Ночной ветерок дышал едва и сумрак, мягко окутывал замерший уездный городишко.

Лунный свет дрожал на зеркальной глади речушки. Воды её лениво катились под горбатым мостиком, мимо теснящихся у берега домишек под ветхой дранкой. По стенам, испещренным трещинами и густо оплетенным диким хмелем, бежали блики, и лишь редкие окна, обращенные к воде, чернели в этой густой зелени.

Миновала полночь. Глухое время: лишь надрывный хор лягушек у затона да ленивый лай пса в тупике нарушали тишину. Но в одном узком окне на чердаке еще теплился слабый огонек, и оттуда же доносился неясный ропот голосов.

Внутри, под самыми стропилами, теснилась скудная обстановка: железная кровать, колченогий стол да пара табуретов. На столе чадила сальная свеча, чьего тусклого света едва хватало, чтобы разогнать тени по углам. Рядом стояла щербатая фаянсовая тарелка, на которой сиротливо лежало несколько сушеных корок черного хлеба и горсть крупной соли. У кровати приглядывая за дымящим самоваром, сидел мужчина лет сорока в сюртуке с оторванной пуговицей. Его волосы и борода были в полном беспорядке, а лицо испито горем. Он что-то негромко говорил юноше, лежащему в беспамятстве.

Голос его сохранивший еще интонации человека образованного, был надтреснут и хрипл: — Потерпи, Алеша, голубчик, еще немного. Сейчас отвар настоится, выпьешь и враз полегчает. Поправишься, право слово, поправишься.

Юноша на постели мысленно вздохнул: «Уж не в тридцатый ли раз он это заводит?» Однако, чувствуя искреннюю тревогу отца, он не посмел выказать досаду. Слегка повернув голову, он взглянул на это чужое, но ставшее вдруг близким лицо блестящее от пота и смятения. На душе стало тепло. Понимая, что снадобье поспеет не скоро, он медленно прикрыл глаза, вновь погружаясь в те невероятные мысли о том, что приключилось с ним в последние дни.

Ведь еще вчера он был молодым помощником столичного прокурора, чья карьера стремительно шла в гору. Но злой рок распорядился иначе: он очнулся в теле этого умирающего мальчишки. В тот краткий миг, когда дух юноши угасал, их сознания странным, непостижимым образом слились. Теперь он обладатель памяти и чувств недоросля, живущего в эпохе, которую он знал лишь по пыльным книгам.

Сон ли это чиновника Канцелярии, или бред умирающего барчука? Он запутался окончательно. Был ли он прежним собой или стал Алексеем Морозовым? Пожалуй, теперь это был совершенно новый человек.

История нелепая, но она была реальностью. Лишь позже пришла мысль: в той жизни он был сиротой, карьеристом без привязанностей. Какая разница, где выгрызать право на жизнь? К тому же, обменять свои тридцать лет на едва начатую юность сделка, пожалуй, выгодная.

«Выживает тот, кто умеет приспособиться», — сухо сказал он про себя. — «Значит, приспособимся».

Как только он принял новую участь, память прошлого хлынула приливом. Теперь он знал: его зовут Алексей, в семье просто Алёша, ему тринадцать лет, и он единственный сын Николая Морозова, бывшего столоначальника, а ныне разорившегося мелкопоместного дворянина.

Николай Морозов происходил из хорошей семьи, хоть и из обедневшей ветви. В молодости подавал надежды, окончил лицей с отличием. Был «кандидатом» и это звание давало право на чин при поступлении на службу, а таких государство ценило. Семья им гордилась.

Но фортуна капризна. С двадцати лет он пытался выслужиться, но в канцеляриях Петербурга связи значили больше таланта. Четыре раза его обходили при повышении. Потом один за другим ушли родители. Траур, долги, годы в судах за клочок земли. Когда он вернулся к делам, ему было уже за тридцать, время дерзких надежд безвозвратно миновало.

Что оставалось делать человеку, который умел только писать красивым почерком да цитировать латынь? Лучшие годы обратились в пыль, а жизнь превратилась в борьбу за кусок хлеба. Мяса в этом доме не видели даже по великим праздникам.

Прошлым летом матушку Алёши сразила чахотка. Чтобы оплатить врачей и заграничные микстуры, отец заложил последнее именное серебро и домишко. Ростовщики, видя отчаяние благородного, обобрали его до нитки. Морозов, оберегая дворянскую честь, не пошел просить к богатой родне. Сцепив зубы, он снял чердак на окраине и бросил последние гроши на лекарей.

Но болезнь не отступила. К осени супруга почила. Похоронив жену, Морозов обнаружил, что ему нечем платить даже за эту конуру. Отец и сын были вынуждены перебраться в пристройку к старой мельнице.

Разумеется, в речах утонченного Николая Павловича это называлось «уединением в сельском стиле». Тесно, сыро, зато подальше от любопытных глаз. Единственным доходом было мизерное пособие, которое ему выплачивали как бывшему чиновнику по болезни. Если жить впроголодь, можно было протянуть, но Алёша рос, и аппетит его рос вместе с ним. Чтобы не умереть с голоду, отец менял остатки книг на черствую муку, а сын ловил рыбу в запруде да собирал грибы.

Беда не приходит одна. Неделю назад Алёша, промышляя в лесу, наткнулся на гадюку. Когда его принесли охотники, парень был синий, дыхание едва слышно.

Что было дальше, Алёша не помнил. Очнулся он уже в этом мезонине. Хоть по углам и висела паутина, а воздух был тяжел, это было райским местом по сравнению с ледяной мельницей.

Разглядывая пятна плесени на потолке, Алёша услышал голос отца: — Готово, голубчик. Пей.

Отец бережно приподнял его. Глядя на человека, которого ему теперь предстояло называть родителем, юноша видел лишь крайнюю степень истощения: впалые щеки, желтизну кожи и свежие мозоли на руках. Старый сюртук был в пятнах дегтя, похоже старик подрабатывал на конюшнях скрывая лицо.

— Не знаю, как и благодарить дочку местного аптекаря, — прошептал отец, и глаза его заблестели. — Если бы не её милосердие, мы бы с тобой, Алешенька, уже на погосте свиделись…

Слезы капнули прямо на одеяло. Юноша почувствовал, как у самого защипало в носу. Он хотел сказать что-то ободряющее, но в горле стоял ком.

— Что ты? Болит? — испугался отец и поспешно поднес ложку к его губам. — Совсем я из ума выжил. Пей, тут липовый цвет и капля меда. Аптекарь сказал, силы вернет.

Закончив, отец уложил сына, вздохнув так, будто гору с плеч сбросил. Он устало опустился на табурет и низко склонился над столом.

Алёша заметил, как отец потянулся к тарелке с хлебными корками. Он взял пару сухариков, но, помедлив, вернул один назад.

Он долго держал этот крошечный кусочек в пальцах, затем прикрыв глаза положил в рот. Жевал он медленно, сосредоточенно, будто это был лучший заграничный трюфель.

Спустя время Николай Павлович открыл глаза и едва заметно покачивая головой нараспев произнес: — «Хлеб наш насущный, с солью крупной, серой. Словно калач из лучшей пекарни Филиппова…»

Алёша опешил. Он и представить не мог, что сухая корка может приносить столько наслаждения.

Заметив взгляд сына, отец слабо улыбнулся: — Эх, Алеша, ты просто не понимаешь. Этот сухарик то он с дымком, вкусный. Если его долго томить во рту, он раскрывается. А уж если бы к нему хоть каплю доброй наливки, то и сам губернатор бы позавидовал.

«Неужто губернатор сухарей не видал?» — подумал Алёша. Отец же, приняв это за немой укор, добавил: — Я бы и тебе дал, да лекарь запретил твердое. Вот окрепнешь тогда и заживем.

Алёша слабо кивнул. Отец доел остатки, запил их пустой водой и с абсолютно довольным лицом произнес: — Ну вот, и пообедали. Пора и к боковой.

Юноша недоверчиво уставился на него. Отец же наставительно изрек: — Старцы говорили: «Умеренность — лучшая приправа». Первый кусок для вкуса, второй для сытости. А дальше уже грех чревоугодия.

Подмигнув сыну, он задул свечу и, устроившись прямо на столе, подложив под голову локоть, мгновенно заснул.

В комнате была лишь одна кровать.

Алексей не мог сомкнуть глаз. Пользуясь скудным предрассветным светом, он наблюдал за отцом, который так и заснул, прикорнув на краю стола, и на душе у него было неспокойно.

И не в хлебе насущном была причина этой тревоги, хоть нужда и глядела изо всех углов, он чувствовал, что такой отец скорее сам иссохнет, чем даст сыну умереть с голоду. И не о плохой судьбе сокрушался он: Алексей твердо верил, что стоит ему лишь встать на ноги и он сам станет хозяином своей доли. Где бы он ни оказался, он выгрызет себе место под солнцем.

Причина его бессонницы была иной и скажи он о ней кому его подняли бы на смех: он был потрясен тем, что у него, наконец, есть отец, которому он небезразличен. То ли души их так слились, то ли это была жажда копившаяся на самом дне его собственного сердца, но к этому человеку по всем меркам, полному неудачнику он не чувствовал ни капли отторжения. Разве что само слово «батюшка» пока еще непривычно горчило на языке.

Прошлая жизнь, прожитая в одиночестве, научила его, что трудом можно добыть статус и успех, деньги и продажных баб, но невозможно купить родительскую любовь. Эту самую бескорыстную, чистую и драгоценную вещь в мире он по несчастью никогда не знал.

И вот теперь небо даровало ему шанс. Для сироты не ведавшего домашнего тепла, это был самый дорогой подарок. Алексей решил открыть сердце и принять этого человека, каким бы он ни был.

Ночь прошла в путаных мыслях. Рассвет наступил незаметно, щебет мелких птах, искавших пропитание у окна разбудил Николая Павловича. Он протер глаза и взглянул на кровать и увидел, что сын смотрит на него и слабо улыбается.

Слезы брызнули из глаз отца. Он вскочил, бросился к постели, но споткнулся о табурет и едва не повалился на край кровати. Не обращая внимания на неловкость, он схватил руку сына и прерывисто зашептал: — Господь милостивый. Пресвятая Богородица услышала! Вырвали-таки тебя у смерти.

Алексей собрав последние силы сжал его ладонь и хрипло выдавил: — Не плачьте.

Хоть он и принял отца в душе, назвать его так вслух было неловко.

Николай Павлович захлебнувшись от счастья не заметил этой заминки. Он то плакал, то смеялся, обнимая сына. Алёше еще не оправившемуся от хвори было неловко и даже больно от этих порывов, но он терпел давая отцу излить всё, что накопилось.

Спустя время Николай Павлович будто устыдившись своей слабости, утер слезы и проговорил: — Всё по моей вине, Алёша. Раньше я только о чинах да об экзаменах грезил, из ума не выходил. В итоге и именье профукал и матушку твою в могилу свел.

При упоминании покойной жены он снова всхлипнул: — Она ведь, умирая наказывала мне: «Воспитай сына человеком». А я чуть и тебя не потерял. Видно зря я книги умные читал. Перед родителями неблагодарен, перед женой виноват, перед сыном преступен. И зачем я только топчу землю.

Алексей прошлой жизни закаленный столичными интригами, видел людей насквозь. Он понял: отец сейчас на краю пропасти, он сомневается в самом смысле своей жизни. Если сейчас не разрушить это отчаяние и не дать ему новую опору, он окончательно пойдет ко дну.

Хотелось сказать что-то вроде: «На всякий товар есть купец» или «Пока человек жив, ничего не потеряно», но для тринадцатилетнего подростка такие речи звучали бы слишком странно. Он лишь молча сжимал руку отца, стараясь передать ему свою уверенность.

Наконец Николай Павлович успокоился. Он горько усмехнулся: — Никогда в жизни так не плакалось.

Он ласково коснулся плеча сына, и взгляд его стал серьезным: — Десятки лет над книгами и только теперь понял: нет на свете существа бесполезнее, чем нищий дворянин. С сегодняшнего дня я найду какое-нибудь дело, чтобы прокормить тебя.

Алексей благодарно улыбнулся и подумав произнес: — Не невольте себя, батюшка. Вот я поправлюсь и сам что-нибудь придумаю. Мы не пропадем. Он натянуто улыбнулся: — Глядишь, вы еще и в чинах восстановитесь.

Николай Павлович замер, глядя на сына так будто видел его впервые. Он потрепал его по голове и весело рассмеялся: — Видно, правда говорят: беда уму учит. Повзрослел ты, Алешка, ох как повзрослел.

Алексей слегка отстранился от его руки, облизнул сухие губы и добавил: — Бросать дело всей жизни на полпути не жаль ли?

Отец был поражен. Еще бы прежний Алёша был тихим, неразговорчивым малым, а тут такие глубокие мысли. Впрочем, Николай Павлович, как человек образованный, тут же списал это на «духовное прозрение после болезни». Он возбужденно зашагал по комнате: — Видно, предки наши на небесах заступились! Открылся у тебя разум, не иначе как Божий промысел.

Алексей не стал спорить. Его вполне устраивало, что не нужно ничего объяснять.

Николай Павлович вдруг остановился и, глядя на сына с торжественностью человека, принявшего судьбоносное решение произнес: — Решено, Алёша. Больше я к книгам не прикоснусь. Служить не пойду.

Алексей округлил глаза: «Выходит, зря я распинался». Хотел было возразить, но отец властно махнул рукой: — Отдыхай и набирайся сил. Обо всём остальном я позабочусь.

Алексей смутно догадывался, что задумал старик и ему стало не по себе: — Батюшка.

Договорить он не успел в дверь неистово забарабанили.

Не дожидаясь ответа дверь распахнулась и на пороге возникла баба дородная, в помятой цветастой юбке, с лицом, не предвещавшим ничего доброго. Она уперла руки в бока, выставила палец, толстый как сарделька, и заголосила: — Ах вы, дармоеды! Ишь, расходились тут с утра пораньше, спасу нет! Топаете так, как черти в аду! Куда торопитесь, на тот свет что ли?

Алексей не очень понимал её деревенский говор, да и не стремился ведь брань понятна на любом языке. Он бы с удовольствием выставил эту мегеру вон, но тело его не слушалось. Оставалось лишь смотреть и ждать, как отец справится с этим стихийным бедствием.

Но Николай Павлович явно не привык к кухонным баталиям. Он покраснел как рак и смог выдавить лишь: — Неужто человеку нельзя в своей комнате пройтись?

— В какой-такой своей⁈ — взвизгнула баба, брызжа слюной. — Это что ль хоромы твои? Забыл, что ли, чей это чердак⁈

Дальнейший поток ругани Алексей разобрать не смог ведь слова слились в один сплошной визг. Николай Павлович слушал и лицо его становилось всё мрачнее. Он пытался вставить слово, но у этой женщины дыхание было, как у кузнечного меха, она не умолкала ни на секунду.

В конце концов он просто замолчал, понурив голову.

Мегера ругалась добрых четверть часа, пока её не окликнул снизу муж. Уходя, она смачно плюнула на пол: — Покуда не вымететесь, жизни вам тут не дам!

Глядя вслед её колышущейся туше, Николай Павлович долго молчал. Вдруг у него в животе громко заурчало. Он горько усмехнулся: — Дикость, совершенная дикость.

Заметив взгляд сына, он натянуто улыбнулся: — Проголодался, Алешенька?

Алексей покачал головой: — Отчего она так лютует? Будто специально повод ищет.

— Повод? — отец невесело хмыкнул. — Этот чердак у неё под склад был отведен, а теперь мы тут. Не по нутру ей это.

— Так мы в её доме живем?

Алексей не верил своим ушам. В его представлении отец был из тех гордецов, что скорее сгниют в шалаше, чем пойдут на поклон к чужим людям.

— Нет, — Николай Павлович печально покачал головой. — Это родовое подворье Морозовых. Старейшина нашего рода милостиво дозволил нам здесь приютиться. А эта особа такая же приживалка, как и мы, из дальней родни. Просто приехала раньше и теперь куражится над «новенькими».

Лицо отца стало совсем темным. Он не хотел больше обсуждать это при сыне и постарался приободриться: — Бог с ней. Как говорится, и волка в овчарне собаки задирают.

Он достал из-за двери мешочек с крупой, бережно отсыпал горсть в котелок и развел огонь. Долго сидел перед печью, что-то шепча под нос.

Алексей расслышал лишь обрывок: ' и сильные мира сего в пыли лежат'. Он понял, как горько отцу на душе. Хотел утешить, но не нашел слов и лишь тихо произнес: — Всё наладится, батюшка.

Отец молча кивнул. Когда каша поспела, он поднес полную миску сыну: — Сам управишься?

Алексей попробовал пошевелить кистью и кивнул: — Да, руки вроде слушаются.

Николай Павлович поставил миску на край постели: — Ешь помалу, да спи. Лекарь сказывал — сон первое дело.

Алексей кивнул. Он видел, как отец отошел в угол и сел спиной к нему. По вздрагивающим плечам он понял: отец ест свою скудную порцию.

Николай Павлович, наскоро перекусив, первым делом прибрал утварь, а затем выудил из под кровати старый медный таз. — Коли нужда прижмет не стесняйся, сюда сходи, — напутствовал он сына. — А я пойду, по округе поброжу и разузнаю что да как.

С этими словами он поспешно закрыл дверь и почти бегом спустился по лестнице, будто спасался от погони.

С его уходом в мезонине воцарилась тишина, сквозь которую постепенно начал пробиваться гул уездного городка.

Приподнявшись к приоткрытому окну, Алексей увидел пронзительно синее небо и белоснежные чистые облака. Привыкший к запаху бензина и вечному шуму мегаполиса, он на мгновение замер завороженный этой чистотой, а затем стал прислушиваться. До него долетал плеск весел на реке, ленивая перебранка мужиков на торгу и звонкий заливистый смех детворы.

Сон не шел. Алексей попытался сесть, чтобы получше разглядеть улицу, но тело налитое свинцом не слушалось. Он рухнул обратно на тюфяк, покрывшись испариной от резкой боли.

Упрямства ему было не занимать. Он пробовал снова и снова, пока не выбился из сил окончательно. Теперь он лежал тяжело дыша, а пот катился по лицу градом.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге снова возникла та самая дородная мегера, а за её спиной маячил тощий мужичонка, тащивший тяжеленный кованый сундук.

Заметив, что Николая Павловича нет, баба по хозяйски ввалилась в комнату и плюхнулась на лавку, даже не взглянув на больного. — Ставь в угол, — ткнула она пальцем в сторону окна. — А это тряпье сдвинь.

Мужик, увидев бледного Алексея, замялся: — Слышь, мать. Мальцу худо совсем. Может, не станем шуметь?

— Перебьется! — огрызнулась баба, окинув Алексея презрительным взглядом. — В доме и так повернуться негде, куда мне добро свое прикажешь девать? На голову себе надень!

— Так в подпол бы — робко вставил мужик.

— Какой еще подпол! — взвилась мегера. — Там сырость такая, что всё плесенью пойдет. Ты мне новое платье купишь, коли это сгниет? Да на твои гроши только саван заказать можно! Тьфу за копейку удавишься, никчемный ты человек. И за что мне доля такая восемнадцать лет с тобой маяться? Другая бы давно с исправником укатила, а я всё честь берегу!

Алексей слушал эту перепалку и про себя усмехнулся: «Да уж, если кто с тобой и укатит, так только слепой от безысходности».

Мужик, окончательно раздавленный бранью, пристроил сундук в углу. — Я за остальным пойду, — буркнул он и поспешил скрыться.

Баба смачно плюнула ему вслед и уже приготовилась обрушить свой гнев на Алексея. Но тот вдруг зашелся в надсадном, лающем кашле. Лицо его то бледнело, то наливалось багровым цветом.

— Ты чего это? — подозрительно спросила баба, невольно отодвигаясь. — Хворь какая?

Алексей, с трудом переводя дыхание, прохрипел: — Чахотка.

И снова закашлялся, да так натурально, что баба в миг побледнела. — Чего⁈ Ча… чахотка⁈ — взвизгнула она, подскочив как ошпаренная.

Не помня себя от ужаса, она бросилась к выходу. В дверях она сшибла мужика, который как раз поднимался с очередным тюком. Раздался грохот, треск ломающегося дерева и оба они сплетясь в один кричащий клубок, покатились вниз по крутой лестнице.

Снизу донесся глухой удар и истошный вопль: — Убивец! Хоть бы подхватил бабу то!

— Да как же тебя подхватить — донеслось в ответ виноватое сопение.

Через минуту мужик, весь в пыли и ссадинах снова заглянул в комнату. Не глядя на Алексея он схватил сундук и потащил его прочь с такой скоростью, будто за ним гнались черти.

— Вообще-то — прохрипел Алексей ему вдогонку — я хотел сказать чахоткой и не пахнет, просто пыль у вас тут.

Но мужика и след простыл.

«С такими дураками и воевать не скучно», — подумал Алексей и довольный собой забылся чутким сном.

Разбудил его не шум, а странное ощущение чьего то присутствия. Он открыл глаза и раздраженно бросил не глядя: — Опять вы? Сказал же — чахотка у меня!

Но вместо грубой брани он услышал серебристый рассыпчатый смех. Алексей присмотрелся. У двери прикрывая рот ладошкой, стояла девчушка лет тринадцати-четырнадцати. Светлоглазая в аккуратном нежно-голубом сарафане. В руках она держала берестяной туесок.

Алексей, повидавший на своем веку немало моделей в дорогих платьях, сразу понял: такие вот миловидные особы бывают куда опаснее любого чиновника.

Девчонка заметив его пристальный взгляд, нахмурилась и уже открыла было рот, чтобы осадить наглеца, но Алексей вовремя принял самый смиренный и болезненный вид. Заготовленная колкость застряла у неё в горле и она лишь фыркнула, проходя к столу. — На — бросила она, выставляя туесок.

— У меня имя есть — не удержался от подколки Алексей.

— Ишь ты! — девчонка смерила его взглядом, но заметив, что парень то собой весьма недурен, сменила гнев на милость. — Ты стало быть сын господина Морозова?

— Так точно. А вы чьих будете?

— А я — она лукаво прищурилась — а я тебе не скажу.

— Ну и ладно — улыбнулся Алексей. — Не больно-то и хотелось.

Девчонка надула губки: — Ну ты хоть бы второй раз спросил для приличия. Сразу бы и узнал.

— Хорошо. Как величать то вас, сударыня?

— Так бы и сразу. Глафирой меня зовут, из семьи лекаря Иванова.

«Глафира, имя подходящее», — подумал Алексей и серьезно спросил: — Так вы от барышни Екатерины, дочки аптекаря?

— От неё самой! — гордо вскинула подбородок девчонка. — Я при ней в самых приближенных состою, всё доверие мне.

— Простите покорно — Алексей попытался приподняться, но охнул и бессильно откинулся назад. — Видите в каком я состоянии. Не сочтите за неучтивость, что не встаю перед гостьей.

Глафира так и застыла с открытым ртом. — Да ты прямо на глазах меняешься! То дерзишь, то как барин изъясняешься.

— Батюшка сказывал — торжественно произнес Алексей, — что если бы не милость вашей барышни, я бы сейчас уже с ангелами беседовал. За такое спасение я перед вами в вечном долгу и к любому человеку от Екатерины свет-Ивановны буду относиться с величайшим почтением.

Эти речи окончательно растопили сердце Глафиры. Она решила, что этот Алексей молодой человек в высшей степени благородный и воспитанный.

Она ловко открыла туесок и достала глиняный горшочек. Как только она сняла крышку, по комнате разлился такой одуряющий аромат наваристых щей с томленым мясом, что у Алексея в животе не просто заурчало, а там начался настоящий бунт.

— Эти щи на курином бульоне барышня велела кухарке особо для тебя сварить — Глаша принялась разливать наваристое варево в фаянсовую миску, поглядывая на неё как на сокровище. — Тут и коренья целебные и травы заморские и еще десяток снадобий всё для крепости тела.

Затем она выложила два бумажных свертка и пояснила: — Вот это кровь разгонять, пить надобно, а это мазь для втирания. Смотри не перепутай: тебе одно, господину Морозову другое.

Алексей мягко улыбнулся и спросил: — Глафира душа моя, дозволишь ли вопрос?

Его бледная надтреснутая улыбка была такой хрупкой, что у девчонки екнуло сердце. Она смущенно поставила миску на край стола и пролепетала едва слышно: — Спрашивай, только если про тайны какие, так я не отвечу, не велено.

— Полноте, я бы не посмел — Алексей горько усмехнулся. — Я лишь хотел узнать как батюшка мой с твоей барышней встретился. Вчера как змея меня ужалила, я в беспамятство впал и ничего не помню. Ни как мы здесь оказались, ни чья это милость.

Он посмотрел на неё с такой искренностью, что Глаша не выдержала: — Ну, слушай

Она расстелила платочек на лавке, присела напротив и начала рассказ: — Вчерась в полдень мы с барышней в аптеку нашу «Милосердие» заглянули, счета проверить. Слышим на крыльце шум, крики. Барышня меня и послала разузнать. Выхожу, а там господин Морозов тебя на руках держит, в двери ломится, умоляет лекаря позвать. А у нас в аптеке порядок строгий. Сперва полтину в залог положи за осмотр, а уж потом лекарь выйдет.

Заметив, как Алексей помрачнел, Глаша поспешно добавила: — Ты не думай, барышня Катерина только месяц как дела у отца приняла, она про эти порядки черствые и не знала вовсе! Сейчас уж всё отменила, строго-настрого запретила с бедных за вход деньги брать.

Алексей кивнул: — Доброе сердце у Екатерины Ивановны.

— Еще бы! Лучше нашей барышни во всем уезде не сыскать — Глаша довольно улыбнулась. — Так вот, у батюшки твоего ни копейки за душой не было, аптекарский приказчик его и не пускал. Слово за слово, дошло до толкотни да брани, тут уж сама барышня и вышла.

Алексей понимал: Глаша приукрашивает, выставляя своих в лучшем свете. Но его проницательный ум быстро сложил два и два. Ссадина на лице отца явно была подарком от того самого приказчика.

Будь Екатерина Ивановна просто милосердной душой, она бы дала лекарств и отпустила их с миром. Но раз прислала личную горничную с куриными щами и дорогими мазями это значит, в аптеке произошло нечто такое, за что ей теперь перед ними совестно.

При мысли о том, что отцу пришлось сносить побои и унижения от какого-то лавочного хама ради его спасения, кровь Алексея закипела. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Однако будучи человеком тертым, он не выдал гнева. Глаша и её хозяйка сейчас были его единственной связью с нормальной жизнью и обижаться на них было бы глупо. Алексей глубоко вздохнул и увидев испуганный взгляд девчонки, ласково произнес: — Продолжай, Глафира. Я слушаю.

— Ты… ты ведь не серчаешь на нас? — Глаша выдала себя с головой.

— Как можно? — мягко ответил Алексей. — Вы с барышней мне жизнь спасли, я по гроб жизни обязан. Неужто я не отличу друзей от недругов?

— Ну и славно — она облегченно выдохнула. — Барышня сказала раз уж у нас в дверях это случилось, мы за тебя в ответе до самого выздоровления.

Алексей не хотел больше ворошить неприятное и спросил: — Но зачем такие траты на мази и отвары? Неужто укус змеи требует стольких хлопот?

— Лекарь сказал, что ты телом слаб, недоедаешь долго — Глаша стала серьезной. — Яд в такую кровь когда попадает, он всю жизненную силу высасывает. Если сейчас тело не поддержать, можешь и не встать вовсе.

— Ну это он загнул — Алексей знавший толк в медицине покачал головой. — Я парень молодой, кость крепкая. Мне бы только поесть досыта, да на воздухе свежем окрепнуть и никакая зараза не возьмет.

— Ой и старый хозяин, папенька барышни, точь-в-точь так же сказал! — Глаша захлопала в ладоши. — Он того лекаря-недоучку, что тебя осматривал в тот же вечер и прогнал. Надо же какой ты понятливый!

Алексей рассмеялся: — Спасибо на добром слове. Так что же было дальше?

— А дальше батюшка твой тебя на руки взял и уйти хотел. Барышня коляску предлагала, да чтобы я проводила, помочь чем — Глаша вздохнула. — Но господин Морозов человек гордый. Наотрез отказался, сам тебя потащил.

Алексей знал что отец не хотел, чтобы чужие люди видели их нищенскую мельницу.

— Барышня тогда кучеру велела тайно за вами следовать, чтобы хоть знать где вы живете. Отец твой долго кругами по переулкам ходил, будто решался на что-то. Мы едва прятаться успевали. В конце концов, он повернул назад к старому дворянскому кварталу, встал перед воротами большого подворья Морозовых и долго на крыльцо смотрел. Видно было, что сердце у него не на месте.

Рассказ Глафиры был безыскусен, но Алексей ясно представил себе ту картину. Николай Павлович гордый дворянин, знающий латынь вынужден был прийти на поклон к родне, которая его презирала. Чтобы спасти сына от сырого подвала мельницы он переступил через самое дорогое, что у него осталось — через свою честь. Каково ему было стучать в те двери, зная что за ними его ждут лишь насмешки и холодное снисхождение?

В душе Алексея поднялась буря чувств. Он даже не заметил, как Глаша ушла и что она говорила на прощание.

Миска со щами на краю стола остыла, покрывшись тонкой пленкой жира. Сумерки начали сгущаться.

На лестнице послышались тяжелые, усталые шаги. Дверь скрипнула и в комнату вошел Николай Павлович. В руках он держал двух небольших карасей, а на лице его сияла измученная, но счастливая улыбка.

— Алёша, сегодня нам бог послал славный ужин! — Николай Павлович весело зашел в мезонин, буквально светясь от радости. — На обратном пути Степана встретил, гляжу — стоит верзила, двух карасей в руках держит и по сторонам озирается.

Степан был ровесником Алексея, из семьи Яковлевых. Из-за высокого роста его все так и звали — Степан-верзила, и прозвище это со временем почти заменило имя. Парень он был бесхитростный и верный, с Алексеем они с детства по заулочкам бегали. Именно Степан на себе приволок друга домой, когда того змея в поле ужалила — кабы не он, лежать бы Алексею уже на погосте.

— Говорит, не нашел тебя дома и пошел в город искать, — Николай Павлович принялся умело чистить рыбу прямо в тазу, привычно вскрывая брюшко и удаляя желчь. — Пока меня дождался, все ноги сбил. Я ему рассказал, что с тобой приключилось. Обрадовался Степан, что ты живой, и рыбу мне всучил — мол, пусть Лёшка сил набирается.

Этим нехитрым кулинарным премудростям Николай Павлович выучился за последний год, пока жена в хвори лежала. Раньше-то он и печь разжечь не умел, не то что карасей потрошить.

— А что же он сам не зашел? — Алексей, немного окрепший за день, уже сидел у окна.

— Это ведь подворье Морозовых, тут порядки строгие, — вполголоса ответил отец. — Это не в нашей старой мельнице, где входи кто хочешь. Родня здесь многочисленная, пойдет еще шепот да пересуды, ежели простой мужик к нам шастать начнет.

Алексей помолчал, глядя на то, как отец хлопочет у печурки, а потом тихо спросил: — Может… завтра домой вернемся? На мельницу?

— Домой? — Николай Павлович затряс головой, напустив на себя беспечный вид. — Да я там за год так насиделся, что и дня больше не выдержу. Здесь хоть люди живые.

Сказав это, он отвернулся, чтобы сын не видел, как у него покраснели и увлажнились глаза. Но и Алексей на своей постели почувствовал, как к горлу подкатил ком, а в носу предательски защипало.

Они замолчали. В маленькой светёлке слышалось только потрескивание дров. Николай Павлович опустил рыбу в котелок. Закончив дела, он устало опустился на стул и привычно кинул в рот сухарь, запив его водой. Почувствовав тяжесть в воздухе, он попытался разрядить обстановку:— Вот разбогатею, буду сразу по десять штук хлебных корок жевать!

— Смотри, батюшка, не подавись, — невольно улыбнулся Алексей.

Николай Павлович рассмеялся и участливо спросил: — Ну а та баба снизу… не заходила, не докучала тебе?

— Нет, — Алексей соврал, даже не моргнув глазом.

Отец кивнул и вдруг заметил на столе фаянсовую миску и лекарства. — Это чьё же? Кто проведывал?

— Глафира, помощница барышни Екатерины Ивановны. Говорит, подарок от лекаря для нашего укрепления.

Николай Павлович заметно встревожился: — Да как же так… Негоже это, Лёша, зачем ты взял?

— Я с кровати встать не мог, батюшка, как тут не взять? — Алексей указал на остывшие щи. — Вот, ждал тебя, не притронулся. Сами решайте, как быть.

— Беда… — отец в замешательстве потер лоб. — Вчера нам за лекарства платить не дали, это уж и так милость великая. А теперь еще и это. Как долги-то отдавать? Нечем ведь.

— Постепенно отдадим, — Алексей показал зубы в усмешке. — Не вы отдадите — так я, не я — так внуки ваши.

— Ну, это ты загнул, — буркнул Николай Павлович, но подарок всё же принял.

Когда уха поспела, отец притащил котелок прямо к кровати, обжигая пальцы и дуя на них. Подложил сыну под спину одеяло, помог сесть.— Ешь, пока горячее. Карась хоть и мал, а для крови полезен.

— И вы со мной, батюшка.

— Нет, нет, — замахал руками Николай Павлович. — Я в городе перекусил, сыт по горло. Ты ешь, а я потом бульона выпью.

Алексей не стал уличать его во лжи, лишь кивнул на горшочек со щами: — Жара на дворе, до завтра прокиснут. Жалко будет добро переводить.

— Ладно, помаленьку всё одолеем, — ласково сказал отец. — Ешь больше, скорее на ноги встанешь.

Сказав это, он перелил щи из горшка в общую посуду и поставил на угли греться. Сам съел одну рыбку, выпил кружку ухи и похлопал себя по животу:— Ну, я всё!

— Еще немного съешьте, — Алексей налил ему полную миску куриного бульона. — Ешьте, батюшка, а то мне за вас тревожно.

Он отчетливо слышал, как у отца в животе урчит от голода. С самого утра тот съел лишь миску пустой каши, оставив сыну самое густое.

— Да уж, — Николай Павлович наконец сдался и пригубил щи. — И курица, и караси… Прямо пир горой. Живем по-царски.

Алексей грустно усмехнулся: — Неизвестно, что завтра есть будем, так хоть сегодня попируем.

— Не каркай, — Николай Павлович заметно оживился. — Я уже придумал, как нам на ноги встать. Завтра еще курицу тебе куплю.

— И чем же вы заняться решили? — с интересом спросил Алексей.

— Писать буду, — ответил отец, прихлебывая бульон. — Сегодня присмотрел место у собора. Там люди грамотные нужны: письма писать, прошения составлять, вывески малевать. В день копеек по тридцать-сорок набежит — вот тебе и рубля полтора в месяц выйдет. Да еще хлебное довольствие от университета, как коллежскому регистратору положено. На двоих за глаза хватит, еще и на книжки тебе останется.

— А почему бы вам в учителя не пойти? — спросил Алексей. — Там доход вернее будет.

— Эх, Лёша, не всё так просто, — вздохнул Николай Павлович. — Я хоть и кандидат, а в гимназию меня не возьмут. А частным учителем идти — гроши платить будут, да еще и казенный паек отберут, ежели в штате числиться не буду.

По порядкам тем, стоило дворянину заняться «службой» в частных руках, он терял право на государственное пособие. А в их губернии на пособие можно было купить пару мешков муки, что для разорившегося чиновника было спасением. Уличное же писарство считалось «временным промыслом по нужде» и пайка не лишало.

Конечно, был еще один путь — пойти в «секретари» (своего рода стряпчие или советники) к какому-нибудь богатому помещику или заводчику. Люди с таким образованием, как у Николая Павловича, ценились высоко и могли получать до ста рублей в год. Но такая служба требовала отъезда из города.

Ради того, чтобы Алексей мог оправиться от болезни и продолжить учение в городе, Николай Павлович решил пойти на самое унизительное для дворянина дело — торговать своим пером на рыночной площади.

Сказано — сделано. На следующий день Николай Павлович вернулся на их старую речную мельницу, забрал письменные принадлежности, прихватил хромой складной стол и с воодушевлением отправился на Соборную площадь открывать свою «лавку».

Всё-таки он был дипломированным кандидатом, и любой человек — грамотный он или нет — видел, что его почерк и слог куда изящнее, чем у тех шарлатанов, что промышляют на площади ради куска хлеба. К тому же Николай Павлович не жадничал: писал и за полтину, и за гривенник, а если у просителя совсем не было денег, принимал плату продуктами или мясом. Неудивительно, что народ повалил к нему толпой.

После первого же дня дело пошло в гору. Каждое утро он приносил домой больше тридцати копеек, и за несколько дней буквально «переманил» всех клиентов у местных писарей.

От такого внезапного богатства у Николая Павловича закружилась голова. Он даже позволил себе купить жирную курицу, чтобы окончательно поставить Алексея на ноги.

Однако Алексей, прихлебывая ароматный бульон, радости отца не разделял. Он обеспокоенно спросил:— Батюшка, а как дела у ваших «коллег» по площади?

— Да почем мне знать? — Николай Павлович, отбросив светские манеры, с аппетитом обгладывал куриное крылышко. — Знаю только, что ко мне народу всё больше идет. Готовы до завтра ждать, лишь бы я им бумагу составил. — Он самодовольно усмехнулся: — Видел бы ты, Алёша, их рожи… Тьфу! Кажется, они меня живьем съесть готовы.

Алексей нахмурился и тихо произнес: — Во всем надо меру знать, батюшка. Вы у них кусок хлеба изо рта вынули, не ровен час — затаят обиду.

— Полно тебе, — Николай Павлович схватил масляной рукой чарку и осушил её одним глотком. — Мы не воруем, не грабим. Я честным трудом и талантом на жизнь зарабатываю. А что к ним не идут — так то от скудоумия и лени. Пусть грамоте учатся, а не на меня косятся.

— Вы судите как честный человек, — Алексей покачал годовой. — Но в этом мире опаснее всего не открытый враг, а подлый мелкий людишка. К нему нужно быть готовым.

— Готовым? Смех! — Николай Павлович налил себе еще чарку. — Мне что, им поклоны бить за то, что я лучше их пишу?

— Вовсе нет, — ответил Алексей. — Нужно просто смотреть в оба, чтобы они какую пакость не подстроили.

Но Николай Павлович, опьяненный успехом, и слушать не хотел предостережений сына. Он махнул рукой, прерывая разговор: — Не забивай себе голову. Мне пятый десяток идет, неужто меня тринадцатилетний недоросль учить будет?

Алексею пришлось замолчать.

В последующие дни Алексей мирно поправлялся дома. Николай Павлович исправно приносил рыбу и мясо. Забегала и Глафира: приносила снадобья, подолгу болтала и всё просила Алексея рассказать какую-нибудь забавную историю или загадку, чтобы потом пересказать своей барышне.

Та дородная баба, что жила этажом ниже, притихла. В покое и на хороших харчах Алексей быстро шел на поправку. Дней через семь он уже мог, опираясь на стену, выходить из комнаты. Казалось, еще неделя — и он снова будет полон сил.

Первым делом Алексей вышел на галерею, чтобы осмотреть подворье Морозовых, где он провел последние дни. Его светёлка находилась в северном крыле, самом высоком в этом огромном усадебном комплексе. Отсюда весь двор был как на ладони.

Подворье было выстроено по всем канонам русской архитектуры: фасад обращен на юг, пять рядов строений, строгая симметрия. Вдали у главных ворот высились два знаменитых пятисаженных флагштока. Между ними проходила центральная ось всей усадьбы. Здания располагались стройными рядами: главный дом в центре, по бокам флигели, переходы и галереи.

Всё это напоминало Алексею классическую планировку, но с южной спецификой: здания стояли тесно, дворики были маленькими. Вероятно, земля в этих краях была слишком дорогой, и пространство экономили как могли. Зато в высоту не скупились: за двухэтажным парадным домом высились трех- и пятиэтажные жилые корпуса флигелей.

От третьего до пятого ряда, где жил Алексей, всё было изрезано витиеватыми галереями, разделявшими двор на шесть уютных садиков. Белые стены зданий, украшенные лепниной, утопали в зелени и цветах, что делало даже летний зной вполне терпимым.

Алексей любовался видом, пока тишину не прорезал знакомый визг: — Ах ты, щенячья морда! Так ты не чахоточный? Что ж ты до сих пор на тот свет не отправился?

Алексей глянул вниз. Там, как ни в чем не бывало, «красовалась» та самая баба. Втиснутая в тесное платье, она уплетала ломоть арбуза, сплевывая семечки прямо под ноги, и сверлила его яростным взглядом.

— Любезная, — отозвался сверху Алексей, — я еще тогда сказал: «Я не болен». Это вы с мужем своим слушать не захотели.

— Что⁈ Язык прорезался? — Баба, не ожидавшая отпора, тут же загорелась желанием поскандалить. — Ишь, кобелёк, с девкой аптекарской хвостом крутит, а теперь еще и хамить вздумал!

Алексей не стал ввязываться в перепалку. Он просто развернулся и ушел в комнату. Спорить с такими — значит опускаться на их уровень, что для него было хуже любого оскорбления.

Женщина же решила, что «щенок» испугался. Торжествуя, она, покачивая необъятными бедрами, стала карабкаться по лестнице, намереваясь окончательно свести счеты за прошлый испуг.

Задыхаясь от натуги, она добралась до мезонина и с силой толкнула приоткрытую дверь.

Раздался всплеск. Поток жидкости с весьма резким и характерным запахом обрушился ей прямо на голову. Следом на плечо прилетел медный таз и с грохотом покатился по полу.

Баба замерла. Ломоть арбуза выпал из её рук. Она стояла посреди комнаты, не в силах осознать произошедшее.

Алексей, едва сдерживая смех, произнес: — Ах, сударыня, вы же разбили наш фамильный таз! Придется вам за него заплатить.

Только тут она пришла в себя. Почувствовав едкую вонь, она побагровела от ярости и прошипела:— Ну, погоди у меня, малец…

Она круто развернулась и бросилась вниз. Месть местью, но липкая нечистота на теле требовала немедленной бани.

Спустя долгое время Алексей уловил доносившиеся снизу отголоски перебранки. Похоже, дородная барыня гнала мужа наверх вершить месть, но тот упирался. В конце концов, осыпав его проклятиями и обозвав никчемным чурбаном, она сама, вооружившись увесистой палкой, грозно двинулась по лестнице.

Завидев приоткрытую дверь, баба подозрительно прищурилась и заглянула в щелку. Заметив над косяком всё ту же корзину, она лишь злорадно хмыкнула: — Уж на этот-то раз меня, голубушка, не проведешь!

Поднявшись на цыпочки, она с силой ткнула палкой вверх. Корзина, как и ожидалось, с грохотом повалилась на пол.

— Ха-ха! Кончились твои фокусы, щенок паршивый! — взвизгнула она и, торжествуя, настежь распахнула дверь, вваливаясь в комнату.

Но судьба — дама капризная. Стоило её правой ноге коснуться пола, как та скользнула будто по маслу. Взглянув вниз, баба успела лишь заметить под сапогом арбузную корку. Раздался оглушительный треск, и она навзничь повалилась назад. Беда, как известно, не приходит одна: зацепившись пяткой за высокий порог, она рухнула со всей тяжестью своего грузного тела, подобно обвалившемуся утесу.

Следом раздался истошный вопль, напоминающий визг недорезанной свиньи. Барыня огромным живым комом покатилась вниз по крутой и узкой лестнице. Ощущение это было ей до боли знакомым. Впрочем, её муж, Трофим, на сей раз оказался расторопнее: завидев летящее на него чудище, он, не мешкая, отскочил в сторону и лишь молча взирал, как его благоверная, окончательно потеряв всякое приличие, задрала ноги к небу.

Наверху Алексей прислушивался к затихающему шуму, гадая про себя: «Похоже, приложилась она знатно, даже на брань сил не осталось». Он понимал, что на этом дело не кончится, но тревоги не чувствовал.

Юноша вновь приник к окну. Он любовался течением ручья под мостиком, гладким блеском булыжной мостовой и снующими туда-сюда лодками. Горожане в длинных сарафанах и коротких поддевках занимались своими делами, пересмеивались, а иные, завидев в окне мезонина бледного барчука, одаривали его доброй улыбкой.

Всё это казалось таким живым и удивительно родным, будто он искони принадлежал этому уездному городку.

«Вот она, моя настоящая жизнь», — прошептал он себе, решительным жестом прощаясь с призрачными видениями прошлой жизни.

…

Предчувствие его не обмануло: не успели сгуститься сумерки, как на пороге явились неприятности.

Алексей пребывал в глубокой задумчивости, когда со двора донесся шум, а следом — тяжелый топот по ступеням. Не успел он выпрямиться, как дверь с грохотом распахнулась от удара ноги. На пороге возник дюжий детина с широким лицом и огромными кулачищами.

Великан не спешил входить. Окинув комнату внимательным взглядом и убедившись, что ловушек нет, он шагнул внутрь, попутно отшвырнув с дороги злосчастную корку.

Следом за ним в дверях показался молодой франт в нарядном сюртуке и шляпе с пышным фазаньим пером. На вид ему было лет шестнадцать, не более, но спеси в нем хватило бы на десятерых. Глядя на Алексея свысока, он процедил сквозь зубы: — Так это ты, малец, поднял руку на нашу племянницу?

Алексей лишь изобразил полное непонимание: — Позвольте полюбопытствовать, сударь, о ком идет речь?

Франт фыркнул так, что его ноздри раздулись еще сильнее, и кивнул своему спутнику: — Растолкуй-ка этому недорослю, кто такая Седьмая племянница.

— Слушай и запоминай, — зычно начал детина. — Сия почтенная дама приходится нашему барину сестрой в четвертом колене и живет в покоях прямо под тобой.

Алексей едва не поперхнулся от смеха, подумав: «Видать, муженек её в свое время только имя слышал, а лица не видел, раз в такое логово угодил». Вслух же он произнес совершенно спокойно: — Я её и пальцем не тронул. Она сама изволила упасть.

— Не лги! — холодно усмехнулся щеголь. — Знай, что в доме Морозовых правила строги: за драки меж родичами — расправа неминуемая. — Он резко захлопнул веер: — Вяжите его и ведите к Старшему хозяину на суд.

Детина двинулся было к кровати, но Алексей зашелся в напускном кашле: — Посмеешь тронуть — ответишь головой. Разве не видишь, я на последнем издыхании? Коли дух испущу от твоих рук, на кого вину возложат — на тебя или на твоего господина?

Это была чистой воды ложь. Благодаря заботам отца и щам Глаши за последнюю неделю он заметно округлился и расцвел, но слова подействовали. Испуганный слуга обернулся к франту, и тот, поморщившись, велел: — Пусть идет сам.

Он вовремя вспомнил, что парня принесли сюда после змеиного укуса. Вид у него хоть и здоровый, но кто знает — вдруг и впрямь помрет по дороге.

Опираясь на перила, Алексей нарочито немощно побрел вниз. Впереди важно вышагивал молодой господин, сзади — грозный детина. Вели его точь-в-точь как каторжанина.

Выйдя во двор, Алексей увидел «пострадавшую»: с распухшим лицом и перевязанными лубками конечностями она восседала на садовой тачке и злорадно скалилась. Лицо её, впрочем, так раздулось, что напоминало скорее перезрелую свеклу, и вид этот вызывал лишь невольную улыбку.

Когда процессия тронулась по галерее, Алексей, глядя на эту странную компанию, вдруг вспомнил старую сказку и во весь голос затянул шутливую песню:

«Впереди идет святоша в длинном сюртуке,Следом Ловкий Малый с палкою в руке.Третьим плетется Пузатый Обжора,А четвертый толкает тачку у забора.В тачке сидит ведьма — злая и хромая,Глупых путников она в сети завлекает.Бедные простаки правды не видят,Пока Ло вкий Малый ведьму не обидит…»

В те времена истории о диковинных странствиях и ведьмах знал каждый встречный. Голос Алексея был звонким, а мотив задорным. Обитатели флигелей стали выглядывать из окон, а деревенская ребятня со смехом посыпала следом.

Закончив песню, Алексей заметил, что франт обернулся и с любопытством спросил: — Славная песенка! Кто тебя такой выучил?

Алексей лишь диву дался: то ли этот «Четвертый барин» был непроходимо глуп, то ли в высшей степени простодушен.

Тем временем ребятня, смекнув, в чем дело, облепила тачку и принялась строить рожи, выкрикивая: — Ведьма! Лесная ведьма едет!

Барыня, всё поняв, взвилась от ярости: — Четвертый барин, да он же вас дураком выставляет, святошей кличет!

— Неужто я и впрямь так благообразен? — Юноша, вместо того чтобы разгневаться, самодовольно пригладил волосы и спросил Алексея: — Скажи-ка, я и вправду схож лицом с праведником?

Алексей, глядя на его самодовольную физиономию, не моргнув глазом, ответил: — Вы, сударь, статны, как вековой дуб, а лицом — сущий античный бог. Всяк, кто вас видит, поневоле восхищается.

— А ты малый неглупый, глаз у тебя верный, — расплылся в улыбке «барин». — Редко кто может так тонко подметить мою истинную натуру.

— Ах, сударь, — с серьезным мином отозвался Алексей, — мир полон красоты, да не у каждого достанет ума её разглядеть.

Четвертый барин вдруг осознал, что этот юноша, который был младше его года на три, — на редкость приятный собеседник. Потерев подбородок, он немного подумал и шепнул: — Послушай, а что если ты просто извинишься перед Седьмой племянницей, да и порешим на этом?

Алексей не успел и рта раскрыть, как Настасья (та самая Седьмая племянница), которая так и впилась в них ушами, взвизгнула: — И не подумаю! Он меня калекой сделал, так просто он у меня не отделается!

Четвертый барин и сам понимал: дело приняло огласку, и если он сейчас всё спустит на тормозах, по дому пойдут пересуды, а то и ему самому от старших влетит. Подумав об этом, он незаметно подмигнул Алексею: — Не боись. Коли вины твоей нет, я за тебя словечко замолвлю.

— Дядюшка… — плаксиво протянула Настасья.

Четвертый барин посмотрел на чистое небо за галереей и кашлянул: — Погода сегодня чудесная, право, как на душе легко.

Сказав это, он припустил вперед, больше не проронив ни слова.

Миновав несколько резных ворот, процессия вошла во внутренний двор третьего флигеля. Четвертый барин велел остальным обождать, а сам вошел внутрь доложиться.

Это место явно было сердцем усадьбы. Алексей насчитал двенадцать парадных дверей, украшенных тончайшей резьбой с сюжетами «четырех времен года» и «двенадцати месяцев». Работа была настолько искусной, что он едва не засмотрелся, забыв о своей беде.

Вскоре Четвертый барин показался на пороге: — Старший хозяин зовет.

Детина-кучер подхватил Настасью под локоть, довел до дверей и тут же отпустил, оставив её ковылять саму. Дальше порога слугам ход был заказан.

Заметив любопытство Алексея, Четвертый барин шепнул ему на ухо: — Он ведь у них в доме на правах примака живет, в барские покои ему ходу нет. — И добавил участливо: — Старший хозяин у нас крут нравом, так что держись.

Алексей благодарно улыбнулся: — Премного благодарен за науку, сударь.

Он оправил свой чистый, хоть и латаный сюртук, расправил плечи и вошел в залу.

Прямо напротив входа красовалась массивная дубовая доска с вырезанным золотом девизом: «Мир и Согласие». Убранство залы было строгим и достойным: по стенам висели изречения о чести и родовые заветы. Под ними, на почетном месте, стоял тяжелый стол, а за ним — в резном кресле — сидел мужчина средних лет. Лицо его было сухим и строгим, клинообразная бородка тщательно расчесана, а одет он был в домашний шелковый архалук, напоминающий одеяние ученого мужа.

Настасья уже стояла перед ним на коленях, заливаясь горючими слезами и живописуя свои страдания.

Этим человеком был сам Глава рода Морозовых — Старший хозяин. Обычно он не снисходил до мелких кухонных дрязг, но семейный устав был неумолим: любые потасовки между родичами почитались за позор для дворянского имени и пятно на чести дома. Подобные дела Глава разбирал лично, и виновному грозило немедленное изгнание — кара по тем временам страшная.

Старший хозяин уже начал было тяготиться путаными и крикливыми жалобами племянницы, как вдруг увидел входящего юношу. Тот был строен, лицом светел, а взгляд имел ясный и спокойный. На вид ему нельзя было дать больше четырнадцати лет. Сюртук на нем был в заплатках, но вычищен до блеска, а держался он так скромно и вместе с тем с таким достоинством, что сердце невольно смягчалось.

Больше всего Главу поразило, как уверенно и чинно шел мальчик — сразу видно, из хорошей семьи, где почитают книжную премудрость и старые порядки. Сравнение с Настасьей, которая валялась в ногах, как неразумное дитя, было явно не в её пользу.

Алексей, войдя, первым делом отвесил глубокий поклон родовому иконостасу в углу. Этот жест окончательно расположил к нему Старшего хозяина. Закончив с обрядом, Алексей обратился к хозяину дома звонким голосом: — Студент Алексей Морозов бьет челом Старшему хозяину.

Тот невольно улыбнулся: — Встань, малый, встань. К чему такие строгости.

И дело было не в доброте хозяина. Слово «студент» (или «недоросль, к наукам прилежный») в те поры означало статус. Алексей этим подчеркнул, что он не просто мальчишка, а человек образованный, имеющий право на уважение сословия. В России XIX века человека, грызущего гранит науки, уважали особо: сегодня он беден, а завтра, глядишь, выйдет в большие чины. К таким старались относиться с оглядкой, дабы в будущем не пришлось просить милости.

Алексей выпрямился и поклонился еще раз, уже лично хозяину: — Алексей Морозов приветствует вас, сударь.

— Полно, полно, — Старший хозяин был явно в добром расположении духа. — Ты, стало быть, сын Николая Павловича?

— Так точно, сударь. Ваш покорный слуга, — вежливо отозвался Алексей. — Батюшка мой говаривал, что лишь по вашей великой милости мы обрели кров в лихую годину, и благодарность наша не знает границ…

Хозяин дома махнул рукой, притворно нахмурившись: — Будет тебе! Разве вы не нашей крови? Морозовы своих в беде не бросают.

Хоть семья Николая Павловича и жила особняком, родство признавалось святым делом.

Настасья, видя, что разговор потек совсем не в ту сторону, заерзала на коленях и выкрикнула: — Дядюшка! Да ведь этот ирод меня чуть со свету не сжил! Посмотрите, что он со мной сотворил!

Старший хозяин нахмурил брови и обратился к Николаю, стоявшему подле него: — Николенька, раз уж ты привел сюда этих людей, изволь изложить мне суть дела по порядку.

— Слушаю, батюшка, — отозвался Четвертый барин, присмирев, точно котенок, и заговорил вкрадчиво: — Сегодня, когда я предавался занятиям в своих покоях, явился Трофим, муж Настасьи, с жалобой. Мол, сей юноша нанес его супруге тяжкие увечья.

Заметив, что лицо отца осталось бесстрастным, он осторожно продолжил: — Помня ваш наказ печься о благополучии наших родичей, я тотчас отправился во флигель. Там я застал Настасью в превеликом расстройстве и при увечьях, а сего юношу — в его светёлке на мезонине.

— Ближе к делу, — оборвал его Старший хозяин, помрачнев. — Оставь похвальбу при себе.

— Слушаюсь-с, — Николай втянул голову в плечи. — Я обнаружил, что племянница и впрямь пострадала, однако же юноша сей всё время пребывал в постели по причине недуга и комнаты своей не покидал. Не уразумев, каким образом он мог причинить ей вред, я решил представить их на ваш правый суд.

— Что ж, похвально, что ты не забываешь о чинопочитании, — лицо Главы немного смягчилось. Он повернулся к Алексею: — Ты ли поднял руку на Настасью?

— Помилуйте, сударь, как я мог! — твердо ответил Алексей. — Коли я хоть пальцем её коснулся, пусть мне вовек не видать ни чина, ни диплома.

Для человека его круга это была клятва величайшей силы, но Алексей ничем не рисковал — ведь он и впрямь не притрагивался к обидчице.

Старший хозяин, почуяв искренность в его голосе, удивился: — Если не ты, то как же несчастная получила свои переломы?

— Об этом лучше спросить саму Седьмую племянницу, — ответил Алексей. — Если только она решится дать слово говорить одну лишь правду.

Глава кивнул и строго взглянул на Настасью: — Ну, отвечай!

Настасье ничего не оставалось, как поклясться всеми святыми, после чего она, всхлипывая, начала свой горестный рассказ: — Сегодня я в первый раз поднялась к нему, а на меня с притолоки медный таз с нечистотами обрушился! А когда я пошла во второй раз, то наступила на арбузную корку и кубарем скатилась с лестницы…

Николай, слушавший это стоя в стороне, не выдержал и прыснул в кулак — уж больно комичной была картина. Даже Старший хозяин едва сдержал улыбку: — Алексей, зачем же ты таз над дверью пристроил?

— Для обережения покоев, сударь, — с самым серьезным видом ответил юноша. — Как говорится: «На Бога надейся, а сам не плошай». Я человек больной, часто в беспамятстве лежал. Таз этот служил мне и колоколом, и преградой для незваных гостей.

— В твоих словах есть резон, — усмехнулся Глава. — Но как же быть, коли добрый человек к тебе заглянет?

— Добрый человек сначала в дверь постучит, — парировал Алексей. — А уж я бы его предупредил.

— Стучала ли ты? — спросил Глава у Настасьи.

— Нет… — та опустила голову. — Я сразу дверь толкнула.

— Отчего же без стука? — голос Старшего хозяина стал суровым. — Входить без зова — признак дурного тона и неуважения к чужому крову. Ты разве о приличиях не слыхивала?

Алексей про себя усмехнулся: «Надо же, выходит, меня „обесчестили“ незваным визитом».

— Допустим, таз был для острастки, — Глава снова посмотрел на Алексея. — Но корка на полу? Неужто это не коварный умысел?

— Вовсе нет, сударь, — покачал головой Алексей. — Эту корку Седьмая племянница сама же и бросила, когда в первый раз ко мне заходила.

— Что⁈ — Глава уже не скрывал смеха. — Настасья, неужто ты на собственной корке и поскользнулась?

— Похоже… похоже, что так… — пробормотала та, окончательно смешавшись.

— Ну, теперь всё ясно, — подытожил Глава. — Вышло досадное недоразумение: Алексей проявил излишнюю осторожность, а ты, Настасья, — непростительную небрежность.

Алексей уже решил, что дело замяли по-семейному, но Старший хозяин продолжил: — Однако корень беды кроется глубже. Соседи должны жить в ладу, а у вас вражда. Отчего это началось? Отвечай, Настасья!

— Он меня поносил! — воскликнула та. — Обзывал меня бабой вздорной да хабалкой!

— И с чего бы ему тебя так величать?

— Потому что… потому что… — она замялась. — Потому что я его первая обругала.

— А ругала за что?

— За то, что он меня в обман ввел! — обиженно протянула она. — Сказал, что у него чахотка…

— Было такое? — спросил Глава Алексея.

— Никак нет, — Алексей развел руками. — Я лишь попросил её: «Не беспокойте меня более и затворите дверь». Видать, она с перепугу не то услышала и дала стрекача.

Старший хозяин, будучи человеком проницательным, быстро восстановил картину событий. Он понял, что Настасья сама искала ссоры, невзлюбив новых постояльцев, которых он приютил в её прежнем мезонине. Характер племянницы — грубый, вздорный и ленивый — был ему хорошо известен. Перед ним же стоял умный, статный и вежливый Алексей, воплощение того идеала молодого дворянина, который так ценил Глава.

В глубине души он уже решил встать на сторону Алексея и окончательно выдворить скандальное семейство Настасьи из поместья, чтобы не позорили род. В этом доме Старший хозяин был и законом, и царем.

— Слушайте меня внимательно, — сурово произнес он. — Морозовы всегда славились честью и взаимным уважением. Тому же, кто в сердце своем таит злобу, кто скудоумен и не в силах ужиться с ближним, нет места в нашем роду.

Слова эти, хоть и без имен, ударили Настасью прямо в сердце. Даже она поняла, что над ней нависла угроза изгнания. Слово «Выселение» застыло в воздухе, и она задрожала, не в силах вымолвить ни слова.

Затем Глава мягко обратился к Алексею: — Как по-твоему, Алексей, с чего начался ваш раздор?

Алексей посмотрел на Настасью. Та сидела на полу, жалкая, с опухшим лицом, и смотрела на него глазами, полными слез и немой мольбы.

Он понял, что Глава ищет лишь повода, чтобы вышвырнуть её вон. Алексей знал: если он сейчас скажет правду, Настасья с мужем окажутся на улице без гроша в кармане. У него-то хоть старая мельница была, а им идти некуда.

«Эх, — подумал он, — все мы люди горемычные. К чему множить злобу?»

Помолчав мгновение, Алексей вдруг застенчиво улыбнулся: — Знаете, сударь, не было меж нами великой вражды. Так, обычная житейская размолвка, сущие пустяки. Зубы ведь тоже порой язык кусают, да это не значит, что их вырывать надобно. Не стоит это дело вашего высокого внимания.

Слова эти повергли всех присутствующих в крайнее изумление.

Настасья, всё еще стоявшая на коленях, просияла; лицо её выражало такое безмерное облегчение и благодарность, что она даже прослезилась, не заботясь о приличиях. Старший хозяин с нескрываемым любопытством воззрился на Алексея: он понял, что этого юношу нельзя мерить обычной меркой. Что же до Николая, то он за спиной отца одобрительно закивал, шевеля губами — верно, шептал что-то вроде: «Ну и молодец, ну и душа-человек!»

Алексей же принимал эти взгляды с полным спокойствием. В душе он понимал: даже если бы это нелепое семейство выставили вон, и они с батюшкой заняли бы весь флигель, это не изменило бы главного — их унизительного положения приживальщиков. Хоть в малых покоях живи, хоть в дворцовых залах, но пока ты зависишь от чужой милости, тебя всегда могут вызвать «на ковер» и вершить твою судьбу по мановению руки. Это и было для Алексея самым горчайшим.

Тот холодный и властный тон, с которым Старший хозяин чинил допрос, глубоко уязвил самолюбие Алексея. Будь его воля, он бы в ту же минуту вернулся в их убогую хижину у реки, лишь бы не чувствовать на себе этого снисходительного барства. Однако зрелый разум подсказывал ему, что сейчас не время для гордых порывов.

«Коли вредишь другому с выгодой для себя — ты делец, но коли вредишь без выгоды — ты последний дурак», — так рассудил Алексей. Зачем ему было марать имя «злопамятного и мелочного человека», погубив несчастную бабу без всякой пользы для дела?

Первым оправился от удивления Старший хозяин. Он посмотрел на юношу с лукавой искоркой в глазах: — Ежели судить по твоим словам, то обе стороны в грехе, и обеих наказать надобно.

— Вы, сударь, судья справедливый и милостивый, — не моргнув глазом, ответил Алексей. — Какую бы епитимью вы ни наложили, приму её с покорностью.

— Ха-ха-ха! — Старший хозяин не выдержал и расхохотался. Уж больно ловок был малый: так изящно подсунул ему это «милосердие», что и отказать неловко. — Ну, быть по-сему. Родственникам подобает в любви и согласии пребывать. На сей раз, ввиду вашего чистосердечного признания, обойдемся без розог.

Он строго прикрикнул на Настасью: — Ступай, вымети у них в комнатах дочиста! И впредь чтоб я о твоих кознях ни слуху, ни духу не слышал. Запомни: второго раза не будет!

Племянница, чуя, что легко отделалась, закивала, точно заведенная: — Слушаюсь, дядюшка, всё исполню, благодетель вы наш!

Она отвесила земной поклон хозяину, метнула на Алексея взгляд, полный собачьей преданности, и пулей вылетела из залы, точно за ней черти гнались. Когда за ней закрылась дверь, в комнате остались лишь Глава дома, Николай и Алексей.

Лицо Старшего хозяина окончательно разгладилось. — Настасья — баба темная, её только трудом и исправлять, — проговорил он. — Но ты — человек книжный, с тобой и спрос иной, благородный.

Алексей невольно похолодел: «Хоть заставь меня весь двор мести, только не проси стихи слагать или трактаты писать!» Но отступать было некуда.

— Вся воля ваша, сударь, — ответил он, внутренне готовясь к самому худшему.

— А проверю-ка я твою смекалку, — усмехнулся хозяин. — Коли ответишь дельно — не только прощу, но и награжу. А коли осрамишься — будешь у меня неделю парадное крыльцо мести.

Алексей едва сдержался, чтобы не согласиться на крыльцо сразу, но азарт и врожденная уверенность взяли верх. — Извольте, я готов.

— Добро, — кивнул Глава. — Ты в Студенты метишь, значит, в науках смыслишь. Скажи-ка мне, что за слова начертаны на этой доске и откуда они взяты?

Он указал на девиз «Гармоние и воспитание».

Алексей на секунду замялся, лихорадочно перебирая в голове обрывки знаний, и вдруг, точно по наитию, выдал: — Сие есть изречение из первой главы трактата «О Золотой Середине». «Центр» — есть корень мира, а «Гармония» — его всеобщий путь. Достигни предела в обоих — и в мире воцарится порядок, а всё сущее обретет жизнь и процветание.

— Недурно! А в чем же суть для человека? — Старший хозяин подался вперед, будто беседовал с равным себе по чину.

— Суть в том, сударь, что «Гармония» — это цель, коей мы достигаем через беспристрастие и лад с ближними. А «Воспитание» — это путь к ней. Как говаривали мудрецы: надобно быть строгим к себе и следовать закону совести, дабы не нарушить мировой лад.

Алексей замолчал, сам поражаясь тому, как ладно сложились слова. В зале повисла тишина. Старший хозяин прикрыл глаза, смакуя ответ, а Николай, который во всем этом не смыслил ни бельмеса, только переминался с ноги на ногу. Наконец Глава дома хлопнул в ладоши: — Славно сказано! «Быть строгим к себе и следовать совести» — истинно так. Вижу, ты не просто заучил строки, но и душой их прочувствовал.

Он погладил бороду: — Сколько тебе лет, малый?

— Тринадцать, сударь.

— В тринадцать лет иметь такой ясный ум — это великий дар и великий труд. Редкое качество, — Старший хозяин вздохнул и с укором глянул на сына. — Эх, Николенька, кабы в тебе было хоть вполовину столько прилежания… А то ведь ни в науках, ни в службе — только и знаешь, что без дела шататься.

Николай только вздохнул: «Ну вот, опять мне досталось».

— Алексей, — Глава снова обернулся к юноше, — я обещал награду. Чего же ты желаешь?

Алексей на мгновение задумался, понимая, что просить нужно с умом, и ответил с достоинством: — Награда от старшего — честь великая. Приму то, что сочтете достойным, ибо не подобает младшему диктовать свою волю.

Старший хозяин разразился искренним, раскатистым смехом. В этот миг он вдруг отчетливо увидел, что перед ним юноша с блестящим будущим. Сам Глава в свое время и учился усердно, и в чинах служил, а потому знал доподлинно: чтобы пробиться в жизни, мало одной лишь книжной премудрости — надобно еще и в людях понимать, и характер иметь стальной. Наука — лишь ключ к дверям, но то, как высоко ты поднимешься, решает твоя житейская хватка.

Юноша, стоявший перед ним, был статен и благороден, в нем чувствовалась та спокойная уверенность и скрытая острота ума, коих не сыщешь у обычных заправских книгочеев. Старший хозяин невольно вспомнил своего покойного наставника, старого графа, — не таким ли он был в юности?

Глава дома покачал головой, про себя посмеиваясь над этим сравнением, и тут же переменил свое первоначальное намерение. Он не станет делать Алексея «комнатным мальчиком» при сыне — нет, они должны стать товарищами по учебе.

— Алексей, — заговорил он, — наша фамильная школа в губернии считается одной из лучших. Не желаешь ли ты перед экзаменом на чин поучиться там, подготовиться как следует? Заодно, — он покосился на дремлющего Николая, — присмотришь за этим непутевым оболтусом, чтобы и он от тебя хоть чему-то набрался.

Несмотря на всю свою недетскую выдержку, Алексей не сумел скрыть изумления. Он-то готовился к унизительной доле слуги-переписчика, а тут — «товарищ по учебе», равный статус, положение соученика!

«Слуга» и «соученик» — в этих словах лежала целая пропасть. Одно означало крепостную зависимость, другое — узы братства и доброе имя. Алексей не знал, что Глава, не будь он человеком тертым и видавшим виды, никогда бы не принял столь смелого решения.

Юноша в некотором оцепенении дал свое согласие, и Глава остался весьма доволен его ответом. Желая закрепить успех, Старший хозяин полез было в карманы своего архалука, но обнаружил лишь пустоту. Немного смутившись, он мягко обратился к сыну: — Коленька, в дружбе и кошелек должен быть общим, а вы теперь — братья по науке. Ты у нас богат, а Алексей пока в стеснении. Как же ты поступишь?

Николай, парень сметливый, тут же подскочил к Алексею и выудил из-за пазухи увесистый кошель. В нем было никак не меньше четырех-пяти золотых червонцев. Сердце Николая облилось кровью, но он протянул деньги: — На, товарищ, бери, трать на что надобно.

Алексей про себя подумал: «Возьму я твои деньги — и ты же меня возненавидишь до глубины души». Он поклонился Старшему хозяину: — Ваша милость и так оказали мне великую честь, дозволив учиться. Этого благодеяния мне с лихвой хватит. — И, улыбнувшись Николаю, добавил: — Но денег этих я принять никак не могу.

— Полно, — ласково возразил Глава, — на бумагу да чернила ведь надобно потратиться.

— У меня всё есть, сударь, — искренне ответил Алексей. — Батюшка мой в строгости меня воспитывал, чужого брать не велел. Простите великодушно, господа.

Главу это не расстроило, напротив, он еще больше расплылся в улыбке: — Что ж, воля твоя. Но помни: коли нужда припрет — скажи мне. Ну, или Кинюше нашему.

Он указал на сына. Оказалось, полное имя Николая в домашних кругах было Кинюша. Алексей еще раз поблагодарил их и, отвесив поклон, покинул залу.

Как только дверь за ним закрылась, Николай облегченно выдохнул: — Надо же, бывают же люди, что от золота нос воротят!

— Хм, ты думаешь, все такие же скудоумные, как ты? — Старший хозяин вновь помрачнел. — Это я маху дал, хотел такого зрелого юношу деньгами подкупить. Глупо с моей стороны.

— Папа, я признаю, он парень ловкий, — вполголоса спросил Николай, — но к чему такая честь? Вы на него смотрите, будто он в будущем в Государственный Совет метит.

— Кто знает, Коля, кто знает… — задумчиво проговорил отец. — Одно скажу: малый этот далеко пойдет. И если ты не совсем еще дурак, держись к нему поближе. Может, и для тебя тогда дорога в люди откроется.

Николай замер. Впервые в жизни отец сказал, что у него вообще есть хоть какая-то «дорога».

Когда Алексей вышел на улицу, уже совсем стемнело. Он не знал, что его персону вовсю обсуждают отец с сыном, да ему было и всё равно. Радость, огромная и светлая, захлестнула его. Забыв о приличиях, он бросился бежать по галереям, мысленно крича: «Спасибо! Спасибо!»

Лишь пробежав порядочно, его едва окрепшее тело взмолилось о пощаде. Задыхаясь, он заметил справа декоративную горку из камней в саду. Перемахнув через перила, Алексей спрятался за камнями и сел, пытаясь отдышаться и унять ликующее сердце.

Радовался он не просто возможности учиться. Он радовался тому, что наконец-то нашел ответ на мучительный вопрос о своем будущем… Всё началось три дня назад, когда они с батюшкой, Николаем Павловичем, сидели за чаем после сытного ужина.

Алексей, в своей обычной манере, уверенно заявил тогда отцу: — В мире полно ремесел, батюшка. И в любом деле я, Алексей Морозов, смогу достичь высот и прославить наш род.

Николай Павлович тогда лишь горько усмехнулся и, разгоряченный вином, наставил сына: — Ремесел-то много, Алеша, да в нашей империи, коли не хочешь, чтоб тебя всякий жандарм понукал, путь один — в чиновники, в дворянство служилое. И не просто в службу, а чтобы с дипломом, чтобы в статские советники выйти.

Алексей, не желая сдаваться, возразил: — А я в солдаты пойду! Нынче на границах неспокойно, глядишь — отличусь, в генералы выбьюсь, ордена да поместья получу. Чем не жизнь?

— В солдаты? — Николай Павлович хмыкнул. — Во-первых, ты не из рекрутов, чтобы в солдаты идти. А во-вторых, даже если отличишься, знаешь ли ты, что любой мелкий чиновник из министерства будет тобой вертеть как захочет? Генерала за ошибку пожурят, а офицера пониже — и вовсе под арест. «Честный человек в солдаты не пойдет», — так в народе говорят. Какая там слава?

— Тогда в купцы подамся! — не унимался Алексей. — Буду богаче всех в губернии, а то и в самой Москве!

— Богаче Демидовых хочешь быть? — захохотал отец. — Те тоже были богаче всех. И что? Коли казна прогневается или государь косо посмотрит — вмиг всё отберут, а самого в Сибирь сошлют. Деньги без власти, Алеша, — это лишь приманка для волков.

Алексей усмехнулся: — По вашим словам, батюшка, выходит, что все сословия — прах, и лишь книжная премудрость возносит человека?

— Истинно так, — Николай Павлович с жаром продолжал рисовать сыну блестящие картины будущего. — Коли приложишь старание и выйдешь в Студенты, получишь не только право на уважение, но и от податей будешь освобожден, и перед чиновниками спину гнуть не придется, а государство еще и содержание положит. — Он весело рассмеялся: — Да в нашем захолустье это первая честь!

— Как так? — не поверил Алексей. — Ведь есть же еще и Магистры, и доктора всякие? Неужто наш брат Студент — самый важный?

— Глупый ты, Алеша! Магистры-то все в столицах при министерствах, а те, кто чином повыше, в глушь не едут. Здесь же, у нас, человека образованного всякий — хоть староста, хоть купец — почитает за честь «господином» или «вашим благородием» величать. — Николай Павлович пустился в воспоминания: — Всякое дело в округе без нашего брата не обходится. Будь то свадьба у богатого мещанина — непременно зовут Студентов в свидетели для важности. А уж ежели ревизия из города нагрянет, так исправник первым делом к нам идет — за одним столом сидеть да разговоры умные вести.

В конце он со вздохом добавил: — И главное, на каждом приеме Студенту — самое почетное место и лучший кусок. Весь народ завидует, недаром говорят: «Студент живет сладко, ест гладко».

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Алексей. — Ну и сладко же вы поете, батюшка! У нас вон каши в котелке на донышке, а вы всё про «гладко»…

Николай Павлович покраснел и горестно вздохнул: — Времена нынче суровые, Алеша, старое слово обесценилось. Люди стали корыстны: молодых да прытких любят, а стариков ни во что не ставят. Я-то в двадцать лет первым учеником был, все прочили мне великое будущее, отбоя от визитеров не было. А как провалил экзамен раз, другой… так и волос поседел, и друзья разбежались. Стали смотреть на меня, как на дерево сухое, на дрова только и годное.

— Кабы я хоть в Канцеляристы выбился, — продолжал он, — сейчас бы хоть помощником столоначальника служил, никто б и слова дурного не сказал. Так что ты, сын, должен во что бы то ни стало в люди выбиться! — С этими словами отец заснул, но приказ его — «выбиться в люди» — крепко засел в голове Алексея.

Он понимал, что никогда не зубрил старые каноны и даже перо в руке держит неуверенно. Как ему тягаться с теми, кто с колыбели латынь да этикет учил? Алексей не боялся труда, но боялся напрасных усилий. Он знал, что в юности ум гибок, а ему уже… то есть по духу-то ему под тридцать. Начинать с букваря вместе с мальчишками? Состязаться с теми, кто готов ради чина ночи напролет над книгами чахнуть?

Внешне он казался не по годам мудрым благодаря опыту прежней жизни, но в своих способностях к учебе отдавал себе ясный отчет: один шанс на сотню — это еще щедро сказано.

Однако случай в доме Старшего хозяина всё переменил. Алексей обнаружил, что знания прежнего владельца тела никуда не делись, они слились с его собственным разумом, образовав прочный фундамент. Судя по тому, как одобрительно кивал Глава рода, подготовка у него была отменная. Это было лучшее известие! Теперь он верил, что одолеет любые преграды.

В приподнятом настроении Алексей почти вприпрыжку возвращался к себе. Из-за смешения привычек он вел себя то как солидный муж, то как озорной подросток.

Но не зря говорят: «Где радость, там и беда». Алексей взлетел по лестнице и вдруг в темноте наткнулся на чью-то тень. От неожиданности он вскрикнул, ноги подкосились, и он кубарем полетел вниз. Лестница хоть и была деревянной, но пересчитал он боками все ступени, так что в глазах посыпались искры.

Тень сверху всполошилась и закричала: — Господин Алексей! Батюшка! Не убились ли?

Алексей узнал голос Трофима и в сердцах выпалил: — Что, решил за жену поквитаться?

Бедняга Трофим, и так не отличавшийся красноречием, совсем потерял дар речи. Он только испуганно хлопал себя по щекам и пытался поднять Алексея.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возникла Настасья с тем самым злосчастным ухватом. — Зашибу! — завопила она. С её опухшим лицом и горящими глазами вид у неё был поистине пугающий.

Алексей замер, ожидая расправы: тело ломило после падения, бежать было некуда. Он зажмурился… но вместо удара услышал глухие хлопки. Открыв глаза, он увидел дивную картину: Настасья вовсю охаживала ухватом собственного мужа!

— Я тебе дам «не убились ли»! — кричала она. — Живо веди благодетеля в комнату!

Трофим, точно получив высочайшее помилование, подхватил Алексея под локоть. Супруги вдвоем завели его в светлицу, усадили в кресло и принялись хлопотать: один воду тащит умыться, другая ощупывает — нет ли переломов. Настасья при этом без умолку рассыпалась в благодарностях и извинениях: «Простите дураков, век молиться за вас будем!»

Алексей, ошеломленный такой переменой, только и смог пробормотать: — Слава Богу, лестница короткая… Послушайте, голубчики, оставьте вы меня в покое, а то я себя чувствую, как именинник на похоронах.

— Благодетель вы наш, да как же можно! — возопила Настасья, будто её кровно обидели в лучших чувствах.

Алексей проверил свои «косточки» — к счастью, всё было цело. Гнев его поутих, он потер шею и подозрительно спросил: — Вы это что же, нешто специально меня подкараулили?

— Помилуйте, благодетель! — воскликнула Настасья, больно ущипнув мужа за ухо и заставляя его поклониться. — Да у нас хоть и душа черна, а на такое коварство против благодетеля мы не пойдем. Сама ж его погнала комнаты ваши прибрать, а он, ирод, вас до смерти перепугал!

— Так вас дома не было, — оправдывался Трофим, виновато шмыгая носом. — Я у дверей сел поджидать, а как вы на лестнице показались, я со страху-то и вскочил… А вы — вжик! — и вниз полетели.

Алексей только крякнул: сам виноват, нечего было лететь сломя голову. — Ладно, будем считать — не в духе я был. Только бросьте вы это «благодетель», — поморщился он. — Слышать тошно.

— Да как же не благодетель? — Настасья едва не завыла от чувств. — Кабы не ваше слово перед Старшим хозяином, мы б уже с сумой по миру пошли!

— Пустое, — отмахнулся Алексей. — Считайте, квиты мы. Давайте-ка впредь по-соседски, мирно жить. Идет?

— Ой, идет, батюшка! Золотой вы человек! — Супруги принялись кланяться и зазывать его на ужин, но Алексей вежливо отказался, сославшись на то, что батюшка еще не воротился.

— Ну, почивайте с богом, — улыбнулся он. — Пойду я к себе.

В комнате Алексей зажег бумажный трут. В темноте на конце скрутки теплился алый огонек. Он дунул — коротко и сильно, как учили — и затеплил свечу. Огонек разогнал тени, и Алексей вздрогнул: на кровати, не раздеваясь и даже не скинув сапог, лежал Николай Павлович.

— Батюшка, что с вами? — тихо спросил он, подойдя ближе.

Отец не шелохнулся, только глаза его, устремленные в темное окно, блеснули тоской. Он будто в кокон свернулся, прячась от всего мира. На повторные вопросы он так и не ответил, лишь крепче зажмурился. Алексей вздохнул, лег прямо поверх одеяла у стола и, сам того не заметив, провалился в тяжелый сон.

Проснулся он уже засветло. Кровать отца была пуста. С тревожным сердцем Алексей умылся и собрался было на поиски, но на пороге столкнулся с Настасьей. В руках она бережно несла миску, над которой вился ароматный пар.

— Утречко доброе, Алексей Николаевич! — просияла она. — Отведайте-ка лапши домашней, с пылу с жару.

Алексей глянул: в миске и мясо было, и яичко, и зелень — видать, всё лучшее выложили. Настасья загородила собой весь проход: «Не поедите — не выпущу!» Пришлось Алексею сесть прямо на ступеньках и уплетать за обе щеки. Лапша была такая вкусная, что у него сердце защемило.

— Что, не по нраву? — испугалась женщина.

— Напротив, Настасья, — выдохнул он. — Уж так вкусно, что слов нет.

В самом деле, после сухой каши да пересоленного супа, что варил Николай Павлович, это кушанье показалось ему пищей богов. — Я ведь не лапшу ем, — подумал он, — я тепло человеческое ем.

Осушив миску до капли, он поблагодарил хозяйку. Та, смущаясь, предложила: — У вас ведь в доме женской руки нет… Коли не побрезгуете, давайте стол общий держать? Вместе-то оно спорее будет.

Алексей посмотрел на нее удивленно. Настасья виновато улыбнулась: — Характер у меня, конечно, вздорный, сама знаю. Но я ведь вижу, кто человек добрый. А вы — добрый.

— Ладно, Настасья, договорились! Будем друзьями, — Алексей похлопал ее по плечу и направился к воротам.

У заднего входа он нос к носу столкнулся с Николаем. Тот выглядел хмурым, но при виде Алексея так и подпрыгнул: — Друг мой Алексей! Куда путь держим?

— Да вот, решил к озеру прогуляться, — ответил Алексей, сдерживая улыбку.

— И я с тобой! — Николай по-свойски обнял его за плечи. — Пойдем же, душа моя, будем гулять рука об руку, пускай все кумушки в округе шепчутся про нашу «великую дружбу»!

Алексей только пот со лба смахнул — ну и «друг» ему навязался на голову!

— И кто же тебя таким словам выучил, Кинюша? — Алексей потихоньку высвободил плечо из-под его руки и смерил Николая странным взглядом.

— Да как кто? — Николай Павлович захлопнул золоченый веер. — Братья в гимназии так выражаются. А что, нешто не к месту?

— Совсем не к месту, — Алексей закатил глаза. — Все твои «особые дружбы» да «нежные привязанности», которыми ты козыряешь, на одном языке называются.

— На каком же? — с любопытством и детским неведением спросил Кинюша.

— Мужеложство это, — вполголоса отрезал Алексей.

Николай замер, переваривая услышанное, а потом разразился такой отборной провинциальной бранью, что Алексей и половины слов не разобрал, но понял одно: Кинюша намерен «серьёзно потолковать» с гимназическими приятелями.

Алексей думал, что тот сорвется с места чинить расправу, но Николай, поостыв, лишь проворчал: — Ладно, бог с ними. Пойдем лучше к реке, тоску разгоним.

Алексей не сдержал смешка: — Что же так? Не пойдешь счета сводить?

— Да ну их, — туманно ответил Кинюша, явно не желая пускаться в объяснения.

Алексей не стал лезть в чужие тайны и зашагал вперед. Николай, понурив голову, плелся следом. Но стоило им выйти за ворота, как Алексея окликнули: — Алёша! Алёшенька!…

Под сенью старого платана стоял высокий, плечистый детина и радостно махал рукой.

— Степан! — просиял Алексей и поспешил к другу.

Этот малый был из тех, про кого говорят «косая сажень в плечах». В свои пятнадцать он вымахал под два метра — Алексей едва дотягивался ему до носа, хотя сам для южанина был вовсе не мал.

Друзья обнялись по-медвежьи. — Соскучился смертно, — басил Степан, хлопая Алексея по спине.

Николай, глядя на их нежности, ядовито вставил: — Уж не та ли это самая «особая дружба», о которой ты поминал?

Алексей зыркнул на него: — Не мерь всех по своим дружкам. — И обернулся к Степану: — Я ведь только сегодня на ноги встал, как раз хотел тебя разыскать, весточку подать, что жив-здоров.

Степан, парень с добрым лицом и честными глазами, виновато поскреб затылок: — Ты уж прости, Алёша, в поле зашился, недосуг было. Вот, — он вытащил из-за спины плетеную корчагу с рыбой, — наловил тебе свежатины, чтоб силы восстанавливал.

— Да полно тебе, я уже огурцом! — рассмеялся Алексей. — Оставь отцу с матерью.

— Дык они ж меня за это и взгреют, — простодушно ответил верзила. — Бери, уважь.

Тут Николай не выдержал: — Да что ты ломаешься из-за пары рыбин? Бери, коль дают. Завтра велим повару пару фунтов говядины им отнести — и в расчете будем.

Алексей с удивлением посмотрел на Кинюшу. «А парень-то не совсем пустой, — подумал он, — соображает, как дела вести».

— А это кто такой? — полюбопытствовал Степан. — Родня твоя?

— Это… — Алексей замялся, пытаясь определить место Николая в этой сложной родственной иерархии. — Как бы тебе сказать…

— Да Бог его знает, — беспечно вставил Николай. — Троюродный брат, почитай.

На том и порешили. Николай явно набивался в друзья, и Алексей решил не чиниться.

Степан, человек по-деревенски чуткий, спросил: — Вы куда-то собрались, Алёша?

— Идем в город, — кивнул Николай. — Ты, малый, ступай, раз у тебя дела.

Алексей строго глянул на барчука и взял Степана за руку: — Ты же сказал, что сегодня свободен? Пойдем с нами, погуляем по набережной.

Степан кивнул: — В поле всё убрали, теперь я в твоем распоряжении.

Николай только зубами скрипнул от досады. Видя, как эти двое шагают в сторону центра, а верзила еще и тащит вонючую корзину с рыбой, он не выдержал: — Тебе что, руки не оттяпало?

Он выхватил рыбу, велел дворовому отнести её во флигель Алексея и, насупившись, пошел рядом.

Так они и шли: один в парчовом сюртуке, другой в скромном студенческом мундире, третий в простой холщовой рубахе. Барчук, студент и крестьянин — три разных мира, шагающих плечом к плечу, заставляя прохожих оборачиваться.

Алексей же во все глаза смотрел по сторонам. Он впервые по-настоящему видел город. Мощеная мостовая блестела на солнце, слева тянулись беленые домики с кружевными наличниками, справа несла свои воды чистая река. На первых этажах пестрели вывески: где изящно выведено «Аптека Милосердие», а где просто нарисован сапог или кастрюля.

— Послушай, любезный, — наконец не выдержал Николай. — Ты нас за нос водишь? Неужто мы так и будем вдоль воды круги нарезать? Куда мы идем?

— К храму Покровителя города, — ответил Алексей.

— К какому именно? — в один голос спросили Николай и Степан.

— К тому, что в старом квартале, — уточнил Алексей.

И было чему удивляться. В их городе храмов Покровителя было три. А всё потому, что река делила город на две губернии: на востоке была одна администрация, на западе — другая. А раз два хозяина, то и покровителей должно быть два.

А откуда же взялся третий? А всё просто: город был так богат и важен, что в нем располагалась еще и резиденция самого Генерал-губернатора. А раз «уездные начальники» имеют свои соборы, то «Главному» по чину не положено без собственного храма оставаться.

Храм Покровителя города в уезде располагался прямо у речной пристани. Перед храмом раскинулась широкая площадь, где обычно теснились лоточники и мелкие торговцы, промышляя насущным хлебом. Сегодня же, как на грех, выдался большой базарный день: народу тьма, крики, ругань, зазывные возгласы — в ушах стоял сплошной гул, точно в потревоженном улье.

Остановившись на краю этой людской пучины, Алексей Морозов приуныл. Поди сыщи тут батюшку в такой толпе! Николай, напротив, так и сиял: — Гляди-ка, сколько тут барышень да молодух! Идем скорее, чего ждать!

Алексей обернулся к Стёпе-верзиле: — Ступай вперед, ищи глазами казенные лавки или тех, кто прошения пишет.

Стёпа кивнул:

— Смотрю во все глаза.

Втроем они нырнули в толпу и мигом потеряли всякий счет сторонам света. Стёпа вцепился в Алексея, Николай тоже вцепился — оба боялись потеряться. Бедному Алёше пришлось несладко: то его верзила-Стёпа тащит на восток, то Кинюша тянет на запад, а тут еще прохожие локтями пихают. В этой суматохе он не только поношенный сюртук надорвал, но и сапог один потерял.

Алексей уже перестал чувствовать собственные руки, но в такой давке оставалось лишь смириться. «Буду плыть по течению, точно бревно…» — успокаивал он себя.

Сколько они так продирались — бог весть, но вдруг Стёпа резко встал как вкопанный. Алексей, не успев затормозить, впечатался в его широкую спину. Следом налетел Николай, зажав Алексея, точно начинку в пироге. Тот аж взвыл от боли.

Алексей уж было хотел распечь Кинюшу: «Чего орешь, это мне ребра сдавили!», но увидел, что Стёпа замер не просто так. — Увидел что-то? — крикнул Алёша, вцепившись в плечо друга. — Батюшку твоего бьют! — рявкнул Стёпа.

Он взмахнул ручищами, точно ворота распахнул, раскидывая народ в стороны, и, пригнув голову, ринулся напролом, как бык на красную тряпку. Прохожие летели кубарем. Алексей, парень юркий, скользнул следом по «просеке», пока толпа не сомкнулась.

Николай плелся в хвосте. Не успел он опомниться, как его зажали и принялись честить на все корки:

— Куда прешь, ошалелый? Чисто на тот свет торопится! Или золото впереди рассыпали?

Какой-то мужик уже замахнулся, чтоб отвесить барину пощечину. Николай побледнел. Видя, что гнев народный сейчас его захлестнет, он в отчаянии возопил на всю площадь:

— Глядите! В реке утопленница голая плывет!

Как по команде, сотни голов повернулись к воде. В ту же секунду до Николая всем стало нет дела, и он, юркнув под локоть какому-то мещанину, бросился наутек. Малый этот хоть и был недорослем, а соображал быстро: в одной фразе смешал и тайну, и срам, и жуть — на такую приманку и старый, и малый клюнет. Сам же он, обманув всех, кинулся в другую сторону.

Уж такой у нашего народа обычай — всякое происшествие, будь то свадьба, драка или похороны, собирает толпу зевак. Вот и сейчас: посреди рынка образовался круг саженей в семь, забитый людьми так плотно, что и мухе не пролететь.

Зрители с азартом перешептывались, выясняя причину шума. Оказалось, разгромили лавку заштатного Канцеляриста. Стол перевернут, бумага и перья в грязи затоптаны. А сам старый книжник, Николай Павлович, пытавшийся было взывать к совести, лежал на земле под градом ударов.

Кто-то из толпы робко крикнул:

— Побойтесь бога, не бейте старика! Полицию позову!

Но один из нападавших — дюжий детина с расхристанной грудью, на которой виднелась грубая татуировка — обернулся и прорычал: — Не в свое дело не суйся, а то и тебе бока наломаем! Толпа мигом притихла — видать, банда была тертых калачей.

Детина только начал хорохориться, как из рядов зевак вывалился Стёпа-верзила. — А ну, шалишь! — взревел он, замахиваясь… и тут же растянулся на земле — кто-то ловко подставил ему подножку.

Детина ухмыльнулся:

— С тыла зайти вздумал?

Он развернулся, готовясь всадить пудовый кулак в голову парня. Но Стёпа, падая, так удачно врезался головой детине в поясницу, что тот только крякнул и потерял равновесие.

Тут в круг ворвался Алексей. Увидев избитого отца, он точно рассудок потерял. Кровь бросилась в голову, глаза налились яростью. Схватив подвернувшееся под руку коромысло, он кинулся на троих лиходеев.

Но внезапности не вышло. Двое разбойников мигом перехватили коромысло и так поддали Алёше, что тот отлетел в сторону. Стёпа хотел было прийти на помощь, но детина на земле вцепился ему в ноги мертвой хваткой.

Лиходеи, гогоча, окружили Алексея, намереваясь проучить его так же, как батюшку. Однако Морозов-младший, хоть и был слабее телом, оказался отчаянно смел: он вцепился в ногу ближайшего обидчика и впился в неё зубами, точно дикий зверек. Тот завыл, задергался, но Алексей держал крепко, невзирая на удары.

— Не трожь брата! — Громовой голос разорвал гул толпы.

Народ расступился, и в круг вылетел Николай, размахивая сверкающим кухонным тесаком. Вид у него был самый что ни на есть душегубский.

Разбойники переглянулись. Одно дело — старика поколотить за чужие деньги, и совсем другое — под нож лезть. Видя, что противников прибывает и каждый следующий — безумнее предыдущего, они решили, что пора сматывать удочки.

Двое мигом дали стрекача, бросив своего товарища, в чью ногу всё еще мертвой хваткой вцеплялся Алексей. Ну а тому, кто остался… что ж, оставалось только уповать на милосердие божье, да на крепость штанов.

Из четверых нападавших двое позорно бежали, один оставался в «мертвой хватке» у Алёши, а последнего Стёпа-верзила впечатал в пыль мостовой.

Николай и не думал гнаться за беглецами. Он крутанулся на месте и приставил сверкающее лезвие тесака к горлу того мерзавца, которого грыз Алексей. — А ну, пусти его! — гаркнул он не своим голосом.

Разбойник задрал руки к небу и заскулил на всю площадь: — Сдаюсь! Сдаюсь, ваше благородие! Уймите вы этого беса, пускай он меня отпустит!

Только тогда Алексей разжал челюсти и с отвращением сплюнул кровь. Голова его гудела, точно церковный колокол, но он, не обращая внимания на боль, шатаясь, бросился к отцу. Николай Павлович лежал неподвижно. Алёша дрожащими пальцами коснулся его шеи — слава Богу, живой, просто в беспамятстве. Он облегченно выдохнул, закашлялся и, обернувшись к обступившим их зевакам, крикнул со слезой в голосе: — Православные! Помогите позвать полицию и лекаря! В долгу не останусь, по-царски отблагодарю!

Слово «отблагодарю» подействовало магически. Из толпы вызвался какой-то мещанин: — Я мигом, барин!

Но его придержал за локоть рассудительный старик: — Лекаря зови, а с полицией погоди, не ровен час — сами виноваты останетесь.

Мещанин смекнул, в чем дело, кивнул и припустил к ближайшей аптеке. Алексей же, пытаясь привести отца в чувство, спросил старика: — Отчего же в полицию нельзя?

— Эх, мил человек, — вздохнул тот. — Полиция — это деньги немалые, да и волокита. А эти молодчики — они ведь из Хортовой ватаги. За ними такая сила стоит, что и не снилось.

— Плевать мне на их ватаги! — огрызнулся Алексей, и в глазах его блеснул недобрый огонек. — Ежели с батюшкой что случится — я всю их свору из-под земли достану.

Тут подал голос детина, которого Стёпа придавил к земле: — Ты, щенок, не зарывайся! Лучше отпусти по-хорошему, не то узнаешь, почем фунт лиха.

В ответ Алексей просто плюнул ему в рожу кровью: — Если отец не встанет — я тебя своими руками на куски порежу.

Даже разбойник притих: по глазам мальчишки было видно, что тот не шутит. — Да за что ж такая честь? — пробормотал детина. — Из-за какого-то нищего писарчука…

— Батюшка мой не писарчушка! — почти сорвался на крик Алексей. — Он — Кандидат Императорского университета! Понимаешь ты, дубина, на кого руку поднял⁈ — И уже к старику: — Зови околоточного, слышишь⁈

В толпе охнули. Никто не ожидал, что этот старик в лохмотьях окажется человеком с чином и званием. Старик-советчик мигом переменился в лице и бросился за будочником. Оскорбление «ученого мужа» — это уже не просто драка, это скандал на всю губернию! Народ заволновался, послышались угрожающие выкрики в адрес связанных бандитов.

Детина совсем струхнул. Он закрутил головой, ища кого-то в толпе: — Эй! Ты же говорил, что он просто старый пьяница из приживалок! Что ж ты про чин-то молчал⁈

— Кто говорил⁈ — в один голос вскричали Алексей и Кинюша.

— Да был тут один… — детина замялся. — Еще минуту назад здесь терся.

Пока мужики вязали бандитов, с восточной стороны раздался свисток и крики: «Разойдись!». Толпа расступилась, пропуская двоих в серых шинелях с красными околышами.

Старший из них, унтер-офицер, окинул поле боя строгим взглядом: — Кто тут пострадавший?

— Вот этот господин, — Кинюша выступил вперед, прикрывая собой окровавленного Алёшу. — Напали на Николая Павловича Морозова, Кандидата нашего уезда.

Унтер посмотрел на избитого старика, на его рванье, и лицо его скривилось в пренебрежительной гримасе: — Это-то — Кандидат? Что-то не больно похож. В чем дело-то?

Николай быстро изложил суть дела. Унтер слушал, и лицо его становилось всё суровее. Он подошел к черному детине, сорвал с него куртку и увидел на плече клеймо — голову тигра. — Та-ак… Это же люди из «Тигрового братства» соседнего уезда. Друг любезный, ты границы-то попутал.

— Что⁈ Из чужого уезда⁈ — Толпа взревела так, что задрожали стекла в храме. — В нашем городе наших людей обижать⁈ Не бывать тому!

Тут подоспел и лекарь. Осмотрев Николая Павловича, он успокоил Алексея: — Раны пустяковые, в кости трещин нет, но, кажись, вывих сильный. Надо везти в больницу, чтоб костоправ вправил, не то рука отсохнет.

Стёпа-верзила где-то раздобыл телегу: — Давай, Алёша, подмогни!

Они бережно уложили отца на солому. Кинюша тем временем отвел унтера в сторону. Алексей заметил, как в рукав полицейского незаметно перекочевал увесистый кошелек. Унтер сразу подобрел и заулыбался: — Везите, везите! Жизнь человеческая — она дороже всяких протоколов. Но завтра непременно в участок — показания дать!

— Будем как штык, ваше благородие! — Кинюша козырнул и побежал догонять телегу.

Толпа разошлась, рынок зашумел по-прежнему, смывая следы крови с камней. Но все понимали: эта история так просто не кончится. Когда затронута честь двух уездов — жди большой грозы.

Втроем они поспешили за лекарем и вскоре остановились перед дверями аптеки. Едва Алексей увидел над входом вывеску «Милосердие», как тотчас понял, отчего давешний лекарь при виде него так оторопел.

На сей раз приказчики не стали гнать их в шею. Напротив, они мигом вынесли старую дверь, бережно уложили на неё Николая Павловича и внесли в покои, созывая лучших костоправов.

Глядя, как батюшку уносят на перевязку, Алексей наконец-то выдохнул. Силы разом оставили его; едва он опустился на стул, как по всему телу — и на лице, и на спине — запульсировала такая острая боль, что он невольно скривился и зашипел сквозь зубы.

Стёпа-верзила и Николай тут же подскочили к нему: — Алёша, что с тобой? — Алексей поднял голову и, превозмогая боль, выдавил улыбку: — Сами-то вы как? Целы?

Друзья закивали. Стёпа, потирая локоть, пробасил: — Кожу на руке содрал малость, а так — ни в одном глазу.

— Вот и славно, — кивнул Алексей. — А мне, видать, досталось.

Кинюша кликнул лекаря. Тот бесцеремонно откинул полы рваного сюртука Алексея, обнажив спину, покрытую лиловыми кровоподтеками. Стоило лекарю коснуться одного из них, как Алексей побледнел и закусил губу. Лекарь лишь усмехнулся: — Пустяки, сударь! Раны сугубо телесные, кости целы. Купите в лавке мазь согревающую, растирайте трижды в день — через неделю и следа не останется.

Друзья облегченно вздохнули. Усевшись по обе стороны от Алексея, они схватили со стола чей-то недопитый чай и по очереди осушили кружку, не разбирая, чья она. Николай вытер рот рукавом и выдохнул: — Чёрт возьми, братцы, ну и задали мы им жару! Настоящее сражение!

Алексей повернулся к нему и, помолчав, негромко, но твердо произнес: — Спасибо тебе.

Николай на мгновение смешался, поскреб затылок и, стараясь придать себе важный вид, пробормотал: — Полно тебе… Свои люди, к чему эти церемонии?

Но через секунду он не выдержал и залился таким громоподобным смехом, что пыль посыпалась с потолочных балок, а больные в зале стали оглядываться. Четвертый барин, которого в уезде почитали за последнего бездельника, был на седьмом небе от счастья: впервые в жизни кто-то поблагодарил его от чистого сердца.

Алексею и Стёпе стало так неловко, что они готовы были сквозь землю провалиться, делая вид, будто не знают этого шумного господина.

Пока Николай заходился в хохоте, портьера, ведущая во внутренние покои, резко откинулась, и оттуда выскочила рассерженная горничная. Подбоченясь и капризно надув губки, она выпалила: — Что это за шум? Нешто не знаете, что здесь больница, а не кабак? Екатерина Ивановна из-за вашего гогота в счетах сбилась!

Смех Николая оборвался на полуслове. Алексей и Стёпа, глядя на её грозный вид, едва сдерживали смешки. «Ну и мегера!» — подумал каждый из них.

Николай уставился на девицу. Та была в самом соку — молодая, кровь с молоком. Увидев, что на неё смотрят во все глаза, она вспыхнула: — Чего вылупились?

Однако её взгляд быстро скользнул мимо Кинюши и замер на Алексее. Сердце бедной девушки пустилось вскач. «Пресвятая Богородица! — простонала она про себя. — В первый раз он видит меня, и в каком виде! Раскричалась как базарная торговка… Неужто теперь подумает, что я злая да невоспитанная?»

Это была Глаша — та самая горничная, которую Алексей уже однажды встречал. Она приехала в аптеку вместе со своей хозяйкой, дочерью аптекаря. Обычно Екатерина Ивановна проверяла дела раз в месяц, но после того, как в «Милосердии» затеяли перемены, она заглядывала чаще. Вот и сейчас она только присела за конторку, обмакнула перо в чернильницу и сосредоточилась на цифрах, как снаружи раздался этот «дьявольский» хохот. Перо дрогнуло, и жирная клякса расплылась прямо посреди чистого листа.

Глаша, как верная тень своей госпожи, не могла спустить обидчику такую дерзость. Вскипев, она выскочила из комнаты, полная решимости проучить возмутителя спокойствия.

Но увидев… Его… она вмиг растеряла всю спесь. «Ох, какой позор!» — Глаша закрыла лицо руками и, красная как маков цвет, бросилась обратно за портьеру.

Глядя на это странное бегство, Алексей и Николай обменялись недоуменными взглядами. — Это что за явление было? Уж не больная ли? — полюбопытствовал Кинюша.

— Это Глаша, горничная барышни Морозовой… то есть, тьфу, барышни Екатерины, — улыбнулся Алексей. — Верно, съела что-нибудь не то, обычно она куда смирнее.

— Что⁈ — Николай округлил глаза так, что они стали похожи на чайные блюдца. — Ты хочешь сказать, это служанка той самой Екатерины Ивановны? Хозяйки этой аптеки?

— Кажется, так. А что тебя так смутило?

— Что меня смутило⁈ — Николай заговорил возбужденным шепотом. — Да ты хоть знаешь, Алёша, кто в нашем уезде самый богатый человек?

— Не имею чести знать, — честно признался Алексей.

— Это семья аптекаря Ивана Дементьевича! — Кинюша выпалил это так, будто открывал государственную тайну. — У них в губернии десяток лавок, заводы, земель немеряно, а капиталы — в миллионах исчисляются! В нашем уезде им равных нет.

Он придвинулся ближе: — А знаешь ли ты, кого во всей нашей округе почитают за первую красавицу?

— И этого не знаю, — Алексей покорно подыгрывал другу.

— Да саму Екатерину Ивановну! — Николай аж слюной брызнул. — Это не я выдумал, это сам знаменитый поэт и сердцеед, старик Вертопрахов, сказал! Он в прошлом году мельком увидел её в ложе театра и во всеуслышание объявил: «Богиня!» А Вертопрахов — наш кумир, первый ценитель женской прелести во всем отечестве. Раз он сказал — первая, значит, так оно и есть.

Даже самый серьезный мужчина не устоит перед таким разговором. Алексей не выдержал: — И что же, ты сам-то её видел?

— Видел… — выдохнул Николай. — То есть, половину лица. Заметив разочарование друга, он замахал руками: — Да ты не понимаешь! Увидеть хотя бы пол-лица Екатерины Ивановны — это уже великая удача! Она ведь девица строгих правил, из дома почти не выходит. Если б не тот случай в соборе на Пасху, я бы и глаз её не увидел.

— И что, неужто так хороша? — подал голос даже молчаливый Стёпа.

— Скажу вам по секрету, — Николай мечтательно зажмурился. — После того как я увидел её профиль, я две недели куска в горло взять не мог. На других женщин смотреть тошно было — казались они мне какими-то заурядными, деревенскими…

Алексей покачал головой: — Ну и ну. Две недели не есть из-за мимолетного взгляда? От такой жены, пожалуй, и с голоду помереть недолго.

— Это ты так говоришь, — прошептал Кинюша. — А за её рукой женихи в очередь выстраиваются от нашего уезда до самой Москвы. Знаешь почему?

— Неужто только из-за красоты?

— Красота — само собой, — Николай придвинулся к самому уху Алексея. — Но главное в другом: у Ивана Дементьевича сыновей нет. Екатерина Ивановна — единственная наследница всего этого баснословного состояния.

В этот миг портьера снова качнулась, и Глаша, разрумянившаяся и уже не такая грозная, вновь предстала перед честной компанией.

Николай так и замер, вытянув шею. Едва завидев её, он мигом захлопнул рот, выпрямился и принял вид самого благопристойного и благородного господина, какого только можно вообразить.

Но труды его были напрасны. Глаша, ступая легкой походкой и не глядя по сторонам — сама кротость и смирение, — прошла мимо него прямо к Алексею Морозову. — Так это вы, молодой господин Морозов, — промолвила она.

Алексей поднялся, учтиво поклонившись: — Доброго здравия, Глафира. Вот уж поистине редкая встреча.

— Да, редкая, — кивнула она и мягко спросила: — Как же вы здесь оказались?— Батюшка мой, Николай Павлович, пострадал, — ответил Алексей. — Пришлось вот просить помощи у ваших лекарей.

— Пострадал?.. — Глаша всплеснула руками, и рот её невольно приоткрылся от испуга: — Да как же это снова-то вышло?

— Ничего страшного, оступился малость, — вполголоса успокоил её Алёша.

— Ох, а лицо-то ваше… Да и одежда в клочья! Что же это делается?

Тут только она разглядела Алексея в изорванном сюртуке, с багровым следом на скуле и запекшейся кровью в углу рта — ясно как день, что дело не обошлось без драки. Глаша вмиг позабыла о своем чинном виде, сделала два шага к нему и взволнованно запричитала: — Да вы же ранены! Сильно болит? Живы ли хоть?

Она потянулась было рукой к его лицу, но тут же спохватилась, поняв, как это выглядит со стороны. Отступив на шаг, она густо покраснела и совсем смешалась.

Алексею стало неловко от её смущения, он бодро повел плечами: — Да я в полном здравии, спасибо за заботу, Глафира.

— А ну как внутри что зашибли? — она прикусила губу и, обернувшись к стойке, прикрикнула: — Ваня, живо зови лекаря Матвеича, пускай еще раз господина Морозова осмотрит!

Подручный, выглянув из-за конторки, промямлил:— Да смотрели уже, всё у него в порядке…

— Плохо смотрели, значит! Перепроверить надобно! — Глаша грозно свела брови. — Кому сказано, зови Матвеича!

Она была любимицей самой Екатерины Ивановны, так что никто из слуг не смел ей перечить. Ваня нехотя поплелся в боковой покой и вывел оттуда лекаря.

— Матвеич, — когда тот закончил осмотр, Глаша извинилась перед Алексеем и увела старика в комнату для прислуги. Едва они вошли, она спросила шепотом: — Скажи по совести… не помрет он?

Лекарь покачал головой: — Нету у него болезни, милая. Нешто мне её из пальца высосать?

— Матвеич… — услышав смешинку в его голосе, Глаша надулась и вцепилась в его рукав. — Ты уж проверь хорошенько. Он ведь давеча от змеиного яда едва не преставился.

— А-а… — лекарь наконец всё понял и, усаживаясь, усмехнулся: — Вижу, малый этот и впрямь не из крепких, не оклемался еще после прошлого раза. Ладно уж, выпишу я ему снадобий восстанавливающих.

Глаша тут же просияла. Она принялась порхать вокруг него: то чаю поднесет, то перо почистит, пока не выманила у старика длинный список лекарств.

Николай, наблюдая за их шушуканьем, шепнул Алексею на ухо: — Слушай, брат, эта девка на тебя зуб, что ли, имеет?

— С чего ты взял? — удивился Алексей.

— А чего они прячутся, рецепт пишут? — Николай подозрительно прищурился. — Я тебе так скажу: точно вписали в счет и жемчужную пыль, и панты, и корень жизни, чтоб обобрать нас до нитки.

— Быть не может… — Алексей помрачнел. Он и не подозревал, что лекари могут так беззастенчиво наживаться. Денег у него не было, и мысль о дорогом лечении приводила его в ужас. Но заметив, как Глаша подмигнула ему, Алексей вовремя прикусил язык и не стал отказываться, решив: «Будь что будет. Столько добра мне их дом сделал, пускай теперь хоть оберут — всё едино».

Ведь барышня Екатерина не раз помогала им, денег не брала, да еще и подарки присылала.

— Вот, по этому списку всё собрать! — Глаша хлопнула бумагой по прилавку. Ваня взял листок, пощелкал счетами и ахнул: — Так тут на два рубля с полтиной серебром вытягивает!

— Собирай, не раздумывай! — Глаша зыркнула на него и добавила шепотом: — Это старый знакомый барышни, она велела денег с него не брать.

Трофим только головой покачал — мол, хозяйское добро на ветер пускаете. Но перечить не стал, раз барышня в курсе, ему-то что? Лишь бы в книгах сошлось.

Вскоре вышел лекарь и объявил: — Всё готово, вывих вправили. Везите домой, месяц покою — и будет как новенький.

Алексей поклонился: — Благодарствую, сударь. Сколько за труды причитается?

Лекарь отмахнулся: — В кассе сочтут, чай не первый раз у нас.

Алексей, зная, что в карманах ни гроша, с мольбой посмотрел на Николая. Тот лишь хохотнул: — Я расплачусь! — и направился к конторке.

Алексей со Стёпой-верзилой тем временем осторожно вынесли Николая Павловича и уложили на телегу у входа. Прошло немало времени, а Николай всё не выходил. Алексей попросил Стёпу отвести телегу в тень, а сам вернулся узнать, в чем дело.

На пороге он столкнулся с Четвертым барином, который вышел, нагруженный свертками. Алексей сконфуженно пробормотал: — Друг, то, что ты за лечение заплатил — уже великая милость, но зачем же столько добра накупил? Это же разорение!

— Погоди, на улице скажу, — Николай хитро подмигнул и ускорил шаг.

Отойдя под сень старого вяза, Николай сунул Алексею в руки листок и заржал: — Прав я был! И корень жизни тут, и панты — штук восемь снадобий, и каждое — золотое!

— Так это же безумно дорого! — ужаснулся Алексей.

— Почитай два рубля серебром! — Николай причмокнул. — На такие деньги можно неделю в лучшем трактире города пировать.

— Надо вернуть… — упавшим голосом сказал Алексей. — У меня и за год столько не наберется, чтоб тебе отдать.

— Э-э! — Николай рассмеялся. — Да я же не договорил: девица та всё даром отдала! Сказала — для твоего и батюшкиного укрепления сил. — Он хлопнул Алексея по плечу и добавил с лукавством: — Все-таки правы люди: книжников девки любят. Тебе и шестнадцати нет, а погляди-ка — какая особа на тебя глаз положила!

Когда Николая Павловича везли обратно, Алексей всю дорогу был мрачнее тучи.

На свете нет ничего тяжелее долга чести. Его нельзя взвесить на весах, но он ложится на сердце пудовым камнем, давит и не дает дышать. Но глядя на батюшку, который беспомощно лежал на телеге, разве мог Алексей найти в себе силы отказаться от помощи? Долго помолчав, он лишь горько усмехнулся: — Видно, правда говорят: голь на выдумки хитра, да долги коротки. Делать нечего, пойдем помаленьку.

Николай, шагавший слева со свертками лекарств, услышал это и шутливо поддел его: — Послушать тебя, Алёша, так тебе никак не меньше тридцати годов.

— И что тут удивительного? Вы — барин, вам не понять, отчего в бедных семьях дети рано стариться начинают, — улыбнулся Алексей. — Не верите — спросите у Стёпы-верзилы. Отчего он вечно молчит? Да оттого, что в голове одни думы о хлебе насущном.

— В самом деле? — Николай обернулся к Степану. — Отвечай по совести, так ли это?

Но верзила Стёпа лишь простодушно покачал головой: — Совсем нет. У меня голова просто туго соображает, за вашими разговорами не поспеваю, вот и помалкиваю.

Николай так и зашелся в хохоте, хлопая себя по бедрам: — Ну что, Алёша, съел? Всю твою философию наш Стёпка одной правдой разбил!

Алексей только и смог, что развести руками: — Стёпа, ну что ты за человек такой? Степан немного подумал и добавил: — Да и верно, не о чем мне горевать.

— Вот это по-нашему! — Николай довольно осклабился. — Стёпа — золотая душа.

За разговорами дошли до задних ворот усадьбы Морозовых. Алексей хотел было сам занести отца, но Николай остановил его: — Погоди-ка здесь.

Он вихрем умчался в дом и вскоре вернулся с тем самым дюжим молодцом, что был с ним вчера. Следом шел дворовый человек в синем армяке, неся деревянную кровать. Николай Павлович был торжественно водружен на новое ложе и перенесен в мезонин флигеля. Николай сказал Алексею: — У тебя там, помню, и повернуться-то негде, а на этой кровати батюшке покойнее будет.

Алексей кивнул: — Что ж, долгом больше, долгом меньше — теперь уж всё едино. Я всё помню, Николай.

— Не о том речь, — отмахнулся Четвертый барин. — Мы еще долго друг другу понадобимся, еще поглядим, кто к кому за помощью придет.

Алексей хотел было поднести гостям воды, но в каморке даже лишней кружки не нашлось. Пришлось налить Степану воды прямо в чистую обеденную миску. — Уж не обессудь, — сказал он, — других приборов не держим. Не побрезгуешь?

— Да что я, по-твоему, изнеженный какой? — Николай схватил миску, заглянул в неё — чисто ли? — и жадно осушил до дна.

Утолив жажду, Николай распорядился, обращаясь к человеку в синем: — Глянь, чего тут еще не хватает, и ступай к дядьке. Пускай выдаст масла, муки, а главное — снеди получше. Больному силы нужны, скажи, чтоб мяса и рыбы не жалели.

Слуга поклонился и пошел исполнять. Видя, что всё улажено, Степан поднялся: — Засиделся я у вас, пора и честь знать. Матушка заждалась, поди, извелась вся.

Алексей и Николай проводили его до ворот. Алексей напутствовал: — Ты в эти дни поберегись, без нужды на глаза никому не показывайся.

Николай подтвердил: — И то верно, Стёпа. Мы сегодня городским лихачам хвост прижали, а народ это мстительный и подлый. Будь осторожен.

Степан кивнул, пристально посмотрел на друзей и зашагал прочь по улице. Когда его фигура скрылась за поворотом, Николай и Алексей медленно двинулись обратно. Крепкий малый, что всюду следовал за барином, наконец не выдержал: — Сударь, вы ведь сегодня снова уроки прогуляли.

Николай вмиг посерьезнел: — Сильно бранились?

— Учитель-то смолчал, — негромко ответил тот. — А вот третий барин едва занятия кончились, сразу к старику-отцу доносить побежал.

— Тьфу на него! — Николай пренебрежительно выпятил губу. — Пущай доносит.

У дверей флигеля Николай попрощался: — Не пойду внутрь, надо идти к батюшке, спину под розги подставлять.

Алексей улыбнулся: — А по лицу и не скажешь, что ты боишься.

— Ерунда, — Николай махнул рукой. — Я сегодня же поговорю с отцом, чтоб вас в людскую перевели или комнату получше дали. В этом мезонине дышать же нечем!

Но Алексей ответил твердо: — Ежели ты мне друг, то не поминай обо мне батюшке. Нам с отцом и здесь хорошо.

Видя такую решимость, Николай лишь махнул на прощание: — Как знаешь. Захочешь перемен — скажи.

Алексей прошел за ним несколько шагов и вдруг позвал: — Николай!

Тот обернулся: — Ну, что еще?

Алексей посмотрел ему прямо в глаза: — Спасибо тебе. За всё.

— Да ладно тебе, — просиял Николай. — Лучше похвали меня как-нибудь по-ученому.

Алексей задумался и выдал: — У тебя, брат, осанка с ножом… весьма многозначительная. Видно в ней эдакий штиль.

— Штиль? — Николай опешил. — Это из книжек слово? Чего значит-то?

— Ну, вроде как «Юноша прекрасный, аки дуб в цвету», — присочинил Алексей.

— Неужто я и впрямь так хорош? — Николай пришел в полный восторг. — А ведь ты, Алёша, единственный человек в этом городе, у кого глаз наметан!

И он зашагал прочь, гордо расправив плечи. Алексей смотрел ему вслед с невольной улыбкой. Он не знал, почему этот взбалмошный барин прилепился к нему, но после сегодняшнего дня понял: Николай — человек надежный. По крайней мере, нож за друга он вынет не раздумывая, а это дорогого стоит.

Поднявшись к себе, Алексей увидел у дверей Настасью с мужем. У того в руках была корзинка с яйцами.

— Что же вы на пороге стоите? — спросил Алексей, чувствуя, как усталость наваливается на него свинцовой тяжестью.

— Николай Павлович почивать изволят, не стали мы тревожить, — вполголоса ответила Настасья. — Прослышали мы, что он занемог, вот, принесли яичек свежих.

Её муж согласно закивал. Алексей вымученно улыбнулся: — Спасибо вам, Настасья, но право, не стоит. У нас еще есть запасы.

— Не обижайте, Алексей Николаевич, — искренне произнесла женщина. — То, что у вас есть — то ваше, а это — наше, от чистого сердца.

— Знаю я, как вы живете, — покачал головой Алексей. — Благодарствую, но заберите лучше себе.

— Ежели не примете — значит, брезгуете нами! — отрезала Настасья, и муж её подтвердил: — Обязательно примите, сударь.

Алексей помедлил и вдруг понял: «Да что я всё о долгах? Люди ведь от души тянутся. Жизнь — она и есть обмен добром. Придет время — и я им подсоблю». — Ладно, — улыбнулся он. — Виноват, не то сказал. Спасибо вам, добрые люди.

Не надо бояться чужой доброты. Ведь в таких «долгах» и рождается настоящая человечность.

Алексей тихо притворил дверь, поставил корзинку с яйцами на стол и взглянул на батюшку. Николай Павлович всё ещё пребывал в беспамятстве, но дыхание его стало ровным и спокойным. Только тогда Алёша почувствовал, как наваливается свинцовая усталость. Сил больше не было — он рухнул на кровать прямо в одежде и мгновенно провалился в глубокий сон.

В этот день он измотал себя в край. В полузабытьи ему мерещилось, будто ему снова двадцать четыре года, как в той, прошлой жизни, где, кроме мечтаний и туманного будущего, за душой не было ни гроша. Там всё приходилось добывать самому: и кусок хлеба, и право на уважение, и место под солнцем. Но здесь, в уездном городе, на душе было странно спокойно. Не оттого, что он очерствел, а потому, что теперь он был не один — у него был отец, был свой угол и тихая гавань для израненного сердца.

Сквозь сон в голове его крутился мотив старой песни:

«Прошлое скрылось в тумане, но завтрашний день впереди.Пусть руки пусты — ты восстань, не сбиваясь с пути.Потом и кровью добудем рассвет, не кляня судьбу,Мир не изменится сам, не закончит за нас борьбу…»

Наутро Алексей проснулся совершенно иным человеком — бодрым, со светлым взором, будто и не было вчерашней потасовки. Первым делом он бросился к батюшке. Николай Павлович уже открыл глаза и безучастно рассматривал трещины на потолке. Алёша окликнул его, но тот не ответил, лишь живот его громко и жалобно заурчал.

Алексей не сдержал улыбки: — Что, батюшка, проголодались? Чего изволите? Может, прикажете сбегать за горячими калачами или пышками в масле? Если будете молчать, так и сделаю — куплю самых жирных пышек!

Ну и сорванец! Знал ведь, что больному от одной мысли о жирном станет дурно. И точно — Николай Павлович при слове «масло» позеленел и издал страдальческий стон. — Ну, раз пышки не по нраву, — хитро прищурился Алёша, — может, тогда лапши на грибном бульоне или простого пустого супца?

Николай Павлович понял, что сын нарочно выманивает его на разговор, и из чистого упрямства продолжал играть в молчанку. — Видно, и это не мило, — Алексей поскреб подбородок. — Тогда извольте отведать лапши со шкварками! Это же объедение: когда повар берет миску кипящего свиного жира и ка-а-ак выльет сверху на блюдо…

Голос его был так убедителен, что старик Морозов точно наяву всё увидел: — Пш-ш-ш! — зашипел Алёша. — Пар столбом, аромат на всю округу, лапша в жиру плавает, золотится, а как куснёшь — так масло по подбородку и течет…

— Замолчи, ради Христа… кхэ… — Николай Павлович не выдержал и закашлялся от тошноты. Алексей тут же бросился подхватить отца, стал бережно хлопать его по спине. Старик в сердцах слабо замахнулся на него: — Ах ты, негодник! Ну где это видано, чтоб сын так над родным отцом измывался?

Алёша, светясь от радости, принимал тумаки: — А как иначе вас расшевелить? Вы же на меня и смотреть не хотели.

Николай Павлович вытер выступившие от смеха и кашля слезы: — Право слово, ты меня в могилу свести хочешь. Но на душе у него явно посветлело. Алексей серьезно посмотрел на него и тихо добавил: — Вы у меня один остались, батюшка. Живите долго, хоть до ста лет, только не сдавайтесь.

— Эх… — Николай Павлович снова всхлипнул и отвернулся. — Что с меня толку? Читать-писать умею, а в деле — совершенный нуль. Только обуза тебе…

Алексей покачал говолой: — Не говорите так. Ученье всегда лучше невежества. А что фортуна к нам спиной повернулась — так это не от скудоумия вашего, а оттого, что ремесло не то выбрали.

— Не то, говоришь? — слабо переспросил отец. — Именно! — уверенно отрезал сын. — Я вам подыщу занятие по душе. Коли будете меня слушаться, не скажу, что сразу в министры выйдете, но в нашем городе человеком будете заметным.

— И что же это за ремесло? — заинтересовался старик. — Пока не придумал, — Алёша развел руками. — Но лекарь велел вам месяц в покое лежать. Вот за этот месяц я всё и обмозгую. А теперь — за трапезу.

Глядя на суетящегося сына, Николай Павлович подумал: «Пусть я и никчемный человек, зато сын у меня — золото. С таким не пропадешь».

Алёша засучил рукава. Годы самостоятельной жизни не прошли даром: он ловко замесил тесто, раскатал его в тонкий блин и нарезал ровными лентами. Достал одно яйцо из корзинки Настасьи, взбил его и поджарил тонкий омлет, который тоже превратил в золотистую соломку. Вскоре перед отцом дымилась миска чистой, ароматной лапши.

Николай Павлович съел ложку и одобрительно кивнул: — Славно, Алёшенька. Легко и сытно. — Он вдруг замер. — Покойная матушка твоя, помнится, всегда в такую лапшу лук крошила… — Знаю, батюшка, — не отрываясь от своей порции, глухо отозвался Алексей.

Едва они закончили завтракать, в дверь постучали. На пороге стоял вчерашний слуга в синем армяке. За его спиной двое молодцов держали тюки с новенькими одеялами, подушками и корзины со снедью.

— Это вам от господ причитается, — поклонился слуга. — Лобков велел передать: отныне всё ваше содержание дом на себя берет.

Алексей пригласил их войти, хотел воды поднести, но те вежливо отказались — дел, мол, невпроворот. Когда они ушли, Николай Павлович заволновался: — Алёшенька, негоже это. Нельзя у них милостыню брать! Мы же Морозовы!

— Это не милостыня, а распоряжение старших, — покачал головой Алексей. — Вы, батюшка, сначала на ноги встаньте. А там мы вместе придумаем, как на свой хлеб перейти и из этой конуры съехать.

Видно было, что юноша всё для себя решил. — А как же долг? — не унимался старик. — Одним долгом больше, одним меньше… — ответил Алексей. — Сочтемся со временем. Главное сейчас — выжить.

К полудню Алексей уже подумывал, не приняться ли снова за готовку, как вдруг в дверь опять постучали.

На пороге стояла Настасья. Она держала поднос, на котором дымилась чашка наваристой ухи и лежала горка белого хлеба. — Мы тут к обеду сготовили лишнего, — проговорила она, косясь на Николая Павловича, — подумали, барину вашему несподручно самому за припасами бегать. Кушайте, не брезгуйте, еда простая, домашняя.

Николай Павлович уставился на неё так, будто она превратилась в сказочную птицу Сирин. Он недоумевал: «Что же это, я всего один день в беспамятстве пролежал, а мир перевернулся? Морозовы из главного дома вдруг расщедрились, а Настасья, что вчера волком смотрела, в добрую соседку обратилась? Что за магия в этом мальчишке?»

Алексей, не зная о думах отца, весело принял поднос: — Вот спасибо, Настасья! А я-то всё голову ломал, чем батюшку кормить.

Настасья расплылась в улыбке: — Лишь бы молодому господину по вкусу пришлось.

Алексей покачал головой и, видя, что она собирается уходить, окликнул: — У нас тут провизии — на целый полк. Возьмите-ка половину овощей да мяса себе, Настасья Петровна.

У той аж глаза загорелись, когда она увидела говяжий окорок и свежую зелень, принесенную утром. Но для приличия она поотнекивалась: — Что вы, что вы! Это же барину для поправки… Нельзя нам…

И поспешила прочь, покуда соблазн не стал слишком велик.

Алексей обернулся к отцу: — Батюшка, еды тут столько, что за месяц не съедим. Овощи да мясо в такую жару быстро сойдут, лучше соседям раздать.

— Врагу — камень, другу — жемчуг, — наставительно процитировал Николай Павлович, но было видно, что он очень доволен переменами.

Едва Алексей спустился во двор, чтобы отдать часть продуктов Настасье, как увидел Глашу. В руках она сжимала небольшой сверток. Это была его главная «кредиторша», и Алёша поспешил откланяться: — Доброго здравия, Глафира.

Та от его вежливости совсем растерялась. — Не стоит, не стоит… — пролепетала она. — Я вот… зашла проведать Николая Павловича.

— Так пройдите наверх, — предложил Алексей. — Ой, нет, не буду мешать отдыху барина, — Глаша покраснела до корней волос. — Давайте лучше здесь, в беседке, перемолвимся.

Они прошли в старую беседку, густо усаженную вьюнами. Сейчас они цвели нежным фиолетовым цветом, свисая вниз, точно роскошный водопад. Глаша завороженно смотрела на цветы, а Алексей, как истинный студент, всё испортил: — Это потому они так густо висят, что старые соцветия опадают и дают дорогу новым.

— Тьфу на вас, никакой в вас романтики! — Глаша надулась и сунула ему в руки сверток. — А ну, примерьте!

Внутри оказался новенький сюртук из отличного сукна небесно-синего цвета и шелковый шейный платок. — Где вы это взяли? Это же целое состояние стоит!

— Купила… ага, купишь такое! — буркнула Глаша. — Примеряйте живо, некогда мне.

Алексей смутился: — Я ведь не мыт, запачкаю еще… — Примеряйте, кому сказано! — Глаша топнула ножкой. — А не то заберу и на портянки изрежу!

Алёша сдался. Он сбросил свой старый, рваный армяк. Глаша ахнула, отвернулась и закрыла лицо руками. — Бесстыдник! — выдохнула она, чувствуя, как горят щеки. А сама подумала: «Надо же, какой беленький, настоящий книжник».

Алексей быстро накинул обнову. Сюртук сел как влитой. Когда Глаша обернулась, она лишилась дара речи. Перед ней стоял не нищий сирота, а статный дворянин. Синее сукно подчеркивало бледность лица и его тонкие, благородные черты. Взгляд его был так ясен и глубок, что в нем можно было утонуть.

Это был настоящий столичный щеголь, только волею судеб заброшенный в провинцию.

Глаша стояла как вкопанная. В её душе смешались восторг и… какая-то горькая печаль. Она поняла, как сильно он от неё отличается. — Ну что… можно снимать? — спросил Алексей.

— А?.. Да, снимайте, — Глаша очнулась, её лицо стало совсем грустным.

Алексей аккуратно сложил сюртук и протянул ей, надеясь, что она сейчас скажет: «Оставь себе». Ему безумно понравилась эта вещь. Но Глаша, будто витая в облаках, молча забрала сверток. — Ну, я пойду… — и она поспешно скрылась за воротами.

Алёша остался стоять с открытым ртом. «Это что же, просто так, нарядиться дали? Ну и пойми этих женщин!»

Делать нечего, он натянул свои лохмотья обратно и побрел домой, думая зайти к Настасье — пускай хоть дыру на локте заштопает, а то совсем срам. Но стоило ему войти во флигель, как он столкнулся с Николаем. Тот был сам не свой — лицо бледное, глаза мечутся.

— Наконец-то ты пришел! — Николай вцепился в плечо Алексея. — Беда, брат! Из города вести пришли: Стёпу-верзилу люди околотка схватили и в острог уволокли!

Стёпа-верзила в остроге!

Алексей замер, не в силах вымолвить и слова, и лишь спустя минуту спросил: — Когда это случилось? — Вчера ещё, — Николай в сердцах ломал пальцы. — Город-то наш велик, как же эти ироды его так быстро выследили?

— Эх, моя вина… — Алексей бессильно опустился на каменные ступени. — Слишком мы возгордились удачей. Нельзя было отпускать Степана одного.

— Ты думаешь… — Николай помрачнел, — что за ним следили прямо от наших ворот?

— Боюсь, что и того раньше, — глухо отозвался Алексей. — Помнишь тех двоих, что вчера дали тягу? Один, верно, удрал, а второй тенью за нами пошел.

Они-то здесь, в богатом квартале за каменными стенами, в безопасности, но разве эти волки упустят бедняка Стёпу, что живет в лачуге у реки?

— А что же власти? — Да что эти чинуши! — взорвался Николай. — Одно ворье и крючкотворы. Говорят: «Его банда из соседнего уезда сцапала, туда и идите жаловаться».

— Но вчера они иного пели! — Алексей вскочил, сжимая кулаки. — Кричали, что не потерпят чужаков на своей земле!

— Видно, Волк, нашел к ним подход, — Николай скрипнул зубами. — Золото, брат, и мертвого заставит плясать, не то что нашего пристава.

Этот Волк был человеком в городе страшным — его именем няньки пугали детей, когда те не хотели засыпать.

— И что нам делать? — Николай нахмурился. — С одной стороны — полиция, с другой — душегубы. Нам ли с ними тягаться?

Хоть Николай и был барского сословия, но ни чинов, ни веса в обществе еще не имел — так, «недоросль» с карманом, чуть более тяжелым, чем у Алексея.

— Погоди, дай подумать… — Алексей прислонился к колонне и закрыл глаза. Ум его, привыкший к наукам, сейчас работал как часовой механизм. Наконец, он встрепенулся: — Есть идея!

Николай, метавшийся по двору, тут же подскочил: — Ну? Говори же!

— Мы слабы, а они сильны. Чтобы одолеть их, нам нужно «занять силу» у ветра.

— Как это — у ветра?

— Малая искра может сжечь все поле, если ветер ей поможет. Вспомни вчерашнее: когда нас били, толпе было всё равно. Но стоило им узнать, что обидчики — пришлые из соседнего уезда, как народ тут же вскипел.

— И то правда, — Николай закивал. — Вечная вражда у нас с соседями, в каждом пустяке друг другу глотки готовы перегрызть.

— Вот на этом мы и сыграем! — Алексей хлопнул в ладоши. — Нужно поднять такую бурю, чтобы весь город на дыбы встал. Когда о деле Стёпы заговорят на каждом углу, банда не посмеет его тронуть, а полиция побоится спустить дело на тормозах.

Николай ахнул, осознав масштаб задумки: — Батюшки! Да от одних мыслей об этом кровь в жилах закипает! С чего начнем?

— Погоди, — Алексей остановил его. — Это дело опасное, точно каштаны из огня таскать. Мой отец жизнью обязан Степану, нам деваться некуда. Но ты — другое дело. Тебе нельзя подставлять семью Морозовых.

— Ерунда! — Николай аж подпрыгнул. — Дядя мой говорит: кто в беде друга бросит, тот не Морозов! И не бойся за нас — за наши заслуги и два диплома в рамке под гербом нас никто и пальцем не тронет.

— Неужто у вас в роду два ученых мужа? — удивился Алексей.

— Не «было», а «есть»! — Николай выпрямил спину. — Мой батюшка хоть и в опале сейчас из-за столичных интриг, но честь свою сохранил. А дядя в гимназии преподает… он человек строгий, сам увидишь.

— А кто же враг вашего батюшки в столице? — Алексей, занятый выживанием, редко интересовался большой политикой.

— Сам граф Крестовский, — Николай понизил голос до шепота.

При этом имени даже у Алексея мороз по коже пробежал. Понял он, что дело Николая — не шутка.

Они поднялись в мезонин, чтобы обсудить детали. Алексей не стал ничего скрывать от отца. Николай Павлович выслушал их и торжественно кивнул: — Не зря я тебя, сын, книжной премудрости учил. Благородное дело затеяли.

Алексей не хотел, чтобы их узнали по почерку, и сперва подумал о типографском станке. Но отец охладил его пыл: станки все на учете в управе, под семью замками.

Тут Николай Павлович загадочно улыбнулся: — Забыли, соколы, чем ваш старик на хлеб зарабатывал?

— Писали прошения… — не понял Алексей. — И как это поможет?

— Эх, молодо-зелено! — старик подмигнет. — За годы службы я научился писать пятью разными почерками: и министерским, и купеческим, и даже ломаным мужицким. Я вам так напишу — родная мать не узнает!

— В самом деле⁈ — друзья аж подпрыгнули от радости.

— А если и этого мало, — Николай Павлович с гордостью вытянул левую руку, — то у меня есть тайный дар. Я левшой быть умею, когда нужда припрет. Ни один сыщик не догадается!

На том и порешили. Началась великая работа против Волка и его своры.

Рано утром на главных улицах уездного города губернии появились огромные листы бумаги. Народ валил толпами, чтобы поглазеть на новинку. Грамотных в городе хватало, так что обходились без зазывал: всегда находился кто-то, кто во весь голос зачитывал текст для обступившей его публики:

'Жители города издревле славились своим благочинием; люди здесь жили в достатке и покое, так что и нужды не было запирать на ночь двери. Но соседи наши из заречного околотка впали в бесстыдство. Позабыв о милости и гостеприимстве наших отцов, они платят нам злобой и поношением. Жители нашего города долго терпели, надеясь на их раскаяние и исправление…

Но видно, горбатого только могила исправит, а волчью натуру не переделать. Зареченцы приняли нашу кротость за слабость, а долготерпение — за страх. Наглость их дошла до предела. На днях шайка этих разбойников ворвалась в наш город и на глазах у честного люда, прямо на главной площади, зверски избила почтенного Николая Морозова, нашего коллежского регистратора, и юных его спутников.

Если бы не доблестный наш мещанин Степан Яковлев, вставший на защиту, и не помощь добрых мирян, Николай Павлович уже почил бы в бозе. Ныне он, израненный и изломанный, лежит на одре болезни, и жизнь его висит на волоске. На это нельзя смотреть без содрогания и слез…

Кто такой наш Николай Павлович? Человек чести, кандидат наук, гордость уезда! А эти ироды попрали всё святое, устроив расправу у самого собора! Думаете, они только Морозова оскорбили? Нет, они плюнули в лицо каждому из нас!

Это великое бесчестие! Коли не отомстим — нет нам места среди порядочных людей. Кроме того, эти тати вчера похитили нашего героя Степана, и где он теперь — Бог весть. Злодейства их вопиют к небу. Чья ныне власть в нашем краю? Жив ли еще закон?'

Эта прокламация произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хоть полиция и спохватилась быстро, сорвав листки уже через полчаса, пламенные слова успели запасть в душу каждому. По всему городу пополз гул: «Чья ныне власть?» Старые обиды на соседей вспыхнули с новой силой. Возгласы в защиту Степана Яковлева становились всё громче.

Вскоре на стол к господину городничему посыпались прошения от купцов и жалобы от гимназистов — бумаг было столько, что они завалили всё министерское делопроизводство. Даже этот законченный сибарит не на шутку встревожился.

Городничий наш, Пётр Данилович, был родом из дальних южных губерний. Карьеру начинал бодро: в шестнадцать — студент, в двадцать — уже с претензией на чин. Но на главном экзамене в столице фортуна от него отвернулась. Много лет он грыз гранит науки и лишь к сорока годам, когда уже внуки пошли, получил долгожданный чин. Но радости было мало: он стал лишь коллежским асессором из последних. Вроде и дворянин, а вроде и «второй сорт». В министерства его не взяли, и отправили в нашу глушь, на побережье, где вечно шалят морские разбойники.

Пётр Данилович, измотанный десятилетиями зубрежки, приехал к нам с одной мыслью: пить чай, играть в вист и наслаждаться покоем. На все советы заняться делами он отвечал: «Зачем строить и чинить, коли разбойники придут и всё прахом пустят?» Но, на его счастье, пираты в последние годы носа не совали к нашим берегам.

Он уже предвкушал, как спокойно дослужит срок и получит похвалу за «мирное правление». Но эта история с Морозовым и Степаном-верзилой грозила пустить все его мечты о тихой старости прахом. Если он не усмирит этот народный гнев, кресло под ним зашатается так, что никакие прошлые заслуги не спасут.

Конфуций говаривал: «Народ можно заставить следовать предписанному пути, но нельзя заставить его понять — зачем». Уж больно по душе пришлась эта мысль сотням тысяч императоров и чинуш, которые истолковали её по-своему: народу лучше быть дураком.

Почему так? Да потому что дурака проще обмануть, проще удовлетворить и легче заставить гнуть спину. Управлять послушным стадом — одно удовольствие.

Но вот незадача — народ в нашем уезде вдруг перестал быть послушным! Кто-то посмел всколыхнуть тихую гладь провинциальной жизни, поднял шум на весь город, заставил людей строчить прошения и стоять на своём до конца. Чёрт бы их побрал! Это же всё равно что подтолкнуть господина городничего прямиком к раскалённой печи. А уж та фраза — «Чья ныне власть в нашем краю?» — и вовсе била не в бровь, а в глаз.

Наконец, уездный начальник не выдержал. Он с силой грохнул кулаком по столу: — Эй, люди! Живо подать мой мундир! Иду вершить правосудие!

Слуги кинулись к сундукам, выудили парадный мундир, да так и замерли. За месяц беспробудного безделья хозяина, да под гнетом затяжных дождей, шелковое сукно покрылось густой зеленой плесенью. Мундир стал подозрительно напоминать меховую шубу, в которой впору щеголять лютой зимой.

Делать нечего, пришлось городничему выходить в присутствие в обычном сюртуке. Раздраженный, он уселся за массивный дубовый стол. Вид подчиненных вызывал у него только изжогу, так что он первым делом распёк всех — от секретаря и письмоводителя до последнего объездчика.

Выпустив пар, он перешел к делу. Швырнул на стол ярко-красную табличку — приказ о задержании — и рявкнул полицейскому приставу: — Следствие начать немедля! Разыскать смутьяна, кто бы он ни был, и доставить ко мне в кандалах!

Пристав спорить не посмел. Поднял приказ и повел своих людей на поиски.

Едва грубые сапоги полицейских затихли вдали, в зале суда под табличкой «Справедливость превыше всего» остались лишь «люди пера»: секретарь, помощник и архивариус. Городничий, давно забросивший дела, во всём полагался на этих господ и потому сменил гнев на милость: — Господа, если мы это дело не замять не сумеем, всем нам не сдобровать. Нужно держать совет.

Все согласно закивали, уставив взоры на секретаря управы, второго человека в уезде. Тот был из старых выборных дворян, имел чин пониже, чем у городничего, зато опыта — втрое больше. Он откашлялся и важно произнес: — Ваше Высокородие, с вашего позволения скажу: даже если мы схватим зачинщика, проку от этого будет мало.

— Это еще почему? — прищурился Пётр Данилович.

— Сей подстрекатель хотел поднять бучу между двумя уездами — и он своего добился. — Секретарь говорил неспешно. — Арестуем его сейчас — только больше народ раззадорим. Чего доброго, бунт устроят, и тогда вам перед губернатором оправдываться придется.

На деле-то секретарь был таким же ленивым крючкотвором, как и сам начальник, но говорить умел красиво. Городничий задумался. И вправду, выходило боком. — Что ж ты молчал, когда я пристава посылал? — вспылил он.

— Полноте, батюшка. Пусть побегают, в колокола побьют. Это приструнит самых наглых и собьет спесь с толпы. — Секретарь заискивающе улыбнулся. — Показать строгость, не доводя до дела — вот моя мысль.

— Гм… — Городничий медленно кивнул. — Твои слова, старый лис, всегда имеют вес. Но узнать, кто за этим стоит, всё же надобно. И уж тогда я спуску не дам.

— Ваше Высокородие истинно мудры! — хором отозвались подчиненные.

Следом заговорил третий по чину — письмоводитель. Лицо его выражало крайнюю скорбь: — Ваше Высокородие, так что же… прикажете выпустить Черногорца?

«Черногорцем» звали того самого чернобородого верзилу, которого поймали на днях. Он приходился родным братом самому Волку — атаману банды из заречного околотка.

Чтобы вызволить своего глуповатого братца, Волк передал секретарю управы двадцать серебряных рублей — целое годовое жалованье! Секретарь, решив, что дело пустяковое, обещал посодействовать: сначала велел тюремщикам не бить узника, а потом пошел к городничему с просьбой о помиловании. Пётр Данилович, не вникая, дал добро. Но банда Волка вконец обнаглела — не дождавшись освобождения, они снова напали и похитили того самого Степана, что спас Морозова. Вот тут-то и заварилась каша.

— Выпустить⁈ Да черта с два! — Городничий, обычно изъяснявшийся изящно, не выдержал и выругался. — Держать его в кандалах под строжайшим надзором! Никого к нему не пускать!

Секретарь про себя тяжко вздохнул: «Эх, Волк, Волк… ну что ты за дурак такой? Брата еще не вытащили, а ты уже новые грехи плодишь. Теперь и мне за тебя нагоняй получать!»

— Но что же нам делать со Степаном? — осторожно спросил письмоводитель.

Городничий посмотрел на секретаря и буркнул: — Ты же с этими разбойниками на короткой ноге? Вот иди и скажи, чтоб вернули этого Яковлева, или как его там, живым и невредимым.

Секретарю ничего не оставалось, как обреченно принять поручение.

… Тем временем пристав со своими ищейками первым делом заподозрил семью Николая Павловича Морозова. Они с шумом ворвались в ту самую лачугу у реки, но нашли там только пустые углы. Расспросив соседей, они двинулись к главному дому Морозовых. Но стоило приставу увидеть два знамени с гербами, гордо стоящих у ворот, как спесь с него мигом слетела.

Пристав проклиная свою судьбу, велел людям ждать в отдалении, а сам подошел к воротам и предъявил ордер сторожу: — По указу градоначальника! Проводим следствие по делу о смуте. Прошу господина Николая Павловича проследовать в управу для объяснений.

Сторож и бровью не повел. Он указал на гербовый шест и громко отрезал: — Морозовы — род благородный и книжный! Три поколения наших мужчин закона не нарушали, а женщины честь не роняли. С какого это перепугу мы под подозрением? И пригрозил: — Смотри, как бы наши господа не написали жалобу в Сенат на ваши бесчинства!

Пристав, и без того носивший лицо длинное и печальное, как у старой клячи, и вовсе скис: — Да мы только поговорить… никакого умысла…

Сторож уже собирался прогнать наглеца, но в этот момент из-за ворот раздался строгий голос: — Что за шум, а драки нет?

— Глава! — сторож почтительно поклонился.

На шум вышел человек в простом сюртуке. Лицо его, смуглое и суровое, не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия, но в глазах светилась такая проницательность, что у пристава мурашки пошли по коже.

Пристав хоть и был человеком пришлым, но сразу признал того, кто стоял перед ним. Это был Василий Павлович Морозов — родной брат нашего Николая Павловича, человек огромного веса, в свое время получивший диплом с отличием в самой столице. Даже наш городничий при встрече с ним первым снимал шляпу и называл «глубокоуважаемым учителем».

Пристав тут же согнулся в три погибели: — Мое почтение, Василий Павлович!

Тот лишь нахмурился и небрежно махнул рукой: — Оставь поклоны, любезный. Я ныне не при должности, к чему эти церемонии?

Пристав, зная крутой нрав Морозова, принялся заискивать: — Так ведь ваше благородие — человек почтенный, скоро, чаем, в губернию на высокий пост призовут, тогда и вовсе к вам на прием не попадешь…

Василий Павлович раздраженно отвернулся и спросил сторожа: — Зачем они здесь? Тот, дрожа от страха перед хозяином, выложил всё как на духу.

— У вас есть улики? — Василий Павлович в упор посмотрел на пристава. — Или вы решили, что раз дом дворянский, то и мошну здесь легче вытрясти?

Он сам когда-то служил в управах и все эти уловки полицейских ищеек знал насквозь.

— Помилуйте, как можно-с! — пристав выдавил кислую улыбку. — Но дело-то из ряда вон выходящее, а Николай Павлович — лицо в нем главное. По чести и по закону, надобно ему в управу пожаловать для дачи объяснений.

Василий Павлович задумался. Спорить с формальным законом было трудно. — Ведите его, — наконец бросил он. И, прищурившись, добавил: — Но если хоть волос с его головы упадет — я лично подам жалобу самому губернатору на вашего начальника.

Пристав рассыпался в благодарностях и поспешил за слугой во внутренний флигель.

В воздухе мезонина стоял густой, тяжелый запах лекарств. Поднявшись наверх, пристав столкнулся с юношей. Это был Алёша. — Вы к кому? — строго спросил он, преграждая путь.

Пристав, не обращая внимания на мальчишку, попытался заглянуть в комнату. Алёша преградил ему дорогу: — Нельзя. Батюшка болен, и лекарь велел его не тревожить.

Но пристав, старый тюремный волк, не привык отступать. Он мягко, но уверенно оттолкнул юношу: — Не бойся, малый. Мы только словом перекинемся, долго не задержим.

В комнате на кровати лежал Николай Павлович. Вид у него был плачевный: лицо бледное, глаза затянуты дымкой изнурения. Пристав, чей глаз был остер, как у ястреба, сразу заметил синяки на шее и то, как неестественно лежит тело больного — видно было, что каждое движение причиняет ему боль.

Но главное, на что уставился пристав, — это правая рука Морозова. Она распухла, точно огромный пирог, и посинела. С такой травмой человек не то что «манифест» написать — он и ложку-то не удержит. «Не он, — мелькнуло в голове у пристава. — По крайней мере, не он это писал».

— Кто вы?.. — едва слышно прошелестел Николай Павлович, открывая глаза. — Пристав, к вашим услугам.

— Ах, господин пристав… — Николай Павлович попытался приподняться. — Алёша, помоги…

Алексей тут же подскочил, подхватил отца за плечи, но при этом незаметно, скрыто от глаз пристава, сильно ущипнул отца за спину. Николай Павлович от неожиданной боли зашелся в страшном кашле, едва не вскрикнув.

Алёша принялся сокрушенно гладить отца по груди, а сам обратился к приставу со слезами на глазах: — Вот, видите? Стоит ему слово молвить — и кашель его душит. Как вы его в управу повезете? Он же по дороге дух испустит!

Пристав замялся. Везти в управу труп ему совсем не хотелось. — Ладно, — буркнул он, — я найму крытый экипаж…

— Да он и в экипаже говорить не сможет! — отрезал Алексей. — У него и рука сломана, и голос пропал. Зачем вам в управе немой и калечный старик?

Когда Николай Павлович снова попытался что-то сказать, Алексей снова «приободрил» его щипком, и кашель возобновился с новой силой.

— Господин пристав, — уверенно заговорил юноша, — я помню, что по нашему уставу, если дворянин или ученый муж по болезни не может явиться в суд, его интересы может представлять член семьи. Я не ошибся?

Пристав нехотя кивнул: — Есть такое правило. Но кто же из твоих старших за него пойдет?

— Я! — Алексей выпрямил спину. — Я его сын, я был с ним в тот злополучный день и знаю всё, что знает он. Я готов ехать вместо отца.

Пристав окинул парня оценивающим взглядом. Мальчишка выглядел совсем юным, почти ребенком. — А сколько тебе лет, малый? По закону нужно, чтобы тебе исполнилось четырнадцать, иначе твои слова в суде — пустой звук.

— Как раз четырнадцать исполнилось, — соврал Алексей, не моргнув и глазом. Он обернулся к отцу: — Не беспокойтесь, батюшка, я мигом обернусь.

У Николая Павловича глаза увлажнились. Он понял, что сын спасает его, берет на себя удар, боясь, что старик по простоте душевной сболтнет лишнего в управе.

Пристав, не желая больше спорить в этом доме, где за каждой дверью чудился гнев Морозова-старшего, лишь кивнул и повел Алексея вниз.

Николай Павлович смотрел им вслед, и слезы катились по его щекам. С тех пор, как Алёшу укусила та злосчастная гадюка, он словно переродился — стал мудрее, решительнее и тверже самого отца. Старик закрыл глаза и прошептал: — Сын мой… ты — моя гордость. Господи, сохрани его.

Алексей следовал за приставом прочь от усадьбы на северо-запад. Миновав пару кварталов и перейдя несколько горбатых каменных мостов, они вышли к широкой реке. Вода здесь была усеяна судами, точно щепками, а дома по обоим берегам стояли так плотно, будто подпирали друг друга плечами. Это была река Погань, служившая границей между нашим благородным уездом и разбойничьим Заречным околотком.

Вдоль берегов тянулись две широкие набережные. Та, что на востоке, — наша, уездная; та, что на западе, — зареченская. Десятки пристаней, точно щупальца, тянулись от дорог к самой воде.

Чем дальше на север по нашей стороне они шли, тем шире становились улицы и тем богаче — лавки. Вскоре они вышли на Губернский проспект — самое чрево города. Улица эта упиралась прямо в фасад Губернской Канцелярии. Место, где проспект пересекался с набережной, народ называл Крестовым перекрестком.

Там, на самом берегу, стояла старая деревянная ротонда. Когда-то в ней молились Богородице, но нынешний Государь Император был столь увлечен мистическими учениями и восточной теософией, что старые церковные обряды впали у него в немилость. Губернатор даже запретил «небритым» монахам проводить там службы, отчего ротонда обветшала, а каменные плиты её поросли мхом и выглядели весьма плачевно.

Однако Крестовый перекресток оставался самым бойким местом в губернии: здесь сходились все земные и водные пути, здесь же шумел главный торг.

Проходя мимо ротонды, Алексей засмотрелся на высокий каменный помост, выделявшийся среди мостовой.

Заметив его взгляд, пристав осклабился, обнажив желтые зубы: — Что, малый, присматриваешься к месту, где головы рубят? Алексей в замешательстве покачал головой. Прежний хозяин его тела явно не часто выходил из дома.

— Сразу видно — маменькин сынок, — хохотнул пристав. — У нас в уезде казни свершают прямо здесь, на этом «Лобном камне»… Он сделал широкий жест рукой в воздухе: — Как пробьет полдень — так вжик! И кровь фонтаном, а голова — покатилась по брусчатке…

Под палящим солнцем Алексея пробрала дрожь. Он и представить не мог, что этот гладкий серый камень, всего три аршина в обхвате, — кратчайший путь на тот свет.

Поспешив прочь от этого проклятого места, он увидел впереди поросший зеленью холм, у подножия которого раскинулся величественный ансамбль каменных зданий. Алексей с горечью признал, что совершенно не знает родного города. «Четырнадцать лет прожить — и не ведать, где Управа стоит! Прежний „я“ был форменным затворником». Впрочем, не будь он таким книжным червем, вряд ли бы он попал в сословие ученых мужей.

Оказалось, что этот архитектурный исполин — пристанище трех ведомств сразу. В самом высоком здании, в центре, располагалась Губернская Канцелярия. Два флигеля поменьше, слева и справа, занимали Уездные Управы: наша и Заречная.

Хоть ведомства и стояли стена к стене, начальники их почти не виделись. Губернатор свято чтил правило: «Высшему чину не след входить в уездную контору», так что общались они исключительно депешами, хотя дойти друг до друга могли за пару минут.

Пристав повел Алексея к самому восточному крылу — в нашу Управу. Перед входом стояла беленая стена, сплошь заклеенная указами. Миновав её, они оказались перед парадными воротами, над которыми гордо красовалась надпись: «Оплот Чести и Закона».

Между воротами и стеной раскинулся плац саженей в пятьдесят. По бокам стояли две беседки. Левая — «Столб Позора», где вывешивали списки каторжан и приговоры к казни. Правая — «Столб Чести», где прославляли благодетелей и примерных сынов отечества.

В самом центре плаца стоял павильон со стелой. На ней были высечены заповеди Императора-Основателя: «Чти родителей, уважай чины, живи в мире с ближними, учи детей добру, блюди честный промысел и не твори беззакония». Дважды в месяц господин городничий лично зачитывал их народу, наставляя быть верными подданными.

Наконец они вошли в саму Управу. Миновав ворота, Алексей увидел массивную стену-экран, призванную придавать месту торжественность. За ней открылся внутренний двор. С одной стороны тянулись покои Гостевого дома, с другой — мрачное здание уездного острога, от которого веяло холодом. «Разница лишь в том, что и там, и там живут задаром», — мельком подумал Алексей.

В углу двора притаилась маленькая часовенка. Но внутри вместо образов стояли странные чучела из соломы. В стародавние времена Император-Основатель велел набивать травой кожи казненных взяточников и выставлять напоказ. Ныне оригиналы истлели, но традицию чтили: каждый новый чиновник обязан был посетить это место, дабы укрепить в себе честность.

Пройдя через вторые ворота, они попали в самое сердце Управы. Здесь находились кабинеты секретаря Троицкого, письмоводителя Чернова и самого пристава. Тут же располагались шесть отделов: от налогового до военного. Здесь же, за крепкими замками, хранились городская казна и амбары.

Только миновав всё это, Алексей увидел Главную залу суда. На пути к ней стоял павильон с камнем, на котором со стороны входа было высечено: «Справедливость рождает свет». А на обратной стороне камня, обращенной к судейскому креслу, красовалось грозное напоминание:

«Твоё жалованье — это пот и кровь народа. Людей легко притеснить, но небеса обмануть невозможно».

Пристав велел Алексею ждать снаружи, а сам отправился в личные покои городничего — докладывать.

Алексей прождал в приемной ровно столько, сколько требуется неспешному человеку, чтобы отобедать пятью блюдами. Наконец, городничий Пётр Данилович изволил выйти к нему. Окинув юношу хмурым взглядом, он пробасил:

— Это что же за малый такой? Почему перед лицом власти колен не преклоняешь?

Алексей, сохраняя полное спокойствие, отвесил глубокий, чинный поклон и ответил:

— Докладываю вашему высокородию: я здесь как представитель батюшки моего, Николая Павловича. Отец мой — человек ученый, из сословия студентов, коим еще Государь-Основатель даровал привилегию не стоять на коленях перед чинами. А коль вы мне, его сыну, коленопреклонение дозволите, не выйдет ли конфуза? Боюсь, как бы злые языки не обвинили ваше высокородие в попрании старых дворянских вольностей.

Городничий, чье лицо до этого напоминало грозовую тучу, вдруг залился коротким лаем смеха:

— Ах ты, шельма! Выходит, если я тебя заставлю лоб о пол бить, то сам же и в вольнодумцы попаду?

— Никак нет, ваше высокородие, — с притворным испугом отозвался Алексей. — Как прикажете, так и поступим. Глас начальника — глас Божий.

Он вовремя перешел от дерзости к смирению. Городничий, любивший острый ум, но не терпевший упрямства, остался доволен.

— Ладно, полно тебе. Редко кто в этой глуши может меня так с утра потешить. Можешь стоять, дозволяю.

— Благодарствую, ваше высокородие, — Алексей замер на месте, не делая ни шага вперед, как и подобает просителю.

— Так ты, стало быть, единственный сын нашего Морозова? — Пётр Данилович принялся бесцеремонно разглядывать юношу. — Хм… Кость тонкая, взгляд ясный. Видать, умен не по годам. Лоб высокий, подбородок волевой — быть тебе, парень, в больших чинах да при больших деньгах…

Алексей про себя хмыкнул: «Неужто он еще и в хиромантию верит? Прямо с порога судьбу предсказал». Но городничий тут же сменил тон:

— Впрочем, ты мои слова близко к сердцу не принимай. Мне в твои годы тоже сулили министерское кресло, а посмотри на итог: пятый десяток разменял, а всё в уездных начальниках лямку тяну.

Алексей ответил со всей искренностью:

— Ваше высокородие, вы здесь — наместник самого Государя. Десятки тысяч душ в уезде смотрят на вас как на отца родного. Для простого люда вы ближе и важнее любого министра из Петербурга.

От этих слов у городничего даже щеки порозовели. В душе его словно патока разлилась. Он довольно крякнул и кивнул приставу:

— Чего столбом стоишь? Подай стул… как тебя там… имя-отчество есть?

— Алексей, сын Николаев, ваше высокородие. А до имени-отчества по чину мне еще далеко — ни диплома пока нет, ни возраста мужского, — скромно ответил юноша.

— Ха-ха-ха! Ну, ничего. Вот получишь патент на чин — я лично тебя представлю обществу. Договорились?

— За высокую честь почту, ваше высокородие, — Алексей поклонился. — Буду грызть гранит науки, чтобы скорее экзамены сдать.

Алексей был в крайнем недоумении: «Говорят, в наше время чиновники — лютые звери, а этот прямо как дедушка добрый». Он еще не знал всех тонкостей сословной солидарности. В ту эпоху человек образованный считался «своим» для любого чиновника. Даже если у тебя нет чина, но ты «латынь знаешь и Пушкина цитируешь», ты уже стоишь выше купца или мужика. Чиновники того времени, хоть и грызлись между собой, молодых талантов старались поддерживать — ведь это была их будущая опора.

Городничий, который сам больше любил стихи и беседы за чаем, чем скучные отчеты, чувствовал в Алексее родную душу.

Вместо того чтобы сразу перейти к допросу, Пётр Данилович принялся расспрашивать Алёшу о жизни. Узнав, что тот бросил учебу из-за кончины матери, он сочувственно вздохнул:

— Оно и к лучшему. Рано в люди выйдешь — быстро перегоришь. В науках спешка ни к чему.

— Истинная правда, ваше высокородие, — подтвердил Алексей.

— А сейчас-то читаешь что? Неужто забросил книги? — нахмурился городничий. — Смотри мне, смолоду не доучишься — в старости локти кусать будешь.

— Благодарю за наставление. Я дома стараюсь, по мере сил… — Алексей печально опустил голову. — Дядя Василий Павлович дозволил мне в их домашней библиотеке заниматься, да только…

Городничий заметил, как у юноши задрожал голос.

— Что «только»? Говори прямо.

— Только за батюшку сердце болит… — Алексей шмыгнул носом, глаза его подозрительно заблестели. — Он ведь ради меня всё оставил. Чтобы я мог в гимназии учиться, он, дворянин, на площади письма за гроши писал! Терпел косые взгляды, насмешки мелких лавочников… А теперь те злодеи его избили так, что он и подняться не может. Лежит, бедный, кости переломаны, света белого не видит…

Алексей закрыл лицо руками и зарыдал в голос.

И так он натурально плакал, что у городничего, человека крайне сентиментального, тоже в носу зачесалось. Перед глазами Пётра Даниловича поплыли картины из его собственного прошлого. Его отец тоже когда-то во всем себе отказывал, лишь бы сынок «вышел в люди». Старик умер за три года до того, как Пётр Данилович получил свой первый серьезный пост, так и не дождавшись триумфа сына.

Нет ничего горше на свете, чем жертва родителя, которую он не успел увидеть вознагражденной.

Городничий не выдержал, достал батистовый платок и, закрыв глаза, принялся всхлипывать.

Пристав стоял рядом, разинув рот: «Это что же за следствие такое? Оба рыдают, как на похоронах!»

Алексей, поняв, что попал в самую точку, добавил «соли»: рассказал, как отец в голодные дни отдавал ему последний кусок хлеба, а сам питался одними сухарями, лишь бы у сына мозг от учебы не сох.

Наконец, городничий кое-как справился с чувствами.

— Пристав! — пристав вздрогнул. — Сходи в казначейство. Выпиши Алексею два рубля серебром… Нет, пять рублей! Из фонда помощи неимущим дворянам. Живо!

Пристав только и мог, что чертыхнуться про себя: «Ну и ну! Привели свидетеля, а он еще и с деньгами уйдет». Но перечить не посмел и бегом припустил в казначейство.

Алексей сжимал в руке пять серебряных рублей, чувствуя приятную тяжесть металла. Городничий на прощание лишь дал ему пару отеческих наставлений и отпустил восвояси, так и не спросив об участии в деле с прокламациями ни слова.

Алёша вышел из управы в полном недоумении: «Что это было? Старик совсем из ума выжил или он хитрее, чем кажется?» Но, решив не искушать судьбу, он поспешил скрыться за воротами.

Едва юноша ушел, пристав в недоумении обратился к начальнику: — Ваше высокородие, помилуйте! Почему вы его ни о чем не допросили?

Пётр Данилович лениво потянулся: — А смысл? Спрошу — он соврет. Не спрошу — правда сама выплывет.

«Ну и логика, черт ее дери», — подумал пристав, но вслух лишь спросил: — Так дело-то закрывать или как?

— Ищи! Ищи громко, со свистом и топаньем! — рявкнул городничий. — Арестуй парочку самых горластых из трактиров, нагони страху. Пусть в уезде знают: закон не спит!

Поняв, что от него требуют лишь «дымовую завесу», пристав довольно кивнул и отправился в канцелярию. Там он столкнулся с секретарем Троицким, который только что вернулся из Заречного околотка.

— Ну что, батюшка, выложили вы за разбойников двадцать рублей, а толку? — ухмыльнулся пристав и пересказал секретарю сцену с «плачущим» городничим и пятью рублями для Алёши. — Видали когда такое? Наш-то размяк совсем, свидетелям деньги раздает!

Троицкий, выслушав, внезапно замер, и лицо его выразило глубокое почтение. — Ох, пристав, дурак ты… — прошептал секретарь. — Наш городничий-то, оказывается, — «сталь, обернутая в бархат». Мы-то его за ленивца держали, а он сейчас одним махом себе репутацию «святого человека» среди знати делает.

— Это как же? — пристав вытаращил глаза.

— А так! — Троицкий прищурился. — Если бы он начал судить по букве закона, был бы просто сухим чинушей. А теперь по всей губернии пойдет слух: «Городничий пощадил юного героя ради любви к отцу-страдальцу». Это же готовый сюжет для поэмы! Его теперь за такое благородство либо в Сенат заберут, либо орден дадут.

Пристав почесал в затылке. Тонкие материи дворянских интриг были выше его понимания.

Троицкий же, вздохнув о своем «низком» происхождении (ведь за такие фокусы простого секретаря бы просто со службы поперли), отправился в сад, где Пётр Данилович уже прикорнул на кресле, накрыв голову листом лопуха.

— Ваше высокородие, я от Волка, — негромко сказал секретарь. — И что этот разбойник? — Городничий приоткрыл один глаз. — Ставит условия. Говорит, пока брата его — Черногорца — не выпустим, Степана Яковлева не отдаст.

— Пёс шелудивый! — вскинулся городничий. — Кабы он не похитил этого верзилу Степана, его братец бы уже дома чай пил. А теперь всё, дело на контроле у самого Губернатора. Сосед мой, «Зелёная Муха» из Заречья, только и ждет, чтоб я оступился.

Пётр Данилович так называл своего коллегу — начальника соседнего уезда — за его въедливость и страсть гадить ближнему своему.

— Что прикажете? — спросил Троицкий. — Пиши официальную депешу в Заречную управу. Требуй совместного расследования похищения! Скажи «Мухе»: если Степан пострадает и мой уезд взбунтуется, я его за собой в могилу утащу. Пусть сам своих бандитов утихомиривает.

Секретарь кивнул, собираясь уходить, но городничий его придержал: — Погоди. У нас в Канцелярии места вакантные есть? Ну, письмоводители там или помощники? Если нет — освободи одно. Есть у меня на него виды…

Когда секретарь ушел, Пётр Данилович довольно прихлебнул чаю из дорогой фарфоровой чашки, глядя на пруд: — Если этот малый Алёша и впрямь всё это заварил, то с его умом я наконец-то утру нос этой «Мухе»… А если нет — что ж, припомню ему эти пять рублей с процентами.

Размечтавшись о триумфе, он сделал слишком большой глоток крутого кипятка. — Ой! Обожгло! Тьфу ты… — Городничий запрыгал на одной ножке, отчаянно махая руками на обожженный язык. — Погибну я с этой службой государственной…

Алексей вернулся в дом Морозовых, где его уже с нетерпением поджидали кузен Кинюша и отец, Николай Павлович.

Едва он переступил порог, Кинюша бросился к нему, ощупывая с ног до головы: — Живой? Не побили? Не обидели? Ой… а это что это у тебя в кармане такое твердое?

Алексей мягко отстранил кузена и обратился к отцу: — Батюшка, я вернулся. Господин городничий принял меня милостиво, даже награду пожаловал. С этими словами он достал серебро и положил на край кровати.

Николай Павлович просиял: — Слава Богу, что живой… Слава Богу.

Кинюша же просто лишился дара речи: — Вот это да! Пять целковых, чистым серебром! Не смейте меня держать, я сам пойду в управу сдаваться!

— Иди-иди, — усмехнулся Алексей. — Глядишь, тебе за такие таланты и золотой червонец выпишут.

— Ну уж нет, — Кинюша сконфуженно хмыкнул. — У меня харизма не та, меня там просто розгами высекут за дерзость, и дело с концом. — Он протянул деньги дяде: — Держите, Николай Павлович, это ваше.

— Оставь себе, племянник, или Алёше отдай, — покачал головой отец. — Мы и так в вашем доме на птичьих правах, считай, это наш взнос за стол и кров.

Кинюша решительно положил серебро на стол: — И слышать не хочу! Чтобы мы с родни деньги за обеды брали? Помилуйте!

Николай Павлович, немного откашлявшись, тихо произнес: — Алёша, тогда возьми эти деньги и поищи нам в городе флигель небольшой в наем. Пора нам съезжать, и так обременяем хозяев.

Алексей подмигнул Кинюше, и тот, быстро сообразив, поспешно сгреб серебро: — Ладно-ладно, уговорили, пусть у меня пока полежит. — Его лицо вдруг стало серьезным: — А что со Степаном?

— Неясно, — вздохнул Алексей. — Городничий и пристав говорят, что ведут переговоры с Заречным начальством. Но наши чиновники боятся лишний раз границу переходить без бумаги.

— Нельзя просто сидеть и ждать! — Кинюша вскочил. — Пойду к батюшке и дяде Василию, пусть они свои связи задействуют.

— Это было бы лучше всего, — согласился Алексей, провожая кузена.

На лестнице Кинюша снова попытался всучить ему деньги, но Алексей покачал головой: — У себя держи. У меня в комнате спрятать негде, сразу найдут.

Кинюша хихикнул: — Смотри, а то прокучу ненароком!

— Прокутишь — буду у тебя каждый день обедать, пока долг не вернешь, — пригрозил Алёша.

— Ой, лучше храни их сам! — притворно ужаснулся Кинюша. — А то потом женишься, детей нарожаешь, и вся моя «золотая гора» уйдет на прокорм твоей оравы. — Спустившись на пару ступеней, он обернулся, и голос его дрогнул: — Алёша… Как думаешь, со Степаном всё будет хорошо?

— Будет, — твердо ответил Алексей. — Обязательно будет.

Вернувшись в комнату, Алексей проверил повязки отца и спросил: — Вы кушали, батюшка?

— Да, Настасья приносила миску щей. Да только я так за тебя извелся, что кусок в горло не лез. Остыли, поди…

Алексей заглянул в миску: — И правда, холодные. Давайте я разогрею?

— Сам съешь, там жиру много, мне от него тошно, — Николай Павлович капризно поморщился. — Свари-ка ты мне лучше лапши, как вчера.

— Нельзя же одной лапшой питаться, — нахмурился сын. — Может, каши на молоке?

— Нет, хочу твоей лапши! — старик упрямо мотнул головой. — У тебя она вкуснее, чем у покойной матери выходила.

Алексею ничего не оставалось, как снова взяться за готовку. Вспомнив вчерашнее замечание отца, он нашел на кухне пару перьев зеленого лука, мелко их накрошил и посыпал дымящееся блюдо. Выглядело и правда аппетитно.

Николай Павлович взял вилку, зачерпнул лапшу, но вдруг замер и посмотрел на сына: — Знаешь, Алёша… Твоя мать всегда в лапшу лук клала. А я её за это всегда ругал. Терпеть не могу вареный лук!

Алексей на секунду почувствовал, что сейчас взорвется. Вчера — «клала лук», сегодня — «терпеть не могу». «Ну что за человек!» — подумал он, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Кушайте уж, что есть, батюшка, — буркнул он. Николай Павлович вздохнул с таким обиженным видом, будто его заставляли пить касторку.

На следующее утро, едва Алексей убрал посуду после завтрака, в дверь постучали. На пороге стоял пристав. Сегодня он был сама любезность: — Господин Морозов, наш городничий просит вас пожаловать в управу. Есть разговор.

Алексей не удивился — он знал, что просто так его не оставят. Попросив Настасью и её мужа присмотреть за отцом, он вышел из дома. На этот раз за ним прислали казенную пролетку — честь небывалая!

В управе его провели прямо в задний сад. Конец мая выдался жарким, солнце нещадно палило, и даже ленивый дворовый пес нехотя высовывал язык из-под куста. Но в саду городничего царила приятная прохлада — всё благодаря большому пруду, заросшему кувшинками.

Посреди пруда стояла изящная беседка. Там, на плетеном кресле, полулежал Пётр Данилович в легком шелковом халате. На столе перед ним стояли нарезанные ломти сочного, холодного арбуза. У Алексея, проделавшего путь по жаре, невольно потекла слюна.

— Подойди, Алексей, — городничий лениво махнул рукой. — Жарко, поди?

Алексей поклонился: — Ваше высокородие, солнце сегодня никого не щадит.

— У меня тут арбуз ледяной имеется, — хитро прищурился городничий. — Хочешь угоститься?

Это был вопрос с подвохом. Ответишь «хочу» — выставишь себя невоспитанным жадиной. Скажешь «нет» — проявишь ложную скромность, да еще и жаждой мучиться будешь. Пётр Данилович явно хотел проверить юношу на сообразительность.

Но Алексей лишь слегка улыбнулся и спокойно ответил: — А как ваше высокородие полагает?

Городничий расхохотался: — Полагаю, что ты гордый и скажешь «нет».

— Ну, в этот раз ваше высокородие не угадали, — весело отозвался Алексей. — Угощайте, с великим удовольствием попробую!

Алексей проявил недюжинную смекалку: он понимал, что не может позволить городничему выставить себя в неловком свете, но и упускать шанс угоститься ледяным арбузом было бы глупо. Поэтому он применил приём «дипломатического фехтования», перебросив вопрос обратно Петру Даниловичу. Как бы тот ни ответил, Алёша мог подстроиться под ситуацию, при этом формально не выказав ни капли жадности.

Городничий на мгновение опешил, а затем залился громким смехом: — Ну и хитрец! Твоим же салом тебе по мусалам! Он указал на стол: — Ладно, угощайся вволю.

Но Алексей не шелохнулся. Хозяин ещё не пригласил его сесть, а грызть арбуз стоя, как простолюдин, было не по чину. — Хочешь присесть? — догадался городничий. — Давай так: я задам тебе загадку-двустишие. Сдюжишь — садись и ешь. Нет — будешь грызть стоя.

— Что ж… Слушаю ваше высокородие, — вздохнул Алексей. В душе он заволновался: хотя за годы учёбы он набил руку в словесных забавах, сейчас на кону стояло не просто самолюбие, а спасение Степана.

Однако у Алёши было одно редкое качество: даже если внутри у него всё сжималось от страха, внешне он оставался невозмутимым, как каменное изваяние, внушая окружающим уверенность, что он справится с чем угодно.

Видя такую самоуверенность, городничий решил задать задачку посложнее. Он обвёл взглядом беседку в поисках вдохновения. Его взгляд упал на томик летописей на столе. Пётр Данилович азартно потер ладони: — Слушай первую строку: «Сверху вниз гляжу в Летопись, вправо листы ворочу».

Загадка была с подвохом: в ней перечислялись направления «верх, вниз, вправо», а в слове «Летопись» скрывалось название классического труда, которое на слух означало ещё и «лево». Алексею нужно было подобрать столь же стройный ответ, используя, например, стороны света или времена года, сохранив игру слов.

Алёша на мгновение замер, лихорадочно соображая. Его глаза, как и у городничего, стали бегать по саду. Пётр Данилович, видя затруднение юноши, самодовольно взял ломоть арбуза и принялся шумно его поедать. Когда от арбуза осталась лишь корка, которую городничий небрежно швырнул в сторону восточного края пруда, Алексея осенило.

— «С юга на север ем Арбуз, корку на восток мечу», — звонко произнес он.

Ответ был безупречен! Юг и север противопоставлялись верху и низу, Арбуз стал парой Летописи (на востоке арбуз называют «западной дыней», так что «запад» идеально встал против «лево»), а восток встал против права. К тому же ответ идеально описывал то, что только что произошло в беседке.

Городничий даже в ладоши хлопнул: — Браво! Блестяще!

Алексей тайком вытер пот со лба: — Благодарю за похвалу, ваше высокородие. Он уже потянулся к стулу, но Пётр Данилович не унимался.

— Погоди-ка. Есть у меня вторая загадка. Коли ответишь — обещаю твоему батюшке место в уездной управе найти. А коль нет — будешь есть стоя.

У Алексея азартно блеснули глаза: — Готов слушать.

Городничий кивнул на пруд: — «В пруду цветы кувшинки — красным кулаком по кому бьют?»

Алексей, не раздумывая, глянул на огромные листья лотоса: — «В воде листы кувшинки — зелёной ладонью чего просят?»

Пётр Данилович прикусил губу. Проигрывать не хотелось. Он решил зайти с козырей: — «Пред беседкой Цветы расцветают».

Это был зачин для длинной игры слов. Алексей понял: если он сейчас снова победит вчистую, самолюбивый старик может затаить обиду. Нужно было и мастерство показать, и городничего уважить.

— «Подле вас — господин процветает», — ответил Алексей.

Городничий замер: — Ты это к чему? Зачем ты меня зовёшь?

— Так это мой ответ, — Алексей развёл руками. — Вы сказали: «Пред беседкой» — я ответил «Подле вас» (игра слов: подле павильона/вас). Вы сказали: «расцветают» — я ответил «процветает» (игра слов: рождаться/цвести).

Пётр Данилович перечитал в уме: «Пред беседкой Цветы расцветают, подле вас господин процветает». Получилось изящно, стройно и, главное, это был тонкий комплимент самому городничему.

Старик схватился за живот и расхохотался так, что у него выступили слёзы. — Ну и ловкач! Как ты до такого додумался?

— Да я человек простой, — Алексей состроил невинную мину. — Вижу — слов не хватает, вот и решил за ваш счёт выехать, лишь бы в рифму попасть.

Городничий продолжал смеяться, чувствуя себя помолодевшим. Он смотрел на Алексея с нескрываемой теплотой. Столько лет он не встречал такого живого и острого ума в этой глуши. «Из этого мальчика выйдет толк», — подумал он.

Алексею же от этого «нежного» взгляда городничего стало не по себе. Он вспомнил рассказы Кинюшы о том, что некоторые столичные вельможи имеют… специфические вкусы к молодым людям. Он поспешил прервать затянувшуюся паузу: — Ваше высокородие… так мне можно уже арбуз-то съесть?

Пётр Данилович, не подозревая, что его приняли за любителя «нетрадиционных нежностей», ласково улыбнулся: — Ешь, ешь, голубчик. Если мало будет — ещё велю принести.

А что на самом деле задумал городничий, предложив Алексею помощь?

Алексей преспокойно доел свой арбуз, вытер руки и поднял глаза на городничего: — Ваше высокородие…

— Ты же сам сказал: «Подле вас господин», — добродушно перебил его городничий. — Так что отныне зови меня просто «учитель».

Это была неслыханная милость. Обычно так называть уездного начальника могли только студенты, уже сдавшие экзамены и зачисленные в штат. Даровав это право простому соискателю, Пётр Данилович признал в Алексее равного по интеллекту.

Алёша изобразил на лице глубочайшую признательность: — Благодарю, учитель. Зачем же вы велели мне явиться? Есть новости о Степане?

— Есть, — кивнул городничий. — Я отправил официальную депешу в Заречье, требовал содействия. Но банда «Волка» там в большой силе, и мой коллега, не хочет с ними ссориться. Он предложил сделку: мы первыми отпускаем брата их атамана, а они потом — Степана.

Алексей промолчал, а городничий продолжил: — Раньше-то я мог бы их тайно обменять под покровом ночи. Но теперь всё Приморье бурлит! Народ требует справедливости, кричит, что мы не должны пасовать перед бандитами. Если я просто отпущу преступника, скажут — власть проявила слабость.

Алексей кивал, а про себя думал: «Да плевать власти на мнение народа! Просто вы, господин, хотите и рыбку съесть, и в кресле усидеть». Было ясно: городничий не хочет выпускать козырь из рук просто так.

— В общем, дело зашло в тупик, — продолжал Пётр Данилович. — И тогда начальник Заречья предложил решить всё по «старинному обычаю».

— По какому обычаю? — уточнил Алексей.

— Когда два уезда не могут договориться, а дело деликатное, устраивается состязание. Победитель забирает всё. Есть «Бой на кулаках» — это до первой крови или до смерти, и «Бой умов» — это загадки, задачи и прочее. Городничий хитро улыбнулся: — Я, как твой покровитель, даю тебе право выбора.

«Выбор между смертью и головной болью? Ну, спасибо», — подумал Алёша и вслух произнес: — На кулаках я против бандитов не выстою.

— Значит, выбираем «Бой умов», — заключил городничий. — Ты только отвечай на их вызовы, а остальное я беру на себя. Ступай домой и жди вестей.

Весть о том, что банда «Волка» вызвала на интеллектуальную дуэль юного Морозова, облетела губернию быстрее пожара. В трактирах, на рынках и в кофейнях только об этом и говорили.

— Слыхали? Мальчишка против целой банды! — судачили на набережной. — Да он их одной левой! Говорят, он самому городничему так ответил, что тот его в ученики взял!

Азарт охватил город. Даже в подпольных тотализаторах начали принимать ставки. В Заречье на победу бандитов давали «один к одному» (то есть прибыли никакой), а на Алексея — «один к пяти». В нашем уезде ставки были чуть патриотичнее — «один к четырем» на Алёшу, чисто из уважения к земляку.

Все понимали: бандиты — люди тертые, они наймут лучших грамотеев, чтобы составить три каверзных задачи. Если Алексей не решит хоть одну — Степан останется у них, а наш уезд покроется позором.

Пока город гудел, Алексей сидел в своей каморке. Одной рукой он мерно обмахивал веером отца, а другой держал книгу, зачитываясь сценами из «Речного заводи».

Николай Павлович, ворочаясь на кровати, не выдержал: — Алёша, ты хоть уверен в себе? Весь город на тебя смотрит!

— Как можно быть уверенным, батюшка, пока условий не видел? — Алексей мельком подумал о том, не написать ли ему свою версию «Декамерона» или чего-нибудь погорячее, чтобы поправить финансы. Но тут же вспомнил судьбы великих писателей прошлого: все они помирали в нищете, потому что книготорговцы безжалостно печатали «пиратские» копии, не платя авторам ни копейки.

«Эх, нет в этом веке авторского права, — вздохнул он. — Напишешь шедевр, а через неделю его на каждом углу за грош продавать будут, пока ты сухари грызешь».

На следующее утро в дверь постучали. Это снова был пристав. — Господин Морозов, карета подана! Городничий ждет. Пора на битву умов.

Алексей встал, поправил воротник и вышел. В саду у пруда его ждал сюрприз. Вместо сурового допроса на столе в беседке его ждал новый ледяной арбуз и лукавый взгляд Петра Даниловича.

— Ну что, готов? — спросил городничий. — А вы как полагаете? — с той же улыбкой ответил Алексей. — Полагаю, что сегодня в нашем уезде будет либо большой праздник, либо большая порка. Садись, ешь. Сейчас прибудут посланцы из Заречья с первой задачей.

Алексей сел, взял ломоть арбуза и приготовился. Он знал: это не просто игра. Это его билет в новую жизнь.

— Учитель, — спросил он, откусывая мякоть, — а если я выиграю все три раунда, что мне за это будет, кроме спасения Степана?

Городничий замер с куском в руке и медленно расплылся в улыбке: — Если ты их опозоришь… я сделаю тебя своим личным секретарем. А это, малый, посильнее любого диплома будет.

Алексей кивнул. Игра началась.

Только Алексей закончил разговор с отцом, как снизу раздался зычный голос Настасьи, от которого, казалось, задрожали стропила: — Глядите-ка! Снова барышня пришла нашего Алексея Николаевича проведать!

— Вот ведь язык без костей, — проворчал Алексей под нос. — Батюшка, я вниз, посмотрю, кто там.

Выглянув на лестницу, он увидел бедняжку Глашу, которую Настасья буквально прижала к стенке на втором этаже. Тётушка вовсю расписывала достоинства «молодого хозяина»: мол, и сердцем добр, и собой хорош, и щедр не по годам — лучшей партии во всем уезде не сыскать. «Лови момент, девка, — вещала Настасья, — а то как выйдет он в большие люди, будешь локти кусать, да поздно будет!»

Глаша стояла красная как маков цвет, только и могла лепетать: «Да что вы, право… не придумывайте…», растеряв всю свою обычную бойкость.

Алексею пришлось вмешаться: — Тётушка, вы мне так всех гостей распугаете.

— Ой, да какие уж тут «гости», — хихикнула Настасья, подмигивая Глаше. — Я так, о погоде болтаю. Ладно, не буду вам мешать, дело молодое. — Уходя в свою каморку, она громко добавила: — Ты, дочка, хватай его крепче, не выпускай!

Глаша готова была сквозь землю провалиться. Она стояла, не смея поднять глаз, пока над ухом не раздался мягкий голос Алексея: — Может, поднимемся, присядем?

Девушка испуганно покачала головой и выдавила: — Пойдем лучше в сад. И пулей вылетела из двора.

Алексей лишь почесал в затылке и побрел следом к старой беседке, увитой сиренью. Он специально шел медленно, давая Глаше время прийти в себя.

Когда он вошел в беседку, Глаша уже немного успокоилась, хотя щеки всё еще розовели. Не глядя на него, она протянула сверток с одеждой: — Возьми.

— Это опять «для того парня»? — поддразнил её Алексей. — Смотри, если мне окажется мало, я второй раз примерять не стану.

— Для тебя это, дурень! — Лиза сердито сверкнула глазами. — В прошлый раз я… я просто ошиблась с размером, пришлось перешивать.

— Ну надо же, какая удача, — улыбнулся Алексей, решив больше не подначивать её.

— Ты это… — Глаша заговорила тише. — Раньше времени не надевай. Побереги до дня состязания. Пускай оно не из самого дорогого сукна, но всё же — новая одежда, в люди выйти не стыдно.

У Алексея потеплело на душе. — Спасибо, Глаша. Я буду беречь этот подарок.

— Да брось, пустяки это, — она на мгновение подняла глаза, полные тревоги. — Скажи честно… ты уверен, что справишься? С этими бандитами из Заречья?

— Посмотрим, — вздохнул Алексей. — Пока не знаю условий, трудно загадывать.

Глаша замялась, а потом решительно произнесла: — Если совсем туго будет, я… я попрошу свою барышню помочь. Она — самая умная женщина на свете, нет такой задачи, которую бы она не решила. — Опасаясь задеть его мужскую гордость, она поспешила добавить: — Я только на самый крайний случай… Ведь жизнь Степана важнее, правда?

В ту эпоху просить помощи у женщины считалось позором для мужчины, но Алексей был человеком из другого теста. — Это было бы чудесно, — тепло улыбнулся он. — Я и сам переживаю, так что подстраховка не помешает.

Глаша просияла: — Ну, раз ты так на это смотришь, я спокойна. Ладно, мне пора бежать, а то хватятся.

Алексей кивнул: — Давай я тебя провожу.

— Нет! — испуганно воскликнула она. — Нас увидят — сплетен не оберешься.

Она сделала пару шагов к выходу, как вдруг Алексей хлопнул себя по лбу: — Совсем забыл! Я же тебе за одежду денег не отдал.

Глаша замерла. Когда она обернулась, её маленькое личико дышало такой яростью, что Алексей невольно отступил. — Тебе! На неё! Денег! Не! Хватит! — отчеканила она и, круто развернувшись, вихрем умчалась прочь.

Алексей посмотрел ей вслед и вздохнул: — Женщины… Странные создания, сколько бы лет им ни было.

Он вернулся во двор со свертком в руках и тут же нос к носу столкнулся с кузеном Кинюшей. Тот принялся обнюхивать сверток, точно гончая: — Пахнет… пахнет цветами груши! Кинюша обернулся к окнам и заорал на весь двор: — Дядя Николай! Ваш Алёша принес…

Алексей мгновенно зажал ему рот: — Жить надоело? Хочешь, чтоб об этом весь город знал?

Кинюша вырвался и самодовольно ухмыльнулся: — Ладно, не ори. Я буду нем как могила, но при одном условии.

— Говори уже, шантажист, — буркнул Алексей.

— Возьмешь меня с собой на состязание! Хочу посмотреть, как ты этих зареченских в лужу посадишь.

— Гляди, как бы мы там оба в лужу не сели, — усмехнулся Алексей. — Я не уверен, что выиграю.

— Это точно, — посерьезнел Кинюша. — В городе ставки принимают. На банду ставят «один к одному», а на тебя — «один к четырем». Понимаешь, что это значит?

— Что я в пролете?

— Хуже! — Кинюша был горд тем, что знает что-то, чего не знает Алексей. — «Один к одному» значит, что никто не верит в их проигрыш, на них даже ставить не дают — выигрыша-то не будет. А на тебя ставят только отчаянные. Но я, как верный брат, поставил на твою победу целых двадцать копеек!

— Огромные деньги, — съязвил Алексей. — Зачем ты меня искал?

— Ах да! Мой отец и дядя Василий ждут тебя. Срочно.

— Что случилось?

— Иди, сам узнаешь. Но вид у них не сказать чтоб плохой.

Алексей поспешил за кузеном, гадая, что еще подготовила ему судьба. — Погоди, дай хоть сверток спрячу!

— Что там? Залог вечной любви? — не унимался Кинюша.

— Если не замолчишь, я тебя с собой не возьму!

— Молчу-молчу! — Кинюша картинно запер рот на воображаемый замок.

В сопровождении Кинюши Алексей Морозов вновь вошел в уже знакомую «Среднюю палату». Внутри всё оставалось по-прежнему, лишь по правую руку от главы дома, Ивана Павловича, сидел новый человек — судя по всему, тот самый младший брат, Василий Павлович.

Алексей почтительно поклонился обоим дядьям. Иван Павлович благодушно заулыбался:— Проходи, племянник, не чинись, присаживайся.

Алёша вежливо замялся: — Не гоже младшим сидеть, когда старшие стоят.Он украдкой взглянул на Василия Павловича. Лицо того было сурово и омрачено глубокими думами.

— Коли старшие велят — садись, — усмехнулся Иван Павлович.

Алексей бросил виноватый взгляд на Кинюшу, который так и остался стоять, и присел по левую руку от дядьев. Иван Павлович распорядился подать гостю чаю и ласково начал:— Слышали мы о твоей затее с состязанием против Зареченских. Хоть ты и выступаешь от своего имени, но носишь фамилию Морозовых, и мы не можем сделать вид, будто нас это не касается… Вот решили мы с братом обсудить, как быть…

Тут Василий Павлович резко перебил его:— Алексей, коли не чуешь в себе сил — не лезь. Позор семьи — полбеды, а если из-за твоего бахвальства парень, Степан Яковлев, головы лишится, кто ответ держать будет?

Слова его были сухи и неприязненны. Алексей, чувствуя, как краска заливает лицо, лишь криво усмехнулся:— Был бы у меня иной выход, дядя, я бы за это не брался.

— Вижу, ты и сам не уверен, — мрачно констатировал Василий Павлович. — Иди к «волчьей шайке» и признай поражение… Я сам с тобой пойду, помогу Степана-верзилу назад вызволить.

Алексей уже готов был согласиться — ведь такой защитник дорогого стоит. Но Иван Павлович не выдержал, закашлялся:— Василий Павлович, мы же здесь собрались Алёшу поддержать, а не дух его подрывать!

— Речь идет о жизни человеческой, а вы это как детскую забаву подаете! — Василий Павлович нахмурился. Характер у него был такой: что на уме, то и на языке.

Иван Павлович вздохнул:— Когда же ты свой нрав поумеришь? Он отхлебнул чаю и добавил:— Слух уже по всей губернии разлетелся, Зареченские вовсю готовятся. Да и наш городничий, Пётр Данилович, только и ждет момента, чтобы утереть нос соседям. Коли ты сейчас всё испортишь, где им потом лицо хранить?

— Что дороже: лицо или жизнь? — проворчал Василий Павлович. — Никогда не пойму, о чем вы там в своих управах думаете.

— А я не пойму, как ты с таким подходом столько лет в чинах продержался! — Иван Павлович с силой поставил чашку на стол. — Есть ли в подлунном мире что-то важнее чести мундира?

«Разве что честь вельможи повыше рангом», — мельком подумал Алексей.

— С вами толковать — только время терять! — Василий Павлович в сердцах взмахнул рукавом и направился к выходу, бросив на Алёшу гневный взгляд: — Людей за сорную траву держите!

Иван Павлович, раскрасневшийся от гнева, долго не мог прийти в себя. — У твоего дяди Василия нрав огненный, — наконец вымолвил он с натянутой улыбкой. — Не бери в голову.

— На самом деле Василий Павлович прав, — негромко отозвался Алексей. — Я и правда не поставил жизнь Степана на первое место.

— Ох, племянник, не всё ты понимаешь, — покачал головой Иван Павлович. — Раз дело дошло до такого шума, даже сам господин губернатор об этом узнает. Чтобы не доводить до открытого бунта, он наверняка велит начальнику Заречья беречь Степана как зеницу ока. Старик хитро прищурился: — Могу тебе твердо обещать: волос с головы Степана не упадет, пока идет состязание. Главное, чтобы ты победил их так, чтобы комар носа не подточил. Тогда он вернется домой целым и невредимым.

Эти слова успокоили Алексея, и он почувствовал, как напряжение отпускает.— Благодарю за науку, дядя.

— Ну, какой я тебе «дядя»? — рассмеялся Иван Павлович. — Ты мой родной племянник, а Кинюша тебе брат двоюродный!

Алексей еще раз почтительно поклонился. Кинюша тут же ответил тем же. С этого момента холодок между ними окончательно исчез. Иван Павлович добавил: — Раз уж мы одна семья, то твое дело — наше общее. Мы тебя поддержим. Ежели что понадобится — только скажи.

Алексей благодарно кивнул. Глава дома оглядел поношенный сюртук племянника и велел Кинюше: — Ступай в контору, возьми два рубля. Купи Алексею пару приличных вещей, чтобы не стыдно было в люди выйти. А то сам весь в шелках, а брат в обносках ходит.

Алексей попытался было отказаться, но Кинюша уже тянул его за рукав из палаты. Отойдя подальше, Кинюша усмехнулся: — Будто я тебя не знаю! Коли я тебя не вытащу, ты бы ведь от денег отказался, верно?

Алёша высвободил руку:— У меня уже есть новый сюртук. Деньги из конторы не бери, оставь их себе.

Кинюша обиженно засопел: — Вечно ты обо мне дурно думаешь! Неужто я такой корыстный друг?

— Коли не хочешь брать себе, — прошептал Алексей, — тогда возьми те пять рублей, что мне в управе дали, и поставь их на мою победу. Выиграем — поделим пополам.

У Кинюши глаза на лоб полезли:— А если проиграем?

— Проиграем так проиграем, — отмахнулся Алексей. — Деньги — дело наживное, чего их жалеть?

Назавтра в дом Морозовых прибыл нарочный. Передал, что противник готов и послезавтра на рассвете у Лобного камня состоится подписание уговора.

В назначенный день Кинюша пришел будить брата еще до рассвета. Алексей, не успев продрать глаза, ворчал:— Да какая нужда была в такую рань вскакивать?

Кинюша искренне удивился: — Ты как спать-то можешь? Я полночи ворочался, глаз не сомкнул, едва третьего часа дождался и сразу к тебе!

Николай Павлович из-за ширмы добродушно отозвался: — А этому соколу всё нипочем — едва голова коснулась подушки, так и заснул. Если б вы не разбудили, он бы и состязание проспал.

Алёша наскоро умылся и кое-как поправил волосы.

— Завтракать-то будем? — буркнул он.

— Я за тем и пришел, чтобы тебя накормить! — Кинюша расплылся в улыбке. — Батюшка еще с вечера велел на кухне собрать всё самое лучшее.

Он торжественно выставил на стол тяжелый короб. Чего там только не было: и томленая капуста, и нежное мясо, и рыба, и наваристые щи, и целый каравай белого хлеба с пышными булочками. Аромат стоял такой, что слюнки текли; стряпня Настасьи и в подметки не годилась господскому повару.

— Неужто ты, племянник, за быка меня принимаешь? — Николай Павлович добродушно усмехнулся. — У меня и в четыре желудка столько не влезет.

Кинюша хихикнул в кулак: — Ничего, батюшка, сытость — не голод, лишним не будет. А в полдень я распоряжусь, чтобы из кухни еще принесли, ешьте в своё удовольствие.

Алексей, убедившись, что отец будет сыт, вытер шею полотенцем и достал сверток, который принесла Глаша.

Когда он облачился в светло-синий сюртук, затянул медную пряжку на поясе и надел новенькие сапоги, а волосы аккуратно убрал назад, Кинюша аж рот разинул. — Глазам своим не верю! — воскресил он. — Оказывается, кузен-то у меня писаный красавец, настоящий белоручка-дворянин! — И тут же добавил с деланной грустью: — А я-то, глядя на твои обноски, думал, что мы с тобой одним миром мазаны.

Николай Павлович, глядя на преобразившегося сына, замер. В глазах его промелькнула грусть, и он негромко произнес: — Прости, Алёша… Прости, что за все эти годы отец не смог справить тебе ни одной достойной вещи.

Алексей шутливо ткнул Кинюшу в бок: — Мужчине не лицо кормит, к чему эти нежности? — Он строго посмотрел на кузена. — Если бы не честь рода Морозовых, я бы и пальцем не пошевелил ради всей этой суеты с переодеванием.

— Чего это «вашего» рода? — Кинюша обиженно поправил его. — Нашего общего рода Морозовых!

— Пусть так, — Алексей обернулся к отцу и улыбнулся. — Ну, батюшка, я пошел. Будьте покойны.

Николай Павлович лишь кивнул, но в глазах его читалась тревога: — Помни, Алёшенька: жизнь превыше всего. Не лезь на рожон ради гордости.

Выйдя из флигеля, братья столкнулись на лестнице с Настасьей и её мужем. Те шли со своим подносом и фонарем. Увидев Алексея, Настасья так и замерла: — Батюшки светы! Только что тишина была, а теперь — гляди-ка, какой франт выпорхнул!

— Кинюша пригласил меня отзавтракать в главный дом, — пояснил Алексей с вежливой улыбкой.

— Ох… Ну, стало быть… — Настасья смущенно покосилась на свой скудный поднос. — Видно, господские повара посильнее меня будут.

Алексей заметил её замешательство и тепло поблагодарил: — Не в обиду вам, Настасья-свет. Спасибо за заботу.

Кинюша нетерпеливо вмешался: — Вот что, добрые люди. Дяде Николаю там наверху скучно одному, несите-ка свой ужин к нему да посидите вместе, развлеките старика.

Те, обрадовавшись такому предложению, поспешили наверх.

В господской столовой уже был накрыт богатый стол: одних закусок да пирожных сортов восемь выставили. Кинюша усадил Алексея и, заметив, что в зале никого больше нет, пояснил: — Батюшка решил, что при посторонних ты можешь застесняться. Кушаем вдвоем.

На самом деле Иван Павлович опасался, что племянник, выросший в нужде, не знает светского этикета и может оконфузиться перед домочадцами. Кинюша и сам втайне надеялся подсмотреть какую-нибудь неловкость кузена — ведь тот всегда держался так уверенно, будто он здесь старший.

Алексей, однако, даже бровью не повел. Он окинул стол взглядом и спросил: — Тут еды рубля на два будет, не меньше?

— О деньгах не думай, — отмахнулся Кинюша. — Главное — ешь всласть. Что не доедим, по людским раздадут, не пропадет.

Алексей спокойно сел, ополоснул руки в чаше с чистой водой, вытер их белым полотенцем и только тогда приступил к трапезе. Кинюша так и застыл с открытым ртом: Алёша с такой естественной грацией подрезал тонким ножиком завязки на расстегае, так изящно макал кусочек в соусник, что казалось, будто он всю жизнь только и делал, что обедал на приемах у губернатора.

«Да как же так⁈ — вопило всё внутри Кинюши. — Отец говорил, он слаще морковки ничего не видел, а ест так, будто сам император ему в деды годится!»

Тут повар внес два горячих горшочка. — Твоё любимое, Кинюша Павлович, — пояснил он. — Посикунчики мясные, с пылу с жару.

У Кинюши заблестели глаза. Это были особенные маленькие пирожки, внутри которых томился горячий бульон. Кинюша решил коварно проучить брата: первый раз, когда он сам их пробовал, он жадно укусил пирожок, и фонтан горячего сока обжег ему всё небо и залил сюртук. Он надеялся, что Алексей так же оконфузится.

— Ешь, Алёша, это самое вкусное! — подначивал он.

Алексей дождался, пока первый пар сойдет. Пирожок был румяный, почти прозрачный от жира. Он аккуратно взял его двумя пальцами, обмакнул в уксус с хреном, а потом… осторожно надкусил сбоку маленький краешек и не спеша выпил ароматный бульон. И только когда внутри не осталось капающего сока, он спокойно доел остальное.

Повар так и просиял: — Всю жизнь эти пирожки пеку, а вы, сударь, первый, кто знает, как их по науке кушать надобно!

Кинюша окончательно пал духом и только показал большой палец: — Ну, брат, ты — прирожденный барин.

Завтрак подошел к концу. Алексей чувствовал себя в отличной форме. Пора было выходить. У ворот их уже ждал экипаж.

— Ну что, Кинюша, поехали на встречу с Волком? Пора показать им, что Морозовы не только кушать умеют красиво, но и думать остро.

После сытного завтрака Алексей выпил чашку крепкого чая, и голова его окончательно прояснилась. Едва солнце поднялось над крышами, к дому подали пролетку.

— Едем, — коротко бросил Кинюша, всё еще немного смущенный своим утренним поведением.

Алексей кивнул и легко вскочил в экипаж. Лошадь тронулась мелкой рысью. Когда они уже сворачивали к площади у Лобного камня, Алексей негромко попросил: — Давай здесь сойдем. Пройдемся пешком.

Кинюша послушно кивнул, попытался картинно спрыгнуть на ходу, но запутался в полах щегольского сюртука и смачно шмякнулся в дорожную пыль. Алексей тут же подхватил его под локоть: — Что ж ты, брат, как неживой?

— Совесть меня гложет, Алёша… — Кинюша удрученно отряхивал панталоны. — Некрасиво я утром поступил, хотел тебя перед поваром в неловкое положение поставить.

— Да брось, я сразу понял, что ты затеял, — Алексей крепко хлопнул его по плечу. — Кто из нас по молодости не глупил? Забудь.

— Ну, ты и впрямь «старик в теле юноши», — проворчал Кинюша, пытаясь скрыть радость от того, что кузен на него не в обиде. — Погоди, а то я за тобой не поспеваю…

Никогда не стоит недооценивать любовь русского человека к зрелищам! Алексею казалось, что они пришли рано, но у Лобного камня уже яблоку негде было упасть. Толпа гудела, предвкушая небывалое: «битву умов» вместо привычного мордобоя.

Вдруг раздался звон колокола. С востока, в окружении дюжих околоточных, важно шествовал судейский чиновник Троицкий из нашего уезда. Следом, с западной стороны, показался точно такой же кортеж — это прибыл чиновник Каменский из Заречного околотка.

Оба представителя власти встретились у камня, обменялись натянутыми поклонами и начали церемонию. — Почтенный господин Троицкий… — Моё почтение, господин Каменский…

Каждый пытался пролезть вперед другого, чтобы первым занять место под сенью старого дуба. В итоге, после минутной толкотни и взаимных «прошу вас», они одновременно гаркнули в толпу: — Православные!.. — Господа обыватели!..

Толпа так и прыснула со смеху. Каменский, переведя дух, наконец провозгласил: — Слушайте волю властей! Спор между двумя уездами решено разрешить по старинке. Объявляется «Битва умов». С одной стороны — Алексей Морозов, с другой — Василий «Волк» Квасов. Условия таковы: три задачи. На каждую — три дня сроку. Коли Алексей не сдюжит — быть ему в полной власти Волка. Коли решит всё — Волк отдаст Степана и сам пойдет под суд.

— Дорогу! Расступись! — закричали с края площади. Толпа заволновалась и раздалась в стороны, как перед чумой. В круг вошли крепкие молодчики с закатанными рукавами, а в центре их — огромный, смуглый детина с квадратной челюстью. На нем был надет дорогой шелковый сюртук, который сидел на нем так же нелепо, как седло на корове.

Это и был Волк. Он вальяжно подошел к чиновникам и, изобразив нечто похожее на поклон, прохрипел: — Студент Василий Квасов явился для состязания.

В толпе охнули: — Гляди-ка, неужто этот разбойник в университетах обучался? — Да какой там! — зашептали в ответ. — Слыхали, небось? Теперь, коли в казну тыщу рублей внесешь да хлеба поставишь, так тебя в «вольнослушатели» запишут и бумагу дадут, что ты — человек ученый. Вот Волк и «купил» себе звание.

Чиновник Каменский, явно задобренный деньгами бандита, любезно кивнул: — Рады видеть вас, Василий.

А вот наш Троицкий лишь брезгливо отвернулся. Для него, выслужившего чин годами службы, видеть подобного «ученого» было личным оскорблением.

Алексей Морозов стоял напротив этого шкафа в шелках, спокойно сложив руки на груди. Он понимал: перед ним не просто бандит, а человек, у которого теперь есть и сила, и статус.

Напротив Лобного камня стоял трактир «Феникс» — самое почтенное заведение в городе. Здание в классическом стиле, строгое и величественное, разительно отличалось от современных аляпистых построек. Поговаривали, что хозяйка заведения терпеть не могла мишуры и этой весной полностью перестроила фасад на столичный манер. Дела у «Феникса» после этого пошли в гору.

На первом этаже обедал простой люд, второй занимали чиновники средней руки, а на третьем располагались закрытые кабинеты для истинных господ. Из окон самого роскошного кабинета вся площадь у Лобного камня была как на ладони. На сегодня все места здесь были забронированы за неделю вперед.

Но для настоящих хозяев жизни понятия «мест нет» не существовало. В лучшем кабинете, попивая чай, сидели двое: наш городничий Пётр Данилович и статный мужчина лет тридцати с небольшим.

Мужчина этот вел себя с городничим запанибратски, хоть и чувствовалось между ними скрытое напряжение. — Ну что, старый наставник, — хохотнул он, — ваш юный протеже еще не наложил в штаны от страха? — Потише, господин, — сухо отозвался городничий. — Время еще не вышло.

Этот наглый гость был не кто иной, как уездный начальник Заречья Луков — тот самый, которого Пётр Данилович за глаза звал «Зелёной Мухой».

— Вижу, у кого-то терпение на исходе, — прищурился Луков. — Еще четверть часа, и вашему «гению» засчитают поражение без боя.

Городничий промолчал, но в душе уже кипел, обещая себе: «Если этот паршивец Алексей меня опозорит, пока я в этом городе власть — ни одного чина он не получит».

У Лобного камня чиновники тоже теряли терпение. Зареченский заседатель Каменский кашлянул: — Ну и где ваш Морозов?

— Не суетитесь, сейчас будет, — отозвался наш Троицкий, лихорадочно озираясь. Беда была в том, что он сам в глаза не видел этого Алексея.

Толпа гудела. Люди встали ни свет ни заря, даже не позавтракали, а главные актеры не спешили на сцену. — Струсил, поди! — смеялись в толпе. — Напустили туману, а малец-то в кусты прыгнул.

Троицкий, видя, что фитиль в часах догорает, гаркнул во всю глотку: — Морозов здесь⁈

— Здесь я, здесь… — донесся тихий, неуверенный голос.

Толпа расступилась, как вода перед Моисеем. Все затаили дыхание, ожидая увидеть героя, но увидели странную пару: какой-то рослый детина вел за собой щуплого юношу. Оба шли, понурив головы, будто их вели не на состязание, а прямиком на плаху.

Зареченский чиновник Каменский так и покатился со смеху: — Почтенные, до казни еще далеко, чего вы так убиваетесь?

Троицкий, чувствуя, как позор накрывает его с головой, рявкнул: — А ну, головы поднять! У вас что, хребта нет?

Путники вздрогнули и подняли глаза. Вид у них был в высшей степени встревоженный. Троицкий посмотрел на того, что покрупнее: — Ты и есть Алексей Морозов?

— Нет-нет, помилуйте, — затряс головой детина. — Я — Кинюша, кузен его. Он дороги не знал, вот я его и привел за ручку.

Толпа разочарованно ахнула: «Тьфу, маменькин сынок!» Кинюша, не дожидаясь второго приглашения, припустил прочь так, что пятки засверкали.

Троицкий посмотрел на оставшегося паренька — бледного, тонкого, почти прозрачного. — Ну и что, милок, — спросил он со вздохом, — ты-то хоть соображаешь чего? — Попробую… — робко пролепетал Алексей.

На балконе «Феникса» господин Луков от души хлопнул по столу: — Это что за комедия⁈ Они нам шута прислали?

Городничий был чернее тучи: — Раньше он казался мне куда солиднее… Неужто я так ошибся в нем?

Тем временем внизу противники подошли к столу. После подписания бумаг они встали друг против друга.

Слева — Василий «Волк» Квасов. Шесть аршин роста, косая сажень в плечах, кулаки с пивную кружку. За десять лет на ножах и сделках он сколотил состояние: постоялые дворы, кабаки, лавки — всё под ним. А теперь еще и купил себе звание «студента-пожертвователя», чтобы в благородное собрание пускали.

Справа — Алексей Морозов. Недоросль, ни кола ни двора, живет из милости у родни, за душой ни гроша, только больной отец да верный друг в кандалах.

Два мира, которые никогда не должны были пересечься, сошлись в этой точке. По правилам, первый ход за Волком.

Атаман хлопнул в ладоши. Дюжий подручный вынес небольшой, изящный ларец. — Ну что, «гений», — осклабился Волк, сверкнув золотым зубом. — Посмотрим, чего стоит твоя книжная мудрость против настоящей жизни. Загадка — внутри.

Под жадными взглядами толпы Василий «Волк» Квасов открыл изящный ларец и достал оттуда тонкий стеклянный флакон с узким горлышком.

На ярком солнце флакон казался совершенно прозрачным, будто застывший воздух. Народ ахнул: в наших краях и цветное-то стекло — редкость, а такое чистое, говорят, только на императорских заводах в Петербурге мастера выдувать умеют.

— Это не наши умельцы делали, — самодовольно бросил Волк, наслаждаясь завистью в глазах чиновников. — Сию вещицу из самой Португалии через два океана везли. На всю Россию таких и сотни не наберется!

По площади пронесся восторженный шепот. В ту пору вельможи и простой люд обожали всё яркое, расписное, но сама редкость и «иноземность» этого прозрачного сосуда делали его бесценным. Волк поднял флакон над головой: — Вещь знатная, да только пустая. Я вот мыслю: ежели внутри его по стенкам позолоту пустить, чтоб сиял он золотом изнутри, — вот тогда будет истинная красота!

Он наклонился к Алексею, обдав его запахом дорогого табака и дешевой спеси: — Ну что, малец, вот тебе моя задача. Сдюжишь позолотить флакон изнутри?

Толпа зашумела. Мужики в первых рядах зашептались: «Ну и хитёр Волк! Это ж как туда залезть? Горлышко узкое — палец едва пролезет, а внутри — целая корчага места. Да и стекло тонкое — чуть прижмешь инструментом, и поминай как звали!»

В те времена, чтобы позолотить сосуд изнутри, мастера использовали раскаленные железные гребни, которыми притирали золотую фольгу к стенкам. Но как просунуть раскаленное железо в такую узкую щель? Да и само стекло от жара лопнет в мгновение ока. Люди смотрели на Алексея с жалостью: «Совсем ребенка бандит извести решил, разве ж это задача для книжника?»

Волк потряс перед носом Алексея договором: — Уговор дороже денег! Коли страшно — падай в ноги и признавай поражение.

Алексей, казалось, совсем сник. Плечи его мелко дрожали, лицо побледнело. «Бедное дитя…» — вздохнули в толпе. Но вдруг юноша поднял глаза и робко пролепетал: — Что ж… Я попробую.

— Попробуешь? Да ты хоть знаешь, сколько эта склянка стоит? — Волк осклабился, решив напоследок еще и деньжат с паренька стрясти. — Вещь заморская, редкая! Сломаешь — ввек не расплатишься.

— Но вы же сами велели её золотить, — простодушно ответил Алексей, хлопая глазами. — Как же я это сделаю, если вы мне её в руки не дадите? Неужто вы боитесь, что я её разобью?

Толпа утерла пот со лба: «Ну, слава Богу, дошло до парня, что его на деньги разводят!» Волк аж задохнулся от такой наивности: — Конечно боюсь! Ты мне задаток выложи, на случай, если руки у тебя из одного места растут.

— Не разобью я ничего, — упрямо, как настоящий деревенский дурачок, ответил Алексей. — Я буду о-о-очень аккуратен. Честное слово!

На площади воцарилась тишина. Люди смотрели на Алексея как на блаженного. Неужто в наше время еще остались такие чистые и наивные души?

— Ладно, черт с тобой! — гаркнул Волк, чувствуя, что если он еще минуту проспорит с этим недотепой, то сам с ума сойдет. — Забирай! Но помни: сломаешь — живым из города не выйдешь!

С этими словами атаман, не прощаясь, зашагал прочь, боясь «заразиться» глупостью от оппонента.

— Куда же вы? — крикнул ему вслед Алексей, бережно прижимая флакон к груди. — Даже «до свидания» не сказали. Невежливо как…

Он отвесил низкий поклон чиновникам: — Господа заседатели, покорно благодарю. Позвольте и мне идти.

Наш чиновник Троицкий просто закрыл глаза рукой, не в силах больше это видеть. А зареченский Каменский ехидно ухмыльнулся: — Да уж, юноша, таланты ваши… неописуемы. Настоящий гений, под стать нашему Волку.

— Премного благодарен за доброе слово, — серьезно кивнул Алексей и, прижимая «португальское сокровище» к груди, поспешил скрыться в толпе.

Когда все разошлись, чиновники поднялись в «Феникс» на доклад. В кабинете на третьем этаже Пётр Данилович сидел в глубоком раздумье. Он видел всю сцену из окна. — Этот мальчишка… — медленно произнес городничий. — Он либо круглый дурак, либо хитрее всех нас вместе взятых. «Великая мудрость кажется глупостью» — так, кажется, древние говорили?

Троицкий недоуменно спросил: — Вы думаете, он притворялся?

Городничий кивнул: — Показать свою слабость, когда не знаешь сил врага — лучший способ усыпить бдительность. Если он решит задачу, все будут поражены. Если нет — все спишут на его скудоумие. В любом случае, он остался в выигрыше.

Он помолчал и добавил: — У меня в запасе есть похожий флакон. Троицкий, найди вечером лучших мастеров, пусть подумают, есть ли хоть один способ нанести позолоту внутрь этой проклятой склянки. Надо помочь нашему «дурачку», пока его Волк на куски не порвал.

Бережно уложив футляр с флаконом на сиденье, Алексей нырнул в узкий переулок, где его ждала неприметная пролетка.

Внутри уже сидел Кинюша. Он принял коробку из рук брата, и сначала они просто переглянулись, а затем оба разразились неудержимым хохотом. Алексей еще как-то сдерживался, а Кинюша буквально катался по полу экипажа: — В жизни так не веселился! Они же теперь точно за дурачка тебя держат!

Алексей, впрочем, ответил с легкой грустью: — Вообще-то, я и в обычное время так разговариваю.

— Ну, если у тебя всё получится, люди скажут: «Великая мудрость кажется глупостью», — Кинюша выпрямился. — А если нет, то про тебя в нашем городе скажут просто: «круглый дурак». Кинюша вдруг посерьезнел: — Слушай, а мы и вправду не окажемся в дураках в итоге? — За тебя не ручаюсь, — отрезал Алексей. — Но я — точно нет.

— Неужто ты и впрямь «человек двух жизней»? — подмигнул Кинюша. — Скажи-ка, братец, где твои предки почивают? Не в наших ли краях? Алексей лишь загадочно улыбнулся: — Не припомню… А про себя подумал: «Родина моя теперь далеко, за туманами времени…»

В этот момент занавеска пролетки откинулась, и кучер просунул голову внутрь: — Господа, в букмекерских лавках на вас ставки выросли! — И какой расклад? — Кинюша мгновенно оживился. — На Заречье ставят один к семи, на наш уезд — один к шести. С тех пор как Григорий «Зелёный» уехал, таких коэффициентов не видывали!

Алексей нахмурился: — Кто такой этот «Зелёный»? Очень важная птица? Кинюша посмотрел на него как на сумасшедшего: — Ты что, с луны свалился? Его во всей губернии каждая собака знает — гений, первый медалист! — Ах, этот… — Алексей кивнул. — Слыхал, конечно. «Надо будет навести справки, чтобы не выдать себя», — решил он.

Пока город гудел, обсуждая невыполнимую задачу, в особняке аптекаря на окраине города тоже было неспокойно. В уютной мезонине Глаша крутила в руках точно такой же флакон, умоляя свою хозяйку: — Барышня Екатерина, ну придумайте что-нибудь! Вы же у нас самая умная, для вас нет ничего невозможного!

Екатерина Ивановна в нежно-желтом домашнем платье сидела за бюро. Её длинные темные волосы были перехвачены золотой лентой. Она мельком взглянула на флакон: — Я же еще вчера сказала — это невыполнимо. И не мучай меня ради своего «сердечного друга», не то выпорю.

Глаша густо покраснела: — Какой он мне друг… Он — человек книжный, на простую девку и не взглянет. — По мне, так он нашей Глаши и мизинца не стоит, — Катя ласково взяла её за руку. — Ты у меня красавица и умница. Скажи своему недорослю: пока аттестат не получит, пусть и не заглядывается.

Катя подошла к окну: — Горлышко слишком узкое, инструмент не пролезет. Стекло хрупкое — раскаленный металл его вмиг погубит. Нет, Глаша, здесь наука бессильна.

Видя, как поникла служанка, Катя добавила: — Но не вешай нос. Говорят, наш заседатель Троицкий вчера полгорода оббегал, лучших ювелиров на ноги поднял. Городничий явно хочет помочь твоему Алексею.

Городничий Пётр Данилович действительно суетился, но не из чистой доброты. У губернатора скоро заканчивался срок службы, и решался вопрос о преемнике. Городничий и его соперник из Заречья были главными кандидатами. Этот спор с Волком стал для них делом чести и политического веса.

«Мальчишка талантлив, — думал городничий, — если он выиграет, это будет и моя победа. Но как, черт возьми, позолотить это проклятое стекло⁈»

Шанс прыгнуть из кресла уездного начальника сразу в кресло губернатора округа — это такая морковка, ради которой даже самый ленивый чиновник, вроде нашего Петра Даниловича, готов расшибиться в лепешку. Что уж говорить о молодом и амбициозном Лукове из Заречья.

Так два начальника и начали мериться силами перед лицом большого начальства. Но вот беда: наши уезды — как сиамские близнецы. Если один богат, то и другой не бедствует; если в одном неурожай, то и другой голодает. Единственное, чем можно было похвастаться — это образованность и таланты. А тут Заречье всегда било нас наотмашь. У них там свои «звезды»: один — гений пера и кисти Григорий «Зелёный», другой — первый медалист Чуркин. Эти двое, как две каменные горы, придавили наш уезд, не давая Петру Даниловичу вздохнуть свободно.

Поэтому, едва увидев Алексея, Петр Данилович почуял: вот он, наш ответ Заречью! И хотя уверенности было на грош, время поджимало — пришлось «лепить» из того, что было, настоящего гения.

Городничий не поскупился: в ту же ночь согнал в управу всех лучших ювелиров и жестянщиков города, пообещав огромную премию тому, кто позолотит проклятый флакон. Мастера спорили до хрипоты: одни предлагали обклеить фольгой, другие — навести глянец ртутью. Пётр Данилович, будучи сторонником принципа «не мешай природе», просто махнул рукой: — Пробуйте всё!

Ювелиры взялись за дело. Те, что работали с фольгой, пытались просунуть внутрь длинные тонкие спицы, чтобы прижать золото к стенкам. Но стекло было таким хрупким, что флаконы лопались один за другим. Вторые смешали ртуть с золотом в жидкую кашицу и залили внутрь — стенки покрылись красивым серебристым налетом.

Городничий обрадовался: — Как теперь вернуть золотой цвет? — Нужно нагреть флакон, ваше благородие, чтобы ртуть выпарилась, — ответили мастера.

Поставили флакон на огонь, но заморское стекло не выдержало жара: ртуть еще не успела испариться, а драгоценная склянка разлетелась на тысячи мелких осколков. В общем, все лучшие умы города потерпели фиаско.

Три дня пролетели как один миг. Ставки на победу Алексея в букмекерских лавках взлетели до небес: один к десяти. Никто не верил в успех «мальчика-дурачка», коэффициент держали только ради смеха. Но накануне вечером кто-то тихий и незаметный поставил по пять рублей в каждой лавке на победу Морозова.

И вот настал день Х. После грозы небо прояснилось, и у Лобного камня снова собралась тьма народу. Зареченский чиновник Каменский сиял, а наш Троицкий стоял чернее тучи — он три дня не спал, искал мастеров, получал нагоняи от городничего, и сегодня ждал окончательного позора. Сам Пётр Данилович даже не пришел — не захотел смотреть на свой провал.

— Ну что, Троицкий, — язвил Каменский, — не засиживайтесь на службе, вон лицо какое серое. Пора начинать! Где там наш герой из Заречья, Василий «Волк» Квасов?

Волк вышел вперед в сопровождении целой армии охранников, еще более дерзкий, чем прежде: — Здесь я, господа начальники!

— А где же Алексей Морозов? — Каменский обвел толпу насмешливым взглядом. — Неужто сбежал?

И тут раздался звонкий, уверенный голос: — С чего бы мне бежать?

Толпа ахнула и расступилась. Из переулка медленно выходил юноша в простом, но идеально чистом сюртуке. В руках он бережно нес деревянный ларец.

— Алексей Морозов к состязанию готов. Мое почтение, господа.

Люди протирали глаза. Это был он и не он одновременно. Куда делась та робость и нелепость? Перед ними стоял молодой человек с такой статью и внутренним достоинством, что даже самые родовитые дворяне на его фоне казались лакеями. Он был спокоен и светел, как небо после дождя.

— У него взгляд изменился! — крикнул кто-то в толпе.

И правда: вместо испуганного мальчишки на сцену вышел настоящий мастер игры, который три дня назад просто водил всех за нос.

Есть на свете такая высокая порода людей — одни величественны, другие изящны, третьи святы… Но у всех них есть общее: они кажутся недосягаемыми. Как бы вежливо они ни улыбались, вы всё равно чувствуете дистанцию.

Но Алексей Морозов явил нечто иное. Его благородство не отталкивало, а согревало, как весенний ветер. Глядя на него, людям хотелось подойти поближе и доверить ему все свои тайны. Даже зареченский чиновник Каменский, который три дня назад над ним потешался, невольно выпрямился и ответил на поклон: — Позвольте спросить, сударь, принесли ли вы флакон? — Он здесь, — Алексей с легкой улыбкой коснулся деревянного ларца.

Василий «Волк» Квасов, видя, что этот мальчишка опять украл всё внимание, проворчал: — Слышь, ты, хватит павлином ходить! Показывай позолоту, или сразу признавайся, что принес кучу битого стекла.

— Сейчас нельзя, — спокойно ответил Алексей. Он уже знал от Кинюши, что его друга перевели в тюрьму управы и Волк больше не может до него дотянуться.

— Это еще почему? — Волк побагровел.

— Вы просили позолотить флакон — я это сделал. — Алексей обернулся к толпе. — А что положено делать дальше? — Награду мастеру! — дружно хохотнул народ. — За труды и за золото платить надо, не из своего же кармана юноше тратиться!

Толпа была полностью на стороне Алексея. Когда против свирепого бандита в шелках выходит такой светлый и благородный юноша, люди инстинктивно знают, кого поддерживать.

Волк, скрепя сердце, достал два тяжелых золотых слитка и бросил их на стол: — Здесь два самородка, чистейшее золото! Коли в лапищах у тебя и впрямь золотой флакон — забирай их. А ежели обманул или склянку разбил — вернешь мне вдвойне!

Алексей кивнул и… легким движением бросил ларец прямо в руки Волку. Тот едва не выронил его, засуетился, поймал у самой земли и вытер пот со лба: — Удумал меня подловить, щенок? Не на того напал!

Он рывком открыл крышку, схватил флакон и, даже не глядя на него, заорал толпе: — Ну, православные, как мне этого лжеца наказать⁈ — Деньги плати! — раздалось в ответ. — Ты на склянку-то погляди сперва!

Волк опустил глаза и застыл. Флакон, который три дня назад был прозрачным как слеза, теперь весь сиял благородным золотым блеском. На ярком солнце он так сверкал, что глазам было больно. — Да как же это… Быть не может! — Волк разинул рот так широко, что туда пролез бы кулак.

Оба чиновника бросились осматривать диковинку. Наш Троицкий, лицо которого впервые за три дня засветилось от гордости, объявил на всю площадь: — Сосуд цел и невредим! Позолота изнутри лежит ровно, без единого изъяна!

Толпа взорвалась криками восторга. Алексей лишь тихо покачал головой: «Неужели и вправду никто здесь не знает реакции серебряного зеркала?». Он еще не успел опомниться, как его окружили городские ювелиры. Те самые мастера, что три дня мучились с огнем и ртутью, теперь падали ему в ноги: — Господин Морозов! Сделайте милость, примите в ученики! Мы всю жизнь металл плавим, а такого чуда не видывали!

Алексей растерялся: — Да помилуйте, я же не золотых дел мастер. Чему я вас научу — стихи слагать? — Одной этой тайны нам на всю жизнь хватит! — молили мастера.

Видя, что просто так не отделаться, Алексей вздохнул: — Послушайте… Я эту хитрость в одной старой книге вычитал. Коли так нужно — я вам способ расскажу, только, ради Бога, не надо никаких «учителей».

Ювелиры замерли от счастья. И тут из толпы вышел молодой человек с очень серьезным и умным лицом. Он поклонился Алексею: — Сударь, я Дмитрий Бороздин из Заречья. Есть у меня один вопрос, покоя не дает…

— Готов обсудить, сударь, — ответил Алексей. — Скажите, из какой такой книги вы почерпнули сие знание?

Вопрос был щекотливый. В те времена такие секреты стоили целых состояний. Но Бороздин спрашивал так искренне, что никто не заподозрил подвоха. Дмитрий был известен тем, что прочитал все книги в губернии и помнил каждую строчку. Если даже он не знал этого способа, значит, книга Алексея была по-настоящему уникальной.

— Что это за книга? — послышалось из толпы.

Алексей помнил этот способ из научно-популярного журнала в своей «прошлой» жизни. К счастью, там была ссылка на первоисточник, так что он не ударил в грязь лицом и, сложив ладони, ответил: — Кажется, это «Записки алхимика».

— Тот самый трактат алхимика времен ложных богов? — нахмурился Дмитрий Бороздин. — Он самый, — подтвердил Алексей.

Толпа зашумела. «Записки алхимика» не были каким-то запретным фолиантом, скорее наоборот — это была любимая книга книжников и простых горожан, полная городских легенд и сплетен. Половина студентов на площади её читали, но никто не помнил там ни слова о золочении стекла. — Морозов, ты темнишь! — крикнул кто-то. — Нет там такого!

Бороздин, будучи признанным авторитетом среди учащихся, поднял руку: — Послушайте меня. Алексей не лжет. Просто «Записки алхимика» изначально состояли из четырехсот десяти томов. Но после монгольского нашествия большая часть библиотеки Поднебесной была утрачена. Видимо, Алексею посчастливилось найти один из тех редких, утерянных томов, которых нет у нас.

Алексей мысленно выдохнул: «Вот оно что!». В его времени историки действительно по крупицам восстанавливали этот труд, и нужная глава была найдена гораздо позже. Так что Бороздин, сам того не зная, обеспечил ему идеальное алиби.

Бороздин не стал выпытывать детали, пообещал нанести визит позже и вежливо удалился. Но толпа и не думала расходиться — людям было плевать на название книг, им до смерти хотелось увидеть «чудо» своими глазами. Профессиональные ювелиры и вовсе были готовы на штурм, лишь бы выведать секрет.

Видя, что обстановка накаляется, чиновник Троицкий выступил вперед: — Послушайте! Мастера поймут суть по движениям рук, а профаны просто поглазеют. Господин Морозов, покажите нам один раз этот «фокус». Обещаем, хлеб у мастеров никто не отнимет — это дело тонкое, не каждому дано.

Алексей лишь улыбнулся: — Хорошо. Пусть принесут такой же флакон, кусочек золота и немного ртути.

Когда всё было готово, Алексей не стал делать всё сам. Он обернулся к толпе: — Дядя Трофим, выходи на сцену!

Под взглядами тысяч людей на помост вышел невзрачный мужичок — муж его дальней родственницы. От волнения он начал отвешивать поклоны на все четыре стороны, бормоча: «Ваше благородие, я… я…», чем вызвал дружный хохот. Мастера-ювелиры лишь презрительно хмыкнули: «Что этот забитый северянин может смыслить в высоком искусстве?».

Алексей подошел к нему и тихо, но твердо шепнул: — Хочешь до конца дней на коленях стоять — стой. Но если хочешь, чтобы жена тебя за человека считала — выпрямись и покажи, на что способен!

Трофим вздрогнул, медленно поднялся и сел за стол. Как только он взял в руки молоточек, его образ мгновенно изменился. Куда делась робость? Его руки двигались так быстро, что сливались в серое пятно. Золото на наковальне расплывалось, превращаясь в тончайшую фольгу, прозрачную, как крыло стрекозы.

Мастера на площади замерли. Каждый из них умел ковать фольгу, но никто не мог делать это с такой скоростью и изяществом. Меньше чем за четверть часа Трофим превратил монету в лист золота размером в целый локоть.

Жена Трофима, прибежавшая на площадь, едва не лишилась чувств от гордости: «Это мой муж! Глядите, это мой муж!».

— Дальше сам знаешь? — подмигнул Алексей. — Знаю, — кивнул Трофим.

Он аккуратно просунул золото во флакон серебряными палочками, капнул ртути, запечатал горлышко мягким деревом и начал плавно встряхивать сосуд.

— Да это же обычное золочение ртутью! — воскликнул один из мастеров. — Но почему стекло не лопается? Алексей рассмеялся: — Потому что огня нет. Подождите полчаса. А пока ртуть делает своё дело, дядя Трофим, сделай-ка мне из тех двух слитков, что я выиграл у Волка, пару украшений. Покажи этим господам истинную работу северного мастера!

Трофим, почуяв вкус славы и признания, принялся за работу с таким жаром, какого город еще не видел. Он понимал: сегодня решается его судьба.

Пока Трофим был поглощен работой, Алексей подошел к чиновникам и тихо спросил: — Когда состоится следующее состязание? Волк к тому времени уже ушел, кипя от злости и не оставив никаких указаний.

Троицкий теперь смотрел на Алексея с обожанием: — Завтра утром, в час Дракона, встречаемся на пристани. Там Волк объявит второе задание. — Он расплылся в улыбке: — Только не опаздывай больше!

Прошло больше получаса, но никто на площади не проронил ни слова — люди были словно под гипнозом. Под грубыми пальцами Трофима золото послушно превращалось в изящные формы. Наконец он выдохнул и отложил резцы: — Пара золотых шпилек «Два феникса, несущих плоды долголетия». Прошу оценить, сударь.

Шпильки положили на поднос из синего бархата. На верхушке каждой распускался цветок сливы, проработанный до мельчайших тычинок. На цветках сидели фениксы: один держал в клюве персик долголетия, другой — символ вечного союза. Птицы были прикреплены так тонко, что при малейшем движении они начинали мелко дрожать, словно собирались взлететь.

Толпа ахнула. Даже опытные мастера подняли большие пальцы вверх. Один из них спросил: — Твой стиль… он же напоминает императорскую школу времен старых богов? Трофим смущенно кивнул: — Мои предки делали корону для самой императрицы при дворе Кристины. Все замерли. Перед ними был не просто беженец, а потомок великого мастера. — Как твое имя, мастер? — Моя фамилия Черный, а имя я уже и позабыл… зовите просто Трофим, — тихо ответил он.

Затем Алексей снял черную ткань с флакона. Сосуд сиял чистым золотом. Трофим аккуратно разгладил ногтем края фольги внутри горлышка — и работа была завершена. Алексей объяснил секрет мастерам: — Стекло хрупкое, его нельзя бить или греть. Но ртуть — она тяжелая и нежная. Когда она встряхивается внутри с золотой фольгой, она идеально прижимает её к стенкам и образует тонкий слой амальгамы, который не дает золоту отслоиться и нейтрализует ядовитые пары. Снаружи это выглядит как идеальный золотой сосуд.

Когда все разошлись, Алексей, Кинюша и Трофим решили продать изделия. За флакон дали 3 золотых и 3 серебряных монеты, за шпильки — 5 золотых и 7 серебряных. Итого — 9 золотых слитков! Это была баснословная сумма.

В карете по пути домой Алексей предложил разделить деньги: половину ему с Кинюшей, половину — Трофиму на открытие своей мастерской. Но Трофим наотрез отказался: — Сударь, вы вернули мне достоинство. Это дороже тысячи золотых. Если я возьму деньги, я перестану себя уважать.

Видя такую твердость, Кинюша предложил: — Раз так, давайте на все эти деньги поставим в букмекерской лавке на победу Алексея в общем споре! Выиграем — разделим куш, проиграем — так и быть. — Решено! — рассмеялся Алексей. — Гулять так гулять! Мы же и так уже поставили 10 рублей серебром. — Каких 10? — удивился Кинюша. — Я поставил только пять в лавке «Великая удача». — А кто поставил еще пять в лавке «Процветание»? — Алексей осекся. Оказывается, в городе был еще кто-то, кто тайно верил в его победу с самого начала.

В это же время в элитном ресторане «Аромат» в углу сидел мужчина в соломенной шляпе и грубой одежде. Он неспешно пил вино, закусывая жареным пирожком.

Услышав, как за соседними столами Алексея называют «вторым гением», мужчина усмехнулся: — Надо же, в «Записках алхимика» это правда было… А я-то думал, что сам этот способ изобрел. Он достал из своей корзины точно такой же золотой флакон, полюбовался им и прошептал: — И всё равно мой красивее.

Тут из его корзины выпал клочок бумаги. Это был букмекерский билет: «5 золотых на победу Алексея Морозова. Коэффициент 1 к 10». — Хотел тебе подыграть, да видно, зря старался, ты и сам справился, — хмыкнул незнакомец.

Он бросил на стол мелочь за обед и направился к выходу. В этот момент один из студентов узнал его лицо под шляпой: — Ты вернулся⁈ Герой наш вернулся!

Весь зал затих, а затем взорвался криками. Но «гений», которого все так ждали, лишь издал странный вопль: «Это не я!», и припустил к выходу так быстро, что только пятки сверкали.

Ранним утром следующего дня народ потянулся к пристани уезда. Энтузиазм толпы зашкаливал — все ждали, чем же закончится это противостояние.

В этот раз Алексей не заставил себя ждать. Он появился вовремя, в той же белой рубахе, неизменно сопровождая Кинюшу.

Чиновники прибыли на пристань за четверть часа до начала. Хотя лицо зареченского Каменского выражало крайнее недовольство, он всё же вел себя вежливо. Зато наш Троицкий сиял так, что глаза превратились в узкие щелочки. Он подбежал к Алексею и заговорщицки шепнул: — Наш городничий велел передать тебе пару слов.

— Весь во внимании, господин заседатель, — Алексей почтительно поклонился.

— Его благородие сказал: «Молодец, парень! Но не задирай нос — нужно взять оставшиеся два раунда». Троицкий сначала напустил на себя важность, но тут же расплылся в улыбке: — Ты бы видел его! Вчера, как узнал о твоей победе, полвечера песни распевал от радости. С этими словами он вложил в руку Алексею увесистый серебряный слиток: — Это тебе награда от него. Выиграешь сегодня — будет еще, а если возьмешь весь спор — завалит подарками.

Алексей прикинул вес — слиток тянул примерно на три рубля серебром. Края были неровными, и он сразу смекнул, что Троицкий, скорее всего, «отщипнул» кусок в свою пользу. Впрочем, в этой среде это было в порядке вещей, так что Алексей лишь улыбнулся: — Премного благодарен городничему и вам, господин заседатель.

— Заслужил, заслужил! — Троицкий хохотнул. — Ты заставил всё Заречье помалкивать. Теперь никто не посмеет сказать, что ты проиграешь. Кстати, ставки в лавках упали: теперь на твою победу дают только один к четырем.

Алексей внутренне раздосадованно вздохнул. Вчера Кинюша побежал делать ставку на выигранные деньги, но букмекеры среагировали мгновенно — стоило слуху о «золотом флаконе» разлететься по городу, как коэффициенты срезали.

Впрочем, «один к четырем» — это всё еще много. На Волка всё еще ставят охотнее, считая, что победа Алексея в первом туре была лишь удачным стечением обстоятельств. Статистика говорила сама за себя: на бандитов поставили в сумме 1300 рублей, а на Алексея — меньше 200. Говорят, что большинство тех, кто рискнул деньгами ради студента — женщины.

Время перевалило за назначенный час, но Волка всё не было. Когда толпа начала роптать, со стороны реки донесся громовой смех. К берегу причалила лодка под флагом с головой тигра. На носу, скрестив руки, стоял человек, похожий на железную башню.

На нем была узкая куртка, перетянутая широким кожаным поясом, на спине покоился огромный тесак с тигриной головой на эфесе. Густые брови, смуглое лицо и глаза, огромные, как медные колокола. Это был сам Василий «Волк» Квасов, главарь «Тигров».

Глядя на него, Алексей невольно восхитился: «Вот это стать! Куда там моей поношенной студенческой куртке до такого колорита».

Лодка уверенно ткнулась в причал. Волк, даже не сходя на берег, пробасил: — Прошу прощения за ожидание, господа! Прошу чиновников и господина Морозова подняться на борт. Мы отправляемся на середину реки!

Чиновники, Алексей, Кинюша и еще несколько уважаемых горожан поднялись по трапу.

Каменский с усмешкой обратился к Волку: — Признавайся, дружище, что за лекарство ты приготовил в своей тыкве-горлянке на этот раз? Василий «Волк» Квасов ответил сурово: — Терпение, господин заседатель. Сейчас сами всё увидите. Он взмахнул рукой: — Отчаливай!

Лодка медленно двинулась к середине реки. Часть толпы наняла лодки поменьше, чтобы следовать за ними, но большинство бежало по берегу, сгорая от любопытства.

Через пару верст течение резко ускорилось — начался опасный поворот. Алексей заметил, как напрягся старый лодочник, впившись глазами в воду. Алексей невольно крепче сжался в борт. Несмотря на усилия гребцов, тяжелую лодку несло на стремнину. Внезапно впереди, прямо по курсу, выросло огромное дерево, чья густая крона зловеще колыхалась над самой водой. Казалось, столкновение неизбежно!

Пассажиры закричали от ужаса, многие зажмурились. Но старик-лодочник, издав гортанный клич, резко вывернул руль, и судно, опасно накренившись, в последний момент обогнуло препятствие.

Всё это время Волк внимательно наблюдал за гостями. Он видел бледные лица чиновников и дрожащие колени именитых горожан, которые буквально сползли на палубу. Но Алексей оставался внешне спокоен, а его спутник Кинюша и вовсе выглядел азартно: он восторженно кричал и, казалось, хотел «прокатиться еще раз».

Волк уважительно кивнул и подал знак. — Бросай якоря! — скомандовал лодочник. Матросы сбросили за борт два огромных камня и уперлись в дно длинными шестами. Лодку нещадно трясло на течении, но она замерла.

Волк подошел к Алексею, указывая на гигантский ствол, который в обхвате не обняли бы и четверо взрослых мужчин: — Взгляните, господин Морозов. Как по-вашему, это дерево — беда для наших мест? Алексей серьезно кивнул: — Для судов, идущих сверху по течению, это смертельная ловушка.

— Верно. Говорят, оно стоит тут еще со времен прадедов, — мрачно произнес Волк. — Сначала это была просто достопримечательность, но дерево росло, ствол толстел, а русло реки сужалось. Теперь это проклятие.

Каменский добавил, указывая на белые ленты и подношения, привязанные к ветвям, торчащим из воды: — Корабли бьются о него постоянно. Каждый год здесь гибнет больше десяти человек. Эти ленты — память о душах, не нашедших покоя.

— Почему же его не срубят? — удивился Кинюша. — Лень матушка? Каменский горько усмехнулся: — Губерния не раз пыталась. Но корень врос в дно так глубоко, что его не выкорчевать. А рубить под водой невозможно — дерево твердое как камень, течение сбивает с ног. Пытались обрубать крону, но тогда коряга становится еще опаснее, её под водой не видно. Замкнутый круг.

Волк добавил хриплым голосом: — Мои ребята ныряли, пытались рубить топорами на глубине. Река здесь бешеная, дерево — сталь. Двоих парней мы там и оставили… — Его глаза покраснели от подступивших слез. — Хоть я и человек лихой, но уважаю учение нашего мудреца Ярослава: «Если задумал — делай!». Я дал зарок убрать эту напасть.

Алексей улыбнулся: — «Единство знания и действия». Вы немного упростили слова мудреца, но суть уловили верно. Волк просиял, и его обида на студента угасла: — Если сможешь убрать это дерево — я немедленно признаю поражение и отпущу твоего друга! Алексей выпрямился: — Ради спасения людей я не имею права отказаться. Дайте мне время подумать.

К вечеру весь город уже знал: второе задание — выкорчевать «мёртвое дерево» из реки. Это уже не был просто спор, это было общее дело. Репутация Волка в глазах горожан выросла, но за Алексея все переживали: неужели юноша за три дня решит задачу, над которой десятилетиями бились инженеры?

Тем временем в поместье богача, в девичьей светелке, служанка Глаша снова приставала к своей госпоже: — Барышня, ну придумайте же что-нибудь! В этот раз мы обязаны победить.

После того как барышня не смогла решить первую задачу с флаконом, а «этот студент» справился сам, Екатерина горела желанием взять реванш. — Ах ты, негодница, — рассмеялась барышня, откладывая кисть, которой рисовала портрет. — Уже за ним бегаешь? Совсем про хозяйку забыла! — Вовсе нет! — покраснела Глаша. — Просто обидно за вас!

Эти слова задели барышню за живое. Втайне она была задета тем, что какой-то безродный студент оказался прозорливее неё. Она отложила рисунок, разложила чистые листы и погрузилась в расчеты. «В этот раз я не проиграю тому, кого даже в глаза не видела!» — поклялась она себе.

Барышня не выходила из комнаты весь день. И когда Глаша в третий раз пришла звать её спать, девушка вдруг вскочила, победно вскинув руки. Её глаза сияли так ярко, что затмевали свечи. Она нашла решение!

— Ну как, барышня? Получилось? — с восторгом спросила Глаша.

— Угу, — барышня потянулась, разминая затекшую поясницу. — Завтра передашь ему этот чертеж.

Маша тут же принялась усердно массировать плечи хозяйке, расплывшись в довольной улыбке: — Моя барышня — самая умная на свете!

Девушка шутливо покосилась на служанку: — Ах ты, егоза. А сама-то небось еще вчера втайне меня вовсю ругала, что я за дело не берусь?

— Ну что вы, барышня! — захихикала Глаша. — Вы у нас лучше всех!

— Да неужели? А чего же ты последние дни ходила такая хмурая, будто у тебя корову увели?

— Ну… томилась немного, — Глаша высунула язык, скорчив забавную рожицу.

— А теперь скажи-ка мне честно, — барышня понизила голос. — Как он к тебе относится? Если плохо — я и пальцем ради него не шевельну.

— Да он… он меня во всем слушается! — покраснела Глаша. — Скажу на восток идти — на запад и взглянуть не смеет. — Хвастовство — черта человеческая, особенно когда очень хочется казаться значимой.

— Вот как? — улыбнулась барышня. — Только ты его слишком-то не неволь, а то вырастет бесхарактерным, и тебе же потом с ним горе мыкать.

— Ой, не слушаю, не слушаю… — Глаша шутливо закрыла уши руками и потянула хозяйку к кровати. — Спать пора!

Ранним утром, наскоро умывшись и перекусив, Глаша пулей вылетела из усадьбы и прямиком направилась к дому Алексея. Всю дорогу она довольно мурлыкала под нос и улыбалась своим мыслям. Но у калитки спохватилась: «Надо держать фасон!». Сделав глубокий вдох, Глаша приняла величественный вид и с достоинством вошла во двор.

Старый сторож признал её: — Давненько вас не было, красавица. — Дел много, — коротко бросила она, поспешно проходя внутрь.

У входа во флигель она сначала осторожно заглянула внутрь — нет ли там вездесущей Настасьи? Убедившись, что во дворе пусто, Маша на цыпочках прокралась на лестницу, стараясь не скрипеть ступенями.

Едва она добралась до третьего этажа и хотела было выдохнуть, как за спиной с противным скрипом распахнулась дверь. Знакомый пронзительный голос чуть не заставил её подпрыгнуть: — Ой! Опять Глашенька пришла нашего молодого барина проведывать!..

Настасья тут же схватила её за руку и запела старую песню: «Ах, какой наш Алексей добрый, какой талантливый, какое будущее его ждет!». И, конечно, не забыла ввернуть свое коронное: «Куй железо, пока горячо!». Только когда сонный Алексей вышел на шум, Настасья нехотя отпустила добычу и скрылась в своей комнате.

— Ты уже завтракала? — спросил Алексей, потирая глаза.

— Солнце уже скоро за стену укатится! — фыркнула Глаша. — Пора спрашивать, не хочу ли я обедать.

Алексей взглянул в окно, зажмурился от яркого света и смущенно улыбнулся: — Ночью засиделся допоздна. — Он прикрыл за собой дверь. — В комнате кавардак, неловко приглашать. Сейчас умоюсь, и пойдем гулять.

Гаша только этого и ждала. — Буду ждать на улице, — кивнула она и быстро сбежала вниз.

Ждать пришлось недолго. Умытый, причесанный и заметно посвежевший, Алексей появился в дверях, сияя как новенький пятак.

Заметив, что Алексей снова не надел обновку, Глаша почувствовала легкий укол разочарования, который тут же сменился… облегчением. В глубине души она боялась видеть его слишком щеголеватым — это заставляло её робеть и чувствовать себя неловко.

«Так даже лучше, — подумала она. — С этим оборванцем как-то спокойнее». Но вслух, конечно, проворчала: — Опять в старом? Неужели не хочется в новом походить? Алексей весело рассмеялся: — Кто же добровольно в лохмотьях ходит? Просто новую одежду сначала постирать надо, как полагается.

— А, ну да, — кивнула Глаша и, сама от себя не ожидая, ляпнула: — В следующий раз принесу тебе еще один комплект, чтобы было во что переодеться… — Она тут же мысленно дала себе по губам: «Глаша, дурёха, если он весь год будет ходить чистеньким и нарядным, как ты на него смотреть-то будешь?».

— Нет-нет, не стоит! — Алексей замахал руками. — В главном доме с меня уже сняли мерки, скоро сошьют два костюма. Лишнее — это только расточительство.

— Понятно, — Глаша немного приуныла. Странное дело: когда она не видела Алексея, она безумно по нему скучала, думала о нем каждую минуту, даже во сне. Но стоило ему появиться рядом, как она становилась скованной, слова застревали в горле, а руки не знали, куда деться.

Алексей, не понимая причины её резкой смены настроения, решил, что ляпнул что-то не то. Желая загладить вину, он хитро прищурился: — Раз ты подарила мне одежду, я просто обязан угостить тебя обедом.

Глаша сначала хотела покачать головой, но вспомнив, что он сам еще не завтракал, передумала: — Ну ладно, пошли.

Они неспешно пошли по улице. Свернув за угол, пара оказалась у рядов с уличной едой. Южный берег реки всегда славился своим процветанием, а наш город был одним из богатейших. Даже уличные лавки здесь выглядели чище и опрятнее, чем в других краях.

Несмотря на поздний час для завтрака, торговля шла бойко. Посетители не спеша ели, вели ленивые беседы. Кто-то, уже покончив с трапезой, заказывал чайник чая и продолжал прерванный разговор. Никто никого не гнал — атмосфера была пропитана истинным южным спокойствием.

Алексей нащупал в кармане десяток медяков и, немного смутившись, улыбнулся: — Для обеда еще рановато, давай пока перекусим чем-нибудь легким.

Они нашли свободный столик. Хозяйка лавки в цветастом фартуке, сверкнув белозубой улыбкой, мигом оказалась рядом: — Присаживайтесь, добрые люди!

Она ловко перевернула две чашки, ополоснула их кипятком и, словно фокусница, выставила на стол медный чайничек с ароматным чаем. Сделав легкий поклон, она отошла, даже не спросив, что они будут заказывать.

Как только она скрылась, Алексей наклонился к самому уху Маши и заговорщицки прошептал: — Этот чай можно пить сколько влезет, стоит всего один грош. Мы с Кинюшей обычно по пять чайников уговариваем…

Глаша сначала замерла от его горячего дыхания у самого уха, но услышав про «пять чайников», тут же напустила на себя суровость: — Я тебя не знаю. Ты просто невыносим.

Алексей лишь беззаботно улыбнулся: — Чего желаешь? Давай я выберу для тебя что-нибудь особенное? — Я сыта, мне и чая хватит, — покачала головой девушка.

— Ну нет, не гоже тебе смотреть, как я один жую, — Алексей поднялся, зажав в кулаке три монеты. — Подожди минутку.

Вскоре он вернулся, неся три маленьких блюдца. — Сегодня я в роли официанта, — пошутил он.

Перед Глашей на столе оказались: нежный вяленый сыр, пара кусочков мятного печенья и горсть сладких бобов с корицей. Легкий, свежий аромат сладостей идеально сочетался с терпким чаем. Глаша невольно засмотрелась на угощение, и в её душе снова всё перепуталось: «И кто только говорит, что этот парень не умеет покорять девичьи сердца?».

Алексей купил на три медяка пышную паровую булочку, миску нежного пудинга и получил в придачу два блюдца с соленьями. Он принялся за еду не спеша, с аппетитом.

Глаша сидела напротив, прихлебывая чай. Она во все глаза смотрела на него, думая про себя: «Надо же, даже ест так изящно, просто бесит…». Но стоило Алексею поднять на неё взгляд, как она тут же утыкалась в чашку, не смея встретиться с ним глазами.

Они сидели в тишине — один ел, другая наблюдала. Глаша вовсе не была из тех легкомысленных девиц, что бегают за каждым симпатичным парнем. Её решимость «завоевать» Алексея, отбросив стыд, была вызвана горькой необходимостью.

В доме семьи госпожи существовало неписаное правило: если личная служанка барышни не выходила замуж до её помолвки, она автоматически становилась «частью приданого». Это означало участь наложницы в доме будущего мужа хозяйки.

Любая другая на её месте прыгала бы от радости — статус наперсницы госпожи, безбедная жизнь под защитой влиятельной семьи, а если повезет родить сына, то и вовсе положение закрепится навек. Но Глаша, долгие годы находясь рядом с барышней, переняла от неё чувство собственного достоинства. Она рассуждала так: лучше быть головой курицы, чем хвостом феникса. Уж лучше выйти за честного бедняка и быть единственной хозяйкой в доме, чем вечно кланяться в богатых покоях.

Но найти такого мужа было задачей не из легких. Идти за совсем никудышного не хотелось, а завидные женихи не смотрели на простую служанку. Время поджимало — барышне в этом году исполнялось пятнадцать, возраст замужества. Судьба Глаши висела на волоске.

Алексей казался ей идеальным шансом. Беден — да, но благороден, умен, с отличным чувством юмора, а главное — он грамотей, а значит, его будущее полно возможностей! Но вот в чем беда: парень оказывался слишком талантливым. Глаша боялась, что он взлетит так высоко, что она за ним не поспеет. Она чувствовала себя одинокой лодкой в тумане, не видящей берега.

Прикончив булочку и пудинг, Алексей довольно похлопал себя по животу. Сделав глоток зеленого чая, он довольно прищурился: — Ну вот, я сыт. Теперь выкладывай, с каким делом пришла.

Глаша хотела было съязвить: «А что, без дела и зайти нельзя?», но слова застряли в горле. Она лишь удивилась: — С чего… с чего ты взял, что у меня дело?

Алексей кивнул на вышитый мешочек, висевший у неё на плече, и улыбнулся: — Раньше я тебя с таким не видел.

— Ишь, какой глазастый, — Глаша стянула мешочек с плеча. — А ну, угадай, что внутри? Её лицо снова засияло азартом.

— Золотой слиток? — предположил Алексей. — Мимо! — Глаша довольно покачала головой. — Серебряный?.. — Опять не угадал! — Медный?..

Алексей делал это с таким серьезным видом, что Глаша почти вышла из себя. Тогда он развел руками: — Сдаюсь, правда не знаю.

— Хе-хе, знала, что не догадаешься! — Глаша торжествующе улыбнулась. — Слушай внимательно: здесь способ, как тебе срубить то дерево посреди реки! Ну как? Сюрприз?

Алексей изобразил крайнее изумление (хотя, честно говоря, давно догадался): — Вот это да! Неужели ты сама придумала?

Глаша, не подозревая о его хитрости, немного смутилась: — Да где мне, глупой… Это всё моя барышня рассчитала.

Алексей с энтузиазмом протянул руку: — А ну-ка, дай взглянуть!

Но Глаша ловко спрятала мешочек за спину и лукаво прищурилась: — Ишь, какой быстрый! Неужто думаешь, что такие вещи даром даются?

— У меня нет денег, — Алексей развел руками и выудил из кармана последние семь-восемь медяков, с глухим стуком выложив их на стол. — Вот, забирай всё, что есть.

Глаша посмотрела на эти монетки с таким видом, будто хотела запихнуть их ему обратно в рот. — Мне-то твои гроши не нужны! Но моя барышня тебе ни родня, ни знакомая. Раз она решила тебе помочь, ты должен хоть как-то выразить свою признательность.

Алексей поник: — Твоя хозяйка из богатой семьи, у неё всё есть. Чем я, бедный студент, могу её удивить?

— Подарки тут ни при чём, важно… внимание, — серьезно наставила его Глаша. — Ты должен оставить о себе хорошее впечатление. Сказав это, она снова густо покраснела.

Алексей неловко кашлянул: — Хорошо, как вернусь — напишу ей самое искреннее благодарственное письмо.

— Смотри, напиши покрасивее! — Глаша нехотя согласилась и наконец передала ему мешочек.

Алексей достал из него аккуратно сложенный лист бумаги. Развернув его, он увидел чертеж чего-то, напоминающего гигантскую бездонную бочку. Внизу шел пояснительный текст, написанный изящным почерком:

«Сначала ныряльщики должны измерить длину ствола под водой и его обхват. Затем плотники соберут огромный деревянный короб по размеру дерева. На реке нужно обрубить все надводные ветви, подвезти короб на лодках и надеть его на ствол сверху, плотно зафиксировав у дна. Когда край короба окажется выше уровня реки, воду из него следует вычерпать ведрами. В сухом коробе плотники смогут спокойно спилить ствол у самого основания. Работа займет не более полудня».

Алексей закрыл глаза, обдумывая идею, и искренне восхитился: — Барышня обладает незаурядным умом, это достойно подражания… Пожалуй, она уступает мне лишь самую малость.

На первой фразе Глаша довольно кивала, но концовка заставила её едва не свалиться со стула от возмущения: — Алексей Морозов! Твое высокомерие просто не знает границ!

— Да не кипятись ты, — виновато улыбнулся он. — Я же просто честен.

— Хочешь сказать, этот способ плох? — Маша сердито округлила глаза.

— Нет, способ отличный, — кивнул Алексей. — С точки зрения логики — безупречно. Должно сработать.

— Тогда чем ты недоволен?

Алексей криво усмехнулся: — Просто это слишком дорого. Слишком много людей, слишком много материалов… Не люблю я такие громоздкие решения.

— Ах так⁈ Ну тогда попробуй не пользоваться им! — Глаша в гневе вскочила из-за стола. — Вот тогда и посмотрим, какой ты герой на самом деле!

На берегах полноводной реки в уездном городе сегодня было не протолкнуться. Река, оживляющая город своей энергией, превратилась в главную сцену большого праздника. Знатные семьи на двухпалубных судах, купцы на нарядных челнах и простой люд на рыбацких лодках — все собрались у «Мёртвого затона». По реке то и дело шныряли торговцы, предлагая хлебные корки, свежие плоды и липецкую водку. Такое оживление случалось разве что на большие праздники, но сегодня поводом стало второе испытание — корчевание дерева из речной пучины.

Даже знатные девицы, скрытые за шторами кают, с любопытством наблюдали за миром, который обычно видели лишь из окон своих светлиц. Среди них была и Екатерина Ивановна со своей верной Глашей. Барышня, хоть и любила тишину, приехала сюда в крайнем негодовании: её задело, что некий Алексей Морозов не оценил её тщательно проработанный план спасения речного пути.

Внезапно над водой раздался радостный крик Глаши: — Едут! Едут!

По течению неслась лодка, на носу которой в синем сюртуке картинно замер молодой человек.— Ишь, гордец какой, — прошептала Екатерина Ивановна, пытаясь разглядеть лицо того, кто так очаровал её Глашу. Но лодка пронеслась мимо слишком быстро, оставив барышне лишь вид удаляющейся спины.

На самом же деле на носу красовался не Алексей, а Кинюша. Он изо всех сил старался выглядеть важно, принимая на свой счет восторги публики, пока не разразился двумя оглушительными чихами, вызвав смех у всей округи. — Ой, кто-то меня за глаза костит! — проворчал он, вытирая нос. Алексей Морозов, сидевший в каюте, лишь рассмеялся: — Ветер на реке — не шутка, вот тебя и знобит.

Вскоре лодка замерла у цели. Алексей поднялся, поправил ворот своего поношенного белого сюртука и вышел к другу. Берег тут же взорвался криками: — Морозов! Алексей приехал!

— Так вот он какой… — задумчиво произнесла Екатерина Ивановна, глядя на тонкий силуэт в белом. — С виду — всего лишь безусый юнец. — Барышня, вы опять к нему несправедливы! — обиженно надула губы Глаша. — Уж и слова сказать нельзя? Сразу в бой рвешься за своего «учителя»? — поддела её барышня, не сводя глаз с реки.

Екатерина Ивановна, хоть и поддерживала всем сердцем стремление Глаши к счастью, не могла подавить в себе чувство грусти от скорой разлуки. Эта тайная обида невольно вылилась в неприязнь к Алексею Морозову, что было вполне объяснимо.

Глаша уже собиралась было возразить хозяйке, как снаружи раздался громовой бас: — Господин Морозов! Я, Василий Квасов, слов на ветер не бросаю. Привёл я тебе Стёпу-верзилу, как и обещал. Ну а ты, принёс ли способ, о котором мы толковали?

В ответ зазвучал чистый, уверенный голос: — Позвольте мне попытаться. Даже при всей своей предвзятости Екатерина Ивановна не могла не признать: голос у этого юноши был на редкость приятным.

Алексей тем временем отдавал распоряжения лодочнику: — Веди лодку вон туда. — Будет сделано! — отозвался старик, воодушевленный тем, что выступает перед такой толпой. — Глядите, господин, всё в лучшем виде исполню! Он ловко налег на шест, и лодка плавно подошла к гигантскому стволу, замерев буквально в трех вершках от него.

— Крепите судно, — скомандовал Алексей. Лодочник канатами намертво привязал борт к толстым сучьям дерева.

— Теперь ваш черёд, мастера, — обратился Алексей к восьмерым плотникам, вышедшим из каюты. — Делайте всё ровно так, как мы вчера уговорились. — Не извольте беспокоиться, господин Морозов, — с усмешкой ответили те.

Работа закипела. Плотники действовали слаженно: сначала топорами и пилами обрубили все мелкие ветви, превратив дерево в голый остов. Затем, на высоте трех футов над водой, вырубили в стволе глубокий паз. Как только это было сделано, лодочник перевязал канаты, закрепив судно еще надежнее.

Мастера не спешили приниматься за основной ствол. Сначала они продолбили в дереве несколько отверстий чуть выше уровня воды, вставили в них крепкие, заточенные с двух сторон брусья, а сверху уложили заранее подготовленные доски. Концы брусьев плотно вошли в пазы на досках, а для верности всю конструкцию стянули канатами. Буквально на глазах вокруг дерева выросли изящные, но невероятно прочные подмостки.

Проверив опоры на прочность, плотники взобрались на них и принялись за дело огромной двуручной пилой, делая косой срез под углом вниз. Чтобы не случилось беды, Алексей тоже поднялся на помост, велев Кинюше отогнать их нарядную лодку подальше и следить, чтобы зеваки не подплывали слишком близко.

Спустя полчаса из глубины ствола донесся зловещий треск. Громадное дерево вздрогнуло и медленно, словно нехотя, начало крениться. Треск становился всё громче, и вот, с оглушительным пушечным выстрелом, вековой великан рухнул в реку. Столб брызг поднялся выше десяти аршин, окатив всех, кто стоял на подмостках, с головы до ног.

Глаша, отойдя от первого испуга, недовольно надула губы:

— Ишь, упрямый какой! Всё равно ведь по починку барышни делает, только вид напускает.

Екатерина Ивановна лишь грустно качнула головой: — Нет, Глаша. Внизу всё будет совсем иначе. Заметив, что Алексей Морозов не достает никаких мудреных коробов или насосов, она вдруг всё поняла. Барышня тяжело вздохнула, и в её голосе послышалась досада на саму себя: — Как же всё просто… Почему же я до этого не додумалась? — Да в чем секрет-то? — не унималась Глаша. Екатерина Ивановна медленно произнесла: — Изнутри — наружу…

Когда брызги улеглись и река успокоилась, толпа ахнула. Срубленная верхушка дуба, привязанная канатами к корме лодки, уже буксировалась к берегу. Но на месте векового великана из воды всё еще торчал массивный огрызок ствола.Атаман Василий Квасов, наблюдавший за всем с палубы своей баржи, насмешливо крикнул: — Спилить верхушку — дело нехитрое! Теперь из воды торчит коряга, которая в сто крат опаснее прежнего. Алексей лишь загадочно улыбнулся и кивнул мастерам: — Ну что, братцы, приступим!

Плотники, воодушевленные вниманием всей губернии, разом отозвались:— Сделаем, господин Морозов! Для них это был шанс прославиться на весь уездный город, решив задачу, над которой десятилетиями бились лучшие умы. Они обступили ствол: одна нога на подмостках, другая на дереве. Занеся тяжелые топоры, плотники принялись с силой вырубать середину ствола, прямо сверху вниз…

Тут и там среди зрителей стали раздаваться возгласы прозрения: — Батюшки! Да ведь как просто-то! И как нам это в голову не пришло? Тех же, кто всё еще пребывал в недоумении, просвещали более догадливые соседи: — Раньше-то все снаружи подступиться пытались, да только вода холодная и течение с ног сбивает — корень не достать. А господин Морозов иначе рассудил: он велел середину ствола выдолбить, будто чашу огромную. Внутри этой чаши сухо, как в амбаре, — руби себе корень, и никакая вода не помеха!

На нарядной джонке городничий Пётр Данилович в штатском платье восхищенно хлопнул себя по колену: — И всего-то делов! А мы в нашем Заречье десятилетиями лбы расшибали!Сидящий рядом секретарь Троицкий довольно погладил бороду: — Как говорится, «великое совершенство кажется несовершенным». Самые простые решения — самые мудрые. Городничий, обычно скупой на похвалу, даже смутился:— Признаю, недооценивал я этого Алёшеньку.

— Только сейчас понял? — Троицкий аж засиял от гордости. — Я как его в первый раз увидел, сразу смекнул: этот малый не хуже столичных знаменитостей будет. — Ну, это ты загнул! — заспорил городничий. — Малый он толковый, слов нет, но до настоящих талантов ему еще расти и расти. — А ты проверь! — азартно блеснул глазами секретарь. — Дай ему дело посерьезнее, он тебе вмиг всё по полочкам разложит. — И проверю! — вскинулся Пётр Данилович. — Вот увидишь, как он у меня в лужу сядет!

Вечный спор между начальством и подчиненным разгорелся с новой силой под крики ликующей толпы.

Пока городское начальство упражнялось в красноречии, плотники под началом Алексея Морозова превратили сердцевину дуба в огромную пустую полость. Для опытных мастеров это было делом привычным: в ход пошли пилы, топоры, долота и скобели. К полудню от могучего дерева осталась лишь тонкая древесная скорлупа толщиной не более вершка.

В это время Степан-верзила подогнал лодку, чтобы забрать Алексея и мастеров. Следом причалила тяжелая баржа атамана Василия «Волка» Квасова. Тот, от души расхохотавшись, признал: — Господин Морозов, моё почтение! То, над чем мы лбы расшибали, вы решили играючи.

— Труд еще не завершен, — с улыбкой ответил Алексей. — Осталось лишь протаранить эту оболочку, чтобы река окончательно очистилась. Прошу вас, Василий, сделайте это сами — пусть последнее слово останется за вами.

Алексей намеренно уступил право триумфа атаману, даря ему возможность сохранить лицо перед всей губернией. Квасов, хоть и жаждал этой славы, для приличия замялся:

— Помилуйте, разве я смею присваивать ваш успех?

— Наше судно слишком мало, боимся конфуза, — Алексей быстро нашел вежливый предлог.

— Ну, коль так, не смею отказывать, — Квасов степенно поклонился. — Вот уберу эту занозу с речного пути, тогда и поблагодарю вас честь по чести.

Когда лодки разошлись, Стёпа-верзила недовольно проворчал: — Мы спины гнули, а славу ему отдали? С чего такая щедрость?

Алексей Морозов покачал головой и тихо пояснил: — Для таких людей «честь» и «лицо» дороже золота. Мы выиграли два спора подряд, и он обещал отпустить тебя без выкупа. Если мы лишим его последнего повода для гордости, вражда никогда не утихнет.

— Неужто мы им всё простим? — возмутился Стёпа. — Твой батюшка, Николай Павлович, от их рук пострадал, тебя самого чуть в кандалы не упекли! Неужто забыл?

Алексей посмотрел на друга совершенно спокойным, почти холодным взглядом: — Помни, мы люди просвещенные. Знаешь, в чем разница между нами и дикарями? Дикарь мстит сразу, выставляя свою злобу напоказ. Человек же просвещенный мстит позже, когда все вокруг уже считают его образцом добродетели. И старик Вертопрахов с его писаниной, и те бандюки, что напали на отца — никто не уйдет от ответа.

Стёпу пробрал озноб. Глядя на этого подростка, он на миг усомнился: человек ли перед ним или какой-то древний дух в облике мальчика?

Тем временем тяжелая баржа «шайки», наполнив паруса ветром, на полном ходу ударила в пустой остов дерева. Раздался сухой хруст, и судно, не встретив сопротивления, подмяло под себя остатки ствола. На поверхность всплыли лишь щепки да куски коры. Навсегда исчезла преграда, терзавшая речной путь города долгие десятилетия.

Баржа «шайки» спустила сходни. Василий «Волк» Квасов самолично встал у трапа, встречая Алексея Морозова и его товарища Кинюшу.

Они обменялись любезностями — из тех, что принято расточать между заклятыми врагами, когда дело сделано. Наконец, когда Волку наскучило изображать радушного хозяина, Алексей спросил с легкой улыбкой: — Ну, а где же мой добрый приятель Стёпа-верзила? — Ах, память моя дырявая! От радости-то и позабыл, — Волк хохотнул, потирая шрам на щеке. — Он сейчас на корабле нашего городничего.

— Позвольте, — вмешался Кинюша, не скрывая возмущения, — мы ведь уговаривались полюбовно, меж собой. При чем тут чиновники и казенный интерес?

— Ты, паря, не кипятись, — Волк слегка замялся. — Господин городничий изволили проявить отеческую заботу. Опасались, вишь ли, как бы мои сорвиголовы твоего дружка ненароком не обидели…

— Сдается мне, они просто решили вставить нам палки в колеса! — проворчал Кинюша.

И его гнев можно было понять: Волк клятвенно обещал отпустить верзилу, как только дерево будет срублено, а теперь дело принимало иной оборот.

— Хватит! — Волк зыркнул на Кинюшу. Он был готов миндальничать с Морозовым, чьим умом восхищался, но терпеть дерзость его спутника не собирался. — Третьего дня городничий самолично распорядился забрать вашего друга из моего затона. Я-то что против власти поделаю?

На самом деле всё было еще прозаичнее: городничий обещал отпустить заложника сразу после очистки реки, но в последний момент передумал и велел Волку привести Морозова к нему «на ковер». Против начальства Волк, при всей своей лихости, идти не смел.

— Не гневайтесь, — Волк обернулся к Алексею с кривой усмешкой. — Хоть я и подневольный ныне, но долг свой помню. Ежели когда в будущем господину Морозову понадобится помощь — хоть в огонь, хоть в полымя, Василий Квасов к вашим услугам!

— У каждого своя ноша, — кивнул Алексей. Втайне он надеялся, что Волк поднесет ему на подносе хотя бы пару стопок золотых червонцев в знак признательности, но, видно, не судьба.

Лодка подошла к великолепному речному фрегату с резными перилами. Из открытых окон доносились звуки скрипки и томное пение; сквозь шелковые занавески мелькали тени танцующих дам.

Как только борта соприкоснулись, Волк первым перепрыгнул на палубу и жестом позвал остальных. Алексея встретили двое: старый знакомый Каменский и еще один чиновник, судя по мундиру — его коллега из соседнего околотка.

— Проходите, Алексей Николаевич, — осклабился Каменский. — Наш городничий внутри изволят дожидаться. Уж поверьте, в обиде не останетесь.

Алексей вежливо поклонился, и, когда их черед был доложен, троица вошла в каюту.

Внутри всё дышало роскошью: пол устилал пушистый ковер из ангорской шерсти, пахло дорогим табаком и заморскими духами. Музыканты уже смолкли. За массивным столом из черного дерева сидели двое мужчин в богатых кафтанах — городничий и его коллега городничий из Заречнего.

Волк, хоть и числился по бумагам «уважаемым человеком», тут же пал на колени — перед настоящими чинами, вышедшими из потомственных дворян, его спесь мигом испарилась. Кинюша последовал его примеру, хоть и с большой неохотой.

Лишь Алексей Морозов остался стоять прямо в самом центре каюты. Он лишь чинно склонил голову в глубоком поклоне: — Имею честь кланяться вашим высокоблагородиям.

Увидев, что Алексей стоит между двумя коленопреклоненными фигурами и лишь учтиво кланяется, не думая опускаться на ковер, городничий Пётр Данилович сначала опешил, а затем лицо его налилось гневом. Он холодно усмехнулся: — Слыхал я, что в южных губерниях объявился некий дерзкий грамотей, коего прозвали «Стойким калачом», но не думал, что и в нашем уезде заведется свой Морозов-гордец!

Двое на коленях и один стоящий между ними — эта картина и впрямь напоминала какой-то нелепый чиновничий натюрморт.

Алексей, приняв самый смиренный вид, произнес: — Ваше высокоблагородие, не гневайтесь. Не из гордыни я стою, а лишь по великой нужде, ибо не смею преклонить колени в сей час.

— Что еще за нужда такая? — прорычал городничий.

— Со мной — лик заступника нашего, святителя Николая Чудотворца… — Алексей бережно выудил из-за пазухи розовый шелковый сверток. — Вот этот образ.

Он развернул полотно, и перед взором изумленных начальников предстал лик святого, взирающего с кроткой улыбкой.

Оба городничих — и наш, и троицкий — тут же повскакивали с мест и истово перекрестились. Когда они снова грузно опустились в кресла, Пётр Данилович проворчал, уже без прежней злобы: — И на кой ты святыню с собой в такую круговерть таскаешь?

Алексей деликатно пояснил: — Опасался я, ваше высокоблагородие, проиграть в споре этом трудном. Вот и взял заступника, дабы разум мой просветил…

— Не для того святые образа писаны, чтоб в спорах мещанских помогать! — отрезал городничий, хотя гнев его уже не находил выхода, запертый почтением к иконе.

Сидящий рядом городничий из Заречья примиряюще добавил: — Редкое ныне благочестие среди недорослей. Видишь, Пётр Данилович, плоды нашего просвещения! Богоугодное дело!

Пётр Данилович окончательно смягчился, но всё же строго пригрозил пальцем: — Впредь веру в сердце держи, а образ дома в красном углу оставь. Еще раз увижу, что святыню по затона таскаешь — засужу за небрежение!

Алексей поспешно закивал. В глубине души он понимал, что в этой империи коленопреклонение неизбежно… От этой «горькой чаши» не убежишь — не сегодня, так завтра придется лбом пол мерить. Но сейчас его личное «я» еще сопротивлялось, и он готов был тянуть время, пока хватало смекалки.

Когда начальство милостиво разрешило подняться, атаман Василий «Волк» Квасов, кряхтя, встал и обратился к городничему: — Ваше высокоблагородие, как и велено было, привел я к вам Морозова.

Пётр Данилович небрежно махнул рукой: — Ступай вон.

— Слушаюсь, — пробормотал Волк, но с места не двинулся, заискивающе улыбаясь. — Ваше высокоблагородие, я ведь Алексею Николаевичу обещал, что верзилу нашего, Степана, сегодня же отпустим… Не велите казнить, но уговор дороже денег…

— Пошел прочь! — городничий прищурился, и голос его стал холодным, как лед в проруби. — Ты ли вздумал меня поучать, как дела вести?

— Виноват-с! Лишнее сболтнул! — Волк испуганно отвесил себе две оплеухи по щекам и, втянув голову в плечи, попятился к выходу. Уходя, он бросил на Алексея виноватый взгляд, мол: «Прости, паря, против лома нет приема».

Алексей стоял как громом пораженный. Впервые он воочию увидел, что такое истинная власть.Чиновник, который и мухи не обидит, помыкал матерым бандитом Квасовым, словно последним дворовым холопом. На этом фоне недавняя строгость городничего к нему самому казалась едва ли не отеческой лаской.

Заметив замешательство на лице студента,Пётр Данилович втайне остался доволен. Сцена была разыграна мастерски: припугнуть одного, чтобы другой был шелковым. Он не стал давить на Алексея сразу лишь по двум причинам: во-первых, тот был из «своего» уезда, и при коллеге лютовать было не с руки; а во-вторых, малый был явно неглуп, и кто знает, в каких чинах он еще окажется через пару лет… Пётр Данилович не любил заводить врагов среди талантливой молодежи.

Перед лицом городничего из уезда Алексея, городичный уже не мог открыто бесчинствовать, но, подавив Алексея своим авторитетом, он холодно осведомился: — С чем пожаловал?

— Ваше высокоблагородие, — Алексей почтительно поклонился, — господин Квасов привел меня к вам, дабы я мог забрать своего товарища, мещанина Степана Яковлева, домой.

— Степан и впрямь у нас, — лицо городничего оставалось бесстрастным, — но уговор был на три испытания. Покамест я видел лишь два. Стало быть, победа твоя еще вилами по воде писана?

Алексей внутренне горько усмехнулся: «Вишь как, подлец… Проиграл дважды, самолюбие уязвлено, вот и хочет отыграться». Он уже открыл было рот, чтобы возразить, но тут вмешался городничий из родного уезда: — Позвольте, уважаемый, не слишком ли вы строги? Василий Квасов сам признал поражение, к чему теперь эти формальности?

Городичный из Заречного ответил с ледяной усмешкой: — Не извольте гневаться, почтенный коллега. Пусть этот недоросль предъявит нам бумагу, что была подписана в присутствии свидетелей. Разве там сказано, что можно сдаваться на полпути?

Разумеется, в бумаге такого не было. Спор затевался ради дела, и раз одна сторона признала себя побежденной, зачем плодить канцелярию? Но сейчас городничий цеплялся за буквы закона, явно желая задавить дерзкого студента своей властью.

Улыбка исчезла с лица Алексея. Он почувствовал, как кровь прилила к голове, кулаки невольно сжались, а взгляд стал тяжелым. Он стоял молча, едва сдерживая праведный гнев.

Свой городничий, опасаясь, что Алексей в порыве чувств наделает глупостей и погубит свою карьеру, поспешил шепнуть: — Алёшенька, ну же, извинись перед уважаемым человеком. Он просто шутит, проверяет твое почтение…

— Я не шучу, — отрезал молодой и заносчивый городичный. Он был в том возрасте и чине, когда уступка кажется слабостью. Он решил довести дело до конца, даже не глядя на заслуги своего старшего коллеги.

Городничий родного уезда от возмущения даже заерзал в кресле: — Это же чистейший произвол…

— Полноте, коллега, — сухо бросил молодой. — Ежели Морозов сейчас же падет ниц и попросит у меня прощения за свою дерзость, я, быть может, и закрою глаза на формальности.

— Да это же вымогательство! — взорвался начальник, хлопнув по столу. — Олег Владимирович, немедленно велите отпустить парня, иначе я дойду до самого губернатора! Наш уезд — не ваша частная лавочка!

— Губернатор нынче в отъезде, в столицу изволили отбыть, — холодно парировал молодой. — Раньше чем через неделю не вернутся. А за неделю в казематах со Степаном Яковлевым всякое может статься…

Городничий уезда аж позеленел от злости, но крыть ему было нечем.

В этот миг, когда воздух в каюте, казалось, готов был заискриться, Алексей Морозов сделал шаг вперед. Сначала он поклонился своему покровителю из родного уезда: — Благодарю вас за заступничество, ваше высокоблагородие, я этого не забуду. Но ежели Олег Владимирович не желает признавать очевидного, я заставлю его признать это делом.

Он выглядел как вулкан, готовый к извержению, но голос его звучал пугающе спокойно. Алексей повернулся к городничему Заречного и твердо произнес: — Назначайте третье испытание, ваше высокоблагородие. Я готов.

Он помнил наставления отца о том, что порой нужно смиряться, но сейчас в его душе гремело иное: «С меня хватит. Терпеть более невозможно».

— Гляди-ка, каков сокол! — Олег Владимирович был задет такой прямотой. Он и представить не мог, что какой-то недоучившийся студент посмеет так с ним разговаривать. — Видно, гордыни в тебе не меньше, чем в столичном пиите!

Городничий из родного уезда, видя, что дело принимает оборот честного поединка, вдруг почувствовал себя в своей тарелке. Он расправил усы и провозгласил: — Ну, быть по сему! Раз молодежь желает мериться силами, пусть решают всё меж собой. А я, старый грешник, побуду судьей. И чур — без плутовства!

«Сам ты старый плут!» — едва не вскричал про себя Олег Владимирович. Намек на его недавнее нежелание отдавать Степана уязвил его до глубины души. К тому же, слова про «молодежь» поставили его, важного чиновника в расцвете лет, на одну доску с этим безусым студентиком Морозовым. Но спорить со старшим коллегой было не по чину, и Олег лишь коротко бросил вглубь каюты: — Подать сюда!

Занавес в каюте откинулся, и чиновник Каменский вынес серебряный поднос. На нем стоял стеклянный флакон — такой же прозрачный и изящный, в каких столичные аптекари держат духи. Внутри него, точно в ловушке, замер медный пятак.

Олег Владимирович взял флакон и слегка встряхнул его — монета закачалась, подвешенная на тонкой нити. Алексей Морозов присмотрелся: нить была привязана одним концом к пятаку, а другим — закреплена прямо под гербовой печатью, которой была намертво запечатана пробка.

— Ну-с, господин Морозов, — с ядовитой улыбкой начал молодой городичный. — Я видел, как вы золотите посуду и валите дубы. Красиво, не спорю. Но ежели вы и впрямь такой умелец, как о вас поют, то вот вам задача: сделайте так, чтобы нить оборвалась, но при этом флакон остался цел, а печати — не тронуты.

— И всего-то? — Алексей позволил себе легкую, едва заметную усмешку. — Я готов исполнить вашу волю, ваше высокоблагородие. Причем обещаю: за всё время я даже пальцем не коснусь этого сосуда.

— Быть не может! — воскликнул Олег. — Разве что вы, подобно тем столичным шарлатанам, владеете тайным знанием или магнетизмом!

В те времена в Петербурге и Москве при дворе были в большой моде разные «чудодеи» и мистики, и Олег Владимирович, будучи человеком образованным, втайне побаивался их «штучек».

— Я лишь скромный студент, ваше высокоблагородие, — покачал головой Алексей. — И верю лишь в законы естества, а не в духов. Но способ у меня есть.

— Коль обманешь — Степан останется под замком! — отрезал городничий. — А коли нить падет? — прищурился Алексей. — Тогда не только верзилу отпущу, но и самолично выставлю вам с почтенным коллегой по штофу лучшей заграничной наливки! — молодой городичный с силой ударил ладонью по столу.

— По рукам!

Алексей обвел взглядом каюту, ища необходимое. Городничий из родного уезда, видя, как парень замялся, участливо спросил: — Алёшенька, может, подсобить чем? Нужно ли что из инструмента?

Взор Алексея упал на угол каюты, где в точно таком же широком стеклянном кувшине стояли свежие цветы. — Позвольте мне взять вон тот кувшин, — вежливо попросил он.

Молодой городичный махнул рукой, и Каменский быстро освободил сосуд от букета. Алексей осмотрел «пузатое» дно кувшина, и по его губам скользнула довольная улыбка. — И еще одна просьба к господину Каменскому: велите принести ковш простой колодезной воды.

Вскоре вода была доставлена. Алексей тщательно ополоснул кувшин, наполнил его до самых краев и, обернувшись к замершим в ожидании чиновникам, произнес: — Прошу ваших высокоблагородий выйти на палубу. Там солнце ярче, да и свидетелей будет поболе.

В самый полдень июньское солнце палило нещадно, точно раскаленная печь. Оба городничих, едва выйдя на палубу, тут же взмокли от пота и были вынуждены отступить под сень навеса. Глядя на то, как вокруг собирается всё больше лодок, молодой городничий недовольно проворчал: — Что же этот Морозов в каюте не остался? К чему было выходить на такой припек, неужто только ради того, чтобы на него глазели? Троицкий городничий с лукавой усмешкой ответил: — Сдается мне, любезный коллега, что вы попросту трусите?

— Я? Трушу? — молодой выпятил нижнюю губу. — Я лишь боюсь, как бы вы в итоге не осрамились.

Но, несмотря на браваду, вид спокойного и уверенного Алексея заставлял его сердце екать от нехорошего предчувствия.

Лодка Екатерины как раз подошла к левому борту судна городничих. Барышня сидела за зеленой занавеской окна, неотрывно глядя на палубу, и мысли её были далеко: «Этому юноше на вид не более четырнадцати… Он года на три младше меня, но откуда в нем столько острого ума?» Пока она размышляла, штора на судейском судне откинулась, и её взору предстал Алексей в легком светло-голубом сюртуке.

Кожа его была бела, фигура худощава, а под густыми бровями сияли большие, черные, полные жизни глаза. Даже сквозь преграду занавесок Екатерина чувствовала ту особую искру в его взгляде, которая заставляла сердце биться чаще. — Это он… Алексей Морозов… — едва слышно прошептала она, коснувшись губ пальцами.

— Так и есть, барышня, — с гордостью подхватила Глаша. — Уж скажите, не подвело ли меня чутье?

Екатерина не ответила. Она долго смотрела на юношу, чья белая рубаха развевалась на речном ветру, и, наконец придя в себя, печально молвила: — Он очень хорош. Глядя на сияющее лицо своей прислужницы, барышня почувствовала в душе смутную тревогу.

Завидев Алексея на палубе, Глаша радостно воскликнула: — Скорее, стопорите лодку! Сейчас начнется самое интересное!

Слуги, только того и ждавшие, мигом бросили якорь и облепили борта, вытягивая шеи. На глазах у всех Алексей Морозов поставил тот самый запечатанный флакон с пятаком на круглый стол. В руки же он взял другой кувшин — тот, что был доверху наполнен прозрачной водой. Стоя под прямыми лучами солнца, он начал медленно перемещать кувшин с водой, словно совершая какой-то таинственный обряд вызова духов.

— Да что же он делает? — недоумевала Глаша. — Танцует он, что ли?

Екатерина лишь покачала головой. Она внимательно следила за флаконом на столе и, хотя не понимала сути действий Алексея, безошибочно определила цель. Точнее, её взгляд был прикован к пятаку… и к той невидимой нити, на которой он висел. Когда она поделилась своими догадками с Глашей, та лишь ахнула: — Неужто он хочет оборвать нить, не касаясь её?.. Ну, если получится — значит, он точно колдун!

Не успела она договорить, как внутри флакона вдруг показалась струйка черного дыма. В следующее мгновение раздался звонкий «дзынь!» — монета исчезла с прежнего места и упала на дно.

Толпа зевак разом охнула. У Екатерины и Глаши от изумления тоже пропал дар речи. Оправившись, они в один голос выдохнули: — Кто же он — человек или бес?

Если зрители издалека были поражены, то те, кто стоял рядом, пребывали в истинном ужасе. Они собственными глазами видели, как нить внутри запечатанного сосуда внезапно вспыхнула и перегорела, хотя Алексей всё это время оставался в трех шагах от стола, лишь держа в руках кувшин с водой.

У многих по спинам пробежал холодок — даже июньский зной перестал ощущаться. Громкий звон упавшей монеты вывел присутствующих из оцепенения. Кинюша первым обрел голос: — Что это за чертовщина такая⁈ Василий «Волк» Квасов подхватил: — Что за фокусы вы тут показываете? А чиновник Каменский и вовсе пролепетал в прострации: — Не иначе как вы в себя духа великого алхимика призвали?

Городничий лишь ошарашенно пробормотал: — Да ты никак оборотень?

Но городничий из Троицка, как человек самый почтенный и видавший виды, торжественно провозгласил: — Нет, Олег Владимирович. Перед нами — истинный гений!

Алексей Морозов поначалу хотел было напустить еще больше туману, чтобы казаться загадочнее, но, увидев, как перепугались окружающие, решил не перегибать палку. Он сокрушенно улыбнулся: — Полноте, ваши высокоблагородия. Никакого колдовства здесь нет. Это лишь простая хитрость, о которой я в книжках вычитал.

Зрители разом выдохнули, а Троицкий городничий самодовольно усмехнулся: — Ишь ты, книгочей! И в каких же таких «умных тетрадках» про это пишут?

— В старинных трактатах сказано, — бойко начал Алексей, черпая знания из своей феноменальной памяти, — что ежели взять прозрачный лед, обточить его кругом, точно линзу, да выставить против солнца, то можно огонь добыть, направив луч на сухую траву.

— Что? Льдом — да огонь зажечь? — по палубе пронесся гул удивления. Народ привык, что лед и пламень — вещи несовместные, и теперь все смотрели на двух градоначальников, надеясь, что те рассудят — правду говорит студент или водит их за нос.

Молодой городничий втайне покраснел. Про такие книги он краем уха слышал, но в руки никогда не брал. Оно и понятно: он десять лет зубрил лишь то, что нужно для чинов и орденов, корпел над указами да уставами, и на всякое «естествознание» у него времени не оставалось.

Троицкий же начальник, который на старости лет полюбил чтение для души, припомнил что-то подобное. — Верно говоришь, есть такое в книгах. Но там про лед сказано, а у тебя — вода в кувшине.

— Всё так, ваше высокоблагородие, — почтительно пояснил Алексей. — Обтачивать лед нужно лишь для того, чтобы получить прозрачный изгиб. А мой кувшин с водой — он ведь тоже круглый и прозрачный. Свет сквозь него проходит и в одну точку собирается.

— И что же, эта посудина огонь притягивает? — не унимался старый чиновник. — Как же это понимать?

— Солнце в полдень — самое ярое, — Алексей старался говорить как можно проще. — Проходя сквозь воду и стекло, лучи его стягиваются в один крохотный пучок. Сила их в этой точке растет многократно. Стоит навести этот «зайчик» на нитку — и она, бедняга, жара не выдержит, задымится да и перегорит.

Мужики на лодках закивали — мол, дело говоришь, хоть и мудрено. Алексей ждал, что кто-нибудь захочет сам попробовать подставить палец под луч, но желающих не нашлось — уж слишком всех впечатлила эта «небесная кара» для нитки.

Тут Троицкий городничий весело расхохотался и хлопнул коллегу по плечу: — Ну что, молодой? Твоя взяла — Морозов победил! Изволь теперь долги отдавать да стол накрывать.

Молодой городничий лишь горько усмехнулся: — Делать нечего. Вчистую обыграл. Он обернулся к чиновнику Каменскому и махнул рукой: — Веди сюда этого верзилу, Степана Яковлева. Отпускаем!

Под одобрительный гул толпы лодки постепенно разошлись. Чиновник Каменский отправился распоряжаться насчет обеда, молодой городничий ушел переодеваться, а Степан Яковлев наконец-то снова увидел солнечный свет.

После десяти дней разлуки Алексей Морозов и Кинюша бросились к другу, схватив его за руки. — Ты как, цел? — в один голос спросили они. Степан, в своей изорванной одежде, услышав, каких трудов стоило друзьям его спасение, шмыгнул носом и пробормотал: — Живой я… всё ладно…

Алексей осмотрел его: Степан осунулся, на лице виднелись синяки, но духом он был крепок и серьезных ран, кажется, не получил. Чтобы не рисковать, Алексей велел Каменскому и Кинюше немедля везти Степана к лекарю на осмотр, а после — домой.

— Здесь не место для разговоров, — шепнул Алексей. — Как освобожусь, сразу приду к тебе. Степан широко улыбнулся: — Не тревожься, Алёша. Я просто проголодался как волк, сейчас поем — и буду как новенький!

Когда друзья отчалили, Алексей вернулся на судно по просьбе городничего из Троицка. Старый чиновник дождался, пока они останутся одни, и тихо проговорил: — Не вышло силой — возьмутся за ум. Это их излюбленная порода пакостей. Потерпи еще немного, выручи старика: этот выскочка меня за эти дни совсем извел. Покажи им, что и мы не лаптем щи хлебаем.

В каюте их ждал роскошный стол. Тяжелую дубовую столешницу накрыли расшитой скатертью, уставив её редкими яствами, сластями и дорогими закусками.

Городничий Олег уже сменил мундир на щегольской кафтан цвета спелого каштана. После долгих церемонных поклонов и взаимных уступок, чиновники заняли свои места. Троицкий сел первым, Заречный расположился во главе стола, а Алексея посадили прямо напротив троицкого начальника. Вся эта рассадка по чинам и званиям была настолько заумной, что Алексей про себя лишь чертыхнулся: «Ну и морока, черт бы её побрал!»

Служанки начали вносить блюда — дичь, заморские деликатесы, пироги с пылу с жару. По тайному знаку хозяина, самые ароматные и соблазнительные тарелки ставили прямо перед Алексеем. Олег явно надеялся, что бедный студент, изголодавшийся за день, набросится на еду как дикарь и тем самым опозорится перед важными гостями.

Но его ждало разочарование. Алексей сидел с безупречной осанкой, не глядя по сторонам. Он вел себя как потомственный дворянин, привыкший к званым обедам, и ни один мускул на его лице не дрогнул при виде деликатесов.

«Притворяется, подлец!» — думал Олег. — «Уж полдень миновал, я сам с души воротит как есть хочу, а уж он-то и подавно. Вот начнем трапезу — тут-то он и сорвется, покажет свою мужицкую натуру». Олег натянуто улыбнулся: — Час поздний, господа, все притомились. Давайте сперва закусим немного, а после и к винам перейдем.

Троицкий городничий с облегчением кивнул. Алексей взял приборы так спокойно и изящно, что стало ясно: это не заученный жест, а врожденное благородство. Увидев, что парень ест не спеша и достойно, Олег впал в уныние. План «унижения едой» провалился. Тогда он решил сменить тактику и поднял бокал: — Ну-с, за встречу!

Трижды они осушили кубки. Пора бы и честь знать, приняться за горячее, но молодой городичний вдруг хитро прищурился и провозгласил: — Господа! Мы ведь здесь все — люди просвещенные, не ниже ранга вольнослушателя. Сидеть и просто набивать утробу — дело мещанское. Коль у нас и вино в кубках, и солнце над головой, и таланты за столом… Не угодно ли будет почтенному обществу развлечься изящной словесностью? Предлагаю состязание в остроумии и стихах!

Двое городничих — почетные доктора наук, Каменский — с дипломом магистра, и лишь Алексей Морозов — какой-то вольнослушатель-недоучка. Слова молодого городичного про «младший ранг» прозвучали как издевка: всё равно что в компании генералов указывать поручику на его место у порога.

Алексей лишь крепче сжал зубы, сохраняя на лице маску невозмутимости. Тем временем городничий продолжал: — Раз уж мы люди слова и пера, предлагаю сыграть в «литературные фанты». Правило простое: кто справляется с задачей — закусывает, кто нет — пьет штрафную. Что скажете?

— Одобряю! — Троицкий городничий довольно потер руки. — Извольте, коллега, задавайте тон. Старик обожал подобные забавы и ничуть не беспокоился за Алексея: он-то знал, что этот парень за словом в карман не лезет.

Молодой прищурился, глядя на Алексея: — Чтобы не обижать нашего юного друга, не будем мудрствовать лукаво. Сыграем в «четыре правды». Условие такое: четыре фразы, в которых должны быть обязательные обороты: «ни то ни сё», «черным по белому», «проще простого» и «чудо из чудес». Начнем с вас, почтенный коллега.

Троицкий городничий огладил бороду и начал первым: — Пожалуй, так:

Снег в облаках — ни то ни сё, Пал на землю — и стало всё черным по белому. Снегу в воду превратиться — проще простого, А воде снова снегом стать — чудо из чудес.

Все дружно одобрили: складно и по делу. Старик с довольным видом подцепил вилкой кусок осетрины и кивнул молодому: — Теперь ваша очередь, Олег Владимирович.

Городничий, как человек ученый, долго не раздумывал:

Сажа в горшке — ни то ни сё, Вывел буквы на бумаге — и вот оно, черным по белому. Саже в письмо превратиться — проще простого, А письму снова сажей стать — чудо из чудес.

Он тоже отправил в рот закуску и обвел взглядом оставшихся. Каменский, боясь, что Морозов перехватит единственную простую мысль, крутившуюся в его голове, поспешно вклинился: — Позвольте мне, господа!

Уголь в печи — ни то ни сё, Вынесли в ведрах — и всё черным по белому. В большой мешок малый уголь ссыпать — проще простого, А в малый мешок большой запихать — чудо из чудес.

Городничий хмыкнул, оценив незамысловатый юмор подчиненного, и уставился на Алексея: — Ну-с, теперь ты, вольнослушатель. Твое слово?

Алексей неспешно поднял со стола пузатый графин с вином и с легким поклоном произнес:

Вино в графине — ни то ни сё, Разлил по кубкам — и всё нам черным по белому. Мне это вино выпить — проще простого, А вину меня выпить — чудо из чудес!

Разразился хохот. Даже молодой городничий не смог сдержать улыбки — уж больно метко и дерзко ответил студент. Алексей же, не дожидаясь приглашения, спокойно положил себе в тарелку самый сочный кусок дичи.

За столом раздался дружный хохот. Оспорить ответ Алексея было невозможно — логика железная, да и в правила уложился.

Городничий Олег Владимирович, видя, что Морозов так просто не сдается, сухо кашлянул и провозгласил новый раунд: — Теперь мой черед. Задание посложнее: четыре фразы с оборотами «круглое да ладное», «одно к одному», «счету нету» и «труднее трудного».

Сам же он, не дав никому опомниться, выдал заранее заготовленное:

Солнце на восходе — круглое да ладное, Тучи в небесах — одно к одному. Звездам в ночной выси — счету нету, А достать их рукой — труднее трудного.

Троицкий городничий потеребил ус, довольно прищурился и выдал в ответ:

Кувшинка в пруду — круглая да ладная, Корни под водой — одно к одному. Волокон в том корне — счету нету, А соткать из них холст — труднее трудного.

Присутствующие зааплодировали. Хотя слова старика были проще, чем возвышенные образы Ли, но составить ответ на ходу было куда сложнее. Чиновник Каменский мучился-мучился, да так ничего и не придумал. С досадой стукнув вилкой по тарелке, он проворчал: — Проголодался я, господа! — и опрокинул штрафную.

Алексей Морозов, дождавшись своей очереди, с тонкой улыбкой взглянул прямо в глаза городничему:

Четверо за столом — всё круглое да ладное, Застолье идет — одно к одному. Шуток да присказок здесь — счету нету, А заставить меня пить штрафную — труднее трудного!

— Ха-ха-ха! — Троицкий старик чуть со стула не свалился от восторга, вытирая слезы салфеткой. — Ну и ловкач ты, Алёша!

Молодой городничий сидел с перекошенным лицом. Фортуна явно отвернулась от него, и видеть, как этот «мальчишка» раз за разом щелкает его по носу, было невыносимо. Алексей же не чувствовал страха. Он понял: эти двое начальников — как лед и пламень, и он невольно стал оружием в их распре. Раз уж Олег и так его возненавидел, то зачем миндальничать? Лучше уж разбить врага красиво, защищая честь своего Троицкого уезда.

Олег вцепился в край стола: — Морозов! Вызываю тебя на прямой словесный поединок! Один на один! — К вашим услугам, — Алексей слегка склонил голову.

— Тогда слушай! — Олег хлопнул ладонью по скатерти. — Крупная рыба ест мелкую, мелкая — креветку, креветка — воду, а как вода сойдет — камни наружу!

Алексей, не медля ни секунды, ответил: — Ручей течет в реку, река — в море, море — в океан, а океан широк, как само небо!

Олег яростно сверкнул глазами и выдал новую загадку на знание словесности: — В слове «Молчание» (М-О-Л-Ч-А-Н-И-Е) корень — «молч», в нем «молодец» притаился, да только этот «молодец» на старших лает!

«Ах ты, судейская душа, — подумал Алексей, — еще и оскорбляешь?» — В фамилии «Луков» — два слога, — парировал он, — один слог народ грабит, другой — в карман кладет!

— Браво! — закричал Троицкий городничий. Он понял, что нашел настоящий бриллиант.

Разъяренный Олег, потеряв остатки самообладания, почти выплюнул: — Лес без деревьев — пустое место. Убери у чиновника власть — останется пшик. Рыба на мелководье — забава для лягушек, а тигр в степи — посмешище для собак! (Намек на то, что без покровительства Алексей — никто, и зря он задирает нос).

Алексей Морозов выпрямился, и в его голосе зазвучал металл: — Ваше высокоблагородие, вы судите слишком строго. Ручей без воды — лишь канава. Убери у павлина перья — и он станет не краше курицы. Кот на троне мнит себя тигром, но ощипанный феникс — хуже петуха!

Этим Алексей ясно дал понять: всё величие городничего держится только на его мундире. Если их раздеть и поставить рядом, еще неизвестно, кто окажется «тигром», а кто — «петухом».

— Браво! — Троицкий городничий восторженно хлопнул в ладоши. — Складно, ох как складно!

Олег, получив столь блестящий отпор, лишь молча осушил три кубка кряду. В голове у него уже изрядно шумело, но признать поражение перед каким-то юнцом мешала спесь. Потирая виски, он выдал новую задачу: — Слово «Ясность» — в нем три «Солнца». В ясный день помни о ненастье, день за днем, день за днем — в сотне лет тридцать шесть тысяч дней!

Алексей Морозов, ни на секунду не задумавшись, с улыбкой поднял свой кубок: — Слово «Вкус» — в нем три «Рта». Кто при власти, тот вечно рот раззявливает, рот за ртом, рот за ртом — позвольте же поднести вам еще чарочку!

Городничий Олег нехотя выпил. Он чувствовал: еще пара таких раундов — и он просто рухнет под стол. Он уже готов был малодушно признать поражение, как вдруг сверху, из покоев хозяйки судна, спустилась горничная. Делая вид, что подливает вина, она ловко сунула ему в ладонь клочок бумаги.

Олег незаметно развернул записку. Глаза его блеснули, губы расплылись в торжествующей улыбке. — Морозов, — начал он, внезапно сменив гнев на милость, — ты и впрямь мастер слова. Но есть у меня последняя загадка. Осилишь — сегодня ты победитель.

Алексей почувствовал перемену в настроении оппонента и, решив, что пора сворачивать этот словесный бой, вежливо кивнул: — Ваше высокоблагородие, я лишь стараюсь не ударить в грязь лицом. Извольте.

Троицкий городничий, довольный тем, что его подопечный уже и так всех перещеголял, примиряюще добавил: — Ну, полно вам. Сойдемся на том, что это дружеская беседа, без победителей и проигравших. Как говорится, в литературе нет «первого места».

«Легко тебе говорить, когда твой человек всех 'умыл», — проворчал про себя Олег, но вслух лишь кашлянул: — Согласен. Тогда напоследок… состроим «Пагоду»!

— Вы имеете в виду стих-пирамиду? — уточнил Алексей.

Это задание считалось верхом мастерства. Нужно было составить стихотворение, где каждая новая строка длиннее предыдущей — от одного слова до семи, и при этом соблюсти рифму, ритм и, самое сложное, ответить зеркально на каждую строку противника, сохранив общий смысл. Обычно такие вещи пишут неделями, а тут — за столом, после доброй порции вина.

Когда лодки любопытных мещан наконец разошлись, на палубе судна, где пировали наши герои, воцарилась тишина. Но внутри каюты напряжение достигло апогея.

Городничий Олег прочистил горло и задал первую — «фундаментальную» — ступень пагоды: — Тростник, тростник.

Троицкий городничий затаил дыхание: задача была коварной — удвоение слов в начале пирамиды требовало безупречного чувства ритма.

Алексей Морозов медленно поднялся, подошел к резному поручню, глядя на темнеющую воду, и отозвался: — Стихи, стихи.

Олег, чеканя слова, добавил вторую ступень: — Хладом веет, зеленью дышит.

Алексей парировал с легкой улыбкой: — Красотой манит, тайной чарует.

— На берегах Волги, в излучинах Дона, — Олег тоже встал и подошел к Алексею почти вплотную. — Где сердце стонет, где радость искрится, — Алексей отвечал легко, будто читал по памяти.

— Завеса из изумрудов, копья из чистого нефрита, — голос Олега окреп. — Весенние цветы и осенняя луна, туманы да дожди над Невой, — Алексей рассмеялся, подхватывая ритм.

— В пустом сердце сорняк не растет, статный ствол простым дровам не чета! — Городничий уже почти кричал, упиваясь звуками слов. — В чистом звоне — стон металла и камня, в горьком плаче — скорбь самих богов! — Алексей не отставал, чеканя каждое слово.

— Драконий посох в руках чародея, зов бури в священной долине! — Олег наступал шаг за шагом. — Шепот леса — точно тайная исповедь, рокот родника — будто горькие слезы! — Алексей не отступил ни на дюйм.

— Лунный шлейф девы небесной тихо струится, глас флейты принцессы нежно поет! — Олег смотрел Алексею прямо в глаза. — Песнь негромкая — богини хмелеют, стих возвышенный — девы впадают в транс! — Алексей отвечал так, будто сами музы шептали ему строки.

— Браво! — вскричали разом и Троицкий городничий, и даже чиновник Каменский.

Все думали, что это финал, но Олег замахнулся на восьмую, запредельную ступень: — В лесной чаще вино пить — за тенями в кубке следить, на камнях в шахматы играть — звон костей слушать.

Лицо Алексея стало предельно серьезным. Он понимал: это предел мастерства. Он выдыхал слова медленно: — Под луною поэт в пьяном танце кружится, у реки старец мудрый о небе вздыхает.

Но Олег не унимался, продолжая наращивать сложность: — Изгнанник верный в печали бродит средь лилий, отшельник в усадьбе покой находит в цветах.

По лбу Алексея катился пот, он чувствовал, как закипает мозг, подбирая созвучия: — Струны лютни слезами горькими плачут, в песне походной пыль да песок на зубах.

Наконец, Олег выдал последнюю, венчающую пагоду строку и замолчал, глядя на студента со сложным чувством: — Ежели в искусстве игры на цитре нет равных владыке, то в изяществе манер — не сыскать достойнее зама.

Алексей Морозов выдохнул, чувствуя, что отдал все силы: — Пусть расцвет поэзии пришелся на славные годы, но в поисках истинной грации — взоры обращены к истокам.

В каюте повисла тишина. Городничий медленно опустил руки и, ко всеобщему изумлению, отвесил Алексею низкий, искренний поклон: — Признаю ваше превосходство. Благодарю за науку.

— Не стоит, ваше высокоблагородие. Почитаю за честь, — Алексей поспешил ответить поклоном на поклон.

Цветочная лодка причалила к берегу, и стороны начали прощаться.

Троицкий городничий и Алексей Морозов сели в заранее приготовленный экипаж и отбыли. Чиновник Каменский почтительно откланялся и направился в управу на своей лошади.

Молодой городничий некоторое время стоял на палубе, глядя им вслед, а затем вернулся в каюту. Как только он поднялся на второй ярус, ему навстречу вышла девушка в платье белом, как свежевыпавший снег. Лицо её было словно сошло с изящного полотна. Она кротко спросила: — Папенька, неужто тот человек уехал?

Городничий улыбнулся дочери: — Уехали все до единого.

У Олега были близнецы, которым исполнилось по тринадцать-четырнадцать лет. Сын, Константин, был юношей тихим и вдумчивым, всё свободное время проводил за учебниками. Дочь же, Софья, была старше брата на несколько минут и отличалась острым умом и живостью характера, за что отец её обожал. Несмотря на то что девицам в университетах места не было, Олег нанимал ей лучших домашних учителей. Он хотел, чтобы она знала музыку, живопись и поэзию — для души и благородного воспитания.

Однако Софья оказалась одарена сверх меры. Она схватывала всё на лету, и через пару лет учителя в смущении просили об отставке, так как ученица превосходила их в знаниях. С тех пор она училась сама, читая книги из обширной библиотеки отца.

Единственное, что её печалило — затворническая жизнь. Олег, желая порадовать дочь, взял её сегодня на лодку. И хотя Софья всё время оставалась наверху, она не пропустила ни одной сцены, ни одного слова. Даже ту самую «пагоду», которую Олег выдал в конце, сочинила она и передала отцу через горничную.

Теперь, когда их семейный союз не смог одолеть Алексея, Софье стало любопытно: — Как вы думаете, папенька, этот Морозов… он сравнится талантом с нашим господином Верещагиным?

— Вряд ли, — покачал головой Олег. — Даже если они равны в остроте ума, Верещагин много старше и повидал жизнь. Опыт — вот в чем разница.

Софья прикрыла рот ладошкой, скрывая улыбку: — Но разве вы не говорили, что молодежь нынче хваткая? По крайней мере, они оба — люди выдающиеся.

— Это так, — вздохнул Олег. — Судьба любит равновесие. Дала мне одного таланта, а Троицкому — другого. Никого не обделила.

— Ах, как бы мне хотелось увидеть их честный спор! — мечтательно произнесла Софья.

— И не думай, — отрезал отец. — Нынче год важный, Верещагину к государственным экзаменам готовиться надобно, нельзя его отвлекать пустяками.

— Вот как… — Софья нахмурила свои тонкие брови. — Папенька, вы бы посоветовали господину Верещагину быть сдержаннее в письме. Его слог хоть и прекрасен, но слишком уж дерзок и язвителен. Судьи на экзаменах такого не любят.

Олег лишь горько усмехнулся: — Сколько раз я ему это твердил! Просил: «Спрячь когти, не обличай пороки хотя бы в экзаменационном листе». А он — ни в какую. Видно, пока не обожжется — не поймет.

— Дай бог, чтобы всё у него сложилось удачно, — искренне пожелала Софья.

Тем временем в просторном экипаже Троицкий городничий сидел напротив Алексея, и лицо его так и сияло от счастья. Удача сама шла к нему в руки. Понимая, что пора наградить героя дня, он мягко произнес: — Послушай, Алексей. Нынче же подавай прошение на уездный экзамен. Обещаю: первое место будет твоим.

По неписаному правилу, тот, кто становился первым на уездном уровне, почти гарантированно получал звание студента. Фактически, городничий предлагал: «Просто напиши что-нибудь сносное, а чин я тебе обеспечу».

Алексей Морозов ответил с вежливой, но грустной улыбкой: — Благодарю за вашу милость, ваше высокоблагородие. Но, к великому сожалению, я сейчас в трауре по родителям. Ближайшие два года мне заказан путь к экзаменам.

Согласно законам империи, после смерти отца или матери полагалось соблюдать траур три года. В это время запрещалось не только участвовать в конкурсах на чины, но и играть свадьбы или посещать шумные празднества. Даже на Рождество не полагалось наносить визиты родственникам.

Что же оставалось делать? Лишь предаваться скорби, читать книги, да, быть может, отправиться в дальнее путешествие под предлогом обучения, чтобы хоть как-то развеяться.

— А кто нынче числится наставником в вашей родовой школе Морозовых? — полюбопытствовал городничий из Троицка. Он уже всерьез подумывал о том, не перевести ли Алексея в лучшее учебное заведение губернии.

— По словам моего брата, Кинюши, — ответил Алексей, — это господин Чистопрудный.

— Неужто сам Василий Павлович Чистопрудный? — Городничий даже слегка оторопел. — Не верится, что он лично взялся за преподавание.

— Я еще не успел подать документы в школу, но люди бают именно так, — кивнул Алексей.

— Попасть в ученики к такому человеку — великое счастье на всю жизнь, — Троицкий городничий довольно усмехнулся. — Я-то думал тебе другое место подыскать, да вижу, что это будет лишним. Василий Павлович — умнейший муж, человек редкой честности. В двадцать четыре — лучший выпускник, в тридцать один — уже в столичных ведомствах. Служил честно, народ его как отца родного почитал. Коли решишь идти по статской службе — вот тебе лучший пример для подражания.

Алексей внимательно слушал, а старик тем временем вздохнул: — Да только нрав у него больно крут. Правду-матку в глаза режет, перед начальством спину не гнет, оттого и в чинах не рос. Перед тем как в траур уйти, был он простым главой управы, и бог весть, не понизят ли его еще больше, когда срок выйдет. Тут он понизил голос и добавил доверительно: — Вот в этом, Алёша, ты с него пример не бери. Жизнь человеческая коротка, а век чиновника — и того короче. Важно успеть таланты свои применить да имя себе сделать, а не лбом стены прошибать.

— Стало быть, нужно уметь и гибкость проявить, и себя уберечь? — Алексей слушал с таким почтением, что старик остался крайне доволен.

— Именно так. Вот ты сегодня с этим Олегом Владимировичем в остроумии состязался… Сделал его, что и говорить, лихо, потешил мою душу. Но ты подумал, что будет, если он на тебя зуб затачит? Вдруг вздумает тебе в учении палки в колеса вставлять?

Алексей горько усмехнулся: — Я об этом как-то не успел поразмыслить, ваше высокоблагородие.

А про себя подумал: «Да уж, не вступись я за вас — вы бы сами на меня первыми и окрысились! А так я хоть одного врага нажил, зато другого сильного союзника приобрел». Опыт из его прошлой жизни подсказывал: в такие моменты нельзя сидеть на двух стульях. Нужно выбирать сторону, иначе останешься один против всех.

Видя, что юноша призадумался и вроде как даже «испугался», городничий поспешил его утешить: — Да ты не боись. Пока я здесь — этот «зеленый мундир» тебя не тронет, я заслоню. К тому же Олег, хоть и мелочен бывает, но всё ж таки из дворян, в спину бить не станет. Но помни: я не смогу оберегать тебя вечно, да и не всегда тебе будут попадаться благородные противники. Пока не наберешься силы — умей таиться.

— Я навек запомню ваш урок, дорогой наставник, — Алексей произнес это слово с особым весом. Старый городничий всё сказал прямым текстом, и было бы глупо не признать в нем своего патрона.

— Ну-ну, — старик расплылся в улыбке. — Ты малый смышленый, сам бы до этого дошел. Я лишь хочу, чтобы ты по моим старым граблям не гулял.

— Благодарю вас,наставник, — Алексей поклонился. — Позвольте лишь спросить… А какую же силу нужно иметь, чтобы уже не таиться?

Вопрос казался по-детски наивным, но для Алексея это был способ прощупать границы негласных правил империи.

— На это, дружок, ответа однозначного нет, — Троицкий городничий задумчиво погладил бороду. — Коли судить в масштабах нашего уезда, так и моей власти за глаза хватит. А ежели на всю Россию-матушку глянуть… Так там иные министры в три погибели перед сильными мира сего сгибаются. — Он хитро прищурился: — Вот скажи мне, кто у нас в стране всех сильнее?

— Государь император, вестимо, — прикинувшись простачком, ответил Алексей.

— Ты всё верно говоришь, — кивнул старый городничий, продолжая меланхолично поглаживать бороду. — Но государь наш нынче пребывает в высших сферах, душой стремясь к горнему миру, а все земные тяготы переложил на плечи князя Оболенского.

Голос старика стал едва слышным шепотом: — Запомни крепко: ныне в империи всем заправляют старый князь и его сын, «молодой князь». А сын его — человек мстительный, каких свет не видывал. Потому заруби себе на носу: как бы ни сложилась жизнь, никогда не зли Оболенских. Иначе — смерть, и даже клочка земли под могилу не оставят.

Алексей покорно кивал, но в душе лишь скептически усмехнулся. Как попаданец, он прекрасно знал: ни одна тирания не вечна, а те, кто кажутся всемогущими, часто падают громче всех.

Когда они достигли квартала Надеждинского, Алексей вежливо откланялся. Городничий приоткрыл занавеску экипажа и высунул голову: — Да, чуть не забыл! Я распорядился оставить место в канцелярии для твоего отца. Как он поправится — пусть идет прямиком ко мне или к секретарю Степанову, всё будет устроено в лучшем виде.

Алексей поблагодарил покровителя и, дождавшись, пока экипаж скроется за поворотом, быстрым шагом направился к дому.

Не успел он пройти и квартала, как кто-то из прохожих радостно завопил: — Смотрите! Господин Морозов вернулся!

В мгновение ока вокруг Алексея собралась толпа. Люди восторженно гудели, выставляли вверх большие пальцы и наперебой выкрикивали хвалы: — Ну, Алёша, ну уважил! За весь наш Троицкий уезд отомстил! — И то верно! С тех пор как у соседей объявился этот заносчивый Верещагин, наши студенты совсем нос повесили. А ты сегодня им такую острастку дал — любо-дорого смотреть!

Хозяин фруктовой лавки выскочил из-за прилавка с целой корзиной отборного винограда: — Господин Морозов, отведайте! С таким умом вы этого Верещагина в два счета за пояс заткнете!

— Верно! Вот, возьмите свежего свиного сердца! — подхватил мясник, протягивая свой сверток. — Укрепляйте сердце, барин, вы теперь наша надежда, за весь уезд биться будете!

Торговцы вокруг, боясь отстать, начали совать Алексею подношения со своих лотков: — Возьмите грецких орехов — для мозга первейшее средство! — И сушеных яблок для бодрости духа! — А вот моей наливки отведайте, для мужской-то силы…

Алексей, обливаясь потом от такого напора, лишь неловко улыбался: — Покорно благодарю, господа, но я ведь в трауре… мне не положено…

Улица превратилась в сплошной затор, движение экипажей полностью встало. Из окон трактира на втором этаже высунулись захмелевшие гости и зычно закричали: — Господин Морозов! Просим к нам! Мы тут в складчину уже лучший обед для вас заказали!

У окна за столом сидели четверо молодых людей. Вид у них был мрачный и недобрый, что совсем не вязалось с оживленной атмосферой трактира.

— Это тот самый щегол, что трется с Кинюшей? — спросил один из них, довольно смазливый, но с излишне вытянутым лицом.

— Точно он, — кивнул сидящий рядом парень с рябым лицом. — Видел их на днях: ходят парой, как нитка с иголкой.

— Тьфу, чистоплюй белобрысый, — проворчал толстяк, запихивая в рот кусок жирного мяса и невнятно шамкая. — Терпеть не могу тех, кто красивее ме…

Не успел он договорить, как четвертый — с лицом, напоминающим крысиную морду, — отвесил ему подзатыльник и шикнул: — Дурак! Да где ж он красивее-то? Разве сравнится он с нашим братом? Толстяк, сообразив, что сболтнул лишнее, покосился на «Длиннолицего». Заметив, что физиономия того вытянулась еще сильнее, он вжал голову в плечи: — Да я так… На первый взгляд вроде ничего, а как приглядишься — смотреть тошно. Куда ему до нашего атамана!

«Длиннолицый» слегка смягчился, но глаза его остались холодными: — Слыхал я, он в нашу родовую школу собрался. Кинюша-то, видно, подмогу себе нашел.

— А чего нам бояться? — льстиво оскалился «Рябой». — У четвертого брата помощник один, а у вас нас целых трое!

— Верно-верно, — поддакнул «Крысиная морда». — Три барана — уже отара, а три мудреца — похлеще генерала. Разве этот выскочка умнее нас всех будет?

«Длиннолицый» наконец милостиво кивнул: — Надо бы придумать, как проучить этого сопляка. Пусть сразу поймет наши правила и не смеет якшаться с Кинюшей. Четверка сгрудилась над столом, зашептавшись о чем-то дурном.

Тем временем Алексей Морозов, приняв от соседей лишь гроздь винограда, пару яблок да пучок зелени — чисто чтобы не обидеть добрых людей, — наконец сумел вырваться из толпы.

С этими «дарами», в которых веса было на грош, а тепла — на рубль, он вернулся в родовое поместье. Алексей хотел было сразу проведать Степана, но в их флигеле, Садовой пристройке, было не протолкнуться. Едва он вошел, как его окружили незнакомые люди, наперебой крича: — Вот он, наш золотой медалист! Наша гордость вернулась!

Алексей про себя только диву давался: «Вы-то кто такие, и с чего я вдруг стал вашим?» Тут к нему пробилась седьмая сестрица, сияющая от важности. Она принялась представлять гостей: это седьмая тетка, это восьмая кузина, это троюродный дядя, а это дедушка по материнской линии… В общем, собралась вся родня, которая по законам империи могла бы разделить с ним эшафот, если бы дело дошло до государственной измены.

В голове у Алексея зашумело. Шепнув сестре, чтобы она взяла удар на себя, он под благовидным предлогом — «пора навестить больного отца» — боком проскользнул на второй этаж.

Однако и там его ждал сюрприз. Сам Глава рода Морозовых почтил их скромную обитель своим присутствием. Он сидел у постели больного Николая и вел с ним вполне дружескую беседу.

Алексей не стал медлить: сперва отвесил низкий поклон Главе, затем поприветствовал отца и скромно встал в сторонке, превратившись в образец послушания. Глава рода посмотрел на него с нескрываемой симпатией и обратился к отцу: — Николай, доброго же ты сына воспитал! Настоящий талант.

Николай посмотрел на Алексея. В его глазах читалась гордость, которую невозможно было скрыть, но вслух он, как и положено строгому родителю, проворчал: — Да что вы, ваша милость… Мальчишество одно, перехвалите вы его. Затем он строго глянул на сына: — А ну-ка, что это ты там в охапке притащил?

Алексей понял, что отец играет роль строгого воспитателя перед Главой, и подыграл ему с кротким видом: — Батюшка, это соседи наши… Когда я домой шел, они всё это мне в руки совали.

— Что⁈ — Николай вскинул брови и изобразил праведный гнев. — Ты смеешь брать подачки у чужих людей? Разве так я тебя учил?

Алексей поспешно склонил голову: — Не гневайтесь, батюшка. Люди от чистого сердца… Я и отказывался, и отнекивался, да только они слушать не желали. Едва уговорил их забрать лишь это малое. — Он приподнял свои скромные трофеи: — Посмотрите сами, тут и на один обед не хватит. Я лишь их добрую волю принял, разве ж это корысть?

— Хм, — отец наконец сменил гнев на милость, но тут же повернулся к Главе рода с притворным вздохом: — Видите, ваше высокоблагородие? На каждое моё слово у него десять отговорок готово. Упрямство и хитрость — вот его натура, хотя, слава Богу, душа не чёрная.

Глава рода Морозовых лишь добродушно посмеивался: — Эх, Коля, не гневи Бога! У тебя такое сокровище, а ты ворчишь. Алексей — парень с большим будущим, ты ещё наплачешься от радости, когда он в люди выйдет.

Отец всё ещё недоверчиво качал головой: — Всякие фокусы да острословие — это ещё не доблесть. Настоящий успех только через серьёзную науку да через книги приходит.

— А-а, так вот о чём ты печёшься! — Глава рода весело хлопнул в ладоши. — Алёша, в прошлый раз мы говорили о твоём обучении в нашей родовой школе. Из-за этой истории с тяжбой я не стал тебя торопить, чтобы не отвлекать, но теперь-то всё позади. Что скажешь: отдохнёшь пару дней или завтра же явишься на занятия?

Алексей Морозов бросил быстрый взгляд на отца и, увидев в его глазах немую надежду, со вздохом ответил: — Пожалуй, завтра и начну, ваше высокоблагородие.

— Золотые слова! — Глава рода ободряюще коснулся плеча Николая. — В нашей школе учение бесплатное, обеды за счёт рода, а лучшим ученикам ещё и стипендия положена. Тем более, сейчас занятия ведёт сам Василий Павлович. О чём тут ещё горевать?

— Неужто господин Чистопрудный? — Николай даже привстал на постели от изумления.

— А кто же ещё? — улыбнулся Глава. — Василий Павлович из Алёши быстро настоящего мужа выкует.

— Это великая честь! — Николай мгновенно стал предельно серьёзным. — Сын, ты должен дорожить каждой минутой рядом с таким наставником. Учись у него не только буквам, но и тому, как человеком быть.

Алексей Морозов про себя отметил: «Уже второй раз за день поют дифирамбы этому угрюмому наставнику. Видать, „Чёрный лис“ действительно птица высокого полёта».

Затем Глава рода предложил отцу и сыну переехать в отдельный уютный флигель поближе к его покоям, чтобы им было удобнее и почётнее. Николай, ошеломлённый таким вниманием, замялся, не зная, как вежливо отказать. Но тут Алексей незаметно кашлянул, напоминая отцу о «независимости».

Николай сразу сообразил: — Ваше высокоблагородие, ваша доброта не знает границ, но я ведь уже принял предложение службы в городской управе. А по законам империи чиновникам негоже жить в частных поместьях под боком у знати, дабы в соблазн не впадать. Как только поправлюсь — приступлю к делам.

Глава рода, сам в прошлом служивый человек, всё понял: — Коли так, неволить не стану. Поправляйся скорее. — Он обернулся к Алексею: — Хотел я устроить большой пир в твою честь, да вспомнил, что ты в трауре. Уж прости старика, что без торжеств тебя оставляю.

Алексей тепло улыбнулся: — Ваше высокоблагородие, без вашей поддержки я бы и вовсе до дома не дошёл. Ваши слова о «прощении» мне и слышать совестно.

— Ну, тогда решено! — рассмеялся Глава. — Я велел прислать вам сюда, во флигель, ужин из лучших блюд нашей кухни. Без лишних глаз и церемоний еда всегда вкуснее, уж я-то знаю. С этими словами он поднялся и направился к выходу, а Алексей поспешил его проводить до самых дверей.

Едва за Алексеем закрылась дверь, как суровый облик отца испарился. Он довольно рассмеялся: — Ну, Алёша, ну молодец! Не ударил в грязь лицом перед Главой, уважил отца.

Алексей лишь покачал головой: — Батюшка, вам бы всё шутить. Как вы сегодня? Сил прибавилось? Отец кивнул: — Есть немного. Думаю, еще пара дней — и смогу на ноги встать, по комнате прохаживаться.

— Не спешите, — Алексей принялся собирать свертки с лекарствами и съестным. — Отдохните как следует. А я пойду Степана проведаю, посмотрю, как он там.

— Возьми с собой побольше, — приободрил отец. — У нас тут запасов от Троицкого лекаря еще тьма, да и Глава рода сегодня целую гору снадобий прислал. — Он коснулся своего лица: — Настасья вчера сказала, что я раскраснелся весь. Как думаешь, не слишком ли меня «залечили» всеми этими настойками?

Алексей улыбнулся: — Похоже на то. Избыток пользы тоже вреден. Он набил полный узел кореньями и целебными травами, закинул его на плечо и направился к выходу: — Отдыхайте, я пошел.

— Когда тебя ждать? К ужину поспеешь? — Может быть. Ешьте без меня, если задержусь, — бросил Алексей уже из дверного проема.

— Ох и сорванец, — с любовью проворчал ему вслед отец.

Во дворе всё еще толпилась родня. Алексею пришлось применить всё свое красноречие, чтобы прорваться сквозь заслон из тетушек и племянников. Он никак не мог взять в толк: чего они тут выжидают? Позже выяснилось — Глава рода велел накрыть столы в честь победы, и вся эта «группа поддержки» просто занимала очередь на бесплатный обед.

Выйдя из Надеждинского квартала, Алексей направился на восток. Чем дальше он шел, тем меньше становилось нарядных домов с черепичными крышами. Вскоре аккуратные улочки сменились покосившимися лачугами. В этих краях климат влажный, и жить в одноэтажной мазанке — сущее мучение. Стоит зарядить затяжным дождям, как и люди, и стены покрываются «благородным» слоем плесени.

Но и это было не самое страшное. Дальше, у самой кромки реки, ютились те, кому не хватало денег даже на ветхий дом. Здесь стояли «травяные хижины» — остовы из дерева, крытые слоями сухой соломы, похожими на чешую. Стены в них лепили из подсохшей грязи. Любой приличный шторм мог унести такой дом в открытое море вместе с хозяевами. Еще месяц назад Алексей и его отец жили в такой же конуре, а семья Степана ютится там до сих пор.

Проходя мимо своего прежнего «жилища», Алексей на мгновение замер. Внутри уже копошились новые жильцы. Он не стал заходить — прошлое должно оставаться в прошлом.

Вскоре показался дом Степана. К удивлению Алексея, там было шумно, как на ярмарке. Соседи со всей округи столпились в дверях, наперебой расспрашивая Степана: «А сильно ли били?», «А хорошо ли кормили?», «А много ли в каше было камней?» Складывалось впечатление, что они чуть ли не завидуют парню, которому довелось побывать в лапах у настоящих разбойников.

Увидев родителей Степана, хлопочущих с чайником, Алексей почувствовал укол совести. Ведь если бы Степан не пошел его проведывать, если бы сам Алексей не ввязался в историю в Храме, ничего бы этого не случилось. Родители Степана не пережили бы такого ужаса.

«Ну, делать нечего, — подумал Алексей, — отступать поздно. В крайнем случае, пусть побьют — за дело». И он решительно шагнул за порог.

Едва Алексей переступил порог, как все в комнате разом обернулись. У соседей глаз был наметан: секундное замешательство — и они узнали его. Воздух в хижине буквально взорвался от восторга.

Толпа с криками и возгласами ринулась к Алексею, мгновенно окружив его. Степан, который еще минуту назад был главным героем дня, оказался забыт всеми, словно старый башмак. Видя его растерянную физиономию, Кинюша, которого до этого тоже не особо жаловали вниманием, злорадно хмыкнул — наконец-то он был не один в своем забвении.

Эти люди были куда искреннее и проще, чем напыщенные родственники из родового поместья. Они наперебой выкрикивали: «Алёша! Алёша вернулся!», хлопали его по плечам, а женщины уже отправляли детей домой — принести всё самое вкусное, что было в закромах. От такого радушия у Алексея даже голова пошла кругом.

Родители Степана, светясь от счастья, засуетились, расставляя стулья и освобождая место за столом. В их глазах не было ни капли упрека — только радость от того, что все живы и дома. От этого Алексею стало еще совестнее. Он вежливо извинился перед гостями, отозвал Кинюшу в сторонку и шепнул: — Деньги при себе есть?

Кинюша тут же подозрительно отпрянул, прикрыв карман рукой: — Опять на мой кошелек покушаешься?

Алексей сухо кашлянул: — Дай на время. Как получим выигрыш с тотализатора, я тебе из своей доли всё до копейки верну с процентами.

Только тогда Кинюша расслабился. Покопавшись за пазухой, он спросил: — И много надобно?

— Пока не знаю, — Алексей покачал головой. — Возьми пару ребят, сходите в лавку. Купите хорошей закуски и бочонок наливки покрепче. Я хочу угостить этих добрых людей, отметить возвращение друга.

Кинюша кивнул: — Ладно, будет сделано. За последние дни он так привык выполнять поручения Алексея, что это стало для него почти естественным делом.

Однако стоило Алексею объявить о своем намерении, как соседи дружно запротестовали: — Алёша, ты что удумал? Ты сегодня в своем старом доме как гость почетный! Мы — хозяева, нам тебя и потчевать. Негоже тебе тратиться!

— Не спорьте, — мягко, но твердо ответил Алексей. — Мы здесь все свои, а потому позвольте мне, как младшему, выразить уважение старшим.

Спор затянулся бы надолго, если бы Кинюша не потерял терпение. Махнув рукой, он направился к выходу: — Да ну вас! Спорьте сколько влезет, а я пойду всё куплю, а там уж сами решите — есть или не есть!

Видя, что парень настроен решительно, соседи засмущались. Опасаясь, как бы их не сочли прижимистыми, мужики тут же разослали жен по домам — тащить самое лучшее, что припрятано к празднику, чтобы Алексей обязательно попробовал и их угощение тоже.

Алексей еще раз спросил, осмотрел ли Степана лекарь. Отец Степана закивал: — Осмотрел, конечно. Руки-ноги целы, кости на месте, хвори никакой не прицепилось. Сам Степан бодро прошелся по комнате, демонстрируя, что он в полном порядке, и, почесав затылок, широко улыбнулся: — Кинюша купил десяток булок с мясом, так я восемь штук в один присест умял!

— Ну, раз аппетит такой, значит, точно поправится! — захохотали соседи. И тут же засыпали Алексея вопросами: — А как там отец? Где вы теперь устроились? Как родня-то вас приняла, не обижают?

Алексей терпеливо отвечал каждому, а сам поглядывал на дверь, ожидая Кинюшу. Тот обернулся быстро: не прошло и получаса, как он показался на улице, а за ним двое трактирных слуг катили тележки, груженные добром.

— Сгружайте здесь, — скомандовал Кинюша у порога и бросил слугам пару серебряных обломков. — Это вам на чай, свободны. Остальное потом сосчитаем.

Слуги, которые всю дорогу опасались этого хмурого господина (уж больно вид у него был лихой — того и гляди, завезет в камыши да спросит, «хотите ли вы отведать острого ножа или холодной воды»), получив серебро, мигом повеселели. «Кушайте на здоровье!» — пропели они и растворились в сумерках.

Кинюша, не понимая, чего это они так припустили, крикнул во двор: — Эй, выходите подмогнуть!

Соседи высыпали гурьбой. Вмиг посреди двора составили в ряд семь или восемь длинных столов, а в доме накрыли отдельный стол для женщин и детей. Чего там только не было: двадцать кувшинов доброго вина, сорок фунтов вяленой рыбы, горы говядины, свинины и баранины, да еще и домашние соленья, что притащили соседи.

Ребятишки, увидев яства, которые раньше им только снились, вмиг притихли. Они сидели в доме, не сводя глаз с тарелок и громко сглатывая слюну, но никто не смел притронуться к еде, пока взрослые не начали пир.

Мужики во дворе разливали золотистую наливку по белым чаркам и причмокивали: — Вот это я понимаю — вино! А то у Степаныча на углу — одна вода, бог весть сколько он там разбавляет. — Да ты не так говоришь! — рассмеялся кто-то. — Надо спрашивать, сколько капель вина он в ту воду капает! Все дружно загоготали. Все знали, что местный кабатчик нещадно бодяжит товар, но что поделать, если у него вдвое дешевле?

Отец Степана взял чарку, полную прозрачного, как янтарь, напитка, и почтительно поставил перед Кинюшей: — Благодетель вы наш, столько потратились… Вы человек доброй души, нашему Алёше очень повезло с таким другом. Соседи тут же подхватили: — Просим вас, не оставляйте Алёшу, присматривайте за ним в большом доме.

Кинюша сперва оторопел, а потом догадался: они думают, что Алексей в поместье на птичьих правах и полностью зависит от него, Кинюши. Тот едва сдержал кривую усмешку: «Знали бы вы, кто тут на самом деле кем верховодит!» Но быть в глазах людей важнее Алексея ему очень польстило. Он уже хотел было ввернуть какую-нибудь колкость, но заметил, что Алексей опустил голову, а глаза его подозрительно заблестели.

«Ого, неужто растрогался?» — смекнул Кинюша. Понимая, что сейчас не время для дерзких шуток, он сменил тон: — Да что вы, почтенные, мы же братья! Ближе родных! Он по-хозяйски обнял Алексея за плечи: — У нас всё общее: и кафтан, и каша, и спим мы, считай, на соседних койках… Ой-ой-ой! Это Алексей незаметно, но чувствительно ткнул его локтем под дых.

Видя такую близость, соседи успокоились: — Вот и славно, вот и ладно. Вы уж поверьте, наш Алёша далеко пойдет, еще гордиться им будете.

Отец Степана поднес и Алексею чарку ароматного вина: — отца здесь нет, так что выпей за встречу, сынок. Немного можно.

Алексей рассмеялся: — Спасибо, дядя Игорь! Давно хотел пригубить, да батюшка строго-настрого запрещал.

Степан рядом так выразительно облизнулся, что отец и ему налил полчарки, пригрозив пальцем: — Это ты за компанию с барином и Алёшей лакомишься, помни добро!

Степан расплылся в довольной улыбке: — Я тоже… тоже давно мечтал! И двор снова огласился дружным хохотом.

Когда перед каждым мужчиной за столом оказалась полная чарка, все взгляды обратились к Кинюше. Люди ждали от него торжественного слова, как от главного «зачинщика» этого пиршества.

Кинюша, чувствуя себя на вершине мира, просиял и шепнул Алексею: — Слушай, я, кажется, влюбился в это место!

Алексей лишь хмыкнул и вполголоса поддразнил: — Давай уже, вещай. Только не опозорь меня, оратор.

Кинюша с важным видом поднял чашу. Начал он издалека: выразил глубочайшую признательность за гостеприимство, поблагодарил за добрые слова в свой адрес, а затем плавно перешел к героическому эпосу о «спасении Степана». Само собой, свою роль в этой операции он расписал так ярко, будто в одиночку штурмовал логово разбойников.

Его красноречие лилось бурным потоком, и конца-края ему не было видно. Соседи, у которых животы уже прилипли к спинам, терпеливо слушали, из вежливости кивая головами. Мука эта продолжалась до тех пор, пока из дома не донесся звонкий детский голос: — Мам, а мам! Я уже и поспать успел, а тот дядя всё никак не замолчит!

Кинюша мгновенно залился краской. Поперхнувшись на полуслове, он неловко выпалил: — В общем… за возвращение Степана! До дна!

Двор взорвался ответным гулом. Десятки тяжелых чаш со звоном столкнулись, золотистое вино выплескивалось на столы. — До дна! — грянули мужики.

Когда чаши опустели, отец Степана решительно отодвинул кувшин от Алексея и своего сына: — Всё, хлопцы, вам хватит. Если я тебе, Алёша, еще налью, твой отец мне этого вовек не простит.

Алексей с досадой вздохнул: — Эх, дядя Игорь, я ведь только вкус почувствовал.

— Ты лучше на мясо налегай, — хохотнул тот. — Оно и сытнее, и голова завтра болеть не будет.

Глядя на Кинюшу, который уже вовсю опрокидывал вторую чарку, Алексей с доброй завистью проворчал: — Пей-пей, «герой»! Посмотрю я, как ты завтра в школу поползешь.

Кинюша, будучи парнем широкой души, не отказывал никому. Каждому, кто подходил к нему с чаркой, он отвечал взаимностью. И хотя отец Степана хитрил и наливал ему только половину, через пятнадцать минут, после дюжины таких «половинок», Кинюша окончательно «поплыл».

Пьянел он странно: не буянил, не плакал, а просто стоял посреди двора и оглушительно хохотал над чем-то своим. Сначала гостям это казалось забавным, но когда хохот стал беспрерывным, стало немного не по себе. Алексей поднялся со скамьи: — Час поздний, господа. Пора мне этого соловья домой тащить, а то закроют ворота в поместье — и будем под забором ночевать.

Соседи, знающие суровость нравов в господских домах, не стали их задерживать и вышли провожать. Мужики тут же вызвались помочь донести Кинюшу, но Алексей, придерживая пошатывающегося брата, лишь махнул рукой: — Ничего, он еще на своих двоих перебирает. Возвращайтесь к столам, празднуйте!

Отец Степана всё же не выдержал и велел сыну проводить их. Так они и шли до самых ворот поместья Морозовых: Алексей под одним боком у Кинюши, Степан — под другим, а сам Кинюша продолжал изредка сотрясать ночной воздух своим победным смехом. Только когда за ними захлопнулась тяжелая калитка, Степан отправился восвояси.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона.

В городе наступил тот самый час, когда стройки затихают, лавки закрываются, а рабочие и мастеровые спешат домой, мечтая лишь о миске горячей каши и отдыхе.

Посреди этой суеты, широко расставив ноги и покачиваясь, точно огромный краб, шествовал молодой человек с блаженной улыбкой на лице. Он вежливо, по-дружески приветствовал каждого встречного. Если кто-то удостаивал его взглядом, он расплывался в радостной улыбке, а если взгляды встречались, томно тянул: — Ой, противный…

Прохожим было не до зрелищ — все торопились к ужину, но в спину ему нет-нет да и летели колкости: — Совсем парень с катушек съехал? — Да пьян в стельку, не видишь, что ли? — Молоко на губах не обсохло, а уже набрался как сапожник. Сразу видно — купеческий сынок, всё добро пропьёт. Алексею и Степану, следовавшим за ним по пятам, было невыносимо стыдно.

Когда же этот «краб» решил приударить за дородной торговкой у обочины, Алексей обречённо выдохнул: — Всё, многовековая слава рода Морозовых пошла прахом в одно мгновение. Степан не выдержал: — Давай я его на закорки закину и дотащу.

Алексей кивнул, подошёл к Кинюше и громко хлопнул его по плечу: — Гляди-ка, Кинюша! Вон там барышня Глаша идёт!

Кинюша мгновенно выпрямился, глаза его азартно блеснули: — Где⁈ Где она⁈ Договорить он не успел. Степан ловко подхватил его под мышки, перебросил через плечо, точно мешок с мукой, и припустил к концу улицы.

Алексей бежал сзади, придерживая «ношу» и вопя на всю округу: — Разойдись! Дорогу! Рожает! Рожает!

Люди, решив, что везут роженицу, в ужасе шарахались в стороны, боясь стать причиной смертоубийства прямо на мостовой.

Миновав запруженную толпой улицу, они нырнули под каменный мост у реки. Степана с Кинюшей на плечах едва хватило до ближайшего валуна. Алексей тоже тяжело дышал, упираясь руками в колени.

— Алёша, а кто… кто рожает-то? — простодушно спросил Степан, едва отдышавшись. — Наверное, чья-то свиноматка, — буркнул Алексей и принялся тормошить храпящего Кинюшу. — Нельзя его в таком виде к Главе вести. Старик его на воротах повесит за такие художества.

— Надо в чувство приводить, — Степан развязал свой матерчатый пояс, окунул его в ледяную речную воду и накрыл им лицо Кинюши. — О-о-о… дождик пошёл… — пробормотал тот, приоткрыв один глаз. — А я не боюсь… я сам как капелька…

Степан брызнул на него водой из горсти — никакой реакции. Алексей не выдержал, выхватил мокрый пояс, скрутил его жгутом и выжал прямо на голову Кинюше. Степан аж зажмурился: Алексей целился аккурат в раздутые ноздри брата.

«Четвёртый брат» подскочил на месте, заходясь в кашле: — Кха! Кха! Тону! Убивают!

Алексей тут же сунул ему в рот очищенную дольку зелёного, недозрелого мандарина. Кинюша скривился так, что из глаз брызнули слёзы: — Ох, кислятина! Смерть моя! Он, не разбирая дороги, бросился к реке и принялся жадно лакать воду. Если бы Алексей со Степаном не вцепились ему в ноги, он бы точно ушёл кормить рыб.

Напившись вдоволь, Кинюша повалился на камни, тяжело отдуваясь. Взгляд его наконец прояснился. Он сплюнул и проворчал: — Где вы эту гадость взяли? Кисло так, что зубы сводит. — На дереве растут, — невозмутимо ответил Алексей.

Степан только сейчас заметил, что прямо над ними склонилось мандариновое дерево с мелкими зелёными плодами. Он невольно поёжился, подумав: «Ну и коварен же ты, Алёша…»

Алексей сурово посмотрел на брата: — Ещё раз так наберёшься — сам тебя в реке утоплю. Хочешь, чтобы отец тебя до полусмерти выпорол? Кинюша обиженно засопел: — Да я же на радостях… Кто ж знал, что так развезёт?

Кинюша довольно осклабился: — Да ты посуди сам: «Тигров» мы умыли, Степан дома, деньжат срубили немерено — это же «три радости в одни ворота»! Как тут не праздновать?

— Кстати, о деньгах, — прищурился Алексей. — Сколько там в итоге вышло?

Как только речь зашла о финансах, Степан по привычке решил отойти в сторону: — Пойду я, пожалуй. Дела у вас… Но Алексей железной хваткой вцепился в его рукав: — Куда собрался? Там и твоя доля есть.

— С чего бы это? — Степан удивленно захлопал глазами. — Я ж ни копейки не ставил.

— Слушай, что старшие говорят, и садись, — строго осадил его Алексей. Степан нехотя опустился на камень. Алексей вкратце обрисовал ситуацию с тотализатором и кивнул Кинюше: — Давай, казначей, выкладывай расчеты.

Кинюша мигом протрезвел окончательно. Он уселся по-турецки, выудил из-за пазухи квитанции и принялся загибать пальцы: — Считай сам. Пять унций серебра ставили с коэффициентом один к девяти — это сорок пять. Еще сорок унции ставили один к четырем — это сто шестьдесят. Итого двести пять. Но половину выигрыша от второй ставки надо отдать Диме… Значит, у нас остается…

— Сто двадцать пять унции, — мгновенно выдал Алексей. — Нам с тобой по тридцать, остальное — Степану.

— Вполне справедливо, — философски заметил Кинюша. Хоть ему и было немного жаль расставаться с такой суммой, он понимал, что это «легкие деньги», свалившиеся с неба.

Но Степан вдруг уперся: — Нет. Я в деле не участвовал, серебром не рисковал. Не возьму я ваши деньги.

Алексей покачал голову: — Мы так решили еще до боя. Без твоего похищения не было бы этой авантюры. Ты больше всех пострадал, тебе и львиная доля.

— Бери, не раздумывай, — ухмыльнулся Кинюша. — А то этот философ ночью спать не будет, совестью мучиться станет.

Степан стоял на своем: — Если отец узнает, что я чужие деньги взял, он с меня кожу спустит. — Его аж передернуло от этой мысли. — Точно говорю, убьет.

— Да что ты такой правильный? — хмыкнул Кинюша. — Не говори ему, да и делов-то.

Степан помрачнел: — Не умею я врать. Батя на меня посмотрит — и сразу всё поймет.

Алексей знал, что Степан — парень честный до мозга костей и переубедить его в лоб не получится. Он задумчиво потер подбородок и предложил: — Давай тогда так. Я через пару дней планирую арендовать лавку на торговой улице. Твоя доля пойдет как стартовый капитал. Будем вести дела вместе, на паях. Это всё лучше, чем тебе всю жизнь в поле спину гнуть.

В глазах Степана блеснул интерес. Он даже не спросил, чем именно они будут торговать, а просто радостно воскликнул: — Тогда я у тебя приказчиком буду! Только за еду, жалования не надо!

— Еще чего! Ты будешь полноправным соучредителем, — рассмеялся Алексей. — Убытки пополам, прибыль тоже пополам. Идет?

Степан, наконец, смущенно пробормотал: — Там видно будет… — что на его языке означало согласие.

Кинюша, видя, как лихо его друзья строят планы на будущее, не выдержал: — Эй, а что за бизнес? Меня-то в долю возьмете? Или я только для выжимания мандаринов гожусь?

Алексей Морозов ответил с самым беспечным видом: — Поглядим сперва, — проговорил он. — Ввяжемся в то дело, где барыш вернее.

— Послушай, Стёпа, нам бы лучше не соваться в это, — покачал головой Кинюша. — Тех денег, что у нас есть, с лихвой хватит, чтобы год безбедно кормиться.

— А я верю Алёшеньке! — твёрдо отрезал Стёпа-верзила. И, немного сконфузившись, добавил: — К тому же, охота мне, наконец, человеком стать, дело какое справить.

— Какое же дело? — изумился Кинюша.

— Я ещё в толк не взял, — замялся Стёпа. — Пока в остроге в тёмной сидел, мысли всё в кучу сбивались, не до думок было.

Тем временем солнце окончательно закатилось за околицу, и на город опустились густые сумерки. Приятели прервали разговор, уговорившись свидеться в другой день, и разошлись восвояси.

Прошмыгнув в усадьбу Морозовых через заднюю калитку, Алексей распрощался с родителем и, напевая под нос какой-то нескладный мотив, направился к своему флигелю.

Едва он миновал садовую арку, как из темноты раздался резкий, придушенный окрик:

— Стой!

Голос был грубый, пропитанный затаённой злобой.

Алексей вздрогнул и рефлекторно поднял руки. В кармане у него сиротливо позвякивали лишь три медных гроша — невелика потеря, чтобы ради неё лезть на рожон.

— Вы будете господин Морозов? — осведомился незнакомец.

Услышав это, Алёша немного успокоился: грабители едва ли стали бы величать жертву «господином». Он обернулся и присмотрелся. «Ба, знакомые всё лица!» — мелькнуло в голове, но вслух он спросил настороженно:— Черногорец, неужто тебя из острога выпустили? Перед ним стоял не кто иной, как младший брат атамана Квасова — тот самый мерзавец, что по весне приводил бандюг бить его отца.

При тусклом свете фонаря Алексей заметил, как лицо Черногорца судорожно кривится, и внутри у него снова похолодело.

Но внезапно детина рухнул на колени прямо в грязь: — Ваше благородие, господин Морозов! Я — Васька Черногорец, — взмолился он, преданно заглядывая Алексею в глаза. — Простите меня, Христа ради!

Алёша поглядел на небо, где из-за туч медленно выплывал лунный диск, и невольно усмехнулся: — И что же это, такому молодцу стало не всё равно, простит ли его нищий недоросль? «Чтоб ты подох, щелкопёр!» — мысленно огрызнулся Черногорец, но на лице его застыла маска нижайшей покорности: — Виноват, кругом виноват! И перед батюшкой вашим, и перед вами, соколик… Свинья я, хуже пса шелудивого! Помилуйте, не погубите!

Алексей подозрительно огляделся и заметил за старым дубом чью-то тень. Догадка молнией пронзила его ум. Нахмурившись, он произнёс сурово:— Батюшка мой, Николай Павлович, и сейчас ещё к постели прикован. Вот как поправится старик — тогда и разговор будет. А теперь ступай прочь.

— Господин! Ежели не простите — с места не сойду, здесь и околею! — взвыл Черногорец и принялся истово бить челом о землю. — Благодетель вы мой, дедушка! Смилуйтесь над внучком дурным!

Теперь Алёше всё стало ясно: атаман, верно, прижал братца к ногтю и велел любой ценой вымолить прощение. Глядя на то, как этот верзила ломает комедию, Алексей понял, что просто так от него не отделаться. Ссориться с Волком-Квасовым сейчас было не с руки — только-только наступило хрупкое перемирие.

Поразмыслив, Морозов произнёс:

— Что ж, простить-то я тебя, пожалуй, могу.

— Благодарствую, кормилец! Век не забуду, дедушка! — запричитал обрадованный Черногорец.

— Погоди, не части, — осадил его Алексей. — Сперва условие моё выслушай.

— Всё исполню, ваше благородие! — закивал тот, как китайский болванчик. — В лепёшку расшибусь, а сделаю!Врать — не мешки ворочать, а обещания в уездном городе редко когда стоили дороже ломаного гроша.

— И впрямь, дело нехитрое, — холодно отозвался Алексей. — Те двое молодчиков, что кулаками махали, да еще недоучки-писаря, что палки в колеса вставляли… Не мешало бы им и самим лиха хлебнуть.

— Истинно так, дедушка! Все они, мерзавцы, у меня в кулаке, — закивал Черногорец. Он на мгновение задумался, подперев подбородок грязной ладонью, а затем, решившись, выпалил: — Сделаем так: обоим моим подручным по три пальца на руке отсечем в знак покаяния, а писакам этим — так и вовсе по руке отрубим, чтоб неповадно было перьями скрипеть!

Он говорил об этом так буднично, что у Алексея мороз пробежал по коже. Тот воззрился на детину с возмущением: — Я тебе что, содержатель вертепа или торговец живым товаром? На кой мне их конечности?

— Так как же тогда быть? — совсем сник Черногорец.

— Я человек ученый, книжный, и к душегубству пристрастия не имею, — рассудительно произнес Алексей. — Передай им: пускай на глаза не показываются, покой батюшки моего и мой не тревожат. Пущай вину деньгами искупают. За двадцать рублей серебром — прощу совершенно; за пятнадцать — почти прощу; за десять — наполовину; ну а коли меньше пяти принесут — и разговора не будет.

— Неужто… неужто так можно? — Черногорец даже рот разинул от изумления.

— И второе условие, — продолжал Алексей, не ведя и бровью. — Ты у них за старшего, стало быть, и спрос с тебя вдвойне. Сорок рублей с тебя причитается. Надеюсь, сумма для такого молодца необременительная?

— Да как сказать… не то чтобы очень… — пробормотал Черногорец, утирая пот со лба. — Дайте, дедушка, хоть пару дней сроку, я мигом всё соберу и доставлю.

— Двадцать рублей — сию минуту, — отрезал Алексей. — А остальное так и быть, полмесяца подожду.

— Слушаю-с, как не слушать… — В нужде и кулик соловьем свищет. Черногорцу ничего не оставалось, как смиренно кивнуть. Он сорвал с плеча узел и обеими руками протянул его Алексею: — Вот здесь четыре монеты по пять рублей. Видно, шел не с пустыми руками — как раз прихватил нужную сумму для «почину».

Алексей принял сверток, взвесил на руке — золото и серебро приятно холодили ладонь. — Добро. Ступай. Как принесешь остальное — зла на тебя не помяну.

Черногорец, решив, что теперь-то уж точно выкрутился, вскочил на ноги: — На днях буду! И пустился наутек так, будто за ним черти гнались.

Когда детина скрылся из виду, Алексей не шелохнулся. Он продолжал стоять у ворот, пристально глядя на старое дерево в углу сада. — Выходи, мил человек, чего в тени прятаться? — громко сказал он.

Из-за ствола действительно показалась фигура. Не дав Алексею рассмотреть себя, человек заговорил вкрадчиво, с заискивающей улыбкой: — Не извольте гневаться, господин Морозов. Я от Василия Павловича, от барина Квасова приставлен. Наказ был такой: приглядеть, истинно ли покаяние приносит, да передать вам знак почтения от самого хозяина.

— И на что же ему за братом надзирать? — Алексей спросил это лишь для вида, прекрасно всё понимая.

— Помилуйте, сударь! Вы же на пристани ту «сухую корягу» извели, почитай, всем судовладельцам жизнь спасли, — почтительно отозвался посланник. — Хозяин наш в великом восторге от вашего ума и благородства. На брата же в сердцах зашибся, что тот вражду меж вами посеял. Велел ему в ножки вам кланяться, а ежели не простите — так и на порог дома не пускать.

— Вот оно что.

Алексей и сам давно разгадал эту игру. Потому-то он и прикинулся алчным до денег, чтобы Волк-Квасов успокоился. Пускай бандит думает, что молодого дворянчика можно «купить» и утихомирить золотом.

Будь иначе, Квасов мог бы всерьез обеспокоиться: а ну как этот Морозов в гору пойдет да старые обиды припомнит? И тогда бы атаман не мешкал — не жизни лишил, так калекой бы сделал. А хромому да увечному путь к чинам и экзаменам заказан навсегда.

На свете ведь как: коли не ведаешь, кому можно дорогу переходить, а кому — нет, так и до могилы рукой подать.

Убедившись, что Алексей не затаил на него смертельной обиды, гонец Квасова заметно приободрился. С поклоном он извлек из-за пазухи увесистый бархатный кошель и протянул его на обеих ладонях: — Ваше благородие, вы всему Заречному околотку и округу великое благодеяние оказали. Сие есть малая толика благодарности от Василия Павловича, просим не побрезговать и принять.

Поломавшись для приличия, Алексей с вежливой улыбкой принял подношение. Теперь, когда «лёд был растоплен» покаянием младшего брата атамана, эти деньги вошли в его руки как нечто само собой разумеющееся.

Проводив глазами поспешно удаляющегося гостя, Алексей взвесил оба свертка. К его удивлению, откупные Васьки Черногорца оказались куда тяжелее. «Эх, Иван Дементьевич… то есть, тьфу, Василий Павлович, — мысленно чертыхнулся Алёша, — ну и прижимист же вы, сударь!»

Рассказывать батюшке о происхождении этих средств Алексей и не помышлял. Николай Павлович, хоть и не был закоренелым ханжой, никогда бы не позволил себе коснуться денег, добытых разбоем. У Алексея же взгляд на вещи был практический: обирать честных обывателей — доблести мало, а вот заставить лихих людей добровольно раскошелиться — это уже искусство!

Спрятав кошели за пазуху и поправив кушак, чтобы под просторным сюртуком ничего не топорщилось, он неспешно поднялся на второй этаж.

В комнате вполсилы мерцала лампада. Присмотревшись, Алексей ахнул: батюшка, вопреки наказам лекаря, сполз с постели и, расположившись у книжного сундука, усердно в нем копался. — Папенька! — Алексей поспешил к нему, подхватывая под руки. — Вам же лекарь-недоучка… то есть, господин аптекарь велел покой соблюдать! Николай Павлович лишь добродушно усмехнулся:— Коли всё лежать буду, так и вовсе закостенею. Завтра тебе, Алёшенька, в нашу родовую школу идти, к наукам возвращаться, вот я и решил подсобить, приготовить надобное.

— Да мы еще и не ведаем, на какой странице учитель остановился, — проговорил Алексей, улучив момент, чтобы незаметно запихнуть оба кошеля под свою кровать. — Завтра приду, послушаю, тогда и ясно станет.

— Полно вздор молоть! — Николай Павлович непривычно строго прикрикнул на сына. — Коль не знаешь, что спрашивать станут, бери всё разом! С таким-то отношением ты от учителя первый же выговор схлопочешь.

Уложив отца обратно, Алексей принялся за сборы. Он достал тома «Слова о полку Игореве» и прочие классические труды, аккуратно сложил их на сундуке, добавил прибор для письма и, крепко перевязав всё бечевкой, поставил на пол. — Готово-с! — бодро рапортовал он.

Николай Павлович печально покачал головой. Лишь после долгих расспросов он тяжело вздохнул:— Нет в тебе, сын, должного благоговения перед книгой.

Алексей, скрывая смущение за легким смехом, скинул поношенный сюртук и принялся за привычные дела. Наполнив медный таз холодной водой и разбавив её кипятком из самовара, он поднес его к кровати отца и принялся бережно омывать ему ноги — точно так же, как Николай Павлович ухаживал за ним во время болезни.

Старик, глядя на сына, почувствовал, как сердце наполняется тихой радостью. — Ты уж не серчай на старика, Алёша, — тихо промолвил он. — Это я так, к слову пришлось.

— Всё справедливо, папенька, — Алексей кротко склонил голову. — Впредь буду усерднее.

— Чуть не забыл, — спохватился вдруг Николай Павлович. — Нынче после полудня заходил к нам чиновник из Заречного, Каменский фамилия его.

— Вот как? — Алексей поднял глаза. — И что же господину заседателю понадобилось?

— Сверток с деньгами принес. — Николай Павлович выудил из-под подушки бумажный пакет. — Сказал, благодарность тебе за то, что от какой-то напасти их город избавил. Целых пять рублей серебром! Возьми себе, тебе нужнее.

«И впрямь, скупость вопиющая», — мысленно проворчал Алексей, а вслух с улыбкой ответил:— Вам, папенька, скоро в присутствие возвращаться, чин справлять. Там на обзаведение да на представительство много средств потребуется, так что оставьте их при себе.

— Да куда мне столько… — засомневался старик.

— В нашем деле запас карман не тянет, — настоял Алексей. — Пускай лежат, на доброе дело сгодятся.

Николай Павлович спорить не стал и притих.

Ночь прошла спокойно, а едва забрезжил рассвет и пропели первые петухи, Николай Павлович уже поднял Алексея из сладких грез. Он велел сыну поторапливаться: умыться, переодеться в чистое да скорее садиться за стол.

Глядя в окно, где едва-едва рассеивался предрассветный туман, Алексей недовольно проворчал: — Батюшка, помилуйте, еще ведь и заря не занялась!

Но Николай Павлович тут же принялся за нравоучения: — Это покуда ты хворал, я тебе волю давал спать, сколько душеньке угодно. А с нынешнего дня ты снова в учениках числишься, и книжное учение должно быть тебе превыше всего. Вставать подобает с первыми петухами!

Алексей понурился, подумав про себя: «И впрямь, родительское попечение порой бывает в тягость». Делать нечего — пришлось выслушивать наставления, жуя вчерашнюю кашу, а затем, наскоро обтерев рот, подняться: — Пошел я, батюшка.

— Учителя почитай, с товарищами в перебранки не вступай… — напутствие отца доносилось до него даже тогда, когда он уже сбежал по лестнице.

Выйдя из флигеля, Алексей вдруг сообразил, что и понятия не имеет, где в их обширном имении помещается родовая школа. Пришлось идти в господский дом к Николаю за провожатым.

Покои Николая находились аккурат подле комнат самого старого барина, в небольшом двухэтажном пристрое. День обещал быть знойным, двери стояли настежь, и Алексей беспрепятственно поднялся наверх. Там его взору предстала картина: кузен лежал на кровати в чем мать родила, раскинув руки и ноги, и храпел так, что стены дрожали.

«С утра пораньше — и такое зрелище, не к добру день начался», — сплюнул Алексей. Он поднял с полу одеяло и набросил на спящего: — Вставай, лежебока! Солнце уже высоко, почивать полно!

Николай приоткрыл один глаз, узнал кузена и, снова зажмурившись, пробормотал: — Алёша, голубчик… скажи учителю, что я в горячке, пластом лежу, помереть сподоблюсь.

— Я и сам-то не знаю, в какую сторону к учителю идти, — Алексей потрогал его лоб — тот был холоден как лед. — Брось притворство, вставай немедля!

Поняв, что Николай не шелохнется, Алексей, не отличавшийся кротким нравом, пребольно потянул того за ухо. Кузен взвыл, подскочил на кровати и, натягивая рубаху, запричитал: — И за какие грехи мне такой товарищ достался?

Раздосадованный и оставшийся без завтрака, Николай сунул в сумку пару калачей, прихваченных на кухне, и повел Алексея к восточному флигелю, где располагались учебные классы.

На полпути Николай вдруг остановился и прошептал: — Ты берегись, Алёша. В нашей школе есть несколько молодчиков, что на меня зуб точат. Они и к тебе привяжутся, помяни мое слово.

— И кто же такие? — безучастно спросил Алексей.

— Мой старший братец, законный наследник, и его прихвостни, — Николай скрежетал зубами. — Он ведь от первой супруги, «благородной» крови, а я — от второй, попроще… Вот он и помыкает мной при всяком случае.

Алексей усмехнулся: — По виду и не скажешь, что ты из робкого десятка.

— Я-то не робок, — огрызнулся Николай, — да только все кругом на его сторону встают: он, мол, барич истинный, а я так, сбоку припека. Вот и травят меня всем миром.

«Оттого-то он и в ученье не спешит», — Алексей посмотрел на кузена с нескрываемой жалостью и вдруг негромко рассмеялся: — Бедный ты мой родственник…

— Ты чего зубы скалишь? — обиделся Николай. — Друг еще называется!

— Не кручинься, — Алексей весело хлопнул его по плечу. — Это раньше меня рядом не было. А теперь, помяни мое слово, не тебя изводить будут, а ты сам всем им жизни не дашь.

Алексей следовал за Николаем на восток. Миновав несколько малых двориков, они вышли к уединенному флигелю, скрытому в тени раскидистых лип и цветущих кустов — место, как нельзя лучше подходящее для ученых занятий.

На воротах Алексей приметил памятную доску «Первейшему из чтецов», а за порогом открылся аккуратный дворик, поросший молодым малинником и сиренью. Посреди стоял каменный стол со скамьями, а напротив — северное крыло усадьбы, где над входом красовалась надпись: «Чистое сердце — ясный ум».

Войдя в светлый, просторный класс, Алексей увидел массивную конторку учителя, а перед ней — ровные ряды парт. На каждой из них книги и письменные приборы лежали в строгом порядке; сразу чувствовалось, что наставник здесь — человек сурового нрава. В комнате уже томилось десятка полтора недорослей, которые, заложив руки за спины, в голос зубрили уроки.

Ученики были самых разных возрастов: иные постарше Николая, а иным едва минуло шесть лет. Над классом стоял разноголосый гул: кто читал Псалтырь, кто начатки грамматики, а кто и латынь. Но, на удивление, шум этот не казался беспорядочным, напротив — в этом звонком многоголосии слышалась некая торжественность.

Заметив, что учитель еще не явился, Николай облегченно выдохнул и на цыпочках повел Алексея к последнему ряду. Указав на пустующее место, он шепнул: — Садись здесь, место свободное. — И, пристроившись рядом, добавил: — Обождем пока старика.

Алексей кивнул, устроился поудобнее и открыл сумку, намереваясь достать какую-нибудь книгу, дабы хоть для виду приобщиться к учению. Он должен был признать: батюшка вчера зрел в корень. Стоило на время оставить школу, как разум стал ленив, и заставить себя вникать в премудрости стало делом мудреным.

Он понимал — это опасно. Всё его будущее, вся надежда на возвращение в сословие держались на этих хрупких книжных страницах. Не проявишь усердия сейчас — пойдешь к старости по миру с протянутой рукой.

Развернув тетрадь, Алексей принялся твердить про себя старую присказку: «В книгах — мудрость веков, в книгах — палаты златые…», стараясь настроиться на серьезный лад.

В самый разгар этих благочестивых раздумий он услышал рядом тяжелые шаги и яростный выкрик Николая: — Не смей!

В то же мгновение воздух свистнул у самого уха. Алексей инстинктивно отпрянул, и тяжелая ладонь лишь мазнула его по кончику носа.

Вскочив с места, Алексей почувствовал, как гнев закипает в груди. Перед ним стоял жирный, оплывший детина, на голову выше и вдвое шире его самого. Наглец всё еще держал руку занесенной для удара. — Ты что же это затеял, любезный? — процедил Алексей, сжимая кулаки.

— Пошутить хотел, чего ты всполошился, недоросток? — Детина смотрел с вызовом, на его лице играла гнусная ухмылка. — Подвинься-ка, щенок, мне вещь одну забрать надо. И он грубо толкнул Алексея в плечо, надеясь свалить его с ног.

Это было уже не просто озорство — чистой воды задиристость. Алексей попытался отбросить потную руку толстяка, но силы были неравны. Детина лишь крепче вцепился в него, глядя, как кот на мышь: — Ишь ты, огрызается! Ну, сейчас я тебе спесь-то собью… Он замахнулся другой рукой, намереваясь влепить Алексею добрую затрещину.

Николай с ревом бросился на помощь другу, но двое других парней тут же преградили ему путь, навалившись всем скопом. Николай в бессилии зажмурился, ожидая звука удара… и тут раздался глухой «бум», за которым последовал истошный визг, словно резали борова.

Николай открыл глаза. Картина была непривычная: толстяк валялся на полу, скорчившись калачиком, и судорожно ловил ртом воздух, не в силах даже вздохнуть.

Алексей же стоял как ни в чем не бывало, лишь слегка поправляя сюртук. Оказалось, не дожидаясь удара, он по-простецки, но метко заехал обидчику сапогом прямо «под срам», тем самым мгновенно окончив спор.

В классе воцарилась гробовая тишина. Ученики смотрели на Алексея как на дикого зверя, дивясь такой внезапной и жестокой расправе.

— Ну, молодец, нечего сказать! — Из толпы вышел долговязый парень с лошадиным лицом. Он ткнул пальцем в сторону Алексея и криво усмехнулся: — Рукоприкладство в стенах школы! Драка в присутствии муз! Схватив за вихор сидевшего рядом малыша-первогодку, он издевательски спросил: — А ну скажи, что бывает за драку в учебном классе?

— Исключат… вон погонят… у-у-у… — захныкал малец, которому было больно от крепкой хватки.

Долговязый отпустил ребенка и с торжеством посмотрел на Алексея: — Поздравляю. Еще и за парту сесть не успел, а уже со двора выставят.

Алексей спокойно потер ноющее запястье и холодно ответил: — Он первый начал. Я лишь честь свою защищал.

— Он первый начал? Что-то я не приметил, — Долговязый гнусно осклабился.

— Ты в ту пору спиной стоял, — спокойно отрезал Алексей.

— Вот как?.. — Долговязый на мгновение замялся, но тут же указал на двух оболтусов, что удерживали Николая. — А они-то не спиной стояли, верно?

Двое молодчиков — один Рябой, другой с крысьей физиономией — принялись кивать, точно китайские болванчики: — Истинно так, всё видели! Этот новичок первым в драку полез, своими глазами зрели.

— Ха-ха! Ну, что теперь скажешь в свое оправдание? — торжествовал Долговязый.

— Вы четверо — одна шайка, — без тени волнения произнес Алексей. — Было бы странно, если б вы друг дружку не выгораживали.

— Ты… больно дерзок на язык! — лицо Долговязого вытянулось еще сильнее, став совсем уж лошадиным. — Коли ты твердишь, что он на тебя руку поднял, так где же след? Покажи честному народу хоть одну ссадину!

— У меня травма внутренняя, — Алексей цедил слова, точно золото, чем довел Долговязого до исступления — тот аж пошатнулся. Видно было, что в словесной перепалке Алексея ему не одолеть…

Поняв, что этот маневр не удался, Долговязый решил пустить в ход «улику» — разбитую физиономию Толстяка.

Но едва он собрался обвинить кузена в жестокости, как Толстяк, доселе корчившийся на полу, вдруг закряхтел и, пошатываясь, самостоятельно поднялся на ноги.

— Тебе кто велел вставать⁈ — Долговязый в ярости дважды пнул его сапогом. — Голова садовая! Дубина стоеросовая!

— Слушаю-с… — не то охнул от боли, не то ответил Толстяк, и, потеряв равновесие, кулем повалился обратно.

— Раз встал, так стой! — взревел Долговязый, окончательно теряя самообладание. — Какого черта ты опять разлегся⁈ Он еще пару раз крепко приложился носком сапога по спине несчастного. Тот, взвыв от боли, снова вскочил и с нескрываемой обидой крикнул: — Да что ж это такое! Встаю — неладно, лежу — не по нраву! На вас, сударь, не угодишь!

В душном классе тут же прыснули. Напряжение лопнуло, точно перетянутая струна.

Даже Алексей с Николаем, до того кипевшие от злости, не удержались и рассмеялись в голос.

Долговязый, то бледнея, то багровея, неистово закричал: — Молчать! Всем молчать! В учебной комнате мигом воцарилась тишина, прерываемая лишь сопением Толстяка.

— Ты, малый, зря зубы скалишь. Скоро тебе не до смеха будет, — он ткнул пальцем в сторону Алексея и холодно усмехнулся: — Знаешь ли ты, почему он велел тебе место освободить?

Услышав слова Долговязого, Толстяк вмиг приободрился. Он ткнул пальцем в сторону скамьи Алексея и заверещал: — Кот у меня туда запрыгнул, Васька мой! Я только кота своего и хотел достать!

Тут Николай не выдержал и, сверкнув глазами на Долговязого, прикрикнул: — Послушай, полно тебе воду мутить! Коли там и был кот, так от нашего шума он давно в сад убежал, поминай как звали!

— А это мы сейчас поглядим, — с ехидной усмешкой отозвался Долговязый. — Коли совесть твоя чиста, так чего ж ты осмотру противишься? Не успел он договорить, как Толстяк, всё еще сидевший на полу, вдруг истошно взвизгнул: — Ой, батюшки! Беда! Как же это ты, изверг, кота-то моего священного задавил⁈ Совсем уморил животинку!

Алексей, который и сам уже ждал подобной подлости, приподнял скамью. Под ней и впрямь лежал здоровенный черный котяра — мертвее некуда. Алексей лишь холодно усмехнулся: «Ну, началось представление».

Николай, глядя на солнце, всё больше тревожился. Вот-вот явится учитель, и тогда Алексею несдобровать. — Подумаешь, кота задавили! — вмешался он. — Мы тебе за него заплатим. Говори, сколько стоит твоя скотина?

Хитромордый, видя, что рыбка заглотила наживку, расплылся в ядовитой улыбке: — Заплатите? Боюсь, кошельков ваших не хватит! Кот этот — не просто бродяга подзаборный. Его сам отец-настоятель из дальнего монастыря прислал, чтобы нечистую силу из нашей школы выживать! Коли миром разойтись хотите — гоните пятьсот рублей серебром да десяток лучших певчих сверчков в придачу!

— Да ты в уме ли⁈ — Николай аж подпрыгнул на месте. — Ты на меня зуб точишь, так на новичка не задирайся! Да за такие деньги во всей губернии всех котов скупить можно! Это грабеж среди бела дня!

В классе поднялся гул. Самый старший из учеников, степенный юноша по фамилии Тютчев — сын самого учителя, — подошел к ним и примирительно сказал: — Степан, полно тебе. Негоже так над новым товарищем измываться.

Долговязый обернулся. Спорить с сыном наставника ему было не с руки, но и отступать он не собирался. Сделав суровую мину, он отрезал: — Николай сам вызвался платить, так что не извольте беспокоиться, сударь. Затем он снова навис над Алексеем: — Ну что, малый? Либо деньги на стол, либо к городничему потащим за потраву церковного имущества. Выбирай!

Алексей на своем веку и не таких вымогателей видывал, так что угрозы на него не подействовали. — Что ж, платить — так платить, — невозмутимо согласился он.

— То-то же! — Толстяк вскочил с пола, и глаза его алчно заблестели. — Коли заплатишь, так и быть, затрещину твою прощу.

Алексей развел руками: — Только вот при себе у меня сейчас ни гроша. Послезавтра занесу.

— Хочешь время потянуть? — Степан с размаху хлопнул ладонью по столу. — Знаем мы эти уловки! В «хитрости» и мы играть умеем!

— Да право слово, нет денег, — Алексей продолжал улыбаться. — Кто же на уроки по двадцать фунтов серебра в ранце таскает? Товарищи по классу смотрели на него с невольным восхищением, думая про себя: «Нашел время шутить! Либо безумец, либо вовсе дурак».

— Пиши долговую расписку! — Хитромордый немного подумал и скрестил руки на груди. — Поставишь подпись, приложишь печать, и тогда, так и быть, подождем пару дней. А про себя злорадно предвкушал: «Как только бумага будет у меня, ты, голубчик, из моих рук до конца дней не вырвешься. Всю шкуру с тебя спущу!»

Николай был вне себя от ярости и уже готов был кинуться на Степана, но прихвостни держали его крепко. Даже рассудительный Тютчев возмутился: — Это уж чересчур, господа!

Хитромордый и ухом не повел, сверля Алексея взглядом: — Ну? Будешь писать?

— Отчего же не написать? Напишу, — спокойно ответил Алексей. Он достал из сумки лист бумаги, аккуратно разгладил его на парте, придавил мраморным пресс-папье, вынул чернильницу и принялся неспешно растирать чернила.

Видя такую степенность, старший Тютчев не удержался от похвалы: — Смотрите-ка, и впрямь — рука тверда, мазок уверенный. Истинный каллиграф!

Однако Хитромордый занервничал. Он почуял подвох: «Этот малый нарочно волынит, учителя ждет, чтоб скандал замять! Нет, надо бумагу сейчас заполучить!» Он подошел ближе и грубо бросил: — Давай я сам напишу, так быстрее будет! И он потянулся к гусиному перу Алексея.

Но Алексей с тревогой в голосе предостерег: — Осторожнее, любезный! Перо у меня одно-единственное, не сломай ненароком, оно дорогое.

Хитромордый расхохотался: — Велика важность — перо! Грош ему цена в базарный день! Ты за кота моего священного отвечай!

Тут Алексей не выдержал и холодно припечатал: — Что за чушь ты несешь про «священного» кота? Ты мне самого Архистратига Михаила в свидетели приведи, тогда и поверим!

Хитромордый от таких слов вскипел, как самовар, в одно мгновение переломил гусиное перо пополам, швырнул об пол и вплотную подступил к Алексею: — Ты что же это, щенок, долги отдавать не желаешь?

Алексей лишь указал на обломки пера у своих ног и холодно усмехнулся: — Коли ты желаешь, чтобы я за кота платил, так изволь сперва за перо со мной расчесться.

— Подумаешь, велика ценность! — буркнул Хитромордый. — Расплачусь, не обеднею. Пятак ему цена в базарный день. Он выудил из кармана медную монету и швырнул её в Алексея: — На, купи себе хоть целый пук этих перьев.

Алексей же снова смерил его ледяным взглядом: — На эти гроши ты и одной ворсинки с него не купишь.

— Да ты не зарывайся! — встрял Толстяк, смешно раздувая щеки. — Что это за перо такое золотое?

— Слушай же, коли уши есть, — звучно произнес Алексей. — Перо это не простое, а заветное. Явлено оно мне было в видении самим святым покровителем наук. Сказано было: кто этим пером писать станет, тот непременно в университет поступит, в чинах возвысится и до самого статского советника дослужится. Теперь рассуди сам — есть ли ему цена?

— И сколько же ты за него просишь? — ухмыльнулся Николай, подыгрывая другу.

— Двести пятьдесят целковых, — отчеканил Алексей. — И непременно золотом.

Степан по лицу Алексея понял, что тот не просто над ним издевается, а еще и в дураках всю их компанию выставил. Гнев его готов был уже выплеснуться в драку…

Но тут из коридора раздался суровый, низкий голос: — Это что еще за рыночная площадь⁈

Услышав этот окрик, Хитромордый, только что кипевший от ярости, мигом сдулся, точно проткнутый пузырь. Он бочком-бочком проскользнул к своей парте и сел, опустив голову, тише воды, ниже травы — чисто красная девица на выданье. Куда только делась его спесь!

Остальные трое тоже мигом присмирели и уткнулись в книги, не смея поднять глаз.

Николай потянул Алексея за рукав, усаживая на место, и зашептал: — Учитель наш всякого беспорядка не терпит. Смотри, Алёша, не вздумай ему перечить, не ровен час — выпорет.

Алексей кивнул, показывая, что понял, и осторожно глянул на дверь. Там, в дверном проеме, стоял мужчина с суровым, темным лицом и пронзительным взглядом — сам младший брат главы рода и признанный в губернии книжник.

Учитель прошел к своей конторке и, не садясь, указал на доску, где крупно были выведены слова. Голос его прозвучал гулко, как церковный колокол: — Читайте!

— «Скромность украшает разум, покой рождает мудрость», — хором отозвались ученики, заложив руки за спины. Это был их главный школьный завет.

— И часто ли вы о завете этом вспоминаете? — учитель обвел класс грозным взором. Каждому казалось, что смотрят именно на него. Наставник продолжал, понизив голос до зловещего шепота: — Я-то грешным делом подумал, что в кабак зашел или в мясную лавку! Каждому — переписать сие правило стократно! К завтрашнему утру подать мне в лучшем виде.

Услышав, что наказание ждет каждого, ученики помрачнели, как туча, но никто не посмел и слова вымолвить. Все покорно принялись раскладывать бумагу и растирать чернила, готовясь к долгому письму.

Но тут учитель промолвил ледяным тоном: — Те, кто только что стоял не на своем месте, — выйти вперед.

Тютчев, Саня и его прихвостни нехотя поднялись. Николай тоже потянул Алексея за рукав, и они оба встали перед учителем.

— Замечательно, всё те же лица, — Федор Иванович смерил их взглядом, в котором не было ни капли тепла. — Еще и новый недоросль к вам прибился… Что ж, коли сидеть вам не мило, будете слушать урок стоя.

С этими словами он уткнулся в книгу, более не удостоив их ни единым взглядом.

Стоя в последнем ряду и глядя на согнутые спины товарищей, усердно скрипевших перьями, Алексей чувствовал себя сущим дураком: «Надо же, — думал он, — старый лис, а попался на детской проказе и теперь стою в углу, как провинившийся гимназист».

Переписать завет стократно, да еще каллиграфическим почерком — задача не из легких. На это ушло добрых полчаса, прежде чем один из старших учеников с поклоном поднес учителю исписанные листы. Рука его дрожала от усталости, но он не смел показать и тени неудовольствия.

Учитель придирчиво осмотрел каждую букву и лишь затем кивнул: — Продолжай чтение.

Ученик, облегченно вздохнув, метнулся к парте, схватил томик «Книги великого учения» и снова подошел к конторке. Потупив взор, он пролепетал: — Наставник, вчера мы остановились на первой главе.

— Читай, — велел учитель.

— «Путь великого учения в том состоит, чтобы просвещать добродетель, дабы народ возвысился до высшего блага…» — Ученик заложил руки за спину и принялся мерно раскачиваться, затягивая слова на распев. Начал он бойко, но едва дошел до места «когда же вещи постигнуты, знание становится полным…», как голос его задрожал. А на словах «когда же в государстве воцарится порядок…» он и вовсе запнулся, покраснел как рак и замолчал, точно воды рот набрал.

— Сам видишь, сколько недочитано, — Федор Иванович пододвинул книгу к нему. Юноша глянул на страницу и совсем сник: — Еще три абзаца, сударь. Смертельно побледнев, он протянул левую руку, зажмурился и едва слышно прошептал: — Прошу вашего наказания.

Учитель поднял тяжелую дубовую линейку и без малейшей жалости с размаху опустил её на раскрытую ладонь.

Раздался резкий, сухой «хлопок», от которого все в классе невольно втянули головы в плечи. Даже Алексею почудилось, что по спине пробежал холодок.

Рука ученика безвольно повисла, лицо исказилось от невыносимой боли, но он не смел ни вскрикнуть, ни отпрянуть. Лишь прижал распухшую, багровую ладонь к груди. Слезы градом покатились по щекам, но он лишь крепче сжал зубы.

«Господи помилуй!» — Алексей, заметив, как Николай покрылся холодным потом, шепнул ему: — И тебя так потчевали? Николай едва заметно кивнул и приложил палец к губам: молчи, мол, не ровен час — и нам достанется.

Алексей умолк, глядя, как наказанный юноша, утирая слезы, покорно внимает учителю. Федор Иванович принялся сам читать текст, начиная с того самого места, где бедняга запнулся.

Голос учителя звучал ровно и бесстрастно, разъясняя смысл древних истин — от познания вещей до того, как «добродетель украшает плоть, а дух расширяет сердце, и посему благородный муж всегда искренен в помыслах своих».

Закончив толкование, он велел ученику прочесть всё заново, и лишь когда тот исполнил требуемое без единой запинки, отпустил его на место с наказом завтра же всё подтвердить.

Едва тот сел, к учителю подошел малец поменьше с листом каллиграфии. Учитель проверил работу и тоже велел отвечать урок. Мальчик положил перед ним книжицу, заложил руки за спину и тонким голосом пропищал: — Сударь, вчера мы выучили сорок строк из «Букваря в стихах», про царей древности и кару за грехи…

«…к страждущим милость, к виновным — кара».

Стихи эти лились складно, в рифму, и голос мальца звучал звонко. Казалось бы, такая легкость в чтении должна была умилостивить наставника, но стоило бедняге запнуться всего на двух словах, как тяжелая линейка снова пошла в ход.

Ученики подходили один за другим, по чину и возрасту. Кто-то читал «Букварь», кто-то — труды древних философов. И как бы ни разнились тексты, итог был один: любая запинка каралась ударом. Учитель был в учении беспощаден. Не только за забытое слово или путаницу в мыслях, но даже за неверное ударение или лишнее «э-э…» между фразами он потчевал каждого без исключения.

За всё утро Алексей не увидел ни одного счастливца, кому удалось бы избежать этой горькой участи. Он выразительно взглянул на Николая, и взгляд его ясно говорил: «Теперь-то я понял, отчего ты на порог этой школы ступать не желаешь».

Николай лишь скорчил мину, мол: «Неужто ты раньше не ведал?» — и продолжил стоять, вытянувшись во фрунт.

Алексей и впрямь не ведал. Семья его жила в такой нужде, что денег на «школьный взнос» отродясь не водилось, и обучался он дома под началом отца. Благо, познания Николая Павловича были куда обширнее, чем у иных приходских учителей. То, что Алексей наплел заседателю Каменскому про годы своего учения, было лишь благородной ложью ради сохранения лица. Он знал, что чиновник в подробности вникать не станет, иначе пришлось бы признаваться, что его «университеты» прошли за кухонным столом.

Батюшка его, человек нрава кроткого, души в сыне не чаял и пальцем бы его не тронул. Потому в памяти Алёши напрочь отсутствовало само понятие того, что за невыученный урок полагается порка.

Когда солнце взошло в зенит, Алексей вдруг уловил манящий аромат из кухни. Глянув в окно, он увидел, что в трапезной западного флигеля уже накрывают столы. Желудок его предательски заурчал, и всё существо Алексея устремилось к долгожданному обеду.

Однако несколько учеников еще не ответили урок, и учитель даже не помышлял о перерыве. Прошло еще добрых полчаса, прежде чем последний малец закончил чтение. Лишь тогда учитель величественно взмахнул рукой: — Ступайте.

Но недоросли не посмели броситься вон. Все как один они встали и хором пропели: — Благодарим покорно, наставник! Просим вас первым идти!

Учитель поднялся, бросил тяжелый взгляд на приговоренных к стоянию и, не проронив ни слова, покинул класс.

Только тогда ученики гурьбой кинулись из школы в трапезную, боясь опоздать к раздаче.

Алексей тоже рванул было с места, но Николай крепко вцепился в его рукав: — Ты куда это намылился?

— Да ты глянь, — зашипел Алексей, — все уже убежали! Ежели не поторопимся, нам и пустых щей не достанется!

Николай горько усмехнулся: — Учитель нас не отпускал. Кто же посмеет уйти без воли его?

Алексей тяжело вздохнул. Ноги налились свинцом, ныли и подкашивались. Хотелось сесть прямо на пол, но видя, что товарищи по несчастью стоят неподвижно, он лишь привалился спиной к холодной стене, стараясь держаться прямо. — Господи, — пробормотал он, — да как же это вытерпеть…

Немного помолчав, Алексей шепнул кузену: — Послушай, а давай завтра вовсе не придем? Сбежим, а?

Оказалось, у учителя было одно странное правило: он никогда не вел списков и не отмечал отсутствующих. Кто хотел — шел к наукам, кто нет — сидел дома, и учитель не преследовал прогульщиков. Но была в этом одна загвоздка: стоило тебе переступить порог его класса — и ты попадал в ежовые рукавицы строжайшего порядка, где малейшее отступление от правил считалось преступлением.

Когда ученики закончили трапезу, кто-то отправился в сад ловить кузнечиков, а кто-то вернулся в класс, чтобы вздремнуть, склонив голову на парту.

Лишь перед самым началом вечерних занятий учитель снова предстал на пороге. Голос его прозвучал гулко и строго: — Те, кто был наказан утром, — выйти ко мне.

Провинившиеся, у которых от голода уже под ложечкой сосало, пошатываясь, вышли и выстроились перед наставником в ряд.

Учитель медленно обвел их тяжелым взглядом: — Мне нет дела до ваших тяжб и до того, изобьете ли вы друг друга до полусмерти за воротами этого дома! Но покуда вы в моей школе — извольте блюсти порядок и закон! Ежели кто хоть на волос отступит от правил — пеняйте на себя. Ясно ли вам?

— Ясно, сударь, — хором ответили Алексей и остальные.

— Узнаю о подобном в другой раз — вылетите со двора вон, — учитель властно взмахнул рукой. — К утру представить мне школьный устав, переписанный стократно. А теперь — ступайте обедать, с глаз моих прочь.

Словно получив помилование, недоросли бросились в трапезную, в радости своей позабыв о тяжком труде, что ждал их вечером.

Однако учитель вдруг окликнул: — Морозов, останься.

Под сочувственным взглядом Николая, который лишь беззвучно шепнул: «Крепись, брат!», Алексей, скрепя сердце, обернулся и поклонился: — Что прикажете, сударь?

— Этого обращения я от тебя не приму, — ледяным тоном произнес Федор Иванович. — Я ведь еще не признал тебя своим учеником и поклона твоего не принимал.

«Никак, придираться изволит?» — подумал Алексей. В этом мире почитание старших и учителей было свято, и хотя он мог дерзить чиновникам, перед этим суровым человеком Алексей не смел забываться. — Позвольте же мне, как подобает…

— Не утруждайся, — оборвал его учитель. — Скажу тебе прямо: я вовсе не желал видеть в этих стенах такого проныру, как ты. От подобных тебе лишь смута среди добрых учеников бывает. И только потому, что брат мой, как глава рода, настоял, я дозволил тебе три месяца здесь обретаться на правах вольнослушателя.

Лицо Алексея вспыхнуло. Ни в прежней жизни, ни в этой никто не смел так открыто выказывать ему пренебрежение. Чем же он так не угодил этому «чистому сердцем» книжнику?

А учитель продолжал, не глядя на него: — Эти три месяца ты не будешь зваться моим учеником, но обязан исполнять всё, что велю, без ропота. Коли хоть в малом оступишься — ступай на все четыре стороны. И упаси тебя бог за порогом хвастать, будто ты у меня Морозов обучался.

Кровь ударила Алексею в голову, он до боли закусил губу, сдерживая едкое слово, уже готовое сорваться с языка.

— Впрочем, вольному воля. Можешь уйти хоть сейчас, — наставник тонко и язвительно улыбнулся. — Сомневаюсь я, что в тебе достанет терпения. Уйти сейчас — сохранишь хоть каплю чести, всё лучше, чем если я тебя позже взашей вытолкаю. Ты ведь у нас малый смышленый, сам понимать должен.

Алексей чувствовал, что его еще никогда так не оскорбляли. Глаза его сверкнули яростным огнем. — Я уйду, сударь, — твердо произнес он, глядя в глаза учителю. — Но не сейчас! Я уйду ровно через три месяца, исполнив всё, что положено.

Он отвесил безукоризненный поклон и, не дожидаясь ответа, с каменным лицом вошел в класс. Учитель посмотрел ему вслед, и ни одна жилка не дрогнула на его суровом лице.

…

Вскоре в класс ввалился сытый и довольный Николай. Увидев, что Алексей сидит над какой-то книгой мрачнее тучи, он подсел поближе: — Что это ты штудируешь? Неужто школьный устав?

— Его самого, — коротко кивнул Алексей. — Решил ознакомиться подробнее.

— Да брось ты, — шепнул Николай и воровато выудил из-за пазухи горячий, лоснящийся от масла пирожок. — Гляди, что я тебе добыл. Ешь скорее, пока горячий!

Алексей лишь покачал головой и вслух прочел строку из устава: — «Пункт восьмой: школа есть место священное, и всякое принятие пищи в стенах её строго воспрещается».

— Да не помрешь же ты с голоду ради буквы закона! — Николай скорчил жалобную гримасу. — У меня ж сердце изболится, глядя, как ты постишься.

Алексей остался непреклонен. Даже когда учитель снова вошел в комнату, он и глазом не повел в сторону угощения.

Николай, решив, что друг на него обижен, с грустью спрятал пирожок. — Не серчай на меня, Коля, — тихо промолвил Алексей, не оборачиваясь. — Ты тут ни при чем.

Он выпрямил спину, сложил руки перед собой и замер, устремив взгляд в книгу, более не проронив ни единого слова.

По заведенному порядку, послеобеденное время полагалось для общих наставлений. В отличие от утренних допросов, когда каждого тянули поодиночке, теперь весь класс внимал учителю разом. Речь обычно шла о «Четверокнижии» или «Пятикнижии» — канонах, кои повторялись из месяца в месяц. Для новичков это было первое серьезное испытание, для старших — возможность заглянуть в самую суть вещей, и тут уж всё зависело от того, какой остротой ума наделил ученика Господь.

Учитель восседал за своей конторкой, прямой и суровый, как изваяние. — Сегодня, — промолвил он низким голосом, — обратимся к «Книге Песен».

Ученики не смели открывать книг, покуда учитель давал пояснения. Надлежало сидеть, заложив руки за спину, и впитывать каждое слово — сколько памяти хватит да сколько разум осилит.

Учитель продолжал размеренно: — Говоря о заповедях древних, Конфуций учил: «Кто Песен не знает, тому и слова молвить не подобает». Считается, что лишь познавший сию науку обретает нрав кроткий и благородный. В кругу семейном он чтит родителей, в делах государственных — верно служит престолу, а в совете — может достойно представлять Отечество. Ежели спросите меня, как все триста песен разом описать, отвечу словами Мудреца: «В помыслах чистота, и нет в них места скверне».

Алексей слушал, затаив дыхание. Вся утренняя досада, всё раздражение — как рукой сняло. В груди его теперь горело лишь одно желание: стать лучшим, превзойти всех, чтобы этот суровый старик признал в нем достойного мужа.

А вот сосед его, Николай, был иного склада. Плотно пообедав, он разомлел и вскоре начал клевать носом. Послушав немного про «чистоту помыслов», Николай окончательно смежил веки и, тихонько сопя, погрузился в сладкую дрему.

Учитель, видевший всё и вся, мгновенно приметил соню. — Николай! — сухо бросил он.

— Ась? — Николай подскочил на месте, в испуге утирая рукавом слюну. — Здесь я, сударь!

— Прочти-ка нам что-нибудь из «Книги Песен» для общего назидания, — велел учитель.

Надо отдать Николаю должное — кое-что в голове у него всё же засело. Раскачиваясь из стороны в сторону, он затянул: — «Слышен крик чаек над речною волной… Красна девица — пара доброму молодцу…» — На этом он запнулся, ибо далее память его была чиста, как неписаная страница.

По классу поползли смешки. Саня со своими прихвостнями хохотали громче всех.

— Александр, встань! — учитель пресек веселье холодным тоном. — Растолкуй товарищам смысл тех строк, что сейчас Николай процитировал.

Тут уж Сане стало не до смеху. В науках он был таким же неучем, как и Николай. Кое-как одолев начатки грамоты, об истинном смысле древних стихов он имел понятие самое смутное. Но, видя грозный взгляд учителя, Саня решил идти напролом и выдал такое, от чего у знающих людей волосы дыбом бы встали:

— Дело тут, стало быть, такое… Сидит чайка в клетке, а клетка та висит в доме у господина губернатора, по фамилии… э-э… Речной.

Для справки — истинный смысл древних строк:«Квохчут скопы на речном островке…Скромная, прекрасная девушка — Добрая чета для благородного мужа».

В учебной комнате тут же грянул такой хохот, что Саня залился краской до самых ушей. В душе он негодовал: «Ведь сколько лет наставник меня не замечал, отчего же сегодня решил в дураках выставить?» Николай стоял ни живой ни мертвый, терзаемый теми же мыслями.

Надобно знать, что частные школы в ту пору пеклись лишь об избранных, и всё учение было направлено на одну цель — сдачу экзаменов на чин. Оно и понятно: пройти сквозь сито строжайшего отбора и выбиться в люди удавалось единицам, кои встречались так же редко, как единороги. Не всякой школе везло взрастить хоть одного такого счастливца.

Посему наставники отдавали все силы лучшим ученикам, надеясь, что те прославят их имя. На прочих же смотрели сквозь пальцы: умеет читать-писать, и ладно — не всем же пером на хлеб зарабатывать. Учителя столь истовые, как здесь, были редкостью. Но и он придерживался правила: «Коли хочешь учиться — заставлю, а коли нет — вольному воля». Тех, кто прозябал на задних партах, он не трогал, покуда они не мешали другим.

Учитель и впрямь их никогда не спрашивал. Но это не касалось случаев, когда он желал проучить за дерзость. От сына своего он уже знал все подробности утреннего дела. И как он и предполагал, Саня со своей шайкой решили поглумиться над новичком, подбросив тому дохлого кота.

Этого учитель снести не мог. По его разумению, скудоумие — грех простительный, но низость души — преступление против неба и земли. И ежели поначалу он был суров с Алексеем, считая его пронырой, то теперь художества Сани перешли всякую меру.

Он не стал обличать их сразу, ибо, будучи в прошлом судейским чином, верил в правоту слова и ясность дела.

Заметив, как помрачнел учитель, школяры мигом притихли. Голос учителя зазвучал холодно, как осенний ветер: — Про Николая и говорить нечего, он всё еще над букварем потеет… Николай внутренне поморщился: каково ему, семнадцатилетнему детине, слушать, что он в учениках у малых деток числится.

Тут учитель обратил взор на Саню: — Ты же, любезный, «Четверокнижие» одолел, наставления мои слушал не единожды. Отчего же ты нынче несешь околесицу, точно не в школе обучался, а в кабаке околачивался? Он с размаху ударил ладонью по столу: — Чему ты вообще здесь научился⁈

Алексей приметил про себя: «Старик-то хитер. Николая пожурил для виду, а в Степана вцепился мертвою хваткой. Видно, дело не в стихах, это лишь предлог. Значит, правду от кривды он отличить в состоянии».

Саня изобразил на лице великое сокрушение: — Сударь… разум мой скуден…

— Скуден? О нет, ты малый весьма изобретательный, — учитель ядовито усмехнулся. — Коли ты сподобился выдумать «священного кота» самого Архистратига, так в скудоумии тебя винить грешно!

Наконец-то причина гнева была названа вслух. Саня побледнел и не нашелся, что ответить.

— Ступай же и немедля убери свою «святыню»! — прикрикнул учитель с явным отвращением. Саня кубарем бросился к месту Алексея, схватил кота и унес его прочь, сгинув где-то во дворе. Когда же он вернулся, то увидел, что все его прихвостни уже стоят «на ковре».

— Доселе я терпел ваши шалости, — гремел учитель, — полагая, что сие есть лишь незрелость ума. Но ныне вижу: это не озорство! Это — клевета! Коварство! Вымогательство! Сердца ваши полны желчи и скверны! Не достойны вы зваться учениками мудрецов.

Николай ахнул. Он-то ждал привычной порки, а тут дядя заговорил о вещах куда более серьезных.

Четверка задир рухнула на колени, моля о пощаде, клянясь, что это в первый и последний раз. Поди шутка — ежели выгонят со двора, батюшки их за такой позор живьем в землю закопают.

Но учитель остался глух к их причитаниям: — Храм наук не терпит грязи. Вон из класса! Впрочем, кровная связь взяла свое, и он добавил: — Ступайте по домам и размыслите над своим житием. Вернетесь лишь тогда, когда дурь из вас выветрится и раскаяние будет истинным… На сей раз напугал он их до полусмерти.

Выставив рыдающих молодчиков за дверь, наставник обратился к Николаю: — К тебе, племянник, по сегодняшнему делу претензий нет. Но ученье твое — из рук вон плохо.

Николай затрясся мелкой дрожью и бухнулся в ноги: — Помилуйте, дяденька… жизнь спасите… От страха он и впрямь решил, что его сейчас лишат живота.

— Жизнь твоя мне без надобности, — сурово отрезал учитель. — Но отныне спуску тебе не дам. Чтобы мой ученик «Песнь о чайках» прочесть не мог — это ж курам на смех! Весь уезд над нами потешаться станет. Посему — изволь трудиться!

«Это ли не значит — лишить меня жизни?» — Николай окончательно пал духом и лишь беззвучно взывал к небесам.

— У тебя есть выбор, — учитель величественно опустился в свое кресло, — можешь последовать за ними и ступать играть в бирюльки.

— Упаси бог, наставник, не смею! — страдальчески выдавил Николай. — Отныне буду прилежен и не пропущу ни единого часа.

— Что ж, на сей раз поверю тебе на слово, — произнес учитель. — Но помни: если пропустишь хоть день без уважительной причины — порог этого дома для тебя закрыт навечно.

Николай закивал так рьяно, словно забивал сваи, подтверждая свою верность наукам.

— Садись и внимай, — велел учитель.

В классе воцарилась прежняя тишина. Казалось, ничего и не произошло, и лишь четыре пустые парты служили немым напоминанием остальным, что ходить по краю здесь не стоит.

Еще целый час учитель толковал «Книгу Песен», и лишь когда солнце начало клониться к закату, он закрыл фолиант и объявил окончание занятий.

Однако Алексея и Николая он снова попросил задержаться.

Учитель вручил каждому по листу бумаги и сухо промолвил: — Ваше задание на завтра. — Помолчав мгновение, он добавил: — И не забудьте про устав. Стократно, как и было сказано.

Делать было нечего — друзья поклонились и вышли вон.

Едва они миновали школьный двор и отошли на приличное расстояние, Николай без сил опустился на берег пруда. Взор его был туманен. — Всё, — прошептал он, — кончилась моя привольная жизнь.

Алексей присел рядом и дружески похлопал его по плечу: — Полно тебе. Учиться всё равно надобно, ведь человеку без знаний и дела в этом мире места нет.

Никто в классе не слышал той гневной отповеди, которую наставник выдал Алексею наедине, и Николай не был исключением. Он и не подозревал, что на долю друга выпало испытание куда более тяжкое. Николай бросил камешек в воду и тихо заговорил: — Знаю я и сам, что неуча нигде не жалуют. Да только матушка моя рано преставилась, а батюшка в столице чинами прирастал, старших братьев при себе держал. А мы с Саней под началом мачехи остались… Она-то нас и сгубила лаской своей: в школу не отдавала, во всём потакала. Я тогда мал был, глуп — думал, благодать! Гулял, где хотел, покуда отец в отставку не вышел да домой не воротился. Да только поздно было — выросло то, что выросло…

— Отчего же Саня не лучше твоего в науках преуспел? — спросил Алексей.

— Мачеха в нем души не чаяла, баловала сверх меры. Не желает читать — и не надо, любая прихоть исполнялась тотчас. Вот и вышел из него сорняк, — Николай вздохнул. — Что в его голове пусто, что в моей — шаром покати. Стоим мы друг друга, два сапога пара — оба дважды по сто пятьдесят.

Друзья посидели ещё немного, пока Алексей не поднялся, отряхнув полы платья. — Пора домой, Коля. Чует моё сердце, сегодня нам спать не придётся.

Николай со вздохом поднялся, кряхтя как старик: — Да хоть всю ночь просиди — всё равно не управиться.

— Дай-ка взглянуть на твоё задание, — Алексей протянул руку.

Николай подал лист: ему было велено переписать «Букварь в стихах». Алексей сверился со своим листком — задание было точь-в-точь таким же. Оба лишь горько усмехнулись. — В школьном уставе семьдесят восемь слов, — принялся подсчитывать Алексей. — Сто раз — это семь тысяч восемьсот. Да ещё букварь… Итого — восемь тысяч восемьсот слов за одну ночь.

Николай принялся загибать пальцы, шевеля губами: — До завтрашних занятий осталось семь часов. Даже если не есть и не пить, в каждый час надо выдавать по две сотни слов. Это ж немыслимо!

— Напишем, сколько сможем, — Алексей решительно стиснул зубы. — Ступай же скорее за стол. Друзья поспешно распрощались и разошлись по своим домам.

Старый Морозов в это время понемногу расхаживался, опираясь на край кровати. Увидев вбежавшего Алексея, он лишь кивнул. Сын, коротко поздоровавшись, тут же бросился к сундуку, достал бумагу, перья и принялся сосредоточенно растирать чернила.

— Неужто наставник так много задал? — осторожно спросил отец, боясь сбить сына с рабочего лада.

Алексей обмакнул перо и, прежде чем коснуться бумаги, коротко бросил: — Восемь тысяч восемьсот слов. С этими словами он разложил «Букварь» и вывел первую строку: «Небо — черное, земля — желтая, вселенная — безбрежная…» На листе один за другим начали появляться ровные, изящные знаки.

Основы письма у Алексея были крепкие. Поначалу рука, отвыкшая за дни болезни от пера, чуть подрагивала, но вскоре он вошёл во вкус. Дыхание стало ровным, суета исчезла с лица. Перо теперь не скрипело, а словно скользило само по себе, и строки лились чистым потоком.

Отец молча стоял за его спиной. Глядя, как Алексей работает — вдохновенно, быстро, не отвлекаясь ни на миг, — он почувствовал, как тяжесть, лежавшая на сердце, наконец отпускает. Он и раньше примечал: с тех пор как сын оправился от недуга, он стал словно бы другим человеком. В нём появилась взрослая мудрость, умение вести дела и держать себя в руках, будто он прожил на свете не одну жизнь, а две.

Казалось, разум мальчика открылся заново: на любой вопрос у него находился ответ, на любую беду — решение. Успехи сына, похвалы окружающих и даже достаток, начавший прибывать в дом, — всё подтверждало мысли отца о том, сколь незауряден его Алёша.

Старый Морозов понимал: сын его рождён быть «большим человеком». Коли удастся ему пройти через все тернии экзаменов, вписать своё имя в золотые списки и выбиться в чины — за будущее можно не беспокоиться.

Но именно это и тревожило отца. Он боялся, что Алексей, окрылённый лёгкими успехами, возомнит, будто мир лежит у его ног и всё — слава, чины, почет — дастся ему без труда, одной лишь хитростью ума.

Ведь каким бы смышлёным ни был ученик, ему не миновать суровых испытаний на государственном поприще. Там, где тысячи лучших умов страны бьются за место под солнцем, одной смекалки мало. Истинное знание, как говорили древние, «не накопив малых шагов, не пройдёшь и тысячи вёрст; не собрав малых ручьёв, не наполнишь море». Здесь нельзя давать себе слабину, нельзя полагаться на одно лишь природное дарование.

История о «Чудесном Троекурове» — талантливом мальчике, что растерял свой дар из-за праздности и отсутствия учения, — была известна каждому. Тот рассказ, написанный великим мудрецом прошлого, до сих пор служил напоминанием: без тяжкого труда даже самый яркий талант со временем угасает, становясь заурядностью. Поэтому сей рассказ и поныне числится в учебниках как вечное назидание юношеству.

Но глядя на то, как сын в первый же день после школы, даже не притронувшись к обеду, бросился к столу и с головой ушел в работу, старый Морозов понял, что тревоги его были напрасны. «Мальчик-то знает цену делу, — с гордостью подумал он, — куда рассудительней меня в его годы». Каково было бы отцу узнать, что это рвение — плод первого же школьного наказания, бог весть.

Постояв немного, отец принялся негромко давать наставления: — Ведущий штрих задает путь, побочный — следует за ним. Начинай твердо, веди мягко. Одно из другого вытекает — так и рождается живое движение.

Алексей послушно менял нажим, следуя советам отца. А тот продолжал: — Истинное мастерство видно лишь в скорости, но такая власть над пером идет только от сердца. Коли станешь полагаться лишь на глаз да поправлять руку на ходу — быстро не напишешь. Сначала мысль, а уж за ней перо. Пока пишешь одно слово, думай о следующем. И не о форме его думай, а о сути, ибо форма лишь тень смысла… Скорость сама по себе не даст единства руки и помысла, но лишь набрав бег, можно забыть о себе и достичь совершенства.

Алексей перестал следить за каждым завитком, сосредоточившись лишь на том, что последует за ним. И о чудо — письмо пошло быстрее и естественней.

— Пусть скорость станет твоим дыханием, — наставлял отец. — Остановки для чернил или взгляда на текст обрати в едва заметные паузы в самом ритме. Широкий штрих — толкай, округлый — веди. Рука должна быть твердой: гуще чернила — пиши бойчее, жиже — придержи бег. Перекладывай листы бережно, точно нить в иглу продеваешь. Вся сила письма рождается в смене этой скорости. Голос отца звучал всё торжественней; оба они — и учитель, и ученик — целиком ушли в таинство каллиграфии.

Чернила под пером Алексея теперь лились, точно воды великой реки — неудержимо и мощно. В глазах его были лишь строки, в сердце — лишь смысл, а перо само стало живым словом. Скорость и впрямь даровала то самое единство духа и плоти…

Спустились сумерки. Отец зажег светильник и, когда чернильница опустела, принялся молча растирать новую порцию сажи.

В ночной тиши слышался лишь сухой шелест пера. Никто не тревожил их, ничто не нарушало покоя. Алексей, погруженный в мир черного и белого, не чувствовал ни скуки, ни тяжести, лишь странную, воодушевляющую отраду.

Время летело незаметно. Ночь медленно уступала место рассвету. Отец уже трижды менял свечу в лампе, а небо за окном начало светлеть.

С первым криком петуха Алексей вдруг отшвырнул перо и выдохнул: — Умаялся вконец! И тут же, уронив голову на руки, заснул мертвым сном прямо за столом.

У старого Морозова не хватило сил перенести его в постель. Он лишь подставил стул под ноги сына, чтобы тому было удобнее.

Сев на край кровати, старик долго смотрел на спящего Алексея. Сердце его разрывалось от жалости и в то же время полнилось великой гордостью. — Господи, — прошептал он едва слышно, — не буду больше роптать на судьбу. Ты и впрямь ко мне милостив.

Ранним утром в восточном крыле усадьбы Морозовых, в самой глубине рощи, где притаилась школа, уже вовсю разносился нестройный гул голосов.

Николай был единственным, кто и не думал открывать книгу. Он то и дело вставал на цыпочки, с тревогой поглядывая на дверь: «Уж скоро семь, а Алексея всё нет. Неужто не сдюжил, не дописал? Да небось со стыда и носа не кажет — он ведь у нас малый гордый, не стерпит позора».

Только он об этом подумал, как в дверях мелькнула белая тень, и Алексей с шумом рухнул на свое место рядом с ним. Николай уже открыл было рот, чтобы похвалить друга за «чудеса левитации», но осекся: Алексей был весь в поту, дышал тяжело и едва не валился с ног.

— Что ж ты, братец, пораньше не встал? — с легким ехидством шепнул Николай. Ему в новинку было поучать кого-то дисциплине.

Алексей только глаза закатил, хотел было ответить, да тут в дверях показался учитель с лицом суровым, как церковный устав. Алексей мигом выпрямился, даже пот со лба смахнуть не успел.

Наставник подошел к своей кафедре. Тютчев тут же подал знак, и все ученики дружно встали, смиренно склонив головы в приветствии. Учитель обвел класс тяжелым взглядом и сухо бросил: — Садитесь.

Как только все затихли, он добавил: — К допросу.

Первый ученик с правого края покорно поплелся к столу. Всё шло как вчера: сначала повторить пройденное, затем отвечать новое. Бедняга начал заикаться, путать слова и — как и следовало ожидать — не избежал знакомства с линейкой.

Алексей приметил одну хитрость: учитель первые два раза бил от души, с оттяжкой, а потом лишь создавал шум. Хлопало громко, но синяков не оставалось. «Видать, силы бережет, чтоб завтра было чем потчевать», — подумал Алексей, не питая к старику ни капли сочувствия.

После порки наставник милостиво указывал на ошибки, и ученик, получив новое задание, возвращался на место зубрить.

Так тянулась очередь. Алексей заметил, что учитель был весьма непостоянен: одному задавал выучить полсотни строк, другому — едва десяток. «Чистый произвол!» — ворчал про себя Алексей.

Среди всех Тютчев продвинулся дальше всех — он уже одолел «Книгу обрядов». Прочие же всё еще бились над «Четверокнижием», а мелкота и вовсе едва по складам читала. Обычно в таких школах год-другой уходил на один букварь, и только потом мальчиков допускали к серьезным книгам.

Путь к чинам был тернист: нужно было вызубрить десятки тысяч слов, да еще и комментарии к ним знать назубок. Это была основа основ для написания «восьмичленных сочинений» — тех самых витиеватых и пустых трактатов, без которых на государеву службу путь заказан. Кто не мог шпарить по книге, как по писаному, тот о карьере и не мечтал.

Прошло добрых два часа. Из двадцати семи душ проверили двадцать пять. Остались только наши «соратники по несчастью» — Алексей и Николай. Сами они вперед не лезли, ждали приговора.

— Николай, к столу! — наконец провозгласил наставник.

— Слушаюсь, сударь! — Николай подхватил стопку исписанной бумаги и покорно поплелся на экзекуцию.

Учитель принял стопку листов, мельком глянул на корявые, разъехавшиеся буквы, в которых то и дело не хватало то черточки, то точки, и поморщился, тяжко вздохнув: — Одно слово — зря бумагу перевел.

Николай залился краской и, окончательно смутившись, пролепетал: — Сударь, это я на последнем листке так… рука отнялась, мочи не было.

Наставник хмыкнул, переложил листы к самому первому, посмотрел и снова вздохнул: — И тут зря.

Николай совсем голову повесил.

Учитель, собрав всю свою волю, пролистал это художество до конца и вынес вердикт: — Устав переписан четырнадцать раз. К букварю ты и вовсе не прикасался.

Николай состроил самую жалобную мину, на какую был способен: — Ваше степенство, я ж как домой пришел — сразу за перо! Ужинать не стал, всё писал и писал, пока за столом не заснул. Утром ни свет ни заря вскочил — и опять писать…

Учитель долго и пристально смотрел на племянника, так что у того мурашки по спине побежали. И вдруг — о чудо! — на извечно суровом, словно из камня высеченном лице учителя промелькнуло подобие улыбки.

Николай даже глаза протер: сроду он не видел, чтобы дядя улыбался.

Впрочем, милость длилась недолго. Наставник снова принял строгий вид: — Вижу, что ты по крайней мере старался. Посему на сей раз от кары освобождаю.

Николай даже ушам своим не поверил: — Что же, и по рукам линейкой не получу?

— Коли тебе так охота — я не против, — холодно отозвался учитель.

— Покорно благодарю, не стоит! — Николай замахал руками так рьяно, что чуть соседа не задел. В душе он уже ликовал: «Ну, день-то какой задался! После школы надо непременно к ребятам заглянуть, в кости перекинуться — на такой удаче весь банк сорву!»

Затем настало время учения, но учитель не велел Николаю открывать книгу. Вместо этого он подозвал его к себе и принялся самолично показывать, как правильно перо держать да как руку вести. В конце он вручил ему тетрадь для прописей: — Вот тебе чертежи. Напиши каждую черту — прямую и косую — ровно по десять тысяч раз. Завтра представь мне.

Николай чуть в обморок не упал. С померкшим взором принял он тетрадь и поплелся на место, едва переставляя ноги.

Когда Николай сел, в классе воцарилась тишина. Остался лишь один ученик, чье имя еще не было названо.

Учитель долго смотрел на Алексея ледяным взглядом, прежде чем негромко произнести: — Твой черед. Ступай сюда.

Алексей поднял со стола увесистую кипу бумаги и твердым, уверенным шагом направился к наставнику. Под любопытными взглядами однокашников он впервые встал перед большой учительской кафедрой.

— Выполнил ли ты урок? — спросил учитель, даже не глядя в его сторону.

— Выполнил, сударь, — спокойно ответил Алексей.

— Вот как? — Наставник ядовито усмехнулся. — И все сто раз? Помни, любезный: как бы ты ни изворачивался, мне надобно видеть здесь восемь тысяч восемьсот слов. И ни буквой меньше.

Алексею уже было не привыкать к его предубеждению. Он понимал: нельзя заставить весь мир любить себя, но можно требовать уважения к своему труду. Он пришел сюда не за похвалой, а чтобы делом вернуть себе достоинство. И он верил, что справится — если только у этого старика осталась хоть капля совести.

— Восемь тысяч восемьсот слов, — ровным голосом повторил Алексей. — Всё здесь, до единого знака.

На слова Алексея наставник даже бровью не повел. — Неси сюда, — холодно бросил он. — Погляжу, не помогал ли тебе кто.

Алексей едва сдержался, чтобы не высказать этому «праведнику» всё, что он думает о его подозрительности. «Неужто язык отсохнет, ежели хоть раз человека не укусит?» — пронеслось в голове. Но, сохранив внешнее спокойствие, он почтительно подал стопку листов, всё еще хранивших тонкий аромат свежей туши.

Учитель принял работу. Сначала он листал небрежно, с каменным лицом, но на третьем листе взгляд его стал серьезным. На пятом — он начал едва заметно кивать, а когда дошел до конца, не выдержал и похвалил: — Видеть такое единство мысли и пера в обыкновенном школьном уроке… Наблюдать, как от листа к листу рождается это мастерство — истинно говорю, всё равно что чашу доброго вина испить.

Он долго еще сидел в задумчивости, вглядываясь в лицо Алексея, а потом тяжко вздохнул: — Жаль. Сколь прискорбно.

В тот миг он вспомнил о великих смутьянах прошлого, чье каллиграфическое искусство было божественным, а души — чернее сажи. Алексей почувствовал это мимолетное сравнение, но даже сердиться не стал — привык уже к причудам старика.

Прижав листы тяжелым медным бруском, учитель сухо спросил: — Устав ты переписал стократно. Запомнил ли хоть слово? Он явно вознамерился помучить ученика допросом перед началом урока.

— Знаю назубок, — спокойно ответил Алексей.

— Не бахвалься! — лицо наставника снова стало жестким. — А ну, читай наизусть.

— Слушаюсь, — Алексей возвысил голос: — «…Пункт восьмой: школа есть место священное, и всякое принятие пищи в стенах её строго воспрещается…»

Школяры в классе побросали свои книги и, вытащив листы с уставом, принялись водить пальцами по строчкам, проверяя каждое слово. Алексей читал размеренно, не спеша и не запинаясь. Когда он закончил, в учебной комнате воцарилась тишина. — Я закончил, сударь.

Учитель почувствовал себя так, будто проглотил кусок сухого хлеба, а запить забыл. Горло перехватило от досады. Он хотел было придраться, но Алексей исполнил всё безукоризненно, выказав такое прилежание, против которого и возразить было нечего. Учитель лишь уязвленно хмыкнул и, махнув широким рукавом, бросил: — Жди здесь. Мне надобно… отлучиться по нужде. И скорым шагом вышел вон.

Но направился он вовсе не в отхожее место, а к себе в опочивальню. Там, замерев перед стеной, он принялся шептать, что сам же и начертал когда-то: «Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив… Учи всех без разбора, в гневе будь терпелив…» Это было его единственное лекарство против собственного крутого нрава.

Учитель был человеком прямым и честным. Некогда он с блеском выдержал высшие экзамены и мечтал служить во благо Отечества, но попал в немилость к могущественным временщикам. Пока льстецы и казнокрады процветали, он, честный чиновник, так и застрял в мелких начальниках, пока не вышел в отставку. Вся его душа была полна ненависти к пронырам и карьеристам, и Алексея он по ошибке записал в ту же породу «молодых да ранних». Выгнать бы его — да совесть не позволяет, коли повода нет. Вот и мучился старик в этой борьбе с самим собой.

Вернувшись в класс, он сел за стол как ни в чем не бывало: — Теперь читай «Букварь».

Алексей начал: «Небо — черное, земля — желтая, вселенная — безбрежная…» Он не раскачивался из стороны в сторону, как прочие недоросли, и не прятал рук за спиной. Он стоял прямо, и голос его, идущий из самой глубины груди, звучал твердо и уверенно — так сказывался опыт бесчисленных докладов и выступлений, накопленный им в прежней жизни.

Алексей закончил чтение последней тысячи знаков «Букваря». Голос его звучал чисто и уверенно, без единой заминки. В прежней жизни он знал эти строки ещё ребенком, а после вчерашнего бдения они и вовсе отскакивали от зубов.

— Прочесть-то ты прочел, — сурово молвил учитель, — да только понимаешь ли ты, какой смысл в этих строках заложен?

— Всё понимаю, сударь, до последнего слова, — спокойно отозвался Алексей.

— Вижу, ты мастер на пышные речи, — хмыкнул наставник. — «Букварь» сей хоть и мал, да обычно в школах его только для грамоты используют, в суть не вникая. Знаешь ли, почему?

— Оттого, что хоть он и краток, да охватывает и небо, и землю, и историю всех династий, и правила жизни, и законы правления, — Алексей едва заметно улыбнулся. — Как говорят в народе, «знай на десять, а говори на один». Коли наставник пожелает растолковать всё до капли, то… боюсь, сие будет слишком тяжким трудом для учителя.

Учитель хоть и был раздосадован, но почувствовал скрытую колкость: малец намекал, что нынешние учителя сами толком не знают «Букваря», а потому и учеников не мучают. Это была явная насмешка над их «высоким» образованием.

И ведь не поспоришь! С тех пор как государь ввел «восьмичленные сочинения», все только и делали, что зубрили. «Без экзамена нет чина!» — этот девиз заставил книжников забыть обо всём на свете, кроме сухой схоластики. Ныне хорошим учителем считался тот, кто мог натаскать на написание казенного трактата, а до прочей «всячины» дела никому не было.

Но учитель был не из таких. Он был истинным книжником, в двадцать пять лет ставшим магистром, а в тридцать два — доктором наук. Прослыть неучем в глазах этого юнца для него было невыносимо. — Что ж, — ядовито усмехнулся он, — давай проверим, кто из нас двоих только вид делает, что понимает.

Алексей склонил голову в учтивом поклоне: — Не смею проверять наставника, лишь прошу дозволения задать вопрос.

Этот смиренный вид злил учитель пуще прежнего. — Спрашивай! — отрезал он.

— Дозвольте узнать, сударь, о ком сказано: «Учитель нравов, Жестокий император, Птичий чиновник и Правитель людей»?

— Учитель нравов — это Семен Добрый, ибо был он получеловеком-полудухом. Жестокий император — Игорь Безумный, потомок крови огня. Птичий чиновник — Николай Стравицын, что давал чинам имена птиц. Правитель людей — Дмитрий Лжецарь, сотворившый род человеческий из глины, — наставник ответил без запинки и тут же перешел в наступление: — А что значит: «Дерево дикой груши осталось, и песни о нем звучат громче»?

— Сие значит, что князь Долгорукий при жизни творил суд под дикой грушей, и память о его милосердии жива в народе и поныне, — с легкой улыбкой ответил Алексей.

Так они и перебрасывались вопросами добрых полчаса, и ни один не мог подловить другого. Учитель вдруг заметил, что весь класс, разинув рты, слушает их поединок, позабыв об учебниках. Он спохватился: «Зачем я, старый дурак, с ним в бирюльки играю? Ведомо же, что такие проныры всегда нахватаются верхушек из разных книг, чтобы пыль в глаза пускать». — Довольно! — громко объявил он. — Вижу, «Букварь» ты одолел. Ступай на место, берись за «Собрание изречений мудрецов». Завтра спрошу наизусть.

Шли месяцы, и жизнь Алексея, казалось, вошла в ту ровную и мощную колею, о которой когда-то мечтал его отец. В классе он более не числился в «подозрительных». Напротив, суровый наставник, хоть и по-прежнему скупился на похвалу, всё чаще приводил каллиграфию и рассудительность Алексея в пример остальным недорослям. Пока соученики в муках грызли гранит схоластики, Алексей, благодаря своему «врожденному» чутью и стальной дисциплине, щелкал академические задачи как орехи.

Но настоящая жизнь кипела за пределами классной комнаты. Пока Николай Павлович обживался в судейских канцеляриях, приучая чиновников к своей новой роли, Алексей не терял времени даром. Его план по устройству «верной копейки» обрел плоть и кровь.

В самом сердце торговых рядов, там, где пахло дорогим табаком и свежемолотым кофе, открыла свои двери новая лавка. Вывеска была скромной, но исполненной с таким вкусом, что взгляд невольно задерживался на ней. Внутри, за дубовыми прилавками, поблескивали благородным металлом изделия, каких не видывали в здешних краях: изящество линий в них сочеталось с какой-то почти неземной простотой.

Управлять делом Алексей поставил своего верного товарища — Трофима. Малый он был простодушный, но преданный до глубины души, а под чутким руководством Алексея быстро усвоил, что в торговле золотом честное имя ценится дороже самого карата.

И вот, в один из погожих майских дней, когда солнце уже по-летнему припекало мостовые, Алексей свернул с пыльной улицы к знакомым дверям. Настало время проверить, как прижилось его детище в суровом мире коммерции.

Колокольчик над дверью весело звякнул, впуская Алексея в прохладу торгового зала. Трофим, облаченный в новый, с иголочки сшитый сюртук, как раз бережно протирал бархоткой тяжелый золотой перстень. Увидев друга, он так просиял, что затмил своим видом все витрины.

— Ну, сказывай, Трофим, — улыбнулся Алексей, снимая картуз и оглядывая безупречный порядок в лавке. — Неужто господа ювелиры из старой гильдии еще не пришли поджигать наш амбар от зависти?

Трофим довольно хмыкнул, бережно укладывая кольцо на атласную подушечку: — Куда им, Алексей! Вчера заходил сам секретарь губернатора, долго вертел в руках те самые серьги, что вы велели выставить в центре. Ушел в таком восторге, что обещал завтра супругу привести. Похоже, ваше «секретное знание» работает похлеще любого приворота.

Алексей подошел к витрине и внимательно посмотрел на отражение своего спокойного лица в золотом слитке. Учеба шла своим чередом, отец укреплял позиции в управе, а здесь, среди звона монет и блеска драгоценностей, закладывался фундамент их будущего могущества. Но он знал: большие деньги всегда привлекают большие тени, и первый настоящий экзамен на прочность еще впереди.

На следующее утро Николай Павлович, засунув за пазуху десять серебряных рублевиков, официально отбыл на службу в уездное управление. Спустя пару дней съехали и супруги — теперь они окончательно обосновались на новом месте и назад не оглядывались. Некогда тесный и шумный флигель опустел, и Алексей остался в нем в полном одиночестве.

Когда с утра до вечера видишь в окно чужую суету, одиночество ощущается острее. Алексею всё сильнее хотелось поскорее перебраться в город, чтобы рядом был хоть один живой человек, с которым можно перемолвиться словом.

Однако учеба затянула его в свой омут. Наставник, подметив незаурядные способности ученика, взялся за него с особым рвением: за один день он вкладывал в голову Алексея столько, сколько другие недоросли едва одолевали за неделю. Заданий на дом тоже прилетало впятеро больше. Похоже, учитель решил прощупать предел возможностей своего подопечного, но Алексей, закусив удила, не сдавался. Он вгрызался в книги, не разбирая времени суток, и читал до тех пор, пока глаза не начинали слезиться, а сон не сваливал его прямо на раскрытый томик.

Видя такое неистовое рвение, Николай только диву давался: — Неужто в этих «Поучениях» да «Летописях» и впрямь мед разливан? — спрашивал он, глядя на осунувшегося друга.

Алексей поднял на него покрасневшие глаза: — В мире нет ничего более нудного и пресного, чем вся эта схоластика.

— Так зачем же ты так надрываешься? — искренне не понимал Николай.

— Чтобы поскорее со всем этим покончить и навсегда выбросить из головы, — отрезал Алексей.

Николай долго молчал, переваривая услышанное, и наконец выдал: — Знаешь, мне кажется, в нашей системе образования явно что-то не так…

Алексей лишь мрачно кивнул в знак полного согласия.

В трудах и заботах время летело незаметно. Наступил сентябрь. В тот день занятий в школе не было, но Алексею поспать не удалось: сегодня его старая знакомая, открывала свою лавку, и он был приглашен в качестве почетного гостя.

Натягивая выходной сюртук, Алексей вдруг услышал предательский треск. Он глянул в зеркало — так и есть: зацепился спиной за гвоздь на вешалке, и на тонком светло-сером сукне красовалась дыра в форме цифры семь.

Этот сюртук был его любимым, он берег его для особых случаев. Алексей расстроенно вздохнул, поглаживая пальцами прореху. Жалко-то как! Но делать нечего, надо было переодеваться.

Стягивая испорченную вещь, он вдруг вспомнил про Глашу, которая когда-то подарила ему этот наряд. Она давно не заходила к нему. «Видно, дел невпроворот», — подумал Алексей, и на душе стало чуть легче. Прожив две жизни, он не был новичком в делах сердечных и прекрасно видел симпатию девушки.

Сказать по правде, он был ей очень благодарен. В самые черные дни, когда нужда прижала их с отцом к стене, именно её забота помогла им выстоять. Алексей ловил себя на мысли, что такая жена — находка для любого дома. Хоть и с характером, но хозяйственная, умная, преданная… Жениться на такой — чистая выгода, без всяких изъянов.

И всё же он понимал, что вместе им не быть. Во-первых, Глаша была уже в годах, а ему еще два года траур по матери носить — какая девица станет столько ждать? Во-вторых, сословная пропасть. Отец, ныне метивший в штатные чиновники, ни за что не благословит брак сына с простой горничной. Любовницей — изволь, но в жены… А как он скажет Глаше: «Подожди пару лет, пока я на благородной женюсь, а потом возьму тебя в дом на вторых ролях»? Если бы она согласилась, он бы, пожалуй, и не возражал.

Но Алексей знал, что это невозможно. Он твердо решил объясниться при первой же встрече, но девушка словно в воду канула.

— Нельзя больше тянуть, при первой же возможности всё скажу прямо, — пробормотал Алексей в пустоту комнаты. — Негоже девичью судьбу губить. В последнее время одиночество довело его до того, что он стал частенько разговаривать сам с собой.

— И чью же это судьбу ты собрался губить, любезный? — раздался вдруг ехидный голос. В комнату, без зазрения совести улыбаясь, ввалился Николай. Его тоже пригласили как почетного родственника.

— Это я так, мысли вслух, — буркнул Алексей. — Ты бы хоть стучаться научился, Николай. Он достал из шкафа другой сюртук, каштанового цвета — подарок отца, — и принялся застегивать пуговицы.

Николай, зная крутой нрав приятеля, решил лишний раз не нарываться — отшутился и притих. Спустившись по лестнице, друзья бок о бок направились к торговым рядам.

В нашем губернском городе земля была на вес золота. Дома на центральных улицах стоили баснословно: за какой-нибудь тесный флигель могли запросить три, а то и пять сотен рублей — дороже, чем за иное родовое поместье в глуши. В таких обстоятельствах лавка, которую сняли за десять рублей в год, разумеется, не могла находиться в бойком месте.

И верно: улица эта была из тихих. Однако прямо напротив протекала полноводная река, по которой сновали баржи и лодки, так что вывески были видны всем проплывающим мимо. Лавок здесь стояло всего ничего, и торговали в них всякой мелочью. Алексею с Николаем пришлось даже крюк сделать к рынку у собора, чтобы купить достойный подарок для новоселья.

Лишь в самом конце улицы они увидели аккуратный домик с широкой вывеской: «Золотых и серебряных дел мастерская Настасьи Морозовой». Алексей улыбнулся: — Ну вот, пришли. То самое место.

— Гляди-ка, а вот и сама хозяйка у дверей гостей встречает, — хмыкнул Николай. — Ей бы, по-хорошему, вывеску сменить на что-то более благозвучное, глядишь, и дела бы бойчее пошли.

Алексей только головой качнул: — Попридержи язык, Николай. Праздник ведь у людей. Он ускорил шаг и, подойду ближе, громко провозгласил: — С праздником, Настасья! Процветания вашему дому! Николай, напустив на себя чинный вид, тоже раскланялся, не желая ударить в грязь лицом.

Настасья, завидев дорогих гостей, расплылась в улыбке, отчего её румяное лицо стало похоже на праздничный каравай. — Какая честь для нас! Пожалуйте в дом, господа, проходите скорее! — Она обернулась и крикнула вглубь лавки: — Хозяин! Что ж ты застыл? Ступай скорее, встречай дорогих родственников!

По правде говоря, Алексею всегда было неловко от этого «дядюшки», но по родовому счету так оно и выходило. Обычно он просил звать его просто по имени, но сегодня, при таком стечении народа, нарушать чин не следовало — люди не поймут, засмеют.

Трофим, облаченный в новенький, еще пахнущий лавкой сюртук, выбежал навстречу и с великим почтением препроводил гостей в залу. Там уже яблоку негде было упасть: тетки, кузины, почтенные старцы и безусые племянники — все шумели, поздравляли и путались в именах. Алексею и Николаю пришлось выдержать целую бурю приветствий, прежде чем их усадили за стол.

Открытие лавки в небогатой семье — дело бесхитростное. Пригласили батюшку отслужить молебен, в назначенный час постреляли из хлопушек, а теперь вот уселись за праздничный обед. Это и было всё торжество.

Пока подавали закуски, Николай, наклонившись к самому уху Алексея, вкрадчиво спросил: — Гляжу я на всё это, и у самого руки чешутся. Скажи на милость, ты ведь уже придумал, чем мы-то промышлять станем? Какой такой золотой прииск ты для нас присмотрел?

Николай так и подпрыгивал от нетерпения, всё пытался выведать у Алексея, что же это за «золотая жила» такая ему открылась. Но Алексей только улыбался загадочно, не проронив ни слова. Николай так извелся, что к середине дня уже места себе не находил, и как только первые гости потянулись к выходу, тут же увлек друга за собой.

Хозяева давай их удерживать, но Николай мигом нашелся: «Дескать, простите, дела академические, наставник завтра за недоимки в знаниях голову с плеч снимет». Так и вырвались на волю.

Пришли к дому Степана, да только самого его не застали. Отец его, старый Еремей поведал, что сын на реку подался, птицу ловить.

— Вот ведь малый! — с нескрываемой завистью воскликнул Николай. — То рыбу удит, то птицу силом берет. Вот это я понимаю — жизнь!

— Пустое говоришь, Николай. Любая забава, коли она ради куска хлеба творится, в тягость становится, — Алексей грустно усмехнулся. — Нужда его заставляет, а не охотничий азарт.

— Откуда тебе знать-то?

Алексей на миг задумался, глядя на текучую воду: — Я ведь и сам когда-то с этого начинал. Это я его всем этим хитростям выучил.

Но Николай всё не унимался: — И всё равно это лучше, чем над книгами чахнуть. Скука смертная эта ваша латынь да каллиграфия! Удивительно, но с тех пор как Алексей взял его под крыло, Николай перестал прогуливать классы, хоть ученье и давалось ему с великим трудом, точно каторжный труд.

Шли они берегом, переговариваясь, и не заметили, как забрели в самую глухомань. Вокруг — ни души, только камыш под легким ветром «шорх-шорх» делает. Николай вдруг поежился, голос его задрожал: — Послушай, Алексей… а ну как в этих зарослях лихие люди притаились?

— Обязательно притаились, — невозмутимо подтвердил Алексей.

— Так пойдем назад! — Николай замер. — Надо хоть палку какую взять или нож, чтоб разбойников припугнуть.

— Да откуда здесь разбойникам взяться? — Алексей рассмеялся. — Место дикое, путников нет — грабители тут с голоду перемрут. Я же говорю: птица шума боится, вот она в глуши и кормится. Мы со Степаном всегда здесь сети ставили, а сами в камышах дозором стояли.

— Ты уж растолкуй мне, недорослю, — Николай немного смутился. — Я ведь окромя городских забав ничего и не видывал.

— Оно и понятно, — кивнул Алексей. — У богатых свои игры, у бедных — свои. Пойдем, покажу нашу старую «засаду», Степан наверняка там. Они скинули сюртуки да сапоги, припрятали их понадежнее и, пригибаясь, двинулись в самую гущу камышовых джунглей.

Вскоре они вышли на небольшую поляну, скрытую от чужих глаз. Камыш здесь был вытоптан и аккуратно срезан, а на влажную землю настелен толстый слой сухой соломы — сидеть на таком «ковре» было мягко и тепло.

— Нет его здесь, — Николай огляделся. — Может, в другое место ушел?

Алексей приложил палец к губам и осторожно раздвинул заросли. Перед ними открылся отличный вид на речную отмель. Алексей указал рукой — там, на берегу, высокая фигура споро расставляла силки и посыпала их зерном, после чего тщательно замела следы и юркнула в кусты.

Это был Степан. Как только он вернулся в свое убежище и хотел было перевести дух, над самым ухом раздался резкий шепот: — Руки вверх!

Бедняга так и подскочил, послушно задрав руки к небу. В голове у него пронеслось: «Всё, пропал! Кричи не кричи — никто не услышит…»

Уже приготовился он услышать сакральное «кошелек или жизнь», как сзади раздался дружный гогот. Обернувшись, он увидел этих двух «разбойников» — Алексея и Николая. Степан густо покраснел: — Шутки у вас, братцы… чуть сердце в пятки не ушло.

Друзья извинились, хоть в голосе их не было ни капли раскаяния. Впрочем, Степан был малый отходчивый и зла не затаил. Долго они не виделись, а потому разговор завязался жаркий. Когда Алексей подтвердил, что намерен открыть лавку, Степан облегченно выдохнул: — А я-то грешным делом думал, ты пошутил тогда. Все эти дни только об этом и думал, уж и надеяться перестал.

Алексей хлопнул его по плечу: — Слово мое твердо, Степан. Коли сказал — сделаю.

Николай же, видя такое дело, зашипел на них: — Да тише вы, горлопаны! Всю птицу распугаете. На берегу и впрямь воцарилась мертвая тишина — ни одного перышка в округе.

Степан добродушно усмехнулся, поправив выбившуюся прядь волос: — Видать, барин, ты еще не все лесные хитрости выучил. Солнце-то еще высоко, палит нещадно, вся птица в тени по кустам прячется. Вот как пойдет оно к закату, потянет прохладой — тут они и вылетят к воде, зерно клевать.

Алексей кивнул, подтверждая: — Истинно так.

— Стало быть, мы сперва расставили сети, а теперь сидим и ждем у моря погоды? — Николай в последнее время так навострился в науках, что так и сыпал книжными оборотами.

Алексей уселся поудобнее на соломе и посерьезнел: — Пока время есть, давайте о деле нашем толковать. О лавке.

— Вот это правильно! — Николай аж в ладоши хлопнул. — У меня уж всё нутро от любопытства изныло.

Степан тоже подался вперед, преданно глядя на друга: — И я весь во внимании, Алеша.

— Погоди горячиться, всё по порядку объясню, — Алексей улыбнулся. — Рассудил я так: раз мы с Николаем по горло в учебниках и латыни, бросить тебя одного, Степан, со всей торговлей — сердце не на месте. Пожалеть тебя надо.

Николай тут же вскинулся: — Да я могу и со Степаном в лавке посидеть! Подумаешь, велика наука — за прилавком стоять.

— Тебе велено в книгу смотреть, а не на покупательниц, — Алексей строго осадил друга. — Наставник тебя мне на поруки отдал, чтобы я из тебя человека сделал, а не сидельца лавочного.

Николай втянул голову в плечи и спорить не посмел.

Степан же вздохнул с облегчением: — Я-то работы никакой не боюсь, хоть бревна таскать, хоть мешки грузить. Но вот чтобы одному всем делом заправлять… — он виновато коснулся груди. — Нет во мне той хитрости, что в вас двоих. Проторгуюсь ведь, всё прахом пойдет.

Алексей ответил твердо: — Не бойся. Мы затеем такое дело, где убытку быть не может по определению. Только чистая прибыль.

— И что же это за диво такое? — в один голос воскликнули друзья.

— А вы подумайте: кто нынче в Империи всех богаче? Вот по их стопам мы и пойдем, — Алексей заговорщицки прищурился.

— Кто богаче? — Трофим в таких материях не разбирался, потому лишь на Николая поглядывал.

Николай, как человек городской, призадумался: — Хоть наш край и не беден, но самые тугие кошельки, пожалуй, у солепромышленников с южных окраин. Эти на соли золото гребут.

— Стало быть, мы солью торговать станем? — просиял Степан. — Вот это дело! Еще ни разу не слыхивал, чтобы соляная лавка по миру пошла.

— Именно так, — подтвердил Алексей. — Солью.

Николай, однако, скептически покачал головой: — Оно конечно, соль — товар верный, да только где ты её возьмешь? Вся добыча под казной да у крупных откупщиков. Нам, простым смертным, к этому пирогу и близко не подойти — локти обломаем.

— Кто сказал, что простому человеку соли не видать? — Алексей хитро улыбнулся и достал из-за пазухи небольшой сверток в промасленной бумаге. — А ну, угадайте-ка, что там внутри?

— Соляной откуп⁈ — Николай едва не вырвал сверток из рук друга. Он лихорадочно развернул промасленную бумагу и уставился на гербовый лист.

Посередине красовалась строгая надпись: «Управление государственного соляного акциза по Южному краю», а ниже более мелко: «Сия квитанция дает право на получение одного соляного пая». На документе стояло имя торгового дома, дата и — самое главное — тяжелая сургучная печать ведомства с двойным оттиском, подтверждающим подлинность документа в казначейских книгах.

В те времена такой «пай» был ценнее любых ассигнаций. Он давал право на выкуп двухсот пудов соли из казенных амбаров. Это была сложнейшая финансовая бумага, зародившаяся еще в стародавние века: её можно было перепродать, заложить или обменять на наличные деньги прямо в трактире.

— Истинный соляной пай, комар носа не подточит! — Николай, чей глаз был наметан на разного рода долговые расписки, быстро сменил радость на сомнение: — Да только гляди: здесь прописан торговый дом «Трое друзей». Только они могут обменять эту бумагу на соль. Для нас с тобой это просто дорогая обертка, не более.

— А ну-ка, взгляни на это, — Алексей с легкой ухмылкой достал из-за пазухи еще один пакет.

Николай принял его, пробежал глазами по строчкам и ахнул так, что птицы в камышах, наверное, всё же улетели: — Свидетельство на право владения торговым домом «Трое друзей»⁈ Он перевел взгляд на графу «Владелец» и остолбенел: — Степан Еремеевич⁈

Николай и Трофим замерли, уставившись на Алексея глазами-плошками. Они выглядели так, будто встретили привидение средь бела дня. — Как это понимать⁈ — Николай придвинулся ближе, и в его взгляде читалось: «Коли сейчас же всё не выложишь, мы тебя в этой речке и окрестим».

— Спокойствие, господа, только спокойствие, — Алексей шутливо выставил руки вперед. — Всё объясню.

— Говори же! Не томи душу! — в один голос воскликнули друзья.

Оказалось, что корни этой истории уходят в ту самую весеннюю тяжбу, когда Алексей отстоял честь нашего уезда перед соседями и тем самым спас репутацию городничего. Тот, разумеется, не остался в долгу. Поначалу он хотел жаловать Алексею две сотни рублей серебром, но юноша отказался наотрез.

Городничий тогда удивился: неужто студенту деньги не надобны? Алексей же ответил со всей скромностью: — Живем мы небогато, сударь, нужда за плечами стоит. Как деньгам не быть нужными?

— Так отчего же ты от честной награды отказываешься?

— Оттого, сударь, что к хорошему привыкаешь быстро, а отвыкать больно, — рассудил Алексей. — Потрачу я эти деньги, привыкну к сытой жизни, а как кончатся — вдвойне горше станет снова в нужде прозябать.

Городничий тогда расхохотался: — Ну и голова у тебя, малый! Верно говорят: «Дай голодному рыбу — он будет сыт день, научи его ловить рыбу — он будет сыт всю жизнь». Ладно, дам я тебе дело, которое будет кормить тебя и твою семью долгие годы.

В те времена чиновникам не зазорно было иметь «домашнее дело», ежели они сами за прилавком не стояли и тайну службы соблюдали. Городничий предложил Алексею на выбор: железо, соль, чай, фарфор или шелк — всё то, на что казна накладывала свою тяжелую руку.

Алексей, не раздумывая, выбрал соль. Причина была проста: добыча соли полностью зависела от государственных бумаг. Здесь не нужно было быть великим мастером или обладать вековым опытом — достаточно иметь на руках законный «пай» и знать, кому его предъявить. Для их положения это было самое верное. К тому же соль — не железо, из неё пушек не отлить, а значит, и в государственной измене тебя никто не обвинит. При должном усердии это была «золотая чаша», которую можно и внукам оставить.

Конечно, Алексей тогда высказал свое опасение: — Сударь, я ведь человек маленький, корней не имею, в торговле — младенец. Не сожрут ли меня соляные тузы, едва я на их поле выйду?

Городничий чуть со стула не упал от смеха: — Капитал-то у тебя каков? Сотня-другая? Да для больших купцов это на один зуб, они тебя и не заметят. Главное — знай правила, соблюдай приличия и знай меру. А из уважения ко мне они тебе всегда позволят свою ложку в общий котел макнуть.

Алексей окончательно успокоился. Городничий тут же наложил резолюцию на нужные бумаги и велел столоначальнику открыть для него лазейку: выдать свидетельство на право торговли и выделить два соляных пая в качестве подъемного капитала. При этом он строго-настрого наказал:

— Своего имени в патенте не пиши. Найди человека верного, на него и оформляй. В лавке этой всё одно ничего, кроме соли да бумаг, не будет, наличность там не водится — так что и обмана от зицпредседателя своего не бойся.

Он лукаво подмигнул и добавил: — Хоть и похоже это на игру в прятки, да только в нашем ведомстве все так делают. Ежели в будущем дела в гору пойдут, никто не посмеет попрекнуть тебя «купеческим» происхождением. Чин — вещь хрупкая, его беречь надо.

Напоследок он велел Алексею всю черную работу переложить на челядь, а самому в торговые дела носом не соваться, дабы не прослыть в глазах благородного общества простым лавочником. Алексей лишь почтительно кланялся да поддакивал, хотя про себя горько усмехнулся: «И невинность соблюсти, и капитал приобрести — истинно по-нашему».

Дело это могло бы завершиться еще месяцы назад, но, как назло, на следующий же день наставник так подстегнул Алексея в науках, что тот с головой ушел в латынь да риторику, напрочь позабыв о мирской суете. Сам он в управу не шел, а господа чиновники за ним бегать не нанимались — так дело и встало.

Вспомнил об этом Алексей лишь тогда, когда батюшка его, сам стал вхож в судейские коридоры. Услышав о столоначальнике, Алексей спохватился и на другой же день после классов отправил пригласительные билеты обоим важным господам — и столоначальнику, и квартальному надзирателю. Дескать, «нижайше прошу пожаловать на чарку чая в знак глубочайшей признательности».

Чиновники, зная, что Алексей — любимчик городничего и птица, обещающая высоко взлететь, приглашение приняли с великим удовольствием. Не откладывая в долгий ящик, в тот же вечер троица отправилась в «Дворянское собрание» — лучший трактир в уезде. Заказали отдельный кабинет, накрыли стол по первому разряду, да выставили штоф старой доброй наливки.

Алексей в своей прежней жизни в таких «сражениях» у стола не раз участвовал, а потому нрав и чаяния мелкого чиновничества знал как свои пять пальцев. Не прошло и часа, как они уже пили на брудершафт; а еще через два — стали назваными братьями. Столоначальник, утирая слезы рукавом, жаловался на несправедливость судьбы и тяжкую долю; надзиратель же, всхлипывая, сокрушался, что образования не получил и оттого на него всякий коллежский асессор смотрит как на пустое место.

Весь вечер они то плакали, то смеялись, и ни словом не обмолвились ни о «соляных паях», ни о прочих делах. Однако, провожая захмелевших друзей до извозчика, Алексей каждому незаметно сунул в карман по увесистому конверту. Внутри позвякивало то самое золото, что когда-то подарил ему старый разбойник.

На следующий день, едва Алексей вернулся из школы, квартальный надзиратель уже поджидал его в комнате. С сияющей улыбкой он вручил ему две квитанции на сорок пудов соли каждая и спросил: — Ну, любезный наш, сказывай: как лавку назовем, где место присмотрели и чье имя в купеческой гильдии прописывать станем?

Алексей лишь горько усмехнулся да головой покачал: — И не думал еще об этом.

Поразмыслив, он решил назвать дело «Торговый дом Трое друзей» — в знак их товарищества. Хозяином же решил записать Степана. Алексей заранее навел справки: в нынешних законах числиться «купеческим братом» не запрещалось, а сословное звание «мещанина» Степану вреда не принесет, да и детям его путь к наукам не закажет.

Но всё же старые предубеждения были сильны — купеческое имя в Империи хоть и уважали за деньги, да за ровню не считали. Потому Алексей и решил сперва спросить Степана: согласен ли он? «Ежели откажется, — думал Алексей, — тогда уж батюшку своего впишу, ему теперь терять нечего».

На следующий день надзиратель сам пожаловал к Алексею. С сияющей улыбкой он вручил ему квитанции на сорок пудов соли и спросил вкрадчиво: — Ну, любезный, сказывай: как лавку назовем, где место присмотрели и на чье имя патент выписывать?

Алексей лишь горько усмехнулся: — Не думал еще об этом.

Поразмыслив, он решил назвать дело «Торговый дом Трое друзей» — в честь их товарищества. Хозяином же решил вписать Степана. Алексей навел справки: мещанское сословие Трофима позволяло ему торговать без лишних хлопот, а внукам его путь к наукам это не заказывало. Но всё же он решил сперва спросить друга — не убоится ли тот купеческого имени, которое в Империи хоть и уважали за деньги, да за ровню не считали.

Когда с именем и хозяином покончили, надзиратель замялся, явно желая что-то добавить. Алексей мигом смекнул, к чему клонит чиновник. Он почтительно поклонился в сторону управы и промолвил: — Коли б не милость господина городничего, не видать бы мне своего дела. Не корысти ради, а токмо в благодарность, желаю я малую долю от прибыли жертвовать на нужды уездного училища.

Надзиратель про себя восхитился: «До чего ж сметлив малый!». А вслух произнес степенно: — Похвальное рвение, сударь. Обязательно доложу об этом по начальству.

Но Алексей не дал ему уйти: — И еще… Желаю я одну часть дохода выделить вашему ведомству — на благое дело обеспечения тишины и порядка в нашем уезде.

В делах торговых нет ничего вернее звонкой монеты. Хоть надзиратель перед городничим и ходил в подчиненных, но в уезде он был фигурой грозной — все городовые да квартальные его слушались. Хочешь торговать спокойно — плати исправно. Надзиратель для вида поотнекивался, да и принял подношение с великим «прискорбием».

Став сотоварищем в деле, он тут же начал давать советы: — Кроме городничего, надобно тебе еще помощника его задобрить да столоначальника уголовных дел. Остальные — сошки мелкие, ими можно и пренебречь.

Алексей только кивал: — Век живи — век учись. Без вашей подсказки, я бы в этих лабиринтах точно заплутал.

Надзиратель довольно расхохотался и отбыл в управу. Алексей же, глядя ему вслед, невольно задумался о «Великой Правде». В законах Империи значилось, что налог на торговлю мал, и он всё удивлялся — отчего казна пуста? Теперь же он воочию увидел, куда утекают эти ручьи: они оседают в карманах чиновников, так и не дойдя до государственного моря.

Впрочем, такая «учтивость» Алексея сделала его желанным гостем в управе. Городничий тут же распорядился выдавать «Трем друзьям» по восемьдесят пудов соли в месяц. С одной стороны, берег юного студента от лишних забот, с другой — не хотел, чтобы тот слишком быстро разбогател и навлек на себя гнев настоящих соляных магнатов.

— Вчера пришел окончательный патент, — улыбнулся Алексей, глядя на притихших друзей. — Теперь мы можем открывать двери.

Степан и Николай сидели точно громом пораженные. Они и представить не могли, какую паутину успел сплести Алексей, пока они зубрили параграфы.

— Ну и голова! — выдохнул наконец Николай. — Ты и с властями сладил, и с лихими людьми договорился. Теперь нам только и остается, что сидеть да прибыль считать!

В условиях государственной монополии прибыль в этом деле была поистине баснословной. Ежели сложить воедино стоимость самого пая, все пошлины, мзду чиновникам да транспортные расходы, то выходило, что пуд соли обходился лавке всего в полтора рубля серебром. На рынке же цена его твердо держалась на трех рублях. Чистая выгода — вдвое!

И хотя добрую половину этой прибыли приходилось раздавать «покровителям», остаток всё равно заставлял сердце биться чаще.

Степан слушал, открыв рот, и только шепотом прикидывал: — Это что же выходит… Раз нам в месяц по сорок пудов дают, то чистыми в кармане тридцать рублей останется? Господи помилуй, да это же целое состояние!

Алексей прервал его мечты серьезным вопросом: — Степан, ты всё-таки подумай: готов ли ты стать хозяином по документам? Ежели сомневаешься, я батюшку впишу.

Трофим мотнул головой и честно ответил: — Соль забирать да по лавкам развозить — это дело хозяйское, личного присутствия требует. А Николай Павлович теперь человек служивый, в управе с утра до ночи пропадает, когда ему по складам бегать? Нет, Алексей, записывай меня. — Он простодушно улыбнулся: — Видно, не судьба мне над книгами чахнуть. Буду деньги зарабатывать, женюсь, а там, глядишь, и дети пойдут. Вот их-то я в гимназию и отдам, пусть за отца доучиваются.

Пока они толковали о будущем, солнце незаметно склонилось к западу. Вдруг Алексей замер: до его слуха долетел многоголосый птичий гомон. Он предостерегающе взмахнул рукой, веля друзьям замолкнуть.

Трое товарищей, затаив дыхание, припали к земле и стали наблюдать через камыши за берегом.

Сначала на отмель опустилось несколько юрких пичуг. Они испуганно оглядывались, пили воду и суетливо клевали песок. Но вскоре, почуяв безопасность, на берег шумной гурьбой высыпала стая воробьев; следом, тяжело хлопая крыльями, приземлились дикие гуси. А за ними потянулись и вовсе невиданные птицы всех цветов и мастей.

Какая-то смелая птаха первая приметила ароматное угощение на сетке. Голод за целый день пересилил страх, и она принялась жадно клевать, лишь изредка поводя по сторонам глазками-бусинками. За ней кинулись остальные. Началась настоящая свалка: птицы толкались, щебетали и дрались за зерно, совершенно позабыв о том, что над ними висит тяжелая тень.

Даже Алексей со Степаном, видавшие виды, никогда не встречали такого скопления дичи. С трудом сдерживая дрожь в руках, они дождались момента, когда птиц на сетке стало видимо-невидимо, и Алексей с силой дернул за веревку. Огромная сеть со свистом обрушилась сверху.

Чуткие птицы вскинулись было, почуяв неладное, но было поздно. Тяжелая сеть накрыла их раньше, чем они успели расправить крылья.

Вся стая с шумом взвилась в небо, оставив под сеткой несколько десятков пленников, которые отчаянно забились в ячеях.

Друзья с победным криком выскочили из камышей, спеша прижать сеть к земле и собрать добычу. Но тут произошло нечто невообразимое: вся сеть вдруг подпрыгнула и начала медленно подниматься!

Трое парней оторопели. Сеть рванулась вверх, точно живая. Оказалось, что среди мелких птах под раздачу попала крупная птица — огромный коршун или цапля. Могучим взмахом крыльев она потянула сеть за собой, а остальные птицы, чувствуя смертную минуту, тоже начали бить крыльями в едином порыве. Даже у малых тварей в миг опасности пробудилась тяга к согласию, и вот уже вся их добыча, вместе с тяжелыми грузилами, начала отрываться от земли.

Алексей задрал голову, провожая взглядом уплывающую сеть, затем посмотрел на багряный закат и скомандовал: — В погоню! Долго они не протянут, не вынесут груза! И они со Степаном первыми припустили во весь дух.

Николай хоть и был в полном недоумении, но, видя, как друзья стремительно удаляются, лишь чертыхнулся и, отдуваясь, побежал следом.

Они бежали берегом реки добрых четверть часа, не спуская глаз с парящей сети. Погоня вывела их к обжитым местам, где на приколе стояли рыбацкие лодки. Жители, убиравшие снасти к вечеру, с изумлением наблюдали за странной картиной: трое босых парней в одних портах и рубахах несутся по берегу как ошпаренные, уставившись в небеса.

Зрелище и впрямь было диковинное. Люди бросали работу и хохотали им вслед: — Гляньте-ка на этих юродивых! Птица в облаках, а они по земле за ней поспеть хотят! Разве ж человекам дано крылатых перегнать? Алексей на насмешки не оборачивался, прибавляя шагу. Степан, сосредоточенный и молчаливый, дышал ему в затылок.

Николай, вконец измотанный, обливаясь седьмым потом, взмолился: — Послушайте… я сейчас… дух испущу! Мы же как дураки набитые… над нами вся округа потешается! Давайте хоть дух переведем!

Алексей на миг притормозил, жадно хватая ртом воздух: — Нет! Нельзя стоять! Еще немного — и они наши! И он снова рванул вперед. Степан — за ним. Николаю ничего не оставалось, как, выдав очередную порцию невнятных ругательств, ковылять следом.

Вскоре солнце окончательно скрылось за перевалом. Небо полыхнуло алым и золотым — такой закат бывает раз в году, красота его заставляла сердце биться чаще.

И вот, когда Николай уже был готов рухнуть на песок с криком «убейте меня, но я больше не сделаю ни шагу», парящая сеть вдруг замерла. Она начала медленно, рывками, клониться к земле. Было ясно: силы пернатых на исходе.

Алексей просиял и торжествующе воскликнул: — Что я говорил? Догоним!

Николай, едва ворочая языком от изумления, спросил: — Да как ты… как ты понял, что они упадут?

Алексей указал на пламенеющий небосвод: — Посуди сам: день к концу, сумерки близко. Птицам пора по гнездам. Но ведь они все разной породы! Одному воробью надо под крышу, другой птахе — в камыши, а коршуну — на скалы. Долго они в одном строю не продержатся. Как только инстинкт погнал каждого в свою сторону — один на восток, другой на запад — строй рассыпался. Силы кончились, и сеть потянула их вниз.

Николай готов был рассыпаться в похвалах, но тут Степан вскрикнул: — Беда! Прямо в реку падают! Ежели дичь утонет, за неё и гроша ломаного не дадут.

Не успело слово сорваться с губ, как Степан ласточкой нырнул в реку. Алексей, не желая терять плоды такой изнурительной погони, мигом всучил Николаю свои драгоценные свертки с патентами: — Держи крепко! И тоже сиганул в воду. В нашем краю всякий малец плавать учится раньше, чем грамоте.

Николай тоже порывался прыгнуть, но, оставшись на берегу в роли «хранителя документов», лишь обиженно проворчал: — Вечно меня за няньку оставляют…

Алексей со Степаном споро загребали к середине реки, выжидая момент, когда сеть окончательно рухнет в воду. До неё было уже рукой подать, как вдруг с берега донесся отчаянный вопль Николая: — Берегись! Справа судно!

Друзья обернулись: сверху по течению на всех парусах, подгоняемое течением, летело судно. В лучах заходящего солнца, превратившего воду в расплавленное золото, гребцы явно не видели двух голов среди волн.

Алексей и Степан, точно испуганные рыбешки, брызнули в разные стороны. Судно пронеслось мимо, едва не задев их острым форштевнем.

И именно в этот миг сеть, окончательно лишившаяся сил, с тяжелым «шлеп» рухнула прямо на палубу проходящего корабля. Следом раздался удивленный девичий вскрик…

— Нашу дичь забирают! — это была первая мысль, промелькнувшая в голове Алексея, как только опасность миновала.

Не теряя ни секунды, он мощными гребками рванулся к борту судна. Ухватившись за планширь, он одним ловким движением перемахнул через ограждение и оказался на палубе. С волос и плеч ручьями стекала вода; Алексей тряхнул головой, разбрызгивая капли, и громко провозгласил: — Прошу прощения, я здесь за своими птицами…

Он уже готов был начать осмотр палубы, но слова застряли в горле. Перед ним, за старинными гуслями, стояла девушка. Изящная и нежная, в платье цвета молодой зелени, она казалась лесной нимфой, омытой утренней росой. Прижав руки к груди, она с нескрываемым испугом и изумлением смотрела на незваного гостя.

В то мгновение Алексей напрочь забыл и о птицах, и о сетях. В его памяти сами собой всплыли строки древнего поэта: «В зеркале вод — отраженье души, весна в тишине расцветает.Свет далеких светил, точно песня былого, в сердце её оживает.Воды текут сегодня, но в лике её — сиянье луны из преданий».

Он смотрел на неё, а она — на него. В её глубоких, как лесное озеро, глазах страх сменился крайним удивлением, а затем — робкой тенью узнавания.

Тишину нарушил звонкий голос. Из каюты выбежала бойкая горничная, а за ней — двое дюжих молодцов, явно из охраны. Увидев «разбойника», посмевшего напугать молодую барыню, горничная гневно топнула ножкой: — А ну, лови его! Взять негодяя!

Охранники уже приготовились к броску, но не успели они сделать и пары шагов, как та же девица вдруг выкрикнула: — Стоять! Назад! Молодцы едва не перелетели через борт от такой резкой смены команды; один из них даже натрудил спину, пытаясь затормозить на ровном месте.

Алексей тем временем перевел взор на свою добычу. Сетка с птицами, как выяснилось, приземлилась прямо у ног прекрасной незнакомки.

«Красота красотой, — рассудил он, — но барышня эта мне не чета, а птицы — вот они, живые деньги». Однако вид его был, мягко говоря, неподобающим для светской беседы: мокрый, босой, в одних исподних портах. Оставаться на судне было верхом неприличия, да и дурные слухи могли поползти.

Пока он раздумывал, как бы половчее забрать свое, он признал в той самой горничной старую знакомую. На сердце сразу отлегло. Алексей неловко улыбнулся и проговорил: — Глаша, сколько раз ты меня выручала, а я всё никак не мог тебя отблагодарить. Вот, прими в дар для своей барыни этих певчих птиц в знак моей искренней признательности.

Не дожидаясь ответа, он лихо развернулся и ласточкой нырнул в темную воду, мгновенно скрывшись в золотистых бликах заката.

Глаша так и осталась стоять у борта, глядя на расходящиеся круги, и в глазах её застыла странная, задумчивая печаль.

Уездный город, декабрьская стужа.

В народе говаривали: «Двадцать седьмого — на торжище, двадцать восьмого — за чистоту в жилище». Обычай сей свято чтили: в двадцать седьмой день двенадцатого месяца всяк обыватель спешил на базар, дабы запастись впрок дровами, салом, птицей да рыбой на две недели вперед. А уж назавтра, двадцать восьмого числа, из дома — ни ногой: запирались на засовы, выметали сор и благоговейно ждали Рождества.

Торговый люд, намаявшийся за год, тоже подводил итоги к двадцать седьмому. Но прежде чем разъехаться по домам, надлежало выскрести лавки до зеркального блеска. И хотя прохожих на улицах заметно поубавилось, в торговых рядах на мосту по-прежнему царило оживление.

Перед дверями одной из лавок в квартале рослый молодец в добротном синем кафтане и черных стеганых штанах распоряжался уборкой. Двое подручных — малые разбитные и старательные — мыли окна и кропили прилавок водой, работая весело и споро. Хозяин к ним благоволил, платил по совести, да и отношения у них сложились почти родственные, оттого и работа у них в руках спорилась.

Сам же молодец — наш старый знакомец Степан — приставил лестницу к козырьку и, прихватив таз с водой да ветошь, ловко взобрался наверх. Он принялся бережно, почти с нежностью, протирать деревянную вывеску. Его широкая ладонь медленно скользила по глубоко вырезанным буквам: «Торговый дом Трое друзей». В груди его невольно шевельнулось глубокое чувство…

Словно одно мгновение пролетели те восемнадцать месяцев, что минули с основания их общего дела. Лавка крепла, и обороты росли не по дням, а по часам:

В начале пути: Продавали едва по десять пудов соли в месяц.

Первая половина сего года: Вышли на пятнадцать пудов.

Ныне же: Сбывают по двадцать пудов ежемесячно. Доход удвоился!

Братья-товарищи уже держали совет: в будущем году открыть еще две лавки, дабы довести годовой оборот до семидесяти соляных паев — почитай, под сотню пудов. Конечно, до настоящих соляных магнатов, ворочающих тысячами, им было далеко, но этого вполне доставало, чтобы семьи Степана и Алексея, да и сам Николай, жили в полном достатке, не зная нужды в хлебе и платье.

Да и сам Степан разительно переменился. Из костлявого, вечно голодного юноши он превратился в статного, широкоплечего мужчину. Лицо его округлилось, заиграл здоровый румянец — видать, утроба его более не ведала горьких лишений.

Казалось бы, при деньгах и почете о чем еще горевать? Но в последнее время на Степана то и дело нападала необъяснимая хандра. Стоило ему вообразить некую сцену из недавнего прошлого, как кровь бросалась в голову, и такая обида закипала в груди, что хотелось бросить всё и бежать на край света…

— Хозяин! Помилуйте, хозяин!

Голос работника вырвал Степана из пучины дум. Он вздрогнул, буркнул «чего еще?» и опустил взгляд вниз.

— Да ежели вы не перестанете так усердствовать, вы в нашей вывеске дыру протрете! — весело прокричали подручные, стоя у подножия лестницы.

Степан смутился, поспешно спустился на землю и, пряча неловкость, спросил: — Всё ли в лавке убрано?

— Только вашего досмотра и ждем, — улыбнулся работник. — Но уж так чисто, как вы буквы вылизали, нам точно не сподобить.

Степан по натуре оставался прост и добродушен, потому и челядь его не боялась, позволяя себе порой невинные вольности. Он обошел помещение, оглядел всё хозяйским оком и, удовлетворенный, подошел к конторке. Отстегнув от пояса связку ключей, он достал из ящика два увесистых красных конверта: — Вот, возьмите праздничные. Кланяйтесь от меня батюшкам вашим да матушкам. В новом году непременно загляну к ним с визитом.

Степан и Алексей, хоть и перебрались в каменный дом, душой всё еще тянулись к старым соседям из предместья. Почти все работники в лавке были из тех же бедняцких кварталов, облагодетельствованные их вниманием.

Принимая тяжелые конверты, работники расцвели в улыбках: — Премного благодарны, Степан Еремеевич! В новом году ждем вас у себя, милости просим!

Трофим строго наказал им ворочаться к шестнадцатому числу января и отпустил восвояси праздновать.

Когда за работниками закрылась дверь, Трофим убрал лестницу и еще раз прошелся веником по тем углам, что показались ему недостаточно чистыми. Лишь достигнув полного совершенства, он запер лавку на засов и прошел во внутренний двор.

Дом их был выстроен на манер южных усадеб — «Двор четырех вод»:

С фасада: Торговое помещение, выходящее на оживленную улицу.

С трех сторон: Жилые флигели с белеными стенами и темной кровлей, образующие уютный замкнутый дворик.

Устройство: В тесном городе дома строили компактно, в два этажа, тесно прижимаясь друг к другу. Название «Двор четырех вод» пошло от формы крыш: в дождь вода со всех четырех скатов стекала в центр двора, что по народному поверью сулило хозяевам неисчерпаемое богатство, текущее в дом со всех сторон.

Трофим остановился посреди двора, вдыхая морозный воздух. В окнах второго этажа уже теплился свет — там Алексей наверняка корпел над очередным научным томом. Тишина и покой… Но отчего же так тревожно на душе у нашего героя? Что за видение преследует его в эти праздничные дни?

Степан вошел во двор и увидел отца, который в поте лица ощипывал птицу к праздничному столу. Из кухни валил густой, сладковатый пар — по одному только запаху можно было догадаться, что матушка уже затеяла печь именинные пироги да праздничные коврижки.

Отец Степана, не прерывая своего занятия, проворчал вполголоса: — Что ж ты так припозднился?

Степан пояснил, что в лавке только-только управились с делами, на что отец тотчас дал новое поручение: — Живо ступай в парадную залу, вымети там всё до последней пылинки. Да смотри у меня, к божнице и поминальным подношениям даже не прикасайся!

Тут только Степан вспомнил, что нынче — день призвания небесных заступников. Старики говаривали, что благодать не снизойдет в дом, где не выскоблены полы и не выбелены углы. В такой важный вечер всё должно сиять чистотой, а младшим братьям да сестрам столь ответственное дело поручать побоялись — того и гляди, напроказничают.

Только он собрался ответить, как из кухонного жара вышла матушка. Лицо её раскраснелось от печи, на запястье поблескивал серебряный браслет — подарок сына с первой прибыли. Поправляя выбившийся из-под платка локон, она молвила: — Сходи-ка, сынок, проведай соседей. Коли Алексей Николаевич с батюшкой уже поднялись, я им свежей лапши на домашнем бульоне соображу.

Степан почесал затылок: — Пойду, пожалуй, загляну к ним сначала. И, отложив отцовское приказание, он направился к восточному флигелю усадьбы.

В восточном крыле было два этажа да три просторные комнаты. Степан тихонько постучал в дубовую дверь и спросил вполголоса: — Алексей, батюшка твой почивать изволят или уже встали?

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показался статный юноша с тонкими чертами лица. То был Алексей, за последний год заметно вытянувшийся и возмужавший. Он досадливо хмыкнул: — Спит, как сурок после ярмарки. Раньше обеда, почитай, и не добудишься. В голосе его прозвучало нескрываемое ворчание: — С тех пор как в земские письмоводители подался, по три раза на неделю в гостях задерживается. Ей-богу, никакого здоровья на эти чиновничьи обеды не хватит.

Разговаривая, друзья прошли в рабочий кабинет. Стены здесь были сплошь уставлены полками с книгами да свитками. Посреди комнаты стояла чугунная печь, но огонь в ней давно погас — в доме строго следили, чтобы уходя, никто не оставлял углей из страха перед пожаром.

Алексей поежился от сырого холода: — Ну и стужа здесь, кости ломит. Степан тотчас принялся за дело: раздул пламя, подбросил поленьев, и вскоре веселые отблески огня заплясали по корешкам книг, наполняя комнату живым теплом.

Алексей скинул синюю поддевку, оставшись в длинном сюртуке кофейного цвета. Выглядел он теперь истинным барином, просвещенным и изящным — недаром говорят, что ученье и благородные мысли лицо красят. Он опустился в кресло с мягкими подушками и принялся заваривать чай, искоса поглядывая на Степана, который сидел точно в воду опущенный.

Подав другу чашку, Алексей тихо спросил: — О чем кручинишься, Степан? Выкладывай.

— Да нет… ничего я не кручинюсь, — засуетился тот, поспешно поднося чашку к губам.

— Горячо! — предостерег Алексей, перехватив его руку. Он посмотрел на друга с тонкой усмешкой: — Рассказывай давай. Вижу ведь, что на сердце у тебя неспокойно.

Отблески пламени в печурке плясали на лице Степана, то заливая его жаром, то пряча в глубокой тени. Он крепко сжимал чашку обеими руками и заговорил медленно, точно каждое слово давалось ему с трудом: — От тебя, Алексей, ничего не утаишь. Правду скажу: на душе у меня в последнее время места нет. Смута какая-то.

— О как? — Алексей внимательно посмотрел на друга и понимающе кивнул. — Ну, дело ясное. В такие лета молодая кровь всегда к женскому полу тянет. Чай, зазнобу себе присмотрел?

Степан едва чашку из рук не выронил, краска залила его лицо до самых ушей: — Да бог с тобой, Алексей Николаевич! Вовсе я не об этом. — Он нахмурился и, запинаясь, выдавил: — Не хочу я всю жизнь в лавке сидеть. Купцом быть… не по мне это. Тут он испуганно взглянул на друга, боясь обидеть: — Ты не подумай чего, ежели иного пути нет, я и дальше тянуть буду, слова не скажу…

Алексей ничуть не удивился. Он лишь мягко улыбнулся: — Никто и не неволит тебя век за прилавком стоять. Мы теперь в соляном деле люди тертые, всякую хитрость знаем. Найдем со временем толкового приказчика, поставим за прилавок, а сами только присматривать будем. Делу это не помеха. — Он помолчал и вкрадчиво спросил: — Так чего же ты сам хочешь? Какого поприща ищешь?

— Я хочу… — Степан опустил голову и прошептал совсем тихо: — В солдаты пойти. На службу государеву.

Улыбка застыла на губах Алексея. Прошло немало времени, прежде чем он обрел дар речи: — Неужто иного пути для себя не видишь?

Степан упрямо качнул головой и закусил губу: — Только в армию. Сил нет больше здесь киснуть.

Алексей посерьезнел и строго произнес: — Ты бы отца своего об этом спросил. Посмотрел бы я, как он на это благословит.

Степан опустил голову еще ниже: — Оттого к тебе и пришел. Знаю ведь, что батюшка в крик пойдет, вот и хотел сперва с тобой посоветоваться.

Алексей отставил чайник, повернулся всем телом к другу и только открыл рот, чтобы начать увещевать, как дверь в кабинет распахнулась. В комнату ввалился молодец в щегольском сюртуке из зеленого сукна. Увидев друзей, он хитро прищурился: — О чем это вы тут заговоры плетете без меня?

Алексей откинулся на спинку кресла и с досадой выдохнул: — К столу, Кинюша! Самое время. Помоги-ка мне вразумить нашего Степана, а то он совсем с ума спрыгнул.

Пришедший — а это был не кто иной, как четвертый сын почтенного чиновника, Николай — сделал удивленную мину: — Трофим, друг любезный, отчего это у тебя лицо вытянулось, точно у огурца на грядке?

— Мы о серьезных вещах толкуем, — Алексей строго осадил весельчака. — Братец наш в солдаты собраться изволил. А ну, растолкуй ему, что к чему.

Николай открыл рот так широко, что туда, верно, и гусиное яйцо бы пролезло: — Глазам не верю! Ушам своим не верю! Ты — и в рекруты? По своей воле?

Степан засопел, в нем взыграла обида: — А чем служба плоха? Вспомни героев былых времен! Слава-то какая на весь мир!

— Ох, и замшелый же ты человек! — Николай замахал руками, подтащил стул и уселся прямо перед Степаном. — Ты в какой век живешь? Нынче поговорка иная: «Из хорошего железа гвоздей не куют, из путных людей в солдаты не идут»! Пойдешь в нижние чины — так и дети твои, и внуки, и правнуки тебя до седьмого колена проклянут за такую долю.

Степан совсем сник под этим напором: — За что же проклинать-то?

Николай уже готов был выдать новую тираду, но Алексей остановил его жестом. — Послушай, Степан, — вздохнул Алексей. — Кто из нас в грезах не видел себя героем на лихом коне, на поле брани, чтобы грудь в крестах? Только жизнь — она иначе устроена. Нынче век просвещенный, век чина да бумаги. Военный человек, ежели он не из знати, нынче в глазах общества — личность сомнительная, темная.

— Истинно так! — подхватил Николай. — Наденешь шинель — и всё, считай, для приличного общества ты пропал. Станешь невежей, мужланом грубым, хоть до фельдфебеля дослужись — всё одно на тебя всякий писец в управе будет как на скотину смотреть.

Степан заколебался, в его глазах блеснуло сомнение: — И что же мне тогда делать?

Николай, почуяв, что лед тронулся, тотчас зачастил: — А хочешь, я тебе всё наше будущее распишу? План у меня созрел — пальчики оближешь!

Степан молча кивнул, и Николай, откашлявшись, важно провозгласил: — Я тут справки навел в Петербурге. Билет в Императорский университет для вольнослушателя или чин приличный «купить» можно — тысячи две серебром на круг выйдет. Ежели лавка наша так же торговать будет, за три года аккурат на двоих соберем. И поедем мы с тобой в столицу на три зимы! Учиться нам там особо не надобно, лишь бы диплом в кармане был да связи завели. Зато вернемся в город господами, перед которыми все двери открыты!

— А следом, — Николай аж зашелся в восторге, брызжа слюной, — воротимся, выдержим для приличия экзамен на чин в губернии — и дело в шляпе! Он по-хозяйски похлопал Степана по колену: — Понимаешь ли, голубчик, нынче не те времена, что при дедушке, когда сразу в важные начальники сажали. Но с дипломом вольнослушателя мы в Петербурге, в департаментах, через нужных людей такие дела обстряпаем… Хоть власти у тамошних столоначальников и немного, но для нашего уезда — за глаза хватит!

Николай заговорщицки подмигнул: — А главное преимущество — до столицы далеко, начальство высоко, крути как хочешь! Сперва пристроимся в какой-нибудь заштатный городишко помощниками исправника или секретарями в суд. Годика три пообтремся, связями обрастем — и глядишь, выхлопочем место городничего в каком-нибудь захудалом уезде! А там, коли проявим рвение, переведут в губернский город, на «хлебное» место. Станешь ты, Степан, важным господином, и кто тогда посмеет помянуть твое мужицкое звание? Сами будут во фрунт вытягиваться да милости просить!

Николай распинался еще добрых полчаса. У бедного Степана голова пошла кругом, он лишь хлопал глазами, точно сова на свету. Наконец, он медленно поднялся и пробормотал: — Пойду я… лучше соль продавать… Он направился к выходу, бросив через плечо: — Пора мне в зале прибираться, к празднику готовить. Алексей кивнул, отпуская его.

Как только тяжелые шаги Степана стихли на лестнице, Алексей негромко спросил: — Когда воротился-то?

— Вчерась, под покровом ночи, — Николай схватил чашку, из которой пил Степан, жадно отхлебнул и тут же сплюнул: — Тьфу, гадость! Горько, как полынь.

Алексей усмехнулся: — Чай ли горький, или служба твоя несладка?

— Служба, Алексей Николаевич, служба — истинная каторга! — Николай скривился, точно от зубной боли. — Представь только: конец года, а я в Петербурге пороги обиваю, перед всяким титулярным советником спину гну. Он вдруг затянул на манер столичного актера: — Ох, извела меня кручина… погубила долюшка мужскую… Видно было, что в столице он не только в департаменты заглядывал, но и в ресторациях да театрах времени даром не терял.

— Полно тебе паясничать, — Алексей ласково, но твердо пресек его театральные изыски. — Полно. Давай к делу.

Николай мгновенно преобразился: веселость слетела, взгляд стал цепким. — Разве я мог для твоего батюшки не постараться? Всё устроено по первому разряду. И он принялся в подробностях излагать Алексею историю своего столичного вояжа.

А началось всё с Николая Павловича, Алексеева отца. Поступив в управу города на должность писца, он, наставляемый сыном, вел себя в высшей степени обходительно и щедро. Не прошло и полугода, как весь уезд заговорил о нем: «Николай Павлович — душа-человек, всё радеет о деле общем».

И вот, под конец года, старый письмоводитель, почтенный старик Петр Иваныч, засобирался на покой. Исправник, по обычаю, уговаривал его остаться, но старик, глядя на молодых да ретивых коллег, твердо решил: хватит. За долгие годы службы он успел «покормиться» и с истцов, и с ответчиков, скопил капиталец и теперь желал лишь одного — почивать в деревне да нянчить внуков.

В наш просвещенный век, сударь, на покой никого силком не удерживают — матушка Россия людьми богата, и на всякое место, едва оно освободится, десяток соискателей сыщется.

Посему городничий без лишних слов принял прошение старого письмоводителя Петра Иваныча, да лишь для проформы полюбопытствовал: кого, мол, тот видит своим преемником? Ведь в уездной канцелярии надворный советник — царь и бог: волен и казнить, и миловать, и самолично чиновников к делам определять.

Петр Иваныч поразмыслил малую толику. Из всех писцов, что под его началом корпели, Николай Павлович хоть и числился без году неделя, а к сердцу лежал ближе прочих. Мало того, что почерк у него был каллиграфический, а ум живой, так еще и в обхождении он был на редкость учтив. То и дело приглашал старика в трактир на чашку чаю с ромом, а уж к праздникам такие подношения выставлял, что у прочих коллег вместе взятых и вполовину того не набралось бы.

Как говорится, «рука руку моет», да и в способностях Николая Павловича сомнений не было. Вот старик и замолвил за него словечко перед господином исправником.

А городничему того и надобно было! Давеча виделся он с учителем Алексея и на вопрос об успехах воспитанника тот скромно молвил: — Нынче Алеша по знаниям своим в первых рядах среди кандидатов на чин стоит, да и к экзаменам в университете готов с избытком… Городинчий же знал: этот человек слов на ветер не бросает. «Стало быть, парень далеко пойдет», — рассудил городничий и решил заранее заручиться благодарностью будущего сановника, облагодетельствовав его родителя.

Так Николай Павлович и надел форменный сюртук, став во главе целого стола в управе — настоящим столоначальником уголовных дел! Теперь он был чиновником, занесенным в списки, и хотя должность его была не из высших, он предпочитал, чтобы его величали «господин секретарь» — оно как-то благороднее для уха.

Человеком он был скромным, и готов был на этом месте лет пять верой и правдой служить, дожидаясь вакансии. Но судьба, сударь, — дама капризная: коль решит обласкать, так не остановишь. Этой зимой третий человек в уезде, господин помощник городничего, вдруг объявил, что желает подать в отставку, дабы ехать в губернию и там, выдержав экзамен, пойти по «столбовой» дворянской дороге.

Надобно знать, что в те времена путь к чинам был тернист, но для людей служивых открывались лазейки. Коли ты чиновник при месте, начальство могло тебя «аттестовать» для экзамена, что давало право миновать мелкие чины и сразу метить в коллежские асессоры.

Городничий препятствовать не стал: хоть и жаль было терять помощника, да против амбиций не попрешь. Дал он ему подорожную, и тот теперь лишь ждал указа из палаты, чтобы уехать и засесть за учебники. Не выдержит экзамен — назад пути нет, придется иное поприще искать.

Весть о том, что место помощника городничего скоро станет вакантным, взорвала тишину уездной управы, точно петарда. Кто только не зарился на эту должность! И смотритель училищ, и письмоводители всех шести столов — восемь душ, и у каждого амбиции через край. Началось сущее столпотворение: каждый пустил в ход все свои связи и хитрости.

Правда,надзиратель, хоть и был человеком весомым, в грамоте был не силен, а должность эта требовала ежедневного купания в море бумаг. Так что реальных претендентов осталось семеро, и Николай Павлович среди них.

По совести говоря, Николай Павлович по стажу своему и метить туда не смел, но дух в нем взыграл. Должность письмоводителя — это лишь кусок хлеба, а вот помощник городничего — это уже мечта! Для него это был венец карьеры. В уезде, если не считать учителя гимназии, это было самое «чистое» и благородное место.

А всё отчего? Во-первых, начитались все исторических романов да повестей про славных секретарей и мудрых советников, что при дворе государевом блистали, вот и окружили эту должность ореолом романтики. А во-вторых, помощник городничего с простым людом общался мало, всё больше по бумагам да по отчетности. В отличие от того же квартального надзирателя или сборщика податей, он рук не марал, мужиков не распекал, оттого и репутация у него в народе была отменная, почти белоснежная.

Николай Павлович, хоть и окунулся в чиновничью жизнь, в душе оставался мечтателем и книжником. Честь и доброе имя для него были дороже всякого прибытка, посему жаждал он этого места со всей страстью истомленной по высокому положению души.

Однако же для Николая Павловича, коий всего лишь год как выбился в столоначальники, тягаться с тертыми канцеляристами, чьи вицмундиры давно засалились от многолетней службы, было делом почти безнадежным. Посему, поразмыслив и изрядно помучившись сомнениями, решил он прибегнуть к совету и помощи своего единственного сына…

После долгих уговоров, переходящих в отеческие наставления, Алексей наконец сдался и согласился попытать счастья. По совести говоря, и сам Алексей рассудил, что иметь батюшку в чине помощника городничего куда как лестно для репутации — всё же не чета простому писцу.

К тому времени Алексей, обладавший умом цепким и к интригам склонным, уже досконально изучил все тайные пружины уездной власти. Составив подробный план действий, он приступил к его исполнению шаг за шагом.

Перво-наперво велел он отцу явиться к господину городничему с просьбой об аттестации до срока. По заведенному порядку, всякий чиновник по истечении службы подвергается испытанию: должен он составить рапорт по начальству да прописать предписание для низших чинов, дабы начальство могло рассудить — достоин ли он повышения, надобно ли его в прежнем чине оставить или вовсе от дел отставить.

Обыкновенно к такому экзамену допускали лишь после пяти лет беспорочной службы, но в случаях исключительных — как нынешняя вакансия — закон дозволял просить об аттестации досрочно.

За два года знакомства городничий успел искренне привязаться к семейству Николая Павловича. Посему он не только дозволил испытание, но и выставил в аттестационном листе «первый разряд». Однако же, будучи человеком опытным, он честно предупредил: — Помощник мой — фигура важная, и не мне одному решать, кому в это кресло садиться. Я представлю вас в губернию в лучшем свете, но знайте: и смотритель училищ имеет виды на это место, и столоначальник податей человек со связями. Так что подавать я буду прошения на троих, а там уж — воля начальства.

Алексей понимал: иного и ждать не стоило. Не может же городничий в один миг разогнать всё старое чиновничество. То, что батюшка попал в число соискателей — уже великая победа.

Однако оставалось самое деликатное дело: «умаслить» губернских столоначальников. Самому Алексею являться в присутственные места с прошениями было не по чину, а батюшка его в делах подобных был робок и излишне честен. И вот тут-то, к общему облегчению, на сцену выступил Николай.

— Предоставьте это мне, Алексей Николаевич! — горячо воскликнул он. — Я в этих лабиринтах как у себя дома. К тому же, мне и самому не грех разведать дорогу на будущее — глядишь, и мне скоро придется по инстанциям бегать.

Конечно, Николай лукавил: главной пружиной его рвения была истинная, преданная дружба, коей не страшны были никакие губернские препоны.

Николай хоть и не выказывал в науках великого прилежания, но умом от природы был наделен живейшим и к делам практическим имел талант необычайный. Обладая чутьем ищейки и врожденною ловкостью, он в краткий срок сумел проложить тропы в губернских канцеляриях и у самого губернатора. Имена соискателей на место помощника исправника должны были лететь в Петербург, но Николай ухитрился сделать так, что бумаги на Николая Павловича ушли первым же курьером, а прошения двух его главных соперников по какому-то нелепому случаю застряли в исходящих столах на целых пять дней.

Этих пяти дней с лихвой хватило семейству, чтобы обстряпать дело. По совету городничего, Алексей выгреб из лавки всё наличное серебро и, обменяв его на сорок золотых червонцев, вручил их Николаю для поездки в столицу…

Вы спросите, сударь, отчего же в столицу, коли Николай Павлович в уезде служил? Да в том-то и секрет, что в те годы веса и значения у столичных департаментов было — не чета нашим уездным. Там сидели господа столоначальники, кои одним росчерком пера могли и судьбу решить, и к чину представить.

Николай, прибыв в столицу, прямиком направился в Департамент личного состава. Надобно признать, сударь, что в Петербурге тогда дела велись куда спорее, нежели у нас: там на всё была своя такса. Желаешь получить утверждение в чине через полгода — клади на стол сто рублей; ежели прижмет и надобно за квартал управиться — готовь двести; коли за месяц — триста. А уж ежели четыреста целковых выложишь, так тебе и назавтра всё подпишут, да еще и ручку поцелуют.

Николай, опасаясь, как бы конкуренты не опомнились, решил не скупиться и выбрал самый скорый путь. Пухлый господин столоначальник, потирая руки, молвил: — Можете внести всю сумму разом, а ежели в средствах стеснены — дозволим рассрочку на два года. Но чтобы указ о назначении получить незамедлительно, надобно не менее восьми долей вперед уплатить.

Николай так и поступил — внес восемь частей, приберегая остальное для чиновников из Инспекторского отдела. Он был малый тертый и так ловко повел дело, что в один вечер в лучшей ресторации на Неве сумел расположить к себе столичных тузов.

Там-то и свершилась главная хитрость. Казалось бы, надобно было Николаю Павловичу за его заслуги высший разряд выхлопотать, а Николай, напротив, выправил ему «второй разряд». И чин вместо ожидаемого восьмого класса (коллежского асессора) определил ему девятым (титулярного советника).

Человек несведущий подумал бы, что Николай зря деньги на ужины тратил, но в этом-то и заключалась соль интриги! Ежели бы Николай Павлович получил высокий класс, его дело неизбежно попало бы на стол к самому Министру. А там — кто знает? Вдруг высокому начальству вздумалось бы отправить такого ценного работника куда-нибудь в Сибирь или на Кавказские рубежи, где места вакантные всегда имеются?

А так — чин вроде бы и пониже, зато аттестация позволяла «оставить при месте ввиду исключительной пользы». Выходит, батюшку Алексея вроде как понизили в ожиданиях, но зато оставили в родном городке. Всякий разумный человек поймет, что в этом деле прибыль куда больше мифического чина.

Вот так курьез: только-только Николая Павловича за отличную службу к повышению представили, а он уже за «посредственные успехи» на прежнем месте в новом звании утвержден. Глупость несусветная, а для нашего чиновничьего мира — дело самое обыкновенное.

— Вот увидишь, Алексей, — Николай самодовольно хмыкнул, — не пройдет и месяца, как указ из столицы придет. Хоть они там и мздоимцы, а слово свое купеческое… то есть чиновничье, держат крепко.

— Слава Богу, хоть батюшка теперь духом переведет, — вздохнул Алексей и с грустной улыбкой добавил: — А то он, бедный, чтобы конкурентам рты заткнуть, из трактиров не вылазил. То один департамент поит, то другой… Смотреть было больно: старик за день так накушается по обязанности, что едва на ногах стоит.

— Что поделать, Алеша, — Николай сочувственно покачал головой, — у нас ведь выслуга лет малая, вот и приходится за чужой счет банкеты закатывать. Он хлопнул себя по колену, вспомнив о главном: — Совсем за разговорами забыл! Батюшка велел кланяться и звал тебя с родителем к нам завтра — праздник же великий, надо поздравить по-соседски!

Алексей вздрогнул, взгляд его затуманился: — Двадцать седьмое декабря…

— Оно самое. Срок-то вышел.

Николай понимающе кивнул. Ведь более двух лет Алексей носил глубокий траур по матушке. В это горькое время не смел он ни в гимназию на экзамены являться, ни о женитьбе помышлять, ни даже в гости к соседям в праздники заглядывать — обычай требовал уединения. В прошлую зиму на его дверях висели печальные лазурные свитки с надписями о вечной скорби и сыновнем долге, а сам он проводил ночи за книгами, не смея нарушить тишину дома. Но теперь траурный срок миновал.

Эти два года, проведенные в строгом уединении и тишине, не прошли для Алексея даром — его познания в науках совершили истинный скачок, а ум отточился, точно дамасская сталь.

Пока друзья вели неспешную беседу, из соседней комнаты донеслось копошение. Дождавшись, когда Николай Павлович окончательно придет в себя после тяжелого сна, Алексей поспешил к нему с кувшином теплой воды да чистым полотенцем. Николай же, не теряя ни секунды, выложил батюшке все столичные новости. Услышав о благополучном исходе дела, Николай Павлович просиял так, точно ему в руки упала звезда с небосклона, и тут же вознамерился одарить племянника щедрым «наградным» по случаю праздника.

Алексей, однако, без лишних церемоний бросил на кровать свежее исподнее и чистый сюртук, проворчав: — Уж сумерки на дворе, батюшка. Полно вам радоваться, приводите себя в божеский вид — и в путь.

Николай Павлович, чувствуя за собой вину — ведь все последние дни он возвращался домой «на бровях», и именно сыну приходилось обмывать его и приводить в чувство, — лишь виновато переглянулся с Кинюшей. Он споро облачился в чистую сорочку, накинул стеганую поддевку и, бодро оправив усы, провозгласил: — Ну, с Богом! Идемте.

Когда они вышли на крыльцо, у ворот их уже поджидал отец Степана, Еремей. Алексей заранее предупредил соседа, что нынешний сочельник они проведут в гостях у семейства Морозовых. Еремей, сидевший на козлах просторных саней, приветливо кивнул: — Пожалуйте, господа, довезу с ветерком до самого дома Морозовых.

Николай Павлович уже было занес ногу, чтобы взобраться на сиденье, но Алексей опередил его: — Премного благодарны, дядя Еремей, но право, не стоит. У вас дома и так забот полон рот перед праздником, а нам тут ходу всего ничего — три квартала. Прогуляемся пешком. Сказав это, он незаметно ткнул Николая в бок, и тот подхватил: — И то верно! Нагуляем аппетит, чтобы у матушки моей за столом не ударить в грязь лицом.

Еремей лишь покачал головой: — Ну, как знаете. Тогда вечером приеду, заберу вас.

— И в этом нужды нет, — рассмеялся Николай. — И Николай Павлович, и Алеша нынче у нас ночевать останутся, места всем хватит.

— Ну, тогда завтра поутру за вами буду, — отец Степана был в своем упрямстве непоколебим.

Алексей почтительно поклонился: — Что ж, тогда завтра и свидимся, дядя Еремей.

Когда они отошли на порядочное расстояние и полозья саней перестали скрипеть вдалеке, Николай Павлович вдруг негромко, но твердо произнес: — Пора нам, Алеша, выкупать наше родовое гнездо.

Алексей лишь молча кивнул в ответ. Прежде он полагал, что со временем и ростом достатка их близость с семейством Степана станет лишь крепче и естественней. Однако жизнь рассудила иначе: чем выше становилось их положение в уезде, тем заметнее росла пропасть. Старики Еремей с женой уже не могли, как прежде, видеть в них просто соседей — в их голосах всё чаще звучало подобострастие, а в поклонах — неловкость.

Алексей меньше всего желал, чтобы родители его лучшего друга превратились в преданных слуг его дома. Именно поэтому он был полностью согласен с отцом: пришло время обрести свой собственный кров и вернуть семье былое достоинство.

В уездном городке поговаривали: как только старого Домового с почестями в столицу спровадят, так и начинается время «испрашивания благословения». Для всякого истинно русского сердца в ту пору это было самое великое и торжественное празднество в году.

По совести говоря, обряд сей стоило бы назвать не просто «благословением», а скорее «зазыванием Фортуны на обед». И вот тут-то, сударь, во всей красе проявлялась разница между сословиями: всяк зазывал Божество по чину своему и кошельку.

Люди простые, мещане да небогатые купчишки, обходились малым: кусок свинины, живая рыбина да гусь — вот и весь «тройственный дар» небесам. Те, кто побогаче, выставляли «пятерицу». Но в таких знатных домах, как Морозовых, в ход шла «семерица» — тут уж и баран, и бычок, и кура, и утка, да всё непременно целиком, в полном составе.

Обряд в господском доме превращался в дело столь каверзное и хлопотное, что диву даешься: то ли Благую Силу задобрить хотели, то ли собственное тщеславие потешить таким изобилием.

Взять хоть подношения: свиное рыло должно непременно смотреть в потолок, гуси да утки — лежать «на коленях», вытянув шеи к иконам, точно в приветствии. А карпу живому, что символизировал «прыжок через порог к чинам», глаза заклеивали красной бумагой — не дай Бог, испугается Небесного Гостя! Несчастную живность сначала варили, а потом выкладывали на блюда в таких причудливых позах, что, будь они живы, вряд ли бы нашли в том хоть малое удовольствие.

Прежде чем звать Господа к трапезе, женщины в доме Морозовых расставляли посуду: в центре — те самые «семь даров», справа — нож да доска разделочная, слева — плошки с кровью птичьей. Сим означало, что заклание совершено специально для Гостя, и всё мясо, окромя несъедобного, принадлежит Ему одному.

Но ведь и Божеству мясное приедается! Посему рядом ставили десяток перемен из сельдерея, грибов да черемши. А ежели Ему покажется пресно — вот, извольте, блюдечко с солью, на коем два ломтя сушеного творога лежат: дескать, приправляйте, Ваше Сиятельство, по своему вкусу.

Опять же, какая трапеза без вина? Шесть чарок доброй наливки выставляли в ряд. А чтобы соль жажду не вызвала — три чашки чаю лучшего сорта. Тут же и калачи, и пироги подовые, и связка кренделей.

Казалось бы, стол ломится, ан нет! К десерту подавали плоды сушеные да моченые: тут и изюм, и персики, и яблоки, и лимоны заморские — всего по четыре вида, пока на столе и места свободного не оставалось, окромя крошечного пятачка в самом углу.

Тут только женщины смиренно удалялись, и к делу приступали мужчины. Глава дома водружал в пустом углу пять свечей пудовых, кои знаменовали «Счастье, Чины, Долголетие, Богатство и Знать».

Тут и начиналось самое главное — то, что остряки называли «кинжалом в свитке»: сперва накормить Гостя до отвала, напоить допьяна, а уж потом, пользуясь моментом, и прошения свои излагать. Отведав такого угощения, вряд ли и само Провидение нашло бы в себе силы отказать просителям.

В народе на сей счет сурово блюли правило: «Мужчина к луне не выходит, женщина к алтарю не подходит». Обряд сей был исключительно мужской заботой, и в том господа с мужиками были едины. Обида на женский пол пронизывала всё празднество: ни вдовам, ни разведенным, ни тем, кто в тягости, не дозволялось даже кончиком пальца коснуться священных даров. Так и жили — сурово, чинно, по заветам старины глубокой.

Когда дело дошло до торжественного обряда, даже благородные дамы и девицы были вынуждены удалиться. Поговаривали, сударь, будто Небесные Заступники — существа крайне брезгливые и женского общества не терпят, а в присутствии дам у них, изволите видеть, и аппетит пропадает. Из чего Алексей не без иронии заключил, что мужская нечистоплотность божествам, видать, куда милее.

Дамы удалились в некотором смущении, втайне уповая на грядущее Успенье или осенние праздники, когда придет черед «женских» обрядов и можно будет на законных основаниях выставить вон уже сильную половину человечества.

Оставшись в чисто мужской компании, Алексей последовал за родителем в залу. Там уже собрался весь цвет рода Морозовых: высокие и низкие, тучные и худощавые — всё мужское сословие фамилии. Без лишних команд, строго по старшинству и чинам, они заняли свои места и под предводительством старейшины отвесили Божеству положенные три земных поклона и девять челобитных.

Обряд сей вершился в глубокой ночи при гробовом молчании. Воздух в зале, спертый от свечей и людского дыхания, сделался столь тяжелым, что казался почти осязаемым.

Завершив поклоны, Алексей было дернулся встать вслед за старейшиной, но, заметив, что прочие продолжают стоять на коленях, замер и принялся исподлобья наблюдать за действиями главы рода.

Старейшина меж тем наполнил чарку до краев, медленно окропил землю, после чего с великим почтением снял образа и вместе с ворохом поминальных записок и бумажных «денег» предал их огню. Когда пепел подернулся сединой, старик ловко подхватил с блюда птичьи языки, подбросил их к потолку и, окропляя огонь вином да чаем, монотонно забормотал: — Прими, Сила Небесная, дары наши, унеси дух их с собой…

Засим он обернулся к собранию и властно скомандовал: — Убирайте приношения!

Только тогда мужи оторвали колени от пола. Старшие в роду бережно принялись очищать стол от праздничных яств. Трапеза, стало быть, завершилась.

«Ишь, как споро, — подумал Алексей, — Божество, поди, и ложки облизать не успело, как всё припрятали». Пользуясь сутолокой, он притянул за рукав Николая: — Что ж это, брат, всего одну чарку и выставили? Или вы опасаетесь, что Божество во хмелю буянить начнет?

Николай прыснул в кулак, опасливо оглянулся и зашептал на ухо: — Ты разве не знаешь присказки: «Небеса скоры, да предки медлительны»? Считается, что Божества трапезничают в мгновение ока. Пока мы вино разливаем — они уж и сыты. Замешкаешься — того и гляди, прогневаешь Гостя задержкой.

Алексей лишь головой покачал: «Чудно́! Это что же за приглашение такое — на ходу перекусить? Небось, со всего уезда Божеств зазывают в один час — как они успевают везде? Куснул тут, глотнул там… никакого вкуса не почувствуешь». Он твердо решил, что когда сам станет главой дома, будет выдерживать время, потребное для доброго обеда. Пусть Небеса накушаются всласть — глядишь, и благословение будет весомее. (К слову сказать, именно отсюда пошла традиция, что в доме Алексея обряды всегда длились вдвое дольше, чем у соседей).

Меж тем старики вновь задвигали столами, возвращая кушанья на место. Алексей увидел, что все те же утки да калачи стоят нетронутыми. «И к чему их обратно тащить? — рассудил он. — У Небесных Сил, чай, гордость имеется, за объедками не вернутся».

Но тут толпа пришла в движение. Сперва все развернулись к дверям, а затем и вовсе встали спиной к выходу. Алексей заметил, что стол, стоявший прежде поперек, теперь развернули вдоль залы.

— Это еще зачем? — прошептал он. — Теперь предков родных за стол просим, — так же тихо ответил Николай.

«Тэк-с, — подумал Алексей, — стало быть, поминки. Выходит, что богов, что прадедов — всех одинаково обмануть норовим: стол один, гусь один, а почести — разным ведомствам».

Поскольку поговорка гласила: «Небеса скоры, да предки медлительны», угощение для усопших родичей подавалось чинно, без суеты. Обряд этот тянулся предлинно и завершился лишь к третьей страже, когда ночь уже перевалила за полночь.

Только тогда в зале снова появились женщины. Они принялись усердно раздувать угли, греть наваристые щи, ладить пироги да раскладывать по мискам горячую лапшу. Называлось это «вкусить от щедрот поминальных», а на деле — просто давали малую толику пропитания измученным долгой службой мужчинам.

Отобедав на сон грядущий, все поспешили разойтись по своим покоям.

Казалось бы, коли легли под утро, в четвертую стражу, так и проспать должны были до полудня. Однако едва забрезжил рассвет, Алексей поднялся по надобности и приметил, что в горнице, где на ночь устроился его родитель, постель пуста.

Он подошел ближе: одеяло сложено аккуратно, подушка взбита — всё точь-в-точь так, как он сам вчера вечером батюшке укладывал. Стало быть, Николай Павлович поднялся по своей воле и ушел тихонько. Алексей успокоился, вернулся в постель и проспал сладким сном до тех пор, пока солнце не поднялось уже на три шеста над крышами.

Проснувшись окончательно, он обнаружил, что отца всё еще нет. Тут уж Алексей не на шутку встревожился. Он добежал до комнат Николая, растолкал друга, и они вместе поспешили к воротам. Старый дворник у ворот, кланяясь, подтвердил, что Николай Павлович еще до зари велел отпереть калитку. Лицо у него, мол, было спокойное, благостное.

— И не обмолвился, куда путь держит? — допытывался Алексей. — Отчего же, сударь, спросил я грешным делом: «Куда ж вы, Николай Павлович, в такую рань?» А он только улыбнулся в усы и молвил: «Пойду, — говорит, — на старое наше подворье взгляну, проведаю».

— Какое еще подворье? — удивился Николай. — Дом наш прежний, — тихо отозвался Алексей. — Тот, что в западной части Ваньковского посада.

Едва они вышли за ворота, как увидели те самые сани с Еремеем. Старик, как и обещал накануне, пригнал лошадей спозаранку и дожидался господ.

В этот раз Алексей церемониться не стал. Он почтительно кивнул дяде Еремею, увлек за собой Николая, и они прыгнули на мягкие купеческие сиденья. Сани ходко покатили к западной окраине городка.

Через четверть часа они свернули на оживленную улочку, где дома стояли один к одному — всё чистые, крепкие купеческие усадьбы, разукрашенные к празднику, пахнущие пирогами да свежей хвоей. Лишь один дом в самом тупике стоял сиротой: забор покосился, на каменной кладке буйствовала сухая трава, штукатурка облупилась до серого кирпича. Видно было, что человеческая рука не касалась этого места уже очень давно, и этот запущенный вид никак не вязался с праздничным весельем вокруг.

Алексей велел Еремею попридержать лошадей у этой дряхлой усадьбы. Выглянув из саней, он приметил, что тяжелая дубовая калитка приоткрыта.

Спрыгнув на хрустящий снег, Алексей обернулся к Николаю: — Года три-четыре назад здесь был наш дом. Здесь я рос.

Оставив отца Степана караулить лошадей, молодые люди скорым шагом вошли во двор.

Едва они миновали сени, как до слуха их долетел яростный крик. Николай Павлович, багровый от гнева, о чем-то отчаянно спорил с каким-то господином, а вокруг них переминались с ноги на ногу трое недоброго вида дюжих малых.

Алексей крепко ухватил Николая за рукав и зашептал: — Беги скорее за квартальным надзирателем! Его дом тут совсем близко, на задней улице, у любого прохожого спроси — укажут. Беги!

Николай, понимая, что дело принимает скверный оборот, кивнул: — Ты только в драку без меня не лезь! — и тенью выскользнул со двора.

Алексей же, расправив плечи, уверенно шагнул вглубь двора. Николай Павлович, завидев сына, точно подмогу почуял, и закричал еще громче: — Алеша! Алеша, сынок, иди сюда! Скажи ты этому ироду, есть ли на свете правда Господня? Где это видано такое⁈

Мужчина, стоявший к Алексею спиной, медленно обернулся. Это был приземистый, плотный детина с рябым, багровым лицом. Увидев худощавого юношу, он так и брызнул желчью, оскалив гнилые зубы: — Чего надо, щегол? Подраться захотел? Лопатки обломаем быстро! Его подручные тут же подались вперед, сжимая кулаки и глядя на Алексея с откровенной издевкой.

Алексей даже бровью не повел в их сторону. Он мягко подошел к отцу и спросил тихо, но твердо: — Батюшка, что здесь стряслось? Расскажите толком.

Николай Павлович, чувствуя за спиной опору, указал дрожащим пальцем на рябого: — Да как же, Алеша!.. Ведь когда нуждой прижало, я этот дом им за сорок рублей серебром уступил! За сорок целковых, как есть! А ныне пришел, чин чином выкупить обратно за те же деньги хочу… а этот живодер с меня четыреста требует! Четыреста рублей, слышишь⁈

Рябой сузил свои и без того крошечные, заплывшие жиром глазки и процедил: — Оно, конечно, так — давеча сорок рублей было. Да только с тех пор три года и три месяца минуло! Чай, усадьба-то не в воздухе висела, неужто должок без роста остаться должен?

— Да ежели даже по тридцать процентов годовых брать, там и на сорок рублей лихвы не набежит! — в сердцах воскликнул Николай Павлович.

— Извиняйте, сударь, у нас в конторе свои порядки: процент на процент, рост на рост, — ухмыльнулся рябой детина. — За три-то года с лишком как раз четыреста целковых с капиталом и набежало. Нечем выкупать — так проваливайте подобру-поздорову, не задерживайте. Нас дома братья ждут, Новый год справлять пора. Этот невежа, судя по всему, в упор не признавал в Николае Павловиче нового уездного столоначальника.

— Ты кому это «проваливай» сказал? — Алексей с лицом, потемневшим как грозовая туча, вырос прямо перед Рябым.

— Ты… — рябой ткнул толстым пальцем в сторону Алексея, но не успел вымолвить ни одного бранного слова, как юноша ледяным тоном оборвал его: — Ежели ты сию же секунду не уберешь свою клешню, гарантирую: Новый год твоя рука будет встречать отдельно от туловища.

Рябой сперва оторопел, а затем покатился со смеху: — Ишь ты, щегол! Из каких же ты тузов будешь, что со мной в таком тоне разговариваешь?

— Из простых школяров, — с явным пренебрежением отозвался Алексей. — А вот ты к какой артели приписан? Не стесняйся, назови свою контору, послушаем.

— Ни к какой мы артели не приписаны, мы из маклерской конторы будем! — рябой снова оскалил желтые зубы. — Что, съел? Поджилки затряслись?

Надо сказать, сударь, что эти маклерские конторы изначально задумывались как посредники при торговых сделках, казенных подрядах да найме жилья. Однако за последние десятилетия они разрослись, подмяли под себя постоялые дворы, склады, извоз и превратились в настоящие притоны для всякого рода мошенников и вышибал. Для простого люда это слово стало синонимом грабежа, вымогательства и безжалостного ростовщичества — мирные обыватели их до смерти боялись, а уездное начальство лишь ломало голову, не зная, как унять эту саранчу.

— Известное дело, — без тени улыбки произнес Алексей. — «Извозчик, трактирщик, да маклер цепной — всяк без суда заслужил аналой». Ты под кем ходишь? Под Василием Волком или под Мишкой Седьмым? Для темных дельцов не было промысла доходнее, чем эти полулегальные конторы, посему две самые лютые шайки уезда давно поделили между собой этот бизнес.

Рябой, услышав имена главарей, заметно сбавил спесь. Он подозрительно оглядел Алексея с ног до головы и спросил: — Да кто ты такой есть, в конце концов?

— Школяр, — сухо повторил Алексей. — Но из тех школяров, переходить дорогу которым вашей братии категорически не советуется.

— Ишь, замахнулся, — криво усмехнулся рябой. — Звать-то тебя как?

Смахнув невидимую пылинку с рукава, Алексей негромко произнес: — Алексей Морозов.

Трое вышибал переглянулись и дружно загоготали: — Впервые слышим! Не числится таких среди наших благодетелей.

— Зато ваш Василии Волк меня прекрасно знает, — Алексей тонко улыбнулся. — Воротитесь к нему да спросите.

— Ой, испугал, до смерти напугал! — рябой хорохорился, но в голосе его уже сквозила неуверенность. — А с чего ты взял, что я не от Волка?

— Оттого, что в банде Волка от мала до велика нет ни одной живой души, которая бы не знала моего имени, — спокойно отчеканил Алексей. — А после сегодняшнего дня и вы его на всю жизнь запомните.

Вдруг в башке у Рябого точно молния сверкнула. В позапрошлый Новый год троих самых лютых головорезов из банды Волка нашли на площади — раздетыми догола и подвешенными к старой раките у часовни, а писарей, что им фальшивые долговые расписки стряпали, вымазали дегтем и вываляли в перьях. Хоть полиция тогда виновных не нашла, сам Волк строго-настрого заказал своим парням соваться в те кварталы, обронив, что объявился какой-то мститель, с которым лучше не связываться.

— Неужто ты… — залепетал рябой, и лицо его из багрового стало землистым. — Ты и есть тот самый?..

Такова уж природа всех подлецов на этом свете — они дерзки и люты лишь с людьми тихими да беззащитными. Стоит же им натолкнуться на человека, за коим стоит власть, чин или сила почище их собственной, как вся спесь с них мигом слетает. Они делаются трусливы, заискивают и пресмыкаются так, что тошно смотреть. Впрочем, даже улепетывая, такой мерзавец на досуге непременно разузнает, с кем имел дело, дабы решить — перекреститься ли со страху, что пронесло, али затаить злобу и отомстить исподтишка.

Словом, как говорится: «На словах — орел, на деле — мокрая курица».

Вот и эти трое дюжих молодцов, еще минуту назад грозившихся обломать лопатки, теперь едва не путались в собственных кафтанах, спеша убраться от греха подальше от худощавого школяра. Напоследок рябой по привычке выкрикнул трусливую угрозу: — Ладно! Нынче недосуг нам с вами лясы точить. В другой раз сочтемся!

Да только не задался у них день с самого утра. Не успели они добежать до ворот, как проход им загородила кряжистая, приземистая фигура. То был плотный, чернявый мужчина в добротном сюртуке кофейного цвета, в коем вышибалы вмиг опознали грозу здешних переулков.

У парней от одного его вида поджилки затряслись. Они согнулись в три погибели и запричитали: — Здравия желаем, Ваше Высокоблагородие! Вот уж не думали, не гадали вас здесь встретить… Какая нечаянная радость!

Прибывшим был не кто иной, как надзиратель — четвертый человек по управлению в уезде, коего в посаде уважительно величали «четвертым барином». Надзиратель стоял мрачнее тучи, подперев бока, и молча буравил троицу тяжелым, как свинец, взглядом.

Тут уж и до последнего дурака дошло бы, что дело пахнет керосином. Судя по грозному виду надзирателя, он явился не просто так, а на защиту чести Николая Павловича и его сына. Маклеры сообразили быстро: раз перед надзирателем коленопреклонениями не отделаешься, надо умасливать тех, кого они только что обидели. Они дружно развернулись и принялись отвешивать поклоны Николаю Павловичу, едва не касаясь лбами грязного снега.

Старый столоначальник тоже напустил себя строгость и молчал, отчего у вышибал от этой удушливой тишины едва дыхание не сперло.

Рябой, не жалея лба, причитал: — Виноваты, батюшка! Глаза наши бесстыжие гору Синай не приметили, пес шелудивый наше сердце сожрал! В такой великий праздник господам почтенным кровь испортили… Смерти мы достойны, грешные!

И чтобы доказать свое раскаяние, он принялся с размаху хлестать себя по щекам. Да так усердно, со свистом, что рожа его вмиг распухла и заплыла. Николай Павлович, глядя на это самоистязание, и злиться перестал, лишь головой качал от удивления.

Заприметив, что старик от природы отходчив и мягче сердцем, нежели его ледяной сынок, Рябой подполз к нему поближе и завыл в голос: — Батюшка, Николай Павлович! Помилосердствуйте! Завтра ж канун Нового года, у меня дома матушка столетняя на печи плачет да семеро по лавкам голодают, отца ждут! Простите дураков, отпустите с миром, забудьте нас, как грешный сон!

Хоть Николай Павлович и был человеком жалостливым, но имел одну добрую чиновничью привычку — не рубить с плеча без совета с сыном. Он обернулся к Алексею: — Алеша, сынок, что думаешь? Как поступим?

Алексей едва заметно улыбнулся: — Что ж, доля правды в их словах есть. Не стоит в канун праздника руки марать о всякую шваль.

Он подошел ближе и сверху вниз посмотрел на распухшую физиономию Рябого: — Усадьбу эту мы забираем обратно прямо сейчас. А хозяину вашему, Волку, передайте: пусть сам после Крещения является к нам долги сводить… Слышишь? Именно Волк, лично.

Троица закивала так часто, словно куры, клюющие зерно. Отблагодарив Алексея, они вновь повалились в ноги квартальному надзирателю: — Бес попутал! Простите на первый раз, не губите!

Надзиратель хмуро сплюнул сквозь зубы и процедил: — Слышали, что господин студент сказал? Чтобы после праздников Волк лично явился с поклоном и вину загладил. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход: — Вон отсюда!

Повторять дважды не пришлось. Спасшись от неминуемой кутузки, маклеры припустили так, что только пятки засверкали.

Едва они скрылись за углом, как суровость с лица надзирателя мгновенно слетела. Он с виноватым видом прижал руку к сердцу и почтительно поклонился: — Простите великодушно, дорогой Николай Павлович, и вы, Алексей Николаевич! Припозднился малость, заставил «третьего барина» да молодого барина страху натерпеться из-за этих мерзавцев.

Федор Павлович смутился, замахал руками: — Полно вам, что за речи! Какой я вам «третий барин»? Я покамест всё тот же скромный секретарь из управы.

Надзиратель весело рассмеялся, похлопав приятеля по плечу: — Э, полно скромничать! Не пройдет и месяца, как указ из палаты прибудет, так что я лишь заранее, по-дружески, титул примеряю!

Надобно сказать, сударь, что надзиратель был самым верным и надежным союзником Николая Павловича в управе. И дело тут было не только в том, что его доля от доходов их общего торгового дела росла с каждым месяцем. У хитрого надзирателя, как у всякого уездного чиновника, имелся и свой собственный, далеко идущий расчет.

За последние годы надзирателб окончательно для себя уяснил одну простую истину: его законное и самое верное место в этой жизни — чин квартального надзирателя, присматривающего за арестантами да уличным порядком. Что помощник исправника, что судебный секретарь — всё это должности для людей книжных, университетских. Ежели его, сударь, старого служаку, выросшего из простых приставов, посадить за канцелярский стол, он вечно будет путаться в параграфах, наломает таких дров, что губернское начальство живо с позором погонит со службы на посмешище всему уезду.

Куда как лучше оставаться при своем привычном деле! Надзиратель звание свое носил с гордостью: место доходное, весу в посаде много, а вольности — как у вольного казака.

Раз уж сам он на высшие чины больше не зарился, то, разумеется, надзирателю было выгодно, чтобы в судейские кресла садились люди свои, коротко знакомые — человек мягкосердечный, коий подсиживать да притеснять не станет. И Николай Павлович для этой цели подходил как нельзя лучше.

Старый столоначальник принялся было по привычке скромничать да отмахиваться, но надзиратель состроил самую серьезную мину и молвил с великим чувством: — Вы, дорогой Николай Павлович, всю жизнь при делах бумажных состояли, из управы носа не казывали, оттого здешняя шваль вас в лицо и не знает. Вы и сами-то не ведаете, какая за вами сила стоит!

Тут надзиратель не выдержал, благодушная улыбка разгладила его суровое лицо, и он весело бабахнул: — Да вам, сударь мой, стоило лишь строго прикрикнуть, что вы — здешний секретарь уголовного стола! Они бы в тот же миг перед вами карасиками заплясали. К чему было молодому барину красноречие свое тратить? Да и мне, грешным делом, незачем было ноги бить по такому пустяку.

Николай Павлович лишь сокрушенно покачал головой: — И то верно, не сообразил я с досады-то.

Надзиратель понимающе хмыкнул, выказывая полное сочувствие: — Дело житейское. С непривычки оно всегда так, а вперед умнее будете.

И, пользуясь случаем, принялся передавать приятелю свой богатый чиновничий опыт: — Вы сами посудите, почтенный: неужто мы с вами круглый год, не зная отдыха, от зари до зари в этой управе здоровье гробим ради несчастных двадцати рублей казенного жалованья в год?

Николай Павлович качнул головой: — Вестимо, нет.

Он уже было открыл рот, чтобы выспренно добавить: «Я службу несу ради блага обывателей уездных», да вовремя спохватился. Говорить такие речи надзирателю — всё равно что над лысым издеваться, только насмешишь человека. Посему он смолчал.

А надзиратель между тем продолжал, распаляясь всё пуще: — Скажу вам по секрету: у меня дома при самой строгой экономии меньше двадцати целковых в месяц никак не выходит. Ежели бы я только и делал, что у государства с ладошки эти гроши выпрашивал, так вся моя семья давно бы зубы на полку положила да святым духом питалась!

Николай Павлович про себя ехидно заметил: «Тебе бы, кум, поменьше полюбовниц да содержанок заводить, глядишь, и денег бы на всё хватало».

Однако надзиратель свои траты чрезмерными вовсе не считал, а во всем винил скупость государственной казны. Он продолжал с великим апломбом: — Посему плевать нам на это жалованье! Нам, дорогой мой, власть нужна!

Надзиратель победоносно огляделся и лицо его расплылось в довольной ухмылке: — В наши времена, Николай Павлович, выше власти ничего нет. Коль имеешь силу — перед тобой всяк спину гнет, всяк угодить норовит: один подношение тащит, другой дом уступает, третий девку красивую сосватает. А ежели наоборот? Ежели у тебя деньжата водятся, а чина да заступничества нет — так сиди и жди, пока у тебя и капиталец твой, и супружницу любезную средь бела дня отнимут, ха-ха-ха!..

Надзиратель закинул голову и залился громогласным, довольным смехом — видно было, что жизнь его течет на редкость весело.

Николай Павлович брезгливо поморщился и уже собирался было высказать приятелю всё, что думает о его «философии», но Алексей, стоявший за спиной родителя, незаметно, но чувствительно ткнул его пальцем в поясницу. Старик сдержался и проглотил готовое сорваться возражение.

Надзиратель же, отсмеявшись и окончательно потеряв бдительность от собственного величия, по-свойски хлопнул Николая Павловича по плечу: — Так что, дорогой мой, коли есть возможность — надобно власть брать да связями обрастать прямо сейчас. А то упустишь время — потом никаких локтей не укусишь, и у докторов лекарства от запоздалого сожаления не выпросишь.

Тут в разговор мягко вмешался Алексей. Он с вежливой улыбкой перекинулся с надзирателем парой пустячных праздничных фраз, ловко увел беседу в сторону от чиновничьих секретов и вскоре, чрезвычайно любезно раскланявшись, спровадил довольного надзирателя восвояси.

Едва лишь сани Надзирателя скрылись из виду, Николай Павлович круто повернулся к сыну и, насупив брови, строго произнес: — Ну а теперь ответь мне, Алеша: отчего ты мне давеча рта раскрыть не позволил? К чему эти недомолвки перед надзирателем?

Алексей лишь горько усмехнулся: — Батюшка, спорить с ним в тот миг — дело пустое и вредное. Словом его не переделаешь, а вот врага на ровном месте наживешь.

Николай Павлович еще пуще прежнего округлил глаза и в сердцах взмахнул руками: — Да ежели все чиновники на Руси мыслят так же, как этот супостат, так к какому черту мне это судейское кресло⁈ Пропади оно пропадом! Пойду обратно в деревню, землю пахать да рожь сеять!

Николай шутливо высунул язык и вставил: — Полно вам, дядюшка! На свете все вороны черны. Неужто вы средь этой стаи белого лебедя отыскать чаяли?

— Ну так и служить не стану! — запальчиво воскликнул Николай Павлович. — Я в управу шел для того, чтобы землякам помогать, а не ради слепой власти да сытого брюха! Не хочу, чтобы люди у меня за спиной плевались да проклинали весь наш род Морозовых до восемнадцатого колена! Он повернулся к сыну с твердым намерением: — Вот пройдут праздники, и я тотчас подам городничему прошение об отставке. С волками жить — по-волчьи выть, а я не волк!

Алексей в бессилии потер пальцами виски, выразительно зыркнул на Николая, который уже приготовился было горячо возразить старику, и мягко спросил: — Батюшка, а слыхали ли вы когда-нибудь старинную присказку?

— Какую еще присказку? — хмуро буркнул Николай Павлович.

— Чем выше чин — тем тоньше кожа; чем ниже чин — тем рожа дороже, — тихо проговорил Алексей. — Как раз мелкая приказная крапива — канцелярские писцы да квартальные — и отличаются самой черной душой, лютым беззаконием да бесстыдством. Большие же сановники себе такого не позволяют.

— Это отчего же? — Николай Павлович недоверчиво прищурился.

— Вы сами посудите, дядюшка, — подхватил Николай. — Высокий барин — он при должности, при деньгах, за тридцать лет службы всего наелся. Ему теперь подавай ордена, уважение в свете, да чтобы в газетах про его благодеяния писали ради доброй памяти в потомстве. А мелкий чиновник? Ему чинов высших не видать, славы — и подавно, терять нечего. Вот он и грабит обывателя дочиста, рвет кусок из горла, покуда при месте сидит. Как говорится: «Дерево без коры сохнет, а человек без стыда — весь мир покорит». Им бы карман набить, а до чести дела нет.

Николай Павлович слушал племянника, и лицо его становилось всё мрачнее. Он с тоской спросил: — И что же, неужто нет на эту нечисть никакой управы?

Николай развел руками и вздохнул: — Да они насквозь гнилые, сударь, только золото да силу признают. Толковать им про совесть да дворянскую честь — всё равно что глухому обедню служить. До скончания века не услышат.

Старик окончательно пал духом, но тут Алексей покачал головой: — И вовсе они не так безнадежны, Николай. С одной стороны — люди они тертые, а с другой — управиться с ними проще простого. Закон у них один: перед сильным гнуться, слабого жать! Христа ради их упрашивать — только время терять, им надобно силу показать. Чего они боятся, тем их и приструнить нужно. Юноша холодно усмехнулся: — Боятся места лишиться? Значит, надо держать их в таком страхе, чтобы они каждый день просыпались, как перед судом. Боятся за шкуру свою? Значит, пускай чувствуют, что над их головами всегда острый топор занесен.

— Да помилуй, Алеша! — Николай Павлович обреченно махнул рукой. — Кто ж суровее государя с лихоимцами боролся? Он их и вешал, и на каторгу ссылал, а извести под корень не сумел. Неужто ты, школяр, их напугать думаешь?

Алексей не стал пускаться в долгие объяснения — в этих делах уездной политики крылось немало таких тайн, о коих вслух говорить не следовало, тем паче в канун праздника. Он лишь промолвил с глубоким участием: — Батюшка, коли уж суждено вам над ними начальником стать, так надобно их волю уздами сдерживать, чтобы делали больше, а вредили меньше. В этом-то и кроется истинная мудрость: «с волками быть, да волком не стать» — уметь в грязи ходить, а самому чистым оставаться.

«Век живи — век учись, — подумал Алексей. — Толкуют чиновники про это „обмирщение“, дескать, мешай свет господень с грязью земною, а ведь свет и грязь, хоть и сошлись вместе, вовек единым целым не станут. Свет всегда светом останется, даже коли в преисподнюю опустится. За этой премудростью и впрямь надо к монастырским старцам идти, они растолкуют».

До Николай Павловича слова сына дошли мигом. На душе у него просветлело, и он бодро воскликнул: — И то правда! Пока я при делах бумажных в управе состоял, скольким людям помочь сумел! А уйду со службы — так и вовсе руки свяжут, пальцем шевельнуть на благо ближнего не смогу.

Алексей с Николаем, безмерно радуясь, что уберегли старика от опрометчивого шага, дружно закивали головой: — Вот именно, батюшка! Всякому ведомству такие честные люди, как вы, позарез нужны.

Николай Павлович довольно погладил окладистую бороду и хмыкнул: — Ну, это само собой… Да только тут же смутился и почесал затылок: — А ну как мне теперь с надзирателем знаться? У меня ведь от одного его вида желчь закипает.

— С подлецами, сударь, строгость держать не мудрено, — тихо отозвался Алексей. — Мудрено зла на них в сердце не держать. С благородным человеком повздорить не грех, а вот подлеца презирать — себе дороже. Вся наука в обращении с людьми к тому и сводится, чтобы с этой братией ладить уметь.

— И в чем же сия наука заключается? — со всей серьезностью спросил отец.

— В улыбке, батюшка. Только и всего, — едва слышно ответил юноша.

Утешив родителя и сбросив этот камень с его души, вся троица принялась внимательно осматривать старое подворье. Картина, надо сказать, предстала печальная: двор по колено зарос бурьяном да сухой травой, в заброшенных покоях вовсю хозяйничали пауки, из мебели не осталось и ломаного стула, а на дверных косяках пыль лежала чуть не в два вершка толщиной — точно здесь целое столетие живая душа не появлялась.

Увидев, в какое запустение пришло его родовое гнездо, Николай Павлович не выдержал. Глаза его покраснели, ноги подкосились, и он повалился на колени прямо в вековую пыль. Слезы градом покатились из его глаз, оставляя темные дорожки на грязном полу. Сперва он лишь тихо и горько всхлипывал, но вскоре тоска захлестнула его, и старик зарыдал в голос, сотрясаясь всем телом: — Батюшка мой, матушка любезная!.. Сын ваш непутевый, негодный… до чего дом наш довел, до какого разорения… Истинный грешник перед вами!..

В этом плаче было столько непритворной, искупительной боли, что у молодых людей сжались сердца.

Заметив, что отец от надрывного крика зашелся тяжелым кашлем, Алексей с Николаем поспешили к нему, бережно подхватили под руки и вывели на свежий воздух, усадив на уцелевшее крыльцо. Алексей принялся ласково его успокаивать: — Ну полно вам, батюшка, не убивайтесь так. Вы ведь усадьбу эту заложили не корысти ради, а чтобы матушке лекарство справить — то была нужда крайняя, Господь свидетель. Ныне же дом наш снова к нам воротился. Вот приберем здесь всё, вычистим — покойные дедушка с бабушкой на небесах только порадуются.

Николай Павлович поднял на сына заплаканное лицо, утер кулаком щеки и встрепенулся: — Твоя правда, Алеша! Твоя правда, сынок! Надо немедля за дело приниматься, дочиста всё выскоблить, чтобы дедушка с бабушкой нынешний Новый год уже в своих родных стенах встречали!

Алексей про себя аж холодным потом облился от такого рвения и попытался воззвать к рассудку: — Да помилуйте, батюшка, праздники же на носу! Где мы сейчас, в канун Рождества, трезвых поденщиков сыщем? Давайте уж лучше после Крещения я найму артель, они враз всё в порядок приведут…

— И слушать не желаю! — отрезал старик. В некоторых вещах Николай Павлович бывал упрям как добрый десяток мулов. Он решительно тряхнул головой: — Раз дом обратно выкупили, негоже дедушке с бабушкой еще целый год на чужбине томиться!

Алексей со вздохом уступил и повернулся к Николаю: — Делать нечего, брат. Пойди разузнай в посаде — может, за два рубля серебром в день кто согласится лопатой да тряпкой помахать?

— Опять не дело говоришь! — снова вмешался Николай Павлович. — Из-за нашего с тобой нечестия дом в прах обратился, нам самим этот грех перед предками и замаливать. Своими руками трудиться станем!

«Я-то в чем согрешить успел?» — мысленно возопил Алексей к небесам от такой несправедливости, но вслух перечить отцу не осмелился.

— Коль без белоручек моих обойтись желаешь — так я и один справлюсь! — Николай Павлович окончательно вошел в роль грозного главы семейства, поднялся на ноги и принялся засучивать рукава.

— Что вы, батюшка, я сам всё сделаю, — поспешил заверить его Алексей. Парень он был почтительный и добрый, и меньше всего хотел, чтобы отец в праздничные дни на него обиду затаил.

— Дядюшка, позвольте и мне подсобить! — выказал истинное товарищеское благородство Николай.

— Премного благодарен, Коля, но не стоит. Это наше семейное покаяние, — строго ответил Николай Павлович, но тут же добавил: — Ты нам лучше водицы из колодца наноси, а уж мы тут сами шуровать станем.

«Называется — отказался от помощи», — мысленно усмехнулся Николай.

Сказано — сделано. Николай поспешил со двора к саням Еремея, дабы скакать обратно за ведрами, бочками да метлами. Алексей же вместе с отцом, согнувшись в три погибели, принялся вручную дергать сухую траву во дворе.

Прошел час, а дело едва сдвинулось с места. Алексей разогнул затекшую спину, поглядел на бескрайнее море бурьяна и предложил: — Батюшка, тут этой травы столько, что мы до второго пришествия ковыряться будем. Может, ну её? Давайте пустим пал, да выжжем весь двор к чертям?

— Ни в коем разе! — Николай Павлович утер пот со лба окровавленной ладонью. — Тут благоговение нужно! Истинное усердие!

Прошло еще четверть часа. Поглядев на свои стертые до крови пальцы и на всё так же густо заросший двор, Николай Павлович тяжело вздохнул, бросил пучок сухой полыни на землю и хмуро молвил: — Ладно… Неси огниво. Поджигай.

Хоть в деле очищения двора методы и переменились, Николай Павлович по-прежнему твердо стоял на своем и чужих людей в дом не пустил. В итоге два книжных червя, не привыкших к тяжелому труду, до самого вечера махали метлами да тряпками, и к исходу дня сумели привести в божеский вид лишь парадную залу да две небольшие спаленки.

Когда время перевалило за полдень тридцатого декабря, Алексей окончательно выбился из сил. Посмотрев на уставшего, осунувшегося отца, он с сомнением спросил: — Батюшка, а не сочтут ли покойные дедушка с бабушкой за дерзость, если мы их в такой полупустой дом пригласим? Не будет ли это грехом?

Николай Павлович, у которого от непривычной работы давно ломило поясницу и гудели колени, лишь напустил на себя строгий вид: — Ишь, разворчался, балабол!

С этими словами он обессиленно опустился в кресло и вяло махнул рукой: — Ступай, сынок, умойся первый. Я сам уже и пальцем пошевелить не могу.

— Тогда отдыхайте пока, батюшка.

Алексей развел огонь в чугунной печке, которую им заботливо доставил Еремей, поставил согреваться большой медный чайник и ушел к себе смывать вековую пыль.

Вымывшись дочиста и облачившись во всё новое — в светло-голубой шелковый сюртук и пахнущую обновкой суконную поддевку, — он вышел в залу в самом добром расположении духа. На дворе уже сгущались сумерки. Из-за забора то и дело доносились веселые хлопки шутих и треск петард, а в морозном воздухе разлился острый запах порохового дыма. На сердце у юноши впервые за долгое время потеплело — пришло настоящее праздничное настроение.

Он помог отцу подняться с кресла, проводил его умыться и переодеться. Когда Николай Павлович вышел к нему в праздничном платье, на улице окончательно стемнело, а канонада новогодних выстрелов за окном слилась в один сплошной гул.

Вдруг в тишине комнаты раздалось громкое и дружное «уррр» — у обоих под ложечкой засосало так, что хоть караул кричи. За работой они совсем позабыли, что с самого утра маковой росинки во рту не было. Отец с сыном растерянно переглянулись, осмотрев голые углы. Алексей сглотнул слюну и развел руками: — Батюшка, да у нас ведь в закромах ни зернышка, ни корочки хлеба. Как же мы без праздничного ужина-то?

Николай Павлович, однако, ничуть не смутился. Он заговорщицки подмигнул сыну и похлопал его по плечу: — А ну-ка, сынок, раскинь своими учеными мозгами, придумай что-нибудь!

Алексей округлил глаза и с досадой воскликнул: — Да помилуйте! Вы — отец, я — сын, это вам положено о пропитании семейства заботиться!

— Ну нет, у кого голова лучше варит, тот пускай и выход ищет, — Николай Павлович лукаво улыбнулся, выказав самое безмятежное плутовство. — Полно тебе комедию ломать, Алеша. Неужто я своего сына не знаю? Разве ты мог про это позабыть?

Алексей оторопел, а затем на его лице появилась виноватая улыбка: — Эх, батюшка… Вижу я, что из нас двоих настоящий хитрец — это вы… Ваша правда, я еще днем попросил дядю Еремея собрать нам корзину с провизией. Должно быть, уже на подходе.

И точно: не успел он договорить, как в ворота постучали, и во двор вошли Еремей с сыном своим, великаном Степаном, неся на коромыслах тяжелые кули. Алексей поспешил им навстречу: — Дядя Еремей! Ну зачем вы сами-то по морозу пошли? Послали бы одного Степана, мы бы подсобили.

Старик добродушно рассмеялся: — Что ты, Алеша! В канун праздника надобно вдвоем ходить — пара к паре, на счастье и для доброго прихода в новом году.

Алексей со Степаном живо притащили из горницы большой круглый стол и принялись расставлять угощения. Соседская щедрость превзошла все ожидания: на столе вмиг уместилось добрых два десятка тарелок! Тут были и запеченный гусь, и сочная буженина, и заливное из стерляди, и новогодние сдобные калачи с пирогами. А увенчал всё это великолепие бочонок старого выдержанного меда — Еремей специально откупорил тот самый, что заложил в погреб еще в день рождения Степана. Новогодний стол должен ломиться от яств, а уж про умеренность в такую ночь никто и не помышлял.

Мужчины присели к столу, дружно опрокинули по паре чарок за здоровье и процветание, после чего Еремей с сыном поспешили откланяться — дома их ждала хозяйка и семейное застолье.

Проводив дорогих гостей до ворот и заперев тяжелый засов, Морозовы вернулись в дом. В просторной, еще гулкой зале их осталось всего двое. Каждое сказанное слово отзывалось легким эхом в пустых углах. Малочисленный был их род, сиротливый…

Почтив память предков и совершив положенный поклон перед домашним алтарем, Николай Павлович вернулся к столу. Пригубив еще чарку ароматного меда, он ласково посмотрел на сидящего напротив сына и со вздохом произнес: — Ну, Алеша… В наступающем году тебе ведь шестнадцатый годок пойдет. Пора бы мне уже к свахе сходить, присмотреть тебе добрую невесту из приличного дома, да о женитьбе потолковать.

— Куда спешить-то, батюшка? — благодушно отозвался Алексей, уплетая сочного речного окуня. Никто у него куски не перехватывал, никто над ухом не шумел — благодать, да и только!

— Как это «куда»? — Николай Павлович строго насупил брови. — Наш род уже три поколения как на одном волоске держится — по одному сыну в колене! Нам надобно, чтобы в доме детский смех был… то бишь, детский смех не умолкал, чтобы внуков было полон двор! Нельзя такое дело откладывать.

— Батюшка, — Алексей отложил приборы, сделал глоток горячего чая и принялся загибать пальцы: — Вы сами посчитайте. Весной, в феврале — уездный экзамен; в апреле — губернский; в июне — окончательный, на звание гимназиста. Ежели всё пройдет удачно, в декабре нас ждет строгая министерская аттестация. А еще через год, в мае — новые испытания, и коли выдержу — в августе опять экзамены на высшую ступень…

Алексей загибал палец за пальцем, но этот ученый подсчет лишь сильнее раззадорил его родителя. Николай Павлович хмуро хмыкнул и перебил: — Ты мне зубы не заговаривай! Хочешь сказать, коли всё пойдет как по маслу, так тебе еще через три года на столичные экзамены ехать?

Алексей шутливо втянул голову в плечи: — Воля ваша, батюшка, но я лишь о том мыслю, что сперва не худо бы чин кандидатский получить, а уж потом и семейным гнездом обзаводиться.

Николай Павлович лишь головой покачал: — А ну как ты к тридцати годам этот чин выслужишь? Мне что, до седых волос внуков ждать, так и не сподобившись понянчить?

Юноша горько усмехнулся: — Ну, я чай, не до такой степени безнадежен, чтобы пять раз проваливаться… Тут он осекся, вспомнив «славные подвиги» самого Николая Павловича на экзаменационном поприще, и, поняв, что сболтнул лишнего, поспешно исправился: — Ну, то есть, конечно, и с шестого раза преуспеть — тоже великая честь.

— То-то и оно! Экзамен — дело такое, тут фортуна нужна: коли повезет, так с первого захода проскочишь, а нет — так и за век не высидишь, — вздохнул Николай Павлович. — Погляди хоть на Семена Васильича! Какого ума человек, истинный пиит, а губернский барьер так и не одолел. Твои познания, конечно, добры, но до его таланта тебе еще расти и расти.

— Куда уж мне, мне до него как до луны, — шутливо отмахнулся Алексей, переводя взгляд на стол. — Ох, батюшка, кажись, мне косточка рыбья в горло попала…

— Ты мне разговор не уводи! — прикрикнул на него Николай Павлович, грозя пальцем. — О невестином подборе у тебя голова болеть не должна. Я сам свата найду, обо всем слажу, а твое дело — в книги смотреть да науки превзойти.

Алексей аж подпрыгнул на стуле: — Помилуйте, батюшка! Так кто же женится-то в конце концов — вы или я?

— Молчать, негодник! — Николай Павлович шутя стукнул его черенком ложки по лбу. — Женитьба — дело родительское, святое. Твоего, сорванца, ума тут не требуется: приведут к алтарю, перекрестят, «согласен» вымолвишь — вот и вся твоя забота!

Алексей лишь крякнул про себя. Он и не ожидал, что в этом вопросе родитель проявит такое гранитное упрямство. Спорить было бесполезно, и юноша уткнулся в свою тарелку, помалкивая.

Николай Павлович, который обычно во всем слушался дельных советов сына, завидев его притихшим, смягчился сердцем. Он поглядел на Алексея с отеческой нежностью и вздохнул: — Алеша, сынок… Я ведь только в этом деле тебе свою волю объявлю. А коли потом супружница тебе не по сердцу придется — так воля твоя: заводи хоть пять, хоть десять полюбовниц да содержанок, слова поперек не скажу. Идет?

— Да накой мне столько-то? — искренне изумился Алексей. — Батюшка, сын ваш — не какой-нибудь столичный повеса или гуляка-гусар. Мне бы душу родную найти, чтобы в ладу да покое век скоротать. Человеку ведь для счастья много ли надо? Первое — здоровье, а второе — мир на душе. А ежели мне на шею дюжину девиц писаных повесить, я ж не то что на супружеском ложе преставиться могу, так меня одни их бабьи склоки да капризы в гроб раньше времени вгонят! «Хотя, — лукаво подумал он про себя, — от двух-трех красавиц я бы, пожалуй, не отказался…»

— Тьфу, никакого в тебе мужеского размаха! — фыркнул Николай Павлович. — Ты о главном своем призвании на этой земле забывать не смей.

— Это о каком же? — насторожился Алексей.

— Продолжить наш род и прославить имя предков! — отчеканил Николай Павлович каждое слово. — Причем первое, запомни, куда важнее второго.

— Я вам что, жеребец племенной?.. — едва слышно буркнул юноша.

— Мне дела нет! — Николай Павлович воинственно расправил усы и округлил глаза. — Чтобы родил мне с десяток внуков, не меньше! Иначе я и на смертном одре глаз сомкнуть не смогу!

Громкий треск петард возвестил об уходе старого года, и едва миновала полночь, наступил год новый.

В пятую стражу первого дня новолуния отец с сыном были уже на ногах. Почтив предков и отведав первой праздничной трапезы, Алексей чинно отвесил земной поклон родителю и получил из его рук заветный конверт с монетами. Юноша уже было прицелился юркнуть обратно в перину, чтобы досмотреть предутренний сон, но Николай Павлович был неумолим: велел сыну отправляться с визитами к родне и знакомым.

— А вы-то отчего дома остаетесь? — удивился Алексей. За последние два года он привык к тихому, уединенному празднованию и теперь, возвращаясь в суетный мир, чувствовал себя не в своей тарелке.

— Мне надлежит дома быть, гостей встречать, кои к нам с поздравлениями пожалуют, — с великой важностью ответствовал Николай Павлович.

«Не иначе как втихомолку подушку давить собрались», — засомневался Алексей, гадая, много ли охотников найдется их порог оббивать. Однако, как бы ни было лень, а приличия блюсти надобно. Делать нечего, пришлось Алексею отправляться восвояси — по гостям.

Благо, почти вся его почтенная родня да наставники обитали в одном большом квартале. Сперва Алексей засвидетельствовал почтение старейшине рода, получив еще один конверт. Тут-то он и обнаружил, что чин его в родословной весьма высок: кроме пары-тройки дряхлых старцев, которым под восемьдесят, перед ним — шестнадцатилетним юнцом — были вынуждены бить челом почтенные мужи пятидесяти-шестидесяти лет.

Алексей заподозрил было, не пронюхали ли эти хитрецы о его внезапном богатстве, желая выманить ответный подарок, но в праздник о дурном мыслить не пристало. Он лишь доставал заготовленные отцом конверты и с самым благостным видом похлопывал «племянников» по плечу: — Ну-ну, умница… Господь вознаградит…

Когда запасы подарков иссякли и толпа просителей рассеялась, Алексей оправил полы нового сюртука, покинул главный дом и направил стопы к восточному флигелю, где располагалась школа.

В праздники занятий, вестимо, не было, но старый учитель (Thẩm Luyện) пребывал на своем посту. Хоть отношения у них не заладились с первого дня, пройти мимо и не поздравить наставника было бы верхом неблаговоспитанности.

Сказать по совести, Алексею совсем не хотелось видеть суровый, точно из камня высеченный лик учителя. Тот вечно держался с ним холодно, цедил слова сквозь зубы, и от одного его взгляда у юноши всё праздничное настроение прахом шло.

Но в то же время Алексей был ему искренне благодарен. За эти годы под началом учителя он вызубрил «Четверокнижие» и «Пятикнижие» так, что они отскакивали от зубов, постиг сокровенный смысл канонов и одолел все пухлые тома комментариев Ромальского. Хоть Бог и наградил Алексея светлым умом да памятью отменной, на всё про всё ушло больше года тяжких трудов.

Алексей-то думал, что после канонов они приступят к изящной словесности, начнут изучать тонкости построения «восьмичленных сочинений» — все эти «вступления», «переходы» да «заключения», кои на экзаменах превыше всего ценятся. Куда там! Учитель заставлял его штудировать древних мудрецов времен до нашей эры, а затем гнал по трудам Аристотеля и Платона. Помимо стоицизма, заставлял зубрить даже учения прочих вольнодумцев древности. Полгода юноша пичкал голову историей и трактатами, отчего даже в теле спал — сделался худ и бледен.

А вот к самому нужному — к искусству написания экзаменационных эссе — учитель его так и не подпустил. Алексей хоть и помалкивал, но в душе у него уже пожар полыхал от нетерпения. Он твердо решил: сегодня, под предлогом поздравления, припрет старика к стенке и спросит: «Батюшка, в следующем месяце уж экзамен уездный, неужто вы так и не научите меня эти чертовы сочинения писать?»

В таких раздумьях подошел он к дверям школы, да так и замер. У входа стояли двое незнакомцев в надвинутых на глаза шляпах. На плечах — широкие черные плащи, а на поясах — кривые сабли.

Алексей похолодел, нутром чуя неладное, но постарался сохранить самый беспечный вид. Он вежливо поклонился и спросил: — Дозволено ли мне войти, господа хорошие?

Тот, что стоял слева, смерил его ледяным взглядом — опасным и тягучим, точно яд кобры. От этого взора Алексею стало не по себе. Осмотрев юношу, незнакомец вновь уставился в пустоту перед собой, словно того и не существовало вовсе.

Алексей повторил вопрос: — Так можно ли пройти?

— Прочь отсюда, — процедил левый, сузив глаза, и в полумраке блеснули его неестественно белые зубы. — Убьем на месте, и спрашивать не станем.

Алексея обдало ледяным потом. Он воочию увидел в глазах этого человека полное презрение к чужой жизни. Отступив, он поспешил прочь.

Лишь отойдя на приличное расстояние, он обернулся: двое в черном по-прежнему стояли не шелохнувшись, точно изваяния.

Алексей со всех ног бросился искать старейшину рода. Тот как раз закончил прием гостей и отдыхал в боковой комнате. Позабыв про всякий этикет, юноша ворвался внутрь, плотно затворил дверь и зашептал:

— У наставника беда стряслась! У дверей его флигеля двое в черном стоят, при саблях, никого не пускают!

Старейшина Морозов вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Лицо его сделалось непроницаемым, и он глухо спросил: — Что за сабли? Как выглядели?

— На японские похожи, да только обух прямой, без изгиба, и сами они покороче будут, — принялся вспоминать Алексей, силясь унять дрожь.

Старейшина прикрыл глаза, и после долгого, гнетущего молчания из уст его вырвалось лишь три слова: — Жалованные мечи…

— Опричники Тайного приказа? — голос Алексея всё-таки сорвался. Вот уж от чьего имени по всему царству у младенцев в колыбели кровь стыла! Тайный приказ, чьим верным знаком и грозным отличием были эти самые короткие жалованные мечи, не знал пощады.

Старейшина тяжело кивнул: — Они… Всё-таки выследили, пришли.

От мысли, что эти ищейки явились средь бела дня, прошли в самую глубь усадьбы Морозовых, и никто из дворни даже ухом не повел, становилось не по себе. По спине пробежал липкий холодок.

— Неужто наставник в каком заговоре повинен? — у Алексея в голове зашумело, пред глазами так и поплыли страшные картины: казематы Петропавловки, дыба, пыточные клещи да плаха.

— Нет, сынок, не то, — старейшина не стал высмеивать испуг юноши. Ежели кто перед Тайным приказом колен не затрясет, так он либо безумец, либо смертник, обретший покой. Лицо старика сделалось суровым, как никогда: — Они не казнить его пришли. Они явились звать твоего учителя обратно на государеву службу, в чины.

В мыслях у Алексея тут же предстал образ его сурового, как каменное изваяние, наставника: в расшитом золотом кафтане с царского плеча, с черным кортиком на поясе и с нагайкой в руке. От такой картины юноша аж рот разинул. Лишь минуту спустя он сумел выдавить: — Да как же так? Учитель ведь — человек книжный, университетский… Какое отношение он к этим палачам имеет?

— Эх… — старейшина тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. — Моя в том вина. Всё из-за меня.

Алексей безмолвствовал, почтительно ожидая, пока старик совладает с нахлынувшим чувством раскаяния. Прошло немало времени, прежде чем Морозов-старший опустил руки и глухо произнес: — Ладно. Будущее нашего рода теперь на твои плечи ложится, Алеша. Посему скажу тебе всю правду, без утайки, дабы ты вперед осмотрительней был и дров не наломал.

Алексей кивнул, ловя каждое слово: — Слушаю вас, батюшка.

— Учитель твой здесь, в уезде, уже года четыре безвыездно кукует, — старейшина указал на стул напротив себя. — Положенный по закону траур по матери в двадцать семь месяцев уж как полтора года сошел. Ты не задумывался, отчего он всё в глуши сидит да школяров муштрует?

Алексей качнул головой: — Не ведаю, сударь.

— А дело в том, что еще два года назад из Сената приказ пришел — назначить его столоначальником в Юстиц-коллегию. Да только я этот указ под сукно спрятал, силой и мольбами удержал его в посаде, не пустил в столицу. Глаза старика наполнились глубокой кручиной: — Государь наш ныне умом совсем в божественное ушел, монастырскими делами да молитвами занят, а делами в заемных палатах да в Сенате заправляет клика темных дельцов и лихоимцев. Честному чиновнику, истинному ревнителю правды там места нет. А ты ведь знаешь нрав своего учителя! Ежели бы он в Питер явился — седмицы бы не прошло, как его со службы погнали. И ладно бы просто погнали, так ведь прямиком в казематы Тайной канцелярии или в подвалы Сыскного приказа угодил бы!

Алексей согласно кивнул. Тут спорить было не с чем — нрав у наставника и впрямь был такой, что скорее шея сломается, чем хребет погнется.

— По заведенному в государстве обычаю, — удрученно продолжал старейшина, — ежели чиновник опосля траура не желает тотчас в строй возвращаться, ему дозволено подать прошение, дескать, «от кручины великой здоровье подорвал, усердствовать в делах не имею сил». Мы с братом так поначалу и рассудили, и бумагу в столицу отписали.

Морозов-старший тяжело вздохнул, и лицо его подернулось тенью обиды: — Да только объявился в Питере один подлец, старинный недоброжелатель твоего наставника, коий спать спокойно не мог, зная, что брат в уезде прохлаждается. Накатал он донос в Тайный приказ, изволите видеть: «Морозов-де сказывается больным умышленно, а сам в душе держит дерзкие мысли и недовольство супротив государевой воли». Государь, выслушав сию клевету, разгневался не шуточно и велел Тайному приказу доставить ослушника в столицу под конвоем.

— Но коли так, батюшка, отчего же вы говорите, что его зовут в чины, а не на плаху? — недоумевал Алексей.

— А в том-то и чудо, что за брата пред государем нежданно замолвил слово сам граф Лукьянов, главный начальник Тайного приказа, — пояснил старейшина. — Он упросил государя не губить человека, а определить его на службу в собственную канцелярию Приказа. Ведомство-то огромное, бумаг, доносов да следственных дел — горы, вот и понадобился им толковый, грамотный столоначальник, дабы весь этот казенный оборот в порядке содержать.

— А-а, стало быть, должность при штабе, чисто гражданская, — Алексей понимающе кивнул.

Надо сказать, сударь, что за последние два года имя графа Лукьянова гремело по всей империи. Об этом вельможе первого ранга ходили удивительные слухи: поговаривали, будто он рос вместе с государем с малых лет, был ему чуть ли не молочным братом, а однажды во время бунта в загородном дворце лично заслонил его от пули. Любовь и доверие царя к нему были безграничны, в чем легко можно было убедиться, едва взглянув на его бесчисленные титулы.

Ныне граф занимал посты шефа Тайного приказа, командующего Гвардейским корпусом и генерал-губернатора столицы. В его руках сходились все нити сыска и безопасности государства. Под его жестким началом даже вечно враждующие между собой Особые канцелярии и Тайные сыскные отделения приутихли и не смели носа высунуть. Силой своей он уступал разве что канцлеру Сухорукову, но по части близости к царскому уху стоял на целую голову выше.

Куда более удивительным было то, что о грозном начальнике опричников в народе и в Сенате шла на редкость добрая слава. Высшие чиновники хвалили его за «учтивость к ученым людям и радение о пользе государственной», а простые обыватели пересказывали легенды о том, как он «царя от изменников спас» да «хитростью извел лихого воеводу Колычева». Словом, являл он собой сущую диковинку среди вельмож Тайного приказа.

Конечно, только такому могущественному человеку было под силу унять монарший гнев и устроить университетского человека в сыскное ведомство так, чтобы петербургские чистоплюи-либералы не подняли крик на всю Россию.

— Да только учитель твой уперся — и ни в какую! — приглушив голос, посетовал старейшина. — Честь и доброе имя для него дороже жизни, и мысль о том, чтобы надеть мундир Тайного приказа и войти в это осиное гнездо, для него невыносима. Еще в декабре, перед самым Николиным днем, из столицы фельдъегерь с приказом прискакал, так брат его чуть ли не взашей вытолкал, наотрез отказавшись. Я еще тогда почуял, что добром это не кончится… Ну вот, дождались.

— И как же нам быть теперь, батюшка? — встревоженно спросил Алексей.

— Ничего не предпринимай… — бессильно махнул рукой старейшина. — В наших краях издавна твердят: «Лучше с самим чертом повздорить, чем опричнику дорогу перейти». Это первое правило для всякого, кто желает в живых остаться да чин сберечь. Не хочешь, чтобы усадьбу по бревнышку раскатали, а родню по миру пустили — сиди тихо и жди, чем дело кончится.

Алексей мрачно повиновался. Они так и остались сидеть в боковой комнате, боясь нарушить гнетущую тишину, покуда за окнами окончательно не стемнело. Наконец дверь приотворилась, и в комнату скользнул Роман, старший сын старейшины. Лицо его было бледным: — Батюшка, от дяди вести. Люди из Тайного приказа через него передать велели… Сам-то он их слушать не пожелал, заперся в кабинете. Офицер с ним битый час через дверь беседовал, увещевал, а после отбыл с миром. Сказал, через пару дней наведается снова.

— Брата-то… не обидели? Силу не применили? — с тревогой в голосе поднялся с места старейшина, потянув за рукав Алексея. — Пойдем, Алеша, проведаем его.

— Постойте, батюшка, не ходите, — поспешно перебил Роман. — Дядя сам просил передать, чтобы к нему сейчас никто не совался. Говорит, пускай сперва с мыслями соберется, дух переведет, тогда сам к вам выйдет. Офицер тот, к слову, оказался здешним губернским полковником Тайного приказа, держался весьма учтиво, так что за жизнь дяди можете не опасаться.

Раз уж сам наставник просил одиночества, старейшине и Алексею ничего не оставалось, как отказаться от своей затеи. Юноша посидел еще немного, послушал, как старик сокрушенно вздыхает да крестится на образа, после чего почтительно откланялся и побрел к себе.

Из-за этих тревожных вестей праздничное настроение улетучилось окончательно. Алексей поначалу хотел было навестить старую знакомую, седьмую дочку мельника, да заглянуть к Степану, но на душе было так муторно, что он передумал и просто завалился спать.

Все последующие дни он верным псом кружил около усадьбы наставника, стараясь разузнать хоть крупицу новостей. И дело было не только в почтении к старику Морозову. В те времена на Руси связь между учителем и учеником была покрепче кровных уз: коли наставник в опалу попадет, так и на ученике клеймо на всю жизнь останется. Судьбы их переплелись, точно корни старой ивы, — не разорвать.

Алексей теперь горько жалел, что в прошлой своей жизни, будучи успешным дельцом, тратил время лишь на кутежи да сделки. Читать бы ему побольше исторических хроник, глядишь, и знал бы про нынешние времена что-то сверх школьной программы… А так — помнил лишь имена пары царей да великих битв, а кто кому в Сенате подножки ставит да чья звезда к закату клонится — Бог весть. Ни выгоды извлечь, ни беду отвести.

«Ладно, — решил он после недолгой хандры, — буду действовать по совести, а там куда кривая вывезет». Успокоившись, он принялся рассуждать: как этот переполох отзовется на его будущем, на семье и на самом учителе.

Восьмого января Алексей собрался было выйти на пристань — проветриться, да прямо у порога его перехватили Трофим со Степаном. Степан, увидев друга, облегченно выдохнул: — Ты бы хоть весточку подал, что дом сменил! Кабы не Трофим, я бы тебя до вторых пришествий искал.

Алексей улыбнулся и пригласил гостя к чаю, но Степан лишь замахал руками: — Недосуг, Алеша! Батюшка велел тебя немедля доставить. Срочное дело у него к тебе, идем скорее.

Алексей попросил Трофима предупредить Николая Павловича, а сам поспешил вслед за Степаном.

Придя во флигель за школой, он увидел наставника. Тот, накинув на плечи старенький, потертый армяк, сидел посреди двора. Двое других сыновей учителя вместе с матушкой вовсю суетились в комнатах: паковали кастрюли, связывали тюки с перинами да подушками — словом, вовсю ладили дорожную кладь. Видно было, что семья собирается в дальний путь.

Алексей негромко поздоровался. Хотел было помочь Степану поднять тяжелый сундук, но учитель спустя минуту поднял голову и сухо произнес: — Оставь, Степан и сам справится. А ты, Алексей, возьми бумагу, перья да чернила и ступай в школу. Жди меня там. Сказав это, он поднялся и ушел в дом, бросив через плечо: — Сядь за первую парту.

Юноша послушно кивнул. Оставив свои вещи, он взял предложенные Степаном письменные приборы и осторожно вошел в зал «Тишины».

Хоть занятий не было уже больше недели, в школе не было ни пылинки. Окна сияли чистотой — видать, домочадцы учителя каждое утро прибирались здесь по привычке.

Алексей мельком глянул на свое привычное место в последнем ряду, но, помня строгий наказ, разложил тетради на первой парте и молча сел.

В зале стояла такая тишина, что он отчетливо слышал, как гулко и часто бьется его собственное сердце. Прислушиваясь к этому ровному ритму, Алексей почувствовал, как недавняя тревога и суета мало-мальски отступают.

Вдруг издалека донеслись тяжелые, размеренные шаги. Они странным образом совпадали с биением сердца Алексея — становились всё громче, всё отчетливее, пробуждая в душе странный трепет.

Когда шаги замерли у порога, Алексей невольно вскочил. Пред ним предстал учитель — всё такой же, как и на тысяче утренних уроков до этого: с пухлой папкой бумаг под мышкой, со строгим лицом и прямой, как струна, спиной. Однако Алексей приметил перемену: прежде наставник к одежде был небрежен, мог и в помятом сюртуке выйти, а тут — видать, и баню принял, и облачился в новый, с иголочки, темно-зеленый кафтан. На голове красовалась аккуратная шапочка. Весь облик его дышал безупречным порядком.

Словно возвращаясь к старым добрым временам, Алексей впервые за долгое время произнес приветствие от самого сердца: — Доброго утра вам, наставник!

— Садись.

Учитель сел за массивный дубовый стол, выпрямив спину, и указал на место перед собой. Алексей послушно опустился на скамью. В огромном, пустом зале школы их было только двое, и от этого каждое слово наставника обретало особую тяжесть.

Голос учителя зазвучал сурово и громко: — Я позвал тебя в первый же день года. Ежели тебе это не по нутру — воля твоя, можешь уходить сей же час, я зла не затаю.

Алексей лишь горько усмехнулся про себя. Он давно привык к «колючему» нраву наставника, коий слов не выбирал и сахаром их не пересыпал.

Видя, что ученик и не думает уходить, учитель едва заметно кивнул: — Добро. Раз остался — слушай внимательно и не пропусти ни единого слова. Ибо… — голос его внезапно дрогнул и стал тише. — Ибо это последний урок, который я тебе даю.

У Алексея в голове роились сотни вопросов, но он сжал зубы и промолчал.

— Прежде чем начнем, я должен кое-что прояснить, — продолжал учитель, глядя куда-то поверх головы юноши. — Брат мой сказывал, что тебе известна причина нынешней суматохи. И ты, верно, уже догадался, чем дело кончилось. Да, я принял чин в канцелярии Тайного приказа. Однако тебе не стоит опасаться за свою честь. Между нами официально нет звания наставника и ученика. Я присмотрю тебе другого учителя, почтенного человека, и ты сможешь забыть об этом знакомстве, как о дурном сне.

Лицо Алексея залило краской негодования. Он вскочил, не в силах более сдерживаться: — То, что вы говорите — оскорбление для меня! Прошу вас, заберите эти слова обратно!

Учитель с удивлением посмотрел на него и вздохнул: — Не горячись, Алеша. Посуди здраво: в нынешние времена связь со мной тебе только навредит. А со временем — и вовсе может погубить.

Алексей про себя горько хмыкнул: «Да вся округа знает, что я у вас в ученье! Ежели я сейчас заявлю, что знать вас не знаю, так меня только на смех поднимут». А вслух он твердо произнес: — Алексей Морозов поступает так, чтобы не было стыдно перед Богом и людьми. Коль я назвал вас наставником, так тому и быть до самого гроба.

Учитель долго вглядывался в лицо юноши, словно пытался прочесть его сокровенные мысли, и наконец медленно кивнул: — Знаешь ли ты, отчего я всё это время не желал признавать тебя своим учеником в открытую?

Алексей качнул головой.

— Оттого, что я не знал, кто ты есть! — отчеканил наставник. — Ты прячешь свои помыслы слишком глубоко, а ум твой так остер, что страшно становится. Я не мог понять: станешь ли ты со временем великим мужем, опорой государства, или же превратишься в хитрого смутьяна, коий погубит отечество… Я не желаю, чтобы потомки, поминая какого-нибудь великого злодея, называли меня его учителем. Посему я ждал. Ждал, покуда не увижу в тебе верного и честного человека.

Алексей изумленно выдохнул: — Так вот оно что…

— «Вот оно что» — это ты к чему? — прищурился наставник.

— Да нет, это я так, к слову, — уклонился от ответа юноша.

— Небось решил, что именно из-за этого я не учил тебя сочинять экзаменационные эссе? — на губах учителя промелькнула тень улыбки.

— Не стану скрывать, такая мысль меня посещала, — признался Алексей.

— Ты слишком плохого мнения о моем суждении, — покачал головой Илья Петрович. — В науках я ни на йоту не лукавил и не давал тебе поблажек.

Алексею оставалось только молчать и слушать.

— Да, — продолжал наставник, — на экзаменах требуют это самое «восьмичленное сочинение». Но пойми: сама форма — это лишь пустая скорлупа. Шесть частей, восемь абзацев. «Вскрытие темы», «подхват», «рассуждение», «основной довод» и так далее. С твоим-то умом тебе и дня хватит, чтобы выучить, в каком порядке слова расставлять. Но толку-то от этой мертвой схемы?

Он подался вперед, и взгляд его сделался пронзительным: — Неужто ты думаешь, что если просто вызубришь форму, то у экзаменатора в министерстве глаза загорятся от восторга и он тут же впишет имя Алексея Морозова в список первых медалистов?

Учитель возвысил голос: — И не надейся! Чтобы вырваться вперед, ты должен написать такое сочинение, которое заставит экзаменатора вскочить и в восторге ударить по столу!

— Что же это за сочинение такое, наставник? — спросил Алексей.

— В нем должны гармонично слиться три начала: Разум, Слово и Дух, — ответил Илья Петрович. — Такое сочинение для уставшего цензора, чей взор помутился от сотен пустых листов, — словно глоток доброго старого вина. Он забудет про усталость и станет смаковать каждую твою строку. И коли ты не допустишь в тексте дерзкой ошибки против канона, у него рука не поднимется не вписать твое имя в список лучших.

— Научите, наставник, как достичь такого совершенства? — почтительно попросил Алексей. Он понимал: сейчас наступил тот самый миг, когда ученый муж передает бесценный опыт, накопленный за десятилетия тернистого пути к чинам.

Наставник заговорил медленнее, чеканя каждое слово: — Чтобы обрести Разум, надобно зреть в корень, изучать толкования мудрецов эпохи и первоначальный смысл слов древних философов. Чтобы обрести верное Слово, надобно искать его в книгах Древности и времен Золотого века империи. А чтобы обрести Дух, надобно вновь и вновь перечитывать великих мастеров слога времен падения старых царств и расцвета былых династий.

Сказав это, он перевел дух и посмотрел на Алексея: — Теперь-то ты уразумел, отчего я заставлял тебя зубрить сотни философов и древние хроники всех веков?

— Надобно было заложить фундамент, — ответил Алексей. — Вы хотели, чтобы я сперва наполнил ум знаниями, без которых невозможно создать ничего стоящего.

— Именно так. Ученость — это корень, а экзаменационное эссе — лишь ствол. Корень питает дерево, а ствол являет его силу миру. Лишь когда твои знания достигнут небес, ты сможешь писать легко и изящно, словно узоры на парче вышивать.

Наставник кивнул, а затем в голосе его снова зазвучала горечь: — Нынешние экзамены в упадке. А всё оттого, что темы стали мелкими, а выбор ответов — еще уже. Дошло до того, что иные недоросли возомнили, будто вовсе не нужно знать ни истории, ни великих предков. Думают: зазубрим пару пустых оборотов, авось и проскочим. И даже если такому везунчику удастся обмануть судьбу и выслужить чин — то беда для народа и позор для короны!

Он холодно усмехнулся: — К тому же, эти проходимцы могут провести лишь захудалого губернского чиновника, но в столице на высшем суде их живо выведут на чистую воду. Глянь на Сенат, на Академию — разве есть там хоть один человек с пустой головой? Нет, сударь, там сидят мужи, чей ум — палата знаний. Такие люди в чины по чистой случайности не попадают.

Алексей кивнул. Он знал, что на высших испытаниях работы проверяют сами государственные канцлеры и министры — люди глубочайшей учености, кои за версту отличат истинный талант от пустого подражания.

— Ну а теперь я научу тебя самому искусству «восьмичленного сочинения», — перешел наконец к делу наставник. — У него есть жесткий порядок, каждое предложение подчинено строгому уставу. Написать красиво, сохранив при этом глубокий смысл в таких тесных рамках — всё равно что выстроить роскошный чертог внутри ореховой скорлупы. Это, пожалуй, самый трудный вид словесности. Недаром говорят: кто постиг тайну «восьмичленки», тот сможет и стих великий сложить, и оду написать — у такого мастера каждое слово бьет наотмашь, как плеть, и ранит до крови.

И наставник принялся объяснять: начал с «вскрытия темы», подробно разобрал все хитрости, приемы и запретные ходы, кои подстерегают ученика на этом пути. К тому моменту, когда он закончил рассказывать о финальных строках, прошел целый день.

Закончив передавать Алексею все тонкости искусства «восьмичленных сочинений», учитель выглядел вконец изможденным. Он устало откинулся на спинку стула, и голос его стал глухим:

— Твой дядя уже пригласил нового учителя, некоего кандидата наук из другого города. Учит он строго, но слишком уж зажат в рамки правил. Для обычных школяров это, может, и благо, но вам с Николаем уже в следующем месяце на экзамен идти, так что нет нужды учиться у него с азов.

С этими словами он пододвинул к Алексею стопку листов толщиной почти в локоть, от которых всё еще веяло свежими чернилами:

— Здесь собраны труды великих мастеров слога. Я переписал их для тебя собственноручно.

Наставник указал на пометки, сделанные на полях:

— Те, что помечены словом «Вникнуть», — это образцы работ нынешних уездных и губернских чиновников. Помни: кто-то из них наверняка окажется в комиссии, когда ты пойдешь на первый тур. Те, что отмечены как «Постичь», написаны высшими сановниками из Академии. Ежели дойдешь до столичного финала — именно такие люди будут судить твой слог. А те, на которых написано «Твердить ежедневно», принадлежат перу нашего главного попечителя образования и министра просвещения. Эти — самые важные. Хочешь высокий балл — вложи в них всю душу.

Тут учитель замялся, и лицо его стало непроницаемым:

— Есть еще один… Его сочинения я переписывать не стал, но в каждой лавке их продают как святыню. Сходи, купи сам… и тоже читай каждый день.

Алексей молча кивнул. Он понимал, что речь о канцлере Сухорукове — человеке, чье имя наставник даже произносить брезговал.

— Я велю тебе изучать их не для того, чтобы ты подпевал их мыслям, — сурово добавил учитель. — А для того, чтобы ты понял, как эти великие мастера строят свои доводы. Каким бы подлецом ни был человек, в искусстве слова он может быть мастером. Коль хочешь создать шедевр, учись у лучших, даже если они тебе противны.

Алексей почувствовал, как в груди разливается тепло. Наставник, презиравший всякое чинопочитание, ради него переступил через свою гордость и подготовил «карту» по всем правилам политической игры. Юноша низко поклонился:

— Век не забуду вашей науки, учитель.

В зале совсем стемнело. Они сидели друг против друга, едва видя очертания лиц. Наконец Алексей решился:

— Наставник… отчего же вы всё-таки решили вернуться на службу?

Учитель долго молчал. Вместо ответа он спросил сам:

— Алеша, ты на экзамены зачем идешь?

Алексей коснулся рукой тяжелой стопки бумаг и ответил просто:

— Чтобы власть иметь. Чтобы в чины выйти.

В этот миг перед разлукой ему не хотелось казаться святошей и скрывать свои помыслы.

— И зачем тебе это? — допытывался учитель.

— Чтобы жить с достоинством. Чтобы я сам, мой батюшка и все, кто мне дорог, жили в достатке. В этом и есть смысл. Я привык отвечать за то, что мне по силам. А до мировых бед мне дела нет.

Учитель невесело усмехнулся:

— Ловко ты меня поучаешь. Мол, «не лезь, не в свое дело».

Алексей не стал отпираться:

— В столице сейчас порядки темные. Вы человек прямой, вам на это смотреть невмоготу будет. Но что может один мелкий столоначальник? Ваше слово — как камень в болото: круги пойдут и затихнут, а вас самих в трясину затянет. Стоит ли оно того?

— Ты думаешь, я не знаю? — голос учителя вдруг дрогнул. — Я ведь не безумец, Алеша. Я тоже люблю покой и не хочу беды своим близким.

— Так зачем же тогда ехать? — Алексей подался вперед, вглядываясь в темноту. — Говорят, из Тайного приказа за вами не с мечами пришли.

— Они не мечами меня взяли, — почти выкрикнул наставник. — Они мне сводки из Генерального штаба показали. Я не хотел смотреть, да они заставили. Знаешь ли ты, мальчик, что пока в столице пиры закатывают да казну делят, границы нашей империи на честном слове держатся? Что враг уже у порога, а в крепостях — ни пороха, ни хлеба?

— Начнем с юга, — голос наставника дрожал от ярости. — Степные кочевники год за годом безнаказанно разоряют наши земли от предгорий Алтая до самых восточных границ. Миллионное войско наше — точно бумажные тигры: смотрят, как враг хозяйничает на нашей земле, и слова поперек сказать не смеют! В прошлом году вождь степняков Алтан-хан ворвался вглубь страны, двадцать дней жег и грабил деревни, угнал в рабство десять тысяч душ. Убытки — миллионы золотом!

Наставник говорил всё громче. Даже в густой темноте Алексей видел, как лихорадочно блестят его глаза.

— А на востоке? — продолжал он. — Морские разбойники и пираты жгут побережье. Прошлым летом их вожаки, сговорились с заморскими чертями, вывели в море сотню боевых джонок и разом ударили по всем портам! Сразу после святок они разгромили наш гарнизон, взяли штурмом прибрежные города. Куда приходят эти псы — там наши воеводы первыми пускаются в бега! Города полыхают, людей режут, женщин бесчестят! Угоняют народ, топчут пашни… Это ведь житница нашей страны, ее казна! От них вреда сейчас больше, чем от южных орд.

Учитель перевел дух и добавил: — Да и на юго-западных окраинах, в горах да лесах, племена вольных горцев почуяли слабость власти и подняли мятеж. Пока полыхает не сильно, но с каждым днем разгорается всё ярче. Жизнь простого люда там превратилась в сущий ад.

Учитель с силой ударил кулаком по столу: — Алеша! Спрашиваю тебя: зная, что Отечество в такой беде, неужто ты и дальше намерен лишь о своем брюхе да о теплом местечке печься? Неужто скажешь, что тебя это не касается?

Алексей сидел точно громом пораженный. Все эти годы он видел вокруг лишь покой и достаток. Люди жили мирно, трудились, отдыхали… Да, он слышал краем уха о морских разбойниках, но с тех пор как он оказался в этих краях было тихо. Он, как и все обыватели, привык думать, что беда где-то далеко и их не коснется.

Слова наставника прозвучали как набат, пробудив Алексея от сладкого сна о «тихой гавани»… Мысль о том, что где-то прямо сейчас пираты жгут и убивают, пока он строит планы, как бы пристроить батюшку на доходное место, заставила его щеки гореть от стыда. Он не смел поднять глаз на учителя.

Наставник больше не кричал. Он поправил фитиль и зажег масляную лампу. В тусклом свете Алексей увидел его суровое, полное глубокой печали лицо. Голос наставника стал мягче: — Не серчай на меня, Алеша. Не тебя я виню, а сердце мое изболелось, вот и сорвался на крик.

Алексей качнул головой и тихо спросил: — Наставник… но почему же мы, простые люди, обо всём этом ничего не знали?

— Земли наши на востоке изрезаны берегами да островами, — начал учитель, и голос его стал сухим, как старый пергамент. — А морские разбойники хитры, аки лисы. Нынче они потрошат те острова, а воеводы прибрежные, дабы шкуру свою спасти, вести об этом держат под строгим замком. До поры до времени до нашего уезда эхо не долетало. Но шила в мешке не утаишь — скоро и в захолустье правду узнают. И помяни мое слово: как только люди с островов на материк побегут, пираты за ними следом явятся. Прямо сюда, под наши окна.

Наставник смотрел перед собой с такой невыносимой мукой, что казалось, вся боль империи отразилась в его глазах.

— Со всех сторон враги, Алеша. Государство наше, точно старый дед, болезнями изъедено. Ежели не взяться за лекарьство немедля — не видать народу покоя, а короне — долголетия.

Алексей заметил, как в уголках глаз учителя блеснули слезы. Тот страдал по-настоящему, до самой глубины души.

— Наставник… коли на границах такая беда, — тихо спросил юноша, — зачем же вы в столицу едете? В самое пекло?

— Оттого и еду, что корень болезни там, в Петербурге!

Пламя в душе учителя вспыхнуло с новой силой. Он резко ткнул пальцем в потолок, словно указывая на само небо:

— Кто мы есть? Мы — великий народ! Что есть наше Отечество? Пять веков мы были Первым Царством под солнцем! Так было встарь, так есть ныне, и так… — он запнулся на миг, но закончил твердо: — Так будет и впредь!

— Кто нас одолеть может, кроме нас самих? — голос учителя гремел под сводами школы. — Заморские разбойники? Да это лишь горстка крыс! Степные ханы? Сильны они лишь с виду, а внутри — труха! Не от штыка иноземного мы падем, а от руки предателей, что внутри сидят!

— Кто же они, эти предатели? — едва слышно спросил Алексей. Чем сильнее распалялся учитель, тем холоднее и яснее становился ум юноши.

— Враги Отечества — это клан Сухоруковых, отец и сын! — отчеканил Илья Петрович. — Старик Сухоруков спелся с придворными лизоблюдами, вкрался в доверие к государю. Лишь на сладких речах да подношениях свое величие воздвиг! На языке у него мед, а в кармане — удавка для честных людей. Всю власть под себя подмял. А сынок его, младший Сухоруков? Тот и вовсе черт во плоти! Умом не обделен, память имеет дьявольскую, в интригах — мастер, а в коварстве — равных нет.

— Старик во всем с сыном совет держит, шагу без него не ступит. В министерствах их так и прозвали: «Первый и Второй канцлеры». Оба — людоеды. Государя морочат, чины продают, ордена за взятки раздают. Кто богатства хочет — несет им подношение. А есть и такие бесстыдники, что в «названые сыновья» к ним записываются, лишь бы в гору пойти. Люди уж и стишки горькие слагают: «Коль в науках ты слаб — не беда, коль мошна тяжела — ты судья! Коль Сухоруков у власти стоит, только золото громко звучит!»

Учитель перевел дыхание, его трясло от негодования:

— Погляди на генералов наших южных! Что ни воевода — то трус и лизоблюд, зато перед Сухоруковыми на коленях ползает. Откупились — и в ус не дуют! А как кочевники грабить начинают, так эти «герои» в лесах прячутся, пока враг с полной добычей не уйдет. А потом? Потом палят из пушек в пустое небо, бьют в барабаны — победу празднуют! Чтобы перед государем отчитаться, они своих же крестьян режут, головы им бреют под вражьи и в военную коллегию везут — дескать, «вот сколько врагов положили». С такими воеводами врагу и разведка не нужна.

— А наше побережье? — учитель снова сорвался на крик. — Его как жирный кусок мяса на растерзание отдали! Младший Сухоруков цену на всё установил: хочешь в исправники — гони тысячу, хочешь в губернаторы — тридцать тысяч вынь да положь. Чиновники, что в очереди за должностью стоят, всё имущество закладывают, в долги влезают. А «младший канцлер» хитер: сам им в долг дает под проценты грабительские! И вот такой делец дорывается до власти… О чем он думает? О народе? Нет, он думает, как три шкуры с людей содрать, чтобы долг отдать да себе в карман насыпать! Какое ему дело до живых душ, когда у него в глазах одни рубли светятся?

— И к чему это привело? — голос учителя стал пугающе тихим. — Купцов обобрали до нитки, рыбаков загнали в угол, а неприкаянные вольнодумцы да мелкие чиновники, потерявшие надежду на правду, толпами бегут к пиратам, становясь их проводниками. Поговаривают, что среди этих «морских чертей» семеро из десяти — наши же люди, доведенные до отчаяния, и лишь трое — настоящие заморские разбойники. Вот оттого их и не выжечь каленым железом, оттого они и лютуют! Кабы не это лихоимство, породившее великую обиду в народе, разве пошли бы честные люди на союз с душегубами?

Наставник перевел дух, и каждое его слово теперь звучало твердо, точно удары молота по наковальне: — Ежели эту гнилую опухоль не вырезать сейчас, подобные нарывы покроют всё тело империи — от севера до юга. И тогда день, когда наше государство станет неизлечимым, уже не за горами.

Закончив свою долгую речь, он отчеканил: — Я еду в Петербург с одной целью: сойтись лицом к лицу с этим «первым и вторым канцлерами»!

Слушая наставника, Алексей окончательно всё понял: «Вот он — его последний урок». В душе он был согласен с учителем, но врожденная осторожность подсказывала: валить все беды огромной страны на одного-двух человек — дело сомнительное. Однако сейчас было не время для споров. Нужно было во что бы то ни стало выбить из головы старика эту самоубийственную затею.

Алексей напряженно размышлял, подбирая слова, и наконец осторожно заговорил: — Наставник… коли партия Сухоруковых так сильна, а люди чести разрознены и слабы, не разумнее ли будет на время уйти в тень? Затаиться, выждать момент, а не бросаться на рожон, подставляя голову под удар?

Лицо учителя исказилось от разочарования. Он-то ждал, что после его пламенной речи Алексей воспылает праведным гневом, а этот ученик, словно ледяной истукан, остался при своем и еще смеет советовать ему «не кипятиться». Учитель вспылил: — Ежели каждый будет лишь о своей шкуре печься да обиду в кулаке сжимать, когда же мы избавимся от этой напасти? Каждый день промедления — это лишний дюйм гнили в теле Отечества. А коли болезнь станет неизлечимой, что тогда⁈

— А где же наши «глашатаи правды»? — спросил Алексей. — В Сенате, в надзорных ведомствах сотни прокуроров да ревизоров. Неужто все они — прихвостни Сухорукова?

Ревизоры и глашатаи — важнейшая опора власти в те времена. В их обязанности входило надзирать за чинами и перечить даже самому государю, ежели тот неправ. Порой их слово весило больше, чем воля монарха.

— Конечно, нет! — учитель вскинул брови. — Только те, в ком совести ни на грош, примкнули к ним. Человек с искрой божьей в душе в такие игры не играет.

— Так отчего же они молчат? — Алексей нахмурился. Он чувствовал, что истина уже где-то рядом.

Наставник бессильно вздохнул: — Оттого, что после того памятного бунта, когда сотни чиновников вышли на площадь с протестом, государь отвернулся от ученых людей. Он стал карать «глашатаев» с лютой жестокостью. И когда остальные увидели, как ломают хребты самым стойким, они замолкли, точно рыбы. Кто же посмеет пойти против Сухорукова, зная, что за его спиной стоит… высочайшее доверие государя?

— Доверие государя… — медленно повторил Алексей и замолчал.

Эти слова подействовали на наставника как удар громом. Он замер, точно изваяние. Воздух в комнате словно застыл, и даже пламя лампы внезапно задрожало и притухло, погружая их в зловещие сумерки.

Алексей попал в самую точку: бороться с министром — это одно, а идти против воли самого царя — совсем другое.

В полумраке школы тусклый свет лампы ложился на лицо учителя. Он был человеком незаурядного ума и, конечно, мгновенно считал подтекст слов Алексея. Пережив первый шок, он порывался было опровергнуть эту крамольную мысль, но, как ни мучился, не мог подобрать достойных слов.

Старик сидел неподвижно, и тени на его лице сменяли друг друга: сначала растерянность, затем мучительная боль, колебание и, наконец, ледяная решимость. Прошло немало времени, прежде чем Алексей услышал его негромкий, размеренный голос: — Государь наш — монарх святой и мудрый. Он лишь временно ослеплен коварными временщиками, кои замутили чистую воду государственного правления. Стоит Его Величеству узреть истинное лицо старого лиса Сухорукова, как он немедью искоренит зло и вернет державу на праведный путь.

Алексей в это «ослепление» не верил ни на грош. Имея под рукой верных опричников из Тайного приказа, кои проникают всюду, государь, небось, точно знает, сколько рубах в сундуке у Сухорукова и сколько раз за ночь его сынок в кабаках буянит.

Юноша давно уже пытался разгадать натуру своего будущего «главного начальника». Еще когда нынешний царь, будучи лишь племянником покойного государя, взошел на престол, он не побоялся вступить в схватку с могущественным канцлером Лазаревым, который и возвел его на трон. В одиночку он противостоял всему Сенату в споре о «Великом чине» и за несколько лет прибрал к рукам абсолютную, безраздельную власть.

Спор о Великом чине: исторический конфликт, в котором император вопреки воле чиновников настоял на присвоении высокого титула своим покойным родителям, что позволило ему утвердить личную власть над госаппаратом.

Алексей был твердо убежден: называть такого правителя глупым или слабым — значит совершать роковую ошибку. Царь был мастером интриги и терпения. Он держал при себе Сухорукова лишь потому, что тот был удобен и полезен. И пока не найдется кто-то еще более покорный и сметливый, монарх будет терпеть этого «старого волка».

Но главное, что понял Алексей: этот государь был до мозга костей чертовски эгоистичен. Будь иначе, разве стал бы он десятилетиями не выходить к народу, запершись в покоях и тратя все силы и время на поиски призрачного эликсира бессмертия? Сам царь говаривал: «Я творю сие в посте и молитве, дабы вымолить благоденствие для подданных». Алексей же про себя усмехался: «Ты просто смекнул, что быть самодержцем — сладко, а вечным самодержцем — еще слаще. Вот и хочешь просидеть на троне тысячу лет, не давая места ни сыновьям, ни внукам».

Юноша уже подбирал слова, готовясь к самому дерзкому и опасному разговору в своей жизни — он хотел сорвать покровы с этой тайны и удержать наставника от поездки в столицу. Он был готов рискнуть, зная, что такой благородный муж, как учитель, никогда не выдаст их беседу.

— Наставник, неужто вы не задумывались… ведь когда-то… — начал он.

Но не успел Алексей договорить, как учитель резким жестом оборвал его и тихо, но властно прикрикнул: — У стен есть уши!

Алексей вздрогнул. Холодное слово «Тайный приказ» пронеслось в голове, и спина мгновенно стала влажной от пота. Он тут же прикусил язык.

Наставник некоторое время сидел, опустив голову, а когда поднял взор, лицо его было безмятежным и спокойным. Он заговорил медленно: — Твои думы могут быть правдой, а могут — кривдой. Но я не желаю их слушать. Государь для подданного — что отец для сына. Отца не выбирают, и сын всегда должен быть на стороне родителя. И если отец впал в заблуждение, долг сына — вовремя подать голос и предостеречь его, дабы тот вернулся на стезю истины. Сын не должен искать выгоды и тихой гавани, забывая о своем долге.

Он встал, и в его осанке читалась непоколебимая, почти пугающая решимость. Слова его врезались в самую душу Алексея: — И если отец поначалу не поймет помыслов сына и в гневе накажет его — я приму это со смирением. Если же для того, чтобы глаза отца открылись, потребуется моя жизнь… что ж, пусть я буду первым, кто ее отдаст.

Сказав это, он махнул рукой и вышел, не взяв с собой ни единой вещи. С высоко поднятой головой, чистый душой и помыслами, он широким шагом покинул школу. Алексей остался сидеть в полном одиночестве, пока первые лучи рассвета не озарили класс. Лишь тогда он медленно поднялся, прижал к груди стопку экзаменационных образцов и побрел в противоположную сторону.

Алексей прекрасно понимал: его жизненный путь и путь учителя расходятся в разные стороны. Но он также осознавал, что его собственная судьба теперь навсегда отмечена печатью этого человека. Связь, превзошедшая кровное родство, навеки соединила двух людей с полярными взглядами на мир — связь, которую не разорвать и через тысячу лет.

Спустя пять дней учитель с супругой и младшими сыновьями отправились в путь. Они отчаливали от пристани, чтобы по Великому каналу держать путь на север, в самое сердце империи — в Петербург.

Проводить учителя пришли все ученики, и Алексей был среди них. Облаченный в простой белый кафтан, с холодным и отрешенным лицом, он со стороны наблюдал за сценами прощания. Он не рыдал в голос, как младшие мальчишки, и не рассыпался в дежурных пожеланиях «доброго пути» и «мягкой посадки», как старшие. Он казался чужаком, хранящим гробовое молчание посреди общего шума.

Кое-кто из учеников бросал на него косые взгляды, шепчась: «Видать, воротит нос оттого, что наставник в опричники пошел. Боится, как бы тень на его репутацию не пала». Были и такие, кто втайне злорадствовал.

Когда всё семейство Морозовых уже поднялось на борт, и лодочники начали убирать сходни, готовясь поднять якорь, Алексей, всё это время стоявший неподвижно, вдруг оказался у самого края причала. Наконец он заговорил: — Наставник, прошу вас, погодите минуту.

Голос его не был громким, но в наступившей тишине его услышал каждый.

Учитель с нечитаемым выражением лица посмотрел на Алексея и тихо спросил: — Что еще?

Там, на пристани, под ясным дневным небом, Алексей медленно подобрал полы своего кафтана и решительно опустился на колени. Толпа замерла, не понимая, что он замышляет.

Алексей звучно произнес: — Я учился у вас два года. Мы были учителем и учеником на деле, но не по закону. Сегодня мы расстаемся, и Бог знает, свидимся ли вновь. Прошу вас, примите мои три поклона и даруйте мне право зваться вашим официальным преемником.

Никто не знал, какая мучительная борьба происходила в его душе, прежде чем он решился произнести эти слова.

Не дожидаясь ответа учителя, он трижды коснулся лбом досок причала, после чего так и остался стоять на коленях.

Наставник с изумлением смотрел на своего лучшего ученика. Он осознал, что так и не смог разгадать Алексея — нутро этого юноши было слишком сложным и многогранным. В конце концов, учитель оставил попытки понять, кем станет этот малый — верным слугой короны или хитрым временщиком. Он лишь тяжело вздохнул: — И зачем тебе это нужно, Алеша? Ведь теперь тебе вовек не отмыться…

Алексей не поднимал головы, его голос звучал глухо и твердо: — Как вы сами изволили заметить, наставник, отца не выбирают. Так и учителя выбрать нельзя — он дается судьбой. А потому прошу вас: даруйте мне официальное имя ученика.

Учитель долго колебался, глядя на склоненную голову юноши, но наконец медленно кивнул: — Хорошо. Отныне я признаю тебя своим преемником перед Богом и людьми.

— Ученик приветствует своего истинного наставника! — Алексей еще раз коснулся лбом земли и только тогда выпрямился.

— Алеша, как ты сам сказал, сегодня мы расстаемся, и кто знает, когда свидимся, — лицо учителя вдруг смягчилось, в глазах промелькнула отеческая теплота. — Даю тебе второе имя: Косноязычный. Пусть оно напоминает тебе о скромности и осторожности. Верю, что ты распорядишься своей судьбой мудро, и наша связь когда-нибудь станет доброй легендой.

Имя «Косноязычный» в те времена было высшим проявлением скромности — оно означало человека, который не тратит слова впустую и не кичится красноречием.

— Благодарю вас, учитель.

Алексей, который за два года не слышал от наставника ни одного доброго слова, был поражен. Он и не подозревал, сколько гордости и надежд скрывалось за этим скупым на похвалу прощанием.

Когда судно уже начало медленно отходить от причала, Алексей вдруг выхватил из-за пазухи расшитый мешочек и ловким броском закинул его прямо на палубу. — Наставник! Чуть не забыл плату за ученье! — крикнул он.

Учитель поднял мешочек и ахнул: внутри лежал золотой слиток весом почти в полфунта. Он хотел было бросить его обратно, но расстояние уже было слишком велико. Учитель лишь сокрушенно улыбнулся и передал золото супруге. Та же про себя облегченно вздохнула: «Слава Богу, теперь будет на что обустроиться в столице». Учитель, хоть и происходил из знатного рода, всегда хранил гордую бедность и не брал ни копейки у зажиточного брата, что очень заботило его жену.

Ветер наполнил паруса, лодка пошла быстрее. Фигура наставника начала таять в тумане, но над рекой поплыла его песня — мощная, полная суровой грусти. Это были строки знаменитой оды «Бег времени».

Великая река течет на восток,Смывая героев былых времен.Победы и беды — всё прахом пошло,Лишь горы стоят, как стояли века,Да солнце багряным закатом горит…

Автором этих строк был великий ученый и поэт, который когда-то тоже был сослан в глушь за то, что перечил государю. Он ушел в небытие совсем недавно, пройдя тот же путь, что теперь лежал перед учителем. Учитель пел его стихи, и хоть лодка его шла в другую сторону, сердце его пылало той же праведной яростью.

Как только судно скрылось из виду, ученики потянулись к домам. Грусть расставания быстро сменилась радостным предвкушением: новый учитель должен был приехать только через десять дней, а значит, наступило время вольницы.

Алексей вместе со Степаном собрались было уходить, но дорогу им преградил Саня с тремя своими прихлебателями. Этих четверых наставник на три месяца отлучил от занятий, и за это время они не раз отведали отцовской нагайки дома. В их душах скопилась лютая ненависть к Алексею.

Теперь, когда суровый учитель был далеко, ничто не мешало им поквитаться.

Алексей был не в духе. И дело было не только в разлуке с учителем, а в тревоге за собственное будущее. Он понимал: его признание в качестве ученика опального чиновника было шагом отчаянным. Как бы он ни хитрил, сильные мира сего всё равно узнали бы об их связи. А значит, лучше было встретить бурю с открытым забралом, чем прятать голову в песок.

Но как бы там ни было, когда человек оказывается лицом к лицу с неведомым будущим, сердце его неизбежно сжимается от тревоги. И Алексей не был исключением.

Именно в этот миг четверо задир во главе с Саней преградили ему путь. Увидев их лица, не предвещавшие ничего доброго, Алексей вдруг мелко задрожал. Дмитрий и его свора решили, что тот трясется от страха, и залились довольным хохотом: — Что, струхнул? А ну, живо на колени перед господами! Моли о пощаде, не то всыплем тебе так, что родная мать не узнает, а после в реку кинем — раков кормить!

Чего они не знали, так это того, что Алексей дрожал от… предвкушения. Когда в душе накопилось столько тревоги и горечи, появление тех, на ком можно законно выместить злость, — это всё равно что ледяная вода в знойный полдень. От этого чувства хотелось стонать от восторга.

Четверка, снедаемая ненавистью, не стала тратить время на пустые разговоры. Они разом кинулись вперед, надеясь прижать Алексея к земле.

Но не успели они и пальцем до него дотронуться, как чья-то железная рука схватила Алексея за ворот и рывком оттащила назад. Саня и его друзья, летевшие на полной скорости, промахнулись мимо цели и по инерции кубарем покатились по пыльной мостовой.

— Ой-ой-ой! — завыли они от боли, а в голове у каждого пронеслась дурацкая мысль: «Только что ведь солнце светило, отчего же вдруг так потемнело?» Придя в себя и оглядевшись, они почувствовали, как сердце уходит в пятки. Их окружили полтора десятка дюжих молодцев в коротких портах — грузчиков с пристани. Даже самого скудного ума хватило, чтобы понять: дело дрянь.

Окружающие школяры тоже замерли в изумлении. Все знали, что портовые рабочие — народ суровый, живущий по своим законам, и в чужие дела они без нужды не лезут. С чего бы им вдруг заступаться за какого-то ученика?

А вот Алексей ничуть не удивился. Он еще издали приметил нарядную карету, украшенную синими и красными лентами — безвкусно, крикливо, зато дорого. Он знал хозяина этого выезда.

Спустя мгновение из кареты выпрыгнул рослый, плечистый детина. С сияющим лицом он направился прямо к Алексею. На нем был шелковый кафтан, расшитый золотыми монетами — наряд зажиточного купца, но при этом штанины были подвернуты, а на ногах красовались легкие тапки на плоской подошве. Двигался он на удивление быстро и ловко. Вид у него был нелепый — ни то барин, ни то разбойник, — но Алексей и бровью не повел, лишь вежливо улыбнулся.

Это был человек, чье имя в этих краях ставили в один ряд с самыми грозными атаманами — Василий Волк. Подойдя ближе, он зычно расхохотался: — Господин Морозов! Какая удивительная встреча!

Алексей усмехнулся: — И впрямь, удивительная.

Впрочем, «случайность» эта была явно подстроена. Василий, хоть и был предводителем местных удальцов, дорожил своей репутацией и знал, когда нужно гнуть спину перед властью. А он уже прознал из верных источников, что отец Алексея вот-вот займет кресло третьего по значимости чиновника в уезде.

Зная это, Василий мечтал поскорее замять старые обиды, но явиться с повинной прямо в дом к Морозовым не позволяла гордость. Узнав, что Алексей будет на пристани — на его, территории, — он поспешил сюда, надеясь на правах хозяина оказать услугу и тем самым помириться.

Видать, день был для Волка удачным: стоило ему приехать, как судьба подкинула шанс. Увидев, что какие-то сопляки лезут к Алексею, он чуть не заплясал от радости. Тут же подал тайный знак своим людям, и портовые грузчики мигом взяли «буянов» в кольцо.

— Это кто же тут такой слепой, что смеет дерзить господину Морозову? — грозно прикрикнул Волк, едва сдерживая довольную ухмылку.

Алексей мягко ответил: — Да так, старые школьные знакомые. Вышло небольшое недопонимание.

— Эх, господин хороший, — Волк многозначительно покачал головой, — не в обиду вам будет сказано. Вы и ваш батюшка — люди достойные, но есть у вас один изъян.

— О? И какой же? Прошу, просветите, — улыбнулся Алексей.

— Слишком уж вы скромны, — Волк назидательно поднял палец. — Людям вашего круга не пристало в одиночку разгуливать. Вам надобно свиту за собой водить, слуг верных. И дело не только в том, чтобы за табаком послать, — это положение ваше подчеркивает. А коли будете одни бегать, так всякая мелюзга, у которой глаза на затылке, так и будет под ногами путаться да кровь вам портить.

Алексей прекрасно понимал, что Василий Волк Власов сейчас тонко «просит прощения» за былые грехи, но давать ему спуску слишком быстро было нельзя. Юноша сделал вид, что не заметил подтекста, и спокойно ответил: — Ваши слова, господин Василий, исполнены мудрости. Однако не мне решать такие дела, надобно сперва с батюшкой посоветоваться.

— Разумеется, разумеется! — закивал Василий. Он и не догадывался, что в семье Морозовых сын порой соображает быстрее отца. Сменив тему, он кивнул на четверых парней, прижатых к земле: — Как прикажете с ними поступить? — Василий хищно осклабился. — Может, по руке у каждого одолжим, чтобы вам спокойнее спалось?

Алексей про себя охнул: «Ну и методы! Так я вмиг превращусь в злодея, и прощай репутация». Он покачал головой: — Всё же мы когда-то сидели за одной партой. Слишком суровая кара вызовет лишь пересуды… Накажем их по-простому, но доходчиво.

Василий расхохотался: — У вас доброе сердце, сударь! Ну, тогда просто бока им намнем.

— Нет, давайте сделаем что-нибудь полезное, — улыбнулся Алексей. — В школе сейчас каникулы, так пусть эти молодцы на пристани мешки потаскают. До середины месяца. А там и отпустите.

Василий Волк Власов даже глаза вытаращил. Про себя он подумал: «Ох и лютые эти книжники! В тихом омуте, как говорится…» Пристань — место ненамного лучше каторги. Грузчики спят меньше собак, встают раньше петухов, едят хуже свиней, а вкалывают как волы. А уж нрав у них — врагу не пожелаешь. Четверо изнеженных барчуков за неделю такой жизни не одну кожу с себя сбросят.

Увидев, как «старых знакомых» под конвоем надсмотрщиков уводят в сторону складов, Алексей сложил руки в приветствии: — Благодарю вас, Василий. Теперь мне пора — экзамены на носу, надобно за книги садиться.

Он не хотел, чтобы его видели в компании этого человека слишком долго: для будущего чиновника такие знакомства — палка о двустороннем конце.

— Эх, господин Морозов, редко вы нас жалуете, — запричитал Василий. — Может, окажете честь? Тут неподалеку «Красный терем» имеется, заведение знатное. Заглянем, развлечемся?

Алексей цокнул языком, изобразив на лице крайнее сожаление: — Заманчиво, ох как заманчиво! Но помилуйте — через месяц испытания в уезде. Сейчас мне не до девок, право слово.

Василий был тертым калачом и понял: Алексей просто не хочет давать повода для сплетен в такой ответственный момент. — Ну, дело святое! — хохотнул он. — Тогда договоримся так: как только сдадите экзамены, я закачу такой пир, какого наш уезд не видывал. И чур не отказываться!

Алексей кивнул с улыбкой: — Смиренно принимаю ваше приглашение.

В одном городе живем — ссориться ни к чему. Мир всегда выгоднее войны.

Василий просиял: — Буду ждать добрых вестей! Он подался вперед и прошептал почти на ухо: — За тот прошлогодний случай… вы уж не серчайте. Не со зла мы, бес попутал.

Алексей не успел и глазом моргнуть, как почувствовал, что в его рукаве что-то прибавилось. «Ну и ловкость рук!» — поразился он. Это было одновременно и подношение, и демонстрация силы — мол, я могу и кошелек подбросить, и нож под ребро, если надо. Но вслух он сказал совершенно спокойно: — Что было, то быльем поросло. Надеюсь, впредь подобных «ошибок» не случится?

— Никогда! Клянусь всеми святыми! — Василий замотал головой и широко улыбнулся: — Теперь-то мы почти родственники. А затем добавил совсем тихо: — Отныне лодки вашей торговой артели будут швартоваться на моих причалах даром. Ни копейки за стоянку и охрану.

А это был серьезный куш. Портовые сборы, плата за погрузку, «подарки» надзирателям — всё это съедало львиную долю прибыли. Алексей улыбнулся: — Давайте сойдемся на половине цены. Моим людям — выгода, а вашим ребятам — на кашу останется. Справедливо?

— По рукам! — воодушевился Василий. — Вы человек широкой души! С таким и дела вести в радость.

Они обменялись еще парой любезностей и «с большой неохотой» разошлись. Уходя, Алексей бросил взгляд в сторону погрузки: четверо его незадачливых обидчиков уже вовсю надрывались под тяжестью мешков, подгоняемые свистом надсмотрщицкого кнута.

Покинув пристань, Алексей увидел Степана, который ждал неподалеку. Заметив появление Василий Волка Власова, тот благоразумно отошел в сторону, дабы не мешать серьезному разговору.

Алексей заметил рядом со Степаном еще одного человека. Улыбнувшись другу, он сложил руки в приветствии перед незнакомцем: — Неужто старший брат еще не уехал? Уж не решил ли ты пригласить младшего отобедать?

Это был старший сын наставника. Из-за грядущих экзаменов отец не взял его с собой в столицу, приказав остаться дома: присматривать за хозяйством и грызть гранит науки. Воспитанный в строгих правилах благородного мужа, Андрей был скромен, серьезен и совершенно не понимал шуток. От слов Алексея его лицо слегка дернулось, но он, скрепя сердце, кивнул: — Что ж, пойдем… Только денег у меня при себе немного, на пир не рассчитывай.

Степан рядом так и прыснул со смеху: — Да брось ты, Андрей! Алексей просто шутит, время-то еще не обеденное.

Андрей, однако, серьезно покачал головой: — Степан, наставник даровал Алексею почетное имя. Теперь ты должен звать его Косноязычным. Обращаться к нему по детскому имени отныне — неуважение.

Степан осекся и обиженно пробурчал: — Ну и ладно, больше не буду за тебя заступаться.

Алексей с улыбкой извинился перед Андреем и спросил: — Так какими судьбами, брат? Хотел дать какой-то совет?

Андрей замахал руками: — Какой уж тут совет… Он вытащил из-за пазухи письмо, бережно разгладил его и обеими руками протянул Алексею: — Батюшка велел передать это тебе.

Алексей тут же вытер руки об одежду, почтительно поклонился в сторону севера (где теперь был наставник) и лишь после этого принял конверт, спрятав его за пазуху. — Мои руки в дорожной пыли, не смею открывать сейчас, — серьезно сказал он. — Приду домой, омоюсь и тогда прочту с должным почтением.

Андрей одобрительно кивнул: — Храни его бережно, брат. С этими словами он попрощался и ушел.

Как только он скрылся из виду, Степан тут же подскочил к Алексею: — Ну же, показывай, что там написано!

Алексей потер живот и хитро прищурился: — Ты только что лишил меня обеда, а я, между прочим, с утра маковой росинки во рту не имел. Так что долг платежом красен — веди в трактир.

Степану ничего не оставалось, как согласиться. Они зашли в тихую чайную неподалеку, сняли отдельную комнатку, и Алексей заказал себе булочек с яйцом и нежного творога.

Глядя на него, Степан тоже проголодался и заказал ароматный суп с говядиной. Пока в животах не перестало урчать, они не проронили ни слова.

Наконец, утолив голод, Алексей выложил на стол всё, что добыл за утро, чтобы Степан посмотрел. — Закладная из ломбарда, купчая на дом и письмо, — доложил Степан, перебирая бумаги. — О, и еще два золотых самородка, по золотнику каждый! — Он хмыкнул: — Видать, Волку пришлось изрядно раскошелиться.

Это было ожидаемо и мало трогало Алексея. Он выудил то самое помятое письмо, аккуратно вскрыл его, и перед глазами предстал летящий, уверенный почерк учителя:

' Алексею, ученику моему. Хоть мы и не совершили обряда в тот вечер, в сердце своем я звал тебя учеником. Если я ушел тогда в гневе — не серчай. То была лишь горечь в моей душе, а не злоба на тебя.

Думаешь, я не знаю, что ты прав в своих речах? Но империя наша тонет в смраде, повсюду волки да гиены. Народ плачет, страна гибнет! Характер мой не велит мне молчать и терпеть. Я бросаю всё и еду в столицу, чтобы хоть слабым голосом своим попытаться вразум ить государя. Если мне удастся разогнать хотя бы малую часть этого тумана ценой своей жизни и благополучия семьи — я пойду на это не колеблясь.

Но тебе не стоит бояться моей тени. Я уже замолвил за тебя словечко перед одним из величайших мужей нашего времени. Когда придет срок, он защитит тебя. Слогом он превосходит меня многократно, а натурой — очень похож на тебя. Учись у него прилежно, это знан ие послужит тебе всю жизнь.

Есть у меня и личная просьба. Я оставил Андрея в родных краях, чтобы не прервался наш род. Знаю, что ты хитер и умен не по годам: присматривай за ним втайне, чтобы лихие люди не извели его.

И напоследок: пока не увидишь свое имя в списках победителей, упражняйся в письме. Пусть каллиграфия столичных мужей не блещет изяществом, зато она ясна и чиста. Судьи любят аккуратность — не будь небрежен.'

Твой наставник.

Держа в руках этот тонкий листок, Алексей долго не мог прийти в себя. Он-то всегда считал учителя прямолинейным и недальновидным идеалистом, не смыслящим в тонкостях жизни, но теперь понял, как глубоко заблуждался. Оказалось, наставник отправился в столицу не в порыве минутной ярости, а всё взвесив и подготовив почву для тех, кто остается.

Тот, кто делает, не зная последствий — просто глупец. Но тот, кто осознает весь риск и всё равно идет до конца — достоин подлинного восхищения.

— Мне до него еще расти и расти… — прошептал Алексей.

Раньше он скептически относился к пламенным речам дворянства, видя в них лишь попытку стяжать славу мученика. Но это письмо, пропитанное искренней болью и тревогой, заставило его глаза предательски покраснеть.

— Что с тобой? — спросил Степан. — Что там в письме?

Алексей встряхнул головой, прогоняя нахлынувшие чувства, и глубоко вздохнул: — Ничего особенного.

Он бережно спрятал письмо за пазуху и тихо добавил: — Пойдем.

Степан понял, что расспрашивать бесполезно, и пошел расплачиваться по счету. Вернувшись, он вдруг хлопнул себя по лбу: — Чуть не забыл! Ты ведь засадил Саню и его компанию на пристань мешки ворочать. Может Кинюше стоит шепнуть об этом своему отцу?

Он не удержался от смешка, но тут же посерьезнел: — Другие-то ладно, но мачеха Николая души в Сане не чает. Коли узнает, что ее «кровиночка» на каторге, она ж к тебе домой с ножом прибежит.

Алексей лишь безразлично улыбнулся: — Видимо, к ним в гости мне пока путь заказан. Передай-ка отцу Кинюши мои слова.

— Какие слова?

— Сначала расскажи ему всё как было, без утайки, — напутствовал Алексей. — А после процитируй ему:

«Человек лишь тогда исправляется, когда совершит ошибку; лишь встретив преграду в сердце и муку в помыслах, он пробуждается к действию. Ежели внутри страны нет честных мужей, хранящих закон, а снаружи нет угрозы от врагов — такое государство обречено. Ибо жизнь закаляется в тревогах и бедах, а смерть находит нас в праздности и покое».

— Понял! — обрадовался Степан. — Раз уж сам святой мудрец так сказал, то и спорить никто не станет.

— Молодец, — усмехнулся Алексей. — Растешь над собой, раз узнал классика.

На этом друзья распрощались.

Вернувшись в свой старый дом, Алексей передал отцу выкупленную закладную и документы на владение. Николай Павлович сначала просиял от радости, но тут же помрачнел:

— Сын, до экзаменов в уезде меньше месяца осталось… Но пришел приказ сверху. Мне велено немедля ехать в Петербург на два месяца по делам службы. Вернусь не раньше конца апреля.

Алексей замер. Ситуация принимала неожиданный оборот: наставник уехал, отец уезжает, а враги на пристани только и ждут момента, чтобы вцепиться ему в горло.

Алексей изумленно вскинул брови: — Как так? С чего бы такая спешка?

— Видать, хотят поскорее обучить меня всем тонкостям службы в приказе, — проворчал Николай Павлович. — Вот скажи на милость: чего этот указ раньше не пришел? Или позже? А то ведь точнехонько под твои экзамены подгадали. Он в сердцах прикусил губу: — А может, ну его? Схожу, попрошу отсрочку, скажу — сын поступает!

— И думать не смейте! — вскрикнул Алексей. — Вы еще и в должность-то толком не вступили. Сейчас любой отказ — это крест на карьере. Надо ехать.

— Да как же я тебя оставлю? — сокрушался отец. — Кто тебя кормить будет? Как ты документы подашь? А на сам экзамен как пойдешь?

Алексею пришлось самому утешать родителя: — Батюшка, я ведь не первый раз бумаги подаю, весь порядок знаю. — Он уверенно улыбнулся: — А что до экзамена в уезде… Я тут посмотрел работы прошлых лет — честно скажу, скукотища и посредственность. Если уж я с таким уровнем не справлюсь, то мне только и останется, что пойти и с горя головой об стену убиться.

— Потише, потише! Скромность украшает мужа! — Николай Павлович напустил на себя строгий вид, но на душе у него заметно отлегло. Он знал: сын слов на ветер не бросает. Если говорит «справлюсь» — значит, дело верное. Но родительское сердце всё равно ныло: — А есть-то ты что будешь?

После того как они вернулись в старый дом, на время праздников они готовили по очереди, и это казалось забавным. Но теперь, когда Николай Павлович уезжает, он всерьез боялся, что сын в пылу учебы забудет про еду и подорвет здоровье перед самым важным испытанием.

— Переберусь пока к тетке Настасье в лавку, — рассудил Алексей. — Небось, не выставит она меня за дверь. К тому же дом наш совсем ветхий стал — стена на юге да флигель того и гляди рухнут. Пока нас обоих дома не будет, надобно нанять людей, пусть всё починят и подновят. Чтобы вернулись мы — а у нас красота и уют.

Николаю Павловичу эта мысль пришлась по душе: — И то верно. Давай так и сделаем.

Оба они в строительстве смыслили мало, так что решили просто найти в городе артель, которая возьмет на себя всё «под ключ» — чиновникам-то они завышать цену побоятся. Николай Павлович уже порывался бежать искать мастеров, но Алексей его остановил: — Позвольте мне… Такие дела лучше поручить кому-нибудь из ваших будущих подчиненных в управе.

— Это еще зачем? — удивился отец. — Как-то неловко людей в личные дела впутывать.

Алексей покачал головой и усмехнулся: — Тут вы не правы, батюшка. Когда начальник доверяет подчиненному личное поручение — для того это знак величайшего доверия. Он поймет, что вы его за «своего» держите. Для него это честь, а не обуза. Поверьте, они еще и соревноваться будут, кто лучше дом починит.

Николай долго размышлял над этими словами и наконец выдал: — Ну… тогда надо выбрать того, кто поспособнее. В этот момент он впервые осознал, что теперь он не просто мелкий писарь, а заместитель главы уезда.

— Именно так, батюшка. Вы мудры, — подмигнул Алексей.

На следующее утро Алексей снова был на пристани — провожал отца в Петербург. Старик перед посадкой всё не унимался, повторяя правила подачи документов и советы к экзамену. Даже когда сходни убрали, он кричал с палубы: — Не забудь! Прадеда твоего звали Петр Иванович, деда — Павел Петрович, отца — Николай Павлович! Уж это-то не вылетит из головы?

— Не вылетит, батюшка! — с горькой улыбкой махал Алексей, чувствуя, как в груди разливается тепло от этой суетливой заботы.

Когда корабль скрылся из виду, Алексей развернулся, чтобы уйти. В этот миг мимо него шла вереница грузчиков. Вдруг один из них — весь в грязи, оборванный и черный от копоти — бросился Алексею в ноги. Захлебываясь слезами, он вцепился в его сапоги: — Дедушка! Благодетель! Прости дурака, не губи! Больше в жизни не посмею…

Следом подбежали еще двое, похожие скорее на нищих, чем на учеников, и тоже повалились ниц, завывая: — И нас прости, кормилец!

Алексей даже отпрянул от неожиданности. Благо, надсмотрщики подоспели вовремя: они прижали троицу к земле, и на их спины обрушился град ударов. Надзиратели уже знали — этот молодой барин теперь в такой силе, что сам Василий Волк перед ним заискивает. А значит, за малейшее неудовольствие гостя они сами шкуру снимут с кого угодно.

Плетки свистели, вгрызаясь в плоть бывших школьных задир. Алексей молча смотрел на это зрелище несколько минут, а потом тяжело вздохнул: — Довольно.

Удары тут же прекратились.

Раз в роду они были братьями, Алексей не стал дожимать их до конца. Он обернулся к надсмотрщикам: — Ладно, почтенные, за работу. А этих недотёп я заберу с собой.

Старший надзиратель заискивающе улыбнулся: — Там внутри еще один малец валяется, его тоже к вам вынести?

Алексей кивнул: — Будьте так добры.

Вскоре двое дюжих молодцев вытащили под руки Саню. Вид у «третьего барина» был такой, словно по нему прошагал полк тяжелой кавалерии: лицо серое, взгляд отсутствующий, ни жив ни мертв. Алексей невольно подумал: «Это ж как его тут „приветствовали“, что он в такое бревно превратился?»

Заметив любопытство в глазах Алексея, надсмотрщик поспешил объясниться: — Да хлипкий он больно, барин! От страха затрясся, полдня едва сдюжил, а как до вечера приналегли — так и вовсе завял. Ноги не держат.

Слова звучали так, будто за ними скрывалось что-то еще, о чем приличным людям знать не положено. Алексей посмотрел на жалкого Саню и понял: надзиратель не договаривает, но копаться в этой грязи не хотелось. Он велел троим побитым задирам подхватить Саню и убираться восвояси. Ни единого слова нравоучения он им вслед не бросил — жизнь уже всё сказала за него.

Покинув пристань, Алексей первым делом отправился к мосту Болконского, в лавку к тетке Марфе и дяде Еремею. Те приняли его с распростертыми объятиями. Дядя Еремей рассмеялся: — Мы уж волновались, как вы там в старом доме обустроитесь. Я комнату вашу каждый день проветривал, ждал, когда вернетесь!

Алексей быстро перевез нехитрый скарб — книги, пару кафтанов да подушку. К обеду уже всё было расставлено по местам. Тётка Марфа превзошла себя: на столе дымилась похлебка из черной курицы — считалось, что она лучше всего «питает мозг» перед экзаменами. Алексей пытался отнекиваться, мол, к чему такие траты, но дядя Степан только отмахнулся: — Раньше денег не было, а теперь дела пошли — грех будущего чиновника не подкормить!

Не успел Алексей доесть, как во дворе раздался зычный голос Николая: — Алексей! Ты тут?

Видать, все наставления Андрея о «Косноязычном» вылетели у парня из головы. Николай ввалился в комнату, и тётка Марфа тут же сунула ему миску супа. Тот, не чинясь, принялся уплетать за обе щеки. Наевшись, он громко икнул и сообщил: — Ну всё, народ начал «В пятерки сбиваться». Я боялся, что ты проспишь и в группу не попадешь. Нашел еще троих из нашего рода, в час идем к уездной управе — будем поручительство подписывать.

Историческая справка: «Круговая порука пяти» Чтобы не допустить на экзамен случайных людей или шпионов, в те времена вводилась жесткая система: пять кандидатов из одного уезда должны были гарантировать честность друг друга. Если хоть один оказывался «липовым» или нарушал правила — на каторгу или под палку шли все пятеро.

Был и другой путь — найти Личного Поручителя из числа заслуженных ученых. Но это было еще опаснее: если ученик проваливался со скандалом, ученый лишался всех званий и жалованья.

Постучаться в дом к заслуженному ученому в такую пору — задача почти невыполнимая. Если он не знает твою подноготную до седьмого колена или не связан с тобой нерушимым обязательством, то не согласится на поручительство даже за гору золота. Слишком уж велика цена ошибки. Поэтому большинство выбирает путь «круговой поруки пяти». Благо, род Морозовых велик: на каждый уездный экзамен выходило по дюжине человек. Все — братья, хоть и четвероюродные, так что лучшего варианта и не найти.

До начала переклички оставалось четверть часа, когда Алексей и Николай подошли к воротам управы. Миновав белую стену-ширму, они увидели толпу претендентов в белоснежных кафтанах, втекающую во внутренний двор.

Николай, обладавший зорким глазом, еще издали приметил троих родичей, стоявших у павильона Гласности. Группы воссоединились и вместе с остальными двинулись вглубь магистрата.

Сегодня был день подачи списков. В управе было полно стражников; охрана была строгой, дабы столичные и местные книжники, не знающие удержу в своем гоноре, не разбредались по закоулкам. Особенно усердствовали чины возле второго ряда палат, где располагалось ведомство церемоний: там десяток приставов следил за гробовой тишиной, чтобы ни один лишний звук не мешал допросу кандидатов внутри.

Пятерка Алексея пристроилась в хвост очереди. Время шло, а людская змея не продвинулась ни на шаг. Алексей уже начал проявлять нетерпение, когда в конце очереди поднялся шум и раздался властный мужской голос: — Дорогу! Прочь с пути!

Толпа послушно расступилась, освободив проход шириной в пять футов. Алексей, который был на полголовы выше среднего обывателя, сразу увидел причину суматохи. Чиновник в темно-зеленом мундире с суровым лицом вел за собой молодого человека. Тот был в простом белом кафтане, но держался так величественно и обладал столь незаурядной внешностью, что невольно приковывал взгляды. Они прошествовали через двор, не глядя на остальных.

В толпе, до того хранившей молчание, пополз шепоток. «Белый кафтан» — это одежда кандидата-первогодка. Почему же ему такие почести?

Алексей, хоть и предпочитал помалкивать на людях, задался тем же вопросом. Впрочем, знающие люди лишь скептически усмехались, осаживая недовольных: — Ты что, не видишь, кто это? Это же Дмитрий Орлов, по прозванию Дальний! Тот самый, чье имя гремит наравне с лучшими умами империи.

— Но если он так знаменит, почему до сих пор в «белых кафтанах» ходит?

— Эх ты, темнота! Парень в пятнадцать лет уехал в лучшую академию страны к самому академику Лаптеву, что взял золото на экзаменах тридцать лет назад. Пять лет грыз гранит науки, а теперь «спустился с гор». Взять «малый триумф» (первые места на всех трех уровнях уездных испытаний) для него — раз плюнуть.

Слушая эти пересуды, Николай тихонько толкнул Алексея локтем: — Слышь, брат? Кажется, нашелся кто-то, кто хочет затмить твою славу.

Алексей едва заметно кивнул и так же тихо ответил: — Кто кого затмит — узнаем только после оглашения списков.

Николай даже замер от неожиданности. Он знал Алексея как человека, избегающего выскочек и пустой бравады, и считал его прошлые успехи скорее случайностью. Но в этих словах прозвучала такая стальная уверенность, что Николаю стало не по себе.

Алексей понимал: в жизни нужно быть скромным, в чинах — тем более, но в деле государственного экзамена скромность губительна. Чем громче твое имя на старте, тем ярче карьера в будущем. В империи лишь тридцать два лучших выпускника каждого потока имели шанс попасть в Высший Совет и стать министрами. Если ты тридцать третий — дверь в большую политику для тебя закрыта навсегда.

Поэтому нужно взращивать в себе дух победителя с самого первого шага. Только захотел Алексей «показать зубы», как небо тут же подкинуло ему достойного противника.

Этот Дмитрий Орлов — личность вполне историческая. Судьбе было угодно столкнуть двух амбициозных игроков именно в это время и в этом месте.

Пока в толпе ворчали на особые привилегии Дмитрия Орлова, кто-то внезапно хлопнул Алексея по плечу. Он обернулся — за спиной стоял помощник судьи, господин Кузнецов. Алексей тут же поклонился и с улыбкой спросил: — Господин Кузнецов, какими судьбами вы здесь? Неужто за порядком присматриваете?

— Эх, жизнь моя тяжкая, — усмехнулся тот. — Вообще-то это работа твоего отца, но он укатил в Петербург прохлаждаться, так что отдуваться приходится мне. Он кивнул в сторону палат: — Что ты тут стоишь в очереди, как неродной? Пошли со мной.

И он повел пятерку Алексея прямо через «черный ход», в обход бесконечной вереницы людей. Глядя на растянувшуюся очередь, Алексей невольно подумал: «Только что я сам возмущался тем, кто лезет без очереди, а теперь другие будут злиться на меня». Он знаком позвал Николая и остальных родичей за собой в Ведомство церемоний.

За спиной тут же поднялся негодующий гул: — А это еще кто такие? Целых пятеро разом! — Четверых не знаю, а один вроде знаком… — Да это ж тот парень, что пару лет назад так ловко «золотую ветку» достал! — Точно-точно! Я еще смотрел, как он там на реке упражнялся… — Ишь какой пригожий, даже покрасивее Дмитрия Орлова будет. — Да что толку с красоты? Трюки и фокусы — это одно, а наука — другое. Разве сравнится он с учеником самого академика?

Очевидно, многие смотрели на Алексея свысока. Если бы они видели, как молниеносно он щелкает сложнейшие задачи и сочиняет стихи, они бы прикусили языки. Николай был вне себя от ярости — те старые подвиги Алексея до сих пор были для него предметом величайшей гордости. Он уже хотел было развернуться и всыпать острякам, но Алексей удержал его за руку. — Не трать силы на чепуху, — тихо шепнул он и завел друга в палату.

Алексей предвидел такие пересуды. Пару лет назад, когда они с отцом буквально умирали с голоду, ему пришлось пойти на хитрость, участвовать в состязании с местным богачом и задобрить судью. Тогда это спасло их от нищеты и дало шанс на образование. Тогда его называли «чудо-ребенком», потому что он был беден и мал — в этом видели лишь талант и волю к жизни.

Но теперь он повзрослел. И те, кто раньше восхищался, теперь ворчали, что он занимается «несерьезными делами». В мире ученых, если ты не сдаешь экзамен с первого раза, все твои таланты превращаются в мишень для насмешек. Так было со многими гениями — их неудачи становились кормом для толпы. Алексей видел это насквозь, но не собирался оправдываться. Он знал единственный способ заставить их замолчать: побеждать снова и снова. Тогда те же самые люди будут заискивающе улыбаться ему в лицо.

Внутри Ведомство напоминало зал суда. Под большой табличкой за столом сидел главный столоначальник, а по бокам — четверо писцов. Начался допрос: спрашивали возраст, родословную до третьего колена. Искали «пятна» на биографии. Если в роду были актеры, лакеи, носильщики или те, кто занимался «нечистыми» делами — путь к экзамену был закрыт.

Проверяли всё: не находится ли кандидат в трауре, совпадает ли место жительства с документами, сам ли пришел или подослал кого. Всё заносилось в реестр. Затем писцы оглядывали их с головы до ног, составляя словесный портрет для «удостоверения»: У Алексея записали: «Худощав, высок, лицо бледное, без бороды, приятной наружности». У Николая: «Среднего роста, кожа желтоватая, без бороды, облик странный».

Описания были настолько туманными, что по ним можно было опознать половину города, но таков был порядок. Когда формальности были закончены, столоначальник велел им поставить подписи и отпечатки пальцев на бланках будущих работ.

После того как они прижали пальцы к бумаге, столоначальник спросил, готовы ли они поручиться друг за друга. Он еще раз, крайне сурово, перечислил последствия: если хоть один окажется подставным лицом, решит сорвать экзамен, скроет правду о предках или нарушит дисциплину — кара падет на всех. Самое малое — запрет на участие в экзаменах на пять лет.

Алексей и его спутники кивнули — они знали это и раньше. Начался обряд подписания чужих бланков. Алексей был вторым в очереди; он уже занес перо, чтобы вписать свое имя в качестве поручителя, как вдруг вернулся помощник судьи Кузнецов.

— Отставь перо, — бросил он. — Тебе подписываться не нужно. Его Высокородие городничий уже лично нашел для тебя заслуженного ученого в поручители.

Алексей замер, не зная, куда деть перо. — Но как же так? Ведь нас пятеро, я не могу бросить товарищей.

Кузнецов глянул на Николая и остальных, после чего махнул рукой: — Найдите себе пятого, делов-то. А документы Алексея я забираю. — Он взял бумаги со стола и обратился к юноше: — Его Высокородие ждет тебя в задних покоях.

Алексей оказался в неловком положении — не спорить же с властью, требуя вернуть бумаги. Николай, заметив его замешательство, тут же пришел на помощь: — Да брось ты! Нас из рода пришло одиннадцать человек. Без тебя как раз две ровные пятерки получатся, так даже удобнее!

Алексей благодарно улыбнулся другу, извинился перед остальными и последовал за Кузнецовым вглубь управы. По дороге помощник судьи хитро прищурился и прошептал: — Это знак особой милости городничего, не вздумай обижаться. Такое случается редко — только когда глава уезда видит в ком-то исключительный талант, он сам назначает личного поручителя.

Алексей кивнул: — Я понимаю. Благодарю.

В душе он понимал, что риск для него теперь равен нулю, но чувство, что тобой двигают как фигурой на шахматной доске, оставляло неприятный осадок. Впрочем, к тому моменту, как они вошли в задние покои, он уже полностью овладел собой.

В комнате он увидел городничего, который почти не изменился, разве что седины в волосах прибавилось. Рядом сидели смотритель училища и почтенный муж в лазоревом кафтане — судя по всему, тот самый поручитель. У окна стоял Дмитрий Орлов.

Городничий дождался, пока все рассядутся, и заговорил: — Я позвал вас двоих, лучших юношей уезда, во-первых, чтобы представить вам вашего поручителя, а во-вторых — чтобы вы познакомились. Он улыбнулся человеку в лазоревом: — Господин Петров, посмотрите на них. Перед вами — будущие опоры нашей империи. Прошу вас, будьте к ним благосклонны.

Василию Петрову было двадцать шесть, Дмитрию — восемнадцать, Алексею — шестнадцать. Обладатель лазоревого кафтана поднялся и вежливо поклонился юношам: — Мое имя Василий, по прозванию Верный. Приветствую вас, младшие братья.

— Почитаю за честь, старший брат, — с безупречной светской улыбкой ответил Дмитрий Орлов. — Я Дмитрий, для близких — Дальний. Рад знакомству с вами обоими.

— Мое почтение, старшие братья, — Алексей, который выглядел даже статнее Дмитрия, тоже совершил глубокий поклон. — Имя мне Алексей, по прозванию Косноязычный.

Уездный экзамен — дело серьёзное, но условия его проведения в те времена напрямую зависели от толщины кошелька местной управы. Представьте себе: на один уезд приходятся сотни, а то и тысячи претендентов. Где их всех разместить? В бедных провинциях это превращалось в настоящее испытание на выживание.

Там обычно на скорую руку воздвигали временные шатры. О красоте или удобстве речи не шло: под ногами — голая земля, которая в жару превращалась в пылевую завесу, а в дождь — в липкое месиво. Денег на нормальную кровлю не было, так что «небо было их крышей» в самом худшем смысле слова.

Но даже это был не предел страданий. В глухих приграничных районах кандидатам порой не выдавали даже столов. Ученикам из отдаленных деревень приходилось проявлять чудеса изобретательности. Попробуйте пронести стол на спине через горы и реки! В итоге в ход шло всё: кто-то умудрялся одолжить табурет, кто-то притаскивал снятую с петель дверь, разделочную доску и даже… крышку гроба. С собой обязательно брали охапку кирпичей: половину подкладывали под «столешницу», вторую — под пятую точку. Если начинался ливень и импровизированные ножки уходили в ил — что ж, это был «особый опыт», закаляющий характер будущего государственного мужа.

Однако в богатом крае Приморья всё выглядело иначе. Здесь уездная школа представляла собой солидный комплекс, способный с комфортом принять более тысячи человек. В школе города внутренний двор был вымощен ровным камнем, а столы — из благородного дерева. Над рядами были натянуты прочные навесы, так что даже тропический ливень не мог прервать битву умов.

Алексей с Николаем влились в поток претендентов. Вокруг них были «младшие соученики» всех возрастов. Алексей заметил седого старика, согбенного годами, которому на вид было никак не меньше восьмидесяти. Он тоже был в белом кафтане и с корзинкой в руках. Сначала Алексей подумал, что дед провожает внука, но нет — старик шел сдавать сам. В мире науки надежда умирает последней.

У ворот школы стражники в красных мундирах разбили толпу на пять колонн.

На возвышении, на каменных ступенях, стоял городничий во всём величии своего звания. Его парадное облачение — алый кафтан с синей каймой, расшитый пояс с яшмовыми подвесками и шапка с двумя «мостами» — ясно говорило о его статусе чиновника седьмого ранга.

Дождавшись тишины, городничий начал речь. Сначала он отдал дань уважения великим мудрецам древности, затем восхвалил мудрость императора и, наконец, перешел к делу: объявил правила дисциплины. По правде говоря, девяносто процентов его речи было пустой формальностью, которую каждый ученик знал назубок.

Уездный городничий сам решал, сколько туров будет в экзамене — четыре или пять. Городничий назначил четыре.

Основной тур.

Первое испытание.

Второе испытание.

Личное собеседование.

Каждый тур занимал целый день. Впереди была долгая неделя, которая решит судьбу каждого из присутствующих.

Правила были таковы: если кандидат блестяще справлялся с Основным туром, он получал «автомат» на два последующих и мог спокойно отдыхать пять дней, ожидая лишь финального, четвертого этапа — Личного собеседования. Те же, чьи работы в первый день не дотягивали до совершенства, были вынуждены покорно проходить и «Первое», и «Второе испытание». Ну а если и там удача отворачивалась — что ж, до встречи на следующем году.

Как только городничий закончил свою приветственную речь, секретари пяти ведомств начали перекличку. Процедура была стандартной: услышав свое имя, кандидат подходил для проверки личности и краткого личного досмотра. Здесь, на уездном уровне, всё было куда проще и мягче, чем на строгих губернских экзаменах, но всё равно — пропустить через ворота более тысячи человек за короткое время было невозможно. На это уходило добрых два часа.

Алексею, как любимчику судьи, не пришлось долго переминаться с ноги на ногу. Его вызвали буквально восьмым или девятым. Секретарь лишь понимающе улыбнулся ему и протянул бланки: — Ступай, удачи в бою.

Алексей поблагодарил его и вошел на территорию школы. Хотя на самих бланках стояли номера, на столах их не было. В этом и заключалась привилегия тех, кого вызывали первыми: можно было выбрать лучшее место.

Алексей окинул взглядом ровные ряды столов, размышляя. Сесть в первый ряд? Нет, слишком близко к краю навеса: к полудню солнце будет печь нещадно, а начнись дождь — брызги испортят бумагу. Забиться в самую глубину? Тоже плохо: потолки в павильоне низкие, света маловато, а свечи зажигать запрещено. После недолгих раздумий он выбрал восьмое место во втором ряду.

Восемь и два — шестнадцать. Его возраст и счастливое число. Место было идеальным: светло, сухо, отличный обзор и свежий воздух.

Пока Алексей устраивался, зашло едва ли десять процентов кандидатов. До объявления тем было еще далеко, и от скуки он принялся изучать свои бланки. В бедных уездах бумагу приходилось покупать самому, но здесь всё выдавала управа.

Всего было одиннадцать листов. Первый — обложка. На уездном экзамене шифровка имен не была такой строгой, данные кандидата писались прямо сверху, без всяких кодов (именно поэтому городничий так легко обещал Алексею первое место). Алексей прочел мелкую запись на обложке:

«Алексей Морозов, 16 лет, худощав, высок, лицо бледное, без бороды, приятной наружности. Прадед — Петр, дед — Павел, отец — Николай. Поручитель — Василий».

Остальные десять листов предназначались для самой работы. На каждой странице — по четырнадцать строк. Также прилагалось несколько листов для черновиков.

Когда последний кандидат занял свое место, солнце окончательно взошло. Небо посветлело — пора начинать. Городничий больше не тратил времени на разговоры. Как только стражники с грохотом заперли тяжелые ворота, он развернул длинный свиток и начертал на нем темы дня:

Написать одно сочинение в стиле «Восьмичленных эссе» и одно стихотворение для экзамена.

Алексей впился взглядом в доску. Тема восьмичленного сочинения гласила: «Неужто человек может уступать птице?». Темой для стихов выбрали пятисловное восьмистишие «Пять чувств пробуждаются первыми».

Вообще-то в эту эпоху стандартом считались два эссе, но на уездном уровне судья волен был заменить одно из них стихотворением.

Как только буквы замерли на бумаге, по залу пролетел тихий, судорожный вздох. Лица многих кандидатов в мгновение стали мертвенно-бледными, будто у них разом вырезали всю родню. Городничий, глядя на этот эффект, лишь самодовольно ухмыльнулся.

Уездный экзамен — первая ступень, но из-за прихотей судей он часто становился самым непредсказуемым. Ленивые чиновники брали цитаты целиком, и тогда хитроумные ученики просто переписывали заученные наизусть «образцовые работы» знаменитых академиков. Формально это не было плагиатом, а судьи не смели называть плохими тексты великих мастеров прошлого.

Но для серьезного чиновника это был позор. Какой смысл тратить казённые деньги, если ты не можешь отличить истинный талант от начётчика, вызубрившего сборник готовых ответов?

Однако база цитат из Четверокнижия и Пятиканония не бесконечна — всего несколько десятков тысяч слов. За столетия все фразы были заезжены до дыр. И тогда судьи пошли на хитрость: они начали дробить тексты и скрещивать их. Так родились «склейки». Они соединяли начало одной главы с концом совершенно другой, создавая «голову быка на туловище барана».

Кандидаты ненавидели «склейки». В них смысл фразы искажался, и «вскрытие темы» превращалось в прогулку по лезвию бритвы: одна ошибка в трактовке — и всё эссе летело в корзину. Именно поэтому многие, увидев тему городничего, сразу захотели собрать вещи и уйти домой.

Но были и исключения. Дмитрий Орлов в четвертом ряду лишь на мгновение задумался, а затем с легкой улыбкой начал писать так быстро, будто перо сама знала ответ. Андрей в третьем ряду тоже, сосредоточенно хмурясь, обмакнул перо в тушь.

Алексей медленно растирал чернила, глядя на «птицу». Городничий соединил инстинктивный выбор места птицей с осознанной добродетелью правителя.

«Если птица находит покой на ветке по природе своей, то человек обязан найти покой в высшем благе по велению разума», — сформировалась мысль в голове Алексея.

Он не стал копировать сухие догмы. В его движениях появилась та самая уверенная харизма. Он начал выводить первые строки, связывая древний текст с политической логикой реализма.

Вслед за лидерами еще несколько возрастных кандидатов понемногу закончили «вскрывать» тему и принялись набрасывать основной текст. Однако, если говорить о том, кто чувствовал себя в этом зале наиболее непринужденно, то Алексей на своем восьмом месте во втором ряду явно давал фору даже хваленому Дмитрию Орлову.

Едва взглянув на эту «склейку», Алексей мгновенно определил корни обеих фраз. Первая: «Неужто человек уступает птице?» — из трактата «Великое учение». Вторая: «О, величественный царь» — из «Книги песен». На первый взгляд — полная бессмыслица.

Но он лишь на мгновение замер, а затем уверенно вывел на черновике:

«Если человек уступает птице — это истинный позор; устыдившись же сего, нет пути лучше, чем последовать примеру мудрого царя».

Он изящно связал две разрозненные мысли в одну логическую цепочку, не оставив ни единого шва. Поистине, такие каверзные темы были лучшим мерилом способностей. Здесь недостаточно было просто зазубрить каноны до дыр — нужно было обладать живым умом, способным свести воедино разное и «округлить» смыслы. Именно поэтому большинство кандидатов боялись таких тем как огня.

Многие из них, едва освоив базу и официальные комментарии, бросали все силы на изучение «образцовых сочинений» начальства. Они могли не знать, кем были Александр или Ганнибал, а их мозги со временем становились тверже гранита. Просить таких людей о гибкости мышления было всё равно что требовать от коровы прочитать лекцию в университете.

Алексей же справлялся играючи, потому что его разум не был скован догмами. Эта способность к ассоциациям не была чем-то сверхъестественным сама по себе, но на фоне непрошибаемых «книжных червей» она казалась настоящим даром.

И только сейчас Алексей окончательно понял, почему его наставник, старый учитель, так долго не давал ему изучать канонический стиль. Учитель видел в нем недюжинную созидательную силу и полет мысли, не знающий преград. А злейший враг такой искры — сухой, окостенелый стиль экзаменационных эссе. Стоит погрузиться в них слишком рано, и ты неизбежно превратишься в очередного закоренелого сухаря, абсолютно бесполезного в реальных делах.

Сам будучи человеком старой закалки, учитель понимал: начетчики империи не нужны. Сила — в тех, кто, подобно Алексею, обладает острым умом. Поэтому наставник обучал его по-особенному: с одной стороны, изнурял тяжелой учебой, чтобы вытравить из характера юношескую спесь и тягу к дешевым трюкам; с другой — открывал перед ним всё многообразие философии и истории, укрепляя его разум мудростью веков.

Закалка духа и разума — вот что делает человека по-настоящему сильным. Только тот, кто крепок изнутри, не поддастся внешнему хаосу. И когда такой человек берется за перо, стиль уже не может изменить его сущность. С таким внутренним стержнем можно спокойно встретить любые перемены, устоять перед любым соблазном и с улыбкой смотреть в лицо трудностям.

Наставников в мире тысячи, но таких, как учитель — единицы. Истинная благодарность учителю приходит не на словах, а в те моменты, когда ты вдруг осознаешь, как глубоко он подготовил тебя к жизни.

После того как Алексей «вскрыл тему», всё пошло как по маслу. Остальные части сочинения — развитие мысли, аргументация и финал — буквально лились из-под пера. Не прошло и часа, как на бумаге красовался текст, изящный и стройный, словно драгоценная парча.

Закончив, он придирчиво выверил симметрию фраз, подправил структуру и безжалостно вычеркнул все красивые, но пустые слова. Текст стал сухим, звонким и плотным. Алексей прочитал его про себя еще раз, пока не убедился, что ритм идеален, а буквы радуют глаз. Он облегченно выдохнул и выпрямил спину: «Хоть в голове идея была на десять баллов, на бумагу вышло на восемь. Надо больше практиковаться!» Это было чистое занудство с его стороны. Несмотря на мощную базу, он учил стиль учителя всего месяц с небольшим — такой результат был бы чудом для любого другого.

Наставник и не ждал от него шедевра с первого раза. Для учителя уездный экзамен был просто «тренировкой бойца». Он планировал, что за пять лет и полтора десятка туров Алексей набьет руку. Но наставник не учел одного: опыта двух жизней.

В прошлой жизни Алексей десятилетиями варился в системе образования. И хотя те знания здесь не котировались, его умение вычислять закономерности было на уровне эксперта. Он понял, что стиль эссе этой эпохи — это не свободное творчество, а жестко регламентированное сочинение, очень похожее на современное эссе для поступления в вуз. Изучив работы великих мастеров, он вывел свои формулы успеха:

Использовать только классические формы, избегая рискованных экспериментов.

Соблюдать строгий контраст между «пустым» и «полным» в каждом предложении.

Поддерживать безупречный порядок и гармонию слога.

Применив этот подход «тяжелой артиллерии» к простому уездному заданию, он получил блестящий результат. Еще раз проверив текст на отсутствие запретных имен императорской семьи, он приступил к чистовику.

Тут он проявил максимальную дотошность: даже почерк выбрал официальный, «академический» — буква к букве, четко и аккуратно. В нынешнем Алексее было куда больше выдержки, чем два года назад. Он понимал: чтобы пробиться в элиту страны, нужно выкладываться на 100% даже там, где соперников почти нет.

Он писал, забыв обо всем на свете. Когда последний штрих в тексте из пятисот знаков был поставлен, пробил час — прозвучал сигнал к «раскрытию ворот».

Справка: «Раскрытие ворот». В экзаменационных центрах в определенное время вывешивали таблички и открывали двери. Кандидаты, закончившие работу, могли сдать её и выйти. После этого ворота снова запирались до следующего часа.

Ворота школы медленно поползли в стороны. Несколько десятков человек, уже сдавших листы, потянулись к выходу. Вскоре двери снова захлопнулись. В феврале дни короткие — до заката оставалось совсем немного времени, а свечи зажигать запрещалось. У тех, кто еще мучился над черновиками, оставался последний шанс успеть до темноты.

Для Алексея оставшегося времени было более чем достаточно, чтобы закончить экзаменационное стихотворение. Его ум был быстр, а талант к рифме и парным надписям — отточен. К тому же он знал, что такие стихи требуют лишь на уездных и окружных экзаменах; на высших уровнях их не просят, так что не стоило слишком усердствовать над формой — достаточно соблюсти ритм и каноны.

Увидев тему: «Свет осени первым приходит в дом простолюдина», он мгновенно узнал в ней финальную строку из стихотворения «Осенние думы» великого поэта Серебрякова.

Садовник у шпалеры рвет огурцы,Деревенская дева у изгороди собирает цветы.В городе всё еще палит зной,Но свет осени первым приходит в дом простолюдина.

Нужно было просто воссоздать этот дух в пятисловном восьмистишии. Видимо, городничий побоялся, что если заломит слишком сложную тему еще и в поэзии, кандидаты будут проклинать его до конца дней.

Закрыв глаза, Алексей вызвал в памяти образ из классики: «Срываю хризантему у восточной изгороди, в тишине взирая на Южные горы». В его голове стихи сложились сами собой. На этот раз он не стал тратить время на черновик и сразу вывел шестнадцать строк:

«Осень крадется незримо, к восточной меже пришла,Зной трех декад испарился, тропа в тихий дом повела.У соседа забор в огурцах, над лугом — цветочный бриз,Письма летят с журавлями, в родные края несясь вниз…»

И в конце тонко добавил: «Век процветания славлю, стихи посвящая царю».

Отложив кисть, Алексей закончил работу. Взглянув на время, он ахнул: уже начало шестого вечера! «Куда делся целый час?» — изумился он. Он так глубоко ушел в «поток», что потерял счет минутам.

Ему-то было всё равно, а вот городничий, восседавший на возвышении, буквально сверлил его взглядом. Почему? Да потому что больше сотни кандидатов уже сдали работы и ушли! Судья начал не на шутку злиться: «Если он над простым уездным тестом так корпит, то что он будет делать на окружном? Неужели я пригрел на груди красивую, но бестолковую куклу?»

Глядя на пустующее место Дмитрия Орлова, который ушел в числе первых, городничий уже мысленно прикидывал, на сколько кусков он разорвет Алексея за такую медлительность.

Алексей, почувствовав, что взгляд городничего вот-вот прожжет в нем дыру, поспешил к столу. Городинчий выхватил у него работу с гневным ворчанием: — Если там написана какая-то собачья чушь, пеняй на себя! Я найду способ тебя проучить!

Он резко развернул листы. Прочел первые две строки — и не выдержал, хлопнул ладонью по столу: — Хорош!

Дочитав до конца, городничий забыл, где находится, и в какой тишине должен проходить экзамен. Он воскликнул на весь зал: — Если этот текст не займет первое место, значит, само небо несправедливо!

Слова городничего прозвучали как гром среди ясного неба. Весь зал замер: сотни голов разом поднялись от листов, а те, кто еще дописывал, вмиг растеряли все мысли. Каждому хотелось вживую увидеть человека, который удостоился столь невероятной похвалы.

Даже Алексей опешил. В его голове пронеслась тревожная мысль: «Ваше Высокородие, вы же так подставитесь! А как же авторитет главного смотрителя академий?»

Городничий, словно прочитав его опасения, чеканя каждое слово, произнес: — Твоё сочинение, с какой стороны ни глянь, на голову выше работы Дмитрия Орлова. Я назначаю тебя первым, и совесть моя чиста. Мне нечего бояться.

Хотя уездный городничий по рангу ниже смотрителя, в своём уезде он — полноправный хозяин и вершитель судеб. Если он решил, что кто-то лучший, даже высшее начальство не может просто так это оспорить.

Алексей молча склонил голову. Тишину прервал столоначальник, стоявший рядом: — Ну что же ты стоишь? Поблагодари господина городничего!

— Ученик благодарит Ваше Высокородие за доверие, — негромко произнес Алексей и уже приготовился совершить полный поклон.

Но городничий, поглаживая бороду, с улыбкой остановил его: — По традиции, тот, кто занял первое место в уезде, уже считается почтительным студентом. Тебе не нужно делать поклон — достаточно кивка.

Алексей выпрямился. — Можешь идти, — добавил городничий. — Отдыхай эти дни дома и готовься к четвертому испытанию.

В уезде правила были гибкими: после трех туров проводился четвертый — очный. Там городничий лично проверял победителей, чтобы убедиться, что за них не писал кто-то другой. Лишний позор перед вышестоящим начальством никому не был нужен.

— Ученик повинуется, — Алексей еще раз поклонился городничему и секретарю, после чего направился к выходу.

Когда Алексей скрылся из виду, секретарь тихо спросил: — Ваше Высокородие, вы ведь планировали уважить смотрителя академий? Неужели разрыв между работами настолько велик?

Городничий разложил перед собой листы Алексея и Дмитрия. — По таланту и знаниям они равны. Но в этих работах — вся их суть. Дмитрий — гений, не знающий жизни, он видит лишь каноны. Он как прекрасный, но хрупкий цветок. Алексей же… при том же таланте, он держит себя в узде. В нем нет ни капли гордыни или суеты. Это уже готовый, зрелый муж, опора империи.

Он вздохнул и добавил: — Дмитрию сейчас нужнее всего ушат холодной воды на голову. Если я поддамся и угожу смотрителю, я просто погублю парня, лишив его стимула расти.

— А Алексей? — А Алексей уже готов к «жатве». Он заслужил это место. Рано или поздно он всё равно взлетит до небес и впишет своё имя в золотые списки. Я лишь дарю ему небольшую услугу, пока он еще в начале пути. Так что выиграет от этого решения прежде всего Дмитрий.

— Почему вы так высоко цените его? — поразился секретарь. — Потому что он всегда смотрит вперед, но шаг его тверд, — задумчиво ответил городничий. — В наш суетный век таких людей — единицы. А среди гениев — это редкость, как рог единорога.

Алексей собрал вещи и вышел за ворота. Там его тут же перехватил Николай, который буквально светился от возбуждения: — Ну ты даешь! Заставить судью орать на весь зал про «несправедливость небес» — это надо уметь!

— Что ты несешь? — усмехнулся Алексей. — «ВЕ-ЛИ-КО-ЛЕП-НО»! — Николай комично выпучил глаза, подражая голосу городничего.

Алексей шутливо отмахнулся: — Лучше скажи, как сам сдал? — Да пойдет, вроде выжал из себя максимум, — хохотнул Николай. — Вторую половину темы я не особо понял, но за первую зацепился крепко. — И как же ты её «вскрыл»? — с интересом спросил Алексей.

— Я не очень хорошо запомнил… Ну, послушай, что получилось, — Николай почесал затылок и, хлопнув в ладоши, продекламировал: — «Ибо человек уступает птице лишь в густоте оперения. У человека перьев нет, у птицы — есть, оттого он ей и проигрывает. Но ежели человек обрастет перьями пуще птицы, то взмоет он выше девятых небес и нарекут его… Птицечеловеком!»

Закончив, он оглушительно захохотал: — Ну как тебе?

Алексей молча вытер холодный пот со лба и сочувственно похлопал друга по плечу: — Брат, давай просто заплатим взнос и пойдем в вольнослушатели. Без экзаменов.

Николай поник: — А я-то еще на что-то надеялся… Твои слова прямо крылья подрезают. — Не унывай, — серьезно ответил Алексей. — Как говорится, благородный муж знает, когда стоит отступить.

Пока они болтали, мимо проходили другие кандидаты — все как один вздыхали и причитали, что тема была невыносимо сложной и экзамен завален. Николай заметно приободрился: — Оказывается, это не я дурак, это тема такая! Значит, я еще ничего, да?

К нему тут же вернулось веселое расположение духа. Он начал вовсю шуметь, требуя, чтобы Алексей проставился за свое первое место и заодно подлечил его «израненное» несправедливостью сердце. Спорить было бесполезно, да и Алексей, весь день просидевший на легких закусках, уже чувствовал, как желудок прилипает к позвоночнику.

Они передали весточку родным через соучеников и завалились в приличный трактир неподалеку, где наелись до отвала. Попрощались они уже затемно.

На город опустились сумерки, зажглись первые фонари. Улицы стихли. Под чистым небом, усыпанным звездами, кафтан Алексея казался отлитым из серебра. В этот миг всё вокруг казалось ему прекрасным — даже щербатые камни мостовой выглядели поэтично.

Годы упорного труда над книгами у окна наконец принесли первый плод. Будь Алексей сейчас серьезным и хмурым, это было бы чистым притворством. Он улыбался во весь рот, весело перекидывал корзинку из руки в руку и даже начал что-то напевать себе под нос, приплясывая на ходу. В таком приподнятом настроении он и добрался до своего жилья на улице Болконского.

Лавки уже закрылись. Алексей свернул в темный переулок к черному ходу, продолжая мурлыкать какой-то мотивчик. И как раз в тот момент, когда он выводил особенно высокую ноту, из темноты раздался дрожащий, надрывный женский голос: — Господин Алексей…

Алексей, витавший в облаках счастья, резко обернулся, продолжая петь: — «И в миг, когда я обернусь, увижу лик твой…»

Перед ним в тени переулка стояла девушка в белых одеждах. Лицо её было бледным, как мел, а в руке она сжимала гаснущий фонарь.

— А-а-а! Привидение! — истошный вопль вырвался из луженой глотки без пяти минут лучшего ученика уезда.

Кто бы мог подумать, что от его крика «призрак» испугается еще больше? Девушка выронила фонарь, обхватила голову руками и закричала так, что перекрыла даже вопль Алексея.

Тихий переулок взорвался шумом. Зашлись лаем собаки, соседи, вооружившись палками и кочергами, начали выбегать из домов, гадая, не завелись ли в их квартале «прелюбодеи», которых пора гнать взашей.

В переулке послышался скрип открывающихся дверей, и тонкие лучи света из щелей прорезали темноту.

Соседи, вооружившись кто фонарями, а кто и кухонными ножами, высыпали наружу. Они оглядывались по сторонам, но не замечали ничего необычного. Переглянувшись, один из мужчин дрожащим голосом спросил: — Неужели и впрямь привидение?

Едва он договорил, как по переулку пронесся порыв ветра, завывая в узком пространстве. Мужики невольно вздрогнули, их зубы застучали: — Ма… ма… матушки, неужто правда нечисть?

Лишь одна женщина по прозвищу Каша не поверила. Она всплеснула руками и расхохоталась: — Привидений они не видели! Зато я вижу толпу трусов, которые наложили в штаны от собственного крика!

Мужики покраснели от стыда, кто-то попытался огрызнуться: — Боги и демоны существуют! Старики говорят: кто не верит, тот мается. Вот увидишь, Каша, сегодня ночью привидение придет именно к тебе!

Все дружно закивали, подтверждая, что мир полон духов. Но Каша упрямо выставила подбородок: — А вот я не верю! И если сегодня придет привидение, я обниму его и лягу спать!

— Тварь к твари, отличная будет парочка! — толпа взорвалась сальными шутками. В таких кварталах любят острые словечки. Постепенно все разошлись по домам, запирая двери.

Каша тоже вернулась к себе, но чувство несправедливости грызло её. Она прильнула к щели в двери и прошептала: — Нет никаких привидений! Что они, из чана с водой вылезут, что ли?

Прошло время. Собаки замолкли, переулок снова погрузился в тишину, прерываемую лишь всхлипами ветра. Каша уже собралась идти в постель, как вдруг её взгляд застыл. Она увидела, как старый разбитый чан у дома соседа шевельнулся.

Из него медленно, прячась в тенях, начала выбираться женщина в белом с распущенными черными волосами. В холодном лунном свете её лицо казалось мертвенно-бледным. В руке она сжимала фонарь.

У Каши сердце едва не выпрыгнуло из груди. Она хотела закричать, но горло словно сдавили невидимые пальцы. Хотела бежать, но ноги стали ватными. И тут за «марой» из того же чана начал выбираться «мужчина-призрак» — тоже в белом, с бледным лицом и какой-то корзиной в руках.

Каша не выдержала. Издав тихий хрип, она обмякла и сползла на пол в глубоком обмороке. «Там… там ход в преисподнюю!» — была её последняя мысль. Если бы она продержалась еще пару секунд, то заметила бы две длинные тени, тянущиеся за фигурами, и её атеистические убеждения были бы спасены.

Между тем эти двое — не то люди, не то тени — первым делом бросились наутек.

Выскочив из переулка, они не пошли по главной улице, а нырнули к реке, сбегая по каменным ступеням к самой воде. Пробежав до безлюдного места, они наконец остановились, тяжело дыша и согнувшись пополам.

Алексей вытер пот со лба и, глядя на опустившую голову спутницу, тихо спросил: — Что же всё-таки произошло?

Вот она — тонкая психология общения. Если бы Алексей спросил: «Почему ты так поздно?» или «Что ты тут делаешь?», девушке стало бы неловко. Куда лучше сразу перейти к сути, избавляя собеседницу от лишних терзаний.

«Привидение» наконец подняло голову, и под белым капюшоном показалось прекрасное лицо, залитое слезами. В этом наряде она выглядела так хрупко, что сердце невольно сжималось от жалости. Перед ним стояла Глаша, которую он не видел уже целую вечность.

Удивительно, но она по-прежнему носила прическу незамужней девушки. Еще удивительнее было то, что они не встречались больше полутора лет. И дело не в том, что Алексей прятался — он не был таким подлецом — просто она сама перестала приходить. Алексей даже успел переболеть этим: когда она постоянно искала встречи, он читал ей нотации о замужестве; а когда она исчезла — почувствовал пустоту и легкое уколе раненого самолюбия.

Такова уж мужская природа.

Но как бы там ни было, за Алексеем тянулся огромный долг перед ней, который тяжким грузом лежал на душе. Увидев её сейчас, он готов был расцеловать её и вскрикнуть: «Ох, золотце моё, ты для меня — как неприступная огненная гора, которую я никак не могу перейти!»

Однако те два вопля переполошили всю округу. Представьте только: юная красавица в белом траурном платье и студент, возвращающийся с экзаменов, ночью, под луной, в глухом переулке… Слухи в этом мире распространяются быстрее гриппа. К утру в городе уже пересказывали бы десятки версий этой встречи, одна сочнее другой. Ни один уважающий себя книжник, даже такой толстокожий, как Алексей, не выдержал бы подобного позора.

В пылу паники они не придумали ничего лучше, как запрыгнуть в огромный разбитый чан. Едва накрылись крышкой, как соседи вывалили на улицу…

Они сидели в тесноте, боясь даже вздохнуть. К счастью, судьба не собиралась их выдавать, и толпа вскоре разошлась. Когда всё стихло, Алексей шепнул Глаше, которая буквально прилипла к его спине: — Как выберемся, бежим к реке. Если кто погонится — прыгай в воду.

Так они и оказались на берегу.

Оказавшись в безопасности, Алексей наконец выдохнул. Глядя на повзрослевшую, ставшую еще более изящной Глашу и вдыхая тонкий девичий аромат, он невольно вспомнил их недавнюю близость в чане — спина к груди, мягкость и тепло… В его душе внезапно шевельнулось то самое чувство, от которого сладко щемит в груди.

Но Глаша была мрачнее тучи. Слезы катились по её щекам, и Алексею стало нестерпимо стыдно за свои «неуставные» мысли. «Ну и скотина же я… хуже скотины», — подумал он.

Он решил, что девушка просто смущена недавним происшествием, и уже хотел было начать извиняться, как вдруг Глаша произнесла с невыразимой горечью: — Господин… умоляю, спасите моего отца!

Алексей замер. Оказывается, всё это время он думал совсем не о том.

Алексей попросил Глашу успокоиться и рассказать всё по порядку. Девушка, глотая слёзы, начала свой рассказ.

Оказалось, что её семья по фамилии Ликовы уже несколько поколений верно служила дому богачей Ивановых. Её отец не стал исключением: с юных лет он пошёл в подмастерья в их крупнейший ломбард «Истина». За двадцать лет упорного труда он не только изучил все тонкости ремесла, но и развил в себе «золотой глаз» — ему достаточно было одного взгляда, чтобы отличить подлинный антиквариат или драгоценный камень от искусной подделки.

Его статус рос вместе с мастерством. Пять лет назад он стал главным управляющим крупнейшего филиала в Светлогорске. Это была элитная должность: он вступал в дело только тогда, когда цена вещи превышала огромную сумму. Работа непыльная, доход высокий, но вот репутация у таких людей всегда была скверной. Оно и понятно: разве может быть доброе имя у того, чей хлеб — обдирать до нитки людей, попавших в беду?

Однако всё изменилось, когда бразды правления семейным бизнесом взяла молодая наследница рода Ивановых. Она собрала всех управляющих и заявила:

«В древности ломбарды открывали при храмах, чтобы спасать людей в лихолетье. А теперь вы превратили это в лавки людоедов, которые обгладывают кости. Если вещь стоит десять золотых, вы даёте девять, а когда человек приходит за выкупом, вы выжимаете из него тринадцать, придумывая ложные пени. Вы наживаетесь на чужом горе!»

Она говорила тихо, но в её голосе была такая сталь, что бывалые дельцы не смели поднять глаз. Ломбарды в народе проклинали наравне с публичными домами и притонами. Наследница Ивановых предложила радикальную реформу: либо они меняют правила игры, либо она продаёт этот грязный бизнес, чтобы не порочить доброе имя основной торговли семьи.

Управляющие, испугавшись потерять такого щедрого хозяина, поклялись измениться. Новые правила запрещали занижать цену вещей, а проценты по выкупу стали минимальными. Хозяева теряли сверхприбыль, но случилось чудо: ломбард «Истина» превратился в самое популярное место в округе. К ним ехали даже из соседних уездов. Оборот вырос настолько, что и прибыль, и зарплаты управляющих в итоге стали выше, чем при старых порядках. Репутация дома Ивановых взлетела до небес — с ними хотели вести дела все, от крестьян до высокопоставленных чиновников.

И вот, когда дела шли как нельзя лучше, отец Глашы попал в ловушку.

Это случилось незадолго до Нового года. В ломбард пришёл крайне таинственный гость — представительный, в дорогих одеждах. Он потребовал отдельную комнату для переговоров. Опытный управляющий Ликов сразу понял: принесли что-то по-настоящему ценное.

Но даже его закалённое сердце дрогнуло, когда гость развернул свиток. Это было древнее письмо, на котором красовались всего двадцать восемь знаков:

«Приветствую Вас, мой друг. Здесь выпал чудесный снег, и я надеюсь, что Вы в добром здравии…»

Это была легендарные записи самого Василия Небесного! Печати мастера, бумага, почерк — каждая деталь дышала древностью и подлинностью.

Управляющий Ликов едва не лишился чувств, сердце готово было выскочить из груди. Для любого знатока антиквариата это название звучало как гром среди ясного неба. Это произведение считалось «второй в империи» работой в стиле беглого письма, уступая лишь легендарному «Предисловию к плетенной беседке» того же Василия Небесного. Каждый управляющий в империи мечтал хотя бы раз в жизни увидеть этот шедевр, хотя и видел сотни подделок.

Таинственный гость лишь на миг показал свиток и тут же спрятал его, сухо спросив: — Ну? Сколько дадите?

Древние записи Василия Небесного ценились на вес золота, а за такой свиток можно было купить целое поместье. Управляющий не посмел решать сам и немедленно вызвал главного — отца Глашы. Тот, соблюдая все приличия, представился и заявил: — Если это подлинник и он в сохранности, цена ему — не меньше десяти тысяч золотых. Но прежде мы должны провести тщательную проверку.

Гость нехотя передал свиток, сотни раз повторив, чтобы с него не сдули ни пылинки. Ликов, как истинный гроссмейстер своего дела, собрал четырех лучших экспертов ломбарда. Они совершили омовение, переоделись в чистое и приступили к экспертизе.

Половину часа они изучали всё: возраст и текстуру бумаги, густоту и оттенок туши, структуру каждого штриха, подлинность древних печатей. Вердикт был единогласным: это оригинал! Цену назначили в пятнадцать тысяч золотых.

Гость начал торговаться, и в итоге сумма перевалила за двадцать тысяч. Такую сделку должен был одобрить лично хозяин. По счастливой (или роковой) случайности молодой наследницы Ивановы не было в городе, и в доме оставался только старый господин Иванов. Услышав о шедевре и увидев акт экспертизы, подписанный четырьмя лучшими мастерами, он в восторге ударил по столу: «Берем! Доставить деньги немедленно!»

Стороны заключили сделку сроком на три месяца.

Хотя управляющий Ликов приказал всем держать язык за зубами, весть о появлении «Письма о послеснеговье» разлетелась по Светлогорску. Толпы именитых чиновников и знатоков осаждали дом Ивановых, умоляя дать хоть краем глаза взглянуть на реликвию. Старый хозяин, польщенный таким вниманием, иногда проводил избранных гостей в хранилище, наслаждаясь их благоговейным трепетом.

Но сегодня к нему пришел особый гость — Семен Вениаминович, признанный «патриарх» и непререкаемый авторитет в живописи и письме. Едва взглянув на свиток, он холодно бросил: — Это подделка.

Если бы это сказал кто-то другой, господин Иванов лишь посмеялся бы над чужой завистью. Но слова Семена Вениаминовича были приговором. Хозяин побледнел и спросил о причинах. Старый мастер задал всего один вопрос, который в миг разрушил все иллюзии: — Послушайте, почтенный. Если бы вы писали письмо своему другу, господину Иванову, где бы вы написали слова «Город Светлогорск, господину Иванову»?

Господин Иванов замер. Разумеется, на конверте! Это же адрес получателя. Никто и никогда не пишет имя и адрес адресата в самом теле письма.

Только переписчик, копирующий древний свиток вместе с пометками на обложке, мог додуматься уместить всё это на одном листе бумаги.

Старый господин Иванов, потеряв лицо перед великим мастером, едва сдержался, чтобы не устроить скандал при гостях. Но едва переступив порог дома, он впал в неистовство. Гнев его был страшен: он приказал немедленно связать управляющего Ликова и притащить к нему для расправы. Характер у старика был крутой — в пятьдесят лет он уже перенес один удар именно из-за своей вспыльчивости.

Молодая наследница Иванова, понимая, что отец в таком состоянии способен на всё, бросилась его успокаивать. Одновременно она тайком отправила Глашу к отцу с приказом: «Пусть немедленно бежит и скроется, пока старик не остынет».

Но управляющий Ликов наотрез отказался бежать. — Я сам поставил подпись под заключением, мне и нести ответ, — твердо сказал он. Он был готов предстать перед хозяином и принять любую кару.

Глаша понимала: в лучшем случае отца с позором выгонят и заставят выплачивать баснословный долг. Но даже если бы у них были такие деньги, само увольнение за такую ошибку стало бы для него смертным приговором — он просто не пережил бы бесчестия.

После долгих мольб и слез дочери Ликов согласился подождать до утра. Глаша снова бросилась к наследнице Иванове. Добрая госпожа достала все свои украшения и сбережения, накопленные за годы, чтобы попытаться закрыть эту огромную брешь в казне отца. Но Глаша продолжала стоять на коленях, глядя на неё с немой мольбой.

Наследница Иванова вздохнула. Она всё поняла без слов. — Хорошо, я не прогоню дядю из дома. Но… работать в ломбарде он больше не сможет.

В этом деле репутация — всё. Если управляющий один раз так крупно ошибся, его «глазу» больше никто не поверит. Это жестокое, но незыблемое правило профессии.

Глаша знала, что это лучший исход из возможных. Она трижды ударила челом об пол: — Вашу доброту, госпожа, я не забуду до конца дней. Всю жизнь буду служить вам верой и правдой. — Глупенькая, иди скорее к отцу, — прослезилась наследница. — Сердце у меня не на месте.

И не зря. Когда Глаша вбежала в дом, она застала отца в петле… К счастью, успела вытащить — он еще дышал. Но старик Ликов впал в глубокую апатию. Он не хотел жить. Пришедший лекарь только развел руками: «Душа его ранена. Если не найдете способа снять этот груз с его сердца, он угаснет через пару дней».

Трое других управляющих, чьи подписи стояли рядом, тоже ходили как тени. Для них жизнь тоже фактически закончилась — их имена в мире антиквариата были втоптаны в грязь.

Глаша металась в отчаянии. Мать её умерла рано, отец был её единственной опорой. Даже если поймать мошенника и вернуть деньги, как вернуть честь?

В этот момент наследница Иванова вспомнила образ того самого парня, который полтора года назад так лихо выпрыгнул из воды. — Он точно что-нибудь придумает… — прошептала она. — Иди завтра к господину Алексею.

С тех пор как Галина оставила мечты о замужестве, Алексей стал для неё «господином». Но она не стала ждать утра. Схватив фонарь, она бросилась к нему в ночи. Она никогда не переставала следить за его судьбой и точно знала, где он живет… хотя Алексею об этом, конечно, не сказала.

Выслушав эту трагическую историю, Алексей задумчиво потер подбородок: — Значит, ты хочешь, чтобы я не просто спас твоего отца от смерти, но и восстановил его доброе имя?

Глаша печально кивнула: — Если вы спасете его, я готова быть вашей рабой, служить вам как волу или лошади… в следующей жизни. Она робко добавила: — Потому что в этой я уже обещала себя госпоже Иванове.

В те времена в городе мало кто был таким атеистом, как Каша. Большинство свято верило, что долги, не отданные в этой жизни, придется отрабатывать в следующей.

У Глашы действительно больше ничего не осталось, что она могла бы предложить, кроме этой клятвы — служить ему верой и правдой из жизни в жизнь… Сказав это, она опустилась на колени, собираясь совершить поклон. Кажется, за всю свою жизнь она не стояла на коленях столько, сколько за сегодняшний день.

Алексей быстро отступил в сторону, не принимая её поклона, и поспешно заговорил: — Вставай, скорее вставай! — Не встану, пока господин не пообещает помочь, — Глаша в отчаянии пошла напролом, решив во что бы то ни стало добиться своего. — Я обещаю тебе, — Алексей горько усмехнулся. — Теперь-то ты поднимешься?

Глаша даже не сразу поверила. Она замерла, широко распахнув глаза: — Правда? — Конечно, правда. Но сначала встань, а потом всё обсудим.

Когда Глаша поднялась, Алексей уверенно произнес: — На самом деле решение простое: нужно либо опровергнуть оценку Семена Вениаминовича, либо заставить его самого забрать свои слова назад. — А разве это не одно и то же? — Разница в том, кто ведет игру, — Алексей загадочно улыбнулся. — Не волнуйся, я беру это на себя. Завтра я загляну в ломбард, осмотрю свиток, и тогда решим окончательно.

Видя его абсолютное спокойствие, Глаша невольно поверила ему. Камень, давивший на сердце, стал чуть легче, и в тот же миг на неё навалилась жуткая усталость. — Я провожу тебя, — мягко сказал Алексей. — Господин, я дойду сама, — Галина покачала головой. — Вы весь день были на экзамене, вы измотаны. — Уже слишком поздно, я не отпущу тебя одну.

Его улыбка обладала какой-то магической силой, которой было невозможно противостоять. В итоге они отправились к дому Ивановых: Глаша шла впереди, а Алексей — в нескольких метрах позади. Со стороны это выглядело не как сопровождение, а как скрытая слежка… Лишь когда девушка скрылась за воротами поместья, Алексей вышел из тени стен и растворился в ночи.

Несмотря на то что вчерашний марафон выжал из него все соки, на следующее утро Алексей заставил себя подняться. Быстро умывшись, он вышел из комнаты и столкнулся со Степаном, который был весь в мыле — в последнее время тот увлекся спортом и каждое утро до рассвета тягал каменные гири во дворе.

Завидев Алексея, Степан грохнул гирю оземь: — Слушай, вчера ночью… — Вчера ночью я вернулся домой еще до захода солнца, — Алексей выразительно посмотрел на друга.

Степан не был дураком, просто соображал чуть медленнее обычного. Через секунду до него дошло, и он расплылся в улыбке: — А-а-а, так это был ты…

Алексей тут же зажал ему рот ладонью и прошептал: — Кто бы ни спросил — я был дома засветло. Понял? — Понял-понял, — закивал Степан. — Я и предкам скажу, чтобы язык за зубами держали. — Выручил, — Алексей оскалился в улыбке и направился к черному ходу.

— А завтракать? — Перекушу чем-нибудь по дороге!

Он распахнул дверь в переулок и… застыл на пороге.

Весь переулок был затянут густым дымом, а в ушах зазвенело от монотонных ударов в ритуальное деревянное било. Алексею на мгновение показалось, что он попал в храм.

Присмотревшись, он увидел тот самый злополучный чан. Теперь он был буквально залеплен десятками оберегов. Перед чаном стояла курильница, а два приглашенных священника усердно читали молитвы. Рядом, на коленях, истово кланялась Каша, бормоча под нос: — О великие духи, я же просто пошутила! Только, ради всего святого, не приходите ко мне спать ночью…

Ломбард «Истина» располагался к северо-западу от храма. Его вывеска была настолько броской, что найти его не составило труда.

Однако, подойдя ближе, Алексей увидел на дверях табличку «Закрыто». Перед входом толпились люди, оживленно обсуждая последние новости. Алексей прислушался: говорили о том, что четверка великих экспертов ломбарда потерпела сокрушительное поражение, и теперь само существование заведения под вопросом. Кто-то уверенно заявлял, что это происки конкурентов из заречного района…

Алексей лишь горько усмехнулся. Стратегия «низкой прибыли ради высокой репутации», которую внедрила наследница Иванова, была блестящим маркетинговым ходом для всей семейной империи. Но юная госпожа была еще слишком неопытна в подковёрных играх.

В её родном районе она могла диктовать правила, но «Истина» фактически перекрыло кислород конкурентам из соседнего округа. Те сидели без клиентов, слушали насмешки горожан и, разумеется, ненавидели дом Ивановых до зубовного скрежета. Глаша рассказывала, что владельцы других ломбардов пытались договориться с наследницей, но та даже не приняла их, передав через слуг: «Просто снизьте проценты, и люди к вам потянутся».

Для ростовщиков это было равносильно предложению раздать деньги даром. Так зародилась вражда. Против честных методов у наследницы были «стены и рвы», но против тайных ударов защиты не нашлось. Враги ударили по самому фундаменту — по экспертам. Глаз мастера — это жизнь ломбарда. Без него заведение завалят подделками, и оно разорится в считанные дни. А вырастить нового эксперта — дело десятилетий. У «Истины» было всего четыре столпа, и теперь все четыре рухнули.

— Классический прием: «вытащить дрова из-под котла», — пробормотал Алексей и постучал в заднюю дверь.

Слуга подозрительно высунулся в щель: — Вам кого? Алексей представился. Слуга тут же облегченно вздохнул и впустил его: — Сестра Глаша сказала, что вы придете. Велела ждать.

Алексей удивился: — Глаша уже здесь? — С самого рассвета, вместе с госпожой Ивановой, — прошептал слуга и кивнул на двор. — Вон и карета стоит.

Алексей мельком взглянул на изящный лакированный экипаж и кивнул: — Ступай, доложи обо мне.

Вскоре слуга вернулся в сопровождении троих стариков в одеждах экспертов. Его провели в западное крыло. Там он увидел Глашу, поддерживающую бледного мужчину лет сорока пяти — своего отца. После коротких приветствий Алексей, не теряя времени, перешел к делу: — Тот свиток, что сейчас лежит в хранилище, и тот, что вы осматривали — это точно один и тот же предмет?

Первое, о чем подумал наш будущий стратег — это банальная подмена.

— Именно так! — в один голос подтвердили эксперты. — Мы только что проверили его еще раз: возраст бумаги, плотность туши, оттиски печатей — всё совпадает. Это совершенно точно подлинная работа.

Из их объяснений Алексей понял, что экспертиза древней рукописи — дело невероятно тонкое. Поскольку работы передавались из рук в руки веками, единственные критерии — это соответствие материалов эпохе и уровень художественного мастерства.

— Но почему вы были так уверены, что это рука именно Василия Небесного? — спросил Алексей.

Сам он не был знатоком искусств, но ввязался в это дело из-за долга перед Глашой. Кроме того, он верил в свою способность «выдавать белое за черное» и жонглировать фактами — важнейшее качество для будущего чиновника. Алексей твердо верил: профессионалам не переспорить представителя власти, даже если этот «представитель» пока всего лишь абитуриент.

— Потому что стиль великого мастера слишком знаменит, — заговорил старик Ликов. — Уже при его жизни люди в империи жаждали заполучить хотя бы строчку его письма. За тысячу лет каждый, кто брал в руки перо, пытался подражать ему. Лучшие копии мастеров древности практически неотличимы от оригинала. Существовали даже профи, которые ради забавы создавали подделки, вносящие хаос в ряды коллекционеров.

— Так почему же вы вынесли вердикт «подлинник»? — нахмурился Алексей.

— Видите ли, господин, — вступил в разговор третий эксперт. — Копия, которой более пятисот лет, сама по себе имеет огромную ценность. Это «Письмо» — безусловно вещь эпохи, и в ней живет истинный дух мастера. По правилам нашей профессии: если нет неопровержимых доказательств обратного, такая работа считается оригиналом.

Алексей прищурился: — То есть на самом деле вы не были уверены до конца? — Но мы и не могли это опровергнуть, — тихо ответил эксперт. — Мы рассудили так: пока настоящий оригинал не объявится, эта вещь стоит своих двадцати тысяч. Этой бумаге больше пятиста лет! Кто докажет обратное? Мы не боялись сравнений.

Алексей покачал головой, глядя на акт экспертизы: — И всё же, писать в заключении «подлинник» было опрометчиво.

Эксперты горько усмехнулись: — Мы — ломбард, а не галерея искусств. Если вещь стоит этих денег, для нас она — «подлинник». За двадцать лет ученичества мы видели сотни копий этого письма, и все они были с этими двадцатью восемью знаками. Кто же знал, что в этом кроется такая ловушка?

В комнате воцарилась тишина. Алексей пристально разглядывал свиток, погрузившись в раздумья. Эксперты замерли, боясь спугнуть его мысль. В этот момент в щели занавески, отделяющей внутренние покои, блеснули прекрасные глаза — наследница Иванова внимательно наблюдала за юношей.

Алексей внезапно поднял голову и столкнулся взглядом с этой парой глаз. Таинственная наблюдательница смутилась, и занавеска тут же задернулась, оставив лишь легкое колыхание ткани.

— У господина есть план? — с надеждой спросила Глаша.

Алексей пришел в себя и широко улыбнулся: — Посмотрите внимательно. Четыре знака адреса написаны строгим уставным стилем, а остальное письмо — беглым. С чего все взяли, что это писалось одновременно? Вполне можно предположить, что тот самый адресат, восхищенный красотой письма, позже снова пришел к мастеру и попросил добавить подпись для истории. Или его потомки решили увековечить на самом листе, кому предназначалось послание великого мастера.

Алексей обвел экспертов торжествующим взглядом: — Называть этот свиток подделкой только из-за четырех лишних слов — это дилетантство и крайняя безответственность!

Пятеро слушателей сидели с открытыми ртами. А Алексей, сохраняя самое серьезное лицо, подытожил: — Сейчас я отправлюсь к Семену Вениаминовичу. Я вынесу ему строгое предупреждение и потребую признать свою ошибку, чтобы восстановить вашу репутацию!

Когда Алексей собрался уходить, все в комнате вскочили, чтобы проводить его, но он, вопреки ожиданиям, даже не взглянул на выход, а направился прямиком во внутренние покои.

У экспертов лица перекосились от ужаса. Старики, едва поспевая за молодым человеком, запричитали: — Нельзя! Не положено!..

Но куда им было угнаться за Алексеем? Он замер прямо перед занавеской. Сердца присутствующих ушли в пятки, но, к их облегчению, он не стал входить. Алексей обратился к невидимой собеседнице за ширмой:

— В тот год я остался жив лишь благодаря милости и благородству госпожи. У меня до сих пор не было случая отплатить за это, поэтому сегодня я беру это дело на себя. Но позвольте дать вам совет… Хоть и говорят, что рынок — это поле битвы, в делах важнее всего гармония и умение оставлять путь к отступлению. Если госпожа не сочтет за труд, ей стоит прийти к соглашению с другими домами и установить общие правила. Истинный путь — это когда процветают все. Если же довести конкурентов до крайности, потери могут превысить выгоду.

Не дожидаясь ответа и лишь коротко извинившись за дерзость, Алексей развернулся и стремительным шагом вышел вон. Эксперты переглянулись, гадая, не разгневалась ли госпожа.

Но тут занавеска шелохнулась, и донесся тихий вздох наследницы Ивановы: — Подать господину Алексею карету.

Увидев у ворот роскошный экипаж семьи Ивановых, Алексей даже немного растерялся. В его представлении эта «железная леди», управляющая миллионным состоянием, должна была быть слишком гордой, чтобы слушать чужие советы. Оказалось, она умеет ценить прямоту.

Алексей с комфортом устроился в карете, которая мерно покачивалась на ухабах, направляясь в сторону района Переделкино. На душе у него было странно: человека, к которому он ехал, он знал по учебникам истории в своей прошлой жизни. Это было первое подобное столкновение с «легендой» лицом к лицу. Но как он ни старался, почувствовать себя восторженным фанатом не получалось — сказывался циничный опыт «прошлого» Алексея.

Карета остановилась. Кучер почтительно помог ему спуститься. Алексей выудил из рукава мелкую серебряную монету и подбросил её мужчине: — Скоро обед. Сходи в лавку за углом, поешь и не спеша жди меня.

Кучер опешил от такой щедрости и заботы: — Спасибо, господин! Но, может, и вам стоит сначала перекусить? — он замялся и добавил тише: — Говорят, этот Семен Вениаминович человек крайне тяжелый, мелочный и на язык острый…

Алексей посмотрел вглубь узкого, заросшего вьюном переулка, где виднелись массивные старые ворота, и усмехнулся: — Я иду туда, чтобы показать силу. Если я приду сытым и благодушным, это сочтут за слабость.

Он хлопнул кучера по плечу и рассмеялся: — Я пообедаю у него дома!

Свернув в еще более узкий проход, где небо казалось лишь тонкой полоской, Алексей почувствовал странное спокойствие. Воздух здесь пах ранней весной и сыростью камня. Удивительно, что человек, прослывший в последние годы безумцем и скандалистом, выбрал для жизни столь изысканно-тихое место.

Алексей постучал в обветшалую дверь. Ответом был лишь яростный собачий лай. Он постучал снова — тишина. Тогда он начал колотить в ворота со всей силы.

Наконец во дворе послышалось шарканье и отборная брань на местном диалекте. Дверь со скрипом отворилась. Перед Алексеем стоял высокий, бледный мужчина в неопрятной, мятой одежде. Вид у него был помятый, в бороде застряли крошки, а глаза еще не до конца проснулись.

— Какого черта тебе надо⁈ — прохрипел хозяин.

Алексей только приоткрыл рот, чтобы поздороваться, но хозяин дома опередил его, буркнув: — Деньги у меня сейчас есть, так что заказы на не принимаю.

Алексей слегка приподнял бровь: — Я пришел не за вашими письменами. — Картины тоже не пишу! — отрезал мужчина и, ковыряя в ухе, попытался захлопнуть дверь прямо перед носом гостя.

Алексей быстро подставил руку, не давая преградить себе путь. Семен Вениаминович окончательно вышел из себя: — Если тебе не нужны ни свитки, ни картины, какого черта ты здесь забыл? — Я пришел пообедать, — Алексей обезоруживающе улыбнулся. — Вы разве не пригласите меня войти?

От такой наглости Семен Вениаминович едва не потерял дар речи. Он вытаращился на юношу, а затем внезапно зашелся в своем фирменном хриплом хохоте: — Ха-ха-ха! Ну и дела! Надо же, сам Семен Вениаминович, великий мастер по части «поесть на халяву», дожил до дня, когда кто-то пришел обьедать его самого! — В жизни всё возвращается на круги своя, — невозмутимо ответил Алексей и уверенно шагнул внутрь.

Хозяин, впрочем, преградил дорогу рукой и прищурился: — Хозяин-то, может, и гостеприимный, да только день сегодня не для приемов. — У гостя в животе урчит, а у хозяина совесть есть — вот вам и день приема, — парировал Алексей.

Семен Вениаминович снова расхохотался: — Ну и ну! Кажется, я наконец встретил человека, у которого кожа на лице толще моей! Он отступил, пропуская гостя во двор.

Войдя во двор, Алексей сразу заметил толстую, в запястье шириной, старую виноградную лозу, обвившую всю стену. Судя по всему, именно она дала хозяину его знаменитый псевдоним — Лоза. Дворик был небольшим, но спроектирован изящно, хотя сейчас он порос сорной травой, а подоконники покрылись толстым слоем пыли, словно немо упрекая хозяина в полном равнодушии.

— В доме кавардак, подожди здесь, я приберусь немного, — бросил Семен Вениаминович и скрылся в дверях.

Через некоторое время он позвал: — Заходи.

Внутри царил творческий хаос. Единственным чистым местом оказался стол, который хозяин наспех расчистил. В воздухе отчетливо пахло тушеной свининой, но на столе было пусто. Алексей про себя усмехнулся: «Ах ты старый лис, заперся, чтобы мясо спрятать!» Он спокойно сел, ожидая угощения.

Однако хозяин сел напротив и просто уставился на него, не собираясь ничего подавать. «Ну и наглец же ты!» — подумал Алексей, а вслух произнес, глядя на пустую столешницу: — О, почтенный брат, я вижу, вы большой любитель чистоты. Это самый «пустой» и «чистый» стол, что я видел в жизни.

Это была наглая ложь: стол блестел от застарелого жира и был настолько липким, что муха, рискнувшая на него сесть, приклеилась бы навечно. Если бы у мухи была душа, она бы сказала: «Я бы и рада взлететь, да не могу!»

Семен Вениаминович усмехнулся: — С чего такие выводы? — Святой Петр сказал: «Изначально нет ни одной вещи, так где же может осесть пыль?» — с серьезным видом процитировал Алексей. — Это ведь именно про ваш стол сказано, не так ли?

— Намекаешь, что я плохой хозяин и жадничаю? — Семен Вениаминович впервые слегка покраснел. Деваться было некуда. Он нехотя поднялся, сполоснул чашку и поставил перед Алексеем пол-чашки холодной воды: — Вот, только пол-чашки воды и нашлось.

— Ну разве этого хватит? — Алексей недовольно покачал головой. — Прошу подать нормальный обед.

Семен Вениаминович окончательно понял: на этот раз он наткнулся на парня, чья наглость превосходит его собственную. Поняв, что обедом придется делиться, он нехотя выставил тарелку с какой-то горной зеленью и продекламировал: — «Нет яств изысканных, лишь зелень с гор сорвал. Из овощей, яиц, из рыбы и из мяса — лишь это тело лучше всех питает!»

Смысл был ясен: «У меня ничего нет, кроме этой травы, ешь что дают и не ворчи».

Алексей в долг не остался и тут же выдал ответную рифму: — «Ценю я доброту, но в котелке бы пса черного сварить! Из черных, рыжих, пестрых и из белых — лишь черный пес дает нам больше силы!»

Услышав, что гость замахнулся на его собаку, Семен Вениаминович горько усмехнулся: — С тех пор как ушла моя жена, только старый Черныш мне и остался верным другом. Не могу я подать его к столу.

Алексей понимающе улыбнулся: — Что ж, почтенный брат, тогда ответьте на мою загадку. Ответите — пес останется жив.

В Семене Вениаминовиче взыграла гордость великого литератора. Он расправил плечи и захохотал: — Не хвастовства ради скажу: еще не родился тот человек, чей вызов я бы не принял!

— Это мы еще посмотрим, — прищурился Алексей. — Слушайте первую часть: «Перед глазами нет пути — пора бы обернуться».

— Тоже мне трудность! — выпалил Семен Вениаминович. — «За спиной добра с избытком — пора б и руку прикусить!»

Тут Алексей залился смехом: — Раз уж вы про «добро за спиной» вспомнили, то тащите сюда тушеную свинину, которую вы там спрятали!

Только тогда мастер понял, что его изящно обвели вокруг пальца. Но он ни капли не рассердился. Напротив, он с грохотом ударил по столу и зашелся в восторженном хохоте: — Ха-ха-ха! Великолепно! Давно мне не было так весело!

На радостях он вытащил из печи котелок с ароматным мясом и пригласил Алексея к трапезе. Теперь он перестал жадничать: откуда-то из-под кровати выкатился кувшин вина, за дверью нашлась связка домашних колбасок, с высокого шкафа спустился пакет с вяленой курицей, а из темного угла появились миски с солеными огурцами и жареным каштаном. На столе в мгновение ока выросла целая гора закусок.

Алексей только рот открыл от изумления. Он-то думал, хозяин просто свинину прятал, а тот, оказывается, устроил в доме настоящий квест по спасению провизии.

Пока Алексей сидел с видом «деревянной курицы», Семен Вениаминович разлил вино и философски заметил: — У меня характер странный. Если человек мне по душе — я последнее отдам. А если противен — и капли воды не дождется.

— Выходит, я имел честь вам приглянуться? — улыбнулся Алексей.

Семен Вениаминович чокнулся своей чаркой о чарку гостя: — Ха-ха-ха! Именно так! В нынешнем мире люди стали пресными, как вчерашняя каша. А я люблю пить только с интересными людьми.

Алексей осушил чашу до дна и вытер губы: — Знаете, вы первый, кто назвал меня «интересным». Остальные считают, что я скучный до смерти.

Хозяин прищурился и покачал головой: — У этих людей просто нет глаз. Они не видят того хаоса и смятения, что бушуют глубоко в твоей душе.

Он снова наполнил чаши и добавил: — Вообще-то, мы ведь с тобой не первый раз видимся. В свое время я даже неплохо на тебе заработал.

Семен Вениаминович довольно захохотал. — Так это вы были тем таинственным игроком, который поставил на меня на экзаменах? — догадался Алексей. — Именно так! — мастер кивнул. — Еще тогда я понял, что ты малый не промах. — Тогда зачем же вы решили усложнить мне жизнь сейчас? — Алексей притворно возмутился. — Да потому что два года о тебе ни слуху ни духу. Я уж побоялся, не стал ли ты таким же «смертельно скучным», как мой зять, — Семен Вениаминович хитро прищурился. — Хотя он — единственный зануда, с которым я могу пить.

— И кто же ваш зять? — удивился Алексей. — Да твой учитель! — воскликнул Семен Вениаминович. — Твой наставник — мой двоюродный барт. Ты что, не знал? Алексей только горько усмехнулся и покачал головой: — Вот уж точно: «Вода из реки затопила храм». Столько суеты, а в итоге — все свои! — Строго говоря, я тебе по статусу вообще в дедушки или дядья гожусь, — подмигнул мастер. — И не мечтайте о такой выгоде! — отрезал Алексей. — Родство это вилами по воде писано. Назови я вас «старшим братом» — и то будет честью. — Идет! — Семен Вениаминович снова чокнулся с ним. — Раз уж мы братья, колись: зачем пришел на самом деле? — Из-за «Письма о послеснеговье», — тихо сказал Алексей.

Мастер на мгновение замолчал, опустив голову. — Знаешь, я и сам со вчерашнего дня места себе не нахожу. Кажется, твоего «старшего брата» банально развели как мальчишку. Алексей не перебивал. — Все началось в прошлом году, — начал рассказ Семен Вениаминович. — Богатей по фамилии Носов из нашего района позвал меня оценить сокровище. В тайной комнате он показал мне это письмо. Знатоки вокруг так и рассыпались в похвалах: «Подлинник! Шедевр!». А у меня, понимаешь, характер дурной — не выношу торжествующих ничтожеств. Глядя на его самодовольную физиономию, я просто не мог не найти изъян.

— И вы указали на «Адрес получателя»? — вставил Алексей. — Именно. Настроение было задиристое. Я высказал все свои сомнения, да еще добавил, что все оригиналы мастера давно сгнили в гробницах, а то, что бродит по свету — сплошь копии. Опозорил я этого Носова знатно, все разошлись в дурном настроении. — А пару дней назад он снова вас нашел? — В точку! — кивнул мастер. — Пришел и говорит: «А в ломбарде у Ивановых лежит настоящий оригинал, так что возьми свои слова назад». Я, конечно, не поверил. Пошел к господину Иванову, взглянул — а там те же двадцать восемь знаков. Ну и выложил ему всё как на духу… Тогда я не сообразил, а вчера, когда узнал, что ломбард закрылся, понял: меня использовали как таран, чтобы разнести бизнес Ивановых.

— Не «почти», а абсолютно точно, — подтвердил Алексей. — Я пришел к тебе, во-первых, чтобы посмотреть, как выглядит легендарный гений. Во-вторых — попросить спасти экспертов и ломбард. В-третьих — предупредить, чтобы тебя больше не использовали. Но вижу, ты и сам всё понял. — Ну и как я тебе? — Семен Вениаминович ткнул пальцем в свое лицо. — Понравилась помятая рожа? — Это называется «печать опыта», — улыбнулся Алексей. — Мужской шарм в этом и заключается.

Мастер расхохотался от такой неприкрытой лести: — Ладно, за одну эту фразу — проси что хочешь. Что мне сделать? — Всё просто, — прошептал Алексей. — Нужно сказать господину Иванову, что это была шутка. Мол, на самом деле ты и сам не можешь точно определить подлинность. И Алексей изложил ему свою «кривую» теорию про то, что адрес мог дописать сам получатель письма позже.

Семен Вениаминович слушал, не переставая кивать: — Слушай, по части вранья и выдумывания оправданий я тебе и в подметки не гожусь!

Алексей уже хотел скромно отшутиться, как вдруг входная дверь распахнулась. Еще не видя вошедшего, они услышали звучный, раскатистый голос: — Что за парень заставил самого Семена Вениаминовича признать поражение?

Алексей замер, а Семен Вениаминович радостно вскрикнул: — Илья Ефимович! Это ты?

«Илья? Тот самый Илья?» — Алексей вздрогнул и обернулся, его воображение тут же подкинуло образ известного персонажа из старых мультфильмов. Но перед ним стоял вовсе не мультяшный герой, а человек, чье появление сулило новый поворот в этой и без того запутанной истории.

Алексей поднялся, чтобы поприветствовать вошедших. У дверей стояли двое мужчин. Один — статный, с благородным бледным лицом и изящной бородкой. В своем просторном халате с широкими рукавами он казался сошедшим с картин.

Второй выглядел куда скромнее: грубое платье цвета палой листвы, за спиной — шляпа и сверток в холщовой ткани. С виду — обычный слуга. Но то, как он держался — плечом к плечу с красавцем-спутником, с абсолютным спокойствием и достоинством — выдавало в нем равного. Его лицо было худым, скуластым, а в глазах светился дерзкий, ни перед кем не преклоняющийся дух.

Семен Вениаминович бросился к «Илье Ефимовичу», осыпая его расспросами и совершенно позабыв о человеке в шляпе. Алексей, будучи по натуре человеком деликатным, решил сгладить неловкость и приветливо улыбнулся «Шляпе». Тот, к удивлению юноши, ответил вежливой и понимающей улыбкой.

Наконец Семен Вениаминович затащил гостя в дом и усадил на почетное место. Вспомнив об Алексее, он небрежно представил его: — Илья Ефимович, познакомься — мой юный друг. Гордость нашего общего родственника. Уверен, на экзаменах в городе он будет первым. Алексей.

Алексей внутренне поморщился от «юного друга» — всё-таки за плечами у него был опыт двух жизней, — но промолчал. Он понимал: если такой гордец, как Семен Вениаминович, так лебезит перед кем-то, значит, перед ним человек исключительного таланта.

— Младший ученик Алексей приветствует наставника, — вежливо поклонился он. — Могу ли я узнать ваше имя?

Гость с интересом изучал Алексея. Наконец он хмыкнул: — Моя фамилия Дорохов, зовут Илья, а прозвище — Береговой.

Услышав прозвище «Береговой», Алексей едва не подавился воздухом. Он снова низко поклонился: — Ваше имя для меня как гром небесный! Мы, студенты, зачитываемся вашими трудами и работами великого мастера Степанова.

Перед ним стоял Илья Дорохов — легенда, занявший первое место на столичных экзаменах. Вместе с Василием Степановым их называли «Дорохов и Степанов» — два столпа современной литературы и философии.

— Надеюсь, мои писания не окончательно испортили твой стиль, — сухо заметил Илья Дорохов.

Семен Вениаминович тут же встрял: — Илья Ефимович — ходячая энциклопедия! Астрономия, география, математика, тактика боя, музыка — он знает всё в совершенстве. А те сочинения, по которым ты учишься, Алексей — так, баловство для него, минутная забава.

Илья Дорохов грустно покачал годовой: — Для Алексея сейчас это «баловство» — самое важное в жизни. Он посмотрел на Семена Вениаминовича с легким упреком: — А ты? Я ведь присылал тебе пособия для подготовки к чиновничьей службе. Почему не занимался?

Лицо мастера «Лозы» помрачнело: — Судьба была жестока ко мне. Сначала один брат умер, потом второй, следом ушла любимая жена… Моя душа так и не обрела покоя. Я читал всё подряд, лишь бы заглушить тоску, но эти сухие каноны просто не лезли в голову.

— Ох, злая доля, — вздохнул Илья Дорохов и, решив сменить тяжелую тему, указал на мужчину в шляпе: — Позволь представить моего спутника. Это Григорий Поляков, тот самый Мастер слов, которым ты так восхищался.

Семен Вениаминович ахнул, его глаза округлились: — Так вы и есть тот самый Григорий Поляков, чья слава гремит повсюду?.. Ох, вы… вы совсем не такой…

Он осекся, поняв, что хотел сказать «совсем не похож на великого мыслителя с такой-то внешностью».

Григорий Поляков лишь холодно усмехнулся: — Поистине, лучше сто раз услышать имя, чем один раз увидеть человека. Семен Вениаминович неловко улыбнулся: — И как же вы это поняли, брат? — Потому что я хотел сказать вам то же самое, — Григорий сохранял каменное лицо, растягивая слова. — Никогда бы не подумал, что легендарный гений, великий мастер пера, чье имя гремит по всей империи… окажется таким неряшливым оборванцем.

— Мы квиты, квиты! — расхохотался Семен Вениаминович. — Я тоже не ожидал, что Григорий Поляков, проповедующий, что человек — это центр мироздания, выглядит как обычный деревенский пахарь.

Илья Дорохов примирительно взял обоих за руки и усадил за стол: — Друзья, истина в том, что судить о человеке по внешности — гиблое дело. Хотя, — он лукаво посмотрел на Григория, — глядя на тебя, можно сказать, что это правило работает не всегда.

Четверка расположилась за столом: Илья Дорохов на почетном месте, Алексей — с краю, как младший, а Семен Вениаминович и Григорий Поляков сели друг напротив друга, продолжая обмениваться колючими взглядами. Когда Григорий снимал свой холщовый сверток и шляпу, Алексей отчетливо услышал металлический лязг. В этот момент он понял: в свертке не свитки с рукописями, а боевые клинки.

Семен Вениаминович, окрыленный встречей с кумирами, не умолкал, подливая вино. Алексей же сидел тише воды, ниже травы, впитывая каждое слово. Сначала гости говорили о делах минувших, но если мастер «Лоза» был предельно откровенен, то Илья Дорохов отвечал туманно, словно чего-то опасаясь.

Из их разговора Алексей понял главное: они прибыли с юга, во всем мире сейчас неспокойно, и они решили объединиться в пути ради безопасности. К тому же, «Береговой», судя по всему, занимал какой-то государственный пост.

Вскоре Семен Вениаминович, почувствовав, что Илье Ефимовичу неуютно говорить о политике, сменил тему на науку. Начали с канонических сочинений для чиновников, перешли к поэзии, затем к древним философам и закончили географией, тактикой и агрономией. Это была настоящая интеллектуальная дуэль: цитаты летели одна за другой, мнения древних мудрецов сталкивались с их собственными дерзкими идеями. Слушать их было одно удовольствие.

Темы менялись с невероятной скоростью: только что они обсуждали «Семерых мудрецов», как вдруг разговор перетекал к движению небесных светил, а следом — к трактатам Сухорукова. Каждое слово было на вес золота, каждая фраза — квинтэссенция мудрости. Григорий Поляков, хоть и выглядел как крестьянин, вставлял замечания такой глубины, что даже Илья Дорохов одобрительно кивал.

Единственным, кто не мог вставить ни слова, был наш Алексей. Чтобы понимать хотя бы 70% их беседы, ему приходилось концентрироваться на пределе возможностей. Но даже эти крохи знаний давали ему колоссальный рост — узлы, которые он не мог развязать в своей голове месяцами, распутывались сами собой.

Алексей невольно усмехнулся про себя:

«Две жизни за плечами, двадцать лет за книгами… Я-то думал, что познал глубины мудрости, а оказался просто парнем из деревни».

Его самоуверенность после победы на районных экзаменах улетучилась без следа. Он осознал, что стоит перед настоящими титанами. Илья Дорохов не зря считался величайшим энциклопедистом своего времени — его эрудиция пугала и восхищала одновременно.

За философскими спорами время летит незаметно — два часа промелькнули как один миг.

В самый разгар беседы обнаружилось, что вино закончилось. Семен Вениаминович по очереди потряс каждый кувшин, но не услышал даже всплеска. Пошатываясь, он поднялся и пробормотал: — Косно… Косноязычный, пойдем, сопроводишь брата… купим еще вина.

Пока он сидел, речь его была безупречной, но стоило встать — и хмель тут же ударил в голову. Алексей уже кивнул, готовясь идти, но Илья Дорохов мягко остановил их: — Дней для вина впереди еще много, не обязательно выпивать всё за один раз. На сегодня хватит.

Семен Вениаминович заупрямился: — Как так? Мы же собирались беседовать до утра! Какая беседа без вина? Илья Ефимович похлопал его по плечу: — Послушай, брат, теперь я буду часто бывать в здесь, так что времени у нас впереди предостаточно. Скажу честно: сегодня я выкроил лишь часок, чтобы навестить тебя, и до захода солнца мне нужно покинуть город.

Услышав, что Илья Дорохов теперь будет жить неподалеку, Семен Вениаминович мгновенно протрезвел от радости и перестал настаивать на ночных посиделках: — Я так и понял — государственные дела. Иначе ты бы не стал искать предлогов, чтобы улизнуть. Илья Дорохов кивнул с серьезной улыбкой: — Ты прав. Есть вещи, о которых нельзя говорить вслух. Затем он повернулся к Алексею: — Вы двое сегодня меня не видели. Понимаете?

Алексей кивнул без малейших колебаний. Илья Дорохов виновато улыбнулся: — Встреча со старым другом вскружила мне голову, и я совсем обделил вниманием нашего юного коллегу. — Слушать рассуждения таких мастеров — это высшая награда для студента, — вежливо ответил Алексей. — Я лишь жалею, что ваше время так ограничено.

Его слова были так искренни и уместны, что даже суровый Григорий Поляков улыбнулся: — Что ж, тогда в следующий раз ты будешь угощать нас вином. — С величайшей радостью, — рассмеялся Алексей. — Лишь бы почтенные старшие братья удостоили меня своим вниманием.

Компания с шутками вышла на улицу. У ворот их уже ждали кони. Илья Дорохов и Григорий Поляков легко вскочили в седла и салютовали друзьям: — До встречи! — Счастливого пути! — ответили Алексей и Семен Вениаминович, провожая взглядом всадников, скрывшихся в облаке пыли.

Кучер семьи Ивановых, всё это время дежуривший в переулке, тут же подогнал карету. Алексей повернулся к мастеру «Лозе»: — Завтра загляни в ломбард, ладно?

Семен Вениаминович кивнул, а потом, не обращая внимания на кучера, лукаво подмигнул: — Не беспокойся. Но скажи-ка… с чего это ты так печешься о делах господина Иванова? Неужто положил глаз на его красавицу-дочь?

Алексей густо покрасней: — Почтенный брат, порочить репутацию честной девушки — не поступок благородного мужа. — Ах, вот как мы заговорили! — Семен Вениаминович ехидно прищурился. — Не хочешь колоться? Ладно, сам завтра у Ивановой спрошу.

Алексей понял: это маленькая месть за то, что он выманил у мастера все припрятанные деликатесы. Пришлось идти на мировую: — Старший брат, каюсь! Не стоило мне обьедать тебя сегодня. Давай я на днях устрою пир в твою честь и заглажу вину? — И ты думаешь, меня можно подкупить одним обедом? — пафосно возмутился Семен Вениаминович. — Как минимум тремя! — Хоть десятью! — Алексей с облегчением рассмеялся. — Я живу в торговом ряду у моста, в лавке «Три товарища». Заходи, как только проголодаешься.

— Истинный названый брат! — Семен Вениаминович с энтузиазмом хлопнул себя в грудь. — Я в долгу не останусь. Будь спокоен: всё, что касается тебя и наследницы Ивановых, я беру на себя. Сведу вас так, что и ахнуть не успеете.

Алексей в ужасе замахал руками: — Только попробуй! Заклинаю тебя всеми богами, иначе я вообще перестану признавать тебя старшим братом. — Эх ты, дурень, — Семен Вениаминович осклабился. — У семьи Ивановых золота — горы, и всё это достанется их дочери. Кто на ней женится, тот считай самого Бога Богатства в дом привел. До конца жизни будешь только и делать, что тратить, да не истратишь.

— Не упускай шанс, — продолжал он ехидно. — Второй такой возможности не будет, не вздумай из-за своей гордости упустить птицу удачи.

К этому моменту карета наконец подкатила к ним. Алексей пулей запрыгнул внутрь и крикнул кучеру: — Гони, гони скорее! Пока мы не заразились его безумием!

Глядя вслед улетающему экипажу, Семен Вениаминович хохотал во всё горло: — Хватай удачу за хвост, брат! Не дай ей ускользнуть!

Кучер, человек бесхитростный, озадаченно спросил: — Господин, а кого этот безумец советовал вам схватить? — Просто правь, — буркнул раздосадованный Алексей. — Куда прикажете? Сначала домой? — кучер заискивающе улыбнулся. — Домой.

Экипаж начал разворачиваться, и в этот момент Алексей снова увидел Семена Вениаминовича. Тот шел впереди, опустив голову и решительно чеканя шаг, словно задумал какую-то каверзу. Алексей заинтригованно велел кучеру следовать за ним на расстоянии.

Вскоре мастер «Лоза» остановился перед одним из ломбардов. Внутрь он заходить не стал — вместо этого выхватил кисть, которую всегда носил за пазухой, и принялся неистово рисовать прямо на беленой стене напротив заведения. Служащие ломбарда, узнав знаменитого художника, не посмели его прогнать и в панике вызвали хозяина.

Вскоре из дверей, поддерживаемый под локотки, выкатился тот самый тучный господин Носов, о котором рассказывал Семен Вениаминович. Увидев, что мастер творит на его стене, Носов замер в восторге. На камне уже расцветала великолепная картина «Икар, летящий к солнцу». Носов ликовал: «Раньше я его умолял — он и штриха не делал, а тут сам пришел!». Он велел вынести себе кресло и уселся поудобнее, наслаждаясь процессом.

Толпа зевак росла с каждой минутой. Люди недоумевали: неужели великий мастер решил помириться с «Живодером Носовым», которого терпеть не мог?

Когда Икар и солнце были готовы, все решили, что картина окончена. Но тут Семен Вениаминович яростными взмахами кисти пририсовал прямо под Икаром огромную, грязную и жирную свинью. Причем морда свиньи подозрительно напоминала самодовольное лицо господина Носова.

Закончив, мастер спрятал кисть и, не удостоив хозяина даже взглядом, зашагал прочь. Опешивший Носов окликнул его: — Брат Семен! Картина чудесная, но… что она значит? — Ровно то, что видишь, и ничего более, — холодно бросил Семен Вениаминович.

Носов в недоумении почесал двойной подбородок: — Ну, «Икара, летящего к солнцу», я знаю. Но зачем же было рисовать под ним свинью? Это ведь… как змее лапы пририсовывать, не так ли? — он даже загордился своим знанием идиом.

Семен Вениаминович обернулся и усмехнулся: — Ты видишь «Одиночное поклонение», а я нарисовал «Двойное». Сверху Икар взирает на солнце — это классика. А снизу… свинья смотрит на Икара. Называется: «Свинья-эксперт поклоняется Икару». Теперь понял?

Это не только имя собственное в названии картины, но и официальное название должности «старшего эксперта» в ломбарде. Назвав картину так, Семен Вениаминович открыто обозвал господина Носова «свиньей-оценщиком».

Толпа взорвалась хохотом. Все знали, что Носов поднялся на ростовщичестве и беспощадном занижении цен. Его эксперты превращали золото в мусор, выплачивая людям жалкие гроши. Горожане ненавидели его, и теперь с упоением издевались над покрасневшим от стыда богачом. Носов, спотыкаясь о порог, в ужасе бежал внутрь своего заведения под свист и улюлюканье.

Алексей наблюдал за этим издалека, но ему было не до смеха. Глядя на спину уходящего мастера, он, кажется, понял истинную причину всех жизненных неудач этого гения.

На следующий день Алексею спешить было некуда. Он провалялся в постели до самого полудня, наслаждаясь редким моментом покоя, и только к обеду выбрался к столу. Степан уже ждал его с новостями: заходила Глаша и передала, что Семен Вениаминович сдержал слово. Он навестил дом Ивановых, признал свою «ошибку», и инцидент был исчерпан. Отец Глашы и остальные эксперты теперь вне подозрений.

Алексей сидел у стола в накинутом на плечи халате, помешивая горячую кашу. — Интересно, — пробормотал он, глядя на пар, — пойдет ли теперь наследница Иванова на мировую с конкурентами?

Степан, как обычно, мало что понял из рассуждений друга, но слушал с тем самым вниманием и преданностью, за которые Алексей его и ценил. Степан был идеальным слушателем: всё впитывал и ничего не выносил за порог. — Знаешь, — вздохнул Алексей, обхватив ладонями теплую чашку, — раньше я гадал, какой должна быть госпожа, чтобы воспитать такую преданную девушку, как Глаша. Теперь я вижу: наследница Ивановых обладает великим талантом. Будь она мужчиной, её имя гремело бы в истории.

— Так её дело и сейчас не назовешь маленьким, — резонно заметил Степан. — Раньше дом Ивановых знали только в пределах нашего города, а под её началом они стали заметными игроками во всей области. Степан редко кого хвалил, но об успехах этой девушки говорил с нескрываемым уважением. Многие ждали, что после смерти матери она пустит семейное состояние по ветру, но она лишь укрепила империю.

— И какой в этом толк? — Алексей вдруг почувствовал странный укол беспокойства при упоминании «наследницы Ивановых». Он быстро склонился над тарелкой, пряча лицо. — Всё равно ведь в итоге всё перейдет кому-то другому. Он сам удивился своим словам: «С чего это я вдруг заговорил как старый консерватор?»

Степан лишь философски вздохнул: — Это верно, жаль, что она женщина. Но говорят, — он хитро прищурился, — старик Иванов ищет зятя, который вошел бы в семью и продолжил дело. Если найдет подходящего человека, проблема будет решена. — Глупая затея, — отрезал Алексей, сам не понимая, почему эта мысль ему так неприятна.

Даже Степан заметил перемену в его настроении и предположил, что между другом и госпожой Ивановой пробежала кошка. Но не успел он развить мысль, как дверь бесцеремонно распахнулась.

— И что же в этой затее «глупого»? — раздался ехидный голос. В комнату ввалился вездесущий названный брат, чья улыбка в этот момент не предвещала ничего доброго. Судя по всему, он подслушивал под дверью с самого начала.

— Ого, вы тут косточки наследнице Ивановых перемываете! — он бесцеремонно уселся рядом и хрустнул яблоком, взятым со стола. — Да она же просто нимфа, спустившаяся с небес! Красота неописуемая, сердце доброе, а уж хватка какая… Тот, кто войдет в её дом, считай, в чан с золотом провалится. И жена — красавица, и приданое — полгорода.

Он заговорил с набитым ртом: — С тех пор как ей исполнилось шестнадцать, очередь из сватов вокруг города можно было трижды обернуть. Только траур по матери всё притормозил. Но через полгода срок выйдет, и вот тогда начнется настоящее безумие. Очередь станет вдвое длиннее!

— Это еще почему? — удивился Степан.

— Ого, да ты совсем от жизни отстал! После окончания траура госпоже Ивановых исполнится восемнадцать. Её отец наверняка поспешит с замужеством, иначе такая партия «уплывёт» к другим. И, скорее всего, он устроит такой же открытый отбор, как и два года назад. Представляешь, сколько желающих попытают счастья в мутной воде?

Будь это обычный день, Алексей обязательно бы подколол брата: «Неужели и ты собрался нырять за этой рыбкой?». Но сейчас он лишь молча уткнулся в свою тарелку. Зато Николай с интересом спросил: — А ты сам пойдёшь?

Алексей про себя подумал: «Этот бабник точно не пропустит такое событие». Но, к его удивлению, Кинюша покачал головой: — Нет, я не пойду. — Это ещё почему? — Алексей наконец подал голос, и в нём, на удивление, прозвучали нотки облегчения.

Николай посмотрел на него многозначительно и надул губы: — Жениться нужно для того, чтобы наслаждаться жизнью. А жизнь должна быть спокойной. Чтобы она была такой, жена должна быть кроткой и послушной… Такую сильную женщину, как госпожа Иванова, я точно не обуздаю. Рядом с ней постоянно будешь чувствовать себя неполноценным — какой уж тут статус «главы семьи»?

Он с притворным горем вздохнул: — Эх, госпожа Иванова… Видно, не судьба нам быть вместе в этой жизни. Буду лишь стоять на ветру и тайно вздыхать о тебе.

Его комично-страдальческая мина заставила Алексея и Степана расхохотаться. Кинюша, ожидавший сочувствия, обиженно махнул рукой: — Да ну вас! Не об этом сейчас речь. У меня для вас новости поважнее… Наш губернатор уходит в отставку. Новый префект уже прибыл и ждёт за стенами города благоприятного дня для торжественного въезда.

Алексей искренне удивился: — Не может быть! Совсем недавно городничий хвастался мне, что губернатор представил его кандидатуру ко двору для повышения. — Неужели «блатные» перебежали дорогу? — Николай задумчиво почесал подбородок. — В наше время ничему удивляться не стоит.

Алексей вздохнул: — Городничий относился ко мне неплохо, надеюсь, он воспримет это спокойно. — Есть ещё кое-что, — Николай понизил голос. — Вчера наши люди выехали за город собирать долги, но их развернули у ворот. И по реке тоже не пускают. — Почему? — Степан напрягся. Для него, занимающегося логистикой, закрытие путей было вопросом выживания бизнеса. Завтра как раз должен прийти караван с солью.

— Говорят, за стенами собрались толпы беженцев, которые пытаются прорваться в город. Губернатор приказал закрыть все входы и выходы, и сухопутные, и водные, — мрачно сообщил Николай.

Алексей отставил чашку с кашей. Аппетит пропал мгновенно. — Это беженцы из-за набегов пиратов? Николай кивнул: — Наверняка. Сейчас не сезон паводков, откуда ещё взяться такому количеству людей?

Уже месяц в городе ползли слухи о возвращении морских разбойников, но власти упорно их опровергали, призывая население к спокойствию. — Вечно они всё скрывают! Прячут голову в песок! — возмутился Степан, с силой ударив по столу. — Теперь беженцы уже у порога, посмотрим, как они это скроют!

От удара капли соуса пачкали рукав Алексея, но он даже не обратил внимания, нахмурившись: — Сейчас время межсезонья, запасы у людей на исходе. Если проблему не решить немедленно, начнутся голодные смерти. — Это точно, — печально подтвердил Николай.

Степан глухо спросил: — У нас же склады в городе ломятся от зерна. Почему не открыть их и не начать раздачу каши? — Пока новый чиновник не вступит в должность, даже не надейся, — покачал головой Николай. — Уходящий губернатор не станет брать на себя лишнюю ответственность и лишние хлопоты.

Если кто и обладает сверхъестественным чутьем к переменам в судьбе Отечества, так это купеческое сословие. Это чутье проявляется не в мистических предчувствиях, а в холодном и беспощадном языке цифр. Всего за сорок восемь часов цена на зерно в губернском городе удвоилась; соль же — эта первейшая жизненная необходимость — совершила безумный скачок с трех копеек до восьми.

Рост цен породил мгновенный, почти животный ужас. Толпы осаждали хлебные лавки и соляные амбары, в то время как купцы, почуяв неслыханную наживу, заперли двери под циничным предлогом «недостатка товара». Они затаились, решив приберечь припасы до тех пор, пока народное отчаяние не достигнет апогея и цена не станет золотой.

Напряжение вскоре переросло в насилие. Шайка отчаянных сорвиголов в щепки разнесла дубовые двери крупного склада, и толпа, обретя смелость в первом акте грабежа, в мгновение ока вымела всё подчистую.

Губернатор, при всей своей ненависти к «осложнениям», и уездный исправник, несмотря на свою привычную летаргию, поняли: взор отводить более нельзя. Если эта искра раздует настоящий пожар, они рискуют потерять не только эполеты, но и головы. По приказу Его Превосходительства жандармерия была поднята по тревоге, и беспорядки были подавлены с холодной решительностью штыка.

Чтобы успокоить обывателей, были вскрыты казенные закрома. Даже семейство Ивановых, имея огромное влияние в Купеческой гильдии, принудило частных торговцев возобновить дело, опасаясь, что голодный люд направит свои вилы на их собственные богатые особняки. Кризис был временно обуздан.

На этом мрачном фоне начался последний этап уездных испытаний или личное собеседование. Для большинства кандидатов это была лишь формальность: случай предстать перед взором городничего, дабы тот убедился, что экзамен сдавали не подставные лица, а затем — праздничный обед, знаменующий окончание мучений.

Однако для некоего Дмитрия Орлова это был день священной мести.

Посмотрите на Дмитрия: юноша, который в три года читал псалтырь, в шесть — постиг основы Государственного Права, а в девять — писал глубокомысленные стихи. В тринадцать лет он был отправлен в престижный Лицей под крыло прославленного Академика. Пять лет он «жег полночную свечу», и честолюбие его было острым, как бритва. Он мнил себя преемником легендарных «золотых медалистов» прошлого — тех титанов, что собирали все академические лавры Империи.

Мечта была возвышенной, но реальность оказалась зазубренным осколком льда. Дмитрий вышел из Лицея, ожидая стать бесспорным солнцем губернии, но обнаружил, что его затмил какой-то Алексей. В первом же туре имя Алексея стояло во главе списка, оставив Дмитрия в унизительной тени второго места.

Когда они встретились у ворот Уездной Канцелярии, глаза Дмитрия горели лихорадочной ненавистью. Алексей, пребывая в блаженном неведении о тех психологических пытках, которые он невольно причинил конкуренту, смотрел на дрожащего от ярости юношу с искренним недоумением.

«Бог мой, — размышлял Алексей про себя, — чего он так на меня уставился? Того и гляди, либо на дуэль вызовет, либо в любви признается. Видимо, экзаменационное рвение окончательно лишило беднягу рассудка».

Когда колонна из ста десяти кандидатов, преодолевших первые круги уездного испытания, вошла в ворота Канцелярии, воздух в её стенах показался им густым и наэлектризованным. Прежняя сонная неспешность провинциальной жизни испарилась. Мелкие чиновники, прежде по-обломовски медлительные, теперь мчались по коридорам, прижимая к груди пухлые кипы бумаг; стражники, привыкшие к ленивому безделью, облачились в мундиры, а их руки теперь крепко сжимали эфесы сабель. Суровые лица и холодный блеск стали ясно говорили молодым людям: мирное время, в котором они выросли, кануло в Лету.

Во главе процессии, как два лучших ученика, шли Алексей и Дмитрий. Оба были серьезны, но в головах их кипели совершенно разные думы. Дмитрий, подобно шахматисту, просчитывал ходы, как сокрушить своего соперника на экзамене. Алексей же был бесконечно далек от этих академических интриг. Накануне он нанес визит старому полковнику из своей семьи, чтобы узнать о истинном положении дел в Отечестве.

Старик долго молчал, прежде чем достать из бюро письмо, присланное по тайным каналам. — Это копия доклада из столицы, — хрипло произнес полковник. — Мои старые сослуживцы из тайной полиции рискнули головой, чтобы переписать его.

Алексей развернул плотную гербовую бумагу. Глаза его пробежали по строчкам донесения сенаторов и ревизоров. Они умоляли Государя немедленно назначить верховного главнокомандующего над шестью приморскими губерниями, стянуть войска и объявить чрезвычайный сбор продовольствия, ибо береговые пираты — эти проклятые «морские волки» — потеряли всякий страх и уже угрожают предместьям Южной столицы.

Алексей отложил бумагу, чувствуя, как она тяжелеет в руках, словно пудовая гиря. — Неужели всё настолько плохо? — голос его дрогнул. Старый полковник тяжело кивнул. — Несколько лет назад в Петербурге считали, что эти разбойники — просто мелкие банды. Теперь же их орда перевалила за десять тысяч. Но страшнее всего, — старик ударил кулаком по столу, — что к ним примкнули наши собственные отщепенцы: беглые каторжники, разорившиеся чиновники и даже недоучившиеся студенты. Они надевают их обноски, вешают их черные флаги и грабят своих же. На каждого истинного иноземного пирата приходится трое наших иуд.

Он горько вздохнул: — Раньше они только разоряли побережье. Но когда столкнулись с нашими пограничными гарнизонами, то увидели: офицеры воруют, солдаты не умеют держать ружье, а дисциплина разложилась. Теперь они ходят по нашей земле, как по собственной гостиной.

В тот вечер они долго сидели в сумерках, не в силах найти выход. В конце концов, полковник лишь подбадривающе улыбнулся: — Алексей, ты должен выбиться в люди. Получи чин, стань государственным мужем. Только в мундире ты сможешь сделать что-то для народа и Империи. В нашей стране слово чиновника весит больше, чем сабля генерала. Быть может, когда-нибудь ты сам будешь командовать полками и гнать этих псов в море.

Алексей промолчал. Он знал одну свою тайну, о которой постыдился бы рассказать даже самому близкому другу: у него была «немочь» — непреодолимый страх перед видом крови. Это был недуг его нынешней жизни, проверенный не раз: стоило ему увидеть лужу крови — человеческой или птичьей — как ноги его становились ватными, в глазах темнело, и тело отказывалось повиноваться.

Чтобы побороть этот позор, он когда-то заставил себя целый месяц ходить на бойню и смотреть, как забивают свиней. Он выучил весь процесс до мельчайших деталей, но… природа взяла свое. Страх крови остался в его жилах, словно проклятие. И теперь, идя во главе колонны будущих чиновников, он задавался вопросом: как же он сможет служить Империи, когда земля вокруг вот-вот начнет окрашиваться в красный?

Когда сотня с лишним кандидатов томилась в парадном зале канцелярии, сам городничий все не являлся.

Алексей сидел, низко опустив голову. Его ум, обычно ясный и острый, был занят не грядущим испытанием, а той грозой, что собиралась над приморскими губерниями. Он мучительно искал решение: что может сделать один человек, пусть и наделенный знаниями будущего, против стихии народного бедствия и вражеского нашествия?

Дмитрий Орлов, заметив отрешенность соперника, внутренне возликовал: «Видно, перегорел голубчик! Что ж, не обессудь — сегодня победа будет за мной, и победа блестящая!»

Наконец, в зал вошел письмоводитель и сухо объявил: — Его Высокоблагородие ожидает вас в саду. Пожалуйте за мной.

Канцелярский сад, в отличие от северных губерний, уже вовсю дышал весной. Молодые листья ив трепетали под легким ветерком, касаясь зеркальной глади пруда. Но городничий, сидевший в беседке, казался чужим этому празднику жизни. Он кутался в тяжелую шинель на вате, лицо его было землистого цвета, а глаза слезились — простуда и государственные заботы окончательно подкосили старика.

Когда кандидаты, выстроившись в ряды, отдали положенный поклон, городничий хрипло заговорил: — Из-за… кхм… последних тревожных известий господин Попечитель не смог прибыть в наш город. Он ожидает вас уже на губернском туре, там и проверит вашу состоятельность… Кха-кха! — он зашелся в долгом, надрывном кашле. — Как видите, я не в силах вести долгие беседы. Сегодня обойдемся без формальностей. Напишите-ка мне стихотворение. Тема вечная: «Времена года и человеческие судьбы». Обязательно используйте слова: весна, лето, осень, зима, горесть, радость, разлука и встреча.

Студенты переглянулись в замешательстве. Старожилы уверяли, что городничий обожает эти приемы, всегда заказывает обильное угощение и ведет беседы до сумерек. А тут — ни столов, ни стульев, ни даже доброго слова.

Письмоводитель раздал по два листка бумаги. На робкий вопрос: «А где же писать, Ваше Благородие?», он лишь развел руками: — Вся канцелярия на осадном положении, господа. Пишите как бог на душу положит.

И вот, будущие чиновники Империи, гордость губернии, вынуждены были опуститься на колени или вовсе лечь на землю, подкладывая под бумагу собственные картузы или планшеты. Дмитрий Орлоав, превозмогая унижение, строчил быстро и вдохновенно. Он выбрал самый строгий, классический размер, вплетая слова в изящное кружево метафор. Однако, наученный прошлым горьким опытом, он решил не спешить с подачей работы. Заметив, что Алексей сидит неподвижно, Даниил тоже принял позу стоика: «Не надейся, я усижу дольше тебя!»

Время шло. Солнце припекало, колени немели, а животы кандидатов начали издавать предательские звуки — многие из бедных студентов со вчерашнего вечера ничего не ели, рассчитывая на обещанный казенный банкет.

Городничий принимал работы одну за другой, едва взглянув на строки. Если стих звучал складно — он кивал, и кандидат был свободен. Когда же некоторые задерживались, надеясь на традиционное приглашение к столу, городничий окончательно вышел из себя: — Ну, чего стоите столбами? Сдали — и ступайте восвояси! Или вы обеда дожидаетесь? У нас война на пороге, не до пиров нынче!

Разочарованные, голодные и смущенные «будущие столпы общества» потянулись к выходу. Алексей же продолжал сидеть, словно погруженный в транс, и на его листке до сих пор не было ни единой капли чернил.

Прошло еще полчаса. Сад почти опустел. Дмитрий Орлов чувствовал, что его хваленая выдержка дает сбой. В животе не просто урчало — там бушевала буря, а внизу живота назревала катастрофа иного толка. «Если я просижу тут еще хоть пять минут, — в ужасе подумал он, — то опозорюсь на всю губернию так, что никакие аттестаты не помогут».

Стараясь сохранить остатки достоинства, он осторожно поднялся, согнулся в три погибели и, крадучись, словно побитый кот, подошел к городничему. Тот поднял на него мутные от жара глаза и вскрикнул: — Дмитрий, голубчик! Что с тобой? Неужто и ты со вчерашнего дня крошки во рту не держал?

Дмитрий, чье семейство владело поместьями и лавками, покраснел до корней волос. Признаться в истинной причине своей позы было выше его сил, поэтому он лишь судорожно кивнул: — Сил… нет… Ваше Благородие. Позвольте идти… откушать… а то замертво упаду. — Ступай, ступай! — замахал руками городничий. — Твои способности мне известны, не мучай себя.

Про себя же городничий разочарованно подумал: «И это наша золотая молодежь? Хлипкие какие-то нынче пошли гении».

Дмитрий выдавил кислую улыбку и бросился прочь, даже не сдав свои стихи — впрочем, у него был на них свой расчет. И только тут он увидел, как Алексей неспешно поднимается со своего места. Оказалось, всё это время наш хитрец сидел на своем кожаном портфеле, предусмотрительно подложенном под мягкое место.

Дмитрий едва не взвыл от досады, но природа требовала своего. Он скрылся в густых зарослях парка, чтобы наконец дать волю измученному организму.

Алексей же, глядя вслед убегающему сопернику, лишь пожал плечами: «Видно, пирожки в буфете вчера несвежие были». Он подошел к столу и протянул городничему свой листок.

Городничий принял бумагу без всякого энтузиазма, ожидая увидеть очередные жалобы на «разлуку с домом» или «холодную весну». Но, вчитавшись в первые строки, он замер. Это была не просто поэзия — это был плач по уходящему веку, пропитанный горьким осознанием грядущей бури:

Лист кувшинки всплывает, нежен и чист, как дитя,

Вешний ветер уходит, листвою в саду шелестя.

Сердце плачет моё, видя мира сего увяданье,

Словно водопад слез — в тихом небе немое страданье.

Неужто рок мой — в нужде и в упадке дожить?

Дни летят чередой, перемен нам ничем не сдержать.

На скамье замер дрозд, что лишился в бою оперенья,

С грустью смотрит на мир, на его суету и броженье.

Всё живое — лишь прах. Что осталось?

Забыть о невзгодах и в бокале вина утопить горечь прожитых годов.

Городничий дошел до строк про «дрозда, лишившегося оперенья», и две скупые слезы невольно покатились по его морщинистым щекам. Он узнал в этом образе себя — старого чиновника, который видит гибель привычного мира и ничего не может изменить. Спешно смахнув слезы, он посмотрел на Алексея: — Ты написал… очень глубоко. Пожалуй, я сам предложу тебе ту чарку вина, о которой ты просишь в стихах. Алексей вежливо поклонился: — Смиренно благодарю за честь, Ваше Благородие.

В час пополудни на стене уездной управы вывесили долгожданный список. Толпа смяла бы часовых, если бы те не выставили штыки. На самом верху, крупными буквами, красовалось одно имя: Алексей Морозов.

Он был признан единственным кандидатом высшего разряда. Ниже шли девятнадцать человек первого разряда, среди которых значились Дмитрий и Николай. Остальные распределились по вторым и третьим разрядам.

Теперь победителю и лучшим из списка предстояло самое сложное испытание — большая Губернская аттестация, до которой оставалось всего два месяца.

В сумерках уездной управы, в задних покоях, на небольшом столике у изголовья кровати теснились нехитрые закуски да стоял запотевший графин. Алексей сидел по-турецки напротив городничего, слушая, как старик, отбивая такт палочкой по краю чашки, негромко напевает старинный романс:

'С ветром и ливнем умчалась весна поутру,

В старом саду не осталось цветов на ветру…

Горечь без края, тоска в одиноком дому,

Год пролетел — и зачем он был дан, не пойму…'

Алексей узнал мотивы серебряных поэтов — «Песнь старика». Это был плач человека, который на склоне лет оглядывается назад и видит лишь пепел своих надежд. Горький портрет чиновника, чей путь в канцеляриях Империи подошел к тупику.

Городничий осушил кубок, вытер капли вина с седых усов и с глубоким разочарованием произнес: — Я подготовил прошение об отставке. Завтра же подам его в Петербург. — Но, Ваше Благородие, вы еще полны сил, — осторожно заметил Алексей, хотя и знал подоплеку. — К чему такие крайности?

Городничий посмотрел на него тяжелым взглядом: — Ты ведь знаешь, что губернатор уходит? И что новый префект уже стоит лагерем за городом, ожидая «доброго знака», чтобы въехать в свои палаты? Мне пятьдесят один год, Алексей. Я упустил последний шанс на повышение. В нашей системе это означает конец — доживать век в заштатном уезде под началом какого-нибудь молодого выскочки.

Алексей слегка улыбнулся: — Не всё так однозначно. Слышали ли вы притчу о старике, что потерял лошадь? Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. На мой взгляд, то, что вы не получили это место сейчас — ваше великое счастье. — Не шути со мной, — нахмурился городничий. — Я всегда покровительствовал тебе. — Позвольте объясниться, — мягко перебил его Алексей. — Ходят слухи, что Государь намерен учредить пост особого генерал-губернатора над шестью приморскими губерниями для окончательного решения вопроса с «морскими волками». Это так?

Городничий удивленно вскинул брови: — Откуда у тебя такие сведения? Да, в столице велись такие разговоры, но окончательного указа еще не было. — Будет, — уверенно кивнул Алексей. — Пираты стали слишком наглыми. Они бьют в стыки между нашими губерниями, зная, что один генерал не имеет права преследовать врага на земле соседа. Единое командование — это вопрос недель. А теперь посмотрите на недавние назначения: один герой вернулся из опалы в строй, другого переводят командовать артиллерией на юге, знаменитый стратег Давыдов назначен в приморскую крепость… Что это значит, по-вашему?

Городничий выпрямился, хмель мгновенно выветрился из его головы: — Это значит… что Империя ставит борьбу с захватчиками во главу угла. Мы собираем кулак. Теперь старик слушал юношу почти с почтением: — Выходит, новый губернатор должен быть не просто администратором, а военным человеком? — Именно, — подтвердил Алексей. — Наш город — ключ к южным путям, важнейший стратегический узел. Случись завтра прорыв, и с губернатора спросят как с фельдмаршала.

Алексей сделал паузу и вкрадчиво спросил: — Ответьте мне честно, Ваше Благородие: искушены ли вы в тактике, знаете ли вы, как строить каре под огнем или командовать батальонами?

Эти слова подействовали на городничего как ледяной душ. Обида, копившаяся в его сердце, мгновенно сменилась осознанием того, от какой пропасти он только что отошел. Он с силой хлопнул себя по лбу: — И то правда! Слава Богу, миновала меня чаша сия! В мирное время это почетный пост, а в военное… я ведь старый штафирка, я и полка в атаку не выведу. Ответственность бы меня раздавила!

Сказав это, он горько и коротко рассмеялся: — Лишь о мундире пятого класса и грезил, совсем позабыв, в какое время живем. Алексей, признаю: в делах государственных ты смыслишь поболее моего.

Алексей покачал головой: — Ваше Благородие, вы — внутри круга, в самой гуще событий, потому и взор затуманен. Я же смотрю со стороны, из тени, вот и вижу чуть яснее. Не стоит и помину.

Эти слова пришлись городничему по сердцу. Он помолчал, собираясь с мыслями, а затем произнес с непривычной торжественностью: — Коли наступили для России лихие годины, я присягавший Государю и отечеству, долг свой исполню. Пока берега наши от врага не очищены, буду тянуть эту лямку городничего, чего бы мне это ни стоило.

В этом пафосе дворянина старой закалки крылась и горькая доля безысходности. В условиях надвигающейся войны город становился прифронтовой зоной. Подать в отставку сейчас — значило дезертировать с поля боя. За такое не в деревню на покой отправляют, а в казематы Петропавловской крепости под всеобщий позор и проклятия потомков.

— Ваше Благородие, это поступок истинного мужа! — Алексей почтительно поклонился, не скупясь на лесть, а затем добавил: — Времена смуты — лучший трамплин для карьеры. Если за три года вы покажете себя ревностным исполнителем воли центра, то и пост губернатора покажется лишь малой ступенью.

Война — это лестница, по которой чиновники взлетают вверх, если, конечно, не ломают себе шею. Городничий лишь грустно улыбнулся: — Я не о чинах теперь пекусь, а о том, как бы пользу принести. Но скажи мне, Алексей… каков наш следующий шаг?

— Нужно создать у нового губернатора блестящее первое впечатление, — вкрадчиво прошептал Алексей. — Вы должны стать его правой рукой, его опорой. Он прибыл сюда с чрезвычайными полномочиями, и его власть будет куда шире, чем у обычного губернатора. Подстройтесь под этот ритм.

Городничий согласно кивнул. Когда человек признает чей-то авторитет, он невольно начинает лениться думать сам. — Справедливо. Но с чего начать конкретно?

Алексей понял: пора открывать карты. — Если вы намерены идти в одной связке с Его Превосходительством, то и его главная головная боль — теперь ваша забота. — Какая же у него беда? — Городничий на секунду задумался и тут же прозрел: — А! Беженцы за стенами!

— Именно так, Ваше Благородие, — подтвердил Алексей. — Губернатор под пристальным взором Петербурга. Если он начнет службу с беспорядков или массового мора у ворот, его репутация в глазах министров будет безнадежно испорчена. Но если вы решите эту проблему до его вступления в должность, вы преподнесете ему бесценный дар. Он этого не забудет.

Лицо городничего менялось в цвете, в глазах зажегся огонь решимости. Наконец он грохнул кулаком по столу: — Решено! Вскрываем запасные магазины, начинаем раздачу хлеба! Он резко поднялся: — Доедай, Алексей, не спеши. А мне должно немедля выехать за город, навстречу новому губернатору.

— Но позвольте, — притворно удивился Алексей, — разве это по протоколу? — Плевать на протокол! Сам же сказал — время чрезвычайное! — городничий махнул рукой и порывисто вышел из покоев, выкрикивая на ходу: — Письмоводителя ко мне! Сбор стражи! Есть срочные распоряжения!

Глядя в спину суетящемуся старику, Алексей с облегчением выдохнул. Все эти тонкие политические маневры он затеял не ради благодарности городничему. Его целью были те несчастные люди, что гибли от голода за городским валом. У каждого были свои методы: госпожа Иванова гнала в город баржи с зерном, Степан по ночам сбрасывал со стен узелки с едой… Но Алексей знал: его метод — системный, бюрократический — окажется самым действенным. Накормить тысячи людей можно только волей государства.

Он неторопливо подцепил вилкой кусок буженины, запил глотком вина и с чувством выполненного долга закрыл глаза.

Озеро Зеркальное раскинулось к югу от города. Несмотря на свои исполинские размеры, оно оправдывало свое название: водная гладь была столь неподвижна, что в ней, как в чистейшем стекле, отражались и горбатые мостики, и призрачные очертания синих гор, и далекие рыбацкие лодки.

В погожий день любой обыватель, оказавшись здесь, непременно пустился бы в поэтические рассуждения о том, что жизнь — это картина, а он в ней лишь мазок кисти. Однако Алексея подобные материи не занимали; напротив, в груди его росло глухое беспокойство.

Он следовал за Семеном Вениаминовичем. С трудом отыскав на берегу лодку, они договорились с перевозчиком. Лодочник — плечистый мужик с густой бородой — не спросил ни подорожной, ни платы, лишь зычно крикнул: «Держитесь крепче, господа!» — и лодка стрелой понеслась к середине озера.

Глядя на играющие под кожей мускулы гребца, Алексей невольно вспомнил старые сказки о разбойниках. Он косился на бороду великана и ждал, что тот вот-вот бросит весла, вытащит из-под сиденья топор и спросит с ухмылкой: «Ну что, господа хорошие, кошелек или жизнь?»

По совести говоря, Алексей предпочел бы грести сам, но лодку нашел Семен Вениаминович. Раз уж тот не выказывал страха, Алексею — молодому и крепкому мужчине — и вовсе не пристало малодушничать. Оставалось лишь делать вид, что он очарован пейзажем, и втайне уповать на милость Господню.

Погода стояла чудесная, но из-за слухов о «морских волках» озеро было пустынно. Лишь в самом центре, словно призрак старой эпохи, качалась на волнах нарядная прогулочная баржа.

Лодка причалила к борту, сверху сбросили веревочную лестницу. Бородатый гребец обернулся и, обнажив в улыбке крепкие зубы, пророкотал: — Семен Вениаминович, господин Алексей, покорнейше прошу на борт!

Алексей оторопел: оказалось, разбойного вида перевозчик был старым знакомым его спутника. Семен Вениаминович оглянулся и, не скрывая торжествующей ухмылки за удавшуюся шутку, шепнул: — Как поднимемся, отбрось церемонии. Здесь не место для чиновничьего этикета.

Алексей, ведомый любопытством, взобрался следом. На палубе, расположившись кругом, сидели полтора десятка человек. Среди них он узнал старых знакомых: профессора Вершинина, вольнодумца Харина и молодого отличника Орлова. Остальные лица были ему незнакомы.

Однако по их осанке, покрою сюртуков и той особой печати мысли на лицах, Алексей понял: здесь собрались сливки местного общества — отставные сановники в трауре по родителям, сельские философы-затворники и блестящая молодежь.

Семен Вениаминович вдруг преобразился: его насмешливость исчезла, он почтительно поклонился двум старцам, сидевшим во главе круга: — Ваше Высокопревосходительство, господин Савельев, я привел молодого Алексея, как и обещал.

Сам советовал не церемониться, а сам согнулся в три погибели!

Двое старцев — один грузный и добродушный, другой сухой, словно старая ветла — внимательно воззрились на гостя. Сухой старик, которого величали Савельев, с прищуром спросил: — Так ты, стало быть, ученик самого Морозова?

Алексей почувствовал на себе десятки оценивающих взглядов. Кожа его на мгновение вспыхнула, но он быстро взял себя в руки и ответил твердым голосом: — Истинно так, господин Савельев.

Грузный старец, господин Некрасов, степенно кивнул: — Хорош, весьма хорош. Твой учитель не стал бы рекомендовать человека посредственного. — Только ли «не посредственного»? — хитро переспросил старик Савельев.

— Ну что, теперь-то ты доволен? — со смехом проворчал господин Некрасов, обращаясь к своему худощавому другу, а затем повернулся к Алексею. — Что, голубчик, совсем голову вскружило от наших загадок?

Алексей смущенно улыбнулся: — Словно в тумане иду, Ваше Превосходительство. Ничего не понимаю.

— Ха-ха-ха! Ну, это поправимо, — добродушно пророкотал толстяк Некрасов. — Давай-ка я представлюсь, чтобы туман рассеялся. Я здесь самый старый, так что начну с себя. Фамилия моя — Некрасов, звание — тайный советник в отставке. Последние годы служил губернатором в Лисовске.

Сказав это, он указал на худощавого Савельева: — Теперь твоя очередь, любезный брат.

Худощавый старик, господин Савельев, ласково посмотрел на Алексея: — А я, Алеша, — Антон Савельев. И, веришь ли, мы с тобой почти родственники. Ведь твое почетное имя — «Косноязычный» — это я придумал и передал твоему наставнику. Ну как, нравится?

Алексей окончательно опешил. — Но… как же так вышло, Ваше Превосходительство?

— А дело в том, что я — учитель твоего учителя, — Савельев довольно прищурился. Его улыбка в этот момент была точь-в-точь как у озорника Семена Вениаминовича.

Услышав про учителя, Алексей окончательно всё понял. Перед ним были не просто старики на отдыхе — здесь собрался цвет тайного философского кружка, последователи великого реформатора мысли прошлого века. Загадка была решена, и к Алексею вернулось его обычное самообладание. Он низко поклонился: — Прошу простить мою дерзость, господин Савельев. Не сочтите за неуважение, но мой наставник никогда не открывал мне тайн своего ученичества, а я не смел спрашивать о том, что мне не было сказано.

Савельев весело рассмеялся: — Осторожный юноша! Это похвально. Он поманил рукой профессора Вершинина: — Андрей, иди-ка сюда.

Вершинин поднялся со своего места: — Слушаю вас, учитель. — Покажи-ка этому Фоме Неверующему письмо от нашего общего друга.

Вершинин достал из внутреннего кармана сюртука конверт и с улыбкой передал его Алексею: — Ну и подозрительный же ты человек!

Алексей развернул бумагу. Знакомый до боли, размашистый почерк его наставника, не оставлял сомнений. Это было письмо к Вершинину. Сначала шли теплые слова о старой дружбе, а затем наставник переходил к сути. Он писал, что, отправляясь в столицу, он «идет прямо в пасть к тигру» и давно поставил крест на своей жизни. Лишь две заботы тяготили его душу.

Первая — чтобы род его не пресекся, о чем он просил друга позаботиться. Вторая — о судьбе его лучшего ученика, Алексея. Зная, что Вершинин пользуется огромным влиянием и имеет связи во всех министерствах, наставник умолял защитить юношу. Он просил сделать всё, чтобы столичная клика временщиков не зачислила Алексея в ряды «крамольников» и «бунтовщиков», дабы сохранить для России хотя бы один крепкий «столп государства».

Алексей закрыл письмо. Теперь он знал свою родословную по духу. И понял, почему наставник хранил это в такой глубокой тайне.

Всё сводилось к одному — Алексей попал в самое сердце кружка «Коровинцев». Он оказался среди последователей учения о «Единстве знания и действия», которое в глазах официальных властей частенько балансировало на грани ереси.

«Ну и ну, — подумал Алексей, — кажется, я угодил в логово самых опасных вольнодумцев Империи».

Мысль о том, что его насильно затащили в «логово бунтовщиков», жгла Алексею сердце. Теперь, хотел он того или нет, на нем стояло клеймо «Коровинца», которое в глазах столичной полиции не отмоешь никаким мылом. Его наставник был костяком этого кружка, а значит, и сам Алексей теперь был «в деле».

Он даже начал втайне злиться на Семена Вениаминовича: «Ну зачем, спрашивается, было тащить меня на эту баржу к вольнодумцам? Жил себе спокойно, горя не знал…» Но тут же одергивал себя: если бы не протекция наставника, такие тузы, как профессор Вершинин или сам Савельев, даже не взглянули бы в сторону желторотого студента.

Первый урок в «бродячем университете» прошел для него как в тумане. Честно говоря, из всей беседы Алексей запомнил только то, что Савельев приходится Семену двоюродным братом. Остальные премудрости о «Единстве знания и действия» пролетели мимо ушей.

Последствия этой прогулки не заставили себя ждать: несколько ночей подряд Алексею снились кошмары. Ему грезилось, будто прямо во время экзамена в зал врываются жандармы с лицами палачей. Один из них, с холодными кандалами в руках, рычал: «Попался, голубчик!», и затягивал цепь на шее. Алексей во сне отчаянно брыкался и орал на весь дом: — Я только один раз там был! Больше не пойду, честное слово!

В этот момент кто-то бесцеремонно схватил его за плечо и хорошенько встряхнул. Алексей открыл глаза и увидел над собой встревоженное лицо Степана. — Алеша, вставай! — гремел Степан. — Вставай, а то всё проспишь!

Алексей, еще не отойдя от ужаса, тяжело дышал: — Что… что проспать? — Как что? Губернский экзамен! — Степан чуть ли не за шиворот стаскивал его с кровати. — Половина седьмого уже! Через полчаса ворота закроют!

Обычно Алексей вставал по часам, как заведенный, но сегодня из-за ночных погонь от жандармов он позорно проспал. Мать Степана уже накрыла на стол, но времени на завтрак не осталось совсем.

— А-а-а! — Алексей подскочил как ошпаренный. Он умывался, чистил зубы и натягивал мундир с такой скоростью, что у Степана зарябило в глазах. Не успел тот и глазом моргнуть, как Алексей, схватив экзаменационный портфель, кубарем скатился по лестнице.

На улице еще мерцали звезды. Отец Степана, старый кучер, уже ждал у подъезда, держа вожжи наготове. — Завтрак в экипаже, барин! Прыгайте скорее! Алексей заскочил в пролетку и крикнул: — Гони, дядя, во весь опор!

Лошадь рванула с места. Алексей попытался было съесть пирожок, но коляску так швыряло на ухабах, что он едва не откусил себе язык и решил, что голод — меньшее из зол.

Прошло минут пятнадцать, и вдруг пролетка встала как вкопанная. Алексей высунулся в окно: — Что там, приехали? — Затор, — обреченно выдохнул старик-кучер. — Пробка-с…

Алексей взглянул вперед и онемел. Перед ним, насколько хватало глаз, колыхалось море огней: фонари экипажей, факелы пеших и светящиеся окна карет слились в одну гигантскую огненную змею. Это был «затор» невиданных масштабов — явление для того тихого времени почти немыслимое.

Вся дорога вдоль озера на юге города была забита каретами, телегами, даже волами и осликами, на которых восседали кандидаты. На реке тоже было не протолкнуться — лодки и баркасы сшибались бортами. И ничего удивительного: на губернский экзамен съехались люди из восьми уездов. Кандидатов было в пять раз больше, чем на уездном туре. Не застрять в такой толпе было просто невозможно.

Времени не оставалось. Алексей схватил портфель и спрыгнул на землю: — Всё, дядя, дальше я сам! Возвращайтесь домой!

Старик успел лишь сунуть ему в руку серебряный рубль: — Послушайте, барин! Внутри, говорят, лавки работают, всё продают. Купите себе поесть, не сидите голодным!

Алексей кивнул, сунул монету в карман и, словно юркая рыбешка, нырнул в гущу толпы. Видя, как «первый ученик» бросил экипаж и побежал, другие кандидаты тоже посыпались из карет. Началась безумная гонка. Каждый боялся опоздать, люди толкались, ругались и бежали наперерез друг другу.

Алексей добежал до ворот гимназии в самый последний момент, когда дежурный офицер уже готов был закрыть засов. Он тяжело дышал, сердце выпрыгивало из груди, ноги подкашивались… И тут он почувствовал что-то странное. Левой стопе стало подозрительно прохладно.

Он опустил глаза и похолодел: левой туфли не было. Видимо, её сорвало и втоптало в грязь где-то в той безумной свалке у моста.

Алексей застыл в оцепенении: «Ну за что мне это? Какой позор…» Но поток людей уже подхватил его и внес во внутренний двор. Ему оставалось только вцепиться в правую туфлю пальцами ног, чтобы не войти к экзаменаторам совсем уж босым.

Как и на уездном туре, провожатых и любопытных жандармы отсекали еще на дальних подступах. Дальше, по мощеной дороге к зданию Губернской Гимназии, могли идти только кандидаты.

Но боже мой, сколько их было! К тем, кто блестяще сдал экзамен в этом году, прибавились «вечные студенты» — те, кто прошел уездный тур в прошлые годы, но провалился на губернском. По закону им не нужно было пересдавать начальные тесты, они шли прямиком сюда. Таких «стариков» было раза в четыре больше, чем новичков. В итоге перед воротами в предрассветных сумерках колыхалось море из пяти тысяч человек.

Толпа гудела, как растревоженный улей. Пройти внутрь сразу было нельзя: вызывали строго по спискам уездов. Но попробуй сохрани строй в этой каше! Многие приехали в одиночку — как им в этой тьме отыскать своего инспектора или главу делегации?

Чиновники решили проблему оригинально: каждый уезд соорудил себе опознавательный знак — нелепый, огромный фонарь на длинном шесте. Кандидатам заранее шепнули: «Ищите свой цвет и форму». Глава делегации из округа, где жил Алексей, выбрал фонарь в форме… бычьей головы.

Алексей, чертыхаясь и придерживая портфель, продирался сквозь локти и спины, пока не увидел качающуюся в небе рогатую морду. Добравшись до своих, он первым делом, перекрывая шум, спросил: — Господа, ни у кого нет лишнего сапога?

Увидев «первого ученика» своего уезда, кандидаты — и седые мужи, и безусые юнцы — приподняли картузы. Статус медалиста давал Алексею право на уважительное «старший брат». Услышав про сапог, толпа сочувственно загомонила: — Эх, барин, и вас обделили? — Да тут форменный грабеж! Мне вон воротник оторвали! — А у меня шляпу в грязь втоптали… — У меня и вовсе все перья поломали, чем писать — бог весть!

— И что же теперь делать? — в панике спросил какой-то первогодка. — Как что? Покупать! — отрезал опытный кандидат, за плечами которого было уже три провала.

Алексей удивился: — Неужто здесь лавка открыта в такой час? — Алексей, вы еще жизни не знаете, — горько усмехнулся «ветеран». — Гимназическое начальство лютует: в непотребном виде на экзамен не пустят. А стражники и рады стараться — накупили в городе дешёвого барахла и теперь втридорога перепродают бедолагам вроде нас.

И точно: к ним уже бочком подкатывал разбитной малый в форменном жилете, тащивший на плечах огромный коробей с товаром. Алексей глянул: в коробе было всё — от дешевых перьев до сапог и булок. За пару простеньких сапог торговец заломил целый серебряный рубль — цена пяти пар лучших сапог на ярмарке! Но Алексей понимал: сейчас не время торговаться. Либо плати, либо иди домой босиком.

Увидев в коробе еще и горячие пирожки с мясом, Алексей спросил цену. Рубль за пять штук! Обдираловка чистой воды, но он молча выложил два рубля, полученных от кучера, взял обувь и пакет с едой.

Опытные кандидаты зашикали на него: — Зря вы, барин, хлеб берете. Позже стражники будут горячие обеды из ресторации разносить. Дорого, конечно, зато сытно.

Алексей лишь покачал головой: — Оно-то так, господа. Но вы забыли: у нас новый губернатор. А новая метла по-своему метет. Кто знает, какие порядки он введет в этом году? Может, и вовсе запретит еду разносить. Лучше иметь свой кусок в сумке.

Кандидаты переглянулись, по спинам у них пробежал холодок. Предчувствие Алексея показалось им чертовски логичным. В одно мгновение толпа накинулась на торговца и вчистую смела все запасы пирожков.

Губернская гимназия города занимала огромную территорию — не меньше сотни акров. Условия для экзамена здесь были отличные, но старая беда осталась: места в зале были неодинаковыми. Где-то свет падал косо, где-то из окон безбожно дуло. Естественно, каждый хотел устроиться поудобнее.

Как только ворота открылись, кандидаты по привычке начали совать серебро стражникам, чтобы те пронесли их портфели заранее и поставили на лучшие столы. Мол, «место занято». Но в этот раз стражники, к великому удивлению толпы, лишь испуганно махали руками и шептали: — Прочь, прочь с вашими деньгами! Господин губернатор приказал: рассадка строго по номерам в билетах. Кто сядет не на свое место — вон с экзамена без права пересдачи! Кандидаты притихли. Стало ясно: лавочка закрылась.

Пять тысяч человек заходили группами, и к тому моменту, когда солнце полностью взошло, последний билет был проверен. Удача Алексея, кажется, вернулась: ему достался шестой стол в третьем ряду. Идеальное место — светло, тепло и никакой сквозняк не страшен.

Усевшись, он с облегчением заметил, что вокруг нет ни одного знакомого лица. «Слава богу, — подумал он, — хоть поработаю спокойно». На уездном туре соседи замучили его шепотом, пытаясь выведать, как он составил план сочинения, а надзиратели смотрели на это сквозь пальцы.

Вокруг всё еще стоял гул. Опытные «ветераны» вовсю договаривались о взаимопомощи: кто кому подаст знак, кто даст списать, а кто «встретит за углом», если сосед окажется жадным. Алексей, не обращая внимания на этот шум, спокойно доел свой последний пирожок с мясом.

И тут главные ворота гимназии медленно закрылись. Но на этом не всё — на засовы демонстративно наложили казенные печати. По залу пробежал холодок. Кандидаты заерзали: «Неужто в этот раз всё будет по-настоящему?»

Внезапно раздался звонкий голос глашатая: — Его Превосходительство господин Губернатор!

Шум мгновенно смолк. Пять тысяч человек встали как один. Чиновник, вошедший в зал, сначала прошел к алтарю, зажег три поминальные свечи перед образом Великого Мудреца, совершил три поклона и только после этого повернулся к залу. — Смирно! Почтение Его Превосходительству! — гаркнул офицер. — Вольно, господа. Садитесь, — голос губернатора был чистым, глубоким и странно знакомым.

Алексей поднял глаза и чуть не выронил перо. На возвышении, в парадном красном мундире четвертого ранга, расшитом золотыми птицами и украшенном орденами, стоял не кто иной, как его «новоявленный дядя» — профессор Андрей Вершинин!

По залу пронесся приглушенный вздох. Кандидаты, хоть и были людьми учеными, в чинах разбирались отлично. Обычно губернатором города назначали чиновника пятого класса в скромном зеленом мундире. Но четвертый класс? Красный сукно? Это означало, что к ним прислали не просто администратора, а человека с огромными полномочиями из самой столицы.

Над залом повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Взгляд Вершинина, еще вчера мягкий и ироничный на палубе баржи, теперь был холодным и пронзительным, как стальной клинок. Алексей сглотнул. Он понял: поблажек не будет. С этого момента «Единство знания и действия» начиналось для него не в теории, а на практике.

Как только Андрей Вершинин облачился в парадный мундир, вальяжный философ и душа компании исчез без следа. Перед залом стоял суровый губернатор, чей взгляд тяжелым грузом ложился на плечи присутствующих. Он медленно обвел глазами пять тысяч замерших кандидатов, ни на ком не задерживаясь, и заговорил — сухо, властно, чеканя каждое слово:

— Господа! Я — вице-комиссар по военным делам и ваш нынешний губернатор. Я же — ваш главный экзаменатор.

В зале воцарилась гробовая тишина. На груди Вершинина поблескивало шитье четвертого ранга — золотой соловей, знак высокого статуса.

— Скажу прямо, — продолжал он. — Сейчас главная забота нашей губернии — защита берегов от пиратов. Враг хитер и может ударить именно тогда, когда вы все собрались в этих стенах. Поэтому я подал прошение в Министерство, и оно было одобрено: время губернского экзамена сокращается до одного дня. Этот приказ уже разослан во все приморские регионы.

Зал ахнул. Тишина взорвалась возмущенным гулом, и кто-то из смельчаков выкрикнул: — Это же произвол! Не по правилам!

— Тишина! — гаркнули жандармы, выстроившиеся вдоль стен. Если бы это не был храм науки, где запрещено обнажать сталь, воздух наверняка наполнился бы лязгом оружия.

— На войне «правила» — это то, что диктует обстановка, — холодно отрезал Вершинин, и на его губах мелькнула едва заметная, почти издевательская усмешка. — Кому не нравится — ворота открыты. Можете попытать счастья в следующем году. Если, конечно, к тому времени мы разобьем пиратов, я позволю вам писать хоть неделю.

Кандидаты притихли. Когда ты «рыба на разделочной доске», спорить с ножом бесполезно. Все покорно склонили головы.

— Раздать задания! — скомандовал губернатор.

Писари начали разносить запечатанные конверты. Голос Вершинина гремел над головами: — Я подготовил девять вариантов заданий. У вашего соседа слева, справа или сзади будет совершенно другой билет. Так что не тратьте время на подглядывание.

Он сделал паузу и добавил с ледяной вежливостью: — А уж за использование шпаргалок вылетите отсюда мгновенно и навсегда.

Алексей лихорадочно вскрыл свой пакет. Ему достались две темы по классике:

Главная тема (Великий тезис): «Наставлять народ добродетелью». (Суть: если править силой и казнями, народ будет бояться, но не будет знать стыда. Если править честью и примером — народ станет лучше).

Малая тема (Загадка-цитата): «Суть слов ясных Ефрема…» (условно адаптируя под наш стиль).

Алексей всмотрелся в малую тему и едва не присвистнул. Его «дядюшка» оказался настоящим гением подвоха. Это была так называемая «усеченная цитата». Вершинин взял кусок текста, где заканчивалась одна мысль классика и начиналась совершенно другая, склеил их в одну строчку без знаков препинания и выдал за задание.

Чтобы «расколоть» этот орех, нужно было не просто помнить книги, а знать, где заканчивается одна глава и начинается следующая. Алексей на мгновение закрыл глаза, вызывая в памяти текст. Ага! Если поставить запятую вот здесь, то получается, что первая часть — это слова о чистоте языка мудреца, а вторая — начало вопроса от местного губернатора.

«Ну и хитрец же ты, Андрей… — Алексей невольно восхитился дерзостью учителя. — Официально такие „вырезанные“ темы запрещены, любой ревизор может обвинить тебя в искажении священных текстов. Но ты сделал это так тонко, что не подкопаешься — слова-то в книге стоят именно так, друг за другом».

Времени не оставалось. Алексей макнул перо в чернильницу. Теперь его «знание» должно было превратиться в «действие» — и сделать это нужно было безупречно за несколько часов.

Первая работа легла на стол. Секретарь подал Вершинину свежее перо. Тот принял его и принялся за проверку. К изумлению толпы, он лишь мельком просматривал строки — его взгляд летел по тексту со скоростью пули. Буквально через пару вдохов он начертал на обороте вердикт.

Стражники свернули листы и вернули их автору: — Приходите на следующий год.

Кандидат, который и так едва дышал от страха, почувствовал, как ноги стали ватными. Он едва не рухнул на колени, принимая свою работу. — Ваше… Ваше Превосходительство, — пролепетал он, набравшись отчаянной смелости. — Вы лишь взглянули… Не слишком ли это… поспешно?

Вершинин, уже проверяя следующую работу, не глядя, начал цитировать вслух самый косноязычный отрывок из сочинения этого бедолаги — слово в слово, без единой ошибки. В конце он сухо спросил: — Вы сами-то верите, что это можно читать без содрогания?

Кандидат густо покраснел, поклонился и, прижимая к груди свой провал, попятился к выходу.

За следующие полчаса Вершинин «зарезал» еще пятерых. У кого-то мысли путались, кто-то вообще не понял тему. Кандидаты в очереди побледнели. Один из них, подавая работу, прошептал: — Ваше Превосходительство, прошу вас… напишите хоть пару слов в назидание. (Мол, не гоните меня просто так, дайте хоть совет).

Вершинин кивнул и быстро начертал две строки из классической поэзии. Кандидат открыл работу и увидел знаменитые стихи: «Два иволги поют в зеленых ивах, Шеренга белых цапель рвется в синеву…»

Парень просиял: — Вы хвалите мой слог? Говорите, что он живой и яркий, как эта картина? Значит, я прошел?

Губернатор даже не поднял глаз от следующего листа, лишь тонко усмехнулся: — Яркий? С чего вы взяли? — Но ведь «иволги поют» — это звук, «цапли в синеве» — это цвет…

В этот момент Вершинин наконец вывел «Зачесть» на другой работе и, передавая её секретарю, бросил неудачнику: — «Две иволги поют» — это значит, что вы болтаете о чем-то своем, и никто не понимает сути. «Шеренга цапель рвется в синеву» — это значит, что ваши мысли улетели за тридевять земель от темы задания. Провал.

Тот едва не расплакался и ушел, понурив голову.

По залу пополз шепот. Все были поражены: Губернатор читал молниеносно и бил точно в цель. Он видел ошибки там, где другие их не замечали, и крыть было нечем. Из сотни проверенных работ девяносто летели в корзину. В толпе начался мандраж — казалось, что сдать этот экзамен труднее, чем найти иголку в стоге сена.

Один находчивый малый, решив разжалобить судью, приписал в конце работы стишок: «Мне двадцать пять, учился десять лет я в поте лица;И если вновь провал — как мне домой вернуться, как в глаза смотреть отцу и матери?»

Вершинин прочел это, взял перо и к каждой строчке добавил по два слова. Когда парень получил листок обратно, стих превратился в приговор: «Мне двадцать пять — не стар;Учился десять лет — вранье;И если вновь провал — логично;Как матери в глаза смотреть — на коленях!»

Бедолага только почесал затылок и, не зная, смеяться или плакать, побрел к выходу.

Среди пяти тысяч человек всегда найдется тот, кто уверен в своей исключительности. Кандидат из уезда Можайский, ставший там лучшим на первом туре, задирал нос выше крыши. Он уже вовсю хвастался, что станет «Золотым медалистом» этого года. С подобострастной, но уверенной миной он подал свою работу Вершинину: — Господин губернатор, я — лучший ученик Можайского уезда, по фамилии Лунин…

Вершинин, не поднимая глаз, сухо обрезал: — По правилам экзамена, назвавший свое имя до оглашения результатов немедленно дисквалифицируется.

«Медалист» Лунин едва не прикусил язык и замолчал, кипя от негодования: «Ну погодите, — думал он, — когда прочтете мои строки, яркие как фейерверк, сами прибежите просить прощения!»

Губернатор действительно задержал взгляд на его листах чуть дольше обычного. Лунин так расплылся в самодовольной улыбке, что его щеки едва не коснулись ушей. «Ну что, проняло?» — торжествовал он про себя.

Но в следующий миг работа полетела ему обратно в руки. — Не зачтено, — бросил Вершинин всё тем же бесстрастным тоном.

Лунин застыл, рот его нелепо приоткрылся: — Ваше Превосходительство, это какая-то ошибка! Я — лучший в своем уезде! Не бывает так, чтобы медалист провалился на губернском уровне! — Нет такого правила, по которому я обязан принимать каждого выскочку из провинции, — парировал губернатор.

Лунин окончательно потерял голову от ярости: — Моя работа написана кровью и потом! Если вы не принимаете меня, значит, в этом зале вообще нет достойных! — Он затряс листами перед лицом Вершинина. — Укажите мне, чем мои сочинения хуже тех трех сотен, что вы уже приняли?

Вершинин даже бровью не повел. Продолжая подписывать следующий документ, он негромко произнес: — Посмотри примечание в конце.

Чжу опустил глаза и увидел надпись: «Пригласите сюда господина Ефремова, автора лучшего очерка десятилетней давности — его я приму, а вас — нет». Лицо кандидата мгновенно стало пунцовым. Он лихорадочно спрятал работу за пазуху, отвесил низкий поклон и пулей вылетел из зала под недоуменные взгляды толпы.

Трюк был прост: малую тему Лунин написал сам, а вот большую — нагло украл у знаменитого столичного академика, который защищался по этой теме много лет назад. Лунин рассчитывал, что старые тексты никто не помнит, а придраться к стилистике признанного шедевра ни один судья не посмеет — придется «глотать эту дохлую муху» и ставить высший балл.

Но он не учел одного: кто такой Андрей Вершинин? Это был признанный гений Империи, который в 22 года стал лучшим выпускником страны. Человек, который последние двадцать лет только и делал, что читал и систематизировал знания. Для Вершинина этот плагиат был очевиден, как пятно на белой скатерти.

Андрей поступил благородно: он не стал объявлять о воровстве прилюдно, что навсегда бы закрыло парню дорогу в приличное общество. Но и терпеть обман не стал. Одной фразой он решил проблему, над которой другие судьи ломали бы головы часами.

И вот, пока в зале нарастал тревожный шепот, Алексей и его товарищ Николай, одновременно поднялись со своих мест. Час пробил. Алексей направился к столу губернатора, неся в руках свою работу, написанную не по канонам, а по совести.

Когда очередь дошла до Дмитрия Орлова (нашего «серебряного призера» из уезда), солнце уже клонилось к закату. Хотя губернатор Вершинин проверял работы молниеносно, над листами Орлова он замер. Он перечитал текст дважды, довольно закивал и вдруг громко расхохотался: — Нельзя читать такие строки без бокала вина! Эй, вина мне!

Слуга поднес чашу, Вершинин осушил её залпом и обратился к Орлову: — Я поклялся себе, что не уйду отсюда, пока не увижу настоящий шедевр. Если бы не ты, я бы, наверное, умер здесь от скуки и усталости.

Многие кандидаты в очереди выдохнули — проверка прямо на месте под взглядом губернатора была для них пыткой. Алексей же в этот момент едва не закипел от злости. Он понял: «Дядюшка Андрей просто издевается надо мной!»

Дело в том, что Алексей стоял в очереди следующим. Старый лис Вершинин специально прервался на «вино и восторги» прямо перед его носом. Алексей прекрасно помнил, как вчера на барже он отказался вступать в поэтический кружок губернатора, и тот с ехидной улыбкой пообещал: «Ты еще пожалеешь…»

Но когда Алексей уже смирился с тем, что его работу отложат на потом, Дмитрий Орлов проявил благородство. Он сложил руки в поклоне и сказал: — Ваше Превосходительство, если позволите, взгляните на работу человека, что стоит за мной. Возможно, там вы найдете не просто хорошее, а лучшее сочинение дня.

Вершинин удивленно поднял бровь: — Ты ведь Орлов, второй номер в списке? Зачем тебе помогать главному сопернику? — Я лишь боюсь «победы без чести», — спокойно ответил Орлов.

Вершинин хлопнул его по плечу: — Дмитрий Орлов, ты истинный благородный муж! — И тут же метнул ехидный взгляд на Алексея.

Алексей всё понял. Губернатор тонко намекал: «Смотри, какой он честный и открытый, а ты — осторожный и скользкий тип». Алексей не остался в долгу. Поклонившись Орлову, он процитировал ту же классику: — Благородный муж дорожит моралью, а мелкий человек — выгодой. (Это была шпилька в адрес Вершинина: мол, ты, «дядюшка», используешь власть, чтобы заманить меня в свою организацию, а это поведение мелкого человека).

Они обменялись этими завуалированными оскорблениями так изящно, что окружающие ничего не заподозрили. Только бедный Орлов стоял между ними, скромно принимая благодарности и не подозревая, что эти двое используют его как щит в своей словесной дуэли.

Наконец, Вершинин взял работу Алексея. Его насмешливое лицо мгновенно изменилось. Он ожидал чего угодно, но только не этого.

Алексей, который в жизни был гибким, хитрым и прагматичным, написал работу в стиле «Старого профессора». Каждая буква шрифта была выведена так идеально, словно её напечатали на станке. Одной этой усидчивости хватило бы, чтобы получить диплом.

Но само содержание поразило губернатора еще больше. Это был текст настолько глубокий, логичный и безупречный, что его можно было печатать как образец для всей Империи.

Вершинин долго сравнивал работы Орлова и Алексея, а потом покачал головой: — Говорят, стиль письма отражает характер человека. Видимо, врут. Он указал на Орлова: — Ты — человек прямой и честный, но пишешь дерзко, опасно от которого захватывает дух. Затем он посмотрел на Алексея: — А ты… ты парень крайне гибкий (читай: «непорядочный»), но пишешь так монументально и правильно.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и когда стало ясно, что губернатор больше не намерен проверять работы «с листа», остальные кандидаты потянулись к выходу, обсуждая увиденное.

Вершинин, заметив, что вокруг собралась толпа жаждущих вердикта, возвысил голос. Раз уж эти юноши теперь официально считались его учениками, он был обязан преподать им последний урок:

— Если бы это был финальный столичный экзамен или хотя бы региональный отбор, — начал он, — я бы, не раздумывая, отдал победу тем, кто идет прямо. Алексей внутренне напрягся. Он знал этот прием: сначала похвалить до небес, чтобы потом эффектно скинуть в пропасть.

— Однако, — Вершинин сменил тон, — губернский экзамен — это лишь вступительный порог. Здесь мы смотрим не на следование канонам, а на потенциал и живой ум. А потому… Зал замер. Друзья Орлова уже приготовили поздравительные речи. — Я объявляю, что двое лидеров идут вровень. Победитель пока не определен. Я отберу три лучшие работы дня, и мы устроим дополнительный тур, чтобы окончательно расставить всех по местам.

По толпе пронесся разочарованный вздох. Губернатор мастерски «затянул интригу», оставив всех ни с чем. Алексей лишь молча сжал кулаки.

Когда зал опустел, Вершинин жестом подозвал Алексея. Со стороны это выглядело как напутствие мудрого учителя любимому ученику, но шепот губернатора был лишен всякой сентиментальности: — Ну что, вступаешь в наше общество? Алексей, не колеблясь, ответил так же тихо: — Нет. Вершинин аж глаза закатил от возмущения: — Смотри, парень, я могу быть беспощадным. — Лишь бы вы были справедливым, Ваше Превосходительство, — Алексей отвесил церемонный поклон и, не оглядываясь, пошел к выходу.

Глядя на его удаляющуюся фигуру в лучах заката, Вершинин вдруг странно улыбнулся и пробормотал под нос: — А он хорош. Чертовски хорош.

Дома у Степана Алексей рухнул на кровать, даже не притронувшись к праздничному ужину. Сил не было даже на то, чтобы снять сапоги. Сон пришел мгновенно, но это был не отдых, а какой-то бред: ему снилось, что Вершинин со своими соратниками поймал его, связал и насильно ставит клеймо на подошвах. На левой — «Школа», на правой — «Совести».

Пятки нещадно зудели, Алексей во сне хохотал и брыкался: — Щекотно… перестаньте…

Он проснулся от собственного смеха и увидел Николая, который деловито щекотал его босую ногу гусиным пером. — За такое будничное кощунство в аду отдельный котел заготовлен! — проворчал Алексей, отпихивая друга. — Учись, — хохотнул Николай, обращаясь к их общему приятелю. — Это куда эффективнее, чем водой обливать.

Алексей встал, потянулся и распахнул шторы. Мягкий свет залил комнату. — Хороший день, — заметил он. — Солнце не печет. — Еще бы оно пекло, — фыркнул Николай — Уже второй час пополудни. Ты проспал почти сутки, «первый ученик».

Алексей удивленно моргнул, а потом спросил о главном: — Есть новости? — Есть. Ты вошел в пятерку лучших. Но окончательного распределения мест всё еще нет. Николай добавил: — Из мэрии прислали уведомление. Сегодня вечером губернатор устраивает торжественный прием для всей пятерки.

Алексей тяжело вздохнул и крикнул в сторону кухни: — Тетушка, сварите мне, пожалуйста, супа! Побольше! — Ты что, собрался наедаться перед званым ужином у губернатора? — удивился Николай. — Брат, ты хоть раз видел, чтобы кто-то уходил сытым с «Пира в Подкопной»? — Алексей горько усмехнулся. — Это не ужин, это допрос с пристрастием под звон бокалов. На такие встречи ходят либо с полным желудком, либо с железными нервами. А лучше — и с тем, и с другим.

Как и полагается по этикету, Алексей прибыл к резиденции губернатора в городе как раз в тот момент, когда солнце начало золотить верхушки деревьев. Здание находилось аккурат на стыке двух центральных районов, и его размах впечатлял: это была уже не скромная уездная управа, а настоящий дворец власти.

Алексей мельком оценил имперский шик: массивные колонны из ценного дерева, мраморные основания, широкие дворы, разделенные по образцу столичных министерств. Его провели через главные ворота, мимо рабочих кабинетов чиновников, вглубь территории — туда, где находился Второй зал, предназначенный для торжественных приемов.

Войдя, он обнаружил, что остальные четверо счастливчиков уже на месте. Они сидели в зале, стараясь сохранять непринужденный вид, но в воздухе явно витало напряжение. Кроме уже знакомого нам Дмитрия Орлова, за столом сидели двое мужчин, удивительно похожих друг на друга, и один невысокий человек лет тридцати.

Увидев Алексея, Орлов тут же поднялся: — Господа, а вот и наш «герой легенд» пожаловал!

Последовала серия взаимных поклонов и представлений. Оказалось, что похожие друг на друга кандидаты — братья из знатного рода: Константин и его младший брат Александр. А невысокий кандидат оказался самым старшим из компании — Петр из соседнего уезда.

Расселись строго по рангу и возрасту. Константин, как старший и лучший ученик своего округа, занял почетное место. Алексей, хоть и был «золотым медалистом», из-за юного возраста сел вторым. Остальные распределились следом.

— Послушай, Дмитрий, — улыбнулся Алексей, когда формальности уладились. — Что это за «легенды», о которых ты толкуешь?

Не успел Дмитрий ответить, как вмешался младший из братьев, Александр. Его манеры были настолько безупречны, что казались врожденными: — Прошу прощения, это я засыпал Диму вопросами. Давно хотел познакомиться с человеком, о чьих детских подвигах ходят слухи. «Сразу видно — аристократ в третьем поколении», — отметил про себя Алексей, но вслух лишь скромно отозвался: — Право, господа, вы меня смущаете. Обычное ребячество, ничего достойного внимания.

Тут в разговор вступил старший, Петр: — Бросьте скромничать! В наших краях истории о том, как вы в детстве нашли позолотили стекло или как хитростью убрали дерево на реке, знают даже дети. Вас в один ряд с великими вундеркиндами прошлого ставят.

Алексей лишь иронично прищурился: — Главное, чтобы не поставили в один ряд с теми гениями, что выросли и стали посредственностями. Как говорится, «разочарование родителей — худшая эпитафия».

Пока кандидаты обменивались любезностями, слуги начали бесшумно вносить приборы. Атмосфера была внешне дружелюбной, но каждый понимал: этот ужин — лишь прелюдия.

Алексей прекрасно знал историю о Мирослава Непокорного — вундеркинде, который слишком много острил в адрес императора, за что тот, из зависти и гнева, отправил его на плаху. Алексей не собирался повторять его судьбу, поэтому держался скромно, чем быстро завоевал симпатию остальных.

Атмосфера за столом стала непринужденной. Алексей подмечал детали: братья были как два полюса одной планеты. Александр — безупречный столичный щеголь, рядом с которым каждый чувствовал себя как на приеме у царя. Константин — молчаливый и суровый, его слова были редкими, но вескими, как удары молота. А вот Петр своей чрезмерной обходительностью вызывал у Алексея легкое недоверие — слишком уж гладко стелил этот «ветеран» экзаменов.

Внезапно слуга провозгласил: — Его Превосходительство господин губернатор!

Кандидаты вскочили. Вершинин вошел в сопровождении двух чиновников. После формальностей все направились в обеденный зал. Стол был накрыт на удивление скромно: простая посуда, обычные каши и овощи, никакого пафоса.

Вице-губернатор, решив выслужиться, с пафосом заметил: — Наш господин губернатор терпеть не может расточительства. Он — образец истинной скромности для всех нас! «Мастер лизоблюдства высшего разряда», — подумал Алексей, глядя на этого чиновника.

Вершинин лишь усмехнулся: — Изысканная еда и шелка развращают волю. Если вам не по вкусу, можете попросить повара добавить приправ. Все, конечно, замахали руками, мол, всё чудесно. Петр даже ввернул цитату о том, что эти наставления для него — «священная омовение», и он теперь будет жить в аскезе, чтобы закалить дух.

— Не стоит так усердствовать, — иронично заметил Вершинин. — Сначала поедим, а потом перейдем к делу.

Кандидаты ели как на иголках. Только Алексей сохранял спокойствие, хотя его манеры были настолько изящны, что казалось, будто он тоже лишился аппетита от волнения. Наконец, Вершинин отложил салфетку.

— Итак, — начал он. — Я выбрал 300 человек из 5000. Вы пятеро — лучшие из лучших. Каждый из вас достоин быть первым, и это поставило меня в тупик. Поэтому мы проведем небольшой финальный тур прямо здесь, чтобы определить итоговое место каждого.

Пятерка затаила дыхание. — Писать длинное сочинение — долго. Слагать стихи — не совсем наш путь. Я проверю ваше умение «вскрывать суть». Господин профессор, что скажете? Седовласый преподаватель, сидевший рядом, расплылся в улыбке: — Ваша прозорливость не знает границ, господин губернатор! Это лучший способ проверить остроту ума.

Вершинин взял перо и на чистом листе бумаги нарисовал… идеально ровный круг «О». — Вскройте суть этого, — сказал он с лукавой улыбкой.

Кандидаты застыли с открытыми ртами. Профессор деликатно кашлянул: — Но позвольте, Ваше Превосходительство, темы должны браться из классической литературы… Вершинин тут же открыл книгу Сухорукова на любой странице: — Смотрите, в начале каждой главы стоит этот знак «О» как разделитель. Значит, он есть в классике. Вскрывайте!

Это был вызов. Чистое испытание на креативность и знание философии. Пока догорала свеча (своеобразный таймер), каждый лихорадочно искал смысл в пустом круге.

Когда время вышло, Вершинин собрал листки. Вот как ответили кандидаты:

Алексей: «То, что предшествует слову мудрецов, есть отражение божьего замысла». (Алексей связал круг с пустотой перед началом мудрости).

Константин: «Прежде чем Учитель заговорил, была лишь пустота».

Петр: «Исток мудрости не имеет границ и формы».

Александр: «Прежде деяний были слова, и Сухоруков сиял, как солнце и луна».

Дмитрий: «До первого слова посвященного был лишь баланс».

Вершинин долго изучал ответы, погрузившись в раздумья. Наконец, он поднял голову и огласил итоговый список:

Алексей — Первое место губернии!

Дмитрий

Константин

Александр

Петр

Свечи в гостиной губернского правления догорали, пуская тонкие струйки дыма. Александр, занявший четвертое место, не выдержал и подал голос:

— Ваше Превосходительство, не сочтите за дерзость, но не могли бы вы разъяснить, чем был обусловлен ваш выбор?

— Коль не спросил бы ты, я бы сам сказал, — Андрей Петрович Вершинин слегка кивнул. — Казалось бы, один лишь круг на бумаге, а вы представили пять разных взглядов. Как говорится, по одному опавшему листу узнают о приходе осени, так и я по вашим экспромтам увидел высоту ваших помыслов.

Он взял со стола лист Алексея: — Алексей увидел в круге «Провидение». Его трактовка — это следование естественному порядку вещей, истинное благородство и умеренность. В этом круге — сама жизнь. Вершинин посмотрел на юношей и добавил серьезно: — Я выбрал его первым за то, что в его словах звучит «честь и достоинство»… Признаться, я просмотрел немало работ лучших выпускников прошлых лет, но такой прямоты и государственного масштаба мысли не встречал давно.

Он обвел взглядом остальных кандидатов: — У каждого из вас есть шанс на блестящую карьеру, но если желаете достичь истинных высот, берите пример с Алексея. Юноши хором выразили согласие.

Алексей, как победитель, поблагодарил наставника и первым вышел из залы. По правилам хорошего тона первому номеру не следовало слушать критические разборы в адрес товарищей, дабы не выказывать превосходства.

Когда дверь за ним закрылась, Вершинин взял лист Дмитрия: — Ты увидел в круге «пустоту мироздания». Твоя мысль изящна, противопоставление сущего и мнимого весьма уместно. Но в сравнении с Алексеем твоя работа кажется чуть более отвлеченной, книжной. Потому — второе место. Дмитрий смиренно поклонился.

Следом вышел Дмитрий, и Вершинин обратился к Константину: — Ты увидел «Первообраз», корень всего сущего. Мысль здравая, как и у Алексея, но он ратует за гармонию, а ты — за вечную борьбу и развитие противоположностей. Из твоего зачина сразу ясно: ты хочешь спорить с судьбой. Но помни: комиссия не любит бунтарей, потому третье место для тебя — честный итог. Константин насупился и глухо ответил: — Я всё же полагаю, что мой подход более основателен. Вершинин лишь усмехнулся.

Когда ушел Константин, настала очередь Александра: — «Символ монаршей власти, подобный солнцу и луне»! — Вершинин иронично покачал головой. — Ну и лизоблюд же ты, братец. Попадись ты экзаменатору-сухарю — он бы твой лист в камин бросил за фамильярность. Попадись царедворцу — тот бы тебя обласкал. Александр смущенно потер переносицу: — Иного в голову не пришло, Ваше Превосходительство, пришлось воспевать добродетели. — Проныра ты, — добродушно буркнул Вершинин.

Наконец, остался один Петр. Вершинин долго смотрел на него, а затем произнес: — По правде говоря, твое определение «форма без границ» — самое точное. Петр расплылся в улыбке: — Значит ли это,наставник, что я был близок к истине? — Древние учили: человек должен иметь принципы твердые, как грань, но быть гибким в делах. Ты же считаешь, что всё в мире можно «округлить», а от принципов — отказаться ради выгоды. Вершинин отчеканил каждое слово: — Это лишь моё мнение, но запомни: человек должен быть «внешне покладист, но внутренне тверд». Если же ты и внутри такой же скользкий, как этот круг, — это опасный путь.

Петр выдавил улыбку: — Я навек запомню ваш урок.

Когда юноши разошлись пообедать, Вершинин вернулся в кабинет. Из-за портьеры бесшумно вышел высокий господин с резкими чертами лица. — Опять ты в моем доме появляешься как привидение, — проворчал Вершинин. — Напугал до смерти. — Привычка, — гость лишь пожал плечами. — Но должен признать: эта пятерка — на редкость сильная.

Вершинин откинулся в кресле: — Намедни я поднимался на холм над городом, смотрел на наши просторы. Тридцать верст воды, соборы, присутственные места… Здесь удивительное сосредоточение ума. Я верю: в ближайшие тридцать лет именно эта земля даст России людей, которые будут вершить судьбы в столице. Свет с востока!

Гость усмехнулся: — Неужто веришь, что культурный код этого места может длиться вечно? — Здесь сошлись все дороги, — уверенно ответил Вершинин. — И эти пятеро — только начало. Даю голову на отсечение: если не случится беды, все они оставят след в истории.

Вершинин расхохотался, его голос гулко разнесся по кабинету:

— Здесь само небо благоволит наукам! В ближайшие тридцать лет этот край даст столько талантов, что высшие государственные посты в Петербурге будут занимать сплошь наши земляки.

— И какова же их доля? — Самарин с любопытством прищурился. — Кто из них попадет в Государственный совет, а кто закончит дни в ссылке? Кто станет серым чиновником, а кто прославится под конец жизни?

— Ты ставишь меня в тупик, — рассмеялся Вершинин. — Кто может знать, что будет через двадцать лет? Но если судить по сегодняшнему экспромту… Если кто и станет министром, то это Алексей. Если кому и суждено отправиться в ссылку, то Петру. Александр проживет жизнь незаметно, Дмитрий добьется славы, а Константин… боюсь, он проиграет всё из-за своего упрямства.

— И на чем же основаны твои выводы? — допытывался Самарин.

— На том самом круге, — голос Вершинина стал серьезным. — Простейшая задача лучше всего обнажает нутро. Тот, кто увидел в нем «Божий промысел», обладает глубоким умом и тактом. Тот, кто увидел «пустоту», — честен и прямолинеен. Тот, кто заговорил о «первообразе», — упрям и не склонен к компромиссам. Любитель «солнца и луны» легко меняет мнение, подстраиваясь под сильных мира сего. А тот, кто не увидел «границ», — вовсе не имеет принципов.

Самарин усмехнулся: — Складно звонишь, Андрей. Посмотрим, окажешься ли ты прав.

— Поживем — увидим, — Вершинин беспечно пожал плечами.

— Ладно, — Самарин посерьезнел и достал из рукава запечатанный пакет с тремя орлиными перьями — знаком особой важности. — Но есть дело, по которому тебе нужно дать ответ прямо сейчас.

Вершинин мгновенно подобрался, узнав шифр тайного общества. Он вскрыл письмо и быстро пробежал глазами строки: «Адмирал Корнилов назначен главнокомандующим южных рубежей с чрезвычайными полномочиями. Генерал-адъютант Истомин переведен в Севастополь для укрепления обороны…»

— Бог мой! — воскликнул он. — Я только днем получил весточку от графа Воронцова, но там об этом — ни слова. Почему же молчит столица?

— Боюсь, в Петербурге сейчас и сами не знают, что происходит, — холодно заметил Самарин. — Все важнейшие решения принимаются лично Государем и военным министром Чернышевым. Остальные — лишь исполнители, бегущие вслед за каретой.

Вершинин задумался: «Ты ошибаешься насчет Государя», — пронеслось в голове, но спорить с Самариным, чье упрямство было легендарным, он не стал. — И как же ты об этом прознал?

— Это не имеет значения, — Самарин махнул рукой. — Скажи мне лучше другое: почему наверху решили выдвинуть на передний план наших людей для борьбы с внешней угрозой? Что они задумали?

Вершинин уставился на пламя свечи. — Пока неясно. Нужно ждать их следующего шага.

Видя разочарование друга, он вспылил: — Я тебе не пророк! Чтобы делать выводы, мне нужно больше сведений!

— Только что ты корчил из себя великого ясновидца, рассуждая о судьбах пятерых юнцов на тридцать лет вперед… — с усмешкой подколол его Самарин.

— Одно дело — гадать по бумаге, другое — распоряжаться судьбами империи! — Вершинин сверкнул глазами. — Если я ошибусь насчет юношей — беды не будет. А если я сейчас дам ложный совет по военным делам, и ты мне поверишь?

— Поверю. Почему бы и нет? — Самарин умел доводить людей до белого каления своей невозмутимостью.

— Хорошо, слушай мои мысли, — Вершинин выдохнул. — Варианта три. Первый: положение на границах стало критическим, и правительство решило наконец довериться тем, кто действительно смыслит в деле, несмотря на их происхождение и взгляды.

— А второй?

— Второй: наша береговая оборона слаба, дисциплина в войсках расшатана, а генералы трусливы. Чтобы отразить удар, нужно разгрести горы навоза. Возможно, министр хочет, чтобы наши люди сделали всю грязную работу, а потом пришлет своих любимчиков — пожинать плоды победы.

Самарин кивнул: — Это больше похоже на правду. А третий вариант?

— Третий — это личная воля Государя, — тихо произнес Вершинин. — Несмотря на его страсть к парадам и муштре, когда речь идет о чести страны, он способен на смелые назначения в обход придворной клики.

Самарин долго молчал, обдумывая услышанное. — Значит, план таков: Государь хочет использовать наших лучших офицеров, министерство не возражает, понимая, что в случае успеха присвоит славу себе, а в случае провала — сделает их козлами отпущения. Верно я тебя понял?

Вершинин медленно кивнул: — Именно так. Но всё зависит от того, что предпримет «петербургская клика» дальше. Если они не станут совать свой нос, мы выйдем из тени и всеми силами поможем Корнилову и Истомину. Нам нужен мир на юге. Но если они начнут расставлять своих марионеток… — Он глубоко вздохнул. — Тогда нам придется придержать козыри до тех пор, пока не появится человек, способный действительно навести порядок в этом хаосе.

— Значит, снова ждать? — бесстрастно спросил Самарин.

— Ждать! — отрезал Вершинин. — Поспешность погубит всё дело. Избавление от неприятеля — задача не одного дня, тут нужен холодный расчет.

— Каждый день промедления — это новые слезы простого люда! — с горечью воскликнул Самарин. — Как подумаю, что эти иноземные хищники терзают нашу землю, кровь закипает!

Вершинин прикрыл глаза, стараясь сохранить внешнее спокойствие, но вздувшиеся вены на руках выдавали его бурю внутри. — Государь поглощен мистицизмом и парадами, министры заняты дележом портфелей, при дворе засилье временщиков, а в армии — разброд и шатание. Пытаться созидать в таких условиях — задача тяжелее, чем сдвинуть гору…

Самарин, однако, не разделял его пессимизма. В его глазах вспыхнул недобрый огонек, готовый поглотить эту удушливую тьму.

Спустя несколько дней прибыли столичные газеты. Две новости о кадровых перестановках вызвали бурные пересуды в губернии:

Во-первых, генерал-адъютант Корнилов, не оставляя своих обязанностей в министерстве, назначался главнокомандующим всеми силами на южном направлении с чрезвычайными полномочиями. Чин — полный генерал.

Во-вторых, бывший помощник инспектора Истомин получал чин действительного статского советника и назначался гражданским губернатором пограничного края.

Но ни в высоких кабинетах, ни в трактирах никто не заметил одной важной детали. Одновременно с этими двумя столпами на юг отправился еще один скромный чиновник. Его назначение подписали тем же числом, но из-за низкого ранга его фигуру попросту проигнорировали.

Звали его Иван Иванович Суховеев. Титулярный советник, направленный в край в качестве чиновника особых поручений по делам Тайной канцелярии… Его должность звучала похоже на должность губернатора, но разница в весе была колоссальной.

— Этот Суховеев когда-то у нас в уезде заседателем служил, — отец снял свои роговые очки и приложил к уставшим глазам теплое полотенце. — За пятнадцать лет службы едва выслужил седьмой класс. Карьера, прямо скажем, незавидная. Губернатор и особые поручения — слова схожие, да ранги разные. Даже если Истомин по выслуге не самый старый генерал, он всё равно выше Суховеева на пять голов. Разные весовые категории.

За окном цвела сирень, весна была в самом разгаре, но свежеиспеченный лучший ученик губернии, Алексей, сидел в полумраке кабинета, обсуждая дела с отцом. — Чин не всегда означает власть — тихо произнес Алексей. — Чиновник особых поручений считается «оком государевым». Он надзирает за законностью в целой губернии, может совать нос в любые дела, и даже вице-губернатору приходится с ним считаться. Это как ревизор из столицы — его нельзя недооценивать.

— Власть у него, может, и есть, — кивнул отец, — но в военное время на мелкие прегрешения власти всегда смотрят сквозь пальцы. Приедет этот Суховеев один, без свиты и штата… Не верю я, что он сможет на что-то повлиять.

— Если бы он был обычным бюрократом — безусловно, — твердо ответил Алексей. — Но я изучил его послужной список… Человек этот крайне непрост. В сороковом году он, будучи простым приставом в Черноземье, сумел остановить голодный бунт и нашествие саранчи. Потом, используя дипломатию и хитрость, убедил сдаться банду, терзавшую уезд годами, а лучших из них умудрился зачислить в ополчение. Это человек большого ума и железной воли.

Алекскей обладал феноменальной памятью — то, что попадало ему в руки, оставалось там навсегда. — Он усмирял мятежи на границе, укреплял гарнизоны, лично предотвратил бунт в кавалерийском полку. Последние годы провел на окраинах империи, участвуя в подавлении беспорядков среди горцев. За эти пятнадцать лет он прошел всё: от гражданского управления до суровой армейской школы. Но почему же он до сих пор не в генералах?

— Наверное, как и твой учитель Вершинин, перешел дорогу кому-то из клики временщиков, — вздохнул отец. — Вот его и задвинули.

— Нет, тут другое, — Алекскей покачал головой и усмехнулся. — Учителя действительно травили. А Суховеева переводили часто и регулярно: ровно два года на одном месте. Он последовательно прошел через административную и военную службу и на севере, и на юге. Если бы его хотели «задвинуть», стали бы тратить столько сил на такую филигранную подготовку? — Он весело взглянул на отца. — Это же какую ненависть надо иметь, чтобы так тщательно планировать его карьеру.

Отец рассмеялся, соглашаясь: — И правда. Похоже, его специально «выращивали», давая набраться опыта. Но кто? Неужели сам военный министр готовит себе верного пса? Ты сказал, он начинал службу в тридцать восьмом году… Кто тогда возглавлял департамент?

— Граф Уваров был тогда в силе, — Алексей заглянул в свои записи. — Но Суховеев закончил университет без отличия, в гвардию не попал, начал с низов в провинциальном суде. Такой «маленький человек» без связей вряд ли мог привлечь внимание сильных мира сего… по крайней мере, тогда.

Сказав это, Алексей указал на депешу из Тайной канцелярии, которая была куда подробнее официальных газет, и произнес вкрадчиво:

— И посмотрите сюда: его назначение в Малороссию было утверждено лично Государем, и сюда, на юг, его направил тоже лично Государь… О чем это говорит?

— О том, что он… в личной милости, — Николай Павлович, будучи человеком опытным в делах службы, сразу уловил суть, как только Алексей разложил всё по полочкам. — Значит, Его Величество давно приметил этого Суховеева. Видимо, чины ему придерживали намеренно — хотели закалить характер, проверить в деле.

— А главное — чтобы не мозолил глаза придворным кликам, — Алексей горько усмехнулся. — Его готовили как «запасного игрока», способного в нужный момент заменить любого важного сановника. Но теперь я начинаю разделять ваши опасения, батюшка… Государь держал его в такой тени, что здесь, на юге, он может натолкнуться на глухую стену. Местные тузы его просто не заметят.

— Так чего же ты тогда опасаешься? — удивился отец.

— Я опасаюсь… что если пешку слишком долго держат в запасе, она начинает играть свою игру, — тихо ответил Алексей. — Когда Государь управляет подданными лишь через интриги и недомолвки, человек может неверно истолковать высочайшую волю и выбрать другой берег.

— Ты намекаешь на… клику временщиков? — Николай Павлович не поверил своим ушам. — Быть не может. Суховеев — из хорошей семьи, его дед был видным сановником в Петербурге, занимал важный пост в Министерстве финансов. Такие люди дорожат честью рода и не станут мараться связями с казнокрадами.

— Дай-то Бог, — вздохнул Алексей. — Лишь бы нужда не заставила его искать иных путей. — Он потер висок и выдавил улыбку: — Впрочем, это лишь мои догадки. Скорее всего, всё пройдет гладко, и Государю даже не придется вводить в бой свой «секретный резерв».

Николай Павлович кивнул и негромко откашлялся: — Заговорили о Суховееве и совсем ушли от темы… Вернемся к главному. Скажи мне, как знаток: что станется с нашим краем? Ждать ли нам беды в городе? — В этом и заключалась истинная цель их беседы, а разговоры о чиновниках были лишь прелюдией.

— Пожалуй, я настроен оптимистично, — улыбнулся Алексей. — Адмирал Корнилов и генерал-адьютант Истомин — люди дела. Один — воплощение решимости, другой — мудрости. Лучшего дуэта для наших краев не сыскать. К тому же за ними стоит поддержка Государя. Думаю, они справятся с любой напастью. Дайте срок, они приведут полки в порядок, укрепят берега — и тогда никакие иноземные эскадры нам не страшны.

— И то правда, — Николай Павлович отложил полотенце, подошел к окну и распахнул его. Свежий весенний воздух, напоенный ароматом хвои и солнца, ворвался в комнату. Старик глубоко вздохнул и рассмеялся: — С такими «фельдмаршалами» наш город может спать спокойно.

— Будем надеяться, — Алексей встал вслед за отцом и потянулся, разминая затекшую спину. — Батюшка, а что слышно о моем наставнике? Он присылает столько вестей о делах государственных, но ни слова о себе.

— У него всё славно, — старик довольно хмыкнул. — Граф Орлов — а ныне он в великой силе при дворе — души в нем не чает. Наставник теперь у него в главных советчиках. Мало того что помог оправдать нескольких честных офицеров, так еще и защитил многих чиновников от несправедливых опал. Репутация Тайной канцелярии и самого графа благодаря твоему учителю заметно выправилась. — Старик добродушно усмехнулся. — Твой наставник теперь в таком авторитете у этих жандармов… Тот фельдъегерь, что привез нам почту, кланялся мне чуть ли не в пояс.

Алексей не удержался от ироничного замечания: — Удивительный человек учитель — сумел стать своим в ведомстве тайной полиции, — он проглотил окончание фразы: «…но так и не прижился в обычном министерстве».

— Под крылом у Орлова твоему учителю никакие враги не страшны, даже если он по обыкновению вскипит и наговорит дерзостей какому-нибудь важному графу, — подытожил старик. — У меня прямо гора с плеч свалилась.

Чувствуя, что тучи над их домом рассеиваются, оба были в прекрасном расположении духа. Николай Павлович даже проводил Алексея до самых ворот.

Уже прощаясь, Алексей вспомнил: — Чуть не забыл! Отец просили передать, что восьмого числа — самый добрый день для переезда.

Николай Павлович, знавший, что Алексей затеял большую перестройку в родовом гнезде, согласно кивнул: — Буду непременно, сынок. Буду всенепременно.

Промелькнуло время, и наступило восьмое число. Глава дома Морозовых вместе с сыном, подготовив добрые подарки, поутру отправились в экипаже к родовому гнезду Алексея, что на западной стороне Преображенской слободы.

Николай не бывал здесь с самого начала перестройки. В его памяти еще жили картины прежнего упадка: забор, поросший бурьяном, облупившаяся штукатурка, из-под которой сиротливо выглядывал желтый саман. Старые ворота тогда казались такими ветхими, что страшно было лишний раз качнуть створку — того и гляди рухнут.

Однако, когда он помог отцу выйти из экипажа, от прежней разрухи не осталось и следа. Вместо саманных стен высилась добротная ограда из красного кирпича под аккуратной черепицей, а на месте гнилых досок красовались тяжелые дубовые ворота, покрытые густым черным лаком. Каменные наличники и ступени крыльца были на четверть выше и шире, чем у соседей.

Прохожие лишь завистливо косились: по закону только домам потомственных дворян и заслуженных ученых мужей дозволялось так высоко поднимать порог.

У входа их встретил малый в новеньком синем кафтане. Увидев гостей, он расплылся в улыбке и поклонился: — Нижайший поклон вашему благородию! Дозвольте узнать ваши имена и чины, дабы я мог доложить хозяевам по всей форме… — Договорить он не успел, получив легкий подзатыльник от Алексея, вышедшего из ворот. — Ваня, я же просил тебя не разыгрывать из себя столичного мажордома!

— Виноват, барин, — Ваня потер затылок и повинился. — Но старый барин сказывали, что раз уж мы теперь дом ученый, так и прислуге надобно выражаться деликатно.

Алексей со вздохом потер висок и отвесил поклон главе рода: — Простите, батюшка, слуги еще не привыкли к новому порядку.

Морозов добродушно рассмеялся: — Пустое, Алексей. Малый-то забавный, пускай старается.

Алексей лишь покачал головой: — Ему еще учиться и учиться. Прошу в дом!

Войдя во двор, гости увидели просторный пятистенный флигель из добротного кирпича под темной крышей. Стены были выбелены до сияющей чистоты. Ряд высоких окон с изящными переплетами на каменных подоконниках впускал в комнаты море весеннего солнца.

Двор, размером саженей в пять, был выложен плиткой и выметен до соринки. Кроме могучего старого тополя в углу да каменного стола со скамьями под ним, ничего не загромождало пространство. Двор казался необычайно светлым и просторным.

Морозов, привыкший к тесной и затейливой застройке центральных кварталов, при виде такого простора почувствовал, как на душе стало легко. — Славно! — трижды повторил он. — Ох, как славно!

Вышедший навстречу Николай Павлович буквально светился от гордости. Он смиренно поклонился брату: — Благодарю за доброе слово.

Морозов хотел было добавить похвалу, но Николай Павлович уже тянул его за рукав: — Передний двор — это всё Алешка мудрил. Пойдемте-ка за дом, я вам покажу, во что я свою душу вложил!

Пройдя через резную калитку, они оказались во втором дворике. Там, вдоль восточной стены, была устроена небольшая горка из дикого камня, поросшая цветами и кустарником — маленький уголок дикой природы среди городских стен. Дальше зеленела небольшая березовая рощица, в которой шелестел весенний ветерок. Дорожка, выложенная речной галькой, петляла между кустами сирени и жасмина, а по углам красовались кадки с олеандрами и гортензиями. Стиль этого сада разительно отличался от строгого парадного двора.

— Все эти деревья мы только в прошлом месяце пересадили, — с гордостью сообщил Николай Павлович. — Скажи, брат, ведь и не заметно, что они не здесь выросли?

Морозов искренне удивился: — Как же они так дружно принялись? — Он оглядел сочную зелень, среди которой не было ни одного увядшего листочка. — Видно, само место благодатное, добрая здесь аура.

Миновав березки, они вышли к небольшой пристройке, перед которой под сенью старой липы был устроен крохотный прудик с чистой водой, где мелькали золотые рыбки.

В густой тени дерева уже был накрыт стол. Четыре тяжелых кресла, две фарфоровые вазы с ароматным чаем и несколько блюд с закусками: тут были и крохотные расстегаи, и ватрушки, и медовые пряники, и ягодная пастила. У стола дежурила дородная горничная.

Николай Павлович пригласил брата на почетное место. Когда все расселись, горничная принялась разливать чай. Глядя на эти чудесные перемены, Морозов произнес с чувством: — Я ведь своими глазами видел, как вы, родные мои, шаг за шагом шли к этому дню… Нелегко вам пришлось, ох нелегко.

Услышав это, Николай Павлович невольно вспомнил те времена, когда они ютились в лачуге и не имели лишней копейки даже на лекаря. Глаза его увлажнились. — Да, — проговорил он охрипшим голосом, — перемены великие… Жаль только, родители наши до этого светлого дня не дожили.

Кинюша, видя, что дядя готов прослезиться, поспешил сменить тему: — В такой радостный день стоило бы созвать всех друзей и знакомых, чтобы отпраздновать как следует!

Алексей улыбнулся и кивнул: — Я и сам так думал, но батюшка рассудил иначе.

Николай Павлович утер глаза и неловко улыбнулся: — Алешка наш на двух испытаниях первым стал. В следующем месяце — главный экзамен, вот после него и закатим пир на всю губернию. А если сейчас шуметь, то подумают, что мы хвастаемся. К чему это?

Морозов одобрительно кивнул: — Верно мыслишь. Семья наша — люди ученые, скромность нам к лицу.

Они еще немного поговорили о делах, наслаждаясь чаем. В какой-то момент Морозов отставил чашку и внимательно посмотрел на Николая Павловича, а затем на Алексея. — Раз уж мы в тесном кругу, — начал он, переглянувшись с Кинюшей, — хочу спросить ваше мнение по одному важному делу.

Отец и сын внимательно слушали. Морозов усмехнулся и подтолкнул Кинюшу: — Давай, сын, скажи им.

Кинюша хитро прищурился и посмотрел на Алексея: — Алеша, скажи честно: ты не против, если у тебя появится мачеха?

Алексей как раз отхлебнул чаю и, услышав такое, поперхнулся — едва не забрызгал весь стол. Он поспешно утерся салфеткой, виновато улыбнулся Морозову, а затем в упор посмотрел на Кинюшу: — Это что еще за новости?

Морозов взял слово, добродушно посмеиваясь: — Дело житейское, Алеша! Решили мы твоему отцу партию подыскать, дом-то вон какой отгрохали — хозяйка нужна. Ты как на это смотришь?

Алексей про себя подумал: «Плохо я на это смотрю». Жили вдвоем, горя не знали, и тут — чужой человек в доме. Он покосился на отца: Николай Павлович сидел ни жив ни мертв, глядя на сына с какой-то жалкой надеждой. — Так вы, значит, втроем сговорились? — догадался Алексей.

Троица заговорщиков лишь хитро переглянулась.

Алексей вздохнул. Он понимал: отец мужчина еще в самом соку, дом — полная чаша, чины и почет впереди. Рано или поздно это должно было случиться. — Ну, из каких краев невеста? Чьих будет?

— Скажу тебе прямо, — подхватил Кинюша, — заприметил твой батюшка дочку купеческого сына из Соборного ряда, Худобатова. Семья почтенная, девица скромная. Ждем только твоего слова, чтобы сватов засылать.

— И сколько ей лет? — прищурился Алексей.

— Да уж в возрасте девка, — вполголоса пробормотал Николай Павлович.

— «В возрасте» — это сколько?

— К осени восемнадцать минет, — Николай Павлович опустил глаза. По меркам того времени, если девица в восемнадцать не замужем — это почти старая дева, так что отец формально был прав.

Но Алексея эта логика не утешила. Почти ровесница! В голове загудело, и он, впервые за долгое время потеряв самообладание, отрезал: — Ты себе жену ищешь, а мне — мачеху-сверстницу! — Он сердито отвернулся, не желая продолжать разговор.

Николай Павлович густо покраснел и замолчал. Морозову пришлось взять на себя роль миротворца: — Алеша, ты же человек рассудительный. Пойми, отцу твоему всего тридцать шесть. Не вековать же ему бобылем? К тому же, ты вот-вот в Петербург уедешь, в министерство или послом в заграницы, а его одного в пустом доме бросишь? Сердце болеть не будет?

Алексей помолчал, чувствуя, как гнев сменяется горьким пониманием. — Я всё понимаю, батюшка. Одному ему нельзя. Но нашли бы кого-нибудь… посоответственнее, что ли? Тридцать шесть и восемнадцать — это же два конца одной палки.

— А кто «соответственнее»? — осторожно спросил Николай Павлович.

— Вдову бы взял благородную, — буркнул Алексей. — Я бы и пасынка принял, слова бы не сказал.

— Помилуй, Алексей! — всполошился отец. — Мы же семья почтенная, ученая. Как можно вдову в дом вести? Мещане засмеют, репутацию твою подмочим.

Алексей закатил глаза. «Вдовцу можно, вдове нельзя — ну и порядки в отечестве», — подумал он, но вслух лишь проворчал: — Ну так ищите «перезрелую» девицу из обедневших дворян.

— Зачем же обижать человека? — вставил Кинюша. — У твоего отца всё есть: и чин, и дом. С чего ему брать ту, которую никто не взял?

— Значит, подавай вам непременно юную и невинную? — Алексей скрестил руки на груди, лицо его стало каменным.

— Тебе ведь ее матерью звать не обязательно, — заискивающе улыбнулся Николай Павлович. — Будешь звать просто по имени-отчеству. Она девица добрая, обиды тебе не чинит.

— Лишь бы тебе было ладно, — Алексей раздраженно махнул рукой. — Делайте что хотите, я умываю руки.

Он посидел еще немного для приличия, а затем, сославшись на срочную встречу с приятелем-художником, покинул застолье.

Николай Павлович печально посмотрел ему вслед: — Не ожидал я, что он так вспылит. Всегда такой спокойный был…

— Со временем притерпится, — утешил его Морозов.

— Не думаю, — покачал головой Кинюша. — Если уж Алеша что-то вбил себе в голову, его не переубедишь.

— Что же делать? — затревожился Николай Павлович. — Я ведь, грешным делом, задаток за приданое уже передал…

Кинюша почесал в затылке, и его тут же осенила идея: — А вот что! Надо и ему невесту присмотреть. Клин клином вышибают!

Николай Павлович, будучи человеком своей эпохи, видел в этом браке единственный верный путь. Но Алексей, хоть и вжился в роль русского интеллигента XIX века, в глубине души всё еще оставался человеком свободным и не собирался мириться с тем, что в его доме появится почти сверстница в роли «хозяйки».

Ваня, новый слуга Алексея, семенил следом, так и лучась услужливостью: — Барин, дозвольте я мигом пролетку кликну! — и, не дожидаясь ответа, припустил к перекрестку.

Алексей проводил его взглядом, и на душе у него чуть посветлело. Он невольно усмехнулся: «Надо же, и у меня теперь свой денщик завелся».

В те дни город наполнился беженцами. Многие, потеряв всё, шли в кабалу к горожанам за кусок хлеба. Николай Павлович через старых знакомых в управе присмотрел смышленого малого Алексею в помощники, да еще взял дородную девку — на кухне хлопотать да в доме прибирать. Хотя дела семьи и пошли в гору, заводить собственного кучера пока не решались: овес нынче дорог, да и конюшня — трата немалая. Проще и дешевле было нанять извозчика, когда приспичит.

Ваня обернулся быстро — не прошло и десяти минут, как к воротам подкатил легкий экипаж.

Доехав до Преображенского переулка, Алексей велел слуге расплатиться и подождать снаружи, а сам направился к дому своего приятеля — вольного художника и острослова, известного в узких кругах под псевдонимом Лоза.

У калитки Алексей замер: к столбу была привязана рослая кавалерийская лошадь под офицерским седлом. Пока он раздумывал, не помешает ли, кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел самого Лозу, который так и лучился лукавством.

Друг его в последнее время пребывал в философских раздумьях. Он всё гадал: почему такой талант, как он, до сих пор прозябает в мелких чинах? В конце концов он решил, что всё дело в имени. Старое имя казалось ему слишком «легковесным», и он решил сменить его на Максим. «Максим — значит великий, предел возможного», — объяснял он Алексею.

— У тебя гости? — вполголоса спросил Алексей. Максим Вениаминович заглянул в калитку и недовольно буркнул: — Неужто еще не убрался?

— Незваный гость? — Скорее, чудак с претензиями, — шепнул Максим Вениаминович. — Какой-то мелкий чиновник из особых поручений, возомнил, что я пойду к нему в секретари. Не в нахлебники, заметь, а в помощники по «важным государственным делам».

Алексей насторожился: — Не тот ли это ревизор из Петербурга?

Максим кивнул: — Некий Суховеев. С самого утра сидит, засел как клещ. Я уже и так, и эдак намекал — мол, дела у меня, гулять ухожу… А он сидит! — Максим сердито засучил рукава. — Ну, сейчас я ему устрою «радушный прием».

Алексей не успел его придержать и был вынужден последовать за ним во двор.

Там, под сенью старой яблони, на каменной скамье сидел человек. На вид ему было лет сорок: лицо волевое, взгляд цепкий, соколиный. Было в его осанке нечто такое, что выдавало привычку командовать, — человек явно не робкого десятка.

Но на Максима это не произвело впечатления. Он подошел вплотную, заложил руки за спину и принялся сверлить гостя яростным взглядом.

Человек, не меняясь в лице, произнес спокойным, глубоким голосом: — Максим Вениаминович, прошу вас, примите моё предложение. Его говор был странным: в нем мешались столичный прононс, южный южнорусский акцент и резкие нотки, характерные для офицеров, долго служивших на окраинах. Видно было, что этот человек легко впитывает чужие привычки.

Тут Максима «понесло». Он начал что-то быстро и гневно выговаривать гостю на местном, сугубо провинциальном диалекте, пересыпая речь такими словечками, что даже Алексей понимал его через слово.

Бедный «ревизор», окончательно запутавшись в этом лингвистическом лабиринте, беспомощно посмотрел на Алексея. — Позвольте узнать, что ваш друг изволит говорить?

Алексей деликатно кашлянул: — Если вкратце, то он сказал: «Хоть сто раз повторите — проку не будет».

— И это всё? — Суховеев недоверчиво приподнял бровь. — Он распинался добрых пять минут! — Остальное было… для выразительности. Местное наречие весьма богато на эмоциональные связки, не имеющие прямого смысла, — со сдержанной улыбкой пояснил Алексей.

Лицо Суховеева на миг потемнело, но он быстро взял себя в руки. — Скажите, Максим Вениаминович, что должно случиться, чтобы вы согласились послужить Отечеству вместе со мной?

Максим пробурчал что-то совсем нечленораздельное под нос. Алексей переспросил, и тот повторил тише: — Вот когда из порученцев в губернаторы выйдет, тогда и поговорим.

Суховеев горько усмехнулся: — Если вы придете ко мне сейчас, когда я мал и небогат, — это будет соратничество. А если я достигну вершин и позову вас тогда — это будет лишь милость к прихлебателю.

Максим снова выдал тираду на диалекте. Алексей перевел: — Сокол выбирает достойное дерево для гнезда.

Суховеев медленно поднялся. Он был невысок, но в этот момент казался выше всех присутствующих — сказывалась выправка, закаленная в пограничных стычках. Он кивнул Максиму: — Я еще вернусь. Затем он внимательно, изучающе посмотрел на Алексея и, не говоря ни слова, стремительно вышел со двора.

Когда стук копыт затих в переулке, Алексей не выдержал: — И кто поверит, что ты, признанный мастер слова, вдруг «забыл» русский литературный язык?

Максим невесело усмехнулся: — Это была самооборона. У этого человека голос такой… убедительный. Я в какой-то момент поймал себя на мысли, что уже готов собирать чемоданы и ехать с ним хоть на край света. Пришлось прикинуться деревенщиной, чтобы не поддаться чарам.

Алексей кивнул, задумчиво глядя на пустую скамью. — Мелкий чиновник пытается заполучить в секретари самого известного острослова губернии… Это либо неслыханная дерзость, либо великая прозорливость. Как ты думаешь?

Максим пригласил друга сесть. — Первый раз вижу такого субъекта. У меня чувство, Алексей, что если он в кого вцепится, то уже не отпустит.

— А почему он выбрал именно тебя? — спросил Алексей.

— Ну, — Максим самодовольно хмыкнул, — слава о моих талантах бежит впереди меня. К тому же он наверняка знает, кто мои учителя.

Алексей сразу всё понял. Учителя Максима были известными людьми, чье слово имело вес в Петербурге. Видимо, Суховеев, прибыв в губернию и наткнувшись на холодный прием местных властей, решил зайти с фланга — через людей талантливых, независимых и имеющих связи.

Однако Максим не спешил давать ответ. За его маской провинциального остряка скрывалась позиция многих влиятельных людей губернии: пока ситуация в столице и в штабе нового командования не прояснится, связывать себя обязательствами — значит идти на неоправданный риск.

Разговор плавно перетек на сводки с фронта. Пользуясь неразберихой при смене командования, вражеские отряды и пиратские флотилии устроили настоящий террор на побережье. Особенно тяжело приходилось Николаеву и Нижнедару — из-за обилия шпионов и задержек с подкреплением города буквально задыхались в осаде.

Алексей пришел к другу, чтобы отвлечься от домашних неурядиц, но при упоминании о страданиях соотечественников его лицо потемнело. — «Поэт в России — больше, чем поэт», говорят… Но сейчас я чувствую, что мы, люди пера, совершенно бесполезны, — с горечью произнес он.

Максим хмыкнул: — Ну, Алеша, ты зря так. В нашей истории военачальники-литераторы не редкость. Вспомни хоть Дениса Давыдова или Грибоедова — разве их муза мешала им служить Отечеству?

— Знаю я всё это! Но «далекое эхо» не лечит раны! — Алексей в сердцах хлопнул ладонью по столу. — Враг бесчинствует в нескольких верстах отсюда, а мы сидим и рассуждаем. Это бессилие сжигает меня изнутри.

Максим улыбнулся: — В такие моменты всегда тянет лично броситься в атаку с саблей наголо. Но поверь, найти верную стратегию для спасения востока — это не меньший подвиг. Он поднялся, зашел в дом и вынес увесистую папку с рукописью. — Я тут набросал план по усмирению неприятеля. Хочу подать его новому губернатору. Взгляни своим свежим глазом, покритикуй.

Алексей углубился в чтение. Стратегия Максима была радикальной: он предлагал «вырвать проблему с корнем». Основной удар должен был нанести флот — уничтожить базы снабжения врага на островах и отрезать пути к отступлению. Максим настаивал на том, что «оборона побережья начинается в открытом море, и один боевой корабль стоит десяти сухопутных полков».

В конце рукописи Максим даже приложил воодушевленное стихотворение:

«Один оплот среди морской пучины,Сколько надежд в огне его сгорело?Но новый вождь ведет свои дружины,И гордый флот берется вновь за дело.В пылу боев весна проходит мглою,И в шуме волн погоня не стихает.Победа ждет! С надеждой и мольбоюНас край родной на подвиг вдохновляет!»

Алексей усмехнулся про себя: «А Максим-то мастер льстить, когда хочет. Одной строфой умудрился воспеть и Истомина, и Корнилова, и всех адмиралов разом». Но после месяцев изучения ситуации Алексей понимал: надежда Максима на то, что враг будет разбит уже к следующему лету, — утопия.

При всей гениальности замысла, Максиму не хватало понимания бюрократических интриг. — Твой план хорош, — мягко начал Алексей, — но чтобы его исполнить, нужно увеличить флот и сосредоточить всю власть в одних руках. А это значит — забрать деньги у местных олигархов и лишить влияния портовых магнатов, которые кормятся с контрабанды. Кто же тебя поддержит?

— Я предлагаю это ради блага России! — упрямо буркнул Максим. — Губернатор обязан меня поддержать!

— Не поддержит, — отрезал Алексей. — Судьба адмирала Лукова еще слишком свежа в памяти. Губернатор не захочет повторить его путь.

При упоминании имени Лукова Максим заметно сник. Адмирал Луков был начальником обороны этих мест несколько лет назад. Он действовал решительно: железной рукой навел порядок в портах, разогнал спекулянтов и, собрав все силы в кулак, нанес сокрушительный удар по вражеским гнездам. Он побеждал, он был героем… но его активность задела интересы столичных дельцов, имевших долю в приграничной торговле. В итоге героя обвинили в превышении полномочий, и он едва избежал каторги.

Адмирал Луков — человек, чья слава гремела от запада до востока, — закончил свой путь трагически.

Многие шептались, что он пал жертвой столичных интриг и не угодил военному министру. Но Алексей видел ситуацию иначе. Он понимал, что Луков расшиб лоб о два слова, ставшие проклятием империи: «Закрытие портов».

Эта политика была уникальной чертой российской действительности того времени. В то время как другие державы стремились к экспансии и свободной торговле, Империя вдруг решила запереть свои морские ворота. Причины Алексей исследовать не хотел, но факты были налицо: череда указов, начавшаяся еще в прошлом веке, шаг за шагом превращала побережье в «железный занавес».

Сначала запретили частным лицам выходить в море без особого дозволения, затем наложили вето на торговлю с иностранными державами в «неуказанных портах», и, наконец, объявили любую заграничную коммерцию вне государственных монополий едва ли не государственной изменой.

Говорили, что самодержцы видели в море три угрозы: вольнодумство, контрабанду и заразу.

Правда, во времена «либеральных веяний» в начале века гайки чуть отпустили. Но наследники, лишенные той уверенности, предпочитали держаться за «старинные устои» — так им спалось спокойнее. В итоге портовый контроль усилился до предела.

Однако жизнь не стояла на месте. За десятилетия запретов цены на заграничные товары взлетели до небес, и контрабанда расцвела пышным цветом. Береговая стража была куплена морскими дельцами с потрохами; если офицеры сами не конвоировали суда с нелегальным грузом, это уже считалось верхом служебного рвения. Это были «золотые годы» для южных торговых родов, именно тогда сформировались те теневые капиталы, что теперь правили краем.

Где же был Государь? Государь был занят. Ему было не до контрабандистов — он занимался парадами, укреплением «вертикали» и борьбой с внутренними смутами.

Раз император не вмешивался, всё решали министры. Видя, что частную торговлю не искоренить, они решили возглавить процесс: ослабили гайки, признали часть оборотов легальными, чтобы хоть как-то пополнять казну и собственные карманы. Порты ожили, иностранные купцы потянулись к берегам, и политика изоляции начала фактически разваливаться.

Но нынешний Государь оказался самым «упрямым» из всех. Он придавал огромное значение легитимности и букве закона. Чтобы доказать верность заветам предков, он пошел на крайние меры: вновь ужесточил правила, закрыл почти все порты, кроме Кронштадта и пары южных гаваней, приказал уничтожать подозрительные суда и полностью запретил частный торг.

Но мир изменился. Он не был императором-завоевателем прошлого, способным казнить тысячи вольнодумцев. А Россия уже не была разоренной страной — восток империи сказочно разбогател за годы относительного спокойствия.

Богатство юга требовало предметов роскоши из-за океана. Кланы черноморских торговцев нуждались в прибыли, чтобы содержать свои поместья. Иностранные компании не собирались терять огромный российский рынок. Поэтому политика «закрытых дверей» была обречена на яростное сопротивление.

Именно в этот момент на море поднялась мутная волна. Остатки разбитых флотилий, беглые матросы, авантюристы всех мастей, оставшись без честного заработка в своих странах, потянулись к российским берегам. К ним, как к грязному снежному кому, прилипли местные жители, доведенные до отчаяния запретами, и разорившиеся купцы. Возникла мощная сила — тысячи людей на сотнях судов, которых называли «пиратами», хотя на семь-восемь десятых это были свои же, российские подданные, лишенные возможности торговать легально.

Эти люди мстили обществу грабежами и убийствами, но в то же время сохраняли тесные связи с «уважаемыми» торговыми домами. Те давали наводки, сбывали награбленное и снабжали «пиратов» порохом. Возник симбиоз: вы не даете нам торговать — мы будем грабить; вы закроете порты — мы высадимся в тихой бухте под покровом ночи.

Слабость береговой обороны, продажность чиновников и интриги в столице превратили эту ситуацию в кровоточащую рану.

Когда Алексей, сопоставив сведения из Тайной канцелярии, понял, что истинная причина смуты — в самом запрете на торговлю, правда открылась ему во всей полноте. Теперь ни одно событие на побережье не могло сбить его с толку.

Поэтому он с такой уверенностью сказал Максиму, что адмирал Луков погубил себя сам. Его жесткая политика — «сжигать лодки, карать пособников, ловить заговорщиков» — была лишь попыткой сильнее затянуть петлю на шее края. Он боролся с симптомами, не понимая сути болезни.

История Лукова была наглядным уроком: как только он своими действиями серьезно ущемил интересы местных магнатов, те немедленно подкупили столичных вельмож. На адмирала посыпались доносы. Сначала его полномочия ограничили, назвав их «избыточными», затем обвинили в «самоуправстве и казнях без суда», и в итоге блестящий офицер был раздавлен государственной машиной.

После его смерти чиновники и вовсе перестали заикаться о наведении порядка. Береговая оборона окончательно пришла в упадок, а «пираты» обнаглели настолько, что стали диктовать свои условия всему югу.

Если судить по этой истории, Николай I потерпел сокрушительное поражение — он был не в силах больше удерживать морские ворота запертыми.

План Максима по «усилению флота и береговой обороны» неизбежно задел бы натянутые нервы южных магнатов и столичных воротил. Какой губернатор рискнул бы вызвать огонь на себя? Кто из министров осмелился бы доложить об этом Государю?

Когда Алексей, шаг за шагом, разложил свои выводы перед Максимом, тот сидел в оцепенении добрых полчаса. Затем, не говоря ни слова, он схватил свою «Стратегию спасения востока» и разорвал ее в клочья. А после — небывалое дело для гордого Лозы — едва не рухнул перед Алексеем на колени, прохрипев: — Научи меня, Алеша. Покажи мне правду.

Алексей поспешно поднял его, но увидел, что на глазах неисправимого остряка блестят слезы. Горечь за судьбу отечества захлестнула обоих, и они долго сидели в тишине, подавленные осознанием масштаба катастрофы.

Слышен плач над волною морскою,

Восток в огне, и не видно конца.

Кто с железной и честной рукою

Сменит в штабе седого лжеца?

На вершинах седого Кавказа

Ветер рвет опаленные флаги.

Где же воля — единым указом

Дать простор для народной отваги?

С того дня их дружба стала нерушимой. Алексей брал у Максима уроки высокого штиля, философии и военной истории; Максим же жадно впитывал знания Алексея о политических интригах, искусстве компромисса и даже о таких вещах, как экономика и точные науки. Иногда они спорили сутками напролет. В итоге Алексей велел Ване привезти вещи и обустроить ему комнату в доме Максима — благо места хватало, а хозяин был только рад компании и не требовал платы за постой.

Алексей не возвращался домой вовсе не из жажды знаний. Он просто не мог заставить себя принять происходящее. Он понимал отца, знал, что тому одиноко, что иметь молодую хозяйку в доме — дело почетное… но принять это как факт своей жизни он не желал. «Что ж, — решил он, — будем жить врозь. Меньше видишь — крепче спишь».

В тихом доме Максима он нашел покой. Сидел под яблоней с книгой, спорил о высоком, кормил огромного черного пса Максима по кличке Пират и чувствовал, как тревоги отступают. «Здесь куда лучше, — думал Алексей. — Пусть Максим хоть на трехлетней женится — это его дело, меня не касается».

Так прошло несколько дней, пока на пороге не появился Николай.

Увидев его вороватую физиономию, Алексей крикнул: — Ваня, запирай ворота! Ваня, уже вышколенный барином, мгновенно задвинул засов.

Кинюша, оставшись по ту сторону, озадаченно спросил: — Это зачем еще? — Чтобы спустить собаку! — отрезал Алексей и действительно отцепил Пирата. Пес, прикормленный Алексеем лучшей колбасой, с яростным лаем бросился на гостя.

Кинюша взвизгнул, заметался по двору (он успел проскочить в калитку раньше засова) и в мгновение ока взлетел на старую липу, чудом увернувшись от клыков. Пират, разочарованный потерей добычи, встал на задние лапы, царапая кору и оглашая окрестности грозным рыком.

Кинюша молил о пощаде, но Алексей был неумолим. Наконец Николай выкрикнул: — У меня радостная весть для тебя! — Не желаю слышать, — холодно бросил Алексей, хотя знак псу подал — тот замолчал.

— Твой отец решил и тебе невесту подыскать! Сваха уже в доме сидит, ждет, когда тебя приведут на смотрины! — выпалил Николай с дерева. — Передай отцу, пусть на обеих сразу женится, — процедил Алексей. — Иди отсюда, предатель!

Николай осторожно сполз с дерева, косясь на собаку. — Да я сам только сегодня узнал, когда задаток уже был отдан! — оправдывался он.

Алексей остановился и обернулся. Гнев его немного поутих. — Ладно. Возвращайся и скажи батюшке: я на него зла не держу. Это его выбор, и я его уважаю.

— Тогда почему ты не идешь домой? — удивился Николай. — Считай, что мы разъехались. Будем жить разными домами, — Алексей пожал плечами. — Всё равно рано или поздно пришлось бы это сделать. Так лучше сейчас — честнее и спокойнее.

Алексей всё же беспокоился, что отец примет всё слишком близко к сердцу, и решил вернуться домой вместе с Кинюшей.

Едва он переступил порог, как к нему подскочила сваха. Расфуфыренная, в яркой шали, она так и расплылась в приторной улыбке: — Ах, батюшки мои! Посмотрите-ка на Алексея Николаевича! Такого статного красавца во всей губернии не сыскать, хоть десять уездов обойди!

— Вон! — Алексей даже не взглянул в её сторону. Голос его был холоднее льда. — Ваня!

Ваня, уже знающий крутой нрав молодого барина, подскочил мигом и, засучив рукава, вежливо, но твердо выставил старую сплетницу за дверь.

Кинюша поспешил следом за ними, и в комнате остались только Николай Павлович и Алексей.

Глядя на отца, который места себе не находил от неловкости, Алексей сохранял полное спокойствие. Он плавно поправил полы сюртука и медленно опустился на колени. — Батюшка, виноват я перед вами. Прошу, не серчайте, не губите свое здоровье из-за моей вспыльчивости.

Николай Павлович бросился к сыну, пытаясь его поднять, но Алексей словно прирос к полу — не сдвинуть. Он перехватил руки отца и тихо произнес: — Непутевый сын говорит горькие слова… Если я буду стоять перед вами, мне будет еще тяжелее на душе.

У Николая Павловича глаза покраснели от подступивших слез: — Алеша, голубчик, ну что ты такое творишь? Ты же меня стыдом выжигаешь! Всё, что у нас есть, всё, что я человеком себя снова почувствовал — это же твоя заслуга!

Алексей едва заметно покачал головой: — Одно с другим не путайте. Я не из тех, кто помыкает родителями, кичась своими успехами. Но в этом деле я и впрямь поступил несправедливо.

— Да в чем же несправедливость? Это я должен был первым с тобой посоветоваться! — лицо Николая Павловича пошло красными пятнами. — В управе наговорили, сосватали… Я и сам понимал, что разница в летах велика, всё не знал, как тебе признаться. А там люди ушлые, за моей спиной задаток передали, и я оказался меж двух огней. Пришлось к старшему брату идти, Кинюшуа звать, чтобы вместе с тобой потолковать. — Николай Павлович поспешно добавил: — Ты только на дядю не сердись, он ведь только о нас с тобой заботился.

— В этой истории никто не виноват, кроме меня, — Алексей вздохнул. — Вы вдовец уже три года, и имеете полное право на счастье. Даже если бы вы вдову присмотрели, её родня могла бы воспротивиться. Я всё обдумал: ваше право на личную жизнь неоспоримо, и я не вправе вас судить.

Николай Павлович почувствовал, как огромный камень свалился с его плеч: — Значит, не сердишься?

— Не сержусь, — Алексей выдавил слабую улыбку.

Николай Павлович утер глаза и просиял: — Ну и ладно! Я вот что решил: сначала мы тебе невесту пристроим, а уж потом я своим делом займусь. Так оно правильнее будет, и тебе не так неловко. — Он снова потянул сына за руки.

Но Алексей остался недвижим. Взгляд его стал стальным: — Батюшка, у меня есть две просьбы. Прошу вас, уважьте их.

— Говори, Алеша, всё исполню! — Николай Павлович был готов на радостях пообещать что угодно.

— Во-первых, когда вы женитесь, мне в доме станет… тесно. Прошу вашего дозволения поселиться отдельно. Мне нужно сосредоточиться на науках, подготовиться к экзаменам.

Николаю Павловичу не хотелось разлучаться с сыном, но он понимал, что так всем будет спокойнее — меньше поводов для неловких встреч с молодой мачехой. Он нехотя кивнул: — Что ж, поживи отдельно, коль так нужно. Но обещай заходить часто!

— Каждые три дня буду являться с поклоном, — пообещал Алексей. — И вторая просьба: пожалуйста, не спешите меня сватать.

— Неужто зазноба есть на примете? — хитро прищурился Николай Павлович.

— Нет никого. Просто сейчас душа к этому не лежит. Может, через год, может, через два… Не тревожьтесь об этом.

Николай Павлович рассудил, что сыну всего шестнадцать — время терпит. Он легко согласился: — Хорошо. Прямо сейчас велю сваху рассчитать и прогнать.

На этом семейная буря утихла.

Алексей перебрался к Максиму. До главного экзамена оставался месяц, и он с головой ушел в книги. Под его влиянием даже вечно гулящий Максим взялся за дело и начал писать скучные казенные сочинения, которые раньше и в грош не ставил. Алексей, просмотрев пару его работ, ахнул: — Послушай, да если бы в столице так писали, у нас бы все законы были как поэмы! Он никак не мог взять в толк, почему человек с таким слогом раз за разом проваливался на экзаменах.

Максим, который теперь доверял Алексею как брату, поведал ему свою печальную сагу. Максим был гением — и он это знал. Когда он впервые пошел сдавать на чин, его сочинение было коротким, острым и блестящим. Он был уверен в триумфе. Но он забыл, что бюрократическая машина требует объема — не меньше пятисот слов. Экзаменатор, увидев, что листок исписан лишь наполовину, даже читать не стал, припечатав: «Кратко до скудоумия», и завернул работу.

Три года спустя Максим вернулся. И надо же было такому случиться — попался тот же самый чиновник. Обида вскипела в Максиме. Он решил «дать объема»: расписал все пороки государственной службы так ярко и подробно, что места на бумаге не хватило. Он дописывал на столе, на стульях… Когда пришло время сдавать работу, он втащил мебель в зал. Экзаменатор в ужасе закричал: «Милостивый государь, держите себя в руках!». А Максим ответил: «Вам было мало? Кушайте теперь полной ложкой!». Итог был предсказуем: его выставили вон за «бесчинство и нарушение порядка».

В третий раз он писал чинно, но горечь и сарказм так и сквозили между строк. Экзаменаторы, прослышавшие о его «подвигах», видели в нем опасного смутьяна и снова провалили.

Выслушав это, Алексей горько усмехнулся: — Друг мой, если ты в ярости — не иди в чиновники. А если идешь — запри свою ярость на замок. Иначе этот круг никогда не разорвется.

— Я и сам это понимаю! — воскликнул Максим. — Но стоит мне увидеть их постные лица, как кровь в голову ударяет!

— Тебе сейчас не сочинения писать надо, а нервы лечить, — серьезно сказал Алексей. — Поживи спокойно.

— И как же? Есть верное средство? — заинтересовался Максим.

— Есть. Каждый день подметай комнаты, готовь обед, поливай цветы и гуляй с Пиратом. Вот увидишь — дух твой станет мирным.

Максим со смехом замахнулся на него: — Знал я, что ты шельма та еще! Хочешь моими руками свое хозяйство обустроить?

В этот момент раздался стук в дверь. Максим крикнул: — Открыто! Кому надо — заходи, кому не надо — прикрой плотнее!

В комнату ворвался густой аромат дешевых духов, и раздался звонкий смех. Алексей обернулся и… лицо его позеленело. Это была та самая сваха. — Да как же ты нас и здесь выследила⁈ — в сердцах воскликнул он.

Сваха, увидев Алексея, поначалу тоже оторопела, но быстро взяла себя в руки и, вздернув нос, прошествовала мимо него.

— Я, между прочим, не к вам, молодой человек, — бросила она через плечо и, расплывшись в медовой улыбке, обратилась к хозяину дома: — Я к вам, Максим Вениаминович!

Максим усмехнулся: — Неужто и мне решили партию подыскать?

Сваха прикрыла рот кружевным платком и затеребила его: — Помилуйте, Максим Вениаминович! Вы же человек видный, талант, каких во всей губернии не сыскать! Негоже такому дому без хозяйки стоять. Есть у меня на примете одна девица… племянница самого господина губернатора! Красавица, шестнадцать лет, из благородного семейства. Брат губернатора, человек почтенный, весьма наслышан о ваших успехах в словесности и спит и видит вас своим родственником. Коли есть желание, завтра же и поезжайте на смотрины.

Алексей подмигнул другу: — А что, дело доброе. Давно пора тебе бабу в дом, а то зарастешь грязью по самые уши, ни один Ваня не отмоет.

Увидев, что Алексей на этот раз на её стороне, сваха воспряла духом. Они в два голоса так насели на бедного Максима, что тот, одурманенный их красноречием, сам не понял, как согласился.

На следующий день, прифрантившись, друзья в сопровождении свахи отправились в путь. Наняли лодку и вышли из города, направляясь в поместье Соколовка, где жил брат того самого важного чиновника.

Место оказалось на редкость богатым: огромный дом с колоннами, тенистый парк, дворня, снующая туда-сюда. Хозяин дома, заядлый книгочей и почитатель таланта Максима, принял их с распростертыми объятиями. Весь день они провели в светских беседах, пили отличный херес и расстались лишь на закате, весьма довольные друг другом.

На обратном пути Алексей заметил: — По-моему, отличная партия. И девица скромна, и приданое за ней — целое состояние.

— Нет, — отрезал Максим. — И речи быть не может. — Это еще почему? — изумился Алексей.

— У неё фамилия такая же, как у того подлеца-министра из Петербурга! — с пафосом провозгласил Максим. — Моя совесть не позволит мне взять в жены женщину с такой фамилией.

— У тебя точно голова перегрелась на солнце! — Алексей едва не расхохотался от нелепости этого довода.

Но как он ни убеждал друга, тот стоял на своем. За этими спорами они не заметили, как добрались до городских застав. Но вместо привычного спокойствия их встретило тревожное зрелище: из ворот одна за другой выходили роты солдат и отряды ополченцев с ружьями и саблями. По самым скромным подсчетам, из города уходило больше тысячи вооруженных людей.

Друзья в недоумении вытянули шеи, и тут же были замечены патрулем. Солдаты, подозрительно оглядев их щегольские наряды, решили, что это вражеские лазутчики, и взяли их под микитки. Алексей, понимая, что сейчас не время для гордости, громко крикнул: — Постойте! Я племянник полковника Вершинина, пришел проводить дядю!

Максим тут же подхватил: — А я близкий друг и помощник полковника, тоже прибыл к отбытию! Алексей сердито шикнул на него: «Опять за старое?». Максим лишь хитро подмигнул.

Тут из рядов ополченцев вышли местные жители: — Да это же наш Максим Вениаминович, сочинитель! — крикнул один. — А это Алексей Николаевич, его верный спутник! — добавил другой.

Конвойные, успокоившись, провели их к штабной палатке. Сам полковник Вершинин как раз заканчивал совещание. Увидев Алексея, он заметно повеселел: — Насилу вас нашли! Хоть перед самым выходом свиделись.

— Наставник, куда же вы с таким войском? — встревоженно спросил Алексей.

— Не здесь, голубчик, не здесь, — Вершинин отвел их в сторону, где не было лишних ушей. — Дело дрянь. На востоке фронт прорван, многотысячная орда неприятеля и пиратские шайки осадили прибрежные города. Адмирал Корнилов и генерал Истомин из последних сил держатся. Я собрал всех, кто может держать оружие, идем на выручку.

— А как же наш город? — севшим голосом спросил Алексей. — Мы же остаемся без защиты?

— Если восточные крепости падут, нас уже ничего не спасет, — сурово ответил полковник. — Но пока они стоят, враг сюда не сунется.

— А если враг обойдет заслоны? Если малые отряды просочатся лесами? — не отступал Алексей.

— На этот случай в каждом селе есть своя самооборона, — Вершинин положил руку на плечо Алексея. — В городе я оставил пятьсот ополченцев под командованием капитана Соколова. Вы оба — люди умные, просвещенные. Случись что — помогайте ему советом и словом. На вас надеюсь.

— Можете на нас рассчитывать! — хором ответили друзья.

Отъезд полковника Вершинина и основных сил ополчения мгновенно накалил обстановку в городе. В присутственных местах работа закипела с удвоенной силой — на плечи оставшихся чиновников лег груз забот о снабжении и безопасности. Николай Павлович, будучи помощником городничего, теперь буквально жил в управе, не имея возможности заскочить домой даже на часок. Свадьба, разумеется, была отложена до лучших времен.

Обыватели же страдали от слухов и дороговизны. Один день шептали, что наши разбили неприятеля под Николаевкой, на другой — что враг уже на подступах к губернии. Мясо исчезло с прилавков, театры закрылись, а по вечерам город погружался в тревожную тишину.

Но сильнее всех томились те молодые люди, что готовились к сдаче экзамена на первый чин. По городу поползли слухи, что из-за военного положения экзамены в губернском центре, назначенные на середину июня, отменят или перенесут на неопределенный срок. Для тех, кто корпел над учебниками месяцами, это был удар под дых.

Весь май город пребывал в этом липком оцепенении. Но едва наступил июнь, пришли добрые вести: на востоке наступление захлебнулось, наши удержали позиции. А следом пришло и официальное извещение из учебного округа — экзаменам быть, и в срок!

До начала испытаний оставалось десять дней. От их городка до губернского центра было верст семьдесят — путь не самый долгий, но по нынешним временам опасный. На дорогах, помимо мародеров, пошаливали и дезертиры, и просто «лихие люди», пользуясь тем, что полиция занята военными нуждами.

Кандидаты в чиновники решили не искушать судьбу: скинулись и наняли для охраны крепких ребят из частной артели. Для тех это было делом чести и отличной рекламой — провести будущую элиту губернии в целости и сохранности. Сговорились на двухстах рублях за путь туда и обратно. Сумму разложили на всех: кто побогаче — внес больше, бедняки — по копейке. Договор скрепили, выезд назначили на двенадцатое число.

Накануне отъезда Алексей зашел попрощаться с отцом. Николай Павлович как раз руководил погрузкой сухарей для армии; они едва успели обняться и перекинуться парой слов, прежде чем Николай Павлович умчался вслед за обозом.

Затем Алексей заглянул к дяде, выслушал напутствия и вместе с Кинюшей отправился к Степану. Тот, к удивлению Алексея, тоже паковал чемоданы — собрался за солью в саму губернию. — У нас же под боком три солеварни, — удивился Алексей, — зачем такая даль?

Степан едва не разрыдался: — Алеша, ты совсем в своих книгах мир забыл! — Виноват, — улыбнулся Алексей. — Ученый сухарь, что с меня взять. Рассказывай.

Степан пояснил, что казенные наряды на соль теперь выдают не только на местные заводы, но и на дальние склады. Раньше купцы просто менялись бумагами, уплачивая небольшую комиссию, но сейчас, когда дороги перекрыты, «дальние» наряды стали бумажным хламом — никто не хочет за ними ехать. Вот и пришлось ему собирать все квитанции и решаться на личную поездку. — Не стоит оно того, брат, — тихо сказал Алексей. — Безопасность дороже. Пережди месяц. — Не тужи, — добродушно ответил тот. — Я прибился к обозу крупного торгового дома «Иннокентий и сыновья». Узнав, что мы из артели «Троица», они с нас ни копейки за охрану не взяли.

За обедом к ним заглянул посыльный из лавки старьевщика, где Алексей когда-то нашел редкие книги. Мальчишка передал Алексею сверток, сказав, что хозяин лавки, господин Холодов, велел передать это в дорогу.

Алексей сразу понял: подарок не от старого Холодова, а от его дочери, тихой и внимательной Настеньки. Не мужское это дело — свертки с вещами собирать. — Как здоровье вашего хозяина? — как бы невзначай спросил Алексей. — Да то лучше, то хуже, — вздохнул малец. — Намедни опять занемог. — Передай, что как вернусь из губернии — непременно навещу.

Когда посыльный ушел, Кинюша попытался выхватить сверток, но Алексей ловко отстранил его и, забрав подарок, отправился к себе.

Дома он развернул бумагу. Внутри лежали две новые рубахи тонкого полотна — одна ослепительно белая, другая нежно-голубая. Алексей провел рукой по ткани, и на душе у него, истосковавшейся по теплу в эти суровые недели, стало удивительно легко. «Интересно, угадала ли с размером?» — прошептал он.

Оказалось — как влитые, словно мерку снимали.

На следующее утро весь город вышел провожать своих будущих вершителей судеб. Алексей в новой белой рубахе, представляя всех кандидатов, принял чарку «на посошок» от городского главы, трижды поклонился землякам и взошел на палубу судна, державшего курс на главный город губернии.

Путь прошел на удивление спокойно, но на подступах к губернскому центру начались хлопоты. Оказалось, что пару дней назад в заливе видели вражеские корабли, и в городе объявили осадное положение: шпионов искали под каждым кустом, а иногородних в город и вовсе не пускали.

Среди кандидатов поднялся ропот. Алексей вместе с Аркадием, одним из старших товарищей по учебе, отправились на переговоры к заставе. Они предъявили документы, объясняли, что вся лодка забита студентами из соседнего города, приехавшими на экзамен, который начнется уже завтра — как же их можно не пустить?

После долгих препирательств караульный унтер-офицер нехотя согласился «спросить начальство». Прошло добрых три часа, прежде чем он вернулся: — Пропустить дозволено. Но извольте приготовиться к полному досмотру вещей.

Алексей прекрасно понимал, к чему клонит служивый. Он незаметно выудил десятирублевую бумажку и вложил её в руку унтеру, улыбнувшись: — Это ребятам на чай, за труды праведные.

Увидев такую «понятливость», унтер мигом подобрел. Досмотр превратился в чистую формальность: солдаты лениво заглянули на палубу и тут же дали добро на проход.

Когда они отчалили, Аркадий вполголоса проворчал: — Начальство же и так разрешило, зачем ты деньги разбазариваешь? Алексей лишь усмехнулся: — Высокое начальство далеко, а мелкая сошка близко. Не дашь им на лапу — продержат нас под дождем до полуночи, вытряхивая каждую чернильницу. Аркадий хмыкнул: «Может, и так», но спорить не стал.

Пришвартовались у пристани. Ребята хотели было сойти на берег — размять ноги да поглядеть, чем же так славится губернская столица, которую поэты величали «земным раем». Однако солдаты на пирсе преградили путь. Один из студентов возмутился: — У нас паспорта в порядке, экзаменационные листы на руках! По какому праву вы нас в загоне держите?

Солдаты и ухом не повели. Дюжий ефрейтор скабрезно расхохотался: — Право у нас одно — приказ! Сидите смирно, а то живо покажу вам «права», мало не покажется! Солдаты, которых грамотеи часто задирали, теперь явно наслаждались моментом: перед ними были люди без чинов, и можно было безнаказанно выместить на них старые обиды.

Завтра предстоял важный день, и связываться с грубиянами никто не хотел. Студенты, чертыхаясь, потянулись обратно на лодку или устроились прямо на досках пристани.

Аркадий негодовал: — Нас, образованных людей, держат как арестантов! Алексей похлопал его по плечу, успокаивая: — Потерпи. Завтра отпишемся и сразу домой. Не стоит тратить нервы на этих олухов.

Слуга Аркадия тем временем суетился вокруг хозяина: притащил складной табурет, разложил вещи, подал флягу с водой. Ваня, глядя на такую предусмотрительность, совсем растерялся. Он поехал в первый раз, его никто не учил, и, кроме письменных принадлежностей да узла с одеждой, он ничего не взял. «Я же хотел быть лучшим слугой на свете, — закручинился Ваня, — а тут опозорился». Он лихорадочно соображал, чем помочь барину. Заприметив в стороне кучу битого кирпича, он просиял и со всех ног бросился туда.

Через минуту он вернулся, сияя: — Барин, Алексей Николаевич, присаживайтесь! Алексей посмотрел на «трон» из шести кирпичей, заботливо обернутых полотняной тряпицей, и не выдержал: — Ну и затейник ты, Ваня. Жёстковато будет, подложи хоть пару книг сверху для мягкости.

К полудню к пристани стали подходить другие суда. Прибывали кандидаты из окрестных уездов, даже из дальних прибрежных районов, хотя тех было совсем немного.

Алексей с товарищами разыскали приморских ребят и пригласили их к своему костру. После недолгих расспросов разговор перешел на главное: как там, на востоке? Что слышно о боях?

Лица приморцев мгновенно посуровели. Один из них, постарше, с горечью произнес: — Беда там. Неприятель нас в бараний рог скрутил. Тысячи наших солдат не могут совладать с жалкой горсткой пиратов! Те нападают внезапно, грабят, жгут — и ищи свищи. Рыбацкие поселки разорены, люди в леса ушли, к морю подходить боятся.

— Как же так? — не поверили городские. — Десять на одного — неужто не сдюжить? У нас же там прославленные генералы, пушки!

Приморцы лишь криво усмехнулись: — Да хоть самого Лукова из могилы подними — с таким войском победы не видать! — Отчего же? Неужто неприятель так страшен?

— Враг хитер, это верно, — ответил один из студентов, сплюнув в воду. — Но главная беда в наших полках. Чуть запахнет порохом — бегут так, что пятки сверкают. Какая уж тут война!

Гнев гневом, а перед длинным экзаменационным днем следовало выспаться.

Июньская жара не давала вздохнуть, поэтому большинство соискателей расстелили рогожи прямо на досках пристани. Лишь немногие, не привыкшие к такому спартанскому быту, предпочли духоту кают. Среди них был и Алексей.

Около четырех часов утра тишину прорезал зычный крик: — Экзаменующиеся, подъем! Выходим!

Толпа мгновенно ожила. Люди вскакивали, расталкивали спящих товарищей, в темноте пытались нащупать сапоги и одежду. Началась невообразимая сутолока.

На фоне этой неразберихи Алексей выглядел на редкость собранным. В каюте горела лампа, Ваня, верный своему обету стать лучшим слугой, уже подготовил воду для умывания и чистый костюм. Алексей не спеша привел себя в порядок, плотно позавтракал и лишь тогда сошел на берег.

Снаружи его сверстники являли собой жалкое зрелище: многие не успели застегнуть сюртуки, кто-то и вовсе бежал босиком, не найдя обуви в темноте. Они уныло плелись вслед за проводниками, причитая: «Дурной знак, ох, дурной знак…»

Под звездным небом, в кромешной тьме, Алексей шел в общем потоке. Через четверть часа их отряд столкнулся с другой группой кандидатов, и две людские реки слились в одну. Еще полчаса пути — и они оказались на огромной площади перед зданием учебного округа. Народу здесь скопилось видимо-невидимо — Алексей прикинул, что никак не меньше пяти тысяч человек.

Началась перекличка. Как и на предварительных испытаниях, глашатаи поднимали фонари с названиями уездов, собирая людей в группы для захода в здание.

Нашим не повезло: их уезд шел восьмым в списке. Судя по темпам, ждать своей очереди им предстояло не меньше часа. В этот момент к ним подошел мелкий чиновник в форменном сюртуке и вкрадчиво произнес: — Господа, за один рубль можно пройти без очереди.

Цена была кусачей, и многие студенты поникли. Чиновник явно на это и рассчитывал: привилегия должна стоить дорого, иначе она перестает быть привилегией. Богатые потянулись за кошельками, а бедные студенты лишь завистливо вздыхали, проклиная судьбу за отсутствие состоятельных родителей.

Когда чиновник поравнялся с группой Алексея, тот вдруг громко произнес: — Господа! Нынешний год — особенный. Если будем ждать, в зале и мест приличных не останется. У меня есть предложение: мы, сто семьдесят человек вместе приехали — вместе должны и войти!

Алексей знал, о чем говорит. Обычно экзамены проводили по частям, но из-за неспокойного времени попечитель округа, опасаясь за свою жизнь, решил не выезжать в провинцию, а согнал всех кандидатов из одиннадцати уездов в один город. Зал остался прежним, а людей стало вдвое больше. Давка обещала быть страшной.

Видя, что товарищи закивали, Алексей сорвал с плеча Вани узел с вещами и поднял его высоко над головой: — У меня осталось двадцать рублей. Есть ли среди нас те, кто готов сложиться и выкупить проход для всех ста семидесяти человек сразу?

Ваня чуть не зарыдал от такой расточительности хозяина, но смолчал. Алексей уже проявил щедрость при въезде в город, и его авторитет «первого ученика» был непререкаем. Теперь же, видя его готовность помочь неимущим, студенты — и богатые, и бедные — потянулись к нему, готовые отдать последнее.

Алексей поднял руку, останавливая сутолоку: — Так мы только время потеряем. Пусть те, кто побогаче, внесут сейчас основную сумму за всех, а сочтемся уже дома, в спокойной обстановке… А свои двадцать рублей я вношу безвозвратно.

Он выбрал этот «туманный» способ не только ради скорости. Алексей тонко чувствовал психологию: в среде будущих чиновников «лицо» и гордость значили больше денег. Если считать по копейке, сразу станет ясно, кто богат, а кто нищ. Бедняки почувствовали бы себя униженными и вместо благодарности затаили бы обиду. Алексей же сделал так, что вклад стал общим делом.

Несколько состоятельных студентов, воодушевленные примером, быстро скинулись по десять-двадцать рублей. Нужная сумма оказалась в руках чиновника. Тот, пересчитав рубли, изумленно покачал головой: — Двадцать лет здесь служу, а такого единодушия не видал.

Эта похвала заставила земляков выпрямить спины. Богатые плательщики так и сияли от гордости — они чувствовали, что эти деньги купили им не просто проход, а нечто гораздо более ценное: уважение и статус лидеров.

Под завистливыми взглядами остальных уездов сто семьдесят человек плотной колонной двинулись за Алексеем. Они миновали кордоны и первыми вошли в экзаменационный зал. Это чувство триумфа многие из них будут вспоминать до глубокой старости.

В огромном зале учебного корпуса уже стояли бесконечные ряды столов. Несмотря на то, что несколько сотен человек уже заняли места, пространство всё еще казалось свободным. — Удачи всем! — шепнул Алексей, и студенты рассыпались по залу, спеша занять самые удобные места поближе к свету.

Поначалу, заняв свои места, студенты не ощутили особого преимущества. Но когда спустя час в зал набились все до единого кандидаты, мудрость Алексея стала очевидна. Раньше пустовавшее пространство превратилось в гудящий человеческий муравейник, где люди сидели буквально плечом к плечу.

Под навесами, защищающими от солнца и возможного дождя, было всего четыре тысячи мест. Около тысячи опоздавших бедолаг вынуждены были устроиться на приставных скамьях прямо под открытым небом, истово молясь, чтобы день выдался пасмурным.

К середине утра, когда все наконец устроились, солнце так и не показалось — молитвы «отверженных» были услышаны.

Наконец появился сам попечитель округа — важный господин в расшитом золотом мундире четвертого класса. Взглянув на эту прорву народа, он схватился за голову: по правилам, проверять все работы он должен был лично. Согнав всех в одно место, он фактически сам себе подписал приговор на бессонные недели. «Ничего, — успокаивал он себя, — лучше один раз отмучиться здесь, чем целый месяц трястись в карете по уездным дорогам».

Приняв величественный вид, попечитель огласил правила. Из-за военного положения экзамен сокращался до одного дня — только основное испытание, без дополнительных переэкзаменовок. По залу прокатился гул возмущения, но попечитель лишь мягко улыбнулся: — Времена суровые, господа, приходится упрощать. Но обещаю вам: как только тучи рассеются, к концу года мы проведем дополнительные наборы.

Попечитель округа для студента — это и царь, и бог. Он решает, кто поступит на службу, кто получит награду, а кто — порицание. Стоило ему нахмуриться, как в зале воцарилась гробовая тишина.

Объявили темы. Это были две сложнейшие философские задачи, составленные так хитро и причудливо, что добрая половина кандидатов даже не поняла, с какого боку к ним подступиться. Возможно, попечитель специально закрутил интригу, чтобы отсеять побольше народу и облегчить себе чтение.

Но Алексея это не смутило. За месяцы споров с Максимом его ум привык к парадоксам и сложным логическим построениям. Он раскусил задачу почти мгновенно.

Началась долгая, кропотливая работа. Алексей выписывал каждое слово красивым почерком, тщательно выверяя стиль. Он закончил лишь в сумерках. Николай, словно из какого-то благоговейного почтения к таланту друга, всё это время сидел на месте и встал сдавать работу только тогда, когда поднялся Алексей.

Попечитель, разумеется, не знал Алексея в лицо — работы были зашифрованы. Он взял лист, собираясь отложить его в общую стопку, но взгляд его зацепился за безупречный почерк. Он замер и начал вчитываться в текст.

Закончив чтение, он отреагировал странно: долго и пристально разглядывал молодого человека, не говоря ни слова. Лишь едва заметно кивнул и жестом велел Алексею идти.

Когда подошла очередь Дмитрия, попечитель, принимая его работу, тихо спросил: — Это ведь был Алексей? Тот самый?

Дмитрий Орлов с улыбкой кивнул: — Как вы догадались, господин попечитель?

— Во всей губернии найдется лишь пара человек, способных изложить мысли столь ясно и глубоко, — прошептал чиновник. — Теперь я верю слухам, что он обставил тебя уже дважды.

Дмитрий хотел было что-то ответить, но попечитель добавил, понизив голос: — Я подумывал назначить «первым учеником» тебя. Моему протеже и младшему товарищу не пристало проигрывать в третий раз подряд. — Он занес перо над листом Дмитрия.

— Ни в коем случае! — горячо возразил Дмитрий. — Все знают о нашем родстве и о моих прошлых поражениях. Если я вдруг окажусь первым, что скажут о вашей беспристрастности?

Попечитель задумался и медленно кивнул: — Ты прав. Справедливость дороже. — Он вздохнул и добавил совсем тихо: — Неужто он возьмет «Малое Тройное Золото»? Слишком уж жирно для такого юнца…

Дмитрий Орлов произнес лишь одну фразу: «Проиграть достойному — не зазорно, но выиграть обманом — выше моих сил». Эти слова заставили попечителя округа оставить свои коварные замыслы.

На следующий день, ближе к вечеру, служители учебного ведомства прибыли на пристани и к гостиницам, где жили кандидаты, чтобы вывесить списки. Толпа студентов хлынула к стендам, выискивая свои имена. Однако на этот раз настроение у большинства было куда более приподнятым, чем прежде.

В сложной системе государственных экзаменов Империи первые две ступени — уездная и городская — служили для жестокого отсева. Третья же ступень, губернская, по своей сути была ближе к торжественному распределению. Здесь уже не столько выгоняли, сколько определяли место будущего чиновника в иерархии: пойдет ли он в элитную губернскую гимназию или останется в уездном училище.

Конечно, это не был абсолютный «проходной билет» — отсев составлял около тридцати процентов. Но по сравнению с уездным туром, где проходил лишь один из десяти, или городским, где выживал один из пятнадцати, этот этап казался преддверием рая.

Алексей еще не успел дойти до списков, как к нему подбежали несколько товарищей из города. Они сияли, размахивали шапками и наперебой кричали: — Поздравляем, Алексей Николаевич! Вы — первый за многие десятилетия в нашем крае, кто взял «Малое Тройное Золото»!

Алексей посмотрел на неспешно приближающегося Дмитрия. Тот с улыбкой кивнул, подтверждая новость. Наконец Алексей позволил себе облегченно вздохнуть и широко улыбнуться, отвечая на поклоны и поздравления сокурсников.

Народу вокруг становилось всё больше. Почти все сто семьдесят человек из города окружили Алексея. Они поздравляли его искренне, без тени зависти — за последние месяцы он сумел покорить их не только остротой ума, но и благородством поступков. В этой среде заслужить такое единодушное признание было труднее, чем свернуть горы.

Алексей стал их негласным лидером.

По старой традиции, победителю следовало бы выставиться, но карманы Алексея были пусты. Он смущенно развел руками: — Друзья, вы знаете мою ситуацию… Но обещаю: как вернемся домой, я соберу всех в лучшем трактире города!

Студенты дружно зашумели: все помнили, что Алексей отдал последние деньги за их общий проход на экзамен. Один из богатых наследников выкрикнул: — Помилуйте, Алексей Николаевич! Это мы должны вас потчевать! Если бы не ваша решительность, мы бы на этом солнцепеке все мозги растеряли, а не чины получали!

Многие подхватили: «Истинно так! Благодаря вам наш уезд показал небывалый результат!»

Алексей заинтересованно спросил: — И каков же итог? Сколько наших прошло?

— Из первой сотни лучших по всей губернии — шестьдесят три человека из нашего уезда! — возбужденно доложили ему. — Результат невиданный!

Голос Алексея даже дрогнул от волнения: — Неужто почти все поступили?

— Почти! Сто шестьдесят три человека из ста семидесяти зачислены в списки! — ликовали студенты.

Такой высокий процент успеха объяснялся просто: пока другие уезды часами томились в очереди под палящим солнцем, земляки уже работали в прохладном зале. В июльский зной отсутствие солнечного удара — это уже половина победы.

Алексей дождался, пока восторги немного утихнут, и поднял руку. Толпа замерла. — Братья, когда вернемся, давайте составим общее прошение на имя попечителя. Попросим его в виде исключения зачислить и тех семерых наших товарищей, что не добрали баллов. Ради такой славной победы и в честь «Малого Тройного Золота» он наверняка захочет проявить милость.

Толпа взорвалась криками одобрения. Студенты прыгали и обнимались, вызывая завистливые взгляды соседей из других уездов.

Когда радость немного улеглась, решили немедленно отчаливать. Это путешествие, где с ними обращались как с арестантами, порядком всем надоело.

Но едва матросы начали убирать сходни, на пристань влетела карета с гербом учебного ведомства. Служитель зычно объявил: — Господин попечитель приглашает пятерку лучших выпускников на торжественный обед и вручение знаков отличия!

Алексею и Дмитрию пришлось сойти на берег. — Мы будем ждать вас! — крикнули товарищи с палубы.

Алексей переглянулся с другом и покачал головой: — Нет, друзья, не стоит. Неизвестно, сколько продлятся церемонии. Плывите домой, а мы вернемся следом на обычном почтовом судне.

Прощание было долгим и теплым. Алексей и Дмитрий остались стоять на пустеющей пристани, глядя вслед уходящему кораблю и кружащим над ним чайкам. — Неужели мы это сделали… — тихо произнес Алексей.

Дмитрий глубоко вздохнул: — Да уж. Десять лет за книгами, полгода изнурительных испытаний, когда на одно место претендуют сотни… Поистине, путь к свету тернист.

Алексей на секунду замер, а потом печально улыбнулся: — Твоя правда.

В этот момент он думал не о своем триумфе, а о гораздо более глубоких вещах. Глядя на блестящий успех, которого он достиг так стремительно, он вспомнил своего отца — человека, который потратил на ту же мечту десятилетия, но так и не смог её достичь…

Раньше Алексею казалось, что жизнь его отца — это сплошная череда провалов. Вечные неудачи на экзаменах, промотанное состояние, жена, угасшая от болезни, на лечение которой не было ни гроша… Даже родовой дом заложили прохвостам, а когда сын — сам Алексей — был при смерти, закладывать было уже нечего. Если бы не милость юной барышни из дома Ивановых, Алексей бы просто не выжил.

А потом — жизнь из милости в чужом углу, торговля правописанием на рынке, где отца едва не превратили в калеку…

Алексей видел всё это. И хотя он никогда не говорил об этом вслух, в глубине души он всегда немного презирал отца. Он тщательно скрывал это чувство за маской «благородного мужа», но в мелочах оно прорывалось наружу. Наедине с отцом Алексей никогда не использовал почтительных обращений, вел себя скорее как равный, как друг — это выглядело доверительно, но в этом не было истинного сыновьего почтения. Почему с чужими людьми он был воплощением скромности, а с родным отцом — нет? Ответ был прост: скрытое высокомерие.

Более того, он полностью подчинил отца своей воле. Каждый шаг Николая Павловича должен был одобряться сыном. Их роли поменялись: Алексей стал властным «главой семьи», а отец — ведомым. Именно поэтому новость о женитьбе вызвала у Алексея такой гнев. Дело было не в разнице лет, а в том, что отец посмел проявить самостоятельность, вырваться из-под его контроля.

Если бы Николай Павлович и впрямь был полным неудачником, такая деспотичность сына была бы оправдана. Но теперь, пройдя через горнило экзаменов и увидев своими глазами, сколь беспощаден этот отбор, Алексей внезапно осознал: стать «просвещенным мужем» — это уже огромный успех! Это значит быть лучше девяноста пяти процентов всех соискателей в губернии.

Разве можно назвать неудачником человека, который вошел в число трехсот лучших среди пяти тысяч претендентов? Его бедность и беды были лишь следствием жестокости системы и запредельной конкуренции в их крае.

Глядя на ликующих сверстников, Алексей словно увидел призрака из прошлого: двадцать лет назад такой же Николай Павлович, полный надежд, стоял на палубе корабля, бросая прощальный взгляд на губернский город, и кричал: «Я вернусь сюда победителем!».

Для человека с таким прошлым, живущего в обществе, где авторитет отца — закон, такая перемена ролей была невыносимым бременем. Но Николай Павлович никогда не жаловался. Он знал, что сын умнее, что сын желает ему добра. Алексей был для него единственной соломинкой в бушующем море неудач.

И тут Алексея пронзила мысль: отцу наверняка было больно. Ведь рядом с сыном он потерял нечто бесценное — собственное достоинство. Даже став важным чиновником в управе, он всё равно не имел права голоса перед собственным ребенком. Благодарность и душевная боль сплелись в его сердце в тугой узел.

Лед в душе Алексея начал подтаивать. Он, кажется, начал понимать, почему отец так спешил с женитьбой. Николай Павлович хотел обрести хоть где-то свое место, вернуть себе достоинство главы дома, вырваться из состояния, когда статус есть, а уважения — нет.

— Если посмотреть с его стороны… — пробормотал Алексей себе под нос, — старик-то не так уж и виноват.

— О ком ты? — Дмитрий, заметив, что друг надолго ушел в себя, не выдержал. — Да так, об одном упрямце, — Алексей бросил на него быстрый взгляд и пошел вперед.

Дмитрий догнал его: — Послушай, пообедаем — и айда на набережную, на залив любоваться? Алексей покачал головой: — Нет. Хочу скорее вернуться. Домой потянуло.

Дмитрий вытаращил глаза: — А я думал, ты кремень, и сантименты тебе чужды. — Каким бы твердым ни было сердце, в нем всегда найдется место для дома, — Алексей снова ускорил шаг.

Глядя на его удаляющуюся фигуру, Аркадий лишь покачал головой: «Удивительный человек. С каждым днем меняется».

К великой радости Дмитрия, торжественный обед, устроенный попечителем, проходил прямо на борту роскошного прогулочного судна. На огромной палубе были расставлены столы. Здесь собрались пятьдесят пять лучших выпускников со всей губернии, чиновники учебного округа и почетные гости — седые профессора и отставные статские советники.

«За холмом зеленым терем, за теремом — пир горой, а в Питере пляски — хоть залейся водой». Испокон веков берега столицы и крупных губернских центров были местом, где золото текло рекой, а музыка не умолкала даже в самые темные времена.

Под лунным светом черная вода залива дрожала серебристой чешуей. Изящные прогулочные суда, залитые огнями, медленно скользили по глади. На каждом — роскошь, от которой рябило в глазах: заморские вина, певчие, выводящие нежные романсы, и господа в дорогих сюртуках, которые в такт музыке спорили о тонкостях французской поэзии.

Картина — хоть сейчас в раму и на стену: «Сытая жизнь империи».

Алексей со злостью отвернулся от борта и прошипел сквозь зубы: — «Танцуют все, а в селах плач, не слышит горя старый врач…»

Дмитрий поспешно дернул его за рукав: — Тише ты! Язык твой — враг твой, Алексей!

Алексей сидел с каменным лицом. Рядом с ними за столом расположилась пятерка лучших выпускников из прибрежного района. Если земляки были просто угрюмы, то эти ребята выглядели так, будто пришли на поминки. Их родные места сейчас горели, близкие прятались по лесам, а здесь, в центре, знать пила шампанское и обсуждала рифмы.

Обстановка за столом была тяжелой, как свинец.

Дмитрий шепнул Алексею: — Алеша, скажи мне, как им кусок в горло лезет, когда на востоке кровь льется?

Алексей только потянулся было к тарелке с запеченным сигом, но после этих слов вздохнул и положил приборы: — А кто сегодня днем больше всех рвался на набережную погулять?

Дмитрий покраснел: — Я же думал — на архитектуру посмотреть, а не на этот балаган.

— Раз пришли, будем сидеть, — тихо сказал Алексей. — Кормят здесь, по крайней мере, отменно. Земляки принялись за еду молча, а прибрежные ребята и вовсе ели с какой-то яростью, словно пытаясь заглушить голодом душевную боль.

Тут один из «старых авторитетов» — седой профессор в орденах — предложил забаву: пускай, мол, старая гвардия проэкзаменует молодежь экспромтом. Загадать загадку или каверзное двустишие: ответишь — молодец, не ответишь — пей штрафную.

Попечитель округа милостиво кивнул. Профессора начали с легкого — сыпали комплиментами, облеченными в сложную форму. Молодые таланты из других столов отвечали бойко, цветисто, зал то и дело взрывался аплодисментами.

Но когда очередь дошла до стола Алексея, один из профессоров — толстый господин с надменным лицом — сразу нацелился на них. Уж больно кислыми были их мины на общем празднике. — Слыхал я, ваш город славится своими умниками, — начал он. — Вот вам задачка. Наша Лавра — в шесть ярусов, с четырех сторон по семь окон, да восемь углов золоченых.

Он зашифровал в цифрах описание известного собора. Алексей не проронил ни слова. Он просто поднял руку и слегка помахал ладонью в воздухе.

Профессор решил, что парень пасует: — Что, не по зубам? Ну, даю второй шанс, а не то — штрафную до дна! — И выдал описание другого памятника: — Столп стоит, верхушка востра, как перо остро, тем пером по небу пишем, да всё море слышим.

В этот момент судно проходило под изящным каменным мостом. Алексей снова промолчал. Он лишь указал пальцем на арку моста, поклонился профессору, затем раскрыл ладони и плавно поднял их вверх.

Старик расхохотался: — Ну всё, господа, наш «первый ученик» онемел от страха! Просит пощады, кланяется! Пей, голубчик! Окружающие захихикали: «Вот и вылезло нутро, на словах лев, а на деле — баран».

Дмитрий не выдержал: — Мой друг вам уже дважды ответил, просто вы, господин профессор, за чинами остроту ума растеряли!

Старик побагровел: — Как ты смеешь⁈

— Вы спросили про ярусы и углы, — отчеканил Дмитрий. — Алексей ответил жестом: «Пятерня ровна, да пять пальцев — три длинных, два коротких». Идеально в размер и по смыслу!

В зале стало тихо. Профессор поперхнулся: — А второе? Про перо и море?

— Он указал на мост, — продолжал Дмитрий. — «Арка моста кругла, как зеркало светла, в том зеркале вся Империя видна». Раздались одиночные хлопки, которые переросли в овацию. Сам попечитель округа одобрительно закивал. Профессор, поняв, что его публично выставили дураком, буркнул что-то про «нужду выйти на воздух» и позорно бежал со стола.

Но остальные «старики» не унимались. Поражение коллеги их задело, и они решили отыграться на ребятах из прибрежного района, которые сидели тут же. Один совсем древний академик, откашлявшись, выдал длиннющую, тягучую фразу, полную лести в адрес начальства и самолюбования:

— «Долгих лет нашему краю, край не стареет, старец мудреет, мудрость — в чинах, чины — в делах, дела — в пирах, пиры — в соках земных, земля богата, богатство — в гостях, гости — вовремя, и это правильно».

Прибрежные студенты и так едва сдерживались, слушая эти бесконечные слащавые вирши. Но когда почтенный академик разразился столь бесстыдным самовосхвалением, их терпение лопнуло. Один из них, бледный от ярости юноша, рывком поднялся с места. Опрокинутый стул с грохотом ударился о палубу, заставив музыку смолкнуть.

Голос его, поначалу дрожавший, окреп и зазвенел над водой, как натянутая струна:

— «Беды — как море, море не сохнет, корень подсохнет, корень гнилой, шкура толста, совесть пуста, стыд вам неведом, с вами не по пути, край разорен, воины пали, мертвых не счесть, сердце болит, прокляты будьте!»

Закончив этот хлесткий, как пощечина, ответ, он круто развернулся и зашагал к борту. Все прибрежные студенты, не сговариваясь, поднялись и последовали за ним. Лишь у самого ограждения они на секунду замерли, вспомнив, что кругом вода, а берег далеко. Но ярость была сильнее страха: один за другим, под ошеломленными взглядами знати, они попрыгали за борт. Раздались тяжелые всплески — ребята поплыли в темноту, к видневшимся вдали огням моста.

Алексей тоже порывался встать, но Дмитрий мертвой хваткой вцепился ему в локоть, удержав на месте.

На палубе воцарилась гробовая тишина. Оскорбление было настолько прямым и страшным, что «старые авторитеты» сидели, багровея от стыда и злобы. Попечитель округа, чью политику только что назвали «гнилым корнем», помрачнел. Пир был безнадежно испорчен. Он сухо приказал капитану немедленно причаливать.

Когда пятерка сошла на берег, Дмитрий с тревогой спросил: — Как думаете, попечитель на нас не отыграется?

Алексей покачал головой: — А за что? Мы сидели смирно, чины его не поносили.

— Не забивай голову, — добавил он. — На твои оценки это не повлияет, он слишком дорожит репутацией справедливого судьи.

Дмитрий облегченно выдохнул: — Ну, тогда я спокоен…

Луна уже поднялась высоко, серебря верхушки деревьев. Алексей оглядел товарищей: — Где ночевать планируете?

Оказалось, что у всех есть пристанище. Братья-дворяне поехали к дяде, служившему в местной палате, у Петра в городе жил кузен. А сам Дмитрий хитро подмигнул Алексею — мол, заскочу к попечителю, «сглажу углы» после скандала.

Алексей только рассмеялся: — Ишь, сколько у вас родни! Один я сирота казанская, ни одного «дядюшки из Петербурга» в этом городе.

— Хочешь, со мной? — предложил Дмитрий.

— Нет уж, избавь, — отмахнулся Алексей. — Вспомнил я одно место. Ступайте.

Когда пути друзей разошлись, Ваня тихо спросил: — Барин, вы что же, в «веселое заведение» меня ведете?

Алексей отвесил ему легкий подзатыльник: — Сопля еще не обсохла по таким местам шастать!

— Так я ж спросил просто, — заныл Ваня. — А вы-то как, барин? Алексей только хмыкнул, едва не споткнувшись.

В городе было душно, как в парилке, поэтому народ массово высыпал на улицы. Лавки сияли огнями, извозчики лихо проносились мимо пешеходов. Алексей шел уверенно, словно по родной улице, не спрашивая дороги.

— Вы что же, бывали здесь раньше? — удивился Ваня.

— В прошлой жизни, — серьезно ответил Алексей.

— Ну и шутник вы! — восхитился слуга. — А может, и правда, в той жизни вы тут и жили? Хорошо, поди, в столице-то жить?

— А что хорошего? — отозвался Алексей.

— Как что? Красота кругом, всё как на картинке. Еды всякой — завались: расстегаи, стерлядь, утка в яблоках… — Ваня мечтательно сглотнул слюну. — Только бы две вещи исправить — и рай бы вышел.

— Какие же?

— Перво-наперво, жилье. Тут за каморку у черта на куличках надо столько денег отвалить, сколько я за всю жизнь не заработаю. А второе — кареты. Носятся как угорелые, в темноте того и гляди задавят…

Так, переговариваясь, они миновали шумные кварталы. Ваня уже начал прихрамывать: — Куда мы всё-таки идем?

— Ищу одну гостиницу, — коротко ответил Алексей.

— Так мы ж мимо десятка прошли! Почему в те не зашли?

— Потому что мне нужна именно эта.

— Какая?

— Пришли, — Алексей остановился перед крепким каменным зданием. Ваня поднял глаза и прочитал на вывеске: «Гостиница „Уют“».

— Простите, господа, мест нет, — развел руками хозяин гостиницы, завидев молодого человека с небольшим узлом и слугу.

Алексей мягко улыбнулся: — Я не номер снять, я человека ищу. Зовут Степан.

Услышав свое имя, Степан, который как раз проверял счета в задней комнате, пулей вылетел в сени. Увидев Алексея, он просиял и сгреб друга в охапку: — Живой! Доехал! А я уж думал, разминемся.

Алексей похлопал его по широкой спине и усмехнулся: — Мы к тебе на постой, хозяин. Денег — ни копейки, так что корми-пои из милости.

Степан, усаживая их за стол, округлил глаза: — Ты же сорок рублей с собой брал! Куда дел? Ваня уныло буркнул из угла: — Всё в народ пустил… — Он хотел было добавить про «покупку репутации», но, поймав взгляд Алексея, благоразумно замолчал.

— Это ж сколько соли продать надо было… — Степан покачал головой, но тут же спохватился: — Ну, не томи! Как экзамен?

— Малое Тройное Золото! — выпалил Ваня раньше хозяина. Получив за это заслуженный подзатыльник от Алексея, он притих, но гордости не растерял.

Степан от радости чуть стол не опрокинул. Сразу распорядился накрыть на четверых — праздновать так праздновать! Алексей хоть и «клевал носом» после пафосного обеда у губернатора, отказываться не стал — обижать друга не хотелось, да и Ваня смотрел на подносы с едой как голодный волк на овцу.

Гостиница «Уют» марку держала: вскоре на столе дымилось жаркое, стояли закуски и большая миска ароматных щей. Алексей сел во главе, Степан по левую руку, а слуг усадили в торце — в тесном кругу своих на чины не смотрели.

За едой Алексей спросил о делах. Степан сначала отнекивался, но потом выложил всё как есть: на солеварнях из-за войны бардак, цены задрали до небес. По официальным бумагам соль не дают — требуют сверху «живыми» деньгами. Степан, человек прямой и честный, разругался с поставщиками и в сердцах порвал все казенные наряды.

— В нашем уезде всё чин по чину было, — кипятился Степан, — а в столице — грабеж средь бела дня!

Алексей только вздохнул. В родном уезде Степана все знали, боялись его связей с властями, вот и вели себя прилично. А здесь он был просто «купец из провинции». — Ладно, — тихо сказал Алексей. — Вернемся — верни эти квитанции в управу, скажи, пусть меняют на местные.

Степан сидел смурной, пил одну за другой: — Чувствую, не мое это дело, Алеша. Не купец я. — А кто? — Алексей внимательно посмотрел на друга. — В ученики поздно, в солдаты вы не пускаете… Пойду обратно на реку, рыбу ловить.

— Ты не горячись, — мягко осадил его Алексей. — Вернемся, отдохнешь, а там и решишь. Если решишь твердо — я мешать не стану.

На следующее утро в порту Степан всё еще был не в духе. Даже шутки Вани не помогали. Они искали судно торгового дома, на котором Степан приехал. Нашли быстро — самый крупный корабль у причала с флагом компании.

Матросы, завидев Степана, пропустили их без слов. Палуба была забита людьми — народ боялся ехать в одиночку из-за разбойников и готов был платить любые деньги, чтобы прибиться к охраняемому каравану.

Когда они пошли к каютам в трюме, к ним навстречу выбежал приказчик и с поклоном преградил путь Алексею: — Господин Алексей Николаевич? Помилуйте, вам не туда. Ваши комнаты — наверху.

Алексей удивился: — Ты меня знаешь? Приказчик замялся: — Лично — нет, но приказано было: как явится господин Алексей, проводить в лучшие покои. Наша хозяйка распорядилась.

Алексей только хмыкнул. Наверху каюты были просторнее, с отдельными выходами на палубу и даже приличной мебелью. — Что ж, — засмеялся Алексей, — раз уж так просят, грех отказываться.

Приказчик распахнул первую дверь по коридору и почтительно пригласил Алексея войти. Это были роскошные двухкомнатные покои: гостиная и спальня, разделенные изящной четырехстворчатой ширмой с шелковым полотном, на котором был искусно вышит горный пейзаж. Под ногами пружинил плотный ковер с тисненым узором, выгодно подчеркивающий благородный коричневый цвет резных оконных рам. Антикварный круглый стол и массивные кресла создавали атмосферу старинного достоинства, а пара картин времен великих завоевании на стенах и редкие орхидеи в углу завершали образ сдержанного богатства.

Алексей медленно обвел комнату взглядом. У входа застыл управляющий: — Обед принесут вовремя. Если что-то понадобится — кликните слугу за дверью.

Как только дверь закрылась, Ваня уставился на хозяина с нескрываемым благоговением: — Барин, я теперь точно знаю: с вами я не пропаду, будем как сыр в масле кататься!

Алексей лишь закатил глаза, привыкнув к выходкам своего неугомонного помощника: — Иди уже, завари барину чаю.

Ваня с готовностью схватился за чайник, но тут же отдернул руку, забавно дуя на обожженные пальцы: — Ой! Да он уже заварен!

Алексей приподнял крышку. Вместе с ароматным паром в воздух взметнулся тонкий, ни с чем не сравнимый запах. Глаза его блеснули: — Надо же, лучший сорт.

Ваня просиял еще больше: — А я что говорил? Сыр в масле!

Степан же, напротив, выглядел озадаченным. Он присел за стол напротив друга: — Слушай, Алеша, неспроста это. Небось, просить о чем-то будут?

— Что ты! — рассмеялся Алексей. — Где дом «Аргунь», а где я — бедный студент? Что им с меня взять? Раз дают — бери, раз кормят — ешь. Не стоит так пугаться комфорта.

Через полчаса палуба под ногами мелко задрожала — судно отчалило. Путь от столицы до города недолог, но большая груженая баржа шла неспешно, так что им предстояло провести на воде всю ночь и часть следующего дня.

Для Алексея время в пути никогда не было проблемой — в сумке лежало несколько редких книг, выманенных у Максима Вениаминовича, и он мог бы часами наслаждаться чтением. Но в каюте были еще двое, которые то и дело шумели и переговаривались, не давая сосредоточиться.

Вздохнув, Алексей убрал книгу. На столе он заметил колоду карт. — Значит, читать мне сегодня не судьба? — усмехнулся он.

Оба виновато заулыбалась. Даже Степан, который весь день ходил как туча, при виде карт заметно приободрился.

В те времена в карты умели играть все — от вельмож до последнего грузчика. Но уже через пару кругов Алексей заскучал. Его мастерство было подавляющим. В прошлой жизни он проводил за карточным столом немало времени, а в этой, обладая феноменальной памятью и ясным умом, он просчитывал ходы противников на три шага вперед. Обыгрывать этих двоих, которые с трудом складывали в уме два и два, было всё равно что отбирать конфету у ребенка.

— Скучно, — Алексей бросил карты. — Ваня, сходи на палубу, поищи желающих перекинуться в картишки, а я пойду проветрюсь.

Его спутники, изрядно потрепанные его мастерством, с облегчением закивали. Алексей вышел из душной каюты и по трапу начал подниматься на самую верхнюю палубу — он всегда любил смотреть на мир с высоты.

— Стоять! — вдруг раздался резкий окрик, как только он ступил на третью палубу. — Ты кто такой? Куда прешь?

Оказывается, на этом уровне еще и вооруженная охрана.

— Я просто хотел посмотреть на звезды, — Алексей вздрогнул от неожиданности и виновато улыбнулся. — Если нельзя, то я пойду. Он всегда придерживался правила: если не можешь победить — лучше не связываться.

Но когда он уже собрался спускаться, охранники внезапно расступились, освобождая путь. Один из них глухо произнес: — Господин Алексей, проходите сразу на верхнюю палубу.

Алексей невольно коснулся своей щеки, подумав: «Похоже, это лицо теперь служит мне пропуском похлеще любого документа». Раз уж разрешили, уходить было неудобно. Он вежливо кивнул плечистым здоровякам, решив, что инцидент исчерпан.

Он поднялся по лестнице на крышу, намеренно не заглядывая в каюты третьего этажа. Раз сказали идти наверх — значит, любопытство здесь неуместно. Хотя в глубине души он уже догадывался, кто скрывается за этими дверями.

Едва его голова показалась над настилом, он увидел бездонное небо, усыпанное яркими звездами. — Карты — это пустая трата времени, — негромко выругался он, вдыхая прохладу.

Июньские ночи куда милее знойных дней. Легкий ветерок доносил с берегов тонкий аромат цветущих растении. Слышался лишь стрекот кузнечиков да мерный плеск воды о борта. Никакой суеты, только покой.

Раздражение исчезло, сменившись глубокой тишиной в душе. Алексей подошел к перилам и закрыл глаза. Ему на ум пришли слова древнего философа: «Когда ты не смотришь на этот цветок, он пребывает в пустоте вместе с твоим сердцем. Когда же ты смотришь на него, краски его мгновенно оживают. Так ты узнаешь, что мир не существует вне твоего сознания».

В этой звенящей тишине юноша, казалось, вот-вот постигнет истину бытия…

Однако святыми не становятся так просто. Как раз в тот момент, когда он готов был «слиться с вечностью», резкий шум из прибрежных зарослей вырвал его из забытья. Алексей вздрогнул, сердце испуганно забилось. Он всмотрелся в темноту: из камышей с шумом поднялась стая птиц. — Проклятые пернатые, — проворчал он, — среди ночи пугают честных людей…

Он осекся на полуслове. Камыши не просто шумели — они двигались. Словно гигантская змея ползла в траве, неумолимо приближаясь к реке. Холодок пробежал по спине. В голове всплыла цитата из учебника стратегии: «Птицы взлетают ночью — жди засады!»

Шевеление становилось всё отчетливее. Мгновение — и из темноты вынырнули десятки теней. Они неслись к кораблю. Алексей бросился к лестнице, чтобы поднять тревогу, но изнутри уже донеслись крики ужаса. Затем — влажный звук вонзаемого в плоть металла и душераздирающий вопль, от которого проснулись бы и мертвые.

Поняв, что враг уже на борту, Алексей неожиданно успокоился. Руки и спина стали мокрыми от пота, но рассудок работал четко: по лестнице вниз нельзя — там смерть. Единственный шанс — прыгать в воду с другой стороны.

Он пригнулся и перебежал к левому борту, но тут же замер. На берегу уже стояла толпа вооруженных людей. Разношерстный сброд: кто в кожаных доспехах, кто в лохмотьях. Но среди них выделялись коротышки в странных широких штанах с длинными, непривычно узкими клинками.

— Пираты… — сердце Алексея ухнуло в бездну. Он проклинал свои руки, которые умели только держать перо. Если бы он хоть немного смыслил в кулачном бою, то не чувствовал бы себя сейчас настолько беспомощным.

И тут снизу, этажом ниже, раздался отчаянный женский крик: — Барышня, бегите! Следом послышался звон бьющегося стекла.

«Дама в беде» — в мозгу словно щелкнул выключатель. Алексей больно ущипнул себя за бедро, и вспышка боли прогнала оцепенение. Он признавал, что ему до смерти страшно, но притвориться, что не слышит, он не мог. Пусть у него нет мускулов, но он — мужчина.

Не раздумывая, он перелез через ограждение и повис на руках. Тело заболталось в пустоте, руки мертвой хваткой вцепились в карниз. Он оказался прямо над закрытым окном третьего этажа. Собрав все силы, Алексей раскачался и, выгнувшись, с силой ударил обоими сапогами в стекло.

Он влетел внутрь вместе с осколками, словно мешок с мукой. Окно разлетелось вдребезги, а сам Алексей рухнул прямо на спину какому-то детине, стоявшему в комнате. Оба повалились на пол.

Мир завертелся перед глазами. Алексей сильно ударился, дыхание перехватило, всё тело заныло. К счастью, ковер был толстым и смягчил удар. Превозмогая боль, он приподнялся и увидел, что человек под ним не шевелится. Из носа незнакомца текла кровь. При виде крови Алексей почувствовал дурноту — старая слабость дала о себе знать.

— Алексей… Алексей Николаевич? — раздался рядом дрожащий, как у раненой птицы, голос. — Это вы?

Алексей с трудом повернул голову и увидел бледное, искаженное ужасом, но бесконечно трогательное лицо. Девушка смотрела на него с нескрываемой смесью шока и надежды. Он кивнул и прохрипел: — Помоги… подними меня.

Хрупкая девушка в белоснежном платье поспешно шагнула вперед, протягивая свои тонкие, словно выточенные из мрамора руки, но в дюйме от его плеча внезапно замерла. Её брови сошлись на переносице, а лицо напряглось — казалось, в её душе идет нешуточная борьба между врожденной скромностью и жаждой жизни.

Снизу доносились нечеловеческие крики и звон стали. Пираты могли ворваться в любую секунду. Алексей, теряя терпение, рявкнул: — Ты что, оглохла⁈

Девушка вздрогнула, отбросив все сомнения, и вцепилась в него. Хотя Алексей был не из тяжелых, для изнеженной барышни он весил не меньше слона. Поняв, что просто так его не поднять, она просунула руки у него подмышками и, крепко обхватив за грудь, рванула вверх, налегая всем телом. Будь на его месте кто-то другой, она бы в жизни на такое не решилась. Но об этом молодом человеке, хоть они и не перебросились ранее ни словом, она знала достаточно, чтобы в тайне выделить его среди прочих.

Опираясь на неё, Алексей наконец встал. Силы вернулись к нему. Не глядя на густо покрасневшую девушку, он в три шага оказался у двери, где лежало женское тело. Дрожащими руками он перевернул её — незнакомка, удар в живот, мертва.

Голова снова пошла кругом, но Алексей уперся спиной в стену, стараясь не упасть. — Где служанка? — прохрипел он.

Девушка покачала головой, едва слышно прошептав: — Её отец занемог, я отпустила её…

Алексей наклонился к её нежному, как жемчужина, ушку и прошептал: — По лестнице нельзя, там «черти», нам конец. Снизу доносился дикий хохот и вопли. То, что бандиты еще не поднялись сюда, означало лишь одно: тот неудачник, на которого Алексей приземлился, был их вожаком. Вероятно, он хотел «оприходовать» добычу в одиночку, и теперь лежал мертвым, а его банда об этом еще не знала.

Но это был вопрос времени. Алексей подвел её к окну, приоткрыл щелку и увидел черную гладь реки. — Прыгаем здесь. Если доберемся до камышей, «черти» нас не найдут.

Девушка кивнула, но вдруг что-то вспомнила, бросилась к шкафу в углу и после короткой возни вытащила изящную шкатулку из красного дерева. «Жизнь на кону, а она о пожитках печется», — горько подумал Алексей. Эта деталь окончательно подтвердила её личность: только дочь богатого купца могла так дорожить своим приданым.

Она подбежала к нему, прижимая шкатулку к груди, и робко замерла, слегка сжавшись — ей явно было не по себе от такой близости с мужчиной. — Плавать умеешь? — тихо спросил Алексей. — Нет… — звук был тише комариного писка.

— Живешь у воды и не умеешь плавать! — в сердцах чертыхнулся Алексей и начал расстегивать свой пояс. Девушка хотела было возразить: «Какая порядочная барышня станет плескаться в реке?», но увидев, что он снимает пояс, поспешно отвернулась.

— А ну встань передо мной! — скомандовал Алексей. — Будешь медлить — брошу здесь. Она послушно встала, втянув голову в плечи и не смея поднять глаз.

— Обернись! Девушка повернулась спиной. Вдруг она почувствовала, как что-то обхватило её талию, и не успела она охнуть, как её рывком прижало назад, прямо к груди мужчины. От незнакомого мужского запаха у неё перехватило дыхание, и она на миг оцепенела.

Туго связав себя с девушкой одним поясом, Алексей распахнул окно и, не давая ей опомниться, шагнул в пустоту…

Тяжелые тучи скрыли сияние луны и звезд. Ночное небо стало черным, как тушь, словно не в силах взирать на кровавую резню, развернувшуюся на реке.

Нападение совершили те самые пираты, которых тщетно искали по всей губернии после дерзких покушений. Затаившись в порту, они под покровом темноты пробрались на судно торгового дома «Аргунь». Выбор пал именно на этот корабль: во-первых, он был самым крупным, во-вторых — на нем плыло столько разного люду, что затеряться среди пассажиров не составляло труда.

Едва судно покинуло город и миновало опасные патрули, пираты решили, что пора потрошить «жирную овцу». Грабеж был их ремеслом, делом привычным и отлаженным. Днем они подали сигнал сообщникам, ждавшим на берегу, а когда ночь стала глубокой, а берега — безлюдными, они ударили. Быстро, слаженно, беспощадно.

Охрана судна, состоявшая из двух десятков наемников, умевших лишь красиво носить сабли, была вырезана элитными головорезами за считанные минуты. Контроль над палубой перешел к врагу.

Начался ад. Убийства, пожары, грабеж… Узнав, что в каюте на третьем ярусе находится красавица-дочь владельца дома, их предводитель поспешил наверх. Он прикончил двоих стражников у двери, зарубил выскочившую наперерез служанку и с предвкушением распахнул дверь, ожидая увидеть легендарную красавицу.

Однако, увидев девушку, пират замер. Кровь закипела в его жилах, а разум помутился — он никогда не встречал женщины столь неземной красоты. В белоснежных одеждах она казалась ему богиней, сошедшей с облаков. Забыв, зачем пришел, он начал было запинаться, пытаясь представиться: «Я… меня зовут…» — и в этот момент на него с потолка рухнул Алексей, раздавив его своим весом.

Глава пиратов был мастером рукопашного боя. В обычных условиях он бы одним ударом ноги отправил Алексея обратно в окно. Но, засмотревшись на «прекрасный цветок», он потерял бдительность. Колено Алексея со всей силы впечаталось ему в затылок. Каким бы великим воином ты ни был, против физики не попрешь. Пират погиб нелепо и мгновенно.

Подчиненные пирата внизу были слишком заняты грабежом и насилием, чтобы услышать глухой удар наверху.

Алексей, услышав крик «Барышня, бегите!», решил, что это Глаша зовет на помощь. Оказалось, Глаши на борту не было, но бросать Екатерину на растерзание он не мог. Он видел её лишь раз, мельком в ломбарде, но те сияющие глаза врезались в его память так глубоко, что он узнал её сразу. Даже если бы она была незнакомкой, долг мужчины велел спасать её от поругания.

Связав её с собой, он прыгнул в воду.

Они были не одиноки — люди сыпались за борт, как пельмени в котел. В общей суматохе их всплеск остался незамеченным. Едва коснувшись ледяной воды, Катя в панике начала сучить руками и ногами, пытаясь за что-то ухватиться. В итоге она просто сжалась в комочек, обхватив себя руками. В этом и был расчет Алексея: если бы она висела у него на шее «восьминогом», они бы оба пошли ко дну. На суше объятия красавицы — блаженство, в воде — смертный приговор.

Погасив инерцию погружения, Алексей не стал всплывать сразу. Изящным рывком он толкнул их под днище корабля. Под водой он двигался с грацией дельфина — куда делась его сухопутная неуклюжесть! Лишь прижавшись к самому борту в тени огромного корпуса, он позволил им вынырнуть.

В ту же секунду он зажал Екатерине рот ладонью, пресекая крик о помощи, который она была готова издать. Катя бешено колотила по воде, в её глазах застыл первобытный ужас. В сердце Алексея шевельнулась жалость. Он притянул её к себе и шепнул на ухо: — Верь мне, мы выберемся. Он ждал, что она, как в книжных романах, сразу успокоится, но Катя продолжала вырываться, пытаясь оттолкнуть его руку.

Алексей глянул вниз и едва не выругался: он так плотно закрыл ей рот, что прижал и нос. Стоило ему разжать пальцы, как она начала жадно хватать воздух. Не успев отдышаться, девушка потянулась к плавающей рядом шкатулке. «Невероятная женщина», — поразился Алексей её упорству. Он подхватил коробку и передал ей. Но стоило ему взглянуть на то, что творилось на реке, как он оцепенел.

На берегу стояли пираты и с гоготом расстреливали из мушкетов тех, кто пытался спастись вплавь. Ночной воздух оглашали дикие вопли и свист пуль. Река быстро окрашивалась в багрянец. Перед глазами Екатерины мелькали искаженные лица тонущих, жизни гасли одна за другой. Запах крови был настолько густым, что её начало тошнить.

Она отвернулась и уткнулась взглядом в лицо Алексея. В отсветах пожара его глаза казались наполненными огнем. Гнев на его лице застыл, превратившись в нечто ледяное и беспощадное — в кровную месть.

— Закрой глаза, — голос Алексея был твердым, как гранит. Катя подчинилась мгновенно.

Алексей же продолжал смотреть. Животные лютовали, кровь кипела, люди гибли — а он не двигался. Пропали и дурнота от вида крови, и былая немощь. Пожар в его душе выжег всё: трусость, эгоизм, сомнения. Все те мелкие заботы о карьере и выгоде, что занимали его раньше, испарились. В этот момент он понял простую истину: в мирное время можно гнаться за славой, но когда враг топчет твою землю, у мужчины есть лишь одна миссия — защита родины.

Он стал сильнее, чем когда-либо. Его ум был кристально ясен. Алексей быстро оценил ситуацию: спасать здесь уже некого. Нужно предотвратить дальнейшую резню. Этих выродков около двухсот — они не сунутся в укрепленный город, но обязательно ударят по беззащитным селам и деревням по пути.

Их нужно уничтожить. Но как? Город в двадцати верстах. Губернатор успел начать строительство сигнальных вышек, но цепь огней еще не дошла до этих мест, обрываясь в пяти верстах от города.

Ситуация была патовой. Чтобы подать сигнал тревоги, Алексею нужно было преодолеть как минимум восемь верст до ближайшей сигнальной вышки. Пока огонь доползет до города, пока воевода поднимет гарнизон, пока неповоротливые ополченцы соберутся и дойдут сюда… Пройдет не меньше четырех-пяти часов. К тому времени от окрестных деревень останутся только пепелища.

В радиусе десяти верст находились крупный поселок и две деревни. Если пираты ударят по ним, городская помощь опоздает.

«Я должен увести их за собой!» — лихорадочно соображал Алексей. Но один человек не может быть в двух местах одновременно: кто-то должен бежать за помощью, а кто-то — отвлекать врага. Он опустил взгляд на Катю, которая всё еще прижималась к нему с закрытыми глазами. «Если не я, то больше некому. Даже если придется остаться в этих полях навсегда — я их уведу».

Решение было принято. Теперь оставалось только ждать, когда судно опустеет. Эти «черти» выросли на воде, их чувства обострены, как у хищников. Алексей понимал: любое неосторожное движение сейчас — и их заметят. Только густая тень от корпуса корабля спасала их от зорких глаз.

Они замерли, тесно прижавшись друг к другу под днищем. Стоял июнь, вода была прохладной, но не ледяной — Алексей держался. Однако Катя, хрупкая и изнеженная барышня, начала сдавать. Её зубы выбивали дробь, а тело сотрясала мелкая дрожь.

Алексей, уже внутренне попрощавшийся с жизнью, решил отбросить все эти дурацкие правила приличия, которые сковывали его годами. «Если мне суждено сегодня погибнуть, неужели я буду тратить последние минуты на мысли о светском этикете?»

Он решительно обхватил её за плечи, притягивая к себе. Катя вздрогнула, хотела было прошептать: «Не надо…», но горло словно сковало льдом, и звук застрял внутри.

Алексей сжал объятия, делясь теплом своего тела. В его душе не было ни капли похоти — только суровое желание спасти живое существо. Катя, оказавшись в его тисках, едва не лишилась чувств от стыда. Кровь прилила к её щекам, жар разлился по телу — то ли от смущения, то ли от тепла Алексея, но её скованные холодом мышцы начали расслабляться.

Она уже собралась с силами, чтобы оттолкнуть его, как вдруг Алексей снова зажал ей рот ладонью. Девушка совсем отчаялась: «Да что ж это за человек такой⁈»

Но тут он выдохнул ей прямо в ухо: — Тише. Они уходят.

Катя замерла, не смея шелохнуться в его руках.

Причина, по которой пираты были сущим кошмаром для правительственных войск, крылась в их неуловимости. Для этих небольших отрядов скрытность была важнее самой богатой добычи.

Закончив резню и утолив свою звериную похоть, эти чудовища не оставили на борту ни одного живого свидетеля. Они методично добили раненых на палубе и расстреляли всех, кто еще барахтался в воде. Убедившись, что река полна лишь трупов, они посадили судно на мель, выгрузили тюки с золотом и серебром и сошли на берег, ведя за собой единственного пленного — рослого здоровяка.

К ним навстречу выбежал коротышка в одних набедренных повязках. Он что-то яростно залопотал на своем наречии. Переводчик из «лже-японцев» мрачно пояснил: — Рокуро спрашивает, где его брат Ситиро?

Пираты переглянулись. Наконец, двое вынесли бездыханное тело главаря. Старший брат, Рокуро, завыл от горя и уже занес саблю над пленным великаном, но его вовремя перехватили: — Стой! Мы ушли далеко от моря и запутались в этих протоках. Нам нужен проводник, а этот дурень, кажется, местный.

Пленник — а это был Степан — начал испуганно кивать, извергая потоки слов на непонятном деревенском диалекте. Голос его гремел на всю округу. В городе говоров было столько, что жители разных деревень порой не понимали друг друга, а Степан сейчас намеренно перешел на самый грубый, «трущобный» жаргон, который понимали только портовые грузчики.

— Говори на государственном языке, скотина! — один из бандитов пнул его сапогом. Степан рухнул на колени, начал отвешивать поклоны и размахивать руками, продолжая вопить на своем наречии. Почуяв резкий запах мочи, пираты увидели, что пленник от страха обмочился, и разразились диким хохотом. Теперь они были уверены: перед ними законченный трус и дурак.

— Слушай сюда, дубина, — осклабился главарь. — Будешь слушаться — отпустим домой. Понимаешь? Домой! Степан закивал как заведенный, указывая пальцем на юго-восток. — Знаешь дорогу на остров? — рявкнул предводитель. Здоровяк забил себя кулаком в грудь, клянясь, что всё знает. Его связали и погнали вперед.

Слушая удаляющиеся голоса, Алексей, прятавшийся под кормой, едва сдерживал слезы. Степан, успешный купец и владелец лавок, не мог не знать официального наречия. Весь этот спектакль с трусостью и «мокрыми штанами» был лишь способом усыпить бдительность врага. А те «бессмысленные» крики на диалекте, которые никто не понял, были адресованы Алексею:

«Я знаю, ты слышишь. Меня схватили, не высовывайся — я сдался нарочно. Они хотят идти в богатые села на побережье, я уведу их в противоположную сторону, подальше от людей. Скачи к сигнальным вышкам, а я постараюсь их задержать…»

Двое настоящих мужчин, не сговариваясь, выбрали путь самопожертвования.

Когда шаги стихли, Катя прошептала: — Пора выходить? Алексей отрицательно качнул головой и прижал её к себе еще крепче. Девушка внутренне возмутилась: «Неужели даже сейчас он думает о вольностях? Совсем не такой он благородный, как казался».

Но через минуту она поняла свою ошибку. Пираты, проявив дьявольскую хитрость, внезапно вернулись и еще раз обшарили берег и воду глазами. Увидев, что река спокойна, они окончательно ушли. «Он спас нас дважды», — подумала Катя, сгорая от стыда за свои мысли.

Алексей подтолкнул её к камышам: — Плывем к берегу. Держи шкатулку, расслабься, я вытащу. Он работал ногами почти бесшумно, стараясь не создавать лишних всплесков. Выбравшись на траву в густых зарослях, они повалились на землю, жадно хватая воздух.

Алексей сел, чувствуя во всем теле свинцовую тяжесть. Он повернулся к девушке. Вода сделала её белое платье почти прозрачным, подчеркивая каждую линию её изящной фигуры, но сейчас Алексею было не до эстетики.

— У тебя есть еда? — он залез за пазуху и достал комок бурой массы. — Это мои «экзаменационные пайки», смесь орехов, мяса и меда. Вид после воды не очень, но это вернет силы. Ешь. Катя, не раздумывая, приняла свою долю. Они ели быстро, по-солдатски, зная цену каждой секунде.

— Теперь слушай, — Алексей посмотрел ей прямо в глаза. — Беги на юго-восток вдоль берега. Через восемь верст увидишь сигнальную вышку. Доберешься до ополченцев и скажешь: «Пираты на берегу, зажигайте огни!»

Он зачерпнул горсть речного ила и протянул ей. — Мажь лицо. И руки. Быстро! Катя отшатнулась от грязной жижи. — Ты думаешь, мир полон таких благородных господ, как я? — зло бросил Алексей. — Если встретишь кого в лесу в таком виде, как сейчас, — это твоя гибель. Мажь!

Видя его решимость, она покорно начала наносить грязь на лицо. Алексей, потеряв терпение от её «аккуратности», сам зачерпнул ила и в два счета превратил прекрасную Катю в невзрачного замарашку.

— Теперь беги, — он рывком поднял её на ноги. — Жизни тысяч людей сейчас зависят только от твоих ног.

Летние ночи коротки, и вот уже край неба подернулся предрассветной дымкой. Рассвет в этих краях выдался пронзительно тихим.

— Ступай, — негромко сказал Алексей. — Вся надежда на тебя. Екатерина опустила голову и едва слышно спросила: — А вы? Что будете делать вы?

— Я должен нагнать Степана, — твердо ответил юноша. — Один он не справится, я обязан ему помочь.

Девушка замолчала. Ей до боли хотелось удержать его, остановить, но нужные слова не шли с языка. После короткой, но отчаянной внутренней борьбы в её глазах мелькнула решимость. Она протянула ему ту самую шкатулку из красного дерева, которую до этого оберегала как зеницу ока: — Возьмите это.

Алексей покачал головой: — Мы далеко от городов и лавок, золото мне сейчас ни к чему. Катя чуть не выронила коробку от досады. Слегка подтолкнув её к нему, она с едва уловимой нежностью и упреком в голосе произнесла: — Да откройте же сначала и посмотрите!

Алексей с недоумением нажал на скрытую пружину. Дорогая крышка откинулась. Взглянув на содержимое, он не сдержал изумленного возгласа: — Пистоли⁈

Внутри герметичного, водонепроницаемого ящичка покоились два короткоствольных оружия длиной чуть меньше фута. Это были не те громоздкие фитильные ружья в человеческий рост, какими снабжалась армия империи, а самое настоящее ручное огнестрельное оружие — редчайшие заморские пистолеты. Работа была ювелирной: серебряные стволы хищно поблескивали в утреннем свете, а рукояти и ложа были искусно инкрустированы золотой насечкой. От них так и веяло духом далеких западных стран.

Катя аккуратно достала один пистолет, затем из черного фарфорового флакона отмерила маленькую ложечку темного порошка. Её голос звучал на удивление спокойно и уверенно: — Это затравочный порошок. Смотрите, делать нужно так… Она засыпала заряд в дуло и плотно притерла его серебряным шомполом, идеально подходившим по калибру.

— Затем пуля, — она достала из замшевого мешочка три круглые железные пули и опустила одну в ствол. Показав Алексею тлеющий шнур, девушка серьезно добавила: — Стоит поднести огонь к полке, и пуля разит наповал.

Алексей кивнул. Он не стал спрашивать, почему она не пустила это сокровище в ход прошлой ночью — очевидно, от внезапного ужаса и нападения она просто растерялась. К тому же, столь долгая и кропотливая зарядка совершенно не подходила для внезапного ближнего боя.

Барышня зарядила второй пистолет, уложила оба обратно в бархатные пазы и закрыла шкатулку: — Пусть это поможет вам… Она хотела сказать «спасет вам жизнь», но побоялась накликать беду и осеклась.

Алексей достал один пистолет и протянул ей: — Возьми один себе для защиты. Но Катя покачала головой и вытащила из-за пазухи длинный кинжал с лезвием, отливающим синевой: — Я бегу налегке. Этого оружия, бьющего без промаха, мне хватит. Оказывается, юная госпожа вовсе не была беззащитной жертвой.

Из потайного отделения шкатулки она достала два цилиндра, похожих на крупные хлопушки. Один оставила себе, второй протянула ему: — Это сигнальные ракеты нашей семьи. Стоит поджечь, как они со свистом взмывают в небо и с грохотом взрываются. Днем огонь разглядеть трудно, но хлопок слышен на версты вокруг.

Все указания были даны, пришло время расходиться.

Впервые в жизни Алексей открыто, без ложной скромности, смотрел на девушку. Пусть её лицо было измазано речным илом, но эти большие, чистые, полные жизни глаза заставляли его верить, что мир еще можно спасти. И Катя впервые в жизни не отвела взгляд от мужчины. Пусть он казался хрупким и утомленным книжником, сейчас перед ней стоял истинный воин.

Этот короткий миг показался им вечностью. Алексей глубоко вздохнул: — Беги. И ради всего святого, держись!

Катя решительно кивнула и твердо, слово за словом, произнесла: — Я исполню твой наказ! Она круто повернулась и побежала. Никто не видел, как из её глаз хлынули слезы, прокладывая белые дорожки по грязным щекам.

Отбежав на пару десятков шагов, она услышала, как Алексей кричит ей вслед: — Если я не вернусь, передай моему отцу: я любил его, но долг оказался выше! Пусть женится на ком хочет, задача продолжения рода снова ложится на его плечи!

Катя сначала горько плакала, но, услышав финал его тирады, невольно улыбнулась сквозь слезы. «Надо же, в такой момент — и шутит», — подумала она с теплотой. Но в следующее мгновение она всем сердцем прочувствовала ту горечь и тоску, с которой были сказаны эти слова.

Сбросив промокший верхний кафтан, Алексей надежно привязал шкатулку с пистолетами к спине и, сверившись со сторонами света, двинулся строго на юг.

На ходу он лихорадочно соображал. Полгода, проведенные за изучением военных карт и топографии края, наконец-то принесли свои плоды. Стоило ему прикрыть глаза, как в памяти оживали изгибы рек, холмы и лощины в радиусе тридцати верст. Он пытался проложить маршрут, следуя логике Степана: «В сторону, противоположную богатым селам, подальше от людей».

Однако вскоре он пришел к неутешительному выводу: в густонаселенном междуречье это было практически невозможно. Дикие тракты и безлюдные пустоши были редкостью — куда ни поверни, везде натыкаешься на межи или амбары, которые неизбежно выведут пиратов к какому-нибудь поселению.

Степан, выросший в этих местах, тоже должен был это понимать. А значит, сейчас он был в отчаянии.

— Мне нужно подать ему знак, что я рядом, — пробормотал Алексей и перешел на бег. Он продирался сквозь подлесок, переходил вброд ручьи, карабкался на холмы, не останавливаясь ни на секунду. Наконец, когда солнце окончательно взошло над горизонтом, он скатился со склона к извилистой горной тропе. Тяжело дыша, он опустился на камни. Это была единственная дорога, по которой Степан мог вести отряд.

Алексей тяжело дышал, всматриваясь в пыль на дороге. Земля была ровной, без единого следа — значит, отряд еще не проходил. — Отлично, — выдохнул он.

Смахнув рукавом пот со лба, Алексей подобрал с земли острый обломок известняка и размашисто, коряво набросал на придорожной скале несколько крупных тайных знаков. Бросив камень, он со всех ног припустил по горной тропе дальше на юг.

Он был уверен, что Степан поймет его послание. Алексей велел другу вести «чертей» в сторону, которую он указал в послании. А сам он должен был успеть туда первым, чтобы поднять тревогу.

Он пробежал еще полторы версты… В общей сложности — по воде и по суше — он преодолел уже добрых три мили. Для изнеженного, слабого книжника это было за гранью человеческих возможностей. Легкие Алексея горели огнем, ноги налились свинцом, а земля и небо перед глазами кружились в безумном танце. Но какая-то неведомая, яростная сила упрямо толкала его вперед, не позволяя ни остановиться, ни сбавить шаг.

Кошмар прекратился, когда по обе стороны дороги показались обработанные поля, а навстречу выехала запряженная волом телега со стариком-крестьянином. Тут у Алексея окончательно подкосились колени, и он мешком рухнул прямо на землю, хрипло хватая ртом воздух и не в силах вымолвить ни слова.

Пожилой пахарь, увидев оборванного, грязного юношу, чье лицо из-за разводов грязи и пыли напоминало маску актера из бродячего театра, участливо покачал головой: — Парень, на тебя что, разбойники напали? Алексей лишь беспомощно ткнул пальцем в свое пересохшее горло. Старик понимающе хмыкнул и бросил ему бурдюк с водой.

Жадно осушив его наполовину, Алексей наконец-то сумел перевести дух и, указывая назад на дорогу, выдавил: — Чер… черти… — Что с тобой, милый? — заволновался старик. — «Черти» идут! Пираты! — наконец вытолкнул он из себя страшные слова. — Пираты? — старик испуганно вздрогнул. — Сынок, да бог с тобой, откуда здесь пиратам взяться? — На корабле… всех под корень вырезали, — Алексей, шатаясь, поднялся и буквально повалился на солому в телеге. — Через полчаса они будут здесь. Гони к старосте, живей!

Крестьянин всё еще сомневался, но когда речь заходила о жизни и смерти всей деревни, такие вопросы всегда оставляли на суд старостам. Он с силой опустил кнут на спину вола, и телега покатилась к поселку.

Едва они въехали в село, как у дороги показался местный староста. Старик резко осадил вола, да так, что лежавший без сил Алексей кубарем вылетел из телеги на землю. — Дядька, ты что, средь бела дня призраков наловился? — недоверчиво спросил староста, выслушав сбивчивый рассказ возницы. — Где тут у тебя беглец? Старик обернулся и почесал затылок: — Да только что ведь в кузове лежал…

Не успел он договорить, как из-за заднего колеса показалась испачканная рука, которая слабо помахала в воздухе: — Я здесь… Дороги бы вам подлатать не мешало, господа.

Кое-как подняв избитого и помятого Алексея на ноги, староста нахмурился: — Сын негодяя, и где, по-твоему, эти пираты? Алексей, не тратя времени на лишние эпитеты, коротко и предельно ясно разложил всю суть дела.

Староста слушал внимательно, история сходилась в деталях, но в сознании мелкого деревенского чинуши всё равно роились сомнения: — Послушай, парень, а не морочишь ли ты нам голову? Алексей прекрасно знал психологию местных деревенских: голыми фактами и логикой их с места не сдвинешь. Привыкшие к вековому подчинению, они слушались только силы. Придется импровизировать и брать на пушку.

Он выпрямил спину, картинно закашлялся и надменно произнес: — Дерзость какая! Как ты смеешь сомневаться в словах государственного мужа? Староста оторопел и смерил его взглядом с ног до головы: — Да кто ты такой вообще?

— Я — новоназначенный специальный инспектор и ревизор провинции, — отчеканил Алексей ледяным тоном, назвавшись громким именем известного чиновника. — Наше судно подверглось вероломному нападению, вся моя свита пала в бою, защищая меня! — Он округлил глаза и рявкнул: — Тварь дрожащая, староста! Перед тобой высший чин империи, почему еще не на коленях⁈

От этого громоподобного окрика у старосты подкосились ноги, и он, толком ничего не соображая, плюхнулся на колени: — Пощадите, господин чиновник! Смилуйтесь, ваше превосходительство! Он слышал про губернаторов, судей, уездных начальников, но должность «инспектора-ревизора» слышал впервые. На коленях-то он стоял, но в душе всё еще сомневался: «А есть ли вообще такой чин в столице?»

Алексей заметил это колебание. Он легким движением сорвал с плеч мокрый кафтан, скинул шкатулку из красного дерева и нажал на скрытую пружину. Крышка отскочила, и перед глазами ошалевших крестьян предстали два великолепных коротких пистоля. Один он резким движением заткнул за пояс, а второй крепко перехватил ладонью. — Я больше не отступлю ни на шаг, — твердо произнес Алексей. — Я остаюсь здесь и буду защищать эти земли вместе с вами.

У крестьян буквально глаза на лоб полезли. Они привыкли видеть у солдат огромные, неуклюжие и ржавые фитильные ружья в человеческий рост. А эти два оружия были верхом инженерной мысли — изящные, сверкающие серебром и золотом, настоящие произведения искусства.

Тут сработала простая крестьянская логика: если оружие у него в сто раз круче, чем у обычных солдат, значит, и чин у него самый что ни на есть высочайший. Сомнения рассеялись как дым. Староста в уме уже сам нашел оправдание незнакомому титулу: «Раз уж они там в столице всё инспектируют да ревизируют, почему бы им и у нас ревизию не провести?» Осознав, что перед ним важная птица из самой провинциальной управы, староста затрепетал и принялся неистово бить поклоны: — Слушаюсь, господин инспектор! Ведите нас, мы за вами и в огонь, и в воду!

— Объявляй общий сбор, — скомандовал Алексей. — Пусть все жители немедленно бросают дома и уходят под защиту стен крупного городка. Живей!

Староста пулей бросился на деревенскую площадь к вековому вязу, на котором висел огромный чугунный рельс, и по округе разнесся тревожный, набат чистый звон колокола.

Окрестности — это бесконечное переплетение речных проток и пологих холмов. Дороги здесь петляют вдоль русел и холмистых гряд, образуя настоящие лабиринты, где нет четких направлений на север или юг. Без знающего проводника в этих краях можно часами плутать на одном месте.

Но если проводник намеренно водит вас за нос, блуждание становится бесконечным. Именно так Степан уже больше часа «выгуливал» отряд из трех сотен пиратов, давая им возможность сполна насладиться живописными видами. Наконец, главарь банды заподозрил неладное. Резко остановившись, он злобно уставился на здоровяка: — Эй, парень, ты часом не дуришь нас?

Степан испуганно замахал руками, жалобно лопоча на своем диалекте. Главарь обнажил саблю и приставил её к его горлу: — Мы премся черт знает сколько времени, а на пути до сих пор не попалось ни одной жилой лачуги! Как так⁈

Степан внутренне похолодел — пираты всё-таки раскусили его маневр. Ему ничего не оставалось, кроме как продолжить сыпать бессмысленными деревенскими словечками, отчаянно указывая подбородком строго вперед. — Там, впереди, есть деревня? — прищурился предводитель.

Степан закивал как заведенный, думая про себя: «Выиграть бы еще хоть немного времени…» Он уверенно повел отряд дальше. Вскоре они вышли к развилке у подножия холма, где на скале красовались те самые корявые, наспех начертанные Алексеем знаки.

Пираты сгрудились у надписи, шумно споря о том, что там написано. От такой абракадабры бандиты запутались еще больше. Главарь не выдержал, подошел и с размаху отвесил: «Глава поселка Степан приветствует ваше прибытие».

Разбойники тут же принялись льстиво хвалить ум начальника, хотя по-прежнему ничего не понимали. Главарь, чувствуя легкое смущение, раздраженно буркнул: — Короче, это значит, что впереди нас ждет целый городок, который нам очень рад! — Он с легким недоверием повернулся к Степану: — Ведь так, дубина?

Степан согнулся в три погибели, выставил большой палец вверх и залопотал: — Ва-ла-ва-ла!.. В душе он откровенно презирал этих полуграмотных дикарей. Сам он, в отличие от них, прекрасно прочитал истинное послание Алексея: «Веду ополчение в город. Степан, жду тебя там». Впереди как раз находились три смежных крупных поселения, миновать которые было невозможно, и у Степана уже поджимало время. Теперь же всё встало на свои места: нужно держать курс на город.

Поняв знаки проводника, пираты довольно загоготали: — Ну, раз хозяева так гостеприимны, не будем заставлять их ждать! Они грубо толкнули Степана в спину, и отряд резво припустил в сторону указанного городка.

Надо признать, выносливость у этих выродков была звериная. Буквально за то время, за которое можно успеть неторопливо пообедать, они добежали до того самого места, где Алексей утром перехватил телегу с волом. И тут же замерли: над ближайшей деревней к самому небу поднимался плотный столб густого черного дыма.

Поскольку стоял абсолютный штиль, дым поднимался идеально ровно и вертикально. Кое-кто из пиратов даже восхищенно выдохнул: — Ух ты, прямо как столб, подпирающий небо… — Красота-то какая…

Главарь готов был на месте прибить этих идиотов. Сгорая от ярости, он рявкнул: — Какая к черту красота⁈ Это волчий дым! Нас обнаружили, недоумки! — Ой, тогда надо скорее бежать! — испуганно пискнул один из трусливых наемников, и Степан поспешно закивал, поддерживая это предложение.

— Бежать⁈ Хрен вам! — взревело большинство пиратов, безумно и свирепо скалясь. — Да разве эти чистоплюи из регулярных войск смогут нас остановить? Старший поморщился, но согласился: — Верно. Сначала ворвемся в деревню, разграбим всё и как следует пожрем!

Повинуясь приказу, банда, пригнувшись и обнажив клинки, привычно и слаженно ворвалась в селение. Однако внутри их ждала звенящая тишина — деревня была абсолютно пуста.

Обойдя дворы, главарь вернулся к своим: — Зерно в амбарах, скот в загонах. Ясно, что эти крысы удрали буквально перед нашим носом. — Будем догонять? — подал голос один из недалеких громил.

— Какое догонять⁈ — огрызнулся вожак. — Рубите кур, режьте скот, разводите огонь! Нам нужно набить брюхо перед дальнейшей дорогой.

Часть пиратов, выполнявшая роль поваров, тут же разбежалась по крестьянским кухням. Затрещали дрова, в котлы полетели овощи, началась спешная забойка птицы и волов. Разбойники среднего звена принялись потрошить дома зажиточных крестьян в поисках серебра и ценной утвари — они орудовали набегами, поэтому брали только то, что стоило дорого и весило мало. Самые матерые и авторитетные бойцы, которым не нужно было работать руками, вальяжно расселись на отдых посреди деревенской площади.

Один из подручных притащил из колодца ведро студеной чистой воды и налил полную чашу главарю. У всех были с собой дорожные бурдюки, но разве сравнится застоявшаяся вода с парной колодезной прохладой?

Вожак взял чашу, поднес её к губам, но в последний момент какая-то смутная тревога заставила его замереть. Опустив посуду, он приказал: — Приведите-ка сюда собаку. Подчиненные не поняли странной прихоти, но спорить со свирепым командиром никто не посмел. Через минуту из ближайшего двора притащили крупного, яростно лающего черного пса.

Главарь сунул чашу с водой собаке под нос, но та наотрез отказалась пить. Тогда пираты силой прижали животное к земле и насильно влили воду ему в пасть… Прошло всего несколько мгновений, как пес с жалобным скулением забился в судорогах и издох.

По площади пронесся гул ужаса. Бандиты покрылись холодным потом: если бы не железное правило вожака — никогда не прикасаться к еде и питью, пока он не попробует первым — вся верхушка отряда сейчас бы замертво полегла на этой земле.

Главарь пиратов самодовольно ухмылялся, но внутри у него всё содрогалось от запоздалого страха. Если бы не горький урок марта этого года, когда уездный начальник умудрился отравить еду и отправить в преисподнюю разом более трехсот их соратников, он бы сегодня ни за что не проявил такую бдительность.

«Проклятье, как близко…» — вожак покрывался испариной от одной мысли о едва не случившейся катастрофе. Они не боялись честного боя лицом к лицу — и это не было пустой бахвальством. Десятки прошлых сражений доказали, что даже против трех тысяч регулярных войск империи их отряд в неполные три сотни клинков имел абсолютные шансы на победу.

Но здесь, на чужой земле, они больше всего опасались именно таких подлых, тихих партизанских уловок. Неровен час — оступишься, и больше никогда не увидишь родное море. Сплевывая, главарь приказал немедленно сворачивать лагерь и убираться из этой проклятой деревни. Напоследок, чтобы выместить злобу, пираты подожгли дома, оставив за собой ревущее море огня.

Алексей, разумеется, не знал, что его план с ядом сорвался из-за чужих былых ошибок. Честно говоря, он и сам мало верил, что эти тертые калачи, привыкшие каждый день рисковать головой, попадутся так просто. Поэтому, пока пираты разбирались с дохлым псом, юноша, прикрываясь вымышленным титулом «специального инспектора», приказал деревенскому старосте уводить женщин и стариков на север. Сам же он, собрав около сотни самых крепких и молодых мужчин, способных держать удар, припустил к городку.

Между селом и городком было чуть больше трех верст. Крестьяне, привыкшие к тяжелому труду на земле, бежали так, что ветер свистел в ушах, и долгое время умудрялись идти вровень с Алексеем… точнее, с его боевым ослом. Да, наш книжник наконец-то перешел из разряда пешеходов в категорию всадников. Вообще-то в деревне нашлась отличная статная лошадь, и староста умолял «господина ревизора» сесть на нее, но верховая езда — штука тонкая. Алексей в ней был полным профаном. Вылететь из седла на бешеной скорости и остаться калекой ему совсем не улыбалось, поэтому он резонно рассудил, что маленькая серая ослица куда безопаснее: по крайней мере, падать с нее не так высоко.

Разумеется, признаться крестьянам в своей трусости он не мог, а потому выдал благородную, патриотическую речь. Узнав, что конь в селе всего один, он аристократично нахмурился: — Хоть мы и зажгли набат, в городке могут не знать масштаба бедствия. Выберите лучшего наездника, пусть летит стрелой на этой доброй кобыле. Передайте тамошнему инспектору охраны: «Ревизор идет к вам!» Пусть немедленно собирает ополчение и запирает ворота, мы на подходе!

Мужики были растроганы до слез: — Какое благородство! Какая забота о ближнем! Вот это настоящий чиновник!

Взамен Алексею выделили самую смирную и выносливую ослицу. И хотя юноша был сухощав и легок, к моменту, когда они добежали до цели, бедное животное тяжело хрипело, а из его пасти шла пена.

Городок встретил их двухсаженной глинобитной стеной. В этом году из-за участившихся набегов пиратов вокруг стены вырыли еще и глубокий ров шириной в добрый сажень. Сейчас деревянный мост был поднят, преграждая путь беженцам.

Надвратная башня щетинилась копьями и самодельными ружьями местных ополченцев. Начальник городка и уездный инспектор охраны, рослый детина по имени Никита, уже стояли на стене. Никита, получив донесение от всадника, зычно крикнул вниз: — Ревизор на месте⁈

Толпа внизу расступилась, и вперед выехала взмыленная ослица, на которой сидел чумазый, оборванный юноша с неузнаваемым лицом. Он задрал голову и крикнул: — Никита, это я!

Инспектор прищурился, вглядываясь в грязную маску, голос показался ему смутно знакомым: — А ты еще кто…

— Я сын… — Алексей закашлялся от пыли, — сын Алексея Николаевича!

Никита хлопнул себя по лбу и расплылся в широкой улыбке: — Батюшки, ну и слух у меня! Да это же молодой господин! Живее опускайте мост, открывайте ворота!

Если бы столичный прокурор пожаловался: «Мы оба из ведомства надзора, но почему у меня полномочий кот наплакал по сравнению с генерал-губернатором?», то уездный инспектор охраны ответил бы ему: «Брось, дружище. Ты хотя бы сидишь в сухом кабинете, а не торчишь без вылазно в грязи по глухим деревням».

Инспектор охраны был мелким чином, подчиненным уездному судье, но канцелярии в уезде у него не было — его домом была дикая природа. Он отвечал за безопасность всех деревень, лесов и дорог за пределами уездного центра. По сути — начальник местной жандармерии. Сила у Никиты была немалая: все деревенские отряды самообороны в радиусе двадцати верст подчинялись лично ему.

Алексей примчался к нему с одной целью: через его авторитет поднять на ноги всех боеспособных мужчин в округе и встать костью в горле у пиратов. Если те пройдут городок, дальше начнутся богатые, густонаселенные посады, и тогда кровь польется рекой.

Никита, несмотря на свой невысокий чиновничий ранг, оказался мужиком коренастым, с широкой грудью, заросшей густым волосом. Выслушав путаный, но страшный рассказ Алексея, он ни на йоту не изменился в лице. Напротив, его глаза азартно блеснули. Он с силой хлопнул по рукояти своей тяжелой сабли: — Молодой барин, вы — изнеженный книжник, а ради спасения простых людей бросились в пасть к волкам! — Он шумно выдохнул. — Я — мелкая сошка, куда мне до великих стратегов. Но в час, когда смерть дышит в лицо, как говорят у нас: «Когда в штабе нет генералов, и лейтенант идет в авангард!» — Никита обернулся к стене и рявкнул так, что заложило уши: — Эй, хлопцы! Трубите сбор! Выходим за стены, наваляем этим заморским выродкам, собьем с них спесь!

Алексей испуганно схватил его за широкий рукав и зашептал: — Постой, остынь! Вместе с моими людьми у тебя наберется от силы пятьсот человек. Если ты выведешь их в чистое поле против ветеранов, каков наш шанс?

Никита посмотрел на него сверху вниз и тихо, без прежнего бахвальства, ответил: — Ни единого. Чистая смерть. Он прекрасно знал, что его люди — это обычные пахари, которые в жизни ничего крупнее свиньи не резали. Куда им тягаться с профессиональными убийцами, у которых руки по локоть в крови? Но тут же жандарм упрямо наклонился к Алексею: — Я выведу только сотню самых отчаянных. Мы ударим из засады, потреплем им нервы, а потом отступим на север и начнем кружить рядом. Пираты будут знать, что у них за спиной зубастый пес, и не посмеют бросить все силы на штурм стен. Они побоятся застрять у городка!

Алексей думал, что встретит очередного трусливого и ленивого писаря, каковых в уездах было пруд пруди, но после этих слов весь его скепсис испарился. Он посмотрел на суровое лицо Никиты с глубоким уважением. — В таком случае, — тихо, но веско произнес Алексей, — давай сядем и продумаем этот капкан до мельчайших деталей.

Главарь пиратов был чрезвычайно доволен своим верзилой-проводником. Судя по всему, этот придурковатый детина оказался на редкость послушным: куда велели, туда и шел. К тому же, когда многие из бандитов начали тяжело и неровно дышать от долгого марша, этот парень шагал как ни в чем не бывало, демонстрируя феноменальную выносливость.

Слегка изумившись, вожак внимательно оглядел его фигуру со спины и мысленно восхитился: «Широкие плечи, узкая талия, сильные сухие ноги — прирожденный боец». План прирезать великана сразу по прибытии на остров тут же сменился другим решением: принять парня в банду и самолично вырастить из него верного пса.

Пока он предавался этим мыслям, впереди показались невысокие стены городка. Главарь недовольно поморщился: «Какого черта здесь делает крепостная стена?» Конечно, если пойти на штурм и не жалеть людей, взять ее не составит труда, но они зашли слишком далеко вглубь материка, да еще эти набатные дымы повсюду… Всё это внушало ему сильную тревогу.

Однако рядовые пираты уже завыли от жажды крови, требуя немедленно вырезать этот город до последнего человека. Вожак колебался. В конце концов он решил сначала подойти поближе к стенам и устроить знатный шухер — авось трусливые горожане сами откроют ворота.

Чего он никак не ожидал, так это того, что стоило им приблизиться к глинобитной стене на пятьдесят шагов, как подвесной мост с грохотом рухнул. Под яростный боевой клич вперед вылетел всадник на вороном коне, а за ним — еще семеро конников. Сзади, размахивая саблями и плетеными щитами, похожими на крышки от котлов, с криками бежала горстка деревенских ополченцев. Пираты лоб в лоб столкнулись с дерзкой контратакой.

Разбойники привыкли, что провинциальные войска разбегаются при одном их виде, поэтому от такой наглости на мгновение даже опешили.

Никита на полном скаку выхватил винтовку. Раздался резкий свист, и прежде чем один из пиратов успел среагировать, тяжелая пуля насквозь пробила ему лоб. Враг замертво рухнул в пыль.

На стене Алексей и ополченцы, затаившие дыхание от страха, разразились оглушительными победными криками, будто враг уже был полностью разбит.

Но эта пуля оказалась единственной — остальные всадники стрелять на скаку попросту не умели. Никита выхватил тяжелую саблю и взревел: «В атаку!» Семеро бойцов повторили за ним клич и с безумной отвагой смертников врезались в самую гущу пиратского отряда.

Попасть под удар несущейся во весь опор лошади — дело серьезное, так что бандиты бросились врассыпную, освобождая дорогу.

Хотя конные ополченцы кое-чему учились у Никиты в мирное время, в первом настоящем бою от страха у них всё вылетело из головы. В итоге после первой яростной атаки, не считая одного раненого Никитой пирата, они не добились ничего. Более того, одного из парней пираты умудрились стащить с седла и мгновенно изрубили в клочья.

Строй ополчения полностью развалился. Пока конница прорывалась сквозь ряды врага, шедшая сзади пехота только-только добежала, беспорядочно выставив рогатину. Увидев, что пираты уже перегруппировались и с хищными ухмылками облизывают сверкающие лезвия сабель, словно волки, ждущие стадо овец, крестьяне дрогнули.

Та кроха мужества, которую они с трудом в себе наскребли, испарилась без следа. В головах осталась одна мысль — «Бежать!» Но мост позади уже начали поднимать, ходу назад не было, и бедолаги бросились врассыпную вдоль стен…

Пираты дружно загоготали, глядя на уходящих трусов, и повернулись к вожаку: — Главарь, давай с ходу возьмем эту крепость! Тот, поддавшись азарту, кивнул: — Кричите им.

Вперед вышел пират с луженым предельным голосом и заорал, требуя, чтобы город сдался без боя, иначе живые позавидуют мертвым.

В ответ со стены раздалась яростная, быстрая тирада на местном диалекте. Главарь разозлился: — Эй, верзила! Скажи этим крысам, пусть пошлют кого-то, кто умеет говорить на государственном языке!

Степан задрал голову и громко закричал в сторону башни. Чумазый детина на стене что-то прокричал ему в ответ, после чего скрылся из виду. Прошло довольно много времени, прежде чем на стене появился молодой человек в чистом синем халате книжника. Он смерил пиратов ледяным взглядом и процедил: — Ну и чего вам надо, разбойничье отребье? Выкладывайте свой бред быстрее! Его официальное наречие было безупречным, чеканным и столичным, вот только тон не предвещал бандитам ничего хорошего.

Глашатай повторил свои угрозы, но в ответ Алексей лишь презрительно рассмеялся: — Знаете что? Вы лучше прямо сейчас поголовно перережьте друг другу глотки. Избавите нас от лишней работы. — Ты что, пентюх, в сказку попал⁈ — взбесился пират.

Улыбка мгновенно сошла с лица Алексея. Окровавленным пальцем он указал на стоящих внизу врагов и жестко произнес: — Это я должен спросить у вас! — Его голос окреп, в нем зазвенел металл. — Вы, псы, терзаете нашу империю не первый год. Сколько городов и деревень за это время вы взяли обманом, штурмом или вошли туда вовсе без сопротивления? И когда хоть раз в ваших черных душах проснулась жалость? Хоть раз вы ушли, не ограбив всё дочиста, не вырезав людей и не пустив дома по ветру⁈ — Ярость захлестнула его, он с силой ударил ладонью по парапету стены и закричал: — Все знают, что там, где ступала ваша нога, остаются лишь горы костей да выжженная пустыня! И после этого вы надеетесь обмануть нас⁈

Крестьяне и ополченцы на стенах, которые еще минуту назад малодушно подумывали, а не открыть ли ворота ради спасения жизней, после слов Алексея разом отбросили эти мысли. Они поняли простую и страшную истину: капитуляция — это всё та же смерть, только без боя. Так лучше лечь здесь, забрав с собой как можно больше этих тварей.

Страх никуда не делся, люди по-прежнему дрожали, но мысль о сдаче была похоронена навсегда.

Алексей чутко уловил, как изменился воздух на стене. Это едва заметное единение сплотило людей, и давящее чувство одиночества, терзавшее его с самой ночи, наконец отступило.

Видя, что их уловка не сработала, главарь пиратов решил сменить тактику: — Ладно! Мы даем вам полчаса, чтобы вы грузили свои пожитки и убирались вон. Как только время истечет — мы сотрем этот город с лица земли!

Алексей не дал ополченцам опомниться и, опережая любые панические мысли, оглушительно расхохотался прямо в лицо врагу: — Бежать⁈ Позади нас — наши дома! Там наши отцы, матери, жены! Там всё, что мы обязаны защищать! Ну что, братцы, побежим мы⁈

Первобытный мужской инстинкт защиты своего очага в один миг выжег липкий страх в сердцах крестьян. Стоящие на стенах ополченцы один за другим подхватили этот клич, яростно закричав: — Не побежим! Их голоса звучали вразнобой, но этот рев был настолько мощным, что содрогнулся воздух.

— Слышали⁈ — Алексей снова рассмеялся, и в его смехе звенела зловещая уверенность. — Ну же, заморские черти, попробуйте сунуться! Срежете нас на стенах — из города выйдут еще пятьсот бойцов! Лягут они — в бой вступят восемьсот мужчин из посадов! Но и когда они падут, здесь останутся старики, женщины и дети! Мы пустим вам кровь до капли! Посмотрим, у кого из нас раньше кончатся люди⁈ — Он резко вскинул руку раскрытой ладонью вверх: — Ну! Идите сюда!

Вся палисада стен, усыпанная плотными рядами защитников, как один человек, выдохнула вслед за ним в едином порыве: — Идите сюда!

Главарь пиратов никак не ожидал, что какой-то безвестный столичный книжник окажется настолько сильным оратором. Этот парень одним махом вдохнул жизнь в толпу перепуганных оборванцев, подняв их боевой дух до небес. К тому же, укрепления хоть и были низкими, но защитники уже завалили парапеты тяжелыми валунами, бревнами и разожгли костры под чанами с кипящим маслом — город явно приготовился к глухой, кровавой обороне. А тут еще и конные ополченцы Никиты снова перегруппировались в поле, готовые ударить пиратам в спину, стоило тем завязнуть в штурме.

Ситуация складывалась паршиво, но жажда наживы и ярость его бойцов требовали крови. Чтобы не терять авторитет, вожак приказал Рокуро взять сотню головорезов и пойти на приступ, чтобы прощупать оборону.

И пираты действительно наткнулись на яростное, глухое сопротивление. Едва первая волна нападавших ринулась в брод через, как со стен на них посыпался град тяжелых камней. Нескольких бандитов насмерть размозжило и пригвоздило к дну рва прямо в первые секунды.

Однако большинство пиратов двигались со звериной ловкостью. В мгновение ока они перемахнули ров, взобрались на противоположный откос и слаженно метнули на стены штурмовые кошки. Канаты натянулись, и враги приготовились взлететь по ним на низкую глинобитную стену.

Ополченцы прекрасно понимали: перед ними мастера убийства, а сами они — полные профаны. Стоит хоть одному врагу ворваться на бруствер, как он выкосит весь ряд, брешь расширится, и городку конец. Мужики бросились к зубцам, пытаясь сбросить зацепы. Им удалось скинуть всего три крюка, после чего веревки натянулись как струны под весом карабкающихся тел. Сколько они ни рубили их саблями и ни тыкали копьями — канаты держали намертво.

Пираты взлетали по веревкам так легко, словно шли по ровной земле. Сверху в них летели булыжники и копья, но нападающие умудрялись уворачиваться на полном ходу, демонстрируя чудеса эквилибристики. Буквально в одно мгновение самый прыткий и опасный пират, собрав последние силы, рванулся вверх и высоко взлетел над парапетом. По его расчетам, сейчас он должен был мягко приземлиться на стену и уложить десяток крестьян веером.

Но планам суждено было разбиться вдребезги. Раздался резкий, шипящий всплеск, и летящий дикарь, издав истошный, нечеловеческий вопль, плашмя рухнул обратно вниз. Замершие в ступоре ополченцы тут же услышали яростный, срывающийся рык Алексея: — Вы что, черт вас дери, думаете, это масло в чанах вам для жарки хвороста приготовили⁈ В его руке был зажат большой деревянный черпак, от которого всё еще валил густой белый пар.

Мужики будто очнулись от гипноза. Они дружно подхватили котлы и ушаты и принялись опрокидывать кипящее масло прямо на штурмующих. Для пиратов, облепивших стену, начался сущий ад. Словно пельмени, брошенные в кипяток, они один за другим с дикими криками полетели вниз, срываясь в ров.

Этот сокрушительный удар разом вывел из строя множество нападавших: несколько человек разбились насмерть при падении, почти десяток получили страшные ожоги, а уж легкораненых и ошпаренных было не счесть.

Едва покалеченный авангард попытался перегруппироваться, чтобы зайти на вторую попытку, со стороны ставки пиратов заунывно пропел рог.

Это был приказ к отступлению. Плюясь проклятиями, бандиты были вынуждены бросить тяжелораненых подельников и не солоно хлебавши отойти на тот берег рва.

Взвесив все «за» и «против», главарь пиратов принял решение отступить. Рисковать отрядом ради сомнительной чести разорить этот упертый городок было глупо. Для пиратов реальная добыча и сохранность шкур всегда были важнее гордости. В крайнем случае, можно вернуться на базу, доложить старому каперу и прийти сюда уже с парой тысяч сабель, чтобы сровнять это место с землей. Но не сейчас.

— Быстро веди нас к морю! — вожак окончательно потерял терпение. Он мертвой хваткой вцепился в воротник Степана и затряс его с налитыми кровью глазами: — Шевелись, скотина! Живее!

Степан поспешно закивал и погнал банду дальше на юго-восток. Проходя мимо стен, он успел незаметно встретиться взглядом с Алексеем и выкрикнуть на диалекте фразу, которую тот понял без труда: «Я поведу их к погребальным водам!»

«Погребальные воды?» — когда угроза штурма города миновала, Алексей лихорадочно перебирал в памяти топографические карты, но никак не мог вспомнить место с таким названием. К нему подошел Никита. Будучи местным жандармом, он знал в этих краях каждую травинку и уверенно пояснил: — В радиусе тридцати верст есть только одно похожее место — Отмель Мертвецов.

— Точно, — кивнул Алексей. — Брат Никита, опиши мне это место как можно подробнее!

Никита подобрал сломанную ветку и принялся чертить прямо на земле: — Отмель Мертвецов — это узкая полоса суши посреди глубокой реки. Отсюда на север — верст пять. Сама отмель в длину около двух верст, а в ширину в самом просторном месте — дай бог шагов двадцать, тонкая как змея. Со всех сторон — глубокая, быстрая вода. На южном и северном концах отмели стоят высокие каменные столбы, на которых держатся деревянные арочные мосты. Южный мост ведет к нам, а северный — на сторону уезда.

Взглянув на рисунок, даже дурак бы понял: если обрушить оба моста, Отмель Мертвецов превратится в глухую вытянутую тюрьму посреди бурного потока.

Никита, видя, как побледнел Алексей, тяжело вздохнул: — Твой названый брат, похоже, задумал запереть их там вместе с…

— Замолчи! — резко, почти грубо оборвал его Алексей и яростно стер ногой чертеж на земле.

Никита поначалу насупился — даже судья уезда не позволял себе так с ним разговаривать, — но взглянув в лицо юноши, замер. Глаза Алексея были полны такой ледяной, мертвенной тоски, что жандарма пробрал озноб, и он проглотил обиду. «Ладно, парень прав, сейчас не до амбиций», — подумал Никита и глухо произнес: — Как бы то ни было, нам пора выдвигаться к отмели.

Он ждал, что книжник снова сорвется, но Алексей сделал несколько глубоких вдохов и заговорил пугающе спокойным, деловым тоном: — Первое: отправь всех всадников на поиски регулярных войск. Пусть передадут: пиратов мало, они загнаны в капкан и отрезаны от суши. Победа у них в кармане, нужно только прийти и забрать добычу… Иначе эти тыловые крысы со страху вообще из лагерей не выйдут. Второе: собирай всех ополченцев. Пусть берут топоры, мушкеты и обязательно — тяжелые тесаки. Третье… — Алексей запнулся, и его голос дрогнул: — Найди плотников… которые смогут… обрушить мосты. — С этими словами он резко отвернулся, чтобы никто не видел, как он до крови закусил губу.

Никита лишь покачал головой: «Сам же только что кричал на меня, а теперь приказывает готовить топоры. Странные они, эти столичные умники». Но спорить не стал и пошел выполнять.

Вскоре огромная колонна из семисот ополченцев и всех имеющихся в городке телег, груженных шестами и кухонными тесаками, хлынула на север.

К трем часам пополудни они вышли к реке. Осмотрев местность и убедившись, что ландшафт совпадает с картой, Алексей приказал мастерам немедленно приниматься за дело. Река здесь была судоходной, поэтому обычные низкие мосты не подходили. Но и строить дорогие каменные виадуки ради проселочной дороги уезд не стал. Плотники в свое время возвели две высокие деревянные арки, опиравшиеся на мощные береговые сваи.

Теперь под руководством Никиты мастера аккуратно подпилили основные несущие балки у основания опор. Внешне мосты выглядели крепкими, но стоило выбить несколько замковых клиньев, как вся конструкция должна была с грохотом рухнуть в воду.

Остальным ополченцам Алексей тоже не дал сидеть без дела: они без устали рубили прибрежный ветки, заостряли его и складывали штабелями вдоль берегов. Заодно они заворачивали назад любые лодки и случайных прохожих, чтобы избежать лишней крови.

В разгар работы с северной стороны поднялось облако пыли. Алексей и Никита схватились за оружие, но тревога оказалась ложной — это люди соседнего уезда, завидев утренние набатные дымы, привели свой отряд самообороны из шестисот человек.

При виде такого подкрепления у Алексея отлегло от сердца. Заманить пиратов на отмель — полдела, но вот удержать их там до прихода армии — задача почти невыполнимая. Днем еще куда ни шло, но через пару часов стемнеет. Если пираты под покровом ночи пойдут на прорыв вплавь и закрепятся на одном из берегов, охотники мигом превратятся в жертв.

Теперь же, имея под рукой людей из соседнего уезда, они могли выставить по семьсот бойцов на каждом берегу. Алексей повернулся к Никите: — Теперь сил должно хватить. — Но вслух добавлять не стал то, что оба понимали: даже если против них пойдет всего восемьдесят матерых пиратов, они могут разогнать всю эту крестьянскую армию в пух и прах. Главное — не подпустить их к берегу.

Когда последние приготовления на мостах были завершены, Алексей подозвал лодочника и обратился к Никите: — Брат Никита, южный берег на тебе. Как только пираты дойдут до середины отмели, рубите южный мост. Если полезут в воду — закидывайте копьями из веток. Если кто подплывет близко — держите дистанцию и колите толпой. Днем они вряд ли сунутся на такую ораву. Но как только стемнеет — жгите костры по всему берегу и не смыкайте глаз. Думаю, к завтрашнему утру регулярные войска нас найдут.

Алексей кривил душой. Он понимал, что армия прибудет нескоро. Даже если они выступили мгновенно, войска пошли бы на северо-запад, к первому очагу дыма, в то время как пираты ушли далеко на юго-восток. Солдатам придется сделать огромный крюк. Да и скорость марша у правительственных сил всегда была притчей во языцех — то жарко, то пить охота, то обоз отстал. Но сейчас Алексею нужно было подбодрить Никиту, как в древней притче про «мнимые сливы», спасающие войско от жажды.

Никита кивнул и уже открыл рот, чтобы ответить, но тут к берегу причалил легкий челнок. — Ты куда это собрался? — нахмурился жандарм.

— На тот берег, к ополчению соседей, — Алексей прыгнул на нос лодки. Суденышко опасно качнулось, и если бы не крепкая рука лодочника, наш «ревизор» знатно искупался бы в реке.

Никита сделал вид, что не заметил легкой неуклюжести юноши, и согласно кивнул:

— И то верно. На северном берегу хоть и подготовили всё, но если вы будете там приглядывать, у меня сердце будет на месте. — Сам того не замечая, жандарм сменил панибратское на уважительное.

Алексей лишь слегка покачал головой:

— У соседнего уезда делами заправляют местные, пусть так и остается. Если я, незнакомый мальчишка, полезу со своими приказами, меня никто слушать не станет.

Свои басни про «новоназначенного специального ревизора» он мог рассказывать разве что совсем темным, испуганным деревенским жителям. Выходить с этой ложью к городским воротилам было бы верхом глупости и самообмана.

— Куда же вы тогда направляетесь? — настойчиво спросил Никита.

Алексей скрывать не стал. Он повернулся и указал пальцем прямо на узкую полоску суши посреди реки:

— Туда… На Отмель Мертвецов. Я должен встретить и прикрыть своего брата.

Услышав это, лодочник от ужаса едва не лишился чувств. У него подкосились колени, он кубарем выскочил из челнока на мелководье и закричал:

— Ой, не пойду! Ни за что туда не поплыву! Пираты же людей живьем жрут!

Никита мертвой хваткой вцепился в борт лодки и глухо заговорил, пытаясь вразумить юношу:

— Господи, одумайтесь! Это же верная смерть, вам туда нельзя! Если с вами что-то случится, как я потом вашему отцу в глаза смотреть буду⁈

Алексей ответил со странным, пугающим спокойствием:

— Тебе не придется перед ним отчитываться. Я уже передал свои последние слова.

— Да я вас просто не пущу! — рявкнул Никита, наваливаясь на борт. — Эй, парни, а ну-ка подойдите сюда, снимите молодого барина с лодки…

Договорить жандарм не успел. Ему в грудь уперлось холодное, хищно блеснувшее дуло заморского пистолета. Стоявшие на берегу ополченцы разом замерли, ошарашенно глядя на это невиданное оружие и не смея шелохнуться.

— Прости, Никита, — тихо сказал Алексей. — Но я не могу бросить своего друга дважды за одни сутки.

Никита попытался зайти с другой стороны:

— Но ведь тот богатырь сам, по своей воле пошел на это! Он ведет их в ловушку, чтобы мы накрыли всю банду разом. Он погибает за правое дело, как герой, и не станет никого винить!

— Станет он винить или нет — это его дело. А вот спасать его или бросить — это дело мое, — Алексей покачал головой и с горькой усмешкой добавил: — Прошлой ночью на корабле я даже не попытался прийти ему на выручку. Тогда я малодушно утешал себя мыслью, что ничем не могу помочь. Но сейчас у меня есть быстроходный челн и заморское оружие. Как я узнаю, что спасение невозможно, если даже не попробую?

Видя, что юношу не переубедить и он готов нажать на спуск, Никита разжал пальцы и вздохнул:

— Ладно. Тогда я плыву с тобой.

— Исключено, — отрезал Алексей без секундного колебания. — Ты — уездный жандарм, стержень всей обороны. Все эти люди прислушиваются только к тебе. Ты обязан остаться на берегу и командовать ополчением!

В этот момент челнок резко качнулся и зачерпнул бортом воду. На нос лодки бесцеремонно запрыгнул рослый, черноволосый и крепко сбитый ополченец. Повернувшись к Никите, он басовито буркнул:

— Командир, пускай Гоша с молодым барином пойдет!

Лицо Никиты прояснилось от облегчения:

— Ну, раз ты с ним, у меня аж от сердца отлегло. — Он повернулся к Алексею: — Это Гоша. В кулачном бою и борьбе ему во всех окрестных деревнях равных нет. В воде как рыба, за что в народе его прозвали «Черный сом». Он будет вашей охраной.

Алексей внимательно оглядел здоровяка. Тот был в одних коротких портах, его кожа до черноты обгорела на солнце, а широкие ступни походили на два увесистых банных черпака — сразу видно человека, который вырос на речных просторах. Внутренне обрадовавшись такому спутнику, Алексей всё же серьезно спросил:

— Парень, там, куда мы плывем, будет очень жарко. Ты хорошо подумал?

Гоша лишь беззаботно ухмыльнулся, сверкнув белозубой улыбкой:

— Да я от этого храбреца-великана и сам в полном восторге! Барин, даже если б вы меня не взяли, я бы сам туда вплавь добирался, в одиночку!

Алексей почтительно, по всем канонам вежливости, поклонился ему:

— Премного благодарен за помощь, брат!

Гоша, не теряя времени, перехватил весло и мощным толчком направил челнок прочь от берега. Лодка легко скользнула по водной глади, пересекая широкое русло реки, и взяла курс на густые, замершие в ожидании камышовые заросли у края Отмели Мертвецов.

Круг, по которому Степан водил пиратов, оказался поистине огромным. Лишь к самому закату, когда небо окрасилось багровым румянцем, впереди наконец показались очертания деревянного арочного моста, ведущего на Отмель Мертвецов.

С самого полудня вчерашнего дня, когда банда пустилась в погоню за трехпалубным кораблем, разбойники не знали ни минуты отдыха. Будь они хоть трижды железными, силы их были на исходе. Изнуренные, свинцово-тяжелые шаги замедлились, и из рядов послышался ропот: люди требовали сделать привал и продолжить путь на рассвете.

Главарь и сам заколебался, медленно кивая: — Что ж, передохнуть не помешает…

Степан похолодел от изнутри обуявшего его страха. Спасительный мост был уже перед глазами — как можно останавливаться в шаге от цели? Он отчаянно замахал руками, залопотал на своем наречии и принялся изо всех сил указывать пальцем на север… Членораздельной лжи он придумать не успел, а потому просто кричал первое, что приходило в голову.

И всё же, какова порой разница между людьми! Покуда говорящий еще только подбирал слова, слушающий уже всё додумал за него. Вожак прищурился: — Ты хочешь сказать, что там, дальше, есть деревня?

Степан едва сдержался, чтобы не выдохнуть «Спасибо тебе, благодетель…», и принялся неистово кивать, сложив ладони у щеки и показывая, что там можно будет лечь спать.

Разбойники мигом приободрились: — О, значит, будут мягкие постели! — И сытная еда, и девки!

Великан поддакивал им с самым глуповато-восторженным видом, а про себя угрюмо усмехался: «Будет вам и еда, и бабы… На том свете, псы шелудивые».

Главарь же окончательно уверовал, что парень проникся духом их ремесла. Он покровительственно похлопал Степана по плечу и веско произнес: — Веди нас хорошенько. Закончим это дело, и останешься при мне…

Видя, что здоровяк глупо хлопает глазами, один из пиратов ухмыльнулся: — Слыхал про благородных разбойников с горы? Степан кивнул. Главарь довольно рассмеялся: — Они — горные удальцы, а мы — богатыри Восточного моря! Будем вместе жрать мясо кусками, пить вино чашами да делить золото полными горстями… — И баб делить! — скалясь, вставил другой бандит.

Внутри у Степана всё кипело от лютой ненависти, но на лице он изобразил беспредельное счастье и принялся усердно кланяться, громко выкрикивая слова на родном диалекте. На самом деле он крыл их последними площадинными ругательствами, но пираты принимали это за дикий восторг. Вожак ласково потрепал его по плечу: — Старайся, малый. Скоро сам поймешь, какое это прибыльное и перспективное ремесло. Степан бил себя в грудь и утробно завывал, заставляя разбойников покатываться со смеху.

Пользуясь общим весельем, он демонстративно пошевелил связанными за спиной руками и состроил мученическую гримасу. Один из пиратов, посчитав великана будущим соратником, пожалел его: — Главарь, раз уж парень идет к нам в долю, может, снимем верёвки? Целый день связанный идет, намучился.

Вожак на секунду задумался, хмыкнул и покачал головой: — Да ладно, пара шагов осталась. Дойдем до побережья — там и развяжем. — Он зыркнул на проводника: — Верно я говорю? Степан понуро кивнул, пряча глубокое разочарование.

За разговорами они наконец ступили на мост. Сердце великана бешено заколотилось: «Успели ли наши? Всё ли подготовили? Хоть бы не напортачили…»

Его секундное замешательство не укрылось от подозрительного взгляда вожака. Тот мгновенно подобрался: — Эй, парень, ты чего дергаешься?

Степан поспешно замотал головой и принялся тыкать пальцем в заходящее солнце, издавая гортанные звуки. Догадливый главарь кивнул: — И то верно. Надо прибавить шагу, а то впотьмах ноги переломаем.

Великан выставил большой палец, восхищаясь умом командира, и вдруг во весь голос заорал на местном диалекте: — Меня зовут Степан! Я хозяин торговой лавки «Три друга»! Если кто слышит — передайте моему отцу… его сын не опозорил свой род!

Ветер подхватил его зычный голос и унес в камышовые заросли, где тысячи стеблей согласно зашуршали, словно давая клятву верному сыну.

Сказав это, Степан сбросил с души последний груз и с гордо поднятой головой зашагал вперед по мосту… Он не знал, что в камышах действительно затаился Никита с сотнями ополченцев, и каждый из них навек запечатлел эти слова в своем сердце.

Ступив на Отмель Мертвецов, пираты вскоре увидели бесчисленные маленькие безымянные холмики, утыканные пожелтевшими поминальными атрибутами. Земля была усыпана ритуальными деньгами. Но больше всего этих прожженных убийц бросало в дрожь от того, что перед многими холмиками лежали старые, полусгнившие детские люльки и плетеные игрушки.

При виде этого зловещего некрополя у главаря окончательно испортилось настроение. Разозлившись, он с размаху пнул Степана под зад, так что тот полетел кубарем в дорожную пыль. Вожак яростно взревел: — Куда ты нас привел, образина⁈ — Будучи неграмотным, он вовсе не был дураком и сообразил, что их завели не туда.

Степан лежал на земле, косясь назад. Южный мост за их спинами всё еще стоял невредимым — ополченцы на том берегу явно выжидали, пока банда зайдет поглубже. С трудом поднявшись на колени, великан принялся неистово бить поклоны, лепеча сквозь зубы: — Цзи-инь… Цзи-инь…

— «Близко»?.. Деревня близко? — главарь снова продемонстрировал чудеса дедукции. Приняв лепет за признание, он сменил гнев на милость, но процедил сквозь зубы: — Если через три верста не будет жилья, я лично выпущу тебе кишки!

Степан, подобострастно кланяясь, поднялся и, шатаясь, побрел впереди отряда. В его душе бушевало яростное пламя, но на лице застыла покорная, заискивающая мина. Он не был ученым мужем и никогда не слышал о философском учении «о единстве знания и действия», но сейчас он воплощал его суть куда чище, чем все столичные мудрецы. У него было чистое, любящее сердце, и он доказывал это делом.

Истинная мудрость духа — это не заумные трактаты. Она проста: если ты твердо знаешь, что твой поступок правый и необходим для спасения других, ты идешь до конца. И не важно, насколько опасен путь и сколько унижений придется вытерпеть — ты не свернешь.

Те сановники, что заседают в чистых кабинетах и ведут праздные беседы, никогда не познают этих мук, не пройдут через этот ад. Они лишь прикрываются философией, оставаясь пустозвонами… нет, мусором, порочащим имя великих предков.

Два верста пути пролетели как один миг. Когда Степан вывел банду к северной оконечности Отмели Мертвецов, перед ними предстала страшная картина: северный деревянный мост был полностью разрушен. Обломки арок уныло покачивались на волнах бурного, стремительного потока, а связь с противоположным берегом была разорвана навсегда.

Несмотря на то, что багровые облака заката окрашивали речную гладь и лица людей в огненно-красный цвет, лицо главаря пиратов стало чернее тучи. Сквозь зубы он процедил приказ: — Назад! Проверить дорогу, по которой пришли.

Один из самых резвых пиратов тут же сорвался с места и во весь дух помчался обратно на юг.

Атмосфера на Отмели Мертвецов накалилась до предела. Разбойники затаили дыхание, не смея издать ни звука, и в гробовой тишине слышалось лишь тяжелое, свирепые сопение их вожака. Его пальцы судорожно сжимали рукоять сабли, а взгляд, словно ядовитая змея, впился в рослого проводника. Хотя главарь поначалу искренне восхищался этим парнем, череда странных совпадений зародила в его душе глубокие подозрения, которые быстро перерастали в смертоносную ярость. Он ждал лишь вестей от гонца: если и южный мост отрезан, он лично изрубит этого мерзавца в мелкий фарш, чтобы излить скопившуюся злобу!

На самом деле вожаком всё еще двигало сожаление о потере ценного кадра. Окажись на месте Степана обычный пленник, тот давно бы уже валялся с перерубленным горлом — главарь не стал бы проявлять такую сдержанность и уж точно не планировал бы столь изощренную казнь.

Степан стоял ни жив ни мертв, и его колени начали мелко, предательски дрожать. На этот раз страх не был притворством — это была самая настоящая, первобытная реакция. Теперь, когда миссия была выполнена и разум больше не был занят тем, как обвести пиратов вокруг пальца и куда их заманить, ужас перед неизбежной жестокой расправой захлестнул его с головой. Конечности онемели, дыхание стало хриплым и тяжелым, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Ему отчаянно хотелось напоследок выкрикнуть какую-нибудь гордую, пафосную фразу или хотя бы, подражая манере Алексея, небрежно бросить: «Ха-ха, ну что, придурки, попались в ловушку⁈» Однако сковавший его безграничный ужас словно мертвой хваткой сдавил горло — он не смог выдавить ни единого слова.

Неподалеку едва заметно колыхались камыши, будто беззвучно посмеиваясь над его совсем не героическим видом. «Точь-в-точь как Алешка смеется… так же сдержанно и гордо», — Степан заставил себя выдавить бледную, горькую усмешку и прошептал про себя: «В следующей жизни рожусь какой-нибудь ленивой собакой, буду просто жрать да спать, только бы не появляться на свет в эту проклятую эпоху перемен».

Пока он прощался с жизнью, южный гонец стремительно примчался назад. Задыхаясь от быстрого бега, он прохрипел: — Гла… Главарь! Отрезано!..

Вожаку было не до суеверий из-за плохих вестей. Он коршуном бросился к тощему, как обезьяна, лазутчику, схватил его за грудки и, брызгая слюной прямо в лицо, взревел: — Тот мост тоже рухнул⁈

Пират, которому мертвой хваткой пережали горло, не мог вымолвить ни слова и лишь испуганно и часто закивал.

— Я скормлю тебя собакам! — взвыл вожак, скрежеща зубами, выхватил верную саблю и размашистыми шагами направился к Степану.

Великан зажмурился из последних сил и весь сжался в комок, мысленно моля всех богов, чтобы первый же удар оказался смертельным и ему не пришлось мучиться.

Однако вместо свиста рассекаемой стали и смертельной боли он услышал лишь взрыв гортанной, похожей на кваканье жаб иностранной речи. Степан осторожно приоткрыл один глаз. Оказалось, что Рокуро — тот самый низкорослый истинный пират, то ли шестой, то ли седьмой по счету в их иерархии — преградил путь рассвирепевшему вожаку. Он повалился перед ним на колени и, горько рыдая, что-то лепетал на своем «жабьем» языке.

Главарь, судя по всему, прекрасно понимал японское наречие. Его лицо несколько раз менялось в цвете, выражая то ярость, то сомнение, пока наконец он тяжело и шумно не выдохнул. Словно признавая правоту соратника, он с силой вонзил клинок в землю, развернулся и зашагал прочь, больше не глядя на пленника.

Но Степан не успел даже мысленно порадоваться чудесному спасению. Низкорослый японец, утирая слезы, с суровым видом направился прямо к нему.

«Да я же тебя ничем не обидел!» — растерянно подумал великан, но в ту же секунду Рокуро сильным ударом сбил его с ног. Схватив здоровяка за ворот, пират поволок его к самому краю отмели. Несмотря на свой невзрачный рост, этот коротышка обладал поистине чудовищной, неестественной силой: огромный, тяжелый Степан ничем не мог применить свой вес и беспомощно скользил по земле к воде.

Дотащив жертву до кромки берега, пират рывком вздернул Степана вверх, потянул назад и с силой впечатал в землю, заставив принять коленопреклоненную позу вместо лежачей. В следующую секунду над головой великана с сухим, хищным шелестом обнажился зеркальный, безупречно заточенный японский клинок…

Казнь никто не отменял — его просто решили обезглавить по всем правилам своего варварского искусства.

Рокуро, приставив клинок к шее Степана, почему-то не спешил наносить удар. Вместо этого он повернулся лицом к северу и затянул на редкость отвратительную песню — мотив тянулся бесконечно, а сам голос был настолько хриплым и надрывным, будто старая утка кричала перед тем, как ей перережут горло.

Сам пират пел с полным самоотречением, однако окружавшие его пираты лишь зажимали уши и поспешно отходили подальше. Будь он обычным бродягой, а не признанным мастером меча среди ронинов, его бы прирезали вместе с пленником прямо посреди этой арии.

Степан, давно потерявший терпение от этого затянувшегося ожидания, про себя матерился: «Да давай ты уже быстрее, сколько можно издеваться над человеком!»

Именно в этот критический миг из камышовых зарослей слева от него раздался резкий, короткий возглас: — Прыгай!..

Но едва это слово сорвалось с губ, его тут же заглушил пронзительный, свистящий рев летящего снаряда.

Когда сабля Рокуро уже описала половину траектории, до его ушей донеслось это чужое «Прыгай!». Повинуясь воинскому инстинкту, пират на долю секунды скосил глаза на источник звука, отчего его смертоносное движение замедлилось на три трети. В то же мгновение прямо на него, бешено вращаясь в воздухе и волоча за собой шлейф оранжевых искр, на огромной скорости вылетела какая-то черная тень. Не успел он и глазом моргнуть, как неизвестный предмет оказался прямо перед его лицом…

Надо отдать должное Рокуро — как мастер, обученный боевым искусствам с самого детства, он среагировал феноменально. С молниеносной быстротой он выхватил короткий меч, выставив жесткий блок. Лети этот предмет по прямой траектории, самурай гарантированно рассек бы его надвое.

Но штука в том, что снаряд летел, бешено крутясь юлой. Он каким-то чудом обогнул выставленное лезвие малого меча и с глухим стуком «бах!» врезался пирату прямо в грудину. От неожиданности и сильного толчка Рокуро испуганно завопил: — Бакаре!

Потеряв равновесие, он покачнулся, а странный предмет, отрикошетив от его груди, резко изменил направление и безумно полетел вперед.

Тут японец наконец разглядел, что это было: обычное деревянное колено, из которого во все стороны хлестали искры. Кроме тупой боли в груди и сильного испуга, этот снаряд не причинил ему никакого вреда, так что ронин немного перевёл дух… Но дальше произошло настоящее чудо: эта шальная трубка, словно ведомая какими-то высшими силами, резко довернула и устремилась прямо вслед за огромным великаном, который, спотыкаясь, изо всех сил бежал к реке. Рокуро округлил глаза и потрясенно забормотал на своем языке: «О великие боги, оружие срединных земель слишком продвинутое! Оно обладает функцией самонаведения!»

— Пленник бежит! — пока ронин благоговейно благодарил богиню Аматэрасу за чудесное спасение, за его спиной раздался яростный, громоподобный рев главаря: — Чего встал⁈ Лови его!

Не успело затихнуть эхо этого крика, как снаряд прямо за спиной Степана — буквально в трех шагах от него — разорвался ослепительной золотой вспышкой. В сгустившихся сумерках этот свет полыхнул так ярко и резанул по глазам, что все пираты разом согнулись, инстинктивно закрывая лица руками. Практически одновременно с этим грохнул оглушительный, поистине тектонический взрыв, от которого у всех заложило уши. Сильнее всех досталось Рокуро: из-за слишком близкого расстояния он на несколько секунд полностью ослеп и от неожиданности со страху со всего маху сел задом прямо в прибрежную грязь.

Однако его тело, закаленное многолетними тренировками, обладало невероятным порогом выносливости. Зрение вернулось к нему довольно быстро. Вскочив на ноги, он вгляделся в темноту и увидел, что огромный великан, хоть и рухнул от взрывной волны, уже снова поднимается и, пошатываясь, упрямо бежит вперед…

Взрыв произошел буквально за спиной Степана, словно прямо над ухом ударил разряд весенней грозы, отчего его знатно приложило о землю. Но, как уже говорилось, Степан жил по принципу «единства знания и действия»: в его голове сейчас горело единственное слово — «БЕЖАТЬ». А раз так, то плевать он хотел на любые обстоятельства. Руки связаны за спиной? Не беда, можно бежать и так, наклонив корпус. Сбило с ног ударной волной? Ничего, поднимемся согнувшись и продолжим движение. В ушах стоит дикий звон и ничего не слышно? Тоже неважно, лишь бы глаза видели, куда несут ноги.

Словно тяжелогруженая тачка, он, низко пригнув голову, наконец с разбегу ворвался в бурные, ледяные речные воды.

Степан наивно полагал, что стоит ему добраться до глубины, как он превратится в водяного и его уже никто не поймает. Однако когда вода дошла ему до груди и он попытался выпрямиться, чтобы поплыть, реальность оказалась жестокой: выросший на реках парень ни разу в жизни не пробовал плавать с наглухо связанными за спиной руками. В первые секунды он просто потерял ориентацию и начал беспомощно барахтаться.

В панике обернувшись, он увидел, что банда пиратов уже бросилась в погоню, а разъяренный Рокуро, возглавлявший преследование, находился от него менее чем в шести шагах. Степан совсем растерялся и начал хаотично молотить по воде ногами, словно безголовая муха.

И тут с левой стороны речного русла раздался зычный, чистый крик: — Плыви стилем лягушки! Толкайся ногами и иди по течению!

Услышав этот знакомый голос, Степан не стал тратить время на размышления. Он резко выпрямил поясницу, поджал колени к животу и с силой рванул ногами назад. Тело мгновенно выбросило вперед и вверх, преодолев приличное расстояние. Пользуясь инерцией продвижения, он снова подтянул ноги и, как только тело начало погружаться, повторил мощный толчок. Со стороны это выглядело так, будто в реке плывет огромная здоровая жаба.

Но как бы комично это ни смотрелось, скорость Степана резко возросла. Свирепо бросившийся на него Рокуро вцепился пальцами лишь в пустую воду. Когда задыхающийся от злости пират вынырнул и попытался скорректировать направление, чтобы продолжить погоню, прямо перед его носом из камышей внезапно выплыл легкий челнок. На носу лодки стоял человек с лицом, скрытым черной повязкой, и хладнокровно целился в него из длинноствольного кремнёвого ружья…

Этим маскированным стрелком был не кто иной, как Алексей. Он вместе с Гошой заранее пригнал лодку к северной оконечности Отмели Мертвецов, укрыв её в густых, человеческого роста зарослях камыша. Алексей рассудил так: пираты осознают, что попали в ловушку, только перед вторым, разрушенным мостом. А значит, спасать великана нужно именно здесь, воспользовавшись их секундным замешательством и паникой после выстрела — так шансы на успех были гораздо выше.

Конечно, жизнь полна неожиданностей. А что, если бы пираты почуяли неладное сразу, едва переступив через первый мост? На этот случай план «Б» у спасателей тоже имелся: они сначала караулили в камышах у южного берега, готовые при любом изменении обстановки выскочить наперерез и устроить знатный переполох, дав Степану шанс рвануть наутек. Ну а смогла бы после этого вся троица уйти живой — одному небу было известно.

Когда солнце окончательно зашло и сумерки сгустились, они увидели, как Степан благополучно перевел банду через южный мост и направился к северной части отмели.

Оба облегченно выдохнули и, переглянувшись, словно два скользких вьюна, начали бесшумно продвигаться на лодке сквозь камышовые дебри вслед за отрядом. Бескрайние стены камыша служили им идеальной маскировкой. К тому же наступил вечер, видимость была скверной, а пираты никак не ожидали засады в таком глухом месте, а потому не заметили ровным счетом ничего.

Всё шло строго по плану, как вдруг на берегу разыгралась драма: вожак с размаху пнул Степана и начал яростно его допрашивать. У наблюдавших за этим Алексея и Гоши волосы на теле встали дыбом от напряжения.

Гоша, будучи парнем горячим и смелым, тут же засучил рукава, готовый выпрыгнуть из лодки с голыми руками, но Алексей мертвой хваткой удержал его за плечо и прошептал: — Стой, он не собирается его убивать. — Заметив, что пират не обнажил саблю, Алексей безошибочно определил, что жажда крови у того еще не достигла пика.

И действительно, по какой-то нелепой случайности главарь пиратов снова поверил нескладному лепету великана. В очередной раз подтвердилось старое правило: люди с честным и простоватым лицом обладают врожденным, непревзойденным талантом к обману.

Когда они вместе с пиратами вышли к северной оконечности отмели, окончательно стемнело. На берегу виднелись лишь смутные, черные силуэты, в которых уже невозможно было никого распознать… Но Степан был исключением. Он возвышался над остальными едва ли не на целую голову, напоминая журавля в стае воробьев, так что его можно было безошибочно узнать даже без света. Вот уж действительно — в высоком росте есть свои преимущества.

Услышав донесшийся с берега яростный рев вожака, Алексей и Гоша поняли, что великана раскусили. Они уже собирались без оглядки выскочить из камышей на выручку.

Но тут до них долетел приказ главаря: «Быстроногий, а ну поди глянь на тот мост, по которому пришли». Самого Степана убивать не стали.

Алексей мысленно объяснил себе это странное милосердие по-своему: «Должно быть, пираты боятся заплутать в этих диких глухих местах. Без проводника их тут волки сожрут». Он и не подозревал, что наш великан просто обладал редким, врожденным обаянием, из-за которого у вожака банды никак не поднималась рука сразу пустить его в расход.

Тем не менее, Степана по-прежнему плотно окружали разбойники, не давая спасателям возможности подобраться. Друзьям оставалось лишь затаиться у самой кромки зарослей. Сжимая в руках по пистолету, они в крайнем напряжении ждали своего часа…

Это томительное ожидание было настоящей пыткой — казалось, будто они сидят на раскаленной печи. Каждая секунда тянулась как вечность.

Когда у Гоши уже почти кончилось терпение и он готов был броситься в бой напролом, лазутчик наконец вернулся. После его истошного крика об отрезанном пути вожак окончательно обезумел от ярости и, выхватив саблю, зашагал к Степану.

Хоть великан всё еще оставался в толпе, медлить больше было нельзя! Парни переглянулись. Одной рукой они начали выцеливать предводителя пиратов, а другой потянулись за огнивами… Оружие было при них, но на душе у Алексея скребли кошки: сгустившаяся тьма, расстояние, собственная меткость и сомнительная точность заморских стволов не внушали никакого оптимизма. Шанс попасть в движущегося главаря при таких условиях был куда меньше, чем вероятность погибнуть всей троицей на этой отмели.

Но едва они решились на этот отчаянный шаг, как Рокуро поперек дороги встал перед своим командиром. После короткой гортанной перепалки вожак в ярости отшвырнул саблю и зашагал прочь, оставив парней в полном недоумении.

Зато когда японец выволок Степана из толпы и потащил в одиночку к самой воде, Алексей и Гоша едва не закричали от радости — вот он, верный шанс! Но стоило им снова вскинуть оружие, как выяснилось, что даже стоя на коленях, массивный великан полностью заслонял собой низкорослого пирата. В кромешной ночной темноте перед ними колыхался единый черный силуэт, где решительно невозможно было разобрать, кто где.

Гоша в глухом отчаянии прошептал: — Барин, стрелять или нет⁈

Алексей от искушения и досады закусил губу чуть не до крови. И вдруг он вспомнил об одной вещице, которая сейчас подходила как нельзя лучше. Он поспешно выудил из завернутого в промасленную ткань свертка сигнальную ракету, которую ему дала барышня Екатерина со словами, что та «бабахает на редкость знатно». Юноша направил трубку в сторону черного силуэта на берегу.

Слушая, как пират закончил свою унылую песню, они поняли, что медлить больше нельзя ни мгновения. Гоша чиркнул огнивом и поднес огонек к фитилю. Пороховая нить вспыхнула мгновенно. Алексей успел лишь выкрикнуть короткое: «Прыгай!..», как снаряд с шипением сорвался с места.

Но этого единственного слова хватило. В Степане будто проснулось шестое чувство: едва услышав крик, он инстинктивно рванулся вперед, и свистящий цилиндр пролетел в волоске от него, породив ту самую суматоху.

Пользуясь тем, что пираты ослепли и заметались в панике, спасатели изо всех сил толкнули лодку, вырываясь из камышовых джунглей. Когда они вывели челнок на стремнину и начали спускаться по течению, перед ними предстала картина: Степан отчаянно барахтался в воде, а преследователи уже висели у него на плечах.

Алексей мгновенно вскинул ружье и громко крикнул, подсказывая верный стиль плавания. Слава богам, великан чудом увернулся от занесенной над ним руки и сумел немного оторваться от настигающего его японца.

Секундное преимущество могло растаять в любой миг. Алексей поднес фитиль к пороховой полке ружья. Раздался оглушительный грохот, и к небу взметнулось густое облако белого дыма. В лицо юноше ударило обжигающей волной раскаленных газов, а приклад с такой страшной силой рванул назад, что рука онемела — Алексей не удержал тяжелое ружье, и оно с глухим стуком «па-дах» рухнуло на деревянный настил лодки.

Вокруг всё заволокло плотной пороховой гарью, и в этой пелене было совершенно не разглядеть, достиг ли выстрел цели.

— Бакаре! — этот дикий, истошный вопль разорвал пелену порохового дыма еще до того, как она успела рассеяться.

Вместе с криком из белого тумана вынырнул насквозь мокрый, безумный силуэт и коршуном бросился прямо на Алексея. Увидев в его руке хищно блеснувший малый меч вакидзаси, юноша мгновенно понял, его выстрел ушел в молоко.

Алексей уже приготовился прыгать за борт, чтобы спастись в воде, как вдруг над самой его головой оглушительно бабахнул еще один выстрел. Летевший в прыжке Рокуро со страшной силой схлопотал пулю, его тело неестественно перекрутило в воздухе, отбросило назад и с тяжелым пушечным всплеском впечатало в речную гладь.

Алексей испуганно обернулся и увидел Гошу. Тот стоял на корме, левой рукой удерживая весло, а в правой сжимая пистолет из дула которого всё еще вился тонкий шлейф белого дыма. Гоша широко и весело осклабился: — Ну и силища у этой чертовщины, барин! Едва руку не вырвало.

Алексей мгновенно вспыхнул до корней волос, ведь он-то удерживал свое ружье обеими руками и всё равно умудрился его выронить. К счастью, в глухой темноте его позора никто не увидел. Смущенно кашлянув, он скомандовал: — Быстрее, подбирай Степана!

Пираты на берегу на несколько секунд оцепенели, ошарашенные внезапным появлением «бога из табакерки», а точнее звуками двух подряд громоподобных выстрелов. Пока они прижимали уши и соображали, что к чему, легкий челнок уже набрал ход, а огромный великан успел отплыть на приличное расстояние.

Пока банда растерянно переглядывалась, к ним вплавь перебрался их разъяренный вожак. Он истошно взвыл, брызгая слюной: — Вы что, подохнуть на этом кладбище до утра захотели⁈ А ну живее в воду, догнать их! Разбойники будто очнулись от кошмара и всей гурьбой, яростно круша воду руками, бросились в погоню.

Надо отдать должное, плавали эти псы Восточного моря великолепно. В мгновение ока они миновали стремнину и начали стремительно приближаться к противоположному берегу.

К этому моменту Алексей и Гоша уже втащили мокрого Степана в лодку, причалили к северному берегу и выскочили на сушу. Едва ноги Алексея коснулись твердой земли, он во весь голос прокричал в темноту: — Выходи-и-и!

В ту же секунду бескрайние заросли камыша будто ожили. Из них один за другим начали подниматься сотни и сотни местных ополченцев. Они дружно высекали искры, зажигали факелы и разводили заготовленные костры и за пару мгновений темная речная гладь оказалась залита ярким светом, словно ясным днем.

Увидев перед собой эту стену огня и бесчисленные человеческие силуэты, главарь пиратов наконец-то по-настоящему испугался. До его скудоумной головы дошло, что они превратились в черепах, запертых в кувшине и если сейчас же не прорваться на берег и не смять эту толпу, их всех до единого передушат на этой Отмели Мертвецов. Его глаза налились кровью и он завыл, подобно бешеному псу: — Вперед! Прорываемся на берег! Все до единого!

Бандиты прекрасно понимая, что отступать им некуда, с диким уханьем и ревом прибавили ходу, устремляясь к кромке воды.

Когда до врагов оставалось всего ничего, ополченцы по команде начали метать в воду заготовленные копья. Эти наспех обтесанные жерди были невероятно острыми и легко пробивали человеческую плоть. Усиленные инерцией броска, они насквозь прошивали грудь, разрывали внутренности, калечили руки, а если такое копье прилетало в голову,то несчастный шел на дно камнем.

Пусть у простых крестьян не было никакой точности и метали они кто во что горазд, но копий было так много, что они падали сплошным дождем. В первые же секунды река окрасилась багрянцем, несколько пиратов с воплями пошли ко дну. Но эти головорезы были невероятно свирепы и упрямы и если рана не была смертельной, они прямо на плаву выдергивали из себя острия, швыряли их в воду и с оскаленными зубами продолжали грести вперед.

Заплатив дорогую цену в полтора десятка жизней, пираты упрямо пропахали реку и подобрались к берегу ближе чем на три метра. Видя, что сверху на них летит неостановимый град, эти хитрые бестии без всяких приказов вожака начали дружно нырять, пытаясь преодолеть последние метры под водой.

Заметив это, Алексей лишь холодно и зло усмехнулся: — Длинные шесты к бою! В условиях реальной сечи местные старейшины и богатеи мигом позабыли о чинах и сословиях. Увидев, что этот пришлый юноша соображает в военном деле получше любого генерала, они беспрекословно передали ему командование над всеми силами.

Вперед тут же выкатили самые крепкие и рослые мужики. Каждая пара бойцов удерживала в руках огромные, двухметровые стволы сырого толстого самодельного копья.

— Как только тварь покажется над водой не тыкайте и не рубите! Сметайте их, как грязь с пола! — зычно скомандовал Алексей. — Помните мести, как веником! Дело в том, что верхушки этих шестов умышленно оставили нерасчищенными и они топорщились густыми, жесткими и колючими ветками, которые при поперечном ударе работали идеальным под водным прессом.

Бойцы слаженно ухнули и опустили шесты к самой воде. Буквально в трех метрах от берега пираты начали массово выныривать, чтобы глотнуть воздуха, и тут же попали под раздачу. Крестьяне принялись неистово махать шестами, будто прибирали загон для скота и стоило лохматой башке показаться над волнами, как жесткий веник с силой впечатывал её обратно под воду.

Почему же пираты не вынырнули прямо у самой суши, а были вынуждены показаться на глубине? Вовсе не потому, что у них кончился воздух. Алексей заранее заставил затопить вдоль всего берега целую полосу подводных заграждений, ласково названных «ежами для пиратов». Устройство было простым до гениальности: шесть заостренных кольев связывались в объемную крестовину и намертво переплетались друг с другом на дне. Из-за этой невидимой подводной баррикады пираты физически не могли нащупать ногами дно и выйти на сушу.

Правда, из-за нехватки времени ополченцы успели смастерить всего несколько сотен таких ежей, перекрыв от силу полверста побережья. Если бы Алексей не заманил банду строго в это конкретное место, вся эта гениальная инженерная мысль осталась бы бесполезной декорацией.

Но пираты об этой ограниченности заграждений не знали. Наткнувшись под водой на непроходимый колючий частокол, получая сверху удары тяжелыми шестами и град копей, они понесли страшные потери. Оставив в воде еще полтора десятка трупов, банда, изрыгая проклятия, была вынуждена повернуть назад и уплыть обратно на Отмель Мертвецов.

Увидев, как грозные морские волки позорно бегут, ополченцы на северном берегу разразились безумными, ликующими криками. На молодого господина Алексея они теперь смотрели как на сошедшего с небес бога войны, преклоняясь перед его умом и выдержкой.

Однако самому Алексею было не до торжеств. Он прекрасно понимал, что эти головорезы загнаны в угол, они залижут раны и очень скоро вернутся, но в следующий раз действовать глупо уже не станут. Сдвинув брови, он обернулся к запыхавшимся десятникам ополчения и жестко приказал: — Выставить патрули вдоль всего берега! Наткнетесь на лодки или пловцов — сдерживать любой ценой на месте. Если начнете сдавать позиции, то немедленно кричите, я тут же пришлю подмогу!

Всё это было обговорено заранее, поэтому десятники ничуть не удивились. Они дружно окликнули свои отряды и высоко подняв факелы и сжимая в руках оружие, рассредоточились по речному берегу для патрулирования. Всего Алексей разделил восемьсот имевшихся у него ополченцев на шестнадцать небольших отрядов, ровно по пятьдесят человек в каждом. Восемь отрядов отправились патрулировать побережье в первую половину ночи, а оставшиеся восемь бодрствовали на месте в качестве резерва, готовые в любой момент сорваться на помощь. В полночь они должны были поменяться местами, чтобы крестьяне могли сберечь силы.

К счастью, погода сегодня была на их стороне и небо оставалось абсолютно безветренным и безоблачным, а мириады звезд и яркая луна заливали речную гладь ровным серебристым светом. Стоило лишь хорошенько вглядеться, и любое движение на воде становилось заметным.

Дальнейшие события доказали, что Алексей вовсе не сгущал краски. Не прошло и получаса, как пираты вновь накатили волной. Как юноша и предвидел, эти хитрые разбойники сменили тактику, они разбились на несколько отдельных групп, обошли те места, где в первый раз наткнулись на жесткий отпор и попытались высадиться одновременно на нескольких разных направлениях.

В тот же миг над северным берегом поднялся отчаянный, беспорядочный грохот тревожных криков. Алексею ничего не оставалось, кроме как непрерывно отправлять резервные отряды на подмогу то в один, то в другой конец рубежа. Не прошло и пятнадцати минут, как он с ужасом обнаружил, что у него за спиной осталась последняя сотня бойцов.

«Как же быстро у меня закончились люди!» — в глубокой тревоге подумал он. Взбежав на небольшой земляной холм и приставив ладонь ко лбу козырьком, Алексей окинул взглядом поле боя вверх и вниз по течению. Везде бушевала отчаянная, сумбурная схватка.

На самом деле его первоначальный план оказался слишком идеализированным. Ополченцы, которые еще утром мирно пахали землю, при виде свирепых пиратов впадали в неописуемую панику. До смерти боясь, что эти заморские чудовища прорвутся на берег и лишат их жизни, крестьяне начинали бешено кричать еще до того, как враг успевал сделать первый гребок к суше. А поскольку Алексей послушно откликался на каждый такой призыв, никаких человеческих ресурсов не могло хватить.

Благо, юноша быстро осознал свою ошибку. На все последующие отчаянные мольбы о подкреплении он остался абсолютно непреклонен. Алексей лишь велел передать по цепи приказ: «Все резервы исчерпаны. Держитесь теми силами, что у вас есть!» И, как по волшебству, панические крики тут же стихли.

Лишившись надежды на легкую подмогу со стороны, ополченцы наконец-то взяли себя в руки и сосредоточили всё внимание на враге. Изначально они обладали колоссальным тактическим преимуществом и стоило им без лишних мыслей и страхов заняться делом, как плывущие пираты решительно ничего не смогли с ними поделать.

Однако вожак пиратов тоже был тертым калачом. Находясь на безопасном расстоянии посреди реки, он холодным, оценивающим взглядом сканировал береговую линию и быстро раскусил истинное положение дел. Для него стало очевидно, что против них стоит обычное мирное ополчение с крайне низким уровнем боевой подготовки, а командует ими какой-то зеленый юнец, способный воевать только на бумаге.

Против такого неопытного противника существовал классический, проверенный временем прием: тактический обман с отвлечением внимания. «Ах, вы пугаетесь и мечетесь от малейшего шороха? Прекрасно. Тогда я заставлю малую часть своих людей поднять побольше шума, чтобы растянуть вашу линию обороны и истончить силы. А затем соберу весь основной кулак и нанесу молниеносный, сокрушительный удар в одну-единственную точку». Главарь не сомневался: стоило им пробить брешь хотя бы в одном месте и закрепиться на суше, как вся эта тысячная крестьянская орава тут же в панике разбежится!

Приняв решение, он прижал пальцы к губам и издал свистящий сигнал: два долгих свиста, один короткий. Услышав приказ командира, пираты тут же начали плавно сдавать назад, отходя к середине реки. На этот раз они практически не понесли потерь: вожак изначально велел им лишь шуметь и прощупывать оборону. Разбойники дорожили своими жизнями, а потому близко к берегу не подходили.

Собрав банду у стремнины, предводитель коротко и емко изложил новый план, после чего хмуро добавил: — В эту атаку я поведу главное ударное крыло лично. Мы обязаны смять их с первого же натиска! Пираты сочли этот план исключительно надежным. Приободрившись, они с диким, завывающим ревом развернулись и снова пошли в атаку.

Увидев, что враг возвращается, северный берег опять заходил ходуном. Ополченцы в панике взмахивали факелами и безумно швыряли в воду копья, совершенно не замечая, что наступающих пиратов в этот раз было едва ли половина от прежнего числа.

Зато Алексей с высоты своего холма отчетливо видел, что добрая часть банды так и осталась неподвижно стоять на глубине посреди реки. Он мгновенно раскусил коварный замысел врага. Однако на берегу царил такой хаос, что перестроить отряды он уже физически не мог. Юноша резко обернулся к стоящему рядом Гоше и громко скомандовал: — Собирай всех, кто еще может держать оружие! Мы идем на перехват их главных сил!

— Будет сделано, барин! — Гоша тоже заметил затаившийся в речном русле пиратский кулак. Но в его глазах не было ни капли страха, а наоборот, парень так и лучился лихим, боевым азартом. Он вернул Алексею его короткий пистолет, а сам поудобнее перехватил тяжелую саблю с широким лезвием и бросился собирать людей.

Увидев, что ополченцы на берегу послушно заглотили наживку, главарь пиратов торжествующе ухмыльнулся. Ведя за собой более ста пятидесяти отборных головорезов, он, как ему казалось, абсолютно бесшумно начал скрытно переправляться чуть выше по течению, заходя с дальнего фланга.

По его резкой команде пираты рванули на штурм, разом выплескивая всю свою ярость.

Одновременный, яростный натиск полутора сотен матерых убийц в одно мгновение смял и продавил хлипкую оборону стоявшего там крестьянского отряда. И в тот самый критический момент, когда фланг был готов окончательно рухнуть, открывая врагу оперативный простор, из темноты с грозным кличем вылетел Алексей, ведя за собой Гошу и последнюю сотню бойцов из неприкосновенного резерва.

Ночь стала совсем глухой, однако на северном берегу битва продолжалась полным ходом. Особо яростные крики и самый жестокий, кровопролитный бой разгорелись на верхнем участке течения. Ополченцы отчаянно махали длинными шестами, очищая речную гладь, но заготовленные копья уже полностью закончились, и прикрыть бойцов плотным обстрелом было больше нечем. Пользуясь этим, немалая часть пиратов сумела преодолеть заграждения под водой, вплотную подобралась к суше и вихрем выскочила на берег, с ходу выкашивая ряды крестьян своими саблями.

К счастью, именно в этот критический момент наперерез прорвался Алексей со своим резервным отрядом.

Раздался оглушительный хлопок выстрела и один из только что вынырнувших пиратов рухнул замертво. Алексей сдул тонкую струйку дыма с дула ружья и привычным жестом передал его стоящему позади сметливому крестьянину-подмастерью. Этот парень уже наловчился с поразительной скоростью чистить шомполом и кусочком замши закопченный ствол, засыпать свежую порцию пороха, плотно утрамбовывать его серебряным стержнем и закладывать три тяжелые железные пули.

Сам же Алексей тут же перехватил второе, уже заряженное ружье, размял затекшие и ноющие от бешеной отдачи кисти рук и шагнул за спины стоящих в первом ряду ополченцев. Он выцеливал исключительно тех пиратов, которые уже успели закрепиться на суше и хладнокровно спускал курок, на таком близком расстоянии промахнуться было практически невозможно.

Проделав этот фокус несколько раз, юноша уложил на месте четырех или пятых врагов. Для Алексея еще вчерашнего дня подобное было бы чем-то запредельным и немыслимым, прежде он, рафинированный и мягкий книжник, до смерти боялся вида крови и за всю жизнь не зарезал даже курицы. Однако та чудовищная, кровавая резня, которую пираты устроили прошлой ночью, до основания переплавила характер этого хрупкого интеллектуала. Теперь он твердо верил, что эти заморские твари вовсе не люди, а раз так, то и уничтожать их не грех, а значит, и никаких душевных терзаний он больше не испытывал.

Гоша же оказался едва ли не единственным в этой крестьянской ораве, кто мог безнаказанно громить пиратов в ближнем бою. Сжимая свою тяжелую саблю с широким лезвием, он грозным утесом высился у самой кромки воды. Стоило очередному головорезу попытаться выскочить на берег, как Гоша ловил его в момент потери равновесия и наносил сокрушительный удар. Почти каждый его взмах оканчивался трупом, отчего парень испытывал дикий, залихватский восторг.

Но таких, как Алексей с его огнестрельным арсеналом или Гоша с его богатырской силой и воинским умением, на берегу были единицы. Подавляющее большинство ополченцев по-прежнему не имели никакого боевого опыта и физически не могли сдержать натиск свирепых, закаленных в морских набегах пиратов. Сантиметр за сантиметром пираты начали отвоевывать плацдарм, прочно заняв полосу побережья длиной около шести-семи метров.

Алексей и Гоша были в полном отчаянии, но одна ладонь не разовьет хлопка, сил двоих человек явно не хватало. Им оставалось лишь еще яростнее рубить врага и во все горло надрывно кричать отступающим крестьянам:

— Не сметь бежать! Назад ни шагу! Держите рубеж!

Но свист сабель, потоки чужой крови и разлетающиеся во все стороны отрубленные конечности окончательно лишили ополченцев мужества. Крестьяне начали пятиться назад, и казалось, что эту лавину панического бегства уже ничем не остановить.

И как раз в тот миг, когда Алексей уже готов был окончательно погрузиться в пучину отчаяния, с южной стороны раздался зычный, громоподобный рык:

— Держись! Я иду на выручку!

Алексей резко обернулся на голос и обомлел: на помощь к ним, ведя за собой сплоченный отряд бойцов, с яростным криком прорывался капитан уездной стражи Никита, который по всем расчетам должен был до сих пор охранять противоположный берег!

Никита держал в руках по парной сабле и словно разъяренный тигр, сошедший с гор, без тени страха врубился в самую гущу пиратского авангарда. Его клинки вращались с такой сумасшедшей скоростью, словно он разбрызгивал вокруг себя воду; в сполохах береговых костров они казались двумя непрерывными шелковыми лентами, что выглядело невероятно красиво и воодушевляюще. Увидев невиданную доселе доблесть своего командира, прибывшие с ним сотни стражников и ополченцев воспрянули духом. Они разом вскинули сабли и с диким ревом бросились на врага, смешавшись с пиратами в общую кровавую кашу.

По сравнению с короткими тесаками, которые в основном использовали пираты, длинные сабли ополченцев давали колоссальное преимущество в плотном строю. К тому же люди Никиты были свежими силами, в то время как банда пиратов без отдыха и сна непрерывно бесчинствовала и дралась двое суток подряд; у крестьян наконец-то появилось превосходство в чистой физической энергии. После нескольких мощных, яростных контрударов им чудом удалось полностью затормозить продвижение врага.

Появление этого свежего отряда вернуло остальным ополченцам остатки храбрости. Они прекратили отступать, закрепились на позициях и снова пошли в единую, сплоченную атаку. Вся эта береговая линия превратилась в бурлящий, хаотичный котел. Здесь не было ни четких боевых порядков, ни тактических линий — осталась лишь сплошная стена разъяренных местных мужиков, которые пользовались своим колоссальным численным превосходством и пытались во что бы то ни стало сбросить ненавистных захватчиков обратно в реку.

Самого Алексея в этой суматохе намертво зажало в самом центре наступающей человеческой массы. Со всех четырех сторон его плотно окружали свои же бойцы, из-за спин которых разглядеть хоть одного пирата было решительно невозможно. Он попробовал было выбраться наружу, но толпа едва не сбила его с ног, так что юноше пришлось оставить эту затею. Подумав про себя, что деваться всё равно некуда, он просто расслабился и позволил людскому морю нести себя по воле течения.

К полнейшему изумлению и шоку участников, не прошло и много времени, как эта банда непобедимых заморских мастеров меча оказалась каким-то совершенно непостижимым образом вытеснена обратно в воду… Ополчение попросту выдавило их с берега своей сплошной, нескончаемой живой стеной.

Вожак пиратов на собственной шкуре наконец-то осознал истинный смысл старой поговорки: «Беспорядочные удары толпы способны забить насмерть даже старого ветерана». На берегу перед ним стояло обычное неорганизованное сборище крестьян, но за счет огромного численного превосходства они умудрились помножить на ноль его филигранно просчитанный тактический план. Подобный нелепый и обидный исход мог до смерти разозлить любого опытного командира!

По его первоначальной задумке, следовало немедленно перегруппировать силы и организовать второй общий штурм чуть ниже по течению. Однако изнуренные подчиненные устроили настоящий бунт, наотрез отказавшись идти в бой:

— Командир, парни двое суток глаз не смыкали, силы на исходе!

— Да, если мы прямо сейчас не переведем дух, то нам и враги не понадобятся — мы уснем на ходу и сами камнем пойдем на дно речное!

Главарь прекрасно понимал, что это горькая правда. Сверившись с расположением звезд на ночном небосклоне, он хмуро бросил:

— Ладно. Отдыхаем два часа. Перед самым рассветом пойдем на финальный штурм.

Разбойники были измотаны до крайней степени. Едва услышав заветное слово «отдых», они тут же поплыли назад к Отмели Мертвецов; сейчас им было абсолютно плевать, что под ногами старое зловещее кладбище, будь это хоть восемнадцатый круг преисподней, они бы всё равно рухнули там и уснули мертвым сном.

Вожак с тяжелым сердцем бросил прощальный взгляд на вражеский берег и тихо прошептал: «Хоть бы это решение не оказалось роковой ошибкой…»

Увидев, что пираты в очередной раз позорно отступили на свою отмель, ополченцы обессиленно повалились прямо на землю. Тяжело, надрывно дыша от смертельной усталости, они, тем не менее, светились от неописуемого восторга. Суметь трижды подряд отбить атаки профессиональных пиратов в эпоху, когда жалкие несколько сотен этих морских разбойников в пух и прах громили многотысячные регулярные армии имперских гарнизонов, это было величайшим подвигом, которым можно было гордиться до конца дней!

Алексей в глубине души тоже радовался успеху, но у него не было сил даже на улыбку. И причина крылась в банальном, жестоком недосыпе. Точно так же, как и его враги, он не смыкал глаз двое суток подряд, непрерывно бегая, организуя оборону и находясь в состоянии дикого, выжигающего нервы стресса.

На самом деле он давно уже выбился из сил, просто до этого момента бешено бурлящий в крови адреналин и критическая ситуация железным обручем сдерживали подступающую слабость. Теперь же, когда смертельная угроза на время отступила, нервное напряжение спало и бескрайнее, свинцовое утомление мгновенно затопило всё его тело. Алексей чувствовал, что не может поднять даже мизинца. Кое-как повернув голову к стоящему рядом Гоше, он выдавил из себя:

— Я посплю немного… Если полезут пираты — сразу буди… — и с этими словами прямо как стоял рухнул плашмя на сырую землю, мгновенно провалившись в глубокий, богатырский сон с громким сопением.

Никита еще пару минут назад видел, как Алексей вполне бодро стоял и отдавал указания Гоше. Но когда он подошел ближе, перед ним предстала картина: молодой господин раскинулся на траве без задних ног, а вокруг него уже разносился заливистый храп. Офицер невольно издал мягкий смешок:

— Да уж, укатался парень до полусмерти.

Гоша согласно кивнул и шепотом ответил:

— Барин велел будить его, только если эти заморские псы опять в воду полезут.

Никита понимающе кивнул:

— Пусть спит. Раз враг затих, тревожить его не станем.

Однако не прошло и получаса, как капитан нарушил собственное слово. Он изо всех сил принялся трясти за плечо крепко спящего Алексея и с неописуемым, захлебывающимся от восторга голосом закричал:

— Барин, просыпайся! Подмога пришла! Регулярные войска!

У Алексея остатки сна сорвало как ветром. Он кубарем подскочил на ноги и начал дико озираться по сторонам:

— Где⁈ Где подкрепление⁈

И тут его взгляд наткнулся на стоящего прямо перед ним рослого, широкоплечего военачальника средних лет. Тот был облачен в роскошный мундир, а с его плеч пламенем ниспадал длинный черный плащ, придавая всей его фигуре неописуемо величественный и грозный вид.

Юноша во все глаза разглядывал прибывшего генерала, а тот, в свою очередь, с живым интересом изучал стоящего перед ним парня. Правда, Алексей сейчас выглядел краше в гроб кладут: с ног до головы перемазанный грязью, копотью и речным илом, со следами засохшего пота на лице, он мало походил на утонченного господина.

Поняв, что по внешнему виду ничего не разобрать, военачальник положил ладонь на массивную рукоять своей тяжелой портупеи и раскатисто, громогласно расхохотался:

— Я генерал Истомин! Позволь узнать, как звать-величать тебя, юный герой? Нам определенно стоит познакомиться поближе и пропустить по чарке за такую славную встречу!

Его зычный голос прозвучал подобно удару храмового колокола, отчего у уставшего Алексея на секунду снова заложило уши.

Алексей удивленно сморгнул и на автомате произнес: — Так вы и есть легендарный генерал Истомин — Договорив, он округлил глаза и принялся заново, с ног до головы, разглядывать этого еще не старого, но уже умудренного опытом военачальника.

Имя этого человека Алексей мельком слышал еще в своей прошлой жизни, так как же он мог теперь сдержать легкий трепет и волнение от личной встречи?

Его бурная реакция искренне позабавила военачальника. Тот открыто, добродушно рассмеялся: — Истомин — это действительно я. Вот только слово «легендарный» — слишком громкое, сей скромный слуга его явно не заслужил. Так что заберите-ка, господин, эти похвалы обратно.

Никогда прежде не слышав столь необычной и скромной формулировки от высокопоставленного чина, Алексей на секунду растерялся. Не понимая, говорит ли генерал от чистого сердца или же тонко над ним подтрунивает, он натянуто улыбнулся и ответил: — Что ж, генерал, тогда приберегите эти слова на будущее. В конце концов, признание вашей славы — это лишь вопрос времени.

Истомин раскатисто хохотнул: — Ну, раз так, то ловлю вас на слове! Я приложу все усилия, чтобы оправдать ваши ожидания.

Теперь Алексей окончательно убедился, что генерал человек прямой и бесхитростный. Юноша мысленно отметил: «Похоже, сейчас он надо мной не иронизировал».

В этот момент стоявший рядом Никита решил официально представить их друг другу. Он повернулся к Алексею и пояснил: — Генерал назначен императорским указом на должность командующего гарнизоном. Он со своим войском проходил маршем мимо нашего окружного города и как раз наткнулся на гонца, которого мы отправляли с криком о помощи. — Никита восторженно выставил вверх большой палец и с глубоким уважением добавил: — Генерал без лишних слов тут же развернул армию и помчался нам на выручку!

Лицо генерала внезапно сделалось строгим и серьезным, и он отчеканил: — На то есть непреклонная воля главнокомандующего провинций. Его превосходительство постановил: если нет военных приказов чрезвычайной важности, все регулярные части обязаны оказывать содействие местным властям в искоренении пиратов. Защита жизни и безопасности мирного населения — наша главная обязанность!

Алексей поспешил выразить почтение: — Господин главнокомандующий проявляет истинное милосердие к народу, а вы, генерал благородство и верность долгу.

Однако в душе юноша глубоко изумился: «Этот генерал с виду кажется грозным, суровым рубакoй, но почему он ведет себя так поразительно осторожно и строго следует каждой букве инструкций? Неужели в прошлом его сильно прижали или наказали за самовольство?»

Пока Алексей витал в своих мыслях, генерал перешел ближе к делу: — Прошу вас двоих ввести меня в курс дела. Какова сейчас обстановка на рубеже?

Алексей, не теряя времени, четко, лаконично и без утаек разложил генералу всю подноготную о численности, маневрах и текущем положении банды пиратов.

Выслушав доклад, генерал тяжело вздохнул и медленно произнес: — Да уж… Дело дрянь. Ситуация непростая.

Алексей от удивления даже вскинул брови: — Генерал, но сколько именно солдат вы привели с собой?

— Три тысячи, — с некоторой неловкостью в голосе признался генерал. — Вот только все они столичные «барчуки» из гарнизона Петербурга. Избалованные, необстрелянные тыловики. В лобовой жестокой схватке против этих морских волков они и пяти минут не продержатся.

— Я имел в виду совсем не это — покачал головой Алексей. — Я хотел спросить: неужели вы не взяли с собой вашу личную армию?

— Личная армия⁈ — генерал опешил и испуганно уставился на парня.

— Так вы еще не набрали и не обучили собственное войско?.. — изумился Алексей.

Не успел он закончить фразу, как огромная ладонь генерала намертво запечатала ему рот. Лицо генерала мгновенно побледнело от ужаса и он в крайней панике зашептал: — Скажи на милость, сколько серебра я тебе задолжал, что ты решил меня так жестоко подставить и оболгать⁈

Алексей попытался было убрать его руку от своего лица, но сколько бы сил он ни прикладывал, железная хватка военачальника не сдвинулась ни на миллиметр.

Стоявший рядом Никита тоже испуганно зашипел на Алексея, тихо коря его за длинный язык: — Молодой господин, ну как можно быть настолько неосторожным в речах⁈ В нашей Великой империи кто посмеет создавать «собственную» армию⁈ Да за одно только это упоминание полагается смертная казнь через медленное разрезание на куски с полным истреблением рода!

Капитан перевел дыхание и уже веско, назидательно добавил: — Все войска в империи принадлежат исключительно Его Императорскому Величеству!

Раз уж легендарный генерал прибыл самолично, да еще и привел с собой три тысячи регулярных солдат, Алексею сугубо гражданскому человеку и полному дилетанту в военных делах больше не нужно было слепо и на ощупь командовать обороной.

Поэтому, как только все карты были раскрыты и обстановка на рубеже прояснилась, Алексей сослался на крайнюю усталость и сонливость. Он решил подыскать себе какое-нибудь сухое, укромное местечко у костра, чтобы наконец-то поспать по-человечески.

Когда он уже собирался уходить, генерал вдруг заговорщически подмигнул ему, а затем едва заметно кивнул головой куда-то назад, словно указывая на кого-то за своей спиной.

Алексей намека не понял, но и расспрашивать не стал, а просто молча направился вглубь лагеря.

Пока он шел, сидевшие и лежавшие на земле ополченцы какими бы изнуренными и уставшими они ни были, один за другим поднимались на ноги. Они горячо, с искренней теплотой приветствовали его и с глубочайшим почтением величали не иначе как «господин». Своей отвагой и умом Алексей сумел завоевать безоговорочное уважение этих простых деревенских мужиков.

Слушая доносившиеся со всех сторон искренние хвалы, юноша, однако, чувствовал, как его лицо заливает густая краска стыда. Исход этой ночной битвы наглядно доказал ему одну простую истину: он, Алексей, совершенно не годится на роль боевого командира — роль, которая со стороны казалась такой яркой и эффектной.

Посудите сами: пиратов было от силы три сотни, у большинства из них не имелось ни тяжелого вооружения, ни числа, да к тому же им приходилось вплавь добираться до суши. С его же стороны была устроена засада, расставлены хитроумные ловушки, а под рукой находилась тысяча ополченцев, которые занимали господствующую высоту. Время, место, численное преимущество — всё было на его стороне! Перед боем он самонадеянно полагал: «Если эти заморские твари не сунутся к нам — их счастье. Но стоит им приблизиться и они найдут здесь свою смерть».

А что вышло на деле? Пираты без труда перехватили инициативу. Несколькими обманными маневрами они заставили ополчение метаться по берегу, разорвали единый фронт и растянули крестьянские силы так, что в одних местах густо толпились по триста-пятьсот человек, а в других оставалось от силы тридцать-пятьдесят защитников. Что уж говорить о финальном аккорде, когда под яростным натиском главного пиратского кулака вся его хваленая линия обороны едва не рассыпалась в прах. Если бы Никита вовремя не подоспел со своими людьми, Алексею, скорее всего, пришлось бы проводить работу над ошибками уже на том свете.

Юноша не хотел искать себе дешевых оправданий вроде «пираты оказались слишком сильны, а ополченцы слишком трусливы». Он прекрасно помнил из исторических хроник, что несколько десятилетий назад его великий земляк и духовный учитель, философ прошлого умудрился с десятью тысячами наспех набранных ополченцев наголову разбить стотысячную профессиональную армию мятежных сил. И тот сотворил это чудо в военной истории вовсе не потому, что его люди были прекрасно обучены — на самом деле ополченцы вообще не знали, что такое муштра. Секрет крылся в непревзойденной военной мудрости самого полководца, в его уникальном чутье, которое позволяло всегда оказываться в нужное время в нужном месте и добиваться победы самыми неожиданными методами.

«Я ведь тоже читал военные трактаты, да и на глупость никогда не жаловался, — горько размышлял Алексей. — Так почему же, стоило начаться реальной сече, как у меня в голове образовалась полная каша, и я напрочь потерял контроль над ситуацией?» Думал он долго и в конце концов пришел к неутешительному, но честному выводу: «Управление войсками на поле боя — это категорически не моё».

После этого признания на душе у Алексея стало совсем паршиво. Заметив у одного из костров Степана, который приветливо махал ему рукой, юноша глубоко вздохнул, попытался прогнать уныние и подошел к другу: — Как твои ноги? Получше? — Из-за того, что Степану пришлось изо всех сил грести и плыть в холодной воде, его бедра свело сильнейшей судорогой и на берег он выбрался совершенно беспомощным, из-за чего его сразу отправили в тыл.

Услышав вопрос, Степан густо покраснел от смущения: — Похоже, сильно потянул мышцы.

Алексей понимающе вздохнул: — Ну, тогда лежи и отдыхай. — При таком растяжении человек обычно не может нормально ходить дней десять, а уж о беге можно забыть на месяц-два.

Заметив, что Алексей выглядит бледным и явно витает где-то в облаках, Степан тихо, проникновенно произнес: — Я ведь так и не успел поблагодарить тебя за спасение. Если бы вы с тем богатырем не рискнули жизнями и не вытащили меня из воды, эти твари наверняка изрубили бы меня на куски.

Алексей резко помотал головой, спрятал лицо в ладонях и глухо, сдавленно ответил: — Пожалуйста, замолчи. Я уже однажды бросил тебя на том корабле. Больше я этого не вынесу.

Степан твердо возразил: — В той ситуации на корабле у нас не было ни единого шанса. Если бы ты тогда решил поиграть в безрассудного героя, я бы сам первый тебя презирать начал.

Только тогда Алексей поднял глаза и с затаенной болью спросил: — А что случилось с Ваней и слугой? — Слуга был личным помощником Степана.

Степан тяжело нахмурился, перед его мысленным взором вновь замелькали страшные картины пережитого кошмара: — Мы тогда мирно резались в карты, как вдруг снизу раздался страшный шум и крики. Наш приказчик поспешил спуститься разузнать, в чем дело, да так и не вернулся. Я сразу почуял, что на корабль ворвались речные разбойники, и велел парням спрятаться вместе со мной в каюте.

— А где именно вы спрятались? — удивленно перебил его Алексей. — В тех каютах ведь шаром покати. Кроме кровати да стола и укрыться-то негде.

— Вот под кровать мы все трое и залезли — Степан показал руками размер. — Кровать там огромная, чуть не три метра в ширину, так что мы устроились со всем простором.

— И что было дальше?

— А дальше эти выродки начали обыскивать каюты — Степан болезненно поморщился. — Твари оказались тертыми калачами: едва войдя, они принялись совать под кровати длинные шесты. Я парень крупный, лежал с самого края, так что меня они зацепили первым же ударом — На его лице отразился глубокий стыд. — В тот миг я подумал, что это обычные речные пираты. Я шепнул Ване со слугой лежать тихо и не высовываться, а сам выполз наружу и сдался. Думал, плевать на позор, живой пес лучше мертвого льва, отдам им все деньги до последней монеты, лишь бы пощадили.

Видя, как сильно Степан казнит себя за это мимолетное малодушие, Алексей мягко коснулся его плеча и тихо успокоил: — У каждого из нас в критическую секунду бывают постыдные мысли. Главное что ты их не воплотил в жизнь, а значит, они не в счет.

— Они хотели прирезать меня прямо на месте, уже и сабли обнажили, — Степан будто и не слышал утешений, продолжая говорить как в бреду. — Но тут с палубы крикнул их подельник: «Главарь велел оставить живым того, кто знает здешние места!» Тогда их старший спросил меня, согласен ли я стать их проводником. Я, не думая ни секунды, закивал головой. Меня вывели на палубу, и я был уверен, что спас парней. Но эти нелюди оказались слишком хитрыми. Они не успокоились и продолжили тыкать шестом вглубь под кровать.

— Я едва дошел до дверей каюты, как сзади раздался их довольный хохот: «Опа, еще одного подцепили!» Я обернулся и увидел, как они за шиворот выволакивают наружу моего окровавленного слугу — Степан не выдержал, закрыл лицо руками и навзрыд разрыдался, сквозь слезы невнятно бормоча: — Если бы я тогда не согласился стать их ищейкой, они бы убили меня, а слуга остался бы жив! Какой же я трус, какая же я жалкая, дрожащая тварь!

Алексей, как никто другой, понимал те душевные терзания, которые сейчас рвали Степана на части, ведь он сам прошел через точно такие же муки совести. Ты головой понимаешь, что поступил правильно и сделал всё, что мог, но сердце наотрез отказывается прощать. Он аккуратно погладил друга по спине и твердым, уверенным голосом произнес: — Не смей так говорить о себе! Ты настоящий, подлинный герой! Если бы не твой ум и невероятное мужество, если бы ты не водил этих кругосветных людоедов в обход жилых деревень и уездных городков, сколько бы еще безвинных мирных людей погибло от их рук⁈ Если бы ты, рискуя собственной шкурой, не заманил этих волков сюда, на Отмель Мертвецов, мы бы никогда не смогли запереть их в этой ловушке и отомстить за всех погибших!

Степан всегда безгранично доверял словам Алексея. Услышав эту горячую тираду, он шмыгнул носом, и ему действительно стало значительно легче. Он смущенно пробормотал: — Да не думал я ни о каком героизме. Просто когда меня вывели и я увидел, как они безжалостно режут людей, насилуют женщин, ведут себя хуже диких зверей — только тогда я понял, что это настоящие пираты. В голове была одна-единственная мысль: нельзя допустить, чтобы эти твари дошли до наших родных мест и разорили дома земляков. Больше я ни о чем не думал.

Когда этот тяжелый узел на сердце наконец развязался, изнуренный Степан, который точно так же не спал двое суток подряд, мгновенно провалился в глубокий сон. Прошло буквально полминуты и над костром разнесся его размеренный, заливистый храп.

Больше всего на свете Алексей сейчас не выносил именно этого оглушительного, раскатистого храпа. Под такой аккомпанемент он лишь ворочался с боку на бок, но уснуть так и не смог. В конце концов юноша в сердцах поднялся на ноги и в досаде шутливо пнул спящего Степана. Сверившись с луной на ночном небе, он понял, что до рассвета оставался как минимум час, а значит, нужно было срочно искать другое пристанище для ночлега.

Заметив в отдалении несколько телег с фуражом, принадлежавших регулярной армии, Алексей быстрым шагом направился к ним. Спать на сухой и мягкой соломе было куда приятнее, чем на голой сырой земле.

Подойдя ближе и убедившись, что поблизости нет часовых, Алексей принялся поочередно ощупывать стога, проверяя, на какой из телег сено суше и мягче. Однако стоило ему подойти ко второй по счету повозке, как из темноты раздался едва различимый, тонкий голосок: — Господин Алексей.

Алексей невольно вздрогнул от неожиданности. Проследив за звуком, он увидел худощавый силуэт, съежившийся в самом углу телеги. Пара больших, ясных глаз с нескрываемой, трепетной радостью смотрела прямо на него.

Юноша сделал два шага вперед и воспользовавшись ярким лунным светом, принялся пристально вглядываться в черты лица незнакомки. В следующий миг у него вырвался удивленный возглас: — Барышня⁈

Девушка тут же прижала изящный палец к губам, призывая его к тишине, и умоляюще закивала, прося не выдавать её. Этим жестом она без слов подтвердила свою личность.

Алексей огляделся по сторонам и неловко улыбнулся: — У меня голова совсем не варит от усталости, так что вы не обижайтесь, если что не так.

Барышня Иванова покачала головой и тихо, с затаенной тревогой спросила: — Вы… вы не ранены?

Алексей размял руки и ноги, беззаботно усмехнувшись: — Удача на моей стороне, даже кожу нигде не поцарапал. — С этими словами он зашел в густую тень позади телеги и присел, чтобы не привлекать лишнего внимания случайных прохожих. Надежно укрывшись, он с любопытством спросил: — Но как вы-то здесь оказались? Почему поехали вслед за армией?

Барышня Иванова едва слышно ответила: — Генерал случайно наткнулся на меня в пути. Он побоялся, что девушке одной возвращаться опасно, вот и забрал меня с собой.

Только теперь Алексей окончательно понял, что за странное, двусмысленное выражение лица было у генерала перед его уходом. Юноша ненадолго задумался, а затем мягко спросил: — А ваши домашние… они знают, где вы?

При этих словах барышня Иванова заметно вздрогнула. Она долго хранила скорбное молчание и наконец глухо произнесла: — Нет…

— Неужели за всё это время не нашлось возможности передать весточку домой? Они же там, должно быть, с ума сходят от беспокойства! — Алексей решительно выпрямился. — Я прямо сейчас найду человека, чтобы он немедленно отправился в город и известил вашу семью.

— Не нужно… Пожалуйста, не ходите! — в отчаянии воскликнула девушка и в её голосе послышались слезы. Она слегка приподняла голову; её глаза были ярко-красными от сдерживаемых рыданий. — Я… я сама побоялась подавать весть домой. И к генералу я попросилась не только из-за страха дороги. Я просто не знаю, как мне теперь смотреть им в глаза.

Голова Алексея, не видевшего сна двое суток, и впрямь соображала туго. Совершенно запутавшись, он бесхитростно спросил: — Смотреть в глаза? Кому? Семьям погибших на корабле? Но ведь это дело рук проклятых пиратов, в чем тут ваша вина?

Барышня Иванова сначала медленно покачала головой, а затем так же медленно кивнула. Низко опустив прелестную головку, она прошептала: — От той ответственности, что лежит на мне, я бегать не стану.

— Хорошо, пусть даже вы хотите понести какую-то ответственность, — принялся терпеливо, как маленькую, убеждать её Алексей. — Но для этого вам всё равно нужно сначала вернуться домой и снова стать барышней дома Ивановых. Какая польза от этой маленькой, забившейся в угол чумазой замарашки? Как вы в таком виде собираетесь решать проблемы?

Девушка долго молчала, и по её щекам беззвучно покатились две дорожки горьких, чистых слез. Наконец она едва слышно выдохнула: — Хорошо… Я вернусь.

Однако Алексей отчетливо уловил в её голосе звук разбивающегося сердца. Он поднялся, оперся руками о край телеги и, не отрывая взгляда от её лица, прямо спросил: — Да что же всё-таки произошло? Скажите мне правду.

Барышня Иванова хотела было что-то сказать, но слова застряли у неё в горле — ей было невыносимо трудно говорить об этом. Слёзы хлынули из её глаз с новой формой и она, не выдержав, закусила край своего рукава, чтобы сдержать рвущиеся наружу беззвучные рыдания.

Алексей окончательно растерялся. Он в недоумении потер ладонью лоб: — Так, дайте-ка мне подумать, отчего же вы так безутешно плачете.

Он погрузился в размышления, перебирая в уме строгие законы и негласные правила их общества. Прошло несколько минут и в его глазах промелькнуло горькое озарение. Юноша тяжело вздохнул и сочувственно произнес: — Похоже… вы действительно попали в ужасную, страшную беду.

Причина, по которой барышня Иванова так отчаянно боялась возвращаться в родные пенаты, в конечном счете сводилась к четырем простым, но страшным словам: «Людская молва рубит наповал».

Стоило общественности прознать, что она уцелела на том злосчастном корабле, где бесчинствовали пираты, как лавина грязных слухов и домыслов последовала бы за ней по пятам. Почему все остальные погибли, а она, хрупкая и беззащитная девушка, осталась невредимой? Говорят, всех несчастных женщин на борту жестоко осквернили, неужели для неё сделали исключение? Да и с какой стати разбойникам её щадить? И как после такого позора у неё вообще хватает наглости оставаться в живых и смотреть людям в глаза?

Подобные нелепые, злые сплетни могли в мгновение ока полностью уничтожить репутацию благородной барышни и лишить её всякой надежды на достойную жизнь в обществе, так что её страх был более чем оправдан.

Осознав всю тяжесть её положения, Алексей мысленно выругался на то, какими абсурдными и несправедливыми бывают законы этого мира. Ведь они со Степаном, тоже выжив в этой бойне и приложив руку к уничтожению пиратов, вернулись как окруженные всеобщим почетом герои, в то время как эта несчастная девушка вынуждена была дрожать от ужаса перед будущим.

— Дайте-ка мне поразмыслить — Алексей усиленно потер ладонью затылок. — А много людей вообще знает, что вы находились на том судне?

Барышня Иванова едва слышно ответила:— Если не считать погибших слуг, то только мой отец да главный управляющий нашей лавки. — Она поспешила тихо добавить: — Порядочной женщине негоже лишний раз выставлять себя напоказ, чтобы не стать объектом для насмешек, поэтому в каждую поездку я стараюсь не привлекать к себе внимания. Работники знали лишь то, что в город отправляется один из высокопоставленных представителей дома, но никто из них и ведать не ведал, что это именно я.

Алексей уточнил:— А генералу вы ведь не открыли свое настоящее имя?

— Разумеется, нет, — девушка забавно сморщила аккуратный носик. — Я для себя твердо решила: лучше умру, чем назову им себя.

— А этот ваш главный управляющий — человек надежный? — продолжал допытываться Алексей.

— Абсолютно — кивнула барышня. — Он из поколения моих дедушек, вырастил меня с малых лет и никогда не станет болтать лишнего.

— Ну, тогда всё гораздо проще! — Алексей с облегчением хлопнул в ладоши. — Я тайно проведу вас в город, а потом без шума и пыли, комар носа не подточит, доставлю прямо в усадьбу. Если мы сделаем всё так, чтобы ни одна живая душа вас не увидела, то откуда сторонним людям узнать, что вы вообще были на том корабле? Захотят пустить сплетню, да зацепиться будет не за что!

— Но как же быть с моими личными охранниками и слугами? Они ведь все полегли на борту — помрачнела девушка. — Как объяснить их гибель?

Алексей твердо отчеканил:— Они отправились в город по важным торговым делам дома, вот и всё. Они не были вашим личным сопровождением.

Подобное объяснение показалось барышне вполне разумным и убедительным. Она согласно кивнула:— Я поняла — Но тут же, вспомнив еще об одном деликатном нюансе, густо покраснела и смущенно добавила: — Только вам… нельзя лично приходить к нам в дом. И отец ни в коем случае не должен узнать, что это именно вы помогли мне вернуться.

— Эх, до чего же тяжело и утомительно быть женщиной в этом мире — невольно повздыхал Алексей. — Ладно, договорились. Сперва я отвезу вас в ломбард, а там уже попрошу Глашу придумать, как незаметно переправить вас в родные пенаты.

— Я перед вами в неоплатном долгу, господин Алексей, столько хлопот вам доставила, — в глазах барышни отразилось искреннее чувство вины.

— Да бросьте вы эти церемонии — Алексей легко отмахнулся. — Мы с вами, можно сказать, товарищи по несчастью, прошли сквозь огонь и воду. А раз так, то и невзгоды должны встречать плечом к плечу. Не хватало еще, чтобы вы стояли перед дверями собственного дома и не смели войти.

Барышня стыдливо опустила голову, а её губы беззвучно, раз за разом принялись повторять заветные слова: «Товарищи по несчастью». От этой мысли её девичье сердце мгновенно окутало ласковое, убаюкивающее тепло. Когда она вновь подняла взор на Алексея, её глаза сияли подобно ярким утренним звездам, а голос зазвучал тихо, но с непоколебимой решимостью:— Да. Мы с вами товарищи по несчастью.

В этом взгляде было столько пленительного очарования, что Алексей едва не потерял голову. Он поспешно отвел глаза в сторону и кашлянул:— Вот и славно, проблема решена. Положитесь во всем на меня и ни о чем не беспокойтесь.

Барышня усердно закивала:— Я верю вам. — Стоило тревогам отпустить её, как навалилась дремота. Она прислонилась спиной к деревянному борту телеги и погрузилась в глубокий сон.

Проспала она, впрочем, недолго, вскоре Алексей аккуратно разбудил её. Девушка открыла глаза и увидела, что вокруг по-прежнему царит ночная тьма.

— Скоро рассвет. Переоденьтесь пока в это, а потом можете спать дальше, — вполголоса скомандовал юноша, протягивая ей плотно увязанный тканевый сверток.

Развернув его, барышня обнаружила внутри темную мужскую одежду, простые матерчатые туфли и шляпу.

Алексей устроился прямо на земле, оперевшись спиной о колесо телеги, и тихо добавил:— Одежда наверняка будет вам велика, да и красавицу из вас не сделает, но ради безопасности и свободы передвижения придется потерпеть. — Он сладко, во весь рот зевнул. — Всё, умираю от усталости, я спать. — И с этими словами его голова повалилась набок, а со стороны донеслось мерное сопение.

Девушка поднесла одежду к лицу: ткань тонко благоухала свежим мылом, было очевидно, что наряд тщательно выстиран и его еще никто не носил. Сердце барышни наполнилось нежным трепетом. Она послушно облачилась в мужское, обула туфли и надела шляпу, полностью скрыв под ней свои изящные формы и прекрасное лицо.

Укрывшись под сенью широких полей шляпы, она наконец смогла без стеснения и страха направить весь свой взор на Алексея. Небо на востоке постепенно бледнело и очертания его лица становились всё более отчетливыми. Глядя на то, как этот юноша безмятежно спит, подобно младенцу, барышня почувствовала, как её душу заполняют абсолютный покой и гармония, а прежние страхи, тревоги и ужас перед людским осуждением испарились без следа.

Алексей на сей раз выспался на славу и открыл глаза только тогда, когда солнце уже поднялось высоко над горизонтом, а желудок затянул голодную серенаду. Он поднялся, с удовольствием размял затекшие кости и бросил взгляд на барышню, которая уже вовсю щеголяла в мужском наряде.

Увидев, что он проснулся, девушка комично переняла повадки мужчин: чинно поприветствовала и нарочито грубым, басовитым голосом произнесла:— Алексей, с добрым утром!

Алексей не удержался от веселого смеха:— Что ж, пошли, Кузьма, старший брат угостит тебя знатным обедом! — С этими словами он развернулся и размашистым шагом направился в сторону передовой.

Барышня семенила следом, стараясь не отставать, и тихо спросила:— А почему именно Кузьма?

— Ну как же, в честь великого пьянчуги — с улыбкой пояснил Алексей. — И еще: шире шаг! Шагай уверенно, как подобает настоящему мужчине. Твоя утонченная, плывущая девичья походка сейчас совершенно не к месту.

Девушке ничего не оставалось, кроме как изо всех сил копировать широкую походку Алексея, точь-в-точь следуя за ним след в след. Ориентируясь на аппетитные запахи полевой кухни, они дошли до ополченцев, раздававших провизию и получили свою долю: две пресные лепешки и приличный кусок ароматного солонины.

Жадно жуя на ходу, Алексей повернулся к одному из стоявших рядом бойцов и поинтересовался:— Ну как там дела на реке? Небось, уже добивают остатки этих гадов?

В его понимании всё было предельно просто: раз прославленный генерал привел с собой целых три тысячи кадровых солдат против трех сотен выдохшихся пиратов, то для полной победы им должно было хватить одной-единственной стремительной атаки.

К огромному изумлению Алексея, ополченцы, переведенные в тыловое обеспечение, лишь дружно закивали головами. Какой-то старик тяжело вздохнул и с горечью произнес: — Господин Морозов, скажу я вам как на духу: наше вчерашнее крестьянское ополчение в бою держалось куда достойнее, чем сегодняшнее регулярное войско.

Алексей сначала не поверил своим ушам, но, видя, как хмурятся и согласно кивают остальные мужики, попросил разъяснений. Старик охотно разложил всё по полочкам: — Едва рассвело, генерал собрал все лодки и лодчонки, какие нашлись поблизости, и повел армию на штурм Отмели Мертвецов. Да только эти заморские черти засели в густых камышах. Стоило нашим солдатикам начать высаживаться, когда они еще и на ногах-то толком не стояли, как пираты с диким воем выскочили из зарослей и увязались в драку. — Старик зло сплюнул на землю. — И что вы думаете? Эти кадровые вояки оказались такими трусами! Стоило пиратам зарубить сотню-другую, как у остальных душа в пятки ушла. Бросили оружие и с воплями ломанулись обратно на лодки!

— Да ладно бы только это! — наперебой принялись добавлять стоявшие рядом ополченцы. — На многих лодках солдаты вообще на берег побоялись сойти! Как увидели эту резню, так сразу развернули весла и погребли назад. Стыд и позор, смотреть тошно!

— А как же генерал? — Алексей почувствовал, как внутри у него всё опускается от нахлынувшего бессилия. Если уж регулярная армия Великой империи представляет собой такое жалкое зрелище, то есть ли вообще у этой страны будущее?

— О, генерал… Эх, вот он — настоящий, подлинный богатырь! — наперебой заговорили крестьяне и в их голосах послышалось искреннее восхищение. — Он с саблей наперевес мчался в самом авангарде, рубил врагов направо и налево! Своими руками уложил штук семь или восемь пиратов. Но когда все его трусливые подчиненные разбежались, ему тоже пришлось отступить. Если бы не верные телохранители, которые вовремя пробились к нему и вытащили из этого пекла, не сносить бы генералу головы.

Рассказы ополченцев в точности отражали горькую действительность, а потому нетрудно было представить, какая буря сейчас бушевала в душе генерала. Личные гвардейцы поднесли ему тарелку хлеба с свежепожаренной рыбой, но военачальник не притронулся к еде. Он сидел на самом берегу реки, мрачно глядя на проклятую отмель и буквально задыхался от сдерживаемого гнева.

В этот момент адъютант доложил, что к нему просит пустить господина Морозова. Генерал тут же вспомнил ночные подвиги этого юноши. Было очевидно, что парень обладает недюжинным умом и стратегическим мышлением, поэтому генерал лично поднялся на встречу и пригласил Алексея присесть.

Юноша не стал тратить время на пустые придворные любезности и с ходу, рубя с плеча, задал вопрос: — Генерал, неужели армия нашей империи действительно настолько прогнила?

Генерал густо покраснел от стыда и глухо ответил: — Не все войска такие. По крайней мере те бойцы, которых я лично набрал и обучил, никогда бы так позорно не побежали.

— Тогда где же они? Почему здесь их нет?

— Их принудительно отобрал и заменил господин главнокомандующий, с нескрываемой обидой в голосе буркнул генерал. — Численность моего отряда осталась прежней, но люди сверху наводнили его уроженцами богатых и сытых губернии. Эти люди идут на службу исключительно ради того, чтобы заработать на статус. Но даже если они уйдут со службы, они всегда смогут заняться торговлей или возделывать свои плодородные земли. Им просто незачем рисковать головой и отдавать жизни на поле боя.

В эту эпоху гражданские чиновники обладали абсолютной, непререкаемой властью над кадровыми военными и спорить с их решениями было равносильно самоубийству.

Алексей промолчал, крыть было нечем. Однако суровая реальность требовала действий: даже если перед ними была гора гнилой капусты, её всё равно нужно было как-то приготовить и пустить в дело. Усевшись поудобнее, двое мужчин принялись за детальное обсуждение ситуации. Они быстро сошлись на том, что лобовая атака исключена, победить врага можно только хитростью. Один фонтанировал свежими, нестандартными идеями, а второй, опираясь на колоссальный боевой опыт, тут же их корректировал и отсекал лишнее. Так, шаг за шагом, они выработали безупречный план разгрома пиратов.

Утвердив финальную стратегию, они разошлись по местам. Вся вторая половина дня ушла у них на лихорадочную и масштабную подготовку.

Тем временем на Отмели Мертвецов запертые пираты, хоть и не испытывали проблем с пресной водой и вяленым мясом (да и рыбу из реки умудрялись ловить), чувствовали себя прескверно. Ощущение того, что ты сидишь в закрытом кувшине, словно черепаха, сильно давило на психику.

Главарь пиратов собрал вокруг себя уцелевших головорезов и жестко скомандовал: — Уж поверьте мне, эти трусливые правительственные псы обязательно полезут штурмовать нас снова. Но в следующий раз мы не будем тратить время на резню. Наша главная цель захватить их лодки! Пираты одобрительно и хищно зарычали, соглашаясь с планом.

На следующее утро всё произошло в точности так, как и предсказывал их предводитель. Снова двинули войска на штурм. Пираты привычно рассредоточились и затаились в камышовых зарослях. Было заметно, что солдаты идут в бой крайне неохотно, буквально из-под палки, их едва ли не силой подгонял вперед тот самый невероятно сильный и яростный генерал, что свирепствовал вчера.

На сей раз пираты проявили завидное терпение. Они дождались, пока солдаты гурьбой сойдут на берег и только тогда с дикими криками бросились в атаку. Регулярная армия империи не изменила своим традициям: едва завидев врага, солдаты мгновенно сломали строй. Поднялся невообразимый ор, солдаты звали на помощь матерей и отцов, в панике бросаясь обратно к лодкам.

Помня строгий наказ своего вожака, пираты даже не пытались преследовать разбегающихся в рассыпную солдат. Они сосредоточили весь свой удар исключительно на захвате судов. В результате этой яростной суматохи им удалось с боем отбить пять огромных лодок.

В банде пиратов оставалось около двухсот пятидесяти человек, как раз по пятьдесят головорезов на каждое судно. И пусть на палубах было тесновато, главное было сделано: они наконец-то могли вернуться в родную морскую стихию.

— Командир, куда держим курс? — наперебой закричали пираты, запрыгивая на борта и хватаясь за тяжелые весла. Однако, оглядевшись на широкой реке, они внезапно осознали, что не знают фарватера.

Главарь банды на секунду задумался, а затем с важным и высокомерным видом изрек: Мы будем плыть строго на восток! Река неизбежно выведет нас к побережью, а море это наша законная территория!

— О, вожак невероятно мудр! Вы наша путеводная звезда! — В мгновение ока на палубе поднялась волна бурных, льстивых аплодисментов.

Разомлевший от такой грубой лести главарь самодовольно улыбнулся и подражая повадкам старых, прожженных морских волков, властно взмахнул рукой: — Сняться с якоря! Вперед!

Пять огромных лодок, до отказа забитых вооруженными до зубов пиратами, тяжело развернулись и начали мерно ускоряться по широкой глади реки.

Предводитель пиратов мысленно подсчитывал, что если они продолжат двигаться на восток с такой скоростью, то не пройдет и двух дней, как они выйдут в открытое море и вернутся на свой заветный, неприступный архипелаг. От этой мысли его сердце наполнилось ликованием, а напряжение последних дней окончательно спало. Возможная встреча с имперским речным патрулем его ничуть не пугала. Он уже успел лично убедиться: имперские солдаты не только на суше воевать не умеют, но и в речном бою представляют собой совершенно жалкое зрелище.

Пять захваченных лодок мерно скользили по речной глади на восток. Вокруг расстилались живописные пейзажи, словно сошедшие с полотен великих художников. При виде этого цветущего края заморские чудовища завыли от восторга, кровожадно оскалившись. Они наперебой давали клятвы, что очень скоро вернутся сюда, соберут огромные силы и подчистую разграбят эти богатые земли.

Главарь пиратов, разнежившись на теплом солнце, даже снизошел до импровизационного поэтического порыва. Стоя на носу, он громко продекламировал: — Зелень деревьев и серые крыши, солнце сияет всё выше и выше! Семьи в усадьбах от злата пьяны, женщины края безумной красы! Слюни текут по бандитским усам… Всё заберем и утащим к себе!

Этот сомнительный шедевр тут же вызвал бурю восторженных криков среди его головорезов и банда принялась дружно распевать незамысловатый мотив на всю реку.

За задорными песнями и победными криками они и не заметили, как русло расширилось, и корабли вышли на бескрайнюю озерную гладь. Но стоило им достичь самой середины водоема, как благодушную тишину разорвал оглушительный, громоподобный рев. С обоих берегов донеслись яростные боевые кличи, яростно забили боевые барабаны, а из сотен скрытых речных проток и заводей начали стремительно выплывать легкие маневренные лодки правительственных войск. Они веером рассыпались по воде, беря пиратские суда в плотное кольцо.

Пение оборвалось на полуслове. Даже самые недотепистые из пиратов сообразили, что они угодили в тщательно спланированную ловушку. Сотни испуганных глаз уставились на своего предводителя. Стоит отдать главарю должное, он сохранил ледяное спокойствие. Резко взмахнув рукой, он грозно рявкнул: — Не обращать на них внимания! Налегайте на весла, прорываемся строго на восток!

И его расчет в иной ситуации был бы абсолютно верен: имперских лодкок хоть и было великое множество, все они были мелкими и хлипкими. Они физически не могли пойти на таран против огромных кораблей, а потому лишь роились поодаль, плотно окружая пиратов, но не решаясь идти на абордаж.

Однако корабли пиратов из-за своей тяжести, габаритов и глубокой осадки никак не могли развить приличную скорость. Наблюдая за тем, как кольцо окружения неумолимо сжимается, главарь начал внутренне паниковать. В этот момент с нижней палубы донесся истошный, полный ужаса крик матроса: — Командир! Мы тонем! Днище пробито!

Главарь бросился к трюму и опешил: из самого низа, пробивая деревянный настил, мощными фонтанами били несколько бурлящих подземных ключей.

Пираты в дикой панике бросились затыкать пробоины чем попало. Но стоило им заделать дыру в одном месте, как вода с треском прорывалась в другом. Трюм стремительно заполнялся и за считанные минуты корабли наполовину ушли в воду. Взглянув на остальные четыре судна, предводитель похолодел: там творился точно такой же ад.

Понимая, что крушение неизбежно, пираты один за другим начали прыгать в воду. Но в озере их ждал еще более кошмарный прием. Избалованные имперские «барчуки» и столичные тыловики, чья боеспособность на суше вызывала лишь горькие слезы, в подобных ситуациях когда нужно было добивать беззащитного врага и собирать легкие военные трофеи внезапно преображались. Глаза у них загорались, а один трус становился краше двух героев.

Солдаты и не думали приближаться к тонущим пиратам. Удерживая безопасную дистанцию, они открыли шквальный огонь со всех сторон из ружей, а особо ретивые начали забрасывать воду тяжелыми рыбацкими сетями.

Оказавшись в воде, пираты лишились всякого укрытия, кроме тел своих гибнущих товарищей. Попытки доплыть до лодок и завязать рукопашную беспощадно пресекались градом свинцовых пуль. У них не осталось ни единого пути к спасению, ни малейшего шанса на побег. Всё, что им было дозволено это покорно дожидаться своей смерти.

Под непрекращающийся грохот выстрелов, в густом облаке порохового дыма, сотни пиратов падали один за другим. Протяжные, полные предсмертной муки вопли эхом разносились над мирной озерной гладью. Да, имперские ружья были крайне неудобны в обращении, а их точность оставляла желать лучшего, но расстреливать с высоты бортов беспомощных, барахтающихся в воде утопающих псов оказалось делом на редкость легким и приятным.

Не прошло и получаса, как вся акватория озера покрылась бесчисленными телами убитых. Наводящие ужас, высокомерные и безжалостные пираты были истреблены практически до последнего человека. Даже их спесивый предводитель, запутавшись в тяжелой рыбацкой сети, как беспомощная рыба, был вытащен на борт и взят в плен.

Глядя на озерные воды, окрасившиеся в багровый цвет от пролитой крови, Алексей вскинул руки к небу и во весь голос прокричал: — Братья и сестры, погибшие от рук этих нелюдей! Теперь вы можете спать спокойно. Ваша кровь отомщена!

Разумеется, внезапное крушение пиратского флота не было случайностью или капризом природы. Это был изощренный план Алексея. Накануне по его приказу у нескольких судов заранее аккуратно прорубили днища, после чего намертво закупорили дыры податливыми мягкими деревянными пробками. Затем войска инсценировали паническое бегство, естественным образом подарив корабли врагу.

Одновременно с этим на озере была организована засада: в прибрежных водах затаились лучшие ныряльщики из числа местных рыбаков. Они терпеливо дождались, пока пиратская флотилия зайдет на глубину, незаметно подплыли под водой к деревянным гигантам и разом выдернули все пробки. Пираты даже охнуть не успели, как их плавсредства камнем пошли на дно.

Так, без лишней крови и затяжных боев, несколько сотен отборных головорезов, с которыми регулярная армия никак не могла сладить, были уничтожены в одно мгновение.

Стоявший рядом генерал восторженно выставил большой палец вверх и искренне похвалил юношу: — Невероятный замысел! Господин Алексей, в этой грандиозной победе ваша заслуга и подвиг того храброго проводника Степана — величайшие. Я немедленно составлю подробный доклад главнокомандующему, чтобы он лично представил вас обоих к высокой императорской награде!

Однако Алексей смотрел на ликующих солдат без капли радости. Его взгляд был пуст и полон глубокой скорби. Он медленно повернулся к военачальнику и тихо спросил: — Пять тысяч солдат и мирных жителей. Трое суток чистейшего ада. Бесчисленное множество хитростей и уловок. И всё это ради того, чтобы уничтожить несчастных триста пиратов. — Юноша пристально посмотрел генералу прямо в глаза. — Генерал, ответьте мне как на духу: сколько всего пиратов топчет землю нашей империи?

— Ну… — генерал виновато отвел взгляд и на его лице отразился стыд. — Если мерить скромно, то никак не меньше ста тысяч. Конечно, далеко не все из них обладают такой звериной хваткой и боевым опытом. «Если бы все сто тысяч воевали так, как эти, они бы уже давно маршировали по столице, примеривая императорскую корону», — горько подумал военачальник.

— Но каждый из этих ста тысяч бьется лучше, чем наши кадровые войска! — Всё то колоссальное напряжение, злость и обида за судьбу родины, что копились в Алексее все эти дни, наконец прорвались наружу. Его голос задрожал от праведного гнева: — Неужели нашей Великой империи суждено вечно терпеть издевательства со стороны этих паразитов, впившихся в наше тело⁈ Неужели мирные жители побережья так никогда и не дождутся спокойной, безопасной жизни⁈

Генерал стоял багровый от смущения, не в силах проронить ни слова в ответ. Даже он, прожженный боевой командир, в глубине души признавал: день, когда побережье будет полностью очищено от пиратской чумы, казался бесконечно далеким и почти недостижимым.

Выплеснув эмоции, Алексей почувствовал, как с сердца спала тяжелая плита. Ему стало неловко за свою вспышку и он примирительно сложил руки перед генералом: — Простите мне мою дерзость, генерал. Это лишь горькие мысли вслух, они ни в коем случае не направлены против вас лично. — Юноша тепло улыбнулся. — Я безгранично уважаю вас как человека и искренне восхищаюсь вашим непревзойденным искусством ведения войны.

Генерал великодушно и открыто рассмеялся: — То, что юго-восток погряз в таком хаосе это прямая вина нас, военных, не исполнивших свой долг. Так что любые ваши упреки, молодой человек, абсолютно справедливы и обижаться мне не на что.

Видя, что военачальник говорит это от чистого сердца, Алексей окончательно убедился: перед ним стоит на редкость благородный, честный и мудрый человек. Чувство вины за резкие слова укрепилось и юноша улыбнулся: — Ваше великодушие и широта души заставляют меня сгорать от стыда. Позвольте мне тогда выступить хозяином застолья и пригласить вас на знатный обед, дабы загладить свою вину?

Генерал с улыбкой покачал головой: — Военная обстановка не терпит отлагательств, я и так потерял здесь целых два дня. Нам пора выступать. Давайте отложим пир до следующего раза, уж поверьте, рано или поздно я обязательно напрошусь к вам в гости и опустошу ваши запасы вина!

— Буду счастлив принять вас в любое время! — Алексей почтительно поклонился. — И прошу вас, генерал, забудьте это официальное. Называйте меня просто по моему имени.

— Ну, раз так, то и ты забудь про мой генеральский титул, — раскатисто хохотнул генерал. — Я значительно старше тебя, так что если ты будешь звать меня просто «старшой», это ведь не умалит твоего достоинства?

— Леша приветствует старшого! — со смехом перефразировал Алексей, отвешивая шутливый поклон.

Оба мужчины весело переглянулись и дружно рассмеялись. В горниле этой страшной битвы родилась крепкая дружба, скрепившая сердца двух людей из совершенно разных поколений.

Флотилия генерала должна была временно вернуться к пристани, чтобы забрать оставленный провиант и снаряжение перед дальнейшим маршем, в то время как Алексей намеревался сразу отправиться обратно в город. Пожелав друг другу удачи, новоиспеченные братья тепло распрощались на самой середине озера.

Провожая взглядом лодку, на которую поднялись Алексей, Степан и загадочный спутник в шляпе, генерал внезапно во весь голос крикнул им вслед: — Живите дружно и берегите друг друга! Пройти вместе через такие невзгоды это дорогого стоит!

Степан лишь недоуменно почесал затылок, не поняв, к чему это сказано, а вот Алексей и барышня мгновенно залились густой краской. Они невольно переглянулись и тут же поспешно отвернулись друг от друга, уставившись в разные стороны.

Лодка отплыла на несколько верст, оставив позади бескрайнее зеркало озера и взяла уверенный курс к городским чертам.

Всю дорогу на борту царила на редкость неловкая, натянутая тишина. Степан к этому времени уже и сам смутно догадался, что этот «паренек» в шляпе, самый настоящий «переодетая дама». Но раз Алексей держал рот на замке, то и ему расспрашивать не следовало. Свое любопытство парню пришлось запрятать поглубже; он угрюмо уставился на петлявшую вдоль берега грунтовую дорогу и за всю дорогу не проронил ни единого слова.

Они преодолели уже половину пути, когда Степан внезапно встрепенулся и указал пальцем на берег: — Гляди, это же повозка твоего отца!

Его собственный отец служил кучером при уездной управе и частенько возил Николая Павловича, так что Степан ни за что на свете не перепутал бы эту лошадь и экипаж.

Алексей резко обернулся. На облучке вместо привычного кучера сидел их родственник и друг семьи Николай, который отчаянно натягивал вожжи. А прямо на деревянной подножке, опасно балансируя, стоял отец Алексея. Он неотрывно всматривался в проплывающие мимо суда и кричал во всю силу своих легких: — Алёша!.. Алёшенька!.. Где же ты? Сын мой!.

Голос отца был сорван и охрип, было слышно, что он кричит так уже очень и очень давно.

Когда этот надрывный, полный отчаяния зов долетел до ушей юноши, перед глазами у Алексея всё поплыло. Слезы сами собой брызнули из глаз. Он прижал ладони к губам и закричал так громко, как только мог: — Папа! Я здесь! Я тут!

Там, на берегу, Николай Павлович резко осекся. Он замер и растерянно переспросил, боясь поверить собственным ушам: — Мне… мне почудилось? У меня уже призрачные голоса в голове?

Николай, у которого на глаза тоже навернулись слезы, бурно замахал руками: — Дядя, не почудилось! Живой он! Вон же Алёшка, на той лодке плывет!

Тогда только Николай Павлович резко повернул голову и действительно увидел, что на приближающемся суденышке стоит его сын и изо всех сил машет ему рукой!

— Тормози! Быстрее тормози! — Николай Павлович в сильном волнении принялся колотить Колю по плечам и голове. Не дожидаясь, пока колеса окончательно остановятся, он кубарем спрыгнул с подножки, сильно пошатнулся и едва не растянулся лицом в прибрежной грязи.

— Ох, аккуратнее же надо! — запричитал Коля, пытаясь удержать лошадь.

В ту же секунду из дверей кареты выскочил юркий, не по годам смышленый мальчуган, их маленький слуга Ваня. Каким-то чудом он тоже оказался здесь! Ваня рванулся было вперед, чтобы поддержать хозяина, но Николай Павлович уже набрал скорость и пролетел мимо, оставив мальчишку с пустыми руками.

Маленький слуга лишь шутливо покачал головой и философски заметил: — Да уж, велика она, отцовская любовь.

Лодка еще не успела толком причалить, как Алексей одним махом перепрыгнул на берег и бросился навстречу отцу.

Они столкнулись в лучах заходящего солнца. Отец мертвой хваткой вцепился в сына, прижал его к груди и зашелся в надрывном, раздирающем душу плаче: — Алёшенька, мальчик мой!.. Вчера, когда до города дошли слухи, что пираты вырезали весь корабль, у меня земля из-под ног ушла, жить расхотелось! Я думал поеду, найду тебя, погляжу в последний раз, а если не найду сам в эту реку брошусь, за тобой следом пойду!.

Он сжимал объятия всё сильнее, словно боялся, что обретенный сын снова исчезнет как привидение и сквозь рыдания продолжал: — Потом судебный пристав сказал, что они обыскали всё судно и воду вокруг, но твоего тела не нашли. Сказали, тебя могло унести течением. Вот я и поехал вдоль русла. Искал тебя весь день, искал всю ночь… всю дорогу звал… Смилостивился Бог, защитили духи предков, вернули мне тебя живым!

Алексей, сам весь в слезах, изо всех сил пытался успокоить бьющегося в истерике родителя: — Прости меня, папа, я перед тобой виноват. Заставил тебя так страдать.

На самом деле еще позавчера ночью юноша отправлял человека в город, чтобы передать, что он жив и невредим, но отец, по всей видимости, к тому моменту уже уехал искать его по дорогам и разминулся с гонцом.

Они долго плакали и смеялись, не в силах поверить своему счастью. Наконец Николай Павлович немного пришел в себя, внезапно увлек Алексея за собой, повернулся лицом на запад, туда, где догорали лучи заката и с размаху опустился на колени. Он заставил сына сделать то же самое и трижды отвесил земле нижайшие, благоговейные поклоны. Опустив голову, мужчина истово и со всей серьезностью обратился к небесам: — Боже! Лишь благодаря твоему безграничному милосердию и защите мой Алёша вернулся домой целым и невредимым. Раз уж ты внял моим смиренным молитвам и исполнил заветное желание твоего раба, то теперь и мой черед исполнить то, что я тебе пообещал.

Алексей, слегка опешив от такого зрелища, тихонько дернул отца за рукав и шепнул: — Папа, а о каком обещании речь?

Лицо Николая Павловича приняло невиданно торжественное, одухотворенное выражение: — Я принимаю прибежище, сын. Отныне и до конца своих дней я посвящаю себя вере и становлюсь истинным последователем Бога.

— Ты хочешь уйти в монастырь⁈ Стать монахом⁈ — Алексей уставился на отца круглыми от изумления глазами. В его воображении тут же возникла яркая картина: престарелый родитель, обритый наголо, в грубом одеянии и монотонно бормочет молитву.

— Ну зачем же так крайности, — совершенно серьезно возразил Николай Павлович. — Про мирян-послушников слыхал? Это те, кто практикует веру, не уходя из семьи и оставаясь в миру.

Алексей мысленно смахнул со лба холодный пот. Заметив, что все присутствующие с любопытством прислушиваются к их разговору, он поспешно шепнул:

— Давай мы это дома обсудим. — И тут же, вспомнив о важном, спросил: — Погоди, а кто вообще пустил слух, будто я погиб?

Юноша был уверен, что о его пребывании на том злосчастном судне никто не мог знать.

— Молодой господин, это я… — из-за спины Николая робко высунулась виноватая голова Вани. Маленький слуга преданно и жалобно шмыгнул носом: — Я там всё вокруг обошел, ни одной живой души не встретил… Вот и подумал, что вам не повезло так, как мне.

Увидев, что мальчишка стоит перед ним целый и невредимый, Алексей искренне обрадовался:

— Так ты выжил⁈

Ваня заметно погрустнел и опустил голову:

— Мы втроем прятались под кроватью в каюте. Пираты первыми выволокли дядю Степана, за ним вытащили его слугу. А я лежал в самом дальнем углу, к тому же ростом маловат, вот меня в темноте и не заметили.

— Главное, что ты остался жив — тяжело вздохнул Алексей. — Степан тоже в порядке. Жаль только его слугу, хороший был парень.

Николай Павлович вдруг строго нахмурился и прервал их:

— Я слышал, будто Степан добровольно стал проводником у этих заморских чертей и повел их куда-то?

— Это опять твои сказки⁈ — Алексей в ярости обернулся к Коле. — Язык у тебя, братец, как помело! Смотри, доболтаешься когда-нибудь!

Юноша вкратце, но емко объяснил собравшимся, как Степан тайно передавал ему знаки на местном наречии, как заманил банду пиратов на Отмель Мертвецов и как они вдвоем разрушили мост, отрезав врагу путь.

Слушая этот рассказ, мужчины то бледнели от страха, то замирали от восторга. Только теперь они осознали, что Степан проявил себя как истинный герой, а не малодушный трус. Николай Павлович взволнованно спросил:

— Но как же он сам-то спасся из того пекла?

— Это всё Алё… — начал было Степан.

— Его спас один правительственный военачальник — бесцеремонно перебил товарища Алексей, не давая ему сболтнуть лишнего при посторонних. — Генерал Истомин. Он вовремя подоспел со своими людьми.

— О, тогда нужно обязательно вознести благодарность этому генералу — набожно пробормотал Николай Павлович. — Нашего Степана явно хранил сам Бог. Эх, парень, надо бы тебе теперь почаще в храм заглядывать, усерднее молиться.

Сам еще не успев толком принять обеты, новоиспеченный праведник уже вовсю принялся проповедовать веру.

Завершив расспросы и усадив уставшего отца в повозку, Алексей тихонько подозвал к себе Ваню и шепнул:

— Ты ведь не успел рассказать семье Степана о том, что про него болтали в городе?

— Ну что вы, молодой господин! — Ваня гордо выпятил худую грудь и хлопнул по ней ладошкой. — Мой рот это железный замок, зубы стальные тиски, я умею хранить секреты. Раз дело было неясное, разве мог я языком попусту чесать?

— На самом деле у него просто времени не хватило до их дома дойти — со смешком разоблачил мальчишку стоявший рядом Коля.

— Так я и знал! — Алексей в шутку замахнулся на слугу и тот со смехом отпрянул. — У Степана сильно растянуты связки на ноге, так что я побуду с ним и сопровожу его до города на лодке.

Коля понимающе кивнул:

— Тогда жди на пристани. Я отвезу Николая Павловича домой и сразу вернусь за вами.

— Не нужно — покачал головой юноша. — На городской пристани полно свободных повозок, мы без труда найдем попутку.

Остальные не догадывались, что у Алексея были свои скрытые мотивы, а потому не стали спорить. Попрощавшись, повозка покатила в сторону городских ворот.

В этот момент ни Алексей, ни Степан даже близко не представляли, какое колоссальное эхо во властных кругах вызовет их скромный, по их собственному мнению, подвиг.

Уже этой же ночью в стенах резиденции главнокомандующего личные секретари и советники превратили этот эпизод в живой, изобилующий яркими деталями официальный рапорт о представлении к награде. Скрепив документ тяжелой государственной печатью главнокомандующего провинций, его вместе с остальными сводками с фронта отправили в Петербург. Рапорт ушел с гонцами высшей категории — «Срочно! Скорость 800 верст в сутки!». Поговаривали, что в ту ночь губернатор впервые с момента своего вступления в должность сумел отойти ко сну еще до полуночи.

Когда депеша на бешеной скорости достигла Петербурга, чиновники Ведомства рапортов посреди ночи доставили её в Западный сад, прямо в служебный кабинет Кабинета министров. Документ лег на стол перед величественным, статным старцем, облаченным в роскошный парадный мундир, вышитым двухглавым орлом. Волосы и борода старца были белы как снег.

Пожилой мужчина аккуратно достал из конверта плотные листы бумаги, поднес их поближе к горящей свече, долго всматривался в написанное и со вздохом произнес:

— Эх, старые глаза совсем ослепли… Всё расплывается, вижу лишь сплошные темные пятна.

Чуть ниже по левую руку от него стоял другой чиновник, белокожий, подтянутый, невысокого роста, с благообразной седеющей бородкой. На нем было парадное платье чиновника второго ранга и выглядел он значительно моложе своего начальника. Услышав жалобу, он поспешно извлек из изящной шкатулки, отделанной серебром и золотом, пару хрустальных очков в золотой оправе и с глубоким почтением поднес их к столу:

— Господин Первый министр, прошу вас, воспользуйтесь очками.

Старец пристально посмотрел на подчиненного, затем перевел взгляд на очки в его руках и медленно, с легкой хрипотцой в голосе усмехнулся:

— Когда тебе перевалило за семьдесят-восемьдесят лет, в ночные часы ты превращаешься в слепого крота. Пожалуй, пусть лучше многоуважаемый прочтет этот рапорт для старика.

Тем кто должен был прочесть рапорт, был второй министр Кабинета, ученый Мудрого павильона и Младший наставник наследного принца — Владислав Дорин.

Соответственно, личность величественного старца в алом мундире тоже не вызывала сомнений. Человеком, перед которым второй министр империи склонялся в столь раболепном почтении, мог быть только всесильный Первый министр империи, ученый Палаты, Старший наставник наследного принца — Григорий Тарасов.

Второй министр Дорин с мягкой, слегка виноватой улыбкой произнес:

— Господин Первый министр, вашему покорному слуге ведь тоже перевалило за пятьдесят, мои глаза точно так же давно испортились и видят с трудом.

Говорить-то он это говорил, но руки его действовали с поразительной быстротой и ловкостью. Он привычно водрузил очки на переносицу и принялся ровным, вкрадчивым голосом зачитывать текст:

— «Ваш покорный слуга, назначенный министр Военного ведомства, главнокомандующий провинции Приморье, наделенный правом действовать по обстоятельствам, Корнилов, с трепетом докладывает…»

Старик Тарасов недовольно поморщился и нетерпеливо качнул головой:

— Пропусти эти витиеватые чиновничьи вступления и бесконечные титулы. Ближе к делу: о чем там речь?

— О, вы абсолютно правы, господин Первый министр. Позвольте мне взглянуть на суть, — Дорин проявил предельную покорность. Он быстро пробежал глазами по исписанным строкам и неторопливо резюмировал: — Это подробный отчет о военных действиях за последние два месяца…

— Читай, — Тарасов медленно закрыл глаза и сокрушенно вздохнул. — Слушать подобные вести всегда самое тяжелое испытание для моей старой души.

— Слушаюсь, — Дорин монотонно продолжил чтение: — «В конце пятого месяца банда пиратов численностью чуть более ста тысяч человек высадилась в уезде. Они огненным смерчем прошлись по трем губерниям и более чем десяти уездам. Набег длился больше десяти дней, число убитых и угнанных в рабство солдат и мирных жителей не поддается исчислению».

«В начале шестого месяца отряд пиратов численностью более трехсот человек тайно проник со стороны городского округа. Разбойники собственноручно сожгли свои корабли, отрезав себе путь назад и вихрем пронеслись по территории гарнизона. Они штурмовали провинциальный город, захватили торговый корабль, совершили набег на деревни, разграбили купцов и предали огню трупы убитых… Кровавый след растянулся на тысячу верст. Тысячи наших воинов и беззащитных подданных пали от безжалостных пиратских мечей, утопив край в крови».

«В середине шестого месяца флотилия пиратов из десятка крупных судов причалила к берегам провинции. Пираты взяли штурмом и разграбили уезд Малые воды, жестоко убив местного префекта Владимира Попова. Потери среди военных и гражданского населения превысили тысячу человек. Забрав колоссальную добычу, враг беспрепятственно ушел в море».

Слушая этот список горьких, удручающих вестей, старый Тарасов мрачнел всё сильнее. Его некогда румяное лицо словно покрылось темной вуалью гнева и досады. Наконец, не выдержав, он с силой хлопнул ладонью по столу и в сердцах воскликнул:

— Какое убожество! Позор!

Дорин тяжело вздохнул, подливая масла в огонь:

— Наша Великая империя — огромная держава с неисчислимыми миллионами подданных. Да если бы каждый из них просто плюнул в сторону этого восточного островного государства, мы бы утопили их в море!.. И как же мы докатились до того, что жалкая горстка пиратов безнаказанно бесчинствует на нашей священной земле, грабит и режет людей, словно у себя дома? Где же былая слава нашей империи? Куда испарилась отвага наших мужей?

Два верховных чина империи замерли под тусклым светом одинокой лампады, с глубоким бессилием глядя друг на друга, но ни один из них не находил ответа на эти проклятые вопросы.

Спустя долгие минуты молчания Тарасов глубоко вздохнул и глухо произнес:

— Ситуация на востоке отчаянная, но нам с тобой остается лишь изо всех сил держать этот удар. Рано или поздно колесо судьбы повернется и Бог ниспошлет нам великого полководца, который спасет восток от этой чумы.

Дорин мысленно горько усмехнулся над этой старческой наивностью, но набожно склонил голову и с величайшим почтением ответил:

— Ваш покорный слуга во всем следует за вами, господин Первый министр, как конь за уздой.

Столь угодливая покорность второго министра явно пришлась Тарасову по душе, он удовлетворенно кивнул и снова перевел взгляд на стопку бумаг. Нахмурившись, он раздраженно проворчал:

— Сейчас священные ритуалы Его Величества продвигаются не лучшим образом, и император пребывает в скверном расположении духа. Этот проклятый Корнилов присылает такой ворох ужасных вестей… Он что, своей головой совсем не дорожит?

Дорин тонко улыбнулся:

— Корнилов еще семнадцать лет назад занимал высокие посты в министерствах. Проведя столько лет в бушующем океане чиновничьей службы, разве мог он так глупо подставить себя под удар? — С этими словами он аккуратно выудил из общей пачки отдельный, аккуратно сложенный лист и тихонько рассмеялся: — Если бы у него не было припрятано оглушительной победы для финала, он бы ни за что не осмелился отправить этот отчет сегодня.

— Ох, Дорин, ну и хитрец же ты! — Тарасов покачал головой и беззлобно рассмеялся: — Придержал благую весть напоследок, заставив старика сперва изрядно понервничать и исходить желчью… Ну же, не томи, читай скорее!

Дорин послушно кивнул и принялся строчка за строчкой, с выражением и во всех деталях зачитывать победный рапорт.

Тарасов слушал очень внимательно, мерно покачивая головой в такт словам. Когда Дорин дошел до момента, где Степан добровольно вызвался быть проводником и заманил пиратов в ловушку на Отмель Мертвецов, Первый министр широко открыл глаза и восхищенно вымолвил:

— Какой благородный и праведный человек! Истинный патриот!

А когда Дорин принялся расписывать, как Алексей искусно и хладнокровно дирижировал всей обороной, обвел пиратов вокруг пальца, вырвал Степана из лап смерти и целую ночь силами простых крестьян сдерживал натиск врага до прихода подкрепления, Тарасов не удержался от похвалы:

— Блестящий юноша! Сочетает в себе и великую отвагу и глубокую мудрость!

Финальный же аккорд о том, как по задумке Алексея пиратские корабли пошли ко дну прямо посреди озера, оставив пиратов на расправу гвардейцам, заставил Первого министра в восторге захлопать в ладоши:

— Великолепно! Великолепно! Просто поразительно!

Дорин тихонько рассмеялся, решив добавить важный штрих:

— А ведь этот юный герой Алексей не просто смельчак. В этом году он умудрился взять «Малое тройное первенство» на государственных экзаменах в губернии!

Тарасов от изумления даже опешил, а затем громогласно и весело расхохотался:

— Ну теперь-то Его Величество точно сменит гнев на милость! — На сердце у старика наконец-то отлегло и он с облегчением выдохнул: — Из-за этой победы государь закроет глаза на прежние неудачи Корнилова. Считай, пронесло.

Не успел он договорить, как из-за дверей кабинета донесся на редкость елейный, слащавый и дружелюбный голос:

— Ох, сколько же благовещих птиц сегодня слетелось к вашей обители! У господина Первого министра явно чудесные новости.

Услышав этот голос, и Тарасов, и Дорин мгновенно переменились в лице. Они оба синхронно поднялись со своих мест и с вежливыми улыбками поклонились вошедшему в двери гладкокожему человеку в ярко-красном халате:

— Приветствуем вас, советник Злотин.

Гостем оказался не кто иной, как Илья Злотин, второй по значимости человек в Ведомстве дворцовых ритуалов и правая рука императора. К тому же он лично возглавлял наводящую ужас Тайную службу Восточного двора, являясь глазами и ушами самого государя… Впрочем, император всегда питал глубокую подозрительность к кастратам, поэтому Злотин, несмотря на всю свою колоссальную власть, не мог вести себя столь же нагло и развязно, как его печально известные предшественники прошлых эпох. Увидев, что первые лица Кабинета министров встали, чтобы поприветствовать его, советник тут же смиренно упал на колени:

— Почтенные господа министры, вы своими поклонами загоняете вашего ничтожного слугу в могилу!

Тарасов бросил быстрый взгляд на Дорина и тот мгновенно подскочил к Злотину, бережно подхватывая его под локти и помогая подняться. Дорин заискивающе улыбнулся:

— Мы все до единого трудимся на благо Его Величества, разница лишь в том, что вы служите внутри дворцовых покоев, а мы снаружи. Советнику негоже падать ниц перед нами.

Тарасов благосклонно кивнул:

— Совершенно верно, уважаемый советник. Прошу вас, присаживайтесь к столу. — Он тут же жестом приказал слугам подать гостю лучшего ароматного чаю.

Однако советник поспешно замахал руками, вежливо отказываясь:

— Премного благодарен за ваше невероятное гостеприимство, господа, но ваш покорный слуга явился сюда по прямому указу Его Величества и не смеет терять ни секунды. — Советник повернулся к главе правительства и почтительно, но твердо улыбнулся: — Господин Первый министр, Его Величество император прямо сейчас ожидает вас в зале.

Услышав о столь позднем вызове к государю, Первый министр ничуть не удивился. За последние годы Его Величество всё глубже погружался в мистицизм, став совершенно непредсказуемым и неуловимым в своих привычках. Аудиенция в 8 вечера по его меркам считалась сущим пустяком, бывало, во дворец вызывали и глубокой ночью.

Первый министр принял из рук Дорина свою чиновничью шапку, аккуратно водрузил её на седую голову, бережно спрятал в широкий рукав рапорт Корнилова и опираясь на подставленный локоть советника, шаркающей походкой направился к выходу.

У ворот его уже дожидалась скромная карета. Спинка кресла доходила министру лишь до поясницы и со стороны этот экипаж выглядел весьма невзрачно и даже сиротливо. Однако право передвигаться на такой карете внутри Имперского сада являлось признаком величайшей императорской милости. Всем остальным чиновникам, включая самого Дорина, дозволялось въезжать в Имперский сад исключительно верхом на лошадях, а о карете они не смели и мечтать.

Дорин почтительно провожал начальника до самых ворот. Лишь когда карета окончательно растворилась в глухой ночной темени, второй министр как-то странно, со скрытым смыслом вздохнул, развернулся и побрел назад в свой кабинет, разгребать бесконечные государственные бумаги.

Процессия беззвучно и быстро продвигалась под сенью монументальных дворцовых галерей, украшенных огромными фонарями. Под каждым из них, словно каменные изваяния, застыли гвардейцы в роскошных расшитых мундирах и с саблями на поясах. Но стоило карете приблизиться к дверям зала, как личная гвардия исчезла, здесь в карауле стояли лишь доверенные советники и монахи.

Этот зал являлся главным зданием резиденции в Имперском саду, однако на лакированной деревянной табличке над входом красовались: «Обитель Разума».

Слуги аккуратно остановили карету на каменные плиты. Советник бережно помог старику подняться и сделал едва заметный жест охране. Два стоявших у входа монаха, соизмеряя усилия и налегая всем телом, плавно приподняли тяжеленные створки из драгоценного палисандра и бесшумно развели их в стороны, массивные двери открылись, не издав ни единого скрипа.

Советник скользнул внутрь, чтобы доложить о прибытии и почти сразу вернулся, сделав приглашающий жест:

— Господин Первый министр, входите. — Опустив голову, советник едва слышно, одними губами шепнул на ухо старику: — У Его Величества сегодня крайне дурное расположение духа. Подбирайте слова с величайшей осторожностью, умоляю.

Тарасов понимающе прищурился, беззвучно поблагодарил советника кивком головы и высоко поднимая ноги, перешагнул через массивный деревянный порог.

Внутреннее убранство огромного зала тонуло в ярком сиянии сотен свечей и густых клубах ароматного дыма. У южной стены висела величественная картина с изображением ангелов, под которым располагался богато украшенный алтарь. Прямо напротив алтаря высилась массивная бронзовая треногая курильница ростом с человека; сквозь её узорчатую резную крышку непрерывными струями поднимался полупрозрачный белый ладан, наполнявший весь зал тяжелым, дурманящим ароматом.

Осмотрев помещение, Тарасов не обнаружил здесь привычного императорского трона. Вместо него в самом центре зала, прямо перед алтарем, располагалось невысокое круглое возвышение из белоснежного мрамора шириной в семь метров. На нем лежало тонкое одеяло, в центре которого красовался искусно вышитый огромный знак. Пол вокруг этого ложа был выложен драгоценным золотым кирпичом, образующим строго по кругу символы. Это было знаменитое ложе, на котором император ежедневно предавался медитациям и духовным практикам.

Однако сейчас ложе пустовало. Император империи не занимался созерцанием.

Советник мягко увлек Тарасова в правую часть зала, к покоям, отделенным от основного пространства тончайшими полупрозрачными занавесями из дорогого газа. Сквозь легкую дымку угадывались очертания просторной внутренней опочивальной комнаты.

— Ваше Величество, Первый министр прибыл, — смиренно и тихо доложил советник, согнувшись.

Последовало долгое, мучительное ожидание, от которого у любого непривычного человека задрожали бы поджилки. Наконец из-за плотных занавесей донесся чистый, хрустальный перезвон гонга.

Только тогда советник осмелился аккуратно приподнять край шторы и шепнул министру:

— Проходите, господин Первый министр.

Тарасов глубоко вдохнул, поправил складки своего парадного мундира и шагнул в личные покои государя. Стоило ему пересечь черту, как он тут же, словно рушащаяся гора или падающая колонна, опустился на колени:

— Ваш верный слуга Тарасов приветствует Его Величество! Да живет мой государь десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет!

— Поднимись, Григорий — раздался в тишине опочивальни чуть гнусавый мужской голос. В нем сквозила легкая, ленивая истома. — Я вызвал тебя в такой поздний час, прости, что нарушил твой покой и сладкие сны.

«Григорий» личное имя Первого министра. То, что император пренебрег официальным протоколом и назвал главу правительства по имени, считалось в имперском дворе проявлением величайшего, почти немыслимого доверия и монаршей милости.

Старик медленно поднялся с колен, на его лице заиграла благообразная, почти отцовская теплая улыбка:

— Ваше Величество, ваш старый слуга в силу возраста почти перестал спать ночами. Так что для меня великая радость и честь составить компанию моему государю в эти тихие часы.

В ту же секунду пухлый советник бесшумно подкатил к Первому министру мягкий парчовый табурет-банкетку, приглашая присесть. И вновь это была исключительная привилегия среди сотен гражданских и военных чинов империи сидеть в присутствии императора дозволялось одному лишь Тарасову.

Устроившись поудобнее, старик наконец осмелился поднять глаза и взглянуть на правителя. Перед ним на ярко-желтой кушетке, небрежно откинувшись на мягкие подушки, восседал худощавый, сухопарый мужчина средних лет с одухотворенным, аскетичным лицом. Несмотря на разгар знойного шестого месяца, он был облачен в плотный халат из простого синего холста. Возле его ложа на подставке покоилась чаша, в которой наискось лежал позолоченный пестик, очевидно, именно это приспособление секунду назад издало тот самый чистый хрустальный звон.

Этот загадочный человек, казалось, совершенно не замечавший смены времен года и капризов погоды, носил официальный титул «Император Российской Империи». Для подданных же он был одиннадцатым императором Великой империи, взошедшим на трон в пятнадцатилетнем возрасте…

Если судить непредвзято, император Роман был весьма привлекательным мужчиной: благородная бледность кожи, правильные, точеные черты лица, аккуратная бородка и необычайно длинные пальцы. Однако его слишком узкие и излишне тонкие губы начисто лишали его облик мягкости и гармонии. От всей его фигуры веяло скрытой угрозой, холодным расчетом и изощренным умом, с которым было невероятно трудно иметь дело.

Прямо сейчас император аккуратно массировал длинными тонкими пальцами переносицу. На его челе залегла глубокая тень тревоги. Взглянув на Первого министра, он негромко спросил:

— Григорий, скажи мне… Что нам делать, если Пять Ангелов так и не явятся на наш зов?

Любой другой чиновник на месте Тарасова мгновенно растерялся бы и впал в ступор от столь странного вопроса. Но старый министр неотлучно служил государю более двадцати лет и научился читать мысли самодержца с полуслова. Он прекрасно знал, что под «Пятью Ангелами» император имел в виду вовсе не своих кровных братьев и уж точно не легендарных ангелов из Библии. Своего государя ангелы из книги вообще мало интересовали, Роман искренне считал себя самым мудрым и просвещенным монархом в истории человечества.

Пять Ангелов, коих столь истово почитал и баловал подношениями император Роман, были не ангелами Бога, а верховными небесными владыками пяти сторон света. Центральный ангел, повелевающий стихией земли; Восточный ангел, ведающий деревом; Южный ангел, несущий силу огня; Западный ангел, властвующий над металлом и Северный ангел, направляющий стихию воды.

Этот венчанный монарх свято, непоколебимо верил, именно эти пять ангелов благодаря его многолетним, ежедневным и ревностным молитвам оберегают алтари династии от внешних врагов и внутренних смут, даруя империи вечное процветание. И именно они хранят его собственное, с самого детства слабое и болезненное тело от злых ветров и вредоносных энергий, продлевая его годы до желанного бессмертия.

С самого наступления шестого месяца государь заперся в павильоне. Там, среди зажженных лампад и дымящихся благовоний, он держал строжайший пост и проводил тайные ритуалы, моля Небеса о ниспослании благодати, отведении бед от империи и скорейшем истреблении пиратов, дабы вернуть покой на многострадальные рубежи.

Тарасов не раз слышал от самого государя, что в прежние времена во время совершения этих таинств император физически ощущал, как всю комнату заполняет чудесный, неземной аромат. Все грязные мирские помыслы и суетные шумы тогда исчезали без следа, оставляя в душе абсолютную, звенящую чистоту. В эти мгновения один из Пяти Ангелов сходил в своей духовной ипостаси в чертоги Имперского сада, вел с государем тихую беседу и указывал верный путь среди тумана сомнений.

Однако в этом месяце священное уединение не принесло плодов. Сколько бы император ни пытался погрузиться в созерцание, он никак не мог войти в состояние. Его разум наводняли тревожные, хаотичные мирские шумы, напрочь отрезавшие его от каналов связи с Пятью Ангелами. Он пытался достучаться до ангелов больше полумесяца, изо дня в день, упрямо и тщетно. В сердце Романа закралась горькая, почти детская обида, смешанная с пугающим чувством, будто они покинули его.

— Наставник Святослав, бодрствуя ночью, созерцал движение светил — тихо, с неизбывной тоской протянул император, уставившись в пространство. — Он доложил, что уже несколько ночей подряд на востоке загорается комета длиною в палец. Хвост её тянется прямо к северному созвездию, дерзко вторгаясь в Небесный дворец Северного Ангела. Боюсь, именно это зловещее знамение закрыло от нас взоры Пяти Ангелов.

С этими словами Роман медленно повернул голову и устремил на Первого министра тяжелый, пронзительный взгляд. В глубине его сузившихся глаз вспыхнули опасные, непредсказуемые искры:

— Григорий, ответь мне… Что, по-твоему, означает это небесное знамение?

Старый Тарасов мысленно хмыкнул: «Да что тут гадать? Комета на востоке это пиратская чума, полыхающая на побережье». Однако на его лице мгновенно отразился неописуемый, благоговейный ужас. Старик шумно повалился с банкетки на колени, приник седой головой к полу и истово запричитал, принимая весь удар на себя:

— Ваше Величество! Это мы, ваши ничтожные и бездарные слуги, своей немощью лишили покоя Ангелов и ввергли в глубокую скорбь нашего Отца и Государя! Наш грех велик, как океан! Прошу, покарайте вашего верного раба, обрушьте на меня свой монарший гнев, дабы умилостивить Ангелов и рассеять их великую обиду!

Договорив, старый министр уткнулся лицом в парчовый ковер и искренне, навзрыд зарыдал, содрогаясь всем телом.

Видя, как восьмидесятилетний старик безутешно рыдает у его ног, император Роман невольно смягчился. Гнев в его глазах уступил место привычной снисходительности. Он досадливо махнул рукой:

— Ну ладно тебе, ладно. Советник, помоги министру подняться. Разменял девятый десяток, а плачет по любому поводу, точно малое дитя.

Полноватый, добродушный на вид советник, который до этого безмолвной тенью стоял у стены, тут же подскочил к старику и аккуратно подхватил его под мышки. Но даже поднимаясь, Тарасов продолжал всхлипывать и утирать слезы рукавом:

— Когда ваш верный пес видит, как государь чахнет от забот, у него сердце кровью обливается, словно его режут тупым ножом!

Роман достал из кармана белоснежный платок из тончайшего шелка, скомкал его в шарик и беззлобно запустил им прямо в благообразное лицо Первого министра, шутливо прикрикнув:

— Ах ты, старый притворщик! Всякий раз, как ты заводишь эту волынку со слезами, мне вместо гнева смеяться хочется.

— Ваше Величество… — старик Тарасов скорчил обиженную мину, шмыгнув носом. — Ваш слуга исходит из чистой, безусловной преданности…

— Хорошо, хорошо, верю, — Роман крутанул в пальцах позолоченный пестик и его суровый лик окончательно разгладился. Он небрежно опустил оружие в чашу и вздохнул: — Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, старый лис, на что указывает эта проклятая комета. Восточная пиратская зараза.

Император резко подобрался на кушетке и его голос вновь налился стальной, леденящей яростью:

— Вот объясни мне, Григорий, что стряслось с этим миром? Какое-то крошечное, ничтожное островное государство, затерянное на задворках Восточного моря… С чего вдруг эти дикари настолько обнаглели, что безнаказанно топчут земли моей великой, бескрайней империи⁈

Слова раззадоривали его собственный гнев. Роман с силой ударил пестиком по краю чаши, по залу разнесся гулкий, вибрирующий звон, от которого заложило уши.

— Это у меня, императора, не осталось добродетели⁈ Или чиновники мои погрязли в воровстве⁈ Или генералы сплошь безголовые трусы⁈ Или у всех мужчин империи яйца усохли и отвалились, сделав их подобием моего толстого советника, которому собаки в детстве отгрызли причиндал⁈

Толстый советник, испуганно сжавшись, жалобно захлопал глазами и залепетал:

— Ваше Величество, у вашего ничтожного слуги и впрямь нет яиц, но горячая кровь и верность в груди имеются! Стоит вам лишь бровью повести и я лично возьму в руки острый меч и отправлюсь на передовую, чтобы изрубить этих заморских тварей в капусту!

— Слышал⁈ — Роман снова с треском опустил пестик на чашу, уставившись на Тарасова сверкающими, как молнии, глазами. — Почему мои доблестные министры и генералы на поверку оказываются трусливее и бесполезнее, чем дворцовый кастрат⁈

Тарасову ничего не оставалось, кроме как привычно склонить голову, безмолвно признавая вину.

Немного выдохнув, Роман отбросил золотой пестик в сторону и брезгливо кивнул на министра:

— Ну же, вытаскивай. Что там за очередное похоронное извещение ты притащил в карманах?

— Преклоняюсь перед проницательностью Его Величества. Это свежий рапорт от главнокомандующего провинций Корнилова — Тарасов с глубоким поклоном высоко поднял над головой сложенные листы бумаги.

Советник шагнул было вперед, чтобы перехватить документ и передать повелителю, но император резко оборвал его:

— Не трогай. И не показывай мне это, Григорий. Этот Корнилов совсем от рук отбился! Присылает отчеты, когда на них уже плесень нарастает да моль съедает. Если бы я пытался узнать истинное положение дел на фронте исключительно из его бумажек, я бы давно превратился в слепого хомяка.

Тарасов внутренне содрогнулся. Эта фраза императора означала лишь одно: глава Тайной стражи уже успел доложить государю по своим секретным каналам обо всех бесчинствах пиратов за последний месяц. Старик поспешно произнес:

— У Корнилова тоже положение незавидное, на нем лежит колоссальная ответственность. Ваше Величество, вам всё же стоит взглянуть… В конце концов, он командует войсками на месте и многие тонкости известны лишь ему.

— Я сказал, что не желаю сегодня выслушивать вести о поражениях! — Роман раздраженно взмахнул широким синим рукавом. — Изо дня в день одно и то же: сожгли, вырезали, ограбили… Неужели во всей огромной империи не нашлось ни единой, хотя бы крошечной доброй вести⁈

— Как раз наоборот, Ваше Величество — абсолютно спокойно, с легкой торжествующей улыбкой ответил Тарасов. — Я принес вам известие о сокрушительном триумфе!

— Ну же, рассказывай скорее! — Император наконец-то заметно оживился. На его губах заиграла довольная улыбка. Повернувшись к слуге, он весело скомандовал: — Советник, живо неси сюда мой любимый напиток! И господину Первому министру тоже налей пиалу.

Советник с готовностью и широкой угодливой улыбкой закивал. Буквально через минуту он вернулся, неся в руках два стакана: роскошную золотую с вырезанными орлами для государя, и простую, строгую серебряную для главы Кабинета. В обеих плескался чистейший, прозрачный напиток. Этот изысканный напиток обладал удивительным свойством: он был мягким и теплым на вкус, но стоило ему попасть внутрь, как по всему телу разливалась невероятная, бодрящая прохлада. Поскольку император с детства рос болезненным и его желудок совершенно не переносил холодного, он питал к этому особому отвару искреннюю, нежную привязанность.

Старику Тарасову этот напиток тоже пришелся бы по вкусу, в его годы такое питье было в самый раз, однако сейчас ему было совершенно не до дегустации. Заметив, что Его Величество поудобнее устроился на подушках и приготовился слушать захватывающую историю, Первый министр вежливо кашлянул, прочищая горло и принялся за рассказ.

Старик развернул перед государем столь живое, красочное и изобилующее опасными деталями полотно, что император вместе с Степаном и Алексеем словно сам заново пережил это головокружительное приключение. Чтобы как можно сильнее порадовать и развлечь повелителя, старый интриган Тарасов задействовал все свои ораторские таланты, мало чем уступая уличным артистам-сказителям с петербургских площадей. Он так расписал беззаветную отвагу и смекалку Степана, так превознес военный гений и книжную мудрость Алексея, что у императора от удовольствия проснулся нешуточный аппетит, он махом осушил два стакана.

Тарасов чутко ловил малейшие изменения в лице императора и вовремя заметил, что тому особенно приятно слушать о подвигах Алексея. Сообразив, куда дует ветер, министр принялся еще сильнее сгущать краски и подливать масла в огонь, выставляя юношу чуть ли не мифическим героем. Он во всех красках расписал, как парень объявил себя «Провинциальным ревизором», чтобы подчинить себе перепуганных крестьян; как с помощью кипящего масла выжигал пиратов, спасая уездный город; как в одиночку, паля с двух рук из ружей, вырвал Степана из лап смерти; как железной рукой командовал деревенским ополчением, сдерживая натиск всю ночь и наконец, как его гениальный план с затоплением лодок поставил жирную точку в этой битве.

Император наконец-то расплылся в довольной улыбке. Он сыто похлопал себя по округлившемуся от напитка животу и удовлетворенно изрек:

— Этот случай наглядно доказывает: пираты вовсе не являются непобедимыми! Обычный юный книжник смог обвести их вокруг пальца и крутить ими, как безмозглыми марионетками. — Сделав глубокий вдох, государь подвел весомый политический итог: — Отсюда вывод: весь успех или провал усмирения восточных земель упирается исключительно в один вопрос, умеем ли мы подбирать правильных людей для дела.

Тарасов поспешно и преданно согнулся в поклоне:

— Мудрость Вашего Величества не знает границ.

Старик уже собирался развить эту тему и повернуть разговор в нужное ему русло, но император внезапно проявил к нему монаршую заботу:

— Ты сейчас так брызгал слюной и сокрушался, что у тебя, чай, в горле пересохло. Ну-ка, пей свой напиток, не стесняйся. Если мало будет, советник еще принесет.

Тарасову ничего не оставалось, кроме как с выражением глубочайшей, рабской благодарности мелкими глотками цедить высочайше пожалованный нектар, хотя в душе он раздраженно ворчал: «Когда я хотел пить, ты мне слова вставить не давал, а теперь, когда я сыт по горло, насильно заставляешь глотать эту жижу…»

Пока министр пил, император вернулся мыслями к самому триумфу. Он задумчиво постучал золотым пестиком по краю чаши:

— Хотя масштабы этой победы сами по себе не так уж велики, её символическое значение трудно переоценить. Если представить всю нашу трехмесячную кампанию против пиратов как беспросветную, глухую ночную тьму, то эта битва единственный яркий луч света в ней!

Не успев сделать и пары глотков, Тарасов тут же со стуком поставил серебряную пиалу на столик и горячо поддержал правителя:

— О, государь зрит в самый корень! Нам жизненно необходимо громогласно и на всю империю раструбить об этом триумфе.

— Особенно важно возвеличить этого… как его? — император озадаченно почесал за ухом. — Как бишь зовут этого мальчишку?

— Что? — почтительно спросил Тарасов.

— Я спрашиваю, как зовут этого юношу, который взял «Малое тройное первенство»? — уже с легким раздражением повторил император, повысив голос.

— Что — по-прежнему смиренно повторил Тарасов.

— Да как его зовут, в конце-то концов⁈ Старый ты склеротик! — Император едва не швырнул в него пестик, окончательно теряя терпение от этой нелепой перепалки.

Только тут до Тарасова дошло. Он в ужасе повалился на колени, поспешно вымаливая прощение:

— Ваше Величество, смилуйтесь! Мальчик носит фамилию Морозов, а зовут его Алексей.

— Почему наша борьба с пиратами продвигается с таким скрипом? Да потому, что духовная опора нашей империи сословие ученых-книжников до сих пор оставалась в стороне и не проявила должного усердия. Но стоит лишь поднять боевой дух наших литераторов, как величие и мощь империи сокрушит любого врага! Поэтому я намерен сделать из этого мальчишки яркий факел, вознести его имя высоко вверх, дабы он послужил живым примером и образцом для всех ученых!

Чем больше император размышлял над этой идеей, тем более гениальной она ему казалась. Он довольно заулыбался:

— Преданный и благородный, отважный и мудрый, да еще и первый гений на экзаменах… Великолепный, чистейший самородок!

Тарасов мысленно присвистнул: «Ну и повезло же этому щенку…» Получить подобную характеристику из уст самого императора означало автоматическое зачисление на невидимый скоростной поезд, ведущий прямиком в элитную Академию и на самые верха государственной власти. Впрочем, Первый министр не спешил завидовать, он слишком хорошо знал переменчивый, капризный нрав своего повелителя. Кто знает, вспомнит ли Его Величество об этом разговоре через пару месяцев?

Но прямо сейчас император горел неподдельным энтузиазмом. Он кивнул советнику, приказывая тому немедленно растереть тушь для Первого министра, дабы тот собственноручно набросал текст императорского указа о награждении.

Тарасов поудобнее перехватил перо, обмакнул её в свежую тушь и почтительно замер:

— Ваше Величество, вашему слуге необходимы ваши высочайшие указания. Какую именно награду угодно будет пожаловать этому юноше?

Император, опираясь на руку советника, медленно поднялся с кушетки и принялся расхаживать по комнате:

— А как обычно поощряют за подобные заслуги?

— Если следовать устоявшимся канонам — без запинки начал Тарасов, для которого, как для бывшего министра Ведомства ритуалов, эти протоколы были проще азбуки, гражданским лицам жалуют гражданские чины, военным военные должности, а родителей и учителей героя продвигают на одну ступень в табели о рангах.

Старик ненадолго задумался, а затем тонко и осторожно добавил:

— Ваш покорный слуга дерзает истолковать волю государя. Мне кажется, Ваше Величество желает выделить Алексея особыми милостями. Однако не стоит забывать, что формально он всего лишь обладатель первой ученой степени, простой студент. Он не является кадровым офицером и не совершил грандиозного подвига масштаба спасения целой провинции. Пожаловать ему дворянский титул или высокий пост будет явным перебором… Но и давать ему мелкую чиновничью должность сейчас тоже не с руки. С его талантом «Малого тройного первенства» парень гарантированно сдаст высшие экзамены и получит престижное место в Академии. Он наверняка сам мечтает пройти этот путь честно, шаг за шагом, опираясь на классическое образование.

Старик выдал целый фонтан витиеватых, на первый взгляд исключительно конструктивных рассуждений. Но если вдуматься в его слова, он не предложил абсолютно ничего конкретного! В этом и заключалось непревзойденное, эталонное мастерство Первого министра империи. Если в будущем награждение обернется триумфом, Тарасов всегда сможет заявить: «Это я направлял процесс своими советами!». Если же парень где-то оступится или указ вызовет недовольство критиков, старик мягко парирует: «Но окончательное решение принимал не я, я лишь указывал на трудности». Беспроигрышная стратегия, идеальный баланс защиты и нападения.

Император, несмотря на весь свой выдающийся ум, на этот раз не уловил скрытого подвоха в словах старого лиса. Он задумчиво закивал, мерно шагая по кирпичам:

— Твоя правда, Григорий. Пожалуем мало не отразим полноту нашей монаршей милости. Дадим слишком много парень просто не удержит такую ношу в своих незрелых руках и сломается. Нужно найти такое решение, которое идеально удовлетворит обе стороны…

С этими словами государь заложил руки за спину и принялся задумчиво мерить шагами опочивальню, погрузившись в глубокие раздумья.

В такие моменты Тарасов никогда не лез поперед батьки в пекло. Всякий раз, когда государь собирался принять окончательное решение, Первый министр угодливо пасовал мяч обратно, используя безотказные формулы вроде: «Всё в руках Вашего Величества, воля императора воля народа». Только если его припирали к стенке и деваться было совсем некуда, он с величайшей осторожностью подбрасывал ту идею, которую император и сам больше всего хотел услышать.

В кулуарах дворца поговаривали, будто у Первого министра напрочь отсутствуют какие-либо принципы. Но это была чистой воды клевета! У почтенного старца имелся как минимум один незыблемый, проверенный десятилетиями жизненный ориентир: «Дома не перечь жене, на работе не зли начальника и в твоей жизни воцарится абсолютная гармония!»

Император сделал еще пару кругов по залу, но так и не придумал ничего подходящего. Неожиданно для всех он повернулся к застывшему неподалеку советнику:

— Советник, а у тебя самого есть какие-нибудь соображения на этот счет?

— О государь откуда у меня взяться дельным мыслям? — Советник обладал на редкость добродушной, комичной физиономией, которая одним своим видом располагала к себе людей. Он стыдливо прикрыл рот рукавом и хихикнул: — Но у меня есть одна забавная, шутовская идейка. Разве что ради того, чтобы развлечь Ваше Величество и господина Первого министра.

— Излагай — с любопытством разрешил император.

— Этот Алексей тогда обманул крестьян, назвавшись «Провинциальным ревизором», верно? — с улыбкой напомнил советник. — Так почему бы Вашему Величеству в шутку и впрямь не пожаловать ему титул «Высочайше назначенного провинциального инспектора»? Звучит невероятно гордо и весомо, а на деле ни чина, ни ранга в табели. И государственным экзаменам парня никак не повредит!

Император заметно воодушевился, эта мысль пришлась ему по вкусу. Он повернулся к главе правительства:

— Что скажешь, Григорий?

— Идея советника действительно свежа и оригинальна— мягко улыбнулся Тарасов. — Однако слово «инспектор» звучит как-то несерьезно для императорского указа. Было бы лучше заменить его на нечто более солидное.

Если бы Первый министр и на этот раз промолчал, грош цена была бы его авторитету. К тому же императору не нужен был безмолвный овощ на посту главы Кабинета. Одно дело не навязывать свое мнение, и совсем другое дорабатывать чужие идеи. Критиковать и улучшать готовые предложения всегда было гораздо безопаснее, чем выдвигать их самому.

— Хм, и как же нам тогда его назвать? — Император принялся лихорадочно прочесывать чертоги своей памяти. Внезапно он с силой хлопнул в ладоши: — Придумал! Пусть его официальный титул звучит так: «Высочайше назначенный инспектор по ведению антипиратской кампании, успокоению народных масс и умиротворению Восточного моря». А сокращенно — Провинциальный инспектор Востока. Что скажешь,Григорий?

Услышав это громоздкое название, которое уже явно выходило за рамки шутливого титула «инспектора», Тарасов мгновенно подобрался и посерьезнел:

— Ваше Величество, ситуация на востоке сейчас крайне напряженная. Там уже действуют главнокомандующий, губернатор, командующие армиями и генерал-губернаторы, каждый строго на своем месте, механизм запущен и работает. Появление новой официальной должности может внести неразбериху в военную иерархию… К тому же, по слухам, этот Алексей еще даже не достиг совершеннолетия. Он просто физически не справится с такой важной государственной должностью!

— Какая еще официальная должность? При чем тут государственные посты? — весело расхохотался император. — Твой государь еще не настолько выжил из ума, старик! Этот «Провинциальный инспектор» вовсе не чиновник. Парень будет просто ходить по местам боевых действий, смотреть, слушать и записывать. А всё, что увидит, узнает или переосмыслит докладывать лично мне в обход всех инстанций. Вот и все его обязанности!

Услышав это, Тарасов облегченно выдохнул. Раз речь шла об особом «личном поручении» государя, а не о постоянном министерском чине без ранга, то и беспокоиться было не о чем. Это было временное назначение личного наблюдателя, для которого требовалась лишь воля монарха, даже Ведомство чинов уведомлять не придется.

Старик обмакнул перо в тушь и быстро набросал текст указа. Император скрепил документ печатью. Так на свет официально появился Высочайше назначенный инспектор по ведению антипиратской кампании, успокоению народных масс и умиротворению Восточного моря.

Когда с самой запутанной частью было покончено, распределение остальных наград пошло как по маслу. Тарасов быстро набросал стандартные поощрения для Степана, Вани и семей погибших, а император лишь мазнул взглядом по строчкам и утвердительно кивнул.

Разобравшись с делами, император пришел в превосходное расположение духа и наконец, озвучил истинную причину, ради которой выдернул Первого министра посреди ночи:

— Наставник Святослав доложил мне, что предводитель этих пиратов вовсе не обычный человек. Именно поэтому они устраивают такие бури и никак не поддаются полному истреблению нашей регулярной армией. Чтобы раз и навсегда покончить с этой напастью, нам необходимо провести грандиозное, пышное жертвоприношение Пяти Ангелам. Я нахожу эту мысль чрезвычайно разумной… — Император тонко, едва заметно улыбнулся: — Порекомендуй мне достойного человека, который возглавит эту миссию и отправится на побережье.

Тарасов ненадолго задумался, а затем абсолютно невозмутимо произнес:

— Ваш верный слуга полагает, что глава Ведомства рапортов и по совместительству правый замминистра Ведомства общественных работ Дмитрий Носов — человек исключительной преданности, исполнительный, дотошный и чистый помыслами. Он идеально подойдет для выполнения этой священной и тяжелой миссии Его Величества.

— Дмитрий Носов? — Император с легким прищуром посмотрел в лицо старого министра. — А ты, я гляжу, по-прежнему твердо придерживаешься правила выдвигать достойных, даже если они приходятся тебе близкой родней?

(Дмитрий Носов был не просто чиновником, а названым сыном и верным протеже Тарасова).

Старик открыто и добродушно рассмеялся, ничуть не смутившись:

— В деле жертвоприношения ради блага Его Величества требуются в первую очередь безграничная преданность, искреннее сердце, скрупулезность и глубокая набожность, а вовсе не выдающиеся полководческие таланты. Именно поэтому ваш слуга убежден: Дмитрий справится с этой задачей лучше любого другого.

Император поразмыслил и согласился. В самом деле, делов-то съездить на берег океана да зачитать молитву. Какая разница, кого отправлять? Он кивнул:

— Будь по-твоему. Пусть едет он.

Оба вершителя судеб империи сочли, что принятые в эту ночь решения были сущими пустяками, недостойными долгих размышлений и со спокойным сердцем закрыли эту тему.

Однако эти два умудренных опытом старца совершенно упустили из виду одну простую истину. В этом мире существует особая порода людей: дай им крошечный луч солнца и они устоят против любой бури; дай им каплю дождевой воды и они пустят такие корни, что разорвут любой гранит. Названый сын Дмитрий Носов был именно таким человеком.

Но молодой Алексей был устроен еще сложнее.