Эпиграф:

Третье правило диверсанта: никогда не оставляй за спиной живых врагов! (полковник Илья Григорьевич Старинов).

Двигатели немецких танков заводились один за другим, и каждый новый звук добавлял в какофонию боя низкую, хищную ноту. Я буквально кожей ощущал, как танкисты лихорадочно занимают свои места, хлопают люками, хватаются за рычаги, и ищут в темноте цель.

Первым на новую опасность отреагировал Смирнов. Он даже не повернул головы к лесу, где взревели моторы, только пригнулся чуть ниже, и коротко, но с такой спокойной злостью, от которой у людей обычно перестают дрожать руки, громко скомандовал:

— Разведка, держать дорогу!

Мы бросились к обочине и залегли.

Первый грузовик в этот момент уже начал разгон по шоссе. За ним, тяжело переваливаясь через край кювета, выползали на твердое покрытие остальные. Фары машин были закрыты чехлами, давая только узкие полоски света.

Из глубины леса ударила пулеметная очередь. Пули выбили из земли цепочку серых фонтанчиков прямо перед головной «полуторкой». Водитель шарахнулся в сторону, но стоящий на подножке Коваленко ударил кулаком по крыше кабины и что — то крикнул ему прямо в ухо. Грузовик снова выровнялся.

— Панкратов! — рявкнул Зимин. — Видишь вспышки?

— Вижу! — ответил Матвей.

Он открыл огонь короткими очередями, но бил не по танкам — это было бы глупостью, — а просто отвлекал противника на себя. На какое — то время это сработало — немцы перестали вслепую палить в сторону приближающейся колонны, а переключились на Панкратова.

— Вот так, Матвей! — крикнул Зимин. — Держи их, пока колонна идёт!

Панкратов не ответил. Он словно стал частью пулемёта, слился с ним. Его широкие плечи почти не двигались, голова склонилась к прицелу, пальцы уверенно сжимали рукоятку, и даже в этом хаосе, среди дыма, огня, криков и рева танковых моторов, я поймал странно спокойную мысль: хорошо, что мы тогда на мосту успели. Хорошо, что этот человек теперь здесь, с нами, а не лежит где — нибудь в канаве с пулей в затылке.

Первая машина подъехала к нам и сбавила ход, не останавливаясь полностью. Коваленко, стоя на подножке, махал нам рукой. Его силуэт то пропадал в дыму, то появлялся снова.

— Зима, к машине! — приказал Смирнов. — Быстро!

— Лешка, а ты? — уже поднимаясь с земли, спросил сержант.

— Я останусь, прикрою, — буркнул лейтенант.

— Я с тобой! — сержант плюхнулся обратно. — Гаврилюк! Гришка! Давай к машине, покажешь поворот на грунтовку! Бегом!

— Дурак ты, Зима! — проворчал Смирнов, но спорить не стал — не до того было.

Гаврилюк подхватил свой автомат и рванул к «полуторке», пригнувшись, перепрыгивая через обломки. Я успел увидеть, как он на ходу запрыгнул в кузов и грузовик сразу ускорился. Вторая, третья, четвёртая машины шли сразу за ним. Пятая только выезжала на шоссе.

Немцы уже поняли, что происходит. Стрельба из леса резко усилилась. Бухнул первый выстрел танковой пушки, сразу за ним второй. Но противник стрелял, не видя конкретных целей, просто в сторону шоссе. Несколько очередей прошли по дороге, одна ударила в задний борт замыкающей машины. Брызнули щепки, в кузове кто — то громко и страшно вскрикнул. Панкратов развернул пулемёт в сторону угрозы и дал несколько коротких очередей, не целясь в конкретное место, а просто по вспышкам выстрелов.

Рычание немецких танков нарастало. Но основная часть колонны уже прошла поворот возле разгромленного нами пулеметного гнезда. Осталась всего одна машина «ЗИС–5» — она задержалась, проезжая по позициям Чеботарева и теперь, выбравшись на твердое покрытие, набирала скорость, чтобы догнать своих.

Смирнов огляделся и с облегчением сказал:

— Кажись, прорвались!

— Не каркай, Лёшка! — злобно ответил Зимин.

Из леса ударили сразу два пулемёта. Вслед за ними послышался выстрел танковой пушки. Вспышка взрыва осветила «ЗИС» и примыкающий участок леса. Один из танков всё — таки выбрался на открытое место — его силуэт на мгновение мелькнул между кустами на обочине: квадратная башня, короткая пушка, прямые борта, восемь катков — «четверка». Я видел его всего пару секунд, но этого хватило, чтобы живот сжался.

— Танки справа! — заорал кто — то из разведчиков.

Все, кто мог, прижались к земле. Противопоставить бронированной громадине нам было нечего. Вообще нечего. Даже обычных гранат не осталось, как, впрочем, и надежды повторить трюк с залезанием на корпус.

Я увидел, что башня «четверки» медленно, как в страшном сне, поворачивается, пытаясь взять в прицел катящийся мимо «ЗИС». Даже при минимальной скорости грузовика сделать это было довольно сложно — тут пока еще не изобрели баллистические вычислители, модули захвата цели и двухплоскостные стабилизаторы орудий. Но на такой дистанции — около пятидесяти метров, «панцерманам» достаточно было взять небольшое упреждение — грузовику на прямом участке шоссе скрыться некуда.

Танк выстрелил. Снаряд прошёл над нами и рванул на противоположной обочине. Взрывная волна шарахнула по спинам лежавших разведчиков, осыпала нас щепками расколотой сосны и комьями земли.

«ЗИС» мотнуло — снаряд взорвался прямо перед ним, наверняка «угостив» осколками. Из грузовика кто — то кричал. Машина сбросила скорость, и поравнялась с нами.

— Не останавливаться! — заорал Смирнов. — Не останавливаться, мать вашу!

Машина ползла мимо нас на первой передаче, мотор рычал, водитель смотрел вперёд остекленевшими глазами. На подножке возле него стоял генерал Недвигин. Одной рукой он держался за стойку кабины, другой махал нам.

— Давай, разведка! Запрыгивай! — заорал он. — Быстрей!!!

Зимин вскочил первым, подавая пример, и ухватился за борт. Я метнулся следом, чьи — то руки из кузова схватили меня за ворот и плечо, втянули внутрь. Под ногами сразу оказалось что — то мягкое и живое, — лежащие на плащ — палатках раненые. Один, с перебинтованной грудью, смотрел на меня и улыбался. Но улыбка пропала, когда в кузов, гремя оружием, полезли остальные разведчики.

— Осторожней, братцы, не раздавите! — слабым голосом попросил раненый.

Все, кто мог двигаться, начали отползать в сторону, давая место «новоприбывшим пассажирам».

Круглов и Седых втащили в кузов коробки с патронами. Панкратов, держа тяжеленный пулемет одной рукой, как винтовку, едва не сорвался, когда грузовик качнуло на выбоине. Оказавшись внутри, Матвей сразу устроился у заднего борта, положив «МГ–34» на край.

Я мысленно считал разведчиков: Зимин, Круглов, Седых, Кулешов, Климчук, Панкратов, Платов… Всё? Последним забрался лейтенант Смирнов, буквально рухнув на пол, когда «ЗИС» резко ускорился.

— Ну, вы даете, черти! — усмехнулся раненый у борта. — Похоже, едва успели?

— Сам ты чёрт, — тяжело выдохнул Климчук, стараясь пристроить ноги между носилками. — Где тут можно встать?

— Нигде, — с ухмылкой ответил раненый. — Если только на одной ноге, как цапля! И молись богу, чтобы пронесло!

— Бога нет, — пробурчал Климчук.

— Тогда просто молись, — сказал раненый.

Грузовик набрал скорость. Небольшую, километров тридцать в час, не больше, но нам казалось, что он летит. Гравийное покрытие шоссе под колёсами было не в лучшем состоянии, но всё же ровнее лесного просёлка. Машина слегка подпрыгивала на выбоинах, раненые стонали, Недвигин ругался на водителя, водитель ругался на дорогу, но «ЗИС» упрямо шёл вперёд, унося нас от переднего края. И это сейчас было главным.

Через пару километров мы догнали колонну, генерал посигналил и остановил движение. Разведчики вместе с комдивом перебрались в головную машину. Там нас встретили Гаврилюк и лейтенант Метёлкин.

— Товарищ генерал, вы живы! — с какой — то театральной интонацией воскликнул «Ванечка». — Я так волновался!

Недвигин только хмыкнул в ответ и обратился ко мне:

— Сошников, давай, ищи поворот на грунтовку! Вся надежда на тебя!

Я кивнул и встал у переднего борта, сразу за кабиной. Рядом занял место Гаврилюк.

В темноте шоссе выглядело бесконечной тёмной лентой, зажатой между стенами леса. Дорога временами чуть поднималась, потом опускалась, справа потянулась болотистая низина. Я старался вспомнить, как выглядело место поворота. Проблема была в том, что мы свернули на просёлок утром, при ярком солнечном свете. А сейчас, практически в полной темноте, окружающая местность выглядела совершенно иначе.

Но ошибаться было нельзя. Если проскочим поворот, то развернуться сможем только у моста через Риту. А там наверняка установлен усиленный блокпост.

— Гриша! — крикнул я. — Ищи молодой ельник! Поворот был возле него.

Гаврилюк послушно кивнул. Его лицо в темноте почти не было видно, только глаза блестели. Он смотрел не как обычный человек, а как охотник, ищущий следы. Для него дорога не была просто тёмной полосой. Следопыт считывал на ней ориентиры.

— Рано ещё, — сказал он через минуту. — Километра полтора осталось.

Мы проехали мимо поваленной сосны — приметного места схватки с диверсантами Птицына. Затем водитель обогнул валяющийся прямо посреди дороги разбитый ящик. Выпавший, возможно, из кузова немецкого грузовика.

— Вижу справа ельник, поворот может быть за ним, — вдруг обрадовал Гаврилюк.

Я присмотрелся. Впереди шоссе чуть изгибалось, справа действительно темнели невысокие елочки. За ними лес отступал, оставляя странный провал в линии деревьев. В темноте было трудно понять, просвет это или просто игра воображения, но сердце у меня сразу толкнулось сильнее. Похоже. Очень похоже. Хотя ночью все елки одинаковые.

— Сбавь скорость! — крикнул я водителю, наклонившись к окну кабины. — Впереди возможный поворот направо!

Водитель отпустил педаль газа. Машина пошла медленнее, но не остановилась. Колонна начала сжиматься, и я испугался, что машины собьются в кучу.

Ельник приблизился. Узкие полоски света из закрытых чехлами фар выхватили из темноты узкий просвет между деревьями. По внешнему виду поворот отличался от того, каким я его запомнил — сейчас он был изрыт гусеницами танков и арттягачей, но, несомненно, это была та самая грунтовка.

— Поворот! — заорал я. — Вот он! Направо!

Водитель начал поворачивать, но почти сразу кузов резко накренился. Тот самый сводный немецкий отряд, ушедший к Клённикам, изрядно тут «натоптал» — гусеницы изрезали мягкую лесную землю, оставив после себя сразу несколько глубоких канавок, уже заполненных водой. Водителю пришлось, вывернув руль до упора, дать газу и протащить грузовик поперек колеи. Машину качнуло еще раз, но через несколько метров колеса «поймали» более — менее твердое покрытие и «полуторка» пошла ровнее.

— Нашли, товарищ генерал! — радостно заорал Зимин. — Вот он, наш просёлок!

— Дайте сигнал идущим сзади! — скомандовал Недвигин. — А то, не дай… хм… бог… пропустят!

Коваленко первым выпрыгнул из кузова и, махая руками, побежал к повороту. За ним зачем — то последовал Метёлкин. Ванечка рванул дальше по шоссе назад, к остальным машинам, — наверное, чтобы передать команду по цепочке.

Вторая машина входила в поворот тяжелее первой, потому что водитель слишком поздно начал брать вправо. Переднее колесо соскочило в канаву, кабина накренилась, задние колеса пошли юзом.

— Газу! Руль вправо до упора! — заорал Коваленко. — Вправо, дурья башка!

Но было поздно — грузовик уже засел в размокшей колее по ступицы. Зимин молча спрыгнул из кузова. Я за ним. Остальные разведчики, не переспрашивая, выскочили следом. Вторая машина ревела, буксовала, задние колёса швыряли комья мокрой грязи, наклон продолжал увеличиваться. Если она сейчас завалится, то перекроет въезд на просёлок, а позади ещё три грузовика.

— Климчук, Кулешов, Панкратов, к заднему борту! — скомандовал Зимин. — Гаврилюк, Сошников, Платов, за мной!

Мы навалились на грузовик сбоку, не давая ему упасть. Остальные начали толкать сзади. Водитель, бледный, с безумными глазами, давил на газ так, будто хотел продавить педаль сквозь пол. Мотор ревел, кузов дрожал, раненые внутри кричали «Давай, давай!».

— Навались! — хрипел Зимин. — Ещё! Ещё, мать твою!

Машина вылезла рывком. Её так резко бросило в сторону, что я едва не попал под заднее колесо. Смирнов успел дёрнуть меня за ворот.

Третья машина входила в поворот лучше. Её водитель видел, как мучились первые две, и заранее взял шире, почти задев левым бортом кусты на противоположной стороне дороги.

— Третья прошла! — радостно крикнул появившийся из темноты Метёлкин, словно это было его личное достижение. — Подгоняйте четвёртую!

Четвёртая машина тоже проскочила четко и быстро. А вот пятая шла медленно. Слишком медленно. Её двигатель кашлял, и по звуку я понял: плохо дело. Похоже, что осколком того проклятого танкового снаряда зацепило радиатор. У поворота водитель зачем — то начал притормаживать.

— Не смей останавливаться! — заорал Зимин, выскакивая почти на середину шоссе. — Сюда! Сюда, мать твою!

Он встал в позе регулировщика, показывая водителю траекторию. Грузовик начал поворачивать, но в этот момент мотор захлебнулся и заглох. Тишина резанула по ушам сильнее всех выстрелов и взрывов.

— Заводи! — крикнул Зимин, подбегая к кабине.

Водитель крутанул стартер. Мотор провернулся, кашлянул, но не схватил.

— Все сюда! — рявкнул Зимин. — Быстро!

Панкратов, Круглов, Седых, Климчук, Гаврилюк, Платов, Коваленко, Смирнов и я — все оказались у борта почти одновременно. Раненые в кузове лежали молча. Даже стонать перестали, словно тоже поняли, что сейчас решается их жизнь.

— Водила, мать твою! — крикнул Зимин. — Зажигание! Стартер! Только не дави газ сразу до пола, зальёшь свечи!

— Да я умею! — взвыл водитель.

Он снова нажал стартер. Мотор прокрутился. Раз. Второй. Третий. Я слышал, как тихо матерится Панкратов, как Платов шипит сквозь зубы, как Коваленко рядом почему — то повторяет «давай, давай, давай» почти ласково, будто уговаривает не грузовик, а раненого коня. На четвёртом обороте двигатель схватил, закашлялся, чуть не заглох снова, но водитель поймал его газом.

— Толкаем! — крикнул Зимин. — Навались, парни!

Мы навалились. Грузовик дрогнул, пошёл, сначала тяжело, потом быстрее. Водитель вывернул руль, машина начала входить в поворот. И, о чудо, выехала на грунтовку.

Посреди леса раздалось такое дружное «УРА!», что с елочек начала осыпаться хвоя.

Мы догнали нашу «полуторку» и снова влезли в кузов, уже на ходу. Зимин забрался последним, и устало сел прямо у заднего борта. Я рухнул на пол рядом с ним, чувствуя, как дрожат от адреналина руки и ноги. Тело начинало требовать своё: воздух, воду, минуту покоя. В ответ ему доставались ветки по лицу, дым в лёгкие и новая дорога в темноте.

— Прорвались, — тихо сказал Недвигин, устроившийся у переднего борта. — Все прорвались. Я, честно говоря, не надеялся. Молодцы, парни! Вот бы еще до наших добраться…

— Доберемся, товарищ генерал, — ответил я, хотя уверенности не было. — Сейчас самое главное — Пинск проскочить.

— Только и до Пинска далеко, почти как до Берлина раком, — усмехнулся Зимин.

— До Берлина значительно дальше, — наставительно сказал Метёлкин.

— Ты проверял, Ванечка? — язвительно спросил Недвигин.

— Лично — нет! — очень серьезно ответил адъютант. — По карте смотрел!

В кузове раздался дружный хохот. Смеялись все, даже комдив. Бойцы, глядя на недоуменно вертевшего головой Метёлкина, начинали ржать еще сильнее. Замолчали только минут через пять, сбросив нервное напряжение.

Колонна ползла по просёлку, уходя всё дальше от поворота. Закрытые чехлами фары выхватывала из темноты только две колеи, и стволы деревьев по краям. Шоссе осталось позади, но ещё не отпустило нас полностью. Там, за лесом, ревели танки, стреляли пулемёты, рвались снаряды, и бойцы капитана Чеботарева продолжали сражаться с превосходящими силами врага, покупая для нас лишние минуты. Я не знал, сколько из них успеют потом отойти. Не знал, жив ли сам капитан. Я знал только одно: колонна грузовиков с ранеными все — таки прорвалась, но теперь нас ждало не менее опасное задание — проехать по немецким тылам к своим.

Дорога была знакомой — мы проезжали здесь всего два дня назад. В другом составе, с другими машинами, с другими планами, ещё не зная, сколько крови прольется, своей и чужой. А казалось, что миновало не меньше недели.

Двигались медленно, около двадцати километров в час, со скоростью велосипеда. Быстрее было нельзя. Грузовики перегрузили тяжелоранеными до предела, и каждая выбоина отзывалась в кузовах стонами и сдавленными проклятиями.

Мы ехали впереди, на головной «полуторке». Я стоял за кабиной. Рядом держался Гаврилюк — его глаза постоянно бегали по краям дороги, по деревьям, по кустам, по колеям, по сломанным веткам, по тем мелким приметам, которые обычный человек не заметит даже днём.

Недвигин сидел у правого борта и молчал. После прорыва генерал, как мне показалось, постарел лет на десять. Впрочем, глаза у него оставались прежними — внимательными, трезвыми, цепкими. Такой человек мог валиться от усталости, но пока не упал окончательно, продолжал вести за собой людей.

Сидевший рядом с комдивом Метёлкин держался на последних каплях гордости. Лейтенант с такой силой прижимал к себе планшет, словно тот мог прикрыть его от пуль и осколков. Лицо у Ванечки было бледным, губы плотно сжаты, но, надо отдать ему должное, он не ныл, лишь изредка морщился, когда «полуторка» прыгала в очередную промоину.

Я посмотрел на светлеющий восточный край неба. До рассвета оставался примерно час, но уже сейчас, в предутренних сумерках видимость немного улучшилась. Лес понемногу обретал объём: стволы перестали сливаться друг с другом, между верхушками деревьев уже не чернела мгла, кусты уже не казались сплошной стеной, на листьях заиграли капельки росы. Теперь я был уверен, что место укрытия трофейной техники мы не пропустим.

Через несколько минут просёлок начал подниматься на пологий песчаный увал. Здесь земля была суше, колёса перестали чавкать, машины пошли ровнее, и колонна немного вытянулась.

— Стоп, — вдруг сказал Гаврилюк, не громко, но так, чтобы его услышал водитель. — Вон там три кривые сосны у дороги, сухая берёза с раздвоенной вершиной, а справа болотце.

«Полуторка» сбросила скорость. Остальные машины тоже начали тормозить. Недвигин с легким «кряхтением» приподнялся и выглянул за борт.

— Здесь, товарищ генерал, — сказал я, показывая рукой. — В этом ельнике мы их замаскировали.

Недвигин встал, обернулся, поднял руку и громко скомандовал:

— Колонна, стой! Двигатели не глушить. Смирнов и Зимин, ко мне!

Гаврилюк, не дожидаясь команды, выпрыгнул из кузова и, пригнувшись, шагнул в заросли. Следопыт двигался бесшумно, словно тень, и я слышал только шелест, когда он раздвигал еловые лапы. Через минуту он вышел из зарослей и сказал коротко, с той особенной, скупой радостью, которая бывает у людей, нашедших то, что искали:

— Всё на месте, товарищ генерал. Машины стоят, маскировка не нарушена.

Недвигин выдохнул с облегчением, его плечи, до этого напряжённые, чуть опустились, словно он позволил себе на мгновение расслабиться, убрать ту стальную пружину, которая держала его последние часы.

— Зимин, Сошников, проверьте технику! — велел комдив. — Смирнов, выставь охранение. Ваня, пробегись вдоль колонны, проверь состояние раненых.

Мы с сержантом двинулись к укрытию. Сначала я ничего не увидел, кроме веток — настолько хорошо мы замаскировали технику, что ее контуры вообще не просматривались с дороги. Потом проступил знакомый угловатый нос броневика, низкая башенка и борт с черно — белым крестом. Рядом стоял «Опель», тоже вроде бы целый.

У меня внутри немного потеплело. Не от радости. Просто одна из тяжких проблем вдруг стала чуть легче.

— Не подвели, родимые, — сказал Зимин, и по голосу я понял, что ему тоже полегчало. — Вовка, заводи «жестянку». Круглов, давай в «Опель»!

Я открыл люк броневика, и с огромным удовольствием вдохнул затхлый воздух, пропитанный парами бензина и масла. На первый взгляд всё оставалось в том положении, как было. Я забрался на сиденье, потрогал рычаги, посмотрел на приборы. Включил зажигание, нажал на стартер. Двигатель провернулся тяжело, словно просыпался после неприятного сна, пару раз кашлянул, потом схватил, от чего броневик вздрогнул всем корпусом, затарахтел, подтраивая, но через несколько секунд заработал ровно.

Я открыл все смотровые люки, впуская в кабину свежий воздух, и крикнул наружу:

— Машина исправна!

Почти одновременно ожил «Опель». Он завёлся легче, чем броневик, хотя тоже сначала покашлял, будто возмущался, что его бросили в кустах, а теперь требуют ехать. Круглов высунулся из кабины, поднял большой палец.

Недвигин подошёл к броневику медленно, с хорошо видимым интересом, обошёл машину кругом, провёл ладонью по бронелисту, посмотрел на башню, на колёса, заглянул в люк. В предрассветном сумраке его лицо словно помолодело — скинуло обратно набранные ночью «десять лет» — настолько профессиональному военному понравился трофей.

— Неплохая игрушка, — сказал Недвигин. — Быстрая?

— По хорошей дороге — да, товарищ генерал, — ответил я.

— Вооружение какое? — деловито уточнил генерал.

— Пулемет в башенке, — вместо меня ответил подошедший Панкратов и полез наверх. — Мы его сняли, когда уходили, сейчас на место прикручу.

— А броня? — продолжил расспросы генерал.

— Противопульная… — вздохнул я. — А может даже и противоосколочная. На глаз — миллиметров пять — шесть.

— Он же почти целый, только пара царапин на борту, — похвалил Недвигин. — Как вы его захватили?

Зимин, стоявший рядом, усмехнулся в усы.

— Сошников постарался, товарищ генерал, — сказал он, и в его голосе прозвучала гордость. — Подобрался поближе, закинул в башню гранату.

— Он таким же приемом в первый день танк взорвал! — припомнил комдив. — Только тот сгорел, а этот целехонек!

— Так он гранату кинул, не взводя запал! Водитель с пулемётчиком тут же наружу кинулись, — пояснил Зимин. — Тут Вовка одному по яйцам, другому в рыло — уложил обоих.

— По яйцам, говоришь? — хрипло рассмеялся генерал. — Ну, вы даете, орлы! Хорошо сработали!

На самом деле я водителю в рыло не бил, но поправлять сержанта не стал.

— А «Опель» вы где раздобыли, Зимин? — генерал ткнул рукой в грузовик.

— А «Опель» мы у диверсантов отбили, товарищ генерал, — ответил Зимин. — У нас их даже два было, но потом… второй сгорел… — сержант посмурнел — вспомнил, сколько людей мы при этом потеряли — почти половину отряда.

— Вы за эти дни, сержант, столько немецкого имущества набрали, что впору отдельную трофейную команду при вас создавать, — сказал Недвигин. — Ладно, хватит шуток. Выгоняйте технику на дорогу. Броневик пойдет головным. «Опель» — за ним. В «полуторку» переложим раненых из других грузовиков.

Работа началась сразу. Раненых переносили осторожно, но быстро. Врачи и санитары командовали «грузчиками» жёстко и без всякого почтения к званиям.

— Куда вы его боком тянете? — возмущался мужчина лет сорока в окровавленном халате, надетом поверх гимнастёрки. — Под плечи берите! Под плечи, я сказал! У него бедро перебито!

Пока раненых распределяли по машинам, я выгнал броневик на дорогу. Панкратов установил пулемет и занял место в башне, устроившись там с удивительной ловкостью для своей комплекции.

— Ну как, Матвей? — спросил я, глядя на него снизу. — Всё в порядке?

— Всё отлично! — ответил он. — Оружие готово. Патроны есть. Если фрицы где — нибудь выскочат, будет чем приветить.

Через десять минут колонна была перестроена и тронулась в путь. Скорость движения выросла — в лесу стало гораздо светлей. На востоке появилась узкая оранжевая полоса. Птицы начали осторожно перекликаться в кустах, сначала по одной, потом целыми компаниями.

Первый хутор показался за поворотом, когда солнце уже поднялось из — за горизонта, залив оранжевым светом верхушки сосен. Добротные бревенчатые строения: дом, сарай, амбар, хлев, баня на отшибе, колодец с высоким журавлём, пустой двор. Сразу было видно, что поселение заброшено — нет дыма из трубы, нет собаки, нет кур, не слышно человеческих голосов. Внутри снова ёкнуло, но я не дал этому чувству разрастись.

— Стой! — приказал Недвигин из «Опеля». — Привал! Машины к колодцу не гнать, двор не забивать. Броневик вперёд, до поворота. «Опель» к сараю. Грузовики поставить вдоль опушки, носами к дороге. Выставить охранение.

Я отогнал броневик дальше по дороге, к повороту, и припарковал его за кустами так, чтобы над ними возвышалась только башенка. Зато следующий отрезок грунтовки, до самого леса, просматривался и простреливался на дистанцию в триста — четыреста метров. Теперь лихой атакой нас не взять. Панкратов медленно покрутил пулемёт, проверяя сектора стрельбы.

«Опель» встал у сарая. Грузовики один за другим сдали задом к опушке и остановились. Разведчики выскочили из кузова, разошлись в стороны. Смирнов медленно подошел к колодцу.

— Богатый хутор, — сказал он, оглядывая двор. — Дом справный, амбар большой, колодец хороший.

— Только людей нет, — коротко ответил Зимин.

Лейтенант посмотрел на него, хотел что — то спросить, но, видимо, передумал.

— Круглов! — крикнул он вместо этого. — Двоих к дороге, двоих за сарай! Зима, на тебе колодец — проследи, чтобы сгоряча ничего не сломали.

Врачи и санитары уже выбирались из грузовиков. Старший врач, тот самый мужчина лет сорока с усталым злым лицом, первым делом подошёл к Недвигину.

— Товарищ генерал, надолго привал?

— Минут десять, товарищ Рябинин, — ответил Недвигин. — Напоить людей, набрать воды.

— Вода — это хорошо! — сказал врач, но тут же добавил: — Некоторым из ранбольных нужна срочная перевязка, их растрясло в дороге.

— Долго стоять нельзя, — тяжело вздохнул комдив. — Делайте перевязки. Но только самые срочные.

Рябинин кивнул.

— Понял. Тогда мне нужны люди с флягами, котелками, вёдрами, любыми ёмкостями. Иначе мы не успеем напоить ранбольных — у меня всего пять человек персонала.

— Смирнов, слышал? — громко сказал Недвигин, обернувшись к ротному. — Выдели пару бойцов. Но чем больше, тем лучше! Ваня! — генерал посмотрел на адъютанта. — Займись распределением! Ты это лучше других умеешь делать. Напоить всех, без исключения! Сначала тяжелых.

— У нас все тяжелые, товарищ генерал, — напомнил Рябинин.

— Да, Борис Львович, я помню! — немного смутился генерал. — Это я так… по привычке сказал. — И сразу «сделал строгое лицо»: — Ваня, ты еще здесь? Давай, шевелись!

— Но, товарищ генерал, я… — начал было «блеять» Метёлкин, поняв, что ему сейчас придется бегать с кружкой и поить бойцов.

— Ваня, к колодцу! — оборвал его комдив. — Разговоры потом.

Начали поднимать воду. Колодезный журавль скрипел, ведро уходило вниз с глухим плеском, потом Зимин тянул его наверх, переливал в котелки, фляги, и какие — то крестьянские горшки, которые вынесли из сеней. Потом их несли к машинам, поили раненых. Кому — то доставалась целая кружка, кому — то буквально давали по ложке.

В отведенные Недвигиным десять минут, конечно же, не уложились — при такой тряске на дороге раны открылись у многих. Врачи и медсестры сбивались с ног. Где — то через полчаса меня и Панкратова сменили Круглов и Платов. И мы с Матвеем получили возможность немного передохнуть и напиться. Воспользовавшись случаем, я снял гимнастерку, облился водой, простирнул пропотевшую майку.

Недвигин медленно прошёл по двору, осматривая хутор. Заглянул в пустой хлев, раскрытые двери амбара, тёмные окна дома. Остановился возле меня и задумчиво произнес:

— Все вещи на местах, только людей нет. Сошников, что здесь произошло?

— Людей убили… — вздохнул я, ежась под прохладным утренним ветерком.

— Мирных жителей? — удивился Недвигин. — Кто посмел?

— Диверсанты, товарищ генерал, — снова вздохнул я. — Немцы, переодетые в нашу форму. Там дальше еще два обезлюдевших хутора. Убили и куда — то в болото тела скинули. Мы потом этих скотов нашли и уничтожили, но людей уже не вернуть.

— Ну — ка, рассказывай всё подробно! — велел генерал.

Я уложился в пять минут — встреча с группой Григоряна, его признание в убийствах, рейд на его базу, нападение отморозков Янкаускаса, преследование, трупы гражданских, дети на дальнем хуторе, бой в Клённиках, бегство литовца, поимка шпиона — милиционера.

Недвигин выслушал меня, не перебивая. И после рассказа долго молчал, глядя куда — то вдаль.

— Да, наворотили эти упыри дел, — сказал он через пару минут. — Вы, ребята, конечно, молодцы. Но… почему во вчерашнем докладе всего этого не упомянули?

— Почему не упомянули, товарищ генерал? — фальшиво изумился я.

— Ах, да — «В тылу обнаружена диверсионная активность», — усмехнулся Недвигин.

— Просто к выполнению вашего задания это не относилось, — пожал я плечами. — Вот тему развивать и не стали. Времени тогда на это не было.

— Сошников, — Недвигин шагнул ко мне и дружески положил руку на плечо. — Давай — ка я сам буду решать, что из сделанного вами относится к выполнению задания, а что нет? Договорились?

— Как скажите, товарищ генерал, — покладисто кивнул я, давно наученный горьким опытом, что с начальством не стоит спорить.

На этом разговор закончился. Я торопливо натянул сырую майку, гимнастёрку, опоясался ремнём с подсумками, и хотел уже было «спрятаться» в броневик, но тут откуда — то вынырнул лейтенант Ванечка, с ходу начав «правильно докладывать» комдиву, словно подавая мне пример.

— Товарищ генерал — майор, раненые напоены, повязки сменены, уцелело пятьдесят восемь человек! — говоря это, Метёлкин даже преобразился — куда — то делась ночная бледность и усталый вид. Сейчас он выглядел молодцевато и подтянуто. Мне даже захотелось поверить, что все вышеизложенное он проделал сам, лично. — Три человека скончались от ран по пути, один убит пулеметной очередью при прорыве.

Недвигин оглядел своего адъютанта с каким — то непонятным выражением на лице и спросил:

— Сколько бойцов осталось в строю?

— Полностью боеспособные: лейтенант Смирнов, сержант Зимин, сержант Коваленко, красноармейцы Сошников, Круглов, Седых, Панкратов, Платов, Кулешов, Гаврилюк, Климчук. У медиков шесть человек — военврачи Рябинин и Астахов, санитары Ельцов и Игнатенко, медсестры Соболева и Карпова.

— А себя, Ванечка, ты почему в список боеспособных не включил? — язвительно спросил комдив.

Метёлкин обиженно вскинул голову.

— Но я же…

— Ты — кадровый командир Красной Армии! — сказал Недвигин негромко, но таким жестким тоном, что Метёлкин отшатнулся. — У тебя личное оружие есть?

— Да, конечно, товарищ генерал, — пролепетал адъютант.

— Вот и отлично, Ваня, — сказал Недвигин и похлопал Метёлкина по плечу. — Записывай себя смело. Поставим тебя вторым номером в пулеметный расчет! Иди, изучай матчасть!

— Есть, товарищ генерал — майор! — отчеканил Метёлкин и чуть ли не строевым шагом «рубанул» в сторону «Опеля». Видимо, принимать на баланс матчасть.

Недвигин повернулся ко мне и подмигнул.

— Он, в общем, парень неплохой, старательный, — доверительно прошептал комдив. — Но… не боец, не боец…

Подошел лейтенант Смирнов. Только сейчас я заметил, что Алексей — ровесник Метёлкина, пребывает с ним в одном звании, но отличается, как волкодав от пуделя. Смирнов покосился на идущего строевым шагом сослуживца и доложил Недвигину «по своему»:

— Товарищ генерал, я проверил транспорт, оружие и боеприпасы. Всего у нас шесть грузовиков: Один «Опель», одна «полуторка», четыре «ЗИС–5». Плюс броневик «Sd.Kfz. 221». Все на ходу. У одного «ЗИС–5» радиатор подтекает после осколка, мы там немного подшаманили, выстругали чопик и забили — пока держит. Горючего — почти по полному баку.

— Хорошо, Смирнов, я понял, — кивнул генерал. — Что с оружием и боеприпасами?

Смирнов, прежде чем начать говорить, почему — то посмотрел на меня, словно я был хранителем арсенала.

— У всех разведчиков трофейные автоматы «МП–40», по двести — триста патронов на рыло. В смысле — на человека… Два трофейных пулемета «МГ–34», и почти пятьсот патронов на ствол. У Панкратова в броневике свой пулемет, сколько точно патронов — не знаю.

— Тоже примерно пятьсот, — подсказал я.

— Неплохо! — кивнул генерал. — Для серьезного боя маловато, но приемлемо.

— Ну да, патронов много не бывает! — снова влез я. — Бывает либо мало, либо мало, но больше не унести.

Недвигин и Смирнов не сразу поняли соль шутки, но когда врубились, от души расхохотались.

— А что с гранатами, Смирнов? — проржавшись, спросил Недвигин.

— Гранат нет, товарищ генерал, — виновато развел руками ротный. — При прорыве всё израсходовали. Там в лесу танки стояли, ну мы их…

— Понятно… — Недвигин задумчиво потёр подбородок.

— В «Опеле» от диверсантов кое — какая взрывчатка осталась и средства инициации, — припомнил я. — Надо Климчука озадачить, он у нас сапёр, пусть хотя бы что — то вроде взрывпакетов сделает, с куском бикфордова шнура. При новой встрече с немецкими танками хоть что — то будет.

— Добро, Сошников! Вот ты этим и займись! — решил Недвигин. — На ближайшем привале.

В этот момент к нам подошла молодая медсестра с усталым лицом и тёмными волосами, выбившимися из — под косынки. Она исподлобья окинула всех нас взглядом, начиная с комдива и решительно сказала, обращаясь вроде бы ко всем сразу, но глядя при этом прямо на меня:

— Товарищи, мы закончили перевязки и можем ехать, но… у нас полностью закончились перевязочные материалы.

Глаза у нее были серые, с темными кругами под нижними веками, но при этом внимательные, слишком взрослые для её совсем юного лица. Она будто оценивала: кто я такой и почему свободно общаюсь с командиром дивизии.

Я отвёл глаза первым. Не потому что смутился. Просто сейчас не было сил ещё и на чужие вопросы отвечать, даже не заданные вслух.

— В кузове «Опеля» есть два ящика немецких медпакетов, — сказал я. — Сейчас принесём. А как… вас… зовут?

После известия о медпакетах взгляд девушки смягчился, она посмотрела на меня с надеждой, и ответила:

— Ой, простите! Я налетела на вас, не представилась… Я Катя Соболева.

— Я — Володя Сошников. Пойдемте, Катя, я покажу! — я махнул рукой в сторону грузовика. Потом спохватился и спросил Недвигина: — Разрешите идти, товарищ генерал?

Комдив усмехнулся и кивнул. Мы с медсестрой пошли к «Опелю». За спиной отчетливо фыркнул Смирнов.

— А откуда у вас столько? — спросила по пути Катя.

— От немецких диверсантов, — рассеянно ответил я.

— Ой, а зачем они с вами поделились? — девушка даже отшатнулась от удивления.

— Да, им уже не нужно, — усмехнулся я. И добавил, видя, что медсестра меня не понимает: — Мы с ними в лесу встретились, ну и… перебили всех. Забрали у них оружие, боеприпасы, вон тот грузовик и… медпакеты.

— Там ничего больше полезного нет? — спросила девушка, разглядывая мой автомат, словно только что его увидела. А может реально только увидела — не до того было. — У нас медикаментов мало. Обезболивающее закончилось, даже спирта почти нет. Остался только йод.

— Не знаю точно, посмотрим, — ответил я.

В общем, я точно знал, что никаких медикаментов в грузовике не было, но решил немного продлить время общения с девушкой — чем — то она меня зацепила.

Мы залезли в кузов «Опеля» и провели тотальный обыск, но, ожидаемо, ничего больше не обнаружили. Я вручил Кате ящик с медпакетами, сам взял второй и проводил медсестру до грузовиков с ранеными. Возвращался в слегка задумчивом состоянии. Что сразу заметил Зимин.

— Вовка, ты чего такой смурной? — тихо спросил сержант. Оглянулся, увидел Соболеву, молча смотрящую мне вслед, и пробурчал: — А, вот оно что…

— Боюсь, что ты сейчас начнёшь шутить, — ответил я.

— Я уже начал, — усмехнулся Зимин.

— Вот этого я и боялся.

От дальнейших «упражнений» в подколках меня спас Недвигин — он громко скомандовал:

— По машинам!

Я рванул к броневику, но тут комдив окликнул меня:

— Сошников! Подойди!

Я подошел к комдиву, а он поманил пальцем моих сослуживцев.

— Смирнов, Зимин, идите сюда.

Мы собрались возле трофейного грузовика. Недвигин расстелил на капоте карту. Метёлкин попытался приблизиться, но генерал остановил его.

— Ваня, ты пока проверь, чтобы все машины были готовы к движению. Это совещание без протокола.

Метёлкин явно хотел возразить, но передумал.

— Есть, товарищ генерал — майор.

Когда он отошёл, Недвигин положил ладонь на карту.

— Давайте по — быстрому прикинем маршрут. Зимин, Сошников, вы дорогу знаете лучше остальных. Предлагайте!

Я провёл пальцем по тонкой ниточке, обозначающей проселочную дорогу.

— Отсюда около девяноста километров до деревни Клённики. Дорога небыстрая, но для грузовиков проходимая, если не пойдёт дождь. От Клёнников до Пинска ещё около двадцати километров.

Смирнов нахмурился.

— Девяносто километров по такой дороге с тяжелоранеными — это почти сутки, если без остановок. А без остановок не выйдет.

— Да, — сказал я. — Но другого пути просто нет.

Зимин кивнул.

— Согласен с Вовкой. Дорога мерзкая, но она есть. Если не встретим немцев, проскочим. Остановки можно будет сделать в паре укромных мест — в бывшем лагере диверсантов и на хуторе Игната. Они оба в стороне от дороги.

— Другой вопрос — что в Пинске. Как думаете, город захвачен? — спросил Недвигин.

— Скорее всего — да, — ответил я. — Но его можно объехать. Там тоже одно укромное местечко поблизости есть — затихариться в нем, и послать в город на разведку пару человек.

— Хорошо, принимается, — кивнул Недвигин. — Перед Пинском встанем, отправим разведку. Но меня интересуют угрозы на маршруте. Вы упоминали про мобильную группу немцев, проехавшую по этой дороге и засевшую в Клённиках.

— Может они и не в Клённиках засели, товарищ генерал, — ответил я. — Это только наше предположение — там самое удобное место для обороны.

Недвигин молчал, глядя на карту. Потом поднял глаза.

— Давайте сделаем так: двигаемся вперёд, стараясь избегать боя любой ценой. Сошников, ты на броневике пойдешь впереди, дистанция — километр. Если наткнешься на немцев, то…

Я понял — мне надо будет любой ценой задержать врага хотя бы на пару минут, давая время колонне найти хоть какую — нибудь щель в лесу и спрятаться туда.

— Понял, товарищ генерал, — твердо ответил я, глядя в глаза комдива.

— Вот и славно, — Недвигин первым опустил глаза.

— А если доберемся до Клёнников, то на месте решим, что делать, — сказал Смирнов.

— Когда доберемся! — поправил его Зимин. — Не «если», а «когда»!

Недвигин выпрямился.

— Тогда по машинам!

Просёлочная дорога снова нырнула под густые кроны сосен, словно старалась спрятаться от чужих глаз, и сразу стало заметно прохладнее. Солнце подбиралось к полудню, однако сюда, под сомкнувшиеся вершины старого леса, его лучи пробивались лишь отдельными золотистыми полосами. После бессонной ночи гудение двигателя трофейного броневика усыпляло, и я изо всех сил старался не расслабляться. Чем глубже мы уходили в немецкий оперативный тыл, тем сильнее становилась опасность встречи с врагом.

Колонна давно пропала из зеркала заднего вида, осталась далеко позади, скрытая изгибами просёлка и плотной стеной леса. Между нами лежал почти километр, чтобы встреча с противником не вывела немцев на грузовики с ранеными.

Панкратов не сидел без дела, крутил головой на триста шестьдесят градусов, периодически поворачивая башню влево — вправо, где в любой момент могли мелькнуть чужие каски или серые борта машин. За последние дни мы оба слишком хорошо усвоили простую истину: противник чаще всего появляется именно тогда, когда начинаешь верить, будто вокруг никого нет.

Дорога постепенно пошла на небольшой подъем, поднялась на пологий пригорок, и впереди между деревьями показался небольшой хутор. Один жилой дом. Три хозпостройки, огородик за плетнём.

Всего три дня назад здесь кипела обычная крестьянская жизнь, пока не пришли двуногие твари, переодетые в советскую форму. На столе в избе до сих пор стояли чашки с недопитым молоком и лежали тряпичные куклы.

Я плавно сбросил скорость и прислушался, но не тормозил, готовый в любой момент нажать на газ.

Высунувшись из башни до пояса, Панкратов внимательно осмотрел хутор, потом лес по обе стороны дороги.

— Вроде всё тихо, Володя, — сказал он. — Никого. Ты хочешь здесь остановиться?

— Мы едем почти три часа. Пора сделать очередной привал. А лучшего места не найти — здесь есть колодец с водой, — ответил я, не отрывая взгляда от двора. — Я пойду гляну поближе. А ты из башни не вылезай. Держи под прицелом дом, дорогу и лес. Если что увидишь — сразу стреляй.

— Сделаю, — спокойно ответил Панкратов.

Я подогнал броневик к околице, открыл тяжёлую броневую дверцу и, не глуша мотор, вылез на землю.

Всё выглядело довольно мирно, но именно это настораживало сильнее всего.

Медленно обходя двор, я внимательно смотрел не только на строения, но и под ноги. Примятая трава, свежий след колеса или случайно оброненный патрон могли рассказать гораздо больше, чем десяток очевидцев.

Но ничего подозрительного на хуторе не было. Сложилось ощущение, что здесь всё осталось в том виде, как мы оставили — проезжающие мимо немцы этим местом не заинтересовались. Однако впечатление оказалось обманчивым — возле огородика я обнаружил свежее кострище, у которого валялись обглоданные кости, консервные банки немецкого образца, а чуть дальше виднелись разбросанные кучки сена, словно кто — то недавно устроил здесь ночлег.

Я медленно присел на корточки и потрогал золу — она уже успела остыть, значит немцы были здесь накануне.

За моей спиной негромко заурчал двигатель грузовика. Потом второй, третий, четвёртый… Звук моторов постепенно приближался, перекатываясь между сосновыми стволами густым, ровным гулом, который уже успел стать для меня привычным. Через пару минут из — за поворота показалась головная машина колонны, остальные следом.

Я вышел на дорогу и махнул рукой, показывая, что всё спокойно. Грузовики медленно подъехали ко мне, из кузова «Опеля» выскочил Зимин.

— Ну, что тут, Вовка? — спросил сержант, настороженно оглядываясь.

— Никого! Пусто, — успокоил я.

Сержант повернулся к колонне и сделал знак глушить моторы. Я вернулся к броневику и тоже выключил зажигание. В наступившей тишине стало слышно, как в лесу кричат потревоженные птицы, а за сараем стрекочут кузнечики.

Из кабины «Опеля» почти одновременно выбрались генерал Недвигин и капитан Смирнов. Лейтенант — с водительского места. Первым подошел комдив. Оглядел хутор и спросил, слегка скривившись:

— Здесь тоже гражданских убили?

— Да, товарищ генерал, — грустно кивнул Зимин. — Здесь жила семья с двумя девочками. Командир диверсантов сказал, что одна из них как — то их опознала, вот они всех и пустили… под нож.

Комдив скрипнул зубами, но взял себя в руки и сказал Смирнову:

— Привал! Напоить раненых, проверить повязки!

Ротный ушел передавать распоряжение Недвигина.

— Я тут кое — что обнаружил, товарищ генерал, — сказал я, показывая на черный выжженный круг возле плетня.

Недвигин подошёл и глянул метров с пяти, не приближаясь к самому кострищу. Перевёл взгляд на разбросанные вокруг кости, жестяные банки, клочья сена и только после этого спросил:

— Похоже на место привала, Сошников? Наши или немцы?

— Скорее всего немцы, товарищ генерал, — ответил я. — Жестянки от немецкой тушенки.

— Так у вас в «Опеле» такие же лежат! — прищурился Недвигин. — А если кто — то из наших тоже трофеев набрал?

— Может быть, но… — я на пару секунд задумался, как лучше сформулировать свои наблюдения. — Как — то эти люди излишне вольготно себя на привале вели — явно мясо жарили, а потом на мягком сене спали. Не боялись никого…

Зимин кивнул, соглашаясь с моими словами и громко позвал:

— Гаврилюк! Гриша, иди сюда!

Из кузова «Опеля» выпрыгнул наш следопыт. На его лице не было ни любопытства, ни лишних вопросов — только привычная сосредоточенность человека, давно знающего, что командир не станет звать его по пустякам.

— Слушаю, товарищ сержант, — сказал он, остановившись перед Зиминым.

Зимин показал рукой на кострище.

— Осмотри всё как следует, — продолжил Зимин. — И скажи: кто это был, сколько их было, когда они принимали пищу, когда уехали и в каком направлении?

— Понял, — спокойно ответил Гаврилюк и медленно прошёл к костру.

Присел на корточки, провёл ладонью по золе, затем поднялся и начал обходить место привала по кругу, внимательно рассматривая каждый след на траве. Иногда он останавливался на несколько секунд, нагибался, после чего снова двигался дальше. Я в очередной раз поймал себя на мысли, что никогда не перестану удивляться его умению читать землю так же свободно, как грамотный человек читает раскрытую книгу. Для меня всё это выглядело просто беспорядочным набором невразумительных отпечатков, а для Гаврилюка каждый след был частью рассказа, который предстояло сложить воедино.

Мы не мешали изысканиям следопыта.

Недвигин стоял, сложив руки на груди, Зимин поглядывал по сторонам. Смирнов, расставив охранение, подошел к колодцу вместе с врачом Рябининым и юной медсестрой. За ними к колодцу потянулись санитары с котелками и флягами.

А Гаврилюк ещё минут пять молча ходил кругами, по спирали расширяя зону осмотра. Потом он заглянул за сарай, в дом, затем вышел на дорогу и осмотрел там следы шин. Постоял неподвижно, кивнул своим мыслям и неторопливо вернулся. На его лице ясно читалась уверенность человека, который уже получил все ответы.

— Докладывай, — коротко приказал сержант.

— Здесь были немцы. Появились вчера под вечер, убрались сегодня утром, — начал Гаврилюк. — Один грузовик и два мотоцикла. Примерно пятнадцать человек.

Недвигин внимательно слушал, не перебивая.

Гаврилюк продолжил:

— С собой притащили свинью, разделали ее вон там, возле сарая, оставили требуху. Развели костёр и долго жарили.

Он кивнул в сторону разбросанных костей.

— Свежатинки им, уродам, захотелось. Потом здесь же заночевали. Надрали в сарае сена, спали под открытым воздухом. Караул, похоже, выставляли на дороге — там следы нескольких человек отдельно от остальных.

Следопыт сделал небольшую паузу.

— Утром встали рано. Костёр не разжигали. Позавтракали консервами. Уехали дальше по дороге на восток. Примерно пять — шесть часов назад.

Некоторое время никто ничего не говорил.

Каждый мысленно представлял себе эту немецкую стоянку такой, какой она была недавно: грузовик, два мотоцикла, солдаты, устроившиеся на ночлег после долгого перехода, запах жареного мяса, выставленный часовой у дороги… А теперь от всего этого остались лишь потухший костёр да отпечатки сапог на траве.

Первым нарушил молчание Зимин.

— Получается, товарищ генерал, они сейчас едут прямо перед нами.

Недвигин перевёл взгляд на дорогу, уходившую между сосен.

— Похоже на то, — спокойно ответил он.

— Если будем держать прежний темп, рано или поздно наверняка их догоним, — сказал я. — Или они сами где — нибудь остановятся.

Недвигин несколько секунд молчал. Я видел, что он не торопится с ответом, перебирая в уме возможные варианты. Однако выбирать было особенно не из чего. Просёлочная дорога оставалась единственной ниткой, связывавшей нас с Пинском. Никаких объездов или окольных троп в округе не существовало.

Наконец генерал медленно и как — то обреченно кивнул.

— Другого пути всё равно нет. И задерживаться нам нельзя — за нами наверняка какую — нибудь погоню организуют.

Он обвёл всех взглядом.

— Значит, едем дальше. Но с этого момента — максимальное внимание! Если немцы действительно идут впереди нас, значит, головной дозор должен увидеть их раньше, чем они увидят колонну. Понял, Сошников?

— Да, товарищ генерал! — кивнул я.

Недвигин повернулся к Зимину.

— Сержант, добавь им бойца в усиление!

Зимин посмотрел на Гаврилюка.

— Гриша, поедешь на броневике с Вовкой и Матвеем. Смотри не только дорогу. Смотри вокруг. Теперь твои глаза будут не менее важны, чем башенный пулемёт.

Следопыт кивнул, и оглянулся на стоящий у обочины «Sd.Kfz. 221», словно выбирая для себя место. Увы, машинка была довольно маленькой и устроиться можно было только снаружи.

— За башней сядешь, на крышке моторного отделения! — подсказал я.

— Понял, — ответил Гаврилюк и пошел загружаться.

Недвигин ещё раз оглядел пустой двор и небольшое столпотворение у колодца — там вовсю шла переливка воды из бадьи во все имеющиеся емкости.

— Борис Львович! — позвал генерал военврача. — Можно вас на минутку?

Рябинин подошел не сразу. Сперва он закончил что — то говорить медсестре, потом махнул рукой врачу помоложе, и только после этого приблизился к терпеливо ждущему комдиву.

— Как состояние раненых, товарищ Рябинин? — спросил генерал.

— Умер еще один красноармеец, — устало вздохнул врач. — Растрясло полдесятка, открылись раны, пришлось менять повязки. Кстати, спасибо, разведчики, что поделились бинтами. В целом, товарищ генерал, состояние чуть лучше, чем я ожидал. Думал, что и половины живыми не довезём.

— Вы закончили перевязки, Борис Львович? — уточнил Недвигин.

— Практически, товарищ генерал, — кивнул Рябинин. — Еще минут пять. Как раз и поить всех закончим.

— Вас понял! — ответил Недвигин и перевел взгляд на меня и Зимина. — Готовьтесь, бойцы. Как только медики закончат — сразу в путь. Задерживаться больше нельзя.

Пока остальные водители снова запускали двигатели, я не стал никого дожидаться и аккуратно вывел броневик на дорогу. Гаврилюк уселся на корме, сразу за башней, поставив ноги на крыло заднего колеса и держась обеими руками за распахнутые решетчатые створки. Некоторое время я специально держал небольшую скорость, позволяя следопыту привыкнуть к новому месту и втянуться, затем постепенно прибавил газ. Двигатель гудел ровно, «жестянка» уверенно пёрла вперёд, и уже через минуту дом, хозпостройки и грузовики исчезли за очередным изгибом дороги.

Мы снова остались одни, принимая на себя весь риск первой встречи с противником.

Приближение знакомого места я почувствовал по работе двигателя. Где — то часа через полтора после выезда с хутора машина, несмотря на усилие на педали газа, начала сама сбрасывать скорость. И только через несколько мгновений, я сообразил, что двигаюсь по затяжному подъему к гребню того самого длинного холма, на котором уже два раза вел бой.

Именно здесь мы столкнулись с диверсантами Григоряна. Тогда всё решил случай, тупость солдат и наша с Зиминым наблюдательность. А на обратном пути из Пинска, когда мы вышли прямо в лоб грузовикам ремонтников, сработала наша главная «ударная сила» — башенный пулемет и Матвей Панкратов за его прицелом. Два раза судьба позволила нам пройти это место живыми.

Третий раз рассчитывать только на удачу было бы непростительной глупостью.

Я начал потихоньку притормаживать.

Панкратов сразу заметил это.

— Что случилось, Володя? — громко спросил он сверху, перекрикивая шум мотора.

Я не сводил глаз с вершины холма.

— Не нравится мне это место, Матвей

Гаврилюк, сидевший за башней, коротко произнёс:

— Тот самый холм.

— Да, тот самый, — ответил я. — Мы дважды здесь дрались. И больше я туда нахрапом не полезу! Сперва надо проверить.

Я затормозил и повел машину на первой передаче, выискивая подходящее место для остановки. Метров через тридцать увидел крохотный просвет между густыми кустами орешника, и направил туда нашу «жестянку». Броневик нехотя перевалился через выступающие у обочины корни, со скрежетом веток по броне подмял под себя несколько кустов и почти полностью скрылся в зарослях.

Соскочивший в начале поворота Гаврилюк осмотрел наше импровизированное «укрытие» и одобрительно показал большой палец.

— Вас вообще не видно, только край башни торчит, — пояснил Григорий, когда я заглушил мотор и выбрался наружу. — Да и то, если только если знать, куда смотреть.

Панкратов не спеша повернул башню так, чтобы пулемёт смотрел в сторону вершины холма.

— Матвей, остаешься здесь! — велел я напарнику. — Прикроешь нас! Без нужды не стреляй, чтобы тебя раньше времени себя не обнаружили.

Панкратов серьёзно кивнул.

— Я не подведу, Володя.

— Знаю, — улыбнулся я, проверяя автомат и магазины в подсумках.

Гаврилюк уже успел быстрым шагом пройти метров пятнадцать по дороге, разглядывая отпечатки протектора, и вернулся ко мне.

— Та группа, которая ночевала на хуторе, проехала здесь — видны следы двух мотоциклов и грузовика, — негромко произнёс он.

— Давно? — насторожился я.

— Не могу сказать, земля сухая, — впервые наш следопыт не дал четкого ответа. — Была бы влажная, можно было бы отследить, как разглаживаются края следов. Но здесь…

— Ладно, я понял! — кивнул я. — Пока достаточно факта, что они здесь были. Пошли наверх, сами посмотрим!

Мы с Григорием сразу ушли правее дороги и начали подниматься вверх по довольно крутому склону. Гаврилюк двигался впереди, тщательно выбирая маршрут, обходя особенно густые заросли и небольшие открытые участки. Под ногами пружинил толстый слой прошлогодней хвои, густо усеянный валежником. Земля здесь действительно была сухой, и каждый шаг приходилось делать крайне осторожно, чтобы случайно не треснуть веткой.

Поэтому мы шли медленно. Очень медленно. Скорость сейчас ничего не решала. Нам требовалось увидеть противника раньше, чем он увидит нас. Чем ближе мы подходили к цели, тем осторожнее становились наши движения. Последние пять метров мы преодолевали на карачках. И, достигнув вершины, буквально по сантиметру приподняли головы. Ровно настолько, чтобы увидеть дорогу, идущую по гребню холма.

Прямо на середине стоял немецкий грузовик. Уже ставший привычным, как часть пейзажа, «Опель — Блиц» с тентованным кузовом. Чуть впереди него замерли два мотоцикла «Цюндапп» с колясками. Возле машин суетились солдаты. Несколько из них что — то бурно обсуждали, махая руками, пока другая группа спускалась вниз, к подножию холма. Как раз к тому месту, где валялись грузовики «Крупп» уничтоженной нами ремонтной команды. Видимо немцы увидели сверху признаки «дорожно — транспортного происшествия» и решили проявить закономерное любопытство — разобраться, что именно произошло здесь с их камрадами.

Несколько долгих секунд мы с Гришей просто лежали, почти не шевелясь, позволяя глазам привыкнуть к открывшейся картине. Потом, когда первое удивление от увиденного прошло, я осмотрелся уже более внимательно, и понял — эти люди убеждены, что находятся в глубоком тылу, где опасностью грозят лишь выбоины на плохой дороге.

Немцы не производили впечатления подразделения, готового немедленно вступить в бой. Они не выставили наблюдателей по обеим сторонам дороги. Они не держали оружие под рукой — у большинства карабины были закинуты за спину, а у меньшинства — так и вообще прислонены к колесам «Опеля». В колясках мотоциклов не было пулеметов. Мало того — вообще никто не смотрел по сторонам — почти все солдаты собрались у самого края откоса, оживлённо переговариваясь между собой и показывая вниз. Никакой тревоги в их движениях не чувствовалось.

Я медленно перевёл взгляд на валяющиеся внизу «Круппы». За прошедшие сутки их положение не изменилось. Один грузовик по — прежнему валялся на боку, второй, насколько позволяло рассмотреть расстояние, застыл с распахнутым капотом, лишь слегка завалившись на правый борт. Возле них темнели разбросанные ящики и какие — то свёртки.

Гаврилюк осторожно коснулся моей руки, дождался, пока я поверну голову, и едва слышно прошептал:

— Они нас не ждут.

Я понял, что мой боевой товарищ намекает на возможность решить вопрос лихой «кавалерийской» атакой, и снова внимательно осмотрел дорогу. Грузовик стоял почти в середине гребня. Если мы выскочим сюда на броневике, дистанция до цели составит не больше сотни метров. И, судя по «расслабону» врага, они вряд ли откроют огонь первыми. Оставалась опасность, что часть солдат разбежится в стороны и начнется перестрелка, исход которой предугадать невозможно.

Но, с другой стороны, ждать, когда эти придурки исследуют место «ДТП» и поедут дальше по своим фашистским делам, тоже было нельзя — с минуты на минуту могла появиться наша колонна. И тогда всё пойдет по непредсказуемому сценарию.

Гаврилюк, не отрывая взгляда от группы немцев, еще раз повторил шепотом:

— Не ждут.

Я еще раз осмотрел предстоящее поле боя и понял, как нейтрализовать угрозу рассредоточения врагов — с этого места склон просматривался отлично до самого заросшего кустами подножия.

— Гриша, оставайся здесь! — велел я следопыту. — Мы с Матвеем ударим в лоб. И когда они начнут разбегаться — бей их отсюда.

Гаврилюк огляделся и понимающе кивнул. Затем поудобнее уложил автомат, прикинул сектор стрельбы и, оглянувшись на меня, сказал:

— Я готов. Атакуй!

Я задержался на долю секунды, пытаясь поймать взгляд Гаврилюка, но он уже отвернулся, плотно прижимая приклад автомата к плечу.

Вернувшись к броневику, я распахнул тяжёлую створку люка, одним движением «ввинтился» на водительское место, и стальной корпус «Sd.Kfz. 221» принял меня в свою тесную, пропахшую бензином и оружейным маслом утробу, где воздух был горячим и спёртым, словно в раскалённой печи. Через смотровые щели, открытые настежь, втекали тонкие струйки свежего воздуха, пахнущего нагретой смолой и пылью.

Руки сами легли на руль и рычаг переключения передач, ноги безошибочно нашли педали, взгляд привычно пробежал по приборам. Я на мгновение задержал дыхание, прислушиваясь к спокойному стуку сердца — в груди разливалась та особенная, ледяная сосредоточенность, которая приходит к снайперу перед выстрелом, или к сапёру перед последним рывком на вражеский «укреп».

Над головой негромко лязгнул металл — Панкратов поправлял ленту в пулемете.

Я повернул голову.

— Матвей, там на гребне, точно в том месте, где мы вчера расстреляли ремонтников, сейчас стоят немцы. Один грузовик, два мотоцикла, примерно пятнадцать солдат, — негромко сказал я.

— Что будем делать, Володя? — спокойно спросил Панкратов. — Ждать подхода наших?

— Нет, Матвей, ждать нельзя. Если немцы увидят подход колонны и займут оборону на гребне — нам их оттуда не сбить! — ответил я. — Будем атаковать сами. Попробуем действовать, как вчера — подъедем ближе и расстреляем в упор.

— Они увидят немецкий броневик, и решат, что приехали свои, — усмехнулся Панкратов. — Мы подойдём вплотную и я врежу длинными очередями.

— Молодец, диспозицию уяснил! — проворчал я, закрывая бронестворки смотровых люков. — Нам главное набить как можно больше немчуры в первые пять секунд, пока они не очухались.

Матвей услышал меня и сказал:

— Пять секунд иногда стоят целой войны.

Я невольно улыбнулся его «афоризму».

— Вот именно.

Больше говорить было не о чем.

Я повернул выключатель массы, нажал кнопку стартера, и двигатель сразу ожил, сначала коротко дернув весь корпус машины, а затем перейдя на ровное, густое урчание. Звук показался удивительно громким после той осторожности, с которой мы поднимались на холм пешком, но теперь скрываться уже не имело смысла. Если немцы и услышат мотор, то лишь тогда, когда броневик всё равно окажется перед ними.

Медленно включив первую передачу, я отпустил сцепление и тронулся с места. Впереди начинался подъём.

Я уже успел хорошо изучить это место.

Дорога проходила по узкому гребню холма, напоминающего огромную земляную дамбу, которую кто — то насыпал посреди леса. Со всех сторон склоны резко уходили вниз, и пока машина поднималась с одной стороны, перегиб вершины полностью закрывал её от любого наблюдателя, находившегося наверху. Это обстоятельство работало на нас лучше любой маскировки.

Я мысленно представил себе немецких солдат. Они по — прежнему стоят возле грузовика и мотоциклов, рассматривают разбитые машины ремонтной команды, спорят, пытаются понять, что произошло здесь накануне. Никто из них не видит дороги, по которой сейчас медленно карабкается броневик. Между нами всего метров двести, но пока перегиб холма скрывает нас надёжнее любого бетонного укрытия.

Двигатель ровно тянул броневик вверх, подъем постепенно становился всё круче. Я вёл машину на второй передаче, держа скорость около двадцати километров в час, потому что быстрее было нельзя — грунт осыпался под колёсами, и я чувствовал, как задний мост то и дело теряет сцепление, когда мы переваливаем через очередной корень, выступающий из земли, словно окаменевшая змея. Но я продолжал аккуратно давить на газ, потому что каждый миг промедления мог стоить нам внезапности.

Ещё несколько секунд и машина выскочит на гребень.

Я крепче сжал руль. В голове не осталось ни одной лишней мысли. Не было страха. Не было азарта.

Лишь холодный расчёт, основанный на знании рельефа местности и человеческой привычке доверять знакомой технике.

Передние колёса мягко перевалили через перегиб, и броневик неторопливо выбрался на гребень холма. Передо мной сразу открылась вся его длинная вершина, зажатая между двумя крутыми склонами, а вместе с ней — и немецкая стоянка. Грузовик так и стоял на дороге, припаркованные перед ним мотоциклы с этой точки не просматривались, зато расположившиеся вокруг солдаты были видны, как на ладони. Одни стояли, другие присели на траву у обочины, но всех объединяло одно — никто не ожидал увидеть здесь противника.

Ровное урчание двигателя донеслось до них почти сразу. Как я и ожидал, все головы повернулись в нашу сторону.

Разговоры оборвались сами собой. Но никто не суетился, не хватался за оружие, не пытался занять укрытие. Они разглядывали нас, пытаясь понять, кто именно приехал. В лесной глуши появление любой машины неизбежно привлекало внимание, но само по себе не означало ничего необычного. К ним подъезжал стандартный немецкий броневик, на бортах которого чернели привычные кресты, и у солдат не было ни малейшей причины искать в этой картине подвох.

Я продолжал вести машину с прежней скоростью. Ни быстрее, ни медленнее, но расстояние между нами неумолимо сокращалось. Сквозь узкую смотровую щель я видел немцев уже достаточно отчётливо. Несколько солдат вышли на дорогу, словно собираясь встретить прибывших.

Они были совершенно спокойны. Я не заметил ни одного человека, который потянулся бы к карабину или попытался бы отойти в сторону. Оружие оставалось там же, где и минуту назад: у кого за спиной, у кого просто в опущенной руке. В их поведении не было беспечности — лишь обычная уверенность людей, находящихся в глубоком тылу собственной армии и привыкших к тому, что любая появившаяся на дороге немецкая машина является своей.

Я машинально отметил дистанцию до цели.

Шестьдесят метров.

Пятьдесят.

Сорок.

Панкратов не стрелял. Он сидел, наклонившись к прицелу, сжимая рукоятку пулемета. С виду — абсолютно спокойный, как удав при виде белых мышей.

До немцев оставалось уже около тридцати метров.

Теперь я различал уже не только фигуры, но и выражения лиц. Любопытство. Спокойное ожидание. Один из солдат даже слегка улыбнулся, будто предвкушая разговор с экипажем только что прибывшей машины. Никому из них не пришло в голову, что они сейчас услышат не человеческую речь, а грохот станкового пулемета.

В следующую секунду ствол «МГ–34» над моей головой выбросил огненную вспышку. Длинная очередь ударила в упор, прошивая всю группу встречающих. Никто из погибших не успел ничего понять и даже не попытался пригнуться.

Семь или восемь солдат буквально смело в считанные секунды, словно крошки с обеденного стола. Я увидел, как кувыркаются отброшенные пулями тела, как разлетаются в разные стороны карабины.

Панкратов не отпускал спусковой крючок, продолжая плавно смещать ствол по горизонтали.

Пулемет работал ровно, без единой задержки, продолжая сносить всё живое перед собой. Пули разбивали в щепки борта грузовика, прошивали тент, с визгом рикошетили от стальных петель и запоров кузова, пробили колёса, и снова возвращались к человеческим телам.

Лишь теперь немцы начали понимать, что произошло. Но понимание пришло одновременно с паникой.

Кто — то отчаянно закричал.

Кто — то машинально вскинул карабин, даже не успев снять его с предохранителя.

Но Панкратов уверенно переносил огонь с одной цели на другую, не позволяя противнику ни собраться, ни организовать оборону. Всё происходило настолько быстро, что уцелевшие солдаты действовали уже не по приказам и не по командам, а повинуясь единственному инстинкту — спастись любой ценой.

Именно поэтому они одновременно спрыгнули с обочины на склон. И покатились вниз, к валяющимся у подножия «Круппам».

Именно этого момента и ждал Гаврилюк. Его автомат заработал короткими очередями. Гриша спокойно выбирал цель, нажимал на спуск, переводил прицел на следующую фигуру и снова стрелял — четко и размеренно, как в тире.

Но полностью перекрыть склон огнём оказалось невозможно.

Трое или четверо немцев всё — таки сумели проскочить открытое пространство и спрятались за остовами грузовиков. Гаврилюк выстрелил ещё дважды, но безрезультатно — солдаты надежно укрылись.

Панкратов развернул башню вправо и попытался опустить ствол пулемета — ничего не вышло, «МГ–34» исчерпал придел склонения.

— Не достаю! — зло крикнул сверху Матвей. — Ни черта не достаю!

В этот момент снизу прогремел винтовочный выстрел. Сразу за ними второй.

Пули ударили в борт броневика, выбили сноп ярких искр и, потеряв силу, ушли куда — то в сторону. Через несколько секунд корпус машины едва заметно вздрогнул от нового попадания.

Я невольно пригнул голову. Не потому, что боялся пробития брони, просто человеческий организм всегда одинаково реагирует на летящий в него свинец, даже если между ним и телом лежит толстый стальной лист. Панкратов выругался сквозь зубы.

— Живые, сволочи… — негромко добавил он после паузы.

— Сколько их там, Матвей? — спросил я.

— Трое или четверо, Володь, — ответил Панкратов, осторожно приподнимая голову над краем борта. — Хорошо спрятались, я их даже не вижу. И, похоже, Гришка их тоже не сможет достать.

— Зато нас они видят прекрасно, — ухмыльнулся я.

Всего минуту назад мне казалось, что бой уже выигран. Теперь стало ясно: он перешёл в другую фазу.

Немцы могли стрелять, но поразить нас не могли. А мы их вообще никак не доставали — ни сверху, ни с позиции Гаврилюка.

Патовая ситуация.

Объехать стоящий на дороге «Опель» невозможно — с обеих сторон сразу за обочиной крутые склоны. Сдавать задним ходом — бессмысленно — это препятствие все равно надо как — то убирать перед проездом колонны. Оставалось только одно — спешиться и попытаться обойти недобитков.

Я подъехал вплотную к грузовику, прямо по трупам лежащих у заднего борта немцев, заглушил двигатель, открыл люк с противоположного борта и выскользнул наружу, прихватив автомат.

Солнце уже перевалило зенит, сильно припекало. Но, как назло, сваленные в кучу у подножия холма «Круппы» оказались в глубокой тени. Я, прячась за грузовиком, пробежал вперед, выглянул из — за его капота, но тоже почти ничего не увидел внизу, кроме остовов передвижных мастерских.

— Матвей, — сказал я, вернувшись, — я дам тебе автомат, попробуй долбануть из него.

Панкратов помолчал, оценивая предложение.

— Отсюда до них метров восемьдесят, Володь, и если я высуну голову над башней, чтобы прицелиться, меня снимут первым же выстрелом.

— Тогда стреляй по-сомалийски! — сказал я, влезая в люк и протягивая Матвею «МП–40».

— Это как? — оторопел здоровяк.

— Не высовываясь! — усмехнулся я. — Просто поднимай ствол над краем башни и лупи в ту сторону! Твоя задача — не давать им передышки. А я тем временем обойду их сбоку. Надеюсь, что Гаврилюк тоже сообразит и прикроет огнем.

Передав Панкратову оружие и подсумки с магазинами, я подобрал валяющийся на дороге карабин, и спустился на склон с другой стороны, начав обходной манёвр.

Матвей принялся стрелять вниз короткими очередями, просто поднимая автомат над башней. В ответ немцы открыли ответный огонь.

Вдоль дороги, не высовываясь над ней, пару раз чуть не сорвавшись вниз, я добрался до конца гребня. Панкратов долбил через равные промежутки, засевшие немцы регулярно отвечали, пули звякали о броню.

Спустившись вниз по дороге, я вломился в густые заросли ольхи и дикой малины, продрался через них, получив несколько царапин и двинулся дальше, обходя холм по широкой дуге. Сразу стало понятно, почему в этом месте дорогу проложили по гребню — у подножия было топко. Не болото, но что — то похожее — под ногами чавкало всё сильнее.

В ноздри настойчиво лез запах сырой земли и прелой листвы, за шиворот сыпались иголки с еловых ветвей, сапоги уходили в мох уже по щиколотку, над головой клубилась мошкара, пытаясь нырнуть в рот и глаза, но я продолжал упорно переть вперед, как кабан во время гона.

Пробежав примерно триста метров, я, наконец, увидел в зарослях прямоугольные силуэты разбитых «Круппов». Подойдя поближе и присев за толстым стволом поваленной сосны, я осторожно выглянул наружу и довольно улыбнулся — позиция немцев была у меня, как на ладони. Я оказался ровно за их спиной. Четверо, как и предполагалось. Двое укрылись за моторным отсеком первого грузовика, и активно стреляли в сторону гребня, откуда доносился грохот автомата Панкратова. Третий присел на колено за углом КУНГа второй машины, а четвёртый стоял у заднего колеса, перезаряжая карабин, и его руки, крупные, с синими прожилками вен, сильно дрожали. Он, видимо, понимал, что их положение безнадёжно, и что рано или поздно русские найдут способ их уничтожить, и что сейчас их единственная надежда — дождаться подкрепления.

Сообразив, что если сейчас бахну в кого — то из них из прихваченного «Маузера», то оставшиеся трое наделают во мне дыр быстрее, чем я успею передернуть затвор, я отложил в сторону карабин и достал из кармана «Вальтер». Однако и с ним надо было действовать крайне аккуратно — я не мастер стрельбы из пистолета и поразить сразу всех врагов не успею.

Тогда я медленно вытащил из — за голенища сапога финку, подаренную Зиминым, и начал подкрадываться к ближайшему немцу — тому, с дрожащими руками.

Он как раз сумел вставить в «Маузер» обойму, но закрыть затвор не успел. Я прыгнул на него и ударил в бок, между рёбер, снизу вверх, в сердце. Он только вздохнул, коротко и тихо, словно удивлённый чем — то, его тело, ещё секунду назад такое живое и напряжённое, обмякло, и начало падать. Пришлось ловить его за воротник, удерживая от падения, чтобы грохот не выдал меня остальным.

Второй немец, стрелявший из — за угла КУНГа, все — таки услышал какой — то звук и начал оборачиваться, но я не дал ему времени — сделал шаг вперёд и полоснул ножом по горлу, чувствуя, как клинок рассекает кожу, мышцы и трахею, и как тёплая, липкая кровь хлещет на мои пальцы.

Теперь осталось только два врага, стоящие за капотом грузовика. И оба были настолько увлечены процессом перестрелки с Панкратовым, что не обращали внимания на потерю своих боевых товарищей. До них было всего метров пять, ничто их не заслоняло, поэтому я убрал финку в сапог, вскинул «Вальтер» и выстрелил ровно два раза, целясь, как учили «в центр масс».

Одному из них пуля попала в шею, задела сонную артерию, и он захрипел, схватившись руками за рану, но было поздно — кровь хлынула струей, как из прорванной трубы, и он упал навзничь, а его карабин со звоном грохнулся на крышку капота.

Второму я угодил чуть ниже левой лопатки, и он некоторое время стоял, не шевелясь, и я уже было вскинул пистолет, чтобы добить вражину, но тут силы оставили его. Немец рухнул на колени, а потом завалился на бок.

Я стоял среди трупов врагов, прислушиваясь к окружающим звукам, чувствуя, как внутри разливается холодное удовлетворение от хорошо проделанной работы. Ещё несколько мразей, припёршихся на мою землю и убивающих моих соотечественников, сдохло в муках. И мне было абсолютно по хрену на их богатый внутренний мир и горюющих родственников. Как там у классика?

Так хотел он, его вина, —

Пусть горит его дом, а не твой,

И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой.

Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будет ждать.

Я поднял голову и увидел, как на гребне, возле нашего броневика, появилась фигура Панкратова — он стоял в полный рост.

— Володя! — заорал Матвей. — Всё чисто? Быстрее, поднимайся сюда! Я слышу моторы грузовиков. Колонна приближается.

— Сейчас приду! — крикнул я в ответ Панкратову, убирая «Вальтер» в карман.

Я простоял возле разбитых «Круппов» еще десяток секунд, внимательно оглядываясь и тщательно прислушиваясь. Немцы действительно закончились. Всего за сутки небольшой участок лесной дороги превратился для немцев в настоящее кладбище, и если они продолжат посылать сюда людей малыми группами, очень скоро весь этот холм окажется завален разбитой техникой.

Подниматься пришлось почти тем же путём, которым несколько минут назад сбегали спасавшиеся немцы, что оказалось довольно сложным делом из — за крутизны склона. Наверху гулял лёгкий ветерок, разнося запахи разогретой смолы, раскалённого металла и свежей древесной щепы от расколотого пулемётными очередями кузова грузовика.

Панкратов, заметив меня, облегчённо выдохнул.

— Ну, наконец — то! — сказал он, делая шаг мне навстречу. — Сам цел?

— Цел.

— Тогда хорошо.

Мы одновременно посмотрели на северную сторону, откуда доносился отчетливый рокот двигателей. Через несколько секунд из — за перегиба холма медленно показался трофейный «Опель». Сидевший за рулем Смирнов вёл машину осторожно, явно ожидая чего угодно, вплоть до выстрела в упор. Рядом с ним в кабине сидел Недвигин и внимательно смотрел вперед. За кабиной у переднего борта стояли Зимин и Миша Седых с пулеметом.

Поднявшись на гребень, грузовик притормозил. Мы с Матвеем синхронно махнули рукой, и «Опель» продолжил движение, остановившись возле броневика, не доезжая нескольких метров.

Остальных грузовиков колонны видно не было. Недвигин наверняка приказал им оставаться внизу, под прикрытием леса.

Из кузова «Опеля» первым выпрыгнул Зимин, предварительно окинув вершину холма цепким взглядом. Следом сошёл на землю Недвигин. Последним подошёл Смирнов.

Комдив внешне неторопливо прошелся по дороге, от одного убитого немца к другому, затем осмотрел изрешечённый грузовик, мотоциклы, глянул вниз на склон.

— Даже оружие поднять не успели… — негромко произнес комдив.

Зимин и Смирнов молча кивнули. Им не требовалось дополнительных объяснений, достаточно было одного взгляда на расположение тел, чтобы понять, как именно прошёл этот бой.

— Отличная работа, Сошников! — похвалил генерал. — Ты снова разгромил превосходящие силы противника. Это уже становится доброй традицией. Я представлю тебя к награде!

— Не за медали служу! — непроизвольно ляпнул я и тут же прикусил язык — не то место и не то время, чтобы фрондировать.

Генерал задумчиво оглядел меня с головы до ног, словно увидел впервые и, решив не углублять тему, спросил по делу:

— Сошников, ты выяснил, кто были эти немцы?

— Нет, товарищ генерал, не успел! — торопливо ответил я. — Сейчас проверю документы.

Я быстро присел возле ближайшего убитого и расстегнул его нагрудный карман. «Зольдбух» оказался залит кровью, несколько страниц слиплись, однако фамилию и название подразделения разобрать удалось без труда. Закончив с первым, я сразу перешёл ко второму, потом к третьему.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Недвигин.

— Техническая рота 3–й танковой дивизии, — ответил я. — Снова ремонтники.

— В каком смысле — снова? — уточнил комдив.

— Вчера мы перебили здесь первую ремонтную группу, товарищ генерал, — ответил я. — Их грузовики столкнули вниз, чтобы расчистить дорогу. А немцы, похоже, прислали новую команду разобраться, почему предыдущая куда — то пропала.

Комдив подошёл к самому краю гребня.

Внизу, среди помятых кустов, отчётливо виднелись остовы «Круппов».

— И этот бой, Сошников, у вас прошел во вчерашнем докладе как «замечена вражеская активность»? — негромко произнёс Недвигин. — Я, конечно, понимаю ваше желание сообщить только самое важное, но… Впрочем, ладно. Действительно, несущественно.

Генерал постоял несколько секунд в задумчивости, потом повернулся к Смирнову и Зимину.

— Время уходит! Расчистите путь для колонны!

Зимин сразу же повернулся к разведчикам.

— Снять с убитых документы, медпакеты и боеприпасы. Трупы — на склон!

Команду повторять не пришлось.

Парни занялись уже привычным делом — «Зольдбухи» складывали в один мешок, индивидуальные перевязочные пакеты из внутренних карманов — во второй, подсумки с патронами — в третий. Закончив сбор, сбросили с дороги вниз тела. Через несколько минут вершина холма опустела. Теперь лишь тёмные пятна крови на земле, разбросанные стреляные гильзы да щепки, выбитые очередями «МГ–34» из кузова, напоминали о скоротечном бое, закончившемся полчаса назад.

— Надо глянуть на технику, — сказал Смирнов.

— Грузовику досталось, — заметил Зимин. — Кажется, он свое отслужил. Решето…

Доски кузова превратились в лохмотья, задний борт висел на одной петле, лоскуты разорванного тента колыхались на ветру, колеса были прострелены сразу в нескольких местах. Каким — то чудом уцелел бак.

— Круглов, слейте топливо! — приказал Смирнов. — И посмотрите, что в кузове.

Петя пошел искать в нашем грузовике ведро, а Кулешов осторожно забрался в кузов и начал осматривать груз, стараясь не провалиться ногой между разбитыми досками пола.

— Бензин! — почти сразу донеслось сверху. — И инструменты.

— Давай! — протянул руку Зимин.

Кулешов подал ему две двадцатилитровых канистры. Следом появился тяжёлый деревянный ящик. Когда мы сняли крышку, внутри оказались аккуратно разложенные гаечные ключи, отвёртки, молотки, сверла, ручная дрель, напильники и множество каких — то приспособлений, назначение половины из которых я даже не знал.

После этого из кузова достали запасные ремни вентилятора, комплект резиновых патрубков системы охлаждения, коробку со свечами зажигания, две запасные камеры для колёс, толстый буксировочный трос и большой свёрнутый брезент.

Зимин удовлетворённо посмотрел на добытое имущество.

— Вот это действительно пригодится. Всё перегрузить в «Опель».

Пока разведчики переносили найденное, Смирнов осмотрел оба немецких мотоцикла. Проверил бензобаки, двигатели, цепи, после чего выпрямился и уверенно сказал:

— Оба исправны.

— Тогда включайте их в состав роты, — распорядился Недвигин. — Будет мобильная группа в помощь Сошникову. У вас же еще два ручных пулемета имеется.

Смирнов даже не стал раздумывать.

— Первый поведет Зимин, второй — Платов. В пулеметчики к Зимину пойдет Седых. С Платовым поедет Круглов.

— Есть, — почти одновременно ответили оба сержанта.

После распределения трофеев разведчики дружно навалились на искалеченный грузовик. Машина нехотя сдвинулась с места, медленно подкатилась к самому краю дороги и после ещё одного общего усилия тяжело перевалилась через обочину. Оставляя за собой широкую «просеку», она съехала вниз, и с глухим металлическим лязгом пристроилась рядом с «Круппами», словно завершив создание выставки битой немецкой техники.

Комдив посмотрел сначала на солнце, потом на часы и спокойно сказал:

— Едем дальше! И так задержались.

Он повернулся к Коваленко.

— Сержант, бегом к колонне. Передай водителям: продолжаем движение.

— Есть!

Коваленко козырнул и убежал к ожидавшим внизу грузовикам.

Я проводил его взглядом, повернулся к броневику, собираясь сесть и ехать, как вдруг почувствовал какое — то странное беспокойство. Оно возникло неожиданно, словно в привычной картине мира чего — то не хватало. Я остановился, ещё раз внимательно оглядел вершину холма, трофейные мотоциклы, «Опель», разведчиков, комдива, ротного, и только через несколько секунд до меня, как говорится, допёрло: Гаврилюка нигде не было.

Я попытался вспомнить, когда видел его в последний раз. Получалось, что перед началом боя и моей лихой кавалерийской атаки на немецких ремонтников. Потом я слышал, как он стрелял по удирающим, а затем… Тишина! Мне пришлось самому обходить с тыла уцелевших солдат, хотя Грише было гораздо проще это сделать — он сидел ниже по склону.

Не говоря ни слова, я подошёл к обочине и оглядел склон, пытаясь найти место «лёжки» следопыта. Но, естественно, ничего толком не увидел — заросли, как заросли, ничего похожего на ствол автомата или голову бойца из них не торчало.

Я сложил ладони рупором и громко заорал:

— Гаврилюк!

Ответа не последовало.

Я подождал несколько секунд и крикнул ещё раз, во всю мощь легких:

— Гаврилюк!

Лес снова промолчал.

Смирнов, услышав мои призывы, подошел ближе.

— Что случилось, Володя? — встревоженно спросил ротный.

— Когда мы с Матвеем пошли в атаку, Гришка оставался внизу, прикрывал фланг, — объяснил я. — А теперь не отзывается. Может, ранен?

Командир разведроты даже не стал смотреть вниз. Он мгновенно оценил обстановку и принял решение.

— Кулешов! Климчук! Ко мне!

Парни уже погрузились в кузов «Опеля», но тут же выскочили обратно.

— Гаврилюк пропал, надо найти, — сказал им Смирнов. — Володя, где он был?

— Примерно вон там! — я показал на заросли ниже по склону.

— Быстро вниз! — скомандовал ротный. — Найти Гаврилюка. Потом догоняйте колонну. Мы спустимся с холма и будем ждать неподалеку.

— Есть!

Ребята начали быстро спускаться по склону, забирая вправо, к кустам.

Смирнов повернулся ко мне.

— Сошников, надо ехать дальше. Нам нельзя ждать здесь. Место чересчур открытое. Я скажу Зимину, чтобы нашел подходящее место для остановки дальше по дороге.

Я не стал спорить. Если с Гаврилюком действительно что — то произошло, Кулешов и Климчук разберутся.

Лейтенант подошел к сидящему на мотоцикле Зимину и передал ему распоряжение. Хлопнув сержанта по плечу, Смирнов вернулся за руль «Опеля».

Я залез в броневик и запустил двигатель. В зеркальце показался первый грузовик с ранеными, переваливший через перегиб. Медлить было нельзя. Зимин махнул мне рукой и поехал впереди, сразу за ним Платов.

Я дождался, пока оба мотоцикла удалятся на пару десятков метров, включил передачу и осторожно повёл броневик за ними. Сразу за мной двинулся «Опель».

Когда мы съехали с этого проклятого холма и проехали по дороге примерно полкилометра, Зимин поднял левую руку и плавно съехал к обочине. Платов встал сразу за ним. Места для еще одной машины рядом не было.

Я поравнялся с ними, затормозил и крикнул в смотровой люк:

— Что случилось?

— Мы останемся здесь, — спокойно ответил сержант. — Подождем Кулешова с Климчуком. А ты езжай вперед, Вовка.

Я молча кивнул — решение было правильным: семеро одного не ждут.

— И вот еще что, Вовка, — продолжил Зимин. — Я предложил комдиву устроить привал на месте базы диверсантов. До нее примерно двадцать километров. Смотри не пропусти поворот!

— Да как его пропустить — там же рядом наши сгоревшие машины! — вздохнул я, мысленно добавив: и могила товарищей.

Я воткнул передачу, придавил педаль газа и броневик рванул вперед. Колонна осталась далеко позади. В смотровых щелях мелькали надоевшие пейзажи — плотная стена леса с обеих сторон — высокие, прямые, почти одинаковые сосны, молодые пушистые елочки, тонкие стволы березок. Нагретая за день смола пахла так сильно, что её аромат чувствовался даже внутри броневика, смешиваясь с привычным запахом раскалённого металла, масла и бензина. Где — то высоко, почти над самыми вершинами деревьев, громко шумел ветер, а один раз через дорогу, прямо мимо бампера броневика, метнулась рыжая белка.

После нескольких часов непрерывного напряжения это лесное спокойствие казалась почти неправдоподобным. Казалось, будто война осталась где — то очень далеко, за десятки километров отсюда, а здесь, среди бесконечного хвойного леса, жизнь продолжала идти своим привычным чередом, совершенно не замечая людей.

Но после истории с немецкими ремонтниками доверять этому лесу уже не хотелось. Однако пока дорога оставалась пустой. Ни машин, ни мотоциклов, ни пеших солдат. Лишь следы гусениц, оставленные накануне.

Солнце начало клониться к западу, когда впереди между соснами мелькнул чёрный силуэт.

Я сразу сбросил газ и заглушил двигатель.

Броневик ещё несколько десятков метров медленно катился по инерции, после чего остановился на обочине.

Справа от дороги торчал обугленный остов «Опеля». Деревянный кузов превратился в уголь, а искривлённые от жара рёбра металлического каркаса беспомощно тянулись к небу, словно ветви мёртвого дерева. Немного дальше лежал сгоревший мотоцикл.

— Матвей, оставайся наверху, — сказал я, открывая дверцу. — Посматривай за дорогой.

— Понял, — спокойно ответил Панкратов.

Я спрыгнул на землю и медленно подошёл к сгоревшему «Опелю». Лишь теперь, оказавшись рядом, я заметил, что земля вокруг него густо истоптана.

Следы солдатских сапог перекрещивались десятки раз. Немцы обходили остов со всех сторон, подходили вплотную к кабине, заглядывали в кузов, потом переходили к мотоциклу, снова возвращались назад. Общее впечатление складывалось совершенно определённое — враги тщательно осмотрели место последней стоянки, пытаясь понять, что здесь произошло.

Я медленно обвёл взглядом окружающий лес — и, к счастью, не увидел ни одной цепочки следов, уходившей в сторону от дороги. Но на всякий случай я решил проверить и рванул через заросли к могиле наших товарищей.

Густой кустарник почти сразу сомкнулся за моей спиной, отрезав от дороги и броневика. Здесь, под старыми соснами, было заметно прохладнее. Толстый слой прошлогодней хвои пружинил под сапогами, приглушая шаги, а влажный воздух пах грибами.

Ещё несколько шагов — и впереди показался небольшой холмик.

Я остановился и облегченно выдохнул — могила осталась в том же виде, как мы ее оставили.

Насыпь не осела, землю никто не разбрасывал, еловые лапы лежали на прежнем месте. Я медленно обошёл захоронение кругом, внимательно осматривая землю вокруг. Но не обнаружил ни одного свежего следа.

Немцы действительно ограничились осмотром сгоревших машин, и уехали дальше, даже не подозревая, что всего в нескольких десятках метров от них лежат тела моих товарищей.

Я ещё несколько секунд молча постоял возле могилы. Говорить не хотелось.

Потом машинально поправил съехавшую еловую ветку, и повернул обратно.

Панкратов, увидев меня, высунулся из — за края башни и с тревогой спросил:

— Ну, что там? Всё нормально?

— Да. Немцы туда не заходили, — успокоил я Матвея.

Он кивнул и снова перевёл взгляд на дорогу.

В этот момент позади послышался рокот автомобильного двигателя.

Я оглянулся.

Из — за поворота медленно выехал трофейный «Опель». За рулём сидел Смирнов. В кабине рядом с ним, слегка подавшись вперёд, находился Недвигин. Следом, выдерживая положенную дистанцию, один за другим начали появляться грузовики с ранеными.

Смирнов остановил машину рядом с броневиком. Недвигин сразу открыл дверцу и легко спрыгнул на землю. Лейтенант вышел за ним.

Несколько секунд комдив и ротный молча рассматривали обгоревший остов «Опеля», потом перевели взгляд на лежавший в стороне мотоцикл.

— А здесь что произошло? — спросил Недвигин. — Та самая «диверсионная активность»?

— Здесь погибла половина нашего отряда, товарищ генерал, — с горечью ответил я. — Пока ударная группа штурмовала базу в лесу, сюда приехала другая банда. Диверсанты были наряжены в форму НКВД и застали ребят врасплох.

Недвигин подошёл ближе к сгоревшей машине и решительно сказал:

— Рассказывай, Сошников.

Я коротко пересказал произошедшее. Недвигин выслушал внимательно, не перебивая.

— Нам удалось выйти на их след, мы их догнали в Клённиках и почти всех прикончили, — закончил я.

Генерал ещё раз посмотрел на сгоревший грузовик. Потом бросил взгляд на солнце и наручные часы.

— Без пяти пять, — негромко сказал он скорее самому себе, чем нам. — До темноты осталось не так уж много. Думаю, не стоит рисковать и продолжать движение.

— Зимин говорил, что база диверсантов может подойти для ночёвки. Где она? — обратился ко мне Смирнов.

Я указал рукой в сторону леса.

— Вон там, товарищ лейтенант, от дороги уходит просека. По ней примерно пара километров. В конце старая заросшая вырубка. Диверсанты устроили лагерь прямо на ней. Места там много — вся колонна свободно поместится.

Командиры внимательно посмотрели в указанном направлении.

— Вода там есть? — уточнил Смирнов.

— Мы специально не искали, не до того было, но, скорее всего, должна быть. Они ведь не случайно выбрали именно это место, — ответил я. — Без воды постоянную базу устраивать не стали бы.

Генерал немного помолчал, затем коротко кивнул.

— Хорошо, Сошников, веди колонну туда.

Я уже собирался повернуться к броневику, но вдруг вспомнил об одной важной вещи.

— Товарищ генерал…

Недвигин вопросительно посмотрел на меня.

— Когда колонна уйдет с дороги, нужно замести следы. В буквально смысле — нарезать еловых лап и затереть. Если оставить свежие отпечатки шин, первый же немецкий патруль увидит, куда ушли машины.

Генерал сразу понял, о чём я говорю.

— Правильно придумал, Сошников! — комдив перевёл взгляд на Смирнова. — Лейтенант, распорядись!

Ротный растерянно оглянулся на колонну и после короткой паузы сказал:

— Свободных людей не осталось…

Тут он увидел Панкратова, всё ещё стоявшего в башне броневика.

— Матвей! Остаешься здесь. После того как вся колонна свернёт на просеку, нарубишь еловых лап, тщательно замаскируешь следы и догонишь нас пешком. Ты же на той… базе диверсантов был, не заблудишься?

— Есть, товарищ лейтенант, — ответил Панкратов.

Смирнов удовлетворённо кивнул.

— Тогда поворачиваем. Сошников, вперед!

Просека закончилась как — то неожиданно для меня — вот только секунду назад по бортам шуршали еловые лапы, и вдруг плотные «стены зеленого туннеля» расступились в стороны, и броневик медленно выкатился на старую вырубку, где два дня назад мы уничтожили базу диверсантов. Я сразу нажал на тормоз, вспомнив, чем (или кем) завалено пространство между молодых ёлочек, густо покрывавших всю поляну.

Первым, что бросилось мне в глаза, оказался «старый знакомый» — пытавшийся прорваться «Опель — Блиц». Круглов вытащил его с просеки и оставил у въезда на вырубку. Из разбитого вдребезги радиатора до сих пор капала вода, лобовое стекло осыпалось, деревянные борта кузова были буквально изрублены пулемётными очередями, а на дверцах кабины темнели пулевые пробоины. Солнце уже успело высушить кровь на водительском сиденье, превратив её в чёрные пятна, отчётливо выделявшиеся на сером чехле.

Я остановил броневик рядом с грузовиком и заглушил двигатель.

Сразу стало необыкновенно тихо.

Лишь где — то высоко в сосновых вершинах негромко шумел ветер, да над самой вырубкой стояло непрерывное густое гудение множества мух.

Я открыл броневую дверцу, выбрался на землю и медленно огляделся.

Теперь, когда обзору не мешали крохотные смотровые люки, вырубка открылась целиком.

Молодые ёлочки скрывали часть страшной картины, но убрать её полностью были не в силах. Между зелёными верхушками то здесь, то там виднелись серые немецкие мундиры. Где — то торчала рука, где — то сапог, где — то неподвижное лицо, обращённое в небо. Тела лежали в том положении, как их застала смерть во время нашего штурма.

Жара последних дней сделала своё дело.

Мерзкая тяжелая вонь разложения била в нос уже у въезда на поляну. Над каждым трупом клубились целые рои мух, лениво перелетавших с места на место, и даже ветер, свободно гулявший над вырубкой, не мог разогнать это густое чёрное облако.

В дальнем углу поляны, почти у самой стены леса, всё так же стояла единственная брезентовая палатка. Полотно было продырявлено пулями, одна растяжка оборвалась, и угол слегка просел. Внутри, насколько я помнил, так и оставалась разбитая рация. Забрать её тогда не было ни времени, ни возможности, да и, если честно, желания.

С просеки неторопливо выкатился «Опель». Автомобиль остановился за броневиком. Недвигин первым открыл дверцу, легко, как мальчишка, соскочил с подножки, привычным движением поправил портупею и несколько секунд молча осматривал поляну, переводя взгляд с расстрелянного грузовика на разбросанные среди ёлок трупы.

Следом вышел Смирнов.

Лейтенант тоже огляделся, задержав взгляд на палатке.

— Здесь всё и произошло? — негромко спросил он.

Недвигин прошёл несколько шагов вперед, остановился возле ближайшего убитого диверсанта и некоторое время смотрел на него сверху вниз.

— Много их было? — спросил комдив.

— Мы рассчитывали, что здесь будет шесть человек. Оказалось, что больше двадцати. Фельдфебель Григорян нарочно не сказал нам, что к его группе подошло подкрепление — надеялся заманить нас в ловушку, — ответил я.

Комдив кивнул, принимая информацию к сведению, посмотрел на солнце, уже начинавшее понемногу клониться к верхушкам сосен, снова внимательно оглядел вырубку.

— Плохо, — произнес он негромко, скорее для себя, чем для нас.

Но я понял его слова без объяснений — через несколько минут сюда должны приехать грузовики с тяжелоранеными. Люди окажутся среди разлагающихся трупов.

Недвигин повернулся к Смирнову.

— Сколько у нас людей?

— В строю — я, Сошников, Метёлкин и Коваленко. Панкратов остался на дороге. Остальные разведчики пока не вернулись, — ответил ротный. — Есть еще пять водителей и медики: два врача, два санитара, две медсестры.

Генерал немного помолчал, прикидывая силы.

— Значит, врачей, санитаров и медсестёр мы не трогаем, пусть занимаются ранеными. Всем остальным придется принять участие в уборке.

Смирнов медленно выдохнул, оценив «фронт работ».

В этот момент на просеке показался первый грузовик. Водитель остановился у самого въезда, не решаясь ехать дальше. Недвигин повернулся к Смирнову.

— Лейтенант, водителей сюда.

Через пару минут ротный «пригнал» на вырубку пятерых красноармейцев. Подойдя ближе, они сами увидели поляну и сразу поняли, зачем их позвали. Никто не задавал вопросов.

Генерал быстро распределил людей.

— Работаем по двое. Переносим тела поглубже в лес. Быстрее закончим — быстрее займёмся ранеными.

Генерал снял фуражку, провёл ладонью по коротко остриженным волосам и снова надел её.

— Начали.

И первым, подавая пример, схватил за сапоги труп диверсанта. В пару к нему встал Метёлкин.

Мы с Коваленко подошли к ближайшему убитому. Я присел, взял его под мышки. Сержант поднял ноги.

— Пошли, — сквозь сжатые зубы пробурчал я.

Тело оказалось тяжёлым, но настоящим испытанием был вовсе не вес. Едва мы подняли труп, в лицо ударила густая волна жуткой вонищи. Она оказалась настолько сильной, что я невольно задержал дыхание. Коваленко лишь поморщился и крепче перехватил свою ношу.

Медленно, стараясь не задевать пушистые молодые ёлочки, мы понесли тело к лесу. Позади уже двигались остальные пары. После второй «ходки» запах уже не казался таким резким, но легче от этого не становилось. Он словно въедался в мою одежду, в руки, в волосы, и преследовал даже тогда, когда очередное тело уже оставалось далеко позади, под деревьями.

Возвращаясь к поляне за очередным «грузом», я всякий раз невольно искал взглядом генерала.

Недвигин работал наравне с остальными. Никаких попыток руководить, стоя в стороне. Лишь изредка комдив напоминал красноармейцам:

— Дальше оттаскивайте, парни, дальше! Самим потом эту падаль нюхать придется.

Наверное, именно поэтому никто не пытался отлынивать. Все работали молча и сосредоточенно, будто всю жизнь только этим и занимались.

Во время одной из ходок молодой красноармеец, шедший впереди нас, неожиданно остановился. Бросил свою ношу на землю, отвернулся и начал судорожно блевать.

Недвигин оказался рядом раньше всех. Ничего не сказал, просто положил парню руку на плечо. Боец торопливо выпрямился, вытер рот рукавом и снова схватился за сапоги мертвеца.

Больше остановок не было.

Работа превратилась в однообразную, тяжёлую последовательность действий.

Подойти.

Наклониться.

Взяться.

Поднять.

Донести до леса.

Вернуться.

Снова наклониться.

Снова поднять.

Наверное, именно эта однообразность утомляла сильнее всего. Казалось, что трупам никогда не будет конца. Но постепенно поляна пустела. Между молодыми ёлочками становилось всё больше свободного места, и только вытоптанная трава напоминала, сколько людей погибло здесь всего двое суток назад.

Пока мы освобождали поляну, врачи поднимались в кузова грузовиков, осматривая раненых прямо на месте, определяя, кто нуждается в скорой перевязке, а кто еще может подождать. Санитары готовили носилки, а медсёстры сортировали трофейные медпакеты, ожидая, когда освободят место для перевязочного пункта.

Когда последний труп отнесли за деревья, генерал медленно оглядел поляну. Между ёлочками остались только редкие тёмные пятна на вытоптанной траве и россыпи стреляных гильз.

— Ну, вот, теперь здесь можно размещать людей, — резюмировал Недвигин. — Сошников! Поищи воду! Коваленко, помоги ему!

— Есть, товарищ генерал! — немедленно откликнулся сержант.

Старый сосновый бор вокруг вырубки выглядел совершенно одинаковым во все стороны. Под ногами пружинил толстый слой хвои, между стволами тянулись заросли черники, местами попадались густые кусты орешника. Ни сырости, ни журчания воды.

— Левее пойдём, — предложил Коваленко. — Там местность вроде понижается.

Очень скоро лес действительно начал меняться. Под ногами исчезла сухая хвоя. Почва стала мягче. Всё чаще попадался зелёный мох, а между соснами появились ольха и ива.

— Видишь? — спросил сержант, показывая вперёд. — Они на сухом месте не растут. Значит, вода где — то рядом.

Я остановился и прислушался, но кроме ветра в вершинах сосен ничего не услышал.

Мы прошли ещё немного. Местность продолжала плавно уходить вниз. Воздух стал заметно прохладнее.

Через несколько минут Коваленко остановился возле узкой, едва заметной тропинки.

— Смотри!

Я подошёл ближе.

На мягкой земле отчётливо виднелись отпечатки раздвоенных копыт.

— Кабаны, — сказал Коваленко. — И вон еще… Все в одном направлении идут, точно где — то неподалеку ручей. Зверьё на водопой за несколько верст не ходит.

Мы пошли по одной из тропинок. Минут через пять она вывела нас к небольшой ложбине, густо заросшей высокой травой. Но воды там не оказалось, только сырая земля.

— Похоже, не здесь, — разочарованно произнес Коваленко.

Пришлось обходить ложбину дальше. И через несколько минут впереди наконец послышалось тихое, едва различимое журчание.

Мы переглянулись и ускорили шаг.

За густыми кустами орешника открылась узкая полоска воды. Неглубокий лесной ручей спокойно бежал между поросшими мхом берегами, огибая корни старых сосен. Вода была настолько прозрачной, что на песчаном дне отчётливо виднелся каждый камешек.

Коваленко присел на корточки, зачерпнул воду ладонями, тщательно промыл между пальцами, поднес к лицу, понюхал, проверяя — остался ли трупный запах. Удовлетворенно кивнул и умыл лицо. Потом сделал несколько глотков.

— Хорошая водичка! — вынес «приговор» сержант. — Чистая, холодная.

Я тоже долго мыл руки, потом несколько раз плеснул водой в лицо, пытаясь избавиться от назойливой вони. И вроде бы преуспел.

Вода действительно оказалась чистой.

— Этого ручья на весь лагерь хватит, — решил я. — Пойдем, обрадуем начальство! Кстати, сержант, а как тебя по имени кличут?

— Николай! — ответил Коваленко. — А тебя, я знаю, Володей зовут.

— Вот и познакомились, — улыбнулся я. — Стало быть, теперь нам вместе служить, Коля!

— Давно мечтал в разведку попасть! — внезапно заявил Коваленко. — А про тебя, Володя, еще с довоенных времен по дивизии слухи ходят!

— Надеюсь, что только хорошие! — пошутил я. — Ладно, пошли уже, а то нас, наверное, заждались.

Обратная дорога заняла больше времени — мы сдуру не стали возвращаться по собственным следам, а самонадеянно попытались срезать, пробираясь прямо через заросли на звук моторов. Но прямой путь в лесу — не обязательно самый удобный. В одном месте мы уперлись в бурелом с торчащими, как копья, сосновыми ветками, и пришлось его обходить. В другом — чуть не провалились в небольшое болотце, ловко маскирующееся под милую зеленую полянку.

Когда впереди показался просвет между деревьями, я с облегчением выдохнул — мы шатались по лесу почти час.

За время нашего отсутствия на поляне навели строгий армейский порядок: пять грузовиков выстроились вдоль опушки, «Опель» отогнали к палатке (похоже, что точно на то же место, где он стоял при диверсантах), броневик кто — тот развернул и поставил у въезда, лобовой бронёй в сторону просеки.

Из палатки доносились приглушённые голоса врачей. Видимо, именно там устроили перевязочный пункт. Санитары осторожно переносили внутрь раненых. Но большинство оставалось в кузовах грузовиков. Прямо там водители раздавали воду из запасов.

Я огляделся. Ни Панкратова, ни Зимина с Гаврилюком, ни остальных разведчиков в лагере не было.

Коваленко поймал за рукав одного из водил и повел его на «водопой». А я пошел искать комдива, чтобы доложить о выполнении задания и получить новую задачу.

Недвигин стоял возле палатки вместе со Смирновым и Метёлкиным и разглядывал разбитую рацию, которую, должно быть, вынесли наружу, чтобы не мешать перевязкам.

— Товарищ генерал!

Недвигин повернулся.

— Ручей найден. Примерно в двухстах метрах к северу от вырубки. Вода чистая. На весь лагерь хватит, — преувеличенно бодро доложил я.

Недвигин благожелательно кивнул мне и сразу повернулся к Метёлкину.

— Ваня, организуй доставку воды. Наполнить все фляги. Отдельно обеспечить водой врачей. И ещё…

Он посмотрел на солнце, почти достигшее верхушек сосен.

— Разведите огонь. Пусть люди горячего поедят.

— Есть, товарищ генерал — майор! — отчеканил адъютант и зачем — то отдал честь.

Когда Ванечка убежал выполнять распоряжение, генерал задумчиво окинул взглядом вырубку и негромко произнёс:

— Хорошее место эти суки для базы выбрали.

Мы со Смирновым промолчали, но Недвигин и не ждал от нас ответа.

— Просека позволяет подвозить всё необходимое даже грузовиками, — продолжил комдив. — Лес закрывает лагерь со всех сторон. Ручей рядом. С воздуха тоже это место не разглядишь.

Он ещё раз посмотрел на стену сосен, окружавшую лагерь и добавил всего одно слово:

— Грамотно.

Потом повернулся ко мне.

— Сошников, пока у нас пять свободных минут выпало, расскажи подробно, с самого начала, про весь ваш анабазис. Начиная с моста через Риту и освобождения пленных.

Я на несколько секунд задумался, восстанавливая цепочку событий.

— После выхода из Малориты мы…

Я рассказывал спокойно, стараясь ничего не упустить.

Как разведчики вышли к мосту.

Как обнаружили немецких сапёров.

Как освободили пленных красноармейцев.

Как Зимин принял их в свой взвод.

Как двинулись по лесной дороге в сторону Пинска на трофейной технике.

Как наткнулись на заброшенные хутора.

Как вступили в бой с диверсантами и захватили фельдфебеля Григоряна.

Как нашли базу диверсантов.

Как штурмовали ее, в процессе обнаружив, что диверсантов здесь в четыре раза больше.

Как вернулись на дорогу и обнаружили убитых товарищей и сожженный грузовик

Как похоронили погибших бойцов.

Как затем преследовали группу Янкаускаса и нашли трупы его солдат и Григоряна.

Как настигли Янкаускаса в Клённиках.

Как допрашивали единственного пленного и ловили шпиона.

Как добрались до Пинска.

Как утром вчерашнего дня, уже на обратном пути, разгромили передовой отряд немцев.

Как, прячась в лесу, наблюдали за движением немецких колонн.

Как выбрались, наконец, к своим.

Недвигин почти не перебивал. Лишь изредка задавал короткие уточняющие вопросы. Смирнов, похоже, тоже впервые слышал полную версию событий, поэтому даже рот приоткрыл от удивления.

Пока продолжался разговор, лагерь постепенно оживал.

Возле грузовиков водители сложили два небольших костра. Над ними подвесили закопчённые котелки. Один из водителей рубил дрова, другой подбрасывал их в огонь, третий принёс от ручья два полных ведра воды.

Очень скоро над поляной потянулся знакомый запах гречневой каши, перебивая трупную вонь.

Врачи закончили самые срочные перевязки. К нам подошёл Рябинин. Военврач выглядел усталым, на рукавах халата среди старых бурых пятен появились свежие, еще красные.

— Товарищ генерал, один раненый только что скончался. Ещё двое в крайне тяжёлом состоянии. Сделали всё, что могли, но… прогноз неблагоприятный, — с горечью в голосе сказал врач. — Нужна срочная операция. Если так пойдет дальше, то к своим мы привезем только… трупы.

Несколько секунд генерал молчал, потом вскинул на Рябинина глаза.

— Продолжайте работать, Борис Львович! А я постараюсь довести всех до своих живыми.

— Есть, — Рябинин опустил голову и вернулся к палатке.

В этот момент с просеки вышел Панкратов.

Гимнастёрка на здоровяке потемнела и прилипла к спине от пота. Лицо осунулось. Пыль покрывала сапоги почти до верха голенищ. Подойдя к нам, он доложил:

— Товарищ генерал, следы замёл. И пару елок поперек колеи воткнул. Теперь ни одна сволочь просеку не увидит.

— Хорошо, — ответил Недвигин. — Зимина встретил?

Матвей покачал головой.

— Зима так и не появился.

Комдив нахмурился.

— Странно… Уже несколько часов прошло.

Я посмотрел на темневшую просеку, уходившую в глубину леса.

— Где же их всех носит? И куда, чёрт возьми, пропал Гаврилюк?

Быстрым шагом подошёл Метёлкин. Ванечка держал в руках два котелка с кашей, придерживая их через сложенную тряпку, и, несмотря на усталость, грязь на сапогах и следы копоти на рукаве, всё равно умудрялся выглядеть так, будто находится не посреди леса, а возле штабного крыльца, где каждое движение должно соответствовать положению адъютанта при генерале. На лице у него было выражение человека, который выполнил важное поручение и теперь ждёт, что начальство это заметит.

— Товарищ генерал — майор, разрешите доложить, — с какой — то торжественной интонацией произнёс Метёлкин, остановившись перед Недвигиным. — Лагерь разбит. Вода из ручья доставлена. Костры разведены. Горячая пища готова. У въезда на просеку выставлен пост охранения.

— Это хорошо, Ваня, — сказал Недвигин. — А это что у тебя?

— Каша, товарищ генерал — майор, — отчеканил Метёлкин, протягивая один котелок ему, а другой Смирнову. — Вам и товарищу лейтенанту. Гречневая.

Смирнов на котелок посмотрел, но брать его не стал. Недвигин тоже не шевельнулся. Несколько секунд он разглядывал Метёлкина, и Ванечка от этого взгляда сразу сделался чуть менее важным, хотя спину держал по — прежнему прямо.

— Ваня, — сказал Недвигин. — Ты у нас отдельный ресторан для командования открыть решил?

— Нет, товарищ генерал — майор, — ответил Метёлкин, заметно смешавшись. — Я только подумал, что вам необходимо поесть, потому что вы с утра…

— Мне необходимо, чтобы поели раненые, врачи и люди, которые весь день работают, — перебил Недвигин. — Я поем у костра, как все. Смирнов тоже. Котелки отдай тем, кому они нужнее. Да, вот, хотя бы Сошникову и Панкратову. И впредь без этих прогибов!

— Есть, товарищ генерал — майор, — произнёс Метёлкин, принимая замечание так болезненно, будто его не пожурили, а сняли с должности за провал всей тыловой службы.

Он, не глядя, сунул мне и Матвею котелки и развернулся, как полагается, через левое плечо.

— Не кисни, Ваня, — добавил Недвигин в спину адъютанта. — Лагерь ты организовал толково. Это я вижу. Только запомни: в такой обстановке командиру можно есть только тогда, когда все остальные уже сыты. Понял?

— Понял, товарищ генерал — майор, — ответил Метёлкин. — Исправлюсь. Разрешите идти?

— Иди, Ванечка, иди, дорогой, — сказал Недвигин. — Смотри за водой и кострами. Санитарам напомни, чтобы раненых на оправку начали выводить. А то они начнут под себя гадить прямо в кузове. Нехорошо получится.

Отпустив адъютанта, Недвигин посмотрел на меня.

— Сошников, ты давай перекуси, чем… хм… нарком обороны послал и садись вместе с Панкратовым в броневик. Пулемёт — на просеку. Разрешаю спать по очереди. И повнимательней — особо не расслабляйтесь.

Мы с Панкратовым отошли к ближайшему костру, возле которого двое водителей раскладывали кашу по котелкам. Костёр был сложен между двумя старыми пнями, так, чтобы огонь не слишком бросался в глаза со стороны просеки, но давал достаточно жара для большого закопчённого котла, подвешенного на криво поставленной жерди. Дым тянулся низко, стлался над вытоптанной травой, забивался в молодые ёлочки и постепенно перебивал тяжёлый запах разложения, всё ещё висевший над вырубкой после нашей «уборки».

Достав ложки (я уже привычно держал свою за голенищем сапога, как здесь было принято), присели на покрытый мхом и лишайником поваленный ствол сосны. Панкратов сразу принялся за кашу, работая ложкой с такой сосредоточенностью, будто перед ним была не еда, а ещё одна боевая задача, которую следует выполнить быстро, основательно и без лишних разговоров. Я ел медленнее, потому что горячая пища после всего пережитого вдруг показалась почти непривычной, и желудок сначала встретил её настороженно, словно не верил, что сегодня ему досталось что — то лучше сухаря и холодной воды.

Я сидел, ел и смотрел на лагерь.

И чем внимательнее смотрел, тем яснее понимал, что Метёлкин действительно справился.

Никто не суетился и не бегал с выпученными глазами, все были заняты на определенных «участках работы».

Один водитель с винтовкой стоял у въезда на просеку. Место он выбрал неплохое: не у самого костра, где его сразу выдала бы подсветка, а чуть в стороне, возле тёмной стены молодого ельника, откуда можно было видеть дорогу и при необходимости быстро отступить к броневику. Двое водителей продолжали возиться у костров: один подбрасывал сухие сучья, другой следил за котлом и ругался на дым, который всё время лез ему в глаза. Ещё двое вместе с Коваленко ходили к ручью и обратно, таская воду в ведрах и котелках. Причём Коваленко, похоже, уже успел принять на себя руководство этим водяным караваном.

Медсёстры переходили от грузовика к грузовику, раздавая еду. Тем, кто мог держать ложку сам, просто подавали котелок. Тех, кто лежал неподвижно, осторожно приподнимали и кормили с ложечки, как детей. Раненые вели себя удивительно спокойно, терпеливо ожидая своей очереди. Никто не повышал голос, никто не подгонял медиков, и от этой тихой заботы появилось странное ощущение умиротворения.

Санитары занимались тем, о чём в бою обычно не думаешь, пока это не становится необходимостью — помогали раненым сходить на оправку. Тех, кто мог подняться, снимали с кузова вдвоём, придерживали под локти, вели в сторону леса, где уже выбрали место подальше от ручья и от палатки, а потом так же осторожно возвращали обратно. У кого кружилась голова, тому давали постоять, опершись о плечо санитара или борт грузовика. Кого врачи запретили трогать, тех обслуживали прямо на месте, прикрывая от чужих взглядов, насколько это вообще было возможно в открытом лагере, среди скопища усталых людей.

И я вдруг поймал себя на том, что смотрю на всё это с огромным уважением.

Потому что война в человеческой памяти обычно остаётся выстрелами, взрывами, криком, бегом, командами, страхом и злостью. Но на самом деле война состоит ещё и из таких вот мелочей: принести воду, не забыть накормить того, кто не может сам поднять ложку, поставить ведро там, где его найдут, отвести раненого за деревья «по нужде», не дать костру разгореться слишком ярко, встать на пост с винтовкой, пока остальные едят. Если всё это не сделать, никакая храбрость не поможет, потому что люди начнут умирать не от немецких пуль, а от жажды, голода, боли и усталости.

Панкратов, доев свою порцию, выскреб котелок ложкой и посмотрел на Метёлкина, передвигающегося по вырубке с видом человека, который наконец — то оказался в понятной ему стихии

— Вот ведь генеральский адъютант разошёлся, — сказал Матвей. — Прямо комендант осажденной крепости.

— Да ладно тебе, Матвей, не гони на парня. Он грамотно командует, — ответил я, не отрывая взгляда от лагеря.

— Грамотно, — согласился Панкратов. — Только важности в нём столько, будто он не кашу раздаёт, а фронт держит.

— Иногда фронт и держится на каше, воде и порядке, — сказал я. — Особенно когда вокруг одни раненые.

Солнце, весь день висевшее над головой и безжалостно выжигающее всё живое, постепенно скрылось за высокими соснами. Верхушки ещё некоторое время светились тёплым золотистым цветом, но у земли уже сгущались сумерки. Костры на темном фоне сделались ярче. Их свет выхватывал из темноты лица водителей, край палатки, ствол винтовки часового и борта машин, стоявших вдоль опушки.

Судя по всему было уже около девяти вечера.

К этому времени самых тяжёлых раненых перевязали, и врачи вышли из палатки на свежий воздух, устало потягиваясь. Некоторые бойцы засыпали прямо в машинах, не успев доесть кашу. Медсестры осторожно забирали котелки из их рук. Стало меньше команд, потом реже зазвенели котелки, потом водители перестали переговариваться и просто молча сидели возле огня, вытянув ноги. Лагерь постепенно затихал.

Когда я доел кашу и поставил котелок у костра, Панкратов тронул меня за плечо и сказал:

— Ты знаешь, где ручей? Тебе бы, Володь, не мешало… помыться и постираться.

— Смердит? — догадался я.

— Ага, — кивнул Панкратов. — Страшно представить, если ты с таким… ароматом в броневик залезешь.

— Ладно, Матвей, пойдём к ручью, — согласился я. — От тебя, кстати, тоже не розами пахнет!

Панкратов повернул ко мне голову, потом понюхал рукав и поморщился.

— Дело говоришь.

Мы пошли к ручью уже почти протоптанной тропой. Вечерний лес встретил нас прохладой и сыростью. В низине было темнее, чем на вырубке. Сосны стояли плотнее, под ногами хлюпал мох, в зарослях орешника что — то шуршало, но, скорее всего, это была птица или мелкий зверь, испуганный нашими шагами.

У ручья мы выбрали местечко поукромнее — не из чувства стыдливости, а практически непроизвольно — не хотелось торчать голым и безоружным на открытом месте.

Едва мы разделись, как на нас густым, злобным облаком налетели комары. Они лезли в лицо, садились на руки, ноги, шею, спину, с такой настырностью, что хотелось схватить автомат и открыть по ним огонь длинными очередями.

— Ну вот, — сказал Панкратов, обхлопывая себя — что совершенно не сказывалось на количестве кровососущих паразитов. — Немцы днём, комары ночью. Ни минуты покоя бойцу Красной армии.

— Давай быстрее мыться, — сказал я. — Чем дольше тут валандаемся, тем больше крови сдаём.

— Я после этих гадов стану легче на полпуда, — проворчал Панкратов.

Ручей был неглубокий, чуть выше щиколоток, с холодной, прозрачной водой, приятно обжигающей кожу. После жары, трупной вони, пота, дыма и пыли эта вода казалась неправдоподобно чистой, как будто ее принесло не из глубины леса, а с горного ледника.

Я мылся долго и тщательно.

Набирал со дна песок и тёр ладони, запястья, лицо, шею, волосы, плечи. Несколько раз ложился, пытаясь окунуться целиком. Дыхание перехватывало от холода, но я не останавливался.

Панкратов тоже отмывался с такой основательностью, будто собирался на первое свидание.

— Володя, — сказал Панкратов, фыркая и отбрасывая мокрые волосы со лба. — Ты как думаешь, если я сейчас нырну, меня течением не унесёт?

— Не вздумай! — с улыбкой ответил я. — Ты своей жо… тушей его перегородишь, и лагерь останется без воды.

Закончив с водными процедурами, мы занялись стиркой. Комары не оценили нашей тяги к чистоте и продолжали атаковать с прежней настойчивостью, пока мы не облачились в мокрую форму, хоть как — то прикрывшую нас от этого бедствия.

Обратно мы шли быстро, временами переходя на бег, чтобы согреться.

Костры на вырубке светились между деревьями, как два рыжих глаза. Когда мы вышли из леса, лагерь уже почти полностью погрузился в сон. Только водитель у просеки по — прежнему стоял на своём месте с винтовкой, да в палатке кто — то двигался при свете керосиновой лампы. Водители и санитары, больше всех намаявшиеся за день, дремали у костров. И даже неугомонный Ваня Метёлкин, свернулся калачиком возле поваленной сосны.

Мы с Панкратовым сразу пошли к броневику. По пути Матвей, как старший по званию, отпустил часового отдыхать.

Наша «жестянка» выглядела в темноте, как хищный зверь, припавший к земле перед прыжком, ожидая первого, кто покажется с просеки. Я обошёл машину, попинал покрышки, проверяя давление, забрался внутрь, вдохнув привычный «аромат», состоящий из смеси запахов машинного масла, бензина и крепкого мужского пота. Панкратов поднялся в башню, проверил ленту пулемета, слегка покрутил стволом, выбирая наилучший сектор для стрельбы.

— Значит, так, Матвей, — сказал я. — Первые два часа дежурю я, а ты спишь. Потом меняемся.

— Договорились, — не стал спорить Панкратов. — Я сегодня умотался до полного…

Здоровяк заснул на полуслове. Я устроился поудобнее, насколько позволяло жесткое сиденье, положил на колени автомат, и стал смотреть через передний смотровой люк на тёмную просеку. В наступившей тишине слух постепенно обострился. Я различал потрескивание дров в костре, приглушённые голоса врачей у палатки, тихий кашель и стоны в грузовиках, похрапывание Панкратова и даже далёкий, но вполне отчётливый писк комаров.

Ночь окончательно вступила в свои права. Лес превратился в черную глухую стену.

После шести суток непрерывного движения, боев, крови, трупов, грязи и усталости очень хотелось поверить, что хотя бы до утра никто нас не найдёт. Но я слишком хорошо знал цену таким желаниям. Если Зимин так сильно задержался, значит, причина у него была серьёзная. Оставалось лишь надеяться, что ребята справятся, найдут Гришу и вернутся живыми.

Прошло около двух часов. На небо вылезла луна, осветив вырубку белым светом.

Панкратов наверху в башне то затихал, то снова начинал храпеть. Я уже было решил, что пора бы разбудить его и поменяться, как вдруг со стороны просеки донёсся звук мотора.

Сначала далекий и негромкий. Потом гул начал приближаться.

Я наклонился ближе к смотровому люку, но кроме тьмы ничего не увидел.

— Матвей, — тихо сказал я. — Подъём.

— Слышу, — ответил Панкратов, и по его голосу я понял, что он проснулся сам.

В башне что — то звякнуло. Панкратов пригнулся к прицелу, развернул «МГ–34» точно на просеку и замер. Я положил руку на кнопку стартера, хотя заводить двигатель пока не собирался. Позади, в лагере, тоже услышали моторы. У костра кто — то поднялся. Из палатки вышел Недвигин. Рядом с ним появился Смирнов. Метёлкин тоже вскочил и буквально через пару мгновений уже стоял за спиной генерала, как всегда аккуратный и подтянутый, словно не спал на голой земле.

Звук моторов приближался.

Это были не грузовики. Не танки. Звук был с характерным треском — к нам ехали мотоциклы, два или три. Вскоре впереди мелькнул слабый свет, как от прикрытых чехлами фар.

— Матвей, без команды не стреляй, — напомнил я напарнику.

— Понял, — очень спокойно ответил Панкратов. — Но если это немцы, я разрешения спрашивать не буду.

Мотоциклы подъехали почти к самой поляне и вдруг остановились. Двигатели смолкли.

Из темноты донёсся знакомый хрипловатый голос:

— Не стреляйте! Свои! Это сержант Зимин!

Я облегчённо выдохнул.

Панкратов в башне даже не шевельнулся, все так же внимательно следя за просекой поверх прицела пулемёта.

Вперед вышел Смирнов. Лейтенант, стараясь оставаться в тени, проскользнул вдоль елей и крикнул в темноту:

— Зима, выходи на свет один, руки держи на виду!

Сержант не стал нас нервировать — вышел с поднятыми над головой руками.

— Живой, усатый чёрт! — обрадованно сказал Смирнов и обнял старого товарища. — Ты где пропадал? Мы уже самое плохое думали…

— Беда, Лёшка, — сказал Зимин. — Сейчас всё объясню.

Он обернулся и махнул рукой.

— Заезжайте!

Через несколько секунд на вырубку один за другим выкатились два мотоцикла «Цюндапп» с колясками. Они были перепачканы пылью и грязью так, что при свете луны казались не серыми, а какими — то черно — полосатыми. Разведчики буквально облепили их — на первом сидели Круглов, Кулешов и Климчук, на втором Платов и Седых. В коляске, откинув голову назад, полулежал Гаврилюк.

Сердце пропустило один такт — неужели Гришка убит?

Но тут Кулешов и Климчук подскочили к нему и помогли выбраться.

Он был жив и стоял на ногах, но это было всё, что можно было сказать хорошего с первого взгляда. Голова нашего следопыта была замотана бинтом, на виске и щеке темнела засохшая кровь, лицо казалось белым, как простыня. Он сделал шаг, остановился, зажмурился, потом упрямо открыл глаза и выпрямился, отводя руку Кулешова.

— Сам, — сказал Гаврилюк сипло. — Не надо меня таскать. Я не мешок.

— Ты не мешок, Гриша, — ответил Кулешов. — Ты хуже. Мешок хотя бы не спорит.

Быстрым шагом подошел Рябинин и глянул на окровавленную голову разведчика.

— Ведите его в палатку, — скомандовал военврач. — Немедленно.

Парни подхватили Гаврилюка под руки и повели в перевязочную, не слушая вялые отговорки.

Когда они скрылись за пологом, Недвигин повернулся к остальным.

— Всем принять пищу и отдыхать, — приказал комдив. — Зимин, ко мне.

— Товарищ генерал, — сказал Зимин. — У меня важные новости.

Недвигин посмотрел на него внимательнее.

— Смирнов! Сошников! — позвал Недвигин. — Сюда.

Я выбрался из броневика и подошел ближе. Ротный встал рядом, с тревогой поглядывая на сержанта. Метёлкин тоже хотел подойти, однако Недвигин на него даже не посмотрел, и адъютант благоразумно не стал напоминать о себе.

Зимин снял пилотку, провёл ладонью по влажным волосам, и начал докладывать.

— После вашего отъезда, товарищ генерал, Кулешов и Климчук нашли Гаврилюка ниже по склону, в зарослях, — сказал Зимин. — Ему вражеская пуля в башку прилетела. К счастью, прошла по касательной, слегка контузила и кожу над ухом содрала. Крови вытекло много, но череп, вроде, цел. Он от удара сознание потерял, поэтому, когда его звали, не откликался.

— Хорошо, что живой, — ответил Недвигин. — Но почему вас так долго не было?

— Когда нашли, он уже приходил в себя, но его мутило, идти быстро не мог. Пока перевязали, пока вывели к дороге, появились немцы, — ответил Зимин. — И вот это самое главное — нас ищут.

— Почему ты так решил? — уточнил Недвигин. Не потому, что сомневался в словах опытного сержанта, а потому, что хотел услышать аргументацию.

Зимин обвёл взглядом Недвигина, Смирнова и меня.

— Они появились примерно через час после ухода вашей колонны, — сказал Зимин. — Мы, пока ждали Кулешова и Климчука, успели отвести мотоциклы в лес и спрятать в густом ельнике. Я и Круглов оставались возле дороги, поглядывали на вершину. Круглов первым моторы услышал. А потом мы их увидели…

Недвигин не изменился в лице, но я заметил, как он чуть подался вперёд.

— Немецкий отряд заехал на холм и остановился. Высадили пехоту. Начали прочёсывать склоны.

— Сколько их было? — спросил Смирнов.

— Два мотоцикла с колясками и пулемётами, — ответил Зимин. — Броневик такого же типа, как наш трофейный. Два грузовика «Мерседес» с пехотой. Пехоты много, но точного количества не назову, примерно десятка три — четыре.

— Так почему ты решил, что они по нашу душу? — спросил Недвигин.

— Они двигались медленно и осторожно, явно зная, что мы где — то поблизости, — ответил Зимин. — Мотоциклы впереди, броневик за ними, потом грузовики. Когда встали, сразу выставили охранение, без лишних команд и суеты. Видно было, что солдаты опытные.

— То есть, не тыловая шваль, — сказал Смирнов.

— Нет, Лёшка, — подтвердил Зимин. — Точно не тыловая. Никакой безалаберности среди них не было. Каждый солдат бдил на посту. Они не болтали, не смеялись, не курили, не шлялись просто так. Спокойно стояли и зыркали во все стороны, прикрывали друг друга. А офицеры вершину холма осматривали, место боя, обочины, кусты. Один немец с блокнотом ходил, что — то записывал. Возле разбитых машин ремонтников крутились долго. Не просто глянули и поехали, а внимательно там всё рассмотрели.

— Сколько времени они потратили? — уточнил Недвигин.

— Около двух часов, товарищ генерал, — ответил Зимин. — Может, чуть меньше, но долго. Мы в ельнике сидели и на них смотрели. Потом они погрузились и так же осторожно дальше поехали. Когда проезжали мимо нас, я увидел, что на лес они смотрят с большим опасением, явно засады опасаются и готовы немедленно открыть ответный огонь.

— Что было дальше? — спросил Недвигин.

— Мы их пропустили. Подождали. Примерно через час вернулись Кулешов с Климчуком и привели Гаврилюка, — продолжил Зимин. — И я решил двигаться следом за немцами и посмотреть, куда эта погоня повернёт.

— Вас же семеро, а мотоциклов всего два. Как поместились? — удивился Недвигин.

— По трое на одну машину, и Кулешов, как самый молодой, между мотоциклом и коляской, на сцепке, — пожал плечами Зимин. — Тесно, неудобно, но иначе нельзя. Гаврилюка конечно в коляску уложили. Фары не включали. Держались подальше. Иногда останавливались и слушали. Немцы нас не заметили. Мы до самого поворота на просеку за ними ехали, молясь, чтобы они эту самую просеку не нашли. Уж больно они мне глазастыми показались.

— Ну, раз мы еще живы, значит они поворот не нашли! — немного нервно усмехнулся Недвигин.

— Возле сгоревшего грузовика они, конечно, остановились, не могли пропустить, — сказал Зимин. — И снова надолго застряли. Осмотрели сам «Опель». Обошли вокруг. Проверили обочины. Несколько человек прошли вдоль дороги туда и обратно. Один немец почти дошёл до просеки, но так ее и не увидел.

— Твою мать, — выдохнул Смирнов. — Хорошо, что Сошников предложил следы замести, и Панкратов там, видать, ударно поработал!

— Мы сами, когда после ухода немцев туда сунулись, с трудом просеку нашли, — ответил Зимин. — С дороги ее вообще теперь не видно. Следов колёс тоже.

— И чем дело кончилось? — спросил Недвигин.

— Они покружили вокруг сгоревшего «Опеля», ничего интересного не нашли и уехали. Дальше, в сторону Пинска, — ответил Зимин. — Мы укрылись в лесу и подождали пару часов. Слушали. Но звука моторов больше не было. Тогда решили ехать сюда.

Недвигин некоторое время молчал, представляя, видимо, что бы здесь натворила немецкая поисковая группа, если бы нашла наши следы, ведущие на просеку — один пулемет против пяти — шести, и десяток условно боеспособных против полусотни.

— Есть все — таки бог на свете, — совсем тихо, буквально себе под нос, проворчал генерал. — И он, похоже, временно на нашей стороне.

Я не стал спорить с генералом, потому что в эту минуту даже временная благосклонность каких — нибудь высших сил была огромным подспорьем в противостоянии с врагом.

Несколько минут у костра царила тишина. Угли оседали в золе, над поляной висел слабый запах дыма, крови и разогретой за день хвои, где — то в грузовике кто — то из раненых тяжело втянул воздух сквозь зубы, а потом снова затих. И этот сдавленный звук напомнил всем, что мы ещё не спаслись, а только выиграли немного времени.

— Товарищ генерал, — сказал я, глядя не на огонь, а на тёмные силуэты грузовиков, — есть один вариант. Можно залечь здесь на дно, пока немцы не перестанут искать. Место скрытное, рядом ручей, машины можно держать под деревьями, костры не разводить, у дороги поставить усиленный пост. Немцы уже проехали мимо и в ближайшее время сюда не сунутся. Кроме того, диверсанты устроили поблизости несколько складов — схронов. Там продовольствие, медпакеты, патроны, взрывчатка. Наверняка немного, но на пару дней хватит.

Недвигин перевёл на меня глаза, ничего не ответил сразу, только потёр большим пальцем переносицу, как будто пытался прогнать тяжёлую усталость. Зимин слушал меня, чуть наклонив голову, и по его лицу я не мог понять, согласен он или уже нашёл в моём предложении дыру. А лейтенант Смирнов почти сразу едва заметно повёл плечом, будто ему стало неуютно от моего предложения.

— Володя, спрятаться здесь, конечно, можно, — сказал ротный после длинной паузы. — На сутки, может даже на двое суток, если очень повезёт. Но что дальше? Поисковая группа дойдет до Клёнников. А там наверняка окопалась передовая танковая группа. И все сразу поймут, что колонна русских грузовиков пропала где — то по пути. Дорога здесь одна. Значит, немцы начнут проверять всё, что сейчас просто пропустили. Все просеки, все повороты, все старые лесные вырубки, все поляны, все хутора, каждый след колеса, каждую примятую травинку и каждый ручей, где могли брать воду. И тогда эта база станет не укрытием, а мышеловкой.

— Лёшка дело говорит, — кивнул Зимин. — Пока они нас бегло ищут, им некогда каждую ёлку щупать. А как поймут, что мы не прорвались, а где — то в лесу спрятались, начнут чесать широким гребнем. И тогда нам никакая удача не поможет.

Недвигин кивнул не Зимину, не Смирнову и не мне, а своим мыслям, которые, видно, уже давно крутились вокруг планирования дальнейшего маршрута, и от этого кивка мне стало ясно, что мой вариант он не отвергал с порога, потому что предложение спрятаться было не трусостью, а нормальной тактической уловкой. Но комдив смотрел на происходящее гораздо шире.

— Сошников, ты правильно думаешь. Для разведчика. Спрятаться, переждать, дать противнику пройти мимо, потом выскользнуть у него из — за спины — это дело понятное, — сказал Недвигин. — Только у нас тут не одна разведгруппа и не мешок сухарей за плечами. У нас грузовики с ранеными. Ты сам слышал, что Рябинин говорил. На каждом привале в кузове находят умершего от ран. Не от пули, которая только что прилетела, а от того, что его трясёт, повязка промокает, пить хочет, а нормальной помощи нет. Если мы сядем здесь на двое суток, часть этих людей мы сами и похороним. Они даже до немецкого прочёсывания местности не доживут.

— Я понял, товарищ генерал, — спорить с этим было невозможно — вся моя логика пасовала перед простым фактом: раненого нельзя спрятать от времени, если время работает против него. — Тогда остаётся одно — ехать дальше еще до рассвета. Немцы ночью не воюют. Наверняка поисковая группа встала где — то неподалеку на привал. И пока они отдыхают, у нас есть шанс проскочить мимо них.

Комдив посмотрел на меня внимательнее, и в этом взгляде не было ни удивления, ни сомнения, только быстрая оценка новой вводной, как если бы он уже сам переставлял на невидимой карте машины и людей. Ночной рейд с тяжелоранеными по дороге, на которой где — то впереди стоит немецкая поисковая группа, был не смелым манёвром, а движением по тонкому льду, где малейшая ошибка приводила к гибели всех.

— Значит, пока они стоят, нам надо идти, — сказал Смирнов. — Если до рассвета проскочим участок, на котором они встали, снова окажемся впереди. Судя по словам Зимина, немцы двигаются медленно, тщательно осматривая местность. У нас будет шанс оторваться.

— Богатого выбора нам сегодня никто и не обещал, — сказал Недвигин, вставая и расправляя плечи, от чего сразу стал не усталым человеком в ночном лесу, а генерал — майором, командиром дивизии, за которым всё ещё шли люди. — Значит так. Выдвигаемся до рассвета. На сборы — два часа. Без суеты, без шума, без лишних разговоров. Зимин, ты пойдешь в передовом дозоре. С тобой мотоциклы и Сошников на броневике. Мы со Смирновым за вами на дистанции в пятьсот метров. Если впереди что — то обнаружите — разберётесь сами, основную колонну не подставляйте. Всё понятно?

— Понятно, товарищ генерал, — сказал Зимин, тоже поднимаясь и застёгивая гимнастёрку.

— Смирнов, — генерал повернулся к ротному. — Сошников упоминал, что от диверсантов осталась взрывчатка. Предлагал сделать бомбочки для замены гранат. Займитесь этим!

— Всё сделаем, товарищ генерал, — кивнул Смирнов, и в его голосе прозвучало холодное спокойствие.

Метёлкин, почуяв изменение обстановки, «материализовался» из темноты возле генерала, с черными кругами вокруг глаз от недосыпа, но собранный и подтянутый.

— Ваня, — сказал Недвигин, даже не оглянувшись на него. — Передай врачам: через два часа выходим. Пусть подготовят раненых. Водителям — проверить машины, но двигатели без команды не заводить. Набрать побольше свежей воды.

— Есть, товарищ генерал — майор, — отчеканил адъютант, и в его голосе послышалась радость от того, что мир снова стал для него понятным: поступил ясный и четкий приказ.

— Только не бегай по лагерю, как перепуганная курица, Ванечка, — добавил Недвигин, повернув к нему голову и чуть сощурившись. — Люди и без тебя на нервах. Говори спокойно, следи за исполнением.

Лагерь пришел в движение: водители ходили вокруг машин, щупали гайки, проверяли шины, заглядывали под капоты, санитары укладывали поудобнее раненых, врачи и медсестры бегло проверяли повязки.

— Володя, — сказал Смирнов, подойдя ближе. — Ты что — то говорил про немецкую взрывчатку.

— Надо Климчука припахать, чтобы сделал десяток небольших «бомбочек», — сказал я, и отвел лейтенанта к «Опелю», в котором лежали трофейные ящики с аккуратными готическими надписями «Sprengstoff». — Тротиловая шашка, капсюль, кусок бикфордова шнура, секунд на пять.

Смирнов присел рядом, провёл пальцами по краю ящика, посмотрел на аккуратные цилиндры «Bohrpatrone 28».

— Климчук справится? — спросил Смирнов. — Зимин упоминал, что он сапер, но заряды не наши.

— Справится, если не заставлять его мудрить, — ответил я. — Тут всё просто. Только пусть в сторонке это делает, а Кулешов подсветит.

Перепоручив задание, я вернулся к броневику и занялся тем, что мог проверить сам: рычаги подвески, шины, уровень масла и топлива, место для автомата. Панкратов наверху возился с башенным пулемётом, набивал патронами ленты, и периодически гладил ладонью металл ствольной коробки, словно хороший мастер свой лучший инструмент.

К двум часам ночи колонна была готова к движению: двигатели проверили, раненых уложили, костры залили, угли присыпали землёй, воду во флягах разнесли по машинам. Рябинин с серым лицом и красными глазами последний раз прошёлся вдоль грузовиков, проверяя повязки.

Вслед за ним колонну обошел Недвигин — не для проверки гаек и повязок, а потому, что людям надо было видеть: генерал с ними.

— Вовка, движемся как договорились, — сказал Зимин, подойдя к люку броневика. — Мы с Толиком Платовым впереди, ты сразу за нами. Не гоним, едем спокойно. Если что увижу — поднимаю руку и останавливаюсь.

В коляске его мотоцикла сидел с пулеметом Петя Круглов, в мотоцикле сержанта Платова — Мишка Седых.

Наконец прозвучала команда и лесная тишина сменилась гулом двигателей. Узкие полоски света из закрытых чехлами фар выхватили из темноты кусты, сосны, ели, узкий «тоннель» просеки.

Мы выехали с вырубки медленно, почти на ощупь, осторожно повернули на просёлок. Двигались со скоростью около двадцати километров в час, внимательно глядя вперед. Лес по сторонам казался глухой стеной, чёрной снизу и серой наверху — через час небо над вершинами начало светлеть.

Когда на востоке появилась багровая полоска, Зимин вдруг поднял левую руку и затормозил. Платов почти синхронно повторил его маневр.

Я сразу убрал ногу с педали газа, дал броневику докатиться до них и остановил машину едва не уперевшись бампером в зад мотоцикла. Заглушил двигатель и тишина ворвалась в уши влажным шорохом леса, потрескиванием остывающего металла, и далёким, едва различимым гулом основной колонны.

Зимин слез с мотоцикла, встал посреди дороги и некоторое время смотрел не вперёд, а на левую обочину, где в сумраке виднелась неровная масса кустов и просвет между стволами. Платов тоже спешился, а Седых и Круглов остались на местах, слегка пригнувшись к прицелам пулеметов. Панкратов в башне даже не пошевелился, только металл под его весом едва заметно скрипнул.

— Вовка, Толя, идите сюда, — позвал Зимин.

Я выбрался из броневика и подошёл к нему вместе с Платовым.

— Что, Зима? — спросил я, посмотрев в том же направлении, что сержант: на стволы берез у обочины.

— Тут два дня назад телега застряла, — сказал Зимин, очерчивая рукой в воздухе пространство три на три метра. — С мертвым стариком. Помнишь, Вовка? Я это место не сразу узнал. Темно, зараза. Но вот там берёза с раздвоенным стволом, а дальше дорога на подъем идет.

— Ты прав, Зима, очень похоже, — ответил я, подходя поближе и присматриваясь к деревьям. — Вон на коре царапины видны. Где телега осью зацепилась. А дальше, километра через полтора, будет большая поляна и берёзовая рощица. Там ещё две телеги стояли… И вся семья убитая вокруг них лежала.

— Если немцы дошли до той поляны, лучшего места для привала им не найти, — сказал Зимин. — Площадка там большая, вся техника влезет.

— Если так, то пост на дороге они выставят обязательно, — сказал Платов. — И если мы сейчас поедем дальше, они услышат звук наших двигателей раньше, чем мы что — нибудь разглядим.

— Значит, прогуляемся пешочком и посмотрим, — ответил Зимин, принимая решение остановить продвижение колонны. — Платов, остаешься здесь. Седых и Круглов у пулемётов, глаз с дороги не сводить. Когда наши подъедут, скажите им, чтобы движки заглушили.

— Хорошо, Зима, — сказал Платов, и в этом простом ответе было больше надёжности, чем в любой клятве.

Я машинально осмотрел автомат — как магазин сидит в горловине приёмника, в каком вырезе ствольной коробки находится рукоятка взведения затвора, ощупал висевшие на поясе подсумки, похлопал ладонью по «Вальтеру» в кармане брюк, погладил пальцем навершие финки в голенище сапога. Попрыгал, проверяясь на стук и бряк.

Зимин пошёл первым, вдоль обочины, слегка пригнувшись, стараясь не наступать на сухие ветки. Через каждые пятьдесят метров он замирал на несколько секунд, прислушиваясь. Но вокруг пока что были тихо.

Я шёл в десятке шагов за ним, стараясь не смотреть ему в спину, а глядеть вперед. Вскоре глаза привыкли к сумраку, и я перестал путать темные пятна кустов с засевшими у дороги врагами.

Просёлок незаметно шел на подъём, и воздух постепенно изменился, стал чуть свежее, как бывает перед открытым местом, где лес уже не держит тепло.

Сначала я уловил запах, едва ощутимый, но чужой для ночной дороги: бензин, горячее масло, железо, влажная шерсть мундиров. Зимин медленно опустился на одно колено. Я тоже присел, и только после этого увидел впереди первый признак присутствия противника: узкую, тусклую полоску света, на миг скользнувшую по металлу и исчезнувшую, будто кто — то включил и сразу выключил фонарик. Затем из утреннего тумана постепенно проступила сама поляна и темные силуэты машин на ней.

Немцы встали на привал очень грамотно: грузовики отогнали к березовой роще, броневик поставили перед ними, прикрывая живую силу. Мотоциклы стояли возле дороги, стволы пулеметов в колясках смотрели в разных направлениях.

И что самое неприятное — возле мотоциклов прохаживались часовые. По одному возле каждого «Цюндаппа». И еще по одному солдату сидело в каждой коляске. Платов оказался прав — немцы выставили на дороге усиленный пост. Проехать мимо него без шума было невозможно.

Зимин некоторое время смотрел на немецкую стоянку, словно пытался выстроить в уме диспозицию ночного боя. В какой — то момент сержант чуть подался вперёд, всматриваясь в просвет между броневиком и мотоциклами, потом медленно повернул голову и глянул на край берёзовой рощи, где темнели немецкие грузовики, и только после этого дал знак: уходим.

Мы начали отходить так же осторожно, как подходили, только теперь каждый шаг давался труднее, потому что за спиной маячили немецкие часовые, и ствол одного из «МГ–34» был направлен в нашу сторону. Первые несколько шагов Зимин пятился, не выпуская из поля зрения поляну и пост, потом развернулся боком, пошёл приставным шагом вдоль кустов, выбирая места, где земля была мягче и не хрустели сухие ветки. Каждые десять секунд он останавливался, поворачивая голову к поляне, будто проверял, не пошёл ли кто — нибудь за нами. Но немцы оставались на месте. И только один раз со стороны поста донёсся негромкий окрик, короткий и ленивый, обращённый, скорее всего, к своему соседу.

Когда поляна пропала в туманной дымке и вокруг нас сомкнулся лес, Зимин перестал красться. Он последний раз остановился, вслушался, посмотрел на меня и показал рукой направление — возвращаемся к своим. Дальше мы пошли быстрым шагом, всё ещё не выходя на середину дороги и стараясь держаться обочины.

Времени практически не оставалось: пока мы ходили в разведку, основная колонна уже должна была догнать передовой дозор. К тому же стремительно светлело.

Своих мы увидели издалека — сначала за изгибом просёлка показалась чёрная коробка броневика, потом стоящие рядом мотоциклы, и только через несколько шагов стал виден силуэт «Опеля». Двигатели машин были заглушены. Это сразу немного нас успокоило: был шанс, что немцы на посту пока не услышали шум приближающейся колонны.

Панкратов в башне повернул голову на наши шаги, но с места не сдвинулся. Круглов и Седых оставались у пулемётов в колясках. Платов, выйдя на середину дороги, махнул нам рукой. Зимин не стал задерживаться возле передовой техники, и сразу направился прямо к «Опелю», возле которого его поджидали Недвигин и Смирнов.

У генерала было лицо человека, которому очень не хочется услышать про новые трудности.

— Судя по твоему виду, Зимин, там полный трындец, — с горечью сказал Недвигин, когда мы подошли.

— Там впереди немецкая ночная стоянка, товарищ генерал, — сказал Зимин, устало опираясь на переднее крыло «Опеля». — Встали на той самой поляне, где мы два дня назад нашли телеги с убитой семьёй. Грузовики загнали к берёзовой роще. Перед ними поставили броневик. Мотоциклы, в качестве пулеметных точек, оставили возле дороги.

— Часовых много? — уточнил Смирнов.

— Мы видели четверых, — ответил Зимин. — По двое возле каждого мотоцикла. Один стоит, второй в коляске у пулемёта.

— От мотоциклов до основного бивака далеко? — спросил Недвигин.

— Не больше пятидесяти метров, товарищ генерал — ответил Зимин. — Если начнётся шум, бивак поднимется сразу.

— А сама дорога свободна? — снова уточнил Смирнов. — Или чем — то перекрыта?

— Да вроде бы свободна, — с некоторым сомнением в голосе, ответил Зимин и повернулся ко мне. — Вовка, ты на дороге что — нибудь видел?

— Там ничего нет! — твердо ответил я. — Проехать можно. Незаметно — нельзя. Они нас услышат издалека и успеют подготовиться. И пока мы будем ехать мимо, обработают из трех пулеметов, как минимум — в броневике наверняка тоже кто — то бдит. Уж очень эти твари грамотные. С налёту не проскочить.

— Обойти их можно? — спросил Смирнов, хотя по его лицу было видно, что ответ он уже знает.

— С грузовиками — нет, — сказал я. — Там лес кругом.

Недвигин слушал, не перебивая, и на его лице не было ни злости, ни раздражения от того, что дорога оказалась перекрытой. Он посмотрел на Зимина, на меня, оглянулся на грузовики, в кузовах которых виднелись напряжённые фигуры вставших в полный рост врачей, медсестер и санитаров, ожидающих, что скажут командиры.

— Даже если мы положим часовых первыми выстрелами, на поляне поднимутся все, — сказал Смирнов после паузы. — А там у них броневик, и два грузовика с пехотой. Нет, с ранеными мы не проскочим.

— И стоять здесь нельзя, — сказал Недвигин. — До рассвета осталось полчаса. Когда они проснутся, будет ещё хуже.

— А бомбочки Климчук сделал? — спросил я у Смирнова.

— Сделал два десятка, — ответил лейтенант. — С бикфордовым шнуром.

— Тогда есть один интересный вариант, товарищ генерал, — сказал я, чувствуя, как в мозгу зреет авантюрный план.

Недвигин посмотрел на меня так, словно уже заранее понимал: если я называю план интересным, значит, ничего спокойного в нём точно не будет, а будет очередная попытка пролезть между немецкими зубами, не дав им сомкнуться на нашей колонне. Зимин, устало опиравшийся на переднее крыло «Опеля», повернул ко мне голову, и его усы слегка шевельнулись, будто сержант хотел усмехнуться, но решил приберечь эмоции до того момента, когда поймёт, насколько именно я собираюсь усложнить и без того не самую простую ночь.

За нашими спинами стояли заглушенные машины, над дорогой висел редкий утренний туман, лес по обе стороны просёлка уже начал выбираться из ночной черноты в серый, влажный, холодноватый рассвет.

— Ну, говори, Сошников, не томи, — поощрил Недвигин. — Только без длинных заходов. Времени у нас почти не осталось.

— Товарищ генерал, — начал я. — Можно не лезть на них в лоб. Обойти бивак по лесу, выйти к ним с тыла и забросать стоянку «бомбочками»: броневик, грузовики, место, где немцы спят. Пойдем я и Зимин. Мы уже видели поляну и запомнили примерное расположение машин.

— Нет, Сошников, так не пойдет, — сказал Смирнов, не дав мне развернуть мысль дальше.

— Почему? — спросил Недвигин, поворачиваясь к ротному с профессиональным интересом, чтобы узнать причину отказа.

— Потому что это красиво только на словах, товарищ генерал, — ответил Смирнов, не отрывая взгляда от меня. — По лесу в темноте полтора километра они будут идти не меньше часа. Это если не заблудятся, или не выйдут прямо к немцам под нос. Рассвет уже через полчаса. А главное, Сошников ведёт броневик, а Зимин мотоцикл. Если они уйдут кидаться «бомбочками», кто поведет головные машины? Это не план, это обмен одной неприятности на другую.

— Лейтенант прав, — сказал Недвигин, глядя на меня уже строже. — Сам же говорил: броневик у нас главная ударная сила. И сам же предлагаешь оставить его без водителя. Не годится, Сошников.

— Хорошо, товарищ генерал, тогда этот вариант снимаю, — покладисто ответил я, не споря, потому что ротный указал на ту часть плана, которую я действительно пропустил. — Есть другой. Пешая группа подбирается к немцам по дороге. Климчук ставит заряды недалеко от поста. Способ инициации меняем с огнепроводного шнура на электрический — машинка у нас есть. Он сапёр, он справится. С ним пойдут Кулешов, Круглов и Седых. Взрыв отвлекает часовых. Круглов и Седых захватывают пост.

Смирнов выслушал меня до конца, не перебивая, и по тому, как у него чуть сузились глаза, я понял, что и этот вариант ему не нравится. Зимин тоже слушал внимательно, и его взгляд скользнул от меня к Климчуку и Кулешову, которые стояли неподалеку, держа в руках брезентовые сумки с готовыми зарядами.

— Смысл взрыва какой? — спросил Смирнов после паузы. — Только не общими словами. Конкретно. Что он нам даёт?

— Секунды, — сказал я. — Часовые повернут головы. Пулемётчики в колясках тоже дёрнутся на хлопок. В этот момент Круглов и Седых стреляют по ним и пост ликвидирован.

— То есть взрыв нужен, чтобы часовые обернулись, а через секунду их всё равно пристрелят? — спросил Смирнов. — Тогда зачем взрыв? Чтобы разбудить всю поляну? Если наши и так подходят на дистанцию выстрела, пусть стреляют сразу. Если не подходят, взрыв им не поможет. А если Климчук с Кулешовым полезут к посту с проводом и зарядом, их могут заметить раньше, чем они что — то поставят. Сам говорил, что часовые не спят. И опять получается, что мы посылаем четверых в неизвестность, а потом ждём, сумеют они справиться или нет. Если сумеют — хорошо. Если нет — потеряем людей, поднимем немцев и всё равно останемся перед закрытой дорогой.

— Вовка, ротный верно говорит, — добавил Зимин, тяжело выдохнув и выпрямившись. — Часовой, если у него голова на плечах есть, не станет долго любоваться взрывом в кустах. Он либо сразу ляжет, либо заорёт, либо даст очередь вдоль дороги. И у нас потом всё равно будет бой. Только начнём мы его не там, где хотим, а там, где нас застанет его крик.

— Значит, и второй вариант плохой, — сказал Недвигин. — Что остаётся, Сошников? Только не говори, что остаётся молиться. Это я и без тебя уже попробовал.

Мне хотелось усмехнуться, но не получилось. В голове действительно оставалось решение, которое по всем нормальным меркам было наглым, довольно опасным, и не слишком умным, если смотреть на него из тёплого штаба. Зато оно использовало то, что мы имеем: трофейные броневик и мотоциклы, предрассветный сумрак, пост, который ожидает нападения русских, но не будет сразу стрелять в немецкую технику.

— Тогда остаётся не прятаться, а наоборот — ехать максимально нагло! — сказал я. — Как свои.

Смирнов чуть поднял голову.

— Продолжай, — кивнул лейтенант.

— У нас немецкий броневик, — сказал я, показывая рукой на тёмную коробку «Sd.Kfz. 221». — На бортах кресты. За броневиком два немецких «Цюндаппа». Издалека на посту увидят привычную картину: броневик и два мотоцикла едут по своим фашистским делам. Не русская пехотная цепь из леса, не грузовики с красноармейцами, не тени между деревьями, а своя «родная» техника. В сумерках они сначала увидят силуэт машин. Лица не разглядят. У меня под сиденьем лежит немецкая каска — если Панкратов ее наденет, и будет торчать из башни по плечи, часовые тем более не станут стрелять — силуэт станет еще более знакомым. Нас подпустят ближе, чтобы понять, кто приехал и какого чёрта он тут шляется.

— А если всё — таки выстрелят? — спросил Недвигин.

— Броневик идёт головным и броня примет первые пули, — сказал я. — А дальше начинаем атаку с дистанции, на которой Панкратов не промахивается. Вслед за мной в бой вступают Зимин и Платов. В коляске у Зимина Круглов с пулемётом, в коляске у Платова — Седых. Третьими на мотоциклах — Кулешов и Климчук. Как только они выходят на дистанцию уверенного броска, кидают «бомбочки» по немецкому броневику и грузовикам. Мы связываем немцев боем, и в этот же момент основная колонна проходит мимо. Не ждёт, пока мы победим. Мы не побеждать едем. Мы открываем дверь.

— Это уже похоже на безумие, — покачал головой Смирнов.

Недвигин не ответил сразу. Он вышел на середину дороги и посмотрел вперёд, туда, где просёлок уходил за изгиб и дальше терялся в утренней серости, а за этим изгибом, за лесом и туманом, стояли немцы, которых он не видел, но вынужден был учитывать, как учитывают на карте не условную точку, а челюсть капкана. Я видел, как генерал медленно обводит взглядом броневик, мотоциклы, грузовики с ранеными, неподвижные бледные лица врачей и санитаров в кузовах, Смирнова, Зимина, меня, и понимал: он ищет не лучший вариант, потому что лучшего варианта нет, а тот, который оставляет людям хоть какой — то шанс на спасение.

— Сколько нам надо времени, чтобы провести грузовики мимо немецкой стоянки? — спросил Недвигин, не оборачиваясь.

— Если дорога будет свободна и машины не заглохнут, не больше минуты, товарищ генерал, — сказал Смирнов. — Надо заранее сказать водителям, что любая остановка — смерть для всех. И единственное спасение — не тормозить. Даже если начнётся стрельба. Даже если кто — то заорёт в кузове. Даже если по машине попадут. Остановится один — погибнут все.

— Зимин, что скажешь? — спросил Недвигин, повернув голову к сержанту.

— План дрянь, товарищ генерал, — сказал Зимин, и его усы снова шевельнулись. — Но остальные ещё хуже. Допускаю, что немцев может смутить наша техника и они не сразу начнут палить из всех стволов. Особенно если Панкратов в каске будет из башни торчать. Пока они разберутся, мы уже рядом. Главное — ехать уверенно. Как хозяева дороги.

— Смирнов, план Сошникова… принимаем! — сказал Недвигин ротному. — Он может сработать.

— Есть, товарищ генерал, — ответил Смирнов, обернувшись к нашим «бомбомётчикам». — Климчук, справишься?

Сапёр подошёл ближе, поставил брезентовую сумку на землю и поднял клапан. Внутри лежали аккуратные цилиндрики тротиловых зарядов с вставленными в них кусками бикфордова шнура.

— Справлюсь, товарищ лейтенант, — сказал Климчук. — «Бомбочек» почти два десятка. Это, конечно, не гранаты, осколков при взрыве почти не будет. Да и бросать надо с умом. Шнур я еще немного укорочу, чтобы горел не больше трех — четырех секунд. С собой возьмем не все, а три — четыре штуки — и везти будет удобнее, да и не понадобятся нам все, как я понимаю.

— Только трясти не надо, Петя, — опасливо сказал Зимин, глянув на дорогу. — А то воспарим в небеса раньше срока.

— Не каркай, Зима, — усмехнулся Смирнов. — Климчук, а сможешь попасть в немецкий броневик или грузовик?

— Если подъедем достаточно близко и не надо будет попадать в форточку, то смогу, товарищ лейтенант, — ответил Климчук. — Мне бы только секунду на поджиг и секунду на бросок. И лучше, чтобы мотоцикл в этот момент не прыгал.

— Тогда надо бросать не на ходу, а когда остановимся возле поста, — решил Зимин. — Подъезжаем, бьём часовых, тормозим, Климчук и Кулешов поджигают «бомбочки» и бросают. Раз осколков почти не будет — не в людей, а по технике. Нам нужно их хорошенько стреножить, чтобы потом за нами не гонялись.

Комдив поднял руку, прекращая обсуждение, потому что времени у нас почти не было — багровая полоска на востоке уже расползалась между верхушками. И лес, только что бывший единой чёрной массой, начинал распадаться на отдельные стволы сосен, кусты дикой малины, пушистые ветви елей и мокрую от росы траву.

Генерал повернулся к неподвижно застывшему метрах в десяти Метёлкину, похожему в этот момент на суриката.

— Ваня, иди сюда, — позвал Недвигин.

Адъютант подошёл быстрым шагом. На его лице была смесь усталости, тревоги и того служебного рвения, которое у него просыпалось всякий раз, когда командир давал ему ясное поручение. И именно в такие минуты он, как ни странно, становился полезен: мог быстро собрать людей, передать приказ без искажений, проследить, чтобы никто не начал спорить и уточнять.

— Ваня, — сказал Недвигин. — Мы идем на прорыв. Водителей и врачей собрать у головного грузовика. Раненых предупредить, чтобы лишних разговоров не вели. Паника нам сейчас не нужна.

— Понял, товарищ генерал — майор, — сказал Метёлкин, и голос у него на этот раз не звенел штабной торжественностью, а звучал сухо и напряжённо. — Водителей и врачей собрать, раненых предупредить, панику пресечь.

Я проводил его взглядом и вдруг почувствовал, как внутри всё сжалось: до этого момента план существовал только на словах, а теперь начал превращаться в действия людей. Всегда есть короткий промежуток между решением и выполнением, когда человек ещё может думать, что всё это не обязательно случится прямо сейчас, но стоит первому бойцу взять свое оружие и встать в строй, как обратного пути уже не остаётся.

Климчук опустился на корточки у брезентовой сумки и начал вынимать заряды, перекладывая их так, чтобы было удобнее бросать с мотоцикла — по паре за голенище каждого сапога. Кулешов подошел к нему и тоже получил свою «порцию» «бомбочек».

Я вернулся к броневику и позвал напарника.

— Матвей, выгляни на минутку.

Панкратов высунулся из башни, посмотрел на меня сверху вниз, и по выражению его широкого лица стало понятно: он уже догадался, что ему сейчас поручат какое — нибудь особенное задание.

— Что придумали, Володя? — спросил Панкратов. — Судя по твоему виду — опять что — то весёлое.

— Ничего особо страшного, не волнуйся. Ты всего лишь надеваешь немецкую каску и торчишь из башни по плечи, — сказал я. — Издалека пост должен увидеть в броневике своего.

Панкратов несколько секунд смотрел на меня с каким — то диким выражением, но потом усмехнулся и кивнул.

— То есть, я теперь должен немецкой мордой работать? — спросил Панкратов.

— Силуэтом, Матвей, силуэтом, — тоже усмехнулся я. — На морду им смотреть будет некогда. Им надо увидеть в башне броневика знакомый силуэт.

— А если они там глазастые и гимнастерку разглядят? — уточнил Панкратов.

— Тогда сразу начнёшь стрелять, — сказал я. — И сделаешь это раньше, чем они успеют схватиться за оружие.

— Ну, если так, тогда годится, — сказал Панкратов. — Где каска?

Я залез в броневик, нащупал под сиденьем немецкую каску, которая валялась там среди разного барахла с момента захвата техники и до этой минуты казалась просто лишним железом, мешающим ногам. Внутри она пахла старой кожей, потом и ржавым металлом, и я невольно подумал, что у любой вещи на войне есть шанс внезапно стать нужной: вчера эта каска была мусором, а сегодня стала частью маскировки, от которой может зависеть жизнь нескольких десятков людей.

— Держи, — сказал я, протягивая каску Панкратову.

Матвей повертел её в руках, нахлобучил на голову, поморщился и покосился на меня.

— Сидит на самой макушке, — пожаловался Панкратов. — Башка у немца была, видать, крохотная.

— А она тебе не для красоты нужна, — сказал Зимин, подходя ближе. — Тебе в ней не на парад ехать.

— Командир, если после войны кто узнает, что я в немецкой каске геройствовал, позору не оберешься, — пожаловался Панкратов.

— После войны, Матвей, я тебе лично справку выпишу. Мол, так и так, светил своей небритой мордой перед врагами, отвлекая внимание — исключительно по приказу генерала, — пошутил Зимин. — А пока потренируйся щеки с важностью надувать, чтобы немчура сразу своего почуяла.

— Важность у меня природная, — сказал Панкратов. — Немцам понравится.

Он устроился в башне так, чтобы из — за края брони торчали только голова в каске и плечи. Руки при этом лежали на рукоятках пулемёта. В сером утреннем свете характерный силуэт стального шлема реально делал его облик убедительным, а кресты на борту довершали композицию. Если часовые увидят этакого «красавца», то сперва примут его за своего, и только через некоторое время начнут сомневаться. Нам было нужно, чтобы сомнение пришло как можно позже.

Метёлкин собрал водителей и врачей у головного грузовика. К ним подошел генерал Недвигин. Он встал перед ними, помолчал несколько секунд и негромко сказал:

— Идем на новый прорыв. Перед вами пойдут броневик и мотоциклы. Они расчистят дорогу. Вы едете сразу за ними. Услышите стрельбу — не останавливаетесь. Услышите взрывы — не останавливаетесь. Машину качнёт, кто — то в кузове закричит, по борту ударит пуля — не останавливаетесь.

Люди стояли полукругом, в грязных гимнастёрках и окровавленных халатах, с серыми от усталости лицами, и слушали комдива так, словно он объяснял правила выживания. Недвигин сделал паузу и продолжил другим тоном.

— Мужики, за вашими спинами лежат раненые. Они сами себя не вывезут. Врачи их на руках не вынесут. Если кто дрогнет, испугается, нажмет на тормоз — погибнут все.

— Поняли, товарищ генерал, — ответил за всех самый старший из водителей, и остальные закивали, не пытаясь изображать бодрость, потому что бодрости в них уже не осталось, зато оставалось упрямство, а на войне оно порой важнее.

Врачи выслушали приказ с той профессиональной злостью, которая появляется у медиков, вынужденных лечить людей в грязи и под пулями. Рябинин быстро прошёл вдоль грузовиков, проверяя, как закреплены носилки, кому нужно дать воды перед рывком, кого нельзя трогать, кого надо поддержать, чтобы не сорвался. Медсёстры склонились над ранеными, объясняя им, что сейчас будет трясти, что надо потерпеть, что нельзя пытаться подняться и смотреть, куда их везут, что крик не остановит машину, потому что остановка хуже боли.

Я не слышал всех их слов, но видел движения: пальцы, поправляющие бинты и проверяющие узлы, руки, подносящие флягу к пересохшим губам и подкладывающие под голову плащ — палатку. В такие минуты понимаешь, что война это не только бой — это еще и тяжелая незаметная работа множества людей, одни из которых держат руль, другие меняют повязки, третьи наливают воды.

— Вовка, мы готовы, — сказал Зимин. — Ты идешь головным. Главное — держись спокойно, уверенно. Двигайся не быстро и не медленно. Я еду за тобой метрах в двадцати. Платов следом. Если ты открываешь огонь, мы сразу поддерживаем.

— Я всё понял, Зима, — ответил я. — Ты только смотри, чтобы мотоциклы не перекрыли дорогу. Как только уничтожим пост — сразу к обочине. Броневик я тоже загоню подальше. Поставлю так, чтобы Панкратов держал всю поляну.

— Что будешь делать, если немецкий броневик оживёт раньше, чем наши грузовики пройдут? — деловито уточнил Зимин.

— Тогда Панкратов будет бить по смотровым щелям и по солдатам вокруг, — подумав пару секунд, сказал я. — А вы долбите их всем, что есть. «Бомбочки» должны сбить им прицел. Броню они, может, и не возьмут, но если заряд рядом с машиной рванёт, экипажу будет не до красивого выезда на дорогу.

— Слушаю тебя, и всё больше понимаю, что план действительно дрянь, — Зимин устало усмехнулся и покачал головой.

— Ты сам сказал, что остальные хуже, — в ответ усмехнулся я.

— Я много чего говорю, Вовка, — ответил Зимин. — Не всё надо запоминать. Ладно, погнали! Заводи!

Первые сотни метров мы проехали молча, и от этого я невольно напрягся, потому что всякий раз, когда война давала мне несколько спокойных секунд, в голове успевали проснуться ненужные мысли.

Через узкую смотровую щель я видел серую предрассветную чащу, мокрые листья кустарника, в которых оседали клочья тумана, стройные стволы сосен, вытянутые вверх, как колонны какого-то лесного храма. И при этом отчетливо осознавал, что впереди нас ждут не благостная утренняя тишина, свежий воздух и пение птиц, а немецкие солдаты, которых послали найти нас и уничтожить.

Броневик шёл ровно, без рывков. Я держал ногу на педали газа так осторожно, словно под подошвой у меня был не стальной рычаг, а натянутый нерв, и каждое неверное движение могло его порвать. Слишком быстрая езда показалась бы немцам опасной, слишком медленная — нерешительной. А нам надо было сыграть спокойную, собранную, немного сонную уверенность людей, привычно перемещающихся по захваченной земле и давно понявших, что всё живое вокруг либо подчиняется им, либо лежит в канаве.

Я не видел мотоциклы за кормой, но слышал их двигатели: один чуть глуше, другой резче, оба держались на положенном удалении и не отставали. Где-то ещё дальше, за изгибами просёлка, двигалась основная колонна, и её звук пока сливался с нашим.

Панкратов застыл в башне, как изваяние. Немецкая каска сидела на нём чуточку выше, чем надо, но первое впечатление это не портило. Я не знал, реально ли он спокоен или хорошо себя контролирует, но был уверен — в нужный момент он не подведет. Матвей давно стал для нашего отряда полноценным боевым товарищем, множество раз выручавшим в схватках с врагом.

Однообразный пейзаж вокруг скрадывал пройденное расстояние, поэтому, как бы я не ждал контакта с противником, он появился внезапно — за очередным изгибом дороги возник тёмный, низкий, угловатый силуэт мотоцикла.

Первый «Цюндапп» стоял на обочине, топчущийся рядом часовой повернул голову на звук двигателей, машинально сняв карабин с плеча. Пулеметчик в коляске, как мне показалось, проснулся от шума, и сразу положил руки на свой «МГ». Ствол пулемета был развернут точно в нашу сторону. Второй мотоцикл стоял чуть дальше, прикрывая противоположный сектор. И часовой возле него только начал разворачиваться. По их неторопливым движением было заметно — они ещё не поняли, что мы враги, и реагировали на наше появление довольно спокойно — с ходу, как я и рассчитывал, открывать огонь не стали.

За постом начиналась поляна. Трехосные грузовики «Мерседес» немцы отогнали к берёзовой роще, метров за пятьдесят от дороги, и в предрассветном сумраке их тентованные кузова выглядели как сараи. «Sd.Kfz. 221» стоял перед ними, как защитник, повернутый немного боком, так что с этого ракурса я видел его нос, правый борт и башню. Двигатель у него не работал, но от этого он не стал менее опасным. Даже неподвижная железная коробка с пулеметом могла устроить локальный Армагеддон в радиусе ста метров. Солдаты на поляне ещё не успели подняться — возле дальнего «Мерседеса» маячили две фигуры, что-то ковырявшие у колеса и поднявшие головы при нашем приближении.

Тревогу никто не поднял.

Ближний часовой лениво сделал шаг вперёд и поднял левую руку, ладонью к нам, требуя остановиться. Другой рукой он держал карабин, стволом вниз.

До него оставалось не больше тридцати метров.

Я полностью отпустил газ, давая машине сбросить скорость, чтобы это походило на послушное исполнение законного требования часового. Он шагнул еще раз, и теперь я отчетливо видел его лицо, вытянутое, небритое, с тёмными провалами под глазами. Солдат был уставший, злой и настороженный, но не испуганный. Его рот начал раскрываться, и я понял, что сейчас он что — то крикнет.

Двадцать пять метров.

Для пулемёта это дистанция, на которой не промахиваются даже криворукие.

А Панкратов криворуким не был.

Над головой рявкнул «МГ», и вся наша «хитрая» маскировка слетела в один ослепительно быстрый миг. Ближнего часового развернуло от первой очереди, он упал на дорогу, будто из него вынули кости. Пулемётчик в первом «Цюндаппе» погиб через секунду — пули прошили его грудь и отбросили на борт коляски. Второй часовой, стоявший у дальнего мотоцикла, успел вскинуть карабин, но цепочка земляных фонтанчиков, резво рванувшая в его сторону, прошлась впритык, и он рухнул навзничь, раскинув руки.

Почти одновременно за спиной заработали пулемёты Круглова и Седых. Их очереди прошлись по второму «Цюндаппу», а потом сместились на поляну, где возле берёз начали вскакивать немцы. Зимин и Платов объехали меня и встали на обочине, как и было условлено, оставляя проезд свободным для грузовиков.

Я тоже съехал с дороги и провёл броневик вперёд на десяток метров, встав так, чтобы Панкратов получил широченный сектор стрельбы по вражеской стоянке. Теперь наш башенный пулемёт мог бить по любой цели в зоне видимости. Чем Матвей с упоением и занимался — он успел сменить «улитку» и долбил длинными очередями по мечущимся на фоне березок немцам. Внутри броневика стало жарко от пороховой гари. В узкую смотровую щель я с трудом видел, как возле грузовиков встают и падают фигурки солдат — словно жестяные мишени в призовом тире.

— Вали их, Матвей! Мочи козлов! — в полном восторге заорал я. — Зачисть поляну!

— Работаю! — заорал в ответ Панкратов и слегка повернул башню.

Новая очередь ушла вправо, по краю берёзовой рощи, туда, где немцы начали вставать особенно густо. Я не видел всех целей, но видел результат: серые силуэты в характерных касках, ещё секунду назад появившиеся над травой, снова исчезали. Панкратов стрелял яростно, но без суеты, перенося огонь с места на место, не давая противнику поднять голову и осмотреться.

Кулешов и Климчук начали делать то, ради чего их включили в экипажи — достали из-за голенищ «бомбочки». В боковой люк я успел увидеть как темный предмет с веселым огоньком летит в сторону врага и падает возле броневика. За ним второй.

Первой рванула «бомбочка» Кулешова. Взрыв был не из тех, что валит деревья и переворачивает машины, он больше походил на громкий хлопок, сопровождаемый яркой вспышкой. Немецкий броневик дернулся, рядом с ним взметнулся небольшой фонтан земли. Через пару ударов сердца грохнул заряд Климчука. Броневик не разлетелся на куски, не сгорел мгновенно в синем пламени, но экипаж после близких подрывов временно стал слепым и глухим. Это нам и требовалось.

С момента первого выстрела прошло секунд сорок. Немецкий отряд окончательно проснулся.

Но проснулся не как готовый к бою механизм, а как человек, которому во сне дали по роже и тут же опрокинули на пол. В реакции немцев не было откровенной глупости, они действовали, как привыкли при внезапном нападении. Но все-таки с небольшой задержкой, вызванной тем, что сходу не могли оценить обстановку: по ним стреляли вроде бы свои — такой же, как у них, броневик с крестами, такие же мотоциклы.

И это задержка давала нам бесценные секунды.

Сзади уже приближался «Опель».

Я услышал его не сразу, потому что вокруг ревели двигатели, стучали пулемёты, хлопали винтовочные выстрелы и в ушах звенел грохот «бомбочек». Но потом в боковом люке мелькнул знакомый капот с «зигзагом». Смирнов вёл машину ровно, как по ниточке, и рядом с ним в кабине сидел, слегка нагнувшись, Недвигин. Генерал не кричал бесполезных команд в пространство, не махал руками. Он сделал всё, что от него зависело до выдвижения, а теперь его присутствие в головной машине означало: комдив с нами, едет вместе с колонной.

«Опель» проскочил мимо снятого поста, переехав тело часового (мне показалось, что я услышал хруст) и проследовал дальше. За ним на опасный участок въехал первый грузовик с ранеными. Усталый водитель вцепился в руль, как утопающий в спасательный круг. Когда машина проезжала мимо меня, я успел увидеть в кузове кого-то из медиков, кажется, Рябинина, сидевшего у переднего борта. Он не даже не посмотрел на поляну. Всё его внимание было отдано раненым. Конечно, он не мог лечить их на ходу. Но в этот миг было достаточно придержать людей, не дать одному свалиться на другого, не дать сместиться повязкам. Больше в этом грохоте и тряске сделать было невозможно.

За «Опелем» мгновенно пронеслась «полуторка» — первый транспорт с ранеными.

Второй грузовик взял правее, ближе к обочине, объезжая раздавленный труп часового, и его кузов качнуло на выбоине. Изнутри донёсся сдавленный стон десятка человек, которых одновременно резануло болью.

Показался третий грузовик.

Немцы начали отвечать осмысленнее.

Сначала несколько винтовочных выстрелов грохнули из — за берёз, где успела укрыться часть немецкого отряда. Пули щёлкнули по лобовому листу нашего броневика и ушли рикошетом. Потом у второго «Мерседеса» ожил ручной пулемёт. Я увидел вспышки у задних колес. Но этот «МГ» не стал тупо долбить по броне, а взял чуть левее — по грузовику с ранеными. Очередь прошла над ним, ударила в деревья на другой стороне, выбивая из коры светлые щепки.

Кулешов и Климчук бросили вторую порцию «бомбочек». На этот раз они целились не в броневик, а в грузовики у рощи. Но до них было почти полсотни метров и заряды не долетели. Первый рванул на середине поляны. Второй упал у берёзок и не взорвался — шнур продолжал гореть. Какой-то немец увидел это, рванулся в его сторону, но успел сделать всего два шага — упал от очереди Круглова. Взрыв перебил тонкое деревце у основания, осыпал ближайших немцев землёй и щепой, заставил залечь, и всё это вместе дало нашей колонне еще несколько секунд.

Наши пулеметчики на мотоциклах грамотно распределили сектора: Круглов стрелял по краю берёзовой рощи, не давая немцам поднять головы, Седых вёл огонь по промежутку между немецким броневиком и грузовиками, где то и дело мелькали тёмные фигуры. Зимин сидел в седле, пригнувшись над рулём, и смотрел то туда, куда стреляет Круглов, то на дорогу, проверяя, не перекрыта ли она, не застряла ли очередная машина, не пора ли дать знак отхода. Платов привстав на подножках, вел огонь из автомата, пытаясь попасть в смотровой люк вражеского «Sd.Kfz. 221».

Сначала я не понял, зачем Платов это делает, но потом, увидев дым из выхлопной трубы, догадался — вражеский броневик завел двигатель, и сержант пытается достать водителя.

— Броневик! — крикнул я Панкратову. — Он завелся!

— Вижу! — ответил Матвей.

Он дал очередь по башне, по смотровым щелям, по правому борту. Пробития брони Панкратов не ожидал, но надеялся, что каждый удар свинца по стали стеганёт по нервам сидящих внутри людей. Пули высекали искры, со звоном уходили рикошетами вверх. Пулемётчик немецкой машины получил очень простой выбор: либо сидеть пригнувшись и ждать, либо подняться к прицелу, рискуя получить пулю в лоб. Он выбрал первое — «Sd.Kfz. 221» огонь не открывал. Для нас это было достаточно.

Четвёртый «ЗИС-5» въехал на опасный участок под более плотным огнём. Немцы за берёзами и за грузовиками начали стрелять чаще, но всё ещё не могли дать полноценный ответ. Их мотоциклы были уничтожены, броневик подавлен, возле «Мерседесов» лежали убитые и раненые, а каждый, кто пытался приподнять голову, попадал под перекрёстный огонь Панкратова, Круглова и Седых. Тем не менее, на борту и дверце кабины «ЗИСа» появилось несколько дырок, и, скорее всего, пули зацепили кого-то внутри — в кузове хрипло закричали, но водитель не сбросил газ. Я увидел, как он дёрнулся при попадании, но руки остались на руле. Он помнил приказ: не останавливаться ни в коем случае. И выполнил его.

Климчук выбежал вперед и метнул «бомбочку», стараясь добросить ее до «Мерседеса». Она не долетела до цели на каких-то пять метров. Но на этот раз я ясно разглядел: машина дёрнулась после взрыва, и осела на спущенных колесах.

В этот момент башня немецкого «Sd.Kfz. 221» начала поворачиваться в нашу сторону. Видимо стрелок увидел, что наши пулеметчики отвлеклись на подавление засевшей в роще пехоты, и решил бросить на стол козырь. Я похолодел. Если он сумеет навести ствол на дорогу, то превратит проезд колонны в кровавое месиво.

— Матвей, броневик снова ожил! — заорал я во всю мощь легких.

— Держу его! — спокойно ответил Панкратов.

Он дал очередь по немецкому броневику, но его башня всё равно продолжала поворачиваться. Пули Матвея били по броне, высекали искры, заставляли немецкого стрелка держаться ниже, но движение продолжалось. Тогда Кулешов, тоже заметивший этот маневр, поджёг шнур «бомбочки», пригнулся, под огнем немецких пехотинцев из рощи подбежал поближе, и метнул заряд точно под днище «Sd.Kfz. 221».

Взрыв ударил почти сразу. Кулешова отбросило в сторону.

Немецкий броневик не перевернуло и не разорвало. Зато его нос подпрыгнул почти на полметра, правое переднее колесо оторвалось, двигатель заглох. Башня остановилась, не дойдя до нужного сектора стрельбы. Из — под корпуса повалил черный дым, водительский люк распахнулся, из него выпал немец и попытался отползти от машины. Панкратов долбанул по члену экипажа длинной очередью, не давая ему добраться до своих.

— Получил, сука! — злобно прошипел Панкратов, и принялся менять ствол.

Тут на дороге, с большим отрывом от предыдущих, появился пятый, замыкающий грузовик. Он ехал медленно. Слишком медленно. Я узнал тот самый «ЗИС–5» с подтекающим радиатором, который раньше уже приносил нам дополнительные проблемы. Видимо, ночная дорога, тряска и спешка снова сказались на его работоспособности — двигатель гудел с надрывом, постоянно норовя заглохнуть. И в этом была основная опасность: машина могла встать прямо напротив поляны.

— Матвей, прижми их там всех! — заорал я. — Пятый еле ползет!

— Понял! — ответил Панкратов, торопливо запихивая в кожух свежий ствол.

Немцы тоже заметили последнюю машину.

И сконцентрировали на ней весь огонь. Из — за берёз ударили винтовки, потом снова ожил ручной пулемёт, уже с другого места — ближе к броневику. Пули прошлись по дороге перед «ЗИСом», выбивая фонтанчики земли, одна ударила в капот, оставив в металле рваную дыру, другая пробила борт кабины. Водитель машинально пригнулся, и машина вильнула в сторону.

Я не мог ему крикнуть. Не мог оказаться рядом и поддержать. Всё, что я мог, — прикрыть его собой. Врубив первую передачу, я двинулся вперед, закрывая дорогу от выстрелов из рощи. По броне градом забарабанили пули. Панкратов ойкнул и сполз с сиденья.

Я услышал вскрик товарища не ушами, а словно почувствовал кожей.

И в этот момент Зимин встал в полный рост и долбанул из автомата одной непрерывной очередью по вражескому пулемету. Тот сразу заткнулся. Круглов и Седых усилили огонь по рощице, Кулешов и Климчук метнули последние «бомбочки» — уже не стараясь ни в кого попасть, а чтобы создать между немцами и дорогой завесу.

Мотор «ЗИСа» снова взревел, грузовик дёрнулся, выровнялся, и рванул мимо нас дальше по просёлку. У заднего борта я заметил Катю Соболеву. Она стояла на коленях, прижимая к носилкам раненого, совсем молодого парнишку, с забинтованной головой, закрывая его своим худеньким телом. Её лицо было белым, в глазах стоял ужас, но она даже не пригнулась.

Машина качнулась на выбоине, прибавила скорости и нырнула за изгиб дороги.

Зимин огляделся и поднял левую руку. Платов увидел жест сразу, перекинул автомат на спину, плюхнулся на седло и начал выворачивать руль мотоцикла, слегка подгазовывая. Кулешов прыгнул на сиденье за ним, судорожно схватившись за пояс сержанта. Круглов дал последнюю очередь по берёзовой роще, срезав немца, пытавшегося выскочить из — за повреждённого грузовика, Климчук уселся за Зиминым, и оба мотоцикла начали выбираться на дорогу.

Я задержал броневик на месте ещё несколько секунд, прикрывая товарищей бортом.

Это были самые длинные секунды боя, потому что колонна уже проехала, и инстинкт говорил: беги, задача выполнена. Но разум требовал задержаться, пока парни не скроются.

Немцы, увидев, что мы уезжаем, открыли огонь из всего, что у них ещё могло стрелять: из — за берёз ударили винтовки, опять подал голос пулемет. Пули звенели по броне, визжали рикошетами. Одна ударила в край смотрового люка так близко, что я непроизвольно втянул голову в плечи.

Панкратов наверху пошевелился и пробурчал так тихо, что я едва услышал его за гулом двигателя.

— Володя, ещё одну очередь.

— Уходим, Матвей! — резко ответил я. — Колонна прошла!

Я включил передачу, нажал на газ, и рванул броневик с места, выбрасывая из — под колёс комья земли. Пули продолжали стучать по корме.

Дорога впереди была свободна.

За спиной остался вражеский отряд, пусть и не уничтоженный полностью, но понесший такие потери, что о погоне за нами немцы могли забыть.

Панкратов приподнялся в башне, снял немецкую каску и, осмотрев ее, сказал:

— Она мне, получается, жизнь спасла! Пуля прошла по касательной.

— Ну, вот, Матвей, — ответил я, глядя на дорогу и радуясь, что напарник уцелел. — А ты надевать не хотел!

— Но она всё равно — железная немецкая дрянь, — сказал Панкратов и нервно рассмеялся.

Мы догнали мотоциклы и поехали вместе. Рассвет окончательно вступал в силу, отнимая у сумрака стволы сосен, кусты дикой малины, мокрую от росы траву на обочинах, лица разведчиков и следы боя на бортах машин.

Мы выиграли у врага всего несколько часов спокойствия и десяток километров безопасного пути.

Я вёл броневик в хвосте колонны, удерживая дистанцию до замыкающего грузовика, того самого бедолаги с повреждённым радиатором, который уже дважды доставлял нам неприятности. В открытом кузове лежали тяжелораненые. Я видел через смотровую щель небольшие кусочки: край борта, чью — то поднятую руку, склонённую голову медсестры, белые пятна повязок. Каждый раз, когда грузовик подпрыгивал на очередной выбоине, люди стонали, носилки сдвигались, медсестра наклонялась, пытаясь удержать ближайшего, но машина упрямо ползла дальше, рыча мотором так, будто сама не верила, что ещё способна двигаться.

Зимин и Платов, посовещавшись прямо на ходу, укатили в голову колонны. И это было правильно — без мощного дозора с пулеметами ехать дальше было нельзя.

Панкратов сидел в открытой башне, и смотрел во все стороны, но чаще всего оглядывался назад. Мы не разговаривали. Внутри броневика при работающем двигателе обычная речь превращалась в бесполезное шевеление губами, а кричать без нужды не хотелось.

Колонна ехала медленно. Не потому, что Смирнов жалел машины, хотя, в общем, наверняка, жалел, и не потому, что водители устали, хотя устали все до одури. Просто быстрее было нельзя — дорога не стала лучше, залитые жидкой грязью ямы с завидной регулярностью перемежались кочками. Просёлок то нырял между зарослей ольхи, то забирался в молодой березняк с красивыми, как на открытке, белыми стволами, и ярко — зелеными листьями. В низинах пахло болотной прелью, стоячей водой и гнилой травой, по бортам машин с неприятным скрежетом скользили ветки кустов. Иногда лес отступал на несколько десятков метров, открывая прогалины, и тогда утренний свет резал глаза после полумрака, но почти сразу дорога снова уходила в чащу, где было душно, сыро и тесно.

Мы проехали километров пятнадцать, может, немного меньше, когда грузовик передо мной вдруг начал терять ход. Сначала я заметил, что расстояние между нами сокращается быстрее обычного, хотя я не газовал. Потом из — под капота «ЗИСа» потянулся пар, густой, белёсый, сразу заметный на фоне тёмного леса. Машина дёрнулась, прокатилась ещё несколько десятков метров, взревела мотором и замерла посреди дороги, чуть накренившись правыми колёсами в разбитую колею.

Я успел затормозить, едва не уперевшись носом в задний борт.

— Кажись у него что — то с движком, — сказал Панкратов. — Пойти глянуть?

— Нет, ты за тылом смотри, — ответил я, глуша мотор. — Я сам проверю.

Когда я вылез из тесной стальной коробки, звуки вокруг показались неправдоподобно громкими: где — то стрекотали птицы, шумели листья на ветру, в кузове тяжело дышали раненые, радиатор шипел, словно злобная змея.

Первым делом я заглянул через борт, встретившись взглядом с Катей.

— Ну, как вы тут? В общем и целом? Справляешься?

— Очень тяжело, Володя. Постоянно трясет, ребятам больно, а помочь я им ничем не могу, — с тяжелым вздохом ответила медсестра. — Но ребята — молодцы! Не жалуются, не ругаются.

Я оглядел лежащих раненых — здесь их было двенадцать. Все молодые, безусые, бледные, с черными кругами под глазами. Парни молчали, никак не комментируя остановку. Только один из них, с сержантскими треугольниками на петлицах, сказал хриплым басом:

— Это ты нас прикрыл при прорыве? С меня магарыч, земляк! Думал — всё, хана. Ан нет — ещё поживем!

— А что там случилось, Володя, почему стоим? — спросила Катя, машинально поправляя повязку на ближайшем раненом.

— Похоже, что движок закипел! — ответил я и пошел к кабине.

Водитель, молодой парень с запавшими глазами и серым лицом, сидел за рулём, навалившись на руль всем телом, и смотрел на капот остановившимся взглядом.

— Движок стуканул? — спросил я.

— Нет, не успел, — глухо ответил водитель, не отрывая взгляда от струйки пара. — Я успел заглушить. Он с утра перегревался. Но я думал, дотянем.

— Давай, дружище, ищи дырку в радиаторе, а я принесу воды, — предложил я.

Вернувшись к кузову, спросил сразу у всех:

— Вода есть?

— Почти у каждого по фляге, — ответил сержант. — Ночью на привале запаслись.

— Поделитесь? — спросил я. — Если сейчас в радиатор не долить, двигатель точно стуканет.

Раненые переглянулись.

Со стороны уехавшей колонны раздался треск мотоциклетного мотора. Выяснять, что случилось, приехал Зимин и Смирнов. Лейтенант даже не стал ничего спрашивать — ему хватило одного взгляда на парящий капот.

— Водитель говорит, что заклинивания не произошло, товарищ лейтенант, — сказал я. — Нужно воды долить и поедем.

— А что толку? — вздохнул Смирнов. — У этого «ЗИСа» радиатор пробит ещё во вчерашнем бою. Надо бы его разобрать, найти дырку, да запаять. Но где и когда это делать?

— Воду найти можно, Лёшка, — сказал Зимин. — Тут неподалеку хутор есть. В стороне от дороги.

— Это где вы детей видели? — уточнил Смирнов.

— Он самый, — кивнул Зимин. — Нам всё равно надо где — то заховаться, чтобы к Клённикам не лезть наобум.

— Да, еще ведь эти чертовы Клённики, — помотал головой лейтенант.

— Прямо туда колонну вести нельзя, товарищ лейтенант, — сказал я. — Если немцы хоть немного соображают, они поставят заслон именно там. Деревня на холме, обзор хороший, перед ней ручей и мостик.

— Зима, ну — ка, напомни мне, сколько немцев вы видели! Которые в том направлении ехали, — сказал Смирнов.

— Четыре танка, до роты мотопехоты, батарея гаубиц, взвод сапёров, — перечислил Зимин. — Может к ним за сутки еще кто — нибудь присоединился.

— А если они не стали вставать в Клённиках, а двинулись дальше, к Пинску? — как бы рассуждая вслух, сказал Смирнов.

— Это гадание на кофейной гуще, Лёш, — пожал плечами Зимин. — Короче, без разведки туда лучше не соваться. А чтобы ее провести, надо спрятать грузовики. Лучшее место — на хуторе покойного Игната.

— Да понял я, понял, — кивнул Смирнов. — Ладно, давайте о более насущном: грузовик дальше поедет? Или лучше его бросить, а раненых на другие перегрузить? А то нам тут долго стоять нельзя — может быть погоня.

— Да, вполне может быть и погоня, — уныло согласился Зимин. — Мы немчуру хорошо проредили, но их там еще больше половины осталось. И техника у них хоть и повреждена, но ведь не уничтожена.

Я оглянулся на грузовик. Водитель «ЗИСа» по — прежнему неподвижно сидел в кабине и всё так же смотрел на капот. У него был вид человека, который выпал из текущей реальности, потому что задолбался искать решение многочисленных проблем.

— Сколько тебе нужно воды для радиатора? — громко спросил Смирнов, подходя к кабине.

— Ведра два, — встрепенулся водитель, услышав вопрос. — Но там течь, товарищ лейтенант. Через пару километров снова доливать придётся.

— Ребята решили скинуться! — сказала из кузова Катя. — Вот, возьмите фляги.

Раненые принялись передавать вперед свои фляжки. Обрадованный водитель наконец — то вылез из — за руля, открутил пробку радиатора прямо голыми руками, и принялся доливать воду.

— Мы слышали, вы хотите на какой — то хутор заехать? — спросила Катя, попеременно глядя на меня и Смирнова. — Он скоро будет? И там есть колодец? А то парни скоро пить захотят.

— Колодец там есть, — ответил я. — Хутор километрах в…

Я оглянулся на Зимина, потому что с трудом представлял, сколько еще ехать до хутора.

— До хутора примерно десять километров, — сказал сержант и добавил, подойдя вплотную к борту: — Потерпите, ребята, скоро будет привал. И спасибо вам за воду!

Залив радиатор, водитель «ЗИСа» дождался падения температуры и попытался завести двигатель. Где — то с пятой попытки ему это удалось. Мотор работал неровно, с надсадным кашлем, но пока этого было достаточно.

Мы догнали колонну только минут через пять. Зимин и Смирнов укатили вперед, докладывать генералу о происшествии. Мне велели ни в коем случае не бросать грузовик, прикрывать его до особого распоряжения.

Дальше двигалась ещё медленнее. Замыкающий грузовик часто сбрасывал скорость, но те, кто ехал перед ним, предупрежденные лейтенантом, тоже замедлялись, не давая «инвалиду» отстать. Эта сумасшедшая езда — то ускорение, то торможение, дико меня раздражала — проще еще раз в атаку сходить, чем так плестись.

Лес вокруг постепенно менялся. Березняк становился гуще, в низинах всё чаще попадалась ольха, а дорога то прижималась к кустам, то выходила на небольшие открытые участки.

Часа через полтора, когда я уже готов был завыть от этих нелепых дерганий, колонна начала замедляться. Замыкающий «ЗИС» взревел двигателем, прокатился ещё несколько метров и остановился. Я тоже притормозил, оставляя между нами и грузовиком место для манёвра, и только тогда понял: впереди что — то нашли. Не засаду, конечно, иначе уже бы вовсю стреляли. Через несколько минут появился Круглов. Он быстро шёл вдоль колонны, пригибаясь у окошек кабин, что — то коротко говоря водителям и, добравшись до нас, махнул рукой в сторону головного «Опеля».

— Нашли поворот к хутору, Володя, — сказал он. — Зимин узнал место. Сейчас ребята проверят путь, и начнем загонять туда машины.

— Понял, — ответил я. — А скрыть следы догадались?

— Не один ты такой умный, Володь, — усмехнулся Круглов. — Смирнов приказал Платову и Седых остаться и тщательно замаскировать въезд. Мишка там сейчас ветки рубит, здоровенный веник собирает.

— А наш грузовик по той дороге пройдёт? — спросила из кузова Катя, перегнувшись через борт.

Круглов посмотрел на парящий капот «ЗИСа», на водителя, который вылез из кабины и стоял рядом, будто боялся, что если отойдёт, машина немедленно развалится на куски, потом пожал плечами.

— Должен пройти, — сказал Круглов. — Мы на «Опеле» два дня назад там проехали.

Круглов ушел. А мы остались ждать. Водитель замыкающего грузовика явно нервничал — то садился за руль, то снова вылезал, заглядывал под капот, трогал ладонью решётку радиатора, словно пытался уговорить «железо» потерпеть ещё немного. Катя присела у переднего борта, держась тонкими пальчиками за верхнюю доску. Лицо у неё было настолько усталое, что казалось не девичьем, а старушечьим. Только голубые глаза по — прежнему оставались внимательными.

Панкратов сидел неподвижно, как скала, чуть повернувшись назад, и вглядывался в дорогу за нами. Иногда он наклонял голову, прислушиваясь, но вокруг были только лесные звуки, и тяжёлое дыхание раненых. Немецкая погоня пока не показывалась.

Только через полчаса в голове колонны раздался гул двигателя. Потом завелась вторая машина, третья… Грузовики медленно двинулись вперед. Водитель «ЗИСа» оживил мотор только с пятой попытки. Я подождал, пока он отъедет метров на двадцать, и двинулся следом. Поворот к хутору открылся внезапно, и если бы я ехал один и на приличной скорости, то, вероятно, вообще проскочил бы мимо, даже не повернув головы.

Ответвление почти сразу терялось за толстыми стволами сосен. Не дорога, не просека, а узкий, заросший травой проезд, по которому иногда проезжали телеги. Рядом с поворотом стоял «Цюндапп», а рядом работали Платов и Седых — один нарезал ножом еловые лапы, второй таскал их к дороге и складывал в кучу.

Мишка Седых махнул рукой, когда мы проползали мимо. Я ответил кивком, хотя он не мог заметить этого жеста. Броневик с трудом вписался в поворот, ветки хлестали по броне, одна из них ударила Панкратова по лицу, и тот сразу пригнулся, тихонько ругаясь. Я держал руль обеими руками, стараясь вести машину ровно, чтобы не уткнуться носом в ствол сосны — деревья по сторонам узкого проезда, практически тропинки, стояли плотно, как стена.

«ЗИС» впереди то поднимал обороты, то сбрасывал, то почти останавливался, то делал рывок, и каждый раз из открытого кузова доносился общий тяжёлый стон. Катя держалась за борт и одновременно пыталась придерживать ближайшие носилки. Ещё одна такая поездка, и Рябинин будет считать не тех, кто доехал, а тех, кто не выдержал.

Минут через десять сквозь запах хвои и горячего железа пробилась вонь старой гари. Значит, хутор уже близко.

Лес начал редеть. Впереди появился просвет, сначала узкий, потом шире, и вскоре перед нами открылась знакомая поляна. Хутор Игната выглядел почти таким же, как я его запомнил — небольшой, зажатый лесом со всех сторон. Изба — пятистенок — потемневшие от времени сосновые брёвна, маленькие окна с резными наличниками, соломенная крыша, чёрная от старости. У колодца деревянный ворот и бадья на верёвке. Плетень ограждал огород, где на неровных грядках торчали вершки картошки и лука. У стены уцелевшего сарая по — прежнему стояла телега без колёс. От второго сарая остались лишь почерневшие стены — крыша полностью сгорела и провалилась.

И ещё я увидел могилу.

Она находилась между домом и лесом — невысокий холмик свежей земли, кое — как обложенный дёрном, и простой крест из двух жердей. Значит, мальчишка выполнил свое обещание: похоронил Игната.

Передние машины уже вставали по периметру поляну. Зимин стоял возле колодца, показывая что — то Смирнову и Недвигину, видимо, рассказывая о произошедших на хуторе событиях. Рябинин возвышался в кузове первого грузовика, громко требуя не вставать без команды и не суетиться. Голос у врача был злой, но говорил он правильно: если их не придержать, раненые, обезумевшие от дороги и жажды, могли устроить давку.

Замыкающему «ЗИСу» показали на отдельное место, чуть ближе к колодцу. Водитель, доведя машину до «финиша», заглушил мотор и обессиленно опустил голову на руль.

Я поставил броневик у края поляны, так, чтобы ствол башенного пулемета смотрел на въезд. Панкратов слегка довернул «МГ» в нужный сектор.

— Приехали, Володь. Снова эта юдоль скорби, — сказал он с горечью. — Как там дети? Всё еще в лесу прячутся или их забрали?

— Пойду гляну, Матвей, — ответил я, выбираясь из машины. — Посиди пока, посторожи.

— Да, куда я денусь, — вздохнул Панкратов. — Сижу, сторожу…

Я размял ноги, перевесил автомат на спину, поправил пояс с подсумками и пошел к дому. По пути услышал, как Катя негромко говорит раненым:

— Спокойно, мальчики, вода тут есть. Сейчас разведчики наладят раздачу. Только залпом не пейте, слышите? Она из колодца, и может быть холодной.

Она говорила с такой заботой, что раненые спокойно остались на своих местах, даже и не подумав самостоятельно отправиться на «водопой».

— Сестричка, — хрипло сказал раненый сержант, — а привал долгий?

— Пока не знаю, Митя, — ответила Соболева. — Но хоть какой — то. Всё лучше, чем на колдобинах скакать.

— Да тут вообще курорт, — сказал сержант, с трудом приподнявшись и оглядевшись. — Свежий воздух и всё такое… Молочка бы парного…

— Курорт, — с улыбкой кивнула Катя. — С видом на сгоревший сарай. Лежи спокойно, Митя.

Подошел один из санитаров. Заглянул в кузов, оглядел раненых.

— Рябинин в хате перевязочный пункт организовал, — сообщил он. — Тут есть те, кому надо срочно повязку поменять?

— Есть один. Боря Баранов, вон он, у переднего борта лежит.

Санитар оглянулся по сторонам, ища напарника, но тот был далеко — снимал людей с дальнего грузовика.

— Володя, — позвала Катя, увидев меня. — Помоги снять раненого. У него опять кровь пошла.

— Сейчас, — ответил я, и полез в кузов.

Мы с санитаром спустили худенького Борю, с перевязанной грудью, на землю, уложили на носилки и понесли к дому. Внутри уже кипела работа — Рябинин менял повязки, укладывая раненых прямо на большой обеденный стол. Всего в горницу уже принесли троих — стало тесновато.

— В очередь, в очередь! — рявкнул военврач, обернувшись на нас. — Положите вон там!

Когда мы укладывали Бориса на пол у стены, я увидел под лавкой тряпичную куклу. Маленькая, жалкая, забытая не потому, что стала ненужной, а потому, что в спешке её просто не заметили. Я наклонился, достал куклу и несколько секунд держал в руке, не зная, куда деть. Потом положил её на печку возле дымохода.

— Что там? — спросил Рябинин, заметив моё движение.

— Кукла, — ответил я. — Тут дети были. Пятеро. Два мальчика и три девочки. Их родителей немцы убили неподалеку.

Врач оглянулся и посмотрел на печку, потом отвёл глаза.

— И куда они делись? — спросил он каким — то странным голосом.

— Одна деревенская женщина обещала приютить сирот, — ответил я. — Думаю, она их и забрала. Других детских вещей и игрушек в доме нет.

Больше мы об этом не говорили. Раненый на столе застонал, и Рябинин сразу наклонился над ним. Соболева вошла, неся перевязочные пакеты. Она заметила куклу, смотрела на нее несколько секунд, а потом резко отвернулась.

— Катя, сюда, — позвал Рябинин. — Держи края. Астахов, где Астахов? Позовите Астахова, мне нужны ещё руки.

— Сейчас, — ответил санитар и выбежал из дома.

Я последовал за ним.

Во дворе был полный порядок: Коваленко у колодца занимался тем же делом, что накануне вечером — в компании водителей добывал воду. Один поднимал бадью, остальные разливали по флягам и кружкам и разносили по грузовикам.

Дождавшись, когда они напоят всех страждущих, я подошел к колодцу и напился сам. Метёлкин принялся раздавать сухари и консервы — по банке на двоих. Разводить костры для приготовления горячей пищи генерал запретил — нас легко было засечь по столбам дыма.

Рябинин вышел из дома через полчаса. Он вытер тряпкой окровавленные руки, бросил её у крыльца и подошёл к Недвигину и Смирнову.

— Как дела, Борис Львович? — устало спросил Недвигин.

— Двое умерли в пути, один был убит при прорыве, еще четверо в тяжёлом состоянии после тряски, товарищ генерал, — печально сказал Рябинин. — Остальные пока держатся, но это «пока» очень хрупкое. Сколько у нас времени?

— Минимум часа два, — ответил Недвигин, взглянув на солнце.

— Хорошо, тогда я займусь ранеными второй очереди, — сказал Рябинин, и ушёл обратно в дом.

Недвигин почти минуту смотрел на дверь, за которой скрылся врач, а потом медленно повернулся к Смирнову и сказал:

— Лейтенант, надо решить, что делать дальше. Собери разведчиков, будем думать.

Через пять минут возле командиров собрались все свободные от несения караулов: Зимин, Круглов, Кулешов, Климчук и я.

— Значит так, бойцы, надо выяснить, что происходит дальше по дороге! — начал «совещание» генерал. — Вы мне все уши прожужжали про опасность немецкого заслона у Клёнников. Настало время точно выяснить — стоят ли там немцы вообще или ушли к Пинску, а если стоят — то какими силами и на каких позициях. Дальнейшее движение колонны без разведки будет смертельно опасным

— Согласен, товарищ генерал, — кивнул Зимин. — Пока есть время до темноты, надо сходить и всё там разнюхать. И лучше пешком через лес, чтобы не шуметь.

— До Клёнников километров двенадцать — пятнадцать, — припомнил я. — Через лес мы будем до вечера пробираться.

— И что ты предлагаешь, Сошников? — спросил Смирнов.

— Доехать! — ответил я.

— На броневике? — уточнил Смирнов. — Нашумим!

— На мотоцикле! — сказал Зимин. — Вовка прав, а я забыл — по лесу с этими вечными буреломами и заболоченными низинами, мы несколько часов топать будем. Гаврилюк умеет в лесу дорогу находить, но когда он на ноги встанет — неизвестно. Остается мотоцикл. Его и спрятать легче. Подъедем поближе к Клённикам, а дальше ногами. Несколько часов наблюдения за деревней и быстро назад. Как раз к закату вернемся.

После этих слов все посмотрели на солнце, которое подбиралось к зениту — сейчас было около десяти часов утра.

— И на мотоцикле — рискованно! — упрямо сказал Смирнов. — Нарвёмся…

— Ну, ты же сам видишь весь расклад, Лёшка! — тихо вздохнул Зимин. — Мы в такой жо… — сержант покосился на генерала и поправил сам себя: — Мы в такой опасной ситуации, что без рискованных действий не обойтись.

— Ладно, я всё понял, — скрепя сердце, согласился лейтенант. — Кого предлагаешь послать в разведку?

— Кулешов и Климчук — отличные ребята, но спецподготовку не проходили, бесшумно передвигаться и вести скрытное наблюдение их не учили, — с легкой извинительной интонацией сказал Зимин. — Поэтому останутся здесь. Пусть лучше еще «бомбочек» наделают.

— Я готов, Зима! — сделал шаг вперед Круглов.

— И я! — мне не хотелось отставать от товарищей.

Сержант посмотрел на нас обоих по очереди и решил:

— Поедем я и Круглов! Вовка нужнее здесь, за рулем броневика.

— Возьми Сошникова, сержант! — внезапно вмешался генерал. — У него, как я давно заметил, очень нестандартный взгляд на события. В разведке это может пригодиться.

— А броневиком и Круглов может управлять! — кивнул лейтенант, и хлопнул по плечу как — то сразу поскучневшего Петю. — Вот и разобрались! Действуй, Зима!

Круглов вздохнул, как обиженный ребенок, у которого отобрали конфетку, но спорить не стал — вовремя вспомнил, что он боец Красной Армии и должен слушать приказы старших по званию.

Недвигин снял с шеи бинокль в потёртом кожаном чехле, явно не новый, но ухоженный, с ремешком, потемневшим от пота. Генерал держал его несколько секунд в руках, словно прощаясь, потом протянул Зимину.

— Возьми, сержант, — сказал комдив. — Одними глазами вы там много не увидите.

— Спасибо, товарищ генерал, — ответил Зимин, бережно принимая бинокль. — Я его обязательно верну.

— Верни вместе с собой, — сказал Недвигин. — Бинокль мне без вас не нужен. Вы там, главное, не геройствуйте, не ищите боя, не пытайтесь доказать, что двое могут заменить взвод. Мне нужна информация, а не подвиг.

— Понял, товарищ генерал, — кивнул Зимин. — Мы не за славой едем, а посмотреть, стоит ли лезть в ту дырку.

— А у тебя, Зима, «посмотреть» иногда заканчивается перестрелкой, трофеями и новой головной болью для командования, — добавил Смирнов, глядя почему — то не на Зимина, а на меня.

— Это когда обстоятельства удачно складываются, — усмехнулся Зимин.

— Удачно, — повторил Смирнов и тоже усмехнулся. — Постарайтесь избегать этих обстоятельств.

— Время, — продолжил Недвигин, снова взглянув на солнце. — До темноты вы должны вернуться. Но если обнаружите немцев, наблюдайте столько, сколько нужно для понимания обстановки, не торопитесь.

— Есть, товарищ генерал, — опять кивнул Зимин.

Подготовка заняла всего пару минут. Я проверил автомат и «Вальтер» в кармане, магазины в подсумках, поправил финку в сапоге и наполнил флягу у колодца. Панкратов, так и сидевший в башне, смотрел на меня сверху, хмуря брови, и по его лицу было видно, что он жутко недоволен моим уходом без него.

— Ты, значит, к Клённикам, а я тут остаюсь? — недовольно спросил Панкратов.

— Ну, что поделать, Матвей, — ответил я. — Кто — то ведь должен здесь оборону держать. С тобой Круглов останется. Не дай ему машину сломать!

Панкратов посмотрел через двор на открытые кузова грузовиков, на Катю Соболеву, которая стояла у своего «ЗИСа» и поила раненого из кружки, на Рябинина, вышедшего на крыльцо, на свежую могилу между избой и лесом. Потом снова перевёл взгляд на меня.

— Ага, по рукам буду бить, чтобы не совал их куда не следует, — пошутил Панкратов и сразу посерьезнел. — Удачи вам с сержантом! Ни пуха, ни пера!

— К чёрту! — усмехнулся я, но на душе веселей не стало.

От броневика пахло горячим металлом, маслом и бензиновым выхлопом — смесью запахов, которая за последние дни странным образом стала почти «родной». Трофей был для нас надежным подспорьем в боях и уже несколько раз доказал преимущество брони перед пехотой. Но сейчас он оставался на хуторе, а мы с Зиминым отправлялись в разведку, имея только мотоцикл, пару автоматов и бинокль, от чего я чувствовал себя голым.

Зимин ждал у «Цюндаппа», с которого уже сняли пулемет и патроны к нему — для обороны хутора они были нужнее, чем нам. Сержант проверил бак, шины, крепление коляски, потом снял с руля какую — то застрявшую травинку и раздражённо бросил её на землю, словно именно она могла выдать нас немцам. Бинокль Недвигина он попытался засунуть себе за пазуху, но потом передумал и передал мне.

— Держи, Вовка, — сказал Зимин. — Будешь нашими глазами. Только не урони. Ценная вещь, за её повреждение нас обоих вые… — сержант кашлянул и закончил: — в общем, ругать будут. Сильно.

— Сберегу! — ответил я, надевая ремешок на шею и залезая в коляску.

— План на движение такой: едем, смотрим в оба. Я — вперед. Ты — во все стороны, и обязательно назад, — сказал Зимин. — Как бы нас погоня не настигла. Близко к деревне не суёмся. Как только увидим ее на холме — оставляем мотоцикл и дальше пешедралом. Если все — таки нарвемся на немцев — бросаем «коня» и бежим влево. Обязательно влево! Понял?

— Понял, Зима, — сказал я. — Ты только учти, что дальше поля пойдут.

— Учи учёного! Я те места помню не хуже тебя! — буркнул Зимин. — Пока дорога будет тянуться через лес, едем быстро. Как начнутся поля — смотрим. Если надо, спрячем мотоцикл раньше.

Недвигин подошёл к нам перед самым выездом. Смирнов шёл рядом, но говорил только генерал.

— Ещё раз, сержант, главная задача разведки — не просто установить присутствие противника, а понять его диспозицию. Где пехота, где артиллерия, где бронетехника, как они используют деревню, мост и холм. И в какую сторону развернуты их позиции.

Последняя фраза заставила меня поднять на комдива глаза. Генерал не случайно сказал именно это. Он четко осознавал, что немецкий отряд стоит в Клённиках не для того, чтобы поймать нашу колонну. Когда они выдвигались в направлении Пинска, колонны даже существовало. Для них мы были случайностью. Их задача была гораздо шире: обеспечить фланг 3–й танковой дивизии при прорыве на Малориту.

Мы выехали с хутора под настороженными взглядами раненых, ясно понимавших, что от нашего возвращения зависело, будут ли они жить.

У поворота с «тропинки» на просёлок Платов и Седых уже закончили свою работу — следов от колес на земле не осталось. Седых сидел в коляске «Цюндаппа», замаскированного в кустах, пригнувшись к пулемету. Платов стоял чуть в стороне, держа дорогу под наблюдением.

— Ну, как тут у вас, Толя? — спросил Зимин сержанта.

— Ти — ши — на! — по слогам произнес Платов. — Никакого движения в обе стороны. А ты, я так понимаю, в разведку?

— Верно догадался! Всегда умён был! — подколол приятеля Зимин.

— Удачи, парни! — Платов махнул рукой, а Зимин ответил коротким кивком.

Первые километры проехали быстро. «Цюндапп» преодолевал рытвины гораздо жестче, чем броневик, сиденье коляски долбило меня по копчику. Зимин вёл уверенно, выбирая более твёрдые места, объезжая продавленные гусеницами глубокие колеи, заполненные жидко грязью, не лез в густую траву у обочины, где можно было наткнуться на корень.

Местность вокруг постепенно менялась. Появлялось всё больше полей. Сначала это были небольшие полосы овса, неровные, с бурьяном по межам и кустами на дальнем конце. Потом дорога вышла к пшеничному полю, раскинувшемуся почти до горизонта. Колосья только начали наливаться, равнина медленно колыхалась под ветром, как волны на зеленом море. Кое — где среди пшеницы алели маки — яркие, как капли крови на мундирном сукне. Я глядел на эти цветы и думал, что война особенно мерзка тем, что идёт не в пустыне, а среди такой красоты.

— Каждый раз смотрю и злюсь, — сказал Зимин, не отрывая глаз от дороги.

— Почему злишься? — спросил я, стараясь говорить громче, чтобы перекричать мотор.

— Было бы вокруг вонючее болото и гнилые пни… А тут поля, маки, берёзки… — покосившись на меня, ответил Зимин.

— Людей не видно, — сказал я.

— Вот это и злит больше всего, — сказал Зимин. — Будто их кто — то с картины стёр, а всё остальное оставил.

Вскоре дорога заметно улучшилась. Ямы и рытвины не исчезли совсем, но попадались реже, грунт стал плотнее, колёса уже не проваливались на каждом десятке метров, и «Цюндапп» мог бы пойти быстрее, но Зимин держал прежнюю скорость. Через полчаса впереди, за полями, из — за горизонта начал вырастать тот самый холм с домиками на вершине.

Клённики.

Зимин остановился ещё до того, как холм стал виден полностью.

— Всё, дальше пойдем пешком, — сказал сержант. — Видишь вон тот перелесок слева? Там спрячем мотоцикл.

Мы свернули на старую узкую колею, оставленную телегами, уходящую к перелеску вдоль межи. «Цюндапп» качнуло, коляска подпрыгнула на кочке, я ударился локтем о борт, самым «нервом», и зашипел от боли. Через сотню метров колея полностью пропала, под колесами шуршала высокая трава. Выбрав место между берёзами и кустами лещины, Зимин загнал машину поглубже и заглушил движок. Вряд ли в таком месте кто — нибудь обнаружил нашего «железного коня», однако мы всё равно забросали его ветками и травой, стараясь скрыть блеск металла, прямые линии и чёрные пятна резины.

— Пожалуй, хватит, — сказал Зимин, отступив на несколько шагов и прищурившись. — Если специально не искать, хрен увидишь. Кусты как кусты.

— Следы остались, — отметил я.

Зимин посмотрел на примятую траву, и поморщился.

— Надеюсь, у немцев не так много любознательных придурков, которые полезут в чистое поле и наткнутся на едва заметные колеи. Всё, Вовка, пошли.

Дальше мы двигались пешком. Сначала вдоль перелеска, потом краем поля. Здесь не было бурелома, земля была ровной, поэтому до деревни добрались быстро. Точку для наблюдения выбрали почти сразу — небольшая ложбинка выходила к ручью, и в месте их встречи всё заросло высокой травой и осокой.

Зимин подполз к краю ложбины, осторожно, чуть ли не по одной, раздвинул травинки, и выглянул. Я за ним. Отсюда открывался вид на мостик и нижнюю часть холма, но самой деревни видно не было.

У моста стояли немцы. Пехота. Всего несколько человек — двое у ближнего конца, двое у дальнего. Они вели себя довольно расслабленно — карабины висели на плече.

Мостик полностью изменился — у опорных столбов появились раскосы, сколоченные из свежих брусьев. Настил выглядел гораздо толще, чем я помнил — новые доски прибили поверх старых.

Я достал из футляра бинокль и приложил к глазам. Стали видны свежие следы от гусениц на досках настила,

— Мост укрепили, — сказал я, не отрываясь от окуляров. — И на нем остались следы тяжёлой техники. Значит, танки и артиллерийские тягачи уже за ним. Это не передний край. Это тыловой пост.

— Вот и я так думаю, — согласился Зимин. — Они нас не ждут. Иначе тут бы стояли пулемёты, или хотя бы одно орудие на прямой наводке. А здесь только пехота, прикрывающая переправу.

— Так они вообще про нашу колонну ничего знать не могли, когда сюда шли, — сказал я. — Их же направили фланг держать.

Я ещё раз внимательно осмотрел ближний берег, низкие берега ручья, подход к мосту, дорогу, уходящую на холм. Немцы на посту не суетились. Неторопливо прохаживалисьвзад — вперед, лениво обмениваясь репликами.

— Сколько насчитал? — спросил Зимин.

— Четверых, — ответил я. — Двое с одного конца, двое с другого. И может, ещё двое в кустах у дальнего края — там как — то подозрительно ветки качаются, не в такт с ветром. Но отсюда плохо видно. Однако никакой техники поблизости точно нет. Запах чуешь?

— Ничего не чувствую, — сказал Зимин, потянув ноздрями воздух.

— В том то и дело — стоял бы там хоть один танк или бронетранспортёр, тянуло бы выхлопом и машинным маслом — ветер в нашу сторону дует, — сказал я.

— Ладно, давай еще понаблюдаем, — сказал Зимин. — Чтобы точно знать.

Мы дождались смены караула — из тех самых подозрительных кустов вылезли сразу четыре солдата и унтер. За ними я успел увидеть край палатки. Значит, сменщики отдыхали прямо рядом с постом. Удобно — не нужно солдат из деревни гонять.

Через полчаса Зимин, «сканируя» подходы к мосту, обнаружил замаскированное пулеметное гнездо. Выходило, что немцы отнеслись к охране тылового объекта серьезнее, чем нам показалось вначале. Все — таки этот мостик, при всей своей неказистости, был единственным связующим звеном между передовым отрядом и основными силами танковой дивизии Вермахта.

Изучив обстановку вокруг переправы, мы сменили точку обзора. Туда пришлось ползти, потому что между нами и деревней оставалось открытое поле, и любая фигура на фоне зелени сразу бросалась в глаза.

Новое место оказалось лучше. Нам открылись весь склон холма, подножие с ручьём, дорога, поднимающаяся к деревне, огороды и часть единственной улицы на вершине. Крыши, крепких, сложенных из брёвен домов, крытые потемневшей от времени дранкой, чуть — чуть расплывались и дрожали — над ними сгустился горячий воздух. Пугала в огородах шевелили рукавами, словно помахивая кому — то невидимому. Но вот живых людей видно не было. Ни женщин у колодца, ни стариков на завалинках у забора, ни детей, и даже собак и кур. Над дворами не вились дымки летних кухонь. Казалось, что деревня вымерла.

— Пусто, — сказал Зимин, после долгого разглядывания деревни в бинокль. — Или всех жителей по домам разогнали, или… даже думать не хочется, что с ними сделали…

Следующие два часа мы, почти не разговаривая, внимательно наблюдали за обстановкой, меняясь каждые десять — пятнадцать минут. Один брал бинокль, второй давал отдых глазам, попутно следя за ближними подступами к нашему укрытию. Время двигалось странно: вроде бы тянулось липко и медленно, как смола, а потом вдруг оказывалось, что солнце уже прилично сдвинулось, тень от куста стала короче, локти затекли, губы пересохли, а в голове пляшут картинки — крыши, заборы, окна, кусты, огороды и немецкие каски у моста.

В какой — то момент я увидел, как на дальнем краю деревни мелькнула фигура в серой форме и исчезла между домами. Потом в чердачном окошке сельсовета что — то блеснуло.

— Зима, похоже, что на чердаке засел наблюдатель! — сказал я. — Оптика бликует.

— Стало быть, засела немчура в деревне, засела… — пробурчал Зимин, забирая бинокль. — Глянь — ка, действительно сидит — там в глубине какое — то светлое пятно шевелится. Наверное, лицо.

Зимин повел окулярами вдоль линии огородов и вдруг замер. Видимо обнаруженное настолько его поразило, что он вообще перестал двигаться.

— Что нашёл? — почему — то шепотом спросил я.

— Погоди, — ответил Зимин. — Не сбивай.

Он смотрел ещё минуту, потом передал бинокль и ткнул пальцем в нужное направление.

— Вон тот дом с покосившимся забором видишь? — спросил Зимин.

— Вижу.

— Правее от него кусты. За кустами стожок сена. Смотри не на него, а чуть ниже. Там тень неправильная. Если бы солнце не сместилось, хрен бы я ее увидел.

Я поймал в окуляры дом, забор, кусты, потом медленно увёл бинокль ниже и увидел сначала именно тень. Слишком ровную, слишком плотную для обычного кустарника. Потом в этой тени проявилось колесо. Не тележное. Большое, стальное, обрезиненное. Затем рядом проступил лафет, щит, ствол. Я задержал дыхание, сместил бинокль дальше и нашёл второе орудие, спрятанное лучше, но всё равно выдававшее себя слишком правильной формой. Потом третье. Четвёртое я не сразу разглядел, но понял, что оно там есть, по тому, как лежали ветки.

— Орудия, — сказал я. — Замаскированные.

— Сколько? — уточнил Зимин.

— Три вижу точно, четвёртое предполагаю, — ответил я. — Легкие гаубицы. 105–миллиметровые «leFH 18». Позиция хорошая. От моста их не видно, с дороги тоже. А корректировщик, скорее всего, в деревне.

— Грамотно встали, гады, — сказал Зимин. — На обратном склоне холма, впритык к домам. Им же не надо прямой наводкой стрелять. С вершины они накрывают огнемлюбую цель в радиусе…

— Десяти километров, — подсказал я.

— Десяти километров… — грустно повторил Зимин. — Прорываться мимо них днем — гарантированная смерть.

— Предлагаешь ночью прорываться? — обернулся я к сержанту. — Как вчера? Снять пост у моста, проскочить деревню…

— Вряд ли так выйдет, — качнул головой Зимин. — Тогда нам своя артиллерия помогла, да батальон Чеботарева. И все равно — от спрятанных в лесу танков мы чудом не огребли. А здесь ведь тоже танки есть, только мы их пока не видим.

— Скорее всего, они дальше прошли, — сказал я, продолжая смотреть на вражескую батарею. — Что им среди домов делать, им для боя простор нужен и хорошая видимость.

— Вот именно, — кивнул Зимин. — Четыре танка мы точно видели. И через мост они прошли. Но в деревне их нет. Значит, они дальше. И сдается мне, прячутся в той самой роще.

Я опустил бинокль и посмотрел на него.

— Ты имеешь в виду ту рощу, где мы разведотряд немцев разгромили? — спросил я.

— Её, родимую, — ответил Зимин. — С другой стороны холма, по дороге к Пинску. Место удобное: деревья дают укрытие, вода рядом, и деревня недалеко. Если им надо держать позицию и иметь возможность быстро выдвинуться, лучше места рядом нет.

— Надо бы сходить, проверить, — предложил я. — А чтобы не светиться — пойдем по ручью, как в прошлый раз.

— Только с другой стороны, — кивнул Зимин. — Годится! Ручей мелкий, но берега довольно высокие, заросшие. Даже при свете дня у нас есть шанс пройти незамеченными. Погнали!

Оставаться на месте и смотреть на деревню ещё час смысла не имело: мы уже выяснили про охрану моста, и спрятанную батарею, но без танков картина немецких позиций оставалась незаконченной. Танки были ключом к этому узлу обороны. Если они ушли дальше к Пинску вместе с мотопехотой, перед нами одна задача. Если стоят рядом, за холмом, совсем другая. И от этой разницы зависело, можно ли вообще думать о проходе колонны или надо искать что — то совсем безумное.

Мы отползли назад, потом спустились ниже, к ручью. До воды пришлось добираться довольно долго, хотя на глаз расстояние казалось маленьким. Каждый участок открытой местности требовал обхода, а каждый куст становился укрытием, до которого еще надо было добраться, не поднявшись выше травы. Зимин двигался первым, я за ним, бережно прижимая к груди чехол с драгоценным биноклем. Мы не разговаривали, только иногда сержант показывал рукой: ниже, правее, ждать, вперёд.

К ручью мы вышли ниже мостика, там, где берег делал небольшой изгиб и зарос ивами так густо, что вода была видна только в узких просветах. Ручей оставался таким, как я его запомнил: неширокий, метров пять, с песчаным дном, с прозрачной холодной водой, которая журчала, перекатываясь через коряги. Только теперь этот мирный звук уже не казался успокаивающим. Он был прикрытием. Вода шумела ровно настолько, чтобы скрадывать наши шаги, но не настолько, чтобы заглушить неосторожный всплеск.

Зимин первым спустился в воду, поморщился от холода и сразу присел под берегом.

— Твою ж мать, — сказал он очень тихо. — Холодненькая. Бодрит…

Мы двинулись вдоль берега, пригнувшись, то по воде, то по мокрой полосе у самой кромки, где ивняк скрывал головы и плечи. Вода сразу прихватила холодом ступни, потом ноги вроде онемели, и идти стало проще. Приходилось следить за каждым шагом: дно местами было твёрдым, но иногда под подошвой вдруг проваливалось, и тогда тело само пыталось выпрямиться, чтобы удержать равновесие. Этого нельзя было допускать. Стоило подняться выше берега, и с холма нас могли заметить. Поэтому мы шли медленно, сгорбившись и запинаясь, как два старика, которые зачем — то решили красться по ручью среди белого дня.

Над нами шумели ивы. Где — то совсем близко пела птица, не видя в нас ничего важного для своей птичьей жизни. В одном месте из — под берега выскочила лягушка, плюхнулась в воду почти у моего сапога, и я едва не выругался вслух. Зимин обернулся, показал зубы в беззвучной усмешке и пошёл дальше. От моста мы отдалились, перелесок постепенно закрывал нас от деревни, и только когда между нами и возможными наблюдателями оказались достаточно густые заросли, Зимин позволил себе остановиться и выпрямиться.

— Дальше можно идти быстрее, — сказал сержант.

— Сколько до рощи, как думаешь? — спросил я.

— Если память не врёт, еще километра полтора, — ответил Зимин. — Эта речушка полностью огибает холм.

— Память у тебя часто врёт? — усмехнулся я.

— Чаще, чем хотелось бы, — улыбнулся в ответ Зимин.

Мы прошли ещё метров триста или четыреста, хотя по ощущениям это были три километра. Русло ручья плавно изгибалось вокруг подножия холма, и местность постепенно менялась. С нашей стороны стало больше кустов, берег местами поднимался чуть выше, а впереди, за полосой ивняка и редких деревьев, темнела та самая роща.

Она тянулась поперёк дороги и одним краем спускалась к ручью, словно нарочно подставляя фланг для обхода.

Зимин вдруг остановился и поднял кулак. Я замер за его спиной, прижав бинокль к груди и стараясь дышать через нос, потому что после долгого движения в полусогнутом положении дыхание сбилось. Сержант медленно распрямился, повернул голову и едва заметно кивнул на берег.

— Здесь, — прошептал Зимин почти одними губами. — Узнаёшь?

Я осторожно посмотрел туда, куда он показывал, и не сразу понял, что именно должен узнать. Берег был как берег: трава, влажный песок, ветви ивы, стволы берёз выше по склону. Но тут я, наконец, опознал пологий выход из низины, этот удобный подъём, по которому тогда наша группа выбиралась из ручья в тыл немецкому заслону.

— Узнаю, — так же тихо ответил я. — Здесь мы наверх вылезали.

— Значит, я не ошибся, — сказал Зимин. — Хорошо. Давай дальше ползком. Голову не поднимать. И бинокль держи крепче. Если уронишь генеральскую игрушку, я тебя сам немцам сдам.

Мы осторожно выбрались из воды. Зимин нащупал рукой край берега, подтянулся, лёг грудью на траву и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь. Но ни выстрелов, ни криков на немецком, не прозвучало. И тогда сержант медленно пополз вверх по склону, прижимая голову к самой земле. Я выбрался следом, чувствуя, как ремень бинокля цепляется за пуговицы гимнастёрки, а автомат, несмотря на все старания, норовит уткнуться стволом в землю. Склон был длинный, но пологий, и ползти по нему оказалось довольно комфортно. Главным сейчас было, как и предупредил сержант, не высунуть голову над гребнем низины.

Зимин добрался до конца склона первым и бережно раздвинул траву двумя пальцами. Я пристроился рядом, обшаривая глазами рощу. Сразу стало понятно — мы угадали — немцы были здесь.

Зимин протянул руку.

— Бинокль, — сказал он едва слышно.

Я снял ремень с шеи, передал ему бинокль и пока он смотрел, попытался собрать полную картину. Между деревьями двигались люди в серо — зеленой форме и характерных касках. Много людей. Не двое и не трое, не часовые у одиночной машины, а несколько десятков. И это только те, кто был на виду. Можно было только догадываться, сколько солдат реально здесь укрылось — никак не меньше полноценной пехотной роты. Вдоль опушки рощи они вырыли траншеи, замаскировали их срезанными ветками и явно не собирались в скором времени бросать эти позиции.

Те пехотинцы, которых я видел, занимались обычной солдатской работой, что говорило о спокойной уверенности. Одни расширяли ячейки. Другие таскали ящики с боеприпасами. Третьи чистили оружие. Небольшая группа стояла вокруг офицера, и тот что — то показывал на карте, разложенной на капоте машины. Дыма от костров не было. Голоса до нас не доходили. Только иногда ветер приносил металлический стук, или короткий немецкий окрик.

Зимин смотрел долго. Потом очень медленно опустил бинокль, и по его лицу я понял, что он увидел именно то, чего мы боялись.

— Танки, — коротко сказал Зимин.

И в этом слове был настоящий приговор для всех нас.

— Где? — зачем — то уточнил я.

— Левее большой берёзы, — ответил Зимин. — Видишь три куста малины рядом? Между ними темная куча веток. Это замаскированный танк. Чуть правее второй. Дальше в глубине ещё один. Четвёртый пока не вижу, но он явно где — то там же.

Он передал мне бинокль. Я приложил окуляры к глазам, поймал резкость, и роща сразу приблизилась, стала не пятном, а множеством отдельных деталей. Большая берёза. Три куста рядом. Тёмная куча веток. Я задержал дыхание и увидел под зеленью ровную линию борта. Потом каток, почти полностью закрытый травой. Потом край башни, замазанный грязью и заложенный свежесрезанными ветками. Танкисты замаскировались на совесть — с поля их было почти невозможно разглядеть. Машины стояли в тени, носами под углом к дороге, так, чтобы при необходимости быстро выбраться из рощи или стрелять прямо с места.

Четвёртый танк я тоже не обнаружил, но потом засёк на дальнем краю две фигуры в чёрных куртках.

— Три танка вижу точно, — подтвердил я. — Четвёртый, кажется, глубже. Самого не видно, но там танкисты ошиваются.

— Это их основные силы, — медленно произнес Зимин. — В деревне на холме наблюдатели и корректировщики, батарея на обратном скате, а танки и мотопехота здесь. Всё встало на свои места.

— Для нас хуже некуда, — сказал я. — Если сунемся к мосту, нас сразу увидят с холма. Батарея накроет дорогу. А если каким — то чудом прорвемся, выйдем прямо на эти танки.

— Вот поэтому и надо было слазить и посмотреть, — сказал Зимин. — Если бы поверили первому впечатлению, решили бы, что у мостика один пост и можно проскочить. А тут нас бы встретили как родных.

Я снова посмотрел в бинокль. Теперь, когда картина сложилась, отдельные детали только подтверждали её. Этот заслон был поставлен не против нас. Это была обычная позиция передового отряда, призванная прикрыть фланг наступающей на Малориту танковой дивизии. Но мы со своей колонной, хоть и вышли к позиции с тыла, не имели ни малейшей возможности проскочить.

— А если нам повторить тот же трюк? Собрать всех боеспособных? Зайти отсюда, от ручья, атаковать с фланга? — предложил я сгоряча.

— Вовка, иногда ты меня… удивляешь, мягко говоря, — проворчал Зимин — Ты предлагаешь вдесятером атаковать пехотную роту, усиленную танками? Это даже не авантюра, как утром. Там шансы были. А это чистое самоубийство.

— Согласен, — вздохнул я, — погорячился. Тем более, что даже если бы случилось чудо и мы бы одолели супостата, колонне пришлось бы пробираться к деревне под огнем гаубиц. Да и в самой деревне немцы наверняка хоть какое — то прикрытие оставили, даже если одно отделение с пулеметом — нашим грузовикам этого хватит.

Зимин с грустью посмотрел на меня и кивнул.

— Всё, Вовка, уходим, — сказал сержант. — Надо срочно комдиву доложить.

Мы поползли вниз так же осторожно, как поднимались, только теперь спуск казался длиннее, а роща за спиной темнее. Мне всё время хотелось обернуться, проверить, не заметил ли нас кто — нибудь, не поднялась ли над окопом немецкая каска, не повернулся ли в нашу сторону пулемёт. Но оборачиваться было нельзя. Лишнее движение на гребне могло стоить нам обоим жизни. Поэтому я смотрел только перед собой, на следы собственных локтей и на узкую полоску ручья.

Внизу, у самой воды, стало намного легче от чувства безопасности — мы находились на дне низины, а роща, вместе с танками, окопами и немецкой пехотой, осталась где-то наверху. Зимин первым спустился в ручей, остановился у берегаи несколько секунд прислушивался.

— Давай, Вовка, ныряй уже, — поторопил меня Зимин. — И бегом обратно.

Я залез в воду. Ноги, вроде бы отогревшиеся, снова прихватило холодом прямо через толстую кожу сапог. Сержант опять шел впереди, пригнув плечи, изредка останавливаясь и прислушиваясь. В одном месте он задержался у старой коряги, наполовину утонувшей в воде, и тихо предупредил:

— Осторожнее тут, корень под водой торчит.

— Вижу, — ответил я, хотя на самом деле не видел ничего, кроме мутного пятна под бликующей поверхностью воды.

Минут через десять роща скрылась за изгибом русла. Стало легче дышать. В ивах чирикали какие-то птицы, вода журчала под ногами, трава на берегу шевелилась под лёгким ветром, однако мне казалось, что я продолжаю слышать не эти звуки, а немецкие окрики и металлический стук.

— Зима, что же нам делать? — тихо спросил я, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы можно было говорить чуть свободнее. — Нам ведь никак не проскочить.

— Доложим командованию, а уж там… — ответил Зимин. — Пусть генерал с лейтенантом думают, как вытаскивать всех нас из этой жопы.

— Ты так веришь в гениальность командиров? — усмехнулся я.

Зимин остановился, глянул на меня через плечо и ответил не сразу.

— Если бы я не верил Недвигину и Смирнову, то сейчас не мок бы в этой речке, — очень серьезно сказал сержант.

— Убедил, — хмыкнул я.

— А ты чего хотел? — спросил Зимин. — Чтобы я тебе сказал, что всё пропало? Не дождёшься. Всё пропадёт, когда мы перестанем шевелиться.

Мы выбрались из ручья там же, где входили, у заросшего ивами изгиба, и присели на берегу, чтобы отдышаться и вытереть со лба испарину. До места, где мы оставили «Цюндапп», было еще километра два.

— Ну, Вовка, не кисни! — сказал Зимин. — Осталось немного. Сначала через ложбинку, потом через поле к перелеску. Через полчаса будем у мотоцикла.

До нужного перелеска добрались без приключений, если не считать одного раза, когда из травы у ног Зимина неожиданно взвилась перепёлка. Птица рванулась вверх с таким резким трепетом крыльев, что я невольно вжал голову в плечи, а Зимин упал на одно колено и вскинул автомат. Увидев виновницу переполоха, сержант злобно прошипел:

— Чтоб тебя кошка сожрала, пернатая дрянь.

— Она нас больше испугалась, — с усмешкой ответил я.

У спрятанного «Цюндаппа» всё оказалось на месте. Ветки лежали так, как мы их оставили, свежих следов рядом я не заметил. Зимин всё равно обошёл мотоцикл кругом, присел, зачем-то посмотрел под коляску, потрогал бак, проверил руль и только после этого снял часть веток.

— Никто не трогал, — сказал сержант. — Погнали.

— Может, отдохнем хоть пару минут? — спросил я. — Я умотался по-полной.

Зимин посмотрел на солнце, ощутимо склонившееся к западу, потом на меня.

— Две минуты, Вовка, — согласился он. — Только две. Время дорого.

Мы присели в тени берёз. Тень была жидкая, но всё равно казалась прохладой после открытого поля. Я снял флягу, сделал три маленьких глотка, передал Зимину. Он тоже отпил немного, вернул флягу и провёл ладонью по лицу, размазывая пыль.

— Выглядим мы, наверное, как черти, — сказал сержант.

— Это хорошо, сможем фрицев напугать, — ответил я. — Подумают, местные духи пришли.

— Немцы в духов не верят, — усмехнулся Зимин. — Они верят в устав, артиллерию и толщину брони.

— В броню они правильно верят, — вздохнул я. — Нам бы сейчас тоже какая-нибудь броня не помешала.

— Это точно, — кивнул Зимин. — Ладно, хватит отдыхать. Поехали! Наши там, небось, извелись уже.

Мы выкатились из перелеска на дорогу и сначала ехали особо не разгоняясь. Потом Зимин звучно гикнул и резко прибавил газу. Ветер ударил в лицо, высушивая потный лоб и щеки и я на мгновение испытал нелепое чувство покоя. Мне показалось, что все проблемы остались позади.

Реальность напомнила о себя в тот же момент — вдалеке послышался рев мотора.

Не одного из наших — другого. Более глубокого, мощного, с каким-то глухим подвыванием. Звук приближался спереди. Зимин тоже услышал. Его плечи напряглись, он быстро оглянулся, ища укрытие. Как назло дорога здесь проходила через большое пшеничное поле. То самое, как на картинке, с зелеными волнами и алыми маками. Ближайший перелесок темнел далеко слева, а справа поле тянулось почти до самого горизонта.

— Твою мать, — выдохнул Зимин.

Немецкий грузовик появился из — за изгиба дороги так неожиданно, будто его выдернули из земли. Серо — зелёная кабина, высокий тентованный кузов, трехлучевая звезда на решетке радиатора. Лобовое стекло украшали многочисленные пробоины. Похоже, это был один из трехосных «Мерседесов» поискового отряда. Если так, то немцы внутри должны быть очень злыми из-за утреннего нападения.

Грузовик летел нам навстречу в гордом одиночестве, без мотоциклов и броневика, но легче от этого не становилось. Расстояние между нами уже сократилось настолько, что времени на разворот не оставалось.

Зимин резко выкрутил руль влево и съехал прямо на поле. Колосья неохотно расступались перед «Цюндаппом», как морская вода перед носом катера. Мы успели проехать метров двадцать, прежде чем мотоцикл угодил колесом на участок рыхлой земли, дернулся и начал заваливаться набок. Коляску подбросило вверх, и я вцепился рукой в борт, чтобы не вылететь. Ещё секунда, и мы перевернулись.

Меня выбросило в сторону. Спасли те же колоски, смягчившие падение. Я ударился коленом, машинально прижимая к себе футляр с биноклем, кувыркнулся, гася скорость и каким — то чудом вскочил.

Сержант ворочался под мотоциклом — ему придавило ногу. При этом движок продолжал работать, и заднее колесо раскидывало комья земли. Я навалился на вставшую на дыбы коляску, приподнимая тяжелый «Цюндапп», чтобы освободить Зимина.

Немецкий грузовик быстро приближался.

Я вытащил оглушенного падением сержанта и помог встать. И в этот миг движок мотоцикла предательски заглох.

— Бежим, Вовка! — прохрипел Зимин и потянул меня за собой.

Послышался визг тормозов, и чей — то крик на немецком. До ближайшего перелеска было очень далеко, слишком далеко для двух усталых людей, но другого укрытия поблизости не было. Только пшеница, высокая, густая, мягко шумящая под ветром.

Первые шаги дались тяжело, потому что после «полёта» из коляски ноги были ватные, в глазах плыло, а земля была неровной. Чехол с биноклем мотался по груди. Автомат тянул плечо. Стебли били по голенищам сапог, цеплялись за щиколотки. Я услышал за спиной грохот подошв — немцы выпрыгивали из кузова.

— Хальт! Хальт! — заорали они разными голосами. — Хальт!

— Беги! — крикнул Зимин. — Не оборачивайся!

Но я все-таки оглянулся.

Солдат оказалось почти два десятка. По команде офицера они быстро растягивались цепью вдоль дороги, щелкая затворами карабинов. Пара секунд и стволы «Маузеров» взметнулись, нащупывая цель — нас с сержантом.

— Ложись! — крикнул Зимин.

Пшеница над головой шевелилась от ветра и пуль. Они пролетали совсем близко, сухо чиркали по колосьям, срезали тяжёлые зелёные метёлки и заставляли их осыпаться мне за шиворот. Поле, издалека красивое, как на картине Шишкина, с уровня земли казалось тесным, колючим, и пыльным лабиринтом. Нельзя было встать, нельзя было нормально оглядеться, и нельзя было просто лежать на месте, потому что немцы видели примятые полосы, и стреляли именно туда.

Нас спасало то, что у них не было ни одного пулемета, только карабины. И стреляли они вразнобой — каждый сам искал цель, пытаясь угадать в какую сторону от широкой примятой полосы мы поползли. И пока они угадывали, мы были живы.

— Вовка! — прохрипел Зимин где — то неподалеку. — Отползай от следа! Они по нему лупят!

— Ползу! — выдавил я, почти уткнувшись лицом в землю.

— Да не прямо, мать твою! — прорычал Зимин. — Влево забирай, влево!

Я машинально послушался и пополз влево, стараясь лишний раз не тревожить колоски. Получалось плохо. Автомат цеплялся за всё подряд, а от каждой вжикающей над самой макушкой пули тело непроизвольно пыталось вжаться в землю. Очень хотелось не ползти, а лечь неподвижно, надеясь, что пронесет. Но умом я понимал — спасение в постоянном движении. Немцы стреляли туда, где колосья были примяты сильнее.

Сотня метров для карабина — не дистанция. Если бы они видели нас ясно, всё закончилось бы за секунды. Но они не видели.

— Зима! — тихонько позвал я, остановившись на несколько секунд, чтобы отдышаться. — Где ты?

— Здесь я! — отозвался Зимин, и его голос прозвучал ближе, чем я ожидал. — Не ори так! Я тебя слышу!

— Далеко до перелеска? — спросил я, чувствуя, как глупо звучит вопрос, потому что до перелеска было далеко независимо от ответа.

— Дальше, чем хотелось бы! — огрызнулся Зимин. — Так мы туда не доберемся! Кажись, хана, Вовка…

Я уже немного пришел в себя, вернул способность соображать и понял: если не дать отпор, нам действительно хана — рано или поздно нас убьют. Они ведь стреляют практически в полигонных условиях.

Я перевернулся на бок, медленно проверил автомат, раздвинул стволом пшеницу и слегка приподнял голову, пытаясь разглядеть хоть что — то между стеблями. Однако колоски закрывали всё, шатались перед глазами, путали расстояние, превращали солдат противника в серо — зелёные пятна. Но немцы все — таки стояли не за бетонной стеной, а на дороге, и часть их цепи всё же просматривалась. В основном головы в касках на фоне тёмной туши грузовика.

«Мерседес» стоял чуть наискось, с откинутым задним бортом и задранным брезентом тента. И я мельком подумал: очень странно, что никто из немцев не догадался залезть обратно в кузов — ведь оттуда видимость гораздо лучше.

Я задержал дыхание и дал несколько коротких очередей по ближайшей группе. Колосья перед стволом рванулись в стороны, будто по ним ударили невидимой палкой, а я сразу откатился на несколько метров, и замер, прижимаясь щекой к земле.

Немцы ответили почти сразу. Несколько «Маузеров» ударили по тому месту, где мелькнул мой ствол. Пули прошли выше, но одна пролетела совсем рядом, и я почувствовал на лице движение воздуха. Где — то у дороги заорали. Явно от боли. Потом другой голос сорвался на ругань. Я осторожно повернул голову, вгляделся в просвет между стеблями и увидел, как двое немцев волокут к грузовику третьего. На его штанине расплывалось кровавое пятно.

— Одного ранил! — крикнул я.

— Хорошо! — оживился Зимин. — Значит, не такие уж они там железные! Сейчас я добавлю!

Слева треснул его автомат. Зимин, не стал экономить патроны, и дал длинную очередь. После его выстрелов солдаты в цепи присели. Огонь с их стороны резко стих. Потом, через несколько секунд, когда прозвучала команда офицера, стрельба, конечно, возобновилась, но уже не была такой плотной. Я не видел всей дороги, но по звукам понял: часть немцев залегла на обочине.

Тогда я резко привстал и влупил весь остаток магазина по самым храбрым (или самым глупым) — которые продолжали стоять, дергая затворы «Маузеров». Свалились сразу двое или трое. Снова раздались крики боли и ярости.

Огонь со стороны противника стал редким, каким — то нервным, неприцельным. Немцы больше не могли расстреливать нас, как в тире.

— Получили, суки! — удовлетворённо прошипел Зимин, отползая в сторону. — Вот так и будем жить!

Жить так совершенно не хотелось. Лежать в пшенице под убойным огнём, слушать немецкие команды и ругань, пытаясь выиграть секунды очередями из автоматов — занятие не из тех, к которым человек может привыкнуть. Но другого занятия у нас не было. Перелесок впереди оставался далёкой тёмной полосой, и добраться до него бегом или ползком под прицелом почти двадцати карабинов было невозможно.

Но тихонько лежать, в надежде, что им надоест и они уедут — значит полностью отдать инициативу. Рано или поздно они пристреляются.

Оставалось всё время смещаться, путать следы, стрелять в ответ, заставлять их прятаться, искать момент для рывка, если бог даст нам такой шанс.

Началась смертельная игра: привстать, дать очередь, упасть, откатиться как можно дальше в сторону. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…

— А ведь они в поле не лезут, — прошептал я в какой — то момент, больше самому себе, чем Зимину. — Боятся?

— А чего им лезть? — сержант оказался неподалеку и услышал. — Они видели, что нас всего двое. И думают, что мы никуда не денемся.

— А мы денемся? — нервно улыбнулся я.

— Денемся, — буркнул Зимин. — Или очень их расстроим перед смертью.

— Хороший выбор, — сказал я, чувствуя, как губы сами растягиваются в злобной ухмылке.

— Другого нет, — отрезал сержант. — Давай, не спи, Вовка, двигайся.

— Да, двигаюсь я, твою мать…

И снова: привстать, дать очередь, упасть, откатиться. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…

Хорошо, что патронов пока хватало. Я израсходовал всего три магазина и начал четвертый. Немцы окончательно выдохлись — по нам стреляли, судя по звукам, всего пять или шесть человек. Остальные укрылись за грузовиком и не отзывались на крики офицера: «Aufstehen! Feuer!»

Мы сместились метров на сорок в сторону. Теперь появилась возможность не приподниматься на одну — две секунды, а вставать на одно колено, выбирать цель, совмещать мушку с прорезью, плавно выжимать спусковой крючок. И смена тактики сразу дала результат — нам удалось подстрелить еще троих и ранить парочку. Офицер тоже спрятался за грузовиком.

— Кажись, сдулась немчура поганая, — прошипел Зимин. — Ссссукииии…

Он нагло встал в полный рост, как — то неторопливо прицелился и завалил последнего самого храброго немецкого стрелка. Остальные давно сидели за «Мерседесом», слегка осевшим на бок на простреленных шинах.

— Всё, Вовка, побежали к перелеску! — с довольным видом громко сказал сержант. — Ты, главное, бинокль не потеряй, — добавил Зимин чуть тише, будто тот был не вещью, а третьим бойцом нашей маленькой группы.

— Я с ним уже почти породнился, — проворчал я. — Если выживу, попрошу Недвигина дать ему имя.

— Назовёшь «сукин сын», — мрачно усмехнулся Зимин. — Подходит к обстановке.

Я пошарил по груди и с ужасом, которого не испытывал десять минут назад, когда по нам лупили из двадцати стволов, понял: чехла нет! Видимо, старый потертый ремешок оборвался где — то во время наших «гимнастических» кульбитов.

Я приподнялся и огляделся вокруг. Зимин увидел мое лицо, «пустую» грудь, догадался обо всем и выругался сквозь зубы.

Внезапно немцы дружно выстрелили из — под кузова. Сержант едва успел в последний момент рухнуть наземь. Пули ударили по месту, где он был секунду назад, срезая колосья, будто невидимый косарь.

Я пополз назад по своим следам, прекрасно понимая, что творю дичайшую глупость. Локоть, колено, грудь, снова локоть. Земля. Пыль. Сломанные стебли. Автомат перед собой. Дыхание рвалось из горла. Надо найти пропажу. Не потому, что накажут за потерю. А потому… Потому что для Недвигина этот чертов бинокль, этот «сукин сын» реально был дорог.

Слева был слышен мат Зимина, справа на дороге оживились немцы, впереди чернел брошенный «Цюндапп», который почему — то совсем не приближался.

Немецкий командир у дороги наконец взял своих людей в руки. Я не видел его, но слышал голос. Он кричал резко, злобно. После его воплей стрельба снова стала организованней. Немцы лежали за грузовиком и достать их там было гораздо сложнее. А вот они, твари такие, пристрелялись. Пули стали ложиться ближе. Они били по любому шевелению.

— Куда ты, дурак? — орал Зимин. — Вернись! Брось на хер этот долбаный бинокль! Вовка!!!

— Сейчас, Зима, сейчас, родной! — тихо отозвался я, продолжая ползти.

И вот, наконец, опрокинутый мотоцикл показался совсем близко — метрах в десяти. Проблема была в том, что от него до немцев тоже было недалеко.

Я увидел немца, который залез между кабиной и кузовом. Единственный, кто догадался занять позицию повыше. Однако и я теперь отлично его видел. Каска, плечи, приклад «Маузера» у щеки. Я упер автомат магазином в землю, поймал его на мушку через дрожащие колосья, выдохнул и нажал спуск. Очередь ушла чуть выше, продырявив тент. Я поправил прицел и выстрелил еще раз. Пуля угодила точно в лоб, под срез каски. Немец резко согнулся, уронил карабин, повернул голову, словно хотел посмотреть на собственную спину, и рухнул вниз, застряв в узкой щели.

— Получи, гнида! — выдохнул я, делая рывок вперед.

Солдаты за «Мерседесом» загомонили. Что — то про «бедолагу Клауса». И, видимо, разозлились не на штуку. Хотя и до этого не испытывали к нам добрых чувств. Ответ прилетел бешеный — рявкнуло сразу несколько карабинов. Пули срезали колоски рядом с моей головой. Одна прошла притык к плечу, порвав ткань гимнастерки и оцарапав кожу. Другая ударила в землю возле кисти, и мелкий комок земли неожиданно болезненно щёлкнул по носу. Я на секунду перестал дышать.

— Живой? — встревоженно крикнул Зимин.

— Живой! — прохрипел я. — Одного наглого снял!

— Видел! — выкрикнул Зимин с яростью и радостью одновременно. — Красиво уронил гадёныша!

— Они сейчас меня уронят! — огрызнулся я.

— Не дам! — рявкнул Зимин.

Он снова открыл огонь. Немцы опять попрятались. Офицер что — то заорал, но его голос утонул в треске автоматных очередей. Я воспользовался этим и прополз еще чуть-чуть вперёд, покосившись на набухающую кровью полоску порванной ткани на плече. Да, где же этот чертов бинокль?

Я снова немного поднял голову, всего на пару сантиметров и увидел, что другой немец залез на переднее крыло и распластался на капоте. Он занял самое удобное место, откуда видно поле во всю ширь, и почти успел. Я навел на него автомат, но Зимин опередил меня. Его очередь прошла по дверце кабины, выбила стекло, ударила немца в лицо. Он сполз назад, а карабин выкатился вперед.

И тут я заметил у колеса мотоцикла чехол с биноклем.

— Вот ты где, наш «сукин сын»! — я невольно улыбнулся.

Сунув драгоценный «прибор» за пазуху, я осмотрелся уже более осознанно. Удирать в перелесок было плохой идеей — до него оставалось более пятисот метров. Лучше попытаться обойти «Мерседес» с фланга, пользуясь тем, что немчура отвлеклась на стрельбу Зимина и про меня, видимо, забыли. По моим грубым прикидкам в живых у противника оставалось еще человек десять. Придется повозиться.

Я проверил боезапас — остался всего один магазин. Плохо — теперь надо стрелять только по цели, просто давить врага огнем уже нельзя.

— Обхожу справа! — крикнул я.

— Давай! — откликнулся Зимин. — Я прикрываю!

Я пополз, стараясь обойти грузовик по широкой дуге. И тут услышал новый звук.

Сначала решил, что мне показалось. После стрельбы, шуршания пшеницы и стука сердца любой далёкий шум мог оказаться чем угодно. Но звук стал нарастать, становится отчетливее. Вой мотоциклетного двигателя на высоких оборотах. Он приближался со стороны хутора. Слишком быстро для осторожной езды по такой дороге. Кто — то гнал сюда на полной скорости, наплевав на колдобины и рытвины.

Немцы сначала ничего не поняли. Они были заняты нами — смотрели в поле, лупили из «Маузеров» по пшенице, офицер кричал, заставляя стрелков держать сектор. А мотоцикл приближался…

Если это немецкий мотоцикл с пулемётом, нам конец. Огню из карабинов еще как — то можно противостоять. А пулемёт просто прочешет всё поле.

Я прижался к земле, повернув голову так, чтобы видеть хотя бы часть дороги. Мотоцикл вылетел из — за изгиба, подпрыгнул на рытвине, накренился, выровнялся и понёсся дальше. Он летел прямо на немцев, и они заметили его слишком поздно. Первым обернулся офицер. Он вскинул руку и заорал «Gegner links!», но его приказ уже запоздал.

Я увидел силуэт коляски, ствол, торчащий вперёд, фигуру пулемётчика, пригнувшегося к прицелу. В следующее мгновение пулемёт врезал длинной очередью. Я сжался, ожидая, что сейчас пули частым гребнем пройдутся по колоскам, бывшем моей последней защитой.

Но пули полетели не в меня.

Они ударили по немцам.

Очередь хлестнула вдоль борта грузовика, выбила пыль из обочины, сбила пшеничные стебли у самого края поля, и зацепила сразу троих солдат. Офицер рыбкой прыгнул в сторону.

Мотоцикл подлетел ближе и остановился метрах в двадцати от «Мерседеса».

Пулемёт снова плеснул огнем. Теперь очередь точно прошла по тем, кто прятался за грузовиком. Немцы падали один за другим, откатывались, пытались навести карабины, но пулеметчик не давал им поднять головы.

Всё было кончено в считанные секунды. Вражеские солдаты, как изломанные куклы раскидало вокруг грузовика.

Я приподнялся чуть выше, всматриваясь в неожиданного спасителя. Зимин встал в полный рост, щурясь от солнца.

— Вовка, это же наши! — заорал сержант в полный голос. — Толик Платов и Мишка Седых!

— Зима, ты чего там стоишь? — в тон ему прокричал Платов. — Выходи, мы всех побили!

Я даже не сразу поверил в происходящее, слишком неожиданно всё переменилось. У меня в ушах ещё стоял треск выстрелов, в нос бил запах пыли, горячего металла и пороха, а тело по привычке ждало следующей пули.

Я медленно встал на одно колено, обшарил взглядом дорогу, грузовик, мотоцикл, трупы немцев и только потом осторожно выпрямился, чувствуя, как дрожат ноги. Не от страха, а от усталости, напряжения и осознания, что нас только что вытащили за воротник из полной жопы.

Покачиваясь, словно пьяный, подошел Зимин. Он посмотрел на мое лицо, на чехол с биноклем у меня за пазухой, скривил губы и покачал головой.

— Нашёл всё — таки нашего «сукина сына», — проворчал сержант. — Вот ведь дурак. За каким хреном ты поперся его искать?

— Я с ним почти сроднился, — устало усмехнулся я. — Нельзя было братишку бросать.

Мы выбрались дорогу. Колосья цеплялись за голенища сапог, будто поле не хотело отпускать нас просто так. На обочине валялись окровавленные тела солдат, стреляные гильзы, брошенные карабины, каски. «Мерседес» стоял на спущенных шинах, чуть осев на один бок, с пробитым в десятке мест бортом, изодранным тентом и выбитыми стеклами кабины.

Платов заглушил двигатель. Сразу вернулись другие звуки: ветер, колыхающий пшеницу, чириканье потревоженной птицы, наше тяжёлое дыхание, стоны умирающих и звон в ушах.

— Живы, черти полосатые! — крикнул Седых, увидев нас, и расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Мишка, родной, я тебя сейчас расцелую, не отвертишься! — заорал Зимин, шагая к ним.

— Только без нежностей, командир, — усмехнулся Седых, не убирая рук с пулемёта. — Я человек стеснительный.

Платов спрыгнул с мотоцикла, оглядел нас с ног до головы и присвистнул.

— Ну и видок у вас, парни, — усмехнулся он. — Мы уж думали, не успеем. Услышали стрельбу, я прибавил газу. Смотрим, немцы у дороги, а в поле кто — то шевелится.

Зимин дошёл до него и сграбастал Платова в объятия. Анатолий сперва замер от неожиданности, потом хлопнул сержанта по спине, да так, что с Зимина посыпалась пшеничная труха.

— Толик, зараза ты такая, — выдохнул Зимин, отпуская его и тут же хватая за плечи. — Ты откуда так вовремя взялся?

— С поста у поворота, откуда же еще, — хмыкнул Платов. — Смирнов приказал. Он нас проверять пришел, а тут этот грузовик мимо пролетает. Ну, лейтенант и говорит: давайте за ним, только осторожно. Проследите. Мы завелись и потихоньку едем следом. Потом услышали стрельбу. Ну и подъехали поближе, чтобы глянуть, с кем тут немцы развлекаются.

— Развлекаются, — повторил Зимин и хрипло рассмеялся. — Да вы нам жизнь спасли, дурни бесценные.

Зимин отпустил плечи Платова, повернулся к Седых, потом посмотрел на меня, на дорогу, заваленную мертвецами, и его лицо вдруг стало совсем другим. Радость не исчезла, но под ней проступила тяжёлая усталость, которая приходит после осознания, что смерть прошла совсем рядом, почти задела своей косой, но почему — то не остановилась.

— Ребята, спасибо вам, — медленно проговорил Зимин. — Если бы не вы, нас бы здесь и закатали.

Я оглянулся на пшеничное поле. Оно снова казалось красивым, если смотреть на него издалека, но я уже знал, каким оно бывает изнутри, когда над головой свистят пули, и каждый колосок может оказаться последним, что увидишь перед тем, как всё кончится.

Я сунул руку за пазуху, достал бинокль и только после этого окончательно поверил, что мы действительно выжили.

Зимин посмотрел на чехол в моей руке, оглянулся на Платова с Седых, и вдруг от души рассмеялся.

Внезапно за спиной Платова, из колосьев, сбитых пулемётными очередями, поднялся немецкий офицер с перекошенным от ярости лицом. Он вскинул руку с пистолетом и заорал что — то матерное, полное такой звериной злобы, что смысл слов был уже не важен.

— Verfluchte Schweine! Dreckige Hunde!

Я успел увидеть только чёрный провал ствола и безумные глаза. Выстрел хлопнул негромко, словно вылетевшая из бутылки пробка. Платов вздрогнул всем телом, словно его ударили кулаком между лопаток, сделал крохотный шаг вперёд и начал оседать. На его гимнастёрке проступило тёмное пятно, которое стремительно расширялось.

— Толик!!!

Седых закричал громко, отчаянно, так, что у меня внутри всё оборвалось, развернул пулемёт, и ударил длинной очередью. Офицера швырнуло назад, развернуло, будто куклу на нитках, и он исчез в пшенице.

— Сука! — орал Седых, не отпуская спуск. — Сука! Сука! Сука!

«МГ» выплюнул весь остаток ленты и смолк, а Мишка продолжал давить на спусковой крючок.

Зимин схватил Платова подмышки. Я подхватил товарища с другой стороны. Он был тяжелым, тело обмякло, ноги подогнулись. Жизнь стремительно уходила из молодого здорового парня, который минуту назад улыбался и шутил. Мы с сержантом не дали ему удариться о землю. Опустили осторожно, бережно. Глаза Анатолия были приоткрыты, но уже ничего не видели. Зимин присел рядом, прижал пальцы к груди, замер на одно мгновение, а затем медленно убрал руку.

— Всё, — прошептал сержант, и в этом единственном слове было больше боли, чем в любом крике.

Седых соскочил с мотоцикла, сделал два шага к нам, остановился, словно ноги отказались идти дальше. Лицо у него стало серым, губы дрожали, глаза растерянно бегали от тёмного пятна на гимнастёрке к лицу товарища, от лица к нашим рукам, от наших рук к пшенице, где валялся немецкий офицер.

— Толик… — выдохнул Седых, скаля зубы от боли и злости. — Толик, ты чего? Толик, да ты… да ты вставай, а? Ты чего лёг — то?

— Мишка, — хрипло проговорил Зимин, не поднимая головы. — Не надо. Он убит.

Я стоял рядом с Платовым, машинально сжимая рукоятку автомата, и чувствовал, как внутри разливается холод. Мы сами были виноваты в произошедшем. Мы слишком рано обрадовались, поверили, что бой окончен, позволили себе проявить человеческие эмоции раньше, чем доделали свою солдатскую работу до конца.

— Вот что бывает, если не соблюдать третье правило и оставить за спиной живого врага, — прошептал я одними губами.

Я отвернулся от тела Платова, вскинул оружие, огляделся и громко произнес:

— Надо зачистить поляну! Полный контроль!

И пошел к грузовику. Первый попавшийся немец лежал лицом вниз у обочины, одна рука вытянута к карабину, каска отлетела в сторону, спина засыпана пылью и стебельками. Он не шевелился. Может, уже был мёртв. Может, только потерял сознание. Я не проверял пульс, не смотрел на дыхание, не переворачивал. Приставил ствол к голове и нажал спуск. Затылок немца вспух кровавыми брызгами, тело дёрнулось.

Второй немец был жив, моргал белесыми ресницами. Он, кажется, пытался что — то сказать, но я не дал ему времени даже вдохнуть. Нагнулся, выстрелил в лоб, выпрямился и пошел к следующему.

— Вовка… — Седых судорожно втянул ноздрями воздух и посмотрел на меня с испугом.

— Раздавить. Каждую. Мерзкую. Гадину, — замороженно — спокойным голосом ответил я.

— Правильно, — сказал Зимин, поднимаясь и передёргивая затвор. — Всех до одного.

Лицо у Зимина стало чужим, жёстким, с застывшей гримасой, похожей на волчий оскал. Теперь в нем не было ни жалости, ни сомнения.

Мы с Зиминым пошли вдоль дороги, как два сломанных боевых робота, выполняющих последний приказ.

Шаг. Выстрел. Шаг. Ещё выстрел. Повернуть голову. Проверить за колесом. Встать так, чтобы не закрывать друг другу сектор. Не наклоняться слишком низко. Не подставлять спину. Не верить ничему. Немцы лежали в самых разных позах: на спине, на боку, мордой в пыль. Некоторые были изрешечены пулемётными очередями и не подавали признаков жизни. Еще пять минут назад я бы решил, что к ним можно не подходить. Теперь я «контролировал» всех.

Седых стоял у мотоцикла, рядом с телом Платова, и смотрел на нас выпученными глазами. Он не присоединился. И я его не звал. У каждого человека есть предел. Он сделал свою работу на «отлично», а мы — нет.

Мы обошли «Мерседес» по кругу и встретились возле переднего бампера. Здесь отчетливо пахло бензином, горячей резиной и машинным маслом. В капоте и решетке радиатора зияли многочисленные отверстия. Рваные края тента колыхались от ветра, из — за кабины торчал сапог того «смельчака», который влез повыше и сдох от моей пули.

Под грузовиком, в тени между задними колёсами, что — то шевельнулось.

Я повернулся в ту сторону и навел автомат.

— Не стреляйте! — хрипло выкрикнули из — под машины по — русски. — Не стреляйте! Я сдаюсь!

Голос был чужой, сиплый, с сильным акцентом. Я даже не сразу понял, что услышал.

— Кто там? — прищурился Зимин, не опуская ствол. — Вылезай!

— Не стреляйте! — снова выкрикнул немец. В его голосе слышалась паника. — Я без оружия!

Из — под грузовика показались ладони, грязные, дрожащие, с ободранными костяшками. Затем наружу выползла голова в пыльной каске, и плечи в серо — зелёной форме. Немец пытался подтянуться на руках, ноги волочились за ним, как чужие. На обеих штанинах темнели пятна, одна голень была неестественно вывернута, и каждый рывок заставлял его задыхаться.

— Встать! — рыкнул Зимин. — Живо, тварь!

— Ноги… не могу… ноги, — простонал немец, глядя то на меня, то на Зимина. — Я ранен. Не могу идти. Не стреляйте.

— Ползи, — приказал я.

— Не могу, — поморщился немец и сдавленно застонал. — Помогите. Я всё скажу.

Я ухватил его за воротник и рывком вытащил из — под грузовика на дорогу. Он закричал от боли, вцепился пальцами в рану, выгнулся, но сопротивляться не стал. Ноги у него действительно были перебиты. Оружия при нём не было, но я всё равно перевернул его на бок, быстро ощупал карманы. Нашёл складной нож, выкинул его в сторону, сорвал ремень с подсумками и отбросил к обочине.

— Ты кто такой? — нахмурился Зимин.

Немец судорожно сглотнул, попытался приподняться на локте, снова упал и задышал часто, с присвистом.

— Я скажу, — торопливо выдавил он. — Всё скажу. Не убивайте.

Я присел перед ним на корточки так, чтобы он видел моё лицо и ствол автомата.

— Унтер — офицер Беккер, — прохрипел немец. — Я переводчик из штаба третьей танковой дивизии.

— Переводчик? — удивился Зимин, сощурившись. — И что ты здесь делаешь?

— Меня послали… командование, — Беккер запнулся, глянул на меня и Зимина, снова заговорил, только быстрее. — Прикомандировали к поисковому отряду. Приказ был искать колонну русских грузовиков, которые ночью прорвались из Малориты. Догнать, остановить, захватить.

— Зачем мы вам понадобились? — Зимин наклонился ближе.

— Мы решили, что это вырвался штаб стрелковой дивизии! — взвизгнул унтер.

— Штаб семьдесят пятой дивизии, — медленно повторил я, чувствуя, как куски прежних событий соединяются в новую картину. — Значит, вы думали, что гонитесь за штабом?

— Да, — выдохнул Беккер. — Перед прорывом ваша артиллерия обстреляла заслон. Потом пехота расчистила путь. Раз для проезда грузовиков предприняли столько усилий, значит, в них везли что — то чрезвычайно ценное. Старших офицеров. Документы. Карты.

— Дебилы, бл… — усмехнулся я одними губами. — Хорошо еще, что про какую — нибудь золотую казну не вспомнили

— Сколько вас было? — спросил Зимин. — Здесь, в грузовике и всего, во всём поисковом отряде?

Унтер закрыл глаза, будто надеялся, что вопрос исчезнет, если он не станет на нас смотреть.

— Говори! — прорычал Зимин.

— Два взвода, сорок восемь человек, — быстро произнёс Беккер. — Два мотоцикла, броневик, два грузовика… Но утром на нас напали русские. Много людей погибло, почти вся техника была повреждена. Командир, оберлейтенант Корф, собрал уцелевших и повел в погоню. Он очень сильно разозлился. Не ожидал нападения… было так… много убитых.

— И сколько вас осталось после утреннего боя? — спросил я.

— Всего двадцать два человека, — выдохнул Беккер. — Включая меня и Корфа. Один грузовик смогли починить. Только один. Остальные машины… нет. Нельзя было идти назад. Оберлейтенант был очень зол. Он сказал, русские далеко не уйдут. Мы должны догнать. Должны выполнить приказ.

— И вы погнались, — усмехнулся Зимин без веселья. — На одном грузовике. За колонной, которую считали штабом дивизии. Хороший у вас офицер… был. Грамотный, сука.

Беккер содрогнулся. Он понимал русский язык достаточно хорошо, чтобы услышать в этих словах не шутку, а приговор. Ветер шевелил пшеницу у обочины, гонял пыль вокруг колёс «Мерседеса», перебирал рваные края брезента. Где — то в поле щебетали птицы, как будто в мире не было войны.

— Кто ещё знает про колонну? — спросил я.

— Штаб третьей танковой дивизии знает, — унтер сглотнул.

— Еще кто? — надавил голосом Зимин.

— Не… Не знаю, — Беккер попытался пожать плечами, и скривился от боли.

— Отряд у Клёнников знает? — Зимин резко наклонился к нему.

— У Клёнников? — немец моргнул. — Точно не скажу. Но вряд ли. Там же передовой отряд для обеспечения фланга. У них своя задача.

— А какая у вас была связь? — спросил я. — Вы доложили командованию об утреннем нападении?

— Связь… — вздохнул Беккер. — Связи не было. Рацию нам не дали, не сочли необходимым.

Я переглянулся с Зиминым. Это было важно. Очень важно. Значит, подмоги не будет. Ни со стороны Малориты, ни со стороны Клёнников. Никто не расскажет, что видел нас. Никто не приведёт по нашим следам новую погоню. Поисковый отряд просто сгинет в дремучих лесах.

— Повтори, — потребовал я. — Здесь все, кто уцелел после утреннего боя?

— Да, — дрожащим голосом подтвердил унтер. — Кто остался после вашего нападения — все здесь. Оберлейтенант Корф. Солдаты. Я… я последний. Больше никого нет.

— Больше нет, — медленно произнёс Зимин, словно пробуя эти слова на вкус. — Слышишь, Вовка? Больше нет.

— Слышу, — кивнул я. — Этот унтер — последний.

По лицу Беккера прошла мелкая дрожь. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было уже не только желание жить, но и ясное знание, что жить ему осталось недолго.

— Я сказал всё, — залепетал он. — Всё сказал. Я переводчик. Я могу быть полезен. Я могу ещё много всякого рассказать. Я знаю немецкие части. Я помогу. Не надо убивать. Я не стрелял. Я под машиной был.

— Под машиной ты прятался, потому что сыкло, — процедил Зимин. — А до этого преследовал нас вместе со всеми.

— Я выполнял приказ, — закричал унтер. — Вы не имеете право! Я военнопленный!

Я посмотрел на дорогу, на трупы, на разбитый 'Мерседес. Поискового отряда немцев больше не было. Угроза, нависавшая над нами со вчерашнего дня, перестала существовать. Но цена оказалась такой, что радоваться было нечему.

Унтер следил за мной расширенными глазами.

Разговор закончился. Возиться с этим утырком, оказывая ему медицинскую помощь, было бессмысленно. Ничего особо ценного он нам больше не расскажет. Я приставил ствол автомата к его переносице и нажал спусковой крючок. Спокойно, буднично, словно смахнул со стола назойливую муху.

Беккер дёрнулся и затих.

Седых за моей спиной шумно выдохнул. Зимин не произнёс ни слова, только медленно кивнул.

— Надо убираться, — хрипло произнёс сержант. — Смирнов и Недвигин ждут новостей.

— Тело Толика надо забрать, — глухо проговорил Седых.

— Конечно заберём, Мишка, — мягко отозвался Зимин, хотя лицо у него оставалось каменным.

Мы подошли к Платову. Он лежал на спине, у обочины, с лицом, на котором смерть уже сгладила черты. Пшеница рядом шевелилась, касаясь его плеча, словно поле просило оставить тело здесь. Я присел, стряхнул с его гимнастёрки несколько колосков, застрявших в складках ткани, и вдруг вспомнил, как он говорил, что Смирнов приказал ехать за грузовиком осторожно. Осторожно не вышло. Он сделал всё правильно, вовремя успел, спас товарищей, и всё равно получил пулю от недобитого врага.

— Прости, Толик, — прошептал Седых, опускаясь рядом. — Прости, друг. Это я виноват, надо было по сторонам смотреть.

— Мы все виноваты, — проворчал Зимин, и его голос дрогнул. — Все, кто раньше времени решил, что бой кончился.

Мы втроём подняли Платова и усадили в коляску «Цюндаппа». Седых быстро, резкими движениями сдвинул пулемёт на вертлюге, чтобы он не давил прикладом на грудь покойному. Потом бережно прикрыл лицо погибшего товарища пилоткой.

— Я поведу, — Михаил поднял голову, и в его взгляде было упрямство, с которым спорить сейчас было опасно. — Я сам поведу.

— Справишься? — уточнил Зимин, всматриваясь ему в лицо.

— Справлюсь, — процедил Седых.

— Миша, только давай без дурости, — предупредил Зимин. — Понимаю, что у тебя сейчас внутри, но на дороге будь предельно аккуратным.

— Понял, — глухо отозвался Седых. — Ровно поеду.

— Хорошо, — кивнул Зимин и оглянулся на меня. — Вовка, пойдем на наш мотоцикл глянем. Мишка, а ты пока медпакеты собери и патроны. Карабины не бери, сними затворы.

Мы пошли по полю к валяющемуся на боку «Цюндаппу». Спокойно идти казалось странным. Всего десять минут назад эти колосья были нашим укрытием и ловушкой, спасением и клеткой. Сейчас они цеплялись за ноги, шуршали, равнодушно скрывали гильзы и кровь, Примятые полосы расходились в разные стороны, показывая, где мы падали, где ползали, где стреляли. По этим следам можно было читать бой как карту, если только у человека хватило бы желания вглядываться.

На первый взгляд «Цюндапп» выглядел мертвым, как подстреленное животное: с нелепо повернутым передним колесом, с набившейся в спицы пшеницей, с царапинами на крыльях, баке и коляске. Но на самом деле оказался практически целым. Даже бензин из бака не вытек.

— Руль надо выправить, — прищурился Зимин, приседая у передней вилки. — Колеса не пробиты?

— Сейчас гляну, — отозвался я, опускаясь рядом.

Шины была целехонькими. Это уже казалось подарком, хотя после гибели Платова любые подарки выглядели издевательством. Мы вдвоём упёрлись ногами в землю, поставили «Цюндапп» на все три колеса, вывернули руль, вытащили из спиц жёсткие стебли. Зимин проверил тяги, кардан, рычаги, мотор, провёл ладонью по баку, глянул на меня.

— Будет чудом, если он заведётся, — проворчал он.

— Он просто обязан завестись, — поморщился я. — После всего…

Сержант несколько раз качнул кикстартер. Мотор сначала фыркнул, будто возмущался, затем закашлялся и ожил с неровным, хриплым тарахтением. Зимин прислушался, прибавил газу, убавил, удовлетворённо кивнул.

— Живой немецкий конь, — буркнул он. — Поедет.

— Живой, — повторил я и почувствовал, как странно это слово прозвучало среди мёртвых.

Мы вытолкали «Цюндапп» из пшеницы на дорогу. Седых уже сидел за рулём своего мотоцикла, вцепившись в него обеими руками, прямой, как палка, словно боялся лишним движением потревожить Платова в коляске. Зимин сел в седло и оглянулся в последний раз. Я устроился в коляске, положил на колени автомат и прижал к груди бинокль Недвигина.

— Мишка, ты готов? — хмуро спросил Зимин, глядя на Седых.

— Готов, — глухо откликнулся тот.

— Я впереди. Ты за мной. Держи дистанцию, — распорядился сержант. — Не гони. Если что увидишь — сигналишь, не геройствуешь.

— Понял, — кивнул Седых, стараясь не смотреть на коляску.

— Мишка, успокойся, мать твою, — Зимин смягчил голос. — Довезём.

Седых несколько секунд смотрел перед собой, затем с трудом выдохнул.

— Довезём, — повторил он.

Я оглянулся на «Мерседес». Разбитый грузовик стоял посреди дороги как памятник чужой уверенности и нашей ошибке. Вокруг лежали немцы, и теперь я точно знал: никто из них не поднимется. Пшеница колыхалась на ветру, пряча место боя, словно хотела поскорее вернуть себе мирный вид. Здесь закончилась погоня за нами. Здесь погиб Платов. Здесь реальность выстрелом в спину напомнила нам о соблюдении третьего правила диверсанта.

Дорога до поворота на хутор заняла немного времени, хотя мне она показалась длиннее всего пути от Клёнников. Зимин вёл «Цюндапп» предельно аккуратно, стараясь объезжать выбоины, а я сидел рядом, придерживая автомат и бинокль Недвигина, и время от времени оглядывался. Второй мотоцикл держался сзади метрах в двадцати. Седых не гнал, обходил каждую заметную яму, мягко выводил машину из колеи. Голова полулежащего в коляске Платова чуть покачивалась на неровностях, и Михаил ещё сильнее сбрасывал скорость, словно вёз тяжелораненого, которому неосторожный толчок мог причинить боль.

Зимин не оборачивался, но по его напряжённым плечам было видно, что думает он о том же. На прямых участках сержант прибавлял газу, возле поворотов и изгибов притормаживал, иногда до полной остановки, всматривался в дорогу, проверял каждую тёмную полосу между деревьями. После случившегося ни он, ни я уже не верили кажущемуся спокойствию. Солнце пробивалось сквозь кроны, на дороге лежали пятна света, над травой порхали бабочки, в кустах перекликались птицы, но за любым деревом мог стоять враг с оружием. Лес постепенно густел. В воздухе пахло нагретой хвоей, землёй и смолой. Где — то в стороне трещали кузнечики, над самой землей вились мелкие мошки, из кустов вылетела какая — то мелкая пичуга и пронеслась перед мотоциклом так близко, что Зимин невольно пригнул голову.

У поворота на хутор нас ждал Смирнов. Увидев два мотоцикла, он выбрался из зарослей на дорогу и сразу перевёл взгляд на коляску мотоцикла Седых.

— Платов? — выдохнул лейтенант. — Живой или?..

— Убит, — ответил Седых, не выпуская руль.

Смирнов снял пилотку с лица Анатолия, взглянул на него и снова накрыл. Лицо лейтенанта стало жёстким. Он посмотрел на нас, на изгвазданную форму, на царапину на моём плече и сразу понял, что произошло нечто большее, чем встреча с одиночной немецкой машиной.

— Нарвались? — нахмурился он.

— Как назло — на открытой местности, прямо на поле, — отозвался Зимин. — Грузовик с остатками поискового отряда. Они после утреннего нападения злые были. Загнали нас с Сошниковым в пшеницу, и давай месить…

— Хорошо, что ребята приехали и вмешались, — добавил я. — Перестреляли немцев. Но не всех… Один недобиток уже после боя вылез и выстрелил Платову в спину.

Смирнов сжал губы и отвернулся. Из зарослей показались лица Коваленко и Баранова. Видимо, лейтенант привел их, чтобы сменить на посту Платова и Седых.

— Подробности расскажите генералу, — глухо произнёс Смирнов. — Здесь задерживаться нельзя.

Он повернулся к Коваленко и Баранову, указал на свежие следы колёс возле поворота и заговорил уже командирским тоном, без пауз и лишних объяснений:

— Остаётесь на посту. Дорогу держите под наблюдением в обе стороны. Если появятся люди или техника, один следит, второй сразу на хутор. Следы мотоциклов убрать. Особенно там, где сворачивали с дороги.

— Понял, товарищ лейтенант, — кивнул Коваленко.

— Ветки возьмём, пыль разровняем, — уточнил Баранов. — Колею прикроем листьями.

— Не перестарайтесь, — поморщился Смирнов. — Просто сделайте так, будто здесь никто не сворачивал.

— Сделаем, — заверил Коваленко.

Смирнов подошёл к Седых и положил ладонь ему на плечо.

— Я с тобой поеду, — проговорил он, внимательно всматриваясь в лицо Михаила. — Довезёшь?

— Довезу, — процедил Седых.

— Не гони, — предупредил лейтенант. — Зима, вперед!

Смирнов сел на второе сиденье за спиной Седых, одной рукой взялся за скобу, другой придержал плечо Платова. Зимин первым свернул на тропинку. Я успел оглянуться. Коваленко подметал дорогу широкой еловой «лапой», Баранов страховал его, поглядывая на дорогу.

Минут через десять за деревьями показался хутор. Сперва стала видна старая соломенная крыша, затем тёмная стена избы, плетень, уцелевший сарай и высокий ворот колодца. Вокруг строений возились водители и санитары, кто — то находился у машин, кто — то переносил ящики с медпакетами, кто — то возился возле повреждённого «ЗИС–5». Услышав моторы, люди повернули головы.

Зимин остановился возле колодца. Седых поставил второй мотоцикл рядом и заглушил двигатель. Встречать нас вышли Климчук, Кулешов и, к моему удивлению, Гаврилюк, все еще бледный, но уже снова деятельный. Смирнов слез первым, подозвал бойцов.

— Снимайте осторожно, — распорядился он. — Отнесите к избе.

Седых тут же шагнул вперёд.

— Я сам, — упрямо сказал он.

— Помогай, — согласился Смирнов. — Один не поднимешь.

Платова вынули из коляски. Тело перенесли к избе, и положил в тени у стены, прикрыв плащ — палаткой.

Недвигин ждал возле колодца.

— Снова потери? — нахмурился он.

— Платов убит, товарищ генерал, — доложил Зимин. — Мы на обратном пути на немцев нарвались.

Генерал кивнул, принимая информацию к сведению.

— Что произошло? — уточнил он.

— Когда я привел смену на пост возле дороги, товарищ генерал, мимо проехал грузовик. Похожий на один из тех, что мы атаковали на рассвете — трехосный, с тентованным кузовом, — ответил лейтенант. — Я отправил Платова и Седых проследить за ним.

— А мы столкнулись с этим грузовиком лоб в лоб, — сказал Зимин. — На пшеничном поле. В нем было двадцать немцев. Двадцать два, если быть точным. Они прижали нас огнем. Но тут появился мотоцикл ребят. Они вмешались в бой и спасли нас. Всех немцев перебили, но и Платов погиб.

Генерал нахмурился.

— Ладно, об этом позже, — сказал он. — Сейчас — главное! Вы разведали обстановку вокруг Клёнников?

— Немцы оборудовали возле деревни линию обороны, товарищ генерал, — ответил Зимин. — Пехота, танки, артиллерия на закрытых позициях.

Недвигин достал из планшета блокнот в потёртой тёмной обложке, раскрыл его на чистой странице и протянул сержанту вместе с карандашом.

— Можешь нарисовать их позиции?

Зимин положил блокнот на широкий верхний венец колодезного сруба, прижал ладонью и несколько секунд смотрел на чистую бумагу, вспоминая расположение местности.

— Вот дорога со стороны хутора, — проговорил Зимин, проводя карандашом линию снизу вверх. — Здесь мост через ручей. Рядом основание холма. На холме Клённики.

Он нарисовал неровный овал, обозначил несколькими штрихами деревню и поставил небольшие крестики у дороги.

— Возле моста охрана, — продолжил сержант. — Пехота с пулеметом. Больших сил возле переправы нет. Не больше десятка человек. Мостик немцы укрепили и пропустили через него всю тяжелую технику.

Он провёл дугу за деревней, обозначая обратный склон холма, и начертил прямоугольник.

— Здесь гаубичная батарея. Орудия тщательно замаскированы.

— Что в самой деревне? — уточнил Недвигин.

— Мы наблюдали за ней несколько часов. Видимого движения не заметили, — пояснил я. — Улицы с нашей позиции просматривались не полностью, но техники и больших групп солдат мы не видели. При этом деревня стоит на холме и оттуда хорошо видны дорога, мост и все окрестности. На чердаке одного из домов засекли блик оптики. Скорее всего, там засели наблюдатели и артиллерийские корректировщики.

Недвигин перевёл взгляд на меня.

— Вокруг деревни открытая местность?

— Поля и перелески. Будет видно любую машину, — ответил я. — Незаметно подвести колонну невозможно. Днём увидят сразу. Ночью услышат двигатели, а часовые у моста поднимут тревогу.

— Хорошо, это я понял, — кивнул Недвигин. — Так, где основные силы? Ты упоминал танки и роту пехоты.

Зимин скривил губы и нарисовал в блокноте «облачко».

— А вот здесь, — сержант тыкнул карандашом, — роща. Она расположена поперёк дороги, один край спускается к ручью. Мы обошли деревню по руслу и вышли к роще с фланга.

Он начертил вдоль опушки прерывистую линию.

— По краю рощи стрелковые ячейки, соединенные траншеями. Подготовленная позиция. Пехоты много, никак не меньше роты.

— А танки? — сразу спросил Недвигин.

Зимин поставил в роще три прямоугольника и рядом четвёртый, обведённый не полностью.

— Три мы видели точно. Замаскированы ветками. Четвёртый не разглядели, но парочка танкистов ошивалась в глубине зарослей. Скорее всего, машина стоит там же.

— Направление позиций? — уточнил генерал.

— Фронтом на восток, — отозвался я. — Тылом к деревне.

Недвигин забрал у Зимина блокнот и принялся внимательно изучать схему, переводя взгляд от моста к холму, от батареи к роще.

— Наша догадка подтвердилась, — сказал он, не поднимая головы. — Задача этого сводного отряда — прикрытие фланга от возможного нападения частей Красной Армии из Пинска. Для отражения этой атаки они расположили позиции максимально грамотно. Танки и пехота замаскированы в роще, батарея укрыта за холмом, наблюдение поставлено на холме. Я бы и сам так расположил подразделения.

— Что мы точно поняли — они не сидят там специально ради нашей колонны, — уверенно сказал Зимин.

— То есть о нас они могут вообще не знать, — заметил Смирнов.

— Пока можем надеяться, что не знают, — поправил я. — Им могли из штаба дивизии по радио сообщить. Но ловить нас в их задачу не входит. Иначе бы они укрепили пост возле моста.

Недвигин поднял глаза от блокнота.

— Сошников, на них можно напасть с тыла?

— Нет, товарищ генерал, — твердо ответил я. — Даже если собрать всех способных держать оружие и ударить по роще, против роты и четырёх танков шансов нет. Батарея останется целой, мост перекроют, колонна окажется в ловушке.

— А если попробовать прорваться ночью? — спросил генерал. — Ночью из танков хуже видно.

— Они нас услышат издалека. Дорога наверняка пристреляна. Если даже сможем прорваться через мост и деревню, то встретят в роще и раскатают. А темнота… Достаточно одной осветительной ракеты и мы будем, как на ладони, — возразил Зимин.

— А если пойти в обход холма? — Недвигин продолжил перебирать варианты.

— Мы вдвоем с сержантом там прошли. По руслу ручья. И десяток бойцов тоже пройдут. А вот машины — нет, — отозвался я. — С одной стороны ручей и низина, с другой открытое поле. Дорога остаётся единственным нормальным подъездом.

— Повреждённый «ЗИС» и по нормальной дороге едва двигается, — мрачно заметил Смирнов. — Через низину он и сотни метров не пройдёт.

Генерал ещё раз осмотрел схему и закрыл блокнот не сразу, словно пытался найти на странице линию, которую Зимин забыл нарисовать. Но такой линии не было.

— Значит, прорыв через Клённики исключаем, — произнёс Недвигин. — Без оговорок.

— Исключаем, товарищ генерал, — согласился Зимин. — Если колонна двинется через деревню, потеряем машины и раненых ещё до моста.

Несколько секунд все молчали. По двору двигались водители, санитары и медсестры, стараясь не подходить к нам близко. Седых сидел рядом с погибшим товарищем, опустив голову. Ветер ворошил стебли на старой соломенной крыше, шевелил зеленые побеги картофеля за плетнём, раскачивал верёвку над колодцем. Из леса доносились обычные мирные звуки — пели птицы, стрекотали кузнечики, потрескивали деревья, и этот «белый шум» казался сейчас издевательством над нашим положением.

Недвигин покосился на тело Платова и снова повернулся к нам.

— Теперь доложите о последней стычке, — потребовал он. — Подробно!

— «Мерседес», с которым мы столкнулись возле пшеничного поля, оказался единственной уцелевшей машиной поисковой группы, — ответил Зимин. — Группу послали за нашей колонной, прорвавшейся ночью из Малориты, посчитав ее важной.

— Почему они считали колонну важной? — нахмурился Недвигин.

— Решили, что в грузовиках находится штаб семьдесят пятой стрелковой дивизии, — пояснил я. — Перед прорывом наша артиллерия обстреляла заслон, а пехота расчистила дорогу. Немцы сделали вывод, что ради обычных машин никто не стал бы предпринимать такие усилия.

— Они не знали о раненых? — уточнил Смирнов.

— Нет, — ответил я. — Думали, что в колонне старшие командиры, штабные документы, карты. Их задача была догнать колонну, остановить и захватить людей и документы.

— Откуда вы всё это узнали? — слегка прищурился Недвигин.

— После боя взяли пленного унтер — офицера. Он оказался переводчиком, прикомандированным к отряду от штаба третьей танковой дивизии, — ответил я.

— Он сообщил численность поискового отряда? — спросил Недвигин.

— Сказал, что исходно было сорок восемь человек. Два мотоцикла, броневик и два грузовика, — перечислил я. — Утром мы разгромили их основную часть. Техника была уничтожена или повреждена. Уцелели двадцать два человека, включая командира отряда и унтера — переводчика. Один грузовик им удалось починить.

— Они успели сообщить об утреннем разгроме? — спросил генерал.

— По словам унтера, нет, — ответил я. — Рации у них не было. Связного тоже не отправляли. Их командир торопился нас догнать. Потому что сильно разозлился из — за потерь. Все оставшиеся солдаты сели в «Мерседес» и двинулись по нашим следам.

— Унтер сообщил, знает ли о нас отряд в Клённиках? — уточнил Недвигин.

— Он точно не знал, — отозвался Зимин. — Но считал, что вряд ли. У передового отряда своя задача. Поисковая группа действовала отдельно.

Недвигин медленно провёл ладонью по подбородку.

— Значит, погоня закончилась, — задумчиво произнёс он. — Никто не вернётся и не доложит, где видел колонну.

— «Мерседес» остался на дороге, — напомнил Смирнов. — Да и техника основной группы так и стоит на той поляне. Всё это рано или поздно найдут.

— Найдут, — согласился Зимин. — Увидят тела, следы боя, поймут, что все погибли. Но узнать, куда ушла колонна, им будет неоткуда. Коваленко и Баранов сейчас убирают следы мотоциклов у поворота с просёлка на дорожку к хутору.

Генерал отошёл от колодца и остановился посреди двора, откуда были видны грузовики с ранеными. Несколько минут назад эти люди могли надеяться, что разведка найдёт путь в Пинск. Теперь надежды не осталось.

— Подведём итог, — произнёс Недвигин, вернувшись к нам. — Преследовавший нас поисковый отряд уничтожен полностью. Связи у него не было. Свежих сведений о колонне немцы от него не получат. И это — хорошая новость.

— Верно, товарищ генерал, — кивнул Смирнов.

— Передовой отряд у Клёнников выполняет другую задачу, — продолжил Недвигин. — Он прикрывает фланг немецкого наступления. О нашей колонне не знает.

— Скорее всего, не знает, товарищ генерал, — поправил Зимин.

— Но дорога через Клённики для нас закрыта, — генерал нахмурился. — Возле деревни в роще танки и пехота. На холме гаубичная батарея. Попытка прорыва закончится уничтожением колонны.

Он поочередно посмотрел на каждого из нас.

— Значит, мы получили небольшую отсрочку, но продолжать путь не можем, — тяжело произнёс Недвигин.

Возразить или добавить нам было нечего.

— Зимин, Сошников, отдыхайте, — распорядился Недвигин. — Вы сделали всё, что требовалось от разведки, и привезли сведения, которые спасли колонну от гибели.

— К сожалению, не всё, товарищ генерал, — проворчал Зимин. — Выход ведь не нашли.

Я протянул Недвигина «ценный прибор», который едва не стоил мне жизни на пшеничном поле.

— Ваш бинокль, товарищ генерал, — произнёс я.

Недвигин взял его, машинально осмотрел чехол, задержал взгляд на оборванном ремешке и поднял глаза.

— Всё — таки сохранил, — усмехнулся он.

— Едва не потерял, — признался я. — Мотоцикл опрокинулся, он с шеи слетел.

Зимин раздражённо фыркнул.

— Этот дурак под огнем двух десятков немцев за биноклем пополз, — проворчал сержант. — Я орал, чтобы бросил. Не послушал.

Недвигин несколько секунд смотрел на меня, затем убрал бинокль под мышку.

— В следующий раз брось, Сошников, — потребовал он. — Никакая вещь не стоит человеческой жизни.

Генерал повернулся к лесу, где за деревьями скрывалась дорога на Клённики. Ещё утром она казалась единственным направлением, способным вывести колонну к спасению. Теперь за этим лесом стояли немецкие танки, пехотная рота и гаубицы, готовые превратить наши грузовики в горящие остовы. Возвращаться назад было некуда. Оставаться на хуторе бесконечно невозможно. Недвигин долго смотрел на деревья, словно надеялся увидеть между стволами новый путь, которого не было ни на одной карте.

— Товарищ генерал, в лесу прячутся какие — то люди, — негромко произнёс подошедший Гаврилюк. — Я за ними почти полчаса наблюдаю. Это не немцы.

— Точно не немцы? — нахмурился сержант, машинально передвигая автомат со спины на грудь.

— Не похоже, командир, — ответил Гаврилюк. — Больно мелкие. И оружия я не заметил. Меня увидели, ушли глубже и затаились.

— Сколько человек? — уточнил Недвигин.

— Четверо или пятеро. Точно сосчитать трудно, они всей кучей не показываются, — пояснил Гаврилюк.

Недвигин пару минут смотрел в сторону леса.

— Значит, они тебя обнаружили, но совсем не ушли, а только отступили поглубже? — спросил он.

— Я за баней вдоль опушки шел, старые следы проверял, поднял голову, а за кустом лицо мелькнуло. Я оружие опустил, окликнул, но они отвечать не стали, — подробно объяснил Гаврилюк. — Будь там враг, мог бы меня снять с десяти шагов.

— Надо отправить бойцов прочесать лес! — решительно сказал Смирнов.

— Давайте лучше я схожу и с ними поговорю? — предложил я. — Если это местные жители, толпой с оружием мы их только напугаем.

Зимин недовольно скривил губы.

— Один не пойдёшь, Вовка, — возразил он. — Пойдем вместе.

— Если нас двое полезет в кусты с автоматами, разговор не получится, — сказал я. — Останься здесь и наблюдай. Если начнётся что-нибудь непонятное, разберётесь по обстановке.

Недвигин еще раз посмотрел на лес и кивнул.

— Действуй, Сошников, — распорядился он. — Только не пытайся преследовать, если они начнут отходить. Нам не нужны ни стрельба, ни паника. Наша задача — установить, кто находится в лесу и зачем пришёл к хутору.

— Понял, товарищ генерал, — кивнул я.

Я снял автомат и передал его Зимину, на одних рефлексах проверив, что ручка взведения затвора стоит в предохранительном вырезе ствольной коробки. Перешагнув через низкий плетень, прошёл между грядками картофеля, где широкие тёмно-зелёные листья закрывали землю почти сплошным ковром, обогнул баню и приблизился к опушке.

Лес за хутором начинался не ровной стеной. Сперва тянулась полоса высокой травы и кустов, среди которых росли молодые берёзы, рябина и одинокие сосны. Дальше земля опускалась, становилась темнее и влажнее, под ногами появлялись прошлогодние листья, поросшие мягким мхом кочки и небольшие лужицы, затянутые зелёной плёнкой. Между деревьями пролегала едва различимая тропинка.

Я остановился у первой берёзы, не пытаясь войти глубже.

— Эй, люди! — громко позвал я, обращаясь к кустам. — Выходите, не бойтесь! Здесь Красная Армия. Немцев на хуторе нет!

Ответом мне стал шелест листвы. Где-то правее треснула ветка. Движение прекратилось, и лес снова замер, лишь над лужицей вилась мошкара, а в кронах перекликались птицы, потревоженные моим голосом.

— Я пришел один! — продолжил я, стараясь говорить спокойно. — Оружия нет.

Я сделал ещё несколько шагов, остановился у толстого ствола ольхи и поднял руки, показывая пустые ладони.

— Меня зовут Владимир Сошников! — представился я. — Красноармеец 54-й отдельной разведывательной роты 75-й стрелковой дивизии. Выходите, никто вас не тронет!

Мне опять никто не ответил. Я терпеливо ждал, разглядывая тёмные промежутки между стволами. Неизвестные выбрали хорошее место. Отсюда хутор просматривался через листву, а со двора заметить человека можно было лишь при случайном движении. Гаврилюку повезло с его намётанным глазом.

Ветка орешника качнулась. Из-за кустов показалась женщина в тёмной косынке, длинной юбке и выцветшей кофте. Она отодвинула рукой листья, уверенно шагнула на тропинку и остановилась, всматриваясь в меня.

— Володенька? — прозвучал знакомый глубокий голос, который с таким же успехом мог бы разноситься по театральному залу, а не над болотистой лесной низиной.

От удивления я несколько секунд не мог произнести ни слова.

Передо мной стояла «бабка-повитуха» Аксинья. Седые пряди выбились из-под косынки, юбка была испачкана влажной землёй, на подоле застряли семена травы, но держалась она с прежним достоинством, словно появилась не из зарослей, а спустилась по широкой лестнице собственного особняка навстречу запоздавшему гостю. Властный взгляд пробежал по моей изгвазданной гимнастёрке, задержался на царапине на плече.

— Аксинья Павловна? — вырвалось у меня. — Каким ветром вас сюда занесло?

— Судя по вашему виду, юноша, ветер, занёсший сюда вас, был куда менее благосклонен, — заметила она, чуть приподняв бровь. — Признаюсь, встретить вас на хуторе покойного Игната я не рассчитывала.

— А я полагал, что вы находитесь в Клённиках, — сказал я.

— Ваши сведения безнадёжно устарели, Володенька, — отозвалась Аксинья Павловна с едва заметной усмешкой. — За последние двое суток Клённики превратились в место, где разумному человеку находиться нежелательно. Впрочем, судя по количеству военных машин во дворе хутора, у вас имеются собственные причины предпочитать уединённые места.

— Причины есть, — согласился я. — И довольно серьёзные. Вы же здесь не одна?

— Разумеется, не одна, Володенька, — ответила женщина. — Я уже не так молода, чтобы путешествовать по здешним лесам в одиночестве. Со мной Николай, Матрёна и Фёдор. Они пока сомневаются, стоит ли доверять вашим спутникам.

— Я бы тоже сомневался, — признал я, оглянувшись на хутор. — Немецкий броневик, мотоциклы, грузовики и несколько десятков вооружённых людей не располагают к немедленной дружбе.

— Вот видите, иногда вы способны рассуждать здраво, Володенька, — с легкой улыбкой одобрила Аксинья Павловна. — Это внушает надежду.

Она повернула голову к кустам и повысила голос:

— Коля, Матрёна, Фёдор! Выходите. Опасности нет. Это свои.

Первым из леса вышел мальчик лет двенадцати. Тот самый, с которым мы разговаривали здесь, на хуторе, два дня назад. Чуть позже, уже в деревне, Матрёна назвала его Колей, сыном Василия и Анны Кравцовых. Светлые волосы растрёпаны, застиранная ситцевая рубаха висела на худых плечах, короткие штаны доходили до щиколоток. На щеке виднелась подсохшая царапина. Босые ступни испачканы тёмной болотной грязью. Он встал чуть правее Аксиньи, и внимательно осмотрел меня. Мальчик держался настороженно и готов был при малейшем подозрении отступить к деревьям.

Следом появилась Матрёна. Её черный вдовий платок был завязан под подбородком, длинная юбка промокла у самого края, в руках женщина держала пустой мешок, свёрнутый в несколько раз. Лицо казалось ещё более измождённым, чем при нашей прошлой встрече, однако взгляд оставался твёрдым. Она посмотрела на меня, на хутор и перекрестилась.

Фёдор вышел последним. Высокий мужик лет сорока пяти осторожно раздвинул ветки плечом и ступил на тропинку. Синяки на его лице изменили цвет с багрового на жёлто-синий, припухлость возле левого глаза спала, но следы избиения оставались заметными. Голова уже была без повязки. Под выцветшей рубахой угадывались широкие плечи, в правой руке он держал толстую палку, которую можно было использовать и как посох, и как оружие.

— Здорово, боец, — проговорил Фёдор, вглядываясь в меня. — Не ожидал снова встретиться.

— Я тоже, — признался я. — Особенно здесь.

Коля перевёл взгляд на двор, где возле колодца стояли Недвигин, Зимин, Смирнов и Гаврилюк.

— Это всё наши, красноармейцы? — спросил мальчик.

— Наши, — подтвердил я. — Бойцы Красной Армии.

— Много вас, — заметил он, нахмурив тонкие брови. — Мы из леса считали, сбились.

— Почти восемьдесят человек, — пояснил я. — Большинство раненые.

Матрёна крепче сжала свёрнутый мешок.

— Откуда столько раненых? — встревожилась она.

— Вывезли из окружения, — пояснил я, не вдаваясь в подробности. — Машинам понадобилось укрытие, поэтому остановились здесь.

Коля несколько секунд смотрел на грузовики, спрятанные возле деревьев, на людей в кузовах и возле избы, на остатки сгоревшего сарая, потом глянул на могилу деда Игната. Лицо мальчика не изменилось, лишь губы сжались плотнее.

— Деда вы похоронили? — спросил я.

— Я похоронил, — произнёс Коля и отвёл взгляд. — Мелкие помогали.

Ни жалобы, ни просьбы о сочувствии в его голосе не прозвучало. Он сообщил об этом как о работе, которую пришлось выполнить, потому что больше было некому.

— Мы пришли за продовольствием, Володенька, — вмешалась Аксинья Павловна, не позволяя разговору задержаться возле старой боли. — В подполе должна остаться картошка. Игнат запасал её основательно, особенно после прошлогоднего неурожая. В сенях стояли бочонки с капустой и огурцами. Если ваши люди уже распорядились припасами, претензий не будет. Раненых тоже необходимо кормить.

— Никто туда не лазил, — заверил я. — Дом проверили, но ничего в нем не трогали.

Коля недоверчиво посмотрел на меня.

— Совсем не трогали? — уточнил он.

— Насколько мне известно, нет, — подтвердил я. — Можешь проверить.

— Проверю, — деловито решил мальчик.

Он направился к хутору, не дожидаясь остальных. Матрёна шагнула следом, но Аксинья Павловна удержала её лёгким движением руки.

— Пусть идёт, — распорядилась она. — Дом знаком ему лучше, чем кому-либо из нас. А вы представите нас вашему командованию, Володенька? Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из ваших чрезмерно бдительных друзей принял Фёдора за переодетого диверсанта.

— С таким лицом я скорее на разбойника похож, — криво усмехнулся Фёдор, коснувшись пальцами синяка под глазом.

— Твое лицо, Фёдя, лишь подтверждает, что ты встретил людей, не склонных к продолжительным дискуссиям, — сухо заметила Аксинья Павловна. — Постарайся не придавать ему дополнительной выразительности.

— Стараюсь, Аксинья Павловна, — проворчал мужик. — Только жизнь не даёт спокойно зажить.

Мы направились к хутору. Коля уже перелез через плетень и шёл к дому, оглядываясь на людей возле грузовиков. Никто не пытался его остановить. Кулешов и Климчук, заметив выходящих из леса женщин и ребёнка, опустили оружие. Несколько раненых приподнялись в кузовах, чтобы рассмотреть неожиданную процессию.

Недвигин ждал возле колодца. Смирнов стоял рядом, поглядывая на наших спутников с настороженностью, которая не исчезла даже после моего спокойного поведения. Зимин кивнул Аксинье, как старой знакомой.

— Товарищ генерал, — обратился я к Недвигину. — Это жители Клёнников. Аксинья, Матрёна, Фёдор и Коля Кравцов, внук хозяина хутора. Они пришли за продуктами.

Недвигин оглядел каждого, задержавшись на Аксинье Павловне. Она выдержала его взгляд спокойно, чуть приподняв подбородок и расправив плечи. Даже простая выцветшая кофта не могла скрыть её привычку держаться с достоинством.

— Генерал-майор Недвигин, командир 75-й дивизии, — представился он. — Рад приветствовать вас, хотя обстоятельства нашей встречи трудно назвать благоприятными.

— Аксинья Павловна, — отозвалась женщина своим глубоким контральто. — Взаимная радость при нынешних обстоятельствах выглядела бы несколько неуместной, товарищ генерал-майор, но знакомство с командиром дивизии, несомненно, представляет интерес.

Недвигин едва заметно приподнял бровь. По выражению лица генерала было видно, что слова деревенской «бабки-повитухи» отличались от всего, что он ожидал услышать.

— Сошников сообщил, что вы прибыли за продовольствием. Всё, что находилось на хуторе до нашего приезда, осталось собственностью семьи Кравцовых, — склонил голову Недвигин. — Мы воспользовались только колодцем.

— Ваша щепетильность делает вам честь, — заметила Аксинья Павловна. — Хотя я не стала бы осуждать голодных солдат за несколько корзин картофеля.

— Они не голодали, запасы продовольствия у нас имеются, — пояснил Недвигин. — Мы не трогаем чужое имущество.

— Увы, необходимость в продуктах питания имеет неприятное свойство возникать неожиданно, — усмехнулась Аксинья уголками губ. — Вы не будете возражать, если Коля проверит подпол?

— Николай имеет полное право распоряжаться хозяйством деда, — кивнул генерал.

Фёдор переступил с ноги на ногу, явно чувствуя себя неуютно рядом с людьми, разговаривавшими так, словно находились не возле деревенского колодца, а в гостиной с высокими окнами. Матрёна держалась немного в стороне и разглядывала колонну. Особое внимание она уделяла девушкам-медсестрам, переходившим от машины к машине.

Зимин покосился на меня, едва сдерживая улыбку. Сержант уже сталкивался с манерой разговора Аксиньи Павловны, но разговор женщины с генералом превращался в состязание, где оба собеседника без видимых усилий подхватывали интонацию другого.

— Позвольте узнать, а что сейчас происходит в вашей деревне? — спросил Недвигин.

— Немцы появились два дня назад, — начала рассказывать Аксинья. — Грузовики, орудия и танки. Жителей выселили из домов, позволив забрать одеяла, посуду и немного еды. Люди перебрались в сараи, хлева и амбары. Кому повезло, устроился у родственников на краю деревни, где немцам не понравились избы. Большинство разместилось рядом со своей скотиной. Потом немецкий офицер потребовал собрать мужчин. Молодых в деревне не осталось. Поэтому собрали тех, кто оказался под рукой: около десяти человек, возрастом от сорока пяти до шестидесяти лет.

— Но… зачем? — изумился Смирнов.

— Немцы не сочли нужным утруждать себя объяснениями, — язвительно отозвалась Аксинья Павловна. — Спросили, кто служил в Красной Армии, кто умеет обращаться с оружием, кто состоит в партии, кто работал в сельсовете. Ответы значения не имели. Мужчин отвели в подвал сельсовета и заперли.

Аксинья Павловна бросила на генерала быстрый взгляд.

— Стало ясно, что немцы не собираются в скором времени покидать деревню, и положение будет лишь ухудшаться. Тогда я предложила односельчанам уходить в лес, — сказала она. — Обошла дворы, поговорила с женщинами. Увы, на это решились не все. Больше половины решили остаться. Не ожидала, что люди, наделённые разумом и хотя бы зачатками инстинкта самосохранения, будут в меньшинстве, — Аксинья Павловна усмехнулась без веселья.

— Почему они остались? — удивился Смирнов.

— Причины были разнообразны и одинаково ничтожны, — отрезала Аксинья Павловна. — Одним оказалось тяжело нести вещи. Другие не желали бросать скотину. Третьи уверяли, что в лесу сыро, холодно и комары. Несколько хозяеек решили, что немцы скоро уйдут, а вещи без присмотра растащат соседи. Нашлись и такие, кто рассуждал в духе: мы никого не трогаем, значит, и нас не тронут.

— Моя хата с краю, — усмехнулся Зимин.

— Да, — кивнула Аксинья Павловна. — Эта выдающаяся жизненная философия вновь обрела множество горячих сторонников. Люди готовы терпеть чужих солдат в своих домах и спать в хлеву, лишь бы не сделать несколько шагов в неизвестность. Они называют это осторожностью. Я называю ленью и трусостью.

— Жёсткая оценка, — заметил Недвигин.

— Жёсткие времена редко допускают мягкие оценки, товарищ генерал-майор, — парировала Аксинья. — Я не требовала от них нападать на танки с вилами. Предлагала уйти в лес вместе с детьми, пока немцы ещё позволяли передвигаться по деревне. Те, кто послушал, сейчас голодны и напуганы, но свободны. Остальные по-прежнему сидят в сараях под охраной и надеются на милосердие людей, которые выгнали их из собственных домов.

Недвигин несколько мгновений разглядывал собеседницу.

— Вы взяли на себя ответственность за ушедших, — произнёс он.

— Кто-то должен был это сделать, — пожала плечами Аксинья Павловна. — Председателя убили. Мужчин изолировали. Бабы спорят о пустяках. Вот и пришлось это сделать мне.

— И сколько людей находится с вами в лесу? — спросил генерал.

— Достаточно, чтобы продукты закончились быстрее, чем хотелось бы, — с тяжелым вздохом отозвалась Аксинья. — Первые сутки прожили на том, что вынесли из домов. Сегодня стало ясно, что этого недостаточно. И тут Коля вспомнил о запасах Игната.

Генерал кивнул и повернулся к Федору.

— Аксинья Павловна сообщила, что мужчин заперли в подвале сельсовета. Вы находились среди них?

— Находился, — подтвердил Фёдор. — Сбежал.

— Как вы выбрались? — поинтересовался Недвигин.

Фёдор почесал затылок и усмехнулся, отчего синяк на щеке собрался складками.

— Это же наш сельсовет, наш подвал. В нем был вентиляционный короб, — пояснил он. — Узкий, зараза, но пролезть можно.

— А остальные мужчины? — поинтересовался Недвигин.

Фёдор нахмурился.

— Не захотели, — медленно произнёс он. — Опасались, что поймают и точно убьют. Только Михалыч, кладовщик наш, со мной хотел, но не смог подтянуться.

Наш разговор был прерван появлением на крыльце дома Коли.

— Картошка есть! — громко доложил он всем сразу. — Много осталось! Кадки с квашеной капустой и солеными огурцы в сенях стоят нетронутые, — он посмотрел на Недвигина, затем перевёл взгляд на Зимина, и недоверчиво спросил: — Вы правда ничего не брали?

— Правда, — подтвердил сержант. — А что тебя так удивляет?

— Вас здесь почти сто человек, — пояснил мальчик. — Я думал, подпол пустой будет.

— У нас свои продукты есть, — пожал плечами Зимин. — Нам чужое без разрешения брать не положено. Если хозяин разрешит, другое дело.

Коля задумчиво оглядел Зимина, словно проверял, не насмехается ли взрослый над ним.

— Я разрешаю взять, если раненым надо, — очень серьезно, нахмурив брови, произнёс мальчик. — Остальное мы увезем.

— На себе вы много не утащите, — сказал я, вспомнив пустой мешок в руках Матрёны.

Мальчик посмотрел на меня так, будто я сморозил несусветную глупость.

— На телеге увезем, — пояснил он.

Гаврилюк тут же повернул голову к лесу. Зимин перестал улыбаться. Недвигин, до этого слушавший разговор с лёгким интересом, нахмурился.

— На телеге? — переспросил генерал.

— Ну, да, — подтвердил Коля. — Дядька Фёдор лошадь с телегой привёл.

— А где сейчас эта телега? — вкрадчиво поинтересовался Зимин.

— В лесу, — мальчик махнул рукой за огород. — Мы её под ёлками оставили, чтобы с хутора не увидели.

Сержант посмотрел на Гаврилюка.

— Гриша, людей ты в лесу заметил, а лошадь с телегой пропустил?

Следопыт смущенно кашлянул.

— Лёшка, а почему наш пост у дороги не просигнализировал? — повернулся к Смирнову сержант. — Как деревенские мимо Коваленко проскочили?

— Мы не по дороге приехали, — вмешался Фёдор. — А с другой стороны.

Наступила «немая сцена» — все присутствующие смотрели на деревья, словно пытаясь найти среди них тайный проход сразу к Пинску.

Потом генерал достал карту. Местность на восток от хутора была обозначена сплошным зеленым пятном с тонкой штриховкой болот. Мы даже не рассматривали её как возможное направление движения колонны.

— Так как вы сюда добрались? — ошарашенно спросил Недвигин.

Фёдор указал рукой на лес.

— Отсюда прямо, дальше левее возле двух сухих сосен, там гряда между топями. За грядой низкое место, по нему гать проложена. Старая, местами провалилась. Телега прошла. Мы через хутор Игната сено с дальнего покоса вывозили, когда вода спадала. И дрова. Весной и осенью там делать нечего, а сейчас пройти можно.

Пару минут все молчали.

Фёдор с недоумением переводил взгляд со Смирнова на Недвигина. Он явно не понимал, почему простое объяснение вызвало у военных такую реакцию. Первым опомнился Недвигин.

— И давно существует этот проезд? — уточнил генерал.

— Давно. По ней ещё до революции лес возили. Не круглый год, конечно, — отозвался Фёдор. — Старики говорили, помещичьи люди ее построили. После них лесники подновляли. Игнат с мужиками иногда брёвна менял.

Коля подошёл ближе и бесцеремонно ткнул грязным пальцем в карту немного правее генеральской руки.

— Она вот отсюда идёт, — уверенно заявил мальчик.

Недвигин удивленно посмотрел на него.

— Почему именно отсюда?

— Потому что ручей здесь должен быть, — пояснил Коля. — А гать проходит выше ручья. Вы не там смотрите.

— На карте ручей обозначен вот этой линией, — генерал провёл ногтем по тонкой голубой извилине.

Мальчик нахмурился, наклонился ниже и некоторое время изучал непривычные знаки.

— Тогда хутор не здесь, — решил он. — А дальше.

— Карта крупномасштабная, — вмешался я. — На ней могут быть ошибки в несколько сотен метров. Коля ориентируется по местности, а не по карте.

— На местности я лучше знаю, — без тени смущения подтвердил мальчик. — Мы с дедом по гати ездили. В прошлом году два раза и ещё раньше.

— Рассказывай по порядку, — потребовал Недвигин. — Где начинается эта… дорога, сколько тянется и куда выходит.

Коля посмотрел на Фёдора, словно решая, кому из них отвечать.

— От хутора начинается низина, — начал мальчик. — Еще не болото, но земля там сырая. Там две дорожки. Одна к покосу уходит, другая к гати. Возле большой берёзы надо брать правее.

— Какой ширины гать? — спросил Смирнов.

Коля развёл руки, показывая расстояние.

— Телега проходит.

— А какое у нее состояние? — спросил лейтенант.

Мальчик задумался.

— По — разному. Где — то брёвна целые. Где — то край провалился. Мы, когда сюда ехали, одним колесом съехали, дядька Фёдор жердь подкладывал.

Фёдор поскреб пальцами щетину на подбородке.

— Там одно место плохое, — признал он. — Вода подмыла край. Лошадь прошла, переднее колесо тоже, а заднее провалилось. Пришлось телегу приподнимать.

— Какова длина гати? — спросил Смирнов.

Фёдор посмотрел на Колю.

— Верст пять будет?

— Не пять, больше, — возразил мальчик. — От сухой берёзы до ручья четыре версты. А за ручьём ещё кусок, чуть меньше первого.

— Значит, верст семь, — решил Фёдор. — Может, чуть больше.

Генерал провёл пальцем по карте от хутора на восток, затем немного севернее.

— Куда выходит эта дорога?

— По ней до старой вырубки можно доехать, — ответил Фёдор. — Дальше дорога раздваивается. Одна ветка к Клённикам едет, другая на северо — восток.

— На Пинск? — спросил Смирнов.

— Не прямо в Пинск, — поправил Коля. — До большой дороги. Дед говорил, по ней лес возили к станции.

— К какой станции? — заинтересовался Недвигин.

Мальчик пожал плечами.

— Не знаю. Мы так далеко не ездили.

Мы переглянулись. Немецкие танки, пехота и артиллерия перекрывали единственную отмеченную на карте дорогу. Ещё несколько минут назад мы не видели никакого выхода. Теперь перед нами стояли четверо деревенских жителей, сумевших провести телегу через место, которое мы считали непроходимым.

Зимин первым сформулировал общую мысль.

— Если гать выдержит грузовики, мы обойдём немцев, — произнёс он, глядя на Недвигина. — И продолжим движение на Пинск.

— Если выдержит, — подчеркнул Смирнов. — Телега весит в несколько раз меньше даже пустого грузовика. А у нас машины с людьми.

— Гать строили для вывоза леса, значит, первоначально она выдерживала большой вес, — рассудил Зимин. — Вопрос в нынешнем состоянии.

— И в ширине, — добавил Смирнов. — Если поперечные брёвна сгнили по краям, колёса грузовика попадут как раз на слабое место.

— Можно перестелить, — предложил Зимин. — Людей у нас достаточно. Топоры есть. Нарубим жердей, заменим гнилые брёвна.

Недвигин поднял ладонь, останавливая спор.

— Мы ещё не видели дорогу, — напомнил он. — Сейчас обсуждаем предположения. Но возможность существует, и отбрасывать её нельзя.

— Это не просто возможность, товарищ генерал, — возразил Зимин. — Это шанс на спасение.

— Именно поэтому проверять её следует особенно тщательно, — отрезал Недвигин. — Мы не можем загнать колонну в болото, руководствуясь одним фактом проезда пустой телеги.

Аксинья Павловна наблюдала за нами с лёгкой усмешкой.

— Приятно видеть, как несколько серьезных мужчин обсуждают лесную тропинку, — заметила она. — Причем словами, непонятными простым смертным. Военные всегда любили внушительные формулировки.

Недвигин сложил карту, глянул на «бабку — повитуху», но на подколку не ответил.

— Так мы можем привести сюда лошадь с телегой и забрать продукты? — спросила Аксинья.

— Конечно, приводите и забирайте, — распорядился генерал.

Фёдор и Коля направились за баню. Гаврилюк проводил их взглядом, секунду поколебался и двинулся следом.

— Гриша, а ты куда? — окликнул Зимин.

— Посмотрю следы, командир, — пояснил Гаврилюк. — Раз уж я телегу пропустил, хоть разберусь, как она подъехала.

— Только далеко не уходи, — предупредил сержант. — Скоро стемнеет.

— Понял.

Трое скрылись среди кустов. Матрёна, не теряя времени, развернула принесённый мешок и направилась к дому.

— Пока они телегу ведут, картошку наберу, — объяснила она Аксинье.

— Не надрывайся, — предостерегла та. — Позови кого — нибудь из молодых людей. Здесь их достаточно.

Кулешов и Климчук, стоящие неподалёку от крыльца, услышали последние слова и подошли сами.

— Давайте помогу, — предложил Климчук, забирая у Матрёны мешок. — Где подпол?

— В доме, под лавкой, — отозвалась женщина. — Крышка тяжёлая.

Сапёр бросил взгляд на Зимина, получил разрешающий кивок и ушел помогать с погрузкой.

Аксинья Павловна осталась возле колодца. Она взглянула на грузовики, задержала внимание на раненых, лежавших в открытых кузовах, и спросила Недвигина.

— Позвольте узнать, товарищ генерал — майор, сколько среди ваших людей тяжелораненых?

— Все, — ответил он. — Почти шесть десятков.

— Я могу вам чем — то помочь? — уточнила Аксинья.

— Не знаю, — развел руками Недвигин. — Обратитесь к нашему главному врачу, — генерал показал на Рябинина. — Его Борис Львович зовут.

Из — за бани донёсся скрип колёс. Звук приближался медленно, временами исчезал за шумом листвы, затем появлялся вновь. Вскоре между деревьями показалась лошадиная голова. Невысокая гнедая кобыла осторожно ступала по влажной земле, таща за собой обычную крестьянскую телегу с невысокими бортиками. Фёдор шёл рядом, придерживая лошадь за уздечку, Коля с гордым видом сидел на передке и отводил руками ветки.

Аксинья Павловна подошла к телеге и взяла кожаную сумку. Подняла её без труда, хотя по тому, как натянулся ремень, стало ясно — внутри лежало немало вещей.

— Что там у вас? — с любопытством поинтересовался я.

— Мои скромные припасы, Володенька, — отозвалась она. — Мази от ожогов и воспаления ран, сушёные травы, чистое полотно. Давайте я, для начала, осмотрю царапину на вашем плече.

Она поставила сумку на угол колодца и отстегнула верхний клапан. Внутри находились небольшие глиняные баночки, мешочки, туго стянутые разноцветными шнурками, несколько свёртков белого полотна и металлическая коробка, по виду мало похожая на принадлежность деревенской повитухи.

— А травы, чтобы больное горло полоскать? — улыбнулся я.

— Не только. Некоторые отвары можно использовать для промывания ссадин и поверхностных повреждений, — пояснила Аксинья Павловна. — Другие помогут снизить жар или умерить боль. Но не приписывайте растениям чудес, Володенька. Разорванный пулей живот подорожником не вылечишь.

— Я ничего не приписываю.

— Ваше лицо выражало надежду на исцеляющее колдовство.

— Моё лицо выражало любопытство, — парировал я.

— Разница невелика.

— А это откуда? — спросил я, кивнув на металлическую коробку, в каких хранят шприцы.

— Володенька, любознательность украшает юношу лишь до тех пор, пока не начинает мешать окружающим, — с мягким упрёком заметила она. — Снимите гимнастёрку.

— Вы разбираетесь в огнестрельных ранениях? — насторожился Смирнов.

Аксинья Павловна посмотрела исподлобья.

— Вы удивлены тем, что можно оказывать медицинскую помощь, не нося белого халата?

Лейтенант не нашелся, что ответить и промолчал.

Я вспомнил, как уверенно «деревенская повитуха» осматривала рану Косули, говорила о гангрене, заражении крови и необходимости операции. Ни голос, ни манеры, ни знания Аксиньи Павловны не соответствовали роли, которую она исполняла перед односельчанами. Но задавать вопросы сейчас действительно было не время.

Смазав уже подсохшую царапину резко пахнущей бурой мазью, и замотав чистым полотном, Аксинья взяла сумку и направилась к грузовикам.

Недвигин долго смотрел ей вслед.

— Загадочная женщина, — сказал он наконец, покачав головой.

Подошел лейтенант Метёлкин, принес открытые консервные банки и сухари. На этот раз он не стал прогибаться перед начальством и первым сунул банки Зимину и мне.

Мы отошли к обгорелым развалинам сарая, чтобы не маячить возле колодца и принялись за еду. Запах гари щекотал ноздри, но с выбранного места хорошо просматривались дом и подходы к лесу.

— Ванечка, как обстановка на привале? — спросил Недвигин.

— Бойцы и медперсонал накормлены и напоены, — доложил Метёлкин.

— Похоже, мы здесь задержимся, — вздохнул Недвигин. — Как стемнеет — разведите костры и приготовьте горячую пищу.

— Есть, товарищ генерал — майор! — ответил адъютант и, четко повернувшись через левое плечо, «убыл в расположение» для дальнейшего поддержания порядка.

Вскоре к нам подошел Рябинин. В руках он держал ножницы и окровавленный бинт. Вид у врача был немного ошарашенный.

— Простите, товарищи, а… кто это? — спросил он, кивнув на активно перемещающуюся между грузовиками Аксинью.

— Деревенская повитуха из Клёнников, — с едва заметной усмешкой ответил Недвигин.

— Очень смешно, — поморщился врач. — Эта ваша повитуха знает больше фельдшеров, которых я встречал. Она назвала признаки начинающегося заражения до того, как я снял повязку. Откуда деревенской бабе знать такие вещи?

— Спросите у неё сами, Борис Львович, — открыто улыбнулся генерал.

— Уже спросил, — мотнул головой Рябинин.

— И?

— Посоветовала заниматься больными, а не биографией добровольных помощников.

Мы тихо рассмеялись.

— Значит, познакомились, — резюмировал Недвигин.

Рябинин посмотрел на меня.

— Ты её раньше видел?

— Два дня назад. В Клённиках. Она лечила красноармейца Косулю.

— Чем? — заинтересовался Рябинин.

— Промывала рану, перевязывала, дала отвар. И сказала, что без хирурга он не выживет.

— Вот как, — Рябинин несколько раз кивнул, явно отвечая в уме на собственные предположения.

Его окликнул санитар и врач ушел, не попрощавшись.

Через час погрузка продовольствия в телегу закончилась. Местные забирали четыре мешка картошки, кадки с капустой и огурцами. Фёдор проверял упряжь, затягивая ремни. Коля принёс из колодца ведро и напоил лошадь. Матрёна смотрела в сторону грузовиков, пытаясь разглядеть в сумерках мелькающую то тут, то там односельчанку. Словно почувствовав ее неслышный зов, Аксинья явилась сама.

— Готовы? — спросила «повитуха», вытирая ладони ветошью. — Ну, ступайте с богом!

— А вы с нами не поедете? — удивилась Матрёна.

Аксинья Павловна посмотрела на грузовики.

— Не сейчас.

— Люди ждать будут, — напомнила Матрёна. — Мы им сказали, до ночи вернёмся.

— Вот вы и вернётесь, — ответила Аксинья Павловна. — А я пока останусь на хуторе. Я здесь нужнее.

Матрёна нахмурилась и тяжело вздохнула, но возражать не осмелилась.

Фёдор, вообще не ставший влезать в разговор, разобрал вожжи и тихо цыкнул.

— Но, Зорька!

Лошадь с натугой тронулась. Телега тяжело скрипнула, колёса продавили мягкую землю. За баней начинались заросли и Коля пошел впереди, отодвигая ветки от лошадиной морды. Скрип колёс постепенно затихал, растворяясь среди шелеста листвы.

Когда звук исчез, хутор вновь наполнился привычными голосами раненых, указаниями медиков и бряканьем инструментов возле повреждённого грузовика. Солнце нырнуло за верхушки сосен. До полной темноты оставалось совсем немного, когда вернулся Гаврилюк. Он вышел из леса с влажными до колен штанами и комьями чёрной грязи на сапогах.

— Почему так долго? — спросил его Смирнов. — Ты же хотел только следы телеги проверить.

— До самого болота дошел, — признался разведчик. — Не удержался. Хотел на гать посмотреть.

— И что? — наклонился к нему Недвигин.

Гаврилюк устало провёл ладонью по лицу, размазывая грязь.

— Гать есть. Ширина приличная, грузовик должен поместиться. Но край местами сгнил. Один участок надо перекладывать обязательно.

— Далеко заходил? — спросил Зимин.

— Прошел по гати шагов триста. Темнеть начало и я вернулся. Ночью там делать нечего, командир. Настил мхом зарос, гнилое от целого по цвету почти не отличается. Надо обухом топора простукивать.

Недвигин выслушал доклад спокойно.

— Что потребуется для ремонта?

— Топоры, верёвки, багры. Брёвен заранее три десятка срубить. Старые вытаскивать трудно, они в грязь ушли. Проще положить сверху новые.

Генерал кивнул.

— Слушай мою команду. До рассвета всем отдыхать! В четыре часа подъём. В половине пятого разведгруппа отправляется к гати. Состав определит лейтенант Смирнов.

Смирнов вытянулся.

— Пойдут Зимин, Сошников, Гаврилюк. Возьмёте топор, шест, верёвку и блокнот. Отметите каждый слабый участок, ширину, глубину по краям, состояние настила. До выхода к сухой дороге. Если заметите немцев, возвращаетесь, в бой не ввязываетесь. Хотя, кому это я говорю… — лейтенант обреченно махнул рукой. — Всё, разойтись!

Я посмотрел в сторону леса. За деревьями уже сгущалась мгла. И где — то там, в глубине, нас ждала заросшая мхом старая гать. Мы не знали, выдержит ли она грузовики и куда выведет. Но впервые после возвращения из Клёнников у нас появилась не просто надежда, а направление для движения.

На хуторе постепенно темнело, и вместе с уходящим светом менялся весь его облик. Потемневшие брёвна избы сливались с лесом, резные наличники вокруг маленьких окон теряли дневную чёткость, уцелевший сарай превращался в длинную приземистую тень, а обгоревшие стены второй постройки казались чёрными зубьями, торчащими из земли. Лишь соломенная крыша дома ещё некоторое время удерживала слабый красноватый отсвет заката, но вскоре и она стала почти неотличимой от сосновых крон за поляной.

После распоряжения Недвигина о приготовлении горячей пищи, водители принесли из машин котлы, нашли за сараем поленницу сухих дров, и развели два костра, без высоких языков пламени и разлетающихся искр. Дым поднимался вдоль тёмной стены леса, цеплялся за ветки, и расползался под кронами.

Вскипятили воду, насыпали в нее гречку, заправили тушенкой, и вскоре над хутором поплыл густой, почти домашний запах, заставивший раненых приподнимать головы и спрашивать, когда начнут кормить. Рябинин лично прошёл вдоль машин, определил очередь кормления — кому можно дать полную порцию, кому лишь несколько ложек, а кому пока полагалась одна тёплая вода.

— Не устраивайте здесь столовую! — сердито предупредил он водителей, собравшихся возле котлов. — Сначала получите список у Соболевой и Карповой, а уже с ним кормите раненых. Человеку с пробитым животом котелок каши лишь поможет быстрее умереть.

— Борис Львович, мы не собирались кормить всех подряд, — примирительно проговорил старший водитель, удерживая крышку большого котла тряпкой. — Мы порядок понимаем.

— Я ежедневно наблюдаю доказательства обратного, — проворчал врач и повернулся к Кате. — Соболева, начинайте с первой машины. Карпова пойдёт к второй. Игнатенко и Ельцов — третья и четвертая. Астахов — пятая.

Катя молча кивнула. Усталость проступала на её лице серыми тенями под глазами, волосы выбились из — под косынки и липли к вискам, на рукавах гимнастёрки появились новые бурые пятна.

Я проводил её взглядом, и тут же услышал негромкий голос Зимина:

— Вовка, хватит на медсестру пялиться! Бери ложку и подтягивайся к нам, пока Климчук всё в одну харю не сожрал.

— Я ещё даже не приступал, — возмутился сапёр, сидевший возле сарая и стругавший какие — то колышки. — А меня уже обвиняют в обжорстве.

— Тебя не обвиняют, Петя, — усмехнулся Зимин. — Тебя заранее предупреждают.

Нам выдали один котелок на четверых. Мы уселись прямо на землю и начали есть, черпая по очереди. Каша оказалась густой, горячей и жирной от растаявшей тушёнки. Я обжёг язык первой же ложкой, но даже не остановился. Желудок будто опомнился только сейчас и потребовал вернуть всё, что я задолжал ему за прошедшие сутки.

Общий ужин прошел довольно быстро — «схему» конвейерной раздачи отработали прошлым вечером. Пустые котлы отнесли мыть к колодцу, костры залили водой и засыпали землёй. Свет над двором быстро угас. На западе ещё оставалась узкая багровая полоса, но над хутором уже проступали первые звёзды, а лес вокруг поляны стал непроглядным.

Настало время похорон. Вместе с Платовым хоронили еще двоих бойцов, скончавшихся от ран. Могилы выкопали рядом с захоронением Игната, чуть ближе к опушке. Крест над могилой старика слегка наклонился, и Кулешов, проходя мимо, осторожно выправил его, плотнее вдавив нижний конец в землю.

Те из раненых, кто мог сидеть, приподнялись и сняли пилотки. Врачи, медсёстры, санитары и водители встали неподалеку. Платова опускали в могилу Седых и Зимин. Плащ — палатка натянулась под тяжестью тела, земля осыпалась со стенок и шуршала по ткани. Когда свёрток лёг на дно, Мишка несколько секунд продолжал держать верёвку, будто не мог заставить пальцы разжаться.

Смирнов тронул его за плечо.

— Отпускай, Миша. Всё.

Седых разжал руки и выпрямился. Его лицо в сумерках казалось неподвижным, но я видел, как часто он моргает.

Недвигин снял фуражку и обвёл взглядом собравшихся.

— Товарищи, — проговорил генерал негромко, но его голос услышали у всех машин. — Сегодня мы хороним бойцов Красной Армии. Двое из них умерли от ран, полученных в бою. Сержант Анатолий Платов погиб, спасая своих товарищей. Он не отступил, не спрятался за чужими спинами и выполнил свой долг до конца. Говорить здесь больше нечего. Мы довезём раненых к своим и продолжим сражаться. Это будет лучшей памятью о погибших.

Он надел фуражку и отступил.

Могилы быстро засыпали, на свежих холмиках установили пятиконечные звезды, связанные из веток. Когда работа закончилась, стало совсем темно. Люди разошлись без команды. Медики вернулись к раненым, водители устроились возле машин, разведчики начали проверять оружие. Я решил пойти к броневику, но тут рядом появился Зимин.

— Иди спать, Вовка, подъём в четыре — устало велел он. — Наши на сеновале пристроились.

— Сейчас сполоснусь и лягу. А ты?

— Я отведу смену к посту у дороги, и тоже лягу. Смирнов уже распределил ночные смены. Нас не трогают.

— Неожиданная забота, — усмехнулся я. — А Панкратова кто сменит?

— Комдив велел Метёлкина в башню посадить. Мол, пора бы ему изучить трофейную матчасть, — вздохнул Зимин. — Так что Матвей сейчас адъютанта обучит и тоже спать пойдет.

— И ты от такой замены не в восторге?

— Мое мнение не спросили, — мотнул головой сержант и ушёл к сараю, а я направился к колодцу.

Двор почти опустел. Возле колодца два водителя отмывали котлы. Метёлкин уже возился в башне броневика, пытаясь освоиться. В окне избы горел слабый свет керосиновой лампы, оттуда доносились приглушённые голоса врачей и тихие стоны.

Я поднял полную бадью, снял гимнастёрку и майку, повесил на плетень, поставил автомат рядом, в пределах вытянутой руки, и опрокинул бадью на голову. Вода оказалась ледяной. Она обожгла кожу, заставила судорожно втянуть воздух и сразу прогнала остатки сонной одури. Я начал смывать пот, пыль, засохшую кровь и грязь, въевшуюся в ладони.

— Вы же простудитесь! — раздался за спиной женский голос.

Я обернулся. Возле колодца стояла Катя Соболева с двумя пустыми вёдрами. Косынку она сняла, тёмные волосы были собраны на затылке, но несколько прядей упали на лоб. В слабом свете из окна её лицо казалось бледным и ещё более уставшим.

— Решил впервые за сутки стать похожим на человека, — усмехнулся я.

— Пока сходство получается приблизительным, — улыбнулась в ответ Катя и поставила вёдра на землю. — Вам никто не объяснял, что к обливанию холодной водой надо привыкать постепенно?

— Объясняли. В детстве. Я не слушал.

— Заметно.

— А вы пришли читать мне лекцию или за водой?

— За водой, — отозвалась она, взявшись за рукоять ворота. — Но лекция вам тоже не повредит.

Я быстро натянул майку, оставив гимнастёрку на плетне, и подошёл помочь. Вдвоём мы подняли полную бадью. Верёвка скрипела по вороту, вода плескалась в темноте, отражая свет из окна редкими золотистыми бликами.

Катя наполнила первое ведро и посмотрела на мои руки.

— У вас пальцы дрожат, — нахмурилась она. — Вы замерзли?

— Нет, это нервное, — пошутил я, хотя меня реально трясло от холода. — День выдался тяжелым. Вот посплю пару часиков — и буду, как огурчик! Весь в зеленых пупырышках

— Володя, это не смешно, — строго произнесла Катя. — Человек без сна начинает ошибаться раньше, чем замечает усталость. А вы так говорите, будто делаете кому — то одолжение.

— Себе и делаю, — вздохнул я.

Катя оперлась бедром на край колодезного сруба и потёрла запястья. Впервые за всё время я увидел её не в движении. Обычно она куда — то спешила, несла воду, бинты, котелок, помогала врачам, придерживала раненых. Сейчас она просто стояла, и от этого особенно заметной стала накопившаяся усталость.

— А вы когда отдыхали? — поинтересовался я.

— Сегодня утром в машине задремала минут на двадцать, прямо во время движения, после прорыва, — призналась она. — Раненый рядом застонал, и я проснулась.

— Значит, вам тоже пора спать.

— У нас двое совсем тяжёлых. Борис Львович разрешит лечь, когда закончим перевязки.

— И после этого вы учите меня беречь здоровье.

— У меня работа такая, — возразила Катя. — Я не могу оставить человека с открывшейся раной.

Катя посмотрела в сторону могил.

— Сегодня мы потеряли еще двоих. А конца нашему путешествию не видно. Правда, что местные подсказали дорогу через болото?

— Да. Завтра мы пойдем ее проверять.

— Вы думаете, мы выберемся к своим? — спросила она, опустив глаза.

— Обязательно! — твердо сказал я.

— Неужели вы сами в это верите? — она вскинула на меня глаза и несколько секунд вглядывалась в мое лицо, словно пытаясь обнаружить следы вранья.

— Обязан верить.

— Это не ответ.

— Другого нет, Катя.

Она опять опустила голову и некоторое время молчала.

— Я боюсь, — неожиданно призналась она. — Не врагов. Боюсь открыть глаза в кузове и понять, что человек, которого держала за руку, умер, а я не заметила. Боюсь, что мы будем ехать ещё несколько дней, и у нас закончатся бинты. Боюсь заснуть, потому что за это время кому — то станет хуже.

— Вы делаете всё, что можете.

— Этого мало.

— На войне всегда всего мало, — сказал я. — Патронов мало, времени мало, людей мало. Даже если отдашь всё, выясняется, что требовалось больше.

— Очень утешительно, — слабо усмехнулась Катя.

— Я плохо умею утешать.

— Я заметила.

— Зато могу принести воду.

— Вот это действительно полезный талант.

Я поднял из колодца еще одну бадью и наполнил второе ведро. Катя встала, взялась за обе дужки, но я забрал одно. Мы дошли до крыльца. Свет из щели под дверью лёг на землю узкой полосой. Внутри кто — то негромко стонал, Рябинин требовал санитара держать крепче, Аксинья Павловна своим глубоким контральто просила держать лампу выше.

Катя поставила ведро и повернулась ко мне.

— Утром уходите?

— Да. Проверим гать и вернёмся.

— Гать… А что это?

— Так называется дорога через болото, уложенная брёвнами.

— Будьте осторожны, Володя, — сжав кулачки, сказала Катя.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь», — нахмурилась она. — Вернитесь.

— Есть, товарищ медсестра.

Катя улыбнулась и скрылась в доме.

Я вернулся к плетню, надел влажную гимнастёрку, забрал оружие и направился к уцелевшему сараю. Внутри пахло сухой травой, старым деревом и навозом. На сеновале лежал Панкратов, оглашая строение могучим храпом.

Я лёг рядом, пристроив автомат под рукой, и слегка ослабил ремень с подсумками. Сухая трава шуршала под спиной, через щели между брёвнами тянуло прохладой, снаружи доносились приглушённые голоса у дома.

Я собирался ещё раз прокрутить в голове завтрашний маршрут, но не успел. Мир погас раньше, чем я закрыл глаза.

Разбудили меня прикосновением к плечу.

— Вовка, подъём, — негромко позвал Зимин. — Уже рассвело.

Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где нахожусь. Над головой чернели стропила сарая, рядом ворочался Панкратов, в дверном проёме стоял сержант. Тело ныло после сна, но голова стала ясной, а тяжёлая пелена усталости, сопровождавшая меня весь вчерашний день, исчезла.

— Сколько я спал? — спросил я, садясь.

— Почти шесть часов — ответил Зимин.

— Богато, — я удивленно помотал головой — первый раз после попадания на эту войну мне выпало столько времени на отдых.

— Не привыкни! — ухмыльнулся Зимин.

Мы выбрались во двор. Ночь уже отступила. Небо посветлело, над краем леса показался диск солнца, туман лежал вдоль опушки леса плотной полосой. Воздух был холодным и влажным. На траве блестела роса, от колодца тянуло сыростью, а в избе по — прежнему горел свет.

Гаврилюк ждал возле броневика. Он проверял топор, проводя большим пальцем по лезвию. Рядом лежали шест и свёрнутая верёвка.

Зимин передал мне блокнот и карандаш.

— Будешь записывать. У тебя почерк лучше.

— Ты когда его видел? — удивился я.

— Не видел! — ухмыльнулся сержант. — Но хуже моего быть не может.

Мы вошли в лес, и Гаврилюк сразу взял высокий темп. От хутора тянулась едва заметная старая колея, заросшая высокой травой и молодым ольшаником. Следы телеги ещё сохранялись на влажной земле, однако Григорий почти не смотрел под ноги, лишь временами обходил особенно сырые места и предупреждал нас жестом.

Лес медленно просыпался. Сначала в кронах слышались отдельные осторожные голоса птиц, вслед за ними застрекотали мелкие певчие пичуги, а где — то далеко закричала сойка. Елки стояли неподвижно, высокие, тёмные, осыпая нас тяжелыми каплями с веток при каждом касании. Гимнастерки уже через десять минут были мокрыми, от спины идущего впереди сержанта валил пар. Разговаривали редко. Не из — за опасения выдать себя, хотя осторожность никто не отменял. Утренний лес сам заставлял прислушиваться к каждому незнакомому звуку.

Через полчаса Гаврилюк остановился возле двух сухих сосен.

— Отсюда начинается гряда между топями, — пояснил он, показывая топором вперёд. — За грядой низина, в ее конце начинается гать.

Мы прошли по гряде примерно километр и начали спускаться. Под ногами зачавкала тёмная земля, сапоги проваливались по щиколотку. Траву сменил мох, ели — густой ольшаник. Воздух стал прохладнее, запахло болотной водой, прелыми листьями и гнилой древесиной. Следы от тележных колес стали глубже. Вскоре впереди между стволами проступила длинная полоса, слишком ровная для природного образования.

Старая гать.

С первого взгляда она мало напоминала дорогу. Брёвна почти полностью скрылись под мхом и грязью. Местами настил угадывался лишь по ровным краям. По сторонам росла осока, между кочками виднелась ярко — зеленая ряска, а корни ольхи переплетались над окнами темно — коричневой воды.

— Первые триста шагов пригодны, я проверил, — сказал Гаврилюк. — Дальше надо смотреть.

— Пошли, — скомандовал Зимин.

Григорий решительно шагнул на бревно и двинулся вперёд. Он ставил ноги ближе к середине настила, проверяя каждое сомнительное место носком сапога. Мы следовали за ним с небольшим отставанием.

Уже через десяток метров стало понятно, почему он вернулся вчера таким грязным. Мох на брёвнах пропитался водой, промежутки между ними заполнились чёрной жижей, а колея от телеги превратилась в две длинные канавки, заполненные жидкой грязью. Сапоги проваливались до середины голенища, с неприятным чавканьем вырывались наружу и сразу погружались снова. Брызги летели вверх, замарав штаны и даже полы гимнастёрок.

Первое слабое место мы обнаружили примерно в полукилометре от начала гати. Несколько брёвен просели, образовав широкую впадину. Гаврилюк остановился и показал топором на правый край.

— Вот здесь телега и провалилась, — пояснил он. — Колесо ушло в воду. Крайнее бревно сгнило, торец буквально отвалился.

Я погрузил шест возле провала. Он вошёл почти на метр, прежде чем упёрся во что — то твёрдое.

— Глубоко, — нахмурился Зимин.

— Если колесо грузовика попадёт сюда, он сядет на брюхо, — рассудил я. — Вытащить будет нечем.

Гаврилюк простучал соседние брёвна обухом топора. Два ответили плотным сухим звуком, третье глухо хрустнуло.

— Менять надо, — определил он. — И край укрепить ещё одним.

Я записал в блокнот расстояние и нарисовал схему. Зимин посмотрел через плечо.

— Похоже на дохлую сороконожку!

— Значит, рисую точно, — усмехнулся я.

Второе слабое место обнаружили через полтора километра. Здесь ситуация оказалась хуже. Старые брёвна разошлись, одно лопнуло посередине. Мы обошли провал по краю, скользя подошвами по мокрым торцам бревен. Зимин оступился, нога провалилась вниз почти до середины голени, и сержант едва удержался, ухватившись за моя протянутую руку.

— Твою мать! — зарычал он, пытаясь выдернуть сапог. — Держит, зараза!

Я с силой потянул его, схватив второй рукой. Потом ко мне присоединился Гаврилюк. И только вдвоем мы вытянули сержанта на настил. Сапог каким — то чудом удержался на ноге, но грязь заляпала штаны почти до колена.

— Не ржать! — предупредил Зимин, заметив моё выражение лица.

— Я сочувствую.

— Для сочувствующего у тебя слишком довольная морда.

Гаврилюк присел возле провала и начал простукивать брёвна.

— Здесь сверху не накроешь, — заключил он. — Ломаное бревно надо вытаскивать. Рядом ещё два мягкие.

— Отмечай, Вовка, отмечай, — велел Зимин. — И примерное количество бревен для ремонта сразу пиши.

Дальше гать становилась все хуже и хуже. Брёвна лежали неровно, кое — где выступали над поверхностью болота всего на ладонь, а рядом проваливались так глубоко, что их удавалось нащупать лишь шестом. Ольшаник вокруг сомкнулся плотнее. Ветви били по плечам и лицу, цеплялись за гимнастерку, осыпали холодными каплями. Свет пробивался сверху узкими бледными полосами, а гать уходила вперёд, теряясь в зелёно — сером сумраке.

Мы двигались медленно. Гаврилюк простукивал каждый подозрительный участок обухом топора, я тыкал в края шестом и делал записи, Зимин считал шаги и время. Иногда брёвна отзывались под ногами тревожным скрипом, иногда сохраняли удивительную прочность, несмотря на мох, грязь и десятилетия сырости.

— Хороший лес брали, — заметил Гаврилюк, обнажив топором край одного ствола. — И дегтем покрывали.

— Значит, строили не на один сезон, — согласился я.

— Для вывоза леса плохую дорогу делать бессмысленно, — рассудил Зимин. — Возы тяжелее пустой телеги. Если основу не размыло, восстановим.

— Основа местами провалилась, — возразил Гаврилюк. — Смотри.

Он показал на участок, где вся середина настила просела широкой чашей, а края поднялись, словно борта корыта. В жидкой грязи отражались ветви.

— Вот здесь придется повозиться, — отметил Зимин. — И как только деревенские тут на телеге проехали?

Мы с трудом обошли впадину, стараясь наступать точно в следы тележных колес. Сапоги скользили, ноги быстро устали от постоянного напряжения. Я опирался шестом, чтобы удержать равновесие, и всё равно рухнул на колено. Холодная жижа мгновенно залилась за голенище.

Зимин невесело улыбнулся.

— Сочувствую, Вовка. Теперь мы одинаково красивые.

— Ты всё равно страшнее.

Гаврилюк не участвовал в перепалке. Он прошёл вдоль просевшего участка, простукал брёвна, проверил края и вернулся.

— Здесь потребуется много леса, — нахмурился разведчик. — Старый настил ушёл вниз довольно глубоко. Нужно будет поверх уложить новый слой. Не меньше десятка брёвен.

— Записывай десять с запасом, — распорядился Зимин.

— Если положим прямо сверху, получится ступенька, — заметил я. — Машина может не пройти.

— Значит, перед входом подсыпем землю и выровняем, — сказал Зимин.

— Землю откуда возьмём? По сторонам одна жижа! — ответил я.

Гаврилюк указал топором назад.

— На сухой гряде накопаем. Носить далеко, но другого выхода нет.

— Сначала брёвна, — решил Зимин. — Насыпь будем делать, если окажется необходимой.

За просевшим местом настил неожиданно улучшился. Несколько сотен шагов мы прошли почти без остановок. Брёвна лежали плотно, края были ровными, а жидкая грязь покрывала лишь отдельные впадины. По сторонам всё ещё тянулась топь, однако сама гать держала уверенно.

Солнце поднялось над лесом, и между ветвями появились яркие световые столбы. Они падали на мох, подсвечивали паутину, капли воды и мелких насекомых, клубившихся над болотом. Воздух стал тяжелее, влажная гимнастёрка прилипла к спине, а комары, до этого державшиеся в кустах, окружили нас плотным облаком.

— Вот ведь твари, — раздражённо проворчал Зимин, прихлопнув насекомое на шее. Потом взглянул на часы, — пять сорок. Идём до конца. Время есть.

Мы двинулись дальше. К этому времени ноги стали тяжёлыми, в сапогах хлюпала болотная вода, штаны промокли до колен. Блокнот пришлось спрятать за пазуху, чтобы не размок. Я доставал его лишь на остановках, вытирал пальцы о гимнастёрку и записывал очередное повреждение.

Гать несколько раз изгибалась, обходя особенно топкие места. На поворотах брёвна лежали веером, и именно там чаще встречались разрушения. Колёса телег годами давили на середину, древесина просела, а местами полностью скрылась под грязью. Мы находили старые следы ремонта: более светлые стволы, уложенные поверх почерневших, доски по краям, остатки подгнивших веревок. Кто — то следил за этой дорогой ещё совсем недавно.

Часа через два гать начала постепенно подниматься. Ольшаник редел, грязь становилась гуще и уже не доходила до щиколоток, между брёвнами появились пучки травы. Ещё через несколько сотен шагов настил вывел нас на сухой участок. Дальше шла вполне обычная лесная дорога, заросшей травой, но вполне проходимая для грузовиков.

Гаврилюк прошёл вперёд, осмотрел колеи и вернулся.

— Сухая дорога, — доложил он. — Земля твёрдая. Следов немцев нет.

Зимин посмотрел на часы.

— Девять двадцать. Долго мы топали.

Мы отошли на сухое место, сели у сосны и впервые за утро позволили себе снять сапоги. Портянки были мокрыми и чёрными от грязи. Я обтёр ступни травой и вновь намотал портянки, перевернув относительно сухим верхним краем вниз. Сержант жестом попросил у меня блокнот.

— Итак, — проговорил Зимин, глядя на исписанные страницы. — Гать проходима?

— После ремонта, — уточнил я.

— Я спрашиваю Гришу.

Гаврилюк задумчиво провёл пальцами по обуху топора.

— Проходима, — решил он. — Основа сохранилась. Разрушенные места можно восстановить. Но работы много. Если просто бросить сверху несколько стволов и погнать машины, они неминуемо застрянут.

— Сколько времени потребуется?

— Если собрать всех свободных парней, то до вечера управимся с главными провалами. Отдельные гнилые брёвна можно менять по ходу движения.

Зимин поднялся.

— Всё. Возвращаемся. Генерал ждёт доклад.

Обратная дорога заняла почти два часа. Мы уже знали каждый крупный провал и обходили их без длительных проверок, но усталость давала о себе знать. Ноги скользили, мышцы ныли, грязь засохла и тяжёлой коркой висела на штанах. Там, где утром мы легко перепрыгивали с бревна на бревно, теперь шли осторожнее, помогая друг другу шестом и верёвкой.

К хутору мы вышли около половины одиннадцатого.

Первым я увидел свежие пни. Справа от тропинки тянулась полоса вырубки, а возле опушки лежали очищенные от ветвей сосновые стволы, нарубленные на подходящую длину. Их оказалось действительно много. Несколько десятков брёвен сложили в три штабеля. Рядом валялись ветки, щепа и обрубленные верхушки.

Смирнов ждал возле колодца. Он оглядел наши перемазанные морды, почерневшие от грязи штаны и гимнастёрки, и покачал головой.

— Судя по виду, дорогу вы нашли.

— Нашли, — подтвердил Зимин.

— Гать выдержит? — спросил Недвигин, выходя из — за дома.

— После ремонта выдержит, товарищ генерал, — доложил Зимин. — Большая часть настила целая. Есть несколько серьёзно разрушенных участков, много отдельных гнилых брёвен. Но до сухой дороги мы добрались.

— Сколько потребуется леса? — нахмурился генерал.

Я достал блокнот и раскрыл на нужной странице.

— По нашим подсчётам, не меньше трёх десятков брёвен только на крупные повреждения. Лучше иметь запас. На одном участке сгнила почти вся середина. Ещё в двух местах край провалился. Есть просадка, которую придётся перекрывать новым слоем.

Смирнов усмехнулся и указал на штабеля.

— Мы здесь не сидели сложа руки. Срубили тридцать семь сосен. Выбрали прямые, без толстых сучьев, очистили и обрезали. Ещё десяток можно заготовить — есть подходящие.

Зимин глянул на запасы бревен и впервые за утро улыбнулся искренне, от всей души.

— Хорошая работа, Лёшка.

— Пока вы месили болото, мы подняли всех свободных от караулов, — отозвался лейтенант. — Водители рубили, разведчики очищали стволы. Панкратов таскал их сразу по два, чем вызвал бы зависть у лошадей.

Недвигин взял блокнот, просмотрел записи и схемы.

— Сколько времени уйдет на ремонт? — уточнил он.

— Скорее всего — до вечера, — ответил Гаврилюк.

— Ваши подопечные могут подождать до вечера? — генерал повернулся к Рябинину.

— Могут, если не случится чего — то непредвиденного, — ответил врач. — За ночь и утро умерших нет. Двоим стало хуже, но пока держатся. Чем ровнее будет дорога, тем больше людей доедет живыми.

— Значит, ремонтируем основательно, — решил Недвигин. — Выход в двенадцать. До этого поесть, привести себя в порядок и распределить инструмент.

— Как поедите и помоетесь, смените на посту у дороги Круглова и Седых, — распорядился Смирнов, обращаясь к нам с Зиминым. — Они с там с полуночи сидят. При появлении противника в бой без необходимости не ввязываться.

— Есть, товарищ лейтенант, — по уставному ответил Зимин.

— У вас примерно час на сборы, — напомнил лейтенант. — Ешьте и отмывайтесь. У вас грязь даже на ушах.

Днем горячую еду не готовили. Нам досталось по паре сухарей и банка трофейной тушенки. Из напитков — колодезная вода. Мы уселись в тени сарая и принялись «пировать». Сухари были твёрдыми, их приходилось размачивать во рту, прежде чем удавалось разжевать, но после утренних «водных процедур на свежем воздухе» и такая пища шла на «ура».

Возле штабелей сосновых брёвен водители разматывали верёвки и спорили о способе переноски. Климчук осматривал топоры. Кулешов рубил шесты. Панкратов стоял на крыше броневика и что — то объяснял сидевшему в башне Метёлкину, указывая пальцем то на крышку ствольной коробки «МГ–34», то на предохранитель, то на прицел. Адъютант слушал с такой сосредоточенностью, словно от этих объяснений зависела вся дальнейшая судьба дивизии.

Медики продолжали работать. Карпова меняла повязку сидевшему у борта бойцу, пока Ельцов поддерживал его за плечи. Астахов склонился над человеком, лежавшим на носилках в тени дома. Катя вышла из избы с тазом тёмной от крови воды, выплеснула её за огородом, заметила нас, но лишь кивнула и сразу вернулась обратно.

— Гляди, Вовка, — Зимин кивнул в её сторону, откусывая размоченный край сухаря. — Твоя зазноба даже не подошла поздороваться.

— Она не моя зазноба, — усмехнулся я. — Да и некогда ей. У неё раненые.

— А чего ты тогда вчера с ней целый час трещал?

— Да, так… — отмахнулся я. — Здоровый образ жизни обсуждали…

— Ну и молодец, что нашел время с девчонкой поболтать, — одобрил сержант. — Она — хорошая, правильная. Не обижай ее.

Он доел сухарь, отряхнул крошки с ладони и поднялся.

— Давай отмываться. Если ещё час посидеть, грязь засохнет коркой и штаны можно будет у сарая поставить.

Мы разулись, сняли портянки, наскоро их простирнули и развесили на нагретых солнцем жердях плетня. Из сапог вытекла густая коричневая жижа с мелкими травинками и кусочками мха. Их пришлось промывать несколько раз. Затем оттёрли штаны до колен и гимнастерки. Засохшая болотная жижа держалась за ткань упорно, въелась в швы и складки, и без стирального порошка, или хотя бы мыла, и думать не стоило о нормальной постирушке. Обошлись полосканием, после которого на штанинах остались тёмные разводы.

В финале помывки Зимин вылил себе на голову полную бадью. Фыркнул, встряхнулся, провёл ладонями по лицу и груди, а затем посмотрел на меня с таким довольным видом, словно только что выбрался из настоящей бани.

— Красота! — воскликнул сержант. — Совсем другой человек.

Я тоже облился. От холода перехватило дыхание, кожа покрылась мурашками, зато сонливость, вернувшаяся после еды, исчезла.

Еще раз прополоскав форму, мы натянули всё еще влажные гимнастёрки и штаны, надеясь, что ткань высохнет на ходу — солнышко ощутимо припекало. Потом занялись оружием. Я снял магазин, отвёл затвор и проверил патронник. На ствольной коробке автомата остались брызги грязи, но внутрь вода не попала. Протерев металл чистой ветошью, мы проверили магазины в подсумках. Они оказались сухими и чистыми.

— Без гранат плохо, — сказал Зимин, закрывая клапан подсумка. — Привык, что хоть одна при себе имеется.

— Так давай у Климчука «бомбочки» возьмем! — предложил я.

— А разве он их ещё в ночном бою не истратил? — удивился Зимин.

— У него почти два десятка было. А на поляне они с Кулешовым по четыре штуки метнуть успели, — припомнил я.

— Это — дело! — обрадовался Зимин. — Лучше хоть что — то, чем ничего.

Мы затарились «бомбочками» из запасов Климчука и перед выходом на пост подошли к Смирнову. Лейтенант глянул на часы и кивнул.

— Пора! Почти полдень.

— Когда ждать смену? — уточнил Зимин.

— Когда закончим ремонт, не раньше! — ответил лейтенант. — К вечеру. До этого свободных людей не будет. Так что вам весь день там сидеть. Воду взяли?

Я показал флягу.

— Полная.

— Тогда ступайте.

Пока мы шли к дороге, гимнастёрки и штаны высохли, но портянки оставались влажными. После пяти часов в болоте ноги ныли, на пятках появились натёртости и каждый шаг вызывал боль. Зимин тоже двигался не так легко, как обычно, хотя виду не подавал. Он лишь временами перекидывал автомат из одной руки в другую и недовольно морщился, когда сапог попадал в ямку.

Пост мы не заметили — парни отлично замаскировались. Круглов высунулся и помахал нам рукой. Разведчики лежали за поваленным стволом в двадцати шагах от просёлка. Седых буквально на четвереньках выполз к нам, чтобы не задеть ветви и приветственно улыбнулся.

— Наконец — то! — обрадованно сказал Мишка. — А я уже решил, что Смирнов про нас забыл.

— Лейтенант всё помнит, — усмехнулся Зимин. — Как обстановка?

— Спокойно, командир. С утра никто не проезжал. Один раз слышали мотор далеко со стороны Клёнников, но к нам он не приближался. Людей в лесу не видели, — доложил Седых.

— Следы на повороте проверяли? — спросил я.

— Проверяли, — кивнул подошедший Круглов. — Коваленко и тот паренек, водитель, хорошо постарались. С двух шагов ничего не заметно. Мы ещё ветки подправили. Если не знать, куда смотреть, мимо пройдёшь.

Я неторопливо прошелся до самой дороги, стараясь наступать на траву. Колеи от колес забросали хвоей и землёй, обломанные кузовами ветки убрали, примятую траву подняли руками. Полностью уничтожить следы грузовиков было невозможно, однако с просёлка поворот почти не просматривался. Въезд закрывали кусты и свисающие лапы старых елей.

— Ну, тогда показывайте позиции, — распорядился Зимин.

Круглов провёл нас к старому поваленному стволу, густо поросшему мхом и лишайником. Спереди его прикрывали заросли папоротника. Но из узкой щели под ним просматривался участок просёлка длиной почти сто метров.

— Машину услышите раньше, чем увидите. Отступать вот сюда, между елями. Там низинка. По ней можно вернуться к тропе, не показываясь на дороге, — пояснил Круглов.

— Хорошее укрытие! — похвалил Зимин, осмотрев позицию. — Всё, дуйте к хутору. Смирнов ждёт.

— Удачи, командир, — Седых взглянул на просёлок и посерьёзнел. — Здесь тихо, но мне эта тишина не нравится.

— Нам сейчас многое не нравится, — заметил сержант. — Иди, Мишка.

Круглов и Седых скрылись среди деревьев. Некоторое время слышался шорох ветвей, затем лес поглотил звуки их шагов. Мы остались вдвоём.

Зимин залег за поваленным стволом, отодвинул несколько листьев папоротника и положил автомат перед собой. Я устроился чуть левее. Стрелять отсюда было удобно. Через щель дорога была, как на ладони, а нас полностью скрывали заросли. Положив перед собой в рядок «бомбочки», я тщательно проверил насколько плотно сидят детонаторы и одной ли длины огнепроводные шнуры. Климчук постарался на совесть — всё было в порядке.

Полуденное солнце почти не проникало под полог леса, а над просёлком словно прожектор включили — каждая травинка на обочине отбрасывала чёткую тень. В кронах шумел ветер. Невидимая птица несколько раз повторила одну и ту же ноту. Где — то возле земли стрекотал кузнечик. Над папоротником кружились комары, настойчиво лезли к лицу, садились на шею и руки. Отмахиваться приходилось медленно, чтобы движение не было заметно с дороги.

Через несколько минут Зимин прошептал:

— Сектор запомнил?

— От поворота сто метров в сторону Клёнников. Видимость отличная.

— Тогда давай отдыхать по очереди. Меняться будем каждый час. Если появится машина, не высовывайся.

Дав «ценное» указание, сержант пристроил под щеку пилотку и заснул, положив ладонь на рукоять автомата.

Я лежал, упираясь локтями в землю, и следил за обстановкой. Время растянулось. В первые минуты взгляд цеплялся за каждое движение: качнулось дерево, пробежала тень облака, птица перелетела с ветки на ветку. Но постепенно глаза привыкли, и лес начал казаться неподвижным фоном.

Несколько раз мне мерещилось, что за изгибом дороги появился человек, но это оказывался блик солнца. Один раз сухая ветка треснула совсем близко, я развернулся на звук, вскидывая автомат, и увидел белку, взлетевшую на сосну.

Жара усиливалась. Земля под грудью оставалась прохладной, но спину прогревало солнце, проникавшее через небольшое окно между ветвями. Гимнастёрка полностью высохла. Сапоги, отмытые у колодца, начали подсыхать снаружи, зато влажные портянки доставляли дискомфорт.

Часа через полтора Зимин проснулся и сменил меня. Я отполз в низинку, снял сапоги, развесил чертовы портянки сушиться на ветках, лёг на спину под густой елью и закрыл глаза. Сон пришел не сразу, но минут через пять я все — таки вырубился. А когда проснулся, солнце почти не изменило положение на небе — прошло меньше часа.

Зимин лежал, почти не двигаясь. Услышав, что я начал ворочаться, он оглянулся, показал на часы и поднял два пальца. Значит, сейчас два часа пополудни.

Я сделал несколько глотков из фляги, обулся и вернулся на позицию. На дороге по — прежнему было пустынно, ни машин, ни людей, и я искренне пожелал, чтобы так продолжалось до самого вечера. И, как водится, накаркал…

Сначала я почувствовал изменение не слухом, а телом. Едва различимая дрожь земли передалась через локти. Спустя несколько секунд возник далёкий низкий гул.

Я повернул голову к Зимину. Сержант уже приподнялся и смотрел в мою сторону. Я показал рукой направление — звук шел со стороны Клёнников.

Зимин перебрался ближе, и приложил ладонь к уху. Мы не произнесли ни слова. В этом не было нужды.

К нам приближалось какая — то машина. Судя по ровному глубокому рокоту, не мотоцикл и не легковушка. Грузовик.

Шум мотора нарастал довольно медленно. Водитель явно берег машину на разбитом просёлке. Иногда мотор начинал реветь громче, когда грузовик выбирался из колеи, затем обороты снижались. Один раз донёсся громкий лязг, словно в кузове подпрыгнуло что — то тяжелое и металлическое.

Через несколько минут между деревьями мелькнула серая кабина. Грузовик выехал из — за изгиба дороги, качнулся на рытвине и медленно пополз к нам.

Это был ставший привычным «Опель — блиц» с открытым кузовом. На дверце виднелся черно — белый «балкенкройц», на крыльях засохла грязь, ветровое стекло покрывала пыль. В кузове сидели солдаты в серо — зелёной форме и касках, поставив карабины между коленями. Один стоял у переднего борта и лениво смотрел вокруг.

Я начал считать.

Семеро в кузове. В кабине водитель и ещё двое. Всего десять.

Грузовик проехал мимо поворота к хутору и вдруг резко затормозил. Я мгновенно навел на него автомат. Сержант тоже ощутимо напрягся, взяв на прицел сидящих в кузове солдат.

Из кабины неторопливо выбрался один из пассажиров. Его внешний вид резко отличался от остальных. На нём была темно — зеленая гимнастёрка, синие бриджи, фуражка с краповым околышем и васильковым верхом. Мужчина в форме НКВД прошел несколько шагов вперед, огляделся, вытянул руку и показал на скрытый ветвями съезд с просёлка.

В груди неприятно сжалось. Я начал догадываться, кто это может быть. Томас Янкаускас вылез из своей норы у старой мельницы.

Двигатель продолжал работать. Немцы в кузове переглядывались, но никто не спешил спрыгивать на землю. Из кабины выбрался худой оберфельдфебель с «МП–40» на груди. Он что — то раздражённо сказал ряженому «энкавэдешнику» и махнул рукой водителю. Мотор заглох. С непривычки показалось, что в уши набили вату — настолько тихо вдруг стало.

Оберфельдфебель подошёл к заднему борту и скомандовал:

— К машине!

Солдаты начали спрыгивать на землю. Они двигались без спешки, лениво осматриваясь, поправляя каски, повесив карабины на плечо.

— Осмотреть обочины. Не расходиться дальше, чем на пятьдесят метров. Двое остаются возле машины, — дал распоряжения оберфельдфебель и повернулся к «энкавэдешнику». — Вы уверены, Янкаускас, что здесь есть поворот на другую дорогу? Я ничего не вижу!

— Дорога должна быть здесь, Мейер! — произнёс диверсант по — немецки. — Она ведёт к хутору.

— Должна быть? — недовольно переспросил оберфельдфебель. — То есть, вы все — таки не уверены?

— Я уверен! Я сам проезжал по ней несколько дней назад. Просто она довольно узкая, Мейер, — холодно пояснил Янкаускас.

— За каким чертом мы лазим по этому сраному русскому лесу, — проворчал Мейер.

Янкаускас не удостоил его ответом. Он снял фуражку, вытер лоб рукавом гимнастёрки и снова надел её, тщательно выровняв козырёк.

Я видел его в профиль. Резкие скулы, прямой нос, узкие губы. Под глазами залегли тени, на щеке темнела свежая царапина. Сапоги в пыли, форма испачкана, на левом рукаве дырка. Я почувствовал, как внутри поднимается холодная ярость. Передо мной стоял урод, убивший старика, приказавший расправиться с целой семьёй, добивший собственного раненого, повесивший председателя сельсовета. Один рывок, одна очередь — и счёт был бы закрыт. Я скрипнул зубами и не двинулся с места.

Солдаты разошлись вдоль дороги. Двое направились в нашу сторону.

Зимин медленно пригнулся, оставив перед глазами только узкую щель между листьями папоротника. Пальцы сержанта сжались на цевье автомата, желваки выступили под кожей. Он едва заметно повернул ко мне голову. Я кивнул и взял в руки «бомбочку».

Нас было двое. Против десяти. За нашими спинами находились раненые и медики, а в прикрытии лишь молодой лейтеха, только сегодня освоивший трофейный пулемет. Значит, пропустить немцев было никак нельзя.

Первый солдат прошёл метрах в пятнадцати от нас. Молодой, худой, с веснушками и красной от жары шеей. Он придерживал висящий на плече карабин за ремень и носком сапога раздвигал траву на обочине. Второй двигался параллельно, но ближе к дороге. Оба выполняли приказ без всякого рвения. Они смотрели только под ноги и изредка заглядывали между кустами.

Комар сел мне на нижнее веко. Я даже не моргнул.

Ближайший солдат несколько секунд разглядывал заросли папоротника, затем отвернулся, поправил ремень карабина и пошел дальше.

Я медленно выдохнул через нос.

Справа едва заметно шевельнулся Зимин. Сержант держал палец на спусковом крючке автомата и, кажется, даже подвыбрал слабину.

Мейер и Янкаускас подошли ближе к повороту. Они остановились у самых кустов, всего в нескольких шагах от нас и продолжили разговор.

— Ваше появление в Клённиках вчера вечером было феерическим! — насмешливо сказал оберфельдфебель. — Человек в форме советской тайной полиции выходит к нашему посту, требует встречи с офицером и заявляет, что служит Абверу. Вас едва не расстреляли на месте.

— Именно на такой случай я ношу с собой «зольдбух», — сухо сказал Янкаускас.

— Так взяли бы с собой и немецкую форму, черт возьми!

— Я выполнял задание в тылу врага! — вяло поморщился диверсант. — Носить с собой еще и полагающуюся мне форму Вермахта было бы опасно.

Оберфельдфебель скривился.

— А теперь вы ходите в этой варварской одежде и раздражаете своим видом моих солдат!

— Я не просил штаб прикомандировывать меня к вашему взводу! Мне, может быть, тоже неприятно носить это обмундирования, но я терплю ради нашего общего дела! — отрезал Янкаускас. — Давайте побыстрее закончим поиски и спокойно разойдемся.

— Поиски мифической русской колонны, — с явным раздражением напомнил Мейер. — Колонны, которую никто толком не видел. Колонны, о которой каждый штабной писарь рассказывает новую историю. В одном донесении у русских двадцать грузовиков, в другом пять, в третьем они едут с танками. Одни утверждают, что колонна движется на восток, другие — что она повернула на Кобрин, третьи отправляют нас искать её в болотах.

— Я тоже не видел эту колонну, Мейер, — произнёс Янкаускас. — И не хотел участвовать в её поисках.

— Поэтому вам и приказали, Янкаускас! — ухмыльнулся оберфельдфебель. — Помогать мне в этих сраных поисках. Как, видите ли, знатоку здешней местности.

Солдаты продолжали небрежный поверхностный осмотр, разбредясь по обеим сторонам дороги. Энтузиазмом никто не горел, поэтому следы колес, примятую траву или сломанные ветки не обнаружили — Коваленко, Баранов, Круглов и Седых постарались на славу.

Оберфельдфебель смотрел на своих подчиненных без злости и раздражения, как на малых неразумных детей. Потом повернулся к диверсанту и резко сказал:

— Вчера недалеко отсюда мы нашли расстрелянный «Мерседес». Около двух десятков убитых. Офицер, солдаты, водитель. Большая часть погибла прямо возле машины, не успев рассредоточится. Раненых добивали выстрелами в затылок. Кто, по вашему, мог это сделать?

Янкаускас задумчиво почесал подбородок.

— Где именно нашли грузовик и тела?

— На дороге западнее Клёнников. В двух десятках километров от деревни.

— Когда произошло нападение?

— Скорее всего, вчера утром. Возможно, немного позднее.

— Убитые были из вашего сводного отряда? — продолжил уточнять Янкаускас.

— Нет, это были парни из другого подразделения нашей дивизии. Из штаба пояснили, что их отправили на поиски той самой прорвавшейся колонны. Штабные уверены, что нападение связано с русскими, которых мы ищем.

Янкаускас задумался.

— Мейер, а почему вы не верите в эту версию?

— На месте боя мы нашли следы, уходящие в поле. Два человека, возможно трое. Следов от машин, кроме самого «Мерседеса» не было. Рядом валялись россыпи гильз. Но что интересно: ни одной гильзы от советского оружия. Только девятимиллиметровые и винтовочные от «Маузеров».

— Два или три человека перестреляли два десятка солдат, пользуясь немецким оружием? — удивленно спросил Янкаускас.

— Да, всё это выглядит очень странным, — оберфельдфебель покачал головой.

— И вы все равно не верите, что это могли сделать русские из той загадочной колонны? — Янкаускас провёл большим пальцем по подбородку. — Если она действительно штабная, в ее охране должны быть самые опытные бойцы.

— Я верю только в то, что видел. Я видел грузовик, превращённый в решето, убитых солдат и следы, уходящие в поле. Колонны я не видел и ее следов тоже.

Янкаускас медленно произнес:

— Грузовик нашли на дороге, ведущей к этому району. Значит, надо проверить хутор.

— Мои люди осмотрели поворот к нему и не нашли никаких следов, — парировал Мейер.

— Тогда прикажите своим людям углубиться в лес, — предложил Янкаускас с откровенной насмешкой.

Лицо оберфельдфебеля изменилось. Губы сжались, взгляд стал холодным.

— Не советую вам учить меня командовать моим взводом, господин шпион, — процедил немец. — Вы прикомандированы от Абвера как человек, знающий местность, поэтому должны слушаться меня.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга. Оберфельдфебель был ниже Янкаускаса, уже в плечах и старше лет на десять, но отступать не собирался. Янкаускас имел офицерское звание и спецподготовку, однако здесь, на лесной дороге, в окружении немецких солдат, вся реальная власть находилась у командира взвода.

— Я не претендую на командование, — наконец произнёс Янкаускас. — Я хочу добраться до штаба и доложить о выполнении задания.

— Тогда помогите нам закончить эту прогулку быстрее.

— Я уже показал дорогу к хутору.

— И мы убедились, что свежих следов на ней нет.

Янкаускас снова посмотрел на начало тропы. Его взгляд прошёл по кустам, задержался на молодых елях и скользнул совсем рядом с нашим укрытием.

Мне показалось, что он что — то заметил.

Правая рука непроизвольно сжала рукоятку автомата. Ствол смотрел Янкаускасу точно в грудь.

Диверсант сделал шаг к зарослям.

Ещё один.

Между нами оставалось меньше десяти метров.

Если он что — то заметил и поднимет тревогу, придётся стрелять. Первой очередью я сниму его, Зимин возьмёт оберфельдфебеля, а дальше всё решат секунды и удача, которой у нас за последние дни оставалось не так много.

Янкаускас остановился возле кустов, наклонился и зачем — то потрогал траву.

Сердце пропустило один удар.

Диверсант выпрямился и оглянулся на немца.

— Здесь трава примята, — проговорил он.

Оберфельдфебель подошёл ближе, взглянул и пожал плечами.

— Какой — то зверь прошел.

Янкаускас нахмурился.

— Рядом нет крупных зверей.

— В лесу их тысячи, — хмыкнул Мейер. — Следов людей нет. Колей от колес машин нет. Земля не тронута. Одна примятая травинка ничего не означает.

— Можно пройти по тропе хотя бы сотню метров, — упорствовал Янкаускас. — Если кто — то спрятал следы, то не смог это сделать на всем протяжении.

— Далеко до хутора? — с тяжелым вздохом спросил оберфельдфебель.

— Около двух километров.

— Значит, туда и обратно минут тридцать, осмотр — еще пятнадцать — двадцать, — раздражённо перечислил оберфельдфебель. — Мы потеряем не меньше часа. А нам еще до того холма ехать. До темноты не успеем вернуться.

— Если колонна прячется на хуторе, вы сразу получите результат.

— Если колонна на хуторе, нас встретят огнём. Русские вдвоем размолотили двадцать наших солдат. А у меня всего десяток, считая вас и водителя, — нахмурился Мейер.

— Но русские могут уйти! — почти выкрикнул Янкаускас.

— Пусть сначала появятся! — твердо отрезал оберфельдфебель.

Он повернулся к солдатам и громко скомандовал.

— Заканчиваем осмотр! Всем вернуться к машине!

Янкаускас стиснул зубы.

— Вы отказываетесь проверить хутор?

— Я проверил поворот к нему. Следов нет. Если штаб хочет осмотреть каждую избу в лесу, пусть пришлёт роту.

— Я доложу, что вы отказались продолжить поиск.

— Докладывайте, — усмехнулся оберфельдфебель. — Интересно, как в штабе третьей танковой отнесутся к кляузе какого — то шпиона.

Янкаускас резко повернул голову.

— Мейер, вы забываетесь! Я старше вас по званию!

— Вот и идите на хутор в одиночку, раз такой старший! — уже откровенно начал издеваться оберфельдфебель.

Последняя фраза попала точно. Янкаускас отвёл взгляд. Он явно не желал героически влипнуть в засаду. Он выполнил навязанную ему роль проводника и теперь желал только одного — скорее вернуться в пункт постоянной дислокации.

Солдаты начали собираться возле грузовика. Молодой немец прошёл обратно так же близко от нашей позиции, но теперь даже не посмотрел в заросли. Он устал, вспотел и явно думал лишь о воде в машине.

Один из солдат доложил оберфельдфебелю:

— Свежих следов нет.

— Значит, грузитесь, — махнул рукой Мейер.

Немцы полезли в кузов. Карабины стучали о борт, потные морды блестели на солнце. Они сразу уселись на скамью, и присосались к фляжкам. Водитель открыл капот, быстро проверил что — то на двигателе и захлопнул створку.

Янкаускас задержался у тропы. Он смотрел в лес, и на его лице не было ни облегчения, ни досады. Скорее настороженность человека, который чувствует опасность, но не хочет проверять догадку ценой собственной жизни.

Оберфельдфебель уже стоял на подножке кабины.

— Господин лейтенант, вы едете? — окликнул он с раздражением.

— Еду, — нехотя отозвался диверсант.

— Тогда садитесь быстрее!

Янкаускас сел в кабину. Грузовик резко тронулся с места. Солдаты в кузове ухватились за борта. Колёса подняли пыль. Серое облако повисло над просёлком, поплыло между деревьями и начало оседать на листья.

Мы с сержантом не двигались до тех пор, пока не затих звук мотора.

Зимин ещё некоторое время глядел в ту сторону, куда уехала машина, затем медленно разжал пальцы на автомате.

— Ушли, — прошептал он.

Мы выждали ещё несколько минут. Дорога оставалась пустой. Птицы постепенно возвращались в кусты, стрекот насекомых вновь стал слышен, ветер шевелил папоротник над головой.

Зимин осторожно приподнялся и оглядел просёлок в обе стороны.

— Чисто.

Я сел за поваленным стволом, чувствуя, как ноют локти и затекла шея. Гимнастерка прилипла к груди и спине.

Сержант уселся рядом, не выпуская из рук оружия. Несколько секунд он смотрел на меня, хмурясь.

— Это был Янкаускас, — проговорил Зимин с ненавистью. — Живой, сука. И к немцам выбрался. Я только не понял, почему они так халтурили при поиске?

— Я не всё разобрал из их разговора, — соврал я, — но понял, что желанием искать нас они не горят. Просто тупо выполняют приказ.

— Сегодня этот оберфельдфебель не захотел лезть в лес. Завтра пришлют другого, поусерднее. Или целую роту, — мрачно заметил сержант. — Поэтому ремонт гати надо закончить до вечера и уехать отсюда подальше.

Он опустил голову и несколько раз провёл большим пальцем по цевью автомата. Я снова лёг за поваленным деревом, положил перед собой «бомбочку» и всмотрелся в изгиб просёлка, за которым скрылся грузовик.

Лес шумел, птицы перепархивали между ветвями, над обочиной дрожал горячий воздух, а солнце медленно ползло к западу.

Сейчас нас пронесло. Оберфельдфебель не поверил в русскую колонну, Янкаускас не захотел в одиночку лезть в лес, солдаты поленились внимательно осмотреть дорогу. Нам повезло, и товарищи на хуторе получили несколько часов.

Но поиски не закончились.

Теперь у немцев был человек, который знал местность.

После отъезда немецкого грузовика мы с Зиминым не покидали укрытие и даже почти не меняли положение тела. Прошло несколько долгих часов. Солнце опустилось за верхушки сосен, косые лучи ещё некоторое время пробивались между стволами, окрашивая пыль на дороге в тусклый медный цвет, а затем лес быстро начал темнеть, словно плотные кроны разом поглотили накопившийся за день свет. Но мы продолжали наблюдать за просёлком, хотя рассмотреть что — либо в сумраке становилось всё труднее.

Сначала исчезли мелкие детали. Перестали различаться отдельные травинки у обочины, слились в одну полосу следы колёс, растворились в сплошном зеленом пятне низкие кусты. Чуть позже деревья на противоположной стороне просёлка потемнели и превратились в неровную стену, в которой уже невозможно было разглядеть отдельные стволы. Лишь сама дорога ещё сохраняла бледный серый оттенок.

Мы не разговаривали. Любое слово казалось лишним, а обсуждать произошедшее ещё раз не имело смысла. Главный вывод был ясен. Немцы продолжали искать колонну, уже не слишком усердно и не имея точного понимания, где она, но теперь рядом с ними оказался человек, который уже бывал в этих местах и мог привести сюда не десяток солдат, а гораздо более серьёзную силу.

Комары густо кружили возле лица, забирались под ворот гимнастёрки, садились на запястья и пальцы. Приходилось терпеть укусы или медленно смахивать насекомых, стараясь не задевать прикрывающий нас папоротник. После целого дня в одном положении затекли плечи, ломило поясницу, в коленях появилась тупая боль, но выпрямиться во весь рост возле дороги мы не рискнули даже с наступлением сумерек.

Когда просёлок окончательно скрылся в темноте, наблюдение превратилось в «прослушивание». Машину мы услышали бы заранее. Шаги человека тоже донеслись бы прежде, чем он показался из — за поворота. Но разглядеть что — либо дальше нескольких десятков шагов уже не представлялось возможным.

Зимин осторожно придвинулся ближе.

— Смена задерживается, — негромко заметил он.

— Значит, на гати ещё работают, — предположил я.

Сержант вновь повернулся к просёлку. Мы не знали, насколько продвинулся ремонт. Круглов и Седых ушли с поста ещё в полдень, а с тех пор с хутора никто не приходил. До нас не долетал ни стук топоров, ни человеческие голоса. Гать находилась слишком далеко, да и лес глушил звуки, особенно когда ветер проходил по кронам и заставлял тысячи ветвей шуметь одновременно.

Через некоторое время послышался треск сухого сучка в глубине леса, со стороны дороги к хутору.

Зимин сразу положил ладонь на автомат. Я развернулся и всмотрелся между стволами. В темноте ничего не было видно, но спустя несколько секунд хруст повторился, уже ближе. Кто — то шёл осторожно, обходя кусты и стараясь не шуметь, однако полностью скрыть шаги на покрытой ветками земле не мог.

— Стой! — вполголоса потребовал Зимин. — Кто идёт?

Шаги прекратились.

— Круглов, — донеслось из темноты. — Со мной Седых.

— Подходите.

Ветви раздвинулись, и возле нашей позиции появились две тёмные фигуры. Круглов двигался первым, Седых держался на несколько шагов позади. Оба выглядели измученными. Даже в слабом остаточном свете можно было различить грязь на одежде и блестевшие от пота лица. Они держали автоматы так, словно оружие за день стало вдвое тяжелее.

— Наконец — то, — выдохнул Зимин и поднялся на колени. — Почему так поздно?

— Пока вернулись с гати, пока Смирнов людей распределил, уже окончательно стемнело, — пояснил Круглов. — Лейтенант велел нам сменить вас и передать, чтобы сразу шли на хутор. Недвигин ждёт доклад.

— Ремонт закончили? — с надеждой спросил я.

Круглов покачал головой.

— Нет. Осталось несколько мест.

— Значит, проехать нельзя? — уточнил Зимин.

— Пока нельзя, — подтвердил Седых. — На одном участке брёвна ещё не уложены. Работу свернули, когда перестали видеть, куда ставим ноги.

Зимин недовольно фыркнул, однако спорить было не о чём. Продолжение ремонта в полной темноте, на раскисшем настиле, под которым находилась жидкая грязь, привело бы лишь к травмам.

— Что на хуторе? — поинтересовался я.

— Всё спокойно, — ответил Круглов. — Раненые лежат, медики снуют. Новых умерших не было.

— А здесь днем останавливался немецкий поисковый отряд, — проговорил сержант. — Десять человек на «Опель — блице». Среди них был Янкаускас.

Седых шумно втянул воздух.

— Живой?

— Живой, — процедил Зимин. — И дорогу к хутору помнит. Он показал немцам поворот, но они ничего не нашли и уехали.

— Близко подходили? — спросил Седых.

— Почти вплотную, — ответил я. — Поэтому смотрите в оба. Янкаускас знает, что здесь должна быть дорога. Второй раз немцы могут искать тщательнее.

Круглов устроился за поваленным стволом, Седых занял место левее. В темноте их фигуры сразу слились с зарослями.

— Пойдём, Вовка, пора, — негромко распорядился Зимин.

Обратная дорога заняла больше времени, чем днём. Темнота скрывала ямы, корни и низкие еловые лапы. Колея едва различалась под ногами. Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы понять, не ушли ли мы в сторону. Дополнительным ориентиром служил слабый запах старой гари, который становился заметнее по мере приближения к хутору.

Зимин шёл впереди, выставив левую руку, чтобы не налететь лицом на ветку. Я держался в двух шагах за ним. После многочасового лежания ноги плохо слушались, и каждый неловкий шаг отзывался болью, но задерживаться не хотелось. Недвигин и Смирнов ждали доклада.

Лес внезапно расступился. Впереди показалась поляна. Изба почти не выделялась на фоне деревьев, лишь соломенная крыша чуть светлела под открытым небом. Окна были полностью закрыты изнутри, света наружу не выходило. Возле колодца стояли несколько человеческих фигур. Ещё несколько человек возились возле грузовиков.

С башни броневика нас окликнул Метёлкин.

— Кто там?

— Зимин и Сошников, — отозвался сержант.

— Комдив возле колодца, — сообщил адъютант. — Вас ждет.

Недвигин сидел на перевёрнутой бадье, положив руки на колени. Рядом стоял Смирнов. Услышав наши шаги, генерал поднял голову.

— Вернулись, Зимин? Были какие — нибудь происшествия?

— К сожалению, были, товарищ генерал, — отозвался сержант. — После двух часов пополудни со стороны Клёнников приехал немецкий грузовик «Опель — блиц». В кузове ехали семеро солдат. В кабине находились водитель, оберфельдфебель и Янкаускас. Всего десять человек.

— Янкаускас? Это тот диверсант, группу которого вы преследовали? — уточнил Недвигин.

— Тот самый, товарищ генерал. Когда мы их догнали и прижали, он единственный сумел сбежать, — вздохнул сержант. — И, похоже, вышел из своего логова к немцам. По — прежнему щеголяет в форме НКВД.

— Этот гад показал немцам место поворота с просёлка к хутору, — добавил я. — Солдаты вышли и начали искать следы колес.

— Похоже, что не нашли, — тихо обронил Смирнов.

— Наши ребята хорошо постарались, тщательно всё замели. Да и искали немцы небрежно, — сказал я. — Ходили по дороге, заглядывали в кусты, но глубоко в лес не заходили.

— Но сам поворот обнаружили? — спросил Смирнов.

— Так ведь Янкаускас знал, где он находится, — ответил я. — Однако немцы, не найдя следов, к хутору не поехали. И, вообще, судя по разговору оберфельдфебеля с Янкаускасом, наша колонна считается у них полумифической.

— А это ты как понял? — насторожился Смирнов.

— Немного по — немецки понимаю, в школе ведь учил, — пожал я плечами. — Конечно, не всё разобрал, но суть разговора уловил. Оберфельдфебеля зовут Мейер и он был страшно недоволен, что его послали искать нас. Говорил, что штаб получает противоречивые сведения. В одних донесениях у русских несколько грузовиков, в других значительно больше, где — то упоминаются танки. Направления движения тоже разные. А Янкаускаса прикомандировали к его взводу в качестве проводника. Злились оба, ругались между собой.

— Это нас и спасло, — заметил Зимин. — Если бы Мейер был поусерднее, они бы прошли по дороге к хутору.

Недвигин посмотрел на меня.

— Сошников, а что — нибудь ещё они обсуждали?

— Мейер сказал, что нашли неподалёку расстрелянный «Мерседес» и около двух десятков убитых солдат. Большинство лежало возле машины. В немецком штабе считают, что нападение могли совершить бойцы разыскиваемой колонны. Сам Мейер сомневается. Там обнаружили следы всего двух или трёх человек, уходящие в поле. И гильзы только от немецкого оружия, ни одной советской.

Генерал нахмурился, но не удивился.

— Так ведь у вас было лишь трофейное оружие.

— Именно поэтому Мейер не смог понять, кто атаковал грузовик, — пояснил я. — Он допускает, что это была другая группа красноармейцев.

Недвигин поднялся с ведра и прошёл несколько шагов вдоль плетня. Он двигался медленно, глядя под ноги, словно хотел отыскать решение среди вытоптанной травы.

— После них кто — нибудь появлялся?

— Никого, товарищ генерал. До самой смены дорога оставалась пустой.

Недвигин остановился и посмотрел в сторону леса, где пролегал просёлок.

— Плохо, что Янкаускас знает дорогу к хутору, — проговорил он. — Сегодня он привёл десяток, завтра сюда могут отправить роту. Не будем гадать. Будем исходить из худшего — здесь нас в любой момент могут накрыть. Поэтому нужно поскорее отсюда убираться.

Зимин повернулся к Смирнову.

— Лёш, а что с гатью?

Лейтенант устало провёл ладонью по лицу. На его штанах темнели пятна, на сапогах застыла грязевая корка.

— За день сделали примерно восемьдесят процентов, — сказал Смирнов. — Точнее определить трудно, потому что оставшиеся участки неодинаковые. Основную часть слабых мест укрепили. На одном участке полностью заменили сгнивший настил. На другом положили поверх старых брёвен новый ряд и стянули поперечинами. Осталось два повреждённых места.

— Насколько серьёзных? — уточнил генерал.

— Первое длиннее, но там сохранилось основание. Нужно уложить несколько брёвен и закрепить края. Второе короче, зато под ним жидкая грязь. Старый настил разошёлся, часть стволов ушла в сторону. Мы подтащили материал, но закончить до темноты не успели.

— Сейчас можно провести машины? — спросил Зимин.

— Нет, — твёрдо отозвался лейтенант. — Пеший человек пройдёт. Мотоцикл, возможно, проедет. Грузовик провалится.

— Продолжить работу ночью возможно? — спросил Недвигин.

Смирнов отрицательно покачал головой.

— Без света там ни черта не видно. На последнем участке один водитель едва не сломал ногу, когда настил ушёл под сапогом.

— Зажечь фонари! — предложил Зимин. — У нас же есть пара керосинок!

— Толку не будет, Зима, — мотнул головой лейтенант. — Нужен достаточно яркий свет. Типа прожектора. А он будет заметен издалека.

— Какие будут предложения? — спросил Недвигин.

Первым заговорил Смирнов.

— Надо усилить пост у дороги. Двух человек мало. Они не успеют предупредить хутор, и не смогут остановить немцев.

Недвигин взглянул на лейтенанта.

— Сколько людей хочешь поставить?

— Всех разведчиков, с двумя пулеметами, — решительно произнёс Смирнов.

— А еще было бы неплохо заминировать там всё, — предложил я. — Тротил у нас есть, подрывная машинка тоже. Можно устроить неплохую минную ловушку.

Недвигин задумчиво посмотрел на нас.

— Такая группа у дороги уменьшит число людей на ремонте гати.

— Там осталось немного, товарищ генерал, — ответил Смирнов. — Водители справятся часа за три. Разведчики нужнее на прикрытии.

Недвигин медленно кивнул.

— Вы правы. Сильный заслон нужен. Если немцы все — таки полезут к хутору, то парой автоматов их не остановить.

— Командовать заслоном будешь ты! — Недвигин посмотрел на Зимина. — Смирнов нужен здесь.

— Есть, — кивнул сержант.

— Запомни: первым огонь не открывать! Идущие по просёлку мимо поворота машины пропускаешь. Стреляешь только в случае, если обнаружат вас или начнут двигаться к хутору.

— Понял, товарищ генерал.

— Кого возьмёшь?

Зимин задумался, перебирая тех, кто находился на хуторе.

— Круглов и Седых уже там. Возьму Климчука, Кулешова, Гаврилюка, Сошникова и Панкратова.

Недвигин посмотрел на меня.

— А броневик оставите без экипажа?

— Разве лейтенант Метёлкин не справится? — с иронией спросил я.

— Не ехидничай, Сошников, — остановил меня генерал. — Ваня, конечно, подучил за день матчасть, но до вас ему далеко.

— Товарищ генерал, если мы не остановим немцев у поворота, то и броневик не спасет! — вмешался Зимин.

— Хорошо, уводи всех! — после длинной паузы сказал генерал. — Только перед уходом отгоните броневик с поляны. Спрячьте его так, чтобы немцы, если ворвутся на поляну, не сразу его увидели. А с него должен быть хороший обзор. И широкий сектор стрельбы.

Недвигин снова посмотрел на Смирнова.

— И грузовики уберите. Они стоят слишком тесно.

— Согласен, — отозвался лейтенант. — Если немцы выйдут на поляну, одной очередью смогут накрыть сразу несколько кузовов.

— Рассредоточить их под деревьями, насколько позволит место, и замаскировать, — решил генерал. — Медиков предупреди. Пусть остаются рядом с каждой машиной. Самых тяжёлых из избы не переносить.

Ни одна из этих мер не обеспечивала полной безопасности. Немцы могли появиться раньше, чем заслон займёт позиции. Янкаускас мог привести крупное подразделение. Но бездействовать никто не собирался.

Недвигин словно прочитал эту мысль по нашим лицам.

— Идеального решения не будет, — проговорил он, обводя нас взглядом. — Мы выбираем не между хорошим и плохим, а между несколькими плохими решениями. Сейчас самое важное — выиграть время, закончить гать и вывести раненых. Всё остальное подчиняем этой задаче.

— Понял, товарищ генерал, — отозвался Смирнов. — Зима, иди собирай бойцов. У дороги остаетесь до моего приказа на отход. Я пришлю связного. Перед выходом возьмите воду и еду. Да и сейчас перекусите, пара минут у вас есть.

После этих слов Смирнова у меня забурчало в животе. Последний раз мы ели в полдень, перед выходом на пост. Недвигин услышал этот звук и усмехнулся. Мы с Зиминым подошли к сараю, возле которого сидели упахавшиеся на ремонте гати Климчук, Кулешов, Гаврилюк и Панкратов.

— Парни, нам дали задание — усилить пост у дороги! — сказал сержант. — Петя, проверь свои запасы «бомбочек», Матвей — на тебе пулеметы, забираем оба. Башенный, конечно, не трогаем.

— Петя, прихвати подрывную машинку и провода — устроим на повороте минную ловушку, — сказал я.

Подошел Коваленко, сунул нам сухари и банку тушёнки.

— Последнее! — сказал Николай. — Запасов больше нет.

— Так в подполе картошка осталась! — напомнил Кулешов. — Мальчишка сказал, чтобы забирали — они сюда больше не вернутся.

— О, это дело! — обрадовался Коваленко. — Пойду узнаю у начальства, можно ли костры разводить, раз стемнело. Наварим горяченького.

Пока разведчики занимались подготовкой к выдвижению на пост, мы с сержантом принялись за еду. Прикончили в считанные минуты.

На крыльцо избы вышла Катя. Она выплеснула потемневшую от крови воду из таза, и вытерла лоб жестом смертельно уставшего человека. Меня кольнуло чувство вины — пока я весь день грелся на солнышке, люди тут впахивали по полной — кто на ремонте гати, кто на помощи раненым.

Она заметила меня, улыбнулась и тихо спросила:

— Уже вернулись, Володя?

— И снова ухожу, — усмехнулся я.

— Куда?

— К просёлку. Немцы днём приезжали.

Катя замерла, удерживая таз обеими руками. Её лицо сразу изменилось. Усталость никуда не исчезла, но взгляд стал собранным и тревожным.

— Нашли дорогу на хутор?

— Нет. Поворот осмотрели и уехали.

— Тогда зачем вы туда возвращаетесь?

— Они могут приехать снова. Но на этот раз мы будем готовы

Катя посмотрела на деловито перебирающего пулемет Матвея и Кулешова, перекладывающего тротиловые заряды в сумку. Рядом стояли коробки с патронами. Климчук проверял подрывную машинку: осмотрел контакты, несколько раз повернул рукоять, прислушиваясь к жужжанию механизма.

— Много вас идёт? — спросила она.

— Вся группа.

— А на хуторе кто останется? — оторопела Катя.

— Здесь есть кому держать оружие. Наша задача не пустить немцев к поляне.

— А если они все — таки прорвутся?

— Я обещаю вам, Катя, что сюда они смогут пройти только по нашим трупам, — излишне резко ответил я.

— Хороший ответ, — с горечью усмехнулась Катя. — Но слишком пессимистический.

— Другого у меня нет.

Она провела ладонью по лицу, убирая прилипшую прядь.

— Берегите себя, Володя.

— Постараюсь.

Она сразу нахмурилась.

— Снова это слово.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Поберегусь.

— Так лучше! — она вдруг шагнула ко мне, легонько коснулась губами щеки, тут же развернулась и пошла к избе, не оборачиваясь.

Я проводил ее глазами до самой двери. На щеке словно легкий отпечаток остался — пахло карболкой и йодом. Я тихонько вздохнул и отвернулся, мысленно ругая себя последними словами — девушка была ровесницей моей младшей дочки.

Возле сарая уже построились разведчики. Кулешов взял один пулемет. Второй положил на могучее плечо Панкратов. Климчук нёс сумку с зарядами, катушку провода и подрывную машинку. Гаврилюк, сверкая в полумраке забинтованной головой, взвалил на себя пулеметные ленты. Зимин махнул мне рукой, дождался, когда я подойду и сказал:

— Слушайте, парни, порядок движения такой: идем цепочкой. Головным — Сошников. Я — замыкающим. Не растягиваться, иначе потеряем друг друга в темноте. Не переговариваться, оружием не греметь.

Он повернулся ко мне.

— Вовка, веди!

Я шагнул с поляны под сосновые ветки. За спиной зашуршала шаги, едва слышно звякнуло железо, разведчики выстроились цепочкой и двинулись за мной по узкой лесной дороге.

Панкратов шел следом с пулеметом на плече. Вторым шёл Климчук с плоским металлическим кофром, в котором лежали детонаторы, машинка и провода. Сумку с тротиловыми зарядами нес Кулешов. Следом шагал Гаврилюк. Замыкал строй Зимин.

Чем дальше мы уходили от хутора, тем плотнее становилась темнота. Поляна осталась за спиной, слабый свет звезд с открытого неба исчез. Я различал дорогу лишь по тому, что тропа между деревьями была немного светлее. Колеи от колес иногда терялись во мраке, и тогда приходилось приседать и искать их чуть ли не наощупь.

Постепенно вонь старой гари, тянувшаяся с хутора, ослабла. Ее сменили запахи прелых листьев и хвои. Комары вились вокруг, жалили шею, щеки и лоб, забирались под воротник, садились даже на нос. Отмахиваться приходилось осторожно, чтобы не задеть ветки.

Я считал изгибы тропы. После низины должен был появиться участок, где колею плотно обступали елки. От него до просёлка оставалось недалеко.

Когда под сапогами зашуршала сухая хвоя, я остановился и прошептал:

— Дальше пойду один. А то Круглов и Седых могут пальнуть с перепугу, если услышат, как мы тут толпой ломимся.

— Толпой… ломимся, — насмешливо фыркнул Панкратов.

На самом деле мы двигались почти бесшумно.

Я снял автомат с плеча и пошел вперёд. Через несколько шагов остановился и вгляделся в темноту. Там ничего не шевельнулось. Сделал ещё пару шагов.

— Круглов, — позвал я вполголоса. — Это Сошников.

Ответа не последовало.

— Круглов, свои идут! — сказал я чуть громче.

Справа, у поваленного ствола, едва заметно шевельнулась тень.

— Подходи, — донёсся знакомый голос.

Я приблизился к укрытию. Круглов лежал за стволом, направив автомат на меня. Седых находился левее, едва различимый на фоне папоротника.

— Всё спокойно? — спросил я.

— Никого, — ответил Круглов. — Один раз слышали какой — то гул, но далеко. По дороге никто не проезжал. Ты чего — то рано — я думал, вы нас только на рассвете смените.

— Мы привели весь взвод. И принесли оба пулемета.

Седых приподнялся на локте.

— Значит, остаёмся здесь?

— До приказа на отход. Будем устраивать нормальные позиции.

Мишка выбрался из папоротника и размял затёкшие плечи.

— Давно пора. Вдвоём здесь только и остается, как надеяться, что немцы не полезут.

Когда разведчики добрались до укрытия под поваленной сосной, Зимин первым делом распорядился:

— Мишка, первая огневая точка будет здесь. Держи пулемёт.

Седых установил «МГ», просунув ствол в щель под стволом.

— Как сектор? — спросил Зимин.

— Неплохой! — ответил Седых. — Как рассветет, надо будет его слегка расчистить, а то вон те кусты примерно треть перекрывают.

Панкратов поставил свой пулемет прикладом на землю, расправил плечи, осмотрелся и повернулся к сержанту.

— Куда второй ставить?

— С той стороны поворота, Матвей, — сержант ткнул рукой куда — то в темноту. — Место выбери сам, не мне тебя учить, только постарайся не ближе двадцати метров от дороги.

— Понял, командир, — здоровяк канул во мглу.

— Так, теперь автоматчики… — Зимин расправил усы. — Кулешов — налево, вот к той елке. Гаврилюк — направо, за ту ольху. Пока темно — выкопайте ячейки для стрельбы лёжа, сектора утром проверите.

Разведчики ушли на указанные позиции.

Сержант повернулся ко мне.

— Вовка, начинайте минирование. Только совсем близко к дороге не лезьте.

— Я и не собирался. Заряды нужно поставить неподалеку от обочины, в траве и под кустами, иначе их заметят раньше, чем немцы спешатся с техники.

— В темноте разберешься? — уточнил Зимин.

— Днём здесь всё рассмотрел, — ответил я.

— Тогда, работай, — кивнул сержант.

Я повел Климчука к дороге. Заряды я планировал установить на участке около пятидесяти метров, через каждые шесть — семь шагов. Дойдя до обочины, я показал рукой направление линии.

— Заряды ставим отсюда и до изгиба. Первый заряд здесь. У самого поворота. Второй и третий — в пяти шагах от первого. Взорванный грузовик должен перекрыть съезд на тропу до хутора.

Я прошёл несколько шагов по просёлку.

— Следующую группу зарядов ставь у тех сосен. Там дорога сужается. Объехать не смогут.

Климчук присел и огляделся.

— Вот там тоже место хорошее, аккурат напротив поворота. Может и туда штуки три воткнем?

— Нет, не пойдет, минируем только с одной стороны.

— Почему? — удивился Климчук.

— Потому что кабель не должен пересекать дорогу. Если протянем его поперек, грузовик порвёт. Или немцы после спешивания заметят. Кабель должен идти по одной обочине.

Сапёр кивнул.

— Понял. А подрывную машинку где разместить?

— Рядом с командиром, он должен дать команду на подрыв. Значит — вот за тем поваленным деревом, где Круглов и Седых устроились. Там и Зимин засядет, обзор оттуда отличный.

Климчук несколько минут осматривал участок, словно видел в темноте лучше меня.

— Провод проведу под травой, за корнями. Кабеля должно хватить до укрытия.

Климчук поставил трофейный металлический кофр на землю и откинул крышку. Внутри, в суконных гнёздах, лежало всё необходимое для минирования. Катушка тонкого медного кабеля. Два десятка электровзрывателей с блестящими контактами. Немецкая подрывная машинка «Glühzünder 37», чуточку компактнее нашей «ПМ–1».

Климчук вынул машинку, провёл пальцем по клеммам, повернул рукоятку. Она двигалась плавно, без заеданий. Потом извлёк взрыватели и катушку кабеля. Я помог донести сумку с зарядами. Климчук начал копать ямку под закладку прямо руками, действуя на ощупь.

— Глубоко не закапывай, — посоветовал я. — Нам надо, чтобы у грузовика колеса и днище повредились, а не кротов пугать.

Он вернул часть земли обратно, прижал ладонью и вставил в лунку тротиловую шашку. Установил взрыватель, подсоединил провод. В темноте оценить его работу было невозможно, и я решил, что на рассвете пройдусь вдоль минной линии и проверю маскировку.

Дальше пошло по накатанной — я показывал место, он ставил заряд и выводил кабель. Там, где кабель мог оказаться на виду, его затаскивали глубже в лес, обходя стволы деревьев и заросли.

— Жестко не натягивай, — предупредил я. — Если кто — нибудь случайно заденет, вырвет контакт.

— Я небольшой запас оставляю, — буркнул Климчук.

— Только не на виду.

— В темноте всё равно не видно.

— Утром будет видно.

Климчук ничего не ответил, но уложил кабель свободнее и присыпал хвоей.

Сколько времени прошло, определить было невозможно. Спина заболела от постоянных наклонов. Пальцы онемели от холодной земли. Комары искусали все открытые поверхности тела.

Из леса доносился едва слышный скрежет лопат. Разведчики копали стрелковые ячейки. Время от времени Зимин останавливал работу.

— Слушаем.

Все замирали.

Ветки шелестели от ветра, где — то кричала ночная птица, жужжали комары. Двигателей слышно не было.

— Продолжаем, — разрешал сержант.

Когда последние заряды заняли свои места, Климчук повёл общий кабель к нашему главному укрытию, совмещающему функции пулеметной точки и командного пункта. Там он выкопал небольшую нишу и установил туда машинку.

Сержант, проверив, как устроились Панкратов и автоматчики, подошёл к нам.

— Закончили?

— Заряды стоят вдоль правой обочины, — доложил Климчук. — Кабель нигде не пересекает дорогу. Подрывная машинка подключена.

— Подрыв только по моей команде! — лишний раз напомнил Зимин.

— Понял, командир, — кивнул сапер.

— Где установлены мины?

Климчук показал рукой:

— От поворота и до изгиба, примерно пятьдесят — шестьдесят метров. Глубина — два — три шага в лес от обочины. Кабель протянут под травой и хвоей.

— Молодцы, славно поработали! — похвалил Зимин. — Теперь можно и перекусить — у нас немного сухарей осталось.

Мне досталось две штуки. Я уже приноровился их есть — надо было несколько минут рассасывать во рту, как карамельку, кусок твердого, как деревяшка, хлеба, а потом еще пару минут жевать. Тогда сухари даже казались вкусными.

Круглов съел свою долю быстрее всех.

— Эх, только размялся, а уже финиш… — пробурчал разведчик.

— На хуторе картошка осталась, — обрадовал его Зимин. — Если Коваленко добился разрешения развести костер, они ее сварят. Утром пожрешь тепленькую.

— До утра ещё дожить надо, — проворчал Круглов.

— Доживем, если болтать перестанешь, — отрезал Зимин.

Даже после такой незамысловатой еды навалилась сонливость. Пока я суетился, ставил заряды, тело держалось. Стоило остановиться, как веки словно налились свинцом.

— Зима, предлагаю спать по очереди, — едва ворочая языком, сказал я. — Нет смысла всем вместе сидеть в темноте.

— Согласен, — кивнул сержант. — Первыми дежурят Круглов, Кулешов и я. Седых, Панкратов, Гаврилюк, Климчук и Сошников отдыхают. Через два часа сменим. Спать в ячейках. Оружие рядом. Никто не уходит дальше нескольких шагов.

Я улёгся рядом с Седых. Земля была холодной. Под боком мешал корень. Автомат положил у правой руки, чтобы схватить его сразу. Закрыл глаза и сразу провалился в сон.

Приснились дочки. Наверное, потому, что о них напомнила Катя Соболева. Я стоял на знакомой московской улице. Дома по обеим сторонам выглядели такими, какими я помнил их много лет назад. Светлые фасады, открытые окна, молодые липы вдоль тротуара. Солнце лежало на мостовой широкими золотистыми пятнами.

На противоположной стороне стояли Лиза и Катя. Не в нынешнем возрасте, а совсем маленькие — Лизе на вид лет двенадцать, Катюше лет семь. На обеих легкие летние платьица, волосы заплетены в косички. Старшая дочка держала младшую за руку, худенькая, серьёзная. Они явно собирались перейти улицу.

— Девочки, стойте! — крикнул я. — Дождитесь меня!

Они не услышали.

Лиза посмотрела сначала направо, затем налево, как мы ее учили, и потянула сестру за собой. Они сошли с тротуара. Шаг, второй, третий.

— Стойте там! — заорал я.

Лиза подняла голову и, наконец, увидела меня. Улыбнулась. Катя тоже заметила отца, замахала свободной рукой и радостно засмеялась.

Они продолжили идти.

Из — за угла донёсся рёв моторов.

Сначала на улицу выскочили немецкие мотоциклы. Коляски подпрыгивали на мостовой, пулемётные стволы смотрели вперёд. За мотоциклами показался броневик. Следом шли грузовики.

Моторы ревели. Из выхлопных труб валили густые клубы дыма, расползались над проезжей частью и закрывали дома.

— Лиза! Катя! Назад! — в отчаянии завопил я.

Дочки меня не слышали.

Они улыбались и шли навстречу.

Я бросился к ним.

Бежал изо всех сил, но двигался мучительно медленно, будто воздух стал густым, как кисель. Я рвался вперёд, но расстояние не сокращалось.

Зато приближалась немецкая армада.

Уже можно было разглядеть лица мотоциклистов под касками, защитные очки, ремни на груди. Броневик шёл за ними, покачиваясь на неровностях. Над грузовиками стлался чёрный дым.

Лиза крепче сжала Катину руку. Катя засмеялась и шагнула дальше.

— Стойте! — надрывался я. — Стойте!

Они не слышали.

Пространство словно растянулось. Между мной и дочками возникла невозможная дистанция. Я видел каждую пуговицу на Катином платье, каждую ленту в Лизиных косах, но не мог приблизиться.

Рёв моторов стал оглушительным.

Первый мотоцикл подлетел вплотную.

— Стойте!

Я проснулся от собственного крика.

Резко приподнялся, и сразу схватился за автомат. Сердце колотилось так, будто я только что бежал через всю Москву.

Перед глазами ещё стояли дочери. Но надо мной склонился Зимин.

— Вовка, ты чего? — вполголоса спросил сержант. — Ты так орал. Что тебе приснилось?

Я перевёл дыхание и провёл ладонью по лицу, стирая испарину.

— Да ничего особенного, Зима. Дорогу переходил в неположенном месте.

— Вставай, нарушитель уличного движения. Твоя очередь дежурить, — Зимин улёгся на землю. — Если что услышишь, буди сразу.

— Понял.

Потянулись часы ночного дежурства.

Ветер стих, верхушки сосен почти не шумели. Из низины доносилось кваканье лягушек. Несколько раз в кустах шуршал зверёк. На траве начала собираться роса.

Издалека донесся низкий гул. Я прижал ухо к земле, но вибрации не ощутил. Седых припал к пулемёту. Климчук повернул голову в сторону просёлка.

Гул постепенно затих.

— Может, ветер в дальнем лесу? — прошептал Седых.

— Скорее всего, это самолеты, — сообразил я. — Пролетели на большой высоте.

Мы ещё долго ждали повторения. Ничего не произошло.

Темнота начала отступать незаметно. Сначала противоположная обочина стала чуть светлее. Затем стволы сосен отделились друг от друга. Небо посерело. Потом над кронами появилась оранжевая полоса.

Зимин проснулся сам, словно почувствовал рассвет. Огляделся, кивнул нам, с силой потер ладонями лицо.

— Подъем! — тихо скомандовал сержант. — Надо проверить маскировку позиций.

Разведчики выбрались из ячеек, размяли затёкшие руки и ноги.

— Круглов, Седых! Остаетесь на месте! — распорядился Зимин. — Вовка, пошли. Глянем, как ребята замаскировались.

С первым светом обнаружилось то, чего ночью увидеть было невозможно.

Позиция Панкратова скрывалась за вывороченными корнями, но у края ячейки выделялась свежая земля.

— Матвей, присыпь хвоей! — посоветовал Зимин. — Только не ровной полосой.

Панкратов принёс несколько горстей старых иголок и разбросал поверх импровизированного бруствера.

— Ну, вот, теперь вообще ничего не видно, — порадовал разведчика сержант. — Дай — ка, я на твое место лягу, проверю сектор стрельбы.

Матвей посторонился, и Зимин лег за пулемёт.

— Зима, раздвоенную сосну справа видишь? — спросил я.

— Теперь вижу, — откликнулся сержант, поводив стволом по горизонтали. — Отчетливо. Матвей, эта сосна — граница твоего сектора. В случае боя старайся за нее врагов не выпускать — они в мертвую зону уйдут и смогут с фланга подобраться.

— Понял, командир, — кивнул Панкратов.

Он снова занял свою ячейку, а мы пошли проверять, как устроились автоматчики. Гаврилюк и Кулешов отрыли неглубокие окопчики в глубине леса, метрах в тридцати от обочины. Сектора стрельбы оттуда были не такими широкими, как у Матвея. Но ближе подходящих мест не нашлось.

Я отошёл к дороге и посмотрел на них. Кулешова вообще не было видно, но за деревьями и кустами белела повязка на голове Гаврилюка.

— Гриша, тебя видно! Бинт выдает! — огорошил я следопыта.

Гаврилюк не сразу сообразил, что я имею в виду — настолько привык к повязке, что перестал ее замечать. Потом все — таки понял, что представляет собой отличную мишень, достал из кармана штанов какой — то замызганный кусок ткани и замотал им голову.

— А так, Володь?

Я присмотрелся.

— Слева край бинта виден.

Гаврилюк подтянул ткань ниже.

— Теперь?

— Нормально.

Солнце показалось над лесом. Пользуясь тем, что вокруг по — прежнему было тихо, мы с сержантом еще раз обошли позиции и придирчиво их осмотрели с разных ракурсов. При свете стало ясно, что обе пулемётные точки расположены удачно. Они находились примерно в двадцати пяти — тридцати метрах от дороги. Седых держал поворот и участок перед ним. Панкратов перекрывал продолжение до самого изгиба.

— После начала стрельбы никто не перебегает. Каждый остаётся на месте. Никаких контратак! — довольно громко, чтобы его услышали все, сказал Зимин. — Сидим на жопе и расстреливаем врага с пистолетной дистанции. Отходить без команды запрещаю!

— Поняли, командир, — вразнобой ответили разведчики.

После проверки позиций мы с Климчуком занялись зарядами. Теперь, после рассвета, следы ночной работы стали заметны.

У первого заряда край дёрна образовал слишком ровную линию. У следующего заряда почва немного просела. Если не знать, что в земле лежит тротиловая шашка, вроде бы не особо и видно, но вдруг среди немцев найдется внимательный человек. Мы засыпали неровности хвоей и пошли дальше вдоль линии минной закладки. Изредка я приседал, чтобы приглядеться поближе. Каждый раз я думал: как на это будет смотреть Янкаускас, опытный диверсант. Обычный немецкий солдат, скорее всего, пройдет мимо. Но Янкаускас мог засечь несообразности.

У последнего из зарядов лежал небольшой ком свежей земли.

— Петя, убери!

— Придираешься, Володя.

— Для этого и пришёл.

— Правильно придираешься, — вздохнул Климчук и растёр комок между пальцами.

Я еще раз посмотрел на дорогу.

Заряды закопаны вдоль одной обочины. Они могли остановить грузовик, повредить колёса и днище, ранить солдат. Но осколков почти не будет. И большая часть взрывной волны уйдёт в землю.

Вот бы сюда несколько «монок».

Они бы встали между соснами идеально, под небольшим углом к дороге, с двойным перекрытием веерами поражающих элементов всей ширины проезда. Пехота не успела бы даже рассыпаться. Но до изобретения «МОН–50» оставались десятилетия. Я дал себе обещание поэкспериментировать с подходящими материалами в спокойной обстановке — сейчас, в силу ограниченности любых ресурсов, это было невозможно. Осталось только дожить до этой самой «спокойной обстановки».

Мы вернулись к Зимину.

— Маскировку зарядов проверили, — доложил я. — Кабель нигде не виден. Следы закладки убрали.

— А подрывная машинка? — уточнил сержант.

— Исправна, — ответил Климчук. — Кабель подключён, электровзрыватели в цепи.

— Подрыв только по моей команде! — строго напомнил Зимин. — Давайте, по местам!

Мы заняли ячейки.

Лес уже полностью проснулся. Птицы перекликались в кронах. Просёлок стал виден далеко в обе стороны.

Издалека снова донёсся низкий гул. В первый момент я решил, что это опять мимо пролетают на большой высоте самолеты. Но гул начал приближаться. Я приложил ухо к земле и сразу почувствовал мелкое сотрясение. Нет, это явно не самолеты.

Это были двигатели какой — то тяжелой техники. Сразу несколько. Может быть даже десяток. Причем звук шел не со стороны Клёнников, а со стороны шоссе Кобрин — Малорита.

Зимин поднял руку.

По всей линии окопчиков разведчики замерли, припав к прицелам.

Климчук положил ладонь на рукоятку трофейной «Glühzünder 37».

Из — за изгиба дороги показался угловатый серый нос бронетранспортера.

Пара секунд и боевая машина полностью выползла из — за деревьев — вытянутый узкий корпус с наклонными броневыми листами на полугусеничном шасси — «Sd.Kfz. 251». Гусеницы сминали неровности дороги, мотор низко гудел, в открытом десантном отделении виднелись каски солдат. В передней части корпуса стоял пулемётчик, положив руки на рукоятки «МГ–34». За первым БТР появился второй, следом третий, и ещё прежде, чем из — за изгиба показался четвёртый, я понял, что перед нами не случайный дозор, а крупное механизированное подразделение, ввязываться в бой с которым для нас было бы чистым самоубийством. Но делать было нечего — как говорится, отступать некуда.

Я плотнее прижался щекой к прикладу автомата и подвел мушку к груди пулемётчика. До головного бронетранспортера оставалось около пятидесяти метров, расстояние быстро сокращалось, и с каждой секундой машина становилась крупнее, заслоняя собой просёлок. Позади боевых машин, за серыми угловатыми корпусами, мелькнула высокая кабина грузовика. Рёв десятка моторов сливался с лязгом гусениц, земля под локтями едва заметно подрагивала, запах бензинового выхлопа постепенно забивал ноздри.

Я не мог видеть лиц товарищей, но по их напрягшимся спинам понял — они сейчас, словно туго заведённая пружина. Климчук держал ладонь на рукоятке «Glühzünder».

Зимин не отрывал взгляда от дороги. Головной бронетранспортёр вошёл на участок, вдоль которого под травой, хвоей и тонким слоем земли лежали тротиловые заряды. Они предназначались для грузовиков и высадившейся пехоты, а не для бронированных машин. Близкий взрыв мог повредить гусеницу, сорвать трак, разбить каток или оглушить десант, но существенных повреждений бы не нанес. Уцелевшие немедленно развернут оружие к лесу, и наши позиции за минуту смешают с землёй. Я понимал это, Зимин тоже.

— Не стрелять, — прошептал сержант, не поворачивая головы. — Ждём… ждём…

Его голос едва пробился сквозь грохот моторов. Климчук несколько раз крутанул рукоятку машинки, и опустил ладонь на ключ замыкателя цепи. Я переставил палец с предохранительной скобы на спусковой крючок. Головной БТР поравнялся с нашей позицией. Пулемётчик находился совсем близко, и я мог различить потемневший от пота ремешок каски, влажный воротник мундира и щетину на подбородке. Немец лениво смотрел вперёд, покачиваясь вместе с машиной, и даже не представлял, что в нескольких десятках метров от него лежат люди, каждый из которых уже выбрал цель.

Бронетранспортёр проехал мимо. Его гусеницы подняли пыль, она клубами поползла между стволами, легла на траву и добралась до нашего укрытия. Второй «Sd.Kfz. 251» двигался почти вплотную к первому. Из него тоже высовывался пулеметчик, который как раз в этот момент снял каску и вытирал лоб рукавом. Потом внезапно повернул голову к лесу. Его взгляд прошёл по кустам, по корням поваленной сосны, за которой мы укрывались. Я перестал дышать, хотя понимал, что моя неподвижность ничего не изменит. Немец смотрел ещё несколько секунд, щурясь от пробившегося между деревьями солнечного луча, затем отвернулся и надел каску.

— Ждём, — едва слышно повторил Зимин. — Никому не дёргаться. Климчук, замри!

Второй бронетранспортёр проехал мимо нас. За ним третий, четвертый. Их пулеметчики равнодушно озирали окрестности, не догадываясь о засаде. Машины миновали заминированный участок, и Климчук что — то пробурчал себе под нос, но не пошевелился. Пальцы сапёра сжали ключ так сильно, что побелели костяшки.

За бронетранспортерами появились грузовики «Опель — Блиц». Теперь вся дорога была заполнена техникой. Пыль становилась гуще, выхлопные газы тянулись между соснами сероватым облаком. В открытых кузовах плотно, плечом к плечу, сидели солдаты, держа карабины вертикально между ног. Кто — то дремал, опустив подбородок на грудь, кто — то жевал, кто — то бездумно пялился на стену деревьев. Я насчитал не меньше пятнадцати человек в каждом «Опеле», прежде чем колонна прошла мимо нас.

Я подсознательно ждал случайного торможения любого из грузовиков, поломки, окрика из кузова. Но колонна продолжала двигаться, не снижая скорости. Последний «Опель — Блиц» поравнялся с поваленной сосной, сидящий крайним у заднего борта унтер — офицер повернул голову к лесу, прищурился, словно заметил что — то подозрительное, и спустя секунду спокойно отвернулся.

Грохот движков и лязг гусениц начал удаляться. Сначала он оставался таким же тяжёлым, будто машины остановились совсем рядом, но постепенно отдельные звуки слились в ровный низкий гул. Пыль медленно оседала, между соснами снова проступили зелёные ветви, тёмные стволы и пятна утреннего света. Я продолжал держать автомат у плеча, хотя дорога перед нами опустела. Зимин не давал команды «Отбой», и никто не позволял себе даже поднять голову.

Лишь когда шум моторов стал едва различимым, сержант выдохнул и отнял ладонь от автомата.

— Прошли, — проговорил он, поворачиваясь к Климчуку. — Руку разожми, Петя, а то рукоятку погнёшь.

Климчук медленно убрал пальцы с подрывной машинки, посмотрел на побелевшие суставы и несколько раз сжал ладонь.

— Когда головная машина прямо над первым зарядом прошла, командир, я чуть было не решил, что ты просто не успеваешь команду подать. Еле удержался, — признался сапёр, морщась и растирая затекшие пальцы. — Но мысли всякие в голову лезли. Когда четыре бронированные дуры прут прямо на тебя, мысли вообще становятся очень быстрыми.

— Быстрые мысли полезны, если руки остаются послушными, — заметил сержант. — Подорви ты сейчас закладку, легло бы с десяток немцев, а остальные разнесли бы весь лес вместе с нами. Хорошо, что из наших никто не дернулся.

От пулемета оторвался Седых. Он провёл ладонью по лицу, смахивая пыль, и покосился вслед колонне.

— Четыре бронетранспортёра и восемь грузовиков, — проговорил разведчик, недоверчиво качая головой. — Я сначала считал, а дальше уже начал прикидывать, под каким деревом удобнее помирать. Командир, ты бы заранее предупреждал, что нас будут такие гости навещать.

— В следующий раз пришлю тебе письменное уведомление, — усмехнулся Зимин. — С печатью и подписью немецкого генерала.

Седых осторожно размял плечо, к которому все эти минуты плотно прижимал приклад.

— А я пулемётчика на первой машине уже в прицел поймал, — сказал он, кривя губы. — Сидел, значит, ждал команды, а сам всё думал: если немец сейчас голову повернёт и увидит ствол, успею я первым или нет. Он даже не посмотрел.

Я поднялся на локоть и всмотрелся в пустой просёлок. На дороге остались свежие следы гусениц и шин. Сизый дым из выхлопных труб медленно расползался между деревьями.

— Это явно не по нашу душу, Зима, — произнёс я, опираясь предплечьями о край ячейки. — Четыре «Sd.Kfz. 251» и восемь «Опель — Блиц» с пехотой. Не меньше усиленной роты. Это подкрепление для передового отряда, который засел в Клённиках.

Сержант повернулся ко мне.

— Почему ты так думаешь?

— Так ведь другого «шверпункта» впереди нет, — ответил я. — Либо немцы ждут контрудар из Пинска, и решили усилить оборону, либо сами готовятся наступать на Пинск. Для обычной защиты фланга слишком много людей и техники.

Круглов фыркнул и снова устроился за стволом.

— А если эта рота сейчас доедет до деревни, развернётся и поедет обратно? — поинтересовался он, укладывая автомат перед собой. — Будем второй раз лежать и любоваться?

— Будем, — подтвердил Зимин. — Пока они едут по своим делам и не замечают тропу, нам от них ничего не нужно. Наша задача не настрелять побольше немцев, а прикрыть хутор и дать машинам выбраться.

— Да умом — то я всё понимаю, командир, а руки чешутся врезать по гадам длинной очередью, — вздохнул Круглов. — Особенно когда их рожи так близко видишь.

— Следи за дорогой, Петя. Вдруг следом ещё кто — нибудь едет! — сказал Зимин. — Всех касается! Не расслабляться! Проверить оружие и тихо сидеть на месте. Из ячеек вылезать только по большой или малой нужде.

Разведчики снова замерли в своих укрытиях. Лес принял прежний вид. Если бы случайный человек вышел на просёлок, он увидел бы лишь поваленную сосну, густой кустарник, старые деревья и полосы солнечного света на хвое.

Утро постепенно вступало в свои права. Солнце поднялось над верхушками, лучи пробились сквозь кроны и легли на землю длинными светлыми столбами. В этих столбах кружились мелкие насекомые, каждая паутинка между ветвями вспыхивала золотом, а каждая росинка на траве сверкала, как бриллиант. Под деревьями сохранялась влажная прохлада, пахло хвоей, корой и сырой землёй, но дальше, на открытой полосе дороги, уже чувствовалось приближение жаркого дня.

Время тянулось медленно. После прохода первой колонны любое движение казалось опасным. Один раз над дорогой пролетела крупная птица, её тень скользнула по колеям, и Круглов сразу поднял ладонь, предупреждая остальных. В другой раз из кустов вышла белка, остановилась почти напротив поваленной сосны, посмотрела на нас чёрными бусинами глаз и перебежала просёлок. Седых проводил её взглядом, но даже не улыбнулся.

Я лежал, положив автомат рядом, и прислушивался к лесу. Шум колонны давно исчез. Со стороны хутора не доносилось ни звука, да и не могло доноситься: два километра леса надёжно отделяли нас от поляны. Оставалось только гадать, как идут работы на гати, успели ли водители подготовить грузовики к движению. Неизвестность раздражала сильнее голода. Мы никак не могли ускорить людей, которые рубили деревья и укладывали брёвна далеко отсюда.

Прошёл примерно час. Зимин сменил Круглова у наблюдательной щели, позволив ему размять затёкшие ноги. Разведчик осторожно отполз за ствол, выпрямился лишь под прикрытием густых ветвей и несколько раз присел.

— Командир, — прошептал он, кривясь от боли в коленях, — если немцы не вернутся, я до вечера сам в дерево превращусь. Корни уже пустил.

— Полезное превращение, — усмехнулся сержант. — Деревья меньше разговаривают и лучше маскируются.

— Зато стрелять не умеют.

— Ты тоже пока не стреляешь.

Круглов хотел возразить, но передумал и вернулся в ячейку. Солнце поднялось ещё выше. Световые пятна на земле медленно переместились, одно из них добралось до края моей позиции и начало нагревать рукав гимнастёрки. Я отодвинул локоть в тень, проверил магазин автомата и снова посмотрел на просёлок. Никаких машин, людей или животных. К нашему счастью и радости.

Примерно через два с половиной часа после прохода колонны на тропе со стороны хутора послышался топот ног. Кто — то бежал, не особенно заботясь о скрытности, подскальзываясь на корнях и цепляя ветви. Зимин поднял кулак. Все приготовились, хотя направление было тыловым.

Между соснами показался Баранов, молодой водитель «ЗИСа». Он бежал, держа в руках два закопчённых котелка. Парень тяжело дышал, волосы прилипли ко лбу, гимнастёрка потемнела на груди и спине. Заметив направленный в его сторону автомат Круглова, он замедлил шаг и поднял локти, не выпуская котелков.

— Свои, ребята! — выдохнул Баранов, останавливаясь за деревьями. — Не стреляйте, это я!

— Вижу, что не немецкий генерал, — проворчал Зимин, выбираясь из укрытия настолько, чтобы связной заметил его. — Топаешь на весь лес, как слон. Подходи в обход папоротника, а то всю маскировку нам нарушишь.

Баранов обошёл позицию с тыла, приблизился к поваленной сосне и поставил котелки на землю. Несколько секунд он стоял, уперев ладони в колени, втягивал воздух открытым ртом и пытался восстановить дыхание.

— Ну, говори, — потребовал сержант, внимательно глядя на водителя. — Раз тебя прислали бегом, значит, работа закончена?

Баранов выпрямился, вытер лоб рукавом и виновато поморщился.

— Не закончена, товарищ сержант. Вернее, вроде бы уже закончили, и решили по ней грузовик прогнать. Пустой. Ваш «Опель». И на одном участке под его весом брёвна разошлись, пришлось всё разбирать и усиливать поперечинами. Лейтенант Смирнов просил ждать на месте и позиции без приказа не оставлять.

— Сколько ждать? — нахмурился Зимин.

— Точного времени он не назвал, — перевёл дыхание Баранов. — Велел передать дословно: «Скажи Зимину, что закончим при первой возможности. Пусть держит дорогу, пока не пришлю связного с приказом на отход». Я так и передаю.

Сержант некоторое время смотрел в сторону хутора, хотя за деревьями не мог увидеть даже тропу.

— Ладно, — проговорил он. — Передай Смирнову: в сторону Клёнников прошла крупная механизированная колонна. Четыре бронетранспортера, восемь грузовиков с пехотой, не меньше усиленной роты. Нас не заметили, к хутору не свернули.

Баранов широко раскрыл глаза.

— Четыре бронетранспортёра?

— И восемь грузовиков, — кивнул Зимин. — Ты запомнишь, или тебе записать?

— Запомню, — кивнул водитель. — Четыре бронетранспортёра, восемь грузовиков, ушли к Клённикам, поворот не нашли.

— Именно так, — одобрил Зимин. — Что принёс?

Баранов сразу оживился и указал на котелки.

— Картошку. Коваленко сварил «в мундире», без соли. Другой еды уже нет. Раненых накормили, водителям тоже немного перепало, а это вам на всех. Смирнов велел нести быстро, пока не остыла.

Круглов приподнялся за поваленным стволом и с явным уважением посмотрел на котелки.

— Вот теперь вижу настоящего героя, — ухмыльнулся он. — Два километра нёс через лес горячую картошку и… ни одной не съел.

— Я две съел перед выходом. Иначе бы не донёс, — простодушно признался Баранов.

— Честный ты человек, Коля, — одобрил разведчик и шутливо добавил. — А ложки где?

Водитель растерянно хлопнул себя по карманам.

— Ложки не дали.

Мы негромко рассмеялись над незамысловатой «разводкой» «молодого».

— Так ведь картошка «в мундире», её руками можно! — сообразил Баранов.

— Петя, прекрати балаган, — проворчал Зимин, хотя его усы тоже дрогнули от сдерживаемого смеха. — Баранов, ещё новости есть?

— Нет, товарищ сержант. Смирнов велел сразу возвращаться. Если что изменится, пришлёт снова.

Круглов сунул руку в котелок, достал небольшую картофелину и протянул водителю.

— На, возьми за старательность. Еще тепленькая…

— Не возьму, вам самим мало, — замотал головой Баранов.

— Бери, пока предлагаю, — нахмурился разведчик. — Второй раз уговаривать не стану.

Водитель осторожно взял картофелину, спрятал в карман и благодарно улыбнулся.

— Спасибо.

— Беги уже, — отмахнулся Круглов. — А то съедим вместе с тобой.

Баранов развернулся и скрылся между деревьями. Топот быстро затих, ветви перестали качаться, лес снова сомкнулся за ним.

Зимин разделил картошку на восемь примерно равных кучек и раздал бойцам, обойдя все ячейки. Я разломил доставшуюся картофелину, и сразу впился зубами в белую мякоть. Она была мягкой, разваренной, невероятно вкусной. После сухарей даже простая несолёная картошка казалась праздничным блюдом.

— Вовка, — окликнул меня Зимин, когда я закончил с едой, — что думаешь про гать?

— Думаю, нам придётся сидеть здесь ещё несколько часов, — откликнулся я. — Если настил разошёлся под грузовиком на одном участке, значит вполне может сломаться и на других. Пока они прогонят «Опель» по всей гати, пока найдут все слабые места, пока их починят…

— Это часа два — три. Ну и пускай гоняют! — вздохнул Зимин. — Правильно сделали, что решили испытать. Лучше потерять пустую машину и два часа времени, чем утопить грузовик с ранеными посреди болота.

Разведчики быстро прикончили картошку. Пустые котелки убрали за поваленный ствол. В желудке стало теплее, усталость немного отступила, однако вместе с сытостью пришла сонливость. Солнце уже стояло достаточно высоко, на просёлке становилось жарко. Над сухой пылью дрожал воздух, а в лесу сохранялась прохлада и влажность. Тень от сосен лежала плотными полосами, под ладонями чувствовалась холодная земля, от корней и мха тянуло сыростью.

Прошёл ещё час. Мы посменно кемарили, но отдых получался беспокойным. Стоило птице сорваться с ветки или сухой шишке упасть на землю, как боец сразу просыпался и тянулся к оружию. Я несколько раз смотрел на солнце, пытаясь определить время. Оно почти приблизилось к зениту. Что примерно соответствовало десяти часам.

И как бы мы не ждали, гул двигателей все равно раздался неожиданно. Сначала едва заметный, он мог показаться далёким самолётом или ветром, однако быстро усиливался, и в нём не было тяжёлого лязга гусениц. Шли только колёсные машины.

Зимин поднял ладонь и каждый занял своё место. Седых прижал щеку к прикладу «МГ». Круглов поправил листья папоротника в узкой щели перед собой. Климчук положил руки на подрывную машинку. Звук моторов приближался гораздо быстрее утренней колонны. Первая машина появилась из — за изгиба спустя несколько минут — открытый «Кюбельваген». За ним двигались четыре «Опеля».

Водитель «Кюбельвагена» обеими руками держал руль и внимательно смотрел на дорогу. Рядом с ним сидел офицер, а на заднем сиденье развалился Янкаускас. Я узнал его сразу, хотя теперь на нём была немецкая офицерская форма.

«Кюбельваген» приблизился к заминированному участку. Янкаускас смотрел вправо, в сторону леса. Его взгляд задерживался на каждом просвете между деревьями. Я опустил автомат немного ниже и заставил себя не двигаться. Если он узнает место, колонна остановится. Если ошибётся, немцы проедут мимо, и мы снова останемся ждать.

Янкаускас поднял руку.

Офицер повернул голову к нему. Они обменялись несколькими фразами, которых мы не слышали из — за гула мотора. Диверсант показал на лес, затем вперёд, на поворот. Офицер посмотрел в указанном направлении и коснулся плеча водителя.

«Кюбельваген» замедлил ход.

Зимин едва слышно предупредил:

— Не стрелять. Ждём.

Легковая машина проехала место закладки первого заряда и остановилась почти на границе «мертвой зоны». Головной «Опель — Блиц» встал за ней. Второй водитель слишком поздно заметил остановку, резко нажал на тормоз, грузовик вильнул и едва не врезался в задний борт первой машины. Третий и четвёртый «Опели» остановились следом, растянувшись по всей длине минной линии.

Моторы продолжали работать, выхлопные трубы выбрасывали серые облака. Офицер вышел из «Кюбельвагена», расправил плечи и оглядел дорогу. На его погонах поблескивали две звездочки — гауптман. Янкаускас выбрался с другой стороны. Он подошёл к деревьям, не приближаясь к ним вплотную, и показал на участок кустарника, за которым скрывалась тропа к хутору.

Офицер задал ему вопрос. Янкаускас уверенно кивнул. Командир повернулся к грузовикам и выкрикнул приказ.

Двигатели заглохли. Солдаты в кузовах пришли в движение. Задние борта открылись. Первые немцы начали спрыгивать на дорогу, держа карабины в руках. На головном грузовике передали вниз «МГ–34», и первый номер расчета сразу отошёл к ближайшему дереву.

Зимин молчал.

Климчук осторожно взялся за ручку машинки. Я видел лишь его руки и часть лица. Сапёр следил за сержантом, не за немцами.

Несколько солдат сразу направились к левой стороне дороги и принялись отливать, перебрасываясь шуточками, остальные остались возле грузовиков, постепенно выстраиваясь в цепь.

— Ждём, — прошептал Зимин. — Пусть все выйдут.

Янкаускас отошёл от офицера и приблизился к повороту. Он остановился в нескольких шагах от первого заряда, посмотрел на траву, на кусты, на поваленную сосну, за которой мы прятались. Мне показалось, что он что — то заметил, но диверсант отвернулся и позвал командира.

Офицер подошёл к нему, снял фуражку, вытер лоб и что — то раздражённо произнёс. Один из унтер — офицеров подбежал от первого грузовика, выслушал распоряжение и повернулся к солдатам.

Гауптман обернулся, сердито махнул рукой и потребовал ускорить высадку. Янкаускас остался возле него, внимательно следя за лесом.

Часть немцев выстроилась вдоль обочины в плотную цепь, но большинство ещё толпилось возле задних бортов машин, доставая из кузовов пулемёты, и «улитки» с патронами.

Я чувствовал, как пот стекает между лопатками, хотя под деревьями было прохладно. Сердце билось ровно, но каждый удар отдавался в висках. Перед глазами находилось слишком много целей. Янкаускас, гауптман, пулемётные расчёты, цепь солдат. Хотелось врезать по ним немедленно, пока они не обнаружили кабель или следы закладки, однако Зимин ждал верно. Чем больше людей покинет кузова и соберётся возле обочины, тем сильнее окажется воздействие зарядов.

Наконец из четвёртого грузовика спрыгнули последние солдаты. Теперь на дороге топталось около пятидесяти человек. Причем основная масса оставалась на заминированном участке.

Зимин повернул голову к Климчуку.

— Давай!

Сапёр крутанул ручку машинки и нажал на ключ.

Заряды рванули одновременно.

Земля, хвоя, корни, ветки и обломки деревьев взметнулись вверх тяжёлыми черно — красными фонтанами, мгновенно закрыв машины и людей плотной бурой стеной. Взрывная волна толкнула воздух между деревьями, ударила в лицо, и заставила содрогнуться поваленный ствол над головой.

«Кюбельваген» слегка подбросило и развернуло поперек дороги. Гауптман и Янкаускас исчезли в облаке дыма и пыли.

Первый «Опель» ударило точно под правую переднюю часть. Колесо оторвало напрочь, крыло и капот смяло, машина резко накренилась. Солдат, стоявших возле нее, разметало в стороны, как поломанных кукол.

Остальным досталось чуть меньше — взрывами разорвало шины, посекло нижние части кузовов, повредило подвеску. Солдат опрокинуло на землю.

Несколько секунд дорога была скрыта пылью и дымом. Сквозь них слышались крики раненых, звон металла и треск ветвей. Большая часть солдат, оглушенные, вяло трепыхались, пытаясь встать. Кто — то звал на помощь, кто — то вслепую тянулся к оружию.

Зимин громко скомандовал, перекрикивая шум:

— Огонь!!!

Наши пулеметчики ударили одновременно. Очереди прошлись по обочине, сметая слабо шевелящиеся фигуры. Парни стреляли длинными очередями, не позволяя немцам рассредоточиться.

Я выбрал солдата, поднявшего карабин возле второго «Опеля», и плавно выжал спусковой крючок. Немец дернулся, выпустил оружие и упал рядом с повреждённым колесом. Следующая цель мелькнула за кабиной. Я перевёл прицел, выстрелил ещё раз, но солдат успел спрятаться за грузовиком.

Круглов и Зимин стреляли, старясь отсечь немцев от леса. Климчук отбросил подрывную машинку, и взялся за автомат. Со стороны позиций Гаврилюка и Кулешова тоже доносились короткие очереди.

Первые пару минут бой шёл «в одну калитку». Немцы были оглушены, дезорганизованы и зажаты между машинами. Те, кто пытался укрыться за «Опелями», попадали под огонь одного из пулемётов. Седых простреливал ближнюю часть дороги, Панкратов дальнюю. Автоматчики добивали цели между деревьями и у колёс.

Пыль начала рассеиваться. Возле почти неповреждённого «Кюбельвагена» встал гауптман. Без фуражки, в разорванном мундире. Его лицо было в крови, однако офицер начал громко отдавать команды.

— Фолле декунг! Зих хинлеген! Фойер!

(Всем в укрытие! Залечь! Огонь!)

Я прицелился и выстрелил по гауптману, но урод успел присесть за капотом «Кюбельвагена».

Немцы начали приходить в себя. Один пулеметный расчёт сумел залечь у елки на другой стороне дороги и открыл огонь по району нашего укрытия.

Пули ударили в древесину поваленной сосны. Кора и щепки посыпались на меня и Круглова. Соринки попали в глаза. Я пригнул голову, пытаясь проморгаться. Седых сместил ствол на несколько градусов и ответил длинной очередью. Немецкий пулемёт на несколько секунд умолк, затем заговорил снова, уже из — за соседнего дерева.

Круглов резко дёрнулся и замер, выпустив автомат из рук.

— Петя, цел? — крикнул Зимин.

Круглов не отозвался.

Я повернул голову и увидел, что он лежит на боку, лицом к нам. На гимнастёрке напротив сердца быстро расплывается тёмное пятно.

Сержант подполз к нему, коснулся пальцами шеи, задержал руку на несколько секунд и тяжело выдохнул.

— Убит.

Седых прекратил огонь и повернулся. Его губы побелели, взгляд стал пустым. Он посмотрел на Круглова, затем снова припал к прицелу.

— Мишка, держи сектор, — жёстко приказал Зимин. — Не вздумай вставать.

— Понял, командир, — выдавил Седых.

Пулемёт заговорил короткими очередями. Дыхание у Седых сбилось, руки дрожали, но через несколько секунд он стиснул зубы и начал плавнее давить на спуск, тщательно выискивая новые цели.

Винтовочный огонь со стороны противника постепенно становился плотнее. Немцы прятались за деревьями, высовывались на мгновение, стреляли по вспышкам и шевелению ветвей. Пули ударяли в землю возле ячейки, срезали папоротник, выбивали кору из сосны. Одна прошла над плечом с сухим резким треском.

Гауптман продолжал управлять подразделением — я слышал его голос из леса. Ранение не лишило его способности командовать. Сам он не высовывался. Но смог организовать маневрирование солдат.

— Командир, слева обходят! — предупредил Климчук, заметив движение за деревьями.

Зимин посмотрел в указанную сторону, оценил обстановку и закричал:

— Кулешов, держи левый фланг!

Почти сразу с позиции Кулешова прозвучала автоматная очередь. Ответили несколько карабинов. Стрельба сместилась дальше от дороги, значит, немцы начали обходить нашу позицию через лес.

Справа тоже возникло движение. Между елями замелькали серые фигуры. Панкратов туда уже не доставал, поэтому по обходящей группе открыл огонь Гаврилюк. Его автомат дал две очереди, один из немцев упал, остальные спрятались.

— Командир, командир! Их справа человек десять! — крикнул следопыт.

— Вовка, дуй направо! — обернувшись ко мне, скомандовал Зимин. — Гришка в одиночку их не удержит.

Я, резко вскочив, рванул на подмогу Гаврилюку. Меня сразу засекли — пули засвистели вокруг. Перебежав метров на двадцать, я рухнул за дерево и дал очередь по двум солдатам, крадущимся через дорогу. Один рухнул на середине, второй, получив по ногам, пополз к обочине. Магазин опустел. Я сменил его, прижавшись ниже, и заметил, как из — за «Кюбельвагена» немцы вытаскивают пулемет. Я с этого места мог видеть только часть ствола и плечо второго номера. Именно в него, тщательно прицелившись, я и всадил пару пуль. Пулеметчик дернулся и вывалился из — за машины по пояс. Я добил его, но первый номер тоже засек меня — «МГ» накрыл мою позицию. К счастью, он сильно занизил прицел — пули прошлись передо мной, вздымая фонтанчики, несколько комьев ударили по лицу. Я прижался к земле и дождался, пока очередь уйдёт правее, а сам пополз в другую сторону

Немцы действовали всё увереннее. Они больше не метались возле машин, а продвигались небольшими группами, прикрывая друг друга винтовочным огнём. Один стрелял из — за ствола, второй перебегал к следующему, третий следил за нашими позициями. Численное превосходство начинало сказываться.

Слева снова загремел автомат Кулешова. Раздался крик, затем несколько винтовочных выстрелов.

— Коля, как у тебя? — окликнул Зимин.

— Держусь, командир! — донеслось из леса. — Трое передо мной, ещё двое дальше!

— Не высовывайся! Пусть сами лезут!

И тут я увидел Янкаускаса. Он перебежал, низко пригнувшись, присел возле раненого гауптмана и что — то быстро заговорил, указывая в нашу сторону. Похоже, диверсант сообразил, что линия наших позиций коротка и её можно обойти.

Я выстрелил в момент, когда Янкаускас привстал. Он дернулся и прижал руку к щеке. На секунду мне показалось, что ему конец, но диверсант продолжил двигаться и скрылся в лесу.

— Ушёл, гад, — процедил я.

За «Кюбельвагеном» появились трое немцев. Я дал очередь, заставил их залечь за колесами. Панкратов тоже перенёс на них огонь и прошил борт автомобиля. Один солдат попытался перебежать к деревьям, но упал на дороге. В ответ грянуло несколько выстрелов и «МГ» Матвея смолк.

Справа прозвучал крик Гаврилюка:

— Командир! Панкратова зацепило! Я не могу подойти.

Немцы приближались. Слева винтовочные выстрелы звучали уже не со стороны дороги, а глубже в лесу. Справа группа, которую сдерживал Гаврилюк, добралась до деревьев напротив позиции Панкратова.

— Я могу! — крикнул я, делая новый рывок.

«Приземлившись» возле ячейки товарища, я встретился с ним глазами. Панкратов, бледный, как полотно, лежал на спине, зажимая рукой рану на шее. Через пальцы лилась густая ярко-алая кровь. Плохо — похоже, что задета артерия.

— Матвей! Жив?

— Жив, Володя! Поцарапали маленько…

Я выдохнул и достал трофейный перевязочный пакет. Сорвав оберточную бумагу, вытащил бинт и начал наматывать, с трудом оторвав ладонь Панкратова от раны. Матвей тихо застонал и потерял сознание. Закончив перевязку, я огляделся.

Немцы уже не пытались перебежать дорогу в секторе нашей стрельбы. Они обходили, сместившись по лесу метров на сто, за пределами видимости. Еще немного и они сомкнут клещи у нас за спиной.

Похоже, что сержант видел то же самое. Он приподнялся, и крикнул так, чтобы услышали все разведчики:

— Приготовиться к отходу!

Очередь из пулемета Седых прошла у самой земли, срезала кусты дикой малины и заставила немцев спрятаться за деревья. Но тут же раздалась ответная стрельба. По укрытию забарабанили пули — враги уже точно определили местоположение огневой точки.

По второму пулеметному гнезду, в котором я сейчас сидел, тоже пристрелялись — над головой несколько раз сухо щелкнуло от попаданий, за шиворот посыпались отколотые щепки. На дороге слышались команды гауптмана и унтеров, крики раненых, какой — то металлический звон и всё это сливалось в сплошной «черный» шум, в котором невозможно было отделить один звук от другого.

— Отходим перекатами, я прикрываю! — крикнул Зимин, вставая из — за поваленного дерева и вскидывая автомат.

Я понял, что он пытается отвлечь немцев на себя и, перекинув оружие на спину, развернулся к Панкратову. Матвей лежал на спине, запрокинув голову, лицо его стало серым, губы посинели, а бинт на шее почти весь пропитался кровью. Он не реагировал ни на стрельбу, ни на мои прикосновения. Я просунул руки ему подмышки и попробовал приподнять, но тяжелое обмякшее тело выскользнуло из захвата, голова дёрнулась в сторону, и на повязке сразу проступило новое пятно.

— Давай, Матвей, давай, братишка, — прохрипел я, хотя понимал, что он меня не слышит. — Нам отсюда выбираться надо.

Позади снова ударил автомат Зимина. Сержант стрелял очередями по обходящим с фланга, не давая немцам перебегать. Слева, уже из глубины леса, загремел пулемет Седых. Его поддержали сразу два автомата, вероятно Климчука и Кулешова.

Никого из них я не видел. Между моей ячейкой и соседними позициями стояла плотная стена из папоротника, молодых елей и толстых сосновых стволов. Только звук выстрелов показывал, что разведчики начали отходить.

Я снова просунул руки подмышки Панкратова, сцепил кисти на его груди и рванул на себя. Плечи Матвея поднялись, задница заскользила по земле, вытянутые ноги потащились следом. Сапоги цеплялись за корни, каблуки вспарывали мягкий мох, а голова моталась на моём предплечье, несмотря на все попытки удержать её ровно. Я пятился, согнувшись, почти на корточках, и каждый шаг давался с таким трудом, словно на Панкратове висели мешки с песком.

Первые два — три метра я ещё чувствовал руки. На четвертом — пятом предплечья начало сводить. Потом ладони полностью онемели, но я продолжал упрямо тащить Матвея в заросли, подальше от засвеченной позиции. Из — под бинта продолжала течь кровь. Она стекала по шее, уходила за ворот гимнастёрки, окрашивала ткань на груди и попадала мне на пальцы. Я приостановился, и попытался поправить повязку одной рукой, но из — за этого хват ослаб, тело Панкратова выскользнуло и снова распласталось на земле.

— Прости, братишка, — выдохнул я, снова подхватывая товарища. — Потерпи ещё немного.

Снова раздалась длинная очередь пулемёта Седых. Михаил успел отойти подальше в лес и снова открыл огонь. Ему ответили немецкие пулемёты. Перепало и мне — пули прошли высоко, срезали ветви над моей головой, и на лицо Панкратова посыпалась хвоя.

Оставаться на открытом месте было нельзя и я, упрямо стиснув зубы, потащил раненого дальше. Немцы поняли, что наша оборона разваливается, и усиливали нажим. Между деревьями мелькали серые фигуры, но я видел их лишь краем глаза. Всё внимание было приковано к обмякшему телу, к промокшему бинту и к ближайшим зарослям молодых елей, за которыми можно было хотя бы ненадолго скрыться от прямого огня.

Я сделал ещё несколько шагов, сапог провалился в ямку и я едва не упал. Панкратов снова выскользнул, его нога зацепилась за какой — то корень. Пришлось опустить его на землю, повернуться, высвободить ногу и опять поднимать. Руки дрожали от напряжения, дыхание стало прерывистым, во рту появился металлический привкус. До зарослей оставалось совсем близко, не больше трёх метров, но они казались беcконечными.

За спиной раздался голос Зимина:

— Получите, гады!

Автомат сержанта затрещал вновь. Немцы ответили плотным винтовочным огнём. Пули стучали по стволам, резали листья папоротника и вонзались в землю. Я пригнул голову, вцепился в Панкратова и последним усилием втянул его в густые заросли. Здесь молодые ели росли так плотно, что их нижние ветви переплетались, образуя зелёную стену. Я оттащил Матвея ещё на пару шагов, опустил на землю и сам рухнул рядом, пытаясь отдышаться.

Десять метров.

Всего десять метров, а руки висели плетьми, будто я таскал его не по лесу, а поднимал по лестнице на крышу пятиэтажного дома.

Я нагнулся и осмотрел повязку. Кровь шла сильнее. Бинт съехал вниз, открыв верхний край раны. Пришлось доставать второй медпакет и наматывать новый слой.

Справа зашуршали ветви. Я вскинул автомат, но сразу узнал Гаврилюка. Он выскочил из — за сосны, пригнулся, дал короткую очередь и скользнул в заросли рядом со мной. На лице следопыта блестел пот, повязка на голове потемнела по краям, однако взгляд оставался ясным и цепким.

— Живой? — прохрипел Гаврилюк, опускаясь возле Панкратова.

— Пока дышит, — отозвался я, хотя сам уже не был уверен. — Помоги поднять. Один я его дальше не утащу. А здесь оставаться нельзя

Григорий посмотрел на Матвея, на пропитанный кровью бинт и тяжело втянул воздух.

— Здоровый, зараза. Я его за ноги возьму, ты держи плечи.

Гаврилюк перехватил Панкратова под коленями и приготовился поднять. Я просунул руки под мышки Матвея, уложил его затылок на свое предплечье.

— На счёт три. Раз… два… три!

Мы рванули одновременно. Тело Панкратова провисло между нами, тяжёлое, бесформенное, словно огромный мешок, набитый мокрым песком. Его голова качнулась, повязка съехала ниже, и кровь сразу хлынула из — под ткани, потекла по моей кисти и запястью.

— Кровь пошла сильнее! — тревожно выкрикнул Гаврилюк.

— Вижу, не слепой! — огрызнулся я. — Не останавливайся! Иначе нас всех здесь положат! Тащи!

Я двигался спиной вперёд, прижимая Панкратова к груди. Видел только его макушку, мокрый бинт и верхушки сосен над головой. Мир сузился до этих нескольких деталей, до тяжести в руках и до хриплого дыхания Гаврилюка.

— Бери левее, — предупредил Гриша, переступая через выступавшее из земли корневище. — Там проход шире.

Мы развернули Панкратова боком, протиснулись между двумя соснами и едва не уронили. Его сапог зацепился за куст, Гаврилюк дёрнулся, потерял равновесие и опустился на колено. Я удержал плечи Матвея, но голова снова качнулась, и на бинте выступило новое алое пятно.

Вокруг продолжался бой. Слева, далеко в стороне, грохотал «МГ» Седых. Очереди были длиннее прежних и шли с паузами, словно Михаил стрелял, отходил, снова ставил пулемёт и продолжал прикрывать товарищей. Автомат Зимина слышался ближе к дороге. Немецкие выстрелы перемещались вслед за ними, постепенно входя глубже в лес.

— Стой! — выдохнул Гаврилюк через двадцать метров. — Руки свело. Давай передохнём.

— Да мы тут быстрее передОхнем, чем отдохнём! — прошипел я, но все — таки решил остановиться — у меня тоже сводило руки — Панкратов весил чуть ли не полтора центнера, тащить его обмякшее тело было мучительно трудно.

Мы осторожно опустили Панкратова на мох. Я сразу прижал повязку, пытаясь остановить кровь. Она пробивалась между пальцами, тёплая, густая, ярко — алая. Я достал третий медпакет, последний, и намотал бинт поверх старых слоев.

— Надо идти дальше, — сказал я. — Они нас зажмут.

— Дай секунду, Володь, — тяжело произнёс Гаврилюк, растирая пальцы.

— Секунды у нас нет, Гриша.

Я наклонился ближе к Матвею, уловил слабое дыхание и снова подхватил его подмышки.

— Берём.

Мы подняли товарища. Теперь вес казался совершенно неподъёмным. Руки не слушались, пальцы скользили по влажной от крови ткани. Алые капли стекали на мох и папоротник, оставляя за нами заметный след. Но мы продолжали идти, все дальше углубляясь в лес. Я пятился, не видя, куда ставлю ноги. Несколько раз сапог попадал в рыхлую землю, колено подгибалось, и тело Матвея дёргалось в моих руках. К счастью, дальше ельник стал чуть пореже, и можно было двигаться свободнее — мы развернулись боком и теперь я хотя бы видел куда иду. Немцы нас, похоже, потеряли — пули перестали свистеть над головой.

Прошли метров сто и совершенно выбились из сил. Руки окончательно потеряли чувствительность. В глазах потемнело от напряжения. Каждый вдох обжигал грудь. На остатках силы воли затащили Панкратова на небольшую полянку. И упали рядом с ним, переводя дыхание. Слегка отдышавшись, я осмотрел повязку товарища и заметил, что пятно крови перестало расширяться. Это плохо. Значит, сердце слабело, давление падало.

Матвей не издавал ни звука. Грудь уже не поднималась, голова откинулась в сторону, рот оставался приоткрытым. Я убеждал себя, что он просто потерял сознание, что кровь удастся остановить, когда выберемся из — под огня, что на хуторе врачи смогут что — нибудь сделать. Но разум понимал, насколько это маловероятно.

Вдалеке снова загрохотал «МГ» Седых. Очередь была длинной, яростной, будто Михаил выпустил остаток ленты. После неё наступила пауза. Я ждал, что пулемёт заговорит вновь, но услышал только автоматы и винтовки.

— Седых замолчал, — заметил Гаврилюк, приподнимаясь и вслушиваясь.

— Может, меняет позицию. Не отвлекайся, Гриша, нам еще идти и идти. Передохнул? Тогда берёмся!

Мы снова подхватили Матвея, но успели сделать всего несколько шагов.

— Стой, — внезапно произнёс Гаврилюк.

— Нельзя стоять! — пробурчал я, делая новый шаг.

— Володя, стой.

В его голосе появилось что — то такое, что заставило меня остановиться. Григорий опустил ноги Панкратова на землю, нагнулся и посмотрел ему в лицо. Затем положил ладонь на грудь Матвея, задержал на несколько секунд и тяжело выдохнул.

— Володя, всё. Мы тащим мертвеца.

Я продолжал держать Панкратова под мышки.

— Не говори ерунды. Он без сознания.

— Он не дышит.

Я опустил Матвея, прижал пальцы к шее выше повязки, хотя понимал, что в этом месте искать пульс бессмысленно. Наклонился к его лицу, прислушался, положил ладонь на грудь. Ничего. Ни движения, ни слабого выдоха, ни едва заметного толчка сердца.

Гаврилюк стоял рядом, тяжело дыша, и не торопил меня.

— Крови. Много. Потерял, — чуть ли не по слогам выговорил я, отнимая липкую ладонь от груди товарища. — Повязка держала, пока он лежал. Как подняли, всё сдвинулось.

— Мы не могли его оставить там, — глухо произнёс Гаврилюк.

— Не могли, — я опустил глаза.

— Значит, сделали всё, что можно.

Я посмотрел на свои перепачканные кровью руки.

— Сделали недостаточно.

— Володя, больше мы бы не сделали. Хоть втроём, хоть вчетвером. Рана на шее. До хутора два километра.

Я не стал спорить дальше. Григорий был прав, и от этого становилось только тяжелее.

Лицо Матвея было бледным и спокойным. Если не смотреть на черную от крови гимнастёрку и бинт, можно было подумать, что он уснул после тяжёлой работы. Я выпрямил ему ноги, положил руки вдоль тела и осторожно повернул голову.

Мы с Гаврилюком постояли рядом несколько секунд, не произнося ни слова. Вокруг шелестели ветви, где — то над нами перекликались птицы, из глубины леса доносились выстрелы. Мир продолжал жить своей жизнью, словно не замечая смерти человека.

Матвей был отличным парнем. Сильным, надёжным, без лишних слов и показного геройства. Из тех, кому можно было доверить спину и не проверять, на месте ли он. Я знал его всего пять дней, но за это время успел привязаться. Теперь его не стало, как не стало Круглова, и в голове не укладывалось, что ещё несколько часов назад они оба сидели рядом с нами, грызли сухари, болтали и шутили.

Гаврилюк первым отвёл взгляд.

— Надо уходить, Володя, — проговорил он, поднимая автомат. — Они близко.

— Идём.

Мы покинули поляну, не оборачиваясь.

Без тяжёлого тела двигаться стало легче, но облегчения я не чувствовал. Руки всё ещё дрожали, ладони были липкими от крови, плечи ломило, будто суставы выворачивали наружу. На гимнастёрке остались тёмные пятна, и каждый раз, когда я замечал их, перед глазами возникало лицо Панкратова.

Гаврилюк шёл впереди. Он выбирал путь между деревьями, обходил густые заросли и поваленные стволы, старался держаться в тени. Мы двигались довольно быстро, не задерживаясь у препятствий. Позади и сбоку продолжалась стрельба. Периодически слышались автоматные очереди — значит хотя бы кто — то из разведчиков еще жив. Им отвечали редкие выстрела из винтовок. Иногда казалось, что бой приближается, иногда звуки уходили в сторону.

Пулемет Седых молчал.

Я не знал, закончились ли у него патроны, заклинило оружие или Мишка погиб. Спрашивать было не у кого. Все наши друзья находились где — то в стороне, за стеной деревьев. Мы не видели их, они не видели нас. Каждый выбирался к хутору сам.

— Левее, — изредка предупреждал Гаврилюк, не оборачиваясь. — Там кусты реже.

Я молча следовал за ним. Под ногами пружинил мох, корни выступали из земли, цеплялись за носки сапог. Ветви хлестали по лицу и рукам, но я почти не чувствовал боли. Солнце стояло высоко, на открытых участках было жарко, но под густыми кронами сохранялась влажная прохлада. Пахло смолой, корой, сырой землёй и разогретой хвоей. Иногда между соснами появлялись полосы яркого света, в которых кружилась мошкара, но мы старались не выходить на них, держались в тени.

— Сколько еще до хутора? — спросил я, догоняя Гаврилюка.

— Если направление не потеряли, около километра, — предположил он, быстро осматривая деревья. — Может, чуть больше. Мы ушли правее тропы.

— Вот черт! По тропе немцы пройдут быстрее и опередят нас! — сообразил я.

Мы прошли ещё несколько сотен метров. Стрельба сбоку начала стихать. Отдельные автоматные очереди звучали всё дальше друг от друга. Возможно, разведчики оторвались, возможно, немцы растянулись по лесу и преследование распалось на несколько групп.

Гаврилюк внезапно поднял ладонь и остановился у толстой сосны. Я замер за соседним деревом. Впереди послышался треск ветвей и приглушённые голоса. Несколько немецких слов донеслось сквозь лес, но разобрать их было невозможно.

— Вижу движение справа, — прошептал Гаврилюк. — Близко…

Между стволами мелькнула серая фигура. За ней вторая. Мы прижались к деревьям. Я удерживал автомат у плеча, но не стрелял. Расстояние было слишком большим, цель появлялась лишь на секунду, а расходовать патроны без уверенности не хотелось. Гаврилюк тоже не открывал огонь.

Немцы прошли дальше. Треск ветвей постепенно удалился.

— Они нас не заметили, — облегчённо выдохнул следопыт. — Но лучше взять чуть в сторону, чтобы снова на них не напороться.

— Идём быстрее! — сказал я. — Сдается мне, мы опоздали.

Мы сменили направление и двинулись к хутору под небольшим углом. Теперь Гаврилюк чаще оглядывался, и время от времени останавливался и прислушивался к каждому шороху.

И тут впереди раздались выстрелы.

Я остановился. До этого бой шёл слева и позади, растягиваясь по лесу. Теперь стрельба возникла прямо в направлении хутора. Сначала несколько одиночных выстрелов, затем длинная пулеметная очередь, за ней еще одна, потом пулемет стал работать почти без пауз.

— На поляне стреляют, — нахмурился Гаврилюк.

— Немцы все — таки обошли нас по тропе и уже выбрались к хутору, — сказал я. — Давай бегом!

Мы рванули вперед. Ветви били по лицу, сапоги скользили по корням, но останавливаться было нельзя. Стрельба на поляне становилась плотнее. Я только примерно мог определить, кто и из какого оружия стреляет, сколько людей участвует в бою и где именно они находятся. Похоже, что у хутора работал один пулемет, и вразнобой хлопали винтовки, не менее десятка.

Лес начинал редеть. Между деревьями появлялись широкие просветы, солнце заливало землю, трава становилась выше. До поляны оставалось немного.

Стрельба впереди не прекращалась.

Гаврилюк пригнулся и перешёл на осторожный шаг. Я последовал за ним, удерживая автомат наготове. Теперь каждое дерево могло скрывать немца. Мы двигались от ствола к стволу, останавливались, осматривали следующий участок и снова продвигались.

— Володя, впереди просвет, — предупредил следопыт. — Там край поляны.

— Вижу, — буркнул я, с трудом переводя дыхание.

Мы остановились на опушке, за двумя соснами. Через ветви уже можно было разглядеть поляну, избу, колодец, остатки сгоревшего сарая и плетень над огородиком. Над тёмной соломенной крышей дома дрожал горячий воздух. Телега без колёс по — прежнему стояла возле стены.

Но больше ничего на поляне не было.

Ни грузовиков, ни водителей, ни медиков, ни раненых. Машины исчезли. Там, где стояли «ЗиСы», «Опель» и броневик, остались только примятая трава, следы колёс и несколько брошенных ветвей маскировки.

Колонна ушла.

Стрельба велась с противоположного края поляны. Там стоял «Sd.Kfz. 221». Его корпус был прикрыт ветвями, башня развёрнута к тропе. Броневик не двигался. Но пулемет долбил короткими очередями почти без пауз. В лесу напротив мелькали немецкие солдаты, прятались за стволами и стреляли в ответ. Пули высекали искры из брони.

Я насчитал около десяти человек. Они держались у самой кромки зарослей, не решаясь выйти на открытое место.

— Наш броневик, — прошептал Гаврилюк, вглядываясь в противоположную сторону поляны. — Значит, кто — то остался прикрывать.

Выстрелы со стороны немцев внезапно стихли. Я присмотрелся к тому месту, где они прятались, и увидел Янкаускаса.

Он стоял между двумя соснами, без фуражки, с кровавой полосой на щеке. Мундир был порван и покрыт пылью. В руке он держал пистолет, но не стрелял. Диверсант показывал солдатам на кромку леса, и настойчиво толкал ближайшего немца в плечо. По жестам было понятно, что он предлагает обойти броневик через лес. Несколько солдат уже начали смещаться в указанную сторону.

— Володя, это он? — напряжённо уточнил Гаврилюк, проследив за моим взглядом.

— Он. Сука… — злобно выдохнул я, опускаясь на землю.

Я поудобнее расставил локти, положил ствол автомата на выступавший корень. До Янкаускаса было около сорока метров. Но он беспрерывно двигался, периодически скрываясь за деревьями и солдатами.

Я ждал.

Прошло секунд двадцать. По лбу скатилась капля пота, угодила в глаз. Защипало, но я даже не моргнул, не выпуская эту мразь из поля зрения.

Янкаускас сделал шаг из — за сосны, развернулся ко мне корпусом и на секунду оказался открытым.

Я плавно нажал на спусковой крючок, плотно держа автомат.

Короткая очередь попала точно в цель.

Янкаускаса дёрнуло. На серо — зелёном кителе, на груди и животе, появились тёмные отверстия. Диверсант выронил пистолет, согнулся, сделал один неверный шаг и рухнул в траву.

— Получил, тварь! — громко и радостно выкрикнул Гаврилюк.

Я приподнялся и еще раз посмотрел на пустую поляну. Колонна ушла. За это мы заплатили высокую цену. Осталось надеяться, что эта цена заплачена не зря и раненые доберутся до Пинска.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.