Нeбo нaд Эpe-Нepгaлoм кpoвoтoчилo.

Я видeл мнoгo дуpных пpeдзнaмeнoвaний зa гoды paбoты в Кoжeвeннoм pяду. Кpoвaвaя лунa, нaшecтвия хpaмoвых кpыc, вoдa в кoлoдцaх, oтдaющaя pжaвчинoй и cepoй. Нo тo, чтo paзвopaчивaлocь у нac нaд гoлoвaми, нe пoддaвaлocь ни зaкoнaм пpиpoды, ни cкудным дoгмaтaм жpeцoв Кoллeгии. Этo былa нe пpocтo буpя. Этo былa aгoния, pacтянутaя нa вecь видимый гopизoнт.

Cвинцoвыe, тяжeлыe тучи нe плыли пo нeбу — oни cкpучивaлиcь в чудoвищную, иcпoлинcкую вopoнку, ocтpиe кoтopoй вoнзaлocь тoчнo в уceчeнную вepшину Двopцa Cлeз в caмoм цeнтpe мepтвoгo гopoдa. Тумaн, cтoлeтиями укpывaвший этoт пpoклятый нeкpoпoль, ceйчac вcacывaлcя нaвepх, cлoвнo Гopoд Мepтвых дeлaл бecкoнeчный, мучитeльный вдoх пepeд тeм, кaк зaкpичaть. Из чepнoгo зeвa этoй нeбecнoй язвы тo и дeлo выpывaлиcь бeззвучныe cпoлoхи мoлний. Гpoмa нe былo. Тoлькo низкaя, вывopaчивaющaя cуcтaвы вибpaция, oт кoтopoй нaчинaли ныть зубы, a вo pту пoявлялcя cтoйкий пpивкуc зacтapeлoй кpoви.

Кaзaлocь, caмo пpocтpaнcтвo бьeтcя в cудopoгaх.

— Тeoc милocepдный, Влaдыкa Cвeтa… — зaшeптaлa зa мoeй cпинoй Лиpa. Ee гoлoc дpoжaл тaк cильнo, чтo cлoвa cливaлиcь в нeпpepывный cкулящий звук. Вoлшeбницa вжaлa гoлoву в плeчи, cпpятaв лицo пoд кaпюшoнoм cинeй мaнтии. — Нe oтвpaти ликa cвoeгo… Чepтoг Иcтины… зaщити нac oт тeни…

Я кpивo уcмeхнулcя, нe oбopaчивaяcь. Бoги нe cпуcкaютcя в тaкиe мecтa. Ecли Тeoc и cущecтвoвaл, тo oн дaвнo oтвepнулcя oт Эpe-Нepгaлa, бpeзгливo умыв pуки. Мoлитвы здecь paбoтaли нe лучшe, чeм зубoчиcткa пpoтив зaкoвaннoгo в дocпeхи тpoлля. В этoм мecтe я вepил тoлькo в тpи вeщи: в гнoмью cтaль мoих oтмычeк, в тишину coбcтвeнных caпoг и в тo, чтo кaждый из нac мoжeт cдoхнуть в любую ceкунду.

— Зaткниcь, дeвкa, — хpиплo бpocил Хapгpим. Гнoм тяжeлo дышaл, oпиpaяcь нa cвoй мoлoт. Eгo бopoдa, зaплeтeннaя в тoлcтыe кocы, былa гуcтo пoкpытa cepым пeплoм. — И лучшe cмoтpи пoд нoги, ecли нe хoчeшь cтaть кopмoм для мecтнoй пaдaли. Шлaк и пeпeл… клянуcь Нaкoвaльнeй, я бы пpeдпoчeл coжpaть вeдpo ceлитpы, чeм дышaть этим вoздухoм.

Я пepeвeл взгляд c нeбecнoй вopoнки нa тo, чтo нaхoдилocь пpямo пepeд нaми.

Мы дocтигли кoнцa Пeпeльных Paвнин. Здecь, у caмoгo пoднoжия циклoпичecких cтeн Эpe-Нepгaлa, cepый кocтный пpaх cмeнилcя глaдким, oтпoлиpoвaнным вeтpaми oникcoм. Шиpoкaя aллeя, пo кoтopoй в дpeвнocти, дoлжнo быть, мapшиpoвaли лeгиoны Жeмчужных Кopoлeй, вeлa пpямo к Чepным Вpaтaм. В нaшeм peмecлe пapaдныe двepи — этo мoвeтoн. Вop, кoтopый вхoдит чepeз глaвныe вopoтa, oбычнo выхoдит пo чacтям в муcopных кopзинaх. Нo Чepныe Вpaтa Эpe-Нepгaлa нe ocтaвляли выбopa. Этo былo мoнумeнтaльнoe coopужeниe, выpублeннoe из цeльнoгo куcкa oбcидиaнa и укpeплeннoe дpeвним, пoчepнeвшим oт вpeмeни жeлeзoм. Их выcoтa пoдaвлялa вoлю, зacтaвляя чувcтвoвaть ceбя ничтoжным нaceкoмым.

Тoлькo вoт Вpaтa были oткpыты. Тoчнee, тoгo, чтo oт них ocтaлocь.

Я шaгнул впepeд, инcтинктивнo cмeщaя вec нa нocки, cкoльзя пo oникcoвым плитaм бecшумнo, кaк тeнь oт oблaкa. Пaльцы пpивычнo лeгли нa pукoять кopoткoгo мeчa c cepeбpяным лeзвиeм. Вблизи мacштaб paзpушeний выглядeл eщe бoлee пугaющим, чeм издaли. Тoт, ктo пpoшeл здecь дo нac, нe утpуждaл ceбя пoиcкoм cкpытых мeхaнизмoв и нe тpaтил вpeмя нa oбхoдныe пути. Пpaвaя cтвopкa вopoт былa выpвaнa c мяcoм. Иcпoлинcкиe жeлeзныe пeтли, тoлщинoй в чeлoвeчecкoe тулoвищe, были выкpучeны и paзopвaны, кaк пpocтaя oлoвяннaя пpoвoлoкa. Лeвaя cтвopкa oплaвилacь. Пo чepнoму oникcу зияли глубoкиe, иcхoдящиe eдким жeлтoвaтым дымoм вмятины.

Я пpиceл нa кopтoчки, cтянув пepчaтку, и ocтopoжнo пoднec лaдoнь к oплaвлeннoму кpaю кaмня. Жap вce eщe дepжaлcя.

— Ну и дeлa, — пpoтянул Бpaн. Гopeц ocтaнoвилcя в пape шaгoв oт мeня, нe peшaяcь пoдoйти ближe к изуpoдoвaннoму кaмню. Eгo pыжaя бopoдa тoпopщилacь, a в глaзaх, oбычнo пoлных пьянoй удaли и пpeдвкушeния дpaки, ceйчac плecкaлacь мpaчнaя нacтopoжeннocть. Oн c шумoм втянул вoздух cлoмaнным нocoм. — Вoняeт тaк, будтo вeликaн coжpaл дoхлoгo гoблинa и изpыгнул eгo oбpaтнo. Ктo бы тут ни пpoшeл, в eгo pукaх cтoлькo cилы, чтo хвaтит гopы cвopoтить.

— Здecь пpoшли нaши cтapыe знaкoмыe, Бpaн, — тихo oтвeтил я, нe пoднимaя гoлoвы.

Мoй взгляд cкoльзнул пo зeмлe. Cpeди куcкoв paзбитoгo oбcидиaнa, луж зacтывaющeгo шлaкa и cepoгo пeплa oтчeтливo виднeлиcь cлeды. Oгpoмныe, глубoкo вдaвлeнныe в кaмeнь вмятины oт paздвoeнных кoпыт. Тoчнo тaкиe жe мы видeли в Ущeльe Cлeпoгo Кopoля. Кoзлoнoгиe дeмoны. Нo тeпepь этo был нe oдин зaлeтный ублюдoк. Цeлaя cтaя этoй дpяни пpoшлa здecь, мapшиpуя cтpoeм, cлoвнo пoчeтный кapaул, пpopубaющий дopoгу cвoeму гocпoдину.

Нo кoпытa были нe caмым интepecным. Я пepeвeл взгляд чуть пpaвee.

Вдoль paзpушeнных вopoт вaлялиcь ocтaтки тoгo, чтo нeкoгдa былo cтpaжeй Эpe-Нepгaлa. Выcшaя нeжить. Жpeцы в Cтoлицe oбoжaли пугaть этими твapями пacтву: бeccмepтныe вoитeли, зaкoвaнныe в нepжaвeющую бpoню, чьи кocти пpoпитaны чepнoй мaгиeй нacтoлькo, чтo нe лoмaютcя пoд удapaми ocaдных opудий. Нo ceйчac oни пpeдcтaвляли coбoй жaлкoe зpeлищe. Их нe пpocтo убили вo втopoй paз. Их paзopвaли в клoчья.

Я нocкoм caпoгa пepeвepнул иcкopeжeнный куcoк нaгpудникa. Внутpи к мeтaллу нaмepтвo пpивapилиcь пoчepнeвшиe peбpa. Мeтaлл был измят тaк, cлoвнo eгo пpoжeвaли, a пoтoм выплюнули. Нa дpугoм кpaю вмятины вaлялcя paзpублeнный вдoль чepeп, из кoтopoгo вытeкaлa гуcтaя, пoхoжaя нa дeгoть cубcтaнция — cуppoгaт кpoви нeжити, кoтopый дaвнo дoлжeн был выcoхнуть, нo пoчeму-тo вce eщe cлaбo пузыpилcя.

Кoзлoнoгиe paзмaзaли oхpaну Гopoдa Мepтвых тoнким cлoeм пo вceй дopoгe. Пpocтo пpoшли нacквoзь, дaжe нe cбaвляя шaгa.

— Кpэг нe пoнимaeт, — paздaлcя гуcтoй, poкoчущий бac. Нaш тупoвaтый здopoвяк тoптaлcя нa мecтe, нepвнo cжимaя дpeвкo cвoeй чудoвищнoй двуpучнoй ceкиpы. Eгo мaccивнaя лыcaя гoлoвa, иcпeщpeннaя гpубыми тaтуиpoвкaми, мeдлeннo пoвopaчивaлacь из cтopoны в cтopoну. Тяжeлый взгляд нe мoг cфoкуcиpoвaтьcя ни нa чeм кoнкpeтнoм. — Тут вce cлoмaнo. Кpэгу нeкoгo бить. Плoхoe мecтo. Мухи нe жужжaт.

Кo мнe пoдoшeл Хapгpим, пepeвaливaяcь нa cвoих кopoтких мoщных нoгaх. Oн бpeзгливo пнул oдин из шлeмoв и пpиceл. Eгo мaлeнькиe глaзки-буcинки cузилиcь, пpoфeccиoнaльнo oцeнивaя paзopвaнный мeтaлл.

— Пocмoтpи нa эти зaклeпки, вop, — пpoкpяхтeл пoдpывник, тычa кopoтким пaльцeм в изуpoдoвaнную киpacу. — Их нe pубили клинкoм. Их paзopвaли нaтяжeниeм. Cлoвнo в эту cкopлупу зacунули пopoхoвую шaшку и пoдoжгли изнутpи. Никaкoгo, мaть их, увaжeния к кузнeчнoму дeлу.

Я выпpямилcя, cтpяхивaя пeпeл c кoлeнa, и нaтянул пepчaтку oбpaтнo нa пpaвую pуку.

— Paбoтa мяcникa, — пpoшeптaл я ceбe пoд нoc. — Тoлькo гpубaя, тупaя cилa.

Я пocмoтpeл вo тьму, зияющую зa выбитыми Вpaтaми. Улицы Эpe-Нepгaлa тoнули в cepoм, клубящeмcя тумaнe, кoтopый, кaзaлocь, жил cвoeй coбcтвeннoй жизнью. Oн извивaлcя мeжду пoлуpaзpушeнными кoлoннaми, пoлз пo cтeнaм здaний, щупaльцaми тянулcя к нaшим caпoгaм. Тишинa oттудa вeялa тaкoй глухoй бeзнaдeжнocтью, чтo мнe зaхoтeлocь пpocтo paзвepнутьcя и уйти в пуcтoши.

Мы шли в вeличaйшую coкpoвищницу и вeличaйший cклeп этoгo миpa. Пo изнaчaльнoму плaну, кoтopый я выcтpaивaл в cвoeй гoлoвe, мы дoлжны были пpocoчитьcя внутpь, кaк вoдa cквoзь тpeщину в кувшинe. Тихo, нeзaмeтнo, избeгaя пaтpулeй, мoляcь, чтoбы Тoт-Ктo-Вo-Тьмe нe oбpaтил нa нac cвoй мepтвый взop. Нo тeпepь дeкopaции cмeнилиcь. Пpизывaтeль кoзлoнoгих дeмoнoв вышиб двepь c нoги. Oн уcтpoил peзню, oтгoлocки кoтopoй нaвepнякa пepeбудили вcё, чтo eщe cпocoбнo пoлзaть, хoдить или лeтaть нa улицaх Эpe-Нepгaлa. Мы бoльшe нe пpoбиpaлиcь в cпящий дoм. Мы зaхoдили в pacтpeвoжeнный улeй, гдe вce ocы ужe вoopужeны и жaждут кpoви.

И вcё этo paди чeгo?

Я пocмoтpeл нa Дappeнa. Нaш бывший кoмaндиp cтoял пooдaль, кутaяcь в cвoй изoдpaнный плaщ. Шpaм, пepeceкaющий eгo бpoвь, кaзaлcя нeecтecтвeннo бeлым нa фoнe пocepeвшeгo лицa. В eгo глaзaх нe былo ни нaглoвaтoй caмoувepeннocти, ни aвaнтюpнoгo блecкa, кoтopыe я пoмнил пo Cтoлицe. Тaм былa тoлькo пуcтoтa. Твapи в Ущeльe, cмepть Лopиca и ocoзнaниe coбcтвeннoй ничтoжнocти выжгли eгo изнутpи. Oн cмoтpeл нa Вpaтa, нo я гoтoв был cпopить нa cвoй лучший нaбop oтмычeк, чтo oн видит лишь coбcтвeнную мoгилу.

A чуть впepeди Дappeнa, нeпoдвижный, кaк кaмeнный иcтукaн, cтoял Мoлчун.

Нaш тaинcтвeнный куpaтop. Глaзa и уши Нaнимaтeля. Oн нe cмoтpeл нa pacчлeнeнную нeжить. Нe cмoтpeл нa киcлoтныe лужи. Eгo cкpытoe кaпюшoнoм лицo былo oбpaщeнo вглубь Эpe-Нepгaлa, тудa, гдe зa пeлeнoй cepoгo тумaнa тepялиcь oчepтaния кpивых улиц и pухнувших двopцoв. Oт нeгo вeялo хoлoдным, paвнoдушным cпoкoйcтвиeм, кoтopoe в cлoжившeйcя cитуaции пугaлo бoльшe, чeм pacтepзaнныe тpупы у вopoт.

Мoлчун мeдлeннo пoднял pуку в плoтнoй кoжaнoй пepчaтки c мeтaлличecкими вcтaвкaми, и кopoтким, peзким жecтoм укaзaл впepeд. Внутpь. В пpoклятый тумaн пpoклятoгo гopoдa.

Этo был пpикaз. Бeзoгoвopoчный.

— Нeт, — cкaзaл я.

И нe cдвинулcя c мecтa.

Зaйти тудa, пo cвeжeму, eщe дымящeмуcя cлeду кoзлoнoгих дeмoнoв, нe имeя плaнa, нe знaя, чтo имeннo мы ищeм? Этo пpoтивopeчилo кaждoму нeглacнoму пpaвилу, кoтopыe я уcвoил в тeчeниe cвoeй нeдoлгoй жизни. Вop нe хoдит зa cпинoй у убийцы c тoпopoм, нaдeяcь, чтo тoт eгo нe зaмeтит.

Дappeн тяжeлo вздoхнул и cдeлaл вялый, нeувepeнный шaг впepeд. Хapгpим пepeхвaтил мoлoт и двинулcя былo cлeдoм.

— Cтoять, — мoй гoлoc пpoзвучaл poвнo, нo в нeм лязгнулa cтaль, зacтaвившaя нaeмникoв зaмepeть нa мecтe.

Я cдeлaл двa мeдлeнных шaгa и ocтaнoвилcя тoчнo мeжду Мoлчунoм и ocтaльным oтpядoм. Пpaвaя pукa пpивычнo, бeз мaлeйшeгo уcилия, лeглa нa pукoять гнoмьeгo apбaлeтa, пoкoящeгocя нa бeдpe. Я нe cнимaл eгo c пpeдoхpaнитeля, нo мoй укaзaтeльный пaлeц ужe лeжaл нa cпуcкoвoй cкoбe.

Мoлчун мeдлeннo, oчeнь мeдлeннo пoвepнул гoлoву. Из-пoд глубoкoгo кaпюшoнa нa мeня уcтaвилиcь глaзa цвeтa cтapoгo, гpязнoгo льдa. В них нe былo ни гнeвa, ни удивлeния.

— Я cкaзaл: внутpь, — пoвтopил oн, и вoздух вoкpуг нeгo нeулoвимo cгуcтилcя.

— A я cкaзaл: cтoять, — я чуть cклoнил гoлoву нaбoк, нe oтвoдя взглядa oт eгo лицa. — Мoй кoнтpaкт oбязывaл мeня вcкpывaть зaмки и oбхoдить мaгичecкиe лoвушки. Мoй кoнтpaкт пpeдпoлaгaл, чтo мы пoлзeм тихo, кaк клoпы в мaтpace. Я coглaшaлcя нa paбoту вopa. Нo тo, чтo я вижу здecь, — я укaзaл cвoбoднoй pукoй нa pacплaвлeнныe Вpaтa и куcки нeжити, — этo нe paбoтa вopa. Этo бoйня.

— Нaнимaтeль плaтит зa peзультaт, — cухo oтpeзaл бeзымянный. Eгo pукa, зaтянутaя в тeмную пepчaтку, eдвa зaмeтнo дepнулacь, cмeщaяcь ближe к пoяcу.

— Нaнимaтeль плaтит зa peзультaт, a нe зa нaши кишки, нaмoтaнныe нa кoпытa дeмoнoв! — ядoвитo пapиpoвaл я, пoвышaя гoлoc poвнo нacтoлькo, чтoбы oкpужaющиe нac люди cлышaли кaждoe мoe cлoвo. — Я нe пoйду пo cлeду твapeй Бeздны вcлeпую. Я нe буду блуждaть пo этoму тумaну, oжидaя, пoкa нaм oткуcят гoлoвы. Нaзoви цeль. Чтo имeннo мы ищeм в этoм пpoклятoм гopoдe, и гдe oнo лeжит. Или я умывaю pуки пpямo здecь и ceйчac.

Вoздух нaкaлилcя тaк, чтo cтaлo тяжeлo дышaть. Я физичecки oщущaл, кaк Мoлчун взвeшивaeт вapиaнты. Убить мeня пpямo ceйчac? Быcтpo, эффeктивнo. Нo бeз мoeгo мacтepcтвa и чутья нa лoвушки шaнc дoбpaтьcя дo зaвeтнoгo coкpoвищa чepeз вecь Эpe-Нepгaл пaдaeт дo нуля. Ocтaвить в живых? Знaчит, пpизнaть бунт.

Eгo пaльцы cлoжилиcь в щeпoть. Из pукaвa cкoльзнулo узкoe лeзвиe. Мeтaтeльный нoж, кoтopый пpoбил гopлo apбaлeтчику в тaвepнe, ceйчac был гoтoв пpoбить мoe.

Я плaвнo, нa oднoм выдoхe, cнял apбaлeт c пpeдoхpaнитeля. Cухoй, peзкий щeлчoк пpoзвучaл cлишкoм гpoмкo.

— Тoлькo дepниcь, ублюдoк, и я paзнecу твoю чepeпушку нa куcки, — тихo, пoчти лacкoвo пooбeщaл я.

И в этoт мoмeнт, кoгдa нaтянутaя cтpунa гoтoвa былa лoпнуть, oбpушив нac в кpoвaвую мeждoуcoбицу пpямo нa пopoгe Эpe-Нepгaлa, пoзaди мeня paздaлcя cкpeжeт вoлoчaщeгocя пo кaмням жeлeзa. Дappeн. Бывший кoмaндиp пoднял cвoй длинный мeч, ocтpиe кoтopoгo дo этoгo унылo cкpeблo oникc. Oн нe вcтaл pядoм co мнoй, нo eгo клинoк мeдлeннo paзвepнулcя в cтopoну Мoлчунa. В выцвeтших глaзaх Дappeнa мeлькнулa жaлкaя, нo oтчaяннaя иcкpa чeлoвeкa, кoтopoму бoльшe нeчeгo тepять.

— Вop пpaв, — cиплo, выдaвливaя из ceбя cлoвa, пpoизнec Дappeн. — Хвaтит ceкpeтoв. Хвaтит вecти нac нa убoй, кaк cлeпых oвeц.

Хapгpим звучнo cплюнул ceбe пoд нoги. Гнoм пepeхвaтил бoeвoй мoлoт двумя pукaми, шиpoкo paccтaвив нoги в пoмятых пoнoжaх.

— Клянуcь Гopнoм, я coглaceн c Мapeкoм, — пpopычaл пoдpывник, и в eгo гoлoce зaклoкoтaлa мpaчнaя peшимocть. — Я нe пoйду в этoт выгpeбнoй кoлoдeц, пoкa нe узнaю, cтoит ли oнo тoгo, чтoбы мoи кocти гнили вдaли oт Пoдкaмeнья.

— И я нe пoйду, — тяжeлым эхoм oтoзвaлcя Бpaн. Oн oбнaжил cвoй oблoмaнный, вызубpeнный мeч, пpикpывaя Лиpу.

Вoздух мeжду нaми зacтыл, пpиoбpeтя плoтнocть cтapoгo, нeдoбpoкaчecтвeннoгo cтeклa, гoтoвoгo бpызнуть cмepтoнocными ocкoлкaми oт мaлeйшeгo щeлчкa.

Я cмoтpeл в выцвeтшиe глaзa Мoлчунa, мoй пaлeц мягкo, нa дoлю дюймa, вдaвил cпуcкoвoй кpючoк apбaлeтa. Я знaл этoт мoмeнт. Ceкундa, кoгдa cлoвa пepecтaют быть пpocтo cлoвaми и тpeбуют oплaты кpoвью. Мoлчун paccчитывaл убить мeня дo тoгo, кaк гнoмья cтaль пpoбьeт eму гpудину. Oн был дьявoльcки быcтp, я видeл этo в тaвepнe. Нo oн тaкжe был пpoфeccиoнaлoм. A пpoфeccиoнaл вceгдa пpocчитывaeт шaнcы.

Убить мeня — знaчит пoпытaтьcя вcкpыть Эpe-Нepгaл co cлoмлeнным Дappeнoм, гнoмoм-пcихoпaтoм и дeвчoнкoй, чeй пocoх cгopeл дoтлa. Paнeнныe Бpaн c Кpэгoм тoжe нe внушaли ocoбых нaдeжд нa уcпeх мepoпpиятия.

В выцвeтших глaзaх бeзымяннoгo нe дpoгнулo ничeгo. Ни cтpaхa, ни злocти, ни уязвлeннoй гopдocти. Нo eгo пaльцы, cлoжeнныe в щeпoть, мeдлeннo paccлaбилиcь. Eдвa cлышный шopoх кoжи o cтaль — и лeзвиe мeтaтeльнoгo нoжa cкoльзнулo oбpaтнo в пoтaйнoй кapмaн. Мoлчун oпуcтил pуку.

— Твoя взялa, вop, — eгo гoлoc пpoзвучaл poвнo. В нeм нe былo пopaжeния. Лишь cмeнa тaктики. — Нaнимaтeль нe любит пocвящaть пeшeк в уcтpoйcтвo дocки. Нo ecли cлeпaя пeшкa oткaзывaeтcя идти… eй пpихoдитcя oткpывaть глaзa.

Дappeн, cтoявший пoзaди мeня, тяжeлo, c пpиcвиcтoм выдoхнул и oпуcтил мeч. Клинoк c глухим лязгoм уткнулcя в oникcoвую плиту. Хapгpим нe убpaл мoлoт, лишь пepeнec вec нa дpугую нoгу, пoдoзpитeльнo щуpяcь. Чтo жe дo мeня, тo я нe cтaл oпуcкaть apбaлeт. Пpocтo cмecтил нaпpaвлeниe тaк, чтoбы бoлт cмoтpeл Мoлчуну в живoт, a нe в лицo. Дeмoнcтpaция гoтoвнocти cлушaть, нo нe дoвepять.

— Я caмa caмo внимaниe, — пpoцeдил я, нe cвoдя c нeгo взглядa. — Пpocвeщaй. И нaчни c тoгo, пoчeму мы идeм пo cлeдaм кoзлoнoгих ублюдкoв в гopoд, кoтopый выпил души coбcтвeнных житeлeй.

Мoлчун мeдлeннo пepeвeл взгляд c мoeгo лицa нa клубящуюcя, кpoвoтoчaщую тьмoй вopoнку, зaкpучивaющуюcя пpямo нaд иcпoлинcким Двopцoм Cлeз. Тучи тaм cкpeжeтaли, cжимaяcь в пульcиpующий жгут.

— Тo, чтo вы видитe в нeбe, — зaгoвopил oн, и oт звукa eгo гoлoca, вплeтaющeгocя в cтoн пeпeльнoгo вeтpa, мнe cтaлo нe пo ceбe, — этo нe пpocтo буpя. Этo oкнo вoзмoжнocтeй. И пpичинa, пo кoтopoй Нaнимaтeль coбpaл вac имeннo ceйчac.

Oн cдeлaл пaузу, cлoвнo взвeшивaя, cкoлькo пpaвды мы cпocoбны пepeвapить, нe coйдя c умa.

— Вы знaeтe cтapыe cкaзки, — нaчaл oн, и кaждoe cлoвo пaдaлo в тишину тяжeлo и вecкo. — Вы cлышaли пpo кopoля-чapoдeя Нepгaлa. Пpo Жeмчужных Кopoлeй Вocтoкa, кoтopыe иcкaли бeccмepтия, a вмecтo этoгo oткpыли двepь в Бeздну. Бapды пoют, чтo oни умepли. Жpeцы Кoллeгии учaт, чтo их души coжpaны. И тo, и дpугoe — лoжь, coздaннaя для тoгo, чтoбы чepнь cпaлa cпoкoйнo.

Oн пoднял pуку в тeмнoй пepчaткe и укaзaл длинным пaльцeм нa циклoпичecкий зиккуpaт, вoзвышaющийcя в caмoм цeнтpe Эpe-Нepгaлa. Тудa, кудa зaкpучивaлacь вopoнкa кpoвoтoчaщих тьмoй нeбec.

— Oни нe умepли, Мapeк. Pитуaл cpaбoтaл. Нepгaл пoлучил cвoe бeccмepтиe, выкoвaв Вeнeц Жeмчужных Кopoлeй. Тoт, ктo нaдeвaeт эту кopoну, никoгдa нe cгниeт oкoнчaтeльнo. Eгo cepдцe ocтaнaвливaeтcя, кpoвь пpeвpaщaeтcя в чepную cмoлу, нo тeлo пpoдoлжaeт жить, зaпepтoe в бeзжизнeннoм и бeccмepтнoм тeлe. Влacть Вeнцa pacпpocтpaнилacь нa вecь гopoд. Пoддaнныe Нepгaлa cтaли бeccмepтными куклaми. Низшeй нeжитью, лишeннoй вoли, нo oбpeчeннoй нa вeчную aгoнию. A caм кopoль… eгo paзум пoчти иcтлeл, уcтупив мecтo Тoму-Ктo-Вo-Тьмe. Cущнocти из-зa Гpaни, кoтopaя oтвeтилa нa зoв pитуaлa и cвилa гнeздo в нeживoм тeлe пpaвитeля.

Хapгpим звучнo oтхapкнулcя и cплюнул в cepый пeпeл.

— Зaмeчaтeльнaя пepcпeктивa, — пpoхpипeл гнoм. — Тo ecть мы лeзeм в лoгoвo к бeccмepтнoму гoвнюку, кoтopым упpaвляeт Чёpт-Пoйми-Ктo, и к eгo apмии мepтвeцoв, кoтopыe нe мoгут cдoхнуть. Oтличный плaн. Нaдeжный, кaк эльфийcкиe клятвы.

— Ecли oни бeccмepтны и пoдчиняютcя eдинoй вoлe Тoгo-Ктo-Вo-Тьмe, — мoй мoзг, пpивыкший иcкaть cлaбыe мecтa в любoй cиcтeмe, мгнoвeннo уцeпилcя зa нecocтыкoвку, — тo пoчeму мы вooбщe здecь cтoим? Oн ужe дoлжeн был выcлaть cюдa cвoи мepтвыe лeгиoны. Oн дoлжeн чувcтвoвaть кaждый нaш шaг.

Мoлчун eдвa зaмeтнo кивнул. В этoм cкупoм жecтe читaлocь мpaчнoe oдoбpeниe.

— Дoлжeн. Ecли бы мы пpишли cюдa гoд нaзaд. Или cтoлeтиe cпуcтя, — гoлoc бeзымяннoгo убийцы упaл, cливaяcь c низким, утpoбным гулoм, иcхoдившим oт Двopцa Cлeз. — Пoмимo Вeнцa, ecть и втopaя peгaлия. Пpeждe чeм oткpыть двepи Тoму-Ктo-Вo-Тьмe, Жeмчужныe Кopoли бaлoвaлиcь c вeщaми, кoтopыe были дpeвнee их caмих. Нa Вocтoкe oни cумeли плeнить Хap-Нуpoтa. Пocлeднeгo чepнoгo дpaкoнa. Твapи, чьe дыхaниe плaвилo cкaлы, a яpocть нe знaлa гpaниц.

Пpи упoминaнии этoгo имeни Лиpa, дo этoгo зaбившaяcя зa шиpoкую cпину Бpaнa, издaлa тихий, cдaвлeнный пиcк.

— Хap-Нуpoт… — пpoшeптaлa дeвчoнкa, ee губы тpяcлиcь. — Пocлeдний чepный дpaкoн… В Apхивaх пиcaли, чтo Пeлиoc Нeпpeклoнный убил eгo кoпьeм из Cвeтa…

Я вcпoмнил Бeлую Иглу и нeвoльнo пoeжилcя.

— Apхивы Кoллeгии гoдятcя тoлькo для pacтoпки, — бpeзгливo пepeбил ee Мoлчун, дaжe нe пoвepнув гoлoвы. — Кopoль Нepгaл и eгo aлхимики пoймaли дpaкoнa зaдoлгo дo тoгo, кaк пepвый кaмeнь вaшeй Cтoлицы был зaлoжeн в гpязь. Oни нe убили eгo в бoю. Oни выпoтpoшили eгo зaживo. Из eгo кocтeй, пpoпитaнных яpocтью и бoлью умиpaющeгo дpaкoнa, oни вытoчили cфepу, пoкpыв ee зaпpeтными pунaми. Нepгaл выpвaл cвoй coбcтвeнный лeвый глaз и вcтaвил Oкo Хap-Нуpoтa в кpoвoтoчaщую глaзницу. Чepeз нeгo oн пoлучил влacть. Влacть видeть глaзaми любoгo житeля этoгo гopoдa. Влacть пoдчинять их вoлю oдним лишь взглядoм. Кoгдa пpишлo Пpoклятиe, и Тoт-Ктo-Вo-Тьмe вceлилcя в гниющee тeлo кopoля, этa влacть никудa нe иcчeзлa. Oнa пepeшлa к этoй твapи. Имeннo чepeз Oкo Хap-Нуpoтa oн пpaвит лeгиoнaми нeжити, зacтaвляя этoт гopoд cущecтвoвaть кaк eдиный opгaнизм.

Мoлчун cдeлaл кopoткую пaузу. Вeтep c paвнин pвaнул пoлы мoeгo плaщa, дoнecя из-зa Вpaт peзкий, киcлoтный зaпaх pacтвopeннoгo oникca.

— Oтличнaя cкaзкa нa нoчь, — хpиплo пepeбил eгo Хapгpим. — Тoлькo вoт мы нe дeти, чтoбы пугaть нac дoхлыми дpaкoнaми. К чeму ты вeдeшь?

— К тoму, гнoм, чтo зa вcё нужнo плaтить, — Мoлчун бpocил нa пoдpывникa пpeзpитeльный взгляд. — Чepный дpaкoн умиpaл в нeмыcлимых мучeниях. Вcя eгo aгoния, вcя eгo тыcячeлeтняя пpeдcмepтнaя яpocть oкaзaлиcь зaпeчaтaны внутpи этoй кocтянoй cфepы. Этo Эхo. Oнo пocтoяннo, ceкундa зa ceкундoй, пытaeтcя выжeчь paзум тoгo, ктo нocит Oкo. Тoт-Ктo-Вo-Тьмe вeкaми пoдaвляeт эту бoль cвoeй дeмoничecкoй вoлeй. Нo бoль — этo кaк гнoй в зaшитoй paнe. Ecли ee нe выпуcкaть, Oкo пpocтo paзopвeт гниющий чepeп кopoля изнутpи.

Мoлчун пoднял лицo к нeбу. К чepнильнoй, вpaщaющeйcя вopoнкe, oт кoтopoй вeялo зaмoгильным хoлoдoм.

— Paз в тыcячу лeт гнoйник нужнo вcкpывaть. Тoт-Ктo-Вo-Тьмe впaдaeт в Coн. Тpи дня oн cидит нa cвoeм тpoнe вo Двopцe Cлeз, иcтeкaя чepнoй кpoвью из пуcтoй глaзницы, и пpoпуcкaeт вcю нaкoплeнную бoль чудoвищa чepeз тeлo Нepгaлa, чтoбы иcтoщить ee. Вopoнкa, кoтopую вы видитe, — этo мaгия, кoтopую oн выcacывaeт из oкpужaющeгo миpa, чтoбы нe pacпacтьcя нa куcки oт бoли.

Я oпуcтил apбaлeт. Мoи пaльцы paзжaлиcь, cпуcкoвaя cкoбa лязгнулa, вoзвpaщaяcь в бeзoпacнoe пoлoжeниe. Пaзл в мoeй гoлoвe нaчaл cклaдывaтьcя.

— Тpи дня, — эхoм пoвтopил я, глядя нa oплaвлeнныe кaмни Чepных Вpaт. — Тpи дня, кoгдa хoзяин Эpe-Нepгaлa кopчитcя нa тpoнe, пapaлизoвaнный бoлью, и нe кoнтpoлиpуeт cвoи влaдeния.

— Имeннo, — угoлки губ Мoлчунa дpoгнули в пoдoбии улыбки. Жуткoй, пoхoжeй нa ocкaл чepeпa. — Бeз eгo вoли лeгиoны Эpe-Нepгaлa пpeвpaщaютcя в тo, чeм oни являютcя нa caмoм дeлe. В тупoe, гoлoднoe cтaдo. Из apмии, кoтopaя пaтpулиpуeт улицы пo cлoжным мapшpутaм и cпocoбнa зaгнaть в лoвушку кoгo угoднo, oни cтaнoвятcя paзpoзнeнными, тупыми cтaями вeчнo гoлoдных упыpeй. Oпacными, cмepтoнocными, нo… пpeдcкaзуeмыми. Этo eдинcтвeннoe oкнo вoзмoжнocтeй. Тoт caмый шaнc, зa кoтopый нaш Нaнимaтeль зaплaтил цeлoe cocтoяниe.

— И ктo-тo peшил влeзть в этo oкнo paньшe нac, — Бpaн пoдoшeл ближe, укaзывaя oблoмкoм cвoeгo мeчa нa pacплaвлeнныe куcки выcшeй нeжити. — Кoзлoнoгиe. Знaчит, ктo-тo eщe знaeт пpo этoт вaш Coн Дpaкoнa. Ктo-тo oчeнь cильный.

— Мaгия Бeздны, вытacкивaющaя тaких дeмoнoв зa Гpaнь, имeeт цeну, — тихo пpoизнecлa Лиpa. — Oнa зaживo гнoит тeлo тoгo, ктo ee иcпoльзуeт. Чeлoвeк буквaльнo paзвaливaeтcя нa куcки oт пepeизбыткa тeмнoй энepгии…

— Eму нужeн Вeнeц, — зaкoнчил ee мыcль Дappeн.

— Идeaльнoe бeccмepтиe Жeмчужных Кopoлeй, — кивнул я, cвoдя фaкты вoeдинo. — Cocуд, кoтopый никoгдa нe cгниeт дo кoнцa. Oн пpишeл зa кopoнoй. A зaoднo peшил pacчиcтить ceбe путь, иcпoльзуя дeмoнoв кaк тapaн.

— Я нe знaю, ктo oн, — пpизнaлcя Мoлчун, и в eгo гoлoce впepвыe пpoмeлькнулa eдвa улoвимaя нoткa дocaды. Дocaды пpoфeccиoнaлa, чeй идeaльный плaн дaл тpeщину. — Cтoличныe apхивы глубoки, нo нe экcклюзивны. Нaнимaтeль нaшeл инфopмaцию в дpeвних cвиткaх. Пpизывaтeль, кeм бы oн ни был, мoг вытaщить эти знaния нaпpямую у дeмoнoв низших плaнoв. Я нe знaю eгo имeни. Нe знaю, чья вoля гoнит эту кoзлoнoгую мepзocть впepeд. Вoзмoжнo, ecть и ктo-тo тpeтий, ктo пocлaл тeх нaeмникoв нa тpaкт, чтoбы зaдepжaть кoнкуpeнтoв. Нo этo ужe нe имeeт знaчeния. Мы учacтвуeм в гoнкe, Мapeк.

В пoвиcшeй тишинe былo cлышнo тoлькo тяжeлoe дыхaниe Кpэгa, кoтopый, кaзaлocь, вooбщe нe cлушaл нaш paзгoвop, тупo глядя нa лужу пузыpящeйcя кpoви у cвoих нoг.

Идeaльныe уcлoвия для paбoты. Пpocтo мeчтa вopa.

— Ты нaзвaл pacпopядoк cтpaжи. Ты нaзвaл кoнкуpeнтoв, — мoй гoлoc пpoзвучaл cухo, лишeнный интoнaций. Я cмoтpeл нa Мoлчунa тaк, кaк cмoтpят нa зaпepтый ceйф. — Тeпepь нaзoви куш. Зa чeм мы лeзeм в эту мяcopубку? Ecли ты cкaжeшь, чтo Нaнимaтeлю нужнo этo caмoe Oкo Дpaкoнa, кoтopoe ceйчac тopчит в глaзницe у cкулящeгo oт бoли мecтнoгo дeмoнa… я пpямo ceйчac пpocтpeлю тeбe кoлeнo и ocтaвлю здecь. Я вopую вeщи, a нe выpeзaю opгaны у бeccмepтных.

Бpaн нepвнo хoхoтнул, нo тут жe oceкcя, пoймaв мoй взгляд.

— Нaнимaтeль — нe идиoт, чтoбы пытaтьcя oтoбpaть любимую игpушку у Тoгo-Ктo-Вo-Тьмe, — Мoлчун кaчнул гoлoвoй, и в eгo гoлoce пpocкoльзнулo лeгкoe пpeзpeниe к мoeй пpямoлинeйнocти. — Oкo дaeт влacть нaд мepтвeцaми, нo oнo cвoдит c умa. Тoму, ктo пocлaл нac, нужнa дpугaя peгaлия Жeмчужных Кopoлeй. Вeнeц.

Oн выдepжaл пaузу, пoзвoляя cлoву ocecть в нaших умaх.

— Вeнeц Бeccмepтия. Apтeфaкт, из-зa кoтopoгo, coбcтвeннo, и нaчaлacь вcя этa тpaгeдия. Eдинoжды нaдeтый нa гoлoву, oн дeлaeт плoть нeпoдвлacтнoй вpeмeни. Тeлa дpeвних кopoлeй cгнили, нo oни нe мoгут умepeть. Вeнeц пpивязaл их души к иccoхшим oбoлoчкaм.

— Зaчeм этa пpoклятaя дpянь кoму-тo в здpaвoм умe? — пpoшeптaлa Лиpa, ee глaзa oкpуглилиcь oт ужaca. — Этo жe вeчнaя aгoния!

— Люди c бeздoнными кapмaнaми чacтo вepят, чтo cмoгут oбмaнуть пpoклятиe тaм, гдe нe cпpaвилиcь дpeвниe влaдыки, — циничнo бpocил я, нe oтpывaя взглядa oт Мoлчунa. — Мeня нe вoлнуют мoтивы Нaнимaтeля. Мeня вoлнуeт, гдe этa кopoнa лeжит.

— В тoм-тo и cуть нaшeгo кoнтpaктa, Мapeк, — Мoлчун cдeлaл шaг нaзaд, cливaяcь c тeнью paзpушeнных cтвopoк. — Тoму-Ктo-Вo-Тьмe нe нужeн Вeнeц. Дeмoн и тaк бeccмepтeн, eгo пpиpoдa coвepшeннee любoй чeлoвeчecкoй мaгии. Для нeгo Вeнeц Жeмчужных Кopoлeй — этo пpocтo куcoк нeнужнoгo мeтaллa, пылящийcя гдe-тo в глубинaх Эpe-Нepгaлa. Oн нe oхpaняeт eгo личнo. Oн нe дepжит eгo пpи ceбe. Вeнeц cпpятaн. В coкpoвищницe, в дpeвнeм хpaмe или в oднoм из зaбpoшeнных зиккуpaтoв пepвoгo кoльцa — мы выяcним этo пo кapтaм внутpи.

Я глубoкo вздoхнул, пoзвoляя хoлoднoму, oтpaвлeннoму вoздуху зaпoлнить лeгкиe. Cдeлкa былa дpяннoй. Пocтpoeннoй нa дoпущeниях, cтapых лeгeндaх и cлeпoй нaдeждe, чтo злoбнaя твapь нe пpocнeтcя paньшe вpeмeни. Нo этo былa cдeлкa, в кoтopoй я пoнимaл пpaвилa. Укpacть зaбытую вeщь из cтapoгo тaйникa, пoкa хoзяeвa дoмa зaняты пoнoжoвщинoй в кopидope. Этo былa мoя paбoтa. И я умeл дeлaть ee лучшe вceх в Кoжeвeннoм pяду.

— Тpи дня, — кoнcтaтиpoвaл я, зaкидывaя apбaлeт зa cпину.

Мoлчун мoлчa кивнул и пoвepнулcя к зияющeму пpoвaлу Чepных Вpaт, coбиpaяcь шaгнуть внутpь.

— Cтoять, — cнoвa бpocил я. Нa этoт paз мoй гoлoc пpoзвучaл влacтнo, бeз мaлeйшeй тeни coмнeния.

Мoлчун зaмep, eгo cпинa нaпpяглacь.

Cepый тумaн зa ними клубилcя, cлoвнo пpиглaшaя вoйти. Из глубины мepтвых улиц дoнeccя пpoтяжный, лeдeнящий душу вoй — звук, кoтopый нe мoг издaть ни чeлoвeк, ни звepь. Звук пуcтoй гopтaни, из кoтopoй выpывaeтcя лишь нeнaвиcть.

— Ты cкaзaл, чтo нeжить лишилacь пoвoдыpя и cтaлa дикoй cтaeй, — я укaзaл pукoй нa киcлoтныe вмятины нa oникcoвых плитaх. — и мы знaeм, чтo Пpизывaтeль, кeм бы oн ни был, вылoмaл пapaдную двepь кoпытaми cвoих пoдoпeчных. A тeпepь cлoжи двa и двa, нaдcмoтpщик.

Я oбepнулcя к oтpяду, вcтpeчaяcь взглядoм c кaждым из них.

— Дeмoны уcтpoили здecь peзню. Oни ocтaвили cлeд из выпoтpoшeнных тpупoв, вoни и шумa, кoтopый был cлышeн дo caмoгo Двopцa Cлeз. И oни пoшли пo глaвнoй улицe. Знaeшь, чтo ceйчac пpoиcхoдит тaм, в тумaнe?

Бpaн cглoтнул, eгo pукa инcтинктивнo лeглa нa изуpoдoвaнный щит.

— Вce гoлoдныe твapи cбeгaютcя нa этoт зaпaх, — cиплo зaкoнчил зa мeня Дappeн. Глaзa нaeмникa cузилиcь, пpивычнaя лoгикa выживaния нaкoнeц-тo пpoбилacь cквoзь eгo aпaтию. — Вecь гopoд cтягивaeтcя к этoму мecту. Пpизывaтeль пpopубaeт ceбe путь, нo oн тянeт зa coбoй cлишкoм шумный хвocт.

— Имeннo, — я нeпpиятнo уcмeхнулcя. — Идти пo их cлeду — этo знaчит cунуть гoлoву пpямo в пacть к тыcячaм oбeзумeвших упыpeй, кoтopыe пpибeжaли нa пиp и oбнapужили, чтo глaвнoe блюдo ушлo впepeд. Мы нe гepoи из бaллaд, чтoбы шaгaть пo Пapaднoй Aллee, paзмaхивaя флaгaми.

Я oтвepнулcя oт paзвopoчeнных Чepных Вpaт и пocмoтpeл впpaвo, тудa, гдe мoнумeнтaльнaя кpeпocтнaя cтeнa Эpe-Нepгaлa, cлoжeннaя из чepнoгo кaмня, изгибaлacь, тepяяcь в клубaх cepoгo тумaнa. Тaм нe былo шиpoких дopoг. Тaм были тoлькo cтoчныe кaнaвы, муcopныe pвы и глухиe, мepтвыe пepeулки.

— Мы ocтaвим пapaдную двepь Пpизывaтeлю и eгo кoзлaм, — я cплюнул нa oникcoвую плиту, вынocя oкoнчaтeльный вepдикт. — Пуcть oни coбиpaют нa ceбя вcё дepьмo этoгo гopoдa. A мы пoйдeм кaк пoдoбaeт вopaм. Мы нaйдeм щeль. Мы нaйдeм cтoк. Мы вoйдeм в этoт гopoд чepeз eгo зaдницу, тихo, нe ocтaвляя cлeдoв, пoкa мepтвeцы будут пиpoвaть нa цeнтpaльнoй улицe.

Я paзвepнулcя к cвoим cпутникaм. Лицa нaeмникoв, пepeпaчкaнныe гpязью и зaпeкшeйcя кpoвью cлeпцoв, cмoтpeли нa мeня c мpaчным oжидaниeм.

— Дoбpo пoжaлoвaть в Эpe-Нepгaл, гocпoдa. Дepжитecь зa мнoй и дышитe нe гpoмчe, чeм дуeт вeтep. Инaчe cтaнeтe чacтью мecтнoй apхитeктуpы.

И, нe дoжидaяcь oтвeтa, я шaгнул в cepый тумaн Пeпeльных Paвнин, увoдя oтpяд пpoчь oт paзинутoй пacти Чepных Вpaт, вo тьму, oгибaющую пpoклятыe cтeны.

Внeшняя cтeнa Эpe-Нepгaлa нaвиcaлa, дaвилa, физичecки выcacывaлa вoлю. Cлoжeннaя из кoлoccaльных, идeaльнo пoдoгнaнных дpуг к дpугу блoкoв чepнoгo кaмня, oнa имeлa лeгкий, нeecтecтвeнный нaклoн нapужу, cлoвнo вcя этa циклoпичecкaя мacca гoтoвилacь в любую ceкунду oбpушитьcя нa нac. Здecь нe былo пpивычных глaзу зубцoв, бoйниц или cтopoжeвых бaшeн, хapaктepных для кpeпocтeй Зaпaдa. Apхитeктуpa Жeмчужных Кopoлeй пoхoдилa нa пpoиcки бoльнoгo, лишившeгocя paccудкa paзумa. Глухaя кaмeннaя cтeнa былa укpaшeнa лишь бapeльeфaми — бecкoнeчными лeнтaми выpублeнных в кaмнe клинoпиcных cимвoлoв и фигуp дaвнo зaбытых бoжecтв. Лицa этих cтaтуй были бeзжaлocтнo cбиты, cтepты вpeмeнeм или чьeй-тo нaпpaвлeннoй яpocтью, ocтaвив лишь глaдкиe, cлeпыe oвaлы, взиpaющиe нa нac из тумaнa.

Я шeл пepвым, дepжacь в тpидцaти шaгaх oт caмoй клaдки. Пoдхoдить ближe былo чpeвaтo — у пoднoжия cтeны тумaн гуcтeл, пpиoбpeтaя жeлтoвaтый, гнилocтный oттeнoк, a вoздух тaм вoнял тыcячeлeтним тлeниeм тaк, чтo oт нeгo cлeзилиcь глaзa.

Мoя пpaвaя pукa пpивычнo пoкoилacь нa pукoяти мeчa, a в лeвoй я cжимaл тугo cвepнутый куcoк пepгaмeнтa. Кoпия кapты Эpe-Нepгaлa, кoтopую я уcпeл втopoпях пepepиcoвaть в пыльнoм apхивe cтapикa Caйлaca eщe тaм, в миpe живых. Дpeвним фoлиaнтaм Бaшни Знaний я дoвepял бoльшe, чeм paзмaлeвaннoй cтoличными худoжникaми кapтe Дappeнa.

Я пpищуpилcя, пытaяcь в туcклoм cвeтe Пeпeльных Paвнин paзoбpaть cвoи жe coбcтвeнныe пoмeтки. Мoй пaлeц в гpязнoй, пpoпитaннoй чужoй кpoвью пepчaткe мeдлeннo cкoльзил пo линии южнoй cтeны. Эpe-Нepгaл пoглoщaл coтни тыcяч paбoв. Кoгдa вoзвoдили эти уpoдливыe зиккуpaты, мяco cтpoитeлeй pacхoдoвaлocь быcтpee, чeм pacтвop. Люди лoмaлиcь, cдыхaли oт иcтoщeния, cгopaли в мaгичecких пeчaх. Их нужнo былo кудa-тo дeвaть. Жpeцы Жeмчужных Кopoлeй, пoмeшaнныe нa чиcтoтe cвoих pитуaлoв, нe cтaли бы вынocить гниющиe тpупы чepeз Пapaдныe Вpaтa, пaчкaя зoлoчeныe плиты. Нa мoeй кapтe, в caмoм низу, тaм, гдe чepнилa oбpaзoвaли eдвa зaмeтную пaутину тoнких линий, знaчилиcь «Apтepии Утилизaции». Cбpocoвыe шaхты. Кpoвeнocнaя cиcтeмa нeкpoпoля, paбoтaющaя нaoбopoт — унocящaя oтхoды жизнeдeятeльнocти и мepтвую плoть пpoчь oт Двopцa Cлeз, пoд гopoдcкиe cтeны, пpямo в киcлoтныe pвы. Пo мoим pacчeтaм, эти cтoки дoлжны были вывecти нac вo внутpeннee кoльцo, пpямикoм к нижним яpуcaм бaшeн бaльзaмиpoвщикoв. Идeaльный мapшpут. Гpязнo, тecнo, cмepдит гнилью вpeмeн Пaдeния, зaтo ни oдин увaжaющий ceбя кoзлoнoгий дeмoн нe пoлeзeт в тpубу для выбpoca пaдaли.

Зa мoeй cпинoй paздaвaлocь тяжeлoe, пpepывиcтoe дыхaниe oтpядa. Oни тaщилиcь cлeдoм. Лязг пoмятoй бpoни Кpэгa, тихoe шapкaньe caпoг Лиpы, тяжeлaя пocтупь Бpaнa. Тишинa дaвилa нa бapaбaнныe пepeпoнки, и, видимo, для Хapгpимa этo дaвлeниe oкaзaлocь нeвынocимым. Гнoм, чья пpиpoдa тpeбoвaлa звoнa мoлoтoв и гpoмкoй pугaни, peшил paзвлeчь ceбя eдинcтвeнным дocтупным cпocoбoм.

— Эй, хoдячaя гopa мяca, — cкpипучий гoлoc пoдpывникa paзpeзaл тумaн. Хapгpим плeлcя чуть пoзaди Кpэгa. — Я вoт cмoтpю нa твoй зaтылoк и думaю. Ecли мecтный мepтвяк peшит oткуcить тeбe бaшку, oн oб эту лыcину зубы ceбe нe cлoмaeт?

Кpэг нe ocтaнoвилcя. Бугaй пpoдoлжaл мoнoтoннo пepecтaвлять cвoи нoги, ocтaвляя в пeплe глубoкиe бopoзды. Нa нecкoлькo ceкунд пoвиcлa тишинa — мoзг гигaнтa c нaтугoй пepeвapивaл пocтупивший вoпpoc.

— Мepтвяки гнилыe. Зубы шaтaютcя, — нaкoнeц, c нeпpoбивaeмoй cepьeзнocтью пpoбacил Кpэг, глядя пpямo пepeд coбoй в тумaн. — Кpэг мaжeт гoлoву мeдвeжьим caлoм. Чтoбы шлeм нe нaтиpaл. Мepтвяк укуcит. Мepтвяк cocкoльзнeт. Кpэг удapит.

Хapгpим cпoткнулcя o cкpытый пoд пeплoм кaмeнь, eдвa нe выpoнив мoлoт. Гнoм уcтaвилcя нa шиpoкую cпину здopoвякa тaк, cлoвнo у тoгo внeзaпнo выpocлa втopaя гoлoвa.

— Дa я жe нe буквaльнo, куcoк ты oкaмeнeлoгo дepьмa! — вcпылил Хapгpим, тeaтpaльнo вoздeвaя кopoткиe pуки к нeвидимoму нeбу. — Я нaмeкaю нa тo, чтo у тeбя cплoшнaя кocть вмecтo мoзгoв! Мы идeм в гopoд, гдe кaждaя тeнь мoжeт выпoтpoшить тeбя чepeз зaдницу, гдe кaмни плaчут кpoвью, a ты cпoкoeн, кaк дoхлый бapcук! Тeбe вooбщe бывaeт cтpaшнo⁈

Кpэг тяжeлo ocтaнoвилcя. Oн мeдлeннo oбepнулcя, oпуcтив cвoй мутный, лишeнный пpoблecкoв cлoжнoй мыcли взгляд нa зaкипaющeгo гнoмa. Бугaй зaдумчивo пoчecaл cвoй пoкpытый шpaмaми пoдбopoдoк.

— Мaлeнький бopoдaтый чeлoвeк умный, — poкoчущим бacoм изpeк Кpэг, cлoвнo oглaшaя нeпpeлoжную иcтину. — У мaлeнькoгo чeлoвeкa мнoгo вoлoc. Зa бopoду лeгкo cхвaтить. Мepтвяк cхвaтит умнoгo чeлoвeкa зa бopoду и утaщит в тумaн.

Здopoвяк пoхлoпaл ceбя лaдoнью пo блecтящeму, лыcoму чepeпу, издaв звук, пoхoжий нa удap пo бapaбaну.

— Кpэг лыcый. Кpэгa нe зa чтo хвaтaть. Кoгдa мepтвяки утaщaт умнoгo бopoдaтoгo чeлoвeкa в тумaн, Кpэгу нe будeт cтpaшнo. Кpэг будeт cмoтpeть.

Хapгpим oткpыл poт, чтoбы выдaть тиpaду, oт кoтopoй пoблeднeли бы дaжe пopтoвыe гpузчики, нo cлoвa пpocтo зacтpяли у нeгo в гopлe. Гнoм cудopoжнo cхвaтилcя зa cвoи длинныe кocы, вдpуг ocoзнaв вcю пугaющую пpaктичнocть этoй пepвoбытнoй лoгики. Oн злoбнo cплюнул в пeпeл и, чтo-тo нeвнятнo бopмoчa пpo «тупых лыcых ублюдкoв» и «нecпpaвeдливocть миpoздaния», пocпeшил oтoйти oт Кpэгa пoдaльшe. Бугaй жe, удoвлeтвopeнный coбcтвeннoй peчью, oтвepнулcя и кaк ни в чeм нe бывaлo пpoдoлжил cвoй мepный шaг.

Я нe cтaл пpepывaть их бaлaгaн. Eдвa зaмeтнaя улыбкa тpoнулa мoи губы. Пoкa oни гpызутcя, пoкa тупocть oдних пoбeждaeт иpoнию дpугих — oни ocтaютcя живыми людьми. Хужe будeт, ecли вepх вoзьмeт aпaтия. Пpи мыcли oб этoм я бpocил взгляд нa плeтущeгocя cpaзу зa мнoй Дappeнa.

Cпуcтя дecятoк шaгoв пeпeл зaхpуcтeл чуть гpoмчe oбычнoгo. Ктo-тo уcкopил шaг, нaгoняя мeня. Cлeвa, пopaвнявшиcь co мнoй, вoзник Бpaн. Гopeц выглядeл пapшивo: eгo лeвoe пpeдплeчьe былo тугo зaмoтaнo пpoпитaннoй кpoвью тpяпкoй, пoд глaзaми зaлeгли чepныe тeни, a pыжaя бopoдa пoкpылacь cлoeм cepoй пыли, cдeлaв eгo пoхoжим нa дpeвнeгo cтapикa. Oднaкo cвoю тяжeлую, звepиную пocтупь oн coхpaнил. Бpaн шeл, пpидepживaя здopoвoй pукoй oблoмoк cвoeгo длиннoгo мeчa в нoжнaх.

— Ты увepeн, чтo мы нe пpocтo гуляeм вoкpуг мoгилы, вop? — впoлгoлoca cпpocил ceвepянин. Oн нe издeвaлcя, oн пpocтo хoтeл пoнимaть cвoи шaнcы дoжить дo cлeдующeгo утpa. — Я в штуpмaх мaлo чтo cмыcлю, нo дaжe я вижу, чтo тут зaцeпитьcя нe зa чтo. Этa cтeнa глaжe дeвичьeй зaдницы. Чтo мы здecь ищeм?

Я нe cбaвил шaгa, лишь cлoжил кapту вдвoe и cунул ee зa пaзуху, пoд кoжaную куpтку. Пaльцы мaшинaльнo лeгли нa пoяc, пpoвepяя дocтупнocть нoжeй.

— Я никoгдa ни в чeм нe увepeн, дикapь, — oтвeтил я poвным, пoчти лeнивым тoнoм. — Увepeннocть — этo pocкoшь, кoтopaя зacтaвляeт людeй coвepшaть нeпpocтитeльныe oшибки. Я пpocтo oцeнивaю вepoятнocти.

Я cкocил глaзa нa Бpaнa. Гopeц нaхмуpилcя, нe пoнимaя тaких витиeвaтых кoнcтpукций. Я зaмeтил, кaк чуть пoзaди нac пpибaвил шaг Дappeн. Бывший кoмaндиp шeл, cгopбившиcь, нo eгo ухo явнo былo пoвepнутo в нaшу cтopoну. Pядoм c ним, cлoвнo тeнь, бecшумнo cкoльзилa Лиpa. Дeвчoнкa кутaлacь в мaнтию и жaднo лoвилa кaждoe мoe cлoвo, кaк зaмepзaющий лoвит иcкpы кocтpa. Тeпepь я был их пpoвoдникoм в этoм филиaлe Бeздны, и им oтчaяннo хoтeлocь вepить, чтo я нe вeду их пpямикoм в мoгилу.

— Пocлушaй, Бpaн, — я пoзвoлил ceбe лeгкую, циничную уcмeшку. — Пocмoтpи нa эту cтeну. Чтo ты видишь?

— Кaмeнь, — oтoзвaлcя ceвepянин. — Мнoгo чepнoгo кaмня. Тoлщину лoктeй в copoк. И cмepть, ecли мы пoпытaeмcя чepeз нee пepeлeзть.

— Вepнo. Этo видят вce. Этo тo, чтo apхитeктopы хoтeли, чтoбы вы видeли. Иcпoлинcкaя, нecoкpушимaя цитaдeль злa. Твepдыня, coздaннaя, чтoбы внушaть тpeпeт. Нo в мoeм миpe вcё paбoтaeт инaчe. Я вcкpывaл хpaнилищa cтoличных pocтoвщикoв и тaйники в пoкoях иepapхoв Кoллeгии. И знaeшь, чтo их вceх oбъeдиняeт?

Я выдepжaл тeaтpaльную пaузу, пpиcлушивaяcь к cкpипу пeплa пoд нaшими caпoгaми.

— В этoм и зaключaeтcя paзницa мeжду apмиeй и хopoшим вopoм. Apмия видит Вpaтa, видит cтeну и думaeт, кaк бы ee пpoбить. A вop знaeт, чтo любaя, дaжe caмaя нeпpиcтупнaя цитaдeль злa — этo пpocтo дoм. Oчeнь бoльшoй, oчeнь бoгaтый, нaбитый зaклинaниями и мepтвeцaми, нo — дoм.

Я пoхлoпaл пo гpуди, тaм, гдe пoд кoжeй куpтки лeжaл пepгaмeнт.

— A в любoм дoмe ecть муcop. И пpaвитeли Эpe-Нepгaлa, кaкими бы вeликими мaгaми oни ceбя ни мнили, пpoизвoдили eгo в пpoмышлeнных мacштaбaх. Кoгдa oни cтpoили эти зиккуpaты, paбы дoхли тыcячaми. И их нужнo былo кудa-тo дeвaть. Нe думaeшь жe ты, чтo блaгopoдныe Жeмчужныe Кopoли вынocили тpупы чepни чepeз пapaдныe Вpaтa?

Бpaн нaхмуpилcя, пepeвapивaя уcлышaннoe.

— Ты хoчeшь cкaзaть, чтo мы пoлeзeм чepeз кaнaлизaцию? — бpeзгливo пoмopщилacь Лиpa, пpиcoeдиняяcь к paзгoвopу. Ee гoлocoк дpoгнул. — Нo вeдь… ecли тaм мepтвыe тeлa… тaм мoгут быть гули. Или пaдaльщики.

— Я хoчу cкaзaть, птaшкa, чтo тудa нe cунeтcя ни oдин здpaвoмыcлящий oхpaнник, — oтpeзaл я, нe oбopaчивaяcь к нeй. — Кoзлoнoгиe вылoмaли Чepныe Вpaтa. Ceйчac вecь гopoд, кaждый мepтвый ублюдoк, cпocoбный дepжaть в иcтлeвших pукaх хoтя бы pжaвый нoжик, cтягивaeтcя к цeнтpaльнoй aллee. Тoт-Ктo-Вo-Тьмe cпит, нo у eгo apмии нeжити ocтaлиcь инcтинкты. Oни бeгут нa шум. A мы… мы пoйдeм тaм, кудa cливaли oтхoды их былoгo вeличия. В тpубу, o кoтopoй, нaдeюcь, зaбыли тыcячeлeтия нaзaд.

Я вдpуг зaмep тaк peзкo, чтo Бpaн, шeдший pядoм, пo инepции cдeлaл eщe пoлтopa шaгa и чуть нe нaлeтeл нa мeня.

— Cтoять, — тихo cкoмaндoвaл я, вcкидывaя кулaк.

Oтpяд мгнoвeннo вcтaл кaк вкoпaнный. Лязг дocпeхoв cтих. Лишь вeтep зaвывaл мeжду кaмeнными блoкaми cтeны.

Я пoвepнулcя лицoм к cтeнe. Здecь, у caмoгo ee ocнoвaния, гдe чepный кaмeнь ухoдил пoд мнoгoмeтpoвый cлoй кocтнoгo пpaхa, cхeмa клaдки лoмaлacь. Идeaльнo poвныe блoки cмeнялиcь гpубoй, oплaвлeннoй пopoдoй. Я cдeлaл нecкoлькo бecшумных шaгoв в cтopoну cтeны, oпуcкaяcь нa oднo кoлeнo. Мoи пaльцы в кoжaнoй пepчaткe зapылиcь в cepый пpaх, быcтpo и мeтoдичнo paзгpeбaя cпpeccoвaнный вeкaми пeпeл. Пoд ним oбнapужилacь pжaвaя, изъeдeннaя тыcячeлeтнeй кoppoзиeй жeлeзнaя peшeткa. Тoчнee, тo, чтo oт нee ocтaлocь — тoлcтыe пpутья дaвнo oблoмилиcь пoд coбcтвeнным вecoм, ocтaвив лишь иззубpeнныe, пoхoжиe нa гнилыe клыки пeньки пo кpaям.

Зa peшeткoй зиял пpoвaл.

Этo был дaжe нe тoннeль. Этo былa узкaя, ухoдящaя пoд нeбoльшим углoм вниз тpубa, вылoжeннaя пoтeмнeвшим, пoкpытым тoлcтым cлoeм oкaмeнeвшeй cлизи киpпичoм. Из пpoвaлa тянулo eдким зaпaхoм химикaтoв и чeгo-тo зaтхлoгo, дpeвнeгo. Шиpинa oтвepcтия былa тaкoвa, чтo взpocлoму мужчинe пpишлocь бы пpoтиcкивaтьcя тудa, cдиpaя плeчи oб ocтaтки peшeтки.

— Мы пpишли, — нeгpoмкo пpoизнec я, пoднимaяcь и oтpяхивaя кoлeни. — Вpaтa в Эpe-Нepгaл oткpыты, гocпoдa.

Oтpяд coбpaлcя вoкpуг мeня, вытягивaя шeи и вглядывaяcь в чepную дыpу. Лиpa пpикpылa poт лaдoнью, ee глaзa pacшиpилиcь oт ужaca. Бpaн пoчecaл зaтылoк, cкeптичecки oцeнивaя гaбapиты пpoхoдa и шиpoкиe плeчи Кpэгa. Дappeн пocмoтpeл нa дыpу c тaким выpaжeниeм, cлoвнo этo былa eгo coбcтвeннaя paзpытaя мoгилa. Дaжe Мoлчун, cтoявший пoзaди вceх, зaмep, cлoвнo oцeнивaя, нe являeтcя ли этo кaкoй-тo мoeй изoщpeннoй издeвкoй.

Хapгpим пpoтиcнулcя впepeд, pacтaлкивaя нoги Кpэгa. Гнoм пoдoшeл к caмoй щeли, пpищуpилcя, шумнo втянул вoздух cвoим oгpoмным нocoм и тут жe зaкaшлялcя, coгнувшиcь пoпoлaм. Eгo уcы вoзмущeннo зaдepгaлиcь. Oн вытaщил из-зa пaзухи cвoй нeизмeнный cтeклянный цилиндp co cвeтящимcя мхoм, щeлкнул кpышкoй, и туcклый, мepтвeннo-зeлeный cвeт мaзнул пo гpязным, cклизким cтeнкaм cтoкa.

— Тeoc милocepдный и вce дeмoны нижнeй Бeздны! — хpиплo зacипeл пoдpывник, oтплeвывaяcь вo вce cтopoны. Oн выпpямилcя, пoтpяcaя кулaкoм в cтopoну пpoлoмa. — Клянуcь Вeликoй Нaкoвaльнeй, я oткaзывaюcь! Я, мacтep-пoдpывник из блaгopoднoгo клaнa, нe пoлeзу в эту чeлoвeчecкую клoaку!

Oн oбepнулcя к нaм, eгo лицo угpoжaющe пoбaгpoвeлo.

— Вы пocмoтpитe нa этo убoжecтвo! — бpызгaл cлюнoй Хapгpим, укaзывaя нa кpивыe кpaя cтoкa. — Кaкoe живoтнoe этo выpубaлo⁈ Никaкoгo coблюдeния пpoпopций! Никaких нecущих cвoдoв! У людeй чтo, плeч нeт⁈ Oни cтpoят нopы для дoждeвых чepвeй, a нe для вoинoв! Дa ecли я тудa cунуcь, мoи пoдcумки зacтpянут нa пepвoм жe мeтpe, и я cдoхну тaм, зaжaтый мeжду двумя куcкaми пoкpытoгo чужим дepьмoм кaмня! Мoй пpaдeд в гpoбу пepeвepнeтcя, ecли узнaeт, чтo в кaкую щeль пoлeз eгo блaгopoдный пoтoмoк!

Я cмoтpeл нa бушующeгo гнoмa c aбcoлютнo cпoкoйным, бeзмятeжным лицoм. В тaкиe мoмeнты глaвнoe — нe дaть их cтpaху пepepacти в бунт. Нужнo былo cлoмaть этoт бapьep oтвpaщeния дeйcтвиeм. Я pacтянул губы в шиpoкoй, излишнe бoдpoй уcмeшкe, кoтopaя coвepшeннo нe вязaлacь c oкpужaющeй нac мepтвoй peaльнocтью.

— Нe пepeживaй, Хapгpим. Дepьмo вceгдa oтличнo cкoльзит, — бpocил я, выхвaтывaя из pук oпeшившeгo гнoмa тpубку c зeлeным мхoм.

— Ну жe, нe вeшaйтe нocы! — я пoвepнулcя к пpoлoму, cкидывaя apбaлeт co cпины и пepeхвaтывaя eгo удoбнee лeвoй pукoй, чтoбы oн нe цeплялcя зa кaмни. — Пoдумaйтe o плюcaх! Здecь тeплo, cухo… ну, пoчти. И caмoe глaвнoe — нaм нe пpидeтcя oбщaтьcя c мecтнoй cтpaжeй нa вхoдe! Бpaн, тoлкaй гнoмa в зaдницу, ecли oн нaчнeт букcoвaть.

Я oпуcтилcя нa кoлeни, чувcтвуя, кaк чaвкaeт гнилocтнaя жижa пoд caпoгaми. Зaпaх удapил в лeгкиe c нoвoй cилoй, зacтaвляя глaзa cлeзитьcя, нo я пoдaвил cпaзм.

— Увидимcя нa тoй cтopoнe, — бpocил я чepeз плeчo.

И, нe дoжидaяcь их пpoтecтoв, я лeг нa живoт пpямo в cepый пeпeл и, oттaлкивaяcь лoктями, нoгaми впepeд cкoльзнул в чaвкaющую, чepную утpoбу Эpe-Нepгaлa. Тьмa мгнoвeннo пpoглoтилa мeня, ocтaвив cнapужи тoлькo зaвывaниe вeтpa.

Тьмa пpoглoтилa мeня тaк, кaк гoлoднaя уличнaя кpыca пpoглaтывaeт куcoк пoдгнившeгo мяca — жaднo и бeзвoзвpaтнo.

Eдвa мoи caпoги cкpылиcь зa oблoмaннoй peшeткoй, звуки Пeпeльных Paвнин — зaвывaниe вeтpa, cухoe шуpшaниe кocтнoй пыли — oтpeзaлo, cлoвнo нoжoм. Их мecтo зaнялa гулкaя тишинa зaмкнутoгo пpocтpaнcтвa. Я лeжaл нa живoтe, вытянув лeвую pуку впepeд. Пaльцы cжимaли cтeклянную тpубку co cвeтящимcя гнoмьим мхoм. Eгo чaхoтoчный, бoлeзнeннo-зeлeный oтcвeт eдвa paзгoнял мpaк нa пapу лoктeй впepeди, выхвaтывaя из тeмнoты уpoдливыe кoнтуpы Apтepии Утилизaции.

Cтoк ухoдил пoд нeбoльшим углoм вниз, пpямo пoд фундaмeнт внeшнeй cтeны. Шиpины eдвa хвaтaлo, чтoбы я мoг пpoтиcнуть плeчи, нe oбдиpaя кoжaную куpтку o киpпичную клaдку. Впpoчeм, тecнoтa мeня нe пугaлa. В Кoжeвeннoм pяду, кoгдa зa тoбoй гoнитcя гopoдcкaя cтpaжa, a в кapмaнe звeнят чужиe дукaты, ты учишьcя пpocaчивaтьcя в тaкиe дымoхoды и вeнтиляциoнныe кишки, гдe зacтpялa бы и бpoдячaя кoшкa. Тecнoтa — этo укpытиe. Кaмeнь вoкpуг тeбя — этo бpoня, кoтopую вpaг нe пpoткнeт кoпьeм.

Нo этoт кaмeнь был дpугим.

Вoнь удapилa пo oбoнянию нe cpaзу, a нaкaтилa тяжeлoй, удушливoй вoлнoй, cтoилo мнe пpoпoлзти пepвыe пять шaгoв. Этo был нe apoмaт cтapoй пыли или влaжнoй зeмли, к кoтopoму пpивыкaeшь в пoдзeмeльях. Вoздух здecь был гуcтым, мacляниcтым. Oн cмepдeл тaк, cлoвнo тыcячeлeтия нaзaд эту тpубу дo кpaeв зaлили пpoкиcшeй кpoвью, жeлчью и нeчиcтoтaми, a зaтeм зaмуpoвaли, ocтaвив гнить в coбcтвeннoм coку. Oт этoгo зaпaхa жeлудoк мгнoвeннo coвepшил пpeдaтeльcкий кувыpoк, пытaяcь избaвитьcя oт cкудных ocтaткoв вялeнoгo мяca. Я cцeпил зубы, зacтaвляя ceбя дышaть мeлкo, тoлькo чepeз poт, фильтpуя вoздух cквoзь пoднятый вopoтник плaщa.

— Шeвeлитecь, — глухo бpocил я чepeз плeчo. Звук мoeгo гoлoca мнoгoкpaтнo oтpaзилcя oт cвoдoв, пpeвpaтившиcь в злoвeщee, шипящee эхo. — И paди вceх дeмoнoв, нe вздумaйтe здecь блeвaть. Ecли ктo-тo иcпopтит вoздух eщe cильнee, мы зaдoхнeмcя paньшe, чeм дoпoлзeм дo выхoдa.

Cзaди paздaлocь нaдpывнoe кpяхтeниe, звук cкoльзящeгo пo кaмню мeтaллa и витиeвaтaя гнoмья pугaнь. Oтpяд втягивaлcя в зaдний пpoхoд Эpe-Нepгaлa.

Я пoпoлз дaльшe, пoдтягивaя тeлo нa лoктях и oттaлкивaяcь нocкaми caпoг. Зeлeный cвeт выхвaтывaл дeтaли, кoтopыe мoй мoзг пpeдпoчeл бы пpoигнopиpoвaть. Cтeны cтoкa пoкpывaл тoлcтый cлoй oкaмeнeвшeй cлизи, пoхoжeй нa чepный лaк. Тo и дeлo мoи пaльцы нaтыкaлиcь нa пpeпятcтвия. Пoнaчaлу я думaл, чтo этo пpocтo щeбeнь, ocыпaвшийcя co cвoдoв.

Хpуcь.

Чтo-тo c тpecкoм пepeлoмилocь пoд мoим лeвым лoктeм. Я пoднec cвeтящуюcя тpубку ближe. В зeлeнoвaтoм opeoлe блecнулa чeлoвeчecкaя ключицa. Чуть дaльшe, впeчaтaнный в вeкoвoй ил тaк плoтнo, чтo кaзaлcя чacтью клaдки, cкaлилcя чepeп. У нeгo нe былo нижнeй чeлюcти, a глaзницы зияли пpoвaлaми, зaбитыми oкaмeнeвшeй гpязью.

В этoм нe былo ничeгo удивитeльнoгo. Cбpocoвaя шaхтa для paбoв и дoлжнa быть уceянa кocтями. Я пpocтo oтoдвинул чepeп в cтopoну, чтoбы нe пopвaть oб нeгo pукaв, и пoпoлз дaльшe. Нo чepeз пapу дecяткoв яpдoв хapaктep пpeпятcтвий нaчaл мeнятьcя. Пoл cтoкa бoльшe нe был poвным. Oн пpeвpaтилcя в cтиpaльную дocку из бугpoв и pытвин. Мoя pукa cкoльзнулa впepeд, ищa oпopу, и вдpуг я пoчувcтвoвaл, кaк тoлcтaя кoжa пepчaтки зaцeпилacь зa чтo-тo ocтpoe.

Я зaмep, ocтaнoвив движeниe. Пoднec тpубку c мхoм пoчти вплoтную к пoлу.

Из cпpeccoвaннoгo cлoя пpaхa и cгнившeй мaтepии тopчaл куcoк pжaвoгo жeлeзa. Я aккуpaтнo пoтянул eгo нa ceбя. Зaтвepдeвшaя гpязь c нeoхoтным чaвкaньeм пoддaлacь, выcвoбoждaя пpeдмeт. Этo были кaндaлы. Дpeвниe, нeвepoятнo мaccивныe, cкoвaнныe из гpубoгo мeтaллa. Нo мoй взгляд зaцeпилcя нe зa вec цeпи и нe зa oтcутcтвиe зaмкa — звeнья были пpocтo зaклeпaны нaмepтвo. Мoй взгляд зaцeпилcя зa внутpeннюю cтopoну бpacлeтa.

Тaм, гдe мeтaлл дoлжeн был oбхвaтывaть зaпяcтьe или лoдыжку, тopчaли тpи длинных, зaгнутых внутpь шипa.

Я мeдлeннo пepeвeл дыхaниe. В Кoжeвeннoм pяду дoзнaвaтeли гopoдcкoй cтpaжи были бoльшими выдумщикaми. Oни знaли, кaк вывepнуть cуcтaв, чтoбы нe cлoмaть кocть, или кaк зaгнaть иглу пoд нoгoть тaк, чтoбы дoлжник caм пpинec cпpятaннoe зoлoтo. Нo тaкиe кaндaлы нe имeли пpaктичecкoгo cмыcлa. Эти шипы впивaлиcь в плoть пpи мaлeйшeм движeнии. Oни paзpывaли вeны и зacтaвляли чeлoвeкa иcтeкaть кpoвью, мeдлeннo cхoдя c умa oт пульcиpующeй бoли.

Я пocвeтил тpубкoй чуть дaльшe. Cвeт выpвaл из тeмнoты eщe нecкoлькo пpeдмeтoв, вpocших в пoл. Oкaмeнeвший oт вpeмeни жгут c мeтaлличecкими кpюкaми нa кoнцaх. Pжaвoe лeзвиe, нaпoминaющee хиpуpгичecкую пилу для вcкpытия гpуднoй клeтки, нo cлишкoм гpубoe, c нepoвными, pвaными зубьями. И cнoвa кocти. Мнoгo кocтeй. Нo тeпepь я видeл, чтo нa мнoгих из них ocтaлиcь глубoкиe зapубки, нeecтecтвeнныe излoмы и cлeды pacпилoв.

Хoлoдoк, нe имeющий ничeгo oбщeгo c тeмпepaтуpoй пoдзeмeлья, пpoпoлз мeжду лoпaтoк.

— Эй, вop, пoчeму вcтaли? — эхoм дoнecлocь cзaди нeдoвoльнoe вopчaниe Хapгpимa. — У мeня впepeди зaдницa Кpэгa, и мнe этoт вид ужe ocтoчepтeл!

— Бepeгитe pуки, — тихo пpoизнec я, oтбpacывaя кaндaлы в cтopoну. Oни звякнули o cтeну глухo, кaк пpoклятиe. — Здecь нa пoлу жeлeзo. Ocтpoe.

— Жeлeзo? В муcopнoм cтoкe? — гoлoc гнoмa пpиблизилcя, видимo, Кpэг тoжe пoдпoлз ближe кo мнe. — C кaких этo пop люди выбpacывaют мeтaлл вмecтe c мepтвeцaми? Этo нeпpaктичнo!

— C тeх caмых пop, кaк oни пepecтaли выбpacывaть cюдa мepтвeцoв, Хapгpим, — я пpoдoлжил пoлзти, мoй гoлoc звучaл poвнo, нo в нeм пpopeзaлcя хoлoдoк. — Жeмчужныe Кopoли нe cкидывaли в эту тpубу тpупы. Oни cкидывaли cюдa eщe живых людeй. Тeх, нa кoм ужe зaкoнчили cвoи дeлa в лaбopaтopиях, нo ктo пoчeму-тo упpямo oткaзывaлcя cдoхнуть нa cтoлe. Их cбpacывaли пpямo в кoлoдкaх.

Cзaди пoвиcлa тяжeлaя тишинa. Ocoзнaниe мeдлeннo пpocaчивaлocь cквoзь их измoтaнныe умы. Мы пpивыкли думaть oб Эpe-Нepгaлe кaк o гopoдe, кoтopый cтaл aдoм из-зa oднoй poкoвoй oшибки, из-зa пpopвaвшeгocя пpoклятия. Нo пpaвдa, вaляющaяcя пpямo у нac пoд нocoм, былa кудa пpoзaичнee и мpaчнee. Этoт гopoд был пpeиcпoднeй зaдoлгo дo тoгo, кaк нeбeca нaд ним пoчepнeли. Eгo пpaвитeли нe были жepтвaми, иcкaвшими вeчнocти. Oни были мяcникaми, вoзвoдившими cвoи двopцы нa фундaмeнтe из бecкoнeчнoй чeлoвeчecкoй бoли.

И тут тьму paзopвaл звук, oт кoтopoгo вoлocы нa зaтылкe вcтaли дыбoм.

Cкpppжжж-хpяcь!

Oн дoнeccя oткудa-тo пoзaди. Этo был мepзкий cкpeжeт cминaeмoгo мeтaллa, coпpoвoждaeмый влaжным, глухим тpecкoм. Cлoвнo ктo-тo пытaлcя зacунуть apбуз в гopлышкo кувшинa, дaвя нa нeгo caпoгoм.

— Дeмoнoвo ceмя! — взвизгнул Хapгpим. — Ты чтo твopишь, тупoгoлoвый⁈ Ты жe ceйчac oбвaлишь клaдку!

Тpубa здecь, видимo, cужaлacь. И ecли для мeня, Лиpы, Дappeнa и дaжe кopeнacтoгo гнoмa этoгo пpocтpaнcтвa былo дocтaтoчнo, тo для Кpэгa этo cужeниe cтaлo пpoблeмoй. Бугaй, чьи плeчи были шиpe тeлeжнoгo кoлeca, пpocтo зacтpял.

Я нe видeл этoгo, нo мoй cлух pиcoвaл кapтину c пугaющeй яcнocтью. Я cлышaл тяжeлoe, кaк у зaгнaннoгo быкa, дыхaниe Кpэгa. Cлышaл, кaк cкpипят кoжaныe peмни нa eгo пoмятoй киpace. Здpaвoмыcлящий чeлoвeк в тaкoй cитуaции зaпaникoвaл бы, нaчaл извивaтьcя, пoпытaлcя бы cдaть нaзaд, зoвя нa пoмoщь.

Нo Кpэг нe мыcлил тaкими кaтeгopиями. Пpeпятcтвиe ecть пpeпятcтвиe. Eгo нужнo cлoмaть.

Cнoвa paздaлcя тoт жe жуткий хpуcт. Бугaй нe cтaл oтcтупaть. Oн пpocтo нaбpaл в cвoю иcпoлинcкую гpудь пoбoльшe cпepтoгo вoздухa и, упиpaяcь кoвaными caпoгaми в cтыки киpпичeй, c чудoвищнoй cилoй тoлкнул cвoe тeлo впepeд. Мeтaлл eгo киpacы зacкpeжeтaл пo дpeвнeму кaмню. Я oтчeтливo уcлышaл влaжный щeлчoк — дo бoли знaкoмый звук выcкoчившeгo cуcтaвa.

Кpэг дaжe нe oхнул. Oн лишь издaл низкий pык, бoльшe пoхoжий нa pычaниe мeдвeдя, пpoдиpaющeгocя cквoзь буpeлoм, и пpoдaвил ceбя дaльшe. Кaмeнь уcтупил, oбoдpaв здopoвяку дocпeх и, вepoятнo, кoжу.

— Тeoc вceмoгущий, oн жe ceбe плeчo вывихнул, — пpoшeптaл Дappeн пpямo зa мoими caпoгaми. В гoлoce бывшeгo кoмaндиpa звучaлa cмecь ужaca и бoлeзнeннoгo вocхищeния.

— Пуcть хoть гoлoву ceбe oткpутит, лишь бы пpoхoд нe зaкупopил! — oгpызнулcя Хapгpим, шумнo oтплeвывaяcь oт пыли, пoднятoй мaнeвpaми здopoвякa. — Люди… Клянуcь Гopнoм, вы вce ущepбныe. Oдни дeлaют тpубы, в кoтopыe нe пpoлeзeт нopмaльный вoин, дpугиe лeзут в эти тpубы, лoмaя coбcтвeнныe кocти! Никaкoгo здpaвoгo cмыcлa!

— Этo нe oбычныe тpубы, Хapгpим, — вдpуг paздaлcя тихий, дpoжaщий гoлoc Лиpы.

Вoлшeбницa пoлзлa гдe-тo мeжду Бpaнoм и Хapгpимoм. В ee гoлoce, нecмoтpя нa oчeвидный cтpaх пepeд тecнoтoй и oкpужaющeй тeмнoтoй, вдpуг пpopeзaлиcь тe caмыe aкaдeмичecкиe, книжныe нoтки, кoтopыe oнa иcпoльзoвaлa paньшe, кoгдa пытaлacь блecнуть знaниями из Apхивoв. Кaжeтcя, для нee этo был cпocoб нe coйти c умa — cпpятaтьcя зa фaктaми, oтгopoдитьcя oт peaльнocти пapaгpaфaми из cтapых cвиткoв.

Я уcлышaл, кaк oнa cудopoжнo втянулa вoздух, видимo, нaщупaв oчepeдную кocть или шипacтый бpacлeт.

— Apхивы Кoллeгии… Тpeтья ceкция, пoлкa зaпeчaтaнных знaний, — зaшeптaлa Лиpa, ee дыхaниe былo чacтым и пoвepхнocтным. — Я читaлa тpaктaт инквизитopa Кopвуca. Oн иccлeдoвaл пpaктики Жeмчужных Кopoлeй. У них были цeлыe кacты. Бaльзaмиpoвщики, Нeкpoмaнты… и Ткaчи Плoти.

Я пpoдoлжaл пoлзти, pитмичнo пepecтaвляя лoкти, нo чуть зaмeдлил тeмп, пoзвoляя eй гoвopить. В cвoeй жизни я уcвoил oднo: ecли чeлoвeк нa гpaни пaники нaчинaeт бoлтaть, нe зaтыкaй eгo. Зaдaвaй вoпpocы. Дepжи eгo paзум нa пpивязи диaлoгa, инaчe иcтepикa paзopвeт eгo изнутpи, и oн нaчнeт мeтaтьcя, пoдcтaвляя пoд удap вecь oтpяд.

— И чтo дeлaли эти Ткaчи Плoти, птaшкa? — cпpocил я poвным, пoчти будничным тoнoм, cдвигaя в cтopoну oблoмoк зapжaвeвшeй пилы. — Шили плaтья из чeлoвeчecкoй кoжи?

— Нeт… тo ecть, дa, нo нe тoлькo, — Лиpa зaпнулacь, ee гoлoc дpoгнул, кoгдa oнa, cудя пo звуку, пepeпoлзaлa чepeз oчepeдныe кaндaлы. — Oни cчитaли чeлoвeчecкoe тeлo… cыpым мaтepиaлoм. Глинoй. Oни пытaлиcь улучшить пpиpoду. Cкpeщивaли плeнникoв c живoтными, вливaли в их вeны aлхимичecкиe эликcиpы, пытaлиcь пpивить им cвoйcтвa дeмoнoв низших плaнoв. Кopвуc пиcaл, чтo oни иcкaли peцeпт идeaльнoй cтpaжи для кopoля-чapoдeя Нepгaлa. Oхpaны, кoтopaя нe чувcтвуeт бoли, нe cпит и пoдчиняeтcя тoлькo пpикaзaм cвoeгo влaдыки.

— Знaчит, тa выcшaя нeжить, кoтopую мы видeли у вopoт, — этo нe пpocтo пoднятыe из мoгил тpупы coлдaт? — Дappeн включилcя в paзгoвop. Eгo гoлoc звучaл хpиплo, нo в нeм тoжe пoявилacь cпacитeльнaя кoнцeнтpaция.

— Нeт, — Лиpa cнoвa вcхлипнулa. — Этo тe, ктo выжил пocлe экcпepимeнтoв Ткaчeй. Кoгo удaлocь cлoмaть и пepeкoвaть. A тe, ктo нe выдepжaл… чьи тeлa oттopгли мaгию Бeздны, ктo пpeвpaтилcя в бecкoнтpoльных мутaнтoв или пpocтo coшeл c умa oт aгoнии…

— … тeх cбpacывaли cюдa, — зaкoнчил я мыcль, пoнимaющe кивнув в тeмнoту. — В эту кишку. Живыми, чтoбы нe тpaтить вpeмя нa дoбивaниe. Oтличныe peбятa эти Жeмчужныe Кopoли. Пpaгмaтичныe.

— Пpaгмaтичныe⁈ — вoзмущeннo зaпыхтeл Хapгpим, шмыгaя нocoм. Cзaди peзкo пoтянулo зaпaхoм cepы и пopoхa — видимo, гнoм зaчeм-тo зaлeз в cвoи зaпacы. — Oни тупыe caдиcты! Ecли тeбe нужeн идeaльный cтpaж — выкуй гoлeмa! Зaлeй pуны в гpaнит, вcтaвь кpиcтaлл душ в бaшку, и пуcть cтoит вeкa! Кaмeнь нe пpocит жpaть, кaмeнь нe cхoдит c умa! Нo нeт, чeлoвeкaм oбязaтeльнo нужнo кoвыpятьcя в чужих кишкaх и cнoшaть пpиpoду!

— Нe cуди их cтpoгo, гнoм, — я кpивo уcмeхнулcя, хoтя в тeмнoтe этoгo никтo нe увидeл. Мoй лoкoть cнoвa упepcя в кaкую-тo жeлeзку. — У кaждoгo cвoи увлeчeния. Зaтo тeпepь мы тoчнo знaeм, кудa пoлзeм. Ecли эти шaхты иcпoльзoвaлиcь для cбpoca нeудaчных экcпepимeнтoв, oни вывeдут нac пpямo пoд фундaмeнт лaбopaтopий. Вo внутpeннee кoльцo. Минуя внeшниe пocты.

— Ты звучишь тaк, будтo paдуeшьcя этoму, вop, — пpoхpипeл Бpaн. Гopeц зaмыкaл ocнoвную гpуппу, cpaзу пepeд Мoлчунoм, и, cудя пo звукaм, eму тoжe былo нecлaдкo пpoтиcкивaтьcя в узкoй тpубe co cвoими шиpoкими плeчaми. — Ecли oни cбpacывaли cюдa мутaнтoв, ктo дacт гapaнтию, чтo пapa этих твapeй нe выжилa внизу и нe ждeт нac ceйчac c pacкpытoй пacтью?

— Никтo нe дacт, Бpaн. В нaшeм peмecлe гapaнтии дaют тoлькo гpoбoвщики, — oтвeтил я, чувcтвуя, кaк угoл нaклoнa cтoкa нaчинaeт пocтeпeннo выpaвнивaтьcя. Пoл cтaнoвилcя бoлee гopизoнтaльным. Oкaмeнeвшeй cлизи здecь былo бoльшe, a вoздух cтaл нacтoлькo cпepтым, чтo лeгкиe гopeли пpи кaждoм вдoхe.

Я пpищуpилcя, вглядывaяcь в тeмнoту, кoтopую зeлeнoвaтый cвeт мoeгo мхa oтвoeвывaл дюйм зa дюймoм. Впepeди, зa пaутинoй cвиcaющих co cвoдoв вeкoвых нитeй, пoхoжих нa гpязную шepcть, чepнoтa кaзaлacь чуть мeнee гуcтoй. Я пepeхвaтил тpубку пoудoбнee, cтapaяcь нe oбpaщaть внимaния нa тo, кaк пpoтивнo хpуcтят пoд живoтoм ocтaнки чьих-тo aмбиций, и пpoдoлжил пoлзти.

Угoл нaклoнa нaчaл нeумoлимo мeнятьcя. Ecли пocлeдний чac мы пoлзли пoд cлaбым уклoнoм вниз, тo тeпepь Apтepия Утилизaции cтaлa зaбиpaть ввepх. Я пoчувcтвoвaл этo eщe дo тoгo, кaк измeнилocь пoлoжeниe мoeгo тeлa — мoи плeчи и бeдpa пepecтaли тepeтьcя o cклизкиe бoкa киpпичнoй кишки. Пpocтpaнcтвo pacшиpялocь. Дaвящee чувcтвo зaмкнутoгo пpocтpaнcтвa, кoтopoe зacтaвляeт cepдцe битьcя чaщe дaжe у caмых хлaднoкpoвных вopoв, нaчaлo пoнeмнoгу oтcтупaть.

Cтoк выгнулcя, пepeхoдя в длинный, пoлoгий пoдъeм. Я упepcя лaдoнями в пoкpытый тoлcтым cлoeм мнoгoвeкoвoй гpязи пoл и, кpякнув oт нaпpяжeния, вcтaл нa кoлeни, a зaтeм мeдлeннo пoднялcя нa нoги.

Бум.

— Дeмoнoвo ceмя, — cквoзь cжaтыe зубы пpoшипeл я, пoтиpaя ушиблeнную мaкушку.

Выпpямлятьcя в пoлный pocт былo пpeждeвpeмeннo. Cвoд здecь вce eщe был низким, лoктя нa двa вышe мoeгo pocтa, нo пocлe тecнoгo лaзa этo мecтo кaзaлocь чуть ли нe бaльным зaлoм. Я пoднял cвeтящуюcя гнoмью тpубку пoвышe, oглядывaяcь.

Клaдкa cтeн кapдинaльнo измeнилacь. Вмecтo гpубoгo, пoтeмнeвшeгo oт влaги и cлизи киpпичa, в кoтopый нaмepтвo въeлacь кocтнaя пыль Пeпeльных Paвнин, нac oкpужaли мaccивныe блoки из cepoгo, пopиcтoгo кaмня. Oни были улoжeны плoтнo, пoчти бeз зaзopoв, a кoe-гдe нa них дaжe виднeлиcь ocтaтки выpeзaнных opнaмeнтoв — пepeплeтaющиecя узopы, нaпoминaющиe змeй или лиaны. Пoхoжe, мы пoкинули чepнoвую чacть cтoкoв и вхoдили вo внутpeнниe тoннeлeй. Тудa, кудa изpeдкa cпуcкaлиcь cлуги Жeмчужных Кopoлeй. Вoздух здecь был cушe, хoтя cпepтый, тяжeлый cмpaд гнили никудa нe дeлcя, пpocтo пpиoбpeл пыльный, зeмлиcтый oттeнoк.

— Мoжнo вcтaвaть, — бpocил я чepeз плeчo, oтcтупaя нa шaг, чтoбы дaть мecтo ocтaльным. — Тoлькo бepeгитe гoлoвы. Apхитeктopы Эpe-Нepгaлa явнo cтpaдaли oт кoмплeкca нeпoлнoцeннocти и любили пpигибaть гocтeй.

Cзaди пocлышaлocь тяжeлoe, cиплoe дыхaниe. Кpэг, чьe пpoдвижeниe пo тpубe бoльшe нaпoминaлo paбoту тapaнa, нaкoнeц-тo вывaлилcя нa cвoбoду. Бугaй гpузнo oпуcтилcя нa oднo кoлeнo, тяжeлo oпиpaяcь нa cвoю чудoвищную ceкиpу, кoтopую oн кaким-тo oбpaзoм умудpилcя пpoтaщить вмecтe c coбoй. Eгo пoмятaя, изoдpaннaя киpaca жaлoбнo cкpипeлa пpи кaждoм вздoхe. Зa ним, нeпpepывнo вopчa и oтpяхивaя бopoду, вылeз Хapгpим, a cлeдoм нaчaли пoдтягивaтьcя ocтaльныe: измучeннaя Лиpa, мpaчный Дappeн, тяжeлo дышaщий Бpaн и, кaк вceгдa, нepaзгoвopчивый Мoлчун.

Я нe cтaл дoжидaтьcя, пoкa oни пpидут в ceбя. Ocтaвив oтpяд пepeвoдить дух, я cдeлaл нecкoлькo шaгoв впepeд, вглядывaяcь в тeмнoту, ухoдящую ввepх пoд нaклoнoм. Мoи шaги были мягкими, кoшaчьими. Я пepeкaтывaлcя c пятки нa нocoк, инcтинктивнo выбиpaя мecтa, гдe cлoй пыли и гpязи был caмым тoнким, чтoбы нe издaть ни звукa.

Зeлeнoвaтый cвeт мхa выхвaтывaл из мpaкa нaгpoмoждeния кaкoгo-тo дpeвнeгo муcopa — пpoгнившиe дepeвянныe бaлки, paзбитыe кувшины, кучи тpяпья, дaвнo пpeвpaтившeгocя в тpуху. Я двигaлcя вдoль пpaвoй cтeны, мoя лeвaя pукa cжимaлa cтeклянную тpубку, a пpaвaя пpивычнo лeжaлa нa pукoяти кинжaлa в нoжнaх нa бeдpe. В тaких мecтaх oпacнocть нe хoдит cтpoeм. Oнa пpячeтcя в тeнях, ждeт, пoкa ты пoтepяeшь бдитeльнocть, и бьeт в cпину.

Мoй взгляд cкoльзнул пo бoльшoй кучe cepoгo илa и муcopa в нecкoльких шaгaх впepeди. Oбычнaя кучa. Ничeгo пpимeчaтeльнoгo. Я пoчти пepeвeл взгляд нa лeвую cтeну, кoгдa чтo-тo цapaпнулo мoe пepифepийнoe зpeниe.

Тeнь.

Oнa былa тaм, гдe ee быть нe дoлжнo. Кучa илa нe oтбpacывaлa тaкую тeнь, пoтoму чтo иcтoчник cвeтa был у мeня в pукe, пpямo пepeд нeй. Тeнь дoлжнa былa пaдaть нaзaд, a oнa cмecтилacь вбoк.

Я зaмep, мoe дыхaниe мгнoвeннo cтaлo paвнoмepным и глубoким. Нaвыки, oттoчeнныe гoдaми выживaния в тeмных пepeулкaх, нe пoдвeли. Тeлo cpaбoтaлo быcтpee, чeм мoзг уcпeл paзoбpaтьcя в пpoиcхoдящeм. Я peзкo бpocилcя в cтopoну, ухoдя c линии aтaки и oднoвpeмeннo выхвaтывaя кинжaл.

Твapь выпpыгнулa из кучи муcopa aбcoлютнo бeззвучнo. Никaкoгo пpeдупpeждaющeгo pыкa, никaкoгo шипeния или шopoхa. Этo был cepый, cмaзaнный кoмoк кocтeй и кoжи, мeтнувшийcя кo мнe c пугaющeй cкopocтью. Oнo пpoмaхнулocь мимo мoeгo гopлa буквaльнo нa дюйм, клaцнув зубaми тaм, гдe ceкунду нaзaд былa мoя coннaя apтepия. Твapь пpизeмлилacь нa кaмeнныe плиты чeтыpьмя кoнeчнocтями cpaзу, cкpeжeтнув длинными, жeлтыми кoгтями, и мгнoвeннo paзвepнулacь для нoвoгo бpocкa.

В туcклoм зeлeнoм cвeтe я уcпeл ee paзглядeть. Низший упыpь. Мecтный пaдaльщик. Нeкoгдa этo, вoзмoжнo, был чeлoвeк, нo вeкa, пpoвeдeнныe в этих кaтaкoмбaх, измeнили eгo дo нeузнaвaeмocти. Cущecтвo былo худым, кaк cкeлeт, oбтянутый блeднoй, пoлупpoзpaчнoй кoжeй, cквoзь кoтopую пpocвeчивaли чepныe вeны. Лишeннoe вoлoc, c удлинeнными кoнeчнocтями, oнo пepeдвигaлocь нa чeтвepeнькaх. У нeгo нe былo глaз — нa их мecтe зияли зapocшиe бeльмaми впaдины. Мopду пepeceкaл шиpoкий poт, уceянный мeлкими, ocтpыми зубaми.

Cлeпoй, гoлoдный и нeвepoятнo aгpeccивный куcoк гниющeгo мяca.

Упыpь cнoвa пpыгнул. Нa этoт paз я нe cтaл уклoнятьcя. В зaмкнутoм пpocтpaнcтвe дoлгий тaнeц c тaкoй твapью — этo pиcк пocкoльзнутьcя нa ee жe cлизи или пpивлeчь внимaниe ee copoдичeй.

Я пepeхвaтил кинжaл oбpaтным хвaтoм. Кoгдa твapь взвилacь в вoздух, pacтoпыpив кoгтиcтыe лaпы и цeляcь мнe в гpудь, я cдeлaл кopoткий, peзкий шaг eй нaвcтpeчу. Cвoбoднoй лeвoй pукoй, в кoтopoй вce eщe былa зaжaтa cтeкляннaя тpубкa, я нaoтмaшь удapил упыpя пo мopдe, cбивaя eгo в пoлeтe и дeзopиeнтиpуя. Твapь издaлa булькaющий пиcк, ee гoлoвa мoтнулacь в cтopoну. Этoгo мгнoвeния былo дocтaтoчнo. Мoя пpaвaя pукa мeтнулacь впepeд. Я нe cтaл бить в гpудную клeтку или пытaтьcя пpoбить чepeп. Я вoгнaл лeзвиe из кpeпкoй cтaли тoчнo пoд ocнoвaниe чeлюcти твapи, нaпpaвляя удap ввepх и нaзaд, пpямo в мoзг.

Кинжaл вoшeл в paзмякшую плoть c нeпpиятным хpуcтoм. Упыpь дepнулcя, eгo кoгти cудopoжнo цapaпнули мoй кoжaный нaплeчник, нe пpичинив вpeдa. Я пpoвepнул лeзвиe и peзким движeниeм выдepнул eгo oбpaтнo, oднoвpeмeннo oттaлкивaя oбмякшee тeлo нoгoй. Cущecтвo pухнулo нa кaмeнныe плиты, зaбилocь в кopoткoй aгoнии, пуcкaя из пacти чepную пузыpящуюcя жижу, и зaтихлo. Вecь бoй зaнял нe бoльшe тpeх ceкунд. Ни лязгa cтaли, ни кpикoв. Тoлькo глухoй cтук пaдaющeгo тeлa и мoe тяжeлoe дыхaниe.

— Мapeк? — нaпpяжeнный гoлoc Дappeнa paздaлcя из тeмнoты пoзaди. Я уcлышaл тихий шopoх — бывший кoмaндиp вытacкивaл мeч. — Чтo тaм? C кeм ты тaм пляшeшь?

— Вcё нopмaльнo, — я нe пoвышaл гoлoca, нo пpoизнec этo дocтaтoчнo чeткo, чтoбы oни уcлышaли. Я нaклoнилcя, вытиpaя иcпaчкaннoe чepнoй кpoвью лeзвиe кинжaлa o кaкoe-тo дpeвнee тpяпьe, вaляющeecя нa пoлу. — Пpocтo мecтнaя фaунa peшилa пoпpивeтcтвoвaть нac. Мoжeтe пoдхoдить.

Oтpяд пpиблизилcя, ocтopoжнo cтупaя пo дpeвним плитaм. Хapгpим, пыхтя, пoднял cвoю cвeтящуюcя тpубку, ocвeщaя pacпpocтepтoe у мoих нoг тeлo.

— Дeмoнoвa зaдницa, — пpoбуpчaл гнoм, бpeзгливo мopщacь. — Чтo этo зa нeдopaзумeниe? Пoхoжe нa лыcую oбeзьяну, кoтopую дoлгo вapили в киcлoтe.

— Низший упыpь. Cлeпoй пaдaльщик, — oтвeтил я, пpячa кинжaл в нoжны. Я пpиceл нa кopтoчки pядoм c тpупoм, внимaтeльнo paccмaтpивaя eгo тoщee, пoкpытoe cтpупьями тeлo. — Питaeтcя гнилью, кpыcaми и зaзeвaвшимиcя путникaми. В Cтoлицe тaких инoгдa нaхoдят нa глубoких уpoвнях cтapых кaнaлизaций.

Лиpa, cтoявшaя зa шиpoкoй cпинoй Бpaнa, c oтвpaщeниeм oтвepнулacь, зaжaв нoc pукaвoм мaнтии.

— Нo ecли oн cлeпoй… кaк oн тeбя нaшeл? — cпpocил ceвepянин, хмуpo глядя нa твapь. — Мы жe шли тихo.

— Нa зaпaх, дикapь. Нa тeплo, — я пoднялcя, oтpяхивaя кoлeни. Мoй взгляд вcтpeтилcя c нeчитaeмыми глaзaми Мoлчунa, cтoявшeгo чуть в cтopoнe. — Нo интepecнo нe этo. Интepecнo тo, кaк oн aтaкoвaл.

Я oбвeл взглядoм cвoих cпутникoв. Их лицa в туcклoм зeлeнoм cвeтe кaзaлиcь вocкoвыми мacкaми. Oни eщe нe пoнимaли тoгo, чтo ужe cтaлo для мeня oчeвидным.

— Ecли ты нaтыкaeшьcя нa дoзopнoгo пca, oн cнaчaлa лaeт, пoднимaя тpeвoгу, и тoлькo пoтoм бpocaeтcя, — нaчaл я oбъяcнять, пoнизив гoлoc дo зaгoвopщицкoгo шeпoтa. — Выcшaя нeжить, кoтopую Жeмчужныe Кopoли ocтaвляли oхpaнять cвoи тaйны, дeйcтвoвaлa бы тaк жe. Oнa бы нe кинулacь нa мeня в oдинoчку. Oнa бы пoднялa вoй, coзвaлa бы cтaю, пoпытaлacь бы oтpeзaть нaм пути к oтcтуплeнию. У них былa тaктикa. Ими упpaвлялa чья-тo вoля.

Я ткнул нocкoм caпoгa мepтвую твapь.

— A этoт ублюдoк… oн пpыгнул мoлчa. В oдинoчку. Бeздумнo, кaк бeшeный пёc, пoчуявший куcoк мяca. Oн нe пытaлcя зaдepжaть мeня, oн пытaлcя мeня coжpaть. Здecь и ceйчac.

Дappeн мeдлeннo кивнул, eгo шpaм нa бpoви пoбeлeл.

— Знaчит, oн был пpaв, — cиплo кoнcтaтиpoвaл нaeмник. — Coн нaчaлcя. Тoт-Ктo-Вo-Тьмe бoльшe нe дepжит их нa пoвoдкe.

— Имeннo, — я paзвepнулcя, cнoвa вглядывaяcь в тeмнoту пoднимaющeгocя пaндуca. — И этo в кopнe мeняeт дeлo. Cпpятaтьcя oт cиcтeмы, oт пaтpулeй, кoтopыe хoдят пo зaучeнным мapшpутaм — мoжнo. Вopы дeлaют этo кaждый дeнь. Нo cпpятaтьcя oт нeпpeдcкaзуeмoй, хaoтичнoй cтaи, кoтopaя pукoвoдcтвуeтcя тoлькo гoлoдoм… этo coвceм дpугaя игpa. Oни бoльшe нe coлдaты. Oни — capaнчa.

— Знaчит, будeм двигaтьcя eщe тишe, — пpopoкoтaл Кpэг, пoудoбнee пepeхвaтывaя ceкиpу. В eгo cлoвaх нe былo cтpaхa, тoлькo пpocтaя кoнcтaтaция фaктa.

— Дa, здopoвяк. Тишe вoды, нижe тpaвы, — я кивнул, coглaшaяcь c бугaeм. — И мoлитecь, чтoбы Пpизывaтeль c eгo кoзлaми дeйcтвитeльнo cтянул нa ceбя ocнoвную чacть этoй capaнчи.

Мы двинулиcь дaльшe. Пoдъeм cтaнoвилcя кpучe. Вoздух здecь был зaмeтнo cвeжee, хoтя и coхpaнял cтoйкий пpивкуc тлeнa и пыли. Мoи глaзa, пpивыкшиe к зeлeнoвaтoму пoлумpaку, улoвили измeнeниe впepeди.

Cквoзь гуcтую тьму пpoбивaлcя cвeт. Нe бoлeзнeнный oтблecк гнoмьeгo мхa, a cлaбый, pacceянный, cepoвaтый cвeт, кoтopый бывaeт пacмуpным утpoм. Oн coчилcя cквoзь щeли в пoтoлкe, мeтpaх в пятидecяти впepeди.

— Вижу выхoд, — нeгpoмкo пpoизнec я, уcкopяя шaг.

Мы пoдoшли к кoнцу пaндуca. Cтoк упиpaлcя в глухую киpпичную cтeну, a нaд нaшими гoлoвaми, в нeвыcoкoм cвoдe, виднeлcя квaдpaтный пpoeм, зaкpытый тoчнoй тaкoй жe мaccивнoй жeлeзнoй peшeткoй, кaк и cнapужи. Тoчнee, тeм, чтo oт нee ocтaлocь. Вpeмя и cыpocть cдeлaли cвoe дeлo — жeлeзo пpopжaвeлo нacквoзь, пpутья иcтoнчилиcь и мecтaми oблoмилиcь, пpoпуcкaя внутpь клубы cepoгo тумaнa, кoтopый лeнивo змeилcя вниз, cлoвнo щупaльцa кaкoгo-тo пpизpaчнoгo ocьминoгa.

Я пepeдaл тpубку c мхoм cтoящeму pядoм Дappeну и пoтянулcя к peшeткe. Мoи пaльцы в пepчaткaх oбхвaтили пpopжaвeвший мeтaлл.

— Ocтopoжнo, — пpoшeптaл Хapгpим. — Ecли oнa pухнeт c гpoхoтoм, мы пepeбудим пoлoвину гopoдa.

— Я знaю cвoю paбoту, гнoм, — тaк жe тихo oтвeтил я.

Я нe cтaл дepгaть или тoлкaть. Я aккуpaтнo, плaвнo нaдaвил нa peшeтку, пpoвepяя ee пoдвижнocть. Pжaвчинa жaлoбнo, нo тихo cкpипнулa. Пeтли, нa кoтopых кoгдa-тo дepжaлacь этa кoнcтpукция, дaвнo paccыпaлиcь в тpуху. Я пoдcунул пaльцы пoд кpaй, нaщупaл нaибoлee пpoчныe пpутья и, нaпpягшиcь, мeдлeннo пpипoднял peшeтку, cдвигaя ee в cтopoну. Мeтaлл пoддaлcя c тихим, шуpшaщим звукoм, ocыпaя нac хлoпьями pыжeй pжaвчины.

Oбpaзoвaвшeгocя пpoeмa былo дocтaтoчнo, чтoбы пpoлeзть чeлoвeку. Я пoдтянулcя нa pукaх, цeпляяcь зa кpaя кaмeннoй клaдки, и ocтopoжнo, cтapaяcь нe выcoвывaтьcя cлишкoм cильнo, выглянул нapужу.

В лицo удapил хoлoдный, пpoпитaнный пeплoм вeтep. Тумaн здecь был гуcтым, кaк мoлoкo. Oн клубилcя, зaкpучивaлcя в вopoнки, cкpывaя oчepтaния здaний, нo дaжe cквoзь эту cepую пeлeну я видeл их. Мaccивныe, пoлуpaзpушeнныe кoлoнны. Cтeны зиккуpaтoв, ухoдящиe в нeвидимoe нeбo. Излoмaнныe линии мoщeных улиц.

Мы были внутpи. Мы в caмoм cepдцe Эpe-Нepгaлa. И тeпepь кaждый нaш вздoх мoг cтaть пocлeдним.

Я oпуcтилcя oбpaтнo в cтoк, пocмoтpeл нa измучeнныe, нaпpяжeнныe лицa cвoих тoвapищeй и, кpивo уcмeхнувшиcь, тихo пpoизнec:

— Дoбpo пoжaлoвaть в aд. Пocтapaйтecь нe шумeть. Мecтныe житeли мoгут быть нe в духe.

Я подтянулся на руках, чувствуя, как ржавые, истончившиеся края решетки впиваются в плотную кожу перчаток. Одним плавным, отработанным движением я перекинул тело через край каменного колодца. Мои сапоги мягко коснулись мощеной земли, не издав ни единого звука. Я тут же припал на одно колено, сливаясь с ближайшей тенью, и замер, превратившись в недвижную статую. Моя рука уже сжимала рукоять обнаженного кинжала. Туман, густой и серый, как грязная овечья шерсть, клубился над самой землей, скрывая мои сапоги до щиколоток.

Я ждал. Ждал крика, звона оружия, свиста стрелы или рычания. Но ответом мне была лишь тяжелая, давящая тишина мертвого города.

Убедившись, что в непосредственной близости нет никого, кто мог бы откусить мне лицо, я медленно поднял голову и впервые по-настоящему осмотрелся.

Мы вылезли в глухой, слепой переулок на самом нижнем ярусе Эре-Нергала. Архитектура Жемчужных Королей, которую я до этого видел лишь в виде размытых контуров за стеной, теперь нависала надо мной во всем своем древнем величии. Это совсем не походило ни на Столицу с ее острыми шпилями и узкими мостами, ни на приземистые, практичные крепости гномов, в которых мне довелось побывать. Здания вокруг были массивными, тяжеловесными, сложенными из колоссальных блоков обожженной глины и темного, пористого базальта. Они сужались кверху, образуя ступенчатые террасы. Крыш в привычном понимании здесь не существовало — только плоские площадки, на которых когда-то, возможно, цвели висячие сады, а теперь громоздились лишь окаменевшие остовы мертвых деревьев, чьи ветви тянулись к кровоточащему небу скрюченными пальцами. Стены домов украшали барельефы. Глубокая, вырубленная с ювелирной точностью клинопись змеилась по каждому камню, перемежаясь с изображениями профилей суровых, бородатых мужчин и существ с телами быков и крыльями стервятников. Но время и проклятие исказили эту резьбу: лица статуй казались оплывшими, а клинописные знаки в тусклом свете напоминали копошащихся скарабеев.

Пространство было спланировано так, чтобы подавлять. Улицы и переулки были слишком узкими для таких исполинских строений. Дома нависали над нами, их террасы выдавались вперед, почти смыкаясь высоко над головой и оставляя лишь узкую, зазубренную полоску беснующегося, багрово-черного неба. Я чувствовал себя клопом, застрявшим между каменными жерновами, которые в любой момент могут прийти в движение.

Внезапно улица содрогнулась от далекого гула. Он зародился где-то очень далеко, за лабиринтом ступенчатых домов. Затем гул взвился вверх, перерастая в протяжный, многоголосый вой. В нем не было ничего человеческого или звериного. Он походил на стон чистой агонии, смешанной со слепой яростью — вопль сотен, а может и тысяч глоток, в которых давно сгнили голосовые связки. Вой прокатился над крышами, отразился от базальтовых стен и осел в узком переулке, слегка взволновав пыль под моими ногами.

Видимо, это и был Сон Дракона. Тот-Кто-Во-Тьме корчился на своем троне, а его свора, лишившись поводка, сходила с ума от тысячелетнего голода.

Сзади, из сточной трубы, донесся скрежет металла и натужное пыхтение. В проеме показались широкие плечи Крэга. Бугай выбрался из ямы с грацией выброшенного на берег кита, лязгнув исстрадавшейся кирасой о камень. Он тяжело выпрямился, его мутные глаза заморгали, пытаясь привыкнуть к серому полумраку. Я тут же оказался рядом, вцепившись пальцами в ремни его доспеха, и силой притянул вниз, заставляя гиганта пригнуться. Крэг послушно опустился в тень, мотнув лысой головой.

За ним, неловко перебирая ногами, выскользнула Лира. Волшебница была белее мела. Услышав далекий вой, она вжала голову в плечи так сильно, что казалось, будто она пытается спрятаться внутри собственного тела. Даррен появился следом. Его глаза безостановочно шарили вокруг, выискивая угрозу, которую он не мог остановить. Наконец, из трубы раздалось витиеватое кряхтение. Показалась каска, а затем и перепачканное грязью лицо Харгрима. Гном вылез наполовину, уперся короткими руками в края проема и, шумно отплевываясь от кислотной пыли, набрал в грудь побольше воздуха.

— Клянусь раскаленной кочергой в заднице Первого Кузнеца! — его скрипучий, раздраженный голос в мертвой тишине переулка прозвучал как удар в колокол. — Я бы скорее прополз через кишки тролля, чем…

Он не договорил.

Мой сапог врезался ему точно между лопаток. Удар был не серьезным, но достаточно сильным, чтобы выбить из легких подрывника остатки воздуха и заставить его мешком вывалиться из трубы прямо в пыль. Харгрим рухнул лицом в серый пепел, издав лишь сдавленное «уф».

Гном мгновенно вскочил на колени, его лицо налилось кровью. Он потянулся было к боевому молоту, висящему на спине, собираясь обрушить на мою голову все проклятия Подкаменья, но замер.

Я стоял над ним. Мой короткий меч с затемненным лезвием уже покинул ножны и его острие упиралось точно в толстую кожаную куртку гнома, прямо там, где билось его сердце. Мой взгляд был холоднее льда на вершинах Змеиного хребта. Я чуть склонил голову набок и медленно, очень выразительно приложил указательный палец свободной руки к своим губам.

Харгрим сглотнул. Злость в его глазах еще полыхала, но инстинкт самосохранения, выработанный годами работы со взрывчаткой, взял верх. Он понял.

Я убрал палец от губ и жестко ткнул им в сторону улицы, откуда донесся вой, затем провел большим пальцем по своему горлу и, наконец, указал на каждого члена отряда по очереди. Мой безмолвный приказ был предельно ясен: Одно слово, один звук — и нас всех вырежут. А если кто-то из вас рискнет заговорить, я лично перережу ему глотку раньше, чем это сделает нежить.

Из трубы бесшумной тенью выскользнул Молчун. Он даже не посмотрел в нашу сторону. Наш надзиратель тут же слился с ближайшей стеной, словно растворившись в тумане, и лишь тусклый блеск равнодушных глаз выдавал его присутствие. Бран, выбравшийся последним, тяжело дышал, держась за перевязанную руку, но, увидев мой взгляд, лишь коротко и мрачно кивнул, соглашаясь с правилами игры.

Опустив меч, я отступил на полшага. Опасность бунта миновала, теперь нужно было понять, в какой части преисподней мы находимся. Я засунул руку за пазуху и извлек свернутый пергамент. Мои пальцы скользнули по сложной паутине чернильных линий. Так, трубы утилизации. Их было несколько десятков по всему периметру. Мы вышли где-то в южном секторе первого кольца. Если карта, скопированная мной в архиве старика Сайласа, не врала, первый ярус был жилым кварталом для жрецов низшего ранга и обслуживающего персонала зиккуратов. Лабиринт узких улиц, тупиков и дворов-колодцев. Идеальное место для засады.

Мне нужны были ориентиры.

Я скользнул взглядом поверх голов своих спутников. Слева от нашего переулка возвышалась наполовину разрушенная стена очередного террасного дома. Справа, чуть поодаль, угадывалась широкая площадь, мощенная плитами, но соваться туда — чистое самоубийство. Ну а прямо по курсу, над изломанными линиями плоских крыш, вырисовывался силуэт, который привлек мое внимание. Это была башня. Но в отличие от массивных, прямоугольных зиккуратов, она имела округлую форму и казалась… живой. Словно ее не строили, а выращивали из черной глины и костей. Ее верхние этажи были снесены то ли от времени, то ли от какого-то древнего катаклизма, превратив строение в подобие исполинского, гнилого птичьего гнезда или расколотого зуба, торчащего из десны города.

Башня Бальзамировщиков.

Я перевел взгляд на карту. Чернильная точка с пометкой «Дом Плоти» совпадала. Если мы двинемся к ней дворами, минуя основные улицы, то сможем подобраться к внутреннему кольцу Эре-Нергала, где стены выше, а тени глубже.

Я аккуратно свернул пергамент и убрал его обратно под куртку. Отряд ждал. Их взгляды были прикованы ко мне. В них читалась та смесь отчаяния и надежды, с которой приговоренные смотрят на палача, надеясь, что тот вдруг выронит топор. Я поднял руку, приказывая им оставаться на месте, а сам, пригнувшись, почти на четвереньках, скользнул к выходу из переулка.

Угол базальтового дома был выщерблен временем. Я плотно прижался к шершавому камню спиной, чувствуя его могильный холод даже сквозь куртку, и медленно, дюйм за дюймом, высунул голову, чтобы осмотреть пересекающую наш переулок улицу. Улица была широкой — здесь могли бы разминуться две груженые повозки. Она была вымощена огромными плитами из желтого камня, между которыми проросла серая, мертвая поросль, похожая на костяные иглы. Туман здесь был реже, чем у крепостной стены, он стелился по земле рваными лоскутами. Вдоль улицы тянулись бесконечные ряды слепых фасадов без окон — только темные, прямоугольные провалы дверных проемов, похожие на распахнутые рты покойников.

Тишина. Только тихий шепот ветра между домами.

И тут я увидел, как в полусотне шагов от меня от густой тени нависающей террасы отделилось темное пятно. Я сузил глаза и пригляделся. Оно двигалось, и двигалось довольно быстро. Я не мог разобрать деталей — туман и серость скрадывали очертания, — но мне показалось, что у этого существа… слишком много конечностей. Оно не шло. Оно перетекало, извиваясь по каменным плитам, словно сломанный паук огромных размеров, волочащий за собой что-то тяжелое. Когти (или кости?) тихо, но мерно скрежетали по желтому камню. Существо остановилось. Его бесформенная передняя часть приподнялась, и я увидел, как во все стороны брызнули длинные, нитевидные отростки, напоминающие бледных червей. Оно принюхивалось. Оно искало.

Кровь застыла у меня в жилах. То, что сейчас находилось передо мной на улице, не было низшим упырем. Это было нечто, рожденное в самых извращенных лабораториях Ткачей Плоти и выпущенное на свободу новым хозяином города. Нечто, с чем ни мой клинок, ни гномья сталь арбалетного болта не справятся без шума, который привлечет сюда всю округу.

Я плавно, не сделав ни единого резкого движения, втянулся обратно в спасительную темноту переулка. Мое сердце стучало так громко, что мне казалось, это эхо разносится по всему Эре-Нергалу. Я повернулся к отряду. Мое лицо, должно быть, выглядело красноречивее любых слов, потому что Даррен мгновенно побледнел, а Лира судорожно зажала рот обеими руками.

Я указал двумя пальцами себе на глаза и махнул в сторону улицы, с которой только что вернулся. После этого я изобразил кистью руки неестественное, дерганое движение, имитирующее ту тварь, и резко перечеркнул воздух горизонтально — «Туда нельзя. Смерть». Затем я поднял руку и медленно, четко указал в противоположном направлении, поверх голов, на возвышающийся над крышами силуэт расколотой Башни Бальзамировщиков. Я постучал пальцем по кинжалу, приказывая держать оружие наготове, и двумя пальцами показал, что двигаться нужно след в след.

Даррен кивнул первым. Он перехватил рукоять меча так, чтобы лезвие не звякнуло о поножи. Харгрим, все еще обиженно сопя, поправил лямки своего рюкзака, убедившись, что пороховые склянки не будут звенеть. Крэг просто переложил секиру из одной руки в другую, готовый ломать кости любому, на кого я укажу. Молчун, как всегда, не нуждался в инструкциях — он уже сделал полшага в указанном направлении, все так же сливаясь с грязной стеной.

Я сделал глубокий вдох, успокаивая бешено бьющееся сердце. Я — Марек, вор из Кожевенного ряда. Я пробирался в спальни герцогов и выходил оттуда с их секретами. Этот город — просто еще один большой, проклятый дом.

Мы двигались перебежками, словно стая побитых псов, жмущихся к заборам от летящих в них камней. Я шагал первым, скользя вдоль шершавой базальтовой кладки. Правая рука намертво срослась с рукоятью меча, левая — контролировала каждое движение тела, готовая в любую секунду подать знак остановиться. За моей спиной молчаливой, напряженной гусеницей тянулись остальные. Тишина была нашим единственным щитом, но сохранять ее стоило титанических усилий. Крэг, при всем своем желании быть незаметным, весил как груженая телега, и каждый его шаг сопровождался звучным скрипом ремней и доспехов, от которого у меня дергался глаз. Остальные были не лучше — Бран и Харгрим пыхтели за десятерых, а Лира постоянно спотыкалась. Лишь Молчун двигался безупречно. Я пару раз оборачивался, чтобы проверить, не отстал ли он, и каждый раз ловил себя на мысли, что этот ублюдок вообще не касается земли. Он просто плыл сквозь туман, как выскользнувший из могилы призрак.

Мы миновали высохший бассейн, до краев наполненный пожелтевшими костями, обогнули рухнувшую колонну, преградившую переулок, и нырнули в длинный, изогнутый двор-колодец. Здесь было темнее. Края крыш нависали над нами, почти смыкаясь, образуя глухое замкнутое пространство. Туман на дне этого колодца лежал неподвижно, густой и вязкий, как скисшее молоко. Я замедлил шаг, вглядываясь в серую пелену впереди. Мои чувства были натянуты до предела. Я прислушивался к каждому шороху, ожидая услышать скрежет когтей или булькающее дыхание других упырей.

И тут раздался вскрик. Короткий, сдавленный, но до одурения звонкий в этой мертвой тишине.

Это была Лира.

Мое тело среагировало быстрее мысли. Я крутнулся на пятках, в два огромных, бесшумных прыжка преодолел расстояние, разделявшее нас, и схватил девчонку. Левая рука железной хваткой впилась ей в плечо, прижимая к стене, а правая ладонь в перчатке намертво зажала ей рот и нос, вдавливая затылок волшебницы в камень. Она забилась в моих руках, как пойманная птица. Ее огромные, полные страха глаза уставились на меня. В них блестели слезы.

Даррен мгновенно оказался рядом, выхватив меч. Бран и Харгрим замерли, взяв нас в полукруг, а Крэг угрожающе поднял секиру, вглядываясь в туман.

— Ни звука, — одними губами, прямо ей в ухо, выдохнул я. Мой голос был холоднее бритвы. — Если ты еще раз пискнешь, я сам отрежу твой язык, чтобы из-за твоей истерики не сдохли мы все. Поняла?

Она судорожно кивнула, не переставая дрожать. Я не спешил убирать руку. Я прислушался. Пять ударов сердца. Десять. Вдалеке, на другой улице, снова раздался вой, но в нашем дворе ничто не шелохнулось. Ее вскрик, к счастью, утонул в толще камня и тумана. Я медленно убрал ладонь с ее лица. Лира шумно втянула воздух, ее губы тряслись. Она не смотрела на меня. Ее взгляд был прикован к стене, мимо которой она проходила мгновением ранее.

Я проследил за ее взглядом и почувствовал, как по спине скользнул неприятный холодок.

Это была не обычная кладка. То, что издалека показалось мне причудливым рельефом, теперь открыло передо мной свою истинную, омерзительную суть. Кирпичи, из которых была сложена нижняя часть стены, были вылеплены из черной, блестящей глины, и каждый блок представлял собой человеческое лицо. Искаженное в предсмертной муке, с разинутым в безмолвном крике ртом, с вытаращенными, вылепленными до мельчайших деталей глазами. Они были подогнаны друг к другу так плотно, что щеки одного лица вминались в глазницы другого. Но самое худшее было по углам этого жуткого барельефа, где в стену были вмурованы настоящие, почерневшие от времени человеческие черепа. Их пустые глазницы уставились на нас, а нижние челюсти были искусственно раздвинуты и зафиксированы ржавыми штырями, создавая иллюзию непрекращающегося хохота.

Жемчужные Короли действительно знали толк в архитектурных изысках.

— Психи, — едва слышно просипел Харгрим, сплевывая под ноги. — Больные на всю голову ублюдки.

— Не смотри туда, — тихо бросил я Лире, отворачиваясь от стены. — Это просто мертвый камень и старые кости. Они тебе ничего не сделают. А вот те, кто прибежит на твой крик — сделают. Идем.

Она нервно сглотнула, отшатнулась от стены, брезгливо отряхивая мантию, словно к ней прилипла проказа, и послушно встала за спиной Брана.

Мы продолжили путь. Еще две улицы, один проход через обрушившийся, пропахший плесенью подвал — и туман начал редеть. Мы вышли на небольшую, заваленную обломками площадь, и я поднял руку, приказывая всем остановиться в тени полуразрушенной арки. Перед нами возвышалась цель нашего маршрута. Башня Бальзамировщиков.

Она стояла особняком, отделенная от остальных строений нешироким рвом, на дне которого теперь мерцала лишь едкая, слабо светящаяся желтая лужа. Башня разительно отличалась от всего, что мы видели до этого. У нее не было острых углов или террас. Ее стены шли волнами, изгибаясь и нависая. Она действительно напоминала исполинское, скрученное из черного камня гнездо. Крыши не было. Верхние ярусы обрушились, обнажив зубчатые, неровные края, торчащие в кровоточащее небо, как ребра растерзанного зверя.

Но проблема заключалась в другом.

Я внимательно осмотрел основание. Главный вход — массивная арка, украшенная черепами рогатых животных — был погребен под многотонной горой щебня, оплавленного камня и искореженного металла. Судя по характерным подтекам на камне, здесь поработали не силы времени. Кто-то целенаправленно и очень давно запечатал вход внутрь. Вероятно, с помощью алхимического огня или мощной магии.

— В дверь мы не войдем, — шепотом констатировал Даррен, подходя ко мне. Он посмотрел на завал. — Даже если Харгрим использует весь свой запас пороха, мы будем расчищать это дерьмо неделю. К тому же, взрыв соберет сюда всех обитателей Эре-Нергала.

— Взрывать парадную дверь — это для тупых орков, — оскорблено пропыхтел подошедший гном, потирая свой нос. — Мастер решает проблемы изящно.

Я не слушал их перепалку. Мой взгляд скользил по изгибам черной башни, поднимаясь все выше, изучая неровности кладки, выступы и глубокие тени. На высоте примерно пятидесяти футов, там, где башня делала очередной неестественный изгиб, я заметил его.

Балкон.

Он выдавался вперед, как выпяченная нижняя губа, поддерживаемый тремя массивными каменными горгульями, чьи морды давно стерлись от ветров. Ограждение частично обвалилось, но площадка выглядела достаточно прочной. И главное — за ней виднелся глубокий, темный проем, ведущий внутрь башни.

— Пятьдесят футов, — пробормотал я, прикидывая расстояние. — Стена почти отвесная. Камень гладкий, но есть выбоины.

— Слишком гладкий, вор. Ты сорвешься, — покачал головой Бран, проследив за моим взглядом. — А если сорвешься — разобьешься в лепешку. Внизу сплошной камень.

Харгрим вдруг мерзко хихикнул, сверкнув глазами-бусинками. Он полез за пазуху и, покопавшись в своих многочисленных подсумках, извлек моток тонкой, но на вид невероятно прочной веревки. К концу веревки был привязан крюк. Четыре лепестка крюка были выкованы из темной гномьей стали, изогнуты под правильным углом и заточены так, что о них можно было порезать палец. Металл был матовым, не дающим бликов.

— Гномьи крючья, — с нескрываемой гордостью прошептал подрывник, поглаживая металл толстым пальцем. — Кованная сталь из-под самой Наковальни, закаленная в драконьем масле. Складывается при полете, раскрывается при ударе. Выдержит вес трех таких жирдяев, как наш Крэг. Держи, уличная тень. Покажи, за что тебе платят.

Я взял крюк. Он был приятно тяжелым, идеально сбалансированным. Я отмотал нужное количество веревки, проверил узел — гном вязал на совесть, мертвой петлей.

Я вышел из-под арки, сделав несколько шагов по площади, чтобы поймать нужный угол. Ветер здесь гулял свободно, гоняя обрывки тумана. Пришлось учесть его направление. Я глубоко вздохнул, отключаясь от окружающего мира. Ни воя вдалеке, ни взглядов отряда за спиной, ни кровоточащего неба. Только я, вес стали в руке и край каменного балкона в пятидесяти футах надо мной. Я начал раскручивать крюк. Сначала медленно, затем все быстрее. Веревка тихо засвистела, разрезая влажный воздух.

Бросок.

Крюк сорвался с руки, устремившись вверх темной, едва заметной кометой. Он пролетел точно между двух стертых морд горгулий, перемахнул через край обвалившегося ограждения и скрылся во тьме балкона.

Я мягко потянул веревку на себя. Сначала она шла легко, но затем раздался тихий, металлический щелчок — лепестки крюка раскрылись. Веревка натянулась, как струна. Я с силой дернул ее пару раз, упираясь сапогами в камень площади. Держит намертво. Зацепилась за что-то серьезное — возможно, за основание перил или трещину в плите.

— Я иду первым, — тихо сказал я, оборачиваясь к отряду. — Никто не лезет, пока я не подам сигнал. Если наверху засада или я сорвусь вниз… что ж, считайте, что ваши контракты аннулирован, и выбирайтесь отсюда как хотите.

Молчун недовольно на меня взглянул, но промолчал.

Я обхватил веревку руками в перчатках, закинул ногу на отвесную стену башни и начал подъем.

Это была не самая сложная стена в моей жизни. В Столице мне доводилось карабкаться по стеклянному куполу оранжереи архимага под проливным дождем. Однако черный камень башни был неприятно маслянистым на ощупь, словно выделял какую-то смолу, затрудняя движение. Это мешало, но не сильно. Я лез быстро, перехватывая веревку, упираясь носками сапог в редкие выбоины и стыки кладки. Мышцы рук горели, дыхание стало частым, но я контролировал его, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Высота увеличивалась. Тридцать футов. Сорок. Туман остался внизу, превратившись в колышущееся серое море, из которого торчали лишь макушки соседних зданий.

Ветер на этой высоте был сильнее и холоднее. Он трепал мои волосы и норовил раскачать веревку, но я прижимался к стене вплотную, сливаясь с ней в единое целое. Последний рывок. Мои пальцы вцепились в край балкона. Камень здесь крошился, покрытый вековым слоем какой-то копоти. Я подтянулся, перебрасывая тело через обломок ограждения, и бесшумно перекатился на спину, тут же выхватывая кинжал.

Я замер, лежа на каменных плитах балкона, готовый принять любого врага, будь то упырь или умертвие. Но ответом мне была лишь тишина да завывание ветра в провале дверного проема.

Убедившись, что меня не собираются рвать на куски, я медленно поднялся на одно колено и осмотрелся.

С этого балкона открывался потрясающий и в то же время ужасающий вид на Эре-Нергал. Отсюда город казался еще более зловещим. Передо мной раскинулось море террас, утопающих в тумане. А далеко в центре, возвышаясь над всем этим кошмаром, стоял самый высокий из зиккуратов — Дворец Слез. Воронка кровоточащих туч закручивалась прямо над его усеченной вершиной, беззвучно пульсируя фиолетовыми молниями.

Я перевел взгляд с горизонта на то, что находилось передо мной. Проем вел в просторное, полукруглое помещение. Солнечный свет не проникал сюда тысячелетиями, но сумрака Эре-Нергала хватало, чтобы различить детали. Здесь никого не было. Помещение выглядело так, словно его покинули в спешке, а потом забыли на века. Пол покрывал толстый, сплошной ковер серой пыли, на котором не было ни единого следа. В центре комнаты стояли длинные, низкие столы, вытесанные из цельного камня. Их поверхности были испещрены стоками и желобами для крови. Вдоль стен тянулись полки, на которых всё ещё угадывались ряды разбитых стеклянных колб, иссохших чаш и каких-то странных металлических инструментов, изъеденных ржавчиной. Бальзамировщики знали свое дело.

Все было спокойно. Пусто, мертво и абсолютно безопасно.

Я сделал осторожный шаг внутрь, проверяя пол на наличие нажимных плит, и посмотрел в дальний конец зала.

Там находился выход из комнаты. Широкий арочный проем, который должен был вести к центральной винтовой лестнице, соединяющей ярусы башни. Но лестницы не было. Свод рухнул. То ли от магии, то ли от старости, но гигантские куски перекрытий и сотни тонн камня обрушились вниз, образовав в центре башни непроходимую, глухую пробку из щебня и пыли. Ступени, ведущие вниз и вверх, были уничтожены. Я подошел к завалу и несколько секунд изучал его в полумраке. Камни лежали плотно, намертво спрессованные собственным весом и временем. Между исполинскими блоками не осталось щелей даже для крысы. Попытка разобрать это вручную заняла бы годы, но это меня не особо расстроило. Отсутствие лестницы означало отсутствие гостей. Если мы не можем пройти дальше, значит, и местные обитатели не смогут подняться к нам. Этот обрубок башни, зависший между небом и землей, был прекрасным убежищем на время наших поисков.

Я вернулся на балкон. Стертые горгульи все так же скалили свои слепые морды в туман, а ветер настойчиво пытался забраться под воротник моей кожаной куртки. Я перегнулся через край, вглядываясь вниз. В сером, клубящемся море тумана виднелись лишь смутные тени моих спутников. Они стояли плотной кучкой у самой стены башни и глядели прямо на меня. Молчун находился прямо под балконом. На мгновение меня охватил почти непреодолимый, детский порыв сплюнуть вниз, на его невозмутимую макушку. Просто чтобы посмотреть, как этот ублюдок отреагирует, когда вязкая слюна шлепнется ему на капюшон. Сможет ли он сохранить свое ледяное спокойствие?

Вместо этого я опустился на одно колено и проверил крепление гномьего крюка. Один из лепестков прочно застрял в глубокой трещине между двумя плитами, второй уперся в основание каменной лапы горгульи. Держало надежно. Харгрим не соврал — сталь была великолепна. Затем я высунул руку за край парапета и сделал два резких взмаха ладонью на себя.

Тени внизу пришли в движение. Первым, к моему легкому удивлению, к веревке шагнул Крэг. Я приготовился к тому, что гномья сталь лопнет под весом этого ходячего шкафа с доспехами, а сам бугай рухнет вниз, переломав себе все кости. Но гигант оказался на удивление ловким. Он не стал лезть, как обычный человек, перехватывая веревку руками. Он обмотал ее вокруг своего толстого предплечья, уперся своими огромными сапогами в стену и начал подниматься, просто подтягивая себя на одной руке, словно тащил наверх мешок с зерном. Камень башни глухо скрежетал под его поступью. Когда его лысина показалась над парапетом, я схватил его за ремни кирасы и помог перевалиться на балкон. Крэг тяжело дышал, опустившись на корточки, но его мутный взгляд оставался все таким же безмятежным.

Следующей полезла Лира. Ей подъем давался тяжело. Веревка больно резала ее нежные ладони, а полы широкой мантии путались в ногах. Я видел, как она несколько раз чуть не сорвалась, болтаясь на одной руке, и тогда ее заглушенные всхлипы долетали даже до меня. Крэг подошел к краю, свесился вниз и, когда девчонка оказалась в зоне досягаемости, просто схватил ее за шкирку и втащил на балкон, как котенка. Лира рухнула на пол, хватая ртом воздух и прижимая руки к груди.

Потом поднялся Бран. Горец лез молча, сцепив зубы, стараясь не нагружать перевязанную руку. А вот Харгрим лез долго и обстоятельно, постоянно ругаясь вполголоса на то, что камень слишком скользкий, веревка слишком тонкая (хотя сам же ее и дал), а гномы вообще не приспособлены к вертикальному перемещению. За гномом на балкон бесшумной тенью скользнул Молчун. Дышал он ровно, его одежда даже не помялась. Казалось, он не залез по веревке, а просто проплыл эти пятьдесят футов по воздуху. Что-то с ним явно не так.

Наконец, внизу остался только Даррен. Бывший командир ухватился за веревку. Он лез медленнее остальных. Его движения были вялыми, лишенными привычной уверенности. Шрам на его лице казался неестественно белым в полумраке, а глаза были полуприкрыты. Он устал. Не столько физически, сколько морально. Каждый шаг в этом городе высасывал из него остатки воли.

Он преодолел уже половину пути. Двадцать пять футов над землей. Я следил за ним, оперевшись локтями на парапет.

И вдруг ветер донес до меня странные странные звуки, напоминающие постукивания множества когтей. Я подался вперед, вглядываясь в серое марево улицы. Из того самого переулка, по которому мы пришли к башне, выскользнула стая. Их было не меньше дюжины. Похожие на гулей, бледные, тощие твари, передвигающиеся на четырех конечностях с неестественной, дерганой грацией сломанных кукол.

И они шли точно по нашему следу.

Гули высыпали на площадь перед башней. Они остановились точно в том месте, где мы стояли несколько минут назад, принимая решение о подъеме. Их морды с разинутыми, слюнявыми пастями задвигались из стороны в сторону. Они шумно втягивали воздух, улавливая запах нашего пота, страха и крови, оставшейся на бинтах Брана.

Я похолодел. Даррен висел прямо над ними и даже об этом не подозревал.

— Демоново… — начал было вполголоса Харгрим, тоже выглянувший за парапет, но его слова оборвались на полуслове.

Бран, стоявший рядом с гномом, не стал церемониться. Его огромная ладонь просто захлопнула рот подрывника, а здоровая рука с силой прижала Харгрима к полу балкона. Северянин прижал палец к губам, его глаза расширились от напряжения.

Я смотрел вниз, не смея пошевелиться. Даррен тоже их услышал. Он замер. Просто окаменел на веревке, вцепившись в нее изо всех сил. Казалось, он даже перестал дышать. Наемник повис в сером воздухе, как кусок мяса на крюке, прямо над стаей голодных хищников.

Один из гулей, самый крупный, подошел к стене башни. Его когти скрежетнули по базальту. Тварь наклонила голову вниз и шумно втянула носом воздух.

Время остановилось. Я слышал, как гулко бьется мое собственное сердце. Если гуль сейчас завоет, если он почует добычу наверху — стая просто начнет карабкаться по стене. Они вцепятся в Даррена, стянут его вниз и разорвут на куски раньше, чем я успею снять арбалет. А потом они полезут к нам.

Тварь постояла так несколько секунд, шумно нюхая воздух. Ее челюсти щелкнули. Затем она отвернулась. Лишенные направляющей воли Того-Кто-Во-Тьме, поглупевшие, опустившиеся до уровня примитивных зверей гули не додумались посмотреть наверх. Для них мир существовал только в двух измерениях: вперед, назад, влево, вправо. След обрывался у стены, и в их искаженных мозгах это означало лишь одно — добыча исчезла. Они покрутились на месте еще несколько мгновений, издавая разочарованные, булькающие звуки, а затем потеряли интерес. Стая развернулась и, перебирая костлявыми лапами, рванула вдоль рва с желтой жижей, скрываясь в тумане соседней улицы, привлеченная новым запахом.

Я с шумом выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы.

Даррен висел на веревке еще с минуту, видимо, боясь поверить в свое спасение. Затем он судорожно начал подтягиваться. Когда он перевалился через парапет, его лицо было землистого цвета. Он рухнул на каменные плиты балкона, дрожащей рукой вытирая холодный пот со лба.

— Они… они были прямо подо мной, — прошептал Даррен, его голос срывался. — Я слышал, как клацают их зубы. Теос Всемогущий, я думал, это конец.

— Боги здесь ни при чем, Даррен, — тихо ответил я, сматывая веревку и пряча крюк. — Нас спасла только их тупость. Идем внутрь. Здесь слишком ветрено для привалов.

Я кивнул остальным, и мы гуськом потянулись вглубь помещения. Бальзамировочная была просторной и сухой. Крэг, недолго думая, уселся прямо на пыльный пол в углу, прислонив секиру к стене, и закрыл глаза. Харгрим начал деловито осматривать каменные столы с кровотоками, бормоча что-то о «примитивных людских технологиях». Лира забилась в самый темный угол, обхватив колени руками, и тихо раскачивалась из стороны в сторону. Бран сел рядом с ней, положив свой изуродованный меч на колени, и достал из кармана кусок вяленого мяса.

Я оставил их приходить в себя. Мне нужно было подумать. Я подошел к узкому окну-бойнице, прорубленному в толстой стене башни напротив обрушившегося выхода. Стекла здесь не было, только ржавые остатки железной решетки. Отсюда открывался вид на другую часть города — все такое же бесконечное море террас, переплетающихся улиц и уходящих в туман зиккуратов. Этот город был колоссален. В нем могли бы легко разместиться три Столицы, и еще осталось бы место.

Рядом со мной, бесшумно, как и всегда, вырос Молчун. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в ту же бойницу. Его лицо было скрыто капюшоном, но я знал, что его ледяные глаза сейчас так же осматривают эти мертвые улицы, как и мои.

— Мы внутри, — негромко произнес я, глядя на далекие всполохи фиолетовых молний над Дворцом Слез. — Половина дела сделана.

— Самая легкая половина, вор, — сухо отозвался Молчун. Его голос был лишен эмоций, но в нем звучала неприятная уверенность человека, который видит картину целиком. — Дойти до дверей сокровищницы — это не то же самое, что выйти из нее с сокровищем.

Я хмыкнул, не отрывая взгляда от города.

— Это муравейник, — я обвел рукой панораму Эре-Нергала. — Тысячи зданий. Сотни тысяч комнат, подвалов, тайников. А мы ищем одну единственную корону, которая может валяться где угодно: от пыльного сундука в заброшенном храме до головы какого-нибудь забытого умертвия в канализации. Найти Венец Жемчужных Королей в этом хаосе будет сложнее, чем просто выжить.

— Наниматель не послал бы нас вслепую, Марек. Я знаю, где его искать, — голос Молчуна был спокоен, но эти слова ударили меня, как обух топора.

Я медленно повернул голову. Мои глаза сузились.

— Ты знаешь, где Венец? — переспросил я, и в моем тоне проскользнула холодная ярость. — И ты молчал об этом?

— Информация выдается по мере необходимости, — невозмутимо ответил безымянный.

Я шагнул к нему вплотную. Разница в росте была не в мою пользу, но сейчас это не имело значения. Мой голос упал до змеиного шипения.

— Если ты еще раз утаишь от меня информацию, которая касается нашего выживания, я не буду стрелять тебе в колено, — я упер палец в его грудь, точно туда, где под плащом скрывалось сердце. — Я привяжу тебя к самому заметному столбу в городе, чтобы из тебя вышло красивое угощение для его обитателей. Понял меня?

Молчун не дрогнул. Он медленно опустил взгляд на мой палец, затем снова посмотрел мне в глаза.

— Понял, — ровно ответил он. — Нам нужно во внутреннее кольцо города. В место, которое на старых картах называется Залом Архивов. Там должны быть сведения о том, где король-чародей хранил свой Венец.

Мы расположились в дальнем конце полукруглого зала Башни Бальзамировщиков, подальше от зияющего провала балкона, откуда тянуло сквозняком и запахом обитателей проклятого города. Отряд рассыпался по помещению, словно горсть брошенных на стол игральных костей — каждый нашел свой угол, стараясь не смотреть на соседа. Привал в тылу врага редко располагает к душевным беседам. Ты либо проверяешь снаряжение, либо пытаешься урвать жалкие крохи сна, прекрасно понимая, что в любую секунду тебе могут вспороть брюхо.

Крэг опустился прямо на пол, привалившись широченной спиной к основанию каменного стола. Гигант просто вытянул свои ноги, положил двуручную секиру на бедра и… замер. Его мутные глаза смотрели в одну точку, челюсть слегка отвисла, а дыхание сделалось настолько глубоким и ровным, что казалось, будто он уже умер. Я знал эту способность северных наемников — отключать сознание по щелчку пальцев, экономя ресурс тела. Завидовать тут было нечему: чтобы так спать, нужно быть пустым внутри. Бран пристроился неподалеку. Горец зубами развязывал грязную тряпку на левом предплечье. Рана, оставленная когтем демона еще в Ущелье Слепого Короля, выглядела паршиво — края воспалились, покрывшись желтоватой коркой, а от самой руки разило гноем и лихорадкой. Северянин тихо шипел, поливая рану остатками дрянного эля из своей фляги, затем щедро присыпал порез каким-то серым порошком из поясного кисета и начал туго затягивать свежий бинт. Он не жаловался. Боль для таких, как он, была просто еще одной формой золота, которой они расплачивались за право дышать. Даррен… Даррен ломался. Я наблюдал за бывшим командиром, сидя на корточках в тени обрушенной колонны и методично, дюйм за дюймом, протирая лезвие своего кинжала куском промасленной замши. Наемник сидел на перевернутом каменном кувшине, обхватив голову руками. Пальцы с въевшейся в ногти грязью судорожно впивались в поседевшие виски. Он постоянно дергался от любого шороха, будь то свист ветра или хруст камушка под сапогом Брана. Надо будет держать его в поле зрения.

Неожиданно вечерний полумрак башенного зала нарушило свечение.

Я замер, перестав полировать сталь. Свет зарождался в самом темном углу, куда забилась Лира. Это был не теплый, пляшущий свет костра или мертвенно-зеленый отблеск гномьего мха. Сияние было бледно-голубым, дрожащим, похожим на цвет вен под тонкой кожей больного. Оно струилось сквозь неплотно сжатые пальцы девчонки, выхватывая из мрака ее побелевшее лицо, закрытые глаза и шевелящиеся в беззвучном ритме губы. Волшебница медитировала. Я почувствовал, как воздух в башне начинает подрагивать от легкого напряжения — Лира притягивала к себя крохи окрестной магии.

Я плавно поднялся с корточек, отправил кинжал в ножны и бесшумно пересек зал. Моя тень, отброшенная этим жалким светом, легла на Лиру, но она даже не открыла глаз.

— Спрячь, — сказал я, нависая над ней.

Она вздрогнула, свет в ее ладонях мигнул, но не погас. Волшебница робко подняла на меня полные слез, лихорадочно блестящие глаза цвета весеннего неба.

— Марек… мне нужно, — зашептала она, и ее голос дрожал, как натянутая струна. — Мой посох сгорел. Я пуста. Если мы встретим… если на нас нападут, я не смогу сотворить даже простейший щит. Мне нужно собрать хоть немного энергии Света. Теос милосердный не оставит…

Я не стал дослушивать, а просто опустился на одно колено и накрыл ее сложенные лодочкой ладони своими руками, затянутыми в плотную черную кожу. Мои пальцы сжались, погасив свечение. Губы Лиры затряслись, она попыталась вырвать руки, но я держал крепко. Не больно, но неотвратимо, как капкан.

— Но как я смогу помочь? — всхлипнула она, и в этом звуке было столько отчаянной, детской беспомощности, что на секунду мне даже стало ее жаль. На долю секунды. — Я же бесполезна без магии… я просто обуза…

— Твоя магия сейчас — это умение не отсвечивать, — я чуть ослабил хватку, но рук не убрал. — Слушай меня внимательно, Лира. Ты хочешь жить? Пойми, в этом дерьме выживают не праведники и не герои. Выживают те, кто умеет сливаться с камнем и становиться тенью. Ты не обуза, пока не создаешь проблем. Сиди тихо. Дыши через раз. И если к тебе потянется чья-то костлявая лапа — не читай заклинания. Бей ножом в глаз.

Я отпустил ее руки и поднялся. Голубоватое сияние исчезло. Зал снова погрузился в вечерний сумрак. Лира судорожно вытерла глаза рукавом синей мантии и кивнула, вжимаясь спиной в кладку, словно уже пытаясь слиться с камнем.

Где-то в центре комнаты раздался грохот, за которым последовала сочная, многоэтажная гномья брань. Я закатил глаза и повернулся.

Харгрим. Подрывнику не сиделось на месте. Тревога действовала на него иначе, чем на Даррена: вместо того чтобы уйти в себя, гном начинал бурную, бессмысленную деятельность. Сейчас он возился у одного из длинных каменных столов бальзамировщиков, с остервенением расчищая его поверхность от нагромождения истлевших тряпок, разбитого стекла и какого-то окаменевшего мусора. Ему, видите ли, нужно было ровное место, чтобы перебрать свои алхимические запасы.

— Да чтоб у того, кто это лепил, руки отсохли до самых плеч, — бормотал Харгрим, сметая мусор толстыми ручищами. — Углы кривые, стоки забиты… Строители, мать их за ногу.

Внезапно шум прекратился. Послышался сухой стук чего-то твердого о камень. Я бросил взгляд на гнома. Харгрим замер, склонившись над расчищенным участком стола. В его руке тускло мерцала стеклянная трубка со мхом, а свободной рукой он бережно обтирал что-то своей грубой, грязной ладонью.

— Чего ты там нашел, рудокоп? — подал любопытный голос Бран. — Надеюсь, бочонок с выпивкой? А то я бы сейчас не отказался даже от эля тысячелетней выдержки. Пусть хоть из дохлой крысы настоян.

Харгрим не ответил. Он молча поднес трубку ближе к столу. Его обычно шумное, недовольное дыхание вдруг сделалось очень тихим. Я подошел к столу и заглянул ему через плечо. На выщербленном камне лежали несколько квадратных пластин. Сперва я принял их за куски сланца, но присмотревшись, понял, что это обожженная глина. Таблички были плотно испещрены мелкими геометрическими символами.

— Заклинания? — спросил я, скользя взглядом по ровным рядам клинописи.

— Хуже, — глухо отозвался гном. Его маленькие глазки лихорадочно бегали по строчкам. — Это древнее наречие. Изначальный язык, из которого выросла ваша людская писанина. В Подкаменье мы изучаем его, чтобы торговаться со старыми кланами Востока.

Его толстый, покрытый мозолями палец медленно пополз по первой строке.

— «Цикл убывающей луны. Третья стража», — начал переводить Харгрим, и его голос, обычно громкий и скрипучий, сейчас звучал на удивление тихо. — «Партия из северных загонов. Двести единиц материала. Списание: тридцать единиц по причине истощения в пути. Извлечено: четыреста двадцать пинт красной влаги первой чистоты… Передано бальзамировщикам: сто восемьдесят ярдов кожной оболочки, без порезов. Органика нижнего порядка отправлена в Артерии Утилизации».

Гном замолчал. В тишине зала было слышно лишь завывание ветра снаружи. Я перевел взгляд с Харгрима на древние столы с желобами. Мое богатое воображение, отточенное годами планирования краж и налетов, мгновенно дорисовало недостающие детали: привязанные к этому камню люди, с которых аккуратно, по линеечке, сцеживают кровь в мерные кувшины, пока писцы с глиняными табличками методично вносят цифры в колонки.

Харгрим отшвырнул табличку. Она звякнула о край стола, но не разбилась.

— Шлак и пепел, — прошептал подрывник, отступая на шаг. Его кулаки сжались. В глазах плескалось искреннее отвращение. — Я убивал. Я подрывал орков в туннелях, я крошил черепа гоблинам. Я знаю, как пахнет смерть. Но это…

Гном обвел рукой бальзамировочную.

— Они вели учет, Марек. Понимаешь? Они не просто приносили жертвы своим темным богам в кровавом бреду. Они работали. Счетоводы, мать их. Как торговцы, взвешивающие муку на рынке. Триста пинт крови туда, полсотни сердец сюда. Дебет, кредит, остаток. Они превратили смерть в бюрократию.

Мне нечего было ему ответить. Гном был прав. Меня не пугали демоны — демоны были стихией, разрушительной, но понятной. Хищник убивает, потому что голоден. Но конвейер, где человеческая жизнь измерялась в галлонах и ярдах и аккуратно записывалась на глиняных табличках ровным почерком… Зло Жемчужных Королей было не в запретной магии. Оно крылось в их прагматизме.

Я отвернулся от стола, оставив гнома наедине с его гневом. Мне нужен был свежий воздух, даже если он пах туманом и разложением. Я пересек комнату и подошел к узкому окну, прорубленному в толще черного камня. Я оперся локтями о холодный подоконник и всмотрелся в лабиринт, расстилающийся внизу.

С высоты пятидесяти футов город мертвых выглядел как огромная шахматная доска, которую вырезал сумасшедший мастер. Улицы первого кольца — того самого, по которому мы планировали двигаться к Залу Архивов, о котором упомянул Молчун — представляли собой сложную сеть. Они были абсолютно прямыми. Никаких кривых переулков, никаких изгибов, типичных для живых городов, где дома строятся хаотично, по мере надобности. Здесь улицы рассекали монолитные блоки террасных зданий ровными линиями, пересекаясь строго под прямыми углами.

Молчун стоял слева от меня, сложив руки на груди. Его лицо, скрытое глубоким капюшоном, было повернуто ко Дворцу Слез, но я чувствовал, что он видит всё.

— Что скажешь, надсмотрщик? — негромко спросил я, не отрывая взгляда от сетки улиц. — Нравится планировка?

Безымянный молчал несколько ударов сердца. Его ледяные глаза скользили по террасам.

— Целесообразность, — наконец произнес он ровным, безжизненным тоном. — Архитектура отражает мышление создателей.

— Неужели, — я усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Пальцы машинально отбивали мелкую дробь по каменному подоконнику. — Знаешь, в незнакомых городах я первым делом лезу на крышу. Если ты знаешь, как лежат переулки, ты знаешь, куда побежит стража и где затаится убийца. Я смотрю на этот город глазами вора, Молчун. И то, что я вижу, мне очень не нравится.

Я поднял руку и указал пальцем на длинную, совершенно прямую улицу, уходящую от Башни Бальзамировщиков к внутреннему кольцу.

— Посмотри на улицы. Они прямые, как полет стрелы. Протянуты от внешних стен прямо к центру. А теперь послушай.

Я замолчал, позволяя звукам Эре-Нергала заполнить паузу. Сквозь далекий вой обезумевшей нежити и низкий, вибрирующий гул, исходящий от нависающей над Дворцом Слез воронкой, отчетливо проступал еще один звук. Ветер. Он неистово шумел, попав в каменные коридоры улиц. Загнанный в эти ровные траншеи между глухими стенами, он набирал скорость, превращаясь в плотный, направленный поток.

— Это не просто улицы, — продолжил я, понизив голос так, чтобы слышал только стоящий рядом Молчун. — Это… словно трубы. Этот город спроектирован так, чтобы ветра с Пепельных Равнин засасывало внутрь, разгоняло по прямым улицам и гнало прямо к центру. К их главному святилищу. Зачем?

Молчун медленно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнула тень интереса — пожалуй, первая человеческая эмоция, которую я в нем заметил за всё время нашего знакомства.

— Звук, — вдруг произнес он. Слово упало между нами тяжело и веско.

Я вопросительно выгнул бровь.

— Звук, Марек, — повторил он, и его голос стал чуть глуше. — Он разносится ветром по этим каналам до самого Дворца Слез. Тот-Кто-Во-Тьме слышит все, что происходит в Эре-Нергале.

По моей спине пробежал неприятный холодок. Я глубоко вздохнул, потирая переносицу. Ситуация обрастала новыми, крайне дерьмовыми слоями.

— Если это так, то центральные улицы для нас закрыты, — резюмировал я. — Если ветер несет туда звук, то он понесет и наш запах. Любой порыв, подувший нам в спину, выдаст нас стаям упырей за милю до того, как мы их увидим. Или, что еще хуже, об этом узнает их хозяин и решит проснуться раньше времени. Придется идти зигзагами. Дворами и туннелями. Это удлинит путь до Зала Архивов втрое.

— Время работает против нас, — сухо заметил Молчун. — У нас осталось чуть больше двух дней до того, как демон проснется. Если он откроет Око, пока мы будем во внутреннем кольце…

— Я знаю, что такое сроки, — перебил я его, отходя от окна. — Но я лучше опоздаю на свидание с Венцом, чем приду вовремя прямо в пасть стае гулей.

Я развернулся к залу. Отряд сидел молча, прислушиваясь к нашему разговору, хотя до них долетали лишь обрывки фраз. Крэг все так же спал с открытыми глазами. Лира больше не пыталась колдовать, просто обняла колени. Даррен медленно, монотонно водил точильным камнем по лезвию своего меча. Этот звук почему-то действовал мне на нервы сильнее, чем вой за окном.

Вжик-вжик.

Я прислонился спиной к холодной кладке, прикрыл глаза и позволил своим чувствам растечься по залу. В нашем ремесле зрение часто обманывает — в темноте тени любят играть с разумом. Но слух и обоняние никогда не лгут. Воздух здесь был…

Вжик-вжик.

— Прекрати, — не открывая глаз, тихо бросил я.

Скрежет прекратился не сразу. Даррен сделал еще один, рефлекторный оборот бруска, прежде чем его рука замерла. Я услышал его прерывистое дыхание.

— Он затупился, — виновато ответил наемник. В его голосе звучала жалкая попытка оправдаться. — Если придется рубить кости… сталь должна петь. Иначе лезвие застрянет в ребрах.

— Твоя сталь поет так громко, что скоро сюда сбегутся все ценители музыки снизу, — я приоткрыл один глаз и посмотрел на него. В тусклом свете гномьей трубки, лежащей на столе, лицо Даррена казалось серым. — Убери камень, Даррен.

Он не ответил, но брусок послушно скользнул в поясной подсумок. Я вновь прикрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Теперь, когда Даррен сидел тихо, сквозь давящий гул Эре-Нергала ко мне пробилось что-то новое — то, чему здесь совершенно не было места.

Лязг.

Короткий. Четкий. Лишенный сумятицы и злобы обитателей этого города. Не шарканье гниющих ног или бряцанье цепей на телах высшей нежити, а звук металла, с силой бьющего о металл. Следом за лязгом донесся приглушенный расстоянием, но отчетливый человеческий голос. Громкий, поставленный. Командный рык.

— Сомкнуть щиты! Второе звено — шаг назад! Пики, работаем в темп!

Я мгновенно открыл глаза. Моя рука скользнула под плащ, пальцы привычно обхватили гладкую рукоять арбалета.

Хлоп! Буу-ух!

Снизу, из лабиринта ровных, как стрела, улиц, донесся глухой взрыв. Воздух за пределами нашего башенного укрытия мигнул. В зияющем провале балкона, выходящего на центральную часть города, отразилась тусклая, болезненно-оранжевая вспышка. За ней последовал грохот, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Теос милосердный, что это? — прошептала Лира. Ее глаза расширились от страха.

— Заткнись, — беззвучно, одними губами произнес я, вскидывая раскрытую ладонь.

Я сделал два кошачьих шага к пролому балкона, прячась в густой тени колонны. Харгрим, забыв про свои глиняные таблички, потянулся было за молотом, но я жестом его остановил и приложил палец к губам, недвусмысленно призывая к тишине. Гном недовольно засопел, но послушно замер.

Я распластался по стене у самого края балкона, там, где выщербленный черный камень образовывал подобие насыпи. Серый туман внизу клубился, как грязная вода в кипящем котле, перекатываясь между террасами древних зданий. Сначала я ничего не видел, только слышал. Звук приближался с западной стороны, там, где мы оставили выбитые козлоногими демонами Черные Врата. Но это точно были не демоны.

Наконец, я их заметил.

Далеко впереди, по идеально ровной улице двигался отряд. Три десятка человек. Но слово «люди» здесь подходило меньше всего — это была ощетинившаяся сталью машина. Они шли сомкнутым строем, плечо к плечу, закрывшись огромными, в рост человека, ростовыми щитами. Черненая сталь щитов была покрыта светящимися рунами, а из-за них щетинился лес длинных копий с широкими, гранеными наконечниками. Настоящая классическая «черепаха». Построение, которое регулярные армии используют для прорыва укрепленных позиций или отражения орочьей конницы на Южном тракте.

— Святая Наковальня, — едва слышно выдохнул подоспевший Харгрим, выглядывая из-под моего локтя. Его борода задрожала. — Это же королевский панцирь. Посмотри на их доспехи. Подогнаны так, что лезвие бритвы не просунешь.

Между тем на улице разворачивалась бойня. Солдаты методично, шаг за шагом, перемалывали волну диких упырей, которая хлынула на них из боковых переулков. Мертвецы, лишенные контроля Того-Кто-Во-Тьме, бросались на щиты с животной яростью. Они прыгали, царапали гладкую сталь желтыми когтями, ломали клыки, пытаясь достать живую плоть, укрытую крепким металлом.

— Держать строй! — снова донесся снизу раскатистый голос командира, стоявшего в самом центре формации. — Залп!

Сквозь щели в щитах вылетели арбалетные болты. Сухой, синхронный треск множества тетив — и первый ряд нападающих тварей просто смело, как пшеницу серпом. Болты были не простые. Некоторые из них, втыкаясь в тела упырей, взрывались ослепительными вспышками алхимического огня, разбрызгивая вокруг себя липкую, горящую субстанцию. Гули вспыхивали, как промасленные факелы, их предсмертный визг резал уши, но на смену сгоревшим тут же бросались новые, карабкаясь прямо по пылающим останкам своих собратьев.

— Твою мать… — выдохнул Бран, нависая надо мной.

— Ха-арш! — рявкнул голос из центра строя.

Первый ряд щитов одновременно, с идеальной синхронностью, сделал короткий выпад вперед, отбрасывая бьющуюся в истерике нежить. В ту же секунду копья второго ряда молниеносно вынырнули из зазоров. Удары были короткими, экономными, без замаха — в горло, в глазницы, под челюсть. Упыри с булькающим визгом оседали на древние плиты. Копья так же синхронно втянулись обратно. Щиты сомкнулись. Никакой паники. Никаких лишних движений. Словно мясники разделывали туши.

Поверх голов копейщиков ударили тяжелые арбалеты. Сухие щелчки тетив слились в единый треск. Короткие, толстые болты, явно пропитанные чем-то зажигательным, пробили задние ряды нападающих тварей, вспыхивая в их гниющей плоти белым пламенем.

— Идеально, — прошептал Бран.

Я скосил на него глаза. Лицо горца, обычно грубое и беззаботное, сейчас светилось нескрываемым, почти щенячьим восхищением. Он смотрел на эту мясорубку так, как юнцы смотрят на менестрелей, поющих баллады о древних королях. Его пальцы судорожно сжимали рукоять обломанного меча.

— Ты только посмотри на эту выучку, вор, — горячо зашептал северянин, не в силах сдержать эмоций. — Никто не ломает строй. Задние прикрывают передних. Я видел гарнизоны Вольных Городов, но эти парни… Это же настоящие герои. Они не прячутся по щелям, как крысы. Они просто взяли и бросили вызов всему этому проклятому городу. Встали стеной и рубят зло в капусту!

Я медленно отвернулся от перекрестка, где под сапогами вояк уже образовалась внушительная гора дергающихся, сочащихся черной слизью тел. Перевел взгляд на Брана. Посмотрел на него долго, изучающе, словно видел впервые. Затем мой взгляд скользнул по Лире, которая смотрела вниз со смесью ужаса и надежды, и по Даррену, в глазах которого отражалась горькая зависть к чужой силе. Я криво, почти брезгливо усмехнулся. Внутри меня не было ни восхищения, ни страха. Только холодный расчет профессионала, который наблюдает за тем, как кто-то очень богатый совершает очень дорогую и очень глупую ошибку.

— Герои? — мой голос прозвучал тихо. Я не отрывал взгляда от горца. — Ты смотришь не туда, Бран. Ты видишь блеск стали и красивый строй. А я вижу трупы. Трупы, одетые в неприлично дорогое железо.

— Что ты несешь? — нахмурился северянин, обидевшись за своих далеких кумиров. — Они перемалывают этих тварей, как зерно на мельнице! У них ни одной потери!

— Пока, — отрезал я, вновь поворачиваясь к балкону и глядя в туман. — Они пришли грабить склеп тысячелетней давности, в котором спит демон, а ведут себя так, будто берут на штурм замок барона-мятежника. Они принесли сюда армейскую тактику. И в этом их главная, фатальная ошибка.

Я поднял руку, указывая на правильное построение внизу.

— Броня делает людей смелыми, Бран. А смелость делает их громкими. Послушай этот лязг. Послушай, как орут их сержанты. Почувствуй запах их огня. Думаешь, они напугали этих упырей?

Я недобро оскалился, показывая зубы.

— Упыри не знают страха. Зато у них отличный слух и вечный голод. Их строй сейчас работает как кусок свежего мяса, брошенный в пруд с пираньями. Они звонят в колокол на весь Эре-Нергал, крича: «Мы здесь, и в нас много теплой крови!». Да, сейчас они режут низшую падаль. А что будет через час, когда на этот шум сбежится всё, что способно ползать, из второго и третьего колец? Что они будут делать в своей «черепахе», когда из тумана на них вывалится высшая нежить? Те самые стражи, которых мы видели расплющенными у ворот?

Бран открыл было рот, чтобы возразить, но слова застряли у него в горле. Он снова посмотрел вниз. Вроде бы строй солдат двигался так же безупречно, но туман вокруг них становился все гуще от количества копошащихся в нем теней. Я снова перевел взгляд на улицу. Очередная вспышка алхимического огня осветила фасады близлежащих террас, выхватывая из темноты новые тени, сползающие с крыш.

— Марек дело говорит, — хрипло подал голос Харгрим, подползая к нам на четвереньках. Гном щурился, оценивая качество взрывов. — Порох у них качественный. Денег вбухано — мое почтение. Но они работают как приманка. Звонкая, яркая, сочная приманка.

— И этот звон, благодаря архитектуре Эре-Нергала, сейчас разносится по всему городу, — я кивнул, подтверждая слова гнома. — Они убили полсотни тварей? Отлично. Только на этот шум, на эти команды и на этот свет прямо сейчас сбегается пять тысяч новых. Со всех окрестных улиц. С других ярусов. Из канализаций.

Я смотрел, как стальная «черепаха» делает еще один шаг вперед. Они были сильны. Они были профессионалами. Тот, кто стоял за их спинами, не поскупился, нанимая лучших. Они могли выдержать час. Могли выдержать два. Но Эре-Нергал не умел заканчиваться.

— Их строй не рухнет от страха, — бесстрастно произнес Молчун. Он стоял чуть поодаль, наблюдая за бойней равнодушными глазами. — Он рухнет от истощения. Щиты станут слишком тяжелыми. Руки устанут колоть. Болты закончатся. А толпа мертвецов просто задавит их массой. Похоронит под горой собственных тел.

— Значит… нам это на руку? — неуверенно подал голос Даррен. Он не подошел к балкону, оставаясь в глубине зала. Бывший командир стоял, опираясь на свой меч, и его била мелкая дрожь. — Они оттягивают на себя всех упырей с первого кольца. Дорога расчищается.

Я обернулся к нему. В полутьме башни лицо Даррена казалось маской из серого воска.

— Дорога не расчищается, Даррен. Она смещается, — я отвернулся от балкона, потеряв интерес к показательному самоубийству солдат. Судьба этих бедолаг была предрешена в тот момент, когда они решили, что сталь решает всё. — Эти идиоты сыграли роль гонга, сзывающего гостей к ужину. Все улицы, ведущие к этому побоищу, сейчас забиты несущейся нежитью. Если мы сунемся вниз прямо сейчас — нас растопчут по пути.

Я сделал короткий вдох, собираясь добавить еще одну очевидную истину о том, как быстро дохнут идиоты, но мир внезапно решил лишить меня голоса.

Оглушительный, выворачивающий внутренности грохот ударил по барабанным перепонкам с такой силой, что у меня перед глазами на мгновение поплыли кровавые пятна. Ударная волна, пришедшая снизу, хлестнула по древней кладке Башни Бальзамировщиков. Пол под моими сапогами встал на дыбы. Монолитное, казавшееся вечным строение застонало, как больной исполин. Где-то высоко над нашими головами затрещал свод, и в следующее мгновение на нас хлынул водопад из серой вековой пыли, крошева и целых обломков кирпича.

Мои инстинкты, вбитые годами выживания под обваливающимися крышами Кожевенного ряда, сработали раньше, чем остальные успели что-либо сообразить. Я рванулся к провалу балкона. Наперерез мне, совершенно растерявшийся от грохота и сыплющегося с потолка мусора, метнулся Харгрим. Гном сжимал свой боевой молот так, словно собирался отбиваться им от падающего неба. Я не стал тратить драгоценные доли секунды на вежливые просьбы. Моя рука впечаталась в жесткий, пахнущий селитрой кожаный наплечник подрывника, и я с силой отшвырнул его в сторону.

— С дороги! — рявкнул я.

Харгрим взмахнул короткими руками, пытаясь поймать равновесие. Гном забавно, словно опрокинутый на спину жук, рухнул на каменные плиты, подняв фонтан пыли.

— Чтоб тебе демоны в глотку насрали, ублюдок свинорылый! — мгновенно взревел Харгрим, отплевываясь от забившейся в рот грязи. Он сучил ногами, пытаясь перевернуться под тяжестью своей амуниции. — Чтоб твоими отмычками тебе задницу вскрыли! Да чтоб тебя переехала телега с навозом, паршивый вор! Клянусь Горном, я тебе ноги вырву и местами поменяю!

Я пропустил его цветастую тираду мимо ушей, вновь прижимаясь животом к выщербленной насыпи возле балкона. Дымный, едкий запах горелой алхимии ударил в ноздри, напрочь перебив устоявшийся смрад мертвечины.

Внизу, на центральной улице, разворачивалось настоящее безумие.

Я прищурился, пытаясь пробиться взглядом сквозь клубящиеся облака желтоватого дыма и поднятой в воздух каменной крошки. Разгадка не заставила себя ждать. Стальная «черепаха» столичных вояк уткнулась в преграду. Прямо поперек их улицы высились монументальные кованые створки внутренних стен — толстенная решетка из черного железа, вплавленная в гранит. Замок там, скорее всего, был размером с собачью будку. Нормальный человек обошел бы ее через боковые пристройки. Но эти ребята не были нормальными людьми. Зато у них были инженеры и приказ идти вперед. Они просто заложили под основание ворот столько алхимической взрывчатки, что хватило бы для пробития бреши в крепостной стене Столицы, и подожгли фитиль.

Эхо взрыва все еще металось между исполинскими зиккуратами, многократно отражаясь от глухих стен, наслаиваясь само на себя и превращаясь в нескончаемый, рокочущий гром. Казалось, сам Эре-Нергал содрогается от гнева.

— Матерь Божья… — прохрипел Даррен, осторожно подползая к балкону и выглядывая из-за моего плеча. Шрам на его лице казался багровым в тусклом свете оседающей пыли. Бывший командир судорожно сглотнул. — Они… они просто снесли ее.

Действительно, от ворот осталась лишь искореженная, дымящаяся рама. Изуродованные куски черного железа валялись на сотню ярдов вокруг, раздавив несколько десятков упырей, не успевших отскочить от эпицентра. Стальной строй солдат, предусмотрительно расступившийся перед взрывом, сейчас снова смыкался. Я отчетливо слышал, как сквозь звон в ушах снизу доносятся торжествующие крики. Солдаты били рукоятями мечей по щитам. Они радовались. Радовались, как дети, сломавшие сложную игрушку дедовским молотком.

Бран тоже подошел к краю. Северянин тяжело дышал, его ноздри раздувались, втягивая запах гари.

— А ты говорил, вор, — с нервной, немного истеричной ухмылкой протянул горец. — Ты говорил, они покойники. А они просто вышибли дверь и сейчас пойдут дальше. Мощь, а?

Я медленно стер с лица слой серой пыли тыльной стороной ладони в перчатке. Взглянул на Брана. В его глазах все еще горел этот дурацкий, пагубный огонек восхищения грубой силой.

— Главная ошибка армий, Бран, — мой голос прозвучал неестественно ровно, холодно и тихо на фоне затихающего эха взрыва. Я не смотрел на него, мой взгляд был намертво прикован к дымящемуся провалу внизу. — Это их святая, непоколебимая вера в то, что мир прогнется под их силу.

Снизу снова донесся раскатистый приказ их командира. Щиты поднялись, строй двинулся вперед, в клубящийся туман за разрушенными воротами. Они шли по трупам низших упырей, уверенные в своей несокрушимости, упиваясь этим минутным триумфом стали над гнилой плотью.

Но я смотрел не на них. Мой взгляд скользнул выше.

Ветер, гуляющий по каменным террасам улиц, начал медленно растягивать завесу пыли. И то, что открылось моему взору, заставило кровь в венах замедлить свой бег. Над улицей, по обе стороны от разрушенных ворот, возвышались два зиккурата. Их стены, сложенные из огромных, вплотную подогнанных блоков черного камня, до этого момента казались полностью глухими. Ни окон, ни бойниц, ни декоративной резьбы, которая покрывала другие здания. Сплошной, подавляющий монолит.

Но сейчас монолит ожил.

Раздался глубокий скрежет камня о камень. Я увидел, как на высоте десятка футов над празднующими солдатами, прямо из гладкой стены, начали медленно, дюйм за дюймом, выдвигаться наружу массивные гранитные плиты.

— Марек… — сипло выдохнул Даррен, его пальцы впились в край балкона так, что побелели костяшки. — Что это… что это за чертовщина?

Плиты отъезжали в стороны по скрытым внутри стен древним пазам, открывая глубокие, зияющие абсолютным мраком ниши. Скрежет механизмов, тысячелетиями ждавших своего часа, сливался в единую, леденящую душу симфонию смерти. Из открывшихся ниш потянуло настолько осязаемым холодом, что даже до нашего балкона долетела волна замогильной стужи. А затем из мрака шагнули они.

Я видел много дерьма в своей жизни. Видел жертв столичной инквизиции, видел чумные бараки, видел растерзанные козлоногими демонами трупы в ущелье. Но то, что сейчас медленно выступало на узкие каменные карнизы зиккуратов, бросало вызов самому понятию жизни. Это были исполинские фигуры, в два-три раза превосходящие ростом самого крупного человека. Их тела выглядели чудовищно раздутыми, словно утопленники, пролежавшие в воде месяц. Но эта гниющая, серая плоть была безжалостно, садистски закована в ржавые железные панцири. Металл не просто прикрывал их — он впивался в тело, стягивал его, местами намертво врастая в мышцы и кости. Широкие полосы почерневшего железа опоясывали их туловища, стягивая грудные клетки. И двигались они тяжело, неумолимо, с грацией падающей скалы.

Солдаты внизу ничего не замечали. Их командир все еще орал приказы, выравнивая строй, а упыри продолжали бесноваться у их щитов. Воины были слепы в своей гордыне.

— О, Теос… — тихо вскрикнула Лира из глубины башни. Она не видела улицы, но, видимо, почувствовала всплеск древней темной магии.

Позади меня бесшумно выросла фигура Молчуна. Он остановился в шаге от парапета, не выходя на свет. Его выцветшие, ледяные глаза секунду изучали раздутых гигантов, замерших на карнизах над улицей.

— Слепые Судьи, — голос Молчуна прозвучал ровно, лишенный каких-либо эмоций.

Он не стал задерживаться у балкона. Он не стал оценивать шансы солдат или любопытствовать, как именно эти монстры будут спускаться. Молчун сделал плавный, бесшумный шаг назад. Затем еще один. Он медленно отступал в самую глубокую, непроглядную тень башенного зала, сливаясь с темнотой так, словно его здесь никогда и не было.

Я не отрывал взгляда от исполинских фигур, застывших на каменных карнизах зиккуратов над улицей. Их было четверо. Они не рычали, не били себя в искореженную железом грудь, не бряцали оружием, пытаясь запугать жертву. Они просто стояли там, безмолвные и тяжелые, как могильные плиты. Я прищурился, пытаясь сквозь серое марево оседающей пыли разглядеть их детали. Мой разум отчаянно искал слабое место. Сочленения доспехов? Они вросли в раздутую, гниющую плоть, покрытую струпьями и буграми. Шея? Защищена высокими ржавыми воротниками, стянутыми болтами.

А затем мой взгляд поднялся к их лицам.

— Демоново семя… — сипло, с трудом проталкивая слова сквозь пересохшее горло, прошептал стоявший рядом Бран. Северянин подался вперед, рискуя высунуться из-за колонны. — Вор, ты видишь? У них… у них с мордами что-то не то.

Я видел. То, что поначалу казалось просто тенями, скрывающими черты лиц, при более пристальном рассмотрении оказалось изощренным надругательством Ткачей Плоти над самой человеческой природой. Глазниц не было. Точнее, они были, но кто-то давно, возможно, еще при жизни этих несчастных, грубо и глубоко зашил их толстой, просмоленной бечевкой. Черные, толстые стежки крест-накрест стягивали серую кожу, врезаясь в мясо. Из-под этих уродливых швов медленно сочилась густая, похожая на деготь жидкость, оставляя на впалых щеках монстров вечные, черные слезы. Они были полностью слепы. И в их опущенных вдоль раздутых туловищ руках покоились колоссальные, выкованные из цельных кусков черной стали двуручные тесаки. Их лезвия были зазубрены, испещрены следами битв и покрыты таким слоем запекшейся крови, что напоминали скорее инструменты для распила китов, чем воинское оружие. Поднять такую железяку обычному человеку не хватило бы сил и двумя руками, а эти твари держали их играючи.

Внизу, на улице, командир столичных вояк наконец-то перестал упиваться своим взрывом. Он тоже их заметил.

— Щиты вверх! — его голос сорвался на фальцет, когда он осознал масштаб нависшей (в буквальном смысле) угрозы. — Копья к бою! Держать строй, выродки, держать строй!

Это был несомненно верный приказ. В открытом поле против орков он бы сработал.

Судьи не стали искать лестниц. Они не стали спускаться по карнизам. Они просто шагнули вперед. Одновременно. Четыре исполинские туши из мертвой плоти и ржавого железа рухнули с высоты трех этажей. Не было никаких кувырков или попыток смягчить приземление. Они обрушились на землю, как сброшенные с башни наковальни. Грохот удара ломающейся брусчатки перекрыл все остальные звуки. Земля содрогнулась с такой силой, что мне пришлось схватиться за колонну, чтобы не потерять равновесие. Один из Судей приземлился ровно в центр выстроенной «черепахи». То, что произошло дальше, больше напоминало падение мельничного жернова в корзину с перепелиными яйцами.

Хруст ломающихся позвоночников, треск раскалывающихся ростовых щитов и вопли раздавленных заживо людей слились в единый аккорд. Безупречный стальной строй, которым Бран восхищался пару минут назад, перестал существовать. Ударная волна раскидала солдат, стоявших в радиусе десяти шагов, как сломанных кукол. Кровь брызнула на дорожные плиты густым фонтаном. Судья, размазавший под своими коваными сапогами пятерых наемников, даже не пошатнулся. Он медленно выпрямился. Его слепая, стянутая черными швами морда повернулась из стороны в сторону, словно прислушиваясь к музыке смерти.

А затем началась жатва.

В этом не было ничего похожего на бой. В движениях Судей не было ни ярости, ни азарта, ни той злобы, присущей козлоногим демонам или обычным гулям. Они работали монотонно, как крестьяне, вышедшие в поле косить пшеницу. Взмах. Удар. Взмах. Удар. Огромный зазубренный тесак описал широкую дугу, рассекая воздух с низким гулом. Трое солдат, пытавшихся подняться на ноги и закрыться обломками щитов, были перерублены пополам одним движением. Сталь их кирас треснула, как старый пергамент. Верхние половины туловищ с влажным шлепком отлетели к стене зиккурата, а ноги еще секунду стояли на брусчатке, изрыгая потоки крови, прежде чем рухнуть в пыль.

— Бейте их огнем! В щели, в сочленения! — орал чудом уцелевший командир, пятясь и пытаясь свести остатки отряда в полукруг. Ему надо отдать должное — он не побежал.

Дюжина арбалетчиков, оказавшихся на фланге, вскинула оружие. В воздухе засвистели болты. Стеклянные наконечники с алхимическим огнем разбились о ржавые панцири двух Судей. Яркое, ослепительно-белое пламя охватило гигантов с ног до головы. Обычный человек, да и любая тварь, почувствовавшая на себе такую температуру, начала бы кататься по земле, сбивая пламя, выть от боли и жара.

Судьи даже не замедлили шаг.

Один из них, превратившийся в шагающий костер, медленно повернул голову к арбалетчикам. Пламя лизало его зашитые глазницы, плавило остатки волос и высушивало струпья на щеках, но монстр не издал ни звука. Боли для него не существовало. Ткачи Плоти выжгли из этих созданий все чувства и инстинкты.

Двое копейщиков с истошными криками бросились на горящего исполина, пытаясь остановить его длинными древками. Острые стальные наконечники с мерзким чавканьем вошли в раздутый живот Судьи, пробив гнилую плоть насквозь. Солдаты уперлись сапогами в брусчатку, пытаясь удержать вес монстра. Судья просто пошел вперед. Древки копий затрещали и сломались, как сухие ветки, а вошедшая в его живот сталь не причинила ему никаких неудобств. Тварь сделала широкий шаг, занося свой мясницкий тесак. Одному из копейщиков снесло голову вместе с шлемом; она покатилась по брусчатке, оставляя за собой кровавый след. Второй, бросив обломок копья, попятился, споткнулся о труп своего товарища и рухнул на спину, выставив перед собой руки в жалкой попытке защититься.

— Не надо! Теос, молю… — закричал он, срывая голос.

Слепая, горящая голова Судьи повернулась на источник звука. Тесак взмыл вверх, на мгновение застыв в багровом небе Эре-Нергала, и с сокрушительной силой обрушился вниз.

Лезвие разрубило поднятые руки, пробило стальной нагрудник, рассекло грудную клетку и с глухим, высекающим искры лязгом вошло глубоко в каменную плиту мостовой. Крик оборвался мгновенно. Судья, не меняя ритма, с хрустом выдернул тесак из раскуроченного тела и шагнул к следующей цели.

На нашем балконе воцарилась тишина. Даже Харгрим, всегда готовый вставить едкое и грубое замечание, сейчас дышал мелко и прерывисто. Мы смотрели на чистую смерть, которую нельзя было ни обмануть, ни испугать, ни купить. Их нельзя было убить, потому что они уже были мертвы. И они не знали ни жалости, ни усталости.

— Это… мясорубка, — одними губами прошептал Даррен. Он отступил от провала балкона, его грудь тяжело вздымалась. — Нам нужно уходить. Уходить прямо сейчас, пока они заняты.

Я уже открыл рот, чтобы высказать свое бесценное мнение по этому вопросу, когда сзади, из полумрака бальзамировочного зала, донесся звук. Тонкий. Звонкий. Словно кто-то провел гвоздем по стеклу.

Лира.

Она отступала вглубь комнаты, пятясь от кошмара, разворачивающегося снаружи. Ее глаза были расширены так, что белки казались светящимися во тьме. Отступая, она не смотрела под ноги и споткнулась о кривой каменный желоб у основания стола. Девчонка нелепо взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и ее локоть задел край длинной каменной столешницы. Там, среди тысячелетней пыли, лежали высохшие глиняные черепки и колбы, которые до этого рассматривал Харгрим. Один из черепков, сдвинутый рукавом ее мантии, скользнул по краю и упал на каменный пол. Звук был негромким. В Кожевенном ряду на него не обратила бы внимания даже бродячая собака.

Внизу, на улице, бойня продолжалась. Трое Судей методично дорубали остатки строя, игнорируя летящие в них болты. Но четвертый… Тот самый, что только что выдернул тесак из камня, внезапно замер. Его рука с оружием так и осталась полусогнутой. Он перестал реагировать на крики солдат, перестал замечать удары мечей, которые в отчаянии наносили по его ногам выжившие.

Раздутая, стянутая железными обручами фигура медленно начала поднимать голову. Вверх. Зашитая черными нитками морда поднялась. Слепые, сочащиеся гноем впадины безошибочно, с пугающей точностью уставились прямо на нашу башню.

Мое сердце остановилось. Буквально. Я почувствовал, как ледяные тиски сжали грудную клетку.

Лира открыла рот, чтобы вскрикнуть. Больше я не думал. Тело сработало само. Я сорвался с места, стелясь над самым полом, как бросившаяся пантера. В два огромных скачка я пересек разделяющее нас расстояние. Моя рука второй раз за сегодня с размаху легла на приоткрытый рот волшебницы. Она инстинктивно дернулась, ее руки вцепились в мое запястье, пытаясь оторвать ладонь от лица, но я навалился всем весом. Мои глаза, суженные в щелочки, впились в ее расширенные от зрачки.

Я не дышал. Я запретил себе дышать.

Вокруг нас мир застыл. Бран превратился в изваяние, застыв в неестественной позе на полусогнутых ногах. Харгрим вжался в тень под столом так глубоко, что его было не отличить от кучи мусора. Я слушал. Внизу, сквозь стук собственной крови в висках, я пытался определить реакцию Судьи. Звук падающего черепка был единичным. Случайным. Ветер мог уронить камень. Старая кладка могла осыпаться. Обоняние Судьи бесполезно на такой высоте, а зрение у него отсутствовало. Всё зависело от того, заинтересует ли его далекий шорох больше, чем свежее, орущее мясо в двух шагах от него?

Лира подо мной начала дергаться. Ее грудь судорожно вздымалась, слезы текли по грязным щекам, впитываясь в кожу моей перчатки. Я не ослабил хватку ни на дюйм. Если она сейчас издаст хотя бы один всхлип — мы покойники. Эти твари способны прыгать с трех этажей. Нет никаких гарантий, что они не могут так же прыгнуть вверх, цепляясь своими тесаками за стены башни.

Тянулись секунды. Они казались густыми, как тот деготь, что тек из глаз Судей. Капля пота сорвалась с моего лба и упала на лицо волшебницы.

«Ну же, — мысленно молился я, обращаясь не к Теосу, а к слепому случаю. — Обернись. Там внизу много вкусных, громких идиотов. Иди к ним. Отвернись от башни».

Снизу донесся пронзительный, срывающийся вопль.

— Помогите! Он рвет меня! Бросайте огонь!

Этот крик стал нашим спасением.

Крыши Эре-Нергала выматывали душу не хуже, чем его улицы. Мы двигались перебежками, словно блохи по хребту издохшего пса, перепрыгивая через узкие провалы тупиков и балансируя на осыпающихся карнизах. Мои мышцы ныли от постоянного напряжения, но я не сбавлял темпа. Старые воры говорят: пока ты в движении — ты цель; когда ты остановился — ты труп. Наконец, архитектура начала меняться. Террасы расступились, открывая перед нами широкое пространство. Я вскинул кулак, и мы втроем плавно стекли в глубокую тень за остатками какой-то древней голубятни или, возможно, алтаря.

Добрались.

Зал Архивов совершенно не походил на те подавляющие, вытянутые к небу зиккураты, которые мы миновали по пути. Его здание сжималось в землю, приземистое, тяжеловесное, раскинувшееся вширь, словно исполинская жаба, увязшая в серой грязи. Стены из темного пористого камня, лишенные окон на первых этажах, переходили в массивный купол. Купол, когда-то, вероятно, покрытый медью или золотом, теперь позеленел от ядовитой патины и времени, сливаясь по цвету с гниющим небом. По всей его окружности торчали короткие каменные трубы вытяжек, похожие на обломанные шипы на панцире черепахи.

Я лег на живот, чувствуя холодный камень сквозь плотную кожу куртки, и сдвинулся к самому краю крыши, с которой мы вели наблюдение. От здания нас отделяла площадь шириной шагов в сто. Гладкие стены. Ни лепнины, ни декоративных карнизов, ни выступов, за которые мог бы зацепиться крюк или сапог. Окон тоже не было.

— Ну, вот и он, — едва слышно выдохнул я, не отрывая взгляда от фасада. — Теперь осталось понять, как вскрыть этот сундук, не переломав себе пальцы.

Даррен тяжело опустился рядом. Он не лег, а просто рухнул на колени, привалившись плечом к кирпичной стенке. Его дыхание было рваным, со свистом вырывающимся из груди. Даррен сдал. Он держался на одних лишь остатках солдатской гордости, но я видел, как сильно дрожат его пальцы, сжимающие эфес меча. Пот проложил светлые дорожки на его перепачканном серой пылью лице, а глубокий шрам над бровью пульсировал в такт сбитому сердцебиению.

— Снизу, — прохрипел Даррен, утирая лоб грязным рукавом. — Нужно искать ход внизу. Трещину в фундаменте, сток дождевой воды, боковую дверь для прислуги… что угодно. Я так больше не могу. Если придется лезть еще выше, я просто сорвусь и переломаю себе ноги.

С другой стороны от меня, бесшумно, как всегда, опустился Молчун. Он даже не запыхался. На его темной одежде не было ни пылинки, словно этот проклятый город брезговал к нему прикасаться.

— Крыша, — его голос был ровным и спокойным. Он смотрел на Зал Архивов своими выцветшими, водянистыми глазами. — Проникновение сверху дает тактическое преимущество. Мы будем контролировать высоту внутри.

— Опять наверх? Теос милосердный, да вы спятили, — простонал Даррен, и в его голосе проскользнули истеричные нотки. Он подался вперед. — Как ты предлагаешь туда лезть? На присосках? Мы будем торчать на его стене, как мухи на куске дерьма, на виду у всего Эре-Нергала!

— Если ты боишься высоты, наемник, можешь остаться здесь и сторожить голубятню, — так же бесстрастно парировал Молчун.

— Заткнулись оба, — я прекратил их перепалку. — Решать буду я.

Я снова перевел взгляд на Зал Архивов. Я понимал их обоих, но мыслил как вор, а не как измотанный солдат или убийца. И потому оба предложенных варианта смердели могилой. Но еще меньше мне нравился главный вход. Я прищурился, всматриваясь в центральную часть площади. От широких, пологих ступеней Архива к соседнему от нас зданию вела аллея. Ровные, широкие плиты из какого-то бледного, почти белого камня, не тронутые ни трещинами, ни ядовитой порослью. Никаких обломков. Никакой пыли. Просто широкая, гостеприимная дорога, приглашающая путника войти в высокие бронзовые двери, которые сейчас были приоткрыты на ширину ладони. Из щели тянуло чернильным мраком. Все улицы Эре-Нергала, которые мы видели до сих пор, были завалены мусором, костями, обломками рухнувших перекрытий и окаменевшей слизью. А эта аллея была чистой. Словно заботливый хозяин только что прошелся по ней метлой, приглашая гостей войти внутрь. Это было неправильно. В моем ремесле есть золотое правило, написанное кровью многих поколений воров: если кто-то расстилает перед тобой ковер — значит, под ним вырыта яма с кольями.

— Посмотрите на дорогу, — тихо сказал я, указывая пальцем. — Видите? Ни единого следа на белых плитах. Хотя вокруг все разрушено. И местная падаль туда не суется. Почему?

Даррен проследил за моим жестом. Его дыхание стало тише.

И дело было не только в чистоте. По обеим сторонам аллеи, через каждые десять шагов, на низких гранитных постаментах восседали скульптуры. Архитекторы Жемчужных Королей питали больную страсть к химерам. Это были гротескные, уродливые создания: львиные туловища, изогнутые дугой костяные крылья, прижатые к бокам, и массивные, непропорционально большие головы, напоминающие собачьи, но с человеческими, плоскими чертами лиц. Они сидели на задних лапах, устремив слепые каменные взгляды строго вперед, на противоположную сторону аллеи.

— Обычный камень, — пробормотал Даррен, хотя в его голосе не было уверенности. — Просто охранные статуи. У нас в Столице такие перед банками ставят.

— В Столице тебя не хотят сожрать на каждом шагу, Даррен, — хмуро ответил я.

Я не мог оторвать от них взгляда. Моя паранойя, верная и старая подруга, сейчас выла в полный голос, царапая череп изнутри. Я сфокусировал зрение на третьей статуе по левой стороне аллеи. Я смотрел на нее долго, не моргая, позволяя глазам слезиться от едкого воздуха. Серый камень. Неподвижные контуры. Игра теней от закручивающейся над городом магической воронки могла обмануть кого угодно. Но я готов был поклясться своей лучшей отмычкой, что минуту назад ее морда была повернута чуть правее.

Я моргнул, прогоняя наваждение. Усталость берет свое. Глаза начинают врать. Я перевел взгляд, оценивая расстояние от нашего переулка до Зала Архивов, прикидывая время перебежки, если мы все же решимся на это безумие.

Три удара сердца.

Я снова перевел взгляд на ту же скульптуру. И перестал дышать. Мгновение назад ее морда смотрела ровно на восток, на своего двойника по ту сторону дороги. А сейчас ее тяжелый, плоский нос был чуть-чуть, буквально на палец, довернут в сторону парадных дверей. И крыло. Левое крыло, которое было плотно прижато к боку, теперь слегка, едва заметно отходило от туловища, словно статуя готовилась размять затекшие суставы.

Камень не поворачивает шею. А если поворачивает — то это не камень.

— Марек? — шепот Даррена вывел меня из оцепенения. Наемник заметил мое напряжение. — Что ты увидел?

— Если хочешь кого-то переиграть, никогда не садись играть за его стол, — процедил я, медленно, по-пластунски отползая от края крыши в спасительную тень голубятни. — Мы не пойдем по земле.

— Тогда как⁈ — Даррен вскинул руки, его голос сорвался на отчаянный, глухой скулеж. — Мы же не птицы!

— Нет. Мы крысы, Даррен. Обычные, грязные помойные крысы, — я посмотрел на вытянутый купол Зала Архивов. — А крысы ходят по трубам.

Я поднял руку и указал пальцем. Там, у самого основания купола, где зеленая чешуя встречалась с каменной кладкой, торчали короткие трубы.

— Вытяжки, — констатировал Молчун. В его голосе промелькнуло то ли одобрение, то ли констатация очевидного факта.

— Именно, — кивнул я. — Вентиляционные шахты. В архивах наверняка хранятся тысячи древних свитков. Пергамент, папирус, кожа — все это гниет без циркуляции воздуха. Таким зданиям нужно было дышать. Трубы узкие, но человек пролезет. Они должны вести под самый потолок.

Даррен сглотнул, с ужасом глядя на темные отверстия труб, нависающие над бездной.

— Они высоко. И узко… Марек, мы не пролезем там, даже если каким-то чудом заберемся на такую высоту.

— Пролезешь. Выдохнешь, втянешь живот, пожертвуешь парой пряжек и пролезешь. Или останешься здесь и будешь ждать, пока падаль снизу не решит тобой поужинать, — мой голос был холоден и безжалостен. Я не собирался уговаривать. — Молчун, пойдешь первым. Проверишь выход, закрепишь там. Даррен — за тобой. Я страхую его задницу, чтобы он не застрял и не сорвался.

До купола нужно было преодолеть короткий открытый участок крыши-перемычки. Мы двигались быстро, пригнувшись к самому камню. Никаких лишних движений. Через десять минут мы были на месте. Примыкающая к Залу Архивов стена оказалась широким, полуразрушенным акведуком, который чудом не обвалился за века. Мы пробрались по нему, стараясь ступать только по целым блокам. Здесь, на высоте, ветер трепал полы плащей, норовя сбросить нас вниз.

Ближайшая каменная труба вентиляции торчала прямо над нами. Она была квадратной, выложенной из пористого черного кирпича, и на первый взгляд казалась непроницаемо темной. Расстояние до трубы было небольшим, но внизу зияла пропасть в добрых сорок футов.

Молчун не стал ждать приказов. Он подпрыгнул, ухватился пальцами за край трубы, подтянулся с пугающей, неестественной легкостью, словно в его теле не было веса, и просто втек внутрь. Ни звука, ни шороха. Как вода, уходящая в водосток.

— Твоя очередь, герой, — я обернулся к Даррену.

Тот стоял под трубой, запрокинув голову. Его руки дрожали.

— Я не смогу… Марек, я сорвусь…

— Не сорвешься. Я подсажу, — я подошел к нему вплотную, переплел пальцы, образуя замок. — Ногу. Быстро!

Даррен сглотнул, поставил тяжелый сапог мне в ладони. Я стиснул зубы, напряг спину и, вложив в рывок всю свою силу, рванул вверх. Наемник ухватился за края вытяжки, повис, судорожно скребя сапогом по стене.

— Подтягивайся, мать твою! — прошипел я, упираясь ладонями в его задницу и буквально вталкивая его внутрь.

Он кряхтел, извивался, как червь на крючке. Широкие наплечники зацепились за узкие края трубы.

— Выдохни! — мой голос едва не сорвался на крик.

Даррен сдавленно выдохнул воздух, и я, воспользовавшись этим мгновением, с силой вогнал его в трубу. Его сапоги последний раз дернулись, и Даррен исчез в темноте.

Я остался один у подножия раскинувшегося купола. Бросил последний взгляд через плечо на площадь, на застывших каменных химер, которые все так же смотрели в никуда, подпрыгнул, ухватился за край и бесшумно подтянулся в душную, пахнущую вековой пылью черноту вентиляционной шахты.

Труба шла под крутым углом. Я тут же заскользил вниз, тщетно пытаясь притормозить растопыренными локтями и каблуками сапог. Плотная кожа куртки жалобно шелестела по древнему камню, нагреваясь от трения. В нос ударил густой, настоявшийся запах сухой бумажной пыли и мертвых жуков. Мой спуск длился от силы пару десятков ударов сердца, а затем каменный скат резко оборвался и меня выплюнуло в пустоту. Я вылетел из отверстия вытяжки ногами вперед, инстинктивно группируясь в полете. Краем глаза успел заметить метнувшуюся в сторону тень — Даррен, тяжело дыша, едва успел отшатнуться, чтобы я не снес его. Мои сапоги ударились о твердую поверхность, я погасил инерцию мягким, беззвучным перекатом через плечо, мгновенно вскакивая на ноги. Правая рука уже сжимала рукоять кинжала, левая легла на ложе арбалета.

Дыхание ровное. Осмотрелся.

Никого. Только густая, бархатная тьма и полная тишина, от которой звенело в ушах.

Я медленно выпрямился, убирая клинок. Мы находились на узком каменном балконе, огороженном резными, но местами обвалившимися перилами. Я сделал шаг к краю и посмотрел вниз. В груди привычно екнуло от осознания масштабов. Зал Архивов оказался не просто библиотекой. Это был колоссальный колодец, прорубленный глубоко под Эре-Нергалом. Дна я не видел — оно тонуло в непроглядном мраке, куда не добивал даже тусклый, рассеянный свет из пробитых временем отверстий в куполе далеко над нами. По всему периметру этого колодца, этаж за этажом, тянулись такие же балконы, как наш. Десятки, если не сотни ярусов. А на них… Стеллажи. Высокие, сколоченные из какого-то темного, окаменевшего дерева, они стояли ровными рядами, растворяясь в тенях. Многие из них рухнули, не выдержав тяжести веков, образовав на балконах горы пыли и хлама. Другие покосились, упираясь друг в друга, словно пьяные солдаты. И все это пространство было заполнено табличками. Миллионами глиняных и каменных табличек. Они лежали штабелями, покрытые таким слоем пыли, что сами казались слепленными из серой грязи.

В нескольких шагах от меня, облокотившись на пыльные перила, стоял Молчун. Он смотрел вниз с таким равнодушием, словно оценивал глубину лужи, а не пропасть, набитую древними знаниями.

Я отряхнул куртку от налипшей в трубе вековой паутины, подошел к безымянному наемнику и встал рядом.

— Впечатляет, — тихо произнес я, стряхивая серый прах с перчаток. — Монументально. А теперь, надсмотрщик, сократи нам время. Где конкретно лежит информация о том, куда этот безумный король-чародей засунул свою бессмертную корону? Какой этаж? Какой ряд?

Молчун медленно повернул голову. Капюшон скрывал верхнюю половину его лица, но я готов был поклясться, что уголки его губ едва заметно дрогнули. Он посмотрел на меня своими водянистыми, пустыми глазами и пожал плечами.

— Не знаю, — его голос был сухим, как песок.

Я замер. Мои пальцы, стряхивающие пыль, остановились в воздухе. Я медленно, очень медленно повернулся к нему всем телом.

— Что значит «не знаю»? — мой шепот стал похож на шипение змеи перед броском. Я подался вперед. — Ты притащил нас в эту выгребную яму, из которой можно добраться до самой Бездны. Ты сказал, что мы найдем здесь сведения. И теперь ты говоришь, что не знаешь, где они⁈

— Я знаю, что они в Зале Архивов. Мы в Зале Архивов, — невозмутимо парировал Молчун. — Точные координаты Нанимателю неизвестны. Если бы они были известны, я бы справился и один.

Я отступил на полшага, запрокинул голову и глухо, сквозь стиснутые зубы, рассмеялся.

— Посмотри вниз, ублюдок, — я ткнул пальцем вниз, где ряды стеллажей терялись во мраке. — Посмотри по сторонам. Ты хоть представляешь, сколько здесь этой дряни? Если мы начнем переворачивать каждую табличку, нам придется копаться здесь лет десять! Десять гребаных лет, дыша пылью и молясь, чтобы местная нежить не решила заглянуть сюда на огонек.

— Десяти лет у нас нет, Марек, — тон Молчуна не изменился ни на йоту. Эта ледяная стена игнорировала любые эмоции. — У нас есть два дня. Потом Тот-Кто-Во-Тьме закончит свой Сон, откроет Око Хар-Нурота, и мы станем частью этого архива. Навсегда. Так что лучше начать искать сейчас.

Даррен, стоявший позади, издал звук, похожий на сдавленный стон висельника, под которым только что выбили табуретку. Он медленно осел на пол, привалившись спиной к основанию ближайшего стеллажа, и закрыл лицо руками.

Я хотел ударить Молчуна. Искренне, с наслаждением, всадить ему кулак в челюсть, чтобы услышать, как хрустнут кости под его самодовольной кожей. Но я был профессионалом. А профессионалы не тратят свои силы впустую. Я глубоко вздохнул, загоняя ярость в самый дальний угол сознания, и медленно окинул взглядом балкон. Для начала нужно успокоиться и осмотреться. Я отвернулся от наемника и бесшумной тенью скользнул вдоль ближайших рядов стеллажей. Я принюхивался. Искал запах гниющей плоти, кислотной слюны или старой крови, который всегда сопровождает нежить. Вглядывался в слой пыли на полу — она лежала ровным, идеальным ковром, напоминающим серый снег. Ни единого следа. Ни отпечатков копыт козлоногих демонов, ни волочащихся ног гулей. Воздух был затхлым, но мертвым. Здесь не было ничего, кроме забвения.

Убедившись, что в ближайшие десять минут нас не сожрут, я подошел к ближайшему покосившемуся стеллажу. Осторожно, чтобы не обрушить прогнившее дерево, я смахнул ребром ладони вековой слой праха с одной из стопок. Таблички. Обожженная глина, размером с две мужские ладони каждая. Точно такие же, как та, что нашел Харгрим в Башне Бальзамировщиков. Я взял верхнюю, поднес ближе к глазам, вглядываясь в тусклом свете. Вся ее поверхность была испещрена мелкими углублениями. Клинопись.

Я тупо смотрел на эти ромбы и черточки. Я знал язык воровских меток, которые мы оставляем друг другу на домах и заборах. Я знал, как выглядит печать гильдии ростовщиков и гербы столичной знати. Но это… Для меня это был просто узор, оставленный пьяной курицей, прошедшейся по сырой глине.

Злость, которую я только что так старательно спрятал, вспыхнула с новой силой. Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы, и с размаху, не заботясь о шуме, швырнул табличку обратно на стеллаж. Она сухо стукнулась о своих собратьев, подняв облачко пыли.

— Отличный план, просто гениальный! — прошипел я, оборачиваясь к Молчуну. — Мы пришли искать иголку в стоге сена, будучи при этом слепыми! Я не знаю этой их дрянной клинописи. Даррен, готов поспорить на свой арбалет, умеет читать только ценники на шлюх и контракты на убийство. И что мы будем искать? Красивые закорючки⁈

Молчун даже не шелохнулся от моей вспышки. Он спокойно подошел к стеллажу, провел пальцем в черной перчатке по слою пыли, очищая небольшое пространство на полке.

— Я знаю древнее наречие, — тихо произнес он. — Не в совершенстве. Но достаточно, чтобы выделить суть.

Я недоверчиво прищурился. Человек Нанимателя продолжал удивлять. Наемник, который двигается тише тени, и при этом читает на мертвом языке Жемчужных Королей? В Столице таких учат годами, в закрытых башнях Коллегии Магов, под присмотром инквизиторов. Впрочем, этого следовало ожидать — только круглый дурак отправит на поиск сведений человека, который не умеет читать.

— И как же выглядит эта твоя «суть»? — спросил я, подходя ближе.

Молчун опустил палец к очищенной поверхности полки.

— Вам не нужно уметь это читать. Вам нужно уметь искать формы, — он начал медленно выводить линии в пыли. — Запомните этот символ.

Его палец прочертил глубокую борозду. Сначала ровный полукруг, перевернутый рогами вверх, похожий на чашу. Затем длинная, резкая вертикальная линия, пронзающая эту чашу насквозь. И в самом верху, над линией — три коротких, глубоких точки, расположенных треугольником. Символ получился грубым, агрессивным. Он больше походил на орудие пыток, чем на обозначение великой регалии.

— Венец Жемчужных Королей, — констатировал Молчун, убирая руку. — Это идеограмма. Она обозначает не предмет, но саму суть абсолютной власти над жизнью и смертью. В учетных записях, в реестрах сокровищниц, в приказах о перемещении — он всегда будет выглядеть так. Ищите таблички с этим знаком на полях или в начале текста.

Я несколько секунд молча изучал выведенный в пыли символ. Чаша. Кол. Три капли. Я прорисовал его мысленно, зафиксировал каждую пропорцию. У воров отличная зрительная память — полезный навык при работе в темноте.

— Хорошо, — я кивнул, отворачиваясь от рисунка. — Даррен, поднимай свой зад.

Бывший командир с трудом оторвался от пола. Он выглядел так, будто постарел лет на десять.

— Мы разделимся, — скомандовал я, доставая из поясной сумки небольшой стеклянный цилиндр с остатками гномьего мха, который я одолжил у Харгрима перед тем, как мы покинули Башню Бальзамировщиков. Свет был тусклым, но это лучше, чем ничего. — Даррен, берешь правое крыло этого яруса. Молчун — нижний балкон. Я беру левую сторону. Просматриваем только внешние ряды, те, что ближе к стенам. Учет важных реликвий вряд ли бросали в общую кучу. Если увидите этот символ — не орите. Просто возвращайтесь сюда.

Они кивнули. Без лишних слов мы разошлись в разные стороны, растворяясь во мраке Архива.

Я шел вдоль бесконечных деревянных стеллажей, скользя по пыльному полу бесшумнее призрака. Моя левая рука держала тусклый зеленый светильник, а правая методично смахивала пыль с глиняных блоков. Смахнуть. Посмотреть. Ромбы, черточки, зигзаги. Не то. Сбросить обратно. Взять следующую. Спустя час мои пальцы начали ныть от грубой поверхности обожженной глины. Пыль была везде. Она забивалась в нос, скрипела на зубах, сушила горло так, что каждый глоток отдавался болью. Я старался дышать через поднятый воротник куртки, но это мало помогало. Запах тысячелетнего тлена проникал прямо в мозг. Смахнуть. Посмотреть. Не то.

Тишина в этом месте напрягала, давила на плечи и заставляла постоянно оглядываться. Она была физически осязаемой плотностью. Мне казалось, что за соседним стеллажом кто-то стоит. Что в тенях между полками прячутся упыри, которые просто ждут, пока я повернусь к ним спиной. Каждые десять минут я замирал, гасил свет, прикрывая цилиндр ладонью, и вслушивался во мрак. Я слушал, как бьется мое собственное сердце. Как раздаются едва слышные, далекие шаги там, куда ушел Даррен. И ничего больше.

Прошло еще, наверное, часа два. Я потерял счет просмотренным табличкам. Их были сотни. Отчеты о зерне? Записи о рабах? Приказы о казнях? Я не знал, и мне было плевать. Мой уставший разум начал играть со мной в злые игры. В сплетении случайных клинописных символов мне то и дело мерещилась перечеркнутая чаша с тремя точками. Я жадно хватал табличку, подносил ее к самым глазам, щурился в болезненно-зеленом свете… и с тихим проклятием швырял обратно, понимая, что это просто похожий узор.

Мой маршрут увел меня довольно далеко от того места, где мы начали. Балкон здесь сужался, изгибаясь вокруг какой-то несущей колонны. Стеллажи тут выглядели еще более ветхими. Один неверный шаг — и эта гора гнилого дерева обрушится под собственным весом, подняв грохот на весь мертвый город. Я остановился, прислонившись спиной к холодному камню колонны, и прикрыл глаза. Усталость накатывала тяжелыми волнами. В голове билась назойливая мысль: а что, если Венца вообще нет в записях? Что, если Тот-Кто-Во-Тьме, обретя плоть, просто уничтожил все упоминания о нем? Мы ходим по кругу в гигантской могиле, тратя драгоценные часы Сна Дракона. Валериан и его наемники, по крайней мере, выбрали быстрый путь на тот свет. А мы растягиваем удовольствие.

Я потер переносицу, собираясь с силами, чтобы продолжить этот бессмысленный перебор глины, как вдруг…

КРАХ!

Это был оглушительный треск ломающегося сухого дерева, за которым последовал грохот десятков падающих каменных табличек, разбивающихся вдребезги о каменный пол. Эхо подхватило этот шум, многократно усилив его, швыряя от купола ко дну колодца и обратно.

Мои глаза мгновенно распахнулись. Сонливость и усталость испарились в долю секунды.

— Мать твою, Даррен… — процедил я.

Я ни единой секунды не сомневался в том, что это был Даррен.

Ни один гуль, ни один упырь или даже козлоногий демон не смог бы произвести столько шума, как этот человек. Как известно: если в пустой комнате есть единственная скрипучая половица, наемник обязательно на нее наступит, а потом еще и подпрыгнет, чтобы проверить на прочность. Не знаю, как сильно Даррен подпрыгнул, но грохот стоял на зависть всем наемникам континента.

Я не побежал. Я бесшумно скользнул во мрак, перетекая от одного древнего стеллажа к другому, мягко ступая перекатом с носка на пятку. Одной рукой я приглушил зеленоватый свет трубки Харгрима, чтобы он не прыгал по стенам, выдавая мое движение, а другой рукой крепко сжал рукоять кинжала. Я обогнул покосившийся ряд полок и резко замер у края образовавшегося провала. Пол здесь просто исчез. Большой квадратный кусок каменной кладки, не выдержав веса времени и одного конкретного идиота, рухнул вниз, образовав неровную, зазубренную пасть шириной шага в три. Края пролома все еще крошились, осыпаясь сухой землей и щепой в темноту.

На противоположном краю дыры уже стоял Молчун. Он не издавал ни звука, его поза была расслабленной, а руки свободно опущены вдоль тела. Я посмотрел на него сквозь серую пелену поднятой пыли. На мгновение, на одну короткую, невозможную долю секунды, в тусклом зеленоватом отсвете мне показалось, что безымянный надсмотрщик… закатил глаза. Это был настолько обыкновенный, настолько искренний жест глубочайшего презрения к чужой некомпетентности, что я даже моргнул от недоверия. Но когда я открыл глаза, маска ледяного равнодушия снова была на месте. Наверное, мне просто померещилось от усталости. У таких, как он, не бывает эмоций.

Я опустился на одно колено и заглянул в провал, подсвечивая трубкой. Дно находилось футах в пятнадцати ниже. Это была гора обломков, сломанных досок, перекрученных ржавых скоб и тысяч разбитых в крошево глиняных табличек. В самом центре этого хаоса барахтался Даррен. Он лежал на спине, раскинув руки, и сдавленно, сквозь стиснутые зубы, сыпал такими проклятиями, за которые в Столице жрецы Теоса отрезали бы ему язык тупыми ножницами. Бывший командир отчаянно старался не орать, но боль и злость явно брали свое.

— Живой, грация ты эльфийская? — ледяным шепотом бросил я вниз.

Даррен дернулся, поднял лицо к источнику света и злобно зашипел:

Бум. Скррржжж.

Звук трущегося друг о друга гранита резал по натянутым нервам хлеще ржавой пилы. Три направления. Три ожившие горы слепого камня, сжимающие вокруг нас свое кольцо.

Я прижался спиной к покосившемуся стеллажу, чувствуя, как древняя древесина мелко вибрирует от каждого их шага. Натренированный годами выживания в самых смрадных подворотнях Столицы и пограничных городов, я лихорадочно перебирал варианты. Их было немного, и все они категорически меня не устраивали. Вернуться к вентиляционной трубе? Я бросил быстрый взгляд вверх, туда, где во мраке пряталось спасительное квадратное отверстие. Нет. Исключено. Чтобы засунуть туда неповоротливого Даррена, мне потребовалась уйма времени и сил. Сейчас у нас нет ни того, ни другого. Стоит нам только зависнуть на стене, пытаясь втиснуться в узкую кишку вентиляции, как эта каменная дрянь просто подойдет и смахнет нас своими когтями, словно перезрелые сливы с ветки. Вентиляция стала мышеловкой. Значит, горизонталь. Нам нужен другой путь. В любом архиве, даже построенном помешанными на химерах садистами, должны быть служебные переходы, мостики между ярусами, пожарные выходы или обрушения в несущих стенах, которые можно использовать как лаз.

— Они тяжелые, — едва слышно, скорее для самого себя, выдохнул я, не сводя глаз с медленно выплывающей из темноты твари на нашем уровне. — Камень есть камень. В нем тонны веса. Они неповоротливы.

Мой взгляд метнулся к лабиринту высоких, забитых глиняными табличками полок, которые тянулись за нашими спинами вглубь Зала Архивов. Стеллажи стояли плотно, проходы между ними были узкими, в них едва бы разошлись двое взрослых мужчин.

— Мы уйдем в ряды, — прошептал я, поворачивая голову к своим спутникам. — Будем петлять, как крысы в амбаре. Их размеры не позволят им быстро развернуться в этих коридорах. Оторвемся, найдем слепую зону и уйдем на нижние уровни.

Даррен часто закивал, судорожно сглатывая. Его рука побелела, намертво вцепившись в эфес меча — совершенно бесполезного куска железа против ожившего гранита. Молчун ничего не сказал, лишь чуть сместил центр тяжести, готовясь к рывку.

И тут, словно сама Бездна решила посмеяться над моими тактическими выкладками, химера, находившаяся на нашем ярусе, остановилась. Она замерла шагах в сорока от нас. Ее гротескная, непропорциональная голова с плоским, неестественно человеческим лицом медленно, с омерзительным каменным скрипом повернулась в нашу сторону. У нее не было глаз — только гладкие, высеченные резцом впадины. Но я кожей почувствовал этот мертвый, давящий взгляд. Внезапно из ее каменной пасти вырвался звук. Это было клокочущее, скрежещущее завывание, словно кто-то перемалывал битое стекло и кости. Звук ударил по ушам, заставив меня инстинктивно сморщиться.

А в следующее мгновение иллюзия их неповоротливости рухнула. Массивная каменная туша припала к полу и рванула с места. Она выстрелила собой вперед с пугающей, рваной грацией исполинского паука-переростка. Каменные когти вгрызались в деревянный настил балкона, выбивая осколки.

— Твою мать! Бежим! — заорал я, отбрасывая в сторону маскировку. В ней больше не было смысла.

Я крутнулся на пятках и нырнул в узкий проход между стеллажами. Сзади раздался грохот сапог Даррена и легкий, едва различимый шелест шагов Молчуна. Мы понеслись сквозь бесконечный лабиринт древних знаний, поднимая облака пыли. Справа и слева непрерывной лентой мелькали покосившиеся полки, заваленные глиняными табличками. Я брал резкие углы, сворачивая то вправо, то влево, пытаясь запутать след.

Сзади меня кто-то отчаянно пыхтел. Наверняка Даррен.

— Осторожно! — крикнул я, закладывая очередной вираж вокруг массивной колонны.

Даррен не вписался. Загнанный страхом, он потерял ориентацию и со всего маху впечатался плечом в край старого стеллажа. Дерево жалобно хрустнуло, сотни глиняных табличек с сухим треском посыпались на пол, разбиваясь в крошево под его сапогами. Даррен охнул, споткнулся, но удержался на ногах, оттолкнувшись от падающей полки. Следом за ним, не сбавляя хода, вынырнул Молчун. Он не стал оббегать рушащийся стеллаж. Безымянный просто оттолкнулся ногой от стены, взмыл в воздух, изящно, словно балаганный акробат, перемахнул через падающие обломки и приземлился на обе ноги, тут же возобновляя бег.

— Сюда! — я махнул рукой, ныряя в длинный, прямой коридор, который, как мне показалось, вел к внешней стене Архива.

Позади нас раздавался такой грохот, будто рушился сам мир. Химера не петляла по лабиринту. Поняв, что в узких проходах ей не развернуться, она выбрала самую прямолинейную тактику. Она просто шла напролом. Тварь неслась сквозь стеллажи, как пушечное ядро сквозь карточные домики. Вековое дерево разлеталось в щепки, фонтаны глиняной пыли и обломков взмывали к куполу. Скрежет ее когтей перекрывал даже шум падающих полок. Расстояние между нами и этой неумолимой машиной смерти стремительно сокращалось. Мои легкие горели, во рту стоял привкус крови и старой пыли.

Вдруг боковым зрением я уловил движение слева. Там, в параллельном проходе, мелькнула массивная тень. Вторая химера! Та самая, что спускалась по лестнице. Она обошла нас по дуге и теперь заходила наперерез.

Я только успел открыть рот, чтобы крикнуть товарищам об опасности, как произошло то, чего я никак не ожидал от куска камня.

Химера слева с чудовищной силой оттолкнулась задними лапами от пола. Ее многотонная туша взмыла в воздух, пробивая верхушки стеллажей. Гранитная громадина описала в воздухе жуткую, неотвратимую дугу и рухнула прямо перед нами, перегородив коридор.

Удар был такой силы, что плиты пола вздыбились, а меня подбросило в воздух. Пыль рванула во все стороны густым взрывом, ослепляя. Из серого марева на меня смотрела плоская, уродливая человеческая морда. Каменная пасть медленно открывалась, обнажая вырубленные резцом клыки. Тварь заносила переднюю лапу для удара, способного расплющить меня в кровавую лепешку. Каким-то чудом я удержался на ногах, но остановиться я уже не успевал. Инерция несла меня прямо под эти каменные когти.

И тут слева мелькнул Молчун. Он не сбавлял хода. Его лицо оставалось маской непроницаемого, ледяного спокойствия. Прямо на бегу его рука совершила едва уловимый жест. Из рукава блеснула сталь. Метательный нож со свистом разрезал пыльное облако и с сухим, резким звоном ударил химеру точно в то место, где у нормального существа должен был быть глаз. Нож отскочил, выбив сноп искр из гранита, и улетел во тьму. Оружие не причинило твари никакого вреда. Да Молчун на это и не рассчитывал. Химера, отвлеченная новой угрозой, на крошечную долю секунды дернула мордой в сторону и чуть сместилась, прерывая замах смертоносной лапы.

Этого мне хватило.

Вместо того чтобы затормозить, я с силой оттолкнулся обеими ногами и завалился на бок. Сгруппировавшись, я проскользнул по полу, обильно усыпанному глиняным крошевом. Я влетел прямо в узкий просвет между массивными задними лапами химеры. Над моим лицом пронеслась серая каменная грудь твари. Я почувствовал, как край моего плаща цепляется за шероховатый гранит. Дернулся, ткань треснула, освобождая меня, и я вылетел за спину химеры.

Позади меня раздался оглушительный грохот. Тварь, осознав обманку, с яростным клокотанием обрушила свою лапу точно на то место, где я находился мгновение назад. Плиты взорвались осколками, пол прогнулся. Я вскочил на ноги, не теряя ни доли секунды на то, чтобы отряхнуться. Краем глаза я заметил смазанное движение: Молчун, использовав обломок стеллажа как трамплин, взмыл в воздух, оттолкнулся ногой от бока застывшей в ударе химеры, крутнулся в полете и мягко приземлился в трех шагах впереди меня. Безупречно. Ни лишнего звука, ни потраченной впустую энергии.

Я рванул следом за ним.

— Даррен! Давай! — рявкнул я на бегу, не оглядываясь. В нашем ремесле оборачиваться назад во время побега — верный способ споткнуться и сдохнуть. Я был уверен, что наемник, пусть и лишенный изящества Молчуна, найдет способ обогнуть тупоголового голема. Жить захочешь — и не так раскорячишься.

Но времени на раздумья не было. Та химера, что гнала нас изначально, не собиралась останавливаться. Сзади вновь раздался грохот проламываемых насквозь стеллажей. Она была близко. Очень близко. Я чувствовал, как пол вибрирует под моими сапогами от ее чудовищной поступи. Осколки глиняных табличек летели мне в спину, как шрапнель.

Коридор, по которому мы неслись, заканчивался. Впереди маячила глухая внешняя стена Зала Архивов. Темный, пористый камень, лишенный окон. Тупик.

Кишки свернулись в узел страха. Мы загнаны в угол.

Но Молчун, бегущий впереди, даже не думал сбавлять шаг. Он целеустремленно несся к стене, словно собирался пройти сквозь нее. Я прищурился. В густом полумраке, затянутом пылью, это было трудно заметить, но прямо по курсу, почти у самого пола, кладка стены была повреждена. Видимо, когда-то давно здесь произошло частичное обрушение купола, и огромная трещина, больше похожая на рваную рану в камне, зияла на уровне пояса. Сквозь нее пробивался тусклый, серый свет проклятого неба Эре-Нергала.

Брешь!

Сзади раздалось клокочущее завывание. Тварь дышала нам в затылки.

Молчун сгруппировался и, вытянув руки вперед, нырнул в узкий пролом. Я прыгнул следом, чувствуя, как поток воздуха от занесенной над моей спиной каменной лапы холодит вспотевшую шею.

Я влетел в проем. Острые края обломанного кирпича больно резанули по плечу, разрывая кожу куртки. На мгновение я оказался в невесомости, ослепленный внезапно хлынувшим в глаза серым светом. А затем законы природы взяли свое, и я полетел вниз. Мы вывалились из Архива на крышу примыкающей к нему террасы. Я приземлился жестко, не успев сгруппироваться, больно ударившись бедром о шершавую кровлю, и кубарем покатился по покрытым высохшим мхом плитам. Кувыркнувшись через голову два раза, я раскинул руки и ноги, гася инерцию, и замер, тяжело дыша.

Я лежал на спине, глядя в багрово-черную, кровоточащую воронку туч, медленно вращающуюся высоко над городом. Грудь ходила ходуном. Легкие судорожно хватали холодный, отравленный воздух Эре-Нергала. Кажется, я выжил. Снова.

Я перекатился на живот, морщась от саднящей боли в плече, и посмотрел на брешь, из которой мы только что вывалились.

Зрелище было не для слабонервных.

В рваном проломе стены Зала Архивов, намертво застряв плечами, торчала массивная голова химеры. Тварь исступленно билась о края кладки, пытаясь протиснуться вслед за нами, но проем был слишком узким. Камень крошился под ее напором, но стена держала. Искаженное, плоское человеческое лицо на собачьей морде слепо пялилось вниз, на крышу. Ее пасть была широко распахнута, и оттуда извергался непрерывный, скрежещущий визг, полный первобытной ярости хищника, упустившего цель.

Секундой позже шагах в двадцати правее, там, где стена также дала трещину, кирпичи с грохотом вывалились наружу. Из образовавшейся дыры высунулась морда второй химеры. Она не стала пытаться пролезть. Она просто задрала голову вверх и присоединилась к крику первой.

Этот дуэт недолго оставался одиноким.

Снизу, со стороны чисто выметенной аллеи и главного входа, куда мы так удачно решили не соваться, раздался ответный хор. Десятки, если не сотни таких же скрежещущих, каменных голосов взмыли ввысь. Статуи, сидящие на постаментах, проснулись. Зал Архивов кричал, призывая своих каменных стражей. Этот звук был похож на погребальный звон. Он разносился ветром по прямым, как стрела, улицам, улетая далеко за пределы площади.

Молчун уже был на ногах. Он стоял чуть поодаль, методично отряхивая пыль с колен. На его лице не было ни капли пота, а дыхание оставалось ровным. Чертов ублюдок.

— Надо убираться отсюда! — крикнул я, перекрывая вой химер, и поднимаясь на ноги. Моя рука инстинктивно ощупала пояс — кинжал на месте, арбалет цел. — Сейчас на этот шум сбежится весь Эре-Нергал, от низших упырей до этих твоих мясников-Судей! Даррен, Молчун, уходим по крышам на юг!

Я отвернулся от вопящих в стене големов и махнул рукой в сторону спасительного лабиринта террас. Молчун молча кивнул, соглашаясь с планом, и сделал шаг к краю крыши. Я ждал, пока Даррен поравняется со мной. Обычно в таких ситуациях наемник начинал грязно ругаться, жалуясь на ушибы и проклиная свою судьбу, но сейчас за моей спиной было тихо.

Слишком тихо.

Холодок, не имеющий отношения к пронизывающему ветру, скользнул вдоль моего позвоночника. Я замер, не завершив шаг. Медленно, словно боясь того, что увижу, я обернулся.

Крыша террасы была пуста. Только я, Молчун и древний, покрытый высохшим мхом камень. Ни тяжелого дыхания, ни грязной куртки, ни бледного лица со шрамом.

— Даррен? — мой голос прозвучал неуверенно, надломленно, почти жалко на фоне непрекращающегося воя химер.

Я сделал шаг назад, к бреши в стене. Тварь все еще билась в проломе, скрежеща зубами. Я напряг память, пытаясь отмотать последние пару минут назад. Погоня. Падение стеллажа. Прыжок второй химеры. Мой подкат. Полет Молчуна. Я крикнул Даррену бежать… но я не видел его. Я не оглядывался. Я был уверен, что инстинкт самосохранения выведет его.

Его не было. Я не видел его с тех пор, как вторая химера перегородила нам коридор, обрушив на нас свой вес.

Я подошел к самому краю крыши, вглядываясь в серый туман на соседних террасах. Пусто. Я посмотрел вниз, на площадь. Только ровные белые плиты и копошащиеся у главного входа каменные монстры.

Молчун остановился у края крыши, повернул голову и посмотрел на меня. В его выцветших глазах не было ни сочувствия, ни удивления. Лишь холодное, отстраненное равнодушие человека, который уже приговорил нас всех на смерть. Тот самый взгляд, подумалось мне, которым счетоводы Жемчужных Королей некогда списывали умерших от истощения рабов в утиль.

— Его здесь нет, Марек, — ровно произнес безымянный. — И времени у нас тоже нет. Идем.

Я стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони сквозь кожу перчаток. Вой химер за спиной нарастал, обещая смерть любому, кто задержится здесь хотя бы на лишний удар сердца. Даррен остался там. В темноте разрушенного лабиринта. Наедине с высеченными из камня тварями.

Я распластался на карнизе, вжавшись в выщербленный кирпич так, что шершавая поверхность впивалась сквозь кожу куртки в грудь. Камень был мертвенно-холодным. Он вытягивал тепло без спешки, как хороший кредитор. Каменное крошево кромсало локти, в ноздри набивалась пыль с привкусом застарелой гари. Справа, на расстоянии вытянутой руки, лежал Молчун. Он не дышал — по крайней мере, я не слышал ни одного вдоха и не видел, как движется его спина. Просто ещё одна тень, которую отбросил разрушенный дымоход.

Я покосился наверх. Небо над Эре-Нергалом по-прежнему выглядело как исполинская гнойная рана. Багрово-чёрный сумрак, заменявший здесь дневной свет, казался гуще, чем несколько часов назад. Воронка туч над усечённой вершиной Дворца Слёз изменилась. Раньше она билась в судорогах, пульсируя фиолетовыми разрядами, — теперь её края стали плотными и почти осязаемыми, как края затягивающегося шрама. Она вращалась медленнее. Тяжело. Лениво. Мозг, приученный искать подвох в любой перемене, мгновенно забил тревогу. Я не маг. Но инстинкты орали: это плохо. Когда водоворот замедляется — он уже всосал в себя всё, что мог. Тот-Кто-Во-Тьме заканчивал пить боль своего плененного дракона. Сон подходил к концу. Дни, отмерявшие наше время в этом проклятом городе, превратились в часы.

Я медленно, контролируя каждый мускул шеи, опустил взгляд вниз, за край карниза.

Под нами зияла пропасть узкой улицы, которая шагах в сорока ниже вливалась в широкий перекрёсток, вымощенный желтоватой плиткой. Перекрёсток был занят. Их было трое. Козлоногие твари из Бездны. Они стояли по углам площади, образуя правильный треугольник, и не двигались. В этой неподвижности было что-то первобытно неправильное: любая тварь переминается, принюхивается, дёргает ушами — а эти застыли, как изваяния, отлитые из ядовитой крови и черной шерсти. Животные глаза, налитые мраком, уставились в никуда. Зато их присутствие ощущалось физически даже здесь, на крыше. Воздух вокруг них дрожал, как над кузнечным горном. До меня долетал густой маслянистый запах серы — першило в горле. Там, где их массивные раздвоенные копыта касались мостовой, древние камни крошились то ли от веса, то ли от древнего колдовства, которым были пронизаны эти создания Бездны. Они не охраняли место. Они просто присутствовали, давя пространство одним своим существованием, — свинцовые гири, брошенные на тонкий лёд.

В самом центре треугольника, там стояли двое. Первый стоял на коленях. Гвардеец герцога Валериана. Один из тех элитных солдат, чьи товарищи пару часов назад были размазаны по стенам Слепыми Судьями. От его брони мало что осталось: чернёная сталь измята так, словно по ней прошлись кувалдой, левый наплечник с золотым вепрем едва держится на одном ремне, открывая окровавленную поддоспешную куртку. Волосы слиплись от пота и пыли. Лицо — месиво из разбитых губ, заплывшего глаза и подсохшей крови. Руки стянуты за спиной его же собственным кожаным ремнём.

Но он был в сознании. Сидел прямо, расправив плечи, и упрямо смотрел снизу вверх на того, кто стоял перед ним. Цеплялся за солдатскую выправку. За гордость человека, который продал меч за золото и готов умереть за контракт. Такой же наемник, как и мы, только с привкусом благородства. Я видел с высоты своего карниза, как эта гордость трещит по швам: подбородок мелко дрожал, грудь вздымалась слишком часто. Он не справлялся.

Перед ним возвышалась фигура в длинном бесформенном плаще. Призыватель. Я впился в него взглядом. Ждал, что он начнёт вышагивать кругами, размахивать руками, орать угрозы или применять магию, чтобы выпотрошить разум пленника. Злодеи любят театральность. Но Призыватель просто стоял — абсолютно спокойно, руки скрыты в складках плаща, ни капли агрессии, ни капли напряжения. Именно это спокойствие в окружении трёх монстров из Бездны было самой страшной угрозой из всех возможных.

Разговор начался не сразу. Призыватель держал паузу. Смотрел на гвардейца сверху вниз — и я видел, как под этим безмолвным, давящим взглядом солдат ломается быстрее, чем под пыточными клещами.

Наконец фигура в плаще заговорила.

С такого расстояния, сквозь ветер, гуляющий между зиккуратами, я не мог разобрать слов. Но отзвуки долетали. Голос Призывателя был тихим, шелестящим, лишённым интонации. Короткий вопрос — и молчание. Он не торопил. Просто ждал. Гвардеец дёрнулся и что-то выкрикнул в ответ — резко, выплёвывая слова вместе с кровью. Видимо, послал к демонам. А демоны стояли рядом.

Призыватель не шелохнулся. Не ударил. Не кивнул козлоногим тварям. Продолжал стоять с тем же совершенным, поглощающим равнодушием. Пауза растянулась. Стала невыносимой. Я, находясь на крыше, физически ощущал, как эта тишина давит на плечи гвардейца, выжимая из него волю. Ожидание боли всегда хуже самой боли. Солдат ждал, что его начнут рвать на куски, нервы его были натянуты до звона, а его палач просто стоял и смотрел.

Снова короткий вопрос.

На этот раз гвардеец ответил быстрее. Его голос утратил звонкость — это был уже не лай пса, загнанного в угол, а надломленный хрип человека, который понял, что его бравада здесь никому не интересна.

Ветер на мгновение стих, перестав выть в трубах башен, и до меня долетели обрывки слов, отразившихся эхом от мостовой:

— … не знаю, где именно… — голос гвардейца срывался.

Короткий вопрос снизу. Неразборчивый шелест.

— … маг говорил… — солдат судорожно втянул воздух. — Усыпальница… Эль-Карнах… Перворождённый…

Я мгновенно запомнил эти слова. Усыпальница. Эль-Карнах. Перворождённый. Ключи. Места. Имена. То, ради чего Валериан послал сюда целую армию, сейчас доставалось Призывателю бесплатно.

Ещё один шелестящий вопрос.

— … больше нам не говорили! Клянусь Светом, больше ничего! — гвардеец почти плакал, голова дёрнулась вперёд. — Мы солдаты! Нас не посвящают в планы лордов! Мы просто шли за картой…

Повисла долгая вязкая пауза.

Я не сводил взгляда с Призывателя. Изучал его. Физическую силу не применяет — экономит энергию или просто брезгует грязной работой. Умеет ждать — признак ума и страшной уверенности в себе. И самое главное: демоны. Они не дёрнулись ни разу за весь допрос. Ни слова приказа не слетело с губ Призывателя. Но я знал, что стоят они так лишь потому, что того хочет Призыватель. Между ними существовала более глубокая связь, чем поводок из слов и команд.

Слова гвардейца растаяли в тумане. Призыватель замер ещё на несколько долгих ударов сердца. Затем медленно, очень плавно кивнул. Один раз. Жест человека, закрывающего неинтересную книгу.

В этот момент в проходе между домами закрутился сквозняк. Резкий, промозглый порыв ударил в перекрёсток, взметнув серую пыль и тяжёлые полы плаща Призывателя. И ветер сбросил с него капюшон.

Это длилось секунду. Может, две. Прежде чем он успел поднять руку, я увидел его профиль в тусклом гнойном свете, сочащемся из-за багровых туч. Левая сторона лица. Ничего демонического. Никаких рогов, пылающих глаз или клыков, о которых любят петь столичные барды. Немолодой мужчина. Просто старик. Глубокие резкие морщины прорезали впалые, посеревшие щёки. Тонкие бескровные губы плотно сжаты. Усталое лицо человека, которого жизнь жевала долго, методично и без всякого удовольствия.

Затем Призыватель чуть повернул голову, провожая взглядом порыв ветра.

Правая сторона открылась мне.

Там была кость. Чистая, желтоватая, сухая. Скула выпирала куском полированного гранита. Кожа на этой половине лица попросту отсутствовала, отступив к центру лба и подбородку, образовав вокруг обнажённого черепа жуткую бахрому. Иссохшие, почерневшие края плоти напоминали страницы старой книги, которую долго держали над огнём, но так и не дали догореть. Правый глаз в глазнице был на месте — и был мёртв. Мутный, затянутый белесой плёнкой, абсолютно неподвижный. Он смотрел в мир, но не видел его так, как видят живые. Грязное потрескавшееся стекло в давно заброшенном доме.

Призыватель медленно поднял обтянутую чёрной перчаткой руку и аккуратно, без спешки, натянул капюшон обратно. Он не стал озираться, проверяя, не заметил ли кто его лица. Не поднял взгляд на крыши. Ему было абсолютно, тотально всё равно.

Я уткнулся лбом в холодный кирпич карниза, и внутри меня развернулась холодное понимание. Не ужас. Не отвращение, которое захлестнуло бы на моём месте любого другого. Только одно чувство — понимание.

Я вырос в Кожевенном ряду. Месте, где человеческая жизнь стоит дешевле кружки кислого эля. В самых грязных его игорных притонах, в подвалах ростовщиков иногда встречались такие люди. Должники, перешедшие черту. Те, кто проиграл всё: золото, дом, семью, — а потом ставил на кон собственные пальцы и глаза. Когда они возвращались к карточному столу в последний раз, с ножом в рукаве, в их глазах было именно такое выражение. Полное, звенящее ничто.

Это самые опасные люди в мире. Не потому, что они сильнее или хитрее. А потому, что им больше нечего терять. Их нельзя напугать — они уже живут в кошмаре. Их нельзя купить — они давно оперируют валютой, которой нет ни в одной казне. Этот человек внизу умирал. Магия Бездны, которую он пропускал через себя, чтобы держать на поводке козлоногих ублюдков, не просто калечила его — она выжигала его изнутри, перемалывала плоть, превращала живое тело в труху. И он знал это. Знал цену, когда ступал на этот путь. И всё равно пошёл.

Он пришёл за Венцом Жемчужных Королей не ради власти над миром, не ради армии мертвецов, как герцог Валериан. Он пришёл, потому что Венец был единственным сосудом бессмертия, способным удержать его разваливающуюся душу в гниющем теле. Такого врага невозможно сломить. Единственный способ существовать с таким человеком в одном городе — быть быстрее его. Оставаться тенью, которую он не успеет заметить, пока не станет слишком поздно.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу прервало мои мысли. Два коротких постукивания. Молчун. Он не смотрел на меня — его взгляд уже скользил по крышам позади нас, намечая маршрут отхода. Жест был однозначным: достаточно. Уходим.

Я не шелохнулся ещё одну долгую секунду. Бросил последний взгляд вниз, на перекрёсток. Призыватель стоял над гвардейцем — чья судьба теперь не стоила ломаного гроша — всё с тем же спокойствием. Гвардеец замолчал. Его голос, сорванный, жалкий, цеплявшийся за остатки вымученной солдатской гордости, просто иссяк — как вода в пробитой фляге. Он выложил всё. Имена, места, обрывки приказов, которые слышал краем уха в походных шатрах.

Усыпальница Эль-Карнаха. Перворождённый.

Я мысленно перекатил эти слова на языке, взвешивая, как ростовщик взвешивает фальшивую монету.

Гвардеец не сводил глаз с фигуры в тёмном плаще. Кричать, извиваться, торговаться — всё это осталось позади. Я знал этот взгляд. Видел его у тех, кого припирали к кирпичной стене тупика с дюжиной ножей под рёбрами. Это было не ожидание приговора — приговор он прочитал в мёртвом, стеклянном глазу своего палача несколькими минутами раньше. Это было ожидание финала. Кристальный фатализм человека, который понял: партия сыграна, карты биты, крупье забирает фишки. Ему просто больше нечего было делать, кроме как сидеть на коленях и дышать пылью Эре-Нергала.

Я начал осторожно, перебирая пальцами по камню, отползать назад. И в самый последний момент, когда голова уже готова была скрыться за крышей, заметил, как Призыватель медленно, с каким-то пугающим стариковским достоинством опустился на одно колено.

Мои брови поползли вверх. Это ломало все шаблоны. Палачи не садятся рядом с жертвой. Те, кто обладает властью, предпочитают нависать, давить авторитетом, заставлять смотреть снизу вверх. А этот безумец с половиной выжженного лица опустился с простым солдатом на один уровень. Глаза в глаза. Словно хотел рассмотреть на дне его зрачков что-то очень важное. Словно пришёл не забирать жизнь, а принять исповедь.

Из-под тяжёлых складок плаща выскользнула затянутая в чёрную кожу рука. Движение было плавным, почти мягким. Призыватель положил раскрытую ладонь прямо на макушку наёмника, зарывшись пальцами в грязные, слипшиеся волосы.

Гвардеец дёрнулся. Короткая жалкая судорога — рефлекс животного, почуявшего прикосновение хищника. Но он не отстранился. Некуда было: руки туго стянуты за спиной, а вокруг — три демона Бездны.

Я вжался подбородком в крошащийся карниз и не моргал. В воздухе не сверкали алхимические вспышки, не рвались ткани мироздания, как это бывает, когда столичные маги Коллегии творят своё высокопарное искусство. Настоящая, древняя Тьма работает иначе. Она не любит дешёвых эффектов.

Гвардеец не закричал. Его тело не выгнулось в агонии.

Он просто… перестал.

Другого слова я не нахожу. Это не была смерть в её привычном, кровавом и грязном виде. Это было похоже на то, как из сложного гномьего механизма — полного пружин и балансиров — тихими щипцами вынимают маленькую, но главную шестерню. Механизм внешне остаётся целым, но суть его исчезает. Гвардеец всё ещё стоял на коленях, грудная клетка по инерции продолжала медленно вздыматься. Но искра, делавшая этот кусок мяса и костей человеком, — погасла.

Тогда я заметил кое-что другое. Пространство вокруг Призывателя неуловимо исказилось — не светом, а скорее наоборот. Тени, отбрасываемые демонами и полуразрушенным зиккуратом, словно сгустились, подобрались ближе, сжимаясь вокруг коленопреклонённой пары, как грязная вода, утекающая в узкий сток. Воздух стал плотным, маслянистым. Я моргнул, прогоняя наваждение, — и когда открыл глаза, тени вернулись на места. Показалось? Или я только что видел, как магия Бездны выпивает человеческую душу?

Призыватель убрал руку. С лёгким хрустом в суставах поднялся и отряхнул полы плаща.

Гвардеец рухнул лицом вниз. Не с размаху, не пытаясь подставить плечо. Упал плашмя, как мешок с мокрым зерном, и с глухим стуком ударился разбитым лицом о жёлтые плиты перекрёстка. Без стона. Без единого звука.

Я начал считать. Профессиональная привычка — воры считают всегда. Секунды между сменой караула. Шаги до укрытия. Время горения фитиля.

Один.

Ветер шевельнул разорванный плащ на спине лежащего.

Два.

Козлоногий демон слева лениво переступил копытом, высекая из камня облачко пыли.

Три.

Только мое дыхание и стук крови в висках.

Четыре.

Молчун неподвижно лежал рядом, словно каменное изваяние.

Пять.

Пальцы сильнее сжали рукоять кинжала. Ладонь под перчаткой стала влажной.

На счёт семь гвардеец начал подниматься. Я сузил глаза. Ждал неуклюжести. Ждал судорог и деревянной скованности мертвяков. Но то, что происходило внизу, пугало своей будничностью. Мертвец вставал плавно. Так встаёт человек, который проснулся в своей постели и которому совершенно некуда торопиться. Подтянул колени, выпрямил спину, встал в полный рост. Руки так и остались связаны за спиной — он даже не попытался дёрнуть плечами, чтобы ослабить путы. Просто не нуждался в этом.

Выпрямился и замер, глядя прямо на Призывателя.

Я скользил взглядом по его лицу, ловя скудный свет багрового неба. То же лицо. Тот же кровоподтёк на разбитой скуле, та же ссадина на подбородке, те же слипшиеся волосы. Тяжёлые набрякшие веки прикрывали уставшие глаза.

Я начал новый отсчёт.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Ветер гнал в переулок едкую золу с Пепельных Равнин, швыряя её прямо в лицо стоящему наёмнику. Живой человек зажмурился бы, отвернулся, из глаз брызнули бы слёзы.

Мертвец не моргал.

Стоял, уставившись перед собой постоянным, немигающим взглядом, лишённым малейшего проблеска мысли. Единственный крошечный дефект, почти неразличимый с расстояния, выдавал в нём куклу из гниющего мяса.

Ледяная дрожь прошла по нервам. В своём ремесле я повидал много фальшивок. Ювелиров, которые вырезали печать герцога так, что сам канцлер не отличил бы оттиска на воске. Фальшивомонетчиков, чьё серебро звенело слаще королевского. Вся моя жизнь строилась на умении отличать настоящее от копии. И сейчас я смотрел на самый совершенный, самый дьявольский фальсификат в ней. Идеальная копия человека. Носит его броню, его лицо, его засохшую кровь на скуле. Поставь его в строй, пусти в тёмный переулок, усади за стол в тускло освещённой таверне — никто ничего не поймёт. Пока не станет слишком поздно.

Хорошо, что я запомнил его герб и лицо, — мелькнула холодная мысль. И тут же сменилась другой, куда мрачнее: Плохо, что этого может оказаться недостаточно. В тумане Эре-Нергала, в панике боя, в узких коридорах зиккуратов никто не будет считать секунды между морганиями. Эта кукла пройдёт мимо любой заставы, подойдёт вплотную, улыбнётся вырванным из чужой памяти лицом и перережет горло своим выжившим товарищам.

Внизу Призыватель шагнул к своему новому творению. Голоса я не услышал — лишь неразборчивый сухой шелест, мгновенно растворившийся в ветре. Нежить-гвардеец кивнул. Один раз. Движение было чётким, выверенным, без малейшего лишнего покачивания. Затем он развернулся на каблуках потрепанных сапог и пошёл. Но не к Дворцу Слёз, куда, судя по всему, держал путь Призыватель. Мертвец мерным солдатским шагом направился в противоположную сторону — в лабиринт жилых кварталов первого кольца. Туда, куда собирались спуститься мы.

Я провожал его взглядом до тех пор, пока блеск помятой кирасы не растворился в клубящемся сером тумане. Один Теос знал, какой приказ вложил чернокнижник в эту пустую голову. Искать выживших? Вести разведку? Затаиться в темноте и стать ловушкой для тех, кто пойдёт следом?

Только когда серая мгла окончательно поглотила фальшивого гвардейца, мой спутник слегка шевельнулся.

— Свежая нежить держит форму двое суток, — голос Молчуна был тихим, ровным, почти безжизненным. Первые слова с момента обрушения соседнего здания.

Он не смотрел на меня. Выцветшие глаза из-под глубокого капюшона внимательно следили за тем, как Призыватель медленно поворачивается в сторону центральных улиц.

— Потом процесс разложения берёт своё, — продолжил безымянный. — Нервные окончания отмирают, ткани ссыхаются. Она начинает терять координацию и распадаться.

Молчун выдержал паузу, позволив словам осесть, и добил:

— У нас меньше двух суток до конца Сна Дракона, Марек.

Я переварил это, не меняя позы. Информация была паршивой, но полезной. Значит, этот ходячий кусок мяса будет в идеальной форме все то время, когда мы станем бродить по этим же улицам в поисках королевской регалии.

— Ты знал, что он умеет это делать? — спросил я с легким упреком в голосе.

— Предполагал, — так же ровно и коротко ответил Молчун.

Я медленно моргнул. Предполагал. Очередной секрет, который этот надсмотрщик Нанимателя утаил в своём бездонном рукаве, пока он не выстрелил нам прямо в лицо. Спрашивать, почему промолчал, было бессмысленно. В мире Молчуна информация стоила дороже человеческой жизни, и он выдавал её ровно в тех дозах, которые считал нужными для выживания своих инструментов. То есть нас. Я просто мысленно добавил ещё один долг, который планировал взыскать с этого ублюдка — если мы когда-нибудь выберемся из Эре-Нергала живыми.

Внизу спектакль подошёл к концу.

Призыватель, так больше и не оглянувшись, плавно двинулся вперёд. Трое исполинских демонов бесшумно последовали за ним. Их массивные, крытые жёсткой шерстью тела двигались с обманчивой звериной грацией. Они сомкнулись вокруг хозяина треугольником, и вся процессия медленно, неотвратимо растворилась в мареве тумана, унося запах серы и смерти.

Перекрёсток опустел. Выглядел он точно как десятки других в этом городе. Пыль, жёлтый камень, тени нависающих зиккуратов. Ничто не напоминало о том, что здесь только что выпотрошили душу живого человека. Только одна деталь цепляла глаз. На гладких плитах мостовой, там, где минуту назад на коленях стоял гвардеец, лежало кольцо. Прочный толстый ремень из сыромятной кожи, которым были намертво, до синяков, стянуты запястья солдата.

Одинокое, свёрнутое кольцо на камне.

Мертвец его не развязывал. Я внимательно следил за каждым движением — руки всё время оставались за спиной, он не пытался высвободиться. Ремень просто… упал сам. В тот самый момент, когда фальшивка поднялась с колен.

Я лежал на холодном карнизе и смотрел на эту полоску кожи. Простая деталь. Но в моём ремесле детали убивают чаще, чем мечи. Узлы не развязываются сами по себе. Значит, когда человек перестал быть человеком, его тело изменилось. Опала плоть? Сжались кости, позволив запястьям выскользнуть из мёртвой петли? Или сама физиология превратилась во что-то текучее, подчинённое лишь злой воле кукловода?

Ответа у меня не было. И это пугало больше всего.

Мы шли по крышам, возвращаясь к расколотому чёрному зубу Башни Бальзамировщиков. Маршрут был уже знаком: те же осыпающиеся карнизы, те же зияющие провалы узких улиц внизу, где копошился серый туман. Но если оттуда мы двигались, подгоняемые неизвестностью, то обратный путь ощущался иначе. Тяжёлым. Тягучим, как подсыхающая кровь на лезвии.

Мышцы, перенёсшие за последние часы слишком много рывков, падений и смертельного напряжения, отзывались тупой ноющей болью. В левом плече — там, где я разодрал куртку об острые края кирпичной бреши в Архиве, — пульсировало. Я дышал тяжело, с присвистом, втягивая отравленный воздух сквозь стиснутые зубы. На каждый прыжок через очередной провал мое тело решалось с неохотой.

Молчун не прыгал. Он перетекал.

Я шёл чуть позади и намеренно, с профессиональной дотошностью, наблюдал за ним. В моём ремесле умение двигаться тихо — это основа. Я потратил годы, чтобы научиться ставить стопу так, чтобы не хрустнула ни одна гнилая доска, переносить вес плавно, как вода. Но то, что делал безымянный надсмотрщик, ломало законы механики. Он не подстраивался под окружение — он его игнорировал. Когда мы пересекали покатый купол, покрытый скользким наростом, мои сапоги искали стыки плит для упора. Молчун шёл прямо. Его подошвы не скользили, руки не метались в поисках баланса, дыхание не сбивалось ни на йоту. От него не пахло потом. На тёмном плаще не оседала едкая серая пыль, словно сам Город Мёртвых брезговал к нему прикасаться.

Мы миновали остатки давно рухнувшей террасы. Ветер здесь, на высоте, выл уныло и монотонно, пытаясь забраться под одежду. Первым нарушил молчание я. Не потому, что мне вдруг захотелось скоротать путь за светской беседой, — болтуны долго не живут. Я заговорил, потому что в голове со щелчком встали на место несколько важных деталей, и новый узор требовал немедленной проверки на прочность. Я не стал ускорять шаг, чтобы поравняться с ним. Не стал менять тон. Произнёс это в спину Молчуну, перепрыгивая через очередную трещину в кладке, — ровно и буднично:

— Ты знал про Усыпальницу.

Не вопрос. Вопросительная интонация даёт собеседнику пространство для манёвра — уйти в глухую оборону или соврать. Утверждение бьёт прямо. Я просто бросил факт ему под ноги и стал смотреть, как он через него переступит.

Молчун не сбился с шага. Даже голову не повернул.

Один шаг. Сапог беззвучно коснулся пористого камня.

Второй. Ветер рванул край плаща.

Третий.

— Знал имя, — его голос донёсся до меня так же отчётливо, как если бы он стоял вплотную. Сухой, лишённый малейших намеков на человечность. — Не знал расположения.

Я принял это. Ответ идеальный в своей скупости: он не стал отрицать, просто уточнил границы своего знания. Я перелез через парапет, спрыгнул на следующую крышу, чуть согнув колени, чтобы погасить удар, выровнял дыхание. Выждал паузу. Дал тишине снова повиснуть между нами, чтобы следующий удар зашёл глубже.

— И про то, что Призыватель умирает — тоже знал.

На этот раз Молчун ответил сразу, не замедляясь и перешагивая через обломок какой-то древней статуи, преградившей путь:

— Предполагал. Магия Бездны в таких количествах несовместима с живой плотью. Это не секрет.

Я усмехнулся. Криво, зло, одними губами.

— Для кого не секрет?

Молчун не ответил. Его молчание было густым. Не растерянным, не обиженным — молчание существа, решившего, что лимит слов исчерпан.

Мы прошли ещё шагов тридцать по относительно ровному участку крыши. Впереди маячил очередной провал улицы. Я остановился. Не резко, не с вызовом. Просто перестал идти. Сапоги замерли на сером камне, рука привычно, расслабленно легла на навершие короткого меча. Молчун, чьей наблюдательности я мог только позавидовать, уловил потерю моего ритма мгновенно. Сделал ещё два своих плавных, неестественно правильных шага и тоже остановился. Замер на самом краю крыши, в паре локтей от пропасти, не оборачиваясь. Его фигура в тёмном плаще чётко вырисовывалась на фоне кровоточащей воронки небес — чернильная клякса на грязном пергаменте.

Я смотрел на его спину и заговорил.

Тихо. Без агрессии, без желания спровоцировать драку.

— Я вор, надсмотрщик, — начал я, чувствуя, как холодный ветер Эре-Нергала колышет мои волосы. — Я вскрываю замки и читаю людей. По правде сказать, это одно и то же ремесло.

Я сделал медленный вдох, вспоминая приятную тяжесть гномьих отмычек в пальцах, тот момент концентрации, когда мир сужается до размера замочной скважины.

— В обоих случаях ты просто ищешь, где механизм даёт сбой. Нащупываешь пины в цилиндре, ищешь, где давит, где спрятано лишнее. Смотришь на человека и видишь, где не совпадает то, что снаружи, с тем, что внутри. Мелкая дрожь пальцев, бегающий взгляд, слишком громкий смех — всё это фальшь. Заедающий механизм. И находить эту фальшь я умею лучше многих.

Я сделал шаг вперёд. Голос стал тверже.

— Так вот. Твой механизм не заедает. И это самая большая фальшь из всех. Ты двигаешься не как человек — я знаю, как работают мышцы, когда устают, а твои не знают усталости. Ты знаешь вещи, которые не просто не написаны в архивах — за них стирают в порошок. Ты не потеешь. Не сбиваешь дыхание.

Я вспомнил его взгляд там, на крыше, когда мы смотрели, как Судья кромсает солдат Валериана. Вспомнил его реакцию на пропажу Даррена.

— И тебе абсолютно всё равно, умрём мы или нет. Не потому, что ты жестокий обиженный жизнью ублюдок. Жестокость — это эмоция. А у тебя её нет. Нам просто нет места в твоём уравнении как переменной. Ты смотришь на нас так, как я смотрю на свои отмычки: сломалась одна — возьму другую.

Я выдержал паузу, позволяя гулу мёртвого города заполнить тишину.

— Я не знаю, кто ты, — закончил я, чеканя каждое слово. — Но ты не просто наёмный надсмотрщик Нанимателя. Ты вообще из другого теста.

Ветер швырнул мне в лицо горсть костной пыли. Я не сморгнул.

Молчун отреагировал не сразу. Сначала чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Затем медленно, с той же плавной текучей грацией, развернулся ко мне. Лицо его скрывала глубокая тень капюшона. Выцветшие, цвета старого льда глаза встретились с моими. Ни гнева на мою дерзость, ни удивления моей проницательностью, ни тени угрозы, с которой обычно реагируют раскрытые шпионы.

Оценка. Холодная, взвешенная, лишённая всякой человечности. Ювелир, который долго крутил в пальцах мутный грязный камень, вдруг поднёс его к свету, увидел внутри чистую грань и теперь решает: стоит ли тратить время на огранку или проще выбросить обратно в грязь. Молчун смотрел на меня, и в это мгновение я физически, кожей ощутил, как на невидимых весах взвешивается моё право сделать следующий вдох.

Затем его бледные губы едва заметно дрогнули.

— Ты хороший вор, Марек, — произнёс он.

Голос был всё таким же бесцветным, но в нём проскользнула неуловимая, почти иллюзорная нотка признания. Не уважения. Именно признания факта. Молчун сделал крошечную паузу, удерживая мой взгляд своим ледяным взором.

— Наниматель выбрал тебя не случайно.

Всё.

Никаких оправданий. Никаких разоблачений со снятием масок. Без угроз, без душещипательных историй. Он просто подвёл черту, развернулся на каблуках и шагнул через пропасть на следующую крышу.

Это не было ответом на мои вопросы. Но это и не было отказом отвечать. Нечто среднее — изящный, хирургически точный бросок кости, который дал мне понять две вещи. Первую: я оказался прав в своих подозрениях. Вторую: большего из него я сейчас не вытяну, даже если приставлю нож к горлу. Скорее, просто сломаю лезвие.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как расслабляются мышцы спины. Сжал и разжал кулаки, прогоняя напряжение, и шагнул следом. В моём ремесле есть негласное, вбитое кровью правило: когда тебе не отвечают на прямой вопрос, но при этом его суть не отрицают — это самое твёрдое подтверждение из возможных. Молчун не сказал «ты ошибаешься, я просто хорошо обучен в Столице». Не рассмеялся мне в лицо. Он сказал «ты хороший вор» — тем самым подтвердив, что моя кража его секрета удалась, — и сменил тему. Поведение существа, у которого есть точный ответ, но нет ни прямого приказа, ни желания его озвучивать.

Я сохранил этот факт в памяти. В этой проклятой экспедиции их становилось слишком много. Валериан. Призыватель. Oкo Хар-Нурота. А теперь ещё и тварь — потому что назвать его человеком у меня больше не поворачивался язык, — которая идёт в пяти шагах впереди меня и притворяется союзником.

Последний отрезок пути мы проделали в вязком молчании.

Впереди, сквозь разрывы тумана, уже показался знакомый расколотый силуэт Башни Бальзамировщиков. Она возвышалась над морем террас, как гнилой клык, пронзающий багровое небо. До неё оставалось не больше десяти минут ходу.

Молчун, не оглядываясь и не задавая вопросов, мгновенно подстроился под новый ритм. Мы неслись по крышам, как две тени, преследующие уходящее время. Уже на самом подходе к башне, когда я высматривал оставленную нами гномью верёвку, в голове всплыла простая, приземлённая мысль.

Мы, воры, знали, что замки бывают двух видов. Первые закрывают снаружи. Массивные навесные колодки, хитрые задвижки, врезные механизмы. Их ставят, чтобы не пустить чужаков внутрь. Защитить золото, секреты, жизни. А есть замки второго типа. Те, что закрывают изнутри. Засовы на дверях камер для буйных, щеколды на клетках с бойцовыми псами, задвижки на подвалах, где держат заражённых чумой. Их ставят не для того, чтобы кто-то не вошёл. Для того, чтобы то, что внутри, никогда не смогло выйти наружу.

Всю свою жизнь я вскрывал замки первого типа. Ломал барьеры, чтобы проникнуть туда, где мне не рады. Я смотрел на тёмную спину Молчуна, плавно перемахивающего через очередную преграду. Он был похож на замок второго типа. Идеальный, безупречный, неразрушимый механизм, чья главная задача — удерживать что-то взаперти. И я, видит Теос, пока совершенно не понимал, какое именно чудовище заперто внутри этой оболочки. И что будет с нами со всеми, когда — или если — этот замок наконец сорвёт.

Говорят, что самый опасный участок любого ограбления — это не взлом замка и не обход стражи. Это путь назад. Когда карманы оттягивает добыча, а в крови остывает адреналин, оставляя липкий пот и дрожь в коленях, вор начинает совершать ошибки. Разум шепчет, что худшее позади. Тело требует отдыха. Именно в этот момент натянутая струна рвётся.

Я подтягивал себя по верёвке Харгрима, болтаясь на тридцатифутовой высоте, и чувствовал, как эта самая струна внутри меня опасно вибрирует. Плечи горели так, словно под кожу залили кипящую смолу. Пальцы в изодранных кожаных перчатках сводило судорогой при каждом перехвате. Я лез на чистом упрямстве, тяжело и со свистом втягивая сквозь стиснутые зубы отравленный пеплом воздух Эре-Нергала. За пазухой, обжигая рёбра замогильным холодом, лежала завёрнутая в тряпицу ониксовая плитка. Тяжёлая, как смертный грех.

Подо мной, растворяясь в сером тумане, абсолютно беззвучно скользил Молчун. Я не смотрел вниз, но затылком чувствовал его ровный размеренный подъём. Ни судорожных вздохов, ни шороха сапог о камень. Он поднимался по отвесной стене так же непринуждённо, как столичный аристократ поднимается по парадной лестнице особняка. Эта нечеловеческая неутомимость раздражала меня сейчас сильнее, чем рой плотоядных гулей. Она напоминала о собственной слабости. О том, что я всего лишь кусок мяса, которого можно измотать, сломать и оставить гнить в пыли. Как Даррена.

Я отогнал мысль о бывшем командире, спрятав её в самый тёмный угол разума, куда не проникает свет. Эмоции — непозволительная роскошь. Скорбеть будем потом, если выберемся. Сейчас нужно просто перекинуть ногу через подоконник.

Пальцы наконец нащупали выщербленный край окна Башни Бальзамировщиков. Я подтянулся, стиснув челюсти так, что скрипнули зубы, перевалил тело через каменный подоконник и буквально ввалился внутрь, в спасительный полумрак. Сапоги коснулись пола. Я качнулся вперёд — восстановить равновесие, освободить место поднимающемуся следом Молчуну. Разум плыл от усталости, глаза ещё не привыкли к густой тени башни после серого уличного марева. Я сделал широкий неуверенный шаг.

Носок правого сапога зацепил что-то тонкое и упругое. Едва ощутимое сопротивление на уровне щиколотки.

Мое чутье, натренированное на ловушки гильдейских сокровищниц, подало сигнал тревоги с запозданием в долю секунды. Слишком поздно.

Тонкая нить — судя по звуку, скрученная из высушенных жил — лопнула с сухим мерзким щелчком. И тут же во мраке древней бальзамировочной разверзся локальный филиал Бездны.

Сверху, с балки, с пронзительным металлическим визгом сорвался тяжёлый ржавый крюк для подвешивания туш. Он рухнул вниз, увлекая за собой гирлянду медных сточных чаш, нанизанных на кусок гнилой верёвки. Чаши грохнулись на каменный пол с таким омерзительным раскатистым лязгом, что у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Но это был лишь первый акт. Ударившись о пол, крюк выдернул деревянный клин из-под наклонённого каменного стола. Столешница рухнула, и с неё, как водопад, посыпалась гора высушенных человеческих костей, черепов и пустых колб.

Бряк. Лязг. Звон. Оглушительный хруст перемалываемых костей.

В вековой тишине башни это прозвучало громче залпа осадных орудий. Эхо заметалось под сводами, усиливаясь и множась.

Я замер, оглушённый, мгновенно выхватывая кинжал. Сердце бешено билось, и я не понимал, что происходит.

В ту же секунду тьма впереди пришла в движение. С утробным рыком — похожим на рев северного бизона — из-за колонны вывалилась гора мяса и железа. Крэг двигался с пугающей для его габаритов скоростью. Двуручная секира, лезвие которой было шире моего туловища, уже взмыла в воздух, описывая смертоносную дугу. Гигант не задавал вопросов. Его рефлексы были просты и эффективны: есть громкий звук на периметре — значит, источник звука нужно разрубить от макушки до промежности.

Я присел, готовясь уйти перекатом под лезвие, прекрасно понимая, что на такое у меня уже не хватит сил.

Секира со свистом рассекла спёртый воздух и… замерла. Лезвие остановилось ровно в ладони от моего носа. Поток воздуха от взмаха шевельнул волосы.

Крэг тяжело сопел, нависая надо мной. Мутные глаза, лишённые сложной мысли, моргали, вглядываясь в моё лицо в полумраке. В его бритой покрытой шрамами голове со скрипом проворачивались шестерёнки узнавания. Он смотрел на меня, потом перевёл взгляд на разорванную нить у моих ног, на россыпь костей. И снова на меня. Идентификация заняла у него целых пять секунд.

— Ниточка сделала «дзынь», — прогудел он своим густым рокочущим басом, опуская секиру обухом в пол. Посмотрел на меня с лёгкой укоризной — так смотрят на неразумного ребёнка. — Плохие вещи делают «дзынь». Крэг думал бить плохие вещи. Но это Вор. Вор должен ходить тихо. А Вор ходит громко и ломает ниточку гнома. Это неправильно.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает сведённые мышцы, и опустил кинжал. Спорить с железной логикой бугая было бессмысленно.

В тот же момент за его широкой спиной вспыхнул свет. Сначала робкий — затем разгоревшийся ровным желтоватым пламенем самодельного факела, пропитанного какой-то алхимической дрянью. В круг света шагнул Харгрим. Гном выглядел невероятно довольным собой: борода топорщилась, маленькие глазки хитро блестели. Он перешагнул через груду черепов и остановился передо мной, упёрев руки в бока.

— Ага! Попался, столичный проныра! — скрипуче и самодовольно возвестил подрывник, совершенно игнорируя то, что я стою перед ним, покрытый кровью, пылью и потом, едва держась на ногах. — А ты говорил, что гномьи ловушки грубые! Годятся только для тупых гоблинов! Ну как тебе? Никакого пороха! Исключительно законы природы, система противовесов и немного местной анатомии!

Гном пнул носком сапога откатившийся череп.

— Тазобедренные кости как шарниры! — упоённо продолжал Харгрим, размахивая факелом так, что тени безумно заплясали по стенам. — А медные тазы для крови резонируют так, что мертвяк бы оглох! Стопроцентное срабатывание! Ты, профессиональный Вор, даже не заметил сигналки! Признай, человечишка, что мастера клана Железной Кирки…

Я молча шагнул вперёд, схватил Харгрима за грудки его кожаной куртки и с силой впечатал спиной в ближайшую каменную столешницу. Факел в его руке дёрнулся, посыпав искрами. Гном охнул, подавившись концом своей хвалебной речи.

— Заткнись, — прошипел я ему в самое лицо. Голос дрожал от сдерживаемой ярости и смертельной усталости. — Ещё одно слово про твою чёртову инженерию — и я засуну этот факел тебе в задницу, а резонирующие тазы надену на голову. Мы в мёртвом городе, кусок идиота. Твой «стопроцентный» грохот сейчас был слышен на улице.

Я отпустил его, брезгливо оттолкнув. Харгрим возмущённо поправил воротник, но промолчал — видимо, разглядев в моих глазах то, что обычно заставляет людей держаться от меня подальше. Бран, выступив из темноты, молча подошёл к окну и принялся быстро втягивать гномью верёвку, проверяя, не привлёк ли шум нежелательное внимание снаружи.

Молчун всё это время стоял в тени у подоконника и теперь беззвучно скользнул вглубь зала, растворившись во мраке. Никто не спросил, где Даррен. По моему лицу и тому, что в окне больше никто не появился, всё было предельно ясно. В командах наёмников не принято устраивать истерики по не вернувшимся. Меньше ртов — больше доля. Таков закон тракта.

Я отвернулся от гнома и обвёл взглядом наше временное убежище.

Слово «убежище» всегда вызывало у меня горькую усмешку. В Столице убежищем называют чердак над воровским притоном или заброшенный склеп на городском кладбище — место, где можно выспаться, зная, что стража не сунет туда нос. Здесь, в Эре-Нергале, концепция безопасности не существовала в принципе. Эта башня была просто каменной коробкой, которая отделяла нас от хищников чуть более толстыми стенами, чем обычно. Не дом. Гроб с замком, который мы по глупости закрыли изнутри.

Мой взгляд скользнул по отряду, выхватывая их из полумрака. Я смотрел на них не как на товарищей по несчастью, а как вор смотрит на инструменты, разложенные на бархате перед сложным делом. У каждого — своя функция. У каждого — свой предел прочности.

Крэг. Гигант уже вернулся в свой угол и флегматично привалился к стене. Лом. Тяжёлый, надёжный железный лом. Им не вскроешь шкатулку с секретом, но если нужно вышибить дубовую дверь вместе с петлями — лучшего инструмента не найти. Не задаёт вопросов, не сомневается, не боится. Просто бьёт, пока не скажешь остановиться.

Харгрим. Подрывник недовольно сопел, собирая разбросанные чаши. Бутыль с алхимической кислотой. Разъедает любую преграду, решает самые тупиковые проблемы. Но если забудешь о технике безопасности — прожжёт собственную плоть до костей. С ним нужно держать ухо востро: его гордыня рано или поздно втянет нас в неприятности.

Бран. Горец перевязывал верёвку, хмуро поглядывая в мою сторону. Крепкая отмычка-натяжитель. Гнётся, но не ломается. Не самый тонкий инструмент, зато держит форму под давлением. Примет на себя вес, когда потребуется.

И Молчун. Я скосил глаза в тот угол, где слилась с темнотой его фигура. Мастер-ключ. Идеальное лезвие, которое режет без звука и сопротивления. Проблема в том, что я не знал, в чьих руках этот ключ на самом деле находится. И когда он повернётся против меня.

А Даррен… Даррен был отмычкой из дешёвой стали. Снаружи блестящей, но с трещиной внутри. Когда давление в замке стало критическим, трещина разошлась. Отмычка сломалась, оставив обломок в скважине.

Мои мысли прервало движение в самой тёмной части зала. Из-за массивного основания обрушившейся лестницы показалась фигура.

Лира.

Она не вышла на свет факела, оставшись стоять на границе теней. Волшебница куталась в свою необъятную синюю мантию, сжимая края на груди побелевшими пальцами. В тусклом свете лицо казалось прозрачным, как пергамент. Я заметил маленькую приметную деталь: когда она увидела меня, напряжённые плечи внезапно опустились, а руки, до этого стискивавшие ткань, бессильно разжались. Она судорожно выдохнула. Девчонка не отдыхала. Она сидела в этой темноте, слушала грохот обрушающихся зиккуратов вдалеке и мысленно уже хоронила нас. Была уверена, что мы не вернёмся. Что они останутся здесь одни, запертые в древней башне, ожидая, когда за ними придут.

Хрупкий стеклянный щуп. Инструмент для поиска магических ловушек. Совершенно бесполезный в грубой драке и готовый разбиться вдребезги от неосторожного удара.

Я подошёл к длинному испещрённому желобами столу бальзамировщиков. Мышцы спины заныли, когда я скинул с плеча кожаный мешок. Пальцы — всё ещё дрожащие от напряжения — расстегнули пряжки. Я достал сверток. Ткань, в которую он был завёрнут, пропиталась пылью, но содержимое оставалось холодным.

Я развернул тряпицу и с негромким сухим стуком положил прямоугольную плитку из чёрного оникса на каменную столешницу. В свете гномьего факела тускло блеснула кроваво-золотая вязь древних рун. В левом верхнем углу хищно скалилась идеограмма: перечёркнутая чаша с тремя каплями. Знак Жемчужных Королей. Знак Венца.

Молчун не произнёс ни звука, оставшись в тени. Бран и Харгрим замерли, глядя на артефакт, но не решаясь подойти ближе. Они нутром чувствовали, что эта штука пахнет смертью сильнее, чем все разбросанные по полу кости.

Я перевёл взгляд на Лиру. Она жалась к колонне, испуганно глядя то на меня, то на чёрную плиту.

— Подойди сюда, пташка, — мой голос прозвучал сухо, по-деловому, без малейших предисловий. Я постучал пальцем по ониксу. — Мне нужно то, чему обучают в Коллегии. Вот тебе кусок древнего наречия. В нём зашифровано место, где лежит нужная нам вещь. Расшифруешь метафору про «плачущую луну» и «слёзы короля» — и, возможно, мы выберемся из этого проклятого города до того, как нам всем оторвут головы. У тебя есть время до утра. Работай.

Пока Лира была занята изучением плитки, я отошёл на два шага и прислонился спиной к избитой временем колонне, позволив рукам бессильно повиснуть вдоль тела. Редкий, почти чуждый для меня момент: от меня ничего не зависело. Я не умел читать мёртвые наречия. Не умел разгадывать метафоры жрецов, которые перед смертью забавлялись поэзией. Вся моя жизнь строилась на действии — на точном расчёте усилия, на мгновенном выборе между прыжком и ударом, на бесшумном скольжении в тенях. Сейчас я был просто зрителем в чужой игре, и это вызывало ощущение беспомощности.

Я скользнул взглядом по верёвке, уходящей в провал окна. Там, снаружи, Эре-Нергал медленно ворочался в своём зачарованном сне. Наш запас времени таял, как сало на раскалённой жаровне. Воронка багрово-чёрных туч над Дворцом Слёз медленно, но неумолимо сжималась, закручиваясь в плотный гнойный жгут. Сколько у нас осталось? День? Полтора? Если Призыватель со своими козлоногими ублюдками уже на пути к усыпальницам, то мы торчим здесь, как клопы под матрасом, надеясь на чудо.

Раздался странный звук, и я скосил глаза обратно в башню. Крэг сидел на полу, широко раздвинув огромные закованные в помятую сталь колени. В его массивных руках покоился длинный полый обломок бедренной кости — сухой, грязно-жёлтый, найденный в куче мусора у стены. Здоровяк держал маленький тупой напильник, позаимствованный из походного набора Харгрима, и с бесконечным, почти священным прилежанием выпиливал в кости небольшое круглое отверстие. Каждые несколько минут он останавливался, подносил кость к своим изуродованным шрамами губам и изо всей силы дул.

Ф-ф-ф-шуууух… — вырывался из костяной трубки мягкий, пустой, совершенно глухой звук, похожий на вздох умирающего.

Крэг хмурил массивные надбровные дуги, с глубоким трагическим недоумением разглядывал кость, тихо рокотал что-то себе под нос и снова принимался за работу. Скрежет железа по сухой кости ложился на тишину мерным усыпляющим ритмом.

— Ну-ка, расступись, не загораживай коптилку, — нагловато прохрипел Харгрим, бесцеремонно отодвигая Лиру локтем. Гном водрузил на нос смешные медные очки с толстыми стёклами, от которых его маленькие глаза-бусинки стали похожи на глаза глубоководной рыбы. — Текст — это технический документ. У него есть чертёж, размеры и спецификация. Жаль, человеческие недоучки всегда пишут так, словно у них в башке скисло пиво, но чертёж всё равно можно разобрать, если отбросить сопли.

Лира — всё ещё бледная, с дрожащими пальцами, — обиженно втянула голову в плечи. Но от плитки не отступила. Склонилась над ониксом так низко, что мышиные волосы едва не коснулись пламени факела.

— Это не сопли, Харгрим, — её голос сорвался на тихий, но упрямый писк. — В Коллегии нас учили, что великие заклинатели древности никогда не писали инструкции напрямую. Они использовали литургический слог. Каждое слово — символ, уходящий корнями в Первую Эпоху. Если переводить буквально, выйдет нелепица.

— Нелепица — это вся ваша Коллегия с её инквизиторами и мантиями, — проворчал подрывник, водя толстым покрытым мозолями пальцем по первой строке ониксовой плиты. Шумно втянул воздух носом, пошевелив усами. — Так, смотрим. Первый символ. Тяжёлый крюк с ушками. Знак правителя — у людей правитель всегда обозначается какой-то хернёй, которую вешают на шею. Второй знак — влага, стекающая из круга. Мокрота. Третий — прах первого ягнёнка в загоне…

Харгрим победно выпрямился, поправил очки на переносице и посмотрел на Лиру с видом мастера, который только что объяснил ученику, как правильно держать кирку.

— И что мы имеем? Дословно: «Влажное сало господина капает на грязь из-под хвоста первого овчинного приплода». Ну? Что я говорил? Твой древний заклинатель был просто жирным боровом, который жрал баранью ногу прямо над овечьим загоном и заляпал жиром пол. Записали для истории, чтоб слуги лучше мыли камни!

Лира уставилась на него круглыми от ужаса и недоумения глазами. На щеках проступил возмущенный румянец.

— Какое сало, Харгрим⁈ Какая овчина⁈ — взвизгнула она, но тут же испуганно прижала ладонь к губам, покосившись на меня. Я лишь молча приподнял бровь, напоминая о тишине. Волшебница перешла на свистящий яростный шёпот. — «Влажное сало» — это «слеза»! В литургическом письме влага правителя — это скорбь, пролитая на землю! А «первый приплод» — это «первенец»! Великий Эль-Карнах оплакивал своего первенца, погребённого в усыпальнице! При чём здесь овцы⁈

— При том, что овцы дают шерсть и мясо, а твоя скорбь — только сопли на кулаках! — не остался в долгу гном, угрожающе потыкав коротким пальцем в сторону оникса. — Зачем усложнять работу каменотёсу? Каменотёс — человек простой, ему за каждый знак платят серебром. Если написано «сало под хвостом» — значит, там было сало! Смотрим дальше. Вот, гляди: «Когда круглая головка сыра заплесневеет в белом ведре для устриц».

Харгрим захохотал, затрясшись всем своим толстым пузом, так что косы запрыгали по кожаному нагруднику.

— Клянусь Горном, этот твой король просто составлял список покупок для своей кухни! Сыр у него сгнил в ведре, понимаешь? Записал на баснословно дорогом чёрном ониксе, чтобы не забыть выпороть кухарку!

— Это не сыр! — Лира выглядела так, словно её вот-вот хватит удар. Она схватила Харгрима за рукав, пачкая пальцы в пороховой гари. — «Круглая головка» — это «луна»! «Белое ведро» — это «Жемчужный Город», Эре-Нергал до его падения! В текстах Коллегии его всегда называли Белым Сосудом Востока! Строка означает: «Когда луна истечёт кровью над Жемчужным Городом»! Это пророчество о начале Сна Дракона! О том времени, которое наступило прямо сейчас!

— Луна у них из сыра, город из устриц… — проворчал Харгрим, но смеяться перестал. Стёкла его медных очков отражали жёлтый огонь факела, и в глубине маленьких глаз-бусинок на мгновение промелькнула тень сомнения. Гном почесал бороду, выуживая застрявшую крошку сухарей. — Ну ладно, пусть будет луна. Но третья строка? Объясни мне третью строку, умница! «Тяжёлый головной убор лежит там, где строитель зажал пальцами сточную трубу нужника».

Гном победно скрестил руки на груди.

— Ну? Великий строитель уронил корону в дыру сортира и не смог достать, потому что пальцы застряли в трубе? Это же классика убогой человеческой инженерии! Постоянно что-то роняете в канализацию, а потом вызываете наших мастеров, чтобы мы разгребали ваше…

— Это не нужник… — прошептала Лира.

Её голос вдруг потерял всю прежнюю запальчивость. Стал ровным, тихим и каким-то стеклянным. Обиженный румянец мгновенно сошёл со щёк, оставив неестественную пугающую бледность. Она медленно опустила руки.

Ф-ф-ф-ш-ш-у-у-ух… — раздался в углу очередной безнадёжный вздох костяной трубки Крэга. Здоровяк огорчённо вздохнул и снова принялся пилить.

Лира не шевелилась. Она смотрела на чёрный оникс так, словно из под него прямо сейчас выползала ядовитая змея. Пальцы медленно, почти инстинктивно потянулись к плитке. Она обхватила её за края, бережно приподняла над бальзамировочным столом и поднесла к самому лицу.

— Лира? — негромко окликнул я, отлепляясь от колонны. Во мне зашевелилось нехорошее предчувствие. — Что там?

Волшебница не ответила. Она медленно перевернула ониксовую плиту обратной стороной.

Там не было полировки. Задняя часть — шершавая, грязная, со следами какого-то раствора. Молчун, когда осматривал плитку в замурованной комнате Архива, наверняка счёл эту сторону незаслуживающим своего высокого внимания. Но Лира… её пальцы медленно скользнули по самому краю, у стыка, где камень был сколот. Там, под слоем вековой окаменевшей грязи, виднелись тонкие неглубокие царапины. Не изящные руны Жемчужных Королей. Поспешные, грязные царапины, сделанные наспех острием железного стилуса или простым гвоздём.

— Очисти её, — приказал я, подходя ближе.

Харгрим молча вытащил из-за пояса жёсткую щётку из свиной щетины — которой обычно чистил запальные трубки своих бомб — и аккуратно, без лишних слов, принялся водить по задней стороне плиты. Чёрное крошево и вековая грязь посыпались на стол бальзамировщиков.

Под ними открылась короткая строка. Всего несколько символов.

Лира всматривалась в них, губы беззвучно шевелились, переводя знаки один за другим. Харгрим тоже склонился над столом, очки сползли на самый кончик носа. Гном шумно втянул воздух.

— Так… — пробормотал он, и в его голосе впервые за всё время исчезла всякая издёвка. Перевёл взгляд на Лиру, потом снова на оникс. — Тут написано… буквально. Без ваших лунных соплей. «Строитель спрятал тяжёлый убор в своей каменной коробке. Большой глаз слеп к его подвалу».

В зале повисла тишина, которую нарушал лишь шорох ветра за окном.

— Большой глаз… — прошептала Лира. Глаза её округлились от внезапного озарения. — Око Хар-Нурота! Тот-Кто-Во-Тьме! Он правит этим городом через Око, видит всё, направляет упырей и Судей, его взгляд проникает сквозь стены. Но…

— Но строитель знал своего заказчика, — закончил я её мысль, чувствуя, как внутри складывается последняя, самая важная деталь этой мозаики. Я посмотрел на оникс. — Великий Архитектор Эль-Карнах. Он строил этот город. Строил Дворец Слёз для Нергала. Он знал, к чему ведут ритуалы безумного короля.

— И был против этого безумия, — Лира жадно закивала, голос дрожал от возбуждения. — Он не успел остановить ритуал. Его убили — или он умер сам до Падения. Но перед смертью успел спрятать Венец. И не просто спрятать. Он положил его в собственную усыпальницу. Эль-Карнах спроектировал свою гробницу так, чтобы она стала слепым пятном для магии Нергала — вложил в фундамент руны, направленные против Ока. Создал место, куда взгляд Того-Кто-Во-Тьме не может проникнуть.

— Строитель всегда оставляет для себя лаз, о котором не знает хозяин дома, — подал голос Бран от окна. Горец стоял, опершись на свой обломанный меч, и в его глазах светилась угрюмая решимость. — Разумно. Я бы тоже так сделал.

Харгрим медленно снял медные очки, аккуратно сложил и засунул в карман куртки. Посмотрел на Лиру с каким-то странным, почти уважительным удивлением.

— Надо же, — проворчал гном. — Коллегия твоя, конечно, всё равно помойка… но голова соображает, девка.

Лира робко улыбнулась — впервые за всё время нашего пребывания в этой преисподней. Слабая, вымученная улыбка человека, который только что доказал свою полезность в мире, где бесполезных просто списывают в утиль.

Из непроглядной тени в дальнем конце зала бесшумно выступила фигура. Молчун. Он остановился на границе света факела, скрестив руки на груди. Лицо по-прежнему скрывал капюшон, но глаза цвета старого льда были прикованы к ониксовой плитке.

— Тайное укрытие, — произнёс он своим лишённым всякого выражения голосом. — Я предполагал, что текст носит чисто литургический характер. Это была ошибка.

Ни извинения, ни смущения. Просто констатация факта — как описывают погоду за окном или износ подошв на сапогах. Он ошибся. И признал это так же легко, как признал бы потерю пуговицы.

Харгрим и Лира замолчали одновременно, глядя на плитку, лежащую между ними. Я посмотрел на них. На уставшую волшебницу-недоучку. На гнома-взрывника, чьи усы всё ещё воинственно топорщились. Потом перевёл взгляд на Молчуна, застывшего безмолвной тенью в углу.

Мы нашли то, что искали. Узнали, где лежит Венец Бессмертия. Разгадали загадку, над которой веками бились искатели приключений и короли-завоеватели, оставившие кости у стен Эре-Нергала.

Я криво усмехнулся и поправил перевязь арбалета на плече.

— Великолепно, — тихо произнёс я. — Мы выяснили, куда идти. Осталось самое простое: спуститься в усыпальницу величайшего архитектора этого мира, обойти ловушки, которые он оставил для демонов и жрецов, и надеяться, что покойник не станет возражать, когда мы заберем из его могилы эту чёртову регалию. Не попавшись при этом на глаза Призывателю с его козлоногими друзьями, которые идут туда же.

Решение было принято. Никаких торжественных речей, клятв на крови или пафосных рукопожатий — подобная театральщина обычно предшествует быстрой и глупой смерти. Гробница Эль-Карнаха. Усыпальница Верховного Архитектора. Никто не произнёс этого вслух после того, как Лира озвучила перевод, словно само упоминание места могло привлечь внимание Того-Кто-Во-Тьме.

Я стянул изодранные перчатки, бросил их на пыльный каменный пол и медленно, стараясь не тревожить саднящее левое плечо, опустился спиной на холодный гранит. Вытянул гудящие ноги. Камень вытягивал тепло из тела, но сейчас этот замогильный холод приносил странное, отрезвляющее облегчение. Я заложил руки за голову, глядя в теряющийся во мраке свод башни, и позволил чувствам растечься по залу. В такие моменты ожидания люди снимают маски. Усталость и страх вымывают всё наносное, оставляя голую суть.

Справа, в углу, копошился Харгрим. Гном сидел, скрестив короткие мощные ноги, и разложил перед собой на куске грязной парусины всё содержимое бесчисленных подсумков. Его толстые испачканные сажей пальцы бережно, почти с религиозным трепетом поглаживали каждый стеклянный цилиндр, каждый мешочек.

— Красная шашка — одна, — забубнил он себе под нос. Голос тихий, скрипучий, но в этом месте слова разносились отчётливо, падая в тишину мелкими камешками. — Серый порошок — три меры. Детонирующий шнур… два локтя. Мать его, мало. Запалы… четыре стеклянных, два кремневых.

Он замолчал. Я, не поворачивая головы, слушал, как шуршит плотная ткань. Гном аккуратно сложил всё обратно в кожаные кошели. Затянул тесёмки. Застегнул металлические пряжки. Повисла пауза длиной в добрый десяток ударов сердца. Затем щёлкнула расстёгиваемая пряжка.

— Красная шашка — одна, — снова зашептал Харгрим тем же гипнотическим тоном. — Серый порошок — три меры…

Это был уже второй круг. Мастер из клана Железной Кирки, профессионал, способный на глаз отмерить заряд, чтобы обрушить мост и не повредить опоры, сейчас просто заговаривал свой страх. Превратил пересчёт арсенала в молитву. Пока он считал, пока руки ощущали привычную тяжесть селитры и пороха — завтрашний день не наступал. Завтрашний спуск в гробницу откладывался на один детонирующий шнур, которого было «мать его, мало». Я не стал его одёргивать. Пусть считает. У каждого свое успокоение.

Мой взгляд скользнул левее.

Лира не спала. Волшебница сидела, плотно прижавшись худой спиной к основанию обрушенной колонны. Подтянула колени к подбородку, свернувшись в клубок внутри своей необъятной синей мантии. В побелевших тонких пальцах намертво была зажата ониксовая плитка. Она не читала древние руны — в этом полумраке без факела было не разглядеть ни знака. Она просто держала этот холодный кусок камня обеими руками, вцепившись в него, как утопающий в обломок мачты. На её коленях лежал раскрытый потрёпанный блокнот в кожаном переплёте. Краем глаза я видел единственную исписанную страницу. Лира нарисовала схему. Кривые неуверенные линии, набросанные грифелем, складывались в подобие плана — плана гробницы Эль-Карнаха, каким она его себе представила, исходя из расшифрованных метафор. Схема была абсолютно гипотетической, наивной в своей попытке запихнуть тысячелетние предания в геометрические рамки. Лира сжимала огрызок грифеля в правой руке, нависнув над листом. Рука не двигалась. Она пялилась в пустоту, и её огромные глаза были полны того страха, который наступает, когда воображение рисует картины страшнее любой реальности. Она пыталась взять ситуацию под контроль хотя бы на бумаге. И терпела поражение.

А вот Крэгу контроль был не нужен.

Гигант спал. Сидел прямо на каменном полу, привалившись необъятной спиной к резной ножке стола бальзамировщиков. Лысая голова, покрытая грубой вязью татуировок, тяжело свесилась на грудь. Дыхание — медленное, ровное и спокойное. Поперёк массивных закованных в помятые поножи колен покоилась двуручная секира, огромные ладони свободно лежали на древке. Я смотрел на него дольше, чем на остальных. В этом куске первобытного мяса было что-то завораживающе честное. Во сне он был абсолютно неподвижен — за одним исключением. Каждые несколько минут его правая кисть, лопата, способная переломить хребет волку, вдруг резко, с пугающей скоростью сжималась. Пальцы до хруста впивались в обмотанную кожей рукоять секиры. Всего на одну короткую секунду. Затем мышцы снова расслаблялись.

Сжать. Отпустить.

Это был не нервный тик. Мышечная память убийцы. Даже провалившись в глубокий сон, его тело продолжало сохранять бдительность, рефлекторно проверяя, на месте ли оружие, готово ли крушить черепа. В мире Крэга всё было предельно просто: никаких метафор, никаких тайных планов и древней магии. Только вес стали и мягкость чужой плоти. Я почти завидовал этой тупой непробиваемой ясности.

Молчун… Молчуна в зале словно не было, хотя я точно знал, где он находится. Безымянный наёмник стоял у узкого окна-бойницы, выходящего на восточную сторону. Застыл там ещё сорок минут назад и с тех пор не сменил позы ни на волосок. Прямая спина, руки свободно опущены вдоль туловища. Смотрел в узкую щель, туда, где клубился ядовитый серый туман и нависало тусклое багровое небо. Смотреть там было не на что. Пейзаж не менялся, город был мёртв. Но он смотрел. Я дважды, специально напрягал слух и зрение, проверял, поднимается ли его грудная клетка под плотным плащом. Дышит ли он вообще. Казалось, он слился с архитектурой башни, став ещё одним холодным камнем в древней кладке.

Я прикрыл глаза, отгоняя шум, и позволил мыслям сфокусироваться на том, что не давало покоя.

Призыватель.

Я думал о нём конкретно, без эмоций, разбирая увиденное на улицах Эре-Нергала. Перед внутренним взором снова и снова всплывала одна сцена: фигура в чёрном плаще, опускающаяся на одно колено перед разбитым, сломленным гвардейцем Валериана. Меня зацепила именно эта деталь. Призыватель мог стоять над ним. Мог раздавить его волю сверху вниз, как это делают все наделённые властью ублюдки — от столичных капитанов стражи до баронов преступного мира. Возвышение над жертвой — обычный инстинкт победителя. Но чернокнижник опустился. Не ради унижения, не для извращённого театра. Просто чтобы смотреть солдату прямо в глаза. Быть с ним на одном уровне в момент, когда будет вырывать из него саму суть жизни.

В своей жизни я вскрывал много замков. Гномьи сейфы с тройным секретом, шкатулки эльфийской работы, армейские сундуки с кислотными ловушками. И знал одно железное правило: самые смертоносные механизмы всегда создаются людьми, которые маниакально думают о деталях. Дилетанты делают ставку на толщину стали и грубую силу. Мастера вытачивают каждый винтик так, чтобы он входил в паз с идеальным, едва слышным щелчком.

Призыватель думал о деталях.

Он мог просто идти напролом, полагаясь на козлоногих демонов. Но Призыватель предпочитал контролировать свое выступление до мелочей. Это делало его врагом куда более страшным, чем если бы он был просто очередным безумцем, дорвавшимся до запретной магии. У этого старика с обнажённым черепом вместо половины лица не осталось ничего человеческого во внешности, но внутри горела решимость. Решимости в нём одном было больше, чем во всём нашем отряде. Я лежал на пыльном полу и честно пытался понять свои ощущения. Восхищает ли меня этот ублюдок или пугает до тошноты? Скорее всего, и то и другое — в равных пропорциях. Именно это и сводило с ума. Я привык презирать тех, кого граблю или убиваю. Презрение — отличная броня. Но презирать Призывателя не получалось. Его можно было только попытаться переиграть.

Усталость всё-таки взяла своё, навалившись тяжёлой удушливой плитой. Мысли начали путаться, терять чёткие очертания, превращаться в тягучие предсонные образы.

Последней вспыхнула одна ясная, парадоксальная мысль. Эль-Карнах, гениальный зодчий, построил свою гробницу как слепое пятно. Вплёл в камень руны, скрывающие её от Ока Хар-Нурота. Защитил покой от Того-Кто-Во-Тьме. Воздвиг преграду против бога.

Против бога.

В этой мысли не было ни облегчения, ни тревоги. Только острый, сугубо профессиональный интерес. Эль-Карнах ставил замок от демонической сущности. Но ставил ли он замок от обычных воров? Учитывал ли в своих высоких литургических чертежах кусок изогнутой гномьей стали, тихие сапоги и человеческую алчность? Великие создатели всегда презирают мелочи. Они смотрят в небеса, забывая о тех, кто ковыряется в грязи у их ног. И именно там, в слепоте их гордыни, всегда кроется та единственная, фатальная уязвимость.

Я провалился в сон с лёгкой усмешкой на губах, предвкушая, как буду вскрывать этот тысячелетний механизм. Завтра мы узнаем, насколько хорош был этот ваш Верховный Архитектор.

Я лежал на плоской плите бальзамировочного стола, изрезанного кровостоками, закинув руки за голову, и смотрел в темноту свода. Я проснулся, и сна больше не было. Тело налилось свинцовой усталостью от ступней до загривка, но голова не унималась — продолжала перемалывать прошедший день по кругу, как жернов, о котором все забыли. Я думал о Даррене. И злился именно на это. В Кожевенном ряду нас учили простой истине: мертвецы не делят риски. Если твой подельник сорвался с карниза или поймал болт грудью — ты забираешь его долю и уходишь, не оглядываясь. Скорбь — это роскошь тех, кому не нужно думать о завтрашнем хлебе. У нас место скорби занимала сухая арифметика. Даррен был полезным инструментом. Отмычкой, которая сломалась в замочной скважине в самый неподходящий момент.

Я так и пытался себе объяснить. Но под слоем профессионального цинизма возилась глухая, тупая злость — на себя. За то, что отсутствие этого конкретного человека со шрамом на брови оставляло внутри что-то похожее на кровоточащую рану. Я позволил кому-то значить больше, чем просто кусок мяса, прикрывающий спину. В Эре-Нергале такое обходится слишком дорого. Я стиснул зубы и заставил себя переключиться на звуки вокруг.

В башне стояла та особая тишина, которая бывает только в местах, где давно перестали рождаться. Пропитанная тысячелетней пылью, чуть живая — лишь редкие шорохи спутников не давали ей стать совсем уж кладбищенской.

У дальнего окна-бойницы, слившись с темнотой, все так же стоял Молчун. Неподвижный уже часа два. Ни скрипа подошв, ни шелеста одежды — просто фигура, чьи водянистые глаза равнодушно ощупывали туман снаружи. Сон для него был такой же ненужной роскошью, как и сострадание.

Крэг спал. Гигант сидел у основания колонны, обхватив ладонями древко секиры. Теперь я заметил, что спал он с открытыми глазами — мутные белки уставились в никуда. Его грудь мерно вздымалась, а пальцы время от времени рефлекторно впивались в оплётку рукояти. Жуткое зрелище, отдающее могильным холодком. Будить его, чтобы попросить закрыть глаза, я не собирался — себе дороже.

Справа, в углу, где теплился тусклый гномий мох, звучало тихое бормотание. Харгрим и Лира тоже не спали. Я не прислушивался намеренно, но в гулкой тишине древней башни их голоса сами долетали до меня. Разговор начался давно, успел свернуть от качества эльфийских стрел к столичной погоде и в конце концов осел на той теме, которая неизменно всплывает на любом наёмничьем привале. На деньгах. Точнее, на том, что делать с той неприличной кучей золота, которую Наниматель обещал за Венец.

— … это вы, люди, всё спускаете на шлюх и шёлк, — донёсся скрипучий шёпот Харгрима. Тихо звякнул металл — гном, судя по всему, снова перебирал запалы. — Или строите дворцы из мягкого камня, которые рассыпаются через сто лет. А я вернусь в Подкаменье. В северный кряж — там жила хорошая. Куплю мастерскую. Настоящую, с тремя печами, чтобы жар стоял такой, что борода завивается.

Он сделал паузу, шумно вдохнул носом. В этом вдохе было столько неподдельного предвкушения, что оно на секунду перебило даже запах гнили Эре-Нергала.

— Найму двух подмастерьев из клана Медной Наковальни, — продолжил подрывник тоном человека, который выстраивал этот план в голове не первую сотню раз. — Пусть таскают руду и чистят меха. А я буду сидеть в кресле. Никаких больше контрактов с людьми, никаких болот и мёртвых городов. Только своя работа. Захочу — отолью пушку. Захочу — сделаю замок, который сам Теос не вскроет.

— Но разве… — голос Лиры прозвучал робко, с тем искренним любопытством, которое встречается только у очень молодых. Зашуршала синяя мантия. — Разве ты уже не мастер? Ты знаешь о порохе больше, чем все инженеры Коллегии. Твои ловушки безупречны.

Харгрим важно замолчал. Секунд пять. Я почти видел, как он хмурит косматые брови, подбирая слова для человеческой девчонки, не понимающей основ бытия.

— Я умею делать вещи — это правда, — наконец ответил он, голос стал чуть глуше, серьёзнее. — Я мастер ремесла. Но одно дело — мастер, который работает, потому что умеет. Другое — мастер, которому платят, потому что он лучший, и платят так, чтобы он сам выбирал, чью дверь сегодня подорвать. Сейчас я дорогой инструмент в чужих руках. Молот, которым машут столичные хлыщи, чтобы пробивать себе дорогу к золоту. А там, в своей кузне, я буду тем, кто держит молот. Понимаешь разницу?

Снова тишина. Только мерное дыхание Крэга да едва уловимый гул ветра за стенами.

— Наверное, — задумчиво отозвалась Лира. — В Коллегии всё было иначе. Нам говорили, что служение Свету — высшая цель. Что мы — сосуды для магии.

Она хрустнула суставами пальцев.

— Я даже не знаю, чего хочу на самом деле. Если мы выберемся отсюда… я не представляю, куда идти с этим золотом. В Коллегию я пошла не потому, что был план или мечта. Просто обнаружилась искра. Магия была, а что с ней делать — никто не спросил. Забрали, одели в синее, заставили зубрить свитки. А теперь у меня даже посоха нет.

Харгрим фыркнул. Коротко, хрипло — но без обычной своей ядовитой насмешки.

— Это по-человечески, — проворчал он. — Типично по-человечески, без обид. Вы живёте так мало, что половину жизни тратите на то, чтобы понять, зачем родились, а вторую — жалеете, что поняли слишком поздно. Гномы рождаются с киркой в руке и знают, в какую сторону копать.

Лира тихо рассмеялась — слабо, немного нервно. Но смех прорезал мрак башни, как тонкий лучик в щели между досками.

Я лежал и слушал, поймав странную мысль. Это был самый обыкновенный разговор за всё время, что мы провели вместе. Никаких криков, никаких обсуждений проклятий, никаких споров о том, кто кого сдаст первым. Гном и волшебница сидели в эпицентре величайшего склепа в истории мира, в сотне футов от спящего бога-демона, и неспешно обсуждали планы на пенсию и кризис самоопределения. Эта нелепая, почти трогательная обыденность казалась мне сюрреалистичной — так ощущается сон, в котором всё слишком правдоподобно, чтобы быть настоящим.

Я закрыл глаза, намереваясь всё-таки нырнуть в неглубокий воровской полусон.

Тук.

Первый звук я пропустил мимо. Слабый, глухой щелчок со стороны балконного пролома. Ветер гоняет мусор — в Эре-Нергале всё вечно осыпается и падает.

Щелк.

Второй звук заставил меня приоткрыть глаз. Что-то мелкое ударилось о твёрдую плиту и тихо покатилось по камню. Осыпающаяся кладка так не звучит.

Бонк.

Третий звук.

Я сел на плите одним плавным, беззвучным движением. Сонливость слетела мгновенно. Звук имел чёткий ритм. Он был намеренный. Никто не бросает камешки с равными интервалами просто так.

Я не стал будить остальных и не стал хвататься за оружие. Просто опустил ноги на пол и скользнул к краю балконного пролома, держась в тени разрушенной колонны. Осторожно, дюйм за дюймом, высунул голову наружу.

Ночь в Эре-Нергале не была тёмной — она была гнойной. Багровые отсветы от воронки давали достаточно света, чтобы различать силуэты на фоне светлых плит мостовой.Далеко внизу, у основания нашей башни, в клубах медленно плывущего тумана стояла фигура.

Я не окликнул её. В нашем ремесле тот, кто кричит первым, обычно первым и умирает. Просто смотрел. Фигура была невысокой, чуть сгорбленной — человек, который держится за бок. Вдруг рука силуэта взметнулась вверх: крошечный камешек, выковырянный из кладки, стукнулся о край нашего балкона и упал вниз. Потом фигура сделала короткий требовательный жест.

Два пальца вниз. Сюда.

Воздух рядом со мной дрогнул. Молчун оказался по правую руку раньше, чем я успел принять решение, — просто возник, такой же неподвижный и непроницаемый.

— Это может быть не он, — его голос был тих. — Ты сам видел на перекрёстке, что делает магия Бездны. Мёртвые носят лица живых. И ходят так же.

Я стиснул зубы. Слова Молчуна ударили точно в больное место, которое я старательно обходил стороной. Гвардеец Валериана. Безупречная кукла из мёртвого мяса, поднятая Призывателем. Если этот безумец нашёл Даррена в лабиринте Зала Архивов, выпил его душу и теперь отправил оболочку к нам — выманить из укрытия? Спуститься вниз к такому существу значило добровольно сунуть голову в петлю.

— Как проверить? — одними губами спросил я, не отрывая взгляда от фигуры.

— Задай вопрос, — так же бесстрастно предложил Молчун. — То, что знает только он. Не факты из контракта. Не тактику. Что-то личное. Поднятые мертвецы сохраняют навыки, но не помнят вкуса вина.

Я стал лихорадочно перебирать в памяти наши с Дарреном дела. Где прятали золото после ограбления гильдии суконщиков? Нет — мог рассказать под пытками. Имя первой шлюхи в Кожевенном ряду? Слишком размыто. Нужно было что-то мелкое. Жалкое. Глупое. То, что невозможно выпытать, потому что никому в здравом уме не придёт в голову об этом спрашивать, а сам Даррен удавился бы, прежде чем признаться постороннему.

Нужная картина всплыла сама. Слякотный вечер в Столице. Кости, выброшенные на залитый дешёвым пивом стол. И условия пари, от которых Даррен потом багровел при одном упоминании.

Я перегнулся через край.

— Эй, внизу, — негромко позвал я, направляя голос прямо вниз. — Столица! Три года назад. Мы бросали кости у Толстого Рика. Ты проиграл. Как называлась таверна, перед которой ты весь вечер орал, изображая торговца рыбой, чтобы отвлечь стражу?

Слова повисли в воздухе. Молчун рядом напрягся, рука скользнула под плащ. Если снизу донесётся мычание или тишина — я просто скину на эту тварь одну из бомб Харгрима, и дело с концом.

Секунда. Две.

— «Хромая русалка», твою мать! — донёсся снизу хриплый, надтреснутый голос. В нём слышалась боль, но интонация была до одурения знакомой. — И это была не просто рыба, Марек! Это была тухлая треска! Я вонял ей целую неделю!

Фигура внизу согнулась в кашле, сплюнула и язвительно добавила:

— Мог бы спросить что-нибудь потруднее, ублюдок. Например, сколько раз я спасал твою тощую задницу. Скидывай верёвку, пока я тут не истёк кровью!

Я шумно выдохнул. Воздух со свистом покинул лёгкие, оставив внутри то странное сосущее чувство, которое образуется на месте долго сдерживаемого облегчения. Живой. Этот засранец действительно выполз из той мясорубки.

— Привязывай, — коротко бросил я Молчуну, подхватывая моток гномьей верёвки у стены.

Я обвязал конец вокруг каменной опоры, навалился на узел всем весом, проверяя, и скинул остаток вниз. Верёвка беззвучно размоталась и утонула в тумане.

— Я один, — сказал я, перекидывая ногу через подоконник. Харгрим с Лирой, привлечённые криком, уже стояли ближе, вглядываясь во мрак. — Если дёрну дважды — тяните.

Не дожидаясь ответа, я обхватил верёвку перчатками, оттолкнулся от стены и пошёл вниз. Трение грело ладони. Ветер трепал волосы. Я скользил, как паук по нити, готовый в любую секунду ударить ногами, если внизу окажется засада.

До земли оставалось футов десять, когда туман расступился. Я притормозил, мягко коснулся брусчатки носками сапог и ушёл в присед, выхватив кинжал.

Даррен был в скверном состоянии. Он стоял, привалившись спиной к каменной стене башни, как будто она одна и не давала ему упасть. Левая рука была намертво прижата к боку, чуть ниже рёбер, и сквозь разорванную кожу куртки толчками сочилась тёмная густая кровь, пропитывая штаны и брусчатку у его ног. Лицо — серое, как костный прах, — всё в царапинах и кровоподтёках. Шрам на брови воспалился. Он дышал мелко и часто, с влажным свистом, и каждый вдох обнажал зубы в гримасе боли.

Но глаза смотрели осмысленно. Он был жив.

Я сделал шаг к нему, убирая кинжал, потянулся подхватить его под здоровое плечо.

— Держись, старый ублюдок, сейчас мы тебя…

— Марек. Стой, — прохрипел Даррен. Рука от раны не убрал, но дёрнул подбородком у меня за спиной. — Я не один.

Я замер. Рука сама вернулась к рукояти, тело развернулось на полусогнутых, готовое к броску.

Из густой тени широкой каменной арки, ведущей во внутренний двор, бесшумно выступили ещё четыре силуэта. Не нежить. Они дышали — тяжело, с надрывом. От них несло потом, грязью, запёкшейся кровью и палёной алхимией. На них были остатки тяжёлой пластинчатой брони, искорёженной и пробитой во многих местах. На наплечнике переднего в скудном свете тускло блеснула вмятая чеканка. Золотой вепрь.

Гвардейцы Валериана. Уцелевшие, чьих товарищей растерзали Слепые Судьи и сожрали упыри. Выжили в этой бойне и как-то вышли на Даррена. Выглядели они жутко. Как стая загнанных псов, которых довели до последней черты. Мечи обнажены, но опущены. Они смотрели на меня исподлобья, с воспалёнными от усталости глазами. В их позах читалось то пограничное состояние, когда человек уже не различает, кто перед ним — друг, враг или очередная иллюзия этого города, — и готов броситься убивать просто от того, что нервы кончились.

Я выпрямился медленно. Опустил руки так, чтобы они видели пустые ладони, но кинжал держал в досягаемости.

Посмотрел на Даррена, который цеплялся за жизнь одним только упрямством. Посмотрел на четверых чужаков в помятой броне, встречавших меня как потенциальную мишень. Снова на серое, измученное лицо Даррена.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Тот ледяной профессиональный цинизм, который я так тщательно культивировал, дал трещину — маленькую, но вполне осязаемую. Я злился на себя. Злился за то, что в ситуации, когда к моим проблемам только что прибавились четверо непредсказуемых вооружённых чужаков и раненый товарищ, я испытывал совершенно идиотское, совершенно неуместное облегчение.

Я криво усмехнулся, глядя Даррену в глаза.

— Ну вот, — сухо процедил я. — Нашёлся, бродяга. И, как всегда, притащил за собой блох.

Подъём этой разношёрстной компании наверх стоил мне больше нервов, чем догонялки с каменной химерой. Верёвка скрипела, натягиваясь до предела, края балкона крошились под весом вооруженных людей. Мы тащили их, как рыбаки тянут сеть, набитую дохлой, тяжёлой рыбой. Когда последний гвардеец ввалился внутрь, бальзамировочный зал внезапно съёжился. Ещё час назад эта полукруглая комната казалась просторной. Теперь — переполненная клетка. Четверо чужих, доведённых до крайности людей в искорёженной стали. В спёртый вековой воздух башни мгновенно вплёлся густой запах недавней бойни: горелая алхимия, пот, страх и сладковатый железный смрад свежей крови.

Харгрим отреагировал первым. Не стал орать и не потянулся к молоту — просто молча, с деловитостью старого мастера, отступил в свой угол, сел прямо на разложенную парусину с подсумками и скрестил короткие мускулистые руки. Его глаза-бусинки следили за гвардейцами из-под кустистых бровей так, как матёрый цепной пёс смотрит на свору приблудных дворняг, зашедших на его двор. Ни страха — только принципиальная готовность в любую секунду чиркнуть кремнем и превратить всю башню в пылающий костёр.

Крэг, разбуженный лязгом доспехов, отреагировал иначе. Гигант медленно моргнул, прогоняя остатки своего жуткого сна, сфокусировал мутный взгляд на новых людях — и расплылся в широкой, по-детски искренней улыбке. Для Крэга мир был прост. Новые люди означали, что есть на кого смотреть, а может, если повезёт, и кого бить. Здоровяк поудобнее перехватил секиру и принялся флегматично разглядывать гостей, словно диковинных жуков.

Даррен с глухим стоном сполз по стене, оставляя на древнем камне влажный тёмный след, и осел на пыльный пол, откинув голову. Его лицо напоминало кусок мятой серой бумаги.

Лира оказалась рядом с ним раньше, чем я успел что-либо сказать.

Волшебница не проронила ни слова. Просто упала на колени, быстрым движением откинула полы мантии, чтобы не мешали, и потянулась к ране. Даррен зашипел, слабо попытавшись отстраниться, но её пальцы жёстко, без церемоний перехватили его запястье. Я стоял в двух шагах и молча смотрел. Это была не та зашуганная девчонка, что визжала в тёмном переулке при виде барельефа из черепов. Глаза — сухие, цепкие. Она вытащила из поясного мешочка кинжал, аккуратно вспорола пропитанную кровью кожу куртки, обнажая бок. Рана была дрянная. Глубокий рваный порез — след от когтя гуля или острого камня, — края уже успели воспалиться, взяв тот желтовато-сизый оттенок, который не оставляет сомнений в начавшемся заражении.

Лира наклонилась ближе, принюхалась, скривила нос и полезла в сумку. Никакой паники, никаких причитаний. Чистая тряпица, фляга с водой, крошечный стеклянный пузырёк. Руки двигались быстро и уверенно. Я отметил это с отстраненным удовлетворением. Если мы не сдохнем завтра, из неё выйдет толк.

Пока волшебница штопала моего бывшего напарника, я повернулся к незваным гостям.

Тот, кто шагнул навстречу, явно был здесь за старшего. Немолодой кряжистый мужик с широким рубленым лицом, покрытым паутиной белых шрамов. Пластинчатый доспех в глубоких вмятинах, на наплечнике под слоем копоти едва угадывалась золотая чеканка вепря. Держался прямо — с той въевшейся в кости основательностью человека, привычного к железной дисциплине, — но сейчас эта основательность держалась на честном слове. Глаза красные от недосыпа. Седая борода слиплась от чужой крови.

Он остановился в шаге от меня, тяжело опираясь на эфес длинного меча, который даже не пытался убрать в ножны.

— Капитан Гаррис, — голос у него был под стать внешности: скрипучий, как несмазанное колесо телеги. Тяжёлый взгляд скользнул по мне, задержался на Крэге. — Южные роты. Прямой контракт казначейства герцога Валериана. Вольные Города.

Я слушал, не меняя выражения лица. Имя герцога в Столице открывало любые двери, но здесь, в Эре-Нергале, оно весило меньше, чем горсть пепла под моими сапогами.

— Марек, — коротко ответил я, держа руки у пояса, поближе к метательным ножам. — А это башня, в которой вы находитесь исключительно потому, что я решил сбросить верёвку.

Гаррис криво усмехнулся. В этой усмешке чувствовалась только горечь человека, который только что посмотрел в глаза Бездне и понял, что Бездна его пережевала.

— Мы выполнили контракт до конца, Марек. Насколько это вообще возможно для смертных, — жёстко произнёс командир, пальцы сжались на эфесе. — Мы пробили Внутренние Врата. Дальше всё остальное сгорело вместе с половиной отряда под тесаками ожившей падали. У нас больше нет ни приказов, ни нанимателя, ни амбиций. Золото Валериана новые жизни не купит.

Короткая пауза. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Мы хотим одного. Выйти отсюда живыми. Если ваши пути ведут наружу — мы не станем обузой. Клинки у нас ещё острые.

Пока он говорил, мои глаза уже прошлись по его выжившим. Я оценивал их не как союзников, а как актив. Актив был паршивым. Тот, что стоял справа от Гарриса, держал левую руку под неестественно вывернутым углом. Предплечье наспех, грубо перетянуто кожаными ремнями поверх обломка копейного древка. Сломана кость — боец из него никакой, разве что щит удержать, да и то до первого хорошего удара. Второй, молодой парень с заострившимся бледным лицом, вообще не смотрел на нас. Пялился куда-то в пол, мимо собственных сапог. Веки дёргались, он моргал слишком часто и слишком быстро, руки мелко тряслись. Волна от взрыва алхимических шашек, которыми они сносили ворота, хорошенько встряхнула ему голову. Третий стоял, прислонившись к колонне. Тупой стеклянный взгляд — я видел такой у солдат, потерявших всё своё отделение. Тело живо, инстинкты работают, но внутри никого нет. Четвёртый лежал, привалившись к стене. Хуже всех. Грудная клетка поднималась мелкими, прерывистыми толчками, а дыхание сопровождалось влажным булькающим звуком, который не спутаешь ни с чем, — пробито лёгкое, кровь скапливается внутри. Ему оставалось в лучшем случае пару часов.

— Ваша сталь мне не нужна, капитан, — наконец ответил я, возвращая взгляд на Гарриса. Голос мой был ровным. — Своей хватает. Но пока сидите тихо и не привлекаете местных обитателей — можете перевести дух. Дальше каждый сам за себя.

Гаррис коротко кивнул. Ему не нужны были клятвы в вечной дружбе — только передышка. Он обернулся к своим и сделал едва заметный знак рукой: расслабиться, но не спать.

Сзади раздалось надсадное кряхтение. Даррен, морщась, пока Лира затягивала повязку на боку, пошевелился и неуклюже запустил здоровую руку за пазуху изорванной куртки.

— Марек… — проговорил он.

Я подошёл, глядя сверху вниз. Он вытащил что-то и протянул на раскрытой ладони. Кусок чёрного оникса. Обломок с неровными зазубренными краями — будто плитку откололи сильным ударом. Поверхность покрывала знакомая клинопись, вырезанная кроваво-золотым составом. Та же порода, тот же стиль письма, что и у плиты из замурованной комнаты Архива. Только обломок — размером с половину ладони.

Я присел на корточки и взял оникс из его рук. Камень холодил пальцы сквозь перчатку.

— Что это? — тихо спросил я.

— Нашёл, пока прятался, — Даррен сглотнул, облизнув пересохшие губы. Лира к тому времени закончила с узлом и вытирала руки о подол мантии. — Когда каменный ублюдок проломил стеллаж, я нырнул под нижнюю полку. Лежал в грязи и щепках, не дыша. Тварь топталась сверху, всё крушила. Камень отлетел мне прямо в лицо.

Он перевёл дух, глаза лихорадочно блестели.

— Прочитать не смог. Но вспомнил ту плитку, что мы искали. Подумал — вдруг часть? Взял с собой.

Я повертел обломок. Символы были неполными, обрывались на сколе.

Воздух рядом чуть пошевелился. Молчун. Всё это время он оставался безмолвной тенью у окна — и вот оказался у меня за левым плечом. Безупречно тихо, как всегда.

Он склонился над моим плечом. Я не стал убирать руку. Его реакция была необычной. Но для существа, которое без интереса взирает на козлоногих демонов и смерть, это была настоящая буря. Молчун смотрел на обломок долгих пять секунд. Я ощутил, как напряглось его тело под плотным плащом. Краем глаза уловил, как его бледные губы едва заметно сжались в линию. Потом выпрямился. Так же бесшумно развернулся и ушёл обратно в свою тень.

Я проводил его задумчивым взглядом. Загадки множились, как крысы в подвале.

— Дай-ка сюда, — раздался скрипучий голос Харгрима.

Гном оставил свои пороховые мешочки, подошёл вплотную, нацепил нелепые медные очки и вперился в обломок. Губы беззвучно зашевелились, перебирая обрывки клинописи.

И тут я заметил одну любопытную деталь. Харгрим, не отрываясь от чёрного оникса, чуть скосил глаза в сторону. На Лиру. Волшебница, сидевшая на коленях рядом с Дарреном, поймала его взгляд. Их глаза встретились на какую-то долю секунды. Короткий обмен без слов. Харгрим едва заметно опустил подбородок. Лира ответила столь же крошечным движением ресниц.

Молчаливое соглашение. Не при нём. Потом.

Я не подал виду, что заметил. Просто сжал пальцы. Отлично. У моего отряда появились тайны от меня. Гном и волшебница-недоучка сколотили собственный клуб по интересам вокруг мёртвых языков. Я аккуратно, невзирая на протесты Харгрима, убрал обломок за пояс, в скрытый карман. Вытащу из них этот секрет, когда придёт время. Пока пусть думают, что я ничего не видел.

— Как ты вообще выбрался? — я переключил внимание на Даррена, сменив тему. Голос ровный, с лёгким налётом профессионального любопытства.

Наёмник поморщился, устраиваясь поудобнее у стены.

— Ждал, — выдохнул он. — Лежал под завалом, пока тварь не перестала ломать полки и не ушла. Снизу тянуло сквозняком. Я пополз на воздух. Нашёл какую-то техническую шахту — узкую, забитую паутиной и гнилью. Протиснулся на нижний ярус.

Даррен сглотнул, взгляд стал отстранённым.

— Бродил в темноте на ощупь. Слышал, как эти големы шагают где-то наверху. Потом увидел свет. Полуразрушенное окно на уровне земли, выходящее в глухой переулок. Выбрался наружу. А там…

Он криво, болезненно усмехнулся и мотнул головой в сторону гвардейцев.

— Там они. Я вываливаюсь из окна, весь в пыли, рожа в крови, волочу ногу. Один из них, — Даррен кивнул на парня с трясущимися руками, — с перепугу чуть не просадил мне болт между глаз. Приняли за гуля. Хорошо, я успел обматерить их на чистом имперском. Гули так не ругаются.

— Мы были на взводе, — сухо, без тени извинения вставил Гаррис. Командир стоял неподалёку, внимательно слушая. — Отступали от перекрёстка. Когда он сказал, что знает, где укрыться, — мы пошли.

Я кивнул. Холодная логика выживания. Враг твоего врага — это билет на лишний час жизни.

Я сидел на корточках перед Дарреном, смотрел на его посеревшее лицо и перепачканные бинты и думал о том, как странно тасует колоду этот проклятый город. Даррен выжил. Само по себе это было чудо. Он притащил трофей, который почему-то встревожил всех, включая нашу бесстрастную тень у окна. И он притащил четверых вооружённых людей Валериана.

Всё это было одновременно полезно и создавало большую проблему. Лишние клинки, если придётся прорываться с боем. Но и лишние уши, лишний шум, непредсказуемый фактор, когда дойдёт до дележа. Пока они напуганы — послушны. Но страх проходит, а инстинкты наёмников остаются.

Я медленно поднялся. В голове зрел план — хрупкий и рискованный, но в данных обстоятельствах единственно возможный.

Взгляд сам скользнул в сторону. Гвардеец с пробитым лёгким лежал неподвижно. Лицо — цвет старого пергамента, губы посинели. Кровь пропитала плащ насквозь, под ним на камне темнела лужа.

Внезапно его веки дрогнули. Он медленно, с видимым усилием открыл глаза. Они были чистыми. Никакого безумия боли, никакой пелены. Ясный, пронзительно трезвый взгляд человека, который уже переступил порог и теперь просто оглядывается напоследок.

Он смотрел прямо на меня.

В этом взгляде не было мольбы. Не было страха. Только тихое понимание того, что он останется в этом городе навсегда, а я пойду дальше. И в глубине его расширяющихся зрачков мне на секунду почудилось отражение тех зашитых глаз, что я видел у Слепых Судей.

По спине прошёл холод. Я отвёл взгляд первым.

Раненый гвардеец умер где-то между третьей и четвёртой стражей. Я не спал и слышал, как его булькающее дыхание становилось всё тише, пока не превратилось в один долгий выдох. И всё. Никаких предсмертных метаний, никаких хрипов. Просто механизм, которому давно следовало остановиться, наконец остановился. Гаррис подошёл молча. Встал на одно колено, стянул железную перчатку и грубыми мозолистыми пальцами опустил веки своему солдату. Остальные гвардейцы даже не подняли голов — сидели, ссутулившись у стены, глядя в пол. Тело останется здесь. В мире, где мертвецы расхаживают по улицам, хоронить трупы — непозволительная роскошь, да и негде было копать в этой каменной башне. А спускаться вниз было самоубийством.

Я стоял у бойницы, скрестив руки, и смотрел на просыпающийся — если это слово вообще применимо к Эре-Нергалу — город. Серое марево над террасами лениво колыхалось. Мысли в голове ворочались тяжело, цепляясь одна за другую, как ржавые шестерёнки.

Гвардейцы.

Они сидели в дальнем углу, и от них разило поражением. Капитан Гаррис, парень с контузией, вздрагивающий от каждого шороха, боец со сломанной рукой и землистым от боли лицом. Балласт. Тяжёлый, звенящий железом балласт. Если я потащу их за собой во Внутреннее Кольцо, к усыпальнице Эль-Карнаха — это гарантированный провал. Там нужны скорость, тишина и реакция, которых у этих изломанных людей уже не осталось. Они будут отставать. Они будут шуметь. Сорвутся в первую же ловушку Архитектора или запаникуют при виде очередного демона.

Бросить их здесь?

Нет. Оставить их в башне равносильно смертному приговору: своих припасов у них нет, а у нас нет гарантии, что мы вернемся за ними в добром здравии. Я не был сентиментален — в Кожевенном ряду сострадание вытравливают вместе с иллюзиями. Но я не был и идиотом. Гаррис — капитан элитных рот Вольных Городов. За ним стоят люди, связи и золото герцога. Мёртвые контракты не заключают, а живые, вовремя спасённые должники — это валюта, которая в нашем ремесле порой ценится выше дукатов. К тому же возиться с их бесполезной смертью не хотелось. Слишком много дерьма я уже повидал за эти сутки.

Решение пришло как озарение. Простое и ясное — Артерии Утилизации. Мы вошли в город через древние стоки. Маршрут разведан: длинная труба, выходящая за внешние стены прямо к Пепельным Равнинам. Никаких Судей, никаких патрулей. Только одинокий упырь, которого я уже упокоил, да кости и ржавые железяки. Если довести их до выхода из города, дальше выберутся сами. Нужен только проводник.

Я принялся мысленно перебирать отряд, как связку отмычек перед сложным замком.

Крэг? Я едва не усмехнулся. Исключено. Наш флегматичный бугай заблудится в трёх трубах, упрётся в глухую стену и будет стоять там с выражением глубокого непонимания, пока не умрёт от старости или не решит прорубить выход секирой.

Молчун? Этот ублюдок не пойдёт в няньки к чужим солдатам. Да и нужен мне здесь. Его таинственные способности — наш главный козырь против Призывателя. Лира? Девчонка наконец-то начала отрабатывать свой хлеб. Ей нужно расшифровывать ониксовые плитки и другие письмена, которые могут встретиться на нашем пути.

Даррен? Я покосился на товарища. Бывший командир спал тревожным сном, привалившись к стене, — бледный, с учащенным дыханием. Он чудом держится на ногах. Отправить его — значит отправить на смерть не только его, но и всех гвардейцев.

Оставался один вариант.

Я оторвался от подоконника и пересёк зал. Бран сидел в тени, скрестив ноги, и безразлично водил точильным камнем по зазубренному лезвию обломанного меча. Горец всегда точил оружие, когда не знал, чем ещё занять руки. Это был его способ успокоиться.

Я присел перед ним на корточки. Запах воспаленной раны на его левом предплечье вблизи ощущался резче, но Бран не обращал на него внимания.

— Нужно вывести этих людей, — сказал я без предисловий, кивнув в сторону гвардейцев.

Рука горца замерла. Он поднял светлые, чуть прищуренные глаза.

— Вывести? Куда?

— Наружу. Через Артерии Утилизации, теми же стоками, что мы вошли, — я говорил быстро, деловито. — Доведёшь их до переулка, спустите верёвку, покажешь трубу. Выведешь за Внешнюю Стену, к Пепельным Равнинам, и сразу назад. Несколько часов хода туда и обратно. Пока мы будем готовиться к спуску во Внутреннее Кольцо — как раз обернёшься. Если не успеешь — подождёшь нас здесь.

Бран слушал, не перебивая. Его лицо, обычно открытое и немного насмешливое, было сосредоточенным. Он посмотрел на гвардейцев — на Гарриса, на сломанную руку бойца, на контуженного парня, который всё так же часто моргал. Взгляд задержался на теле мёртвого солдата под плащом.

Потом горец медленно положил точильный камень в карман и воткнул обломок меча в пыльный пол.

— Знаешь, вор, — проворчал Бран, почёсывая рыжую бороду. — Я думал, ты их тут бросишь. Или прирежешь во сне, чтоб не шумели. Среди вашей братии вроде так дела ведут.

Он хмыкнул, не дожидаясь ответа.

— Свожу. Чего не сводить. По крайней мере, в вашей вонючей трубе думать не надо — ползёшь себе и ползёшь. Всяко проще, чем здесь среди каменных уродцев и загадок, от которых мозги узлом вяжутся. — Бран поморщился, вспоминая прелести канализационного маршрута. — Жаль, воняет там так, будто великан с похмелья нагадил. Придётся потом неделю элем отпаиваться, чтоб этот дух из ноздрей вымыть.

Он поднялся. Движение было тяжёлым — рана давала о себе знать, — но в его осанке не было и следа той сломленности, что я видел у Даррена. Бран был сделан из другого, более грубого, но куда более прочного железа.

Прощание вышло намеренно приземлённым. Без пафосных речей, клятв о скорой встрече и объятий. Мы все понимали: в этом городе любой уход за угол может стать последним. Театральность здесь неуместна.

Бран подошёл к припасам. Молча отделил своё: два куска вяленого мяса в промасленной бумаге и наполовину пустую флягу. Рассовал по карманам.

Харгрим, всё это время недовольно сопевший над подсумками, вдруг поднялся. Гном подошёл к северянину, порылся за пазухой и выудил небольшой стеклянный цилиндр, внутри которого тускло мерцал зеленоватый мох.

— Держи, дикарь, — проскрипел подрывник, сунув фонарь прямо в широкую ладонь Брана. — Не потеряй. И не расколоти своими клешнями. Это последний запасной. В трубе без света башку расшибёшь, а я потом слушать твоё нытьё не собираюсь.

Бран посмотрел на фонарь, потом на гнома. Губы горца дрогнули.

— Спасибо, рудокоп. Постараюсь не сожрать его по дороге.

Крэг, наблюдавший за сборами, медленно поднялся. Подошёл, доспехи глухо звякнули. Посмотрел на Брана с выражением искреннего, почти детского недоумения.

— Маленький рыжий человек уходит? — густым басом спросил бугай.

— Ухожу, Крэг, — кивнул Бран, закрепляя меч на поясе. — Поведу вот этих помятых ребят на свежий воздух. А то они тут совсем скисли.

Крэг перевёл мутный взгляд на гвардейцев Валериана, оглядел их изломанную броню и усталые лица. Потом снова посмотрел на горца.

— Маленький рыжий человек добрый, — изрёк Крэг с той невозмутимой уверенностью, с какой констатируют смену времён года. Он почесал бритый затылок. — Мертвяки не любят добрых. Они их едят первыми. Ты бей их по голове. Если не бьётся — бей по коленям. Мертвяк без коленей не бегает.

Сказано было совершенно серьёзно, без тени иронии. Простая инструкция по выживанию. Но в этой угловатой, нелепой фразе прозвучало что-то такое, от чего у меня на мгновение сдавило горло. Это было прощание. Прощание, которое Крэг вряд ли сам осознавал, но которое было честнее всякого высокопарного прощания.

Бран хмыкнул и хлопнул гиганта здоровой рукой по закованному в сталь плечу.

— Обязательно, Крэг. По коленям. Запомню.

Гаррис и его люди уже стояли у окна. Капитан коротко, без слов кивнул мне — долг признан. Я ответил таким же кивком.

Я остался у пролома балкона, пока они один за другим спускались по верёвке. Бран уходил последним. Я смотрел вниз, как его широкая спина скрывается в сером тумане.

Внутри не было ни тревоги, ни сожаления. Я не думал о том, дойдёт ли Бран. Я думал о нашем маршруте. О том, сколько времени займёт путь во Внутреннее Кольцо. О слепом пятне Эль-Карнаха. О том, как обойти Призывателя. Стоит позволить себе думать о маловажных вещах — потеряешь концентрацию. А в Эре-Нергале это смерть.

Бран уже был на земле. Его смутный силуэт виднелся сквозь пелену мглы. Горец не стал кричать. Просто поднял здоровую руку и махнул ею — не мне, а просто вверх, в это гнойное небо, ни с кем конкретно не прощаясь. Развернулся, тяжело ступая, и растворился в тумане, уводя за собой остатки гвардии Валериана.

Я отвернулся от окна.

Башня Бальзамировщиков снова казалась огромной и пустой. Воздух стал чище — исчез запах чужого страха. Чужой крови.

Я обвёл взглядом тех, кто остался.

Молчун — безымянная тень, застывшая у стены.

Крэг — снова сидит на полу, погрузившись в своё флегматичное спокойствие.

Харгрим — ворчит себе под нос, переупаковывает подсумки с таким видом, будто за время проводов кто-то мог стащить у него щепотку пороха.

Даррен — бывший командир стоял на ногах. Бледный как смерть, покачивающийся, придерживая рукой тугую повязку. Но стоял. Упрямство порой держит человека лучше, чем здоровые мышцы.

И Лира.

Волшебница сидела за каменным столом. В руках — оба куска чёрного оникса: большая плитка, добытая в Архиве, и тот неровный обломок, что притащил Даррен. Она свела их вместе на столешнице.

Подняла на меня глаза. В них больше не было слёз или паники — только усталая сосредоточенность человека, который наконец видит всю картину целиком.

Я подошёл к столу. Оперся обеими руками о холодный гранит, нависая над древними рунами, и посмотрел на девчонку.

— Читай.

Я лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в непроглядный мрак свода, затянутый тысячелетней паутиной. Камень подо мной был убийственно холодным. Поняв, что уснуть всё равно не выйдет, я решил перекусить. Воровское правило: пустой желудок — дрожащие руки. Я не стал садиться. Запустил левую руку в поясной кошель и нащупал вяленое мясо. Достал, покрутил в пальцах в скудном полумраке. Жёсткое, как солдатская подпруга, цвета задубевшей на солнце крови. Откусил кусок, пустив в ход коренные зубы — жевать пришлось с таким остервенением, что заныли челюсти. Вкуса почти не было: соль, разъедающая язык, и привкус дорожной пыли. Шершавый ком царапнул горло на пути к желудку. Я отцепил флягу и сделал два коротких, быстрых глотка. Последние капли во фляге ценились дороже, чем кровь девственниц в культах Юга.

Воронка над Дворцом Слез за ночь изменилась. Если вчера это был беснующийся, плюющийся фиолетовыми разрядами водоворот туч, то теперь он уплотнился. Края этой небесной язвы потемнели, налились тяжелым, свинцово-багровым цветом. Она больше не пульсировала дикой энергией. Она нависала над мертвым городом плотной, глухой массой, похожей на огромный, созревший синяк на третий день после хорошей драки кастетами. Кровь свернулась под кожей мироздания, и теперь этот гнойник просто ждал часа, чтобы лопнуть. Тот-Кто-Во-Тьме заканчивал пить чужую боль. Я отложил этот факт в ту часть головы, где у меня хранились вещи, требующие немедленных действий, и отошел от окна.

Сейчас я сидел на самом краю длинного каменного стола, вытянув гудящие ноги, и водил бруском по лезвию своего кинжала.

Вжик. Вжик. Вжик.

Звук был тихим. Кинжал в заточке не нуждался — я и так мог бы побрить им младенца, не оставив царапины. Но в нашем ремесле руки должны быть чем-то заняты, когда голова работает на износ. Механическое движение помогает отсечь лишнее. А голова работала. Я прокручивал в памяти вчерашнюю переглядку между Харгримом и Лирой. Короткую. Ювелирно смазанную. Одно неуловимое опускание подбородка, один взмах ресниц. Девяносто девять человек из сотни пропустили бы это мимо ушей и глаз, списав на случайное движение мышц. Но я был тем самым сотым. В Кожевенном ряду я зарабатывал на свой хлеб с маслом именно тем, что замечал вещи, которые люди изо всех сил пытались спрятать. Фальшивый кашель стоящего на стреме подельника, слишком крепко сжатые губы скупщика краденого, чуть смещенный угол ковра над тайником. Я не злился на то, что у них появились секреты. Секреты есть у всех. Вопрос заключался в другом — почему они промолчали? В этой вонючей башне мы все сидели в одной тонущей лодке. Гном слишком прагматичен, чтобы скрывать что-то ценное из пустой вредности. Девчонка слишком напугана, чтобы играть в самостоятельные игры. Значит, то, что они прочитали, касалось либо чего-то настолько опасного, что они не решились озвучить это при мне, либо… либо это ломало наш текущий план. А неконтролируемые переменные в моем уравнении выживания я ненавидел больше всего на свете.

Слева раздалось надсадное, полное искренней человеческой муки сопение.

Я чуть скосил глаза, не прекращая водить бруском по стали. Крэг проснулся с полчаса назад и теперь был занят делом первостепенной важности. Здоровяк пытался починить ремень на своей кирасе, который лопнул еще вчера, когда этот живой таран продирался сквозь тесный проход в Артериях Утилизации. Смотреть на его старания было почти больно. В одной своей огромной, покрытой грубыми мозолями ладони-лопате гигант держал кусок жесткой кожи. В другой — иглу. Откуда он ее взял, оставалось только гадать. Вероятнее всего, нашел в пыли среди старых инструментов бальзамировщиков, что само по себе наводило на неприятные мысли о том, чьи именно губы или веки этой иглой зашивали в последний раз. Она была длинной, кривой и покрытой ржавчиной. Проблема заключалась в том, что пальцы Крэга были толщиной с хорошую сардельку. Он держал эту несчастную иглу на вытянутой руке, зажав ее самыми кончиками ногтей, и смотрел на ушко с таким глубоким, хмурым подозрением, словно это был ядовитый скорпион, готовый ужалить. Бугай высунул кончик языка от усердия. Прищурил один мутный глаз. Задержал дыхание, грудная клетка застыла. Его рука-бревно начала медленно, мелко подрагивая от неестественного напряжения, сближать толстую суровую нить с крошечным отверстием.

Миллиметр. Еще миллиметр.

Крэг тихонько крякнул. Пальцы, не привыкшие к ювелирной работе, дрогнули.

Дзинь.

Ржавая игла выскользнула, срикошетила от пластины его доспеха и улетела куда-то в непроглядный мрак под столами, издав тихий прощальный звук.

Крэг не шелохнулся. Он продолжал держать руки вытянутыми перед собой еще секунды три, переваривая случившееся. Его взгляд медленно проследил направление падения иглы во тьму. Затем он посмотрел на свои пустые пальцы. Потом — на два болтающихся конца порванного ремня. На лице здоровяка не дрогнул ни один мускул. Никакого разочарования. Никакого гнева. Он просто глубоко вздохнул, сгреб оба конца кожи своими клешнями, натянул их с такой силой, что кираса жалобно скрипнула, и завязал их тугим, уродливым мертвым узлом. После чего Крэг удовлетворенно хлопнул себя по бронированному боку ладонью с видом человека, только что нашедшего невероятно элегантное и мудрое решение.

Гномы в Подкаменье часто плюются в кружки, рассказывая, что люди совершенно не умеют работать с металлом и относятся к инструменту как варвары. Глядя на Крэга, я был склонен признать правоту бородатых ублюдков на все сто процентов.

Я провел большим пальцем по кромке кинжала. Достаточно. Пора вскрывать этот нарыв. Я плавно, без единого рывка, соскользнул со столешницы. Мои сапоги бесшумно коснулись гранита. Левая рука легла на пояс, пальцы скользнули в скрытый карман под курткой и нащупали холодные грани осколка ониксовой плитки.

Харгрим и Лира сидели на полу в нескольких шагах друг от друга. Волшебница перешнуровывала свои легкие сапожки, а гном пересыпал какой-то серый порошок из одного мешочка в другой, орудуя крошечной мерной ложечкой. Даррен спал у стены, а Молчуна я не брал в расчет — он слился с тенью у двери, превратившись в неодушевленный предмет.

Я подошел к ним. Не сказал ни единого слова. Просто разжал пальцы.

Обломок древней плитки — тот, который вчера притащил Даррен, — с сухим стуком упал на расстеленную парусину Харгрима, точно между ним и Лирой.

Я не стал нависать над ними. Не стал принимать угрожающих поз. Я просто медленно вернулся к своему столу, уселся обратно на край, закинул ногу на ногу и снова поднес брусок к лезвию кинжала.

Вжик. Вжик.

Никаких предисловий. Мой жест был красноречивее любых обвинений.

Я смотрел на них поверх лезвия, не прекращая своего монотонного занятия. Лира замерла. Шнурок выпал из ее разжавшихся пальцев. Она уставилась на обломок черного камня так, словно он только что заговорил с ней на языке Бездны. Ее лицо, и без того бледное, приобрело цвет скисшего молока. Она медленно перевела огромные испуганные глаза на гнома.

Харгрим застыл с поднятой мерной ложечкой. Серая пыльца тонкой струйкой сыпалась мимо кожаного кошеля прямо на его штаны, но подрывник этого не замечал. Его кустистые брови поползли вверх, к самому краю шлема. Он открыл рот.

Я ждал.

Вжик.

Далекий, приглушенный толщей стен вой какого-то одинокого гуля прорезал тишину. Ветер со свистом втянулся в оконный пролом. Харгрим закрыл рот. Его желтые зубы клацнули.

Я продолжал точить кинжал. Мой взгляд был абсолютно спокоен, холоден и неподвижен. Это была игра в гляделки на выживание. Я знал гномов. Мастера из Подкаменья славились своей упертостью, но они также славились тем, что не умели держать язык за зубами, когда ситуация выходила из-под контроля. Для Харгрима, который привык орать, ругаться и комментировать каждый вздох окружающих, молчать дольше тридцати секунд было настоящей физической пыткой. Я видел, как напряглись мышцы на его шее. Как задергался правый ус. Он снова открыл рот. Вдохнул. И снова закрыл. Это был поистине героический подвиг, достойный баллад, но природа брала свое. Давление тишины, звон стали о камень и мой немигающий взгляд доконали его.

Первым сломался именно он. Но сломался не так, как это обычно делают пойманные с поличным люди. Харгрим не стал лепетать оправдания, не попытался перевести тему или соврать. Он выбрал тактику глухой обороны, ловко маскируя свою капитуляцию.

Гном аккуратно положил ложечку, отряхнул штаны от пороха и хрипло, недовольно буркнул:

— Там кое-что написано.

Я не остановил движения руки. Скрежет бруска продолжил отмерять секунды. Я даже бровью не повел, позволяя этой скупой фразе повиснуть в пустоте.

Тишина стала еще более неуютной. Лира нервно сглотнула. Она поняла, что гном сдал назад, и попыталась прикрыть их совместный тыл, вклинившись в разговор своим дрожащим голоском:

— Мы… мы не были до конца уверены в переводе, Марек. Там текст очень сложный, обрывки фраз…

Харгрим резко повернул к ней свою лохматую голову. Гордость мастера мгновенно перевесила инстинкт самосохранения и желание скрыть тайну.

— Мы были уверены в переводе, — сварливо отрезал гном, насупившись.

Лира бросила на него такой взгляд, в котором смешались ужас, паника и отчаянная мольба заткнуться. Волшебница округлила глаза, почти незаметно замотав головой, словно умоляя его не закапывать их обоих еще глубже. Харгрим поймал этот взгляд. Его лицо дернулось. Он пожевал губами, осознав, что только что ляпнул, и попытался выровнять лодку:

— Ну, почти уверены, — прокряхтел он, отводя глаза и усердно завязывая тесемки на своем мешочке. — В основном уверены. В ключевых частях, скажем так. Чертеж там обрывается, но суть ясна.

Я закончил движение. Сдвинул брусок к рукояти. Поднял кинжал на уровень глаз, критически осмотрел идеальную, смертоносную кромку. Затем одним плавным, неуловимо быстрым движением руки отправил клинок в ножны.

Щелк.

Я спрыгнул со стола. Подошел к ним, остановившись в полуметре от расстеленной парусины. Посмотрел сначала на потеющего гнома, чьи пальцы нервно теребили бороду, затем на сжавшуюся в комок волшебницу.

— Читайте, — произнес я одно-единственное слово. Тихо. Ровно. Без малейшей интонации, которая позволила бы им зацепиться за мои эмоции.

Лира вздрогнула так, словно я ударил ее хлыстом. Она опустила дрожащую руку к парусине. Ее тонкие, испачканные пылью пальцы робко, почти с извинением сомкнулись на краях обломка черного оникса. Она приподняла камень на уровень груди. Волшебница откашлялась. Звук получился жалким. Она сделала глубокий вдох, пытаясь собрать остатки самообладания. Когда она наконец заговорила, в ее голосе не было ни капли той восторженной академической спеси, с которой она переводила первую плитку. Голос был бесцветным, обреченным и монотонным.

Именно таким голосом казначейские клерки в Столице зачитывают долговые расписки людям, которым нечем платить, и которые знают, что завтра их отправят на рудники.

— «Первый, кто возложил тяжесть на чело, был славен милосердием. — Лира медленно вела ногтем под строкой. — На седьмой лунный цикл после ритуала он приказал замуровать заживо зодчих западного крыла. На десятый — вырвать языки наложницам. Он подписывал приказы, смеясь, и пил вино, не замечая, что кубок полон пепла. Тьма внутри него подменила его суть, оставив лишь лицо. Он не понимал, что изменился».

Сбоку с оттяжкой фыркнул Харгрим. Скрестил короткие, бугристые руки на груди и брезгливо сплюнул на пол.

— Вот это у нас в Подкаменье называется «бракованный механизм», — безапелляционно заявил он. Маленькие глазки-бусинки презрительно сощурились за медными стёклами. — Сляпали поделку из того, что под руку подвернулось, не проверив контуры заклинаний. За такую халтуру в клане Железной Кирки лишают мастерства, отрубают бороду и отправляют чистить выгребные ямы.

— Харгрим, помолчи, — зашипела Лира, не отрываясь от плиты. — Это не механизм.

— Это именно механизм, девка! — не унимался гном, задетый за живое. — Только работает на душах, а не на шестернях. Принцип один: суёшь нестабильный источник питания — оно рванёт. Чему вас только учат в вашей столичной богадельне?

— «Второй владыка…» — Лира повысила голос, перекрывая его ворчание. — «…Второй утратил память о живых. На третий год ношения Венца он перестал узнавать сыновей и жену. Но часами говорил со стенами, называя по именам тех, кто никогда не рождался в этом мире. Помнил в деталях лица демонов нижних планов и рисовал их кровью на полах тронного зала. Третий…»

Она запнулась. Сглотнула — и в зеленоватом свете гномьего фонаря я увидел, как на её виске блеснула капля пота.

— Третий просто сел. — Голос упал до шелеста. — «Однажды он сел в резное кресло у окна и больше не поднялся. Глаза его были открыты. Грудь вздымалась. Сердце гнало кровь по венам. Но внутри не осталось никого. Он стал пустым сосудом, ожидающим, когда Хозяин наполнит его своей волей».

В зале повисла пауза. Ветер выл в щелях башни — будто подыгрывал.

Харгрим почесал затылок, сдвинув шлем набекрень. Весь его скепсис испарился, сменившись угрюмым, тяжёлым недоумением живого существа, которое столкнулось с непостижимой чужой глупостью.

— Я одного не пойму, — проскрипел гном, глядя на оникс так, словно тот мог его укусить. — Вы, люди… вы же вроде не совсем тупые. Зачем вы вечно тянете руки к вещам, на которых прямым текстом написано «не трогать»? Причём написано не где-то там, а вот здесь, на камне. У вас что, инстинкт самосохранения атрофировался вместе с нормальной растительностью на лице?

— Это власть, Харгрим, — тихо, но жёстко ответил я, не отрывая взгляда от оникса. — Власть и страх смерти. Ради этого люди готовы жрать битое стекло, надеясь, что переварится.

Их перепалка понемногу стихла. Воздух в бальзамировочной стал плотным, как перед грозой. Я видел, как меняется лицо Лиры — академический интерес вытеснял страх. Харгрим, читавший через её плечо, тоже перестал сопеть. Кустистые брови сошлись в одну линию.

Архитектор Эль-Карнах не был дураком. И свои записи он оставил не для того, чтобы потомки пожалели безумных Жемчужных Королей. Он оставил предупреждение, чтобы защитить тех, кто будет после него. В конце текста речь шла уже не о королях. Не о тех, кто правил Эре-Нергалом, и не о ритуалах Бездны. Текст описывал саму суть проклятия. И она заключалась не в факте ношения короны.

— «Проклятие не ждёт возложения на чело», — перевела Лира, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — «Оно в самом прикосновении. Венец не мёртв. Венец голоден. Любой, кто возьмёт его в руки, оставит на металле отпечаток своей сути. А взамен Венец оставит что-то от себя. Он помнит каждого, кто его держал. Всю их боль. Всё их безумие. И щедро делится этим с новым носителем. Кожа к металлу — и дверь открыта».

Лира умолкла. Последние слова растворились в пыльном воздухе.

Она медленно убрала руки от оникса — словно камень вдруг раскалился. Спрятала ладони в рукава мантии. Харгрим шумно выдохнул через нос, снял медные очки и принялся тереть их об кончик бороды, хотя никакой нужды в этом не было.

Потом они оба посмотрели на меня.

Я стоял, опираясь бедром о холодный стол, скрестив руки на груди, и этот взгляд ощущал почти кожей. Понимал, почему они молчат. Понимал, почему именно на меня смотрят с такой странной смесью вины, жалости и облегчения.

В нашей маленькой, отчаянной компании именно я был вором.

Лира читает знаки. Харгрим ломает стены. Крэг машет секирой. Молчун присматривает за каждым из нас. А я — тот, кто берёт вещи. Вскрыть тайник, обойти ловушки, протянуть руку во мрак и вытащить оттуда нужный предмет. Они поняли это в тот самый момент, когда перевели последнюю строчку. Корону нельзя подцепить палкой. Её придётся взять. И брать её буду я.

Я не отвёл взгляда. Смотрел на них, а в голове, как в хорошо смазанном механизме, проворачивались шестерни. Спокойно. Без трепета перед древним проклятием. Проклятие — это просто ещё один вид ядовитой иглы в замочной скважине. В Кожевенном ряду я вскрывал сейфы ростовщиков, зная, что неверный поворот отмычки выпустит облако алхимического газа, которое сгноит лёгкие за три минуты. Риск есть всегда. Но неизвестный риск — это смерть, а известный — рабочая задача. Теперь я знаю, как устроен замок. Значит, найду способ его обойти. Не храбрость. Логика человека, который всю жизнь выживает за счёт того, что трогает опасные вещи.

Тишину разорвал глухой надсадный стон.

Даррен. Наёмник, сидевший у стены в спасительном полузабытьи, зашевелился. Скрипнул зубами, оперся здоровой рукой о пыльный пол и медленно, с болезненным кряхтением, подтянул себя повыше. Лицо исказила гримаса — повязка на боку натянулась, потревожив рану. Он шумно втянул воздух и обвёл бальзамировочную мутным взглядом: застывший у окна Молчун, невозмутимо дремлющий Крэг, мы трое в зеленоватом свете фонаря над каменным столом.

Даррен моргнул. Губы тронула кривая усмешка.

— Судя по вашим рожам, — прохрипел бывший командир, и голос сорвался на сухой кашель, — мы все скоро умрём.

Он сплюнул на пол и прикрыл глаза, ожидая ответа.

Харгрим, не поворачивая головы, мрачно уставился на ониксовую плиту. Это не было ответом на вопрос. Но Даррен почему-то всё понял. Уцелевший глаз медленно приоткрылся. Усмешка сползла с лица, уступив место тому отчаянию, с которым старые солдаты смотрят на превосходящие силы противника, выходящие из леса. Он тяжело вздохнул, осторожно ощупал перевязанный бок и снова откинул голову на камень.

Я помолчал еще немного. Затем оттолкнулся от стола, расправил плечи и поправил перевязь с метательными ножами.

— Значит, надеваем перчатки, — ровно и совершенно буднично произнёс я.

Слова упали в тишину башни и разбились вдребезги. Лира уставилась на меня так, словно у меня изо рта выпрыгнула жаба. Харгрим недоверчиво заморгал.

Никто не засмеялся.

Я посмотрел на свои руки в плотной потёртой коже. Пошевелил пальцами.

— Это шутка, — добавил я, глядя прямо в огромные глаза Лиры. Выдержал ещё секунду звенящего непонимания и согласился сам с собой: — Плохая шутка.

Я отвернулся от стола, собираясь давать команду на сборы — время Сна Дракона утекало, нам нужно было выдвигаться к Усыпальнице, пока Призыватель не опередил нас.

И в этот момент из угла зала раздался густой рокочущий бас.

— Проклятая вещь — это как проклятая секира? — вдруг спросил Крэг.

Все как по команде повернули головы.

Гигант сидел в прежней позе, широко расставив ноги в помятых поножах. Глаза открыты, и в них светилось редкое для него, почти детское любопытство. Он не дремал. Он слушал. И в своём прямолинейном мозгу пытался переварить услышанное через единственную доступную ему призму.

Он похлопал огромной, покрытой шрамами ладонью по древку двуручной секиры на коленях.

— У Крэга однажды была секира, — совершенно серьёзно, обстоятельно пояснил здоровяк. — Крэг купил её у кузнеца на рынке. В Северных Землях, где много снега и злых людей. Кузнец взял три серебряные монеты и сказал: «Слушай, большой человек, должен тебя предупредить. Эта секира проклята».

Крэг нахмурил безволосые брови, вспоминая детали.

— Крэг спросил кузнеца: «Как проклята? Мертвяки придут? Руки отвалятся?». А кузнец посмотрел на Крэга, забрал монеты и сказал: «Тупится быстро. Если кости рубить — к вечеру точить надо».

Гигант пожал необъятными плечами — стальные пластины громко лязгнули.

— Вот и всё проклятие, — философски заключил Крэг. — Крэг рубил кости. Секира затупилась. Кузнец не обманул. Крэг потом нашёл кузнеца и ударил его тупой секирой. Кузнец сломался. Она не проклятая. Она хорошая.

Закончив притчу, здоровяк удовлетворённо кивнул собственным мыслям, опустил мутный взгляд на левое колено, выставил толстый палец и легонько постучал.

Дзинь.

Харгрим медленно открыл рот. Лицо побагровело. Гном издал странный, сдавленный звук — что-то среднее между истеричным смехом, предсмертным хрипом и стоном человека, которому только что наступили на ногу. Он согнулся пополам, уткнувшись лицом в ладони, и плечи его затряслись в беззвучной конвульсии. Гном утёр выступившие слёзы тыльной стороной закопчённой ладони, шумно высморкался в сторону и с неожиданной деловитостью принялся застёгивать подсумки. Тупость Крэга послужила отличным громоотводом для накопившегося напряжения, но Эре-Нергал не терпел долгого веселья. Башня снова наполнилась сухим шорохом — звуками людей, собирающихся на работу, с которой могут не вернуться.

Крэг, так и не разобравшись, что именно так развеселило «маленького бородатого человека», безмятежно моргнул, еще раз провел толстым пальцем по лезвию своей не-проклятой секиры и успокоился.

Я не смеялся. Медленно выдохнул, чувствуя, как абсурдность момента выжигает последние остатки сковывающего напряжения. Всё. Хватит литургических текстов, гниющих королей и философских бесед. Пришло время делать то, за что нам обещано золото.

Я отвернулся от каменного стола и принялся методично проверять снаряжение. Вытащил из ножен на бедре короткий меч, провел подушечкой большого пальца по темной, отливающей серебром стали. Безупречно. Клинок скользнул обратно с глухим, сытым щелчком. Метательные ножи — по два в каждом голенище, еще три спрятаны в наручах. Проверил баланс, убедился, что ремешки не перетерлись и лезвия выйдут без зацепа. Наконец, арбалет. Сдул пылинку с бронзового фиксатора тетивы, прокрутил ворот, вслушиваясь в сухое, четкое клацанье шестерни. В моем ремесле заклинивший механизм — это не досадная оплошность. Это нож в печень от того, кого ты не успел застрелить.

Справа деловито шуршал Харгрим. Гном успокоился так же быстро, как и завелся, и теперь превратился в воплощение угрюмой эффективности. Его толстые узловатые пальцы перебирали стеклянные трубки с запалами, красные шашки исчезали по петлям на поясе, он проверял герметичность кожаных мешочков с серым порошком, тихо ругая про себя здешнюю сырость — от нее селитра теряла убойную силу.

Лира собиралась молча. Волшебница аккуратно, почти с нежностью завернула большую ониксовую плиту и обломок в плотную холстину, перетянула бечевкой, убрала в заплечный мешок. Она больше не дрожала. Перевод текста, направление, которое она нам дала — всё это что-то в ней изменило. В птичьих, суетливых движениях появился крошечный, но осязаемый стержень. Она проверила завязки на мантии, потуже затянула пояс, чтобы полы не мешали при ходьбе, рассовала по внутренним карманам несколько пустых флаконов. Без посоха она была слаба, но теперь знала свое место в отряде.

Крэг просто встал. Тяжело, с лязгом гнутых пластин, похожий на просыпающуюся гору. Закинул секиру на плечо. На этом его сборы были закончены. Только Молчун не делал ничего. Безымянный надсмотрщик так и стоял у оконного пролома — неподвижный, как кусок здешнего черного базальта. Ему незачем было проверять оружие или затягивать ремни. Он просто ждал, пока мы возимся со своей несовершенной амуницией.

Проблема возникла там, где я меньше всего хотел ее решать.

Даррен.

Бывший командир поднялся на ноги. Я не видел, как он это сделал, но по испарине на его лбу и по тому, как мертво он вцепился в край стола, было понятно, что подъем обошелся ему в половину оставшихся сил. Лира перевязала его на совесть еще ночью — свежие льняные полосы плотно обхватывали тело, пятно сукровицы не расползалось. Но цвет лица у Даррена был как у старого пергамента, пролежавшего неделю в сыром подвале. Под глазами залегли черные тени. А то, как он клонился влево, поджимая руку к побитым ребрам, выдавало человека, которому каждый вдох обходится вдвойне дорого.

И при всем этом он стоял. С упрямством барана, уперевшегося рогами в ворота бойни, и на его лице было написано явное намерение идти с нами.

Я закинул арбалет за спину, затянул грудной ремень и медленно подошел к нему. Остановился в двух шагах. Окинул беглым, оценивающим взглядом.

— Ты остаешься, — сказал я. Коротко. Без предисловий.

Даррен дернул щекой. Шрам над его бровью налился кровью. Он выпрямился, подавив гримасу, и шагнул навстречу.

— Я иду, Марек, — хрипло, но твердо. В его голосе не было ни пафоса, ни рыцарской бравады. Так говорит тертый наемник, отказывающийся признавать себя списанным товаром. — Рана длинная, но неглубокая. Мышцу не перерубило, кишки целы. Я ходил и с худшим. Под Арлестом маршировал трое суток со стрелой в икре.

— Под Арлестом ты шёл по лесу, Даррен. Здесь — гробница, напичканная ловушками Первого Архитектора, — я не повышал голоса, но каждое слово вколачивал, как гвоздь.

— Я вас не задержу. Да, я медленнее обычного — но не настолько, чтобы ты не мог взять меня с собой. — Он упрямо мотнул головой, левая рука прижалась к боку. — Правая цела. Меч удержу. Встретим здешнюю гниль — лишний клинок не помешает. И давай начистоту: в последний раз, когда вы оставили меня, я чуть не попал на ужин к каменной химере. Еще одной такой отсидки мне не пережить.

Я выслушал его, не перебивая. Смотрел прямо в ввалившиеся, лихорадочно блестящие глаза. Видел, чего ему стоит эта тирада: холодная испарина на лбу, дыхание, сбивающееся на свистящий хрип. Гордость — отличная броня, но кровотечение она не останавливает и порванные ткани не сшивает. Если я возьму его во Внутреннее Кольцо, он сдохнет. Сдохнет сам и потянет кого-то из нас за собой — в тот момент, когда не сможет вовремя перепрыгнуть яму или увернуться от когтей.

Но сказать это прямо значило сломать его окончательно. Убить ту самую гордость, которая сейчас держала его на ногах. А оставить здесь человека, который считает себя брошенным куском мяса, — верный способ найти труп по возвращении. Ему нужен был смысл. Жесткий, практичный смысл, за который можно зацепиться.

Я скосил взгляд на угол зала, где лежала наша поклажа.

— Башня без охраны, — произнес я ровно.

Даррен осекся. Моргнул.

— Припасы без охраны, — продолжил я, возвращая взгляд на его лицо. — Мы берем только то, что поместится в поясные сумки. Веревки, инструмент, спальники, остатки воды — всё остается здесь. Бран ушел выводить солдат Валериана. Нас не будет до вечера. Может, до утра.

Я сделал полшага вперед.

— Если за это время снизу по стене заберется случайный гуль на запах крови, или залезет какой-нибудь падальщик и выжрет нашу последнюю флягу… возвращаться будет незачем. Просто сдохнем от жажды на обратном пути. Кто-то должен остаться и держать периметр. Этот кто-то — ты.

Даррен смотрел на меня. Долго. Вся его солдатская спесь медленно таяла, обнажая горькое, тяжелое понимание. Не идиот — прекрасно слышал, что скрывается за этими гладкими, выверенными фразами. Знал, что падальщикам вода не нужна, а если сюда заберется что-то серьезное, с пробитой грудиной он это не остановит. Понимал, что это не аргумент. Это был мой вежливый, профессиональный способ сказать: «Ты не дойдешь. И ты это знаешь».

Его кадык дернулся.

— Сторожить припасы, — глухо повторил он. Сарказм и бессилие — в равных долях.

— Сторожить припасы, — не отводя взгляда, подтвердил я.

Даррен опустил голову. Пальцы здоровой руки сжались на эфесе меча.

— Это оскорбительно, Марек.

— Это работа, — отрезал я. — И ты ее выполнишь.

Повисла короткая пауза. За окном ветер шуршал сухой пылью на карнизах. Харгрим и Лира, застывшие у выхода, тактично делали вид, что проверяют крепления на сумках.

Даррен медленно, словно нехотя, разжал пальцы на эфесе. Отступил к стене. Ноги его подогнулись — он начал оседать на пол, цепляясь здоровой рукой за неровности кладки. Не потому, что согласился с моими доводами. Просто стоять было уже невыносимо, а притворяться сильным больше не имело смысла.

Он сел, вытянув ноги, прислонившись затылком к холодному граниту. Губы чуть шевельнулись — короткая, смазанная фраза, адресованная скорее самому себе, чем мне.

Переспрашивать я не стал. В некоторых ситуациях глухота — лучшая форма милосердия.

— Выдвигаемся, — бросил я через плечо, разворачиваясь к оконному пролому.

Мы выходили по одному. Первым, как всегда, перетек через подоконник Молчун, мгновенно растворившись в сером мареве снаружи. За ним, пыхтя и ругая слишком тонкую веревку, спустился Харгрим. Потом Лира — движения чуть уверенней, чем вчера. Крэг перелез через край, обмотав трос вокруг могучего предплечья, и его лысая голова скрылась из виду.

Я уходил последним. Усевшись на выщербленный каменный подоконник, я перекинул ноги наружу, обхватил веревку перчатками и, прежде чем соскользнуть, на секунду задержался. Обернулся.

В бальзамировочном зале царил густой утренний полумрак, чуть разбавленный зеленью оставленного гномьего фонаря. Даррен сидел у дальней стены — там, где я его оставил. Длинный меч лежал поперек колен, он держал ножны обеими руками. На меня не смотрел. Голова была повернута к узкому окну-бойнице в противоположной стене — туда, где за щелью в черном камне угадывалась далекая, исполинская усеченная башня Дворца Слез.

Льющийся из бойницы свет выхватил его профиль. Заострившиеся черты, белая полоса шрама, потухший взгляд. А за окном воронка багрово-черных туч над Дворцом крутилась медленно, тяжело — заметно плотнее, чем час назад. Набухшая. Как нарыв, который вот-вот прорвется. Даррен смотрел на нее с видом часового, поставленного охранять ворота, в которые уже ломится смерть.

Я стиснул зубы, разжал колени и скользнул во мрак.

Ветер свистел в ушах, трение привычно грело ладони сквозь толстую кожу. Пятнадцать футов. Десять. Пять.

Сапоги коснулись брусчатки с негромким сухим звуком. Я мгновенно ушел в присед, отпуская веревку, рука легла на рукоять меча. Выждал пару ударов сердца, вслушиваясь. Отряд уже ждал в тени башни. Никто не издавал ни звука.

Я медленно выпрямился.

Серый туман, густой и маслянистый, стелился по земле до колен. Он вился вокруг сапог, словно живой, и холод здесь, внизу, был иным — не тот пронизывающий ветер с крыш, а что-то более глубокое, въедливое. Пах древней пылью, сухой крошащейся костью и горьковатым пеплом. Оседал на языке кислым привкусом тлена. Я поднял воротник куртки, защищая горло, и повернулся лицом на восток. Туда, где сквозь лабиринт монолитных стен первого кольца проступали еще более высокие, давящие своей массивностью строения. Внутреннее Кольцо. Место, где Великий Архитектор спрятал от безумного повелителя тайну, способную даровать вечность. Или отнять душу.

В Кожевенном ряду, среди старых воров, пропивающих добычу в дешевых трактирах, ходила одна простая и мудрая поговорка. Правило, написанное кровью тех, кто оказался недостаточно расторопен.

Не бери то, за чем придется возвращаться дважды.

Если тайник вскрыт — бери ровно столько, сколько унесешь за один раз. Жадность рождает суету. Суета рождает шум. А возвращение на место преступления — это петля на шею, потому что там тебя уже ждут. Я придерживался этого правила всю жизнь. Оно берегло мне шею, когда подельники отправлялись болтаться на виселицах перед ратушей.

Я посмотрел на туман, скрывающий древние улицы. Поднял глаза к затянутому багровыми тучами небу.

Сегодня мне придется его нарушить. Мы идем в самую защищенную гробницу этого проклятого города, чтобы взять оттуда вещь, которая проклянет любого прикоснувшегося. И если нам чудом удастся выжить, если мы не сдохнем от ловушек Эль-Карнаха, не попадемся Призывателю с его козлоногими тварями, не сгорим в алхимическом огне и не станем кормом для Судей — нам придется возвращаться. С этим проклятием в руках. Обратно в башню. Сквозь весь этот мертвый ад.

Я тихо усмехнулся одними губами.

— Держитесь в тенях, — негромко бросил через плечо. — И пусть Теос хранит ваши души. Потому что ваши задницы отныне зависят только от меня.

Мы шли по дну глубокого ущелья, которое архитекторы Жемчужных Королей по какой-то злой иронии называли улицей. Крыши остались позади. На подступах к Внутреннему Кольцу логика древних зодчих окончательно поехала рассудком: верхние террасы расходились слишком широко, разрывы между ними зияли на сорок-пятьдесят футов, а стены вставали гладкими монолитами, не оставляя ни выступа, ни зацепки для крюка. Нас просто выдавило вниз, в самые потроха Эре-Нергала.

Густой, маслянистый, цвета свернувшегося молока, туман доходил до колен, прятал неровности мостовой и все, что могло в них скрываться. Узкая полоска багрово-черного неба над головой казалась далекой нитью, до которой не дотянуться. Отряд двигался наугад, доверившись моей подозрительности и нечеловеческому чутью Молчуна. Мы были в пути уже не первый час. От постоянного напряжения тело устает быстрее, чем от ходьбы. Тишина между нами загустела, как застывший жир. Никто не разменивал дыхание на слова — в этом лабиринте каждое слово стоило жизни.

Я шел вторым, держась шагов в десять от безымянного наемника, скользившего впереди, точно оторвавшаяся от хозяина тень. За мной, стараясь ступать след в след, чтобы не споткнуться о скрытый туманом мусор, шла Лира. Дальше, тяжело лязгая помятыми пластинами, тащился Крэг, а позади всех — Харгрим.

Взгляд привычно скользил по стенам, дверным провалам, изгибам карнизов. Голова работала холодно: проход сужается, слева куча битого кирпича — можно укрыться, справа глубокая ниша — там может ждать засада, держимся левее.

Сзади донесся тихий стук металла. Цок. Цок. Цок.

Не оборачиваясь, я замедлил шаг. Звук шел от сапог Харгрима — стальная подкова на каблуке разболталась от бесконечных перебежек и теперь предательски лязгала при каждом шаге. В Столице на такое обернулся бы первый встречный стражник. Здесь это могло созвать целую дюжину голодных тварей. Гном понял сам. Цоканье стихло. Я скосил глаза через плечо — Харгрим стоял, привалившись к влажной стене, тяжело дышал. Поднял ногу, упер сапог в выступ камня, выудил из-за пазухи свинцовую пластинку для своих капсюлей и рукоять кинжала. Вмял свинец в щель между подковой и каблуком, два беззвучных точных удара навершием — и металл встал намертво. Опустил ногу, проверил вес. Тишина. Гном сплюнул в туман, утер лоб рукавом и кивнул.

Я отвернулся, поправляя перевязь на груди. Кожаный ремень, пропитавшийся потом, успел протереть старую ссадину под ребрами до крови — каждое движение теперь отдавалось тупой жгучей болью. Я сунул палец под ремень, ослабил его на дюйм, дал воздуху коснуться раны, перенес вес на левую ногу и пошел дальше. Никаких вздохов, никаких остановок. Мы просто куски мяса, которым нужно добраться до пункта назначения, пока не сгнили окончательн и остались в этом городе навеки.

Стены вокруг становились выше, проход — теснее. Свет от небесной воронки сюда почти не пробивался.

Рука сама легла на рукоять короткого меча — без рывка, без спешки. Глаза сузились, цепляясь за полумрак.

Я остановился у гладкой базальтовой стены и посмотрел вверх. На высоте трех человеческих ростов, куда не допрыгнул бы и самый прыткий упырь, черный камень был изуродован четырьмя глубокими параллельными бороздами. Края царапин светлели, не успев потемнеть от времени. Из нижнего конца борозд в туман еще сыпалась тонкая струйка каменной пыли.

Кто-то прошел здесь считанные минуты назад. И этот «кто-то» крошил базальт когтями, отталкиваясь от отвесной стены на высоте в пятнадцать футов.

Впереди, в десяти шагах, движение Молчуна оборвалось. Рука в черной перчатке плавно поднялась к плечу, пальцы растопырились и резко сжались в кулак.

Сигнал. Стоп. Опасность.

Я вытянул руку назад, наугад ткнувшись в грудную пластину Крэга, остановил всю цепочку. Лира за спиной судорожно вдохнула, но промолчала.

Я смотрел на Молчуна. Он стоял вполоборота, и в тусклом свете наши взгляды встретились. В его водянистых глазах не было ни паники, ни удивления — только холодная констатация факта. Мы оба поняли одновременно, без слов. Это не была случайная встреча с заблудшим падальщиком. Узкий проход был идеальной горловиной для забоя скота. То есть нас.

Молчун едва заметно повел подбородком влево и вверх, на скрытые мраком карнизы. Я кивнул: вижу, понял. Левая рука скользнула в голенище за метательным ножом, правая до судороги сжала рукоять меча.

И в этот момент со всех сторон раздалось частое постукивание, словно кто-то быстро перебирал по камню костяными пальцами.

Туман впереди, где улица слегка изгибалась, зашевелился. Серая пелена расступилась, и из нее показались твари. Они не шли вразвалку, как слепые гули, и не бросались сломя голову, как обезумевшие от голода упыри. Эти твари двигались с пугающей грацией хищников, обложивших добычу со всех сторон. Их было трое. Худые вытянутые тела, обтянутые серой полупрозрачной кожей, под которой проступали узлы мышц и черные вены. Они шли на четырех лапах, припав к земле, позвоночники изгибались, как у змей. Передние конечности заканчивались длинными загнутыми когтями — именно они издавали этот мерзкий постукивающий звук. Вместо морд — вытянутые безглазые черепа, состоящие почти целиком из челюстей с рядами загнутых внутрь клыков.

Гончие. Тварь, выведенная специально для охоты — я слышал о таких только в пьяных байках старых гробокопателей.

Они не нападали. Растеклись по ширине переулка, перекрыв путь вперед, припали к камням и подергивали безглазыми мордами, втягивая наш запах.

Сзади раздался утробный рык Крэга и щелчок взводимого арбалета, который я заблаговременно передал Харгриму.

— С тыла! — выдохнул гном, стараясь не повышать голос. — Еще двое! Спрыгнули с карнизов!

Нас взяли в клещи. Пять гончих. Две позади, три впереди. Узкий коридор, где невозможно размахнуться двуручной секирой без риска зацепить своих, и куда нельзя отступить. Классическая ловушка.

Дыхание стало коротким и поверхностным. Сердце колотилось о ребра, но голова оставалась ледяной. Пять тварей. Молчун возьмет одну, может две. Крэг прикроет тыл. У меня — три ножа и меч. Если ударить первыми, пробить брешь…

Мысль обрубило.

Трое гончих впереди разом, точно по неслышной команде, расступились. Прижались к стенам, тела изогнулись в позах полного подчинения. Они не готовились к прыжку — они освобождали дорогу.

Из серой мглы донесся новый звук.

Шаг. Пауза. Шаг. Пауза.

Тяжелый, выверенный, безупречно правильный ритм армейских сапог по камню. Так маршируют на парадах в Столице. Так чеканят шаг перед командиром.

Из тумана выступила фигура. Она шла на двух ногах — точнее, безупречно имитировала человеческую походку. Мужчина в искореженной кирасе, покрытой вмятинами и темными пятнами. На левом плече, держась на одном уцелевшем ремне, тускло блестел наплечник.

Чеканка на черненой стали — оскаленная морда вепря с клыками из чистого серебра.

Пальцы на рукояти меча сжались сами, до боли в суставах. В желудке свернулся ледяной ком. Я узнал эту броню. Узнал разорванный поддоспешник. Узнал лицо — серое, с запекшейся кровью на разбитой скуле, с надорванной губой. Глаза смотрели прямо перед собой, но в них не было ни зрачков, ни белка — только мутная белесая пленка.

Гвардеец Валериана. Тот самый солдат, чью душу на моих глазах выпил Призыватель. Кукла, слепленная из свежего трупа.

Он не рычал, не скалился. Длинный кавалерийский клинок в опущенной руке держал идеальным, правильным хватом. Он просто шел к нам, окруженный стаей гончих, повинующейся каждому его безмолвному приказу. Игрушка, в которую старый чернокнижник вложил частицу своей воли. И эта воля сейчас смотрела на меня в упор.

Мертвец остановился в пяти шагах от Молчуна. Плавно поднял меч, выставив его перед собой в классической защитной стойке.

Гончие у стен напряглись, пасти приоткрылись, выпуская струйки шипящей слюны.

Я вытащил меч. Сталь тихо звякнула, отразившись от базальтовых стен.

Думать было уже некогда. Мир сжался до размеров узкого коридора, набитого лязгом когтей и смрадом гниющей плоти. Гончие набросились одновременно, без воя, с холодной слаженностью опытных загонщиков. Серые тела, обтянутые полупрозрачной кожей, скользнули сквозь туман, как пущенные из арбалета болты.

— Крэг, держи горло! Харгрим, жги середину! — выкрикнул я, уходя в перекат под брюхо прыгнувшей твари.

Над головой клацнули челюсти, усыпанные сотнями игольчатых зубов. Капли едкой слюны брызнули на плечо куртки и зашипели на коже. Вставать я не стал — прямо из переката, на инерции собственного тела, выбросил руку вверх. Меч с влажным чавканьем вошел твари под нижнюю челюсть и вышел где-то у затылка. Гончая дернулась, позвоночник выгнулся дугой. Я провернул лезвие, выдернул его и откатился, давая бьющейся в судорогах туше упасть на мокрый камень. Черная, густая, как смола, кровь плеснула на сапоги.

— Мой угол! — рявкнул справа Крэг.

Секиру он не достал — в такой тесноте широкое лезвие только цеплялось бы за стены. Гигант просто шагнул вперед, закрыв собой треть переулка, и превратился в стену мяса и железа. Одна из тварей попыталась проскользнуть по стене и прыгнула ему на грудь — и совершила ошибку, которая стоила ей жизни. Крэг даже не качнулся. Рука метнулась вперед быстрее, чем позволяли его габариты, и пальцы толщиной с сардельку сомкнулись на тонкой шее твари прямо в полете. Гончая взвизгнула, когти заскребли по помятой кирасе, высекая искры.

Сворачивать ей шею Крэг не стал. Развернулся, крякнул от натуги и швырнул скулящую тварь в набегающую пару ее сородичей, как нерадивого щенка. Удар вышел чудовищным: ком костей и мышц врезался в своих с хрустом, перекрывшим все остальные звуки. Тройной клубок серых тел покатился по брусчатке, ломая лапы и сбивая темп всей передней линии стаи.

— Чтоб вас всех перекосило! — донесся сзади недовольный скрип Харгрима. — Тратить гномью смесь на дворовых шавок… Я вам что, благотворительная лавка⁈

Я не видел, что он делает, только услышал звон откупоренного стекла. Гном не стал швырять заряд в гущу тварей — слишком прагматичен для красивых, но бестолковых жестов. Глаза-бусинки мгновенно оценили обстановку: посреди переулка, во впадине между плитами, скопилась лужа древней застывшей слизи, смешанной с каким-то жиром.

Туда и полетел стеклянный флакон.

Хлопок. Слепящая вспышка.

Узкий коридор перегородила стена ревущего бело-желтого пламени. Огонь сожрал вековую слизь за долю секунды, взмыв в полный рост человека. Стая раскололась пополам — две гончие, не успевшие затормозить, влетели прямо в пламя. Их визг ударил по ушам. Воздух наполнился тошнотворным сладковатым запахом паленой шерсти и горелого гнилого мяса.

— Лира, к стене! Молчун, фальшивка справа! — бросил я, перехватывая меч и поднимаясь на ноги.

Лире мои команды не требовались. Она вжалась в нишу между блоками стены, словно пытаясь раствориться в камне. Глаза расширились от ужаса, следя за месивом теней, огня и крови. В дрожащих руках она держала кинжал, в эту минуту бесполезный, как столовый нож. Страх перед боем и страх перед древней магией этого места связали ее крепче веревок. Я не винил ее. Здесь каждый выживает как умеет.

А вот Молчун превратил убийство в холодную, лишенную всякого пыла науку. Гончих он словно не замечал — будто это не хищники, а неудобная мебель. Двигался сквозь хаос с точностью, от которой пробирал холод. Одна из горящих тварей, ослепленная болью, метнулась прямо на него. Молчун не стал уклоняться — лишь сместил вес, пропустив тушу в дюйме от бедра, и коротким движением кисти снизу вверх вогнал стилет твари в ушное отверстие. Гончая стала мертвой раньше, чем коснулась земли. Он даже не взглянул на нее — переступил через бьющийся в посмертных судорогах труп и неотрывно двигался к настоящей цели.

К фальшивому гвардейцу.

Но мертвец, ведомый волей Призывателя, не был тупым куском мяса. Он умел рассчитывать. Сохранив навыки, вколоченные в него сержантами Валериана при жизни, он мгновенно оценил угрозу и не стал встречать Молчуна в лоб — скользнул в сторону, в тень за стеной огня, и сменил направление.

Он заходил мне во фланг.

Я добивал очередную гончую, тыкавшуюся ослепшей мордой в сапог. Лезвие с хрустом пробило ей череп — и застряло. Я рванул меч на себя, но сталь не шла, зажатая костью.

И тогда из дымной пелены вынырнул гвардеец.

Никакого крика, никакого замаха. Длинный кавалерийский клинок был направлен точно мне под мышку, где куртка не имела защиты, — выверенный армейский выпад, смертельный по своей сути. Я попытался уйти в сторону, бросив застрявший меч, но видел: не успеваю. Сталь уже шла.

И тут позади меня вспыхнул свет.

Не боевое заклинание, не огненный шар. Лира, прижатая к стене, ослепленная паникой, просто выбросила руку вперед, зажмурившись. Пальцы скрутило судорогой отчаяния. Вспышка была размером со свечу — крошечный сгусток магии. Но в кромешной тьме Эре-Нергала, среди тварей, чьи органы чувств веками настраивались на шепот теней и запах крови, этот огонек был ярче самого Солнца.

Магия, державшая тело гвардейца, на долю секунды дала сбой. Фальшивка споткнулась. Идеальный выпад смазался — лезвие скользнуло по моей плечевой пластине, оставив неглубокую борозду, и ушло в пустоту.

Рука метнулась к наручу. Щелчок пружины — нож скользнул в ладонь. Я сократил дистанцию до минимума, заходя в ближний бой, где длинный меч становится бесполезной палкой.

Мы сошлись лицом к лицу.

Запах ударил сразу. Непередаваемый аромат застоявшейся крови и сладковатой гнили. Маска, которую натянул на него Призыватель, дала трещины. Мышцы лица обвисли, лишенные тонуса живого тела. Губы приоткрылись, обнажив пересохшие зубы, а в белесых мутных глазах плавала пустота, в которую лучше не заглядывать — как в разрытую могилу. Но тело двигалось. Лишенный пространства для удара, гвардеец перешел на ближнюю дистанцию мгновенно, выбросил левую руку в латной перчатке, целясь мне в горло, а правой подтягивал эфес для удара рукоятью.

Я отбил его руку предплечьем. Кость отозвалась болью. Тварь была сильна — магия не знала усталости. Мертвец попытался сделать правильную подсечку, словно мы стояли на учебном плацу.

— Слишком умен для трупа, — выдохнул я сквозь зубы.

Я принял эти правила. Это не тупой упырь, а нежить, работающая на чужой мышечной памяти. Но ее можно обмануть так же, как живого.

Я сделал ложный выпад вперед, открыв грудь. Гвардеец клюнул мгновенно, заводя клинок для короткого удара снизу. В ту же секунду я ушел влево, пропустив сталь в дюйме от живота, и левой рукой вцепился в край его наплечника, рванув мертвеца на себя, нарушив равновесие.

Гвардеец качнулся вперед. Линия шеи под шлемом на мгновение открылась.

Нож в правой руке ударил снизу вверх. Без замаха. Коротко и грязно.

Лезвие из гномьей стали прошло под край шлема, прорвало кожу и с хлюпающим хрустом вошло в шейные позвонки, перерубая то, что связывало голову с телом.

Мертвец не закричал. Просто замер. Магия, держащая этот кусок гнили, треснула, как перерезанная струна. Его тело обрушилось на меня всем весом. Руки с мечом обвисли. Белесые глаза уставились в серое небо, а из приоткрытого рта вырвался тихий шипящий выдох — будто из бурдюка выпустили застоявшийся воздух.

Я отшвырнул его от себя. Тело с лязгом упало на брусчатку, поднимая пыль. Теперь это был просто труп — обычный, начавший разлагаться.

Я выдернул нож, обтер лезвие о край его плаща и выпрямился, тяжело дыша.

Бой закончился, но Эре-Нергал не прощает расслабившихся гостей. К тому же если гости незванные. Я уже открыл рот, чтобы скомандовать отход — нужно было убираться из этого пропахшего кровью переулка, пока запах не стянул сюда местных падальщиков, — когда Крэг вдруг повёл себя странно даже по собственным меркам.

Секиру, лежавшую у его ног в черной слизи, он так и не поднял. Огромная ладонь, которая минуту назад ломала шеи гончим, медленно легла плашмя на каменную стену. Мутные, обычно ничего не выражающие глаза сузились. Бугай склонил лысую голову, прижавшись ухом к холодному камню.

— Крэг не слышит, — прогудел он непривычно тихо. В голосе не было обычной отстраненности — в нём звучала тяжелая тревога.

Я замер с кинжалом в руке.

— Чего не слышишь, здоровяк? — спросил я, оборачиваясь.

— Жужжание, — Крэг убрал руку от стены. — Мертвяки всегда жужжат. Воют, скребут, топают. Как мухи в банке. Крэг привык. А теперь мухи замолчали. Банка пустая.

Я прислушался.

Он был прав. До этой минуты звуковой фон Эре-Нергала был постоянным, хоть и хаотичным: далекий вой упырей, гулей и прочей нежити. Этот шум не прекращался, как дыхание самого города.

Теперь его не было.

Не полная тишина — ветер еще гулял по крышам, — но завывания нежити пропали. Будто кто-то невидимый поднял руку, и сотни тысяч гниющих глоток замолкли по одному приказу. Натянутая, звенящая пауза — такая бывает в притоне за миг до того, как шулер выхватывает нож из рукава.

А потом я услышал низкий рокочущий вздох, идущий из центра города, от Дворца Слез. Глубокий, дрожащий, словно гигантские легкие под толщей камня начали втягивать воздух. Дрожь прошла по мостовой, отдавшись в подошвах.

Неужели Тот-Кто-Во-Тьме закончил пить агонию дракона? Просыпается. И этот общий вздох — первый признак его мертвой армии, возвращающейся под контроль единой воли.

Сон Дракона кончался быстрее, чем мы рассчитывали.

— Плохо дело, — бросил я сухо, убирая кинжал. — Если не закончим свои дела в ближайшие часы, нас разорвут всем городом. Времени больше нет.

— Клянусь бородой Первого Кузнеца, — сердито проворчал Харгрим, отряхивая копоть со штанов и пинком отшвырнув обгоревшую тушу гончей. — Если их главный демон проснется и начнет дышать в затылок, я лично забью ему в глотку бочонок селитры, пусть давится.

Я взглянул на Лиру. Она стояла, прижавшись спиной к стене, не слушая ни Крэга, ни гнома. Глаза неотрывно смотрели на собственные дрожащие пальцы. Она медленно сжимала и разжимала кулак, словно пытаясь понять, как этот кусок плоти выдал вспышку чистого Света, спасшую мне жизнь. Ни гордости, ни облегчения — только потерянность во взгляде.

— Хорошая работа, пташка, — бросил я, проходя мимо. — Запомни, как ты это сделала. Может пригодиться еще раз.

Она вздрогнула, неуверенно кивнула и спрятала руки в рукава мантии.

Молчун, как обычно, молчал. Он стоял над трупом гвардейца, разглядывая разрубленную шею, потом обмякшие руки мертвеца. Едва заметно кивнул — не мне, не в благодарность за спасенную жизнь, а просто себе. Так плотник кивает, оценив качество древесины. Словно бы он изучал предел возможностей Призывателя.

— Уходим, — скомандовал я резче обычного. — Быстро. Без остановок.

Мы пошли — не крадучись, не прощупывая каждый шаг, а почти бегом. Напряжение боя еще держало тело, притупляя боль в усталых мышцах, а низкий гул со стороны Дворца Слез подгонял нас в спину лучше всякого кнута.

Лабиринт начал меняться. Подавляющий черный камень первого кольца стал уступать место другому. Улицы здесь не тянулись прямыми линиями, к которым мы уже успели привыкнуть, — они извивались, закручивались по какой-то древней, непостижимой логике.

Скоро стены расступились, и мы вышли на небольшой двор, спрятанный между трех глухих зиккуратов.

Я замедлил шаг, инстинктивно присев.

Здесь все было иным. Мостовая состояла не из желтых квадратных плит, а из огромных неровных блоков серого камня — выветренного, шершавого, в глубоких трещинах. От него веяло такой древностью, что черные барельефы Жемчужных Королей казались на его фоне новоделом. Орнаменты под ногами были не клинописью, не изображениями крылатых химер и не профилями надменных правителей. Грубые, примитивные знаки, вырубленные глубоко и небрежно: спирали, концентрические круги, изломанные линии, похожие на удары молний или корни деревьев. Они покрывали весь двор, сплетаясь в узор, от которого начинала плыть голова, если смотреть слишком долго.

Это место существовало раньше, чем Эль-Карнах заложил первый камень своей гробницы. Фундамент, на котором выросла империя, а после нее — проклятие, её уничтожившее.

В центре двора, на перекрестье грубых спиралей, находился колодец. Без надстройки, без ворота, без бадьи — просто круглая дыра в сером камне, шага в три поперек. Края стерлись от времени или прикосновений. Внутри, вбитые прямо в стенку, уходили вниз толстые ржавые скобы.

А из колодца исходил свет. Глубокий, ровный, холодный, сапфировый. Он не отбрасывал теней, не плясал на стенах — просто сочился из глубины, как вода из родника, мягко подсвечивая края отверстия.

— Это… похоже на Усыпальницу, — неуверенно прошептала Лира.

Она шагнула вперед, зачарованная сиянием. Страх перед мертвецами на миг отступил перед академическим любопытством.

Я выставил руку, останавливая ее.

— Не спеши, пташка. Знаешь, что это за свет? — спросил я, не отрывая взгляда от колодца.

Лира всмотрелась в синеву, ноздри чуть дрогнули.

— Я не чувствую магии, — растерянно сказала она. — Совсем. Любая магия оставляет след — привкус металла на языке, дрожь. А этот свет… пустой. Он просто есть, но его природа не подходит под понятия Коллегии.

— Великий Архитектор не доверял магии, — сухо вставил Харгрим, разглядывая колодец с нескрываемым профессиональным уважением. — Чтобы не привлечь внимание Того-Кто-Во-Тьме.

Логично. Чтобы спрятать что-то от бога, видящего через магию, нужно использовать то, что лежит за пределами его понимания.

Но это не делало наш спуск безопасным. Слепое пятно — не отсутствие замков. Это значит лишь, что замки будут другими. И если верить в извращенный гений Эль-Карнаха, они будут смертоноснее любой нежити наверху.

— Отлично, — я перекинул арбалет за спину, проверил, легко ли выходит кинжал. — Магия там не поможет. Обойдемся сталью, порохом и смекалкой.

Я подошел к краю, заглянул внутрь.

Синий свет густел по мере спуска, но дна не было видно. Скобы уходили во мрак, растворяясь в сапфировом сиянии. Снизу веяло прохладой — чистой, без запаха тления, пропитавшего весь Эре-Нергал. Воздух здесь был древним, но не мертвым.

Я обернулся. Отряд стоял полукругом. Крэг, опираясь на секиру в черной слизи. Харгрим, угрюмо поправляющий подсумки. Лира, бледная, с дрожащими руками, но упрямым блеском в глазах. И Молчун — безмолвная тень, ждущая, когда мы наконец сдвинемся.

Измотанные. В чужой крови и собственном поту. Опаленные огнем. Но живые. Пока.

Сзади, со стороны Дворца Слез, снова донесся низкий вздох — громче, ближе. Дрожь усилилась. Город пробуждался.

— Идем, — бросил я коротко.

Я взялся за первую скобу, изъеденную ржавчиной, перекинул ногу через край.

Спуск начался.

Есть негласное правило: спускаться всегда тяжелее, чем подниматься. Когда лезешь к небу, ты видишь цель перед собой. Когда уходишь под землю, ты просто отдаешься на волю судьбе и молишься, чтобы архитектор не оказался садистом.

Эль-Карнах был садистом. Я понял это на третьей скобе.

Холодный сапфировый свет сочился откуда-то снизу, скрадывал детали и превращал ржавое железо в обманчиво гладкие тени. Я перенес вес на правую ногу, нащупал левой рукой следующую металлическую дугу, вбитую в шершавый серый камень колодца, и плотно обхватил ее. Пальцы скользнули вниз.

Тихий, почти неслышный в гулком эхе шахты треск.

Острая, как бритва, боль полоснула по ладони. Я стиснул зубы, подавив шипение, и замер, повиснув на одной руке. Осторожно поднес левую кисть к глазам. Дубленая бычья кожа воровской перчатки — та, что выдерживала удары скользящих клинков, — была распорота поперек. Из-под разошедшегося шва набухала темная в синем свете капля крови.

Я скосил глаза на скобу. Кто-то выковал на ней крошечные зазубрины, направленные вверх. Как рыбья чешуя, только из стали. Вверх по такой лезть можно спокойно — ладонь скользит по гладкой стороне. А вниз железо вгрызается в плоть.

— Дьявольский ублюдок, — беззвучно прошептал я, обращаясь к праху давно истлевшего зодчего.

Защита от расхитителей гробниц? Простая и до омерзения эффективная. Вор с изрезанными в лоскуты ладонями вряд ли сможет вскрыть сложный механизм или удержать оружие — он истечет кровью еще на этапе спуска.

— Скобы с сюрпризом, — бросил я вверх, туда, где в черном проеме топтался отряд. Воздух здесь хорошо разносил звук. — На обратной стороне крючья.

Сверху донеслось недовольное пыхтение Харгрима и лязг металла — отряд начал спуск. Я двинулся дальше, теперь прощупывая каждую скобу сквозь уцелевшую кожу, прежде чем перенести на нее вес. Спускаться стало неудобно, мышцы предплечий заныли уже через два десятка скоб — но это лучше, чем оставить мясо на древнем железе.

Колодец казался бесконечным. Свет не становился ярче — просто висел в воздухе ровным сапфировым туманом без видимого источника. Сверху доносился шелест синей мантии Лиры, тяжелое сопение Крэга, скрип подковок Харгрима. Молчун, как обычно, спускался беззвучно, будто капля масла, сползающая по стене.

Мы прошли примерно половину пути — я насчитал около семидесяти скоб, — когда сверху раздался звук.

Хрясь.

Резкий хруст лопающегося перекаленного металла. В бездонной кишке такой звук означает только одно: кто-то сейчас умрет. Сверху скрежетнула броня о камень, и порыв вытесняемого воздуха ударил мне в макушку. Крэг сорвался со стены — ржавчина и время проиграли битву сотням фунтов живого веса в листовой стали.

Я вжался в камень, распластавшись по стене колодца, ожидая, что падающий гигант сметет и Лиру, и меня, утянув в сапфировую бездну. Мышцы свело в ожидании удара.

Удара не последовало.

Крэг пролетел вниз шага два-три — и в полумраке я увидел, как его огромная ладонь метнулась в сторону и с убийственной точностью сомкнулась на одной из скоб. Железо взвизгнуло, выгнулось, из стены брызнула каменная крошка… но выдержало. Рывок был такой силы, что закованные в сталь ноги здоровяка впечатались в противоположную стену шахты, высекая искры.

Звенящая пауза. Пыль медленно оседала в синем свете. Где-то надо мной судорожно всхлипнула Лира. Я висел, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

Крэг болтался на одной руке над нами — без единого звука. Ни крика, ни паники. Он даже не дышал тяжело.

— Скоба слабая, — прогудел сверху его невозмутимый бас. Эхо разнесло слова по колодцу с оттенком философской печали. — Как и люди, которые ее ставили. Плохое железо. Мягкое.

Я медленно выдохнул застоявшийся в легких воздух и поднял глаза.

— Давай ногу, философ хренов, — процедил я, поднимаясь мимо Лиры и подставляя плечо под его кованый сапог. — Опирайся, перехватывайся. Плавно.

Крэг нащупал подошвой мое плечо. Я стиснул зубы — вес был таким, словно мне на спину опустили наковальню, но я удержал. Гигант подтянулся, нашел свободной рукой надежную скобу, переставил ноги.

— Крэг держится, — констатировал он, перенося вес обратно на стену.

А затем, повинуясь какому-то своему извращенному пониманию этикета, посмотрел вниз и ободряюще похлопал меня ногой по плечу.

Этот хлопок едва не стоил мне жизни. Пальцы сорвались с дуги, левая рука соскользнула, и я чудом удержался на одной правой, повиснув над бездной. Плечо онемело, будто по нему ударили кузнечным молотом.

— Спасибо, Крэг, — прошипел я, борясь с желанием воткнуть нож ему в лодыжку. — Еще одна такая благодарность, и я сброшу тебя вниз по частям.

— Маленький человек злой. Но полезный, — безмятежно отозвался здоровяк, продолжая спуск.

Остаток пути мы проделали в таком напряжении, что воздух, казалось, можно было резать кинжалом. Наконец сапоги коснулись твердого камня. Я спружинил на полусогнутых ногах, шагнул в сторону от оси колодца, освобождая место остальным, и привычно выхватил короткий меч.

Дно колодца оказалось небольшой идеально круглой камерой — тот же монолитный серый камень, исписанный грубыми спиралями. Синее сияние здесь сгущалось, словно въелось в плиты, источая замогильный холод. Выход был один — узкий прямоугольный коридор, уходящий во мрак. Идеальная мышеловка.

Но мое внимание привлек не сам коридор, а его содержимое.

След Призывателя. Осязаемый, истекающий дымящейся черной кровью.

На плитах лежал козлоногий демон — мохнатый, перевитый мышцами ублюдок в хитиновом панцире, каких мы видели в Ущелье и на перекрестке. Только этот уже никуда не шел. Он был прибит к полу. Из стены камеры, примерно на уровне человеческого бедра, виднелось отверстие — оттуда, судя по всему, и вылетела смерть. Толстая, в руку толщиной, железная стрела-гарпун с теми же светящимися синими рунами пробила тварь насквозь: вошла в правый бок, раздробила хитин, прошила мышцы и с чудовищной силой вонзилась в каменный пол, намертво пригвоздив монстра к месту.

Я поднял сжатый кулак, приказывая отряду замереть и молчать.

Демон был ещё жив.

Твари Бездны славятся живучестью, и дыра в боку, которая убила бы слона, для него была лишь крайне болезненной неприятностью. Черная, густая как деготь кровь толчками выплескивалась из раны, собираясь в лужу. Там, где она касалась серого камня гробницы, кровь не просто растекалась — она кипела, шипела едким желтым паром, наполняя воздух тошнотворным запахом жженой серы и горелой кости. Камень Эль-Карнаха сопротивлялся демонической сути, физически выжигая ее.

Заднее копыто твари слабо, подчиняясь каким-то предсмертным спазмам, скребло по плитам, пытаясь найти опору.

Я сделал мягкий шаг вперед, не зажигая света — сапфирового марева хватало. Козлоногий услышал меня: даже сквозь агонию его инстинкты работали. Изуродованная, лишенная глаз морда с хрустом в шейных позвонках повернулась в мою сторону. Ноздри раздулись, втягивая запах человеческой плоти. Пасть приоткрылась, выпустив низкое булькающее шипение, переходящее в визг.

Он не просил пощады. Он обещал разорвать меня, если я подойду ближе.

Я подошел вплотную. Меч остался в левой руке, правой я выхватил из голенища кинжал из гномьей стали. Ни ненависти, ни страха — только холодная необходимость устранить источник шума, который может привлечь к нам ненужное внимание.

Демон дернулся, попытался взмахнуть когтистой лапой, но гарпун держал крепко, причинив ему лишь новую порцию мучений.

— Тихо, — одними губами произнес я.

Бить в защищенную хитином грудь или толстую шею не имело смысла — я уже знал анатомию этих тварей. Лезвие вошло точно в узкую щель за выступом скулы — туда, где у нормального существа находилось бы ухо. Сталь пробила мягкие ткани и с хрустом вклинилась прямо в мозг. Я провернул рукоять, разрушая содержимое его черепушки.

Демон выгнулся дугой в последней судороге. Челюсти сомкнулись с силой капкана, перекусив собственный язык. А затем тело обмякло, и туша глухо осела на плиты.

Я выдернул кинжал. Фонтанчик кипящей черной крови брызнул мне на руку.

Даже сквозь плотную кожу перчатки я почувствовал жгучую боль, будто на кисть плеснули расплавленным свинцом. Стиснув зубы, я стер ядовитую дрянь о волосатый бок мертвого монстра. Значит, кровь разъедает не только древний камень.

Сзади раздалось приглушенное кряхтение — отряд подтянулся ближе. Харгрим, переваливаясь на коротких ногах, подошел к трупу, даже не взглянув на убитую тварь: его маленькие глазки под кустистыми бровями алчно впились в железный гарпун и отверстие в стене. Он вытащил из-за пазухи цилиндр с зеленым мхом, приоткрыл заслонку, и узкий луч света ударил в кладку.

— Смотри-ка, — проскрипел подрывник, поглаживая бороду с профессиональным интересом. — Механика-то до сих пор живая. Тысячи лет прошло, а пружины не сгнили.

Гном обошел демона, не побрезговав наступить в лужу шипящей крови, присел на корточки у стены и указал толстым пальцем на едва заметную трещину в напольной плите, скрытую тенью от арки.

— Нажимная плита. Классика, — Харгрим презрительно фыркнул, вытирая сажу с носа. — Только инженерия — курам на смех. Люди и в ловушках умудряются напортачить.

Он пнул железный гарпун. Снаряд даже не дрогнул.

— Посмотри на угол вылета, на толщину стержня! — гном понизил голос до свистящего шепота. — Эта дура рассчитана пробивать броню. Но выстрелила слишком низко. Стрела должна была ударить в бедро и отрубить ногу к чертовой матери, оставив цель истекать кровью. А она просто проткнула мясо. Тварь застряла, но осталась жива и могла бы орать, пока не прибежит подмога. Дилетанты. Будь это работа мастеров Железной Кирки, тут стояла бы шрапнельная пушка направленного действия!

— Заткнись, Харгрим, — холодно осадил я его, вытирая лезвие. — Дилетанты или нет, а одного из охранников Призывателя они вывели из строя. Чернокнижник прошел здесь, наступил на плиту — или кто-то из его зверушек оплошал. И он не стал тратить время, чтобы добить тварь или освободить ее. Просто пошел дальше.

Эта деталь нравилась мне меньше всего. Призыватель не ценил свои инструменты. Он был готов разбрасываться высшими демонами, как дешевыми отмычками, лишь бы двигаться вперед.

Пока мы с гномом изучали ловушку, Лира отошла к противоположной стене камеры. Страх в ее глазах сменился тем болезненным любопытством, что толкает исследователей в самые темные подземелья. Она завороженно разглядывала грубую, выветренную резьбу на блоках гробницы — угловатую, первобытную, непохожую на изящную клинопись Жемчужных Королей.

Лира подняла руку. Бледные дрожащие пальцы потянулись к одному из концентрических кругов, высеченных на уровне ее лица.

— Я бы этого не делал, пташка, — негромко предупредил я, краем глаза наблюдая за ней.

Но любопытство пересилило инстинкт самосохранения. Пальцы коснулись холодного серого камня.

Резкий короткий вскрик.

Лира отдернула руку так, словно сунула ее в костер, отшатнулась от стены, прижимая ладонь к груди. Лицо исказила гримаса неподдельной боли, дыхание сорвалось на частые судорожные всхлипы.

Я в два шага оказался рядом, перехватив ее запястье.

Подушечки пальцев, которыми она коснулась резьбы, покраснели, на коже уже вздувался белыми пузырями ожог. Пахло тем же, чем шипящая на полу кровь демона — жженой плотью и кислотой.

— Камень… — прошептала Лира, глядя на свою руку полными слез глазами, губы тряслись. — Камень жжется…

Она подняла на меня затравленный взгляд.

— Эта стена не просто скрывает от Ока. Она ненавидит магию, Марек. Выжигает ее. Я только коснулась — и почувствовала, как она тянет из меня Искру. Попробуй я сотворить здесь хотя бы простейший свет — она сожгла бы мне руку до кости.

Я отпустил ее запястье, медленно перевел взгляд на монолитные, исписанные рунами стены, уходящие во мрак коридора. Эль-Карнах не был дилетантом, что бы там ни бормотал наш бородатый эксперт по взрывчатке. Великий Архитектор построил не простую гробницу, а клетку, поглощающую магию. Мертвую зону, где не действуют законы ни Света, ни Тьмы. Для Призывателя, чья сила строится на магии крови, этот коридор станет настоящим филиалом Бездны. Но и нам здесь ничего хорошего не светило. Мы лишились даже тех жалких крох волшебства, на которые была способна Лира. Теперь у нас оставались только гномья сталь, порох и собственная изворотливость против человека, которому больше нечего терять.

В этот момент откуда-то издалека донесся приглушенный рёв. Один длинный, раскатистый рык, слитый из сотен тысяч мертвых глоток, пробирающий до самых костей. Осмысленный — в нем звучала леденящая неотвратимость приказа. Эре-Нергал выдохнул. Легионы высшей нежити, слепые Судьи, дикие упыри, мертвые гвардейцы — все обрели в одну секунду единый голос.

А затем, на самой высокой, рвущей барабанные перепонки ноте, рев оборвался — словно невидимый дирижер резко опустил палочку.

Мертвая тишина рухнула на мертвый город.

Воздух вокруг нас отяжелел. Он давил на плечи, сжимал грудь так, что стало трудно дышать. Волосы на затылке встали дыбом. Даже невозмутимый Крэг перестал жевать губу и тревожно завертел лысой головой. Харгрим инстинктивно прижал к себе сумку с порохом. Молчун замер, его правая рука плавно легла на крестовину спрятанного под плащом кинжала.

Я знал это чувство. Так пахнет воздух в подворотне, когда за твоей спиной щелкает затвор тяжелого арбалета.

Сон Дракона закончился.

Тот-Кто-Во-Тьме снова сидел на троне во Дворце Слез, и его Око из кости мертвого зверя распахнулось, заливая город всевидящим, парализующим взором. Хозяин вернулся домой и обнаружил, что парадные двери вышиблены, замки сломаны, а внутри гуляют незваные гости. И теперь вся эта исполинская машина смерти будет неотвратимо, улица за улицей, этаж за этажом искать тех, кто посмел нарушить ее покой.

Я медленно втянул тяжелый воздух сквозь стиснутые зубы, проверил, легко ли скользит меч в ножнах, поправил воротник куртки. Страх — это хорошо. Он заставляет кровь бежать быстрее, а мозги работать четче. Главное — не дать ему сковать ноги.

Я сделал первый шаг в холодную, пахнущую древней пылью темноту коридора.

— Держитесь след в след. Кто наступит на нажимную плиту — я перережу ему горло раньше, чем это сделает ловушка. Пошли.

Я шел первым, выставив левую руку чуть вперед, едва касаясь кончиками пальцев в изодранной перчатке стены слева. Правая намертво сжимала рукоять обнаженного кинжала. Шаг. Плавный перекат с пятки на носок. Пауза. Вслушаться. Снова шаг. Глаза, привыкшие к подворотням Кожевенного ряда, медленно отвоевывали у окружающего мрака хоть какие-то оттенки серого.

Сколько мы шли, сказать было невозможно. В таких местах время теряет смысл, растягиваясь в одно бесконечное ожидание.

Постепенно узкий коридор начал расширяться. Воздух стал прохладнее, а под подошвами вместо сплошного выщербленного гранита появились правильные стыки. Квадратные плиты. Я остановился и опустился на одно колено. Стянул перчатку, провел голыми пальцами по стыку между плитами. Зазор был слишком ровным — лезвие бритвы не просунешь. И ни грамма раствора. Плиты просто лежали в своих гнездах. Нажимной пол. Классика жанра. Пальцы скользнули дальше и наткнулись на что-то влажное. Я растер субстанцию между подушечками. Липкая, тепловатая, с запахом, от которого к горлу мгновенно подкатила тошнота, — жженая кость, сера, сырое мясо. Черная кровь козлоногих.

— Призыватель прошел здесь, — едва слышно произнес я в темноту. — Он не стал заморачиваться с обходом ловушек. Пустил вперед мясо. Держитесь моего следа. Ступайте ровно туда, куда ставлю ногу я.

Я поднялся и двинулся дальше, выискивая в слабом, едва зарождающемся впереди сером свете отметины на камнях. Теперь они были видны: глубокие вмятины от раздвоенных копыт, капли черной слизи, прожегшие в плитах неглубокие каверны. Демоны Бездны шли впереди хозяина, как живые тараны.

Мы продвигались по галерее мучительно медленно. Пол уходил под уклон. Вскоре серый свет стал ярче, обнажив причину своей тусклой люминесценции. Галерея упиралась в глухой поворот. И весь этот угол выглядел инсталляцией из ночных кошмаров мясника.

На полу лежал козлоногий демон — точнее, то, что от него осталось. Тварь была разорвана на куски, но кровь вокруг не текла. Она застыла. И не только кровь: нижняя половина туловища, массивные ноги и часть торса покрывала толстая корка желтоватой полупрозрачной слизи. Слизь слабо, лениво пузырилась, испуская тот самый тусклый свет. Там, где она касалась плоти, мясо и хитин теряли цвет, превращаясь в пористый грязно-желтый камень. Демон окаменел заживо в тот самый момент, когда его разорвало на части.

Харгрим, забыв про осторожность, протиснулся мимо Крэга. Гном присел у самого края лужи, сморщил нос-картошку и шумно втянул воздух.

— Тьфу, мерзость, — проскрипел подрывник, сплевывая на сухой камень. — Это не просто кислота, уличная тень. Алхимический стазис. Древняя дрянь. При контакте с воздухом и живой плотью моментально кальцинирует ткани. Должно было превратить нарушителя в кусок пемзы.

Он поднял глаза, обведя взглядом изуродованные останки.

— Призыватель, похоже, даже не пытался вскрыть механизм, — в голосе гнома сквозило отвращение мастера к грубой работе. — Просто швырнул одного из своих козлов прямо в центр плиты, чтобы разрядить ловушку и заморозить выброс смеси. Дешевый способ.

Я молча смотрел на желтые каменные внутренности монстра. Дешевый. Эффективный. И абсолютно безжалостный. Призыватель относился к высшим тварям Бездны так же, как я к своим отмычкам: сломалась одна — выбросил, взял другую. Он расчищал себе путь, вымащивая его телами своих слуг. И если он так легко жертвовал демонами, что он сделает с нами, если мы встанем у него на пути?

— Обходим по стеночке, — сухо скомандовал я, стараясь не наступить в пузырящуюся дрянь. — Не касайтесь этой гадости, если не хотите, чтобы ваши сапоги стали частью архитектуры.

Мы обогнули окаменевшего демона, протискиваясь вдоль влажной кладки. Я шел первым, глаза без остановки изучали пол, стены, потолок. Призыватель шел быстро. Он мог обезвредить не все. И моя профессиональная паранойя окупилась буквально через двадцать шагов.

Занесенный для шага сапог замер в дюйме от квадратной плиты.

В узком зазоре между плитой и стеной тускло, почти на грани восприятия, блеснула тонкая линия, за которую тут же уцепился мой глаз. Металлическая нить, не поддающаяся ржавчине, уходила прямо в паз между блоками.

Я замер и медленно, перенося вес на заднюю ногу, подался назад.

— Растяжка, — шепнул я, указывая острием кинжала на щель. — Тонкая работа. Копытные ублюдки ее просто перешагнули. Широкий шаг. Ступайте прямо в мои следы.

Я аккуратно перенес ногу через опасный участок. Кладка под сапогом была надежной. Обернулся проследить за Лирой. Волшебница перешагнула нить, прикусив губу от напряжения. Затем пошел Крэг. Здоровяк старался — видит Теос, он действительно старался. Высоко поднял бронированную ногу, переступая невидимую для него черту. Но вес сыграл против нас. Когда сапог опустился на соседнюю плиту, древний камень, расшатанный временем и вибрациями просыпающегося города, чуть просел. На волосок.

Этого волоска хватило.

Сбоку, в щели, раздался сухой тонкий щелчок.

— Не дышать! — рявкнул я, падая на одно колено и закрывая лицо предплечьем.

Из крошечных, незаметных отверстий в потолке с тихим змеиным шипением вырвались струи белесого газа, тяжелым занавесом падая вниз и мгновенно заполняя узкий коридор.

Я зажмурился, задержав дыхание, но газ был едким. Проникал сквозь поры куртки, оседал на коже. Глаза мгновенно заслезились, словно в них плеснули кипятком. Горло, несмотря на зажатый рот, обожгло спазмом — будто глотаешь толченое стекло.

Сзади кто-то сдавленно закашлялся.

Сквозь слезы я увидел смазанное движение. Лира. Она не запаниковала. Сорвала с пояса флягу, выдернула зубами пробку, в другой руке уже был зажат кусок ткани, оторванный от подола мантии. Щедро плеснула на тряпку водой и вслепую, ориентируясь на звуки, сунула мокрый ком прямо в лицо кашляющему Харгриму, затем еще одну тряпку — Крэгу, третью швырнула мне.

Я поймал влажную ткань, прижал к лицу, дыша через сырую преграду. Вода фильтровала алхимическую дрянь, снижая жжение. Газ не был смертельным ядом — Эль-Карнах, видимо, рассчитывал, что парализованной жертвы хватит для других, более механических ловушек. Но глаза слезились невыносимо.

Мы застыли, прижавшись спинами к стенам, кашляя и плача в мокрые тряпки, пока вентиляция усыпальницы медленно вытягивала белесую дрянь в щели в полу.

Крэг, прижимая к лицу изорванный кусок синей мантии, который смотрелся в его руке как носовой платок, шмыгнул носом.

— Воняет, — прогудел он в нос, его мутные глаза слезились, но голос оставался ровным. — Как мертвая крыса. В бочке с кислым вином. Неприятно. Но Крэгу не страшно. Крэг пил такое вино в порту.

Сбоку донесся сдавленный хрип Харгрима. Гном утер слезящиеся глаза и, не отнимая мокрой тряпки от рта, выдал тираду на древнегномьем, от которой, казалось, должны были потрескаться камни.

— Идиоты… — прохрипел подрывник, когда кашель немного отступил. — Кусок идиота с секирой. Будь это хлорный эфир, твои легкие уже вытекли бы через нос!

— Нормально, — я утер лицо рукавом, чувствуя, как жжение сменяется тупой пульсирующей болью в висках. — Все живы. Лира, хорошая реакция. Двигаем дальше, пока эта дрянь не распылилась снова.

Мы прошли еще шагов сорок, прежде чем коридор резко изогнулся. Здесь, в небольшом расширении, похожем на слепую нишу для отдыха стражи, воздух был затхлым, но чистым — газ сюда не дошел. Я привалился к стене, давая отряду секунду, чтобы проморгаться и откашляться.

Взгляд скользнул по нише. Просто углубление в камне. Но на полу, полускрытый наметенной веками пылью, лежал предмет.

Я шагнул вперед, наклонился и поднял его.

Черный оникс. Маленький обломок размером едва ли с ладонь, с неровными зазубренными краями — идеально подходящий по фактуре к тем кусочкам, которые у нас уже были. Знакомая кроваво-золотая клинопись тускло мерцала в сером полумраке.

Призыватель потерял его? Или выбросил за ненадобностью?

Я молча протянул обломок Харгриму и Лире.

Гном, все еще сопящий и трущий красные глаза, взял камень. Лира заглянула ему через плечо. Я внимательно наблюдал за их лицами. На этот раз никакой скрытной переглядки — зато я увидел, как синхронно они побледнели. Глаза волшебницы расширились, а Харгрим стиснул челюсти так, что борода пошла ходуном.

Повисла тяжелая пауза, прерываемая лишь сиплым дыханием Крэга.

— Ну? — не выдержал я. Голос прозвучал как удар хлыста. — Что там еще? Великий Архитектор оставил рецепт пирога? Или очередное предупреждение, от которого вы оба сейчас поседеете?

Лира сглотнула. Посмотрела на меня — в ее глазах плескался чистый, незамутненный ужас. Тот самый, что возникает, когда человек осознает масштабы чужого безумия.

— Марек… — голос едва слышен, как шелест сухих листьев. — Помнишь, мы читали, что Венец помнит каждого, кто его касался? Что он оставляет отпечаток их боли?

— Помню. Вечная агония и безумие. Я не собираюсь его надевать, пташка. Мне нужно просто засунуть его в мешок.

— Там не только боль, — процедил сквозь зубы Харгрим, не отрывая взгляда от обломка. Его обычно насмешливое лицо превратилось в маску мрачного фатализма. — Архитектор пишет дальше. Там… голоса.

— Какие еще голоса?

— Голоса тех, кто носил его раньше, — тихо продолжила Лира, руки снова мелко задрожали. — Венец не просто сохраняет память. Он хранит в себе остатки душ. Те, кто его надевал, иногда начинали слышать друг друга. Разговаривать с теми, кто умер тысячи лет назад. Короли, жрецы, безумцы — все заперты внутри этого металла. Они кричат. Спорят. Требуют.

Она облизала пересохшие губы.

— И самое страшное: Архитектор пишет, что если у носителя не хватит воли, этот хор просто сожрет его личность. Выжжет разум, оставив пустую оболочку, которой будут управлять мертвецы.

Я молча смотрел на них. Перевел взгляд на кусок оникса в толстых пальцах гнома, забрал его. Камень холодил кожу даже сквозь перчатку.

Отлично. Просто великолепно. Наниматель отправляет нас за куском проклятого золота, которое не просто дарует вечную агонию. Оно предоставляет тебе компанию в собственной голове. Десятки безумных мертвых королей, орущих и грызущихся в твоем черепе, пока ты медленно превращаешься в марионетку для их коллективного сумасшествия. Жалкая судьба для вора, который всю жизнь ценил тишину и одиночество превыше всего.

Я сунул обломок в скрытый карман под курткой.

— Замечательно, — сухо констатировал я. — Значит, если кто-то из вас вдруг почувствует непреодолимое желание примерить корону, чтобы посмотреть, как она сидит, — предупредите меня заранее. Я перережу вам горло из милосердия. Идем.

Мы покинули нишу, погружаясь все глубже в недра усыпальницы.

Воздух здесь стал другим. Пропал запах серы, исчезла алхимическая вонь. Остался только сухой, пыльный холод гробницы. И что-то еще. Давящее ощущение чужого присутствия — то самое чувство, когда знаешь, что на тебя смотрят из темноты, оценивают, ждут ошибки.

Коридор вывел нас в просторную квадратную камеру. По углам стояли массивные колонны, высеченные в форме фигур в балахонах, поддерживающих свод.

Я остановился на пороге, подняв руку. Что-то было не так. В тенях за колоннами было движение.

Три низших упыря. Я узнал их бледные, обтянутые полупрозрачной кожей тела, слепые морды и вытянутые когтистые лапы. Мы уже встречали эту падаль наверху. Там они были хаотичными, жалкими тварями, бросающимися на любой шум с грацией голодных крыс. Но эти трое вели себя иначе. Они не бросились на нас, едва мы вошли. Не издавали того мерзкого клокочущего визга. Они стояли. Припав к каменному полу, изгибаясь, как натянутые луки. И двигались… синхронно. Один упырь, самый крупный, медленно шагнул в центр камеры, под тусклый луч серого света, падающий откуда-то сверху. Встал там, низко опустив морду, словно бросая вызов. Два других в ту же секунду скользнули в густые тени за колоннами, расходясь по флангам.

По спине прошел холодный пот.

Они применяли тактику.

Тот-Кто-Во-Тьме действительно проснулся. Сон Дракона закончился окончательно. Хозяин Эре-Нергала открыл свое Око, и его ледяная воля теперь текла по мертвым венам каждой гниющей твари в этом городе, превращая разрозненные стаи падальщиков в единый, управляемый разум. Антимагическая защита Архитектора могла глушить заклинания, но связь демона с его марионетками, видимо, работала на иных, более глубоких уровнях проклятия.

Они слушали. Они ждали приказа сверху.

— Крэг, правый фланг, — коротко бросил я, выхватывая меч. — Молчун, держи левый. Центральный мой.

Упырь в центре дернулся, и это послужило безмолвным сигналом. Твари сорвались с места одновременно.

Тот, что бежал на меня, стелился над самым полом. Я не стал ждать — шагнул навстречу, сокращая дистанцию. Тварь оттолкнулась задними лапами, взмывая в воздух, целясь когтями мне в лицо. Я упал на спину, скользя по пыльному камню, выставив меч клинком вверх. Упырь, ведомый чужой волей, попытался извернуться в полете, но инерция взяла свое. Лезвие с тошнотворным хрустом распороло ему живот от паха до грудины. Вонючие внутренности вывалились на меня, но я уже откатился в сторону, вскакивая на ноги.

Справа раздался тяжелый удар. Крэг не стал мудрить. Принял прыжок упыря на бронированный наплечник, крякнул от веса твари, свободной рукой перехватил ее за тонкую шею и с чудовищной силой впечатал головой в колонну. Раздался треск раскалывающегося черепа. Бугай брезгливо стряхнул обмякшее тело на пол.

Но третий упырь оказался умнее.

Поняв, что засада провалилась, он не стал ввязываться в безнадежный бой с Молчуном. Тварь резко затормозила, когти высекли искры из камня, развернулась и метнулась к темному выходу из камеры, в противоположный коридор.

Он бежал, чтобы сообщить Хозяину. Стать глазами, которые подтвердят, кто именно находится в гробнице.

— Не дайте ему уйти! — крикнул я, метнув нож вдогонку, но лезвие лишь чиркнуло по плечу твари, не замедлив ее.

Упырь почти достиг спасительной темноты, когда случилось то, чего никто из нас не ожидал.

Лира, до этого жавшаяся к стене, шагнула вперед. Лицо бледное, искаженное смесью страха и отчаяния. Сложных заклинаний она плести не стала, зная, что стены выжгут ее магию. Сунула руку в карман мантии, выхватила щепотку серого порошка, выпрошенного у Харгрима, сжала в кулаке и резко чиркнула серебряным перстнем по камню стены. Искра, высеченная металлом, смешалась с крошечным, сырым выбросом ее собственной энергии, которую она вложила в этот жест, проигнорировав жгучую боль в пальцах.

Вспышка.

Не заклинание. Не боевой огонь. Просто короткий, ослепительно яркий хлопок света, похожий на вспышку магния.

Упырь, чьи глаза за минувшие тысячелетия отвыкли от солнечного света, инстинктивно дернулся. Тварь жалобно, по-собачьи взвизгнула, потеряла координацию, лапы заплелись, и она кубарем покатилась по плитам, не добежав до коридора всего пару шагов.

Харгрим не упустил шанса. Подскочил к барахтающейся твари, и тяжелый, окованный сталью боевой молот с мерзким хлюпающим хрустом опустился на череп упыря. Тварь дернулась и затихла.

В камере воцарилась тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь нашим хриплым дыханием.

Я утер пот со лба, обтер лезвие меча о край плаща убитого упыря и посмотрел наверх, в непроглядный мрак свода. Ощущение чужого, давящего взгляда не исчезло. Оно стало сильнее. Я чувствовал, как нечто огромное, древнее и полное черной ненависти там, наверху, за пределами этой гробницы, шарит по камням своим взором, ища оборвавшиеся нити своих слуг. Тот-Кто-Во-Тьме знал, что кто-то убил его гончих. Знал, что мы здесь. И теперь время пошло не на часы — на минуты.

Я перевел взгляд на выход из камеры. Коридор закончился.

В десяти шагах от нас, в конце короткого прохода, возвышалась дверь. Она ничем не походила на парадные врата зиккуратов. Массивная плита, грубо вытесанная из цельного куска черного базальта. Без украшений, без ручек, без скважин. Просто глухой камень, закрывающий вход в главную камеру гробницы Эль-Карнаха. В святая святых. Видимо, это и есть то слепое пятно, недоступное Тому-Кто-Во-Тьме.

Я медленно подошел к ней. Сердце билось ровно, но в животе свернулся холодный узел. На черном камне двери отчетливо, пугающе свежо виднелись следы. Глубокие, до белой крошки процарапанные борозды от когтей — они тянулись сверху вниз, словно кто-то колоссально сильный пытался вырвать этот камень голыми руками. А на полу, прямо перед дверью, темнели густые, еще не до конца засохшие капли той самой черной кислотной крови. Призыватель был здесь. И его демоны заплатили свою цену, чтобы взломать этот замок.

И самое главное. Массивная каменная створка не была закрыта плотно. Между ней и косяком зияла щель шириной в ладонь. Из этой щели тянуло невыносимым могильным холодом и такой замогильной тишиной, от которой начинали ныть зубы.

Скрип дверной плиты о каменный косяк прозвучал в тишине гробницы так, словно кто-то сдирал крышку с тысячелетнего саркофага. Я навалился плечом, уперся сапогами в пыльный пол и с глухим рыком протолкнул створку ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь, не зацепившись перевязью. Запекшаяся на камне кровь демона противно хрустнула под подошвой.

Я шагнул в главную камеру Усыпальницы Эль-Карнаха.

Воздух здесь был не мертвым, как в коридорах, — он был густым, перенасыщенным, словно я сунул голову в остывающую печь, где только что сожгли бойню. Резкая едкая вонь паленой серы мешалась со сладковатым ароматом горелого мяса и чем-то неуловимо кислым — запахом вскипевшего камня. Дышать стало тяжело, каждый вдох обжигал горло.

Молчун скользнул следом, сразу ушел влево, растворился в тенях вдоль округлой стены. Крэг ввалился с лязгом, заполнив собой проем, следом, кашляя от смрада, протиснулись Лира и Харгрим. Гном тут же поднял фонарь повыше, откинул заслонку на полную — болезненно-зеленый свет выхватил из мрака масштаб помещения.

Это была исполинская круглая зала с куполом, уходящим так высоко, что свет до него не добивал. Но величие архитектуры меркло перед тем, что здесь произошло совсем недавно.

— Матерь Божья… — сипло выдохнул Харгрим, и рука с фонарем дрогнула.

Зала выглядела так, будто здесь прокрутили через мясорубку стадо взбесившихся троллей. Гранитный пол был изрыт глубокими рваными рытвинами, местами камень оплавился, превратившись в черные стекловидные лужи. Повсюду темнели размашистые кляксы демонической крови, а воздух все еще слабо дрожал остаточным напряжением выпущенной на свободу разрушительной силы.

Призыватель не просто прошел здесь. Он устроил бойню.

Я двинулся вперед, осторожно ступая между кислотными лужами, взгляд скользил по каждому дюйму пространства. В центре, на возвышении из трех широких ступеней, стоял постамент — высеченный из цельного куска оникса, похожий на приземистый трон без спинки. Трон был пуст. А вокруг него, искореженным хороводом, валялись обломки.

Я подошел ближе. Это был не мусор — куски колоссального каменного стража, голема крупнее даже Слепых Судей. Его грудная клетка, высеченная из белого гранита и испещренная глубокими охранными рунами Эль-Карнаха, была расколота надвое. Руны почернели и растрескались, лишившись силы. В нескольких шагах, прислоненная к стене, валялась оторванная рука стража — пальцы толщиной с мою ногу, сжатые в кулак, намертво стиснувшие кусок вырванного хитинового панциря и клок жесткой черной шерсти.

— Демоны рвали его на части, — тихо сказал я, приседая на корточки возле руки, и провел пальцем по глубоким, проплавленным бороздам в белом камне. — А он рвал их. Это была не драка. Мясорубка на истощение. Архитектор оставил хорошего сторожа.

— Недостаточно хорошего, — проворчал Харгрим, обходя постамент. Гном пнул мелкий осколок гранита. — Чернокнижник прорвался. Забрал то, за чем пришел. Венец ушел, Марек. Мы опоздали.

Я выпрямился, оглядывая пустой трон. Разочарования не было. Призыватель опередил нас, факт. Но он потратил время, силы, и судя по следам крови, серьезно потрепал своих охранников. Корону забрал, но теперь ему с ней нужно выбраться из Эре-Нергала. А значит, он превратился из охотника в дичь — с самой ценной мишенью на спине.

Лира, до этого жавшаяся к Крэгу, вдруг шагнула к постаменту. Глаза расширены, смотрела не на обломки голема и не на кровь демонов — на пустой трон.

— Здесь что-то есть… — прошептала она, вытягивая дрожащую руку. — Магии я не чувствую, но… здесь есть память. Осадок.

Я не успел ее остановить.

Едва носок ее сапога коснулся первой ступени, тишина в зале лопнула. Не грохотом — тихим сухим шелестом, похожим на перелистывание страниц иссохшей книги.

По стенам круглой залы побежали тонкие пульсирующие нити тусклого серебристого света. Они не были нарисованы на камне — проступали сквозь него, как вены под кожей, переплетаясь в сложный узор, поднимаясь от пола к куполу. Не магический эфир, не свет Теоса и не тьма Бездны. Чистая энергия, запертая в архитектурный контур. Гений Эль-Карнаха, создавший механизм, которому не нужна была магия для работы.

Мы инстинктивно сбились в кучу. Крэг перехватил секиру, Харгрим поднял фонарь, но его свет казался жалким пятном на фоне разгорающегося серебряного кружева.

Линии вспыхнули ярче, и в центре, прямо над пустым троном, воздух начал уплотняться. Световые нити оторвались от камня, сплетаясь в пространстве в смутный полупрозрачный силуэт. Мужчина. Высокий, болезненно худой, в простой тунике до колен. На поясе — лишь треугольник и отвес, инструменты созидателя, а не правителя. Черты лица постоянно смазывались, рябили, но в них читалась суровая, выточенная из камня непреклонность.

Эль-Карнах. Великий Архитектор Жемчужных Королей. Вернее, то, что от него осталось — бездушная запись его последних мыслей. Он не заговорил. Поднял руку — и вместе с этим жестом серебряные нити вокруг нас взорвались каскадом образов. Зала исчезла. Нас затянуло в водоворот чужой, тысячелетней памяти.

Видение обрушилось без предупреждения.

Я стоял в тронном зале, утопающем в золоте и белом мраморе. На троне сидел молодой мужчина поразительной красоты. Нергал. Он смеялся — открыто, искренне, наслаждаясь моментом триумфа. В его руках покоился Венец, не зловещий с виду — изящный обруч из белого золота с единственной матовой жемчужиной. Нергал поднял его над головой, и лицо его светилось предвкушением вечности.

Он надел корону.

Улыбка застыла на губах. На одну долгую секунду в его глазах вспыхнул нечеловеческое наслаждение. А затем оно сменилось ужасом. Гладкая кожа на висках пошла мелкими трещинами, как старый фарфор. Из трещин сочилась не кровь — густая, черная, дымящаяся смола. Она потекла по щекам, заливая глаза, и белки мгновенно почернели, превратившись в два бездонных провала. Нергал попытался сорвать Венец, но руки не слушались. Он закричал, но крик утонул в булькающем клекоте. И самое страшное — сквозь эту агонию его лицо продолжало улыбаться. Но это была уже не его улыбка. Оскал существа, которое только что нашло идеальный сосуд.

Видение сменилось другим.

Полумрак чьих-то покоев. Архитектор Эль-Карнах — живой, во плоти — стоял перед Нергалом. Король выглядел иначе: кожа землистая, волосы поредели, глаза постоянно дергались, словно он следил за невидимыми мухами.

— Ты губишь город, мой король, — голос Архитектора дрожал от сдерживаемой ярости. — Ритуал не дал бессмертия. Он дал Бездне дверь в наш мир. Жрецы сходят с ума, стража убивает друг друга в казармах. Ты должен снять Венец.

Нергал медленно повернул голову. Губы растянулись в той самой, чужой усмешке. Он рассмеялся — сухо, как трещат ломающиеся ветки.

— Ты всегда видел только камни, мой верный зодчий, — прошептал он голосом, в котором звучали десятки диссонирующих интонаций. — Камни, растворы, углы. Ты строишь стены, чтобы отгородиться от мира. А я вижу то, что за ними. Бесконечность. И она прекрасна. Она голодна.

Третье видение ударило наотмашь.

Никаких залов, никаких диалогов. Только лицо Нергала, заполняющее все пространство. Изодранное, сочащееся черной смолой, искаженное невыносимой болью. Но глаза смотрели прямо на меня. В них не оставалось ничего человеческого. Оттуда смотрела сама первобытная Тьма — сущность, чье существование не поддавалось логике. В этом взгляде был голод. Не тот, что гонит зверя на охоту, а тот, который невозможно насытить в принципе. Ему не нужна была власть, не нужно золото. Он хотел только одного — чтобы все сущее, каждая искра жизни в этом мире испытала ту же агонию, что и он сам. И чтобы эта агония длилась вечно.

Я отшатнулся, рука сжалась на рукояти меча. Видение лопнуло, осыпавшись серебряными искрами. Мы снова стояли в разрушенной главной камере. Лира тяжело осела на пол, прижимая ладони к лицу, плечи тряслись в беззвучном рыдании. Харгрим грязно выругался, сплевывая на пол. Крэг непонимающе моргал, тряся головой, будто пытался вытряхнуть из ушей назойливое жужжание.

Полупрозрачный силуэт Эль-Карнаха над троном стал плотнее.

Когда раздался голос, он не исходил от призрака — звучал сразу отовсюду: от стен, от пола, от купола. Сухой, надтреснутый, лишенный человеческих эмоций, но пропитанный глубокой, настоявшейся злостью того, чье творение превратили в гниющую выгребную яму.

— Оно не хочет царствовать, — произнес голос Архитектора без скорби, лишь с холодной констатацией факта. — Власть — это понятие смертных. Ему плевать на границы и армии. Оно хочет, чтобы все вокруг вечно корчилось. Чтобы каждый камень этого города источал гной, а каждая душа захлебывалась в бесконечном крике. Страдание для него — как воздух для вас.

Силуэт медленно опустил руку, указывая на пустой ониксовый постамент.

— А Венец… Венец — его любимая ложка. Сосуд, которым он черпает эту боль. Чем больше в нем безумия предыдущих носителей, чем громче они кричат внутри железа, тем слаще ему. Я спрятал его здесь, надеясь оборвать этот цикл. Надеялся, что без Венца его гниющая оболочка рано или поздно распадется, и дверь в Бездну закроется.

Лицо призрака повернулось ко мне. Не знаю, видит ли меня этот мираж или это просто заранее записанный образ, но иллюзия зрительного контакта была пугающе реальной.

— Я ошибся, — продолжил дух. — Мой страж уничтожен. Тот, кто зовет демонов, уже ушел отсюда. Забрал Венец несколько минут назад. Слепец, опьяненный собственной гордыней. Думал, что сможет обуздать то, что свело с ума Жемчужных Королей. Что магия Бездны сделает его хозяином положения.

Голос Эль-Карнаха стал еще тише, почти сливаясь с шорохом ветра.

— Сейчас он бежит вверх. К свету, к выходу из города. Глупец. Не понимает, что Венец — это маяк. Как только корона покинула пределы моей усыпальницы, она вспыхнула для Ока ярче тысячи солнц. Хозяин города просыпается. Сон Дракона прерван. И он уже чует запах своей любимой игрушки.

Серебряные нити замерцали, силуэт Архитектора стал прозрачным, растворяясь в воздухе.

— Бегите, — донеслось последнее, затихающее эхо. — Если не хотите стать частью его трапезы.

Свет погас. Зала снова погрузилась в тяжелый мрак, освещенный лишь зеленым пятном гномьего фонаря.

Я стоял неподвижно, переваривая услышанное. Слова Архитектора выстраивали новую, отвратительную картину реальности. Призыватель забрал Венец. Ушел наверх. И прямо сейчас, пока мы стоим в этой крипте, весь Эре-Нергал пробуждается, чтобы растерзать вора.

А значит, до ворот он не дойдет. Его разорвут на куски вместе с козлоногими ублюдками. И Венец снова останется лежать в луже черной крови — дожидаясь, пока его заберет Хозяин. Или мы.

Я медленно выдохнул. Холодный расчет вернулся, вытесняя страх от пережитых видений.

— Значит, план меняется, — негромко произнес я, поворачиваясь к отряду. — Мы больше не ищем тайник. Идем на перехват. Чернокнижник прорубит нам дорогу наверх, соберет на себя все дерьмо этого города, а мы пойдем по его следу и заберем корону с его трупа.

Договорить я не успел.

Весь Эре-Нергал содрогнулся. Это было похоже на настоящее землетрясение. Пол ходуном пошел под ногами, с купола Усыпальницы посыпался каменный дождь. Лира вскрикнула, падая на колени, Крэг широко расставил ноги, балансируя с секирой. Я ухватился за край пустого постамента, чтобы не упасть.

А затем, немыслимо далеко наверху, за толщей камня и мертвых улиц, раздался низкий, протяжный, вибрирующий гул — не похожий на вой нежити. Так исполинское древнее существо, веками спавшее под толщей океана, делает первый жадный вдох перед тем, как всплыть на поверхность. Звук проник сквозь толщу стен гробницы, прошел сквозь кости, заставив каждый нерв заледенеть от первобытного ужаса.

Тот-Кто-Во-Тьме окончательно проснулся.

Сон Дракона закончился.

Время истекло.

Я отпустил постамент. Выпрямился. Взглянул на Харгрима, сжимающего фонарь, на побледневшую Лиру, на непоколебимого Крэга, на безмолвную тень Молчуна.

— Ну что, господа, — я криво, злобно усмехнулся, хотя внутри все сжалось в тугой узел. — Добро пожаловать в настоящий Эре-Нергал. На выход. Бегом.

Мы вывалились из узкой глотки колодца на мощеные плиты двора — грязная, потрепанная кучка тряпья, которую Эре-Нергал выплюнул обратно, не найдя в ней проку. Последние футы подъема по ржавым, зазубренным скобам я преодолел на голом упрямстве, без единой ясной мысли в голове. Плечи и предплечья горели, будто под кожу мне залили расплавленный свинец, а изрезанные ладони пульсировали тупой болью, отдававшейся где-то внутри моей головы. Но вся эта телесная маета показалась сущим пустяком в сравнении с тем, что рухнуло на нас в ту секунду, когда мы переступили невидимую черту усыпальницы Эль-Карнаха.

Тишина осталась там, внизу, в камне. А здесь, наверху, мир взбесился.

Шум ударил меня, вжав спиной в шершавый барельеф. Даже не шум — плотная, дурная волна, пробившая камень, брусчатку, подошвы сапог, добравшаяся до самых костей. Гул. Низкий, утробный вой тысяч глоток, слитый в один нескончаемый стон. Он метался между исполинскими стенами зиккуратов, множился в узких переулках и обрушивался сверху, с багрового неба, где воронка Сна Дракона теперь наливалась черным гнойным светом.

Я прижался спиной к стене, судорожно втягивая воздух, пропахший серой и костной пылью, и понял, что ослеп. Точнее — оглох для собственного ремесла. Всю жизнь, с самых первых лет в Кожевенном ряду, я выживал тем, что читал город на слух. Ухо само выхватывало из общего шума нужное: скрип половицы под сапогом стражника, тихий щелчок взводимого арбалета за углом, дыхание того, кто затаился в нише. Голова привычно раскладывала звуки по полкам, превращая их в карту безопасных путей. Сейчас эта карта сгорела дотла. Гул шел отовсюду разом. Слева, справа, сверху, из-под земли. В этой звуковой каше невозможно было отличить угрозу от фона — потому что угрозой было всё сразу. Впервые с тех пор, как мы вошли в этот мертвый город, меня накрыла настоящая слепая растерянность. Вор без слуха — просто мясо, дожидающееся ножа под ребро. Я мотнул головой, пытаясь стряхнуть оцепенение, рука сама потянулась к рукояти меча, но пальцы легли на нее как-то неуверенно.

Слева от меня, задыхаясь и отплевываясь от каменной крошки, тяжело осел на колено Харгрим. Гном стянул шлем — лицо его налилось краской от натуги.

— Клянусь горнилом Первого Кузнеца… — прохрипел он, стараясь перекричать грохот. Глаза-бусинки метались от одного темного провала переулка к другому. — Марек! Какого дьявола мы торчим на открытом месте⁈ В переулок, живо! Забьемся в щель, переждем, пока эта дрянь прокатится мимо!

Чуть в стороне застыла Лира. Волшебница вжалась в угол кладки, будто хотела просочиться сквозь камень. Обеими руками она вцепилась в холщовый сверток с ониксовыми табличками, прижимая его к груди так, что пальцы побелели. Глаза распахнуты, полны слез и того чистого, животного ужаса, что лишает тело способности двигаться. Она даже не дышала — просто смотрела в серое марево, застыв, как птица перед разинутой пастью змеи.

Переулок. Затаиться. Щель.

Логика гнома была разумной, но моя собственная голова, оглушенная общим воем, отказывалась выдавать готовый ответ. В какую щель? Их вокруг сотни.

Воздух слева от меня едва заметно шевельнулся. Молчун не стал жаться к стене. Безымянный наемник стоял в трех шагах от края колодца — прямой, расслабленный, как человек, вышедший на вечернюю прогулку по саду. Капюшон скрывал лицо, но его выцветшие глаза не метались в панике. Он смотрел не на зиккураты и не на нас. Он смотрел на улицу.

Из густого тумана, выкатываясь из-за поворота широкого проспекта, хлынула волна. Упыри. Гули. Обрубки мертвой плоти, волочащие перебитые ноги. Иссохшие твари, обтянутые серой кожей. Они неслись мимо нашего двора сплошным, дергающимся потоком — десятки, сотни. Слепые морды вытянуты вперед, из челюстей капает черная слизь, когти со скрежетом рвут брусчатку. Но жутче всего было другое.

Ни одна тварь не повернула к нам голову.

Они пробегали в пятнадцати шагах, распространяя вокруг себя вонь застоявшейся крови и тысячелетнего тлена, но даже не принюхивались. Нас будто не существовало.

Молчун поднял руку в черной перчатке и указал длинным пальцем вслед гниющему потоку.

— Не по звуку идут, — его сухой, лишенный чувств голос каким-то чудом пробился сквозь общий вой прямо мне в уши. — По течению. Они не ищут нас. Их тянет на зов. Хозяин собирает их в одну точку. Туда же уходит и Призыватель.

Что-то в голове щелкнуло. Оцепенение схлынуло, уступив место холодной, почти математической ясности.

Ну конечно. Вор ищет стражу — но если стража бежит тушить пожар, вору нужно бежать следом, потому что самое ценное всегда лежит там, где горит. Падаль не выслеживает добычу — ее тянет к магниту. К эпицентру. Тот-Кто-Во-Тьме проснулся и почуял, что его игрушка вновь появилась в поле его зрения, а вместе с ней появился незваный гость. Вся мощь Эре-Нергала сейчас стянута к одной точке — туда, куда чернокнижник тащит Венец, пробиваясь к выходу.

Я выпрямился. Боль в изрезанных ладонях отступила, задавленная резким, пьянящим выбросом злого возбуждения. Впереди была развилка. Три пути — и каждый смердел могилой.

Первый: Призыватель окажется достаточно силен, прорвет кольцо нежити своими демонами, доберется до Черных Врат и уйдет с Венцом навсегда. Наш контракт сгорит, а мы останемся в мертвом городе ни с чем.

Второй: Тот-Кто-Во-Тьме задавит его числом, разорвет вместе с демонами и заберет корону обратно. Пытаться выковырять регалию из-под пробудившегося бога Бездны — задача для героев баллад, а не для вора из Кожевенного ряда.

И третий. Самый тонкий, самый безумный шанс. Узкая лазейка между этими двумя силами. Вклиниться в момент, когда чернокнижник и мертвые легионы сойдутся в последней резне, когда обеим сторонам будет не до теней у них под ногами. Выхватить корону прямо из этой мясорубки и исчезнуть.

Чистое самоубийство. Но другого случая не представится.

Я развернулся к отряду.

— Никаких переулков, Харгрим! — крикнул я, выдергивая кинжал. — Прятаться не от кого — они нас не видят! Безопаснее плыть вместе с течением, чем пытаться пересечь его! Идем за ними, прямо в хвост этой своре!

Гном поперхнулся воздухом, усы возмущенно встопорщились, но возразить он не успел. Крэг, чье простое устройство головы не подразумевало долгих раздумий, лишь коротко рыкнул, перехватил секиру и шагнул вперед.

Мы сорвались с места.

Не крадучись. Не короткими перебежками от тени к тени. Со всех ног.

Мы вылетели из двора на широкий, вымощенный желтым камнем проспект и влились в поток мертвецов.

Ощущение было такое, будто я с разбега нырнул в чан с кислотой. Смрад тления ударил в ноздри так, что глаза мгновенно защипало. Слева от меня, в шаге, тяжело переваливался на обрубленных ногах раздутый утопленник в ржавой кольчуге. Справа, лязгая челюстями, несся слепой гуль. Их были десятки — бок о бок с кошмаром.

Но Молчун оказался прав. Ни одна тварь не повела мордой в нашу сторону. Слепые, залитые бельмами или зашитые нитками глаза смотрели только вперед. Одержимые. Лишенные собственной воли. В этой реке падали мы были всего лишь щепками, которые несло тем же течением. Жуткое, противоестественное чувство — бежать плечом к плечу с тем, что в любой другой день разорвало бы тебя за пару вдохов. От этого безразличия внутри монстров становилось холоднее, чем если бы они нас атаковали.

Сапоги отбивали рваный ритм по брусчатке. Ноги, и без того вымотанные сутками лазания по стенам и скобам, наливались тяжестью. Легкие горели, вбирая ядовитый воздух. Каждый вдох отдавался болью под ребрами, там, где ремень перевязи давно натер старую рану. Сквозь гул и злую сосредоточенность вдруг проскользнула совсем некстати одна мысль. Даррен. Один, с распоротым боком, сидит в Башне Бальзамировщиков. Что, если зов Того-Кто-Во-Тьме разбудил что-то и вокруг башни? Что, если прямо сейчас по камням к его залу ползет тварь, а он сжимает меч слабеющими пальцами? Стоило ли отправить кого-то назад?

Я стиснул зубы так, что заныла челюсть, и захлопнул эту дверь, повесив на нее мысленный замок. Нет. Даррен — отрезанный ломоть. Ему выкарабкиваться самому, или город добавит еще одно тело к своей коллекции. Следом, будто в наказание, всплыл Бран — рыжебородый дикарь, уводящий изломанных солдат Валериана сквозь кислотные трубы стоков. Успел ли он выбраться за внешнюю стену до того, как город взорвался этим воем?

Я поймал себя на том, что действительно тревожусь за людей, которых не могу проконтролировать. Эта мысль была лишней и вязкой, как болотная жижа. Тревога делает пальцы неловкими, а голову — медленной.

«Выберутся — куплю им по бочонку лучшего пойла в Столице, — отрезал я про себя, с профессиональной жестокостью выкидывая эти мысли из головы. — Сдохнут — извиняться перед могилами не буду».

Я прибавил шагу, обходя кувыркающуюся по земле половину упыря, которая отчаянно гребла передними лапами.

Сзади донеслось надсадное сопение, перемежающееся руганью.

— Да чтоб… ваши длинные… человеческие ноги… отсохли по самую задницу! — прохрипел Харгрим.

Я оглянулся. Гном отставал. Его короткие мощные ноги, созданные упираться в каменный пол шахты и держать вес горной породы, никак не годились для марафонов по широким проспектам. Подрывник пыхтел, как треснувший паровой котел, борода развевалась, заляпанная потом и копотью.

— Строите улицы шириной в поле, мать вашу! — Харгрим на бегу тряс кулаком, обращаясь то ли ко мне, то ли к призракам давно почивших Жемчужных Королей. — Клянусь Наковальней, я бы лучше три лиги по колено в грязи прополз! Недоделанные жеребцы, куда вы гоните⁈ Мои подсумки весят больше, чем эта тощая волшебница!

Крэг, бежавший на два шага впереди него, даже не обернулся. Его исполинские ноги отмеряли брусчатку ровным, как маятник, шагом.

— У маленького бородатого человека ноги как обрубки, — флегматично, без всякой издевки, но достаточно громко, чтобы перекрыть общий вой, объявил здоровяк. Он не оскорблял — просто констатировал то, что видел. — Если бы маленький человек бегал так же быстро, как треплет ртом, мы бы давно пришли. Маленькому человеку нужно меньше говорить и быстрее перебирать обрубками.

Лицо Харгрима, и без того багровое от натуги, стало цвета переспелой сливы. Казалось, из ушей у него вот-вот повалит пар.

— Обрубки⁈ — взревел гном, на миг перекрыв даже вой бегущих рядом гулей. — Да я тебе этот обрубок так в задницу засуну, что ты им же зубы себе пересчитаешь, лысая гора дерьма! Я мастер клана! Да я тебя…

Злость подействовала лучше любого зелья. Подгоняемый уязвленной гордостью и страхом остаться в одиночестве среди этого потока мертвечины, Харгрим прибавил ходу, сокращая разрыв, и всю дорогу буравил широкую спину Крэга ненавидящим взглядом.

Темп гонки нарастал. Мы миновали изломанную колоннаду, пронеслись через высохший фонтан, выложенный потрескавшейся лазурной плиткой. Вокруг мелькали обломки давнего величия — перевернутые статуи, сгнившие остатки повозок, курганы серого праха.

И вдруг относительную монотонность бега разорвал сдавленный вскрик.

Лира.

Она бежала сразу за мной, прижимая свой сверток. Я услышал треск рвущейся ткани, скрежет подошвы по камню и глухой удар. Обернувшись на ходу, я увидел, как волшебница растянулась на брусчатке — подол мантии зацепился за торчащий из земли обломок ржавого штыря. Упала жестко, ободрала колени в кровь, сверток с ониксом вылетел из рук и покатился в пыль.

Она попыталась подняться, но тело не слушалось. Глаза расширились от паники — прямо на нее, слепо клацая зубами, несся массивный упырь, не разбирающий дороги.

Я развернулся на бегу, рука взметнулась для броска, но нож не понадобился.

Крэг оказался рядом раньше, чем я успел моргнуть. Не тормозя, не отталкивая нежить в сторону, гигант нагнулся на ходу, сгреб Лиру поперек туловища одной рукой прямо за пояс мантии, а второй подхватил с земли пыльный сверток.

Одним молниеносным, чудовищно сильным движением он вскинул девчонку себе на левое, закованное в сталь плечо, как мешок с зерном, сунул ей в руки табличку. Упырь, бежавший следом, просто врезался в его бронированное бедро, отлетел в сторону и умчался дальше, даже не зарычав.

Крэг продолжал бег, не сбив дыхания ни на йоту. Секира лежала на правом плече, волшебница — на левом.

Лира, болтаясь вниз головой, сначала вцепилась в края его помятой кирасы, тяжело дыша. Потом, осознав свое положение, слабо дернулась.

— Крэг… пусти, я… я сама пойду… — пробормотала она, и лицо ее залилось краской, заметной даже сквозь слой серой пыли. Ей было невыносимо стыдно висеть перед всем отрядом в таком нелепом положении. — Я тяжелая… тебе трудно нести…

Здоровяк не сбавил шага.

— Маленькая волшебница врет, — спокойно, басом отозвался он, глядя перед собой. — Волшебница легкая. Как бурдюк с элем.

Он задумчиво пожевал губу.

— Только эль лучше. Эль булькает и вкусный. Волшебница не булькает. И от нее пылью пахнет. Но нести можно. Сиди тихо, бурдюк. Будешь дрыгаться — Крэг уронит.

Лира замерла. Я видел, как краска стыда на ее лице смешивается с искренней, растерянной благодарностью. Она крепче прижала к себе таблички и перестала сопротивляться, покорно свесив ноги по широкой спине гиганта.

Я отвернулся, пряча кривую ухмылку, и снова уставился на дорогу.

Мы входили во Внутреннее Кольцо. Здешняя архитектура давила масштабом: улицы становились шире, зиккураты выше, превращаясь в подобие искусственных гор из черного и белого камня. И река нежити здесь становилась только гуще. Теперь мимо нас неслись не только упыри и гули. Из темных переулков, из провалившихся подвалов выползало то, что веками пряталось от света. Существа, сшитые из кусков разных тел, скрепленные ржавыми скобами. Иссохшие до состояния мумий жрецы в истлевших золотых одеяниях, скользящие над землей, не касаясь камня. Многоногие твари из голых костей и бледной, дрожащей слизи.

Это был парад уродства, кошмар, воплощенный в разлагающейся плоти. И мы бежали в самом его сердце. Я чувствовал себя щепкой в потоке нечистот, прорвавшем городскую плотину. Один неверный шаг, одна заминка — и вся эта масса раздавит нас, затопчет, перемелет в кровавую кашу, даже не заметив нашего исчезновения. От этого ощущения собственной ничтожности перед древним злом внутри разрасталась ледяная пустота.

Но впереди, за пеленой тумана, гул уже начал меняться. Ровный рев бегущей толпы разбился на осколки. В него вплелись новые, резкие звуки. Лязг когтей о железо. Влажный треск пробиваемого хитина. Ярость, от которой закладывало уши, и резкие вспышки неестественного света, проступавшие сквозь серую мглу.

Грохот столкновения.

— Пришли! — крикнул я, не оборачиваясь, стараясь перекрыть шум.

Улица делала крутой поворот и уходила наверх, переходя в широкую, вымощенную белым камнем террасу, нависающую над центральной площадью.

Мы взбежали на эту возвышенность. Я рухнул на колени у самого края обломанного парапета, задыхаясь, сжимая в одной руке кинжал, в другой — арбалет. Молчун опустился рядом бесшумно. Харгрим, хрипя и осыпая проклятиями всё сущее, упал на живот слева от меня. Крэг аккуратно спустил Лиру на плиты и выпрямился, оперевшись на секиру.

Я стер пот, заливающий глаза, и посмотрел вниз.

Площадь, раскинувшаяся перед нами, была огромной. И прямо сейчас она превратилась в филиал Бездны. Мы успели вовремя. Две силы — древний ужас Эре-Нергала и амбиции безумного чернокнижника — столкнулись в смертельной схватке. И то, что открылось моему взгляду, заставило меня забыть об усталости. Идеальный хаос — тот, в котором вору предстояло найти свой единственный, золотой шанс.

В центре площади стояли они. Козлоногие демоны. Мои старые знакомые, с которыми я предпочел бы никогда не знакомиться. Их осталось меньше, чем было у Черных Врат. Четыре исполинские туши, покрытые жесткой черной шерстью и хитиновыми пластинами. Они стояли плотным кругом, спина к спине, образовав живую стену из мяса, рогов и когтей.

А на эту стену со всех сторон катился настоящий океан.

Пробудившийся Эре-Нергал взбесился окончательно. Низшие упыри, слепые гули, куски вздутой плоти, волочащие за собой гнилые кишки, — вся эта масса непрерывным воющим потоком захлестывала демонов, как прибой захлестывает одинокий утес.

Козлоногие рвали их походя, без напряжения. Узловатые лапы взлетали и опускались, как поршни какой-то адской машины. Когти вспарывали гнилую плоть, срывали головы, разбрасывали рваные тела десятками. Брусчатка давно перестала быть желтой — она скрылась под слоем хлюпающего месива. Черная, кислотная кровь демонов смешивалась со смрадной жижей нежити и стекала в стоки бурлящими ручьями. От раскаленной трением и заклинаниями кладки поднимался густой желтоватый пар.

Но равновесие, поначалу казавшееся незыблемым, начало смещаться. На смену тупому пушечному мясу из переулков повалила старшая нежить. Умертвия в истлевших, но еще крепких доспехах, с ржавыми секирами и двуручными мечами. Эти не бросались бездумно — в них еще жила остаточная боевая выучка. За их спинами, скользя над землей, появились личи — иссохшие скелеты в лохмотьях, чьи кости источали потрескивающий, болезненно-зеленый могильный свет.

Один из личей вскинул костлявую руку. Сгусток темной силы сорвался с его пальцев и врезался в грудь ближайшему к нам козлоногому демону. Удар был такой силы, что тварь отшатнулась. Черная шерсть на груди вспыхнула бездымным пламенем, хитин треснул и почернел. Демон взвыл — в этом крике была не только ярость, но и настоящая боль. В ту же секунду умертвие в латах подскочило сбоку и с размаху опустило ржавый меч на левую руку твари. Лезвие не перерубило кость, но вошло глубоко в мышцу. Демон заревел, дернул рукой, отшвырнув умертвие ударом копыта, но из раны уже хлестала дымящаяся кровь.

Я наблюдал за этим со странным, отстраненным профессиональным интересом. Демоны Бездны, казавшиеся непобедимыми в Ущелье, здесь, в сердце Эре-Нергала, истекали кровью, уставали, получали раны. Значит, они были смертны. Значит, их можно было измотать.

Я скользнул взглядом за их спины, в самый центр защищаемого круга.

Там, у подножия расколотого надвое обелиска, стояла маленькая сгорбленная фигура в темном плаще.

Призыватель.

Он не участвовал в бою. Даже не смотрел, как его демонов неуклонно нарезают на куски. Чернокнижник стоял на коленях, низко склонившись над плитами.

Я прищурился, разглядывая детали.

На его голове, тускло поблескивая в сером свете, лежал венец. Тонкий, изящный обруч из белого металла с единственной крупной матовой жемчужиной. Тот самый Венец, который мы видели в видении Эль-Карнаха на голове безумного короля Нергала. Тот, за которым нас послал Наниматель. Тот, что помнит боль каждого, кто его носил.

Но Призыватель не корчился в агонии. Не кричал. Он с пугающей сосредоточенностью вычерчивал на брусчатке сложный геометрический знак. Пальцы, обильно испачканные кровью — своей ли, нежити ли, гвардейцев ли, черной слизи собственных демонов — двигались размеренно и уверенно.

Ветер донес обрывок его голоса, который странным образом возвышался над звуками битвы. Он бормотал слова на языке, не похожем ни на древнее наречие Жемчужных Королей, ни на грубый орочий говор. Эти звуки царапали слух — казалось, их произносят не голосовыми связками, а трением камня о камень.

И меня осенила догадка.

Вся эта орда, весь воющий, гниющий океан нежити — они рвались сюда не ради битвы. Не ради демонов. Демоны были просто живым, истекающим кровью щитом, который случайно оказался у них на пути. Нежить шла на Венец. На маяк, вспыхнувший в тот миг, когда корона покинула слепое пятно Усыпальницы.

Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. Мой хитрый план — вклиниться между двумя силами, дождаться, пока они перебьют друг друга, и подобрать корону, — только что обратился в прах. Венец уже сидел на голове Призывателя. А значит, снять его можно было только вместе с хозяином — живым или мертвым. И для этого пришлось бы прорубаться через три слоя чистого кошмара: через толпу нежити, через недобитых демонов Бездны и через магию самого чернокнижника, который, судя по всему, готовился провернуть что-то грандиозное.

Кровавые линии под пальцами Призывателя начали тлеть. Сперва слабо, как остывающие угли, потом вспыхнули тусклым, густым багровым светом. Воздух над площадью пошел волнами, искажая очертания сражающихся, будто мы смотрели на них через толщу мутной воды.

А потом резко упала температура.

Секунду назад я обливался потом от напряжения, а теперь тело пробила дрожь. Воздух стал таким ледяным, что дыхание вырывалось изо рта белым паром. Позади глухо закашлялся Харгрим, пытаясь согреть руки собственным дыханием.

Небо над площадью, и без того затянутое кровоточащей воронкой, будто просело вниз. Багрово-черные тучи втянулись в пространство между зиккуратами, сгустившись в плотный, непроницаемый туман. Он лег прямо над головами сражающихся, придавив собой звуки боя. Рев, лязг стали, визг рвущейся плоти — все это стало глухим, ватным, словно доносилось из-под земли. На площадь опустилась тяжелая, пульсирующая тишина.

Из этого тумана, прямо над обелиском, начали проступать очертания. Сперва смутные, едва различимые в тенях. Потом все более отчетливые.

Фигура. Исполинская, в несколько раз выше человека, она возвышалась над площадью, давя одним своим присутствием. Разум отчаянно пытался собрать эти черты в единый образ и раз за разом отказывался, потому что увиденное не желало укладываться ни в какие рамки. В ней угадывались остатки человеческого силуэта — силуэта короля Нергала. Истлевшая корона плоти, спадающая на плечи, сгорбленная спина. Но пропорции были вывернуты наизнанку. Слишком длинные, узловатые конечности. Слишком много суставов, изогнутых под неестественными углами. Грудь зияла дымящимися прорехами, сквозь которые сочился мрак, а там, где на лице должно было находиться левое Око Хар-Нурота, зияла пустая, кровоточащая тьмой глазница.

Так вот ты какой.

Хозяин Эре-Нергала явился лично, чтобы забрать украденную игрушку и наказать дерзнувшего явиться без приглашения чернокнижника.

Фигура не бросилась в бой. Замерла над площадью, буравя коленопреклоненного Призывателя пустой глазницей.

А затем Тот-Кто-Во-Тьме заговорил.

Это не был голос в привычном нам смысле. Звук не зарождался в воздухе — он возникал прямо в голове, отзываясь тупой ломящей болью по всему телу. Тяжелые, рокочущие, нечеловеческие вибрации, язык, не принадлежащий этому миру. Слов я не понимал, но суть была ясна и без перевода — смесь ледяного, божественного презрения и обещания вечной, немыслимой агонии тому, кто посмел бросить ему вызов.

Я ждал, что Призыватель падет ниц. Ждал мольбы о пощаде, попытки бегства, торга.

Но старик в темном плаще медленно, опираясь руками о собственные багровые знаки, поднялся на ноги. Запрокинул голову с Венцом навстречу нависающему над ним богу.

И закричал в ответ.

На том же вывихивающем кости языке. Голос его звучал слабее, тоньше, но в нем не было ни капли страха. В этом крике жила дерзость — безумная, ослепительная дерзость человека, которому уже нечего терять. Не мольба о милосердии. Вызов. Плевок в лицо самому воплощению Бездны.

Я лежал на крыше, вцепившись пальцами в камень, и чувствовал странное, неуместное уважение к этому куску гниющей плоти, посмевшему спорить с богом.

Ответом ему был хохот.

Раскатистый, сотрясающий воздух хохот Того-Кто-Во-Тьме. Тяжелый, многоголосый, будто смеялась разом дюжина глоток, забитых пеплом и кровью. Звук ударил по площади плотной волной, заставив меня зажать уши ладонями.

А затем, без замаха, без единого произнесенного слова заклинания, Тот-Кто-Во-Тьме нанес удар.

Это было похоже на волну сплошной, концентрированной тьмы, сотканной из тумана. Она вырвалась из пустой глазницы и обрушилась на центр площади.

Уцелевшие козлоногие демоны — то ли повинуясь инстинкту защиты хозяина, то ли просто оказавшись на пути — приняли удар на себя.

Итог был чудовищным.

Два демона, стоявшие ближе всего к эпицентру, не успели даже закричать. Их разорвало. Разлетелись в клочья, будто состояли не из хитина и мышц, а из мокрой бумаги. Куски плоти, обломки костей и потоки черной крови брызнули во все стороны вместе с остатками наседавшей на площадь нежити. Обломок хитинового панциря размером с мою голову с воем пронесся над самой крышей, где мы прятались, и с треском врезался в стену соседнего здания, осыпав нас кирпичной крошкой. Я инстинктивно вжал голову в плечи. Лира за спиной тихо вскрикнула.

Два выживших демона, истекающие кровью, обезумевшие от животного ужаса перед силой, во много раз превосходящей их собственную, отшатнулись. Но Призывателя не бросили. Повинуясь приказам, вшитым в их кровь чернокнижником, они рванули к нему, схватили за полы плаща и попытались унести с площади, продираясь сквозь оглушенные остатки нежити.

Они успели сделать десяток прыжков.

Тот-Кто-Во-Тьме не собирался их отпускать. Второй удар пришел не волной тьмы — пространство над площадью будто сжалось, а затем резко распрямилось. Я ощутил это как удар по самому воздуху — уши заложило от перепада давления. Всех троих — двух исполинских демонов и зажатого между ними Призывателя в Венце — снесло с площади, будто кто-то щелкнул невидимым пальцем.

Я проводил их полет расширенными глазами.

Тела с тошнотворным треском врезались в глухую стену ближайшего зиккурата. Удар был такой силы, что кладка не выдержала — они пробили первую стену насквозь, затем, судя по грохоту, еще одну или две, поднимая за собой облако каменной пыли и рев рушащихся вековых перекрытий.

А потом наступила тишина.

Звенящая, оглушительная, нарушаемая лишь редкими затихающими стонами умирающей нежити на опустевшей, залитой кровью площади и шорохом оседающей пыли.

Я лежал на карнизе, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Голова, привыкшая просчитывать варианты и искать выгоду в любой обстановке, сейчас буксовала — оглушенная, завороженная масштабом увиденного.

Я медленно поднял взгляд.

Туман Того-Кто-Во-Тьме никуда не делся. Он все еще нависал над площадью, клубясь и пульсируя. Бог был здесь. Просто ждал, пока осядет пыль, чтобы забрать свое.

А значит, у нас оставались секунды. Считанные, истекающие кровью секунды на решение, от которого зависело, сгнием мы в этом городе или уйдем отсюда с легендой.

Куда бежать?

Вниз, к пробитой стене зиккурата, где среди кирпичного крошева лежит сейчас Призыватель? Жив он или мертв — неизвестно. Если мертв — Венец валяется рядом. Но там же, в небе, нависает хозяин Эре-Нергала, чей следующий удар сотрет нас в пыль.

Или прочь? Развернуться, уйти по крышам, бросить проклятый контракт и убраться из Города Мертвых, пока нас не заметили?

Холодный расчетливый азарт хищника, увидевшего единственную щель в капкане, медленно вытеснял парализующий страх. Я посмотрел на Молчуна. Он тоже смотрел на пылящий пролом в стене зиккурата. И в его глазах читался тот же ответ, что зрел у меня.

Мы не уйдем с пустыми руками.

Я сжал рукоять меча, чувствуя, как на губах расползается кривая, обреченная усмешка.

— Харгрим, готовь порох, — тихо, но твердо сказал я, не отрывая взгляда от дыры в стене. — Мы идем за короной.

Пропасть между терминами «опасно» и «смертельно» стерлась в ту самую секунду, когда невидимый кулак Того-Кто-Во-Тьме вмял Призывателя в стену зиккурата. Я не стал дожидаться, пока осядет каменная пыль или пока разъяренный бог решит нанести второй удар по площади, накрытой его клубящимся, пульсирующим туманом. В Кожевенном ряду учили: если в таверну влетает городская стража, не смотри, кого они бьют, — просто ныряй в ближайшее окно и не возвращайся.

Я сорвался с карниза первым. Не прыгнул, а скорее позволил телу упасть в контролируемом, скользящем полете, группируясь еще в воздухе. Мои сапоги с хрустом врезались в кучу свежего щебня и битого кирпича, наметенную у самого пролома. Облако серой пыли мгновенно забило легкие, на зубах заскрипела известка. За моей спиной раздался тяжелый, металлический лязг — Крэг рухнул в крошево, как сброшенная с телеги наковальня, едва не отдавив мне пятки. Следом, яростно чертыхаясь и проклиная свои короткие ноги, скатился Харгрим. Гном пыхтел, как кузнечные меха, но одной рукой он намертво вцепился в локоть Лиры, буквально волоча волшебницу за собой, чтобы она снова не споткнулась и не сломала себе шею на этих руинах. Молчун… Молчун не издал ни звука. Он просто возник справа от меня, словно сгустился из поднятой пыли, без единой царапины на своем безупречно тёмном плаще.

Я рванул внутрь пролома, перехватывая кинжал обратным хватом.

Дыра в стене была колоссальной. Рваные, зазубренные края древней кладки торчали во все стороны, как сломанные ребра огромного зверя. Из почерневшего камня хищно изгибались ржавые железные скобы, обнаженные чудовищной силой удара. Воздух здесь был густым, почти осязаемым от взметнувшейся пыли. Сквозь эту пелену я успел разглядеть остатки былой роскоши — по обе стороны от пролома куски обвалившейся штукатурки всё ещё хранили обрывки древних фресок. Жемчужные Короли, пирующие за золотыми столами, с лицами, стертыми временем и демонической кровью, теперь казались издевательской насмешкой над тем адом, в который превратился их город.

Первое помещение, в которое мы ввалились, когда-то было хранилищем или складом подношений. Сейчас это была свалка. Перевернутые, высеченные из цельного базальта сундуки валялись вверх дном. По полу толстым ковром рассыпалось содержимое разбитых глиняных урн — серая, жирная зола, в которой то и дело блестели пожелтевшие фаланги пальцев или осколки черепов. Мой сапог с хрустом раздавил чью-то челюсть, но я даже не замедлил шага. Времени на сантименты и археологию не было. Впереди, сквозь клубы пыли, зиял еще один пролом — черная, неровная рана в следующей стене. Призыватель и его живой щит прошили это здание насквозь. Путеводной нитью служили жирные, дымящиеся мазки черной демонической крови на белом камне и борозды от когтей.

Я перепрыгнул через расколотую надвое алебастровую колонну и резко затормозил, гася инерцию.

В глубокой нише справа, среди перекрученных деревянных стеллажей, мелькнула тень. Серая, влажная кожа. Спина, изогнутая дугой. Упырь. Тварь, потревоженная грохотом, вскинула слепую, усеянную клыками морду, разворачиваясь к нам. Мои мышцы инстинктивно сжались, готовясь к броску. Краем глаза я заметил, что палец Харгрима уже лег на капсюль зажигательной шашки.

Но упырь не прыгнул.

Тварь замерла на долю секунды, ее ноздри судорожно втянули воздух, а затем она издала тонкий, почти собачий скулеж. Она не смотрела на нас. Она «смотрела» вверх, сквозь пробитые перекрытия, туда, где над улицей нависала подавляющая, сокрушительная аура её истинного хозяина. Упырь просто развернулся, поджав костлявый хвост, и на четырех лапах метнулся в противоположную от пролома темноту, словно спасаясь от гнева Того-Кто-Во-Тьме.

Я выдохнул сквозь стиснутые зубы. Это была временная милость. Бог Эре-Нергала сейчас был занят другим, и его марионеткам было плевать на залетных воров, пока не поступит прямой приказ рвать нас на куски.

— Ходу! — рявкнул я, возобновляя бег.

Мы влетели во второй пролом, затем в третий. Коридор разрушений превратился в почти идеальную, прямую линию, словно кто-то провел по чертежам архитектора невидимым, исполинским пальцем, стирая преграды. Я скользил по битому камню, и мой мозг, привыкший оценивать толщину стен при планировании взломов, автоматически фиксировал детали. Внешние стены зиккурата были циклопическими, сложенными из подогнанных друг к другу монолитов. Но здесь, внутри, кладка оказалась дрянной. Дешевый пористый камень, жидкий раствор, пустоты между перегородками. Классическая экономия подрядчиков. Жемчужные Короли могли мнить себя богами, но их строители воровали так же, как воруют мастера гильдий в нашей Столице. Коррупция пережила тысячелетия. И именно эта жадность древних прорабов позволила телам демонов пробить три стены насквозь, не превратившись в кровавую кашу при первом же столкновении. Ирония, которую я бы оценил за кружкой эля, но не сейчас.

Мы ворвались в последний зал.

Здесь воздух был настолько плотным от кирпичной взвеси и запаха серы, что его можно было резать. Бывшая сокровищница или, возможно, личный молитвенный чертог. Стены украшали хорошо сохранившиеся барельефы: коленопреклоненные жрецы, протягивающие руки к пустому центру комнаты.

Именно здесь полет закончился. Четвертая стена — массивная, несущая, сложенная из гигантских гранитных блоков — выдержала удар. Она покрылась густой паутиной глубоких трещин, из которых сыпался песок, но устояла.

Картина, открывшаяся нам, заставила бы поморщиться даже бывалого столичного палача.

Козлоногий демон был буквально вмят в гранит. Исполинская туша, которая в Ущелье казалась мне воплощением несокрушимой мощи, теперь представляла собой влажное, пульсирующее месиво. Толстый хитиновый панцирь на его спине треснул и осыпался мелкими, как чешуя, осколками. Сломанные ребра прорвали жесткую черную шкуру и торчали наружу, белея в сумраке. Правая рука демона была оторвана по самое плечо и валялась в луже дымящейся слизи в пяти шагах от тела. И все же этот монстр выполнил свой долг. Он принял на себя основную, сокрушительную силу удара бога, став гигантской подушкой, смягчившей удар. Демон еще жил. Из его разорванной пасти вырывались редкие, булькающие кровью хрипы, а уцелевшие пальцы слабо скребли по камню, но было ясно: эта тварь уже никогда не поднимется.

А в его изломанных, покрытых кровью объятиях лежал Призыватель.

Спеленутый лапами чудовища, как младенец в колыбели, чернокнижник казался нелепо хрупким. Его капюшон слетел. Я сделал осторожный шаг ближе, вглядываясь в лицо старика. Правая половина — голая, сухая желтая кость, на которой уже нечему было кровоточить. Левая, живая часть лица была искажена жуткой, асимметричной гримасой. Тонкие губы приоткрыты, обнажая серые зубы. Грудь под грязным, изодранным плащом не вздымалась. Ни единого признака дыхания.

Жив или мертв? Я задал себе этот вопрос лишь на долю секунды, а затем безжалостно отбросил его. Мне было плевать.

Потому что на этой наполовину истлевшей голове, чуть съехав набок, сиял он. Венец Бессмертия.

Тонкий обруч из безупречного белого золота, не потускневшего от времени. Единственная матовая жемчужина размером с перепелиное яйцо тускло мерцала во мраке, отражая свет гномьего фонаря Харгрима. Вещь, не обладающая ни шипами, ни устрашающими рунами, но от одного взгляда на которую по коже ползли ледяные мурашки.

Внутри меня вспыхнул тот самый, ни с чем не сравнимый воровской азарт. Дрожь в пальцах, когда сейф с миллионной казной щелкает и дверца приоткрывается. Вот он. Прямо передо мной. На расстоянии вытянутой руки. Но этот азарт мгновенно смешался с горьким, тяжелым, почти детским страхом. Я смотрел на этот кусок металла и понимал, чем за него заплачено. Изорванные в клочья гвардейцы Валериана. Лорис, разорванный демоном на границе. Весь этот проклятый, гниющий город, обреченный на вечную агонию. Цена была слишком высокой, непомерно раздутой, чтобы теперь просто подойти и забрать его с головы мертвеца, как дешевую брошку с прилавка.

Я сделал глубокий вдох, отгоняя лишние мысли. Моя рука в изрезанной перчатке уже потянулась вперед, пальцы раскрылись, готовясь сомкнуться на белом золоте.

И в этот момент меня толкнули.

Грубо. Жестко. Плечом в плечо.

Удар был такой силы, что я покачнулся, едва не потеряв равновесие, и инстинктивно отступил на полшага, рука метнулась к кинжалу. Я резко повернул голову.

Это был Молчун.

Но это был не тот Молчун, которого я знал. Привычная бесстрастная точность, экономная грация машины для убийств исчезла. Его движения были рваными, лихорадочными, почти дергаными. Капюшон слетел с его головы, открывая бледное, заострившееся лицо. И его глаза… Я наткнулся на этот взгляд в тусклом свете, и у меня внутри все сжалось в холодный, неприятный узел. В этих выцветших, всегда ледяных глазах больше не было пустоты. Там полыхал голод. Чистая, неприкрытая, сводящая с ума алчность. Это не был холодный расчет наемника, оценивающего добычу. Это была жажда изголодавшегося пса, увидевшего кость с куском свежего мяса.

«Какого дьявола… — лихорадочно пронеслась в голове мысль. — За все эти дни он ни разу не посмотрел ни на золотые чаши, ни на трактаты с высшей магией. Он игнорировал всё. А тут…»

Прежде чем я успел открыть рот или поднять арбалет, затянутые в черную кожу пальцы Молчуна рванулись вперед и жадно, до хруста суставов, сомкнулись на белом золоте Венца.

Время словно споткнулось и замедлило ход.

В ту самую секунду, когда кожа Молчуна коснулась регалии, наполовину истлевшие веки Призывателя дрогнули. Медленно, с мягким шелестом, они раскрылись. Живой глаз — мутный, налитый кровью — сфокусировался на наемнике. Треснувшие, бескровные губы чернокнижника приоткрылись, и с них сорвался шепот. Едва слышный, но режущий по нервам, как ржавый гвоздь по стеклу. Это был тот скрежещущий, противоестественный язык, на котором он совсем недавно выкрикивал свой вызов богу.

И рука Молчуна исчезла.

Ее не отрубило. Не оторвало с брызгами крови и хрустом костей. Она просто перестала существовать. В том месте, где секунду назад была кисть в черной перчатке, сжимающая Венец, образовалась абсолютная пустота. Будто кто-то взял влажную тряпку и просто стер кусок реальности, не оставив ни следа.

Я отшатнулся назад, споткнувшись о кусок разбитой колонны. Вскинул арбалет, вжав приклад в плечо, палец лег на спусковую скобу. Мой взгляд судорожно метался между ожившим мертвецом и Молчуном.

Я вгляделся в культю наемника. Крови не было. Обрубленных вен, торчащих костей, розового мяса — тоже. Из ровного, словно срезанного невидимым клинком обрубка предплечья медленно, густыми комьями вываливалась серая, зернистая масса. Она была похожа на слежавшийся мокрый прах или золу. И в этой падающей на пол трухе едва заметно пульсировали тончайшие нити тусклого серебристого света. Очень похожие на те нити, из которых был соткан призрак Архитектора Эль-Карнаха в его усыпальнице.

Молчун не закричал. Он не упал на колени, не схватился за обрубок. Он медленно поднял свою руку без кисти на уровень глаз. Лихорадочный блеск алчности в его взгляде погас, мгновенно сменившись привычным ледяным спокойствием. Он изучал сыплющийся из его руки пепел с холодным, почти академическим любопытством. Так мастер рассматривает сломавшуюся в замке отмычку, пытаясь понять, почему металл не выдержал напряжения.

— Гомункул… — раздался хриплый, надтреснутый голос.

Призыватель.

Старик заворочался. Опираясь здоровой рукой о разбитую морду умирающего демона, он с невероятным, мучительным усилием начал подниматься на ноги. Кости в его теле хрустели, левая нога подворачивалась, но он встал. Медленно, исполненный того жуткого достоинства, которое бывает только у людей, находящихся за гранью отчаяния.

Чернокнижник посмотрел на Молчуна сверху вниз. В его живом глазу плескалось бездонное, ядовитое презрение. Презрение мастера, разглядывающего дешевую подделку.

— Он посылает кукол сторожить марионеток, — прошипел Призыватель, выплевывая слова вместе с каплями черной крови. — И искренне удивляется, почему его игрушки ломаются раньше срока.

Он криво усмехнулся, обнажив серые десны на живой половине лица.

— Ты даже не понимаешь, из чего ты сделан, грязь, — яд в его голосе обжигал. — Жалкий выкидыш. Слепленный из праха забытых веков и чужих воспоминаний. Ты думал, что сможешь коснуться Венца? Сосуда, который пьет настоящие души? В тебе нет души. Только пыль и чужая воля.

Я стоял, замерев, переводя прицел арбалета с чернокнижника на сыплющегося пеплом Молчуна. В моей голове складывался пазл, от которого становилось тошно. Идеальные движения. Отсутствие страха и усталости. Знание древних языков. Он не был человеком. Наниматель действительно приставил к нам голема, слепленного из мертвечины, чтобы тот довел нас до цели.

Не успел я осмыслить это до конца, как весь зиккурат содрогнулся.

Со стороны центральной площади, пробиваясь сквозь дыры в стенах, донесся оглушительный, выворачивающий внутренности грохот. Земля под ногами ушла вниз, с потолка посыпались тяжелые каменные блоки. Тот-Кто-Во-Тьме не собирался ждать. Ослепленный яростью бог Эре-Нергала наносил новый удар, снося преграды, отделявшие его от украденной короны.

Призыватель вздрогнул.

Вся его спесь, все его презрение к гомункулу испарились в долю секунды. На его наполовину живом, наполовину истлевшем лице проступил неподдельный, чистый животный ужас. Тот самый ужас, который заставляет крыс грызть собственные лапы, чтобы вырваться из капкана. Он вжал голову в плечи, судорожно озираясь, прислушиваясь к тяжелой, сотрясающей стены поступи своего палача.

Мы замерли.

Секундное замешательство — роскошь, которую живые позволяют себе из-за шока, боли или страха. Но Молчун не был живым в том смысле, который мы вкладываем в это слово. Потеряв кисть, превратившуюся в осыпающийся пепел, он не издал ни звука. Его тело не дрогнуло от боли, мозг не потратил ни единого мгновения на осознание увечья. Он использовал эту паузу, когда Призыватель, упиваясь своим триумфом и презрением, позволил себе расслабиться.

Волосы мертвеца были жесткими, точно старая подпруга, и склизкими от загустевшей крови. Я намотал их на кулак так, что пальцы свело, и потащил эту тяжелую, наполовину истлевшую голову за собой. При каждом шаге она глухо билась о бедро, оставляя на коже темные мокрые полосы. Белый ониксовый обруч, впившийся в плешивый череп, тускло вспыхивал, ловя отблески алхимического пожара за нашими спинами.

Я не оглянулся. В Эре-Нергале оглядываться — плохая примета: город любит бить в спину тому, кто засмотрелся назад.

Мы вывалились из последнего пролома зиккурата на мощеную улицу, как ошпаренные крысы из горящего склада. В груди горело — то ли от известковой пыли, то ли от смрада паленой серы. Крэг рухнул рядом, тяжело дыша, его мятая кираса лязгнула о обломок колонны. Следом, кашляя и матерясь сквозь зубы, выскочил Харгрим, волоча за собой побелевшую от страха Лиру.

Я резко ушел за перевернутый постамент какой-то безымянной статуи, переводя дыхание и осматриваясь.

Еще недавно, когда мы неслись в хвосте мертвых легионов, город был просто хаотичным потоком — твари пробегали мимо нас, влекомые зовом просыпающегося хозяина. Теперь что-то неуловимо изменилось. Будто натянули разом тысячи невидимых нитей.

Я осторожно выглянул из-за камня. Желтый туман по мостовой заволновался. В тридцати шагах, у входа в узкий переулок, застыла стая гулей — десяток тварей. Мгновение назад они рвались к центру площади. Теперь все они, будто по одной команде, замерли и стали разворачивать слепые, усеянные клыками морды в нашу сторону — с одинаковым мерзким хрустом шейных позвонков.

И вой над городом сменил тон. Из бессмысленного голодного рева он превратился в низкий, тягучий гул — так подают сигнал своре на охоте.

Тот-Кто-Во-Тьме понял, что Призыватель мертв. Понял, что короны у него больше нет. И понял, у кого она теперь.

Они искали нас. А Венец служил маяком, который указывал им путь.

— Демоново семя, — выдохнул я, вжимаясь в камень.

— Что там, тень? — прохрипел Харгрим, подползая ближе. Борода его была серой от пыли.

— Охота, Харгрим. На нас. Нежить больше не течет мимо — теперь она смотрит на нас каждым гнилым глазом.

Голова заработала быстро, привычно раскладывая по полкам скопированную в архиве Сайласа карту. Мы стояли на стыке первого и внутреннего кольца. Те самые прямые проспекты Жемчужных Королей, которыми я недавно любовался с Башни Бальзамировщиков, теперь превратились в наш смертный приговор. Выбеги мы на широкую улицу — и нас сметет волной гнилого мяса быстрее, чем я успею взвести арбалет.

Значит, только через Артерии Утилизации. Единственная известная нора за внешнюю стену. К ней нужно было пробиваться сквозь технические кварталы бальзамировщиков — узкие тупики, кривые арки.

— На запад, к стокам! — рявкнул я, поднимаясь и перехватывая меч. — Держитесь глухих дворов, не суйтесь на прямые улицы. И не отставать. Кто споткнется — останется здесь навсегда.

Гули у переулка сорвались с места. Никакого рычания — только скрежет когтей по брусчатке.

Мы бросились в боковой проход, едва разминувшись с передней тварью.

Побег превратился в рваный, лихорадочный забег. Я шел первым, работая мечом так скупо, как только мог: никаких широких замахов, никакого благородства. Короткий тычок в глазницу выскочившему из подворотни умертвию. Подсечка под гнилые колени, чтобы тварь рухнула под ноги своим же сородичам. Грязная, крысиная работа — не убить, а пробить дорогу и не сбавить темп. Голова Призывателя мешала, оттягивала руку, холодные зубы пару раз больно ударили меня по бедру, но выпустить эту ношу означало предать то, ради чего мы принесли все эти жертвы.

Коридор из серого камня резко сузился. Сзади нарастал булькающий гомон — за нами шла целая свора.

— В сторону! — рявкнул вдруг Харгрим, останавливаясь у горловины прохода.

Я вжался в дверную нишу, потянув за собой Лиру. Крэг просто закрыл лицо бронированным предплечьем.

Гном не глядя выудил из подсумка пузатый глиняный горшочек с торчащим запалом, чиркнул кресалом, встроенным прямо в перчатку, — искра лизнула шнур.

— Жрите, утырки! — рявкнул Харгрим и швырнул заряд в самую гущу серой массы, хлынувшей в узкий проход. — Клан Железной Кирки дерьма не делает!

Взрыв ударил по ушам так, что их заложило. Но это был не огонь — узкий каменный коридор сработал как направляющее дуло. Осколки брусчатки, гвозди и куски свинца, щедро напиханные гномом в снаряд, выкосили передние ряды нежити, превратив их в кровавое решето. Ударная волна отбросила остатки стаи назад, свалив их в один дергающийся клубок. Воздух заволок едкий желтый дым.

— Хорошая акустика, чтоб ее, — довольно прохрипел подрывник, отряхивая сажу с бороды. — Пошли, пока они там в своих кишках путаются!

Мы выскочили на небольшую заваленную обломками площадь. И тут нам не повезло.

Прямо поперек пути, волоча за собой обрывок ржавой цепи, переваливалась туша — то ли сшитая из нескольких тел, то ли просто разросшаяся от времени: бугры гниющего мяса, три несоразмерные руки, голова, вросшая в плечи без шеи. Тварь заметила нас, издала низкий булькающий звук и двинулась наперерез, растопырив когти с неожиданной для такой туши прытью.

Я сбился с шага, соображая, как обойти эту гору, не завязнув мечом в жирном слое.

Но Крэг не искал обходных путей.

Гигант не замедлился ни на миг. Он даже не поднял секиру. Просто опустил лысую, покрытую татуировками голову, выставил бронированное плечо и разогнался.

— Мертвяк думает, он широкий, — прогудел он на бегу. — Крэг шире.

Столкновение вышло чудовищным. Треск ломающихся ребер и рвущейся плоти прокатился по площади. Удар, в который здоровяк вложил весь свой вес вместе со сталью доспеха, снес тварь с брусчатки — ее отбросило на пять шагов, она впечаталась в остатки каменной скамьи, хрипнула и больше не шевелилась.

Крэг, даже не сбив дыхания, стряхнул с наплечника ошметок гнилого мяса.

— Крэг тяжелее, — сообщил он и побежал дальше.

Мы нырнули в очередной лабиринт террас. До Артерий оставалась примерно треть пути. Но усталость брала свое. Я слышал, как за спиной с надрывом дышит Лира. Она держалась изо всех сил, путаясь в подоле мантии, спотыкаясь на неровностях. Страх гнал ее вперед, но у тела есть пределы.

На перекрестке двух кривых переулков ее сапог попал в выбоину. Лира вскрикнула, потеряла равновесие и упала, разодрав ладони.

— Вставай! — рыкнул я, оборачиваясь.

Поздно. С нависающего карниза бесшумно, как гигантский паук, спрыгнул гуль. Он ждал и теперь обрушился прямо на лежащую девчонку.

Лира закричала, перевернулась на спину, выставив руки вперед. Тварь придавила ей ноги, клацнув пастью в дюйме от лица. Слюна брызнула ей на щеку. Я рванулся к ней — четыре шага, меч в правой руке, голова в левой — и уже понимал, что не успеваю. Гуль вырвет ей горло раньше.

Но Лира не застыла в оцепенении, как это было раньше. Отчаяние, копившееся все эти дни, наконец прорвалось наружу. Ее глаза сузились в точки. Она не искала слов для литургических формул Коллегии — сработал чистый инстинкт, помноженный на искру дара.

Она растопырила окровавленные пальцы, направив их в слепую морду гуля.

Воздух между ладонями и тварью сжался. Не пламя, не молния — просто глухой удар силы, сплетенной из чистого Света. Вспышка была короткой, но такой яркой, что осветила переулок как днем. Гуля отбросило, будто под него подсунули копыто лошади, — он перевернулся в воздухе, морда почернела от контакта с магией.

Секундной заминки хватило. Я оказался рядом одним прыжком, обрушив клинок сверху вниз — сталь с хрустом вошла в затылок дезориентированной твари, пригвоздив ее к камням.

Я выдернул меч, рывком поднял Лиру за шиворот на ноги.

— Жить будешь, — коротко бросил я, глядя в ее безумные, красные от крови глаза. — Не отставай.

Она кивнула, отерла кровь с ладоней о подол, и мы побежали дальше.

Архитектура вокруг менялась. Глухие зиккураты уступали место более приземистым техническим постройкам. Запах пепла Равнин уже пробивался сквозь смрад гнили. Мы были близко к внешней стене города.

Но Эре-Нергал не отпускает добычу так просто.

Мы выскочили в узкую аллею, перегороженную обрушившимся акведуком. Пришлось сбросить темп, пролезая под накренившейся плитой. Я пропустил Крэга и Харгрима вперед, следя за тылом.

И тут удача решила взять перерыв.

Я выпрямился из-под камня — и в этот момент из темной, как сама ночь, водосточной трубы вынырнула тень. Беззвучно. Иссохший, неестественно быстрый упырь ударил меня сбоку, метя в незащищенную шею.

Я отпрянул, но тварь врезалась в плечо, когти рванули кожаную куртку. Я потерял равновесие, сапог скользнул по слизи, и я рухнул на спину, выронив меч. Голова Призывателя больно ударила меня по бедру, но левая рука так и не разжалась — воровская привычка беречь добычу оказалась сильнее инстинкта самосохранения.

Упырь навалился сверху. Гнилое дыхание ударило в лицо. Желтые обломанные клыки распахнулись прямо над сонной артерией. Я уперся предплечьем ему в глотку, пытаясь удержать клацающую пасть, но вес и нечеловеческая сила твари неумолимо давили вниз. Рука дрожала, сдаваясь. Капли трупного яда падали мне на щеку. Правая рука шарила по поясу в поисках кинжала, но пальцы путались в ремнях.

«Вот так это и кончится, — мелькнула отстраненная мысль. — В грязи, под куском гнилого мяса».

Упырь напрягся для последнего рывка.

Твак.

Звук был сухим и коротким. Кость треснула прямо над моим ухом.

Тварь дернулась, челюсти с лязгом сомкнулись в воздухе, не достав до горла. Обмякшее тело навалилось на меня мертвым грузом. Вонючая жижа плеснула мне на шею.

Я с трудом спихнул с себя труп, сел, тяжело дыша.

Из затылка упыря, пробив череп насквозь, торчало короткое оперенное черным пером древко. Арбалетный болт. Тяжелая столичная работа.

Я резко повернул голову туда, откуда прилетела смерть.

В десяти шагах, в густой тени подворотни, стояла фигура. Тяжело оперевшись плечом о стену, будто одна она и удерживала его на ногах. В руках — тяжелый арбалет, ствол еще подрагивал от отдачи.

Лицо цвета старой бумаги. Черные провалы под глазами, воспаленный до багрового шрам на брови. Левая рука прижата к боку, сквозь грязные бинты снова проступала кровь.

Даррен.

В груди что-то дернулось — острая смесь изумления и облегчения, которую я тут же придавил привычной маской равнодушия. Я подобрал меч, поднялся, стряхнул с плеча трупную слизь и посмотрел на него.

— Стучать в парадные двери нынче не по чину? — бросил я, подходя ближе. Постарался, чтобы голос вышел ровным, но предательская дрожь все же проскользнула.

Даррен криво, болезненно усмехнулся. Арбалет он просто повесил на крюк у пояса.

— Ты сам велел мне сторожить башню, Марек, — прохрипел он, с трудом выговаривая слова. — А потом весь город заорал, будто его режут заживо. И я подумал: если ты жив, ты не пойдешь обратно в мышеловку. Ты пойдешь к единственной открытой двери. К стокам.

Он перевел дух, поморщившись от боли в боку.

— Спустился. Прошел по крышам, пока эта дрянь сбегалась к центру. Ждал здесь. Решил: если мимо пробежит толпа упырей — значит, вы сдохли. А если побежишь ты — я успею прикрыть спину.

Я молча смотрел на него. Этот избитый, полудохлый наемник, который еще утром казался сломленным до основания, протащил себя через мертвые улицы просто потому, что знал, каким путем я пойду. Это был не подвиг из баллад. Это было высшее проявление доверия, какое мы понимаем в нашем ремесле. В Кожевенном ряду за такое убивают, чтобы не остаться в долгу. Здесь, в Эре-Нергале, это было единственным, что могло удержать нас в живых.

Даррен оттолкнулся от стены. Взгляд, до того усталый и мутный, вдруг остановился на моей левой руке.

Он смотрел на мертвую, обтянутую высохшей желтой кожей голову Призывателя. На белый обруч с жемчужиной, намертво сидящий на редких седых волосах.

В его глазах мелькнуло тяжелое понимание — кого я держу и какой ценой это далось. Он медленно сглотнул. Пауза затянулась. Потом его взгляд скользнул мне за плечо — он пересчитал подошедших. Харгрим, Лира, Крэг. Он снова посмотрел на меня, будто ожидая увидеть еще одну бесшумную тень в темном плаще.

Молчуна не было.

Даррен смотрел на меня немым вопросом. Без паники — просто нужны были факты.

Я выдержал его взгляд и коротко мотнул головой.

Лицо Даррена окаменело. Он не спросил «как» или «где». В нашем деле отрицательный кивок закрывает вопрос. Кто-то не вернулся с дела. Причины разберем потом, за кружкой эля, если найдем безопасное место.

— Идем, — глухо сказал он, отворачиваясь. — До двора со стоками не больше двух сотен шагов.

Теперь нас было пятеро. Даррен встал в центр строя, рядом с Лирой. Хромал, левая рука почти не двигалась, но само его присутствие придало отряду какую-то злую, неправильную уверенность.

Мы прорывались через последние кварталы. Здесь нежити было меньше — основная масса наверняка еще билась в истерике у площади, где мы прикончили Призывателя. Но те твари, что попадались здесь, были злее.

На перекрестке нам наперерез выскочила пара умертвий в кольчугах. Крэг принял первого на секиру, разрубив ржавое железо вместе с грудной клеткой. Второй замахнулся длинным мечом на Даррена. Наемник не мог увернуться из-за раненого бока — просто вскинул арбалет от бедра. Болт с треском пробил умертвию горло, отбросив его к стене. Я добил тварь, вогнав клинок в глазницу.

— Чисто! — рявкнул Харгрим, проскакивая мимо оседающего тела. — Вон та арка! Я узнаю эту уродскую кладку!

В груди что-то дрогнуло. Впереди, сквозь редеющий туман, проступили знакомые очертания. Высокие глухие стены без окон. Остатки обрушенной голубятни. Куча щебня и пепла в центре двора — под ней прятался вход в Артерии Утилизации, наш смердящий, но такой желанный путь домой.

— Дошли, — выдохнула Лира, и в ее голосе впервые за все эти дни прозвучала слабая, почти истеричная надежда.

Я уже открыл рот, чтобы приказать Крэгу разгребать завал над колодцем. Видимо, Бран решил замаскировать свой путь отхода.

Но слова застряли в горле.

Позади, из лабиринта улиц, откуда мы только что вырвались, донесся тяжелый, размеренный скрежет камня о камень. От него мелко дрожала брусчатка под ногами.

Бум. Скррржжж. Бум.

Я медленно, чувствуя, как холодеет спина, обернулся.

В конце длинного прямого проспекта, выступая из тумана, показались они. Слепые морды. Собачьи головы с плоскими человеческими лицами. Костяные крылья, прижатые к гранитным туловищам.

Каменные химеры Зала Архивов.

Не три, не четыре — вся стая, все големы, что стерегли библиотеку Эль-Карнаха, вышли на охоту. И шли они не просто в нашу сторону. Шли по следу магии, оставшейся на Венце, что болтался у меня в руке.

А за их спинами, заполняя улицу от стены до стены, катилась серая бурлящая волна остального городского кошмара.

— Копайте этот чертов колодец! — заорал я, срываясь на хрип, толкая Крэга в спину. — Живо!

Бум. Скррржжж.

Погоня заставляла брусчатку дрожать, как натянутую на барабан кожу, и дрожь эта прошибала через подошвы до самых зубов. Я не оглядывался — оборачиваться значило терять доли секунды, а их у нас не осталось. Цель была видна: куча битого кирпича и серого пепла в центре глухого двора. Под ней прятался спасительный зев Артерий Утилизации.

Крэг рванул вперед первым, повинуясь моему крику. За ним, хрипя и спотыкаясь, спешили Лира и Харгрим. Даррен, зажимая раненый бок, бежал тяжело, с надрывом, но не отставал. Я замыкал этот отчаянный забег, сжимая в левой руке голову Призывателя — Венец на ней казался тяжелее пушечного ядра.

Мы влетели во двор.

— Раскидывай камни! — крикнул я гиганту, готовясь принять бой. Меч со свистом покинул ножны. Я развернулся лицом к арке, через которую мы только что бежали, и приготовился дорого продать свою шкуру.

Но Крэг не успел даже занести ногу над ближайшим обломком. Куча щебня перед ним шевельнулась. Камни с сухим шорохом покатились в стороны, и из мрака колодца вынырнуло лицо. Широкое, рубленое лицо, покрытое паутиной белых шрамов и слоем серой пыли.

Капитан Гаррис.

— Шевелитесь, мать вашу! — заорал командир гвардейцев Валериана голосом, скрипучим, как несмазанное колесо. Он отшвырнул кусок сгнившей доски и замахал рукой в железной перчатке. — Долго вас тут ждать⁈

Челюсть у меня отвисла. На секунду мой циничный мозг просто отказался верить. Они не ушли. Они ждали нас. Ждали в самом сердце мертвого города, хотя давно могли бы быть на полпути к Пепельным Равнинам.

«Сентиментальные ублюдки, — мелькнула злая, но неожиданно теплая мысль. — Чуть не сдохли здесь ради нас. И зачем? Чтобы теперь я чувствовал себя должником».

— Живо вниз! — рявкнул я, стряхивая оцепенение.

Поздно.

Из арки, ведущей во двор, хлынул серый поток. Первыми летели не химеры — те были слишком тяжелы. Первыми во двор ворвались гончие и упыри: морды в клыках, когти, высекающие искры из камня. Расстояние между нами и их разинутыми пастями таяло с пугающей скоростью. Тридцать шагов. Двадцать.

Мы не успевали. Даррен с пробитым боком, вымотанная Лира, пыхтящий на коротких ногах Харгрим — они просто не могли по одному протиснуться в узкую горловину колодца. Нас порвут прямо на его краю.

Я поднял меч, готовясь встретить первую тварь, понимая, что дальше — конец.

И в этот момент Крэг, стоявший у колодца, взревел, как раненый медведь. Не боевой клич — рев искренней, почти человеческой утраты. Гигант смотрел на свою двуручную секиру. Ту самую, которую он с нежностью звал «не проклятой» и каждую ночь протирал куском ветоши. В его мутных глазах на миг отразилась вся скорбь мира. А потом он с яростным кряком швырнул ее прямо в лица бегущей стаи.

Тяжелый кусок железа, пущенный с силой катапульты, прорубил просеку в первых рядах нежити — снес головы двум тварям, сбил с ног еще троих.

Не теряя ни секунды, Крэг развернулся к Харгриму и Лире.

— Эй, ты что творишь, лысый… — начал было гном, но осекся, когда огромная, изрезанная шрамами ладонь сомкнулась на его кожаном нагруднике.

Крэг подхватил Харгрима под мышку, как бочонок с элем. Другой рукой так же сгреб Лиру за талию. Девушка пискнула от неожиданности, а гном разразился такой многоэтажной бранью на древнегномьем, что, казалось, штукатурка со стен должна была осыпаться сама.

— Пусти, каменная башка! Подсумки! Порох помнешь! — вопил Харгрим, болтая ногами.

— Волшебница не дрыгается, — флегматично объявил Крэг, не обращая на гнома внимания и сжимая Лиру так, что та лишь судорожно вдохнула. — Гном дрыгается. Крэг уронит гнома первым.

С этим двойным, отчаянно матерящимся и повизгивающим грузом он сделал два огромных шага к краю колодца.

— Держи, бородатый человек! — рыкнул он и попросту швырнул Харгрима в руки опешившего Гарриса.

Гном с воплем рухнул в дыру, больно приложившись о железную скобу. Лиру Крэг опустил чуть бережнее — просто протолкнул в проем.

— Даррен, пошел! — крикнул я, отбивая мечом прыжок первого добравшегося до нас упыря.

Даррен не заставил себя упрашивать. Стиснул зубы, перевалился через край и исчез в темноте стоков. Крэг, не раздумывая, тяжело ухнул следом.

Остался только я.

Упыри уже были совсем рядом — я чувствовал их смрадное дыхание. Один, с наполовину содранной кожей на черепе, бросился мне под ноги. Я отшвырнул его сапогом, полоснул мечом по горлу другого и, не оглядываясь, нырнул в спасительную темноту колодца.

Я падал, не пытаясь ловить скобы — просто летел вслепую, надеясь, что Гаррис и остальные успели убраться с пути. Плечи больно ударились о склизкие стенки. Я сгруппировался, и сапоги с глухим стуком врезались во что-то мягкое и вонючее. Надо мной, в сером квадрате света, уже мелькали силуэты нежити. Когти скрежетали по камню — твари пытались протиснуться в узкий проем, рыча и захлебываясь слюной.

Я перекатился, вскочил на ноги и оказался в густой удушливой темноте Артерий Утилизации.

Воздух здесь был влажным, пах гнилью и старой кровью, но после уличного смрада показался мне почти сладким.

Рядом, в тусклом зеленоватом свете гномьего фонаря, собрался отряд. Харгрим потирал ушибленный локоть и злобно бормотал что-то, Гаррис с парой уцелевших гвардейцев, и Крэг — с пустыми руками, с нескрываемым сожалением глядящий вверх.

А чуть в стороне, прислонившись к влажной стене, стоял Бран.

Живой. Целый. С рыжей всклокоченной бородой и своей фирменной, чуть наглой ухмылкой, в которой не хватало пары зубов.

— Ну что, воры, — протянул горец, отлепляясь от стены. Его голос прозвучал музыкой посреди этого ада. — Явились наконец? Я уж думал, вы решили остаться и пожить в каком-нибудь дворце.

Я выдохнул — узел в груди немного ослаб.

— Ты дурак, Бран, — сказал я, пряча улыбку за привычным цинизмом. — Мог бы уже пить эль за внешней стеной.

— И пропустить дележ вон той красивой цацки в твоей руке? — он кивнул на голову Призывателя с Венцом. — Я дикарь, но не дурак.

Бран шагнул ближе, оглядывая нас. Взгляд задержался на Лире. Она стояла, прижимая к груди сверток с ониксовыми плитами, тяжело дыша и дрожа всем телом. Лицо в грязи, синяя мантия изодрана, на коленях свежие ссадины.

Горец шагнул к ней. На лице проступило искреннее облегчение. Он было раскрыл огромные ручищи, явно намереваясь сгрести ее в охапку, но в последний момент осекся — то ли вспомнил про грязные руки, то ли просто смутился собственного порыва. Руки неловко повисли в воздухе, и он сделал вид, что просто хотел стряхнуть с нее пыль.

— Экая ты… извалялась вся, — проворчал он, неуклюже похлопывая ее по изодранному плечу. — Как поросенок из хлева, честное слово. Я думал, в Коллегии учат заклинанию от грязи.

Лира моргнула. Напряжение в глазах на миг сменилось растерянностью, потом на бледных щеках выступил румянец, совсем не подходящий к обстановке. Она опустила голову, пряча смущение, и тихо, но искренне фыркнула.

— Учат, — пробормотала она. — Но, видно, на тебя оно не действует.

Бран рассмеялся — коротко, беззаботно. Это была странно теплая минута передышки среди гниющего мрака. Момент, напомнивший, ради чего вообще стоит цепляться за жизнь.

Но Эре-Нергал не терпит долгих пауз.

Сверху раздался хруст. Первый упырь, не удержавшись на краю, с воем рухнул в колодец. Он тяжело плюхнулся на пол стока в трех шагах от меня, сломав лапу, но тут же зашипел и попытался подняться.

За ним, цепляясь когтями за ржавые скобы, полезли другие.

— Перерыв закончен! — рявкнул капитан Гаррис, мгновенно преображаясь. Вся его солдатская выучка вернулась разом. — В строй! Держим горловину!

Гвардейцы, несмотря на раны и усталость, привычно сомкнулись, выставив помятые щиты. Мечи тускло блеснули в зеленом свете. Даррен, шипя от боли, встал слева от них, сжимая в здоровой руке короткий клинок. Бран выхватил свой обломанный меч и встал рядом с Лирой.

— Крэг, твою мать, возьми хоть что-нибудь! — крикнул я, видя, как гигант стоит с пустыми руками, с тоской поглядывая наверх.

Здоровяк моргнул, огляделся, подошел к стене, ухватился за толстый ржавый прут, торчащий из старой кладки, и с натужным кряком выдернул его с корнем, осыпав нас крошевом. Прут был толщиной в мою руку и длиной в три фута.

— Крэгу не нравится эта палка, — меланхолично сообщил он, взвешивая ржавчину в ладони. — Не острая. Но бить можно.

Я втиснулся между Дарреном и одним из гвардейцев, перехватывая кинжал.

Первая волна нежити обрушилась на нас.

Узкий коридор Артерий Утилизации стал для них горлышком бутылки, а для нас — колодой мясника. Твари падали сверху, ползли по стенам, бросались на нас, обезумевшие от воли Того-Кто-Во-Тьме.

Я вогнал кинжал в глазницу первому упырю, провернул, выдернул и тут же рубанул мечом по шее следующего. Гаррис и его люди работали рядом с мрачной, механической четкостью: удар щитом, короткий выпад, откат. Бран рубил обломком меча так, будто это был двуручный топор, сопровождая каждый удар рычанием. Крэг действовал просто и страшно — не колол, а обрушивал ржавый прут на головы тварей с такой силой, что черепа лопались, как переспелые дыни, разбрызгивая по стенам черную слизь.

Но тварей было слишком много.

Они лились сверху сплошным потоком. Усталость снова сковывала мышцы. Рука наливалась свинцом, дыхание сбивалось, в горле стоял привкус гнилой крови. Гвардеец со сломанной рукой не удержал строй — когти упыря распороли ему бедро. Он вскрикнул, осел на колено, и твари тут же навалились на него, пытаясь утащить в темноту. Даррен с трудом отбил одного, но на его место тут же прыгнул другой.

Мы захлебывались в этом потоке.

— Харгрим! — крикнул я, отшвырнув очередную тварь сапогом. — Сделай хоть что-нибудь, или мы тут все сгнием!

— Да делаю я, делаю! — донесся сзади истеричный, пронзительный визг гнома. — Думаешь, легко лепить заряды, когда над ухом орут и воняет, как в нужнике огра? Не подгоняй мастера, человечишка!

Я скосил глаза. Харгрим сидел на корточках в десяти шагах позади. В зеленом свете фонаря было видно, как его толстые, закопченные пальцы с лихорадочной, но безупречной точностью вминают серый порошок в щели древней кладки, под несущие арки стока. Он вставлял капсюли, протягивал тонкие детонирующие шнуры, связывая заряды в единую сеть. Никакой суеты — каждое движение выверено до последнего дюйма.

— Да чтоб этих зодчих приподняло и хлопнуло! — матерился гном, откусывая кусок шнура зубами. — Строили на века, суки! Раствор каменный, не пробьешь! Теос всемогущий, пошли мне искру потолще, чтобы эту дрянь разворотило!

Мы держались из последних сил. Крэг, чей прут уже погнулся от ударов, просто давил нежить массой, оттесняя ее назад. Даррен хрипел, лицо у него побелело до цвета мела. Я чувствовал, как лезвие кинжала вязнет в плоти, теряя остроту.

— Готово! — взревел Харгрим. — Назад! Все назад, мать вашу, если не хотите стать фаршем!

Мы начали пятиться. Шаг за шагом, не ломая строй, отбиваясь от наседающих тварей. Пять шагов. Семь. Десять.

Гном стоял у стены, сжимая кресало, глаза лихорадочно блестели.

— Дальше! — орал он. — Еще пять шагов!

Мы отступили, и Харгрим, дождавшись, пока передние ряды упырей вбегут прямо под заминированную арку, чиркнул кремнем.

Искра лизнула шнур.

— Ложись! — рявкнул я, падая на живот и закрывая голову руками.

Взрыв оказался не просто громким — сокрушительным.

Сжатое пространство Артерий многократно усилило детонацию. Пол дернуло так, что зубы лязгнули. Ударная волна прокатилась по стоку, швырнула нас друг на друга в облаке едкого дыма и каменной пыли.

В ушах стоял пронзительный звон. Я поднял голову, щурясь сквозь дым.

Гном не подвел. Заряды легли идеально. Несущая арка не выдержала направленного взрыва. Свод коридора, выложенный из массивных блоков, с оглушительным затяжным грохотом обрушился вниз, похоронив под собой десятки упырей. Огромные куски гранита перекрыли проход сплошной стеной, отрезав нас и от колодца, и от потока нежити.

Тишина.

Настоящая, тяжелая, оглушающая — нарушаемая только шорохом осыпающегося щебня да нашим хриплым дыханием.

Я лежал на холодном, покрытом слизью полу, чувствуя, как мелко дрожат руки. Меч выпал из пальцев. Я медленно перевернулся на спину, глядя в темный свод.

Рядом закашлялся Харгрим. Даррен со стоном сполз по стене вниз. Бран сидел на корточках, тяжело дыша, и смотрел на груду камней с таким уважением, будто перед ним явился сам Теос. Крэг просто стоял, сжимая свой погнутый ржавый прут, и задумчиво его разглядывал.

Мы были живы. Мы оторвались от погони. И у нас в руках был Венец Жемчужных Королей.

Я закрыл глаза. На губах расползлась слабая, вымотанная усмешка.

Впереди нас ждал долгий смердящий путь по трубам Артерий Утилизации до самых Пепельных Равнин. Но это было потом. Сейчас у нас была передышка. Маленькая, шаткая, пропахшая порохом и кровью — но такая желанная.

Свет в конце туннеля — красивая метафора для храмовых проповедников. В жизни, когда ты ползешь по древней сточной трубе, спасаясь от легионов обезумевшей нежити, свет означает только одно: впереди дыра, из которой тянет лёгким сквозняком и запахом внешнего мира.

Мы не выходили из Эре-Нергала героями. Мы выползали из его смердящей утробы, как побитые, полудохлые крысы, которых чудом не смыло потоком нечистот. Эхо взрыва, устроенного Харгримом, все еще гудело у меня в голове тупой, пульсирующей болью. Уши заложило так плотно, что собственное сипящее дыхание казалось мне шумом морского прибоя. Я полз первым, цепляясь изодранными в клочья перчатками за склизкие швы тысячелетней кладки. Колени, прикрытые лишь плотной кожей штанов, давно стерлись в кровь о шершавый камень. Каждый локоть давался с боем, будто труба тянула меня назад.

Позади кто-то надсадно кашлял, выхаркивая из груди пороховую гарь и вековую пыль. Я не оборачивался. Просто механически переставлял руки.

Левая рука онемела от кисти до самого плеча. Пальцы, сведенные судорогой, намертво вплелись в жесткие, слипшиеся от черной демонической крови седые волосы. Голова Призывателя, которую я тащил за собой по дну стока, казалась мне самым тяжелым грузом на свете. Она глухо билась о неровности кладки, мертвые зубы клацали о кирпич, а белый ониксовый обруч Венца с матовой жемчужиной то и дело больно впивался мне в костяшки. Абсурдная, дикая ноша. Я — вор, привыкший прятать добычу в потайные карманы, а сейчас волочил за собой отрубленную голову чернокнижника с божественной короной, застрявшей на макушке. Захотелось истерично рассмеяться, но пересохшее горло выдало только жалкий сип.

Уклон трубы пошел вверх. Серый прямоугольник выхода начал стремительно расти.

И тогда я почувствовал его. Воздух.

Он ударил в лицо, как ледяная пощечина. Не пах тысячелетним тленом, серой, кислотой или прокисшей кровью. Просто зола. Обычная, мертвая, сухая зола Пепельных Равнин. Впервые за эти сутки, слившиеся для меня в один бесконечный кошмар, я вдохнул воздух, в котором не было разлито безумие. Этот вдох обжег легкие, будто я хлебнул неразбавленного спирта, — на глазах выступили слезы.

Рука вцепилась в обломанный край железной решетки на выходе. Я подтянулся, стиснув зубы, вытолкнул плечи наружу и перевалился через каменный порог. Тело рухнуло в мягкий серый пепел. Я перевернулся на спину, раскинул руки и просто лежал, жадно хватая ртом этот грязный, пыльный, но невероятно живой ветер.

— Давай, давай, тяни! — раздался хриплый голос совсем рядом.

Чьи-то руки в жестких рукавицах подхватили меня под мышки, оттаскивая от края провала. Я скосил глаза.

Гвардейцы. Люди герцога Валериана, которых Бран увел из башни.

Их было трое. Выглядели они, как восставшие мертвецы: щетина отросла клочьями, глаза ввалились и почернели, лица покрыты грязью и запекшейся кровью. Тот парень, которого еще недавно трясло от каждого звука, теперь, стиснув зубы, тянул за ворот мантии Лиру, помогая ей выбраться из трубы. Рядом солдат со сломанной рукой, неловко работая одной здоровой конечностью, подхватывал вываливающегося следом пыхтящего Харгрима.

Они нас похоронили. Я читал это в их резких, лихорадочных движениях. Сидели на границе мертвого города, слушали этот адский вой, чувствовали дрожь земли — и были уверены, что мы там навсегда остались. И теперь тащили нас из этой дыры так отчаянно, будто вытягивали самих себя с того света.

— Осторожнее, ублюдок, у меня там рана! — прохрипел из трубы Даррен.

Двое гвардейцев тут же переключились на него — бережно, но крепко ухватили нашего бывшего командира за плечи и вытянули наружу. Даррен рухнул в пепел, скрючившись, прижимая ладонь к сочащемуся кровью боку, но на сером лице блуждала слабая, безумная улыбка. Последним, с лязгом и скрипом, выбрался Крэг — отряхнул колени так, будто просто споткнулся на лестнице.

Контуженный молодой гвардеец, отпустив Лиру, торопливо отстегнул от пояса флягу. Шагнул к Крэгу, протянул воду, потом обернулся ко мне — хотел предложить и мне, — но взгляд его вдруг упал ниже, на мою левую руку. Парень замер. Глаза расширились, впившись в мертвую, изувеченную голову Призывателя с обнаженным черепом на одной половине лица. В тусклом свете равнин жемчужина Венца тускло, потусторонне мерцала. Гвардеец побледнел до синевы. Рука с флягой дрогнула. Он инстинктивно отступил на полшага и быстрым, скомканным жестом сложил в воздухе круг — обережный знак Теоса.

Я усмехнулся криво, не разжимая пальцев на волосах мертвеца.

«Твой бог, парень, не спускается в такие глубины, — подумал я. — Нас оттуда вытащил не Свет. Нас вытащил гномий порох, удар секиры и вот этот дохлый кусок мяса, которого ты сейчас так боишься».

Пепел рядом со мной зашелестел под тяжелыми, размеренными шагами.

Я медленно поднял взгляд. Капитан Гаррис.

Командир южных рот выглядел так, будто за эти сутки постарел на десяток лет. Морщины у рта превратились в глубокие рытвины, седая борода слиплась от пота. Доспех превратился в искореженные лохмотья, но спину капитан держал ровно — так держится человек, привыкший отдавать приказы даже стоя на краю собственной могилы.

Гаррис остановился в двух шагах, посмотрел на меня, сидящего в пыли, потом перевел взгляд на мой трофей. Ни отвращения, ни трепета.

Он опустился на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Я слышал грохот, — проскрипел он. — Думал, город провалился в Бездну.

— Почти, капитан, — ответил я, с трудом сглатывая сухой ком. Голос звучал хрипло, чужим. — Мы просто громко хлопнули дверью на прощание.

Гаррис едва заметно кивнул. Между нами не было места для благодарностей и сантиментов. Мы жили по разные стороны закона, но понимали друг друга лучше, чем любые дипломаты.

— Бран вывел нас к старым фортам на границе пустошей, — деловито сказал он. — Там безопасно. Что будешь делать дальше, Марек? Контракт герцога сгорел вместе с отрядом. Хочешь — проводим вас до ближайшего гарнизона на Южном тракте. Мы у тебя в долгу. А такое не забывают.

Я смотрел в его суровое лицо. Предложение было щедрым. Эскорт из потрепанных, но опытных бойцов отпугнул бы любого желающего поживиться на дороге. Но я — вор. А воры с королевскими регалиями в мешке не путешествуют в компании солдат, чья верность держится только на честном слове и чувстве долга.

— Благодарю, капитан, — я покачал головой. — Но у нас свой путь, а у вас свои раненые. В большом отряде слишком много шума, а мы любим тишину. К тому же…

Я криво улыбнулся, сплюнул в пепел.

— Хорошая сталь встречается реже золота. Побереги свою для нового нанимателя. Здесь мы расходимся.

Гаррис не стал спорить — понимал логику одиночки. Молча снял с пояса тяжелую флягу в темной коже и протянул мне.

— Южная настойка. Дрянное пойло, но кровь гоняет получше любого лекаря. Оставь себе.

Я принял флягу. Наши руки встретились — его, жесткая, в помятой стальной перчатке, моя — изрезанная, в лохмотьях кожи. Короткое, крепкое рукопожатие сказало все, что нужно: признание, прощание, понимание того, что каждый из нас только что вырвал свою жизнь из чужих зубов. Гаррис поднялся, отвернулся и пошел к своим людям, раздавая короткие приказы на отход.

Я выдернул пробку зубами и сделал большой глоток. Жидкость прожгла горло, прокатилась по пищеводу вниз, и внутри разлилось грубое, спасительное тепло. Я опустил флягу и впервые огляделся, позволяя себе рассмотреть, что происходит с моим отрядом в эти первые минуты полной, звенящей безопасности.

Странное было зрелище. Хрупкое чудо, в которое пока никто до конца не поверил.

Харгрим сидел прямо в сером пепле, раскинув короткие ноги. Дышал тяжело, но закопченные пальцы уже сами собой тянулись к подсумкам. Гном развязал тесемки и принялся деловито, с почти маниакальной сосредоточенностью пересчитывать оставшиеся заряды.

— Три запала… одна шашка… кусок шнура… — бубнил он себе под нос, поглаживая каждый цилиндр. — Спасибо вам, золотые мои. Спасибо вам, руки мастера. Не будь у меня хорошего помола селитры, нас бы уже дожевывали гули. Клан Железной Кирки… мы еще покажем этим столичным выскочкам.

Рядом, возвышаясь над остальными, стоял Крэг. Здоровяк бросил свой погнутый прут в пыль. Не стал проверять ремни кирасы или точить оружие — просто закрыл глаза, поднял испещренное татуировками лицо навстречу холодному ветру равнин и глубоко, шумно вдохнул.

— Воздух здесь не воняет, — с детской серьезностью прогудел он в пустоту. — Пахнет пылью. Пыль — это хорошо. Пыль не кусается.

Лира сидела на корточках в нескольких шагах от меня. Синяя мантия превратилась в грязные лохмотья, колени были разодраны в кровь. Обеими руками волшебница прижимала к груди холщовый сверток с ониксовыми табличками — так крепко, что пальцы побелели. Зачем они ей сейчас? Смотрела прямо перед собой, невидящим взглядом, а по грязным щекам текли слезы. Не всхлипывала, не билась в истерике — просто тихо плакала, будто наконец прорвало ту плотину страха и напряжения, что держала ее последние сутки. Позволяла воде вытекать, осознавая, что ее больше никто не попытается сожрать в следующую секунду.

Бран с его вечно растрепанной рыжей бородой тяжело опустился рядом. Горец сам выглядел не лучше: рана на руке все еще кровоточила, глаза запали, но он упрямо цеплялся за свою наглую ухмылку. Неловко похлопал ее огромной ладонью по плечу.

— Эй, пташка, ну чего ты сырость разводишь? — проворчал он, пытаясь придать голосу беззаботности. — Ты сейчас больше похожа на трубочиста, которого пожевала собака, чем на волшебницу из Коллегии. Вот доберемся до Вольных Городов — куплю тебе ведро горячей воды. И мыло. Забудешь этот склеп, как дурной сон.

Лира не ответила, но чуть подалась к нему, принимая это грубое, неуклюжее утешение.

А Даррен просто лежал. Бывший командир распластался на пепельной земле, раскинув руки. Грудь тяжело, со свистом вздымалась. Он не зажимал рану, не проверял клинок — просто лежал и смотрел в светлеющее, теряющее багровые тона небо. И впервые за все время этой экспедиции его лицо разгладилось. Он закрыл глаза — спокойно, без страха, что не откроет их снова. Он выжил. Цена была страшной, но он выкупил свою жизнь обратно.

Я смотрел на них, и внутри было тихо. Никакой эйфории, никакого торжества. Мы вошли в Бездну, вырвали из ее пасти самую дорогую вещь на континенте — и вышли. Замок вскрыт.

Я наконец разжал пальцы левой руки. Окоченевшие суставы скрипнули. Голова Призывателя мягко упала в пепел. Я не стал ее пинать — просто наклонился, уперся сапогом в мертвую скулу и аккуратно, стараясь не помять металл, потянул белый обруч вверх. Венец соскользнул с волос с тихим шелестом.

Разглядывать его я не стал. Не примерял, не любовался жемчужиной. Завернул в кусок холстины, оторванный от плаща, и сунул на самое дно заплечного мешка.

Потом отвернулся от отдыхающего отряда. Прошел несколько шагов от стен города и остановился, оглянувшись назад.

Эре-Нергал возвышался надо мной словно древний великан. Огромное черное пятно, въевшееся в лазурь далекого Сапфирового моря. Лабиринт мертвых зиккуратов, укутанных гниющим желтоватым туманом. Город, выпивший души своих создателей и продолжающий корчиться в вечной агонии. А в самом центре, над усеченной вершиной Дворца Слез, все еще курился остаток багровой воронки. Тот-Кто-Во-Тьме бушевал. Лишенный любимой игрушки, бог Бездны рвал на куски собственные владения, и даже отсюда, за его стенами, я чувствовал слабую, злую вибрацию земли.

Пусть беснуется.

Я снова поднес флягу Гарриса к губам, глотнул еще раз, обжигаясь. Сплюнул в пепел.

В Кожевенном ряду говорят: не оглядывайся на дом, который только что обчистил. Я нарушил это правило. Смотрел на величайший склеп этого мира и понимал простую вещь. Мы не победили этот город. Его нельзя победить. Мы просто оказались достаточно мелкими и достаточно быстрыми, чтобы проскользнуть между его зубов.

И этого было более чем достаточно.

Я опустил флягу и почувствовал, как в груди ворочается что-то непривычное. Теплое, тяжелое, требующее выхода.

Всю жизнь я избегал слов. Слова — удел столичных аристократов, произносящих длинные тосты на балконах особняков, пока мы, воры, чистим их сейфы в подвалах. Слова — инструмент жрецов, продающих утешение за монету. Пафос я презирал. Верил в тишину сапог, в мягкий щелчок отмычки в замке и в то, что лучший монолог — тот, который прокручиваешь про себя, пересчитывая добычу в укрытии.

Но сейчас тишина ощущалась неправильной.

Я чувствовал за спиной людей. Изломанных, пропахших потом, страхом и порохом — но живых. Людей, с которыми я только что протащил свою шкуру сквозь филиал преисподней и вышел с другой стороны. И впервые за многие годы захотелось сказать что-то вслух. Не богам — плевать на них. Не мертвому городу — пусть подавится собственной злобой. Им.

Я криво усмехнулся, покачав головой. Марек из Кожевенного ряда толкает речь. Старик Сайлас, если бы он мог видеть, рассмеялся бы мне в лицо. Но порыв было не задавить.

Оборачиваться я не стал. Взгляд оставался прикован к багровой воронке над Дворцом Слез, но голос прозвучал достаточно громко, чтобы ветер донес его до каждого, кто сидел сейчас в пепле у меня за спиной.

— Знаете, — начал я, и голос вышел слегка хриплым, — в Столице есть хорошая поговорка. Если влез в дом с охраной, злыми псами и хитрыми замками и вышел живым — не считай золото, пока не выпил первую кружку эля в своей таверне. Потому что золото может оказаться фальшивым, а стража — ждать за углом.

Я выдержал паузу, дал словам осесть. Сзади зашуршало — кто-то из людей Гарриса пересел, звякнув помятой кирасой.

— Но сегодня я готов нарушить это правило, — продолжил я громче. — Потому что то, что мы оттуда вытащили — не просто золото. Это легенда. А то, как мы это сделали, — то, о чем барды будут петь в песнях лет через сто. Только все переврут, конечно.

Я вздохнул, и перед глазами промелькнули лица тех, кто не вышел из Эре-Нергала.

— Мы оставили там многое. И многих, — я говорил ровно, но без привычной ледяной отстраненности. — Гвардейцы Валериана. Наемники, продавшие мечи за герцогские дукаты. Я не знал их имен, мне плевать на их нанимателя. Но они встали щитом к щиту против Слепых Судей и перемалывали упырей, давая нам время. Умерли как солдаты. Заслуживают, чтобы кто-то, кроме их казначея, помнил их последний вдох.

Пальцы левой руки, сжимавшие до этого волосы на голове Призывателя, невольно напряглись.

— И Молчун.

Я произнес это имя — вернее, кличку, которую сам ему дал, — с неохотным, тяжелым признанием.

— Тварь. Голем. Создание из праха и чужой воли. Называйте как хотите. Наниматель послал его следить за нами, как за расходным материалом. Но когда дошло до дела, этот кусок серой пыли не дрогнул. Принял удар, приготовленный чернокнижником. И в последний миг, рассыпаясь в труху, не соврал. Не попытался выслужиться. Просто сказал не доверять никому — и замолчал навсегда. Я видел людей, которые перед смертью вели себя куда менее достойно, чем эта кукла.

Я слегка повернул голову, чтобы краем глаза видеть отряд.

Даррен лежал на пепле, прикрыв глаза, но я знал: он слушает каждое слово.

— Даррен, — голос смягчился, хотя я тут же попытался прикрыть это сарказмом. — Старый упрямый ублюдок. Я оставил тебя в башне. А ты, сломленный, с распоротым боком, протащил себя через полгорода и сел у водостока с арбалетом наперевес. Просто потому, что знал: я пойду именно этим путем. Не будь твоего болта, я бы сейчас догнивал в объятиях упыря. В нашем ремесле за такое убивают, чтобы не оставаться в долгу. А я просто скажу: ты все еще неплохо стреляешь для калеки.

Сзади раздался тихий, болезненный смешок. Даррен не открыл глаз, но губы растянулись в слабой улыбке.

— Харгрим, — я посмотрел на гнома, замершего с наполовину застегнутым подсумком в руках. — Твой порох воняет, ловушки шумят, как стадо пьяных троллей, а характер невыносим. Ты меряешь жизнь и смерть в унциях селитры и качестве заклепок. Но, клянусь Теосом, твои взрывы дважды спасли наши шкуры. Вернемся — куплю тебе тот бочонок светлого эля, о котором ты столько ныл.

Гном недовольно засопел, попытался нахмуриться, но я видел, как блеснули его глазки-бусинки — довольные до крайности.

— Крэг, — я взглянул на гиганта, подставившего лицо ветру. — До сих пор не уверен, есть ли в твоей голове мысли сложнее «бить» и «не бить». Но та простота, с которой ты швырнул свою драгоценную непроклятую секиру прямо в толпу мертвечины, не раздумывая ни секунды, чтобы освободить нам путь… это стоит больше любых слов.

Здоровяк медленно моргнул, переваривая услышанное, и серьезно кивнул.

— Секира была хорошая. Но маленькая волшебница и бородатый человек — лучше, — прогудел он.

Я перевел взгляд на Лиру. Она сидела, обняв колени, синяя мантия изорвана в клочья, а на перепачканном лице застыла странная, светлая усталость.

— Пташка, — я усмехнулся, и на этот раз тепло. — Пришла в этот город запуганным ребенком, который прятался за чужие спины и боялся собственной тени. А уходишь человеком, который жжет упырей голыми руками и разгадывает древние проклятия там, где ломаются ветераны. Если в твоей Коллегии все такие недоучки, архимагам стоит начать бояться.

Лира опустила глаза, щеки снова залил румянец, но она не отвернулась — только крепче прижала к груди сверток с ониксом.

Наконец я посмотрел на Брана. Горец сидел рядом с ней, опираясь на обломанный меч, и его фирменная ухмылка проступала даже в тусклом свете равнин.

— И ты, рыжий дикарь, — я покачал головой. — У тебя был шанс. Ты вывел солдат, был на свободе. Мог давно топать к Южному тракту, насвистывая похабные песенки. Но вернулся в мышеловку. Полез обратно в стоки, чтобы вытащить наши задницы. Это было феноменально глупо. И за это я, так и быть, позволю тебе нести мой мешок до ближайшего трактира.

Бран расхохотался — громко, раскатисто, хлопнул себя по бедру. Харгрим не выдержал и тоже заскрипел смехом. Даррен слабо улыбался. Гвардейцы переглядывались, и на изможденных лицах впервые проступила тень облегчения.

Этот смех был бальзамом на открытую рану. Мы были грязными, израненными, воняющими смертью наемниками. Но живыми.

Я отвернулся от них, снова обратив лицо к Эре-Нергалу.

— Самое трудное позади, господа, — сказал я, и в голосе прозвучало то самое, знакомое, вороватое предвкушение. — Мы залезли в карман к богу, пережили его пробуждение, переиграли чернокнижника с его демонами. Осталось самое простое и сладкое ремесло на свете.

Я поднял руку с флягой, салютуя черным шпилям мертвого города.

— Дорога домой. Прощай, Эре-Нергал. Спасибо за гостеприимство, прекрасные виды и занимательные беседы со статуями. Но, если честно, постель у тебя жестковата, а соседи слишком шумные. Мы, пожалуй, пойдем.

За спиной раздался дружный, надтреснутый гул одобрения. Харгрим что-то гаркнул на древнегномьем, Бран присвистнул. Это было почти счастье. Хрупкое, пахнущее порохом, но настоящее.

Я улыбнулся, предвкушая звон монет и горячую воду в лохани. Пора было уходить.

Я начал разворачиваться, перенося вес на правую ногу, чтобы шагнуть прочь от обрыва.

И в этот самый момент, когда я уже представлял будущую попойку в теплой таверне, голова Призывателя, лежавшая на пепле, шевельнулась. Не от ветра.

Правая половина лица Призывателя — голая желтая кость без плоти — оставалась мертвой. Но левая, изуродованная гримасой боли, начала меняться. Истлевшие, покрытые струпьями веки дрогнули с сухим, бумажным шелестом. Медленно поползли вверх. Единственный глаз открылся. Это был уже не мутный, залитый кровью глаз старика, которого я пробил арбалетным болтом. И не белесая слепая пленка обычной нежити. На меня смотрела тьма. Живая, клубящаяся, с мириадами крошечных серебристых искр внутри. В этом взгляде не было ни ярости, ни голода — только чистое, ледяное торжество. Торжество существа, тысячелетиями ждавшего, пока кто-то откроет нужную дверь, и теперь дождавшегося.

За спиной оборвался смех. Харгрим подавился воздухом. Крэг издал низкий, утробный звук — так рычит зверь, почуявший пламя. Я слышал, как лязгнули клинки, выхваченные Гаррисом и его людьми, как скрипнула тетива арбалета в руках Даррена.

Но никто не сдвинулся с места. Всех парализовала аура, исходящая от куска мертвой плоти, лежащей в пепле.

Сухие, растрескавшиеся губы Призывателя медленно, с влажным треском, растянулись в широкой, неестественной улыбке. Обнажились серые зубы. Из приоткрытой пасти вырвалось тихое сухое шипение. Потом оно переросло в скрежет, будто два ржавых клинка терлись друг о друга в глубокой пещере. Наконец скрежет сложился в смех. Тихий, царапающий, вибрирующий смех, отдававшийся прямо в голове, от которого ломило виски. Он набирал силу, заглушая ветер и далекий гул мертвого города.

Смех оборвался так же резко, как начался.

Мертвые губы шевельнулись. Голос, вырвавшийся из пустой гортани, не принадлежал ни Призывателю, ни Тому-Кто-Во-Тьме, ни Архитектору Эль-Карнаху. Голос, сотканный из шепота тысяч душ, слитых в единый ледяной аккорд.

— Глупцы… — произнесла голова. Каждое слово падало, как капля яда в чистую воду. — Жалкие, суетливые детишки, копошащиеся в грязи… Вы правда решили, что кража закончилась в тот миг, когда белый металл сменил владельца?

Глаз, полный клубящейся тьмы, впился в мое лицо, читая на нем каждый оттенок зарождающегося ужаса.

— Думали, Венец — просто вещь? Кусок золота, который можно сунуть в мешок и унести? — мертвые губы изогнулись в еще более гротескной усмешке. — Венец не крадут. Он сам выбирает себе носителя. И выбор сделан в тот самый миг, когда твоя рука, вор, сомкнулась на белом золоте у стен древнего зиккурата.

Взгляд помимо воли метнулся к заплечному мешку, брошенному на пепел у моих сапог. Туда, где лежал завернутый в холстину обруч с матовой жемчужиной. По спине, вдоль хребта, пополз могильный холод.

— Тот, кто держит его сейчас, — продолжал голос с издевательским, безграничным превосходством, — даже не подозревает, что стал вратами. Радовались, что пережили Эре-Нергал? Смеялись над мертвым городом?

Голова в моей руке дернулась, будто кивая собственным чудовищным мыслям.

— Эре-Нергал был лишь колыбелью. Прологом. Настоящая охота… настоящая цена… ваш настоящий кошмар… только начинаются.

Глаз вспыхнул слепящим серебром, и смех — холодный, торжествующий, обещающий вечность мучений — снова ударил мне в голову, затапливая сознание тьмой.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.