Ноябрь 1918, Екатеринославская губерния

В пять утра на станцию Гуляй-Поле пришел срочный телеграф от Нижняковского и Липского: «Состав разгрузку подан зпт задерживается ремонта водокачки».

В пять тридцать поднятые по тревоге четыре эскадрона при двух десятках тачанок выступили на Пологи, следом потрюхала настоящая батарея — три орудия под командой самого Белочуба.

Такая суматоха объяснялась всеобщим убеждением, что восставать против пана гетмана без бронепоезда недостаточно революционно. Другое дело, когда впереди анархического войска идет площадка с пушкой, над которой развевается черный флаг. Вот последние дни мы и ломали головы в рассуждении, где бы добыть бронепоезд, а тут такая удача!

Мчались в Пологи не только мы, но и пара юнге из немецких колонистов в качестве переводчиков. Жаль, Гашек застрял в Екатеринославе, он бы точно не помешал, но у него важное дело: принять Вертельника и Малаханова-старшего, чтобы связать их с рабочими железнодорожных мастерских и заводов города.

Хлопцы спешились и развернулись сразу, как перешли Конку, чтобы не пугать экипаж бепо кавалерийским наскоком, и укрылись за домами северной околицы. Я же с толмачами, Лютым и еще двумя ребятами немедля отправился к Нижняковскому.

— Вон, на дальних путях стоят, митингуют, — показал Юрко сразу после приветствий.

Н-да, несколько меньше, чем хотелось — бронеплощадка, бронепаровоз и три обычных пассажирских вагона, у которых толклось человек семьдесят-восемьдесят. На подножке, примерно на метр выше остальных, стоял, держась за поручень, крепко сбитый парень в голубовато-серой форме.Он размахивал зажатой в свободной руке кепкой-бергмютце и говорил, обращаясь к товарищам. Чуть поодаль, у следующего вагона, кучковались несколько офицеров.

Картина вполне ожидаемая: Австро-Венгерская империя, как огородное пугало, из которого выдернули подпорку, стремительно разваливалась. Первыми, еще в октябре, рванули из «тюрьмы народов» чехи и словаки, опередив давно глядевших на сторону венгров. Вторыми буквально через день подсуетились на Балканах, где провозгласили независимость Хорватии, Славонии, Далмации, Боснии, Краины и Герцеговины. Третьими в гонку включились галичане, объявив Западно-Украинскую народную республику. С ней, правда, случилась прыкра несподиванка — Галицию (и тем более Львов) поляки считали своею и уступать кому-либо не собирались, так что польско-украинская война вспыхнула мгновенно.

Наконец, последними, после официального перемирия со странами Антанты, раздуплился парламент в Будапеште, объявив Венгрию республикой. Лоскутная империя окончательно упокоилась, перестала существовать, окочурилась, отошла в небытие, сыграла в ящик, двинула кони, поставила лыжи в угол и склеила ласты.

Солдаты экс-кайзеррейха, набранные в новообразованных странах, естественно, оказались свободными от присяги и больше всего на свете желали свалить из обернувшейся жутко негостеприимной стороной Украины. Стремление это захватило даже австрийцев и германцев — еще бы, местное население, еще недавно прятавшее глаза при появлении любого немца, смотрело с нехорошим прищуром, словно прикидывая, куда воткнуть нож.

— Митингуют, — высказал очевидное Голик. — небось, решают, куда и как двигаться.

— Ничего, мы им подскажем. Как думаешь, без стрельбы обойдемся?

— Так они, Нестор, и так разбегаются! Я тут прикинул — за последний месяц через район тысяч двадцать дезертиров просквозило, если и на остальных фронтах так же, то к новому году у них вся армия разбежится.

— Вот и хорошо, нам же проще. Пошли! — я одернул бекешу и в сопровождении Нижняковского, Лютого и юнге двинулся через пути.

По мере приближения к бронированному монстру стало ясно, что это в большей степени монстр и в меньшей бронированный — австрияки слепили его из того, что было. Все их штатные панцерцуги воевали на узкой колее с Италией, а в Приазовье пришлось колхозить самоделку. Метода известная — на большегрузной платформе строили стенки из шпал или из двух слоев досок с засыпкой песком, обшивали железом и вуаля, бронеплощадка готова. Почти как наш недобронепоезд, на котором Щусь и Полонский с морячками в Крым прорвались. Кстати, давно от них вестей нет, как бы головушки не сложили.

— Трехдюймовка русская, — определил Юрко пушку на площадке.

— Ага, небось, штатную пожалели, поставили трофейную, ну так нам же со снарядами проще.

— И шесть… нет, семь пулеметов.

— А где седьмой-то? — вытянул шею Голиков.

— Вон, башенка торчит, видишь?

— Ага…

— А из нее пулемет.

Вместо привычного водяного кожуха «шварцлозе» из командирской башенки торчал куда более узкий ствол, не дай бог под промежуточный патрон.

— Это что за творение, Юра?

— Шкода, модель «ноль девять», под манлихеровский патрон.

— Никогда о таком не слышал.

— Редкая штука, не часто встречается.

Но какой Юрко молодец — разглядел и опознал!

Тем временем мы добрались до группы офицеров, один из которых нервно ходил туда-сюда вдоль вагона и топорщил усы — прямо как тигр в клетке, только хвостом себя не бил.

— Граждане офицеры, кто командир бронепоезда?

Нижняковский и один из юнге начали переводить вдвоем, переглянулись и продолжил один Юрко.

С австрийскими знаками различия я так и не понял, кто есть кто, но «тигр» представился сам:

— Гауптман Сагнер. Вы местное начальство? Когда нам освободят путь?

— У меня для вас две новости, гауптман, — взял я его под локоток. — С какой начать?

— Для начала представьтесь.

— Нестор Махно, командующий Революционной повстанческой армией.

— Гм… — остальные офицеры тем временем подобрались поближе.

— А это поручик Нижняковский, начальник здешней милиции или варты, как вам удобнее.

На Юру Сагнер посмотрел с куда большей приязнью, чем на меня:

— Когда нам освободят путь, поручик?

Юра глазами показал на меня.

— Давайте начну с хорошей новости. Мы забираем у вас эту бандуру, — я махнул рукой на бепо, — и снимаем с вас все заботы по ее эксплуатации.

— Что же тогда плохая? — криво усмехнулся гауптман.

Вокруг, кроме офицеров, постепенно росла толпа из солдат, сперва тихо, а затем все более оживленно обсуждая переговоры. Н-да, дисциплинка в сыгравшей в ящик Императорской и Королевской армии так себе — солдаты, в большинстве славяне, не желали почтительно слушать начальство и, тем более, помирать в припорошенных снегом степях Украины.

— Плохая, что мы отправим вас в Александровск в этих же вагонах, но заберем почти все оружие.

— Да что вы себе…

— Не надо так нервничать, гауптман. У нас триста бойцов при двадцати пулеметах, справа тупик, налево мы вас не выпустим, на околице развернута батарея. А будете спорить, еще и таран организуем.

Солдаты загомонили и вытолкнули вперед конопатого мужика с двумя звездочками на петлицах:

— Осмелюсь доложить, герр гауптман, — осторожно начал он, — ребята, по правде сказать, не думают, что нам стоит воевать.

Гауптман зарычал, снова напомнив тигра:

— Солдат не должен думать, за него думает его начальство. Как только солдат начинает думать, это уже не солдат, а штатская вонючка! Размышления никогда не доводят…

Но мужик не стушевался, а бухнул напрямую:

— Осмелюсь доложить, герр гауптман, если дойдет до боя, большая часть попросту сбежит.

Гауптман остался в одиночестве — прочие офицеры тоже предпочли бы свалить по-доброму. Как всегда, основной вопрос решился быстро и без споров, мы «обменяли» бронепоезд на обычный паровоз, который дотянет два вагона с бывшим экипажем в Александровск. Но вот спор о количестве винтовок для самоохраны чуть было не сорвал всю сделку. Когда стороны охрипли и я уже думал, что придется брать с боем, командирская башенка внезапно скрипнула, ствол пулемета наклонился и выдал очередь.

Пули просвистели обочь вагонов, мы, солдаты и офицеры мигом прижались к стенкам — туда пулемет на доставал.

Гауптман Сагнер пересчитал офицеров по головам:

— Тойфель! Это опять придурок Баутце! Фельдфебель, возьмите двух человек, пройдите вдоль площадки и выдерните кадета из башни!

Минуты через две из броневагона донеслись вопли «Да здравствует государь император Карл Первый!», «Мы победим!», «Да здравствует Австрия!» и так далее, а через мгновение в открытую дверцу вылетел, нелепо размахивая руками и ногами совсем молодой офицерик и грохнулся на насыпь.

— Самый большой дурак в экипаже, — зло процедил один из солдат, а выпрыгнувший следом из вагона конопатый фельдфебель с удовольствием заехал кованым ботинком по ребрам копошившемуся на земле кадету Баутце.

— Хальт! — заорал Сагнер. — Отставить!

Фельдфебель отставил, но следующий за ним солдат пнул кадета еще раз.

В итоге мы сошлись на двадцати винтовках и ящике патронов, все остальное забирали в качестве добычи. В качестве прощания устроили митинг и братание, объяснив (насколько хватало возможностей перевода и понимания славянских языков) происходящее с нашей точки зрения. Офицеры, разумеется, слушать не стали, отсиживались в вагоне, а вот четверо нижних чинов, причем из них два артиллериста, решили влиться к нам.

«Овечка» гуднула, лязгнула, подцепила вагончики и после маневра на станции весело задымила в сторону Александровска. Нам же остался недобронепоезд, к которому Федор Липский привел паровозную бригаду из трех человек, Паня Белочуб прислал артиллеристов, тоже троих, а на пулеметы посадили ребят с тачанок. Командиром, по первости, хотели назначить Нижняковского, но он наотрез отказался, и должность досталась Тарановскому.

— Так, хлопцы, а есть ли на станции белая краска?

— Много ли надо, Нестор?

— На бронепоезд.

— Зачем??? — ахнул наш комсостав.

— Так зима же, смотрите, снег лежит, — я потыкал пальцем в крыши ближайших хат.

— Камуфляж, — произнес на французский манер Нижняковский. — Защитная окраска, так маскируют танки и корабли.

Липский почесал затылок:

— Нет, столько точно нету…

— А навесни назад перефарбовуваты? — влез Лютый.

— Ну да.

— Тоди вапном побилыты треба, його змыты можна.

Точно, известка! Чего я в краску уперся, непонятно.

Пока перекрашивали состав на зиму, по всему району шла бурная движуха: мы готовились к расширению операций, члены ревштаба по обыкновению мотались во все стороны и скоро пришли к пониманию, что Гуляй-Поле хоть и заслуженное село, но инфраструктура в нем до уровня потребной для «столицы Приазовья» не дотягивает.

А дел у нас становилось все больше, особенно после решений осеннего съезда Советов. Белаш и Вдовиченко схуднули с лица, сколачивая из аморфных отрядов регулярные части, а Савва и Крат уматывались в лежку, создавая тыловые службы почти с нуля. Немало хлопот доставили немецкие колонисты, поскольку после ухода оккупантов кое-где приходилось выстраивать отношения по новой. В меннонитских округах, например, вокруг Федоровки-Фридрихсталя под Мариуполем все было просто отлично — сами меннониты больше пацифисты и потому еще весной с радостью передоверили самооборону нашим отрядам в обмен на хозяйственную помощь. К тому же, меннониты по своим внутренним закидонам не считали себя немцами, хотя происходили из Германии и говорили на немецком.

А вот остальных колонистов пришлось малость встряхивать — разболтались за время оккупации, понравилось кое-кому чувствовать себя первым сортом, а остальных — вторым. Только немцев в любом уезде никак не больше десятой части, а половина населения мало того, что за нас, так еще и вооружена.

В Новокарловскую под Пологами отправились тоже вместе с Нижняковским — к несменяемому начальнику милиции, варты и стражи в волости привыкли. Народу взяли немного — три тачанки с зачехленными пулеметами, два десятка конников, да четыре подводы с бойцами. Можно было и авто или броневик для солидности, да бензину и масел не напасешься по колониям разъезжать.

— Правильно у людей жизнь устроена, — слегка прищурился Юрко, когда тачанка загремела колесами по булыжной мостовой на въезде в колонию, — почти два года в стране буча, а у этих полный порядок…

По сравнению с украинскими, еврейскими и даже греческими селами, стоявшая вдоль балки Новокарловка выглядела куда ухоженней: вместо изгородей между дворами густо росли кусты бузины, сейчас облетевшие, а летом, небось, зеленевшие в полное благолепие. Сама улица обсажена грушами-дичками, тянувшими вверх голые ветки, за ними, вдоль палисадников с запорошенными снегом клумбами — посыпанная песком дорожка.

— А это что такое, не знаешь, Юрко?

Нижняковский посмотрел на выделявшуюся среди черепичных или железных крышу из серых плиток:

— Этернит, материал такой, навроде шифера или сланца.

— Шифера? — слегка обалдел я от привычного слова. — Откуда берут?

— Так вон, за той околицей общественный кирпичный завод, там и делают.

Пока мы дотрюхали до небольшой площади с местной школой, лютеранской церковью и домом старосты, на ней уже занял позицию отряд самообороны, выставив из-за укрытий винтовки. Юрко привстал в тачанке и помахал рукой, из дома раздался окрик и на крылечко вышел староста-шульц.

— Гутен таг, херр Судерман!

— Гутен таг, херр Нишнаковски!

Из чердачного окна исчезло толстое рыло «льюиса», самооборонцы вылезали на свет и сходились в некое подобие строя. Ветерок донес вкусный запах ольховой стружки и мяса — не иначе, где-то рядом коптили припасы на зиму.

Только нас деликатесами не угощали, а встретили настороженно, ожидая предъяву за поведение некоторых колонистов при оккупации.

— Герр Судерман, — устроился я за канцелярским столом, — несколько человек из вашей колонии участвовали в карательной экспедиции в Белогорье, в ходе которой было расстреляно пятеро селян.

— Это Императорская и королевская армия! — староста попытался свалить все на оккупантов. — Мы только показывали дорогу!

— А могли бы и не показывать, — я выложил кулаки на стол и придвинулся вперед, сверля взглядом старосту. — И уж точно не стоило колонисту Штолю принимать участие в расстрелах. Так что выдайте его нам.

Шульц потеребил крест за пазухой и отрицательно помотал головой.

— Тогда предлагаю уравнять счет с Белогорьем: мы сейчас расстреляем пятерых, по-моему, это будет вполне справедливо. Как там в Писании сказано, око за око и зуб за зуб?

— Невозможно! — каркнул староста. — Это ветхозаветная заповедь, Христос наоборот призывал не противиться злому!

— Да-да, и как этому призыву соответствуют расстрелы? — я встал и навис над Судерманом всем корпусом. — Так что давайте поступим по христовой заповеди «просящему у тебя дай»: выдайте нам Штоля. Остальное забудем, было и прошло.

Он молчал, глядя из-под кустистых бровей с проседью и наконец выдавил:

— Я не могу решить сам, нужен собирать приходской совет.

— Совет это прекрасно, мы как раз за власть Советов, если вы забыли, но времени у нас в обрез.

Шульц встал, приоткрыл дверь, негромко позвал, и вскоре за столом уже сидели еще шестеро немцев. На удивление, наше требование прошло почти единогласно — сам староста воздержался, но его лицо сразу разгладилось, ушла резкая складка между бровей.

Уставший переводить Юрко уже было выдохнул, но тут немцы насели на нас с просьбой повлиять на соседей — коммуну в ближайшей к колонии усадьбе, задираются. Пришлось согласиться.

Решения приходского совета ждала на выходе небольшая толпа, половину которой составляли наши хлопцы, вполне дружелюбно общаясь с местными. Среди почти одинаковых кожушков и бекеш (разве что у немцев поаккуратнее и побогаче) затесалось одинокое черное пальто то ли пастора, то ли кюстера. Все прочие трепались, курили, менялись с немцами мелочевкой, кое-кто пытался обжиматься с фройляйн, но успеха не имел — женщины из колоний практически никуда не выезжали и оттого говорили только на немецком. Но разве это может стать препятствием при взаимной приязни?

Осталось только добиться такой же приязни между колонией и коммуной, куда мы и направились. Они возникали снова, как только закачалась оккупационная власть и вместе с ней власть гетмана, а мы начали восстанавливать Советы. Крупные и не очень землевладельцы тут же побежали из своих имений в Екатеринослав и даже в Киев, где надеялись пересидеть новую волну «черного передела».

Второй подход к снаряду проходил куда более организованно, без табора и неразберихи создания первых коммун полтора года тому назад. Во всяком случае, в коммуне имени Кропоткина в наступившем зимнем затишье занимались инвентаризацией сельхозорудий, ремонтом и подготовкой к весне. Переписали не только сеялки-веялки, но и мебель, книги и вообще все имущество поместья.

— Канделябры бронзовые, старинные, восемь штук, — бубнил плюгавый мужичонка, записывая очередную строчку в гроссбухе. — Портреты в золоченых рамах, две штуки… А, здрасьте, Нестор Иваныч!

— И вам не хворать, Григорий Порфирьевич! Что переписываете?

— Да вот, красоту панскую решили в школу отдать, пусть детишки любуются. И роялю туда же, пусть учатся.

— А есть кому учить?

— С этим пока худо, — поморщился счетовод, — может, кто из проезжающих осядет, или сами кого сыщем…

— Добре. Председатель где?

— Семена перебирают, а потом на поля с товарищем Максимовым собирался, чтобы прикинуть, где снеговые бурты делать.

— Максимов школу ведет?

— А как же, в каждый приезд!

Заседание совета коммуны в присутствии меня, Нижняковского и приехавшего с нами делегата Новокарловки Ганса Лайера прошло быстро и по-деловому. Настоящие и выдуманные проблемы обозначили, подумали, как разрулить, договорились и отправили немца восвояси.

И тут же совет насел на меня с новыми претензиями на колонистов!

— Ша, хлопцы! Чего же вы при Лайере молчали?

— Ось ще, з буржуямы розмовляты! — буркнул самый молодой из членов совета, но старшие его молчаливо поддержали.

— Это почему же они буржуи?

— Та от як багато жывуть! Якщо в ных у кого чотыры-пьять коней та десяток корив, то вин бидняк!

— Так они точно так же работают с утра до вечера! И кто вам мешает теперь жить так же? Земля та же, инвентарь тот же, агроном вас учит… Чем дуться и завидовать, лучше бы поучились у соседей!

— У гроби мы такых сусидив бачылы, про каральну експедыцию памьятаемо.

— С этим мы как раз с ними разобрались, Штоля будут судить в Белогорье.

Новость вызвала оживление, но убедила не окончательно:

— Все равно они против Советов!

— Ага, только избирают свой и живут, как он решит. Всей разницы, что у них приходской, а у нас рабочих и крестьянских делегатов. Вы бы лучше не старые раны бередили да искали, к чему прицепиться, а вместе работали да богатели.

— Так я о том им все время и говорю, — подключился к разговору подошедший Гриша Максимов, образованный анархист, приехавший со мной из Москвы. — Тщательная обработка земли, запруды оросительные, четырехполье, механизмы всякие, овощные культуры…

— Вот, — прервал я Гришу, а то бы он весь учебник агрономии пересказал, — есть что перенять.

— Що, знову батрачыты на ных?

— Так с честной оплатой не грех и поработать. Вон, у них свой кирпичный заводец есть, почему бы и вам такой не построить?

Застряли мы в коммуне допоздна, в Пологи вернулись ополночь.

Украина же поднималась против гетмана. Чуя неминуемое поражение Центральных держав, Скоропадский попытался найти поддержку у Антанты, для чего издал «Федеративную грамоту» с новым политическим курсом на возрождение единой, федеративной, небольшевицкой России. Вот только помощи у союзников не сыскал, а многих своих сторонников оттолкнул.

В Белой Церкви образовалась «Украинская Директория» во главе с Винниченко, Петлюра поднял «сичевых стрельцов», снова заполыхало подавленное было снарядами и шомполами немцев повстанчество. Федор Гребенко рвался повести своих таращанцев обратно на правый берег Днепра, в родные края, но мы уговорили их остаться до взятия Екатеринослава. А брать его предстояло в любом случае — уж слишком важный город и мост, опять же, отличное место для «столицы Приазовья». Нет, мы бы и от Харькова не отказались, тем более, что командовавший Павлоградским боеучастком Марченко, почуяв слабину у гетманцев да оккупантов, двинул свои хлопцев на север. Буквально в несколько дней «павлоградцы» заняли Славянск, Лозовую, Изюм, Старобельск и Купянск, вбирая в себя отряды местных батек. До Харькова оставалась всего сотня верст, но… Но стоявшие там войска перешли на сторону Директории, а полковник Болбочан арестовал губернского старосту и гетманское командование.

Следом за Австро-Венгрией разваливалась Украинская держава, и все торопились урвать от нее побольше. На Правобережье двинулись две «советские украинские дивизии», собранные из отступивших в нейтральную зону повстанческих отрядов — тех, что предпочли идти к большевикам, а не к нам.

В Севастополь пришла эскадра союзников — британцы, французы, итальянцы и греки, через два дня в Одессе, невзирая на австро-немецкий гарнизон, высадились сербы и польские легионеры, а следом за ними пришли транспорты с французской дивизией.

Александровск, лежавший на нашем берегу Днепра, мы заняли без боя, стоило только гуднуть нашему бронепоезду. Мы очень рассчитывали, что в путейских мастерских найдется железо, пригодное для обшивки еще парочки вагонов, но обломились — только в Екатеринославе. Там подготовкой занимались Вертельник и слесарь Малаханов, но до взятия города, разумеется, никаких работ провести нельзя.

Пришлось вспоминать фокус с деревянными пулеметами, александровские рабочие со смешками наскоро соорудили на двух платформах деревянный каркас, обшили досками и прорезали «бойницы». Пушку на всякий случай поставили настоящую, и покрасили тоже по боевому — зеленой и белой краской.

Там же, в Александровске, меня сыскал и вызвал к прямому проводу Винниченко:

— Здесь Винниченко, здравствуй, Нестор!

— Здесь Махно, привет!

— Просьба есть, у нас трудности в Екатеринославе…

— Какие?

— В городе формируется офицерская дружина…

Это совпадало с данными Голика — две, а то и три тысячи человек, при нескольких орудиях и десятке пулеметов. По всем приметам они собирались двинутся на Дон, но могли и захватить столицу губернии.

— Мы направляем туда бронепоезд «Сичевик», но сил у нас все равно мало. Ты можешь поддержать захват города?

О как. Несколько месяцев назад мы договорились с Винниченко, что вся Екатеринославская губерния входит в нашу «сферу влияния», Национальный союз в нее не лезет, а тут прямо подразумевалось, что Екатеринослав отходит Директории! Нет, каковы самостийники, на ходу подметки режут!

Высказывать претензии Владимиру я не стал, поскольку такая «поддержка» соответствовала нашим планам чуть больше, чем полностью — глядишь, не только город займем, но еще отожмем бронепоезд в качестве компенсации за нарушение договора.

— Разумеется. Когда и сколько сил необходимо?

— Я сообщу дополнительно. До свидания.

— До свидания.

Штаб Революционной повстанческой армии в составе меня, Белаша, Вдовиченко и примкнувших немедля приступил к планированию операции. По прикидкам Голика и Задова, у гетмана оставалось от силы тысяч двадцать войск, у Директории с атаманами набралось бы вдвое больше, но тысяч сто пятьдесят-двести немцев еще не успели покинуть Украину…

Ночью в штаб пришли две срочные новости. Первая — телеграмма из Купянска сообщала, что к нам на подмогу из России проследовал бронепоезд «Анархия». Вторая — что из Таганрога эвакуируется 215-я немецкая дивизия, та самая, что расстреливала третью волну советского десанта.

И что ее эшелоны придут в Екатеринослав одновременно с нами.

Ноябрь–декабрь 1918, Александровск

Голик со значительным и таинственным лицом склонился над штабным кругом:

— Псст… Бронепоезд не нужен? Даже два. Недорого…

Понабрались, понимаешь, шуточек у попаданца.

— Лева, не дури мне голову, и без того кругом идет, говори дело.

— Дело так дело. Бронепоездом, что через Купянск идет, командует некто Щусь.

— Наш???

— Судя по тому, что у него в заместителях Евген Полонский, наш.

Вот это новость! Вот это радость! Живы, значит, оба курилки, не сгинули в Крыму, Новороссийске и куда их еще судьба забросила!

Но Белаш отнесся к новости философски и куда серьезнее:

— А второй?

— А второй в Запорожской Сечи.

— Лева!!!

Голик вздохнул и выдал такое…

Планирование похода на Екатеринослав пришлось отставить в сторону и разбираться с новоявленными запорожцами, возжелавшими принять нас в кош или как это там у них называется. С острова Хортица (sic!) в Александровск переправилась целая делегация, на которую с немалым изумлением взирали обыватели уездного города. Так-то они за последние времена привыкли к взбрыкам украинизации, но в этом случае выглядело настолько гипертрофировано, что вызывало оторопь или смех. Правда, жители твердо усвоили, что смеяться в лицо вооруженным людям неблагоразумно, и потихоньку хихикали в поднятые воротники.

На встречу с нами ехало настоящее запорожское воинство: подбоченясь, в свитках яркого сукна и высоченных меховых шапках со шлыком, на конях с лентами в гривах. Над ними развевалось истрепанное до полупрозрачности и некогда малиновое полотнище с белым крестом, непосредственно под ним ехал человек с заткнутыми за широкий пояс кавказским кинжалом и… булавой, как бы не более древней, чем знамя.

— Едрит ту люсю… Это что еще за?

— Кошевой атаман новой Запорожской Сечи Юхим Божко со старшиной, — изо всех сил давил ухмылку Голик. — Знамя, между прочим, настоящее.

— Музей грабанул? — изумился я.

— Ну, не то, чтобы грабанул… Дмитро Яворницкий сам отдал.

— Кто таков?

Голик скорчил укоризненную гримасу:

— Так известный ученый, хранитель музея в Екатеринославе и факультетом заведует там же. Ты что, не знал?

— Не-а…

— Его еще Репин среди запорожцев рисовал, ну, писарь, в середине, помнишь?

Да, некрупный дяденька… представляю, сидел такой знайка-ботаник, а к нему ввалился вот этот вооруженный карнавал, тут не то что исторические ценности отдашь.

— Надеюсь, он им не самое лучшее выдал.

— Ну, старинное казацкое Евангелие удержал, так и сказал «Это величайшая культурная ценность, только через мой труп!», весь город поступком восхищался.

Разных, очень разных людей выплеснула наверх революционная буря, многих с весьма крупными тараканами в голове. Многих заклинило на собственном величии, некоторых на древнем, но все ползли наверх, наверх! Но видали мы карликов и покрупнее — наше ряженое казачество на рубеже веков могло дать этим очков сто вперед. Во всяком случае, эти себя медальками не увешивали.

Мелькнули неописуемой ширины красные, синие и зеленые шаровары, когда воинство соскакивало с коня. По знаку Юхима стоявший по другую сторону знаменосца козак выудил из торбы свиток, развернул и принялся зачитывать:

— Цым усьому старшому и меншому вийську Запоризького товарыству, и всим обывателям, кому про те знаты належало цым универсалом нашым ознаемым: уряд полковныцтва вручаю пану Нестору Махно, як справний и розсудлывий людыни, дозволяючы ий миж вамы порядкы керуваты, и все, що належыть до старшынства справляты, добрых мылуваты и на ных респект надаваты, а злых и злочынных слушным коринням караты по праву и суворой справедлывости. Дан у Сичи на острови Хортыця, року 1918-го, вийська Запоризького кошовый отаман Юхым Божко.

Однако поторопился я насчет медалек — универсал или указ написан гусиным пером, с завитушками и как бы не на пергаменте. Такие закидоны сочетаются с трехдюймовой артиллерией и бронепоездами только при сильном невменозе, и я невольно окинул взглядом Пушкинскую площадь.

Из окон электростанции и Народного дома на цирк с конями смотрели наши пулеметы, но их почти скрыли обалдевшие не меньше меня хлопцы.

— Дай нам видповидь, пане Махно, чы згоден ты вступыты в звання полковныка Вийська Запоризького!

Интересные дела, сперва звание навесил, а только потом спросил, согласен ли.

— А кто у нас гетман, пан Божко?

Юхим гордо откинул голову назад и выставил правую ногу, уперев руку в бок. Сия пантомима должна была означать, что я разговариваю с будущим паном гетманом, новым Хмельницким, главой Запорожской Сечи (то есть трех окрестных губерний) и носителем новой славы козацтва.

— Выборы были? Нет? Понятно. Сидор, разоружай их к чертовой матери.

В свое время у заокеанской полиции использовалась тактика «заведомо подавляющей силы» — это когда на арест бытового хулигана приезжают не два, не пять и даже не десять, а человек двадцать-тридцать. Люстры на машинах крутятся, шоу, даже самый обколотый и обдолбанный сообразит, что сопротивление бесполезно. Примерно такое же действие оказали и два десятка люйсистов — булава это хорошо и даже почетно, но против автоматического огня не тянет.

Субтильный Божко пытался возражать, но грубый и нетактичный Лютый попросту дал ему леща, и на том всякое сопротивление закончилось.

Разоружали «козакыв» до самого вечера — Юхим успел набрать в Сечь почти тысячу человек и, пользуясь служебным положением в еще гетманской железнодорожной страже, захватил ее арсенал. Вот на Пушкинской площади, которую ни Центральная Рада, ни гетман даже не подумали переименовать, выросла кучка винтовок и пистолетов, встали в рядок дюжина пулеметов и вывезенные с Хортицы шесть орудий.

— Так, Лева, — придержал я Голика под конец мероприятия. — А где обещанный бронепоезд?

— В Никополе, на станции.

— А что же ты молчишь???

— Да в порядке все, Нестор, за ним уже послано.

— Кто поехал?

— Задов и твой московский приятель, Розга.

Размахивая «универсалом» Божко и мандатом от Революционного штаба, эта парочка задурила голову командиру бронепоезда и пригнала утром в Александровск практически близнеца «австрийцу». Конечно, хотелось получить больше, чем паровоз и самодельную бронеплощадку, но дареному (вернее, доставшемуся на халяву) коню в зубы не смотрят.

Но два это все равно больше, чем один, и мы, наконец, выступили на Екатеринослав. Пользуясь адской неразберихой, когда неясно в каком городе чья власть, мы отправили в обход через Кривой Рог и Верховцево три состава, набитых хлопцами под охраной обоих бронепоездов. А со стороны Синельникова двинулись подводы селян на воскресный базар. По-хорошему, сотни две бойцов надо было забросить в город раньше, но Белаш и Вдовиченко выступили против — ну десяток еще туда-сюда, пересидит тихо до сигнала, а вот остальных как удержать? Сорвутся хлопцы, завалят все дело.

Передовой командный пункт Вдовиченко вынес прямо в поселок Нижнеднепровский, на товарную станцию. В полуверсте поднимавшийся над Днепром туман скрывал от нас Амурский мост, но мы точно знали, что на нем с той стороны ждут нас два орудия и десяток пулеметов.

— Окончательный план такой, — поежился от сырого холода Белаш. — Железнодорожный отряд разворачивается у Горяиново и атакует город с северо-запада. Как только они дадут сигнал, пушки и пулеметы у моста закидывают гранатами три десятка хлопцев, затем…

— Погодь, хлопцы откуда возьмутся? Гранаты какие? Рдултовского?

— Так те, кого на базар уехали, да еще ночью переправили.

— А гранаты французские, системы Лемона, — успокоил Голик.

— Да ладно? Где взяли?

— Где взяли, там уже нет, — улыбнулся одними глазами Лева.

Вот это удача! Это настоящие лимонки, с нормальным запалом, которые не требуют при метании такой акробатики, как гранаты Рдултовского! Нет, смотрятся они хорошо — все статуи революционных матросов ими увешаны — но людей приходилось долго и настойчиво обучать, добиваясь автоматизма непростых действий. А лимонка — снял чеку, стукнул капсюлем по твердому и кидай!

— Так, хорошо, дальше?

— Дальше вон, — Белаш показал за спину, где вереница грузчиков выкладывала на большегрузных платформах стенки из мешков с песком. — Там ставим четыре пулемета по ходу и десяток по сторонам, паровоз толкает вперед, следом две конных сотни, дальше пехота.

Но все пошло наперекосяк — штурм города начался изнутри.

Декабрь 1918, Екатеринослав

Что в немцах поражает — так это пресловутый орднунг. Вот у нас революция — бей, круши, гони гусей! Пожар всероссийский, сопряженный с бардаком и наводнением, власти нет, ну и так далее. В армии чинопочитание отменили, командиров в хрен не ставят, кругом агитаторы, и одному богу известно, что завтра конкретная часть выкинет.

А немцы? Революция, кайзер отрекся и свалил, так немецкие дивизии должны превратиться в скопища неуправляемых дезертиров? Ан нет!. Эберт чинно-благородно объявил республику (Либкнехт, правда, тоже, но спишем на излишнюю экзальтацию), договорился с Генеральным штабом, что никаких «главнокомандующих прапорщиков Крыленко» не предвидится, профсоюзы заключили соглашение с бизнесом, все довольны.

В полках и дивизиях все прошло по той же схеме: выбрали солдатские советы, включили в них офицеров. Все небоевые решения принимал совет, все боевые — командир части, опять же все довольны. Во всяком случае, именно так выглядело поначалу.

О прибытии мотовагона с делегацией нас уведомили по телеграфу, ради такого дела встретили немцев на перроне и, чтобы не откладывать в долгий ящик, провели в кабинет начальника вокзала, где их уже дожидались двое юнге и Татьяна.

Посланцы 215-й дивизии выглядели как заступающий в караул взвод — два офицера, фельдфебель, трое унтеров и десяток солдат. Но командовал один из унтеров — полноватый розовощекий немчик с голубыми глазами за стеклышками очков, чистый Йозеф Швейк, будь он чехом. Его и звали Йозефом, только фамилия подкачала — Мюллер. К тому же, он сносно говорил по-русски, и я первоначально его принял за переводчика.

— Найн, я председатель комитета дер дивизион, — чуть-чуть вздернул голову унтер, а офицеры подтвердили заявку молчаливыми кивками.

— И за какие заслуги вас избрали? — не удержался я.

Он потупил взгляд и принялся протирать запотевшие с холода очки:

— Я есть социал-демократ, депутат Ландтаг, унд кандидат для Райхстаг.

То есть де-факто комиссар от правящей партии при дивизии.

— Недурно.

— Наша дивизион избрала меня в комитет, комитет эээ… решил просить фридлих… — он вопросительно взглянул на обер-лейтенанта.

— Мирного, — сквозь зубы подсказал офицер, косясь на Татьяну, ведшую протокол.

— Йа, мирного прохода!

— Мы не возражаем, но в обмен на имущество и вооружение дивизии, — как можно радушнее улыбнулся я.

Немцев как током долбануло:

— Найн! Унмюглиш! Это нельзя!

Офицеры вообще вскочили и потребовали немедленно прервать переговоры. Унтер и еще два солдата выступили против, и некоторое время мы наблюдали, как немцы препирались совершенно без нашего участия. Наконец, унтер (сразу видно опытного парламентария) уболтал старших по званию, и офицеры сели обратно, хоть и пыхали возмущением.

После первого взрыва недовольства унтер попытался объяснить нам невозможность такого соглашения: имущество принадлежит Германии, распоряжаться дивизионными запасами без санкции Генерального штаба никто не рискнет. Орднунг, туды его в качель. И юридические обоснования.

Но я-то парламентарий поглавнее, у меня опыта дебатов и разгребания юридических тонкостей куда больше, да еще таких, что эти вот немчики даже близко не представляют.

— Скажите мне, херр Мюллер, на каком основании немецкие войска находятся на Украине?

— Вертаг… договор мит генераль Скоропадски!

— Совершенно верно. Но сейчас, мейне херрен, мы на пороге одного важного события, которое может радикально повлиять на вашу судьбу.

— Хм! — задрал нос обер-лейтенант.

— Надеюсь, вы в курсе, что по всей Украине идет восстание против гетманской власти?

— Бандитен, — выдохнул второй офицер.

Нет, ребята, с таким настроением вы слоника не продадите.

— Да, бандиты тоже есть, как это не печально, но важно другое: со дня на день гетман Скоропадский отречется от власти.

Обер-лейтенант пожал плечами: нам-то что за дело?

— И с этого момента немецкие войска утратят легитимные основания пребывать на Украине, ибо ни с Директорией, ни с Приазовской республикой, которую я представляю, никаких договоров не заключали.

Слово «легитимный» из моих уст удивило их, пожалуй, больше, чем грядущая перспектива оказаться в статусе расформированной банды ландскнехтов.

— И любая власть, хоть местная, хоть центральная после этого будет рассматривать вас как незаконное вооруженное формирование, — щегольнул я еще одним термином времен моей молодости, — да к тому же иностранного происхождения. Вы же образованные люди и понимаете, чем это может кончится?

— Мы можем прорваться с боем, — на совсем хорошем русском заявил обер-лейтенант.

— Можете. Как вы знаете, у вас одна дорога, через Амурский мост, а в городе у нас три бронепоезда, — развел я руками.

Офицеры скосили глаза на карту Екатеринославской железной дороги на одной стене, а потом на общую карту железных дорог Российской империи на другой. От сколько-нибудь спокойной границы с Венгрией их разделяла почти тысяча километров, и на каждой станции им мерещились те, кого они столько месяцев третировали и понукали.

— Не желаете сделать перерыв, осмотреть бронепоезда?

— Найн, — Мюллер откинулся на стуле и оглядел своих камрадов.

Молчаливое солдатское большинство как-то не горело желанием воевать.

— Мы должны доложить ваши условия генералу фон Верниц.

В коридоре вокзала затопали сапоги, Лютый приоткрыл дверь посмотреть, что там, и в образовавшуюся щель влезла рука под погоном с желтой выпушкой телеграфиста:

— Экстренная товарищу Махно! Из Славянска!

Сидор передал мне бланк: «Здоров нестор вскл мчимся будьмо синельникове семь годин тчк задержи другий батальон 71 полка ландвера той дивизии тчк це те гады что пленных таганроге стреляли федос»

— 71-й ландверный полк у вас в дивизии?

— Да, в чем дело? — обер окончательно принял на себя общение.

— Пока вы думали, условия изменились. К нам на подмогу идет еще один бронепоезд, его команда требует выдачи второго батальона за расстрелы в Таганроге.

— Мы должны доложить герр генералу, — встал Мюллер, за ним поднялись остальные.

— Воля ваша, — я повернулся к Татьяне: — ты все записала?

— Да, Нестор.

— Отдай ребятам, пусть переведут на немецкий, а потом в типографию. Распечатать тысяч пять листовок, раздать солдатам дивизии.

Рожи у офицеров и Мюллера вытянулись, а кое-кто из солдат недобро на них зыркнул, но все дисциплинированно вышли, откозыряли провожающим на перроне и убыли под тарахтение движка мотовагона.

В городе между тем постреливали — люди Голика и Задова зачищали остатки, Вдовиченко подтягивал наши силы поближе к расположению гайдамаков. Они-то и преподнесли первый сюрприз.

Сотник «гайдамацкого куреня» не старался быть святее Папы Римского — вместо жупана и шаровар носил обычную шинель и офицерский мундир, принадлежность к украинской армии символизировал только нашитый на стандартную папаху шлык, да и тот не сильно длинный. Причем я бы поставил патрон против винтовки, что при необходимости этот шлык легко убирался внутрь папахи. Справная портупея, даже свисток на месте, сапоги не щегольские, а такие, что можно не одну сотню верст протопать, все подогнано, ничего не болтается — чувствовалась в сотнике надежная основательность крепкого хозяина, вроде Глуха, Немыри или Гречаного, только без лишней жадности и злобы.

И в глазах такая мужицкая хитреца, не як бы усих надурыты, а способность правильно вписаться в любые обстоятельства. Дернули из села на фронт? Ну что же, пойдем в школу прапорщиков. Фронт развалился? Тогда в солдатский комитет. Гражданская война? Защитим своих. Раскулачивание? Не вопрос, сдадим все имущество в колхоз и выберемся в председатели. Причем я уверен, что односельчане такого в председатели внесут прямо на руках.

— Доброго дня, в мэнэ декилька запытань до пана Махна.

— Товарища Махна, — я показал на стул, — садитесь.

Сотник тут же подтвердил первое впечатление: мгновенно и без неудовольствия перешел на русский, разве что с более мягким «г».

— У нас в курене, то есть батальоне, много солдат с Александровского и Павлоградского уездов, среди них общее настроение присоединиться к вашей армии.

— Так за чем же дело стало?

— Ну так остальные не из ваших мест, хотели бы узнать об условиях.

— Условия простые, на общих основаниях. Уроженцы наших мест обычно вливаются в полки и батальоны своих сел и деревень…

— А если кто не захочет? Или те, кто издалека?

— Из них создаем отдельные полки. Или вы интересуетесь остаться командиром? Вы по званию кто?

— Поручик, в армии Украинской державы сотник, то есть капитан.

— Военное образование?

— Школа прапорщиков, затем ускоренные курсы. На фронте два года.

То есть я угадал.

— Это хорошо, нам знающие и опытные военные нужны. Только у нас командиры выборные…

— Так это же сплошной митинг будет! — слегка откинулся на спинку сотник. — Воля это хорошо, но до определенного предела…

— Выборность до боя. В бою беспрекословное подчинение и дисциплина.

— Ага, — крякнул он, — как у запорожцев на походе.

— Как-то так, да. Теперь если насчет довольствия, то об этом лучше узнать у товарища Крата или у Саввы Махно.

— Ваш брат?

— Да, старший.

Через полчаса сотник доложил, что он с куренем вступает до нашей армии. А поскольку человек он основательный и уважаемый, то за ним потянулись и другие, особенно из числа наших земляков, мобилизованных в армии УНР и Украинской державы.

На бегу успел перемолвиться с выскочившим из ниоткуда и умчавшимся в никуда Гашеком — Ярослав подгреб под себя три городские типографии и срочно налаживал выпуск газеты «Воля» и листовок. И очень тряс меня, что нужно публиковать программу, поскольку его уже замучили вопросами.

— Нестор, у тебя программа есть?

— Как же можно без программы?

Мы же не бандюги с большой дороги, мы же идейные. И все стоим за свободную личность, ага.

— Так где она?

— Будет, Ярик, будет. Вот соберем Съезд Советов и на нем примем.

Тоже еще головняк, но без этого никак, коли у нас в руках большой город, то этим нужно воспользоваться на всю катушку — не в смысле экспроприации материальных ценностей, хотя и в этом тоже, а для того, чтобы погромче о себе заявить. Люди, конечно, и так к нам идут, но если мы объявим программу, то качество и количество этого потока могут сильно повысится.

— Несторе, тут до тебе бильшовыкы, — доложил через полуприкрытую дверь Лютый.

Ну вот, опять языком чесать. Хотя что я жалуюсь? Сидел в Госдуме шесть созывов и ровно тем же самым занимался — говорил, говорил, говорил… Вот сейчас за грехи мои тяжкие и расплачиваюсь.

— Давай, — махнул я рукой.

Вошли двое, сильно напомнившие юзовских, Вукова и Репу — два здоровяка, один в коротком пальто с поднятым воротником и шапке пирожком, второй по нынешней моде, в кожанке и картузе, но замотан длинным кашне. И как только уши не отморозил, непонятно.

Вошедший раскрутил шарф…

— Петро! Живой!

— Живой, Нестор, живой, — протянул здоровенную ладонь тот большевик, с которым мы бодались на дебатах года полтора назад. — Это вот Семен.

— За чем пожаловали? Если места в Совете просить — так на то выборы будут, кто смел, тот и съел.

Семен в пальто криво усмехнулся, а Петр помотал пальцем:

— Не, как ты сказал, стегать общих противников желаем.

— Чем же?

— Так у нас коммунистический батальон.

— Так-таки и батальон? — прищурился я, хорошо зная нынешнюю повадку навешивать себе названия «на вырост»

— Ну… человек четыреста.

Так и есть — это по моему времени мотострелецкий батальон в четыре сотни вполне обычное дело, но тут роты по двести-двести пятьдесят человек, а батальоны и больше тысячи могут быть!

— Оружие есть?

— Ну, так… Есть ружья и пистолеты, а винтовок маловато. И пулеметов нет, а у тебя, мы знаем, запас.

— Не, ребята, пулемет я вам не дам.

Семен скорчил Петру рожу «ну я же говорил».

— Потому как мы их не на помойке нашли. Вот если заработаете — другое дело.

— Как заработаем?

Я взял листок и нарисовал то, что давно делали в Александровске — диски для люйсов, а потом добавил схемку кожуха «максима» или «шварцлозе» с горловиной для воды, льда и снега. Семен с Петром посмотрели, переглянулись и одновременно кивнули:

— Можем.

— Сделаете, так и винтовок дам. Но только давайте сразу договоримся. Мы за революцию, и вы за революцию. У нас свобода агитации для всех социалистических партий, на митингах и в газетах можете что угодно говорить, но решения Ревштаба будьте добры исполнять без вопросов.

Они опять переглянулись:

— Мы коммунистический отряд…

— Ну нет, так нет. У нас дисциплина, либо вы подчиняетесь командованию, либо идете сами по себе.

— А большевики в Ревштабе есть? — насупился Семен

— Пока нет, изберут — будут.

Товарищи коммунисты отпросились на посовещаться с батальоном, я взялся за подготовку программы к съезду, чтобы понять, как нам обустроить Приазовье, но с вокзала доложили, что явились немцы с ответом от генерала Верница — они готовы сдать имущество, но батальон не выдадут, вооружение и тем более орудий нам не видать ни за что, ибо это унизительно и против воинской чести. Угу, а как крестьян пороть и пленных расстреливать — это прямо благородно по самое немогу. Ничего, проводили их восвояси, демонстративно подогнав к мосту все наши бронепоезда.

Штаб во главе с Белашем послал в Нижнеднепровскую агитаторов — немцы идут, ховайтесь или, того лучше, уезжайте. А Федосу с Полонским кружным путем, чтобы не через занятое 215-й дивизией Синельниково, отправили телеграмму с планом действий.

Паня Белочуб тоже умчался на ту сторону Днепра, смотреть местность и прикидывать, где немцы могут развернуть батареи. Ведь если дело дойдет до боя, то они непременно попытаются загасить бронепоезда и вообще наши позиции. А у нас — тяжелая батарея в артпарке.

— Пушки-то есть, и снаряды к ним есть, — почесал в затылке Паня Белочуб, — только с расчетами напряженно. Моих на бронепоезда забрали.

— А много ли надо?

— Если необученных, то человек сорок.

Я присел за стол и набросал несколько строк, которые передал Татьяне распечатать. Пару копий затолкал в карман, еще пару оставил размножить.

— Сидор!

— Га?

— Хрен на, айда со мной! И морячков наших бери тоже, им работа будет.

Пленных офицеров набралось не так уж и много — дрались они крепко, многих поубивало, кое-кто удрал, благо мы наступали с одной стороны и не обложил город целиком. Голик утверждал, что на островах Монастырском и Становом могут скрываться человек пятьдесят, но я сомневался — там жилья нет, а костры палить, так сам спалишься.

В арестантские роты прямо напротив штаба в реальном училище Лютый согнал четыре или пять сотен офицеров — и место приспособлено, и удрать трудно. В прогулочном дворе при местном дисбате, несмотря на мороз, толклось довольно много золотопогонников. По большей части курили, недобро посматривая на наших караульных. Я поднялся на площадку над воротами и пододвинул Сидора за локоток вперед:

— Ну-ка, свистни!

Лютый свистнул так, что вся тусовка мгновенно замолкла и вытаращилась на нас.

— Граждане офицеры! — откашлялся я. — Есть ли среди вас медики и артиллеристы?

Пленные стекались в плотную кучу ближе к воротам, недобро поглядывая на стоявших у меня за спиной моряков. Как только отпала необходимость скрываться, зависшие в районе флотские немедленно вытащили из ухоронок свои тельняшки, клеши, бушлаты и бескозырки и теперь форсили напропалую. Что наводило офицеров на скверные мысли — они и матросы резали друг друга только в путь.

— Расстреливать будете? — ернически спросили из толпы.

— Зачем же, есть работа по специальности.

Среди офицеров поднялся легкий гул.

— А остальных, значит, расстреляете, — утвердительно заметил тот же голос.

— Ну, если кто желает быть расстрелянным, то кто мы такие, чтобы отговаривать? Есть желающие? Нет? Вот и хорошо. Тогда так, кто готов дать честное слово более не воевать и отправиться домой, тех отпустим.

Гул взлетел до небес, к собравшимся во дворе присоединялись до сей поры сидевшие в здании.

— А вы кто такой будете, господин хороший? — обладатель ернического голоса, брюнетистый капитан в кавалерийской, до полу, шинели протолкался вперед.

— Командующий Революционной повстанческой армией Нестор Махно.

— С-сука! — свистнуло в толпе сквозь зубы.

Но остальные ко мне имели куда меньше претензий: зверств и массовых расправ за нами не водилось, многих офицеров-земляков мы приняли на службу, так что некоторое доверие к нам наличествовало.

— А потом все равно расстреляете? — упорствовал капитан.

— Тех, кто откажется дать слово — да. Предстоят бои с немцами, сил и возможностей содержать вас под стражей у нас нет.

Внизу откровенно матернулись, но зато наметилось разделение: в дальнем от нас углу собиралась группа непримиримых, ближе к воротам пробирались интересанты, остальные шумно спорили, тыкая руками и окурками в разные стороны. Основной вопрос был — а не обманут ли?

— В конце концов, что вы теряете? У вас есть шанс, вы им можете воспользоваться. Короче, пятнадцать минут на размышление, после чего артиллеристы и медики — сюда, готовые прекратить борьбу под честное слово — вот сюда, остальные в здание.

Вряд ли в жизни этих людей случатся еще минуты такого накала, когда надо либо отринуть все прежние убеждения, либо добровольно пойти за них на смерть. За пятнадцать минут споры и ругань взвились до такого градуса, что караульные предпочли взять винтовки на руку, но до драки все-таки не дошло, хотя несколько человек расплевались окончательно, с обоюдными проклятиями.

— Становись! — гаркнул я по истечении срока.

Из массы офицеров потекли сперва одиночные люди, потом все более плотные ручейки и, наконец, во дворе образовались две группы, а третья ушла в здание. Я повернулся к матросам:

— Давайте, братки, как договаривались.

Первую группу человек в двадцать завели в помещение охраны, где морячки разложили свои приблуды.

— Кто готов дать слово? — я протянул листовку с напечатанным на машинке текстом.

— Эк у вас все серьезно… — ее принял седой подполковник.

— А как же, не в бирюльки играем.

Он зачитал обязательство не поднимать более оружия в гражданской войне и отдал бумажку следующему.

— Раздевайтесь!

— Я же говорил! — отчаянно вскрикнул совсем молодой прапорщик. — Расстреляют!

— Пардону просим! — перекрыл возгласы матросский бас. — Нам только правая рука нужна. Скидавайте рукав и все. Первы, подходь. Руку задери вверх…

Подполковник осторожно последовал приказу.

Бац!

Ему в подмышку впились иголки самодельной тату-машинки.

— Ай! Твою мать, сукин сын!!! Ты что делаешь???

— Тиха! — рявкнул басовитый. — Вы что думали, бумажку подписали и все, просто так отпустят? Нет, шалишь, граждане хорошие, теперь если кто с этим попадется — мигом к стенке!

— От нас требуют слово, но ему не верят! — воскликнул прапорщик. — Каинова печать!

— Почему же каинова? — я внимательно следил за реакциями офицеров. — Вы слово дали, мы ему поверили и в подтверждение сделали отметку. Или вы хотели нас через колено прокинуть, а? Ведь нет же? Не хотели?

— Не хотели, — буркнул прапорщик, а вот капитан в заднем ряду ощерился совсем нехорошо.

— Тогда чего вам боятся? Лет через пять от пота сама сойдет. А за пять лет война так или иначе закончится.

— Да уж, господа, — подполковник успел натянуть мундир и надевал шинель, — снявши голову по волосам не плачут.

— Вам-то хорошо, Николай Викентьевич, — процедил капитан, — вы первый, иголки чистые, а ну как нам заразу занесут?

— Не сахарные, не растаете, — басовитый матрос демонстративно налил в плошку спирта и макнул в него иголки.

Морячок по соседству потянул носом и всем лицом осудил разбазаривание ценной жидкости. На всякий случай погрозил ему кулаком, а затем повернулся к подполковнику:

— Одевайтесь и свободны. Погоны рекомендую снять, во избежание недоразумений. Если снова попадетесь с оружием в руках — разговор будет короткий.

— Я слово дал! — вскинул голову подполковник.

— Вот и хорошо. А если кто заразы боится, желающие могу после процедуры кожу спиртом протереть.

— Лучше бы внутрь, — гыгыкнул незмеченный мною остряк.

— Спирта не напасемся.

Офицеры понемногу повеселели, даже начали подшучивать и посмеиваться, ну и пошло-поехало — матросики лепили татухи одну за одной.

Наконец, дошло дело до артиллеристов, коих набралось человек тридцать.

— Вот что, граждане, мы тут немцев бить собираемся…

— За что это? — немедля возбухнул офицер с узким костистым лицом, которого я немедля окрестил «Мышлаевским». — Они же эвакуируются.

— Пленных расстреляли в Таганроге, несколько тысяч человек. Мы такое не прощаем.

Кое-кто скептически хмыкнул — надо же, пленных! Сволочь красную, вернее сказать.

— Так скажу, это наш дом, мы с вами можем хоть все горшки в нем перебить, это наше внутреннее дело, а вот немцам соваться не стоило. Короче, у нас есть тяжелая батарея, без нее будет туго. Отработаете — свободны.

— Что, даже без честного слова?

— Да.

— А, черт с вами! — отчаянно махнул «Мышлаевский». — Готов еще разок вломить немцам!

За ним подписались человек двадцать пять, остальные отказались.

Лютый и матросы сортировали пленных, когда ко мне снова приперлись коммунисты.

— Обсудили с товарищами, нам подходит, — начал Петро. — Я командир батальона, Семен комиссар.

— Только если ваш штаб…

— Наш общий штаб, — перебил я Семена.

— Хорошо, только если штаб в наши внутренние дела не лезет и ячейкам не мешает собираться.

— Годится. Куда пулеметы на доработку отправлять, решили?

— Так на Брянский завод, там примут.

Десяток работяг-коммунистов забрали первые «максимы» (правда, пока без затворов) на сани и отправились вваривать горловины. Пока шла погрузка, Семен рассматривал в окно происходящее в арестантских ротах.

— Офицерье? Куда их?

— Кто дал слово более не воевать, отпустим.

— Да всех их расстрелять, сволочь кадетскую! — прохрипел Семен с такой злобой, что я почуял за этим что-то очень личное.

— Вот и займись теми, кто откажется.

Петр вытянулся лицом, а вот Семен, наоборот, оскалился:

— Кровью повязать хотите?

— Кто их только что расстрелять предлагал? Или, товарищ комиссар, за нашими спинами отсидеться желаете? Так у меня сейчас лишних людей нет, все город к обороне от немцев готовят. А вас в бою я пока не видел, так что вот вам посильное дело.

— Всех под нож? — не выдержал Петро. — Не по-людски это.

Неожиданный для большевика гуманизм я пресек практическими соображениями:

— А что с ними делать? В дупу целовать? Им дали выбор, они выбрали. То есть это те, кто при первом же удобном случае будут в нас стрелять и хорошо еще, если не в спину.

Семен утянул за собой пребывающего в сомнениях Петра и что-то ему втолковывал по дороге. Коммунистический батальон, зябко топчась на месте и пуская облачка папиросного дыма и пара, выстроился перед зданием арестантских рот, Петр каркнул команду. Из здания вывели человек восемьдесят, рабочие перекинули винтовки с плеч и повели их, как тут говорили, «к Духонину в штаб» без всяких видимых сантиментов.

Гайдамацкий гарнизон Екатеринослава сокращался с каждой минутой до величин совсем незначительных — к нам не примкнули только самые свидомые. И то, в городе не остались, а предпочли свалить в направлении Директории, но уже без оружия. Винниченко попытался нам по такому случаю заявить протест, но я легко отбил тем, что гайдамаки пытались действовать вопреки нашему соглашению о разделе сфер влияния.

Так что получился у нас самый что ни на есть Ноев ковчег: анархистов навалом, эсеры имеются в количестве, большевики есть, бывшие гайдамаки есть, если немцев побьем, наверняка еще из них кто-то присоединится. До полного комплекта не хватает марсиан с треножниками и польских гусар.

— Несторе, а що з ликарямы робыты?

Декабрь 1918, Екатеринослав

Вопрос Лютого застал меня врасплох, я опять не успел влезть в черновики программы, пришлось идти разгребать самому. Врачей, фельдшеров и санитаров набралось от силы две дюжины, и я решил побеседовать с каждым. Большинство предложение служить в медсанчасти нашей армии восприняло спокойно — клятва Гиппократа, не все ли равно, где людей спасать и лечить. Но стриженный под ноль медик прикурил папироску и наморщил нос бульбочкой

— Почему к нам другое отношение?

— В России слишком мало образованных специалистов, чтобы ими разбрасываться.

— Хорошо, с врачами понятно. А инженеры? Я знаю, что среди пленных офицеров были инженеры.

Я поморщился:

— Да, недодумали. Не учел. Сейчас пошлю за ними, может, еще успеем.

Врач выпустил табачный дымом вверх и вправо, изображая сарказм:

— Гуманист, значит?

— Есть такое. Анархизм вообще учение гуманное, но мы не о политике. Встречный вопрос: вы на кадета или буржуя мало похожи, как в офицерскую дружину попали?

— Мобилизовали, еще при гетмане. В Киеве тогда всех, даже вчерашних студентов, гребли, вот и меня забрили. Прислали сюда, здесь в дружину…

— Из Киева, значит… — пробормотал я, пытаясь ухватить ускользающую мысль.

— Да, вся семья из Киева.

А у меня щелкнуло — ему бы монокль!

— На Андреевском спуске проживали?

— Да, в документах указано.

Ну я и схватил его бумаги — точно, Михаил Афанасьевич! В тыл, в санитарный отдел, подальше от передовой, сберечь и сохранить! Но врач Булгаков как-то не горел желанием трудиться на благо Приазовской республики, упирая на страсть анархистов к разрушению, пришлось его уговаривать и пообещать более подробный разговор, как немцев отобьем.

— І що ты його вмовляв, Несторе? Взяты за шкирку, струсыты и побиг бы, як ошпареный! — посетовал Лютый, терпеливо ждавший, чтобы отвезти на позицию тяжелой батареи.

За городской чертой, на выгоне выстроились в ряд четыре шестидюймовые гаубицы с зелеными щитами. Вокруг них возилось человек сорок, чуть поодаль, перед палаткой стояли на треногах артиллерийская буссоль и дальномер. В палатке спиной к печке-буржуйке над растянутой по планшету картой сидел «Мышлаевский», столик перед ним украшали бинокль и другие приборы, «шедшие в комплекте» с батареей. Прикуривая одну папиросу от другой, он елозил линейкой по карте, «шагал» по ней циркулем и сверялся с данными на листке. Если данные совпадали, он быстро писал вычисления на другом, изредка заглядывая в книжечку с таблицами. От палатки к расчетам и обратно метался с приказаниями Паня Белочуб.

Пойманный мной за рукав, он на молчаливый вопрос горячо зашептал:

— Все путем, Нестор! Настоящий артиллерист, сразу видно, не в штабе сидел! Мне бы так работать!

На меня офицер обратил внимание только после того, как закончил расчеты.

— А, господин командующий! — ухмыльнулся «Мышлаевский». — Проверить решили? Прошу, прошу…

И он сунул мне свои выкладки.

Ах ты ж сучок хитровывернутый! Я призвал на помощь все спокойствие и просмотрел листки — расчеты велись по делениям угломера, в которых я ни уха, ни рыла, ну разве что помнил мнемоническую фразу «дуй в тысячу». Но мне требовалось поставить артиллериста на место, я небрежно вернул ему бумажки, напрягши остатки полученных в школе знаний:

— Вот в делениях не силен, мне бы синусы-косинусы, по таблицам или разложением в ряд Тейлора…

Длинная рожа офицера вытянулась еще больше, но он справился с удивлением:

— Гимназию заканчивали? Или, паче чаяния, университетский курс?

Очень подмывало брякнуть, что Императорское Высшее Техническое училище, но он же меня мгновенно на провалах в теории поймает:

— Да так, понемножку, самоучкой. Простите, так и не знаю вас по имени-отчеству?

— Капитан Скабичевский Павел Павлович, герба Роля.

— Ого! И все-таки, Пал Палыч, покажите, как вычисляете.

Он взял чистый листок и быстро-быстро накидал на нем формулы и цифирные столбцы.

— Как это вы ловко выводите!

— Достигается упражнением, — не без гордости приподнял бровь капитан.

— Что скажете насчет наших прикидок и позиции?

— Насчет прикидок… ваш прапорщик Белочуб, знаете ли, весьма толковый артиллерист, его бы подучить годик-другой… хотя о чем это я. Позиция как позиция, бывало и хуже. Если немцы развернутся, как предполагается, накроем если не третьим, то пятым залпом.

— А точно добьете?

— Мы-то с запасом дотянемся, всё-таки шесть дюймов. Им же ответить нечем, у них одни трёхдюймовки остались, тяжелой артиллерии нет, всю на Западный фронт услали. Здесь-то их гаубицам перестреливаться не с кем.

— Вот и хорошо, главное, чтобы они мост не попортили.

— Не извольте беспокоится, господин командующий! — ернически вытянулся Скабичевский.

— Просьбы есть?

— Папирос побольше.

Тачанка привезла нас с Лютым с позиции в штаб, где меня встретил злобный взгляд Крата. Я уж думал, что у нас случилась беда со снабжением, но никак не мог понять, почему Филипп злобится на меня — до того момента, как он вывалил свои претензии. Он, оказывается, думал, что я ездил не на батарею, а в новую тюрьму, арестантов освобождать! И потребовал от меня объяснений, почему до сих пор не выпущены все узники и не разогнана стража. Мы же анархисты, мы должны разрушать все символы государства, особенно связанные с насилием над личностью.

Мои аргументы, что все политические на свободе с первого же нашего дня в городе, эффекта не возымели. Крат требовал освободить вообще всех, включая уголовных, а я в очередной раз думал, как объяснить неглупому, честному и принципиальному Филиппу, что прямое, в лоб, осуществление анархических догм никак делу свободы не послужит. Наоборот, бредовая идея о «естественных противниках государства» или же «социально близких» приведет только к лишним издержкам.

В реале Махно после взятия города освободил всех, уголовники почуяли, что власти нет и немедленно занялись грабежами, в которых обвинили, разумеется, анархистов. У них, конечно, у самих рыльце в пушку было, но даже по воспоминаниям сторонников белых, крестьянская армия грабила куда меньше прочих. Но все равно, любви обывателей это не прибавило — когда махновцы отступали, по ним постреливали и обычные жители.

Все это я пытался втолковать Крату, но наталкивался на железобетонное убеждение, что уголовники суть стихийные анархисты, поскольку выступают против государства. Пришлось распроститься с надеждой выспаться и устроить для желающих лекцию о происхождении семьи, частной собственности и государства.

Уголовники против государства не потому, что они анархисты, а потому, что хотят занять его место — во всякой банде есть власть, есть иерархия. Как вообще появилось государство? Появился избыток продукта, появилась необходимость его защищать, за счет избытка стало возможно содержать вооруженных людей, которые мгновенно увидели, что сила на их стороне и назначили себя главными. Воины почти не отличались от разбойников — с условно своих стригли шерсть, условно чужих безжалостно грабили, робингудовщина в некоторой степени. А потом нашелся самый сильный или самый умный и объявил свою шайку единственно легитимной, а всех остальных — разбойниками. Кто посообразительней, пошли к нему на службу, кто затупил — тех вырезали или загнали за можай. И все, на отдельно взятой территории некая шайка присвоила себе право распоряжаться людским имуществом и жизнями. Конечно, у государства и организация получше, и задач побольше, оно даже демонстрирует заботу о подданных (Робин Гуда помним?), но в своей основе оно все та же шайка. Систематизированное насилие, отдай добровольно или отниму втрое больше.

Спорили мы не знаю сколько времени, и не спать бы мне вообще ни минуточки, но очень кстати приперся Розга, его-то я и вытащил перед товарищами:

— А скажи, Паша, вот сидел ты в тюрьме…

Малаханов передернулся.

— … потом тебя выпустили, город богатый, полиции нет, что бы ты делал, только честно?

— Как что? Нарубил бабок, хоть стопором, хоть шнифом, хоть скачком! А потом смылся и прогулеванил все, ищи-свищи!

— Вот так, Филипп. А там таких десятки, кто будет с их делами разбираться?

— У нас патрули есть, — буркнул Крат.

— Ага, хлопцы наши, сельские. А как в селе с ворами поступают?

— Смертным боем бьют! — загомонили товарищи.

— А в городе у патрулей винтовки. И твоих освобожденных начнут стрелять.

Филипп, бормоча про властнические повадки, встал и вышел. Убедить я его не убедил, но хоть печальные последствия дал представить.

Сна ухватил я минут двести, не больше — растолкали самым бесцеремонным образом:

— Немцы!

— Где? В городе?

— Нет, в Нижнеднепровской!

Не просыпаясь, сунул ноги в сапоги по-тревожному — поверх накинутых на голенища портянок, не наматывая. Побежал в штаб, хорошо, что совсем недалеко, на другой этаж ремесленного училища, а то ведь и ноги сбить можно.

Штаб работал и принимал донесения, Вдовиченко еще не добежал, а Белаш уже на месте, он-то меня и успокоил:

— Пока только один эшелон пришел, выгружаются.

Выдохнул, перемотал как следует портянки и вообще привел себя в порядок, а то командовать с неумытой рожей можно, но авторитету не способствует. Тем временем наши части выдвигались на позиции, тяжелая батарея доложила, что готова к стрельбе, появился и принял команду Вдовиченко:

— Нестор, твой офицерик не сбег?

— Белочуб не докладывал, проверим, — услал я на выгон конного, а сам вывалил на Вдовиченко мучавший меня вопрос:

— Как думаешь, они по льду атаковать не попробуют?

— Эт вряд ли, — расправил усы Трофим. — Немец к такому привычки не имеет, Днепр широк, а лед разбить снарядами легко. К тому же, сильных морозов еще не было, лед слабоват, вон, ниже Александрова река вообще не встала.

Пользуясь образовавшейся паузой, я влез в документы штаба. От первого же у меня глаза полезли на лоб:

г. Екатеринослав

Господину министру внутренних дел

Докладываю в дополнение к телеграмме от 19 ноября за № 9916, что в Александровском уезде оперируют крупные шайки при пулеметах и артиллерии: вокруг Гуляй-Поля шайка анархиста Махно, у Больше-Михайловки шайка Каретника и у Покровского шайка Кирьякова. Все имеют много оружия и патронов, особенно после ухода австрийских войск. 14 ноября начальником варты 6-го района было предложено…

Белаш хихикнул:

— Переверни, Нестор.

Ффух, наше донесение написали на обороте гетманского:

«Мы как повстанцы первого движения на Украине, бывшего 117-го стрелкового полка, которые как сыны крестьян стояли грудью при взятии Павлоградского уезда. Теперь мы не знаем, откуда появилось на нас недоверие в движении…»

— Это, черт побери, что такое?

— Это Куриленко. У него случилась перестрелка с нашими же, пока разобрались…

Ядро и наших старых командиров мы натаскали писать боевые донесения как положено, без революционной фразы, сухо и по делу. Чтобы взял такое в руки, и сразу ясно — кто, где, какими силами, что произошло, что требуется и ты ды. А тут втянулись в армию новые отряды, и с ними целая проблема наросла — штабная культура низкая, пока разберешься, в чем суть, башку сломаешь. А еще приходится гонять посыльных и слать телеграммы, уточнять. Надо при штабе школу какую учредить, натаскивать командиров.

Пока немцы выгружались да разворачивались (батареи, кстати, они поставили ровно так, как предсказал Белочуб), я просмотрел кучу последних документов — в городе взяли изрядно телефонного имущества, шанцевого инструмента, санитарных запасов, ровно то, что нужно для нормальной армии. Еще успел немного поколдовать над программой к съезду, но меня прервал далекий свист и разрыв где-то не берегу Днепра.

— Начали, — оторвался от карты Белаш. — Теперь все от батареи зависит.

— Давайте-ка, хлопцы, разъедемся пока, а то нехорошо будет, если нас одним снарядом накроют.

— Я на вокзал, — тут же отозвался Вдовиченко.

— Тогда я на батарею. А ты, Виктор?

— Я тут останусь, должен ведь кто-то.

Пока я на дежурной тачанке с Лютым добрался до выгона, немцы успели бахнуть еще три-четыре раза — пристреливались. Капитан Скабичевский, деловитый и собранный, застегнутый на все пуговицы и крючки, все так же сидел в прокуренной палатке и отдавал распоряжения.

Рядом с ним появился на отдельном столике полевой телефон, при котором возился боец.

— Вот, господин командующий, — показал в сторону аппарата папиросой капитан, — ночью телефонную линию подключили до Покровской колокольни.

— Наблюдатель?

— Так точно, с дальномером. А то, знаете ли, стрелять с закрытых без корректировки дело совсем бестолковое.

— А кого отправили?

— Нашлись, из числа служивших в артиллерии, слава богу, а то ведь пришлось бы гнать вашего прапорщика или самому лезть. Кстати, вы не давали распоряжений, сколько можно израсходовать снарядов?

Еще когда мы только-только захватили батарею, пришлось решать, как с ней поступить дальше. Пантелей буквально задушил собственную песню — таскать тяжелые орудия можно, но лучше этого не делать. И ладно, что на каждое требуется упряжка из восьми лошадей, но все равно медленно-медленно, поскольку французы втюхали Российской императорской армии модель без рессорного хода. А у нас война маневренная, тачаночная, скорость передвижения войск есть основной фактор нашей тактики. Как ни душила жаба, как ни стенал Белочуб, решили отстрелять боезапас до железки и загнать гаубицы обратно в парк, сняв на всякий случай замки. Вот я не думал ни секунды:

— Да хоть все!

Задребезжал переносной телефон, Скабичевский, не выпуская из руки в перчатке дымящуюся папиросу, схватил трубку:

— Да! Цель вторая, влево два-ноль, недолет сто — принял!.

Быстро черкнув в своих бумагах и сделав отметку на карте, крикнул в приоткрытый полог:

— Господин прапорщик!

Стоявший у палатки Белочуб закатил глаза под лоб, но отреагировал:

— Слушаю!

— Всем орудиям: влево ноль-пять, зарядить. Основному: прицел плюс два, три снаряда очередь, плюс одно деление на выстрел — огонь.

Паня козырнул и побежал к орудиям, почти сразу рявкнула гаубица.

Немцев накрыли вторым снарядом, на что капитан плотоядно усмехнулся:

— Знай наших! Если наблюдателя с колокольни не собьют, все посылочки доставим получателю!

И пошла работа — он отмечал разрывы, вносил поправки, успевал прикуривать новые папиросы и совсем не обращал внимания на остальное. Любо-дорого смотреть — человек с головой ушел в любимое дело.

Бухали гаубицы, дребезжал телефон, Пантелей носился туда-сюда от Скабичевского к орудиям, но через полчаса наблюдатель доложил, что от немцев к мосту движется группа под белым флагом.

— Знаете ли, — удовлетворенно пыхнул табачным дымом Скабичевский, — как мы им две батареи накрыли, так сразу переговариваться возжелали.

Парламентеры дули щеки, обер-лейтенант на голубом глазу заявил, что немецкие батареи прекратили огонь исключительно из соображений гуманизма, дабы не разрушать город. От такой заявы даже депутат Мюллер несколько офигел, но Вдовиченко скучающим голосом сообщил, что мост заминирован и взлетит на воздух, если хоть один эшелон попробует его перейти. Немцы кобенились, но сдулись после нашей демонстрации — мы дали им десять минут на укрытие личного состава, после чего Скабичевский с немалым удовольствием разнес последнюю, третью батарею немцев. Жаль, конечно, что орудия нам не достались, но что делать.

Не солоно хлебавши, парламентеры умелись. Не знаю, сколько бы они еще думали, но от Синельникова подошел бронепоезд «Анархия», с которым мы держали «обходную» телеграфную связь через Александровск, Пологи и Чаплино. Первые же снаряды с него сподвигли генерала фон Верница принять наши условия.

Принимать немцев остались Вдовиченко с Белашом, а я отправился проверить, что там с орудиями, и возле артпарка застал не только Белочуба, но и Скабичевского.

— Я уж думал, вы давным-давно отбыли, неужто решили с нами остаться?

— Вот уж дудки, господин командующий! — мотнул головой капитан — Привык, знаете ли, всякое дело до конца доводить. Вот сдам орудия в парк, сделаю вам ручкой и адью, до встречи на полях сражений.

— Жаль, искренне говорю, жаль. Сидор, дай-ка саквояж!

Лютый подал кожаную сумку из тачанки.

— Вот, Пал Палыч, возьмите.

Я протянул капитану несколько золотых монет, но его реакция меня обескуражила, Скабичевский прямо вызверился:

— Да пошел ты нахрен, господин командующий! Я с германцем не за деньги воюю!

— Вы не так поняли, Пал Палыч. Это ни в коем случае не плата, это вам на дорогу. Времена, сами знаете, непростые, в пути пригодятся. Берите, берите, не кобеньтесь, как немцы.

— Может, вы мне еще и кузовок с едой на дорожку спроворите?

— Почему бы и нет, хорошему человеку не жалко. Может, передумаете, а? Нам артиллеристы ой как нужны.

— Нет уж, — расслабился и сгреб монеты Скабичевский. — Странный вы человек, Нестор Иванович, другой бы давно меня пристрелил и дело с концом.

Двое суток, пока частями разоружали и переправляли эшелоны дивизии, оставив традиционные десяток винтовок и пол-ящика патронов на вагон для самообороны, «Анархия» гуляла по путям, неприветливо шевеля стволами орудий.

Наконец, генерал Верниц погрузил в офицерский вагон свои «вильгельмовские» усы и общее недовольство (чем живо напомнил мне полковника Швейцербата, немецкого коменданта Таганрога) и убыл в фатерлянд, оставив нам на съедение двадцать офицеров и пятнадцать унтеров второго батальоне 71-го полка, которых немедля определили в опустевшие арестантские роты.

В пять вечера, когда солнце уже свалилось за горизонт, из мрака за Амурским мостом с ревом выполз бронепоезд, разбрызгивая из поддувала красные и золотые кометы. Прогрохотав по фермам, он с гвалтом, стуком, грохотом вполз под станционный семафор, еще раз дико заревел и по лязгающим стрелкам свернул с главного хода на запасные пути Екатерининской дороги.

Наши бронеплощадки на фоне отбитого «Сечевика» смотрелись бедными роственниками, а на фоне этого монстра уж и не знаю как. Три броневагона закованы в зеленоватую броню до самых верхушек рельсов, два орудия молча таращились черными дулами вперед и назад, граненая глыба паровоза тихо с урчанием выбрасывала искры на шпалы. Из открытых бойниц торчали тупые рыла пулеметов и сочились тонкие струйки пара.

Злобно просипев и громыхнув буферами, бепо остановился, скрипнула бронедверь паровоза, открыв взглядам освещенное красным заревом нутро, по лесенке вниз ловко скатился высокий человек, с ног до головы закованный в черную кожу.

— Федос!

— Нестор!

Мы влипли в объятья и долго не могли оторваться — набежали остальные, куча-мала росла и прыгала, радостно вопя, так что до Евгена Полонского дело дошло не сразу, но его тоже облапили со всех сторон — наш ведь, свой!

Команду бронепоезда, почти исключительно моряков, расхватали встретившие знакомых наши матросики и утащили к себе, праздновать встречу. А мы, чтобы не ходить далеко, устроились на вокзале.

Главной неожиданностью стала речь Щуся — почти правильный русский, с небольшими вкраплениями суржика. От военно-морского форса осталась у Федота только бессмертная тельняшка и, тоже неожиданно, натянутая на околыш кожаной фуражки лента с золотыми буквами «Свободная Россия». Полонский вместе с Федосом тоже перешел с клешей и бушлата на кожу (что понятно — внутри железки с острыми углами нужна одежка попрочнее), еще одного матроса в скрипящей с головы до ног униформе броневиков нам представили как Дмитра.

Узколицый парень лет двадцати пяти с длинной шеей, в непременной тельняшке насторожил меня затаенным в глубине глаз выражением загнанного зверя, и я постарался наводящими вопросами выяснить, кто это и откуда.

— Дмитро у нас дуже великий начальник! — хлопнул узколицего по спине Федос. — Командовал Особым отрядом при ВЧК!

— Попов, — сунул он мне ладонь. — Не слушайте этих балаболов, никакой я не начальник. Ушел я из ЧеКи, свободу искать, ребята говорили, у вас тут хорошо.

— Ага, когда боя нет, то хорошо, а как война — хоть увольняйся.

Погыгыкали, выпили по маленькой за встречу, а потом я навел ребят на рассказы о былом. Ох, помотала их жизнь за какие-то полгода!

Отряд Полонского и Щуся сумел в апреле пробиться в Крым, там из наших матросов сформировали команды, которые обеспечили уход из Севастополя крейсеров «Кагул» и «Прут». В Новороссийске своими руками корабли и затопили, после чего примкнули к Таманской армии, с которой пробивались на восток. Ходили в штыковые на пулеметы, безжалостно резались с казаками, у Святого Креста догнали армию Сорокина, с ней держались, сколько могли, против Корнилова. Щусь пил не пьянея и рассказывал о диком ожесточении последних боев, когда убивали не только пленных, но и раненых, о повешенных и разгуле чекистов…

А потом кончились боеприпасы и оборванная, голодная, тифозная армия отступала четыреста верст через калмыцкие степи в Астрахань. Где их тоже не сильно ждали, а местная власть успела так ловко зарегулировать рыбную ловлю, что в городе начался голод. Матросы сумели подняться по Волге до Царицына, влились в отряд Петренко, дали жару белоказакам, надыбали себе бронепоезд…

Федос хлопнул еще стакан. За него косел Попов, с каждой рюмкой все больше теряя навык членораздельной речи. Наконец, он промычал нечто невнятное, привалился к стене и вырубился. Щусь повел на него глазом, дернул ноздрями и все тем же трезвым и четким голосом продолжил свою повесть.

В Царицыне живыми из первоначального отряда осталось от силы человек двадцать, зато примкнули новые, в том числе таганрогцы, а когда посыпалась гетманская власть, Щусь и Полонский прихватили еще моряков-петренковцев и отправились через Купянск завершать свой анабазис.

— А почему в Царицыне не остались? Там же Артем, да и Сталин вроде к нам хорошо отнесся… — запустил я пробный шар. — Глядишь, в командармы вышли бы.

— Большевикам кланятыся? — оскалил зубы Федос. — Як собачка, перед ними на задних лапках бигаты? Бачылы мы таких, та только их все одно расстреляли.

Это верно, сколько их было, красных кондотьеров? Скольким застила глаза карьера красных Бонапартов и спасителей отечества, да где они все? Муравьев расстрелян в Симбирске, Сорокин в Астрахани, впереди мятеж Григорьева, суды над Думенко и Мироновым, странная смерть Щорса… Даже если удержаться до конца Гражданской, не факт, что потом долго проживешь — судьбы Котовского и партизанского вожака Ефима Мамонтова не дадут соврать. И это не говоря о грядущей через двадцать лет «Большой Чистке», которая сметет Тухачевского, Якира, Уборевича и сотни других.

Прав Федос, на сто процентов прав, служить большевикам — ходить под смертью, лучше уж в честном бою.

— За що вгодно стрелялы! — придвинулся и дыхнул перегаром Щусь. — Попадет якийсь сволочи вроде Минина вижжа под хвист и привит. Або в ЧеКа заговор придумают…

— А то заговоров нет, — хмыкнул я.

— Есть, как не быть, — Полонский по градусу находился где-то между Щусем и Поповым. — Только настоящий заговор спецов ЧеКа прошляпила, начштаба Носович удрал, а чекисты потом хватали кого попало, чтобы оправдаться. Вот мы и решили сюда пробиваться, тут хоть за дело помрем.

— Вы это бросайте, пусть кадеты помирают, а вы мне живые нужны.

— Навищо?

— Вы на Березань сходили?

— Да когда? — ахнул Полонский. — Не было времени вообще!

— Ну вот вам и дело.

Декабрь 1919, Екатеринослав

Щусь и Полонский, даром что поддатые, тут же сделали стойку, как услышали «снаряды». И мгновенно протрезвели, только Попов во сне помычал, завозился, встал и убрел, нащупывая путь рукой. А эти двое вцепиись в меня. Будто первый раз про Березань услышали, я даже не понял сначала, отчего такая реакция.

Разъяснили — если с винтовочными патронами еще так-сяк было, то вот снаряды для трехдюймовок приходилось выцарапывать чуть ли не с кровью. «Вацетис, Троцкий, где, сука, боеприпасы⁈» — полупартизанские отряды моряков и анархистов не горели желанием переформировываться в регулярные части Красной армии, ее командование, в свою очередь, не спешило эти отряды ставить на снабжение. И все бы ничего, но при этом красные командармы исправно посылали анархистов в бой, зачастую на самые тяжелые участки.

Забавно, что в этом противостоянии на стороне анархистов оказался Сталин — просто потому, что у него нарос конфликт с Троцким из-за военспецов и методов создания новой армии. Кобу поддерживало немало «царицынцев», как местных, вроде Минина, так и эвакуировавшихся с Украины вместе с Артемом — Ворошилов, Бубнов, Каменский, Пятаков…

Только за Троцким стоял вполне здоровый и дееспособный Ленин, в которого тут не стреляла Каплан и который один перевешивал всю эту свору. А также фактический начальник некоего образования на месте Генерального штаба генерал-майор Бонч-Бруевич, родной брат управделами Совнаркома (по сути, личного секретаря Ленина). И эту позицию не поколебали даже переходы на сторону антибольшевицких сил не то что комполков, а командармов из военспецов Махина, Богословского и других.

Так что когда Царицын отстояли, морячки решили сваливать, пока не поздно, в родные приазовские пенаты. И судя по тому, как резво взялась Красная армия за казаков не только красновских, но и вполне советских (а с Дона к нам валил все усиливающийся поток), очень вовремя. Методы приведения к общему знаменателю у всех этих троцких и мининых известны: в лучшем случае расстрел каждого десятого, а в худшем — поголовный.

Снарядную экспедицию образовали прямо тут, на вокзале, благо далеко ходить не нужно. Собственно бронепоезд, к нему три эшелона с пехотой и три эшелона под погрузку. Сила такая, что возможность проезда через Кривой Рог на Херсон ни у кого сомнений не вызвала. В Херсоне вроде бы власть Советов, во всяком случае, гайдамаки там едва-едва шевелились, так что можно установить контроль над городом. Днепр там вообще не замерзает, порешили мобилизовать подходящие плавсредства и артели грузчиков, да вывезти все одним махом. Если лед не встанет — то в Александровск, если встанет — то вышлем еще бронепоезд, конвоировать поезда со снарядами и прочим хозяйством.

Устаканив детали, оба моремана умчались раздавать указания, готовиться к походу и разгонять вечернюю дрему вокзала начальственным рыком и флотскими загибами в бабушку, в бога и в три господа душу мать.

Почти все морячки из команды, хоть и поддатые наравне с командирами, бодро кинулись выполнять — снаряды же! Только Попов не кинулся, поскольку на вокзале его не нашлось, и таганрогцы незнамо где шарахались.

Выяснилось это не сразу, а только когда они, одновременно довольные и злые, материализовались из ночной тьмы.

— Где вас черти носили? — рыкнул Полонский.

— Немцев кончали.

— Каких еще немцев? — не въехал Полонский.

— За Таганрог. Своей рукой в расход списал! — Попов вытащил из деревянной кобуры и продемонстрировал маузер, а таганрогская часть команды подтвердила угрюмым гулом.

Твою мать. Мы-то собирались устроить нечто вроде показательного процесса, чтобы всем стало ясно — за расстрелы пленных будем мстить беспощадно. А Попов, зараза, своим своеволием все с ног на голову поставил, теперь, получается, мы пленных расстреляли. Ну я ему и высказал все, в духе недавних матросских загибов.

— У нас, товарищ Попов, суд есть.

— Да какой суд? — поддержал Дмитрия Щусь. — Це офицеры и унтера второго батальона 71-го полка, с ними все ясно! Воны приказали наших расстреляти и расстрелом командовали! Будь-який суд бы их приговорил!

— Что немцев приговорили бы, Федос, это несомненно. Но дисциплина стоит на том, чтобы самовольных действий не допускать, эдак кто хочешь начнет стрелять кого угодно!

— Кадеты, нимцы та буржуи наши вороги! Стрелять их безо всякого суда!

— Нельзя, Федос. Надо, чтобы люди не самоуправство, а справедливость видели, тогда они за нами до конца пойдут. Я все понимаю, ожесточились вы сердцем, да кто бы не ожесточился? Только если у тебя дом сгорел, не надо другие поджигать. Не надо зло в мире множить, его и без нас не расхлебать. Наша правда должна быть выше мести!

Щусь имел что сказать, но сдержался, Попов выдохся, а Полонский отмалчивался.

— Что молчишь, Евген?

— Разбаловался он в своей ЧеКе, — буркнул Полонский, кивнув на Попова, решившего убрать маузер в кобуру.

— Хватит меня ЧеКой попрекать! — взвился Попов, заталкивая трясущимися руками пистолет в коробку, промахиваясь и сатанея еще больше. — Я оттуда сам ушел! Пусть Спиридонова и Прошьян с большевиками хоть целуются, а я не буду!

Попов, наконец, справился с деревяшкой, защелкнул крышку коробки и принялся шарить по столу в поисках выпить, но я вовремя убрал бутылку:

— Хватит.

Он еще пошипел немного, выпуская пар, а потом выдал такие расклады, что даже я обомлел. Так-то я знал, что у коммунистов с поддержкой на селе все не слава богу, но чтобы такие цифры… За лето в двадцати из тридцати губерний, оставшихся под большевиками — семьдесят восстаний и полторы сотни выступлений. К осени восстания охватили половину всех уездов.

— Под Клином, в моих родных местах, чрезвычайка так всех запугала, что бабы боялись горшок со щами на стол поставить, а то комбедовцы увидят и донесут.

— Так отменили комбеды…

В глазах Попова сверкнул черный огонь:

— Отменили, как же. В газетах пропечатали, а на местах все по-прежнему.

Н-да, весело у большевиков. Хорошо до красного террора дело не дошло, но такими темпами наверняка дойдет, и никакие мои разговоры с Лениным и Дзержинским это не отменят.

Разошлись мы друг другом недовольные.

Чем хорош большой город — так это наличием больших помещений, куда может влезть много народу. А на съезд Советов Приазовской республики приехало больше пятисот человек, так что Зимний театр мы забили под завязку. Командиры отрядов, делегаты крестьянских и рабочих Советов, подотделов, штабов и повстанцев — да, если подходить чисто с правовой точки зрения, любой юрист такое представительство опротестует. Это же не прилизанная-причесанная «демократия» с точным соблюдением квот и процедур выборов, это народная стихия. Обеспечить правильные выборы делегатов в точном соответствии с регламентом невозможно, все шевелится и меняется ежедневно, те же харьковские уезды впервые в таком участвуют, практики еще нет. Но в целом, здесь собрались именно те люди, за которыми идет подавляющее большинство населения. Народные вожаки, партизанские командиры, лихие батьки, уважаемые селяне — все прошли через мандатную комиссию, которой лихо управляла товарищ Махно.

Съезд начался со вступительной речи, в которой я обозначил цели и огласил первый наказ делегатам от Гуляй-Поля. Избрали президиум, и началась неизбежная тягомотина — приветствия. От повстанцев, от волостей, от левых эсеров, от коммунистов, от моряков. Я эту говорильню с удовольствием похерил бы, но — традиция.

Ну хоть выступали коротко и все как один призывали к единству. Дальше рутина, утверждение повестки с вопросами о земле, о программе, о текущем моменте, доклады с мест, об отношении к Советской России и к Директории.

Начали докладами с мест — где чего не хватает, как самоорганизоваться и наладить взаимопомощь.

«Съезд Советов, обсудив вопрос по докладу с мест и ознакомившись всесторонне с тяжелым положением пострадавших за дело социальной революции… » и дальше преамбула на две страницы, а потом в двух фразах решение по сути: «организовать при Советах фонды взаимопомощи, утвердить порядок их работы». Но у людей, когда они слушали «за великое дело освобождения трудовых народов всего мира», горели глаза, а я, наверное, слишком циничен для этого времени.

Но я-то еще что, вот кто циничен, так это большевики. Или это такая простота, что хуже воровства? Ночью меня подняли экстренной телеграммой: из России к нам едет правительственный поезд, просьба встретить как родных, подписано товарищем Артемом.

Хоть смурной и мутный с недосыпу, но на холодный и выметенный ради такого случая перрон я вышел в радостном предвкушении, ожидая увидеть своего рода дипломатическую миссию, с которой мы, наконец, устаканим отношения Приазовья и России.

На мосту свистнул паровоз и через несколько минут втянул на вокзал Екатеринослава состав из пяти вагонов первого класса и двух салон-вагонов, положенных министрам или большому путейскому начальству. Не хухры-мухры, сразу видно, большие люди едут, борцы за равноправие.

Первым с площадки сошел совсем старорежимный проводник в полной железнодорожной форме, даже пуговицы и кокарда с орлами, протер поручни и встал у лесенки. Вторым появился Артем, в обычном пальто и теплой шапке, а за ним повалила целая толпа, в которой я с удивлением опознал Ворошилова, Пятакова и еще пару полузнакомых лиц, которых видел то ли в Москве, то ли в учебниках истории.

С Артемом мы обнялись вполне радостно, но он сумел обломать мои ожидания парой фраз:

— Вот, познакомься, это члены нашего временного Совета народных комиссаров.

— В каком смысле «нашего»?

— Нашей республики, — разулыбался Артем.

Кажется, у евреев было специальное слово, описывающее такую сверхнаглость, и его мне напомнил обомлевший не меньше меня Задов, стоявший за моим плечом. Сквозь зубы, еле-еле слышно он пробормотал:

— Видал я всяких поцев, но чтоб такая хуцпа…

Ну что же, будем лечить.

— А что же не в Харьков?

— Харьков еще у гайдамаков, — простодушно брякнул Ворошилов.

— Н-да, задачка…

— В чем? — удивился Артем.

— Не знаю, как там в России, но у нас тут власть Советов. Вот сколько я помню, съезд еще никакого правительства не утверждал и не назначал.

— Так за чем дело стало? — усмехнулся Артем.

— Ну, товарища Клима знаю, наш, луганский, с тобой я уже давно знаком, а этих вот в первый раз вижу.

Чтобы не собачится на вокзале, всю толпу большевиков (совнаркомом я их решил не называть и всем нашим наказал поступать так же) увели кормить-поить, а тем временем я экстренно раздавал указания. Когда их предоставили в Зимний театр к открытию второго дня заседаний, начался цирк.

— Товарищи крестьяне и рабочие! — воздвигся над столом президиума Боря Вертельник, — к нам приехало новоиспеченное где-то правительство Украины, составленное только из большевиков-коммунистов. Это правительство уже собирается произвести свою большевистскую монополию над Советами. Мы все, товарищи, должны задать себе вопрос: допустимо ли это?

Зал недружелюбно зашемел, все взору устремились в ложу, куда мы усадили Артема со товарищи.

— Товарища Сергеева, известного нам по партийному прозвищу Артем, мы знаем и просим ответить на вопросы! Федор Андреевич, пожалуйте на трибуну!

Артем одернул суконный френчик и выбрался на сцену. Боря вынул листочек с подготовленными вопросами.

— Какой будет Украина, самостоятельной или зависимой от Великороссии?

— Социалистической Советской Республикой, — отчеканил Артем, — федеративно связанной с Великороссией.

— Какими войсками занимается Украина со стороны Великороссии?

— В Черниговскую губернию и далее Правобережье идут войска, сформированные в России из украинских повстанцев, отошедших в нейтральную зону во время немецкого нашествия.

— Какая власть будет на Украине?

— Советская власть,

— Какие должны быть выборы в Советы на местах?

— Относительно этого будет издан закон после, — Артем взял за горло графин, будто хотел задушить его, набулькал себе в стакан воды и махом выпил, — но мы расположены думать, что в Советы будет посылать своих людей только партия большевиков…

Гул в зале взлетел до потолка, но Артем продолжил, перекрывая шум:

— … так как все другие партии выступают против освобождения народа.

С галерки засвистели, закричали, Вертельник еле-еле угомонил собрание.

— Каким образом создано ваше правительство?

— Часть наших товарищей прибыла из Москвы, — Артем стоял, взявшись обеими руками за края трибуны и слегка наклонившись вперед. — Кандидатуры пяти комиссаров временного Совнаркома выставила партия большевиков Украины. Из них трое рабочих и два крестьянина.

— Эти два комиссара, их выбрали крестьяне? И крестьяне ли они сами?

— Они сами крестьяне, — отбил Артем. — А так как они состояли членами партии большевиков, то партия их назначила на посты комиссаров.

— Долой! — вскочил представитель от Ново-Павловской волости.

— Долой! — поддержали его и другие, Боря затряс колокольчиком.

Но зал разошелся настолько, что послышались предложения гнать самозванных комиссаров, несколько человек даже вскочили и направились к большевицкой ложе с очевидным намерением выкинуть гостей на мороз.

Ну в самом деле, приехали неизвестные хрены и с ходу объявили себя наиглавнейшими начальниками. Пришлось вступать мне, не желавший успокаиваться зал удалось кое-как утихомирить только обещанием ответить на вопросы с мест. Ну и началось…

— Где были ваши коммунистические отряды, когда мы дрались с австрийцами и немцами? — голосом, перекрывавшим грохот батареи, гаркнул Белочуб. — Удрали?

В ложе вскочил Ворошилов:

— Мы отступили в Царицын и дрались с белоказаками!

— Дрались, подтверждаю, — остановил я перепалку. — И беженцев вывезли несколько тысяч.

Паня фыркнул, но все-таки сел обратно.

— А вот скажите, товарищ, — хитро прищурил глаз повстанец с дивной фамилией Чернокнижный, — говорят, что у вас многие правительственные посты занимают бывшие николаевские генералы и офицеры. Почему в среде рабоче-крестьянского правительства находятся такие лица?

— Эти генералы и офицеры уже стали наши, многие состоят членами партии большевиков, им можно всецело доверить дело организации Красной Армии и руководство ею.

В зале откровенно заржали — про измены Махина, Носовича и Богословского знали. Я поднял руку, дождался подобия тишины и постарался пустить разговор в другое русло:

— Товарищ Артем, каково отношение России к Революционной повстанческой армии?

— Товарищи, официального соглашения еще нет, но мы предполагаем войти в такое соглашение, чтобы получать всю необходимую помощь для борьбы с контрреволюцией. Мы рассматриваем Повстанческую армию как союзную.

— Каково отношение к союзникам, которые заняли Одессу и Севастополь?

— Ввиду того, что союзники не признают советской власти, мы находимся на положении войны с союзниками.

— Перерыв? — тихонько спросил меня Вертельник.

— Перерыв.

После объявления антракта Артем отпустил кафедру и расстегнул верхнюю пуговицу френча — мне показалось, что из воротника пошел пар. Я подхватил Сергеева под руку и увел за кулисы, оставив за спиной пустой графин.

Но силен Артем, надо отдать должное — едва мы оказались в мало-мальски тихом месте, да еще в окружении товарищей по партии, он насел на меня с требованием немедленно поддержать Красную армию и начать наступление на Донбасс, Харьков и Киев — растопыренными пальцами, в трех разных направлениях. Но я знал, что ответить на такую вопиющую стратегическую нелепицу:

— А сколько у тебя, товарищ Артем, в эшелоне товарных вагонов?

— Не надо нас роскошью попрекать! — влез очкастый волосан со шкиперской бородкой. — Мы в поезде работаем!

— Спокойнее, товарищ Затонский! — осадил его Артем.

Ага, известный украинский большевик Затонский, я, кажется, видел его то ли в Москве, то ли в Курске, и насколько я помнил, он не переживет тридцать седьмой год. Впрочем, как большинство «временного совнаркома».

— Нет у нас товарных вагонов, Нестор.

— Ай-ай-ай, — притворно огорчился я и даже охватил ладонью рот и подбородок, — значит, патронов ты нам не привез?

— Да сколько можно! — взревел Артем.

— Сколько нужно, столько и можно! Обещал — так сделай!

Мы чуть было не принялись орать друг на друга, но тут очень кстати подошел Ворошилов, и я поступил иначе:

— Климент Ефремович, к вам вопрос, как командующему армией.

— Слушаю, товарищ Нестор.

— Вот скажите, можно ли воевать совсем без патронов?

— Это как, вилами, что ли? — простодушно удивился Клим. — Чушь это, конечно, нельзя!

— А вот товарищ Артем требует, чтобы мы наступали без патронов…

Сергеев довольно отчетливо скрипнул зубами.

— Да еще в трех направлениях сразу. Из Харькова мы, положим, гайдамаков выбьем, а вот с Киевом не знаю, у Петлюры тысяч сорок войска, он всяко гетманцев раньше нас выбьет.

— У товарища Махно договор с Винниченко, — шепнул на ухо соседу Затонский.

— На Дон и Донбасс идет вся армия Корнилова, нам против нее хорошо бы в обороне удержаться, да еще союзнички в Крыму в любой момент укусить могут.

— Да, где уж тут во все стороны наступать, — нахмурился Ворошилов. — Но Харьков нужен! А там мы с Петлюрой сами разберемся.

Народ в перерыве успокоился, перекурил, над самозванцами поржал и уже в нормальном состоянии приступил к рассмотрению нашей программы.

— Товарищи! — задал тон Вертельник. — Теперь я хочу сказать вам, что если раньше все силы были направлены исключительно на фронт, где стояла опасность, угроза свободе, и работу на местах некому было проводить, а от этого немало пострадала наша хозяйственная жизнь, то теперь, когда мы нанесли неприятелю удар, когда мы чувствуем себя сильнее, наше внимание должно быть обращено на устройство своей экономической и политической жизни.

Ну и понеслось. Власть — исключительно Советам. Никаких ревкомов, комбедов и тому подобного. Выборы — всеобщие, равные, тайные и без партийных списков. Власть, понимаете ли, народу, а не партиям. Но самое главное — выборы непрямые, то есть село избирает свой Совет, он избирает делегатов в Совет волостной и так далее, до самого верха. Причем делегата можно в любой момент отозвать, если не справился или занесло. Да, не очень оперативное управление получается, но у нас на этот случай есть Революционный штаб, которому дано право объявлять волости на военном положении и брать всю власть на себя. А так Советы формируют наказ, подбирают (или нанимают) сотрудников Исполкома и этот наказ ему вручают.

Земля, разумеется, крестьянам. Культурные земледельческие хозяйства, то есть опытные, показательные, поля, пасеки, фруктовые сады, питомники и леса — объявляются достоянием всего трудового народа, там предписано создавать в коммуны, артели и товарищества, дабы не терять производительности. И привлекать на работу по найму специалистов — агрономов, ветеринаров и так далее.

Заводы, ясное дело, рабочим. И точно так же, как в волостях, избираются сперва Советы участков, они делегируют в цеховые и дальше, в заводские. И тем же манером Совет нанимает инженеров, техников, бухгалтеров и даже, прости господи, менеджеров для текущего управления. То есть людей, владеющих нужными профессиями.

Вот с миром народам у нас пока не очень, кругом война. Но, основываясь на прежнем опыте, постановили вести работу среди еще не примкнувших к нам повстанцев и батек — соблазнять программой, перетягивать к себе, если не удается всех, то хотя бы часть. А коли они начинают действовать поперек, то разоружать.

В качестве министерств, пардон, наркоматов, образовали отделы при ЦИК Республики. Товарищей коммунистов из начальственных кресел подвинули почти целиком, оставив только опытного финансиста Земита, екатеринославца Квиринга, адвоката Хмельницкого и самого Артема.

А чтобы большевики не так сильно переживали, проголосовали отправку ста восьмидесяти вагонов с хлебом в Москву и Петроград — мы много сгребли из того, что не успели вывезти немцы, зерно предполагалось отдать в фонды при Советах, но вот часть пустили на помощь голодающему пролетариату.

После всех дневных свар, заседаний, споров, обсуждений резолюций, голосований и разговоров в кулуарах голова у меня гудела, как пивной котел. Не будь за спиной опыта еще первых перестроечных митингов и нескольких созывов в Госдуме — ей-ей, рехнулся бы. А так довез меня Лютый на тачанке до штаба за пять минут, и я полез на третий этаж, где мне отвели комнатку, на ходу расстегивая портупею и бекешу в надежде упасть и заснуть.

Хрен там.

Меня дожидался самолично Михаил Афанасьевич, жаждавший общения.

— Что, в санитарном управлении дел нет? — сумрачно попытался я отбояриться.

— Так я еще согласия не дал, — желчно парировал Булгаков. — Вы обещали поговорить, как немцев отобьете. Я третий день жду.

Вот же настырный… Делать нечего, пришлось послать за чаем и пригласить Булгакова к себе.

— Наша Родина находится на самом дне бедствия, — прикурил папироску Михаил, — и загнала ее туда ваша «социальная революция». Отсюда вопрос: а что будет дальше?

— Дальше мы защитим свой выбор и построим новую жизнь, — очень я не хотел углубляться в дебри теории и отвечал кратко.

— На Западе кончилась война, там зализывают раны и куют новое могущество, а мы вместо производства убиваем друг друга. И я боюсь, что мы опоздаем.

— Видите ли, Михаил, мы и без революции необратимо опоздали, — видя его недоумение, я со вздохом принялся объяснять. — Россия, по сути, скатывалась к положению колонии. Что мы продавали? Зерно, лес и так далее. Что мы покупали? Да все что угодно, от золингеновских бритв до броненосцев! То есть меняли сырье на высокотехнологичную продукцию, а такой обмен всегда неравноценен. У нас нет возможности тащиться вслед за Англий, Францией и Германией, нам надо срезать угол.

— И как вы это себе представляете? — сарказм из будущего писателя так и сочился.

— Единый план, по которому будут воздвигнуты не единичные заводы, на которые хватило денег у предпринимателей, а мощные комплексы. Например вот здесь, — я показал рукой за стену, — на Днепре, можно построить несколько электростанций, превратить Александровск и Екатеринослав в промышленные центры. В сочетании с углем Донбасса и зерном Приазовья можно совершить колоссальный рывок!

— Без помощи Запада? — он затушил папиросу в пепельничке и взялся за следующую.

Мне показалось, что табаком он забивает другую, более сильную тягу, но я все равно попросил его курить поменьше, после чего он полуотвернулся и выдыхал дым в сторону.

— Англичане могли бы дать нам в долг, памятуя, как мы били Германию, оттаскивая ее от Парижа.

— Оказанная услуга ничего не стоит. Да и проценты по долгу они бы назначили немаленькие. Запад постарается нажиться, а не помочь нам, зачем им лишний конкурент? К тому же, мы для них те же самые негры, только с белой кожей. Чужие, дикие, с непонятным языком.

Писатель замолчал на несколько минут, потрясенный этой новой идеей, я даже побоялся, что его хватит кондратий. Но нет, вместо этого к нам почти без стука ввалился Голик и огорошил так, что замертво чуть не упал я:

— Татьяну арестовали!

— Кто???

— Чекисты.

— Да откуда у нас в Екатеринославе чекисты?

— С Артемом приехали.

Декабрь 1918, Екатеринослав

Одной Татьяной, как выяснилось, дело не ограничилось — самозванная губернская ЧеКа выселила Екатеринославскую биржу как «контрреволюционное заведение», засела в ее здании и и принялась хватать всех, кого посчитала кадетами или буржуями.

— А ты куда смотрел? — напустился я на Голика. — И Задов тоже? Что за бардак, у нас в городе неизвестно кто дома захватывает и арестами занимается!

— Мы сперва посчитали, что это под совнарком, секретариат какой, вот и упустили, — повинился Голик.

— Караулы вокруг есть?

— С ними два взвода, человек пятьдесят. И еще из коммунистического батальона переманивают.

Да уж, хуже воровства…

Мало того, что не спросясь приехали руками водить, так еще и ЧеКу с собой притащили. Предусмотрительные, не откажешь.

— Иди в штаб, вытребуй у Вдовиченко человек двадцать с люйсами, десяток тачанок с максимками, ну и сотню пеших. А, нет, я сам пойду. Пока вышли патрули, обложить здание, только тихо.

— Стрелять, если что?

— При неподчинении.

— Нестор Иванович, — внезапно подал голос притихший на время Булгаков. — Я согласен.

— Согласен на что? — я напяливал обратно бекешу, ремни и оружие.

— Работать у вас в санитарном управлении.

Интересно, это его мое отношение к ЧеКа так впечатлило или что?

— Найдите доктора Лося, скажите, что вам поручена профилактика тифа и других эпидемий.

— Но я венеролог!

— А я сапожник.

Разбуженный Вдовиченко долго не мог понять, откуда у нас ЧеКа, но когда окончательно проснулся, развил бурную деятельность. Буквально через пятнадцать минут поднятые по тревоге 1-й и 2-й Повстанческие полки оцепили квартал, где на моей памяти стоял «днепрогэс» Горсовета, извините, миськой рады. В здании биржи горел свет на втором этаже и в двух окнах первого, наружный караул отсутствовал — грелся внутри.

Главный подъезд, однако, заперли, но как это обычно бывает, упустили из виду черные лестницы и входы со двора. Пока мы препирались с дежурным, не желавшим нас пускать внутрь, Лютый, Розга и люйсисты вломились через другие двери.

Когда щелкнул замок, отъехал засов и мы вошли, нам открылась дивная картина — обошлось без стрельбы, человек десять лежали носом в пол, еще двое сидели у стены, размазывая по лицам кровавые сопли. Напротив них притулился на приступочке люйсист, пошевеливая стволом.

Мы двинулись по парадной лестнице на площадку второго этажа, шедший впереди Лютый откровенно размахивал черным маузером.

В одну секунду были открыты две тяжелые створки, и все шедшие оказались в зале биржи, а хлопнувшая в это время служебная дверь показала, что вторая группа с черного хода подошла также своевременно.

В зале сидело несколько обомлевших от нашего визита человек, в том числе Петр Шаровский, немедленно выставивший вперед ладони:

— Я никого не трогал, я только с бумагами!

Вот ведь жук, успел устроится! Ну да нам легче разгребать будет.

Плавно открылась дверь одного из нескольких кабинетов по периметру зала, оттуда вышел человек в кожанке, глаза его расширились, папка с документами упала на пол, а в руке невесть как появился браунинг. Он мигом навел его на ближайшего к нему люйсиста, но у того нервы сдали раньше, и еще до того, как чекист успел выстрелить, раструб пулемета полыхнул огнем.

Грохот потряс биржу. Зазвенели осколки витража, полетели щепки из треснувших дубовых панелей на стенах, посыпалась штукатурка, запрыгали по полу отработанные гильзы. Запах горелого пороха перебил солидные, устоявшиеся ноты бумажной пыли и восковой мастики для паркета.

Черную кожу разорвало в трех местах, чекиста отбросило к стене, он рухнул на пол, нелепо дергая ногами.

Стрельба вызвала панику во всем здании, но затихла после первой же очереди — идти с пистолетиками на пулеметы энтузиастов не нашлось даже в ЧеКа. Больше никто не оказался не только убит, но даже ранен, все чекисты предпочли добровольно сдаться. Хорошо, что Попов со Щусем и Полонским в экспедиции, они бы не посмотрели, устроили бы ту еще бойню…

Застреленного Сидор повернул на спину и удивленно присвистнул:

— Дывысь, Несторе, це ж той матрос, що з Антоновым у Лозовий був!

Я подошел, присмотрелся — точно, мрачный матрос по фамилии Богомолец, только без грандиозной выставки оружия, которую он таскал на себе в нашу первую встречу.

— Председатель ГубЧеКа, — подал тихий голос Шаровский.

— Хрен с ним, арестантки где?

Арестованных женщин за ЧеКой числилось, к счастью, немного, Татьяну нашли почти сразу.

— Ты как? — кинулся я к ней.

— Все хорошо, — слабо улыбнулась Таня.

— А чего дрожишь? — обнял я жену. — Все кончилось, бояться нечего.

— Я не боюсь, я замерзла. У меня кожушок и кожанку отобрали, а в подвале холодно.

У меня дернулась верхняя губа, обнажая зубы, арестованные чекисты поспешили отвести взгляды.

— Как они тебя взяли? Где?

— Сама пришла, — поуютней устроилась в объятиях Татьяна.

—???

— Понимаешь, они арестовали папу, я побежала вызволять.

Ну ясный перец, нет у коммунистов более страшного врага, чем коллежский асессор пятидесяти с лишним лет от роду. Хорошо хоть псевдотещу не догадались в подвал упрятать.

— Ты так больше в одиночку не делай.

— Хорошо, а где папа?

Изрядно помятого господина Ольшанского добыли из подвала, он все еще пребывал в прострации от внезапного ареста и не вышел из нее даже после двух стаканов жадно выпитой воды. Пришлось набулькать самогона, который пошел у него носом, зато привел в относительно дееспособное состояние.

Он пригладил редкие седые волосы и слабым голосом поведал, как чекисты прошлись по всем квартирам доходного дома Миренбурга. Ну да, он же прямо за углом от биржи, к тому же, там сплошь таблички на дверях с указаниями чинов и должностей — ни далеко ходить, ни искать буржуев не надо. Вот тестя и выдернули из семьи, заодно ценности конфисковали.

Он понемногу выдавливал слова, перемежаемые лишь всхлипываниями и сморканиями в платочек.

— Не поддается описанию, что мы пережили! Шрапнели так и свистели над нашим домом!

Татьяна фыркнула и вышла. Ну да, это чистые «у страха глаза велики» — что пальба батареи Скабичевского, что бой с офицерской дружиной происходили заметно дальше.

— Духовная семинария, где гуманитарные факультеты Университета, получила восемнадцать пробоин, из них восемь навылет!

Интересно, как это он посчитал, если все время, по его же словам, сидел дома?

— Два снаряда попали в общежитие семинаристов, к счастью там почти никого не было, убило всего несколько человек! Снаряды рвались в частных квартирах!

Он все больше воодушевлялся, постепенно речь его выровнялась и полилась потоком:

— В воздухе стоял невыносимый гул от пальбы! Стекла в окнах дребезжали и лопались! Дома тряслись так сильно, что падали картины со стен!

Дошло до драматических пауз и картинных жестов — асессор Ольшанский наверняка посещал все без исключения банкеты и собрания, где произносил долгие речи и тосты.

— Мы лежали на полу в передней без окон, совершенно изнуренные от бессонных ночей и беспрерывного гула. Но моральное состояние было хуже физического! Все явственнее к звукам артиллерии примешивались ружейные залпы и стук пулеметов. Осколки лязгали о камни мостовой, пули дождем сыпались на крышу. Стреляли так сильно, что уже нельзя было различать ударов! Мы все спустились в более безопасный вестибюль, — это слово он произнес на французский манер, — первого этажа и молча думали о смерти! Только ваш приход успокоил нас, обыватель ощутил некоторое облегчение, так как почувствовал организованную армию и твердую власть. И тут такое!

Он чуть было не пустился в описание чекистских мерзостей, но тут ребята притащили найденное пальто с бобровым воротником:

— Ваше?

— Да! Да! А остальное? Портисигар, портмоне, портфель…

— Пока нет возможности найти все. Давайте-ка мы отправим вас домой…

— Там стреляют! — чуть не взвизгнул Ольшанский, хотя стрельбы на улицах уже несколько дней как не наблюдалось.

— Не бойтесь, мы дадим вам сопровождающих.

— Я не дойду, я измучен…

— Вы живете за углом, неужели не осилите двести сажен?

Он встал на демонстративно дрожащие ноги, принял пальто и с видом оскорбленной невинности удалился, поддерживаемый под локотки двумя чуть не ржущими хлопцами.

Вот уж подвезло со свойственниками, надеюсь, триста метров он сможет пройти, ноги не подкосятся. Наверное, это прочитала у меня на лице вернувшаяся Татьяна:

— Не обижайся, он, в сущности, хороший человек.

— Нисколько не обижаюсь, — я чмокнул ее в висок.

Дальше кое-как не без подсказок Шаровского наладили работу: делопроизводители подавали бумаги, арестованные следователи объясняли, кого и за что взяли, а мы, как при разгрузке Александровской тюрьмы, образовали тройку и почти всех выпускали. В самом деле, не может быть основанием для ареста и обвинений в контрреволюции должность профессора университета!

Но это я так наивно полагал, а вот товарищи чекисты в свое оправдание подсунули мне циркуляр, где черным по белому член коллегии ВЧК наставлял «Не ищите в деле обвинительных улик; восстал ли обвиняемый с оружием или на словах. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы и должны решить судьбу обвиняемого». М-да, красного террора нет, а мысли есть, и что-то никто против такого подхода не возражал.

К исходу второго часа, когда работа наладилась, я решил свалить, но надежду хоть немного поспать убило явление Артема и Ворошилова.

Начали они с борзого наезда — чего это я себе позволяю?

Я даже несколько опешил, а потом со злости, что мне не дают спать, чуть не взял Артема за грудки:

— Я позволяю? Я???

— Ты арестовал сотрудников ВЧК!

— Вот это реприманд неожиданный! Буква «В», насколько я помню, означает «Всероссийская», так?

— Да, — недовольно согласился Артем и дернул меня за руку, которой я держал его за лацкан: — Да отцепись ты уже!

— А что они тут забыли, а? Ты документы Приазовских съездов Советов читал?

— Читал! И что?

— Покажи мне там место, где написано «создать чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем»! Или «призвать на помощь Всероссийскую ЧК», а?

— Все равно я требую их немедленно освободить! Сейчас же!

— Никакая республика не потерпит у себя на территории чужую или неподконтрольную тайную полицию! Да-да, не надо морщится, ЧеКа и есть тайная полиция! Вот, полюбуйся! — я сунул ему в руки пачку постановлений об аресте уже освобожденных лиц. — А мне помнится, что недавно в «Правде» один ваш товарищ писал что «задача отнюдь не состоит в физическом уничтожении буржуазии, а в ликвидации тех причин, которые порождают буржуазию».

Цитата из Ленинской статьи несколько сбила пыл Артема, он пролистал бумаги:

— Ну и что? Чиновники и профессура.

— Вот именно. Где там буржуи? Вот ты в Высшем техническом учился, у тебя хорошие профессора были? Жуковский там или Лебедев?

— Хорошие! — реанул Артем, не понимая, к чему я клоню.

— А представь, что их такой вот Богомолец арестовал, как буржуев. И кто красных инженеров учить будет? А нам тут заводы строить!

Ворошилов уловил паузу и обратился к Артему:

— Я говорил и в ЦК писал! Губернские ЧеКа пропитаны уголовщиной! Полнейшие произвол и безответственность!

Удивительное дело, Клим не утратил еще принципиальности, не переродился в вешалку для мундира и орденов.

— Иначе и быть не может, — добавил я. — Вы создали бесконтрольный орган, который сам арестует, сам расследует, сам судит и сам казнит. Лучших возможностей для злоупотреблений и придумать невозможно!

— Smart ass, — пробормотал Артем, даже не обратив внимания, как из зала вынесли завернутый в портьеру труп Богомольца.

— В общем, так. Говорил и повторюсь: буржуи здесь наши, и никому чужим резать их не позволим. У нас, товарищи, если вы не знаете, твердый революционный порядок, суд и право на защиту.

— Что, и чекистов судить будете?

— А как же, за самоуправство.

Сотрудников ГубЧеКа после допросов отправляли в арестантские роты, а мы, окончательно распростившись с надеждой на сон, устроились в одном из кабинетов и продолжили дискуссии.

Если насчет инженеров и профессоров бывший студент ИВТУ возражений не имел, то вот аресты чиновников и управляющих полагал нужными. На что я его совал носом в их же намерения — ЧеКа ведь по борьбе не только с контрреволюцией, но и саботажем, и преступлениями по должности. Вот будут среди здешних чиновников саботажники — уж мы их сразу к ногтю!

С управляющими та же беда, год назад большевики провели «красногвардейскую атаку на капитал», имея целью форсированную ликвидацию частной собственности. Банки национализировали, фабрики, заводы, железные дороги, землю — крушили не саму буржуазию, а изымали у нее экономическую базу. Дело в условиях социальной революции нужное, только кампанейщина с налету привела к уходу специалистов, а методы рабочего контроля знания и опыт заместить не могли. Результат — дезорганизация, развал и спад в промышленности. Нет производства — нет товаров. Нет товаров — нет обмена на хлеб. Нет хлеба — люди уходят из городов. Люди уходят — кирдык производству и так далее.

Вот я и давил на то, что махом проблемы решать чревато, потом не расхлебаем. Кстати, Ленин-то спохватился и с весны топил за «государственный капитализм», отчего правоверные коммунисты откладывали тонны кирпичей.

Отсылка к Ленину помогла — Ворошилов напомнил про Главкожу, созданную еще до революции, но реформированную так, что в ее комитетах треть мест осталась за «буржуями», а две трети ушло рабочим. Я добавил, что таким же образом стоит действовать и в угольной, и в сахарной промышленности, но Артем для порядку все равно бурчал, что нас пожрет стихия мелкобуржуазного разгильдяйства.

— Ну так и хорошо, что стихия! Энергии много, если ее правильно использовать — можно очень быстро продвинуться в нужном направлении. Наша сила как раз в том, чтобы чувствовать поток, уметь им пользоваться и временами немного менять направление.

— Почему немного?

— Снесет. Ты же сам говорил, что стихия. Корабль же не ходит против бури, а лавирует.

— Странно ты понимаешь революцию, Нестор.

— Я понимаю ее так, что это не расстрелы, не ЧеКа, не разверстка. Революция это братство трудящихся, свобода и взаимопомощь.

— Твоими бы устами…

На утреннее заседание съезда я приперся раздираемый зевотой. Желание спать не прогнало даже известие об отречении и бегстве гетмана, встреченное громовой овацией, а также сообщение, что «украинские советские дивизии» наступают на Чернигов.

Но больше всего делегатов взволновали ночные события — появление и ликвидация ЧеКи. Многие из товарищей, приехавших в наш район из России, крайне неприязненно относились к этой структуре, они не пожалели красок, когда большевики попытались внести на голосование вопрос о создании «Приазовской ЧеКа». Ход понятный, инициатива имеет инициатора — кто предложил, тот и осуществляет, таким нехитрым образом они пытались легализовать чрезвычайку, но обломались при дружном отпоре делегатов.

Еще коммунисты спровоцировали дискуссию, когда предложили запретить всем, кроме себя и анархистов, заниматься пропагандой. В этом решении тоже виделось двойное дно — опираясь на возможности России, запрудить республику своей литературой и агитаторами, потихоньку довести дело до идеологической монополии. Но их заткнули весьма многочисленные в наших краях эсеры и незнамо как затесавшиеся на съезд боротьбисты, а наши анархисты выступили против такого подхода «из принципа». В итоге делегаты практически единогласно утвердили свободу агитации всем социалистическим партиям. Кадетов и националистов постановили цензурировать, но в наших условиях это означает, что они смогут издаваться только при согласии профсоюза печатников, что практически нереально.

Быстро и без больших споров прошло предложение Вертельника «оказать помощь товарищам рабочим» и загрузить, насколько возможно, заводы Александровска и Екатеринослава заказами. Сельхозинвентарь в обмен на продукты, плюс некоторые наши оружейные хотелки, вроде дисков к люйсам, плюс ремонт паровозов, да мало ли… Пусть лучше делом займутся, чем коммунистов слушают — те покамест только лапшу на уши вешают, а от нас рабочие никакого худа, кроме добра, не видели.

Еще вотировали строительство эрзац-бронепоездов. Паня Белочуб нашел способ, как не расставаться с шестидюймовками — взгромоздить их на платформы, что снимет головняк с гужевой тягой и очень сильно прибавит мощи нашему бронекулаку. В который после ремонта и наладки должны влиться несколько бронеавтомобилей — как оставленных «на залегание», так и три штуки, захваченных по городам и весям.

Наконец, съезд перешел к пункту «Разное», я уж возрадовался, что вот сейчас быстренько обсудим сияющие вершины будущих заводов и довольные разойдемся.

Не тут-то было.

За последние месяцы к нам понаехало немало идейных анархистов самого разного толка. Часть из них впряглась в работу и тянула если не военные и хозяйственные, то культпросветовские дела, часть осела в больших селах или городах и влилась в местные группы. Но самые выдающиеся теоретики, чьих фамилий я никогда не слышал, малость отъевшись, попытались собрать вокруг себя идейных сторонников. Кое у кого получилось — некоторые батьки, ставшие командирами полков и батальонов, в понимании учения Прудона, Бакунина и Кропоткина сильно плавали, но желали непременно прослыть анархистами, для чего возили при себе таких вот понаехов.

Они-то и устроили нам настоящий цирк под занавес съезда.

С трибуны лохматущий, как рисовали анархистов советские карикатуристы, и весьма живописный персонаж в черном френче и пенсне излагал видение анархической идиллии, в которой не нашлось места городам. Ну вот совсем. Потрясая не сильно чистыми патлами он убеждал, что города есть рассадник эксплуатации и отчуждения человека от человека, обильно цитировал классиков учения и сыскал одобрение если не большинства, то многих. Так-то у нас движение крестьянское, а селяне к городам всегда относились недоверчиво, рассматривая их как источник всяких неприятностей, начиная от полицейских исправников и судов, заканчивая налогами и завышенными, по их мнению, ценами на промышленные товары.

В зале хохотали и подначивали патлатого — жги, мол! Делегаты окончательно забили на постоянные требования Вертельника и президиума выходить курить в коридоры или, того правильней, на улицу. Но там на курильщиков сыпался мелкий снежок, а в тепле кожушки и полушубки мгновенно промокали и забивали все запахом мокрой овчины. Так что обонять крепкий махорочный дух, может, и лучше, Борис махнул рукой, и во многих местах зала вверх потянулись сизые дымки.

— Только полное разрушение! — голосил патлатый. — Сжечь, раскатать, сровнять с землей проклятые города, заводы, биржи и железные дороги, чтобы снова не возродилась буржуазия, эксплуатация и государство!

Он дал петуха, грудь перехватило — захлебнулся собственной экзальтацией. Чтобы продышаться, он схватился за графин и налил стакан воды. В этой внезапной паузе прозвучал рассудительный голос с третьего или четвертого ряда:

— А керосин откуда брать? Или, к примеру, мануфактуру?

Зал восторженно замер, а потом прыснул смешками — в партере, в ложах, на галерке и через полминуты хохотали все. Действительно, а куда продавать зерно, если не будет городов? Сыр и молоко? Где брать подковы, ботинки, косилки и веялки, стекло и тысячи других предметов, без которых жизнь станет трудна и неудобна?

Артем махнул рукой:

— Я смотрю, у вас весело.

— Бывает.

— Ладно, с этой чушью сами разбирайтесь, я на телеграф.

Пока он выбирался из ложи, патлатого без лишних слов спихнул с трибуны Крат, и я чуть не схватился за голову — ну сейчас он даст!

— Тут товарищ верно заметил насчет керосину, — начал Филипп. — Но я хочу к этому добавить.

Он откашлялся и развернул вынутую из кармана бумажку.

— Положим, воевать можно в сшитых дома шароварах, опорках и полушубках, хотя в форме удобней. Кожаную амуницию могут делать сельские шорники, подковы ковать кузнецы, да только наковать надо много, очень много.

— Сколько, назови!

— Я, товарищи, не могу назвать точную цифру, чтобы она по всему миру не расползлась и до наших противников не долетела. Но уверяю вас, даже все наши кузнецы, если их мобилизовать, Повстанческую армию обеспечить не в состоянии.

Он хлебнул из налитого патлатым стакана и продолжил:

— Бинты, положим, мы сами можем наделать. Но где взять йод, медикаменты, инструмент врачебный? И самое главное, где взять, по самому скромному счету, несколько миллионов патронов? Не говорю уж о снарядах к орудиям, склады мы выбрали до донышка…

Патлатого под веселый свист погнали со сцены.

С разным возились до вечера, но в конце концов управились. Все, съезд завершился, теперь Гашеку работы по горло — распечатать и распространить материалы.

Телеграфный узел в здании правления Екатерининской дороги кипел: беспрерывно трещали все три аппарата, зачумленные телеграфисты только и успевали, что принимать и отправлять депеши. Хорошо еще Затонского со товарищи утром сопровадили обратно в Россию, а то вообще не продохнуть бы.

— Ну, что в мире стряслось, пока мы дурью маялись? — я тяжело уселся на свободный стул и сильно потер глаза, чтобы не слипались.

Дербенджи, старый матрос-телеграфист, а ныне начальник связи Повстанческой армии, сунул мне пучок лент и стопочку бланков с наклеенными бумажными полосками.

Так, наступление из России, заняты Гомель и Конотоп, части Украинской державы разбегаются или переходят на сторону красных. Значит, гайдамаки в Полтаве и Харькове уже в полуокружении, надо их подтолкнуть, чтоб сдернули и оставили нам города. Я показал телеграмму Вдовиченко, мы переглянулись, он кивнул и перешел к соседнему аппарату для связи с Марченко.

Донская армия под натиском из Царицына, Саратова и Воронежа разваливается, станицы Урюпинская, Усть-Медведицкая и Нижне-Чирская в руках наступающих. Казаков щемили не только на фронте, шедшие следом за войсками чекисты и комиссары вовсю устанавливали новые порядки. К нам с Дона тянулись многие, подробности рассказывали — страх и ужас, неудивительно, что казаки восстанут.

Артем долго говорил по прямому проводу с Курском и Москвой, потом устало отвалился, а телеграфист принял новое сообщение.

Начало послания, зачитанного Дербенджи, я пропустил, поскольку меня одолела зевота и я чуть не вывихнул себе челюсть, но когда услышал фамилию «Корнилов», взбодрился.

И было от чего.

За лето и осень Корнилов зачистил от красных Северный Кавказ, получил снабжение от союзников через Новороссийск и Туапсе, реорганизовал армию в три корпуса и двинулся на север. Согласно телеграмме, его войска занимали линию Новомихайловская-Егорлыкская-Торговая-Великокняжеская, примерно в ста-ста пятидесяти километрах от Ростова и угрожали левому флангу наступающих от Царицына войск.

— Пришла беда, откуда не ждали… — пробормотал я.

— Так уж и не ждали? — поддел Артем. — Генералы в Донецкий бассейн рвутся, от угля нас отрезать.

— Ну вот и хорошо, теперь я знаю, что с чекистами твоими делать.

Артем дернул подбородком вверх — ну?

— Штрафную роту создадим. Пусть на деле покажут, как умеют контру уничтожать.

Декабрь 1918, Каменноугольный бассейн

Партизанскую генерала Алексеева дивизию отправляли на Иловайское.

Кроме нее грузился и весь доформированный 2-й корпус, отчего вся жизнь Екатеринодара сосредоточилась возле товарной станции. На платформах, станционных пакгаузах и даже между путями громоздились горы мешков и ящиков, стояли повозки, полевые кухни, зачехленные орудия, валялись свернутые палатки. Все это надо было подать в вагоны, проверить наличие, отправить, принять следующий состав и так далее, до бесконечности.

Сотни распаренных грузчиков, скинув зимнюю одежду, с криками и руганью ворочали и тащили в вагоны имущество и запасы. Сновали телеги, брички и большие фуры, колыхалась масса людей и коней.

Роты и батальоны ожидали подачи вагонов, постукивали озябшими ногами во французских и английских ботинках, звякали прикладами о промерзшую землю или доски перронов. Командиры, кто половчее, нашли своим ротам место сесть или прилечь на тюках, партизаны лениво переговариваясь, жевали сухари, многие курили и пускали вверх струйки дыма, неотличимые на морозе от пара изо ртов. В трех местах развели костры, туда ходили греться или перехватить кипятку.

В роте Дубровина наполовину сменился состав, но за полгода опытные солдаты и казаки натаскали новичков из учащейся молодежи до приемлемого состояния. Все держались бодро и молодцевато, даже увалень Курков, удивительным образом не получивший ни единой царапины в летних и осенних боях, выглядел вполне подтянуто. Не стыдно перед начальником дивизии Третьяковым, подошедшим со своим штабом.

Генерал-майор сердито выговаривал командиру второго полка, а тот кивал и краснел — полчаса назад один из его подчиненных глупо и бессмысленно погиб, когда решил срезать путь и полез под вагоном, не видя, что к составу подают паровоз.

Третьяков закончил разнос, оглядел вытянувшихся командиров рот и батальонов, а затем поманил Дубровина:

— Михаил Иванович, первый батальон назначен на погрузку последними, будьте добры, пока ваша рота ожидает, пошлите патрули вдоль путей следить, чтобы никто без команды к составам не подходил.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Новость о зарезанном поездом разлетелась мгновенно и удерживала торопыг куда лучше, чем редкие патрули роты Дубровина. Наконец, уже к вечеру, когда в морозной дымке над головой слабо заблестели звезды, маневровый паровоз затолкал состав на предписанный батальону путь.

Чертыхнувшись при виде ободранных и грязных вагонов, Дубровин скомандовал роте погрузку, и молодняк, сразу повеселевший, полез в теплушки, громыхая котелками, чайниками и французскими касками — чего только не навезли через Новороссийск из остатков на складах Салоникского фронта.

Прежде чем отправиться на свое место в классном вагоне для офицеров, Дубровин проверил, как разместилась рота. На удивление, внутри заблаговременно навели чистоту, наполнили короба дровами и даже протопили буржуйки.

Состав дернулся — сзади прицепляли платформы с пушками 2-й Алексеевской батареи. Шефство Партизанская дивизия получила совсем недавно, в октябре, сразу после смерти Верховного руководителя Добровольческой армии генерала Алексеева от нелепого воспаления легких. Первой же по счету «именной» дивизией на два месяца раньше стали марковцы — так Корнилов решил увековечить память погибшего под Ставрополем генерала Маркова.

Поговаривали, что после ранения у Святого Креста плох Дроздовский и что его дивизия может стать именной в любой момент, но тут как бог даст. Во всяком случае, теперь популярные в войсках генералы уже (или еще) не могли оспорить сосредоточенную в руках Корнилова военную и политическую власть. Сам Лавр Георгиевич после падения Уфимской Директории потребовал себе должность Верховного правителя, но столкнулся с противодействием Колчака. Так и осталась пока Россия без правителя.

Единоличное решение Корнилова разделить армию и направить 2-й корпус в Донецкий бассейн, а остальные силы — навстречу наступающим от Царицына, Саратова и Воронежа красным, приняли молча, хотя в кулуарах бурчали. Недовольство выражали, в основном, генштабисты, считавшие, что наступать на север надо было раньше, когда Донская армия еще сохраняла силу, а теперь действовать по двум расходящимся операционным направлениям опасно. Хотя сейчас на западе добровольцам могли противостоять только разрозненные банды Махно. Также предполагалось, что 2-й корпус усилят остатки Донской армии.

Грянул оркестр, паровоз дал гудок, состав тронулся мимо подходивших к погрузке новых войск, телег с сеном для лошадей и штабелей военного добра. Уплывала стоявшая над городом морозная дымка, смешанная с терпким духом от шпал, угля и горячего масла паровозов. Уплывали заполнившие Екатеринодар и другие города важные беженцы, члены Сената и Государственного совета, депутаты Думы, безумно интриговавшие за портфели несуществующего правительства. Уплывали толпы торговцев, спекулянтов, мошенников и прочего коммерческого сброда, к которым армия относилась с презрением, но терпела, ибо они могли достать из ниоткуда полсотни вагонов с мукой или сахаром, пусть и за бешеные деньги.

Господа офицеры закинули свое небогатое имущество на верхние полки, расселись по купе, вынули спиртное, а расторопные денщики уже толпились у куба в ожидании кипятка для чая.

— Что ни говори, а решение занять угольный бассейн стратегически верное! — расставил оловянные стопочки поручик Сабуров. — Уголь, господа, если мы лишим большевиков угля, то заводы встанут, им будет нечем воевать!

— Нет уж, позвольте, Сергей Владимирович! — возразил ему командир третьей роты штабс Коноплев, продолжая давний спор. — Уголь дело, безусловно, важное, но корпусу предписано занять линию Мариуполь-Юзовка-Бахмут-Луганск, это же двести пятьдесят верст! А нас всего тридцать с небольшим тысяч, как прикажете наступать?

— У нас есть резервы, — не сдавался Сабуров. — Тыл умиротворен, для контроля достаточно оставшихся в станицах терских и кубанских казаков старших возрастов!

Дубровин промолчал, хотя имел на сей счет мнение, вынесенное из карательных экспедиций — да, две казачьи области и Ставропольскую губернию зачистили от красных, загнав их в гиблые калмыцкие степи и расстреливая всех, кого подозревали в симпатиях к Советам. Да, чеченские аулы сносили артиллерией, подавляя даже мысль о сопротивлении. Но ничего еще не закончилось — под серым пеплом, оставшимся от разгрома красных, тлели невидимые на первый взгляд угли ненависти и злости. И стоит подуть свежему ветерку или, паче чаяния, плеснуть керосинчику, пламя снова взовьется до небес. Всех не перестреляете, как крикнул тогда один из матросов в Новороссийске.

— Да-с, господа, Лавр Георгиевич безусловно прав, когда требует не давать пощады. Посмотрите, какая благодать нынче в станицах! — поддержал Сабурова капитан Зеелер, единственный аристократ в полку, хоть и отказавшийся от приставки «фон». — И очень жаль, что у нас не нашлось времени окоротить грузин!

Да уж, грузины сколько могли способствовали в Думе развалу императорской армии, а как только Россия рухнула, сбежали из Таврического дворца домой, где немедленно забыли социалистические убеждения и заделались националистами. Они даже обнаглели до того, что попытались оттяпать Сочинский округ, и пришлось производить демонстрацию силами 1-го Партизанского полка и миноносца «Быстрый».

— Вот-вот, «Грузия для грузин», — протянул Коноплев. — И ведь подумать только, крохотная окраина, которую мы всегда любили, которую не обижало правительство наше, угрожает нам, протестует, рвется на Парижскую конференцию!

— Знаете, господа, в болотах водится такая птичка, водяной бугай, — усмехнулся Дубровин, — маленькая, но орет так, что по голосу ее путают с быком.

— Именно! Этот Жордания, эсдек, так и заявил: «пусть знают золотопогонники, что все симпатии свободной Грузии на стороне РСФСР!» Каково, а?

Обсуждение грузинского вопроса прервало появление денщиков с чаем, кольцом домашней чесночной колбасы, тут же заполнившей своим запахом все купе, других припасов и свежих, прихваченных еще в Екатеринодаре, булок.

— По маленькой, господа?

Водка провалилась в горло, закуска последовала.

— Все-таки жаль, что мы не ударили на север раньше! — не слезал со своего конька Сабуров.

— Вы же знаете, Сергей Владимирович, генерал Алексеев выступал категорически против Четверного союза, а Краснов слишком заигрался с германцем.

— Ничего, зато теперь будет как шелковый! Ну-с, господа, за главнокомандующего!

Хлопнули по второй.

— Зато Махно и большевики разгромили Екатеринославский отряд, — продышался Дубровин, —а там, помимо двух тысяч офицеров, были орудия и броневики.

— Жаль, конечно, но я полагаю, что Махно мы возьмем в клещи. Союзники уже в Одессе и Севастополе, в Крымском отряде уже три тысячи человек, если им помочь, то полуостров будет так же спокоен, как Ставрополь!

— Махно может оборонять перешейки слабыми силами.

— Что такое необученные крестьяне против наших полков! — поднял третью Зеелер. — Мы сметем их одним ударом! Вы же видели их вблизи, Дубровин, что скажете?

Капитан опрокинул свою стопку и занюхал корочкой:

— Видел. У него, насколько я могу судить, неплохо организованные силы. К тому же, они наверняка за последнее время выросли.

— Пустое, капитан, пустое, — отмахнулся фон Зеелер. — Нам противостояла армия Сорокина, и где она?

Спорить дальше Дубровин не стал, а полез на полку, отговорившись желанием выспаться.

Еще до рассвета поезд прогрохотал по мосту через Дон, но краткую остановку в Ростове сделали только чтобы принять новости и шедшие вдогон приказы — срочно занимать фронт! Дубровин с сожалением посмотрел на уплывавшие назад слабые огни на Московской и Почтовой, поплотнее укрылся шинелью и заснул дальше.

Примерно в полдень началась выгрузка дивизии на станции Иловайское, но батальон Дубровина отправили дальше, на Макеевку. Крупное село, одноэтажные домики, над которыми возвышались Свято-Троицкая церковь, подъемники каменоугольных рудников, башни газоочистки над мартенами сталелитейного завода и широкие трубы коксовых печей. Угольная пыль покрывала все: въедалась в лица и руки жителей, пачкала здания и оседала на снегу черной коркой, делая Макеевку мрачной и неприютной.

Столь же мрачны показались Дубровину и жители — шахтеры и металлисты, молча провожавшие добровольцев взглядами полуприщуренных глаз. В лицо, разумеется, никто ничего не говорил, но капитан спиной чувствовал, что при первом же удобном случае эти люди сломают ему горло.

Макеевский горный округ стерегли человек триста донцов самых разных возрастов — от седобородых дедов до совсем юных казачат. Стерегли всяко, похаживали на Юзовку и прилежащие земли Екатеринославской губернии, резались с тамошними шахтерами и махновскими отрядами, отбивались, когда накатывала ответная волна. Такая вот набеговая война, напомнившая Дубровину страницы из гимназического учебника истории.

— Господа, первый батальон срочно выдвигается маршем на Ясноватую! — генерал Третьяков с ходу распределял задачи в своем штабном вагоне. — Там предполагается налет махновцев.

— Может, прямо в поезде и отправить? — осторожно уточнил командир батальона.

— Не получится, на подходе к Ханженково паровоз сошел с путей, быстрее будет пешком.

Дубровин смотрел, как строятся его люди, как встают за колонной повозки с припасами и все воинство длинной колонной вытягивается на дорогу. Надвигались и уплывали за спину бесчисленные рудничные поселки, черные от угля, как Макеевка. Уже в виду Ясиноватой натолкнулись на заслон махновцев, батальон резво распался на цепи, командир сам повел его в атаку…

Откуда и как на правом фланге появилась пулеметная батарея, Дубровин не разглядел, но в кипевшем там огне третья рота полегла почти целиком. Командир батальона кинулся поднимать уцелевших и был убит вместе со всеми чинами штаба.

— Вперед! Вперед! — орал Дубровин. — Сбить заслон, или нам конец!

— Ы-р-р-р-а-а! — утробно заголосили бывшие гимназисты, стреляя на ходу.

Капитан бежал по снежному полю, заткнув полы шинели за пояс, размахивал револьвером и в любую секунду ждал встречную пулю. Но она нашла другого — бегущего рядом юнкера с бледным лицом и расширенными глазами. Больно рвануло сердце, когда этот совсем еще мальчишка замер, уронил винтовку и осел на снег. Дубровин бежал вперед, сзади на белом голубели алексеевские погоны с наведенной масляной краской литерой «Аз».

Пулеметная батарея исчезла, как и появилась — раз, и ее нету. Пока осторожничали, проверяя, не выскочит ли она в другом месте, заслон отошел, и алексеевцы взяли Ясноватую.

Но какой ценой! Больше сотни полегло вместе с командиром, а всего батальон потерял больше трехсот человек! Несколько часов добровольцы собирали трупы и раненых — редко кому досталась одна пуля, у большинства по три-четыре ранения, многие скончались, не дождавшись врачебной помощи.

С трудом отыскали командира батальона, лежавшего среди шести тел офицеров его штаба, только так и опознали — вместо лица, развороченного пулей, осталась почерневшая маска из запекшейся крови. Погиб оптимист фон Зеелер, решивший пойти в атаку с гвардейским форсом, в рост. Легко ранило Коноплева и Сабурова. Эта встряска, как ни странно, привела мозги начальников в нужное состояние и позволила выработать пристойную тактику против жалящих ударов махновцев.

Войска бились за каждый клочок земли, многие поселки и хутора за неделю переходили из рук в руки по два-три раза. Кровавая каша замирала только на время метелей, но и тогда из снежного марева могли выскочить сани с пулеметом, дать длинную очередь по зазевавшимся и умчаться обратно, в завывание метели.

Весь маневр свелся к передвижению в поездах, что при густой сети железных дорог в Каменноугольном районе было вполне оправдано. Более того, войска жили в вагонах: рота Дубровина обзавелась шестью вагонами, батальон в придачу к ротным — своими, в том числе классным для штаба. Штаб Партизанского полка собрал себе целый эшелон с запасами патронов, снарядов, лазаретом, столовой и вагоном офицерского собрания.

Более того, в вагонах располагались штабы корпуса, дивизий, бригад, полков и так далее. В вагонах жили генерал Деникин, генерал Третьяков, офицеры, солдаты, лошади. В вагонах, загромождавших станционные пути, были кухни, гауптвахты, канцелярии, цейхгаузы, конюшни — все и вся встало на колеса и рельсы. Вагонные парки разрастались сверх всяких норм и штатов, апогеем этого безумия стало соперничество между частями на тему, чьи вагоны удобнее и лучше отделаны.

У батальонного вагона в карауле стоял толстощекий Курков в новеньком полушубке. Дубровин, проходя мимо, остановился на секунду:

— Курков, откуда у вас полушубок?

— От благодарного населения, вестимо, — расплылся в довольной улыбке алексеевец.

Дубровин чуть не плюнул — куда делись белые рыцари, воины, люди чести, для которых грабеж — несмываемый позор? Свое раздражение он вылил на Коноплева и Сабурова, но понимания не встретил. Подумаешь, полушубок.

— Бои нас измотали, господа, — баюкая раненую руку, Коноплев пристроился поближе к раскаленной буржуйке. — В ротах по пятьдесят-шестьдесят штыков вместо двухсот.

Дубровин согласно кивнул — сил говорить не было, только сегодня утром он во главе взвода отбивался от налетевших на разъезд махновцев, потерял семерых и только своевременное прибытие летучки с подмогой спасло от неминуемой гибели.

— Но мы же получали пополнение из тыла! — возразил Сабуров. — Запасной батальон полка прислал двести пятьдесят человек.

— Один раз, Сергей Владимирович, один раз. И то благодаря начдиву, Третьяков, говорят, вытряс их из инспекции запасных частей со скандалом.

— Зато они имеют опыт и хорошо обучены!

— Этого недостаточно. Мы ведем ежедневные бои и ежедневно теряем людей.

— К нам влилось немало офицеров, пробравшихся с севера и запад! Почти весь первый батальон офицерский!

— Одними офицерами сыт не будешь, — ухмыльнулся Коноплев. — Офицеры воюют прекрасно, но армий из одних офицеров не бывает, нужны солдаты. А они добровольно служить не идут.

— Генерал Деникин дал разрешение на мобилизацию бывших солдат, живущих в округе. Кроме того, наши патрули в тылу ведут повальные проверки документов и всех ранее служивших препровождают для зачисления в полки!

— Капля в море, Сергей Владимирович. Я, грешным делом, подумываю не расстреливать пленных махновцев, а ставить их в строй.

— Это опасно, — Дубровин отставил жестяную кружку с кипятком. — Они местные, могут дезертировать в любую секунду. К тому же, зная нашу повадку с расстрелами, совсем не торопятся сдаваться.

По всему фронту начальство утверждало, что махновцы также не берут пленных, но сам Дубровин этому не верил. Он помнил и разговор с Махно, и, особенно, рассказы екатеринославцев из разгромленного офицерского отряда, которых Махно отпустил под честное слово.

История эта вызвала у офицеров дивизии двоякие чувства — радости, что товарищи по борьбе уцелели, и сомнения, допустимо ли нарушать слово чести. Но после недельных споров решили, что слово, данное под угрозой смерти, не может считаться таковым. Особенно когда узнали о «клеймении» давших обещание.

— Как скотину, господа, как скотину! — матерно лаялись уцелевшие.

Хотя, зная повадки матросни, стоило бы порадоваться, что не шлепнули на месте, а всего лишь набили маленькую татуировочку, которую некоторые уже назвали «иудиным клеймом». А Дубровину порой, особенно после самогона, которым офицеры заливали душевные метания, мерещилось, что эта буква «А» под мышкой и «Аз» на погонах суть одно и то же, каинова печать.

Был, правда, среди прибившихся уникальный экземпляр — капитан Скабичевский, отпущенный без каких-либо обязательств и татуировки. Даже контрразведка возбудилась и тягала его на допросы, пока не выяснила все обстоятельства, после чего капитана назначили командиром башни бронепоезда «Офицер».

Бои продолжались, в полк и дивизию вливали различные отряды — Мариупольский, Изюмский, остатки Сводно-гренадерского полка, батальон с Салоникского фронта, но решительного перевеса достичь не удавалось.

Прощупав передовые линии корпуса, махновцы изменили тактику — вместо засад на боевые части они, пользуясь разрывами фронта, прекрасным знанием местности и помощью, которую они получали в любом рудничном поселке, просачивались малыми подвижными группами, исчезая после коротких налетов на тылы.

Командир корпуса генерал Деникин в ответ предпочел собрать оба Партизанских стрелковых и Конно-партизанский полки, а также Алексеевский артдивизион в плотную группу на узловых станциях. Вынесенные позиции обороняли роты, а то и взводы, но как только они подвергались атаке, из тыла слали эшелон с подкреплением.

Несколько дней это работало, но махновцы и тут нашли способ: малые группы прекратили налеты, зато готовили к подрыву полотно дороги. А потом одновременно обозначили атаку на Скаловую и Ларино. Два батальона помчались на выручку, первый успел, но угодил в артиллерийскую ловушку — Скаловую накрыли из десятка орудий, а пути за станцией взорвали. Второй состав просто улетел под откос.

Когда стало ясно, что еще десяток таких атак и корпус потеряет боеспособность, Деникин решил действовать бронепоездами, которые передала Донская армия, пуская их тараном вперед при поддержке пехоты и немногочисленной кавалерии.

— С кавалерией в ближайшие дни станет получше, — уверенно заявил Коноплев на очередных посиделках, когда батальон вывели в резерв на станцию Чистяково.

— Ее возьмут из воздуха? — хмыкнул Дубровин. — Наши начальники овладели цирковыми фокусами?

Он привык к самым неожиданным слухам — то о высадке в Крыму десяти французских дивизий, то о поразившей Москву эпидемии, то о каком-то волшебном «фиолетовом луче» чудовищной мощи, которым можно сжигать города — и относился к ним скептически.

— Отнюдь! — весело поднял палец штабс. — Представьте себе, господа, большевики своими жестокостями восстановили против себя все верхнедонские станицы.

— Охотно верю, а нам-то что с того?

— Нам прямая выгода: красные казачьи полки из тамошних уроженцев взбунтовались и пробиваются к нам, на Попасную и Дебальцево.

— А что же не к своим?

— Ну, вы же понимаете, там взаимное озлобление такое, что порешат сразу.

На следующий день треп Коноплева получил неожиданное подтверждение: полк перебросили на север, как раз в указанном направлении.

Весь батальон и рота Дубровина целый день атаковали Дебальцево, но махновцы ловко маневрировали огнем, заставляя платить большой кровью за каждую сажень. К вечеру, когда капитан уже думал, что придется всю ночь лежать в снегу, подошел «Офицер», Дубровин выслал к нему связиста с флажком, и через полчаса бронепоезд несколькими залпами трехдюймовок сбил махновские пулеметы.

Толкая впереди себя контрольную платформу, «Офицер» осторожно тронулся вперед, пошевеливая стволами пушек и пулеметов, выпуская в зимнюю темноту снопы искр. Рота поднялась и осторожно двигалась вслед по обе стороны полотна.

Впереди, со стороны махновцев, скрежетнули колеса по рельсам, и появилось слабо различимое во мраке пятно. Оно быстро надвигалось, Дубровин видел, что бронепоезд встал и открыл беглый огонь из головного орудия и даже попал, но поздно — тяжело груженый вагон и толкающий его паровоз домчались до цели. «Офицер» вздрогнул, заскрежетал, переднюю платформу сложило пополам и отбросило в сторону, вагон столкнулся с передней бронепощадкой и взорвался.

Взметнулся вихрь снега, щебня, все застило паром и дымом, плеснуло огнем… Дубровин, стоя в снежном поле во весь рост, заторможено смотрел, как вздыбилась стальная змея и медленно, вагон за вагоном, повалилась под откос.

Махновцы не воспользовались моментом — может, у них худо с патронами, может, их с севера прижали те самые казаки. Дубровин, выждав паузу, повел своих солдат бегом к останкам бронепоезда.

Из разбитых и перекореженных железных коробок самостоятельно выбралось всего три человека, остальных, живых и мертвых, выносили на руках и укладывали в два ряда. Из тыла торопилась санитарная двуколка, подскакивая на мерзлой земле. Последним вытащили командира башни, с проломленным боком. Дубровин застыл и не сразу опознал в раненом капитана Скабичевского: лицо его заливала кровь из рассеченной брови, но это была меньшая из проблем — из кровавого разрыва торчали белые ребра, за которыми раздувалось и схлопывалось легкое. Скабичевский шевельнул губами и слабо поманил Дубровина пальцами правой руки — левая безжизненной культей лежала вдоль тела.

— Надо… было… — тяжело дыша и напрягая последние силы проговорил артиллерист.

— Что надо? — наклонился к нему Дубровин. — Воды?

— соглашаться… — голова Скабичевского дернулась, по телу прошла судорога и он застыл, вытянувшись в струнку.

— Отмучался, — потянул фуражку с головы Курков, опять вышедший из передряги целехоньким. — Царствие небесное…

Гибель бронепоезда «Офицер» словно подкосила корпус: пропал задорный наступательных дух, ушла энергия, осталась тупая злость, и понемногу прорастало уныние. Не помогали и активно раздуваемые штабом Корнилова слухи о поставках союзниками бронированных боевых машин — танков.

Смерть Скабичевского заставила Дубровина впервые подумать о том, что ему надоело воевать. Но отставка для добровольца невозможна, оставалось мечтать о ранении.

Декабрь 1918, Екатеринослав

Телефонист растерянно помотал головой — нету.

— Давай-ка в совнарком.

Он снова закрутил ручку аппарата, назвал барышне номер, но ровно с тем же успехом — нету.

Не было Артема и на митинге в университете, и на вокзале, в комитете большевиков, в госпитале, в казармах… Куда бы мы не позвонили, он либо «еще не приезжал», либо «только что уехал». Принцип неопределенности Гейзенберга-Сергеева — Артем в Екатеринославе, но где именно? Он мотался по городу с утра до вечера, при этом успевал провести заседание правительства, договориться с путейцами, убедить студентов не бузить, а записываться если не в бойцы, то в санитары, провести резолюцию поддержки Приазовской республики коммунистами. Наконец-то я вживую увидел, что означают в биографиях скупые строчки «выдающийся организатор».

В конце концов я плюнул, у меня есть дела поважнее, чем ловить Артема (хотя без него налаживать координацию с Москвой сложнее) и поехал на Брянский завод, проверить, как там идет строительство тяжелого бронепоезда.

«Тяжелого» очень условно — по шестидюймовому калибру орудий. Оснащенные трехдюймовками или вообще без пушек считались «легкими», но могли иметь серьезное бронирование. Только разбираться в этой чересполосице и кустарщине нет времени, нам нужны орудия на платформах, для драки в Донбассе самое то, что надо.

— Товарищ, где бронепоезд строят?

Неприветливый работяга поднял тяжелый взгляд, перевел его с меня на Лютого, на хлопцев конвоя — штаб запретил мне мотаться вдвоем, только в сопровождении эскорта.

— Товарищ Махно? — глаза его засветились узнаванием. — Дык там, во втором цеху, где литейка.

— Покажете?

— Да тут саженей сто, как во-он за тот угол завернете.

Там нас ждал черный полувагон, даже не серо-стальной или крашеный зеленым — раньше он наверняка возил уголь. Теперь вдоль железных бортов выстроили стенку из шпал, склепали из котельного железа полубашню и подняли в нее шестидюймовку.

Со стоявшей у борта телеги внутрь подавали ящики со снарядами, я дождался заминки и залез по железной лесенке наверх. В нос шибанул креозотовый запах шпал, на которые четверо рабочих громоздили каркас будущего перекрытия. Еще несколько человек выгребали из углов мусор, а на освободившееся место складывали снаряды. Телеграфист мелом чертил направления кабеля и тут же промерял расстояния между узлами складным метром, а потом записывал в книжечку.

С другой стороны вагона доносился громкий разговор, я перегнулся через борт — там посреди кучки путейцев стоял Артем.

— Ба! Пропащая душа, а я тебя по всему городу обыскался!

— Привет, сейчас.

— В чем проблема? Может, помочь?

Артем скривился:

— Да чем ты поможешь, тут инженер нужен!

Спорили, как выяснилось, об упорах — орудие-то тяжелое, отдача будь здоров, при повороте ствола поперек направления движения может и с рельсов сбросить, а палить только вперед — лишать себя маневра огнем.

— Предлагаю прикрепить на все четыре угла шарниры, а на них куски рельс так, чтобы при откидывании упирались в землю.

— Ну так насыпи всякие бывают, уровень разный!

— Винтовые упоры сделать бы…

— Не успеем. Заказать закажем, но когда они будут?

— То есть длину упора мы менять не можем… — задумался Артем. — А если менять высоту вагона?

— Да как же?

— Домкраты поставить. Ну, те, что при замене колесных тележек используют.

Мелькнула мысль, что они мне сейчас наконструируют такого, что потом не расхлебаешь.

— А что товарищи, среди заводских инженеров сочувствующих революции нет?

Рабочие переглянулись, зачесали в затылках:

— Может, Визко? Он вроде из этих, украинских эсеров…

Инженера мы нашли часа через два и еще час уговаривали его взяться за дело. Но понемногу он втянулся, с ходу забраковал предложенное Артемом, потом добыл из кармана логарифмическую линейку и долго сосредоточенно считал, временами поднимая глаза к световым фонарям на крыше цеха. Наконец, он выдал заключение — дым в трубу, дрова в исходное, то есть делаем шарниры с рельсами, но немножко не так.

Вагон предстояло вывешивать на домкратах, поворачивать упоры и опускать так, чтобы упоры тяжестью вагона вдавливались в землю. Оставалось только доработать конструкцию, чтобы все это происходило быстро.

— Лихо ты с рабочими общий язык нашел, — позавидовал я Артему, когда мы возвращались с завода.

— Родные стены помогают, меня на заводе еще с первого марксистского кружка помнят, лет двадцать назад я тут начинал.

— Так ты что, екатеринославский?

— Родился под Фатежем, а учился здесь, в том ремесленном, где штаб.

— Да ладно?

— Точно, — разулыбался Артем. — Хочешь, покажу, где мы литературу прятали?

Но с этим произошел облом — за последние лет пятнадцать здание несколько раз ремонтировали и разок перестраивали, некоторые ухоронки снесли вместе со стенами, некоторые, наоборот, заложили.

После неудачных поисков тайничков мы уселись выпить чайку.

— Я вот что думаю, — обнял стакан ладонями Артем. — Нам надо свой НКПС делать.

Ну так-то он прав, ведомство путей сообщения нужно, создать его на базе дирекции Екатерининской дороги не особо сложно, только кто там рулить будет? У меня из путейцев все больше низовые сотрудники — стрелочник Липский, машинисты да смазчики. А нужен человек разбирающийся и не один. Возьмется Артем — натащит своих большевиков, к бабке не ходи.

— Надо, да только где толковых людей взять?

— Ну, кого-то из дирекции, кого-то из наших, кого-то из твоих.

— Буду думать.

— Хорошо. А вот скажи, — сменил тему Артем, — Петлюра занял Киев, а советские дивизии уже в Чернигове и Нежине, столкновение неизбежно. Ты кого поддерживать будешь?

— Что за дурацкий вопрос?

— Ну так у тебя же договор с Винниченко, а Винниченко — председатель Директории.

Винниченко еще туда-сюда, а вот петлюровцы мне точно не братья, но как ответить Артему, чтобы он поверил?

— Директория сейчас это Петлюра и его войска.

Ну и добавил то, что крайне возмутило левых эсеров в наших рядах. Директория после изгнания гетмана декларировала освобождение всех политических заключенных, как это принято у социалистов. Но вот Каховскую они из тюрьмы не выпустили, а ведь именно она готовила с Донским теракт против фельдмаршала Эйхгорна.

— Ничего, выбьем их из Киева, опустим! — утешил меня Артем.

— Глядишь, и Винниченко сам от них удерет, если сообразит вовремя. И останется один Петлюра диктаторствовать.

Чай мы допили под разговор о принятой на съезде программе, Артем все пенял, что в ней не указано строительство светлого будущего в форме всемирной республики советов и построения коммунизма на всем земном шаре. Я вяло отбрехивался что у нас народ простой, от земли, им лучше нечто более осязаемое, чем лапша на уши. Глобальная коммуна — далеко и непонятно, тем более люди к незнакомому относятся с опаской и всякую гадость, даже частную, рассматривают как системное качество «коммунии».

— Это ты зря, — хмурился Артем. — Сколько людей к нам пришло из-за веры в коммунизм!

— С верой это лучше к попам, про коммунизм надо знать, а для этого долго учиться. А вот хорошая жизнь, сытая, без урядника и уездного заседателя, она ближе и понятней. А что верят неудивительно. Империалистическая война многим мозги сдвинула, — и тут я расслабился и прокололся, — посттравматический психоз называется.

Артем вскинулся:

— Откуда ты такие слова знаешь?

Пришлось срочно перебивать испытанным приемом:

— От верблюда. Ты лучше скажи, будут патроны или нет?

— Да иди ты! — мгновенно озверел Артем.

— Тебе целый Ворошилов сказал, что без патронов нельзя, а ты лаешься!

Проблема координации действий с РККА обострялась с каждым днем. Повстанческая армия держала двухсоткилометровый фронт против корниловцев в Донбассе, но никакого снабжения так и не получала, несмотря на обещания и заверения. Более того, если с командукром Антоновым-Овсеенко некоторое взаимопонимание имелось, то командюж Гиттис, царский еще служака, следовал в русле стратегии товарища Троцкого — никаких поставок без полного подчинения. А таковое — уверенный путь в могилу, если не от пули комиссара в спину или приговора ревтрибунала, то несколько позже. Помянутые Антонов и Гиттис, насколько я помнил, 1937 год не пережили.

Так что я лучше останусь в памяти не красным командармом вроде Якира или Блюхера, а создателем Приазовской республики, казаком свободы и орлом степным.

— А ты подчиняться не хочешь, — даванул на больное Артем.

— Знаешь, в чем ваша беда, Федор?

— Наша это чья? — насторожился Артем.

— Большевиков.

— Ну-ну?

— Вы совершенно не умеете взаимодействовать с союзниками. Чуть что не по вашему — тут же решительное размежевание. Были меньшевики — размежевались, были трудовики — размежевались, удивительно, как вы до сих пор с эсерами не разодрались.

— У тэбе розуму богато, та вдома не ночуе! — отбрил на украинском Артем, а я чуть не поперхнулся от такой неожиданности. — Они все оппортунисты!

Ну да. Чистота учения, спаянная профессиональная партия и все такое.

— Угу, а когда вы победите, в чем я не сомневаюсь, привычка к единому мнению останется. Но люди всегда будут тянуть в разные стороны, по разным причинам, с разными целями. И тем, кто станет большинством, придется этих новых оппортунистов брать к ногтю.

— Возьмем, не впервой.

— И это не вызывает сомнений. Только большинство составят те, кто прошел гражданскую войну и привык оппонентов, скажем так, устранять физически.

— Это смотря куда они будут тянуть. Некоторых и устранить можно.

Вот хороший человек Артем, но большевик. Он меня еще одним удивил — когда мы малость расслабились и от дискуссий отошли, он вдруг мечтательно потянулся:

— Бросить бы всю политику, поехать бы сейчас в Севастополь…

— Зима же, море холодное, — не понял я.

— Не, не купаться. Там английские корабли стоят, моряков сагитировать на нашу сторону. Уверен, у меня получилось бы.

Ну да, он, помнится, половину Австралии на уши ставил, так и здесь справился бы, но есть одна неприятная деталь.

— Контрразведка, Артем, с ней у англичан весьма неплохо. Охранка по сравнению с ними сущие дети. Поймают и повесят.

Он вздохнул — никакой романтики, партия приказала заниматься другими, скучными делами.

Бои вокруг Юзовки потихоньку набирали обороты, мы, не закончив одной реорганизации, затеяли следующую — разворачивали боеучастки в корпуса Екатеринославский, Юзовский и Мариупольский. Полтавский, Харьковский, Купянский участки, в силу установления контакта с частями РККА не имевшие перед собой противника, перебрасывали на восток и сводили в Харьковский корпус.

За неделю рухнула оборона петлюровцев, 1-я и 2-я Украинские советские дивизии стремительно наступали, дивизии и гарнизоны УНР частью разбегались, частью переходили на сторону РККА, имевшей троекратный перевес в силах. Четыре тысячи сечевых стрельцов отступили к Виннице, прикрывая эвакуацию Директории, министерств и штабов. Оставшийся без власти и армии «Киев пал нездешней силой большевики оказались Подоле легкостью необыкновенной».

Вокруг Горловки, Юзово и Волновахи усиливался нажим Добровольческой армии, прибывали новые части. Командовать туда штаб направил Семена Каретника и Сашко Калашникова, да еще командировали на пару недель Белаша, наладить штабную работу.

Поначалу, когда добровольцы только прощупывали нашу оборону и особо не совались за сложившуюся по границе Области Войска Донского линию разграничения, мы особо не упирались. Слабовата еще наша армия, стойкости не хватает — при серьезном натиске так и норовят оставить позиции. Так что тренировались на мягеньком: за рубежи и поселки не держались, а вот задачу «умыть кадетов кровью» выполняли на все сто. Каретник сразу на каждом участке собрал все пулеметы в кучу и выдвигал туда, где обозначилась главная атака. Я-то помнил, как Брусилов надурил австрийцев с направлением главного удара, и весьма беспокоился, что и нас могут таким же манером опрокинуть, но пока хлопцы Голика и Задова исправно доставляли точную, своевременную и достоверную информацию. В основном, благодаря шахтерскому населению, которое особого счастья лицезреть корниловцев не испытывало, а то и отомстить рвалось.

Пару раз такие пулеметные батареи сильно проредили наступающие части корпуса генерала Деникина, в особенности досталось костяку — алексеевцам. Деникин нашу тактику просчитал и противопоставил ей эшелонную войну, когда его войска двигались по железным дорогам и вдоль них. С моей подачи Каретник отобрал самых лихих хлопцев, усилил их местными и отправлял за призрачную «линию фронта» партизанить. Три или четыре погрома тыловых станций и складов — и Деникин снова поменял тактику.

Теперь его основные силы стерегли узловые станции, при необходимости быстро выдвигаясь на помощь или для атаки в нужный район по железке. Но и Белаш с Каретником не стали держаться за старое, а несколько раз подловили такие «пожарные команды», подорвав рельсы.

В итоге все застыло в неустойчивом равновесии, когда основной действующей силой стали бронепоезда. Не было дня без артиллерийской дуэли, налета на передовые пункты, обстрела из пулеметов, и в этом белогвардейцы нас превосходили, поскольку мы уповали на моряков и небольшой запас отобранных Белочубом наводчиков и бомбардиров, а у них командирами орудий (а то и прислугой) служили артиллерийские офицеры.

Проявлялось это и в остальном. Несмотря на малочисленность корпуса (тридцать тысяч при штате сорок пять) состоял он преимущественно из добровольческих частей, с хорошей подготовкой. Как доносила разведка, «они являются хорошими одиночными бойцами, умеющими вести борьбу за местные предметы, быстро и умело маневрирующими и применяющимися к местности и обстановке».

Нашему пятидесятитысячному «Донбасскому фронту» приходилось нелегко, но особенно беспокоили тающие с каждым днем запасы снарядов, в первую очередь шестидюймовых.

Когда запасы сократились до двузначных цифр, пришла телеграмма из Верховцево с требованием встречи бронепоездов «Анархия-1» и «Анархия-2». Пока мы ломали голову, с чего вдруг бепо, как червяк, поделился на два, паровозы приволокли два состава.

В голове первого шел бронепаровоз, что совсем неправильно, а следом за тендером вообще нормальный грузовой вагон. Потом еще один, еще, броневагон, снова товарные… Примерно так же выглядел и второй «бронепоезд», суть новации разъяснил Полонский:

— В вагонах снаряды, вот, для охраны расцепили бепо, а то в Николаеве и Кривом Роге хрен поймешь, чья власть.

Белочуб, услышав «снаряды», кинулся к вагонам, попытался сорвать пломбу руками, но проволока не поддалась. Он затравленно оглянулся, а потом с выражением «да пропади оно все пропадом» выхватил шашку и разрубил гордиев узел. Дверь отъехала в сторону, Паня одним прыжком заскочил внутрь, прошелся между зеленых ящиков, ощупал крышки пальцами, вгляделся в трафаретные буквы и завопил:

— Есть! Есть! Шестидюймовки! Качать Евгена!

Артиллеристы обступили Полонского и, как он не отбивался, подхватили на руки. Взлетело вверх тело в черной коже, свалилась с головы фуражка, маузер в деревянной коробке стукнул качающего по голове, но энтузиазма это не умерило:

— Ур-а-а! Ур-а-а! Ур-а-а!

Евген смирился с происходящим и дажу сумел придержать кобуру, но когда его поставили на ноги, изображал гнев и негодование.

— Да ты не представляешь, что сделал, дорогой ты мой человек! — налетел на него вылезший из вагона Белочуб, схватил Евгена обеими ладонями за лицо и расцеловал.

— Фу, обслюнявил всего! — фыркнул Полонский.

Но Белочуб только заржал.

Полонский подобрал фуражку, утер лицо и, убедившись, что Белочуб занялся разгрузкой и второго всплеска эмоций не ожидается, тихо сообщил мне на ухо:

— Это малая часть, остальное везет Щусь.

— По железке? Без охраны?

— Не, по Днепру, в Александровск.

Штабной поезд Повстанческой армии (с телеграфом, столовой и прочими удобствами) забрал Белаш, в Александровск пришлось собирать состав попроще, ну да здесь наша коренная территория, можно не опасаться, что какой-нибудь атаман или сечевые стрельцы возжелают поживиться.

Если в Екатеринославе лед в эту зиму так себе, то в Александровске он стоял чуть тоньше, но стоял. Из всего обещанного богатства пришлепал довольно крупный речной пароход «Херсонец», с которого, не дожидаясь спуска сходней, прыгнул на причал Щусь.

— Допомога потрибна! — выпалил он вместо приветствия.

— Здоров. Какая?

— Через лид пробытыся.

Из дальнейшего выяснилось, что весь караван, состоявших из более мелких, чем «Херсонец» корабликов, застрял у Верхней Тарасовки, в каких-то пятидесяти верстах вниз по Днепру. Туда они с грехом пополам добрались за «Херсонцем», а вот дальше мобилизованные речные капитаны идти отказались наотрез, опасаясь пропороть днище льдиной и потопнуть ни за грош.

И выдергивать их надо поскорее, а то жахнут морозы — и привет, придется таскать снаряды на подводах.

— Сидор, — повернулся я к Лютому. — Узнай, есть ли в затоне корабли размером с «Херсонца» и кто из наших подрывников в городе.

— Зараз, батько!

Пока ждали, Щусь поведал всю эпопею. Херсонский Совет встретил наши эшелоны чуть ли не со слезами на глазах — до того они бодались со сторонниками УНР на тему, чьи в лесу шишки. Но появление столь крупной просоветской силы сразу расставило все на свои места.

Щусь немедля погрузился на первый же из доступных пароходиков и с передовым отрядом погнал вниз по реке на разведку. Полонский и Петров остались готовить обстоятельную экспедицию — реквизировали суда, поднимали с зимней спячки команды, капитанов и лоцманов, провели мобилизацию грузчиков.

— Островив там два, Березань та Батарейный, — докладывал Щусь, — на обох велыки склады, та трохы охороны.

— Не разбежалась еще?

— Ни, воны там як у Хрыста за пазухою, рыбалять, киз та свыней трымають, добре жывуть.

Начальники их по большей части сдристнули кто по домам, кто по разным армиям, только в Николаеве сидел некий капитан, про которого в общей суматохе последних лет все почти что позабыли. В общем, никто не ждал Щуся и его хлопцев, захват островов произошел молниеносно, бескровно и практически по обоюдному согласию.

А там и Полонский доспел с остальной флотилией, оставив Попова в Херсоне «на хозяйстве». Выгрузили и вывезли немало — снаряды, патроны, ружейную смазку, машинки для набивки лент, полевые телефоны, провод и множество других военных материалов.

Один кораблик, к ужасу его команды, нагрузили особо ценной добычей — динамитом, пироксилином, толом, даже аммонал в порошке нашелся! А еще бухты огнепроводного шнура, порох и капсюли на гремучей ртути. Команду успокоили как могли — капсюли и детонаторы поедут отдельно, а без них ничего не взорвется. Если, конечно, не бабахнуть по кораблику из пушки, но этого решили не говорить.

Главное — шестидюймовые снаряды выгребли все, до которых дотянулись, больше двух тысяч. А трехдюймовых и того больше, при нашей бедности на орудия надолго хватит.

Обратно вышли караваном из Херсона, уворачиваясь от плывших вниз по Днепру крупных льдин, но за Никополем, напротив Великого Луга (затопленного в мое время Каховским морем) стали попадаться и приличных размеров поля льда. Кое-как добрались до Тарасовки, откуда Щусь решил идти за подмогой.

Приведенные Лютым подрывники, услышав, что надо рвать лед, засомневались и как-то не ринулись все единым строем грузиться в плавсредства, но стоило перечислить, что именно дожидается их в Тарасовке, как добровольцами вызвались все.

Проводка заняла трое суток, наши потери — контузия куском льда при взрыве и пробитый борт одной посудины. Щусь, приняв доклады о швартовке последнего парохода, облегченно выдохнул, лег на деревянную скамейку в здании управления речной гавани, вытянулся и мгновенно захрапел.

Новость о снарядах огненной искрой пролетела среди командиров, штабных, артиллеристов и команд бронепоездов — живем! Началась суета, в которой очень не хватало предложенного Артемом НКПС, каждый боеучасток, каждый начальник желал получить снаряды немедленно и срочно, для чего высылал летучки из пяти-шести вагонов. На узловых началось столпотворение, путейцы сбивались с ног, пытаясь разрулить эдакую толчею. Сообщение от Калашникова из-под Горловки я поначалу принял за попытку проскочить вне очереди — в самом деле, зачем летучкой посылать ко мне перешедшего фронт офицера? Но Калашников весьма настаивал, что дело срочное и чрезвычайно секретное. Достучался телеграфом до Артема, попросил его обеспечить зеленую улицу и с первым же эшелоном снарядов, разгруженных с кораблей, отправился в Екатеринослав.

Щусь, почесывая затянутую в тельняшку грудь, расслабленно мечтал, сидя на мягком диване:

— Повернуся на бронепоизд, задам гадам спеку!

— Ты лучше скажи, как вам удалось так быстро реквизировать пароходы? Небось, владельцы не горели желанием?

— Та воны сами прыбиглы.

— Не бреши, как это сами?

— А ось так, Попов их до усрачкы залякав.

— Ну-ка, ну-ка?

Открывшиеся мне бездны подняли волосы дыбом.

Оставленный в Херсоне Попов навел в городе «правильный революционный порядок». А поскольку он никаких других методов, кроме чекистских, не знал, то и получилось у него нечто среднее между трудовой армией и концлагерем. Реквизиции, аресты, контрибуции, расстрелы — весь ассортимент. Когда местные пароходовладельцы узнали, что от них требуется всего лишь предоставить корабли для перевозки груза, они чуть ли не пинками собирали команды и умоляли везти именно на их судах, так их запугал Попов.

Самое печальное, что ни Щусь, ни Полонский словом против не возразили, более того, так и оставили Попова комендантом Херсона.

И никакие мои доводы, что своими руками вырастили себе в городе людей, которые первыми же побегут встречать добровольцев или гайдамаков, не действовали — чего контру жалеть?

— Тогда хрен тебе, а не бронепоезд.

— Чого?

— Того. Коли контру не жалеешь, так и своих не жалей. Будешь штрафным полком командовать.

Щусь посмотрел исподлобья, ожидая разъяснений.

— Чекистов мы арестовали, к ним анархистов из тех, кто много треплется и ни черта не делает. Возьми своих, из матросов, в командиры, вымуштруй, пусть покажут кадетам кузькину мать. Сделаешь — я тебе не один бронепоезд, а целый дивизион отдам.

— А якщо воны втекуть?

— Так подумай, как все устроить, чтобы не удрали. А хочешь, можешь им, как офицерам, татуировки набить. Букву «Ш» или даже «Щ», в честь тебя.

Мне показалось, что Федоса больше убедила «Щ», чем дивизион бронепоездов.

С летучкой мы прибыли в Екатеринослав одновременно. Стоило мне войти в здание вокзала, как следом два здоровых хлопца ввели связанного человека с головой, замотанной башлыком, и в светлой офицерской шинели, на которой поблескивали золотые казачьи погоны.

— Вот, батько, Калашник прислал.

Офицер задергался и замычал под башлыком.

— Развяжите. Здесь он никуда не денется.

Один принялся резать веревки, второй раскручивать башлык, из-под него появились черная шевелюра и вся цыганская рожа Дундича.

Декабрь 1918 — январь 1919, Донецкий бассейн

Дундич, наконец, выплюнул кляп и стряхнул последние веревки, а потом преувеличенно артикулируя каждый жест и слово, вытянулся в струнку, откозырял (к пустой голове, ага) и дурашливо завопил:

— Ваше высокопревосходительство!

Договорить ему я не дал — шагнул вперед и обнял, к полному изумлению притащивших его хлопцев и некторой оторопи моей охраны.

— Це ж товарыш Дундыч! — успокаивающе прогудел Лютый. — Вин одын цилого взводу стоить, а то й роты!

Олекса скинул шинель, под которой обнаружилась щегольская серая черкеска с серебряными газырями и наборным поясом, а под ней — атласный бешмет вызывающе алого цвета.

— Ну, рассказывай, как это ты докатился до жизни такой.

— Ово нече идти, Нестор, — белозубо улыбнулся Дундич, — прва накорми, напои…

— Может, тебя еще в баньке попарить? Или просто веником отхлестать?

Мы похихикали, Лютый метнулся сообразить поесть, Дундич в двух словах обозначил ситуацию.

— Так, Сидор, хватай харчи и все дуем в штаб, без Вдовиченко не разобраться.

Трофим, у которого дел с командованием фронтом (порядка ста тысяч человек в линии — это по нынешним временам самый что ни на есть фронт) хватало выше крыши, все равно явлению Дундича порадовался, но потом заскреб в затылке:

— Где ж я тебе того Феофана сыщу?

Задачка, действительно, не из простых. Даже в регулярных армиях с полноценным учетом, с пофамильными списками каждой части, с личными номерами и персональными медальонами найти конкретного человека бывает непросто. Тем более во время боевых действий, когда состав меняется постоянно — кто в госпиталь, кто на пополнение, кто в другую часть, а кто и сгинул безвестно. А при нашей партизанщине, когда никто никаких списков не вел, дело просто гиблое. Даже если знать, что искомый — из пришлых казаков.

— Дакле одностаничников поискать, они все заедино держе, — отринул все возражения Дундич.

— А известно, откуда он?

Дундич кивнул:

— Хутор Буерак станица Усть-Медведицка.

Вдовиченко вызвал адъютанта, надиктовал ему запрос и отправил к телеграфистам, разослать во все наши штабы, до которых дотянется.

Дундич скинул черкеску и отпарывал с нее погоны, Лютый разложил на столе прихваченную с собой еду и отправился за кипятком. На запах съестного явился Задов, правда, не с пустыми руками, а небольшим кулечком сахара.

— Трофим, пока суть да дело, что там на перешейках?

— Тихо, ждут чего-то, а чего — непонятно.

— Командует там кто?

— Юрко Нижняковский, две тысячи человек у него.

— Хватит? — засомневался я. — Не выскочат нам в тыл из Крыма в самый неподходящий момент?

— У них самих там сил мало, — заверил Задов. — А союзники в Севастополе сидят и дальше не рвутся.

Эх, распропагандировать бы англичан да французов! Только послать туда некого, не Артема же. Знающих немецкий или там идиш среди хлопцев найти можно, но чтобы английский или французский — пардоньте.

— Совсем-совсем не рвутся?

— Есть слухи, что они на Херсон и Николаев облизываются, но пока нет подтверждений.

— Значит, надо готовить эвакуацию Херсона.

Жалко, а что делать? Линкорам и крейсерам противопоставить нам нечего, не трехдюймовки же. Значит, десант они высадят, как бы мы не упирались, а десант у них — минимум дивизия, да не простая, а хорошо обстрелянная, только-только из окопов Первой мировой, которую здесь пока зовут «Великой» или «империалистической». Плюс снабжение у них — нашему не чета, патронов и снарядов вдоволь. И кем против них воевать? Лучшие наши отряды, то есть полки, на Донбассе, с корниловцами бьются. Екатеринославский корпус в наличии, да только он больше чем наполовину состоит из бывших петлюровцев и отрядов различных атаманов, как они себя в бою поведут — неизвестно, может, побегут при первом же обстреле.

Да еще фокусы Попова, после которых в Херсоне союзников будут ждать, как освободителей. И не факт, что просто цветочки готовить, могут и восстание. Вот же принесла этого Попова нелегкая!

За едой Дундич вывалил главную новость, не за Феофаном же он через фронт пробирался. Хотя и за Феофаном тоже.

От этой новости у Вдовиченко сделалось большое сомнение во всей фигуре:

— Ну и как они намерены к нам пробиться?

— Договорили су, что изобразят мятеж и переход на страну беляца.

— А их не вольют в казачьи части?

— Бели козаки люты на црвене козаке, и обрнуто. Не могу воевать заедино.

— Значит, Дебальцево…

Триста верст до Государева Байрака эшелон с Кропоткинским полком и сотней люйсистов, гвардией Повстанческой армии, покрыл за двенадцать часов. При том, что ему давали «зеленую улицу» — чем дальше, тем труднее становилось поддерживать железнодорожное движение. Уголь и котловая вода — еще не самое сложное, угля в Донбассе навалом, воду подготовить можно. А вот смазки, запчасти, простые гайки, приборы вроде манометров где прикажете брать? Можно канибалить с одних паровозов на другие, но недолго. В конце концов, даже со шпалами не все просто — сколько мы их на бронелетучки извели, а ремонт путей никто не отменял.

В Байраке нас встретил посеревший от усталости Белаш и доложил, что можно сделать для обеспечения прорыва. Во всем плане имелась только одна загвоздка — надо как-то дать знать казакам, где их ждут и что им делать.

— Где там ми нараменице? — полез по карманам Дундич и выудил погоны, в которых он появился.

— Ты что, опять туда собрался?

— А кого йош може послат, чтобы там признанье?

— А Феофан тебе на что был нужен? — Белаш с трудом удерживался, чтобы не заснуть.

— Нашал си?

— Угу, в Никитовке эскадрон, через час должен быть.

Феофана тоже обрядили в погоны, вроде как ординарцем или денщиком при господине подъесауле. Небольшой конный отряд перешел железку и направился в сторону области Войска Донского, на рассвете хлопцы Калашникова вернулись и доложили, что Дундич успешно перешел линию соприкосновения. Теперь оставалось только ждать.

Штаб расположился в станционном здании, я влез в дела. Белаш поначалу все пытался объяснить мне каждую закорючку в документах, но когда убедился, что худо-бедно я понимаю, расслабленно выдохнул, откинулся на громадном диване черной кожи и мгновенно заснул, не сняв ни сапог, ни портупеи.

Линией разграничения с Южным фронтом служил Донец, на то, чтобы пробиться от Миллерово на Дебальцево у казаков ушло трое суток, за которые мы серьезно подготовились к обороне.

Алексеевцы принялись атаковать с рассвета, настойчиво пытаясь выбить нас из города, но конная сотня люйсистов позволяла концентрировать огонь в нужное время в нужном месте. До тех пор, пока к белым не подошел тяжелый бронепоезд, а вот ответить ему было нечем.

После беглой пристрелки, когда Калашников уже сообразил оттянуть пулеметчиков, взрыв ахнул прямо на позиции, подняв столб земли и снега.

— Убили! Убили! — почти визжал второй номер, прижимая руки к голове, а рядом валялись покореженный «максим» и ноги первого номера.

Трехдюймовки в башнях легко сбивали наши пулеметные батареи, ближе к вечеру стало ясно, что нас вышибут, если мы не разберемся с проклятой железякой.

— Таран, — высказался Калашников, командир Харковского корпуса.

— У него контрольная платформа впереди, тараном ее собьем и все, — отоспавшийся Белаш соображал быстро.

— Можно вперед пустить вагон со взрывчаткой.

— А кто взрывать будет, Нестор? Добровольцев выкликать на верную смерть?

— Зачем же? Возьмем обычный снаряд, трубку на удар, приспособим на буфера…

— Не, не так, — влез Калашников, имевший опыт подрывника, — надо по другому, надежнее…

Кропоткинцы, как вереницы муравьев, потащили в вагон все, что могло взрываться. Между ними возились два специалиста, прокладывая огнепроводные шнуры, детонаторы, капсюли, связывая все это в одну систему. Их осторожно обходили, каждый раз призывая не взорвать все прямо сейчас, они раздраженно отмахивались. Сзади, на фоне быстро темнеющего неба, уже пыхтел локомотивчик без тендера.

— Все запомнили, товарищи? — навис над паровозной бригадой Калашников.

— Да сколько можно, товарищ! — черноусый машинист скорчил недовольную гримасу. — Все помним: разгоняемся, клиним рычаги, спрыгиваем у последнего семафора. Главное, чтобы эта дура не взорвалась раньше времени.

— Не боись, батя! — утешил его Калашников. — Если взорвется, вы даже ойкнуть не успеете.

— Тьфу на тебя, балабол! — всплеснул замасленной тряпкой кочегар.

— Ну тогда вперед, за дело социальной революции! Задайте кадетам жару!

Бригада по лесенке поднялась в паровоз, он сразу же подал вперед, лязгнул о задние буфера вагона и пошел набирать ход — молча, без гудков и свистков. Вот он скрылся за петлей поворота и почти сразу со стороны, где залегли алексеевцы, бухнула трехдюймовка, потом снова и снова.

Калашников сжимал кулаки — неужели не выйдет?

Громыхнул еще один выстрел, после секундной паузы раздался страшный скрежет железа, хорошо слышимый в холодном ночном воздухе, а потом над полем сверкнула огненная звезда, и ударил взрыв такой силы, что земля вздрогнула.

— Снес! Снес! — заорал наблюдатель с высокого дерева на краю города. — Свалил с насыпи!

За домами поднимался столб не то пара, не то дыма, горело и взрывалось.

— Надо атаковать, — полувопросительно предложил Калашников.

— Не надо, мы свое дело сделали, теперь казаков встречать.

Ночью на соседних станциях вскипел короткий бой, небо исчертили выстрелы и расцветили взрывы, а потом к нашим позициям потянулись конные. Встречали их настороженно, ощетинившись пулеметами — а ну как подстава? Но первую колонну привел Дундич, вторую Феофан и только третью незнакомый бородатый мужик с такими усищами, что Буденный удавился бы от зависти. Когда все трое подошли к нам, я обратил внимание, что усач сильно похож на Феофана.

— Это товарищи Калашников, командир Харьковского корпуса и Белаш, начальник штаба Революционной повстанческой армии, — представил я друзей и протянул руку, — а я Нестор Махно.

— Начдив… — усач запнулся, но быстро поправился и пожал руку. — Бывший начдив Красной армии Миронов, Филипп Кузьмич.

Вот это номер, чтоб я сдох!

— И что же вас привело к нам, Филипп Кузьмич?

Миронов нахмурился и сквозь зубы процедил:

— Расказачивание…

Еще летом, когда РККА сильно давила Донскую армию, часть казачьих полков установили контакт с красными на условиях прекращения огня и установления в станицах Советов. Из казаков, перешедших на сторону красных, сформировали несколько бригад, а бригады свели в дивизии, таковых на Южном фронте получилось две.

Донская армия пятилась, фронт наступал, в станицах избирали Советы, но в обозах за фронтом приехало Донбюро ВКП (Б) и чекисты.

— Сволочи, политические авантюристы! — Миронова трясло от злости. — Разогнал бы давно, да только их прикрывал скотина Троцкий! Стратег, мать его!

Донбюро, ознакомившись с положением в верхнедонских станицах, ничего лучшего для укрепления власти Советов, чем поголовный расстрел всех, кто воевал против красных, не придумало. А Оргбюро ЦК этой замечательной идее придало форму директивы.

И понеслось!

Карательные отряды, реквизиции, выселения, расстрелы невзирая на возраст и пол… Казаки заволновались, в особенности служившие в Красной армии — за что воюем? До кучи, среди партийных работников, комиссаров, командиров отрядов и чекистов насчитывалось слишком много евреев.

— Жиды заели! — не стесняясь, рубанул Миронов.

Казаки вообще довольно ксенофобная общность, они и русскими-то себя считали с большо-ой натяжкой, а уж евреев любили так, что те им 1905 год забыть не могли. Обоюдные и весьма горячие чувства.

— Где это видано, чтобы иудино племя казакам указывало, как жить! — высказался Феофан, младший брат Миронова.

— Вот мы думали, думали и решили к вам податься.

— Почему именно к нам?

— А куда еще? К белым нельзя, с красными невозможно. А у нас много тех, кого тут еще в семнадцатом разоружали, да кое-кто и повоевать в Повстанческой армии успел, вот они и подсказали — к Махно!

Глубокие морщины на лбу Филиппа Кузьмича разгладились. Он выглядел даже старше своих сорока пяти лет, особенно на фоне нашего круга, где всем от силы тридцать.

— Так что перебили мы комиссаров и жидков, да тех, кто за них голос подал, заслали парламентеров к кадетам и двинулись, — победно улыбнулся Миронов-старший. — Они как услышали, что мы к ним перекидываемся, так обрадовались, так обрадовались, что открыли нам фронт и даже фураж выдали!

Белаш с интересом расспрашивал его о переходе по занятым белыми местам, оба тыкали в карту, загребали ладонями, показывая направления движения и обходов, а под конец Миронов заявил:

— Вот так мы и пришли, за настоящей властью Советов, без жидов и коммунистов!

И пристукнул по столу кулаком.

И вот что нам с ним с таким красивым делать? Нет, это не в смысле фуража и довольствия, но у нас полным-полно еврейских колоний в республике, в екатеринославе треть населения евреев…

— Должен сказать, товарищ Миронов, у нас тут евреев полно. Батарея еврейская, рота еврейская, даже полк еврейский есть.

И без того длинное лицо Миронова вытянулось еще больше:

— Что, в комиссары пролезли? Или в ЧеКу?

— ЧеКи и комиссаров у нас нет, есть разведка и контрразведка. И полное равенство, если человек годится для дела, никто не смотрит, кто он по крови. Вот товарищ Дундич серб, печатью у нас заведует чех, есть немцы, греки, болгары, да мало ли кто еще! Но сразу предупреждаю, у нас строго. Население не трогать, а то знаю я казачью повадку…

Оба Миронова фыркнули.

— Что, в трибунал потащите?

— Трибуналов у нас тоже нет, а вот суды при корпусах есть. Сидор, — повернулся я к Лютому, — найди программу нашу, дай почитать.

— Зараз.

— Так что, — вернулся я к разговору, — если что, то добро пожаловать в штрафную роту. Мы туда как раз самовольных чекистов отправили, что с Артемом понаехали.

Миронов кивнул — он знал Сергеева по Царицыну, и полез за пазуху, отвинчивать знак командира Красной армии.

— Зачем? Мы на такие мелочи внимания не обращаем.

— Хм… Мне тут уже начинает нравиться, — залихватски расправил усищи Миронов. — Надо бы Борьке весточку послать, глядишь, он тоже сюда лыжи навострит.

— Какому Борьке? — я из текущих реалий упомнил только Савинкова и Шапошникова, ни тот, ни другой в кандидаты на перемену знамени не подходили.

— Думенке, у него такая же кавдивизия.

Да, интересная перспектива рисуется. Если мы всех казаков, недовольных большевиками, к себе перетянем, может, Вешенского восстания и не случится? Не появится прореха в Южном фронте, не откроется дорога на Воронеж, Орел и Тулу…

Казаков после тяжелого марша отвели в тыл, остались только прихваченные языки, на которых примчался сам Задов, вытрясать подробности о боевых порядках и тылах деникинского корпуса. Меня затребовали бойцы Харьковского корпуса — некоторые досель Батьку ни разу не видели, так что вынь и положь им митинг или политинформацию. Митинговать на холоде не тянуло, лучше уж объехать части и поговорить с желающими, непременно в теплых помещениях.

Получились у нас лекции «О текущем моменте», как тут принято обозначать. За неделю я объехал десятка полтора полков, и где-то на пятом текст выступления сам собой отполировался, оставалось лишь отвечать на вопросы.

Событий в мире, утомленном только-только закончившейся мировой войной, происходило немного, а вот в России и вокруг бурлило. Под Новый год немцы оставили избушку лесника, которой в этот раз стал Вильнюс, и его немедленно заняли поляки. Но тут же отступили под натиском красных, затеявших создание Литовско-Белорусской республики. Еще красные ломанулись в Латвию и даже дошли до Риги, но вот убей меня бог, если я помню все тамошние перипетии, кроме того, что в Прибалтике в итоге образовались сильно независимые республики, весь Интербеллум уверенно дрейфовавшие в сторону Германии.

Наступление Украинского фронта после взятия Киева развивалось не менее успешно, петлюровцы стремительно отступали. Примерно в таком же положении оказалась и Западно-Украинская народная республика — поляки вышибли ее из Львова и продолжали щемить на всех направлениях. Естественным образом, сдавленные врагами со всех сторон УНР и ЗУНР кинулись друг другу в объятия и подписали «Акт злуки» — объединения обеих республик. Жить украинской государствнности оставалось от силы пара недель, но, но поляки по своей традиции немедленно принялись гнобить украинцев и тем подстегнули волю к сопротивлению.

Не отставали и большевики — точно как на Дону, следом за Укрфронтом появились чекисты и партийные инстанции. Точно как на Дону, начались реквизиции, аресты, взятие заложников. Украина заволновалась, многочисленные атаманы и батьки размахивали лозунгом «За Советы без коммунистов», украинские эсеры и эсдеки чуть было не впали в ступор от таких выкрутасов «москалей». А тут еще товарища Лациса, известного сторонника расстрелов по классовому принципу, назначили главой УкроЧеКа. И в Киев приехал лично председатель ВЦИК товарищ Свердлов. Обойтись в таких раскладах без митинга никак невозможно, вот на этом митинге Свердлова и Лациса, а также всех, стоявших на трибуне и рядом, взорвал к чертям собачьим некий Бондарчук, вроде бы член УПСР, то есть украинский эсер. Почему «некий» и «вроде» — жахнуло с такой силой, что от бомбиста остались лишь несколько фрагментов.

Результат не замедлил — ВЦИК бахнул обращение, в котором провозгласил политику того самого «красного террора», которая в моей реальности была объявлена в сентябре, после покушения на Ленина. Но четыре месяца тоже хлеб, уж не знаю, моими трудами или так само сложилось.

Союзники таки заняли Херсон и Николаев, но наша «херсонская флотилия» успела вывезти из города всех людей и запасы. Остался только отряд с полубезумным Поповым — уж не знаю, чем он там здоровье поправлял, но решение уйти в подполье в городе, где он нажил сотни врагов, принято явно не в здравом уме.

Вот это все я и рассказывал бойцам с дополнениями о работе Советов, профсоюзов и так далее. Ну да языком молоть — не мешки ворочать. В боях наступило некоторое затишье, я уже подумывал не ограничиваться одним Харьковским корпусом, а проехать дальше, в Юзовский и Мариупольский корпуса…

Шкуро прорвал фронт на стыке с РККА.

Его Кавказская казачья дивизия отбросила правофланговые части 8-й армии, которую чуть ли не превосходила численностью, и двинулась к Осколу. Главные силы устремились на Изюм, прикрывшись слева Северским Донцом, а справа — наступавшим на Купянск полком.

Наши части под удар не попали, но заволновались, начались панические разговоры — дескать, что мы делаем так далеко от дома?

Помрачневший Калашников, лишенный подпорки в виде Белаша (Виктор с началом затишья вернулся в Екатеринослав, руководить общим штабом), метался по частям и уговаривал. К вечеру он, с черным обветренным лицом потребовал бросить в бой дивизию Миронова, и Вдовиченко с Белашом согласились.

— Только, Батько, — просил Калашников, — и ты уж с нами, а то дрогнут бойцы!

Дундич, принявший Кропоткинский полк, весело улыбался, предвкушая славную драку:

— Да имали едну или две батарие, кадетам кранты!

Белочуб сдернул одну, вся наша сила устремилась под Изюм, встречать дорогих гостей.

Холодно, стылая поземка секла ноги коням. Лошади беспокойно переступали, косили глазами и позвякивали сбруей.

Миронов и Дундич строили эскадроны, два бронеавтомобиля оставили за спиной, как резерв — завязнут на поле. Мимо грохотали по мерзлой земле пулеметные тачанки, запел кавалерийский горн. Я привстал в повозке, опираясь на пулемет, передернулся — холодку от волнения теплая бекеша с овчинным подбоем не помеха. Лица окружающих хмурились и каменели.

Миронов выхватил шашку, напоказ рубанул крест-накрест со свистом, поиграл ею, потом шлепнул плашмя по крупу лошади и помчался вдоль строя конников.

К тачанке подъехал с горящими глазами Лютый, подбоченясь в седле и ведя в поводу оседланного коня.

Моего.

Чертовски не хотелось скакать в бой верхом, на тачанке с пулеметом как-то надежнее, но деваться некуда. Если не встать в строй вместе с казаками, то страшного-то ничего не случится, вот только я навсегда останусь «испугавшимся Махно».

— Хвылюешся, Батьку?

Да как тут не волноваться. Я и без того изо всех сил держал суровое выражение на физиономии, чтобы никто не догадался, как меня потряхивает.

— Я теж, — вздохнул Сидор и тут же снова повеселел. — Все буде добре, я поруч.

Призывно взревел горн, я чуть не вздрогнул.

Вдали защелкали первые выстрелы, в снежной дымке показалась нечто огромное, надвигавшееся на нас.

Тело мелко затрясло, скорее нутром, чем разумом я почуял, что началось.

— Махновцы! — прокричал, обернувшись к конникам и вздымая над головой шашку Дундич. — Наш час! Смерт кадетима!

Он кричал, выплясывая на жеребце, но я уже не слышал — артиллерия ударила встречь осколочными, загрохотали первые пулеметы. С обоих флангов, широко раскидывая крылья, двинулись мироновцы, набирая ход и заставляя землю гудеть от конского топота.

Мы мчались, рот мой разрывался от безумного крика, я видел только летящую нам навстречу лаву и не видел, как эскадроны Миронова проскочили слева и справа за спину шкуровцам.

Когда до столкновения оставалось не больше сотни метров, люйсисты перекинули пулеметы на грудь и ударили длинными очередями. Казаки как в стену ударились — покатились кубарем лошади, все потонуло в яростных криках и воплях, кропоткинцы врубились в лаву. Лязгали клинки, крутились кони, лихорадочно трещали пулеметы. Мы не видели, но фланги Миронова стремительно ударили вбок коннице Шкуро и злая рубка сплеча и наотмашь закипела по всему фронту.

В круговерти наскакивали, сшибали, рубили, топтали, гнали! Страшно кричали раненые люди и кони, мимо то и дело проскакивали неясно чьи фигуры — один пригнулся к луке, второй настигал, занеся шашку. Конь Лютого взвизгнул и схватил зубами за ухо казачьего коня, тот дернулся, седок покачнулся, и Сидор полоснул его клинком.

Я крутился в общей свалке, отмахивался шашкой и палил из пистолета, а голове стучала одна мысль «Твою мать! Что я тут делаю???», но крики «Батько с нами!» заставляли сжимать зубы и драться, драться, драться! Сколько прошло времени — не знаю, может, час, а может всего пять минут. Рядом стрелял, рубил, уклонялся и прикрывал меня Лютый.

Справа раздалось победное «Ура!», шкуровцы заворачивали коней, не чая сломить зажимавшую их силу, а только удрать, удрать побыстрее! Полк за полком откатывался к спасительному берегу Оскола, но туда вовремя подлетели тачанки и открыли плотный огонь. Подоспевшие люйсисты добавили жару и на смешавшихся в беспорядочную кучу белоказаков навалились свежие эскадроны Миронова.

Разгром! Полный!

По широкому полю по ровному неслись преследовать врага наши конники, а я малость очухался и натянул повод. В голове звенело, картинка дрожала и я опустил глаза. Темляк запутался и пережал кисть, но распутать его не давал тяжеленный, будто из свинца, клинок. Руки и бекеша сплошь в крови брызгами и пятнами, пистолет разряжен до железки.

Кое-как размотав темляк, я вытер лезвие о рукав и долго пытался воткнуть шашку в ножны.

Подъехала штабная тачанка, от кожуха пулемета поднимался парок. Вернулся Лютый, насобиравший целый пучок шашек и винтовок с убитых, сгрузил в тачанку и оглядел меня. Встревоженно проверил рассеченный рукав, заставил поднять руки, потянуться:

— Ну, болыть десь?

— Не, вроде нигде, — выдохнул я и упал с коня.

Январь 1919, Приазовская республика

Небо с облаками качалось туда-сюда, и в такт ему перекатывался чугунный шар в черепе. Хотел было повернуться на бок, чтобы остановить его, но затошнило. Вцепился во что-то и только потом догадался, что перекатывается не шар, а качаются в такт шагам носилки.

— К-куда?

— Лежите, лежите, товарищ Махно! — ответил незнакомый голос.

Ну хоть «товарищ», и то хорошо. А вот крики вокруг «Батько! Хлопцы, Батько вбылы!» совсем некстати. Я попытался подняться еще раз, с трудом подавил рвоту и помахал рукой — живой, дескать!

— Лежите! — уже строго приказал тот же голос и придавил меня рукой к носилкам.

— Жывый Батьку, жывый! — гаркнул позади Лютый. — До лазарету несуть!

Тревожный гул затих, раздалось одиночное неуверенное «Ура!», его подхватили, и весь остальной путь до врачей я проделал под радостные возгласы.

— А вы куда, товарищ? Сюда нельзя, здесь лазарет!

— Мени можна, — отрезал Лютый, — я за Батька повынен буты.

Они некоторое время препирались, пока врач и медсестра аккуратно стягивали с меня папаху, бекешу и сапоги. Сразу стало холодно — в палатке топили еле-еле.

Сильные уверенные руки ощупали меня, врач удивленно хмыкнул, медсестра ойкнула. Руки прекратили мять тело и подлезли мне под голову, я чуть не взвыл и дернулся.

— Тихо, тихо, там рубец у вас, не надо руками. Маруся, давайте-ка его на бок…

Меня ловко перевернули, я не удержался и пощупал затылок.

Ого.

Там набухала здоровенная продолговатая шишка.

— Это что, когда я с коня навернулся?

— Не, Батьку, то козак на тебе замахнувся, я видбыв и вин плазом ударив.

Ох ты ж, страшно подумать, если бы он не плашмя, а лезвием достал… Да и плашмя тоже не сахар, хорошо папаха смягчила, а то бы я прямо в бою сверзился. И не очень понятно, как я до конца рубки продержался — на адреналине, что ли?

— Диагностирую у вас, товарищ Махно, контузию и сотрясение. Сейчас дам вам порошок от головной боли и отправлю в больницу.

— Мне нельзя в больницу, я армией командую!

— Вы сейчас не командарм, а больной! Извольте слушаться!

— Тогда везите в Екатеринослав, мне надо быть в центре событий.

— Зробымо, — уверенно заявил Лютый. — Не турбуйтеся, товарышу доктор, довеземо цилистю.

Дорогу в столицу Приазовской республики я проделал большей частью во сне, изредка просыпаясь, чтобы попить или съесть кашки. Ну, еще походы в туалет штабного вагона, с опорой на Сидора.

Январь–февраль 1919, Каменноугольный бассейн

Стремительный разгром дивизии Шкуро, на которую возлагал большие надежды Деникин, сильно повлиял на весь корпус, дравшийся в Каменноугольном бассейне. И повлиял не только с моральной стороны. Про казаков Шкуро давно ходили нехорошие рассказы и слухи, что грабят неостановимо и таскают за собой громадные баулы с добычей. И многие из тех, кто уцелел в погроме, задумались, а не лучше ли барахло довезти в родные станицы, пока махновцы голову не отчекрыжили.

А как задумались, так и поползли по домам, «самовольные отлучки» разъедали остатки дивизии хуже всякой ржи, вопреки приказам Деникина. Не помогали метания Шкуро, порки и даже расстрелы. Шкурники тащились через тылы корпуса, не стесняясь прибрать плохо лежащее, их провожали развеселой песенкой «Дуня — ягодка моя», с особой издевочкой исполняя строки «Лошади бегут быстро, то дивизия Шкуро».

Запретить песню невозможно, там ведь духоподъемное про атаманцев, Маркова, погибель коммунистам, Краснова и Корнилова. Только все отлично понимали, куда именно бегут лошади. Ползучее дезертирство кубанцев разлагающе действовало и на остальные полки. Также не способствовала дисциплине реакция шкуровцев на «Дуню» — Дубровин, наблюдая истерическое бешенство очередного хорунжего от мелодии, в который раз подивился, как одним кавалерийским боем Махно сумел здорово покачнуть весь корпус.

Новый командир батальона, капитан Рачевский собрал командиров рот и взводов в мазанке, которую с грехом пополам натопили и освободили одну комнату для штаба, а остальные помещения — для раненых, дожидаться эвакуации в тыл.

— Итак, господа, перед выбором позиции необходимо по карте или рекогносцировкой на местности определить возможные пути налета пулеметных тачанок и предпринять меры для противодействия оному, — вещал капитан.

Дубровин скорчил скептическую физиономию — если бы только тачанки! В любом месте, куда не доедут повозки, в любой момент мог объявиться десяток-другой люйсистов, и это было как бы не хуже тачанок в силу полной неожиданности.

— Капитан Дубровин, — батальонный заметил его гримасу, но ввиду равенства чинов обращался вежливо, — вы имеете что-то добавить?

— От тачанок, мы положим, отобьемся, а вот как быть с бронепоездами?

Фронт, можно сказать, застыл, невзирая на постоянные бои на всем протяжении. В лучшем (или худшем, смотря чья взяла) случае из рук в руки переходил очередной хутор или террикон, изредка рудничный поселок или станция. День-два — и все повторялось в обратном направлении.

— С бронепоездами, господин капитан, — Рачевский никак не желал оставить слишком официальный тон, — положено бороться бронепоездам и Алексеевскому артиллерийскому дивизиону.

Не желая влезать в дальнейшие разбирательства, которые неминуемо вели к ссоре, Дубровин тихонько вздохнул — Левон Думбадзе прекрасный боевой товарищ, но пока его пушки прибудут, от батальона может остаться мокрое место. А бронепоезда, которыми распоряжаются непосредственно в штабе Деникина — где они, когда нужны?

Штаб, между прочим, уповал на атакующую тактику и запрещал обматывать выдолбленные в мерзлом черноземе окопы колючей проволокой. Дубровину хватило духа наплевать на требования сверху и выставить заграждения хотя бы перед пулеметными гнездами, без чего в бою под Алчевской рота бы полегла целиком. Махновцы выкуривали ее по всем правилам — обложили и не давали поднять головы.

Атаковали волнами, наверняка меняясь, чтобы отогреться в поселке Селезневского рудника, а рота торчала в ледяных окопах, не имея даже возможности поспать в передышках. Счастье, что у махновцев не хватало орудий, но и без них давили они крепко, а когда во фланг выскочили тачанки, рота чуть не дрогнула. Счастье, что именно там Дубровин велел заранее выставить нечто вроде рогаток и две повозки удалось завалить, а ночью вытащить с них пулеметы, усилившие оборону роты.

Кроме потерь убитыми и ранеными, батальон лишился двух десятков поставленных в строй из числа бывших красноармейцев, сдернувших с приходом темноты. Куда они бежали, в тыл или к махновцам — неважно, добрались не все. Троих срезали пулеметчики роты, двоих застрелил из нагана поручик Сабуров, о чем рассказывал еще дней пять.

После трех дней такой маяты вышестоящее начальство озаботилось поменять части на передовой, до батальона доскакал вестовой и передал приказ на отход в тыл «для отдыха перед наступлением», а им на смену выдвигался батальон 3-го полка. Но передача позиций тоже прошла непросто: махновцы уже не те, что всего несколько месяцев назад: вместо степной вольницы здесь цепко воевала почти настоящая армия, врывшись в землю и не погнушавшись натянуть проволоку. Если она будет набираться опыта так же быстро, то к лету драться с ней будет очень и очень непросто.

С отходом Дубровин кое-как справился. Самое главное, удалось вывезти тяжелораненых, устроив их на взбитом сене под войлочными попонами. Роту вывели недалеко, в Петрово-Красноселье, в училище при Штеровском заводе химических продуктов. На первый взгляд, от училища остались только здание — что не расточили войска, разграбили местные жители. Но в подвалах удалось сыскать три десятка настоящих матрасов, хоть и слегка подгнивших, в классах набралось немало парт, что снимало проблему с дровами. Дубровин приказал заткнуть или заколотить окна, протопить печки-голландки и размещаться.

Вначале отсыпались и приводили себя в порядок, стараясь чем угодно утеплить обмундирование. Драная шинель была в роте скорее правилом, чем исключением, обувь постепенно приходила в полную негодность.

Но уже на второй день штабс Коноплев и неунывающий Сабуров разжились самогоном, изыскали гитару, и вскоре в бывшем кабинете попечителя или директора расположился офицерский кружок с медсестрой Варенькой. Вскоре к ним присоединилась вторая медсестра со своим только что встреченным женихом, ротмистром Докутовичем, который сразу же попросил держаться на короткой ноге и называть его Боба. Он заскочил буквально на один день, чудом застал невесту и уже завтра должен отбыть в формируемый Сводно-кирасирский полк.

Господа офицеры напропалую ухаживали за барышнями, Сабуров под гитару приятным голосом пел романсы и цыганские песни. Прапорщик из третьей роты лихо исполнил «Яблочко» с правильными словами, затем наигрывал старые марши «Дни нашей жизни», «Егерский» и тому подобное. Звездой вечера стал Боба, виртуозно игравший на гитаре, что объяснялось двумя классами консерватории в качестве вольнослушателя.

— Эх, господа, какое было время! Петербург, белые ночи, я тогда познакомился с одной весьма симпатичной гимназисткой, — Боба подмигнул Оленьке. — Опера, рестораны, где это все?

— Ничего, — разлил самогон Коноплев, — мы еще отстоим молебны в московских соборах, а там и до Питера дотянемся.

— Это если у нас пороху хватит, — заметил Сабуров, — в прямом и переносном смысле.

— Союзники поставят!

— Да сволочи они, поставляют гнилье и старье, а что годно, паскуды-интенданты разворуют! — неожиданно для себя самого ляпнул Дубровин.

За все время боев его рота, несмотря на громогласные обещания «широкой помощи» французским и английским агентами при штабе Корнилова, получила всего десять комплектов обмундирования. Хотя начальство хвасталось, что получено двести пятьдесят тысяч, чего хватило бы на всю армию.

— Не все сразу, Миша, — пододвинул ему стакан Коноплев. — Разгрузить, оприходовать, довезти, распределить тоже времени требует.

— Ну не полгода же?

— Тут ты прав, интендантов вешать еще граф Суворов призывал.

Боевые офицеры слились в дружной ненависти к племени снабженцев и тыловиков, запив ее мутным самогоном.

Небогатой еды хватало: хлеб, постное масло, картошка, соленая рыба. Ничего особенного, для фронтового ужина даже неплохо, тем более, что Боба пожертвовал на стол две банки мясных консервов.

Сабуров дурачился, предлагая папиросы Вареньке, она отталкивала его руку с портсигаром и заливисто смеялась, а Дубровин вдруг понял, как она похожа на Софью де Боде, погибшую под Екатеринодаром. Потом на ум пришло убийства старика-стражника, Дубровин невольно примерил сцену на Вареньку, передернулся и остальной вечер помалкивал.

Барышни мило пели дуэтом под аккомпанемент Докутовича, остальные в меру сил подпевали. Дубровин исправно осушал стакан за стаканом, к полуночи довольно крепко набрался и не запомнил, как Варвару устроили в отдельной комнатке, а Бобе с Оленькой отдали директорский кабинет с отличной печкой.

Утреннее похмелье сразило не только его, но и всех остальных, за исключением крепко спавших медсестер, но строевой конь Докутович сумел встать и начал готовиться к отъезду. Глядя на него, встали остальные и сошлись над столом поправить здоровье.

— Кого мы сегодня провожаем? — Коноплев начал хмуро, но постепенно все больше и больше воодушевлялся. — Мы сегодня провожаем Бобу Докутовича! Ротмистра бесстрашного Лейб-гвардии Уланского Его Величества полка! Куда? На фронт! Пусть враг узнает силу удара шашки Докутовича!

Все тихонько выдохнули «Ура!» и допили остатки. Боба затянул портупею поверх шинели, откозырял и растаял в тумане войны. Ему на смену притопали аж две сотни пополнения — сотня мобилизованных, полсотни бывших красных и полсотни юнкеров. За них между ротными чуть не случилась драка — добровольцы! обученные!

Двадцать из них, к неудовольствию Коноплева, достались Дубровинской роте, как понесшей наибольшие потери. Весь день капитан распределял их по взводам, в пулеметные расчеты и на свободные должности унтеров, а юнкера, незнамо где разжившиеся куском светло-синего сукна, нашивали алексеевские погоны.

Следующий день принес серьезные подтверждения невнятным заявлениям о наступлении. Для начала роте приказали прочесать станцию и поселок Петровеньки и встать в оцепление вокруг, после чего прибыл эшелон с пятью французскими танками «Рено». Боевой дух у юнкеров немедленно подскочил на небывалую высоту, остальные тоже перестали сетовать на неприлично короткий отдых.

Чуть позже пришел второй поезд, со снарядами, за ним через поселок потянулись запряжки артдивизиона, следом от интендантов (они словно услышав вчерашние проклятия в свой адрес) роте перепало три десятка новых шинелей и ботинок. Дубровин лично передал такое богатство нижним чинам в самой худой обувке и одежке, к зависти остальных.

Наконец, заходившее за терриконы зимнее солнце осветило группу верховых, над которой бился желто-черный георгиевский значок.

— Господа, командующий! — ахнул Сабуров.

Дубровин вгляделся — к ним, поднимая снежную взвесь, скакал лично генерал Деникин в сопровождении штаба и конвоя. Начдив Третьяков немедля собрал командиров полков и батальонов на совещание, а обер-офицерам оставалось только гадать, чего они там напридумывают.

Однако, наступление организовали на отлично — штаб корпуса разработал подробные указания, всех офицеров вместе с артиллеристами по очереди гоняли в передовые окопы на рекогносцировки, пока на станциях разгружали танки и везли к войскам огнеприпасы.

На рассвете все взревело и загрохотало, броневые монстры поползли с левого фланга к Екатериновке, загрохотали батареи Думбадзе, жахнули морские орудия тяжелого бронепоезда…

Бой разгорался, с правого фланга донеслось далекое гиканье конницы, офицеры поднимали цепи в первую атаку. Первую потому, что махновцы держались упорно и долго, они сумели остановить побежавший при виде танков фланг, их бронепоезд нащупывал и пытался накрыть морские орудия своими шестидюймовками, но безуспешно.

Полк откатился, но уже через полчаса батальонный снова поднял в атаку, алексеевцы побежали мимо невысокого террикона, стреляя на ходу и падая на бегу. Когда сбоку ударили два «максима», пришлось залечь и отползать обратно, прикрываясь телами убитых. Один танк из пяти поломался по дороге, другой вышел из строя у самых окопов, третий прорвался, но его подорвали динамитом и сожгли.

Наконец, Думбадзе пристрелялся, цепочка взрывов накрыла вражеские окопы, выбросив из них тряпичными куклами несколько человек. Злые «максимы» заткнулись, алексеевцы поднялись в третью атаку.

Не помогла и колючая проволока, рота сбила заслоны у околицы и ворвалась в Алчевское.

Начался вязкий, нервный, выматывающий душу уличный бой. В чистом поле, даже если в штыки на пулеметы, все просто — вперед, ура! А тут могут выстрелить из каждого окна, из-за каждого угла и забора, спереди, сзади, сбоку и сверху, с каланчи или колокольни.

Все роты батальона продвигалась быстрым шагом или бегом по трем улицам, ведшим вглубь поселка, в центре наступал Коноплев, левее — Дубровин. Махновцы цеплялись за каждый дом и сбивали темп.

— Курков!

— Я, господин капитан!

— Возьми трех юнкеров покрепче, жерди или доски, поставьте на них пулемет и несите вперед на руках!

— С-слушаюсь! — несколько растерялся Курков.

Но юнкера не подкачали, импровизированные носилки с «максимом» тащили быстро, дорогу расчищали успешно. За спиной горели две или три хаты, и Дубровин поморщился, представив, что там с жителями. Но штурм городка — дело такое, кто не спрятался — я не виноват!

Пулемет на третьем этаже коммерческого училища заставил роту залечь. Попытка атаковать разом закончилась плохо — махновский пулеметчик не дрогнул, а хлестнул длинной очередью поперек улицы и обратно, свалив сразу пятерых. Пришлось опять падать в месиво из снега и грязи, прятаться в канавы, под заборы, за углы и в любые щели.

Дубровин послал в обход через дворы половину взвода, но один из новеньких юнкеров ползком рванул вперед, оставив винтовку и сжимая в каждой руке по гранате.

— Назад! — заорал Дубровин. — Юнкер, назад!!!

Но тот прикинулся глухим, упал на землю и пробирался вперед, извиваясь змеей. Его шинель мгновенно из серой стала черно-коричневой, но только снизу.

— Рота, по пулемету залпом!!! Огонь!

Не слишком стройно бахнуло полсотни винтовок, им бодро ответил пулемет, а юнкер привстал на четвереньки и на карачках добежал до стены училища. Там, в мертвой зоне, он встал, залихватски подмигнул товарищам, отступил на шаг и одну за другой метнул обе гранаты.

Первая взорвалась на третьем этаже, вторая ударилась о карниз и упала обратно.

Пулемет замолк, рота метнулась вперед и вышибла засевших в училище. Дубровин добежал до стены, где лежал мертвый юнкер — осколком его же гранаты ему снесло полчерепа. Дотащивщие пулемет юнкера, увидев расплесканные по кирпичу серые мозги, зажмурились и отвернулись, а Курков сомлел.

После взятия коммерческого училища из махновцев как стержень выдернули. Они еще огрызались и порой весьма больно, но главным образом отступали, разбегались и прятались. Вскоре рота добралась до Юрьевского завода и тем закончила дело.

Дубровин подбивал итоги, черкая на листке в планшете — выбыло почти полсотни человек, пополнение как корова языком слизнула. А ведь будь на той стороне хотя бы пять трехдюймовок, вообще неизвестно, чем бы кончился штурм. Ранило начдива Третьякова, убило командира 3-го полка, ранило Рачевского и еще многих, только Курков в замызганном полушубке, как обычно, не имел ни царапины.

На площадь сгоняли пленных, подполковник в марковских погонах на замызганной шинели дергал их по одному на допрос, затейливо матерясь. Бог весть какими методами, но он добыл нужные сведения и вскоре поступил приказ с адресами, по которым в поселке следовало найти местных краснопузых. Поисками и арестами занималась команда подполковника, а рота Дубровина, как тогда, в Новороссийске, стояла в оцеплении.

Раненых, слава богу, не трогали — на фронте установилось молчаливое соглашение, что если раненые не сопротивлялись, их оставляли в живых и даже лечили.

Всего пленных набралось человек двести.

— Куда их? — остановил Дубровин подполковника.

— Рассортируем к хренам собачьим, — ответил тол на бегу, но посмотрел на капитана повнимательней и остановился. — Едрить, вы же Дубровин? Помню по Екатеринодару, охрененно мы тогда краснюков вздрючили!

Капитан кивнул.

Марковец выудил из-за пазухи коробку папирос, предложил закурить и объяснил:

— Ту гребаную сволочь, что командиры или, мать их, комиссары, в расход.

— А остальных? — затянулся Дубровин.

— Большую часть на рытье окопов и другие работы, хлобысь оно конем, никто этих засранцев даром кормить не будет. Ну и кое-кого в строй поставим.

— Не боитесь, что сбегут?

— Не учи отца и баста! Мы их, хе-хе, как наших там, клеймим. Так что если кто ухи наелся, пусть сбегают, через лупу и халупу, свои же кончат.

Команда подполковника тем временем вывела из толпы пленных дюжину человек и без лишних слов переколола штыками. Пленные угрюмо смотрели на казнь, Дубровин сжал зубы — при всех аргументах против, махновские татуировки под мышкой выглядели гораздо гуманнее, чем такая смерть.

Взятием Алчевска успехи корпуса закончились, так и не переломив шок от разгрома Шкуро. И вовсе не потому, что махновцы встали насмерть — насмерть встал тиф.

Черную весть принес капитан Рачевский, вернувшийся в строй и привезший из штаба дивизии новость, что в корпусе началась эпидемия. У Дубровина екнуло — в отличие от двух других рот, у него не было даже медсестры, не говоря уж о фельдшере.

Откуда и как пришел тиф, никто толком сказать не мог. То ли с Северного Кавказа, где от него почти целиком вымерла не к ночи будь помянута Таманская армия, то ли нахватались в отбитых у махновцев хуторах и поселках, но болели повально.

Роту Дубровина вернули на станцию Петровеньки — таскать носилки в санитарные эшелоны. Собственно, от «санитарных» в них было одно название — ободранные и грязные вагоны, все, которые сумели собрать. В здании вокзальчика, прямо на полу укладывали рядами привезенных на телегах стонущих, бормочущих, беснующихся в бреду сыпнотифозных, среди которых с каждым часом становилось все больше мертвых.

Обыватели забились в норы, большие чины предпочитали не соваться на эвакопункт — на свежего человека убойно действовали убойные крики бредящих и не менее убойные запахи. Из живых на станции оставались только врачи, медсестры да рота Дубровина под их присмотром, даже вездесущие мешочники и беженцы исчезли из вида.

Кое-как прикрытый шинелью, поодаль от всех лежал поручик Сабуров. Он еще был в сознании, но уже не мог даже поднять руку или говорить. Юнкер из его роты с замотанным тряпкой лицом находился при нем неотлучно, отслеживая просящие стоны, после чего ножом раздвигал своему командиру зубы и вливал в рот немного согретой воды. Рядом глухим надсадным голосом бредил поручик из третьего батальона. Бормотал он тревожно и мучительно, на два голоса: то читал лекцию по языкознанию, то ругался в адрес неведомого университетского начальства, а раз даже запел «Марсельезу». Не иначе, поручика накрыли видения прошлого, и Дубровин предпочел отойти.

Эшелоны уходили один за другим, но шансов выжить без серьезной медицинской помощи дажу у погруженных в вагон счастливчиков оставалось мало. Сопровождающие мрачно рассказывали, что маршрут по зимнему морозу убивал не хуже тифа, в Ростов многие вагоны приходили исключительно с трупами.

К исходу недели Дубровина захватила и не отпускала мысль увести роту на фронт хоть пешком, дабы атаковать махновцев — чтобы сдохнуть не во вшах и агонии, а в честном бою, с оружием в руках.

Но на станцию прибыл начдив и затребовал Дубровина к себе.

И без того сухощавый Третьяков исхудал после ранения еще больше и сразу же занял кабинет начальника станции. При виде посеревшего лицом Дубровина он тут же предложил:

— Садитесь, Михаил Иванович.

Поудобнее устроив шинель на все еще забинтованном плече, Третьяков тихо начал:

— У меня для вашей роты особое поручение…

Дубровин не отреагировал — уже все равно, но полковник удивил:

— Вы назначаетесь в караул вокруг Штеровского завода в Петрово-Краснополье.

Капитан секунду подумал, вспомнил, что завод снабжал взрывчаткой почти все шахты Каменноугольного бассейна и предположил:

— Динамитное производство?

— Если бы. Там, помимо динамита, химические продукты делали.

Мысль о химических снарядах мелькнула краем, но задержалась и принялась настойчиво долбиться в мозг.

— Видите ли, Михаил Иванович, наши лекари стереглись не от того. Их всех сильно напугал размах испанки в Европе, особенно после массовых заболеваний осенью в Киеве, а также холера в Курске и Воронеже. А сыпняк они проглядели.

Дубровин чуть дернул щекой — командование тоже считало главной угрозой красных, а Махно оказался врагом пострашнее. Но как связать тиф и динамитный завод, капитан не понимал.

— Так что сейчас они готовы применять все средства борьбы с эпидемией, — Третьяков опять поправил шинель. — Недавно два эскулапа и бывший приват-доцент по кафедре химии создали некое зелье, его проверили, оно действительно уничтожает вшей. Вот его и будет выделывать Штеровский завод, а вы назначены в охрану.

— Слушаюсь, господин полковник.

Похоже, на роту снизошел ангел-хранитель — едва он довел поредевшую колонну до заводских ворот, как всех, от командира до последнего нижнего чина, взяли в оборот и погнали окуриваться жутким по вонючести составом, от которого немилосердно слезились глаза.

Той же дрянью уже обработали все здания и помещения завода, необычайно деятельный приват-доцент, назначенный руководителем производства, заверил, что вши вымерли.

Дубровин сморщил нос:

— А нельзя вылить пару бочек средства на первую линию махновцев? Глядишь, они и сбегут от аромата.

— С гуманистической точки зрения… — занудел приват-доцент, но капитан отговорился необходимостью расставить караулы и удрал.

Теперь оставалось только определить, какой взвод заступает в какую очередь, и отдыхать, насколько это позволяла стоявший над цехами густая вонь.

За неделю все хоть и попривыкли к чудовищному амбре, но возможность вырваться из его объятий восприняли как награду — роту сменили и вместе со всем батальоном отправили на фронт. То ли блаженство от вкусного холодного воздуха, которым стало можно дышать полной грудью, сыграла с ротой злую шутку, то ли махновские артиллеристы поднабрались опыта, но колонну накрыли на марше.

Первый же взрыв осколочного снаряда метрах в двадцати убил двоих из числа мобилизованных. Батальон немедля кинулся в первые попавшиеся укрытия, а то и просто расползся по сторонам дороги, но снаряды падали все точнее. От разрыва совсем рядом Дубровина подбросило в воздух и грянуло о землю. Отряхнувшись, он увидел, как мерзлые комья, поднятые следующим взрывом, беззвучно бьют по спине и голове шедшего позади Коноплева и как из зубов штабса вылетела папироска.

Знакомый полушубок недвижно горбатился спиной слишком близко к дороге, и Дубровин, преодолевая тошноту, попытался сдернуть Куркова подальше, но того, видимо, оглушило, и он не откликался. На помощь пришел Коноплев, вдвоем офицеры трясли и старались привести в чувство солдата, но алексеевец молчал и бледнел. Подбежала Варенька с санитарной сумкой, но Дубровин чуть повернул голову везунчика Куркова, которого давно считал чем-то вроде талисмана роты.

Все трое уставились на маленькую дырочку, размером с копейку, из которой едва сочилась черная кровь, когда им прямо на голову свалился последний снаряд махновцев.

Февраль 1919, Екатеринослав

Уполномоченный представитель Совета труда и обороны путешествовал со всем возможным комфортом, на специальном поезде. Несколько специальных вагонов — салон, типография, кухня, по одному первого и второго класса для житья, пять третьего класса для охраны. В них вместо окон — бронеставни, за которыми угадывались пулеметы.

С подножек, еще до полной остановки, соскочили и тут же заняли свои места часовые, за ними фотограф, который немедленно принялся расставлять треногу.

Наконец, затем скрипнула дверь и появились сопровождающие лица, а за ними дорогой гость — в обычном драповом пальто с бархатным воротником и шапке-пирожке. Он сильно походил на последнего императора: округлое лицо с нерезкими чертами, густая темно-русая борода, даже глаза похожи. Одеть в мундир, прицепить георгиевский крестик на грудь — вылитый Николай. Наверное, для того Лев Борисович Каменев и носил пенсне — чтобы хоть так отличаться.

Грянул «Интернационал» и грянул ладно, уверенно — оркестр набрали из екатеринославских театров, никто мимо нот не мазал. Музыкальных команд у нас тоже прибавилось, как минимум при каждом корпусе, встречались и в полках, но больше самодеятельные.

Правее оркестра над знаменной группой едва колыхалось черное с красной звездой полотнище. Дальше стоял взвод штабного конвоя, все в кожанках и с люйсами «на караул» — я видел, как при взгляде на них загорались глаза почти у всех сопровождающих, особенно военных.

Приветствия, рукопожатия, «ура» почетного караула, обычная при встрече делегации суета, вспышка магния…

— Автомобили поданы, прошу проследовать в штаб! — разулыбался Артем.

Секретарь Каменева наклонился к уху коменданта поезда и озабоченно зашептал, я уловил «если не вернемся к шести…» Сторожатся, побаиваются, хотя мы их есть не собираемся.

От вокзала до штаба — две с половиной версты, даже на нынешних неторопливых машинах минут пять, не больше, там встречали Вдовиченко и Белаш. По нынешнему протоколу встречу положено начать с митинга или торжественного заседания, но для митинга холодновато, вот мы и собрались в актовом зале училища.

Товарищ Каменев скинул пальто, оставшись во френче, какой носили «земгусары» и Керенский (милитари-стиль для гражданских шпаков, желающих выглядеть круто), взошел на трибуну и приступил к докладу «О текущем моменте». Так нынче принято, без говорильни никуда, тем более большевики получили шанс выступить перед штабными и советскими работниками, собравшимися в зале.

Каменев начал с приветствия и поздравлений с успехом на фронтах. Затем осторожно и потихоньку перешел к дезорганизации продовольственного, транспортного и военного дела, в чем якобы виновата республика. Нам пеняли за добровольную мобилизацию, за разгон комбедов до команды из центра, за свободную торговлю, за «преследование» коммунистов, которые «которые не меньше вас, товарищи, являются защитниками трудового народа и беднейших крестьян». Последние два слова вызвали ропот:

— Хотите крестьян разорить, а потом любить!

— Крестьянин без лошадей не крестьянин, а вы лошадей отнимаете!

— Все мы беднейшие крестьяне!

Зал немного успокоился, когда Каменев принялся разъяснять ближайшие задачи Советской власти, но стоило ему дойти до роли ЧК, как все забурлило снова. Сидевший в президиуме военный в отглаженной суконной гимнастерке с красной звездой и двумя ромбами на рукавах (комбриг или начдив) наклонился к соседу во френче с галстуком и зашептал тому на ухо.

— Вы, товарищи, — постарался перекрыть зал Каменев, — не выпускаете ни хлеба, ни угля, хотя клянетесь в верности делу революции!

— Па-а-азвольте! — вскочил Вуков, представитель Юзовского корпуса. — В Каменноугольном бассейне бои, добыча по сути остановлена, как прикажете выпускать уголь? Нам едва хватает для своих нужд!

— А что вам мешает отбить Донбасс?

— Недостаток патронов, — немедленно влез я.

На Артема было страшно смотреть — он очень переживал за своего однопартийца и при этом отлично знал, что все наши аргументы истинны. При слове «патроны» он вообще принялся перебирать бумаги в своей папке, делая вид, что его тут нет.

Военный с ромбами дернул щекой:

— Вам только дай! Отхватите еще несколько губерний…

Понятно, чего они боятся — наши агенты, а также приезжающие к нам из России в один голос сообщали, что под Черниговом, Полтавой, Курском и Воронежем постоянные крестьянские волнения, стычки с продотрядами, расстрелы и прочее безобразие. Разверстка-то на «наши» губернии назначена в сто миллионов пудов зерна, а заготовительный аппарат компрода ничем, кроме названия, от оккупационных сил не отличается. Причем сомнения вызывала даже сама цифра — что потребности армии и тыла, что возможности губерний вряд ли выражаются настолько круглым числом, явно взятым с потолка. Неудивительно, что в соседних с нами уездах растут настроения «А вот бы нам к батьке Махно податься!», эдак «Тамбовское восстание» может полыхнуть раньше и шире.

— Прошу прощения, — поднялся Голик. — Вы, наверное, имеете в виду телефонограммы в адрес транспортного отдела Губчека Курска?

— Их тоже! Зачем ваш пятитысячный отряд при пулеметах и орудиях движется на Белгород?

— Должен сообщить, — Голик принял поданную ему из задних рядов папку и раскрыл ее, — что никаких, ни пятитысячных, ни тысячных отрядов на Белгород не движется. Все наши силы на фронте против кадетов. Телефонограммы отправляли провокаторы, двое из них уже арестованы в Харькове.

На этом общую часть гости предпочли свернуть и перейти к более кулуарным разговорам. Пока готовились, член ЦК Каменев беседовал с членом ЦК Сергеевым — в Москве продолжался конфликт на тему военспецов между Троцким и Сталиным, последнего не сдержала и выраженная позиция Ленина в поддержку Троцкого.

Зря, конечно, Сталин так — без грамотного управления войсками хрен чего получится. Опасения насчет возможного перехода бывших офицеров к белым ясны, ну так кто большевикам доктор? Мы спецов изыскиваем и вербуем (нам проще, поскольку никакой ЧеКи или взятия в заложники у нас нету), вон, у Белаша в штабе уже три полковника работают, не считая чинов поменьше, по одному у Каретника и Марченко и так далее. Офицеры-то разные, среди тех, кто погоны на войне выслужил, хватает эсеров или сочувствующих эсерам, в том числе левым. Попадаются и уникумы — сторонники анархизма, только весьма и весьма умеренного. Только нам без разницы, главное, чтобы человек дело тянул и на сторону не смотрел.

Расселись в бывшей учительской, убрав со стола карты и прочее штабное имущество, вместо которого появились десяток разнокалиберных пепельниц и две настольные зажигалки. От такого приглашения к курению никто не удержался и к потолку немедля поплыли струйки сизого дыма от папирос и самокруток. Военный с ромбами курил, разумеется, понтовый «Дюшес» и морщился от вырвиглазного самосада наших командиров. Жуткое зелье, от него наверняка дохли мухи, комары и тараканы, за крыс не скажу.

Начали с разбора претензий, первым заявил Савва:

— Чотыры захидни уезда Харкивськой губернии за нашымы домовленостямы зайняти Червоною армиею, але ваши частыны заходять у Валки, Купьянськ та Вовчанськ. Бильше того, воны ведуть за собою ЧеКа!

— Ваши отряды отбили заготовленный хлеб! — немедля возбудился военный.

— Да, товарищи, — поправил пенсне Каменев, — это факт, что ваши отряды реквизируют хлеб, предназначенный для голодающих рабочих.

— Хлеб этот реквизируется чрезвычайками у голодающих крестьян, которых расстреливают направо и налево! — чуть не закричал Крат.

— Направо и налево нехорошо, — согласился военный, — но, я думаю, вы тоже не толстовцы.

— Мы за народ, — отрезал Вертельник. — За рабочих и крестьян. И не меньше за крестьян, чем за рабочих.

Каменев, напротив, говорил мягко и примирительно:

— Разрешите мне сказать, что мы тоже за рабочих и крестьян. Мы тоже за революционный порядок, не за самочинные действия отдельных частей. Мы, например, против погромов, против убийств мирных жителей…

— Где это было? — хором вскинулись Крат и Вертельник. — На наших повстанцев клевещут все!

— Как у вас с антисемитизмом? — перевел разговор Каменев.

Я чуть не ляпнул «Е трохы, тилькы для себе», но вовремя заткнулся — тема-то для Льва Борисовича животрепещущая. В мое время все знали, что вокруг Ленина сплошь инородцы и евреи — Дзержинский, Каменев, Сталин, Зиновьев и ты ды. Только с Каменевым, который по рождению Розенфельд, промашечка вышла: и папа у него крещеный в православие, и мама русская. По всем законам он — русский, а вот по черносотенным понятиям — еврей.

— Вспышки бывают, мы с ними жестоко боремся, — отрезал Голик. — Вот, по дороге сюда на одной из станций вижу плакаты расклеены. Прочел: погромного характера. Вызвал коменданта, потребовал объяснений. А он такой с улыбочкой говорит, что вполне согласен с написанным.

— Расстреляли? — вскинулся тот, что во френче с галстуком.

— Зачем же? — слегка разогнал табачный дым перед лицом я. — У нас суд есть, никаких самочинных расстрелов.

— То есть, расстреляли по суду? — упорствовал галстучник.

— Так, товарищ, никаких людей не напасешься. И без того кадеты нас всех поубивать хотят, зачем же им своими руками помогать?

— Гм… Но что решил суд?

— В штрафную роту направил, искупить провинность кровью.

Многие наши порядки заставляли гостей дивиться, например, возможность попасть в штрафную роту за антисанитарное поведение. Булгаков, тащивший противотифозную профилактику, слезно жаловался, что объяснения до бойцов не доходят или не исполняются. Вот и ввели дисциплинарную ответственность (к негодованию Крата) — за редкое мытье, за грязь и мусор, за вшей, за плевки на пол и так далее.

— А контрреволюционеров у вас, значит, нету? — галстучник попался настойчивый и я начал подумывать, что он из ЧеКа.

— Как же не быть, — улыбнулся Голик. — Полно бывших, и офицеров, и буржуев. Только мы их на работы ставим и пользу извлекаем.

— Да они же, небось, ничего делать не умеют! — развеселился Каменев.

— Ничего, улицы подметать да окопы рыть тоже кому-то надо. А насчет серьезной контры, — посмурнел Голик, — вот вам, товарищ, сведения про организацию «Азбука». Знаете такую?

Чекист не знал, а Лева выдал ему полученные в результате долгого наблюдения, недавних арестов и быстрых допросов сведения. Наша контрразведка полностью ликвидировала осведомительные пункты в Екатеринославе и Харькове, пару курьерских линий и перехватила множество сообщений из Европы, России, Турции, а также получила данные об агентуре во множестве других мест.

Пока галстучник читал приложенную к материалам справку, глаза его все больше и больше вылезали на лоб — еще бы, «Азбука» имела и внедряла агентов в штабы, органы власти, на ключевые предприятия.

— Но я советую обратить внимание вот на что, — подал еще один листок Голик. — У вас там в Киеве и Москве есть такие дамские кружки, где читают все советские газеты, приказы, листовки и так далее. Читают, обощают и раскладывают по полочкам.

— Зачем? — удивлению чекиста не было предела.

— Такой вот интересный метод разведки. Здесь обмолвка, там кусочек сведений, тут еще кусочек мозаики, а как сложить все вместе — цельная картина получается. И все это, прошу заметить, без лазутчиков и шпионов.

Совещались долго, я в конце концов сообразил, что военный и чекист изображали для нас «злого полицейского», а Каменев — «доброго», Голик потом мою догадку подтвердил. Лев Борисович вообще производил впечатление умного и образованного человека, эдакого буржуазного профессора, добродушного барина — ему бы в парламентах заседать или даже министерством рулить в какой-нибудь «цивилизованной» стране, сочувствовать народному делу, а он коммунист.

Делегация, которую сами участники называли «экспедицией», требовала от нас трех вещей: хлеба, угля и удержания фронта против Корнилова. Мы же в ответ требовали патронов, снарядов и, самое главное, признания республики. А то вроде договор есть, а признания так и нету, что навевает нехорошие подозрения игры в одни ворота. Бартер же вполне осуществим и, более того, в интересах обеих сторон.

Разумеется, Каменев не сказал ни «да», ни «нет», ограничившись формулировкой, до одури похожей на гулявшее в лихих двевяностых «я вас услышал». Весьма обтекаемо, поддержит ли он наши требования или нет — не ясно. Может, вообще забудет. Но как мне показалось, он убедился, что Приазовье не враг РСФСР. Но это и без него знали Ленин, Дзержинский, Сталин и другие, а вот будут ли они с нами обращаться как с союзником или как с мятежниками, осталось во мраке.

Экспедиция добавила еще головняка Задову — пока высокое начальство разговаривало и спорило, некоторые персонажи как можно более незаметно постарались выйти на связь с екатеринославскими большевиками. Что им передали несколько тючков с литературой не страшно, пусть изучают теорию, но могли передать и что-нибудь более серьезное, вот Задов и пытался отследить.

Он и Голик после отбытия экспедиции явились для доклада о весьма ограниченных успехах — ну не хватало на все рук и людей, но злее всего оказалась новость из Крыма. Маруся Никифорова, после множества подвигов, включая раскулачивание дамских магазинов в Харькове, решила посвятить себя подпольной работе и организации партизанского движения в Крыму. Она успела создать несколько ячеек, но затем ее выследила контрразведка.

— В тюрьме? Побег организовать можно?

— Поздно, Нестор, — уперся взглядом в стол Голик. — Там новый командующий, по его приказу не разбираясь повесили около пятидесяти арестованных.

— Кто?

— Генерал Слащев.

А эта новость еще злее. Все, что я знал о «генерале Яше», говорило, что это очень опасный противник и что просто так он сидеть в Крыму не будет. Вдовиченко отправил срочное предупреждение Нижняковскому, мы начали сгребать откуда только можно резервы, но опоздали.

Последнее сообщение пришло от Юрко с Перекопа: «Чонгарская позиция прорвана. Веду бой у Перекопа. Если не удержу, буду отступать к Днепру». Даже не глядя на карту, понятно, что положение у Нижняковского аховое — прижмут к Днепру и привет, на другом берегу в Херсоне сидят французы и греки, дальше отступать некуда.

Основной удар Слащев и его «Крымская армия» наносили на Мелитополь, это нас и спасло — в городе хватало тыловых частей корпуса Каретника. Всех, способных носить оружие, поставили в строй, всех, способных держать лопату, выгнали на рытье окопов. Заодно обновили нашу прошлогоднюю «линию обороны» у Федоровки.

Слащев добрался до города за три дня, уперся в оборону и предпринял, прямо как немцы в 1914-м, «бег к морю», только выбрав вместо моря Днепр. Но там стоял Александровск, вот между ним и Мелитополем фронт стабилизировался, если это можно так назвать. Однако, ждать от Слащева, что он будет топтаться на месте и не выкинет еще какую гадость, не приходилось.

— Мы снимаем все, что возможно, с севера и гоним в Таврию, — Белаш от последних событий осунулся, под глазами залегли мешки.

— А большевики не воспользуются? — засомневался Вдовиченко. — Они давно на Харьков зубы точат.

— Выбора нет. Если Слащева не удержим, не до Харькова будет.

Осталось придумать, как отбить Слащева хотя бы обратно в Крым. Долбить в лоб невозможно, обойти справа мешал Днепр, слева — Азовское море. По всему получалось, что нам светит позиционный фронт в сто километров.

Февраль 1919, Акимовка

Офицер, опираясь на засов двери, нерешительно оглянулся.

— А даже если батарея опоздает, на станции полно горючего материала, обложим и подожжем, — продолжал давить я. — Кроме того, вы, как человек военный, несомненно понимаете, что означает наше нахождение здесь, если ваши части бьются в оборону Мелитополя.

— Что будет с нижними чинами?

— На общих основаниях.

На мое счастье, рядом грохнул разрыв трехдюймовго снаряда. То ли наши действительно захватили батарею, то ли белые решили сами обстрелять станцию, но офицер проникся.

— Не тяните, время идет!

Он прикрыл дверь, потекли минуты.

На всякий случай я отодвинулся подальше, а то еще швырнут сдуру гранату, но зря — когда секундная стрелка делала последний, пятый круг, дверь снова открылась, из нее показалась рука с портупеей, биноклем и кобурой револьвера.

— Мы сдаемся.

Первым вылез моряк, следом — команда человек в пятьдесят, половина офицеров, шесть юнкеров, остальные сплошь унтера, даже паровозная бригада. Чтобы не возиться с конвоированием, всех разоружили и заперли в ближайший каменный пакгауз, приставив всего пару часовых.

Помимо самого бронепоезда с пушками-пулеметами нас достались четыре бинокля, немецкая стереотруба и один дальномер, снятый с береговой батареи в Севастополе. А еще куча карабинов, пистолетов и в довершение всего — аж четыре маузера в деревянных коробках, столь ценимых понторезами времен гражданской.

Раздербанить не успели — нас снова контратаковали. Сильно выручил передний вагон бронепоезда, куда загнали несколько хлопцев, мало-мальски знакомых с артиллерией и десяток пулеметчиков. Вагон долбил «в сторону противника», но парадоксальным образом взять Акимовку нам помогли войска Слащева. Тот трехдюймовый снаряд действительно прилетел со стороны Мелитополя, за ним, после долгой паузы, последовали еще несколько. Большая часть взорвалась незнамо где, но парочка очень удачно накрыла состав, который белые пытались вытянуть из поселка на север. И все бы хорошо, но это были вагоны со снарядами…

Рвалось так, что разметало все в радиусе метров ста — угольное депо, водокачку, само здание станции, десяток хат. Вместо трех путей на выходе образовалась здоровенная воронка, украшенная по краям переплетением гнутых рельсов, ломаных шпал и перекореженых вагонов. Заодно накрыло примерно роту белых, скопившуюся для контратаки за водокачкой.

Едва прочистив заложенные от грохота уши, я приказал усилить давление, и за полчаса мы сумели очистить поселок, часть белых отступила на север. А мы в числе прочих захомутали ремонтно-технический персонал, что обслуживал танки. Набрали их из числа моряков-мотористов и тому подобного люда, так что я не предвидел сложностей с переводом к нам на службу.

Лютый прочихался от снега и грязи, забившей при взрыве ноздри:

— И що будемо дали робыты?

В голове звенело, но тем не менее, я понимал, что вариант у Слащева только один — наступать дальше без снарядов и без железной дороги невозможно, сидеть на месте между молотом и наковальней тоже, оставалось пробиваться обратно.

— Всем рыть окопы! Готовиться к круговой обороне!

На рытье, пока было время, выгнали всех, кого смогли собрать — пленных, жителей, путейцев и так далее.

Раскаты пальбы на севере затихли, мы вгрызались в мерзлую землю, а Лютый добыл краску и, высунув от усердия язык, занимался профессиональной деятельностью — закрашивал шеврон и старое название на бронепоезде. Он частично сошел с рельс и превратился в неподвижную огневую точку, так что часть пулеметов мы с него сняли и перекинули в окопы.

Примерно через час слащевцы попытались выбить нас первый раз, но откатились под огнем пулеметов. В паузе Лютый потащил меня любоваться свежей надписью «Крапоткин» на стальных бортах.

— Надо было «Князь Кропоткин» написать. Глядишь, так бы в Джанкой и въехали.

— Чому князь? Нам князив не треба, гады воны та буржуи!

— Тому, что Петр Алексеевич князем был.

— Та невже ж! — ахнул Сидор. — Така велыка людына и раптом князь!

— Ну вот так. Дошел своим умом до анархии, и любой может.

— Ты тому не даеш кадетив розстрилюваты?

— И поэтому тоже.

Дискуссию о путях представителей эксплуататорских классов к социализму и безвластию прервала следующая атака. Мы запрыгнули в повозку, проскочили базарную площадь, куда собрали в качестве резерва три десятка тачанок, с которых не сняли пулеметы, а потом выкатились почти на околицу.

— Батько з намы! Нестор здесь! Махно туточки! — прокатилось по окопам.

Не знаю, из кого сформировали «Крымскую армию», но действовали они как по учебнику — продвигались цепями, а как только мы открывали огонь из пулеметов, отходили или залегали, а потом отползали обратно. Скорее всего, нас атаковал Симферопольский офицерский полк, имея целью если не выманить нас из окопов, то как минимум держать в постоянном напряжении.

Подозревая, что в это время нас могли обойти кавалеристы, я погнал на колокольню пару востроглазых хлопцев, с сожалением отдав им трофейный бинокль, настоящий «Карл Цейс» — вокруг ровная степь, засыпанная снегом, деревья облетели, любое движение видно. Больше всего меня волновало, бросят ли на нас танки, но пока генерал Яша обходился пехотой. Возможно, у него нашлось бы несколько броневиков, но они тоже не появились.

К четвертой атаке мы успели разместить вторую цепь вдоль последних заборов и канав, а самых метких стрелков загнали на чердаки хат на околице. Всем приказали не тратить патроны, а подпустить метров на пятьдесят и только тогда, по команде, стрелять всем разом.

Внезапный залп, да еще выскочившие с флангов тачанки опрокинули офицеров, после чего я рискнул бросить в преследование конников, но симферопольцы прикрылись пулеметным огнем и отступили в относительном порядке, хоть и потеряли изрядно людей.

Потом нас попытались сбить артобстрелом, но большинство попаданий досталось Акимовке, тем более, что было их совсем немного — вероятно, со снарядами у генерала Яши наступал кирдык.

Мы продержались сутки, атаки совсем стихли, зато к нам приполз лазутчик. Его едва не скрутили, но я как раз обходил окопы и опознал Розгу.

— Белые отступили, — доложил Паша. — Между вами и Мелитополем никого нет.

— Куда?

Он пожал плечами.

— А танки?

— Так их всех побили. Что осталось, бросили.

Слащев все-таки надурил нас и выскочил ночью из ловушки там, где его совсем не ждали — не широкой степью между Акимовкой и Веселой, а узким коридором вдоль моря. Но все же, если год назад мы почти на этом же месте едва отбились от дроздовцев, то сейчас прищемили самого Слащева!

О танках, как выяснилось, я беспокоился напрасно — после соединения с частями корпуса Каретника и штрафным полком Щуся мне показали разбитые и сожженные танки, два из которых доползли до города.

— Такой бой был, такой бой! — размахивал руками Паня Белочуб. — Мы по ним долбим, долбим, а им хоть бы хны!

Щусь исподлобья глянул на Пантелея, но промолчал.

— Эх, — завершил поток эмоций Белочуб, — нам бы Пал Палыча, с кем немцев в Екатеринославе отбивал, вот бы мы им задали!

Да, это было бы неплохо, но Скабичевский точно ушел к Корнилову. Жив ли, нет ли — неизвестно, очень может быть, что вчера он стрелял по нам.

— Ты обещав дивизион бронепоиздив, — хмуро бросил Щусь после того, как Белочуб умчался принимать трофейные орудия.

Помимо ведшей бой за Мелитополь «Анархии» и взятого в Акимовке «Кропоткина», Слащев вынужденно бросил третий бепо, попавший в западню между этими двумя пунктами. Белые попытались его подорвать, но преуспели частично: он лишился одной трехдюймовки и четырех пулеметов, паровоз имел лишь незначительные повреждения, а второй броневагон вообще достался целехоньким. Три бронепоезда — вполне дивизион, можно и другие бронепоезда в него зачислить.

— Сдавай полк, принимай дивизион.

— Нема полку.

— Как нема?

— Пивторы сотни залышылося, — отвернулся Федос к стене и выматерился сквозь зубы.

Ничего себе… Было-то почти шестьсот, то есть три четверти Щусь в землю положил?

— Поклав, так, — подтвердил Федос. — Але мы вси танкы спалылы.

Командовавший обороной Мелитополя Каретник разменял полк Щуся на десять танков. Штрафники ползали под гусеницы с ручными бомбами, закидывали танки динамитными связками, обливали бензином и любыми средствами пытались уничтожить стальные коробки. В рассказе меня удивило одно:

— И что, никто не сбежал?

— У мене не втечеш, — страшно оскалился Щусь, я аж передернулся. — Я в першу линию чекистив поставыв, за ними трепачив, а позаду флотьску братву з люйсами. И кожного, хто побижыть, наказав кинчаты на мисци.

Сурово…

Большая часть из выживших как раз матросы, так что контакт с техниками они наладили быстро. Щусь еще догадался вызвать из Александровска кран на железнодорожном ходу и с грехом пополам погрузил все разбитые танки. Их увезли на заводы если не ремонтироваться, то каннибалить — по первым прикидкам, из этой кучи железа можно в худшем случае собрать пять танков, а в лучшем все семь. Вопрос только где на них экипажи брать — не у большевиков же.

Сема Каретник организовал, насколько это возможно с нашими силами, преследование отступавших слащевцев и вернулся только через три дня, когда белые свалили в Крым и засели на перешейках.

— Вот ей-богу, видел его белую бурку! И сотня конвойцев за ним скакала! Ушел, скотина! — Каретник долбанул кулаком по столу. — И потом еще раз! Зато мы их здорово потрепали, не скоро сунутся!

Как знать, как знать. Генерал Яша выбрался изрядно ощипанный, но не побежденный. Союзники опять накачают его снаряжением, Корнилов подбросит людей, и снова здравствуйте. И что-то мне подсказывало, что вторая сшибка будет куда серьезнее, Слащев отлично учился на своих и чужих ошибках.

Следом за Каретником объявился Нижняковский, тоже потрепанный и тоже непобежденный — когда стало ясно, что его приперли, он распустил свои бойцов по селам, а сам с пулеметным ядром маневрировал, уклоняясь от больших сил противника и уничтожая, где возможно, малые.

Отряд его безвозвратных потерь почти не понес, если не считать примерно треть бойцов, не вернувшихся с «побывки». Но это ничего, найдем и вернем.

Но самое главное, Юрко привез ошеломительную новость — союзники эвакуируют Николаев и Херсон! Отряды атамана Григорьева, по соглашению с Украинским фронтом РККА преобразованные в Заднепровскую бригаду, успешно обкладывали города, и французы с греками предпочли убраться от греха подальше. Насчет Одессы новостей не было, там союзников прикрывали силы генерала Гришина-Алмазова, но, насколько я помнил, Григорьев доберется и туда.

Оставался вопрос, где окажутся эвакуированные войска — в Одессе или в Севастополе? Если в Крыму, то это снимет со Слащева головную боль с поддержанием порядка в тылу и высвободит часть его «армии». Так что Нижняковский остался на месте и получил под команду некоторые из собранных на мелитопольский боеучасток полков. Все это мы назвали «Крымским корпусом», и Юрко занялся укреплением позиций у перешейков и вдоль Сиваша.

Да только пока с южным рубежом возились, прощелкали северный.

Март 1919, Екатеринославская губерния

Фронт против Корнилова держался, наступление на Винницу и Житомир шло по плану, Херсонская дивизия Григорьева заняла эвакуированный союзниками Николаев и продолжала наступление на Одессу. Причем настолько успешно, что французские солдаты замитинговали: одно дело стоять гарнизоном в тихом городке и совсем другое — воевать в полный рост. Хватит, с 1914 года навоевались, штык в землю, по домам! Командование пыталось задавить протест, но Григорьев подходил все ближе, и французы с греками решили, что пора и честь знать.

И свалили, после чего Григорьев разнес оборону Гришина-Алмазова и вошел в Одессу освободителем. На него немедленно пролился дождь наград, включая должность начдива-6, назначение военным комендантом Одессы и представления к ордену Красного знамени. Да что награды, трофеи ценнее! А трофеев набралось великое множество: десяток танков «Рено», уйма цистерн с бензином, тридцать тысяч винтовок, пять бронепоездов, патроны, снаряды, обмундирование, амуниция… Но «маловато будет! Маловато!» — григорьевцы сорвались в грабежи и погромы.

То есть все шло по-писаному, и вскоре нам грозило открытие третьего фронта, будто мало корниловцев в Донбассе и красных в Харькове. Немного времени оставалось, и я затребовал Полонского, только что во главе своей флотилии выхватившего Херсон из-под носа у Григорьева. Для скорости встречу назначили в Никополе, куда самый шустрый пароход догреб из Херсона за сутки.

Полонский выбрался на берег розовый и румяный, в распахнутом вороте неизменной кожанки полосатилась тельняшка, а на голове с лихим заломом сидела флотская фуражка с золотым якорьком.

Цветущий вид Евгена заставил меня налиться злобой: мы тут как ошпаренные носимся, из кризиса в кризис, а некоторые за наш счет жируют! Но Полонский жизнерадостно тряс мне руку:

— От спасибо, что вызвал! Я хоть отоспался, пока эта лайба шлепала, а то совсем зашивался!

— Что так? — оттаял я и подтолкнул Евгена ко входу в дебаркадер.

Евген скорчил недовольную. гримасу:

— Сначала Дмитро наломал дров, потом французы.

— Попов жив???

— Если бы, — безнадежно махнул рукой Полонский. — Союзники его сразу же после высадки взяли, и трех дней не прошло.

— Это что, у них такая контрразведка серьезная?

— Да какое там! Выдали, слишком многие на него зло затаили.

В точности как предполагалось.

— Ну и расстреляли его, у портовых складов, туда еще арестантов сгоняли, — Евген помолчал. — Говорят, кричал он, вроде бы даже на французском, да только его греки расстреливали. Вырывался, связывать пришлось. В последний момент пел «Интернационал».

— Помянем, — я махнул Лютому, откуда не возьмись на столе появилась бутылка и скромная закусь.

Мы тяпнули грамм по пятьдесят, занюхали ржаным хлебом, помолчали.

— Ты склады помянул, много там?

— На дивизию хватит.

— Надо вывозить.

— Уже, — улыбнулся Полонский.

Вслед за его скоростным пароходом трюхала и остальная флотилия с забитыми трюмами. Это он правильно сообразил — Херсон без Николаева и Кривого Рога, через которые туда идет железка, неудобен для удержания и удобен для атаки, по Днепру-то не навозишься. А в этих городах сейчас Красная армия, то есть григорьевцы, мало ли что им в голову ударит.

— Молодец! А скажи, Евген, а если нам приспичит вот так же вывезти склады из Одессы?

Лицо у него вытянулось:

— Так это же по морю!

— В Херсоне мореходных посудин совсем нет?

Полонский задумался.

— Есть трохи, но в Николаеве больше. Без них несколько концов придется делать, а это часов пятнадцать-двадцать в одну сторону.

На мое удивление, что так долго, Евген засмеялся и объяснил, что это же не эсминцы-«новики», которые могли бы за четыре часа обернуться. А обычные коммерческие посудины, среди которых полно парусных, хорошо если делают пять-шесть узлов, то есть километров десять в час. Но все равно, готовить логистику надо и подсуетиться к моменту, когда Григорьев устроит восстание.

Март тянулся ни шатко, ни валко, мы хоть немного пришли в себя от зимней суматохи. Я даже несколько раз ночевал в штабе вместе с Татьяной — нам выделили комнатку в одной из преподавательских квартир.

Все стороны тяжело и трудно выкарабкивались из тифа, отчего наш фронт в Каменноугольном бассейне почти застыл — Деникин убедился, что стратегических успехов ему не достичь, а тактические стачивали корпус не хуже эпидемии. Тем более у Корнилова имелись все основания ослабить Донбасский фронт в пользу Донского, где с каждым днем все серьезнее давила РККА. Мобилизации у большевиков делали свое дело, красноармейцев прибывало, Троцкий и военспецы обтесывали эту массу в настоящую армию, несмотря на возражения Сталина, Ворошилова и присных.

На очередном выезде в Юзовку меня поймал Миронов:

— Что-то мы засиделись, Нестор Иванович!

— Позиционная война, Филипп Кузьмич.

— Да мы ее на империалистической наелись, — он резко провел ладонью по горлу, — вот так!

— А вы пока готовьтесь, пополнение принимайте, конский состав ремонтируйте, будет вам работа, как распутица кончится. Только не здесь, а в другом месте.

Кончики усов-пик дрогнули, Миронов доверительно взял меня за локоть и потянул в тихий угол:

— Есть весточки с той стороны, что с дивизией Думенко не все благополучно, Борис Мокеевич в нашу сторону посматривает. Надо бы связь с ним наладить.

Заполучить второго кавалерийского начальника такого масштаба крайне заманчиво, но где гарантия, что это не провокация ЧеКа?

— Я вам Леву пришлю, Задова. Он парень толковый, связи как раз его забота.

Март 1919, Екатеринослав

Драка с коммунистами началась сразу же, как только мы собрали расширенное заседание Революционного штаба. Помимо избранных членов, то есть Артема, Белаша, Вдовиченко, Крата, Голика, меня и так далее, присутствовали Гашек, Савва, Каретник и Марченко, Полонский, Волин из «Набата», начальник милиции Екатеринослава Петр Хвыля. В последний момент примчался запыхавшийся Дундич, которого вместо себя послал Миронов.

Обстановка в здании ремесленного училища нервозная, как и во всем городе. За последнее время в тихую гавань, где не режут буржуев, не стреляют офицеров и не сажают в тюрьмы анархистов, понаехало немало народу, сразу вызвав жилищный кризис. Но с этим еще можно бороться, а вот что делать со слухами?

Григорьев разбил Красную армию и наступает на Москву! Батька Махно заключил союз с Корниловым против коммунистов! Союзники обещали помощь Григорьеву! У Корнилова сто, нет, двести танков! За красными идут тысячи голодных мешочников!

Слухи в большинстве своем дурацкие, но обстановку вздергивали заметно. И главное, никакой контрразведки не хватит, чтобы это безобразие прекратить. Даже великий и ужасный КГБ не справлялся, и это в относительно благополучное время, без войн и голода, при обширном финансировании. Вот и обсуждали вполголоса слухи, удивляясь и возмущаясь.

Понятно, чего так возбудился товарищ Каменев — докатились слухи о нашем союзе с Григорьевым, или Корниловым, или папой римским. Оттого и телеграмма такая, то ли просьбы о помощи, то ли угрозы.

— Товарищи! — перекрикивал гул Артем. — Необходимо плечом к плечу с пролетариатом и беднейшим крестьянством России выступить против контрреволюции!

— А мы что делаем? — Вдовиченко уперся в него сумрачным взглядом.

Коммунисты, хоть и в меньшинстве, тянули одеяло в понятно какую сторону — партийная дисциплина. Остальные высказались в духе, что большевики сволочи (особенно в части ЧеКа), но все-таки революционеры. А Григорьев — сволочь и не революционер, а шовинист. Корнилов же сволочь по определению, а еще прислужник капитала и вообще гад, в этом случае единодушие с коммунистами полное.

На волне консенсуса составили письмо Каменеву:

Мы должны сказать, что причины, создавшие движение Григорьева, заключаются не в самом Григорьеве — всякое сопротивление, протест и даже самостоятельное начинание душились чрезвычайными комиссиями, что создало в массах озлобление, протест и враждебное настроение к существующему порядку. Этим воспользовался Григорьев в своей авантюре. Требуем к ответу коммунистическую партию за Григорьевское движение.

Однако, честь и достоинство революционеров заставляют нас оставаться верными революции и народу, и распри Григорьева с большевиками из-за власти не могут заставить нас оставить фронт.

Артем аж выдохнул — то ли опасался, что мы действительно перекинемся, но, скорее всего, ожидал от нас выходки в духе надписей на тачанках (ну, которые «не догонишь — не возьмешь»).

Порешили собрать в городах, весях и частях Повстанческой армии митинги для объяснения текущего момента. А чуть попозже — съезд Советов. И направить делегацию в Харьков, объяснить нашу позицию не телеграммами, а лично. Заодно поскандалить на тему отжатого.

— Предлагаю объединиться с Красной армией, — гнул свое Артем.

— Товарищ Сергеев, так у нас и без того взаимодействие между штабами налажено.

— Вы, товарищ Махно, все время у меня патроны спрашивали, так если будете частью Красной армии, то встанете на полное довольствие!

Я чуть не заржал:

— Да уж, нам предлагали! Мы целый фронт держим, а предлагали стать «Заднепровской дивизией» в составе армии Скачко.

— Ну так и хорошо! Какая разница, как называться…

— А такая, что у нас четыре корпуса, а снабжения дадут на дивизию, и воюй, как хочешь, — перевел дискуссию из идейной в материальную Филипп Крат.

И это при том, что нынче «дивизиями» назывались в лучшем случае бригады. Ведь смех же, когда в реале армия Махно вошла в качестве бригады в дивизию Дыбенко, то она была раза в два больше, чем вся остальная дивизия. А снабжения получила хрен да ни хрена.

От вступления в Красную армию отказались без малого единогласно, даже коммунист Петр Хвыля поднял руку против. А вот когда обсуждали, что делать дальше, чуть не передрались.

Бить Григорьева или нет? Если бить, то насколько надежны части Екатеринославского корпуса? Там же состав практически идентичен, как бы не перемахнули к атаману…

Голик, что характерно, помалкивал.

Постановили развернуть агитацию в григорьевских частях и по возможности перетягивать их на нашу сторону. Под конец Марченко и Каретник доложили о ситуации в Донбассе — там у нас, оказывается, позиционный фронт в полный рост. Части расквартировали по хуторам и поселкам, в передовых окопах только охранение (и правильно, нефиг мерзнуть). В случае атаки белых на помощь прибывали бронепоезда Щуся и выступали отдохнувшие на теплых квартирах силы, максимум, чего удавалось достичь корниловцам — заставить отойти на вторую линию окопов, вокруг тех самых хуторов и поселков. Но главная беда до сих пор — тиф, может, оттого Деникин сильно не давил, у него с эпидемией тоже не лучше. А наши части в тепле и с мобилизованными врачами понемногу возвращались в полностью боеспособное и боеготовое состояние.

Расходились с заседания взъерошенные — сегодня худо-бедно с коммунистами поладили, а вот что дальше будет? Придется с ними ссорится до битья горшков, к бабке не ходи, не все там, как Артем или Каменев, многие кроме вбитой в голову идеи ничего в ней больше не имеют.

Добрался до комнатушки, предвкушая, что вот сейчас Таня закончит перепечатывать протокол заседания и придет, и обнимет, и ляжет рядом…

В дверь аккуратно постучали, скорее даже поскреблись.

Вошел Голик, пришлось показать ему рукой на табуретку, а самому устроиться на кровати.

— Тут такое дело… — он вытащил из-за пазухи сложенные листки и передал мне.

Я быстро проглядел записи:

— А что же ты раньше, на заседании молчал?

— Да не знал я всего! Вот это, — Голик ткнул в один из листов, — только пять минут назад получил. И как бы повернулось, неизвестно.

— То есть человек или люди от него к Корнилову прошли незамеченными, а вот обратных посланцев прихватили?

— Так, — повинился Лева. — Туда-то обычные солдаты или крестьяне шли, всех не проверишь, а обратно три офицера, их за версту видно.

Ну да — вспомнил, как Лютый вычислял по чистым ногтям и хорошим папиросам. Как ни маскируйся, а выправка и повадки лезут наружу. Нет бы поручить таким же крестьянам и солдатам, да где их взять Корнилову, чтоб надежные до самой смерти?

Фраера, то есть Григорьева, погубила, как водится, жадность: не нашлось у него специалистов, чтобы освоить трофейные танки, а расставаться с ними сверх всяких сил. Значит, надо искать вокруг — поляки хаму и быдлу не дадут, с большевиками только что рассорился, у нас самих нехватка, с Петлюрой Григорьеву одну экологическую нишу не поделить. Союзники? Ну да, сперва отбить у них танки, а потом запросить танкистов, смешно. Кто остается? Корнилов.

Так и так, дорогой генерал, такую личную неприязнь испытываю к большевикам, что готов вам помочь всего лишь за десяток специалистов, способных управляться с танками. А там вместе на Москву — вот что-то в таком роде.

У Корнилова же дела так себе, Донскую область он с грехом пополам удерживал, а дальше — никак. Казаки потихоньку роптали: кому охота шестой год воевать? Северный Кавказ пока кормил, но тоже не шибко охотно — зерно ведь и оттуда гребли, союзникам в оплату. А еще красные и зеленые партизаны, которых с каждым днем все больше, и Грузия, которая не в восторге от белогвардейцев.

И тут такой подарок — Григорьев! Это же можно всю Украину подмять, батьку Махно расплющить, Красную армию вениками погнать! За такое не только десять спецов отдать можно, но и царскую дочь в придачу.

Скрипнула дверь, зашла Татьяна, но как на стенку налетела — Голик!

— Ой, я пока статью перепишу, в секретариате!

Сложил бумаги обратно, отдал Леве:

— Офицеры эти у тебя? Живы?

— Живы, и не только эти, — скривил рот Голик. — Корнилов и к тебе посланцев отправил. Дескать, не ждите, когда к вам ЧеКа придет, давайте вместе красных бить.

— Лихо. Что обещает хоть?

— Звание генерал-лейтенанта и снабжение от союзников.

— А союзники в курсе? — нервно хохотнул я. — Ладно, давай думать, что с Григорьевым делать. Переманивать людей долго, а надо быстро решать.

— Создать террористическую группу, заслать к нему…

— Не годится. Так только посмертной славы прибавим. Боролся за простых людей, а вражины убили. Надо, чтобы его договор прогремел на всю Украину — смотрите, люди, кого он вам на шею посадить хотел!

— Съезд Советов объявить, что ли?

— Советов не надо, а вот атаманов и командиров повстанческих отрядов… А ну, пошли в штаб, там карта.

Белаш помог расстелить склеенные листы, и мы склонились над Правобережьем:

— Здесь Григорьев, здесь мы. Тут Шарый, тут Зеленый. Тут чигиринцы… Еще в Херсонской губернии вокруг Полтавки и Висунок есть люди…

— Кривой Рог?

— Да, пожалуй, ты прав, Лева. Город в середке, железка с трех сторон, можно потихоньку бронепоезда перебросить, для страховки.

— А чем выманить?

— Удар на Киев. Красная армия вокруг окопалась, у атамана пороху не хватает штурмовать.

Пока большевики собирали силы для разгрома Григорьева, мы разослали весточки атаманам с батьками и вовсю готовили Кривой Рог. Потихоньку заслали в город сотни две проверенных хлопцев, выдвинули в Никополь, Верховцево и Пятихатки бронепоезда, к которым прицепили по несколько вагонов с десантом.

Наконец, Григорьев ответил — прибудет!

Март-апрель 1919, Область Войска Донского

Первое, что почуял Дубровин, когда пришел в себя — карболку пополам с кровью и гниющей плотью, а также тяжелый дух от печей. Полевой лазарет занял оба этажа станичного правления, но кирпичное здание, видимо, от старости, плохо держало тепло и его никак не удавалось протопить. Открыв глаза, капитан увидел только потолок в сеточке трещин, а попытка скосить взгляд вызвала головную боль, так что разглядеть соседа по палате удалось только на следующий день, когда внизу забегали и поднялся шум, связанный с отправкой в головной госпиталь.

Койку слева занимал забинтованный выше пояса Коноплев, который и прояснил Дубровину обстановку: здесь держали только легкораненых да еще таких, кто не выдержал бы перевозку, остальных по возможности отправляли в Ростов и Новочеркасск. Сослуживцев предполагали наладить туда же, где для их лечения и медикаментов побольше, и медицинский состав поопытней, но следующий транспорт то ли задерживался, то ли не планировался так быстро.

Оставалось хлебать лапшу на жидком бульоне, слушать принесенные ходячим Коноплевым новости, вести надоевшие уже через два часа разговоры раненых о куреве, врачах, температуре и сестрах милосердия, набранных из станичных баб…

— А что с Варенькой? — просипел Дубровин, как только смог говорить.

— Неизвестно, — дернул щекой Коноплев и зашипел от боли. — Нас без сознания привезли, ни сестры, ни врачи про нее не знают.

Оставалось надеяться, что Вареньку увезли лечить в какое-то другое место. И что забинтованные ноги смогут ходить — что с ними будет дальше, никто толком не говорил.

За окном скрипнул возок, заржала лошадь.

— Что там?

Коноплев поднялся, накинул на себя одеяло и уперся лбом в холодное стекло, за которым сыпал мокрый снег:

— Мертвых грузят. Три… четыре… еще два. Шестеро, значит.

В принципе, рассуждал Дубровин, смерть — естественный выход отсюда. В госпитале ты можешь умереть, тебя могут вылечить или отправить в Ростов. В Ростове тоже можно умереть, но могут и вылечить. Если вылечат — вернут на фронт, где ты снова можешь умереть, или получить ранение, с которым привезут в госпиталь. На колу мочало, начинай сначала. По всему выходило, что отвертеться от костлявой не выйдет, и Дубровин впервые задумался, а не помочь ли ей.

Но углубиться в такие опасные мысли не успел — через день поднялась очередная суматоха, их с Коноплевым срочно закутали в теплое, усадили на повозку, которая подвезла их даже не к госпитальному, а к вагону второго класса.

— Однако…

— Удивляешься? Лучше прикури мне папироску, — попросил Коноплев. — Я слышал, что Третьяков устроил скандал, почему его офицеры не получают должного лечения, вот нас и отправили срочным грузом.

Их подсадили в купе к подполковнику тылового вида, всей своей лошадиной мордой с небольшими усиками выражавшего недовольство. Но стоило ему вглядеться в Дубровина, как все переменилось:

— Мишка? Мишка, ты?

Он полез обниматься, и только тогда капитан узнал в случайном попутчике своего гимназического друга, Жоржа (то есть Георгия, но все звали его Жоржем) Ставицкого, некогда поэта и ловеласа. Жорж тряс верхнюю, здоровую половину Дубровина, хохмил насчет «заживет, как на собаке» и все время спрашивал, где носило старого приятеля.

Ответить не удавалось до того момента, как Жорж выговорился — за пять минут он рассказал всю свою жизнь после гимназии. Киевский университет, потом фронт и офицерство в германскую, два ордена, погоны штабса, после ранения уволился и осел в Екатеринодаре, где год назад его мобилизовал Корнилов. Служил в тылу по аудиторской части, отчего совсем не бедствовал — катался с разного рода инспекциями и комиссиями по всей подконтрольной территории, нагонял кошмары на тыловиков.

Наконец, выплеснув все и прослушав краткую историю Дубровина, он полез в чемодан, откуда выудил бутылку коньяка:

— Настоящий! Ради такого случая не грех!

Почти старорежимный проводник немедля принес стаканы и под лимончик Жорж неостановимо расписывал двум малоподвижным жертвам все расклады в штабах, хвастался вскрытыми махинациями, проклинал жлобов-союзников, ни хрена не понимающих в происходящем и позволяющих себе судить, исходя из представлений о чистенькой и законопослушной Европе. Полчаса он рассказывал о торговле кубанским зерном, которое попадало на французские корабли, пройдя через пять-шесть посредников и вздорожав раза в два. Поначалу оба офицера только плечами пожали (ну, насколько забинтованный Коноплев смог), но Жорж посмотрел на них, как на дурачков и снизошел до объяснений:

— Иными словами, мы получаем снабжения вдвое меньше, чем могли бы.

Вот тут их проняло.

Тыловую сволочь, особенно спекулянтов, на фронте, разумеется, не любили, но вот так предметно увидеть, что они не просто набивают карманы, а фактически грабят армию, которая за каждую украденную копейку расплачивается кровью и жизнями…

В Ростове их встречала маленькая, как воробышек, сестра милосердия, вряд ли она справилась бы с двумя ранеными, даже при помощи возчика, если не Жорж. Он мгновенно нашел нижних чинов, застроил их, обеспечил перегрузку в пролетку, спросил у сестры адрес госпиталя, обещал непременно проведать и откланялся.

Госпиталь встретил неистребимым запахом йодоформа и жестким порядком. Но после приема и определения в палату, потянулись все те же скучные дни: одни и те же лица, перевязки, однообразная (хоть более вкусная и обильная) еда, наскучившие темы для разговоров. Оставалось читать или дремать.

Порядок был нарушен дважды: визитом Жоржа и явлением делегации союзников.

Жорж, обряженный в белый халат, притащил полный сидор с гостинцами — кренделями, балыком, колбасой — но почти все отнял суровый доктор, оставив гостя возмущаться:

— Ну вы представляете? Хуже, чем в штабе у Корнилова: чтобы попасть к вам, надо вызвать дежурную сестру, она получит разрешение у старшей, потом вытрясет все сведения — кто я вам, с какой целью пришел, и так далее, — получит визу у главврача, минут десять будет вдалбливать правила, а потом проследит, чтобы халат непременно в рукава!

На этот раз Жорж не углублялся в результаты инспекций и закулисные механики, а просвещал насчет жизни в Ростове — концерты, театры, кабаре и все такое прочее, заодно рассказывая последние светские сплетни, ко всеобщему интересу обитателей палаты. Он так увлекся, что пропустил назначенное время, и за ним явилась лично старшая сестра с оскорбленным выражением на лице.

А на следующий день начался цирк: персонал носился как ошпаренный. Меняли белье, делали свежие перевязки, снова мыли полы и протирали стекла, палаты украсили срезанными веточками распустившейся вербы. Растревоженное состояние передалось больным и раненым, наконец, кто-то на бегу соизволил объяснить причину — в госпиталь едут союзники, английский и французский генералы.

Часов в одиннадцать в больничный парк вкатилась кавалькада из нескольких автомобилей, по всему госпиталю пронесся шепоток — приехали! Делегация бродила по коридорам, заглядывая в кабинеты и палаты, в которых ради такого случая распахивали обе створки дверей, чего обычно не делали.

Англичанин с отвисшими брылями на равнодушном лице и жовиальный француз с усишками под самым носом, оба с красными, то ли после выпивки, то ли с холода, лицами, величественно шествовали вдоль коек и раздавали папиросы и жестяные бонбоньерки с конфетами. Время от времени они задавали через переводчиков глупейшие вопросы, поскольку сведения, в какую часть тела ранен тот или иной пациент, визитерам, очевидно, на хрен не сдались.

Союзники и сопровождающие, гремя аксельбантами и наградами, приближались, распространяя плотное амбре одеколона.

Коноплев дернул носом раз, два, а потом сквозь зубы прошептал Дубровину:

— Нажрался, скотина, с самого утра, перегаром несет.

Дубровин вытаращился на товарища, но тот кивнул:

— Думал одеколоном отбить, но я чую.

Главный врач устремил на них грозный взгляд, но тут англичанин с французом добрались до сослуживцев, и Дубровин сам унюхал компрометирующий запашок.

Англичанин, дыша в сторону, что-то спросил у Коноплева, но тот изображал немого, пыжился и мычал. Главный врач покраснел, как большевицкое знамя, англичанин переспросил, но тут Коноплев пустил газы с такой силой, что задребезжали стекла.

Под дикий хохот забившихся под подушки и одеяла пациентов союзники ретировались.

Папирос и конфет товарищам не досталось, а через полчаса в палату вбежал главврач, намереваясь устроить разнос. Он набрал воздуха в грудь, но лежавший у двери больной произвел губами тот же звук, что и Коноплев ранее. Хохот накрыл палату второй раз, ржали все, в том числе и врачи. Главный отсмеялся, вытер слезы, махнул рукой и ушел.

В день выписки, когда сняли опостылевшие бинты и определили срок долечивания в двадцать дней, за Дубровиным приехал Жорж:

— Собирайся, будешь жить у меня!

— Я с товарищем, как я его оставлю?

— Еще лучше! Сможем в картишки играть! Поехали!

Еще по дороге Дубровин обратил внимание на бешеное количество офицеров на улицах. Потом, на прогулках и посиделках он убедился, что город просто набит военными, не желающими гробить себя на фронте. Они пристраивались в неисчислимые тыловые конторы, от армейских до частных, они заседали в комиссиях по разработке реформ, они служили репортерами в газетах, они симулировали болезни, они скатывались в спекулянтское болото.

— Черт побери, из них же можно составить офицерскую дивизию! — пристукнул костылем Дубровин.

— И не одну, — флегматично ответил Жорж, — в Новочеркасске, Екатеринодаре, Ставрополе и Новороссийске то же самое.

— С-суки… — выдохнул сквозь сжатые зубы Коноплев.

— Они самые. Гнилая интеллигенция, ни нашим, не вашим, моя хата с краю.

Вечером, за самоваром, когда все скинули осточертевшие кителя и гоняли чаи в одних нижних рубахах, Коноплев вдруг замер и спросил, ни к кому особо не обращаясь:

— За кого мы воюем? Вот за этих, жрущих и срущих?

— За единую и неделимую, — посерьезнел Жорж.

— Они ее продадут и пропьют.

— Так всегда было. Кто-то рубился с татарами на Куликовом поле, кто-то набивал кубышку.

Тот вечер камнем лег на душу Дубровину. Жорж говорил тихо, но веско, выдавая давно и многажды обдуманное.

— Но вы скажите, подполковник, — настаивал Коноплев, — почему случилась революция?

— Она не могла не случится. В России последние двадцать лет сильно выросла доля тех, кому не было двадцати.

— Так молодежь, студенты, юнкера, гимназисты воюют у нас против большевиков!

— Это, к сожалениею, не вся молодежь, — горько усмехнулся Жорж. — Большая ее часть не имела перспектив, наша система образования не могла переварить всех, а экономическая жизнь не давала шансов на приличный заработок. Вот вам и почва для всяких революционных идеек.

— Но вы же сами говорите про двадцать лет! — чуть не выронил папиросу Коноплев. — Двадцать лет назад ничего похожего не было! Да, бунты и террор 1905-го года, но их свели на нет!

— Война, мой друг. Война. За каким чертом мы в нее полезли, я и сам не знаю.

— Проливы? — отхлебнул чаю Дубровин.

— Чушь, Миша. Чтобы англичане отдали нам Проливы? Чтобы мы нависли над Суэцким каналом? Да ни в жизнь!

— Так что война? — вернул тему Коноплев.

— Война дала этой самой молодежи оружие, а наш обожаемый монарх и его окружение попросту не предвидели, чем это кончится. Несколько миллионов человек, обученных и привыкших убивать, с винтовками в руках и ветром в голове, — Жорж посмурнел еще больше. — Результат мы можем увидеть вокруг.

Частые прогулки по Ростову вышли Дубровину боком, вернее, ногой — она ныла все сильнее, наконец, Жорж пресек все возражения и потащил друга к профессору Напалкову:

— Не к гарнизонным же коновалам тебя вести, а тут частная клиника, все по высшему разряду.

— Погоди, какой Напалков? — всполошился Коноплев. — Николай Иванович? Тот, у которого Дроздовский умер?

— Дроздовский умер, а сколько выжило? Пошли, Миша, не капризничай.

Пролетка двигалась мимо сиротского института, в саду которого чинными парами гуляли девочки в одинаковых серых пальтишках.

— Вот ради них вы воюете, — буркнул Жорж.

Классные дамы в этот момент собрали своих воспитанниц и повели строем в здание.

— Прямо как у нас в кадетском, — загрустил Коноплев.

Ассистенты сняли с Дубровина валенки и одежду, и за него принялся сам профессор, небольшой человек с огромными ручищами хирурга. Страшно ругаясь и проклиная неумех из госпиталя, он прочистил рану, нанес мазь и оставил перевязку ассистентам.

На следующий день ноге стало заметно лучше, а тут еще Дубровину и Коноплеву выплатили содержание, которое задерживали уже три месяца. Организовал это Жорж, а на благодарности отмахнулся:

— Я уезжаю в Таганрог, вернусь на Пасху, должны же у вас остаться какие-нибудь деньги?

В его отсутствие сослуживцы чуть не перессорились: Коноплев впал в черную меланхолию и начал проповедовать необходимость массовых расстрелов.

— Да ты прямо как помещик Поскудников, — поддел его Дубровин.

— Кто?

— Поскудников, у Салтыкова-Щедрина, не помнишь?

— Нет…

— Он признавал «небесполезным подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих», — процитировал по памяти Дубровин.

— Ну и правильно! — обиделся штабс-капитан. — Всех к стенке!

До возвращения Жоржа они почти не разговаривали, но Ставицкий вернулся радостный и возбужденный настолько, что его состояние передалось остальным.

— Айда в ресторан! — обнял он алексеевцев за плечи. — Есть отличный повод!

— У тебя день рождения?

— Нет, все гораздо лучше, — сиял Жорж.

— Наследство от Ротшильдов?

— Нет, мы вскрыли та-акую аферу, — Жорж поцеловал кончики пальцев, — ох, теперь головы полетят!

— А нам-то что с того? — скепсиса Коноплева хватило бы на десятерых.

— Вам-то как раз с этого много, они там к складам снаряжения присосались, а большие чины их покрывали. Айда в ресторан, как раз Пасха, разговеемся!

От мысли гулять там же, где швырялась деньгами вся эта спекулянтская и тыловая сволочь пополам с откровенными кокотками и вроде как приличными дамами, фронтовики отказались наотрез.

— Но надо же как-то отметить… — растерялся неунывающий Жорж.

— Давай сделаем доброе дело! — предложил Дубровин.

Коноплев и Ставицкий уставились на него с интересом.

— Я вот что подумал, — неожиданно засмущался Дубровин, — сиротский институт…

— Там гулять? — вытаращился Жорж. — Это, пожалуй, чересчур, хотя к ним и офицерскую казарму подселяли…

— Да нет же! Ты их видел? Сироты, все одинаковые, радостей почти никаких, а тут Пасха!

— И?

— Купим пирожных, отвезем в подарок.

Идею приняли без возражений, на извозчике добрались до лучшей кондитерской в городе и осчастливили ее заказом на все, что имелось в наличии, получилась громадная корзина. Ее еле запихали в пролетку, а потом еле затащили внутрь, и то с помощью возницы.

Швейцар из отставников, носивший седые баки и медали на форменном пальто, оглядывал компанию с настороженностью:

— Господа офицеры, вы к кому?

— Ко всем сразу!

— Извините, сегодня приемный день, но нужно назвать воспитанницу.

— Да уж, порядки точно как в кадетском!

Жорж тут же нашелся:

— Записку начальнице?

— Не приказано принимать записок!

Трое офицеров растерянно переглянулись, но тут сверху на площадку вышла дежурная воспитанница, разглядела содержимое корзины, вихрем развернулась и умчалась.

Дубровин с Жоржем развели бы руками, но они держали корзину, не зная, куда ее пристроить. Спасло их появление целой процессии во главе с начальницей института в сопровождении десятка девочек:

— Чем обязаны, господа?

Дубровин, непривычно краснея и путаясь в словах, объяснил порыв желанием сделать приятное и доброе, но сбился и замолчал.

— Поздравить с Пасхой и сделать небольшой подарок! — нашелся Жорж.

Начальница величественно кивнула и немедля организовала процесс: девочки по одной подходили к трем офицерам, говорили «Христос Воскрес!», получали ответ «Воистину!», брали по одному пирожному и благовоспитанно отходили после книксена.

Остаток, больше половины, передали в руки начальницы, которая снизошла до христосованья и даже несколько оттаяла, перекрестив всех троих на прощанье.

В обратный путь двинулись молча, Дубровин чувствовал себя пьяным.

По мере движения к центральным улицам Ростова, Жорж оживал и начал понемногу комментировать происходящее.

— Вон, смотри, дроздовец идет.

— Почему дроздовец? — Дубровин посмотрел на офицера с тросточкой, неторопливо шедшего по тротуару.

— Пенсне и физиономия саркастическая.

— Вон тот тоже дроздовец?

— Не, этот скорее всего из ударников.

— Ну да, погоны черно-красные.

— Даже без погон видно — взгляд презрительный.

— А тот? — заинтересовавшийся Коноплев кивнул подбородком на офицера в грязноватой и обтрепанной снизу шинели, матерно разносившего привратника ресторана.

— Марковец, готов об заклад биться.

— А у нас, у алексеевцев, какие признаки?

— Хм… трудно сказать, явных не назову. Но ваши обычно моложе прочих.

На третий день после пасхи, когда впереди замаячило окончание отпуска на долечивание, Жорж приехал вечером из очередной конторы задумчивый и серьезный. За вечерним преферансом, уже вошедшим в привычку у троицы, он вдруг положил карты рубашками вверх:

— Господа, у меня есть просьба. Я завтра должен отбыть в Таганрог на несколько дней, не могли бы вы сопроводить меня? Все расходы беру на себя.

— Могу, — сразу согласился Коноплев, уже свободно оперироваший руками и носивший повязку только на груди, под мундиром.

Они посмотрели на Дубровина, который только-только отставил костыли и начал ходить с палочкой.

— Могу, но хотелось бы знать, чем вызвана такая необходимость…

— Все очень просто, Миша. Помнишь, я говорил тебе о вскрытой афере? Мы продолжаем работу, некоторые ниточки привели в Таганрог.

Дубровин руками и лицом выразил недоумение — и что?

— Видишь ли… Там крутятся такие суммы и замешаны такие лица, что я серьезно опасаюсь…

— Чего??? Что тебя убьют?

— До этого, надеюсь, не дойдет, — натянуто рассмеялся Жорж, — а вот дать по башке и увези куда-нибудь в тихое место недельки на две вполне могут.

Собирались как в бой — Коноплев даже шашку наточил, не говоря уж о чистке пистолетов и запасе патронов. До Таганрога поезд домчал за два часа, и Жорж нырнул в омут комендатур, портовых контор, тыловых учреждений, консульств, судоходных товариществ, складов, интендантских присутствий… Каждый раз он являлся в сопровождении Дубровина и Коноплева, которые оставались ждать в приемных, держа шашки между ног и крайне сурово, как было предписано Жоржем, оглядывая каждого входящего и выходящего.

Перед ними развернулось колоссальное полотно наживы и спекуляции, о котором на передовых линиях имели очень слабое представление. Чины военные и гражданские, коммерсанты различного пошиба вились вокруг каждого места, где имелись самые минимальные ценности, на махинациях с которыми можно хоть чуть-чуть заработать.

Они обсуждали цены в Марселе, Каире, Константинополе и Екатеринодаре с Ростовом, высчитывали маржу, хвастались связями и в любой момент старались объегорить собеседника. В разговорах через слово упоминались франки, доллары, фунты и даже лиры.

Поначалу Дубровин и Коноплев только удивлялись, глядя, как прямо при них продавали и перепродавали, скорее всего, не существующие вагоны с зерном, или, многозначительно показывая глазами на потолок, хвастались связями в высших сферах, тоже наверняка не существующими.

Жорж выходил из очередных кабинетов постепенно повышая градус остервенения.

— С-скотина! — вылетел он из последнего красный и взмокший. — Нет, господа, какая скотина!

— Что случилось, Жорж?

— В открытую насовывал мне взятку, прямо при своем начальстве! Я этого так не оставлю, всех, всех к ногтю!

И он помчался дальше, да так, что оба раненых едва поспевали за ним.

Снова замелькали перед глазами жучки и спекулянты, маклеры и торговцы, помещики и консулы.

— А ведь красные это стадо расстреляли бы, — после очередного визита невзначай заметил Коноплев.

— Или Слащев, — согласился Дубровин.

— Слащев после неудачи под Мелитополем отставлен, сейчас пребывает в распоряжении главнокомандующего, — убил их мечты всезнающий Жорж.

— А жаль.

К исходу второго дня Жорж притащил их в контору французского консула, месье Лефебра, разговор с которым сразу пошел на повышенных тонах. Консул фыркал, смешно дергал усиками с торчащими вверх кончиками и требовал оставить французскую коммерцию в покое, угрожая жалобами Корнилову. Дубровин, глядя на все это, окончательно убедился, что любого фронтовика можно склонить к немедленному дезертирству, достаточно поводить его денек-другой по этим кабинетам.

В разгар перепалки явился тот самый генерал, что визитировал госпиталь, и немедля встал на сторону консула. Пока Жорж ругался с французами, Коноплев и Дубровин давили ухмылки, вспоминая, как делегация союзников ретировалась из их палаты. А когда генерал начал откровенно орать, Коноплев выдал губами тот самый звук. Генерал замер, обернулся, узнал Дубровина, побагровел как задница при запоре и покинул кабинет, изрыгая проклятия.

В обратной дороге восстанавливали равновесие соображениями, что именно сделали бы со спекулянтами чекисты, Слащев или Махно. Дубровин не удержался и возразил, что Махно не похож на человека, готового ставить к стенке всех и каждого.

— А ты его видел? — попытался срезать Коноплев.

— Да, когда на Дон пробирался, в Пологах.

История о встрече с Махно привела всех в задумчивость. Понятно, что союзники — сволочи, что вся спекулянтская шушера — пена, но что делать-то? Защищать эту свору ни малейшего желания не имелось. К тому же, Дубровину пришли на ум грабители и мародеры из корпуса Шкуро, а следом увалень Курков и тулупчик «от благодарного населения». Мелькнула мысль, что погиб Курков как раз оттого, что оскоромился, убил свою удачу.

В Ростове Жорж умчался докладывать начальству, а Коноплев с Дубровиным проехались по магазинам прикупить всяких мелочей и гостинцев для скорого возвращения в полк. Вечером Жорж вернулся бледный и молчаливый, хлопнул стопку коньяка, отказался от ежевечерней пульки и засел за писанину у себя в комнатке.

Коноплев лениво листал принесенные Жоржем газеты, показывая Дубровину избранные места. Оба воевали не первый год и даже по скупым строчкам могли понять, что происходит на фронте. А происходило там неприятное — после успешного наступления Колчака к Волге его погнал вспять некий Фрунзе, окончательно убив надежды на соединение белых армий у Царицына. Более того, на Хопре дела тоже шли из рук вон плохо, судя по туманным сообщениям.

Коноплев сунулся с вопросом к закончившему писанину Жоржу, но тот ответил очень кратко — да, на Хопре если не разгром, то очень близко, — а потом попросил Дубровина на приватный разговор.

— Вот, возьми, — он протянул тяжеленький мешочек.

— Что это?

— Золото и деньги. Передай моим, если будет случай.

— Погоди, а ты сам? — похолодел Дубровин.

— Все плохо, Миша. Вызвали сегодня на самый верх, — он потыкал в потолок пальцем, — и орали, как на мальчишку. Похоже, меня отстраняют, а собранные материалы кладут под сукно.

— Не паникуй, ложись спать, — постарался утешить друга Дубровин, — утро вечера мудренее.

— Да, спасибо. Так передашь?

— Ты сам передашь, что за глупости?

— Ну, если меня арестуют?

— Хорошо, передам, ложись спать, тебе надо отдохнуть.

— Да-да, спасибо.

Дубровин вышел, прикрыл дверь, и за ней тотчас же бахнул выстрел.

Апрель 1919, Екатеринослав-Лозовая

Красная армия, не иначе взбодренная приездом товарища Троцкого, усилила давление и вытолкала нас сперва из Купянска, а потом провернула такой же номер в Изюме. Если раньше наши отряды и части в Харьковской губернии имели приказ «не поддаваться на провокации», то дальше отходить нельзя, и три ключевые станции, Лозовую, Славянск и Попасную я приказал держать любыми средствами.

Ради такого дела пришлось мчаться в Лозовую вместе с Вдовиченко и Артемом, оставив Голика разбираться со зреющим большевицким заговором в Екатеринославе. Для демонстрации флага вытребовал Щуся с двумя бронепоездами, тяжелым и легким, да еще Вдовиченко подтянул трехорудийную батарею. Вопрос только, успеют ли ее перебросить.

Артема я с собой потянул, что называется, от греха подальше. Вот не верил я, что он замешан в заговор, он больше организатор, трибун, в конце концов, инженер, хоть и недоделанный. Даже как аппаратчик он еще не сложился, негде было. Нет, человека своего (может и двух-трех) на какую полезную должность протолкнуть — это запросто; линию свою гнуть — сколько угодно; тихой сапой вести политику в нужном коммунистам направлении — само собой; а вот заговор… нет, не его. И Голик, что характерно, того же мнения. Но выступи большевики — Артем их поддержит из чувства партийной солидарности.

Значит, надо его настропалить против, тем более, он так и остался членом ЦК, к тому же сам Донецко-Криворожскую республику, в нашем изводе названную Приазовской, придумал и стоял за нее горой.

С этого я и начал, как только мы в мой поезд погрузились:

— Скажи, Артем, вот если ЦК решит нашу республику ликвидировать, ты что делать будешь?

— Подчинюсь решению ЦК.

— Даже спорить не станешь?

— Стану, конечно, но до принятия решения.

— А потом демократический централизм во всю голову, понятно.

— Что тебе понятно?

— Что угробишь свою идею, невзирая на ее правильность, только оттого, что партия приказала.

— Конечно, есть такая вещь, как дисциплина. Впрочем, кому это я рассказываю, что может анархист понимать о дисциплине?

— А то ты не видел, как мы работаем. Анархия это добровольный порядок и сознательная дисциплина.

— Да-да, а коменданты?

Вот знал, куда ударить, больная тема. Военная структура наша требовала наличия на местах людей, занятых мобилизацией, обучением, расквартированием, учетом и так далее. А толковых людей мало, совмещение функций происходило естественным путем, во многих селах коменданты заодно начальники милиции, и почти везде — члены Совета. Вот и получалось, как эпоха принципата в древнем Риме, когда одно лицо, избранное или назначенное на пять-шесть самых что ни на есть республиканских магистратур, становилось де-факто монархом. Наши коменданты, как свидетельствовали жалобы из хуторов и сел, двинулись тем же путем, понемногу превращаясь в маленьких царьков. Некоторым хватало одергивания или лишения одной из должностей, а кое-кого пришлось заменять.

Чистая анархия — вещь на практике невозможная, тем более, в условиях, когда со всех сторон давят и стреляют. Воевать без командования невозможно, а таковое неизбежно иерархично и вообще в корне противоречит принципам. Так-то мы смягчали, как могли, например, у нас выборность командиров. В небоевой обстановке, разумеется — если часть на фронте или выступила в поход, приказы командира обязательны. Прямо как у запорожцев — на походе атамана слушались беспрекословно, а в мирное время и грохнуть могли. И сухой закон на походе у нас тоже от запорожцев: так-то пей-гуляй, а коли война, то ни-ни. Бдели за этим строго, не хватало еще, чтобы по пьяни нас кадеты вздули.

Так что у нас не анархическая, а самоуправляемая республика. Потому я и топил за Советы, как школу самоуправления. А чтобы в заседаниях и согласованиях не тонули, численность Совета определена в семь человек, не более. Если больше — то, значит, слишком большую базу взяли, где одним уровнем не обойдешься. Надо делить базу на участки, создавать в них несколько Советов, а уже из них делегировать наверх по одному-два человека. И так далее, снизу доверху.

Была у Советов еще одна проблема — решение принимается не быстро, что в острых и кризисных ситуациях крайне некстати. Ну так для этого Исполкомы и придумали — орган оперативного управления, подотчетный Совету. А вовсе не райкому партии, как повернули в СССР. Нет, формально-то они были «Исполкомы районного (городского, областного и т.д.) совета», но отвечали все больше перед партийным начальством.

— Коменданты, Артем, это вынужденная мера. Война же, без них никак. А вот какого хрена нас Красная армия давит, это вопрос посерьезней.

Сергеев скривился, будто уксуса хлебнул.

— Что, в Кремле не могут пережить, что кто-то живет не так, как им нравится? Ты же здесь вырос, учился, все видел. Ты же понимаешь, что тут совсем другой уклад на селе, что здесь нельзя жить так, как в Великороссии.

— Да не в этом дело, Нестор! Хлеб! Хлеб нужен!

— А то мы его не даем! Почти безвозмездно, кстати.

— Мало, нужно больше! Армию кормить, заводы кормить, города кормить!

Поезд вкатился на станцию Синельниково и затрясся на стрелках, как припадочный. Мы едва успели ухватить со столов стаканы с чаем, чтобы не расплескались или разбились. Салон-вагон у меня простецкий, не министерского уровня, без бархатных портьер и обивки, без позолоченных держателей, все утилитарно. Стол для карт и совещаний, внутренний телефон, за стеночкой — телеграфисты. И еда самая простая, щи да каша. Вернее, борщ да каша.

Утвердив стакан обратно на столе, я продолжил:

— А кто мешочников запретил?

— Спекулянтов!

— Да хоть горшком назови! Но они везли в города продовольствие! Дальше, продразверстку назначили абы как — вон, в «Правде» же писали, что на Вятскую губернию назначили больше, чем средняя урожайность в ней! Это как, вывезти все, до последнего зерна?

— Да отменили уже! Отменили!

— Успели, да, до восстания дело не дошло. Но сам факт примечателен: цифры с потолка берутся. Ты вообще понимаешь, что будет, если в Приазовье придет Красная армия и продотряды?

— Будет плановая хлебозаготовка! Не будут голодать рабочие!

— Это в Великороссии. А здесь? Ну вот придут сюда красноармейцы, набранные в Тверской да Ярославской губерниях и увидят, как живет их брат по классу! Ты же понимаешь, что самый обычный селянин в Приазовье, который без наемного труда вкалывает с утра до вечера, по меркам крестьянина из тех самых губерний — кулак? А если у красноармейца и продармейца будет приказ давить кулаков и реквизировать зерно, то давить они будут с воодушевлением! И всех подряд! Всех, понимаешь?

Краем глаза зацепил свое отражение в зеркале — раскраснелся, стриженая от тифа под ноль голова вспотела, ужас. Выдохнул, досчитал до десяти, замолчал. Молчал и Артем, сжимая кулаки и уставясь в окно.

Минуты через три я тихо спросил:

— Скажи, зачем нас давят? Почему нельзя договориться? Почему вы идете за хлебом с пулеметами? Мало у РСФСР врагов?

Артем вскинулся:

— Ты что, собираешься воевать с нами?

Теперь как от уксуса скривился я:

— Коли собирался воевать, давно бы Ворошилова из Киева вышиб.

Артем хмыкнул и покрутил головой.

— Вот ты образованный марксист, читал много, учился. Скажи мне, ваша теория на первое место ставит экономику…

— И борьбу классов.

— Да, так зачем вы эту самую классовую борьбу в одном классе разжигаете? Почему вы идете от идеологии, а не от экономики? Ну вывезут продотряды зерно, но тогда вся наша армия рванет по домам, защищать нажитое собственным трудом, и никто не сможет ее удержать на фронте! Своими руками поможете Корнилову, который держится из последних сил! А за ним, кстати, хлебная Кубань!

— Мы революционеры, Нестор. Мы должны уметь жертвовать частным интересом во имя общего.

— Вы решаете частную задачу, не думая о последствиях.

— Стране нужен хлеб прямо сейчас.

— Сейчас, положим, вы его получите. А завтра? Крестьяне же не дураки, зачем сеять и надрываться, если все равно отберут? Не говоря уж о том, что вы их озлобите, а сколько оружия спрятано по чердакам и клуням, никто не знает. И получите завтра вместо хлеба крестьянскую войну.

— Критиковать легко, но что ты предлагаешь? Оставить все, как есть? Это невозможно.

— Во-первых, быстрый совместный разгром Корнилова и выход на Северный Кавказ.

— Это понятно, а дальше?

— Во-вторых, продналог. Твердые ставки, добровольная сдача.

— Ты, анархист, предлагаешь налоговую систему? — засмеялся Артем.

— Политика суть искусство возможного.

— То есть в России разверстка, а здесь налог?

— Ну так здесь Приазовская республика, другие порядки. Или ты боишься, что наглядевшись на нас русские крестьяне потребуют того же самого? Так я тебе скажу, они потребуют и без нас, причем в очень неприятной для вас форме, если вовремя не отпустить вожжи.

— Мы справимся, не сомневайся.

— Справитесь, вопросов нет. Но ты подумай, легко ли будет воевать с Польшей, имея в тылу крестьянскую войну?

Кажется, я сумел его удивить.

— С чего это Польша полезет в войну с нами? Совнарком своим декретом отменил все акты о разделе Польши и признал ее независимость!

— Вот именно. А это значит, что поляки потребуют границ до раздела. То есть до Киева, Чернигова и Смоленска. Скажешь, не полезут? А ты вспомни, куда уже успела ввязаться Польша с прошлой осени.

— Ну, воюет с Западно-Украинской республикой… Заняли Вильно… Восстание еще в Великопольше, отняли у Германии…

— Вот-вот. Там еще с чехами область не поделили, то есть со всеми соседями воюют, а нас с вами в покое оставят? Нетушки, надо быстро добивать Колчака с Корниловым и готовиться.

Спорили еще долго, во всяком случае, Артем признавал в нас революционеров и союзников, но все равно предпочитал следовать генеральной линии партии. Я уж не стал говорить, что эта линия в целом умозрительная, поскольку из приличной экономической теории последователи Маркса вылепили сомнительную идеологию, да еще насаждаемую государственными методами, с опорой на бюрократию.

А это как бы не самая главная беда всех государственных социализмов, как бы они не назывались — советская или югославская модель, маоизм или чучхе. Бюрократ изначально поставлен в зависимость от вышестоящего и потому весьма скоро начинает служить ему, а вовсе не народу. Его больше интересует соблюдение внутренних требований, а не внешнее развитие. Мало-помалу бюрократы сливаются в кланы, кланы — в касту, а потом им прямая дорога в класс. Правящий, что характерно.

Ленин рассматривал государственный капитализм как необходимый этап для перехода к социализму. Но кто будет государственным капиталистом? Теория говорит, что государство, но на деле — его персонификация, бюрократия. Которая за время переходного периода точно сформируется в класс, которому социализм и нафиг не нужен, их там и так хорошо кормят. Что я и мои сверстники наблюдали в реальном времени.

Но это все в будущем, а сейчас проблемы надвигались со всех сторон, в самом географическом смысле. На западе после «махновизации» батек и атаманов наступило относительное затишье и даже своего рода перемирие с УНР и ЗУНР, но оно никого не обманывало. Поляки рано или поздно добьют ЗУНР, Петлюра лишится базы и заключит договор с поляками, поскольку больше у них вариантов не останется. Вот гайдамаки и сидят пока тихо, изредка пробуя на прочность противостоящие силы.

В Крыму зализывает раны Слащов, но сколько это продлится, неизвестно. После казни Никифоровой поток информации оттуда обмелел, так называемая «Крымская повстанческая армия» (ну да, несколько сотен человек — это уже армия, как же иначе) сведениями делиться не торопилась, хотя командовал ей анархист и братишка Щуся и Полонского некто Мокроусов.

От Корнилова тоже в любой момент можно ждать пакости — приучил нас, что фронт стабилен, дал расслабиться и врежет в самый неожиданный момент. А главная сила для купирования прорывов, кавдивизия Миронова, сейчас на Правобережье. Если бы нам еще Думенко…

Ну и большевики. Как пелось, «Поедешь на север, поедешь на юг — везде тебя встретит товарищ и друг», а таких друзей, как известно, в музее давно дожидаются.

Состав замедлил ход и встал, я сунулся к окну, чтобы увидеть небольшое станционное здание с надписью «Самойловка».

— Что случилось?

— Сейчас разберемся, — выпрыгнул на перрон Вдовиченко.

Вскоре он вернулся с командиром Змиевского полка, Бондаренко, который поведал изумительную историю — их выгнали (!!!) из Лозовой латыши. Пришли под красным знаменем, вошли в поселок, а когда их спросили, какого, собственно, хрена — заявили «вы же не буудете с нами драца?» От такой простоты и наглости змиевцы оторопели, а латыши тем временем заняли все присутствия, станцию и телеграф (прямо по Ленину), а потом начали выталкивать наших, которые ничего лучше не придумали, как погрузиться в два эшелона и отступить в Самойловку.

Под конец Вдовиченко едва не скомандовал врезать по Лозовой из орудий бронепоезда, но поглядел на Артема и понял, что погорячился:

— Сколько их?

— Человек триста, — доложил Бондаренко.

— А у тебя?

— Тысяча… — опустил голову комполка.

Мать твою!

— Был же приказ, ни в коем случае не сдавать Лозовую!

Это ведь не «спорная» Харьковская губерния, это Екатеринославская, то есть стопроцентно наша! Командир, прости господи, стоит, землю сапогом ковыряет.

— Значит, так, — влез я. — Берете дубины, оглобли, колья из плетней и выносите латышей на кулаках!

Бондаренко вытаращился:

— Вдруг они стрелять будут?

— Кто в своих стреляет — предатель, бейте такого насмерть.

— А подкрепление им пришлют?

— Твою мать, ты командир полка, думай! — взревел Вдовиченко.

— Ага, понял. Понял, мы их зараз, ага…

Почти сразу на север ушел кавэскадрон с парой тачанок, за ним потащилась легкая батарея. И еще раз твою мать — как, ну как с такими силами можно было отдать станцию? Или Бондаренко действует как в анекдоте — «твердого приказа не было, барин»?

Вскоре эшелоны змиевцев двинулись в обратный путь, а за ними тихонечко последовали мой поезд и оба бепо Щуся. В Лозовую мы въехали без проблем, я с удовольствием заметил, что здание и хозяйство станции находятся в гораздо более приличном состоянии, чем год назад, когда мы тут первый раз встречались с Антоновым-Овсеенко.

Сцена на пристанционной площади носила эпический характер и прямо-таки просилась на батальное полотно: туда сгоняли крепко помятых латышей, у которых предварительно отобрали оружие. Завидев Щуся, Артема и меня, к нам рванулся невысокий белесый латыш в кожанке, несомненно определив в нас начальство:

— Это произвоол! Я требую вернуть нам оруужие!

— Вы что, собираетесь с нами воевать?

Он прекратил прилаживать на место полуоторванный рукав и вдруг, совсем вразрез с анекдотами о флегматичном характере прибалтов, затараторил на латышском. Из всей его речи я понимал только РВС, ЦК, «большевиик», «трибунал» и несколько раз упомянутую ЧеКа.

— ЧеКой грозишь? Вот товарищ Сергеев, член ЦК РКП (б), можешь ему пожаловаться.

Артем сделал вид, что его тут нет. Латыш бурно сопел, утирал кровь из разбитой губы и все никак не успокаивался.

За спиной загрохотали удары в дверь телеграфной и крики «Открывай! Открывай, а то выломаем!»

— Что там? — остановил я кстати подвернувшегося Бондаренко.

— Да вот забрался один приятель и не выходит!

Дверь под ударами сапог наконец треснула, потом еще, множество рук вцепились в обломки досок. Но тут изнутри бахнул выстрел, один из ломавших с воплем упал, забулькал горлом, дернулся и затих. Змиевцы взревели и вломились внутрь, не обращая внимания на еще два выстрела и двух раненых и через мгновение выкинули наружу переломанного латыша, распластавшегося на холодном булыжнике, а следом еще одного, надвав ему по шее.

— Ваш? — я показал белесому на труп.

— На-аш…

— Почему не открывал?

— Он недавно приехаал, плохо знает… знал руски.

Понятное дело, кто-то пристроил родственничка «поработать латышом». Это ведь не в очень независимой Латвии началось после развала СССР, это самолично зампред ВЧК товарищ Петерс такую политику вел, да так лихо, что Дзержинский офигевал и пытался притормозить процесс насыщения органов латышами.

— А второй тогда почему? Тоже не знает?

Ответа я не получил. Вызвал телеграфиста из нашего поезда, поручил проверить, что в станционной телеграфной.

— Он с Герсевановской связывался и дальше, с Харьковом.

То есть надо считать, что вызывал подмогу, и готовиться к встрече…

Разрыв снаряда заставил всех нас подпрыгнуть — кто, откуда? Корниловцам сюда не добраться… Но после второго взрыва к нам подбежал боец из команды тяжелого бепо:

— Красный бронепоезд бьет! Товарищ Щусь просит к нему, у него безопасней!

Третий взрыв заставил нас бросить партийные и беспартийные разногласия, Трофим Вдовиченко побежал к змиевцам, а мы помчались к «Анархии».

И очень вовремя — наши союзники пристрелялись и начали гвоздить по станции из трех или четырех стволов. Мой поезд на всех парах уходил на Самойловку, «Анархия» и «Черноморец», окутавшись дымом и паром, маневрировали по обширному путевому хозяйству узловой станции и хитросплетению веток вокруг, высаживая бойцов для перевода стрелок. На одной из них в поручни открытой бронедвери прямо на ходу вцепился юркий матросик, ловко закинувший себя внутрь.

— С севера пришел, от Лимановки, на насыпь выбрался, с нее гвоздит!

— Точно? — усомнился Щусь.

— Точней не бывает, с водокачки все как на ладони! — сверкнул железным зубом матросик.

— Федос, надо бы парламентера выслать!

— Ни, — отклонил мое предложение Щусь. — Покы той параментер дистанеться, воны тут все рознесуть!

Федос перекинулся парой слов с начартом, и бронепоезд пополз вперед. Внутри началась боевая работа — лязгали бойницы, расчеты встали к орудиям, пулеметчики — к пулеметам… Мы с Артемом забились в относительно свободный угол с командирским столиком.

Внезапно сверху громыхнуло так, что я с испугу подумал «Все, конец» и аж присел. Заскрежетала броня, но взрыва не было. Я поднял голову — все цело, никто не ранен, никто не паникует…

Ба-бах!!!

— Тьфу ты, — с облегчением разогнулся Артем. — Это же наше орудие стреляет!

И точно — в вагон потек серый пороховой туман, сразу стало жарко, как в бане.

Сверху, из командирской башенки, кричал в телефон Щусь. Жахнул дальний гром — это орудия второго броневагона, потом снова наши. Черт, как они воюют, ни хрена же не видно! Я постарался добраться хоть до какой смотровой щели, но обзор закрывало здание.

— Накрылы його! — яростно заорал Щусь. — По тры снаряды, биглым!!!

Загрохотало так, что я перестал соображать, где нахожусь. Кислый дым лез в нос и щипал легкие, уши заложило, а вагон вздрагивал с такой силой, что приходилось держаться.

Пальба прекратилась так же вдруг, и сквозь звон в ушах я услышал разговоры команды, шипение бронепоезда и стук колес на стыках.

— Дай глянуть, — подергал я Щуся за штанину.

Он ссыпался по лесенке вниз и широко улыбнулся:

— Залазь!

Бронепоезд стоял на входных путях Лозовой, направив орудия на север, где километрах в трех застыл на насыпи красный бепо. А к нему подбирался второй…

— Федос, там второй!

Щусь буквально сдернул меня вниз и взлетел в башенку, откуда посыпались ругательства.

— Утягты хоче!

И не только — башни второго бронепоезда плюнули огнем. Все могло кончится для нас плохо, но подошедший с синельниковской ветки в обход «Черноморец» открыл беглую стрельбу, дав «Анархии» время на открытие огня. Дальше все повторилось — грохот, вонь, дым, тряска, потеря ориентации…

— Все, кинець! — Щусь хлопнул меня по спине и схватил телефонную трубку. — Давай уперед, тилькы тыхо!

«Анархия», настороженно шевеля стволами, двинулась вперед. Вокруг расстилалась едва зазеленевшая степь, слева впереди виднелись белые хатки, перед ними торчали оба красных бронепоезда.

Первой высадилась команда разведчиков, быстро проверила разбитые броневагоны, вытащила несколько раненых и оглушенных, потом Щусь разрешил выбраться нам.

Свежий воздух и широкий обзор после тесной бронекоробки оглушали, закружилась голова. Сделав несколько неуверенных шагов, я подошел ближе к перекореженной груде железа. Наш шестидюймовый снаряд вспорол головной вагон как банку консервов — огромная пробоина на всю высоту корпуса развалила его пополам. Пушки еще держались на своих основаниях, но две башни сорвало взрывом, они валялись под насыпью. Вышибло заклепки, стальная обшивка разъехалась, листы порвало и покорежило, словно бумажные. Внутри виднелись несколько убитых.

Второй бронепоезд выглядел не лучше — разбитый паровоз, смятый тендер, изрешеченные вагоны…

Когда мы закончили осмотр, с севера донеслась пушечная пальба.

— Трехдюймовки, — определил на слух начарт. — Где-то у Герсевановки, верстах в десяти.

— Это кто там с кем воююет? Надо бы глянуть, а?

— Глянем, товарищ Махно, только путь расчистим.

Тягать два разбитых бронепоезда та еще задачка, несколько часов ушло только на это. А еще скинуть с насыпи все обломки, проверить, целы шпалы и рельсы, двинуться вперед самым малым ходом, как написано на машинном телеграфе, устроенном в «Анархии» на манер кораблей флота.

В общем, когда мы добрались до места, там все кончилось.

Змиевский эскадрон с тачанками, усланный в обход, успел добраться почти до Герсевановский и подорвать полотно, чтобы блокировать прибытие помощи из Харькова. На всякий случай комэск укрыл своих бойцов в лесочке и затаился, чтобы контролировать путь и не дать его восстановить. Но противник явился, откуда не ждали — не со стороны Харькова, а наоборот, со стороны Лозовой. Длинный поезд, вагонов в двадцать, при двух паровозах, на всем ходу влетел на взорванный участок и слетел с рельс. Паровозы, а с ними первые четыре вагона завалились под откос, а вот из остальных выскочила и развернулась цепь, которую прикрывали несколько пулеметов.

Все бы кончилось плохо, да только доковыляла по раскисшим дорогам та самая легкая батарея. Выученик Белочуба тут же развернул орудия на прямую наводку и принялся азартно садить по вагонам.

Цепи силуэтов в невиданных ранее островерхих шлемах тоже досталось — одна трехдюймовка начала гвоздить шрапнелью, с неба, заполненного черными кляксами разрывов, вниз посыпались осколки. А когда цепь развернулась в сторону батареи, ей наперерез помчался эскадрон.

Так что мы прибыли, когда над вагонами стояли несколько столбов густого черного дыма, а змиевцы добили последних сопротивляющихся. Тела убитых стаскивали в одну линию, раненых в другую, я пошел вдоль…

Убитые, на лицах которых застыли выражения боли, удивления, злобы или остервенения, их нелепая и ненужная смерть вызывала только сожаление.

— Ну что, доволен? — процедил Артем.

— Не мы это начали.

Но перебранка закончилась, не успев начаться — рядом лежали двое в кожанках, круглощекий лохматый толстячок в очках и желчный тип с длинным лицом, которое украшали донкихотские усы и бородка.

— Затонский… Скрыпник… — ахнул Артем.

Но это еще что, чуть поодаль, в шинели с «разговорами», поперек которой шла цепочка рваных дыр от пуль, положили еще одного. Густая шевелюра, крупный нос, знаменитое пенсне без оправы…

Апрель–май 1919, Екатеринославская губерния

И ледоруба не потребовалось.

Сердце ухнуло вниз, в голове заметалась мысль — конец всем планам и замыслам. Захапать всю Украину это одно, а вот грохнуть лично наркомвоена и председателя РВС, не считая Затонского и Скрыпника… И что теперь делать? Идти с повинной? Да это же все сделанное псу под хвост! Воевать? Так для этого надо сначала всех наших коммунистов арестовать, а то и перестрелять…

Покосился на Артема — он стоял бледный и краем глаза следил за мной, не иначе, просчитал то же самое. Нет уж, не хватало еще умножать потери от «дружественного огня». И вообще, какого хрена большевики полезли в нашу губернию? Какого хрена сюда понесло Троцкого, ему что, в Харькове не сиделось? Какого хрена бепо красных начал обстрел? Щусь тоже, сразу в бой полез…

Ф-фух, иллюстрация к учебнику психологии — накосячили все, кроме меня. А я тоже хорош, не остановил, не настоял на переговорах… Стоп, не время искать виноватых, надо взять себя в руки, посчитать до десяти, прекратить панику и думать, что делать дальше. Во-первых, расстегнуть бекешу — взопрел. Во-вторых, успокоить Артема, а то зыркает исподлобья…

— Ну что, здесь меня расстреляешь или в Екатеринослав повезешь? — перекосил он рот в попытке усмехнуться.

— Совсем с глузда съехал? С чего вдруг?

Он молча отмахнул рукой в сторону трупов. Я только руками развел:

— Кто ж знал? Судьба…

— Судьба понятие идеалистическое.

— А бить нас будут вполне материально, — нет, надо его с этой темы сбивать. — У тебя спички есть?

— Ты же не куришь???

— Не курю, так хоть погрызу.

Артем порылся в карманах и вынул засаленный коробок, в котором болталось полдесятка спичек, прикурил себе папироску из металлического портсигара и передал коробок. Подрагивающей рукой я вытряс две спички и воткнул одну меж зубов.

Кругом продолжали разбор завала на путях, из Лозовой подогнали маневровый паровоз, он подцепил разбитый орудийный вагон и со скрипом поволок обратно. Все медики, которые нашлись под рукой, включая местных фельдшеров, обихаживали раненых, Вдовиченко умчался на станционный телеграф, а я все пытался уложить мечущиеся в голове мысли.

— Да уж, — выдохнул табачный дым Сергеев, — съездил в Москву…

— Зачем в Москву? — от удивления я даже прекратил жевать спичку.

— На съезд.

— Какое еще съезд?

— Восьмой, через три дня откроется.

Ох ты ж… совсем забыл, что у большевиков во время Гражданской съезды ежегодные по формуле «минус одиннадцать» — в восемнадцатом году седьмой, в девятнадцатом восьмой и так далее. То ли с перепуга, то ли с потрясения, забрезжило в мозгу — программа партии, отношение к середняку и… военная оппозиция! Это шанс, и его надо использовать!

— Давай-ка мы напишем подробное изложение событий, и ты поедешь с этим письмом, пусть узнают от очевидца. Заодно и раненых сопроводишь до Харькова.

— Да какой я очевидец? Сидел в железной коробке, ничего не видел…

— Слышал, нюхал и щупал, уже немало. Не спорь, езжай, ты же понимаешь, что иначе саму идею Приазовской республики на дно пустят. А кто ее лучше защитит, чем ты?

— Что же сам не поедешь, Нестор?

— Я для ЦК и съезда человек посторонний, меня и расстрелять могут.

— Боишься?

— Боюсь, ага.

Нас прервал Лютый, притащивший из опрокинутого вагона Троцкого уцелевшие бумаги — сгреб все, что нашел. Но в содержимое не вникал, уж больно его поразила обстановка внутри: рабочий кабинет, ванная, спальня и гостиная, обставленные мебелью красного дерева и кожаными креслами.

— Ой якый вагон багатый! Царськый! Весь у золоти!

— Бронза, Сидор, — защитил товарища по партии Сергеев, — просто начищена до блеска.

— Все одно, багато комисары жывуть!

— Это для работы, — буркнул Артем. — Что было под рукой, то использовали.

Лютый, судя по его виду, хотел добавить, что-нибудь в духе «под рукой наверняка были и вагоны попроще», но я едва заметно покачал головой, и Сидор, наступив на горло собственной песне, ушел разгребать оставшееся.

В ожидании, когда можно будет тронуться в Екатеринослав, мы перебирали документы, раскладывая их на стопки, и напоролись на изданный двое суток назад «Приказ № 106»:

Пользуясь временным затишьем на фронте, негодяи, провокаторы, агенты Корнилова подняли голову и действуют вовсю. Они пускают темные слухи, сеют панику, ведут агитацию против Советской власти и поставленного ею командного состава, подбивают солдат на неисполнение боевых приказов и на покидание боевых постов.

Интересы рабочей и крестьянской советской Украины и всей Советской Федеративной Республики требуют беспощадных мер расправы с изменниками и предателями, подрывающими силу Красной армии.

Объявляю, что для этой цели под председательством члена Украинского Совета народных комиссаров товарища Пятакова создан Чрезвычайный военно-революционный трибунал, коему даны чрезвычайные полномочия для расправы над всеми врагами советской страны и советской армии.

Кулацкие сынки, горланы, григорьевцы, махновцы, проникшие в среду Красной армии, должны быть беспощадно раздавлены. Предупреждаю, что врагам народа и их попустителям и потатчикам пощады не будет. Каленым железом рабочая и крестьянская власть выжжет язву провокации, григорьевщины и махновщины.

Смерть шкурникам-негодяям!

Да здравствуют честные борцы рабочей и крестьянской Красной Армии!

Станция Лихачево, Председатель РВС Республики, наркомвоен Троцкий

Эдакая «мертвая рука». Троцкого уже нет, а приказ действует, де-факто это объявление нам войны. Ну что же, это многое облегчает.

— Значит, выжечь язву, — передал я бумагу Артему. — Тогда понятно, чего они в бой полезли. Ты знал?

Он пробежал приказ и вытаращился не меньше меня:

— Понятия не имел… Это, похоже, самодеятельность РВС без ведома ЦК.

— А Пятаков это тот самый, что провалил 1-й Всеукраинский съезд Советов?

— Другого не знаю.

За час мы написали каждый свое изложение событий, добавили копии приказов Троцкого (оригиналы я не отдам, слишком ценная вещь) и примерно накидали список наших требований. Да, не оправдываться, а обвинять, не отбиваться, а требовать. Принцип известный — требуй больше, останешься при своих.

Артему сформировали нечто вроде поезда-летучки, погрузили туда раненых и отправили в Харьков и далее. Мы с Вдовиченко помчались обратно, на ходу уточняя список.

Патроны? Само собой, без этого не обходилось ни одно наше письмо, было бы странно не упомянуть в этот раз. Так-то Полонский осуществил вывоз натащенного в Одессу интервентами, плюс по городам и весям выгребли остатки арсенальных запасов, да завод в Луганске, дававший в свое время шестьдесят миллионов патронов в месяц, еле-еле штамповал четыре миллиона. Но эти цифры рухнут вниз, как только закончатся запасы латуни.

Харьков? Непременно! Немедленное возвращение в нашу юрисдикцию всей губернии до Ахтырского уезда. А чтобы подкрепить требования, всем нашим частям от Попасной до Лозовой предписано сейчас же продвигаться на север, выдавливая продотряды и отделы ЧеКа, но не вступая в бои с Красной армией. Пока там в Харькове очухаются от произошедшего, мы четыре-пять уездов отожмем обратно, а если повезет, то и сам Харьков прихватим.

Танкисты и авиаторы? Обязательно! У нас на заводах полтора десятка французских танков «Рено» стоят, техники утверждают, что как минимум дюжину можно привести в боеспособное состояние. А мехводов и башнеров у нас нет. Нет даже завалященького инструктора, чтобы воспитать экипажи в своем коллективе. С летчиками вообще швах, хоть сам садись — этажерки у нас еще с Мариуполя имелись, плюс Одесса, плюс нахватанное по дороге, а вот использовали их редко, раз в месяц в лучшем случае. А ведь это разведка, срочная доставка донесений, да мало ли что еще!

Военспецы? И побольше, побольше! Генералов, желательно с Академией Генерального штаба за плечами, человек пять-шесть. Наших способностей и умений уже не хватает, сплошная импровизация. А небольшой приток прапорщиков и поручиков (особенно из сторонников эсеров — в числе «офицеров военного времени» таких насчитывалось немало) потребностей не покрывал. К тому же, рассчитывать, что среди них попадется талант-самородок, способный рулить фронтом, несколько опрометчиво. У тех же Тухачевского или Уборевича за спиной стояли полноценные штабы с профессиональными специалистами. Десяток-другой бывших полковников да полсотни капитанов сильно бы улучшили управление и вождение войск. Вот только комиссаров нам не надо, свои есть.

Курс обмена? А как же. Советская Россия хотела уголь и хлеб, мы хотели мануфактуру, косы, подковы и другой товар. Ломить три конца мы не собирались, но и отдавать бесплатно нельзя — доходили сведения, как ухитрялись сгноить собранное продотрядами. Хоть небольшие поставки в компенсацию нужны позарез, чтобы крестьяне видели — налаживается товарообмен! В идеале желательно разрешение прямого обмена с заводами и фабриками, но тут главное не самообольщаться, большевикам с их идеями сверхцентрализации такое — нож острый.

Договор? Разумеется, федеративный, с правами и обязанностями. Приазовская республика суть равноправная часть РСФСР, с внутренним самоуправлением. И собственным хозяйственно-экономическим укладом, который ни что иное, как НЭП. Китайский принцип «одна страна, две системы», но это ненадолго — дозреют большевики до НЭПа и, глядя на нас, как бы ни быстрее, чем в реале.

Список ушел вдогон Артему, а из Москвы и Киева посыпались телеграммы и заявления, противоречащие друг другу. Удивительное сочетание грозных окриков с растерянностью — там явно не понимали, рассматривать нас как союзников, изменников или же прямых врагов. От нас одновременно требовали сложить оружие и наступать на Таганрог, выдать бежавших к нам красноармейцев и передать наши части под командование РККА, немедленно отгрузить зерно в счет разверстки и прекратить созыв Приазовского съезда Советов. По крайней мере, с этим потоком указаний работало древнее правило — не торопись исполнять, завтра отменят. Тем более, завтра должен открыться съезд РКП (б).

А пока суть да дело, мы бахнули еще одну телеграмму в РВС и ЦК РКП (б):

Пока мы чувствуем себя революционерами, считаем своим долгом, не считаясь ни с какой несправедливостью, обличающей нас в нечестности к нашему общему делу, держать фронт против кадетской контрреволюции.

Для устранения возникшего недоразумения предлагаем немедленно выслать в Приазовье уполномоченного представителя от ЦК и РВС, который бы, ознакомившись с положением дел на месте, мог бы дать заключение о проводимой нами политике. Безопасность представителя или представителей обеспечим.

От имени Революционного штаба Повстанческой армии — Махно, Белаш, Вдовиченко.

Прикинул, кого бы могли прислать — тут нужен человек калибра Троцкого, или около того. Каменев и Зиновьев вряд ли согласятся, Антонова-Овсеенко забракуют из-за слишком большой терпимости к нам, Сергеев не годен по той же причине, Раковский настроен строго против нас, Бубнов вообще в оппозиции. Дзержинский? Так у него своих забот хватает…

Оставалось сидеть и ждать, что там нарешают на съезде — вряд ли сподобятся взяться за нас до окончания перестановок. А что перестановки будут, я не сомневался — ладно там Скрыпник и Затонский, хотя на их место тоже нужны кандидаты, а вот Троцкий… Это же фигура на самом верху, лидер обширного клана в армии и партии, с его уходом придется менять почти все! Интересно, кого поставят на его место в РВС? Удержится ли его зам Склянский?

Рассуждения мои прервали зеленоватые от недосыпа, с обострившимися чертами лица, но сильно довольные Голик и Фидельман:

— Все готово.

— Вовремя…

— Ну, уж как получилось.

Фидельман провел за найденными Татьяной приказами не один вечер, но сумел разобраться, кто и как их готовил. Отдавались-то они от имени штаба, но вот весь замысел, подготовка, координация… Целую схему нарисовал, пусть и с пробелами. Голик несколько человек из обозначенных на схеме услал во фронтовые полки, подальше от заговора, еще нескольких — на Правобережье, «укреплять новые части». Всю ротацию, по которой в Екатеринославе должны собраться исключительно пробольшевицкие силы, слегка подправили — где-то даты поменяли, где-то командование, где-то просто переформировали, слив с другими подразделениями. Очень на руку сыграла заваруха вокруг Харьковской губернии, туда услали самый боевой полк, основную ударную силу заговора. А вот остальных причастных концентрировали в городской милиции, чтобы в одном месте и под присмотром.

— Вот участники, — Голик выложил стопку листов.

— Точно? Зря людей не обидим?

— Точно, — уверенно кивнул Боря. — Четверых мы не знаем, а тех, в ком сомневались, услали из города.

— Тогда надо разгонять охрану штаба…

На следующий день сотня имени батьки Махно тоже отправилась под Харьков. Приказ не называл причину, но слушок пополз, что одного из конвойцев подозревали в грабеже. Однако товарищи его не выдали, Батько осерчал, велел снять свое имя и отправил воевать. А то, что под команду Щусю, давало лишний повод для догадок.

Убыли демонстративно, но не все и не слишком далеко.

Вечером Белаш и я сидели в большом кабинете ремесленного училища, разбираясь с донесениями. Фидельман с «группой быстрого реагирования» находился на чердаке, куда они забирались по одному и в полной тайне. Где был Голик — неизвестно, но тоже совсем рядом. Часов около девяти внизу со скрипом остановились три грузовика, взвизгнула дверь и множество ног загрохотало по лестнице.

— А что это за шаги такие? — оторвался от сводок несколько выпавший из реальности Белаш.

— А это нас арестовывать идут.

— А… ну да, ну да.

К нам ввалились прямо как товарищ Подвойский на последнее заседание Временного правительства — шумно, толпой, с оружием в руках. Честно говоря, я сильно удивился, поскольку ожидал увидеть во главе инсургентов начальника милиции и члена РКП (б) Петра Хвылю, а увидел члена партии левых эсеров Евгена Полонского.

— Товарищ… граждане Махно и Белаш, вы арестованы.

— Граждане чего? — у меня во всем теле наступила внезапная слабость, вставать со стула не хотелось чрезвычайно.

— Приазовской республики!

— Евген, а ты тогда кто?

— Мы Ревком!

Разговор этот заставил всех нервничать и дергаться — я от уставленных на меня стволов, товарищи большевики от непонимания происходящего, а Евген… Евген ждал, что сразу за ним к штабу должны подъехать еще несколько грузовиков с заговорщиками, но нет, они не подъедут, шпион отвинтил контргайки. Ну и другие меры, от срочных командировок и переброски запасов бензина до блокирования участников в гараже прибывшим в город Мариупольским полком.

Мы хотели закончить все без пальбы и крови, руководители заговора, что характерно, хотели того же — пристрелить Батько Махно нетрудно, трудно потом выжить в Приазовье. А так — сместили, дали почетную необременительную должность, и все довольны.

Но как всегда, сработали неучтенные факторы — люди, нервы, толкотня. Мальчик младшего комсомольского возраста, сам того не желая, отстрелил мне половину уха, но больше ничего сделать не успел — с чердака ссыпались Фидельман и остальные, Боря тут же врезал комсомольцу по башке и оглушил его. Появление нескольких люйсистов окончательно показало, на чьей стороне большие батальоны и большие пушки, на том заговор окончился.

Голик и Фидельман раскрутили арестованных, заполнили пустые места в схеме и выявили нескольких явных и тайных агентов ЧК. Самым удивительным был шестнадцатилетний парень, сумевший завербовать редактора газеты «Путь к свободе», идейного анархиста.

В общем, половина уха невысокая цена за вскрытие такой сети, если не считать залитого кровью френча, при виде которого Татьяна наладилась в обморок. Но цена оказалась еще ниже.

— Мы попутно, когда чекистов искали, вскрыли офицерский заговор.

— Из тех, что у нас служат?

— Не, в основном вольные. Из наших два-три человека. Но там все не слишком серьезно — собирались, обсуждали, оружие запасали.

— Планы, связи?

— Планов не успели наработать, а связи те самые, с записочками в папиросах, в Киев, Одессу и к Корнилову.

Ухо мне заштопали, голову перебинтовали, телеграмма в Москву ушла, но оттуда второй день только молчание. А вот Сергеев молодец, слал отчеты о съезде. Нет, ничего секретного, то же самое, что публиковалось в «Правде», просто когда еще до нас газета дойдет…

Съезд начался краткой речью Ленина о безвременно ушедшем, почти вся она впоследствии превратилась в напечатанный некролог. К моему удивлению, Ленин даже не упомянул причину смерти, просто сказал «нам приходится хоронить Льва Давыдовича Троцкого». Разумеется, упоминались и пролетарская революция, и значение как вождя, и революционное насилие, и кипучая борьба. Первоисточник всех советских некрологов вплоть до семидесятых-восьмидесятых годов угадывался безошибочно: беззаветная преданность, организаторский талант, память о нем как вечный символ и так далее.

И сразу после минуты молчания началась свара.

Военная оппозиция во главе с Бубновым и Ворошиловым бросилась в атаку на поколебавшийся клан Троцкого. Не знаю, сколько оппозиционеров было в реале, но тут многие делегаты поддержали их тезисы. Ленин при поддержке Сталина (что меня весьма удивило) отбивался, но в итоге согласительная комиссия вынесла общую резолюцию, которая прямо запрещала назначать военспецов на командные посты — только советниками. Поскольку Троцкий ответить не мог, на него навешали кучу собак, включая измены назначенных им командармов, игнорирование военспецами политкомиссаров и многое другое. Висевшая надо мной угроза возмездия за смерть такого злодея несколько истончилась.

Тем более, что мы некоторым образом квиты — опубликованное нами сообщение о большевицком выступлении включало и «покушение на товарища Махно». Москва и лично Дзержинский от руководства заговором открестились: знать не знали, ведать не ведали, самодеятельность товарищей на местах. Ага, так мы и поверили, но вид сделали, нам сейчас ссориться совсем не с руки.

Съезд не без нашего примера и не без воздействия все еще входящих в правящую коалицию левых эсеров сформулировал политику по отношению к крестьянству: всегда опираться на бедноту, всегда бороться с кулаками, всегда привлекать середняка на свою сторону. Ну и в качестве перспективы — крупные хозяйства, то есть ТОЗы, совхозы и коммуны, плюс обучение и повышение культуры земледелия, все прямо как у нас.

А вот с программой точного совпадения, естественно, не вышло. Если с бесплатным средним образованием и здравоохранением мы целиком и полностью согласны, то с повальной национализацией не очень. Банки, тяжпром, железные дороги отдавать частнику нельзя, а вот легкую промышленность — можно и нужно.

Приазовский съезд Советов мы успели собрать, как раз когда из Москвы разъезжались делегаты партийного. И на нем приняли свою, почти целиком совпадающую, программу. С главным пунктом расхождения: диктатура пролетариата. У нас ведь какой класс ведущий? Правильно, трудовое крестьянство, посему с диктатурой пролетариата некоторый пролет. Мало у нас рабочих, безобразно мало. Значит, пока власть Советов без диктатуры партий. Самым демократическом образом делегаты, представлявшие все основные политические течения (анархисты, коммунисты и левые эсеры) в российском и украинском вариантах, абсолютным большинством приняли такую программу. И за включение в республику всех земель Крыма, Таврии и Новороссии — до самой Одессы. Что характерно, члены РКП (б) тоже почти все голосовали «за», но тут сыграло удаление из нашей политики заговорщиков, то есть наиболее активных сторонников «линии центра».

Продналог вообще пошел «на ура», комендантов подчинили Советам и ограничили его сферу вопросов. Тяжело вышло с мобилизацией, формулировку «Дело чести каждой волости выставить и содержать полк» обсуждали и критиковали со всех сторон, но все-таки приняли, поскольку другие варианты пока невозможны. Утвердили и общественную собственность, и многое другое. Ну да, на знаменах у нас написано «Анархия», но делать надо не желаемое, а возможное, вон, даже Крат смирился с таким подходом.

Под конец съезд Советов утвердил состав Совнаркома Приазовской республики — два коммуниста, три левых эсера, восемь анархистов, четыре беспартийных. Председатель — Сергеев, несмотря на отсутствие.

Едва разъехались делегаты, как примчался вызванный из-под Харькова Семен Каретник, которому штаб поручил это направление.

— Все, Нестор, встали, дале красные не пускают, опомнились.

— Харьков?

— Чутка не дошли, верст десять-пятнадцать, вот, смотри карту…

Он вытащил из полевой сумки и развернул немецкую карту, сильно потертую на сгибах за последние полгода. Карандашные пометки почти сплошь покрывали Изюмский, Змиевский и Волчанский уезды.

— Вот, линия Мерефа-Рогань-Салтов-Волчанск.

— Станция Рогань?

— Ага.

Да, совсем близко… На моей памяти рядом со станцией проходила Окружная дорога, а до метро можно было дойти пешком…

— Жаль, что город не достался.

— Люди бегут оттуда, Нестор. Валом, через поля, лишь бы до нас добраться.

— Что так?

— Большевики свои порядки устанавливают. Концлагерь для буржуев, расстрелы. Слухи разные, кто говорит две сотни расстреляли, кто две тысячи.

— Наши среди арестованных есть?

— Не знаю, это Леву Голика лучше спрашивать. Но ты мне скажи, меня-то чего дернули?

— Корпус принимать, Мариупольский. Корнилов зашевелился, перебрасывает с Донского фронта части в Снежино и Чистяково.

— Так этож Юзовский корпус!

— Ага, там Марченко. А тебе дадим полк Дундича и полк Кожина, пулеметы на тачанках.

— Рейд? — загорелся Каретник.

— Именно. Ударить им под дых, при возможности взять Таганрог.

Окрыленный Каретник отправился получать приказы и вымогать снабжение к Белашу и Вдовиченко, а я спустился к телеграфистам, узнать, нет ли новостей от Артема.

Новости появились как раз к моему приходу — из аппарата ползла лента с текстом «выезжаю с представителями ЦК и РВС».

В назначенное время на вокзале построили возвращенную на охрану штаба сотню имени батьки Махно, оркестр и встречающих. На соседнем пути пыхал дымом и паром только что отремонтированная на Брянском заводе бронелетучка — чисто для солидности. За вокзалом залилась гармошка, молодой голос затянул, а хор здоровых глоток подхватил:

Ты не вейся, черен ворон,

Мне моя по нраву жисть!

Справедлив и непокорен,

А потому, что анархист!

Июль 1927, Екатеринославская область

Игрень у нас сельсовет образцовый: парочка немецких колоний преобразована в показательные хозяйства, остальное сплошь коммуны, ТОЗы и совхозы, витрина нового агропроизводства. От Екатеринослава на поезде — меньше часа, все под присмотром, все знакомо.

Особенно колония возле Александровки, на речке Самаре, куда я ездил много раз, но сегодня — по особому приглашению. Их развезли по Екатеринославу и отправили в другие города сильно заранее, чтобы никто отвертеться не смог, оттого на дороге от Игреня непривычно много автомобилей и повозок, набитых гостями.

А началось все с необычного гостя, решившего перебраться к нам учителем с более северных земель. Ну я в него и вцепился — есть для вас настоящее дело, товарищ! Он поначалу в отказ пошел — сожрет меня ваш губнаробраз с потрохами и косточек не выплюнет. Дело-то новое, никто не знает, как браться, а критиков у нас всегда в сто раз больше, чем тех, кто тянет.

— Нет у нас губнаробраза, а с главой отдела просвещения я вас познакомлю, боевая женщина!

— Что, прямо с вами воевала? — сверкнул стеклышками круглых очков гость.

— Ну да, в Культпросвете.

Агафья Кузьменко, разве что сменившая фамилию на Лютая, как услышала, что предстоит, сразу же сказала:

— Критики не бойтесь, в обиду не дам.

— Так я здесь все равно никого и ничего не знаю!

Мы с Агашей переглянулись:

— Будет у вас помощник, он тут все ходы-выходы наизусть знает. Сидор!

— Га? — раздалось от окна.

— Поручение тебе: собери в Екатеринославе всех беспризорных, свези их в старую немецкую колонию, что у Александровки, вот товарищ ими заниматься будет.

— Не, Несторе, я з тобою!

— То есть шашкой махать да, а детям помочь нет?

— Невже ты думаеш, Нестору, що у Сыдора Лютого душа не болыть за кожного сыроту-безпрытульника? Болыть!

— Вот и займись.

И Сидор занялся, почти восемь лет с того дня прошло.

Первые полгода дались с большими трудами, но понемногу пошло-поехало, вот и сегодняшний праздник впервые отметили в 1920-м, День первого снопа, самое начало июля. За эти годы из внутреннего события колонии он вырос в ежегодный отчет перед областью и всеми, кто поддерживал колонию.

Как перед товарищем Сергеевым с женой Елизаветой, которых я и Татьяна подхватили на вокзале в Екатеринославе — дальше мы помчались на авто. Как перед директором Гуляй-Польского совхоза Савва Махно, доехвашего поездом до Игреня и пылившего в сторону колонии со своим местным коллегой на его пролетке. Само собой, семейная чета Лютых и многие, многие другие.

Церемония отшлифована до мелких деталей — неделю до праздника в колонии наводили лоск, развешивали гирлянды и лозунги, резали поросят и готовили грандиозный обед. На въездной арке полукругом вывели «Нет свободы без солидарности!», с обратной стороны (чтобы не пугать товарищей коммунистов) — «И водрузим над землею черное знамя труда!»

Как водрузил черное знамя в Таганроге Сема Каретник. Рывок конной группы его корпуса весной 1919 был страшен и внезапен, тылы Корнилова треснули, как гнилая ткань, и расползлись. Удрали даже французские и английские миноносцы, союзники поначалу хорохорились и требовавшие вывезти склады. Но Сема дал им время «до подхода тяжелых батарей» и постарался, чтобы об этом узнали экипажи. Уход союзников, не соизволивших взять на борт никого из русских, подорвал и без того не блестящее моральное состояние Добровольческой армии.

Громкий сигнал клаксона заставил обернуться — нас догнал форд, из него нам махал комбриг Нижняковский, герой Сиваша и Крыма. Как только Красная армия всерьез взялась за белых, летом 1919 мы двинули наши части через Гнилое море и перешейки, на соединение с крымскими партизанами. Степной Крым покорился меньше чем за неделю, горный оказался посложнее, но все равно к осени мы зачистили и прибрежный, вытолкав союзников и добровольцев взашей, еще до Новороссийска. Более того, штрафной полк Полонского (отстоял я его от желающих расстрела) захватил парочку кораблей, которые французы вознамерились увести с собой.

А дальше… дальше ударил Южный фронт, казачьи части предпочли разойтись по домам, к осени Ростов, Батайск, Екатеринодар и Ставрополь вернулись в состав РСФСР. После трагедии Новороссийской эвакуации, когда остатки добровольцев бросали все и всех, в Константинополе застрелился Корнилов.

Впереди замаячили верховые наблюдатели-горнисты из колонии, оповестившие о нашем приближении. У ворот, под флагами, за столом комиссии по встрече, все гости отмечались, получали три колоска в петлицу и картонку с приглашением того или иного отряда колонистов сидеть за обедом вместе с ними.

А как только мы вошли в ворота и не успели даже толком оглядеть украшенные беседки у прудов, между которыми на ветерке машут белыми крыльями скатертей обеденные столы, и букеты на них, и суету хозяйственной комиссии, как оркестр грянул «Махновскую»:

Помнят псы-атаманы,

Помнят польские паны

Анархистские наши клинки!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.