отца, который частенько повторял мне в юности:

«Если мечтаешь изменить мир к лучшему, Егор, начни с наведения порядка в том самом месте, где стоишь прямо сейчас».

Я заметил Вела. Подросток сидел у самого входа в пещеру, скрестив по-турецки худые ноги.

Он сосредоточенно, мерными движениями скоблил костяным ножом свежую козью шкуру. Почувствовав моё шевеление, он на секунду прервался, мазнул по мне коротким, настороженным взглядом, едва заметно качнул подбородком и беззвучно вернулся к своей монотонной работе.

Я не спеша поднялся на ноги, покрепче запахнул на груди грубую жилетку из меха, которую мне вчера на скорую руку смастерила Нэра, туго перетянул её сыромятным поясом и подошёл к угасающему очагу.

Опустившись на корточки, сложил губы трубочкой и принялся мерно дуть на угли. Под серой золой слабо, нехотя затеплилось оранжевое сияние. Аккуратно подбросил пучок сухой травы, затем несколько тонких щепок.

Уже через минуту прожорливое пламя весело захрустело хворостом, обдав лицо сухим, живительным жаром. Вел неотрывно наблюдал за каждым моим движением из-под нависшей рыжей челки, но не произнёс ни единого слова, лишь костяной скребок в его руках заходил чуть быстрее.

А я невольно почесал затылок, вспомнив вчерашний урок Барка на счёт «кормления» огня. Но, дело уже сделано.

Тут зашевелилась и Нэра. Женщина тяжело приподнялась на ложе, села и первым же делом машинально, чисто материнским жестом ласково провела ладонью по своему огромному, круглому животу.

Заметить, что я уже вовсю хлопочу у костра, она благодарно и мягко кивнула мне. Но стоило её взгляду переместиться на Барка, который продолжал неестественно долго лежать без движения, как её смуглый лоб прорезала глубокая складка тревоги.

— Барк… — негромко, сдавленным от страха голосом позвала она старика.

Шаман не откликнулся. Из его приоткрытого рта вырвался лишь очередной тяжелый, протяжный выдох, сменившийся свистящим, клокочущим хрипом.

Нэра поспешно поднялась со шкур, подошла ближе и робко тронула его за костлявое плечо. Старик судорожно дёрнулся, словно от удара, и с трудом разлепил веки. Глаза его были мутными, подёрнутыми белёсой пеленой и сплошь покрытыми сеткой лопнувших красных сосудов.

В ту же секунду его грудь сотряс сильнейший приступ глубокого, глухого кашля. Изнутри у него буквально бурлило и булькало. Даже без фонендоскопа, на слух, я безошибочно определил тяжёлые, влажные хрипы, намертво забившие нижние отделы лёгких.

«Только этого мне сейчас и не хватало», — мрачно констатировал я про себя, чувствуя, как внутри всё неприятно сжимается. Вчера на обряде этот старый лис предупреждал нас, что его земная тропа подходит к концу.

Но я-то, наивный, рассчитывал, что у нас в запасе есть хотя бы пара-тройка месяцев спокойной жизни. А судя по этой клинической картине, у него счёт идёт максимум на недели. По всем признакам у деда обострился хронический обструктивный бронхит, плавно перетекающий в очаговую пневмонию.

В сырой, продуваемой сквозняками пещере, без должного ухода он загнётся дней за семь. Помрёт, старик, прежде чем успеет передать нам с Велом свои знания.

Барк с трудом принял вертикальное положение, сипло и прерывисто дыша через рот. Он изо всех сил пытался сохранить на лице привычную маску сурового, невозмутимого вождя, делая вид, что ничего страшного не происходит.

Но я отчётливо видел, как мелкой, неподконтрольной дрожью трясутся его исхудавшие руки. Я решительно шагнул вперед и опустился перед ним на корточки.

— А ну-ка замри. Дай я посмотрю.

Старик непонимающе, с подозрением уставился на меня своими воспалёнными глазами. Не дожидаясь его соизволения, я просто придвинулся вплотную, уверенным движением врача положил ладонь прямо ему на впалую грудь и коротко скомандовал:

— Дыши глубже. Давай.

Он подчинился. С явным недоумением, ошарашенный моим непривычно властным тоном, но подчинился. Грудная клетка под моими пальцами судорожно вздымалась и опускалась.

Тяжёлые проводные хрипы отчетливо транслировались прямо в мою ладонь. Мокроты в крупных бронхах скопилось немерено, дыхание было предельно жёстким, с явными признаками эмфиземы.

— Плохо твоё дело, старик, — глухо произнёс я, убирая руку и пристально глядя ему в глаза.

Пришлось срочно подбирать термины, понятные его первобытному разуму.

— Великий Предок шепчет мне, что духи хвори всегда селятся в груди тех, кто долгие зимы дышит едким дымом от сырых дров, кто промокает под ледяными дождями или спит на сырых шкурах и холодном камне.

Тебя нужно срочно лечить, Барк. Иначе ты безвозвратно уйдёшь за великую черту гораздо раньше, чем успеешь передать нам с Велом хотя бы малую часть своей мудрости.

Барк мгновенно насупился, его седые кустистые брови сердито сошлись на переносице.

— С тобой… с тобой снова говорили духи предков? — тихо, едва различимым шёпотом спросил он, испуганно покосившись в сторону замерших у входа Нэры и Вела.

Я лишь неопределенно пожал плечами, сохраняя на лице маску загадочной отрешённости:

— А теперь ложись обратно, тебе нужен покой.

Я аккуратно, но настойчиво перехватил его за худые плечи и помог бережно опустить спину на ложе.

— Тебе нельзя сейчас ходить, береги остатки сил.

Старик вдруг слабо, как-то совсем по-детски улыбнулся уголками потрескавшихся губ:

— Мне уже ничего не нужно, То-Рек… Моё лето отпело, время пришло. Мой первый крик раздался под этими самыми сводами. В этой пещере я родился, здесь же мне суждено и закрыть глаза. Это правильный путь. Я вернулся домой.

«Ну да, конечно, — подумал я, раздражённо раздувая ноздри. — Пройдут целые тысячелетия, сменится десяток цивилизаций, а психология упрямых стариков не изменится ни на йоту».

Я слишком хорошо помнил этот фатализм: «Я на этой земле родился, сынок, здесь мне и помирать пора». Слышал эти речи от десятков престарелых пациентов, да и моя собственная упрямая мать под конец жизни твердила ровно то же самое.

Видимо, этот архетипический паттерн заложен в нас на каком-то глубинном, эволюционном уровне, зашит в подкорку с испокон веков. С этих самых, сука, каменных веков!

Но меня до глубины души взбесило то, как легко и безропотно этот сильный старик капитулировал перед банальной простудой. Смирился, сложил лапки и послушно ждёт своей кончины. Нет уж, дед. Черта с два. Не так быстро. И уж точно не в мою дежурную смену.

— Ты не умрёшь сегодня, слышишь меня? — я наклонился к самому его уху, заговорив твердо и зло. — Я не позволю тебе уйти. Я помогу твоей груди снова дышать, вылечу тебя. Рано тебе еще собираться к праотцам. Ты еще не обучил нас с Велом, как выживать в этих лесах, как вести племя и многому другому. А ты давал твёрдое обещание.

Для пущей весомости я сделал страшные глаза и добавил сакральный аргумент:

— Сам дух Великого Предка так повелевает!

Я откровенно, нагло лгал, но на данный момент другого адекватного способа донести медицинские знания двадцать первого века до этих первобытных умов я попросту не видел.

Списывать все свои действия и диагнозы на авторитет эфемерного предка оказалось чертовски удобным, а главное — абсолютно надёжным и безопасным приемом.

Старый шаман опешил от удивления, но в следующую секунду его глаза резко сузились. Он медленно сел и уставился на меня недобро, с явным подозрением.

— Ты выглядишь здоровым. Ты не мог ходить за черту, — заявил он. — А ну, покажи свои руки! — и, не дожидаясь ответа, грубо цапнул меня за запястье. Осмотрел ладони, хмыкнул и буквально оттолкнул от себя. — Ты мне врёшь, мальчик, — прошипел он зло и тут же мёртвой хваткой вцепился в ворот жилетки, притянув к себе.

Несмотря на старость и болезнь, пальцы у деда были железными.

— Барка невозможно обмануть, — шептал он мне прямо в лицо, обдавая неприятным запахом изо рта. — Зачем соврал? Говори!

Я не дёрнулся и не попытался вырваться. Вместо этого молча уставился деду прямо в зрачки — жёстко, в упор, ледяным взглядом взрослого мужчины, который за свою жизнь повидал слишком много дерьма, чтобы пасовать перед больным стариком.

— Я не вру, — хладнокровно, едва ли не по слогам произнёс я, не отворачиваясь.

Физиономия Барка изменилась, став растерянной. Он медленно разжал пальцы, выпуская мех.

— Дух Предка… ты говоришь со мной устами этого мальчика? — спросил он растерянно, с опаской.

— Нет, Барк. — качнул я головой. — Это я, То-рек.

— Но… — старик на мгновение запнулся. — Я не понимаю… Как тогда?

— Вот здесь, — я выразительно постучал указательным пальцем по собственному виску, прямо над бровью. — Я чётко слышу его голос. Он велит мне, что нужно делать, и предупреждает, какая беда случится с нашим родом, если мы ослушаемся его воли.

Седые брови шамана поползли на лоб.

— Никогда еще… ни от одного великого шамана прошлых времён я не слышал о подобном чуде, — задумчиво и глухо пробормотал он и тут же снова зашёлся в судорожном приступе кашля.

Натужно отхаркавшись, он недолго думая сплюнул вязкую серую мокроту прямо на земляной пол пещеры, внося в этот и без того жуткий бардак ещё и свои патогенные бактерии.

Затем небрежно утёр влажные губы тыльной стороной ладони и преспокойно обтёр её о край шкуры, на которой лежал. Тяжелейшая одышка уже вовсю мешала ему говорить. Старик делал огромные, рваные паузы буквально после каждого произнесенного слова.

— Чтобы услышать шёпот духов, шаману нужно погрузиться в глубокий, ритуальный сон, — назидательно прохрипел Барк, упрямо вздернув вверх указательный палец. Его голос прерывался от сипения.

— Или долго вдыхать дым от священных трав. Или пить специальные, очень опасные отвары. Или, пролить кровь на алтарь. Свою собственную кровь! — уточнил он со значением и вдруг резким движением протянул мне свои обнаженные руки.

— Вот, смотри сюда, То-Рек! Смотри, сколько раз за свою жизнь мне приходилось резать собственную плоть, чтобы духи просто обратили на меня свой взор. А ты… ты не пролил ни капли, не спал у алтаря, но они сами говорят с тобой?

Я опустил взгляд на его протянутые предплечья и невольно поджал губы. Обе его руки, от самых запястий и почти до локтевых сгибов, были сплошь покрыты жутким узором из многочисленных шрамов.

Одни из них — белёсые, едва заметные ниточки — были совсем старыми, полученными еще в молодости. Другие — широкие, неровные рубцы. Они казались относительно недавними, возрастом от года до пяти лет.

Но мое внимание мгновенно приковал один совсем свежий, длинный порез, который едва-едва успел схватиться хрупкой темно-бордовой коркой. Кожа вокруг пореза сильно припухла, натянулась и горела нездоровым, багрово-красным воспалением.

Да уж, час от часу не легче, — мысленно выругался я, пристально разглядывая ещё одну проблему. Что же ты, старый дурак, так неосмотрительно отнёсся к собственной безопасности?

Мне то ты «запечатал» рану на груди этой своей бурой хернёй, а собственную руку обработать поленился? И как вообще с таким запущенным обструктивным бронхитом и после серьезной кровопотери ты ухитрился вчера на своих двоих вернуться с охоты? Да еще и тушу козы притащил, не загнувшись прямо на тропе.

Естественно, все «духи предков» хором закричат, что пора собирать вещички и переселяться в мир иной.

В таком запущенном состоянии любой здоровый мужик копыта откинет, а в его почтенном по первобытным меркам возрасте — и подавно.

Видимо, старика уже давно и планомерно подтачивали хронические болячки. А тут он еще и затеял этот энергозатратный ритуал по моему «воскрешению», окончательно добив свой иммунитет кровопусканием. А под конец побегал за козой по сырому холодному лесу и закрепил успех сном на ледяном каменном полу.

Та куцая, облезлая шкура, на которой он спал, явно не шла в расчёт. Сквозняки в пещере гуляли знатные, и от камня тянуло могильной стужей. Если бы не ритуал и вчерашняя гонка за дичью, старик спокойно скрипел бы еще не один месяц.

Выходит, буквально за последние двое суток дед своими собственными руками себя попросту угробил.

Барк тем временем сверлил меня цепким, колючим и бесконечно любопытным взглядом.

Он смотрел на меня так, словно видел перед собой неведомое, смертельно опасное существо. Наверное, в силу своей шаманской профессии он пытался прощупать, о чём я сейчас думаю на самом деле, не лгу ли я ему.

А может, в его седой голове и вовсе зародилось страшное подозрение, что тело мальчишки занял вовсе не родной То-Рек, а какой-нибудь коварный, злой дух. Но, если говорить на чистоту, в данный момент мне было глубоко плевать на все его экзистенциальные страхи.

Перед собой я видел конкретную медицинскую проблему, и её требовалось решать незамедлительно.

— Так как же… как ты можешь слышать голос без священного настоя и пускания крови? — всё же не выдержал моего затянувшегося молчания старик, подавшись ко мне всем телом.

— Мне для этого не нужны шрамы, Барк, — максимально спокойно и уверенно отрезал я, уже вовсю прокручивая в уме план первоочередных действий, чтобы раньше времени не остаться в этом суровом мире без единственного проводника.

— Но как это возможно? — старик упрямо качнул головой, в его глазах читалось яростное неверие.

— Не знаю, — я безразлично пожал плечами и чисто на автомате, повинуясь какому-то животному рефлексу, поскрёб ногтями свой бок под жилеткой.

Чёрт, как же невыносимо зудело и чесалось всё это первобытное тело То-Река! У меня уже начало складываться стойкое, омерзительное ощущение, что под этой грязной шкурой по мне полчищами маршируют какие-то вши или блохи.

— Слушай, Барк, я ведь уже объяснял тебе. Тот Великий Предок, которого я встретил у огромного костра в предсмертном беспамятстве, дал мне твердое обещание делиться своей мудростью. Вот он и делится.

Моя голова слишком мала, в неё невозможно за один раз впихнуть все знания ушедших поколений. Поэтому его голос звучит во мне только тогда, когда приходит настоящая беда.

Вот сейчас у нас есть большая проблема. Ты тяжело болен, твоя грудь хрипит. Голос тут же проснулся и чётко велит мне, что нужно делать.

Я выразительно развёл руками в стороны.

— Всё. Я сам до конца не понимаю, как устроен этот дар.

Старик слегка склонил голову набок, прищурился и принялся с утроенным вниманием вглядываться в мои глаза. Видимо пытался разглядеть там чужую душу.

— И говоришь ты теперь… совсем не так, как наш прежний То-Рек… — тихо, задумчиво пробормотал он себе под нос. — И страха в тебе нету…

Он говорил медленно, разглядывая меня с головы до ног.

— Взгляд стал иным. Слова чужие. Речи длинные, как зимняя тропа. Мудрые. Будто за твоими плечами осталось не двенадцать кругов, а столько же зим, сколько прожил я сам. Малые дети нашего рода никогда так не разговаривают.

— Я больше не ребёнок, Барк, — зло фыркнул я, резко обрывая его размышления. — Тебе нужно промыть рану и запечатать её от злых духов, — я указал на воспалившийся надрез. — Смотри, края покраснели. Они уже проникли внутрь и пожирают твою жизнь. Называешь меня малым, а сам забыл закрыть врата и впустил болезнь.

Шаман перевёл взгляд на покалеченную руку. Потыкал рубец грязным ногтем — из-под бордовой корочки тут же выступили мутные капли гноя. Старик неопределённо хмыкнул.

А я поймал себя на том, что разозлился от его слов. Хотя с чего так вскипел? Формально-то он прав — внешне я сейчас именно пацан. Подозрения деда были обоснованны и вполне логичны. Взять ту же Нэру — за весь вчерашний день женщина от силы вымолвила пару фраз. Короткие, рубленые реплики, исключительно по делу.

Вел — тот вообще напоминал немого сфинкса, молчал почти постоянно, лишь сопел и зыркал исподлобья. Близнецов Тин и Таш я за всё время и вовсе толком не слышал — они лишь без конца испуганно шептались между собой в темноте и смотрели на меня с диким, восторженным любопытством.

А тут «воскресаю» я, вчерашний полудохлый пацан, и начинаю сыпать странными словами и сложноподчиненными предложениями, строить логические цепочки и вовсю умничать. До своей смерти прежний двенадцатилетний То-Рек, я был уверен на все сто, болтал не больше и не сложнее, чем тот же Вел или его младший брат.

Придётся сознательно контролировать свою речь, иначе спалюсь на элементарном.

Не говоря больше ни слова, шаман тяжело, со свистом выдохнул и молча поднялся на ноги. Пошатываясь, он целенаправленно побрёл вглубь пещеры, к углу, где на каменном выступе сушились пучки каких-то трав. Старик принялся уверенными, заученными движениями обрывать сухие листики и мелкие веточки.

— Тебе нужен покой, Барк, — хмуро бросил я ему в спину. — Ложись.

— На том свете отдохну, — не оборачиваясь, хрипло буркнул дед и продолжил своё дело.

Я подошёл ближе, наблюдая за его манипуляциями. — Расскажи, что ты делаешь.

— Мазь для раны, — старик с усмешкой покосился на меня, обнажив жёлтые редкие зубы, и коротко кивнул.

Взяв два плоских голыша, он ловко растёр сухую траву в труху и ссыпал её на широкий вогнутый кусок древесной коры, заменявший здесь плошку. Затем запустил руку куда-то в недра своих меховых одеяний, бережно извлёк крошечный кожаный мешочек и развязал завязки. Кончиком обсидианового ножа Барк подцепил оттуда самую малость угольно-чёрного порошка и отправил вслед за травой.

Подхватив кору, шаман поковылял к самой дальней стене пещеры. Там, в каменном полу, темнело небольшое естественное углубление, куда сверху мерно, по капле, стекала вода. Старик плеснул пару капель в плошку и принялся размешать состав лезвием ножа, пока тот не превратился в густую бурую кашицу.

Закончив, он поднёс кору почти к самым губам и принялся что-то быстро, истово наговаривать. Я стоял рядом, но не разобрал ни единого звука — старик шептал очень тихо, едва шевеля губами. Наконец ритуал был окончен и он решительно зачерпнул пальцами готовую жижу и уже занёс руку над воспалённым порезом на предплечье, но я перехватил его запястье.

— Погоди, Барк.

Старик сурово вскинул мохнатые брови, глядя на меня сверху вниз. На его исхудавшем лице проступила ядрёная смесь из удивления, раздражения и непонимания.

— Посмотри на свой порез, — я указал пальцем на нагноение. — Злые духи уже сами заперли проход. Твоя мазь останется на поверхности, она не поможет, если сначала не сломать их врата.

Я заставил его опустить руку. Огляделся. На полу у очага лежал ворох сухого, заготовленного для растопки мха — отличный природный перевязочный материал. Я сорвал чистый пучок, затем нашёл у стены ещё один продолговатый скол коры, тщательно обдул его от пыли и подошёл к источнику. Вымыл руки. Зачерпнув ледяной воды из каменной чаши, я вернулся к Барку.

— Садись и не дергайся. Будет больно.

Дед послушно, хоть и с явным опасением, опустился на шкуру. Действовать пришлось жёстко. Плотно зажав его руку, я с силой надавил подушечками пальцев чуть выше и ниже воспалённого надреза. Подсохшая корочка с треском лопнула, и наружу хлынула густая желтоватая сукровица. Старик резко втянул сквозь зубы воздух, но не издал ни звука — только желваки на скулах заходили ходуном.

Я обильно смочил мох в воде и принялся тщательно, вымывать гной и остатки старой грязи из раскрывшихся краёв раны. Промывал до тех пор, пока оттуда не пошла чистая, алая кровь. Ошмётки грязного мха швырнул прямо в костёр — пламя мгновенно поглотило заразу с негромким шипением.

— Вот теперь врата открыты, — я взял ещё один пучок мха, тщательно вытер пальцы и швырнул его вслед за первым. Затем кивнул на плошку с бурой кашицей:

— Замазывай. Теперь от твоей мази будет толк. — А сам пошёл мыть руки.

Шаман ничего не ответил, лишь устало вздохнул и принялся аккуратно размазывать смесь по очищенному порезу.

Зато Нэра, стоявшая чуть поодаль, смотрела на меня с немым, застывшим в глазах страхом. Я решительно повернулся к ней:

— Нэра, мне нужно много воды. Эта чаша в полу — это мало. Нужно больше.

Как объяснить дикарке объём в три или пять литров, я не знал. Взгляд зацепился за полый бараний рог, который вчера использовали во время ритуала. Сейчас он валялся на разделочном камне и вмещал в себя, по моим прикидкам, около полулитра. Я указал на него, а затем растопырил перед женщиной обе ладони с десятью пальцами:

— Столько полных рогов. Где взять?

Нэра от неожиданности вздрогнула всем телом и заметно напряглась, отступив на полшага назад.

«Так, Егор, полегче, ты, кажется, напугал её своим командным тоном», — мысленно одёрнул я себя. Да уж, похоже, эта несчастная была зашугана предыдущими вождями-тиранами до полного одурения.

— Много… — тихо произнесла она, испуганно глядя на мои руки. — Ручей течёт у самого подножия нашей скалы. Вон там, сразу за входом, начинается узкая тропа, она ведет к воде. Тин и Таш могут принести.

Пояснила всё чётко, коротко и доходчиво, сделав разумную скидку на мою официальную «потерю памяти».

И тут я поймал себя на крайне неприятной мысли: всё это время я непроизвольно смотрел на этих людей через призму высокомерных цивилизованных стереотипов. Дикари, мол, троглодиты, тупиковая ветвь.

А ведь эти самые «пещерные люди» ухитрялись без всяких карт, обуви и снаряжения пешком пересекать чертовы континенты, выживать в девственной тайге, в лесу, в степях, в пустынях. Они каждый день успешно охотились и не раз отбивались от хищников и умудрялись при этом рожать здоровых детей.

Старик Барк без компаса и ориентира спустя долгие десятилетия безошибочно вывел свою маленькую группу обратно к родовой пещере. Глубоко беременная женщина с двумя шестилетними малышами на руках наравне со всеми выдержала этот адский, многомесячный марафон. Они шли, добывали мясо, боролись за жизнь.

Да, сейчас они все выглядели истощенными, сквозь кожу отчетливо просвечивали ребра, но они были чертовски живыми и сильными.

А если забросить в эти дикие условия среднестатистического обывателя из моего сытого двадцать первого века — много бы он прошагал по этим скалам босиком?

Моё высокомерное мнение об этой общине в одну секунду совершило резкий кульбит. Внезапное отрезвляющее понимание того, что у этих маленьких дикарей Тин и Таш в этом первобытном мире сейчас в разы больше шансов выжить в одиночку, чем у меня, мигом выбило из моей головы остатки спеси.

Кажется, от этих мыслей я завис в глубокой прострации слишком надолго. По всей видимости, моё лицо в этот момент выражало крайнюю степень ошарашенности или глубокой задумчивости, потому что сейчас абсолютно все обитатели пещеры замерли и во все глаза уставились на меня.

Вел даже окончательно бросил скоблить свою козью шкуру и замер, глядя на меня с явным, недобрым подозрением. Барк недовольно хмурился, шумно сопя носом. А Нэра переминалась с ноги на ногу, и в её глазах застыла причудливая смесь первобытного страха и искреннего переживания за моё душевное здоровье.

Я судорожно зажмурился, пару раз моргнул и с силой тряхнул головой, прогоняя остатки наваждения и возвращая мысли в рабочее русло.

— Голос Великого Предка… он прямо сейчас открывал мне, что именно нужно делать дальше, — счёл я необходимым выдать им хоть какое-то логичное объяснение своему внезапному ступору.

Моё короткое пояснение, судя по всему, полностью устроило общину. По крайней мере, оно железно легитимизировало моё странное зависание в глазах этих людей.

— Хорошо, — кивнул я. — Пусть принесут.

Нэра согласно кивнула, быстро подошла к лежанке и решительными шлепками растолкала сладко спящих детей. Двойняшки, ещё толком не продрав глаза и смешно жмурясь от света костра, послушно подхватили большой кожаный и мокрый свёрток — судя по всему, именно в этой самодельной таре они и переносили жидкость — и гуськом покорно засеменили к выходу из пещеры.

Я снова повернулся к сидящему на шкурах шаману.

— Барк, те лечебные травы, которые ты собирал во время переходов, можно я их осмотрю?

— Там… — старик слабо приподнял сухую руку и вяло ткнул пальцем в сторону закопчённых выступов под самым потолком, где на каменных уступах аккуратно висели подсохшие связки. — Смотри.

Я решительно подошёл ближе и принялся внимательно изучать его ботанические запасы.

В подавляющем большинстве это были абсолютно незнакомые мне, дикие растения. Из всей этой зеленой массы мне удалось безошибочно опознать разве что полевую ромашку — её мелкие, пожухлые белые лепестки, характерная жёлтая сердцевина и специфический аптечный запах были ни с чем не сравнимы.

Рядом висел еще какой-то густой пучок травы с резким, пряным ароматно-незнакомым запахом и мелкими сиреневыми соцветиями, но её свойств я определить не мог.

Главная проблема заключалась в том, что среди запасов шамана не было ни грамма тысячелистника. И запасов целебной ивовой коры тоже не наблюдалось.

В памяти тут же живым образом всплыла моя мать, которая всегда любила назидательно повторять:

«Матушка-природа, сынок, испокон веков даёт человеку абсолютно всё, что необходимо для здоровья. А все эти ваши хвалёные современные таблетки и микстуры — сплошной обман, придуманный хитрыми людьми, чтобы грабить честной народ и травить живой организм сплошной химией».

В прошлой жизни я годами с пеной у рта спорил с ней на этой почве, приводил веские научные доводы, ссылался на авторитетные международные исследования и свой диплом. Всё было впустую. Моё высшее медицинское образование раз за разом с треском разбивалось о её непоколебимую, глухую веру в чудодейственную силу обычного подорожника и ромашкового чая, как морская волна о прибрежную скалу. Проведя пять лет в её деревенском доме, прикованный к коляске, я так и не сумел переубедить её.

А теперь, оказавшись по прихоти судьбы в самом сердце сурового каменного века, я стою под этими убогими связками сушёных трав и с горькой иронией понимаю: моя упрямая мать в главном-то оказалась абсолютно права. Не во всём, конечно, — таблетки и антибиотики в моем мире не были обманом. Толк и польза от них были, — но в фундаментальной сути: природа действительно способна дать человеку почти всё необходимое для выживания.

Просто здесь, в этой конкретной Богом забытой пещере, нужных мне лекарств в данный момент банально не оказалось.

— Плохо, — я повернулся Барку. — Среди этих сухих запасов нет того, что поможет прогнать твою тяжелую хворь из груди. Нам необходимы другие травы. И свежие.

— И какие же? — хмуро, с явной долей скепсиса поинтересовался старик.

— Мне нужна кора с дерева, у которого гибкие, красные ветви. И еще дикая трава с мелкими белыми цветами, которые по форме напоминают далекие звёзды.

Ива и тысячелистник — классика полевой медицины. У Барка налицо влажный, запущенный кашель и отчетливые хрипы в лёгких.

Свежая кора молодой ивы — это чистейшая салициловая кислота, природный, концентрированный аспирин. Она быстро и эффективно снимет суставную боль, собьёт жар и купирует воспаление. Но вывести вязкую мокроту из бронхов она не в силах. Для этой цели мне позарез нужен тысячелистник — мощнейшее природное отхаркивающее и противомикробное средство. В синергии они дадут отличную, рабочую комбинацию.

«Запомни на всю жизнь, сынок. От глубокого грудного кашля лучше этого средства ничего на свете нет».

Тогда я её не слушал. Вернее, в памяти-то эти уроки отложились, но я и в самом страшном сне не мог предположить, что эта знахарская наука когда-нибудь пригодятся мне для спасения первобытного шамана.

У неё была привычка: при изготовлении отваров или мазей озвучивать каждое своё действие, объясняя, что для чего нужно и в какой дозировке.

Перебирая травы, она показывала мне чуть ли не каждую былинку, рассказывала о её свойствах, где такая любит расти и в какое время года от неё больше всего пользы.

Временами меня это сильно раздражало, и со временем я стал воспринимать её «бубнёж» просто как фоновый шум, занимаясь своими делами.

Барк задумчиво почесал свой заросший колтунами подбородок, пожевал сухими губами, видимо припоминая ландшафт.

— У бурной реки я видел такое дерево… — хрипло и неуверенно произнёс он. — Длинные ветви склоняются к самой воде, тонкие и гибкие, точно женские волосы.

— Это оно и есть, — уверенно кивнул я. — Нам нужна именно его кора.

— А вот цветы… цветы, что похожи на звёзды… ( в его речи это звучало примерно как «цветы, что похожи на маленькие небесные светила, что подобно искрам от костра мерцают но не гаснут») — старик тяжело наморщил лоб, окончательно зайдя в тупик.

— Нет, То-Рек. Таких цветов я не встречал. — наконец выдал он.

— Я знаю, где они растут! — вдруг неожиданно подал голос Вел, сидевший у входа. Парень даже подался вперед от волнения. — Только они не мерцают как искры. Просто их много и они белые. Маленькие. У большого каменного завала, их там целая поляна.

— Сможешь показать мне это место? — я повернулся к подростку.

Вел на секунду замялся, его взгляд инстинктивно метнулся к восседающему на шкурах шаману, ища одобрения. Барк едва заметно качнул головой, давая добро. Только после этого рыжий парень веско кивнул уже непосредственно мне:

— Да. Покажу. Когда выдвигаемся?

— Прямо сейчас, — отрезал я, не желая терять ни минуты.

— Тогда сперва обмотай свои ноги шкурами, То-Рек, — Вел скептически оглядел меня с головы до ног. — На той тропе сплошь острые камни, ты быстро изрежешь ступни в кровь.

Я растерянно опустил взгляд на свои босые, грязные пальцы ног, шевельнул ими. И ведь действительно, я чуть было босиком не попёрся в дикую природу. Спасатель хренов.

— Нэра, — я повернулся к матери То-Река, стараясь, чтобы мой голос звучал мягче. — Помоги мне… Чем и как нужно обматывать ноги? Я позабыл и это после своей болезни.

Вел у входа коротко, издевательски усмехнулся, но тут же поймал на себе испепеляющий, тяжелый взгляд захрипевшего в кашле старика, мгновенно осекся и смутившись нахохлился, уставившись на свой скребок.

Нэра без лишних слов тут же бросилась к огромному вороху шкур в углу пещеры, ловко выудила оттуда несколько длинных, относительно мягких обрезков кожи. — Садись сюда, — она ладонью указала мне на ровный участок каменного пола. — Дай мне свою ногу.

Делать было нечего, спорить я не стал и послушно опустился на камень. Женщина ловко присела передо мной на корточки и принялась аккуратно, виток за витком, «обувать» мои нескладные конечности. А я сидел неподвижно и молча наблюдал за её быстрыми, натруженными пальцами.

Чисто биологически эта женщина была родной матерью То-Река — то есть моего нынешнего физического тела. Но, если говорить на чистоту, как свою настоящую мать я её не воспринимал совершенно. В моей груди при взгляде на её изможденное лицо не ёкало ровным счётом ничего — ни капли сыновней привязанности, ни привычного тепла. Назвать её банальным словом «мама» у меня бы сейчас попросту язык не повернулся.

По своему реальному биологическому возрасту эта первобытная женщина была значительно моложе меня настоящего — я имею в виду сорока семилетнего капитана Егора Белова. При определенных раскладах она по годам вполне могла бы приходиться мне младшей сестрой или даже дочерью.

Собственных детей в прошлой жизни я завести так и не успел, да и привязанностей особых не нажил.

Огромным плюсом во всей этой ситуации было то, что члены этой общины в обиходе называли друг друга исключительно по именам, без сложных родственных приставок, что избавляло меня от лишней психологической фальши.

Пока Нэра сосредоточенно наматывала на мои лодыжки эти суррогатные портянки, в пещеру, шумно дыша, вернулись близнецы. Видимо, ручей действительно находился в паре сотен метров от нашего жилища, раз шестилетние дети обернулись так быстро.

— Вот вода, То-Рек, — максимально серьезным, торжественным тоном произнесла маленькая Таш, бережно удерживая в руках потяжелевшую тару.

Похоже, я уже понемногу начинал визуально различать этих мелких сорванцов. Тин — мальчишка — был классическим непоседливым озорником: суетливый, шебутной, он вечно донимал сестру, первый лез буквально во все щели — и в костёр норовил прыгнуть, и матери под руку лез, и Барку под ноги, и Велу на голову ухитрялся садиться.

Меня он, правда, до сих пор заметно побаивался — зыркал настороженно из темноты, но близко подходить не решался. Пока не решался.

А вот Таш — девчонка — была совершенно иной: обстоятельная, не по годам серьезная. Она вовсю помогала матери по хозяйству, говорила редко и, как и Нэра, исключительно по делу. А еще она регулярно отвешивала своему неугомонному брату тычки и затрещины, когда тот окончательно терял берега.

Брат, надо заметить, в долгу никогда не оставался и вовсю огрызался. Из-за этого только за вчерашний вечер, перед ужином, эти мелкие обормоты ухитрились подраться как минимум четыре раза. И что меня поразило больше всего — старшие члены общины на эту яростную детскую возню вообще никак не реагировали.

Сами задрались — сами и помирятся.

Возможно, такой суровый спартанский подход к воспитанию в условиях дикой природы был в разы эффективнее, чем наше бесконечное цивилизованное сюсюканье и гиперопека. Мне, как холостяку, судить об этом было сложно.

Близнецы с искренним, детским удивлением уставились на то, как их мать бережно обувает меня, и поспешно зашептались о чём-то своем, секретном. Затем они синхронно кивнули друг дружке и снова уставились на меня, продолжая из последних сил удерживать в руках тяжелый кожаный мешок с водой. Судя по форме и выделке, эта штука именовалась бурдюком, сделанным из цельной шкуры животного, хотя я мог и ошибаться в терминологии.

— Так, Нэра, принесенную воду нужно… — я резко осекся, в очередной раз зайдя в тупик: как доступно объяснить первобытной женщине концепцию термической обработки жидкости? Как на её языке будет слово «вскипятить»? И, главное, в чём её кипятить, если в пещере нет ни одного глиняного или металлического сосуда?

— Что именно нужно сделать с водой, То-Рек? — с живым любопытством поинтересовался Тин, не дождавшись окончания моей фразы.

— Нужно… мы должны принести эту воду в жертву великому огню.

На меня тут же уставились три пары глаз, и в них читалось отчетливое подозрение, что я окончательно сошёл с ума и несу полную чушь.

Я попытался разжевать мысль как можно проще.

— Нам нужно сделать так, чтобы вода внутри мешка стала горячей. Очень горячей. Чтобы она начала бурлить, клокотать и пускать густой белый дым. Но я не помню, как это делать.

Тин и Таш переглянулись между собой и прыснули со смеху, прикрывая рты ладошками.

Но их веселое хихиканье длилось недолго.

Нэра резко поднялась на ноги, решительным шагом подошла к детям, вырвала тяжелый бурдюк из их рук и одарила мелких таким леденящим, суровым взглядом, что те мгновенно притихли и втянули головы в плечи.

— Ваш старший брат отдал всю свою прежнюю память духам, чтобы наш маленький род выжил и стал сильным! — жестко, со звенящими нотками в голосе произнесла женщина, обращаясь к мигом присмиревшим близнецам.

— Он ступил на священную тропу шамана, и с ним сегодня разговаривают сами предки! А вы, глупые щенки, смеете скалить зубы над его словами? — отчитывала она мелких.

Я признаться, впервые слышал от этой обычно безмолвной женщины столь длинную и яростную тираду и, надо отдать ей должное, остался под глубоким впечатлением.

— Тот, кто еще хоть раз позволит себе посмеяться над То-Реком, до следующей луны останется без единого куска мяса, — припечатала Нэра железным, не терпящим возражений аргументом и решительно развернулась к костру.

Напуганные такой страшной перспективой дети шмыгнули носами и в одно мгновение растворились в самом дальнем, темном и глухом углу пещеры, забившись под шкуры как мышата.

Нэра тем временем привычными движениями установила над костром прочную треногу из трех толстых веток, намертво связанных между собой жилами животных. Затем она аккуратно подвесила прямо над пламенем кожаный мешок с водой, который принесли дети.

Я невольно усмехнулся, глядя на эту картину.

У большинства людей из техногенного мира, возникла бы мысль: «Кожа сейчас прогорит, и вся вода зальет костер».

Но нет, черта с два! Тут работала чистая, базовая физика, которую не обманешь.

Вода, находящаяся внутри бурдюка, обладает колоссальной теплоемкостью и мгновенно забирает всё поступающее извне тепло на себя. Пока внутри кожаного мешка есть жидкость, сама шкура физически не способна нагреться выше ста градусов Цельсия — то есть точки кипения воды. А для того чтобы сухая кожа загорелась, требуется температура в разы выше. Вода здесь выступает в роли идеального, естественного теплоотвода.

Была как-то раз ситуация — наша группа оказалась полностью отрезана обвалом от базового лагеря в высокогорье. Чистой питьевой воды не было от слова совсем. Мне приходилось собирать грязную жижу, процеживать её через импровизированный фильтр из песка, угля и сложенной в несколько слоев тряпки, а затем кипятить полученный фильтрат в обычной пластиковой бутылке прямо над открытым пламенем костра. Никакой другой посуды под рукой у нас тогда не оказалось.

Молодые, неопытные бойцы наблюдали за моими манипуляциями с бутылкой точно так же, как эти дикари глядели бы на вспыхнувшую под потолком электрическую лампочку — как на чистой воды чёрное колдовство.

Пластик снизу чернел, языки пламени буквально лизали тонкие стенки, но вода внутри держала стабильную температуру и упорно не давала пластику прогореть.

Кожаный бурдюк над костром работал ровно по тому же принципу. Только вместо хлипкого пластика дикари использовали плотную, сшитую сухожилиями, размоченную шкуру зверя. Дешево, надежно и чертовски практично.

Я подошел поближе к треноге и заглянул внутрь подвешенного мешка. Вода была довольно чистой. С плавающими соринками-травинками, но это сущие пустяки. После хорошего, затяжного кипячения вся опасная микрофлора, бактерии и паразиты, способные угробить человеческий организм, гарантированно погибнут.

Барк всё это время сидел на своих шкурах, нахохлившись, как старый недовольный сыч, и из-под полуприкрытых век внимательно, ревностно отслеживал каждое моё действие.

— Зачем… зачем переводить столько дров и портить мешок? — спросил он наконец, хрипло кашлянув.

Я сомневался, что он смолчит.

— Злые духи тяжелых болезней больше всего на свете любят сырую, холодную воду, Барк, — спокойно и веско ответил я, поворачиваясь к нему. — Но они очень боятся очищающей силы огня. Вода, которая полностью прошла через ярость костра, навсегда прогоняет из себя этих невидимых духов хвори. Прежде чем сделать хотя бы глоток, мы обязаны дождаться, пока вода внутри мешка начнет сильно бурлить и пускать густой дым. Тогда всё зло уйдет. В такую воду нужно бросить целебные травы и кору, и тогда она превратится в сильное лекарство. Я хочу приготовить для твоей больной груди именно такую лечебную воду.

Старик надолго задумался, поскребывая длинным желтым ногтем щеку.

— В нашем старом, большом племени… старая Варда тоже совершала такое, — медленно, сквозь силу прохрипел он, и в его глазах блеснуло воспоминание. — Когда на кочевья приходила большая хворь пожирающая нутро. Она всегда твердила: «Чистый огонь пожирает зло».

Я мысленно послал глубокую благодарность этой безвестной первобытной лекарке Варде, кем бы она ни являлась в его прошлом. Авторитет покойной местной знахарки сейчас пришелся как нельзя кстати, закрепив мою легенду.

Оказывается, базовое понимание необходимости кипячения воды уже спорадически возникало в умах этих людей. Просто они не применяли этот навык в повседневном обиходе. Тем лучше для меня, меньше придется придумывать объяснения.

Нэра молча кивнула своим мыслям и уселась рядом с треногой, принявшись терпеливо караулить бурдюк. Кожаный мешок над углями прогревался медленно, но процесс шел уверенно и верно.

Я снова приблизился к Барку и опустился перед ним на корточки.

— Ну-ка, дай мне свою руку.

Старик безропотно протянул мне левую, покрытую шрамами конечность.

Я аккуратно прижал пальцы к артерии на его запястье, нащупывая пульс. Тот оказался частым, нитевидным и явно неровным. Тахикардия зашкаливала, сердце работало на износ, пытаясь компенсировать гипоксию. Плохо дело, очень плохо.

— Скажи мне правду, Барк: у тебя сейчас болит где-то еще, помимо груди?

— Спина… — нехотя, сквозь зубы выдавил старик, явно стыдясь своей слабости перед молодым учеником. — И колени… сильно крутит колени на утренней сырости.

Я осторожно прощупал его коленные суставы — они были сильно распухшими, деформированными, с четко прощупывающимися остеофитами. Классический возрастной артрит в глубоко запущенной, хронической стадии.

Без нормальных противовоспалительных препаратов я здесь был как без рук. Придётся на ходу вспоминать рецепты матери — она знатно лечила суставы всякими мазями и припарками. Точно помню, что часто в ход шли медвежий и барсучий жир, мёд, прополис, змеиный яд и какие-то травы.

«Ну ты и болван, Егор. Внимательнее нужно было слушать, когда мать рассказывала про свои травки-муравки. А теперь вот ломай голову — вспоминай».

А ещё соль бы не помешала. Жевать пресную дичь, то ещё удовольствие, а море вроде недалеко. Вот чуть освоюсь и схожу туда. Обязательно.

Оставив старика в покое, я подошел к сидящей на корточках Нэре.

— А теперь ты покажи мне свои ноги.

Женщина от моей просьбы заметно замялась, смущенно переступив с ноги на ногу, но перечить «говорящему с духами» не решилась и усевшись на пол, послушно вытянула голени.

Я надавил большим пальцем руки на внутреннюю поверхность её лодыжки, подержал пару секунд и отпустил. На коже осталась четкая, медленно расправляющаяся бледная ямка. Отёк. Пока еще умеренный, но уже вполне заметный невооруженным глазом.

Гестоз на позднем сроке? Хреново. Нарушение работы почек, отёки, скачки давления — штука смертельно опасная и для матери, и для плода. Всё логично, учитывая, какие дикие физические нагрузки ей пришлось вынести во время перехода. А если вспомнить, что этот сбой часто вылезает при многоплодной беременности, то у нас снова может быть двойня. За этой динамикой придётся следить самым тщательным образом.

— Слушай меня, Нэра, — заговорил я мягко, но настойчиво. — Когда ложишься отдыхать или спать, всегда старайся класть свои ноги как можно выше. Подкладывай под них свернутые шкуры или охапки сухой травы. Хорошо? Тебе так будет легче.

Она удивленно моргнула, всё еще сильно смущенная таким невиданным вниманием к своей персоне, но послушно кивнула в ответ. В этом суровом первобытном мире к беременным женщинам, судя по всему, никто никогда не относился как к чему-то особенному или хрупкому.

— Мы с Велом сейчас уйдем, — обратился я к женщине, поправляя пояс на жилетке. — Твоя главная задача — неотрывно следить за мешком. Как только вода внутри начнет сильно бурлить, аккуратно разгреби палкой угли в разные стороны, чтобы сильное пламя не превратило всю нашу воду в пар. Пусть под бурдюком остается лишь легкий, едва заметный жар до тех пор, пока мы не вернемся.

— Всё сделаю, То-Рек. Я прослежу за огнем. Будь спокоен, — тихо, но твердо ответила она, устраиваясь поудобнее у очага.

Вел к этому моменту уже вовсю переминался с ноги на ногу у выхода, крепко сжимая в руке свое охотничье копьё. Я коротко кивнул ему, и мы один за другим бесшумно покинули пределы пещеры, растворяясь в серых предрассветных сумерках дикого леса.

Мы вышли из пещеры, спустились по узкой каменной тропе и почти сразу оказались под сводами леса. Солнце ещё не встало, но серая предрассветная хмарь уже сочилась сквозь кроны, наливая низины густыми, почти осязаемыми тенями. Воздух здесь был совсем другим — тяжёлым, сырым, пропитанным запахами прелой хвои и гниющей древесины.

Хорошо вытоптанная тропинка петляла между исполинскими стволами и буквально через пару минут вывела нас к неглубокому ручью. Возле него сохранилось старое место для набора воды — кто-то в прежние времена выкопал углубление и аккуратно выложил дно плоскими речными камнями.

Вел присел на корточки, точным движением снял с пояса кожаный мешок и погрузил его в воду. Я заворожённо наблюдал за струйкой пузырей. Парень затянул жильный шнурок, повесил мешок обратно на пояс и зыркнул на меня снизу вверх. Вопросительно, с вызовом.

У меня такого мешка не водилось. Я опустился на колени, пачкаясь в сырой береговой грязи, и зачерпнул воду ладонями. Ледяная судорога мгновенно свела пальцы, а когда я плеснул водой в лицо, дыхание перехватило. Настоящая, чистейшая горная вода, без хлорки и привкуса ржавых труб.

Настоящий кайф.

Я с удовольствием отмыл шею и уши от налипшего в пещере жира и копоти.

Вел уставился на меня так, будто я посреди ручья начал совершать языческий обряд.

Рыжие брови сошлись на переносице, губы презрительно вытянулись. Он демонстративно сплюнул в сторону и шумно хмыкнул.

Понятно. Судя по слою застарелой грязи на его собственных щеках, гигиена здесь считалась опасной глупостью.

«Ну ничего, чумазые, я вас ещё мыло варить заставлю.»

Выживание — это в первую очередь вопрос санитарии, любой эпидемиолог подтвердит.

— Всё, наплескался? Мы можем идти? — недовольно процедил он.

В его голосе сквозил явный, неприкрытый сарказм. Я поднялся, утёр мокрое лицо рукавом шкуры и уставился на подростка, пытаясь поймать его взгляд.

— Какая тебя муха с утра укусила?

— Никто меня не кусал, — Вел нахмурился ещё сильнее и поудобнее перехватил древко. — Так ты идёшь за травами или передумал уже? Опять испугаешься чего-нибудь?

— Идём, — отрезал я.

Мы миновали ручей по скользким камням и двинулись дальше, вглубь лесного массива.

Тропа петляла между замшелыми валунами и становилась всё уже, пока не исчезла совсем. Пришлось продираться сквозь заросли папоротника высотой выше моего роста. Резные листья были тяжёлыми от росы — через пять минут такой ходьбы моя одежда из шкур промокла до нитки, неприятно облепив тело.

Вел шёл впереди. Копьё он держал не как посох для опоры — ладонь лежала чуть ниже наконечника, локоть прижат к боку. Готов к удару в любую секунду. Профессиональная привычка, я её оценил сразу. Значит, этот тихий с виду лес чертовски опасен.

Каждый мой шаг отзывался оглушительным хрустом сухих веток под ногами. Эти звуки давили на нервы.

Присмотрелся к рыжему — пацан двигался практически бесшумно, его ступни будто проплывали над ковром из мха.

Вскоре я начал спотыкаться. Дыхание со свистом вырывалось из груди, колени задрожали, наливаясь свинцом. Изношенное болезнями тело двенадцатилетнего мальчишки было слишком слабым после болезни, да и хроническое недоедание давало о себе знать. Сердце колотилось где-то в районе горла.

— Стой… — выдохнул я и остановился, тяжело оперевшись руками о колени. Перед глазами заплясали тёмные мушки. — Передохнуть надо. Сердце выскочит.

Вел замер. Медленно, словно нехотя, повернулся. Его серое лицо так и перекосило от досады.

— Мы только вышли, — сказал он, демонстративно скрещивая руки на груди и не выпуская копья. — Прошли всего ничего.

— Я не могу… быстрее. Давай посидим немного. Будешь гнать — я просто упаду здесь, и тебе придётся тащить меня на себе.

Он закатил глаза, шумно, с присвистом выдохнул и с глухим стуком воткнул копьё в податливую землю.

— Ладно. Сиди. Только недолго. Солнце не будет ждать твою слабость.

Я буквально рухнул на поваленный, покрытый трутовиками ствол ели, привалился спиной к соседнему дереву и закрыл глаза, жадно глотая прохладный воздух. Вел остался стоять, подпирая плечом своё оружие и всем своим видом демонстрируя: я теряю драгоценное время по вине калеки.

— Даже простой путь до реки осилить не можешь, — ядовито бросил он, разглядывая свои грязные ногти. — Слабак. Раньше ты хоть бегал неплохо, когда пугался. А теперь даже ходить как мужчина не можешь.

— Раньше я не умирал, — ответил я, не открывая глаз и слизывая солёный пот с верхней губы. — Смерть, знаешь ли, плохо влияет на состояние тела.

Вел хмыкнул, но колкость проглотил и отвёл взгляд в сторону чащобы.

Я приоткрыл глаза и осмотрелся.

Лес здесь становился гуще, мрачнее. Папоротники плотной стеной отрезали нас от остального мира. Солнце ещё не поднялось над горизонтом, но его первые лучи уже подожгли верхушки крон, и на изумрудный мох падали редкие, дрожащие золотые блики.

Вдруг я почувствовал слабое щекочущее движение на правой руке. Опустил взгляд.

По тыльной стороне ладони деловито, перебирая лапками, вышагивал крупный чёрный муравей. Сантиметра два в длину, со страшными серповидными жвалами. Настоящий монстр.

Рефлекторно резко отдёрнул руку и стряхнул гадину в траву.

— Ты чего дергаешься? — Вел моментально зафиксировал моё движение. Его глаза сузились.

— Муравей. Здоровый, («сука» — чуть не ляпнул я вслух, но вовремя прикусил язык). Слишком крупные у него челюсти.

Парень фыркнул, и на его лице расплылась широкая, издевательская ухмылка.

— Муравья испугался? Великий шаман испугался букашки?

— Не испугался, — я спокойно выпрямил спину, стараясь говорить ровно. — Просто не хочу, чтобы эта тварь откусила мне кусок кожи. У меня и так всё болит.

— Скажи честно — испугался. — Вел прищурился, шагнул ближе и опёрся на копьё. — Раньше ты и не такого боялся. Помнишь, как длинноухого в кустах увидел и бежал до самой стоянки, теряя обмотки?

— Нет. Не помню.

— А я помню, — злорадно протянул подросток, явно наслаждаясь моментом. — Ты тогда орал так, что Риг подумал — на нас медведь прёт. Прибежал с копьём наперевес, готовый к бою, а там следы зайца. Маленького совсем, детёныша. Риг потом у костра смеялся до ночи, а ты в углу плакал.

Я выслушал эту историю абсолютно равнодушно. Бэкграунд прежнего То-Рэка был незавидным, но ко мне этот трусливый мальчишка не имел никакого отношения.

— И что? Ну испугался, с кем не бывает. Дети часто боятся неизвестного.

— Ничего, — Вел резко посерьёзнел, его улыбка увяла. — Просто с тобой… так всегда — «бывает». Вечно ты прятался за спину матери. А тут… ты вдруг в лес идти собрался, травы ему нужны. Вот такого точно с тобой не бывало. Ладно, хватит рассиживаться. Идём дальше.

Я не стал спорить. Ухватившись за ветку, поднялся. Ноги ещё подрагивали, но дыхание более-менее выровнялось. Вел одним мощным движением выдернул копьё из земли и перехватил его поудобнее.

— Долго ещё до места? — спросил я, стараясь держаться поближе к его спине.

— Река рядом.

— Ты это уже говорил пол пути назад, но мы всё идём и идём.

— Из-за тебя — долго. Сам я бы уже три раза туда и обратно сбегал. Ты медленный, как старая черепаха. — Он развернулся и размашистым шагом припустил вперёд. Я двинулся за ним, изо всех сил стараясь не отставать и копировать его постановку стопы.

— Слушай, — окликнул я его через пару минут, когда тишина леса снова стала давить на уши. — А кто вообще здесь водится? Кроме той, на которую вы вчера охотились?

Вел помолчал, выбирая дорогу между поваленными стволами.

— Вчера я убил самку остророга, дурья твоя башка. — наконец-то снизошёл он до ответа. — Там, в твоей голове, вообще хоть что-то осталось? И так не знал ничего, а теперь позабыл даже простое.

— А ты умри и вернись с того света, а я потом посмотрю, что помнить будешь — не остался я в долгу.

Вел снова замолчал. Минут пять мы шли молча, пока он не заговорил снова:

— Барк говорил, тут раньше много зверя было. Разного. Но сейчас лес стал другой. Всё поменялось. Пока я видел только следы зайцев, кабанов и коз. (Вел назвал их: «длинноухие», «визгуны», «остророги»). Птица и рыба есть.

— Рыба — это отлично, — я оживился. Фосфор племени нужен как воздух. — Ловите её?

— Нет, — коротко бросил он.

— Почему? Сложно?

— Руками не поймать. Копьём тоже не получается — она сквозь воду блестит, бьёшь — а там пусто. — Он сделал паузу, и его голос заметно упал. — Рыба слишком быстрая. Вот если бы у нас были хорошие охотники… как раньше…

Он не договорил, но я прекрасно расслышал то, что осталось между строк: «как в нашем старом, уничтоженном племени».

— А крупный хищник? — перевёл я тему.

— Барк говорит, тут были волки, пещерный лев, медведь, большезуб… — На этом слове автоматический мысленный перевод споткнулся и просто выдал дословный аналог. Кто это такой непонятно, разберусь позже.

— Волки есть и сейчас. Их иногда слышно.

— А лев?

— Тоже есть. Один раз видел следы. Далеко отсюда. В серых скалах.

— Барк говорил что до серых скал нужно идти несколько оборотов светила. Ты так далеко уходишь на охоту?

— Нет. Мы шли тем путём. Сюда. Тогда и видели.

— Надеюсь, тот лев не ходит на охоту в наш лес.

Вел ничего не ответил, лишь прибавил ходу.

Лес постепенно менял свой характер. Папоротники отступили, уступив место вековым исполинским деревьям с толстыми, в три обхвата, стволами. Их кроны намертво смыкались над головой, превращая утренний мир в сплошной зеленоватый полумрак. Где-то высоко в вышине хрипло, надсадно крикнула крупная птица. Я проследил за звуком краем глаза, но головы поднимать не стал — под ногами то и дело попадались коварные склизкие корни.

— А в старом племени, — спросил я осторожно, прощупывая почву, — ты тоже охотился? Или у тебя обязанности были другие?

Вел заметно замедлил шаг. Его плечи под шкурой напряглись.

— Мой путь был другим, — глухо отозвался он. — Я был учеником Барка. Я должен был говорить с духами предков, просить у неба дождя и защиты для племени.

Он ненадолго замолчал, зло поддав ногой трухлявый гриб-трутовик, но тут же упрямо тряхнул рыжей головой:

— Но Риг всё равно учил меня охоте. Сказал, что шаман без когтей в лесу долго не протянет. И тебя он тоже учил.

— Меня? Трусливого зайца?

— Тебя, — Вел обернулся через плечо, и я поймал его колючий, полный досады взгляд. — Только ты плохой ученик. Даже ходить нормально не можешь, топаешь как раненый мамонт. Барк велел вернуть тебе всё, что ты позабыл. Да только возвращать тебе нечего — ты глупый и трусливый. И старик хочет, чтобы возился с тобой именно я. А мне оно надо? У меня и без тебя дел полно.

«Ах, вон оно что. Возиться ты со мной не хочешь. Но придётся».

— Я стараюсь ступать тише, — процедил я сквозь зубы. — Тело пока плохо слушается.

— Стараешься он… — парень презрительно фыркнул и отвернулся. — Лес не любит чужаков и шум. А ты для него чужой. Даже съедобную ягоду от ядовитой отличить не можешь. С таким охотником мы все в пещере с голоду передохнем. Или ты нас накормишь теми ядовитыми ягодами, которыми Тин и Таш чуть не накормил?

— Я просто не знал, — буркнул я в ответ.

С одной стороны я прекрасно понимал Рыжего. Глупый мальчишка То-рек мало того что сам отравился, так оказывается ещё и мелких чуть не траванул. Но с другой — мне теперь приходится всё это выслушивать. Бесит.

— Ты ничего не зна-а-ешь, — издевательски протянул Вел. — Маленький, глупый, шумный. Стоит тебе выйти на охоту — наступишь на первую же сухую ветку, и зверь разбежится по всей округе. А вот волки… Волки твою возню издалека услышат. Придут посмотреть, кто тут так топает, и сожрут тебя первого. А я даже копьё ради тебя не подниму. Спасать не стану.

А этот рыжий засранец, смотрю, прямо в раж вошёл, пользуясь моментом, пока мы с ним одни. Кайфует, издеваясь над младшим. В пещере молчал — видимо, Барка с Нерой побаивался, а теперь гляди, как распетушился.

— Зачем ты меня пугаешь? Думаешь, я волков не видел? — Я мысленно усмехнулся, вспомнив поджарые, злые стаи бродячих псов на заброшенных промзонах. В моём прошлом мире они порой были куда опаснее диких хищников.

— И где же ты их видел? — Вел скептически окинул меня взглядом. — Если только в дохлом виде, когда охотники приносили добычу к костру.

Он ненадолго замолчал, выбирая дорогу среди корней, но затем снова заговорил — и в его голосе вдруг прорезался холодный, совсем не детский металл:

— Ты слишком много стал говорить, приблудыш. Раньше ты был тихим. Боялся собственной тени, рта раскрыть не смел. А теперь тебя не переслушаешь… Да и слова ты произносишь какие-то странные, чужие.

Он осёкся на полуслове, будто поймал себя на чём-то лишнем, и поспешно отвернулся. Я отчётливо увидел, как поджались его лопатки под короткой меховой накидкой.

Приблудыш? Он имеет в виду, что То-Рек — не родной сын Рига и его взяли в довесок к Нере?

— Так тебя ведь тоже взяли как добычу, Вел, — спокойно, без злобы ответил я, глядя ему в спину. — Твоё племя вырезали, а тебя пощадили из-за цвета волос.

Он резко, как укушенный, остановился. Я догнал его в два широких шага, ухватил за правое плечо и силой развернул к себе. Копьё в его руке качнулось, но я уже заблокировал его предплечье своим локтем — старый навык самообороны сработал на автомате.

— В чём твоя проблема, Вел? — я в упор посмотрел в его расширившиеся зрачки. — То ты искренне радуешься у костра, что я очнулся и не сдох. То исходишь ядом и злишься на меня на ровном месте. Я чем-то обидел тебя? Украл твоё мясо? Объясни нормально, по-мужски.

— Отцепись! — он яростно дёрнул плечом, пытаясь вырваться, но я держал крепко, используя массу тела. — Отпусти, приблудыш! Иначе…

— Что — иначе? Ударишь меня копьём? Ну давай, бей. Барк тебе за это точно спасибо скажет.

Я смотрел на него абсолютно спокойно, снизу вверх. А он буравил меня жгучим, полным неподдельной ненависти взглядом. Но за этой дикой злостью я, как человек проживший почти пол века, повидавший сотни семейных драм, разглядел нечто иное. Там была глубокая, застарелая обида. Горькие детские слёзы, которые он запрещал себе проливать.

— Ничего ты не знаешь… Тебе не понять, — его голос внезапно упал до глухого, хриплого шёпота. Вел отвёл глаза, и его запал мгновенно иссяк. — Идём. Отпусти плечо.

Я разжал пальцы. Парень резко развернулся и буквально рванул вперёд, продираясь сквозь кусты с невиданной скоростью.

Настоящий лесной житель.

Я едва поспевал за его мелькающей рыжей макушкой, обдирая лицо о сухие ветки и колючки.

— Вел! Сбавь шаг! Ты слишком быстро идёшь!

— Не я быстро иду, а ты плетешься как старуха! — донёсся его голос из зелёной чащи. Он даже не подумал обернуться. — Отстанешь — тропу не найдёшь. Заблудишься — волки мигом брюхо вскроют.

И он зашагал ещё быстрее. Через пару минут густой подлесок окончательно поглотил его силуэт. Я остался один.

Вот же говнюк малолетний. Он что, всерьёз решил бросить меня посреди дикого леса? Проучить задумал, гадёныш. Ну ладно, посмотрим ещё, кто кого.

Я остановился, тяжело привалившись к стволу сосны. Мышцы ног горели от дикого напряжения, сердце стучало в ушах как отбойный молоток. Кожа на предплечьях нещадно саднила — ветки оставили глубокие красные царапины. Большой палец на правой ноге онемел — кажется, содрал ноготь о скрытый во мху камень.

Оружия у меня не было. Ни копья, ни ножа, ни даже паршивого кремнёвого обломка. Вокруг простирался бескрайний, смертельно опасный, глухой мир, а я стою тут один, как привязанная к колышку коза. От меня разит свежим потом и кровью из царапин — идеальная приманка для хищников.

«Эй, серые, обед подан!»

Я сжал кулаки. Ну, рыжий, попадёшься.

Ладно. Правило номер один — без паники. Оценить обстановку. Осмотреться. Сюда я ломился как лось, так что обратно пойду по своим же следам. Но возвращаться в пещеру с пустыми руками не вариант. Шаман там дышит на ладан, а этот малолетний идиот решил характер показать.

Я замер, прислушиваясь.

В лесу было тихо. Слишком тихо. Только шелест листьев и редкое пение птиц.

А потом я услышал звук. Протяжный, тоскливый вой. Волки? По коже пробежал холод. Вой повторился — ближе. Или эхо?

Я медленно развернулся, пытаясь понять, откуда идёт звук. Слева? Справа? В лесу звук пляшет между стволами — не поймёшь.

Метрах в десяти позади отчётливо хрустнула ветка.

Резко развернулся. Никого. Но кусты жимолости справа едва заметно подрагивали. Ветра нет — значит, их кто-то задел. Кто-то крупный и тяжёлый. И этот «кто-то» был пугающе близко.

Я плавно, без резких движений присел и подобрал с земли толстый обломок соснового сука длиной чуть больше метра. Не копьё, но лучше, чем ничего. Встал спиной к массивному стволу, защищая тыл. Осмотрелся.

Тишина вокруг стала удушающей. Это не тишина пустого леса. Это тишина хищника, который замер перед броском.

Кусты шевельнулись снова. Ближе. Шагов восемь. А затем раздался звук, от которого внутри всё заледенело — низкий, глубокий, утробный рык. Зверь предупреждал: это его территория.

Я перехватил свою дубину поудобнее, ладони мгновенно стали склизкими от пота. Встал в жёсткую бойцовскую стойку: ноги чуть шире плеч, колени полусогнуты, центр тяжести смещён вперёд.

Главное — не пятиться. Если эта тварь прыгнет, у меня будет всего один шанс — уйти коротким уклоном в сторону и со всей дури встретить её ударом острого сука в шею или глаз.

Если это одинокий волк — бить наотмашь по чуткому носу или в открытую пасть. Если медведь… Что ж, тогда мне конец, медведю эта щепка что слону дробина. Но умирать без боя я не собирался.

Кусты передо мной резко раздвинулись. Зашуршали листья. Я замахнулся дубиной, готовый крушить и убивать.

Из зелёной гущи с диким, гортанным рёвом вылетело рыжее чудовище.

Вел.

Мой мозг сработал быстрее рефлексов. В самый последний миг я узнал эти безумные растрепанные рыжие патлы и затормозил удар. Дубина со свистом прорезала воздух в паре сантиметров от его уха. Я резко заложил корпус влево, пропуская летящего парня мимо себя, и — уже чисто на автомате, от дикого испуга и злости — коротко, наотмашь врезал ему обломком ветки прямо по спине.

Раздался сухой, звонкий хруст. Слава богу, это переломилась моя дубинка, а не позвоночник этого малолетнего дебила.

Вел с размаху рухнул лицом в мокрую траву, пропахав носом мох. Но тут же, как пружина, вскочил на ноги — лицо перекошено от настоящей, нешуточной ярости, губы в крови. Бросив копьё, он с кулаками ринулся на меня.

Парень был быстр, но действовал на чистых эмоциях, как обычный уличный драчун. Я легко ушёл с линии его прямой атаки коротким шагом в сторону, поймал его за летящее вперед запястье, крутанул своей рукой, выполняя классический силовой залом, и подтолкнул его в спину, добавляя ускорения.

Вел с воплями пролетел мимо и головой вперед влетел в самую гущу раскидистого, колючего куста дикого шиповника. Заорал на весь лес. Забарахтался, пытаясь выбраться, но сделал только хуже.

Куст был старым, ветвистым, с огромными загнутыми шипами — рыжий намертво зацепился своими длинными волосами за колючки, запутался в собственных ногах и кожаных одеждах. Через секунду возня прекратилась. Из куста наружу живописно торчали только его задница и грязные пятки. Идеальная, статичная мишень.

Я тяжело дышал, чувствуя, как адреналин колотит в виски. Сердце готово было лопнуть. Этот щегол чуть до инфаркта меня не довёл.

Я сделал два шага назад, сорвал с соседнего куста тонкую, гибкую и длинную хворостину, прикинул её вес в руке и со свистом опустил её точно на торчащую из кустов мишень.

Хлысь!

— А-а-ай! — истошно взвыл Вел, попытавшись дернуться, но шипы шиповника прочно удерживали его за волосы. — Ты чего творишь, приблудыш⁈ Больно!

— Если у тебя весь ум ушёл в задницу, — я с оттяжкой хлестнул второй раз, вкладывая в удар всю свою злость за пережитый страх, — то сейчас я вправлю его на место! Чтобы думал головой, прежде чем на людей прыгать!

Хлысь!

— Хватит! Хватит, То-Рек! Пусти! — он задергал ногами, глубже впиваясь лицом в колючки. — Всё, я понял! Я больше не буду, отцепись!

Я остановился, бросил хворостину в траву и вытер рукавом липкий пот со лба. Перевёл дух. Сердце потихоньку возвращалось в нормальный ритм.

— Всё? Поумнел? Мозги на место встали?

Из глубины куста донеслось глухое, невероятно обиженное и сопящее:

— Поумнел… Вытащи меня, больно же.

Я чертыхнулся про себя и полез в колючие заросли вызволять этого шутника. Запутался он там на совесть — первобытный кустарник шутить не любил. Минут пятнадцать я аккуратно отцеплял его жесткие рыжие волосы от острых шипов, сам изодрав все пальцы в кровь.

Вел выполз на мох на четвереньках. Вид у него был краше некуда: весь в палой листве, мелких ветках, лицо и плечи покрыты густой сеткой кровоточащих царапин. Словно его стая диких кошек драла. Он шипел сквозь зубы и, не поднимаясь, яростно тёр ладонью горящий, иссеченный хворостиной зад.

— А ещё говорил… что ничего из прошлой жизни не помнишь, — буркнул он, обиженно шмыгая носом и наконец садясь на колени. — А про то, как Риг провинившихся парней уму-разуму учил, помнишь… Врун ты, То-Рек.

Я невольно усмехнулся, глядя на его несчастную физиономию.

Этот универсальный педагогический метод был стар как мир, и никакие духи предков тут были ни при чём. В МЧС на учениях нас тоже жестко дрючили за косяки — до синяков. Дисциплина спасает жизни.

— Я правду сказал, Вел. Не помню я этого. Просто метод очевидный. Расскажи лучше про Рига. Каким он был?

Вел поднял на меня взгляд. В его больших серых глазах сейчас колыхались недетские слёзы и жгучая, застарелая обида.

Он ничего не ответил. Молча поднялся, пошатываясь, обошел злополучный куст и подобрал своё копьё. Перехватив оружие, он двинулся вперёд по едва заметной звериной тропе, даже не обернувшись. Я вздохнул и пошел следом, стараясь держать дистанцию.

Мы шли в полном молчании минут двадцать. Лес вокруг снова ожил, где-то защебетали пичуги. Я уже решил, что парень замкнулся окончательно и не станет разговаривать со мной до самой пещеры.

— Риг был очень хорошим охотником, — раздался его глухой голос впереди. Вел шёл, глядя под ноги. — Очень сильным. Он умел ходить по лесу как дух, тише ветра. Мог взять взрослого оленя в одиночку. Без помощи племени. — Голос подростка задрожал, стал тише. — Он много времени проводил со мной. Сам. Учил держать копьё, читать следы. Говорил мне: «Ты должен стать мужчиной и охотником».

Я молчал, не перебивая, давая ему выговориться. Психологическая разрядка парню была необходима.

— А потом… потом он привел в племя Нэру. И тебя притащил, — Вел резко остановился и повернулся ко мне всем корпусом. Я увидел его лицо, освещенное упавшим сквозь кроны лучом солнца. Глаза блестели от непролитых слез. — Лучше бы он взял только Нэру. Одну.

Вот оно что. Пазл в моей голове окончательно сложился. Все странности в поведении Вела, его вспышки агрессии и ревности теперь обрели четкую логику.

Я вдруг понял. Сложил в голове всё, что знал о Веле.

— Ты злишься на меня, потому что завидуешь, — тихо сказал я, делая шаг навстречу.

— Ты ничего не понимаешь! — Вел глухо вскрикнул, его кулаки на древке копья затряслись. — Ты понятия не имеешь, что ты у меня забрал! Всё забрал!

Я подошел вплотную, мягко, но настойчиво положил ладонь на его напряженное плечо.

Вел был выше меня почти на голову и в плечах гораздо шире.

— Я всё прекрасно понимаю, Вел. Ты злишься, что Риг относился ко мне как к родному сыну. К слабому и трусливому мальчишке, а не к тебе, который ловил каждое его слово. А к тебе он просто был по-человечески добр. Обучал, но не любил как родную кровь. Ты отчаянно хотел семью, родителей, но чувствовал себя третьим лишним, ненужным подкидышем. И сейчас ты злишься оттого, что мечтал стать шаманом, а старик Барк назвал меня. Ты искренне веришь, что я — твой главный враг, который украл твою жизнь. Но ты в корне не прав, Вел. Ты думаешь обидой, а не головой.

— Откуда?.. Ка-как? — он запнулся, таращась на меня полными изумления глазами. Видимо, не мог понять, откуда я всё про него узнал. — Тебе духи предков про меня всё рассказали? — На лице парня читался священный ужас.

Ну и что ему ответить? Сказать «да» и стать для него тем, кто может узнать самое сокровенное, тем, от кого невозможно скрыть свои мысли? Такое никому не понравится. Он всю жизнь будет меня опасаться и рано или поздно попытается от меня избавиться. Мне нужен союзник, а не враг за спиной.

— Нет. Никто мне ничего не говорил, Вел, — я спокойно опустил руки и вздохнул, глядя ему прямо в глаза. — Духи тут ни при чём. Я просто смотрю на тебя и вижу очевидное. Ты думаешь, я сам хотел всей этой шаманской чертовщины? Меня кто-нибудь спрашивал, когда Барк тыкал в меня пальцем? Выбора мне никто не давал. Ты ослеп от своих обид и не видишь главного: я в точно таком же положении. У меня тоже нет права выбора. Тебе вообще нравится быть бесправным, Вел?

Парень растерялся и отрицательно мотнул головой.

— Вот и мне не нравится. Барк скоро умрёт. Нэра — родит ребёнка. Тин и Таш пока слишком малы. Мы останемся с тобой вдвоём. Ты и я.

Вел внезапно попятился, его лицо стремительно побледнело.

— Ты… Ты не То-Рек…

Я замер.

Рыжий дикарь продолжал таращиться на меня полными суеверного ужаса глазами. Он медленно отступал назад, шаг за шагом, судорожно сжимая копьё. Каменный наконечник дрожал, но смотрел теперь мне прямо в грудь.

— Ты не он… — прошептал Вел, и на его лбу выступил крупный пот. — То-Рек так не говорит. То-Рек не знает таких слов. Кто ты? Волк в шкуре человека? Злой дух из нижнего мира?

«Вот ты, Егор, и спалился, — хмуро подумал я, мысленно выругав себя последними словами. — Молодец, профессионал МЧС. И двух суток в новом теле не прошло, а тебя уже раскусил подросток. Раскатал аналитику, наговорил кучу терминов. Ладно, пока они были редкими, Барк и остальные списывали это на бред после комы или „язык предков“. Но сейчас я откровенно выдал себя с потрохами. Моё поведение, логика, эти длинные предложения — всё это вообще никак не вязалось с первобытным ребёнком».

Сердце глухо застучало в рёбра.

Нападать на Вела было нельзя — парень на взводе, один неверный рывок, и я поймаю обсидиановое остриё под вдох. Бежать — глупо. Нужно было срочно перехватывать инициативу и использовать особенности его первобытного, мистического мышления. Если я хочу, чтобы он стал мне верным союзником, а не врагом, нужно выдать ему такую правду, которую его разум сможет принять и переварить.

Я заставил себя расслабить плечи, опустил руки ладонями вперёд — открытый жест, показывающий отсутствие оружия — и сделал глубокий вдох. На моём лице не должно было отразиться ни капли страха. Только уверенность.

— Я — То-Рек, Вел, — тихо, но твёрдо сказал я, глядя ему прямо в зрачки. — Но не тот мальчик, которого вы все помните.

Вел судорожно сглотнул, не опуская оружия.

— Ты лжёшь… Ты другой. Твой голос… твои слова…

— Послушай меня, — я старался говорить как можно спокойнее. — Время за чертой течёт иначе, Вел. Совсем иначе. Время в мире мёртвых и в мире живых — это как две разные реки. В нашем мире река времени течёт медленно. Для вас здесь прошло меньше, чем один полный оборот небесного светила от моей смерти до пробуждения. Но там, в мире предков, река времени — это бурный, бешеный поток. Она мчится невероятно быстро.

Я замолчал на мгновение, давая ему уложить в голове эту картину. Вел слушал, затаив дыхание, наконечник его копья едва заметно опустился.

— Пока моё тело лежало в пещере, там, в мире мёртвых, для меня прошло много, очень много дней, — продолжил я, сделав медленный шаг вперёд. — Там было так страшно, что страх исчез навсегда. И духи не отпустили бы обратно, не научись я всему, что они показали. Теперь знаю много новых слов и говорю иначе. Барк прав: мудрость предков — великая сила.

Я протянул руку и аккуратно, двумя пальцами, отодвинул острое копьё в сторону от своей груди.

Вел больше не сопротивлялся. Он стоял, тяжело дыша, а в его глазах дикий ужас медленно сменялся шоком и настороженным любопытством. Ложь вышла идеальной — она объясняла абсолютно всё и не ломала привычную картину мира.

Закрепляя успех, я бессовестно сыграл на слабостях парня:

— Не хотел говорить об этом никому, Вел, — негромко добавил, доверительно понизив тон. — Барк слишком стар, Нэра испугалась бы. Но ты… Тебе скажу.

Сделав паузу, посмотрел ему прямо в глаза:

— Риг держал меня за руку перед тем, как духи отпустили меня назад в мир живых. И он сказал:

«Возвращайся, То-Рек. Наш род гибнет. Ты должен вернуться взрослым и сильным. Ты и Вел должны сберечь племя».

Вел замер. Хватка на древке дрогнула, остриё копья медленно опустилось, упёршись в землю. Лицо вытянулось от потрясения.

— Ты… ты видел Рига за чертой? — голос дрогнул, став непривычно тонким. — Он помнит меня?

— Да, — кивнул, стараясь выглядеть максимально искренним. — Риг гордится тобой, как родным сыном. Хочет, чтобы мы позаботились о его женщине и детях. Чтобы сохранили племя и сделали его сильным.

«Всё, клиент готов. Осталось чуточку додавить».

И я ударил козырями по его самолюбию и мечтам.

— Это будет наше племя, Вел. Понимаешь? Хватит с меня того, что каждый может прийти в наш дом, на нашу землю, забирать и указывать, как жить. С ролью жертвы покончено.

Обведя взглядом лес, снова посмотрел на парня.

— Я сделаю всё, чтобы защитить своё племя от врагов и от хищников. Чтобы им было сыто и тепло. Чтобы никто не болел. И мне не важно, чего хотят Барк или предки.

Я давил тоном и взглядом.

— Этого хочу я! И я это сделаю. А чего хочешь ты, Вел?

Вел задумался. Надолго. Видимо, прокручивал и переваривал всё только что услышанное. Лицо его то хмурилось, то вытягивалось, брови — те вообще жили отдельной жизнью.

Наконец он медленно поднял на меня взгляд. Напряжение покинуло его плечи, уступив место глухой, давящей усталости.

— Значит, ты больше не трусишка То-Рек… — тихо, почти про себя произнёс Вел, разглядывая меня с робкой осторожностью. — Поэтому дерёшься иначе, и смотришь так… будто видишь насквозь?

Я лишь кивнул.

Он сглотнул, упрямо вскинул подбородок, пытаясь вернуть лицу былую жесткость, но голос всё равно выдавал замешательство:

— Мне кажется, ты всё это выдумал. Врёшь. Такого не бывает.

— Бывает, — усмехнулся я. — И тебе придётся с этим свыкнуться.

Вел молча смотрел несколько секунд, словно проверяя слова на прочность. Затем коротко кивнул и крепче перехватил копьё.

— Ладно. Пусть так. Если твои слова — правда, научи меня тому, что знаешь ты. А я научу тебя охотиться. Ну, или хотя бы тихо ходить, — он вернул мне ехидную усмешку.

«Так. Стоп, Егор. Кто кого тут разводит?»

— Ну, договорились, — я позволил себе короткий смешок, отыгрывая доверчивого ребёнка.

Вел стоял напротив, всё ещё настороженный, с всклокоченными рыжими патлами и окровавленным лицом. В его глазах больше не было ужаса, зато появилось что-то гораздо более опасное — осознанный интерес.

Он не просто поверил в сказку про реки времени, он решил использовать меня.

Шум воды мы услышали раньше, чем увидели реку. Когда деревья расступились, я на мгновение замер.

Река петляла, распадаясь на несколько широких проток. Между ними намыло островки из гальки, которые со стороны казались вполне проходимыми — вода местами была прозрачной, а глубина — воробью по колено. Берега и сами островки были усеяны нагромождениями из коряг и обломанных стволов, которые притащило течением и намертво заклинило между валунами.

Но горные реки коварны. Я знал это как никто другой. Стоило шагнуть в протоку, как мощь течения сразу давала о себе знать: даже по колено поток давил так, что ноги сносило по скользкому дну. А дальше, в основном русле, река превращалась в сплошной грохочущий котёл, где вода неслась и билась о валуны с такой силой, что упасть туда означало верную смерть.

— Надеюсь, дерево с длинными ветвями находится не на том берегу, — озвучил я свои мысли.

Рыжий окинул меня насмешливым взглядом и хмыкнул.

— Не бойся, длинноухий, — усмехнулся он и указал по нашей стороне берега вниз по течению. — Вон там твоё дерево. Топай бодрее, а то мы так с тобой и правда до темноты не вернёмся. А когда стемнеет… — Он обернулся и с опаской посмотрел в чащу.

— Что будет, когда стемнеет?

— Ничего хорошего. Иди уже. Чего встал как пень? — подпихнул он меня в спину.

Похоже, Вел до усрачки боится ночного леса. Точнее, того, что там водится в тёмное время суток. Вопрос только — кого именно?

Мы прошли ещё метров двести по кромке леса, и я увидел место, к которому мы столько времени продирались.

Заводь, довольно большая и тихая. Спокойная вода, практически без течения, зажатая двумя крутыми высокими берегами. Натуральная бухта в миниатюре. На противоположном пологим склоне стояла, склонившись над самой водой, она — раскидистая, старая ива.

— Про это дерево ты спрашивал? — указал на него Вел.

— Ага, — я кивнул. — Оно самое. Давай нож. Кору срежу.

Вел посмотрел на меня как на безумного. Его правая бровь дёрнулась, а лицо расплылось в издевательской ухмылке.

— Чего? — не понял я, какие тараканы вновь пляшут в этой рыжей голове.

— У взрослого человека должен быть свой нож, — заявил он весомо.

Вел одной рукой перехватил копьё ближе к наконечнику, а второй демонстративно похлопал себя по поясу. Показывал, что оружие при нём.

Я уставился на него. Потом до меня дошло.

— То есть ты мне его не дашь?

— Не дам, — он усмехнулся и кончиками пальцев погладил костяную рукоять.

— Тогда сам срежь, — я ткнул пальцем в сторону ивы.

— За корой пришёл ты. Не я. — Он скрестил руки на древке копья, прислонив его к плечу. — И попросить у Нэры не додумался, дурья голова. Нэра бы дала.

Вот же рыжий засранец. Издевается. Но в чём-то он прав — я действительно не додумался. Привык, что нож — это базовая, копеечная вещь. В моём прошлом мире так и было, а здесь хороший резак — ценность. Статус. Его делают сами, и владеют им только полноценные мужчины.

А ещё я не додумался взять с собой сумку или хотя бы кусок шкуры, во что можно сложить добычу. Спасатель, твою мать. Подготовка к выходу — нулевая.

Я вздохнул и провёл ладонью по лицу.

«Ну ты и идиот, Егор. Действительно, дурья башка. Так впечатлился своим переносом в чужую тушку, что напрочь отключил профессиональные навыки. Ладно, нет ножа и сумки — сделаем из подручных средств. Главное — найти материал».

Я осмотрелся. До сих пор подсознательно казалось, что это какой-то затянувшийся исторический квест. Но факт оставался фактом — это моя новая реальность. И она будет чертовски короткой, если я не начну включать мозги.

Я двинулся вдоль берега. Вел остался стоять на месте, прислонившись спиной к стволу. Следил за мной, но не подходил.

Река вынесла на отмель много всего: гальку, обкатанные голыши, прибитый плавник. Но мне нужен был кремень определённой формы. Вскоре я заметил на мелководье увесистый булыжник тёмно-бурого цвета. Он характерно отсвечивал влажным боком. Именно кремень, тёмный, похожий на кусок остекленевшего мяса.

Вытянуть его из воды с наскока не вышло. Пришлось найти прочный сук и использовать его как рычаг. Минут пять пыхтел, пока с хлюпаньем не вывалил мокрую каменюку на берег. Теперь его нужно расколоть. И желательно правильно, чтобы получить острый отщеп. Теорию я помнил, а вот с практикой…

Вооружившись увесистым голышом, я прицелился и ударил.

Тресь!

От удара отсушило кисть. Пальцы неприятно заныли.

Вел продолжал наблюдать со стороны. И рожа у него была настолько ехидной, что захотелось вмазать. Ну-ну, воспитатель. Я всё равно сделаю этот чёртов нож.

Я поправил камень и прицелился точнее.

Тресь!

По камню пошла трещина, и от него отвалился широкий тонкий осколок. Отлично. Дело пошло.

Спустя полчаса я держал в руке свой первый первобытный инструмент. Полноценным ножом это назвать было трудно, но грань получилась острой, как бритва. Для удобства я подобрал две плоские щепки, обложил ими тупую сторону скола и намертво перевязал полоской кожи, которую отрезал этим же кремнем от подола своей жилетки. Работал резак отлично.

Посмотрев на оставшиеся обломки булыжника, я почувствовал, как во мне проснулся внутренний хомяк. Выбрал несколько наилучших отщепов и сунул их за пазуху. Пригодятся.

Довольный собой, я направился к иве. Вел продолжал следить за мной, но выражение его лица сменилось с ехидного на задумчиво-хмурое.

В одном месте вода подходила впритык к отвесному берегу. Мне нужно было либо возвращаться и обходить этот участок поверху по кустам, либо снова мочить ноги. Дно просматривалось чётко — неглубоко. Решил не терять времени. И уже почти дошёл до цели, когда моя правая нога резко ухнула вниз и намертво застряла в густой, вязкой жиже. Потеряв равновесие, я качнулся, попытался опереться на вторую — и её тоже начало засасывать. Медленно, но неотвратимо.

«Влип. На ровном месте. Береговой плавун».

Со стороны Вела раздался оглушительный хохот. Парень ржал от души, до слёз, тыча в меня пальцем.

— Попался! Попался! — заливался он. — Наш мудрый То-Рек попался в береговую топь! Нет, То-Рек, может, ты и научился странные слова говорить, но вот дурнем каким был, таким и остался!

— Лучше бы вылезти помог, зубоскал, — рыкнул я, выискивая возможность освободиться. Но как назло никакой опоры в зоне досягаемости не было. Даже палки.

— Ага, уже бегу спасать тебя, — хихикал Рыжий. — Нет, То-Рек, сам выбирайся. Дурья башка!

«Ну ладно. Сам так сам».

Я не стал тратить силы на пререкания. Откинулся назад, увеличивая площадь опоры, аккуратно высвободил ноги из вязкого плена, а затем просто перевернулся на живот и по-пластунски пополз вперёд, задирая голову над водой. Ползти пришлось недалеко, метра четыре, пока под руками не показалась твёрдая галька. Дополз до пологого участка берега, поднялся на карачки и замер.

В мягкой прибрежной глине, у самой кромки воды, виднелись чёткие, глубокие отпечатки лап.

Медведь.

И судя по тому, как быстро лунки заполнялись водой, зверь был здесь совсем недавно. Буквально перед нашим приходом.

— То-Рек, — голос Вела прозвучал неожиданно близко. Я вздрогнул — не заметил, как он бесшумно подошёл. Он стоял у кромки и смотрел туда же, куда и я. — Смотри.

— Вижу. Не слепой.

Я медленно поднялся на ноги. С меня ручьями текла грязная вода. Промокшие шкуры мгновенно потяжелели, тело колотило от пронизывающего холода — горная река весной ледяная. Но Вел расценил мою дрожь по-своему.

— Да не трясись ты так, — тихо произнёс он, и из его голоса впервые исчезла спесь. — Уходим.

— Я никуда не уйду, пока не возьму то, за чем пришёл, — я упёрся в него тяжёлым, взрослым взглядом. — Боишься — уходи. Без тебя обойдусь.

Вел фыркнул и дёрнул плечом.

— Обойдётся он… А мне потом перед Барком за тебя ответ держать? — зло, сквозь зубы процедил он и ухватил меня за локоть. — Не время для обид. Идём.

Он рванул меня на себя, но я резко выдернул руку.

— Посмотри на следы, — я указал на цепочку отпечатков. — Они маленькие. А больших рядом нет. Значит, мишка, без мамки остался. Приходит сюда пить. Часто. Неужели ты, великий охотник, с мелким медведем не справишься?

Вел поджал губы, его глаза нехорошо блеснули.

— Маленький? Да он по пояс тебе будет. А если на задние лапы встанет? Нет, То-Рек, один на один я с таким зверем не справлюсь. Надо уходить.

Я не сдвинулся с места.

Вел замолчал. Он не отрывал взгляда от следов, но видел, казалось, что-то своё. Лицо его осунулось, стало мрачным, почти тоскливым.

— Раньше, — сказал он глухо, — такие следы — радость. Медведь — это много мяса. Шкура. Жир. Кости прочные. Сильные охотники брали медведя. У нас были такие охотники. — Он замолчал, сглотнув ком. — Были.

Я понял, о чём он молчит. О погибших мужчинах старого племени. О жизни, которую они потеряли. О том, что теперь защищать стоянку некому, и любой крупный хищник — это не добыча, а смертный приговор.

— Нам нужно уходить, — повторил он жёстче. — И больше сюда не возвращаться.

Я промолчал, рассматривая заводь. Уходить не хотелось — место было стратегически идеальным. Глина, камень, ивняк, удобный водопой. Заводь с тихим течением — идеальное место для рыболовных верш. Наверняка и раки водятся. А мелкие следы копытных на той стороне говорили о том, что здесь проходит постоянная тропа на водопой. Можно ставить силки. Отдавать такой ресурс какому-то медведю-подростку? Да пошёл он лесом. Придумаю, как изловить косолапого, и племя будет с мясом и жиром.

— Пока рано уходить, — отрезал я.

Вел уставился на меня. Брови сошлись к переносице, на скулах заходили желваки.

— Ты глупый! — взорвался он. — Я старше. Я умнее. Я уже охотник!

— Я тебя услышал. — Я смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Но послушай и ты. Медведь был здесь недавно, так?

— Так.

— Значит, сейчас он нажрался и ушёл спать. Вернётся к водопою не скоро — может, к вечеру, может, завтра. Мы успеем сделать дело и уйти.

— Откуда ты знаешь? — Вел напрягся ещё сильнее, в его глазах мелькнул суеверный страх. — Дух предка говорит с тобой?

Я вздохнул и молча пошёл к иве.

Работать кремневым ножом было непривычно, но лезвие уверенно пластало кору. Она отходила длинными полосами, обнажая влажную древесину. Нарезав несколько широких лент, я аккуратно сложил их на берегу.

Вел стоял чуть в стороне, хмуро вслушиваясь в шумы весеннего леса. Пока я возился, я наломал ещё десяток тонких гибких ивовых прутьев. Из них можно сплести не только силки, но и корзины, и ловушки на рыбу. В теории я знал технологию, на практике — плёл только раколовки в далёком детстве, но руки должны вспомнить.

Кору я убрал за пазуху, ветви скрутил в плотное кольцо.

— Всё, я готов. Можем идти за цветками, — произнёс я в спину Вела.

Он вздрогнул, резко обернулся и коротко смерил меня взглядом.

— Ты уверен, что хочешь туда? Может, всё-таки к пещере?

— Уверен, — кивнул я. — Барку нужны лекарства. Веди.

Вел обрёченно вздохнул, перехватил копьё и зашагал вдоль берега. Но шёл он уже не так размашисто и уверенно, как прежде.

Теперь мы двигались вверх по течению. Вел шёл первым, и я заметил, что он больше не пытается оторваться и оставить меня одного. Я шёл след в след, стараясь ступать как можно тише. Мокрые шкуры тянули вниз, а ступни, похоже, я растёр в кровь. Мышцы бедер горели огнём, дыхалка сбоила. Я начал сильно отставать.

— Долго ещё? — спросил я, пытаясь выровнять дыхание.

— Что, выдохся уже? — Он обернулся, окинул меня оценивающим взглядом и остановился. — Ладно, привал. Пить хочешь? — он отвязал кожаный бурдюк с пояса и протянул мне.

Я взял. В горле пересохло.

— Много не глотай, — предупредил он. — Бок болеть будет.

Я и сам это прекрасно знал, но промолчал. Сделал два небольших глотка, смочив рот, и вернул бурдюк. Вел тоже отпил немного, повесил емкость на место, и мы сели прямо на примятую траву. Ступни дёргало острой болью, я невольно поморщился.

— Ноги сбил? — вдруг спросил он без привычной издёвки. В голосе прозвучало глухое сочувствие.

Я кивнул.

— Это потому что ты дальше стоянки никогда не ходил, — тихо сказал он. — Ничего, привыкнешь, если из пещеры почаще выходить станешь. Главное — не ной. Если, конечно, хочешь стать мужчиной. — На последней фразе он всё же хитро прищурился.

Я промолчал. Судя по тому что мне уже стало известно о прежнем То-Реке, этот пацан действительно был эталонным слабаком и плаксой. Что ж, будем ломать этот стереотип.

— И не думал, — буркнул я.

— Ладно, не дуйся. Близко уже. Вон там, — он мотнул подбородком в сторону скалистых отрогов. — У старого завала.

— Что за завал?

— Камни. Деревья. Давно упали, ещё до того, как наше племя сюда пришло, — пожал он плечами.

— Оползень, значит.

— Чего? — не понял Вел.

— Каменный обвал с горы.

Вел хмыкнул, сорвал сухую травинку и зажал её зубами.

— Может. Я не видел. Барк говорит — духи гор тогда сердились.

— А ты что думаешь?

— Думаю, Барк много говорит, — он бросил на меня короткий взгляд. — Как и ты теперь.

Я усмехнулся.

— Ты тоже разговорился. Раньше из тебя слова не вытянешь.

— Ты виноват. С тобой говорить приходится. Раньше ты только выл.

— Не выл я.

— Выл. Как девчонка, — в его голосе снова послышалась ухмылка. — Один раз от твоего визга птицы с веток посыпались.

— Птицы от крика не падают.

— Эти упали. — Он повалился спиной на траву. На лице заиграла самодовольная ухмылка, которая начинала уже потихоньку бесить. — Ты же всего боялся. Темноты, леса, волков. Даже ящериц.

— Ящериц?

— Ну, мелкая такая, как змея, только с лапами. Ты её увидел — и орать. Нэра тебя вечно прятала. Жалела, потому что ты телом хлипкий и духом жидкий. Слабак.

Я вздохнул. Спорить было бессмысленно. Он помнил прежнего То-Река. Но теперь, когда я не давал повода для насмешек, он всё равно подсознательно пытался нащупать старые болевые точки. Привычка. Или просто страх потерять авторитет старшего.

— А ты, значит, вообще страха не знаешь? — спросил я.

— Я — охотник.

— Охотники тоже боятся. Просто не показывают этого.

Он ничего не ответил, лишь перекинул травинку в другой угол рта.

— Риг говорил так же, — обронил он через минуту. Голос стал глухим, парень словно ушёл в себя. — Почти теми же словами… Он ругал Неру за то, что она тебя нянчит. Теперь ругать некому. Она хорошая, но из-за неё ты вырос слабаком. А мне теперь возиться с тобой. Ты — моя обуза, То-Рек.

— Я быстро учусь. И ныть больше не буду. Никогда. Обещаю.

Вел резко сел. Посмотрел мне прямо в глаза — пристально, не мигая. Пытался разглядеть, где подвох, но встретил лишь спокойный, холодный взгляд взрослого человека. Меня эта игра в гляделки даже немного позабавила, и я коротко улыбнулся.

— Нашёл, что искал? — спросил я с иронией.

Вел дёрнулся, мотнул головой.

— Чего?

— Ну, ты так смотришь, будто у меня на лице что-то написано. Нашёл?

Рыжий шутки не оценил. Насупился, поджал губы и резко вскочил на ноги.

— Ладно. Отдохнул — пошли.

Я поднялся вслед за ним. Мы двинулись дальше. Смотря на его прямую спину, я понимал: все эти подколки — не от врождённой гнили. Это обычный страх ответственности. На парня резко свалилась роль старшего, отвечающего за слабого соплеменника в диком мире, где любая ошибка — смерть. И мой новый характер ломал его привычные шаблоны, заставляя злиться ещё больше.

Лес начал меняться. Деревья редели, земля становилась каменистой, пошла круто вверх. Впереди замаячил просвет, и мы вышли к завалу.

Это действительно был мощный древний оползень. Огромные серые валуны, поваленные вековые стволы, переплетённые и вывернутые корни, густо заросшие мхом. Деревья громоздились друг на друге, создавая мрачные, сырые навесы. Пахло влажным камнем, прелью и старой хвоей. В узких ложбинах между глыбами буйно зеленела трава, усыпанная белыми зонтиками тысячелистника.

— Пришли, — коротко бросил Вел.

Я сгрузил ивовые ветки и принялся за сбор. Тысячелистник рос плотно — я набрал приличную охапку всего за пару минут. Горький, резкий аромат лекарственных трав резко бил в нос.

— Странно ты рвёшь, — заметил Вел, лениво опираясь на древко копья.

— Что странного?

— Только стебли с цветками срезаешь. Старая Варда всегда с корнем выдирала.

— В цветках вся сила, а корень мне без надобности, — ответил я, перевязывая букет гибким ивовым прутом.

— Барк так сказал?

— Нет, — я мотнул головой, закидывая охапку за спину. — Предок подсказал.

— Предок подсказал… — передразнил он, но как-то вяло. — Ты теперь чуть что — на предка валить будешь?

— А ты чуть что — на Рига ссылаешься?

Вел осёкся. В его глазах на долю секунды промелькнула не злость, а глухая, болезненная растерянность. Он резко отвернулся и уставился в глубину леса.

Попал. Похоже, покойный Риг был для парня всем. Ну ничего, пусть привыкает, что у То-Рэка теперь тоже есть зубы и огрызаться он умеет.

Закончив с гербарием, я обратил внимание на свои обмотки. На правой ноге кожаный лоскут сбился, обнажая окровавленные пальцы в налипшей грязи. Я присел на поваленный замшелый ствол, размотал грязный кусок шкуры, очистил кожу от мелкого сора и начал тщательно, плотно перематывать ногу заново, как учили в армии.

Вел стоял шагах в десяти напротив. Я не смотрел на него, занимаясь ногой, но кожей чувствовал, как воздух вокруг буквально сгустился от тяжелого, нехорошего молчания. Краем глаза уловил резкое движение.

Поднял голову.

Вел стоял, расставив ноги, и держал копьё наизготовку. Остриё костяного наконечника смотрело мне прямо в грудь.

Я смотрел ему в глаза и ждал.

Он метнул.

Копьё со свистом рассекло воздух. Я не шевельнулся. Внутри всё сжалось в тугой комок, но я даже не моргнул. Остриё пролетело в полуметре от моего лица и с глухим стуком вонзилось в ствол дерева, на котором я сидел. Древко мелко и часто завибрировало.

Я медленно повернул голову, посмотрел вниз.

Наконечник пригвоздил к коре змею. Крупную, угольно-чёрную, с тускло поблёскивающей чешуёй.

Я прищурился: кавказская гадюка. Надо же, ни капли не изменилась тварь за столько тысяч лет. Змея извивалась, обвивая древко, но кремнёвый скол пробил её тело точно посередине. Ещё секунду она судорожно дёргалась, а затем обмякла. Я перевёл взгляд на Вела.

— Ты целился в змею, — озвучил я очевидное.

— А ты думал — в тебя? — Он усмехнулся, спокойно подошёл к дереву и положил ладонь на древко. — Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже не дышал.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Я лучший охотник в племени. После Барка.

— В племени всего трое мужчин, Вел. Это всё равно что сказать: я лучший после Барка и прямо перед То-Рэком.

Он фыркнул.

— Ты не мужчина. Ты приблудыш, — процедил он по слогам с ехидной усмешечкой и легонько щёлкнул меня по носу костяшкой пальца.

— Приблудыш, который сегодня надрал тебе задницу хворостиной.

— Ничего ты не надрал! — возмутился он и с силой выдернул копьё из ствола. Змея безжизненно болталась на наконечнике вниз головой. — Тебе просто… просто…

— Просто что?

— Просто повезло! — Он скрестил руки на груди, зажав древко под мышкой. — Я не ожидал. В следующий раз ты так легко не отделаешься.

— Следующего раза не будет.

— Это ещё почему? — Он уставился на меня, а затем вдруг расхохотался. Смех был громким, чистым и искренним. — А ты изменился в лучшую сторону, приблудыш. Такой То-Рек мне нравится больше. Смотри не становись снова прежней плаксой, ладно? — Вел с размаху хлопнул меня по плечу, так что я едва не слетел со своего бревна.

— Ты тоже изменился, Вел, — я вернул равновесие и продолжил доматывать «портянку».

— Я? — он удивлённо вскинул брови, ткнув себя пальцем в грудь. — Это в чём же?

— Раньше ты был злее.

— Я и сейчас злой! — оскалился он, горделиво вздёрнув подбородок.

— Нет, — я усмехнулся, поднял голову и встретил его взгляд. — Злые от змей не спасают.

Древко копья дрогнуло в его руке. Мёртвая гадюка соскользнула на траву — длинная, тяжёлая, с уже мутными глазами. Вел носком обуви перевернул её на брюхо.

— Хорошая змея. Мясо у них вкусное, — он поднял её за хвост и довольно кивнул. — Хоть не зря ноги били. Вернёмся с добычей.

— Мясо — это хорошо. Но вот яд, кожа и зубы — ещё лучше, — заметил я.

— Это Барку отдадим. Он знает, что делать.

— Я тоже знаю. Отдашь Барку, а я потом у него попрошу.

Вел посмотрел на меня как на сумасшедшего, но спорить не стал. Просто перекинул гадюку через пояс и затянул ремень потуже.

Я закончил с обувью и поднялся.

— А помнишь, как ты охоту сорвал, а Риг потом меня побил? — вдруг спросил Вел, когда мы пошли обратно.

— Нет. Не помню. А почему Риг за это побил тебя, а не меня?

— Потому что тебя он никогда не трогал. А я должен был следить за тобой. Но… — Он осёкся, потупил взгляд и нахмурился.

— Зря не трогал. Надо было.

Вел задержал на мне тяжёлый взгляд, а затем сплюнул под ноги.

— Жаль, что ты ещё тогда не умер, — сказал он тихо, глядя себе под ноги.

— Согласен. — я невесело усмехнулся. — Раньше я вёл себя неправильно. Но, знаешь, Вел, смерть сильно меняет людей.

— Заметил. Расскажешь? Что ты там видел?

Я неопределённо пожал плечами.

— Может и расскажу. Но не сейчас.

Он понимающе кивнул.

— Хорошо. Ты пообещал, я запомнил. Пошли быстрее. Солнце уже высоко, а мы далеко забрались.

Мы двинулись в обратный путь. Я — со связкой травы, Вел — с копьём и добычей на поясе.

Он снова шёл первым, но теперь то и дело оглядывался, проверяя, не отстал ли я. Иногда бросал короткие указания: «Здесь корень, не наступи», «Тут глина скользкая». Ворчал по привычке, но прежней злобы в его голосе больше я не слышал.

По пути я внимательно смотрел по сторонам, подмечая полезные растения. Заметил несколько нор и пару крупных, упитанных птиц, которых в прежней жизни никогда не встречал. Выглядели они странно: помесь голубя с павлином, только яркий перьевой веер красовался не на хвосте, а прямо на макушке, как корона.

«Интересная дичь. Надеюсь, съедобная».

Когда мы остановились перевести дух на небольшой поляне, Вел вдруг опустился на четвереньки и полез в густую траву, что-то судорожно выискивая.

А я приметил знакомые жёлтые цветочки. Сложил в кучку всю свою «добычу», достал нож.

— Кого ты там потерял? — поинтересовался я, выкапывая кремнёвым сколом корни одуванчиков.

Если их высушить, обжарить на угольях и заварить, получится отличный суррогат кофе — горьковатый, с карамельным привкусом. Вот только кофеин этот напиток не содержит. Но вкусно. И полезно.

— Ягоды, — глухо, с явно набитым ртом отозвался Вел.

— Надеюсь, не ядовитые? — поддел я его.

Вел поднял голову от земли. Замер, продолжая жевать, и подозрительно прищурился.

— Что? — спросил я с раздражением. Достали уже эти его немые гляделки.

— Я не ты, — прочавкал он с довольной усмешкой и закинул в рот новую пригоршню мелких красных плодов.

Я попытался рассмотреть их, но они слишком быстро исчезли в его пасти. Шагнул ближе, но Рыжий тут же выставил ладонь:

— Нет! Это моё место. Ищи в другом!

— Да ладно тебе, дай хоть посмотрю, что ты там жрёшь, жмот! — недовольно хмыкнул я. — Не отниму я твои ягоды. Просто покажи.

Вел, не разгибаясь, поднял руку и раскрыл кулак. На ладони лежали четыре мелкие ягоды. Я узнал их мгновенно: дикая земляника. Только местная, первобытная, была раза в два крупнее той, что росла в моих лесах.

Через минуту уже мы оба ползали по поляне, выискивая спелые плоды.

Но помимо земляники я наткнулся на нечто более интересное — глубокие приметные норы в сухой песчаной насыпи под кустом.

«Зайцы или суслики? Отлично. Сюда можно будет вернуться с силками».

Пока собирал ягоды, сорвал ещё несколько пучков знакомых лекарственных трав. В нашем положении любой подорожник и чистотел — на вес золота.

А ещё, у завала, я подобрал длинную, прямую и крепкую ветку — из неё выйдет отличный, статусный посох для Барка. Да и ходить старику станет с попроще.

Вдруг в густом переплетении травы я наткнулся на скрытое гнездо.

— Вел, глянь сюда.

В углублении лежали восемь мелких яиц — бежевых, в частую коричневую крапинку.

— Вот это удача, — обрадовался Рыжий, быстро подскочив ко мне. — А ягоды ты додумался набрать? Или всё сам сожрал? — ехидно уточнил он, явно рассчитывая поймать меня на оплошности.

Я молча указал в сторону. На широком, чистом листе лопуха высилась аккуратная горка спелой земляники.

Вел неопределённо хмыкнул, пряча удивление.

— Ладно… Пошли, То-Рек. И так сильно задержались. Если честно, я думал, мы отойдем немного от стоянки, ты испугаешься и назад попросишься. А пришлось и на самом деле перется с тобой в такую даль. Знал бы, подумал прежде чем рот открывать.

Я промолчал, аккуратно перекладывая яйца в свёрнутый лопух.

Мы вышли к пещере, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев. Задержались мы действительно знатно — я то думал тут не очень далеко до тех мест и мы обернёмся за пару часов, а в итоге протаскались весь день. Изодрались, ноги стерли, грязные и мокрые как черти. Вот в таком виде нас и встретила Нэра у входа в пещеру.

Нэра стояла нас у самого лаза. По её хмурому, встревоженному лицу было видно, что она места себе не находила от переживаний.

При виде женщины я мысленно чертыхнулся: вода в кожаном бурдюке, которую я оставил кипятиться, к этому времени наверняка полностью выкипела. Опять обругал себя за тормознутость — адаптация адаптацией, но базовые вещи контролировать надо.

Заметив, что я относительно цел и невредим, Нэра судорожно выдохнула. Но стоило ей перевести взгляд на изодранное лицо Вела и змею на его поясе, как она испуганно нахмурилась. Её пальцы нервно теребили край поношенной шкуры. Она бросилась ко мне, принялась ощупывать плечи и заглядывать в глаза, проверяя, всё ли в порядке. Настоящая мать-наседка. Будь её воля, она бы вообще не выпускала сына из пещеры.

Вот только в этом мире так нельзя. Это не двадцать первый век, где гиперопека тянется до самой зрелости. Прежний То-Рек как раз и вырос таким — трусливым, вечно ноющим зайцем. Но с этим покончено. Больше никаких соплей, и детей я у юбки держать не позволю.

Скоро сплету пращу, и мы начнём тренироваться все вместе. И сам руку набью, и мелких обучу. Сплести оружие нехитро — конструкция простая. А вот чтобы уверенно бить камнем в цель, нужны совсем другие навыки: долгая сноровка и опыт.

Вел, глядя на «квохтание» Нэры, поджал губы, покачал головой и вздохнул, но комментировать не стал. Снял змею с пояса, обошел нас и пошёл вглубь пещеры.

В пещере было тепло, но после чистого лесного воздуха здесь жутко воняло гарью, старым потом и сыростью.

Старик лежал на своём привычном месте, дыша шумно и с тяжёлым хрипом. Заслышав наши шаги, он с трудом сел, опёршись о большой камень, заменяющий ему «трон».

— Ну, как сходили? — спросил он и тут же зашёлся сухим кашлем.

— Принесли всё, о чём говорил То-Рек, — Вел выложил добычу на плоский камень, служивший столом, и приподнял гадюку за хвост. — И вот это ещё.

Лицо старого шамана расплылось в довольной улыбке. Яд змеи да и остальные «запчасти» для шамана были ценнейшим ресурсом.

— Вода горячая, — тихо подала голос Нэра, подходя ближе к очагу. — Я следила за огнём, как ты просил. Подливала, когда её становилось меньше.

Я удивлённо моргнул, а затем мысленно отвесил себе крепкий подзатыльник. Нэра не просто сидела у костра, а всё это время следила за водой, проявив завидную исполнительность и собранность.

Оставив лопух с яйцами и земляникой на столе, рядом с Велом, я подошёл к кипящему бурдюку.

Вода булькала, густой пар поднимался к своду пещеры, оседая каплями на холодных камнях. Заглянув внутрь кожаного мешка, я заметил на дне несколько небольших круглых камней, покрытых сероватым налётом. Догадка осенила меня мгновенно. Нэра использовала проверенный веками метод «каменного кипячения», подбрасывая в воду раскалённые в огне голыши.

Причём сделала она это на редкость толково, проявив поразительную бытовую смекалку.

Я присмотрелся к костру.

В самом жарком месте очага, среди углей, аккуратно лежали два крупных плоских камня, а поверх них — ещё два поменьше. Нэра осторожно подцепляла эти раскалённые верхние голыши двумя длинными, прочными палками, как щипцами и аккуратно опускала их в бурдюк. Благодаря этой технологии в воду почти не попадала зола, и отвар оставался чистым.

«Какая же умница», — подумал я с искренним уважением к этой женщине. В условиях полного отсутствия инструментов её мозг находил идеальные инженерные решения.

— Я благодарен тебе, Нэра. Ты всё сделала правильно, — я мягко улыбнулся ей.

Женщина заметно расслабилась, опустила плечи и тихо отошла к детям, явно польщённая искренней похвалой. Для неё такое отношение тоже было в новинку.

Пока я разглядывал воду и занимался добытыми травами, старик сумел подняться с лежанки и доковылять до стола, у которого я растирал в ступке кору, а Вел возился с трофеем.

Теперь они вдвоём с Велом с вожделением рассматривали мёртвую гадюку, прикидывая, как её разделать.

А я стоял и думал, как подкатить к Барку с просьбой отдать мне змеиный яд, шкуру и клыки. Но, глядя на счастливое лицо старика, решил пока повременить с этим разговором.

Час спустя пещера наполнилась густым травяным ароматом, перебивающим застарелую вонь сырости. Я заставил Барка выпить полную плошку горячего, горького отвара. Старик морщился, плевался, кашлял от непривычного резкого вкуса, но под моим тяжёлым, непреклонным взглядом пил до дна, понимая, что это необходимо.

«Жаль, мёда нет. Но это мы раздобудем. Со временем. Может, завтра.»

Почти сразу его дыхание стало чуть глубже, спазм отступил, а надрывный кашель утих, сменившись ровным, глубоким выдохом. Старик удивлённо прислушался к собственному телу и благодарно прикрыл глаза, погружаясь в лёгкую дремоту. Лекарство начало действовать.

Я тоже выдохнул с облегчением. Но в голову тут-же полезли разные мысли о том что я ещё могу сделать в ближайшее время для лечения Барка и в целом — для выживания нашей маленькой общины. Пока размышлял, решил заняться посохом для старика.

Дети, Тин и Таш, с опаской поглядывали на меня из своего угла или прятались за спину матери. Я думал, они меня боятся, потому что я «воскрес». Ну или потому что меня назвали шаманом.

Но у костра Вел мне рассказал, как прежний То-Рэк мог отобрать еду у мелких или ударить просто так.

— А теперь ты их не бьёшь, — тихо произнёс он, дочищая скребком козью шкуру.

Я в это время очищал от коры и лишних сучьев найденную на завале ветку.

— И еду не отнимаешь, — продолжал он полушёпотом, потому что старик уже спал. — Вот они и не понимают пока, что с тобой не так и когда ты снова станешь прежним То-Рэком.

Внутри у меня всё перевернулось от глухой, поднимающейся из самых глубин злости. Я сжал кремнёвое рубило так, что пальцы побелели, а по дереву с сухим треском полоснула глубокая борозда.

«Ну и мразота же ты была, парень», — подумал я, мысленно обращаясь к прежнему хозяину этого тела.

Одно дело — выживать в суровом мире, где каждый кусок мяса на счету, и совсем другое — утверждать свою ничтожную власть за счёт тех, кто слабее. Отбирать еду у голодных детей? Бить малышей просто ради того, чтобы заглушить собственный страх и трусость? В моей прошлой жизни за такое отношение к слабым я ломал носы и руки без лишних разговоров.

Мне стало тошно от мысли, что я сейчас хожу в шкуре этого маленького, злобного ублюдка, чьё имя заставляло родных брата и сестру вжиматься в стены пещеры. Неудивительно, что Вел весь день косился на меня с такой неприязнью и откровенно издевался.

Не понимаю только, почему Нэра и Риг так опекали То-Рэка. Его пороть нужно было почаще да воспитывать получше, может, и не помер бы раньше времени. Хотя… тогда бы он не в одно рыло нажрался тех ядовитых ягод, а ещё и детей бы ими накормил. В общем, я снова прихожу к выводу, что всё, что ни делается, — к лучшему.

Я сделал глубокий вдох, заставляя адреналин утихнуть, и посмотрел на притаившихся в углу детей.

«Ничего, мелкие, — твёрдо решил я, возвращаясь к зачистке древесины. — Тот урод помер, окончательно и бесповоротно. А этот То-Рэк больше никогда не поднимет на вас руку».

Я медленно поднял взгляд на Вела. Костёр бросал колеблющиеся тени на его серьёзное лицо.

— Прежний То-Рэк больше не вернётся, Вел, — тихо, но так, чтобы у Рыжего не осталось сомнений, произнёс я. — Забудь про него.

Проснулся утром от собачьего холода и какого-то нудного, глухого жужжания. Колотило знатно.

Приоткрыл один глаз и осмотрелся.

Метрах в двух от меня у очага возилась Нэра — крутила ладонями деревянную палочку, пытаясь развести огонь. Вот деревяшки и жужжали.

Я сел на шкурах, протёр кулаками глаза и смачно зевнул.

— Привет, Нэра, — ляпнул спросонья, чисто на автомате.

Жужжание тут же прекратилось. Нэра замерла и уставилась на меня с диким замешательством на лице.

«Чёрт, косяк.»

До меня только сейчас дошло, что я выдал. «Привет» я же на родном русском бабахнул, напрочь забыв, в каком веке нахожусь. Естественно, она ничего не поняла. Ладно, надо быстро выруливать, пока она не решила, что То-Рэк окончательно двинулся кукухой.

— Это я сказал, чтобы солнце тебя грело. И чтобы день был удачным, — быстро исправился я, на ходу подбирая близкие по смыслу слова из её лексикона.

Нэра немного подумала, потом кивнула и вернулась к своей деревяшке.

Я поднялся, кряхтя как старый дед. Всё тело затекло, бока ныли, а ноги после вчерашнего марш-броска вообще отказывались служить. Но делать нечего, надо двигаться. Вышел на площадку у входа.

Красота, конечно, сумасшедшая.

Солнце ещё не вылезло, но небо уже вовсю красилось в предрассветные цвета. Горы, бесконечный лес, плотный туман в низинах и птицы орут на все голоса. Кайф.

Правда, романтику быстро сбил раздавшийся из недр каменного жилища надсадный кашель Барка.

Я вернулся в пещеру, прихватил большой кожаный бурдюк и пошлёпал вниз, к ручью.

Вчера, после похода, я стянул с себя сырые шкуры, промыл все ссадины и царапины и попросил Барка сделать ту бурую мазь, которой он обрабатывал раны.

Попытался вызнать у него, из чего сделан чёрный порошок и какие слова он шепчет, но старик ответил, что мне пока рано это знать. Не дорос, мол, ещё. Но мазь всё-таки сделал.

В итоге мы с Велом обмазались этой жижей с ног до головы и стали похожи на каких-то индейцев на тропе войны. Тин и Таш весь вечер на нас косились и тихонько хихикали.

И вот теперь я топаю вниз в одной набедренной повязке на бодрящем утреннем воздухе.

Вся эта целебная грязь за ночь высохла, частично облупилась, а частично намертво прилипла к телу жёсткой коркой.

Ещё вчера заметил, что корка, которая закрывала рану на груди, размякла от воды и размазалась. Контуры пореза хоть и не чётко, но стали видны. И похожи они были на незнакомую мне руну, заключённую в круг.

Вот сейчас отмоюсь и получше рассмотрю, что там мне шаман своим ножичком нарисовал.

Пока спускался к воде, обматерил каждый булыжник. Камни, сука, острые, каждый шаг — как по ножам. Сто раз пожалел, что поленился обмотать ноги шкурами перед выходом. Надо срочно изобретать какую-то нормальную обувь, чтобы обулся за секунду и пошёл, а не возиться с этими меховыми портянками. Летом в них ноги просто сварятся и протухнут.

Подходя к ручью, заметил, как в густой траве скрылся какой-то мелкий зверёк, похожий на морскую свинку, только раза в два крупнее. Еда тут бегает повсюду. Нужно только уметь её изловить.

«Эх, была бы у меня праща и этот пушистый бройлер сейчас бы никуда не убежал».

Я только разочарованно вздохнул, провожая глазами наш несостоявшийся обед.

Козлятина скоро закончится, и над всей нашей маленькой компанией снова дамокловым мечом повиснет извечный вопрос: «Что жрать?».

Спустился немного ниже по течению от того места, где обычно набирали воду. Нашёл участок с пологим бережком и принялся за банные процедуры.

Водичка бодрила — аж зубы сводило.

Вместо мочалки надёргал пучок травы. Тёрся долго, с остервенением. Тело чесалось просто жуть, а голова зудела так, что выть хотелось.

Мыло бы сейчас… Но где его возьмёшь? Хотя сварить его — дело нехитрое, рецепт элементарный: нужны только жир и зола.

Вот только в чём всю эту жижу вываривать, долго и упорно? Кожаный бурдюк на огонь не повесишь, он тут точно не прокатит. Нужна нормальная керамика. И нормальный очаг.

Я вспомнил, как Нэра мучилась с палочками, крутя их вручную, и в голове сразу всплыл более простой способ розжига. А ещё — арбалет. И тапки. И нормальное спальное место, чтобы бока не отбивать.

Да до хрена чего нужно! Вот только с чего начинать? Чтобы сделать одну толковую вещь, сначала надо смастерить кучу других инструментов, которых у нас тоже нет.

Взять ту же пращу. Для неё нужна либо верёвка, либо мягкая, прочная кожа. Шкуры-то у нас есть, но выделаны они топорно, грубо.

Я ещё вчера заметил, что старое «тряпьё», которое на нас надето, по качеству в разы лучше свежих заготовок.

Вел вон вторые сутки козью шкуру золой посыпает да скребком мучает, и получается у него, честно говоря, не очень. Он в ней больше дыр проковырял, чем отскоблил. Да пованивать она уже начинает.

Насколько я знаю, её нужно вымачивать, а если выделывать именно кожу, без шерсти, то в щёлочном растворе. И скоблить на мокрую. А он по-сухому дерёт.

Я заметил движение за кустами и замер.

«Вот и наплескался ты, Егорушка. Вышел из пещеры без копья, без топора и даже нож свой не взял. А ведь видел же каменный топор в пещере. Барка, наверное, топорик. Может, и дал бы старик.»

Ветви кустарника шевельнулись. Треснула сухая ветка. Я, не сводя взгляда с куста, нашарил рукой увесистый булыжник и медленно встал.

«Кто бы там ни был, без боя я не дамся.»

— Ну так не интересно, — раздался наигранно обиженный и чертовски знакомый голос.

Я выдохнул. Камень из моей руки плюхнулся обратно в воду.

Из-за куста показалась рыжая макушка Вела. Он выбрался из укрытия со своей несчастной козьей шкурой под мышкой и небольшим каменным топориком в руке. На лице — сплошное разочарование.

«Ага, у Вела, значит, тоже есть каменный топор. Один я, как лох, хожу без оружия. Ох уж это воспитание двадцать первого века.»

— Скучный ты стал, То-Рэк, — со вздохом произнес парень, подходя ко мне. — Даже не напугаешь тебя теперь. Зачем воду баламутишь? — он остановился и удивленно осмотрел меня с головы до ног.

Я стоял мокрый, но чистый. Закручивал на поясе только что начисто выполосканную набедренную повязку.

— Моюсь, не видишь, что ли? — буркнул я в ответ. — Тебе, кстати, тоже не мешало бы. Ты на злого духа из нижнего мира похож.

Вел нахмурился, осмотрел свой торс, руки, ноги, хмыкнул и непонимающе уставился на меня.

— У тебя голова чешется? — спросил я.

— Ну, бывает. А что?

— А хочешь, чтобы не чесалась?

Вел неопределенно пожал плечами. Подошел ближе, бросил свернутую в рулон шкуру у воды.

В этом месте ручья пологий берег состоял по большей части из глины и песка. Множество камней, на дне. Крутые берега — земля, с торчащими корнями и свисающей травой.

Он сел на колени, развернул шкуру. Нагреб на нее мокрого песка и начал тереть.

— Вчера еще надо было это сделать, — пробурчал он недовольно. — А я с тобой ходил. Нэра весь день над твоей водой просидела. Шкура портится. От тебя, То-Рэк, одни убытки.

— Хочешь, помогу тебе со шкурой? — предложил я. — И что насчет головы? Сделать так, чтобы она не чесалась?

— Нет. Сам справлюсь. А голова… С этим ничего не сделаешь. Чешется всегда и у всех. Это нормально. А вот то, что ты в ручье возишься голый — это не нормально.

— Ну, не хочешь — как хочешь, — пожал я плечами. Подобрал бурдюк и пошел к тому месту, где набирают воду.

Набрал, поставил. Осмотрелся.

Лес вокруг смешанный, подлесок густой, но сушняка в поле зрения почти нет. Видать, обитатели пещеры уже давно выгребли всё, что поближе, на растопку. Но я и не дрова искал.

Расколол один камень, чтобы получить хоть какой-то острый край, и пошёл добывать материал для верёвки и своего первого копья. Самым варварским способом надломил и подрубил молоденькое деревце.

Ствол выбрал ровный, прямой, толщиной как раз под мою нынешнюю детскую ладонь. От волка с такой зубочисткой, конечно, не оборонишься — хлипковата слишком. Но вот зайца прибить или ту же змею — вполне сгодится.

Главное — в цель попасть.

Кора у дерева зелёная, податливая и гибкая, на волокна распускается просто на ура. Вот из неё я и сплету свой первый нормальный шнурок для пращи.

Вернулся к ручью.

Вел всё ещё возился со своей многострадальной козьей шкурой — натужно пыхтел и мял её в воде.

Когда проходил мимо, внутри прямо-таки вспыхнуло дикое желание дать ему хорошего пинка под зад, чтобы он с головой улетел в ручей. Но я сдержался. Вроде только начали нормально общаться, не хотелось всё портить.

А то, что Рыжий после такой принудительной помывки сразу бросится на меня с кулаками — это к гадалке не ходи. Нет уж, моя разбитая рожа не стоит его немытой башки.

Нашёл участок, где глина была почище, и при помощи палки наковырял небольшой шмат. Пока чисто на пробу. Посмотрим, получится ли у меня то, что я задумал.

— Зачем тебе эта грязь? — спросил Вел, косясь на глину, которую я вывалил на широкий лист лопуха.

— Надо, — коротко отрезал я, не желая вдаваться в подробности.

Вел хмыкнул и осуждающе покачал головой:

— Дети копаются в грязи. Ты не взрослый.

Я даже отвечать не стал. Не хотелось спорить или что-то ему доказывать. Просто взял лист с глиной и пошёл к бурдюку. Там уже лежало и моё будущее копьё.

Палку под мышку, в одну руку бурдюк, в другую — свёрток с глиной. Всё, пора домой.

Пока карабкался по тропе к пещере, в голове крутился один и тот же вопрос: как нам здесь не сдохнуть в ближайшее время?

Оно вроде и кажется, что всё просто для человека из будущего, который всё знает и всё умеет, но на самом деле это далеко не так.

В первую очередь нужно поставить на ноги Барка. И показать Нэре новые способы приготовления мяса. Собрать копьё, сплести пращу. Это самое доступное из того, что я сейчас могу сделать. А ещё надо тщательно осмотреть пещеру и все наши запасы.

И тут я мысленно хлопнул себя по лбу — козий жир!

— Нэра, где жир от козы? — с этими словами я ввалился в пещеру.

Женщина удивлённо на меня посмотрела и ткнула пальцем в сторону одной из плетёных корзин:

— Там.

Барк уже не спал, да и мелкие тоже проснулись. Стены нашего дома наконец наполнились нормальными звуками жизни. Кажется, я потихоньку начал привыкать к этому месту. И оно мне, чёрт возьми, даже начало нравиться.

Я прислонил бурдюк к стене, чтобы он не перевернулся и не залил пол, рядом бросил заготовку для копья и глину. После этого подошёл к шаману.

Старик стоял у каменного стола и растирал в ступке какие-то травы. Выглядел он, надо сказать, заметно бодрее, чем вчера.

— Что ты делаешь, Барк? Для чего эти травы?

— Нужно изгнать зло, — проскрипел он в ответ. — Когда будешь совершать этот обряд, используй вот это и это. — Указал он костлявым пальцем на два пожухлых пучка, которые висели на деревянной перекладине.

На первый взгляд они казались абсолютно одинаковыми. И на второй — тоже. Я подошёл ближе, сорвал с каждого по маленькой веточке, рассмотрел внимательнее. Понюхал.

Запах был до боли знакомый, но я в упор не мог понять, что это за растение.

Растёр листья в пальцах и снова уткнулся в них носом. Запах стал резче.

«Полынь, что ли? Но почему она так странно выглядит и пахнет? Может, какой-то её дикий дальний предок? А второй пучок — это просто другой вид той же полыни?»

— Покажешь мне их потом в лесу? — попросил я Барка.

— Они не растут в чащобе, — покачал головой старик. — Только там, где солнца много и света луны. — В моей голове всё так же работал автоматический перевод его слов на нормальный русский. — Злые духи потому их и боятся, что в них сила дневного и ночного светила. День, — он ткнул в первый пучок. — И ночь. — Он указал на второй.

'Блин, да как он их различает? Они же одинаковые, как Тин и Таш.

Зато моя догадка оказалась верна. Это одно и то же растение. Просто один пучок они собрали днём, а второй — ночью'.

Старик аккуратно пересыпал растолчённую траву на вогнутый кусок коры, доковылял до костра и присел на корточки. Я пристроился рядом.

Дел у меня, конечно, было по горло, но пропустить внезапный урок по первобытному шаманизму я просто не мог. Барк одобрительно кивнул и продолжил ритуал.

— Теперь огонь, — сказал он и двумя палочками ловко подцепил из очага красный уголёк.

Положил его прямо на горку травы. Уголёк медленно провалился внутрь, и по пещере повалил густой дым.

Старик поднял кору и побрёл вдоль стен, тихо бубня под нос какие-то защитные заклинания. Я ходил следом и внимательно вслушивался, стараясь запомнить каждое слово.

Что интересно, этот ритуал не был агрессивным. Никаких тебе диких криков, завываний или шаманских плясок. Он не гремел амулетами и не бился в экстазе. Просто ходил, дымил и тихо бормотал.

Возможно, на яростные шоу у него сейчас банально не было сил. А может, это просто не тот случай, где нужно драть глотку и трясти погремушками. Кстати, бубна у него я так и не увидел. Может, его в эту эпоху ещё вообще не изобрели. Хрен знает.

Наконец он уселся на свой каменный «трон», а дымящую «плошку» поставил у ног.

— Барк, — я присел на корточки перед ним. — Дай руку, хочу посмотреть, как ты себя чувствуешь. Расскажи, где болит и насколько сильно?

— Хорошую воду ты вчера сотворил, То-Рек. И рука почти не болит, — он протянул мне свою ладонь.

Я внимательно осмотрел кожу вокруг засохшей корки на ране — никакого покраснения или отёка. Значит, воспаления нет, всё затягивается как надо.

Отлично. Надо будет обязательно выведать у старика рецепт его снадобья. Однозначно. Даже мои современные мази не всегда снимают воспаление с такой скоростью.

— Сейчас я тебе ещё такой воды сделаю.

Я нащупал его пульс, оценил ритм, а потом положил ладонь ему на грудную клетку.

— Дыши вот так. — Я глубоко вдохнул и выдохнул.

Барк попытался повторить, но тут же зашёлся сухим, надрывным кашлем.

Я подождал, пока приступ пройдёт, зашёл к нему за спину, сложил пальцы трубочкой, приставил к его лопатке и прижался ухом.

Фонендоскоп из рук, конечно, так себе, но имеем то, что имеем.

Старик от неожиданности замер и перестал дышать.

— Дыши, Барк. Дыши как обычно.

Внутри отчётливо прослушивались хрипы и жёсткие шумы.

— А теперь вдохни глубоко, как я показывал.

Он потянул воздух в себя — внутри сразу забулькало, и старик снова зашёлся кашлем.

«Да уж, молока бы ему сейчас горячего, да с мёдом и козьим жиром. Кстати, насчёт жира — его нужно срочно перетопить, пока окончательно не протух. Интересно, как они его вообще обычно используют?»

— Ну, в общем, всё понятно, — произнёс я вслух.

— Что тебе понятно? — старик подозрительно прищурился.

— То, что злым духам внутри тебя очень не нравится моя вода. Они начали помирать.

— Внутри меня? — Барк аж глаза выпучил от такого заявления и принялся ощупывать свою грудь и живот.

Я усмехнулся:

— Не переживай, они там не останутся. Выйдут вместе с тем, что ты сейчас откашливаешь и выплёвываешь.

Старик облегчённо выдохнул и согласно кивнул.

— Тогда давай, делай быстрее свою воду. Пусть они все там попередохнут.

Он заметно воспрял духом. Кажется, у деда появилась реальная надежда, что с переселением к костру предков можно пока немного повременить.

— Нэра, поможешь мне с водой? — обратился я к женщине.

Она в этот момент как раз возилась с мясом — соорудила две треноги с перекладиной и перевешивала куски козлятины так, чтобы на них шёл холодный дым от костра.

Нэра нахмурилась, оглядела свою конструкцию и тихо вздохнула:

— Тогда надо убрать. Будет мешать.

— Нэра, поможешь мне с водой? — обратился я к женщине.

Она в этот момент как раз возилась с мясом — соорудила две треноги с перекладиной и перевешивала куски козлятины так, чтобы на них шёл дым от костра.

Нэра нахмурилась, оглядела свою конструкцию и тихо вздохнула:

— Тогда надо убрать. Будет мешать.

Пришлось немного подсобить.

Мы аккуратно переставили треноги в сторону, освобождая место у очага, и сняли мешавшие куски мяса. После этого я пристроил кожаный бурдюк с водой над огнём, надёжно закрепив его на подвесах. Пока вода грелась, я решил времени зря не терять.

— Нэра, дай мне один кусок мяса, — попросил я.

Женщина удивлённо зыркнула, но спорить не стала — протянула мне приличный шмат козлятины.

Я подошёл к стене, взял принесённый с ручья кусок глины и вывалил его прямо на плоский каменный стол. Разделил на две части. Один кусок размял пальцами, очистил от мелких камушков и начал уверенно раскатывать, превращая в плоский блин.

Нэра и Барк замерли, с неподдельным недоумением наблюдая за моими манипуляциями.

Когда блин был готов, я выложил в самый центр мясо и аккуратно завернул его со всех сторон, залепляя швы. Получился такой плотный, увесистый глиняный кокон.

Дети, Тин и Таш, и вовсе вылупили глаза от такой дикости. Они тихонько зашептали, подёргав мать за край кожаной накидки:

— Нэра, почему То-Рэк мясо в грязи портит?

Женщина посмотрела на мой кулинарный шедевр и тихо, растерянно ответила:

— Не знаю. Наверное, жертву принести хочет…

Я вернулся к костру, взял палку, разгрёб в самом центре очага горячие угли, аккуратно уложил туда глиняный свёрток и загреб его жаром сверху.

— Вот, — уверенно произнёс я, осторожно, двумя палками, подкладывая горячий камень в воду. — Посмотрим теперь, что нам дух огня дарует.

— И что ты сейчас сделал? — Барк приподнял седые брови, подозрительно косясь на костёр. — Рассказывай.

— Дух мудрого предка явился мне и сказал отдать духу огня мясо, завёрнутое в специальную грязь, — задвинул я с самым серьёзным лицом. — Эта грязь называется глина. Предок сказал, что если я всё сделаю правильно, то дух огня вернёт нам мясо и дарует очень вкусную еду.

Старик высоко поднял брови, покивал, пожевал губами, переваривая информацию. Спорить с авторитетом «духа предка» первобытный шаман, естественно, не решился. В пещере повисла напряжённая тишина. Все молча пялились на тлеющие угли.

Остаток глины я решил пустить на другой эксперимент. Попросил у Нэры какой-нибудь небольшой кусок шкуры, самый негодный, который не жалко выбросить.

Мне выделили лоскут от мелкого непонятного зверька. Похоже это был заяц, но не точно.

Я разложил шкурку на каменном столе, шерстью вверх и щедро, от души, обмазал мокрой глиной. Воду взял из источника в полу пещеры. Получился такой плотный, увесистый слой грязи.

Затем при помощи жил привязал края шкурки к четырём палкам. Но растягивать её не стал, а наоборот — пустил в натяг, обмазанной частью наружу так, чтобы она хорошо провисала по центру, образуя глубокую ёмкость. Подобие котелка, короче.

Кое-как зафиксировал всю эту конструкцию в пещере. Пришлось использовать щели в каменном полу и подпереть палки несколькими увесистыми булыжниками.

Ну всё, сооружение стоит и не падает. Пусть теперь сохнет. Если глина схватится как надо, у нас появится первая огнеупорная посудина, в которой можно будет перетопить жир.

Нормальную посуду я сделаю позже. Она сохнет долго, а потом её ещё обжигать несколько часов. Сейчас же время жестко поджимало — и старика хотелось быстрее на ноги поставить, и жир скоро испортится, если с ним ничего не сделать.

В пищу его здесь, скорее всего, вообще не использовали. Хранили в корзинах для каких-то сугубо бытовых нужд, вроде смазки шкур. Поэтому местным было абсолютно всё равно, прогоркнет он или нет.

Отмыв руки, я снова повернулся к шаману.

— А ещё мудрый предок сказал, — нарушил я тишину, — что для того, чтобы быстрее убить злых духов внутри тебя, Барк, нам нужен мёд.

Старик нахмурился, смешно сморщив нос:

— Что это такое… мёд?

Я на секунду завис, соображая, как перевести это понятие на их скудный лексикон.

— Оно… очень вкусное, сладкое, липкое. Его делают пчёлы.

— Пчёлы? — старик явно не понимал, о ком я вообще говорю.

— Ну, жёлтые такие, полосатые, маленькие, — я замахал руками в воздухе. — Летают над цветами и вот так делают: жу-жу-жу! Своё гнездо они обычно строят на дереве.

Лицо Нэры мгновенно изменилось. Она нахмурилась и с опаской спросила:

— И кусаются очень больно?

— Да, — согласно кивнул я.

Тин и Таш тут же испуганно переглянулись и зашептались, но я всё равно расслышал их слова:

— Злые кусаки… — со страхом прошептал Тин.

— Ага, — подтвердила Таш, округлив глаза. — Жужаки-кусаки.

— Я знаю где их жилище. — всё так же хмурясь, ответила Нэра. — Но мы не ходим к тому дереву. Опасно это. Злые они и ядовитые. Убить могут, если их много.

— Мне нужно их жилище, — твёрдо заявил я, поднимаясь на ноги. — Там есть мёд. Он спасёт Барка.

Нэра упрямо поджала губы и, глядя мне прямо в глаза, отрицательно качнула головой. Мол, и не думай, не пущу на верную смерть.

— Я знаю, как их обмануть, — успокаивающе улыбнулся я. — Дух огня мне в этом поможет. Где жилище пчёл, Нэра?

Она перевела умоляющий взгляд на Барка, ища в его лице помощи и поддержки. Надеялась, что хоть его авторитетное слово меня остановит.

Дети между собой вновь начали перешёптываться. Они, видимо, о чём-то заспорили, и этот спор моментально перерос в драку. Барк и Нэра даже голову не повернули в их сторону — дело-то житейское. Мелкие яростно возились на полу, катаясь по пещерному мусору, вовсю наминая друг другу бока.

При этом Тин рычал что-то похожее на: «А я покажу!», а Таш в ответ: «Не пущу! Поколочу!». И что самое интересное, девчонка явно побеждала брата.

Барк нахмурился. Он размышлял.

— Нэра говорит верно, — заговорил он размеренно, взвешивая каждое слово. — Мёд… — старик повторил новое для себя слово на русском языке, будто пробуя его на вкус, и кивнул. — Вкусно, да. Ел я такое несколько раз в жизни. Но добыть его сложно. Проще острозуба убить, чем забрать эту сладость из жилища кусунов. Или… как ты их там назвал?

— Пчёлы.

— Угу, — снова степенно кивнул старик. — Пчёлы. Опасные они. Да. Много глупцов погибло от них. Думали, вытерпят их укусы. Но эти твари умны — нападают всей стаей, и тогда от них не отбиться. Страшная смерть. Мучительная. Ты уверен, То-Рэк, что этот мёд так сильно нужен? Я своё уже пожил. А ты — нет.

— Уверен, Барк, — кивнул я в ответ, серьёзно глядя ему в глаза. — Говорю же, я знаю, как их обмануть. Знаю, чего они боятся. И в этом мне поможет дух огня и мудрость Великого предка. Я добуду мёд и останусь жив. Даю слово.

Старик вздохнул, нахмурившись ещё больше. Натуральный сыч.

— Хорошо, — глухо проворчал он. — Но если ты умрёшь, я найду тебя в мире мёртвых и…

Он не договорил, а лишь многозначительно хмыкнул. Старик не уточнил, что именно сделает со мной на том свете, но по его тону я понял: лучше этого не знать. А ещё лучше — сдержать своё слово и не умирать раньше времени.

Он буквально просканировал меня хмурым взглядом из-под седых бровей. Убедился — не отступлюсь. Кивнул каким-то своим мыслям и коротко произнёс:

— Ягоды. Они живут рядом с тем местом.

«Поляна с земляникой!» — точно. В голове сразу всплыла картинка нашего вчерашнего похода с Велом. Действительно, там над кустами было множество разных жужжащих насекомых. Но у меня тогда голова была забита совсем иными мыслями, так что на насекомых я просто не обратил внимания. А зря. Ведь там, где пчёлы, есть мёд.

— Если идти не так, как вы шли с Велом, а вверх по ручью, до места, где вода падает с камня… — Барк заговорил медленно, уставившись куда-то сквозь меня. — Подняться туда, где ручей отдыхает, и оттуда идти в сторону восхода до старого дерева, которое покарал дух неба — найдёшь жилище пчёл.

Я непроизвольно потянулся пятернёй чесать затылок.

Ну и ориентиры. Не человек каменного века, а навигатор «Сусанин — Трэвел». Вода падает с камня — это, надо полагать, небольшой водопад или обрыв. А место, где ручей отдыхает — судя по всему, природное углубление в скальной породе, где вода собирается в маленькое озерцо перед тем, как рухнуть вниз. Получается, мне нужно подняться вдоль течения прямо к этому пруду, а уже оттуда брать курс на восток.

Ну а дерево, которое покарал дух неба — тут и гадать нечего, обычный ствол, в который когда-то ударила молния.

Я молча переварил маршрут, прикинул в уме стороны света по поднимающемуся солнцу и уверенно кивнул старику. Ладно, на месте разберёмся. Главное — дойти до скального обрыва, а там уже сориентируюсь.

В общем, подготовка к моей первой спецоперации по экспроприации мёда в каменном веке началась. Как нормальные люди мёд берут? Правильно, окуривают. Против лома нет приёма, а против пчёл — нет ничего лучше хорошей дымовой атаки.

Пчёлы думают, что в лесу пожар, пугаются, набивают брюшко мёдом под завязку (чтобы спасти припасы) и от этого чисто физически не могут согнуть брюшко, чтобы ужалить. Ну, по крайней мере, так было написано в каком-то учебнике по биологии. Очень хотелось верить, что доисторические пчёлы этот учебник тоже читали.

Но идти в дикий лес без возможности развести огонь — это было бы верхом идиотизма. Тащить с собой тлеющие угольки на куске коры, как я думал сначала, — затея паршивая: пока дойду вверх по течению, они либо прогорят, либо я их уроню, когда буду карабкаться по скалам. Нужна была нормальная, надёжная «зажигалка».

И мне нужно было не только средство для добычи огня, но и нормальное оружие. Моя заготовка под копьё так и валялась у стены пещеры, где я её оставил. Пора было довести её до ума.

Я огляделся по сторонам, оценивая ресурсы.

Сначала — зажигалка.

Из кучи хвороста я выбрал кусок толстой, крепкой коры с плоской внутренней стороной, которая послужит основанием. Рядом подобрал ровную, прямую палочку из твёрдой древесины и обтесал её об острый камень, превращая в цилиндрическое веретено. Нашёл ещё одну изогнутую, гибкую ветку для лука.

— Барк, можно я возьму у тебя этот шнурок? — я указал на плетёную тонкую верёвочку, которая в несколько оборотов была намотана на его левое запястье.

Он молча снял её и протянул мне. Вся пещерная честная компания внимательно следила за моими действиями. Тин и Таш к этому моменту уже перестали драться. Они сидели на полу, чумазые, растрёпанные, тяжело дыша после своей потасовки, и лишь время от времени исподтишка пихали друг друга локтями в бока.

Я привязал шнурок к прутику с двух концов, делая маленький лук, положил кусок коры на пол и наступил на него пяткой. Взял деревянную палочку, обернул её шнуром лука в один оборот, уперев нижний конец в расковырянную лунку, а верхний прижал плоским булыжником, который подобрал тут же, на полу.

Прижал посильнее и начал быстро водить луком туда-сюда, словно пилил бревно. Кожаная тетива заскользила, заставляя веретено бешено вращаться. В пещере раздался ровный, натужный скрип.

Нэра от удивления приоткрыла рот. Она-то крутила такую же палочку ладонями, а тут я с помощью гнутой ветки крутил веретено в три раза быстрее, тратя минимум усилий. Барк подался вперёд со своего каменного «трона», его глаза под седыми бровями хищно блеснули. Старый шаман сразу оценил всю гениальность этой механики.

Буквально через минуту из-под крутящегося веретена повалил тонкий сизый дымок. Запахло палёной древесиной. В лунке начала скапливаться чёрная, горячая деревянная пыль.

Я поднажал. Дым пошёл гуще. Аккуратно убрав инструмент, я оставил на краю лунки крошечную кучку дымящегося угольного порошка, внутри которого едва заметно пульсировала красная искорка.

— О-о-о… — синхронно выдохнули Тин и Таш, окончательно округлив глаза. Тин даже забыл в очередной раз пихнуть сестру локтем.

Я осторожно пересыпал горящий порошок на заготовленный пучок сухого мха и растёртой коры. Сложил ладони лодочкой и начал медленно раздувать. Дым повалил сильнее, и вдруг — вспыхнуло! Яркий, весёлый язычок пламени лизнул сухой мох. Я тут же прижал огонь ладошками. Главное я проверил — система работает безупречно. Инструмент я отложил в сторону, аккуратно смотав с веретена кожаный шнур.

— Я верну тебе его, когда добуду мёд, Барк, — указал я на шнурок.

— Не надо. Оставь себе, — глухо ответил старик. — Лучше скажи, что ты сейчас сотворил?

— Я сделал зажигалку.

— За-жи… галку? — по слогам переспросил он.

Я кивнул.

— Да. Это называется зажигалка. Она зажигает огонь. Быстро и без лишнего труда.

— Покажи ближе. Хочу посмотреть.

Я подал всё старику. Он рассматривал детали внимательно со всех сторон, даже понюхал. Потом пристроил кору себе под пятку, накинул петельку и принялся вертеть столбик. Кора задымилась очень быстро.

Барк задул искорку и хмыкнул. Протянул детали «зажигалки» Нэре:

— А ну, попробуй.

Женщина подошла и неуверенно протянула руку. Было видно, что она побаивается, но взяла. Повторила всё за Барком и мной. Огонёк загорелся и у неё. Она ахнула, брови взлетели на лоб, глаза огромные.

— Мудрость Великого предка… — выдохнула она, ошалело таращась то на меня, то на «зажигалку», то на Барка.

— Верни, — кивнул Барк в мою сторону.

Нэра осторожно собрала всё вместе и передала мне в руки так, словно отдавала великую, хрупкую ценность. Её пальцы заметно подрагивали. Я сложил всё это рядом со своей лежанкой и посмотрел в угол, где меня дожидалось несчастное молодое деревце. Вернее — его ствол без веток.

Теперь пришло время оружия.

Первым делом нужно было снять кору. Но сдирать её абы как я не стал. С помощью вчерашних осколков кремня, которые принёс с реки, аккуратно подрезал и содрал её длинными, ровными лентами. В хозяйстве ничего пропадать не должно — из этого позже сплету верёвку. Обтесал неровности, сгладил мелкие сучки от молодых побегов и обжёг древко на огне.

Разложил перед собой все осколки кремня, внимательно их осмотрел. Приложил один — не то. Приладил второй — тоже не то. Почесал затылок. Взял камень, один из тех, что валялись у очага, и, выбрав один из кремневых осколков, принялся дорабатывать будущий наконечник.

Почти сразу сбил мизинец.

«Больно, блин!»

Быстро понял, что палец нужно отводить чуть назад при ударе. Пыхтел минут сорок, пару раз порезался, прибил ещё два пальца, но что-то вроде стало получаться. Далёкое такое подобие нормального каменного острия.

В этот момент Вел зашёл в пещеру. Меня отвлёк шлепок мокрой шкуры о каменный стол, и я прибил себе палец ещё раз. Зашипел от боли и чисто инстинктивно сунул покалеченную фалангу в рот.

Вел обернулся, посмотрел на меня удивлённо. Подошёл ближе, окинул оценивающим взглядом моё изделие и хмыкнул:

— Ты камень неправильно держишь, — сказал он мне, усаживаясь рядом и протягивая покрасневшие руки к огню. — Бить нужно под наклоном, от себя.

Я понял, что с копьём у меня полный провал.

Рассчитывал сделать его быстро. Ну а чего там сложного? Подготовил древко, отбил наконечник, примотал и готово. Угу, как бы не так. Попробуй ещё отбей этот кремень в нужной тебе форме. Он откалывается то слишком сильно, портя всю заготовку, то слишком мало. То скол идёт вообще не в том направлении. Я вздохнул и отложил камни в сторону.

— То-Рэк, — подала голос Нэра. — Твоя вода. Она начала бурлить.

Я так увлёкся изготовлением оружия, что совсем забыл и про воду, и про мясо. А оно тоже уже должно было дойти до нужного состояния.

Благодарно кивнул Нэре за напоминание, взял две палки, вытянул из углей глиняный свёрток и положил его на пол остывать. Заодно заварил лечебные травы для Барка.

Вел, сидевший у костра, заметил мою зажигалку. Впился в неё любопытным взглядом, «подвис» минуты на две, а затем медленно потянул свою клешню.

— Не трожь! — вдруг рявкнул старик.

Это было так неожиданно и громко, что вздрогнули все. Даже я дёрнулся, а Вел и вовсе отскочил в сторону от моей приблуды, как от змеи.

— Что это? — спросил он испуганно.

— ЗА-ЖИ-ГАЛКА! — гордо вскинув подбородок, ответил старик.

Для сбора мёда нужна была тара. Не в пригоршнях же его нести, в самом деле. Я немного подумал и снова обратился к женщине.

— Нэра, мне нужен ещё кусок шкуры. Какую я могу взять?

Она перевела взгляд с меня на Барка.

— Какая тебе нужна, ту и возьми — ответил старик.

Я благодарно кивнул и подлез к своему спальному месту. Видел там подходящую для моей задумки небольшую шкурку.

— Барк, обратился я к старику, — а это я могу взять? — я указал на пучок уже готовых, высушенных жил, которые лежали в одной из корзин.

— Возьми, — ответил он спокойно, продолжая наблюдать за мной.

Я разложил шкуру на каменном столе, прикинул размеры. Взял кремневый осколок с заострённым концом, подобрал увесистый камень по форме ладони и принялся методично пробивать аккуратные дырочки по двум противоположным краям. Затем сложил её пополам, вдел в эти отверстия жилы и крепко стянул, связывая края. Получился такой себе глубокий карман, мешок без ручек.

Осмотрел конструкцию, почесал затылок.

«Верёвки, чтобы повесить сумку на плечо — нет. Зато на мне есть пояс. Вот его и используем.»

Пробив ещё несколько дырочек с одной стороны получившейся сумки, я снял с себя ремешок и змейкой продел его сквозь них. И, уже вместе с этим «подсумком», намотал его обратно на талию, надёжно завязав.

«Хм, неплохой девайс получился, а главное — руки свободны.»

Вел, Барк, Нэра и двойняшки — внимательно, не отрываясь, следила за каждым моим движением. Для людей каменного века всё, что я делал, было абсолютным открытием. Странным, непонятным, но завораживающим.

Из оружия я решил взять с собой только тот нож, который сам собрал вчера у реки. Была, конечно, мысль попросить у Вела его каменный топорик — он небольшой, удобный в походе, не то что громоздкий и неподъёмный топор Барка.

Но, вспомнив, как Вел вчера отказал мне с ножом, я передумал.

Не стану я больше у него ничего просить. Сам сделаю свой собственный топор. Но позже. Сейчас главное добыть мёд, а с копьём, топором и прочими делами разбираться буду по мере первостепенной необходимости. Задумок у меня ещё очень много — за день не передать. А хвататься за всё и сразу, вообще толку никакого не будет. Поэтому буду я действовать как тот старый бык из анекдота — не спеша и постепенно.

До поляны с земляникой идти недалеко. Сейчас только утро, солнце уже встало, но ещё довольно рано. Думаю, управлюсь туда и обратно максимум за час, ну, в крайнем случае, за два.

Наблюдая за моей вознёй с подсумком, Вел наконец нарушил тишину:

— Ты опять хочешь идти в лес?

— Да, — коротко кивнул я.

— Тогда я с тобой, — тут же отозвался он.

Я отрицательно покачал головой:

— Нет. Я пойду сам.

С Велом, конечно, было бы безопаснее, но рисковать жизнью парня, если на нас вдруг нападёт разъярённый рой пчёл, мне не хотелось. В этот раз придётся обойтись без опеки моей рыжей няньки.

Закончив с экипировкой, я вспомнил про мясо, запечённое в глиняном коконе. Оно уже должно было подостыть, да и плотно позавтракать перед дорогой мне точно не помешает.

Взял камень и аккуратно расколол глиняную корку. Кокон развалился, и по пещере моментально поплыл такой одуряющий, сумасшедший запах запечённого в собственном соку мяса, что у меня аж слюнки потекли.

Вся пещерная братия дружно принюхалась. Они удивлённо охали, вытягивали шеи, с диким любопытством заглядывали на каменный стол, но руки никто не тянул. Ждали, что я буду делать дальше.

Я принялся делить мясо на шесть частей, попутно подметив, что глина после костра отлично затвердела. Осколки получились крепкими, звонкими — значит, делать из неё примитивную керамику вполне реально. Эта мысль меня несказанно обрадовала.

Заметив что я делю мясо и раскладываю его по «тарелкам», старик грозно шикнул и все быстренько расселись вокруг костра. Барк степенно уселся на свой «трон». Теперь на меня смотрели не только с любопытством но и в предвкушении вкусно покушать. Видимо слюни от одуряющего аромата потекли не только у меня.

Кому дать куски в первую и во вторую очередь — тут даже вопроса нет.

На одном из осколков, самом крупном и вогнутом, я преподнёс кусок мяса Барку, выказывая старику уважение как шаману и главе племени.

Остальные порции я разложил на плоские куски коры, которые здесь использовали вместо тарелок.

«Ну ничего, скоро у нашего племени будут настоящие тарелки, из нормальной керамики», — мысленно пообещал я себе, раскладывая еду.

Второй кусок я подал Велу.

Тут с иерархией тоже всё понятно. Он охотник, главный и пока единственный добытчик мяса в племени.

И тут встала дилемма: кто в племени важнее дальше — я или Нэра?

Немного пораскинув мозгами, я решил, что пока у меня нет официального статуса охотника, Нэра в этой иерархии важнее. Поэтому третий кусок я протянул ей.

Женщина явно не ожидала такого поворота событий. Она буквально впала в ступор, ошарашенно переводя взгляд с исходящего паром мяса на Барка и обратно.

Видимо я что-то не так понял и не то сделал, потому что такая же ошарашенная реакция на моё действие была у всех.

Старик удивлённо вскинул брови, немного подумал а затем одобрительно хмыкнул и степенно кивнул, давая Нэре молчаливое разрешение взять еду.

Никто по-прежнему не ел — все только пялились. Вел таращил глаза, явна не веря тому что они видят. Дети сидели с открытыми ртами переводя взгляд с меня на свою мать.

«Ох Егор, кажется, ты эту женщину повысил в статусном ранге. Причём круто повысил. Ну и ладно. Она всё же родная мать То-Рэку. Выносила его, родила и умудрилась сохранить жизнь мелкому утырку все эти двенадцать лет. Пора бы и долг сыновий отдать. И пусть я не он, но тело-то его. Не знаю, какую ступень в племени она занимала раньше, но теперь я всегда буду подавать ей еду прежде чем себе. Пусть будет так.»

Когда Нэра приняла свой кусок, я заметил, как она слабо улыбнулась, а по её чумазой щеке покатилась чистая слеза. Она слегка дотронулась до моей руки и благодарно кивнула.

После этого я отложил кусок для себя, а оставшиеся два протянул Тину и Таш — одновременно, обоим сразу. Подай я кому-то из двойняшек первому, драк потом было бы не обойтись, ведь для них это означало бы, что один главнее другого. А мне лишние потасовки в пещере ни к чему.

И только после того, как я сам сел на своё место и взял свою кору с мясом, все уставились на Барка. Ждали знака.

Шаман первым степенно откусил кусочек. Начал жевать, и его вечно хмурое лицо сыча прямо на глазах стало меняться, превращаясь в лицо изумлённого ребёнка.

— Великие предки… — прошептал он, проглотив первый кусок. — Это великий дар духа огня.

После этих слов он весомо кивнул, разрешая есть остальным. Пещера тут же наполнилась дружным чавканьем, сопением и восторженными шепотками: «Вкусно, очень вкусно», «Великий дар», «Мудрый предок», «Дух огня добр к нам» и всё в таком духе. Мясо действительно получилось нежнейшим, не сравнить с их обугленной на костре подошвой.

Доев свою порцию, Барк ещё очень долго рассматривал вогнутый глиняный осколок, ковырял его ногтем, щупал, нюхал и даже попробовал на зуб. А затем, хмыкнув, аккуратно спрятал его себе за пазуху.

Вел и Нэра, внимательно наблюдая за действиями шамана, то и дело косились на оставшиеся мелкие осколки кокона, но взять сами не решались, поглядывая на меня. Я одобрительно кивнул им.

Оба буквально наперегонки бросились к столу и моментально расхватали глиняные черепки. И даже огромный живот и короткие ноги Нэре не оказались помехой. Миг — и не осталось ни одного, даже самого крошечного кусочка.

Вел и Нэра уселись обратно, с фанатичным вниманием разглядывая свою «добычу». Они тоже их нюхали, лизали, крутили в пальцах, разглядывая со всех сторон и проверяя на остроту. Вел тут же умудрился порезать палец. Посмотрел на порез, затем на осколок и одобрительно прицокнул языком.

Нэра оказалась практичнее. Она поднялась, быстро дошла до корзины с уже подвяленным мясом, вытащила шмат и принялась скрести и резать его острым краем осколка. Получалось отлично. Потом попробовала шкуру, затем пучок подсушенной травы.

Вел тоже не отстал — выудил палку из вороха хвороста и принялся ковырять её глиняным черепком. Линии на дереве получались ровные и глубокие. Дети с раскрытыми ртами крутились то рядом с материнским кухонным экспериментом, то около Вела.

Кажется, я только что устроил самую настоящую техническую революцию в одной отдельно взятой пещере. Не иначе.

Я повернулся к шаману:

— Барк, теперь пей лечебную воду и ложись отдыхать. А я схожу в гости к пчёлам.

Услышав это, Вел тут же оторвался от своей палки и снова пошёл на таран:

— Куда ты сходишь? Я пойду с тобой!

— Нет, — твёрдо повторил я. — Я пойду сам. А у тебя и так дел полно. Я не маленький, справлюсь.

Вел с явным возмущением и вопросом посмотрел на старика, ища поддержки. Но старый шаман спокойно ответил:

— Пусть идёт. Он уже не ребёнок.

— Да у него даже копья нет! — вскинулся Вел, и в его голосе прозвучало явное беспокойство и возмущение.

Старик лишь равнодушно пожал плечами:

— Это его решение. Он взрослый.

Вел рассерженно поджал губы, насупился, шумно запыхтел, но спорить с шаманом не решился. Он поднялся и демонстративно ушёл к своей козьей шкуре, продолжил над ней работу.

А я напоследок напился чистой воды, покрепче намотал кожаные обмотки на ноги, уложил в подсумок зажигалку, проверил нож, затянул потуже ремень и уверенно вышел из пещеры навстречу утреннему солнцу.

Длинные кожаные обмотки, которыми я на совесть замотал ноги перед выходом, оказались самым лучшим моим решением за утро. Без них я бы ободрал лодыжки в кровь ещё на первой сотне метров.

Первые пятнадцать минут пути речушка мирно текла по относительно пологому и чистому участку леса, а потом начался ад.

Берега наглухо завалены вековым буреломом. Колючий кустарник разросся так густо, что сквозь него приходилось буквально продираться напролом. Я пытался обходить такие завалы прямо по руслу. Но от ледяной воды слишком быстро сводило ноги.

К тому же камни под водой оказались скользкими. Я то и дело оступался, рискуя получить вывих или перелом. А перелом в данную эпоху равен смерти. Поэтому каждый шаг я делал с максимальной осторожностью. Часто останавливался на сухих островках и ждал, пока ноги хоть немного придут в чувство.

Пару раз нога конкретно срывалась на мокрых валунах и я едва удерживал равновесие, судорожно хватаясь за нависающие плети дикого плюща и какие-то скользкие ветки.

Мох был кругом. На деревьях, на камнях, болтался свисая с корявых ветвей.

Иногда из этой зелёной глубины раздавался то утробный, глухой треск, от которого сердце уходило в пятки, то резкий птичий крик.

Звуки дикого леса заставляли кожу непроизвольно покрываться мурашками.

Бурная фантазия, после вчерашнего рассказа Вела, услужливо подсказывала, кто именно может скрываться в этих самшитовых дебрях. От здоровенных змей и мелких гадов до пещерных львов и медведей — там мог быть кто угодно. В этом мире человек ещё не был царём природы, он был лишь мелкой, удобной добычей.

Раньше я всегда искал приключения на свою пятую точку. Меня в принципе сложно было напугать. Деформированное чувство страха или просто я был любителем адреналина — не знаю. И сейчас именно страха как такового не было. Просто было чёткое понимание того, что мне не пятьдесят с копейками и даже не двадцать, а всего двенадцать лет.

Тело То-Рэка, хоть и было привычным к здешним спартанским условиям, оставалось всего лишь телом слабого подростка.

Невысокий рост, не самый широкий размах рук. Из защиты — только скромный кремнёвый нож на поясе. Окажись на моём пути крупный хищник, и эта новая жизнь оборвётся в момент.

Даруют ли мне духи предков ещё один шанс — сомневаюсь. Поэтому нужно беречь то, что есть.

Я усмехнулся своим же мыслям.

Вон уже как рассуждаю о духах — без сомнений и попыток научного объяснения.

Очередной глухой треск заставил меня замереть и буквально вкрутить взгляд в каждую подозрительную тень. Вроде никого. Это просто упала ветка. Вздохнул глубже и продолжил путь.

Пока шёл, подмечал массу полезного.

Заросли дикой малины и колючие кусты шиповника — сейчас они только выпускали молодые листья, но летом и ближе к осени тут будет чем поживиться. Чуть дальше, на более сухом и пологом участке, виднелся мощный, раскидистый дуб.

Отличный знак! А значит, осенью вся земля здесь будет усыпана желудями. А где жёлуди — там сто процентов водятся дикие свинки. Мясо, жир, крепкие шкуры — племя будет довольно.

Чуть дальше, с другой стороны речушки, я заметил кроны дикого каштана. Тоже огромный плюс к рациону.

Повсюду, словно змеи, стволы деревьев обвивали прочные, гибкие лианы и плетущиеся растения. Я даже остановился, подергал одну такую плеть — крепкая, зараза. Вот тебе и готовый связывающий материал для быта.

Минут через сорок суровой прогулки характер шума воды изменился. Вместо монотонного журчания впереди раздался глухой, нарастающий гул.

Вскоре я упёрся в тупик. Ручей с грохотом падал вниз с отвесного каменного уступа, заросшего густым ковром из дикого плюща. Настоящий водопад метра три высотой. Вода бурлила, разбиваясь о чёрные валуны у подножия.

Зрелище красивое, но мне было не до пейзажей. Прикусив край нижней губы, я чертыхаясь и матерясь полез в обход по крутому, осыпающемуся склону, цепляясь за обнажённые корни деревьев и скользя мокрыми обмотками по влажной земле.

Вскарабкался.

Тяжело дыша, я поднялся на ноги и огляделся. Наверху ручей действительно «отдыхал». Скальная порода образовала здесь глубокую, почти круглую природную чашу с кристально чистой, прозрачной водой. По краям этой заводи всё так же буйствовал зелёный мох и папоротники, лениво опускающие свои резные ветви прямо в воду.

Отдохнув у пруда пару минут, напившись и умыв лицо ледяной водой, я сверился с солнцем. Восток там. Значит, уходим от русла и углубляемся прямо в чащу.

Здесь, в стороне от воды, идти стало гораздо легче. Под ногами вместо мокрых камней лежал толстый, пружинящий ковёр из прошлогодней листвы и мха. Самшит занял этот участок леса почти полностью, вытеснив со своей территории все кустарники. Иногда попадались обросшие мхом валежники. Но в основном дорога — впервые за всё время — была даже приятной.

Идти пришлось всего ничего, метров сто от силы, как вдруг уши уловили новый звук. Это было низкое, монотонное, вибрирующее гудение. От него даже воздух казался каким-то тяжёлым.

Я замедлил шаг, ступая как можно тише, и аккуратно раздвинул руками мохнатые ветви самшита.

Впереди раскинулась небольшая, залитая солнцем поляна, густо заросшая земляничником. Это была не та поляна, на которой мы с Велом отдыхали вчера. Эта поляна была даже не поляна — маленький пятак, словно специально кем-то очерченный ровным кругом, за который не смеет заступать ни одно постороннее дерево, кроме…

В самом центре высился местный патриарх — расколотая, наполовину обугленная исполинская сосна. Молния приложила её знатно. Примерно от середины ствола и до самой земли зияла глубокая чёрная трещина.

И прямо там, внутри расщелины, виднелись золотые соты. Воздух вокруг буквально кипел. Тысячи крупных, мохнатых насекомых ползали по стволу и кружили плотным облаком вокруг своего гнезда.

Я замер, нащупав подсумок на поясе.

— Ну, привет, жужаки-кусаки. Давайте знакомиться.

Примерно в двух метрах от земли и выше, в черной расщелине искалеченного ствола виднелись соты. Вокруг дерева, как истребители на авиабазе, кружили ОНИ.

Мама дорогая. Это были не те домашние пчелки из мультиков, которые собирают нектар в игрушечные ведерки. Здешние твари выглядели так, будто регулярно посещали качалку и питались исключительно стероидами.

Крупные, мохнатые, с мощными жвалами. Даже думать не хочу какой величины у них жало.

Настоящие шершни-переростки.

Честно говоря, ТАКИХ пчёл я не ожидал.

«Мда, расклад серьёзный. Ладно, прорвёмся», — скомандовал я сам себе.

Но сразу возникли проблемы. Сухой травы, на которую я рассчитывал, на поляне попросту не оказалось. Пришлось импровизировать. Надрал побольше мха, коры, наломал веток. Заодно надёргал кустиков дикой земляники вместе с ягодами. Ягоды обобрал и закинул в рот.

«Нечего добру пропадать. Это витамины.»

Развёл небольшой костерок прямо на широком куске коры, который отодрал от валежины. Напихал за пазуху побольше мха с земляничной зеленью, под мышку сунул охапку самшитовых веток с листьями.

Укрываясь за этой самодельной дымовухой, я осторожно двинулся к дереву.

Стоило мне приблизиться, как жужжание моментально сменило тональность. Пришлось действовать быстро. Раздул пламя сильнее и принялся аккуратно, чтобы не затушить огонь, подкладывать мох и сырые листья.

Мне повезло, ветра почти не было. Весь дым плотным столбом пошёл вверх, и его буквально затянуло в расщелину. Похоже, она была сквозной, и сработал эффект природной тяги.

Жужжание внутри дерева сначала стало паническим, а потом притихло. Пчёлы снаружи дезориентированно закружили в белом тумане, теряя ко мне всякий интерес.

— Работает, ёптыть! — тихо обрадовался я.

Тут же вылезла вторая проблема.

Не думал, что соты окажутся такими огромными, а мёда будет так много. Впрочем, какие пчёлы, такие и соты.

Возник резонный вопрос: в чём всё это нести?

В мой скромный кожаный подсумок такой шмат точно не влезет. А отрезать я собирался прилично. Не зря же рисковал собственной шкурой и морозил ноги в ледяной воде.

Решение пришло само собой.

Быстро стянул с себя меховую жилетку, осмотрел её — вполне годится. Довольно большая. Если сложить на неё мёд, завернуть и завязать поясом, получится отличный меховой кокон с медовой начинкой.

Разложил шкуру на траве, подошёл вплотную к дереву и заглянул внутрь.

Кашляя от собственного дыма, на секунду замер. Мохнатые твари ползали по сотам сплошным ковром. Они гулко жужжали и недовольно дёргали крыльями.

Набрал в лёгкие побольше воздуха, вскарабкался на край этого мега-дупла и потянулся к добыче.

Действовать пришлось стремительно.

Дышать было нечем, глаза слезились от дыма и пока я отпиливал каменным ножом кусок соты, по моим рукам, плечам и лицу ползали крылатые доисторические монстры. Иначе я их назвать не мог. Они пытались залезть в нос и нагло топтались по векам. Приходилось зажмуриваться и трясти головой. Ощущения непередаваемые, особенно когда видишь их злобные морды вблизи.

Мёд тёк по пальцам, до самых локтей — липкий, тёплый.

Отпилил один кусок, осторожно перенёс его на шкуру, подумал секунду и снова полез в дупло…

И тут Фортуна повернулась ко мне задом — подул ветер.

Дым отнесло буквально на секунды. Похоже, пчелиный главнокомандующий в этот момент пришёл в себя и врубил тревожную сирену.

Первый снаряд калибра «первобытная пчела» прилетел мне чётко в левое ухо. Ощущение было такое, будто в череп с размаху вогнали раскалённый гвоздь.

— Твою мать! — заорал я на весь лес, резко хватаясь за пострадавшее ухо и падая вниз. Хорошо хоть лететь было не высоко. И упал я не на шкуру с мёдом и не в костер, а аккурат рядышком.

Из темноты дерева с яростным гулом вырвалась чёрная туча. Инстинкт самосохранения начисто стёр из головы все цивилизованные мысли. Я схватил в охапку шкуру с мёдом, наскоро перемотал поясом и намертво прижав добычу к груди припустил по лесу.

С такой скоростью я не бегал никогда в жизни. В своём мире побил бы все мировые рекорды, включая забеги профессиональных кенийских бегунов.

Камни? Острые ветки? Кусты? Плевать! Я летел сквозь самшитовые дебри, как испуганный олень. А вдогонку нёсся разъярённый рой.

Ещё один укол пришёлся в плечо, третий — пониже спины. Я петлял между деревьями, матерился про себя на всех известных языках и бежал так, что лёгкие готовы были выскочить наружу.

Наверное, если бы Вел увидел, как я с дикими глазами несусь через бурелом и прыгаю через брёвна, он бы решил, что за мной гонится как минимум пещерный лев.

Выскочив к ручью, я на полной скорости занырнул в спасительное озерцо. Драгоценный свёрток с мёдом по-прежнему был крепко прижат к груди. А вот подсумок с зажигалкой я кажется оставил у сосны.

Кожу тут-же обожгло ледяной водой, зато укусы сразу перестали полыхать.

На дне сидел до последнего, пока в лёгких совсем не кончился воздух. Вынырнул, судорожно глотая кислород. Пчёлы ещё с минуту недовольно кружили над головой, но соваться к воде не рискнули. В конце концов рой развернулся и улетел обратно к дуплу.

Кое-как, тяжело дыша и отплевываясь, я выполз на берег, рухнул спиной на траву, тупо глядя в небо сквозь кроны. Левое ухо уже разносило и жгло адским пламенем, плечо ныло, задница горела.

Вид у меня, должно быть, был тот ещё. Но стоило глянуть на мокрый меховой свёрток, как на губах сама собой расползлась блаженная улыбка, пусть и кривая из-за распухшей щеки.

Мёд я спас. И его там было дохрена. Килограммов пять, навскидку. Настоящий, дикий, одуряюще пахнущий мёд.

— Ну что, хозяева леса, — прохрипел я, слизывая сладкую каплю с пальца. — Думали, так просто меня сожрёте? Хрен вам по всему первобытному рылу. Выкусите!

Пока валялся и приходил в себя, до меня дошло:

«А костёр-то у сосны так и горит».

Если ветер раздует пламя, случится лесной пожар, а этого я допустить никак не мог. Пожарных тут нету. Выгорит к херам вся округа и наша пещера пострадает в том числе. Если не задохнемся от дыма, то придется искать новые охотничьи угодья. Да и подсумок вернуть нужно. Нечего вещами раскидываться. В этом мире в магазин за новыми не сходишь. Каждая шкурка тут достаётся с риском для жизни.

Я надергал листьев папоротника, тщательно прикрыл ими кокон с мёдом и двинулся обратно к пчёлам.

«Псих, не иначе. Натуральный медоед — те тоже отбитые на всю кукуху.»

Почти голый, в мокрых, хлюпающих обмотках, но с каменным ножом наперевес, я снова подобрался к поляне.

Костёр всё ещё густо дымил. Обалдевшие от дыма пчёлы в панике гудели и разлетались в разные стороны. Некоторые даже улетали прочь, унося в лапках мёд.

Подсумок нашёлся быстро, он лежал неподалёку от костра. Наблюдая за эвакуацией пчелиного роя задумался:

«А не оттяпать ли ещё кусок сот, пока дупло в дыму?»

Но, пораскинув мозгами, передумал. Жадность губит фраеров, а проверять благосклонность Фортуны на прочность ещё раз не хотелось.

Рискуя снова попасть под раздачу, я метнулся к костру. Выхватил из кучи одну самую дымящую ветку — чисто для самообороны, если какая-то крылатая тварь решит пойти на таран. А остальное пламя потушил самым простым, естественным образом. Просто облегчился по-маленькому на угли.

Шипение, едкий пар — и порядок. Пожар отменяется.

Схватив подсумок, я поспешил обратно к водоёму.

«Надеюсь, мёд никто не скоммуниздтил за время моего отсутствия. Ни муравьи, ни какой-нибудь мишка», — вертелось в голове.

Мне повезло. Свёток под папоротником лежал на месте. Всё такой же мокрый, липкий и одуряюще сладкий.

Руки дрожали, от переизбытка адреналина меня слегка потряхивало. Мокрая набедренная повязка неприятно липла к телу, а обмотки на ногах превратились в два тяжёлых хлюпающих мешка. Зато подсумок вернул, а на траве лежал прикрытый папоротником меховой кокон.

«Самая дикая спецоперация в моей жизни официально завершилась успехом. Осталось только вернутся в родную пещеру. Желательно живым.»

Я опустился на корточки, сдёрнул листья и аккуратно приоткрыл жилетку. Мёд внутри немного перемешался с водой и остатками шерсти, но выглядел просто божественно. Тягучий, янтарный, со следами золотых сот.

Надо было упаковывать добычу покрепче и выдвигаться, пока места укусов не распухли окончательно.

«Вообще, мне крупно повезло, что тело То-Рэка оказалось не склонно к аллергии.»

Об этом я подумал уже задним числом — когда получил приличную порцию пчелиного яда. Окажись пацан аллергиком, я бы там, у сосны, и остался. Ну или тут, у этого замечательного водоёма. К моему счастью, пронесло. Пацан был крепок телом, ну а теперь, благодаря мне, ещё и силён духом.

Я мысленно усмехнулся.

Плотно свернул жилетку, соорудив что-то вроде плотного заплечного узла, перевязал её поясом, сделал примитивную лямку. Закинул эту липкую конструкцию на спину. Тяжело, неудобно, мокрый мех неприятно лип к коже, лямка больно давила на распухающее буквально на глазах плечо, но терпеть было можно. Главное руки остались свободны.

Обратный путь дался в разы тяжелее.

Когда спускался по осыпающемуся склону у водопада, левая нога предательски поехала, и я едва не покатился вниз кубарем. Метра два проехал на пятой точке, которая и без того адски болела после пчелиной атаки. К тому же я сильно хромал. Ухо разнесло так, что вся левая половина лица казалась чужой и деревянной, а глаз начал стремительно заплывать, ограничивая обзор. Про спину вообще молчу. Казалось, этот мешок с мёдом весит не пять, а все двадцать пять килограммов.

— Терпи, медоед, — бормотал я себе под нос, продираясь сквозь кусты неизвестного мне растения. — Дома Барк травками подлечит. Надеюсь. Если, конечно, не помрёт со смеху от твоего внешнего вида.

Примерно через час сурового марш-броска впереди наконец-то показался знакомый и такой родной участок горной речушки. На берегу, у самой кромки леса, Тин и Таш собирали хворост.

Завидев меня, двойняшки на миг оцепенели, а затем, дружно побросав палки, с диким визгом припустили наутёк в сторону пещеры. Не успел я доковылять до протоптанной тропы, как сверху по склону уже нёсся Вел с копьём. Следом, с каменным топором, ковылял Барк. Старика на полной скорости обогнала беременная Нэра, которая, несмотря на свой огромный живот, умудрялась бодро бежать и сжимать в руке увесистую дубину.

Мать защищающая своё потомство — это страшно.

Дети добежав до старших притормозили и принялись что-то эмоционально рассказывать размахивая руками и тыча в мою сторону пальцами. Что они там лопотали, я не слышал. Далеко. Но примерно представлял — ничего хорошего.

Судя по всему, меня приняли за особо злобного лесного духа который питается маленькими детьми. Лишь бы сейчас Вел не решил с перепугу метнуть в меня копьё. Мёд-то я доставил, но умирать на финише от рук своих же соплеменников совсем не входило в мои планы. А Рыжий, как подсказывала чуйка, с такого расстояния вряд ли промахнётся.

— Это я! — заорал я во всю глотку, благоразумно тормознув у кустов и решив не подходить ближе. — Вел, это я!

«Спасательный отряд» резко замер на склоне. Оружие они не опустили — слишком уж жутко и неестественно выглядел мой силуэт.

Поскольку вся семья была уверена, что перед ними порождение тёмного леса, вперёд, как и полагается в таких случаях, медленно выдвинулся шаман. Барк шёл осторожно, крепко сжимая свой топор и готовый вступить в схватку со сверхъестественным.

Когда он спустился к ручью и остановился в нескольких шагах, я попытался заговорить. Язык еле ворочался во рту, губы онемели, а распухшая щека напрочь отказывалась повиноваться.

— Барк… ы-то я… То-Рек… — кое-как прохрипел я, коверкая звуки перекошенной рожей. — Я мёд принёс…

И, чтобы окончательно развеять сомнения, я медленно повернулся к старику спиной, демонстрируя сочащийся янтарными каплями меховой кокон.

Вся моя деформированная, распухшая от укусов и кривая фигура была покрыта налипшей лесной грязью, ошмётками мха и листвой, а мокрые от пота волосы торчали в разные стороны, удерживая застрявшие в них мелкие веточки.

Выглядел я как самый натуральный лесной монстр, но Барк узнал.

— Великие предки… — выдохнул он, опуская свой каменный топор и медленно подходя ближе.

Следом за ним, всё так же тыча в мою сторону копьём, медленно подкрадывался Вел. Остановился в шагах десяти, вылупился на мою распухшую физиономию:

— То-Рек…? Что с тобой⁈ — Он наконец опустил к земле каменный наконечник. Всё-таки признал, засранец.

— Жужаки-кусаки, — прошамкал я, пытаясь изобразить улыбку, но получилось только хуже.

Вел шарахнулся на шаг назад и вновь нацелил своё копьё мне в грудь.

— Я же говорил — добуду мёд, — посмотрел я на Барка. — А ты не верил.

Нэра держалась позади Вела. А дети и вовсе остались на той площадке, где мы недавно проводили обряд и разделывали козу. Наблюдали с высоты. У Тина в руках уже была палка, а Таш держала увесистый булыжник.

«Тепло меня встречают родственнички».

Нэра, хоть и с трудом, но всё же признала в «лесном чудище» родного сына. Она охнула, уронила на землю свою дубину и, выставив вперёд дрожащие руки, бросилась в мою сторону, но тут же была остановлена жёсткой рукой старика.

Он перехватил женщину, осторожно снял с меня мешок и вручил его Нэре.

— Иди в жилище, — коротко приказал он ей.

Она всхлипнула, но ослушаться не посмела. Взяла перепачканный свёрток и побрела вверх по тропе, то и дело оборачиваясь и кидая на меня встревоженный взгляд. Шаман даже не смотрел в её сторону. Всё его внимание было приковано ко мне.

Он медленно обошёл вокруг, осматривая моё ухо размером с приличный лопух и плечо, из-за которого я с одной стороны тела выглядел как профессиональный бодибилдер. Подошёл со спины, аккуратно ткнул пальцем в мою распухшую, багровую задницу, отчего я чуть не взлетел на месте от боли, и уважительно прицокнул языком.

— Безумец, — констатировал старый шаман, но в его глазах читался дикий восторг. — Сегодня у нас великий праздник. Сегодня в нашем племени появился новый охотник, — многозначительно кивая заявил он.

Вел на миг вылупил глаза, а затем подпрыгнул на месте, словно это его только что ткнули в укушенную булку, и громко заулюлюкал. Нэра, которая уже почти дошла до ритуальной площадки, остановилась и обернулась. Вел скакал вокруг меня, дрыгая руками и ногами, и оглушительно орал. Видимо, женщина поняла, что произошло что-то торжественное и тоже завопила свои радостные трели.

Её тут же поддержали и дети — ну а что, раз все орут, значит, и им нужно.

Я, не долго думая, как был, прямо в хлюпающих обмотках и повязке, полез в ледяную воду ручья. Нужно было срочно смыть с себя это всё и хоть немного унять боль.

Кожу моментально обожгло холодом, и укусы пчёл сразу перестали полыхать адским пламенем. Я даже зарычал от острых ощущений и наступающего облегчения.

" Хоть не вылезай теперь из ручья, пока не спадут отёки."

Кое-как я оттёр грязь, окончательно окоченел и выбрался на берег. Мои зубы громко стучали от холода. Вел уже успокоился и стоял рядом с Барком, удерживая дубинку Нэры подмышкой. Они молча наблюдали за мной и следили за тем, чтобы никакой дикий зверь не решил, что я — доступная еда.

— Ну что, теперь я больше стал похож на То-Рэка? — простучал я зубами, отжимая мокрую набедренную повязку.

Старик хмыкнул.

— Не очень. Но после моего снадобья станешь прежним. Вел, забери, — кивнул он Рыжему на мои обмотки, которые я кое-как стянул с ног и выбросил на берег. — Пора готовиться к обряду посвящения.

Лицо горело так, словно меня с размаху приложили фейсом об асфальт, а потом для верности прошлись наждачной шкурой. Причём крупнозернистой. Левый глаз не видел вообще, заплыв наглухо, а правый открывался с огромным трудом, оставляя лишь узкую щелочку для обзора.

«Так, капитан Белов, — мысленно обратился я к собственному эго, пытаясь нащупать границы катастрофы. — Диагноз налицо. И приключения ты себе нашёл на пятую точку тоже в самом прямом смысле. Или у То-Рэка всё же есть аллергическая реакция, или эти доисторические жужаки во много раз токсичнее своих будущих потомков. Но дыхание вроде чистое, и гортань, к счастью, не перекрыло, хотя рожа сейчас сто процентов напоминает перезрелый арбуз».

Надо мной нависла смутная фигура. Судя по характерному амбре из застарелого пота, лесных трав и дыма, это был наш штатный эскулап и по совместительству верховный иерарх местной науки — старик Барк.

— Лежи, То-Рек, — проскрипел дед, и его ладонь, сухая и жесткая, как подошва старого берца, легла мне на лоб. — В тебе бушует дух огня, — добавил он тихо и спокойно.

По его тону и хмурому взгляду было заметно, что старик не на шутку переживает.

Я и лежал. А что ещё мне оставалось делать? Даже говорить нормально не мог. Попытался было промычать, что сильный жар сейчас — это обычное дело при укусах и организм просто борется с ядом, но губы распухли до размеров хороших сарделек и подчиняться отказывались наотрез.

— Молчи, То-Рек. Я знаю чем задобрить духа огня в твоем теле.

Барк завозился где-то сбоку, шурша своими бесконечными мешочками из сушеных пузырей и кожаных обрезков. В пещере запахло чем-то резко-кислым, с откровенными нотками тухлятины. У меня внутри даже закопошился профессиональный интерес: чем этот доисторический Гиппократ собирается задабривать моего духа огня в отсутствие супрастина и преднизолона?

Спустя минут десять я вновь услышал голос шамана.

— Нэра, проверь, снадобье готово уже? — крикнул он вглубь каменных сводов.

— Холодное, — отозвалась Нэра из той части пещеры, где с потолка постоянно капала вода.

Через минуту на мою несчастную, пылающую физиономию опустилась скользкая, холодная масса. Ощущение было такое, будто мне на лицо положили живую жабу, предварительно изваляв её в болотной жиже. Я невольно дернулся.

— Лежи! — жестко прикрикнул Барк, с неожиданной силой прижав мою голову обратно к подстилке. — Это болотный мох с жиром речной крысы и соком кислых ягод. Он заберёт огонь из твоей кожи.

«Жир водяной крысы и кислые ягоды… — заторможенно обдумывал я услышанное. — Ладно, дубильные вещества из ягод — это ок, они сужают сосуды и снимают отек. Мох — отличный природный антисептик и холодный компресс. А вот жир… Ну, допустим, как основа для мази, чтобы вся эта субстанция не высохла за пять минут и не превратилась в жесткую корку. Работай, дед, ладно. Альтернативы у меня всё равно нет, а анафилактический шок — штука неприятная».

Барк щедро обмазал мне лицо, а затем принялся за другие пострадавшие части тела, которые я успел подставить под удар, пока спасал нашу добычу.

Мазь действительно начала действовать. Сначала кожу нестерпимо закололо, словно сотней мелких иголок, но буквально через пару минут по телу разлилась благословенная прохлада. Пульсирующая боль в местах укусов стала глухой и вполне терпимой.

— Вел, — позвал старик, тяжело закашлявшись. — Беги к ручью. Нужна живи-трава. Ты же помнишь, как она выглядит?

— Да, Барк, помню, — тут же отозвался парень. Я его не видел, потому что лежал с закрытыми глазами, но слышал прекрасно. — У неё широкие листья с красными прожилками и горький корень.

— Верно, — ответил старик. — Поторопись. Яд очень сильный у этих… пчёл.

Вел зашуршал шкурами и, судя по быстрому топоту, пулей вылетел из пещеры.

«Живи-трава с красными прожилками у водоёма? — я напряг свои знания по ботанике. — скорее всего это разновидность копытня. Или вообще дикий горный подбел. Многие из этих трав содержат приличную дозу гликозидов и алкалоидов, действующих как природные холинолитики и антигистамины. Главное, чтобы дед с дозировкой не промахнулся, а то вместо лечения получится знатный приход с последующим отправлением к праотцам».

Пока я вынужденно валялся бревном, а Вел изображал из себя доисторическую скорую помощь, старик продолжал командовать парадом.

— Нэра, вон там, помню, яма была хорошая… Да, там. Смотри внимательно.

— Нет тут ямы, Барк, — прозвучал глухой голос Нэры откуда-то из темноты дальнего угла пещеры.

— Была! Не могла она пропасть, — прикрикнул дед. — Ногой щупай. Там, где мягко, там и яма.

— Ой… Вот, тут кажется что-то есть! — раздался тонкий голосок маленькой Таш.

— Вот, говорю же, помню, была там яма. Хорошая, — довольно проворчал старик. — Прежде в ней вода скапливалась. Но потом мы там мясо хранили. Тин, помогай, чего стоишь как пень! — рявкнул он на притихшего мальчишку.

Звуки активной возни, шуршания земли и сопения раздавались минут десять. Наконец Нэра спросила:

— Почистили, Барк. Что дальше?

— Хорошо чистите. И мхом сухим протрите. Вокруг весь мусор уберите. Ага, вот так. А теперь туда мёд опускайте.

«А быстро они новые слова хватают. Прям даже странно, — думал я, кайфуя под охлаждающей маской, которую дед сменил уже в третий раз. — Хотя логично: словарей у них нет, язык гибкий, и раз шаман сказал „пчёлы“ или „зажи-галка“ — значит, так надо. В их мире вообще соображать надо на лету. Кто долго тупит и не запоминает новые понятия или опасности, тот просто не успевает оставить потомство. Естественный отбор в действии, господа лингвисты».

Я лежал и внимательно слушал, как они ходят по пещере, тихо переговариваются, усердно выполняют указания шамана. А затем до моих ушей донеслись характерные причмокивающие звуки, восторженное мычание и довольное угуканье. Не выдержав от любопытства, я с трудом приподнял тяжелую голову и глянул в том направлении сквозь щелку правого глаза.

Вся честная компания — Тин, Таш и Нэра — сидели на корточках у очага и смачно вылизывали собственные руки. Видимо, знатно извазюкались, пока переносили шкуру с сотами в яму. Она ведь, шкура эта, скорее всего вся, полностью уже пропиталась липким мёдом. Интересно, они вывалили мёд прямо в яму или опустили туда вместе со шкурой, сделав подобие емкости? Надо будет обязательно посмотреть потом, что это за ниша такая. Раз в ней раньше хранили мясо, значит, там стабильно прохладнее, чем во всей остальной пещере. А это значит, что у нас в распоряжении имеется первобытный каменный холодильник. И «водопровод» свой на капельном сборе тоже есть. Только мелкий слишком, надо бы углубить. Кровати нормальные сделать, пол утеплить и…

Мои наполеоновские строительные мысли бесцеремонно прервал звонкий голос Тин.

— Когда я стану охотником, — он уже дочиста вылизал свои пальцы и теперь с откровенной завистью смотрел на сестру, — я тоже буду охотиться на жужак! — гордо заявил малец.

— То-Рек сказал… — Таш, дразня брата, специально медленно облизывала свои ладошки, причмокивая и зажмуриваясь от удовольствия, — это пшо-лы. Они ошень жлые… М-м-м… Но вкусно-то как!

«Блин, лишь бы их не обсыпало от такой дегустации, — тут же включился во мне режим тревожного доктора. — Барк говорил, что пару раз за свою долгую жизнь мёд уже ел. У него аллергии скорее всего нет. Отлично. А вот Нэра и мелкотня — надо будет за ними понаблюдать».

Я устал держать голову на весу и снова уронил её на шкуры. Места укусов всё ещё пульсировали тупой болью, но уже значительно меньше. Мазь работала.

Вскоре вновь раздался уже знакомый, торопливый топот. Это вернулся наш гонец. Вел дышал так тяжело и часто, словно бежал затяжной марафон на время.

— Вот! — выдохнул он, протягивая добычу. — Принес. Все забрал у воды.

— Это много, — прагматично пробурчал старик. — Остальное подвесь. Пусть сохнут.

Вел послушно пошлепал босыми ногами куда-то вглубь пещеры, а мне в рот без лишних церемоний пихнули мокрый лист.

— Жуй, — коротко приказал Барк. — Жуй, То-Рек. Жуй долго. Сок глотай, остальное потом выплюнешь.

Вкусовые рецепторы тут же взбунтовались. Вкус у живи-травы оказался просто чудовищным — дикая смесь полыни, незрелой вяжущей хурмы и жгучего перца. Рот мгновенно онемел, словно мне без предупреждения всадили хорошую дозу ультракаина прямо в десну.

«Ого, — подумал я, усиленно работая челюстями и мужественно преодолевая рвотный рефлекс. — Алкалоидов тут действительно выше крыши. Раз язык онемел — значит, есть выраженный местный анестезирующий эффект».

Минут десять я добросовестно давился этой гадостью, с трудом сглатывая жгучую, горькую слюну. Но, надо признать, первобытная фармакология не подвела. Боль и внутренний жар начали стремительно затихать.

Я аккуратно пошевелил рукой, осторожно ощупал свою пострадавшую пятую точку — фух, припухлость сошла, всё было почти как прежде.

«Да я теперь с такими козырями на руках могу на ту лесную полянку как на собственную пасеку ходить! Хотя… нет, лучше всё-таки впредь обходиться без укусов. Уж очень непередаваемые от них ощущения.»

Попытался сесть.

«М-да, плохая идея. Пока проще и безопаснее постоять.»

Кое-как извернувшись всем телом, чтобы полностью исключить любое ненужное давление на пострадавшее правое полужопие, со скрипом поднялся на ноги.

Осторожно ощупал лицо. Мазь Барка к этому времени уже окончательно подсохла и превратилась в плотную, но удивительно эластичную маску.

Аккуратно подцепил пальцами край у виска и медленно, стараясь не порвать, стянул с лица.

«Надо же, она даже не сломалась.»

Поднес её к свету костра: с внутренней стороны четко и во всех деталях отпечатался контур моей физиономии. Настоящий анатомический слепок. Если залить туда жидкую глину, высушить, а потом аккуратно обжечь на углях, получится идеальная глиняная маска.

«А что, отличная идея, — хмыкнул я про себя, разглядывая эту жутковатую зеленую рожу в своих руках. — Обожгу, а потом разукрашу её как следует — охрой, углём, какими-нибудь яркими соками трав. Наведу жути. Для шаманских ритуалов и устрашения врагов — вещь просто незаменимая. В первобытном обществе грозный лик шамана лишним точно не будет»

— Это трогать нельзя, — показал всем свой будущий инструмент устрашения и манипуляции народа. — Я вижу в ней духов, которые будут помогать нашему племени!

Реакция последовала незамедлительно.

Ну вот, опять я напустил мистики и напугал своих сородичей. Хотя нет, не всех. Барк явно заинтересовался. Он подошел ближе, внимательно всмотрелся в мой «автопортрет» на внутренней стороне засохшей корки, нахмурил брови и задумчиво пожевал губами. Наконец, хмыкнул:

— Непонятно, — пробормотал он. — Но похоже, ты прав, То-Рек. Знаешь, что с этим нужно делать? — строго спросил старик.

Я уверенно кивнул.

— Ну тогда делай, — изрек он и, потеряв к маске интерес, поковылял обратно к своему ложу. На полпути он вновь зашелся тяжелым, лающим кашлем, после чего устало опустился на шкуры.

«Старый меня на ноги поставил, теперь пора и мне браться за его лечение, — подумал я, переводя взгляд на корзину у стены».

— Барк, мне нужен козий жир. Я могу взять его?

— Много надо? — хрипло спросил дед.

— Весь. Но потрачу я не всё. Я сделаю так, чтобы он хранился долго и не портился. А часть пойдет на лечебное снадобье для твоей груди.

— Хорошо. Бери.

Я кивнул и направился к своей заготовке для перетопки. Глина на шкуре уже отлично подсохла и схватилась плотной коркой. Осторожно сняв это самодельное корытце с подпорок, я соорудил из кожаных ремешков надежные подвесы и закрепил конструкцию на рогатинах прямо над углями. Пусть пока прогревается и окончательно досушивается.

Сам же на каменном столе принялся крошить козий жир мелкими кубиками с помощью острого кремневого отщепа — так он растопится гораздо быстрее. По мере готовности я засыпал белые кусочки в прогретое глиняное корытце.

Жара от углей не хватало, нужно было оживить пламя.

— Барк, мне нужно накормить огонь, — вежливо обратился я к шаману. — Я могу подложить хворосту в очаг?

Старик молча кивнул, давая добро.

«Да, я помнил, как он меня треснул палкой по макушке, и науку старика усвоил отлично. Поэтому в этот раз предпочел спросить, прежде чем „кормить“ огонь.»

Процесс пошел. Через несколько минут глина нагрелась, и жир аппетитно зашкворчал, выпуская прозрачную золотистую жидкость. По пещере пошел такой запах, что у меня самого заурчало в животе. Тин и Таш крутились рядом, как два голодных котёнка, с вытаращенными глазами следя за каждым моим движением.

Я аккуратно помешивал свое варево палочкой.

Жир перетопился. Я снял корытце, отнес его на каменный стол, а на треногу подвесил бурдюк с остатками утреннего «чая».

На чистом куске коры тщательно размешал топленый жир с мёдом. Получилась густая, маслянистая масса, приятно пахнущая летом и воском.

— Снимай свои шкуры, Барк, — подошел я к старику. — Теперь я тебя лечить буду.

Старик усмехнулся и стянул жилетку. Его спина, покрытая шрамами и глубокими морщинами, напоминала кору столетнего дуба. Позвонки выпирали, точно камни на горной тропе.

Я щедро зачерпнул получившуюся мазь, положил ладони на спину Барка и начал сильно, с оттяжкой, растирать его кожу. Старик вздрогнул, глухо рыкнул, но не пошевелился. Мёд давал отличное сцепление, жир глубоко прогревал ткани, а мои разогретые ладони быстро разгоняли застоявшуюся кровь.

Минут через пять дед начал дышать глубже. Внутри у него что-то тяжело заклокотало, и он зашелся в приступе сильного кашля. Но это был уже другой кашель — продуктивный. Он выплевывал серую мокроту прямо на земляной пол. Лёгкие наконец-то начали очищаться.

— Хорошо… — прохрипел Барк, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Словно змея уползла из груди.

Каменный век — это вам не двадцать первый век, тут больничные листы не выписывают. Можешь шевелиться — значит, вставай и делай дело. Нечего бока отлёживать.

Вот я и делал. Тем более что дел действительно было невпроворот.

Барк сегодня сухо обронил: после заката предки будут решать, достоин ли я зваться охотником. А чтобы они вообще снизошли до разговора, мне нужно показать им своё оружие и добычу. С добычей всё обстояло отлично — дикий мёд считался королевским трофеем. А вот из оружия у меня имелся только нож. И тот плохонький: кривой, косой, собранный на скорую руку из случайного обломка. С таким идти на обряд было просто стыдно.

Пока другие члены нашей общины занимались своими делами, я до седьмого пота пыхтел над своим будущим копьём. Кровь из носу, но собрать его нужно было именно сегодня. До захода солнца.

Но работа, как на грех, не клеилась. Вообще. Заготовки кололись криво, древко казалось слишком тяжелым, и я постепенно начинал звереть. Барк, поглядывая на мои мучения со своего ложа, беззвучно посмеивался, но с советами не лез. Он сам был занят делом. Кропотливо вырезал какую-то мелкую деталь из потемневшего куска кости, бережно обтачивая и шлифуя каждую грань шершавым камнем.

В пещеру вернулся Вел. Он как раз закончил возиться с козьей шкурой, которая теперь сохла на улице, туго растянутая на деревянных распорках. Деловито вытерев мокрые ладони о жилетку, парень уселся у костра, скрестив ноги, и выудил из-за пазухи два камня: увесистый булыжник речного кварцита и осколок желтоватого, с ржавыми подпалинами кремня.

— Смотри, То-Рек, — позвал он, явно гордясь возможностью передать науку «младшему поколению» в моём лице. — Этот камень хорош для наконечника, но он как лёд. Ударишь сильно, испортишь. Ударишь слабо, дух камня не проснется. Нужно бить сбоку, в самый край.

Вел взял заготовку кремня в левую руку, предварительно подложив под неё кусок толстой кожи, чтобы не раскроить ладонь. Прицелился. Короткий, сухой удар кварцевым отбойником по касательной — щелк! — и от плитки отлетел тонкий, широкий отщеп с краями острее бритвы.

«Опа, — я придвинулся ближе, внимательно следя за каждым движением его рук. — Да это же чистая физика скалывания! Направленная ударная волна. Угол приложения силы — примерно сорок пять градусов к плоскости».

— Теперь ты, — Вел кивнул на мою изуродованную заготовку.

Мои пальцы, слегка подрагивающие то ли от волнения, то ли от усталости, сжали биток. Я приложил кремень к кожаной подкладке, выбрал правильный угол, прицелился и нанес удар.

Хрусь!

Отлетел какой-то невнятный огрызок, а сама заготовка раскололась ровно посередине, напрочь испортив форму.

Вел тихонько хмыкнул. На его лице проступило снисходительное превосходство: мол, шаман-то ты, может, и путевый, а вот охотник из тебя пока как из козьего хвоста веревка.

— Рука сильная, но глупая, — подал хриплый голос Барк. — Не бей одной рукой. Бей всем телом. Но мягко, как птица крылом бьет по воде.

Я мысленно усмехнулся. Ладно, первобытные гуру, вызов принят. В МЧС приходилось работать с гидравлическим инструментом, где точность требуется буквально ювелирная, так что с каким-то булыжником я точно слажу.

Взяв новый кусок кремня, я на секунду прикрыл глаза, сбрасывая лишнее напряжение в плечах, и мысленно прорисовал траекторию. Короткий замах. Удар не за счет бицепса, а исключительно за счет резкого, хлёсткого щелчка кисти.

Дзынь!

Тонкая, прозрачная на просвет чешуйка кремня улетела в костер, оставив на заготовке безупречный вогнутый скол. Тот самый скол, который формирует режущую кромку.

Вел удивленно приподнял брови, и весь его сарказм мгновенно улетучился.

— Хорошо, — буркнул он. — Дух камня тебя услышал.

Следующий час мы провели в монотонной, сосредоточенной работе. Вел неторопливо доводил до ума очередной наконечник для себя, а я, косясь на его движения, шаг за шагом создавал свой первый шедевр. Бесформенные камни на наших глазах превращались в смертоносные лезвия. Наконечники становились плоскими, ланцетовидными, с аккуратными мелкими зубчиками по краям — это была ретушь, которая делала лезвие пилящим и не позволяла ему тупиться при встрече с костью.

Когда наконечники были закончены, пришло время финальной сборки. Вел, однако, отложил свою работу в сторону.

Я поднялся, разминая затекшие ноги — по конечностям побежали колючие «иголочки». Прошелся по пещере, чтобы разогнать кровь, и заглянул в корзину, куда Рыжий убрал свое изделие. Там уже лежало около десятка готовых наконечников разного калибра. Судя по всему, парень просто делал запасы, и сегодня сел за обкалывание исключительно ради того, чтобы наглядно показать мне мастер-класс.

Тем временем Вел порылся в глубине корзины и выудил оттуда короткий обрубок толстой ветки, полый внутри и наглухо забитый мхом. Когда он вытащил эту импровизированную пробку, по пещере разнесся густой, терпкий дух сосновой смолы.

— Это слезы деревьев, смешанные с пеплом и жиром, — пояснил Вел, аккуратно разминая темную массу пальцами над горячими углями. — Они держат камень крепче, чем любые жилы. На, возьми, — протянул он мне кусок смолы.

«Надо же, термопластичный клей эпохи палеолита! — искренне восхитился я. — Обычная сосновая живица с наполнителем из древесного угля для прочности и жиром в качестве пластификатора, чтобы состав быстро твердел но не становился хрупким. Чертовски гениально!».

На конце моего деревянного древка уже красовался глубокий продольный паз. Я густо обмазал его горячей, тягучей смолой и с силой вдавил основание кремневого наконечника в дерево. Выступившие излишки мастики тут же загладил мокрым пальцем, создавая идеально плавный переход от камня к древку — для лучшей аэродинамики и проникающей способности.

Но одной смолы для надежности было мало. Я-то собирался обмотать стык собственноручно сплетенной веревкой из ясеневой коры, но Вел неожиданно достал из кожаного мешочка, который болтался на его поясе, длинные, предварительно вымоченные в воде сухожилия козы. На ощупь они были полупрозрачными и липкими.

— Наматывай туго, — приказал парень, протягивая их мне. — Когда высохнет, всё станет единым целым.

Я оценил его доброту и благодарно кивнул, принимая столь щедрый подарок. И, принялся с хрустом, намертво стягивать место соединения крест-накрест. Натягивал влажные волокна с такой силой, что сухое дерево под ними жалобно поскрипывало.

Взяв готовое копьё, я взвесил его в руке. Баланс оказался просто идеальным. Тяжелое, хищное, с наконечником, который в колеблющемся пламени костра отливал кровожадным бордовым блеском. Настоящее оружие каменного века. Мое первое собственное оружие в этом безумном мире.

В пещеру тяжело, переваливаясь с ноги на ногу, вошла Нэра.

— Светило ушло, Барк, — она остановилась у входа, тяжело переводя дыхание и прижимая ладони пояснице. — Еда для духа огня собрана.

Нэра шла, сильно прогнувшись в пояснице и откинув плечи назад, чтобы хоть как-то компенсировать сместившийся центр тяжести. Ей явно было несладко. Глядя на неё я невольно нахмурился. В моем времени женщина на таком сроке уже давно сидела бы в декрете и отдыхала, а тут, на последней неделе, дрова таскает. Живот у неё был огромный, а сейчас он ещё и заметно опустился. Это верный признак того, что плод встал в родовые пути. Прикинув все симптомы, я понял, что роды состоятся не сегодня-завтра.

Барк медленно поднялся со своей подстилки. Выглядел он бодрым, собранным, а в глазах разгорался жутковатый огонек верховного шамана. Кажется, старик уже мысленно настроил себя на нужный лад, войдя в своего рода рабочий транс.

Подошел ко мне вплотную, молча оценил копьё в моих руках, а затем перевел взгляд на моё лицо, которое к этому времени уже практически полностью пришло в норму. Благодаря ядреной живи-траве и примочкам отеки сошли, оставив лишь легкую припухлость под глазами.

«Наверное, я сейчас похож на человека, который очень сурово отпраздновал сдачу годового отчета, — подумал я. — Но главное, вернулась четкость движений и абсолютная ясность в голове».

Старик внимательно меня осмотрел, удовлетворённо кивнул и торжественно заявил:

— Солнце ушло к предкам, То-Рек. Огонь на ритуальной площадке готов. Твое оружие готово. Пора.

Я переглянулся с Велом. Тот молча и очень серьезно кивнул в ответ и взял своё копьё, подаренное Барком.

Старый пошаркал в глубь пещеры, туда где хранился наш мёд.

— Я думаю, — следя взглядом за Барком, прошептал Рыжий так тихо, что-бы услышал только я — мал ты слишком для охотника.

— Посмотрим. — ответил я так же тихо.

Пока мы переговаривались с Рыжим, старик бережно уложил кусок сот на пласт сухой коры и протянул мне.

— Это даруешь великим духам предков, — веско произнес он, глядя мне прямо в глаза.

Я аккуратно принял кору с липким, пахнущим летом и травами трофеем. В левой руке у меня было зажато новое копьё, в правой — этот импровизированный поднос.

Мы вышли из пещеры и начали спускаться на широкую площадку с ритуальными камнями. Темнота уже успела накрыть ущелье, но здесь, под скальным навесом, было светло как днём. Посреди площадки вовсю полыхал костер, обложенный крупными камнями. Двойняшки, Тин и Таш, возились у огня — сосредоточенно и очень осторожно, по одной веточке, подкладывали сухой хворост.

Барк шел первым, за ним уверенно шагал Вел, держа своё копьё на плече, следом вразвалочку шагала Нэра, тоже, кстати, с копьём. А замыкал наше шествие я.

Едва мы ступили на площадку, старик преобразился. Он выпрямился, закинул голову назад и завыл — протяжно, на одной высокой ноте, переходя на быстрое, непонятное бормотание. Он призывал духов на каком-то шипящем наречии, которое я раньше от него не слышал.

— Хай-я! Хай-я! — вдруг слаженно и громко подхватили за его спиной Вел и Нэра.

— Ёх-хо! Хай-я! Йёх-хо! Хай-я! — разнеслось над притихшим ущельем.

Шаман пошел по кругу вокруг ревущего пламени. Он яростно сотрясал поднятыми руками, и костяные амулеты, густо нанизанные на его запястья, оглушительно затараторили в такт шагам. Вел и Нэра тоже включились в этот ритм. Они высоко поднимали колени и потрясали копьями над головами, выкрикивая слоги ритуального клича.

Я пару секунд тупо смотрел на это буйство, а потом перехватив поудобнее кусок коры с сотами и сотрясая копьём, пристроился в хвост нашей колонны.

— Йёх-хо! Хай-я! — заорал я во всю глотку, подпрыгивая на ходу.

Тин и Таш отошли от костра. Они уселись у стены на корточки, поджав коленки к груди, и восторженными, блестящими от огня глазами завороженно уставились на наш дикий хоровод. Детям, видимо, не полагалось участвовать в этом ритуале.

Заходя на второй круг, Барк окончательно вошел в раж. Его танец стал рваным, тяжелым: он высоко подпрыгивал, с силой топая босыми ногами по плоскому камню площадки так, что казалось, этот топот отдается где-то в скалах. Мы с Велом и Нэрой не отставали, шумно выдыхая воздух и втаптывая пепел в каменную крошку.

И вдруг старик резко, словно наткнулся на невидимую стену, замер на месте. Он медленно развернулся всем корпусом и ткнул длинным костлявым пальцем прямо мне в грудь.

Я застыл как вкопанный, едва не выронив соты. Дыхание перехватило.

— Да-а-ар… — утробным, загробным голосом выдохнул Барк.

По спине между лопаток мгновенно пробежал ощутимый холодок. Лицо старика в багровых отсветах пламени казалось высеченной из камня жуткой маской. Черные провалы глазниц, глубокие тени в морщинах — в этот момент мне реально показалось, что в его дряхлое тело вселился кто-то чужой, древний и очень голодный. Или это просто мозг так среагировал на пляску теней и общую дикую атмосферу первобытного обряда.

— Подойди, То-Рек, — уже своим, но непривычно глубоким голосом приказал шаман.

Я сделал два шага вперед и остановился у самого края костра.

Барк указал пальцем на тёмный монолит-алтарь, стоящий поодаль.

— Клади дар на камень предков.

Я подошел к монолиту и аккуратно опустил блюдо с сотами прямо в чашу алтаря. Медленно выпрямился, держа копьё перед собой.

Барк приблизился, высоко поднимая руки. Его бормотание стихло, уступив место напряженной, звенящей тишине. Вел и Нэра замерли, опустив копья, даже Тин и Таш в своем углу перестали шевелиться и дышать.

Старик протянул костлявую руку, взял кусок коры с сотами и медленно перевернул его над чашей священного камня. Густой, тягучий мёд, нагретый жаром близкого костра, лениво потянулся вниз золотистой струей. Он медленно заполнял выдолбленное углубление, обтекая неровные края камня и смешиваясь с засохшими следами крови.

Шаман склонился над чашей так низко, что его седые растрепанные волосы едва не касались липкой лужицы. Он всматривался в то, как растекается сладкий дар, ловя отблески пламени на золотистой поверхности. Прошла секунда, две, три… Напряжение на площадке можно было буквально резать ножом. Мне и самому показалось, что из темноты ущелья на нас смотрят десятки пар невидимых глаз.

Наконец Барк медленно выпрямился. Его лицо разгладилось, а в глазах вспыхнуло торжество. Он вскинул руки к темному небу и прокричал во всю силу своих легких:

— Предки приняли твою жертву! Они признали в тебе охотника племени!!!

Вел и Нэра радостно закричали ритмично стуча копьями о плиту. Я облегченно перевёл дыхание, чувствуя, как с плеч свалилась тяжесть волнения.

«Всё, я теперь официально охотник племени».

Шаман повернулся ко мне, шагнул вплотную и накинул мне на шею кожаный шнурок со свежевырезанным костяным амулетом. Тяжелая, теплая от его рук костяшка легла мне на грудь.

— Носи этот амулет и пусть все видят, кто кормит племя! Духи предков…

Договорить он не успел.

Тишину над ущельем разорвал резкий, пронзительный вскрик Нэры.

Я резко обернулся. Она, выронив копьё, которое со стуком покатилось по камням, вцепилась обеими руками в свой живот, а под ногами на каменном полу площадки расплывалась лужа.

«Доскакалась, мать…» — это была первая мысль, которая пронеслась в моей голове. А вторая мысль была о том, что нужно сворачивать эти песни с плясками и готовится к родам. Я шагнул в сторону Нэры но был остановлен резким окликом Барка.

— Стой, То-Рек! — голос старика дал петуха. Он был испуганным. — Не подходи к ней!

— Стой, То-Рек! — голос Барка сорвался на истошный визг. — Не подходи к ней!

Я уже сделал шаг, затем ещё один. Остановился.

— Что не так, Барк? — резко развернулся я к старику. — Она рожает! Не видишь, что ли⁈

— Не подходи, — уже тише повторил Барк. Он поднял руки и, сотрясая амулетами на запястьях, словно подкрадываясь, медленно начал обходить вокруг Нэры, бормоча заклинания: — Духи предков спорят между собой. Плохо… очень плохо…

Старик уже не смотрел на нас. Его безумный взгляд был устремлён куда-то выше костра, в чёрное небо, где среди рваных туч медленно проступали первые холодные звёзды. Шаман запрокинул лицо и завыл — протяжно, тягуче, жутко. Казалось, воет не человек, а сама древняя гора обрела голос.

Дунул порывистый ветер, и костер разметало по площадке, обдав наши ноги искрами.

Вел растерянно переводил взгляд с шамана на Нэру, потом на меня и снова на Барка. Тин и Таш испуганно смотрели на мать, глаза у обоих стали огромными от подступающих слёз.

— Нэра… — первой попыталась сорваться с места девочка, но Нэра коротко, предупреждающе рявкнула:

— Стоять!

Таш послушно застыла. Нэра тяжело, с хрипом выдохнула и медленно подняла голову. На её лице не было страха — только страшное мышечное напряжение и какая-то упрямая, чисто звериная решимость. Она прекрасно знала, что сейчас происходит. Для неё это были далеко не первые роды — третьи, а может, и четвертые, как я машинально отметил про себя.

Живот у неё опустился ещё днём, а теперь отошли воды, и схватки сразу пошли сильные, да ещё после этой бешеной скачки по камням. Роды обещали быть стремительными.

Поведение старика ненадолго вогнало меня в ступор, но эта растерянность длилась буквально миг. Я откровенно не понимал, какая вожжа ему попала под хвост и какие тараканы сейчас копошатся в голове шамана, но мне в принципе было плевать. Передо мной женщина, которой сейчас необходима помощь. И я её окажу, нравится это Барку или нет.

Духи спорят и ссорятся? Да хрен с ними. Мы будем рожать.

Нэра подобрала своё копьё. Одним мощным, точным движением намертво вогнала деревянное древко между двумя каменными выступами. Копьё легло горизонтально. Женщина с силой дёрнула его вниз, проверяя на прочность — оружие даже не шелохнулось.

— Хорошо… — прохрипела она и обеими руками мёртвой хваткой вцепилась в дерево.

Следующая схватка пришла почти сразу. Нэра не закричала и даже не застонала — просто повисла всем своим весом на копье. Пальцы побелели, мышцы на предплечьях вздулись узлами. Сквозь плотно сжатые зубы вырвался короткий рык, больше похожий на волчий, чем на человеческий.

Барк тем временем упал на колени и, монотонно что-то бормоча, отбивал поклоны перед вновь разгорающимся в ритуальном очаге огнём. Теперь его голос звучал совсем иначе — глубже, утробнее.

Я слушал его лишь вполуха, потому что голова работала в совершенно ином ритме.

«Нужны чистые руки, нужно место, нужно тепло… Надо принимать ребёнка».

И тут до меня дошёл весь ужас ситуации: кроме меня здесь этого не умеет делать вообще никто. Ни испуганный Вел, ни плачущие дети. Даже Барк. Старик умел заговаривать духов и петь песни мёртвым, но он понятия не имел, как принимать роды.

Нэру накрыла новая схватка. Она тихо, мучительно зашипела, опустила голову и вдруг хрипло произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Быстро… Очень быстро…

«Да, именно так. Счёт уже пошёл на минуты».

В первую очередь я бросился к куче хвороста. Мне нужен был свет.

— То-Рек!! — Барк буквально взревел от ярости, заметив моё движение.

Я резко повернулся к нему, осаживая старика жёстким взглядом:

— Если хочешь, чтобы она умерла — продолжай выть!

Старик осекся на полуслове, поперхнувшись собственным криком. Такого отпора от мальчишки он явно не ожидал.

— Она рожает, — твёрдо добавил я. — Ей нужна помощь.

— Предки помогут! — упрямо выкрикнул шаман.

— Тогда пусть помогают через мои руки.

Мы несколько мгновений смотрели друг другу прямо в глаза — долго, напряжённо, хотя на самом деле прошло не больше нескольких секунд. Нашу дуэль прервала новая схватка. На этот раз Нэра не выдержала, глухо вскрикнула, и её колени мелко задрожали, готовые подогнуться. Именно это зрелище решило всё. Я окончательно отвернулся от шамана:

— Вел!

Рыжий вздрогнул, вытягиваясь в струнку.

— Мне нужна тёплая вода и… — я осмотрелся, судорожно соображая, что могу использовать в данной ситуации. А ничего! Тут нет совершенно ничего, кроме каменных ножей и шкур. — Шкуру давай!

— Какую шкуру? — растерялся он, дико оглядываясь по сторонам.

— Любую!

Парень беспомощно повёл глазами, а потом вдруг одним резким движением рванул пояс своей меховой накидки, сдёрнул её через голову и протянул мне:

— Возьми!

«Молодец. Наконец-то начал соображать в нужную сторону».

— Расстели здесь, прямо у ног Нэры, — указал я ему, а сам сунул руки в огонь, омывая их прямо в пламени. «Пока хоть так обеззаражу». — Живее! — рявкнул я, заметив, что пацан вновь растерялся и стоит столбом, лупая глазами.

Старик тоже вылупился на меня в гневе и полном недоумении. Я сейчас откровенно разрушал всё его мировоззрение и закоренелые устои, ломая весь его настрой общения с духами. Если бы у него в руках был посох, наверное, огрел бы меня им от души.

Но посоха под рукой не оказалось, и шаман лишь беззвучно хватал ртом воздух, задыхаясь от злости.

Вел рухнул на колени и лихорадочно расстелил тяжелую шкуру прямо на холодном, грязном камне площадки. Нам нужно было хоть какое-то подобие чистого места.

Барк тем временем немного пришел в себя и снова завыл:

— Предки! Откройте дорогу новой душе!..

Я краем глаза отметил, что мешать мне он больше не пытается. То ли смирился, то ли решил оставить этот спор на усмотрение духов — пусть сами решают, кто из нас прав.

В этот момент мелкая Таш не выдержала: всхлипнула и бросилась бежать вверх по тропе. Испугалась, конечно. Тин же застыл на месте как вкопанный — бледный как смерть, глаза на пол-лица.

Нэра дышала тяжело, прерывисто. Пот градом катился по ее лицу, грязные пряди намертво прилипли ко лбу. Она все еще судорожно цеплялась за свое копье, но вдруг подняла на меня взгляд.

— Всё не так, — выдохнула она. — Так не должно быть.

И в этот момент новая мощная схватка ударила её, словно обухом дубины. Пальцы женщины до сухого скрипа впились в дерево копья, её тело напряглось, и я с замиранием сердца понял:

«Ребёнок уже идёт».

Нэра тяжело дышала — каждый вдох давался ей с явным усилием, а выдох превращался в короткое глухое рычание. Она по-прежнему висела на древке своего копья, будто загнанная медведица, которая упрямо отказывалась падать.

— Сейчас… — прохрипела она сквозь зубы. — Сейчас…

Я быстро опустился на колени позади неё, мысленно приказывая себе:

«Не суетись. Спокойно».

Дыхание частое, пульс бешеный, но сознание ясное. Потуги уже начались. Чёрт, да тут счёт идёт даже не на минуты — на секунды.

— Нэра… Когда скажу — тужься.

Очередная схватка накатила так резко, что её пальцы едва не выломали прочное дерево копья. В этот же момент показалась головка ребёнка. Вел услышал треск, сорвался с места и без раздумий воткнул своё копьё рядом с её, усилив перекладину.

— Давай, Нэра! Сильнее! — я работал, принимая младенца.

Вел, стоявший рядом, судорожно сглотнул:

— Он… Он выходит?

Я не ответил. Не до него сейчас.

— Предки… — прошептал Рыжий, бледнея и оседая на пол.

«Не выдержали нервишки».

Шаман замер на одном месте, высоко подняв руки к тёмному небу. Его голос то срывался на истошный вой, то уходил в глухое, пугающее бормотание.

— Нэра! — крикнул я. Она открыла глаза. Взгляд мутный. — Тужься!

Орал я на русском, но, видимо, она поняла меня инстинктивно. Зарычала и всем телом навалилась на копья. Мышцы живота напряглись до предела. Я осторожно поддержал появившуюся головку.

«Никакой спешки. Одно плечико, второе…»

Тело новорождённого неожиданно легко скользнуло мне в руки — очень маленькое, горячее и скользкое. Я быстро уложил младенца на расстеленную Велом шкуру и замер.

Ребёнок не кричал. Не двигался. Вообще. Кожа отливала синюшным оттенком, а грудная клетка оставалась неподвижной.

«Асфиксия.»

— Почему… — еле слышно выдавил Вел. — Почему он молчит?

Я не ответил. Быстро очистил рот малыша пальцем от густой слизи, повернул голову набок — вышло ещё немного околоплодных вод. Я начал быстро, но осторожно растирать его грудную клетку.

«Дыши… Ну же…».

Вокруг повисла такая тишина, что было слышно только потрескивание в костре.

— Он… — голос Барка сорвался на шёпот. — Душа ушла…

Нэра попыталась обернуться, но новая слабая схватка снова накрыла её.

— Жив?.. — тихо спросила она. Голос севший, хриплый.

Я молчал, потому что сам ещё не был уверен.

«Не вздумай сдаваться, мелкий».

Снова растёр его грудку лёгкими, быстрыми движениями. Ничего. Ни вдоха, ни всхлипа, ни малейшего движения.

Появилась Таш, схватила Тина за руку и, как ничего не соображающего бычка, уволокла его куда-то в темноту. Я не отвлекался на них. Продолжал реанимировать. Просто отметил это движение краем глаза. Барк медленно снял с шеи один из костяных амулетов, поднял его над младенцем и начал шептать.

Видимо, уже записал мелкого в покойники.

«Нет! Не в мою смену!»

Я осторожно запрокинул крошечную головку назад — совсем чуть-чуть. Наклонился и обхватил губами сразу его рот и нос. Сделал совсем лёгкий вдох, не сильнее обычного выдоха.

Грудная клетка младенца едва заметно приподнялась. Я отстранился. Ничего. Сердце еле билось, дыхания не было. Еще один вдох. За моей спиной воцарилась гробовая тишина — даже Барк замолчал, оборвав песню. Я кожей ощущал их взгляды. Для этих людей происходило невозможное: живой человек делился дыханием с мертвым.

Третья попытка. Снова вдуть воздух и начать мягко растирать грудь малыша. «Давай же… Живи…» Показалось? Нет. Пальчик на крохотной ручке едва заметно дрогнул.

— Что с ним? — донесся сзади голос Нэры.

Я не ответил — сейчас нельзя было отвлекаться. Сделал еще один вдох. И вдруг малыш вздрогнул, приоткрыл рот и слабо закашлялся. Из уголка губ вытекла струйка слизи.

Я повернул его набок, очистил ротик пальцем, и в следующую секунду тишину прорезал писк, похожий на мышиный. Все замерли. А затем пацан вдохнул сам — глубоко, со свистом — и заорал во всю силу легких.

Этот крик ударил по людям сильнее грозы. Вел попытался отползти назад, но ноги не слушались, и пятки беспомощно скользили по каменному полу.

Барк отшатнулся, застыл. Костяной амулет выпал из его онемевших пальцев и с сухим стуком покатился по камню. Старик переводил потрясённый взгляд с ребёнка на меня и обратно, но так и не нашёл слов для того, чему только что стал свидетелем.

И тут Нэра глухо, утробно зарычала, перекрывая плач новорождённого. Её тело снова выгнулось дугой.

— Ещё!.. — прорычала она.

Я мгновенно обернулся.

Её живот после родов практически не уменьшился.

«Твою же мать… Близнецы!»

А я всё ещё возился с первым и оставить его никак не мог.

— Вел!

— А⁈ — парень словно очнулся от гипноза.

— Быстро! Подставь шкуру! Лови второго!

— Второго⁈ — его глаза округлились. Голос сорвался на испуганный фальцет.

— Быстро!! — рявкнул я что было мочи в этом двенадцатилетнем теле. — Шкуру выше! Не под ноги ей, а под самый живот! Этот тоже будет скользким, лови аккуратно!

Рыжий резко рванул вперёд, сдирая колени. Последние полметра он проехался на пузе, вытянув вперед руки, подхватывая и натягивая меховую накидку между дрожащими пальцами. Руки у него ходили ходуном от пережитого шока, но держал он крепко, изо всех сил.

Нэра снова всем телом навалилась на копья. Стоять прямо она уже физически не могла — ноги подкашивались, плечи мелко и часто дрожали, а по внутренней стороне бедер струилась темная кровь. И всё же женщина молчала, лишь тяжело, с надрывным хрипом втягивая ртом прохладный воздух. Первый малыш в моих руках уже вовсю и сердито возмущался на весь мир. Его пронзительный крик эхом метался между скал, и каждый этот крик казался мне настоящим, чистым чудом.

«Дышит… Сам… Молодец».

Он всё ещё был соединён с матерью. Я машинально коснулся пальцами пуповины — она ещё отчетливо пульсировала. Пока плацента работала, торопиться с разделением не стоило, пусть заберёт всю положенную ему кровь.

— Нэра! — позвал я, и она с трудом подняла на меня мутный, подернутый пеленой боли взгляд. — Слушай меня. Ещё совсем немного. Он уже почти вышел.

Она лишь слабо кивнула — сил на слова у неё просто не осталось.

Барк вдруг снова заговорил, но теперь его голос изменился до неузнаваемости. Больше не было грозного шаманского визга, старик словно тихо беседовал с кем-то невидимым, стоящим прямо перед ним:

— Не гневайтесь… Не отворачивайтесь…

Амулеты на его запястьях тихо, вкрадчиво постукивали друг о друга. Костёр бросал на фигуру шамана длинные, ломаные тени, и со стороны действительно могло показаться, будто площадка заполнена какими-то бесплотными духами, с которыми старик ведёт переговоры.

Накатила новая потуга, и в темноте снова показалась головка.

— Хорошо… Хорошо… Идёт правильно.

Вел шумно, со свистом сглотнул:

— То… То-Рек…

— Молчи, — оборвал я его. — Не мешай ей.

Парень тут же послушно прикусил язык.

Нэра коротко, утробно рыкнула, в последний раз повиснув на опасно потрескивающих копьях всем своим весом, и в следующее мгновение второй ребёнок буквально выскользнул наружу.

— Лови!

Вел инстинктивно подался вперёд, приподнимая мех, и малыш мягко опустился прямо на шкуру.

— Есть! Сюда давай!

Рыжий больше не рассуждал. Осторожно протянул мне свёрток. Парня била крупная дрожь.

— Положи. Аккуратно. — Я быстро развернул младенца и с облегчением выдохнул:

«Дышит!»

Громкий, недовольный вопль раздался почти сразу же, заставив меня невольно улыбнуться.

— Молодец… Вот так… Вот так…

Услышав этот второй крик, Нэра словно сломалась — всё страшное напряжение разом покинуло её тело. Она выпустила из ослабевших пальцев древко, колени её окончательно подогнулись, и Вел едва успел подхватить её под плечо. Женщина медленно сползла по холодной каменной стене и села прямо на пол, тяжело дыша и прикрыв глаза от крайнего истощения.

Вел ошалело переводил взгляд с одного младенца на другого, потом на меня, и на его лице читалось полное, абсолютное изумление:

— Их… Их два…

— Конечно, два, — отозвался я, быстро осматривая второго.

— Но… как?..

Я усмехнулся, не отвлекаясь от осмотра:

— Так же как Тин и Таш.

Первый пацан уже вовсю заявлял права на жизнь, а второй оказался даже чуть крепче и вовсю пытался размахивать крошечными, сморщенными кулачками. Всё складывалось как нельзя лучше.

И тут за моей спиной раздался негромкий, спокойный шаг. Я обернулся и увидел Барка. В руках шаман держал свой обсидиановый нож — ритуальное лезвие, чёрное, тонкое и отполированное до зеркального блеска. Старик медленно подошел, опустился рядом с нами на колени и, бубня что-то себе под нос, занёс оружие над пуповиной:

— Предки… Разрешите разорвать нить… — расслышал я.

— Нет! — Я резко выставил ладонь вперед.

Барк замер, нахмурившись:

— Что опять? — голос его был тихим, уставшим.

Я бросил быстрый взгляд на колышущееся пламя, затем снова на обсидиан. Ну не лекцию же про бактерии и заражение крови ему читать, в самом деле? Решение пришло мгновенно. Я указал пальцем на огонь:

— Пусть сначала Дух Огня коснется ножа. Он очистит камень и сделает его сильным. Пусть эта сила Огня перейдёт к детям.

Старик долго, испытующе смотрел мне прямо в глаза. Очень долго. А затем, не произнеся ни слова, сунул клинок в огонь. Вел наблюдал за этим с раскрытым ртом — для него сейчас рушились все вековые устои, ведь великий шаман только что изменил собственный священный обряд по первому слову мальчишки, даже не попытавшись возразить.

В этот момент сверху, со стороны входа в пещеру, донёсся звонкий, сорванный детский голос:

— То-Рек!!

Я вскинул голову. К нам, запыхавшись и растрепавшись, во весь дух бежала Таш.

— Вода! — закричала девочка ещё издалека. — Мы принесли воду!

Я, глядя на неё, непонимающе нахмурился. Таш резко остановилась передо мной, тяжело и часто хватая ртом воздух.

— Там… греется!

— Что греется? — я всё ещё продолжал тупить.

— Мы… воду… в пещеру принесли… Камни горячие в неё бросили… Тин следит… Ещё немного — и будет совсем горячая!

Только сейчас до меня дошло, что эта маленькая девчонка сделала. Сама, без всякого приказа или подсказки. Она просто услышала мои брошенные в панике слова, сообразила, что нужно делать, добежала до ручья, притащила воду в пещеру и накидала туда раскалённых в костре камней, чтобы нагреть её.

Я невольно улыбнулся.

Умница какая…

И тут же мой взгляд упал на её левую руку.

Таш бережно прижимала её к груди, стараясь не шевелить, а кожа на запястье уже налилась нехорошей краснотой, и местами на ней начинали вздуваться мелкие водянистые пузыри.

Обожглась, когда бросала горячие камни в воду.

Я хотел было подозвать её ближе, чтобы осмотреть ожог, но сверху, от самого входа в пещеру, донёсся отчаянный, звонкий крик Тина:

— Вода горячая!

Я мгновенно развернулся к замершему парню.

— Вел, бегом!

— Куда? — он вытаращился на меня, тут же вскакивая на ноги.

— В пещеру! Воду тащи.

Рыжий сорвался с места с такой скоростью, что едва не растянулся на влажных, скользких камнях тропы, и тут же скрылся в темноте прохода.

А я снова перевёл взгляд на площадку: на двоих кричащих новорождённых, на обессиленную, но живую Нэру и на старого шамана, который молча ждал, удерживая в языках пламени нож.

— Хватит, — обратился я к старику. — Дай его теперь духу ветра.

У Барка дёрнулся правый глаз.

Старика откровенно крыло от возмущения: малолетний щенок мало того что нарушил все вековые устои, так теперь ещё и командовал им, великим шаманом, как обычным помощником.

Но, надо отдать ему должное, он взял себя под контроль ради общего дела.

Барк обиженно пошамкал губами, подавляя уязвлённую гордость, а затем набрал полную грудь воздуха и заголосил:

— О, Великий, чьё дыхание колышет травы и гонит тучи! — завыл он, вытягивая шею к чёрному небу. — Взгляни на этот камень! Взгляни на этих детей! Наполни их силой живой! Вдохни в них дыхание жизни, как гонишь ты ветер по ущельям!

Старик так увлёкся, что начал мелко подпрыгивать, потрясая амулетами.

Из костра он нож выдернул и теперь со свистом рассекал им воздух, словно ловил тот самый невидимый дух. Выглядело это жутковато — чёрный зеркальный клинок так и мелькал в полумраке над моей головой.

— Дух Ветра, прими их под своё крыло! — выдал шаман финальный аккорд и наконец затих, тяжело отдуваясь.

Он повернулся ко мне, победно блестя глазами, и направил остывший обсидиан в сторону детей.

Замер.

Скосил на меня вопросительный взгляд.

Ну всё. Стерилизация по-первобытному завершена. Можно резать.

Я кивнул.

Барк принял этот знак.

Наклонился к младенцам, занёс ритуальное лезвие над первой натянутой пуповиной.

— Эта нить соединяет два мира. Пересекаю путь, запечатываю душу.

Обсидиан легко рассёк плоть.

Затем старик так же бережно взял вторую пуповину.

— И второму путь закрыт.

Чёрное лезвие вновь сверкнуло в отблесках костра.

Первый малыш вовсю орал, бурно возмущаясь фактом своего появления на свет, а второй лишь тихонько кряхтел, словно ещё не решил, нравится ему этот новый мир или нет.

Я затянул два узелка, прикрыл краями шкуры детей и опустился на колени возле Нэры. Нужно было провести осмотр.

Она сидела, тяжело привалившись спиной к холодной скале, прикрыв глаза. Дыхание её оставалось натужным, но уже выровнялось, что было хорошим знаком. Пульс потихоньку приходил в норму.

Я осторожно положил ладонь Нэре на живот.

Матка уже начала сокращаться.

Отлично. Значит, всё идёт как должно.

По крайней мере, теперь было видно главное: под ладонью матка оставалась плотной. Значит, всё шло правильно.

Любой акушер первым делом проверил бы именно это. Я акушером не был, но базу знал чётко, да и роды принимать уже случалось. Один раз и вовсе пришлось вытаскивать мелкого прямо под завалами рухнувшего здания, когда сверху вовсю сыпались бетонные плиты и громыхал арт-обстрел.

— Не закрывай глаза, — тихо сказал я. — Ещё немного. Роды не закончились.

Нэра едва заметно кивнула.

Через несколько минут её лицо вновь исказилось. По телу прокатилась новая схватка — уже не такая яростная, как те, что привели в этот мир близнецов, но всё ещё достаточно сильная.

— Давай… Потужься ещё раз.

Она глубоко вдохнула, стиснула зубы и послушалась.

Послед вышел целиком, следом плавно вытянулись оболочки.

Теперь самое главное.

Развернув плаценту, я тщательно осмотрел её со всех сторон. Каждая долька была на месте, оболочки целые, ничего не оторвано.

— Хорошо… Всё вышло, — выдохнул я.

Барк долго переводил взгляд с тёмного кома у меня в руках на Нэру.

— Ты и это проверяешь?

— Если внутри останется хоть кусок, она умрёт, — хмуро пояснил я, откладывая послед. — Не сразу. Через несколько дней. Сгорит от жара или изойдёт кровью.

Старик медленно, веско кивнул:

— Верно. Если духи оставят себе хоть малую часть, женщина будет долго мучиться и уйдёт к предкам.

Чёрт… А ведь он пришёл к тому же самому выводу, просто объяснил его по-своему.

Я положил ладонь на живот Нэры и осторожно помассировал дно матки. Под пальцами она быстро сжалась, становясь плотной, почти каменной.

Вот теперь мы действительно выгребли.

Облегчённо перевёл дух.

За спиной послышалось негромкое, деликатное покашливание.

— Отдай мешок, — сказал Барк.

Я поднял голову:

— Какой ещё мешок? — спросил я, не понимая, чего старик от меня хочет.

Он ткнул костлявым пальцем в кровавый ком, лежащий возле моих рук:

— Этот. Мешок Жизни. Отдай его мне.

Я скосил взгляд на плаценту. Хмыкнул.

— Зачем он тебе?

Барк посмотрел на меня так, словно я спросил, зачем вообще нужен огонь.

— В нём начинается путь. В нём остаётся сила. Она ещё не ушла.

Я невольно улыбнулся.

Иногда мне казалось, что медицина и шаманство всю историю шли рука об руку — куда ближе, чем принято думать. Просто одни объясняют этот мир через сухие знания, а другие — через духов. Но суть-то от этого не меняется.

— Забирай, — сказал я, кивая ему на послед. — Только потом покажешь, что будешь с ним делать.

Старик подозрительно прищурился.

— Зачем?

— Хочу узнать. Я ведь будущий шаман. Ты должен меня учить.

Барк помолчал, потом медленно кивнул.

— Хорошо. Покажу.

Он присел рядом со мной на корточки и указал пальцем на пуповины.

— Вот, видишь…

Барк говорил, размышляя, делая долгие паузы:

— Две дороги… Один Мешок Жизни… Одно дыхание… Это великая редкость. И большая сила. Но всё-таки в этом мешке было недостаточно силы на двоих. Поэтому первый ребёнок родился мёртвым.

Он посмотрел на меня, словно пытался разгадать, кто я такой на самом деле.

— То-Рек…

Я поднял голову, встречаясь с его пристальным взглядом.

— Почему ты отдавал ему своё дыхание?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я на секунду завис.

— Чтобы он задышал, Барк, — просто ответил я, без всякой задней мысли.

Старик медленно, веско покачал головой:

— Нет. Ты отдал ему своё.

Я устало, едва заметно усмехнулся:

— Всего лишь воздух.

— Я видел, что ты сделал, — упрямо поджав губы, припечатал он не терпящим возражений тоном.

Спорить с ним сейчас было глупо, да и сил на это не оставалось.

Из темноты тропы донёсся торопливый топот, и через пару секунд на площадку вылетел Вел. Обеими руками он бережно прижимал к груди кожаный бурдюк, над которым поднимался лёгкий, полупрозрачный пар.

— Принёс! — выдохнул Рыжий, выбегая на площадку.

— Молодец, — кивнул я. — Ставь сюда.

Парень осторожно опустил бурдюк на камень.

Я перевёл взгляд на Нэру.

Мысли привычно выстроились одна за другой.

«Осмотреть промежность. Убедиться, что нет серьёзных разрывов. Смыть кровь, чтобы понять, продолжается ли кровотечение и насколько оно сильное. Затем тепло».

И тут же меня словно окатили холодной водой.

' Стоп…

Я больше не врач МЧС. Для всех вокруг я — двенадцатилетний То-Рек.

Сын Нэры.

Принять роды в экстренной ситуации — это одно. Но сделать всё остальное…

Нет. Это уже перебор'.

— О чём задумался, То-Рек? — негромко спросил Барк.

Я поднял голову.

Старик внимательно наблюдал за мной.

— Что-то не так? Ты увидел плохой знак?

— Нет, — покачал я головой. — Просто думаю.

Я указал на кровь, покрывавшую ноги Нэры.

— Нужно смыть старую кровь. Тогда я увижу, идёт ли новая и какого она цвета — тёмная или светлая.

Барк молча кивнул.

— И ещё…

Я указал на каменный пол.

— Здесь слишком холодно. Она и дети теряют тепло. В пещеру её сейчас поднимать нельзя.

Шаман лишь на мгновение задумался.

Потом спокойно произнёс:

— Тогда принесём ложе сюда.

Он повернулся к Велу.

— Вел! Неси ложе. И мою шкуру.

Парень ошарашенно моргнул.

— Твою?..

Он даже рот приоткрыл от удивления, но тут же захлопнул его.

— Беги.

Вел сорвался с места так, словно за ним уже гналась стая саблезубых тигров.

— Я помогу! — пискнула Таш и помчалась следом.

Через мгновение оба исчезли в темноте тропы.

Я повернулся к Нэре и выругался про себя.

Эта упрямая женщина уже вовсю пыталась шевелиться. Опираясь на подрагивающие локти, она упорно подтягивала под себя колени, явно собираясь подняться.

— Тебе нельзя вставать, Нэра! — прикрикнул я, шагнув к ней.

Она лишь сжала зубы и проигнорировала мои слова.

Лицо перекосило от вспышки боли, но она продолжала упрямо ползти вверх, опираясь о стену.

Мы с Барком подскочили к ней одновременно.

Старик перехватил её под мышку с одной стороны, я — с другой, удерживая на месте.

— Мне надо смыть кровь, — прохрипела она, пытаясь оттолкнуть наши руки. — Уйди, То-Рек. Я сама.

Она встала на ноги и впилась тревожным, диким взглядом в лежащих на шкуре младенцев.

Убедившись, что оба дышат и дрыгают ручками и ножками, Нэра шумно, облегчённо выдохнула и чуть обмякла.

— Нет, Нэра! — тут же сердито возмутился Барк. — Ты слишком слаба! Из тебя дух чуть не вышел, куда ты рвёшься? Мы поможем.

Он посмотрел на меня.

— То-Рек, полей. А я её придержу.

Спорить с шаманом Нэра не стала — просто не осталось сил.

Барк крепко зафиксировал её корпус, а я, стараясь не смотреть куда не надо, быстро и аккуратно обмыл её бёдра и ноги тёплой водой прямо из бурдюка.

По крайней мере, теперь было видно: сильного маточного кровотечения нет, всё в пределах нормы.

Как раз к тому моменту, когда мы закончили, из темноты тропы вывалился запыхавшийся Вел.

За ним, едва поспевая, семенили Тин и Таш, нагруженные ворохом шкур и охапкой сухой травы.

— Вон там ложе сделайте, — зычно скомандовал старик, указав на сухое и самое чистое место около священного камня, куда не долетали искры от костра.

Ребята споро скинули ношу, принявшись лихорадочно обустраивать постель.

Нэру уложили, накрыли огромной медвежьей шкурой Барка — самой лучшей в племени, — и я наконец занялся младенцами.

Нужно было очистить их от слизи и крови.

— Вел, помоги, — позвал я Рыжего.

Он бросился ко мне.

— Что делать?

— Бурдюк бери. Будешь поливать мне на руки. Только осторожно. Понемногу. Понял?

Он часто-часто закивал.

Лишь бы голова не отвалилась, — усмехнулся я про себя.

Я снова повернулся к притихшему Барку.

— Теперь пусть Великий Дух Воды даст этим детям силу.

Шаман внимательно посмотрел на парящий бурдюк, затем медленно, с уважением кивнул.

— Хорошо сказал… Очень хорошо…

Он высоко поднял обе руки, обращаясь к темноте:

— Великая Вода… Смой кровь рождения… Дай телу силу… Дай дыханию долгую дорогу… Не забирай этих детей…

Я едва заметно усмехнулся про себя.

Ну вот, теперь мы и воду освятили по местным канонам.

Для меня это была просто чистая тёплая вода.

Для него — продолжение священного обряда.

И такой компромисс устраивал нас обоих.

— Вел, — позвал я парня.

— Да!

— Поливай понемногу на руки.

Он послушно наклонил бурдюк, и тонкая тёплая струйка потекла на мои ладони.

Я быстро, но аккуратно смыл кровь и остатки смазки с первого малыша, затем повторил всё со вторым.

Не купал, просто очистил кожу.

Малыши от таких водных процедур недовольно и пронзительно запищали.

— Вот и хорошо… — прошептал я. — Кричите… Кричите громче, разрабатывайте лёгкие…

Я поднял глаза и увидел стоящую рядом Таш.

Девочка всё так же бережно придерживала обожжённую руку.

— Это ты сама придумала с водой?

Она лишь смущённо пожала плечами.

— Ты сказал, что нужна горячая вода… Вот мы с Тином и сделали.

Я не удержался и коротко потрепал её по спутанным волосам:

— Умница.

Девочка впервые улыбнулась мне — совсем чуть-чуть, одними уголками губ, но на душе у меня сразу потеплело.

Ничего, со временем привыкнут, что их непутёвый старший братец больше не мудак.

Барк всё это время не сводил с меня напряжённого, выпытывающего взгляда.

Он ловил каждое моё движение, каждый жест, словно пытался навсегда запомнить этот странный, неизвестный ему обряд.

Когда всё было кончено, я осторожно взял первого мальчишку и подошёл к Нэре.

Она с трудом поднимая подрагивающие от слабости руки, потянулась к ним навстречу — будто боялась, что дети сейчас просто растают в воздухе.

Я бережно уложил первого малыша ей на грудь. Пацан тут же затих, ткнулся носом в тёплую кожу и смешно засопел. Второго я устроил рядом. Нэра крепко прижала обоих к себе, прикрыла глаза и впервые за этот бесконечный, сумасшедший вечер позволила себе полностью расслабиться.

Сейчас в ней не осталось ничего от суровой лесной охотницы, готовой зубами грызть глотку любому врагу. Просто смертельно уставшая женщина, которая только что дважды переиграла смерть и подарила этому дикому миру две новые жизни.

Я осторожно поднялся на ноги. Колени неожиданно повело, они показались абсолютно ватными.

Ну вот… Теперь нас восемь.

Я медленно вытер испачканные ладони о свою жилетку.

В воздухе отчётливо стоял густой запах костра и свежей крови.

Странно…

За пятнадцать лет работы спасателем я столько раз сталкивался с этим запахом, что давно перестал обращать на него внимание.

А сейчас, в этой первобытной глухой ночи, он почему-то казался особенно пронзительным и сильным.

— То-Рек… — негромко раздалось позади.

Я обернулся.

Барк стоял у самого края костра, замерев, словно изваяние.

Его седые растрёпанные волосы серебрились в бледном свете взошедшей луны, а многочисленные костяные амулеты на руках тихо позвякивали.

У Барка дрожали руки.

Шаман молча смотрел на меня.

Потом он медленно перевёл взгляд на первого ребёнка — на того самого мальчишку, который ещё несколько минут назад был без признаков жизни.

И старик снова посмотрел мне прямо в глаза.

— Подойди.

Я послушно сделал несколько шагов.

Шаман не сводил с меня пристального взгляда.

— Скажи… Когда ты склонился над этим ребёнком… Что ты сделал?

Я устало вздохнул. Ну чего он никак не успокоится? Вот же заело старого.

— Просто помог ему задышать, Барк, — снова повторил я то же самое, что говорил совсем недавно.

Старик буквально буравил меня взглядом. Он не верил.

— Нет, — жёстко произнёс он.

— Именно так, поверь мне.

— Нет, — упрямо повторил он. Его голос звучал спокойно. Даже слишком спокойно для человека, чья привычная картина мира только что дала глубокую трещину. — Мы все видели, То-Рек. Ты вдохнул в него собственную жизнь.

Я уже собирался возразить, но старик властно поднял ладонь, обрывая меня на полуслове:

— Не перебивай шамана.

Он сделал несколько медленных шагов.

Подошёл к Нэре и очень осторожно, едва касаясь, приложил пальцы к крошечной груди первенца.

А после — совершенно неожиданно для меня — резко перенёс руку на мою грудную клетку, прямо туда, где ещё не до конца зажил шрам от его обряда.

— Здесь, — веско произнёс Барк, слегка надавив.

Затем снова указал на младенца.

— И здесь.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Одно дыхание на двоих.

Подошёл притихший Вел.

Неслышно пристроились Тин и Таш.

Даже Нэра слегка приоткрыла тяжёлые веки.

Все замерли.

— Ты… ты правда отдал ему часть себя? — прерывистым шёпотом спросил Рыжий. — Но как?..

Я ничего не ответил.

А смысл?

Просто пожал плечами.

Они своими глазами видели смерть, а потом увидели, как я склонился над бездыханным телом, вдохнул в него жизнь — и ребёнок закричал.

Для них это было чистым, неоспоримым чудом.

Барк долго молчал.

Его пальцы медленно перебирали старые амулеты.

Он переводил взгляд с меня на близнецов, потом на Нэру.

Старик словно искал ответ у духов.

Потом глубоко вдохнул.

И только после этого поднял обе руки вверх.

Его голос снова преобразился, став громким, властным и раскатистым — именно таким, каким я услышал его в самый первый день своего странного появления в этом мире.

— Слушайте меня все!

Эхо гулко ударилось о скалы.

— Этой ночью на этой горе произошло то чего прежде никогда не случалось!

Он сделал паузу.

Все замерли.

Даже ветер будто стих.

— Первый сын Нэры этой ночью прошёл посвящение.

Старик медленно перевёл взгляд на младенца.

— Но духи решили иначе.

Он повернулся ко мне.

И я понял, сейчас речь идёт уже не о ребёнке.

— Перед вами стоит Ха-Рук!

Хм….

Я невольно огляделся по сторонам. Нет, никого лишнего на площадке не появилось — только те, кого я уже знал.

Барк подошёл ко мне вплотную.

Снял со своей шеи несколько амулетов и надел их на меня.

Затем снял один за другим амулеты с правого и левого запястий, взял мои руки и закрепил их на мне.

— Дарующий Дыхание.

Его голос был тихим, но каждое слово падало как каменная глыба.

— Возвращающий Жизнь.

Он сделал шаг назад.

— Отныне для племени есть То-Рек — охотник. — Короткая пауза. — И Ха-Рук — Великий шаман.

Вот теперь челюсть поползла вниз уже у меня.

Вел, Тин, Таш и сам Барк слаженно опустились передо мной на колени. Трижды низко поклонились, вскидывая вверх руки и касаясь ими моих ног.

И впервые за всё время, что я провёл в этом суровом, чужом веке, я не нашёл ни единого слова, чтобы возразить старому шаману. Потому что где-то глубоко внутри отчётливо понял: этой безумной ночью здесь родились не только двое беззащитных детей.

На этой холодной скале окончательно родился и я.

Проснулся я не от детского крика. Меня разбудил запах дыма и знакомое сухое потрескивание костра. Чуть поодаль слышались тихие шаги, шуршание шкур.

Несколько секунд я лежал с закрытыми глазами, пытаясь сообразить, где нахожусь и что вообще чувствую. Не открывая глаз, повернулся на другой бок, лицом к очагу, и на груди тут же глухо, увесисто звякнули костяные амулеты. Воспоминания о безумной ночи накатили разом. Колени и поясница ныли так, словно я вчера полсмены разгребал бетонный завал вручную. Протерев лицо ладонью, я приподнялся на локте и замер.

В очаге уже вовсю горел ровный, хороший огонь. А над ним на кожаных ремнях, закрепленных на толстой треноге из веток, покачивался бурдюк. Возле него, подкладывая сушняк в пламя, возилась Нэра.

Я рывком сел, сбрасывая с себя шкуру.

— Нэра, зачем⁈ — голос спросонья прозвучал слишком резко, эхо ударилось о свод пещеры. — Зачем ты встала?

Она даже не вздрогнула. Спокойно повернула ко мне бледное, осунувшееся лицо и ответила ровным, обыденным тоном:

— Для лечебной воды, которую ты делаешь Барку. Тебе ведь нужна горячая вода?

Я ошалело перевел взгляд с огня на неё.

— Нэра, ты что… сама за водой к ручью ходила?

— Да, — так же невозмутимо отозвалась она, будто речь шла о пустяке, а не о крутом подъеме с тяжелым кожаным мешком спустя всего несколько часов после родов двойни.

У меня внутри всё похолодело. Мой внутренний спасатель-медик сейчас просто бился в истерике.

В больнице после такого женщине строго-настрого запретили бы даже садиться, чтобы не спровоцировать кровотечение. А эта упрямая женщина уже вовсю шуршит по хозяйству. Железная порода, звериное упрямство.

А может, дело в том, что она отчасти неандерталка? У неё и роды протекали крайне стремительно, и очухалась она на удивление быстро. Я то сужу по меркам своего времени, а кто его знает, как оно было у людей каменного века? Особенно если этот человек — частично неандерталец.

Учёные всегда с пеной у рта спорили о развитии человека, делая предположения по найденным останкам, но как этот человек развивался на самом деле — никто точно знать не мог.

Я быстро поднялся, в три шага оказался рядом и, стараясь действовать аккуратно, перехватил её за запястье. Пульс был частым, но нить держалась крепко, не проваливалась.

— Нэра, как ты себя чувствуешь? — тише, но строго спросил я, всматриваясь в её глаза. — У тебя болит что-то? Живот? Внутри?

— Немного, но это нормально. Всё в порядке, То-Рек — Нэра мягко, но уверенно высвободила руку. Перевела взгляд на медвежью шкуру Барка, под которой мирно сопели два крошечных живых комочка, и углы её губ едва заметно дрогнули. — Только мир немного качается… и руки слабые. Так всегда после рождения детей.

Она ненадолго замолчала, подбрасывая последнюю ветку в очаг. Потом смущенно опустила глаза и добавила совсем тихо, почти виновато:

— Есть сильно хочу.

Замечательно.

Если проснулся аппетит, значит организм восстанавливается.

— Будет тебе еда. А пока иди отдыхай и не вздумай больше таскать тяжести. Это я тебе говорю не как сын, а как Ха-Рук, — добавил я, стараясь, чтобы это прозвучало весомо. Раз уж Барк ночью объявил меня Ха-Руком, нужно пользоваться этим ради её же безопасности.

Нэра смотрела на меня, словно пытаясь отыскать в моём лице знакомые черты прежнего мальчика. Она медленно подняла руку и коснулась моей щеки.

— Духи сильно изменили тебя, То-Рек, — её глаза заблестели. Она грустно улыбнулась, а затем обняла меня и крепко прижала к себе.

— То-Рек умер, — тихо, почти не слышно прошептала она мне в ухо. — Я знаю…

В груди застыл ледяной ком.

Неужели мать почувствовала, что тело её сына занял чужак?

Горло перехватило, однако удалось взять себя в руки.

— Да, Нэра, — последовал тихий ответ. — Но я всё равно твой сын.

— Знаю, — выдохнула она. — Я знала, что так будет. Старая Веда говорила. Она сказала: «Твой первый сын умрёт, но на его место придёт другой, и он станет великим шаманом». Я не хотела ей верить. Берегла тебя как могла…

Внутри всё похолодело.

Вот почему она так тряслась над ним. Это была не просто материнская любовь, а липкий страх перед словами знахарки. Желая защитить сына от судьбы, она лишь сделала его слабым и никчемным.

— Нэра, — я высвободился из её объятий и посмотрел ей в глаза. — Тот То-Рек был слабым. Глупым. Злым. Теперь я другой. И я жив. Веда ошиблась.

— Старая Веда была права, — она вытерла слёзы, не отводя взгляда. — Ты умер. Но Барк смог тебя вернуть. Только ты стал другим. — Она немного помолчала, а потом добавила всё так же тихо:

— Но это хорошо. Если бы ты не стал другим, то…

Она не договорила, сжала губы, сдерживая новый плач, и медленно провела пальцами по моему левому виску, где в волосы была намертво вплетена костяная плашка — знак того, кто побывал за краем.

— У тебя великая дорога, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Мой Ха-Рук…

Я улыбнулся в ответ.

— Спасибо, Нэра.

Она немного нахмурилась, услышав новое для себя слово. «Спасибо» я произнёс на русском.

— Спасибо — это… — я сжал кулак и приложил к своей груди, — большая благодарность. Ты заботилась обо мне всё это время. Теперь моя очередь заботиться о вас всех.

Она медленно повторила мой жест.

— С-спа-сибо, — произнесла тихо, стараясь правильно выговаривать каждый слог. — Спасибо, — повторила она ещё раз, уже более уверенно, прижимая к своей груди крепко сжатый кулак. — За то, что поделился своим дыханием с первым из двоих.

Она кивнула.

С первым из двоих. Значит, имён у детей пока нет. Слышал где-то, что у многих народов в древности младенцам имена не давали из-за высокой смертности. И только после того, как ребенок подрастёт, нарекали его первым, детским именем. А потом, уже когда повзрослеет, давали взрослое — по заслугам или по характеру.

Я мягко развернул её в сторону спального места.

— А теперь иди к детям. Я сам приготовлю еду. Тебе нужен отдых.

Возражать она не стала. Ещё раз провела рукой по моему лицу, словно запоминая его навсегда, шмыгнула носом и побрела к своей лежанке.

В пещере тем временем начали просыпаться остальные. Первым из полумрака высунулся взъерошенный Вел. Парень испуганно моргал, уставившись на мои амулеты. В его взгляде смешались суеверный страх, горечь утраченной мечты и — впервые — уважение. Я стал для него живой легендой. Он понимал, что вчерашнее событие теперь будут пересказывать у вечерних костров из поколения в поколение.

Следом зашевелились Тин и Таш.

Я перевёл взгляд на Барка. Старик тоже не спал, и, судя по его внимательным глазам, уже давно.

Слушал наш с Нэрой разговор? Делал свои какие-то умозаключения? Ну и пусть…

Все проснулись, и рутина первобытного лагеря закрутилась сама собой, но оставлять всё как есть я больше не собирался.

Я стоял в центре пещеры, смотрел на заваленный костями и мусором каменный пол, на яростно чешущихся детей, и думал. Впервые с момента появления в этом теле я задался совершенно другим вопросом: не «Как выжить?», а «Как нам здесь жить?».

И это были абсолютно разные вещи.

Если мы хотим стать развитым и сильным племенем, надо переставать жить как дикие звери в берлоге. Не нужно спасать этот мир — его нужно менять. Начиная с чистого пола и нормальной еды.

Барк закашлялся, вырывая меня из задумчивости. Я тут же проверил его состояние. Старик выглядел заметно лучше. Дыхание выровнялось, хрипы стихли, хотя вчера он скакал конём и орал до хрипоты.

Вот если бы унас сейчас ещё и молоко было бы…

Нам бы козу завести…

Найти её — полбеды, нужно ведь ещё умудриться поймать, не навредив. Задача сложная, но, в принципе, вполне выполнимая. Будет в доме молоко — удастся избежать многих проблем.

После Барка я осмотрел младенцев. Пуповины подсыхают, жара нет, ручонками размахивают активно, едят хорошо.

Потом подозвал к себе Таш. Девочка побаивалась меня, то и дело косилась то на мать, то на старика, ища защиты и поддержки в их лицах, но те молчали. Только наблюдали. Она робко подошла, пряча больную руку за спину.

— Покажи, — кивнул я на её пострадавшую конечность.

Девочка снова покосилась на Барка. Старик кивнул. Она неуверенно протянула мне руку.

Волдыри лопнули — видимо, во сне содрала. Кожа вокруг покраснела. Инфекция.

Ничего удивительного в такой грязи. Ромашка и тысячелистник у нас есть, мёд тоже. Справимся.

Из горловины бурдюка поднимался пар. Я заглянул внутрь и подкинул ещё один горячий камень.

— Барк, мне нужна вон та трава, — я указал на подвешенный к жердине высушенный пучок ромашки. — Могу взять немного, чтобы сделать лечебную воду для Таш? Она вчера поранила руку.

— Все мои травы теперь твои, великий Ха-Рук, — изрёк старик таким тоном и с таким видом, словно говорит не с босоногим пацаном, а с неким божеством. Ну или как минимум с полубогом.

Похоже, сильно я вчера впечатлил старика.

Благодарно кивнув, я выбрал «миску» поглубже, сложил в неё измельчённую ромашку, тысячелистник и залил всё это кипятком. Накрыл широким куском коры — пусть настаивается. Ещё немного кипятка отлил отдельно в другую плошку и заварил там одну лишь ромашку. Когда настой станет тёплым, добавлю мёда и дам Нэре. Такой чай поможет ей быстрее восстановиться. Надо будет вспомнить, какие ещё травы применяют для восстановления после родов и улучшения лактации.

Пока отвары настаивались, я сбегал к ручью. Искал подорожник. Нашёл. А заодно наткнулся на крапиву. Вернее, как «наткнулся»… нашла её моя несчастная многострадальная пятая точка. Вы когда-нибудь садились «в кустики» прямиком в крапиву? Нет? И не советую.

Я подпрыгнул, от души выматерился и зашипел от полученных ощущений всем змеям на зависть.

Впредь повнимательнее надо выбирать местечко…

Но само наличие крапивы меня обрадовало, особенно тот факт, что растёт она недалеко от пещеры. Теперь наш рацион расширится, да и полезных вещей прибавится, в том числе лекарственных. Тин и Таш могут её собирать — нужно только показать им, как делать это правильно, чтобы не получить ожоги. А по осени наберём толстых стеблей, и долгими зимними вечерами нам будет чем заняться. Наше племя обретёт первую в этом мире ткань.

На обратном пути прихватил ещё и кусок глины. Обещал же, что еду приготовлю сам — вот и буду готовить.

Вернулся, быстренько соорудил несколько глиняных коконов с мясной начинкой и закинул их в угли. Проверил свои настои, обработал кипятком подорожник и поманил пальцем притихшую Таш. Девочка настороженно подошла.

— Руку давай, — скомандовал я. — Будет немножко больно, но ты потерпи. Видишь, твою руку уже грызут злые духи? Сейчас мы будем их выгонять.

— Как ты выгоняешь их из Барка? — тихо пискнула она.

— Не совсем так. У тебя они на руке, поэтому мы просто польём их лечебной водой, а потом попросим пчёл помочь нам.

— Ты позовёшь в пещеру пшол? — вытаращила она на меня испуганные глазёнки.

Я усмехнулся и осторожно взял её руку. Обмакнул в отваре кусочек мха и, стараясь как можно аккуратнее, начал обрабатывать рану.

— Нет, самих пШОл я звать не буду, — я снова усмехнулся. — У нас есть их мёд. Мы обманем злых духов.

— Как мы их обманем? — шёпотом спросила Таш.

— Где есть мёд? — я хитро посмотрел на малышку.

Она кривила личико от боли, но стоически терпела процедуру.

— Правильно, мёд есть там, где водятся пчёлы. А если злых духов намазать мёдом, — продолжал я заговаривать ей зубы, — то они подумают: «Сейчас сюда прилетят те страшные и ужасные жужаки-кусаки!» — я как мог изобразил панику микробов. — «А-а-а! Нам кранты!» — и сбегут. Ну, или помрут от ужаса.

Таш начала хихикать, но вдруг резко примолкла и подняла на меня удивлённые глаза:

— То-Рек… а что такое «кранты»?

Ну ты и старый дурак, Егор, — заржал я мысленно. — Вот и объясняй теперь пещерному ребёнку, что такое «кранты».

Я улыбнулся:

— Это означает, что пришли те, кто сейчас будет убивать.

Я провёл большим пальцем себе по горлу и подмигнул малышке. Но моя шутка не вызвала у ребёнка отклика. Девочка звучно сглотнула, личико её стало серьёзным. Она внимательно посмотрела на свою руку, потом в сторону ямы, где хранился мёд, и весомо так кивнула:

— Тогда мажь! Не жалко.

Пока я делал перевязку Таш, заметил, как Вел исподтишка наблюдает за моими действиями. Парень старательно притворялся, будто занят своими делами, но я всё видел и прекрасно понимал его интерес.

— Вел, — обратился я к Рыжему, — ты ведь запомнил, что и в каком количестве я добавлял в бурдюк для целебного отвара который делаю для Барка?

Тот уверенно кивнул.

Я и не сомневался в том, что он всё видел и запомнил. У него пытливый ум, плюс ревность и зависть. К тому же, скорее всего, ещё и комплексов куча. Он старается быть лучше, чем другие, но, спотыкаясь, лишь злится и копит обиды.

Ну, ничего, будем исправлять.

Он обретёт уверенность в себе, а я обрету отличного помощника в его лице.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда сегодня воду для Барка делаешь ты.

Брови парня полезли на лоб.

— Я…? Но духи не разговаривают со мной. И я не знаю нужных слов, — он потупил взгляд.

Вон оно в чём дело. По его мнению… нет, тут скорее по общепринятому мнению, недостаточно просто знать рецепт приготовления лекарства. Нужны ещё и некие «волшебные» слова. Ну ладно, будут тебе слова.

Я мысленно усмехнулся.

— Опуская всё в бурдюк, нужно тихо приговаривать: «Дух огня, очисти воду; дух леса, даруй свою силу. Дух воды, стань исцеляющим и изгони зло из тела Барка». Запомнил?

Глаза парнишки стали как две плошки. Он даже рот приоткрыл и часто-часто закивал.

— Запомнил: «Дух огня, очисти воду; дух леса, даруй свою силу. Дух воды, стань исцеляющим и изгони зло из тела Барка». Верно?

— Верно. У тебя хорошая голова, Вел. В неё много полезного поместится, — подбодрил я его.

А вот глаза Барка нехорошо сузились. Старику явно что-то не понравилось, но он промолчал. Видимо, выскажет всё позже, либо сам спрошу у него, что я опять сделал не так.

Пока Вел старался над бурдюком, я вытянул из костра наш завтрак. Расколол глиняные коконы, разложил мясо по порциям.

По пещере поплыли аппетитные ароматы.

Ели не спеша, молча. Лишь близнецы недовольно кряхтели под медвежьей шкурой.

Барк же до сих пор не потребовал назад своё «сокровище» — ходил по пещере, так сказать, в «простом домашнем», без шаманского статусного пафоса. Сегодня он кутался в куцые шкурки мелких зверьков, накидывая их на себя, словно рыбью чешую.

Я мысленно почесал затылок, прикидывая, из чего и как можно соорудить для старика нормальную кровать: с тёплым одеялом и удобной подушкой. Впрочем, близнецам и Нэре они нужны не меньше. Да и всем остальным — тоже. Вопрос лишь в очерёдности. И ещё этот срачь на полу мне вё никак не давал покоя. Но как и на какой козе подъехать к соплеменникам с этой проблемой я не знал.

Нужны были веские, обоснованные аргументы, чтобы заставить их изменить закоренелые устои. Да, я могу сейчас выгрести мусор из пещеры, но завтра он появится снова. Они так привыкли, и им это не мешает. Так даже удобно: всегда можно найти под ногами и нужный камень, и косточку, и палку — достаточно просто поковыряться в этом многолетнем «культурном слое».

— О чём задумался, То-Рек? — старик смотрел на меня внимательно, с прищуром.

Наблюдает, старый… Он теперь за каждым моим движением следит. Да и без движений — тоже.

Я посмотрел на кусок мяса в своих блестящих от жира руках и вздохнул:

— Много видений в моей голове, Барк. Только не знаю, как перевести их в слова, чтобы рассказать то, что вижу.

— Тебе не хватает слов, чтобы назвать предметы? Ты не помнишь, как они называются?

— Не совсем так… — я сделал задумчивую паузу. — Я знаю слова. Но эти слова не знаете вы. А я не знаю, как вам их объяснить.

— А ты попробуй. Начни с малого.

— Хорошо, — я окинул взглядом пещеру. — Это пещера. Она — наш дом.

Племя перестало жевать. Все уставились на меня любопытными взглядами. Старик весомо кивнул:

— Продолжай.

— Барк, ты когда-нибудь видел жилище зверя? Медведя, к примеру, или другого большого и опасного зверя?

— Видел, — он медленно кивнул.

— Мы, — я провёл рукой перед собой, указывая на каждого по очереди, и в конце ткнул пальцем себя в грудь, — люди. Мы… не звери. Так ведь, Барк?

— Так, — он снова кивнул, медленно.

— А чем отличается наше жилище от жилища зверей?

Барк окинул взглядом нашу пещеру, нахмурился и уставился на огонь. Брови его заходили ходуном — причём каждая сама по себе, — а взгляд утонул в невидимом пространстве перед собой. Сочный кусок мяса, зажатый в руке, был напрочь позабыт.

Всё. Старого накрыло. Он «завис».

Барк медленно перевёл взгляд с огня на меня. В его глазах отражалось непривычное для него замешательство.

— Зверь в пещере ест, спит, растит потомство, прячется от боли и умирает, — глухо проговорил старик. — Мы делаем то же самое. Но у нас есть огонь, шкуры и оружие. Есть место для наших обрядов. У зверя этого нет.

Он подался вперёд, вглядываясь в моё лицо с таким напряжением, словно от моего ответа зависело всё его мировоззрение.

— Говори, Ха-Рук. Что человек должен делать в своей пещере такого, чего не делает медведь?

— Медведь — гость пещеры, Барк. Он берёт то, что она даёт, и оставляет после себя лишь грязь и кости, — я медленно обвел рукой пространство вокруг нас. — А человек… человек должен делать пещеру своим домом, который не только защищает от холода, но и дает силы.

Я указал на слой мусора под ногами.

— Мы не звери, потому что умеем создавать порядок. Если мы вычистим пещеру, если разделим места, где мы спим, где едим, а где готовим лекарства — мы станем сильнее. Огонь уже горит для нас, а не просто греет воздух. Чистота — это тоже своего рода огонь. Она не дает болезням забираться в наше тело, как не дает зверям зайти в круг света.

Я замолчал, давая ему переварить услышанное.

— Человек должен не просто жить в пещере, он должен её менять. Делать её удобной. Делать её местом, где даже рана заживает быстрее, потому что вокруг — порядок, а не хаос. Ты согласен со мной?

Барк долго молчал. Он переводил взгляд с мусора под ногами на аккуратно прислоненные к стене копья, а затем — на пучки трав, висящие на своих местах.

Наконец, старик медленно кивнул, словно связывая воедино разрозненные нити мыслей.

— Ты говоришь о «чистоте»… — пробормотал он, пробуя слово на вкус. — Мы знаем чистоту воды, что не мутит дух. Знаем чистоту помыслов перед охотой. Ты хочешь сказать, что пещера может быть «чистой», как горный поток? Что такая чистота не пустит к нам хворь?

— Именно, — подтвердил я. — Если мусор и гниль лежат там, где мы спим, они призывают болезни и злых духов. Мы должны сделать наше жилище «чистым», как вода.

— А порядок… — Барк кивнул на пучки трав. — Это когда каждое копьё знает свой камень, а травы — своё место под сводом? Как порядок охоты, когда каждый знает своё место в загоне?

— Да, Барк. Если копье валяется под ногами, оно ломается. Если травы гниют в грязи, они теряют свою силу. Порядок в доме — это когда у каждой вещи есть место. Тогда они служат нам, а не мы спотыкаемся о них.

Старик обернулся к остальным. Его лицо разгладилось, выражение стало сосредоточенным.

— Слышали? — голос Барка зазвучал сурово, но без прежней властности. — Мы привыкли, что чистота бывает только в лесу или в небе. Ха-Рук учит нас, что она должна жить здесь, среди нас.

Все члены общины дружно закивали.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах горела жажда дела.

— Говори, Ха-Рук, что мы должны делать?

Отлично. Лёд тронулся, — я мысленно улыбнулся.

Ох и закрутился денёк. По-хорошему тут нужны были лопаты. Совковые. Но за неимением таковых мы просто гребли весь этот вековой мусор палками, руками, корой от деревьев — в общем, кто чем мог.

Все, кроме Нэры. Эта упрямая женщина пыталась включиться в общее дело несколько раз, но то я, то Барк её тормозили и отправляли к младенцам. Вообще, по-хорошему, как говорила моя мать-знахарка: «Роженица с мальцом сороковину в хате должна сидеть, тогда ни глаз дурной не прилипнет, ни хворь».

С врачебной точки зрения в этом суеверии про сорок дней и «дурной глаз» железобетонная база: послеродовой период длится как раз около шести-восьми недель. В это время у женщины организм истощен родами, а иммунитет находится на нуле. Плюс у младенца иммунная система только запускается. Так что изоляция имела чисто медицинский смысл — уберечь от бактерий и перегрузок, а не от сглаза или злых духов.

Но я сильно сомневался, что мы эту неугомонную сорок дней сможем удерживать в положенном ей покое, если она в первое же утро после родов воду таскает и в бой рвётся.

К закату светила уборка в доме была завершена. Теперь в пещере больше не воняло не пойми чем, а приятно пахло свежей травой и хвоей, которой мы устлали пол. Часть шкур выстирали в ручье и развесили на жердинах вдоль тропы. Пусть сохнут на свежем воздухе. А другую часть пока что оставили — ходить-то в чём-то надо, да и укрываться тоже. Спали сегодня на охапках свеженарезанного лапника.

Все, кроме Барка. Для него я смастерил почти что натуральную кровать.

Старик раз десять то садился на неё, то вставал, то ложился и снова вставал. Ему было непривычно, чудно, но понравилось.

— Не давит… — лежал он, прислушиваясь к своим ощущениям. — И пахнет лесом. Хорошо пахнет. Силу даёт.

Потом он сел и, уставившись в огонь, надолго замолчал. Размышлял.

— Знаешь, Ха-Рук… — вдруг тихо произнес Барк, всё так же глядя на огонь. — Теперь я понял, в чём разница между жилищем медведя и человека.

— И это только начало, Барк, — усмехнулся я, перебирая содержимое корзин с припасами племени. — В моей голове много видений. И одно из них сейчас мы будем есть. Оно называется «ужин».

— Ужин? — переспросил Барк, пробуя произнести новое слово.

— Ага, — кивнул я с довольной рожей, потому что нашёл всё, что мне было нужно.

А на ужин я приготовил крапиву с черемшой и яйцами. Да, теми самыми, которые мы принесли с Велом два дня назад и которые бережливая Нэра прибрала в корзинку с запасами. Не знаю, что она собиралась с ними делать: может, ждала, пока они протухнут или из них вылупится кто. Но я их наглым образом экспроприировал.

Ягоды она тоже бережно разложила на просушку, но я выпросил у неё жменьку. Заварил землянику с ромашкой, чабрецом и мёдом. Пили все, оценили тоже все. Особенно дети. А Вел теперь ходил за мной как щенок, заглядывая через моё плечо и запоминая всё, что я делаю.

— А эта грязь как называется? — спросил Рыжий после ужина, разминая кусок глины.

— Глина, — ответил я, вылепливая уже третий горшок.

Десяток тарелок, плошек и мисок уже сохли на камнях у очага. Часть из них лопнет во время прокаливания, поэтому я делал с запасом. Ну, как я… все мы лепили сидели. И Нэра тоже. От этого занятия её удерживать не стали, а то она уже начала обижаться и говорить, что стала никчёмной и бесполезной.

— Вел, — обратился я к Рыжему, — завтра утром нам надо к реке сходить.

— Сходим, раз надо, — кивнул парень, не отрываясь от работы. — Камней набрать хочешь или тех веток длинных, из которых ты странные корзины сплёл? А зачем такие корзины, То-Рек?

— Это не корзины. Это хитрые ловушки для глупой рыбы. Мы завтра будем охотиться.

— Охотиться? — парень поднял голову и посмотрел на меня. — Но мясо пока ещё есть.

— Мясо — да. А рыбы нету.

— Хорошо. Покажешь тогда, как охотиться на рыбу этими ловушками?

— Покажу.

Маленький Тин внимательно слушал наш с Велом разговор, покусывая нижнюю губу.

Ясно, малой хочет вклиниться, да очковато.

Я сделал первый шаг в налаживании отношений:

— Говори, Тин. Чего хотел спросить?

— Возьмите и меня охотиться на рыбу! — выпалил он на одном дыхании.

Барк хмыкнул и провёл ладонью, оглаживая усы с бородой, стараясь этим жестом скрыть улыбку.

— Взрослый стал? — спросил он с усмешкой. — А копье-то хоть есть?

— Есть! — гордо вскинул подбородок пацанёнок.

Дед удивлённо вскинул бровь и с прищуром посмотрел на мелкого:

— И где же оно?

Тин прикусил нижнюю губу, опустил голову:

— У ручья спрятал. Я хотел длинноухого добыть, но пока не получается, — признался он понуро.

— Вот когда длинноухого добудешь, тогда и подумаем, брать тебя на охоту или нет, — отрезал Барк. — А копье своё в пещеру завтра принеси. Уж если сделал, под рукой пусть будет.

Мелкий расцвёл прямо на глазах и активно закивал.

Я уже немного начал разбираться в здешних законах и понятиях. На охоту мелюзгу естественно не позволили бы взять, но раз сумел сам копьё смастерить, на ступень выше пацана подняли. Раз у него есть своё оружие, значит, он уже чуть больше, чем просто ребёнок. Таш с завистью посмотрела на брата, а тот в ответ скривил рожу и показал ей язык.

Спал этой ночью я как убитый. Впервые с момента моего появления в этой пещере не воняло отходами жизнедеятельности и камни не впивались в рёбра. Засыпая, наметил план работ на завтра и отрубился мертвецким сном.

Разбудил меня Вел.

— Проснись, То-Рек, — прошептал он, толкая моё плечо. — Выйдем до света, вернемся быстрее. Сейчас хорошее время, ночной хищник уже хочет спать, а дневной только просыпается.

Я сел, ничего не соображая спросонья, протёр глаза. В пещере темень кромешная — только слабое свечение затухающих угольков в очаге, и больше ничего. Первые пару секунд не мог сообразить, где я и почему так сильно пахнет дымом и лесом. Но память быстро очухалась и вывалила на меня реальность.

— Ага… — так же тихо ответил я ему. — Сейчас. Только не вижу ничего. Где мои обмотки? Копье? Надо огонь развести.

Вел хмыкнул:

— Нэра разведёт. Нам некогда. Великий Ха-Рук ничего не видит без огня?

В его голосе звучала насмешка.

— Отвали, Рыжий, — отмахнулся я от его подначек, зевая, и встал на ноги.

— Что? Как ты сказал? — удивился и, судя по голосу, обиделся Вел.

Я не ответил. Пошёл на звук капающей воды. Ступням было мягко и приятно. Дошлёпал до каменного источника, напился от души, слегка умылся. Проснулся.

От источника уже сориентировался, куда мне двигаться дальше. У какой стены оставил своё копье и где вчера положил силки и вершу, помнил прекрасно. Собрал всё. Вышел из пещеры.

Хорошо-то как… Небо звездное, воздух чистый, прохладный, бодрящий. Птички уже попросыпались и завели свои трели. Спускаясь вниз по тропе, захватил и пару шкур. Присел на камень, обмотал ноги до самых колен. Вершу закинул за спину на манер рюкзака.

Кстати, рюкзак — штука хорошая, надо бы и его смастерить.

Пошел к ручью.

Вел стоял у воды, в том самом месте, откуда начиналась тропа в лес, ждал меня. Но я не пошел к нему, а свернул вниз по течению, туда, где в прошлый раз видел мохнатого хомяка-переростка.

Вел немного потоптался на месте, видимо, недоумевая, куда это меня понесло, и припустил следом.

— Ты куда идешь, То-Рек? — в его голосе звучало раздражение. — Ты же к реке хотел идти.

— К реке и пойдём. Но позже.

Я присел на корточки у раскидистого куста и принялся устанавливать первый силок. Вел подошел со спины. Стоит, смотрит, скрестив руки на груди.

— Что это?

— Ловушка для мелкого зверя.

— Тонкая верёвка и ветки? — удивился он, склонив голову набок. — Ты собрался сидеть тут пока светило не поднимется?

— Нет. Всё, идём.

Вел стоял, переводил непонимающий взгляд с силка на меня и обратно.

— Поделись со мной своей мудростью, Ха-Рук, — его голос звучал серьезно, без доли насмешки или издевки.

— А, теперь я для тебя уже Ха-Рук? — усмехнулся уже я, поднимаясь с колен и отряхивая руки. — А где же «великий»?

Он виновато опустил голову, засопел, пихнув носком мелкий камень:

— Но ты тоже меня обозвал… — пробурчал он негромко. — Назвал «отвали-рыжий». Я не понял что это значит, но звучало обидно.

Я обернулся, посмотрел снизу вверх на это длинное рыжее недоразумение с копьем в руках.

Боже, да какой же он еще ребенок…

— «Отвали», Вел, — я всё же решил дать пацану короткий урок русского языка, — это означает «отстань» или «уйди». Так же есть похожие по звучанию слова: «валим», «свалить» или «вали его». Тут значение другое. Валим — значит нужно быстро уходить, убегать. Свалить — уйти. Вали его — напасть, атаковать. Ну а «Рыжий» — это просто прозвище я такое тебе дал, по цвету твоих волос. Прозвище, это как второе имя. Но запомни, так можно говорить между собой тем, кто возрастом примерно как ты сам, ну или немного старше или младше. Или другу. Но вот Барку или Нэре так лучше не говорить — выкажешь неуважение.

Вел слушал внимательно, хмурился, почёсывая левый висок.

— Как всё непонятно… Они сильно похожи, эти твои слова. Можно запутаться. — Он ещё немного подумал и добавил. — А что такое «друг»?

Теперь я задумался о том, как этому горе-ребёнку объяснить значение слова «друг».

— Друг… это тот, за кого ты без раздумий подставишь спину, зная, что он сделает то же самое для тебя. Это когда делишься последним куском мяса не потому, что так надо, а потому что иначе не хочется. Это когда не нужно притворяться сильным, когда страшно, и когда твои секреты не уйдут дальше вас двоих. В нашем мире выжить одному почти невозможно, а с другом — у тебя появляется второй шанс на жизнь, даже там, где надежды уже не осталось.

— Значит… — тихо протянул он, подбирая слова, — как Барк для всех нас? Но Барку так говорить нельзя? Ничего не понимаю.

Я хмыкнул и кивнул.

— Вроде того. Идём, — я хлопнул парня по плечу. — А то действительно простоим сейчас тут, пока светило не поднимется. Про ловушки я тебе по дороге расскажу.

Парень посмотрел на небо и согласно кивнул:

— Да, уже светлеет.

Мы пошли обратно, к началу тропы, которая вела в лес.

— Лучше скажи мне, — продолжая идти, я снова обратился к Велу. — Мы возвращаться будем тем же путём или по другой тропе пойдём?

— Если опасности не будет, то тем же, — шел он позади меня опустив голову.

Кажется, сильно я его новыми словами загрузил. Или он дуется на меня за «Рыжего»?

Но когда мы пересекли ручей и вошли в лес поглубже, Вел положил мне руку на плечо, резко остановив.

— Скажи, Ха-Рук, — обратился он ко мне уважительно. — Ты сейчас держишь путь к реке? Если да, то позволь мне вести?

Я моргнул пару раз, соображая, что происходит.

Биполярочка, что ли?

Он то откровенно издевается надо мной, то колотится от страха, то выполняет всё, что я скажу, и заглядывает мне в глаза с открытым ртом. То снова пытается подкалывать — и вот опять, с уважением и почтением спрашивает разрешения идти первым.

Что не так с этим пацаном?

То, что ко мне обращаются «Ха-Рук», когда дело касается науки или «колдовства», это я уже понял. Но в случае с Велом или я чего-то недопонимаю в психологии подростка из каменного века, или лыжи не едут.

— Хорошо. Иди первым. Ты эту тропу знаешь лучше меня. — Я посторонился, пропуская его вперёд.

Но он остался стоять на месте. Мялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Что ещё? — спросил я, понимая, что пацан никак не решится сказать.

— Ты стопу ставишь неправильно, — тихо произнёс Вел, показывая рукой вниз.

Я хмыкнул.

Теперь он решил поделится со мной мудростью? Ну ладно.

— Покажи, как надо.

Вел молча шагнул вперёд.

— Не бей землю, — сказал он, прислушиваясь к шорохам леса. — Земля этого не любит.

Он поднял ногу совсем невысоко и медленно вынес её вперёд.

— Сначала вот так…

Носок едва коснулся земли. Он поводил им из стороны в сторону, словно слепой рукой ощупывая дорогу.

— Почувствуй, что там лежит. Камень… палка… сухая ветка. Если плохое место — не наступай.

Он легко переставил ногу чуть правее.

— Вот.

Только после этого медленно опустил всю ступню. Вес тела он не переносил, казалось, что в любой миг сможет убрать ногу обратно.

— Пока задняя нога держит тебя — передняя только ищет землю. Когда нашёл хорошее место — тогда уже становись.

Он плавно перенёс вес вперёд. Под его ногами не хрустнуло ни сучка.

— Если сразу всем телом наступишь, — продолжал Вел, — ветка сломается. Зверь услышит.

Он показал ещё раз. Носок. Проверил. Нашёл чистое место. Только потом осторожно поставил всю ступню.

— Каждый шаг так.

Я повторил. Почти сразу под носком что-то тихо щёлкнуло. Я замер, прикусив губу.

— Не дави, — сразу сказал Вел, бросив быстрый взгляд назад. — Убери ногу.

Я осторожно поднял стопу. Под ней лежал сухой сучок толщиной с палец.

— Видишь?

Я кивнул.

— Если бы наступил — треснул бы.

Он носком отодвинул сучок в сторону.

— Лес сначала спрашивают. Потом идут.

Я невольно усмехнулся. Красиво сказал.

— Кто тебя так учил? Риг?

— Да. И Барк. Он тоже тихо ходит, когда хочет. — Он пожал плечами, будто сказал что-то очевидное. — Они говорили: хороший охотник идёт так, что мышь не испугается. Плохой идёт так, что ещё из пещеры вышел, а весь лес уже знает.

Я сделал ещё несколько шагов. Медленно. Сначала касался земли носком. Проверял. Только потом переносил вес. Чёрт… И правда работало. Шёл я гораздо медленнее, зато под ногами почти перестало трещать.

Вел удовлетворённо кивнул.

— Теперь не смотри под ноги.

— Почему?

— Потому что зверь не лежит под ногами.

Я поднял голову, всматриваясь в серые стволы деревьев.

— Ноги сами научатся. Глаза должны смотреть туда, где добыча.

— Вел? — тихо позвал я.

— Что? — обернулся он полуоборотом.

— Если вперёд меня заметишь тропу мелкого зверя, покажи мне.

— Ладно, — просто согласился он, чуть заметно улыбнувшись уголками рта.

Ну может же быть нормальным человеком, когда хочет, — мысленно хмыкнул я.

Мы продвигались по лесу минут сорок, пока он не остановился и не поднял вверх руку с зажатым кулаком. Похожий жест мы использовали в армии. Я замер, влившись в тень кустарника. Прислушался. Ничего необычного… И тут совсем рядом раздался громкий, сухой треск ломающейся ветки. Чужой шаг.

Тяжёлый, небрежный — так мог идти только тот, кто не боялся быть замеченным. Или огромный зверь, или человек.

Из-за раскидистой ели, прямо перед нами, вывалилась массивная мохнатая туша.

Чтоб тебя… — сердце рухнуло куда-то в пятки, а по спине моментально прокатилась волна ледяного пота.

Это был медведь. Точнее, пещерный недоросль, но размером с крупного теленка, с тяжелой горбатой спиной и огромными лапищами. Он вышел на утреннюю прогулку и совершенно не ожидал встретить здесь кого-либо.

Медвежонок от неожиданности замер, глупо вытаращив на нас круглые глаза, его туповатая морда перекосилась от испуга, а из приоткрытой пасти свесилась нитка слюны.

Мы замерли вместе с ним.

В эту секунду до меня отчетливо дошло: перед ним не взрослые охотники. Перед ним такие же дети — испуганные, сопливые пацаны четырнадцати и двенадцати лет, у которых за душой только палки с заточенными каменюками. Для зверя мы были легкой и глупой добычей.

Медвежонок отмер первым. Страх в его звериной башке мгновенно сменился яростью и хищным азартом. Он вздыбил шерсть на загривке, тяжело переступил лапами, обнажая жуткие желтоватые клыки, и утробно, басово рявкнул, занося для удара тяжелую лапу с длинными когтями.

Бежать нельзя. Сожрет.

Внутри меня сработал дикий, первобытный инстинкт выживания, смешанный с армейской дурью и злостью. Я резко шагнул вперед, выставляя перед собой копье, и заорал нечеловеческим, срывающимся на фальцет голосом — так вопят берсерки или психопаты перед атакой:

— А-а-а-у-у-х! Вали отсюда, кусок шерсти! Порву!

Я замахал руками и сунулся прямо на него, делая вид, что намерен сожрать его самого в сыром виде.

Вел, застывший было от ужаса, мгновенно понял маневр. В его глазах страх сменился безумным адреналиновым куражом.

Парень взвизгнул, запрыгал на месте, замахал копьем и подхватил мой крик диким, пронзительным воплем, от которого у самого заложило уши:

— А-А-А-А!!! — завопил Вел. — Убью-ю-ю-ю-ю!!! У-у-умри-и-и-и!!! Вали отсюда! Вали отсюда! — как заклинание повторял он, молотя воздух копьём и выплескивая всю паническую жуть.

Мы синхронно рванули на зверя, размахивая оружием, топая и изрыгая угрозы на смеси современного мата и первобытного ора.

Для медвежьего подростка это стало полным разрывом шаблона. Он ожидал, что добыча испугается, побежит или скуля упадет, но вместо этого на него перли два безумных, горластых двуногих монстра, которые выглядели куда страшнее и безумнее, чем он сам.

Медвежонок захлебнулся собственным грозным рыком. Его крошечные глазки от ужаса полезли на лоб, уши прижались к макушке. Он с испуганным визгом, больше похожим на поросячий, резко развернулся на месте, заскользив когтями по прелой листве, и с треском ломанулся обратно в чащу.

Мы еще пару секунд стояли на тропинке, тяжело дыша, с пересохшим горлом и колотящимися где-то в горле сердцами. В тишине утреннего леса еще долго затихал треск сучьев и панический, трусливый рев улепетывающего в ужасе «ужасного хищника».

Вел медленно повернулся ко мне. Копье в его руке дрожало, норовя выскользнуть из потных ладоней. Парень был бледен, как полотно, а его глаза, казалось, занимали пол-лица — огромные, круглые, полные невыразимого шока и ещё не до конца осознанного ужаса. Он смотрел на меня так, будто впервые видел, и в то же время словно видел сквозь меня.

Ну что, пацан, добро пожаловать в клуб «Тех, Кому Повезло Не Стать Обедом», — я попытался усмехнуться, но губы не слушались, а лицо свело нервным тиком.

— Вода с собой? — хрипло выдавил я.

Вел кивнул и дрожащими руками отвязал с пояса свою «фляжку», протянул её мне. Я сделал несколько глотков. Мои руки дрожали не меньше, чем у Вела. Вернул ему сосуд. Он тоже сделал пару глотков, стянул горловину шнурком и привязал на место.

— Валим, — выдохнул я, озираясь по сторонам. — Пока эта мохнатая истеричка мамку не позвала.

— Н-нет у него мамки, — заикаясь, ответил Вел. — Это тот, чьи следы мы у реки видели.

— Ты уверен?

— Угу… Ну что, возвращаемся? — Вел смотрел на меня с надеждой, явно ожидая услышать: «Да, конечно, бежим домой».

Но я отрицательно покачал головой. Взгляд Рыжего тут же изменился, став непонимающим.

— Если мишка ошивается у реки, значит, мы уже почти пришли? — процедил я, сжимая древко копья так, что побелели костяшки пальцев.

Вел нехотя кивнул, тяжело сглотнув.

— Ну тогда чего стоим? Пошли. Рыба сама себя не поймает.

— Ха-Рук, а что такое «самка псины неумной»? И ещё это… — он нахмурился, припоминая другие эпитеты, которые я задушевно орал, не особо заботясь о последствиях. — «Тварюга блохастая», «шкура драная»?

Ну, Егор, ну молодец…

Наговорил с три короба, а теперь объясняй пацану брань словесную. Благо, я давно отучил себя от более жестких выражений. Мать на дух не переносила сквернословие, бурча всякий раз, как слышала «матный-русский». Пришлось изворачиваться и заменять некоторые выражения более культурными. Так и привык за пять лет — теперь на автомате выдал.

Так мы и дошли до горной реки, не спеша, пополняя словарный запас Вела новыми для него русскими словами и выражениями.

— Как думаешь, медведь не вернётся к водопою? — вдруг спросил Вел, внимательно всматриваясь в следы на влажной гальке. — Смотри, свежих нету. Значит, он попить сегодня не приходил. Мы спугнули его.

— В другом месте пусть пьёт, — буркнул я, осторожно опуская в ледяную воду плетеную вершу. — Река большая, всем хватит. Иди лучше сюда и смотри, как нужно ловушку ставить.

Вел тут же подошёл ближе, присел на корточки и заинтересованно уставился на мои руки, позабыв про страхи.

— А теперь закрепить… вот так… Ну и всё. Готово.

Парень непонимающе хлопал глазюками.

— И всё? А рыба?..

— Рыба придёт. Надеюсь. Место тут тихое, обратное течение хорошее. Должна зайти.

— И что, она сама полезет в корзину и будет ждать, пока её не вытянут?

Я хмыкнул, выбираясь на сушу и вытирая мокрые руки о жилетку:

— Ну да. Всё верно. Сама приплывёт, сама залезет. И будет сидеть там и ждать нас. Пошли, по берегу пройдёмся пока. Хочу палку хорошую найти, крепкую. Барку посох сделать, шаманский. А то копьё своё он отдал, амулеты отдал… Шаман он или нет? Пусть, значит, у него будет настоящий посох, как положено.

— А что, так можно? Просто взять палку и сделать шаманский посох?

— Ну, не просто… — я медленно шёл по каменистому берегу, перешагивая через большие камни или обходя их, и внимательно смотрел по сторонам, выискивая нужный дрын. — Его ещё обработать надо, очистить, нанести нужные знаки и заговорить правильно.

— А ты сможешь?

— Ха-Рук всё может, — усмехнулся я.

Вел не ответил. Лишь многозначительно кивнул — мол, ну да, Ха-Рук точно сможет, от него всего можно ожидать.

— То-Рек, скажи, а те… силкИ, что ты на тропе оставил, они тоже зверя сами поймают?

Пока мы шли, я установил еще две ловушки, разжевав Велу, что это и как работает.

— Ну да. Обратно пойдём, проверим, попался кто туда или нет.

— Зачем тогда вообще нужны охотники, если твои ловушки сами зверя и рыбу ловят? — пробурчал он как-то понуро, с обидой в голосе.

— На ушастых и рыбе племя долго не выживет. Это мелкая охота. С ней Тин и Таш справятся. А вот большого зверя, чтобы добыть мяса и шкуры на всю зиму, без ловкости охотника никак. Не расстраивайся, Рыжий, будет у нас ещё хорошая, большая охота. Коза скоро закончится, и придётся идти нам с тобой новую ловить. Вон, косолапый подрастает, — я усмехнулся, но получилось немного нервно, — шкуру для нас бережёт да жир к зиме наращивает. К листопаду изловим его, и будет нам прибыток.

— Косолапый? — переспросил Вел, не поняв нового слова.

— Ну, медведь. Мишка, — уточнил я.

— Медведя? Мы? — Рыжий аж остановился и вытаращился на меня так, будто я предложил ему голыми руками луну достать. — Да он через пару месяцев станет вдвое больше! Ты видел его зубы?

Я хмыкнул.

— Видел. Точно так же, как и ты.

— Даже сейчас я бы не рискнул идти на него в одиночку. А к листопаду… Он же огромный станет! Нет, не пойду, — затряс он головой, отступая на шаг назад.

— А кто сказал, что ты в одиночку попрёшь на мишку? Вместе пойдём.

— Нет, — упрямо смотрел он на меня, сжимая копьё. — Сам не пойду и тебя не пущу. Это верная смерть.

Заботливый какой, посмотри на него.

— Нет, не смерть, — упёрся и я. — Мы сначала последим за ним. Посмотрим, какими тропами он ходит, где спит, где охотится. Ты же следы читать умеешь? Вот и поищем эти следы. А потом придумаем хитрый способ, как заманить его в такую ловушку, из которой он уже не выберется, и только потом заколим копьями. Ну или камнями закидаем. Время ещё есть, придумаем что-нибудь.

Вел звучно сглотнул, пялясь на меня как на нечто непонятное.

— Знаешь, — заговорил он растерянно, — иногда мне кажется, что духи предков сделали тебя мудрее Барка, а иногда — что они окончательно лишили тебя и того малого ума, что был прежде. Сегодня ты бросился на медвежонка, а на завтра уже планируешь охоту на взрослого зверя. Где твоя осторожность, Ха-Рук?

— Но мы же остались сегодня живы? — улыбнулся я.

— Повезло, — фыркнул он. — В другой раз удача отвернётся. — Он нахмурился. — Барк ругать будет, когда узнает. Запретит ходить к реке.

— Посмотрим, — ответил я на автомате, сам же обшаривая взглядом берег. — О! Смотри-ка! — Я указал рукой на ворох сухих сучьев и переплетенных ветвей, запутавшихся в гигантском корневище, которое горная река выплюнула на берег во время очередного буйства. — Давай там поищем? Может, найдётся что-нибудь нужное?

Не дожидаясь ответа, я уже решительно направился к этой естественной запруде из плавника.

Да тут реально жить можно, если бы не было так сыро. Помню, в детстве мы в подобных местах себе шалаши строили.

— Эй, осторожнее! — крикнул Вел, поспешно перебирая ногами по скользким камням и догоняя меня. — Кто знает, что там река принесла. Вдруг под этими ветками еще какая-нибудь гадость прячется? Не хватало нам еще на змею или зверя нарваться.

Я остановился у подножия огромного, выбеленного солнцем и водой корневища, которое торчало из гальки, напоминая ребра какого-то доисторического чудовища. Между переплетениями стволов и толстых сучьев застряло немало всякого мусора: обломанные ветки, прелые листья, коряги и намытый за весну речной песок.

— Не придирайся ко всему подряд, паникер, — усмехнулся я, приседая на корточки и заглядывая в темный проем под корнями. — Вода всё лишнее давно унесла, остались только самые тяжелые деревяки. Глянь-ка лучше сюда.

— Ты опять обзываешься? — Рыжий тут же напыжился.

— Нет, — я хохотнул. — Отвали, Рыжий.

Я подцепил острием ножа кусок плотной коры, зажатой между камнями. Под ней ничего опасного не оказалось, а вот такая кора сама по себе была довольно ценной находкой. Протянув её Велу, я полез глубже. В небольшой нише, защищенной от течения, тускло блеснуло что-то чужеродное.

— Сам отвали, — фыркнул пацан, но кору забрал и рачительно сунул себе за пазуху. — Что там?

Вел тоже опустился на четвереньки и подполз ближе, уже забыв про свой страх, с детским любопытством заглянув мне через плечо.

Я протянул руку, засунул её в прохладную щель между бревнами и осторожно потянул. Поддавшись с глухим чавканьем, из илистого заноса показался странный предмет — тяжелый, бугристый обломок. Никаких следов человека: ни обработки, ни царапин. Солнечный свет скользнул по матовой, оплавленной корке космического гостя, покрытого затейливой сетью разноцветных разводов. Камень буквально переливался розовым, голубым и зеленым на глубоком чёрном.

Охренеть…

Мы оба уставились на находку в полном молчании. Река шумела за спиной, омывая прибрежные камни, а в руках у меня лежал настоящий кусок упавшей с неба звезды — тяжелый, плотный, пахнущий озоном и холодом далёкого космоса.

Вел приоткрыл рот, боясь даже близко подойти, и только пальцем указал на металл.

— Это… то самое? — шепотом спросил он, косясь то на меня, то на находку в моих руках. — Небесный камень?

— Ага, — рожа моя сейчас была донельзя довольной. — Знаешь, какой нож из него получится? Ни один зверь не устоит!

Вел сглотнул, отползая назад.

— Выбрось… — прошептал он, таращась на кусок метеорита с большим ужасом, чем недавно на медведя. — Выбрось сейчас же и валим, То-Рек! Ва-лим отсюда!

— Ты чего? — не понял я его реакции. — Это же просто метеоритное железо. Хорошая и очень полезная штука. Такое нельзя выкидывать.

— Небесный камень проклят! — ткнул он дрожащим пальцем в сторону осколка в моей руке. — Дух неба покарает всякого, кто возьмёт его! — Вел уже вылез из-под коряги и пятился в сторону леса. — Бросай, говорю! Навлечёшь гнев духов на себя!

— Ну уж нет. Железо и выкинуть? Да ни за что! — Я осторожно сунул его в свой мешок на поясе. — Не бойся, Рыжий, с духами я уж как-нибудь договорюсь.

И тут, как на зло, словно в подтверждение словам Вела, где-то высоко в горах сверкнула молния и прозвучал раскатистый гул грома.

Вел испуганно взвизгнул, подпрыгнул на месте, присел на корточки, закрыв руками голову, и завыл на одной ноте.

— Эй, тихо ты, прекращай выть! — шикнул я, выползая наружу, и присел рядом с перепуганным пацаном.

Грохот перекатился по ущелью, отразился от каменных стен и затих, но небо над вершинами уже заволакивало свинцовыми тучами. Гроза в горах налетала быстро, словно дикий зверь из засады.

— Нельзя его брать! — Вел зажмурился, вжав голову в плечи, и затрясся мелкой дрожью. — Небо гневается! Мы взяли то, что упало из чёрных туч, небесный огонь прознал про нас… Ты навлёк беду… Духи гневаются… Всё, То-Рек, нам конец!

— Дурак ты, Рыжий, и не лечишься, — зло и одновременно сочувственно бросил я, быстро соображая, куда податься.

Гроза в таких местах — шутки плохие, особенно когда над головой голые скалы, а в кармане кусок железа, работающий сейчас почище любого громоотвода.

Ещё не хватало притянуть молнию своим новым трофеем.

— Небо не на нас гневается, просто тучи за хребет зацепились. Вставай давай! Нужно уходить.

Я подхватил Вела за плечо, силой заставляя выпрямиться, и огляделся в поисках пути спасения.

До пологого берега, ведущего к спасительному лесу, было далековато.

А вода уже начала меняться прямо на глазах.

Ещё минуту назад прозрачные, звенящие протоки лениво перекатывались между валунами. Теперь они помутнели, стали серо-бурыми, словно кто-то щедро размешал в них жирную глину. Поток заметно прибавил: мутная жижа уже облизывала те самые камни, по которым мы совсем недавно перепрыгивали, даже не замочив ног.

«Плохо…»

Очень плохо.

Дождя здесь, в низине, ещё почти не было — лишь редкие капли падали на сухую гальку. Но он уже вовсю хлестал там, наверху. За хребтом. На несколько километров выше по течению. И вся эта тонна небесной воды сейчас каскадом срывалась вниз, превращаясь в смертоносный сброс.

Я слишком хорошо знал по прошлой жизни, что такое горная река.

Равнинная предупреждает. Она поднимается медленно. Часами, а то и сутками, давая человеку полный запас времени, чтобы собраться и спокойно уйти.

Горная убивает иначе. Она приходит молниеносно и безжалостно.

Сначала мутнеет вода. Потом резко усиливается течение. А затем из-за очередного крутого поворота ущелья вылетает ревущий бурый вал — смесь воды, грязи, валунов и вывороченных с корнем деревьев. Иногда высотой по грудь, а иногда и выше человеческого роста. И если в этот момент ты оказался в русле или в низкой протоке — шанса природа просто не оставит.

Мой взгляд лихорадочно метнулся по берегу.

Мы слишком далеко отошли от пологого берега, по которому можно было выйти к лесу. Справа и слева нависали крутые, высокие стены. Не подняться.

А недалеко от нас, под нависающей известковой скалой, темнела небольшая сухая ниша. На вид — идеальное укрытие. Сухо, надежно, козырек защищает от непогоды…

Для человека, который родился в долине и никогда вживую не видел настоящего горного паводка.

— Туда! — завизжал Вел, панически тыкая пальцем в сторону уступа, и отчаянно рванул к скале.

— Стой!

Я сорвался следом за ним.

— Назад!

Но он уже нёсся туда, ослепленный страхом перед грозой.

— Нельзя туда!

Если вода в протоках резко поднимется, эта ниша в два счёта превратится в каменный мешок и смертельную ловушку. Горная река не просто заливает низины — она катит по дну валуны величиной с лошадиную голову. Такие глыбы, с бешеным ускорением ударяясь о скальные выступы, меняют геометрию потока, закручивая воду в тугие, смертельные воронки. А если сверху подмоет склон или в узкий карман влетит тяжелый брус упавшего дерева, этот нависший козырек вмиг станет братской могилой.

Сколько раз на поисковых выездах нам приходилось вытаскивать тела именно из таких вот «уютных» ниш… Бедолаги до последнего были уверены, что удачно спрятались от непогоды. А на деле сами захлопнули за собой крышку гроба.

Небо разрезала ещё одна вспышка молнии. И она была гораздо ближе первой. Гром шарахнул оглушительно. Вел влетел на выступ как ошпаренный и упал, прикрыв голову руками. Я залетел следом. Грохот над головой еще не успел затихнуть, а горная река уже изменилась до неузнавания, полностью отрезав нам путь к лесу. Возможность спастись была упущена.

Время словно сжалось. Река забурлила, ожила, заворочалась тяжелыми боками, с глухим скрежетом перекатывая по дну булыжники. У берегов пошла трещина и земля вместе с кустами и дерном начала обваливаться в воду, а подмытые лиственницы и сосны рушились следом, поднимая тучи брызг.

Мы оказались в западне. Наш каменный навес стремительно сужался, потому что бешеная вода уже лизала уступ у самых ног. Шаг назад — голая скала, шаг вперед — верная гибель в этом кипящем месиве.

Лихорадочно соображая, я окинул взглядом реку и зацепился за огромную вывороченную корягу, которую тяжело, но неумолимо волокло течением. Дерево было исполинским: толстое корневище пахало дно, а длинная раскидистая макушка с тонкими ветвями неслась ближе к нашему берегу. Медленно разворачиваясь под напором воды, эта макушка как раз должна была чиркнуть по нашему выступу.

— Слушай сюда, Рыжий! — гаркнул я, перекрывая ревевший шум воды. — Видишь дерево? Прыгаем на ветки! Макушку сейчас прижмет к берегу, нас подтянет!

Вел замахал руками, шарахаясь назад, бледный как полотно.

— Ты сдурел⁈ Я не умею плавать! Я в эту жуткую воду не сунусь! Утонем!

Спорить было некогда — вода уже заливала нам ноги. Дерево надвигалось, тяжело сопя и скрежеща ветвями о камни.

— Прыгнешь! — рявкнул я и, не давая пацану опомниться, со злости пихнул его в спину. — Хватайся! Держись крепче!

Вел с диким, срывающимся воплем рухнул прямо в паутину мокрых веток и судорожно вцепился в них обеими руками. В тот же миг прыгнул и я, приземляясь рядом.

— Хватайся крепче! Работай ногами! — орал я, пытаясь удержаться на вращающемся стволе.

— А-а-а-а! Не могууу! — орал в ответ Вел, захлебываясь брызгами.

Течение было чудовищной силы. Дерево не просто разворачивало — его начало крутить вокруг собственной оси, затягивая ветви и нас вместе с ними под воду. Вел заткнулся не потому, что захотел, а потому, что река накрыла его с головой. В мутной жиже лишь на секунду мелькнула его рыжая макушка и мокрая шкура на спине.

Я успел поймать его взгляд — полный абсолютного, звериного отчаяния.

Не раздумывая, я бросился вдоль ствола, вслепую шаря руками в кипящей пене, ухватил его за накидку на спине и рывком вытянул наверх.

— Держись! — заорал я, подтаскивая его к более толстой развилке.

Вел вцепился в нее пальцами до побелевших костяшек. Я впился глазами в берег — он проносился мимо с пугающей скоростью, но мы сближались.

— Сейчас прыгаем! — крикнул я ему в ухо. — Как скажу «прыгай», отталкивайся изо всех сил и греби к отмели! Не останавливайся, иначе затянет под корягу!

Вел даже не кивнул. Он смотрел на меня такими глазами, в которых читалось только одно: «Ты псих!».

— Прыгай! — взревел я.

Вел рванул вперед, падая на мелководье, и отчаянно заскреб руками и ногами по скользким камням, выбираясь из утягивающего потока.

Я уже собрался прыгать следом, но краем глаза уловил странное движение у самой кромки воды, среди скребущих по берегу веток. Черный ком перьев. Ворон.

Я сиганул в воду. Секунды на раздумья не было. Выгребая к берегу рука сама выбросилась вперед, пальцы наотмашь сомкнулись на мягком, теплом птичьем теле. Мои ноги уже волочило по дну, течение сбивало с ног, но я рванул вперёд изо всех сил.

Споткнувшись, рухнул на влажную гальку уже на самом берегу, зажимая в кулаке подозрительно тихую птицу и держа руку повыше, чтобы не залило водой. Поднялся на четвереньки и отполз ещё немного. Упал. Перевернулся на спину, тяжело хрипя и выплевывая мутную воду.

Рука с вороном тяжело упала мне на грудь. Я приоткрыл глаза.

В этот же момент угольно-черные, блестящие бусины птичьих глаз в упор уставились на меня. Ворон был жив.

— Валим, То-Рек! Валим! — меня вдруг яростно схватили за накидку и потащили по гальке. — Большая вода идёт! Сейчас всю полосу накроет! Ну вставай же, дурья башка!

О как полюбилось ему новое слово… Блин, о чём я думаю…

Я замотал головой, сбрасывая оцепенение, и тут же глянул на реку. Всё стало предельно ясно. По речному руслу на нас неслась натуральная водяная лавина — грязный, ревущий вал сожрал отмели и с грохотом пер прямо на берег. Настоящее речное цунами.

Писец….

В ту же секунду адреналин ударил в кровь так, что откуда только силы взялись. Заработав руками и ногами как безумный, я подорвался с места и припустил к спасительному лесу. В какой-то момент на кураже даже обогнал рыжего пацана, срезая путь сквозь кустарник.

Мы неслись сквозь чащу напролом, не разбирая дороги, а позади уже нарастал сплошной, оглушающий рокот — дикий треск и грохот ломаемых деревьев, подминаемых разбушевавшейся стихией.

Сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Ноги сами несли меня вглубь леса, продираясь через мокрые ветки, которые хлестали по лицу с такой силой, будто мстили за наше вторжение. Чудом выбравшись на более высокий и пологий склон, мы рухнули на мох, тяжело задыхаясь и хватая ртом влажный воздух. Грудь вздымалась судорожно, рывками, а по лицу уже вовсю хлестали крупные, холодные капли начинающегося ливня. Сил не было даже на то, чтобы перевернуться или вытереть со лба грязь. Птица в руке слабо трепыхнула крылом, напоминая о том, что мы живы.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.