Еще секунду назад она, кажется, сидела в офисе с климат-контролем, стуча по клавишам ноутбука и подушечки пальцев всё еще помнили упругую отдачу пластика. Но стоило открыть глаза и поднять руку, как Ильза увидела в своих пальцах лишь старый, обтрепанный шерстяной платок, которым отгоняли мух.

«Значит, мне опять приснилась прошлая жизнь?»— лениво подумала девочка.

Как говорят в этих землях, «мальчик помнит себя с трех зим, а девочка с четырех». Шестилетняя Ильза с тех самых пор, как начала себя осознавать, жила с диким, абсурдным пониманием: она реинкарнация Иветты, успешной топ-менеджера из XXI века.

Слова «прошлая жизнь», «грехи предков» и «душа» в этом мире были главными ругательствами местных кумушек и свекровей. Чуть что, они кричали на детей:«Ах ты, отродье, в прошлой жизни я тебе задолжала, что ли, что ты из меня сейчас жилы тянешь?!»В мире Иветты это называлось «попаданчеством» и «новеллами про перерождение». Правда, по телевизору такое не одобряли. Ненаучно.

Мир Иветты был миром науки.

Наука... Эх. Ильза лежала на соломенном тюфяке, разглядывая грубые деревянные балки потолка и серую глиняную обмазку и мечтала о прохладном воздухе из центрального кондиционера под белым офисным потолком.

Идиллию нарушил резкий, визгливый крик со двора: — Да сколько можно дрыхнуть?! Солнце уже к обеду, а работы в поле непочатый край!

Кричала мачеха её деда, старая Гертруда.

Дед Ильзы, старый Ландберт, за свою жизнь успел жениться дважды. Первая жена, Марта, рано ушла к праотцам, оставив ему старшего сына Ганса (отца Ильзы) и старшую дочь Анну. Вторая жена, та самая Гертруда, родила ему еще двоих сыновей , Ганса-Младшего и Фрица, а также дочку со славным именем коровницы Вальбургу.

В эти суровые времена дети были главным капиталом. Гертруда совершила подвиг: не только родила своих, но и вырастила сирот первой жены, сосватала их и вывела в люди. За это старый Ландберт её безмерно уважал. Сейчас именно Гертруда держала в руках тяжелый железный ключ от семейного сундука, заведовала амбаром, распределяла кашу и решала, какая из женщин сегодня пойдет гнуть спину.

Сама старуха была трудоголиком до мозга костей, а потому искренне презирала любую лень.

Сейчас, видя, что солнце уже перевалило за полдень, а Марта (мать Ильзы), которая должна была нарезать крапиву и кормить свиней, до сих пор не вышла из своей каморки, Гертруда закипала. Внутри у неё всё клокотало:«Совсем обленилась эта горная девка!»

В обычный день старуха уже вышибла бы дверь ногой, но, помня о важных делах, которые решались в доме в последние дни, сдержалась. Она просто сидела на крыльце и громко исходила желчью.

— Матушка, — из восточной пристройки, придерживая рукой едва округлившийся живот, вышла Хильда, жена младшего сына Фрица. В руках она держала чесалку для шерсти. — Мы с Гертрудой (женой второго сына) уже тут. Юная Ирма уже научилась крутить веретено, дело идет быстро. Как только освободимся, примемся за лен.

В этом средневековом аграрном обществе ткачество было главным источником живых денег для крестьянской семьи. У Ландберта было пятнадцать наделов под рожь и полбу на общинном поле и еще семнадцать наделов сухой земли на холмах. Пашня это понятно, это хлеб насущный. А вот холмы они делили: восемь наделов под овес, пять под репу и брюкву (чтобы не протянуть ноги зимой), а остальное засевали льном и коноплей.

Один надел льна давал отличный урожай волокна. Если продать его сырцом на ярмарке, можно было выручить около шестидесяти пфеннигов за связку. А если бабы в доме напрядут ниток и соткут холст... Из одной связки выходило три отреза грубого полотна. Отрез шел по целому серебряному солиду! По доходу это переплевывало даже урожай ржи. На эти деньги можно было купить еще кусок земли у обедневшего соседа.

Все понимали: лен — это золото. Родственники спали и видели, как бы засеять им вообще все холмы, а зерно покупать в городе. Но была загвоздка. Чтобы ткать, нужен ткацкий стан. А эта дубовая махина стоила бешеных денег — шестнадцать серебряных солидов! К тому же, это адский труд. В доме Ландберта ткать умели только сама старая Гертруда да две младшие снохи. Они сменяли друг друга, работали до кровавых мозолей, но выдавали в месяц от силы один отрез.

А что же мать Ильзы, Марта? А Марта не умела. Она была родом из далекой горной деревушки, где лен не рос, и к станку её подпускать боялись, переломает еще ценное дерево.

Поэтому младшие снохи, Хильда и кузина Гертруда, едва переступив порог дома, сразу заняли привилегированное положение. Они приносили семье звонкую монету, а потому имели право сидеть в теньке у ткацкого станка, готовить обед и рожать детей. Марта же, как «неумеха», выполняла всю самую грязную, тяжелую и вонючую работу: чистила свинарник, убирала навоз, полола огород и таскала ведра с пойлом.

Да уж, «рожать детей». Гертруда-младшая (жена второго сына) вышла замуж в один год с Мартой. Но если Марта за двенадцать лет брака родила только Ильзу, то Гертруда-младшая сразу же выдала на-гора старшего внука Ганса-Третьего, затем старшую внучку Маргариту, а потом, закрепив успех, родила еще двоих пацанов: Рудольфа и Ульриха. Своим результатом в три сына и одну дочь она буквально втоптала в грязь Марту, у которой за душой была одна-единственная девчонка.

В эти времена в германских землях не иметь сына-наследника считалось чуть ли не Божьим проклятием. Старый Ганс-Старший и Марта жили под этим прессом столько, что их самооценка была где-то на уровне монастырских сливных ям.

Но Ильза, у которой в голове крутились воспоминания о жестких дедлайнах и корпоративных войнах XXI века, смотрела на эту семейную драму совсем под другим углом. Она видела в этом идеальную, спланированную десятилетиями схему старой мачехи Гертруды.

Какая бы та ни была святая на людях, Ильза знала: мачеха та еще акула. Ганс-Старший (отец Ильзы) был старше своего сводного брата на целых пять лет! По всем законам и обычаям, он должен был жениться первым и получить львиную долю наследства. Но Гертруда-старая искусственно притормозила его женитьбу, дождалась, пока подрастет её родной сынок и заставила их венчаться в один год.

Зачем? Всё ради законов о наследстве в Священной Римской Империи! По законам этих земель, старший внук деда (если он рождался в семье старшего сына) при разделе хозяйства имел право на особую «долю первенца» — он забирал себе кусок земли наравне со своими дядями. Если бы старший внук родился у Ганса-Старшего, их ветвь забрала бы почти 80% всей семейной земли. Но старая Гертруда провернула финт ушами: женила сыновей одновременно, Марта родить не смогла, а её родная сноха выдала мальчика. Теперь «доля старшего внука» уходила во вторую ветвь!

«И вот ради одной лишней полосы льняного поля эта старая карга интриговала двенадцать лет?» — мысленно фыркала Ильза.

Её искренне восхищала и одновременно бесила эта нищета. Семья, которая ела мясо только по большим праздникам (на Рождество и Пасху), а в обычные дни давилась пустой полбяной кашей, умудрялась устраивать внутрисемейные Игры Престолов вместо того, чтобы вместе пахать и богатеть.

Между тем, услышав крики со двора, Марта спокойно отложила деревянную колодку, на которой плела из лыка и соломы поршни (крестьянскую обувь). Она посмотрела на солнце через узкое окошко и не торопясь поднялась.

В свинарнике стояли три свиньи. Каждой в день нужно было ведро крапивы, лебеды и брюквенных очисток. Наносить, нарубить, запарить кипятком в чане, вычистить навоз — адский труд.

Раньше Марта считала себя самой несчастной и бесполезной долей в этом доме. Пока в прошлое Рождество маленькая Ильза не спросила её детским голоском: — Мама, а почему тетя Хильда и тетя Гертруда ткут полотно и бабушка дает им за это по медной монетке в личный кошель, а ты каждый день ходишь к свиньям, но когда мы продаем свинину городскому мяснику, тебе бабушка монетку не дает? Твои свиньи ведь стоят дороже их полотна!

Марту тогда словно громом поразило. В самом деле! Её свиньи приносили дому едва ли не больше живых денег, чем эти отрезы льна. Да, она не умела ткать, но её труд окупал всё хозяйство.

С тех пор Марта перестала гнуть спину до полусмерти. Гордость вернулась к ней. Она поняла: она не нахлебница. Сына она еще родит, здоровье позволяет, главное не загонять себя как ломовую лошадь на этой барщине у мачехи.

Марта тихонько скользнула на кухню. Там никого не было. Она взяла свой дорожный кожаный флаг — флягу, которую ей когда-то привез отец из горных краев, налила туда теплой воды из котла. Оглянувшись, не смотрит ли кто, Марта залезла пальцами в глиняный горшок солью. Соль в XI веке стоила дорого, Гертруда-старая тряслась над ней, как дракон над золотом. Марта бросила щепотку в воду, взболтала и повесила флягу на пояс.

Летом в поле пот катился с нее градом, одежда становилась белой от соляных разводов. Раньше Марта после работы едва приползала домой, у нее жутко сводило судорогой ноги, они тряслись от усталости.

Тогда Ильза, вспомнив из прошлой жизни рецепт изотоника (спортсмены соврать не дадут), попыталась сделать маме раствор глюкозы и соли. Но сахар в те времена был дикой роскошью, тростниковый везли аж из крестовых походов или от арабов и старая Гертруда запирала его в сундуке на три замка. Доступа к нему не было. Поэтому Ильза сделала маме просто подсоленную воду.

Марта не знала, как это работает, но заметила: попьешь такой водички в поле и ноги к вечеру больше не дрожат, и сил как будто больше.

«Господи, до чего же мы нищие, — вздохнула Ильза, подхватывая сплетенную из ивовых прутьев корзинку и шагая вслед за матерью за ворота. — Даже сахар под замком».

Деревня Хоэндорф, где они жили, была молодой. Ее основали всего каких-то пятьдесят лет назад. Большинство местных жителей были потомками беженцев, которые спасались от наводнений и набегов венгров на юге.

В отличие от старых, вековых саксонских деревень, где все были родственниками, а любые споры решал уважаемый старейшина рода, в Хоэндорфе собрался разношерстный сброд. Из-за этого несколько лет назад здесь даже случилась кровавая потасовка с соседями из-за межи и прав на выпас скота. Забили насмерть троих крестьян и дело дошло до самого имперского судьи — шеффена, который наложил на деревню огромный штраф...

Имперский фогт оказался на редкость толковым и образованным мужиком. Разбирая то кровавое побоище, он не просто вздернул на виселице зачинщиков, но и приказал двум самым буйным крестьянским дворам собраться и убираться вон из этих земель, переселив их в дальние пустующие деревни.

Спорный кусок земли на холме судья тоже пристроил с умом. Самый центр он объявил «землей короны», а то, что осталось вокруг, нарезал на аккуратные наделы по одному утреннему волоку (около 0,5 гектара). И продал эти участки местным зажиточным хозяевам по бешеной цене — восемь серебряных за надельчик. Полученные шестьдесят четыре солидов фогт пустил на компенсации: семьям погибших и тем, кого выселили, выдал по двадцать две солидов подъемных. А на оставшиеся двадцать солидов прямо посреди холма, на той самой «земле короны», приказал выкопать глубокий колодец и построить добротную общественную мельницу, чтобы вся деревня могла молоть зерно и не платить лишний налог господину.

Когда Ильза впервые услышала эту историю, её шаблон знатно треснул. В кино-то средневековых судей и феодалов всегда показывали жирными, жадными ублюдками, которые только и знают, что грабить бедных крестьян. А тут изящное антикризисное управление! Ильза зауважала этот местный образованный класс, сословие слуг закона и церкви.

Решение фогта изменило жизнь деревни навсегда. С тех пор в Хоэндорфе отменили древнее право «кто первый встал, того и земля». Появился четкий закон: пришлый человек, если хотел осесть в деревне, должен был выкупить участок под дом за шесть солидов. А если отделялся местный сын, платил общине половину, три солида.

Этими деньгами распоряжался деревенский майор (староста). На них чинили мосты, мостили гать, латали крышу общинной мельницы и обустраивали общее токовище для обмолота хлеба.

По имперскому указу, должность майора каждые три года переходила по кругу между десятью самыми богатыми хозяевами деревни. И хотя никакой «прозрачной отчетности» и публичных сайтов тут не было, в карман общинные деньги староста спрятать не мог — соседи по очереди зорко следили за каждым пфеннигом.

Поняв выгоду от продажи земли, община жестко распланировала деревню. Каждое подворье ровный квадрат в один волок. Между заборами обязательный проход шириной в шесть футов (чуть меньше двух метров), чтобы могла проехать телега и соседи не ругались из-за тени и границ. Это разом задушило девяносто процентов деревенских ссор.

Но была и обратная сторона: теперь у каждой травинки в округе появился хозяин. Чужую межу не покосишь. Так что бедной Марте, чтобы нарезать сочной крапивы свиньям, оставалось рассчитывать только на свои полосы да на общие берега ручья.

Через Хоэндорф текли две водные артерии. На юге шумела глубокая, пограничная река Альц, а с севера на юг бежал прозрачный ручей Штильбах. На их слиянии стоял старый Каменный мост — парадные ворота деревни.

За рекой Альц начинались владения благородных рыцарей фон Зайн, поговаривали, что там вся округа принадлежит этой фамилии.

А ручей Штильбах был сердцем самого Хоэндорфа. К востоку от него лежали общинные пашни, к западу сами дома. Чтобы бабам и мужикам не прыгать по камням, община перекинула через ручей два широких моста для телег, запряженных быками, ну а мелких пешеходных мостков из бревен тут было без счета.

Обычно Марта косила траву вдоль Штильбаха, но сегодня, еще не дойдя до воды, она услышала дикий ор и плеск. Начался июнь, жара стояла несусветная и вся деревенская пацанва, отложив работу, голышом прыгала в воду и ловила раков.

Марта, помня о приличиях, тут же схватила Ильзу за руку и свернула к холмам. В XI веке с этим было строго: Ильзе уже исполнилось шесть зим, девка на выданье (по местным меркам, лет через десять, но готовить репутацию надо заранее), некосить ей глазами на голых мальчишек.

Ильза против смены маршрута не возражала. Ей было всё равно, где гулять, лишь бы выбраться из душного двора.

Задние холмы горами можно было назвать с большой натяжкой, от силы метров шестьдесят в высоту, как двадцатиэтажка из её прошлой жизни. Обычные лесистые холмы. Но земля здесь была дрянная, тонкий слой почвы, а дальше сплошной известняк и булыжники. Воды наверху не было, пахать там никто не пытался, поэтому верхние склоны община отдала под деревенское кладбище.

По аналогии с домами, каждый солнечный склон холма община продавала семьям под родовые захоронения за одну марку.

Поскольку Ландберт обосновался здесь одним из первых, он успел бесплатно отхватить отличный кусок холма. На самой вершине стояли кресты их предков, чуть ниже деревянная семейная часовня, а подножие холма было нарезано на участки для мужчин рода. Каждый мальчик, достигший шести лет, получал в пользование один волок этого леса, чтобы было где нарубить дров для будущей семьи, набрать хвороста и заготовить жердей для забора.

Этот лес принадлежал роду. Это было «родовое угодье», продать его или завещать сыну было нельзя. Умрешь, земля возвращается общине рода и её отдают новому подросшему пацану.

У отца Ильзы, Ганса-Старшего, тоже был такой лесной надел. Раньше здесь стеной росли вековые корабельные ели. Но тринадцать лет назад, когда Ганс строился перед свадьбой, он вырубил добрую половину деревьев. А когда сажал новые, то, мечтая о детях, воткнул десяток диких яблонь, груш и колючий терновник. Фруктовым деревьям нужно солнце, поэтому ели остались расти только в два ряда по периметру, защищая участок от ветра. Внутри же буйно разрослись ягодные кусты, дикая малина, лоза для плетения корзин и сочная трава для свиней.

А когда Ильзе исполнилось пять лет и она научилась ходить с корзинкой и ковыряться в земле маленькой железной лопаткой, на участке появилось... кое-что секретное.

Началось всё с того, что Ильза, воспользовавшись тем, что бабка Гертруда отвернулась, утащила из амбара несколько жгучих корешков хрена и закопала их в тени под елями.

Если бы Марта об этом узнала, у нее бы инфаркт случился, утащить что-то у старой Гертруды?! Хрен в этих краях был на вес золота, а Марта знала о нем только со слов Хильды, младшей снохи. Брат Хильды был бродячим торговцем, возившим товары из самого Регенсбурга и однажды привез сестре в подарок завернутый в тряпицу сушеный корень. Как раз в то время старая Гертруда сильно простудилась: из носа текло, горло драло, старуха кашляла так, что дом трясся. Хильда, желая выслужиться, заварила бабке настой на этом корне, добавив туда каплю дикого меда.

Старуха выпила, пропотела и простуду как рукой сняло! С тех пор этот жгучий корень стал главной страстью Гертруды. Чуть где кольнет, подавай ей целебный отвар.

Штука была полезная, но продавалась только в городских лавках у заезжих купцов и стоила немеряно, двадцать пфеннигов за фунт, почти как локоть хорошего сукна! Услышав от купцов, что этот корень везут из далеких восточных земель и его можно вырастить самому, мачеха Гертруда загорелась идеей разбить тайную плантацию и разбогатеть...

Поскольку хрен стоил дорого, мачеха Гертруда тряслась над ним пуще прежнего. Она посадила корешки в глиняные горшки и каждый день таскала их по двору вслед за солнцем, ухаживая за ними нежнее, чем за собственными внуками. Ну а что? Внуков у нее было четверо, а горшок с хреном один и стоил он как приличный кусок свиного окорока.

Вот только в жизни не всегда старанья окупаются. Стоило хрену пустить первые зеленые побеги, как корни тут же сгнивали.(«Потому что заливать надо меньше, дура старая!» — мысленно комментировала Ильза). Старуха раз за разом терпела убытки, но, будучи женщиной упрямой до фанатизма, продолжала свои садовые эксперименты.(«Еще одна одержимая на мою голову», — вздыхала девочка).

При такой бабкиной секретности неудивительно, что Марта поначалу даже не поняла, что за странные лопухи растут на их лесном участке под елями.

Впервые Марта обратила внимание на это растение, когда хрен зацвел. Крупные, пышные метелки мелких белых цветов весело качались в лучах заката, источая резкий, но удивительно свежий, бодрящий аромат. Марта буквально влюбилась в эти цветы. Она потянулась, чтобы сорвать один, наклонилась и... увидела торчащие из земли мощные, жгучие корневища.

Когда Марта поняла, что её шестилетняя дочь обкрадывает главу семьи, её сковал первобытный ужас. Первой мыслью было выкопать всё к чертям, приползти на коленях к старой Гертруде и покаяться, чтобы заслужить прощение. Но в следующий миг маленькая Ильза заглянула ей в глаза и серьезно сказала: — Матушка, ешь сама. Тогда у меня родится братик!

У Марты слезы брызнули из глаз. Господи, до чего же тяжело ей жилось! В детстве голодранка из нищей горной деревни, вечно недоедала, застудила женское здоровье, месячные шли через пень-колоду, из-за чего она двенадцать лет не могла родить мужу наследника. А бедный Ганс-Старший из-за этого на деревенских сходах даже головы поднять не смел перед мужиками.

Всякие сомнения отпали в один миг. Марта включила режим партизанки. Чтобы скрыть от чужих глаз приметные белые цветы хрена, она накопала на берегу ручья похожих диких зонтичных цветов и засадила ими весь участок для маскировки.

Её подпольная деятельность увенчалась оглушительным успехом. К осени Марта тайно выкопала почти тридцать фунтов первосортного, ядреного хрена! Женщина была на седьмом небе от счастья, но, решив сварить целебное зелье, столкнулась с суровой реальностью: у нее не было меда. Без сладкого этот отвар пить было невозможно, чистый яд.

Пришлось идти на чистосердечное к мужу. Марта выложила Гансу-Старшему весь свой план: десять фунтов они оставляют себе на развод и еду, а остальное Ганс тайно продает в городе и покупает на все деньги хороший липовый мед.

Ганс-Старший, который спал и видел, как бы обзавестись сыном, согласился без лишних слов. Под предлогом того, что идет в город Зальц продавать лыковые поршни, он отнес хрен... в аптекарскую лавку. Братья младшей снохи постоянно крутились на городском рынке и знали всех торговцев, а вот в тихую аптеку зажиточные крестьяне заглядывали редко, слишком дорого. Там Ганса никто из своих точно бы не встретил.

Но самое интересное случилось потом. Вместе с хреном Ганс притащил в мешке странные круглые луковицы, которые Марта случайно выкопала вместе с сорняками-маскировщиками на берегу ручья. Выглядели они как обычные головки дикого чеснока.

Решив, что «а вдруг городские купят», Ганс высыпал их перед аптекарем. Тот, едва взглянув на товар, вылупил глаза от радости: — Святая дева! Да это же купырь клубненосный, лесной деликатес! Плачу по пять пфеннигов за фунт, тащи всё, что есть!

Ганс-Старший стоял ни жив ни мертв. Оказывается, эти «фальшивые чесночины», которые сорняками росли у них прямо под ногами у ручья, городские господа жрали в три горла на пирах и платили за них бешеные деньги!

Домой Ганс возвращался как в тумане. В кошеле у него глухо звенели три сотни медных пфеннигов, а за плечами лежал заветный горшок с настоящим, густым липовым медом. Он вывалил всё это богатство перед ошарашенной женой.

Марта впервые в жизни держала в руках целую связку монет. У нее буквально руки тряслись.

И только Ильза, сохраняя ледяное спокойствие топ-менеджера, заглянула в мешок с покупками, надула губы и деловито спросила: — Пап, а мне?

После стольких лет жестких корпоративных терок Ильза умела требовать свои бонусы с такой железной уверенностью, что у отца даже аргументов не нашлось.

Ганс-Старший сначала хотел прикрикнуть: мол, мала еще мед трескать, но, вспомнив, как племянники из второй лавки вечно жуют городские медовые пряники, почувствовал укол в сердце. — В следующий раз обязательно куплю тебе гостинец, дочка, — тихо пообещал он.

И Ганс сдержал слово. Со следующего дня под видом заготовки кормов Марта принялась методично опустошать берега Альца и Штильбаха, выкапывая драгоценные клубни. Они собрали почти тысячу фунтов! Добычу прятали в лесу под лапником, а Ганс частями носил её в город.

До города было всего пять верст, здоровый мужик оборачивался за пару часов.

К началу зимнего солнцестояния (Йоля) Ганс-Старший скопил невероятную, космическую для крестьянина сумму пять полных серебряных солидов! На «сдачу» он регулярно покупал Ильзе засахаренные орехи и... настоящую плотную писчую бумагу.

Родители были так увлечены подсчетом своего первого капитала, что даже не заметили, как их малолетняя дочь использует драгоценную бумагу... в качестве туалетной в уличном нужнике. Дикари, ну что с них взять! Для Ильзы же это был вопрос элементарной гигиены — подтираться лопухами или жесткой соломой её изнеженная попа из XXI века категорически отказывалась.

Ильза, в свою очередь, проявляя чудеса дипломатии, тактично закрывала глаза на то, как её средневековые предки с упоением, слюнявя пальцы, по десятому кругу пересчитывают грязные монеты прямо на соломенном тюфяке.

Никакой критики, никаких жалоб, взаимное уважение и принятие недостатков друг друга — Ильза чувствовала, что с такими понимающими родителями она готова штурмовать это Средневековье еще лет пятьсот.

Благодаря зимней диете из меда и жгучего взвара хрена здоровье Марты пришло в норму. Месячные выровнялись, а сама она прямо-таки светилась от накопившейся энергии.

Едва сошел снег, Марта с яростным энтузиазмом засадила весь лесной надел хреном и теперь бегала туда проверять всходы чуть ли не каждые три часа.

Правда, ценный купырь на речке в этом году рос из рук вон плохо. Марта сразу поняла: в прошлом году они устроили варварскую вырубку, выгребли всё подчистую. Теперь нужно дать диким грядкам отдохнуть года три-четыре. Было жаль упущенной выгоды, но против природы не попрешь.

Марта никак не ожидала встретить мужа в лесу в это время. Сейчас все мужчины деревни должны были в поте лица пахать общинное поле под яровые. Поэтому, когда она увидела Ганса-Старшего, который сидел под елью, обхватив голову руками, у нее бешено заколотилось сердце.«Всё, — бледнея, подумала Марта. — Бабка Гертруда пронюхала про наши серебряные монеты. Нам конец».

Ильза тоже напряглась, но страха матери не разделяла. Она подошла ближе и прямо спросила: — Отец, ты чего здесь?

Ганс медленно поднял голову и Ильза опешила. По щекам взрослого мужика текли слезы.

У девочки внутри всё перевернулось. Ни в прошлой жизни, ни в этой она не видела, чтобы мужчины плакали навзрыд. Ладно, Ганс-Старший из-за вечного недоедания в детстве не вырос богатырем, обычный мужичок под метр семьдесят, «второй сорт» по местным меркам. Но это были слезы тридцатипятилетнего сурового крестьянина.

— Папа, да что случилось-то? — Ильза присела рядом.

— Отец... Ваш дед Ландберт... Он объявил, что делит хозяйство, — выдавил Ганс и снова зарыдал, опустив голову на колени.

Ганс-Старший хоть и был парнем простым и бесхитростным, дураком не являлся. Он всегда свято верил в закон первородства: раз он старший сын, значит, на его плечах держится весь дом и именно он получит львиную долю отцовской земли. Ради этого он пахал за троих и терпел любые понукания мачехи.

В те годы, когда Марта никак не могла родить, Ганс даже подумывал взять на воспитание одного из сыновей младшего брата, Ульриха или Рудольфа. По его логике, он унаследовал бы положенные ему по праву 70% родовых угодий, а личные сбережения деда и скот братья разделили бы поровну. Тогда бы никто не остался в обиде...

Даже когда в прошлый Йоль Ганс-Старший тайно припрятал в лесу под лапником пять серебряных солидов, он не думал о предательстве. Он просто понимал: у его Марты нет богатой родни в этих краях, заступиться за нее некому. Вот он и откладывал монету, чтобы подлечить жену, купить ей хорошего сытного сала и целебного меда, лишь бы она наконец разродилась сыном.

Взять тех же младших снох. Да, они хвастались своими личными кошельками, якобы собранными из подарков их братьев-торговцев. Но Ганс-то был не дурак! Он прекрасно знал: если бы их дом не отправлял в ответ этой родне щедрые ответные дары на каждую Пасху и Праздник Урожая, хрен бы эти братья возили сюда гостинцы десять лет подряд. На круг эти семейные визиты обходились дому Ландберта в добрых шесть-семь серебряных марок в год!

Так что по логике Ганса-Старшего, его заначка в пять солидов была каплей в море и абсолютно честным делом. Случись что, он не побоялся бы заявить об этом даже на тинге (совете) перед деревенским старостой. Это всё из-за того, что его родная мать давно в могиле. Будь она жива, сосватала бы ему справную девку из зажиточного дома с хорошим приданым. Но истории не знают сослагательного наклонения, ему досталась такая же сирота Марта. И именно поэтому Ганс, несмотря на её «бесплодие», никогда даже не помышлял о том, чтобы прогнать жену или сослать её в монастырь, как делали другие мужики.

Этот молчаливый тюфяк на самом деле всё прекрасно видел. Он замечал каждый косой взгляд мачехи Гертруды, просто ждал весомого повода, чтобы высказать всё в глаза.

Но даже в самых жутких кошмарах Ганс-Старший не мог представить, что родной отец, старый Ландберт, усядется на краю пашни, раскурит свою глиняную трубку с дешевым табаком и так буднично, словно обсуждая погоду, начнет вышвыривать его из дома.

— Ганс, сын мой, тут такое дело — попыхивая дымом, сказал старик. — Я слышал, в округ снова едут переселенцы. Скоро свободных наделов под усадьбы в деревне вообще не останется. Наш родовой двор, конечно, побольше, чем у соседей, но у тебя племянников целая орава подрастает. Через пару зим мы тут друг у друга на головах сидеть будем. В общем, я тут подумал... Надо тебя отселить. Первым.

Старик замялся, понимая, что творит дичь: — По закону-то ты старший, мне бы такие слова говорить не след. Но сам посуди: у твоих братьев детей мал мала меньше. Им без материнской помощи никак, Гертруда должна за ними приглядывать. А вы с Мартой... ну, сами как-нибудь.

У Ганса в тот момент внутренности сковал ледяной холод. В голове крутилась только одна старая саксонская поговорка: «Где мачеха на порог, там родной отец за ворот ложится».

— Господи, раздел имущества! Выгоняют! — услышав это, Марта охнула, у нее подкосились ноги, и она рухнула прямо в сухую хвою.

А вот Ильза, быстро раскинув мозгами, мгновенно раскусила план деда Ландберта.

Их родовое подворье занимало два утренних волока, вдвое больше, чем у обычных крестьян. Тринадцать лет назад, когда строился этот фахверковый длинный дом, дед замахнулся на статус «патриарха»: под одной крышей уместились огромные пятикомнатные жилые покои для хозяев и две длинные боковые пристройки, восточная и западная, всего одиннадцать помещений, не считая хлева.

По всем правилам приличия, в центральном доме должны были жить сам старик с женой (в двух комнатах), одну залу оставляли под общую трапезную, а оставшиеся две комнаты по праву первородства должен был занимать Ганс-Старший с семьей. Младших братьев, Ганса-Младшего и Фрица, планировалось расселить по боковым пристройкам.

Но по факту? Из центральных комнат Гансу-Старшему выделили всего одну тесную каморку! Остальные площади мачеха Гертруда давно отжала под нужды своих родных сыновей.

Что касается боковых построек, то в восточной Гертруда устроила огромную кухню, общую кладовую для зерна и мастерскую, где стоял тот самый дорогущий ткацкий стан. В западной же пристройке одну комнату отдали старшему внуку Гансу-Третьему, вторую старшей внучке Маргарите, а третью держали пустой исключительно для того, чтобы женщины там рожали и отлеживались после родов.

И Ильзе из-за этой тесноты до сих пор приходилось спать на одном соломенном тюфяке с отцом и матерью. На дедовскую половину её даже погреться зимой не пускали, старая карга разрешала оставаться на ночь в тепле только внукам-пацанам.

«Кстати, — цинично подумала Ильза, — возможно, именно поэтому у мамы с папой до сих пор нет второго ребенка. Попробуй тут займись продолжением рода, когда между вами спит шестилетка с сознанием топ-менеджера!»

Старшему племяннику, Гансу-Третьему, в этом году стукнуло одиннадцать зим. По местным обычаям, если семья зажиточная, уже можно было засылать сватов и присматривать ему малолетнюю невесту с хорошим приданым. Но Священная Римская Империя это вам не шутки, тут чтят право старшинства. Пока Ганс-Старший оставался законным наследником 70% хозяйства, ни один приличный свободный крестьянин не отдал бы свою дочку за младшего племянника, у которого за душой ничего нет. Статус «старшего внука» без земли пшик.

И тут Ильза выстроила логическую цепочку: амбициозная мачеха Гертруда и её вторая сноха (теперь она Гертруда-младшая) спать спокойно не могли, видя эту несправедливость. Вот и прогнули старика на досрочный раздел хозяйства, чтобы расчистить дорогу любимому внуку!

«Впрочем, — рассудила Ильза, — для моих родителей этот пинок под зад даже плюс. Во-первых, мы наконец-то съедем от этих токсичных родственников, построим свой дом, у родителей появится своя изолированная спальня и они наконец-то займутся... кхм, улучшением демографии».

— Отец сказал... — Ганс-Старший с трудом выдавливал слова, глядя на побелевшую жену. — Что община выделит нам землю под усадьбу за счет дома. И он сам наймет плотников, чтобы срубить нам три стены. — Но тут же добавил, что казна дома пуста, нужно копить на свадьбу Ганса-Третьего. Так что нам построят... мазанку. Из глины и соломы.

Слово «мазанка» буквально задушило Ганса. Он несколько раз сглатывал слезы, прежде чем договорить.

Внук, значит, важнее родного сына! Выставить старшего наследника из добротного бревенчатого дома в нищенскую глиняную хижину, чтобы у внука была красивая свадьба? У Ганса сердце сжималось от этой несправедливости. Разве так поступает родной отец?

Мазанка... Ильза вспомнила сарай для лопат на заднем дворе деда. Стоило его случайно задеть плечом, как от желтых глиняных стен с сухой соломой с треском отваливались целые куски, обнажая плетеный каркас. Девочку аж передернуло от ужаса.

Да этот старый Ландберт просто конченый! Ильзе в этот момент даже мысленно перестал хотелось называть его дедушкой. Выделить старшему сыну при разделе глиняный сарай? Да его же вся округа на деревенском сходе до конца дней презирать будет и в спину плевать!

— А земля? — как истинная средневековая крестьянка, Марта в первую очередь уцепилась за главное средство производства. — Что с наделами? При упоминании земли Ганс-Старший разрыдался в голос, размазывая грязь по лицу. — Отец сказал... раз нас в семье мало, то если он даст нам много пашни, мы её просто не потянем, некому пахать. Поэтому... нам положен один утренний волок ржи. И два волока сухих холмов под овес.

— И всё?! — Марту затрясло от ярости, губы посинели. — Как дед мог так поступить?! Мы же старшая ветвь! Мы законные наследники! — Старшая ветвь? — Ганс горько и страшно усмехнулся, в его глазах стояли слезы. — Да плевать он хотел на нас. В том доме у нас больше нет семьи.

Ильза закатила глаза. Ну, слава Богу, хоть это до него дошло! Прогресс налицо. Но если ты всё понимаешь, какого черта ты сидишь в лесу и рыдаешь перед бабой и ребенком? Ноги в руки и вперед, к местному церковному старосте или фогту, требовать справедливости по имперским законам!

Видя, что родители окончательно раскисли и вместо выработки антикризисной стратегии просто плачут в жилетку друг другу, Ильза решила взять инициативу в свои шестилетние руки. — Мама, папа, а помните, в прошлом году, когда делили имущество покойного дяди Конрада и его сыновья устроили драку, приехал графский судья и всё по закону порешил?

Эти слова подействовали на Марту как ушат холодной воды. Она резко утерла слезы подолом: — Точно! Ганс, вставай! Мы идем к деревенскому старосте и священнику. Пусть судят по правде! — Нет, нельзя, стой! — Ганс-Старший мертвой хваткой вцепился в юбку жены, утягивая её обратно на землю. — Не смей ходить к старосте. — Мачеха Гертруда спит и видит, как избавиться от меня. А отец... отец во всём ей потакает. Даже если мы придем на суд общины... — Ганс сглотнул горькую слюну, — староста всё равно примет сторону отца. Закон на стороне главы рода, пока он жив.

— Да потому что их больше! Они сильнее! — Ганс-Старший сжал кулаки, и в его голосе прорезалась невыносимая горечь. — Если у меня нет сына, Марта, даже деревенский староста не станет ради меня ссориться с моим отцом.

Он знал, как это будет. Староста Конрад придет, погладит свою окладистую седую бороду, сокрушенно вздохнет и начнет втирать ему привычную проповедь:«Брат мой во Христе, земное богатство — суета, с собой в могилу его не унесешь. Подумай о спасении души! Твоему племяннику Гансу-Третьему сейчас нужна хорошая невеста из зажиточного дома, чтобы укрепить нашу общину. Уступи ему долю сейчас, прояви христианское милосердие. А когда ты состаришься и не сможешь держать плуг, племянники из уважения досмотрят тебя и похоронят по-человечески».

Ганс уже столько раз видел эту деревенскую «справедливость», что буквально наперед знал каждое слово, которое ему скажут, набожно крестясь.

— То есть... — у Марты задрожал голос, а в глазах застыл ужас. — Ты хочешь сказать, нас реально вышвыривают из дома и мы ничего не можем сделать?

— Хм-м-м... — Ганс-Старший лишь глубже вжал голову в плечи.

«М-да, — подумала Ильза, наблюдая за этой сценой. — Пазл сложился. Оказывается, если у тебя нет детородного органа мужского пола, то и христианская мораль и законы общины внезапно перестают работать. Всё упирается в сына».

Значит, главная задача этого квеста родить брата. Но как это сделать? Ильза мысленно почесала в затылке. В прошлой жизни Иветта тридцать восемь лет строила карьеру, ни разу не была замужем и обходила гинекологические клиники по третьей дуге. В вопросах деторождения топ-менеджер XXI века сейчас плавала не хуже своего средневекового отца.

Старый Ландберт времени зря не терял. Едва закончив тяжелый разговор со старшим сыном у края пашни, он сразу же направился в центр деревни, к дому общинного старосты.

Нынешним старостой Хоэндорфа был Конрад — племянник Ландберта.

История их появления в этих краях была классической для времен Оттонов. Пятьдесят лет назад отец Ландберта вместе с тремя братьями и огромным обозом таких же голодных беженцев пришел на эти пустующие земли после очередного наводнения на юге. Поскольку их банда была самой многочисленной, их вожака и выбрали старостой. В те суровые годы люди с одинаковыми именами или из одного региона объединялись в «землячества», чтобы вместе отбиваться от чужаков и делить лесные угодья. Плевать, что у многих даже кровного родства не было, на новой земле все они назвались единым родом.

После смерти первого старосты власть перешла к его старшему сыну, а затем к Конраду. Конрад был всего на три года младше своего дяди Ландберта. В детстве они вместе пасли свиней, вместе дрались на палках и частенько воровали яблоки у соседского феодала. То, что Конрад до сих пор панибратски звал дядю «мой старый ландграф», говорило об их железной дружбе лучше любых документов.

Выслушав план Ландберта по разделу имущества, староста Конрад набил трубку дешевым ароматным мхом, раскурил её от уголька и нахмурился. — Ну не знаю, дядя... Как-то это не по-божески. Ганс-Старший твой первенец. Да, Бог не дал ему мальчишку, но почему бы не оформить адопцию? Пусть усыновит одного из племянников, передаст ему права на дом. У меня вон у самого четыре внука подрастают, могу одного выделить, если твоя сноха Хильда против будет.

Ландберт глубоко вздохнул, выпуская струю дыма: — Конрад, дорогой мой, я и сам всё понимаю. Но пойми и ты: Ганс-Третий вырос. Пора парню партию искать.

— А ты сам знаешь, как сейчас тяжело сосватать девку из приличного крестьянского двора...

Услышав про женитьбу одиннадцатилетнего Ганса-Третьего, староста Конрад замолчал и задумчиво закивал. Хорошая женитьба старшего парня это не просто семейное дело, это усиление всей их общины перед лицом соседских кланов.

А что такое «хороший дом» в XI веке? Это двор, где родилось много сыновей готовых работников и воинов с топорами в руках. Дочерей в таких семьях рождалось мало, поэтому на «рынке невест» за ними стояла очередь. И зажиточные отцы ставили жесткое условие: отдадим дочку только за старшего сына или за парня с гарантированным наследством и крепким бревенчатым домом.

«Ганс-Старший, конечно, законный первенец, — размышлял староста. — Но Ганс-Третий это будущее нашего рода. Если сейчас официально не передать ему статус главного наследника и не пообещать дом, его девка уйдет к парням из соседней деревни. План дяди Ландберта жестокий, но логичный. С другой стороны... как же Ганс-Старший? Он ведь мужик работящий, тихий, зла никому не делал. Нельзя же его совсем на мороз выкинуть».

— И что ты думаешь делать с Гансом-Старшим? — прямо спросил Конрад.

— Ганс хороший, послушный сын, — медленно произнес Ландберт. — Моя вина перед ним есть. Когда тринадцать лет назад мы его женили, я как раз затеял перестройку главного дома. Серебра не хватало, всё ушло на бревна и плотников. Вот и не смог справить ему богатую свадьбу, взял в жены эту Марту, горную сироту без гроша за душой. Настоящая ведьма, ни одной монеты в дом не принесла, да еще и бесплодная.

Старик зло сплюнул под ноги: — Больше я такой ошибки не повторю. Свадьбу младшего внука я справлю по первому разряду!

— Ладно, — кивнул Конрад. — Дело хозяйское. Но как они жить-то будут?

— План такой, — изложил Ландберт. — Через пару лет, когда Ганс-Третий женится и прочно сядет в родовом гнезде, остальные дети тоже подрастут. Малышка Ильза к тому времени, дай Бог, выйдет замуж и уйдет в чужой дом. Вот тогда я заберу Ганса-Старшего и Марту обратно в усадьбу. Пусть живут в каморке при Гансе-Третьем, а племянник обязуется кормить их до самой смерти.

— А ту глиняную мазанку, которую я ему сейчас построю, отдадим младшему сыну Фрицу. Землю у Ганса-Старшего отнимать не будем, пускай пашет свой волок ржи, всё, что вырастит, его будет. Ну а после его смерти эта земля всё равно отойдет Гансу-Третьему. Так и приличия сохраним и дядя с племянником останутся в мире.

Староста Конрад прикинул в уме: если Ганс-Старший на старости лет переедет к племяннику на правах приживала, то юридически всё выглядит гладко. Отец и сын не поссорились, род не прервался.

Но тут Конрад вспомнил про маленькую дочку Ганса и нахмурился еще сильнее: — Дядя Ландберт, ты кое о чем забыл. У Ганса ведь растет Ильза. Девку из такой «проклятой» ветви, где нет сыновей, никто в нашей деревне замуж не возьмет. Скажут дурная кровь, бесплодная, как и её мать.

Ландберт аж зубами заскрипел от злости: — Проклятая горная девка! Из-за нее вся ветвь под откос пошла!

— Придется вам, похоже, раскошелиться на хорошее приданое, — вздохнул староста. — Всё-таки она девочка из нашей общины. Нельзя её отдавать за последнего нищего или свинопаса.

— Я понимаю, Конрад, понимаю, — хмуро буркнул Ландберт.

В те времена правила были жесткими: сына можно было женить на бедной, если она девка справная, но вот дочь отдать за нищего, это был позор на всю деревню. Если зять окажется совсем голодранцем, он в голодный год просто продаст девку в рабство заезжим купцам ради мешка зерна. И если дочку из уважаемого дома продадут в портовую таверну или на невольничий рынок где-нибудь в Венеции это будет такой удар по репутации всего рода, что остальных девок из этой деревни соседи вообще перестанут брать. Семью просто заплюют на каждом базаре.

Так что, как ни крути, а выдать Ильзу замуж прилично было нужно. Даже если ради этого придется оторвать от сердца несколько лишних серебряных монет.

В те времена законы церкви и общины были неумолимы:«При жизни баба принадлежит отцу или мужу, а после смерти церковному погосту». Незамужняя девка не имела права быть похороненной в родовой часовне или под сенью семейных крестов. Оставь её старой девой и после кончины её труп, завернутый в дырявую рогожу, вышвырнут в овраг для висельников и бродячих псов, где никто никогда не помолится за её душу.

Поэтому обречь дочь на безбрачие считалось таким же смертным грехом и позором, как и продать её нищему калеке, соседи за такое до конца дней плевать в спину будут. Поговаривали, что в благородных и набожных домах, если девочка умирала во младенчестве, ей даже устраивали «посмертное венчание» с каким-нибудь умершим мальчиком из соседнего клана, лишь бы её душа обрела покой на христианском кладбище.

Поскольку у малышки Ильзы изначально был огромный минус в виде матери-бесприданницы, найти ей приличного мужа без весомого кошеля серебра было нереально.

Старый Ландберт долго скрипел зубами, взвешивал в уме каждый пфенниг и наконец принял тяжелое решение: — Ладно. Выделю Гансу-Старшему два волока хорошей пашни у ручья и два волока сухих холмов под овес.

— Тот лишний волок пашни, что я даю сверху, пускай откладывают. Всё зерно с него пойдет исключительно на приданое Ильзе.

Староста Конрад быстро прикинул в уме: этот кусок земли составлял добрую десятую часть от всего дедовского хозяйства. Для обделенного первенца щедрый жест. Конрад одобрительно кивнул: — Пойдет.

Если судить по древнему саксонскому праву, Ландберт должен был отдать старшему сыну больше половины хозяйства. А остальным братьям и внуку лишь жалкие крохи. Но старик изначально выделил Гансу-Старшему самый минимум, будто тот был не любимым первенцем, а приблудным батраком.

Конечно, с тремя волоками земли Ганс с женой и дочкой с голоду не помрут. Но то, что старик согласился добавить еще один волок жирной пашни, делало расклад куда более сносным. Вот только старый Ландберт-то согласен, а его змея-жена, старая Гертруда, когда узнает, устроит такой скандал, что весь дом на уши встанет. Так что Конраду, как старосте, нужно было зафиксировать сделку железно, чтобы мачеха потом не отыграла всё назад.

Подумав, Конрад решил поднажать на дядю: — Раз уж даешь землю, пиши в отказной грамоте: ровно два волока пашни. — Да, ты обещаешь срубить Гансу три стены для его мазанки, места им хватит. Но ведь крестьянскому двору нужны еще сарай для дров, навес для телеги, пристройка для скотины. А чтобы крыть эти крыши, нужна хорошая солома. — К тому же Марта ткать не умеет. Зато Ганс-Старший долгими зимними вечерами плетет отличные поршни из лыка и соломы. Носит их в город на рынок, хоть какая-то копейка в дом. А для этого ему снова нужна солома! Без хорошего поля ржи он просто пойдет по миру.

Ландберт слушал племянника и уныло кивал головой. Остатки жадности и недовольства от потерянного волока земли постепенно испарились перед лицом разумных доводов.

С землей разобрались, пришло время выбирать место под новую усадьбу.

Свободных участков в Хоэндорфе почти не осталось. Те несколько пустырей, что числились за общиной, находились на самой окраине, на северо-западе, далеко от чистых вод Альца и Штильбаха. Вокруг, конечно, были болотца и пруды, но вода туда стекала с глинистых холмов мутная, грязная, скотину поить страшно. Вдобавок, в летнюю жару эти лужи полностью пересыхали, превращаясь в вонючую растрескавшуюся жижу.

Подумав и так и сяк, Ландберт ткнул пальцем в карту общины: — Ладно, пускай берет тот пустырь на холме. — Прямо напротив наших верхних полей под овес. Гансу будет близко ходить на работу.

Из семнадцати волоков холмов, которыми владел Ландберт, двенадцать лежали одним сплошным, богатым куском. Это была старая, плодородная отцовская земля: близко к деревне, легко удобрять, сейчас там как раз колосился овес и рос драгоценный лен.

А вот остальные пять волоков старик перекупал сам урывками у обнищавших соседей. Земля для крестьянина это жизнь, целиком её никто не продает. Вот и вышло, что эти пять волоков были разбросаны в трех разных концах округа.

Староста Конрад вспомнил тот участок, о котором говорил дядя. Действительно, ровно один волок сухой земли, засаженный сейчас унылой брюквой. Конрад хотел было нахмуриться, земля-то паршивая, но, вспомнив про отвоеванный волок жирной пашни, решил промолчать.

Как говорят у них в Германии:«Даже кайзер не рассудит домашних ссор». Ладно, сойдет и так.

Пока они обо всем договорились, наступили сумерки. Ландберт вежливо отказался от предложения старосты разделить с ним ужин, спрятал трубку за пояс и не торопясь зашагал к своей усадьбе. Но стоило ему переступить порог двора, как до его ушей донесся яростный визг старой Гертруды.

— Где носит эту горную ведьму?! Провалилась сквозь землю, тварь лесная! — Время к ужину, а свиньи в загоне до сих пор голодные орут!

У Ландберта внутри всё оборвалось. Когда в полдень он огорошил Ганса-Старшего новостью о выселении, тот хоть и смолчал, но лицо у парня было такое, будто его живьем хоронят. Старик тогда почуял неладное и сам отправил сына отдохнуть.

Марты дома нет, это понятно. Но где Ганс?

Серьезно испугавшись, Ландберт зычно крикнул на весь двор: — Ганс! Ганс-Старший, ану иди сюда!

Из пристройки тут же выскочил испуганный Ганс-Младший (второй сын): — Отец! Брата нет дома. Он так и не возвращался с полудня.

— Не возвращался?! — у Ландберта от страха закружилась голова, в глазах потемнело, и он едва не рухнул, в последний момент уцепившись за дубовый косяк двери.

Кое-как придя в себя, старик яростно оттолкнул руку подбежавшего Ганса-Младшего и закричал: — Ганс, быстро хватай Фрица! Бегом в лес, ищите брата! Живо!

Ганс-Младший к тому времени уже знал от матери, какую свинью они подложили старшему брату. Он мгновенно понял, чем пахнет дело: если Ганс-Старший с горя наложит на себя руки где-нибудь в господском лесу, тридцатилетней репутации их «праведной» семьи придет полный и безоговорочный конец. Архиепископский фогт за такое по головке не погладит. Старший внук Ганс-Третий никогда не найдет себе приличную невесту, а всю их ветвь соседи проклянут и заплюют как убийц родной крови.

Братья тут же вылетели за ворота, словно им подпалили пятки и бросились в разные стороны прочесывать заросли.

— Да что тут происходит-то? — ничего не понимающая старая Гертруда вышла на крыльцо и придержала мужа за локоть.

— В дом пошли. Там скажут, — угрюмо буркнул Ландберт, проходя мимо нее.

Оказавшись в теплой горнице, старуха заглянула мужу в глаза: — Что с Гансом? Ты поговорил с ним сегодня?

— Поговорил, — старик тяжело вздохнул, доставая трубку. — Я еще в полдень отправил его со двора, думал, он дома сидит.

Тут уже и старая Гертруда прикусила язык. Лицо её побледнело и она испуганно прошептала: — Господи... И куда этот дурак мог податься?

Ландберт ничего не ответил, лишь угрюмо затягивался горьким дымом, глядя в окно на сгущающуюся темноту.

Заметив эту суматоху и панику среди старших, Хильда (третья сноха) хитро прищурилась. Она тут же схватила за руку маленькую дочку и утащила её на кухню чистить брюкву и разводить огонь под котлом для ужина.

«Если эту горную ведьму Марту вместе с её мужиком вышвырнут на дальний пустырь, — ликовала про себя Хильда, — то грязную работу в свинарнике делать станет некому. Я сейчас беременна, тяжелые ведра таскать не нанималась. Если я прочно займу место у кухонного очага, свекровь будет вынуждена перекинуть всю навозную работу на Гертруду-младшую».

В конце концов, именно вторая ветвь получает от этого раздела больше всех. Вот пускай вторая сноха спину в свинарнике и гнет, справедливо же!

Гертруда-младшая, увидев, как ловко золовка узурпировала чистую кухню, аж зубами скрипнула от злости. Но поделать ничего не могла. Свиней кормить надо, иначе они поднимут такой визг, что свекор окончательно взбесится. Если из-за немытых свиней старик передумает делить хозяйство, её сыночек Ганс-Третий останется без наследства! Ради будущего своего мальчика Гертруда-младшая проглотила обиду, закатала рукава суконного платья и потащилась в огород собирать гнилые капустные листья для корыта.

...В это самое время Ганс-Младший, тяжело дыша, продирался сквозь ельник на их родовом холме. И когда среди густых ветвей он наконец увидел сидящего на земле старшего брата и его семью, его сердце, до этого колотившееся где-то в районе горла, наконец-то встало на место. Живы!

Переведя дух и нацепив на лицо маску полнейшего равнодушия, Ганс-Младший широким шагом направился к укрывшимся под елями родственникам: — Брат! Отец послал меня за тобой. Иди в дом.

После того как Ганс-Старший выплакал в лесу всю свою горечь, разум его наконец прояснился. Случись этот трэш прошлым летом, он, чего доброго, реально затянул бы петлю на ближайшем дубе, как и боялся старик Ландберт. Но за осень и зиму, когда он тайно копал дикий имбирь и лесные луковицы, заработав целых пять серебряных солидов, Ганс понял главное: да, отец поступил с ним как скотина; да, это дико несправедливо; но это не конец света. У него есть свои руки и тайный промысел в лесу. Он выживет. Везде выживет.

Глядя на запыхавшегося Ганса-Младшего, у которого по подбородку катился пот, Ганс-Старший подумал с горькой усмешкой: «Надо же, старик всё-таки заволновался. И этот младшенький... ведь сам же подговаривал мачеху вышвырнуть меня, а теперь бежал, аж пятки сверкали. Вот уж воистину древесный корень можно разрубить, но сок из него всё равно течь будет».

Какими бы чужими они ни стали теперь, Ганс-Старший помнил, как нянчил этого парня, когда мачеха только пришла в их дом, и как маленький Ганс-Младший весело звал его старшим братом. В какой момент они превратились во врагов? Когда мачеха устроила помолвку младшего раньше, чем старшего? Или когда вторая сноха принесла в дом первого внука?

От этих мыслей у Ганса-Старшего снова защемило в груди, а глаза подозрительно заблестели. Ни слова не говоря, он поднялся на ноги и потянул за собой Марту. Ильза, которая всю эту драму созерцала с видом умудренного опытом топ-менеджера, послушно встала сама и деловито отряхнула подол своего серого шерстяного платьица от хвои и пыли.

«Ну наконец-то мы пойдем домой и пожрем», — с облегчением подумала девочка.

На все эти дедовские волоки и наделы Ильзе было глубоко плевать. В прошлой жизни Иветта тяжелее папки с отчетами ничего не поднимала и в этой превращаться в крепостную крестьянку, спину гнущую на пашне, не планировала. Труд на земле это адский геморрой с нулевой маржинальностью. Выжмешь все соки, а потом всё равно будешь сидеть на воде и брюкве. Раздели дед землю «по закону» на 70%, Ильза бы первая запаниковала: отец с матерью такую площадь просто не обработают и её, шестилетку, погонят в поле собирать сорняки.

По логике Ильзы, земли должно быть ровно столько, чтобы хватало на кашу. А в свободное время нужно крутить другие бизнес-схемы и зарабатывать чистое серебро. Будет серебро любое зерно на рынке купишь. Вот только её отец Ганс-Старший молился на землю как на святыню. И Ильзе, как приличной средневековой дочери, пришлось изображать скорбь и голодать вместе с родителями ради приличия.

Но теперь — ура, свобода!

— Отец! Брат вернулся! — едва переступив порог длинного дома, заорал Ганс-Младший.

Через открытое волоковое окно Ландберт и Ганс-Старший встретились взглядами и тут же синхронно, смущенно отвернулись в разные стороны. Увидев опухшие, красные веки первенца, старик почувствовал, как внутри заскребли кошки. Он прекрасно понимал, что поступает не по совести. Даже с учетом того, что на совете со старостой он накинул сыну еще один волок пашни, это всё равно был грабеж средь бела дня.

Но что он мог сделать? Времена суровые, в этом мире каждый за себя. В конце концов, Ландберту тоже было обидно! Все вокруг твердят: «Рожай сыновей, они твоя опора в старости». А на деле? Вырастил парней, а они теперь смотрят на него как кредиторы на должника. Он что, обязан им по гроб жизни?! Кому бы самому старику пожаловаться?

— Вернулся... Ну и ладно, слава Богу, — Ландберт тяжело выдохнул, окончательно собирая волю в кулак, и зычно крикнул: — Ганс, зайди в горницу. Есть разговор. — Ганс-Младший, Фриц вы тоже зайдите. — Так... Марта, Гертруда-младшая, Хильда! Живо все сюда. — И ты, Гертруда, позови своего одиннадцатилетнего Ганса-Третьего. Пусть парень тоже слушает.

Увидев, как старик созывает весь семейный совет, Ильза мысленно закатила глаза: «Ну всё, суши весла, ужина сегодня не будет. Пойду тихонько к себе в каморку, достану из заначки медовую галету, хоть червячка заморю».

Пока дед собирался с мыслями, Ганс-Старший внутренне уже со всем смирился. В их краях к старосте бежали только тогда, когда отец умирал внезапно, не успев оставить завещания. Во всех остальных случаях как глава рода сказал, так тому и быть. Раз старик твердо решил выселить его - значит, выселит.

«Раз так, хрен с вами, делите», — мрачно решил про себя Ганс. Насильно мил не будешь. Он уйдет на этот пустырь, построит свой дом и заживет так, что эти крысы от зависти лопнут. Но когда старик, даже не дав сыну обсохнуть с дороги, сразу усадил всех за стол делить имущество, у Ганса-Старшего внутри всё равно всё заледенело от отцовской поспешности.

Когда все расселись по лавкам, старый Ландберт без лишних предисловий выложил карты на стол: — Про раздел хозяйства вы все уже от меня или от матери слышали. Повторять не буду. — Община выделит Гансу-Старшему новое место под усадьбу. Дом на три комнаты я ему построю... — старик перевел взгляд на опухшие глаза первенца, запнулся и вместо «глиняной мазанки» твердо договорил: — ...из хорошего рубленого бревна, на каменном основании! За счет казны дома.

Старая Гертруда аж подпрыгнула на лавке. Её глаза округлились и она принялась лихорадочно считать в уме: на глиняную мазанку ушла бы от силы одна серебряная монета на солому и гвозди. А на полноценный рубленый сруб плотникам придется выложить три, а то и четыре серебряных солида! Старик фактически подарил старшему лишнее серебро!

Впрочем, старуха вовремя прикусила язык, вспомнив: «Ладно, этот большой родовой дом со всеми пристройками в итоге всё равно отойдет моему любимчику Фрицу. Пускай старик сейчас потратится, лишь бы этот молчун Ганс поскорее убрался со двора».

— Из земли, — продолжил Ландберт, — выделяю Гансу-Старшему два утренних волока пашни и два волока холмов под овес.

При упоминании двух волоков пашни Гертруда чуть не взвыла в голос. В их округе плодородной пашни у реки было кот наплакал, на всю деревню едва наберется сотен пять волоков, на каждый двор выходило не больше семи-восьми. Землю эту веками передавали по наследству, купить её со стороны было невозможно, никто не продавал.

Усадьба Ландберта владела пятнадцатью волоками пашни, но всё это было дедовское наследство. Сам Ландберт за всю жизнь не смог прикупить ни единого клочка у реки! На рынке такой волок сейчас оценивали в безумные десять серебряных, да и то хрен найдешь продавца. Старухе буквально физически стало плохо от такой щедрости мужа.

— Два волока холмов это те, что прямо перед нашей усадьбой, — веско чеканил старик. — А два волока пашни те, что ближе всего к деревне, у чистого ручья.

Услышав, что Гансу отдают самые жирные, ухоженные куски земли, старая Гертруда уже открыла рот, чтобы устроить историческую истерику, но сидевший рядом Ганс-Младший мертвой хваткой вцепился матери в локоть и чувствительно сжал. Старуха задохнулась от возмущения, но промолчала.

Ландберт высказал всё, что хотел. Он выглядел смертельно уставшим, но, собрав остатки сил, прямо спросил старшего сына: — Ну что, Ганс-Старший? Я всё сказал. Каково твое слово?

«А что я могу сказать?» — Ганс низко опустил голову, на его губах заиграла злая, презрительная усмешка: — Как отец решит, так и будет. Слушаюсь.

— Вот и ладно, — облегченно кивнул Ландберт и повернулся к остальным сыновьям: — А вы что скажете, оболтусы?

Ганс-Младший и Фриц, получившие по факту всё остальное родовое наследство, довольно закивали головами, едва сдерживая улыбки: — Всё по справедливости, отец. — Как скажешь, так и сделаем. На всё твоя воля.

Покорность сыновей вернула старику благодушное настроение. Он довольно расправил плечи и величественным жестом поманил к себе одиннадцатилетнего внука Ганса-Третьего.

Заводим волынку, поехали!

— Ганс-Третий, — старый Ландберт с глубоким вздохом притянул к себе одиннадцатилетнего внука за плечи и заглянул ему в глаза. — Помни: твой старший дядя пожертвовал всем ради твоего будущего.

— Ану, пади пред ним на колени и поцелуй ему руку.

— Поблагодари дядю за то, что уступил тебе долю. И отныне помни его доброту. Будешь чтить его и кормить до самого гроба!

Когда колени мальчишки коснулись дубовых досок пола, у старого Ландберта отлегло от сердца. «Ну всё, — подумал старик, — слава Богу. Теперь у Ганса-Третьего будет богатая свадьба, а Ганс-Старший на старости лет не останется без куска хлеба. Я сделал всё, что мог, как истинный глава рода».

Но сам Ганс-Третий, целуя мозолистую руку дяди, внутри так и кипел от злости. «С какой радости я должен кормить этого неудачника? — думал одиннадцатилетний сопляк. — Меня вырастили отец с матерью, а этот дядька всю жизнь был пустомелей. Только потому, что Бог не дал ему сына?»

Мальчишка вырос на бабьих сплетнях мачехи и матери, с пеленок привыкнув презирать бездетного дядю Ганса. В его глазах тот был бесполезным приживалом, который только обузу для дома создавал.

Сам Ганс-Старший, принимая этот вынужденный оммаж, тоже сидел мрачнее тучи. «Что отец вообще себе думает? — горько размышлял он. — Он что, заранее решил, что Марта больше не родит? Неужели он запрещает мне в будущем взять на воспитание сироту и передать ему это новое хозяйство?!»

А у старой Гертруды в этот момент ногти едва не прокусили ладони от ярости. Она лихорадочно подсчитывала убытки: «Тот рубленый дом, что обещал старик, да два волока жирной пашни у ручья... Да это же добрых тридцать пять серебряных солидов! На эти деньги можно было четырех внуков женить! А если прибавить сюда плуг, борону, пару мешков посевного зерна, одеяла и зимние плащи, которые Ганс заберет с собой... Все пятьдесят солидов наберется!»

Пятьдесят солидов серебром! Да вся их усадьба, вкалывая от рассвета до заката, за целый год откладывала в сундук от силы солидов десять. Старик за один вечер разбазарил трехлетний труд всей семьи ради этого молчуна!

Младшие братья, Ганс-Младший и Фриц, помалкивали, они-то понимали, что всё равно остались в жирном плюсе, отжав усадьбу. Третья сноха Хильда тоже тихо радовалась: главное, что этот бездетный дядька не повиснет на шее её ветви.

Единственной, кто был готов взорваться от злости наравне со свекровью, была вторая сноха, Гертруда-младшая. Её душила жаба: «Как так-то?! Мой сын берет на себя обязательство кормить этого старика в будущем, а выгода достается третьей ветви?! Старик Ландберт совсем из ума выжил со своей любимой Гертрудой-старшей!»

Что касается Марты, то у нее слезы давно кончились. Она сидела на лавке неподвижно, словно деревянное изваяние святой девы в сельской церкви.

И хотя в этой комнате радовался один только старый дед, раздел имущества по его воле был решен.

На следующее утро, едва доев ячменную кашу, Ландберт взял кошель с монетами и зашагал к общинному фогту, чтобы закрепить за Гансом пустырь под усадьбу. Вернувшись, он прихватил жену, сыновей и отправился к старосте Конраду писать официальную отказную грамоту.

Староста Конрад чин по чину вывел на пергаменте: сколько брёвен выделяется на дом, какие поля отходят старшему, сколько плугов, овец и шерстяных одеял выдается переселенцам. Дойдя до последней строчки — «Семейная казна», Конрад поднял глаза на дядю: — Ну а серебро как делить будете, дядя Ландберт?

Тут старик аж хлопнул себя по лбу, про монеты-то он в запале и забыл! Не советуясь со зыркающей на него женой, он твердо отрезал: — За год наш дом выручает с ярмарок около двадцати серебряных солидов чистыми. Делим на четыре части. Гансу-Старшему причитается ровно пять солидов.

Услышав про пять солидов, старая Гертруда позеленела от злости. Но по законам марки бабам на совете мужчин слова не давали, хоть ты лопни от злости, а сделать ничего не можешь.

Едва добравшись до дома, старуха демонстративно схватилась за сердце, запричитала, что её разбила немочь и завалилась на солому на печи, демонстративно умирая.

Ганс-Старший прекрасно видел симуляцию мачехи, но ему было плевать. Он считал эти пять солидов своей законной кровной долей. Отец наконец-то поступил по справедливости, это был его прощальный дар сыну и отказываться от денег Ганс не собирался.

Чтобы не мозолить глаза умирающей мачехе, Ганс-Старший скомандовал Марте и Ильзе собираться: — Пошли. Глянем на нашу землю.

Два волока пашни у них были в общем поле и где именно дед прорубит межу и посадит пограничные кусты терновника, еще предстоит решить на днях. Поэтому Ганс повел семью смотреть на дальние холмы, где им предстояло строить новую жизнь.

Пройдя через заросший бурьяном пустырь, Ганс внезапно остановился посреди высокой травы: — Вот. Здесь мы и будем жить.

Ильза огляделась... и у нее дернулся глаз. Она повернулась назад, прикинула расстояние до деревни и поняла, что ближайший фахверковый дом соседей торчит где-то в полумиле от них. Глушь несусветная.

— Ну и дичь... — не удержалась от комментария девочка.

— В деревне места мало, — спокойно возразил отец. — Зато из всех свободных пустырей этот ближе всего к воде.

«Яблоко от яблони, — подумала Ильза. — Логика у папаши точно такая же, как у деда».

Проследив за рукой отца, Ильза действительно увидела на западной стороне участка глубокую низину. Они подошли ближе. Перед ними раскинулась яма шагов пятнадцать в длину и ширину, глубиной в три человеческих роста. Вот только воды в этом «водоеме» было едва ли выше колена. Вода казалась относительно чистой, но на дне Ильза отчетливо разглядела жирный черный ил, в котором радостно резвились огромные тучи личинок комаров.

Девочка инстинктивно зажала нос, хотя гнилью вроде пока не несло.

«И вот это они называют прудом? — тоскливо подумала Ильза. — Если этот рассадник малярии — пруд, то где тут лебеди, кувшинки и романтика?!»

Пока топ-менеджер из XXI века испытывала экзистенциальный кризис, её средневековый отец сиял от гордости, как начищенный пфенниг. — Когда наш дом только перекупал эти холмы у общины, дед Ландберт выбрал это место именно из-за ямы! Она самая большая в округе. — Раз яма большая, значит, весной тут задержится много талой воды. А где вода там и овес лучше растет. Мы с твоими дядьками каждую зиму, когда работы в поле нет, приходили сюда с лопатами, углубляли дно, а этот жирный ил таскали на носилках на поля как удобрение. Смотри, яма стала в два раза глубже, чем была тридцать лет назад!

Глядя на этот трудовой энтузиазм отца, готового всю жизнь ковырять землю ради пучка овса, Ильза мысленно зарыдала.

«Ну за что мне это? — меланхолично думала девочка, глядя на мутную лужу. — Мы еще даже бревна не привезли, а я уже скучаю по чистым водам нашей речки Альц. По её прозрачным струям, по ракам под корягами, по весеннему шуму воды и тихому зимнему льду...»

Суровая средневековая реальность умудрилась пробудить в бывшем циничном директоре по маркетингу дремавшего поэта-романтика.

— К тому же, — продолжал Ганс-Старший, — вода тут, конечно, застойная, пить её нельзя. Но в этом-то и вся прелесть! — Прелесть? — Ильза посмотрела на отца как на умалишенного. — Вода гнилая и это хорошо?

— Конечно, глупышка! — Раз вода не питьевая, бабы из деревни сюда с ведрами и стиркой не ходят. Значит и дорогу сюда никто не топчет. Видишь, бурьян вокруг вырос выше человеческого роста? А по законам нашей марки, если к твоему пруду никто не ходит, ты имеешь полное право обнести его частоколом и включить эту землю прямо в черту своего двора! То есть, берег пруда станет нашей частной территорией!

— Говорят, тут добрых треть волока земли сверху выйдет! — Ганс-Старший стоял посреди бурьяна перед этой зловонной лужей с таким видом, будто только что отжал у соседа графский замок.

Ильза лишь тихо вздохнула от такой наивности. Место глухомань несусветная, настоящие выселки! Если переводить на язык недвижимости XXI века, то старая дедовская усадьба находилась в элитном внутреннем кольце деревни, а этот пустырь на самой зачуханной кольцевой у самой свалки. Из первого переулка их выкинули на глухую окраину, а папаша радуется так, будто выиграл джекпот. Одно можно сказать точно: её отец потрясающе неприхотливый мужик.

— Целая треть волока даром! — у Марты, которая до этого шла молча, как тень, аж глаза загорелись. — Пресвятая дева, вот это удача!

Земля для немецкого крестьянина это религия. Марта, которая всю неделю задыхалась от обиды из-за несправедливого раздела имущества, впервые за эти дни искренне улыбнулась.

«Да уж, два сапога пара, — подумала Ильза, глядя на ликующих родителей. — Идеальная синергия. Одна я тут чувствую себя чужой на этом празднике жизни».

Выждав, пока первая волна крестьянского экстаза поутихнет, Ильза деловито предложила: — Отец, раз такое дело, давай выкопаем собственный колодец.

Девочку реально задолбал этот средневековый квест с водой. Зимой в Хоэндорфе это был отдельный круг ада. Общественный колодец на деревенской площади, конечно, не замерзал, но именно поэтому туда ломился весь округ. Стоило речке Альц покрыться льдом, как все безвоиные бедолаги выстраивались к нему в очередь с ведрами. Ильза сколько раз ходила с матерью полоскать тряпки и рубить лед для свиного пойла, стоять приходилось часами под ледяным северо-западным ветром. Нос закладывало так, что сопли натурально превращались в ледышки на лету.

В такие минуты Ильза с тоской вспоминала свою стиралку-автомат из прошлой жизни. Мало того что это чудо техники стирало само, так оно еще и воду само подогревало до тридцати градусов!

Собственный колодец был хрустальной мечтой каждого двора в Хоэндорфе. Вот только позволить себе такую роскошь могли от силы домов десять во всей марке. Из их рода колодец был только у старосты Конрада. Дед Ландберт когда-то тоже загорелся этой идеей, даже припрятал серебра на наем мастеров, но, посмотрев, как обжёгся соседний двор, сдал назад.

Вырыть колодец это вам не грядку вскопать, тут колоссальные инвестиции нужны. Меньше чем за три-четыре серебряных солида мастера из города даже лопату из телеги не достанут, а если копать глубоко все десять солидов улетит! При том что за один солид можно целую пристройку к дому срубить. И ладно бы только деньги. Главная засада крылась в качестве воды. Подземные жилы делились на солоноватые и сладкие. Солоноватая вода это чистый убыток: пить её невозможно, скотина воротит морду, огород не польешь всё пожухнет, да и шерстяную одежду после такой стирки разъедает, краска сходит на раз-два. Короче, откопать солоноватый колодец это буквально зарыть серебро в землю. В прямом смысле.

Мастера-колодезники, конечно, умели по направлению холмов и росту ивы определять, где есть жила и гарантировали, что вода будет. Но вот какая она будет, сладкая или горькая никто предсказать не мог, пока ведро со дна не поднимешь. Бывало, на одном пятачке копали три раза и везде вода была разной. Короче, чистая венчурная рулетка без каких-либо гарантий.

Обычные крестьяне копейку зарабатывали кровью и потом, поэтому такими инвестициями не рисковали. Померзнуть в очереди у общественного колодца это не беда, а вот пустить серебро по ветру это смертный грех.

Ганс-Старший даже опешил от такой наглости. Надо же, шестилетка рот разинула на целый колодец! Но, вспомнив, что дочке всего шесть зим, снисходительно улыбнулся. Ладно уж, пускай мечтает, дитя еще, жизни не знает.

— У нас не хватит серебра, дочка, — мягко пояснил Ганс, чтобы спустить Ильзу с небес на землю. — Инструменты и камни для обкладки это полбеды. Но самому мастеру-колодезнику в день нужно платить по сто медных!

Цена действительно была конской. Обычный поденщик в страду получал от силы пятьдесят, а зимой в затишье и вовсе тридцать. Ильза поняла: бизнес-план с колодцем временно замораживается. Сначала нужно выйти на стабильный кэшфлоу.

Ладно, нет денег на колодец, займемся планированием доступной территории. Ильза быстро переключилась на текущие задачи. — Папа, давай тогда дом рубить вот здесь! — она ткнула пальчиком в самый дальний, юго-восточный угол участка, подальше от вонючей болотной ямы.

Жить вплотную к этому рассаднику комаров Ильза не собиралась. Летом и осенью эти твари сожрут их заживо. К тому же, кто знает, какая фауна водится в этой тине? Гадюки там точно пропишутся.

Ганс-Старший одобрительно кивнул и похлопал дочку по плечу: — О, а ты соображаешь! Именно здесь плотники и начнут ложить венцы.

Раз уж западную стену двора они прижмут к берегу пруда, то ворота и сам фахверк логично ставить на юго-востоке. Ну а всё остальное пространство, естественно, пойдет под агрокомплекс.

— Вот отсюда и до самой межи разобьем грядки под брюкву и капусту. — А на этом склоне у самой воды высадим дикий лук и чеснок.

Глядя на то, как у отца горят глаза при виде будущих грядок, Ильза окончательно убедилась: её папаша неизлечимый агроголик.

— И еще кое-что, — Ганс заговорщически понизил голос. — На краю наших холмов есть небольшой каменистый лесок. Горушка совсем крохотная, меньше шести утренних волоков, община её до сих пор никому не отписала, так и стоит ничейная. — Я хочу выкупить этот холм у старости. За него попросят всего одну серебряную. А мы там сможем расширить плантации горного чеснока. — Как ни считай, мы обернем это серебро втрое.

Тем более что эта марка у него уже была, как раз те деньги, что он тайно выручил за зимний сбор лесных кореньев.

Ильза удивилась: на колодец у отца денег нет, а как землю скупать так кошелек сразу готов. Пока она думала, как вернуть папашу к идее водоснабжения, Ганс-Старший вдруг помрачнел: — Но если я пойду покупать землю у общины, это никак не скрыть от деда Ландберта.

Ганс всю жизнь прожил честным, бесхитростным парнем и врать родному отцу просто не умел. А уж скрывать от него доходы тем более. — Но если не купить этот холм сейчас... мне сердце изрежет. Такой верный способ заработать серебро уйдет чужакам.

Ильза прекрасно понимала его душевные метания. Ни один нормальный предприниматель не отдаст конкурентам готовую высокомаржинальную нишу. К тому же, вчерашнее выселение оставило на сердце Ганса глубокий шрам. Отец больше не доверял своей старой семье. И то, что Ганс-Старший даже сейчас мучился совестью из-за того, что скроет покупку от деда, доказывало: её папаша слишком порядочный для этого сурового века человек.

«Ладно, — решила Ильза. — Придется подтолкнуть нашего комерсанта, пока он сам себя не сожрал».

К тому же, у нее был свой шкурный интерес: если их новая семья начнет резко богатеть, соседи сразу заинтересуются, откуда дровишки. Нужен легальный, официальный источник доходов, чтобы легализовать капитал.

— Папа, — Ильза дернула отца за рукав, глядя на него самым честным детским взглядом. — Плотники начнут рубить нам дом уже на следующей неделе, верно? — А бревна для стропил и крыши ты где брать будешь? Сам в лесу рубить пойдешь?

Бум! Короткая фраза шестилетней девочки сработала как щелчок выключателя в голове Ганса.

До Ганса-Старшего мгновенно дошло: как только начнется стройка, дед Ландберт и младшие братья первыми придут с топорами помогать ставить сруб. И едва они зайдут в этот самый каменистый лесок за строительными жердями, они сразу же наткнутся на его секретные плантации чеснока! Скрывать тайну дальше было физически невозможно.

Разве что... пойти и полностью вырубить, растоптать весь этот чеснок до единого ростка! Но уничтожить живые всходы, погубить плоды собственной пашни для германского крестьянина это был самый страшный грех. О таком даже думать грешно, сразу дьявола накличешь.

Ганс-Старший яростно тряхнул головой, прогоняя наваждение. Всё, он принял решение. Отец, конечно, поступил с ним несправедливо, обделил, но это не повод самому становиться порождением ада. Он столько лет терпел нужду и обиды, нечего ради сиюминутной выгоды губить свою бессмертную душу и честное имя. Честь и верность слову, вот на чём держится свободный общинник.

Придя к миру с собственной совестью, Ганс посмотрел на дочку. Малышка Ильза как ни в чём не бывало крутилась рядом, дёргала мать за юбку и засыпала её вопросами: — Мама, а для нашего нового дома много брёвен понадобится? — А на наших холмах деревьев хватит? — Плотники ведь не станут рубить мои яблоньки?

Казалось, её недавнее замечание про стропила было лишь невинной детской болтовнёй. Ганс-Старший мысленно посмеялся над своей подозрительностью. Глядя, как Марта хмурится и отмахивается от расспросов девочки, он окончательно убедился: жена хоть и поняла его тревогу, но никакого плана у неё не было. Так что дочка ляпнула просто к слову. Совпадение, чистое совпадение.

Едва они вернулись с пустыря, Ганса-Старшего снова вызвали в главную залу. На дубовом столе высилась внушительная стопка, ровновосемь серебряных солидов. За столом сидел старый Ландберт, по бокам расположились Ганс-Младший и Фриц. Старой Гертруды видно не было, видать, мачеха всё ещё «умирала» от злости на печи.

— Ганс — Ландберт пододвинул монеты к старшему сыну. — Забирай. Это твоё. — Когда мы перестраивали эту усадьбу, вы с Гансом-Младшим больше всех бегали по мастерам. Ты знаешь, где брать хороший камень, у кого заказывать гвозди. — Дел при строительстве невпроворот, одному тебе не поднять. Пусть Ганс-Младший ходит у тебя в помощниках, берет на себя тяжелые поездки. — Да и Фриц уже вон какой лоб вымахал. Пора парню учиться у старшего брата, как дом ставить. — А я... я уже стар стал. Ноги не те, по лесам да каменоломням прыгать не могу. Буду тут, на дворе, за внуками приглядывать.

Постройка собственного фахверкового дома дело всей жизни. Многие крестьяне за век так и не умудрялись переселиться из курных изб. Чтобы подготовить приличный лес, обтесать дубовые балки, привезти речной песок и солому, уходил не один месяц. В мире, где не было ни торговых гильдий с доставкой, ни имперских каталогов, стройка всегда становилась делом всего рода. Собирались все братья, зятья и соседи по общине.

Ганс-Старший прекрасно знал, что родичи придут на помощь, закон марки обязывал братьев помогать друг другу. Но то, что родной отец признал свою немощь, впервые заговорил с ним так мягко, без властных окриков... у Ганса перехватило дыхание от подступивших слёз. Он хоть и не знал красивых латинских изречений о том, что пока живы родители у тебя есть тыл, а как они уйдут останется лишь дорога к могиле, но сердцем чувствовал ровно то же самое.

Гансу стало невыносимо стыдно за то, что он утаил от отца свои лесные заработки. — Отец, — Ганс глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Я хочу выкупить у общины ту горушку на краю наших холмов.

— Выкупить холм? — Ландберт опешил. — Зачем это? Тебе что, леса на стропила не хватает? Старик помнил каждое деревце на участках сына, сам ведь когда-то помогал высаживать дикие яблони и сливы. — Если брёвен мало иди на мои делянки, руби любой дуб. Оставь мне только два вековых ствола нам с матерью на добрые дубовые гробы, а остальное забирай, мне не жалко.

Всё равно после смерти бездетного Ганса эти земли вернутся в род, так что старику было абсолютно не жалко семейного леса для первенца.

— Нет, отец, дело не в брёвнах... — Ганс замялся, понимая, что его слова прозвучат дико. — То есть в них тоже, но... — В общем, я беру этот холм не ради дров. Я собираюсь разбить там плантацию горного чеснока.

— Что?! Чеснок на камнях?! — Ландберт аж привстал. Он хотел было напомнить, как старая Гертруда годами пыталась развести эту капризную культуру в огороде и всё без толку, но, увидев железную уверенность в глазах сына, осёкся. — Ты... ты что, сумел его вырастить? — осторожно спросил старик.

— Прошлой осенью Ильза нашла в лесу те головки, что мачеха выбросила за ненадобностью и прикопала их на нашей делянке, — Ганс выдал заранее заготовленную версию. — К началу зимы мы выкопали добрых полпуда отличных ядрёных луковиц. — Этой весной я пустил весь этот сбор на семена. И сейчас... сейчас они взошли так, что любо-дорого смотреть.

Старик отлично знал своего первенца: Ганс-Старший никогда не хвастался и не врал. Раз говорит «любо-дорого смотреть», значит, дело верное. Но крестьянская натура требовала личной проверки. Ландберт, сдерживая колотящееся от возбуждения сердце, опёрся о стол и поднялся: — Где они? Веди, показывай немедленно!

Его ладонь наткнулась на серебряные монеты. Старик сгрёб их в пригоршню и вложил в руки сына: — На, спрячь сначала деньги от греха подальше. А потом пойдём на твои холмы.

Ганс послушно пошёл в свою каморку и передал серебро жене: — Марта, припрячь. — Пять солидов это то, что отец выделил нам как долю от семейного сундука. Положи их к нашим сбережениям. А оставшиеся три солида пойдут плотникам за сруб. Держи их отдельно, чтобы я всегда знал, сколько у нас осталось на стройку.

Марта деловито принялась за работу. На лавке у стены стояли два старых дубовых сундука, окованных потемневшими железными полосами наследство первой, покойной жены Ландберта, матери Ганса.

У самой Марты, когда она тринадцать лет назад пришла в этот дом, никакого сундука не было. Всё её приданое умещалось в один холщовый узелок: пара сменных рубах, поношенные поршни да три деревянные шпильки в косе.

Марта достала из тайного места под печью кованый ключ, отперла сундук и аккуратно опустила туда пять серебряных монет к их тайным солидам. А строительные три солида завернула в кусок плотной мешковины и припрятала в камышовую подстилку на печи, рядом с ключом.

Повернувшись, она увидела Ильзу, которая сидела на табурете и во все глаза наблюдала за логистикой семейных финансов. Мать с улыбкой потрепала её по светлым волосам: — Ну что, всё высмотрела, егоза? А теперь собирайся, пойдём с отцом.

Спустя тринадцать лет старый Ландберт снова переступил межу лесного участка своего старшего сына. То, что он увидел, совершенно не походило на его воспоминания. Вместо унылого каменистого пустыря перед ним раскинулось настоящее море диких цветов - ярких, разноцветных, источающих густой сладковатый аромат.

«Неужели этот буйный цвет у ручья и есть наш чеснок?» — озадаченно подумал старик. Потом покачал головой: нет, не может быть. Деревенские ребятишки постоянно рвут эти цветы на венки, будь это ценный чеснок, община бы давно прознала. Коренья прячутся где-то глубже, под сенью деревьев...

Старый Ландберт опустился на колени прямо в траву. В нос ударил резкий, пряный аромат. Глаза старика округлились. Он осторожно раздвинул густые стебли цветов и увидел, как из жирной лесной земли пробиваются характерные, налитые соком головки горного чеснока.

— Отец! — Ганс-Младший аж задохнулся от волнения. — Это и правда он! Настоящий аптекарский чеснок!

— Он самый, — Ландберт благоговейно кивнул и тут же строго повернулся к старшему сыну: — Ганс, сколько, по-твоему, мы соберём с этого клочка?

— Прошлой зимой Ильза прикопала головки вон под тем дубом, — Ганс-Старший указал рукой на дерево. — Вышло чуть больше полпуда.

— Полпуда с такого крошечного пятачка?! — старик Ландберт едва не сел на землю. — Ты не путаешь, сын? Да это же урожайность повыше, чем у нашей лучшей брюквы!

— Истинная правда, — подтвердил Ганс. — Ильза-то тогда маленькая была, глупая. Ткнула в землю ради забавы да и забыла. А в этом году я подошёл к делу по-умному. Сделал всё так, как ты меня учил: разделил делянку на части и провёл опыт с разными удобрениями, где-то сыпал старый навоз, где-то золу, где-то ил со дна ямы. И вот смотри там, где лёг озёрный ил, чеснок вымахал самый жирный!

Всё-таки Ганс-Старший был потомственным крестьянином с тридцатилетним стажем. Он не стал полагаться на детское везение Ильзы (которая все свои знания об агрокультуре почерпнула из ТикТока и Инстаграма XXI века, где за 9.99 евро предлагали «Набор для ленивых: вырасти целебный чеснок на подоконнике, привлеки удачу и найди любовь, доставка бесплатно»). Ганс полол сорняки, таскал воду, уничтожал слизней и вёл настоящий научный учёт. Поэтому и результат получился феноменальный.

— Так что, — честно подытожил Ганс, — думаю, к осени мы снимем отсюда не меньше тридцати пудов.

«Тридцать пудов?!» — у Ландберта в голове будто зазвонили колокола собора в Вормсе. Голова пошла кругом от такого богатства. Тридцать пудов! Если продавать купцам в городе по двадцать медных за фунт — это же... это же больше двенадцати серебряных солидов!

«Нет-нет, тихо, старик, уймись», — мысленно приказал себе Ландберт. Двадцать это розничная цена у городских зеленщиков. Оптовики заберут дешевле. Но даже если отдавать за бесценок, по десять денариев... да пусть хоть по пять! Это всё равно три чистых серебряных солида из ниоткуда, с какого-то заброшенного пустыря!

Три солида с каменистых холмов! Старик шевелил губами, лихорадочно подсчитывая маржу. Сейчас эти холмы никому не нужны, община отдаёт горушку всего за одну марку серебра. Но если слух о чесноке пойдёт по деревне... Поняв, куда дует ветер, Ландберт резко скомандовал: — Землю! Немедленно выкупай этот холм! — Я сейчас же иду к старейшине Конраду, — твёрдо добавил старик. — Нашему клану нужно первыми узнать об этом. Чтобы оформить купчую, придётся идти к графскому фогту, а нельзя, чтобы фогт узнал об этом раньше, чем наши старейшины.

Старый Ландберт родился в тот самый год, когда его отец, старый Готфрид, пригнал свою семью в Хоэндорф. Сам Ландберт не помнил ужасов того великого голода, когда прорвало речные плотины и всю их родную провинцию затопило, вынудив тысячи семей бежать куда глаза глядят. Но он с детства помнил рассказы отца.

Тогда соседние города закрывали ворота и выставляли стражу с арбалетами. Беженцев не пускали, припасы кончились, люди ели траву, грызли кору и глину. Наконец пришёл указ кайзера переселить выживших на свободные восточные земли Марки. На каждую душу выдавали имперские жетоны, по которым в ведомствах выдавали по три фунта зерна на заставах.

«В самое лихое время люди убивали друг друга за кусок древесной коры, — всегда заканчивал свои истории старый Готфрид. — Нас спасло только то, что у меня было четверо братьев. Мы держались плечом к плечу и подходить к нам боялись. Не будь мы едины, нас бы там же, в придорожной канаве и закопали».

Позже, когда отец стал старейшиной клана, Ландберт своими глазами видел, как деревенские роды дрались за каждый клочок суши в дождливые годы и воевали за ручьи в засуху. Понятие кровного единства въелось в его плоть и кровь.

Теперь, когда его старший сын нашёл золотую жилу, скрыть это от клана было нельзя. Род это защита, это корень, на котором выживёт их семья.

Осторожно, чтобы не повредить корни, Ганс-Старший выкопал один куст чеснока и бережно уложил его в ивовую корзину. Приводить старейшину Конрада прямо на секретную делянку было опасно, чужие глаза могли выследить. Придётся нести товар на показ в дом старейшины.

Пока мужчины решали вопросы геополитики и инвестиций на холмах, Ильза стояла на краю их нового участка и наблюдала, как мать усердно собирает вдоль дороги острые булыжники.

— Мама, а зачем ты камни собираешь? — Как зачем? Для дома! — Но отец ведь говорил, что мы будем строить красивый фахверк из бруса и кирпича? Зачем тогда булыжники? «Неужели, — с ужасом подумала Ильза, — в этом средневековом лего нам придётся самим обжигать кирпичи и тесать гранитные валуны? Это же стройка века получится!»

— Камни нужны для фундамента и для крепостной ограды вокруг двора — спокойно пояснила Марта. — Ты посмотри на усадьбу деда Ландберта, где мы жили. Там весь двор обнесён отличной каменной стеной. Поскольку они официально отделились, Марта больше не называла дедовский дом «нашим домом».

Ильза вспомнила ту массивную двухметровую стену, которая окружала дедовские два утренних волока земли и сглотнула слюну: — Мама... хочешь сказать, все те камни для дедушкиной стены вы тоже вот так... собирали руками?

— Ну конечно — как о чём-то само собой разумеющемся отмахнулась Марта. — Твой отец со своими братьями каждую свободную минуту ходили с тележками по полям. Говорят, года четыре или пять на это положили.

«О боже мой... — Ильза мысленно прикрыла лицо руками. — Пять лет каждый день собирать камни. Мой папаша в прошлой жизни явно был Сизифом».

— Мама — с трудом выдавила из себя девочка. — И нам теперь тоже предстоит пять лет корячиться и собирать булыжники?

— Ну что ты, нет, конечно! Ильза только хотела облегчённо выдохнуть, как Марта добавила: — Наш участок в два раза меньше дедовского, да и одной стороной мы выходим прямо к пруду, так что там стена не нужна. Но учти, работников у нас в семье теперь мало, только мы с отцом. Так что, думаю, года за три как раз управимся!

Три года!!! Ильза посмотрела на безмятежное лицо матери и мысленно упала на колени. Ну уж нет, ребята, в мир сизифова труда она возвращаться не планирует. Она слишком хорошо помнит правило: «Время - деньги, а за деньги можно нанять кого угодно». Нужно срочно поднимать кэш! Она не собирается три года под дождём и ветром копаться в грязи ради каменного забора!

Поразмыслив пару секунд, Ильза дернула мать за юбку: — Мама, на том дальнем холме, про который папа говорил, камней ведь навалом. Давай лучше там собирать, чего по дорогам крохи искать?

Это заставило Марту задуматься. Она вспомнила про лесистую горушку, о которой сегодня заикался муж. — А что, дело говоришь. Пошли глянем.

Они дошли до самого края своего суходола. Ильза остановилась и с недоумением уставилась на крутой склон, сплошь заросший колючим терновником и диким шиповником. Ни одного приличного дерева, из которого можно вытесать хотя бы балку, там не было и в помине.

— Мама... это и есть тот самый «лесок», про который говорил папа? — разочарованно спросила Ильза. — Мы точно не заблудились?

— Всё верно, мы на месте! — уверенно кивнула Марта. — Вон там, под кустом, как раз наш межевой камень торчит. — Все ничейные общинные склоны в наших краях так и выглядят. — Раз земля общая, вековые дубы и бук отсюда давно все подчистую вырубили на дрова да на уголь. Вот один колючий кустарник и остался.

«М-да, привычка вырубать всё, что плохо растёт — с ностальгией подумала Ильза, — в этом мире процветает точно так же, как и в моём двадцать первом веке».

— Эх — вздохнула Марта, разглядывая заросли. — Твоему отцу придётся знатно попотеть, чтобы расчистить этот склон под грядки. Это же адский труд.

«Да тут не просто попотеть надо — Ильза скептически покачала головой, — тут папаша явно переоценил свои силы». Местный колючий кустарник вымахал толстым, плотным и стоял такой стеной, что его даже на хворост никто не трогал, видать, шипы там были знатные, насквозь пробивали крестьянские поршни.

Отец что, возомнил себя рыцарем в железных латах, которому никакой терновник не страшен? Ну и самоуверенность!

Однако, присмотревшись к колючим веткам ближе, Ильза замерла. Эти длинные гибкие побеги и редкие продолговатые красные ягодки показались ей до боли знакомыми... Стоп! Ну конечно! Это же целебный барбарис! Она своими глазами видела его, когда в прошлой жизни выиграла в супермаркете путевку «9 дней и 8 ночей по следам Великого Шёлкового пути: тайны древних деликатесов» и их возили на образцово-показательную эко-ферму.

Чтобы проверить догадку, Ильза протянула руку и попыталась сорвать ягоду, но тут же отдернула пальчик, острый шип больно уколол кожу. — Ой! — Ильза зашипела, обиженно подумав, что даже боль от укола точно такая же, как на той презентации.

— На, попробуй — Марта сорвала несколько спелых ягод и с улыбкой протянула дочке. — Укололась, егоза? На этих кустах ягоды сладкие, да только собирать их одна мука. Пока горсть наберёшь, все руки исколешь. В деревне только ваша мелюзга за ними и лазит.

Ильза тут же отправила ягоды в рот. Точно! Сочный, чуть терпкий, сладковатый вкус, это стопроцентный барбарис.

«Хоть та поездка и была чистой разводкой — с облегчением подумала Ильза, — ведь за девять дней нас протащили по пятнадцати фермам-поставщикам и я псу под хвост спустила свой годовой отпуск... Но зато теперь я знаю, как эту ягоду сушить и перерабатывать! Ха-ха, мы на этом сколотим состояние!»

— Мама! — Ильза преданно заглянула Марте в глаза. — А давай накопаем этих кустов и посадим вместо каменного забора вокруг нашего нового двора? — Шипы защитят нас от лихих людей и диких собак, а ягоды мы сможем есть прямо с куста!

Ильза отчётливо помнила, какие шикарные живые изгороди делали из этого кустарника на эко-ферме: плотные зелёные стены в человеческий рост, усыпанные рубиновыми каплями. Красиво, практично, а главное бесплатно! Если вспомнить, что ради каменной стены нужно три года таскать булыжники, живая изгородь из колючек моментально становилась лучшим стартапом года.

Марта уже привыкла к кулинарным и дизайнерским озарениям своей шестилетней дочери. Она не стала ругать малую, а мысленно прикинула идею к их скромному бюджету. И ведь правда отличная мысль! Далеко не у каждого в Хоэндорфе стояли каменные стены, половина бедняков огораживала дворы обычным плетнем из сухой лещины и кукурузных стеблей. Но живая изгородь, резонно рассудила Марта, куда лучше плетня: она не сгниет от осенних дождей, не повалится от ветра и соседские куры не проклюют в ней дыру, чтобы воровать капусту.

Правда, из-за своей природной осторожности Марта лишь сдержанно заметила: — Тут надо у отца спросить. Но Ильза по тону матери поняла: бизнес-план одобрен, женщина загорелась.

Когда Ганс-Старший вернулся со встречи старейшин и вошёл в каморку, он застал Ильзу за привычным занятием, дочка сидела на скамье и с аппетитом уплетала лесные ягоды.

«Опять жуёт!» — Ганс тепло улыбнулся. Его девчушка родилась с аппетитом маленького козлёнка, рот у неё вообще не закрывался. И ведь Марта ей потакала, стоило малой попросить, мать расшибалась в лепёшку, но добывала лакомство. Хотя, если бы не это детское любопытство, они бы и чеснок на делянке никогда не нашли.

— И где же ты откопала это богатство? — шутливо подмигнул дочке Ганс.

— Да на том самом холме, что ты выкупить хочешь — отозвалась Марта от прялки. — Нашей Ильзе ягоды так полюбились, что она предложила обсадить ими весь наш новый двор вместо забора. Говорит и защита от воров будет, и лакомство всегда под рукой.

Ганс-Старший весело хохотнул, подошёл к дочке и легонько щелкнул её по носу: — Ах ты моя маленькая обжора! — Только много ей не давай, — строго повернулся он к жене. — От этих ягод кровь горячеет, если переесть, носом пойдёт.

С этой малой нужен был глаз да глаз, больно уж падка на еду. Ганс покачал головой, но мысленно вернулся к её словам. Живая изгородь из колючего барбариса... Хм. А ведь Марта права, идея отличная! Их род обнёс усадьбу камнем всего тринадцать лет назад, а до этого они точно так же сидели за хлипким плетнем из хвороста. Если всё просчитать, колючая изгородь выходила куда экономнее и долговечнее плетня. Стоит кустам прижиться и это защита на вековые года, а обычный плетень требует хороших опорных столбов, да и менять его приходится каждые три года из-за гнили.

Ганс закинул в рот одну ягоду, разжевал сладкую мякоть и довольно заулыбался: надо же, какая соображалка у его дочки! Внутренне ликуя от успехов с чесноком, Ганс решил поощрить Ильзу: — Ну ладно, Ильза. Отец скоро поедет в город к купцам. Чего тебе привезти с ярмарки? Конфет или ленту в косу?

Ильза хитро прищурилась, протянула отцу на ладошке спелую ягоду и деловито спросила: — Папа, эти ягодки ведь очень сладкие и вкусные, верно? — А городские господа купят их у нас за серебро?

«За серебро?» — Ганс покатал на языке сладкий сок. Ну, теоретически могли бы, штука-то вкусная, богачи любят баловаться сладким. Но, вспомнив нежную кожицу ягод, Ганс разочарованно вздохнул: — Нет, дочка, не выйдет. Ягода слишком нежная, в телеге по нашим ухабам до города доедет одно кисельное месиво. Не довезём.

Ильза захлопала ресницами и как бы невзначай предложила: — А если мы их сначала высушим на солнце? Ну, как мы сушим нашу лесную чернику к зиме!

Бум! Ганса будто громом поразило. Он подхватил Ильзу на руки, поднял под самый потолок каморки и восторженно расхохотался: — Клянусь святым Бонифацием, дочка! Точно так же, как чернику!

На дедовских холмах росло несколько хороших кустов дикой черники и брусники, и семья каждую осень сушила ягоды впрок, чтобы зимой использовать их для подарков нужным людям или обмена. Так что технологию сушки Ганс-Старший знал досконально. После того как в прошлом году он успешно провернул сделку с целебными кореньями, Ганс твердо уверовал: сушёный барбарис оторвут в городе с руками!

Как и предвидел старый Ландберт, старейшина их клана, Конрад Хоэндорф, при виде сочного куста горного чеснока пришёл в неописуемый восторг.

Земли вокруг деревни были наперечёт, а свободных общинников рождалось всё больше. Пятьдесят шесть лет назад, когда первые восемь семей клана Хоэндорф пришли на эти холмы после великого потопа, во всём роду был всего двадцать один взрослый мужчина, а вся община насчитывала тридцать семь душ. Тогда имперский фогт выделил им по пятнадцать утренних волоков пашни и по десять волоков суходола на каждого мужчину. В сумме клан получил триста пятнадцать волоков доброй земли у реки и двести десять — на холмах.

И вот прошло больше полувека. Клан разросся: теперь в Хоэндорфе стояло двадцать пять фахверковых дворов, мужчин насчитывалось шестьдесят восемь, а всего едоков сто девятнадцать душ! При этом пахотных земель у них прибавилось всего ничего: триста пятьдесят один волок пашни да триста двадцать два волока суходола.

И эти крохи сверху достались им не от щедрот графа, большую часть этих «лишних» земель деды и отцы отвоёвывали у дикого леса, выкорчёвывая пни и растаскивая валуны от заката до рассвета. Каждая новая грядка была полита потом и кровью.

Но теперь свободные земли марки были распаханы до последнего фута, а число едоков в клане росло с пугающей скоростью. Следующее поколение парней уже вовсю заглядывалось на деревенских девок, готовясь играть свадьбы.

Если в ближайшие годы у общины не появится новый источник дохода, Конраду Хоэндорфу хоть в петлю полезай, он уже не раз просыпался посреди ночи в холодном поту, лихорадочно думая: «Пресвятая Дева, да как же эти дети выживут на наших камнях?!»

Но теперь... Конрад с нескрываемым благоговением смотрел на сочный куст горного чеснока в корзине. Всё, выход найден! Эту капризную, но дорогую культуру можно выращивать прямо на каменистых, непригодных для зерна холмах. А таких пустующих склонов у общины ещё хватало. У парней из клана Хоэндорф появился реальный шанс не пойти по миру с сумой!

— Чудо... истинное чудо! — Конрад бережно, словно святые мощи, опустил куст чеснока обратно в плетёную корзину. — Дядя Ландберт, ты и твой старший сын Ганс настоящие спасители нашего рода. С этой травкой у мальчишек Хоэндорфа наконец-то появилось будущее!

— Э-э... — Ландберт от неожиданности аж замер и вынул изо рта старую деревянную трубку. Он-то думал исключительно о своём кошельке, а тут, оказывается, пахнет спасением всей общины. Какое ещё будущее?

Видя, что старик искренне недоумевает, старейшина Конрад горько усмехнулся: — Дядя Ландберт, неужели ты сам не заметил, как за последние пару зим в нашей деревне участились свары? — Вспомни, бабы из разных семей у колодца теперь глотки друг другу рвут чуть ли не каждый день. Невестки со свекровями лаются так, как при моём покойном отце и представить было невозможно!

— Ну так... время сейчас такое, — буркнул Ландберт, который не любил лезть в бабские склоки. — Думал, они просто тебя, молодого старейшину, ни в грош не ставят, вот и распоясались.

— Нет, дядя, — Конрад покачал головой. — Дело совсем в другом. Ты о будущем своих внуков хоть раз серьёзно задумывался?

— Да как не думать! — обиделся старик. — Я только об этом днями и ночами мыслю!

— Думаешь-то думаешь, да только математику не считаешь, — вздохнул Конрад. — Давай прикинем. Когда твой покойный отец делил имущество, сколько утренних волоков земли досталось лично тебе?

«Пятнадцать волоков жирной пашни у реки да двенадцать волоков суходола на холмах», — без запинки вычеканил в уме Ландберт.

— А теперь вспомни, сколько из этого богатства ты сегодня отписал Гансу-Старшему?

Ландберт выронил трубку и помрачнел. Всего два волока пашни и два волока суходола. Господи... Да он же обделил собственного первенца перед лицом предков!

Конрад заметил, как старик болезненно отреагировал на упоминание бездетного Ганса и поспешил сменить пример, чтобы не бередить рану: — Ладно, бог с ним. Сейчас у тебя в закромах остаётся тринадцать волоков пашни и пятнадцать волоков суходола. Но у тебя ведь четыре внука от младших сыновей! Скоро родится пятый, а там, глядишь, дойдёт до шестерых или семерых. — Дядя Ландберт, ты хоть понимаешь, сколько земли достанется каждому из них, когда тебя не станет?

Эти слова ударили по старику как раскат грома среди ясного неба. Ландберт лихорадочно принялся считать на пальцах. Получалось, что если разделить его остатки даже на четверых парней, то каждому за вычетом доли Ганса-Старшего достанется меньше трёх волоков земли в совокупности!

Три волока земли... Да с такого лоскута, если заплатить десятину церкви и оброк графскому фогту, зерна едва хватит, чтобы прокормить троих едоков впроголодь! Это значит, что его выросшие внуки, женившись, смогут вырастить максимум по одному ребёнку. Родится второй и вся семья начнёт пухнуть от голода. Получалось, что его род с каждым поколением будет не богатеть, а стремительно нищать, скатываясь в беспросветную бедность, какой даже их деды в самые суровые годы не знали!

Но как же так? В церкви ведь говорят: «Много чад много благословения»! Почему же на деле выходит нищета?!

— Каждый отец мечтает, чтобы его сыновья жили лучше него, но суровая правда в том, — Конрад тяжело вздохнул, — что земли на каждую душу приходится всё меньше и меньше. — Семьи нищают, закрома пустеют, отсюда и бабьи крики во дворах. Каждая мать пытается вырвать лишний кусок хлеба для своего дитяти. Не будешь зубами грызться, твоя ветвь просто вымрет от голода. —«Когда закрома полны, тогда и честь в чести»— не зря ведь старые мудрецы так говорили. Голодный человек забывает про стыд.

— Но теперь у нас есть это! — Конрад с надеждой указал на зелёные побеги в корзине. — Ребята смогут выкупать каменистые склоны под чесночные плантации. — Даже если со временем этот чеснок обесценится и станет стоить не дороже кормовой брюквы, по медяку за фунт, у парней всё равно останется верный кусок хлеба и дело в руках! — Давай посчитаем свободные ресурсы. В границах нашей марки каменистых холмов и лесных склонов добрых три тысячи волоков. Столько же, сколько и обычной пашни. Наша община всегда держалась за речные низины, поэтому пашни у нас много, мы держим больше одной пятой от всех речных угодий долины. А вот с суходолом в своё время прогадала община: из трёх тысяч волоков нам досталась всего одна десятая часть.

— Из этих земель — продолжил вводить в курс дела старейшина, — самые жирные лесные массивы, примерно две тысячи волоков, наши деды ещё в самом начале закрепили как неделимый общинный аллод клана Хоэндорф. Надо признать, у нашего деда Готфрида был поистине графский размах, оттяпать сразу триста волоков леса под священную родовую рощу! До сих пор его мудростью кормимся. — Пустующих лесных холмов осталось около тысячи волоков. Но все они разбиты на мелкие горушки, меньше десяти волоков каждая. То есть в округе осталось от силы сотня свободных вершин, которые графский фогт готов отдать под расчистку. — Если судить трезво, на долю нашего клана фогт позволит выкупить максимум два десятка таких холмов. Сейчас ведь не прежние времена, соседние кланы тоже разрослись, им тоже жрать нечего. Я слышал, из клана Шмидтов парни уже толпами ходят наниматься батраками и поденщиками в дальние графства. Земли на всех точно не хватит.

У Ландберта сердце ушло в пятки. Раз речь зашла о выживании потомства всех родов в округе, битва за эти несчастные холмы разгорится нешуточная. Тут уж кто успел, тот и съел.

— Дядя Ландберт, — Конрад на секунду задумался и доверительно понизил голос. — Я прямо сейчас отправляюсь к графскому фогту. Как только эта новость выйдет наружу, фогт тут же подметёт лавку и поднимет пошлины на лесные горушки втрое. Если у тебя есть на примете приличные склоны, хватай деньги и оформляй их прямо сейчас. — Завтра, когда мы поедем заверять у фогта отказную грамоту на раздел твоей усадьбы, мы заодно подсунем ему на подпись и новые земельные акты. Пока никто ничего не понял.

Раз сам старейшина давал зелёный свет на приватизацию, Ландберт понял: надо брать, не раздумывая. Он облегчённо выдохнул и кивнул: — Раз так, Конрад... Помимо того холма, что забирает Ганс-Старший, я выкуплю для своих младших ещё две горушки по соседству.

Старый Ландберт не был жадным и прекрасно знал меру. В их краях богатеи, конечно, водились, но община всегда искусственно сдерживала цены на землю и пустыри, чтобы даже у последнего бедняка был свой угол и клочок пашни, иначе деревня просто вымрет. К тому же, чеснок ещё надо было вырастить и продать, так что закапывать всё семейное серебро в дикие скалы прямо сейчас было бы безумием.

— Возьму два склона прямо по левую и правую руку от участка Ганса. Один волоков семь, другой около восьми, — Ландберт выбрал те места, которые сам облазил вдоль и поперёк за долгие годы. — А в низине между нашими тремя холмами мы выкопаем общую глубокую яму для сбора талой воды. — К тому же, если этот чеснок действительно будет стоить хороших денег, чужаки начнут воровать его прямо с грядок. Придётся кому-то из парней постоянно торчать на холмах и охранять плантации.

— Хм, а это ты дельно придумал, дядя, — одобрительно хмыкнул Конрад. — Пожалуй, ты подал мне отличную мысль. Я, пожалуй, выкуплю следующий холм прямо за вашими участками. Будем держать оборону вместе.

Старейшина хоть и пёкся о благе всего клана Хоэндорф, но упускать личную выгоду тоже не собирался, у него самого за столом сидела орава голодных ртов, которых надо было выводить в люди.

Услышав, что старейшина построит свою сторожку рядом с их семейными наделами, Ландберт окончательно успокоился. Против объединённых сил старосты и их ветви ни один вор в округе сунуться не посмеет.

Сделка была заключена. Оставив корзину с заветным чесноком в доме старейшины как залог и образец для фогта, старый Ландберт с лёгким сердцем зашагал обратно к своей усадьбе.

Дома старая Гертруда всё так же лежала на соломе у печи и демонстративно охала, но Ландберт даже бровью не вёл, полностью погружённый в свои мысли. Сегодняшние слова старейшины —«Каждая мать пытается вырвать лишний кусок хлеба для своего дитяти»— глубоко засели у него в голове. Старик впервые всерьёз засомневался: а не входила ли его Гертруда в число этих самых «каждых»?

Он всегда знал, что его вторая жена баба хваткая и своего не упустит. Но за все тридцать лет он ни разу не видел, чтобы она открыто притесняла Ганса-Старшего. Ландберт привык полностью ей доверять и никогда не думал, что она способна на подлость против его первенца. «Неужели, — терзался старик, — этот раздел усадьбы и правда оставил Ганса у разбитого корыта? Но ведь я сам, лично, каждую строчку в уме пересчитывал!» Ландберту до смерти хотелось во всём разобраться. Он подумывал расспросить старейшину Конрада подробнее, но гордость главы рода не позволила, постеснялся признать, что баба крутит им как хочет. Пришлось по старинке вариться в собственном соку и накручивать себя дальше.

Ночь прошла без приключений. Рано утром Ландберт собрал троих сыновей и они вместе зашагали к дому старейшины. Оказалось, графский фогт Патрик Фуллпокет уже сидел там. Фогт Патрик полностью оправдывал своё имя: это был самый богатый и влиятельный землевладелец в округе, один его личный аллод насчитывал добрых сто пятьдесят утренних волоков жирной речной пашни.

Едва завидев чиновника, Ландберт почтительно снял шляпу и поклонился. После долгих, чинных взаимных приветствий и обсуждения видов на урожай овса вся компания усадилась в просторную телегу старейшины и покатила в окружной город, прямиком к замковой канцелярии.

В канцелярии бургграфа они официально зарегистрировали отказную грамоту, внесли изменения в податные списки марки и открыли на имя Ганса-Старшего отдельный реестр. Затем старую дедовскую грамоту на землю чиновники разрезали и скрепили сургучом две новые, одну вернули Ландберту, вторую вручили Гансу-Старшему. На этом официальная имперская бюрократия закончилась: отныне Ганс-Старший официально признавался самостоятельным главой двора и полноправным подданным короны.

Только после этого они перешли к покупке холмов. Всё прошло строго по вчерашнему плану. Старейшина Конрад выкупил склон впритык к наделам Ландберта, а фогт Патрик, почуяв выгоду, приобрёл приличную горушку в восемь волоков неподалёку от своих суходольных полей.

Из всех четырёх участков надел Ганса-Старшего оказался самым крошечным, чуть больше пяти утренних волоков. Но наш бывший директор по маркетингу даже не расстроился. Во-первых, семья у них пока маленькая, рабочих рук раз-два и обчёлся. Хапнешь огромную гору, просто не успеешь её расчистить от колючек. Во-вторых, если этот горный чеснок реально выстрелит и принесёт кэш, Ганс всегда сможет расширить бизнес и докупить земли в соседних марках, прямо как этот жирный фогт. Главное поднять деньги, а там капитализация пойдёт как по маслу.

Когда они вернулись в Хоэндорф и высадили фогта у его богатых амбаров, старейшина Конрад подозвал Ландберта с сыном и негромко, оглядываясь, произнёс: — Мы тут по дороге потолковали с фогтом Патриком. — Оба согласны: дело с горным чесноком верное, но трезвонить об этом на всю марку нельзя. — Во-первых, семена этой культуры сейчас на вес золота. Чеснок у купцов стоит по двадцать медяков за фунт. Пока остальные крестьяне не увидят чистый доход своими глазами, никто не выложит за мешок луковиц последние гроши. — Во-вторых, семян в округе просто физически нет. Сейчас весь запас только у твоего Ганса. Фогт считает так: когда осенью Ганс-Старший соберёт урожай, пусть продаёт излишки соседям по честной рыночной цене, чисто на посадку. — Кто сам пронюхает и придёт покупать, пусть берёт сколько унесёт. Если у них потом ничего не вырастет из-за кривых рук, к нам никаких претензий не будет. Сами пришли, сами купили. — Что касается цен на каменистые холмы, фогт Патрик обещал пока их не поднимать. Если кто-то из деревенских захочет купить склон, фогт будет выдавать строго по одной горушке в одни руки. — А вот когда спрос на лесные участки попрёт вовсю, фогт обещал договориться со старейшинами всех родов и начать сдавать оставшиеся общинные холмы в аренду за долю от урожая. — Вот тогда даже самые последние бедняки, у которых нет ни гроша на покупку земли, смогут взять делянку и получить свой верный доход.

Ландберт с сыном только и успевали кивать на каждое слово Конрада. Стратегия фогта и старейшины была выстроена филигранно, с учётом всех рисков. Теперь наши аграрии чётко понимали свой пошаговый план действий.

На заброшенном пустыре, где отродясь никто не показывался, вдруг закипела дружная работа. Крестьяне, трудившиеся на дальних общинных полях у пруда, сразу заметили неладное. В первый же перерыв на полдень несколько любопытных мужиков поспешили подойти поближе под предлогом дружеского приветствия. Однако, разглядев, что работой заправляет сам старый Ландберт, кумушки заметно поумерили свой пыл, Ландберт хоть и не был древним стариком, но по родовому счету приходился многим деревенским парням двоюродным дядей или даже дедом, так что лезть к нему с глупыми расспросами никто не решался.

Сам Ландберт на косые взгляды и перешёптывания внимания не обращал. Строительство нового фахверкового двора дело громкое, в мешке его не утаишь. И вместо того чтобы позволять соседям плодить нелепые слухи, лучше сразу показать всем, что Хоэндорфы расширяют свои владения честно и открыто.

Заметив, что позади толпы любопытных переминается с ноги на ногу молодой парень, это был Кристиан, внук его старшего брата Клауса — Ландберт зычно крикнул: — Эй, Кристиан! Иди-ка сюда, парень!

Когда тебя зовёт столь уважаемый старейшина рода, делать вид, что не услышал, — себе дороже. Молодой Кристиан робко подошёл ближе и почтительно поклонился, сняв шапку: — Доброго дня, двоюродный дедушка Ландберт. После чего парень чинно кивнул остальным мужчинам: — Дядя Ганс, дядя Ганс-Младший, дядя Фриц.

— Твой отец сейчас где трудится? — деловито спросил Ландберт и не дожидаясь ответа, строго распорядился: — Передай ему, что через несколько дней твой дядя Ганс-Старший начинает ставить здесь новый фахверковый дом. Пусть отец выберет время и приходит помогать на расчистку и подъём балок.

Отец Кристиана, Томас Хоэндорф, приходился Гансу-Старшему двоюродным братом по мужской линии, так что при строительстве родового гнезда его присутствие на площадке было обязательным по законам общины.

— Будет сделано, дедушка! — парень ещё раз поклонился и во все лопатки припустил к деревне. В его молодой голове никак не укладывалось: с какой стати третий дед строит новый дом для бездетного Ганса-Старшего? По уму-то, расширяться должны были Ганс-Младший или Фриц, у которых дома полны детишек! Но размышлять долго времени не было — Кристиан знал, что должен немедленно известить отца, собрать старшего брата и вернуться на помощь. Да заодно надо забежать во двор к родному дяде, а то если позвать одних и забыть про других, тётка потом всю плешь проест своими попрёками.

Благодаря Кристиану, который сработал как заправский деревенский глашатай, уже к полудню на новом участке Ганса-Старшего в дополнение к прежним рабочим силам объявилось ещё девять плечистых, здоровых мужиков. Помимо старейшины Конрада, на стройку пришли сыновья и взрослые внуки обоих старших братьев Ландберта. Ближе к вечеру на холм не торопясь поднялся и сам Клаус Хоэндорф, второй старший брат Ландберта, который был старше его ровно на двенадцать лет, на целую дюжину! Старик чинно раскурил свою старую деревянную трубку и присел на поваленное бревно рядышком с младшим братом.

— С чего это ты вдруг на старости лет затеял большую стройку? — сухо, без обиняков спросил Клаус, выпуская колечко дыма. — Да ещё и строишь отдельно для Ганса-Старшего?

Перед своим старшим братом Ландберт мгновенно почувствовал себя провинившимся мальчишкой. Лицо его густо покраснело. Раздел усадьбы они провели в такой спешке, что он даже не успел зайти к старшему брату и спросить совета, как велел обычай. Но раз уж всё вышло наружу, юлить не имело смысла. Старик смиренно опустил глаза и вымолвил: — Я выделил Гансу его долю. Мы разделили хозяйство.

— Это с какого же перепугу? — Клаус продолжал неторопливо пыхтеть трубкой.

— Ну... я отселил Ганса-Старшего отдельно, — Ландберт под суровым взглядом брата почувствовал, как внутри зарождается глупая трусость и принялся поспешно оправдываться: — Ты же сам знаешь, Ганс-Младший у меня парень семейный, его старший сын Ганс-Третий уже совсем взрослый стал, скоро девку в дом надо вводить, к свадьбе дело идёт...

— Ах ты, старый дурак! — не дав брату договорить, Клаус с размаху припечатал деревянным чубуком трубки прямо Ландберту по лбу.

— Окосела твоя голова! И всё это только ради того, чтобы твой Ганс-Третий поскорее на бабу залез?! — вполголоса, но веско отчитал его Клаус. — Если тебе так жалко парня и его будущую свадьбу... Что ж ты просто не отдал Ганса-Третьего на усыновление и в сонаследники к Гансу-Старшему?! И волки были бы сыты и родовые земли не пришлось бы кромсать!

— Да как же так можно?! — Ландберт аж руками замахал, обиженно потирая лоб. — Ганс-Третий первенец моего Ганса-Младшего! Как я могу отдать старшего внука от любимого сына в чужую каморку?!

Клаус посмотрел на своего упрямого младшего брата с такой горькой смесью злости и разочарования, словно перед ним сидел не умудрённый годами крестьянин, а неразумное дитя.

— А Ганс-Старший, по-твоему, Кем приходится?! Не твоим ли собственным первородным сыном?! — припечатал Клаус вопросом. — Ну и ну, братец... Ты ради первенца своего второго сына взял и выставил за ворота собственного старшего сына, законного наследника твоего имени! Братец, скажу я тебе прямо: твоё сердце ослепло от фаворитизма, ты окончательно потерял всякий стыд и меру!

Ландберт никак не хотел признавать, что поступил несправедливо и поддался на уговоры жены. Он продолжал упрямо гнуть своё: — Я... я ведь всё это делал только ради блага будущих поколений! Ради процветания наших внуков!

— Тьфу на тебя! — Клаус со злостью плюнул на траву. — Поколения у него, внуки! Запомни, дурень: сначала идут дети, а уже от них родятся внуки! Если ты собственного сына защитить и прокормить не можешь, с каким лицом ты вообще заикаешься о внуках?! Ганс-Третий сын Ганса-Младшего. Если его отец не способен сам позаботиться о будущем своего парня, с какой стати ты бросаешься решать его проблемы за счёт старшего брата? Ты сейчас выглядишь как тот безумец, что черпает воду из реки ведром и пытается продать её стоящим на берегу рыбакам, взялся за дело, которое тебя вообще не касается, да ещё и с глупым видом!

Видя, что Ландберт всё равно сидит с надутым и обиженным лицом, Клаус лишь презрительно усмехнулся: — Ты хоть понимаешь, братец, что стоило тебе утром объявить у канцелярии фогта: «Я отселяю Ганса», как сейчас у каждого деревенского колодца бабы только об этом и шепчутся?

— И пускай шепчутся! Что им за дело до моей усадьбы? Не о чем им больше болтать, что ли? — Ландберт искренне считал, что дела его семьи никого в округе не касаются.

— А говорят они вот что: «Где появляется мачеха, там родной отец быстро превращается в глухого отчима». Ещё поминают старую притчу: «Уж лучше скитаться с нищей матерью по дорогам, чем сидеть за столом у отца-судьи, которым вертит вторая жена». А ещё все в один голос твердят, что твоя Гертруда держит тебя на коротком поводке, а у тебя самого уши мягкие, как свежий овечий сыр, что баба в них надует, в то ты и веришь. Если не веришь мне сходи прямо сейчас к деревенскому колодцу, где бабы стирают бельё, и послушай сам, какими помоями исходит твоё честное имя.

Ландберт отлично знал, какими острыми и ядовитыми бывают языки у местных кумушек. Стоит им зацепить кого-то своими сплетнями и честное имя семьи будет растоптано в грязи, а отмыться от такого позора не удастся ни детям, ни внукам до конца дней.

Ландберт до глубины души ненавидел этих деревенских сплетниц. Благо его собственное сословное положение и почтенный возраст в общине позволяли ему попросту не замечать этих длинноволосых кумушек, благодаря чему он хоть изредка мог наслаждаться душевным покоем.

Однако теперь дело коснулось женитьбы его старшего внука Ганса-Третьего. А в таком деле, как сватовство, без безупречной репутации никуда. Ландберту стало не до обид, он испуганно повернулся к старшему брату: — Брат... ну а коли так, что же мне теперь, по-твоему, делать?

Клаус от этих слов разозлился ещё пуще. Он едва ли не зарычал, подавшись вперёд: — Что делать?! А я тебе за все эти годы мало говорил, что делать?! — Двадцать пять лет назад, когда Гансу-Старшему исполнилось десять, я велел тебе отдать его в церковную школу при монастыре, чтобы парень выучил хотя бы пару латинских букв и счёт. И что ты сделал? — Двадцать лет назад, когда парню стукнуло пятнадцать, я велел тебе подыскать ему добрую невесту. И что ты сделал? — Пятнадцать лет назад твоему второму сыну, Гансу-Младшему, было всего тринадцать, а ты уже вовсю суетился с его помолвкой! В то время как старшему Гансу пошёл двадцатый год, а он всё ещё ходил в бобылях. Я тогда прямо сказал тебе: сначала жени старшего! И что ты сделал? — Я столько раз говорил тебе, как поступать по справедливости, а ты хоть раз меня послушал?! — И вот я снова стою перед тобой и говорю, что делать. Да только уверен ли ты сам, что сможешь исполнить моё слово?!

Вторая жена Ландберта, Гертруда, была моложе мужа без малого на семь лет. Клаус всегда сквозь пальцы смотрел на то, как младший брат потакает капризам своей второй жены, дело житейское, мужское сердце перед молодой красотой устоять не может, это он понимал. Поэтому все эти годы старший брат вмешивался только в самые важные, принципиальные дела рода. Но даже при таком раскладе за прошедшие годы Ландберт умудрился наворотить немало дров.

Услышав, как брат безжалостно ворошит старые грехи прошлых лет, Ландберт окончательно растерял весь свой гонор. Что и говорить, женитьбу первенца он тогда действительно непростительно затянул.

В кои-то веки он покорно, как провинившийся мальчишка, склонил голову перед старшим: — Брат, ну зачем ты так... Не то чтобы я совсем ничего не делал. Я ведь тогда засылал сватов ради Ганса-Старшего, да только всякий раз то у девки сторона отказывала, то недоразумение какое выходило. Так время и упустили.

Клаус лишь презрительно фыркнул в ответ. Он прекрасно знал, что его младший братец уже давным-давно пляшет под дудку своей Гертруды, потому последние два года и пальцем не пошевелил, чтобы образумить его. Но старик никак не ожидал, что Ландберт додумается при живом отце отселить из усадьбы первородного сына, а староста Конрад — этот законник! — даже слова против не скажет, безропотно скрепив бумаги печатью. Это же прямое попрание законов общины! Похоже, пришла пора Клаусу взять дело в свои руки и железной хваткой выпрямить пошатнувшиеся устои их рода.

— Ладно, — Клаус веско кивнул. — Я скажу тебе, как поступить, в последний раз. Слушай меня внимательно и запоминай. — Ты проведёшь ещё один раздел имущества. И отселишь из усадьбы своего младшего сына, Фрица.

Ландберт от неожиданности аж рот разинул.

— Когда ты делил двор в прошлый раз, ты выставил за ворота единственного сына от первой, покойной жены. А двоих сыновей от мачехи, одному из которых уже двадцать девять, а второму двадцать шесть оставил при себе, в тёплом гнезде, — Клаус в упор посмотрел на брата. — А теперь ответь мне, Ландберт: как, по-твоему, соседи должны расценить этот шаг, чтобы не назвать тебя слепым фаворитом и подкаблучником?

— Но у... у Ганса-Старшего ведь до сих пор нет сына, нет законного наследника мужского пола! — попытался оправдаться Ландберт. Однако, вспомнив, как когда-то сам загубил первую помолвку первенца, он осёкся, чувствуя, что его доводы звучат жалко. Брат был прав: он оказался паршивым отцом для своего старшего сына.

— Нет сына? — Клаус от злости аж рассмеялся, обнажив пожелтевшие зубы. — И что с того, что нет сына?! — Разве в законах нашей общины или в уложении имперского суда написано, что если у крестьянина не рождаются мальчики, то родной отец имеет право выгнать его на улицу и лишить наследства?!

При упоминании законов общины у Ландберта неприятно ёкнуло сердце. В голове завертелась тревожная мысль: а ведь сегодня на освящение земли под новую постройку староста Конрад так и не явился.

— Хочешь знать, почему Конрад сегодня не пришёл на твой участок? — прищурился Клаус. — Потому что он сейчас сидит на коленях в нашей приходской часовне перед алтарём и собственноручно переписывает устав общины. — Он староста рода, а не сумел толком уладить такое простое дело, как передача прав сонаследника внутри одной семьи! Он устыдился памяти предков и сам наложил на себя епитимью, уйдя в затвор для искупления вины.

Услышав, что старосту Конрада фактически заперли в часовне, Ландберт окончательно сник. Он вспомнил крутой нрав своего старшего брата Клауса: тот в молодости за любое нарушение справедливости хватался за дубовую дубину. Старик не на шутку испугался — Клаус ведь действительно имел полное право созвать совет старейшин и прилюдно всыпать ему, Ландберту, горячих розанов по старой заднице прямо у позорного столба. Когда они женили Ганса-Младшего вперёд старшего, жив был их самый старший брат-патриарх, и Клаус тогда не посмел пойти против воли всей семьи. Но теперь-то старшего брата нет в живых, и сдерживать ярость Клауса больше некому.

При одной только мысли о позорных розгах Ландберт окончательно смирил гордыню и опустил голову: — Хорошо, брат. Я выделю долю и Фрицу. — Но только чуть позже, — попробовал поторговаться Ландберт. — Его жена сейчас как раз на сносях, тяжелая ходит.

Клаусу не нужно было дважды повторять, что эту отговорку мужу в уши надула Гертруда — только такой простофиля, как Ландберт, мог в это поверить. Но старик поленился спорить с братом-женолюбцем, тем более что главная его цель уже была достигнута.

Клаус жёстко отрезал: — Три дня. — На то, чтобы выставить Ганса-Старшего, тебе понадобилось ровно три дня. Вот и я даю тебе ровно три дня. — Через три дня ты принесёшь на совет старейшин официально заверенную у городского нотариуса раздельную грамоту на имя Фрица. — И чтобы земли, скотины и серебра в той грамоте было отписано ровно столько же, сколько ты выделил Гансу-Старшему. Ни медяком меньше!

Хотя Ландберт внутри всё ещё кипел от обиды из-за того, что брат силой заставил его дробить усадьбу, справедливость Клауса его немного успокоила. Брат действительно судил честно, заставив наделить младшего Фрица точно таким же скромным наделом, какой достался обделенному Гансу. Обида понемногу улетучилась.

— Сегодня у меня к тебе было два дела, — продолжил Клаус, поправляя угли в трубке. — По поводу раздела хозяйства — это первое.

Услышав, что есть ещё и второе дело, Ландберт снова внутренне напрягся.

— Второе дело касается будущего самого Ганса-Старшего. — По закону нашей общины, если крестьянину исполняется сорок лет, а у него всё ещё нет законного наследника мужского пола, он имеет полное право взять воспитанника на усыновление. — Гансу сейчас тридцать пять, осталось подождать всего пять лет. Если к сорока годам Марта так и не родит ему мальчика, ты лично выберешь для него приемного сына. — И выбирать мальчишку мы начнём среди твоих же кровных внуков, — Клаус сурово посмотрел на брата, не стесняясь в выражениях. — А если твоя Гертруда зажмёт внуков и пожалеет отдать ребёнка в дом Ганса, что ж, тогда мы выберем сироту среди других семей нашей общины. — У Ганса-Старшего теперь есть свой фахверковый дом, отличная земля, сам он парень работящий и домовитый. Жена его, хоть и не принесла пока сына, баба справная и у очага, и в поле за двоих шуршит, да и характер у неё кроткий, смирный. — Достаточно посмотреть, как они вдвоем над своей маленькой Ильзой трясутся, чтобы понять: дети в их доме будут сыты, согреты и зацелованы. — У нас в общине полно многодетных семей, у которых земли с гулькин нос. Любой бедный крестьянин с радостью отдаст своего младшего сына на воспитание Гансу, зная, что парень станет наследником богатого подворья. — Так что не переживай, без куска хлеба и без сыновней заботы Ганс с Мартой на старости лет не останутся. — Главное запомни: в нашем роду Хоэндорфов отродясь не бывало такого уговора, чтобы старшую ветвь намеренно оставляли без преемника, а всё нажитое серебро и земли обманным путём перетекали к младшим сыновьям от второй жены!

Ландберт прекрасно понимал, на кого так прозрачно намекает старший брат, но возразить ему было абсолютно нечего. Правило общины об усыновлении после сорока лет действительно чтилось веками. Сам Ландберт раньше подумывал передать права Гансу-Третьему, да только жена Ганса-Младшего, стоило завести об этом разговор, сразу принималась выть в голос, не желая отдавать первенца. Да и Гертруда тогда успокаивала его, говоря: «Нечего разбивать материнское сердце и портить кровные узы, племянник на старости лет досмотрит дядю ничуть не хуже родного сына». Вот он тогда и отступился.

Теперь же, после слов Клауса, до него наконец дошло, что его прежний план был глупым и невыполнимым. Большинство семей в деревне страдали от безземелья, и все они уже сейчас хищно поглядывали на новые угодья Ганса-Старшего. Если его семья вовремя не передаст Гансу мальчика на усыновление, это богатое подворье со временем уйдёт чужакам из других ветвей рода! А ведь кровный внук всяко ближе, чем дальний родственник по общине. К тому же Ганс теперь занялся этим диковинным чесноком и барбарисом, его новое хозяйство обещает стать очень прибыльным.

— Брат, — совершенно искренне и с благодарностью вымолвил Ландберт. — Спасибо тебе, что раскрыл мне глаза и вовремя предостерёг от беды. — Обещаю тебе: как только мы уладим дела со сватовством Ганса-Третьего, я сразу же займусь вопросом усыновления мальчика для Ганса-Старшего.

— Хм, — недовольно проворчал Клаус, выпуская облако горького дыма. — Будет очень хорошо, если ты действительно всё уяснил на этот раз. — Смотри у меня, чтобы стоило твоей бабе пустить слезу, как ты снова обо всем позабудешь.

— Да как же можно, брат! — старик Ландберт густо покраснел от стыда, переминаясь с ноги на ногу.

— И вот еще что, — строго напомнил Клаус. — Тебе нужно как можно скорее пойти к старосте общины и выкупить еще один пустующий участок под усадьбу для Фрица. — Сам знаешь, свободных земель в нашей деревне с каждым годом всё меньше. Есть возможность купить, покупай не раздумывая.

Фриц ведь тоже приходился Клаусу родным племянником и старик не собирался безучастно смотреть, как Гертруда губит парня своей слепой опекой. Вместо того чтобы приучать сына к труду и самостоятельности на собственной земле, она заставляла его сидеть на завалинке и бездельно дожидаться, пока освободится чужой фахверковый дом. Разве это порядок? Эту кривизну нужно было немедленно выпрямить.

— Да-да, всё сделаю, — поспешно закивал Ландберт. В глубине души он подумал: «А ведь и правда, если отселить Фрица прямо сейчас, можно будет выкупить у общины еще один хороший надел под застройку. Внуков в доме подрастает много, так что чем больше усадебных земель будет у нашего рода, тем лучше».

К этому моменту от прежней обиды Ландберта на сурового брата не осталось и следа.

— Брат, — твердо пообещал Ландберт, глядя Клаусу в глаза. — Я вернусь домой сегодня же вечером и объявлю семье о новом разделе.

Трудившиеся на дальнем конце поля племянники и внуки, едва заметив суровую беседу старейшин, старались держаться как можно дальше и усердно делали вид, что полностью поглощены работой. Крутой и бескомпромиссный нрав старого Клауса был известен каждому в округе. Среди всех собравшихся здесь молодых мужчин и парней не было ни одного, кто в свое время не отведал бы его тяжелой дубовой палки за лень или дерзость.

Поэтому все девять работников прекрасно понимали: если к тому моменту, как старик закончит свой разговор, они не успеют полностью расчистить этот пустырь под фундамент, им всем несдобровать. Пощады не будет никому.

Ганс-Младший махал косой, а на душе у него скребли кошки. Его отец, оформляя прошлый раздел имущества, малодушно обошел стороной совет второго дяди и теперь Клаус совершенно справедливо пришел требовать ответа. К тому же Ганс-Младший в глубине души признавал, что их прошлый уговор был глубоко несправедлив по отношению к старшему брату. По законам общины такое попрание прав первенца считалось тяжким грехом, его мать Гертруда долгие годы капля за каплей подтачивала волю отца, пока наконец не лишила Ганса-Старшего его законного права на главенство в роду.

«Но что же мне оставалось делать? — с горечью и тоской думал Ганс-Младший. — Посмотрите на отца: когда-то он начинал хозяйство, имея в своем распоряжении целых пятнадцать утренних волоков заливных лугов и двенадцать волоков пашни. За всю жизнь, не покладая рук и надрывая спину, он сумел прикупить к усадьбе лишь жалкие пять волоков засушливой земли на склонах».

Если бы раздел прошел строго по древнему обычаю, Гансу-Младшему причиталось бы всего по три волока луга и пашни. Сколько бы он ни трудился на таком крошечном клочке земли, ему никогда бы не удалось прокормить и поднять на ноги своих четверых детей.

«Ради будущего моих мальчиков и девочек, — уговаривал себя Ганс-Младший, — я обязан был пойти на это. У меня просто не было другого выхода».

Тут он краем глаза заметил, что второй дядя снова перешел от слов к делу, с размаху припечатал Ландберта чубуком трубки прямо по лбу.

«Эх, остаётся лишь молиться, чтобы дядя Клаус на этот раз ограничился крепкой бранью и парой затрещин, а не взялся за тяжелую дубину, как в тот год, когда старший брат объявлял о помолвке и не погнал отца вдоль всей деревенской улицы», — со страхом подумал Ганс-Младший.

Девять крепких мужчин, вооруженных острыми серпами и косами, работали не покладая рук, и не успело солнце склониться к закату, как вся дикая трава на участке была полностью скошена. Скошенные заросли они аккуратно сгребли в большие стога на краю участка, когда солнце хорошенько просушит бурьян, Марта сможет использовать его как отличный хворост для растопки кухонного очага.

Закончив с травой, мужчины сменили косы на тяжелые железные грабли и принялись яростно перекапывать землю. Вскоре весь пустырь был ровно разровнен. Они тщательно выбирали из земли цепкие сорняковые корни и бросали их в те же кучи, просохнув, они тоже сгорят в печи.

Напоследок мужики еще пару раз прошлись граблями туда-сюда, окончательно выравнивая площадку под будущий фахверк.

Они украдкой покосились на старейшин, но те всё еще неторопливо беседовали у бревна. Ни один из девяти работников не посмел первым бросить инструмент и уйти со двора, хотя вся намеченная работа была выполнена до единого фута. Шутка ли, кто в здравом уме отважится подойти к суровому дяде Клаусу и заявить, что у него закончилось дело и ему больше нечего делать?

Молча переглянувшись, мужчины без лишних слов разделились на две группы: четверо принялись копать глубокую отхожую яму под будущую уборную, а оставшиеся пятеро отправились к обрыву, выкладывать из плоских булыжников удобные ступени, ведущие вниз к пруду. Вода в этом водоеме, конечно, для питья не годилась, но поливать из него огород весной и летом или отмывать испачканные навозные кадушки было очень удобно.

Наконец старейшины закончили свой долгий разговор и не оборачиваясь, направились в сторону деревни. Только тогда мужчины смогли облегченно выдохнуть, распрямить затекшие спины и опустить на землю натруженные руки. Они подхватили свои инструменты и побрели по домам.

По старинному крестьянскому обычаю, раз уж родичи пришли помочь на личное подворье, Ганс-Старший должен был выставить им сытный обед и добрый кувшин пива. Но поскольку на его новом голом участке пока не было ни очага, ни единой миски, парням пришлось разойтись несолоно хлебавши. Ганс лишь мысленно пообещал себе, что обязательно отблагодарит каждого из них в будущем, когда обустроится.

Три брата Хоэндорф возвращались в деревню по одной дороге. Это был первый раз с момента их скандального раздела, когда они оказались втроем, без посторонних глаз. Ганс-Старший от природы был человеком молчаливым и неразговорчивым, словно набравшим в рот воды. Ганс-Младший шел, полностью погруженный в свои невеселые мысли о несправедливости и грядущих переменах. Младший же, Фриц, хоть обычно и отличался веселым, болтливым нравом, сегодня так сильно наломался на расчистке пустыря под бдительным взором дяди Клауса, что у него просто не осталось сил открывать рот. Так они и прошли весь путь до самой усадьбы в полном, угрюмом молчании.

Едва переступив порог родного дома, Ганс-Младший заметил отца, который сидел в парадной горнице и молча растирал в ладонях сухие табачные листья. Парень не стал подходить к нему, а сразу прошмыгнул в ткацкую каморку, где его мать Гертруда усердно крутила веретено.

— Матушка, — негромко, оглядываясь на дверь, позвал Ганс-Младший. — На наш участок сегодня пришел второй дядя Клаус.

Гертруда от неожиданности вздрогнула и веретено в её руках на мгновение замерло.

— А потом, — Ганс-Младший высказал то, что больше всего тревожило его душу, — я своими глазами видел, как он со всей силы стукнул отца чубуком трубки прямо по лбу.

«Этот старый Клаус... — раздраженно подумала Гертруда, кривя губы. — Вечно он сует свой нос в чужие дела, несносный старик». Священники в церкви и те любят повторять, что даже суровый судья не всегда может распутать семейные дрязги, но этот упрямый старик всегда считает себя умнее всех и судит строго по букве древнего закона.

Она подняла голову и постаралась придать своему голосу как можно более беззаботный вид, успокаивая сына: — Пустяки, сынок, не бери в голову. — Твой дядя Клаус только с виду такой грозный да яростный, а на деле он твоему отцу ничего дурного не сделает. — За все эти годы такое случалось уже не раз и не два, переживем и теперь. — К тому же раздельная грамота на имя Ганса-Старшего уже подписана у фогта и скреплена официальной городской печатью, — Гертруда говорила это с такой уверенностью, словно пыталась убедить не столько сына, сколько саму себя. — Каким бы грозным ни был твой дядя Клаус, против воли имперского закона он всё равно ничего сделать не сможет.

К концу фразы в голосе Гертруды проступили отчетливые нотки высокомерия и пренебрежения к деревенским старикам.

Однако сразу после ужина старый Ландберт хмуро приказал собраться в горнице всем своим сыновьям вместе с женами. Ганс-Младший и его мать обменялись быстрыми, тревожными взглядами, оба сразу поняли, что этот сбор созван неспроста и виной всему утренний визит второго дяди.

— Фриц, сынок, — Ландберт тяжело вздохнул, устремив взгляд на младшего сына. — Я принял решение. Я выделяю тебе твою долю, ты тоже отделяешься от нашей усадьбы.

Это короткое заявление громом среди ясного неба поразило всех присутствующих. Никто в здравом уме не мог предположить, что старый Ландберт в течение каких-то трех дней решится дважды раздробить родовое хозяйство.

— С чего бы это вдруг, среди полного благополучия? — первой взяла себя в руки Гертруда. Она ласково, но с явным затаенным раздражением спросила мужа: — Зачем это отселять нашего младшенького Фрица? — Его жена сейчас как раз тяжелая ходит, дитя под сердцем носит, ей покой нужен!

— Мы сначала составим и подпишем у нотариуса раздельную грамоту, а с самим переездом торопиться не станем, — глухо, не терпящим возражений тоном ответил Ландберт. — Земли в общине мало, так что мы первым делом оформим бумаги и выкупим у старосты свободное место под новую усадьбу. — Фахверковый дом можно строить не спеша, постепенно. Как раз пока плотники закончат работу, ребенок подрастет и окрепнет. Самое время будет переезжать в новое гнездо.

— Выкупать новое место под застройку? — Гертруда с недоумением и подозрением уставилась на своего мужа, пытаясь понять, какая муха его укусила.

— Именно так, — твердо подтвердил Ландберт. — Сегодня мой старший брат Клаус ясно дал понять: как только Ганс-Старший достигнет положенного по уставу возраста, наш род официально выберет и передаст ему мальчика на усыновление, чтобы у старшей ветви был законный наследник.

«Клаус... Чтоб тебе пусто было, старый хрыч!» — Гертруда со злости до боли стиснула зубы под своей косынкой. Она прекрасно понимала, что теперь, когда за дело взялся сам Клаус, ей ни за что не удастся сорвать усыновление и оставить старшего пасынка без преемника. Во время прошлого раздела староста Конрад уступал ей во всем, поскольку был моложе её и приходился ей племянником по материнской линии, но теперь, имея за спиной прямое и жесткое указание старого Клауса, староста больше не станет оглядываться на её слезы и капризы. Все её хитрые, вынашиваемые годами планы рухнули в один миг.

Ганс-Старший и его жена Марта одновременно повернулись друг к другу и в глазах обоих вспыхнула неподдельная радость и облегчение. Второй дядя Клаус сдержал слово и заступился за них перед всей общиной! Теперь всё складывалось как нельзя лучше: если Господь смилостивится и пошлет им собственного сына это будет великим счастьем. Но даже если им суждено остаться бездетными, на старости лет они не будут брошены на произвол судьбы, а у их маленькой Ильзы появится названый брат, способный защитить её перед миром.

Ганс-Младший в это время насупился и мрачно уставился в пол. У него самого подрастали сыновья и он вовсе не горел желанием отдавать одного из своих мальчиков в чужую каморку, пусть даже и к родному брату.

Его жена тоже едва сдерживала гнев: мало того, что из-за внезапного дробления земель доля её старшего сына Ганса-Третьего изрядно сократилась, так теперь ей, чего доброго, придется оторвать от сердца и отдать одного из младших сыновей на воспитание деверю!

Молодой Ганс-Третий, напротив, незаметно перевел дух и повеселел: по крайней мере, теперь на его плечи не ложилась тяжкая обязанность досматривать и хоронить бездетного дядю Ганса.

Что же касается самого младшего брата Фрица и его жены, то они с нескрываемой надеждой и нетерпением уставились на мать. Гертруда в свое время твердо пообещала им, что при разделе Фриц получит ни много ни мало, четыре утренних волока заливных лугов и пять волоков отличной пашни.

Раз уж старший пасынок заберет к себе мальчика на усыновление, то Фрицу действительно нужно было как можно скорее обустроить собственное отдельное подворье. Гертруда быстро взвесила всё в уме и согласно кивнула: — Что правда, то правда, усадебную землю лучше выкупить заранее.

Ландберт одобрительно кивнул, в этом вопросе их мысли наконец-то сошлись.

— Да вот только не знаю я, — вкрадчиво спросила Гертруда, — как именно будет составлена эта новая раздельная грамота? Что мы туда впишем?

Ландберту было трудно произнести это вслух. Ведь то, что ему пришлось решить, шло вразрез со всеми их прошлыми ночными уговорами.

Но поскольку он уже дал твердое слово старшему брату, Ландберту оставалось лишь вымолвить: — Земли и серебра Фриц получит ровно столько же, сколько досталось Гансу-Старшему. Всё точь-в-точь: один свободный участок под застройку, два утренних волока заливных лугов, два волока пашни и восемь серебряных талеров из сундука.

«Как же так?!» — Фриц в полном ошеломлении уставился сначала на отца, а затем на мать. Ведь еще позавчера матушка твердо обещала ему, что при разделе ему отпишут целых девять волоков земли!

— Матушка... — Фриц растерянно повернулся к ней, ища защиты и привычного покровительства.

Глядя на этот преданный, умоляющий взгляд своего младшего, любимого сына, Гертруда почувствовала, как её материнское сердце болезненно сжалось.

— Хозяин, — мягко, но с укором заговорила Гертруда. — У Фрица ведь полон дом детей, семья большая подрастает. — Боюсь, на таком крошечном клочке земли им просто не прокормиться, голодать будут.

Ландберт снова заколебался, доля и правда выходила скудной, для большой семьи на такой земле жизнь будет суровой и тесной.

— Отец, — нерешительно подал голос Ганс-Младший. — А что если вдобавок к этому отписать брату Фрицу еще и долю в наших общинных лесных угодьях?

Ганс-Младший понимал, что в нынешнем положении ему самому лучше помалкивать и не высовываться. Но он слишком хорошо знал своего младшего брата: мать так сильно разбаловала Фрица, что на любой тяжелой работе тот всегда искал повод схалтурить и переложить бремя на чужие плечи. Просто раньше впереди них всегда нерушимой стеной стояли старший брат и он сам, поэтому отец до сих пор не замечал лени младшего сына.

Если Фрицу действительно придется вести хозяйство самостоятельно, без чужой помощи, его семье придется несладко. Фриц и вполовину не был таким трудолюбивым и выносливым, как изгнанный Ганс-Старший, да и молодая жена Фрица, изрядно уступала работящей и прижимистой Марте.

И единственное, чем Ганс-Младший мог сейчас помочь брату, не навлекая на себя гнев старейшин, это предложить выделить ему участок леса на склоне. Эти лесные наделы отец выкупил у общины уже после того, как отселил старшего сына. Причем Ландберт тогда взял сразу два участка, явно рассчитывая в будущем наделить и младших сыновей. Что же касается остального имущества — Ганс-Младший, даже при всем желании, не посмел бы просить больше. Второй дядя Клаус зорко следил за каждым их шагом.

То, что отец сегодня так внезапно затеял новый раздел, явно было прямым приказом дяди Клауса. Сейчас во всем их крестьянском роду Клаус обладал самым высоким и непререкаемым авторитетом старейшины. Раз уж он высказал свою волю, оставалось лишь безропотно подчиниться, иначе община быстро призовет их к порядку, и тогда позора не оберешься.

Слова второго сына пришлись Ландберту по душе. Он согласно кивнул: — Что ж, ладно. Добавим к его доле лесной надел. «Если Фриц займется выращиванием того диковинного чеснока, — подумал старик, — то его жизнь на новом месте не будет такой уж беспросветной».

Гертруда же считала, что даже с учетом лесного надела Фрица безбожно обделили. Однако, когда они выставляли за ворота старшего пасынка, тот получил ровно столько же и не проронил ни слова жалобы. И теперь Гертруде нужно было лихорадочно сообразить, какие слова подобрать и как повернуть разговор, чтобы заставить Ландберта изменить свое решение.

Фриц, видя, что мать замолчала, отчаянно занервничал, на кончике его носа от выступившего пота заблестели капли. Он порывался что-то сказать, но от страха и волнения в голове было совершенно пусто и ни одна мало-мальски приличная отговорка не шла на ум.

Пока он беззвучно хватал ртом воздух, его жена не выдержала и громко, навзрыд разрыдалась. Бедная женщина и подумать не могла, что их выставит из родового гнезда собственный отец, да еще и наделит так скудно, наравне с бесправной старшей ветвью! Как ей теперь жить и поднимать детей на этих крошечных полях?

Гертруда наконец подобрала нужные и самые ядовитые слова. Она неторопливо достала платок, демонстративно прижала его к уголкам глаз и разразилась скорбным плачем: — Фриц, сынок мой... Покорись воле отца твоего! — В том, что всё так обернулось, виновата лишь одна твоя несчастная мать! — Видно, доля у меня такая горькая, всю жизнь прожить в этом доме на правах второй жены, мачехи. — Мало того, что я сама перед всеми вечно виновата и спину гну, так теперь из-за меня и вы с Гансом-Младшим перед людьми стали людьми второго сорта! — Нет у твоей матери в этом доме твердого слова, не уважают меня! — Будь я законной хозяйкой с самого начала, имей мой голос хоть какой-то вес, разве посмел бы совет старейшин общины вмешиваться в дела нашей собственной усадьбы и указывать, как нам делить имущество?! — Никчемная я женщина... Сколько бы я ни убивалась, сколько бы ни трудилась ради этого дома, даже если замертво упаду от усталости? всё равно там, на деревенском кладбище, мне придется лежать в ногах у той, первой покойницы, чье призрачное благословение до сих пор душит эту семью. — Мало того, что её выродок теперь заберет себе всё уважение, так я на старости лет даже не смогу спокойно принять почетный сыновний поклон от своих собственных, родных мальчиков! — Фриц, сынок... Раз уж тебе досталась такая никчемная мать, что тебе остается, кроме как безропотно терпеть обиды и несправедливость?!

Гертруда распалялась всё сильнее, слезы лились ручьем, и она принялась в голос оплакивать собственную покойную родительницу: — Матушка моя, родная моя матушка! — Зачем же ты произвела меня на свет, зачем отдала в жены вдовцу на правах второй супруги?! — Разве это жизнь — быть мачехой в чужом доме?! — Тридцать лет я до упаду тащила на себе всё это огромное хозяйство, ухаживала за скотиной, нянчила детей, но мне никогда не переплюнуть те жалкие пять лет, что прожила здесь первая жена! — Матушка, знала бы ты, сколько горьких слез я пролила за эти тридцать лет, сколько попреков и молчаливых обид натерпелась! — Матушка, ты не просто сломала мне всю жизнь, ты ведь и моих двоих сыновей лишила будущего, а несчастным внукам моим теперь и вовсе не выжить на этом свете!

От этого истошного плача матери не только у Фрица, но даже у обычно сдержанного Ганса-Младшего на глаза навернулись искренние слезы. Они слишком хорошо знали горькую правду: в церковных книгах и родовом реестре общины первая жена отца, покойная Марта, навсегда записана как единственная законная супруга. В будущем её похоронят в одной могиле с Ландбертом под большим каменным надгробием, где будут высечены имена всех потомков и её память будут чтить веками. А Гертруда в глазах закона навсегда останется лишь «принятой после вдовства», её скромная могила будет ютиться на отшибе родового участка, а на маленьком надгробии разрешат выбить имена лишь двоих её сыновей, внукам там места не найдется.

Вторая жена, мачеха... Как ни назови эту долю красивыми словами, а в глазах старинных законов общины она мало чем отличалась от простой сожительницы.

Видя горючие слезы Гертруды и плачущих сыновей, Ландберт почувствовал, как его собственное сердце болезненно сжалось от жалости и вины. Возможно, когда-то в ранней молодости он и испытывал нежные чувства к своей первой жене, но ведь именно с Гертрудой они бок о бок делили все горести и радости последние тридцать лет.

Пять лет против тридцати? разумеется, в душе Ландберта чаша весов полностью и безоговорочно склонилась на сторону плачущей Гертруды. Если бы его воля, он без раздумий завещал бы похоронить себя рядом с ней, а про первую жену он уже и вспомнить-то толком не мог, даже лицо её стерлось из памяти за давностью лет.

Все эти грядущие похоронные хлопоты, а главное этот внезапный, навязанный братом раздел имущества, приводили Ландберта в крайнее замешательство и глухую ярость. В порыве этой душевной смуты старик невольно задумался: а с чего, собственно, вообще всё началось? Зачем он вообще ввязался в этот проклятый раздел хозяйства?!

Он принялся лихорадочно вспоминать и вдруг отчетливо воскресил в памяти ночь после праздника Тела Христова, когда их младшая дочь, захватив с собой гостинцы, возвращалась в дом мужа. В ту самую ночь, прямо перед сном, Гертруда внезапно принялась тихо плакать на подушке. Она сокрушалась, что её зять, будучи всего лишь третьим сыном в своей семье, при разделе получил жалкие три волока земли, и их молодая семья выживает только благодаря тому, что их усадьба стоит у оживленного речного причала, где они могут продавать проезжим купцам горячий отвар и дешевую посуду.

«А нашему бедному Фрицу, — сквозь слезы приговаривала тогда Гертруда, — при будущем разделе достанется всего четыре волока пашни. Как они выживут? Какая судьба ждет наших внуков?» Она плакала всё сильнее, уверяя, что от этих мыслей не может сомкнуть глаз. Ей было невыносимо жаль детей. Она сокрушалась, что будь Ганс-Старший её родным сыном, она бы как мать могла заставить его отдать часть своих угодий младшему брату, ведь у старшего всё равно нет детей, семья крошечная, мальчиков-наследников нет. Разве братья не должны помогать друг другу по закону Божьему?

Именно в ту злополучную ночь, как теперь отчетливо вспомнил Ландберт, наслушавшись этих горестных причитаний, он впервые поддался слабости и твердо решил разделить усадьбу, чтобы ублажить жену. Иначе с какой стати он, крепкий еще старик, стал бы на пороге старости добровольно кромсать родовые земли и думать о загробном покое?

И тут, словно удар грома, в голове Ландберта всплыли утренние слова его старшего брата Клауса: «Смотри у меня, чтобы стоило твоей бабе пустить слезу, как ты снова обо всем позабудешь».

Ландберт вдруг с ужасной ясностью осознал: каждый раз, когда в их доме назревало какое-то важное, переломное событие, Гертруда неизменно пускала в ход свои слезы. Двадцать пять лет назад, когда он собирался отдать десятилетнего Ганса-Старшего в церковную школу, Гертруда горько плакала, что они только что выкупили у общины новый кусок пашни, свободных денег в сундуке нет, и платить за обучение значит пустить семью по миру. Двадцать лет назад, когда пришла пора женить старшего Ганса, она со слезами уверяла, будто почтенные сваты отказывают им, потому что боятся отдавать дочерей в дом, где заправляет мачеха, мол, тяжело ей, бедной, нести крест «злой мачехи». Пятнадцать лет назад, когда нужно было во что бы то ни стало обвенчать Ганса-Старшего до того, как заведет семью младший брат, она наспех сосватала ему сироту Марту из глухой горной деревушки, а потом снова заливалась слезами, причитая, что не справилась с делом и сотворила Гансу плохую долю.

Чем больше Ландберт думал об этом, тем сильнее закипала в нем глухая ярость. Внезапно он резко поднялся со скамьи, на этот раз он твердо решил проявить мужской характер и поступить в точности так, как велел его старший брат Клаус. В их округе полно безземельных крестьян и батраков и раз уж все эти люди как-то умудряются выживать и кормить семьи, с какой стати его младший сын Фриц должен загнуться с голоду? К тому же Фрица вовсе не оставляли нищим: отец выделял ему долю строго по обычаю общины, ровно столько, сколько тому полагалось по закону.

Когда они оформляли прошлый раздел, старший сын Ганс, будучи законным первенцем и преемником рода, получил точно такой же скромный надел. Вот уж кому действительно стоило обижаться на вопиющую несправедливость! Но разве Ганс-Старший сказал хоть одно слово против воли отца? Нет, он просто молча подчинился и пошел обустраивать свою жизнь.

Так почему же теперь, когда дело коснулось Фрица, те же самые правила вдруг стали невозможными и невыполнимыми?

В конце концов, вся остальная, еще не разделенная усадебная земля пока остается в руках самого Ландберта. Если в будущем дела у Фрица пойдут совсем скверно и его семья начнет бедствовать, разве он, родной отец, сможет безучастно смотреть, как его собственные внуки пухнут от голода? В крайнем случае, когда придет время, можно будет отписать еще пару утренних волоков пашни напрямую на имя подросших внуков, закон этого не запрещает.

— Завтра, с самого утра, — отрывисто, не глядя на младшего, бросил Ландберт, — мы идем в дом твоего дяди Клауса, чтобы составить и скрепить подписями новую раздельную грамоту. — Такие размеры долей определил сам старейшина нашего рода. — Если у вас двоих есть какие-то возражения или жалобы, выскажете их завтра прямо в лицо твоему дяде!

Бросив эти тяжелые слова, Ландберт достал из сундука три связки медных монет, спрятал их в глубокий карман плаща и решительно направился к выходу, он пошел к старосте общины выкупать новый усадебный участок.

Маленькая Ильза, сидявшая на крыльце, во все уши слушала доносившиеся из парадной горницы крики и брань. Увидев, как её дед с раскрасневшимся от гнева лицом стремительно прошагал мимо ворот, девочка лишь покачала головой. Ей показалось это странным: что еще затеяла выгадать её ворчливая бабушка? Мало того, что устроила в доме истошный плач, так еще и деда умудрилась окончательно довести до белого каления.

Не прошло и четверти часа, как Ганс-Старший со своей женой Мартой вернулись в свою каморку. Ильза услышала, как мать вполголоса, с легкой тревогой спрашивает отца: — Что же сегодня произошло на дальнем поле, Ганс? — С чего бы это второму дяде Клаусу вдруг вздумалось так решительно заступиться за нас перед старостой?

Отец тихо ответил ей: — Дядя Клаус всегда судил по справедливости, крестьянский устав для него закон. — Сегодня они с отцом у пруда добрую половину дня толковали с глазу на глаз. — Да, кстати, мужики сегодня полностью перекопали и разровняли площадку под наш новый огород на склоне. — Завтра с утра сходи туда, нужно засеять землю вдоль береговой кромки. — Это будет наше первое собственное овощное поле.

При упоминании второго дяди Клауса Ильза не смогла сдержать улыбки. Ей уже доводилось видеть этого сурового старика в деле, когда он в ярости начинал размахивать своей тяжелой дубовой палкой, его авторитет и сокрушительная сила были поистине безграничны.

Что касается старосты общины, то повторный визит Ландберта по поводу раздела имущества его ничуть не удивил. Дело в том, что староста сам в последнее время подумывал о том, чтобы поделить хозяйство между своими сыновьями. У него самого подрастали трое парней, да и сам он был уже в преклонных летах. Поэтому староста как раз прикидывал, как бы под шумок этого раздела выкупить у общины еще пару хороших лесных склонов для своей семьи.

С помощью старосты Ландберт очень быстро выбрал подходящее место, просторный пустырь прямо позади нового участка его старшего сына, отделенный от него тремя соседскими дворами. Этот надел точно так же примыкал к небольшому общинному пруду, благодаря чему к законной площади усадьбы можно было совершенно бесплатно прирезать еще добрых три сотки береговой земли.

Выйдя от старосты, Ландберт вспомнил о непрекращающемся домашнем скандале и возвращаться под родную крышу ему не хотелось. Немного подумав, он поудобнее перехватил чубук своей трубки и неторопливым шагом направился к дому старшего брата. Их родители и самый старший брат-патриарх давно упокоились на погосте и теперь Клаус оставался единственным человеком на всем белом свете, кто мог наставить его на ум и рассудить по совести.

Едва дождавшись, пока отец и старший брат скроются за воротами, Фриц тут же бросился к матери, ища у нее привычного спасения и утешения.

— Матушка! — парень упал на колени, отчаянно обхватив руками ноги Гертруды, и взмолился со слезами на глазах: — Умоляю вас, образумьте отца! — Всего четыре волока земли... Господи, да как же мне прокормить жену и детей на таком крошечном наделе?!

— Встань, сынок, — упавшим, лишенным прежних сил голосом ответила Гертруда, бережно поднимая его за плечи. — Выслушай меня внимательно. — Твой дядя Клаус на этот раз встал насмерть, его не переупрямить, — с трудом выдавливая слова, продолжала мать. — Посему тебе придется для начала согласиться на эти четыре волока. — И забрать тот лесной участок, что дает отец. — Четыре волока пашни это, конечно, мало, спору нет, но ведь на лесной просеке можно посадить тот диковинный чеснок, о котором все говорят.

При упоминании лесного участка Фриц расплакался еще пуще, чувствуя себя окончательно ущемленным: — Матушка, да вы просто не знаете! Тот лесной надел, что сует мне отец, совсем не похож на хорошие участки, которые выделяет община. — Лес, который мне отписали, сплошь зарос диким колючим барбарисом и колючками, там же буквально ступить негде, живого места нет! — И как мне, по-вашему, прикажете там расчищать землю под чеснок? — К тому же сегодня Ганс-Старший во всеуслышание заявил отцу, будто собирается собирать эти дикие колючки и продавать их городским купцам за звонкую монету. — Так что еще большой вопрос, удастся ли мне вообще вырастить там хоть один корешок!

Продавать колючки купцам? Гертруда на мгновение задумалась, спрятав удивление глубоко в душе, но вслух поспешила успокоить сына: — Но ведь у нас есть еще и тот лесной надел, который нам выделила сама община, верно? — До меня дошли слухи, будто с того участка Ганс-Старший умудрился собрать добрых шестьсот фунтов отличного чеснока. Даже если продавать его купцам по самой скромной цене, скажем, по десять медных за фунт, за весь урожай можно выручить целых шесть серебряных солидов! А это, между прочим, равняется годовому доходу с четырех волоков отличных заливных лугов. — Твой лесной надел ничем не хуже того, что достался Гансу. Если не лениться и хорошенько взяться за дело, голодать твоя семья точно не будет. — Из двух лесных участков, что есть у нас, я заставлю отца отдать тебе самый большой. — Там добрых восемь волоков леса. Тебе достаточно будет расчистить от колючек хотя бы половину, и вы уже заживете в полном достатке. — К тому же, сынок, я отдам тебе большую часть своего личного золота и сбережений, которые скопила за эти годы втайне от отца.

Потратив немало сил и слов, Гертруда наконец сумела убедить Фрица смириться и подписать документы о разделе. Да и отступить они не могли: если бы упрямый дядя Клаус действительно созвал совет старейшин, вынес из часовни родовые святыни и переделил всё имущество властью общины от имени покойных предков, им пришлось бы подчиниться без всяких условий. Но тогда случилась бы настоящая беда, у Ганса-Младшего тоже отобрали бы излишки, оставив ему лишь законные три волока луга и четыре волока пашни.

А теперь, пока старик Клаус не стал ворошить старые грехи и поднимать прежние раздельные грамоты, все избыточные земли оставались в полной собственности Ганса-Младшего. Ну а раз Ганс-Младший остался при богатом хозяйстве, неужели он, родной брат, бросит Фрица в нужде и не поможет ему в трудную минуту?

На следующий день Фриц, хоть всё еще ходил хмурый и обиженный на весь свет, всё же без лишних споров подписал новую раздельную грамоту в доме своего дяди. День спустя, когда они с отцом по уговору пришли к площади, чтобы сесть в телегу старосты и отправиться в город к нотариусу, Фриц увидел, что там их уже дожидаются дядя Клаус и двое его взрослых сыновей Томас и Стефан. В душе парня еще кипела злоба, но перед лицом суровых кузенов он не посмел дерзить, подошел и послушно, склонив голову, поприветствовал старейшин.

Клаус внимательно оглядел Фрица и убедившись, что тот ведет себя смирно и уважительно, как и подобает доброму родственнику, удовлетворенно кивнул и повернулся к Ландберту.

— Брат, — неторопливо заговорил Клаус, поправляя упряжь на волах. — Я тут поразмыслил над теми лесными участками на дальнем склоне, о которых ты мне вчера рассказывал. Хоть они и не такие обширные, я решил выкупить у нотариуса землю прямо по соседству с твоими наделами. — Если этот дикий барбарис и чеснок действительно приносят такой сказочный доход, как говорят, то во время сбора урожая нам придется выставлять туда вооруженные караулы из наших парней. — Иначе, какой бы большой ни была твоя земля, лихие люди быстро растащат всё добро под покровом ночи, а нам останутся лишь пустые просеки да горькие обиды.

Ландберт от этих слов лишь добродушно усмехнулся: — Что ж, дело хорошее, брат. Главное, чтоб ты потом не жалел, что твой участок вышел чуть меньше нашего.

У Фрица при этих словах в голове завертелись воспоминания о лесных склонах, окружавших их деревню. Он принялся мысленно перебирать участки и вдруг понял, что из всех выделенных наделов тот, что достался ему, действительно был самым большим и просторным во всем округе. От этой мысли его уязвленное за эти два дня самолюбие наконец получило каплю утешения.

Когда их телега прибыла к зданию городского суда, Фриц увидел, что у крыльца из другого воза как раз высаживается староста общины вместе со своими младшими братьями и племянниками. Стало окончательно ясно: семья старосты тоже приехала выкупать лесные угодья у имперской казны, причем замахивались они на весьма солидный кусок горы.

«Похоже, — подумал Фриц, оглядывая толпящихся у канцелярии односельчан, — пройдет совсем немного времени и все дикие склоны вокруг нашей деревни будут полностью раскуплены и обретут своих законных хозяев».

Оформление документов прошло на удивление гладко и быстро. Имперский писец внес записи в реестр и скрепил грамоты сургучными печатями. В тот самый миг, когда Фриц принял из рук чиновника тяжелую пергаментную бумагу на право владения собственной усадьбой, в его груди внезапно родилось доселе незнакомое, пьянящее чувство гордости. Отныне он больше не был послушным маменькиным сынком, он стал полноправным хозяином, главой собственного дома, призванным самостоятельно держать ответ перед Богом и людьми.

Пока младший брат был полностью поглощен хлопотами, связанными с неожиданным разделом и поездкой к нотариусу, Ганс-Старший тоже не терял времени даром. Первым делом он отправился на каменоломню за дальним холмом, где выбрал прочные гранитные столбы для обозначения границ своих новых полей и договорился с каменотесами о времени, когда можно будет забрать заказ. Вернувшись на свой участок, Ганс, не заходя в дом, крепко перехватил топорище тяжелого тесака и принялся яростно прорубать просеку вглубь своего лесного надела — дикий колючий барбарис разросся там настолько густо, что без острого топора сквозь эти заросли невозможно было сделать и пары шагов.

Марта и маленькая Ильза шли следом за Гансом-Старшим, аккуратно обрывая с веток спелые ягоды дикого барбариса. Хотя кустарник только-только начинал плодоносить, на солнечных, защищенных от ветра склонах холма уже можно было отыскать первые созревшие грозди. Оказалось, что прилежным трудом втроем за один только день можно собрать добрых двадцати фунтов спелых ягод.

Свежий сбор, разумеется, требовал немедленной переработки, иначе нежные ягоды могли пустить сок и заплесневеть.

Сразу после ужина старый Ландберт, вопреки своему обыкновению, сам заглянул в летнюю кухню. Он молча наблюдал, как его старший сын и невестка тщательно прибирают очаг, устанавливают на большую чугунную кадушку деревянные решетчатые короба для пропаривания и разводят сильный огонь, чтобы довести воду до кипения. Как только повалил густой пар, они аккуратно высыпали ягоды на решетку.

— Следите за пламенем, — строго наставлял их Ландберт, попыхивая трубкой. — Ягода эта мелкая, нежная, её нельзя держать на пару столько же, сколько вы держите крупные садовые сливы или сушеные плоды.

Маленькая Ильза, конечно, знала из своего тайного опыта, что ягоды нужно пропаривать ровно пять минут. Вот только в этом суровом мире ни у кого не было карманных часов, а время крестьяне мерили весьма приблизительно: ночью ориентировались на редкие удары колотушки ночного сторожа, а днем и вовсе на глаз. Никакого точного счета минутам здесь не вели. Обычные люди, договариваясь о встрече или деле, выражались просто: «пока длится сытный обед» или «пока курится трубка доброго табака». Все эти мерки давали погрешность никак не меньше пяти, а то и десяти минут. Поэтому девочка при всем желании не могла объяснить родителям, что такое «пять минут». Ей оставалось лишь молча наблюдать, как отец и мать доходят до всего своим умом, методом проб и ошибок.

К счастью, хозяева оказались сметливыми: всего с третьей попытки они сумели подобрать идеальное время и из короба пошла безупречно пропаренная, целая ягода.

Горячий барбарис аккуратно пересыпали на широкие плетеные сита, чтобы дать стечь лишней воде и подсушить его в прохладной тени. На этом вечерние труды были успешно завершены.

С самого утра, едва над холмами поднялось яркое солнце, Марта вынесла плетеные сита во двор и расставила их на деревянных козлах под жаркие лучи. После этого Ганс-Старший, жена и дочка снова отправились в путь к лесному наделу.

Еще вчера на самой середине лесистого склона Фриц заприметил несколько поваленных молодых сосен. Сегодня братья решили срубить их и пустить на дело, для строительства временных навесов на новом подворье эти бревна подходили как нельзя лучше.

Вооружившись лишь тяжелым плотницким топором, острой пилой и железным молотом, Ганс-Старший всего за три дня сумел поставить на участке первый крепкий крытый навес.

Марта тем временем бережно связала в плотные пучки сухую дикую траву, оставшуюся от расчистки пустыря и аккуратно сложила этот фураж под навес. Теперь, даже если зарядят проливные осенние дожди, у них всегда под рукой будет сухой хворост для растопки домашнего очага.

Тонкие сосновые ветви, оставшиеся после обрубки бревен, тоже притащили на усадьбу и разложили сушиться на солнце. Это были настоящие ценные дрова, они давали ровный, долгий жар и прогорали куда медленнее, чем обычная сухая трава.

Прошло еще три дня, и Ганс-Старший закончил возведение второго деревянного навеса.

За эти шесть дней первая партия барбариса на ситах полностью просохла, превратившись в сморщенные, ароматные сухие ягоды. Этим же утром Ганс-Старший отложил в сторону камни, из которых собирался складывать кухонный очаг, подхватил тяжелый кожаный мешок с сушеным товаром и поспешил по дороге, ведущей в вольный город.

В этот день в доме старого Ландберта всё валилось из рук, работа шла кое-как, и каждый член семьи то и дело отвлекался, погруженный в собственные мысли. За прошедшие дни общими усилиями они успели собрать на дальних склонах без малого семьсот-восемьсот фунтов свежих ягод. Одна только Гертруда, не зная усталости, ухитрялась собирать по пятьдесят фунтов за смену. Жена Ганса-Младшего отправив старших детей на луг заготавливать свиной корм, сама вооружилась корзиной и пошла вслед за мужем в лес, их дневной сбор составлял не менее сорока фунтов. Молодая невестка из-за беременности не могла карабкаться по кручам, поэтому вместо нее в чащу отправился старший сын Ганса-Младшего вместе со своим дядей Фрицем. Вдвоем они приносили из лесу по двадцать-тридцать фунтов ягод ежедневно. Так, капля за каплей, за шесть дней у них и скопилась эта огромная гора барбариса.

Ради этой ягоды семье пришлось изрядно раскошелиться: они выкупили у деревенских ремесленников больше сотни плетеных сит и сколотили несколько длинных деревянных стеллажей для сушки, потратив на всё про всё больше двух серебряных талеров из семейного сундука.

Обычно дорога до рыночной площади вольного города и обратно занимала у доброго ходока не больше двух часов. Старый Ландберт, задумчиво попыхивая трубкой, присел на завалинке и принялся прикидывать в уме: сегодня Ганс-Старший понес на пробу чуть больше четырех фунтов сушеной ягоды. Ну, пусть на торговлю и разговоры с купцами у него уйдет еще часок. Стало быть, как ни крути, к полудню он уже должен вернуться в деревню.

Старик поднял глаза и заметил, что двое его младших сыновей всё еще топчутся у амбара и не думают уходить. Он тут же прикрикнул на них в сердцах: — Чего столбами застыли? Почему еще не в поле, бездельники?!

Ганс-Младший и Фриц, нехотя переглянувшись, неторопливо подхватили свои тесаки для расчистки леса и побрели за ворота. Все эти дни они были заняты тяжелым трудом, прорубали и расчищали удобную тропу, ведущую от деревни к вершине лесного холма, так что у них даже не оставалось времени, чтобы зайти на новое подворье старшего брата и помочь ему со строительством.

Марта сегодня тоже не пошла в чащу за ягодами. Мужа дома не было, прорубать просеку сквозь колючие заросли было некому, а весь барбарис вдоль уже готовых троп они подчистую обобрали еще вчера вечером.

Вместе с дочкой Марта отправилась на свой новый участок. Вчера перед сном Ганс обмолвился, что собирается привезти из города кое-какую утварь, так что ей нужно было хорошенько прибрать и обустроить оба свежих навеса, чтобы было куда составить добро.

К полудню Ганс-Старший в деревне так и не появился, зато со двора Клауса прибежал молодой племянник Кристиан. Увидев его, Ландберт издалека махнул рукой и прокричал: — Крис, малый! Передай своему деду, что Ганса пока нет. Как только он воротится из города, я тут же отправлю к вам Ганса-Третьего с доброй вестью!

Парень кивнул, раз уж дяди Ганса действительно еще нет дома, то и ждать нечего. Он коротко попрощался и бегом припустил обратно: его дед, старый Клаус, сидел на крыльце и с нетерпением ждал известий о цене на лесной товар.

Когда солнце начало клониться к закату и тени от фахверковых крыш удлинились, Ландберт окончательно потерял покой. Он не выдержал, поднялся со скамьи и позвал своего старшего внука: — Ганс-Третий, малый! Беги-ка ты к деревенской заставе, посмотри на дорогу. — Как увидишь своего дядю, сразу беги назад и доложи мне!

Мальчишка послушно припустил к околице. Но стоило ему добежать до первых придорожных кустов, как он увидел своего дядю Ганса-Старшего, который с важным видом восседал на облучке наемной телеги, запряженной парой дюжих волов.

— Дядя Ганс! — радостно закричал мальчик, бросаясь навстречу.

Увидев, что племянник весь взмок от бега, Ганс-Старший понял, что домашние уже извелись от ожидания. Он запустил руку под плащ, нащупал у пояса тугой полотняный мешочек и протянул его парню: — На, держи, малый. Беги скорее к деду и отдай ему это. А я пока отвезу телегу на свое подворье, нужно сгрузить кое-какие вещи. — Как управлюсь, сразу приду в большую горницу.

Ганс-Третий принял и его пальцы тут же ощутили сквозь грубую ткань тяжелые, твердые кругляши монет. Серебро! Мальчик мгновенно сжал кулак, крепко затянул шнурок и украдкой заглянул в телегу. На телеге рядами стояли новые дубовые кадушки, глиняные кувшины для масла и прочая домашняя утварь. Он кивнул: — Хорошо, дядя, я побежал! Дед с бабушкой уже все глаза проглядели.

Мальчик на одном дыхании долетел до родного крыльца и с порога протянул добычу деду: — Дедушка! Дядя Ганс вернулся из города! — Вот, велел вам передать.

— А сам-то он где? — Ландберт завертел головой, пытаясь разглядеть сына за спиной внука.

— Дядя на воловьей телеге поехал прямо к своему новому участку, — ответил Ганс-Третий, переводя дух. — Он там купил кучу всякого добра для дома, сказал, как расставит всё под навесами, сразу придет к нам.

Услышав это, Ландберт нетерпеливо развязал тесемки полотняного мешочка и высыпал монеты на дубовый стол. На свет показались новенькие медные и серебряные монеты, всего двести семьдесят грошей!

За какие-то четыре с половиной фунта сушеной лесной травы купцы отвалили целых двести семьдесят монет... Стало быть, фунт этой сушеной колючки идет по шестьдесят грошей?! Закончив этот нехитрый подсчет, Ландберт в полном изумлении округлил глаза и во весь голос закричал на весь дом: — Ганс-Третий! Быстро беги в дом к своему второму деду Клаусу и старосте! — Так им и передай: шестьдесят грошей за один фунт!

В этот момент в горнице воцарилась мертвая тишина. Пока Ландберт дрожащими пальцами пересчитывал монеты, Гертруда, Ганс-Младший, Фриц и их жены вместе со старшими детьми замерли вокруг стола, не отводя глаз от блестящих кругляшей. Ганс-Младший и Фриц, обладавшие природной крестьянской сметкой, одновременно с отцом вывели в уме среднюю цену и когда старик вслух подтвердил их догадку, у обоих мужчин от избытка чувств подкосились ноги, а к горлу подступили слезы.

Шестьдесят медяков за фунт! Да ведь за такие деньги в вольном городе продают фунт отборного чесаного хлопка, который везут из заморских земель! Но сколько труда нужно положить на этот хлопок? Посадить, вырастить, уберечь от заморозков, собрать, высушить... А уж как начнешь вручную выбирать из него цепкие семена, так белый свет не мил станет, проклянешь всё на свете. А эту лесную ягоду один взрослый работник может без всякого труда собрать по сорок фунтов за один день! Из сорока фунтов свежего сбора после сушки выходит добрых десять фунтов чистого товара, а это шестьсот медяков чистого заработка! За один-единственный день!

Пресвятая Дева, шестьсот медяков в день...

Их род, их скромная крестьянская семья стояла на пороге сказочного, немыслимого богатства.

Когда Ганс-Третий вернулся в горницу, вслед за ним в дом вошли суровый старик Клаус и сам староста общины Конрад. Ганс-Младший и Фриц тут же вскочили со своих мест, с почтением уступая старшим лучшие скамьи у очага.

Гертруда тоже поднялась со своего места. Поприветствовав Клауса и старосту приличествующими случаю поклонами и дежурными расспросами о здоровье, она сделала знак невесткам и детям. Женщины подхватили на руки притихших малышей и поспешно вышли из парадной горницы, теперь здесь заправляли мужчины общины и бабам тут больше не было места.

Даже будучи выставленной мужчинами за порог, Гертруда сияла от нескрываемой радости. Это ликующее чувство в её груди сейчас полностью затмило прежнее недовольство тем, что упрямый деверь Клаус заставил Ландберта до срока отселить и наделить землей их младшего любимчика Фрица.

Едва переступив порог парадной горницы, Гертруда тоном полноправной хозяйки принялась раздавать приказы: — Невестка, ну-ка ступай поживее, задай корм свиньям. А ты, Хильда давай за мной, поможешь у очага, состряпаем ужин. — Сегодня твой дядя Клаус и сам староста общины точно останутся у нас на вечернюю трапезу.

Достав из кармана тяжелую связку ключей, Гертруда со скрипом отперла двери кладовой, вооружилась длинным деревянным шестом и ловко подцепила со стропил заднего ряда большой, лоснящийся окорок копченого сала.

В доме Ландберта по заведенному обычаю кололи всего одного кабана в год. С одной туши чистого мяса и сала выходило немногим больше ста фунтов. Если отнять то, что без остатка съедалось во время долгих рождественских пиров, на весенне-летний приварок оставалось от силы фунтов девяносто. Эти девяносто фунтов рачительная хозяйка резала на аккуратные куски, примерно по три фунта каждый, затем хорошенько коптила в дыму и подвешивала к потолочным балкам, всего выходило около тридцати таких брусков.

Тридцать кусков копченого сала на первый взгляд, приличное припасение, но ведь за год случалось три больших церковных праздника: Духов день, праздник Успения и день Святого Николая. На каждый из них Ландберт лично отправлял богатые гостинцы в дом своих дядьев по матери, Гертруда собирала узлы для своей родни, да еще и тесть с тещей младших сыновей ждали уважения, на одни только праздничные подношения безвозвратно уходило двенадцать кусков. Добавь сюда весеннюю вспашку и осеннюю жатву, когда батраков и домашних нужно было кормить досыта, вот еще десять брусков как не бывало. Вот и выходило, что для повседневного стола на весь год оставалось от силы восемь кусков сала, да и те нужно было беречь на случай приезда нежданных благородных гостей или дорожных чиновников.

Именно поэтому поступок Гертруды, которая легкой рукой сняла с крюка целый огромный брусок отборного копченого сала ради обычного ужина, можно было назвать делом невиданным и почти исключительным.

Телега, запряженная волами, остановилась у края нового участка Ганса-Старшего. Марта, завидев мужа издалека, радостно всплеснула руками и поспешила навстречу, готовая помочь с разгрузкой тяжелого добра.

Новые ведра для чистой воды, дубовые кадушки для помоев, целая стопка из четырех крепких деревянных ведер стояла в кузове, а из самого верхнего торчали рукояти свежезаточенных тесаков, серпов, острой пилы и плотницкого топора. Маленькая Ильза застыла чуть поодаль, во все глаза рассматривая богатство, которое отец бережно спускал на землю. Тут были и широкие деревянные лохани для стирки и малые миски для умывания, еще одна стопка из четырех кадок, бережно переложенных сухой овсяной соломой, чтобы не побились укутанные в нее грубые фаянсовые плошки и деревянные ложки. Следом отец снял две тяжелые чугунные сковороды шириной в полтора локтя каждая; они лежали вверх дном, укрывая собой поварские ножи, железные лопатки, а также тугой сверток со свиным жиром и два мешочка с солью и сахаром. На самом дне телеги громоздились новые решетчатые короба для пропаривания, сита и плетеные лотки разных размеров. Сит было невероятно много, никак не меньше двух десятков! Увидев это обилие, Ильза сразу поняла: отец выгодно продал первую партию лесных ягод и в кармане у него наконец зазвенели заработанные деньги.

Ганс-Старший сгрузил последнюю утварь, чинно поблагодарил наемного возницу и не теряя ни минуты, поспешил обратно в деревню, оставив жену и дочку неторопливо разбирать и раскладывать покупки под навесом.

Ильза подошла к мешочку со свиным жиром и не отводя глаз от белого ароматного бруска, с любопытством спросила мать: — Матушка, а с этим жиром мы что делать станем?

Марта ласково улыбнулась, вытирая руки о передник: — Этим жиром, дочка, мы первым делом смажем наши новые сковороды и котлы. — Старые люди не зря говорят: «Коль в новом очаге жир шкворчит, так и дом сыт стоит».

Ильза перевела взгляд на недостроенную каменную печь, которую отец успел сложить лишь наполовину и с сомнением покачала головой: — Но ведь печь еще не готова, разве на ней можно сейчас готовить?

— На этой печи пока нельзя, — согласилась Марта, — но мы сейчас у двора управимся по-другому. Женщина ловко подхватила три больших плоских валуна, составила их вместе в виде треугольника прямо на утрамбованной земле, установила сверху новую чугунную сковороду, а снизу подложила сухой хворост, вот и готов простой походный очаг.

Марта взяла пучок чистой сухой соломы, до блеска протерла новую сковороду изнутри и снаружи, ополоснула её ключевой водой и насухо вытерла чистой холстиной. Затем она отрезала щедрый шматок свиного жира, густо смазала им чугунное дно и развела под камнями огонь, подпалив солому.

Спустя мгновение по двору разнеслось веселое, громкое шкворчание, жир коснулся раскаленного чугуна и над подворьем поплыл такой густой, умопомрачительный аромат жареного мяса, что у маленькой Ильзы сразу потекли слюнки.

Это было настоящее чудо. Девочка, не мигая, завороженно смотрела, как на сковороде бруски жира покрываются золотистыми пузырьками. Пузыри с треском лопались, сталкивались друг с другом, превращаясь в прозрачное кипящее масло, которое весело бурлило и подталкивало новые кусочки, заставляя их румяниться еще сильнее.

Глядя на то, как мясные кусочки на сковороде становятся всё меньше и приобретают красивый янтарный оттенок, Ильза с надеждой спросила: — Матушка, а эти зажаристые шкварки... их ведь можно будет съесть?

В главном доме Ландберта тоже, бывало, топили свиной жир, но хрустящие шкварки там всегда до последнего кусочка отдавали только любимым внукам мужского пола. А поскольку мать Ильзы никогда не допускали к управлению большой кухней, маленькая девочка росла, почти не зная вкуса настоящего мяса и знатно по нему изголодалась.

Сердце Марты болезненно сжалось от этих слов дочери. Ей стало невыносимо горько за прежние обиды, но, вспомнив, что отныне она сама полновластная хозяйка на своей кухне и больше никто не посмеет обделять её ребенка, она уверенно произнесла: — Конечно можно, доченька. Подожди только немного, пусть они остынут прямо со сковороды, и тогда отведаешь.

В их краях каждая крестьянка знала, что при топке жира нужно обязательно добавлять соль, в жаркие летние месяцы соленое сало хранится куда дольше и не горкнет. Ильза заметила, что мать в суматохе забыла про соль и вспомнив, как едкие тетки вечно попрекали Марту её якобы неумелой стряпней, поспешила подсказать: — Матушка, порежь туда немного соли. — Так шкварки выйдут куда сытнее и не будут казаться слишком приторными.

Марта знала, что у её маленькой дочки в голове вечно роятся самые причудливые и необычные мысли, ну кто же сыплет соль прямо в кипящий жир? Но она так сильно любила Ильзу, что решила не спорить. В конце концов, когда на этом жире станут тушить лесные коренья или овощи, соль всё равно придется добавлять, так что какая разница, когда её положить раньше или позже? И женщина послушно бросила в котел щепоть крупной серой соли.

Когда обе сковороды были хорошенько прокалены и чистый жир был слит в глиняный кувшин, Марта зачерпнула большую деревянную ложку золотистых, слегка остывших шкварок и протянула её изнывающей от нетерпения дочке, не забыв строго настрого наказать: — Держи ложку крепче, малая, не пролей. — Коль уронишь на землю всё добро пропадет, погоришь. — Да и как пойдем вечером в большую деревню, не забудь прихватить оттуда свою личную деревянную миску, поняла?

— Угу, угу! — Ильза, у которой рот уже был до отказа набит хрустящими, солоноватыми шкварками, даже не нашла сил ответить матери и лишь отчаянно закивала головой от блаженства.

Марта, глядя на то, с каким аппетитом дочка уплетает угощение, сама не удержалась, подцепила пальцами одну шкварку и отправила её в рот. Прожевав, она удивленно причмокнула, эти подсоленные шкварки действительно оказались куда вкуснее и ароматнее тех, что ей доводилось пробовать прежде. Впрочем, Марта ела шкварки лишь раз в жизни, когда только вошла молодой невестой в дом Ландберта, а за последние десять лет ей не доставалось и крошки.

Тем временем в большой горнице старого дома едва успел Ганс-Старший переступить порог, как Ландберт в крайнем нетерпении подался вперед и засыпал его вопросами: — Ганс! Сын мой, скажи ради всего святого, неужели за этот сушеный барбарис купцы в городе и правда дают по шестьдесят грошей за фунт?! — В какую лавку ты ходил, кому продал товар? — И много ли они готовы взять в следующий раз?!

Пока Ганса не было дома, старый Клаус, Ландберт и староста Конрад успели обсудить всё дело между собой и сошлись на том, что эти три вопроса самые важные для их общины.

Ганс-Старший степенно поклонился старшим и спокойно ответил: — Перво-наперво, отцы, я направился к лавке колониальных товаров. Но тамошний купец согласился забрать наш сбор лишь по двадцать грошей за один фунт. — Я прикинул в уме, что собирать эти ягоды среди диких колючек труд куда более тяжкий, чем трясти садовые сливы и продавать их за такую бесценок, значит сработать себе в убыток. Поэтому я развернулся и пошел прямиком к городской аптеке, решил попытать счастья у лекаря, спросить, не надобен ли ему такой товар. — И что бы вы думали? Старый аптекарь, едва взглянув на ягоды, прямо так и заявил, что в его ученых книгах по врачеванию эта колючка зовется священным целебным барбарисом. — Потом он принялся читать мне вслух какие-то длинные латинские свитки из своего шкафа, да только я в той грамоте ничего не смыслю, не запомнил. — Одно лишь твердо усвоил из его слов: ягода эта дивно просветляет взор, возвращает крепость уставшему телу, продлевает земные лета, а главное укрепляет мужское семя и возвращает былую силу за ужином.

В горнице сидели взрослые мужчины, а Клаус, Ландберт и староста Конрад были уже и вовсе в преклонных летах. Едва услышав о том, что дикая лесная ягода способна возвращать былую мужскую силу и укреплять здоровье стареющих мужей, они понимающе переглянулись и с их сердец словно камень свалился. С таким чудесным свойством за сбыт товара можно было совершенно не опасаться, господа в вольном городе расхватают его в один миг.

— Ну а после, — продолжал Ганс-Старший, — аптекарь твердо пообещал, что если мы и впредь будем привозить ему точно такую же чистую, хорошо пропаренную и высушенную ягоду, он без лишних разговоров станет платить по шестьдесят грошей за каждый фунт. — Даже если, ну, то есть если пойдет товар похуже или помельче, он всё равно заберет его, только с небольшой скидкой против прежней цены. — Еще лекарь сказывал, что этот барбарис не только для горьких микстур хорош, городские богатеи охотно покупают его, чтобы просто заваривать с утренним взваром или добавлять в сладкую овсяную кашу для бодрости. — Однако аптекарь строго-настрого предупредил: хоть ягода эта и дивно хороша для здоровья, много её есть за раз ни в коем случае нельзя. — Ганс-Старший, будучи взрослым мужиком, прекрасно понял намек лекаря, а потому посчитал нужным предостеречь и домашних: — В день взрослому человеку дозволено принимать не больше трех золотников сухой ягоды. — Коль переборщить с лечением, организму выйдет только вред, кровь в голову ударит.

Убедившись, что сушеные лесные ягоды отныне не просто сорняк, а драгоценный целебный барбарис, за который городские купцы готовы платить чистым серебром, старый Клаус и староста Конрад не пожелали оставаться в доме брата ни единой лишней минуты. Они дружно поднялись со скамей и поспешили к своим подворьям, им нужно было немедленно собрать своих сыновей, внуков и всю ближнюю родню, чтобы заставить их до захода солнца выйти на дальние склоны холма на заготовку ягод.

Старый Ландберт тоже не удержался и сходил на задний двор, чтобы лично осмотреть разложенные на подворье Фрица плетеные сита. Прикинув всё в уме, он подвел итог: если из этих восьмисот фунтов свежих ягод после просушки выйдет хотя бы две сотни фунтов чистого лекарственного барбариса, то за них можно будет выручить целых двенадцать серебряных солидов! А ведь за несколько дней такого непыльного труда они получат сумму, которая прежде равнялась доходу всей их усадьбы за большую половину года.

Этот лесной надел, который они совсем недавно выкупили у общины, воистину оказался бесценным сокровищем.

«Жаль только, что законы общины не дозволяют скупать лесные склоны без счета», — с легкой грустью подумал Ландберт и невольно вздохнул. Будь иначе, он непременно выкупил бы по доброму лесному участку для каждого из своих подрастающих внуков, и какая бы тогда славная жизнь у них началась!

Из-за охватившей всех радости Гертруда во время ужина решилась на неслыханную щедрость и велела подать к столу тот самый праздничный кусок копченого сала, что берегли для благородных гостей. Отрез вышел настолько большим и сытным, что даже маленькой Ильзе на этот раз по справедливости досталось целых три жирных ломтя.

И правда, лакомясь уже второй раз за день вкусно пахнущим мясом, Ильза с полным удовлетворением подумала: «В какие бы земли тебя ни забросила судьба, закон везде один, коль у тебя в кармане звенит монета, ты всегда будешь сыт и сможешь есть мясо вдоволь».

Дорогие читатели!Если вам понравилась глава, не забудьте поставитьлайк (большой палец вверх)иподписаться на профиль автора, чтобы первыми узнавать о выходе продолжения и новинках.

Кстати, в моём профиле вас ждут и другие законченные романы и циклы. Заглядывайте на страницу автора — там есть что почитать! Спасибо за вашу поддержку! Ваша активность очень помогает книге расти.

Рано утром Марта вышла во двор и увидев, что Ганс-Старший снова принялся за плотницкое дело и ставит еще один соломенный навес, искренне удивилась: — Ганс, но ведь мы еще вчера уговорились, что двух навесов нам пока хватит с головой? — Зачем же ты взялся рубить третий?

Ганс-Старший, не прерывая работы, обернулся к жене: — Этот навес я ставлю для того, чтобы нам самим было где главу приклонить. — Переселяться нам пора, жена.

— Переселяться насовсем?! — Марта от неожиданности даже всплеснула руками.

— Да, — спокойно ответил муж, вбивая обухом топора очередной колышек. — Теперь, когда все проведали, какие барыши приносит сушеный барбарис, в большом доме никто без дела сидеть не станет, все до единого кинутся в чащу за ягодой. — А раз сборов будет много, то и у кухонного очага начнется теснота, бабы станут толкаться локтями и спорить, чья очередь парить ягоду в коробах.

Ганс не стал говорить жене всю горькую правду: на их старой кухне был всего один очаг с двумя чугунными котлами и Ганс-Младший с Фрицем наверняка заберут их для нужд своих семей, как раз по котлу на каждого брата. И Марта со своей кротостью никогда не сможет отстоять свое право перед крикливыми невестками.

Поэтому Ганс-Старший лишь мягко добавил: — Мы ведь теперь отдельное подворье, грамота подписана. И если мы продолжим и дальше теснить братьев у домашнего очага и спорить из-за места, это будет не по-соседски и не по-божески. — Будет лучше, если мы поскорее перевезем пожитки на свой участок.

Марта выслушала мужа и признала его правоту, однако, бросив взгляд на пустырь, где их будущий фахверковый дом стоял заложенный лишь до уровня нижних венцов, она снова закручинилась: — Да как же мы переедем, Ганс? Сейчас вся деревня ушла в лес за ягодой и нанимать плотников или просить соседей помочь со строительством теперь некого, никто работу не бросит. — Это так, — со вздохом согласился Ганс-Старший. — Придется нам пока пожить под этим соломенным навесом, обустроимся как-нибудь на первое время, а там видно будет.

Целебный барбарис на склонах холмов обещал плодоносить вплоть до первых октябрьских заморозков, так что до самой глубокой осени ни у кого из сородичей свободного времени точно не предвиделось.

Да что там говорить о дальних родственниках, если даже сама Марта не могла спокойно сидеть сложа руки, пока другие зарабатывали звонкую монету. Видя, что муж твердо решил закончить навес, она оставила маленькую Ильзу приглядывать за вещами на участке, подхватила плетеную корзину и сама поспешила на лесной склон собирать ягоды.

Ильза молча провожала взглядом мать, пока та не скрылась за первыми деревьями, а затем повернулась и посмотрела на отца. Ганс-Старший, весь покрытый потом и пылью, тяжело дышал, вбивая тяжелые сваи и натягивая соломенную кровлю, и девочке стало искренне жаль его.

Ильза знала, что её отец человек редкой доброты и честности, но именно из-за кроткого нрава вся родня то и дело норовила сесть ему на шею. Ведь подумать только: саму идею с продажей барбариса придумала она, верные выходы на городского аптекаря отыскал её отец, а в итоге вся остальная родня просто отпихнула их в сторону и побежала набивать собственные кошельки, да так резво, что даже на стройку к брату никто не пришел помочь. «Настоящие неблагодарные волки, у которых перед глазами только серебро блестит!» — сердито подумала девочка.

Пока она сердилась в душе, на тропинке показались двое парней, это были её кузены Кристиан и Фридрих, шедшие со стороны усадьбы старого Клауса.

— Дядя Ганс! — в один голос почтительно поздоровались юноши, подойдя к навесу. — Наш дед и отец прислали нас к вам на подмогу. — Велели сказать, чтоб мы во всем вас слушались.

— Вот уложили, так уложили! — Ганс-Старший от радости даже расцвел в улыбке и вытер пот со лба. — Раз так, хлопцы, помогайте скорее натянуть эту кровлю и закрепить солому, пока солнце не зашло.

«Ну, слава Богу, у второго деда Клауса и старосты совесть еще осталась», — подумала Ильза и её девичье сердце немного оттаяло.

Втроем, дружной мужской силой, они всего за один день полностью завершили постройку жилого навеса. Затем они притащили длинные дубовые скамьи, уложили на них привезенные из города широкие плетеные циновки для просушки зерна и Ганс прикинул: если вечером привезти из старого дома полог от мошкары да постелить тюфяки, то здесь вполне можно будет пере ночевать без вреда для здоровья.

Ближе к сумеркам, когда солнце уже коснулось верхушек леса, мимо их участка с горы спускался Ганс-Младший. Увидев, что его старший брат вместе с племянниками уже копает ров под фундамент будущей каменной ограды, он велел своей жене Анне забрать корзины с ягодами и идти домой, а сам без лишних слов сбросил плащ, подхватил заступ и присоединился к работе. Вскоре потянулись с полей и другие родственники и каждый, проходя мимо, считал долгом помочь хотя бы полчаса.

Поскольку работников собралось немало, к наступлению полной темноты они ухитрились прокопать добрых десять шагов ровного, глубокого рва под будущую стену. Увидев это, Ильза окончательно успокоилась, теперь она точно знала, что ей не придется слишком долго ютиться в соломенном шалаше.

За ужином в большом доме Ганс-Старший подошел к отцу и неторопливо заговорил: — Отец, когда я в прошлый раз ездил на каменоломню за пограничными столбами, я заодно сторговал у мастеров несколько мешков хорошей извести и речного песка для кладки. — Завтра утром лодочник доставит этот груз к нашему причалу. — Наш новый участок пока еще не обнесен стеной и оставлять ценный строительный материал прямо на пустыре без присмотра мне как-то боязно, мало ли что. — Поэтому я решил: как только завтра прибудет лодка, мы с Мартой переберемся жить под навес, чтобы стеречь добро по ночам.

Хотя нравы в их деревне были простыми и честными, но на тысячу душ прихода всегда найдется пара-тройка паршивых овец и бездельников, готовых поживиться за чужой счет. Ландберт признал правоту старшего сына и согласно кивнул: — Что ж, дело говоришь, сын. Перебирайтесь, я не против.

Ганс-Старший немного помолчал и продолжил: — И еще одно, отец. Сородичи сегодня знатно помогли мне с фундаментом ограды. — По нашему крестьянскому обычаю, мне следком причитается выставить общине доброе угощение, хотя бы два раза накормить работников сытным обедом. — Поэтому я хочу, чтобы Марта тоже переехала со мной на участок, ей нужно будет готовить приварок на костре и приглядывать за хозяйством, пока мужчины заняты делом.

На новом месте действительно позарез нужна была хозяйка, чтобы вовремя варить похлебку для плотников, поэтому Ландберт окончательно утвердил решение сына: — Добро, завтра же собирайте узлы и переезжайте под навес. — Однако помните: настоящий, законный чин новоселья вы справите только тогда, когда плотники поднимут над вашим фахверком коньковую балку и священник окропит дом святой водой.

Ганс-Старший перебирался на пустырь лишь для того, чтобы избежать домашних размолвок из-за огорода и кухни, а сундуки с зимней одеждой и тяжелые перины вполне могли пока полежать в амбаре старого дома, поэтому он почтительно поклонился: — Как скажете, отец. Всё устроим по обычаю.

С самого утра Ганс-Старший отправился к деревенскому мельнику, выменял у него три меры грубого овсяного зерна и пять гарнцев кукурузной муки и передал это припасение Марте.

Женщина аккуратно пересыпала привезти муку во временную деревянную лохань и с улыбкой заметила: — Нам бы еще хорошую дубовую кадку под зерно прикупить, чтоб мыши не попортили. — Уже всё куплено, жена, — весело отозвался Ганс. — Когда я в прошлый раз возил барбарис городскому лекарю, я заодно заглянул к бондарю и заказал у него большую кадку для муки, чан для чистой воды и бочку для отходов. — Да только они настолько огромные, что ни в одну крестьянскую телегу не поместились бы. Бондарь обещал отправить их со своей торговой баркой по реке. — Думается мне, лодка прибудет к нашему причалу не раньше завтрашнего полудня.

Закончив разговор о припасах, Ганс-Старший отправился на подворье отца, взял там старую деревянную тележку и пошел к речной пристани дожидаться баржи с пограничными камнями.

Тем временем молодые кузены Кристиан и Фридрих снова без опоздания пришли на участок, готовые взяться за лопаты. Ильзе эти работящие родственники пришлись по душе, и в знак благодарности она вынесла им две большие глиняные кружки прохладного взвара из целебного барбариса, который мать заварила еще с раннего утра.

— Премного благодарны, сестрица Ильза! — весело воскликнул Кристиан. Он перехватил кружку, запрокинул голову и принялся жадно, огромными глотками пить сладковатую воду, словно утомленный жаждой вол. Осушив кружку до самого дна, парень вдруг почувствовал, что у него во рту осталось несколько разбухших ягод. Он недолго думая выплюнул их прямо себе на широкую ладонь, оглядел, а затем одним махом снова отправил в рот, шумно разжевал и проглотил.

Вся эта незамысловатая и стремительная череда действий выглядела со стороны настолько комично и одновременно неловко, что маленькая Ильза застыла на месте, не зная, то ли ей смеяться во весь голос, то ли отвернуться от смущения, уж очень это было по-деревенски простодушно.

Заметив, вероятно, странное выражение на лице девочки, Кристиан, возвращая пустую кружку, со смехом потянулся своей огромной, только что испачканной в ягодах ладонью, чтобы ласково потрепать Ильзу по волосам.

Увидев приближающуюся руку кузена, девочка от испуга даже изменилась в лице. Она крепко прижала пустую посуду к груди, круто развернулась и со всех ног припустила под защиту соломенного навеса.

Кристиан так и застыл с протянутой рукой, искренне недоумевая и повернулся к своему брату Фридриху: — И чего это с нашей Ильзой приключилось? — Чего она удрала, словно я её побить хотел?

Фридрих, который в будущем должен был унаследовать от отца место старосты общины и потому отличался куда большей проницательностью, сразу понял причину девичьей брезгливости. Он ухмыльнулся и уклончиво ответил: — Подросла девка, скромность девичью узнала, вот и дичится парней.

— Да чего там скромничать-то? — проворчал простодушный Кристиан, пожав плечами. — Я ж ей не чужой какой, а родной кузен.

Фридрих лишь покачал головой, решив не тратить слов на своего недогадливого брата. Он неторопливо допил свой взвар, катая на языке непривычный вкус и задумчиво произнес: — А ведь славный вышел напиток... Похоже, Марта, помимо этого знаменитого барбариса, добавила в кувшин еще и добрую щепоть крупной серой соли.

Фридрих, которому в будущем предстояло принять от отца жезл старосты общины, в свое время провел целых пять лет в ученье при городском монастыре. Один из его тамошних школьных товарищей был сыном лекаря, державшего собственную аптечную лавку. Так вот этот лекарь во время летнего зноя всегда добавлял в питьевую воду щепоть крупной серой соли, утверждая, будто это фамильный секрет его семьи, спасающий от опасной тепловой лихорадки. В те годы Фридрих лишь посмеивался над этими чудачествами. Но спустя время ему довелось увидеть на рыночной площади города, как один подмастерье в разгар жары замертво рухнул на камни. Дед его школьного товарища, старый лекарь, тут же велел своим ученикам насильно залить несчастному в рот кружку крутого соленого раствора и больной на глазах пришел в себя. Только тогда Фридрих поверил в силу лекарства и с тех пор в июльские дни сам всегда бросал в свою кружку немного соли.

Фридрих и подумать не мог, что маленькая Ильза вынесет ему точно такую же соленую воду.

Поразмыслив над этим странным совпадением добрую четверть часа, но так и не найдя ответа, парень лишь пожал плечами и выбросил это из головы.

С тех пор как Ганс-Старший забросил в землю первые семена, прошло всего три дня и на новом огороде у пруда еще не пробилось ни единой зеленой былинки. А между тем к полудню Марте нужно было накрыть сытный обед для помогающих родственников и бедная женщина от полного отчаяния уже вся покрылась испариной.

Однако маленькая Ильза не видела в этом никакой беды. Она подошла к матери и зашептала: — Матушка, да ведь на нашем старом поле у дороги вовсю растет земляная груша — батат! — Сходи, нарви сочных зеленых плетей, обжарь их хорошенько на сковороде со шкварками, вот тебе и выйдет знатное сытное блюдо.

— С ума сошла, дочка? Да ведь ботву батата у нас только свиньям в корыто бросают! — Марта округлила глаза, решив, что девочка от жары совсем заговаривается, но, поскольку делить заботы ей больше было не с кем, она продолжала слушать её лепет.

— Ну и что с того? — уверенно парировала Ильза. — Раз свиньи едят и не дохнут, значит, в тех листьях яда нет и человеку они вреда не принесут. — К тому же сами клубни батата люди ведь охотно варят и едят в голодные зимы, так почему же зелень есть нельзя?

Слова дочери прозвучали на удивление разумно и веско. Марта со своей простой крестьянской долей за всю жизнь не слыхала мудреных споров и не нашлась бы что ответить на дерзкую шутку вроде: «Свиньи и навоз едят, так что ж нам теперь тоже за ними повторять?» Совсем запутавшись под напором девичьих доводов, она подхватила плетеную корзину, покорно пошла на межу и принялась щипать зеленые плети батата.

Из-за тайного стыда и страха, что ей приходится кормить уважаемых родственников общины свиным кормом, Марта выбирала только самые нежные, молодые верхушки и сочные листочки, так что очень скоро её корзина была набита до самого верха.

Ильза прекрасно знала, что кулинарным талантом её мать не блещет, да и сама она в прежней жизни у плиты не стояла. Будучи в своем веке типичной городской старой девой, которая в детстве сидела на шее у родителей, в студенчестве питалась в университетской столовой, а после работы заказывала готовую еду с доставкой на дом, Ильза у плиты смыслила, пожалуй, еще меньше Марты. Марта, по крайней мере, всю жизнь провела у крестьянского очага и умела управляться с кастрюлями, а Ильза в школьные годы даже для простой отметки по домоводству не могла сама пожарить яичницу с томатами, всё маму просила, а сама лишь красовалась перед зеркалом.

Однако в одном Ильза превосходила свою мать стократно, в гастрономическом опыте.

За все свои двадцать восемь лет Марта ни разу не сидела за дубовым столом приличного городского трактира. Самым изысканным угощением, какое ей довелось отведать в жизни, была миска тушеной до полной мягкости свинины в густой темной подливе, которой её угостили на свадьбе Фридриха, старшего сына старосты. Простые крестьяне, даже если по большим праздникам и решались заколоть поросенка, всегда тушили мясо со своим домашним перебродившим бобовым взваром. Никто и никогда не тратил звонкую монету на дорогую привозную соевую подливу, это было непомерно дорого. Некоторые прижимистые хозяева и вовсе подавали мясо к столу полусырым, ведь недоваренный кусок выглядит куда крупнее и весомее, его можно красиво разложить на блюде перед гостями, а при долгой варке оно сильно усыхает и теряет в объеме.

Ильза же только за один свой тридцать восьмой год перепробовала блюда более чем в пятидесяти модных ресторанах по скидочным купонам, не считая сотен коробок с едой, что привозили ей посыльные. Её матушка, помешанная на здоровом образе жизни, из-за этого каждый день присылала ей в личные сообщения пугающие статьи из вестников: «Кошмар в городских кафе! В тарелке обнаружено более тридцати видов скрытых специй! Узнайте, что скрывают повара!» В глазах матери Ильза была ходячим мешком с химикатами, пропитанным искусственными ароматизаторами с ног до головы.

И пусть готовить девочка не умела, но, насмотревшись на работу заграничных шеф-поваров, она твердо усвоила одно золотое правило: какую бы траву ты ни взял, соберёшься ли ты её зажарить до хруста или сварить в густом бульоне, приправишь ли тертым чесноком или просто припустишь на огне, если не пожалеть хорошего жира, добавить щепоть соли и бросить малую ложку сахара для баланса, вкус у блюда в любом случае выйдет отменным.

Вооружившись этой непоколебимой уверенностью, Ильза встала у очага и принялась командовать матерью.

— Матушка, жира слишком мало! — закричала девочка, увидев, как Марта зачерпнула деревянной ложкой жалкую каплю свиного сала со дна кувшина и пустила её на сковороду. — Наливай щедрее, не жалей! — У нас ведь и так в миске ни одного кусочка чистого мяса нет, — продолжала настаивать Ильза. — Куда же еще и на жире-то крохоборничать? — Коль подадим гостям сухую траву, кузены Фридрих и Кристиан решат, будто наш новый дом обитель скупердяев!

Марта и сама понимала, что без мяса обед выходит бедным, но сколько именно нужно лить растопленного сала, она из-за вечной экономии в большом доме просто не знала.

— Дай-ка лучше я, матушка, — Ильза решительно перехватила деревянную ложку и зачерпнула полную пригоршню жира. — Вчера, когда мы топили сало, я приметила: с одного хорошего мясного бруска выходит как раз вот такая полная ложка чистого жира. — Давай считать так, будто мы каждому гостю по доброму куску мяса в тарелку положили. — Нас за столом будет пятеро, стало быть лей пять полных ложек!

И пока Марта не успела опомниться, девочка одна за другой отправила на сковороду еще четыре порции.

Глядя на то, как золотистое прозрачное озеро полностью скрыло под собой чугунное дно сковороды, у Марты даже голова пошла кругом. За всю свою жизнь она не видела, чтобы при готовке простых овощей тратили столько дорогого сала, даже на кухне у богатого старосты бабы так не шиковали.

— Матушка, гляди, над сковородой дымок пошел! Скорее бросай зелень! — Живее, а то перегорит!

В суматохе и спешке Марта опрокинула корзину с листьями в шипящее масло. Наконец придя в себя, она принялась быстро и ловко орудовать деревянной лопаткой, переворачивая обмякшие зеленые плети.

— А теперь, матушка, сыпь соль! — И брось еще малую щепоть белого сахара, не забудь. — Ой, матушка, а где же наши вчерашние хрустящие шкварки? — Сыпь их сюда побольше, я их так люблю!

Ганс-Старший всё утро провел у речной пристани. Встретив баржу со строительным грузом, он запряг волов в тележку и вместе со своим отцом Ландбертом принялся развозить и вкапывать тяжелые гранитные столбы по всему периметру участка, строго сверяясь с записями в раздельной грамоте. Из-за того, что работали они всего вдвоем, Ганс-Младший и Фриц с самого рассвета ушли на дальние склоны собирать барбарис, мужчины провозились до самого полудня и вернулись к навесу совершенно обессилевшими.

Сев за грубо сколоченный обеденный стол, Ганс-Старший увидел посреди него лишь одну большую глиняную миску, доверху наполненную исходящей паром незнакомой зеленью. Только тут он вспомнил, что на их новом огороде еще ничего не выросло.

— Ну, что Бог послал... Фридрих, Кристиан, — смущенно кашлянув, позвал Ганс-Старший племянников к столу. — Мойте руки у бочки да садитесь с нами разделить этот скромный крестьянский приварок.

Молодые кузены спорить не стали, они сами всего пару дней назад помогали дяде расчищать и ровнять береговую кромку у пруда и прекрасно знали, что никакой другой еды на этом пустыре взять пока негде.

Однако стоило Кристиану зачерпнуть первую ложку и отправить зелень в рот, как его простодушное лицо расплылось в блаженной улыбке. Он, не сдерживая чувств, громко причмокнул и воскликнул: — Клянусь святым покровителем, тетушка Марта! Да у вас эта трава вышла ароматнее и слаще любого праздничного жаркого!

Марта впервые в своей жизни услышала похвалу своей стряпне и её сердце наполнилось тихой, робкой радостью. Однако многолетние упреки и придирки со стороны свекрови Гертруды оставили слишком глубокий след в её душе: женщина и подумать не могла, что её собственное поварское мастерство наконец возросло. Она искренне решила, будто всё дело в необыкновенном качестве самой зелени, мол, ботва у этой земляной груши сама по себе уродилась на редкость вкусной и сладкой.

— И правда, отменно вышло, — поддержал брата рассудительный Фридрих, аккуратно прожевав порцию. — Только что это за диковинный салат, дядя? — Сколько живу в общине, а такого вкуса на языке еще не знавал.

Ганс-Старший с любопытством оглядел подцепленные на ложку зеленые листочки. Они казались ему до боли знакомыми, но он, как ни пытался, никак не мог вспомнить, где видел их раньше.

— Да, жена, — обернулся Ганс к Марте. — Что это за зелень такая? Из каких лесных краев ты её принесла?

Марта смущенно молчала, не зная, как признаться мужчинам и тогда маленькая Ильза с самым невинным видом звонко объявила на всю горницу: — Да это же обычные зеленые плети от батата с нашего старого поля!

«Плети от батата?!» — три взрослых мужчины одновременно замерли с поднятыми ложками, переглядываясь в полном остолбенении. Этой же травой они испокон веков кормили только свиней в хлеву!

Слова девочки звучали просто и понятно, но в крестьянских головах никак не укладывалось, как свиной корм мог превратиться в королевское угощение.

Ильза, забавляясь произведенным эффектом и глядя на вытянувшиеся лица своего отца и двоюродных братьев, с лукавым изяществом захлопала ресницами и притворилась испуганной: — Что, неужели вышло невкусно? — А ведь брат Кристиан только что вовсю хвалил и добавки просил!

— А что, и правда ведь вкусно, — простодушно буркнул Кристиан, уплетая зелень. — Я просто не ожидал, что это обычная ботва от батата.

— Ну и что с того, что ботва? — Ильза с самым невинным и удивленным видом захлопала ресницами, глядя на кузена. — Брат Бернгард, разве ты сам не ешь земляную грушу?

— Ем, конечно, — ответил парень и немного подумав, мысленно согласился: раз уж он сам охотно ест клубни батата, то и в том, что тетушка Марта пожарила зеленые плети, вроде как нет ничего зазорного! Решив больше не забивать себе голову пустой дотошностью, Кристиан преспокойно продолжил уплетать обед.

Фридрих же украдкой взглянул на маленькую Ильзу и в его душе снова шевельнулось удивление: до чего же сметливая и лукавая у него кузина! Ему еще никогда не доводилось видеть таких хитрых девчонок. Совсем ведь еще кроха, а уже умеет так ловко поймать человека на его же собственных словах и заставить признать правоту. «Неудивительно, что дядя Ганс в ней души не чает, — подумал Фридрих. — Будь у меня такая сметливая дочурка, я бы её тоже на руках носил и во всем ей потакал». Слегка улыбнувшись своим мыслям, будущий староста снова потянулся ложкой к общему блюду.

Раз уж молодые племянники не высказали никакого недовольства, то Ганс-Старший и подавно был доволен. Подумаешь, пожарили ботву от батата! В те страшные годы, когда на их земли обрушилось великое наводнение, их деды и вовсе голодали и вынуждены были варить суп из древесной коры и болотных корней, так что нынешнее угощение казалось пиром.

В итоге огромная миска обжаренной в свином жиру ботвы была опустошена дочиста, не осталось ни единого листика. Кристиан под конец даже собрал остатки жирной подливы со дна посуды, вымазав её знатным куском овсяного хлеба.

После полудня Марта взяла дочку с собой на дальний склон холма, чтобы продолжить сбор барбариса. Однако Ильза вместо спелых ягод принялась аккуратно срывать и складывать в свою корзинку нежные, едва пробившиеся зеленые побеги и почки со стеблей кустарника.

— Матушка, а давай сегодня вечером мы пожарим к ужину эти молодые побеги барбариса! — предложила девочка.

После того как Марте удалось сытно накормить мужчин ботвой, которую обычно бросали свиньям, приготовление барбарисовых почек уже не вызывало у нее никакого страха. В конце концов, раз уж сами сушеные ягоды стоят так дорого, то и молодые побеги наверняка обладают целебной силой, уж точно они куда ценнее ботвы батата.

Свежие листья барбариса, конечно, имели заметный горьковатый привкус. Но какая бы горечь ни скрывалась в зелени, она не могла устоять перед щедростью Ильзы, которая заставила мать сыпануть на сковороду добрую ложку дорогого сахара. В итоге вечернее блюдо из припущенных барбарисовых почек вышло на славу: сперва язык чувствовавал легкую пикантную горчинку, но стоило распробовать зелень, как она сменялась приятной сладостью и тонким лесным ароматом. Три мужчины, которые весь день провели на тяжелых земляных работах, от такого угощения ощутили небывалый прилив аппетита. Они сметут со стола большую часть ячменных лепешек, что напекла Марта и до последней капли осушат котелок с густой овсяной кашей.

С того самого дня и до тех пор, пока их собственный огород у пруда наконец не дал первый настоящий урожай, приходившие на подмогу Фридрих и Кристиан чуть ли не каждый день лакомились на усадьбе Ганса блюдами из трав, которые в деревне считались исключительно кормом для скота. Помимо ботвы батата, Ильза заставляла мать собирать и готовить сочные листья одуванчика, дикий водяной кресс, корни лесного пастернака и нежную луговую люцерну.

Со временем, как говорится, «к любому чуду привыкаешь и оно перестает удивлять». Наевшись диких трав вдоволь, Фридрих и Кристиан в часы отдыха за работой даже начали важно рассуждать о вкусовых достоинствах каждого блюда. К примеру, Фридриху больше всего пришлась по душе сочная люцерна, обжаренная в масле, в то время как Кристиан отдавал предпочтение сладкому лесному пастернаку. Время от времени к их беседе присоединялся и сам Ганс-Старший, уверяя, что нет ничего лучше салата из молодых листьев одуванчика с солью. Марта, случайно подслушивая эти мужские разговоры у костра, порой впадала в полное замешательство: ей на мгновение казалось, будто она всё еще живет на старом подворье Ландберта и у нее в хлеву по-прежнему хрюкают три упитанных борова. Впрочем, всё это были дела уже последующих дней.

После сытного ужина, когда вечерняя заря еще не успела полностью угаснуть над холмами, из прибрежных зарослей, густой травы и болотной глади пруда начали подниматься огромные тучи гнуса и комаров. С яростным, оглушительным жужжанием это крылатое войско пошло на яростный приступ их одинокого соломенного навеса.

Увидев это, Марта наспех отставила в сторону лохань для умывания, быстро словно на поле боя обмыла Ильзу ключевой водой и немедленно затолкнула дочку внутрь навеса, плотно задернув полог из тонкой льняной сетки.

— Совсем сегодня из головы вылетело, — с виноватым видом обратилась Марта к мужу, который то и дело отмахивался от назойливых насекомых. — Завтра с утра я обязательно схожу к лесному наделу, нарву охапку дикой полыни и пахучей пижмы и мы хорошенько окурим наш навес дымом.

На том лесном участке, что община выделила Гансу-Старшему, прежде росло немало диких лекарственных трав, но в этом году, чтобы расчистить землю под посадку ценного чеснока, они перекопали всю почву и вырвали сорняки с корнем. Так что Марта могла отыскать дикую полынь только на тех дальних склонах холма, которые еще оставались во владении общины и не были поделены между крестьянами. Благодаря строгому присмотру старейшин, эти заповедные участки сохраняли свой первозданный вид: там шумели вековые деревья, зеленели сочные луговины, а дикий колючий кустарник еще не успел превратить всё вокруг в непроходимые чащобы.

«Ну конечно!» — при упоминании общинных лесных земель Ильза радостно хлопнула в ладоши прямо под льняным пологом. Вот ей и готовое решение, где брать свежую зелень для стола! В тех нетронутых лесных уголках можно найти массу полезных и вкусных вещей: там дикорастущая иссоповая трава, лесная мята, золотистая сушеница и дикая ромашка растут в изобилии. Однако девочка задумчиво подперла подбородок кулачком: судя по тому, с каким неистовством деревенские родичи сейчас бросились собирать барбарис, можно не сомневаться, что старейшины очень скоро поделят и эти лесные склоны между семьями. Так что ей нужно торопиться и собрать как можно больше полезных трав для личных нужд, пока до них не добрались чужие руки.

Ночь прошла спокойно и безветренно. На следующее утро, когда Марта еще даже не успела развести огонь для завтрака, со стороны деревни прибежал посыльный и сообщил, что к речному причалу наконец пришла баржа с большими бочками, которые Ганс-Старший заказывал у городского бондаря. Ганс быстро отхлебнул из кружки остывший барбарисовый взвар и легкой рысцой направился к околице.

Марта, услышав добрую весть, принялась поспешно прибираться на их импровизированной летней кухне, освобождая самое сухое и ровное место под будущую большую бочку для чистой воды.

Ильза, услышав суматоху, тоже поднялась со своего тюфяка. Первым делом девочка тщательно прополоскала рот теплой соленой водой, в этом суровом средневековом мире, лишенном таких благ цивилизации, как зубная паста и удобные щетки, ей приходилось использовать соляной раствор для свежести и тонкую суровую нить вместо зубной нити. Что же касается старинных рецептов вроде чистки зубов разжеванной ивовой веточкой, увольте, Ильза была дипломированным инженером, в монастырских книгах по старинной медицине не копалась и о подобных премудростях даже не догадывалась.

Очищать зубы с помощью нити было делом долгим и кропотливым, к тому же хорошая льняная нитка в этих краях стоила недешево, поэтому Ильза, поддавшаяся своей закоренелой лени, по утрам ограничивалась лишь простым полосканием, а за нить бралась только после сытного обеда. К её великому счастью, сахар в этом веке оставался редким и баснословно дорогим лакомством, которое простые крестьяне видели разве что по большим праздникам, так что девочка его почти не ела. Именно поэтому, несмотря на полное отсутствие городских зубных лекарей, все её зубы до сих пор оставались целыми и здоровыми, без малейшего намека на черноту. Это было куда лучше, чем в её прежней жизни, где она чуть ли не с детского сада каждые полгода была вынуждена ходить на прием к дантисту и ставить бесконечные пломбы.

Вылив остатки утреннего барбарисового взвара из большо миски в свою маленькую деревянную кружку, Ильза осушила её в несколько глотков, затем вытащила из еще теплого котла пышную лепешку и зажав её в кулачке, весело выбежала во двор.

Ей уже доводилось видеть большие бочки для нечистот на подворье старосты: каждая из них была шириной добрых пять футов и такой же высоты. Такая огромная деревянная махина не поместилась бы ни в одну обычную крестьянскую телегу, и Ильзе было безумно любопытно узнать, как именно отец собирается доставить это чудовище на их участок, ведь от речного причала до их усадьбы нужно было пройти не меньше двух верст по пересеченной местности. Неужели мужчины станут тащить её на собственных плечах, использовать волокуши или подкладывать под днище круглые бревна?

Новое подворье Ганса-Старшего действительно стояло на отшибе, в полном уединении, а вокруг него буйно зеленели дикие травы, которые вымахали в рост человека, так что они были вдвое выше самой Ильзы. Девочка встала на цыпочки у самого порога навеса, пытаясь разглядеть дорогу к реке, но в итоге лишь разочарованно вздохнула: куда ни кинь взгляд, перед глазами простиралось лишь бескрайнее зеленое море травы да высокое синее небо, за которым не было видно ни деревенских крыш, ни причала. «Да уж, картина истинно эпическая, — с легкой иронией подумала девочка, вспоминая старинные стихи. — Небо стелется синевой, ветер дует над травой, а в траве - Ильза».

Пока она предавалась этим мыслям, со стороны тропинки к навесу размашистым шагом подошел Кристиан. — Ильза! — громко окликнул он девочку. — Твой отец сейчас дома или ушел куда? Парень помнил, что тетушка Марта еще молода и по крестьянскому этикету ему, молодому парню, не следовало заходить во двор в отсутствие хозяина дома.

— Отец ушел к речному причалу, помогать лодочникам разгружать большие бочки, — ответила Ильза, с любопытством разглядывая кузена и пытаясь понять, почему он в такое время не помогает своему отцу на лесной просеке.

— Ладно, тогда я тоже побегу к реке, подсоблю дяде, — без лишних слов бросил Кристиан, круто развернулся и поспешил обратно по тропинке.

В этот день солнце словно застыло на небосводе и время тянулось невыносимо медленно. Ильзе казалось, что она прождала целую вечность, прежде чем на самом краю зеленого травяного моря наконец послышался какой-то шорох. Девочка замерла: из зарослей медленно и чинно выкатывался огромный круглый предмет, а следом за ним, толкая его перед собой, шел мужчина. Приглядевшись к знакомому силуэту, Ильза узнала своего отца Ганса-Старшего.

«Ну конечно! — Ильза в полном изумлении хлопнула себя ладошкой по лбу. — Опять я пала жертвой своего городского мышления из прошлого века! Совсем позабыла, что круглая бочка, она ведь на то и круглая, что её можно преспокойно катить по земле своими силами!»

На этот раз Ганс-Старший привез от бондаря целых три огромных чана и восемь малых кадушек. Из трех больших емкостей вышло отменное домашнее хозяйство: один глубокий чан отвели под сточную бочку для нужд отхожего места, а два других установили в летней кухне под чистую воду. В обычных крестьянских домах общины принято было держать всего одну водоносную бочку, но поскольку новый участок Ганса лежал далековато от общего питьевого колодца, он решил перестраховаться и купить вторую, дабы в ненастные дни или во время проливных дождей семье не приходилось лишний раз таскаться с коромыслом наперевес. Что же касается восьми малых кадушек, то все они были сработаны на один лад и предназначались для хранения зерна, засолки лесных кореньев и созревания домашней закваски.

Когда тяжелые бочки наконец докатили до участка, их нужно было прочно установить на свои места и вкопать в землю. Однако Марту эти хлопоты сейчас мало заботили, на её плечах лежала куда более важная забота: приготовление сегодняшнего полуденного обеда. Еще вчера вечером муж приказал ей не скупиться и купить на деревенской мельнице свежих яиц и творога, чтобы как следует угостить работников.

Привязав к кожаному поясу на талии тугой кошель со звонкой монетой, Марта подхватила плетеную корзину, подумав, прихватила еще и глубокую глиняную миску для творога, окликнула Ильзу и они дружно вышли со двора.

Деревенская общественная мельница хоть и позволяла крестьянам пользоваться тяжелыми каменными жерновами совершенно бесплатно, но крутить их приходилось исключительно собственной мускульной силой. Оттого в общине те семьи, где рабочих рук не хватало, охотно доплачивали мелкую монету, чтобы нанять кого-нибудь со стороны; а те беднейшие крестьяне, у которых земли было мало, а едоков за столом много, с радостью брались за эту тяжелую работу, ради заработка на мелкие нужды. Из-за такого оживленного спроса и предложения у мельничных ворот сам собой образовался небольшой деревенский торг,ьпрямо на перекрестке двух дорог, где натоптанную землю полукругом огибали четыре-пять плетеных корзин и коробов с нехитрым товаром.

Прежде Марта, проходя мимо этого места, всегда ускоряла шаг и испуганно опускала глаза. Она панически боялась чужих косых взглядов и ей вечно казалось, будто соседи шепчутся у нее за спиной и указывают на нее пальцами.

В прежнем мире Ильзы этот душевный недуг ученые мужи именовали «деревенской социофобией». Но сама девочка подобными глупостями никогда не страдала: в ее веке детей с пеленок учили быть смелыми, уверенными в себе и уметь постоять за свое мнение. Чужое внимание для нее было не обузой, а лучшим поощрением, хвалой и самым настоящим бодрящим средством, для которого в былые времена тоже имелось точное словцо — «жажда признания». Конечно, с годами Ильза стала поспокойнее и детское баловство сошло на нет, по крайней мере внешне она этого не показывала. Одним словом, людской толпы девочка совершенно не боялась.

Хватило всего пары мгновений, чтобы осмотреть нехитрый товар в корзинах. Ильза приметила самое интересное и тут же шустро присела на корточки перед одним из плетеных коробов.

— Дяденька рыбак, а почем вы отдадите эту рыбешку? — спросила девочка, во все глаза уставившись на кучу мелкой речной рыбы на дне короба, от вида которой у нее враз потекли слюнки.

Дюжий рыбак сегодня с самого рассвета не смог поймать в свои сети ни одной крупной щуки или леща, оттого ему и не хотелось тащиться со всякой мелочью на городской рынок и он решил распродать остатки прямо на деревенском перекрестке. Несколько приличных карасей у него уже забрали соседи, а эта мелкая сорная рыбешка в городе пошла бы разве что на корм породистым кошкам, в деревне же на нее никто и смотреть не желал. Рыбак до сих пор сидел на солнце лишь потому, что у него оставалась нераспроданной добрая половина корзины со свежими яйцами. Не найдись покупатель, он бы уже давно вернулся домой, изрубил мелкую рыбу тесаком да выбросил в корыто домашним курам.

Редко слыша, чтобы кто-то интересовался его сорным уловом, рыбак поднял глаза и увидел незнакомую девчушку, а за ее спиной приметил Марту. Он сразу решил, что скромная крестьянская жена просто стесняется сама подойти к чужому мужчине и оттого подслала дочку выведать цену, дело на селе привычное. Не придав этому значения, он добродушно буркнул: — Давай за всё три медных гроша, малая. В базарный день я бы за нее меньше пяти не взял.

Ильза прикинула на глаз: мелкой рыбешки на дне короба было никак не меньше двух хороших фунтов, так что цена казалась сущим пустяком.

— Матушка, иди скорее сюда! — Ильза подбежала к Марте и потянула ее за рукав передника. — Погляди, какую рыбу отдают и всего за три гроша!

Марта увидела, что рыбак - лицо в их краях незнакомое и к их общине не принадлежит, отчего в ее душе привычно зашевелился робкий страх. Но дочка так жалобно просила рыбы, да и цена в три гроша была действительно копеечной (ведь за один только свежий яичный желток на рынке просили столько же), что женщина решилась, отвязала от пояса три медные монетки и протянула их дочери.

Ильза схватила деньги, круто развернулась и со всех ног припустила обратно к коробу, даже корзину у матери позабыв взять. — Вот, держите!

Рыбак увидел, что у девчушки нет с собой никакой посуды, ловко перевернул большой зеленый лист болотного кувшиночника, который устилал дно короба, завернул в него всю мелкую рыбешку плотным кульком и протянул Ильзе. — Ой, широкие листья! — у Ильзы от радости даже глаза заблестели. Это ведь была настоящая находка!

В своей прошлой жизни, когда она любила вкусно и сытно поесть, но при этом отчаянно мечтала похудеть и стать стройной, как тростинка, Ильза не раз пробовала модный в те годы травяной чай из сушеных листьев кувшинок. И пусть вес тогда ни на грамм не убавился, но, по крайней мере, от обильной еды она и не поправлялась. К тому же, начитавшись рекламных статей в сети, девочка свято уверовала, что листья водных растений лучшее средство для бодрости в летний зной.

— Забирай и лист, дарю! — рыбак добродушно усмехнулся, глядя на ее восторг.

Видя, что торговец настроен благодушно, Ильза деловито спросила: — Дяденька, а где вы их нарвали? Можно мне тоже набрать? — Да на диком озере, что за западной околицей деревни, их там пруд пруди, — не стал таиться рыбак.

Забрав кулек с рыбой, Ильза прибежала обратно и передала его матери. Марта приняла ношу, приоткрыла зеленый лист и увидав, что рыбешки там толщиной едва с мизинец, невольно закручинилась: «И как же мне эту мелочь к столу подавать, что с ней делать?» А следом в ее душе шевельнулось раскаяние: Ильза ведь совсем еще дитя неразумное, только и думает, как бы рыбкой полакомиться, а в размерах ничего не смыслит. Впредь нужно будет самой товар осматривать, а не дочке доверяться.

И все же, какова бы ни была рыбешка, а бросать купленное добро на ветер в крестьянском хозяйстве не пристало, так что Марта, сжав зубы, принялась тщательно промывать мелкую рыбу в лохани с ключевой водой.

Когда пришла пора разводить огонь под сковородой, Ильза крутилась тут же у костра и принялась давать матери советы: — Матушка, а давай мы эту рыбу зажарим в кипящем масле до хрустящей корочки! — Ну, точь-в-точь как бабушка Гертруда на Рождество жарит мясные клецки в большом котле.

Услышав это, Марта сперва хотела было возразить - мол, на такую жарку уйдет уйма дорогого свиного сала. Но едва дочка упомянула рождественские клецки, перед глазами женщины встала горькая картина прошлых лет. Она вспомнила, как в один из праздничных вечеров в старом доме Ганса вся деревенская ребятня толпилась у кухонного очага в ожидании угощения. Тогда свекровь раздала всем внукам по сочной румяной клецке, некоторым даже по две досталось и лишь маленькую Ильзу обошли стороной, словно чужую. С того самого дня девочка больше никогда не ходила смотреть, как на кухне жарят праздничные яства, чтобы лишний раз не терпеть обиду. Сердце Марты болезненно сжалось от этих воспоминаний, и она твердо ответила: — Ладно, доченька, будь по-твоему. Подрумяним нашу рыбешку в масле!

И вот, в этот полуденный час за обеденным столом под навесом будущий староста Фридрих, после вчерашней свиной ботвы от батата, сподобился отведать диковинной жареной кошачьей рыбешки.

Сидевшие за столом Ганс-Старший и сам Фридрих отродясь в своем доме кошек не держали и про такую сорную рыбу знать не знали. Они лишь удивленно причмокивали: хоть рыбешка и была мелкой, но в обилии кипящего сала она зажарилась до такой степени, что кости и мясо стали хрустящими и ароматными. Мужчины с удовольствием разжевывали хрустящие кусочки, проглатывая их целиком вместе с головами и хвостами.

Видя такое дело, Фридрих тоже подцепил ложкой одну рыбку, отправил в рот, да так и застыл от удивления, позабыв про все свои чинные мысли, теперь его было не оторвать от миски.

Ильза же уплетала угощение с самым невозмутимым видом, ведь она еще у костра тайно стащила со сковороды и съела три самые румяные рыбки.

Марта, глядя на то, с каким аппетитом мужчины уничтожают ее стряпню, сама не удержалась, попробовала одну штучку. Почувствовав на языке невероятный хруст и соленый мясной вкус, она принялась лихорадочно подсчитывать в уме: «Пусть на эту жарку и ушло немало свиного сала, но если рассудить по совести, вся рыбешка обошлась нам в цену двух сырых яиц. А ведь на обычную яичницу для семьи нужно потратить никак не меньше трех штук, да еще и жир со сковороды посчитать». Выходило, что такую хрустящую рыбку вполне можно было готовить для домашнего стола и в будние дни, без всякого ущерба для кошелька.

А зеленый лист кувшиночника, что достался им даром, Ильза после обеда не выбросила, а велела матери мелко нарезать и добавить в кувшин с прохладным барбарисовым взваром. Обычные мужчины выпили напиток и ничего примечательного не заметили и лишь проницательный Фридрих сразу уловил необычную свежесть и тонкий аромат речной зелени, отчего в его душе снова шевельнулось немалое удивление крестьянской смекалке кузины.

Едва полуденный зной пошел на убыль, Марта взяла Ильзу и отправилась к общинному лесу. Увидев, с каким неистовым рвением, словно желая истребить сорняки под корень — матушка принялась косить дикую полынь, девочка поспешила её остановить: — Матушка, постой! Мы ведь на своем старом огороде всю полынь уже извели. — Коль старейшины скоро поделят и эти лесные склоны, у нас в хозяйстве и вовсе не останется целебной травы для окуривания.

Марта сперва хотела было возразить, что леса вокруг полно, но тут же вспомнила, что с каждым днем сородичей на холмах становится всё больше и все они одержимы сбором барбариса. Того и гляди, скоро у каждого куста появится свой хозяин, а крестьянину надежнее всего иметь то, что растет на собственной земле. Приняв решение, Марта бережно выкопала несколько кустов полыни вместе с земляным комом и аккуратно уложила их в плетеный короб.

Ильза, увидев это, окончательно успокоилась и принялась весело разыскивать среди зарослей дикую мяту и пахучую мелиссу. Орудуя маленьким заступом, она бережно пересаживала находки в свою девичью корзинку. Закончив сбор, они направились к своему собственному лесному наделу. И хотя весь их склон был густо покрыт колючим диким кустарником, на нем всё же нашлось несколько свободных уединенных местечек. Марта облюбовала ровную площадку у самого подножия холма и высадила туда полынь, а Ильза рядышком, без особого порядка, пристроила кустики мяты и мелиссы.

Вечером, едва солнце зашло, Ганс-Старший соорудил с наветренной стороны от навеса небольшой костер из сухой соломы, присыпав его сверху свежими листьями полыни. Над подворьем тут же поднялся густой шлейф сизого дыма. Стоило легкому ветерку дохнуть в сторону их жилища, как едкий, смолистый аромат заполнил весь навес и кружившие у входа полчища гнуса вмиг рассеялись.

Теперь, когда мошкара больше не донимала, Ильзе не нужно было сразу ложиться спать. Она вытащила наружу маленькую скамеечку и уселась дышать прохладой под открытым небом. В эту далекую аграрную эпоху летние ночи были лишены городского задымления и искусственного освещения и бархатный небосвод был украшен мириадами звезд. Они сияли так ярко и тесно, словно толпа простолюдинов на перроне во время праздничной ярмарки.

Благодаря доброму школьному обучению и энциклопедическим знаниям из прежней жизни, Ильза без труда отыскала среди миллионов светил величественный Млечный Путь и его главные жемчужины - Альтаир и Вегу, звездных Влюбленных. Девочка задумчиво подперла подбородок, глядя в высь: «Интересно, а этот мир и моя прежняя Земля, разделены ли они такой же непреодолимой звездной рекой? Доведется ли мне когда-нибудь, подобно легендарным влюбленным, хоть на миг вернуться назад или вновь увидеть родную планету?» Впрочем, Ильза обладала стойким и практичным характером, поэтому минутная грусть быстро сменилась привычным жизнелюбием: «Как бы то ни было, видеть знакомые созвездия уже великое утешение. К тому же сейчас лето, самое время для моего родного знака, когда его главная звезда сияет ярче всего». В прошлой жизни ей приходилось ради этого тащиться в загородную обсерваторию, а теперь достаточно было просто поднять голову. Выходит, этот суровый мир не так уж и плох, по крайней мере, смотреть на звезды здесь можно совершенно бесплатно.

Пока Ильза отдыхала, Марта продолжала хлопотать по хозяйству. Ей нужно было перемыть всю утварь после ужина, прибрать на летней кухне и перестирать одежду, скопившуюся за день. Но поскольку их новое подворье стояло далеко от пруда, Гансу-Старшему приходилось носить воду в тяжелых ведрах на коромысле. Марта искренне жалела мужа и не хотела утруждать его лишней работой. Живи они на старой усадьбе Ландберта, она бы просто унесла ворох белья к протекавшему неподалеку ручью. Там всегда собирались деревенские женщины и Марте, несмотря на её робость, было не страшно стирать в их компании. Но здесь, на отшибе, где в радиусе полумили не было ни души, женщина попросту боялась идти к воде в сумерках одна. Поэтому Марта лишь слегка ополоснула рубахи в лохани, чтобы смыть дневной пот и развесила их сушиться, решив, что после завтрака сходит к ручью и перестирает всё как следует.

Утром, справившись с завтраком, Марта уложила почти просохшее белье в корзину и вместе с Ильзой отправилась к ручью. Отыскав уединенное местечко подальше от чужих глаз, она принялась за работу. Ильза, привыкшая видеть, как мать без устали стирает белье или моет дикие травы, времени зря не теряла. Вооружившись своим маленьким заступом, она принялась выкапывать луковицы диких лесных лилий. Девочка задумала дождаться, пока Марта уйдет на сбор барбариса и перенести несколько штук на их собственный холм. А уж примутся ли луковицы в жаркие июньские дни или погибнут, её сейчас мало заботило.

Вернувшись со стирки, Марта застала Ильзу за этим занятием. Рассудив, что с лилиями стоит поступить так же, как и с полынью, ведь иметь полезные коренья под рукой куда сподручнее, она сама помогла дочери выкопать самые крупные луковицы. С тех пор всякий раз, отправляясь к ручью, Марта обязательно выкапывала несколько штук и уносила наверх.

Всего за несколько дней Ганс-Старший успел прорубить удобную тропинку, ведущую от подножия холма к самой его вершине. Выше поясницы холма, куда деревенские родичи почти не заглядывали, колючий кустарник рос уже не так густо. Там обнаружилось около десятка крепких строевых елей и с дюжину старых плодовых деревьев. На двух диких яблонях уже вовсю румянились плоды и к удивлению Ильзы, они оказались на редкость сочными и сладкими.

И пусть сбор барбариса приносил сейчас главный доход, лесной надел оставался для семьи великим подспорьем: для строительства дома и починки утвари дерево требовалось всегда. Раз уж на самой вершине холма оставалось еще полтора акра доброго леса, Ганс-Старший твердо решил сохранить его в целости. Это пришлось как нельзя кстати для Марты и её лилий. Женщина высаживала луковицы не как попало, а с умом: выбирала места, где было вдоволь солнца, но присутствовала и легкая тень от крон. А главное — она, не жалея сил, дважды в день — на рассвете и на закате — носила в гору тяжелые ведра, чтобы полить свои посадки. И к тому времени, как Ильза оборвала все спелые плоды с яблонь и принялась грызть зеленые кислые груши с соседнего дерева, на их родовом холме уже зеленело добрых пол-акра великолепных лесных лилий.

Наконец ров под фундамент каменной ограды был полностью готов. Как раз к этому времени Ганс-Старший успел просушить и собрать первую сотню фунтов чистого лекарственного барбариса, так что пришла пора снова держать путь в вольный город.

Продав товар в знакомую аптекарскую лавку, Ганс получил на руки целых шесть серебряных солидов. Помня о том, как усердно трудились его молодые племянники Фридрих и Кристиан, Ганс-Старший первым делом направился к мясному ряду. Там он отсчитал лавочнику сто восемьдесят медных пфеннигов за три фунта сочной свиной грудинки и три фунта отборного сала. Поскольку покупка была щедрой, мясник в знак почтения бесплатно добавил к заказу крупную сахарную кость, на которой почти не осталось мяса.

Уложив припасы в заплечный мешок, Ганс заглянул в бакалейную лавку. Там он не пожалел десяти пфеннигов и купил для своей любимой Ильзы узел со сладкими песочными коржиками. Но едва кулек оказался у него в руках, Ганс вспомнил, что из-за строительных хлопот уже несколько дней не навещал старого отца Ландберта и тут же отсчитал монеты за второй такой же сверток. Лишь после этого он купил необходимые для хозяйства припасы, крупную соль и сахарную голову.

Разобравшись с мелкими покупками, Ганс-Старший направился к городским кирпичным ремесленникам, что держали печи за городскими воротами и заказал там добротный формованный кирпич и черепицу, которых должно было хватить на просторный дом из пяти жилых горниц. Теперь, когда барбарис приносил верный доход, он твердо решил возвести большой каменный дом, точно такой же, как главный корпус на отцовском подворье. В качестве залога Ганс оставил мастерам один серебряный солид.

Вернувшись на свое подворье, Ганс-Старший передал Марте четыре солида на домашние расходы, а сам, припрятав оставшуюся монету в карман кафтана, без промедления поспешил в соседнее селение на каменоломню, чтобы оплатить доставку камня для ограды. Еще в прошлый раз, когда каменотесы привозили ему известь, Ганс разузнал у них, что для такого просторного двора понадобится никак не меньше двух груженых барж бутового камня, а стоить это будет как раз один серебряный солид.

Марта бережно припрятала серебро, а увидев два узла со сладкими городскими коржиками, поспешила убрать их подальше на дно пустой зерновой кадушки. Она еще не знала наверняка, не предназначались ли эти гостинцы для старосты или второго деда Клауса, да к тому же опасалась, что Ильза заприметит сладости и примет капризничать, так что лучше было до времени скрыть добро.

Что же касается оставшихся припасов, то с салом и костью хлопот не предвиделось, знай себе топи жир да вари похлебку. А вот над тремя фунтами сочной грудинки Марта крепко задумалась: «Как же её сварить-то за один раз?» В их прежнем большом доме на обычный ужин редко когда тратили больше фунта мяса. Но и оставить лежать грудинку в июньскую жару было боязно, того и гляди, испортится.

Тут взгляд Марты упал на два мешочка с солью и кулек сахара, принесенные мужем. Вспомнив, как под конец года в усадьбе Ландберта засаливали рождественский окорок, который после этого мог спокойно храниться в погребе целый год, она решительно взяла тяжелый кухонный нож и разделила грудинку на три равных бруска. Два куска она круто пересыпала серой солью и убрала в тень, а третий решила заварить в одном котле вместе с сахарной костью.

На их новой летней кухне было всего два очага. Марта рассудила так: в одном котле она приготовит мясную похлебку, а в другом сперва вытопит свежее свиное сало и едва перельет чистый жир в глиняный кувшин, сразу же засыпет в освободившийся котел овсяную крупу для каши.

Вымыв мясо и нарезав его крупными ломтями, Марта опустила их в кипящую воду и уже занесла руку, чтобы бросить следом длинную кость, как вдруг её за рукав потянула Ильза. — Матушка, — недовольно надула губы девочка. — Ты что же, кость колоть не станешь? — Она ведь всего одна! Как мы её втроем за столом делить будем?

— Да как её расколешь, дочка? Она же твердая, как камень, — принялась наставлять её Марта. — Коль ударить по ней кухонным ножом, на лезвии враз зазубрины пойдут.

— А топор на что? — Ильза лишь покачала головой, удивляясь излишней прямоте матери. — Тяжелым плотницким топором наши мужчины вековые дубы в лесу валят! С одной свиной костью он уж как-нибудь сдюжит.

В один из прошлых годов в её родном городе из прежней жизни внезапно разразилась настоящая мода на наваристые супы из крупных мозговых костей. Ильза, следовавшая всем столичным новинкам, тогда знатно отъелась этими сытными похлебками. И уж поверьте, ей ни разу не доводилось видеть, чтобы повара бросали в котел целую огромную ногу, даже не попытавшись расколоть её на части. «Пусть я и не смыслю в тонкостях старинных рецептов, — мысленно посмеивалась Ильза над матерью, — но уж то, что кость перед варкой нужно расколоть, чтобы выпустить сок, знает любой ребенок. Наша матушка у очага порой ведет себя точь-в-точь как суровый лесной разбойник».

Идея рубить кости плотницким топором заставила Марту глубоко задуматься. С одной стороны, слова дочери звучали разумно, но с другой в их деревне отродясь никто так не делал. Сколько она себя помнила и её свекровь Гертруда, и обе невестки, всегда варили кости целиком. Правда, после варки те кости на обеденный стол почему-то никогда не попадали, а куда они исчезали из общего котла, объяснять не надо, и так всё ясно. Бросив взгляд на одинокую свиную ногу, Марта решила: «Была не была, изрублю!» Расчленить её пополам, отдать мужу и дочке по доброму куску с мозговой ковиной, вот и выйдет по справедливости.

Ганс-Старший вернулся с каменоломни, когда солнце уже перевалило за полдень. Дома его ждали верная жена и дочурка, не садившиеся за стол без хозяина. Ганс почувствовал, как его сердце наполнилось гордостью и умиротворением, какие ведомы лишь настоящему, полноправному главе собственного подворья.

Едва муж переступил порог навеса, Марта поспешила подать ему исходящую паром миску с наваристым, дымящимся бульоном, в котором плавали сочные куски мяса и расколотая кость. Ильзе, правда, показалось, что от похлебки слегка тянет сырым мясным духом, сказывалось то, что Марта из-за бедности огорода не добавила в котел ни перьев дикого лука, ни чеснока. Но Ганс-Старший никакой нехватики не заметил: он с аппетитным урчанием, шумно дуя на ложку, вмиг уплел всю миску, вылизав остатки жирного бульона овсяной лепешкой.

После короткого полуденного отдыха Ильза заметила, что отец за заложенным фундаментом в северо-западном углу двора принялся копать глубокие ямки. Удивленная девчушка подбежала к нему: — Отец, ты чего там копаешь? Ты же сам говорил, что наш жилой фахверк будет стоять строго посредине участка? — Так здесь я собираюсь ставить отдельный бревенчатый сарай для дров, дочка, — Ганс-Старший, как обычно, охотно принялся объяснять всё своему чаду.

Ильза прикинула на глаз расстояние от ямок до будущей каменной ограды, выходил едва ли один шаг и с недоумением спросила: — Отец, да почему же дровяник у тебя выходит таким узким и тесным?

Ганс-Старший от души рассмеялся, опершись на лопату: — Глупая ты моя, ведь эти ямки я рою для задней стены сарая, а не для передней! — Для задней стены? — Ильза искренне изумилась и округлила глаза. — Отец, но мы ведь и так потратили почти всё серебро на кирпич и известь! Зачем же нам тратить лишние бревна и силы, чтобы рубить для дровяника отдельную заднюю стену?

В прежней жизни Ильзе доводилось бывать в загородных усадьбах, где богатые городские господа устраивали пикники с жарким на углях. Тамошние хозяева были куда богаче их нынешней семьи, но даже у них все дровяные навесы и пристройки всегда лепились вплотную к высоким каменным стенам усадьбы. Мы тут едва концы с концами сводим, а отец собирается пускать ценный строевой лес на стену, без которой вполне можно обойтись! Не лучше ли сберечь эти бревна или продать их, а на вырученные гроши купить еще сочной грудинки?

Услышав слова дочери, Ганс-Старший застыл на месте. Перед его мысленным взором предстал их старый дом: там двор был обнесен лишь хлипким плетнем из ивовых прутьев и оттого для дровяника в свое время пришлось возводить отдельную мазанку из глины и соломы. Все крестьяне в их общине поступали точно так же: сперва огораживали подворье жердями да ставили глиняные сараюшки и лишь спустя годы, скопив монету, поднимали каменные стены. Но ведь он-то сейчас сразу закладывает мощную ограду из бутового камня! Стало быть, этот сарай можно пустить прямо вдоль готовой стены, мало того что на целую стену меньше рубить придется, так еще и сток для дождевой воды со скоса кровли выйдет куда удобнее.

Когда ближе к вечеру на подмогу пришли молодые кузены Фридрих и Кристиан, они застали Ганса-Старшего за странным занятием: тот закапывал утренние ямки и вместо этого принимался копать землю внутрь двора, прямо вдоль линии фундамента. Парни удивленно переглянулись, но Ганс таиться не стал и весело объяснил, что решил пристроить к будущей каменной ограде в северо-восточном и северо-западном углах две горницы, под амбар и под дровяной навес.

Выслушав его, Фридрих и Кристиан дружно закивали головами в знак полного одобрения. Для двух пристроек обычно требовалось возвести целых восемь стен, а при таком строительстве дядя Ганс разом экономил три стены из дорогого лесоматериала, да еще и место посреди двора сберегал, выгода со всех сторон очевидная!

Простодушный Кристиан даже не удержался от восхищения: — Дядя Ганс, ну и голова! Как тебе только пришла на ум такая хитрая задумка? — В нашей общине, да что там, во всей округе, сколько людей строилось, а ни одна живая душа до такого не додумалась!

Ганс-Старший от души расхохотался, и его лицо так и просияло от гордости: — Да где уж мне! Это всё наша маленькая Ильза подсказала, она у меня глазастая! Затем Ганс в красках пересказал племянникам их утренний спор у межи и в конце важно заключил: — Дочка у меня чистый клад, сметливая растет девка! В этот миг он был точь-в-точь похож на добродушного деревенского отца, который без памяти обожает свое чадо и готов хвалить его на каждом перекрестке.

Выслушав рассказ, Кристиан тоже не поскупился на похвалу: — И то правда, сестрица Ильза у нас умом в деда пошла!

Фридрих же ненадолго задумался, прокручивая всё в голове. Он понимал, почему прежде в их общине никто так не строился: поставить добрый дом дело тяжелое, старые постройки никто ломать ради прихоти не станет. Но и он вынужден был признать, что маленькая кузина обладает редким для девицы ясным умом. Да что там говорить о строительстве, взять хотя бы то, как она каждый день выносит им кружки со свежим взваром. Ильза никогда не лезла к мужчинам с пустой болтовней, но её напиток всегда появлялся именно тогда, когда жажда начинала сушить горло, и температура у взвара была точь-в-точь такая, чтобы приятно освежить утомленное тело. Сразу видно, что девчушка делает всё с душой и полным вниманием.

Фридрих ни на грош не верил, что этой житейской мудрости Ильзу научила её мать Марта. Будь у Марты хоть капля такой сметливости и твердости характера, её бы в старом доме свекровь Гертруда вместе с крикливыми невестками не втаптывали в грязь при каждом удобном случае. Такое чудо, когда от кроткой лозы рождается столь крепкий и сочный плод, молодой преемник старосты мог объяснить лишь тем, что колесо судьбы наконец повернулось к дяде Гансу светлой стороной, да благословение Господне легло на их новое подворье.

Поздним вечером, когда дневные труды были позади, Фридрих сидел у очага в доме своего отца и завязал разговор о дневных делах на участке Ганса-Старшего. Староста выслушал сына в полном молчании, долго смотрел на пламя свечи и лишь затем неторопливо спросил: — Ты ходишь на подмогу к дяде Гансу уже несколько дней... Скажи мне, сын, приметил ли ты для себя какую-нибудь пользу от этих трудов?

Пользу? Фридрих сразу понял, что отец устроил ему строгий допрос, проверяя его проницательность как будущего главы рода. С тех пор как дядя Ганс открыл общине секрет сушки лекарственного барбариса для аптекарей, все сородичи словно рассудка лишились: с утра до ночи они пропадали на дальних холмах, набивая кошельки и никому не было дела до того, как строится Ганс-Старший на своем пустыре. Фридрих и сам поначалу собирался вместе с братьями идти на просеку собирать дорогую ягоду, но отец лично остановил его и строго приказал каждый день с заступом в руках ходить на участок к дяде.

Это решение отца до сих пор оставалось для молодого парня полной загадкой. Хоть дядя Ганс и приходился ему близким родственником, прежде они почти не общались. Фридрих был единственным сыном старосты, главным наследником старшей ветви рода и будущим главой общины, с самого детства все сородичи баловали его и прочили ему великое будущее. А дядя Ганс рано лишился матери, с юных лет рос молчаливым, нелюдимым и ни с кем в деревне близкой дружбы не водил. Проще говоря: их прежнее знакомство было слишком зыбким, чтобы ради него Фридрих добровольно отказывался от огромных барышей, которые сейчас приносил барбарис на холмах. И пусть в их семье рабочих рук хватало, парень вполне мог бы пойти на дальние, еще не поделенные общинные земли и собирать ягоду там, тем более что их собственный лесной надел еще не был полностью расчищен.

Поэтому Фридрих справедливо рассудил, что в приказе его отца крылся глубокий смысл.

Немного помолчав, молодой человек неторопливо произнес: — Дядя Ганс-Старший оказался совсем не таким, каким я его себе представлял. В любом деле он проявляет редкую рассудительность и основательность.

Фридрих намеренно сказал «основательность», а не просто «задумки» - ведь случайная идея может прийти в голову каждому, но лишь по-настоящему умный человек способен превратить её в надежный и верный метод.

— И еще, мне кажется, если сравнивать его с дядей Гансом-Средним, — перед собственным отцом Фридриху таиться было незачем, — у Ганса-Старшего сердце куда чище. Он умеет держать удар и не боится трудностей.

По правде говоря, раньше Фридрих куда ближе общался именно с Гансом-Средним. Но теперь, когда у всех на виду разыгралась история с разделом имущества старого Ландберта, поступки Среднего принесли парню лишь горькое разочарование. Фридрих по-человечески понимал его мотивы, но всё же считал такое поведение недостойным настоящего мужчины. Неужто на всем белом свете крестьянину не осталось иных путей, кроме как отбирать кусок земли у родного брата? Пятьдесят шесть лет назад, когда род их только пришел в эту деревню, у них ведь и вовсе не было ни единой щепки за душой.

Староста согласно кивнул и спросил: — Что еще ты приметил? Фридрих подумал и ответил: — Многие люди открылись мне с неожиданной стороны. — Ну-ка, поведай, — с живым интересом отозвался отец. — Первым меня удивил дед Ландберт, — начал парень. — Я-то думал, что он, как и наш второй дед Клаус, держит всю семью в ежовых рукавицах. Но посмотрите: пока дядя Ганс-Старший закладывает новое подворье, младший брат, Ганс-Младший, пришел на участок лишь в самый первый день, да и то только потому, что шел следом за отцом. С тех пор его там никто не видел. Более того, сегодня утром, когда дядя Ганс пригнал к речному причалу телегу за припасами, полдеревни сбежалось подсобить и Ганс-Средний тоже пришел. Один лишь Младший носа не казал. А ведь все соседи на это смотрели и языками чесали.

Староста сокрушенно вздохнул: — Твой дед Ландберт оттого и слег в горячке, что сердце за них испереживалось. Фридрих лишь удивленно смолк. — Пару дней назад, — продолжил староста, — дед Ландберт решил, что пора внести навоз на дальний огород. Стал кликать Ганса-Младшего, а тот уперся рогами и ни в какую: «Не пойду, — говорит, — земля-то всё равно еще не моя официально». Фридрих только головой покачал.

— Вот и посуди теперь, — подвел итог староста, — какая ясная и дальновидная голова оказалась у твоего дяди Ганса-Старшего. Он ведь всё наперед просчитал. Предпочел уйти на голый пустырь, жить в дырявом соломенном навесе, но обрести полную волю. Фридрих помолчал, обдумывая слова отца, и тихо спросил: — И о чем только думал дед Ландберт, когда так делил усадьбу? — Тут дело не в мыслях, сын, — строго ответил староста. — Представь путника, который дошел до развилки. Перед ним две дороги: одна прямая и верная, а другая ложная глухая тропа. У самого перекрестка разница между ними кажется ничтожной, едва ли на полпальца. Но стоит сделать один неверный шаг и углубиться по ложному пути и вернуться на правый тракт будет уже великим трудом. А тот, кто сразу выбрал верную дорогу, пусть даже продвигается крошечными, черепашьими шагами, рано или поздно обязательно доберется до цели.

— Я послал тебя помогать Гансу-Старшему по двум причинам, — неторопливо объяснял староста. — Во-первых, его смекалка с сушкой дикого барбариса открыла дорогу к сытой жизни для всего нашего рода, да и для всей деревни. Он истинный благодетель рода. И если бы в дни, когда он строит свой дом, я, как староста общины, остался в стороне, то дядя Ганс окончательно бы в нас разуверился, да и остальные сородичи со временем отвернулись бы от руководства рода. А во-вторых, я хотел, чтобы ты посмотрел на него и взял этот урок себе на упрек: никогда не суди о людях наобум и не будь излишне самоуверенным, как твой отец.

Староста тяжело вздохнул и в его голосе послышалась застарелая вина: — Когда Ганс-Старший уходил из отчего дома, я больше всего на свете пекся о напускном мире в общине да о том, как бы замять ссору. Я пошел на поводу у чужих уговоров и рассудил дело не по строгому уставу нашего рода. Обидел я его, обделил. К счастью, у Ганса-Старшего душа оказалась благородной. Несмотря на всю несправедливость, он не затаил зла, продолжал почитать старика-отца и без утайки рассказал нам про корни дикого чеснока. Помнишь, ведь мы поначалу выкупали лесные склоны только ради этого чеснока? Кто же мог знать, что колючие заросли барбариса на этих холмах окажутся настоящим золотым дном! За эти несколько дней каждая семья в нашей общине выручила по нескольку добрых солидов. Все успели закрепить за собой лесные наделы. Считай, эти холмы обеспечат безбедную жизнь двум поколениям наших потомков!

Староста прошелся по горнице и обернулся к сыну: — И вот теперь, когда весь род получил от него такое благодеяние, я сажусь по вечерам, думаю и не нахожу ответа: как я мог быть таким слепцом? Почему я раньше считал, что Ганса-Старшего можно на всю жизнь утешить тем, что приставить к нему какого-нибудь племянника на старость и дело с концом? Я долго размышлял об этом и понял: да я ведь с ним отродясь близко не общался! Я совершенно его не знал. Зато со старым Ландбертом и его хозяйкой Гертрудой мы постоянно вели дела, да и ты с детства водился только с Гансом-Средним и Младшим. Вот и вышло, что при разделе подворья мое сердце изначально склонилось на их сторону, появилось предвзятое отношение. Я рассудил так, как хотелось Ландберту. И что в итоге? Тот, кого обделили, смолчал и делом доказал свою силу, а те, кого осыпали милостями, устроили в доме великую смуту. Не зря наши предки говаривали: предвзятость главы - корень разорения дома. Фридрих, — староста со всей строгостью и теплотой посмотрел на наследника, — когда придет твой черед возглавить общину, держись устава рода крепко-накрепко. Никогда не повторяй моих ошибок.

Вечером Ганс-Старший, прихватив Марту и маленькую Ильзу, отправился к старому отцовскому подворью, неся в руках заветные свертки с песочными коржиками.

Старый Ландберт, прослышав, что пришел его старший сын, с трудом приподнялся со своего места на теплой печи. Переступив порог, Ганс-Старший увидел, что отец улегся спать в такую рань. Не успел он встревоженно спросить: «Отец, что с тобой?», как старик зашелся тяжелым, сухим кашлем.

Старая Гертруда, сидевшая рядом и легонько похлопывавшая мужа по спине, укоризненно произнесла: — Да вот, третьего дня просквозило твоего отца, занемог старик.

Ганс-Старший огляделся по сторонам: в горнице сидел лишь второй брат, Ганс-Средний, а вот Младшего нигде не было видно. Ландберт слабо махнул рукой, показывая, что тревожиться не стоит. — Как там твоя стройка продвигается? — с глухим участием спросил старик. — Ров под каменную ограду мы уже полностью закончили, отец. Теперь ждем, когда каменотесы доставят бутовый камень и сразу начнем поднимать стены.

— Вот и ладно, — Ландберт согласно кивнул. Он хотел было сказать, чтобы сын поторапливался со строительством, но тут же вспомнил, что Ганс-Младший и пальцем не ударил, чтобы помочь родному брату на пустыре. От этой мысли старику стало совсем горько и тоскливо на душе. Всю свою жизнь он свято верил в крестьянскую мудрость: «Семья это корень, а братья чистое золото». И надо же было случиться такому, чтобы собственный любимый младший сын на старости лет так жестоко ударил его по лицу своим эгоизмом.

А ведь старик еще совсем недавно за спиной у Ганса-Старшего строил планы: думал отдать его законную долю Младшему, надеясь, что тот будет помнить благодеяние старшего брата и присмотрит за ним на склоне лет. Староста тогда обругал его последними словами и теперь Ландберт понимал, брат был кругом прав. Он, старый дурак, просто тешил собственное тщеславие и принимал желаемое за действительное.

Тяжело вздохнув, старик устало и безжизненно произнес: — Возвращайся к себе на подворье, Ганс. Сейчас на твоих глазах барбарис сушится, оставлять участок без присмотра никак нельзя, лихие люди мигом всё растащат.

Видя, что отец совсем лишился сил и не настроен на долгие разговоры, Ганс-Старший вежливо попрощался и вышел на крыльцо. Ганс-Средний молча последовал за ним, чтобы проводить брата до ворот. — Брат, да что у вас тут стряслось-то на самом деле? — не выдержал Ганс-Старший. Но Средний не мог и не хотел выдавать перед старшим братом грехи своего Младшего, а потому лишь угрюмо потупил взор и промолчал.

Видя такую скрытность, Ганс-Старший сразу догадался, откуда дует ветер и не стал настаивать. Он лишь расспросил брата, приходил ли к отцу городской лекарь, и, услышав, что тот уже осмотрел больного и не нашел опасности для жизни, заметно повеселел. Сказав, что заглянет на усадьбу завтра, Ганс-Старший обнял брата, взял под руку Марту, прижал к себе Ильзу и семья неторопливо зашагала обратно к своему родному соломенному навесу под сенью звездного неба.

С тех пор как Марта заглянула в свою амбарную книгу и с удивлением обнаружила, что жареная речная мелочь обходится хозяйству куда выгоднее и сытнее, чем обычная яичница, она больше не спорила с дочерью. Стоило ей завидеть у деревенской мельницы того самого плечистого рыбака с мокрыми плетеными сажалками, она без лишних слов позволяла Ильзе выбирать рыбу по своему вкусу. В конце концов, самая крупная рыбешка у этого торговца едва тянула на полфунта, обычные озерные карасики, за которые он просил по пять медных грошей за штуку. Купи две такие рыбины, добавь к ним брусок белого творожного сыра за три гроша, припусти в одном котле и вот тебе роскошная похлебка на всю семью всего за тринадцать монет. Всяко дешевле, чем покупать мясной отруб у мясника.

Но сегодня они вышли со двора пораньше. Едва Ильза подбежала к рыбному прилавку, её глаза восторженно округлились: в чане с чистой ключевой водой лениво шевелили плавниками два роскошных речных окуня. «Окунь со свежей луговой люцерной!» — мысленно ахнула Ильза. В её прежней жизни это было самое изысканное, самое утонченное блюдо, вкус которого не могла затмить ни одна столичная диковинка.

— Дяденька, а за этих сколько просишь? — звонким голоском спросила девочка. Рыбак, завидев свою маленькую постоянную покупательницу, проявил редкое терпение и добродушно ухмыльнулся: — Это, дочка, "куриные грудки" речные. Для тебя, так и быть, отдам по десять грошей за штуку.

В окрестных городах богатые господа и купцы, когда покупали рыбу к праздничному столу, всегда выискивали тяжелых толстолобиков или амуров весом не меньше трех фунтов. Во-первых, мясо у них жирное, а кости крупные, есть удобно, не поперхнешься. А во-вторых, для доброго предзнаменования. Несет такой хозяин огромную рыбину через весь рынок, соседи диву даются: «Ого, какой знатный избыток!» А покупатель в ответ важно кланяется: «Да уж, нынче чистый избыток уродился!» А вот благородного окуня простые люди в этих краях издавна прозвали «речной куриной грудкой». В его крестьянском названии даже слова «рыба» не было. Считалось, что его покупают лишь те бедняки, у которых нет денег на настоящую домашнюю птицу, вот и берут окуня, чтобы хоть как-то утешить себя вкусом, похожим на нежное белое мясо.

Ильза прикинула на глаз: каждый окунек был длиной почти в ладонь с четвертью, весом никак не меньше фунта. Она стрелой метнулась к матери, выпросила заветные монеты и бережно переложила добычу в свою корзинку. Рыба была у нее и теперь Ильза знала, что делать: «Срочно бежать к лугу и косить сочную траву!»

Эта луговая трава была не чем иным, как молодой люцерной. В своей прошлой жизни Ильза лишь после посещения одной знаменитой загородной усадьбы узнала, что это кулинарное чудо, за которое городские господа платят немалые серебряные монеты, обычная сорная трава с тремя сердечками-листочками на стебельке. В парке у её прежнего дома эта зелень ковром стлалась вдоль дорожек, а на бронзовой табличке было строго выбито: «Люцерна посевная». Живучесть у этой травы была поразительной, дай ей хоть горсть земли, и она попрет в рост. В прежнем мире она умудрилась разрастись от сырых низин до самых дальних горных хребтов. В этом же веке у нее не было красивого имени, никто не звал её люцерной, для местных крестьян она оставалась безымянной сорной травой, которую косили разве что на корм свиньям. Благо росла она на каждом шагу: все межи, канавы и обочины дорог вокруг деревни были усыпаны этими сочными зелеными коврами, знай себе кланяйся да собирай.

На их новом участке люцерна тоже поначалу росла, но когда Ганс-Старший ровнял землю под фундамент, всю её безжалостно выкорчевали. Вернувшись домой, Ильза подхватила маленькую корзинку, взяла зазубренный серп и отправилась к соседскому заброшенному пустырю. Несколько взмахов лезвия, шах-шах и на дне корзины уже лежала сочная гора зелени, готовая стать главным украшением обеда.

Приготовление окуня с люцерной мало чем отличалось от варки привычной похлебки с карасями. Сперва на раскаленное свиное сало опускали очищенную рыбу. Жарить её следовало до тех пор, пока нежная кожица не схватится золотистой корочкой и лишь затем заливать ключевой водой. Как закипит на яростном огне, убавляй угли и томи на малом жару, пока бульон не станет белым, как парное молоко. И лишь в самый последний момент, когда рыбный сок отдаст всю свою силу, в котел бросают белый творог или, как сегодня, целую охапку сочной луговой зелени. Едва трава обмякнет и пустит аромат, снимай котел с очага и подавай на стол.

Марта, которая за последние дни наловчилась варить карасей, взялась за новое блюдо с уверенностью заправского повара. Глупой она никогда не была, просто в старом доме её никто не учил готовить на свой лад, а теперь, когда рядом крутилась привередливая дочка и то и дело подавала дельные советы, у нее от разу к разу выходило всё лучше. По крайней мере, сама Марта была твердо уверена, что её стряпня теперь ничуть не уступает блюдам свекрови Гертруды или крикливых невесток.

Вот только сейчас сердце Марты сжималось от глухой тревоги. Ей еще отродясь не доводилось видеть, чтобы благородную рыбу варили с сорной травой... да что там, с откровенным свиным кормом! В их деревне рыбу либо жарили до черной корочки с солью, либо варили из нее пустой бульон. Даже творожный сыр в котел никто, кроме них, не догадывался добавлять, их караси с сыром и так уже стали притчей среди соседей. Белый сыр - ладно, он хотя бы по вкусу и плотности напоминает нежное мясо, с этим можно смириться. Но варить рыбу со свиной травой? Что это вообще за чудная похлебка? Будет ли это хоть капельку съедобно?

Марта долго мучилась сомнениями и в конце концов решилась на поступок, какого не совершала за всю свою замужнюю жизнь. Оглядевшись, словно воровка, она, точь-в-точь как её дочка Ильза, аккуратно зачерпнула краем деревянной лопатки капельку горячего бульона из котла и поднесла к губам, чтобы снять пробу.

«Три куска сырыми съест, три пока варится, да еще три ни то ни сё» — так пелось в старинной деревенской песенке, в которой крестьяне высмеивали прожорливых и нерадивых невест у очага, что так и норовили стащить лучший кусок из общего котла до обеда. В эти суровые времена, когда зерна вечно не хватало, прослыть лакомкой и «кухонной воровкой» было худшим позором для замужней женщины. Поэтому здешние хозяйки всегда готовили вслепую, полагаясь лишь на чутье и привычный вес руки, никогда не притрагиваясь к недожаренной еде.

Но стоило лишь капле этого отвара коснуться кончика языка Марты, как мир для нее перевернулся. Аромат был настолько утонченным, глубоким и неземным, что женщина невольно зажмурила глаза, а все её чувства вмиг сосредоточились в одной этой сочной точке. Это не имело ничего общего с той приторной, тяжелой сладостью жирного свиного жаркого, которым её угощали несколько лет назад на празднике в доме старосты. Рыбный бульон подарил Марте такое ощущение свежести и полноты, какого она не знала за все свои тридцать лет. У простой крестьянки не нашлось бы мудрых слов, чтобы описать это кулинарное великолепие, поэтому она выдохнула единственное слово, которым здешние люди окрестили всё самое прекрасное и утонченное: — Неземное... Чистое блаженство! Раньше Марта частенько слышала от заезжих торговцев, что в городских трактирах подают блюда, вкус которых «неземной и легкий, словно дыхание ангела». Она лишь головой качала, не понимая, каково это на вкус. Но в эту минуту Марта поняла: истинное блаженство это когда свиная трава томится в одном котле с речной «куриной грудкой».

Как и следовало ожидать, за полуденным обедом миска с окунем и люцерной мгновенно покорила каждого, кто сидел за столом. Об Ильзе и говорить нечего, она мысленно преклонялась перед этим вкусом уже вторую жизнь подряд. Марта тоже пребывала в немом восторге, словно лично прикоснулась к тайнам райских садов.

Молодой Кристиан орудовал деревянной ложкой без устали: он так резво отправлял в рот сочную зелень, что хруст стоял на всю летнюю кухню, прожорливый боров у корыта и тот уступил бы ему в скорости. Его старший брат Фридрих изо всех сил старался сохранять степенный вид, как и подобает будущему старосте, чинно отправлял в рот то ложку каши, то щепотку травы. Однако, если присмотреться повнимательнее, можно было заметить, что за один раз он подцеплял своими палочками столько люцерны, сколько в обычные дни ему хватило бы на три добрых глотка.

И лишь Ганс-Старший проявил истинную сыновнюю почтительность. Едва проглотив первый кусок нежного рыбного мяса, он повернулся к жене: — Марта, отец ведь третий день лежит в лихорадке, у него во рту, почитай, всё пересохло, никакого вкуса к еде нет. Коль у нас в котле еще осталось это варево, налей-ка добрую чашу да отнеси старику.

Раз муж велел, Марта спорить не стала и согласно закивала, почитать свекра было её прямым долгом и она делом была готова поддержать супруга. Она прошла к очагу и приподняла тяжелую деревянную крышку. В котле оставалось еще добрых пол-объема сочной похлебки, спасибо Ильзе, которая так сильно любила тушеную люцерну, что при варке бахнула в котел целую корзину зелени с верхом. Марта аккуратно достала со дна второго окуня, которого изначально приберегала на ужин, переложила его в глубокую глиняную миску, доверху залила густым белым бульоном с травой, а сверху плотно прикрыла плоским блюдом, чтобы подольше сберечь живительное тепло.

Ильза, сидевшая за столом, тут же поднялась с места: — Матушка, давайте я пойду вместе с тобой! Девочка прекрасно помнила, как её мать в старом доме вечно терпела обиды от свекрови и двух теток, да и со старым дедом Ландбертом у нее никогда не клеился разговор. Оставлять мать одну перед этим змеиным гнездом ей не хотелось.

Ганс-Старший, не заподозрив в словах дочери никакого скрытого смысла, лишь благодушно кивнул, отпуская её. И только сидевший во главе стола Фридрих в очередной раз мысленно подивился уму своей маленькой кузины. Парень зауважал девчушку еще сильнее: «Надо же, какая сметливая и заботливая дочь растет у дяди Ганса! Она ведь идет не ради деда, она идет мать свою в обиду не дать!»

Когда Марта и Ильза переступили порог старой усадьбы, там как раз звенели ложками, вся большая семья собралась в главной горнице за обеденным столом, а старая Гертруда как раз чинно делила скудную овсяную кашу по мискам. При появлении старшей невестки и внучки ни одна живая душа в комнате даже не шелохнулась, никто не поднялся навстречу и не проронил слова приветствия. Марта, впрочем, за долгие годы привыкла к такому безразличию и покорно скользнула к столу.

— Батюшка, матушка... — тихо позвала она. Почувствовав, как добрый десяток тяжелых, колючих взглядов сородичей одновременно скрестился на её фигуре, бедная женщина вмиг растерялась. Её давний страх перед этой суровой родней накатил с новой силой и у нее перехватило дыхание, так что она не смогла вымолвить больше ни единого слова.

«Ну и ну, матушка у меня и впрямь робкая, как беззащитная овечка!» — мысленно покачала головой Ильза. Однако сама девочка медлить не стала: с лучезарной улыбкой, благонравно и чинно, точно важный городской бургомистр на приеме у заграничных послов, она поочередно поклонилась и поприветствовала каждого, кто сидел в горнице, — дедушку, бабушку, дядьев, теток, а также всех своих многочисленных кузенов и кузин.

Дождавшись, когда удивленные сородичи до единого уставились на нее, Ильза звонко и отчетливо произнесла: — Дедушка, как ваше драгоценное здоровье? Полегчало ли вам? — Как только батюшка с матушкой в прошлый раз проведали вас и увидели, что вы занемогли, у них с тех пор душа была не на месте, всё о вас сокрушались. — И надо же случиться такой удаче, матушке сегодня на рынке попался свежайший окунь! Она со всех ног припустила к домашнему очагу, чтобы приготовить его для вас. — Отведайте, дедушка, пока горячий!

С этими словами Ильза незаметно, но крепко ущипнула Марту за локоть. Опешившая от такой бойкости дочь женщина наконец очнулась от оцепенения, торопливо вытащила из корзины глиняную миску, прикрытую плоским блюдом и с поклоном передала её старой Гертруде, которая как раз раздавала кашу.

Мачеха приняла подношение и как бы невзначай спросила: — Сама, что ль, состряпала? Марта лишь робко и скованно кивнула в ответ.

Гертруда прекрасно знала, что старшая невестка у очага изысками никогда не блистала, а потому особого значения её стряпне не придала. Повернувшись к старому Ландберту, она примирительно улыбнулась: — Ну, раз уж сын с невесткой принесли от чистого сердца, отведай хоть малую толику, старик.

Ландберт согласно кивнул. Гертруда водрузила миску прямо перед мужем и аккуратно сняла верхнее блюдо. — Речной окунь... Постой, а это что еще за трава такая зеленая? Увидав, что в миске плавает лишь простая луговая зелень да куски бледной рыбы и нет даже привычной густой подливы из бобового сусла, мачеха мысленно скривилась от презрения: «Тоже мне, нашли диковинку, не поленились ведь тащить такую бедность в приличный дом!»

Старик Ландберт из-за хвори уже несколько дней совсем потерял аппетит и еда казалась ему пресной, как речной песок. Чтобы хоть как-то порадовать отца, второй сын, Ганс-Средний, накануне специально ездил в вольный город и купил там добрый кусок свинины, из которой Гертруда приготовила жирное жаркое в темном сусле. Но поскольку домашняя закваска у них была собственного приготовения и не давала такого глубокого и красивого янтарного цвета, как дорогие городские соусы, её жаркое вышло блеклым, желтовато-белым и на вид довольно неказистым. К тому же Гертруда по старой привычке побоялась передержать мясо на огне и зажарила его лишь до полуготовности. Ландберт бросил взгляд на эту жирную свинину и его враз замутило, есть такое совершенно не хотелось.

Зато стоявшая рядышком похлебка из окуня с люцерной манила глаз: бульон был белым и густым, как свежие сливки, а листочки зелени сияли первозданной лесной свежестью, обещая долгожданную прохладу. Старик без колебаний протянул ложку к рыбной миске, пригубил... да так и застыл, не в силах оторваться, уплетая угощение за обе щеки.

Увидев, что старик, который последние дни едва дышал и воротил нос от любой еды, вдруг обрел такой завидный аппетит, Гертруда невольно удивилась. Она сама взяла ложку, зачерпнула каплю бульона на пробу и вмиг остолбенела: «Святая дева... Когда же эта тихоня из гор успела обучиться такому поварскому искусству?»

Младший сын, Ганс-Младший, бывший с детства любимчиком в доме, увидав, как отец в мгновение ока умял целую пайку овсянки с этой юшкой, не выдержал. Он бесцеремонно запустил свою ложку в дедову миску, отправил в рот добрую горсть зелени и восторженно завопил на всю горницу: — Вкусно-то как! Настоящее объедение! — Что это за чудо-трава такая, от которой язык проглотить можно? —Невестка Марта!

Марта, услышав, как высокомерный деверь впервые в жизни уважительно назвал её невесткой, окончательно растерялась. Она как раз мучительно соображала, как бы помягче объяснить благородному семейству, что они только что с аппетитом сожрали обычный свиной корм, как вдруг её опередила ушлая дочурка. — Дядя Ганс, — с самым невинным видом пропела Ильза, — эта зелень зовется травой Согласия!

— Травой Согласия? — переспросил удивленный Младший. Да что там говорить, даже старый Ландберт, который почитал себя лучшим знатоком здешних полей и пашен, о таком имени слыхом не слыхивал.

— Ну конечно! — Ильза развела ручонками, словно объясняла самую очевидную истину на свете. — Поглядите сами: на каждом стебельке этой травы рядышком растут три зеленых сердечка. И эти три малых сердечка вместе образуют одно большое, крепкое сердце. — Разве это не означает, что три разных помысла сливаются в одно единое согласие? Оттого в народе её и прозвали - трава Согласия!

После слов девочки до всех присутствующих в горнице наконец дошло: «Тьфу ты, пропасть! Да это ж обычная люцерна сорная!» Однако красивые слова Ильзы о «трех сердцах, слитых в едином согласии» заставили старого Ландберта глубоко задуматься. Сердце старика, измученное недавними раздорами между сыновьями, дрогнуло, и он громогласно и радостно провозгласил: — Хорошо сказано! Славно! Трава Согласия - истинно так! — Старуха, — окликнул он притихшую Гертруду, — ну-ка, раздели эту траву Согласия между всеми нашими внуками в горнице. — Пусть и малые ребятишки отведают этого чудесного угощения из речного окуня и травы Согласия.

— Дедушка, — звонко перебила его Ильза, — но ведь этот окунь в наших краях зовется речной курицей, а рыба на рыночном привозе, это всегда к избытку и богатству! — Стало быть, это блюдо приносит дому не просто мир, а сулит великое Согласие, Богатство и Божественный Избыток!

— Истинно так, дочка, истинно! — Ландберт от души, раскатисто рассмеялся, и с его лица впервые за многие дни сошла болезненная бледность. — Да будет в нашем доме Согласие и Избыток!

Гертруда, глядя на то, как маленькая Ильза всего парой ловких фраз сумела вернуть старику доброе расположение духа и вернуть в дом улыбки, впервые по-настоящему внимательно вгляделась в свою внучку, которую прежде никогда не замечала. Девочка была бела и нежна лицом, точь-в-точь как свежее творожное суфле. На её круглом личике сияли два угольно-черных, смышленых глаза, тонкие бровки были аккуратно очерчены, а кончик носа и уголки губ были задорно приподняты вверх, отчего весь её облик буквально лучился радостью, заставляя любого встречного невольно улыбаться в ответ.

Мачеха скользнула взглядом по её волосам: косы были заплетены гладко, волосок к волоску, без единого изъяна. Летнее холщовое платьице и штанишки хоть и были из полуобносков, но сияли такой белизной, словно их только что достали из сундука знатного господина. На ногах у девочки красовались чистые башмаки, а пальчики, видневшиеся из-под ремешков, были такими чистыми, круглыми и ухоженными, какими они отродясь не бывали у простых деревенских замарашек. «Надо же, — изумилась про себя Гертруда, — как невообразимо чисто и опрятно прибран этот ребенок!»

Тут старуха перевела взгляд на Марту: передник у той был насквозь мокрым от речной воды, волосы растрепались и прилипли от пота ко лбу, а сама она выглядела такой же усталой и неухоженной, как и во все прежние годы работы на усадьбе. Гертруда подозрительно прищурилась: «И как только у такой недотепы могла уродиться столь утонченная дочь? Чудеса, да и только».

Отсмеявшись, старый Ландберт повернулся к старшей невестке и важно произнес: — Марта, кулинарный дар у тебя, как я погляжу, отменный! На славу похлебка удалась. — Да и дочку Ильзу ты воспитала на диво разумной, добрая мать!

Впервые в жизни услышав столь высокую похвалу из уст строгого свекра, Марта застыла на месте, а всё её существо наполнилось таким неистовым ликованием и благоговением, какое в былые времена можно было увидеть разве что на лицах самых преданных паломников, сподобившихся личной аудиенции у самого Папы Римского.

Новый земельный надел Ганса-Старшего, если не считать широкой проезжей дороги у западной межи, представлял собой правильный четырехугольник шириной и длиной ровно по восемьдесят футов.

В здешней общине крестьянские жилые дома обычно рубили шириной в десять футов, так что на таком просторном участке, если выстроить здания в один непрерывный ряд от восточной до западной границы, вполне могло поместиться целых восемь горниц. Однако в будни простые землепашцы, когда носили воду, таскали навоз, выгоняли овец на пастбище или занимались повседневной работой, всегда пользовались исключительно задними воротами. Главные же парадные ворота, за исключением страдной поры сбора урожая, открывали лишь для редких желанных гостей или для досмотра дворовых псов.

К слову сказать, кошки очень любили мясные и рыбные обрезки. Но простые крестьяне в этих краях сами круглый год сидели на пустой репе да овсянке, так откуда у них взялись бы лишние припасы, чтобы кормить домашнего кота? Одним словом, Ильза до своих шести лет в глаза не видела ни одной кошки. Да и собак на селе было наперечет, чаще всего девочка встречала огромного волкодава Дюка, охранявшего усадьбу старостиного рода.

Ганс-Старший, строго следуя старинным строительным правилам общины, наметил парадные ворота шириной в шесть футов ровно посреди трех восточных пролетов будущей ограды, а для задних ворот выделил пять футов шириной со стороны трех западных пролетов. Обычная телега, запряженная волами, в ширину имела четыре фута, а простая крестьянская тачка три фута. Сделай ворота хоть на палец уже и в разгар страды хлебные возы попросту застрянут в проеме, устроив великую путаницу.

Разметив ворота, Ганс-Старший согласно первоначальному плану принялся копать рвы под фундамент для хозяйственных пристроек по всем четырем углам своего просторного подворья.

Рытье земли под палящим июньским солнцем было делом не только изнурительным, но и невообразимо скучным. Молодой Кристиан, у которого язык вечно чесался без дела, без устали орудовал заступом и то и дело заговаривал с дядей, лишь бы разогнать тишину: — Дядя Ганс, а как ты собираешься обустроить все эти угловые постройки? Какое добро в них держать думаешь?

Ганс-Старший важно оперся на лопату и принялся перечислять, довольный своей предусмотрительностью: — В северо-западном углу у нас будет надежный дровяник, в северо-восточном обустроим закрома под зерно и муку. — Юго-восточный угол отдадим под хранение плугов, кос и прочей крестьянской упряжи. — Ну а на юго-западной стороне, поближе к жилым покоям, поставим просторную летнюю кухню с очагами.

Ганс-Старший был искренне уверен, что продумал всё до малейших мелочей, однако его старший племянник Фридрих, выслушав этот план, лишь озабоченно нахмурил брови.

— Дядя Ганс, — Фридрих долго переминался с ноги на ногу, мысленно подсчитывая что-то в уме, и наконец решился заговорить. — По правде говоря, мне, как младшему, не пристало давать советы старшим в таких делах... — Но ведь сестрице Ильзе в этом году исполнилось уже шесть лет, — весомо напомнил молодой преемник старосты. — В нашей общине девки в её годы уже вовсю сидят за прялками да учатся ткацкому ремеслу.

Четыре женские добродетели гласили: целомудрие, кротость речи, пристойность облика и усердие в труде. У маленькой Ильзы первые три были развиты на диво хорошо, и Фридрих никак не мог допустить, чтобы его сметливая кузина, повторив горькую судьбу своей матери, споткнулась на последнем, на усердии в ремесле.

А крестьянское женское ремесло испокон веков держалось на трех китах: стряпня у очага, пошив платья на четыре сезона и, наконец, прядение да ткачество.

За те десять дней, что Фридрих помогал дяде на подворье, он приметил, что в первых двух делах Марта была весьма искусна, тут она и сама могла многому научить дочь. Но вот в последнем, в ткачестве, Марта была круглой невеждой и передать девочке ей было попросту нечего.

Разумеется, парень не мог подойти к тетке Марте и заявить прямо в лицо: «Ткачиха из вас никакая, так что найдите-ка Ильзе хорошего мастера». Подобная дерзость сочлась бы за жестокое оскорбление, да еще и нанесло бы смываемый лишь слезами удар по самолюбию старшей родственницы. Поэтому Фридрих улучил минуту, когда они остались наедине с Гансом-Старшим, и завел этот разговор с ним.

Едва Ганс-Старший услышал слова племянника, в его памяти тут же всплыли все те горькие обиды и скрытые издевки, которые Марте за долгие годы пришлось претерпеть от мачехи Гертруды и спесивых теток, а всё из-за того, что она не умела ткать тонкое полотно. Мужчина принял решение незамедлительно: он выстроит для любимой дочки отдельную ткацкую светлицу и поставит туда самый лучший, крепкий станок!

Прядением да ткачеством крестьянки занимались обычно в страдное затишье. Зима самое вольное время в году, но и самое студеное. Чтобы мастерице не приходилось мерзнуть, ткацкие светлицы в здешних краях исстари пристраивали вплотную к летней кухне, да так, чтобы горячий дым и тепло от кухонного очага шли по внутренним каналам в смежную стену, согревая её, словно надежный каменный обогреватель.

Поначалу Ганс-Старший думал пристроить эту светлицу у юго-западного угла, прямо подле кухни, но вовремя вспомнил, что те окна будут глядеть на унылый север, зимой туда не заглянет ни единый солнечный луч. Поразмыслив, он рассудил иначе: пристроить две новые комнаты, кухню и ткацкую, прямо вдоль северной стены, с восточной стороны.

Когда новые линии фундамента были начерчены прямо на земле, Ганс-Старший присмотрелся к ним и повеселел. Постройки у северной стены выходили знатными: окнами они смотрели строго на полдень, на юг, а значит, зимой там будет тепло, а летом прохладно. Такое расположение было стократ лучше, чем у восточной или южной ограды. И тогда крестьянин решил обустроить всё раз и навсегда: вместо скромной пристройки он заложил вдоль этой стены сразу шесть просторных комнат, четыре на восточном крыле и две на западном.

Четыре восточные комнаты Ганс задумал сделать на славу: со светлыми окнами, теплыми дубовыми дверьми, словом, по всем правилам добротных жилых покоев. А вот две западные пристройки предназначались лишь под дровяник да склады: в самой крайней стене он велел прорубить лишь одно небольшое оконце, а всё остальное пространство занимали простые опорные столбы и грубая кладка, державшие стропила. Главное, чтобы крыша над дровами не текла, да метель не заносила хворост, а уж на материалах для сарая грех было не сэкономить.

Вот и вышло, что вместо прежних четырех угловых пристроек Ганс-Старший заложил фундамент сразу для восьми комнат!

Хозяйство разрослось ровно вдвое против первоначального плана. Ильза никак не могла взять в толк, отчего это батюшка за один только день так круто размахнулся со строительством. Она побежала с расспросами к матери, но Марта и сама лишь руками развела, не понимая скрытых пружин мужских решений. Впрочем, она привыкла во всем слепо доверять мужу, а потому лишь добродушно отмахнулась: — Должно быть, у твоего батюшки завелись лишние монеты в кошеле. У нас, перехожих крестьян, закон один: коли разжился честной монетой, строишь жилье да прикупаешь землю.

Ильза рассудила, что в словах матери есть доля крестьянской правды и выкинула эти мысли из головы.

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, с холмов потянулись первые односельчане и родичи пришли помочь соседу по доброте душевной.

Ильза, как и в прошлые дни, заранее выставила во дворе ушаты с прохладным колодезным отваром из диких трав, разлила его по глиняным кружкам и чинно расставила их на широкой скамье, чтобы каждый работник мог подойти и утолить жажду.

Заприметив в толпе Ганса-Среднего, за которым уныло плелся его младший брат Младший, Ильза тихонько и понимающе усмехнулась. Стало быть, полуденное угощение из благородного окуня и «травы Согласия» было отнесено деду не зря. Старик Ландберт, без сомнения, уже успел призвать к своей постели третьего сына и прочитал ему строгую нотацию о семейном долге, почтении к старшим братьям и добрых нравах.

Работников меж тем становилось всё больше, во дворе собралось уже не меньше десятка крепких мужчин. Ганс-Старший с размаху вогнал железную лопату в землю, вытер пот со лба и зычно крикнул: — Ну, христиане, рук теперь вдосталь, давайте приниматься за трамбовку!

Молодой Кристиан тут же подпрыгнул на месте, замахал мускулистыми руками и подхватил: — За трамбовку, братцы! Живее, подходи к снаряду! Кто на канаты - сюда!

Мужчины разом зашевелились и гурьбой повалили к Кристиану.

Парень вместе с парой крепких мужиков выволок со двора тяжелый гранитный каток-каток, который они спозаранку одолжили на общинной молотилке. К этому массивному камню были намертво привязаны с десяток толстых конопляных канатов, концы которых Кристиан тут же принялся раздавать обступившим его родичам.

Мужчины, разобрав веревки, сами собой разделились на две равные цепочки и встали по обе стороны глубокого рва, выкопанного под фундамент. Когда все заняли свои места, по шесть человек с каждого бока, Кристиан набрал в грудь побольше воздуха и затянул старинную рабочую песню-напев: — Эй, дядья да братья мои родные-е-е!

И десяток луженых крестьянских глоток дружно отозвался: — Ой-ха!

Кристиан вел запев, задавая ритм: — Разом камень поднима-а-й, хей-хей, ухнем вместе! Под этот громовой припев мужчины дружно натянули канаты, отрывая от земли каменную глыбу весом добрых два центнера. — Держи крепче, не выпуска-а-й, хей-хей, ухнем вместе! — Силу в кучу собира-а-й, хей-хей, ухнем вместе! — Высокий терем из земли выраста-а-ет, хей-хей, ухнем вместе! — Коли фундамент на века забива-а-ют, хей-хей, ухнем вместе! ...

Крестьяне слаженно выкрикивали слова рабочей припевки, дружно вздергивали тяжеленный каток к самому небу, а затем разом отпускали канаты. Огромный гранитный снаряд с глухим, страшным грохотом - бум! - обрушивался на дно рва, выбивая тучи серой пыли и оставляя глубокую, намертво спрессованную вмятину.

Едва каток затихал, его тут же снова вздергивали вверх, и всё повторялось сначала. И так продолжалось до тех пор, пока вся земля на дне будущего фундамента не покрылась белесыми, твердыми, как скала, следами от ударов. Только тогда этот участок считался готовым.

Трамбовка земли была делом куда более изнурительным, чем простое копание рвов, однако мужчины трудились с каким-то яростным, залихватским азартом. Веселый грохот и дружные крики разносились далеко по окрестностям, так что даже прохожие с соседних полей останавливались поглазеть на работу, а затем, заразившись этим буйным рабочим духом, принимались вовсю подтягивать припев вместе с тружениками.

В золотых лучах заходящего июньского солнца Ильза завороженно наблюдала за тремя братьями - Гансом-Старшим, Средним и Младшим. Они двигались в одном ритме, дышали как один человек и капли их пота смешивались на рукояти одного снаряда. В эту минуту девочка вдруг отчетливо поняла, почему её отец так легко расстался со своим секретом выращивания чеснока на лесной вырубке и отдал его всей общине. В этих суровых краях, при здешних первобытных плугах и топорах, выжить в одиночку было невозможно. Только держась вместе, сплотившись в один единый крестьянский кулак, можно было защитить свой род, прокормить детей и заложить основу для будущего процветания.

По обычаям общины, за короткую помощь в один-два часа полноценный ужин созывать не полагалось, достаточно было выставить для работников кувшин доброго чая да нехитрое угощение.

Пока мужчины шумели во дворе, Марта у очага, строго следуя заведенному порядку, напекла несколько десятков круглых пышных лепешек из кукурузной муки. Она вынесла их во двор в широком плетеном коробе и поставила перед умывшимися после трудов крестьянами: знай, бери, кто сколько хочет.

Обычно каждый скромно брал по две лепешки, чтобы утолить первый голод. Однако Ильза, стоявшая неподалеку, приметила, что кое-кто без зазрения совести хапал по три, а то и по четыре штуки в одни руки. Девочка не произнесла ни слова, но взглядом запечатлела каждого жадину, мысленно занося их имена в свой личный «черный список», точь-в-точь как в прежней жизни она безжалостно блокировала в дружеских сетях тех скупердяев, что лишь ловко хватали чужие подарочные купоны, но сами никогда не тратили ни гроша на общую компанию. Напротив каждого такого имени в её голове теперь красовался жирный ярлык: «Держаться настороже, общих дел не иметь».

Ильза не была похожа на своих простодушных родителей. Те вечно готовы были подставить грудь за ближнего, а потом, получив нож в спину, лишь хлопали глазами и недоуменно вопрошали: «Да за что же это с нами?» «Лучшая защита это зоркий глаз и знание людских слабостей!» — таков был нехитрый закон выживания, который Ильза усвоила за десять лет суровой офисной службы в прошлой жизни.

На полноценный ужин за столом остались лишь верные племянники Фридрих и Кристиан.

Для этих двоих ребят, которые с утра до вечера спину гнули на их новом подворье, Марта, конечно, не стала выставлять простые кукурузные лепешки. Она щедро плеснула на сковороду растительного масла и напекла ароматных блинов со свежей пахучей травой-иссопом (мятным многоколосником). В качестве легкой закуски она выставила миску со спелыми сочными персиками, которые Ильза набрала на склоне холма, и наварила густой пшенной каши.

В конце июня свежая огородная зелень в этих краях из-за жары росла неохотно и если хозяевам хотелось добавить в похлебку или тесто чего-то сочного и зеленого, им приходилось выискивать съедобные травы среди диких лугов. Впрочем, Марта теперь окончательно освоилась с кулинарными экспериментами: раз скотина эту траву ест без вреда для утробы, значит, и человеку от нее худа не будет. Вот и сегодня, едва Ильза притащила с выгона полную корзину ароматного иссопа, мать без лишних сомнений мелко порубила зелень и замесила её в блинное тесто.

Иссоп от природы обладал густым, пряным и сильным ароматом, а уж обжаренный в кипящем масле на раскаленной сковороде, он наполнил всю летнюю кухню таким умопомрачительным духом сытного тепла и спелого пшеничного зерна, что у голодных парней с порога потекли слюнки.

Три аромата печеного теста, растопленного сала и пряной зелени, сплелись воедино, да так сладко, что едоки уплетали блины, за уши не оттащишь.

Едва была проглочена последняя крошка, Кристиан наконец освободил рот и полюбопытствовал: — Тетушка, а что ты сегодня в тесто подмешала? Отчего они такими духовитыми вышли?

За те десять дней, что они обедали за одним столом, Марта уже совсем освоилась с племянником и со смешком ответила: — Да чего там может быть? Обычная свиная трава!

Кристиан тоже ухмыльнулся: — Ну, то, что это свиная трава, я и сам смекнул. Да только её на лугу десятка три видов растет, какая именно из них так пахнет?

Услышав это, Ильза сбегала к огороду у ручья, сорвала там свежий зеленый побег и протянула кузену: — Вот, держи.

У Кристиана от удивления чуть челюсть не отвисла, он даже заикаться начал: — Сестрица Ильза... Да как же это у вас свиная трава прямо на грядках посреди овощей красуется?

Ильза питала искреннюю симпатию к этому двоюродному брату, который без устали изо дня в день приходил махать заступом на их пустыре, а потому весело пояснила: — Когда она растет на обочине, это сорняк да свиной корм. А когда ухожена на грядке, это уже благородная огородная зелень!

Кристиан почесал затылок: слова кузины показались ему на редкость разумными. — И то правда! — рассмеялся он. — Завтра же выкопаю на меже пару корешков да пересажу к себе на огород. Как захочется лакомого блина, вышел, щипнул у крыльца, и готово!

Старший же брат, Фридрих, в отличие от Кристиана, умел не только ртом работать. Он внимательно разглядел сочный стебелек в руках брата и с улыбкой произнес: — Постойте, да ведь это иссоп! Так значит, тот прохладный взвар, что мы пили все эти дни в жару, тоже из него заварен? Прежде я знал лишь то, что городские господа в летний зной пьют иссоповый чай, дабы уберечься от солнечного удара. Но мне и в голову прийти не могло, что если покрошить его в блинную муку вместо обычного лука, то выйдет стократ ароматнее!

Фридрих не мог не подивиться смелости тетки Марты. Иссоп в их краях почитался скорее за лечебное коренье; крестьяне его не собирали и лишь зажиточные городские обыватели по совету лекарей заваривали его в сильную жару. Ему и верилось-то с трудом, что Марта мало того что сумела вызнать эту траву среди десятков видов лугового сора и приготовить из нее целебный взвар, так еще и дерзнула замесить её в блинное тесто. Экая кулинарная смекалка, не каждому дано!

«Все-таки не зря его прочат в будущие старосты, — отметила про себя Ильза. — Сразу признал благородный иссоп».

К слову, Ильза не слишком жаловала нынешнего главу общины, старосту Конрада. Ей казалось, что этот взрослый, почтенный мужчина слишком уж много времени проводит в бабьих дрязгах, отчего и сам набрался кумушкиных повадок: чуть что принимается со всеми ладить, искать мира там, где нужно проявить строгость и напрочь забывает о справедливости. В свое время он ведь потакал старой Гертруде и без зазрения совести помогал обделять её родителей при разделе имущества. И пусть теперь староста прислал своего старшего сына гнуть спину на их стройке, Ильза вовсе не собиралась так легко прощать ему былую несправедливость.

Однако, деля хлеб-соль с Фридрихом на протяжении декады, девочка не могла не признать, что парень он толковый. То, что он был работящим и не боялся мозолей, дело привычное, в их роду девять из десяти мужчин обладали этим крестьянским упорством. Ценность Фридриха была в другом: он был на диво начитан. Парень несколько лет прилежно посещал церковно-приходскую школу в городе, а потому его кругозор и помыслы были куда шире и чище, чем у остальных деревенских парней. Поговорить с ним всегда было в удовольствие и с пользой для ума.

Когда с блинами было покончено, мужчины принялись за сочные персики. Кристиан, будучи парнем простым, лишь уплетал их за обе щеки, нахваливая сладость. Фридрих же и тут проявил дальновидность: раскусив спелый плод и оценив его редкий медовый вкус, он аккуратно откладывал крупные косточки в сторону, решив непременно посадить их у своего дома будущей весной.

Заметив это, Ганс-Старший вспомнил о дальнем склоне своего лесного холма и добродушно промолвил: — Фридрих, ну пока твоя косточка прорастет да в силу войдет, сколько лет минет? У меня на холме, прямо подле старого маточного дерева, поднялось несколько молодых дичков, верно, птицы занесли или спелые плоды упали да пустили корни. Погоди до осени, как спадет июньское пекло, бери заступ да выкапывай их к себе в сад.

Услышав о такой щедрости, Кристиан тут же принялся клянчить саженцы и для себя. Ганс-Старший, само собой, не отказал и второму племяннику.

Дом Ганса-Старшего стоял во всей красе, однако переезжать в новые покои и праздновать новоселье по старинным обычаям предков было нельзя, пока над строением не совершат священный обряд поднятия главной потолочной балки — матицы.

Это было великое, торжественное событие для всей общины. Приодевшись по-праздничному, Ганс-Старший вместе с Мартой и маленькой Ильзой отправился к старому отцовскому подворью, дабы смиренно поклониться старому Ландберту и просить почтенного главу семьи самолично выбрать по церковному календарю самый благословенный день для этого торжества.

Старый Ландберт, едва услышав, что плотники и каменщики завершили работу, не стал дожидаться праздника и самолично пришел осмотреть новое подворье старшего сына.

Широкая передняя галерея-навес, пять просторных комнат главного дома, восемь ладных хозяйственных пристроек у северной стены - Ландберт не спеша, с достоинством обходил комнату за комнатой и на сердце у старика становилось невыразимо тепло и покойно. Сам он за всю свою долгую жизнь сумел скопить и потратить лишь шесть связок серебром, на которые срубил шесть жилых флигелей да выложил каменный цоколь в старой усадьбе. А вот его старший сын Ганс разом, не моргнув глазом, выложил целых семнадцать связок монет и поднял великолепную усадьбу из тринадцати покоев! «Коли сын превзошел отца — значит, жизнь прожита не зря, и помирать теперь не стыдно», — с гордостью подумал старик.

Ландберт важно кивнул, утверждая выбранный Гансом-Старшим день для обряда поднятия матицы, а затем деловито прищурился: — Ну а для праздничного пира как припасы рассчитывать думаешь? Сколько ртов созывать станешь? — Батюшка, в нашей общине сейчас числится ровно сто девятнадцать душ, — толково принялся загибать пальцы Ганс-Старший. — Да прибавь сюда господина старосту, старостиных урядников, кумовьев да близких друзей из соседних деревень. Я всё до единого человека прикинул: коли сажать по восемь едоков за один стол, нам потребуется ровно двадцать столов. — Но чтобы никто не ушел обиженным, я решил готовить припасы с запасом, сразу на двадцать пять столов!

Старик удовлетворенно кивнул: старший сын вел дела чисто, расчет был верным и щедрым. — А по части угощения, — продолжал Ганс-Старший, — я решил строго держаться старинного обычая нашей общины: выставить на каждый стол по восемь добрых блюд. — На каждый стол я заготовил по три фунта отборного мяса и по две речные рыбины. — Первым блюдом пойдет сочное свиное жаркое в темном сусле; — Вторым тушеная речная рыба с пряностями; — Третьим сытный вареный окорок-вепревина; — Четвертым наша похлебка из окуня с люцерной, «Согласие и Богатый Избыток»; — Пятым яичница, жаренная со свежим зеленым луком; — Шестым хрустящий жареный творожный сыр; — Седьмым наваристая похлебка из сладких клубней батата; — Восьмым тушеная белая капуста со свиными шкварками. — Я всё до гроша подсчитал, батюшка: свинина на один стол обойдется в девяносто грошей, рыба в сорок, свежие яйца в пятнадцать, сыр в пять, сушеные клубни еще в пять. Добавь сюда привозную муку да полбу для каши, вот и выйдет круглым счетом около двухсот грошей на один стол. — Стало быть, на все двадцать пять праздничных столов уйдет ровно пять связок монет. — Да к каждому столу надобно выставить по доброму кувшину старого крепкого пива или домашнего вина. Хорошее вино идет по сотне грошей за кувшин, а мне их нужно припасти не меньше тридцати штук, это еще три связки монет. — Итого на всё пиршество для общины у нас уйдет ровно восемь связок серебром.

Старый Ландберт слушал сына с великим удовольствием. Старший не только копейку беречь умел, но и законы чести и добрососедства понимал как надо: три фунта мяса на один крестьянский стол, в их краях такой пир почитался за самое высшее, княжеское изобилие!

Стоявшая подле родителей маленькая Ильза, услышав эти расчеты, едва удержалась от изумления: «Святые угодники! На постройку всей огромной усадьбы с каменной стеной ушло семнадцать связок, а на то, чтобы просто покормить и напоить гостей за один день, батюшка выкладывает целых восемь связок?!» Однако, вспомнив, как усердно вся община на протяжении полутора месяцев помогала им,, таскала тяжелые камни, возила глину, рыла глубокие рвы и до седьмого пота трамбовала фундамент под грохот рабочих песен, — девочка рассудила, что такие траты справедливы. Заставить этих суровых, мозолистых мужиков гнуть спину за обычные красивые слова было невозможно, за такое усердие следовало платить самым лучшим, сытным угощением. «Да уж, благодарить родичей надо по совести, — твердо решила про себя Ильза. — А мне, стало быть, нужно поскорее придумать, как заработать еще больше монет, ибо это и есть единственный праведный путь».

Праздник поднятия матицы назначили на третий день августа, так что на все сборы у семьи оставалось пять дней.

Рано утром на следующий день Марта и Ильза отправились к большой деревенской мельнице, дабы разыскать того самого плечистого рыбака у речного причала и заказать у него рыбу к пиру. Ильза рассудила мудро: этот торговец наверняка знает всех рыбаков на пять миль вокруг и лучше было переплатить ему пару грошей за труды, чем её собственным родителям, подобно слепым курям, метаться по всему побережью в поисках улова. — Дяденька, с сегодняшнего дня и до самого второго августа нашему дому позарез нужно двадцать пять хороших лещей весом около фунта каждый, да еще столько же речных окуней («куриных грудок») такого же знатного размера, — деловито обратилась к рыбаку Ильза. — Наш пир назначен на третье число, так что всю рыбу ты должен доставить к нашему двору живьем не позже второго августа, чтобы мы могли пустить её плавать в большие чаны с ключевой водой.

Рыбак за долгие недели уже успел смекнуть, что эта маленькая белолицая девчушка вертит своей робкой матерью как хочет и сама ведет все расчеты. Он поскреб затылок, хитро прищурился и заговорил напрямую с Ильзой: — Эва, дочка, размах у вашего дома знатный! Но учти, за такой большой и срочный улов и монету придется выложить немалую. «Ну конечно, кто бы сомневался, сейчас начнет цену набивать», — мысленно усмехнулась девочка, а вслух спокойно спросила: — И сколько же ты просишь за свои труды, дяденька? — С лещами дело простое: на рынке за них обычно просят по пятнадцать грошей, но раз мне придется самому собирать их по чужим сетям, добавишь по три гроша сверху за штуку. — А вот с окунями сложнее, их ловить дело хитрое, так что тут я могу лишь пообещать, что сделаю всё возможное. Обычная цена им десять грошей, но для твоего заказа пойдет по пятнадцать за штуку.

Ильза быстро прикинула в уме: пятнадцать грошей за леща да восемнадцать за окуня, итого тридцать три гроша за пару. Это выходило на целых семь грошей дешевле, чем батюшка заложил в свою строительную смету! Девочка удовлетворенно кивнула: — По рукам, дяденька. Вези весь улов прямо к нашему двору. — А дорогу-то к нам знаешь? — на всякий случай уточнила она. Рыбак раскатисто рассмеялся: — Да кто ж в нашей общине её не знает? Ваша усадьба единственная и самая богатая на всем дальнем заброшенном пустыре за околицей! «М-да, — подумала Ильза, — описал наше житье-бытье коротко, но на диво точно».

Покончив с рыбой, Ильза прямиком направилась к местному сыровару и заказала у него на третье августа ровно пятьдесят больших брусков свежего белого сыра, а по пути назад заглянула на мельницу и договорилась о доставке нужного количества сушеной муки из батата для праздничной похлебки.

Сам же Ганс-Старший тем временем снарядил телегу и отправился в вольный город. Перво-наперво он заглянул в мясную лавку на рыночной площади и сторговал у мясника пятьдесят фунтов отборной жирной свинины, строго наказав приказчику доставить мясо в деревню точно к рассвету второго августа.

Поскольку на их новой летней кухне было всего два стационарных очага, то даже если они одолжат у соседей еще пару больших переносных котлов, у них в распоряжении окажется всего четыре огня. Очевидно, что управиться со всей стряпней в один праздничный день не получится, а потому Ганс рассудил здраво: жирное свиное жаркое в сусле нужно приготовить еще накануне праздника, а в день пира просто хорошенько разогреть в котлах перед подачей на стол.

Закончив дела с мясом, Ганс-Старший прикупил еще пять фунтов чистого топленого свиного сала и направился в винную лавку, где прибрел тридцать тяжелых глиняных кувшинов старого крепкого пива, каждый весом по пять фунтов. Чтобы не надрывать спину, он нанял на площади крепкого возчика с телегой, который и помог ему довезти тяжелые кувшины до дома. Напоследок Ганс заглянул в бакалейную лавку, где припас пять больших мешков крупной серой соли, пять мешков белого сахара, а также по целому глиняному жбану темного бобового сусла и крепкого яблочного уксуса. Собрав все припасы, Ганс-Старший с ветерком доставил закупки на подворье.

Время пролетело незаметно и вот наступило утро третьего августа, день великого торжества. Едва утренняя роса успела сойти с травы, как на подворье прибежала Клара, молодая супруга Кристиана, чтобы помочь Марте разделать гору рыбы. — Тетушка Марта! — Клара ловко полоснула острым ножом по рыбьему брюху, выпуская темную кровь и потроха, но при этом её голосок звучал сладко, словно майский мед. — Мой Кристиан еще с первыми петухами меня с постели поднял да погнал к вам на помощь! — Все уши мне прожужжал о том, как дивно вы рыбу готовить умеете, особенно ту самую, с травой Согласия. Велел мне во все глаза смотреть да у вас уму-разуму учиться. — Добрая тетушка, вы уж не таите секрет, научите меня глупую, как такую вкуснятину стряпать!

Марта от столь непривычных, приторных похвал молодой родственницы страшно засмущалась и лишь робко замахала руками: — Да полно тебе, Клара... Чему там учиться? Не слушай ты своего Кристиана, он вечно всё преувеличивает.

Пока женщины дружно вели беседу у корыта, на подворье, плавно покачивая бедрами, вошла вторая невестка, жена Ганса-Среднего. — Кузина Марта, — с притворно-сладкой улыбкой пропела Гертруда-младшая, — я вот тоже пришла, решив протянуть руку помощи в такой большой день! Марта никак не ожидала увидеть эту заносчивую гордячку на своем бедном подворье и от неожиданности совсем растерялась, не зная, куда усадить гостью.

Однако Ильза, обладавшая недюжинной житейской сметкой, тут же звонко и радостно воскликнула, спасая мать: — Тетушка! Как же чудесно, что вы пришли! Вы появились как раз вовремя. — Матушка моя как раз сидела и ума не могла приложить, кому бы доверить такое ответственное дело, как обжарка пятидесяти брусков белого сыра в кипящем сале? — А тут как раз вы на пороге! Кому, как не вам, доверить такое важное блюдо?

Этой одной-единственной фразой маленькая Ильза ловко, без лишних споров, определил свою заносчивую тетку прямиком к раскаленному, брызжещему жиром кухонному очагу — жарить сыр.

Работы было невпроворот: шутка ли, разделать ровно пятьдесят крупных рыбин! Кровь и рыбьи потроха лились из корыта буквально рекой, так что вскоре у крыльца скопилось целое ведро густой, бурой жижи. Ильза со страхом и отвращением косилась на это ведро со сгустками крови, испуганно размышляя: «Господи помилуй, такую грязную жижу ведь нельзя просто так выплеснуть во дворе на землю, как обычную воду после мытья капусты. Если соседи или гости увидят этот кровавый кошмар под ногами, они же со страху помрут! И куда прикажете девать эту гадость?»

Однако Марта долго думать не стала. Она уверенно подхватила тяжелое ведро, доверху наполненное рыбной кровью, прошла на задний двор и без лишних церемоний вылила всё содержимое прямо в открытый выгребной чан, что стоял позади деревянной уборной.

«Ну и мерзость! — Ильза мысленно скривилась от глубокого отвращения и едва сдержала тошноту. — Одно дело, когда за день готовишь одну-две рыбешки и пара капель крови уходит в навоз. Но вылить целое ведро густой крови в открытый чан с нечистотами в такую июльскую жару?! Да туда же после этого до осени зайти невозможно будет из-за вони! Как же я ненавижу эти средневековые выгребные ямы, Господи, как же я их ненавижу!»

Очищенную и промытую рыбу женщины аккуратно нанизали на длинные конопляные бечевки и развесили ровными рядами под крышей передней галереи, дабы с нее стекла лишняя вода. Пока Марта и Клара любовались делом рук своих, на подворье вошла Гретхен — степенная супруга Фридриха, бережно неся перед собой огромную плетеную корзину, доверху наполненную сочными кочанами спелой белой капусты.

— Капуста, стало быть, прибыла! — весело провозгласила Гретхен, засучивая рукава своего шерстяного платья. — Тетушка Марта, давайте я её сразу и обмою.

Вскоре на подворье подтянулись еще несколько молодиц из ближней родни и дело пошло куда быстрее: кто-то чистил лук, кто-то разводил огонь, помогая управляться с огромной горой праздничных припасов.

В полдень, когда солнце замерло в зените, Марта щедро положила в глубокую миску сочного свиного жаркого и наварила целый котел похлебки «Согласие и Богатый Избыток», чтобы сытно накормить всех пришедших на помощь женщин.

Свинина, конечно, была хороша, но стоило кузинам и теткам отведать той самой ухи с ароматными травами, как у всех глаза загорелись. После полудня, когда Марта принялась жарить и тушить оставшуюся рыбу для вечернего пира, женщины обступили её плотным кольцом. Каждая неотрывно, словно коршун, следила за каждым движением её рук, боясь упустить малейшую деталь.

Наблюдая за этой картиной, маленькая Ильза не знала, смеяться ей или вздыхать. Она невольно вспомнила свой прежний мир: как же вольно и легко там жилось! Стоило лишь пару раз нажать на экран карманного устройства и перед тобой открывались любые знания и рецепты всего мира. А здешним бедолагам, чтобы выведать способ приготовления обычного домашнего блюда, приходилось пускаться на такие хитрости и тратить столько душевных сил! «Эх, — с легкой грустью подумала девочка, — коли выпадет мне в жизни случай, буду делиться такими простыми житейскими секретами со всеми без утайки. Небо не обеднеет, если люди станут жить чуть сытнее».

К вечеру, когда над холмами начали сгущаться мягкие сумерки, к усадьбе потянулись деревенские жители. Шли целыми семьями, от мала до велика. Мужики постарше тащили на плечах тяжелые дубовые столы, парни помоложе несли длинные деревянные скамьи, а хозяйки бережно придерживали плетеные корзины, доверху набитые домашней посудой.

Заходя на просторный двор, каждая семья выбирала себе местечко посвободнее прямо на траве, ставила свой стол да скамьи. Мужчины тут же принимались громко скликать соседей и приятелей, чтобы сесть одной веселой компанией. Когда хозяева рассаживались, женщины доставали из корзин принесенные с собой приборы и чинно раскладывали их перед своими мужчинами.

В их общине испокон веков держался строгий обычай: отправляясь на большой пир, каждый гость обязан был принести с собой две глиняные чаши. Первая глубокая, для собственной каши или похлебки, а вторая пошире, для общих блюд, что подавались на стол. За каждым столом садилось ровно по восемь едоков. И перед ними выставляли ровно восемь чаш, в каждую из которых по очереди накладывали новое кушанье. Отсюда и пошло знаменитое в здешних краях название праздничного угощения — «Восемь больших чаш».

Устроив мужчин, крестьянки забирали детей и отправлялись искать своих кумушек, чтобы сесть за женские столы. Вскоре на подворье пожаловал и сам господин староста. Прибыл он лишь в сопровождении двух взрослых сыновей, оставив женскую половину дома. Завидев почтенного гостя, Ганс-Старший поспешил навстречу и с великим почетом проводил старосту к главному столу, где уже восседали старый Ландберт и Ганс-Средний. Сыновья же старосты без лишних церемоний отправились искать места среди деревенской молодежи.

Когда все гости наконец заняли свои места, пришло время подавать угощение. Подавальщики сноровисто обходили столы: первым делом они забирали из каждой компании по одной пустой широкой чаше и уносили на летнюю кухню. Не прошло и пары минут, как они возвращались, бережно удерживая в руках чаши, доверху наполненные дымящимся, истекающим жиром свиным жарким. Едва блюдо занимало свое место, как подавальщик забирал следующую пустую чашу.

И за путаницу с посудой никто в деревне не боялся. В их глуши все глиняные чаши покупались у одного-единственного бродячего гончара и других мастеров отродясь не видели. А потому у каждой семьи чаши были как две капли воды похожи друг на друга — одного размера, одной формы и, само собой, без каких-либо изысканных узоров.

Чаша за чашей, блюдо за блюдом и вскоре столы буквально ломились от яств. Когда все «Восемь больших чаш» заняли свои места, со своего места степенно поднялся старый Ландберт. Этот день для главы семейства был великим, священным праздником. Он не только облачился в совершенно новые, праздничные синие порты и кафтан, но и добрую дюжину раз мысленно повторил ту торжественную речь, что собирался произнести перед общиной. — Соседи и родичи, день ныне благословенный! — звучно начал Ландберт, обводя взором собравшихся. — Сегодня над новым домом моего старшего сына Ганса поднимается главная потолочная балка — наша матица! — И первейшим делом я хочу от всего сердца поблагодарить вас, верные односельчане, братья и друзья, за то, что пришли разделить с нами труды и эту радость. — А теперь наступает священный час, и я прошу всех почтить обряд своим вниманием!

Вести обряд поднятия балки доверили самому главному, умудренному опытом городскому каменщику. Сказать по правде, сам дом уже стоял крепко и тяжелая дубовая балка давно лежала на своем законном месте под кровлей. Плотники лишь подложили под её концы по толстой деревянной щепе, отчего матица на полпальца не касалась основных стропил. Стало быть, весь обряд «поднятия» заключался в том, что Ганс-Старший и главный строитель должны были подняться на две высокие лестницы по разные стороны залы и одновременно выбить эти деревянные клинья, дабы балка намертво села на свое гнездо.

Но сперва надлежало сотворить молитву и принести жертву. Поддерживаемый указаниями мастера, Ганс-Старший вместе с Мартой и маленькой Ильзой смиренно преклонил колени перед импровизированным алтарем, где на широком блюде исходили паром священные дары, приготовленные Мартой, — кусок сочного мяса, речная рыба и домашняя птица.

После земных поклонов пришел черед восхождения. Строитель и хозяин дома начали медленно подниматься каждый по своей лестнице и с каждым шагом мастер громко, нараспев выкрикивал старинные благопожелания:

— На первую ступень ступает нога, Времена обновляются, мир расцветает, Ветры весенние дом овевают, Слава о роде в веках оживает!

На вторую ступень поднимается шаг, Два ангела несут в этот дом свой удел, Благодать опустилась на мирный порог, Чтоб рождаться в нем славным мужам суждено!

На третью ступень поднимается муж, Пусть сыны твои первыми списки возглавят, На великих престолах засядут судить, И венками из лавра главу свою славят!

На четвертую ступень восходит нога, Пусть четыре сезона приносят покой, Пусть невзгоды и бури обходят твой кров, И в стране воцарится порядок святой!

На пятую ступень поднялся хозяин, Пусть пятеро сыновей книги прилежно учат, Пусть учеными мужами войдут в знатный дом, И предкам далеким почет добудут!

На шестую ступень поднимается шаг, Пусть чины и награды текут к вам рекой, Пусть воеводы и судьи пред вами стоят, Охраняя покой усадьбы родной!

На седьмую ступень восходит нога, Семь путей, семь дорог принесут вам добро, Пусть богатство из года в год только растет, И в закрома рекой льется злато-серебро!

На восьмую ступень поднимается муж, Словно восемь королей, что празднуют век, Будь хозяин здоров и годами богат, Пусть не ведает горя в дому человек!

На девятую ступень ступает нога, Пусть вовеки усадьба нужды не узнает, Пусть полы золотыми коврами цветут, И золото на стенах от солнца сияет!

На десятую ступень поднялись мужи, Все дела совершенны, и благость кругом, Пусть до сотого колена потомки твои В пурпурных одеждах приходят в сей дом!

Десять шагов — десять великих напутствий и вот оба мужа встали на самом верху, прямо под тяжелой потолочной балкой. Ганс-Старший крепко ухватился пальцами за выступающий деревянный клин и в тот же миг мастер выкрикнул последнее пожелание:

— Час благословенный настал, Небеса открывают свой лик! Звезда сияет с высоты, Время поднять великую матицу!

Едва оборвался голос строителя, Ганс и мастер разом, с силой потянули деревянные щепы наружу. Тяжелая дубовая балка едва заметно вздрогнула, глухо ухнула и намертво, без малейшего зазора осела на вековые стропила.

Увидев, что матица встала как влитая, каменщик пропел завершающие слова:

— Матица села на крепкий престол, Счастье и радость приходят в сей дол! Южные звезды несут благодать, Северный Ковш будет дом охранять! Пусть процветает твой род, И благоденствие вечно живет!

Обряд был завершен и усадьба обрела свою законную душу.

Не вино пьянит человека, а собственная радость. Ганс-Старший сегодня был счастлив так, как никогда прежде в жизни. Этот день стал для него самым важным, самым памятным рубежом.

Исполнилось ему в этом году тридцать пять лет. По строгим законам здешней крестьянской общины, мужчина к этим годам обычно успевал лишь трижды побывать в роли главного виновника большого торжества.

Первый раз случился, когда праздновали его первый год от рождения, но Ганс тогда был слишком мал и ничего из того пира не помнил. Второй раз был, когда справляли его свадьбу с Мартой. Но тогда, в молодые годы, Ганс-Старший втайне был глубоко недоволен тем, что ему, первенцу, сосватали девицу из столь бедного, незнатного рода; он всё горько думал про себя, что будь жива его покойная матушка, она ни за что не допустила бы такого неравного брака. В день свадьбы на сердце у него скребли кошки, душа исходила горечью, а ему приходилось натягивать на лицо праздничную улыбку ради гостей. Позже, когда жизнь пошла наперекосяк и нужда прижала их к земле, Ганс и вовсе старался не вспоминать ту первую брачную ночь.

И вот теперь наступил третий раз, праздник поднятия матицы.

И этот пир не имел ничего общего с прежними унылыми застольями. Сегодня весь этот огромный, шумный двор был сценой для него одного! Это он сам, своими руками и своим умом, заработал монету и выстроил эту великолепную усадьбу. Это он созвал гостей и все эти люди пришли сюда лишь для того, чтобы почтить его усердие и удачу. И никто больше не окликал его шутливым, безликим прозвищем «молодой зять», как в день женитьбы. Впервые в жизни суровые деревенские мужики, почтенные старцы и братья уважительно, с достоинством называли его по имени, крепко тискали ладонь и говорили: — Ганс, дорогой ты наш брат! Ну, поздравляем тебя от всей души! Настоящий хозяин вырос!

Все, кто подходил выразить своё почтение, держали в руках по глиняной чаше. Ганс-Старший никому не отказывал и с каждым делал по глотку. В ту пору в их общине еще не знали изящных кубков и хмельной мёд да эль наливали в те самые грубые серые чаши, что гости принесли с собой. В такую посудину зараз помещалось без малого полфунта доброго питья, а само оно было в крестьянских домах редкостью великой, хозяйки даже для праздничного жаркого жалели лишнюю каплю. Оттого, хоть и жили на подворье вольные законы, есть мясо огромными кусками да пить из широкой посуды, дурного обычая принуждать соседа и кричать «пей до дна!» у здешних мужиков не водилось.

Да и надобности в том не было. Во-первых, гостей в усадьбе собралось великое множество: с каждым пригубишь по чуть-чуть, вот тебе к концу вечера и бочка. Во-вторых, самому Гансу-Старшему редко доводилось пробовать добрый хмель, природа не наделила его стойкостью к крепким напиткам, да и привычки к ним он за всю жизнь не нажил. В-третьих, на душе у него было так светло и радостно, что он хмелел от одного лишь собственного счастья. И когда все эти три причины сошлись воедино, хозяин нового дома, без всякого сомнения, крепко захмелел.

Первой, кто приметил неладное, была маленькая Ильза. Хмель у её отца был тихий, добрый: перебрав лишнего, Ганс лишь благодушно улыбался и всё так же мягко принимал чужие здравицы, не в силах никому отказать.

У пьяных людей повадки разные бывают. Если бы Ильза в своей прежней жизни не нагляделась на всяких завсегдатаев в тавернах да ресторанах, она бы ни за что не поняла, что отец её пьян вдобавок, из тех редких упрямцев, кто умом уже затуманился, а сам того не чует и продолжает поднимать чашу вместе со всеми.

Девочка знала: с тем, у кого в голове шумит, спорить без толку. Она налила полную чашу чистой колодезной воды, плеснула туда пару ложек крепкого яблочного уксуса и подойдя к отцу, незаметно подменила его праздничную посудину на это отрезвляющее питьё.

Сидевший по правую руку от хозяина Ганс Средний приметил хитрость девочки и окликнув её, негромко попросил: — Ильза, милая, а принеси-ка и мне этой кислятины чашу.

Ганс-Средний сегодня тоже изрядно перебрал. Всякий сородич, подходивший с поклоном к его отцу, старому Ландберту, главе рода, считал своим долгом поднести чашу и его преемнику, попутно осыпая молодого человека похвалами. И что ему оставалось делать? Только смиренно пить за здоровье общины.

За последние два месяца жизнь в роду сильно переменилась: почтенные хозяева один за другим выкупили у старосты заброшенные холмы, где теперь росло столько алых ягод, что собирай не хочу. Почти каждый дом успел выручить за них по добрых две-три дюжины серебряных монет.

Деньги в кошелях зазвенели, нужды поубавилось, на сердце у людей стало весело, оттого и хмельное шло легко да споро. А когда пьют со всей душой, то и хмелеют без остатка.

Но не у всех хмель был таким же тихим, как у Ганса-Старшего. К середине пира на просторном дворе стало шумно и пестро: кто-то плакал, вспоминая былые обиды, кто-то громко хохотал, иные в полный голос хвастались своими богатствами, колотя себя кулаками в грудь, а пара мужиков и вовсе повалилась прямо на траву под скамьи и вовсю выводила носом богатырский храп.

Деревенские женщины к таким картинам давно привыкли. Не тратя лишних слов, они принялись созывать ребятишек и собирать свою посуду. За глубокие чаши для каши никто не переживал, чужую не возьмешь, а широкие блюда хватали со стола без разбору, прямо вместе с оставшимися яствами. Прибрав добро, хозяйки подхватывали своих пошатывающихся мужей под руки и уводили восвояси. Что же до тяжелых столов да длинных скамей, их можно было и завтра поутру забрать, никуда бы они со двора не делись.

Так, не прошло и четверти часа, как подворье почти полностью опустело.

Угощение у Ганса-Старшего вышло на славу: в каждую чашу с мясным жарким Марта положила добрых два фунта сочной свинины. За мужскими столами едоки попались крепкие, там почти ничего не осталось, а вот за женскими, где сидело много малолетних детей, еды уцелело немало. В деревне добрым мясом никто не разбрасывается, и потому, прибрав остатки, хозяйки уходили со двора одна за другой, сияя от довольства. У кого-то в узелке лежало свиное жаркое, у кого-то тушеная рыба или копченый окорок, у иных жареные яйца да золотистый сыр. А тем, кто уходил самыми последними, достались лишь пустые чаши, похлебку «Согласие и Богатый Избыток» деревенская детвора вылизала так чисто, что донышки блестели на заходящем солнце.

Когда гости разошлись, на просторной кухне остались лишь помогавшие по хозяйству родственницы.

Марта щедро разделила между ними все оставшиеся припасы, куски свинины, жареную рыбу, копчености и нежные колобки, сердечно поблагодарив кумушек за тяжелый труд.

Проводив последних помощниц, Марта задвинула тяжелый засов на воротах. Теперь эта великолепная просторная усадьба полностью принадлежала только семье Ганса-Старшего.

Обретя собственный просторный дом, Ильза наотрез отказалась спать на одной большой теплой лежанке вместе с отцом и матерью. В эту же ночь она вознамерилась устроиться одна в восточной комнате — той, что располагалась по правую руку от главной залы (в западной же спальне устроились её родители).

— И думать не смей, — покачала головой Марта. — Мала ты еще. — Вовсе не мала, — упрямо возразила девочка. — Мне уже целых шесть лет исполнилось.

В своей прежней жизни Ильза спала в отдельной комнате с трехлетнего возраста, так что здешние страхи казались ей забавными.

Видя, что упрямицу словами не проймешь, Марта решила припугнуть её: — Сетки от гнуса на окнах у тебя нет. Вот посмотришь, налетят ночью лесные комары да утащат тебя со страху!

Ильза лишь улыбнулась и протянула матери заранее припасенный пучок сухой полыни: — Матушка, а ты окури комнату этой травкой, гнус и близко не подлетит.

Марта никогда не могла переспорить свою смышленую дочь, не устояла она и в этот раз — Ильза получила-таки свое и осталась ночевать в восточной комнате в полном одиночестве.

В спальне, окуренной полынью, стоял густой, горьковатый аромат, а окна пришлось затворить наглухо, но девочке до этого не было никакого дела.

«Ну вот, отец, матушка... — думала Ильза, укладываясь на мягкое покрывало и разглядывая гладкие стропила над головой. — Свой заветный случай я вам устроила. А уж родится ли у меня братец, тут теперь всё от вашего усердия зависит».

Рано утром, едва Ганс-Старший отпер тяжелые ворота, на подворье потянулись первые соседи забирать свои столы да скамьи. Один за другим они уносили громоздкую мебель и вскоре просторный двор вновь стал чистым и пустым.

Ильза взяла плетеную метлу и принялась прибирать дорожки, а весь сор и сухую землю аккуратно ссыпала в большую навозную бочку, стоявшую на заднем дворе, надеясь тем самым приглушить шедший оттуда густой запах вчерашней рыбной чешуи.

Целый месяц, пока шло строительство усадьбы, у хозяина руки не доходили до крестьянских трудов, а земля ухода требует. Теперь же, когда кровля была готова, Ганс-Старший вознамерился со всем прилежанием заняться своими полями.

Быстро перекусив с утра, Ганс ушел на пашню, а Марта, подхватив Ильзу, отправилась на их собственный холм собирать спелые ягоды.

На колючих кустах за месяц, пока хозяева были заняты, налилось великое множество плодов. К полудню Марта, не разгибая спины, успела набрать полную корзину, добрых двадцать фунтов спелой ягоды.

Солнце уже поднялось высоко и припекало немилосердно. Марте очень хотелось собрать еще хоть немного, но она не могла допустить, чтобы её мужчина вернулся с пашни и остался без горячего обеда, а потому с явной неохотой отставила корзину и засобиралась к дому.

И всё же права пословица: «Старик в доме — что сокровище в сундуке». Взглянув на соседний склон, где под присмотром старой Гертруды весело трудилась вся их ближняя родня, Марта почувствовала, как к горлу подступает горькая обида. Ведь это её Ильза придумала, как на этих диких ягодах монету наживать, а вышло так, что их собственная семья заработала меньше всех в роду, всего тринадцать серебряных солидов.

Вчера на пиру Марта краем уха прослышала, что семья бедняка Бернхарда, самого неимущего из их сородичей, за эти два месяца выручила за ягоды без малого сотню серебряных солидов! Больше всех в общине заработали.

Про этого Бернхарда Марта знала всё: хоть и было у него пять акров земли (два — доброго луга у ручья, да три сухой пашни), но сыновей у него подрастало четверо. Оттого долгие годы вся их семья перебивалась с хлеба на воду. Все четыре парня уже вошли в пору зрелости, а ни одного женить отец так и не смог, не на что было справить свадьбу.

Старый глава рода, зная, как тяжело приходится многодетному Бернхарду, выказал к нему особую милость: одолжил ему из родовой казны семь серебряных солидов, чтобы тот мог отделить сыновей и построить им по скромной лачуге. Да еще сам сходил к господину старосте и выхлопотал для парней четыре небольших заброшенных холма — по два-три акра на каждого, из тех земель, на которые прежде никто и смотреть не желал. Сыновья Бернхарда оказались ребятами хваткими, сразу поняли, что в этих алых ягодах вся их будущая жизнь. И принялись они работать день и ночь: едва обирали свои кусты, как собирались вместе и уходили за добрый десяток миль в глухие лесные чащобы, выискивая дикие заросли.

И вот теперь, благодаря этим трудам, дом Бернхарда в один миг поднялся из нищеты. Он не только вернул главе рода те семь серебряных монет, что брал в долг на покупку земли, но уже сговорил невесту для старшего сына, да и к девице для второго вовсю присматривался. Поговаривали, что старый Ландберт уже переговорил с деревенской свахой и та запросила по шесть серебряных монет выкупа за каждую невесту. А будущей весной Бернхард собирался заложить для своих сыновей новые крепкие дома, чтобы сыграть пышные свадьбы.

Вернувшись в усадьбу, Марта первым делом загрузила собранный барбарис в котел, чтобы хорошенько пропарить его и лишь когда выложила распаренные ягоды ровными рядами на сита под навесом галереи, принялась мыть полбу да разводить огонь для обеда.

Точно к обеденному часу с пашни вернулся Ганс-Старший. — На полях всё ладно, — усаживаясь за стол, умиротворенно сообщил он жене. — Пока мы плотников кормили, батюшка Ландберт за нашими наделами приглядывал, всё вовремя полито да прополото.

Услышав это, Марта окончательно успокоилась. Как ни крути, а они были крестьянами до мозга костей: лесной барбарис и монета за него дело хорошее, благословенное, но хлеб в закромах это вековая основа крестьянского дома.

Отобедав, Ганс-Старший отправился в спальню на полуденный отдых. Марта ушла на летнюю кухню мыть глиняные чаши, а маленькая Ильза устроилась в своих новых восточных покоях.

Едва Марта закончила с посудой и шагнула из кухни во двор, как ей в лицо прилетело несколько крупных прохладных капель. Она с недоверием подняла глаза к небу: над головой всё так же сияло яркое, жаркое июльское солнце. Налетела «слепая» полуденная тучка, пошел грибной дождь!

— Ахти мне! — вспомнив про сохнущую ягоду, Марта со всех ног бросилась на передний двор. Но, выбежав к фасаду дома, она замерла: её полуденные труды преспокойно лежали на стеллажах, подставляя бока косым солнечным лучам и ни одна капля не упала на плетеные сита.

«Вот ведь господская выдумка!» — Марта с нескрываемым благоговением провела ладонью по гладкому дуговому столбу галереи. Надо же было городскому мастеру додуматься до такого полезного навеса!

Ильза тоже была в высшей степени довольна этой пристройкой. Теперь она могла в любую жару распахивать окна своей комнаты настежь, не опасаясь, что внезапный южный ливень захлестнет в горницу, вымочит кирпичную лежанку и оставит её на ночь без теплой постели.

Хоть слепой дождь прошумел совсем недолго, возвращаться на колючие холмы за ягодой в этот день уже не стоило. Марта втайне сокрушалась о потерянном времени, но понимала, что против неба не пойдешь: мокрый барбарис собирать нельзя, погниет в корзинах, куда разумнее оставить его на кустах, пока полуденный ветер досуха не обогнет веточки.

Поскольку делать дома было нечего, а Ганс-Старший как раз подхватил тяжелый заступ, собираясь наведаться к заливным полям, Марта подвязала платок и сказала: — Пойду и я с тобой на ниву, погляжу. А то ведь до сих пор толком не знаю, где именно пролегает межа наших новых наделов. Ганс-Старший рассудил, что дело это правильное и согласно кивнул.

Придя к заливным полям, Ганс принялся показывать жене вкопанные в землю пограничные камни. Маленькая Ильза хвостиком семенила за родителями, но при этом зорко и с опаской поглядывала под ноги: в болотной воде заливных чеков вовсю водились склизкие пиявки и девочке очень не хотелось, чтобы одна из этих тварей присосалась к её лодыжке.

Внезапно взгляд Ильзы зацепился за странный ком земли у самой кромки воды. Она уже отвернулась было, но тут же резко обернулась назад. Этот ком по цвету был куда темнее и серее обычной болотной грязи. «Это еще что такое?» — девочка подошла поближе, присмотрелась и её рука сработала быстрее мысли: она выхватила из своей корзинки маленький ручной заступ и с силой прижала темный ком к сырой меже.

— Батюшка, батюшка, скорее сюда! — почувствовав, как под железным лезвием отчаянно заворочалось и заскрежетало нечто живое, Ильза без промедления позвала на помощь.

Ганс-Старший, услышав испуганный голосок дочери, круто развернулся и огромными шагами бросился назад, решив, что на ребенка напала гадюка. Но, подбежав и глянув под заступ, он с облегчением выдохнул и добродушно рассмеялся: — Не бойся, дочка. Это всего лишь восьмипалая клешня. — Убери-ка руку, я его сейчас заступом прихлопну, — с этими словами Ганс высоко замахнулся своей тяжелой железной лопатой.

«Прихлопну?!» — Ильза прямо-таки опешила от такой хозяйской суровости. Надо же, её батюшка готов был легкой рукой размозжить великолепного, жирного речного краба весом не меньше добрых четырех унций! Впрочем, тут она вспомнила: за все шесть лет, что она прожила в этой деревне, ей ни разу не доводилось видеть, чтобы кто-то из сородичей употреблял крабов в пищу. «Неужто мне суждено стать первым человеком в этом мире, кто отважится отведать крабового мяса?» — промелькнуло в её голове.

— Погоди, батюшка, не надо бить! — поспешно перехватила она руку отца. — Дай мне вон ту длинную болотную травину, я его свяжу.

В прежней жизни, гуляя по торговым рядам больших городов, Ильза не раз видела, как знаменитые озерные крабы продаются на рынке аккуратно перевязанными сухой соломой. Она рассудила, что и сама справится с этой задачей не хуже городских торговцев.

Услышав слова дочери, Ганс-Старший ухмыльнулся: в детстве он и сам немало возился с этими болотными клешнями. Деревенские мальчишки обожали ловить их в канавах, а потом стравливали друг с другом, забавляясь крабовыми боями. Гансу в детстве играть было не с кем, но он частенько ловил парочку этих тварей ради собственного развлечения.

Он сорвал с межи длинный, прочный стебель дикой осоки и подмигнул девочке: — Ну-ка, убирай свой заступ, смотри, как батюшка его с одного маху скрутит.

Видя, что лопата отложена в сторону, Ильза подняла лезвие и Ганс-Старший с удивительной ловкостью выкинул вперед левую руку: всего двумя пальцами, большим и указательным, он намертво прижал краба за самый край прочного спинного панциря. Правой же рукой, в которой была зажата осока, он принялся стремительно оборачивать стебель вокруг членистоногого. В мгновение ока он протянул Ильзе живой сверток. — Держи крепче, — ухмыльнулся Ганс, — теперь не сбежит.

«Не сбежит?!» — Ильза уставилась на краба, которого отец протягивал ей за длинный конец травины и внутри у нее буквально всё забурлило от безмолвного крика. «Батюшка, коли ты не хотел, чтобы он сбежал, отчего ты связал ему только брюхо?! Ты завязал ему пузо, и теперь я должна таскать этого монстра, словно праздничный уличный фонарик, пока он вовсю машет во все стороны своими страшными острыми клешнями?! Что это за шутки такие?»

Однако Ганс-Старший тут же развеял её сомнения. — Сейчас я ему еще одного противника добуду, — с азартом воскликнул он, засучивая рукава. — Вернемся вечером домой, пустим их в таз и поглядим, как они биться станут! — Вот ужо потеха будет!

«Крабовые бои... Потеха...» — Ильза с полным онемением смотрела на воодушевленную спину отца, который уже вовсю шарил глазами по залитой воде. Когда до нее наконец дошел весь смысл отцовских слов, в душе у нее пронеслась целая буря. У них в доме из мебели четыре голые стены да кирпичная печь, а её родной батюшка, почтенный тридцатипятилетний крестьянин, собирается устраивать крабовые бои ради забавы!

Не прошло и пары минут, как Ганс-Старший с торжествующим видом поднял из воды второго пленника. — Гляди, дочка! — похвастался он перед девочкой. — Этот еще крупнее будет! — В драке мой точно верх одержит. — А как одолеет твоего, так сразу и сожрет его с потрохами!

«Сожрет... Сожрет...» — у Ильзы даже слов не нашлось. Заставить шестилетнюю дочь смотреть на то, как два болотных монстра калечат друг друга, да еще радоваться тому, как один пожирает сородича, ну разве можно так портить семейное воспитание? Девочка лишь глубоко вздохнула, решив повернуть дело в практическое русло.

— Батюшка, — напрямую спросила она, глядя отцу в глаза, — а ты когда-нибудь пробовал есть эту восьмипалую клешню? — А? — Ганс-Старший от такого вопроса даже опешил и растерянно моргнул: — Да бог с тобой, дочка, нет, конечно. Он опустил взгляд на шевелящегося в руке краба и добавил: — Да тут ведь один сплошной костяной панцирь, чего там есть-то? У нас в деревне их отродясь никто в рот не брал.

«Ну еще бы, кто бы сомневался, что никто не ел», — подумала Ильза, а вслух промолвила, хитро прищурившись: — Батюшка, а ты сорви еще травы да свяжи обоим этим клешням и лапы и их грозные щипцы намертво.

Хоть Ганс и не понял, к чему клонит его смышленая дочка, но спорить не стал. Он сорвал еще несколько крепких стеблей и принялся увязывать лапы краба. Опыт плетения соломенных лаптей у него был огромный, так что укрощение краба для его мозолистых пальцев оказалось делом пустяковым, пусть первые петли легли не слишком ровно, но после пары попыток дело пошло как по маслу.

— Так, что ли? — Ганс-Старший протянул ей краба, который теперь напоминал плотный, неподвижный кожаный кошель, аккуратно перевязанный бечевкой. Ильза удовлетворенно кивнула и указала пальчиком на свою корзину, прося положить добычу туда, а затем протянула отцу своего первого «фонарика». — Батюшка, и этому лапы точь-в-точь так же увяжи.

Когда оба краба притихли на дне её плетеной корзинки, Ильза подняла на отца свои ясные глазки и заговорщически спросила: — Батюшка, а ты сможешь на наших чеках поймать еще парочку таких же восьмипалых клешней?

— Коли сможешь, батюшка, поймай еще парочку, — попросила Ильза. — Воротимся домой, сварим их да съедим.

— Сварим да съедим?! — на сей раз по-настоящему опешил Ганс-Старший. — Да разве эти болотные клешни вообще съедобны? — Ну конечно, — уверенно кивнула девочка. Ганс с недоверием прищурился: — И откуда же тебе знать, егоза? Ильза удивленно округлила глаза: — Батюшка, так ты же сам только что сказал! Мол, когда два краба бьются, сильный ломает слабого и пожирает его с потрохами. Раз они сами друг друга едят, значит, и нам можно!

Ганс-Старший почесал затылок. Слова-то были его, спору нет, но в логике дочки явно крылся какой-то странный подвох. Переспорить малютку он так и не смог, а потому лишь молча побрел высматривать в воде новых крабов.

Ильза, впрочем, тоже не знала, нет ли у неё или у родителей тайной непереносимости к такой диковинной пище, всё же в этом теле она пробовала крабов впервые. А потому рисковать не стала и попросила отца поймать всего одного, третьего, после чего объявила, что добычи довольно. Ганс-Старший облегченно выдохнул, решив, что минутная причуда дочки наконец улеглась.

Переступив порог усадьбы, девочка тотчас вытряхнула трех крабов в глубокую деревянную лохань, залила их чистой водой и, вооружившись кухонной щеткой, принялась усердно скрести их панцири от речной грязи и ила. «Ну, примерно так их и готовят», — Ильза вспомнила ряды свежих озерных крабов на ледяных прилавках в ресторанах своего прежнего мира и уверенно кивнула сама себе. Всё верно.

Она налила полный котел воды, подкинула в очаг сухих поленьев, бросила горсть сухой травы для растопки и, будучи заправской кухонной мастерицей, в мгновение ока заставила воду ключом кипеть.

Видя, что дочь на полном серьезе вознамерилась варить болотных гадов, Ганс-Старший шагнул было к очагу, чтобы отобрать заступ, но Марта вовремя перехватила его за рукав. — Погоди, не трогай её, — тихонько шепнула мужу Марта. — Пусть себе варит. Вот намучается, вытащит из котла голые пустые кости да панцири, сама поймет, что это в рот не возьмешь, и успокоится. А коли станешь запрещать, она назло весь вечер капризничать будет. Ганс вспомнил упрямый нрав дочурки, вздохнул и лишь строго наказал жене: — Ладно, но ты приглядывай за ней, чтоб она эту гадость в рот не утащила.

Вода забурлила и Ильза один за другим опустила трех крабов в кипяток. «Прекрасно, — с удовольствием подумала она, — теперь дело за малым — дождаться, пока сварятся». Марта, заметив, что дочка варит диковинку в открытом котле, мысленно усмехнулась: «Дитя и есть дитя, хозяйства еще не понимает». — Ильза, — окликнула она девочку, — ты бы хоть крышкой котел накрыла. Девочка послушно приладила деревянную крышку. Она знала, что матушка бережет каждую щепку дров, да и в её прежнем мире кастрюли с основой для восточного бульона всегда подавали накрытыми, дабы жар не уходил понапрасну.

Прошло прилично времени — за этот срок можно было целую похлебку сварить, — а Ильза всё не отходила от огня. Марта не выдержала: — Ильза, долго еще твои клешни вариться будут? Мне котел нужен, пора ужин на всю семью собирать.

Сказать по правде, девочка и сама уже извелась, гадая, дошли ли крабы до готовности. В прежней жизни она ела их разве что в шумных компаниях за общим столом: там никто не высчитывал минуты, всегда находился какой-нибудь нетерпеливый приятель, который то и дело нырял шумовкой в кипящий бульон, а как только панцири краснели, на весь зал объявлял: «Готово, налетаем!» «Эх, — со светлой тоской подумала Ильза, — до чего же беззаботные были времена!» Поразмыслив, она решила, что крабы кипят уже достаточно долго, и потянулась к крышке: «Дай-ка просто загляну».

Она приподняла тяжелую доску. Когда густой пар немного рассеялся, девочка заглянула внутрь и обомлела от радости: панцири крабов не просто сменили серый цвет на яркий, огненно-золотой, у двух самок щитки на брюшке заметно приподнялись, являя миру сочную, запекшуюся красную икру. «Готовы, точно готовы!» — ликовала Ильза, ведь именно так выглядели ракообразные, которых её матушка в прежнем мире доставала из пароварки.

Марта тоже подошла поближе и заглянула в котел. Сперва она лишь мельком скользнула взглядом по покрасневшим панцирям, подумав про себя: «Надо же, эти твари в кипятке точь-в-точь как речные раки багровеют». Но секунду спустя её взгляд замер на поверхности бульона — там, весело поблескивая в лучах заката, плавали крупные янтарные капли жира. Марта удивленно ахнула: — Ишь ты! «Надо же, жир на воде! — изумилась женщина. — Раз есть жир, значит, и мясо внутри сыщется. А ну как эти клешни и впрямь съедобные?»

В юные лета все романтические помыслы сводятся к сытной трапезе.

Ильза достала три глиняные чаши и выложила в каждую по крабу. Самого крупного, широкопалого самца она с почтением поставила перед Гансом-Старшим, а из двух оставшихся самок выбрала ту, что побольше, и пододвинула Марте. Родители, глядя на такую заботу малютки, растрогались до глубины души — не зря, ох не зря они так баловали свою единственную дочку! — Батюшка, матушка, — звонко объявила Ильза, усаживаясь на лавку. — Давайте же отведаем наших крабов!

Она уже занесла руку над панцирем, как вдруг спохватилась: к такому деликатесу решительно не хватало подливки! Девочка со всех ног бросилась на кухню и вернулась с небольшим блюдцем, куда щедро плеснула яблочного уксуса. «По-хорошему сюда бы еще мелко рубленого чеснока добавить, — критически подумала она, — да только я со своим ростом его мелко не покрошу. Ладно, сойдет и так».

Снова устроившись за столом, Ильза взяла в руки теплую самку краба. Присматриваться долго не пришлось: запекшаяся золотистая икра уже сама аппетитно выглядывала из-под круглого щитка на брюшке. Не теряя времени, девочка ловким движением оторвала этот брюшной клапан, подцепила пальцами край ширового спинного панциря у самого основания и с силой потянула вверх. Щит с легким хрустом отделился, открыв её глазам целую гору плотной, золотисто-красной ароматной икры.

Увидев в маленьких ручках дочери плотный, размером с хорошее утиное яйцо кусок чистой золотой икры, Ганс-Старший окончательно лишился дара речи. «Святые угодники, сколько же в ней жира! — пронеслось в голове крестьянина. — Да в речных раках и сотой доли такой роскоши не сыщешь!» Вспомнив, по какой цене городские перекупщики забирают у рыбаков раков с икрой, Ганс мгновенно подобрался, а в глазах его вспыхнул деловой огонек. — Ильза, постой! — поспешно перехватил он руку дочери, которая уже собиралась отправить лакомый кусок в рот. — Не спеши. Дай-ка батюшка сперва сам попробует.

С этими словами Ганс-Старший ловко орудовал деревянными палочками, отломил крохотный кусочек золотистой массы и отправил себе в рот. Едва он сомкнул губы, как весь его рот заполнил невероятный вкус — он напоминал раковую икру, но был во сто крат нежнее, жирнее, слаще и ароматнее. Сметав этот божественный сок, Ганс отбросил всякие сомнения: эти болотные клешни не просто съедобны, они невероятно вкусны! Настоящее княжеское лакомство, куда там обычным ракам!

— Ха-ха-ха! — Ганс-Старший, чувствуя, как перед его мысленным взором открывается еще одна золотая жила для заработка, с величайшей нежностью посмотрел на дочку: — Ешь, доченька, ешь на здоровье, только не торопись.

Марта с великим сомнением перевела взгляд на мужа, но тот лишь уверенно и весело кивнул ей, после чего сам принялся споро вскрывать панцирь своего краба. Вот только, сковырнув щиток со своего крупного самца, Ганс-Старший озадаченно замер: внутри вместо золотисто-красной плотной икры обнаружилось нечто совсем иное — густое, маслянистое молочно-белое крабовое сало (молоки). Он удивленно перевел взгляд на чашу жены, затем снова на Ильзу и подумал: «Как же так? Отчего у них золото, а у меня молоко?»

Ильза подняла глаза и заметив полное недоумение на лице отца, который сидел со своими белыми молоками как вкопанный, мгновенно всё поняла. — Батюшка, — с самым невинным и детским видом протянула она, — а это что за белая кашка у тебя? И, не дожидаясь отцовского ответа, девочка сноровисто подцепила пальчиком добрый кусочек этого нежного крабового сала и мгновенно отправила себе в рот.

— Ах, как сладко! Батюшка, ты только отведай, — принялась Ильза нахваливать угощение Гансу-Старшему. — Это сало куда нежнее и слаще, чем моя золотая икра!

Услышав слова дочери, Ганс отбросил последние сомнения, отломил кусочек белой массы и отправил в рот. В тот же миг его язык ощутил удивительную, маслянистую густоту; поначалу это лакомство походило на нежное свиное сало, но было во сто крат слаще и таяло на языке, оставляя дивное послевкусие. — До чего же хорошо! — Ганс-Старший довольно закивал, не переставая жевать.

Когда с салом и икрой было покончено, под панцирем показались серые крабовые жабры. Они были точь-в-точь как у речной рыбы, и тут Гансу даже подсказки дочери не потребовались: он сам сноровисто оборвал их вместе с горькими внутренностями — с первого взгляда было ясно, что это в пищу не годится.

Прибрав грязь, Ильза сбегала в горницу и принесла большие матушкины ножницы, которыми та обычно кроила холст да ровняла нитки. Девочка принялась аккуратно надрезать тонкие суставы и хрящи, доставая изнутри длинные волокна сочного бурого мяса.

Ганс-Старший попробовал этот кусочек из крабовой лапки и вновь на мгновение потерял дар речи. Мясо оказалось на редкость нежным, сладковатым и приятно пружинило на зубах — о таком дивном вкусе простой крестьянин в жизни своей не гадал. Расправившись с лапками, Ильза принялась за грозные щипцы.

С виду крабовые клешни были неуклюжими, угловатыми да еще покрытыми жестким черным пушком. Но стоило девочке с хрустом перерезать прочную кость, как изнутри показалось цельное, полупрозрачное плотное мясо. Ганс и Марта разом затихли, завороженно глядя на угощение. И без лишних слов было понятно: это мясо из клешней окажется еще слаще и богаче, чем то, что скрывалось в тонких ножках.

Когда от первого краба остались лишь пустые осколки, Ганс-Старший почувствовал, что аппетит его лишь разыгрался. Окинув взглядом двор и видя, что сумерки еще не полностью укрыли землю, он решительно поднялся из-за стола, подхватил большую ивовую корзину и ходким шагом направился обратно к заливным чекам.

И до того, как ночная тьма окончательно опустилась на холмы, Ганс-Старший вернулся под навес, удерживая в руках корзину, которая до самого верха была полна шевелящихся речных крабов. Ильза только глазами захлопала...

Крепкие крабы весом под четыре унции каждый были настолько сытными, сочными и жирными, что девочке и Марте с лихвой хватило по одному, чтобы наесться досыта. Ганс-Старший, который славился в роду отменным крестьянским аппетитом, сумел осилить четверых, после чего сыто откинулся на спину — больше в него не лезло.

Глядя на оставшуюся гору добра, которая едва умещалась в корзине, Ганс-Старший почесал затылок и поделился своими мыслями: — Завтра поутру соберусь и схожу в город. Надобно наведаться в тамошние ресторации да трактиры — авось хозяева купят у меня эту диковинку.

Прежний успех с диким чесноком и лесным барбарисом придал крестьянину немало смелости. Теперь он твердо верил, что продать горожанам этих болотных крабов не составит большого труда. Но едва отец заговорил о поездке в город, у маленькой Ильзы защемило сердце. Ей ведь не просто хотелось разок взглянуть на городские площади — она всей душой мечтала со временем перебраться туда всей семьей насовсем.

Да вот беда: в городе жизнь дорогая, без хорошей горсти серебра там и дня не проживешь. Девочка задумчиво посмотрела на копошащихся крабов и в её маленькой головке принялись стремительно крутиться шестеренки: «Крабовое мясо, спору нет, изысканное и вкусное. Да только здешние люди про то ведать не ведают! Стало быть, нашей семье придется самим тратить силы на уговоры да придумки, как этот товар расхвалить. А как только городские прознают, в каких канавах эти крабы водятся, они сами пойдут их ловить, и мы опять останемся ни с чем. Окажется, что мы лишь чужому дяде добрую службу сослужили». «Эх, как ни крути, а семья у нас слишком мала, рабочих рук не хватает. В этом суровом мире, где всё держится на тяжелом крестьянском труде, нам одним не выстоять». Впрочем, секунду спустя Ильза повеселела: «Коли рук не хватает — умом добирать надо! Моя главная сила — это знания прежнего мира. И пока я держу эти секреты в тайне, никто нас не обставит!» На её губах появилась хитрая улыбка: план был готов.

— Батюшка, — обратилась она к отцу, — не стоит нам продавать этих крабов живьем, как они есть. — Стоит какому-нибудь ресторатору взглянуть на них, он сразу смекнет, что это обычная болотная клешня из канавы, и гроша ломаного за них не даст. — А ведь нашему дому сейчас деньги позарез нужны, — с притворной грустью вздохнула девочка. — К тому же нас в усадьбе мало, сил на всё не хватает. — Вот сам посуди: стоило нам начать строить дом, как на холмах остался без присмотра весь барбарис. Ягоды перезрели и осыпались на землю, матушка от горя все глаза выплакала, а сделать мы ничего не могли — рук-то не было.

Марта, услышав слова дочери, вспомнила свои недавние слезы и невольно смахнула набежавшую слезу краем платка. Ганс-Старший взглянул на притихшую жену и у него у самого на сердце кошки заскребли.

— Батюшка, — Ильза решила подлить масла в огонь, — это сейчас мы за месяц управились. — А как родится у меня братец, так матушка и вовсе на год, а то и на два от тяжелых трудов отойдет, за младенцем приглядывая. — Батюшка, чтобы поднять и выучить сыночка, без звонкой монеты никак не обойтись!

Ганс-Старший крепко задумался: а ведь дочка дело говорит! Коли Марта понесет, её беречь надо, тяжелого в руки не давать, а как родится дитя — от него первые три года ни на шаг не отступишь. Взглянул он мысленно на их домашний кошель, где оставалось всего семь серебряных монет, и понял, что этого ничтожно мало. Случись в доме долгожданный сын, так на один только праздничный пир для общины всех этих денег не хватит! «Надо копить, — твердо решил про себя хозяин, — и как можно больше».

— Коли живьем не продавать, так как же тогда? — Ганс растерянно перебирал пальцами стебли в корзине, не зная, что и придумать. — Разделывать их надо да отдельно продавать, — как нечто само собой разумеющееся ответила Ильза. — В этих клешнях ценность — сочное мясо да жир, а вовсе не костяной панцирь. — Мы всю кость уберем, чистое мясо соберем, и кто тогда в городе догадается, из какого болота это лакомство добыто?

Вспомнив вкус нежных белых волокон из лапок и сочных клешней, Ганс-Старший согласно закивал: слова дочери казались ему на редкость разумными. Однако, поразмыслив еще немного, он озабоченно спросил: — Но коли мы мясо из панцирей вынем, не попортится ли оно в дороге? Я ведь приметил, что эти крабы во многом на речных раков похожи, а раков, сам знаешь, надобно живыми до котла доносить, иначе мясо прогоркнет.

Ильза сделала вид, будто крепко задумалась, подперев кулачком щеку, а затем неторопливо промолвила: — А что, если нам перетереть это мясо со специями да приготовить пасту? — Наподобие того мясного паштета, что староста на праздники держит.

Зимы в их краях бывали затяжными и суровыми, огороды покрывались плотным слоем снега, и земля не давала ни единого зеленого листика. В эти глухие месяцы главным спасением для крестьянских столов становилась соленая бобовая паста. Каждый год, едва завершался осенний сбор урожая, хозяйки принимались заваривать большие глиняные чаны с бобами. Делалось это просто: бобы сперва долго вымачивали, затем парили в котлах, смешивали со свежей колодезной водой, винной закваской и крупной солью, после чего чаны наглухо запечатывали холстом и обмазывали глиной. Два месяца томилась эта смесь в темноте, прежде чем превратиться в густую, соленую пасту.

Такая приправа была солона, пахуча и отлично помогала проглатывать пресную кашу. Но каким бы сытным ни было угощение, тяжело есть его изо дня в день, дважды в сутки, на протяжении четырех бесконечных месяцев зимней стужи. Оттого те семьи в общине, у кого водилась лишняя копейка, после созревания пасты любили пережаривать её на чистом свином жире, а самые зажиточные — вроде старого главы рода — добавляли туда мелко рубленное сушеное мясо. Так получался особый праздничный паштет двойной вытопки.

В прежние годы в доме Ганса-Старшего пережаривали бобовую пасту разве что со свиным салом, а о настоящем мясном паштете они и мечтать не смели. Но глава рода Конрад издавна дружил с отцом Ганса, старым Ландбертом-Старшим, и каждый Новый год с великим почетом присылал ему в дар небольшой запечатанный горшочек с этой роскошной приправой.

Эту редкую ценность мачеха Гертруда доставала из кладовой лишь в первый день праздника, позволяя каждому члену большой семьи зачерпнуть лишь по одной крохотной ложечке, чтобы сдобрить праздничную кашу. В том паштете из дома старосты мяса было в избытке, а янтарного жира хозяева не жалели — он так и блестел на солнце. И когда маленький Ганс, вооружившись своей ложкой, бережно выковыривал из серой бобовой массы редкие коричневые крупинки настоящего мяса, в его детской душе зародилась великая, заветная мечта: вот вырастет он, станет богатым и сильным хозяином, и тогда велит наварить целый чан паштета из одного лишь чистого свиного жира и сочного мяса, да так, чтобы ни единого боба там и близко не было!

И вот теперь, когда из глубин памяти всплыли эти давние детские грезы, у тридцатипятилетнего Ганса-Старшего загорелись глаза. В конце концов, теперь он сам — полноправный хозяин в своей усадьбе, его слово — закон, так отчего бы не попробовать вытопить чистый свиной жир вместе с этим дивным крабовым мясом?

Они тут же разожгли огонь и сварили еще шесть крабов: трех круглых самок и трех острохвостых самцов. Втроем они принялись за работу и довольно быстро набрали целую глубокую миску чистого нежного мяса — благо, глиняные чаши в доме Ганса были на редкость широкими и вместительными.

Когда мясо было готово, Марта поставила на огонь тяжелую сковороду и растопила добрый кусок свиного сала. Едва прозрачный янтарный жир в зашипел и подернулся легким дымком, она аккуратно выложила туда всю крабовую массу вместе с золотистой икрой и маслянистыми молоками, после чего убавила огонь до самого малого, оставляя смесь томиться.

Марта выждала ровно столько времени, сколько обычно требовалось для перетопки праздничной заправки и сняла сковороду с огня. Так на вечернем крестьянском столе Ганса-Старшего появилась чаша со свежим, истекающим ароматом крабовым маслом — золотистым паштетом «Желание».

Чистый свиной жир отливал на свету жидким золотом, в нем мягкими искорками светилась темно-красная крабовая икра, перемешанная с белоснежными волокнами нежного мяса и густыми молоками. От одного лишь взгляда на это великолепие у Ганса-Старшего, который совсем недавно одолел четырех крупных крабов, вновь подвело живот от голода. Он протянул руку, взял со стола пышную лепешку, которую Марта утром испекла к вечерней похлебке, перевернул её корочкой вниз, подцепил ложкой добрый кусок исходящего паром крабового паштета и густо намазал лепешку сверху. Ганс поднес угощение к губам и сделал первый большой кусок — рот его в тот же миг наполнился сочным, невероятно свежим и сытным соком, а густой аромат благородной снеди заставил зажмуриться от чистого, неподдельного блаженства.

Результат превзошел все его самые смелые ожидания! Ганс-Старший почувствовал, как к глазам подступают горячие слезы восторга: паштет, вытопленный из одного лишь чистого свиного жира и сочного крабового мяса с икрой, на вкус оказался во сто крат богаче и слаще, чем тот знаменитый мясной паштет из дома старосты!

Праздник вкуса завершился и для маленькой Ильзы начались суровые, беспросветные будни крабовой разделки. В своей прежней жизни девочка чистила крабов разве что ради собственного удовольствия — да и то, смотря по размеру, за один раз потрошила от силы штуки две-три.

Но теперь Ганс-Старший твердо решил, что торговля крабовым паштетом, это их главная семейная золотая жила. Сам он с утра до вечера пропадал на полях, улучая минутку лишь для того, чтобы наловить в канавах новую партию членистоногих, а Марта до заката разрывалась между кухонным очагом и сбором лесного барбариса. А потому Ильзе волей-неволей пришлось примерить на себя роль безжалостно эксплуатируемого ребенка-работника и с утра до вечера ковыряться в панцирях.

Будь Ильза обычной капризной шестилетней девчонкой, она бы ни за что не поддалась на такую кабалу. Но в этот раз в её маленькой голове крепко засела мысль о звонкой монете и скором переезде в город, а потому она лишь крепче стиснула зубы, зажала нос от болотного запаха и прилежно взялась за дело.

Ильза и прежде не робела перед трудностями, а уж когда дело коснулось заветной цели, её сноровка росла буквально не по дням, а по часам. Ножницы в её маленьких ручках порхали со свистом и всего за два дня она дочиста разделала огромную, доверху набитую корзину.

Вечером Марта перетопила всё добытое дочерью мясо с икрой и на выходе у них получилось добрых тридцать фунтов великолепного золотистого паштета. Снедь бережно разлили по пятифунтовым глиняным кувшинам — тем самым, что остались у них после праздничного пира, когда гости осушили всё хмельное. Вышло ровно шесть полных кувшинов.

Едва последняя затычка встала на место, Ганс-Старший объявил: завтра с первыми лучами солнца он держит путь в город.

Ночь пролетела незаметно.

Ранним утром Ильза услышала, как в главной зале приглушенно переговариваются отец с матерью и в один миг скатилась со своей кирпичной лежанки. — Батюшка! — девчушка со всех ног выбежала в залу и крепко обхватила Ганса-Старшего за ногу. — Я с тобой пойду!

Ганс, уже стоявший у порога с коромыслом на плечах, от неожиданности замер. Сколько лет они жили, а дочка еще ни разу не просилась с ним в город. Прежде чем отец успел открыть рот, Марта поспешно подбежала и оттащила девочку за плечи: — Ильза, милая, ну не упрямься. Батюшка ведь в город по важному делу идет, не до игрушек ему.

Ильза больше всего на свете не любила, когда матушка принималась сюсюкать и держать её за неразумное дитя, а потому звонко и твердо возразила: — У батюшки в городе важное дело! И у меня в городе тоже важное дело!

Ганс-Старший не выдержал и громко, весело расхохотался. Больше всего на свете он любил в дочке эту черту, когда она говорила разумно, с толком и с расстановкой. Сам он рос сиротой при живом отце, с пяти лет безропотно снося понукания мачехи, шагу не смел ступить без спросу и втайне безумно завидовал тем соседским ребятишкам, которых родители баловали да ласкали. Оттого теперь, став отцом, Ганс был готов простить своей любимице любое упрямство. — Ладно! — весело притопнул он ногой. — Быть по-твоему. Берет тебя батюшка с собой, пойдем дела вершить!

— Да как же так, хозяин? — всплеснула руками Марта, пытаясь вразумить мужа. — Мала она еще, до города добрых 15 км. У нее же ножки подкосятся, не дойдет малютка! — Не кручинься, жена, всё устроим! — добродушно ухмыльнулся Ганс-Старший.

Он сходил на задний двор, притащил еще одну просторную плетеную корзину для припасов и поставил её на землю. Подхватив Ильзу под мышки, он бережно усадил девочку прямо внутрь, затем привычно подсел под дубовое коромысло, качнул плечами, отрывая обе корзины от земли и весело подмигнул: — Ну, дочка, держись крепче! Повез тебя отец в город, по важным делам!

Впервые в жизни оказавшись в роли живой поклажи, Ильза с живейшим любопытством принялась озираться по сторонам. Дно корзины висело над землей совсем невысоко — пониже её собственных коленок, так что взгляд девочки теперь оказался у самого пола природы: придорожные лопухи казались огромными деревьями, а дальние холмы и вовсе скрылись из виду. Из-за тесноты и мерного, убаюкивающего покачивания, с которым Ганс-Старший мерил шагами пыльный тракт, Ильзу вскоре непреодолимо потянуло в сон. Корзина качалась точно колыбель и не прошло и четверти часа, как девочка сладко заснула.

Заметив, что дочка мерно посапывает, Ганс-Старший инстинктивно замедлил шаг, стараясь ступать как можно мягче, дабы не растрясти малютку.

Когда Ильза открыла глаза, отец уже стоял перед крыльцом огромного, богато украшенного здания и вел разговор с молодым парнем в чистом холщовом фартуке. — Почтенный брат, — чрезвычайно вежливо и учтиво кланялся Ганс-Старший отиравшемуся у дверей трактирному слуге. — Будь добр, подскажи, на месте ли ныне господин управляющий?

Городские подавальщики — народ тертый и приметливый. Юноша окинул взглядом крепкого крестьянина, приметил его добротную синюю кафтану и с вежливой улыбкой отозвался: — На месте, почтенный хозяин, отчего же не быть. Только дозволь спросить, с какой надобностью ты нашего господина ищешь? — Я тут принес припасы собственного приготовления... — Ганс-Старший замялся, лихорадочно соображая, как бы подоходчивее описать парню паштет из свиного жира и болотных крабов, да так, чтобы и цену набить, и тайну из пойманых в канаве тварей не выдать.

Тут из корзины высунулась заспанная моська Ильзы и девочка звонко подхватила: — Золотую пасту мы принесли! Дядюшка подавальщик, наша Золотая паста это такое лакомство, что пальчики оближешь!

Ганс-Старший аж поперхнулся...

«Золотая паста? Это еще что за диковина?» — пронеслось в голове у трактирного слуги. Название звучало богато и диковинно, а в их деле главное редкий товар не упустить. Парнишка почтительно поклонился Гансу: — Почтенный гость, ты обожди тут малую масть, а я мигом сбегаю к управляющему, доложу.

Пока они стояли у крыльца, Ильза подняла голову и принялась разглядывать тяжелую деревянную вывеску над входом. На лакированной доске красовались глубоко вырезанные и покрытые сусальным золотом знаки:«Трактир Четырех Морей». Девочка внутри прямо-таки возликовала: она прекрасно понимала эти символы!

С самого первого дня, как она очнулась в этом теле, её не покидал подспудный страх: а ну как в местном мире письменность окажется настолько чуждой, что она в один миг превратится в неграмотную дикарку? Первые знаки, что ей довелось увидеть, были выбиты на медных монетах. Но вот беда: те четыре знака были выполнены в древней, округлой и причудливой манере, напоминавшей скорее закорючки, чем привычные буквы её прежнего мира. Ильза тогда не разобрала ни единой черты, из-за чего впала в глубокое уныние и долго горевала, считая, что её прежнее образование пошло прахом.

Свет надежды забрезжил лишь под Новый год. Когда в деревню потянулись бродячие нищие, один из них за мелкую монету принес в дом Ганса бумажную икону, по бокам которой красовалось привычное парное напутствие:«На Небо взойдет — лишь доброе молвит, в земной дол вернется — покой принесет». Те знаки были написаны четким, ясным уставным письмом и Ильза с облегчением узнала каждую черту. Впрочем, в глухой крестьянской общине книг отродясь не держали и за весь последующий год девочке больше не довелось увидеть ни единого нового слова.

Позже, когда двоюродному брату исполнилось десять лет и его отдали в обучение к старому грамотею в соседнее большое село, глава рода Ландберт с величайшим благоговением достал из сундука две старые, пожелтевшие рукописи. Он объявил, что по этим книгам когда-то учились сам Ганс-Старший и его брат и каждая в свое время обошлась родовой казне в добрых две дюжины серебряных монет! Молодой кузен принял эти свитки как величайшую святыню, обернул их в плотный холст и никому в усадьбе не позволял даже пальцем прикоснуться к обложке. Так что Ильза до сегодняшнего дня видела лишь серую тряпицу, даже не зная, как те книги называются.

И вот теперь, оказавшись в городе, она окончательно убедилась: нет, она не неграмотная! Вывеска над головой читалась легко и свободно. «Ха-ха-ха!» — Ильза мысленно заливалась счастливым смехом. Жизнь-то налаживается!

Не прошло и пары минут, как из дверей выбежал давешний слуга и жестом пригласил гостей войти внутрь.

На первом этаже трактира располагался общий зал. Сейчас, в ранний час, за тремя-четырьмя дубовыми столами уже сидели небогатые горожане — мелкие ремесленники да торговцы, которые неторопливо уплетали простые хлебцы, ячменную кашу да горячие клецки. Ильза при виде этой картины невольно наморщила маленький носик: «Что-то этот трактир по уровню доходов не слишком впечатляет... Разве солидное заведение станет с утра пораньше торговать грошовыми лепешками да кашой?» «Сможет ли батюшка выручить здесь хорошую цену за нашу изысканную крабовую пасту?»

— Батюшка, — тихонько потянула она отца за край рукава, — а это точно самое лучшее заведение во всем городе? Отец не успел открыть рот, как шедший впереди слуга обернулся и с гордостью отозвался: — Ну конечно, малютка! Из всех городских рестораций наше заведение «Четыре Моря» — самое людное и знатное, ни у кого больше такого выторга не бывает!

«Большой выторг и высокая кухня — вещи совершенно разные», — критически подумала Ильза, но судить отца не стала: откуда простому крестьянину знать такие тонкости городского общепита? Хорошо хоть сюда дорогу нашел.

Слуга провел Ганса-Старшего и Ильзу через просторный задний двор в прохладную, чисто прибранную боковую пристройку, где за широким столом сидел плотный мужчина в халате. — Почтенный хозяин, — слуга отвесил низкий поклон, указывая на мужчину за столом, — знакомься, это наш господин управляющий, мастер Шульц.

Ганс-Старший при этих словах поспешно сложил руки в вежливом крестьянском поклоне. Маленькая Ильза, укрывшись за широкой спиной отца, принялась тем временем с любопытством разглядывать управляющего.

На вид мастеру Шульцу было около сорока лет. Роста он был небольшого, лицом кругл и плотен, а одет в добротный кафтан из темно-синего сукна — хоть и не бархат, но ткань была выстирана и выглажена так безупречно, со стрелочкой к стрелочке, что хозяин выглядел в высшей степени чинно и благородно.

Рассаживая гостей по местам, согласно обычаю, управляющий велел слуге подать горячего травяного отвара и лишь когда чаши были наполнены, мастер Шульц неторопливо спросил: — Ну, почтенные гости, парень у дверей сказывал, будто вы принесли какую-то «Золотую пасту». Прошу, покажите свой товар, дайте мне на него взглянуть.

Ильзу чрезвычайно порадовало, что этот городской господин не стал смотреть на них свысока: мало того что слуга налил ей отдельную чашу отвара, так и управляющий обращался к ней уважительно, как к полноправной гостье. Ей это было очень по душе.

Девочка запустила ручку в корзину и достала небольшую глиняную крынку из-под соли — ту самую, куда Марта отложила добрую порцию паштета для образца и передала отцу, чтобы тот снял холщовую затычку.

Мастер Шульц наклонился над горшочком. Посудина, спору нет, была грубой, крестьянской, но её содержимое... Под прозрачным слоем янтарного растопленного жира угадывалась густая масса: багряно-золотая, словно червонное золото, и белоснежная, будто чистая яшма. Такого дивного кушанья городскому управляющему видеть еще не доводилось.

— Дозвольте узнать, — мастер Шульц удивленно поднял брови, — из каких припасов приготовлена эта ваша Золотая паста?

Ганс-Старший, который только-только пришел в себя после того, как дочка выдала у дверей такое громкое и хвастливое название, поспешно поклонился и с виноватой улыбкой развел руками: — Не обессудьте, господин управляющий, сказать не могу. Это заветный секрет нашего рода, тайный рецепт.

Мастер Шульц понимающе кивнул — в купеческом деле свои тайны всяк бережет, — а затем спросил: — Ну а какова эта паста на вкус? Как её люди едят?

На этот вопрос Ганс ответить мог легко. Он степенно молвил: — Да так же, как и всякую другую приправу к обеду, господин управляющий. Кашу ли сдобрить, лепешку ли... — Ганс хотел было по привычке сказать «ячменный вотог», но вовремя прикусил язык и поправился: — ...пшеничный хлеб намазать — ко всему годно.

Видя, что отец выдал всего пару слов и замолчал, Ильза не выдержала и звонко добавила, спасая торговлю: — А еще с этой пастой можно суп подавать, в начинку для праздничных пирогов класть или в мясные клецки подмешивать!

Мастер Шульц с удивлением покосился на маленькую егозу и мысленно похвалил: «Какая смышленая девчушка! Надо же, сразу приметила, чем с утра в моем заведении торгуют и бьет точно в цель».

Поразмыслив, управляющий подозвал дежурившего у стены слугу и тихонько шепнул ему несколько слов. Парень мигом выскочил за дверь и через минуту вернулся, неся в руках миску со свежей, согретой паром кашой, а рядом положил небольшую ложку.

Трактирная ложка была сделана из железа и по размеру казалась куда меньше той грубой деревянной поварешки, которой пользовались в доме Ганса. Крестьянские пальцы Ганса-Старшего с непривычки никак не могли ловко обхватить эту гладкую вещицу. Кое-как приладившись, он зачерпнул из крынки три полные ложки паштета, выложил поверх каши, подумал мгновение и добавил еще две от щедрости душевной.

Мастер Шульц пододвинул миску к себе, сперва поднес её к самому носу и потянул воздух, но из-за плотного слоя остывшего жира почти ничего не почувствовал. Качнув головой, он подхватил ложку, усердно перемешал кашу, пока золотистый паштет полностью не растаял от тепла, покрыв глянцевым блеском, и наконец отправил первый кусок в рот.

Едва мастер Шульц прижал кашу к нёбу, как лицо его застыло, а сам он словно оцепенел. Нежность, густота, сладость и невероятная маслянистая сытость в один миг раскрылись на его языке! Вкус этот напоминал лучшие сушеные лесные грибы и жирную озерную рыбу благородных кровей, но при этом в нем не было ни единой капли болотной тины или речной сырости.

Управляющий поначалу собирался лишь пригубить для пробы, но рука его словно сама собой потянулась за добавкой. В полном молчании, подцепляя ложку за ложкой, он за несколько мгновений подчистил всю миску до самого донышка.

Опустив пустую посуду на стол, мастер Шульц почувствовал легкую неловкость — не подобает солидному городскому человеку так набрасываться на еду при гостях. Он неторопливо достал чистый платок, степенно утер губы и лишь после этого вернул себе прежний важный вид.

— Ну что ж, почтенный хозяин... — только успел начать управляющий, как тяжелая дверь скрипнула.

В комнату вошел пожилой человек с окладистой седой бородой, одетый в почтенное длинное платье, а следом за ним семенил молодой паренек-подмастерье, бережно прижимавший к груди холщовый узелок. Мастер Шульц тут же поднялся со своего кресла навстречу вошедшему.

— Господин лекарь! — с великим почтением поклонился управляющий, после чего обернулся к Гансу-Старшему и Ильзе: — Почтенные гости, познакомьтесь. Это хозяин соседней аптечной лавки «Целительный Источник», почтенный мастер Бауэр. — Я попросил господина лекаря заглянуть к нам, дабы он своим опытным глазом оценил этот припас.

Ильза внутри себя лишь одобрительно кивнула: «А ведь управляющий — парень не промах! В ресторанном деле безопасность еды превыше всего. Молодец, что позвал лекаря перепроверить незнакомый крестьянский товар».

Но Ганс-Старший был простым, бесхитростным мужиком и истинной подоплеки этого визита не уловил. Он-то грешным делом подумал, что управляющий просто позвал соседа-старика отведать диковинку.

Однако стоило молодому подмастерью развязать узелок, достать оттуда лакированный футляр и вынуть длинную, тонкую серебряную иглу, как всё встало на свои места. Парнишка со всем прилежанием опустил сверкающее серебро прямо в сердцевину глиняного горшочка с паштетом. В этот миг Ганс-Старший наконец понял, в чем дело, и лицо его исказилось от глубокой обиды.

Его заподозрили в дурном! Посчитали, что он мог принести в честный дом отраву! Лицо крестьянина в один миг налилось густой краской, кулаки сжались, а дыхание стало тяжелым, но из-за своей природной неречистости он не мог вымолвить ни слова, лишь шумно ловя ртом воздух от клокочущего внутри гнева.

Ильза ласково подошла к отцу и крепко сжала его огромную, мозолистую ладонь своими маленькими пальчиками: — Батюшка, не кручинься. Нам скрывать нечего, пусть проверяют сколько душе угодно.

Эти слова подействовали на Ганса как глоток ключевой воды. Он расправил плечи и глухо, весомо буркнул: — Верно, дочка. Нам бояться нечего.

Тем временем подмастерье аккуратно извлек иглу наружу. Серебро осталось чистым, благородным и сияло на свету всё так же ярко, без малейшего темного налета. Мастер Шульц при виде этого тайно перевел дух — ведь он только что, точно привороженный, смолотил целую миску лапши с этим паштетом и теперь у него отлегло от сердца.

Убедившись, что внук убрал инструмент, старый лекарь Бауэр взял чистую ложку, которую ему поспешно подал слуга и сам подцепил кусочек пасты для пробы.

Опустив кушанье на язык, лекарь по своему давнему обыкновению закрыл глаза. Прошло довольно много времени, прежде чем его седые веки снова приподнялись. Он повернулся к управляющему и степенно изрек: — Из чего сие сотворено — определить не берусь, корни да травы мне неведомы. Но одно скажу твердо: припас этот чист, благороден и для здоровья человека зело полезен. Старик повернулся к корзине Ганса и добавил: — Пожалуй, мастер Шульц, уступи-ка мне пару кувшинов этого снадобья.

Управляющий от такой прыти соседа аж рот приоткрыл. Смахнув выступивший на лбу пот, он поспешно пояснил: — Господин Бауэр, помилуй, да ведь этот товар не мой, вон хозяева сидят, у них и надобно спрашивать.

Старый лекарь перевел свой мудрый взгляд на Ганса-Старшего, но видя, что тот до сих пор стоит с багровым от гнева лицом, обратился прямиком к маленькой Ильзе: — Стало быть, малютка, это вашей семьи добро? И почем же вы отдаете один такой кувшин?

Ильза мило улыбнулась и звонко, без малейшей запинки отчеканила: — Всё верно, дедушка лекарь, наше добро. Один кувшин стоит ровно десять серебряных монет!

С древних времен люди знали: «Редкий товар — великая ценность», а за диковинку всегда надобно брать сполна. Ильза рассудила, что её крабовый паштет вещь уникальная и просить за него малую цену было бы настоящим преступлением против её собственного кулинарного гения. К тому же за эти два дня она стерла свои маленькие пальчики до самых ногтей, выковыривая мясо из панцирей. Из одного лишь уважения к собственным ногтям она обязана была заломить самую высокую цену!

Десять серебряных монет! От этих слов у всех присутствующих в комнате перехватило дыхание, а Ганс-Старший и вовсе едва не рухнул с лавки. Да этот паштет из болотных крабов, конечно, был немыслимо вкусен, но просить десять серебряных за кувшин?! На эти деньги в их деревне можно было отстроить добрых семь-восемь просторных крестьянских домов с крепкими стропилами! Сам-то Ганс втайне надеялся выручить хотя бы по одной серебряной монете за кувшин, а тут дочка одним махом открыла рот и завысила цену ровно в десять раз!

— Десять серебряных?! — лекарь Бауэр даже воздухом поперхнулся и удивленно погладил бороду. — Ну и запросы у тебя, пигалица. Дороговато выйдет.

— За истинное лакомство — цена честная, — упрямо покачала головой Ильза. — В нашем кувшине весу без малого пять фунтов. Стало быть, один фунт обходится всего в две серебряные монеты. — Вот господин управляющий сейчас откушал лапши, у него ушло от силы ложек пять, а это всего одна унция паштета. Коли посчитать, так его порция потянула всего на каких-то двадцать медных грошей! Девочка хитро прищурилась и повернулась к лекарю: — Господин Бауэр, неужто двадцать грошей за такое княжеское блаженство — это дорого?

— Ха-ха-ха! Ну и смышленая же ты девчонка! — Старый лекарь был настолько очарован тем, как ловко и споро малютка разложила перед ним весь счет, что весело рассмеялся и повернулся к своему внуку: — Ну-ка, Томас, беги скорее домой да принеси из лавки двадцать серебряных монет для этой юной хозяйки.

Видя, что два кувшина ушли в один миг, Ильза пришла в отличнейшее расположение духа. Пока паренек бегал за деньгами, она решила сделать этому доброму и любящему вкусно поесть старику небольшой подарок — выдать пару кулинарных секретов.

— Дедушка Бауэр, хоть паштет наш и недешев, зато блюд с ним можно приготовить великое множество. — Окромя обычной каши да лепешек, вы можете взять добрый кусок свежей свинины, мелко изрубить его секачом и смешать с нашей Золотой пастой. Из такой начинки выйдут самые сочные праздничные пироги, нежнейшие похлебочные клецки или мясные колобки, что прямо во рту таять будут!

— Ах да, чуть не забыла! — звонко добавила Ильза. — Ежели дома обычный белый сыр на сковороде жарить, так коли ложечку нашей пасты сверху бросить, такая вкуснота выйдет, что за уши не оттащишь!

Девочка говорила без умолку, а сама краем глаза внимательно следила за лицом управляющего Шульца. Старый лекарь Бауэр на её хитрости внимания не обратил, лишь добродушно посмеивался в седые усы, слушая девчушку и изредка вставляя слово-другое.

В этот момент в комнату торопливо вернулся молодой Томас. Он бережно развязал принесенный узелок и глазам присутствующих открылись четыре аккуратных серебряных слитка в форме подковы, весом в пять унций каждый.

Чистое серебро! Ильза затаила дыхание и невольно покосилась на отца. В большой усадьбе старого Ландберта серебряные монеты, может, где и водились под замком, но девчонка их отродясь не видела. В их собственном доме, в заветном сундуке матушки Марты, весело звенели лишь медные гроши, благородного металла там не бывало.

Ганс-Старший тоже впервые в жизни держал в руках такие весомые пятиунцовые слитки и не знал, как проверить их чистоту. Впрочем, подумав, что на этих болотных тварей они потратили лишь малую масть домашних сил да щепоть соли, он решил, что даже коли серебро окажется фальшивым, беда невелика. Хозяин ободряюще кивнул дочери.

Ильза смело шагнула вперед, подхватила один тяжелый слиток и перевернула его. На гладком донышке красовалось глубокое, четкое клеймо городского мастера. Убедившись, что знак на месте, девочка аккуратно завернула серебро обратно в холст и передала отцу.

В своей прежней жизни Ильза застала пору, когда среди девчонок пошла мода на тяжелые серебряные браслеты и сама купила один такой в лавке через сеть. На внутренней стороне того украшения тоже красовалось целое созвездие крошечных штампов, а в купеческой записке значилось:«Знак нашей мастерской, за подделку — вира в десятикратном размере». Увидев здесь такую же городскую защиту, Ильза рассудила, что серебро настоящее и со спокойным сердцем приняла плату.

Когда за старым лекарем закрылась дверь, Ганс-Старший повернулся к управляющему: — Ну а ты что скажешь, мастер Шульц? Управляющий веско кивнул: — Оставшиеся четыре кувшина я забираю. Все до единого.

Удерживая за пазухой невероятное богатство — шестьдесят серебряных солидов! — Ганс-Старший выходил из ворот «Трактира Четырех Морей» точно во сне. Подумать только: кувшин паштета из обычных болотных клешней, перетопленных со свиным салом, ушел за целых десять серебряных! И ведь нашлись же люди, что выложили такие деньги разом, да еще спорили, кому достанется! Мир этих городских господ был для простого крестьянина полной, немыслимой загадкой.

Впрочем, какое ему дело до их чудачеств? Ганс-Старший крепко прижал локтем корзину, где на самом дне, укрытые под мешком с сухими лепешками и бадейкой для воды, покоились тяжелые слитки: как ни крути, а серебро теперь его!

Помня о богатстве, Ганс первым делом свернул на торговую улицу и вместе с дочкой впервые в жизни переступил порог городской меняльной лавки «Вечный Урожай».

— Деньги обменять надобно, — степенно молвил Ганс-Старший, стараясь в точности повторять движения стоявшего впереди зажиточного купца. Он выложил один серебряный слиток на высокую дубовую стойку.

Сидевший за конторкой приказчик сноровисто подхватил металл, перевернул его клеймом вверх и зычно прокричал на всю лавку: — Слиток литого серебра в пять унций, чекана весеннего сезона из ведомства «Вечного Урожая», одна штука! — К выдаче четыре связки мелкой монеты, да еще девять сотен и пятьдесят медных грошей!

Видя, что серебро из рук трактирщика без лишних вопросов приняли в главной меняльной лавке, Ганс-Старший облегченно перевел дух: по крайней мере, эта бездонная гора меди — чистая правда.

Опасаясь привлечь к себе лишнее внимание городских пройдох, хозяин не стал менять остальные слитки. К тому же за каждый обмен лавка забирала себе малую пошлину в пятьдесят грошей и у Ганса от такой растраты сердце кровью обливалось. Забрав тяжелые связки, он поспешно вывел Ильзу на улицу.

Первым делом они направились к мясным рядам. В городе было всего четыре крупные мясные лавки и Гансу пришлось обойти их все до единой, забирая в каждой по три фунта чистого свиного сала, пока в его мешке не скопилось добрых двенадцать фунтов сырья. В те времена домашний скот держали на вольном подножном корму, свиньи много бегали по перелескам и оттого были поджарыми, а чистого сала давали совсем немного. Одна лавка за день забивала от силы две-три головы, так что ради хорошего запаса жира крестьянину пришлось знатно потоптать сапоги по рынку.

Пока они кружили между мясными рядами, дорога вывела их к широким дверям ткацкой лавки. Ганс-Старший взглянул на тяжелую вывеску и вспомнил, что его Марта ткать на станке не умеет, а значит, отныне всю одежду для дома им придется покупать за звонкую монету. Недолго думая, он поправил коромысло и вошел внутрь, неся Ильзу в её корзине.

Вся передняя часть лавки была занята длинным прилавком из темного дерева, за которым тянулись высокие полки. На них в два яруса, плотно прижавшись друг к другу, стояли тяжелые рулоны готового сукна.

По городскому обычаю, покупатели оставались по одну сторону прилавка, а молодые лавочники по другую. Две стороны вели неторопливый торг, после чего парень за стойкой, повинуясь воле гостя, стаскивал тяжелые свитки, разворачивал ткань для осмотра, мерил её деревянным локтем, отрезал кусок большими секачами и подсчитывал убыток.

Для маленькой Ильзы всё здесь было в диковинку. В прежней жизни ей ни разу не доводилось бывать в старинных мануфактурах — одежду-то покупали готовой, в ярких пакетах, да и в этом мире она выбралась в город впервые.

Завидев крепкого крестьянина с широкими корзинами, к ним тут же поспешил круглолицый паренек-подавальщик с приветливой улыбкой: — Почтенный хозяин, добро пожаловать! Сюда, прошу вас. — Что подбирать изволите? Желаете ли взглянуть на наше простое холщевое сукно или вас интересует тонкое выбеленное полотно?

Ганс-Старший за свою жизнь носил лишь грубую одежду домашней выделки, которую ткали бабы в большой усадьбе, и разницы между городскими тканями не знал. Но чувствуя, как за пазухой приятно давят тяжелые слитки, он ничуть не оробел и веско молвил: — Достань-ка мне по целому рулону и того, и другого, я сам погляжу.

— Будет исполнено, хозяин! — весело отозвался парень и мигом выкатил на прилавок два тяжелых свитка: один — серо-бурого оттенка, другой — нежного, водянисто-красного цвета. — Извольте взглянуть! Этот бурый холст — грубый, прочный, для верхней рабочей одежи лучше не сыщешь: и сносу ему не будет, и грязь болотная не видна. — А вот это нежное сукно — настоящая тонкая бязь, её везут прямиком из столичного округа! Поглядите, какая нить тонкая, как ласково к руке ложится. Ежели вашей юной барышне на праздничное платье пустить — первой красавицей на селе станет!

Ганс пощупал бурый холст: на ощупь он был точь-в-точь как его собственный кафтан, и крестьянин понял, что здешнее «простое сукно» — это та же самая ткань, которую ткали у них в деревне. Зато когда он провел ладонью по водянисто-красной бязи, сердце его дрогнуло: ткань была мягкой, гладкой, словно пух, и приятно холодила пальцы. Он невольно спросил: — И почем же будет это тонкое полотно?

— За один локоть просим двадцать два медных гроша, а за целый рулон отдадим за две серебряные монеты.

Цена кусалась — тонкая ткань стоила больше чем вдвое против обычной. Ганс знал, что бабы в усадьбе отдавали свои домашние свитки перекупщикам всего по одной серебряной за штуку. Он перевел взгляд на темный рулон: — А за простой холст что просите? Лавочник: — Простой холст — по пятнадцать грошей за локоть, а за весь свиток возьмем одну серебряную монету да две сотни меди.

В одном рулоне было ровно сто локтей ткани, и брать целиком, спору нет, выходило выгоднее. Однако Ганс-Старший прикинул в уме: здешний простой холст обходился на целых две сотни грошей дороже, чем тот, что ткали деревенские бабы у домашнего очага.

Заметив, что покупатель колеблется, круглолицый паренек сноровисто развернул бурый рулон на добрых пять-шесть локтей, пустив ткань красивой волной по прилавку: — Вы только поглядите, почтенный хозяин, какая краска! Наш красильщик дела своего мастер, цвет глубокий, прочный. В отличие от домашней деревенской варки, наша одежа после первой же стирки не полиняет и серыми пятнами не пойдет.

Услышав про прочную краску, Ганс-Старший дрогнул. К тому же в кармане у него звенело свежее богатство, а потому он решительно кивнул: бурый рулон он забирает.

Видя, что сделка совершена, лавочник сделался еще ласковее: — Почтенный хозяин, неужто не порадуете куском цветной бязи вашу маленькую барышню?

Ганс-Старший опустил глаза и посмотрел на Ильзу, которая к этому времени уже выбралась из своей корзины, уцепилась ручонками за край высокого прилавка и, привстав на цыпочки, со всевозможным прилежанием вытягивала шею, заглядывая внутрь лавки. Взгляд отца потеплел: его дочка за все свои шесть лет еще ни разу не носила яркой, цветной одежды. Была не была, сегодня он купит целый свиток! — Ладно, — обернулся Ганс к парню за стойкой. — Давай и рулон этой твоей тонкой бязи, гулять так гулять.

Лавочник аж расплылся в широкой улыбке. Обычно деревенские мужики, коли и забредали за тонким сукном, брали от силы локоть-другой — девке на ленты да на воротник. Кто бы мог подумать, что этот простой с виду крестьянин с коромыслом заберет целый свиток разом! Не зря старый мастер в лавке говаривал:«По одежке гостя не суди, встречай каждого с поклоном — и кошель твой никогда не опустеет».

Впрочем, лавочник ошибся в своих мыслях. Ганс-Старший впервые в жизни покупал ткань на городском рынке: хоть он и слышал слова парня про продажу в розницу по локтям, в его упрямой крестьянской голове просто не было такой мерки — коли брать вещь в дом, так брать целым рулоном!

Пока взрослые считали деньги, Ильза, вдоволь наглядевшись на полки, наконец выбрала то, что было нужно ей самой. — Батюшка! — девчушка изо всех сил дернула отца за край кафтана, указывая пальчиком на дальний угол. — Купи мне еще вон того сукна, темно-синего! Я хочу, чтоб матушка сделала мне из него настоящий полог для кровати!

Как только Ильза упомянула полог, Ганс-Старший тут же вспомнил: в их доме лишь одна старая, изъеденная временем москитная сетка. — Ладно, — тут же отозвался он, обращаясь к лавочнику: — Потрудись отмерить нам еще и этого синего холста.

Лавочник, видя, что гость разошелся не на шутку, сделался еще услужливее: — Почтенный хозяин, коли на полог берете, лучше возьмите вот эту «летнюю» ткань. Она куда легче и дышит лучше, в жару под ней не задохнетесь. — А ту тонкую бязь, что барышня присмотрела, лучше пустить на верхнюю одежду да на постельное белье, в самый раз будет.

После слов лавочника Ганс вспомнил, что в доме у них всего одна постель на всех. — Хорошо, и того, и другого бери! — решительно кивнул он. — И в придачу — две ватных перины. — Будет сделано! — лавочник сноровисто закидывал товары в узлы и щебетал: — У вас глаз — алмаз, господин! — Из этой красной бязи выйдет дивное одеяло, а синяя — на подкладку пойдет, красота неописуемая! — А из остатков «летней» ткани на полог еще и на два полных кафтана останется — и вам, и вашей юной барышне на обновки хватит.

Ильза, услышав, что отец с ней будут при обновках, а матушка Марта — нет, тут же дернула отца за рукав: — Батюшка, матушке тоже купи красивую ткань на платье! Лавочник тут же подхватил: — Дочка-то у вас какая почтительная!

Эта похвала Илье была для Ганса слаще меда — куда приятнее, чем когда хвалили его самого. Он одобрительно похлопал дочку по плечу: — И то верно, дочка у меня самая заботливая. Выбирай сама, какую ткань для матушки взять. Ильза, долго не думая, выбрала для Марты рулон темно-красной, благородной бязи.

Когда пришло время платить, счет вышел немалый: простой холст — тысяча двести грошей, три рулона бязи — шесть тысяч, «летняя» ткань — восемьсот пятьдесят, да два тюка ваты — еще пятьсот. Всего вышло восемь тысяч пятьсот пятьдесят грошей, что составляло почти девять серебряных монет! Ганс-Старший, вздыхая о том, как дорого обходится жизнь в городе, достал из корзины два тяжелых серебряных слитка.

Видя, как простой крестьянин легко расплачивается серебром, лавочник внутри себя лишь диву давался: недаром хозяин наказывал в этом сезоне обходиться с деревенскими не хуже, чем с городскими господами. Видать, слухи верны — те, что торгуют барбарисом, озолотились по-настоящему.

Забрав сдачу в одну связку да четыреста пятьдесят грошей, Ганс-Старший наконец успокоился, серебро в его кармане было настоящим. Поскольку вещей набралось видимо-невидимо, Ганс оставил узлы на хранение в лавке, решив сперва нанят упряжку.

По соседству с извозчиками располагалась мебельная лавка. У самого входа стояли новенькие, сверкающие свежим красным лаком ночные горшки. Ильза тут же уцепилась за край прилавка и потребовала у отца купить сразу три штуки: два ей лично, и один — матушке. Тогда у них всегда будет сменный запас, чтобы пока один стоит в комнате, другие грелись на солнышке, дезинфицируясь от нечистот. Ганс-Старший решил, что дочка просит горшки в каждую комнату, и спорить не стал. Когда лавочник назвал цену в двести грошей за штуку, он даже бровью не повел: — Заверни три!

Лавочник, хоть и удивился, что деревенскому мужику нужно столько горшков разом, вопросы задавать не стал — может, он кому-то в подарок берет. Пока парень упаковывал товар, Ильза потянула отца дальше: — Батюшка, купи мне еще низкий столик! Ганс засмотрелся на красный лак, но тут его взгляд приковало нечто более внушительное: длинный резной стол, установленный на два массивных пятидверных комода. На такой можно было поставить и еду, и родовые вещи, под ним нашлось бы место для восьмиугольного стола, а в комодах — для хранения драгоценного сахара и печенья. Ганс смотрел на это великолепие и представлял, как пустоватая гостиная в его доме в один миг превратится в достойную залу.

— И почем же этот стол? — спросил он. — Три серебряных, господин! — ответил лавочник. Ганс прикинул: дороговато. Его отцу в деревне такой стоил всего двести грошей, правда, дерево своё было... Лавочник же, видя сомнение в глазах клиента, тут же завел песню про лакировку, сквозь которую видно отражение, да про редкое «красное дерево», которое само по себе пахнет и отпугивает всякого червяка. Ганс сунул нос в открытый ящик — и правда, потянуло тонким, дорогим ароматом.

— Батюшка, батюшка! — звала его Ильза из глубины лавки. Ганс обернулся и увидел, что дочка забралась на кровать с резными столбиками. — Купи мне эту кровать, я такую хочу! — закричала девочка. Ильза давно мечтала спать на деревянной кровати. Зимой-то шкаф-кровать была хороша, а вот летом — душно, ни малейшего ветерка. Домашная кровать была узка — всего два фута, Ильза с нее то и дело падала.

Лавочник тут же подсуетился: — Ваша барышня знатоком оказалась! Это кровать из той же партии красного дерева. Пять серебряных монет. Пять серебряных! Ганс подумал, что за эти деньги можно было выстроить полноценный новый дом. Но когда Ильза, обхватив его за ногу, жалобно заглянула в глаза и пообещала, что вырастет и будет зарабатывать, чтобы содержать отца, сердце его дрогнуло. «В конце концов, — подумал Ганс, — деньги-то эти заработала она сама: это она крабов чистила, она пасту продавала. Если бы не она, я бы выручил от силы шесть серебряных за всё про всё, а так — целых шестьдесят!»

Ганс-Старший решил, что даже если «потерять» эти пятьдесят монет, они всё равно останутся в выигрыше. И пошло-поехало: купили кровать (пять серебряных), стол (три серебряных), столик для шкафа-кровати (пятьсот грошей), горшки (шестьсот грошей), в придачу два платяных шкафа (восемь серебряных), комод (один серебряный), восьмиугольный стол и четыре стула (три серебряных). В один присест Ганс выложил двадцать одну серебряную монету и одну связку грошей.

Хозяин лавки, видя такой куш, вышел лично и в подарок добавил к кровати два ковра. Поскольку груза вышло на три повозки, Гансу даже не пришлось нанимать извозчика — лавка сама всё доставит по адресу. И по пути из города как раз заберут купленные ткани. Идеально!

Когда они вернулись домой, на больших воротах висел замок. Ганс-Старший окинул взглядом небосвод и сразу понял, что Марты дома нет — верно, ушла в предгорья собирать лесной барбарис.

Он достал из-за пазухи ключ, отпер замок и велел парням с повозки заносить добро в дом. До этого дня Ганс жил в полнейшей бедности и во всей главной зале из мебели стоял лишь один старый обеденный стол, так что и прибирать-то особо было нечего.

Четверо сопровождавших повозки работников оказались малыми тертыми и сноровистыми: в один миг они дружно подхватили тяжелые части, принялись за сборку да расстановку и не успели хозяева опомниться, как вся мебель встала по своим местам.

Когда телеги и работники скрылись за поворотом, Ганс-Старший еще раз окинул взором свою главную залу: длинный резной стол у стены, обеденный гарнитур со стульями — всё сияло сочным, глубоким багрянцем, словно праздничный зал в княжеском тереме. В комнатке Ильзы тоже красовались новенькие вещи из красного дерева: низкий столик, комоды, платяной шкаф, статная кровать со столбиками и даже лакированный ночной горшок. Куда ни кинь взгляд — всё так и пылало благородным красным цветом, создавая в доме небывалый уют и радость.

Налюбовавшись девичьей светелкой, Ганс зашел в собственную опочивальню. Он обвел взглядом старый, потрескавшийся столик, покосившийся сундучок и видавший виды дубовый ларь Марты. Среди этого убожества новый платяной шкаф из красного дерева высился точно благородный рыцарь среди нищих, и этот контраст прямо-таки резал Гансу глаза.

«Ежели мы еще раз раздобудем монету, — подумал Ганс-Старший, — надо будет непременно и в нашей горнице сменить всё это старье на добрый гарнитур».

Марта по привычке зашла в усадьбу через заднюю калитку, сгибаясь под тяжестью плетеного короба, доверху набитого спелым барбарисом. Едва ступив на порог, она увидела, что дверь, ведущая из залы во внутренний двор, распахнута настежь. Сердце её радостно екнуло: значит, Ганс с дочкой воротились из города.

— Ну как, хозяин? Удалось ли продать припас? — даже не скинув с плеч тяжелый короб, Марта поспешила в главную залу, сгорая от нетерпения. Но стоило ей переступить порог, как глаза её едва не ослепли от густого, праздничного блеска новой мебели.

Марта замерла, а затем несмело провела ладонью по спинке резного стула. Лак на нем лежал такой ровной, зеркальной гладью, что превосходил даже то знаменитое приданое, которое староста выделил своей любимой дочери на свадьбу. Дерево было не просто гладким, но на диво тяжелым и плотным — такого добротного лака Марте за всю свою жизнь видеть не доводилось.

— Господи... Это ж сколько серебра за такую красоту отдать пришлось? — вслух пробормотала она, озираясь по сторонам.

Ганс-Старший, услышав голос жены, вошел в залу и с улыбкой отозвался: — Весь этот гарнитур для залы, стол со стульями да пара комодов, обошелся нам ровно в шесть серебряных монет.

Шесть серебряных монет! У Марты от этих слов голова пошла кругом, и она растерянно переспросила: — Сколько-сколько ты отдал? — Шесть монет, — Ганс прекрасно понимал растерянность жены, ведь он и сам до сих пор до конца не верил, что выложил больше двух десятков серебряных за один день. Он терпеливо пояснил: — Длинный стол с нижними шкафами потянул на три монеты, и обеденный гарнитур со стульями тоже три. Вот шесть серебряных за главную залу и вышло.

И впрямь шесть монет! У Марты подкосились ноги, и она, переведя дух, тихо спросила: — Батюшка, да откуда ж в нашем доме такие немыслимые деньги взялись, чтоб мебель городскую покупать? — Пойдем в горницу, я тебе всё поведаю, — Ганс увлек жену за собой, плотно притворил дверь и в подробностях рассказал, как их маленькая Ильза умудрилась сбыть паштет из болотных крабов по невиданной цене — целых десять серебряных за кувшин! А после достал из-за пазухи оставшиеся шесть тяжелых слитков снежного серебра и вложил их в ладони изумленной супруги.

Подумав мгновение, Ганс-Старший строго добавил: — Слушай меня, жена. Нашему брату-крестьянину редко удается скопить благородный металл. Это серебро мы прибережем на черный день, спрячь его понадежнее и без крайней нужды не трогай.

«Сам за полдня спустил половину нежданного богатства, а теперь меня бережливости учит!» — мысленно усмехнулась Марта, но вслух перечить мужу не стала и лишь покорно кивнула.

Спрятав слитки в самый дальний угол, Марта с великим трепетом перебрала разложенные на кровати мягкие ватные перины и рулоны ярких тканей, после чего поспешила в светелку к дочери, дабы осмотреть её обновки. Теперь, когда она знала цену вещам, вид девичьей комнаты, обстановка которой обошлась в целых семнадцать серебряных монет (дороже, чем стоила постройка всей их новой крестьянской усадьбы!), вызывал в сердце матери лишь бесконечную, окрыляющую гордость.

«Надо же, какая у меня дочка умница растет, — с восторгом думала Марта. — Совсем еще малютка, а уже сама себе такое княжеское приданое заработала!» Не то что она сама в свое время: уходила из родительского дома без гроша за душой, унося лишь холщовый узелок да один старый ночной горшок, из-за чего мачеха Гертруда и снохи в большой усадьбе долгие годы смотрели на неё свысока и попрекали каждым куском.

Вспомнив обо всех обидах и колкостях, что ей пришлось безмолвно сносить за эти годы от родичей, Марта с сердцем сплюнула в сторону: «Тьфу на вас! Ну и что с того, что вы все сыновей понарожали? Теперь вон сами к моей дочке за советом бегаете, как бы монету на барбарисе заработать. Одна моя девочка стоит всех ваших сыновей и дочерей вместе взятых!» Жаль только, высказать всё это в лицо золовкам Марта не могла, а потому лишь молча тешила душу этими мыслями.

Вернувшись в свою комнату, Марта достала из старого дубового ларя две серебряные монеты и переложила их в отдельный потайной шкатулок. Отныне она твердо решила: с каждого заработка она будет откладывать серебро на свадьбу дочери. Её Ильза должна покинуть родительский дом с таким почетом и блеском, чтобы ни одна девка во всей округе и сравниться с ней не смела!

Маленькая Ильза об этих материнских планах даже не догадывалась. В этот самый момент она, обливаясь потом, усердно терла жесткой щеткой подаренные ковры. «До чего же неудобно жить без водопровода! — ворчала девочка, оттирая волокна. — Каждую каплю воды батюшке приходится на собственных плечах из колодца тащить, надо экономить... Но ведь коли ковер как следует не отмыть, как на нее ложиться-то? Нельзя так». Ильза в сердцах бросила щетку, выбежала во двор и перегородила дорогу Гансу-Старшему, который как раз подхватил пустой короб и собирался идти на канавы за новой партией болотных крабов.

— Батюшка! — звонко обратилась к нему Ильза. — А давай у нас на подворье собственный колодец выкопаем? Носить воду издалека сплошная мука, никакого присеста нет. — Ладно! — в этот раз Ганс согласился без лишних споров. — Вот минует Праздник Осени, начнем копать погреба под новый урожай, тогда и позовем мастеров, пускай заодно и колодец нам обустроят.

Семья у них была небольшой, рабочих рук для носки воды пока хватало, а сейчас каждый погожий день был на счету, нужно было ловить крабов. Ганс знал, что как только наступит первый осенний месяц, эти членистоногие твари попрячутся глубоко в ил, и до самой весны их будет не сыскать.

Ильза быстро прикинула в уме: сегодня пятое число восьмого месяца, до главного осеннего праздника, что приходится на пятнадцатый день, осталось всего декада. Десять дней она вполне могла потерпеть.

К вечеру, когда в доме зажгли масляный светильник, Марта решила засесть за шитье, ей не терпелось поскорее скроить для Ильзы новый синий полог. Она аккуратно разложила ткань на столе, потянулась к ларю и вдруг всплеснула руками: больших ножниц-то в комнате не оказалося! Их давеча забрала Ильза, чтобы срезать клешни у крабов в главной зале.

Поскольку с пологом дело встало, Марта тоже вышла в залу и принялась помогать семье потрошить крабовые панцири. Ганс-Старший удивился, увидев жену, и вскользь спросил, отчего она бросила шитье. Марта в сердцах пожаловалась на отсутствие вторых ножниц.

Ганс-Старший немного подумал и рассудил: — Коли так, завтра я снова держу путь в город. Куплю тебе новые ножницы, а заодно отправлю через почтовый тракт праздничные дары к Осеннему дню для твоего брата и для моих родичей в дальних селениях.

На Праздник Осени Ганс по обычаю обязан был засвидетельствовать почтение своему отцу Ландберту, главе рода, а также второму дяде. С ними-то всё было просто, жили в той же деревне, занести гостинец можно в любой час. Но вот родной дядя Ганса жил в селении Зеленый Камыш за добрых шестьдесят км отсюда, а родня Марты и вовсе обустроилась в лесной глухомани, в восьмидесяти км пути. В такие дальние края самому ходить недосуг, оттого припасы обычно переводили в звонкую монету и отправляли через придорожную почтовую станцию.

Вчера из-за кутерьмы с городскими покупками Ганс совершенно позабыл об этом важном долге. В прежние годы, когда Ганс-Старший еще не отделился от большого дома, старый Ландберт всегда давал ему на праздничный дар дяде триста медных грошей, ровно столько, сколько стоили добрый кувшин хмельного отвара, пара вяленых рыбин, кусок соленого окорока и фунт белого сахара, коими одаривали родню мачехи. Но поскольку за доставку почтовая станция забирала целых пятьдесят грошей пошлины, дальний дядя каждый раз получал чистыми лишь двести пятьдесят.

Однако позже, когда младшую сестру Ганса, круглолицую Анну, просватали за двоюродного брата из того самого села Зеленый Камыш, мачеха тут же объявила: мол, раз их усадьба посылает дар дяде, а молодая Анна должна слать отдарок родительскому дому, деньги будут лишь бессмысленно кочевать по тракту, кормя почтовых слуг. Оттого мачеха рассудила, что обеим семьям проще вовсе отказаться от этих трат. С тех пор Гансу-Старшему на подарки прежней родне не выделяли больше ни единого гроша.

У Ганса-Старшего тогда лишней монеты не водилось, но добрый дядя обиды на племянника не держал. Каждый год на второй день Нового года он непременно присылал двоюродного брата вместе с Анной проведать Ганса в его бедности, да еще и подкидывал ему пару связок медных грошей на мелкие расходы.

Позже, когда Ганс-Старший уже обзавелся собственной семьей, мачеха сменила гнев на милость и позволила сыновьям оставлять себе малую долю от сторонних заработков. Ганс начал ходить на подработки в город, и за год у него, помимо общих отчислений в усадьбу, стало оставаться на руках больше одной серебряной монеты. Едва заимев собственный кошель, Ганс-Старший тут же вернул прежний обычай и сам принялся слать дяде праздничные дары. Что же до родни Марты, то подарки им выделялись из общего амбара усадьбы, всё так же, две сотни и пятьдесят грошей чистыми, да пятьдесят грошей пошлины почтовым слугам.

В нынешний же год, отделившись от большого дома, Ганс решил послать каждой семье полновесный дар, ровно по триста медных грошей чистыми, а дорожную пошлину оплатить сверху из собственного кармана. Вместе с тем он задумал вложить в каждый узел по письму, дабы открыто поведать родичам, как его семья заработала монету на сушеном барбарисе. Про сушеную ягоду к этому времени прознали уже во всей округе, включая семьи иных фамилий, так что Ганс-Старший рассудил, что таиться от родного дяди и тестя с тещей больше нет никакой нужды.

О том же, что они со скандалом разделили имущество и ушли из большой усадьбы, Ганс в письмах не обмолвился ни единым словом. К чему зря волновать стариков? Наступит срок, сами всё узнают, а сейчас незачем вгонять их в тревогу.

По закону и обычаю, после раздела хозяйства Ганс-Старший обязан был принести своему отцу, старому Ландберту, сыновнюю долю на содержание старости. Ганс решил не скупиться и удвоить ту меру, которую он посылал тестю. Для отца он приготовил знатный гостинец: кувшин доброго вина, пару жирных рыбин, три фунта отборного свиного мяса и целый мешочек белого сахара, а сверх того, отрез прочного бурого холста на новый кафтан (из того самого рулона, что купил вчера в городе) и три целые связки медных грошей. Такой щедрый дар потянул без малого на девять сотен грошей, во всей деревне подобная сыновняя почтительность считалась теперь самой верховой, на зависть соседям.

Кроме того, староста и второй дядя были ему ближайшей кровной родней, с ними тоже следовало обменяться праздничными дарами. Этим двум домам Ганс-Старший приготовил подношения в точности такие же, как и семье Марты. Наконец, за это лето многие соплеменники из их рода немало потрудились на постройке его нового дома. Хоть по законам общины родичи и обязаны были помогать друг другу безвозмездно, Ганс считал, что оставлять людей без благодарности негоже. Для каждой семьи, что приложила руку к бревнам, он приготовил по два кулька сладких городских лакомств.

С самого раннего утра Ганс-Старший вновь двинулся в город, но в этот раз маленькая Ильза с ним не поехала. Девочка осталась дома потрошить крабов. Вчерашние городские цены на сукно и мебель открыли Ильзе глаза: она отчетливо поняла, что их нынешний домашний достаток еще бесконечно далек от того, чтобы припеваючи жить в каменных городских кварталах. Ей нужно было продолжать упорно трудиться ради великого переезда.

Добравшись до города, Ганс-Старший первым делом заглянул в лавку мелочных товаров, купил новые секачи-ножницы для Марты и мешок белого сахара, после чего отыскал на рыночной площади уличного писца. Заплатив грамотею двадцать медных грошей, Ганс одолжил у него кисть и чернила и, поскольку сам немного знал грамоту, собственноручно начертал два письма.

Закончив работу, он вернул письменные припасы приказчику и как раз бережно держал листы в руках, дуя на них, чтобы подсушить свежие чернила, как вдруг со стороны главной улицы к нему подбежал запыхавшийся паренек. Остановившись прямо перед крестьянином, он шумно перевел дух и проговорил: — Почтенный хозяин! Наш управляющий просит вас незамедлительно пожаловать к нему в заведение для важного разговора.

Ганс внимательно пригляделся к вестнику и узнал в нем того самого круглолицего слугу из «Трактира Четырех Морей», который вчера подавал кашу. — Уж не мастер ли Шульц тебя послал? — Да-да, сам господин управляющий!

Ганс-Старший искренне удивился: монеты получены, товар отдан, всё честь по чести — какое еще дело у них могло возникнуть? — Не сказывал ли управляющий, зачем я ему понадобился? — недоуменно спросил Ганс. Малый покачал головой: — Не знаю, хозяин. Велено только вас привести.

Поразмыслив, Ганс решил всё же заглянуть в трактир — как-никак, этот человек вчера выложил за их припас целую гору серебра, нехорошо отказывать.

Его провели в ту же самую горницу. Стоило Гансу переступить порог, как мастер Шульц тут же поднялся со своего кресла навстречу: — Почтенный хозяин, скажи на милость: той твоей Золотой пасты у тебя еще не осталось?

Неужто опять надобно? Ганс-Старший от удивления даже рот приоткрыл: — Господин управляющий, помилуй... Да неужто те четыре кувшина, что я вчера оставил, у вас уже разошлись? — Разошлись, и как еще разошлись! — с жаром закивал мастер Шульц.

— Ну, пускай ваше заведение и дальше процветает, — Ганс вежливо сложил руки в поклоне, поздравляя трактирщика. В уме же он быстро прикинул: на одну миску каши уходит унция паштета, стало быть, в четырех кувшинах весу было двадцать фунтов — это ж две сотни порций! Ганс-Старший мысленно ахнул: «До чего же богатый народ в этих стенах живет! Подумать только, нашлось столько людей, готовых выложить по двадцать грошей за одну лишь чашу каши с приправой. На эти деньги можно купить добрых семь фунтов мяса, всей семье на неделю сытного обеда хватит!»

Мастер Шульц меж тем вежливо ответил на поклон: — Твоими молитвами, хозяин, твоими молитвами.

Ганс немного помолчал, прикидывая силы, а затем молвил: — Не стану таить греха, господин управляющий. Припас этот в моем доме еще имеется, но, признаться, совсем немного. — Сколько бы ни было — заберу всё! — решительно перебил его мастер Шульц. — Но с одним уговором: привезти надобно непременно до наступления Праздника Осени. Управляющий понизил голос и доверительно добавил: — Скажу тебе как родному, хозяин: весь этот припас у меня городские господа забирают не ради обеда, а чтобы составить дорогие праздничные дары для знатных домов. Ежели бы не Осенний день, мое заведение само по себе ни за что бы не сдюжило скупать такой дорогой товар в таких количествах.

После этих слов до Ганса-Старшего наконец дошло: богатеи из каменных кварталов везли этот деликатес в качестве подношений важным особам, и их предпраздничные траты были столь велики, что простому деревенскому мужику и впрямь вовек не вообразить.

Раз уж монета сама шла в руки, отказываться было глупо. Ганс веско кивнул: — Что ж, господин управляющий, я тоже буду с тобой честен. Сейчас у меня в погребе готово еще восемь таких кувшинов. Я могу доставить их завтра поутру, как раз седьмого числа восьмого месяца. Успеете ли пустить в дело? — Успею, еще как успею! — обрадовался мастер Шульц и закивал головой. — Одно скажу: до одиннадцатого числа, пока длится предпраздничная суета, сколько бы ты ни принес — всё заберу по прежней цене. А вот как одиннадцатый день минует, тут уж извини — придется смотреть по торговле в зале, много взять не смогу.

— По рукам, — согласился Ганс-Старший и поднялся с лавки. — На том и порешим. Завтра поутру доставлю восемь кувшинов. — Слово купца! — мастер Шульц тоже поднялся и вдруг, точно вспомнив о чем-то, хлопнул себя ладонью по лбу: — Погляди на меня, старого дурака! Столько серебра друг другу передали, а я до сих пор не удосужился узнать, как звать-величать моего почтенного гостя.

Ганс степенно поклонился: — Простой человек, фамилия моя — Хофен.

— Мастер Хофен, почтенный, рад знакомству! — с истинно купеческой обходительностью ответил управляющий.

Выйдя из ворот «Трактира Четырех Морей», Ганс-Старший поспешил на почтовую станцию, передал письма со звонкой монетой для родичей и без передышки устремился обратно в деревню.

Дома маленькая Ильза в одиночку, обливаясь потом, чистила болотных крабов. Ганс быстро вымыл руки и тут же подсел к дочери, ловко подхватывая панцири. В полдень с предгорий вернулась Марта. Услышав, что трактир готов без ограничений скупать их крабовый паштет вплоть до одиннадцатого числа, она напрочь позабыла про свой лесной барбарис, бросила короб в углу и сама засела за разделку клешней да перетопку свиного сала у горячего очага.

От такой яростной, безустанной работы спины у всей семьи трещали, но к вечеру они умудрились сварить и укупорить целых десять кувшинов паштета. Рано утром Ганс-Старший привез их в город и выменял на целую сотню тяжелых серебряных монет!

Держа в руках такое невероятное богатство, Ганс теперь даже и не думал тратить монету на новые шкафы для своей горницы. Он мигом бросился к мясным рядам, скупил всё свежее свиное сало, какое только нашлось у торговцев, и во весь дух помчался назад — ловить крабов да разводить огонь под казанами.

Так они и жили эти дни: за каждые двое суток — по десять кувшинов. К одиннадцатому числу восьмого месяца Ганс-Старший уже в третий раз привез десять полных кувшинов к воротам «Трактира Четырех Морей». Получив из рук управляющего очередную сотню серебряных монет, Ганс рассудил, что их великая сделка подошла к концу. Он с поклоном достал из корзины еще один кувшин паштета, приготовленный сверх счета в качестве личного подарка для мастера Шульца, но тут управляющий вдруг придержал его за рукав: — Брат Ганс, послушай меня. Сможешь ли ты до тринадцатого числа привезти мне еще десяток кувшинов?

Да-да, за эти дни постоянной торговли Ганс-Старший и мастер Шульц сошлись столь близко, что уже вовсю величали друг друга братьями.

Рука Ганса, державшая кувшин, так и застыла на полдороге. Он в полном изумлении уставился на приятеля: — Неужто до сих пор мало?! — Мало, брат мой, мало! — горячо прошептал мастер Шульц, озираясь по сторонам. — Скажу тебе по секрету, только ты смотри, никому в округе нигугу. Наш главный хозяин, истинный владелец этого заведения, ведет дела поистине огромные, купеческий род у них знатный. И в эти праздничные дни на его плечи легло столько важных встреч да подношений высоким господам, что припаса требуется видимо-невидимо!

— Паста твоя — диво дивное, вещь редкая. Ежели за суетой хоть одного важного господина обделим да подарок в срок не доставим — беды не оберешься, — веско добавил управляющий.

Что тут скажешь? Семье Ганса пришлось в поте лица трудиться еще двое суток. К тринадцатому числу восьмого месяца они привезли в город последнюю партию в десять кувшинов, и лишь тогда эта великая и прибыльная сделка была завершена.

За восемь дней непрестанного, изнурительного труда Ганс-Старший и его домашние выручили невероятные четыре сотни серебряных монет! Маленькая Ильза, пересчитывая в уме прибыль, с гордостью размышляла: «С четырьмя-то сотнями серебра нашего запаса уж точно должно хватить, чтобы купить приличный каменный дом в черте города!»

Тринадцатого числа, воротившись из города, Ганс-Старший привез на подворье богатые припасы: четыре больших бочонка хмельного вина, восемь жирных речных толстолобиков, целых двенадцать фунтов отборного мяса и несколько десятков кульков с городскими лакомствами.

Едва переступив порог, Ганс кликнул Марту. Прихватив Ильзу, супруги взяли один бочонок вина, пару рыбин, три фунта мяса, мешочек белого сахара, отрез в двадцать локтей прочного бурого холста и пятьсот медных грошей, после чего чинно направились к старой усадьбе — выказывать почтение.

Всего несколько дней они не заглядывали к родичам, а старое подворье за это время преобразилось: во дворе, лениво помахивая хвостом, стояла новенькая крупная корова.

Старый Ландберт от такой удачи прямо-таки светился от счастья, все его помыслы и разговоры крутились исключительно вокруг скотины. Увидев старшего сына, он от удивления даже замер на миг, но так и не удосужился спросить, где Ганс пропадал последние десять дней и чем занимался его дом.

Ганс-Старший, глядя на сытую корову, тоже почувствовал укол зависти. Но тут же с грустью подумал, что в его собственном доме людей мало, пасти скотину некому, а потому оставалось лишь тяжело вздохнуть. Всё у них теперь шло на лад, да вот беда — детей в их гнезде маловато.

В полдень мачеха пригласила отделившихся к праздничному столу. Усевшись на скамью, Ганс обвел взглядом присутствующих: его отец, мачеха, оба младших брата с женами и вся орава племянников — решительно каждый сидел в новеньком, с иголочки, кафтане. Сердце Ганса тоскливо сжалось: он сам, Марта и маленькая Ильза так и пришли в своих старых, латаных деревенских одеждах.

Ткань в их доме, конечно, имелась, да вот времени скроить да сшить обновки за крабовой суетой совсем не нашлось. Ганс-Старший невольно подумал: «А ведь дочка-то права была, когда говорила, что семья у нас маленькая, и против большой беды или спешной работы мы вразнос идем». Чуть дело пойдет и они хватаются то за метлу, то за грабли, с одного края успевают, а с другого всё валится. Дожил до тридцати пяти лет, а простых вещей не понимал, пока ребенок глаза не открыл!

За обедом старый Ландберт опять завел нескончаемую песню про корову: как выгодно её выменили, какая она сильная да как споро будет помогать в поле. О старшем сыне он не проронил ни единого слова, словно Ганса и вовсе не существовало за этим столом.

Когда обед завершился и они вышли за ворота старой усадьбы, Ганс-Старший чувствовал себя глубоко уязвленным. Он обернулся, посмотрел на темные бревна дома, где вырос, прислушался к громовому, веселому голосу отца, доносившемуся из залы, и впервые в жизни отчетливо осознал: он здесь чужой, отрезанный ломоть.

Старик Ландберт по простоте душевной никакой обиды против первенца не держал, да и на ветхость его кафтана внимания не обратил — не до того ему было. Зато младшая сноха, купеческая дочка, думала совсем иначе. Отодвинувшись в угол, она тихонько шепнула мужу: — Видал, хозяин? Вот что бывает, когда в доме рабочих рук не хватает. — Брат Ганс со своей Мартой вроде и сноровистые, и лесной склон им выделили добрый. — Да только что с того толку? Лесной барбарис, чай, прямо на кустах гниет, собрать некому. Великий праздник на носу, а эта ветвь рода даже на простые кафтаны себе монет наскрести не смогла!

Слова жены попали в самую точку — Ганс-Средний и сам втайне беспокоился о том же. Он лишь хмуро кивнул и принялся размышлять о своем.

У старшей снохи, на уме было свое: она и вовсе рассудила, что третья ветвь рода щеголяет в новых одеждах лишь потому, что кормится за счет их, второй ветви. Впрочем, вслух она этого сказать не посмела — как-никак, мужья их были родными братьями, да и старики еще живы. Свекор-то ладно, а вот свекровь души не чаяла в младшем сыне: сколько времени прошло после раздела, а она о переселении третьей ветви и слышать не желает, всю свою потайную мошну готова дочиста вытрясти, лишь бы младшенького посильнее пристроить.

Благо еще, старик Ландберт твердо рассудил: доход с лесного барбариса идет в кошель каждой ветви отдельно, иначе и вовсе бы взбунтовалась. Вот и корову в этот раз купили на деньги их двора, а младшая ветвь ни гроша не вложила, зато в поле пользоваться ею будет наравне со всеми. С другой стороны, старший брат Ганс хотя бы совесть имел: поглядите, сами в обносках ходят, а праздничные дары принесли честь по чести, первыми в деревне. Не то что младший лежебока — живет на всем готовом, а к празднику хоть бы кусок солонины в дом купил!

Свекровь, глядя на старые кафтаны старшего сына, лишь сильнее укрепилась в мысли: младшего сынка от себя отпускать никак нельзя, пропадет ведь, как старший!

— Батюшка, ты чего приуныл? Ганс-Старший очнулся от тяжелых мыслей. Маленькая Ильза преданно тянула его за полу старого плаща, заглядывая в лицо с неподдельной заботой. Сердце отца вмиг оттаяло: «У меня ведь одна-единственная дочка подрастает. Не бывать тому, чтобы все деревенские дети в праздник обновками хвастались, а моя девочка в старье ходила!» У Марты времени на шитье нет — ну и пусть! В городе полно готового платья в лавках купцов. Были бы монеты, а уж лучший наряд они всегда купят.

Он легко подхватил Ильзу на руки и обернулся к жене: — Ладно, Марта! Давай сегодня до темноты со всеми домашними подарками раскидаемся, а завтра, коли день задастся свободным, соберемся всей семьей да двинем в город — погуляем, на лавки поглядим.

Услышав, что муж собирается везти её в город, Марта от волнения даже дыхание затаила. Хоть их деревня стояла всего в десяти км от городских стен, большинство деревенских баб в черте города отродясь не бывали. За всю жизнь хоть разок выбраться к городским воротам да поставить свечу в храме Покровителя Города — о таком пределе мечтаний грезила каждая женщина в их глуши.

До этого дня из всех женщин их рода в город въезжали лишь свекровь да старшая сноха. Было это, почитай, когда старшему внуку исполнился первый год: тогда Ганс-Средний выпросил у старосты воловью повозку и отвез мать, жену и младенца к городскому храму, дабы записать имя дитяти в поминальные книги. К слову, и имя мальчику тамошний монах подбирал.

Марта и подумать не могла, что Ганс вот так, без всякого повода, решит подарить ей такое чудо. Но вслед за великой радостью в её душу закралась тревога. Муж отдал ей на хранение все четыре сотни серебряных монет, вырученных за крабовую пасту. Марта о таком богатстве даже во сне помыслить не могла: последние дни она спать спокойно не могла, кусок в горло не лез — всё думала, куда бы понадежнее спрятать это сокровище. Сейчас слитки были зарыты глубоко под земляным полом в дровяном сарае. Одно дело отлучиться на обед к родичам в той же деревне, но бросить усадьбу пустой на целый день и уехать в город, у Марты от одной этой мысли сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Поэтому она не решилась сразу согласиться и лишь сбивчиво пробормотала: — Ну... давай это ближе к ночи, перед сном обсудим.

Уже поздно вечером, когда они укладывались на покой, Марта тихонько шепнула мужу: — Батюшка, не поеду я завтра в город, не проси. — В доме столько серебра лежит, коли мы все трое со двора съедем, беде случиться недолго. Нельзя усадьбу без присмотра оставлять.

Ганс-Старший подумал, признал её правоту и спорить не стал. Помолчав, он веско произнес: — Твоя правда, жена. Держать столько благородного металла под полом дело неверное. Я вот что мыслю: надо нам на эти деньги прикупить несколько акров хороших заливных полей. — Это земля истинная, верная, — продолжал Ганс. — Пусть доход с заливного поля не такой скорый, как с лесного барбариса, зато зерно в закромах лежит долго, хоть десять лет пролежит, не испортится. — Ежели, упаси Боги, случится голодный год, только на зерно вся надежда и будет. — А еще я задумал купить небольшой каменный дом в самом городе. — Помнишь, в год великого наводнения мой дед с сыновьями бежал из родных краев? Тогда они не смогли укрыться за городскими стенами и терпели нужду лишь потому, что своего угла в городе не имели.

Слова мужа о покупке городского дома поразили Марту куда сильнее, чем давешнее приглашение на прогулку. В их краях старики издавна поговаривали:«Три поколения спину гнут, чтоб к городскому углу прибиться». А означало это, что коли дед начнет копить монету, отец продолжит его дело, то лишь внукам, быть может, посчастливится перебраться в городские кварталы, избавиться от вечной крестьянской доли, когда весь век стоишь лицом к земле, а спиной к небу, и наконец-то зажить спокойной, сытой жизнью под защитой каменных стен.

Марта и помыслить не могла, что в её жизни настанет день, когда она сможет примерить на себя долю городской жительницы, но, вспомнив о четырех сотнях серебряных монет, укрытых под сараем, она вдруг поверила: всё это — чистая правда.

— А дома-то в городе... сильно дорогие? — несмело спросила она мужа. — Да вроде бы и ничего, — отозвался Ганс-Старший. — Городские дома, конечно, подороже наших деревенских будут, но вот такое подворье, как наше, с тремя торговыми лавками в придачу, обойдется примерно в сто двадцать серебряных монет.

Ганс за эти дни не раз переступал порог «Трактира Четырех Морей» и своими ушами слышал, как городские маклеры-посредники толкуют меж собой о купле-продаже земли да строений. Позже он расспросил обо всем управляющего Шульца, так что теперь правила городских сделок знал назубок.

Марта, чьи глаза после четырех сотен монет уже не округлялись от удивления, услышав про сто двадцать серебряных за городской дом, больше не сочла это несбыточной сказкой. Она лишь ласково улыбнулась мужу и сказала, что он всё отлично придумал, и пускай решает сам, как для семьи лучше.

Рано утром Ганс-Старший собрался в путь, взяв с собой только Ильзу. Когда девочка спросила, отчего матушка остается дома, Марта лишь отмахнулась: мол, синий полог для кровати еще не сшит, надо воспользоваться свободным днем да сесть за иглу. Ильза знала, что в их краях для крестьянских женщин шитье и рукоделие были своего рода отдыхом от тяжелой полевой работы, а потому расспросами докучать не стала.

Поскольку в этот раз они шли в город налегке, без тяжелых кувшинов, Гансу было не с руки тащить дочку на руках весь путь. Впрочем, он быстро смекнул, как быть: поставил один плетеный короб в другой, бережно усадил туда Ильзу, закинул лямки за спину, перехватил поудобнее коромысло и бодро зашагал со двора. План у него был простой: до города донести дочку на закорках, а на обратном пути, когда они разживутся покупками, либо перевесить короба на плечи, либо и вовсе нанять упряжку.

В отличие от прошлых поездок, когда Ильза беззаботно спала всю дорогу, в этот раз девочка, устроившись за отцовской спиной, вовсю крутила головой, с любопытством рассматривая окрестности. Их деревня лежала к северу от уездного города Фазаньих Вод, а разделяли их два крупных селения: Большая Ива и Западные Ручьи.

Выйдя за околицу, они пошли на юг вдоль русла полноводной Красной реки. Миновав два-три пологих холма, Ильза приметила у берега небольшую уединенную пристань и спросила: — Батюшка, а вот это уже Западные Ручьи начались? Ганс-Старший покачал головой: — Нет, дочка. Это усадьба богатого городского помещика по фамилии Шмидт. — Усадьба Шмидта? — Ильза впервые слышала это имя.

Разглядывая высокую каменную стену, опоясывавшую господские владения, и тяжелые ворота из цельных бревен, девочка невольно восхитилась: «Сразу видно — господское гнездо! Это ж сколько монет ухнули, чтоб только одну ограду выложить!» — Ну да, поместье, — буркнул Ганс, не желая пускаться в объяснения.

Господские угодья и их свободная община — вещи совершенно разные. Люди за этими каменными стенами хоть и гнули спину на пашне так же, как и они, но свободными не были: все они считались рабами богатых городских господ и звались «крепостными слугами». В детстве Ганс-Старший по заветам стариков наслушался страшных историй о временах великого наводнения, когда люди, спасаясь от голодной смерти, продавали собственных сыновей и дочерей, а то и сами шли в вечную кабалу за кусок лепешки. Поговаривали, что все эти земли вокруг — от Большой Ивы на север, через Западные Ручьи, их Высокие Ключи, Светлые Воды, Высокий Мост и вплоть до границ соседнего уезда — когда-то состояли сплошь из десятка таких частных поместий, а здешние пахари были потомками тех самых несчастных, продавших свою свободу.

В их Высоких Ключах, по слухам, когда-то тоже заправлял жестокий барин по фамилии Киммих. Но потом его род ввязался в дурное дело, всю семью извели, а земли отошли в казну, и правительство наделило ими беглых переселенцев после наводнения — так и родилась их свободная деревня. Когда Ганс был маленьким, голодные сказки казались ему верхом человеческого несчастья. Но повзрослев, он понял: нет на свете доли страшнее и безнадежнее, чем удел крепостного слуги, обреченного из поколения в поколение носить рабское клеймо. Он не хотел, чтобы Ильза в столь нежном возрасте узнала о горьких изнанках этого мира, а потому ответил туманно. К счастью, девочка не стала допытываться.

Пройдя еще с пол-ли по холмистой тропе, Ганс-Старший наконец указал вперед: — Вот теперь гляди — это Западные Ручьи. С виду Западные Ручьи мало чем отличались от их родной деревни, у въезда точно так же покачивались лодки у небольшой пристани.

За Западными Ручьями потянулись земли Большой Ивы. Местная пристань оказалась не в пример огромнее: у причалов теснились десятки грузовых судов и барж. Сотни портовых грузчиков, точно муравьи в раскопанном гнезде, длинными вереницами сновали взад-вперед между палубами и берегом. У самой воды выстроились в два ровных ряда тяжелые ручные телеги с товаром: одни въезжали на причал, другие увозили груз в сторону тракта — порядок здесь царил образцовый.

За Большой Ивой дорога на город круто забирала в сторону — широкая деревенская улица вела прямиком к Северным воротам уездного центра. Проходя через селение, Ильза заметила, что почти у каждого дома, выходившего на дорогу, был обустроен легкий навес. Под ними стояли чайные столы, за которыми присматривали либо малые дети, либо деревенские старухи, предлагая путникам освежиться с дороги. Кое-где под такими же навесами торговали и вещами покрупнее: речным песком, обожженным кирпичом, черепицей да колотыми дровами.

Увидев всё это, Ильза не удержалась от вопроса: — Батюшка, а когда мы свою усадьбу строили, кирпич да известь тоже в этой деревне покупали? Ганс-Старший усмехнулся и покачал головой: — И думать не мог. Здесь товар весь на городских купцов рассчитан, цена на него вдвое накручена. — Я весь кирпич да черепицу для нашего дома заказывал прямиком на обжиговых печах за рекой, без всяких перекупщиков. Ильза мысленно восхитилась: надо же, её отец умудрился выйти на первый источник припасов, бережливости ему точно было не занимать!

Было очевидно, что Большая Ива жила куда сытнее и богаче их Высоких Ключей. Мало того, что почты у каждого хозяина стояли добротные каменные дома под черепичными крышами, так еще и на шеях местных ребятишек да старух, сидевших у чайных лавок, поблескивали то серебряные обручи-гривны, то тяжелые браслеты. А у двух торговок в ушах и вовсе покачивались серьги из чистого золота! «Вот уж правда, — подумала Ильза, — хочешь разбогатеть — строй дорогу к пристани». Жители Большой Ивы своим нарядом и достатком теперь мало в чем уступали настоящим городским господам. Неудивительно, что мачеха в свое время так стремилась выдать их тетку замуж именно в Большую Иву — здешнее житье и впрямь было куда завиднее, чем в их родных краях. Ильза не стала спрашивать отца, где именно стоит дом тетки. Ганс хоть и знал дорогу, но заговаривать о ней не стал — они оба почти не знали родственницу и не поддерживали с ней дружбы.

И всё же, стоило им миновать городскую черту, как Ильза почувствовала: город — это совсем иной мир. Едва они миновали створ воротных башен, как разбитый глиняный тракт в один миг сменился ровной мостовой из сизого кирпича и каменных плит. Посередине дороги были уложены гладкие гранитные плиты для повозок, а по бокам — аккуратный кирпич для пеших, и ни единого комочка желтой деревенской грязи под ногами! Оглянувшись на возвышавшиеся позади крепостные стены, Ильза подумала, что эта каменная кладка служит не просто защитой, а великим водоразделом, разрезающим мир на две совершенно разные доли.

Город Фазаньих Вод был невелик — от стены до стены едва набиралось три км. Четыре главных проспекта — Восточный, Западный, Южный и Северный — сходились прямыми линиями в самом сердце города, у здания уездной управы. К югу от управы высились шпили храма и здания городской гимназии, а к востоку раскинулся просторный двор храма Покровителя Города. Почти все богатые купеческие лавки, ремесленные ряды и усадьбы именитых граждан теснились вдоль этих четырех проспектов, а простой люд селился в лабиринте узких улочек и тупиков, отходивших от них в стороны.

Из всех городских заведений Ганс-Старший раньше хаживал лишь в одну проверенную мелочную лавку, что стояла на Северном проспекте. В других кварталах тоже имелись подобные лавки, но ни одна из них не могла сравниться с этой — товара здесь всегда было в избытке, а выбор припасов поражал воображение любого крестьянина.

«Должно быть, — размышлял Ганс-Старший, — в этом и кроется вся выгода от близости к речной пристани».

Хотя Северный проспект упирался прямиком в речные причалы и был на диво удобен для подвоза товаров, из-за постоянного наплыва грузчиков, извозчиков да портовых чернорабочих здешние заведения предлагали еду самую простую и дешевую: огромные миски жидкой каши, грубые лепешки да вареные свиные потроха. Да и жили в этих кварталах люди небогатые, сплошь простой ремесленный люд.

Оттого самым богатым и оживленным местом в городе Фазаньих Вод считался вовсе не Северный проспект, а Восточный, где высились каменные своды храма Покровителя Города. Каждое первое и пятнадцатое число месяца сюда устремлялись не только горожане, но и толпы благочестивых крестьян со всех четырех округов и восьми ближних деревень — поставить свечу за здравие. А уж если случался какой великий храмовый праздник, так улицы и вовсе заполнялись людским морем, да так, что яблоку негде было упасть.

Из-за близости к святому месту лавки на Восточном проспекте держали торговлю особую, богоугодную да заупокойную: здесь гадали на судьбу, слагали предсказания, продавали восковые свечи, погребальные саваны, писали посмертные парсуны, вязали поминальные венки и тесали дубовые гробы. Из-за такого соседства приличных трактиров тут почти не держали — стояло всего две-три ресторации, да и те подавали исключительно постную монастырскую пищу.

Напротив Восточного раскинулся Западный проспект, и вот там-то всё было уготовлено ради услады городских богатеев. На этой улице теснились лучшие постоялые дворы, знатные ресторации, купеческие лавки, ювелирные ряды с самоцветами, суконные подворья, аптекарские дома и кондитерские с изысканными лакомствами. Прохожие здесь блистали шелками, а к крыльцу то и дело подкатывали крытые экипажи да богатые носилки, из которых чинно выходили знатные господа.

Южный же проспект, что примыкал к храму, выглядел совсем иначе. Помимо уездной управы, здесь сиротливо жались пара постоялых дворов для приезжих писцов, один кабак да две лавки — книжная да писчебумажная. Улица эта всегда пребывала в строгом, почти монастырском безмолвии.

Поскольку торопиться им было некуда, Ганс-Старший, мерно шагая, обошел с Ильзой за спиной все четыре главных проспекта, от стены до стены. Девочка, устроившись в плетеном коробе, за время этой прогулки крепко пораскинула умом и решила, что пора бы склонить отца к великому переезду в городские стены.

— Батюшка, — прошептала она, прижавшись к самому уху отца. — У нас теперь в дровяном сарае столько серебра припрятано... Ты уже придумал, на что мы его пустим? — О как? — Ганс так и замер от удивления, а затем с улыбкой переспросил: — С чего это ты вдруг об этом завела, дочка? — Признавайся, Ильза, уж не присмотрела ли ты себе какую городскую диковину?

«А батюшка-то у меня вовсе не прост!» — весело подумала девочка, задорно подмигнув отцу, и выпалила напрямую: — Батюшка, а давай купим каменный дом прямо здесь, в черте города! Ганс-Старший на миг потерял дар речи, но тут же рассудил, что Марта, верно, где-то за ужином не удержала язык за зубами и проговорилась дочке о вечернем уговоре. Ничуть не рассердившись, он добродушно рассмеялся: — Ну что ж, коли так — непременно купим. Будет у нас свой городской угол. — Ой, батюшка! — Ильза счастливо затормошила его за плечи. — До чего же ты у меня хороший! — То-то же! — Ганс весело шагал по мостовой. — А могу быть еще лучше. — Вот прямо сейчас отведу тебя в лавку да куплю тебе самый лучший, праздничный наряд!

Сразу за суконными рядами на Западном проспекте обнаружилась мастерская готового платья. Устроена она была в точности так же, как и обычные купеческие лавки: длинный дубовый прилавок отделял улицу от внутреннего покоя, где за полками стояли расторопные приказчики. Одежда на полках лежала в один ряд, чтобы покупателю сразу был виден весь фасон, а поскольку места на полках не хватало, хозяин догадался вбить в потолочные балки длинный ряд железных крюков, на которых покачивались лучшие кафтаны и плащи.

Войдя под навес, Ганс-Старший принялся внимательно разглядывать выставленные наряды. Видя, что кругом висят одни лишь широкие мужские плащи да куртки, он обратился к приказчику: — Послушай, любезный, подскажи-ка мне неразумному. — Неужто в вашем заведении совсем не держат платья для малых детей?

Малый за прилавком окинул крестьянина оценивающим взглядом. Увидев на нем простой домотканый кафтан из неокрашенного полотна, какой носят лишь в самых глухих деревнях, он сразу понял, что пришелец городских порядков не знает. Готовые платья в таких лавках шились в основном для торгового люда: хозяева городских лавок заказывали здесь одинаковую форму для своих слуг к трем главным праздникам года, да еще заезжие купцы из караванов охотно брали крепкую дорожную одежду. Стало быть, шили тут исключительно на взрослых мужчин.

— Почтенный хозяин, — с вежливой улыбкой отозвался приказчик. — Наше заведение женского пола не принимает, да и детским платьем мы не промышляем. Ежели тебе надобно одеть дочку, ступай на соседнюю улицу к белошвейкам в швейное подворье. — У них там всё устроено для благородных дам, там и детских нарядов в избытке найдешь.

Выслушав малого, Ганс всё понял. Что и говорить, мужской и женский наряд негоже в одной куче продавать. Прямо здесь Ганс-Старший присмотрел для себя две крепкие рабочие куртки — по триста медных грошей за штуку. Выходило на целую сотню дороже, чем если бы Марта шила из покупного сукна, но Ганс быстро прикинул в уме: то время, которое жена потратит на кройку да шитье у очага, она лучше пустит на перетопку крабового сала под новые кувшины. С таким расчетом переплата уже не казалась пустой тратой.

Следуя указаниям приказчика, Ганс вскоре отыскал швейное подворье. И впрямь, из резных дверей то и дело выпархивали городские женщины. Остановившись у крыльца, Ганс-Старший в растерянности почесал затылок: взрослому деревенскому мужику соваться в бабье царство было как-то совсем не с руки.

Ильза сразу приметила отцовское замешательство и звонко сказала: — Батюшка, давай-ка я сама вовнутрь загляну, всё разведаю. — Ежели присмотрю что дельное — выйду к тебе за монетой. Ганс вспомнил, как ловко дочка давеча управлялась с покупкой рыбы и сыра на рынке, а потому спорить не стал, лишь строго наказал: гляди, мол, долго не задерживайся и по сторонам не шатайся.

Ильза смело переступила порог швейного подворья. Заведение занимало три просторные комнаты, соединенные арками. В восточном покое принимали заказы на вышивку: три мастерицы, склонившись над пяльцами, тонкими угольками переносили узоры на ткань. В средней зале торговали готовой мелочью: здесь на бархатных подушках лежали вышитые кисеты, стельки, нарядные башмачки, узорчатые пояса, мешочки для табака, кошельки для монет, головные повязки, чепцы и подвенечные покрывала. И лишь в западном покое ровными рядами висело готовое платье.

Местные мастерицы через узорное окно уже давно приметили крестьянскую повозку и девочку, но, когда та вошла в одиночку, высокомерия выказывать не стали. На все вопросы Ильзы они отвечали вежливо и степенно, словно перед ними стояла взрослая городская барышня.

Ильза подошла к высокому прилавку в западном покое и поднявшись на цыпочки, принялась усердно разглядывать вешалки. Видя, как малютка тянет шею, пожилая швея ласково спросила: — Что ищешь, милая? Скажи мне, а я сниму да покажу поближе, чтобы тебе сподручнее выбирать было. Ильза разглядела, что у женщины волосы уложены в аккуратный узел, какой носят замужние матроны и вежливо обратилась: — Тетушка, мне бы наряд для себя присмотреть, да еще для матушки моей платье надобно.

Мастерица сразу всё смекнула. Измерив глазами рост девочки, она сняла с вешалки чудесный костюмчик и разложила на сукне: — Погляди-ка, девица, вот на этот наряд. — Цвет нежного розового цветка, тебе к лицу будет. — А по вороту и рукавам мальвы вышиты — работа тонкая, узор праздничный.

Ильза осторожно провела пальчиками по ткани. Сукно оказалось тонкого, плотного хлопкового плетения, на диво мягким. А уж аккуратные швы, изящная вышивка на воротничке и приталенный крой были столь хороши, что простой Марте с её деревенским шитьем за всю жизнь такого было не скроить. Сердце девочки дрогнуло от восторга. — А сколько стоит этот наряд? — деловито спросила она. — Триста медных грошей за весь костюм вместе с панталонами! — ответила швея, внимательно наблюдая за лицом маленькой покупательницы.

Заметив, что при слове «триста грошей» девчушка даже бровью не повела, мастерица втайне изумилась. Но тут же мысленно улыбнулась собственной глупости: «Чего это я? Ребенок ведь совсем, откуда ей знать цену монете. Понятно, что решать всё равно будет тот приземистый крестьянин, что дожидается её на крыльце».

Осмотрев свой наряд, Ильза перешла к платьям для Марты. Но для взрослого платья требовались точные мерки, и швея, наклонившись к девочке, спросила: — Милая, а мерную ленту или старый кафтан твоей матушки вы с собой из деревни не захватили?

Ильза замерла в нерешительности. Перед выездом в город отец, Ганс Старший, не упоминал о покупке одежды, поэтому они не сняли мерки.

Впрочем, Ильзу это не остановило. Оглядевшись, она указала на женщину, сидевшую в дальнем углу мастерской за вышиванием. — Вот у той госпожи в пурпурном платье мерки снимите, — распорядилась девочка. — У неё фигура точь-в-точь как у моей матушки.

Мастерица, часто принимавшая заказы в этой лавке, не стала спорить. Вскоре она принесла платье из темно-пурпурной шерсти. Ильза критически оглядела наряд, сравнив его с тем, что была одета женщина, и покачала головой: — Нет, тетушка, это не пойдет. Слишком по-старушечьи. Матушка еще молода, ей и тридцати нет!

Мастерица лишь хмыкнула про себя: «Девочка, если твоей матери нет тридцати, то выглядит она явно старше своих лет. Но раз платит — дело хозяйское».

— Вон то, небесно-голубое, — Ильза указала на платье с изящной вышивкой в виде мелких цветов на воротнике и манжетах. Оно выглядело скромно, но со вкусом.

Узнав цену — полсолида за комплект — Ильза перешла к обуви. Она выбрала две пары добротных кожаных башмаков с мягкой подбивкой. Обувь была мечтой: до этого момента девочка, как и все в их деревне, носила лишь тяжелые деревянные башмаки, а зимой утепляла их соломой и мехом. Тканевые туфли или простая кожа — привилегия, которую старшие, даже дед Ламберт, позволяли себе только по большим церковным праздникам.

Ильза решила: пусть лучше у нее будет меньше обнов, но она наконец сменит эти грубые колодки на человеческую обувь.

Выскочив из лавки, она подбежала к отцу. — Батюшка, — выпалила она, — мое платье стоит триста монет, а матушкино — пятьсот.

Ганс Старший, услышав цену, невольно передернул плечами. Женская и детская одежда стоила дороже, чем мужская, хотя материала на неё уходило меньше. Однако, глядя на город, украшенный к празднику, и на женщин в нарядных платьях, он сдержал вздох. Достав из пояса тяжелую серебряную монету, он протянул её дочери: — Возьми. Купи себе два платья и одно для матери.

Ганс Старший не был расточителем. Просто в их краях серебро было редкостью в повседневных расчетах, а менять его в банках менялы брали непомерную комиссию. Проще было сбыть монету в лавке, получив сдачу звонкой монетой, которая была в ходу у крестьян.

Мастерица, увидев, что Ганс дает дочери серебро, вопросительно посмотрела на хозяйку лавки. Та лишь кивнула: — Продавай. Любая женщина обрадуется подарку от мужа, какого бы цвета ни была ткань.

Вернувшись в лавку, Ильза оплатила покупку. Получив сдачу, она задержалась у прилавка. На оставшиеся гроши она купила три расшитых кошеля — для отца, матери и себя и атласную ленту для волос. Часть денег она, с легким замиранием сердца, припрятала в карман — на мелкие нужды, о которых отцу знать было не обязательно.

Когда она вышла, мастерица, тронутая её стараниями, помогла донести свертки до Ганса. Отец смотрел, как дочь бережно укладывает покупки в повозку, и чувствовал странное тепло в груди.

— Вот, батюшка, это для тебя, — Ильза протянула ему темно-синий кошель. — А этот, цвета сухой травы, — матушке. Мы теперь будем как настоящая городская семья, у каждого своя вещь.

Она примерила новую красную ленту, вплетя её в волосы. — Ну как, красиво? — спросила она, кружась перед Гансом.

Ганс Старший, чье сердце оттаяло от такой искренней заботы, только довольно кивал. В этот момент он понял, что Ильза растет не просто хозяйственной, а по-настоящему разумной дочерью.

— Какое же это удачное приобретение, — пробормотал Ганс Старший, любуясь покупками.

Он был настолько доволен собой и радостью дочери, что даже не поинтересовался, сколько именно стоила каждая вещь. В делах он был дотошен, но стоило дело коснуться семьи, как он становился удивительно простодушным.

Осмотрев западную часть города, Ганс Старший посадил Ильзу на плечи и направился к главной торговой улице.

В городе вовсю готовились к празднику Урожая: при храме открылась ярмарка, выступали странствующие актеры, пели псалмы. Улица была забита народом: здесь были и бездельники, и торговцы всевозможной снедью — от орехов и пряников до жареных каштанов.

Ильза услышала, как разносчик выкрикивает: «Свежий обжаренный подсолнечник! Урожай этого года!» — и упросила отца купить пакет за три гроша.

Бумажный кулек был свернут хитро, без всяких ниток. Ильза вертела его в руках, изучая конструкцию. Продавец, заметив любопытство девочки, улыбнулся, ловко потянул за край бумаги, и кулек раскрылся. — Держи, маленькая госпожа, — сказал он и пошел дальше.

Ильза тут же поняла секрет: конус, заломленные края, вставленные друг в друга. Она свернула его обратно, и Ганс Старший, увидев это, снова принялся хвалить дочь за сметливость.

Она попробовала семечки — они были свежими, с приятным привкусом лета. Угостив отца, Ильза спросила: — Батюшка, а почему мы у себя такие не сажаем?

Ганс Старший задумчиво прожевал семечко: — Говорят, это заморское растение. Семена дорогие, да и в нашем климате, без особого умения, вырастают одни пустые коробочки. Лучше уж рапс или рожь сеять — надежнее.

Ильза, которая пока не горела желанием возиться со сложными культурами, согласно кивнула: — Верно. Лучше мы заработаем денег и просто купим готовых семечек.

Отец был с ней полностью солидарен. Понимая, что дома из запасов остались только грубые крупы, Ганс Старший решил побаловать семью к празднику. В лавке он купил большой мешок просеянной пшеничной муки высшего сорта и отборного белого зерна.

Глядя на белоснежную муку, Ильза едва сдержала слезы: наконец-то она сможет приготовить еду по-человечески.

По дороге домой Ганс Старший, поддавшись общему настроению, купил фонари и восковые свечи.

Когда они вернулись, Марта, увидев подарок — небесно-голубое платье, — не поверила своим глазам. В свои двадцать восемь лет она никогда не носила таких ярких цветов. Она смущенно прижимала ткань к груди, не решаясь примерить.

— Матушка, ну же, примерь! — настаивала Ильза.

В конце концов, Марта уступила. Когда она вышла из комнаты в новом наряде, Ганс Старший замер. Он видел не столько жену, сколько дорогое платье, которое стоило полсолида — для него это было знаком высокого достатка и красоты. — Хорошо! Как хорошо! — трижды повторил он.

Марта, воодушевленная похвалой мужа, спросила: — А не слишком ли ярко для меня? Не выглядит ли это... несерьезно? Ганс Старший лишь махнул рукой: — Небо тоже голубое, никто же не скажет, что небо — это несерьезно!

Марта просияла. Правда, Ильза, глядя на неё, не могла не заметить, что от природы смуглое лицо матери на фоне яркого цвета выглядело немного тяжеловато, но решила не портить им праздник. Пусть радуются.

В день праздника Ганс Старший повесил фонари в крытой галерее перед домом. Вешать их прямо на улице он не рискнул — боялся, что ветер снесет десятигрошовую покупку. Но даже в галерее свет фонарей наполнил дом праздничным уютом, и Ганс Старший решил, что городские обычаи — вещь полезная.

Утро началось с белого хлеба и каши. В обед Марта подала запеченное мясо, рыбу, тушеный сыр и овощи. Правда, она в точности скопировала меню, которое обычно готовит супруга старосты только по большим церковным поминкам.

Ильза мысленно вздохнула: «Надо же так перепутать праздничный стол с поминальным». Но Ганс Старший был в восторге, расхваливая мясо, которое, по его мнению, было даже лучше, чем у старосты. Ильза лишь покачала головой: отец в такие моменты совершенно не видел разницы в деталях, но, возможно, для счастья это и к лучшему.

На ужин Марта приготовила пельмени с капустой и мясом. Ильза давно смирилась с кулинарными странностями матери: та выросла в такой бедности, что пельмени из белой муки для неё навсегда остались символом достатка и счастья.

Хотя праздничный день прошел под знаком кулинарных нелепостей, когда наступил вечер, Ильза почувствовала покой. Она стояла в гостиной и наблюдала, как Ганс Старший, встав на табурет, бережно принимает от Марты зажженные свечи и вставляет их в фонари на крытой галерее. Красивый свет мягко заливал двор, и в этот момент Ильза впервые по-настоящему ощутила уют своего дома.

«В конце концов, — подумала она, — этот праздник прошел куда лучше прошлого. У нас была хорошая еда, мясо, и никто не считал куски. Это уже победа».

В то время как семья Ильзы ужинала, в доме деда Ламберта царило другое настроение. Ганс Средний разливал вино, принесенное Гансом Старшим, и произносил тосты за семейное единство. Но дед Ламберт вдруг прервал его, оглядывая комнату: — А где Ганс Старший? Почему не пришел?

Гертруда, жена деда, на секунду замешкалась, но тут же ответила с натянутой улыбкой: — Я видела их тринадцатого числа. Они выглядели совсем бедно, в старых лохмотьях. Понятно же, что они все силы бросили на заработки и не нашли времени даже на простую работу по дому. Не стоит их отвлекать, они и так загружены. Мы же одна семья, к чему лишние формальности?

Ламберт нахмурился, вспоминая, что и в самом деле не видел на сыне обновок, и замолчал. Гертруда же почувствовала укол раздражения: даже после того, как она добилась их выделения из общего хозяйства, старик продолжал ими интересоваться. «Когда же я наконец вздохну спокойно?» — подумала она с досадой.

На следующее утро, когда рассветные сумерки еще цеплялись за края ставней, Марта бережно уложила праздничное платье и косынку в дубовый сундук, пересыпав ткань сухой лавандой. На плечи легла привычная тяжесть грубой рабочей одежды, пахнущей пылью и полынью.

Ганс Старший, наблюдавший за ней из дверного проема, нахмурился: — Спрятала? А ведь к лицу было. Носи, Марта, не порти глаза в потемках. Она лишь улыбнулась уголком губ — улыбкой, в которой за долгие годы нужды проступила неистребимая стальная воля: — Тонкая ткань, Ганс, не чета нашему быту. Приберегу для дня, который будет стоить этого шелка.

Ильза, подражая матери, с неохотой отставила в сторону новые кожаные башмаки. В доме, где до блеска вычищенные плиты отражали скудный свет, они смотрелись уместно, но для работы на склоне, под безжалостным солнцем и среди острых камней, были слишком нежны. Старые, разношенные башмаки вновь приняли ее ноги — надежно, привычно, без претензий.

Пока женщины уходили на склон, Ганс Старший направился в город. Ему нужен был мастер — не просто землекоп, а человек, знающий толк в камне и сырой земле, способный выстроить погреб, в котором не сгниет урожай и не отсыреет зерно.

На узкой, притиснутой к скалам тропинке Марта столкнулась с женой Ганса Среднего. Они обменялись сухими кивками — в этом молчании читалась целая история невысказанных обид и застарелой вражды. Но в тот миг, когда их пути пересеклись, невестка деда Ламберта замерла. Её взгляд, цепкий и холодный, словно коршун, высматривающий добычу, впился в обновку Ильзы. Розовое сукно, дорогое, дышащее городским лоском, и тончайшая вышивка цветов на воротнике — работа столичных мастериц — жгли глаза.

«Девчонка совсем лишилась рассудка, — яд мгновенно разлился в мыслях. — Мать иголку в руках держит через раз, а отец спускает на эти тряпки последние крохи».

Она прекрасно знала цену подобной роскоши. «Разорятся, — злорадно подумала она, чувствуя, как внутри ворочается зависть, тяжелая и липкая. — Глядишь, еще и нам придется их подкармливать, когда их надел окончательно оскудеет».

Она резко обернулась к дочери, вцепившись пальцами в плечо девочки: — Слушай сюда, — голос ее превратился в шипение, от которого похолодело под ложечкой. — Про платье Ильзы — ни слова. Ни в доме, ни на завалинке. Поняла? — А чего мне про него говорить? — растерялась девочка. — Просто слушай, что велено! — отрезала мать. — Дед вчера расспрашивал. Сболтнешь про их наряды — решит, что у нас в роду разлад, а на меня подумает дурное. Молчи, если не хочешь прослыть неблагодарной.

В трактире у Северных ворот, где воздух был густ от запаха дешевого табака и перепрелой соломы, Ганс Старший нашел посредника. Его требования были просты, но решительны: погреб и колодец. Посредник, окинув Ганса опытным взглядом, кивнул на худощавого, сгорбленного старика, почти слившегося с неструганой лавкой.

— Мастер Трой, — представил его посредник. — Пятьдесят лет человеку, сорок из них он слышит, как бьется жила под землей. Половина колодцев в городе его рук дело.

Ганс с сомнением оглядел тощие, узловатые пальцы старика. В них не чувствовалось мощи, необходимой для того, чтобы ворочать валуны и пробивать пласты глины. Посредник, уловив недоверие, обиженно поджал губы: — Не знаю, кто вас послал, но раз уж пришли — доверяйте. А не верите, то ищите другого.

Ганс, знавший цену репутации в этих краях, вовремя прикусил язык. — Никто не посылал, сам приметил, — миролюбиво ответил он. — Раз ручаетесь — по рукам.

Условия оказались суровы: двое подмастерьев, плата серебром, стол с вином и мясом — не уступка, а закон. «Зазнался мастер, — пронеслось в голове Ганса, — оттого и без дела сидит». Но он лишь кивнул. Он не покупал работу — он покупал уверенность, что его семья не останется без воды в засуху. Десять солидов за результат — цена, которую он был готов заплатить.

Дело завершилось и Ганс зашел в трактир «Четыре моря». Управляющий, увидев его, просиял, словно нашел спрятанный клад: — А я уж думал, самому на ваш хутор ехать! Важные вести, Ганс. Молодой хозяин желает вас видеть. — Зачем? — опешил Ганс, чьи руки были привычны к плугу, а не к светским беседам. — Иди, узнаешь. Но учти, — управляющий похлопал его по плечу, — держись так, словно сам король у тебя в долгу.

В парадной зале, где сквозь витражи падал густой янтарный свет, его ждал Адальберт фон Заксен. Несмотря на юные черты лица, в глазах его читалась усталость человека, на плечи которого легла тяжесть родового имени.

После сдержанного приветствия Адальберт перешел к сути: — Ваша паста, господин Ганс, стал в городе притчей. Спрос растет, а ваши запасы скудны. Продайте мне рецепт.

Ганс замер. Рецепт был тем самым будущим, которое он берег для своих детей. — У меня есть имение в двух верстах от вашего села, — продолжал Адальберт, внимательно наблюдая за реакцией гостя. — Тридцать моргенов пашни, восемьдесят суходола, холмы под выпас. Одиннадцать семей, скот, пятьдесят строений. Двенадцать сотен солидов — его цена. Рецепт за имение.

Ганс молчал. Двенадцать сотен — сумма заоблачная, почти немыслимая. Но он был человеком чести и понимал: рецепт не стоит того. — Господин, — голос Ганса звучал ровно и твердо, — это слишком щедро. Рецепт не стоит поместья. Дайте мне десять моргенов заливных лугов, и я научу вас его готовить.

Адальберт прищурился. В глазах Ганса не было жадности — лишь достоинство человека, знающего цену своему труду. Он вспомнил, как этот человек учил соседей сажать чеснок, превращая нищету в достаток. «У того, кто печется о других, небо забирает заботы, даруя светлую судьбу», — подумал он. В мире, где владение землей измерялось десятилетиями, один хутор был пылью, но расположение человека, отмеченного удачей, стоило золота.

— Не беспокойтесь, господин Ганс, — Адальберт мягко улыбнулся, и эта улыбка стоила дороже всех его монет. — Я человек слова. Позвать управляющего!

Крепкий, как скала, управляющий вышел из тени колонн. — Немедленно в магистрат, — приказал молодой господин. — Переоформить хутор за деревней Гаухоф на имя Ганса Старшего.

Ганс стоял, ошеломленный, пытаясь осознать, как в одно мгновение его жизнь изменилась навсегда. Он просил луга — получил поместье. Когда управляющий, чьи движения были точны, как ход часового механизма, пригласил его следовать за собой, Ганс понял: спорить с волей владельца так же бессмысленно, как пытаться повернуть реку вспять. Это было решено.

Когда они прибыли к зданию магистрата, стражники, завидев управляющего, мгновенно вытянулись и расплылись в подобострастных улыбках. Ганс Старший, который в прошлый раз прождал у дверей несколько часов, смотрел на это с изумлением. Только сейчас он понял, какой властью обладал его новый знакомый.

Дело провернули молниеносно. Писарь, не задав ни единого лишнего вопроса, поставил все печати. Ганс едва успевал прикладывать перстень к документам. Когда ему вручили бумагу о передаче шестидесяти трех душ крестьян, он побледнел.

— Господин, — прошептал он, — эти люди… я не могу их взять. Это же живые души! Управляющий лишь сухо усмехнулся: — Господин Ганс, хозяин сказал — хутор ваш. Со всеми потрохами. Если не хотите людей, продадите их потом. Один человек стоит пять монет, считайте сами свою выгоду.

Ганс замолчал. Ему стало страшно от холодной расчетливости управляющего, но в то же время внутри росло понимание: теперь он владелец земель, о которых раньше не мог и мечтать.

По дороге домой в тряской повозке (Ганс после этого «удовольствия» еще долго приходил в себя) управляющий потребовал рецепт пасты. Ганс, все еще мутимый от быстрой езды, пробормотал, что ему нужно зайти домой за «секретными компонентами».

Марта, увидев, как муж подъезжает к дому на повозке, встревожилась: — Опять что-то купил?

Ильза выбежала навстречу, радостно улыбаясь, но, увидев холодное, строгое лицо управляющего, осеклась. Ганс Старший неловко представил его: — Дочка, это управляющий дома Заксен. Веди себя прилично.

Ильза замерла. Она была неглупой девочкой и сразу поняла: отец привез не просто гостя. Он привез человека из другого мира — мира городских хозяев, властных управляющих и совершенно иных правил игры. Она внимательно посмотрела на отца, на его сжатый в руках ларец с документами и сердце ее забилось чаще. Что же там, внутри? Какую цену придется заплатить за этот «подарок»?

В воздухе, настоянном на ароматах августовской полыни и прелой воды, висела густая, почти осязаемая тишина.Управляющий дома Заксен, человек, привыкший измерять мир аршином преданности своему господину и звоном чужих монет, с холодным любопытством наблюдал за девочкой. На Ильзе были новые одежды — тонкая шерсть, сработанная городскими мастерицами, — но держалась она с той естественной, почти дерзкой уверенностью, которая встречается лишь у тех, кто еще не успел познать горечь холопства. Управляющий невольно кивнул своим мыслям: Ганс Старший, этот простоватый сельчанин, берег свое дитя, словно драгоценность, не уступая в этом знатным домам.

— Господин Ганс, — голос управляющего прозвучал сухо, словно шелест пергамента, — неужто мы прервем трапезу? Время — золото, а мой господин не привык ждать.

Ганс, неловко переминаясь, пригласил гостя к столу. Управляющий Франц окинул взглядом скудное угощение. Вино — дешевое, кисловатое пойло, мясо, отдающее вчерашним жаром, рыба, чья чешуя казалась тусклой в полумраке горницы. Он брезгливо коснулся рыбы палочками. Вкусно. Удивительно вкусно, почти на уровне лучших кухонь уезда. Но взгляд его упал на зелень, поданную к рыбе. Франц, не раз пробовавший изыски столичных столов, не узнал её. Он осторожно, словно проверяя яд, отправил лист в рот.

Внезапный голод — острый, почти болезненный — пронзил его желудок. Вкусив этой странной травы, он ощутил первобытное желание насытиться, забыв об этикете и важности момента.

— Что это, господин Ганс? — спросил он, с трудом сдерживая жадность. — «Сердечная трава», — отозвался Ганс, не понимая, какой клад он открыл перед человеком, знающим цену каждой крупице вкуса. — Мы едим её с курятиной. Она всюду растет.

Франц запомнил название. С этого мига в его глазах Ганс Старший перестал быть просто деревенским дурачком, сменявшим секрет пасты на землю. Он стал носителем тайны, способной украсить стол любого вельможи.

Когда они вышли в поле, где в мутной воде притаились восьминогие «крабы» с клешнями, способными прорезать сапожную кожу, — Франц с отвращением смотрел на их панцири. Лишь когда Ганс, ловкий и уверенный, словно потрошитель, принялся вязать их, Франц понял: это не еда для крестьян. Это трофей для тех, кто ищет новизны и остроты ощущений.

На обратном пути, когда их обогнал кто-то из сельчан, Ганс ответил на вопрос о госте с пугающей простотой. Но в этой простоте скрывался расчет.

Дома Ильза, не дождавшись, пока мать — кроткая, как утренняя тень, Марта — закончит свои дела, решительно вскрыла ларец.

—Купчая, — выдохнула Марта, разглядывая свиток. Её пальцы, огрубевшие от работы, дрожали. — Земля... Но где она? Земля далеко — не управиться.

Ильза, глядя на пустую повозку и ларец, сжала кулаки. Она видела, как в глазах отца блеснула искринка странной, тяжелой свободы. — Матушка, — голос Ильзы прозвучал почти шепотом, но в нем слышалась сталь, — отец не купил эту землю. Он её выменял. За пасту. За право других людей пировать на нашей крови.

Марта не поняла до конца, но почувствовала холод, исходящий от этих бумаг. — Земля — это покой, — прошептала она, пытаясь обмануть саму себя. — Земля — это долг, — возразила Ильза, глядя, как солнце медленно тонет в швабских лесах. — И теперь, когда мы вошли в эту игру, нам придется либо властвовать, либо сгореть. Вопрос лишь в том, чьей рукой нас будут водить: дома Заксена или самой Судьбы.

Земля — тридцать моргенов поймы, восемьдесят — суходола, сотня с лишним — лесных угодий, да еще пара быков и мулы. Ильза, вчитываясь в мелкий, сухой почерк писца на пергаменте, чувствовала, как внутри ворочается тяжелое, холодное предчувствие. Человек, отписавший им это имение, был либо безумцем, либо игроком, делающим ставку на судьбы целых семей.

— Земля, — прошептала она. — Отец, ты понимаешь, что мы не просто пашем, мы теперь несем ответственность за эти души?

Но отец был ослеплен — не золотом, а возможностью владеть. В тот момент, когда Ильза увидела в ларце кабальные записи на людей, — она поняла: их втянули в узел, который нельзя развязать, можно лишь разрубить.

В «Четырех морях» Заксен встретил их с тем же притворным радушием, с каким дворяне принимают вассалов, готовых отдать жизнь за их прихоть. Серебряное блюдо, в которое он бросил закованных в броню речных чудовищ, — блестело вызывающе чисто.

— Ты говоришь, это наш секрет? — спросил Адальберт, тыча вилкой в клешню, сжимающую её с яростью, достойной адских псов.

— Так точно, — отозвался Ганс, чей голос звучал глухо.

Ильза, завязав передник, вступила в игру. Она видела, как Адальберт наблюдает за ней, словно ювелир, оценивающий чистоту камня. Она была для него не ребенком, а инструментом, ловким и острым, как те инструменты, что она выложила на стол: ножницы, костяные иглы, скребки.

— Сначала кипяток, — отрывисто, почти по-мужски, скомандовала она.

Её руки, белые и тонкие, двигались с пугающей точностью. Она не просто варила — она вершила ритуал. Очистка, выдержка, разделка. Адальберт, обычно брезгливый, не отрывал глаз от того, как легко поддавались её пальцам жесткие, как железо, панцири. В этом было что-то почти языческое, нечто, что заставляло его забыть об учтивости.

— Попробуйте, господин, — она протянула ему серебряную ложечку с янтарным содержимым панциря.

Адальберт вкусил. Вкус был пронзительным, чистым, лишенным той жирной сытости, что давал «золотой соус». Это была сама суть речной жизни — дикая, холодная и острая.

— Ты умна, девочка, — промолвил он, и в его голосе, впервые за день, прозвучала тень уважения. — Ильна, верно?

— Ильза, — поправила она, выпрямившись.

Она знала: теперь Адальберт видел в них не просто поставщиков пасты, а людей, чьи руки способны добраться до самой глубины вещей, будь то крабовый панцирь или государственная казна. Она чувствовала на себе тяжесть взгляда Заксена, как чувствуют холодный металл клинка у горла. Игра началась, и за право на эту землю придется платить — каждый день, каждым движением ножа, каждым вздохом в этом доме, который уже не принадлежал им целиком.

Адальберт улыбнулся, но глаза его остались холодны, как воды их реки. Он понял: он купил не только рецепт. Он купил их будущее.

В полумраке кареты, катившейся по разбитой дороге к поместью, Ганс Старший молчал. Ларец, сжимаемый им, казался тяжелее пушечного ядра. Он не видел, как Ильза, прижавшись лбом к холодному стеклу, провожала взглядом верстовые столбы — вехи их новой, чужой жизни.

Адальберт, человек, чье имя в уездных кругах произносили либо с благоговением, либо с завистью, сидел в своем кабинете. Перед ним, на серебряном подносе, лежало совершенство — кропотливо собранный, восстановленный в своей панцирной целостности краб.

— Забавно, — проронил он, касаясь пальцем хитиновой брони.

Ильза не просто подала ему яство. Она преподала ему урок власти. Она показала, что даже вещь, предназначенная для уничтожения, может быть сохранена в своей форме, если у того, кто держит нож, хватает терпения. Адальберт, чья жизнь была чередой интриг, где люди ломались быстрее, чем этот панцирь, оценил жест.

Когда Ильза, отбросив изящество «светской» манеры, продемонстрировала «воинский» способ разделки — быстрой, безжалостной, оставляющей лишь чистое мясо, — Адальберт лишь усмехнулся. Она была хищницей. В свои шесть лет она уже понимала разницу между тем, как следует подавать блюдо гостю, и тем, как следует обращаться с самой жизнью.

— Ганс, — обратился он к крестьянину, когда Ильза закончила, — у тебя растет не дочь. У тебя растет клинок. Береги его, пока он не обернулся против своего владельца.

Ганс Старший, не привыкший к столь витиеватым предупреждениям, лишь глупо кивнул. Он не видел опасности. Он видел лишь десятину, которая теперь должна потечь в его закрома.

К вечеру управляющий Франц, как и было условлено, доставил Ганса и его дочь домой на повозке. Покинув двор, Франц направил лошадей к окраине деревни, но, помедлив у самого въезда, решительно повернул оглобли в сторону поместья, что раскинулось позади деревни.

Владения дома фон Заксен были обширны. Только подобных поместий, размером в три тысячи моргенов, насчитывалось пять, не говоря уже о трёх десятках малых угодий. Чтобы конторские книги не превратились в хаос, пять главных имений носили фамильные имена — Большое Заксен, Восточное Заксен и так далее. Остальные же именовались по местности.

Имение, которое Адальберт фон Заксен подарил Гансу, лежало к северу от города. Изначально его звали Северным, но после того, как севернее выстроили новое, еще большее владение, прежнее переименовали в Старое Северное, а новое — в Большое Северное.

Старостой в Старом Северном был некий Герхард. Узнав, что Франц — главный управляющий, чьё лицо обычно видели лишь в свите самого Адальберта, — пожаловал к ним без предупреждения, Герхард, охваченный дурным предчувствием, поспешил навстречу.

Франц не стал сходить с повозки. Поманив старосту жестом к себе, он негромко проронил: — Староста Герхард, я приехал лишь напомнить о долге службы и предупредить. Нынче барин пожаловал это поместье другому.

— Кому? — голос Герхарда дрогнул.

— Гансу, что живет в деревне перед усадьбой. С этого часа господин он. Поступай, как велит совесть и рассудок.

Сказав это, Франц даже не дождался ответа — стегнул лошадей и оставил старосту стоять посреди дороги, словно громом пораженного.

Дом фон Заксен славился своей справедливостью: работникам здесь оставляли четыре части урожая из десяти, что на одну часть превышало обычную долю у других помещиков. Жизнь в Старом Северном была сносной, куда лучше, чем в иных местах. Но теперь... Староста чувствовал, как земля уходит из-под ног. Новый хозяин — из простой деревни, из тех, кто не привык к богатству. А значит, чтобы самому нажить капитал, новый помещик наверняка начнет выжимать из них последние соки. Староста вздохнул: их покой закончился.

Вернувшись в «Четыре моря», Франц вошел в кабинет Адальберта фон Заксена. Его господин, чье величие подчеркивалось даже в тишине, сидел за столом, сосредоточенно работая специально изготовленным скребком, он извлекал мясо из клешни речного краба. Франц замер у входа, ожидая позволения говорить.

Адальберт не поднял глаз, однако, заметив присутствие управляющего, небрежно обронил: — Доложи. Что задержало тебя так надолго?

Франц не посмел утаить ни слова. Он изложил всё: утренние дела в магистрате, обед в доме Ганса и наконец, визит в Старое Северное поместье, чтобы донести волю хозяина до старосты Герхарда.

Закончив отчет, Франц замолчал. Адальберт фон Заксен по-прежнему с предельной тщательностью продолжал отделять нежное мясо от панциря. Он не выказал ни одобрения, ни недовольства, оставаясь бесстрастным, как изваяние. Францу оставалось лишь хранить молчание и ждать, пока господин не сочтет нужным прервать свою работу.

Прошло немало времени. В комнате давно затеплились светильники, когда управляющий Франц внезапно услышал тихий смешок господина: — Сделал!

Франц поднял глаза и увидел на подносе перед Адальбертом фон Заксеном краба, заново собранного из панциря и клешней. Управляющий лишь молча склонил голову, стараясь не выдать удивления. Адальберт, наблюдая за тем, как легко Ильза справлялась с этим делом, решил, что обязан повторить сей фокус, дабы позабавить сына. Однако то, что казалось простым в руках девчонки, потребовало от него усилий — пришлось извести четверых крабов, прежде чем работа была завершена.

Довольный собой, Адальберт обернулся к управляющему: — Ты неплохо справился, Франц. Но пока ты принес лишь дату рождения Ганса. Завтра разыщи способ достать точные данные его дочери, Ильзы. Мне нужно взглянуть на них.

Адальберт сделал паузу, не желая посвящать слугу в свои раздумья. Ганс, согласно выпискам из магистрата, был человеком ничтожным — его гороскоп сулил лишь бедность, горести и скорую смерть. По всем расчетам, нынешним летом, в шестой месяц, он должен был расстаться с жизнью. Но сегодня, в шестнадцатый день восьмого месяца, Ганс был жив, здоров, и в чертах его лица, отмеченных невзгодами, Адальберт прочел нечто иное. Три тонкие линии «добродетели» залегли в уголках его глаз — знак человека, совершившего великое благодеяние. А у девочки, при её улыбке, проступали те же знаки. Это означало, что малютка сама была наделена высшим даром, приносящим удачу всем вокруг.

Для таких родов, как фон Заксен, одного трудолюбия мало. Нужна судьба, нужно покровительство свыше, нужен та самая «фортуна», о котором грезят многие, но пожинают единицы. Адальберт хотел знать, какой узел судьбы завязался в этом крестьянском доме.

— И еще, — добавил Адальберт. — Передай на кухню: завтра к полудню пусть приготовят то «сердечное зелье», что ты привез. Хочу отведать.

Франц поклонился и вышел, уже обдумывая, как через местных свах разузнать данные девчонки и где раздобыть свежей рыбы с зеленью.

Вернувшись в деревню, Ганс собрал жену и дочь, чтобы рассказать о полученном поместье. Вспомнив о документах, которые надлежало передать старосте, он наскоро прихватил пару упаковок сладостей и отправился в дом главы деревни.

Староста, только что закончивший трапезу, был немало удивлен приходу Ганса. Выслушав объяснения и приняв бумаги, он нахмурился: — Ты купил Старое Северное? У дома фон Заксен? — Нет, — поспешно ответил Ганс, опасаясь заговорить о крабах, дабы не показаться безумцем. — Господин Адальберт подарил мне его в обмен на рецепт блюда, что я продал в ресторан.

Староста замолчал. Дом фон Заксен — первая фамилия в уезде, чей предок дослужился до высоких чинов в столице, — был не чета простым смертным. Допытываться было опасно. Ганс, поняв, что лишних вопросов не последует, с облегчением вздохнул.

Когда Ганс ушел, жена старосты зашептала: — Почему ты не выведал, что за кушанье стоит целого поместья? — Не нам тягаться с домом фон Заксен, — отрезал староста. — Лучше вели сыну сходить в город и выведать, что там нынче обсуждают в «Четырех морях». Если они платят такие деньги за рецепт, значит, там кроется выгода.

Дома, когда Марта услышала о тридцати моргенах пшеницы, она лишь воздела руки к небу: — Благодарение богам! Свершилось! Ильза, чьи мысли были заняты лишь практической стороной дела, спросила: — Папа, теперь, когда у нас есть своя земля, мы сможем каждый день есть белый хлеб?

Ганс, доселе не задумывавшийся о доходах с новых земель, взглянул на дочь. Семья была невелика, и даже если бы они питались только хлебом, это не разорило бы их. — Да, — твердо ответил он. — С сегодняшнего дня будем есть белый хлеб каждый день.

Ильза, чьи думы были далеки от тягот полевых работ, лишь довольно улыбнулась. Столько земли и всё ради того, чтобы в её миске всегда был белый хлеб. Что до возни с землей, то это пускай делает кто угодно, только не она.

Ганс, глядя на ларец с кабальными грамотами, где значились шестьдесят три души, пребывал в растерянности. — Целое село людей, — пробормотал он. — Мы сроду наемных работников не держали, только на постройку дома мастеров звали. Как ими править?

— Папа, — подсказала Ильза, — вспомни управляющего Франца. Его люди исполняли всё, едва он успевал раскрыть рот. Раз такой человек служит Адальберту фон Заксену, значит, порядок в их поместьях налажен на совесть. Нам и делать-то ничего не нужно: главное — вовремя собирать оброк.

Ильза озвучила свою заветную мечту: получать плоды чужих трудов, не вникая в их суть. Ганс, почувствовав, как с души падает камень, согласно кивнул. В самом деле, дом фон Заксен — не чета деревенским, у них всё по струнке. Негоже вмешиваться в их устои, достаточно просто ждать, когда потекут деньги. Скрепленный печатью ларец внушал уверенность: теперь их жизнь стала проще. Марта, привыкшая во всём полагаться на мужа, была рада вдвойне — работать в поле больше не нужно, да и деньги сами идут в руки. С тем они и легли спать.

На следующее утро Ганс отправился в город за вином и мясом, а к полудню вернулся вместе с мастером и двумя его помощниками. Тот, приложившись к курительной трубке, обошел усадьбу, внимательно изучая почву, и указал точки: колодец рыть у пристройки в юго-западном углу, погреб — у северо-восточной стены.

Работа закипела. Мастер, опытный колодезный мастер, сбросил верхнюю одежду и сам спустился в узкий проем, ловко выбивая ступени в стене шахты. Ганс, убедившись, что дело в надежных руках, присматривал за рабочими, пока Марта и Ильза хлопотали по хозяйству или уходили в горы за ягодами. Они не ведали, что за пределами их двора молва уже разнеслась по всей округе.

Жена старосты не давала сыну покоя, три дня подряд отправляя того в город. Наконец, он принес весть: в «Четырех морях» ввели новое блюдо — «Сердечный достаток», и оно стало настолько популярным, что цена на куриную грудку в городе подскочила до пятнадцати грошей.

Узнав, что ресторан купил рецепт именно этого блюда, жена старосты едва не разрыдалась от досады. Оказалось, «Сердечный достаток» — это просто обычная полевая трава, томленая с курицей. В тот день, когда Ганс праздновал окончание работ на стропилах, староста вернулся домой и описал жене угощение. Та, из любопытства приготовив его, обнаружила, что вкус на самом деле отменный, и с тех пор частенько подавала его к столу. Она кусала локти: почему же этот рецепт продал Ганс, а не она? Её-то кулинарное мастерство куда выше, чем у Марты!

Однако староста, человек рассудительный, быстро привел жену в чувство: — Оставь свои пустые грезы! Ты думаешь, дом фон Заксен можно обвести вокруг пальца? Ты правда веришь, что они не знали, что покупают?

Он знал: с домом фон Заксен шутки плохи, и лучше не лезть в чужие дела, когда речь заходит о столь могущественных людях.

— В тот день на пиру было несколько сотен человек, кто не знает, что те блюда готовила жена Ганса, госпожа Марта? — отрезал староста. — Радуйся, что ты сама не пошла в ресторан «Четыре моря» продавать рецепт. Если бы дом фон Заксен уличил тебя в подделке, они бы приволокли тебя в уездный магистрат, где тебе всыпали бы столько палок, что мало бы не показалось.

После отповеди мужа гнев и зависть в душе жены старосты поутихли, но место им заняли новые замыслы. Она была уверена: если уж Марта справилась, то ей и подавно под силу придумать рецепт еще лучше. Разве сложно найти новую траву для тушения? Раньше она об этом не задумывалась, потому что в доме и без того было вдоволь еды, но теперь она решила каждый день пробовать новый полевой сбор, веря, что непременно превзойдет жену Ганса. С тех пор на столе у старосты стало появляться по дополнительной миске с редкими травами. Староста, глядя на это, делал вид, что ничего не замечает, — втайне он и сам лелеял мечту обменять какой-нибудь рецепт на поместье.

С тех пор как в городе подскочила цена на куриную грудку, торговец, продававший рыбу, поднял цены и на свой товар. Сельские женщины, услышав, что теперь за каждую рыбину нужно платить на пять грошей больше, всполошились и принялись спорить с торговцем.

Тот не злился, лишь спокойно отвечал: — Нынче куриная грудка в такой цене. Ресторан «Четыре моря» в городе скупает её по этой ставке в любом количестве. Мне же лень лишний раз ехать в город ради пары рыб, вот и приходится торговать здесь.

Женщинам ничего не оставалось, кроме как ворчать, но рыбу покупать.

В обед одна из них пожаловалась мужу на подорожание. Муж как раз собирался в город продавать ягоды, поэтому по пути решил поинтересоваться у помощника в лавке лекарств, что к чему. Так он узнал новости об успехе блюда «Сердечный достаток» в ресторане «Четыре моря».

В деревне не один человек промышлял сбором барбариса, поэтому уже через несколько дней все — от мала до велика — знали причину роста цен на куриную грудку: все дело было в популярности блюда из городского ресторана.

Впрочем, новость эта так и осталась лишь праздным слухом. Подорожание цен на рыбу было несущественным, а доходы от продажи барбариса позволяли семьям жить без нужды. Так что, кроме ворчания во время покупки рыбы, никакой суеты в деревне не прибавилось — люди продолжали жить своим чередом.

Настоящий переполох вызвал приход старосты Герхарда.

Этот староста, узнав о смене хозяина, с той поры ни днем, ни ночью не находил покоя, а на сердце у него скребли кошки. Однако прошло уже пять дней, а новый господин носа не казал.

Староста Герхард терялся в догадках и в конце концов свернул на кривую дорожку в своих размышлениях: неужто новый хозяин сидит дома и ждет, пока они сами явятся на поклон?

Если подумать, так оно и было. Испокон веков слуги ходили на поклон к господам, а не наоборот.

Чем больше староста размышлял об этом, тем более верным ему казался такой ход мыслей. В итоге он сорвал две корзины фруктов, поймал двух кур и собрав четыре обязательных для визита дара, вместе с двумя усадебными управляющими отправился навестить Ганса.

Староста знал лишь, что Ганс живет в деревне рядом, но точного адреса не ведал, а потому был вынужден расспрашивать прохожих.

Как назло, прохожим, у которого он спросил дорогу, оказался Кристиан.

Кристиан вышел из дома с коробом за спиной, собираясь подняться в лесную полосу нарвать немного фруктов — его жене требовалось кисленькое.

Услышав имя Ганса, Кристиан тут же улыбнулся: — Вы про дядюшку Ганса спрашиваете? Так он же мой дядя, я вас провожу.

Староста Герхард, разумеется, согласился. По пути он исподволь расспрашивал Кристиана о Гансе-Старшем.

— Как же так? — поинтересовался староста Герхард. — Разве ваш дядя живет не вместе с вами?

Кристиан отличался прямым характером и тут же выпалил: — В доме моего двоюродного дедушки был раздел имущества и дядю Ганса отделили. Дом же дедушки находится прямо напротив нашего.

Пройдя какое-то расстояние и видя, что они еще не пришли, староста продолжил выведывать: — Ваш дядя живет довольно далеко от вас!

— И то верно, — согласился Кристиан. — Дом моего дяди стоит на самом краю деревни, через полдеревни от нас. Я-то его в последний раз видел перед праздником, когда он к нам заходил гостинцы приносить, а в эти дни и вовсе не встречал.

Подумав немного, Кристиан добавил: — Наверное, дома занят делами!

Наконец перейдя к самому главному, староста затаил дыхание и спросил: — У твоего дяди много работы по дому?

Вопрос оказался с подвохом. Кристиан почесал в затылке и неуверенно ответил: — Да земли-то у него кот наплакал. Всего две десятины полей, две десятины сугарей — в общей сложности четыре десятины. Ну и еще небольшой холмик, где можно собирать ягоды. Кстати, ведь именно мой дядя Ганс первым придумал собирать эти ягоды и сушить их. Теперь вся наша деревня от этого в выигрыше.

Выслушав Кристиана, староста невольно подумал: как ни крути, а этот Ганс — самый обычный крестьянин, и единственное, чем он отличается от других, — это вот это самое изготовление барбарисов.

Только что это за штука такая — барбарис?

В доме фон Заксен царили строгие порядки, и дворовым слугам запрещалось без нужды покидать поместье. Сам староста, хоть и обладал некоторой свободой передвижения по долгу службы, курсировал лишь между своей усадьбой и главным имением семьи фон Заксен, никуда не отлучаясь. Поэтому, хотя Старое Северное поместье находилось всего в двух км от этой деревни, о барбарисе там не слыхали вовсе.

Чем больше говорил Кристиан, тем больше воодушевлялся: — А еще, я вам скажу, то блюдо «Сердечный достаток», что нынче продается в городском ресторане «Четыре моря», моя тетушка Марта делать умела уже давно! Этим летом, когда я помогал дяде строить дом, я ел его много раз!

Услышав про «Четыре моря», староста слегка опешил: он знал, что этот ресторан принадлежит семье фон Заксен. Однако он никак не мог увязать блюда из ресторана с стряпней жены Ганса. Староста ни за что не поверил бы, что господин Адальберт пожаловал Гансу поместье всего лишь за какое-то блюдо.

Выговорившись и заметив, что староста молчит, Кристиан наконец почуял неладное. Он спросил: — Да, кстати, я так и не спросил вас, уважаемые, откуда вы будете и зачем вам понадобился мой дядя Ганс?

Перед племянником нового хозяина староста не смел вести себя заносчиво. Он вежливо ответил: — Мы из Старого Северного поместья. Прибыли нанести визит вашему почтенному дяде.

Произнося эти слова, староста внимательно следил за лицом Кристиана. Заметив полное недоумение, он понял, что тот ничего не знает, и решил больше ничего не объяснять.

Кристиан действительно ничего не слышал о Старом Северном поместье. Он знал лишь, что несколько окрестных имений принадлежат городским землевладельцам, но подробностей не ведал. Поскольку никаких дел с ними не водилось, эти усадьбы для него, как и для абсолютного большинства жителей деревни, словно не существовали вовсе.

Кристиан решил, что Старое Северное — это просто такая же деревня, как их собственная. Он не придал этому значения и лишь рассмеялся: — Ну надо же, как далеко! Я даже и не слыхал о такой.

Староста…

Добравшись до дома Ганса, Кристиан забарабанил в ворота: — Дядя Ганс! Дядя Ганс, ты дома?

Ганс во дворе как раз наблюдал за рытьем колодца. Услышав зов, он отворил створки и, увидев Кристиана, радостно улыбнулся: — А, это ты, Кристиан!

— Дядя Ганс, — Кристиан глазами показал на тех, кто стоял за его спиной, — к тебе люди пришли, я их проводил.

Ганс посмотрел на троих незнакомцев и в его глазах отразилось искреннее недоумение: — Простите, вы кто?

Увидев перед собой истинного хозяина, те трое тут же низко согнулись в поклоне. — Слуги приветствуют господина, — отрапортовали они вразнобой. — Мы из Старого Северного поместья, прибыли засвидетельствовать свое почтение господину.

Ганс… Кристиан…

Долгое время Кристиан не молвил ни слова, наконец выдавив: — Дядя Ганс, с каких это пор они называют тебя господином? Когда это ты успел стать господином?

Вопрос племянника вывел Ганса из оцепенения. Он отворил ворота пошире и произнес: — Проходите во двор.

Шок от услышанного был столь силен, что Кристиан, пересекая двор и направляясь в главную горницу, даже не заметил, как в тишине работают две группы наемных мастеров.

Зато староста Герхард сохранял предельную собранность. Проходя мимо, он сразу заметил деревянный каркас над строящимся колодцем и свежие отвалы земли рядом. Всё встало на свои места: вот почему новый хозяин до сих пор не явился в поместье — он был занят обустройством собственного двора.

В главной горнице Ганс, неуклюже пытаясь подражать манерам господина Адальберта, сел на почетное место во главе стола и пригласил гостей присесть — на большее его духу не хватило, повторить холодную спесь барина, когда слуги стоят навытяжку, он попросту не смог.

Троица из Старого Северного поместья не посмела занять кресла в горнице. Извинившись, они лишь слегка присели на краешек длинной скамьи у входа, подумав про себя: «Новый хозяин и впрямь на редкость милостив, раз позволил нам присесть».

Ильза, услышав за стеной чужие голоса, прижалась к щели в задней двери горницы и наблюдала за происходящим, мысленно отмечая, что её отец держится вполне солидно — почти как настоящий барин.

Кристиан, потрясенный солидностью Ганса, так и стоял с полуприоткрытым ртом, совершенно забыв, зачем собирался в горы.

Усевшись, Ганс не знал, что сказать, а староста Герхард без позволения хозяина не смел раскрыть рта. В горнице воцарилась тишина.

Ильза, решив, что так продолжаться не может, наполнила пять чашек водой и внесла их в комнату.

— Отец, выпей воды, — Ильза поставила чашку перед Гансом и тихо подсказала: — Как прежде: сбор урожая, доставка зерна.

Вторую чашку она протянула застывшему Кристиану: — Братец Кристиан, выпей воды.

Оставшиеся три чашки Ильза отнесла троим мужчинам во главе со старостой.

Услышав, как Ильза назвала Ганса отцом, староста сразу догадался, кто она такая. Он тут же подскочил и с благодарным поклоном произнес: — Барышня, оставьте здесь. Не стоит унижать ничтожного слугу такой заботой.

Ильзе было не по себе от того, что трое крепких мужчин из-за своего подневольного положения унижаются перед ней, но, зная нравы этого мира, настаивать она не стала. Поставив чашки на табурет у входа, она молча вышла.

Благодаря этой небольшой паузе Ганс наконец собрался с мыслями.

— Кхм, — нервно откашлявшись, начал он. — Вы сами видите: у нас во дворе роют колодец, дел невпроворот. Так что пока действуйте по прежнему порядку. Придет время жатвы — просто привезете зерно сюда. А как выдастся свободный день, я сам загляну к вам в поместье.

Староста никак не ожидал, что новый хозяин окажется столь сговорчивым. Ему не пришлось ни о чем умолять — всё оставалось по-старому, и о повышении оброка господин даже не заикнулся. Сразу было видно, что человек этот хлопот не любит. На лице управляющего расцвела довольная улыбка.

— Воля господина — закон для нас, — поблагодарив Ганса, произнес староста. — Идя сюда, захватили с собой кое-какие местные пожитки, смилостивьтесь, примите скромные дары.

С этими словами он выставил перед Гансом двух кур и две корзины фруктов.

Ганс взглянул на птицу и диковинные плоды — всё это так любила Ильза, но дома ничего подобного не водилось. Обрадованный хозяин улыбнулся: — А в поместье, оказывается, и птица есть? А я-то думал, придется ждать до следующей весны, заводить цыплят, откармливать их, чтобы к новому году хоть кусочек мяса отведать.

Староста… А прятавшаяся за дверью Ильза лишь прикрыла лицо рукой: её отец по-прежнему оставался донельзя простым и наивным человеком.

Сообразив, в чем дело, староста поспешно доложил: — Господин, к концу года поместье исправно сдает пятьдесят пять кур и пятьдесят пять уток. Кроме того, на каждого зверя приходится по одиннадцати голов свиней и овец.

Ганс…

Заметив крайнее изумление на лице нового хозяина, староста извлек из-за пазухи отчетные книги за прошлые сезоны и протянул их Гансу: — Господин, вот реестры прошлогодней осенне-зимней и нынешней летней сдачи даров. Извольте взглянуть.

Заглянув в свиток, Ганс только теперь осознал, что помимо извечного зерна дважды в год поместье обязано поставлять господам кур, уток, яйца, свиней, овец, овощи, рыбу, хлопок и ткани.

Выходило так, что, имея в собственности подобное имение, можно было сложа руки жить в свое удовольствие, ни в чем не зная отказа. Неудивительно, дума про себя Ганс, что горожане не занимаются тяжелым крестьянским трудом, а живут в достаток — доходов с такого поместья было с избыком.

Проводив гостей, Ганс заметил, что Кристиан всё еще смотрит на него во все глаза.

— Кристиан, спасибо тебе за помощь, — сказал он. — Тут как раз свежие фрукты принесли, возьми немного с собой, угостишь домашних.

Фрукты, привезенные старостой, представляли собой редкие круглые ягоды фиолетового цвета, свисавшие с лоз целыми гроздьями. Зрелище было на редкость аппетитным, и прежде Гансу такие не встречались. Помня о страсти племянника ко всякой диковинке, он закинул в его короб добрых полдюжины увесистых гроздей.

Ощутив тяжесть за спиной, Кристиан наконец пришел в себя и вернулся к прерванному разговору: — Дядя Ганс, ты и правда стал владельцем целого поместья?

Понимая, что в пору осенних налогов скрыть это все равно не удастся, Ганс просто кивнул: — Да, досталось по случаю. Оно прямо за нашей деревней, выдастся свободная минутка — обязательно свожу тебя посмотреть.

Обрадованный Кристиан взвалил на плечи короб с полусотней ягод и зашагал домой.

Ильза, дождавшись ухода гостей, радостно подбежала к отцу и обхватив его за ноги, закричала: — Папа, у нас теперь будут свои куры! И даже овцы!

До чего же это прекрасно!

На этом я завершаю первый том!