Панкрат встал, покачнулся, весьма достоверно изображая пьяного, оперся на трость с одной стороны и на мое плечо с другой. Оглядел площадь, сфокусировал взгляд на стоящих на крыльце. На приоткрытой двери, из-за которой пробивалась полоска света. И громко заявил:

— А что, в этом городишке осталось еще хоть одно место, где можно хорошенько покутить⁈

Я ссутулил спину, низко опустил голову и запричитал.

— Панкрат Иваныч, какое вам кутить? Вы же едва на ногах держитесь?

— Помолчи, Прошка, нос не дорос еще меня учить! Деньги для того и водятся, чтобы не скучали!

Панкрат оттолкнул меня, но в последний момент его цепкие пальцы придержали мое плечо, чтобы я на ногах устоял. А сам он, громко стукая тростью, двинулся в направлении крыльца. Вихляя и покачиваясь, но целеустремленно.

Пьяного он изображал достовернейше. Если бы не знал, что он трезв, как стекло, был бы убежден, что он практически лыка не вяжет.

— Что это тут у нас? — его длинный палец в дорогой перчатке Ивана Трофимовича вытянулся по направлению приоткрытой двери Клуба Приказчиков. — Ба! Да это никак ресторация… Прошка, подь сюда! Мне непременно надо… Надо…

Он шагнул к крыльцу, неловко потоптался на месте, будто лестница для него сейчас — непреодолимое препятствие. Я подскочил к нему, согнувшись в три погибели и ноющим голосом продолжил.

— Панкрат Иваныч, да куда ж вам еще-то пить…

Панкрат сделал вид, что всем телом на меня навалился, его рукав надежно скрыл мое лицо от всех стоящих на крыльце, включая Сычева.

Пыхтя как будто от усердия, Панкрат медленно поднимался по ступенькам.

— Что это за челядь тут еще топчется? — окидывая мутным взглядом примолкших завсегдатаев Клуба Приказчиков. — Прошка, живо их разгони, они мне мешают!

Местные завсегдатаи были явно не в восторге от слов новоприбывшего. Поднялся негромкий пока что ропот, кое-кто даже начал с хрустом разминать кулаки.

Тут Панкрат покачнулся, наклонил голову так, что с цилиндр упал на ступени. Он засмеялся пьяно, потянулся за ним. Как бы не удержал равновесие, и рухнул на четвереньки.

— Ага, попался, негодник! — громко заявил он своему цилиндру и нахлобучил его на голову. А потом взгляд его снова сфокусировался на публике. Которая как раз обсуждала, не намять ли новоприбывшему бока.

Но Панкрат уже приступил к следующему маневру своего «марлезонского балета». Он раскинул широко руки, явно намеренно зацепив меня тростью. Я ойкнул и отскочил.

— Ба! — завопил Панкрат. — Как же я рад вас всех видеть! Какой глоток свежего воздуха в этой дремучей провинции! Вы даже не представляете, господа… — Панкрат попытался подняться, но ноги разъехались и он снова растянулся на ступеньках. Не прекращая улыбаться и плести словесные кружева. — Вы даже не представляете, какая мука это все выдерживать! С самого утра мотался то туда, то сюда. Одно мужичье вокруг. И со всеми же, как с людями надо разговаривать, обидчивые больно стали… — он совершил еще одну попытку подняться, на этот раз успешную, и совершил стремительный проход через три оставшихся ступеньки. Тут же оперся о плечо какого-то типа в полосатом сюртуке. Обнял его за плечи и принялся теперь уже ему втолковывать.

— Вот вы, мой друг, слышали когда-нибудь… ээээ… о чем я… бишь⁈ — Панкрат снова огляделся. — А вот, господа, как здесь насчет хорошенько покутить⁈ Я угощаю! Эй, человек! Человек! Есть тут какой-нибудь человек, который может изобразить всем по чарке⁈

— Да что вы себе позволяете⁈ — попытался возмущенно вырваться из объятий Панкрата «полосатый сюртук».

Но через толпу к моему артистичному «шпилеру» уже спешил Сычев. Я пригнулся ниже, натянув картуз едва не до самой шеи. Но Сычев в мою сторону даже не смотрел. Он подскочил к Панкрату, с видом радушнейшего хозяина.

— Извольте пройти к нашему камельку, — сладким голосом запел он. — Так приятно видеть здесь господина, понимающего в столичных манерах…

Панкрат, обводя как будто пьяным взглядом все и всех, встретился глазами со мной. Я незаметно кивнул.

— Налейте по чарке всем этим господам, Панкрат Иваныч изволит кутить! — Панкрат изобразил широкий жест, зацепив тростью сразу трех человек.

И в обнимку с Сычевым Панкрат проследовал внутрь дома приказчиков. Все остальные, как недовольные развязным поведением нового гостя, так и предвкушающие веселую попойку, потянулись следом.

На меня никто все еще не обращал внимания. Воспользовавшись этим, я незаметно просочился внутрь и сразу же отошел в сторонку, притаившись за вазоном с фикусом.

В лицо ударила волна тёплого, спертого воздуха, густо замешанного на десятке запахов. Пахло табачным дымом, как махорочным, так и дорогим «Бостанжогло», кисловатым пивным духом, разогретым лампадным маслом и кулебячным наваром, плывущим из кухни.

— Вот сюда, сюда, извольте-с… — Сычев бережно вел Панкрата между столами, застеленными белыми скатертями. Потертый, но чистый паркет поскрипывал в такт шагам — уверенным и четким Сычева, и неровной и пошатывающейся походке Панкрата.

У буфетной стойки, уставленной рядами штофов с водкой и наливками, Сычев остановился, и к ним немедленно присоединился другой человек, в темно-зеленом, поблескивающем сюртуке и с тонкими щегольскими усиками.

Обстановка претендовала на столичный шик. Вдоль стен, словно в почетном карауле, выстроились гнутые венские стулья. Главное украшение — два больших зеркала в золоченых рамах на противоположных стенах, которые бесконечно множат огоньки ламп и фигуры людей, но безжалостно утолщают их, выдавая дешевизну амальгамы. В простенках висят литографии с видами городов и, конечно, портрет Государя, украшенный запыленной бумажной гирляндой с прошлого бала.

Я приметил выход во внутренний двор, улучив момент, когда на маленькой эстраде снова заиграло трио музыкантов, переместился за другой вазон с фикусом, не спуская глаз с Панкрата.

А тот сыпал пьяными комплиментами, переключившись с Сычева, на этого, второго. Сам же Сычев незаметно отошел в сторонку и возле бархатной портьеры с золотыми кистями шептался о чем-то с неприметным типом в сером сюртуке.

Конферансье на эстраде радушно распахнул руки и объявил.

— А сейчас давайте сыграем в фанты!

Раздались вялые аплодисменты, кто-то потянулся к выходу.

А Панкрат, склонившись к уху того типа, которого Сычев явно оставил за ним присматривать, громким шепотом произнес.

— А что, настоящих-то развлечений в этом городе не водится?

— Не желаете сыграть? По-маленькой? — скромненько предложил тип с усиками.

— О, да вы понимающий человек! — Панкрат развязно хлопнул его по плечу. — Но отчего же по маленькой? Я нутром чую, мне сегодня везет!

— Так для разминочки же! — всплеснул руками его собеседник.

— Для разминочки! — Панкрат потер руками в предвкушении. — Подайте сюда эту вашу разминочку…

— Извольте пройти-с… — тип с усиками приобнял Панкрата и бережно, как недавно Сычев, повел к массивной ширме в китайском стиле. Панкрат шел неровно, крутил головой. Встретился со мной взглядом. Глаз его тут же стал абсолютно трезвым, и он едва заметно кивнул. Мол, все по плану.

В зале началось какое-то движение, флейтист заиграл веселенький мотивчик, кто-то потянулся к эстраде, кто-то к буфету. Я пробежал вдоль самой темной стены, оклеенной бордовыми обоями в мелкий цветочек, нырнул в дверь под лестницей и оказался во внутреннем дворе. Окна смежной комнаты, в которую тип с усиками увел Панкрата, должны выходить как раз сюда. Ага, есть даже небольшое крылечко, куда господа игроки изволят выходить подышать воздухом… Но сейчас дверь была закрыта, по всей видимости, игра еще не вошла в нервную фазу.

Я осторожно заглянул в окно.

Через щель в шторах мне было не особенно много видно. Только край стола под зеленой суконной скатертью и кусок вычурной рамы картины на стене. Но зато было слышно приглушенные голоса.

Там уже сдавали. Судя по голосам, в комнате было изрядно людей, человек шесть или семь. Играли в игру мне незнакомую, но в правила я вникать и не собирался. Неважно, что именно происходит за столом — покер, штосс или винт. Суть все равно одна и та же — деньги перекочевывают из одних карманов в другие.

Взрыв возгласов и похлопываний по плечам.

И громкий голос Панкрата:

— Я же говорил, что мне везет!

Понятно, заезжему франту дали выиграть для начала.

Игра пошла дальше. Внутри изредка раздавался звон бокалов и скупые реплики.

Ставки повышались. В конце концов раздался разочарованный возглас Панкрата.

— Проклятье, мое портмоне! Я позабыл мое портмоне… Извозчика, подайте сюда немедленно извозчика!

Кузнецов на меня не смотрел. Он сгорбился и уперся взглядом в свои меховые чуни.

Молчание затягивалось.

— Давайте я вам помогу, — сказал я. — Вы хотите закрыть свой долг долей Ведерникова. Но они не оставят вам лавку, там на вывеске нет даже вашего имени. Вы отдадите долю покойного, потом свою, потом долговую книгу, потом товар. А когда всё закончится, вы останетесь человеком, который подделал волю мёртвого компаньона ради чужой карточной ямы. И из наследства, оставленного вам предками, не останется вообще ничего.

— Я ничего не подделывал, — глухо рыкнул Кузнецов, не поднимая головы.

— Конечно, не подделывали, — усмехнулся я. — Ведь тогда вы были бы мошенником. Вы просто принялись торопливо вывозить товар, устроили суету возле лавки еще до смерти вашего компаньона, бросились менять вывеску на «Торговый дом Морозова», пока пристав не явился. Зачем вам доля Ведерникова именно сейчас? Ведь лавка прекрасным образом работала, приносила прибыль…

Кузнецов вздрогнул и опустил плечи еще ниже. Он был сломлен еще до моего прихода. Но не мной, а подонками, которые устроили в Заволжске свою долговую карусель. Но это не отменяло того факта, что он собирался обобрать вдову своего покойного компаньона, так что мне не было его жаль.

— Вы ещё можете выбрать, кем будете в суде, — сказал я. — Главным хищником или человеком, которого посадили на долг и заставили присвоить чужое.

Кузнецов снова дернулся, выпрямил плечи и посмотрел на меня тяжелым взглядом. В глазах загорелся отблеск злого огонька.

— Да что ты можешь в этом понимать, мальчишка⁈ — язвительно воскликнул он. — Пугать судом он меня вздумал! Вдова твоя все равно проиграет, это дело верное. А если будешь совать нос в купеческие дела, то его могут и прищемить… Так что ступай-ка ты отсюда подобру-поздорову, малец…

— Я могу сейчас встать и уйти, — спокойно произнес я. — Возможно, у вас получится выиграть в этом суде. И вдова вашего компаньона вместе с его детьми останется нищей. А вы вручите все активы вашей семьи и имущество вашего друга проходимцам, которые вас обдурили. И останетесь ни с чем. Уверены, что именно такой победы вы хотите?

Кузнецов снова сгорбился и опустил взгляд. Лоб его прочертили глубокие морщины.

— Я вам не враг, Константин Егоровоч, — сказал я. — А те, кто держат вас за глотку — не ваши друзья. И забрав у вас все, до копейки, они не остановятся.

Кузнецов снова посмотрел на меня. Взгляд его был потухшим, как у побитой собаки.

— Ты думаешь, они порвут бумагу, если я покаюсь? — горько усмехнулся он. — Да они меня самого порвут.

— Вам нужно не каяться, — сказал я. — Вам нужна другая бумага. Ваша расписка. И люди, которые видели, как она появилась.

— А кто меня тогда защитит? — спросил Кузнецов. — Может быть, ты?

Я уже видел таких людей. Сломленных, загнанных в угол. Уверенных в том, что враги всемогущи, что никто им не поможет. Сдавленных не только унизительным долгом, но и стыдом за то, что этот долг появился.

— От всего защитить я вас, конечно, не смогу, — сказал я. — Но если вы останетесь один, вас сожрут тихо. Выдоят до последней копейки и выкинут, как пустую оболочку. Но если в деле Ведерниковой вы заговорите, то появится шанс разорить это мошенническое гнездо. Если вы промолчите, они продолжат резвиться. И подминать под себя других. Подгадывать момент, подливать выпивку, подсовывать нужные бумаги на подпись в момент слабости.

Я сделал паузу, глядя Кузнецову в глаза.

Он все еще сомневался. В его глазах сквозили боль, стыд и тоска.

— Покажите мне расписку, — сказал я.

Кузнецов напрягся, взгляд его резко вильнул в сторону. Он сжался, как будто в ожидании удара.

— Я молчал, чтобы не мешать отравленным мыслям крутиться в его голове. И мысли эти явно причиняли ему боль.

Он поднялся. Шаркая ногами, как старик, подошел к богато украшенному комоду, выдвинул средний ящик, запустил руку под стопку белья. Пальцы его отчетливо дрожали. Он извлек тонкую картонную папку, с трудом справился с тесемкой, наконец в его руках оказался лист бумаги.

Он подошел ко мне тяжелой походкой. И протянул документ. Но тут же отдернул руку, едва я попытался его взять.

— Так читай, из моих рук! — глухо сказал он.

Я пробежал глазами текст. Тот же почерк. Так же формула.

«В лето одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмое, марта третьего, заволжский купец второй гильдии…»

«…занял у мещанина Мазурина С. Н. Три тысячи рублей серебром на хозяйственные нужды…»

«Деньги сполна получил при подписании бумаги при двух свидетелях».

«…может истребовать возвращения в любое время…»

— Убедился, что бумага эта меня в кандалах держит? — спросил Кузнецов. — Не верну сам, так приставы явятся и все опишут и опечатают.

— Свод законов Российской Империи не защищает кредиторов, которые знали что дают деньги на азартную игру, — сказал я. — Промолчите, и государственная машина вышибет из вас долги в угоду мошенникам. А не побоитесь признать, что дали слабину перед шайкой, то и других бедолаг защитите. Константин Егорович, будь это обычная игра между двух купцов, когда один выиграл, другой проиграл, я бы к вам не пришел. Но там не было честной игры. В той комнате не было ни единого случайного человека — и нотариус, и свидетели, и сдающий. Это все были подставные лица, единственной целью которых было склонить вас поставить подпись на этом документе. Вы стали жертвой мошенников. Которые знали, что за бумагу заставляют вас подписывать.

Кузнецов держал перед собой бумагу и пробегал глазами по строчкам.

Какое-то время он молчал.

— Мне надо подумать… — произнес он.

— Давайте заключим… — начал я. — … нет, не сделку. Временное соглашение. Товар, что вы вывезли со склада вашей с Ведерниковым лавки, вы не сбываете спешно. Вы встретитесь с Александром Сергеевичем Полотно, поверенным Прасковьи Андреевны. Покажете эту бумагу и расскажете все честно. А в суде дадите показания, что долг возник в результате карточной игры, но оформлен был как простой заем. И подтверждаете, что доля Ведерникова была нужна для покрытия этого долга.

— Мне надо подумать, — глухо повторил Кузнецов. — Я должен это все обдумать на трезвую голову.

— Сколько времени вам нужно для принятия решения? — спросил я.

— Я… я не знаю, — споткнувшись, ответил он.

Я уже много раз видел это выражение лица. Почти детское «пусть я зажмурюсь, и весь этот кошмар, который я же сам и устроил, как-нибудь сам собой рассосется».

Возможно, Кузнецов и не был плохим человеком. Да, он стал жертвой хитрых жуликов, крутящих мошенническую схему. Но это никак не отменяло того, что он собирался поступить с вдовой как последний подонок.

— Чем больше вы будете думать, тем больше эти жулики заработают, — сказал я.

— Ладно! — резко и раздраженно ответил он. — Ладно… Твоя взяла, малец. Я встречусь с этим твоим Александром Сергеевичем и покажу ему расписку. Но в руки не отдам, ясно? Только расскажу, как дело было. И спрошу, сможет ли он так повернуть дело в суде, чтобы…

— Товар, — жестко напомнил я. — Вы вывезли со склада товар, который вам полностью не принадлежит.

— Не стану я трогать этот товар, — глухо произнес он. — Даю купеческое слово.

— А что насчет показаний в суде? — спросил я.

— Мне надо подумать… — снова сказал Кузнецов. — Крепко-крепко подумать.

В этот момент в коридоре раздались уверенные шаги.

Кузнецов спешно сунул бумагу в ящик комода и, как застуканный за чем-то неприличным мальчишка затравленно оглянулся. Почти прыжком вернулся обратно в кресло.

Дверь скрипнула. И на пороге показался Сычев.

— Константин Егорыч, доброй ночи, — сладким голосом протянул он. — А что это вы в клуб не захаживаете, мы без вас заскучали…

— Недосуг было в клуб ходить, — с ленцой и вальяжно ответил Кузнецов, натянув на себя роль загулявшего купца. Даже почти достоверно получилось, тоскливой обреченности побитой собаки в лице его стало незаметно.

Я отступил в угол, натянув посильнее сенькин картуз. Сычев, заметив меня, замолк в недоумении. Снова повернулся к Кузнецову.

— Письмецо вам велено доставить, Константин Егорович, — сказал он. — Спешное, даже до утра не терпит.

«Крепко же они взяли Кузнецова за горло, раз Сычев этот в его особняк как к себе домой заходит», — подумал я, сделав медленный шаг к выходу.

Сычев резко обернулся и ухватил меня за рубаху.

— А ну-ка стой, малец! — скомандовал он. На мое лицо упал свет, и Сычев меня узнал.

Тут же убрал руку и расплылся в дежурной своей улыбочке.

— Молодой барин? Это что еще за маскарад? — произнес он чуть напряженно. — Надо же, как судьба-то нас стала часто сталкивать…

— Судьбе не откажешь в чувстве юмора, — спокойно ответил я.

— Но смеяться над ее шутками, боюсь, придется кому-то одному, — с ноткой угрозы заметил он.

— Совершенно с вами согласен, — ответил я, не отводя взгляда.

И тут в глазах Сычева кроме угрозы мелькнуло еще кое-что. Тревога. Страх?

Он резко отвернулся от меня и склонился к Кузнецову.

— Не самое лучшее время вы выбрали, чтобы стать затворником, — проговорил он. — Знаете же, о тех, кто отсутствует, люди черте что могут насочинять.

Он бросил на колени Кузнецова сложенную вчетверо бумагу и шагнул к двери.

Посмотрел на меня еще раз. Пристально, будто с сомнением.

На пороге оглянулся и тихо сказал, обращаясь к Кузнецову.

— Долги, Константин Егорыч, они тишину любят. От шума они портятся. Или кого-то портят.

И его удаляющиеся шаги застучали по коридору.

Лицо Кузнецова побледнело. Он посмотрел на меня.

— Если ты меня обманешь… — тихо проговорил он.

— Если я вас обману, вас всё равно съедят, — усмехнулся я. — Если не обману, у вас впервые появится шанс кусаться. Что передать Александру Сергеичу? Когда ему к вам зайти?

— Пусть завтра с наступлением темноты приходит, — после короткого раздумья ответил Кузнецов. Потов вдруг нахмурился. — Нет, завтра не годится. Послезавтра.

— Лучше не тянуть с этим делом, — заметил я.

— Послезавтра, — твердо сказал Кузнецов. — Ежели поторопимся, то головы может твой Александр Сергеич не сносить.

Лицо его на секунду исказила болезненная гримаса. Явно его не голова Александра Сергеевича сейчас волновала.

— Договорились, — я кивнул.

Кузнецов шумно выдохнул, несколько раз сжал и разжал кулаки, будто у него закостенели пальцы. И на дне его глаз впервые за все время нашего разговора затеплилась искра отчаянной надежды.

— Что, Аркашка, язык проглотил? — раздался от входа язвительный голос Павла. — Стыдно рассказывать-то?

Павел Ефимович вошел в контору, снимая мокрый плащ. Еще с ночи зарядил дождь, смывая с улиц остатки снега. Ну и попутно превращая их в грязевое месиво.

Я повернулся к Павлу и внимательно изучил его лицо. Он прищурился и криво ухмылялся. Он явно был в курсе, что именно произошло в гимназии. И ему даже не терпелось об этом рассказать. Надо только его чуть-чуть подтолкнуть к этому.

Так что я сделал гордый и независимый вид и буркнул недовольно.

— Ничего мне не стыдно, — отвернулся и направился к книжному шкафу. Снял с полки десятый том свода гражданских законов и сделал вид, что внимательно его изучаю.

— Ой-ой-ой, смотрите, как он зазнался… — засмеялся Павел Ефимович. — Не стыдно, говоришь?

— Павел Ефимович, да отцепитесь вы от Аркаши, — с укором проговорил Александр. — Совсем парня затюкали, вздохнуть спокойно не даете…

— Ничего, ему полезно, — назидательно хмыкнул Павел Ефимович. — Умничает много, как тогда, в Симбирске.

— Да при чем здесь умничаю-то? — возмутился я, чтобы не дать Павлу свернуть на какую-то другую тему.

— Ха, а что при чем? — Павел уселся прямо на стол с торжествующим видом. — А кто спорил с Карлом Густавовичем? Да когда Сергею Аполлоновичу рассказали о том, что ты натворил, он хотел под землю провалиться!

— Вам-то откуда знать… — не поворачиваясь, тихо проговорил я.

— Так я же тоже там был, или у тебя память отшибло? — фыркнул Павел. — И все видел. Да там вся гимназия готова была рукоплескать стоя, когда мы тебя забрали. И Карл Густавович сказал, что очень надеется, что ты не вернешься. Но ты, конечно же, этого не слышал, да?

— Ерунда, не так все было, — твердо ответил я.

— А как было, по-твоему? — всплеснул руками Павел. — Или ты думаешь, что твои дружки-подпевалы по тебе сильно скучали? Да им всыпали по первое число, они о тебе и думать забыли сразу же. А экзамен ты бы все равно провалил. Потому что в гимназии учиться надо, а не устраивать… вот это…

— Вы так говорите, будто только я один виноват, — хмыкнул я.

Чтобы человек рассказал все, что знает, можно даже не задавать ему вопросов. Только поддерживать разговор общими фразами, делая вид, что ты знаешь, о чем он говорит, просто не согласен с ним. И тогда он начнет спорить. А Павлу явно не терпелось поделиться.

— Нет, вы только на него посмотрите, Александр Сергеевич! — Павел ткнул в мою сторону пальцем. — Он еще спорит со мной. Вот сами посудите, Александр Сергеевич! Если бы вы в гимназии постоянно спорили с учителем, а потом еще и судом ему принялись угрожать, это как называется, а?

— Не понимаю, что значит, судом? — спросил Александр Сергеевич.

— Да то и значит, — пожал плечами Павел Ефимович. — Сергей Аполлонович когда в тот раз за ним приехал, то из кабинета директора его пришлось волоком вытаскивать. Потому что он упирался и кричал, что Карла Густавовича засудит за его махинации. А потом еще и Сергею Аполлоновичу выговаривать пытался, что его без аттестата оставили. Да не дал бы тебе никто аттестат, Аркашка! Карл Густавович сам нижайше просил, умолял, можно сказать, чтобы тебя не возвращали. Потому ты теперь и письмоводитель, чтобы дисциплине научился и старших уважать. Так-то…

— Раз я судом угрожал, значит был повод… — многозначительно проронил я.

— У судей других дел-то нет, кроме как разбирать суд гимназиста о несправедливой оценке, ага, — язвительно сказал Павел.

— При чем здесь вообще оценки? — возмутился я и посмотрел на Павла.

— Ну да, оценка ни при чем, а Карл Густавович — немецкий шпион, — Павел засмеялся.

— Так и говорите, что не знаете ничего, — хмыкнул я.

— Да уж побольше твоего знаю! — отозвался Павел. — Просто тебе было стыдно признаться, что ты не выучил, поэтому тройку схватил. Вот ты и придумал, что тебя специально утопили. Как же, круглый отличник, а тут тройка. Конечно же, это потому что Карл Густавович шпион…

Павел начал повторяться. Значит источник этой информации иссяк. Не сказать, чтобы он был особенно обильным, но кое-какие важные выводы из разговора я сделать сумел.

Во-первых, Аркаша хорошо учился.

Во-вторых, в гимназии имела место какая-то темная история. Вряд ли про шпионов, хотя я бы не стал заранее сбрасывать это со счетов.

В конфликте участвовал еще некто Карл Густавович, который поставил Аркаше тройку.

Было ли правдой то, что Сергея Аполлоновича упрашивали не возвращать меня обратно — не факт, но надо иметь в виду и проверить.

Как неплохо было бы уточнить еще и то, какие обвинения выдвигал Аркаша против своего учителя, угрожая тому судом.

В любом случае, это был полезный разговор.

Во всяком случае, он расставил по местам кое-какие вещи, которые показались мне странными. Например то, что когда я сменил Аркашу в его голове, никто как будто и не удивился изменению в поведении. Память его мне досталась куцая, только кусочки эмоций и обрывки. Похоже, за этот год в конторе, совместными усилиями Сергея Аполлоновича и Павла, Аркашу морально практически уничтожили. А с моим появлением Аркаша отчасти стал похож на прежнего себя. Поэтому Сергей Аполлонович и принялся снова пытаться ставить меня на место…

— Аркадий, ты опять витаешь где-то в облаках, — раздался над моим ухом голос Александра Сергеевича. — Ты слышал, что я тебе только что сказал?

— Нет, Александр Сергеевич, — я честно покачал головой. — Задумался, простите.

— Я сказал, что мне нужно, чтобы ты сходил к Григорию Марковичу и снял заверенные копии с нескольких документов, — сказал он. И тут я обратил внимание на тонкую картонную папку в его руке. И на то, что я все еще держу десятый том свода гражданских законов Российской Империи.

Перечитал строчки, по которым до этого бездумно скользил глазами, занятый своими мыслями.

«Предприниматели всякого рода торгово-промышленных действий… обязаны предварительно брать установленные на производство оных свидетельства и билеты».

Надо же, как своевременно свод законов напомнил мне о более насущном в данный момент вопросе, чем мутная история про Аркашу и гимназию.

Разумеется, с ней тоже нужно разобраться.

Тем более, что в этой теме наконец-то появились подвижки, и стало понятно, в каком направлении копать.

Но было сейчас дело и поважнее. Которое отличнейшим образом можно совместить с заданием Александра. У меня имелась фамилия нотариуса, заверившего и расписку Панкрата, и расписку Кузнецова. А нотариус — это лицо официальное, так что найти его особого труда не составит. Вот и наведу справки у Григория Марковича.

— Да, Александр Сергеевич, — с готовностью ответил я. Захлопнул книгу, вернул ее на полку и забрал папку с документами.

— Вот деньги на оплату. И возьми мой плащ, на улице дождь, — сказал Александр. — Смотри, чтобы чернила не расплылись!

Я вышел в прихожую, снял с вешалки широкое пальто из ткани с какой-то пропиткой, не то масляной, не восковой. Сунул папку под сюртук для верности, и обулся еще и галоши поверх сапог.

И когда вышел наружу, порадовался такой предусмотрительности Александра. Лило не то, чтобы как из ведра, но очень уверенно так. По улице мимо конторы текла уже целая река. Прохожих на улицах практически совсем не было, как и извозчиков, подвод и прочих транспортных средств. Я поплотнее запахнул плащ-пальто. Александр был выше ростом, так что меня оно укутывало практически до пят.

Натянул капюшон до носа и двинулся в сторону Мещанской улицы, к дому нотариуса Пильмана.

— Мазурин, вы сказали? — на лице Прасковьи Андреевны отразилось недоумение. — Но я не знаю никакого Мазурина…

Недоумение было искренним. Вдова явно слышала фамилию впервые. Собственно, я этот вопрос напрямую задал не то, что ожидая прямого ответа. В деле вдовы фамилия «Мазурин» всплыла только в заемной расписке Кузнецова. Другое дело, что если судить по количеству расписок с этой фамилией, этот человек должен быть заметной фигурой. А значит вдова, которая так или иначе вращалась в купеческих кругах, могла знать этого человека.

Либо…

Либо его вовсе не существовало. Такая версия тоже имела право на существование. И на нее работало как раз то, что все документы от имени этого человека подписывались доверенными лицами. Что сказали и нотариус Кутяпов, сомнительный источник информации, и портной Миллер, в словах которого у меня пока что не было повода сомневаться.

— Возможно, в бумагах мужа есть эта фамилия, — задумчиво проговорила вдова и посмотрела на стол. — Понимаете, Аркадий Ильич, после нашей последней встречи я решила, что мне придется со всем этим разобраться. Горе горем, но мне нужно детей поднимать, да и вообще… Ну, вы понимаете… Я думала, что будет сложно… Что я ничего не пойму, но, знаете, это оказалось даже интереснее, чем бульварные романы! Вы знаете, я ведь всю жизнь считала, что бакалейная торговля — это скука смертная: свешать, завернуть, отпустить. А это… это, я вам скажу, чистая стратегия! Вроде шахматной партии, только фигуры — мешки с мукой и бочки с селедкой.

В глазах вдовы загорелся азартный блеск, который не очень вязался с ее скорбящим и тревожным в последнее время образом.

— Вы только посмотрите на эту прелесть! — воскликнула она, приподняв со стола вексельную книгу. — Это не просто долговые расписки, а почти живые деньги, которые можно переучесть в банке! А это! — ее изящный палец коснулся потрепанного журнала, расчерченного таблицей. — Я нашла его старую тетрадку за 82-й год, когда путину планировали. Он ведь не просто закупал товар в Нижнем на ярмарке и вез сюда. Он вычислил, видимо, чутьем, что если весной взять у рыбинских купцов партию снетков и судака, когда они в цене падают из-за боязни распутицы, и дать им вексель сроком не на три месяца, а на шесть, под будущий урожай зерна, то можно получить оборотного капитала вдвое больше против наличных денег. И при этом все остаются в выигрыше! Это не просто честность, это… это высшая математика какая-то!

Я слушал, не перебивая. Она делилась своими впечатлениями от нового для себя дела с таким огнем и энтузиазмом, впервые открыв для себя новое дело. И в глазах ее вместо тревоги и тоски теперь ясно читался острый ум, внимательность и деловая хватка. Теперь, глядя на нее я понимал, что она готова не только защищаться, но и действовать.

— Я правильно понял, что Иван Трофимович занимался не только лавкой? — уточнил я.

— Вы знаете, что он никогда не не брал казенных подрядов? — понизив голос, спросила она. — Говорил, что там «откаты» и что «мараться не хочет». Но я нашла бумаги по поставкам провианта для арестантских рот и земской больницы. Там цена твердая, спрос постоянный. Я намерена, не откладывая, как только сойдет лед, лично нанести визит председателю земской управы. Не клянчить, а предложить честную цену и отменное качество. Времена меняются, одной лавкой на углу сейчас не выжить…

— В вас произошла удивительная перемена, — заметил я. — Вы уверены, что фамилия Мазурина вам не попадалась?

— Вы, пожалуйста, не смотрите на меня так, будто я с ума сошла с этими бумажками, — немного виновато улыбнулась она. — Можно сказать, это вы мне пример подали. И заронили мысль, что мне надо не страдать и плакать, а брать дело в свои руки. Раз уж даже вы, такой юный и… простите только ради бога, я не в упрек. Но вы не побоялись в опасные дела пуститься, чтобы бумаги добыть. То мне сидеть на месте и убиваться тоже не след.

Я не перебивал. Наверняка ее энтузиазм новичка еще столкнется с суровой реальностью, когда ей придется биться об стены нравов провинциального купечества. Но это будет потом, сейчас я не собирался ее осаживать.

— Ах да, Мазурин… Я еще не все изучила, конечно, но как ни пытаюсь, не могу вспомнить никого с такой фамилией, — она нахмурилась и покачала головой. Потом посмотрела на меня. — И еще мне хотелось разобраться… Помните, вы меня спросили про Кузнецова тогда? Всегда ли он был нечистым на руку? Я сколько думала, сколько в бумагах по лавке смотрела… И не смогла найти ничего подобного. Иван Трофимович с Константином Егоровичем, можно сказать, на почве честности и сошлись. Вот разве что, когда он заболел, Ваня-то… Вот тогда Кузнецова будто подменили разом. Замкнулся, смурной ходил. Видать, момент эти жулики подгадали подходящий, чтобы с пути его сбить и расписку эту проклятую написать.

— Рррррасписку! — раздался скрипучий голос Проки из-под покрывала. — Сычев! Неси рррасписку! Должоооооок!

— Ох, батюшки! — вдова испуганно побледнела и схватилась за сердце.

— Не волнуйтесь, Прасковья Андреевна, — поспешил успокоить я вдову и сдернул с клетки покрывало. — На самом деле это и есть дело, по которому я пришел. Познакомьтесь, это Прока. Несчастная птица некоторое время обитала в Клубе Приказчиков, и является уликой по нашему с вами делу.

— Сычев, неси! — заголосил попугай и после паузы добавил. — Прока хороший!

— Ах, какая прелесть! — вдова с умилением посмотрела на попугая, примерно с таким же, с каким совсем недавно разглядывала вексельную книгу. — Может быть, он голодный? Приказать принести зерна или еще чего?

— Думаю, это было бы неплохо, — кивнул я и жестом остановил ее, когда она вскочила. — Подождите! Я бы хотел, чтобы вы придержали птицу у себя, — сказал я. — Ему нужен уход, забота и общение. К сожалению, он не мог оставаться в том месте, где я его нашел. Забрать его к себе я не мог, а у вас большой дом, где есть возможность спрятать такую экзотическую птицу. Если вас это не очень обременит…

— Да что вы, Аркадий Ильич, я с радостью! — воскликнула вдова. — Детишкам, опять же, в радость будет…

— Только вы постарайтесь до поры этого питомца не афишировать, — предупредил я. — Некоторым людям может не понравиться, что Прока до сих пор жив. Вы же понимаете, что сейчас он важная улика, которая связывает Сычева, долг и расписку?

— Ах! — вдова прижала руки к груди и глаза ее наполнились жалостью. — Накажу детям, чтобы не болтали… Послушайте, у меня к вам есть еще одна просьба… — вдова прикусила губу, будто смущаясь. — Понимаете, я тут набросала небольшой план действий… Не ругайтесь только, что поперек батьки в пекло лезу. Пока тяжба идет, товар портится. Я хочу сама немедля отправиться в пакгаузы и осмотреть, как там идут дела? Но это все не по вашей части… Но может вы мне поможете доверенность оформить, чтобы я своим именем могла векселя подписывать? А ежели Гаврила-приказчик скажет еще хоть раз, что «барыне не след такими делами заниматься», уволю в сей же миг, я ведь теперь хозяйка!

— С удовольствием вам помогу, Прасковья Андреевна, — кивнул я и придвинулся ближе к столу.

Александр Сергеевич немедленно достал из папки оригинал выписки доктора, и принялся жадно изучать ее глазами. Я стоял у него за плечом, и тоже смотрел на бумагу. Но читать таким образом было неудобно, так что для начала я ожидал вердикта Александра, а уж потом хотел внимательно изучить документ самостоятельно. Выписка была длинной, велеречивой, в манере Лебедева и изобиловала латинскими терминами вперемешку с словесными кружевами.

Александр дочитал, а затем в недоумении посмотрел на меня.

— Аркадий, я не понимаю, почему ты решил, что в этом документе, есть какая-то ошибка, — сказал он. — Откуда у тебя такая информация?

Позвольте, я перечитаю! — Я выхватил бумагу из его рук и впился в текст. Читал, внимательно, по словам, стараясь не пропускать термины на латыни и велеречивые обороты, которым доктор был изрядно склонен. Итак, что же он хотел сказать этим «ежели поверенный грамотный»?

Внимательно, читай, внимательно!

Александр Сергеевич встал, махнул рукой и сказал:

— Аркадий, брось, мы и так уже почти уверены в том, что эту бумагу мы можем исключить. Во-первых, она написана поздним чиасом, а во-вторых, бумага эта, как ты сам, сказал…

— Подождите! — воскликнул я, и хлопнул по столу ладошкой, — Вот оно, Александр Сергеевич! Как мы могли не обратить внимание⁈ Смотрите сюда! — и я принялся водить пальцами по строчкам. — Вот здесь, вот здесь, вот здесь… Он, нигде, заметьте, нигде, ни в одном месте, не ссылается на свой журнал! Он пишет много терминов, много описаний, и в конце, вот тут, перед последним сложным, длинным предложением, пишет следующее: «Я могу быть точно так же твердо уверен в своих словах, как могу быть убежден в точности человеческой памяти».

Александр удивленно вскинул брови и снова забрал у меня выписку.

Перечитал еще раз. Вдумчиво и внимательно.

— Вот ведь прохвост, а! — с некоторым даже восторгом произнес он. — Подстелил-таки соломки!

— Это ненастоящая выписка, — усмехнулся я. — Доктор скормил Сычеву отписку. Ни словом не ссылается на свой журнал, который, как ни крути, первичный документ. Но если бы мы не обратили на это внимание, то суд мог ее и принять.

— Но ежели настоять на истребовании его журнала, то Лебедев сошлется на эту свою фразу насчет памяти, разведет руками и скажет, что память человеческая несовершенна, о чем он и сообщил в своей выписке, — Александр снова засмеялся и посмотрел на меня. — Как ты додумался до этого?

— Честно говоря, мне подсказали, — вздохнул я. — Сам я, признаться, был почти уверен, что доктор в сговоре с этими мошенниками.

— Кто подсказал? — требовательно спросил Александр.

— Один хороший человек, — уклончиво ответил я. Не то, чтобы я не доверял Александру. Просто это наше дело, которое сначала выглядело прямым и однозначным, поворачивалось то одним боком, то другим. И выкладывать все сведения мне не хотелось.

— Видать, действительно человек хороший, — вздохнул Александр, собирая в папку документы. — И главное, что эти сведения разбивают единственное твердое свидетельство противной стороны. И встреча с Кузнецовым таким образом видится мне чистой формальностью.

— Только будьте осторожнее, Александр Сергеевич, — сказал я. — Наши противники могут сообразить, что проигрывают. И… И что-нибудь предпринять.

— Обещаю поостеречься, — с некоторым легкомыслием ответил Александр и засобирался домой.

— Ты? — мужичок нахмурил реденькие брови. Оглядел мой латаный сюртучок, поморгал на сапоги, которые все еще имели приличный вид. Снова глянул в лицо. — А ты чьих хоть будешь?

— Аркадий Голенев, — представился я. — Сын Ильи Голенева, присяжного поверенного. День сегодня суматошный, вот хозяин и ярится. Но вы можете изложить дело мне, вдруг я все-таки смогу вам помочь. Говорите, Морозов этот лошадей у вас купил?

— Купил, — буркнул мужичок, облокотившись на перила. — Облапошил меня токмо. И опозорил еще… Тройку отличных орловских рысаков! А ентот Морозов мне сует свои бумажки с орлами. Вот енти вот самые. А я сначала говорю, мол я в энтом не понимаю, мне б деньгами лучше. Так там еще один подскочил, задом вихляет, щербатый такой. Мол, бери, мужик, дело верное! На бирже тебе за них еще больше серебра отвалят! Ну я поверил и взял…

— Щербатый, говорите? — прищурился я. — Улыбался все время гаденько?

— Вот-вот, барин, лыбился как медом намазанный, — вздохнул он. — А я-то уши развесил…

— И что случилось дальше? — спросил я.

— Я, барин, в конюшне всё разумею, а там… пришел я в это, как его, здание-то, где деньгами швыряются. Биржа, говорят. Зашел — Боже упаси! Шум стоит, как на ярмарке в Полтаве, кричат, руками машут, но в загородке. Все в сюртуках, как тараканы шуршат, и всё чего-то пишут в книжечках.

Я к одному, степенному на вид: так, мол, и так, продать желаю. Он глянул на мою бумагу и как засмеется, да нехорошо так, сквозь зубы: «Ты, говорит, деревня, где репу сеял, этой бумагой? Это, говорит, не акция, а рвань коридорная». Я ему про Морозова, а он мне: «Твой Морозов, видать, сам эти бумажки в ватерклозете печатал и сушил на веревке. Проваливай, пока городового не кликнул!» Так я и ушел, барин. Ни денег, ни лошадей, ни уважения…

— Как выглядел этот ваш Морозов? — спросил я.

— Да как выглядел… обычно выглядел… — засомневался мужичок. — Усищи у него такие пышные, рыжие. И краля еще с ним была, на цыганку похожая. Зубами сверкала и наклонялась вот эдак… Тьфу, срамота сплошная!

Мужичок причмокнул. Потом снова вздохнул.

— Пойду я, — он понурил плечи. — Начнут меня вот эдак выспрашивать, допытаются, что я перед тем, как акции эти взять, в кабаке полугар глушил, так еще и из суда выгонят…

— Нет у нас такого закона, что разрешает пьяных обирать, — я снова придержал его за рукав. — Подадим-ка мы с вами прошение прокурору окружного суда. Ваш Морозов совершил деяние, предусмотренное статьей 1152 Уложения о наказаниях: подделка ценных бумаг российских компаний. Это каторжные работы или арестантские роты. А чтобы вам впредь наука была: лошадь меняют на вексель или на звонкую монету, но никак не на акции общества Урюпинской железной дороги, учрежденной вчера в трактире.

— И что, думаете выгорит дельце? — спросил мужичок.

— Ежели с Морозовым этим лицом к лицу встретитесь, опознать сможете? — вопросом на вопрос ответил я.

— Усы у него приметные, — проговорил он.

— А ежели наклеенные усы? — уточнил я.

— Виноват, барин… — он понурил плечи. — Я же все больше на кралю эту его пялился… Так что, не видать теперь мне прошения к прокурору?

— Отчего же? — я присел на крыльцо и положил на колени папку. — Улики у вас на руках имеются, лошадей у вас увели. Только подавать бумагу вам самому придется, я пока что по молодому делу не имею права поверенным выступать.

Я составил исковое заявление, тщательно переписав себе в заметки имя и адрес этого мужичка.

Иван Силыч Репейников, Рябиновая улица, дом с зеленым забором близ часовни.

В воздухе пахло талым снегом, речной сыростью и навозом. Фонарщик только начал свой обход, и улица тонула в сизых, густых сумерках, подсвеченных лишь желтоватыми прямоугольниками окон в доме напротив. Под ногами хлюпала каша из подтаявшего льда и грязи.

Я шагал впереди, держа на вытянутой руке фонарь. Рядом со мной, стараясь на отставать, шла закутанная в пуховый платок Таська. А следом за нами, придерживая бобровый воротник, — Сергей Аполлонович. Изредка он негромко ругался сквозь зубы на распутицу, темноту и ноющее колено. Причитающей Пелагее он приказал остаться дома.

Близ своротка на Солянку он ускорился и поравнялся со мной.

— Аркадий Ильич, побойтесь Бога, — негромко сказал он. — Мало того, что вы заставляете меня месить грязь в ночи, так еще и устроили такое кощунство! Вы понимаете, что подвергаете девушку унижению⁈ Девичья честь ведь не шутка!

— Честь — это категория нравственная, — бросил я через плечо, не сбавляя шага. — А девственная плева — анатомическая. Я всего лишь предлагаю разделить эти понятия с помощью протокола, заверенного доктором.

Напоминать еще раз про дворянскую опеку я не стал, угроза оказалась достаточно весомой, будучи сказанной единожды, чтобы Сергей Аполлонович разом переменил тактику с «хозяина положения» на «жертву обстоятельств непреодолимой силы».

Я поднялся на крыльцо Лебедева первым и постучал. Шаги за дверью раздались не сразу.

— Аркадий Ильич, все же уже поздний час… — тихо проговорил Сергей Аполлонович.

В этот момент за дверью раздались неспешные шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял доктор Лебедев собственной персоной. Лицо усталое, уголки губ опущены. Теплый домашний халат наглухо застегнут, на голове — старомодный ночной колпак. В руке он держал свечу.

— Господин Емельянов? Господин Голенев? — он слегка приподнял бровь, выражая удивление. — Чрезвычайно польщен вашим поздним визитом, однако прием на сегодня окончен. Ежели у вас ничего срочного, вынужден просить вернуться завтра к девяти.

— Меж тем, дело экстренное, Николай Степанович, — ответил я до того, как Сергей Аполлонович успел открыть рот. — Требуется судебно-медицинское освидетельствование. Вы здесь единственный дипломированный врач, кому я могу доверить тайну чести.

— Вот как? — теперь уже обе брови доктора поползли вверх. — Что ж, входите…

Он развернулся и проследовал в свой кабинет. Поставил свечу на стол, запалил керосиновую лампу и повернулся к нам. Таська испуганно вздрогнула и схватила меня за руку. Я легонько сжал ее пальцы, чтобы успокоить.

— Ситуация проста: меня обвиняют в интимной связи с этой девушкой. Я утверждаю, что связь невозможна физически, так как ничего не было. Девушка, — я кивнул на Таську, — тоже отрицает факт соития. Наш спор может разрешить только наука. Прошу вас провести гинекологический осмотр и дать письменное заключение о целостности девственной плевы.

— Аркадий, это неслыханно, — вполголоса сказал мне на ухо Сергей Аполлонович. — Вы подвергаете девицу такому стыду…

— Стыд — это когда без согласия, — возразил я. — Настасья, вы добровольно согласны на осмотр у доктора, чтобы снять с вас ложное обвинение в прелюбодеянии?

Девушка вскинула голову. Щеки ее снова вспыхнули, но глаза горели отчаянно. И смотрела она на меня, а не на Сергея Аполлоновича.

— Согласная я! — дерзко и громко заявила она. — Пущай глядит. Я греха за собой не ведаю!

— Странные дела творятся в Завожске, — покачал головой доктор. — Но что ж поделать, раз дело экстренное, и пациентка согласная, извольте. Настасья, проходите туда, за ширму. А вы присядьте здесь, посторонние к досмотру не допускаются.

Таська, гордо выпрямившись, прошла мимо Сергея Аполлоновича.

Тот ответил ей жалостливым взглядом, но сразу после глаза его похолодели.

— Николай Степанович, — негромко откашлявшись, сказал он. — Можно вас на пару слов?

— Как тут откажешь, Сергей Аполлонович? — с усталой иронией проговорил Лебедев. — Когда такой важный человек как вы просит о такой сущей безделице как пара слов…

Сергей Аполлонович взял доктора за локоток и отвел к столу.

Говорил он тихо и отвернувшись, слов мне слышно не было. Зато было видно выражение лица Лебедева. Тот поморщился, будто в рот ему попало что-то кислое. Потом поднял глаза к потолку.

— Вы мне не ответили, — Сергей Аполлонович чуть повысил голос, так что эту его фразу я услышал.

— Я врач, Сергей Аполлонович, и сделаю то, что должно, — вздохнув, произнес доктор и сделал шаг в сторону. Но Сергей Аполлонович продолжал держать его за локоть.

— Мне жаль, что я вынужден настаивать, — услышал я, но тут Сергей Аполлонович снова понизил голос, и слов стало не разобрать. Понятно было только то, что он пытается надавить на доктора и злится, что тот не проявляет горячего энтузиазма.

— … хочу всего лишь преподать самоуверенному юнцу урок… — донеслось до меня.

Выражение лица доктора снова стало кислым. Он посмотрел на меня исподлобья.

— Николай Степанович, — громко сказал я. — Раз уж такая оказия, можно попросить у вас конфиденциального совета по медицинской части?

— Действительно, отчего не воспользоваться оказией? — иронично хмыкнул доктор. — Да и судебно-медицинское освидетельствование подождет, верно?

— Вопрос деликатный, мы можем ненадолго уединиться? — спросил я, не обращая на иронию в голосе доктора внимания. С его манерой общения я уже был знаком.

— Извольте сюда, — доктор провел меня в знакомую мне уже скрытую комнату, где еще гуще, чем в основном пространстве его кабинета пахло карболкой и йодэфиром.

— Ежели вы намерены упрашивать меня подтвердить вашу непричастность… — начал доктор.

— Прежде всего я бы хотел вас поблагодарить, — сказал я.

— Вот как? — иронично приподнял бровь доктор. — И за что же?

— За то, что вы не пошли на поводу у тех людей, которые требовали от вас лжесвидетельства. Также я хочу извиниться.

— И в чем же вы успели передо мной провиниться? — спросил доктор уже без иронии в голосе.

— В том, что я обманывался в вас, — сказал я. — Признаться, я был убежден, что вы в сговоре с теми мошенниками, которые намерены обманом присвоить себе имущество вдовы Ведерниковой. Я очень рад, что ошибся в вас.

— Молодой человек, не могли бы вы перейти к делу? — поджав губы, спросил доктор. — Признаться, у меня сегодня был тяжелый день, а так как я немолод… Что вам от меня нужно?

— Свою просьбу я уже озвучил, мне нужно, чтобы вы провели гинекологический осмотр девушки и выдали свой вердикт, — ответил я. — Но хотел бы задать вопрос. Может быть, ВАМ что-то от меня нужно? Кое-кто держит вас на крючке. Может статься, я смогу помочь вам освободиться от этой обузы.

— Видите ли, Аркадий Ильич… — доктор посмотрел на меня долгим и непонятным взглядом. — Кое-кто может и думает, что держит меня на крючке. Но на крючке таком может удержать только собственная нечистая совесть.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Это неподходящая тема для того, чтобы шушукаться о ней в ночи, — немного печально усмехнулся доктор. — Да и что вам за дело до моих неприятностей?

— Так вышло, что те, кто вцепился вам в глотку, это и мои враги тоже, — сказал я. — Так что в этом деле я имею еще и собственный интерес. Если попутно получится смыть пятно с вашей совести…

— Аркаааадий Ильич, — вдруг громко и с укоризной проговорил Николай Степанович. — Вам следовало прийти ко мне много раньше! И в положенное для приема время, а не пользоваться, как вы сказали, оказией.

Доктор глазами указал на ширму, на которой показался темный силуэт.

— Я надеялся, что все как-нибудь само… — подыграл я доктору. — Давайте тогда я запишусь к вам на прием, скажем, завтра…

— Прием начинается с девяти утра, — сказал доктор. — И позвольте мне уже приступить к моим обязанностям.

Мы вернулись в кабинет, Сергей Аполлонович же сделал вид, что не двигался с того места, где мы его оставили.

— А долго еще ждать-то? — спросила из-за белой ширмы Таська.

— Сколько потребуется, — отрезал Сергей Аполлонович и чуть нервно полез в карман за носовым платком. Вытер выступившую на лбу испарину. Лебедев подошел к рукомойнику и долго и старательно, несколько раз намыливал руки. Затем скрылся за ширмой.

Пока за ширмой шуршало платье, Сергей Аполлонович нервно стучал пальцами по столу и несколько раз вытирал с лица и шеи пот. Хотя в кабинете было уже совсем не жарко. Процесс проверки длился недолго. Доктор показался из-за ширмы и остановился посреди кабинета. За ним следом показалась красная Таська. Она прикрывала лицо ладошками, но спину держала прямо.

— Итак? — нетерпеливо проговорил Сергей Аполлонович и с вызовом посмотрел на меня.

— Считаю своим долгом засвидетельствовать, — своим всегдашним монотонным голосом, но четко, как будто выступал перед судом, сказал Лебедев, — что девица Настасья, семнадцати лет, имеет ненарушенную девственную плеву. Следов недавнего совокупления или разрывов не обнаружено. Она является virgo intacta. В соответствии с законом, обвинение в блуде является ложным и анатомически невозможным.

— Как⁈ Но это невозможно! — воскликнул Сергей Аполлонович, хлестнув по доктору злобным взглядом. Но быстро взял себя в руки и ледяным тоном продолжил. — Сколько мы вам должны, Николай Степанович?

— Спасибо, не бедствую, — отозвался доктор. — Лучше девчонку в земскую школу отправьте. И на курсы акушерок. Стремление к знаниям поощрять нужно.

— Премного благодарен за советы, Николай Степанович, — Сергей Аполлонович фальшиво улыбнулся.

— Бумагу должным образом оформлю завтра, — монотонно проговорил доктор. — С Марьей вам в контору пришлю.

— Нет нужды, — махнул рукой Сергей Аполлонович. — Раз вы уверены, что девица… гм… невинна, то незачем бюрократию разводить. Зачем девчонку зря позорить?

— Зря позорить, говорите? — прищурился я. — Николай Степанович, вы все же оформите документ, подтверждающий, что девушку зазря оговорили. А я как раз к вам зайду… по моему деликатному вопросу и сам заберу.

Лебедев устало кивнул.

— Ежели у вас нет больше ко мне никаких дел, вынужден просить вас оставить меня, — сказал доктор. Голос его звучал глухо, где-то даже обреченно. Не только как у человека, уставшего после тяжелого рабочего дня. Он как будто только сейчас осознал, что за отказ Сергею Аполлоновичу его ждут тяжелые последствия. Не знаю, в чем именно он оступился, на что Сычев его поймал и чем удерживал, но я определенно должен с этим разобраться! Завтра первым же делом навещу его. Как бы только не опоздать с этим…

— Ты, главное, кого попало не слушай, — назидательно начал самодовольную пьяную речь собутыльник Павла. — Они наболтают тебе… Чистоплюи, подумаешь…

— Да ззззнаю, знаю я все, — судя по звукам, Павел пытался безуспешно найти равновесие при помощи забора. Забор был явно против и угрожающе трещал. — Ах ты ж пропасть…

Снова раздалось громкое «плюх».

— Думаешь, я сегодня выиграл? — продолжал пьяное бахвальство приятель. — Неееет! Мне, если хочешь знать, сроду карта никогда не шла!

— Да не сыпь ты мне соль на рану, ей-богу! — взмолился Павел. — Без тебя я все это знаю… Помоги лучше…

— Ты мне, друг мой Павел, лучше вот что скажи… — сменил тональность разговора его приятель. — Та барышня, с которой я тебя третьего дня видел… эта, как бишь ее…

Слушать про барышню мне было совершенно неинтересно. А пьяные разговоры, если их не направлять, чаще всего заходят совершенно не туда.

Собирался просто тихонько послушать, но уж очень интересную тему затронули эти двое. Придется вмешаться.

Я тихонько перемахнул через забор, отбежал вдоль дома под прикрытием чахлых прутьев, которые летом станут пышными кустами. И неспешным шагом двинулся к Павлу, барахтающемуся в луже, и его приятелю, который пока что безуспешно пытался его из этой лужи достать.

— Ох, Павел Ефимович! — я всплеснул руками, избразив удивление, и бросился к ним. — Да как же вас так угораздило-то?

— Аркашка⁈ — сфокусировал на мне нетрезвый взгляд Павел. — А ты что здесь… ик… Только чур Сергею Аполлоновичу не говорить, а то он… ик…

— Пойдемте, я вам почиститься помогу, — я ухватил Павла за мокрый и грязный сюртук.

— Мне надо… ик… домой, — вяло отбивался Павел.

— Да какое вам домой? — с укоризной проговорил я. — Вы же на ногах не держитесь… Давайте сюда… — Я повернулся к его приятелю. Лицо незнакомое, одет щегольски, явный последователь столичной моды. Кто-то из местной «золотой молодежи». — Помогите мне его дотащить, я калитку открою…

С грехом пополам, пару раз уронив, мы дотащили его до нашего забора, той его части, который использовала дворня, чтобы с клиентами и гостями не пересекаться.

— Дальше я уже справлюсь, — сообщил я приятелю Павла. И тот, явно обрадовавшись, что ему больше не придется возиться с грязным и мокрым Павлом, спешно ретировался.

— Эх, устроит вам опять господин Емельянов выволочку, — проговорил я. — Придется потом опять перед ним на цыпочках ходить.

— Цыц, Аркашка! — зашипел Павел. — Без тебя тошно…

— А сюртук-то как испачкали, — я принялся с показным усердием хлопотать вокруг него. Пустил воду в колонке, та тугой струей ударила Павлу в плечо.

— Ой-ой, холодно-то как… — он захныкал почти по-детски.

— Эх, Павел Ефимович, умеет вы все-таки жить на широкую ногу, — я изобразил горестный вздох. — Видать удача сегодня на вашей стороне была…

— Ничего-то ты Аркашка не понимаешь… — с пьяным самодовольством заметил Павел. — Удача… она того… этого…

— Видно вы смогли наконец попасть в тот игорный клуб, — продолжил я.

— Ты, Аркашка, сам не знаешь, о чем говоришь, — стуча зубами, проговорил Павел. — Ежели бы я в тот игорный клуб попал, то… ик…

— В игорный клуб же мало попасть, там выигрывать надобно, — аккуратно направил его нетрезвые мысли я.

— Дурак ты, Аркашка, не надобно там выигрывать, — заявил Павел.

— А что тогда надобно? — спросил я.

— А надобно… ик… надобно… бумагу подписать, ежели какой проигравшийся в бутылку полезет, — сказал Павел. — Или, там, в заемной расписочке свидетелем выступить…

— Так это же разве законно? — спросил я.

— А законно разве, когда ты за стол сел да проигрался в дым, на судью кивать и говорить, мол, что с Пушкина долг получи⁈ — возмущенно заголосил Павел. — Нет, ты мне скажи, Аркашка, вот ежели ты, такой в законах подкованный! Когда ты за стол садишься, то выигрыш тебе вынь да положь, а как проигрался, так за закон прятаться? Нет, дружочек, надо отвечать за свои слова… Вот мы… они… ик… и выступаем… в защите.

— Кто это «вы»? — спросил я.

— Ну… в игорном клубе… — сказал Павел и уронил голову на грудь.

Так, кажется, я понял, что там за схема в этой «китайской комнате». Людей с деньгами туда приводят без всяких «вступительных взносов», как тогда с Панкратом вышло. Привечают, наливают, расшаркиваются. За стол садят, словно игра по-настоящему идет. А такие вот как Павел и его приятель туда вхожи только за «мзду». Чтобы они там крутились и создавали впечатление, что игорный клуб настоящий. И выступали свидетелями, когда требуется. А играли с «ходячими кошельками» не они, а настоящие шулеры. Игроки «раздевали» гостей, а «клубные тусовщики» оказывались тут как тут, когда дело доходило до расписки. За что держатели клуба с ними делились денежкой.

Хм. Умно.

И со стороны клуб выглядит многолюдным, и имена свидетелей в расписках разные…

Павел своими пьяными высказываниями подтверждал мои догадки. Я же, направляя его вопросами и одобрительными восклицаниями, как-то более или менее почистил его сюртук и штаны. А потом помог ему добраться до кухни. Пелагея внешнюю дверь не запирала, только внутреннюю, чтобы кто подгулявший ночью в ее царство продуктов питания не забрался. Но даже в кухонных сенях было тепло, так что спящий Павел не замерзнет насмерть. И даже может воспаление легких не схватить.

Я уложил его почти бесчувственное тело у стены. Пожелал удачи Пелагее, которая с утра найдет такой вот «подарочек». Но она у нас дама сердобольная, поможет ему в чувство прийти.

Я прикрыл дверь и вернулся к себе.

Запалил огарок свечи, достал бумагу, обмакнул перо в еще раз обдумал то, что услышал от Павла. И также и то, что сказал мне Гришка.

Чем больше я погружался в эту историю, тем больше становился масштаб. Казалось, что группа мошенников — это большая и организованная банда, с массой подручных во всех слоях населения. С множеством рук-голов-ног… Щупалец, оплетающих этот городок.

Такое создавалось впечатление.

И оно было обманчивым.

Умело пущенной пылью в глаза.

Это вовсе не делало группу мошенников менее опасной, недооценивать их точно не следовало. Но границы ее определенно сужались. Однако сила этих мошенников не в их численности, а в умении заставлять других работать на себя.

Кузнецов не был с ними в сговоре. Из него сделали марионетку заемной распиской.

Доктор не был с ними в сговоре. Его поймали на компромат. И пытаются сделать еще один источник давления из его дочери.

Отец Василий не был с ними в сговоре. Его подкупили.

Пономарь не был с ними в сговоре. Его припугнули.

Сергей Аполлонович?

Я записал его имя, подчеркнул одной чертой. Потом второй.

В сговоре ли вы с ними, господин присяжный поверенный? Или умелые кукловоды просто подобрали к вам ключик? Впрочем, тут явно имеет место не случайная оплошность, как в случае с доктором. Даже если мошенники держат Сергея Аполлоновича на поводке, то поводок этот достаточно длинный и извилистый. И многие вещи Сергей Аполлонович делал по своей воле. Без указки…

Однако, если поводок все же имеется, то нужно его вычислить.

Картина вырисовывалась четкая, но опасная. По всему выходило, что я играю против совсем даже небольшой группы людей. Крохотной даже.

Сычев.

Морозов.

Никифорова.

Мазурин? Тот тип с рыжими усами?

Анна Голенева? Какое отношение она имеет к этому всему? Лицо этой женщины было печальным и даже несчастным. Но выражение лица не улика и не факт, к делу его не пришьешь, в суде не предъявишь.

Судя по документам Кутяпова, расписки на фамилию Мазурин появились около года назад.

Значит возьмем за рабочую гипотезу, что именно тогда мошенники в Заволжске и появились. И за год развернули здесь целый преступный синдикат. Подкупая, обманывая, подсаживая, собирая компромат.

Охотничий азарт щекотал и подстегивал, теперь я подобрался довольно близко.

Но как раз это и означало, что действовать следовало очень осторожно. Прямо-таки ювелирно. Мне совершенно не хотелось, чтобы вся эта банда, почуяв опасность, собрала манатки и растворилась где-то в необъятных просторах Российской Империи.

Ну да, тройка орловских рысаков, лодочный сарай на отшибе. Пути к отступлению они явно заранее продумывают. Унюхают опасность — и поминай как звали. Вынырнут в другом городке, под новыми личинами, и снова начнут свои игры…

Нет, действовать нужно не так… Нам ни в коем случае нельзя допустить, чтобы прямо в зале суда дело переквалифицировали в уголовное.

Дело вдовы нужно выиграть так, чтобы обойти все острые углы и раньше времени не спугнуть этих жуликов. Пусть спишут это на случайное стечение обстоятельств, осечку только в одном своем преступном проекте. Тем временем мне нужно постараться тих и аккуратно «отсечь» те щупальца, которые возможно. Снять с крючка тех, кого они держат угрозами и компроматом.

И начну я с доктора. Который сам уже принял решение сорваться. Моя задача — сделать так, чтобы эти мошенники жизнь ему не испортили. Завтра нужно во что бы то ни стало узнать, на что его поймали.

Я собрал свои заметки, разложил их по местам, задул свечу и забрался под одеяло. Думал, что не смогу уснуть от всех этих мыслей. Однако, напротив. Провалился в сон, едва приняв горизонтальное положение.

И разбудил меня ворчливый голос Пелагеи, которая еще затемно вышла во внутренний двор, громыхая ведром.

Когда я явился на завтрак, как ни в чем не бывало, то обнаружил там сидящего за столом Павла. Тот имел вид растрепанный, но чистый. Перед ним на столе стояла миска с кислыми щами и банка с рассолом. Сюртук его, тщательно почищенный и даже заштопанный, висел возле печки, прилаженный на перекрестье из ухвата и деревянной лопаточки.

— Сам себе наложишь, у меня руки заняты, — не глядя на меня, буркнула Пелагея.

Возражать я не стал, взял из стопки чистую глиняную миску, открыл чугунок, наполовину полный ячменной каши, сдобренной конопляным маслом. Развернул чистую тряпицу, отрезал себе пару ломтей теплого еще хлеба. Зачерпнул кружкой ароматный сбитень. И сел напротив Павла.

Тот хмуро посмотрел на меня. Судя по его пустому взгляду, вчерашний наш разговор он не запомнил. Глаза в красных прожилках, на дне их плещется похмельная боль пополам со стыдом.

— Хороший вечер вчера видать был, да, Павел Ефимович? — спросил я. Хотелось удостовериться, насколько тверда его память.

— Ох, Аркашка… — мучительно вздохнул Павел. — Даже не спрашивай. Вот не поверишь, даже не помню, как здесь оказался… Неужто так работать хотелось, что я прямиком из трактира сюда пришел?

— А я всегда говорил, что вы далеко пойдете, — льстиво подмигнул я. — Раз даже в бессознательном положении вас в контору тянет.

Павел хмуро посмотрел на меня, словно хотел проверить, не сарказм ли.

Ни единой искры в его красных глазах не зажглось. Похоже, и впрямь не помнит, как здесь оказался.

Что ж, раз не помнит, значит и не разболтает раньше времени, что наговорил.

— Ох, Аркадий, мы с вами словно заговорщики какие, — Александр принужденно засмеялся, но потом лицо его стало серьезным. — Я хожу в это заведение, потому что публика здесь собирается исключительно праздная. И лица сплошь одни и те же. Так что…

Он развел руками и склонился ко мне.

— Если быть честным, я и от Павла не стал бы таиться, — понизив голос, проговорил он. — Но он же дурак безголовый, сболтнет что-нибудь где ни попадя, и пиши пропало…

— Настолько серьезным вышел ваш разговор? — спросил я.

— Пожалуй что, — кивнул он. — Кузнецов настроен рвать и метать. Мол, надо взять этих мошенников за глотку, и ради такого дела он даже своей репутации не пожалеет, готов выложить все, как было. Я, признаться, даже не ожидал такого боевого настроя.

— Надо бы его притормозить, — я покачал головой.

— Но зачем? — удивленно вскинул брови Александр. — Наш главный оппонент готов заговорить в суде без обиняков, расписку мне отдал даже… Для чего его притормаживать? Да при этих условиях мы не просто выиграем дело! Скорее всего, судья немедленно переквалифицирует гражданский процесс в уголовный.

— Вот именно, — кивнул я. — И нам с вами это совершенно невыгодно.

— Я не понимаю, — Александр побарабанил пальцами по столу. — То есть, я понимаю, что нам это было невыгодно, если бы обстоятельства расписки всплыли до суда. И мне пришлось бы передать это дело Сергею Аполлоновичу… Но ежели переквалификация произойдет в зале суда, то наш с вами процесс будет уже решен в нашу пользу. Кроме того, мы ведь обнаружили мошенников, почему теперь вы против того, чтобы они получили по заслугам?

— Потому что если переквалификация произойдет в зале суда, они как раз не получат по заслугам, — сказал я.

— Объяснитесь, — потребовал Александр Сергеич.

— Извольте, — отозвался я. — Давайте посмотрим на наш расклад. У нас имеется некая группа мошенников, которая вынудила Кузнецова подписать заемную расписку, посадив того на долг. Оборотных средств расплатиться с долгом у Кузнецова нет, зато подвернулся способ расплатиться с долгом, заполучив и продав за бесценок совместную лавку с Ведерниковым. Который, в измененном состоянии сознания, подписал дарственную, забыв о своей жене и детях.

— И что из сказанного является аргументом в пользу не поворачивать процесс в уголовный? — нахмурился Александр Сергеевич.

— Теперь представьте наших мошенников, устроивших из Клуба Приказчиков фабрику по производству долгов, — продолжил я. — Сейчас они чувствуют себя в безопасности, подают местной «золотой молодежи» входные билеты, и живут припеваючи. Как вы думаете, что произойдет, когда судья стукнут молотком и заявит, что мошенников должно арестовать?

— Исправник должен будет явиться к ним и объявить, что… — начал Александр Сергеевич и замолчал. — Ах вот вы к чему ведете…

— Если их не арестуют прямо в зале суда, — сказал я. — а они ведь вряд ли туда явятся, верно?

— Верно, — кивнул Александр и прикусил губу.

— Так вот, если их не возьмут под стражу сразу же, то у них появится фора в несколько дней, — продолжил я. — Чтобы собрать вещи, схватить то, до чего могут дотянуться и исчезнуть из Заволжска. Скорее всего, их объявят в розыск, отправят розыскные листы в губернию и дальше.

— Волокита будет недели две в лучшем случае, — сказал Александр. — И то, если повезет.

— Достаточно времени, чтобы свернуть свою лавочку и скрыться в неизвестном направлении, — усмехнулся я. — Кроме того, если Кузнецов прямо в зале суда возьмется клеймить и обличать жуликов, то фактически единственным обвинением для них будет — запрещенные карточные игры и махинация с заемными бумагами. Такое дело против Кузнецова и Павел наш может выиграть. Даже пьяным в дым он подвел такую идейную базу под то, что если сам за стол сел и сам проигрался, то изволь платить по счетам, а не за судейскую мантию прячься. Присяжные от умиления бы разрыдались.

— Но что ты предлагаешь? — спросил Александр.

— Победить в нашем деле, никак не задевая деятельность мошенников, — сказал я. — В этом случае они просто не получат своего выигрыша с Кузнецова, но повода сворачиваться у них не будет. А у нас будет время собрать больше доказательств их мошенничества. Наше дело не должно их спугнуть.

Я видел, что Александр колеблется. И его сомнения были понятны. Ведь если Кузнецов начнет свой крестовый поход на мошенников прямо в зале суда, то наша победа в деле Ведерниковой становится почти гарантированной. Если же нет, то… возможны варианты, как говориться. Кроме того, это потребует от нас кое-каких усилий, чтобы убедить Кузнецова попридержать коней.

Но тут имелся еще один момент. Игорные аферы — это была только часть деятельности банды, которая нам противостоит. Та часть, которая касалась дела Ведерниковой. Но была ведь и другая. И про это расследование, которое касалось моего, точнее аркашкиного наследства, Александр был не в курсе. И я не собирался прямо сейчас его в это посвящать.

— Значит, мне следует еще раз поговорить с Кузнецовым, — Александр наконец кивнул, приняв мою аргументацию. — И подготовить его. Но что в этом случае он должен сказать?

— Ничего, — я покачал головой. — В этом деле он ответчик. Когда мы выведем бумагу доктора, главная улика противоположной стороны будет исключена, суд признает расписку недействительной, как написанную, не приходя в сознание.

— И в чем тогда выгода Кузнецова? — спросил Александр. — Ведерникова получит лавку, а он, получается, останется на растерзание жуликов.

— В том, что мы не оставим это дело, когда суд закончится, — сказал я.

— Чтобы добиться справедливого наказания для мошенников? — покачал головой Александр.

— Именно так, — кивнул я.

— Эх, молод ты еще, Аркадий, — усмехнулся Александр. — Ты предлагаешь нам выполнять работу полиции. Кто нам заплатит за это?

— Вы сказали, что Кузнецов настроен воевать, — сказал я. — Это ведь значит, что он хочет, чтобы преступники понесли наказание, а не разбежались как тараканы?

— Ох, уж эти мне твои сочные сравнения, — засмеялся Александр. — Но подметил ты верно, он спит и видит, чтобы жулики, которые его обобрали, строем в цепях на каторгу отбыли. Но тут есть один момент…

Александр замолчал и развел руками.

Ему не хотелось в очередной раз произносить вслух, что он всего лишь помощник присяжного поверенного, а значит не сможет выступать в суде по этому процессу.

— Можно выиграть, не выступая в суде, — сказал я. — Если я верно помню, законом никак не регулируется частная сыскная деятельность.

— Но это звучит как авантюра! — воскликнул Александр.

— Нисколько, — я покачал головой. — Кузнецов наймет нас в частном порядке, мы соберем доказательства, подготовим его к суду и повернем все так, чтобы у мошенников не было возможности скрыться.

— Но это работа полиции, — не очень уверенно возразил Александр. Но на лице его наконец-то появилось то выражение, которого я ждал. Его глаза заблестели от азарта.

— А еще это громкий процесс, — добавил я, чтобы подтолкнуть его азарт. Давайте, Александр Сергеевич! Где ваши амбиции? Вы учились на юридическом, у вас уже много лет практики, неужели вам не хочется покинуть уже унизительную для вашего возраста и опыта должность помощника присяжного поверенного!

— А знаешь, Аркадий… — сказал наконец он. — Это звучит очень дерзко и где-то даже сумасбродно. Но мне нравится. Пожалуй, я навещу еще раз господина Кузнецова и постараюсь убедить его не махать шашкой раньше времени…

Пальцы коснулись холодного металла. Связка ключей была громоздкой, на большом кольце. Я видел этот «аксессуар» на поясе Софьи Ильиничны. Теперь надо извлечь его из-под разнотекстурных тряпочек для разных поверхностей максимально осторожно. Я ощупал пальцами стопку. Запомнить визуально, как именно все лежало, у меня возможности не было. Но в любом случае следовало постараться, когда я верну ключи на место, никто, включая саму Софью Ильиничну, не заподозрил вмешательства.

Есть.

Но несмотря на то, что я двигался максимально медленно и осторожно, ключи на кольце тихонько звякнули. Я замер, прислушиваясь. Дом оставался погруженным в тишину.

Ключи были разными. Большими и толстыми, явно для амбарных замков. Миниатюрными, от шкафчиков и шкатулок. Всего ключей было десятка полтора. Я перебирал их в пальцах, напрягая память. Так, замочная скважина кабинета Сергея Аполлоновича выглядела как изящная розетка желтого металла, а сама прорезь закрыта тонким лепестком изящной работы. Скорее всего, это новомодный «английский» замок. Значит ключ должен быть плоским и довольно изящным.

Подобных ключей на связке было два. Один побольше, один поменьше.

Хорошо. Если предположение верно, значит мне не придется стоять перед дверью в кабинет и перебирать все подряд ключи.

Я аккуратно переместил ключи на кольце так, чтобы зажать в кулаке только эти два. Подумав секунду, я сунул в карман одну из аккуратно сложенных тряпочек. Ту, что лежала сверху.

И двинулся к лестнице наверх.

У подножья на несколько секунд замер, перевел дыхание и сосредоточился. Я много раз слышал, как по этой лестнице спускаются. Что это значит? Значит некоторые ступеньки имеют обыкновение скрипеть под тяжестью человеческого тела.

Чтобы не провоцировать их на этот звук, мне надо держаться поближе к стене.

Я пошевелил пальцами. По полу гуляли зябкие сквозняки, а мои тощенькие шерстяные носки не очень хорошо от них защищали.

Волновался ли я?

О, да. Все же подобные действия не были для меня чем-то само собой разумеющимся.

Но в то же время я понимал, что ничего особенно сверхъестественного в них нет. И если действовать продуманно и осторожно, то никакой опасности нет. Даже в случае, если кто-то из слуг вдруг проснется и поймает меня на «господской половине» я всегда могу изобразить либо приступ лунатизма, либо, что будет выглядеть куда более реалистично для прежнего образа Аркашки — начать давить на жалость, поведать слезную историю о том, как холодно и промозгло в моей комнате. И что я собирался всего лишь пробраться в спальню и умыкнуть что-то теплое.

Впрочем, надеюсь, ни того, ни другого мне делать не придется.

Я поставил ногу на первую ступеньку. Практически впритык к стене.

Тишина.

Следующий шаг.

Еще один.

С улицы донеслись отдаленные крики и шум. Где-то явно завершалась веселая попойка. Или только начинался домашний скандал. Но в нашем доме все еще стояла гробовая тишина.

Второй пролет.

На втором этаже меня обняли запахи лаванды, старого дерева и домашнего уюта. Стало чувствительно теплее. Ноги мои ступли на мягкую ковровую дорожку. Кабинет Сергея Аполлоновича — третья дверь налево. Сразу после двойной двери в гостиную.

Я пересек коридор, оказавшись у противоположной стены. Пальцы мои снова коснулись стены. Я двигался медленно, не наступая на середину половиц, чтобы те не скрипели.

Есть. Вот и бархатная портьера, прикрывающая нишу входа в кабинет.

Звук скрипнувшей двери в другом конце коридора прозвучал оглушительно. Я спешно юркнул за бархат и прижался к двери спиной в узком пространстве между дубовой дверью и бархатным пологом.

В щель между полом и шторой проник неяркий трепещущий свет.

Тихие шаги, приглушенные дорожкой.

Свет стал ярче.

Потом стал удаляться. Судя по тихому бормотанию, по коридору шла женщина.

Софья Ильинична? Таська? Или одна из горничных?

Сложно сказать… Но что можно было сказать точно, ночная прогулка не была вызвана тревогой. Возможно, это был плановый обход. Или женщине захотелось пить.

«Или нечто третье…» — подумал я, когда в тишине дома раздался тихий шепот, потом смешок. Тихонько скрипнула дверь. Кто-то шикнул. Потом до меня донеслось довольно четкое:

— Да брось, Маруся, господ дома нет, кто нас услышит?

«Что ж, не у меня одного имелись тайные планы на эту ночь», — иронично подумал я. По крайней мере, теперь можно не дожидаться шагов обратно и приступить уже к главной фазе операции «проникновение в кабинет Сергея Аполлоновича».

Ключ подошел со второго раза. Хорошо смазанные петли открылись без единого звука. Я скользнул внутрь и плотно прикрыл дверь за собой.

Скинул с плеча свое тощее одеяло. То самое, под которым спал Аркашка до моего появления. Свернул жгутом и подоткнул в щель под дверью. Чтобы снаружи не было видно света.

Сделал несколько вдохов и выдохов.

Сунул руку в карман штанов и извлек свой подсвечник-лепесток. В идеале, конечно, было бы идти «на дело» с более совершенным фонарем, с задвигающейся дверцей и стеклянными стенками. Но у меня особо не было времени на сбор инвентаря, так что пришлось довольствоваться тем, что есть. Буду внимательно следить, чтобы свеча не оставила следов.

Чиркнул и завонял «люциферчик». Я сморщил нос. Надеюсь, запах серы выветрится до приезда Сергея Аполлоновича.

Круг света выхватил гнутую резную ручку кресла, латунные накладки на письменном столе, пестрый ворс дорогого ковра на полу.

Я еще раз огляделся. Теперь уже новым взглядом — как человек, которому нужно найти в этом царстве книг и документов пополам с домашним уютом что-то вполне конкретное.

Насколько я успел изучить Сергея Аполлоновича, тот не был параноиком, двинутым на собственной безопасности. Скорее наоборот. Была в нем изрядная доля самоуверенности и собственной безнаказанности. Так что вряд ли его кабинет представляет собой секретный квест с множеством тайников, перемешанных с ловушками для возможных любопытствующих.

Так что если подойти к вопросу последовательно и методично, то в конце концов я найду, то, что ищу.

Я зафиксировал главные точки для осмотра, по значимости с моей точки зрения.

Ящики письменного стола.

Секретер с откидной крышкой.

Книжный шкаф. Возможно, где-то среди книг есть «секретка», это довольно модный тайник. Если останется время, имеет смысл поискать.

Несколько картин. На первый взгляд, ни за одной из них не должен был скрываться сейф, но…

Приступим. Времени у меня не так уж и мало, чтобы торопиться. Но и не так много, чтобы слишком долго размышлять.

Я поставил лепесток с трепещущим огарком свечи на свободную поверхность стола.

Запомнил расположение всех предметов — письменный прибор, пресс-папье, фарфоровая статуэтка пастушки, стакан с карандашами.

Часть ящиков были заперты, судя по замочной скважине, ключ от них общий. Если мне не повезет, то ключ Сергей Аполлонович носит с собой.

Если же повезет…

Последовательный осмотр — процесс довольно однообразный. Сначала внимательно смотришь, как именно все лежало. Прежде чем взять предмет, фиксируешь точно место. У меня для этих целей имелась с собой нитка. Техника несложная. Прежде чем взять папку или книгу, кладешь вдоль нее нитку. Потом по нитке возвращаешь обратно.

Нужный мне ключ нашелся под чернильницей. Третье место, где я его искал.

Я не пытался вникнуть во все дела Сергея Аполлоновича. Это была не та ситуация, чтобы досконально изучать все, что мне попадалось. Все предметы и бумаги, которые я брал в руки или просто осматривал, я прежде всего пропускал через фильтры того, зачем я сюда пришел:

«Имеет ли это отношение к Сычеву, Морозову и прочим мошенникам?»

«Имеет ли это отношение ко мне?»

«Имеет ли это отношение к делу доктора Лебедева?»

Первый улов мне попался в главном ящике стола. Это было письмо незнакомым почерком, просмотрев которое мельком, я выхватил фамилию «Голенев» и принялся читать. Автор письма в числе жизненных подробностей незнакомых мне людей предупреждал Сергея Аполлоновича, что скоро в Заволжск вернется Никита Кочкин, старый аркашкин дружок. И чтобы Сергей Аполлонович проследил, чтобы эти двое снова не сошлись, а то потом, мол, последствия будут.

Я старательно записал имя и фамилию своего «дружка». Больше в столе не было чего-то, относящегося к одному из трех интересующих меня вопросов.

После чего привел стол в порядок, чтобы он выглядел так же, как и до моего вмешательства. Забрал нитку, осторожно, чтобы не плеснуть, переместил подсвечник.

Настала очередь секретера. Я тихонько открыл крышку и пристально все осмотрел.

Ага. А вот здесь у нас как раз рабочий беспорядок!

Уже теплее, много теплее! Сейчас главное не спешить и соблюдать методичность.

Похоже, господин присяжный поверенный много писал, но работу свою не закончил.

В мусорной корзине несколько смятых листов. Их тоже надо посмотреть, но чуть позже.

Сначала незавершенная работа. И главное не торопиться.

Я положил нитку вдоль самого верхнего листа.

Это было незаконченное исковое заявление. Точнее, черновик заявления — сначала в качестве истца выступал сам Емельянов, потом фамилия была зачеркана. И в столбик написано несколько других фамилий.

Следующий лист.

Письмо, опять же незавершенное. Черновик.

Имени адресата нет, но вот содержание…

Сергей Аполлонович писал неизвестному, что доктор определенно зарвался, его следует проучить, иначе он испортит все дело.

Много исправлений, некоторые обороты зачеркнуты, словно Сергей Аполлонович старался подобрать слова, чтобы оправдаться.

Еще одна бумага.

Снова незавершенный документ. На сей раз в страховое общество «Якорь». Сергей Аполлонович сухо и казенно интересовался, была ли получена страховая сумма по случаю мещанина Карманова.

Адрес страхового общества имелся, это близ пристани, практически на берегу.

Логика действий Сергея Аполлоновича, в целом, уже вырисовывалась. Но чтобы подтвердить подозрение, нужно глянуть, что там у него в мусорной корзине.

Я присел и взял верхний ком бумаги. Здесь я уже не сильно осторожничал, мусор этот уже завтра утром покинет кабинет, когда горничная будет делать уборку. Разве что надо все же не шелестеть.

Я развернул первый ком бумаги.

Потом второй.

Потом третий.

Все это были черновики послания одному и тому же человеку — Всеволоду Саввичу Морозову.

Сергей Аполлонович несколько раз начинал письмо. В разных тональностях и выражениях пытаясь донести мысль, что доктор зарвался и его следует проучить. Однако избегая при этом описывать детали того, в чем именно он «зарвался».

Я сложил комки бумаги обратно в корзину и проанализировал все, что увидел.

Сергей Аполлонович явно не может дать делу доктора старт, пока не получит на это команду сверху.

Кроме того, он боится открыть причину, по которой доктора следует наказать.

И разрешения он ждет от Морозова, а вовсе не от Сычева, который, собственно, доктора на крючок и поймал.

Но при этом Сергей Аполлонович самостоятельно хочет выяснить, получена ли уже страховка.

Я снова поднялся, дословно переписал черновик искового заявления. Тихо чертыхнувшись на свой затупившийся огрызок карандаша. Но нести на это дело чернильницу в любом случае было бы большой ошибкой. Слишком уж легко в такой обстановке случайно наделать клякс.

Вернул документы на прежние места.

Крышка секретера с тихим стуком встала на место.

Напольные часы пробили четыре, напомнив мне о том, что пора закругляться.

Понятно, что обыск был неполным. Кабинет Сергея Аполлоновича наверняка таил еще множество нужных мне тайн и секретов. Но сейчас я узнал достаточно, чтобы начать действовать.

Еще раз окинул взглядом комнату, чтобы убедиться, что все вещи стоят на своих местах. Достал из кармана тряпочку, протер чернильницу, латунные ручки письменного стола, ручку двери. Возможно, это была ненужная предосторожность, но все же…

Я задул свечу, от которой почти ничего не осталось.

Подождал некоторое время, чтобы дать горячей жидкости застыть.

И двинулся в обратный путь.

Убрал из-под двери свернутое одеяло.

Почти не дыша отодвинул задвижку. Приоткрыл дверь и прислушался.

В доме царила тишина. Ни звука, ни шороха. Даже шепотков Маруси и ее таинственного любовника слышно не было.

Вставил ключ в замочную скважину, повернул на два оборота. Извлек ключ.

От напряжения плечи уже ныли, а пальцы слушались все хуже. Тихий звон тяжелой связки ключей звучал, казалось, настолько громко, словно кто из пушки стрелял.

После каждого звука я замирал, готовый немедленно прижаться к двери.

Однако обошлось.

Ступая по краю мягкой ковровой дорожки к лестнице, я обдумывал свои дальнейшие действия.

Прежде всего, мне следовало также узнать, получена ли страховая выплата. Это был важный момент в деле доктора, от этого зависело очень многое. Если выплата уже получена, то акт освидетельствования становится мошенническим документом с целью получения выгоды.

Если же нет, то…

Предательски скрипнула половица. Я снова замер. До лестницы оставалось всего несколько шагов.

В глубине коридора тихо открылась дверь. Под прикрытием этого звука я быстро пробежал остаток коридора и спустился вниз.

Замер, прислушиваясь. Отблески свечного пламени, тихие шаги.

Удачно тебе добраться до своей постели, Маруся.

Крадучись, я вернулся к каморку экономки. Нащупал нужный ящик, приподнял стопку тряпочек и аккуратно положил связку ключей на место. Закрыл ящик.

Перевел дух. Сосчитал мысленно до десяти.

Осталась финишная прямая — вернуться в свою комнату и лечь спать. Следовало, конечно, записать по горячим следам всю новую информацию. Но от моей свечи ничего не осталось.

Так что придется отложить это ответственное дело до рассвета.

А завтра первым делом сходить к Егору Савельичу, купить у него новую свечу. И обзавестись коробком нормальных спичек, которые не так легко загораются, конечно, но и не распространяют вокруг себя удушающий серный дух.

«По всему выходит, что эти „кукловоды“ не просто наладили здесь свой криминальный мирок, — подумал я, лежа с открытыми глазами. — Они как будто что-то готовят. Что-то более масштабное, чем подсаживание местных купцов на долги и выкруживание чужого имущества…»

Это пока были только догадки. Как будто кусочки информации вдруг начали складываться не просто в цельную картину, а предстали частью чего-то большего…

«Главное не забыть эти мысли после пробуждения, — подумал я. — Кроме того, если мои догадки верны, то результат сегодняшнего разговора Александра Сергеевича с Кузнецовым становится не просто важным, а чертовски важным!»

Я зашел в контору без четверти девять. Хмурый писарь бросил на меня взгляд, буркнул приветствие и уткнулся в бумаги, сделав вид, что очень занят. Павла на месте не было, Александра тоже. Сергей Аполлонович должен был вернуться только к обеду. Сначала я сел на свое место, но тут же вскочил. Энергия бурлила и требовала каких-нибудь активных действий. Мне не терпелось встретиться с Александром. От результата его вчерашнего разговора зависит дальнейшая стратегия. Даже с неполной пока что картиной по банде «кукловодов» было понятно, что ситуация такая, что и торопиться нельзя, чтобы раньше времени их не спугнуть, но и медлить тоже. Доказательств у меня пока что не было, но профессиональное чутье подсказывало, что они что-то планируют. Что-то масштабное. И нам нужно их не просто это сорвать, нам нужно взять их. А для этого…

— Мне нужно срочно сбегать по одному поручению, — быстро сообщил я писарю, поймав себя на том, что просто сидеть и ждать уже не могу, и выскочил на улицу. Раз выдалось краткое свободное время, я решил потратить его с пользой, а именно — сбегать до Егора Савельича, купить новую свечу, коробок спичек, а заодно назначить день, когда мы с ним продолжим работу над его вексельной книгой. Теперь уже, пожалуй, после суда по делу Ведерниковой, потому что работа все же была довольно кропотливой, боюсь, до суда я не смогу выкроить достаточный промежуток времени.

Я припустил бегом, чтобы успеть вернуться до прихода Александра. Тот почти никогда не опаздывал, значит у меня всего-то четверть часа.

Город неспешно просыпался под утренними лучами солнца. Небо с утра было ясным, обещая теплый и погожий денек. Лавочники готовились к рабочему дню, раскладывали товары. В сторону Базарной площади неспешно направлялись женщины с корзинами, конторские служащие придерживая плащи и пальто.

Егора Савельича я застал на улице перед его лавкой. Он прилаживал на витрину лист бумаги с объявлением о том, что в продажу поступили новые немецкие перья. Рядом с ним крутилось двое мальчишек и по обыкновению что-то клянчили. Егор Савельич от них отмахивался, незло шугал, они недалеко отбегали, но потом лезли обратно.

— О, Аркадий Ильич! — обрадованно воскликнул Егор Савельич, стоило мне подойти. — А я уж было совсем собрался послать вам весточку! Вы давеча говорили, что с вексельной книгой моей нам еще много работы предстоит, так я и…

— Егор Савельич, я к вам буквально на минуточку, — быстро сказал я. — Мне нужно купить у вас свечу и коробок спичек. А насчет вашего дела — давайте сразу назначим день и час, только после тридцатого марта.

— Входите, входите, — Егор Савельич распахнул дверь и пропустил меня вперед. — Что ж мы на пороге-то разговариваем?

Егор Савельич прошел за прилавок.

— Свечей у меня немного осталось, подвоз только на той неделе планируется, — сказал он, выкладывая на прилавок несколько коробков спичек. — Но запасец для важных клиентов всегда имеется. Есть сальные свечи, по три копейки десяток, есть стеариновые, навроде той, которую вы в прошлый раз брали.

— Давайте как в прошлый раз, — кивнул я. — Ярко горит и не коптит почти. А насчет спичек…

— Есть шведские, — заговорщическим тоном проговорил Егор Савельич. — Еще без акциза, так что всего по полторы копейки. Но только тсссс! Это я только для своих приберегаю…

— А что, наши спички хуже? — спросил я.

— Ну как сказать… — Егор Савельич помялся. — Спички Дунаева, что я из Ярославля завозил в прошлом месяце, неплохие. Но раз на раз не приходится, кум мой из Симбирска говорит, что ему Дунаевы, мол, сплошной хлам прислали. Шипят, чадят, но не зажигаются… А вот ежели с фабрики Лапшина брать…

— Ладно, доверюсь вашему слову, давайте шведские, — кивнул я. — Гулять так гулять!

— Это дело! — Егор Савельич вынул из-под прилавка квадратный коробок, оклеенный фиолетовой бумагой. — Значицца, свеча большая стеариновая, спички шведские… Аркадий Ильич, а чехол-то для спичек у вас есть? Коробок-то ломкий, да и намокнуть могут…

«Некоторые вещи не меняются, — со смешком подумал я. — Зайдешь в магазин за за рыболовным крючком, выплывешь на лодке с новым мотором…»

Однако замечание было Егора Савельича было уместным. Это «люциферчики» можно было чиркать о подошву сапога, безопасным спичкам требовался коробок. А он штука хрупкая, в кармане наверняка развалится.

— Вот тут у меня есть простые, есть с чеканкой… — Егор Савельич говорил быстро, руки его ловко выкладывали передо мной товар.

— Самый простой сгодится, — быстро решил я.

— Итого, у нас получается двадцать две копейки, ежели по полной цене, но вам, Аркадий Ильич, округлим до двадцати копеек, — сообщил Егор Савельич.

— Хорошо, — кивнул я, выкладывая на прилавок два гривенника.

— Спасибочки, Аркадий Ильич, — разулыбался Егор Савельич, быстро смахнув деньги с прилавка. — Хороший день, значит сегодня будет! Примета у меня такая есть, ежели до открытия покупатель приходит, значит прибыль будет жирная.

Егор Савельич аккуратно завернул свечу в сероватую бумагу, вложил коробок спичек в простую жестяную коробочку с защелкой. И при этом продолжал говорить.

— А вы, Аркадий Ильич, когда шли-то сегодня не видели обнову? На лавке-то Семена Слепнина видали, что красуется?

— Что там? — спросил я.

— Дык «Торговый дом Морозова» же! — всплеснул руками Егор Савельич. — Вот Сема тихушник! Никому ни слова, ни полслова, а сам лавку-то смотри кому продал!

До этого я слушал не очень внимательно, голова была больше занята ближайшими планами на то, что нужно еще успеть сделать до суда, а какие дела следует отложить на после. Но фамилия «Морозов» тут же заставила меня насторожиться.

— Морозов, вы сказали? — переспросил я.

— Дык, а я о чем! — воскликнул Егор Савельич. — И ведь вчера еще Сема лавку свою открывал, как ни в чем не бывало. А сегодня — глядь! А вот оно как! Филиал у нас открылся!

«На вывеске, которую прилаживали вместо вывески Ведерникова тоже было написано 'филиал», — подумал я.

— И вот ведь Сема-то жук, а! — продолжал Егор Савельич. — Должно быть в Симбирск намылился, раз вот так, втайне от всех сделку провернул. И я ведь утречком-то увидел когда, подхожу полюбопытствовать, а что, мол, тут такое? А там мужики ящики всякие таскают, отбрили меня, мол, проходи, не мешай работать. А Сему-то я еще и не видел!

Я забрал свои покупки и помчался обратно в контору. Приостановился напротив той самой лавки, про которую мне Егор Савельич рассказал. Чтобы своими глазами увидеть. Старая доска с вывеской все еще стояла возле крыльца, а над входом красовалась новая. Точнее, тоже старая. Та же самая, которую вешали на лавку Ведерникова. Трещину заклеили только. Пожалуй, у меня есть задание для моих парней… Пусть разузнают побольше про этого Семена Слепнина. Такие «скоропостижные» сделки, особенно с участием Морозова выглядят очень подозрительно. Возможно, удастся получить еще один кусочек пазла в картину того, что именно планирует мои «кукловоды».

Из распахнутой двери вышел приказчик и приладил на стекло лист бумаги с крупными буквами: «Скоро открытие! Заграничныя товары и мануфактура по хорошим ценам!»

Я сорвался с места и помчался обратно в контору. Все же у меня были другие дела, которые не терпели отлагательств. Должно быть, Александр Сергеевич уже пришел…

Я одним прыжком перемахнул ступеньки и влетел в контору, заставив колокольчик жалобно звякнуть.

— Алексадр Сергеич! — воскликнул я и замолчал. Кроме писаря в конторе никого все еще не было.

— Не приходили еще, — тихо отозвался писарь и поджал губы.

Опаздывать было е в манере Александра Сергеевича. В голове зашевелилось смутное беспокойство. То, что нет Павла, меня не особенно удивило. Он был в курсе, что Сергей Аполлонович вернется только к обеду. И был либо занят его поручением, либо решил воспользоваться ситуацией и поспать до обеда… Но Александр Сергеич! Он уже должен быть на месте!

Напольные часы прозвенели половину десятого.

Я нетерпеливо побарабанил пальцами по крышке стола. Писарь скосил на меня глаза, но ничего не сказал.

Над входной дверью звякнул колокольчик. Я резко повернулся к двери. Но это был седоусый мужичок в почтарской форменной фуражке.

— Корреспонденция для господина Емельянова, — дежурным голосом сказал он. — Извольте принять.

— Да, конечно, — кивнул я, откручивая крышку чернильницы.

— Вот, пожалуйте, четыре письма, свежие «Губернские ведомости» и заказной пакет от господина Морозова, — перечислил почтарский. — Поставьте подпись вот тута и вот тута!

Быстрым росчерком я расписался в извещениях и открыл регистрационную книгу. Занес туда данные почтовых отправлений. Последним взял в руки пакет от Морозова. Тот был толстеньким таким, внушительным. Внутри прощупывалось несколько плотных листов.

Руки чесались аккуратно вскрыть конверт и посмотреть, что там прислал Морозов Сергею Аполлоновичу. Но делать этого я, разумеется, не стал.

Сложил корреспонденцию аккуратной стопкой и отнес на конторку хозяина.

Часы пробили десять утра.

Александра Сергеевича все еще не было.

В четверть одиннадцатого явился заспанный и слегка опухший Павел.

Прошествовал, шаркая сапогами, через всю контору сразу к буфету. Погремел посудой.

— Аркашка, а что это у нас кофию с утра нету? — прокричал он. — Сходил бы ты к Пелагее, попенял!

— Кофий на голодный желудок вреден для сердца, — хмыкнул я. Но поднялся. Усидеть на месте было чем дальше, тем сложнее. Беспокойство за Александра Сергеевича нарастало.

Я направился на кухню.

Пелагея стояла у разделочного стола и месила тесто.

— Павел Ефимович просили передать, что кофию в буфете нет, — сказал я нейтральным тоном.

— Да прорва настоящая этот Павел Ефимович! — буркнула Пелагея. — Кофий хлебает как воду!

А потом, практически без перехода, хлопнула ладонями ком с тестом и запричитала.

— С ног ведь я сбилась уже! Сергей Аполлонович наказал, чтобы к приезду хозяйки расстегаев напекла свежих, а у меня опара не поднялась. А еще и Таську у меня забрали, дык пришлось с водой самой корячиться…

Я сочувственно покивал. На Пелагею я зла не держал за тот спектакль ни капли. Она человек подневольный, вины ее там немного. Напел ей Сергей Аполлонович, что дочку она таким образом пристроит, вот она и старалась.

Но мчаться помогать ей тоже при этом желания не возникло.

— Ты зла-то на меня не держи, Аркаша, — тихо вздохнула она. — Я же всем сердцем токмо… Породнились бы, хоть сытым бы ходил…

— Зла не держу, — кивнул я. — Так что про кофий-то Павлу Ефимовичу передать?

— Воду пущай хлебает твой Павел Ефимович, — сварливо отозвалась Пелагея. — Некогда мне.

Я вернулся в контору.

— Пелагея просила передать, что воду с утра пить полезнее, — чуть злорадно сказал я.

— Совсем уже эта прислуга оборзела! — возмутился Павел Ефимович. — На голову сесть готовы…

— Павел Ефимович, а разве Александр Сергеевич у нас склонен опаздывать? — спросил я.

— А разве его не было еще? — похлопал заспанными глазами Павел. — Я думал, что он уже приходил, да ушел…

— Может мне к нему домой сбегать? — спросил я.

— Охота тебе ноги быть, — пробурчал Павел. — Ну сбегай, ежели заняться нечем.

Я встал, но вдруг понял, что понятия не имею, где именно живет Александр Сергеич.

А спрашивать такое напрямую могло вызвать ненужные вопросы и подозрения.

— Тогда я быстро до Рябиновой и обратно! — громко выпалил я.

— До какой еще Рябиновой? — удивился Павел. — Когда Александр Сергеич на Солянке живет! В доходном доме Крамского! Опять делишки свои какие-то крутишь?

— Вот у меня голова дырявая! — я изобразил смущенную улыбку и хлопнул себя по лбу. — Это я перепутал просто. Я мигом! Туда и обратно. Ежели проспал Александр Сергеич, так разбужу. А то ведь Сергей Аполлонович ему выволочку устроит…

На этих словах я выскочил из конторы и со всех ног помчался в сторону Солянки. Доходный дом этот я вприглядку уже знал. Симпатичное ухоженное строение, первый этаж каменный, два верхние — деревянные. Уютный такой дом, над крыльцом фонарь из узорчатого стекла, под крышей — деревянное кружево замысловатое.

Я вбежал на чисто выскобленное крыльцо, пробежал глазами по списку жильцов.

Так. Семенов, Шальнова, Крысин… Ага, вот он! Полотно А. С, квартира пять.

Толкнул дверь, вошел в сумрачный холл, поднялся по лестнице на второй этаж. Подошел к двери с жестяной циферкой пять и табличкой с фамилией.

Постучал. Сначала тихонько, потом громче.

Но никто не отозвался.

Я прервался на несколько секунд, потом забарабанил с новой силой.

— Александр Сергеич, это Аркадий! — громко сказал я.

Скрипнула соседняя дверь, с номером шесть. Оттуда высунулась недовольная женщина в платке и темном платье.

— Чего шумишь? — сварливо спросила она. — Нет его дома! Вчерась как ушел после заката, так и не явился до сих пор. Амуры, должно быть, крутит.

— И часто он так амуры крутит? — спросил я.

— А твое како дело? — огрызнулась тетка. — Не водилось за ним такое, но что ж ему теперь до старости одному куковать? Жена-то три года уж как померла!

Я вышел на улицу и огляделся.

Определенно, это ненормально. Если простое опоздание еще можно было списать на «проспал» или, там, часы сломались, то сейчас я точно был убежден, что все не в порядке. Александр Сергеич вечером отправился к Кузнецову, а потом не явился ни домой, ни в контору.

Амуры крутит?

Не исключено, но лучше пусть я потом буду изображать, что мне стыдно и оправдываться за некстати разведенную панику, чем опоздаю!

И я немедленно рванул, перескакивая через лужи и огибая прохожих в полицейскому управлению. Проскочил мимо городового в серой шинели, несущего вахту у входа. Он запоздадо рыкнул мне вслед: «По какому делу?» Но остановить не успел.

В приемной я немедленно бросился к стойке и сунул голову в окошечко.

— Я хочу заявить о пропаже человека! — громко заявил я.

— Тихо, тихо, что ты суету наводишь? — отозвался из-за деревянной стойки пожилой человек лет сорока, с аккуратными усами и в тёмно-синем мундире с серебряными погонами, дежурный околоточный надзиратель. — Толком все говори. Когда пропал. Кто пропал… Имеются ли особые приметы…

Полицейский писарь за столом в глубине помещения с любопытством уставился на меня. Из соседнего помещения с приемной раздавались громкие голоса, перемежающиеся взрывами смеха.

Я перевел дух и собрался с мыслями.

— Александр Сергеевич Полотно, — начал я. — Вчера вечером ушел из дома, сейчас его нет ни дома, ни на работе. Скорее всего был одет в темное драповое пальто с бобровым воротником, выглядит…

Я четко и последовательно описал Александра Сергеевича.

Офицер дежурно кивал, не выражая более никаких эмоций.

— Что ж вы всполошились-то так рано? — произнес он, когда я закончил. — Может человек по своим делам отлучился?

— Савелий Петрович, а это разве не тот, ночной-то? — вдруг вмешался в разговор писарь. — Ну, которого на дворничьей тележке заполночь прикатили? Все сходится, воротник бобриный, бакенбарды…

— Он жив⁈ — быстро спросил я.

Здание земской больницы можно было бы назвать даже живописным. Если бы не уныло-желтый цвет стен, то его легко можно было бы принять за особняк какого-нибудь эксцентричного богатея. Возвышалось оно на небольшом холме чуть поодаль от города. Как было принято, чтобы миазмы болезней не распространялись.

Впрочем, взбираясь на холм по подсохшей грязи, я думал вовсе не об архитектурных достоинствах местной больницы.

Пока что в полицейском участке я узнал не особенно много. Да и то благодаря не в меру болтливому писарю. Александра Сергеевича обнаружил городовой где-то чуть позже полуночи. Он без чувств валялся у забора, распространяя вокруг сивушные запахи. Городовой сделал первый же напрашивающийся вывод — подгулял, поскользнулся, треснулся башкой. Но взыграла не то мужская солидарность, не то просто городовой оказался человеком сердобольным и милосердным. Так что развил бурную деятельность, разбудил дворника, заставил того найти тележку. И вдвоем, с горем пополам, они доставили бесчувственное тело в земскую больницу. Протрезвеет, мол, в себя придет, домой и отправится.

Поняв, что ничего больше я в полицейском участке не узнаю, я помчался в земскую больницу. В версию «напился, упал и стукнулся головой» я не верил ни минуты. А значит следовало немедленно выяснить, в каком состоянии у Александра Сергеевича дела. И, насколько возможно, позаботиться о том, чтобы с ним обходились как следует.

Толкнув тяжелую дверь, обитую войлоком для сохранения остатков тепла, я оказался в просторных гулких сенях. Пол здесь выложен старыми каменными плитами. Вдоль стен стоят две простые деревянные скамьи, крашенные охрой.

— Чего тебе? — раздался густой бас откуда-то сбоку. — В приемный покой не велено, у них обход!

Я оглянулся и увидел колоритного пожилого дядьку с длинными седыми усами, в неопределенного цвета сюртуке, на тысячу раз залатанном, и в огромных валенках с галошами.

— Мне нужно узнать о состоянии одного пациента, — сказал я.

— Всем нам что-то нужно… — философски заметил местный швейцар, охранник и регистратура в одном лице. Затем чиркнул «люциферчиком» об стену и раскурил «козью ножку». Добавив к густому больничному аромату еще и табачный дым пополам с серой.

— Его привезли ночью, без сознания, — продолжил я. — Прилично одетый мужчина средних лет. Дворник и городовой доставили.

— Надо же, важный какой, — сторож выдохнул густой клуб дыма. — Прямо будто какого графа инкогнито к нам занесло…

— К нему еще кто-то приходил? — быстро спросил я.

— А ты голос-то не повышай, не на Базарной, — погрозил мне пальцем сторож.

— Извините, — тут же принял правила игры я. — Бежал просто, волновался. Где он лежит? Можно его увидеть?

И я аккуратно положил на скамью гривенник.

Взгляд сторожа разом подобрел.

— Да ты бы не спешил пока, малец, — сказал он. — Там сейчас и без тебя народу хватает.

— А кто у него? — спросил я.

— И фельдшер тама, и надзиратель околоточный, и следователь судебный с помощником, — дымя самокруткой, перечислил сторож.

— Когда полицейские появились? — спросил я.

— Так с ранья же, — ответил сторож. — Это доктор наш молодой всех взбаламутил. Ночью осмотрел того, ну, в пальте который. И начал шум наводить. Мол, перегар какой-то неправильный, напали на него, дескать. Так Федор Игнатьич, надзиратель наш околоточный, рядом тута живет. А у него, вишь ты, кум его гостил, следователь судейский. И вот они всей оравой, вишь ты, в палату вытрезвительную и завалились. И спорят так, что даже здесь слышно! Вон, ты сам-то послушай!

Я прислушался. Звуков в больнице было и без того много. Хриплый кашляющий кашель, стоны, шаркающие шаги, металлический лязг. И в эту тоскливую симфонию действительно вмешивалось несколько голосов на повышенных оборотах.

— Тогда мне тем более надо к нему! — сказал я. — В какой он палате?

— В четвертой, — махнул рукой сторож. — На голоса иди, не ошибешься!

Я открыл еще одну дверь и оказался в темном коридоре, освещенном неярким светом керосинок. Воздух был спертый, густой и тяжелый настолько, что у меня закружилась голова и инстинктивно захотелось натянуть на лицо повязку. Стены наполовину зеленые, а выше побеленные. Но сейчас побелка изрядно облупилась, покрылась темными пятнами — копоть, протекшая крыша, плесень. Стараясь не дышать, я прошел до палаты с жестяной цифрой четыре. Из приоткрытой двери которой доносились громкие голоса.

— … запах алкоголя — наружный, говорю вам, из ротовой полости! — этот голос звучал уже слегка истерично, почти мальчишеский. — Без характерного пропитывания выдыхаемого воздуха из лёгких!

— И что с того? — второй голос усталый, чуть надтреснутый.

— Значит ему водку насильно влили! — доказывал «мальчишка». — Я вам уже в четвертый раз повторяю, напали на него, а это, стало быть, преступление!

— Ой, да много ты понимаешь! — снова вступил надтреснутый. — Будто в водке соображаешь, сам подикось ни разу не нюхал даже!

— Много вы понимаете! — возмущенно воскликнул «мальчишка». — Я доктор! У меня диплом есть!

— Так, успокойтесь, — раздался еще один голос. Рассудительный и негромкий.

— Не указывай мне! — взвился надтреснутый. — Без году неделя, а уже командует тут!

— Это преступление! — настаивал «мальчишка». — Его расследовать надо, а преступников — наказать!

— Ты что ли за преступниками будешь бегать?

— Каков характер телесных повреждений?

— Да башкой он об забор грянулся!

— А вещи тогда его где? Ударили его и ограбили! А водкой рот залили, чтобы все подумали, будто он пьяный упал!

— Тебе с дипломом доктора диплом следователя кто выдал⁈

— Называйте меня на «вы»!

— Удар тупым предметом…

— Да что ты так разоряешься? Этот в пальте тебе кто вообще? Ты сейчас всех взбаламутил, и пусть, мол, ноги сбивают татей этих твоих ищут⁈

— Я не намерен подписывать ложные данные!

— Дык кто тебе подписывать-то что даст⁈ Не ты принимал, не тебе и подписывать!

Я негромко откашлялся, привлекая к себе внимание. И оглядел палату. Восемь коек, одна отгорожена ширмой, из-за которой раздается надсадный кашель. Шесть из семи оставшихся кроватей заняты. «Консилиум» столпился кровати, ближайшей к выходу. На которой лежал бледный Александр Сергеевич, накрытый простынкой. Глаза закрыты, голова замотана бинтом.

— Кто таков? — сурово спросил коренастый и невысокий мужичок с распахнутой серой шинели из-под которой было видно темно-зеленый мундир околоточного надзирателя. — Чего надобно?

— Аркадий Голенев, — представился я. — Коллега Александра Сергеевича.

Я кивнул на своего бесчувственного начальника.

— Ишь ты, коллега! — фыркнул сутулый дедок с козлиной бородкой в темно-синей гимнастерке. — Еще один молокосос на наши головы…

Еще двое участников диспута пока что молча смотрели на меня. Мужчина с квадратной челюстью и близко посаженными глазами. И паренек примерно моих лет с взмокшим чубом и твердой папкой, которую он неловко пытался умостить у себя на коленях.

— Неизвестный был найден… — тихо проговорил он, выводя буквы.

— Что значит неизвестный⁈ — снова вступил в спор тот, кого я про себя называл «мальчишка». В принципе, он и выглядел как мальчишка. Худощавый, светловолосый, с острым безбородым лицом такого типа, которые выглядят студентами до седых волос. Одет он правда был весьма щегольски. Идеально сидящий сюртук английского сукна, шелковый шейный платок, цепочка для часов явно не из самоварного золота… На вид — типичный «мажор». Только вот окружение для такого щеголя было неожиданным.

— Этот юноша только что назвал его по имени-отчеству! — почти выкрикнул он. — Значит он его знает!

Снова поднялся шум, все заговорили разом. Пока «квадратная челюсть» не поднял руку, призывая всех к порядку.

— Вы утверждаете, что знаете этого человека? — спросил он.

— Это Александр Сергеевич Полотно, — ответил я. — Помощник присяжного поверенного в конторе господина Емельянова.

На словах «присяжный поверенный» лицо надзирателя скривилось, будто он съел что-то кислое.

Тут ближайший больной вытащил голову из-под подушки и окинул нас мутным взглядом красных глаз.

— Господа, а вы не могли бы шуметь где-нибудь в другом месте? — заплетающимся языком произнес он. — Чан и так раскалывается, силов никаких нет…

— Ваши документы, — равнодушно поинтересовался «квадратная челюсть».

— Увы, — я развел руками. — Не взял с собой, торопился.

— Какое же тут тогда опознание? — философски заметил «квадратная челюсть».

— Но это же форменное… — снова начал возмущаться доктор.

— Послушайте, юноша… — «квадратная челюсть» поднялся с табурета.

— Попрошу меня называть Алексей Михайлович! — отчеканил он, вздернув подбородок.

— Послушайте, Алексей Михайлович, — не стал спорить он. — Ваша работа — лечить людей. Моя — ловить преступников. Ежели каждый будет в чужие дела нос совать, начнется бардак сплошной. Пока вы тут крик разводите, у вас больной помрет. А подозрения свои изложите должным образом в заключении.

— Но преступники… — начал молодой доктор.

— Преступники никуда не уйдут, — усмехнулся «квадратная челюсть». — Всех поймаем, слово сыщика. Только напишите все толком. Пойдем, кум. Нечего у больных над душой стоять.

— Но… — молодой доктор бессильно уронил руки, потом с размаху сел на табурет, с которого только что встал следователь. Уперся кулаками в лоб. — Немыслимо. Это просто не-мыс-ли-мо!

— Давайте я вам помогу, Алексей Михайлович, — тихо сказал я.

Он отнял руки от лица и уставился на меня, словно только что увидел.

— В чем вы мне поможете? — с неприязнью спросил он, бросив мимолетный взгляд на мою сюртук. — Проломить стены этой проклятущей бюрократической машины⁈ Вы думаете, я не понимаю, что тут происходит⁈ Да просто им очень удобно сидеть на мягком и не шевелиться лишний раз! Запах водки учуяли, и все, амба! Шел пьяный, поскользнулся, помер. А то, что по городу бандиты как на своих именинах ходят, им и дела нет!

— На всякого бюрократа может найтись другой бюрократ, — подмигнул я. — Словами воздух сотрясать — это одно. А если экспертная бумага официальным путем придет — совсем другое. Только скажите сначала, как дела у Александра Сергеевича? Вы ведь не считаете, что он пропойца?

— Пропойца, скажете тоже! — воскликнул доктор. Больной на соседней кровати застонал и попытался сунуть голову еще глубже под подушку. — Пульс сорок восемь, нитевидный, дыхание Чейн-Стокса — видите, как дышит? То затихает, то вдруг шумно, судорожно вздыхает. Это, батюшка, коммоция и, весьма вероятно, сдавление мозга — compressio cerebri. Требуется трепанация, иначе он задохнется во сне, как от апоплексического удара.

Молодой доктор продолжал говорить и сыпать терминами, жестами показывая, какие именно должны быть повреждения, когда падают пьяными, и что не так с Александром Сергеевичем. Впрочем, главное я ухватил, несмотря на его заумную терминологию.

— Вы в состоянии сделать трепанацию? — быстро спросил я.

— Увы, мне недостает квалификации, — покачал головой я. — Эти ослы из полицейского управления…

— Давайте этих ослов я возьму на себя, — сказал я. — Клянусь, мы с вами составим такую бумагу, что они будут как ошпаренные бегать и по струнке ходить. Но сначала спасем Александру Сергеевичу жизнь. Кто может провести операцию?

— Доктор Кременной из Симбирска, — задумчиво проговорил молодой доктор. — Но сейчас, в распутицу, мы его, боюсь, две недели ждать будем.

— Лебедев может? — спросил я.

— Может, только он меня и слушать не станет, мы повздорили третьего дня… — смутился молодой доктор.

— Постараюсь вас помирить, — я с облегчением выдохнул. — Лебедева я тоже беру на себя. Доставлю его сюда через полчаса. А вы уж пожалуйста постарайтесь сделать так, чтобы Александр Сергеевич оставался в живых.

— Я с отличием закончил университет в Петербурге! — с гордостью заявил молодой доктор.

— Значит самое время применить знания на практике, — сказал я. — Я доставлю вам Лебедева. А после — составим бумагу.

В прихожую Лебедева я влетел, запыхавшись и распахнув сюртук.

— Николай Степанович! — с порога воскликнул я. — С Александром Сергеевичем беда!

Я вышел на крыльцо, спустился со ступенек и присел рядом, так, чтобы из окна конторы меня не было видно. Оставалось дождаться, когда Прасковья Андреевна закончит разговор с Сергеем Аполлоновичем и выйдет. Тут я заметил, что дверь отворилась и наружу просочился тот самый парень, помощник следователя. И остановился на другой стороне улицы. Принялся колупать ботинком подсохшую грязь, делая вид, что он ни при чем.

Вдова показалась на крыльце: лицо бледное, руки сцеплены на груди, костяшки пальцев побелели, в глазах смесь растерянности и злости. Она огляделась невидящими глазами, посмотрела как будто сквозь меня. Я приложил палец к губам и махнул рукой — мол, идите как ни в чём не бывало, я догоню вас позже.

Вдова пошла по улице неуверенным шагом, часто оглядываясь. Поняла она мой жест? Или разговор с Сергеем Аполлоновичем так ее «размазал», что она вообще не очень соображает, на каком находится свете.

Я чертыхнулся сквозь зубы, вскочил, бегом нагнал ее, мимоходом наклонился к её уху и шепнул:

— Прасковья Андреевна, идите домой, я приду к вам чуть позже, примерно через полчаса, договорились?

И внимательно посмотрел на неё, чтобы убедиться, что она услышала. Она неуверенно кивнула. В глазах её стояли слёзы бессилия, и видно было, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать.

Я снова оглянулся. Тот парень все еще смотрел на меня. В другой ситуации я бы с ним, может, и поболтал по душам, но сейчас все мои мысли были заняты вдовой. И тем, чтобы Сергей Аполлонович не сообразил, что я о чем-то с ней разговаривал. Так что я со всей скоростью, которую позволяли уставшие за сегодня ноги, рванул в сторону центра города. На перекрестке с Мещанской я оглянулся и увидел, что он все еще маячит у меня за спиной.

Вот ведь пристал, а! Я перемахнул через невысокий забор, прокрался через палисадник, скользнул в калитку и оказался в узком промежутке между двумя домами, который вывел меня в переулок, ведущий на другую улицу. Сделал небольшой крюк, дошел быстрым шагом до Базарной площади. Сделал круг, петляя между прилавками, чтобы убедиться, что хвоста за мной нет. И только потом отправился на Ильинку. К дому Ведерниковой я подошел с черного хода и забарабанил в дверь.

Открыла мне сама вдова. Глаза красные, но уже сухие.

— Аркадий Ильич, что вы здесь… — тихо и потерянно сказала она, впуская меня в дом. — Сергей Аполлонович же сказал, что…

— Сергей Аполлонович сказал одно, а я скажу другое, — ответил я. — У нас до суда осталось слишком мало времени, чтобы тратить его зря.

— Послушайте, Аркадий Ильич, — все еще бесцветным голосом сказала вдова. — Пустое это все. Все нервы мне эта лавка истрепала уже. Может и шут с ней тогда… Я обналичу векселя, соберу детей и уеду. На первое время нам хватит, а потом…

— Мы выиграем этот суд, — уверенно заявил я.

— Но как же такое возможно? — развела руками вдова. — Александр Сергеевич в больнице, Сергей Аполлонович сказал, что… Кто будет в суде говорить? Вы ведь не можете быть поверенным…

— Вам не нужен поверенный, — сказал я. — Вы можете говорить за себя сами.

— Я⁈ — вдова удивленно распахнула глаза. — Что вы такое говорите⁈ Я ведь женщина! Меня на смех поднимут только!

— Не так давно вас не беспокоило, что вас поднимут на смех, — негромко сказал я. — Вы не побоялись взять в свои руки дело вашего покойного мужа. Неужели сейчас вы намерены сдаться?

На лице вдовы отразились сомнения. Она опустила взгляд в пол, тонкие пальцы сжались в кулаки.

— Послушайте, Прасковья Андреевна, вам не придется что-то изучать и придумывать, в суде нужно просто говорить уверенно, подкрепляя свои слова бумагами, — сказал я. На деле, конечно же, все было сложнее, но сейчас мне нужно было убедить вдову в том, что нужно продолжать борьбу. Вдохнуть в нее уверенность и тот задор, который она продемонстрировала в нашем прошлом с ней разговоре. Когда с энтузиазмом и огнем взялась за изучение премудростей купеческого дела. Если она покажет суду вот такую себя, то у нее есть все шансы очаровать и судью, и присяжных. А об остальном я позабочусь.

— Бумаги, вы сказали? — пролепетала Прасковья Андреевна. — Но ведь бумаги же… Сергей Аполлонович сказал, что…

Я молча извлек из внутреннего кармана папку и развязал тесемки.

— Сергей Аполлонович не всевидящее око, — сказал я. — Это нотариально заверенные копии всех бумаг по вашему делу.

Вдова дрожащими руками взяла со стола одну бумагу. Затем другую. На глаза ее снова навернулись слезы. Она посмотрела на меня.

— Но это же… Как же я… Я же даже не представляю, что говорить… — губы ее подрагивали.

— Как раз за этим я здесь, — сказал я. — Мы сможем победить!

Прасковья Андреевна снова опустила глаза к бумагам. Она перекладывала с места на место один лист за другим. Словно не веря тому, что видит, касалась кончиками пальцев четкого «С подлинным верно».

Потом снова посмотрела на меня и сглотнула.

Вытерла слезы тыльной стороной ладони, потом посмотрела на руку, словно не понимая, почему она мокрая.

— Я… Да, я согласна, Аркадий Ильич, — она всхлипнула и решительно кивнула. — Извините меня за… за малодушие. Я… пока плохо себе представляю, что нужно делать, но… Но вы правы, сдаваться нельзя!

— Понадобится перо и бумага, — сказал я, переходя на деловой тон. — Прежде всего нам с вами нужно написать прошение в суд прошение о личном ведении дела в связи с выбытием представителя. Справку из больницы о состоянии Александра Сергеевича я беру на себя, но прошение вам лучше написать своей рукой.

— А разве не нужна какая-то… доверенность? — спросила вдова.

— Никакой новой доверенности не нужно, вы и есть сторона процесса, — ответил я. — Суд обязан допустить вас, так как вы не можете остаться без защиты прав из-за физической невозможности поверенного продолжать работу.

— Но вы же… Вы же мне поможете? — дрогнувшим голосом спросила вдова.

— Несомненно! — немедленно ответил я. — Давайте начнем прямо сейчас, чтобы завтра утром вы уже могли отнести прошение в окружной суд…

— Мне так… страшно… — проговорила вдова, сцепив пальцы.

— Поверьте, это не страшнее, чем оказаться без крыши над головой, — довольно безжалостно ответил я. Но это сработало. Вдовр собралась, в глазах ее блеснула тень той самой решительности, которую я увидел в ней в тот вечер, когда принес ей попугая.

— Кроме того, вам нужно будет написать еще одну бумагу, — продолжил я. — Прошение о вызове меня свидетелем. Как помощника вашего поверенного. Впрочем, об этом можно написать и в одном прошении.

— Но вы же… Вы же еще несовершеннолетний, — нахмурилась Прасковья Андреевна. — Разве вам можно свидетельствовать в суде?

— Мне семнадцать, это значит всего лишь, что меня будут допрашивать без присяги, — ответил я. — Свидетельствовать в суде не могут «безумные и сумасшедшие». Показания несовершеннолетнего имеют меньший вес, но я не просто прохожий, я помощник вашего поверенного и хранитель бумаг, мои показания — это показания о факте обладания и тождестве копии.

— У меня просто голова кругом от этих всех сложностей… — Прасковья Андреевна на секунду закрыла лицо руками. Но потом потянулась к письменному прибору. — Диктуйте, что мне писать!

— … означенный поверенный находится в больнице в бессознательном состоянии и не может явиться в заседание, назначенное… — диктовал я и следил за тем, как рука вдовы выводит букву за буквой. Чисто по человечески я очень переживал за состояние Александра Сергеевича. Больница, которую я успел увидеть, да и вообще уровень медицины в эту эпоху оптимизма мне не внушали. Даже в том времени, из которого я прибыл, травмы такого рода частенько оказывались… гм… несовместимыми с жизнью. А сейчас, до появления антибиотиков и полноценной диагностики… Усилием воли я отогнал от себя тревожные мысли. Мое беспокойство ничего не изменит. Добиться же победы в этом деле сейчас — это дело чести. И это даже вопрос не только моей профессиональной компетенции. На кону доброе имя Александра Сергеевича. Кроме того, это только первый шаг к тому, чтобы преподнести холодным одно блюдо к столу одного присяжного поверенного, который настолько увяз в делах заезжих мошенников, что сам стал от них неотличим.

— Написали? Отлично, — кивнул я. — Теперь о том, что нам с вами нужно сделать дальше…

Думал я не больше секунды, услышав топот ног Павла за спиной, нырнул под прикрытие полога. Помощник следователя снова приложил палец к губам и выглянул в щелочку. Я немедленно пристроился рядом. Павел остановился, суматошно оглядываясь. В конце концов топнул ногой, плюнул в сердцах, развернулся и направился обратно к своим дружкам.

— Митяй, — первым представился помощник следователя и протянул мне руку.

— Ты за мной следишь? — не отвечая пока на рукопожатие, спросил я.

— Да, — кивнул он, даже не попытавшись отрицать. — Хотел тебя тогда еще догнать, после конторы, но ты быстро утек.

— И зачем же? — спросил я.

Открытое лицо парня мне скорее нравилось. Но ясный взгляд и обаятельная улыбка — это еще не повод бросаться с распростертыми объятиями.

— Поговорить хотел, — ответил Митяй, все еще не опуская руку. — Я веду следствие по делу господина Полотно.

— А полномочия у тебя есть допросы вести? — усмехнулся я.

— Подловил, — он немного грустно улыбнулся в ответ. Во время всего нашего разговора я внимательно наблюдал за его лицом, насколько это было возможно в неверных отблесках ламп и факелов, бросающих причудливые тени как на самого парня, так и на деревянные укосины, на которых держалась сцена. Глаза не бегают, лицо спокойное, как у человека, совесть которого кристально чиста. Что опять же, ничего не доказывает. Знавал я жуликов, которые выглядели наивными агнцами. Но если в каждом новом человеке видеть врага, недолго и параноиком сделаться. Кроме того, учитывая контекст… Я встречал этого парня дважды — в больнице у постели бесчувственного Александра Сергеевича. И в конторе, когда тот расспрашивал Сергея Аполлоновича про тот же самого Александра Сергеевича. И на вид ему примерно как и мне. Разве что ростом повыше и в плечах пошире.

— Аркадий, — представился я и пожал руку в ответ. — Так о чем ты хотел меня спросить?

— Что за дело вы ведете с господином Полотно? — быстро спросил он, и взгляд его сразу стал цепким.

— Я не могу давать показания по сему вопросу, согласно статье 404 гражданского судопроизводства, — с легкой усмешкой ответил я. Строго говоря, на меня эта статья пока что не распространялась, но мне хотелось увидеть, как отреагирует Митяй на такой ответ.

— Это присяжных поверенных касается, — сказал он. — А тебе лет-то сколько?

— Подловил, — усмехнулся я.

— Послушай, вообще-то мне никто не поручал вести это дело, — вздохнул он. — Строго говоря, дела вообще никакого нет. Герман Петрович приказал отписаться, что, мол, несчастный случай и в архив сунуть. Неохота ему, видишь ли, возиться. Мол, только ноги зря бить. И статистику портить. А я подумал, что какой-то очень уж странный это несчастный случай. Помощник поверенного вдруг ни с того, ни с сего, за три дня до суда напивается в дыминушку и портфель свой теряет.

— А про суд откуда знаешь? — уточнил я.

— Так на канцелярии завсегда расписание заседаний висит, — Митяй махнул рукой куда-то в сторону. — Сходил да посмотрел, делов-то. Еще и доктор тот молодой масла в огонь подлил, когда кричал, что водку ему в рот уже бесчувственному заливали. Значит напал на него кто-то. И бумаги отнял. А Емельянов твой свистел, как сивый мерин насчет того, что Полотно за воротник закладывал.

— По глазам определил? — легонько поддел его я.

— Так ты же ему в это и ткнул! — воскликнул он. — А он сразу аж с лица сбледнул, когда ты про лжесвидетельство сказал. Я потому за тобой и шел тогда, думал, что ты сам со мной поговорить хочешь, а ты утек! Так что это за дело такое?

— Не имею права разглашать… — покачал головой я.

— Тьфу ты, пропасть… — сморщился Митяй. — Все ты имеешь! Кобенишься только… Тебе что, хочется, чтобы те, кто Полотно по башке стукнул, безнаказанными остались? Помереть ведь тот может, если еще не помер.

— Вот уж нет, — проговорил я, покачав головой.

— Тогда чего же ты молчишь, как рыба? — возмущенно всплеснул руками Митяй. — Я же хочу их на чистую воду вывести! Если этого не сделать, они и дальше будут безнаказанно шляться! И черт знает что еще понаделают!

И тут я не смог подавить смешок. Я вовсе не над горячностью парня смеялся, и даже не над абсурдной ситуацией, когда очень серьезный разговор ведется не в кабинете, а под кое-как сколоченной сценой в балагане. Под прикрытием потрепанной рогожки. И еще над узнаванием. Как же знакомо! Когда ты идешь осторожно, продумывая каждый шаг, читая между строк документы, стянутый множеством правил и ограничений. И сыскарь, не стесняющийся переть напролом и строить смелые версии.

— Я разве что-то смешное сказал? — обиделся Митяй, и снова стало заметно, что лет-то ему совсем еще немного.

— Нет, — я покачал головой. — Я про свое.

— Так расскажешь, кому твой Полотно хвост прищемил? — прищурился Митяй.

— Прости, но пока не могу, — я покачал головой. Даже немного с сожалением. Потому что он копал в том же направлении и пришел к очень близким выводам. Тем самым, на которые взрослые и многоопытные товарищи предпочли закрыть глаза, чтобы «зря ноги не бить».

Открытой лицо Митяя потемнело.

— Значит ты тоже считаешь, что это нападение можно в нужник спустить, да? — он крепко сжал зубы, на скулах заходили желваки. — Я-то думал, что тебе не все равно, что ты тоже хочешь… А, да что с тобой говорить…

Митяй сделал движение, чтобы выбраться из-под сцены.

— Стой, — я придержал его за плечо. — Ты меня не дослушал.

— Ну, — буркнул Митяй, глянув на меня исподлобья.

Я еще раз всмотрелся в его лицо. Нет, не играет. Такое обостренное чувство справедливости, помноженное на юношеский максимализм вот так запросто не сыграешь.

— Пока не могу, — сказал я и снова покачал головой. — Дай мне еще два дня.

— Тогда все расследование протухнет, — усмехнулся он. — За два дня любые улики можно замести.

— А если ты прямо сейчас в это дело вломишься, то раньше времени преступников спугнешь, — сказал я.

— Так и думал, что ты что-то знаешь! — глаза Митяя снова заблестели. — Я, брат, нюхом чую таких как ты. Тоже ведь вцепился, как клещук. И у этого твоего Аполлоновича как кость в горле торчишь, да?

Я молча усмехнулся.

— Да я и сам такой, — хмыкнул он. — И Герман Петрович от меня белугой воет. А отделаться не может, потому что дядька мой меня к нему приставил и приказал уму-разуму научить. Что хитро смотришь? Племяш я исправнику нашему, Афанасию Никитичу. Сестры его непутевой байстрюк. Так-то…

Мне снова захотелось засмеяться. Да уж, встретились два одиночества.

— Вот что, Митяй, — сказал я. — Говорить я сейчас и правда не могу. Но через два дня смогу.

— А как же эта твоя статья? — иронично хмыкнул он. — После суда ваш брат разве не должен тоже помалкивать?

— Все верно, — кивнул я и не стал продолжать. — Где мне тебя искать?

— Так на Рябиновой же, — пожал плечами Митяй. — Не знаешь, где исправник наш живет? Над флюгером его весь город потешается, — он вздохнул. — Лицемерие одно сплошное. Как в лицо, так лебезят и мелким бесом рассыпаются, мол шедевр, Афанасий Никитич. А как мимо проходит, так «Срамоту какую на крышу повесил, смех, да и только…»

— Поболтал бы я еще с тобой, да пора мне, — сказал я. — Найду тебя через два дня.

Прежде чем выбраться, я выглянул в щелочку. Павла на горизонте не наблюдалось, вот только стемнело уже практически полностью. До больницы придется наощупь практически пробираться.

— Бывай, — чуть разочарованно махнул рукой Митяй.

— Да как ты смеешь… — с тихой яростью проговорил Сергей Аполлонович, но потом лицо его как будто вдруг потухло. Как будто силы его разом оставили. Он сразу словно постарел лет на десять и устало опустился на стул. Посмотрел на меня. Во взгляде его теперь читалось неожиданное — страх. — Аркадий, я думал… Я надеялся, что прошлый год тебе послужил достаточным уроком, чтобы больше никогда… никогда…

Он замолчал и закрыл лицо ладонями. Похоже, сейчас я действительно угодил в больное место.

Молчание длилось долго, не меньше минуты. Я пристально смотрел на Сергея Аполлоновича, не подливая больше масла в огонь. И так было достаточно.

— Аркадий, мне стоило немалых усилий, чтобы прошлой весной избавить тебя от последствий… твоей деятельности, — сказал он, не отнимая рук от лица. Потом медленно убрал ладони и посмотрел на меня. — Неужели после всего, что произошло, ты считаешь этого Никиту своим другом?

— А разве не должен? — спросил я.

— Нет и еще раз нет! — воскликнул Сергей Аполлонович. — Этот анархист сначала втянул тебя в свои грязные дела, а потом бросил одного расхлебывать последствия! Ты даже не представляешь, каких невероятных усилий мне стоило…

Сергей Аполлонович снова закрыл лицо руками.

Он явно переигрывал.

Но совсем чуть-чуть.

Страх его был вполне настоящим.

«Кое-что начинает проясняться, — подумал я. — Сергей Аполлонович забрал меня из гимназии весной прошлого года. И он назвал Никиту анархистом. Учился я в Симбирской гимназии. И как раз весной восемьдесят седьмого, если мне не изменяет память, был казнен по политическому делу Александр Ульянов… Да и вообще политические процессы в те годы были весьма частым явлением. Вполне возможно, Сергей Аполлонович опасается, что он может также попасть под эту гребенку».

— Молчишь? — усмехнулся Сергей Аполлонович. — Не помнишь разве, как клялся мне, что никогда больше не свяжешься с этими людьми? И какова же цена твоей клятвы?

Взгляд моего опекуна стал больным, словно воспаленным. Он смотрел на меня с усталой ненавистью.

Что ж, определенные точки над и эта информация расставила. И положение Аркашки в момент моего появления в его теле, и все тычки и отношение стало чуть более понятным.

— Пообещай мне, Аркадий… — начал Сергей Аполлонович, и в этот момент колокольчик на двери звякнул, и в контору вошел Павел Ефимович. Он увидел меня, и глаза его хищно заблестели.

— Ага, а вот и он! — громко заявил он. — Сергей Аполлонович, вы знаете, где я вчера встретил нашего маленького стряпчего⁈ В балагане Шниперсонов! Нет, вы можете себе такое представить⁈

— Что? — взгляд Сергея Аполлоновича стал слегка озадаченным. Как будто он не мог сразу переключиться с одной мысли на другую.

— Препохабнейшее зрелище, доложу я вам! — усаживаясь на свое место продолжил Павел. — Такое совершенно не предназначено для неокрепших умов!

— Павел Ефимович, а вы как там оказались, раз зрелище такое похабное? — спросил Сергей Аполлонович, слегка приободрившись и даже вернув себе свой всегдашний вид, полный чувства собственной важности.

— Исключительно из делового интереса, Сергей Аполлонович, — моментально ответил Павел, будто заранее репетировал ответ на этот вопрос. — Нам с вами нужно знать, что происходит в городе. Держать, так сказать, руку на пульсе. Так что я взял на себя труд ознакомиться… так сказать…

— Ну да, ну да, — усмехнулся Сергей Аполлонович и перевел грозный взгляд на меня. — Ну-с, Аркадий Ильич, что вы скажете в свое оправдание?

— Ничего, — я пожал плечами.

— Ничего⁈ — почти взревел Павел. — НИЧЕГО⁈ Ты ходил на представление в это гнездо порока, а теперь имеешь наглость еще и сидеть, когда с тобой взрослые разговаривают⁈

От двери раздалось тихое покашливание. Вопль Павла Ефимовича заглушил дверной колокольчик, и мы не заметили, как в контору просочился невысокий человечек в клетчатом пальто и котелке. Из руки в руку он нервно перебрасывал трость с набалдашником в форме птичьей головы.

— Я… гм… прошу прощения за вторжение, — скромненько проговорил он. — Здесь располагается контора господина Емельянова? Если час чересчур ранний, я могу подождать и зайти позже, однако дело мое деликатное, и я бы не хотел встречаться здесь с другими… гм… посетителями…

— Присаживайтесь, — сказал я, открывая журнал регистрации.

— Простите, а мы можем как-то обойтись… без этого? — визитер с некоторой неприязнью дернул рукой в сторону журнала. — Раз часы вашего приема еще не начались, я надеялся составить… гм… приватный разговор.

Я посмотрел на Сергея Аполлоновича.

— Я могу заплатить! — спешно добавил визитер, извлекая из кармана портмоне.

— В чем состоит ваше дело, милейший? — прохладно, но вежливо поинтересовался Сергей Аполлонович.

— А могу я рассчитывать, что наш разговор не выйдет за пределы этой комнаты? — понизив голос, спросил визитер.

— Разумеется, можете! — Сергей Аполлонович поджал губы. — Мы понимаем значение слова «деликатный». Так что можете смело говорить, что вас к нам привело.

— Меня зовут Рудольф Карлович Мейер, — представился визитер. — Я являюсь распорядителем «Балагана братьев Шниперсон»…

Павел хрюкнул и уткнулся лицом в руки.

— Братьев Шниперсон, вы сказали? — приподнял бровь Сергей Аполлонович. — И какие же мои услуги могут потребоваться от меня вашему… гм… заведению?

— Видите ли… — замялся Мейер. — Вчера днем у нас произошел небольшой конфликт касательно нашей афиши… О, уверяю вас, у нас есть все разрешения на выступления во время Великого Поста! Мы подготовили специальную программу, которая называется «Великопостный вертеп», однако… Однако ваш местный батюшка счел афишу немного… гм… непристойной. Но к такому, как вы понимаете, мы уже привыкли. Но вот дальше… Видите ли, у нас в программе есть номер, в котором… гм… Иона ныряет в чрево кита, а оттуда через незаметную дверцу выпархивают нимфы морские. И это «Чрево кита», я вас уверяю, это чрезвычайно дорогой реквизит, искусно изготовленный из папье-маше и китового уса…

— Признаться, я все еще не понимаю… — в голосе Сергея Аполлоновича сквозила надменность и брезгливость.

— Я уже перехожу к сути, — спешно заверил Мейер. — Вчера ночью после представления в балаган вломилась группа… гм… неизвестных. Они изъяли и порубили топорами наше «чрево кита». А на обломках оставили записку «Изыди, сатана! Иону не порочьте. Верните 300 рублей, что взяли за срам, или утопим и балаган ваш, и вас самих!»

— Так вы хотите, чтобы я составил жалобу на хулиганство? — спросил Сергей Аполлонович.

— Видите ли, вот тут и есть тонкий этический и юридический момент, — снова заговорил Мейер, выкладывая на стол несколько ассигнаций. — Я боюсь, что если подам официальное прошение о розыске лиц, уничтоживших «Чрево кита», полиция возбудит встречное дело по статье 1001 «Уложения о наказаниях», за безнравственные представления и кощунство.

Мейер выжидательно уставился на Сергея Аполлоновича.

Тот задумался, взгляд его остановился на купюрах, к которым Мейер, истолковав намек, спешно добавил еще две.

— Сергей Аполлонович, я не сутяжник, — нервно постукивая тростью по полу, сказал Мейер. — Я артист и коммерсант. Я понимаю, что мое «Чрево китово» для местных — как красная тряпка для быка. Но они уничтожили плод трудов механика-венгра за пятьсот целковых! Я не могу подать в суд, ибо на суде всплывет, что за особые «нимфы» танцевали в чреве. Мне нужен не суд, а ваш талант дипломата. Помогите мне купить для этих святош индульгенцию, чтобы они оставили мой балаган в покое до Пасхи. Иначе я банкрот, а пятнадцать артисток окажутся на улице, что куда больший соблазн для города, чем пантомима по Ветхому Завету…

Павел Ефимович снова хрюкнул в закрывающие лицо руки. Мейер сделал вид, что не услышал.

Лицо Сергея Аполлоновича являло собой прямо-таки поле боя между алчностью при виде живых денег и опасением за свою репутацию, если он возьмется за это дело.

Он с сомнением посмотрел на Павла. Но идея передоверить Мейера помощнику явно не показалась ему хорошей. Но тут Павел наконец справился со своими приступом «хрюканья», убрал руки от раскрасневшегося лица и встал.

— Сергей Аполлонович, я могу заняться этим делом, — улыбаясь во весь рот, сказал он. — Павел Ефимович, у вас уже и так достаточно работы… — проговорил Сергей Аполлонович, но тут портмоне Мейера снова раскрылось, и на стол легли еще несколько купюр.

— Пожалуй, ваше деликатное дело… стоит того, чтобы его рассмотреть, — Сергей Аполлонович медленно кивнул. Посмотрел на Павла тяжелым взглядом. — Павел Ефимович… Впрочем, нет, это мы обсудим позже. Пожалуйста, после того, как проводите Рудольфа Карловича, зайдите ко мне в кабинет.

Сергей Аполлонович степенным шагом покинул контору, было слышно, как под его ногами скрипит лестница.

— Рудольф Карлович, хотите кофию? — тут же спросил Павел Ефимович, как только шаги смолкли. Потом он понизил голос. — Я вчера имел честь лицезреть ваше представление. И это было грандиозно!

— Не трудитесь, Павел Ефимович, — иронично улыбнулся Мейер. — Когда я вошел, я слышал часть вашего разговора. И вы использовали совсем другие выражения.

— Это было для отвода глаз, — прошептал Павел. — Наш хозяин — изрядный ханжа.

«Вы такой проказник, Сережа…» — сразу же вспомнилось мне.

— Почему вы думаете, что индульгенция оградит вас от дальнейшего шантажа и вандализма? — спросил я.

— Аркашка, а ну-ка замолкни! — тут же шикнул Павел Ефимович. — Рудольф Карлович, не обращайте внимания! Наш письмоводитель весьма невоспитанный. Вы мне лучше вот что скажите… Могу ли я на правах вашего поверенного осмотреть, так сказать, место происшествия? И пообщаться в приватном порядке с вашими… гм… сотрудницами?

— Видите ли, молодой человек, — обращаясь ко мне, заговорил Мейер. — Сегодня утром я имел разговор с одним умным человеком, который сказал, что разрушение сие было учинено явно с попустительства полиции. И не то, чтобы я поверил господину Сычеву, но…

— Сычеву, вы сказали? — переспросил я. Если до этого момента я слушал рассказ Мейера из чистого любопытства, то теперь дело резко стало более интересным.

— Да, господин Сычев, — кивнул Мейер. — Очень понимающий и предупредительный человек. Он вызвался помочь навести порядок. И поделился сведениями о том, что слышал, как сей акт вандализма обсуждался.

— Это он вас просветил насчет встречного иска? — уточнил я.

— Аркашка! — рыкнул Павел, замахиваясь на меня картонной папкой.

— Эээ… — замялся Мейер. — Вынужден признать, что да. Но, видите ли, мы с Сычевым довольно давно знакомы, еще с Петербурга. Признаться, я был удивлен, когда встретил его здесь… Впрочем, это не имеет отношения к делу. Да, это Сычев сказал мне, что жалоба на хулиганство будет ошибкой. И предложил свои услуги в улаживании этого дела. Но я отказался и счел более достойным вариантом прийти к вам. Все же, в театральном училище юристов не учат, а здесь вопрос ведь именно юридический…

— И вы пришли по адресу! — снова попытался вернуть себе внимание Мейера Павел. — Между прочим, я закончил юридический факультет с отличием.

— … от других, — шепотом пробормотал я. Но Павел услышал и покраснел.

— Можно оформить эти триста рублей как пожертвование в пользу, например, епархиального свечного завода или украшение храма, — сказал я. — А взамен, при нашем посредничестве, получить расписку, что «чрево кита» было уничтожено по ошибке, и что вашему представлению не будет чиниться препятствий до конца поста.

— Аркашка, да замолчишь ты сегодня или нет⁈ — взвился Павел. — Рудольф Карлович, я нижайше прошу простить…

— Ну почему же, это выглядит как превосходное решение, — обрадованно сказал Мейер. — Разумеется, мне придется усилить охрану, но об этом я позабочусь…

— Если такое решение вас устраивает, то я с удовольствием займусь составлением бумаги насчет пожертвования, — тут же «переобулся в прыжке» Павел. — Вы же намерены гастролировать в Заволжске до Пасхи, верно я вас понял?

Он присел напротив Мейера, немедленно разложив на столе бумагу и схватился за перо.

Я отвернулся от них и мысленно взял балаганщика на заметку. С ним обязательно следовало встретиться, но уже без чужих ушей. Это был первый человек, который знал Сычева до его появления в Заволжске.

Однако сейчас у меня были более насущные задачи. И это был очень подходящий момент, чтобы незаметно улизнуть из конторы.

— Доказательства несостоятельности, вы сказали? — нахмурилась вдова.

— Верно, — кивнул я. — Вы изучали шнуровые и вексельные книги вашего покойного мужа. Но дело было общим. А значит туда должны были попасть и действия Кузнецова тоже. Что-то такое, что докажет его импульсивность и… и недалекость. Как купца. Понимаете, о чем я?

— Что-то вроде той истории с канарейками? — спросила вдова.

— Канарейками? — переспросил я.

— Это еще в прошлом году дело было, — сказала она. — Понимаете, обычно в Астрахань ездил Иван Трофимович, а тогда он крышу чинил, да упал. Ногу сломал. Вот Кузнецов вместо него и поехал. А потом телеграмма приходит. Мол, Константин Егорыч вместо воблы и осетрины вагон певчих канареек купил. Мол, на них барыш втрое больше. Сейчас, подождите, сохранилась же телеграмма-то эта!

Вдова принялась листать один из журналов с подклеенными к нему письмами и телеграммами.

— Да, вот она, — ее палец уперся в пожелтевшую полоску бумаги. — Я помню, как они крепко тогда поругались, до драки даже дело дошло. Вагон на сортировочной станции застрял, а там заморозки ударили. И птички бедные все передохли…

— Вот-вот, — подбодрил я. — Еще есть подобные истории?

— Да-да, сейчас, подождите, недавно же только на запись одну в шнуровой книге натыкалась, — лицо вдовы стало сосредоточенным, она принялась листать другую книгу. — Вот, посмотрите-ка! «По совету духа блаженной Ксении закупил пеньки на 5000 сверх потребности, ожидая скорого конца света и вздорожания сырья». На что это вообще похоже?

— Духа блаженной Ксении? — переспросил я.

— Да, так и написано, — вдова повернула книгу, чтобы я глазами прочитал. — Еще был где-то счет от краснодеревщика за изготовление «стола для верчения». Про это я и сама разговор помню. Константину Егорычу непременно хотелось пригласить к нам какого-то медиума аж из Петербурга, чтобы получить коммерческое преимущество. А тот капризным оказался и не соглашался приезжать, если его оборудованием не обеспечат. Так Константин Егорович тогда этот стол провел за счет лавки, тоже где-то должна быть запись, надо только дату вспомнить…

Вдова азартно листала книги и перебирала документы, раскрывая их на разных страницах.

— Вот, вот еще! — она постучала по строчке в разлинованной таблице. — Это претензия от пристава пристани, когда Кузнецов заказал холодный амбар вместо теплого. И там лопнули бутыли с деревянным маслом, и масло вылилось на тюки с ситцем, испортил весь груз. Судились мы еще тогда…

Вдова продолжала, количество опротестованных векселей, где Кузнецов выступал поручителей, непонятных записей, вроде «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл» в расходной книге, распоряжений, отпущенного под честное слово без записи данных, и прочего, прочего… Каждый из этих случаев не был ни криминалом, ни даже свидетельством о неблагонадежности. Но если все это предъявить вместе, то портрет Кузнецова складывался не очень привлекательный.

При желании даже можно было бы на основании всех найденных документов убедить суд не просто в некомпетентности и безалаберности, а в злостной некомпетентности, которая граничит с растратой и введением в заблуждение. А под такое даже имелась статья в уложении о наказаниях.

Но у меня такой цели не было.

Цель была другая. Как свидетель я дам показания насчет аптеки и двойного отпуска лекарств, насчет пономаря и позднего порядка, о чем есть запись в его шнуровой книге, насчет доктора… Но основным действующим лицом будет Прасковья Андреевна. И у нее должно быть на суде свое оружие. И Кузнецов мне буквально вложил его в руку.

— Вот это и будет основой вашего выступления на суде, — сказал я.

— Что? — встрепенулась вдова, понимая взгляд от своего рабочего стола. Она выглядела сейчас как будто помолодевшей. На щеках румянец, в глазах азартный огонь. Только не воспаленный, который я видел у Кузнецова, когда тот рассказывал про барыш, который получит с еще не срубленных дубов одного помещика. А боевой задор энтузиаста.

— Вот именно об этом вы и будете говорить в суде, — сказал я. — Как мне сейчас рассказываете, подтверждая каждое свое слово строчкой в книге, записью или бумагой.

— Но… но какое отношение это имеет к нашему делу? — спросила Прасковья Андреевна. — Это же все прошлые дела, Кузнецов просто отмахнется и скажет, чтобы не совала нос, куда не след.

— Прасковья Андреевна, судьи — это прежде всего живые и думающие люди, — сказал я. — И ваше выступление на суде — чем-то сродни театру. Мы с вами могли давить на то, что Иван Трофимович вас любил и заботился о своих детях. И вот тут, в папке, лежат все бумаги, подтверждающие это. Александр Сергеевич именно на них делал основную ставку. А можно показать судьям не только это. Можно показать, что распиской намерен воспользоваться человек необязательный. Который выписывал векселя каким-то проходимцам. Загубил певчих птиц. Склады перепутал. Вы судитесь не просто за деньги. Вы судитесь за коммерческое предприятие. Если оно процветает, то городу в казну падают жирные налоги. А как оно будет процветать, господин судья, если присудить его деревенскому дурачку, который спиритизм от коммерческого чутья отличить не может?

Тут вдова захихикала, как девчонка.

— Ой, простите, — она спешно прикрыла рот носовым платком. — Я… Кажется, я понимаю, о чем вы говорите. Но ведь… Но ведь нельзя сказать, что он совсем уж бестолочь. Иван Трофимович с ним долго бок о бок работали. И все эти истории… Ведь здесь и про Ивана Трофимовича можно найти некие… курьезы… Так что получается будто бы… несправедливо…

— Я хочу вам кое-что напомнить, что мы не занимаемся сейчас разбором, кто из двух компаньонов наделал больше глупостей, — сказал я. — У вас на кону сейчас стоит ваше будущее. И будущее ваших детей. И Кузнецову не пришло в голову, что оставить вас без крыши над головой будет несправедливо. Он не подумал даже, что росчерк на дарственной расписке его компаньон сделал в предсмертном помрачении рассудка. Заметьте, я сейчас даже не заикаюсь о том, что сама расписка могла быть поддельной, и Кузнецов с самого начала все распланировал. Потому что в этом случае он будет выглядеть не только законченным мерзавцем, но еще и мошенником. Вы защищаете свое имущество от рук проходимца, который уже спустил его за карточным столом. При этом сами, легко оперируя купеческими документами, предстанете гораздо лучшим кандидатом на ведение дел. Понимаете, о чем я говорю?

— Я… Да, я понимаю, — голос ее снова окреп. — Это как в купеческом деле, получается. Покупать нужно там, где выгода больше. Аркадий Ильич, вы все-таки удивительный юноша. Я вижу перед собой мальчика, почти ребенка, а говорите вы так мудро… Вы же будете все время в зале суда? Мне было бы спокойнее так…

— Да, конечно, — кивнул я. — Как свидетель, я буду обязан присутствовать в зале до завершения процесса. Смогу уйти только если судья меня удалит.

— Мне боязно, — вдова поежилась, натягивая на плечи шаль.

— Так и должно быть, — сказал я. — Но вы справитесь. Поверьте, история про канареек устроит настоящий фурор в зале суда.

— Вот, я еще кроме телеграммы нашла акт от железнодорожной компании, — улыбнулась Прасковья Андреевна. — Тут написано, что они замерзли насмерть, поэтому их скормили кошкам, чтобы добро зря не пропадало. Эту бумагу тоже приложить?

— Обязательно, — кивнул я. — Давайте теперь я вам объясню, как вести себя с уликами, которых изначально в деле не было…

Когда я открыл глаза, небо за окном уже посветлело, но час был все еще ранний. Я выбрался из-под одеяла, привел в порядок постель, размялся.

И только потом проверил дверь — не заперто ли. Ну, вдруг Сергей Аполлонович окажется примитивнее, чем я о нем полагал, и просто закроет мою дверь на швабру, наплевав на штраф. Но нет, дверь оказалась открытой. Так что я спокойно вышел во двор, умылся как следует.

И после завтрака направился в контору, где не было пока еще даже писаря.

У конторы имелся прямой выход на улицу, так что пространства для маневра у меня было несколько больше, чем в моей крохотной каморке.

Сергей Аполлонович спустился в контору уже в восемь утра.

— А, доброе утро, Аркадий, — как ни в чем не бывало, поздоровался он. — Ты сегодня рано проснулся, должно быть, волнуешься?

— Нет, Сергей Аполлонович, но спасибо, что спросили, — ответил я.

Намеренно безмятежный тон, словно он уверен, что ни в какой суд я не попаду.

Буквально через пару минут явился и Павел Ефимович. Слегка растрепанный и недовольный, лицо помятое. Бросил на меня косой взгляд и молча уселся на свое место.

Без четверти девять дверь конторы распахнулась и на пороге появился мужчина примерно одних лет с Сергеем Аполлоновичем, в мундирном сюртуке с серебряными пуговицами, при сабле, в фуражке с кокардой. Он грозно осмотрел помещение, безошибочно остановил взгляд на мне, откашлялся и официальным тоном объявил.

— Господин Голенев? Имею предписание произвести в вашем доме гласный обыск по делу о хранении книг преступного содержания. Прошу не покидать помещения!

Он отступил в сторону, пропуская сопровождающих. В конторе сразу же стало тесно. Следом за приставом вошли давешний околоточный надзиратель с парой заспанных городовых, дворник в белом фартуке поверх тулупа и с бронзовой бляхой и сонный приказчик из бакалейного магазина напротив. Последним просочился незнакомый тип в штатском сером костюме и котелке.

Хм, умно, Сергей Аполлонович! Нашел-таки юридическую лазейку!

— Прошу вас, господа понятые, — зычно объявил главный. — А вы, господин Голенев, лучше присядьте. Обыск, он, знаете ли, суеты не терпит…

Сергей Аполлонович картинно ахнул, схватился за сердце и присел на стул. Павел запоздало изобразил удивление.

Я прикинул в голове, какие у меня могут быть варианты. Этот, с кокардой и саблей — частный пристав. Его ордер, который он гордо предъявил, запросто может быть и настоящим. Выписал вчера вечером, не зря же Сергей Аполлонович Павлу какое-то поручение выдал. Найти они, конечно же, ничего не найдут, просто будут намеренно затягивать все дело. Процессуально — подобный обыск над гражданским судом доминирует.

Однако…

— Вы, господин частный пристав, не имеете права мне препятствовать. Потрудитесь ознакомиться, — спокойным тоном сказал я и развернул лист гербовой бумаги с повесткой в суд. — Это повестка из Окружного суда. Я свидетель по гражданскому делу Ведерниковой. Слушание назначено на десять утра. Время без четверти девять.

— Сударь, обыск есть действие процессуальное, — пристав покосился на повестку. — Придется подождать. Суд подождет-с.

— А вот и нет. Статья 383 Устава Гражданского Судопроизводства: неявка без уважительных причин карается штрафом до пятидесяти рублей и вторичным вызовом с приводом через полицию, — четко проговорил я. На самом деле я блефовал. Статья 383 не давала мне преимущества перед обыском по делу уголовному, а уж тем более политическому. Но это был не единственный мой козырь. — То есть через вас же, господин пристав. Вам хочется через неделю везти меня в суд под конвоем из-за того, что вы сорвали мою явку сегодня? Судья Яковлев, знаете ли, шуток не любит.

Тут в разговор вступил тот тип в штатском.

— Если у вас найдут крамолу, молодой человек, то суд вам уже не понадобится, — скрипучим голосом проговорил он негромко.

Я резко развернулся в его сторону.

— А вы кто такой? — громко спросил я. — Предъявите документ, что вы прикомандированы к полиции! Без бумаги вы частное лицо, и ваше присутствие при обыске незаконно. Я попрошу господ понятых засвидетельствовать этот факт! — я повернулся к околоточному надзирателю. — Занесите это в протокол!

— Не кипятитесь, это наш сотрудник, по особым поручениям… — уже не очень уверенно проговорил пристав. И посмотрел на Сергея Аполлоновича.

— Значит, впишите его в протокол первым пунктом, — я взял чистый лист бумаги и придвинул к себе чернильницу и принялся демонстративно писать. Закончив текст жалобы, я поднял голову. — Обыск производится при хозяине дома. Сергей Аполлонович присутствует, поэтому мое отсутствие обыску не препятствует. Вы меня задерживаете, господин пристав?

— Я велел вам не покидать помещение, — официальным тоном проговорил пристав.

— Это не ответ, — возразил я. — Если вы меня задерживаете, объявите, в каком преступлении я подозреваюсь, укажите основание и занесите мои возражения в протокол. Если не задерживаете, я отправляюсь в Окружной суд. Обыск можете продолжать. Господа понятые, прошу засвидетельствовать что основания для моего задержания мне не объявлены. Жалобу на действия полиции я сегодня же подам прокурору.

Пристав сначала покраснел, потом побледнел, явно не готовый к такому повороту событий. Сергей Аполлонович угрюмо смотрел в пол и бессильно сжимал кулаки. Штатский в котелке бросил нервный взгляд на дверь.

— Хорошо-с. Мы подождем здесь с обыском, — сквозь зубы процедил пристав. — До двух часов пополудни. Ступайте. Но если опоздаете…

— Но… — подал голос Сергей Аполлонович, но тут же замолк.

— Вы что-то хотели мне сказать, Сергей Аполлонович? — прохладно поинтересовался я.

— Вам же сказали, ступайте, Аркадий Ильич, — раздраженно бросил он. — И не смейте нигде задерживаться!

— Я не опоздаю, — произнес я, забирая повестку и начатую жалобу на незаконный обыск. — Господа понятые, благодарю вас. Вы видели: меня отпускают добровольно.

Я прошел мимо примолкших понятых и топтавшихся на месте городовых и вышел на улицу.

Спектакль был хорош, Сергей Аполлонович. Но это был блеф. Я видел, как от страха перед политическим сыском помертвело лицо Сергея Аполлоновича. Он не рискнул бы устраивать здесь настоящий обыск по политическому делу. Ясно, что понятых и полицию в подробности не посвящали, так что они все происходящее приняли за чистую монету. Приказчик то и дело нервно крестился. Явно боялся, как бы его самого за «анархиста» не приняли.

Доктор кашлянул в кулак и переступил с ноги на ногу. Склонил голову, словно пряча понимающую усмешку.

— Да, сударыня, я. Видите ли, человеческая память несовершенна, я писал его спустя несколько дней после смерти вашего супруга, на бегу, между вызовами. Допускаю, что формулировка вышла несколько… небрежной. Я, безусловно, не утверждал категорически.

— Позвольте, — вдова сделала шаг вперед. — Господин председатель, я прошу огласить выписку из регистрационного журнала господина доктора.

Судья посмотрел на секретаря. Тот зашелестел бумагами, потом откашлялся и зачитал:

— 'Одиннадцатое марта сего 1888 года. Посещение больного Ведерникова И. Т. в 10 часов утра. Состояние критическое. Сознание спутанное, больной не ориентируется во времени, заговаривается…

В зале повисла мертвая тишина. Репортер заскрипел карандашом так, что на него зашикали с последних скамей. Кузнецов шумно засопел и потянулся к графину с водой, но тот был пуст.

— Как же так, Николай Степанович? В день, когда якобы составлялась та самая расписка, вы записали в журнал, что мой муж «не узнает жену», «сознание спутанное» и «на вопросы отвечает невпопад». А спустя несколько дней, «на бегу», вы уже допускаете, что он был в здравом уме и понимал значение своих действий? Где же правда? В журнале, который вы писали в тот же день, ещё не зная, что случится тяжба, или в вашем позднейшем показании?

Доктор развел руками.

— Сударыня… господа судьи… Я лекарь, а не юрист. В тот момент, когда меня попросили дать бумагу для господина Кузнецова, я рассудил: больной действительно мог изредка приходить в себя, и я не могу исключить этого полностью. Я написал: «мог находиться». Это было, так сказать, допущение из осторожности. Но журнал… журнал фиксирует то, что я видел непосредственно. Противоречие есть, признаю. Не следовало мне писать то показание в такой спешке.

Вдова повернулась к судейскому столу.

— Ваше высокородие, — начала она, и тут в ее глазах мелькнула неуверенность. Она бросила взгляд на меня. Я снова незаметно ей кивнул. Она глубоко вдохнула и продолжила. — Прошу суд при оценке письменного удостоверения господина Лебедева учесть, что оно прямо противоречит его подневной записи сделанной в день посещения больного.

Кузнецов вскочил было с места, но председатель предостерегающе поднял руку:

— Господин Кузнецов, вы получите слово для возражений в надлежащем порядке. Сядьте.

Затем председатель обернулся к членам суда. Те зашептались, прикрывая рты ладонями. Молодой судья, что сидел справа, согласно кивнул старшему. Тот, в свою очередь, наклонился к председателю и что-то коротко проговорил. Председатель снял пенсне и объявил:

— Суд постановил приобщить оглашенную выписку к делу. Выявленное противоречие занести в протокол. Оценка письменного удостоверения господина Лебедева будет дана судом при постановлении решения.

Председатель озадаченно посмотрел на женщину. Затем подманил двух своих коллег, они тихонько посовещались, и негромко сказал:

— Сударыня, назовите себя суду.

— Никифорова Дарья Павловна, — бархатный голос звучал негромко, но словно гипнотизировал. Мужская часть зрителей сразу подалась вперед, все кажется даже дыхание затаили. — Являюсь мещанкой из города Самара, давняя знакомая Ивана Трофимовича Ведерникова… Можно даже сказать, я была его поверенной в некоторых сделках…

В зале загомонили и зашептались. Кто-то хихикнул и отпустил вполголоса сальную шуточку.

— Тишина! — повысил голос председатель и звякнул колокольчиком. — Дарья Павловна, господин Кузнецов сообщил, что вы были в доме Ведерникова одиннадцатого марта и можете сообщить о состоянии покойного. Изложите суть сведений.

— Ах нет, — Никифорова положила руку на грудь, как бы случайно сдвинув пальцами прикрывающий декольте шелковый платок. — Господин Кузнецов имел в виду не это…

— Подождите, так господин Кузнецов ввел суд в заблуждение? — сдвинул брови председатель.

— Ни в коем случае, ваше высокородие! — пылкий взгляд Никифоровой устремился на судью, она подалась вперед. — То есть, я действительно была в доме Никифорова одиннадцатого марта. Только не этого года, а прошлого. Однако, мои сведения могут показаться суду значимыми…

Она замолчала и медленно обвела глазами зрителей. Раздался синхронный вздох зала.

— Излагайте, Дарья Павловна, — сказал судья, снял с носа пенсне и принялся протирать его платком. — А уж суд как-нибудь решит, значимы ваши сведения или нет.

— Как я уже сказала, ваше высокородие, наши взаимоотношения с Иваном Трофимовичем были весьма доверительными, — продолжила вдова, продолжая теребить изящными пальцами шейный платок, то приоткрывая глубокий вырез на платье, то вновь скрывая его. — Он часто советовался со мной касательно купеческих дел, мне многие говорили, что у меня отменное чутье…

— Можно ближе к делу, сударыня? — водрузив пенсне обратно на нос, проговорил судья.

— Да-да, я уже совсем-совсем близко, — с придыханием проговорила Никифорова, бросив на председателя томный взгляд из-под ресниц. — В прошлом годе, стало быть марта одиннадцатого числа мне вновь случилось быть проездом в городе Заволжске. А Иван Трофимович уговорил меня с ним встретиться. Он сказал, что супруга его и дети отбыли в… Да-да, я уже перехожу к сути нашей с ним беседы тем вечером. Увы, я уже не помню дословно, однако же главной нитью разговора, который он со мной вел, было то, что он… Он считал свою супругу пустой и вздорной особой…

Вдова побледнела, руки ее задрожали от ярости. Она посмотрела на меня, но я покачал головой и прижал палец к губам. Лжет Никифорова или нет, сейчас было неважно. Прежде чем подбирать ответный ход, следовало сначала заставить ее выложить все козыри.

Публика в зале снова зашумела, зашушукалась, снова раздались сальные шуточки, репортер заскрипел карандашом.

— Я вновь призываю вас соблюдать тишину! — повысил голос судья. — Ведете себя как кумушки на Базарной! Стыдно! Дарья Андреевна, я снова вынужден вас попросить перейти к существу ваших сведений, иначе я буду саморучно выпишу вам отвод от показаний!

— Так это и есть по существу! — Никифорова глубоко вдохнула, грудь ее выдалась вперед и поднялась. Зрители в зале вытянули шеи, чтобы не пропустить это зрелище. Судья, впрочем, остался к чарам женщины относительно холоден. Относительно… — Простите, простите, я постараюсь говорить быстрее. Иван Трофимович словно уже тогда что-то предчувствовал. И переживал, что когда его не станет, и делом всей его жизни по наследству начнет управлять его супруга, то она попросту промотает все нажитое. И поэтому он советовался со мной… насчет того, что он хочет оформить дарственную на своего компаньона, Константина Мироныча…

— Егоровича… — с места поправил Кузнецов.

Судья грозно взглянул на него из-под сведенных бровей.

— Ах, простите… — жеманно смутилась Никифорова, снова начав игры с шелковым платком. — Константина Егоровича. Я не очень хорошо знакома с… ответчиком.

Да, эта подставная свидетельница явно выше классом, чем приказчик. Она не просто лгала под присягой. Она знала, как именно надо лгать под присягой.

Вдова снова посмотрела на меня. В глазах смесь ярости и испуга. И стыда. Я снова приложил палец к губам и покачал головой. Рано! Никифорова прицельно бьет по вдове, в ее слабое место. Она не говорит прямым текстом, что была любовницей ее покойного мужа, но все ее поведение заставляет публику делать именно такой вывод. Она играет, как на сцене. И рассчитывает расшатать вдову, заставить ее сорваться, закричать с места, обвинить наглую самозванку во лжи. И вот этого ни в коем случае нельзя делать!

— Я помню, как он сидел за дубовым столом в своей гостиной, знаете, там еще такая была восхитительная лампа из цветного стекла… — ворковала Никифорова. — И он говорил мне, что собирается отписать имущество своему компаньону. Чтобы тот взял дело в свои руки, и не позволил недалекой жене просто все растратить. Потому что она привыкла жить в праздности и роскоши, а ума в ее голове нет вот ни на столечко…

— Дарья Петровна! — судья хлопнул ладонью по столу. — Это оскорбление истицы…

— Ох, простите, но я ведь всего лишь передавала, что слышала, — взгляд Никифоровой медленно проплыл в сторону вдовы. — Это были слова Ивана Трофимовича, я сама не имею чести быть знакомой с… с истицей. Перед богом и людьми клянусь, что не испытываю к ней ровным счетом никаких чувств. Дружеские отношения меня связывали только с ее супругом, упокой, Господи, его душу…

— У вас все, Дарья Петровна? — спросил судья.

— Возможно, вопросы помогут мне вспомнить что-то еще… — томно сообщила Никифорова.

— Возможно, — кивнул судья. — Господин Кузнецов, у вас есть вопросы к свидетельнице?

— Да, ваше высокородие! — Кузнецов с победным видом поднялся на ноги, утвердился в позе героя-завоевателя, заложив большие пальцы за пояс. — Дарья Павловна, подскажите, а в том разговоре, о котором вы нам рассказали, Иван Трофимович только говорил о передаче дел или, может быть, показывал черновик расписки?

Уверенность, с которой он задал вопрос, показала, что он его не только что придумал. Да и вообще не факт, что именно он.

— Сначала мы говорили, а потом он попросил меня написать бумагу… черновик… — Никифорова рассчитанным жестом положила руку на свое декольте, и тонкие пальцы извлекли лист бумаги. — Он говорил, что у меня красивый почерк, в то время как он пишет, словно курица лапою…

Вдова тихонько ахнула и прикрыла рот платочком. Судья бросил на нее строгий взгляд, но промолчал. Прасковья Андреевна умоляюще посмотрела на меня. Я покачал головой. Вдова прикусила губу, глаза ее заблестели от еле сдерживаемых слез. Я снова покачал головой и приложил палец к губам.

— Скажите, Дарья Павловна, — Кузнецов обвел зрителей высокомерным взглядом, словно уже праздновал победу. — Вы можете прочитать текст вашего черновика? Ваше высокородие, вы не будете против?

— Если истица не возражает, то суд не против, — ответил председатель.

Никифорова опустила глаза к бумаге, подчеркнуто долго ее разворачивала. Затем зачитала слово в слово тот же самый текст, который был у исходного завещания.

В зале поднялся шум. В этот раз председателю пришлось чуть ли не целую минуту звонить в колокольчик, чтобы успокоить публику.

— Объявляю перерыв на пять минут, — сказал председатель. — Свидетельница, оставайтесь на месте, после перерыва мы продолжим.

Судьи поднялись и удалились в совещательную комнату. Публика тотчас разразилась гвалтом. Кто-то сально захохотал, на щеках вдовы выступил румянец, она тут же спрятала лицо в ладони.

— Прасковья Андреевна, вопрос будет очень прямой, но у нас с вами нет времени на долгие реверансы, — тихо проговорил я. — Она может говорить правду?

— Нет! — выдохнула вдова. — Я не верю… Не верю ни единому ее слову!

— Вы помните одиннадцатое марта прошлого года? — спросил я.

— Мы с детьми уехали в феврале к моей тетке, — упавшим голосом проговорила она. — И вернулись только к Пасхе. Но она лжет! Я клянусь, она лжет! Это просто не может быть правдой, понимаете⁈

— Есть не очень этичный способ вывести ее из процесса, — сказал я, уже заранее зная, что она откажется. Но мне нужно было очень быстро привести ее в чувство и вернуть ей ту здоровую злость и уверенный азарт, который она продемонстрировала раньше. — Если заставить ее прямым текстом признать, что она была любовницей вашего покойного мужа. В этом случае суд может признать ее интерес по этому делу корыстным, и свидетельские показания не примут.

— Что вы такое говорите⁈ — ахнула вдова. — Я не собираюсь позорить свою честь и память Ивана Трофимовича! Он бы не стал связываться с такой… такой…

— Тогда слушайте меня внимательно, — тихо сказал я, наклонившись к ней еще ниже. — Это все спектакль. Роли заранее расписаны, но продумать все нельзя. Но вывести ее из равновесия так же легко, как это было с Дулиным не получится. Она орешек покрепче, ее ответы пока гладкие и не противоречат. Понимаете меня?

— Но что же мне делать? — умоляюще спросила вдова.

— Ничего, — ответил я. — Поймите, Кузнецов с этой авантюристкой ХОТЯТ ваших действий. Хотят, чтобы вы унижались, пытаясь пробить стену лжи, которую они построили. Не делайте этого. Скажите, что вопросов нет, потому что всякий может написать такую бумагу, хоть почтарский писарь. Судья сделает вам замечание, вы извинитесь.

— Но… Но если суд примет эту… это… — Прасковья Андреевна сжала в пальцах платочек, словно на языке у нее крутилось крепкое словцо, но воспитание не позволяло его произнести вслух.

— Прасковья Андреевна, суд принимает решение на основании ВСЕХ представленных доказательств, — сказал я. — Не надо считать судью легковерным дурачком. Держитесь своей линии. На вашей стороне не только справедливость, но и бумаги. Загляните в папку. Вспомните про канареек.

Вдова сглотнула и принужденно улыбнулась.

— Бедные птички… — прошептала она. И бросила взгляд на Кузнецова. Который гордо восседал на своем стуле, уперев кулак в колено. Вдова сцепила пальцы, опустила голову и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

— Вы справитесь, — проговорил я. — Не оправдывайтесь. Говорите только о том, кому ваш муж собирался доверить дело. Загляните в папку, вспомните…

— Я… я постараюсь, — тихо проговорила вдова и прикусила губу.

Дубовая дверь раскрылась, судьи вернулись на свои места. Шум в зале затих не сразу, смешки и шепотки нетерпения невольно вырывались едва ли не у всех.

— Заседание продолжается, — объявил председатель. — Господин Кузнецов, у вас есть еще вопросы к свидетельнице?

— Нет, ваше высокородие, я узнал все, что хотел, — объявил Кузнецов и бросил торжествующий взгляд на вдову.

— Сударыня, теперь вы можете задавать вопросы свидетельнице, — сказал судья и посмотрел на вдову.

Она поднялась с прямой спиной. Чуть склонила голову.

— Благодарю вас, господин председатель, но у меня нет вопросов, — сказала она с достоинством. И добавила вполголоса. — Любой писарь мог написать такую бумагу…

— Прасковья Андреевна, вы хотите опротестовать бумагу улику? — спросил судья, поправив пенсне.

— Боюсь, у меня не хватит знания всех хитрых уловок… — вдова повела плечами. — Так что я предпочту… Ваше высокородие, у меня нет вопросов.

Никифорова хорошо владела собой. Но скрыть свое раздражение невниманием к своей персоне не смогла. Плечи ее дернулись, губы сжались, она бросила на вдову неприязненный взгляд и снова принялась исполнять свой фокус с игрой на шейном платке.

— Свидетельница, можете занять место в зале, — махнул рукой судья, поправил бумаги перед собой и заговорил тем особым, торжественно-размеренным тоном, каким в судах объявляют о переходе к решающей стадии. — Судебное следствие окончено. Суд не усматривает оснований для вызова дополнительных свидетелей или истребования новых документов. На основании статьи 338 Устава гражданского судопроизводства, суд переходит к заключительным прениям сторон. Напоминаю сторонам, что в прениях надлежит излагать сущность исковых требований и возражений, а также оценку доказательств, исследованных судом. Слово предоставляется истице — купеческой вдове Прасковье Андреевне Ведерниковой. Прошу вас, сударыня.

Вдова встала и сделала два шага вперед. Слегка поклонилась судьям. Потом посмотрела на зрителей и гордо подняла подбородок.

— Господа судьи, я не займу у вас много времени, — сказала она негромко, но дальше голос ее окреп. — Я хочу прежде всего вернуться к тому, с чего я начала. А именно — что Иван ТРофимович, царствие ему небесное, был не в ясном уме. Вы все слышали свидетелей, видели выписку доктора, ознакомились с порядком «глухой исповеди» свои вопросы я уже задала, здесь мне больше нечего добавить к тому, что уже сказано. Бумаги говорят надежнее пустых слов. И также бумаги рассказали мне про… про Константина Егоровича.

— Госпожа Ведерникова, я напоминаю вам, что если вы хотите приобщить к делу еще какие-то бумаги… — нахмурился судья.

— Нет-нет, ни в коем случае, — покачала головой вдова. — Эти бумаги я взяла с собой всего лишь для своей памяти. Они написаны рукой Ивана Трофимовича, и… — она споткнулась, будто к горлу в этот момент подкатили слезы. — Я могу продолжать?

— Продолжайте, — кивнул председатель.

— Видите ли, мой покойный муж занимался не только бакалейной лавкой на Ильинке, — сказала вдова уже спокойным голосом. — Он вел также и другие торговые дела, отдельные от своего компаньона. Иногда он пытался привлечь и его. Вот выписка из шнуровой книги, я просто дословно прочитаю: «По совету духа блаженной Ксении закупил пеньки на 5000 сверх потребности, ожидая скорого конца света и вздорожания сырья». Это написано рукой Константина Егоровича.

В зале раздались смешки и перешептывания. Судья звякнул колокольчиком. Зрители примолкли, Кузнецов нахмурился.

— По этому делу вышел убыток на триста двадцать рублей, — продолжила вдова. — А вот эта запись тоже сделана рукой Константина Егоровича, в расходной книге: «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл».

В зале снова засмеялись, но смолкли еще до того, как судья зазвенел в колокольчик. Подались вперед, ожидая продолжения. Кузнецов сжал зубы, на скулах его заходили желваки.

Вдова продолжала. Спиритист, векселя каких-то проходимцев, нелепые расходы. После каждого зачитанного текста зрители либо хихикали тихонько, либо закрывали себе рты и фыркали в ладони. Все больше насмешливых взглядов направлялось в сторону Кузнецова, который с каждым словом вдовы становился все более багровым.

— Я почти закончила, — сказала вдова. — Хотя подождите, вот у меня есть одна телеграмма, которую Константин Егорович прислал из Астрахани, куда Иван Трофимович его направил за воблой и осетром, — вдова четко и внятно прочитала телеграмму про вагон певчих канареек. Сделала паузу, после чего поведала об их дальнейшей судьбе. В этом месте хихиканье и фырканье превратилось во взрыв хохота. Причем двое судей низко пригнулись к столам, пряча улыбки. — Господа судьи, когда я увидела эту расписку, которую мой муж подписал одиннадцатого марта, за несколько часов до своей кончины, я… разумеется, я была расстроена. И я до сих пор убеждена, что мой супруг уже не был в здравом рассудке, когда ее подписывал, потому что… Потому что отдавать лавку в руки человека, который не может отличить коммерческое чутье от спиритизма было бы… неразумно. Был ли мой супруг в памяти, когда это подписывал? Я привела все доказательства, которые могла. И теперь смиренно жду вашего решения.

За моей спиной кто-то захлопал в ладоши. Потом кто-то еще зааплодировал. Судья принялся звенеть в колокольчик, но в этот раз ему пришлось целую минуту звенеть, чтобы публика успокоилась.

Вдова посмотрела на меня, я подмигнул ей и показал большой палец.

— Тишина! Тишина! — перекрикивая гомон и хлопки призывал судья. — Тишина в зале суда! Иначе я прикажу вывести вас всех и завершу заседание в закрытом порядке!

Шум наконец-то затих. Председатель выдерживал паузу до тех пор, пока не воцарилась такое молчание, что было слышно, как за окном чирикает синичка.

И только после этого он повернул голову к Кузнецову.

— Господин Кузнецов, теперь ваша очередь, — сказал он. — Слово предоставляется ответчику.

Кузнецов молчал, низко опустив голову. Лица его не было видно. Я посмотрел в ту сторону, где сидела Никифорова. Женщина выглядела невозмутимой, но ее выдавали пальцы, которыми она трепала свой многострадальный шейный платок. Ее нетерпеливый взгляд сверлил Кузнецова.

— Господин Кузнецов! — чуть повысив голос, сказал судья. — Если у вас нет финального слова по существу этого дела…

— Ах ты хитрая дрянь! — Кузнецов вдруг вскочил на ноги. — Мало того, что твое слово Иван всегда слушал прежде моего, так ты еще и здесь все портишь…

Кузнецов рванулся в сторону вдовы одним прыжком пересекая небольшой зал, стул на котором он перед этим сидел, с грохотом опрокинулся.

Вдова инстинктивно подняла руки, прикрываясь. Даже не задумавшись, я бросился наперерез Кузнецову и врезался в него плечом. Случилось ожидаемое — гораздо более тяжелый Кузнецов отшвырнул меня в сторону, и я кубарем укатился прямо под судейский помост и знатно так треснулся боком и головой. Но небольшого промедления оказалось достаточно, чтобы не дать Кузнецову добраться до вдовы до того, как в драку вмешается кто-то еще.

Несколько молодых приказчиков, сидевших на первых скамьях, повскакивали с мест. Один из них, широкоплечий детина в поддевке, гаркнул: «Бей лжеца! Не трожь вдову!» — и сгреб Кузнецова за шиворот. Завязалась свалка. Ещё один зритель, пожилой мещанин, попытался утихомирить драчунов, но сам получил локтем в ухо и, охнув, повалился на скамью. Кто-то из купцов, напротив, кинулся выручать своего, и через минуту перед судейским возвышением кипела уже настоящая потасовка из пяти или шести человек: мелькали кулаки, трещала ткань сюртуков, опрокинулась скамья.

Председатель вскочил на ноги и зазвонил в колокольчик с такой силой, что серебряный звон перекрыл даже крики. Пристав и жандармский ротмистр, расталкивая зевак, пробились к эпицентру. Вдвоём они оторвали Кузнецова от его противников. Купец вырывался, хрипел проклятия, но жандарм уже заламывал ему руки за спину, а пристав застегивал на запястьях наручники.

— Это… Это звучит отлично, Сергей Аполлонович! — изобразив воодушевление ответил я. — Для меня это большая честь, и я приложу все усилия, чтобы оправдать… ваше доверие.

— Вот и отлично, — с видимым облегчением выдохнул Сергей Аполлонович. — Значит в скором времени мы с тобой подготовим все необходимые документы и соберем рекомендации, чтобы к весенней сессии собрания у нас все было готово.

— Конечно, Сергей Аполлонович, — кивнул я. Лицом я старательно изображал обрадованного мальчишку, гордого своими успехами. А в голове у меня меж тем, щелкал таймер. Значит, после Пасхи. Стало быть, заседание через две недели. Потом прошение поедет в губернскую канцелярию, пока еще время распутицы, так что дело это небыстрое. Где-то после открытия навигации прошение в Симбирске погрузят на пароход и отправят до ближайшей железнодорожной станции. Откуда оно отправится в столицу, где встанет в очередь на высочайшую подпись. И если все сложится быстро и без проволочек, то свободу от опекунства я получу в октябре — ноябре. Значит за это время мне придется разобраться с моим имуществом и вычистить оттуда подложные долги. То есть, если быть более точным — разобраться с моими «кукловодами». Неслучайно же в отчетах то и дело фигурировали эти фамилии.

— … хороший повод вывести тебя в свет, — пока я размышлял, Сергей Аполлонович продолжал говорить. — Познакомишься с нужными людьми, заведешь новые связи. Я уверен, что теперь ты уже готов к этому и ничего не напортачишь…

«Как в прошлый раз», — мысленно закончил я за него, когда он споткнулся. Было заметно, что все это позитивное дружелюбие дается Сергею Аполлоновичу с трудом. Он улыбался, говорил мягким тоном и излучал благость. Но я успел достаточно его изучить, чтобы заметить, что на самом деле он напряжен и… как будто напуган.

Его выдавали и нервно перебирающие бумаги пальцы, и подергивающаяся время от времени щека, и слишком торопливая речь.

Он боится.

Но вот точные причины этого страха мне нужно выяснить.

Кого ты боишься, Сергей Аполлонович?

Своих подельников, которые упустили выгоду?

Опасного опекунства над Аркашей и политического сыска?

Последствий своих собственных действий?

Входная дверь хлопнула, тренькнул колокольчик. И тут же раздался голос Павла Ефимовича.

— Сергей Аполлонович… — он замолк, остановившись на пороге. Огляделся, откашлялся, поправил воротник. Стрельнул на меня взглядом. — Ага, он уже здесь! Ну что, уже похвастался своими героическими успехами?

— Успехами? — удивленно приподнял бровь Сергей Аполлонович и посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

— Да как же! Уже весь город судачит, что судья объявил, что в дворянское собрание сообщит о его содействии правосудию! Неужели ничего не сказал? Ну ты даешь, Аркашка!

— Признаться, я… — в замешательстве начал Сергей Аполлонович, но Павел уже продолжал.

— Кузнецов наш на прениях-то на вдову бросился! «Удавлю, кричит, змеищу!» А Аркашка наш ему наперерез! А тут как раз Гарин с Поспеловским подоспели. И пока жандармы телились, изрядно намяли ему бока. А потом…

Сергей Аполлонович слушал рассказ Павла, и лицо его являло собой весьма сложный коктейль из удивления и досады. Но к концу сбивчивого рассказа Павла он с собой справился и посмотрел на меня, изобразив даже что-то вроде гордости.

— Значит, я в тебе не ошибся, Аркадий, — с чувством произнес он.

«Похоже, он все-таки рассчитывал на то, что вдова проиграет дело Кузнецову», — подумал я. Теперь его страх стал еще более очевидным. Потому что он резко поднялся со стула и принялся суетливо собирать в портфель какие-то бумаги.

— Сейчас мне срочно надо бежать, — приговаривал он, изображая чрезвычайную занятость. — А все дела по нашему с тобой вопросу мы начнем уже завтра… Или нет, завтра у меня судебный процесс, даже не знаю, сколько он продлится. Так что послезавтра. Жду тебя в своем кабинете в одиннадцать.

Сергей Аполлонович быстро накинул пальто, и даже не застегнувшись, вышел на улицу.

Павел проводил его озадаченным взглядом, потом посмотрел на меня.

— В «Губернских ведомостях», стало быть, про тебя напишут… — елейным голосом проговорил он.

— Возможно, — я пожал плечами.

— Я вот тут что подумал, Аркашка, — Павел подошел поближе и понизил голос. — Мы с тобой когда в прошлый раз говорили, мне ведь твои слова чрезвычайно в душу запали…

Я иронично приподнял бровь.

— Когда контору свою отрою, пойдешь ко мне помощником? — прищурившись, сказал Павел.

— Без университетского образования? — хмыкнул я. — И даже без аттестата зрелости?

— Ой, это все бюрократические условности, — поморщился Павел и приобнял меня за плечи. — Уж мы-то с тобой, с нашими с тобой мозгами точно придумаем, как нам это все обстряпать…

— Это очень лестное предложение, Павел Ефимович, — изо всех сил сдерживая иронию, проговорил я.

— Заслуженное! — Павел поднял палец вверх. — Ты думаешь, я не кумекал, как это у вдовы выиграть получилось, несмотря на то, что Александр Сергеевич так некстати попал в больницу, а? Нет, меня не обманешь! Ты точно приложил к этому руку!

— Просто суд принял справедливое решение, — хмыкнул я.

— Как же, справедливое! — всплеснул руками Павел. — У Кузнецова все схвачено было! И бумага верная, и свидетели… А тут вдруг такой поворот! И еще и весь город рассказывает, как ты героически бросился на Кузнецова… Так что, пойдешь ко мне? Уж я-то тебя не обижу!

— Я подумаю, — нейтрально ответил я.

— Мы с тобой такие дела будем вершить, ух! — лицо Павла расплылось в такой счастливой улыбке, словно он уже представлял, как ему орден вручают. Ну или, по меньшей мере, медаль.

Всегда меня удивляли такие личности, как Павел. Что у него не отнять, так это умения держать нос по ветру и переобуваться в прыжке. Явно же явился в контору, чтобы с возмущением и ужасом рассказать, что «бесенок» учудил на суде непотребства всякие, что теперь в глаза честным людям смотреть стыдно.

Резко отказываться от «лестного» предложения Павла я не собирался. Но и бросаться с распростертыми объятиями тоже.

Павел при Сергее Аполлоновиче как мальчик на побегушках. Но в голове он явно видит себя фигурой покрупнее. Они вовсе не идейные союзники, Сергей Аполлонович вряд ли посвящает его в детали своих махинаций. Так что Павла его позиция скорее тяготит. А с моей подачи он уже спит и видит себя хозяином своей собственной конторы. Только вот получить лицензию — это не такая уж и простая задача.

Однако, эта ипостась Павла мне нравилась едва ли больше чванливого хлыща, который заставлял Аркашку мусорной корзиной бумажки ловить.

— Надо Александра Сергеевича навестить, — сказал я, когда Павел остановил свой словесный поток о том, каких успехов он добьется, когда оставит унизительную для своего великого умища позицию помощника присяжного поверенного.

— Александра Сергеевича? — встрепенулся Павел. — А… Да, конечно, Александра Сергеевича. Оно… конечно… Вот не повезло ему!

— Не хотите пойти со мной? — предложил я, примерно представляя, что именно ответит Павел.

— Я бы с радостью, — всплеснул руками он. — Да мне нужно бумагу одну переделать. Мейер этот, будь он неладен, нашел какие-то придирки, а я теперь отдуваться должен.

«Должно быть в этом мире хоть что-то стабильное, — подумал я. — Например умение Павла все время писать с ошибками».

Я вышел из конторы и направился в сторону Базарной площади. Можно было сначала заглянуть на Рябиновую, к Митяю. Но час еще был довольно ранний, так что он, скорее всего еще занят своей работой помощника следователя. Но в любом случае, взглянуть на дом исправника с этим его смешным флюгером можно было и загодя. А уж потом нанести визит в земскую больницу.

Я шел по улице, прикидывая, какую выгоду я смогу извлечь из внезапного благорасположения Сергея Аполлоновича. Прежде всего, ему придется привести в порядок мой гардероб. Вряд ли он собирался явить меня дворянскому собранию в этих обносках. А нормальная одежда открывает множество новых возможностей.

Второй немаловажный пункт — условия проживания. По-хорошему, вообще бы покинуть этот дом и арендовать квартиру в доме, вроде того, в котором Александр Сергеевич живет. Но даже если Сергей Аполлонович найдет аргументы для отказа, правильно разыграв карту его «благорасположения», я смогу покинуть сырую и холодную конуру. Внешний вид и физический комфорт — это не просто капризы и «хотелки», это прежде всего мои рабочие инструменты. Чем хуже чувствует себя аркашино тело, тем хуже работает и мой собственный мозг. И если я выгляжу мальчишкой-оборванцем, то серьезных дел со мной никто вести не будет. Таковы правила игры.

Сергей Аполлонович хочет дать мне автономию?

Что ж, это возможность, от которой я не стану отказываться.

Только прослежу за тем, чтобы он и его подельники не смогли наложить свои загребущие лапы на мое имущество.

С этими мыслями я подошел к Базарной площади и собирался свернуть на Рябиновую улицу.

— Голенев! — раздался вдруг незнакомый голос. — Аркашка⁈ Не могу поверить своим глазам!

Со стороны Гостиного двора к мне приближался высокий парень, который, несмотря на весьма прохладную погоду не кутался в теплую шинель. На нем легкое драповое пальто пепельно-серого цвета. Под пальто — черный сюртук, сидящий как влитой. Пиджак застегнут на все пуговицы, а наглухо закрытый ворот подпирает стоячий воротничок без галстука, только шелковая черная лента, завязанная бантом а-ля Шиллер.

— Что за несчастье с тобой приключилось? — парень чуть нахмурил брови и оглядел меня с ног до головы. — Ты словно на каторге побывал!

Незнакомец рассмеялся, демонстрируя идеальные зубы. Порыв ветра чуть не сорвал с его головы мягкую фетровую шляпу с высокой тульей и растрепал длинные, примерно до плеч, но при этом ухоженные волосы.

— Какая все же мерзкая погода, mon cher*! — воскликнул незнакомец. — Предлагаю укрыться в каком-нибудь теплом месте и отметить нашу встречу!

Он уставился мне в лицо горящим взглядом темных глубоко посаженных глаз. Болезненный блеск такого рода бывает или у больных туберкулезом или у фанатиков.

— Никита… — сказал я вслух, чтобы проверить вспыхнувшую в голове идею о том, кто это может быть.

— Вот только не говори мне, что ты чрезвычайно занят! — немедленно отозвался парень, крепко обнимая меня за плечи. — Ни слова ни хочу слышать про твоего зануду-опекуна!

Так вот, значит, какой ты — приятель по гимназии Никита Кочкин…

Я еще раз пристально оглядел своего собеседника. Он был выше меня примерно на полголовы, смугловато-бледен, тонкие губы постоянно кривятся в полуулыбке-полуусмешке. Шелковаую черную ленту, заменяющую галстук, скалывала не какая-то там банальная подкова или жемчужина, а серебряная змея, кусающая хвост. Вместо глаза у змеи — гранат цвета запекшейся крови.

«Пожалуй, Сергей Аполлонович не сильно погрешил против истины, когда назвал моего приятеля анархистом, — подумал я. — Вряд ли это случайная змея, кусающая хвост…»

Облик Никиты был тщательно продуманным, не костюм, а сплошное политическое высказывание. Одет он был не просто богато, а с подчеркнутым англоманским шиком, смешанным с нарочитой небрежностью «лишнего человека» новой формации.

— Даже не думал, — усмехнулся я.

— Превосходно, mon cher! — воскликнул Никита, покрутив в руке трость из черного дерева с набалдашником в виде лапы грифона. Он на нее не опирался, а скорее жестикулировал, как дирижерской палочкой. — Увы, наша провинция не может похвастаться приличными ресторациями, но с этого промозглого ветра нам следует убраться прямо сейчас!

Никита повлек меня к гостиному двору. На секунду я даже подумал, что он свернет в уже известную мне чайную, но он прошел мимо и устремился дальше и довел меня до входа в подвал старинного обветшалого особняка на углу Дворянской улицы. На вывеске строгими золотыми буквами было написано «Волжский Парнас». Спустившись на три ступеньки вниз, мы попали сумеречное помещение, наполненное аппетитными кондитерскими запахами и табачным дымом. Внутри царит искусственный полумрак. Окна небольшие, забраны витражными стеклами в свинцовых переплетах — тусклое золото, гранатовый красный и бутылочное стекло. Солнечный свет, пробиваясь сквозь них, ложится на посетителей болезненными, цветными пятнами, словно в церкви или на театральной сцене. Газовые рожки уже зажжены, но горят вполнакала, шипят и отбрасывают дрожащие тени на плюшевые портьеры.

— Это лучшее место, которое я смог найти в Заволжске, — заявил Никита, уверенно лавируя между столиками. — Кстати, имей в виду, местный хозяин Ксанф только делает вид, что не понимает никакого языка, кроме греческого! Он хитрый змей, за ним глаз да глаз нужен!

Когда глаза мои привыкли к сумраку, я сумел оценить и местную публику. Просто гремучая смесь — тут тебе и бородатый купчина, прихлебывающий чай из блюдечка вприкуску с сахаром, и парочка гогочущих приказчиков, обсуждающих цены на пеньку, и томная дамочка с французским романом в руке, и компания не то студентов, не то ссыльных, нервные, стриженные под горшок, яростно спорят вполголоса, рисуя что-то пальцем на мраморе.

Никита усадил меня за дальний столик в самом темном углу.

— Сегодня я угощаю, и не смей мне перечить! — заявил он и повернулся к словно по волшебству возникшему рядом с нашим столиком официанту. — Любезный, принеси-ка мне двойной кофе по-варшавски, с пенкой и ликером, и трубочку с заварным кремом. А для моего друга — «полную порцию чая», расстегай с визигой и тарелку горячих щей.

Официант, не моргнув глазом, принял заказ и испарился. А Никита положил на стол массивный серебряный портсигар.

— Даже не думай смущаться, — вполголоса сказал мне Никита. — Кто угодно мог угодить в затруднительное положение, но ведь за этим и нужны друзья, чтобы вовремя протянуть руку помощи?

Никита склонился ко мне и хитро подмигнул. Его тонкие губы подергивались, словно каждую секунду собирались сложиться в улыбку.

— Однако, что с тобой приключилось, mon cher? — спросил он, но немедленно замотал головой. — Впрочем, нет! Не говори! Я прекрасно могу себе представить! Твой Емельянов посадил тебя на цепь, как дворового пса, без жалования и пансиона. Слышать про него не желаю!

— Согласен, — подхватил я, решив чуть перенаправить приятеля Аркаши в нужное мне русло. — Лучше расскажи, что случилось в гимназии, когда я… уехал.

— О, без тебя там стало очень пусто и очень скучно! — воскликнул Никита, и на его лицо словно набежало темное облачко. — Не поверишь, даже вспомнить нечего! Все только и делали, что постигали науки и ходили по струнке… А помнишь ли, mon cher, как на уроке истории почтеннейшего Василия Силыча ты прочел нам вслух запрещенного Писарева, замаскировав его под реферат о просвещении? Ты стоял тогда у доски, бледный как смерть, но с таким огнем в глазах… «Что можно разбить, то и должно разбить» — кажется, так ты сказал. В классе стояла гробовая тишина, а у меня по спине бегали мурашки. Ты тогда был нашим Герценом, ты понимаешь это? Мы все смотрели на тебя, как на пророка, за мгновение до того, как тебя предал этот червь, Заозерский…

Я покивал, усмехнувшись. А этот Никита явно не просто так счастлив меня видеть. Широкие жесты, радушие, льстивые речи. Он как будто меня завербовать пытается.

Возле столика снова возник официант, водрузив перед Никитой фарфоровую чашку с высокой пеной, а передо мной — два чайника, нижний поменьше, с кипятком, верхний с заваркой. Ловкие руки принялись расставлять на сахарницу с колотым сахаром, тарелку румяно-глянцевых расстегаев, блюдце с тонко нарезанным лимоном. И под самый финал — глубокую миску с наваристыми щами. Которая тут же напомнила мне, что сегодня я как раз не обедал. Желудок тут же предательски заурчал, а Никита понимающе кивнул и улыбнулся.

Я взялся за тяжелую ложку.

— Ты не представляешь, как я рад нашей встрече! — Никита надкусил трубочку с кремом. — Я умирал здесь от душной тоски! Не поверишь, я сегодня вышел из дома с твердым намерением тебя разыскать. Определенно, это судьба нам ворожит…

Дверь заведения открылась, впуская еще пару посетителей.

Знакомую пару. Франтоватый мужчина, «с откляченным задом» галантно подал руку даме в вызывающем платье. Она чувственно рассмеялась.

Никита обернулся. И немедленно принялся махать руками, призывая эту парочку к нашему столу.

Сычев шел чуть впереди, увидев меня, он приторно разулыбался.

— Рад вас видеть, Аркадий Ильич! — на все помещение объявил он. — Дарья Павловна, смотрите, какой приятный сюрприз!

— И вам не хворать, — усмехнулся я.

— Да бросьте, Аркадий Ильич, — Сычев с грохотом придвинул стул к нашему столику и галантно придержал его перед Дарьей. — Дарья Павловна уже рассказала мне, как вы героически расправились с этим дураком Кузнецовым.

— Разве вы не вели с ним дела? — прищурившись, спросил я.

— Дела? — Никифорова рассмеялась, расправила юбку и подалась вперед, устремив на меня взгляд своих магнетических глаз. — С ним невозможно было вести серьезные дела! Однако, меня не представили. Никита, побудь джентльменом, представь меня твоему другу!

— Mon cher, это Дарья Павловна, — Никита привстал со стула и отвесил что-то вроде поклона. — Мой обворожительный друг и невероятно умная женщина. Дарья Павловна, это Аркадий Ильич Голенев, самый светлый ум во всей Симбирской гимназии.

— О, я имела честь в этом убедиться, — Никифорова сверкнула обворожительной улыбкой. — Превосходная, чистая, блистательная победа!

— Вы приписываете мне чужие заслуги, Дарья Павловна, — нейтральным тоном возразил я.

— О, не скромничайте, Аркадий Ильич, — усмехнулся Сычев. — Без вашего деятельного участия дело вдовы рассыпалось бы, как карточный домик. Уж я-то это точно знаю, ведь вы все время были на шаг впереди меня! Признаюсь, я был зол, как черт! — он снова рассмеялся. — Но я достаточно умен, чтобы оценить, что с вами выгоднее дружить, чем враждовать. Умные люди всегда сумеют договориться, ведь так?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.